Версия для печати

Уоррен Мерфи
Цикл "Дестроуер", 1-12

Узы крови
Священный ужас
Доллары мистера Гордонса
ЩИТ УБИЙЦЫ
Вторжение по сценарию (Дестроер-79)
Тропа войны
Потрошитель мозгов
Жизнь или смерть
Империя террора
У последней черты
Гены - убийцы
Черная кровь


   Уоррен Мерфи,  Ричард Сэпир.
   Узы крови


|             Цикл "Дестроер"              |
|       Перевод Эвелины Меленевской        |
+------------------------------------------+
|       Warren Murphy, Richard Sapir       |
|            Blood ties (1987)             |
+------------------------------------------+
|  Америка славит Лайла Лаваллета, изобрев-|
|шего автомобиль, который превращает  авто-|
|мобили с двигателем внутреннего сгорания в|
|допотопных монстров. Лишь немногим удается|
|разглядеть под этой  личиной  авантюриста,|
|поставившего  США  на  грань  краха.  Римо|
|Уильямс и Чиун, призванные охранять мошен-|
|ника, сталкиваются с единственным  челове-|
|ком на Земле, которого не в силах  уничто-|
|жить Дестроер. Это... отец Римо Уильямса! |
+------------------------------------------+
        Этот файл из коллекции художественной литературы
                  Андрея Федоренко (2:4641/127)
 Sysop: Andrey Fedorenko Fido: 2:4641/127
 Modem: USRoboticks Sportster 33600, V34+
 Data: (0612) 64-20-97 Voice: (0612) 64-16-43
 Work time: 00.00 -- 23.59


               Перевод с английского Эвелины Меленевской


ПРОЛОГ

  Чиун, правящий Мастер Синанджу,  почтенный  глава  древнего  рода  наемных
убийц-ассасинов,  служившего  властителям  мира с древних времен, недоуменно
вздохнул:
  -- Ничего не понимаю!
  -- Я не сомневался: рано или поздно ты придешь к моему образу  мыслей,  --
сказал Римо Уильямс, его ученик и последователь.
  -- Молчи, белый! Что за манера все на свете обращать в шутку!
  -- А я не шучу.
  --  Поговорим  в  другой  раз,  когда ты сумеешь вести себя как подобает и
держать свой бестолковый язык за зубами.
  "Как угодно", хотел было сказать Римо, но, сообразив, что, сделай он  так,
жизнь  его  станет  сущим  несчастьем, а выслушать Чиуна все равно придется,
склонил голову:
  -- Прости, папочка. Что именно ты не понимаешь?
  -- Так-то лучше, -- сказал Чиун. -- А не понимаю я, что за чепуха с  этими
канцерами.
  -- С чем?
  -- С канцерами. Ведь канцер -- это болезнь?
  -- Да. И весьма опасная -- рак.
  -- Но если рак так ужасен, почему все стремятся приобщиться к нему?
  -- Не встречал никого, кому хотелось бы заполучить рак, -- сказал Римо.
  --  Я сам видел. Или ты думаешь, я совсем глупец? Люди собираются в толпы,
чтобы иметь канцер! Много раз видел. Своими собственными глазами.
  -- Ну теперь уже я ничего не понимаю! -- воскликнул Римо.
  -- Собственными,  --  настойчиво  повторил  Чиун.--  По  телевизору.  Ради
канцеров  прерывают  даже  регулярные  передачи,  и  все эти длинноволосые и
неряшливые люди поют, танцуют и кричат: "Канцер для фермеров!", "Канцер  для
шахтеров!"
  Некоторое  время  Римо обдумывал услышанное. Чиун длинными ногтями выбивал
дробь по натертому  до  блеска  полу  гостиной  занимаемых  ими  гостиничных
апартаментов.
  Наконец Римо сказал:
  --  Может,  ты имеешь в виду концерты? Благотворительные концерты в помощь
сельскохозяйственным рабочим и прочим?
  -- Именно. "Канцер для фермеров!"
  -- Чиун, канцер и концерт -- разные вещи. Концерт  --  это  представление.
Денежный  сбор  от  благотворительных  концертов  идет  в  пользу  больных и
неимущих.
  Теперь призадумался Чуин.
  -- Кто это -- неимущие?
  -- Таких много. И в Америке, и по всему миру.  Это  бедные  люди,  которым
нечего есть. Даже прикрыть наготу нечем.
  --  В  Америке?  В  Америке есть такие бедные?! -- недоверчиво переспросил
Чиун.
  -- Да. Встречаются.
  -- Не верю! В жизни своей  не  видел  страны,  которая  бы  так  швырялась
деньгами. В Америке не может быть бедных.
  -- И все-таки они есть.
  Чиун покачал головой.
  --  Никогда  не  поверю.  --  Он  отвернулся  к  окну.  -- Вот я -- я могу
рассказать тебе, что такое бедность. В стародавние времена...
  И поняв, что ему предстоит  в  десятитысячный  раз  услышать  о  том,  как
невыносимая  нищета  заставила  жителей  северокорейской  деревушки Синанджу
податься в наемные убийцы, Римо тихо выскользнул за дверь.

x x x

  Когда  Римо  вернулся,  то,  замерев  в  гостиничном   коридоре,   услышал
доносящиеся из номера горестные всхлипывания. Чье-то пение служило им фоном.
  Он  толкнул  незапертую дверь. Чуин, сидевший перед телевизором на татами,
поднял на него ореховые глаза, в которых сверкали слезы.
  -- Римо, я все понял!
  -- Что именно, папочка?
  -- Что нищета и голод -- бедствие, поразившее  Соединенные  Штаты.  --  Он
показал  на экран, на котором распевал какой-то парень. -- Ты только взгляни
на этого беднягу. Ему не на что купить себе нормальные  штаны.  Он  вынужден
покрывать  голову  тряпьем.  У  него нет денег, чтобы постричься или хотя бы
купить мыла, и все-таки он поет вопреки  своему  убожеству!  О,  невыносимая
противоестественность  нищеты  в этой злобной и беспечной стране! О, величие
бедняка, не согнувшего спину перед несчастьями! -- причитал Чиун.
  -- Папочка, это Уилли Нелсон.
  -- Привет тебе, Нелсон, -- откликнулся Чиун,  смахивая  слезу.  --  Привет
тебе, мужественный, непокоренный бедняк!
  -- Уилли Нелсон, к твоему сведению, может скупить пол-Америки.
  -- Что!?
  -- Он певец. Очень богатый и знаменитый.
  -- Почему же он в лохмотьях?
  Римо пожал плечами.
  -- Это концерт в пользу фермеров. Чтобы собрать для них денег.
  Чиун снова вперился в экран.
  --  А  может,  он не откажется устроить такой же и тем самым принести этой
штуке, -- он махнул рукой на телевизор, -- наипочетнейшее  место  в  истории
человечества?
  -- Нельзя ли поточнее? -- осведомился Римо.
  --  Концерт в пользу ассасинов, -- пояснил Чиун. -- И чтобы все вырученные
деньги пошли мне.
  -- А что, неплохая идея.
  -- Рад, что тебе нравится. Пожалуй, я поручу тебе организационные вопросы.
  -- Почту за честь, папочка, -- откликнулся Римо, и Чиун поглядел на него с
недоверием. -- Но, к несчастью, я позвонил Смиту и у него для  меня  нашлось
дело.
  -- Пустяки! -- отмахнулся Чиун. -- Концерт в пользу убийц -- вот настоящее
дело.
  -- Обсудим это, когда вернусь.
  Уходя, Римо слышал, как Чиун кричит ему вслед:
  --  Концерт!  Специально  к  случаю  я напишу стихотворение в традиционном
корейском стиле "Унг" и  сам  его  прочитаю.  "Привет  тебе,  Нелли  Уилсон,
надежда бедных!" Ему понравится.
  -- За что караешь, Господи? -- пробормотал Римо себе под нос.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

  У  Марии  был  Дар.  Другие могли бы назвать его талантом или могуществом,
однако Мария была преданной католичкой, каждый день причащалась святых  тайн
в  церкви  Св.  Девина,  твердо  верила,  что все хорошее в этой жизни -- от
Создателя нашего, и не позволяла  себе  думать,  что  способность  проникать
взором в будущее -- что-либо иное, как не Дар Божий.
  Этот  Дар  и  раньше спасал ее. И сейчас, когда она отъехала от цветочного
магазина, положив на сиденье рядом с собой букет весенних цветов, ему  вновь
предстояло сохранить ей жизнь.
  На этот раз ненадолго.
  Мария  держала  руль,  как всегда сжимая в правой руке нитку черных четок.
Посмотрев в зеркало заднего вида, не обнаружила серебристого седана, который
ожидала увидеть, коротко выдохнула:  "Слава  Богу!"  и  отсчитала  еще  одну
бусину  на  четках,  доставшихся  ей от матери, а той -- от ее матери, еще в
Палермо, на родине.
  Напрасно я с ним пререкалась, думала она. Надо было идти прямо в полицию.
  Почти на выезде из Ньюарка ее  посетило  видение.  Впереди  был  спокойный
перекресток,  и  вдруг  на  Марию  снизошла  странная  легкость.  Мир вокруг
сделался серым и плоским, и  крест-накрест  заплясали  в  глазах  непонятные
тоненькие  черные полоски, уже не раз виденные раньше. Она нажала на тормоз.
Когда,  через  мгновение,  зрение  прояснилось,  перед   ней   снова   лежал
перекресток, но не такой, как раньше, а каким ему предстояло стать.
  Мария  увидела,  как  ее  маленькая  "хонда"  приближается  к перекрестку,
тормозит, едет снова, и вдруг огромный трейлер накатывается прямо на нее. Из
разбитого ветрового стекла "хонды"  торчит  женская  рука,  и  с  замиранием
сердца  Мария  узнала  черные четки, стиснутые в безжизненных пальцах. Своих
собственных безжизненных пальцах.
  Когда видение померкло, Мария отъехала к обочине и остановилась.  Мимо  по
направлению  к  перекрестку проехал золотистый фургон. Она уткнулась лицом в
руль, но уже через секунду душераздирающий визг тормозов заставил ее поднять
голову.
  Это  рваными  рывками  пытался  остановиться  фургон,  но  его   с   силой
развернуло,  и  послышался  глухой удар. Трейлер -- тот самый, из видения --
снес ему радиатор и с воем пополз дальше.
  -- О, Господи!
  Выскочив из машины, Мария побежала  к  покалеченному  фургону,  из  кабины
которого на ватных ногах выбирался парень в джинсах.
  -- Вы не пострадали? -- спросила Мария.
  --  Нет...  кажется,  нет,  --  неуверенно проговорил парень и поглядел на
смятый передок своей машины. -- Ух ты! Пожалуй, мне еще повезло!
  -- Повезло нам обоим, -- сказала Мария и пошла назад  к  "хонде",  оставив
озадаченного этими странными словами водителя посреди дороги.
  Уже  второй  раз Дар спасал Марию. Тогда, впервые, она тоже была за рулем,
на пути в Ньюаркский аэропорт. На Бельмонт-авеню застряла в дорожной  пробке
и,  нервничая,  ждала.  Все  те же черные полоски вдруг застили ей зрение, а
потом она увидела авиалайнер, с натугой взлетающий в небо... выше... выше --
и вдруг он пал камнем, взорвался и дымно сгорел где-то в  районе  Байонского
парка.  Мария  знала,  что  это  тот самый самолет, на котором ей предстояло
лететь. Непонятно откуда, но знала, и все тут. Знала она и то, что взлет еще
не объявлен и что время у нее есть.
  Она выскочила из машины, не обращая внимания на гудки и ругань,  бросилась
к   телефону   и   трясущимися  руками  стала  набирать  телефон  аэропорта.
Дозвонилась, но никто даже не подумал прислушаться к ее  словам.  Сгорит  на
взлете, спросили ее, там что же, подложена бомба? Нет?
  Тогда  откуда  же ей известно, что самолет разобьется, едва оторвавшись от
земли?
  -- У меня было видение, -- опрометчиво призналась Мария, сама понимая, что
этого говорить не стоит.
  -- Ах, вот как, -- сказали в аэропорту. -- Тогда спасибо,  что  позвонили,
-- и повесили трубку.
  Заливаясь  слезами, Мария вернулась к машине. Лучше бы мне солгать, думала
она, насочинять небылиц, только б они поверили и отменили  взлет.  Например,
что я -- террористка и требую выкупа.
  Она вывела машину из пробки, направилась к дому и проехала всего несколько
кварталов,  когда  заметила  в  окно  "хонды"  самый обычный на вид самолет.
Задрав нос, он поднимался в воздух -- тяжело, медленно, с бликами солнца  на
остроконечных  крыльях. На мгновение ей показалось, что все обойдется. И тут
он рухнул. Мария зажмурилась, изо всех сил стиснула руль, надеясь ничего  не
услышать.  Тщетно  --  где-то вблизи парка раздался глухой взрыв, похожий на
отдаленный раскат грома.
  В этот день погибли 128 пассажиров. Но Марии среди них не было.
  Способность к предвидению открылась  у  нее  еще  в  детстве.  Она  умела,
например,  не  снимая  трубки,  угадывать, кто звонит. С годами Дар креп, но
вплоть до выпускного класса школы Мария не принимала его всерьез.
  Тогда, на занятиях по  изобразительному  искусству,  мистер  Зенкович  дал
всему  классу  задание лепить из глины. Мария обнаружила, что разминать ее в
руках, влажную, серую, податливую, доставляет успокоительное удовольствие, и
как бы сам собой вылепился бюст  неведомого  молодого  человека  с  твердыми
чертами  привлекательного  лица,  глубоко  посаженными  глазами  и  высокими
скулами. Все  были  просто  поражены  жизнеподобием  этой  скульптуры,  все,
включая Марию, которая никогда раньше лепить не пробовала.
  Бюст  обожгли  в  муфельной  печке, Мария принесла его домой, поставила на
книжную полку и думать о нем забыла -- до того  дня,  когда  привела  домой,
чтобы  познакомить  с  родителями,  своего  жениха.  Ее мать первой обратила
внимание, как удивительно схож молодой человек  с  достопамятным  бюстом.  И
прежде  чем  этот  молодой  человек стал ей мужем, Мария, не желая вопросов,
ответов на которые у нее все равно не было, разбила скульптуру.
  Насчет мужа она ошибалась. Он не собирался донимать ее своим  любопытством
--  в  той  же  мере,  как  не  желал  отвечать на ее расспросы, связанные с
работой, то и дело задерживающей его вне дома. Они жили как чужие, связанные
только постелью, и когда терпение Марии иссякло, она поразила свое семейство
требованием развода. У них был маленький сын, который  остался  с  отцом,  и
больше  Мария  его  не видела. А теперь он лежал на маленьком ньюджерсийском
кладбище, и только мать приносила цветы на могилу.
  Ей было 56. В глазах цвета кленового сиропа  светились  боль  и  мудрость.
Темноволосая, сохранившая фигуру тридцатипятилетней, в пальто цвета лаванды,
она вышла из машины у кладбища, проскользнула в щель между створками ворот и
привычно  направилась  по  отороченной  зеленью  дорожке. Сладкий воздух пах
свежей хвоей. Прижимая к себе букет, она думала о смерти.
  Смерть сопровождала ее всю жизнь -- из-за Дара. Не такая уж это радость --
знать будущее. Иногда это полезно, но способность  предвидеть  смертный  час
тех,  кого  любишь,  и  порой  надолго вперед, -- сомнительное удовольствие.
Целых три года Мария с точностью до дня и часа знала, когда рак доконает  ее
мать.  Долгих  три  года она хранила этот секрет в своем сердце, умоляя мать
лечь на обследование. Когда та наконец согласилась, было уже поздно.
  Так и пришлось Марии научиться держать свое знание при себе, усвоив:  чему
быть,  того  не  миновать.  Но дважды она видела собственную смерть и дважды
избегала ее. И все-таки когда-нибудь это ей не удастся.
  Мария миновала мужчину, склонившегося над чьей-то могилой.  Она  думала  о
еще  одной  смерти -- своего сына. Дар ей тогда не помог, смерти сына она не
предвидела, даже вообразить не могла, что его арестуют и казнят в тюрьме  за
преступление, которого он не совершал.
  После  развода  она  оставила ребенка мужу, надеясь, что, как мужчина, тот
сумеет лучше подготовить мальчика к жизни. Тогда она убедила себя,  что  это
решение правильное. Кто мог предвидеть, чем все обернется?
  Я могла, сказала себе Мария.
  Сейчас она в последний раз поклонится могиле сына, потом пойдет в полицию,
а что уж там будет дальше -- все равно.
  Постукивая  каблучками,  она дошла до знакомой развилки, у которой высился
засохший старый дуб, а под ним стоял мраморный обелиск с высеченным  на  нем
именем Дефуриа. Тут ей надо было сойти с дорожки.
  Так она и сделала.
  Подходя  к  родной  могиле, Мария услышала за собой размеренную поступь и,
побуждаемая скорее любопытством, чем интуицией, обернулась на  звук.  К  ней
шла смерть.
  Это  был  высокий  мужчина  в  габардиновом  пальто, с глубоко посаженными
глазами на чеканном лице. Шрам, пересекавший правую  скулу,  делал  его  еще
бездушней.  Такого  жестокого  выражения  на  этом  лице  она еще никогда не
видела.
  -- Что, выследил?
  -- Да, Мария. Я знал, что ты приедешь сюда. В это время  ты  всегда  здесь
бываешь. Все не можешь расстаться с прошлым?
  -- Это мое прошлое. Я вольна поступать с ним как вздумается.
  --  Это  наше прошлое, -- сказал человек со шрамом, -- наше общее прошлое,
Мария. Мы повязаны им. Я не могу допустить, чтобы ты пошла в полицию.
  -- Ты убил нашего... моего сына!
  -- Ты же знаешь, что это не так.
  -- Ты мог спасти его!  Ты  знал  правду.  Он  был  невиновен.  Но  ты,  ты
отстранился. Ты позволил ему умереть.
  --  Напрасно  я  рассказал  тебе об этом. Но, видишь ли, я хотел, чтобы ты
вернулась. Я надеялся, ты поймешь.
  -- Пойму? -- Потоком полились слезы. -- Пойму? Я  поняла  только  одно:  я
отдала тебе мальчика, а ты позволил его казнить.
  Высокий протянул к ней руки.
  --  Мне  нужен  был  еще  один  шанс, Мария. -- Он улыбнулся. -- Мы уже не
молоды. Мне так грустно видеть тебя отчаявшейся. -- Улыбка  была  печальной,
умудренной. -- Я думал, мы сможем поладить.
  Мария  крепче прижала цветы к груди, а высокий небрежно вынул из-за пазухи
длинноствольный пистолет.
  -- Если бы я не знал тебя так, как знаю, я бы выторговал у тебя в обмен на
жизнь обещание держать язык за зубами. Я знаю: твое слово дорогого стоит. Но
ведь ты мне его не дашь, верно?
  Голос Марии остался чистым, твердым, бесстрашным.
  -- Верно, -- сказала она.
  -- Так я и знал, -- сказал высокий.
  В этот момент тонкие черные полоски снова запестрили в глазах Марии, и она
увидела будто со стороны, как из дула вырывается огонь, как пули вонзаются в
ее тело, как она падает. На этот  раз  предвидение  опоздало.  На  этот  раз
спастись  не  удастся.  Но  Мария  не  испугалась. Поразительное спокойствие
снизошло на нее. Ибо видела она  дальше  смерти,  дальше  этого  прохладного
весеннего  вечера  с  солнцем,  умирающим  в  верхушках  сосен.  С небывалой
ясностью увидела она судьбу своего убийцы, своего бывшего мужа, и произнесла
последнее пророчество:
  -- К тебе придет человек. Мертвый,  поправший  смерть,  он  принесет  тебе
гибель  в  пустых руках. Он будет знать, как тебя зовут, ты будешь знать его
имя, и имя это явится тебе смертным приговором.
  Улыбка исчезла с лица убийцы, как изгнанный молитвой дьявол.
  -- Благодарю за предсказание, -- сказал он. -- Я слишком хорошо тебя знаю,
чтобы пренебречь им. Но всему свое  время.  Сейчас  у  меня  другая  забота.
Извини, что так получилось. -- Он прицелился. -- Прощай, Мария!
  Глушитель  выкашлянул два звука, подобных хлопкам шутих. От ударов в грудь
Мария пошатнулась, оступилась и потеряла туфельку с открытым носком. Тело ее
перекрутило, она упала, и воротник лавандового пальто  потемнело  от  крови.
Она  умерла  мгновенно,  прежде,  чем  ударилась головой о чью-то надгробную
плиту.
  Не такой представляла себе Мария смерть. Душа ее вовсе не выскользнула  из
тела. Нет. Но сознание сгустилось и стало сжиматься в мозгу все туже и туже,
все  плотней, пока не сделалось как бы величиной с горошину, но и на этом не
остановилось, а продолжало сокращаться  до  точки  невыразимо  крошечной,  с
атом.  И  когда  стало  ясно,  что  дальше  уже  не  уменьшится,  взорвалось
ослепительно белой вспышкой, осыпав сиянием Вселенную.
  Мария увидела себя плывущей в теплом золотом свете. и это было  похоже  на
возвращение  в  материнское  лоно,  пребывание в котором вдруг вспомнилось с
непостижимой ясностью. Видеть она могла во все стороны одновременно,  и  это
было  чудесно.  При  этом смотрела она отнюдь не глазами, нет. Скорее, перед
ней расстилались  видения,  подобные  тем,  какие  посещали  ее  при  жизни.
Невозможно  было  понять,  как  она могла видеть без глаз, но так было. И во
всех направлениях золотой свет расстилался до бесконечности далеко.  Кое-где
в  этой  беспредельности  мерцали  крошечные  искры.  Где-то  за границей ее
видения, она это знала, сияют звезды.
  Но к звездам Мария была равнодушна.  Она  просто  парила  себе  покойно  в
теплом беспамятном свете и ждала. Ждала, когда придет срок родиться снова.
  Человек в габардиновом пальто, опустившись на колени, смотрел, как угасают
цвета кленового сиропа глаза Марии. Сняв перчатку, он нежно прикрыл ей веки.
Прощальным благословлением упала на мертвый лоб слеза.
  Он  поднялся с колен и тут заметил букет -- белые пионы в облаке крошечных
звездочек подмаренника, букет, который Мария уронила на ближайшее надгробие.
Это была совсем простая гранитная плита с выбитым на ней крестом.
  И двумя словами. Именем усопшего.
  РИМО УИЛЬЯМС
  Человек со шрамом оставил цветы лежать там, где они упали.

ГЛАВА ВТОРАЯ

  Его звали Римо, и  он  терпеливо  втолковывал  своему  попутчику,  что  на
самом-то деле вполне жив.
  --  Да ну? -- отзывался попутчик преувеличенно скучающим голосом, уставясь
в иллюминатор  и  гадая,  долго  ли  еще  им  кружить  над  лос-анджелесским
аэропортом.
  --  Ей-богу, -- без тени юмора подтвердил Римо. -- Все думают, что я умер.
У меня даже могила имеется. Юридически говоря -- да, умер. Но фактически  --
ничего подобного.
  -- Вот как? -- отсутствующе пробормотал попутчик.
  --  Случается,  люди  совершенно  не обращают на меня внимания. Вот как ты
сейчас. И это меня беспокоит. Серьезно. Это, знаешь ли, форма дискриминации.
Ведь не будь я юридически мертв, стал бы ты пялиться в окно, когда я с тобой
разговариваю?
  -- Не знаю и не хочу знать.
  -- Мортизм!  Вот  как  это  называется.  Или  смертизм.  Как  тебе  больше
нравится. Бывают сексисты, бывают расисты, а ты -- мортист. Думаешь, раз там
на кладбище в Нью-Джерси установили плиту с моим именем, так можно со мной и
не разговаривать? Ошибаешься! У мертвых тоже есть свои права.
  --Я и не спорю, -- сказал попутчик, которого звали Леон Хискос-младший.
  Это  был  непринужденных  манер,  с  мягким  взором голубых глаз и пышными
пшеничными волосами молодой человек в полотняном  пиджаке  от  Версаче,  без
галстука. Сидел он себе в салоне для курящих "Боинга-727", никого не трогал,
как   вдруг   --   здрасьте!  --  подходит  к  нему  этот  худощавый  тип  с
непропорционально  широкими  запястьями,  плюхается  в  соседнее  кресло   и
сообщает,  что  зовут  его  Римо Уильямс, но говорить об этом никому нельзя,
потому что юридически он, видите ли,  покойник.  Хискос  с  первого  взгляда
решил,  что  у  этого  Римо  --  шпаны-шпаной  в  солдатских брюках и черной
футболке -- не все дома, и отвернулся к окну, но недоумок этот как сел,  так
пошел трепаться и никак не угомонится.
  --  Вот  признайся  честно,  что  не принимаешь меня всерьез, -- приставал
Римо.
  -- Ох, да отвяжись ты!
  -- Ну вот! А я о чем говорю! А знаешь, я ведь не рассказываю  эту  историю
кому попало. Это в некотором роде честь. Ценил бы! А началось все, еще когда
я был полицейским в Нью-Джерси.
  --  Ты  что,  легавый?  --  вскинулся  вдруг  Леон Хискос-младший, впервые
взглянув Римо прямо в глаза -- темные, глубоко  посаженные,  без  блеска.  И
взгляд у них был и впрямь, как у мертвеца.
  -- Был когда-то, -- кивнул Римо. -- Пока меня не казнили.
  -- А, -- неопределенно протянул Хискос.
  -- В парке нашли забитого до смерти торговца наркотой, а рядом валялся мой
полицейский значок. Но я этого типа не трогал. Меня подставили -- и под суд.
Не успело до меня дойти, что никакой это не показательный процесс на радость
общественности   или   что-то  вроде  того,  смотрю  --  уже  привязывают  к
электрическому  стулу.  Впрочем,  стульчик-то  оказался  липовый.  Скоро   я
очухался  и  услышал  радостную  весть,  что с этого дня вычеркнут из списка
живых.
  Может, если отвечать, он отвяжется, подумал Хискос и сказал:
  -- Наверно, твоя семья очень переживала.
  -- Нет, не очень. Я сирота. Отчасти по этой причине  меня  и  выбрали  для
работы.
  -- Работы? -- переспросил Хискос, поневоле признаваясь себе, что слушает с
интересом -- может, из-за этих мертвенных глаз?
  --  Ну  да.  Это, вообще-то, нелегко объяснить. Видишь ли, некоторое время
назад  один  из  президентов  решил,  что  плохи  наши  дела.  Правительство
проигрывает  войну  с  мафией.  Мошенники  вертят  конституцией  как  хотят,
уклоняясь   от   ответственности   перед   нацией.   Еще   немного   посадит
организованная  преступность своего человека и Белый дом, и тогда -- прощай,
Америка! Ну и что тут мог президент? Не отменять же конституцию! И тогда  он
надумал  создать  суперагентство под названием КЮРЕ и поручил парню по имени
Смит наладить его работу.
  -- Смит? Хорошее имя, -- ухмыльнулся Хискос.
  -- Да и парень хороший, -- сказал Римо. --  Доктор  Харолд  У.  Смит.  Его
прерогатива   --   бороться  с  преступниками  неконституционными  методами.
Нарушать закон во имя торжества справедливости. Во всяком случае,  так  было
задумано.  Ну, Смит начал действовать и через какое-то время понял, что КЮРЕ
позарез нуждается в собственном подразделении, которое выполняло бы  функции
правосудия.  В  собственном, так сказать, карательном органе. Не всегда ведь
можно надеяться, что суд отправит преступника  в  тюрьму.  Вот  тут-то  я  и
вступаю в дело.
  -- Так ты, что ли, ходячее правосудие?
  Римо кивнул.
  -- Именно. Причем действую в одиночку.
  -- А не многовато будет?
  --  Для  обыкновенного  человека  --  да,  многовато.  Но, видишь ли, я --
необыкновенный.
  -- И ненормальный к тому же, -- прибавил Хискос.
  -- Ну вот ты снова! Мортизм в чистом виде. Но я тебе объясню,  в  чем  тут
дело.  Поднатаскать  меня КЮРЕ подрядил главу корейского рода наемных убийц.
Его зовут Чиун. Он последний Мастер Синанджу.
  -- Что это еще за Синанджу?
  -- Это название рыбацкой деревушки в Северной Корее, где тысячи лет  назад
основался  род  наемных  убийц.  Земля  там такая скудная, что жителям порой
нечем было прокормить младенцев, и они бросали их в Западно-Корейский залив,
называя это: "отправить детей на их морскую  родину".  В  конце  концов  они
стали  наниматься  убийцами  сначала  к  окрестным  императорам, а потом и к
любому, кто позовет. Сам Александр Македонский пользовался их  услугами.  Со
временем  они  выработали  свойственные  только  им  приемы,  в совокупности
известные как боевое искусство Синанджу.
  -- Мне показалось, что это деревня называется Синанджу? -- перебил Хискос,
снова теряя интерес к разговору.
  -- Верно. Но так же называется и изобретенная  местными  жителями  техника
боя.
  -- Похоже, эти корейцы экономят на словах!
  Римо пожал плечами.
  -- Может быть. Но позволь, я закончу. Скоро посадка. Ты, конечно, слышал о
школах карате, кун-фу и ниндзя? Так вот, все они -- только жалкое подражание
Синанджу. Синанджу -- первоисточник, основа, подлинник, и если не сломаешься
в период  подготовки,  то  получаешь возможность в полной мере раскрыть свои
физические и умственные возможности.  Твои  чувства  предельно  обостряются.
Твоя   сила  достигает  небесных  высот.  Владея  приемами  Синанджу,  можно
совершать подвиги, немыслимые для обыкновенных  людей.  Это  все  равно  что
стать  суперменом,  только не нужно рядиться в маскарадный костюм. Вот кем я
стал благодаря Синанджу.
  -- Вот повезло-то! Ну и каково в суперменах?
  -- Повезло-то повезло, да только не думай, что это  сплошная  клубника  со
сливками.  К  примеру,  я  не  могу есть обычную пищу. Один рис. И ни грамма
спиртного. Знаешь, что бы я отдал за глоток пива? И  к  тому  же  еще  Чиун!
Ква-ква-ква,  непрестанные  жалобы  и  попреки. Дескать, что с меня взять, с
бестолкового белого! Ничего-то я толком не умею!
  -- Что, не любит тебя?
  -- Нет,  так  бы  я  не  сказал.  Просто  он  пытается  добиться  от  меня
совершенства.  Он,  видишь  ли,  вбил  себе в голову, что во мне воплощается
древняя  легенда  о  некоем  белом  мертвеце,  который  на  самом  деле   --
воплощение, ни много ни мало, индуистского бога Шивы, и когда Чиун умрет мне
выпадет  стать его преемником, следующим Мастером Синанджу. Да, ладить с ним
нелегко. Теперь ему  вздумалось,  чтобы  я  уломал  Уилли  Нелсона  устроить
благотворительный  концерт  в его, Чиуна, пользу. Это при том, что в мире не
так уж и много людей богаче него. Ну, можно в это поверить?
  -- Нельзя, так же, как и во все остальное, -- сказал Леон Хискос-младший.
  -- Очень жаль, потому что это все правда.
  -- А зачем ты мне это рассказываешь?
  -- Чиун не смог отправиться на задание вместе  со  мной,  он  готовится  к
перезаключению  контракта,  поэтому  мне  пришлось действовать самому. Чтото
одиноко стало, захотелось душу излить. А ты, Леон,  производишь  впечатление
человека здравого, рассудительного.
  Когда  Римо  неожиданно назвал его по имени, у Хискоса затряслись руки. Он
помнил, хорошо помнил, что не говорил  Римо,  как  его  зовут.  Чтобы  унять
дрожь,  он  ухватился  за  подлокотники.  Это подействовало. Теперь тряслись
только бицепсы.
  -- А ты что, сейчас на задании? -- выговорил он тоненьким голосом.
  -- Ну да. И должен сказать, что это как раз тот случай,  когда  я  выполню
его   с   чувством   глубокого  внутреннего  удовлетворения.  Видишь  ли,  я
представляю интересы покойников и, будучи  покойником  сам,  нахожу  в  этом
глубокий смысл. Хочешь взглянуть на фотографии моих доверителей?
  -- Нет, спасибо, -- отказался Хискос, возясь с замком привязного ремня. --
Кажется, мы сейчас приземлимся.
  -- Позволь, я тебе помогу.
  Римо  взял у него короткий конец и с такой силой затянул ремень, что ткань
задымилась, а Леон Хискос-младший почувствовал, как содержимое  его  желудка
выдавилось  назад  в  пищевод.  Издав  что-то  хрипло-нечленораздельное,  он
посерел.
  -- Вот так-то лучше, -- сказал Римо.  --  А  то,  чего  доброго,  упадешь,
разобьешься, будет бо-бо.
  Он достал из кармана брюк аккуратный пластиковый альбомчик с фотографиями,
раскрыл,  поднял  к  взмокшей  физиономии  Хискоса и, перелистывая страницы,
принялся рассказывать -- так гордый родитель перечисляет своих отпрысков:
  -- Вот это -- Джеки  Сандерс,  когда  ей  было  шестнадцать.  Хорошенькая,
верно?  Увы,  семнадцать  ей  так  и  не исполнилось. Ее тело нашли в лощине
неподалеку от Куинси, штат Иллинойс. Ее изнасиловали, а потом задушили.
  Леон  Хискос-младший  пытался  что-то  сказать,  но  сумел  лишь  зловонно
хрюкнуть.
  --  А  эту девочку звали Кэти Уолтерс. Я сказал "звали", потому что, когда
ее фотографировали, она была уже мертва. Ее тоже  нашли  в  лощине.  Тот  же
случай, только лощина другая. Подобная история произошла и с этой юной леди,
Бет  Андерс.  Ее  тело  обнаружили  в  городе  Литл-Рок, в песчаном карьере.
Похоже, лощины там не нашлось.
  Быстро перелистнув, Римо щелкнул пальцем по двум снимкам на развороте:
  -- А это -- близнецы Тилли.  Здорово  похожи,  верно?  Но  когда  их  тела
отыскали в одной из лощин Арканзаса, сходства уже не было. Тот гад, которому
они достались, добил их камнем по голове. Возможно, тебе знакомы их лица. На
прошлой  неделе они были во всех газетах. А может, ты признаешь их по другой
причине?
  Оторвавшись   от   фотографий,   Римо   встретился   взглядом   с   Леоном
Хискосом-младшим.
  Почуяв  смерть, Хискос скользнул рукой в карман пиджака, вытащил маленький
автоматический пистолет и нацелил его в живот Римо.
  -- Эй, а ведь ты не имел права  проносить  оружие  на  борт  самолета!  --
укорил Римо. -- Ну-ка спрячь, пока не застукала стюардесса!
  Хискос громко икнул, и физиономия его чуть порозовела.
  -- Как ты узнал? -- просипел он.
  -- Что ты -- Лощинный Насильник? Помнишь, я рассказывал тебе про КЮРЕ? Так
вот,  вся эта цепочка убийств сделала тебя главным подозреваемым. Компьютеры
проанализировали имевшиеся об убийствах сведения, выработали маршрут убийцы,
и кредитная карточка с твоим именем засветилась на  автозаправках  по  всему
этому  маршруту.  А потом ты совершил настоящую глупость. Забронировал билет
на Нью-Орлеан. Смит послал меня наперехват, и вот он я, тут как тут.
  Римо улыбнулся.
  -- Ты хочешь сказать, что должен меня убить? -- выдохнул Хискос.
  -- Именно. Какую смерть предпочтешь? Через удушение? Обычно я не пользуюсь
этим методом, но сейчас -- случай особый.
  -- Ты, кажется, забыл, что у меня в руках пистолет.
  -- Ах да, пистолет. Кстати, я хотел спросить, как ты  протащил  его  через
контроль?
  -- Это новая модель. Пластиковый сплав.
  -- Серьезно? Дай-ка взгляну.
  И  прежде  чем  Хискос  успел что-либо понять, Римо уронил фотографии, его
правая ладонь метнулась  вперед,  и  рука  Хискоса,  в  которой  тот  держал
пистолет,  совершенно  одеревенела.  Боли не было -- только ощущение, словно
ткани пропитаны новокаином. А плоский пистолет оказался в руках  у  Римо,  и
тот с интересом принялся его рассматривать. Попытался отвести затвор, но тот
заклинило.  Римо  нажал  посильнее,  защелка хрустнула, и спусковой механизм
отвалился.
  -- Вот халтура, -- пробормотал он.
  -- А говорили, прочней стального, -- сказал Хискос.
  Хмыкнув, Римо большим пальцем умудрился сломать ударник.
  -- Да, в "пушках" я не очень-то разбираюсь,  --  признался  он,  возвращая
пистолет. -- Кажется, эту я сломал. Прошу прощения.
  Лощинный Насильник три раза нажал на курок. Тот даже не щелкнул. Он бросил
пистолет и поднял руки:
  -- Ладно, сдаюсь.
  -- Пленных не берем, -- сказал Римо.
  Хискос панически оглянулся в поисках стюардессы. Открыл рот, чтобы позвать
на  помощь, и обнаружил вдруг, что не в силах произнести ни звука, поскольку
гортань каким-то  таинственным  способом  оказалась  забита  останками  того
самого пистолета из пластикового, прочнее стали, сплава.
  --  Ты  что-то  неважно  выглядишь,  --  сказал  Римо. -- Я знаю, что надо
сделать, чтобы полегчало. Зажми голову между колен и держи так,  пока  мозги
не прочистятся. Давай.
  И Римо взял Леона Хискоса-младшего за загривок, потихоньку, несильно, стал
наклонять  вперед,  и Хискос почувствовал, как медленно, понемногу, начинают
разъединяться его позвонки. Услышал отрывистый  треск.  Потом  еще.  И  еще.
Всякий раз ощущение было такое, словно в голове что-то взрывается.
  -- Если б мы не садились, -- прошептал Римо, -- я бы продлил боль. С тобой
я проделал  бы  это  с  превеликим  удовольствием.  Однако, увы, все мы рабы
времени.
  Хискос услышал, как  хрустят,  ломаясь,  его  зубы,  впившиеся  в  осколки
пистолета,  которыми был забит рот. А затем он еще раз услышал треск, громче
и резче предыдущих, и после этого не слышал и не чувствовал больше ничего.
  Римо  сунул  фотографии  в  карман  пиджака  покойника  и  застегнул  свой
собственный  ремень  безопасности  как  раз  в  тот  момент,  когда  самолет
подпрыгнул, коснувшись колесами покрытия посадочной полосы.
  -- О, Боже, что это  с  ним?!  --  воскликнула  стюардесса,  увидев  спину
согнутого дугой Хискоса.
  -- Это всего лишь один из моих доверителей, -- обезоруживающе улыбнулся ей
Римо.  --  Пожалуйста,  не  беспокойтесь  о  нем.  Он  выходит из себя после
длительного полета.
  -- Вы хотите  сказать,  приходит  в  себя,  сэр?  --  улыбнулась  в  ответ
стюардесса.
  -- Вам виднее, -- согласился Римо и покинул салон самолета.
  Пройдя  в  зал,  он купил билет на ближайший рейс, не заботясь о месте его
назначения, -- лишь бы взлететь в ближайшие пять минут.

  Нет, Римо не хочет выпить. Нет, он не голоден. Кажется, он  ясно  дал  это
понять  в  предыдущие  три  раза,  когда стюардесса подходила к его креслу с
этими же вопросами.
  -- Да, сэр, -- сказала она. -- Я просто  хотела  удостовериться  еще  раз.
Ведь заботиться об удобстве пассажиров -- моя обязанность.
  Это  была  стройная  блондинка  в облегающей синей, оттененной ярко-желтым
шарфиком форме, с глазами такой яркой голубизны, что смотреть  на  них  было
почти  больно. В других обстоятельствах -- а именно, если бы она каждые пять
минут не совала ему в лицо свою благоухающую грудь, чтобы задать один и  тот
же вопрос, -- Римо, очень может быть, весьма бы ею заинтересовался.
  -- Почему бы вам не позаботиться о других пассажирах? -- осведомился он.
  -- У них все в порядке, -- обмахнула она ресницами свои сияющие глаза.
  -- Ничего подобного! -- откликнулось несколько голосов сразу.
  --  Что  такое?  --  удивилась  стюардесса,  судя  по приколотой к лацкану
карточке -- Лорна.
  -- Я, например, хочу пить.  Некоторые  хотят  есть.  Когда  вы  прекратите
вертеться  вокруг  этого  парня  и  займетесь  наконец  нами?!-- возмутилась
почтенного вида дама в третьем ряду.
  Лорна огляделась. Пассажиры, занимающие передние ряды,  выглядели  большей
частью  уныло  и  взирали  на нее с укоризной. Тележка с напитками торчала в
проходе, перекрыв доступ к туалету.
  -- Простите, -- покраснела она. -- Пожалуйста, простите. Я сейчас.
  Но тут она снова наклонилась к Римо, покаяние вылетело у нее из головы,  а
лицо озарилось блаженной улыбкой:
  -- Так на чем мы остановились?
  --  На  том, что я прекрасно себя чувствую, а у вас проблемы со слухом, --
отрезал Римо, которому совсем не нравилось, что  на  него  обращают  столько
внимания.
  Однако  вины  стюардессы тут не было. Так реагировали на него все женщины.
Проявлялся один  из  побочных  эффектов  искусства  Синанджу.  Однажды  Чиун
объяснил   ему:   когда   ученик  Синанджу  достигает  определенной  степени
совершенства, все стороны его существа приходят между собой  в  гармонию,  и
другие  это  чувствуют.  У  мужчин  это  вызывает страх, у женщин -- половое
влечение.
  Но по мере того, как возрастало к нему влечение  женщин,  Римо  обнаружил,
что  все  меньше  ими  интересуется.  Отчасти  это  объяснялось сексуальными
приемами из арсенала Синанджу, которым обучил его Чиун. Они низводили секс к
жестко  определенной,  монотонной   последовательности   действий,   которые
доводили дам до исступления, но Римо скучал так, что хоть за книгу берись. С
другой  же стороны, равнодушие к сексу вызывалось причинами психологического
свойства: если ты можешь заполучить любую когда и  где  вздумается,  ты  уже
никакой не захочешь.
  Это   неизменно   беспокоило   Римо.   Впервые   осознав   причины  своего
беспокойства, он спросил Чиуна:
  -- На черта мне моя неотразимость, если из-за  нее  я  стал  равнодушен  к
сексу?
  Чиун церемонно предложил ему сесть.
  --  Перед Мастером Синанджу стоят две задачи: обеспечить процветание своей
деревни и воспитать преемника.
  -- Ну и?
  -- Это же очевидно, Римо.
  -- Мне -- нет, Чиун. Какая здесь связь с сексом?
  Чиун воздел руки к небу.
  -- Чтобы воспитать нового Мастера, у тебя должен быть исходный материал --
ученик. Мне не очень повезло, ты -- самый сырой материал из всех  возможных,
но  я  надеюсь, что у тебя в свое время отыщется что-нибудь получше. Из моей
деревни, предпочтительно -- мой кровный родственник.
  -- И все-таки я не понимаю.
  -- Просто непробиваем, --  вздохнул  Чиун.  --  Когда  придет  твой  черед
воспитать  себе  преемника,  ты возмешь в жены девственницу из Синанджу. Она
родит тебе сына, а ты вырастишь из него нового Мастера.
  -- И при чем здесь это?
  Чиун опять вздохнул, сложил руки на коленях и наконец сказал:
  -- Сейчас я постараюсь изложить это так просто, чтобы даже ты понял. Когда
наступит час выбрать девушку из Синанджу, чтобы она родила тебе  наследника,
ничто  не  должно  воспрепятствовать твоему выбору. Следовательно, ты должен
владеть способами заставить женщину захотеть совокупиться  с  тобой.  Теперь
понятно?
  --  О,  да. Интересы будущего Мастера -- превыше всего. Что об этом думает
девушка, никого не интересует!
  Чиун поучающе поднял палец, увенчанный длиннющим ногтем:
  --  Тайные  приемы  Синанджу,  которым  ты  обучен,  призваны  смести  все
препятствия к твоему счастью.
  -- По-моему, это омерзительно, -- сказал Римо. -- Я не хочу, чтобы женщина
спала  со  мной  только потому, что какие-то приемчики заставляют ее думать,
будто я -- предел совершенства. Я хочу, чтобы женщина любила меня ради  меня
самого.
  --  Ну,  слепых девушек в моей деревне нет, -- хмыкнул Чиун. -- Хе-хе! Нет
слепых девушек в моей деревне.
  И, очень довольный собой, оставил  Римо  горевать  по  поводу  собственной
сексуальной мощи.
  С течением времени положение только ухудшилось.
  Потому-то,  заметив,  как стелется перед ним красотка-стюардесса, Римо тут
же утратил к ней всякий интерес.
  -- Вы уверены, что ничего не хотите? -- в который раз спросила Лорна.
  -- Ну, вообще-то, есть один вопрос.
  -- Все, что угодно!
  -- Купили бы вы билет на благотворительный концерт в пользу наемных убийц?
-- спросил Римо.
  -- А вы там будете?
  -- А как же. С Уилли Нелсоном.
  -- Я пойду! И я, и мои друзья. Оставьте для меня сотню билетов.
  -- Благодарю вас, -- сказал Римо. -- Прямо камень с души свалился.
  -- Рада быть полезной. Что-нибудь еще?
  -- Да. Куда мы летим?
  -- Вы же покупали билет. Разве не помните?
  -- Торопился, не обратил внимания. Так куда?
  -- В Солт-Лейксити. Бывали там раньше?
  -- Я отвечу на это, когда прибудем, -- сказал Римо, который  за  последние
десять  лет  путешествовал  столько,  что  все  города перепутались у него в
голове.
  -- Смотрите, не забудьте, -- сказала Лорна. -- И дайте мне знать, если вам
негде остановиться.
  Но в Солт-Лейксити они так и не прилетели. Над  штатом  Юта  какой-то  тип
зашел в туалет и выскочил оттуда с автоматом в руках.
  --  Я террорист! -- заявил он и, чтобы доказать, что не шутит, дал очередь
в потолок.
  Давление в самолете немедленно упало. Зажегся сигнал "Пристегнуть  ремни".
Панели  над  креслами  с  треском  раскрылись, выбросив кислородные маски из
желтого пластика. Пилот резко направил самолет вниз, надеясь  удержаться  на
высоте четырнадцать тысяч футов, где воздух хотя и разреженный, но дышать им
можно.  Салон  наполнился  туманом.  Врываясь  в  прорехи,  холодный  воздух
клубился и оседал изморозью.
  -- Прошу всех сохранять спокойствие,  --  сказала  в  микрофон  Лорна.  --
Плотно  прижмите  маску  ко  рту  и натяните пластиковую трубку. Дышите, как
обычно.
  Она мужественно показывала, как следует обращаться с  кислородной  маской,
хотя самолет терял высоту прямо-таки с устрашающей скоростью.
  Никто не запаниковал. Кроме террориста.
  -- Что произошло? Что произошло?! -- кричал он, размахивая автоматом.
  -- Сейчас мы рухнем, -- ответил Римо, внезапно оказавшись рядом.
  --  Я  этого  не  допущу,  --  заявил террорист. -- Передайте пилоту, чтоб
разбиваться не смел. Моя смерть не принесет пользы нашему делу.
  -- А в чем оно, собственно, заключается?
  -- Сербско-хорватский геноцид, -- сказал перепуганный террорист.
  -- "За" или "против"?
  -- Против.
  -- Каким образом угон американского лайнера  поможет  решению  европейской
проблемы?
  --  Это  лучший  способ  привлечь  к ней внимание общественности! Средства
массовой информации разнесут  мое  имя  по  всему  свету,  и  кто-нибудь  из
репортеров  непременно свалит на Америку всю вину за происходящее. Это новый
подход.
  -- Есть подход и поновее, -- сказал Римо и, выхватив у террориста  оружие,
вмиг  соорудил  из него что-то вроде ершистого металлического обруча, внутри
которого оказались прочно заключены обе руки преступника.
  -- Прошу всех занять свои места! Еще немного, и мы приземлимся,-- раздался
спокойный голос Лорны, и стояла она в проходе так, словно самолет  находился
где-нибудь над международным аэропортом, а не над безлюдной пустыней.
  Римо, восхищенный таким самообладанием, толкнул террориста в кресло:
  -- Я с тобой позже поговорю, -- и сел через проход от него.
  Долгое время все, как один, молчали. Земля приближалась.
  Удар  и  бесконечно долгий скрежещущий звук -- это самолет бороздил брюхом
пустыню.
  Затем наступила тишина.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

  Чиун, правящий Мастер Синанджу, последний прямой потомок  рода,  уходящего
своими  истоками  во  времена  Великого  Вана,  первый  из первых убийц Дома
Синанджу, недвижно сидел на  циновке.  Его  ореховые  глаза  были  прикрыты.
Безмятежное  лицо,  на  цвет и на ощупь -- точь-в-точь египетский пергамент,
казалось изваянным из камня.
  Вот уже три часа он сидел так не шевелясь. Уже  три  часа  думал  он  свои
думы, читал молитвы и спрашивал совета у предков, великих Мастеров Синанджу.
Уже  три  часа  Чиун, -- и есть надежда, что потомки запомнят его под именем
Великий Учитель Чиун, -- томился от того, что решение ускользает от него.
  Наконец тонкие пряди волос, ниспадающие  ему  на  уши,  вздрогнули.  Глаза
Мастера  Синанджу  открылись,  подобно  агату,  освобожденному  от  каменной
шелухи, чистые, яркие, не подвластные времени. Плавным движением он  перетек
в стоячее положение. Решение принято.
  Он  наденет  кимоно  не синее с вышитым на груди оранжевым тигром, а серое
шелковое.
  Неслышно переступая, Чиун подошел  к  четырнадцати  лакированным  дорожным
сундукам,   сложенным   в   дальнем   углу   гостиной.  Сундуки  никогда  не
распаковывались из-за гнетущей, зловещей, мрачной  --  нет,  лучше  сказать,
гнусной,  отвратительной,  ненавистной! -- работы, которую Мастер подрядился
исполнять в этой варварской Америке. Ненавистной. Именно. Этим словом  он  и
воспользуется. Император Смит оценит степень неудовольствия Чиуна, если Чиун
употребит  именно  это слово. В конце концов Смит -- белый, а покорейски, на
языке предков Чиуна, "ненависть" и "белизна" -- синонимы. Этого он, положим,
Смиту не скажет. Он скажет только, что  ему,  Чиуну,  ненавистны  постоянные
переезды из гостиницы в гостиницу, словно он бродяга, не имеющий места, куда
преклонить   голову,   не   имеющий  дома,  где  можно  распаковать  наконец
четырнадцать дорожных сундуков. Разве так подобает жить Мастеру Синанджу?
  Чиун отыскал серое шелковое кимоно, и хотя в номере никого, кроме него, не
было, переодеваться отправился  в  спальню,  предварительно  плотно  прикрыв
дверь  и  задернув  шторы.  Очень скоро при полном параде он вышел из отеля,
расположенного вблизи Центрального парка.
  На улице он попытался поймать такси. Первые три машины, не останавливаясь,
промчались мимо.
  Четвертую Чиун остановил, хладнокровно выйдя на проезжую часть прямо у нее
на пути. Такси взвизгнуло тормозами и замерло, причем бампер и колени  Чиуна
разделяло не более миллиметра.
  Водитель высунулся в окно и заорал:
  -- Эй, что с тобой?!
  -- Со мной ничего. Я один. Я хочу нанять эту повозку.
  --  Это  такси,  а не повозка, чудило, -- ухмыльнулся водитель и указал на
световой сигнал на крыше автомобиля. -- Видишь, не горит? Значит, занят.
  Чиун посмотрел на лампочку и фыркнул:
  -- Я заплачу больше.
  -- Чего!?
  -- Я сказал, что заплачу тебе больше, чем твой нынешний наниматель.
  -- Слушай, приятель, не знаю, откуда ты свалился, но так у нас  в  Америке
не делается. Обслуживаем в порядке очереди. А теперь освободи-ка проезд.
  -- Понятно.
  И  у  Чиуна  как  бы вдруг выпал из пальцев золотой, которым он поигрывал,
обольщая  таксиста.  Монета  закатилась  под  левое  переднее  колесо.  Чиун
взмахнул   своим   длинным  ногтем,  выметая  оттуда  золотой,  такси  вдруг
вздрогнуло, а из проколотой шины пошел с ленивым посвистом воздух.
  -- Что это шипит? -- спросил таксист.
  -- Твоя шина, -- ответил Чиун. -- Испускает дух. Ай-ай-ай! Сам виноват, не
покупай американских.
  Водитель выбрался поглядеть на сплющенную шину.
  -- Черт! Наверно, где-то на гвоздь напоролся. Что ж,  леди,  придется  вам
выйти. Надо менять эту штуку.
  Из  машины  появилась  средних  лет  дамочка  в  очках  с  блюдце и плотно
обтягивающем крупные формы платье.
  -- Я уже и так опаздываю, -- сказала она. -- Я не могу ждать.
  -- Как хотите, --  сказал  таксист,  вытаскивая  из  багажника  домкрат  и
запаску.  Ворча  себе  под  нос,  он  скорчился  у проклятого колеса и начал
откручивать гайки. Услышав, как хлопнула дверь, поднял голову. -- Эй, ты что
это там?
  С заднего сиденья раздался скрипучий голос:
  -- Я не тороплюсь,  --  благодушно  ответствовал  Мастер  Синанджу.  --  Я
подожду.
  -- Ну и денек, -- пробормотал таксист.
  --   Судьба,   --   философски  сказал  Чиун,  аккуратно  снимая  с  ногтя
указательного пальца прилипший кусочек резины.
  Тремя часами позже такси доставило Чиуна к подъезду санатория  "Фолкрофт",
расположенного в городке Рай, штат Нью-Йорк, на север от Манхэттена. Сначала
водитель  не  хотел везти Чиуна в такую даль, но после недолгого уламывания,
сопровождаемого осмотром и перебором  старинных  восточных  золотых,  сменил
гнев на милость.
  -- Это другая дорога, -- заметил Чиун, когда они выехали за границу города
в районе Эсбюри-парк. -- Я еще этой дорогой ни разу не ездил.
  --  Новая,  --  сказал  таксист,  в полной уверенности, что старый пень не
знает, что Эсбюри-парк на юге Нью-Иорка, в то время как Рай от  него  --  на
север.  Они  договорились,  что  Чиун  заплатит  в два раза больше показаний
счетчика; таким образом, он за одну эту поездку сделает недельную выручку  и
сможет позволить себе до понедельника не работать. -- Мы почти приехали.
  -- Это ты уже говорил, -- сказал Чиун.
  --  Так  оно  и  было.  Оно  и сейчас так. Потерпи чуток. Объехав Хобокен,
Ньюарк и супермаркеты Парамауса в  Нью-Джерси,  водитель  наконец  и  впрямь
направился к Раю, где с неописуемой любезностью помог Чиуну выйти.
  --  С  вас  одна тысяча триста пятьдесят шесть долларов. Не считая чаевых,
конечно.
  -- Это больше, чем я платил в прошлый раз, -- сказал Чиун.
  -- Цены поднялись.
  -- Что, в три раза?
  -- Может, и так, -- пожал плечами таксист и вежливо улыбнулся.
  Он уже представлял себе, как славно проведет уик-энд.  Может,  на  бейсбол
сходит.
  --  Предлагаю  сделку,  -- сказал Чиун, пересчитывая монеты в кошельке для
мелочи.
  -- Какую еще сделку? -- запротестовал водитель.  --  Мы  же  договорились:
двойной тариф.
  --  Верно,  --  сказал  Чиун.  --  Но  насчет  экскурсии  по  юго-западным
пригородам Нью-Йорка договора не было.
  -- Ну заплутал я слегка, да, --  пожал  плечами  водитель.  --  С  кем  не
бывает.
  --   И   насчет   того,  чтобы  не  прокалывать  тебе  шины,  мы  тоже  не
договаривались.
  -- Шины?.. Да ты шутишь!
  Чиун вышел из машины и пнул правое заднее колесо.
  -- Что ты мне дашь за  эту  шину?  Хорошая  шина,  упругая,  прочная.  Она
отлично послужит тебе на долгом обратном пути.
  -- С какой стати? Это моя собственная шина!
  Чиун наклонился и с легкостью вонзил в протектор указательный палец. Когда
он его вынул, шина с громким хлопком спустилась. Такси осело на бок.
  -- Эй! Что ты сделал с моей шиной!
  --  Подумаешь.  Ты  можешь  ее  сменить. Человек, который за самую обычную
поездку зарабатывает одну тысячу триста  пятьдесят  шесть  долларов,  всегда
должен иметь с собой несколько запасных колес.
  Водитель  с ужасом смотрел, как крошечный китаец -- и лет ему восемьдесят,
не меньше, -- подходит к радиатору и задумчиво осматривает передние колеса.
  -- Что, если я спрошу с тебя девятьсот сорок семь долларов за эту пару?
  -- Грабеж!
  Чиун поучающе потряс пальцем.
  -- Нет, не грабеж. Торговля. Ты торговался со мной, теперь  я  торгуюсь  с
тобой. Ну, быстро. Согласен?
  -- Ладно. Только не порть шины. Мне еще до города ехать.
  --  Через Эсбюри-парк, -- сказал Чиун, подходя к левому заднему колесу. --
Отлично. Итак, я все еще должен тебе четыреста девять  долларов  за  услуги.
Заплатишь пятьсот за эту оставшуюся шину?
  -- Но тогда я еще буду должен тебе девяносто девять! -- возмутился шофер.
  -- Наличными, -- сказал Чиун.

  Доктор  Харолд  У.  Смит  не  любил, чтобы ему мешали, но когда секретарша
подробно описала ему посетителя, нажал на  потайную  кнопку  и  монитор  его
компьютера убрался в свое гнездо, утопленное в дубовой столешнице спартански
скромного письменного стола.
  Поступил  он  так  только в силу привычки, поскольку, хотя компьютер Смита
был подключен ко всем важнейшим информационным сетям, какие  только  есть  в
мире,  и,  следовательно,  обеспечивал  доступ к самым разнообразным тайнам,
Чиун в них все равно никогда бы не  разобрался.  Один  только  Смит,  будучи
главой  секретного  агентства КЮРЕ, понимал, что там, на экране, к чему. Оба
-- и Римо, и Чиун -- во всем, что касалось техники, были безнадежны. Они и с
телефоном-то едва справлялись, что уж там говорить о компьютере!
  -- Привет тебе, Император Смит, -- сказал Чиун.
  -- Это  пока  все,  миссис  Микулка,  --  отпустил  Смит  свою  седовласую
секретаршу.
  --  Может, пригласить служителя? -- предложила та, с опаской поглядывая на
странного старика.
  -- Нет необходимости, -- сказал Смит. -- И пожалуйста, не соединяйте  меня
ни с кем.
  Миссис Микулка удивленно подняла бровь, но тихо закрыла за собой дверь.
  -- Я не вызывал вас, Чиун.
  -- Тем не менее ваше удовольствие от нашей встречи возвращено вам стократ.
  --  Римо  не  с  вами? -- усаживаясь, спросил Смит и поправил свой галстук
выпускника Дартмута.
  У него были редкие седые волосы, а на  лице  застыло  выражение  человека,
который только что обнаружил червяка в своем яблоке. Он был еще молод, когда
занял свой пост в КЮРЕ, и успел состариться на этой службе.
  --  Римо  еще  не вернулся с последнего задания, -- сказал Чиун. -- Но это
сейчас неважно.
  -- Странно, -- сказал Смит. -- У меня есть  сведения,  что  его  объект...
ликвидирован.
  Чиун улыбнулся. Смит всегда испытывал трудности, говоря о смерти.
  --  Еще  одна  драгоценность  в  вашей короне, -- поздравил он, удивляясь,
почему это Смит и успех, и горькое поражение воспринимает с одинаково кислой
миной.
  -- Мне бы не хотелось, чтобы вы меня так  называли,  --  сказал  Смит.  --
Император! Вы прекрасно знаете, что никакой я не император.
  --  Могли  бы быть, -- сказал Чиун. -- Ваш президент прожил большую жизнь.
Кто знает, не пришло ли время для кого-нибудь помоложе?
  -- Благодарю вас, нет, -- сказал Смит, который  давно  отчаялся  объяснить
Чиуну,  что  он служит президенту и вовсе не претендует на кресло в Овальном
кабинете. -- Чем я могу быть полезен вам, Мастер Синанджу?
  -- Разве вы забыли? -- горячо удивился Чиун. -- Пора возобновить  контракт
между Домом Синанджу и Домом Смита.
  --   Соединенными   Штатами,  --  поправил  Смит.  --  Ваш  контрагент  --
Соединенные Штаты. Однако срок нашего договора истекает только  через  шесть
месяцев.
  --   Оформление   сделок,   отягощенных  трудностями  и  проволочками,  --
торжественно сказал Чиун, -- лучше начинать загодя.
  -- Вот как? А  я  полагал,  что  мы  просто  возобновим  старый  контракт.
Насколько  я  понимаю,  он  заключен  на  весьма  щедрых  по отношению к вам
условиях, не так ли?
  -- Великодушно щедрых, -- согласился Чиун. -- Учитывая  недопонимание,  на
котором они основывались.
  -- Недопонимание?
  Смит  смотрел,  как  Чиун  разворачивает  свою циновку, раскладывает ее на
полу, тщательно расставляет целый набор свитков и только  потом  усаживается
сам. Пришлось даже встать, чтобы письменный стол не мешал наблюдениям.
  Смит  вздохнул.  Не  в  первый раз участвовать ему в подобных переговорах.
Теперь Чиун не проронит ни слова, пока Смит тоже  не  усядется  на  пол.  Он
безропотно взял со стола карандаш, блокнот с желтыми официальными бланками и
неловко  уселся на ковре лицом к корейцу. Пристроил блокнот на колене. После
стольких  лет  за  клавиатурой  компьютера  карандаш   в   пальцах   казался
неповоротливым, словно банан.
  -- Я готов, -- сказал Смит.
  Чиун  развернул  свиток,  и Смит узнал копию последнего подписанного между
ними контракта. Эта была на специальной рисовой бумаге  с  золотым  обрезом,
которая сама по себе стоила сотни долларов. Еще одна никчемная трата.
  -- А, вот, -- нашел то, что искал, Чиун. -- Отвертка.
  -- Прошу прощения?
  -- Это юридический термин. Отвертка. Разве вы никогда не слышали? Они есть
в большинстве контрактов.
  -- Вы хотите сказать -- увертка. Однако наш контракт имеет жесткие условия
соглашения. В нем нет уверток.
  --  Как  говорят  в  моей  деревне:  "Никогда  не поправляй императора. За
исключением случаев, когда он  ошибается".  Сейчас  как  раз  такой  случай,
Великий  владыка.  Отвертка  имеется  в  пункте  касательно  обучения белого
человека искусству Синанджу.
  -- Насколько я помню, за это вы запросили отдельную плату.
  --  Крохи,  всего  лишь  крохи  за  то,  что  полагал  великим  позором  и
непереносимым стыдом. Однако, как выяснилось, я совершил ошибку.
  -- Какого рода? -- осведомился Смит, предчувствуя, что, как всегда, ошибка
Чиуна выльется ему в круглую сумму.
  -- Я обучал совсем не белого! -- со счастливой улыбкой сообщил Чиун.
  Смит нахмурился.
  --  Что  вы  имеете  в  виду? Разумеется, Римо -- белый. Не могу отрицать,
достоверно, кто были его родители,  мы  не  знаем.  Однако  достаточно  лишь
взглянуть на него, чтобы понять, что он белый.
  Чиун терпеливо покачал головой.
  --  Ни  один  китаец,  ни  один  японец,  ни  один не-кореец доныне не был
способен усвоить учение Синанджу. Этот же  предполагаемый  белый  схватывает
все на лету, как никто до него за всю историю моей скромной деревушки.
  --  Так  ведь  это, на мой взгляд, как будто неплохо? -- осторожно спросил
Смит, не понимая, куда Чиун клонит.
  -- Еще бы! Это означает, что Римо на самом деле -- кореец.
  И Чиун пробормотал по-корейски несколько слов.
  -- Что это вы сейчас сказали?
  -- Всего лишь назвал его по  имени  --  Римо  Великолепный.  В  нем  течет
корейская кровь. Другого объяснения быть не может.
  --  Может,  американцы  по  природе  своей  восприимчивы  к  Синанджу?  --
предположил Смит. -- Ведь других американцев  до  Римо  вам  не  приходилось
учить.
  -- Не смешите меня, -- с гримаской презрения отмел это предположение Чиун.
--  Римо  усваивает Синанджу успешнее любого корейца. Следовательно, Римо --
не белый.
  -- И, следовательно, теряют  силу  ваши  прежние  требования  относительно
компенсации за обучение белого.
  -- Именно так, -- кивнул Чиун.
  Смит  внимательно  всмотрелся в лицо корейца, однако прочитать, что за ним
кроется, не сумел. С лицом Чиуна Смиту это вообще никогда не удавалось.
  -- И вы хотите сказать, что согласны из-за этого получать меньше денег? --
прямо спросил он.
  -- Разумеется, нет! Я подписал контракт  на  то,  чтобы  обучить  для  вас
белого, и, зная белых, вы могли получить в результате такого прыгуна-бегуна,
который  с  шумом  и  кряканьем  колет  доски  ребром ладони. Вы же получили
настоящего, неподдельного Мастера Синанджу. Вы  с  большой  выгодой  вложили
свои  средства, и это, по справедливости, требует поправок не только в нашем
будущем контракте, но и радиоактивных -- за все годы назад -- выплат.
  -- Вы хотите сказать -- ретроактивных, имеющих обратную силу?
  --  Да.  Значит,  договорились.  Я  знал,  что  вы  все  поймете,   Мудрый
властитель.
  -- Я понял не все, -- резко сказал Смит, -- и не хочу разводить антимонии,
пока не пойму. Скажите попросту, каковы ваши претензии на этот раз?
  Спокойным, размеренным жестом Чиун развернул другой свиток.
  --  У  нас  не  претензии,  --  обидчиво  сказал  он.  --  У  нас разумные
требования, и состоят они в следующем. -- И начал читать:
  "Два  горшка  изумрудов,  неограненных.   Двадцать   горшков   бриллиантов
различной  огранки.  Без  дефектов.  Восемь  рулонов  шелка  времен Таньской
династии. Различных цветов. Одна персидская статуя  царя  Дария.  Из  дерева
гофер  [Из  дерева гофер, согласно Ветхому Завету, был построен Ноев ковчег.
(Прим. пер.)]. Двенадцать бушелей рупий..."
  Он прервал чтение, заметив, что Смит предостерегающе поднял руку.
  --  Мастер  Синанджу.  Многое  из  перечисленного  относится  к   музейным
редкостям.
  -- Да?
  -- Таньский шелк, например, огромная редкость.
  -- Конечно, -- сказал Чиун. -- Иначе бы мы его не просили.
  -- Я вообще сомневаюсь, сохранился ли он до наших дней.
  --  Почему же? Сохранился. У меня он есть. В Синанджу, в сокровищнице моих
предков.
  -- Зачем же вы хотите еще?
  -- Вы никогда не задавали такого вопроса раньше, во  время  наших  прежних
переговоров,  когда  я просил у вас обычного золота. Вы никогда не говорили:
"Мастер Синанджу, зачем вам еще золото? У вас ведь уже есть!"
  -- Верно, -- сказал Смит. -- Но это же совсем другое дело!
  -- Да. -- согласился Чиун с широкой улыбкой. -- Другое. На этот раз золота
я не прошу. У меня его вдоволь благодаря вашей щедрости. Но должен  сказать,
что в древние времена заслуги моих предков не всегда оплачивались золотом. И
мне бы хотелось, чтобы эта добрая традиция была соблюдена и сейчас.
  --  Мое  правительство  платит  вам  жалованье,  которою достаточно, чтобы
накормить всю Северную Корею, --ровным голосом сказал Смит. --  Вы  принесли
Синанджу  столько,  сколько  ваш  народ  не  видел  за всю свою тысячелетнюю
историю.
  -- Ни один Мастер до  меня  не  был  принужден  скитаться  по  чужедальней
ненавистной   земле   так  долго,  --  ответил  Чиун.  --  Все  заработанное
причитается мне по справедливости.
  -- Прошу прощения, -- сказал Смит, который, единолично заправляя секретным
нелимитированным фондом на проведение операций, тем не менее следил за  тем,
не  слишком ли расточительна его секретарша со скрепками для бумаг. -- Прошу
прощения, Мастер Синанджу, но, боюсь, ваша просьба невыполнима.
  -- Мой долг -- восстановить древнее величие Синанджу, -- сказал  Чиун.  --
Известно  ли  вам,  что  вчера  Римо  сообщил  мне,  что  хочет организовать
благотворительный концерт в мою пользу?  Он  сказал,  что  не  может  больше
видеть  меня  усталым,  голодным,  обездоленным и собирается попросить Нелли
Уилсона провести для меня благотворительный концерт. Известно вам это?
  -- Нет, неизвестно. Кто это -- Нелли Уилсон?
  -- Это благородный певец, который  стоит  на  стороне  угнетенных  в  этой
жестокой  стране.  Римо  сказал,  он с радостью споет для меня, на что я ему
ответил, что Император Смит и так не допустит падения Дома Синанджу. -- Чиун
не отрывал глаз от пола. -- Но теперь я вижу, что был не прав. И все-таки  я
ни  от  кого  не приму подаяния, даже от такого великого человека, как Нелли
Уилсон. Если Америка  не  может  помочь  мне,  я  отправлюсь  искать  работу
куда-нибудь в другое место.
  -- Это запрещено условиями нашего контракта, -- сказал Смит.
  --  Условиями  нашего  старого  контракта!  -- с тонкой улыбкой подчеркнул
Чиун. -- И очень может быть, что новый заключен не будет.
  Смит прокашлялся.
  -- Не торопитесь, -- сказал он. -- Бесспорно,  мы  заинтересованы  в  том,
чтобы заключить с вами новый контракт, но обеспечить вас предметами, которых
в  мире  больше  не  существует,  мы  не  в  состоянии.  Так же, как, должен
отметить, и любой другой гипотетический работодатель.
  -- Мы не непреклонны, о Великий Император. Хотя наше сердце удручено вашим
бессилием изыскать  перечисленные  нами  жалкие  крохи,  не  исключено,  что
найдется другая возможность достичь соглашения.
  --  Я  вдвое  увеличу  количество  золота,  которое  мы  пересылаем в вашу
деревню.
  -- Втрое.
  -- Невозможно.
  -- Это белые невозможны, -- сказал Чиун. --  Кроме  того,  в  Синанджу  не
знают такого слова -- "невозможно".
  --  Ладно,  пусть  будет втрое, -- устало вздохнул Смит. -- Но это -- все.
Предел. Больше -- ни грамма.
  -- По рукам, -- быстро сказал Чиун.
  Смит расслабился.
  -- Так, с золотом покончено, -- довольно произнес Чиун. -- Теперь перейдем
к следующему вопросу.
  Смит напрягся.
  -- Мы ведь договорились! Никаких следующих вопросов!
  -- Нет, -- сказал  Чиун.  --  Это  вы  договорились  о  никаких  следующих
вопросах. Я договорился только о золоте.
  -- И какой же следующий вопрос? -- спросил Смит.
  -- Только один. Земля. Мы с Римо бездомны в этой вашей ненавистной стране.
  --  Этот  вопрос  мы  уже  не раз обсуждали, Мастер Синанджу, -- с усилием
произнес Смит. У него от сидения на полу затекли  ноги.  --  Вам  рискованно
подолгу жить на одном месте.
  --  Земельный  участок, о котором я веду речь, расположен в месте глухом и
отдаленном, -- сказал Чиун, от которого не  укрылось,  что  Смит  ерзает  и,
следовательно, его ноги деревенеют. Проводя переговоры, он всегда ждал этого
момента,  чтобы  приступить к самым заковыристым вопросам. -- Этот земельный
участок достаточно велик и имеет много оборонительных сооружений, а  значит,
нам с Римо будет легко защититься. Поверьте, там мы будем и безопасности.
  -- Где именно "там"? -- спросил Смит.
  --  И  прошу  учесть,  что  это  всего  лишь  клочок  земли по сравнению с
владениями, которые в свое время предоставили Синанджу египетские фараоны.
  -- Вы можете показать его на карте?
  -- И рядом  нет  никакого  жилья,  --  гнул  свое  Чиун.  --  Впрочем,  на
территории  имеется  несколько  незначительных сооружений, но в них никто не
живет. Я даже не стану требовать, чтобы их снесли. Может статься, мы с  Римо
найдем им какое-нибудь применение.
  -- Нельзя ли поточнее?
  Чиун притворно уткнулся в очередной свиток.
  --  Я не помню его точного местонахождения, -- сказал он, -- это... это...
да, нашел! В провинции Калифорния. Но даже не на берегу океана. И  насколько
я понимаю, кишит мышами и другими вредителями.
  -- Калифорния -- большой штат, -- заметил Смит.
  -- Это место имеет название.
  -- Да?
  --  А,  вот оно. Странное название, но я не возражаю. Мы с Римо как-нибудь
привыкнем к нему. И к мышам тоже.
  -- И что ж это за название?
  Чиун с надеждой поглядел на него поверх свитка.
  -- Диснейленд!

  Ллойд Дартон выложил сорок девять баксов  и  получил  ключ  от  номера.  В
другом районе Детройта, подешевле, он мог бы снять комнату только на час, но
там  человека  могут  пришить  ни  за  что прямо у регистрационной стойки, а
Дартон был не из тех, кто зря рискует. Уж лучше переплатить,  тем  более  он
здесь  по делу. Отмахнувшись от провожатого, он прошел мимо лифта и поднялся
в свой номер по лестнице.
  Тщательно заперев дверь на два оборота ключа, он положил составлявший весь
его багаж чемоданчик на кровать и открыл ключиком.
  Внутри, в  специальных  гнездах,  закрепленный  ремнями  и  пенопластовыми
прокладками, находился целый арсенал. Убедившись, что от перевозки ничего не
пострадало,  он  закрыл  крышку  и уселся рядом. Было 20.46. Клиент явится с
минуты на минуту, и Дартон рассчитывал, что выйдет из номера самое позднее в
21.30.
  В 20.56 раздался стук в дверь. За порогом стоял высокий,  лет  пятидесяти,
человек  с  глазами, каких Дартон за свою жизнь перевидал немало. У всех его
клиентов были такие глаза. По правой скуле этого тянулся еле видимый шрам.
  -- Приветствую, -- произнес Дартон.
  Пришедший, войдя в комнату, ограничился кивком и заговорил,  только  когда
дверь была вновь заперта:
  -- Вы сделали изменения, о которых я просил?
  --  Конечно.  Вот,  взгляните.  --  Дартон  поднял крышку кейса и настроил
оптический прицел,  который  был  слегка  не  в  фокусе.  Впрочем,  учитывая
усовершенствованный механизм, большого значения это не имеет.
  --  Не  нахваливайте,  не  на  базаре,  -- сказал человек со шрамом, имени
которого Дартон не знал.
  Его  клиенты  всегда  оставались  безымянными.  Фамилия  Дартона  была  им
известна,  где  его  найти  --  они  знали,  но  сам он никогда не просил их
представиться. Это были односторонние отношения: им товар -- ему  деньги,  и
все тут. Нынешнее дело -- не исключение.
  --  Прошу  вас. -- Дартон вынул из кейса блестящий черный пистолет и целый
ассортимент приспособлений к нему.
  В несколько ловких движений он присоединил складное ложе,  телескопический
объектив,  навинтил  удлинитель  ствола  и  превратил пистолет в снайперскую
винтовку.  Вставил  обойму,  демонстративно  щелкнул  затвором  и   протянул
винтовку заказчику.
  --  Нечасто  получаешь такие заказы, -- сказал Дартон. -- Раз уж вы здесь,
не взглянете ли на кое-что еще? Может, понравится больше, чем...
  -- Нет ничего  лучше  доброй  старой  "беретты-олимпик",  --  оборвал  его
высокий, прицеливаясь.
  -- Как угодно. Просто... просто она не считается профессиональным оружием,
если вы понимаете, что я имею в виду.
  --  Это  стрелковый  пистолет.  Я  собираюсь  стрелять  и  мишень. Уж куда
профессиональней!
  Дартон покивал. Рассуждение вполне здравое, да и внешне  клиент  похож  на
профессионала.  Одно  странно:  винтовку он наводит сейчас прямо на Дартона,
что отнюдь не профессионально, а напротив, нарушение правил безопасности при
обращении с оружием. Не говоря уже о хороших манерах.
  -- Вполне разделяю вашу привязанность к  "олимпик",  --  торопливо  сказал
Дартон.  --  Однако  замечу,  что  многие ваши коллеги предпочитают время от
времени менять инструментарий. Из соображений безопасности.
  -- Думаете, я этого не знаю? -- спросил тип со шрамом. -- "Беретта"  имеет
для меня сентиментальную ценность. Напоминает о бывшей жене.
  И  прицелился  в блестящий от пота лоб Дартона. Дар-тон заморгал. Он любил
оружие. Покупал его, продавал,  чинил,  придумывал,  как  усовершенствовать,
охотился.  Оружие  было  его  хобби  и  бизнесом  одновременно. Да, он любил
оружие. Но стоять под прицелом ему совсем не понравилось.
  -- Я бы попросил... -- проговорил он, глядя на винтовку.
  Тип со шрамом не обратил на эти слова никакого внимания и только спросил:
  -- В деле пробовали?
  -- Конечно. Бьет без промаха. Никаких отклонений. Для вашей работы --  то,
что надо.
  -- Да? Это для какой же?
  -- Сами знаете, -- сказал Дартон.
  -- Мне бы хотелось услышать это от вас.
  -- Ну, насколько я понимаю, ваша мишень -- люди.
  -- А что это вы все сводите разговор к моим делам?
  -- Я не имел в виду ничего обидного, мистер...
  -- Зовите меня Римо.
  --  Мистер  Римо. Я только хочу, чтобы вы получили наилучший товар за свои
деньги.
  -- Отлично. Рад это слышать. Я беру эту пушку, и мне нужно от  вас  коечто
еще.
  -- Что именно?
  --  Хочу собственноручно проверить, как она действует. Мне предстоит очень
серьезная работа, и не хотелось бы  отправиться  на  нее  с  непристрелянным
свежаком только из магазина.
  -- Чем я могу помочь? -- поинтересовался Ллойд Дар-тон.
  --  Стой  спокойно,  и  все,  -- сказал высокий и одним выстрелом расколол
вспотевший лоб Дартона.
  Цветастое покрывало кровати  украсилось  дополнительным  узором.  Красного
цвета.
  -- Не люблю, когда лезут в мои дела, -- буркнул себе под нос высокий.
  Он  разобрал  "беретту",  укрепил ее в специальном гнезде и покинул номер,
унеся с собой все приспособления, которые Дартон так  хотел  всучить  ему  в
довесок к сделке.
  Спускаясь  по  лестнице,  он  думал о предстоящей работе. Детройт для него
город новый. Новое место, и кто знает, может  быть,  новая  жизнь.  Странное
ощущение.
  Впрочем,  нет ничего важнее работы. В кармане у него список. Четыре имени.
И заказчик хочет, чтобы он застрелил их на публике. Подумать  только!  Чтобы
все  было  и открытую. Сумасшествие, но и деньги за это обещаны сумасшедшие,
так что оно того стоит. Хотя имя нанимателя остается для него тайной.
  В холле он подумал о Марии. В последнее время она не шла у него из головы.
  Он не хотел убивать ее. Но он -- солдат,  солдат  той  армии,  которая  не
носит  форму,  не служит какой-либо стране и тем не менее покорила почти все
цивилизованные народы. Некоторые верят, что мафия  --  семья,  но  это  миф.
Мафия -- не семья. Это огромная захватническая армия.
  Дон Педро Скубиччи, его крестный отец, сказал однажды:
  --  У  нас  есть  банки.  У  нас  есть  суды  и  юристы. У нас есть люди в
правительстве. И поскольку мы не  одеваемся,  как  солдаты,  --  сказал  он,
старчески  трясущимися пальцами стуча себя в грудь, -- поскольку мы ни в чем
не сознаемся, люди об этом не знают. Мы сжимаем им горло, но  делаем  это  с
улыбкой,  твердя  о  "деловых интересах", и щедро одариваем Церковь, поэтому
дураки притворяются. что нас нет. Их глупость -- наша величайшая сила. Помни
это. И помни, мы -- всегда на первом месте.
  -- Всегда, -- согласился человек со шрамом.
  -- Твоя мать, твой отец, твоя жена, твои дети, -- загибая пальцы,  говорил
дон  Педро, -- все они -- на втором месте. Если мы попросим, ты откажешь им.
Если мы скажем, ты уйдешь от них. Если мы прикажем, ты убьешь их.
  Это была правда. Он  верил  в  нее  так  истово,  что  когда  понадобилось
выбирать  между  честью  солдата  и  любимой  женщиной, он сделал правильный
выбор. Единственно возможный. Он действовал без раздумий, без  жалости.  Как
солдат.  Мария  решила  пойти  в  полицию. Защищая невидимую армию мафии, он
обязан был убить ее -- и убил. А потом приехал  сюда,  в  Детройт,  и  начал
новую жизнь.
  Усаживаясь  за  руль  взятой  напрокат машины, он вспомнил последние слова
Марии:
  "Он будет знать, как тебя зовут, ты будешь знать его имя, и имя это явится
тебе смертным приговором".
  -- На этот раз, Мария, -- вполголоса проговорил он, -- ты ошиблась.
  И тут ему показалось, что где-то в ночи прозвенел ее тихий смех.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

  Римо Уильямс учуял запах гари еще прежде, чем лайнер остановился. Взглянув
вверх, он увидел сочащуюся между  панелей  облицовки  тонкую  струйку  дыма.
Стояла  страшная,  неестественная  тишина.  Люди  сидели  на  своих  местах,
ввергнутые в бесчувствие ошеломительным аттракционом авиакатастрофы.
  Что-то тихо потрескивало. Значит, горит проводка, понял Римо,  который  по
опыту  знал, что, начавшись с малого, такой пожар может вмиг охватить салон,
словно его специально оклеили самыми легковозгорающимися обоями.
  Но еще до этого люди, находящиеся на борту,  погибнут  от  ядовитых  паров
горящей пластмассы.
  Все  шесть экстренных выходов были загромождены телами потерявших сознание
пассажиров. Тогда Римо нашел в потолке то  место,  куда  для  острастки  дал
автоматную    очередь    незадачливый    террорист,    из-за    чего   салон
разгерметизировало и огромный авиалайнер потерял управление. Сквозь дырки от
пуль виднелось небо. Балансируя на спинке кресла, Римо вставил в них пальцы.
Внешнее алюминиевое покрытие  самолета  поддалось  нажиму  его  рук,  словно
анализаторы  чувствующих  слабые  места  в строении металла, дефекты сплава.
Потолок лопнул с резким металлическим визгом.
  Не размыкая хватки, Римо побежал вдоль прохода от хвоста к носу, разрывая,
располосовывая за собой металл, словно крышку консервной банки с сардинами.
  В салон хлынули горячие лучи  солнца.  Пассажиры  зашевелились,  кашляя  в
кислородные  маски.  Римо  принялся освобождать их из кресел, для скорости с
корнем выдирая привязные ремни.
  -- Отлично, -- приговаривал он,  передвигаясь  по  проходу.  --  А  теперь
быстро на воздух! Не сыграть ли нам в волейбол?
  Важно  было  заставить их двигаться. Однако он видел, что некоторым уже не
подняться: головы неестественно вывернуты. Значит, при столкновении с землей
им сломало шею.
  Потрескивание горящей проводки за его  спиной  заглушилось  вдруг  шипящим
фырканьем.  Римо,  оглянувшись,  увидел,  что  Лорна,  стюардесса, орудовала
огнетушителем. Химическая пена, гася языки огня, в то  же  время  сжирала  и
кислород.
  Молодая женщина, побагровев, упала на колени.
  Римо схватил ее, поднял и подсадил на крышу самолета.
  --  Переведи  дыхание!  --  крикнул  он.  --  Сейчас  я буду подавать тебе
пассажиров.
  Она хотела что-то сказать, но закашлялась и смогла лишь пальцами показать:
"О'кей".
  Римо вынул из кресла какого-то мужчину  и  нечеловечески  легким,  плавным
движением вознеся над головой, передал на крышу, где его приняла Лорна.
  Кое-кто  из  пассажиров  начал приходить в сознание, стягивать кислородные
маски.  Римо  быстро  организовал  спасательную  команду,  и  сильные  стали
поддерживать слабых. Те, кто первым выбрался на фюзеляж, помогали выбираться
другим.  Через  несколько  минут в салоне оставался только Римо. Вынули даже
погибших.
  -- Пожалуй, все, -- сказал Римо.
  -- Пожалуйста, проверь еще раз! -- крикнула сверху Лорна. -- Погляди,  нет
ли на полу детей.
  -- Идет, -- и Римо, заглянув под каждое кресло, в последнем ряду обнаружил
забившегося в угол террориста.
  -- Вот ты где! -- сказал Римо -- А я-то чуть было не забыл!
  Ухватив  за пояс и за воротник, он подбросил его, как мешок с навозом. Тот
с воплем взмыл вверх и вылетел в дыру в крыше.
  Римо  уже  собрался  вылезти,  как  едва  различимый  шорох  заставил  его
замереть.  Пойдя  на  звук,  он  открыл  дверь туалета. Там девочка лет пяти
сжалась под раковиной в комочек, засунув  в  рот  палец  и  крепко  зажмурив
глаза. Она тихо скулила -- именно этот звук и привлек внимание Римо.
  -- Все хорошо, детка. Можешь выходить.
  Девочка зажмурилась еще сильней.
  -- Не бойся.
  Римо  наклонился,  подхватил  ее  на  руки и вынес из самолета прежде, чем
огонь ворвался в салон.
  Часом позже пожар изжил себя, оставив от  самолета  дымящийся,  источающий
запах горелой резины остов. Вокруг расстилалась кораллово-розовая каменистая
пустыня. Солнце клонилось к закату.
  Лорна уложила в лубки сломанную руку одной пассажирки, поднялась на ноги и
смахнула пыль с остатков своей униформы. Подол юбки и рукава пошли на бинты.
  -- Это была последняя, -- сказала она Римо. -- Ты что-нибудь видишь?
  --  Куда  ни глянь, песок, -- ответил тот. -- Но скоро придет помощь. Как,
радар наверняка нас поймал, а?
  Лорна покачала головой.
  -- Не обязательно. Иногда можно угодить как раз между  двумя  радарами,  в
мертвую зону. Но они начнут прочесывать трассу. Надо ждать.
  -- А ты молодец, Лорна, -- сказал Римо.
  -- Ты тоже. Знаешь, остальные думают, что кабина раскололась при крушении.
  -- А ты разве так не думаешь?
  -- Я видела, как ты вскрыл фюзеляж.
  -- Тебе померещилось.
  -- Не хочешь говорить -- не надо, -- сказала она. -- Что еще надо сделать?
  -- Почему ты меня спрашиваешь?
  -- Пилоты погибли. Теперь ты -- главный.
  Римо  кивнул.  Он  смотрел  на  девочку,  которую  вынес в самую последнюю
минуту. Она стояла на коленях между неподвижно лежащими на песке женщиной  и
мужчиной.
  Кто-то прикрыл им лица носовыми платками.
  Римо подошел и тоже встал на колени.
  -- Это твои родители? -- спросил он.
  -- Они в раю, -- со слезами сказала девочка.
  Римо взял ее на руки и отнес к Лорне.
  -- Побудь с ней.
  -- Что ты собираешься делать?
  -- То, чему меня учили, -- сказал Римо и направился куда-то в пустыню.
  Ветер перемешивал песок, заметая следы, но для Римо это значения не имело.
Ветер  следовал  своему  пути, а песок -- своему, подчиняясь хитрым законам,
которые каким-то образом тайной для Римо не были.
  Он знал, что где-то здесь след. Он знал это по тому, как лежал песок.  Вот
тут  песок  улегся  высоковато. Тут его потревожили, и он рассыпался не так,
как ему свойственно.
  Он был близко. Совсем уже близко.
  Римо Уильямс убил за свою  жизнь  столько  людей,  что  сбился  со  счета.
Некоторые  из них были всего лишь целью с именем, добытым компьютером Смита.
Других он уничтожил, защищая себя или свою страну. Бывало, он убивал  с  тем
же бесстрастием, с каким хирург моет руки перед операцией. Бывало порой, что
убийство вызывало у него такое отвращение, что он хотел уйти из КЮРЕ.
  Но  сегодня,  глядя  на умирающее красное солнце, Римо хотел убивать не из
профессиональных соображений. Из мести.
  Он нашел террориста. Тот осматривался, стоя на верхушке торчащего из песка
камня.
  -- Что-то никого не видно, -- заметив Римо, сказал он. указывая  рукой  на
горизонт.
  -- Зато мне видно, -- сквозь зубы проговорил Римо.
  -- Да? Что?
  Римо  приблизился  к  нему  медленным,  размеренным  шагом. Ни песчинка не
скрипнула под его ногами.
  -- Животное, для  которого  какое-то  "дело"  важнее  человеческой  жизни.
Недочеловека, который по дурости лишил ребенка родителей!
  -- Эй, ты чего разорался? Я тоже жертва! Меня тоже могло убить!
  -- Еще не поздно.
  Террорист отшатнулся.
  -- Я сдаюсь!
  -- Раньше надо было думать.
  Его учили убивать трижды -- во Вьетнаме, в полиции, в Синанджу. Каждый раз
подход разнился, и только одно правило оставалось неизменным: бей немедля.
  На  этот раз Римо пренебрег им. Он убивал террориста тщательно, молчаливо,
не торопясь. Тому досталась смерть долгая и мучительная.  И  когда  замолкло
эхо  его  последнего  вопля,  останки  его  даже  отдаленно  не  походили на
человеческие.
  Покончив с этим, Римо насухо вытер руки  чистым  красным  песком,  который
океаном крови расстилался до самого горизонта.

ГЛАВА ПЯТАЯ

  Если измерять успех газетными заголовками, то Лайл Лаваллет был величайшим
автомобильным гением со времен Генри Форда.
  Пресса  обожала  Лайла,  и его коллекция альбомов для наклеивания газетных
вырезок,  которых  со  временем  набралось  столько,  что  он  вынужден  был
перевести   их  на  микрофиши,  пестрела  заголовками  типа:  "БЕЛАЯ  ВОРОНА
АВТОМОБИЛЬНОЙ ИНДУСТРИИ", "АВТОКОНСТРУКТОР-ДИССИДЕНТ",  "НЕПРИЗНАННЫЙ  ГЕНИЙ
ДЕТРОЙТА". Последний нравился ему больше других.
  Популярность среди газетчиков пришла к нему весьма старомодным образом: он
ее  заработал.  В  одной  из самых консервативных отраслей индустрии Америки
Лайл Лаваллет был  глотком  свежего  воздуха.  Он  участвовал  в  скоростных
регатах; кочуя по дискотекам, танцевал ночи напролет; его лучшие друзья были
рок-звездами;  он ухаживал, женился и разводился, причем все его пассии были
топ-модели и актрисы, одна роскошней и, соответственно, пустоголовей другой.
Он всегда имел что сказать по любому поводу и три  раза  в  год,  как  часы,
неизменно  приглашал  всю пишущую, теле- и радиовещающую братию на роскошные
приемы в своем имении в Гросс-Пойнте.
  К большому неудовольствию Лаваллета, боссы Детройта больше  интересовались
содержанием  его  проектов,  чем  статьями  о нем. Поэтому больше трех лет в
любой из компаний "Большой Тройки" он не задерживался.
  На своем первом ответственном посту он возглавил отдел дизайна в "Дженерал
моторе", где посоветовал сделать "кадиллак" компактней, убрав киль --  крыло
сзади  на  кузове.  "Зачем  этот  киль  сдался?  -- вопрошал он. -- Никто не
покупает машин с килем!" К счастью для "кадиллака", в компании к  совету  не
прислушались, и Лаваллета вскоре прогнали.
  Затем  он  всплыл  в  "Крайслере", в отделе долгосрочною планирования, где
ратовал за  продолжение  производства  больших  машин:  обывателю,  дескать,
льстят  обитые  плюшем  катафалки. Когда поддавшийся было "Крайслер" едва не
пошел с  молотка,  Лаваллета  уволили.  Поговаривали,  что  на  условии  его
увольнения "Крайслеру" и удалось выпросить государственную субсидию.
  В  "Форд  моторе" Лаваллет тоже потрудился. Начальником отдела маркетинга.
Он заявил  верхушке,  что  выпускать  четырехцилиндровые  машины  не  стоит.
Раскупаться  не  будут.  Нечего  соревноваться с японским импортом. Все, что
производят японцы, непременно разваливается. Естественно, его выгнали.
  В Детройте считалось в порядке вещей, что ни одно из  этих  увольнений  не
было  названо  своим  именем.  Давал-лету  всегда  предоставляли возможность
подать в отставку. Каждая отставка давала  повод  для  пресс-конференции,  и
всякий  раз  герой  дня  непременно  таинственно  намекал  на какое-то новое
назначение, после чего напившиеся-наевшиеся журналисты торопились в редакции
писать очередные статейки на тему: "Детройтский гений: что впереди?"
  Впереди же была его собственная модель. Лаваллет отправился в Никарагуа  и
уговорил   тамошнее   правительство   дать   ему   денег   на  строительство
автомобилестроительного  гиганта  под  названием,  естественно,  "Лаваллет".
Через  пять  лет  он  запустил  новую модель в производство, и первая машина
сошла с конвейера. Коробка передач развалилась на выезде из заводских ворот.
  В первый год был продан семьдесят один "лаваллет". У всех  без  исключения
разваливались  коробки  передач. У самых выносливых, выдержавших без поломки
целых два месяца, ржавели корпуса, бамперы отваливались.
  Однажды темной ночью Лаваллет смылся из Никарагуа, после  чего  объявил  в
Нью-Йорке  о  закрытии завода и назвал "лаваллет" "одной из величайших машин
всех времен", потерпевшей неудачу из-за  сандинистского  саботажа.  "Они  не
хотели нашего успеха, -- говорил он. -- Они мешали нам на каждом шагу".
  Пресса  даже  не задумалась, кого он имеет в виду под "ними". Его бредовых
обвинений  оказалось  достаточно  для  половодья  газетных   выступлений   о
Непризнанном-Гении-Которого-Пытались-Сломить-Коммунисты.  Никто не вспомнил,
что  никарагуанское  правительство  предоставило  Лаваллету   90   миллионов
долларов и полностью потеряло вложения.
  И  теперь пришла пора снова встретиться с прессой. В своих апартаментах на
крыше роскошного отеля "Детройт-плаза" Лайл Лаваллет, президент  только  что
созданной   компании  "Дайнакар  индастриз",  разглядывал  себя  в  огромном
зеркале.
  Стрелки на двухсотдолларовых брюках -- просто восторг. В точности, как  он
любит,   --   острые  и  прямые,  как  бритва.  Итальянского  пошива  пиджак
подчеркивает осиную талию и широкие плечи. Впрочем, приглядевшись, он пришел
к выводу, что плечи все-таки недостаточно широки и надо велеть портному  при
работе  над  следующим  костюмом об этом подумать. Белый шелковый платочек в
нагрудном кармане высовывается двумя  вершинками,  одна  чуть  выше  другой.
Отлично.  Платок  в  тон  галстуку, галстук -- в тон седине. Год за годом он
заливает прессе, что поседел, когда ему было пятнадцать. На самом же деле  в
детстве   его   дразнили   "Рыжим",   и   теперь  приходится  каждую  неделю
обесцвечивать  шевелюру,  чтобы  где-нибудь  в   "Инквайре"   не   появилось
заголовка: "НЕПРИЗНАННЫЙ ДЕТРОЙТСКИЙ ГЕНИЙ -- КРАШЕНЫЙ РЫЖИЙ!"
  Одна мысль о такой катастрофе заставила его страдальчески свести брови. Он
взялся за ручное зеркальце, и тут в комнату вошла секретарша.
  -- Пресса прибыла, мистер Лаваллет, -- проворковала она. Лайл выбрал ее из
почти  шестидесяти  претенденток,  каждая  из которых подверглась испытанию,
названному им: "проверка на локоть".
  Экзамен был очень прост: испытуемой требовалось встать в  центре  комнаты,
сомкнуть  руки  на  затылке  и  свести  локти  так, чтобы они смотрели прямо
вперед, как у военнопленного в каком-нибудь старом фильме.
  -- Теперь вперед! -- командовал Лаваллет.
  -- И все?
  -- Пока ваши локти не коснутся стены.
  Претендентки,  чьи  локти  касались  стены  раньше,  чем  их   же   грудь,
подвергались  дисквалификации. Из семи, прошедших отбор, только одна не дала
ему пощечину и не пригрозила подать в суд за сексуальное домогательство. Это
была мисс  Мелани  Блейз,  и  он  немедленно  зачислил  ее  на  работу.  Как
секретарша  она  была  из  рук  вон плоха, но во всем остальном отвечала его
требованиям, особенно теперь, когда он развелся. И ему очень нравилось,  как
вплывали в комнату ее стати -- на целых полтакта раньше всего остального.
  --   Чудно   смотритесь,   --   сказала   она.   --   Ну   как,  готовы  к
пресс-конференции?
  -- Это не пресс-конференция, -- поправил  Лаваллет.  --  Пресс-конференция
завтра.
  --  Да, сэр, -- сказала мисс Блейз, которая могла бы поклясться, что когда
бизнесмены собирают прессу, с тем чтобы сделать официальное заявление, это и
есть пресс-конференция.
  -- Не подержите ли зеркало, мисс Блейз?
  Рыжеволосая  красотка  приблизилась,  семеня  на  высоченных  каблуках,  и
немедленно пожалела об этом.
  Лаваллет взвыл.
  --  Что?  Что случилось? -- перепугалась секретарша, уж не заметил ли он у
себя какую-нибудь канцероподобную бородавку?
  -- Волосок! -- вскричал Лаваллет. -- Только взгляните!
  -- Я смотрю, смотрю. Если мы позвоним доктору, может, он  его  срежет,  --
проговорила  она,  думая  о том, что волос, растущий из бородавки, -- плохая
примета. -- Но где ж она, эта бородавка?
  -- Что вы несете, кретинка? У меня выбился волосок!
  -- Да где же?
  -- На затылке, черт побери!
  Но мисс Блейз не видела, как  ни  старалась.  Наконец  Лаваллет  сдался  и
показал сам.
  Да,  волосок  не  на  месте,  согласилась мисс Блейз. Но нужен электронный
микроскоп, чтобы это увидеть.
  -- Вы что, надо мной смеетесь, мисс Блейз?
  -- Нет, сэр. Просто я не думаю, что кто-нибудь его заметит. Кроме того, он
на затылке, а камеры будут снимать спереди, не так ли?
  -- А что, если там фотограф из "Инквайра"? Что, если он подберется  сзади?
Вы  знаете,  как  они  любят такие штучки! Представляю себе: "ЛАЙЛ ЛАВАЛЛЕТ,
ГЛАВА "ДАЙНАКАР ИНДАСТРИЗ", ТЕРЯЕТ ВОЛОСЫ" -- аршинными буквами! "Шокирующие
подробности в середине номера!" И моя физиономия -- между "Ужасающим Снежным
Человеком" и родившей козленочка малазийкой! Нет уж, увольте!
  -- Я принесу расческу?
  -- Нет-нет-нет! Только прикоснись расческой -- и начинай  сначала!  Возись
потом  целый  час.  А то и больше. Нет, давайте сюда пинцет и лак для волос,
быстро!
  -- Молодец, -- сказал он, когда она  вернулась,  --  теперь  осторожненько
возьмите пинцет и очень, очень аккуратно положите волос на место.
  -- Я стараюсь. Только, пожалуйста, не могли бы вы не дрожать?
  -- Ничего не могу с собой поделать. Уж слишком это серьезно. Ну как?
  -- Мне кажется... Да, готово.
  -- Отлично! Теперь, быстро -- лаком!
  Мисс Блейз встряхнула баллончик и коротко брызнула.
  -- Больше, больше! Залакируйте получше. Не дай Бог, этот паршивец выскочит
в какой-нибудь неподходящий момент!
  --  Как  угодно, волосы ваши, -- пожала плечами секретарша, отметив, что в
составе лака значится Зверски-Прочный  Клей,  и  выпустила  на  снежно-белый
затылок шефа с полбаллона.
  Одобрив  проделанную  работу,  он  позволил  себе ослепительно-безупречную
улыбку. Она не была бы такой безупречной, останься у  него  его  натуральные
зубы.
  -- Ну что ж, мы готовы. Вперед!
  --  Надо  сказать,  вы  на  редкость  заботитесь  о  своем  облике, мистер
Лаваллет, -- заметила секретарша.
  -- Форма, мисс Блейз! -- проронил Лаваллет, поддергивая манжеты так, чтобы
они ровно на узаконенные полдюйма выглядывали из-под  обшлагов  пиджака.  --
Форма -- это все!
  -- А содержание?
  -- Содержание -- вздор! Форма! -- подчеркнул он.

  --  Да  кого это мы ждем? -- спрашивал фотограф газетчика в банкетном зале
отеля.
  -- Лайла Лаваллета.
  -- А кто он?
  -- Непризнанный гений автомобилестроения.
  -- Никогда о таком не слышал. А что он сделал?
  -- Когда-то давно, когда еще были компании  "Дженерал  моторе",  "Форд"  и
"Крайслер",   еще   до  всех  слияний  и  перекупок,  Лаваллет  был  главным
генератором идей и привел их к высотам.
  -- И все-таки я никогда о нем не слыхал, -- удивился фотограф.
  -- Ну и дубина, -- отрезал газетчик.
  -- Подумаешь, -- огрызнулся фотограф, услышал аплодисменты, поднял  голову
и  увидел  Лаваллета,  шествующего  к трибуне, за которой возвышалось десять
квадратных  футов  торгового   знака   новорожденной   компании   "Дайна-кар
индастриз".
  -- Это он, что ли, и есть? -- спросил фотограф.
  -- Да. Лайл Лаваллет, Непризнанный Гений.
  -- Волосы у него вытравленные.
  --  Ты  бы  все-таки  снял  его,  -- сердито сказал газетчик. У некоторых,
подумал он, напрочь отсутствует вкус к истории.
  Лаваллет,  озаряемый  бесчисленными  вспышками,  купался  в  электрическом
свете.  Непонятно,  думал  он,  почему  бы  всем  газетам-журналам не нанять
пару-тройку фотографов,  те  сделали  бы  несколько  снимков,  размножили  и
разослали  бы  по редакциям? Они же взамен посылают тьму народа сделать тьму
фотографий, только крошечная часть которых в конце концов попадает в печать.
Куда деваются остальные? Он представил себе, как хранится где--  то  толстая
папка  с таким количеством его фотографий, что их достало бы украсить каждое
слово в толковом словаре.
  Что ж, сегодня он рад видеть фотографов. Количество собравшихся говорит  о
том, что Лайл Лаваллет не утратил контакта с прессой и сейчас ему очень даже
есть, чем их порадовать.
  Вакханалия  фотовспышек  продолжалась три минуты, а потом Лаваллет, взойдя
на трибуну, поднял руку.
  -- Леди и джентльмены, господа журналисты! -- начал  он  звучным  глубоким
голосом. -- Я рад нашей встрече и счастлив видеть среди вас множество старых
друзей.  На  тот  случай,  если вас занимает, что со мной сталось, позвольте
сказать вам, что непризнанные автоконструкторы не  умирают  и  не  уходят  в
тень. Мы неизменно возвращаемся в свет.
  По аудитории прошел одобрительный гул.
  --  Как  некоторые  из вас уже знают, последние годы я провел в Никарагуа,
ведя безнадежную одинокую борьбу с тоталитарным режимом. Я знаю, есть  люди,
считающие,  что  я  потерпел  поражение,  потому  что  машина, которую я там
создал, не утвердила себя среди ведущих моделей мира.
  Лаваллет сделал выразительную  паузу  и  обвел  зал  взглядом.  Непокорный
волос, чувствовал он, лежит на месте, и кажется, все идет как надо.
  --  Я  так  не  думаю.  Я  помог  внедрить  в Никарагуа новые промышленные
технологии. Наши усилия внесли свой вклад в жизнь никарагуанского народа  --
никогда  она  уже  не станет такой, какой была до нашего там появления. Одно
это  могло  бы  свидетельствовать  о  нашем  успехе,  поскольку,  по   моему
убеждению,  распространение  демократических  свобод  --  вот главная задача
автомобильной промышленности. Однако  мне  есть  чем  похвалиться  и  помимо
этого.
  Он опять сделал паузу и оглядел собравшихся.
  --  Ведя  одинокую безнадежную борьбу с тоталитаризмом, все свое свободное
время я проводил в исследовательской лаборатории, -- если угодно,  называйте
ее  конструкторским бюро, -- и счастлив и горд сообщить вам, что мое усердие
было вознаграждено. Мы  готовы  объявить  о  создании  машины  принципиально
новой,  воистину  революционной  конструкции, машины, которая окажет влияние
столь значительное, что с этого момента автомобильная индустрия, какой мы ее
знаем и любим, преобразится неузнаваемо!
  Аудитория  ахнула.  Телевизионщики  ринулись  ближе,  ловя   в   объективы
видеокамер  загорелое лицо Лаваллета. У него мелькнула мысль, уж не пытаются
ли они получить точный снимок его глазной сетчатки.  Где-то  он  читал,  что
сетчатка так же индивидуальна и неповторима, как отпечатки пальцев.
  --  Это  открытие  потрясет  мир,  и  два  дня  назад  промышленные шпионы
вторглись в новое здание "Дайнакар индастриз" здесь, в Детройте, и  выкрали,
как  им  казалось,  единственный  прототип  этой  новой  машины. -- Лаваллет
расплылся в улыбке. -- Но нет, они заблуждались!
  Он поднял руки, чтобы утихомирить шквал вопросов.
  -- Завтра в новом здании нашей компании я сниму  завесу  тайны  со  своего
великого  открытия.  Пользуюсь  нашей сегодняшней встречей, чтобы пригласить
руководителей "Дженерал автос", "Америкэн автос" и "Нэшнл автос" -- "Большую
Тройку" -- присутствовать там, чтобы они смогли своими глазами увидеть,  как
выглядит  будущее.  Сегодня ответов на вопросы не будет. Надеюсь увидеться с
вами завтра. Благодарю за внимание.
  Лаваллет поклонился и сошел с трибуны.
  -- Что он сказал? -- спросил репортер женского журнала, в продолжение всей
речи записывавший, в чем Лаваллет одет, и не слышавший ни единого слова.
  -- Что пресс-конференция -- завтра, -- ответил ему другой.
  -- Завтра? А сейчас что было?
  -- Черт его знает!
  -- Эй, что ж это такое, если не пресс-конференция? --  выкрикнул  репортер
женского журнала, адресуясь к мисс Блейз, уходящей за Лаваллетом.
  Она подняла было плечи, но внезапно закричала. Закричала потому, что в тот
момент,  как журналисты ринулись запечатлевать, как Лайл Лаваллет выходит из
зала, раздалось два выстрела -- и Лаваллета отбросило к стене.
  -- В него стреляли! Кто-то стрелял в Лаваллета!
  -- Кто? Что? Кто-нибудь, вызовите же  "Скорую  помощь"!  --  взывала  мисс
Блейз.
  --  Где  стрелявший?  Он  должен  быть  в  зале!  Найдите  его! Пусть даст
интервью!
  Ведущий теленовостей вскочил на трибуну и яростно замахал руками:
  --  Если  тот,  кто  стрелял,  еще  находится  в  комнате,  предлагаю  ему
эксклюзивный  контракт  на  выступление  в  ток-шоу  "Злоба  ночи"! Компания
возьмет на себя все ваши судебные расходы!
  -- Удваиваю это предложение! -- крикнул кто-то с кабельного телевидения.
  -- Я еще не говорил о  цене!  --  возмутился  ведущий.  --  Как  можно  ее
удваивать?!
  --  Предлагаю  карт-бланш!  -- закричал тот, что с кабельного, поднялся на
маленькую сцену в передней части зала, выхватил из кармана чековую книжку  и
стал  махать ею над головой, надеясь, что стрелявший его увидит. -- Назовите
свою цену! Я выпишу чек!
  -- Кредитную карточку! -- завопил  в  ответ  ведущий  теленовостей.  --  Я
предлагаю вам кредитную карточку нашей компании! Это лучше, чем его чек!
  -- О-о-ох, -- застонал лежащий на полу Лаваллет.
  --  Вы  позволите  это  процитировать?  --  наклонилась  к  нему женщина с
микрофоном.
  Телевизионщики лихорадочно снимали все, что  попадало  в  объектив:  Лайла
Лаваллета,  с  глупейшим  выражением  лица лежащего на золотистом ковре; его
секретаршу мисс Блейз,  с  декольте,  раздвоенным  а-ля  Большой  Каньон,  и
струящимися по щекам горючими слезами. Они не пропустили никого.
  Кроме стрелявшего.
  Два  раза  в  упор  выстрелив  в  грудь  Лайла  Лаваллета,  киллер  вложил
"беретту-олимпик" в полое отделение своей видеокамеры и притворился, что  не
отрываясь  снимает.  Убегать он и не подумал, потому что знал: нужды нет. За
всю историю Вселенной ни один журналист, присутствуя при несчастье, будь оно
делом рук стихии или человека, никогда еще не предлагал  своей  помощи.  Они
снимают  заживо  горящих  людей  --  и  даже  не подумают набросить на огонь
одеяло. Они берут интервью у сбежавших от  полиции  убийц-маньяков  --  и  в
жизни  не  предпримут попытки способствовать аресту. Они, кажется, полагают,
что  единственные  персонажи,  заслуживающие  следствия  и  тюрьмы,  --  это
президенты Соединенных Штатов и противники бесплатных завтраков в школах.
  Так  что  убийца  спокойно  дождался  прибытия  машины медицинской помощи,
которая увезла Лаваллета в  больницу.  Он  переждал  нашествие  полицейских,
делая  вид,  что  запечатлевает  для  вечности  методы  их  работы. Когда те
закончили формальный опрос и записали имена всех присутствовавших  на  месте
преступления,  он  без  суеты  покинул  зал  вместе  с  остальными и, уходя,
услышал:
  -- Ужасно! Такое возможно только в Америке. И кому  он  понадобился,  этот
Непризнанный Гений?
  --  Наверно,  его  приняли за политика. Может, президент послал убить его,
потому что боится, что он выдвинет свою кандидатуру на президентские выборы?
  -- Нет, -- авторитетно заявил третий. -- Это большой бизнес.  Капиталисты!
"Большая Тройка" решила прихлопнуть его, чтобы он не сбил ей прибыль.
  Человек   со   шрамом,   стрелявший   в   Лайла  Лаваллета,  выслушал  все
предположения равнодушно. Он  лучше  всех  знал,  почему  того  подстрелили:
только потому, что его имя первым значилось в списке.
  В  этот  вечер детройтская "Свободная пресса" получила анонимное письмо, в
котором без затей говорилось, что Лаваллет -- только первая жертва. Один  за
другим,  прежде чем они успеют окончательно угробить окружающую среду, будут
убиты все  автопромышленники  Америки.  "От  дьявольских,  загрязняющих  мир
автомобилей  погибло  уже столько невинных жертв! -- говорилось в письме. --
Пусть теперь умрут и прямые виновники. И они непременно умрут!"

  Желудок не отпускало. Харолд У. Смит, стоя  у  огромного  окна  у  себя  в
кабинете,  глотнул  "маалокс"  прямо  из  бутылки.  Внизу  несся  по  волнам
Лонг-Айлендского залива юркий ялик. Ветер с силой бил ему в  парус,  и  ялик
взлетал  на  гребнях  так резво, что, казалось, вот-вот опрокинется. Но Смит
знал: судно устроено так, что парус наверху и  киль  внизу  образуют  единую
вертикальную  ось. Ветер может давить на парус только до известного предела,
потому что  киль  под  водой  оказывает  ему  противодействие.  Когда  парус
достигнет угрожающего наклона, ветер покорно отступит. Идеальное равновесие.
  Смиту  порой казалось, что и КЮРЕ работает так же. Хорошо сбалансированный
киль -- правительство Соединенных  Штатов.  Но  бывает  --  как,  случается,
неумеренно разыгравшееся море опрокидывает парусник предательским ударом, --
бывает, даже КЮРЕ с трудом удается удерживать Америку на плаву.
  Похоже,  сейчас  как  раз  такой  момент.  Смит  только  что  по  телефону
переговорил с президентом.
  -- Я знаю, что вправе лишь высказывать пожелания,-- сказал президент таким
жизнерадостным голосом, словно всего минуту  назад  встал  из-за  обеденного
стола.
  -- Да, сэр.
  -- Но вы слышали об этом детройтском деле?
  -- Похоже, дело серьезное, господин президент.
  --  Чертовски  серьезное,  --  сказал  президент.  --  Наша  автомобильная
промышленность только-только снова встает на ноги. Мы  не  можем  позволить,
чтобы какой-то сбрендивший "зеленый" перестрелял пол-Детройта.
  --   К   счастью,   Лаваллет   жив,   --   сказал  Смит.  --  На  нем  был
пуленепробиваемый жилет.
  -- Думаю, остальным понадобится  кое-что  понадежней  жилетов,  --  сказал
президент. -- Не понадобятся ли им ваши люди?
  --  Это  надо  обмозговать,  господин  президент.  Может, какой-то подонок
просто вздумал нас попугать?
  -- Вы это серьезно? На мой взгляд, вряд ли.
  -- Я перезвоню вам, господин президент. Всего хорошего.
  Смит положил трубку телефона, напрямую связывающего его с Белым домом.
  Смиту совсем не нравилось говорить так жестко, но  он  придерживался  этой
манеры  со  всеми  предыдущими президентами, когда им случалось обращаться в
КЮРЕ с просьбами. Изначальным  уставом  КЮРЕ  предусматривалось:  президенты
могут  только  предлагать  какие-то  действия, но отнюдь не приказывать. Это
было сделано для того, чтобы  предотвратить  превращение  КЮРЕ  в  очередной
орган  исполнительной власти. В теории существовал только один президентский
приказ, которому Смит не мог не подчиниться: о расформировании КЮРЕ.
  Нелюбезности Смита имелось  еще  одно  объяснение.  Римо  до  сих  пор  не
объявился   после   своего   последнего   задания  --  уничтожить  Лощинного
Насильника,  а  между  тем,  просматривая  материалы  дела  о  нападении  на
Лаваллета, Смит наткнулся в них на его имя.
  В деле имелся полный список всех присутствовавших на месте происшествия.
  И  в  конце  его значилось: Римо Уильяме, фотограф. Не такое это было имя,
чтобы, подобно Джо Смиту или Биллу Джонсону, попадаться на каждом шагу. Тот,
кто представился Римо Уильямсом, должен был либо знать Римо Уильямса... либо
быть им.
  Но ни одна душа не знала Римо Уильямса.
  Смит покачал головой и отхлебнул еще "маалокса".
  И что же из этого следует? Две вещи.
  Первая: Римо по неизвестной причине работает на кого-то еще.
  Вторая: Смиту пора действовать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

  -- А я говорю -- уходим,  --  сказал  Лоренс  Темпли  Джонсон  --  человек
крупный   и   властный,  из  тех,  что  проводят  жизнь  в  залах  заседаний
американских  корпораций.  Даже  сейчас,  когда  от  его  костюма  только  и
осталось,  что  по колено оборванные брюки и грязнее половой тряпки рубашка,
привычка распоряжаться витала над ним, как дурной запах.
  -- А я говорю -- остаемся, -- спокойно сказал Римо. -- Конец дискуссии.
  В пустыне похолодало. Нагретый за день песок уже отдал  остатки  тепла,  и
всем сделалось зябко.
  --  Это  почему же? -- полюбопытствовал Лоренс Темпли Джонсон. -- Я требую
ответа.
  Римо смотрел на женщину со сломанной рукой. Лубки Лорна наложила, но  было
видно, что боль все-таки не унялась.
  Римо  мягко  коснулся  больной  руки  и пальцами легко ощупал все ткани от
кисти к локтю, не зная толком, что следует делать, но мало-помалу  набираясь
уверенности.
  Он  чувствовал,  где  сломаны  кости,  -- в трех местах, все ниже локтя, и
осколки сложились неправильно.
  -- Я требую ответа, -- настаивал Джонсон.
  Как на импровизированной трибуне, он стоял на невысоком  камне  у  скелета
сгоревшего самолета и вещал тоном полицейского при исполнении обязанностей.
  -- Как сейчас? -- спросил Римо женщину.
  -- Кажется, лучше.
  Римо  резко сжал пальцы. Женщина ахнула, но когда утих болевой шок, и она,
и Римо поняли, что кости улеглись как надо. Потом Римо помассировал ей  шею,
чтобы смягчить глухую боль заживления, которая прилет позже.
  -- Спасибо, -- сказала женщина.
  --  Послушайте,  я  к  вам  обращаюсь!  -- кипел Джонсон. -- Как вы смеете
игнорировать мои вопросы? Кто вы, по-вашему, такой?  --  Он  оглядел  других
пострадавших,  вяло  сидевших  на  песке  у  самолета, и приказал: -- Только
посмотрите на него! Посмотрите, во что он  одет!  Ничтожество!  Какой-нибудь
автомеханик! Командование беру на себя я и говорю вам, что мы уходим!
  Римо встал и небрежно стряхнул песок со своих солдатских штанов.
  -- Мы остаемся, потому что скоро прилетят вертолеты спасателей. Это вопрос
времени.  Сгоревший  самолет -- ориентир. Если мы начнем бродить по пустыне,
нас могут вообще не найти.
  -- Можно ждать часами, пока  прилетят  эти  так  называемые  спасатели!  Я
сказал -- уходим.
  -- А я сказал -- остаемся.
  --  Ты  это  с  чего  распетушился?  Кто  тебя уполномочил командовать? --
спросил Джонсон, в мыслях своих воображая, как  в  Голливуде  снимут  фильм,
живописующий  его героические действия по вызволению из пустыни собратьев по
несчастью. В роли Лоренса Темпли Джонсона -- Роджер  Мур.  Он  бы  предпочел
Дэвида  Найвена  [И  Роджер  Мур, и Дэвид Наивен в свое время играли Джеймса
Бонда. (Прим. перев.)], но тот уже умер. -- Ставлю на голосование.  Здесь  у
нас демократия.
  --  Нет,  --  сказал  Римо.  --  Здесь  у  нас  пустыня. И тот, кто пойдет
разгуливать, погибнет.
  -- Посмотрим! -- повысил голос Джонсон. -- Все,  кто  за  то,  чтобы  уйти
отсюда, скажите: "да".
  Никто  не  сказал  "да".  Все  проголосовали  своей  задней частью, прочно
упертой в песок.
  -- Кретины! -- рявкнул Джонсон. -- Ну, я пошел.
  -- Очень сожалею, но не могу тебе этого позволить, -- сказал Римо.
  -- Почему это?
  -- Потому что я дал себе слово, что все мы выберемся отсюда живыми,  и  не
допущу, чтобы ты достался стервятнику.
  Джонсон  соскочил  с камня, широким шагом приблизился к Римо и ткнул ему в
грудь указательным пальцем;
  -- Только попробуй мне помешать!
  -- Джонсон, скажи людям: "Спокойной ночи",  --  пробормотал  Римо,  правой
рукой ненадолго сжал тому горло, подхватил обмякшее тело и уложил на песок.
  -- Это не опасно? -- забеспокоилась Лорна.
  Римо покачал головой.
  -- Поспит немного, -- и оглядел остальных, внимательно на него смотревших.
--  С  ним все в порядке, ребята. А сейчас, я думаю, стоит сбиться потесней,
для тепла. Пока за нами не прилетят.
  -- А они правда прилетят? -- спросила девочка.
  -- Правда, -- сказал Римо. -- Я тебе обещаю.
  -- Хорошо. Тогда я лучше посплю.
  Позже, когда звезды завели в эбеново-черном  небе  свой  хоровод,  Римо  и
Лорна уединились.
  -- Ты так и не назвал мне своей фамилии.
  Она взяла его за руку.
  -- У меня ее нет, -- сказал Римо, усаживаясь на покатом песчаном склоне.
  Женщина устроилась рядом.
  -- Когда мы летели, мне показалось, что ты нахал. Но я была неправа.
  -- Знаешь, ты лучше не привыкай ко мне, -- попросил Римо.
  -- Что?
  Он  поглядел  на  огромную  луну,  выплывшую  из-за остроконечной верхушки
дальнего бархана, похожую на футуристический фонарь. Легкий ветер с шелестом
гонял чистый сухой песок.
  -- Когда прилетят спасатели, я уйду. Один. Никому обо мне не говори.
  -- Как не говорить? Ты же нас спас! Ты вытащил всех из самолета! Обо  всех
позаботился! Эта маленькая девочка... Она же тебя обожает!
  --  Это  все замечательно, и все-таки я исчезну, так что забудь обо мне, и
делу конец.
  -- Но почему? Ты что, преступник?
  -- Что-то вроде, -- сказал Римо. -- Знаешь, у меня никогда не было  семьи.
Сегодня  я впервые понял, что такое родня. -- Он горько усмехнулся. -- И для
этого понадобилось попасть в авиакатастрофу!
  -- Нет худа без добра.
  -- Как ты думаешь, когда они прилетят?
  -- Скоро. Странно, что еще не прилетели.
  Она подняла руку к его лицу.
  -- Но ведь у нас есть еще немножко времени, правда?
  -- Есть, -- сказал он и осторожно опрокинул ее на песок.
  Сначала  встретились  их  губы,  голодные,  печальные.  Римо  инстинктивно
потянулся,  чтобы,  как  рекомендовала  первая  из  тридцати  семи  ступеней
любовной техники Синанджу, начать легко массировать  пальцами  правую  кисть
девушки.
  И тут он вспомнил, до чего обычно доводит любовная техника Синанджу.
  -- К черту! -- пробормотал он и попросту овладел ею.
  Тела  их соединились, как вышло, без всякого ритма. Каждый раз, когда один
из них забывался,  другой  напоминал  о  себе.  Это  длилось  и  длилось  --
примитивно, иногда отчаянно, но зато бесхитростно и естественно, и когда пик
настал, он настиг обоих сразу.
  И нет этому цены, подумал Римо.
  Она  заснула в его объятиях, а Римо глядел на небо, зная, что вместе они в
первый и последний раз.
  Телефон звонил и звонил, замолкал и снова  звонил,  но  Чиун  не  поднимал
трубку.  Скорее всего это Римо, и если Чиун ответит, придется разговаривать,
и он не удержится. непременно спросит Римо, беседовал  ли  он  уже  с  Нелли
Уилсоном, и тогда Римо придумает какое-нибудь нелепое извинение, вроде того,
что  был занят, и Чиун расстроится. Вечно Римо его злит. Мальчишку вообще не
мешает подержать на расстоянии, пусть не думает, что  стоит  позвонить,  как
Чиун тут же снимет трубку, будто слуга какой-нибудь.
  После трех часов непрерывного трезвона Чиун решил, что Римо уже достаточно
наказан,  и  неторопливо  направился  в  угол гостиничной комнаты, где стоял
телефон, поднял трубку и медленно произнес:
  -- Кто говорит?
  В трубке кто-то шипел и кашлял.
  -- Кто? Кто это?
  Опять свист и кашель.
  -- Вот дурацкая шутка, -- поджал губы Чиун.
  -- Чиун, это Смит, -- прорвался голос.
  -- Император Смит? А я думал, это Римо.
  -- Как? -- резко спросил Смит. -- Разве он вам еще не звонил?
  -- Нет, но в любой момент может.
  -- И вы не знаете, где он?
  -- Я с ним не разговаривал, -- сказал Чиун.
  -- Чиун, у меня есть сведения, что Римо сейчас в Детройте. Пытается  убить
ведущих автопромышленников Америки.
  -- Хорошо, -- сказал Чиун. -- По крайней мере, не болтается без дела.
  -- Нет, вы не поняли. Я ему этого не поручал.
  -- Значит, он практикуется. Тоже неплохо.
  -- Чиун, я подозреваю, что его нанял кто-то еще.
  -- Странно, -- пробормотал Чиун себе под нос, а в трубку сказал: -- Может,
он  хочет немного подработать, чтобы помочь обнищавшим жителям Синанджу? Это
было бы великодушно.
  -- Нужно остановить его.
  -- Что вы имеете против бедных жителей Синанджу? -- спросил Чиун.
  -- Послушайте, Мастер Синанджу. Римо в Детройте и  неуправляем.  Он  может
переметнуться к противнику.
  -- Нет никакого противника, -- сплюнул Чиун. -- Есть только Синанджу.
  -- Он вчера стрелял в человека.
  -- Стрелял?!
  -- Из пистолета.
  -- Ай-яй-яй! -- застонал Чиун.
  -- Теперь вам ясна серьезность ситуации?
  --  Из  пистолета!  -- воскликнул Чиун. -- Опозорить Синанджу, прибегнув к
механическому оружию! Этого быть не может. Римо бы не посмел.
  -- Сегодня днем кто-то стрелял в президента компании "Дайнакар индастриз".
Известен список всех, кто при этом присутствовал, и Римо есть в этом списке.
Чиун, вам придется поехать в Детройт. Если подтвердится, что Римо там и  что
он работает на сторону, нужно его остановить.
  -- Это не входит в условия нашего контракта.
  --  Об  этом  поговорим  позже.  Я  вышлю за вами машину и закажу билет на
самолет. Вылет -- через час.
  -- Не входит! -- повторил Чиун.
  -- Об этом -- позже.
  -- Недавно мы обсуждали с вами один земельный участок...
  -- О Диснейленде забудьте. Если Римо действует сам по  себе,  вам  следует
остановить его. Это -- условие контракта.
  --  Хорошо.  Я  поеду.  Но  говорю вам, что Римо никогда в жизни не станет
пачкаться о какие-то шумные пистолеты.
  -- Приедете -- разберетесь, -- сказал Смит. -- Этот предполагаемый  убийца
пригрозил уничтожить руководителей всех ведущих автомобильных компаний.
  -- Кого мне тогда охранять? -- спросил Чиун.
  --  Сегодня  он  ранил  Лайла  Лаваллета. Это очень известный конструктор.
Любимец прессы. Логично предположить, что  следующей  жертвой  явится  Дрейк
Мэнген,  президент  "Нэшнл  автос".  Он только что опубликовал книгу и часто
выступает по телевизору. Если Римо,  или  кто  там  есть,  хочет  произвести
впечатление на публику, следующим будет Мэнген.
  -- Я поеду к вашему Мэнгену, привезу голову этого убийцы-самозванца, и вам
еще придется принести нам с Римо извинения. Прощайте.
  Чиун так швырнул трубку, что она раскололась и детальки посыпались из нее,
как воздушная кукуруза.
  Служить белому худо само по себе, но служить белому безумцу -- еще хуже! И
все-таки, что, если Смит прав? Что если Римо работает на сторону?
  Чиун  поглядел  в угол, где высились тринадцать его сундуков, и решил, что
поедет налегке. Пребывание в Детройте будет  недолгим.  Нужно  взять  только
шесть сундуков, не больше.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

  Дрейк Мэнген стал главой огромной "Нэшнл автос компани" весьма старомодным
способом: женился на наследнице.
  Семья  Крэнстонов  стояла  у  истоков автомобильной индустрии -- начиная с
Джетро Крэнстона, который еще в  1898  году  прицепил  паровой  двигатель  к
безлошадному экипажу. Когда старый Джетро умер, дело возглавил его сын Грант
--  и  "Крэнстон"  стала  международной.  А когда компания перешла к другому
сыну, Бранту, стало понятно, что судьба  "Крэнстон  моторе"  обеспечена,  по
крайней мере, еще на одно поколение. Все в момент переменилось, когда в 1959
году  пьяный водитель "форда", проехав на красный свет светофора, врезался в
лимузин Бранта Крэнстона.
  Контроль  над  компанией  перешел,  таким  образом,   в   нетвердые   руки
единственной   наследницы   Крэнстонов   --   Майры.  Майра,  которой  тогда
исполнилось двадцать два, была  до  крайности  избалована  и  находилась  на
верном  пути  к получению черного пояса в таком виде спорта, как алкоголизм.
Дрейк Мэнген, считалось, за ней ухаживал.
  Дурное известие настигло их, когда они  сидели  в  ресторане  с  видом  на
Детройт-ривер.  Дрейк  Мэнген  специально  выбрал ресторан с самыми дорогими
винами в городе,  чтобы  сообщить  своей  даме,  что  после  восьми  месяцев
бесплодных  свиданий  собирается  с  ней расстаться. Прежде чем приступить к
делу, он позволил Майре опорожнить две бутылки "бордо". Он надеялся, что она
слишком пьяна, чтобы устроить скандал, а уж скандалы  она  умела  устраивать
оглушительные.
  --  Майра,  я  хочу  сказать  тебе  что-то  очень важное, -- начал Мэнген,
привлекательный тридцатилетний мужчина, хотя темные, под  выпуклыми  веками,
глаза  и  нос  с  горбинкой  старили  его  лет  на  десять.  Он  был главным
управляющим компании "Крэнстон" и в Майре находил лишь одно  достоинство  --
она  была дочкой босса. Однако даже эта приманка перестала действовать после
восьми  месяцев  ухаживания  за  женщиной,  которую  в  детройтских   кругах
именовали Железной Девственницей.
  Майра, с мутным алкогольным блеском в глазах, хихикнула.
  -- Д-да, Дрейк.
  -- Мы с тобой вместе уже почти год...
  --   Восемь  месяцев,  --  поправила  Майра,  поднимая  бокал.  --  Восемь
до-о-оо-лгих месяцев.
  -- Да. И знаешь, во взаимоотношениях всегда  наступает  момент,  когда  им
следует  либо  вырасти  во  что-то  большее, либо угаснуть. На мой взгляд, в
нашем случае им пора...
  В этот момент у их стола выросли  с  одеревенело-торжественным  выражением
лиц двое полицейских в форме.
  --  Мисс  Крэнстон?  -- осведомился один из них. -- С прискорбием вынужден
сообщить, что в вашей семье произошла трагедия. Ваш брат... он покинул нас.
  Майра на мгновение выглянула из алкогольного тумана.
  -- Уехал? -- спросила она. -- Куда?
  Полицейские замялись.
  -- Я имел в виду, мисс Крэнстон, что он... скончался. Очень сожалею.
  -- Н-не понимаю, -- правдиво призналась Майра и икнула.
  Дрейк Мэнген понял. Понял как нельзя лучше. Он сунул каждому  полицейскому
по двадцатидолларовой банкноте и сказал:
  -- Я вам очень признателен. Пожалуй, дальше я сам управлюсь.
  Полицейские охотно покинули ресторан.
  -- Что это они тут говорили? -- спросила Майра, наполняя еще пару бокалов.
  Слева  у  нее  стояла  бутылка  с  белым  вином,  справа  -- с красным. Ей
нравилось пить попеременно из каждой.
  Иногда она смешивала вина. Однажды смешала в блюдце и пила из него.
  -- Я тебе потом объясню, милая, -- сказал Дрейк.
  -- Слушай, ты сейчас в первый раз за  все  время  назвал  меня  милой!  --
хихикнула Майра.
  -- Это потому, что я сделал открытие, -- произнес Дрейк Мэнген, призвав на
помощь все свое актерское мастерство. -- Я люблю тебя, Майра!
  -- Честно? -- икнула она.
  --  Страстно.  И  хочу,  чтобы  ты  стала моей женой.-- Он сжал ее влажную
веснушчатую руку. -- Ты выйдешь за меня, дорогая?
  Его подташнивало, но бизнес есть бизнес.
  -- Это все так внезапно...
  -- Я не могу ждать. Давай поженимся сейчас же! Найдем мирового судью.
  -- Сейчас? Когда мой брат уехал? Он обидится, что мы без него!
  -- Он поймет. Ну же, собирайся.

  -- Вы уверены, что хотите жениться на ней? -- с сомнением в голосе спросил
мировой судья.
  -- Конечно, -- сказал Мэнген, -- а что?
  -- Невеста едва держится на ногах!
  -- Значит, мы проведем церемонию сидя. Вот кольцо. Приступайте.
  -- Вы уверены, что хотите выйти замуж за этого мужчину, мисс? -- обратился
судья к Майре.
  Та хихикнула:
  -- Мой брат уехал, но он не обидится.
  Судья только пожал плечами, и дело было сделано.
  Медового месяца не было. Только похороны Бранта Крэнстона.  Медовый  месяц
не  состоялся  и  после  похорон, так что теперь, почти тридцать лет спустя,
Майра Крэнстон-Мэнген по-прежнему оставалась, во  всяком  случае,  насколько
это касалось ее супруга, девственницей.
  Но  Дрейку  Мэнгену было наплевать. Теперь он имел контрольный пакет акций
"Крэнстон моторе" и не  спускал  с  него  глаз,  особенно  в  процессе  всех
перекупок,  слияний  и  реорганизаций,  в результате которых старая "Большая
Тройка" сгинула, а новая -- "Дженерал  автос",  "Америкэн  автос"  и  "Нэшнл
автос" -- родилась.
  Президент "Нэшнл автос". Годовое жалованье -- миллион долларов. Только это
и имело  значение  для  Дрейка  Мэнгена.  Ну,  еще, может быть, когда-нибудь
забраться в трусы к жене. Просто на пробу.
  После покушения на жизнь Лайла Лаваллета полиция предложила Дрейку охрану.
Он отказался. Не хотел посвящать ФБР в подробности своей личной жизни.
  -- Никому в  голову  не  придет  убить  меня,  --  заявил  он.  Его  жена,
протрезвев ненадолго, предложила увеличить число телохранителей.
  -- У меня уже есть двое, и это больше, чем нужно, -- отверг он и это.
  Его  телохранители  были  из  бывших  центровых "Детройтских львов". Дрейк
Мэнген держал их по двум причинам: во-первых, они не облагались  налогом,  а
во-вторых,  он был большой поклонник футбола и за ленчем любил слушать байки
про их  боевые  заслуги.  Остальное  рабочее  время  охранники  проводили  в
прохладном  холле первого этажа "Нэшнл автос", в то время как сам он варился
в офисе на двенадцатом этаже.
  Вот почему, когда Дрейк Мэнген услышал выстрелы, по шахте лифта донесшиеся
до него  из  холла,  он  только  слегка  поднял  бровь,  не  удивился  и  --
определенно  --  не испугался. Такое случалось, и даже, бывало, по нескольку
раз в неделю.
  Тем не менее Мэнген приказал секретарше позвонить в холл.
  -- Спросите охрану, что там происходит.
  Секретарша почти немедля с озабоченным видом вернулась в его кабинет.
  -- Мистер Мэнген, там, кажется, непорядки.
  -- Какого рода? Что, опять кто-то из этих ходячих бифштексов ранил себя  в
ногу?
  -- Нет, мистер Мэнген. Один из них застрелил охранника.
  --  Черт.  Разве он не знает, как это обременительно для нашего страхового
фонда? -- Секретарша пожала плечами. -- Ну ладно, пусть поднимутся  сюда,  и
мы решим что делать.
  -- Не получится. Они тоже убиты. Другими охранниками.
  --  Что  там,  черт  возьми,  происходит?  Сколько  всего убитых? С кем вы
разговаривали?
  -- Точно не знаю. У этого  человека  какой-то  странный  тоненький  голос.
Квакающий. Как у китайцев. Он сказал, это в него они стреляли.
  -- Что еще?
  -- Он сказал, что поднимается наверх.
  -- Наверх? Сюда, что ли?
  -- Вы знаете еще какой-нибудь верх, мистер Мэнген?
  -- Ладно, не умничайте. Звоните лучше в полицию.
  В этот момент приглушенный шум лифта достиг их этажа.
  -- Это он, -- сказал Дрейк Мэнген, озираясь, куда бы смыться.
  Лифт,  урча,  распахнул  двери.  Из недр его выплыла и очутилась на пороге
кабинета фигура.
  Дрейк Мэнген ткнул в нее обвиняющим перстом.
  -- Ты! Убийца!
  Чиун, Мастер Синанджу, ответил улыбкой на этот редкий  знак  признания  со
стороны белого человека.
  --  Автографов  не  даю, -- сказал он, ореховыми глазами по-птичьи оглядев
помещение. Он был в персиковом кимоно, с большим  вкусом  отделанным  черным
шелком. -- Если я здесь останусь, мне нужна комната. Эта подойдет.
  -- Это мой кабинет, -- непреклонно сказал Мэнген.
  -- Для белого у тебя почти приемлемый вкус.
  -- Что ты сделал с моими охранниками?
  -- Ничего, -- сказал Чиун, любуясь букетом на длинном столе для заседаний.
--  Они  это  сами  с  собой сделали Я всего лишь информировал их о том, что
являюсь личным эмиссаром их собственного правительства,  но  они  отказались
впустить меня. А потом принялись стрелять друг в друга. Очень нервные типы.
  --  Они  что,  перестреляли  друг  друга,  стараясь  попасть  в  тебя?  --
недоверчиво переспросил Мэнген.
  -- Старанием я бы это не назвал, -- выразительно пожал плечами Чиун.
  Мэнген  кивнул  секретарше,  которая  скользнула  в  приемную,  и  тут  же
раздалось "би-бип" кнопочного телефона.
  --  Что  это  ты сказал о правительстве? -- громко спросил Мэнген, надеясь
заглушить свидетельство того, что секретарша зовет на помощь.
  Чиун оторвался от цветов и решил не обращать на звонок внимания.
  -- Тебе очень повезло,  --  сказал  он.  --  Как  правило,  меня  нанимают
защищать конституцию. Сегодня я защищаю тебя.
  -- Меня?! От чего?
  -- От неправедного убийства, конечно.
  -- А что, бывают другие?
  Чиун сплюнул на восточный ковер, в котором признал иранский.
  -- Конечно. Убийство оружием -- неправедное убийство. Убийство не за плату
-- неправедное убийство. Убийство...
  --  Кто  тебя  послал? -- перебил Мэнген, когда секретарша сунула голову в
дверь и подняла вверх большой палец.
  Отлично. На подходе подмога. Надо только чем-то отвлечь старого идиота.
  -- Это секрет. -- Чиун прижал к губам указательный палец. -- Но  тот,  кто
меня  послал,  втайне  правит  этой  страной по поручению вашего президента.
Только никому не говори об этом, не то рухнет правительство.
  -- Понятно, -- соврал Мэнген и как бы украдкой скользнул в кожаное  кресло
за массивным письменным столом. Стол был очень массивный и очень удобный для
ныряния  под  него  на случай перестрелки, которую Мэнген ожидал с минуты на
минуту.
  -- Тогда, может, когда-нибудь объяснишь это мне, -- сказал Чиун. -- Теперь
к делу. Скажи, были у тебя какие-нибудь контакты с человеком по  имени  Римо
Уильямс?
  -- Нет. Кто это -- Римо Уильямс?
  --  Римо Уильямс -- это мой ученик. Он кореец, как я. На одну шестнадцатую
кореец. Но дело в том, что появился самозванец, который называет  себя  Римо
Уильямсом. Он хочет тебе зла, и я здесь, чтобы защитить тебя от него.
  -- И работаешь ты на президента?
  --Я  ни  на  кого  не  работаю!  --  возмутился Чиун. -- У меня контракт с
императором. Он работает на президента. -- Чиун улыбнулся. -- Но  я  уверен,
президент знает, что я здесь.
  Тут  двери  лифта  распахнулись и в офис, держа оружие дулом вниз, вбежали
четверо полицейских.
  -- Стреляйте! -- закричал Мэнген. -- Во всех, кроме меня!
  Чиун обернулся, а Мэнген выскочил из кабинета  в  приемную  и  мимо  стола
секретарши  кинулся  в маленький альков, где схватился за телефонную трубку.
За его спиной кто-то из полицейских сказал:
  -- А теперь, старина, вот что: ты только не серди нас, и тебе не  причинят
вреда.
  В трубке раздался ответный щелчок.
  -- Мне нужно поговорить с президентом, -- сказал Мэнген.
  -- Это срочно, мистер Мэнген? -- поинтересовался оператор Белого дома.
  --  Я  личный  друг  президента.  Я  выложил  семизначную сумму из доходов
корпорации на его переизбрание!
  Через несколько  секунд  до  него  донесся  голос  президента  Соединенных
Штатов:
  -- Рад тебя слышать, Дрейк. У тебя все в порядке?
  --  Есть  один вопрос, господин президент. Знаю, что ли прозвучит дико, но
не посылали ли вы, случайно, охранять меня одного китайца?
  -- Опишите его.
  -- Футов пяти ростом, лет восьмидесяти на вид. В каком-то розовом  женском
халате. Только что смел к черту всю мою охрану.
  -- Отлично. Значит, он действует, -- сказал президент.
  -- Сэр? -- переспросил Мэнген.
  -- Все хорошо, Дрейк. Можешь расслабиться. Ты в хороших руках.
  -- В хороших руках? Но, господин президент, он же древний старик!
  -- Это неважно, -- сказал президент. -- Я послал его тебе на защиту.
  -- От чего?
  --  От того психа, который подстрелил Лаваллета. Не можем же мы позволить,
чтобы он разнес весь мозговой центр Детройта!
  -- И для защиты прибегаем к помощи китайца?
  -- Корейца. Смотри,  не  вздумай  назвать  его  китайцем,  --  предостерег
президент. -- Я за последствия не отвечаю. А паренек его тоже там?
  -- Нет, старик один.
  --  Ну, одного из них вполне хватит, -- сказал президент. -- Так что держи
меня  в  курсе.  Привет  жене.  И,  между   прочим,   не   стоит   об   этом
распространяться. Я, например, о нашем разговоре уже забыл.
  -- Все понял, господин президент.
  Мэнген положил трубку и бегом кинулся назад. Черт. старый пень и впрямь от
президента,  а  он  натравил  на него четверых верзил! Как оправдаться, если
старика уже нет на свете?
  Чиун был на этом свете. Он спокойно сидел за  письменным  столом  Мэнгена.
Четверо  полицейских  лежали  в  центре ковра, скованные вместе собственными
наручниками, и извивались, стараясь освободиться.
  -- Мистер Мэнген! -- закричал один из них. -- Пошлите за подкреплением!
  Мэнген покачал головой:
  -- Нет необходимости,  ребята.  Дело  в  том,  что  я  обознался.  Пожилой
джентльмен, как выяснилось, -- один из моих охранников.
  -- Ну тогда выпустите нас отсюда, -- попросил другой полицейский.
  Мэнген  залез каждому в карман, выудил ключи от наручников и освободил их,
хотя прикасаться к пролетариям не любил.
  -- Уверены, что старик в норме? -- спросил  один,  растирая  кисти,  чтобы
восстановить кровообращение.
  -- Да. Это была моя ошибка.
  -- Нам, знаете ли, придется составить рапорт, -- сообщил полицейский.
  -- Сейчас уладим, -- улыбнулся Мэнген.
  И  уладил.  Каждый  полицейский получил возможность за полцены купить свою
следующую машину.  Взамен  они  обязались  объявить  мертвые  тела  в  холле
жертвами случайной перестрелки. И забыть о старике.
  Дрейк проводил их к лифту и вернулся в свой кабинет.
  -- Итак, мистер...
  -- Чиун. Мастер Чиун, а не мистер.
  -- Мастер Чиун. Я навел о вас справки. Вы и в самом деле тот, за кого себя
выдаете.
  --  Надо было сразу верить, не было бы столько лишней мороки, -- проворчал
Чиун.
  -- Ну, что сделано, то сделано. Итак, если вы здесь, чтобы защищать  меня,
что я должен делать?
  -- Стараться, чтоб тебя не убили, -- сказал Чиун.

  Вертолеты  спасателей  прибыли ночью. Римо первым услышал их приближение и
разбудил Лорну.
  -- Летят, -- сказал он.
  -- Я ничего не слышу.
  -- Скоро услышишь.
  -- Отлично. Я буду рада вернуться, -- произнесла она.
  -- А я, сказать по правде, буду по вам всем скучать, -- признался Римо.
  -- Что ты имеешь в виду?
  -- Что сейчас моя остановка. Я выхожу.
  -- Разве ты не вернешься с нами?
  Она помолчала. Глухой рокот приближающихся вертолетов разнесся по пустыне.
  -- Нет. А то замучают расспросами.
  -- Куда же ты пойдешь? Вокруг один песок.
  -- Я сумею выбраться.
  -- Но почему?!
  -- Надо! Я хотел попрощаться с тобой. И попросить об одном одолжении.
  -- Каком?
  -- Никому не называй моего имени.  Только  ты  одна  его  знаешь,  и  если
кто-нибудь заговорит обо мне, скажи, что я ушел и заблудился.
  -- Ты уверен, что хочешь именно этого?
  -- Да.
  Лорна обняла его.
  --  Я не стану мучить тебя расспросами, -- сказала она. -- Но, пожалуйста,
побереги себя.
  -- Договорились. А ты побереги нашу девчушку.
  Римо прижал ее к себе, отстранил, повернулся и ушел в ночь как раз  в  тот
момент, когда в миле от них засветились прожектора вертолетов.
  Римо  бежал,  пока не убедился, что его уже не увидят. затем снизил темп и
шагом направился на север. Через несколько  миль  он  взобрался  на  огрызок
скалы  и посмотрел назад. Чуть поодаль от сгоревшего лайнера на песке стояли
два  огромных  вертолета.  Он  увидел,  что  людям   помогают   погрузиться,
удовлетворенно кивнул и снова тронулся в путь.
  Справа,  окрашивая  барханы  в  розовый цвет, поднялось солнце. К полудню,
взобравшись  выше,  оно  выбелило  песок.  Ближе  к  вечеру  пустыня   стала
каменистей. А Римо все шел и шел, погруженный в свои мысли. Странным образом
он уже скучал по собратьям-авиапассажирам. Сирота, он никогда не имел семьи;
здесь  же  люди  смотрели  на  него  снизу вверх, как на старшего брата. Они
нуждались в нем, надеялись  на  него.  Это  было  непривычное,  но  приятное
ощущение,  и он снова пожалел себя за то, сколько он всего пропустил в своей
жизни и еще пропустит.
  Городской черты он достиг сразу после заката и в  местной  пивнушке  нашел
телефон.  Как  бы  мал городок ни был, пивнушка всегда найдется, подумал он.
Может, это и есть ядро любого поселения: сначала кто-то строит  пивную,  она
обрастает домами и улицами -- и получается город?
  Он  набрал  номер Чиуна в Нью-Йорке. Трубку никто не брал. Тогда он набрал
специальный код. Сигнал пошел на  номер  в  Ист-Молайн,  Иллинойс,  потом  в
Айолу,  Висконсин,  и  наконец  потревожил  телефон на рабочем столе доктора
Харолда У. Смита.
  -- Да? -- услышал Римо кислый голос босса.
  -- Смитти, это я, -- сказал Римо. -- Я вернулся.
  Молчание.
  -- Смитти! Что случилось?
  -- Римо? -- медленно проговорил Смит. -- Чиун с вами?
  -- Нет. Я только что ему звонил, но никто не ответил. Я думал, вы  знаете,
где он.
  -- Римо, я очень рад вас слышать.
  --  Тогда  почему  у  вас такой голос, словно вы говорите не со мной, а со
своей покойной бабушкой?
  -- Вы все еще в Детройте?
  Римо так посмотрел на трубку в своей руке, будто личная ответственность за
вздор, который она издает, лежала лично на ней.
  -- В каком Детройте? О чем вы? Я в Юте.
  -- Когда вы прибыли в Юту, Римо?
  -- Вчера, когда мой чертов  самолет  разбился  в  пустыне  А  что  это  за
подозрительный тон, Смитти? Я вам не Джек Потрошитель!
  В  санатории  "Фолкрофт"  Смит  набрал на клавиатуре своего терминала одно
слово: ПЕЛЕНГ.
  Зеленые буковки замерцали, и на экране появился номер телефона. Смит сразу
понял, что звонок из Юты. Компьютер сообщил ему также, что Римо  говорит  из
автомата.
  -- Эй, Смитти. Вы меня еще слышите?
  -- Да, Римо, слышу. Что вы сказали о крушении самолета?
  -- Самолет, которым я летел, упал в пустыне милях и восьмидесяти отсюда.
  -- Номер рейса?
  --  Да  какая  разница!  Послушайте,  я спас целый самолет с людьми! И сам
выбрался живым. Почему вы так со мной разговариваете?
  На  компьютере  Смита,  по  его  команде,  появились  данные  о  вчерашнем
исчезновении самолета, следовавшего рейсом "Лос-Анджелес -- Солт-Лейксити".
  -- Вы летели из Лос-Анджелеса?
  --  Ну  конечно.  Я прикончил того парня, как вы велели. и выбрался оттуда
ближайшим рейсом.
  -- И в Детройте вы не были?
  -- Что бы я, интересно, делал в Детройте? Машина у меня японская.
  -- Римо,  я  думаю,  лучше  всего  будет,  если  вы  направитесь  сюда,  в
"Фолкрофт".
  -- У вас такой голос, словно там вы засадите меня в клетку.
  -- Я должен внести в картотеку данные о вашем отсутствии.
  --  Внесите  следующее.  Я был в пустыне. Там было жарко. Все, кто остался
жив, -- живы. Я посадил самолет в песок. Все. Конец передачи.
  -- Римо, пожалуйста, не нервничайте. Я просто хочу поговорить с вами.
  -- Где Чиун? Вот о чем следует говорить.
  -- Он уехал, -- сказал Смит.
  -- Что, назад в Синанджу?
  -- Нет.
  -- Так где же он, Смитти, а?
  -- У него поручение.
  -- Поручение? У Чиуна? Чиун не примет поручений даже  от  иранского  шаха,
если тот снова придет к власти. Может, он на задании?
  Смит замялся.
  -- Можно выразиться и так.
  -- Где он?
  -- Этого я и в самом деле не могу вам сказать. А сейчас, если вы...
  --  Смитти, -- перебил его Римо. -- Я сейчас вешаю трубку. Но прежде чем я
это сделаю, я хочу, чтобы вы очень внимательно меня выслушали.
  -- Да? -- сказал Смит, прижав трубку к уху.
  И Римо в Юте с  такой  силой  врезал  ладонью  по  микрофону,  что  трубка
разлетелась на куски.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

  Черная машина подъехала так бесшумно, что он не слышал ее приближения.
  Тонированное  стекло  со стороны водителя сдвинулось, образовав щелочку, в
которую водителя было не разглядеть.
  Стрелок со шрамом на правой  скуле,  выйдя  из  своей  машины,  подошел  к
прибывшей.  Все  стекла  в  ней,  даже  ветровое, были такими темными, что в
тусклом свете подземного гаража на канадской стороне Детройт-ривер он  видел
на месте водителя только темную тень.
  -- Уильямс? -- спросил невидимый водитель.
  --  Зовите  меня  Римо,  --  поправил  стрелок.  -- Славная у вас машинка.
Никогда такой не видел.
  -- Еще бы. Это тот самый большой сюрприз Лаваллета, "дайнакар".  Я  выкрал
ее.
  В оконной щели появился конверт.
  --  Возьмите.  Это за Лаваллета. Следующий -- Мэнген. В конверте адрес. Он
принадлежит женщине, у которой Мэнген бывает каждую ночь по  средам.  Можете
достать его там.
  -- Я еще не кончил Лаваллета.
  -- Все было как надо. Действуйте по плану в указанном мной порядке. Добить
Лаваллета времени еще хватит. Пусть немного понервничает.
  -- Я мог бы прикончить его на том сборище журналистов. Возможности были.
  --  Вы  все сделали правильно. Я вам сказал, никаких выстрелов в голову, и
вы следовали инструкции. Кто мог знать, что он окажется в  пуленепробиваемом
жилете.
  --  Мне  надо  беречь  репутацию,  --  сказал стрелок. -- Если я в кого-то
стреляю, мне не нравится, что он потом проводит пресс-конференции.
  -- Действуйте по плану. В порядке очереди. И никаких выстрелов в голову.
  Стрелок пересчитал банкноты и пожал плечами:
  -- Как хотите. А это письмо в газету -- ваша идея?
  -- Да, -- тихо произнес невидимый водитель. --  Я  решил  устроить  что-то
вроде дымовой завесы. Впрочем, вам это несколько осложнит жизнь.
  -- Чем это?
  -- Ну, они будут наготове. Усилят охрану.
  Стрелок покачал головой:
  -- Мне без разницы.
  -- Люблю профессионалов, -- одобрительно кивнул водитель.
  Тонированное  стекло  плавно  закрылось, и черный автомобиль, как призрак,
абсолютно бесшумно выскользнул из гаража.
  Стрелок, называвший себя Римо Уильямс, сел  в  свою  машину  и,  как  было
приказано, некоторое время выждал.
  Что  и говорить, дельце было с придурью, он не любил такие. Игры какие-то:
письма, туда стреляй, сюда не  стреляй.  Профессиональней  --  чистый  удар,
желательно  под  покровом  ночи.  И дело с концом. От этого же слишком несло
вендеттой.
  Он посмотрел на часы. Условленные пять минут истекли. Он  завел  машину  и
выехал  из  гаража.  Шпионить  за клиентом смысла не было. Во-первых, за это
время он укатил далеко. А во-вторых, хороший профессионал внимательно следит
за деталями. Детали -- это все. Выехать сразу за  ним  и  через  пять  минут
оказаться  бок  о  бок  у  светофора  --  глупость.  Клиенты  от таких вещей
нервничают.
  Стрелка ничуть не интересовало имя человека, который нанял  его  проколоть
четыре  ведущих  детройтских  колеса. Ни на одну секунду не поверил он в то,
что клиент и впрямь псих, съехавший на охране  окружающей  среды,  и  жаждет
крови   автопромышленников   только   потому,  что  автомобили,  видите  ли,
загрязняют воздух. Но какая ему разница? Лишь бы платили.
  Если его что и беспокоило,  так  это  требование  не  стрелять  жертвам  в
голову.  Клиенту следовало бы знать, что стопроцентно надежны как раз только
такие выстрелы. Ты можешь весь вечер палить парню в грудь, а  он  все  равно
останется жив-живехонек.
  Видал  он  такие случаи, что называется, своими глазами. Взять, к примеру,
его первое задание. Жертву звали Энтони Сенаро-Носатый, мастодонт был, а  не
человек,  и вклинился невпопад в дела дона с подпольной лотереей в Бруклине.
Сенаро предупредили, и он смылся в Чикаго.
  Стрелок отыскал его там, тот таскал тюки на складе. Дождался  перерыва  на
обед,  подошел  вплотную и всадил ему в грудь три пули кряду. Носатый взвыл,
как бык, и кинулся на обидчика.
  Он выпустил в Носатого всю обойму.  Все  вокруг  было  залито  кровью,  но
Сенаро пер и пер, как грузовик, сорвавшийся с тормозов.
  Стрелок,  не  выдержав,  побежал,  и  Сенаро  целый час гонял его по всему
складу. Наконец загнал в угол, схватил за горло и стал душить. И как  раз  в
тот  миг,  когда  белый свет совсем уже было померк в глазах стрелка, Сенаро
вздохнул, как кузнечный мех, и рухнул от потери крови.
  Стрелок выполз из-под туши Носатого, оставив свой башмак  в  его  намертво
сжатых  руках.  А  Сенаро  потом  очухался  и со временем даже сделал себе в
Чикаго имя.
  Дон проявил полное понимание.
  -- Это всегда трудно, -- сказал он, -- в первый-то  раз,  а?  Первый  блин
комом, так всегда и бывает.
  --  В  другой  раз  я  его  достану,  -- пообещал стрелок дону Педро, хотя
желудок его содрогался при мысли о том, чтобы увидеться с Носатым еще разок.
  -- Другого не будет. Ни для тебя, ни для Носатого.  Вы  оба  счастливчики,
вам  повезло  выжить. Сенаро нас больше не побеспокоит. Он заслужил жизнь. А
ты заслужил наше уважение. У нас для тебя будет много работы.
  С другими заданиями он справился лучше и со временем тоже сделал себе имя.
Предпочитая выстрелы в голову. Так что это ограничение его  беспокоило.  Как
непрофессиональное.
  Однако клиент всегда прав.
  По крайней мере, пока.
  Дрейк  Мэнген  совещался  по  телефону  с  Джеймсом  Ривеллом, президентом
"Дженерал автос компани", и Хьюбертом Миллисом, главой "Америкэн автос".
  -- Что будем делать? -- спрашивал Ривелл. -- Этот наглец Лаваллет  перенес
свою пресс-конференцию на завтра, и мы все приглашены. Идем или не идем?
  --  Куда  денешься,  --  сказал  Миллис.  -- Не можем же мы показать всему
свету, что боимся Лаваллета и этой  его  ублюдочной  сверхсекретной  машины.
Надеюсь, она даже не заведется.
  -- Ох, не знаю, -- сказал Мэнген. -- Как бы нас там не перестреляли.
  --  А  охрана  для чего? Пусть поработают, -- сказал Миллис. -- Но знаете,
что застряло у меня, как кость в горле?
  -- Что? -- спросил Мэнген.
  -- Что в свое время Лаваллет работал на каждого  из  нас,  и  все  мы  его
выперли.
  --  Еще  бы не выпереть! Он предложил нам снять всю красоту с "кадиллака"!
-- вспомнил Ривелл. -- Недоумок!
  -- Нет, -- сказал Миллис, -- не увольнять надо было сукина сына. Убить.  И
не было б у нас сейчас этой головной боли.
  --  Может,  еще не поздно, -- хмыкнул Мэнген. -- Ну, значит, договорились.
Завтра на пресс-конференции.
  Ладно, он пойдет, но будь он проклят, если пойдет без своего корейца.  Сам
президент  Соединенных  Штатов  сказал,  что  старый  пень  сумеет  защитить
Мэнгена, а Мэнген не может не верить своему президенту. Как  его  там...  а,
да, Чиун. Пусть этот Чиун всюду за ним и ходит.
  Кроме того места, куда он собирается сегодня вечером.
  Что  ни  говори,  а старый пень умел-таки обращаться с подчиненными. Дрейк
Мэнген не мог этого не признать.
  После того, как Мэнген освободил кабинет, Чиун решил: неплохо бы на  двери
что-то  нарисовать.  Он  велел  секретарше  послать  за  заведующим  отделом
покраски автомобильных корпусов.
  Дверь оставалась открытой, и Мэнген слышал весь  разговор,  сидя  у  стола
секретарши.
  -- Нарисуешь на двери новую надпись, -- распорядился Чиун.
  -- Я не разрисовываю дверей, -- ответил заведующий отделом.
  -- Погоди. Ты художник или нет?
  -- Да. Я отвечаю за внешний вид автомобильного корпуса.
  -- Но то, о чем я прошу тебя, гораздо легче, чем раскрасить машину!
  --  Нет,  ни  за что! Красить двери не входит в мои обязанности, -- вконец
разгневался заведующий отделом.
  -- Кто тебе это сказал? -- поинтересовался Чиун.
  -- Профсоюз. В трудовом договоре сказано: дверей я не крашу.
  -- Это указание отныне теряет свою силу, -- сказал Чиун. -- С сегодняшнего
дня ты отвечаешь за разрисовывание дверей для меня. Начиная вот с этой.
  -- С какой это стати? И кто вы, вообще говоря, такой?
  -- Я Чиун.
  -- Ну хватит, я ухожу, -- сказал заведующий  отделом.  --  И  в  профсоюзе
немедленно об этом узнают.
  Со  своего места в приемной Мэнген услышал сдавленный стон. Он вытянул шею
и заглянул в дверь. Старый кореец, страшно подумать, выкручивал  заведующему
ухо.
  -- Я хочу, чтобы краска была золотой.
  -- Да, сэр, да, -- бормотал заведующий. -- Я уже иду за краской.
  --  Даю тебе пять минут, -- сказал Чиун. -- Через пять минут не вернешься,
приду за тобой сам. И вряд ли тебе это понравится.
  Заведующего отделом как ветром сдуло. Лифт не торопился явиться на зов,  и
он пешком рванул вниз по лестнице.
  На Дрейка Мэнгена это произвело большое впечатление. Надо же, выкручивание
ушей  как метод улаживания трудовых отношений! А ему и в голову не приходило
прибегнуть к нему в своих многотрудных борениях с  профессиональным  союзом.
Говорят же, век живи -- век учись.
  Теперь  дверь,  из-за которой разгорелся сыр-бор, была закрыта. Заведующий
отделом, стоя  перед  ней  на  коленях,  выводил  последние  буквы  надписи,
сочиненной Чиуном.
  Она гласила: "ЕГО ВНУШАЮЩЕЕ СТРАХ ВЕЛИКОЛЕПИЕ".
  Мэнген  рассудил,  что  Чиун,  пока  художник  не закончит, из кабинета не
выйдет, и, прытко подойдя к лифту, нажал кнопку вызова.
  -- Уходите, мистер Мэнген? Я предупрежу Мастера Чиуна.
  -- Нет! Не делайте этого!
  -- Но он -- ваш телохранитель!
  -- Только не сегодня. У меня очень важная деловая встреча.  Передайте  ему
-- увидимся утром.
  Лифт открылся, и как только Мэнген ступил внутрь, его секретарша связалась
с Чиуном по интеркому:
  --  Мастер Чиун, мистер Мэнген только что ушел. Я думаю, вам следует знать
об этом.
  Чиун распахнул дверь, помедлил, чтобы прочитать надпись, и  снисходительно
потрепал художника по голове.
  --  Что  ж,  неплохо,  -- сказал он, -- конечно, учитывая, что ты белый. Я
буду иметь тебя в виду, если потребуется еще что-нибудь сделать.
  -- Ладно-ладно. Только без рукоприкладства, идет?
  -- Это будет зависеть от твоего поведения, -- сказал Чиун. -- И не  забудь
про звезды под надписью. Мне нравятся звезды.
  -- Будут, будут вам звезды, не сомневайтесь.
  Дрейк Мэнген припарковался перед высотным многоквартирным домом поблизости
от  набережной  Сен-Клер,  что  проделывал почти каждую среду с тех пор, как
женился.
  Он поднялся на лифте в роскошную квартиру -- пентхаус, которую снимал  для
своих  любовниц. Они время от времени менялись, но квартира всегда была одна
и та же. Поселять там любовниц стало у него как бы традицией. Ему  нравилось
втайне думать, что по натуре он традиционалист.
  Он ногой закрыл за собой дверь и крикнул:
  -- Агата!
  Интерьер  был  решен  в наидурнейшем вкусе, вплоть до мебели в зебровидную
черно-белую полоску и картин с клоунами по черному  бархату  на  стенах,  но
залитое мягким светом пространство благоухало любимыми духами Агаты, терпким
ароматом порока. Одного вдоха было достаточно, чтобы заботы дня забылись как
дурной сон, и Мэнген почувствовал, как забродили в нем соки.
  -- Агата! Папочка дома!
  Молчание.
  -- Детка! Ты где?
  Он  скинул  пальто  на  одно  из  отвратительно  полосатых кресел. Дверь в
спальню была чуть приоткрыта, и теплый свет, слабее, чем от  свечи,  сочился
оттуда.
  Значит,  она в спальне. Отлично. Не придется терять полвечера на болтовню.
Болтовни ему хватает и дома. Болтовня  --  это  единственное,  что  ему  там
перепадает.
  -- Что, детка, греешь мне местечко?
  Он распахнул дверь.
  -- Вот умница. Ну, иди к папочке.
  Но  Агата не подняла головы. Она лежала на спине в шелковой красной пижаме
и смотрела в потолок. Закинутая за голову рука  спрятана  под  светловолосой
гривой. С края кровати свисает нога.
  Казалось, она следит за мухой, которая кружила над ее непомерным бюстом.
  Ничего  подобного.  Мэнген видел, как муха приземлилась на кончик длинного
носа Агаты, а та даже не поморщилась. Даже не моргнула.
  Он шагнул к ней и тихо позвал:
  -- Агата?
  Позади него захлопнулась дверь. Прежде  чем  повернуться,  Мэнген  наконец
заметил  дыру в красном шелке пижамной рубашки. Дыра выглядела так, будто ее
прожгли сигаретой, однако с сердцевиной тошнотворного цвета сырого  мяса,  а
вокруг по красному шелку расползлось пятно еще краснее, чем щелк.
  Тот,  кто  захлопнул дверь у него за спиной, был высок, сухощав, с длинным
шрамом, рассекшим правую скулу, и в  перчатках.  В  руке  он  держал  черный
длинноствольный   пистолет,   нацеленный   прямо  в  грудь  Мэнгену.  Сердце
автопромышленника подпрыгнуло и заколотилось в горле. Он  почувствовал,  что
сейчас задохнется, но, пересилив себя, рявкнул:
  -- Кто вы, черт побери, такой? Что тут происходит?
  Человек со шрамом холодно улыбнулся:
  -- Можешь звать меня Римо. Сожалею, но пришлось утихомирить твою подружку:
не согласилась сотрудничать. Все рвалась вызвать полицию.
  -- Да я вас даже не знаю... Почему вы... за что...
  Убийца пожал плечами:
  -- Я против тебя ничего не имею, Мэнген. Ты всего лишь пункт в списке.
  Палец  его понемногу усилил давление на курок. Мэнген, не в силах оторвать
взгляд от дырки в стволе, пытался что-то сказать, но не мог выдавить из себя
ни звука.
  Внезапно раздался скрежет, столь пронзительный,  что  его  мог  бы  издать
только  станок  с  алмазным  сверлом. затем звук бьющегося стекла заставил и
Мэнгена,  и  его  убийцу  одновременно  повернуть  головы,  точно  обе   они
управлялись одной веревочкой.
  Через идеально круглую дыру в оконном стекле, вырезанную длинным ногтем, в
комнату вступил, с ледяным блеском в очах, Чиун, Мастер Синанджу.
  -- Это он, Чиун! -- вскричал Дрейк Мэнген. -- Наемный убийца Римо Уильямс!
  -- Ошибаешься, -- сказал Чиун и посмотрел на человека со шрамом: -- Положи
оружие, и тогда, возможно смерть твоя будет легкой и безболезненной.
  Тот,  что  со  шрамом,  засмеялся, направил пистолет на хрупкого корейца и
дважды выстрелил.
  Это доконало остатки оконного стекла позади Чиуна. Казалось,  он  даже  не
шевельнулся, однако пули его не задели.
  Человек  со  шрамом двумя руками взялся за пистолет, стал в стойку, как на
стрельбище, и тщательно прицелился.  Старикашка  даже  не  моргнул.  Грохнул
выстрел.
  Штукатурка  позади  покрылась  трещинами,  а  старик стоял как ни в чем не
бывало.
  Еще один  выстрел  --  результат  тот  же.  Но  на  этот  раз  стрелявшему
показалось,  что  он засек какое-то зыбкое движение: как-будто, тень старика
отступила в сторону, а потом неуловимо быстро вернулась на место  --  и  все
это в ту долю секунды, в какую пуля вырвалась из ствола, долетела до стены и
погребла себя в ней.
  -- Черт знает что! -- воскликнул стрелявший.
  И  тут  старикашка  двинулся  на  него.  Словно  история  с Носатым Сенаро
повторялась один к одному.
  Дрейк Мэнген, который, лежа на кровати, смотрел,  чем  все  это  кончится,
сейчас,   когда   Чиун   перешел   в   наступление,  понял  вдруг,  что  ему
подворачивается редкая возможность  прогреметь  на  всю  страну  заголовками
вроде:  "АВТОМАГНАТ  БЕРЕТ  В  ПЛЕН  ТЕРРОРИСТА.  ДРЕЙК МЭНГЕН ОБЕЗОРУЖИВАЕТ
НАЕМНОГО УБИЙЦУ".
  Потрясающий материал для нового издания его биографии!
  Видя, что глаза стрелка прикованы к Чиуну, он вскочил на ноги и  в  прыжке
наискось кинулся на человека с пистолетом.
  -- Нет! -- вскричал Чиун, но было уже поздно.
  Стрелок  развернулся  навстречу  Мэнгену и нажал на курок прежде, чем Чиун
успел встать между ним и его жертвой.
  Президента "Нэшнл автос" с силой отбросило назад на кровать. Но раны в его
груди не было. Он стонал.
  Черт, опять пуленепробиваемый  жилет,  подумал  стрелок  и  направил  свой
пистолет  на  приближающегося  китайца.  Но китаец больше не приближался. Он
лежал на полу лицом вниз.
  Стрелок увидел струйку крови, выбежавшую из-под  седых  прядей  над  ухом.
Надо же, рикошет. Один случай на миллион. Пуля отскочила от Мэнгена и попала
прямо в голову старику.
  Стрелок с облегчением рассмеялся.
  Мэнген на кровати громко стонал, лежа поверх тела своей мертвой любовницы.
  --  Так,  теперь  разберемся с тобой, -- стрелок схватил Мэнгена за лацкан
пиджака. Ткань холодила пальцы.
  Костюм из кевлара. Ну вот все и объяснилось. Мэнген на всякий случай надел
костюм из пуленепробиваемой ткани. В наши дни костюмы из  кевлара  популярны
среди  бизнесменов  и  политиков,  потому  что  легки, сравнительно удобны и
поддаются не всякой пуле.
  -- Что вы делаете? -- спросил Мэнген, когда стрелок принялся стягивать его
галстук.
  -- То, что было принято в старые добрые времена. Приговоренного доставляли
куда-нибудь побезлюдней, и прежде чем хлопнуть,  распахивали  ему  на  груди
рубашку. Это была такая традиция, и сейчас я ее возобновлю.
  Стрелок  рванул  сначала  сорочку  -- да так, что пуговицы полетели, потом
исподнее, левой рукой пригвоздил сопротивляющуюся жертву, приставил пистолет
к обнаженной груди Мэнгена и одним выстрелом попал в сердце.
  Дрейк Мэнген дернулся, будто от удара током, и тело его обмякло.
  Выпрямившись, стрелок произнес, обращаясь к трупу:
  -- Нет, на мой вкус, лучше бы в голову!
  Он тихо вышел из квартиры,  помедлил,  чтобы  убрать  пистолет  и  стянуть
перчатки.  Он не торопился. Спуск вниз занял много времени, но куда ему было
спешить?
  Интересно, приплатят ли ему за китайца?
  Скорей  всего  нет.  Наверно,  дзюдоист  какой-нибудь,   которому   Мэнген
переплатил, взяв в телохранители. Таких сейчас пучок на пятачок.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

  --  Ума  не  приложу,  что  там  могло взорваться в вашей трубке! -- пожал
плечами ремонтник из телефонной компании.
  -- Сейчас-то она в порядке? -- спросил Смит.
  -- Ну да. Я только приберусь и уйду.
  -- Я сам приберусь. Вы свободны, -- сказал Смит.
  -- Нет, -- улыбнулся ремонтник. -- Убрать за собой -- моя обязанность. Это
входит в пакет  услуг,  оказываемых  "Америкэн  телефон  энд  норт-ист  Белл
комьюникейшнз   найнекс  энд  Телеграф  консолидейтед,  инкорпорейтед".  Так
называется наша новая компания.
  -- Потрясающе, -- сказал Смит.
  Тут зазвонил телефон, и он выставил ремонтника за дверь:
  -- Благодарю вас.
  -- Но я хотел убраться!
  -- Вот именно. Всего доброго.
  Смит заперся на ключ и бегом вернулся к телефону.
  -- Привет вам, Император Смит, -- услышал он голос Чиуна.
  -- Что-то у меня опять неполадки со связью, -- сказал Смит. -- Я вас плохо
слышу.
  -- Ничего, это пустяки, -- произнес Чиун. -- Я скоро оправлюсь.
  -- Оправитесь? От чего?
  -- От стыда, -- сказал Чиун.
  Только что поставленная ремонтником трубка неплотно прилегала к уху.  Смит
прижал ее что было сил.
  -- Не сомневаюсь, что так и будет, -- промолвил он, сильно подозревая, что
начались обычные Чиуновы игры.
  --  Я  горько  унижен,  -- словно оправдывался Чиун, хотя Смит не требовал
объяснений.-- Одно меня утешает, что Мастер, воспитавший меня, не  дожил  до
этого дня. Я бы поник перед ним своей повинной головой; его упреки истерзали
бы мне душу.
  Смит вздохнул:
  -- Чем именно вы унижены?
  Без  толку  разговаривать  со  стариком,  пока  он  не  вы полнит все свои
ритуальные па.
  -- В древние времена Мастеров Синанджу призывали,  чтобы  сохранить  жизнь
разным  особам.  Королям,  императорам, султанам. Однажды препоручили защите
Мастера Синанджу даже египетского фараона. Когда он  вступил  на  трон,  ему
было  всего  шесть  лет, и Мастер, которому он был поручен, присутствовал на
его девяносто шестом дне рождения.  Правление  этого  владыки  известно  как
самое  долгое  в  истории  человечества,  и оно не было бы возможно, не будь
Синанджу с ним рядом. Вот это была почетная миссия.  О,  если  бы  нынешнему
Мастеру задали столь же величественную задачу!
  Смит насторожился:
  -- Что-то случилось?
  --  Но  нет,  такие  задачи  не для Чиуна! -- продолжал скорбный голос. --
Чиуну не королей поручают охранять, нет! Даже не каких-нибудь принцев!  Даже
не  претендентов! Да, я вполне мог бы высоко держать голову, если бы охранял
какого-нибудь претендента на какой-нибудь достойный престол.
  -- Что-то произошло с Дрейком Мэнгеном? Он жив?
  -- Вместо этого мне достался жирный белый торговец, жизнь которого в  грош
не  ставят  даже его близкие! Как человек может работать в полную силу, если
он выполняет работу, его недостойную? Я вас спрашиваю -- как?
  -- Мэнген мертв? -- потребовал ответа Смит.
  -- Тьфу! -- сплюнул Чиун. -- Да он мертвым родился! И всю  свою  жизнь  он
так  мертвым  и прожил, да еще ел и пил яд, что делало его еще мертвее. Если
он сейчас мертв, то это лишь  вопрос  степени.  Вся  разница  между  живущим
мертвым  белым  и  умершим  мертвым  белым  состоит  в том, что последний не
говорит глупостей. Хотя воняет так же.
  -- Что случилось? -- вымотанно спросил Смит.
  Чиун драматически возвысил голос:
  -- Ужасное  создание  обрушилось  на  него!  Огромное,  величиной  с  дом!
Настоящее  чудище.  Однако  Мастер  Синанджу  не  испугался этой напасти, не
испугался этой нечисти, необъятность которой могла бы соперничать с  великим
храмом.  Мастер  Синанджу вступил с ним в борьбу. Но было уже поздно. Жирный
белый торговец, мертвый еще до того, как  Синанджу  узнало  его  имя,  затих
навсегда.
  -- Понятно, -- разочарованно произнес Смит. -- Он его убил.
  --  Нет,  --  возразил  Чиун.  --  Его убило оружие. Эти пистолеты -- зло,
Император. Пожалуй, пришло время запретить их законом.
  -- Это мы обсудим позднее, -- сказал Смит. -- Он убил Мэнгена. Но  если  я
правильно понял, вы прикончили убийцу, не так ли?
  Чиун, прежде чем ответить, помолчал.
  -- Не вполне так.
  --  Что  это  значит?  --  нахмурился Смит, которому довелось увидеть, как
хрупкий кореец пронесся сквозь взвод вооруженных солдат, как  ураган  сквозь
пшеничное поле.
  --  Это  значит  то,  что  значит,  --  заносчиво  ответил Чиун. -- Мастер
Синанджу всегда выражается ясно.
  -- Хорошо. Каким-то образом он сумел от вас уйти. Но вы его видели? Это не
Римо?
  -- И да, и нет, -- ответил Чиун.
  -- Как я рад, что вы всегда выражаетесь ясно, -- сухо сказал Смит.--  Либо
это был Римо, либо нет. Одно из двух.
  Чиун понизил голос до конспиративного шепота:
  --  Он  назвался его именем. Это, знаете, очень странно. Дилетанты редко в
полной мере понимают значение рекламы. Но этот --  да,  он  назвался  именем
Римо.
  -- Вот как?
  --  Он  сказал,  что  его зовут Римо Уильямс. Но он не был Римо Уильямсом.
Зачем же он лгал?
  Смит мгновенно привел в действие компьютерную систему КЮРЕ и  настроил  ее
на поиск.
  --  Может,  это  была  не ложь, -- прошептал он, набирая "РИМО УИЛЬЯМС", и
нажал командную клавишу. Поиск начался, и с такой скоростью, которая привела
бы в изумление операторов "суперкомпьютеров" Пентагона. Все мыслимые  архивы
Америки  просматривались  на наличие в них заданного компьютеру имени. Когда
много лет назад Римо  выбрали  для  работы  в  КЮРЕ,  все  его  личные  дела
подверглись   уничтожению   и   его  имя  вычистили  отовсюду.  Если  сейчас
обнаружатся какие-то сведения о Римо Уильямсе, значит, его именем пользуется
самозванец.
  --  Опишите  этого  человека,  --  попросил  Смит,  открывая   на   экране
дополнительное окно, чтобы ввести в компьютер внешние данные.
  -- Бледный, как все белые, высокий, слишком высокий, с большими неуклюжими
ногами,  как  у всех белых. И так же, как у всех белых, из подбородка у него
растут жесткие волосы.
  -- Борода?
  -- Нет. Борода -- это у меня. У этого белого из лица торчали концы волос.
  Смит занес в компьютер: щетина.
  -- Возраст? -- спросил Смит, наблюдая, как в основном окне идет поиск.
  Миллионы записей, мерцая зеленью букв, сливались ц  информационный  поток.
Больно было смотреть. Пальцы Смита замерли над клавиатурой.
  --  Не более пятидесяти пяти зим, может быть, меньше, -- сказал тот. -- Вы
уже узнали, кто он?
  -- Мастер Синанджу, -- осторожно сказал Смит, -- я вас очень прошу  хорошо
подумать. Был этот человек похож на Римо? На нашего Римо?
  Трубка очень, очень надолго замолкла.
  --  Кто знает?! Все белые на одно лицо. Погодите. У него на лице был шрам,
через всю правую скулу. У нашего Римо такого шрама нет.
  По дрогнувшему голосу  Чиуна  Смит  понял,  что  Мастер  Синанджу  поражен
мыслью,   которая  мучает  и  самого  Смита.  Оба  они  думали  о  том,  что
случайность, какую  люди,  основавшие  КЮРЕ,  предугадать  никак  не  могли,
все-таки произошла.
  --  Что,  если  этот  стрелок -- отец Римо? -- спросил Чиун. -- Вы ведь об
этом думаете, верно?
  Информационный поиск закончился прежде, чем Смит успел ответить. На экране
вспыхнула надпись: "ФАЙЛ НЕ НАЙДЕН. НАЖМИТЕ КЛАВИШУ "ВЫХОД"".
  Смит так и сделал, а потом запросил личное  дело  Римо  Уильямса,  которое
велось в КЮРЕ.
  --  Если  ему  пятьдесят  пять,  то  возраст  как раз подходящий. Но очень
сомнительно.  Римо  всегда  считался  сиротой.  Насколько  мы  знаем,  живых
родственников у него нет.
  --  Родственники  у  всех  есть,  --  вздохнул  Чиун,  имея  в виду своего
покойного шурина, не к ночи будь помянут. -- Хочешь не хочешь.
  -- Младенцем его нашли  монахини  на  ступеньках  сиротского  дома  Святой
Терезы, -- говорил Смит, просматривая файл с данными на Римо. -- Кто дал ему
имя  --  неизвестно.  Может, монахини нашли записку в его вещах, может, сами
придумали. Архив, в котором могла бы найтись разгадка, сгорел за пять лет до
того, как Римо попал в КЮРЕ. Сиротского дома Святой Терезы  тоже  уже  давно
нет.
  -- Римо не должен знать об этом, -- решил Чиун.
  -- Согласен. -- Смит отвел глаза от экрана компьютера.
  Читая  личное  дело Римо, он всегда чувствовал неловкость. Мучила совесть.
Как он поступил когда-то с молодым полицейским... И хотя  оправданием  этому
была государственная необходимость, легче не становилось.
  --   Итак,   Чиун,  тот,  кто  называет  себя  Римо  Уильямсом,  на  вашей
ответственности. Надеюсь, вы справитесь.
  -- Если он связан с нашим Римо кровным  родством.  мне  терять  не  меньше
вашего, -- холодно согласился Чиун. -- Даже больше.
  Смит  кивнул.  Он  знал,  Чиун  надеется,  что Римо станет его преемником,
следующим Мастером Синанджу, наследником традиций, уходящих  в  самую  глубь
времен.  В этом и состоял главный пункт разногласий между Смитом и Чиуном --
каждый считал его своим. И ни один не побеспокоился спросить, что думает  об
этом сам Римо.
  --  Хорошо.  Он  мне звонил, наш Римо, но я отказался сообщить ему, где вы
находитесь. Я задержу его здесь, сколько смогу, а вы тем временем,  надеюсь,
покончите с этим делом.
  -- Считайте, что уже сделано, Император, -- сказал Чиун.
  --  Двух  других  автопромышленников зовут Джеймс Ривелл и Хьюберт Миллис.
Они дали  согласие  присутствовать  на  завтрашней  пресс-конференции  Лайла
Лаваллета. Если покушение произойдет, то скорее всего именно там.
  --  Часы этого бандита сочтены, о Император, -- мрачно произнес Чиун. -- А
вы знаете, где наш Римо сейчас?
  -- Звонил из Юты.  Думаю,  он  примчится  сюда,  чтобы  выяснить,  где  вы
находитесь.  Постараюсь  его  попридержать,  пока  вы  не позвоните, что все
улажено.
  -- Договорились. -- Чиун повесил трубку.
  Смит закрыл файл Римо. Чиун позаботится об этом типе, отец он Римо или  не
отец. Тем все и кончится, и Римо ни о чем не узнает. Наверно, по отношению к
нему  это  несправедливо,  но что значит еще одна несправедливость, когда их
несметное количество?

  Римо Уильяме прибыл в Детройт около полуночи.
  После того, как  Смит  отказался  сказать  ему,  где  Чиун,  Римо  сначала
растерялся,  а  потом припомнил, что Смит упомянул Детройт. И даже два раза.
Смит думал, что Римо звонит из Детройта. Интересно, с чего бы это?
  Тут подходил только один ответ: Смит  пришел  к  заключению,  что  Римо  в
Детройте, поскольку знал, что Чиун уже там.
  Рассуждение  было  самое  элементарное, даже обидно, что Смит рассчитывал,
будто Римо на него не способен. И чем больше он думал об этом,  тем  обиднее
ему   становилось,   так  что,  добравшись  до  детройтского  аэропорта,  он
направился к стойке проката автомобилей и потребовал самую  дорогую  машину,
которая там имелась.
  Он выудил из бумажника кредитную карточку на имя Римо Кочрена.
  -- Очень сожалею, сэр, но все наши машины в одной цене.
  -- Хорошо, -- сказал Римо. -- Тогда дайте мне четыре.
  -- Четыре?
  -- Именно. Не люблю, чтобы меня долго видели в одной и той же дешевке. Это
дурно для репутации.
  -- Все четыре -- вам одному?
  -- Разумеется. Я что, двоюсь или троюсь у вас в глазах?
  -- Нет, сэр. Просто я подумал, кто же будет водить остальные?
  -- Никто, -- сказал Римо. -- Пусть они мирно ждут здесь на стоянке, пока я
за ними не приеду. И знаете, оформите-ка все четыре на три месяца.
  За вычетом скидки за долгосрочный найм и высокую водительскую квалификацию
Римо,  но  с  прибавкой  штрафных  за найм в пятницу, плюс страховка, на чем
настоял сам Римо, счет составил 7 тысяч 461 доллар 20 центов.
  -- Вы уверены, что хотите этого, сэр? -- спросил клерк
  -- Да, -- кивнул Римо.
  Клерк пожал плечами.
  -- Что ж, деньги ваши.
  -- Нет, не мои, -- сказал Римо. Пусть Смит подавится этим счетом.  --  Где
тут ближайший телефон?
  Клерк указал на будку в трех шагах слева от Римо.
  -- А я и не заметил! Мерси.
  --  Простите,  сэр,  вы  в  самом деле хотите, чтобы я дала вам телефонные
номера всех  отелей  города?  --  испуганно  переспросил  девичий  голос  из
справочной по телефону.
  -- Нет, только самых лучших. В других он не останавливается.
  --  Простите,  сэр, но делать заключения о качестве отелей -- противоречит
политике  "Америкэн  телефон  энд   Грейтер   Мичиган   Белл   консолидейтед
эмальгамейтед Телефоник энд Телеграфик комьюникейшнз, инкорпорейтед".
  --  Очень  жаль,  -- сказал Римо, -- тогда мне все-таки придется попросить
вас дать мне номера всех отелей Детройта. Без исключения.
  -- Ну, может, попробуете вот эти,  --  девушка  неохотно  назвала  Римо  с
полдюжины номеров, после чего он принялся названивать.
  -- Отель "Пратер", -- ответил коммутатор первого отеля.
  --  Скажите,  не  остановился  ли  у вас пожилой кореец, который прибыл, я
думаю, с дюжиной, не меньше, лакированных дорожных сундуков и доставил вашим
посыльным много мороки?
  -- Пол каким именем он зарегистрирован?
  -- Не знаю. Может, мистер Парк, может, Его Внушающее Страх Великолепие.  В
зависимости от настроения.
  -- Как? Вы не знаете его имени?
  --  Не  знаю,  --  сказал Римо. -- Но, будьте любезны. назовите мне точное
число соответствующих этому описанию пожилых корейцев, которые  остановились
в вашем отеле.
  Оператор проверил. Такие корейцы в отеле "Пратер" не проживали.
  Римо  задал  тот  же  вопрос  еще  в  трех  отелях.  На  пятом  звонке ему
подтвердили, что точь-в-точь такой кореец поселился в "Детройт-плаза" и  что
главный  посыльный,  отвечавший  за переноску багажа джентльмена по двадцати
пяти лестничным пролетам, поскольку джентльмен опасался доверить свой  багаж
лифту,  который  может  застрять  или оборваться, уже вполне оправился после
операции по удалению грыжи. Не угодно ли Римо позвонить джентльмену в номер?
  -- Нет, благодарю вас, -- сказал Римо. -- Я хочу сделать ему сюрприз.
  Номер Чиуна был заперт на ключ, и Римо два раза постучал. До него  донесся
профильтрованный дверью голос:
  -- Кто тревожит меня? Кто топает по коридору мимо моей двери, как вымерший
як, да еще долбит в дверь, прерывая мою медитацию?
  Римо покачал головой. Старик не мог не услышать, что он приближается, едва
Римо вышел из лифта в сотне футов по коридору, и не мог не узнать его шагов,
несмотря на толстое ковровое покрытие.
  -- Ты чертовски хорошо знаешь, кто это, -- сказал Римо.
  -- Уходи. Мне никто не нужен.
  -- Открывай, не то я вышибу дверь.
  Чиун  дверь  отпер, но не открыл. Когда Римо распахнул ее, старик сидел на
полу спиной ко входу.
  -- Очень гостеприимно. -- Римо оглядел апартаменты.
  Как и следовало ожидать, номер для новобрачных.
  Чиун фыркнул. Вместо ответа.
  -- И ты не хочешь узнать, где я был? -- спросил Римо.
  -- Нет. Мне достаточно знать, где ты не был.
  -- Да? И где же я не был?
  -- Ты не был у  Нелли  Уилсона,  чтобы  договориться  о  благотворительном
концерте  в  пользу  наемных  убийц.  А мне приходится унижаться, выпрашивая
разрешение у этого безумного Смита.
  -- Мне было некогда, папочка, -- попытался оправдаться Римо. -- Я попал  в
авиакатастрофу.
  Чиун опять фыркнул, отмахнувшись от таких пустяков.
  -- Знаешь, Чиун, я кое-что понял.
  -- Это никогда не поздно, -- сказал Чиун.
  --   Я   понял  наконец,  что  ты  имеешь  в  виду,  когда  говоришь,  что
необходимость кормить твою деревню -- не только долг, но и привилегия. -- Он
увидел, что Чиун медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на него.  --
Я  помог  спасти людей, попавших в авиакатастрофу. Ненадолго мне показалось,
что они -- моя семья, и, я думаю, теперь мне понятно, что  ты  чувствуешь  к
Синанджу.
  --  Как можно сравнивать благоденствие моей бесценной деревни со спасением
кучки бестолковых и жирных белых! -- пожал плечами Чиун.
  -- Знаю, знаю, знаю, -- согласился Римо. -- Это понятно.  Я  только  хотел
сказать, что идея, в принципе, та же самая.
  --   Что  ж,  может,  ты  не  так  безнадежен,  как  я  думал.  --  Взгляд
коричневато-зеленых глаз смягчился. -- Дай-ка мне твои руки! -- ни с того ни
с сего сказал Чиун.
  -- Зачем?
  Чиун нетерпеливо хлопнул  в  ладоши,  отчего  дрогнул  кофейный  столик  и
задребезжало оконное стекло.
  -- Руки, быстро!
  Римо  протянул  ладони.  Чиун  взял  их  в  свои  и  внимательно осмотрел.
Принюхиваясь, сморщил нос.
  -- Может, за ушами проверишь? -- поинтересовался Римо.
  -- Из огнестрельного оружия в последнее время ты не стрелял,  --  заключил
Чиун.
  --  Я  не  стрелял  уж  не помню сколько лет, и ты это знаешь, -- удивился
Римо. -- Что с тобой?
  -- Ты со мной, -- ответил Чиун и отвернулся. -- Но  ненадолго.  Ты  должен
вернуться в "Фолкрофт". Император Смит имеет в тебе нужду.
  -- Отчего это мне кажется, будто ты хочешь выпроводить меня отсюда?
  --  Меня  не  интересует,  что тебе кажется, -- сказал Чиун. -- Я здесь по
своим личным, Мастера Синанджу, делам, которые  никого  не  касаются.  Тебя,
например. Уходи. Уезжай к Смиту. Может, ты ему пригодишься.
  --  Не  надейся.  Послушай... -- начал было Римо и замер на полуслове. Под
редкими седыми волосами над левым  ухом  Чиуна  он  увидел  красную  полоску
шрама. -- Э, да ты ранен!
  Он потянулся к Чиуну, но тот сердито шлепнул его по руке.
  -- Порезался, когда брился, -- небрежно бросил Чиун.
  -- Ты не бреешься, -- сказал Римо.
  -- Ну и что? Это просто царапина.
  --  Тебя  не  поцарапает  даже  ракетно-бомбовым залпом! Что, черт возьми,
произошло?
  -- Ничего. Псих с пистолетом. Завтра я с ним покончу. Тогда и поговорим  о
других делах. Например, о концертной программе.
  --  Кто-то с пистолетом сделал это с тобой? -- Римо присвистнул. -- Должно
быть, он и впрямь хоть куда!
  -- У него хоть  куда  только  имя,  --  сказал  Чиун.  --  Ничего.  Завтра
отправится на корм собакам. А ты возвращайся в "Фолкрофт".
  -- Ни за что!
  Чиун сердито вскинул руки, располосовав мимоходом ногтями тяжелую камчатую
штору, и заявил:
  -- Мне ты не нужен.
  -- Ну и ладно. Все равно останусь.
  --  Тогда  сиди  здесь  и  не  смей  меня беспокоить. Мне не о чем с тобой
говорить.
  Чиун вышел в спальню и захлопнул за собой дверь.
  -- Останусь, и все тут! -- крикнул Римо.
  -- Но чтоб я тебя не видел!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

  Римо услышал, что дверь  из  спальни  в  коридор  открылась  и  закрылась.
Значит,  Чиун  уходит.  Он  подошел к своей двери, прислушался и услышал шум
закрывающихся дверей лифта.
  Чиун ехал вниз.
  Выскочив из номера, Римо в момент достиг  лестницы  клетки  и  гигантскими
прыжками  кинулся  по  ней  вниз,  безо всяких видимых усилий касаясь только
одной ступеньки.
  При этом Римо не слишком торопился, поскольку знал, что  времени  у  него,
чтобы  раньше  лифта добраться до холла, достаточно. Там он спрячется, потом
пойдет за Чиуном и посмотрит, что же это за такое сверхважное, о чем Чиун не
может ему сказать.
  В холле он уселся в глубокое мягкое  кресло  и  прикрыл  лицо  развернутым
газетным  листом.  Поверх  газеты  была видна контрольная панель лифта. Лифт
спускался в холл.
  Спустился. Двери распахнулись. Лифт был пуст.
  Где же старик? Римо встал, огляделся и обнаружил Чиуна точно  в  таком  же
кресле спиной к нему.
  --  Сядь,  недоумок,  --  сказал Чиун. -- Не привлекай внимания! Ты ведешь
себя так, словно потерял собаку.
  Римо смущенно усмехнулся.
  -- Я слышал, как ты ушел из номера.
  -- А я слышал, что ты идешь за мной.
  -- Я обогнал лифт по лестнице.
  -- Я тоже.
  -- Ну и что будем делать? -- спросил Римо. -- Играть  в  прятки  по  всему
Детройту?
  --  Нет,  --  ответил  Чиун.  --  Ты  пойдешь назад в номер. Или поедешь к
Императору Смиту в "Фолкрофт". Или же найдешь Нелли Уилсона и уговоришь  его
спеть на нашем концерте. Выбирай.
  -- А ты?
  -- А у меня есть дело, которое тебя не касается.
  --  Не  выйдет,  -- сказал Римо. -- Я тебя не покину Можно сказать, репьем
вцеплюсь.
  Чиун развернул свое кресло так, чтобы оказаться рядом с Римо, и  глядя  на
него прозрачно-карими глазами, очень искренне произнес:
  -- Римо, есть вещи, которых ты не понимаешь.
  --  Истинная правда, -- кивнул Римо. -- Но я рассчитываю на то, что ты мне
их объяснишь. Ты мой учитель, я тебе верю.
  -- Тогда поверь и сейчас: я действую в твоих собственных интересах,  когда
говорю тебе, что узнать некоторые вещи ты еще не готов.
  -- Нет, так не пойдет, -- сказал Римо. -- Что именно я не готов узнать?
  --  О,  многое. Какими словами приветствовать персидского императора. Чего
ни в коем случае нельзя говорить фараонам. Как  вести  себя  при  заключении
контрактов. Тайное значение легенд. И прочее.
  --  Так ты морочишь мне голову, потому что я не знаю, как сказать "привет"
персидскому императору? Это, дорогой мой, как-то не убеждает. Я хочу  знать,
в чем дело.
  -- Упрямый и своевольный мальчишка!
  -- Да, я такой.
  Чиун вздохнул:
  -- Ладно, пойдем. Но вопросов не задавай и под ногами не путайся!

  На  огромной  автомобильной  стоянке  "Дайнакар индастриз", совсем рядом с
Эдсел-Форд-паркуэй в Детройте, суетились  рабочие,  пытаясь  обвязать  нечто
зеленой лентой.
  Не  будь это нечто шести футов высотой, шести шириной и пятнадцати длиной,
оно  напоминало  бы  свадебный  подарок,  особенно  если  учесть  элегантную
серебристую бумагу, в которую было упаковано.
  До  пресс-конференции  Лайла  Лаваллета оставалось пятнадцать минут, и две
дюжины только что прибывших  репортеров,  операторов  и  фотографов  бродили
вокруг, гадая, что под оберткой.
  --  Тачка,  что  ж еще! Не позвал же нас Лаваллет, чтоб продемонстрировать
холодильник!
  -- Угу. Его ранили несколько дней назад,  а  прошлой  ночью  убили  еще  и
Мэнгена.  Чего  доброго,  под  этой  штучкой  --  взвод  автоматчиков, и они
разнесут нас в клочья.
  -- Надеюсь, начнут с тебя, -- предположил первый репортер. -- Скорее все--
таки машина, но одно точно -- запашок от нее -- мерзостный.
  -- А я думал, мне кажется, -- сказал другой. -- Может, это от работяг?
  -- Что ты сказал, мерзавец? -- возмутился один из рабочих.
  Их было четверо, они гнездились на верху упаковки,  пытаясь  соорудить  из
широкой зеленой ленты идеально правильный бант-цветок.
  -- Ничего, -- нервно ответил репортер. -- Ничего не сказал.
  --  Мы вот-вот сами задохнемся от этой тухлятины, -- скривился рабочий. --
И нравится нам тут не больше, чем вам.
  -- Будто рядом с помойкой стоишь, -- пожаловался еще один журналист.
  -- Ладно, не трави душу. Эй, сдвинь там еще на четверть дюйма!  Нормально.
-- Рабочий взял радиотелефон, спросил в трубку: -- Ну как?
  Над  стоянкой  появился вертолет. Ответный голос из трубки донесся даже до
репортеров:
  -- Блеск. Теперь закрепляйте.
  Рабочие принялись приклеивать бант клейкой лентой.
  -- Черт бы побрал Лаваллета с его прибамбасами, -- пробормотал  кто-то  из
них.
  --  А  чего  б  вы  ждали от Непризнанного Гения Автоиндустрии? -- спросил
кто-то из репортеров.
  -- Ну уж не вонючих сюрпризов, -- сказал один рабочий.
  -- И чадящих машин, -- прибавил второй.
  Лайл Лаваллет, между тем,  наблюдал  за  происходящим  из  окна  высотного
здания "Дайнакар индастриз". Чувствовал он себя хорошо, ибо знал, что хорошо
выглядит.  Новый  корсаж  для  беременных,  разработанный  в  Европе, еще на
полдюйма уменьшил его талию.
  Личный консультант  по  внешнему  виду,  который  в  "Дайнакар  индастриз"
числился координатором по дизайну, только что сделал ему омолаживающую маску
и  к  тому  же  нашел  способ  приклеить  тот  непокорный волос, который так
взволновал Лаваллета тремя днями раньше, к другому волосу,  так  что  теперь
тому уж не выбиться и не смутить хозяина в самый неподходящий момент.
  --  Чудненько, -- бормотал Лаваллет. -- Пресса почти вся собралась. Миллис
и Ривелл здесь? -- обратился он к мисс Блейз.
  Его секретарша сегодня была в умопомрачительно  облегающем  свитере  цвета
фуксии.  Сначала,  впрочем,  она  была  в  красном,  но Лаваллет заставил ее
сменить свитер, потому что сам он был в оранжевом галстуке и, на его взгляд,
сочетание получалось кричащим. Переодеться проблемы не составляло, поскольку
Лаваллет настоял на том, чтобы мисс Блейз  всегда  держала  в  офисе  дюжину
разноцветных свитеров на радость забредшим на огонек репортерам.
  --  Мистер Ривелл и мистер Миллис еще не приехали, -- ответила секретарша.
-- Но я позвонила в их офисы, и там сказали, что они уже в пути.
  -- О'кей. Я боялся, что они дадут отбой -- из-за  того,  что  вчера  убили
Мэнгена.
  -- Нет, едут, -- сказала мисс Блейз.
  -- О'кей. Пожалуйста, встретьте их внизу и усадите на помосте.
  -- Хорошо. Какие-нибудь специальные места, мистер Лаваллет?
  -- Да. С левой стороны.
  -- Для этого есть причина? -- поинтересовалась секретарша.
  -- Еще бы, -- улыбнулся Лаваллет. -- Туда ветер дует.

  -- Ну и в местечко ты меня привел! -- присвистнул Римо.
  -- Никто не просил тебя составлять мне компанию, -- проворчал Чиун.
  -- Воняет, как на городской свалке.
  --  Это  потому,  что  собралось  столько белых, -- съязвил Чиун. -- Я уже
давно заметил это их свойство.
  -- А с чего это мы явились на автозавод?  "Дайнакар  индастриз".  Сроду  о
таком не слышал.
  --  Я здесь потому, что это мой долг, -- сказал Чиун. -- Ты -- потому, что
ты репей.
  У входа на стоянку их остановил охранник в форме и, протянув им картонку с
прикрепленным к ней списком гостей, попросил пометить свои имена.
  Чиун просмотрел список сверху вниз, потом снизу вверх, поставил крестик  у
какого-то имени, вернул бумагу охраннику и прошел в открытые ворота.
  Охранник поглядел на имя, потом на Чиуна, потом опять на имя.
  -- Что-то не слишком он похож на Роберта Редфорда, -- сказал он.
  -- Грим, -- объяснил Римо, -- он сейчас без грима.
  Охранник  понимающе  кивнул  и протянул список Римо. Тот проглядел его и в
самом низу увидел аккуратно напечатанным свое собственное имя: РИМО УИЛЬЯМС.
  Рядом с ним стоял крестик.
  -- Меня кто-то уже отметил.
  -- Ну? Дайте-ка посмотреть. Где?
  -- Вот. Римо Уильямс. Это я. Видите? А рядом крестик.
  Охранник пожал плечами:
  -- Ну и что мне теперь делать? Знаете,  по  идее,  каждый,  кто  приходит,
должен  сам пометить свое имя. Так что теперь я не вправе впустить вас, пока
вы  не  сделаете  пометку  в  списке.  Такая  здесь  система,  и  наш   долг
придерживаться ее.
  -- Что за вопрос! -- сказал Римо. -- Я -- само понимание.
  Взял список, поставил крестик и прошел в ворота.
  Охранник взглянул на имя и крикнул вслед:
  -- Рад вас видеть, мисс Уотерс! Всегда смотрю вашу передачу!
  Римо  догнал  Чиуна,  когда  тот  шел  сквозь  толпу  журналистов, которых
набралось уже больше полусотни. Точнее сказать, маленький кореец не  шел,  а
маршировал  по-командирски,  властной рукой отбрасывая с пути болтающиеся на
ремнях камеры журналистов. Те было подняли крик, но тут  на  помост,  вызвав
дружный  вздох  восхищения, ступила мисс Блейз. Она привела за собой Джеймса
Ривелла, главу "Дженерал автос", и Хьюберта  Миллиса,  президента  "Америкэн
автос", и рассадила их по местам.
  -- Какая грудь! -- потрясенно сказал один фотограф другому.
  -- Да, ничего не скажешь, -- ответил тот, -- Лаваллет знает, где пастись.
  -- Надеюсь, на этой он пасется всласть, -- вставил третий.
  Чиун, остановясь у помоста, осуждающе покачал головой.
  -- Никогда не понимал, что ты и тебе подобные находят в молочных железах!
  -- Разве я что-нибудь сказал? -- спросил Римо.
  На  помосте два только что усевшихся автомагната дружно вынули и прижали к
носам свои носовые платки. Именно в  этом  месте  вонь  превосходила  всякое
разумение, и Римо предложил:
  -- Может, найти место, где разит меньше?
  --  Дыши  реже, -- посоветовал Чиун, -- это поможет тебе. И меньше болтай.
Это поможет мне.
  Римо кивнул и наклонился к Чиуну:
  -- Знаешь, случилась странная штука.
  -- И уж, конечно, сейчас ты поведаешь мне о ней, -- съязвил Чиун.
  -- Да что  с  тобой  сегодня?  Но  все  равно,  слушай.  У  них  в  списке
приглашенных было мое имя. Ты кому-нибудь говорил, что я приду?
  -- Нет. -- Чиун взглянул на Римо, а тот продолжил:
  -- И кто-то поставил рядом с ним крестик. -- Римо подумал, что Чиун слегка
взбодрится, если он выставит себя дураком, и подбросил тому реплику, которая
в обычных  условиях  стопроцентно вызывала первоклассное оскорбление: -- Как
ты думаешь, может на свете быть кто-нибудь в точности, как я?
  Он чрезвычайно удивился, когда Чиун ответил не так, как ожидалось.
  -- Ты видел пометку рядом с твоим именем? -- переспросил тот.
  Римо кивнул.
  -- Римо, еще раз прошу тебя уйти отсюда, -- сказал Чиун.
  -- Нет.
  -- Ну, как знаешь. Но что бы ни произошло, не смей вмешиваться. Понял?
  -- Понял. Слово чести. Что бы ни произошло, у меня связаны руки.
  Чиун,  казалось,  не  слушал,  а  прочесывал  глазами   толпу.   Раздались
нестройные аплодисменты, и все взгляды обратились к помосту с головой Медузы
из  микрофонов.  Лайл  Лаваллет, в синем блейзере с эмблемой новой "Дайнакар
индастриз" на кармашке, помахал прессе и приблизился к микрофонам.
  -- Кто это? -- прошептал Римо то ли себе, то ли Чиуну.
  --  Это  Лайл  Лаваллет,  Непризнанный  Гений  Автоиндустрии,  --  пояснил
репортер рядом. -- Чего ты сюда приперся, если не знаешь даже этого?
  --  В  основном  для  того, чтобы вырвать тебе язык, если вякнешь еще хоть
слово, -- сказал Римо и посмотрел прямо в глаза репортеру.
  Тот мигом захлопнул рот и отвернулся.
  Лаваллет изобразил на лице широкую  улыбку,  зафиксировал  ее  и  медленно
повернулся   на   180  градусов,  чтобы  каждый  желающий  получил  шанс  ее
запечатлеть.
  -- Леди и джентльмены! -- начал он. -- Хочу поблагодарить вас за  то,  что
пришли.  Хочу  также  принести  свои  извинения  за  небольшие  изменения  в
расписании:  меня  задержали  в  больнице,  где  долечивали  нанесенные  мне
огнестрельные  раны.  -- И он опять улыбнулся, давая понять, что потребуется
больше, чем пуля, чтобы остановить Лайла Лаваллета. Жаль,  он  не  догадался
пошутить  с  больничным  персоналом:  получился  бы  чудный материальчик для
журнала "Пипл".
  -- Также я хочу поблагодарить мистера  Джеймса  Ривелла,  главу  "Дженерал
автос",  и мистера Хьюберта Миллиса, президента "Америкэн автос", за то, что
они приняли наше приглашение. Их присутствие здесь  подчеркивает  тот  факт,
что  мы  собрались  сегодня  не  для  того,  чтобы торжественно открыть, так
сказать, спустить на воду,  очередное  коммерческое  предприятие,  но  чтобы
объявить о событии мирового значения.
  Скорбная пауза.
  --  Не могу не упомянуть нашего глубочайшего сожаления по поводу трагедии,
унесшей мистера Дрейка Мэнгена, президента "Нэшнл автос". Я  знаю,  что,  не
вмешайся смерть, Дрейк -- мой добрый старый дружище Дрейк -- с его обширными
познаниями в технике тоже сейчас был бы здесь с нами.
  Римо услышал, как перебросились репликами Ривелл и Миллис.
  --  Добрый  старый  дружище Дрейк? -- поднял брови Ривелл. -- Да Дрейк был
готов убить его!
  -- Хорошая была мысль, -- ответил Миллис.
  -- Но не  будем  более  отвлекаться,  леди  и  джентльмены,  --  продолжал
Лаваллет.  --  Я  знаю, вы все в нетерпении узнать, какой сюрприз приготовил
вам Непризнанный Гений Автомобилестроения на этот  раз.  Что  ж,  все  очень
просто. Всем нам хорошо известный автомобиль на бензиновом топливе -- мертв.
  Молчание длилось, пока Римо не произнес:
  -- И хорошо.
  Лаваллет проигнорировал этот комментарий и продолжал:
  --  Двигатель  внутреннего  сгорания,  основа  традиционной автоиндустрии,
отныне -- музейный экспонат. Динозавр.
  Римо зааплодировал. Его не поддержали.
  -- Перестань, -- сказал Чиун. -- Я слушаю.
  Однако его глаза не переставали сканировать  публику,  и  Римо  знал,  что
Мастер  Синанджу  здесь  совсем  не  для того, чтобы выслушивать сообщения о
каком-то новом автомобиле.
  -- Динозавр, -- повторил Лаваллет. --  В  этом,  знаете  ли,  есть  что-то
ироническое,  потому  что  именно  динозавры  в  течение  многих лет служили
источником нашей чудесной автомобильной культуры --  в  форме  разложившихся
животных   останков,   разумеется,   останков  динозавров,  погибших  еще  в
доледниковый период, которые мы извлекали из-под земли в виде  сырой  нефти.
Однако  эти ресурсы стали иссякать, и наша четырехколесная культура, подобно
динозаврам, оказалась под угрозой медленного вымирания. -- Эффектная  пауза.
-- Сегодня эта угроза предотвращена.
  Лаваллет  провел  ладонью по затылку и с облегчением обнаружил: непокорный
волос на месте.
  -- Когда я вел одинокую борьбу с коммунистической тиранией в Никарагуа, --
сказал он, -- у меня было вдоволь  времени,  чтобы  исследовать  возможности
изыскания новых ресурсов автомобильного топлива. Леди и джентльмены, решение
-- перед вами!
  Он  поднял  голову.  По  этому  знаку вертолет, который кружил неподалеку,
направился к месту действия и  завис  над  серебристой  упаковкой.  Лаваллет
кивнул,  с  вертолета спустили человека на веревке, тот прикрепил ее к крюку
на упаковке, дернул, и вертолет стал медленно подниматься.
  -- Леди и джентльмены, добро  пожаловать  на  публичную  презентацию  чуда
нашего  времени,  супермашины  завтрашнего дня. Позвольте представить вам --
"дайнакар"!
  Серебристая упаковка, привязанная к вертолету, поднималась вверх. У нее не
оказалось  дна,  и,  оторвавшись  от  земли,  она   обнаружила   под   собой
глянцево-черный автомобиль.
  Перед  ним аккуратно в ряд выстроились три новехоньких металлических бачка
для  мусора.  Они  были  полны  до  краев,  оттуда-то  и   относил   ветерок
тошнотворную  вонь  прямо  на  прессу.  Ривелл, на краю помоста, закашлялся.
Хьюберт Миллис поперхнулся и побагровел.
  Рядом с бачками стояло черненькое устройство, похожее на большой пылесос.
  -- Подобно тому,  как  автомобили  вчерашнего  дня  работали  на  топливе,
полученном из вчерашних отходов, "дайнакар" -- автомобиль дня завтрашнего --
будет  работать  на  отходах  сегодняшних.  Никакого бензина. Никакой нефти.
Никакого загрязнения окружающей среды. Джентльмены, прошу вас.
  Он кивнул рабочим, которые подошли к мусорным  бачкам  и  один  за  другим
вытряхнули  их  в  воронку  черного  устройства. Полусгнившие старые газеты,
очистки картофеля, куриные кости, грязные тряпки --  все  это  повалилось  в
круглую  черную  дыру,  но  что-то  упало  мимо, и по блестящему боку машины
поползли слизни. Рабочие торопливо смахнули их внутрь. Когда все  три  бачка
опустели, на черном устройстве была нажата кнопка.
  Раздался высокий перемалывающий вой, будто две машины -- для сушки белья и
для переработки мусора -- заработали одновременно.
  Горка  хлама, венчающая воронку, задрожала, приподнялась, опала и медленно
исчезла в чреве устройства.
  -- Сейчас вы видите, как работает преобразователь отходов  "дайнакар",  --
объявил  Лаваллет. -- Это устройство проделывает те же самые операции, как в
свое время при переработке скелетов  динозавров  в  нефть.  С  той,  однако,
разницей, что в нашем случае процесс длится не тысячелетиями, а мгновенно. И
конечный продукт, к тому же, выдается сразу очищенным.
  Вой  прекратился.  Лаваллет  дал  знак.  Рабочий  закрыл воронку крышкой и
отступил в сторону, с видимым усилием сдержав  рвотный  позыв.  Это  вредило
имиджу  корпорации,  и  Лаваллет  пометил  себе  в  уме,  что рабочего нужно
непременно уволить.
  Он сошел с помоста. Римо заметил,  что  два  автопромышленника,  Ривелл  и
Миллис,   с   интересом  наклонились  вперед.  Чиун,  меж  тем,  по-прежнему
разглядывал собравшихся.
  Лаваллет подошел к черному устройству и открыл  дверцу  в  его  основании.
Повернулся   к  гостям,  подняв  над  головой  грязновато-коричневый  брусок
размером с пачку сигарет.
  -- Взгляните, леди и джентльмены. Три емкости отходов, которыми только что
на ваших глазах был заполнен преобразователь, превратились вот в это.
  -- И при чем здесь автомобили?! -- выкрикнул кто-то.
  -- При всем, -- победно ответил Лаваллет. -- При том, что этот кирпичик  в
моей  руке  --  полноценное  топливо, на котором мой "дайнакар" будет бегать
неделю без дозаправки. Только представьте себе! Вместо  того,  чтобы  каждый
вторник  выбрасывать отходы, вы просто заполняете преобразователь, включаете
мотор -- и вынимаете из него топливо  для  вашего  автомобиля.  Одним  махом
решаются  две  проблемы сразу -- уничтожения отходов и источника энергии для
транспорта!
  Выкрикнули следующий вопрос. Лаваллет узнал крикуна: он был от независимой
местной радиостанции, которая никогда не жаловала Лаваллета. Там  не  только
отказывались  именовать  его Непризнанным Гением, но, напротив, по существу,
обозвали крупнейшим неудачником автоиндустрии. Вопрос был ехидный и  состоял
в следующем:
  -- Мою станцию интересует, что делать, если в семье две автомашины?
  --  Такие  семьи  могут  круглые сутки слушать вашу станцию. Вы извергаете
столько хлама, что его хватит на всю страну.
  По толпе пробежал смешок. Лаваллет удивился: где взрыв хохота? Внимательно
посмотрел  на  лица  и  вместо  заинтригованного   изумления,   на   которое
рассчитывал,  увидел  беспокойство  в  глазах,  нахмуренные  лбы  и изрядное
количество зажатых пальцами носов.
  --  Давайте  напрямую,  мистер  Лаваллет,  --  спросил  телерепортер.   --
Автомобиль действует исключительно на мусоре?
  --  На  отходах,  --  поправил  Лаваллет.  Слово "мусор" ему не нравилось.
Только представить  заголовок  в  "Инкуайре":  "НЕПРИЗНАННЫЙ  ГЕНИЙ  ИЗОБРЕЛ
МУСОРОМОБИЛЬ"!
  -- На любых? -- уточнили справа.
  --  Абсолютно.  На  всем, на чем угодно, от рыбьих голов и старых комиксов
до...
  -- А на дерьме? -- перебил его  журналист  из,  судя  по  значку,  журнала
"Роллинг Стоун".
  -- Прошу прощения?
  -- Я говорю о фекалиях. Будет он работать на дерьме?
  -- Этого мы не пробовали...
  -- Но могли бы?
  После  короткой паники Лаваллет с облегчением понял, что ни одна уважающая
себя американская газета не выпустит в свет  словечко  "дерьмомобиль".  И  в
конце-то концов, кого волнует, что пишется в "Роллинг Стоун"!
  -- Вполне возможно. В самом деле, не вижу причин, почему бы нет.
  --  Мы хотим посмотреть, как она ездит, -- сказал журналист из зловредного
"Роллинг Стоун".
  До сих пор, видно,  эта  мысль  в  голову  ни  одному  из  журналистов  не
приходила, потому что все они вдруг закричали вразнобой:
  --  Верно!  Точно!  Давайте  посмотрим, как она бегает! Покатайтесь в ней,
Лаваллет!
  Лаваллет, жестом призвав к тишине, сказал:
  -- Это второй  прототип.  Первый  украли  на  прошлой  неделе...  Полагаю,
промышленный   шпионаж.   Но   они   обманулись.   Оба   изобретения   --  и
преобразователь, и автомобильный мотор "дайнакар" -- столь революционны, что
построить их, не имея моих эксклюзивных патентов, нет никакой возможности. А
кроме  того,  чтобы  секрет  действия  системы  оставался  в  исключительной
собственности   компании  "Дайнакар",  каждая  модель  будет  выпускаться  с
фирменной  печатью  на  радиаторе,  и   только   лицензированные   компанией
мастерские  получат  право  их  обслуживать. Всякий, кто попытается нарушить
печать, обнаружит, что мотор самоуничтожился, превратившись  в  бесформенную
железку, -- что, я уверен, и случилось с ворами, которые увели единственную,
помимо  стоящей  перед  вами,  существующую модель. А теперь... Демонстрация
"дайна-кара" в действии!
  Шествуя сквозь толпу,  Лаваллет  чувствовал  на  себе  неотрывные  взгляды
Ривелла  и  Миллиса.  Окруженный  фотографами  и  телеоператорами, он открыл
маленький люк в капоте автомобиля и вложил внутрь кирпичик сжатого мусора.
  -- Итак, леди и джентльмены, этого достаточно,  чтобы  автомобиль  работал
неделю.
  Он  уселся  за  руль, и когда вспышки фотокамер засверкали со всех сторон,
поднял напоказ золотой ключик зажигания.
  Сначала журналистам показалось, что Лаваллету не  удается  завести  мотор.
Они  видели,  как  он вставил и повернул ключ зажигания, но из-под капота не
донеслось урчания, машина не дрогнула, не затряслась.
  Но вдруг, жизнерадостно махнув в окно, Лаваллет резво  тронулся  с  места.
Периметр  стоянки,  свободный  от  автомобилей,  стал испытательной трассой.
Кто-то из репортеров подсчитал, что всего в десять секунд скорость  возросла
с  нуля  до  65  миль  в  час,  для негоночной машины -- показатель хороший.
Лаваллет завершил круг и плавно притормозил у старта. Исключая визг  шин  по
бетону, за всю поездку "дайнакар" не издал ни единого звука.
  Во  весь  рот  улыбаясь,  Лаваллет выбрался из машины и принял героическую
позу.  Мисс  Блейз,  на  помосте,  первой  начала  аплодировать.   Репортеры
поддержали  ее  почин  -- не столько потому, что считали овацию необходимой,
сколько чтобы поощрить мисс Блейз подольше продолжать это волнующее ее грудь
действие.
  Лаваллет  дал  знак  рабочим,  те,  подойдя,  выстроились  в   ряд   перед
"дайнакаром".  Один  проговорил что-то в радиотелефон, и через мгновение над
головами присутствующих снова появился вертолет  со  все  еще  свисающей  на
веревке  гигантской  серебристой  упаковкой,  под  которой  пряталась машина
вначале. Ловким, хорошо отработанным движением вертолет развернулся и  снова
накрыл  "дайнакар".  Рабочий  отсоединил  веревку,  вертолет  был  таков,  а
Лаваллет вернулся на помост и сказал в микрофоны:
  -- Если есть вопросы, прошу вас.
  -- Вы утверждаете, что это экологически чистая машина?
  -- Вы же видели  сами:  ни  газов,  ни  выхлопной  трубы,  ни  даже,  могу
прибавить, глушителя.
  -- А запах?
  -- Какой запах? -- удивился Лаваллет.
  -- Зловоние. Когда вы проехали мимо, мы все его слышали.
  --  Вздор, -- сказал Лаваллет. -- Это всего лишь остаточный запах отходов,
которые стояли  здесь  в  ожидании  своей  переработки.  Прошу  простить  за
доставленное  неудобство,  но  я  хотел  использовать  наихудший, застарелый
вариант отбросов, чтобы показать в полной мере, до какой степени  эффективен
процесс.
  -- Надо было попробовать дерьмо! -- нес свое репортер из "Роллинг Стоун".
  --   В  начале  этой  недели  в  вас  стрелял  некто,  заявивший,  что  он
представляет собой группу "зеленых" экстремистов. Как вы думаете,  произошел
бы этот инцидент, если бы покушавшийся знал о "дайнакаре"?
  --  Думаю,  что  нет,  --  сказал Лаваллет. -- "Дайнакар" -- голубая мечта
"зеленых".
  -- Что скажешь, Чиун? -- спросил Римо.
  -- Скажу, что хорошо б ты ушел отсюда.
  Чиун по-прежнему разглядывал толпу.
  -- Это мы уже обсудили. Да что, черт возьми, ты все время ищешь?
  -- Душевный покой. И не нахожу, -- огрызнулся старик.
  -- Отлично, -- пожал плечами Римо. -- Получай свой покой. Пойду поброжу.
  -- Помни, что обещал ни во что не лезть!
  Римо исчез в толпе. Какой бес вселился в Чиуна? Ладно, предположим, старик
не в духе, потому что его задело шальной пулей, но при  чем  здесь  Римо?  И
зачем  было являться сюда? С чего он вздумал, что тот, кто его ранил, придет
тоже?
  Между тем Лаваллет продолжал отвечать на вопросы.
  --  Мистер  Лаваллет,  хотя  всем  известно,  что  вы  Непризнанный  Гений
Автоиндустрии,  изобретателем  вы  не  числитесь. Как же вам удалось создать
революционное  технологическое  открытие,  на   основе   которого   работает
"дайнакар"?
  --  Как  ни  странно,  в  этой  машине  нет  технологических  открытий, за
исключением привода, -- гладко произнес Лаваллет. -- Все остальное имелось в
наличии.  Широко  известно,  что  на  Западе  есть   жилые   дома   и   даже
электростанции,   использующие  в  качестве  топлива  спрессованные  отходы.
Проблема состояла в том, чтобы воплотить существующую  технологию  в  формы,
доступные каждой американской семье. Мы ее решили.
  -- Когда вы сможете приступить к производству?
  -- Немедленно, -- сказал Лаваллет.
  --   Когда,   по   вашему  мнению,  вы  сможете  реально  конкурировать  с
автогигантами "Большой Тройки"?
  -- Вопрос следует переадресовать, -- усмехнулся  Лаваллет,  --  когда  они
смогут конкурировать со мной?
  Он  с улыбкой повернулся к Ривеллу и Миллису, которые так и сидели на краю
помоста, не отрывая глаз от серебристой упаковки "дайнакара".
  -- Вообще говоря, -- продолжал Лаваллет, -- с того времени, как  случилась
трагедия  с  Дрейком  Мэнгеном,  ко  мне обратился уже не один представитель
компании "Нэшнл автос".  Кто  знает,  может,  мы  сумеем  найти  возможность
объединить наши усилия?
  -- Вы хотите сказать, что возглавите "Нэшнл автос"?
  -- Такого поста мне не предлагали, -- сказал Лаваллет, -- но мистер Мэнген
погиб,  как  это  ни  прискорбно,  и,  возможно, "Нэшнл автос" приспела пора
изменить направление развития. "Дайнакар" -- компания завтрашнего  дня.  Все
остальные -- вчерашнего.
  -- Ривелл! Миллис! -- переключились журналисты.
  Те вздрогнули, словно их застали врасплох.
  --  Вы  допускаете возможность объединения с Лаваллетом?! -- закричал один
репортер.
  -- Для производства модели "дайнакар"? -- подхватил другой.
  У края помоста Римо приметил группу вполголоса переговаривающихся людей  в
костюмах-тройках.  По  тому,  как  они держались, он сразу понял: одетые под
обычных бизнесменов, они  вооружены.  Жесты  их  были  скованны,  ладони  не
отстранялись  далеко  от  пояса или подмышки, где крепилось оружие. Там даже
слегка оттопыривались  пиджаки.  Недоумки,  подумал  он.  Лучше  б  нацепили
галстуки с люминесцентной вышивкой: "Телохранитель".
  Усиленный  динамиками,  голос  Лайла Лаваллета плыл над головами. Внимание
Римо привлек оператор, двигающийся по кромке толпы, и произошло это  потому,
что видеокамеру тот держал неловко, словно не привык к ее весу. Оператор был
высокий,  темноволосый,  со  шрамом,  пересекающим  правую  скулу, и ледяным
взглядом, в котором Римо почудилось что-то знакомое.
  Неторопливо обойдя толпу, тот оказался в  ее  арьергарде  строго  лицом  к
месту, где сидели автомобильные бонзы Ривелл и Миллис.
  Уголком  глаза  Римо  заметил, что Чиун перемещается к помосту. Видимо, он
тоже что-то почуял. Но от чего, черт возьми, предостерегал его старик?
  Пожалуй, лучше всего -- развернуться и уйти восвояси. Не его дело.  Однако
уже  додумывая  эту  здравую мысль, он увидел, что тот самый оператор правой
рукой возится с ручкой  камеры,  пристроенной  на  левом  плече.  Он  что-то
затевал,  это  было  ясно  как  день,  а  потом вдруг все его тело замерло в
стойке, которая могла означать только одно: оружие.
  -- Чиун! Внимание! -- крикнул Римо.
  Кратчайший путь к оператору был сквозь толпу  журналистов,  и  Римо  мощно
двинулся  вперед,  разметая  собой  людей,  как пудовый шар разметает легкие
кегли.
  Человек со шрамом уронил повисшую на ремне видеокамеру, в его руках  вдруг
оказался  черный  длинноствольный  пистолет,  он  прицелился, как на учебных
стрельбах, и, прежде чем Римо настиг его, ахнуло четыре выстрела.
  Раз, два, три, четыре. Один за другим быстро, как автоматная очередь.
  Римо перевел взгляд на помост. Тело Чиуна наискось накрыло тела Миллиса  и
Ривелла.  Все  трое  были  недвижны.  Лайл  Лаваллет  бежал  к ним по слегка
наклонному помосту. С другой стороны бежали телохранители.
  Римо, изменив курс, кинулся туда  же.  Вокруг  помоста  плотно  сгрудились
журналисты, и Римо, сделав вольт над их головами, приземлился на груду тел.
  -- Чиун, Чиун, ты в порядке?
  --  Был,  пока  какой-то  слон  не  рухнул  на  меня, бедного, -- раздался
скрипучий голос.
  Убийца перестал стрелять:  слишком  много  журналистов  мельтешило,  мешая
попасть  в  цель.  Значит, пора его брать. Римо попытался встать на ноги, но
тут куча-мала пополнилась свалившимися на него Лаваллетом и телохранителями.
  -- Я возьму стрелка, Чиун, -- сказал Римо и начал было выскальзывать  из--
под тел, как вдруг почувствовал, как что-то держит его за лодыжку.
  Он  попытался  освободиться.  Хватка разжалась. Он хотел встать -- в клещи
попала другая  лодыжка.  В  суматохе  все  руки-ноги  так  перепутались,  не
разберешься.
  Римо  рванулся  что  было  сил,  но внезапно все препятствия исчезли, и он
плашмя рухнул на доски.
  Поднявшись наконец на ноги, он осмотрелся поверх  голов  толпящихся  перед
помостом. Стрелок исчез.
  Римо соскочил вниз, прочесал толпу, но того и след простыл, только жужжали
в ушах репортеры:
  -- Кто это был?
  -- Кто стрелял?
  -- Кто-нибудь ранен?
  И вдруг:
  -- А я знаю, кто стрелял.
  Римо молнией подлетел со спины и ухватил сказавшего это за мочку уха:
  -- Говори, кто!
  -- Перестань, -- зашипел тот от боли.
  -- Сначала скажи, кто.
  --  Оператор.  Мы  пришли  сюда  одновременно,  и я видел его имя в списке
приглашенных.
  -- Что за имя?
  -- Смешное какое-то. Ой, не надо! Скажу-скажу. Римо Уильямс.
  Римо отпустил ухо, тяжко сглотнул и побежал к помосту за Чиуном. Надо было
успеть выбраться с места  событий,  чтобы  не  стать  звездами  шестичасовых
новостей.
  Автостоянку они покидали под вой приближающихся полицейских сирен.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

  Нет, Мастер Синанджу есть не хочет. Нет, Мастер Синанджу не захочет есть в
предсказуемом  будущем,  по крайней мере, до тех пор, пока это неблагодарное
создание -- его ученик -- не перестанет покушаться на его уединение.
  -- Ну а я голоден как волк и сейчас приготовлю рис.
  -- Отлично,  --  отозвался  Мастер  Синанджу  и  машинально  прибавил:  --
Приготовь  его  в  Массачусетсе.  --  Это была фраза из застрявшего в памяти
рекламного ролика.
  Римо сдержался, чтобы  не  сдерзить,  и  направился  в  кухоньку,  которая
имелась  при  номере.  На стойке, доставленные посыльным, лежали шесть пачек
коричневого риса и для разнообразия одна пачка белого --  по  мнению  Чиуна,
куда менее питательного и вкусного. Не говоря уж о цвете.
  Римо открыл пачку белого.
  -- Ага! Мой любимый белый рис!
  Он  посмотрел  в гостиную -- удостовериться в отвращении, начертавшемся на
пергаментной физиономии Чиуна. Но старик так и остался сидеть, как сидел  --
в позе лотоса посреди комнаты.
  -- Давненько я не ел белого риса! Даже слюнки текут!
  Чиун пренебрежительно фыркнул.
  Римо  поставил  на  огонь кастрюлю с водой и отмерил с полчашки риса. Пока
вода закипала, он вел светскую беседу, хотя настроение у него было так себе.
И все-таки после целого дня бесплодных ссор и уговоров надо было попробовать
подкатиться к Чиуну и с этой стороны тоже.
  -- Как мечтал я о чашке риса в пустыне после крушения! И знаешь что, Чиун?
Я был у них главным, у тех, кто спасся. Прямо посреди пустыни. И знаешь что?
Мне понравилось.
  -- Молодец, --  сказал  Чиун.  --  Пусть  Смит  на  Рождество  купит  тебе
песочницу.
  --  Мне  нравилось,  что меня слушаются. Мы сидели там, среди песка, и эти
люди, которых я до того в жизни не видел, ждали от меня верных решений.
  -- И песок ждал тоже, -- сказал Чиун.
  Закипающая вода в  кастрюле  пустила  первые  пузыри,  и  Римо,  не  найдя
деревянную ложку, удовлетворился пластмассовой.
  --  Мне кажется, некоторым я даже спас жизнь, -- продолжал он. -- Я всегда
буду помнить об этом. Пожалуй, теперь я лучше понимаю, как важно  для  тебя,
чтобы в Синанджу все были сыты.
  Он высыпал рис в бурлящий кипяток.
  Взгляд   коричневатых  глаз  Чиуна  смягчился,  он  было  открыл  рот,  но
опомнился, перехватил едва  не  сорвавшееся  с  губ  доброе  слово  и  снова
уставился в пустоту.
  Для  Римо  это  все  отнюдь  не  осталось  незамеченным. Накрывая кастрюлю
крышкой, он говорил:
  -- Раньше я думал, что жители Синанджу -- ленивые неблагодарные  паразиты.
Все и каждый. Присосались к деньгам, которые Мастер добывает потом и кровью.
Но теперь я переменил свое мнение.
  Своим  длиннющим  ногтем  Чиун  смахнул  что-то с глаза. Неужто слезу? Так
держать, решил Римо.
  -- Теперь я понимаю, что это почетный долг  Мастера  --  содержать  родную
деревню.
  Он  выждал  пять  минут, прежде чем снять крышку с кастрюли. Рис получился
мягкий и пышный.
  -- Может, когда-нибудь кормить жителей Синанджу  выпадет  мне,  --  сказал
Римо, раскладывая рис в две одинаковые пиалы. -- Я почту это за честь.
  Он покосился на Чиуна, но кореец отвернулся.
  -- Будешь рис? -- мягко спросил Римо.
  Чиун  поднялся  с  пола  так  стремительно, словно его катапультировало, и
золотой  вспышкой  цвета  кимоно,  в  котором  он  был  сегодня,   преодолел
расстояние до двери в спальню.
  Дверь  за ним хлопнула, но и сквозь нее Римо слышал, как громко сморкается
Мастер Синанджу. Звук был похож на гусиное "га-га-га".
  Через некоторое время дверь растворилась, и  Чиун  предстал  в  обрамлении
проема, спокойный, величественный, с умиротворенным выражением лица.
  -- Да, сын мой. Немного поем, пожалуй, -- чинно сказал он.
  Когда они отставили опустевшие пиалы и палочки для еды, Римо сказал:
  -- Мне надо поговорить с тобой, папочка.
  Чиун жестом остановил его:
  -- Приличия должны быть соблюдены. Сначала о еде.
  -- Да?
  --  Сдается  мне, ты научился наконец по-настоящему готовить рис. Вот этот
был сварен правильно, не то  что  несъедобный  клей,  который  получается  у
японцев. Этот был сделан по-корейски.
  -- Рецепт -- из китайского ресторана.
  --  А  ты  хоть  знаешь, откуда он у китайцев? -- фыркнул Чиун. -- Китайцы
стащили настоящую технологию приготовления риса у  корейцев,  во  всем  мире
признанных лучшими поварами.
  Римо   согласно  кивнул,  хотя  единственное  корейское  блюдо,  какое  он
когда-нибудь пробовал -- что-то вроде  маринованной  капусты,  --  по  вкусу
напоминало протухшие водоросли.
  Он в ожидании опустил голову, пока Чиун не произнес наконец:
  -- Вот теперь можно поговорить о других вещах.
  --  Я знаю, Чиун, что тебе эта тема неприятна, но не могу не спросить: кто
был этот тип с пистолетом?
  -- Какой-то безумец, которому нравится стрелять  в  людей,  --  отмахнулся
Чиун.
  -- Один из журналистов знал его имя.
  --  Псевдоним,  --  сказал Чиун. -- Американские гангстеры часто выступают
под псевдонимами.
  -- Но этот назвал себя Римо Уильямс.
  -- Наверно, выудил наобум в телефонной книге, -- предположил Чиун.
  -- Не так уж много Римо Уильямсов в телефонных книгах,  папочка.  А  зачем
Смит послал тебя в Детройт?
  -- Дела! -- вздохнул Чиун.
  -- Ну это-то я понял. Что, охотишься за этим стрелком?
  -- Тоже мог бы понять.
  --  Я стараюсь держаться уважительно и беседовать, как подобает, -- сказал
Римо, и Чиун, на редкость пристыженный, ничего не ответил. -- Я передумал об
очень многих вещах там, в пустыне. Я думал о том, кто я  такой  и  откуда  и
почему  у  меня  никогда  не  было родных, кроме тебя, конечно. Мне кажется,
потому-то меня так впечатлило такое, знаешь, уважительно-зависимое отношение
остальных пассажиров. Это было похоже на семью.
  Чиун молчал, и Римо продолжил:
  -- Странно, что у этого типа такое же имя, как у меня.
  --  Одно  дело  --  иметь  имя,  --  сказал  Чиун.  --  Совсем  другое  --
воспользоваться чужим.
  -- Ты думаешь, он воспользовался моим?
  --  Этот  человек -- гнусный и жестокий обманщик, злобный, порочный белый.
Не будь он так вероломен, мою седую голову не обезобразил бы этот шрам.
  -- Рана скоро заживет, папочка.
  -- Да, но не заживет стыд. Во всяком случае, не заживет, пока я  не  сотру
этого мерзавца с лица земли. В мире таким не место!
  Голос Чиуна дрожал от гнева.
  -- Я готов помочь, -- сказал Римо.
  Но  почему  Чиун  так  странно  взглянул на него в ответ? Словно сверкнула
молния. Что это? Неужто страх?
  -- Нет, -- сказал Чиун  как-то  слишком  громко.  --  Ты  не  должен.  Это
запрещено.
  --  Стыд, что тебя тяготит, лежит и на моих плечах тоже, -- возразил Римо.
-- Ты же сам это знаешь.
  -- Я знаю это и знаю много других вещей. Некоторые из  которых  тебе,  сын
мой, неизвестны.
  -- Например?
  --  Я  знаю, что делать можно и чего нельзя. И поскольку я твой учитель, а
ты мой ученик, ты должен принять это без разговоров.
  -- Не спорю, -- сказал Римо, -- но твой долг -- объяснить  мне  эти  вещи,
иначе я никогда их не постигну.
  Не оставалось сомнений, что Чиун что-то скрывает. Но что?
  --  Подожди  здесь, -- спокойно произнес Чиун, стремительно-плавно встал и
мягко зашлепал  к  лакированным  сундукам,  аккуратно  составленным  в  углу
гостиной.
  Он  нырнул  на  самое  дно  одного из них, порылся немного, удовлетворенно
хмыкнул и вернулся, бережно держа что-то в костлявых пальцах.
  Уселся наискось от Римо и подал ему то, что принес.
  -- Это -- одно из величайших сокровищ Синанджу.
  Римо  принял  вещицу  размером  с  кулак,  серую,  испещренную  блестящими
крапинками кварца, холодную на ощупь.
  -- Простой камень? -- спросил он.
  -- Нет, -- сказал Чиун. -- Не простой. Это камень с Луны.
  Римо повертел его в руках.
  -- С Луны? Наверно, Смит раздобыл его для тебя. -- Он улыбнулся. -- Чем же
ты заморочил Смита, что он уломал НАСА отдать тебе образец лунного грунта?
  --  Нет,  -- сказал Чиун. -- Этот камень дал мне мой отец, который получил
его от своего отца, и так далее, до того, кто поднял его с лунных  предгорий
-- Мастера Шаня.
  Римо вскинул бровь.
  -- Никогда не слыхивал о таком. И, смею предположить, вряд ли слыхивали на
Луне.
  --  Мастер  Шань,  --  значительно  потряс  головой  Чиун, -- известен как
Мастер, который ходил на Луну.
  -- А, ну тогда понятно, -- улыбнулся Римо. --  Известно,  что  у  Мастеров
древности  не  было  космических кораблей, но Мастера в них, естественно, не
нуждались, потому что ходили в космос пешком.
  -- Я пропущу  мимо  ушей  твою  дерзость,  ограничившись  замечанием,  что
категоричность -- прибежище невежд.
  --  Невежда  я  или нет, но первым из людей на Луну ступил Нейл Армстронг,
американец. А с чего это мы вдруг о Луне? Начали  с  того,  что  есть  вещи,
которые  тебе известны, а мне -- нет, и сейчас стало категорически ясно, что
о Луне ты не знаешь ничего. Меньше, чем ничего.
  -- Я расскажу тебе историю Мастера Шаня, --  сказал  Чиун.  --  Это  было,
когда  в Китае правила династия Хань. Мастер Шань тогда был правящий Мастер,
но за исключением похода на Луну за ним не числится  великих  деяний.  Итак,
Мастер Шань часто выполнял задания китайского императора. Это было в те дни,
когда китайцы еще расплачивались по своим счетам. Страной воров и попрошаек,
каким  мы  знаем его сейчас, Китай стал позже. Как бы то ни было, китайского
императора непрестанно осаждали враги, всякие отпрыски королевской  крови  и
претенденты  на  трон,  которые  спали  и  видели захватить его золото и его
женщин, поскольку, помимо императрицы, он имел множество наложниц  --  такая
традиция  была тогда у императоров Китая, личностей растленных и аморальных.
Мастер  Шань  совершал  многотрудные  путешествия  из  деревни  Синанджу   в
Западно-Корейском заливе к императорскому двору, чтобы уничтожить очередного
врага трона, но стоило ему сместить одного, как тут же возникали все новые и
новые. Тогда однажды Мастер Шань сказал императору: "Послушай, врагов у тебя
--  как  звезд  на  сентябрьском  небе. Каждый год ты призываешь меня, чтобы
избавиться от них, но на следующий  год  их  число  только  возрастает".  --
"Разве  это  нехорошо,  -- спросил император, -- ведь работы у тебя при моем
дворе не убавляется?" -- "Нехорошо, -- отвечал Шань, -- потому что  скоро  у
китайского  престола  будет  больше  врагов, чем подданных". Император Китая
обдумал услышанное и сказал: "Каковы твои предложения, Мастер Синанджу?"
  Чиун сделал паузу, чтобы взять камень из рук Римо и положить  его  на  пол
посередине комнаты.
  -- Тогда Мастер Синанджу сказал императору: "Допусти женщин твоих врагов к
своему  двору.  Возьми  их,  и тогда по крови твои враги превратятся в твоих
родственников". Император обдумывал совет целый день и целую ночь,  а  потом
ответил:  "Твоя мысль имеет свои достоинства, Мастер Синанджу. Но что же мне
делать с наложницами, которые у меня уже есть? Дворец и так переполнен!"  --
"Освободи  их,  --  сказал  Мастер  Синанджу,  сам  не  без  благосклонности
поглядывавший на одну из наложниц императора. -- Может статься,  и  я  приму
какую-нибудь  в  качестве  оплаты". Итак, император Китая поступил, как было
сказано,  освободил  наложниц,  и  одна  из  них,   по   имени   Йи,   стала
собственностью Мастера Синанджу и вернулась в нашу деревню с Мастером Шанем.
  --  Все  хорошо, что хорошо кончается, -- сказал Римо. -- Надо думать, она
была красотка.
  -- Ничего хорошего, -- сказал Чиун.  --  Как  только  Мастер  Шань  привез
китаянку,  в  деревне  поднялся  ропот, потому что тогда, как и теперь, даже
дети знали, что китайцы -- немытый народ с плохими зубами и дурным нравом  и
что,  хотя  работать  на  них  позволительно,  спать с ними ни в коем случае
нельзя. Но что мог сделать Мастер Шань, который потерял голову от любви? Эта
женщина, Йи, избалованная роскошью при дворе императора, измучила его своими
капризами. Ей не по силам было оценить величественную простоту Синанджу. Она
требовала изумрудов -- и Мастер Шань дарил ей изумруды. Она просила  рубинов
-- и получала желаемое. Она хотела...
  -- Недуг Шаня можно определить одним словом, -- перебил Римо.
  -- Каким?
  -- Подкаблучник.
  --  Что за способность говорить пошлости даже в момент высокого пафоса! --
поморщился Чиун. -- Однажды Мастер Шань заметил, что  сокровищница  Синанджу
пустеет,  пошел к Йи и сказал ей: "Мое богатство оскудевает, но я становлюсь
богаче, потому что у меня есть ты", -- хотя, говоря по  чести,  эта  женщина
понемногу начала ему докучать. Однажды Йи сказала: "Я хочу то, чего нет ни у
императора,  ни  у  Мастера".  Шань  разгневался:  "Я дал тебе бриллианты, и
изумруды, и жемчуга. Чего еще можно желать?" Йи, глядя на Шаня, задумалась и
увидела в ночном небе над головой Мастера нечто яркое и блестящее, и  хитрая
улыбка  появилась  на  ее  корыстолюбивом,  покитайски плоском, как лепешка,
лице.
  -- Можно без комментариев? -- попросил Римо. -- Легенда,  только  легенда,
ничего, кроме легенды. У меня еще есть дела сегодня.
  -- Ты можешь уйти сейчас, -- обиделся Чиун.
  -- Нет, а история? -- запротестовал Римо.
  --  Легенда,  -- поправил Чиун. -- Итак, корыстолюбивая Йи сказала Мастеру
Шаню, что есть всего одна вещь, которая ей надобна, но если Мастер  Шань  не
сумеет  ее  достать, она, Йи, будет вправе считать себя свободной и вернется
на родину. Тут Мастер Шань наконец понял то, чего не понимал доныне: что  Йи
любит  не  его, а вещи, которые он ей дарит. Но он понял также и то, что сам
он продолжает ее любить, и дал ей такое обещание.  "Чего  ты  желаешь,  жена
моя?"  И  Йи  указала  на  ночное  небо. "Это", -- сказала она. -- "Луну? Но
невозможно достать Луну. Этого не может  никто.  Ты  хитришь  со  мной!"  --
"Хорошо,  я  согласна  на часть Луны. Частицу не больше моего кулака. Неужто
это такая непосильная просьба?" Несколько дней Шань не находил  себе  места.
Он  не  спал,  не  ел,  потому  что страдал от любви, и вот наконец пришел к
решению, что если он хочет, чтобы Йи по-прежнему была ему женой,  он  должен
сделать попытку.
  -- Вот олух, -- вставил Римо.
  --  Не  перебивай!  -- приказал Чиун. -- Итак, одной ясной ночью он взял в
руки посох, повесил на спину дорожный мешок и отправился на Луну.  Он  пошел
на  север,  пересек  Корею, потом более холодные страны за Кореей, так чтобы
Луна всегда была у него перед глазами. Место его назначения  там,  где  Луна
садится,  решил  он.  Тогда,  куда  бы  Луна ни девалась днем, он отыщет ее.
Мастер Шань шел, шел и шел, пока земля, по которой можно идти, не  кончилась
у  него под ногами, и тогда он сделал себе лодку и в ней продолжил свой путь
на север. У него кончилась еда, стало нечем утолить жажду. В воде  появились
странные  животные  и  плавающие  медведи  цвета снега. Наконец Мастер Шань,
ослабевший от голода, приплыл  в  холодное  море,  над  которым  никогда  не
садилось солнце. Он решил, что он уже умер и обречен в вечности плыть сквозь
Пустоту. Но тут он достиг странной земли. Земля эта была вся белая, покрытая
снеговыми  горами.  Снег  был  повсюду,  а под снегом -- камень. День шел за
днем, но солнце не садилось, а только висело низко в усталом небе.  Луны  не
было.  И  тогда Мастер Шань понял, что он достиг своей цели. -- Чиун понизил
голос до почтительного шепота. -- Таким-то образом, согласно легенде,  он  и
дошел  до  Луны.  Мастер  Шань поел мяса белого плавающего медведя и отколол
кусок камня размером с кулак Йи от одной из лунных гряд. А  потом,  запасясь
мясом,  он  поплыл  назад,  с  Луны  на Землю. Когда много месяцев спустя он
вернулся в деревню Синанджу, то  сказал  Ии:  "Вот,  я  принес  тебе  лунный
камень.  Я  выполнил  свое  обещание".  И Йи приняла его дар и выслушала его
историю, хотя и плача при этом, ибо поняла, что  никогда  больше  не  увидит
родины.  Дней  ее  после  этого  было  немного, и Мастер Шань, убитый горем,
вскорости тоже умер. Но умер в почете и уважении, потому что совершил  чудо.
И  чтобы  будущие  поколения  не забывали про урок Шаня, камень, который ты,
Римо,  держал  в  руках,  передается  от  поколения  к  поколению.  --  Чиун
доброжелательно улыбнулся. -- Ты все понял?
  --  Мне  очень  жаль, Чиун, но я никак не могу скрыть от тебя, что Шань до
Луны так и не дошел.
  -- Ты не понял, -- печально посмотрел на него старик.
  -- Куда он добрался, так это на Северный Полюс, -- сказал Римо. -- Там как
раз водятся белые медведи. И солнце на  Северном  Полюсе  не  садится  шесть
месяцев кряду -- полярный день. Вот почему там всегда светло.
  -- Ты разочаровал меня, Римо, -- сказал Чиун, подняв с пола камень Мастера
Шаня. -- Буду иметь в виду, что этот урок ты пока не усвоил. Очень печально.
  -- Очень,-- произнес Римо. -- И покончим с этим, только ответь мне на один
вопрос: если Шань дошел-таки до Луны, почему он не признан Великим Мастером?
Ведь в конце-то концов дойти до Луны способен не каждый.
  --  Шань  не  увенчан званием Великого по очень простой причине, -- ровным
голосом ответил Чиун. -- Он женился на китаянке, а так не делают. Не смой он
отчасти свою вину тем, что дошел до Луны, его имя вычеркнули бы  из  истории
Синанджу.
  Зазвонил телефон.
  -- Это Император Смит, -- сказал Чиун.
  -- Откуда ты знаешь?
  --  Очень  просто.  Я  здесь.  Ты здесь. Смит не здесь. Следовательно, это
Смит.
  -- Недурно, -- признал Римо. -- Что еще предскажешь? Чиун прижал пальцы  к
вискам и прищурился, вглядываясь в будущее.
  -- Еще предскажу, кто ответит на этот звонок.
  -- И кто же?
  -- Ты, Римо.
  -- Почему?
  Чиун открыл глаза:
  --  Очень  просто. Потому что я этого не сделаю. Хе-хе. Потому что я этого
не сделаю!
  -- Очень смешно. -- Римо направился к телефону и жизнерадостно  крикнул  в
трубку: -- Смитти, ку-ку!
  -- Римо? -- резко сказал Смит. -- Я звонил Чиуну.
  --  А  дозвонились мне. Но не огорчайтесь так сильно. Просто Чиун в данный
момент на звонки не отвечает.
  -- Что вы делаете в Детройте? Где вы были сегодня в два часа дня?
  -- С Чиуном, на какой-то автомобильной выставке. Смитти, а вы знаете,  что
здесь есть парень, который расхаживает по городу под моим именем?
  -- Римо, я хочу поговорить с Чиуном, -- потребовал Смит.
  Римо перебросил трубку Чиуну, тот поймал ее в воздухе и возгласил:
  --  Привет  вам,  Император  Смит. Ваши страхи безосновательны, потому что
Римо со мной и все в порядке.
  Римо терпеливо слушал только одну сторону диалога: реплики  Чиуна.  Обычно
он  без  труда  даже  с  другого конца комнаты мог уловить весь разговор, но
сейчас Чиун так плотно прижал трубку к уху, что из слов  Смита  до  Римо  не
доносилось ни звука.
  -- Не могу объяснить, -- говорил Чиун. -- Сейчас не могу. Будьте спокойны,
время все расставит по местам. Да. Больше из автомобильщиков никто не умрет.
Я дал слово Мастера Синанджу, чего ж вам больше?
  И, не прощаясь, повесил трубку.
  -- О чем речь? -- спросил Римо.
  -- Это дела Императора.
  -- Снова здорово! Ну же, Чиун. Объясни мне, что происходит.
  Чиун махнул рукой, приглашая Римо присесть. Тот неохотно, но подчинился.
  --  Сын  мой,  ты  веришь  своему Мастеру, который сделал тебя тем, кто ты
есть, или не веришь?
  -- Ты же знаешь, что верю, -- сказал Римо.
  -- В таком случае призываю тебя прислушаться к этой вере.  Император  Смит
хочет,  чтобы  ты  вернулся  в  "Фолкрофт". Подчинись. Я присоединюсь к тебе
через день. От силы через два. Верь мне, Римо. Есть вещи, которых тебе  пока
знать не нужно. Эта -- одна из них.
  -- Я сделаю, как ты скажешь, -- вздохнул Римо.
  --  Вот  и хорошо, -- с облегчением произнес Чиун. -- А теперь иди. У меня
дела.
  -- Надеюсь, Смит поблагодарил тебя за то, что ты  спас  жизнь  этим  двоим
сегодня, когда началась стрельба? -- спросил Римо.
  -- На что мне благодарности? Это была часть моей миссии.
  -- А в чем состоит другая?
  Чиун молча поднялся и спрятал свой лунный камень обратно в сундук.
  Римо,  зная,  что  он  не  ответит,  пошел  к  двери,  но  у самого порога
остановился.
  -- Чиун, это парень с моим именем? Из-за него вы со Смитом сами на себя не
похожи?
  -- Нет, -- ответил Чиун, хотя ему было больно лгать своему ученику.
  Но все было так, как он говорил Римо. Есть вещи, которых лучше не знать.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

  Что президент взволнован, Смит понял по выбору выражений.
  -- Какого хрена, Смит, что вы  там  делаете?  Вы  обещали  позаботиться  о
Дрейке  Мэнгене, и что же? Его убивают! А теперь еще, черт побери, покушение
на Ривелла и Миллиса!
  -- Они под присмотром, -- успокоил его Смит. -- Просто произошла неувязка.
  -- Неувязка? Вы там для того,  чтобы  неувязок  не  происходило!  Как  это
случилось?
  -- Я еще не уверен, -- сказал Смит.
  --  Не  уверены?  --  В  голосе  президента  зазвенел металл. -- Вы хотите
сказать, Смит, что не контролируете своих людей? Надеюсь, вы хотите  сказать
не  это,  потому  что  я  уже борюсь с искушением применить крайние меры. Вы
понимаете, о чем я.
  -- Решение за вами, сэр, -- произнес Смит, -- но, думаю, сейчас  это  было
бы  ошибкой.  А  кроме  того,  я  получил  заверения, что больше детройтские
автопромышленники не пострадают.
  -- Между прочим, они не растут на деревьях, --  сказал  президент.  --  Мы
потеряли Мэнгена. Больше я терять не хочу.
  --  Если  у  вас  нет  ко  мне каких-то особых приказаний, сэр, я бы хотел
вернуться к отслеживанию ситуации.
  Со стороны Вашингтона в трубке установилось тяжелое молчание, и  Смит  уже
было  совсем приготовился услышать приказ о расформировании. Но вместо этого
услышал:
  -- Ну ладно,  Смит.  Постарайтесь  как-нибудь  справиться.  Какого  черта!
Сегодня  никого  не  убили,  это уже кое-что. И кто знает, может, завтра все
образуется. Так оно обычно бывает.
  -- Надеюсь, сэр, -- облегченно вздохнул Смит и повесил трубку.
  Может, президент прав, и завтра дела пойдут лучше? Или они  уже  настолько
вышли  из-под  контроля,  что  уже  ничем не поправить? Чиун уверил его, что
детройтский киллер -- это не Римо, но с какой стати Римо  вдруг  оказался  в
Детройте?  Как Римо сумел так быстро найти Чиуна? Что, если они оба работают
на сторону, против Смита?
  Еще одна смерть -- и президент, Смит знал это наверняка,  распустит  КЮРЕ.
Смит  готов.  У  него  припасены  и  таблетка  яда,  которую  он  примет без
колебаний, и гроб, в котором погребут его  тело.  Элементарная  компьютерная
команда  сотрет  весь  архив  КЮРЕ,  а последний приказ, обращенный к Чиуну,
будет: уничтожить Римо и вернуться в Синанджу. После этого от КЮРЕ  и  следа
не останется.
  Впрочем,  один  все-таки  останется.  Довольно  большой.  Америка. И никто
никогда не узнает, что она еще существует только благодаря одному секретному
агентству.
  Тут Смита ледяной вспышкой озарила ужасная мысль. Почему  он  уверен,  что
Чиун,  получив приказ, в самом деле уничтожит Римо? А если нет? И что потом,
ведь Смита не будет рядом, чтобы держать в узде двух самых искусных убийц  в
истории человечества?
  Он пожал плечами и обратился к компьютеру.
  Чиун  пообещал,  что Римо немедленно вернется в "Фолкрофт". Если так оно и
будет, то дела, может быть,  не  столь  безнадежны.  Смит  вызвал  на  экран
информационную  сеть,  где  регистрировались  все  авиабилеты в Детройт и из
Детройта. По экрану побежали имена и места назначения. Завидев знакомое  имя
--  Римо  Кочрен,  --  Смит остановился. Под этим, одним из нескольких своих
псевдонимов,  Римо  подтверждал  готовность  лететь   рейсом   "Детройт   --
Нью-Йорк".
  Хорошо.  Теперь  следует  дождаться,  чтобы  Римо вошел в ворота санатория
"Фолкрофт". Тогда, и только тогда Смит и впрямь поверит,  что  ситуация  под
контролем.
  Римо  домчался  до детройтского аэропорта, отдал ключи от машины клерку за
стойкой проката автомобилей и напомнил, что остальные три принадлежат только
ему в течение следующих трех месяцев и обязаны дожидаться его на стоянке.
  -- На всякий случай, -- пояснил он.
  Затем Римо  купил  билет  до  Нью-Йорка  на  рейс  компании  "Мидвест-норт
сентрал-Макбрайд-Джонсон-френдли эйр", которая до последнего своего слияния,
происшедшего    ровно    пять    минут   назад,   называлась   "Мидвест-норт
сентрал-Макбрайд-Джонсон эйруэйз". Полет отложили на час, чтобы  экипаж  мог
быстренько  дописать на фюзеляже новое имя, так что Римо купил три газеты и,
отбросив страницы с новостями, спортом и бизнесом, углубился в комиксы.
  Он покончил с комиксами, и тут его взгляд упал на первополосный  заголовок
одной  из  газет:  "ПОКУШЕНИЕ НА АВТОПРОМЫШЛЕННИКОВ. В ПОЛИЦИИ НАМЕКАЮТ, ЧТО
ИМЯ ПРЕСТУПНИКА УСТАНОВЛЕНО".
  Римо подобрал страницы с новостями и внимательно изучил их.  В  каждой  из
трех  газет  излагалось  примерно  следующее:  сегодня  около  полудня некто
стрелял в Ривелла и Миллиса, но промахнулся. По утверждению полиции, стрелял
тот же, кто ранее на этой неделе покушался на жизнь Лайла Лаваллета, в обоих
случаях  попавший  на   пресс-конференцию   по   фальшивому   журналистскому
удостоверению.  Хотя  полиция  не  намерена в данный момент обнародовать его
имя, предположительно оно то  же,  каким  преступник  воспользовался,  когда
ранил Лаваллета в "Детройт-плаза".
  Рядом  с материалом о покушении был другой, повествовавший о том, как Лайл
Лаваллет изобрел автомобиль, который  работает  на  топливе,  полученном  из
домашних  отходов, и как Непризнанный Гений Автоиндустрии провозгласил конец
эпохи детройтских бензиносжигателей.
  Римо в ошеломлении опустил газету. Тот, кто стрелял  в  автопромышленников
сегодня, уже совершил покушение три дня назад -- когда Римо был в пустыне --
и  в  первом  случае тоже воспользовался именем Римо Уильямс! Почему Чиун не
сказал ему этого? Что Чиун и Смит пытаются от него скрыть?
  Римо повырывал статьи из газет и сунул их в карман.
  -- Я думал, вы улетаете, -- сказал клерк у стойки проката автомобилей.
  -- Передумал, -- сказал Римо. -- Мне нужна одна из трех моих машин. Ключи,
пожалуйста.
  -- Да, сэр. Не угодно ли еще машину вместо той, что покинет стоянку?
  -- Нет. Двух  оставшихся  вполне  достаточно.  Как  проехать  к  "Америкэн
автос"?
  -- По западному шоссе, там и увидите указатель.
  Кивнув,  Римо,  злой  как черт, покинул аэропорт. Такой злой, что впивался
пальцами в теплый пластик рулевого колеса, будто оно было из  пастилы.  Чиун
солгал  ему. Происходят вещи, которые явно касаются его, Римо, а Смит и Чиун
-- оба -- морочат ему голову!  Но  что,  что  именно  происходит?  Кто  этот
стрелок, на что ему чужое имя? А ведь Римо мог запросто поймать его сегодня,
не вцепись Чиун в лодыжку.
  Он  сосредоточился,  пытаясь  вспомнить  лицо этого человека. Что-то в нем
было узнаваемое, в этом лице... в глазах. Где он видел такие глаза раньше --
темные, глубоко посаженные, мертвые?
  И он вспомнил. Он видел такие глаза, глядясь в зеркало, когда брился.
  Римо гнал по Эдсел-Форд-паркуэй. К черту  Чиуна!  К  черту  Смита!  Что-то
происходит, и Римо сейчас сам выяснит, до какой степени это его касается.
  Одну  деталь  газеты  описали неправильно. Все три утверждали, что стрелок
метил сразу в обоих, Ривелла  и  Миллиса,  но  Римо  был  там  и  видел  все
собственными глазами. Он видел, как стрелок встал в стойку, видел траекторию
полета пуль и знал, что намеченной целью был Джеймс Ривелл. Стрелок, который
ранил  Лайла  Лаваллета  и  убил  Дрейка Мэнгена, метил в Джеймса Ривелла. В
списке остался только Хьюберт Миллис. Римо хотелось  еще  раз  взглянуть  на
стрелка.  Все, что ему требовалось теперь, это найти Хьюберта Миллиса, стать
его тенью и выждать.
  Хорошо бы не слишком долго.
  В санатории "Фолкрофт" Смит, взглянув на  часы,  понял,  что  самолет,  на
который  зарезервировал  себе  билет  Римо,  десять  минут  как  вылетел  из
Детройта. Он позвонил в Нью-Йорк и заказал лимузин -- встретить и  доставить
в Рай, штат Нью-Йорк, пассажира по имени Римо Кочрен.
  Покончив  с  этим, он налил себе из охладителя воды в бумажный стаканчик и
устроился перед  компьютером  просмотреть  последние  новости.  Сбор  данных
продолжался круглосуточно со всех информационных сетей -- агентств новостей,
радио-  и телепрограмм. Смит запрограммировал службу так, чтобы та подбирала
сообщения по определенным ключевым словам и  по  темам,  интересующим  КЮРЕ.
Разоблачения коррумпированных политиков шли под ключевым словом "коррупция".
Сообщения  о  поджогах  можно  было просмотреть, набрав на клавиатуре только
одно слово -- "поджог".
  Постоянно растущий файл помогал Смиту быть  всегда  готовым  к  тому,  что
какая-нибудь  вялотекущая  история  в  один  день вдруг может стать вопросом
первостатейной важности для КЮРЕ. И  когда  это  происходило  и  все  другие
возможные  способы  разрешения  ситуации  оставались неэффективны, вступал в
действие Римо Уильямс. Лощинный Насильник представлял собой  как  раз  такой
случай.  В  том,  что  он  виновен,  сомнений  не  было  никаких, но процесс
установления личности, следствия и суда столь протяженны во  времени,  столь
зависимы  от разных случайностей, что, пока они длились, могло бы пострадать
еще множество других ни  в  чем  неповинных  людей.  Римо  предотвратил  эти
напрасные потери.
  Смит  просматривал  новости  очень  быстро. Он ничего не записывал, хотя и
заметил в последнее время, что память его стала не так остра, как раньше,  и
что пометки пошли бы на пользу. Но делать их было небезопасно, и он напрягал
память.
  Дойдя до ряда сообщений о покушениях в Детройте, Смит потянулся к клавише,
которая  бы  их перелистнула, но был остановлен боковым значком перекрестной
ссылки:
  СМ. ФАЙЛ э 00334
  КЛЮЧ: РИМО УИЛЬЯМС
  Смит отхлебнул воды, недоумевая, в какую бы это ссылку могло занести Римо.
  Когда же увидел, в какую, вода пошла не в то горло, целая минута  ушла  на
то,  чтобы  прокашляться,  и  только  потом  он оказался в состоянии считать
информацию с экрана.
  Она пришла из  Ньюарка,  Нью-Джерси,  и  была  датирована  четырьмя  днями
раньше.
  Полиция  все  еще  расследует  убийство неопознанной женщины, тело которой
прошлой ночью было обнаружено на Уайлдвудском кладбище.
  Женщина, примерно пятидесяти  пяти  лет,  была  найдена  распростертой  на
могиле.  Вскрытие  показало, что она была с близкого расстояния застрелена в
сердце из пистолета 22-го калибра. Из тела извлечены три пули.
  Вызывает удивление отсутствие документов при пострадавшей, хотя внешне она
ухожена, хорошо одета, и, по  данным  вскрытия,  состояние  ее  здоровья  до
гибели   было   удовлетворительным.   Возле   тела   найден  букет.  Полиция
подозревает, что на женщину напали, когда она  возлагала  цветы  на  могилу.
Предварительное  расследование  показало,  что  ближайшая  к  месту действия
могила принадлежит Римо Уильямсу, в  прошлом  офицеру  полиции  из  Ньюарка,
более десяти лет назад казненному за убийство мелкого торговца наркотиками.
  Все усилия установить личность женщины путем опроса друзей и родственников
покойного  Римо  Уильямса  оказались  безрезультатны.  Согласно  полицейским
источникам, у Уильямса семьи не было.
  Полиция подозревает, что мотивом убийства могло быть ограбление.
  Смит выключил компьютер. Этого просто не может быть.  Сначала  в  Детройте
появляется  киллер,  выступающий под именем Римо. Потом, после стольких лет,
кто-то вдруг является на его могилу. За все время  с  тех  пор,  как  в  нее
опустили  гроб,  ни  одна  душа не остановилась отдать дань памяти покойного
полицейского. Смит  твердо  знал  это,  потому  что  кладбищенский  рабочий,
считавший,  что работает на социологический центр, ежемесячно собирал данные
о посещаемости  некоторых,  обусловленных  заранее,  могил.  Центра  такого,
конечно,  в  природе  не  было,  и отчеты окольными путями поступали в КЮРЕ.
Каждый месяц в них отмечалось, что посетителей на могиле  Римо  Уильямса  не
было.
  И теперь это!
  Кем  могла  быть  эта  женщина?  Подружкой,  у которой вдруг всколыхнулись
сентиментальные воспоминания? Сомнительно. Слишком стара. Достаточно  стара,
чтобы быть ему матерью.
  --  Мать  Римо!  --  хрипло прозвучал шепот в кабинетной тиши, -- О, Боже!
Время пошло вспять!
  На территорию большой загородной стройки будто по  воздуху  вплыла  черная
машина.  Лишь  мягкое  шуршание  шин по треку предупредило о ее приближении.
Стояли предвечерние  сумерки.  Рабочий  день  был  окончен.  Подъемный  кран
фантастическим кровососом приник к скелету полувозведенного здания.
  Черная  машина  с  затемненными стеклами объехала вокруг крана, прежде чем
остановиться нос к носу с  другой  машиной,  приехавшей  раньше.  Золотистой
дугой  мелькнул  окурок,  отброшенный  человеком  со шрамом на правой скуле,
который в ожидании стоял, опершись на крышу своего автомобиля.
  -- Уильямс, -- донесся сквозь закрытые окна брюзгливый голос.
  Тот приблизился к машине. Благодаря сегодняшней презентации он узнал в ней
"дайнакар" Лаваллета. Значит, его наниматель не свистел, когда говорил,  что
увел одну из моделей.
  -- В чем дело? -- спросил стрелок.
  --  Чем  вы,  по-вашему,  занимались  сегодня? -- сердито спросил голос из
"дайнакара".
  -- Пытался выполнить свой контракт.
  -- Кто вас просил? Вы могли все испортить.
  -- Что и вправду все портит, так это когда вы пудрите мне мозги,  и  я  не
знаю, в какую сторону поворачиваться!
  -- О чем вы?
  --  Сегодня,  к  примеру, я бы сделал Ривелла, если б тот старый китаец не
оттолкнул его. Тот самый китаец, который вчера ввалился в  окно  в  квартире
Мэнгена. Кто он, черт побери, такой?
  --  Не  знаю, -- ответил голос из глубины "дайнакара". Наступило молчание,
потом голос сказал: --  Зато  знаю,  что  сегодняшней  стрельбы  не  было  в
разработанном  мной  сценарии,  а вы должны ни на йоту не отступать от него!
Импровизация -- удел дилетантов.
  -- Не терплю, когда меня называют дилетантом! -- тихо произнес стрелок.
  -- Правила состоят в следующем. Вы убираете их по порядку,  только  одного
за раз. Никакой спешки. Никаких выстрелов в голову.
  -- Скажите тогда, кто из них нужен вам первым.
  --  Попробуйте Миллиса, -- сказал голос. -- Ривелл напуган до смерти, да и
Лаваллет от страха ни жив ни мертв. Так что -- Миллис.
  -- О'кей, -- сказал стрелок со шрамом.
  "Дайнакар", резво дав задний ход, развернулся и уплыл со стройки.  Что  бы
там писаки ни говорили, это не машина, а привидение, подумал стрелок.
  Он  уселся  за  руль  своей  и,  выжидая  положенные  пять минут, закурил.
Сигарета показалась ему невкусной. Десять лет, как он бросил курить, но  эта
работенка его прямо достала. Все не в радость с тех пор, как не стало Марии.
То  донимают  воспоминания,  то  ее лицо так и стоит перед глазами. Когда-то
давно она была такой нежной, такой прекрасной!
  И еще кое-что не давало ему покоя. С  самого  начала  он  заподозрил,  что
нанял  его конкурент Лаваллета, и теперь подозрение переросло в уверенность.
Такое расстройство нервов из-за стрельбы на демонстрации  "дайнакара"  могло
объясняться единственно тем, что наниматель сам там присутствовал.
  На  этот  раз  ему велено убрать Хьюберта Миллиса из "Америкэн автос". Что
отсюда вытекает? То, что он  киллер  по  контракту  с  Джеймсом  Ривеллом  и
сегодня едва не убил своего нанимателя.
  Неудивительно,  что  седок  "дайнакара" сдрейфил. Будет ему уроком. Впредь
пусть играет в открытую.
  Но кто этот чертов китаец? На кого работает он?
  И еще у стрелка возникло ощущение, что сегодня старик был не один. Но лица
того, второго, он не заметил.
  Плевать. Если кто-то из них объявится или снова встанет на  его  пути,  он
пришьет их и не задумается, если придется пальнуть в голову.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

  Над  Великими  озерами  неторопливо  садилось  солнце.  С  озера  Эри веял
прохладный бриз. Листва на деревьях подумывала  о  том,  что  пора  желтеть.
Дети,  которым  до  школы  оставалось  несколько недель, забыли о играх. Час
веселья прошел; жизнь входила в  будничную  колею,  и  люди  в  своих  домах
ужинали,  собираясь  посвятить  вечер  просветительному воздействию вечерних
новостей. Умиротворенное предосеннее настроение снизошло на городок Инкстер,
расположившийся в непосредственной близости от Детройта.
  Если не  считать  завода  "Америкэн  автомобиле",  который  выглядел,  как
военная база в полной боевой готовности.
  Последнее  слово  техники,  только  что  сошедшие  с  конвейера  "Америкэн
Вистас",   "Штурмовики"   и   фургоны   "Морская   пена"   плотно   окружили
заводоуправление. Одно кольцо машин внутри гудящей от тока ограды высотой 20
футов, другое -- снаружи.
  Шесть  блокпостов,  каждый  в  тридцати  ярдах  от  другого,  держали  под
контролем единственный подъезд к главным воротам,  а  территория  управления
кишела  охранниками  "Америкэн  автос"  в  зеленой  форме,  которые  рыскали
повсюду, нянча в руках полуавтоматические винтовки.
  Смотрится очень внушительно, думал Хьюберт Миллис,  глядя  на  эту  бурную
деятельность  из  окна  своего  кабинета  на  верхнем этаже корпуса, торчком
вознесшегося  в  самом  центре  административного  комплекса.   Сердце   его
преисполнилось  гордости  от  готовности,  с какой выстроилась ему на защиту
продукция "Америкэн автос".
  --  Сто  процентов  надежности,  --  довольно  произнес  начальник  отдела
безопасности  компании,  молодой  человек  в  опрятном  коричневом  костюме,
обладавший редким даром к анализу систем безопасности.
  С такими способностями -- прямая дорога в ЦРУ, но "Америкэн автос" платила
ему столько, сколько в Вашингтоне он бы сроду не заработал.
  Миллис рассеянно кивнул и повернулся к телевизору. Только  что  закончился
120-секундный  выпуск  международных,  национальных  и  спортивных новостей,
увенчанный прогнозом погоды. Сейчас начнется двадцатиминутный обзор новостей
автоиндустрии. Миллис, коренастый мужчина  с  нервической  привычкой  ломать
руки, завидев на экране Лайла Лаваллета, включил звук.
  --  По  мнению  автомобильных  экспертов  --  говорил  ведущий,  --  Лайлу
Лаваллету может быть предложено возглавить  "Нэшнл  автос".  Это  --  прямое
следствие  трагической  гибели Дрейка Мэнгена, застреленного в квартире мисс
Агаты Баллард, с мистером Мэнгеном предположительно не знакомой.
  -- Как же! Прекрасная незнакомка! -- взорвался Миллис. -- Да Дрейк  трахал
ее  добрых  три  года!  --  Тут  он  вспомнил,  что  в кабинете присутствует
охранник, и пробормотал: -- По крайней мере, мне так говорили. Что-то  вроде
этого.
  Ведущий  продолжал  пересказывать, что говорят эксперты. Говорили же они о
том,  что  новый  "дайнакар"  Лаваллета  может   оказаться   самым   большим
потрясением  Детройта  со  времен  Генри  Форда.  Еще говорили о том, что из
"Нэшнл автос" подумывают, не пригласить ли  Лаваллета  возглавить  компанию,
чтобы держать под контролем развитие "дайнакара". А также говорили о том, не
последуют  ли  этому  примеру  "Дженерал  автос"  и  "Америкэн  автомобиле",
особенно если "зеленый" киллер продолжит свою атаку на автопромышленников.
  Говорили эксперты еще о многом другом, но Хьюберт Миллис этого не услышал,
поскольку с возгласом: "Бред собачий!" -- выключил телевизор.
  -- Все мы в свое время повыгоняли этого чертова Лаваллета, потому  что  он
--  вонючее  пустое  место.  Отдать компанию недотепе? Ну уж нет! Мало будет
одного несчастного киллера, чтобы заставить меня пойти на это! -- Он подошел
к окну и посмотрел на множество машин, заполнивших собой заводскую  стоянку.
-- Уверены, что все перекрыто?
  -- Муха не пролетит, мистер Миллис.
  --  Похоже,  вы правы, Лемминге. Знаете, мне кажется, сверху это выглядело
бы более  художественно,  что  ли,  если  б  вы  там  внизу  воспользовались
различными моделями нашего парка. Неплохая была бы идейка для рекламы.
  -- Мы так и сделали, -- сконфужен но признался Леммингс.
  -- Да ну?
  Миллис   еще  раз  посмотрел  вниз  сквозь  тройной  толщины  стекло.  Все
выстроенные кольцом машины выглядели одинаково. Он платит  своим  дизайнерам
шестизначные   суммы,  чтобы  они  делали  продукцию  "Америкэн  автомобиле"
узнаваемой с первого взгляда, и вот результат!
  -- Все одинаковые, -- подытожил Миллис.
  -- Я  считал,  так  оно  и  задумано,  --  сказал  Лемминге.  --  Массовое
производство и все такое.
  --  Но  они  абсолютно одинаковые! Странно, что раньше я не обращал на это
внимания. Что, модели других компаний тоже не различить?
  -- Да, сэр. Еще больше, чем наши.
  -- Ну, тогда ладно. Значит, мы по-прежнему флагман индустрии. Это я люблю.
Эй! Это еще что такое?
  -- Сэр?
  -- У ворот что-то происходит. Узнайте, что там.
  Лемминге схватился за телефон и позвонил на пост у ворот.
  -- Что там у вас случилось, ребята? -- спросил он.
  -- Тут один тип попытался пройти в ворота, мистер Леммингс.
  -- Что ему надо?
  -- Говорит, хочет видеть мистера Миллиса. И слышать не хочет, что  нельзя,
-- сказал охранник.
  -- Так в чем проблема? Прогоните его, и все тут.
  -- Никак не выходит, сэр. Он отнял у нас оружие.
  Леммингс  посмотрел  в  окно  вовремя,  чтобы  увидеть,  как  летят  через
высоковольтную ограду сначала  стрелковая  винтовка,  потом  автомат.  Засим
последовали  разнообразные  пистолеты  и  полицейские  дубинки.  Тут настала
очередь радиотелефона, и трубка в руке Леммингса смолкла.
  -- Похоже, у ворот серьезная заварушка, мистер Миллис.
  -- Сам вижу, -- сказал Миллис. -- Наверно, группа захвата. Господи, может,
этот стрелок из какой-то террористической банды?
  Тут в воздухе над оградой возникло еще нечто. Вернее,  некто  --  мужчина,
который с такого расстояния выглядел нельзя сказать, чтобы внушительно.
  --  Это  не  группа  захвата,  -- сказал Леммингс. -- Всего лишь костлявый
парень в футболке.
  -- Как он преодолевает забор? Вскарабкивается или прыгает?
  -- Не могу сказать, сэр, да это и неважно. Сейчас коснется высоковольтного
провода наверху, и ему конец.
  Костлявый приземлился на венчающий ограду оголенный электрический провод и
замер там, превосходно держа равновесие. Ничего не произошло.
  -- Почему же он жив? -- спросил Миллис.
  -- Видимо, потому, что знает, что делает, сэр. Удар тока смертелен  только
в том случае, если человек, прикасающийся к нему, заземлен.
  -- Заземлен, не заземлен -- этого я не понимаю. Для этого у нас есть отдел
электрического оборудования, -- пробурчал Миллис. -- Я думал, если потрогать
оголенный провод, то сразу убьет.
  --  Вы  когда-нибудь  видели,  как сидят голуби на третьем рельсе в метро,
сэр? Тот же случай.
  -- Я в метро не езжу. У меня шесть машин, все похожи одна на другую.
  -- Ток не опасен для человека, который к нему  прикасается,  до  тех  пор,
пока человек, находясь в контакте с током, не коснется другого предмета.
  --  Но  ведь  не  может же он торчать там вечно? Циркач какой-то. Может, в
этой банде все террористы -- канатоходцы, акробаты и прочее?
  -- Пока что он здесь один, -- сказал Лемминге, и в  этот  момент  человек,
балансировавший  на оголенном проводе, подпрыгнул и как бы поплыл по воздуху
к земле -- тем же волшебным образом,  как  поднимался  на  ограду  с  другой
стороны.
  --  Пора  его остановить, -- пробормотал Леммингс и набрал номер основного
поста безопасности.
  Хьюберт Миллис смотрел, как человек в черной  футболке  бежит  по  газону,
отделяющему  административный  корпус  от  первой  линии  обороны. Крошечное
облачко пыли взлетело у его ног. Потом другое. Но он все бежал.
  -- Что там у вас за охрана? В бегуна попасть не могут!
  -- Они стараются, -- сказал Леммингс. -- Что там у вас такое? -- заорал он
в трубку. -- Мазилы!
  -- Погодите, -- сказал Миллис. -- Он, кажется, уходит.
  Лемминге ринулся к окну. Тощий в черной футболке сделал  разворот  на  180
градусов.  Тучки  пыли  еще клубились у его ног, по-прежнему без всякого для
него вреда, но теперь он определенно бежал в противоположном направлении.
  Высоко   подпрыгнув,   он    красивой    дугой    поднялся    до    высоты
электрифицированного  забора,  на  этот  раз  не  сделав остановки, в полете
миновал его высшую точку, приземлился с  наружной  стороны  и  без  задержки
побежал дальше.
  --  Мы  его  отпугнули, -- радостно сказал Лемминге. -- Мои люди отпугнули
его!
  -- Может, оно и так, -- произнес Миллис. -- А может, и не так.  Я  смотрел
на  него  в тот момент, когда он развернулся. Он смотрел вон на то здание по
ту сторону шоссе, словно что-то  привлекло  его  внимание,  и  он  переменил
планы.
  --  Прошу  прощения, сэр, но это как-то нелогично. Очевидно, что его целью
были вы. Он не стал бы поворачивать обратно, пройдя половину пути.
  -- Да? Тогда почему он бежит к тому зданию? -- поинтересовался Миллис.

  Римо Уильямс с легкостью преодолел посты охраны у  "Америкэн  автос".  Как
все  воины, привыкшие рассчитывать больше на оружие, чем на свои собственные
силы, обезоруженные, охранники сделались совершенно беспомощны.
  Ограда тоже была  пустяк.  Волосы  на  предплечьях  Римо  ощутили  течение
электрического  тока  прежде,  чем  он  разумом это понял. Несколько секунд,
проведенных им на вершине ограды, позволили сделать  рекогносцировку,  а  уж
потом,  на  земле, ничего не стоило уворачиваться от пуль внутренней охраны,
боявшейся перестрелять друг друга.
  Римо знал, что Миллиса следовало искать на верхнем этаже  самого  высокого
корпуса,  но  как раз на бегу к этому зданию уголком глаза он приметил блеск
чего-то еще.
  На крыше здания, расположенного за  территорией  комплекса,  отразилось  в
каком-то стеклышке заходящее красное солнце.
  На  крыше  прятался  человек. Даже с расстояния в пятьсот ярдов Римо узнал
его -- это был человек со шрамом, которого он видел сегодня днем  и  который
сейчас приник к оптическому прицелу винтовки.
  И  поскольку  Хьюберт  Миллис  интересовал Римо только как нить к стрелку,
называвшему себя Римо Уильямсом, он развернулся и направился  разбираться  с
типом, который спер у него имя.
  Оптика   снайперской   винтовки  работала  идеально.  Хьюберт  Миллис  был
отчетливо виден в прицел. Ухохочешься. Столько сил ухлопать  на  обеспечение
безопасности  и  не  подумать  о  том,  что  снайпер  может  свить гнездо за
территорией комплекса!
  Сидя на корточках,  стрелок  видел,  как  Миллис  встревоженно  говорил  с
подчиненным,  как  возникла  у  ворот  какая-то  неразбериха.  Плевать!  Еще
несколько минут и -- конец.
  Он закрыл оптический прицел.  Достал  из  открытого  кейса  дополнительные
детали,  превращавшие "беретту-олимпик" в стрелковое ружье. Ввинтил складной
приклад, растянул его и приложил к плечу, проверить, ловко ли. Отлично!
  Затем он насадил на дуло держатель, в который, как  по'  маслу  и  плотно,
вошел ружейный ствол. И наконец заменил патронную обойму, чтобы годилась для
сверхдлинных пуль 16-го калибра.
  Под  конец  он  старательно  проверил, все ли соединено прочно и до упора.
Вскинул ружье к плечу и приник к прицелу.
  В поле  зрения  оказалась  входная  дверь  управления  компании  "Америкэн
автос".
  Он  поднял  дуло так, чтобы увидеть небо, затем медленно опустил его, пока
не остановился на уровне верхнего этажа  административного  корпуса.  Миллис
все еще был там, разговаривал с кем-то. Хорошо.
  Стрелок  глубоко вдохнул и мало-помалу осторожно усилил давление на курок,
для пущей гладкости первого выстрела. Нужно, чтобы второго не потребовалось.
Он тщательно прицелился в грудь Миллиса.
  Тут вдруг его с силой двинуло в плечо ружейным прикладом, откинув назад.
  Придя в себя, он понял, что  сидит,  а  его  любовно  собранное  ружье  на
несколько  футов  отлетело в сторону. Да что такое?! Ведь он даже выстрелить
не успел!
  Он поднялся на ноги, нагнулся за ружьем. Вроде цело.  Нет.  Погоди.  Вдоль
ствола  прочертилась  царапина,  а вот и обломок камня на гравийном покрытии
крыши. Раньше его тут точно не было. Он поднял  обломок.  Нет,  это  был  не
камень,  а  кирпич,  причем  точно  того цвета, что и стены здания, на крыше
которого он находился.
  Значит, кто-то бросил его. Но кто? Как? На крыше не было ни души, а других
зданий в такой  близости,  чтобы  добросить  камень,  нет.  Кроме  того,  он
определенно  помнит,  что  ствол  подбросило  вверх.  Значит, камень бросили
снизу. Но это невозможно! Он на крыше двадцатиэтажного здания!
  Тем не менее он перегнулся через парапет и посмотрел вниз.
  Он увидел человека. Вернее, что-то фантастическое в  человеческом  облике.
Оно взбиралось по совершенно ровному отвесному фасаду здания, чудом цепляясь
за швы между кирпичами. При этом оно не просто карабкалось, оно стремительно
продвигалось вверх.
  По  мере  приближения  лицо  существа  виделось  все отчетливей. Оно часто
поднималось вверх, чтобы взглянуть на стрелка, и тот узнал человека, который
на  презентации  "дайнакара"  побежал  к  старому  китайцу,  когда  началась
стрельба.
  Что  он  тут  делает? Впрочем, какая разница? Он прицелился в белое лицо и
выстрелил.
  Тот прекратил подъем  и  прыгающим  пауком  отскочил  в  сторону.  Промах.
Стрелок  выстрелил  снова.  На этот раз его цель отскочила в другую сторону.
Даже больше, чем на прыжок, это походило на перелет, и стрелок в самом  деле
заметил,  как  существо  зависло в воздухе на ту долю секунды, которой глазу
наблюдателя хватило, чтоб ухватить движение. Затем существо снова приникло к
стене и возобновило подъем.
  Стрелок не торопясь  взял  его  на  мушку  опять.  На  этот  раз  существо
остановилось,  ребром  ладони  отбило  от  стены  кусок  кирпича  и небрежно
швырнуло его вверх. Осколок угодил стрелку в плечо. Это был совсем небольшой
осколок, размером с гальку, но удар был такой  силы,  что  стрелка  откинуло
футов на двенадцать назад и на ногах он не удержался.
  Не успел он подняться, как человек оказался уже на крыше.
  --  Так-так-так,  мистер  Окружающая  среда, а также четверг и пятница, --
сказал Римо. -- А я-то вас все ищу! Клуб защитников  утконосов  поручил  мне
вручить вам награду.
  Стрелок оглянулся в поисках "беретты". Она оказалась слишком далеко, чтобы
дотянуться,  а другого оружия у него при себе не было. Другого он никогда не
носил: не было нужды.
  Римо подошел к нему. Стрелок почувствовал, как его поднимают и  ставят  на
ноги  с  такой  силой  и скоростью, что кровь отлила от головы. Когда зрение
прояснилось, он увидел, что смотрят на  него  поразительно  знакомые  глаза.
Глаза холодной смерти.
  --  Ну  так давай свою награду и отпусти с Богом, -- ухмыльнулся стрелок и
поднял руки, сдаваясь.
  -- Стариков мы уважаем, -- сказал Римо. -- Первый ход твой. Как твое  имя?
Настоящее имя?
  -- Уильямс, Римо Уильямс.
  -- Сдается мне, это ответ не вполне искренний, -- осуждающе сказал Римо, и
стрелок снова растянулся навзничь с разрывающимся от боли правым плечом.
  Римо улыбался ему сверху.
  -- Будет еще хуже, приятель. Быстро. Имя!
  Стрелок покачал головой.
  -- Римо Уильямс, -- сказал он. -- Возьми в бумажнике удостоверение.
  Рывком  оторвав карман, Римо извлек оттуда бумажник. Там были водительское
удостоверение, карточка соцобеспечения, три кредитные  карточки  и  карточка
донора внутренних органов.
  Все они были на имя Римо Уильямса. Карточку донора Римо порвал.
  --  Эта  наверняка  не  понадобится.  Твои  внутренности  будут  не  в том
состоянии, чтобы поднять ажиотаж на медицинской бирже.
  -- Не понимаю, почему ты мне не веришь, -- сказал самозванец.-- Я --  Римо
Уильямс. Что в этом такого особенного?
  -- То, что это мое имя, -- сказал Римо.
  Стрелок пожал плечами и, несмотря на боль в плече, попытался улыбнуться.
  --  Кто  знает?  Может,  мы  родственники. Я -- из Ньюарка. Не того, что в
Огайо. В Нью-Джерси.
  Римо вдруг пошатнулся.
  -- Я тоже оттуда, -- тихо проговорил он.
  -- Может, мы в родстве, -- сказал стрелок и встал на ноги.
  Боль в плече утихла. Он покосился на "беретту".
  -- Я сирота, -- сказал Римо. -- По крайней мере, всегда думал, что сирота.
  -- Когда-то у меня был сын, -- сказал стрелок, все еще косясь на оружие, и
сделал к нему шажок. -- Но мы с женой развелись, и больше я его  никогда  не
видел. Ты как раз примерно его возраста.
  -- Нет, нет! -- потряс головой Римо. -- Так не бывает!
  -- Конечно, не бывает, -- сказал стрелок. -- Просто совпадение. Мы с тобой
всего  лишь  два случайно встретившихся парня из сорока или пятидесяти тысяч
Римо Уильямсов, проживающих в Ньюарке, штат Нью-Джерси.
  Он сделал еще два шажка по направлению к "беретте". Было  ясно,  что  его,
так  сказать,  собеседник  в  упор ничего не видит: в темном тревожном взоре
застыло ошеломление.
  -- Фантастика, -- сказал Римо. -- А ведь Чиун велел мне держаться от  тебя
подальше. Наверно, он знал.
  -- Как пить дать, -- сказал стрелок. Чиун -- это, наверно, тот престарелый
китайский  фокусник,  который  путается у него под ногами. -- Но кровь, она,
знаешь, не водица. Теперь мы с тобой вместе. Сынок.
  Он как бы мимоходом  поднял  "беретту".  Ноль  внимания.  Парень  даже  не
шелохнулся.
  --  Смит,  наверно,  тоже.  Они  оба знают. Они оба старались сделать все,
чтобы мы не встретились. Чтобы я не узнал правды.
  -- Точно, -- сочувственно вздохнул стрелок. -- Оба  знали,  но  понимаешь,
сынок, семью так просто не разлучить.
  Ну  теперь-то мы вместе! Погоди, тут у меня есть еще работенка. Вот сейчас
кончу, и мы свободны.
  Взгляд Римо вдруг прояснился.
  -- Ты профессиональный убийца, -- сказал он.
  -- Работа есть работа, -- вздохнул стрелок.
  -- В некотором роде я тоже этим занимаюсь, -- произнес Римо.
  -- Наверно, это у нас семейное, сынок. Вот погоди,  сейчас  твой  старикан
покажет тебе класс.
  Стрелок  подошел к парапету и поднял винтовку к плечу. Может, еще выгорит,
подумал он. Хорошо б побыстрее.
  -- Я не могу этого допустить, -- сказал Римо.
  Стрелок положил палец на курок.
  -- Вот мы сейчас поглядим, водица кровь или не водица, -- прошептал он.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

  Сержант Дэн Ковальски развел руками.
  --  Двадцать  три  года  беспорочной  службы,  и  вы  уволите  меня  из-за
пустяковой канцелярской ошибки?
  --  Нет,  -- ответил лейтенант, -- я не сказал, что тебя уволят. Я сказал,
могут уволить.
  -- Из-за такой-то фигни? Вот как  теперь  в  Ньюарке  относятся  к  лучшим
работникам? Ну ничего, я еще поговорю об этом в нашем чертовом профсоюзе!
  Ковальски  негодовал  так,  что  в  окнах  полицейского участка дребезжали
стекла. Лицо его сделалось свекольного цвета.
  Чтобы не  привлекать  лишнего  внимания,  лейтенант  по-отечески  приобнял
трясущегося Ковальски за плечи и повел в туалет.
  --  Послушай, Дэн, -- сказал он, как только они остались одни. -- Запрос у
тебя лежал со вчерашнего  дня.  Почему  ты  не  отослал  данные  сразу,  как
просили?
  --  Потому  что  запрос  был  не  по  форме! Без второго экземпляра, чтобы
подшить в дело, понятно? -- Он вытащил из кармана порядком изжеванный листок
бумаги и потряс им в воздухе. Голос его дрожал не меньше  бумажки.--  Видишь
писульку?  Запрос  называется!  Даже  без  резолюции! Кто его, спрашивается,
утвердил?
  -- Я это понимаю, -- сказал лейтенант. --  И  ты  это  понимаешь.  Но  мне
устроил  головомойку  капитан,  которому  намылил  шею майор. Мне показалось
даже, что и майору порядком досталось от кого-то повыше.
  -- Из-за поганых баллистических данных? Из-за поганого убийства Джейн До?
  -- Ладно, Дэн, уймись. Я этого не понимаю, ты этого не понимаешь, но давай
с этим делом покончим и будем себе жить дальше, а?
  -- Хорошо. Я его отошлю. Но тут чем-то попахивает.
  -- Вот пусть и попахивает где-нибудь в другом  месте.  Отошли,  и  дело  с
концом.
  Сержант  Ковальски  пошел в архив, оформил запрос, и служащий в хаки выдал
ему бланк баллистической экспертизы, озаглавленный "Джейн До, э 1708".
  Бланк был помятый, и Ковальски вполголоса ругнулся. Он по опыту знал,  что
помятые бумаги имеют свойство намертво застревать в факсе.
  Так  что  сержант  сделал  ксерокопию  бланка,  вернул  оригинал в архив и
направился к факсу.
  Машинка помещалась на столе,  была  напрямую  присоединена  к  телефону  и
использовалась -- за исключением случаев, когда надо было срочно созвониться
с  букмекером,  --  только  для  передачи сообщений между всеми полицейскими
управлениями страны. В систему также  входило  и  ФБР,  и  это  было  чистое
наказание, потому что фебеэровцам вечно подай все немедленно.
  Но  то, с чем он возился сейчас, было почище ФБР. Может, это дело лап ЦРУ?
Но на  запросе  ни  слова  о  том,  кому  предназначается  документ.  Только
телефонный  номер, а, видит Бог, это против правил -- вот почему Ковальски и
не ответил на запрос немедленно.
  Он набрал номер. Звонок едва отзвучал,  как  трубку  подняли,  и  холодный
голос произнес:
  -- Передавайте.
  --  Наверно,  я  ошибся номером, -- пробормотал Ковальски, зная, что любой
правительственный служащий, подняв трубку, сразу представится.
  -- Не кладите трубку. Назовите себя, -- приказал голос.
  -- С кем вы, по-вашему, разговариваете? -- возмутился  Ковальски.  --  Это
полиция!
  --  К  тому  ж  вы еще и опоздали, -- укорил холодный голос. -- У вас есть
данные?
  -- Да.
  -- Передавайте немедленно, -- велел голос.
  -- Ладно, ждите, -- сказал Ковальский,  решив,  что  все-таки  попал  куда
надо.
  Он  вставил  отчет  в  прорезь  над  вращающимся цилиндром, нажал кнопку и
положил телефонную трубку.
  Цилиндр провернул вместе с собой бланк отчета.  Как  эта  штука  работает,
Ковальский  не  разумел,  но  принимал как должное, что содержание бланка по
телефонным проводам перенеслось  к  такой  же  машинке,  из  которой  сейчас
выползает точная копия оригинала.
  Когда цилиндр остановился, Ковальски поднял трубку и спросил:
  -- Ну как, получили?
  -- Получили. До свидания.
  -- Эй, погодите секунду!
  -- Нет у меня секунд, -- отрезал холодный голос и дал отбой.
  -- Чертовы цеэрушники, -- проворчал Ковальски.
  В  санатории  "Фолкрофт"  доктор Харолд У. Смит положил полученный факс на
стол  рядом  с  тремя  подобными  же  документами.   Те,   тоже   отчеты   о
баллистических  экспертизах,  были  получены  из ФБР, а фигурировавшие в них
имена принадлежали Дрейку Мэнгену, Агате Баллард и Лайлу Лаваллету.
  Все отчеты имели сходство по нескольким параметрам. Мэнген и его любовница
были застрелены, а Лаваллет ранен пулями 22-го  калибра,  вообще-то  говоря,
нетрадиционного  для такого рода убийств. Если, конечно, не брать убийства в
толпе. Когда убивают в толпе, с близкого расстояния, особенно если убийца  и
жертва  на  дружеской ноге, 22-й калибр очень удобен -- такой пистолет можно
легко спрятать в рукаве.
  Смит до конца просмотрел отчеты. Он достаточно понимал в баллистике, чтобы
разобраться, что к чему. Ствол любого оружия обработан  так,  чтобы  придать
выпущенной  из него пуле вращение, чем увеличивается ее устойчивость. Однако
следствием этого являются пометки, которые ствол оставляет на выпущенной  из
него  пуле.  Как  отпечатки  пальцев,  они  неповторимы  и  с  неизбежностью
указывают, из какого оружия был произведен выстрел.
  Смит, запрашивая результаты баллистических экспертиз,  играл  вслепую.  Не
было  причин  думать,  что  есть  какая-то связь между убийством неизвестной
женщины  на  всеми  забытой  могиле  Римо  Уильямса  и  внезапной  эпидемией
покушений  на детройтских автопромышленников, однако же одномоментность этих
событий все-таки наводила на мысль о необходимости некоторых изысканий.
  Отчеты ФБР были получены  незамедлительно.  Нью-аркский  задержался  из-за
некомпетентности  исполнителя.  Однако  теперь  все  четыре бок о бок лежали
перед ним на столе, о чем оставалось только пожалеть,  потому  что,  похоже,
воплощались наяву самые страшные кошмары Смита.
  Ибо   отчеты   баллистической   экспертизы   с   неоспоримой  уверенностью
доказывали, что неведомая женщина в Ньюарке была убита из того же оружия, из
которого застрелили Дрейка Мэнгена и его любовницу Агату  Баллард,  а  также
ранили Лайла Лаваллета.
  Одно  и то же оружие. Один и тот же стрелок. Смит потряс головой. Чтобы ни
происходило в Детройте, начало ему положено у могилы Римо Уильямса.
  Но в чем смысл всего этого? Может, Римо сумеет понять, когда приедет?
  Зазвонил телефон, и Смит вздрогнул, но поняв, что это не спецсвязь КЮРЕ, а
линия для обычных фолкрофтских дел, немного расслабился.
  -- Доктор Смит?
  -- Да.
  -- Это компания по заказу автомобилей. Вы просили  встретить  в  аэропорту
вашего пациента, Римо Кочрена.
  -- Да, -- настороженно сказал Смит и невольно сжал трубку.
  -- Мы не нашли его.
  -- Поищите получше.
  -- Нет, он не прилетел. Говорят, его вообще не было в самолете.
  -- Не было... -- пробормотал Смит.
  Предвечернее  солнце  заливало  кабинет  розовым светом, но ему показалось
вдруг, что в комнате потемнело.
  -- Вы уверены? -- спросил он.
  -- Да, сэр. Может, он задержался? Не подождать ли нам следующего рейса?
  -- Да. Ждите. Когда он прибудет,  перезвоните  мне.  Звоните,  как  только
что-нибудь произойдет. Или не произойдет. Понятно?
  -- Следующий рейс через четыре часа. Это будет стоить...
  -- Знаю, -- сказал Смит. -- Знаю я, чего это будет стоить.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

  --  Что ты сказал? -- ледяным тоном переспросил стрелок, осторожно опуская
"беретту-олимпик".
  Он был уверен, что разом прикончит Хьюберта Миллиса, находящегося в здании
через дорогу, но так же не сомневался ни на миг, что этот  уму  непостижимый
тип  с  мертвыми глазами и широкими запястьями способен с такой же легкостью
убить его самого.
  Расчетливо и осторожно стрелок повернулся к парню. Все зависело  от  того,
можно  ли  переломить  ситуацию.  Убить  Миллиса  --  важно,  но куда важней
остаться жить самому. Жизнь -- приоритет номер один.
  -- Что ты сказал? -- повторил он тоном потверже.
  -- Я не могу допустить, чтобы ты убил его, -- ответил Римо.
  Его руки были свободно опущены вниз. Руки, его оружие,  его  хирургические
инструменты,  здесь,  на  крыше,  в  свете  заходящего  солнца,  перед лицом
человека,  который  делил  с  ним  его  имя,  казались  ему  бессильными   и
никчемными.
  --  Я слышал, что ты сказал, -- ответил стрелок и потер шрам, пересекающий
правую скулу. -- Я другое имел в виду.
  -- Что? -- спросил Римо.
  -- Разве не следовало сказать: "Я не могу допустить этого, папа"?
  -- Папа? -- удивился Римо. -- Я не могу называть тебя "папа"! Я тебя  даже
не знаю.
  --  Ну если хочешь, можешь говорить мне "отец". Мне самому больше нравится
"папа", но если ты предпочитаешь "отец", сынок...
  -- Сынок... -- тихо повторил Римо. -- Отец... -- пробормотал он,  чувствуя
себя маленьким и испуганным. -- Я никогда никому не говорил: "отец". Я вырос
в сиротском доме. У монахинь.
  -- Не слишком хорошо они тебя воспитали, -- сказал стрелок. -- Не научили,
как  обращаться  к родному отцу. Только и слышу от тебя, что угрозы. Ты ведь
мне угрожал, верно?
  -- Я не хотел.  Но  я  не  могу  позволить,  чтобы  ты  хладнокровно  убил
человека.
  -- А почему нет? Я же сказал тебе, такая у меня работа. Что, хочешь лишить
своего  старика  корки  хлеба? Ты же видишь, я уже не молод, лучшие мои годы
позади... На что тебе этот Миллис?
  -- Да я его даже не знаю.
  -- Отлично. Не будешь о нем скучать, -- стрелок отвернулся и снова  прижал
приклад к плечу.
  Римо нерешительно шагнул к нему:
  -- Нет.
  --  Ладно,  парень, -- сказал стрелок и бросил оружие Римо. -- Тогда давай
ты.
  Римо  инстинктивно  поймал  "беретту".  Ощущение   оказалось   враждебным,
уродливым, чуждым. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз брал в
руки  оружие. Одним из постулатов Синанджу было, что оно -- нечисть, грязная
вещь,  которая  оскорбляет  Искусство   и   разрушает   личность   человека,
прибегающего к нему.
  Он уронил пистолет.
  -- Я не могу. Так -- не могу.
  --  Этого  следовало ожидать. Меня поблизости не случилось, вот ты и вырос
как придется. Только взгляни на себя!  Одет,  как  бродяга!  Огрызаешься!  Я
прошу  тебя  сделать  ерундовое  одолжение,  и что же? Отказываешь в пустяке
родному отцу!
  -- Но...
  -- В жизни не думал, что придется такое сказать, особенно теперь, когда  я
тебя  наконец-то нашел, -- говорил стрелок, -- но мне за тебя стыдно, сынок.
Стыдно!
  Римо поник головой.
  -- А  мне-то  показалось,  ты  сказал,  что  сам  работаешь  киллером,  --
продолжал  стрелок. -- Разве не так? Разве мне послышалось? И я сказал себе:
"Римо, твой сын -- мужчина. Сын пошел по твоим стопам".  Вот  что  я  сказал
самому  себе.  --  Он презрительно сплюнул. -- Я не думал, что ты слабак. Но
раз так, дай отцу сделать его работу, идет? Договорились?
  Римо не отвечал. Он  смотрел  то  на  человека  со  шрамом,  то  на  дверь
пожарного хода, выходящего на крышу.
  Он  шевелил  губами,  силясь  что-то сказать, и уже почти преуспел в этом,
когда дверь хрустнула и вылетела, как из тостера  выскакивает  поджарившийся
ломтик  хлеба.  Детали  замка  и  дверных  петель  шрапнелью  просвистели по
сторонам.
  В образовавшееся отверстие плавно вознеслась, как у привидения,  встающего
из  могилы,  сначала  голова,  потом все остальное. Впрочем, привидения, как
известно, одеты в саваны, а это было в ярко-красном кимоно  и  разговаривало
голосом трескучим, как неисправный электрический провод.
  -- Римо! Что ты тут делаешь с этим человеком?
  -- Папочка, это...
  --  Как  ты  его назвал? -- вмешался стрелок, готовясь исподволь подобрать
"беретту", все еще валявшуюся на гравии крыши. -- Папочка?
  -- Ну на самом деле он мне не отец, -- пояснил Римо, -- но был как отец.
  -- Твой отец -- я, Римо. Никогда не забывай  об  этом,  --  нравоучительно
сказал стрелок.
  -- Ложь! -- с загоревшимся от гнева лицом крикнул Чиун.
  -- Нет, Чиун, -- сказал Римо. -- Кажется, это правда.
  --  Отойди,  --  приказал  Чиун.  --  Я  сам разберусь с этим наглейшим из
обманщиков.
  -- Нет, -- сказал Римо.
  Стрелок  быстро  поднял  оружие.  Хорошо,  подумал   он.   Пусть   паренек
разбирается с китайцем, а я тем временем все закончу.
  -- Нет? Ты сказал мне "нет", Римо? -- вскричал Чиун. -- Ты в своем уме?
  -- Разберись с ним, сынок, -- сказал стрелок.
  -- Извини, пожалуйста, Чиун, но я не могу позволить, чтобы ты причинил ему
вред.
  -- А я не могу позволить, чтобы этот стрелок-любитель причинил вред особе,
находящейся под протекцией Синанджу!
  -- Разве ты не слышал, Чиун? Это мой отец. Мой отец! А я даже не знал, что
он есть на свете!
  -- Недолго ему осталось, -- сказал Чиун и двинулся мимо Римо.
  Тот инстинктивно преградил ему путь рукой и почти коснулся персоны Мастера
Синанджу, но споткнулся и упал.
  Но тут же, как подкинутый трамплином, вскочил на ноги.
  -- Чиун! -- позвал он.
  Кореец  стремительно  развернулся  и  погрозил пальцем, угрожающе сверкнув
длиннющим ногтем.
  -- В живых его оставить нельзя!
  -- Ты с самого начала знал, что он  мой  отец,  да,  Чиун?  Так  ведь?  --
вскричал Римо.
  -- Я делаю это ради тебя, -- сказал Чиун. -- Отойди.
  --  Вот почему ты не хотел, чтобы я здесь остался! Вы со Смитом все знали!
Вы знали, что он мой отец, верно?
  -- Я твой Мастер. Во всей Вселенной нет для тебя ничего важнее.  А  теперь
оставь нас, Римо.
  --  Ты  не  можешь  применить  к  нему  силу,  --  сказал  Римо, и гримаса
болезненного ужаса исказила его лицо.
  -- Этот человек, --  неколебимо  произнес  Чиун,  --  осквернил  священную
персону  Мастера  Синанджу.  -- Он коснулся местечка над ухом, поцарапанного
отскочившей от костюма Мэнгена пулей. -- Он напал на особу, находящуюся  под
протекцией Синанджу. Его удел -- смерть.
  -- Дай ему под зад, сынок! -- крикнул стрелок. -- Я знаю, ты можешь.
  Римо  поглядел  сначала  на  стрелка, потом на Чиуна. Решение отразилось у
него на физиономии.
  -- Ты не смеешь поднять руку на Мастера Синанджу, -- мрачно произнес Чиун.
-- Хотя я люблю тебя, как односельчанина, Синанджу превыше всего.
  -- Не можешь поднять руку, врежь ему ногой, -- вставил стрелок.
  -- Я не хочу бороться с тобой, Чиун. Ты же знаешь.
  -- Хорошо. Тогда спустись вниз и жди там.
  Грянул выстрел, и голова Чиуна с танцующими седыми прядями закачалась.
  -- Готово! -- крякнул киллер. -- Видал? Один выстрел -- и все в ажуре!
  -- Убийца! -- крикнул Чиун и пошел на него, но Римо встал между ними.
  Чиун остановился и, глядя на ученика, сузил свои орехово-карие глаза.
  -- Быть посему, -- проговорил он. -- Ты сделал свой выбор, Римо. Теперь ты
потерян для Синанджу, потерян для меня.
  Через пару секунд стрелок сообразил, что нормальным людям небезопасно даже
просто находиться поблизости, и выскользнул  через  пожарный  ход,  на  бегу
засовывая "беретту" в кейс.
  Он  спускался,  покачивая  головой. Такой драки он в жизни своей не видел.
Началась она, как балет. Движения старика были медленны и грациозны.  Ступня
в  сандалии  плавно  взлетела  вверх,  но  Римо,  став на мгновение размытым
пятном, избежал удара. Контрудар --  вытянутой  копьем  рукой  --  окончился
ничем,  потому  что  старик  отступил  в  сторону  с  такой  скоростью, что,
казалось, вообще не пошевелился.
  Если  это  учитель  и  ученик,  думал  стрелок,  то  страшнее  врагов   не
придумаешь.   Движения  Римо  выглядели  более  стремительными,  потому  что
человеческий глаз все же  прочитывал  их  как  смазанное  пятно,  однако  же
молниеносных перемещений старика глаз просто не успевал заметить.
  С  него  хватит.  Если стрелку чего и хотелось, так это поскорее убраться.
Спустившись на первый этаж, он сообщил  дежурному  охраннику  за  стойкой  в
холле, что на крыше -- драка.
  Охранник  его не узнал, но по всему свету охранники одинаково реагируют на
людей в хорошо сшитых костюмах с кожаными кейсами для бумаг.
  Он позвонил, чтобы  на  крышу  выслали  спецбригаду,  сам  взял  пистолет,
проверил, заряжен ли, и поднялся наверх.
  Прибыв  на  место  действия, он пробрался сквозь толпу охранников в форме,
столпившихся у пожарного выхода.
  -- Что тут такое? Почему не вмешаетесь?
  -- Мы пытались. Ничего не выходит.
  -- Как "не выходит"? Что значит "не  выходит"?  Двух  парней  разнять  "не
выходит"?
  Один из охранников показал ему вздувшуюся сине-багровую руку.
  --  Я  только подошел к старику и хотел тронуть его за плечо. Не знаю, как
это может быть, но рука сразу онемела. И только глянь теперь на нее!
  -- Болит?
  -- Нет, но сдается мне, будет, когда пройдет онемение. Если  оно  пройдет,
конечно.
  --  Ну  ладно,  с  этим  надо  кончать.  Они даже вроде бы не дерутся. Они
танцуют. Пусть закругляются!
  -- Не надо,  --  нервно  проговорил  охранник  с  багровой  рукой.  --  Не
становись между ними!
  Дежурный,  не  обращая  внимания  на  предостережение,  протопал по крыше,
правой рукой с зажатым в ней пистолетом помахал дерущимся и сказал:
  -- Ладно, ребята, спектакль окончен. Вы арестованы. Оба!
  Он не понял, который из двух сделал это, но движением, недоступным  глазу,
кто-то  обмотал  ему пальцы стволом его собственного пистолета. Он посмотрел
на руку, безнадежно  зажатую  в  штопоре  скрученного  металла,  и  закричал
собратьям по профессии:
  -- Вызывайте Национальную гвардию, живо!
  Римо  был у самого края крыши, когда заметил, далеко внизу, фигуру идущего
к машине стрелка.
  Он перегнулся через парапет и крикнул:
  -- Не уезжай, отец! Подожди меня!
  И заскользил вниз  по  наружной  стене  здания.  Чиун,  под  внимательными
взорами  охранников,  постоял  недолго,  покивал,  отвернулся и направился к
выходу.
  Охранники почтительно расступились, и один потом даже  клялся,  что  видел
сверкнувшую в глазах старика слезу.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

  Доктор  Харолд  У.  Смит  провел  бессонную ночь, а теперь утреннее солнце
ясным светом заливало его кабинет.
  Лицо  Смита  осунулось,  редеющие  волосы  были   всклокочены.   Полосатый
дартмутский  галстук  по-прежнему  туго  стягивал шею, но серый пиджак криво
висел на спинке стула. Это  была  единственная  дань,  которую  Смит  принес
усталости и тревоге.
  Такая  уж  была  у него привычка: казаться меньше и незначительней, чем на
самом деле, и выглядеть менеджером  средней  руки,  который  на  склоне  лет
достиг   почтенной,   но   нудной   должности  директора  в  высшей  степени
малоинтересного учреждения для престарелых, известного под именем  санатория
"Фолкрофт".
  Никто не знал его по-настоящему, а если б узнал, то скорее всего описал бы
как  человека  серого,  скучного, начисто лишенного воображения, коротающего
век до пенсии, перекладывая с места на место бессчетные стопки бумаг.
  Только одна из этих характеристик соответствовала действительности. Чего у
Смита и впрямь не было, так это воображения.
  Но именно по этой причине когда-то ныне  покойный  президент  поручил  ему
возглавить  КЮРЕ.  Да,  воображение  у Смита отсутствовало. Не было у него и
честолюбия  --  стремления  к  власти,  от  природы  присущего  политикам  и
журналистам.
  Однако  президент  счел  этот недостаток достоинством, поскольку знал, что
человек,  наделенный  воображением,  способен,  не  успеешь  и   оглянуться,
поддаться  соблазнам неограниченной власти, которая попадет в руки директору
КЮРЕ.  С  человека,  наделенного  и  воображением,  и  амбициями,   станется
попытаться  захватить  власть  в  Америке.  И  не  только  попытаться,  но и
преуспеть в этом.  КЮРЕ  как  организация  была  абсолютно  неподконтрольна.
Директор  правил  ею, как вздумается, безо всяких ограничений. Президент мог
только что предлагать какие-то действия,  и  единственный  приказ,  которому
Смит не мог не подчиниться, был приказ расформировать КЮРЕ.
  И  все  двадцать  лет  Смит  был ежеминутно наготове выполнить этот приказ
президента -- или же лишиться жизни, ежели КЮРЕ не оправдает возложенных  на
него ожиданий.
  О  пенсии Харолд У. Смит даже не помышлял. Быстрая, безболезненная смерть,
и никаких почетных похорон на Арлингтонском кладбище -- вот  удел  человека,
награжденного  орденами  во время второй мировой войны, а перед отставкой, в
шестидесятых,  занимавшего  высокий  пост  в  Центральном   разведывательном
управлении.   Сугубая   секретность  КЮРЕ,  несуществующей  организации  под
аббревиатурой, которая значила все и ничего, была слишком важна, чтобы  Смит
мог позволить себе какие-то там посмертные почести.
  Что  и  говорить,  работа была одинокая, но никогда не нудная, и Смит, как
никто другой, понимая значимость этой работы, не променял бы ее ни на что на
свете.  КЮРЕ  и  только  КЮРЕ  стояла  между  конституционным  правлением  и
анархией.
  Чтобы,  не  дай  Бог,  не  упустить это из виду, Смит ежедневно, приходя в
кабинет, нажимал скрытую в  столешнице  письменного  стола  кнопку,  которой
приводился  в  действие  главный  компьютерный  терминал  КЮРЕ.  Это простое
действие   неизменно   сопровождалось   привычной   мыслью   о   том,    что
могущественнейшей  в мире организацией КЮРЕ является именно вследствие своей
возможности неограниченного доступа к любой существующей информации, а также
умения хранить секреты.
  Вот и этим утром Смит, как обычно, набрав простой код,  увидел  на  экране
мерцающие  зеленые  буквы  первого  параграфа Конституции Соединенных Штатов
Америки.
  Смит начал читать -- медленно, вдумчиво, повторяя про себя каждое слово:
  "Мы, народ Соединенных  Штатов,  во  имя  создания  наиболее  совершенного
союза, установления справедливости..."
  Говоря  по  правде, он мог бы прочитать весь документ наизусть, однако для
Смита, тертого калача,  несентиментального  уроженца  Вермонта,  конституция
была  не поводом для декламации -- так декламируют Союзный договор бездумные
школьники, -- а священным документом, обеспечивающим гражданам Америки столь
ценимые ими свободы. Он знал, что для большинства американцев конституция не
более чем пожелтевшая от  времени  бумага,  которую  хранят  под  стеклом  в
Вашингтоне. Но Харолд У. Смит относился к ней как к живому существу, которое
может  умереть  или  быть убито именно потому, что живо. Чтобы защитить этот
полузабытый документ и то, что представлял он собой для Америки и для  всего
мира,  Смит,  несуетно  просиживающий  дни  за  письменным  столом  в  своем
по-спартански скромном  кабинете,  на  самом  деле  находился  на  передовых
рубежах необъявленной войны с преступностью.
  И  все-таки,  каждый  раз,  входя  в кабинет, Смит чувствовал, что предает
конституцию  --  предает  тем,  что  вынужден  прибегать   к   подслушиванию
телефонных  разговоров,  шантажу,  а  в последнее время все чаще и чаще -- к
насилию и убийствам. Только  благодаря  своему  безоговорочному  патриотизму
Смит  мирился с этой неблагодарной работой, сама сущность которой вызывала у
него глубокое отвращение.
  Вот поэтому-то, дабы  не  позабыть  о  своей  ответственности  перед  этим
одушевленным  документом,  а может быть, даже исполняя что-то вроде покаяния
перед тем, во что безгранично верил, Смит каждое утро читал  конституцию  на
экране  своего компьютера, читал медленно, обдумывая слово за словом, пока в
конце концов они не становились не просто словами, но Истиной.
  Окончив чтение, Смит закрыл файл и протянул руку  к  трубке  спецтелефона,
который  соединял его напрямую с президентом Соединенных Штатов. Но не успел
он ее коснуться, как телефон зазвонил сам.
  -- Да, господин президент, -- немедленно отозвался Смит.
  -- Хьюберта Миллиса только что привезли из операционной, -- не здороваясь,
сказал президент.
  -- Да, господин президент. Я  как  раз  собирался  звонить  вам  по  этому
поводу. Насколько я понимаю, вы готовы к тому, чтобы расформировать нас.
  -- Да уж следовало бы! Черт побери, Смит, нет никаких оправданий тому, что
вы не сумели сберечь Миллиса. Что там опять стряслось? Смит прокашлялся.
  -- Не могу сказать с уверенностью, господин президент.
  -- Не можете?
  --  Нет,  сэр.  У  меня  нет  связи  с  моими  людьми.  Я не знаю, где они
находятся, и не знаю, что произошло.
  -- Я скажу вам, что произошло. Несмотря ни на что, Миллиса подстрелили,  и
ему  повезло,  что  еще  не  до смерти, а ваши люди ничего не сделали, чтобы
этому помешать. Если б его убили, ваша контора была бы немедленно  свернута,
и я хочу, чтоб вы знали об этом!
  -- Понимаю, сэр. Придерживаюсь такого же мнения.
  --  Нет,  не  понимаете!  Идут  разговоры  о  том,  что  "Большая  Тройка"
собирается предложить  Лайлу  Лаваллету  возглавить  все  три  автокомпании,
поскольку  они  все равно не в состоянии конкурировать с его "Дайнакаром". Я
хочу, чтобы Лаваллет был вне опасности. Если его убьют,  Детройт  рухнет.  И
еще  я  хочу,  чтобы  ваши  люди либо приступили наконец к работе, либо были
уничтожены. Понятно? Они слишком опасны, чтобы разгуливать без присмотра.
  -- Понимаю, сэр.
  --  Вы  все  время  это  повторяете,  Смит,  но,  знаете,   как-то   менее
убедительно, чем обычно. Ну, жду известий.
  -- Да, сэр.
  Смит  положил  трубку  и  вновь  попытался, уже в сотый раз с тех пор, как
узнал о покушении на Хьюберта Миллиса, дозвониться в гостиницу Чиуну.
  Думал он при этом о том, доведется ли ему  еще  когда-нибудь  начать  свой
рабочий  день с чтения Конституции Соединенных Штатов с экрана компьютерного
монитора.
  В номере люкс гостиницы "Детройт-плаза" Чиун,  правящий  Мастер  Синанджу,
наблюдал, как встает в утреннем блеске солнце.
  Он  сидел на соломенной циновке перед стеклянной балконной дверью, которая
наилучшим образом  позволяла  созерцать  рассвет.  За  его  спиной,  освещая
комнату,  сердито  мерцал  коптящий  светильник.  По мере того, как вставало
солнце, пламя фитиля тускнело, как меркнет перед блеском новых  царств  мощь
старых империй.
  Множество  Мастеров  Синанджу  предшествовало  Чиуну.  Все  они были одной
крови. Крови Чиуна. Но не только кровные узы соединяли Чиуна с его предками.
Все они происходили от одного источника, и этим источником  было  Солнце  --
животворящая  сила,  которая  позволила  Мастерам  Синанджу пробудить в себе
богоподобную мощь, дремлющую в любом человеке.
  Но только тот мог приникнуть  к  живительному  источнику  --  Солнцу,  кто
прошел  курс  наук  у  Мастера,  уже  постигшего  его  тайны, и только после
долгого, длиною в жизнь, обучения. Искусство Синанджу  передавалось  каждому
поколению  предков  Чиуна  со  времен  первого  Мастера,  Вана, который, как
утверждали легенды, получил свое знание от спустившегося со звезд  огненного
кольца.
  Эта  величавая  и  нерушимая  традиция  длилась вплоть до дней Чиуна, жена
которого не принесла ему сына. Чиуна, который взял в ученики белого человека
из чуждого племени, потому что достойных корейцев в  Синанджу  не  осталось.
Чиуна, ученик которого оказался столь неблагодарным, что когда его попросили
выбрать  между  животворящим даром Солнца и белым мясоедом, до такой степени
равнодушным к своему чаду, что ребенком оставил его на ступеньках сиротского
дома, -- сделал неверный выбор.
  Вот до чего дошло.
  Чиун в печали поник старой, усталой головой и, казалось, услышал в  тишине
голоса предков, говорящих такие слова:
  -- О горе нам, горе, черные дни настали для Синанджу!
  --  Это  конец,  самый  великий  род  наемных  убийц  во  Вселенной  скоро
перестанет существовать.
  -- Честь наша поругана, и нет никого, кто продолжил бы наше дело.
  -- Стыд и позор Чиуну, воспитателю белых, выбравшему в ученики  некорейца!
Стыд  и  позор  тому,  кто, живя в роскоши на продажной чужбине, упустил меж
пальцев будущее Синанджу.
  -- Мы все были, нас не стало,  сейчас  есть  ты.  Когда  не  станет  тебя,
угаснет слава Синанджу.
  -- И мы станем голосами в ночи, только шепотом голосов в ночи. Шепотом без
надежд, ибо нет у нас потомка, который продлил бы дело Синанджу.
  -- И ты станешь одним из нас, Чиун.
  -- Шепотом.
  -- В ночи.
  -- Без сына.
  -- Без надежды.
  -- Такая у тебя судьба, Чиун, последний Мастер Синанджу.
  -- Таков твой позор!
  -- Горе нам, горе!
  Заслышав  телефонный  звонок,  Чиун  поднял  голову.  Отвернулся.  Но звон
продолжался, и Чиун наконец поднялся из  позы  лотоса  и  словно  перетек  к
телефону.  Поднял  трубку,  но  ничего не сказал, а только молча держал ее у
уха.
  После короткого молчания Смит произнес: -- Чиун?
  -- Я Чиун.
  -- Я давно пытаюсь к вам дозвониться, Чиун. Что случилось? Миллис в коме.
  -- У меня нет ответа, -- сказал Чиун.
  Смит заметил, что голос старого корейца звучит безжизненно, и произнес:
  -- Римо так и не приехал. Его не было в самолете.
  -- Я знаю. Он потерян для нас, для Синанджу.
  -- Потерян? -- переспросил Смит. -- Что вы хотите этим сказать?
  -- Он с тем белым, который теперь его отец, -- сказал Чиун.
  -- Но он жив, да?! -- воскликнул Смит. -- Он ведь не умер?
  -- Нет, -- с болью сказал Мастер Синанджу, положив трубку. -- Он умер.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

  Все обстояло бы как нельзя лучше, сумей Лайл Лаваллет  справиться  с  этим
чокнутым  киллером.  Он  как раз думал об этом у себя в кабинете, примерив и
отвергнув пару туфель, присланную его итальянским обувщиком.  Туфли  обещали
сделать  его  на  дюйм выше, чем его собственные шесть футов, но когда он их
надел, носки пошли волнами, и Лаваллет выбросил туфли в мусорную корзину.
  Честно говоря, выводя в  свет  свой  "дайнакар",  он  ожидал  от  "Большой
Тройки"  более  ожесточенного  сопротивления.  Однако после убийства Мэнгена
совет директоров "Нэшнл автос" чуть  не  на  блюдечке  с  голубой  каемочкой
преподнес  ему  предложение возглавить компанию. Кроме того, он очень удачно
переговорил с двумя директорами "Америкэн автос", президент которой  Хьюберт
Миллис  лежал  сейчас  при смерти. Держалась пока только компания Ривелла --
"Дженерал автос" --и то,  по  расчетам  Лаваллета,  Ривелл  уже  должен  был
дрогнуть, так что, предложи ему хорошую пенсию, он благополучно отправится в
отставку. И тем самым откроет Лаваллету путь и в "Дженерал автос".
  Такое   не   удавалось   еще   никому.   Он  возглавит  всю  автомобильную
промышленность Соединенных Штатов! Это было его мечтой с самого детства, еще
с тех пор, как он играл игрушечными машинками. Теперь мечта сбывалась.
  -- Похоже, мисс Блейз, дела наши идут хоть куда, -- сказал он  вошедшей  в
кабинет секретарше.
  --  Ну  не  знаю,  мистер Лаваллет. А как же этот ужасный человек, который
пытался вас застрелить? Я не смогу  спать  спокойно,  пока  он  не  сядет  в
тюрьму.
  --  Нам  не  страшен  серый  волк,  -- ухмыльнулся Лаваллет, похлопывая по
нагрудному карману своего пуленепробиваемого кевларового костюма.
  Даже галстук был из кевлара.  Особой  необходимости  в  том  не  было,  но
Лаваллет  заказал  целый  набор  за тысячу долларов, потому что любил, чтобы
галстуки соответствовали костюму.  Во  всяком  случае,  его  консультант  по
связям  с  общественностью сказал, что сможет устроить целую полосу в "Пипл"
под  шапкой  "ЛАИЛ  ЛАВАЛЛЕТ,  НЕПРИЗНАННЫЙ   ГЕНИЙ   АВТОИНДУСТРИИ,   НОСИТ
МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ГАЛСТУКИ".
  Идея  показалась  ему  отличной.  Ему  вообще нравилась вся эта история, и
когда  она  будет  позади,  он  все  равно  в  память  о  ней  будет  носить
пуленепробиваемые галстуки.
  Он  проверил,  как  смотрится  галстучный  узел,  не поленившись подойти к
одному из трех высоких зеркал, украшающих  его  кабинет.  Из  стратегических
соображений  зеркала  были повешены так, что, каких бы визитеров ни принимал
Лаваллет, уж одно-то свое изображение, сидя за  письменным  столом,  он  мог
беспрепятственно видеть в любой момент. Таким образом, собственная внешность
всегда   была   у  него  под  контролем:  не  скособочился  ли  галстук,  не
растрепались  ли  волосы,  не  произошли  ли  другие  чреватые   катастрофой
беспорядки.
  Лаваллет  улыбнулся своему отражению и подумал вдруг, не слишком ли сильно
он обнажает в улыбке десны. Напряг лицевые мускулы. Да, так и есть.  Слишком
много  десен.  Пожалуй,  они гасят сияние его керамических зубов. Интересно,
делают ли  сейчас  операции  по  удалению  излишка  десен?  Легче  перенести
операцию,  чем  постоянно  следить  за своей улыбкой. Он сделал себе пометку
заняться этой проблемой.
  -- По-моему, вы ужасно храбрый, -- проговорила мисс Блейз.
  Лаваллет вернулся к реальности.
  -- Что вы сказали?
  -- Я сказала, что вы ужасно смелый. Я бы на вашем месте просто  умерла  от
страха.
  От  этой  ужасающей  мысли  мисс  Блейз  содрогнулась.  Особенно  эффектно
содрогнулась ее грудь, и Лаваллет решил, что трястись  от  страха  ей  очень
идет. Неплохо бы организовать, чтоб она почаще пугалась.
  -- Одно покушение я уже пережил. Переживу как-нибудь и другое, -- небрежно
сказал он.
  -- Но когда я думаю о бедном мистере Миллисе, который лежит в коме...
  -- Это ничтожество?! А известно ли вам, что в семьдесят пятом году он меня
уволил?
  -- Да. Вы говорили об этом раз двадцать, не меньше. Мне кажется, у вас еще
не прошла обида.
  --  Они  все  меня  увольняли.  Все!  Но  я поклялся, что снова окажусь на
вершине. И, как видите, оказался. А где сейчас  они?  Мэнген  мертв,  Миллис
останется безмозглым растением...
  -- Вы не должны о нем так говорить, -- надула губки мисс Блейз. -- Прошлое
есть прошлое. Что было, то быльем поросло.
  -- Мисс Блейз, а вы знаете, что такое "былье"?
  Надутые губки невольно раскрылись, лоб нахмурился.
  -- Конечно. Это... это...
  --  Неважно,  --  перебил  ее  Лаваллет. Вспоминая о черных периодах своей
биографии, он неизменно расстраивался. -- Вы ведь пришли сюда,  чтобы  что--
то мне сообщить, не так ли?
  -- Да, кажется... наверно... Дайте-ка вспомнить.
  Лаваллет  нетерпеливо  барабанил  пальцами  по  столу,  но  вдруг замер и,
похолодев от ужаса, застонал.
  -- Что? О, Боже! Что, вас опять ранили? Может, позвать доктора?
  Лаваллет подскочил в кресле, вытянув перед собой руку, словно не  в  силах
терпеть  боль. Мисс Блейз смотрела во все глаза, силясь увидеть капли крови,
но не видела ни одной.
  -- Да что же случилось?! --  взвизгнула  она  и,  чтобы  не  грохнуться  в
обморок, до боли закусила костяшки пальцев.
  -- Вон там аптечка, живо!
  Мисс  Блейз  рывком  открыла  дверцу  бара и нашла там шкатулку с надписью
золотом: "Первая помощь".
  -- Вот она. Что мне делать дальше?
  -- Да откройте ее, и все, -- сдавленно скомандовал Лаваллет.
  Мисс Блейз совладала с запором и обнаружила внутри вместо обычных бинтов и
йода пинцеты, расчески, щетки и  две  длинненькие  пластмассовые  коробочки,
одна с пометкой "правая", другая -- "левая".
  Все еще держа правую руку на отлете, Лаваллет выбрал "правую" коробочку.
  Внутри  той  мисс  Блейз увидела пять овальной формы предметов, похожих на
древесные стружки, только чистые. Она могла бы поклясться, что это ногти. Не
длинные, остроконечные, женские, а тупо подточенные, мужские.
  Затем она увидела, что Лаваллет каким-то золотым орудием неистово работает
над кончиком указательного пальца правой руки. Орудие  отдаленно  напоминало
щипчики для ногтей.
  Когда  орудие  перестало  щелкать,  на  поверхность письменного стола упал
сегмент ногтя.
  Лаваллет изъял из коробочки  один  предмет  овальной  формы  и  осторожно,
пользуясь пинцетом и клеем, закрепил его поверх ногтя указательного пальца.
  Озабоченное  выражение  исчезло  с  его лица, когда он осмотрел результаты
своей работы в лупу.
  -- Из-за вас чуть не погиб мой стодолларовый маникюр!
  -- Из-за меня?! -- изумилась мисс Блейз.
  -- Вы заставили меня ждать, я в нетерпении барабанил пальцами по столу,  и
ноготь  сломался. Ну все, забыли. Так с чем вы вошли, мисс Блейз? И смотрите
мне, пусть это будет хорошая новость!
  -- О! -- озарилась мисс Блейз. -- Вас спрашивали по  телефону.  Кто-то  из
ФБР.  Они  хотят  знать,  может, вы передумали -- и примете их предложение о
круглосуточной охране.
  -- Не передумал. Скажите, у меня есть свои средства.
  -- А в холле -- военные. Говорят, назначено.
  -- Военные? Я не назначал встреч военным.
  -- А полковник Сэвидж говорит -- назначали.
  -- А, Сэвидж! Глупенькая, он не военный. Он из моих новых охранников.
  -- А я думала, вы никого не боитесь, -- разочарованно сказала мисс Блейз.
  -- Я и не боюсь. Но если киллер опять явится, надо быть готовым к визиту.
  -- Так что, мне их впустить, что ли? Их  там  человек  тридцать,  если  не
больше,  все  в  таких, знаете, пятнистых маскировочных костюмах, с ружьями,
веревками, в сапогах, прямо как Рэмбо.
  -- Нет, всех не надо. Только одного Сэвиджа.
  -- Ладно.
  -- И не говорите "ладно", мисс Блейз!  Надо  --  "слушаюсь,  сэр".  Вы  же
теперь  не  официантка  в  забегаловке,  а  личный секретарь одного из самых
влиятельных людей в  Америке.  И  одного  из  самых  красивых,  --  подумав,
прибавил  он и покосился на зеркальное отражение своей белоснежной волнистой
гривы.
  -- И еще -- храброго. Вы ведь еще и храбрый!
  -- Верно. Храбрый. Ну что ж, давайте сюда Сэвиджа.
  Полковник Брок Сэвидж в поисках вьетконговских  партизан  обрыскал  добрую
половину вьетнамских болот. Две сотни миль преодолел по ангольским джунглям.
В пустынях Кувейта прожил бедуином восемь недель, чтобы внедриться в близкие
к  шейху  круги.  Он  был специалистом по подводным взрывам, ночным атакам и
тактике выживания. Лучшим отдыхом полагал --  на  парашюте,  имея  при  себе
только  перочинный  нож  и  "сникерс",  --  спуститься  в  Долину  смерти  и
поглядеть, сколько времени понадобиться, чтобы выбраться оттуда живым.
  Все эти его достоинства были обозначены в  рубрике  "ИЩУ  РАБОТУ"  журнала
"Солдаты  удачи",  где  раскопал его объявление Лаваллет. В принципе, охрану
Лаваллет мог бы получить от ФБР,  и  она  досталась  бы  ему  бесплатно,  но
Лаваллету  хотелось  не  только защиты. Ему хотелось иметь под своим началом
настоящих вояк, мужчин, которые  без  пререканий  слушались  бы  его  команд
независимо от их, команд, смысла и содержания.
  Полковник  Брок  Сэвидж  и  завербованная  им  отборная  команда  идеально
соответствовали  потребностям  Лаваллета.  Сэвидж,  тот  был   просто   само
совершенство,  за  исключением  того,  что  не  привык  к  коврам  кабинетов
промышленных воротил Америки.
  Этот факт стал  очевиден  сразу,  как  только  Сэвидж,  с  головы  до  ног
обвешанный  разного  рода  снаряжением, попытался войти к Лаваллету. Дверной
проем, правда, он сам-то  преодолел,  но  его  винтовка,  наискось  и  низко
повешенная через плечо, сеткой зацепилась за дверную ручку. -- Ух! -- прежде
чем  рухнуть,  ухнул  Сэвидж. Приземлился он на крестец. Набитые патронташи,
крест-накрест пересекающие грудь, лопнули. Их содержимое,  подскакивая,  как
мраморные шарики, россыпью разлетелось по полу. Из сапога вывалился складной
нож. С пояса сорвался пакет с НЗ.
  Лаваллет тихо застонал. Может, лучше все-таки принять предложение ФБР?
  Брок   Сэвидж,   придавленный   весом  почти  сотней  футов  жизнеопасного
оборудования, силился  встать  на  ноги.  Отчаявшись,  он  стряхнул  с  себя
патронташи и винтовку. После этого стало совсем просто.
  --  Полковник  Сэвидж  прибыл  по  вашему  приказанию, сэр! -- рявкнул он,
втаптывая в дорогой ковер галеты и шоколад из неприкосновенного запаса.
  -- Не  надо  кричать,  Сэвидж,  --  сказал  Лаваллет.  --  Поднимите  свое
снаряжение и садитесь.
  -- Никак нет, сэр, это никак невозможно.
  Лаваллет  вгляделся  повнимательней  и  понял,  что  если Сэвидж сядет, то
чайник, пакеты с НЗ и  прочие,  свисающие  с  пояса  предметы  погубят  его,
Лаваллета, кожаное испанской работы кресло.
  -- Хорошо. Стойте. Я объясню вам положение и суть ваших обязанностей.
  -- Не трудитесь, сэр. Я читаю газеты.
  -- В таком случае вы понимаете, что ранивший меня киллер, этот сумасшедший
"зеленый", Римо Уильямс, непременно явится по мою душу еще раз.
  --  Мои  люди и я, мы готовы. Пусть только сунется, мы мигом возьмем его в
плен!
  -- В плен не нужно. Мне нужно, чтоб вы его убили. Понятно? Если б я  хотел
его  захватить,  тут  кишмя  кишели бы ребята из ФБР. Мой "дайнакар" требует
большой секретности. Его охрана, кстати, тоже входит в ваши обязанности.
  -- Есть, сэр.
  -- И будьте любезны, прекратите отдавать честь. Это не военная операция.
  -- Что-нибудь еще, мистер Лаваллет?
  -- Да. Выбросьте прочь эти идиотские пакеты с НЗ. В  "Дайнакар  индастриз"
имеется  превосходная  столовая  по сниженным ценам. Надеюсь, вы и ваши люди
будете питаться там.
  -- Есть, сэр.
  -- В зале для обслуживающего персонала, разумеется.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

  -- Расскажи мне о маме.
  -- Слушай, сынок, я уже три раза рассказывал.
  -- Расскажи еще, -- попросил Римо Уильямс.
  Он сидел  на  гостиничной  кровати,  следя  глазами  за  каждым  движением
человека,  который  оказался  его  отцом.  Его  мучило  странное,  смешанное
ощущение  чего-то  далекого  и  близкого  одновременно.  Отец,  только   что
переговорив по телефону, сейчас искал свежую рубашку.
  --  Идет.  Но  смотри,  в  последний  раз!  Твоя  мать  была замечательной
женщиной. Доброй и красивой. И еще умной. При  благоприятном  освещении  она
казалась двадцатитрехлетней даже когда ей было сорок три.
  -- Как она умерла?
  --  Это  было ужасно, -- ответил стрелок. -- Скоропостижная смерть. Только
что весела и румяна -- и через минуту мертва.
  --  Сердечный  приступ?  --  предположил  Римо,   и   стрелок   кивнул   в
подтверждение.
  -- От горя я потерял разум, -- сказал он. -- Вот почему уехал из Ньюарка и
вынырнул здесь.
  -- Ты не сказал мне, почему вы оставили меня в сиротском доме, когда я был
маленький.
  --  Видишь ли, мы с твоей матерью никак не могли ужиться. Старались, но не
могли. Ты ведь знаешь, как это бывает.  Мы  развелись.  Ты  остался  с  ней.
Понимаешь?
  -- Да, -- произнес Римо.
  В  вечерних сумерках отцовские глаза, казалось, еще сильней напоминали его
собственные. Такие же  темные,  как  у  самого  Римо,  не  отражающие  свет,
тусклые. Мертвые глаза.
  --  В  общем,  знаешь  ли,  в те времена разведенной женщине было непросто
одной с ребенком. Все ее осуждали. Соседи, родственники -- никто не хотел  с
ней  знаться. И она решила в конце концов, что для тебя будет лучше пожить с
монахинями. Я был в ярости, когда узнал  об  этом,  но  если  бы  я  приехал
забрать  тебя, это выглядело бы как упрек твоей матери, будто она не может о
тебе позаботиться. Поэтому я оставил тебя там, где ты был, хотя  сердце  мое
разрывалось от горя. Я, видишь ли, понял... понял, что лучше не оглядываться
назад.
  --  Пожалуй,  -- согласился Римо. -- А у тебя есть ее фотография? Иногда я
стараюсь представить себе, какой была моя мать. Маленьким, когда не спалось,
я представлял себе разные лица.
  -- Вот как? -- сказал стрелок, надевая пиджак. -- И  как  же  она,  сынок,
по-твоему, выглядела?
  --  Как  Джина  Лоллобриджида. Я однажды видел ее в кино. Всегда хотелось,
чтобы мама была похожа на Джину Лоллобриджиду.
  -- Это потрясно, сын. Просто с ума сойти. Твоя мать и впрямь была  на  нее
похожа. Как две капли воды. Наверно, ты ясновидящий или что-то вроде.
  Римо поднял глаза:
  -- Ты куда-то идешь?
  -- Да, у меня дела, знаешь ли. Делишки.
  -- Я с тобой.
  -- Послушай, парень. Это очень здорово, что мы с тобой встретились и нашли
друг  друга  через  столько  лет, но никак нельзя, чтобы ты повсюду ходил за
мной. Лучше отдохни. Я вернусь через часок. Ты пока  перекуси,  поспи,  один
или   с   кем-нибудь,   идет?  Или  потренируйся.  Именно!  Лучше  всего  --
потренируйся. Потому что когда я вернусь, ты покажешь мне, как  ты  все  это
выделываешь -- с беготней по стенам, драками и прочим, О'кей?
  И дверь захлопнулась прямо в обиженное лицо Римо.
  Стрелок,  спустившись  на  лифте  в  гостиничный  гараж,  завел  машину  и
направился на окраину Детройта.
  -- Черт! -- громко сказал он самому себе. -- Вот это дела.
  Он зажег сигарету, с отвращением ощутив во рту ее кислый  вкус.  От  парня
надо  как-то отделаться. Чего ему не хватает, так это обзавестись перезрелым
сыночком, который  беспокоится  о  своем  папочке.  В  его-то  годы!  Может,
подождать  немного,  пока  Римо  не научит его своим фокусам? Он называет их
Синанджу. Черт его знает, что это за Синанджу такое, но учиться  никогда  не
поздно.  Особенно если на пользу дела. Так что, может, надо сначала повысить
профессиональную квалификацию, а потом  одной  прекрасной  ночью  дождаться,
когда парень заснет, всадить ему пулю в лоб и сделать ноги.
  Это  один  вариант. Есть еще другой. Не возвращаться сейчас в гостиницу, и
все, пусть этот Римо ищет  его.  Но,  впрочем,  он  ведь  уже  находил  его.
Синанджу  не  Синанджу, а кажется, он умеет делать штуки, которые нормальным
людям не по  зубам.  И  старый  китаец,  кстати,  тоже,  а  тому  не  меньше
восьмидесяти, это как пить дать.
  Интересно,  какого  черта  этот  китаец ходит за мной по пятам? -- подумал
стрелок. На квартире Мэнгена -- раз, на демонстрации "дайнакара" -- два, при
покушении на Миллиса -- три. А все потому, что заказчик настоял разослать по
газетам  это  дурацкое  послание  в  защиту  природы.  Это  было   глупо   и
непрофессионально"  но  куда  денешься:  кто  платит, тот заказывает музыку.
Однако старый козел в этой музыке -- явно лишняя нота.
  Сегодня днем он уже попытался смыться, когда оставил их драться на  крыше.
Но, отъезжая со стоянки, заметил, что паренек спускается по стене, как паук,
и бежит за ним.
  Он  поддал  скорости  до 75 миль в час, потом, выехав на скоростное шоссе,
решил, что свободен, и  сбавил  до  65.  И  тут  вдруг  распахнулась  правая
передняя дверца его машины.
  Он  нажал  на газ и резко крутанул вправо, надеясь, что дверь захлопнется.
Не тут-то было.
  -- Эй, покрепче держи руль! -- крикнули ему -- это и был тот парень, Римо.
Он бежал бок о бок с  машиной,  держась  за  дверцу,  а  потом  впрыгнул  на
пассажирское  ме-сто,  захлопнул  за собой дверь и утешил: -- Не беспокойся,
отец. Я в порядке.
  От одного воспоминания об этом у стрелка пересыхало во рту.
  Да, так просто от  этого  Римо  не  избавиться.  По  крайней  мере,  пока.
Пожалуй, чтобы выжить, лучше всего будет ему подыгрывать.
  А  что  если  паренек  прав?  Если он и вправду его сын? В принципе это не
исключено. Парень, умеющий бегать наперегонки  с  автомобилем,  имеет  право
быть тем, кем вздумается.
  Римо  Уильямс  сидел  в  темноте гостиничного номера, которая для его глаз
была не совсем темнотой, а чем-то вроде сумрака.
  Об этой способности глаза привыкнуть к отсутствию света он теперь даже  не
думал,  принимая  ее как должное. Между тем, в отличие от зрительных органов
обычных людей, зрачки его не просто расширялись,  чтобы  захватить  побольше
наличного   света.   Нет,  они  занимались  тем,  что  Чиун  однажды  назвал
"выуживанием света". Римо каким-то таинственным образом научился  этому,  но
как -- рассказать бы не смог. В общем, его глаза выискивали лучистую энергию
там, где ее, казалось бы, совсем не было, и видели даже в кромешной тьме.
  Может,  в  далекой  древности,  размышлял Римо, еще до появления костров и
свечек, этой способностью обладали все, ведь далекие предки людей  охотились
по  ночам,  при  лунном  свете,  а иногда и совсем без света. Кто его знает!
Важно то, что сам он этой способностью обладает. Благодаря Чиуну.
  В темноте, которая не была темнотой, думая об учителе, он чувствовал,  что
совсем запутался.
  Чиун всегда действовал исходя из интересов ученика. Только учение Синанджу
было  важнее, чем Римо. Синанджу, которое всегда стояло на первом месте. Так
между ними было договорено без  слов.  Синанджу  безоговорочно  признавалось
центром личной вселенной Чиуна.
  Но  ведь  речь  сейчас  не  о  том! Чиун -- и Смит, тоже -- скрыли от Римо
правду о его отце. Как они могли? Это было  трудно  принять  и  еще  труднее
понять.
  Вообще  все  это ужасно трудно. Римо годами даже не вспоминал о родителях.
Они не были частью его детства, не говоря уж о более взрослых годах.  Скорее
они  были  каким-то умозрительным представлением, потому что у всех когда-то
были родители.
  Однажды, в разгар обучения Синанджу, Римо обнаружил, что может достучаться
до самых ранних своих  воспоминаний,  вызывая  их  так,  как  Смит  вызывает
информацию  из  своего  компьютера,  и  в один прекрасный день задался целью
восстановить  в  памяти  лица  родителей,   которые   мог   видеть   еще   в
бессознательном младенчестве.
  Чиун  обнаружил  его  сидящим  в  позе  лотоса  с  плотно закрытыми, чтобы
сосредоточиться, глазами.
  -- Еще один способ бездарно убить время?
  -- Я не убиваю время. Я вызываю воспоминания.
  -- Тот, кто живет прошлым, лишен будущего, -- заявил Чиун.
  -- Не слишком  убедительное  высказывание  в  устах  человека,  способного
сообщить,  чем любил завтракать каждый из Мастеров Синанджу. Вплоть до эпохи
сооружения египетских пирамид.
  -- Это не прошлое. Это история! -- фыркнул Чиун.
  -- Чеканная формулировка! А какие у тебя, собственно, возражения? Я просто
хочу увидеть лица моих родителей.
  -- Ты не хочешь их видеть.
  -- Почему ты так говоришь?
  -- Потому что знаю, -- сказал Чиун.
  -- Нет, не знаешь. Не можешь знать. Ты знаешь все о своих родителях, дедах
и бабках, родственниках до седьмого колена. Я о своих ничего не знаю.
  -- Это потому, что о них нечего знать.
  -- Как это?
  -- Они не стоят воспоминаний. Они белые.
  -- Ха! -- парировал Римо. -- Вот я тебя и поймал. Ты все  время  твердишь,
что  я  отчасти  кореец,  --  чтобы оправдаться перед самим собой за то, что
учишь Синанджу чужестранца. А сейчас вдруг запел по-другому!
  -- Это не я запел по-другому. Это у тебя со слухом неважно. Ты не белый, а
твои  родители  --  белые.  Где-то  глубоко  в  прошлом,  пересиленная  ныне
многовековым  спариванием  с  некорейцами,  в  твоем  роду была капля гордой
корейской крови. Может, даже две капли. Вот эти-то две  капли  я  и  обучаю,
понятно?  И  несчастье мое в том, что они отягощены неподъемным грузом крови
белых.
  -- Даже если мои родители были белые, -- сказал Римо, --  это  не  значит,
что они недостойны воспоминаний.
  -- Они потому недостойны воспоминаний, -- воскликнул Чиун, -- что оставили
тебя младенцем у чужой двери! И в гневе вышел.
  Римо снова закрыл глаза, но так и не смог вызвать в памяти лица родителей.
Еще  минуту  назад, до появления Чиуна, он прошел весь путь вглубь до первых
дней в сиротском доме Святой Терезы и был уверен, что вот еще совсем немного
усилий -- и родные лица всплывут из темноты забвения.  Но  не  теперь.  Чиун
своими  словами все разрушил и, может быть, не так уж он был и неправ? С тех
пор Римо ни разу не пытался вернуться к своим младенческим впечатлениям.
  И теперь, когда он нашел своего отца, и не мертвым, а  очень  даже  живым,
Римо  думал,  не  лучше  ли  было  бы, по совету Чуина, не ворошить прошлое,
оставить его в покое. Потому что теперь Римо никогда уже не сможет верить ни
Чиуну, ни Смиту. Они его предали, и  если  от  Смита  этого  можно  было  бы
ожидать, то отношение Чиуна его просто ошеломило.
  Римо  знал,  что  в лице Чиуна потерял отца, который по крови отцом ему не
был, и что нашел другого, кровного, который  при  этом  держался  совсем  не
по-отцовски.
  Может,  потом,  когда  мы  узнаем  друг  друга  получше?  Может,  потом мы
привыкнем? Может, это будет похоже на чувство, связывавшее нас с Чиуном?  Но
в  сердце  своем  Римо  знал,  что  этому  не бывать. С Чиуном его связывали
чувства более глубокие, чем чувства двух обыкновенных людей.  С  Чиуном  его
связывало Синанджу. И вот эта связь порвалась.
  Уверенности  в  том, как поступит теперь Чиун, у Римо не было. Но он знал,
каким будет следующий шаг Смита. Смит прикажет Чиуну найти Римо и  вернуться
с  ним в "Фолкрофт". Если Римо откажется, Смит прикажет уничтожить его. Смит
не станет раздумывать. Это его работа --  действовать  без  раздумий,  когда
речь идет о безопасности КЮРЕ.
  Но  что  сделает, получив такой приказ, Чиун? И что сделает он, Римо, если
Чиун явится его убить?
  Их бой на крыше мог одурачить  только  неискушенных  наблюдателей.  Но  не
Римо.  Оба  они, и он сам, и Чиун, наносили свои удары, стараясь не поранить
один другого. Результатом этого явился долгий стилизованный поединок в стиле
кун-фу, из тех, что показывают в  китайских  фильмах.  Но  Синанджу  --  это
совсем  другое.  Синанджу  --  борьба  экономная.  Не наноси два удара, если
можешь обойтись одним. Не тяни до двух минут, если можешь управиться  в  две
секунды.
  Ни  один из них не хотел причинить боль другому. Но когда они встретятся в
следующий раз, дело может пойти по-другому. И Римо не представлял себе,  как
он тогда поступит.
  Поэтому он и коротал время в темноте. Да, его заветный детский сон сбылся,
он  нашел  отца,  но  скоро, не ровен час, может начать сбываться и страшный
ночной кошмар.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

  "Дайнакар"  ждал  его  на  городской  свалке,  раскинувшейся   на   берегу
Детройт-ривер.
  Выбираясь из машины, стрелок подумал, что эти горы старого хлама -- вполне
подходящее окружение для машины, работающей на мусоре.
  -- Я здесь, -- он подошел к затемненному стеклу "дай-накара".
  -- Я вижу, -- ответил голос невидимки за рулем. -- Миллис жив.
  -- Он в коме. Он, может, и не мертв, но и не жив тоже.
  -- Я хотел, чтобы он умер.
  -- И так бы оно и было, если б мне позволили стрелять в голову.
  -- Я вам уже говорил...
  -- Помню: в голову не стрелять.
  -- И все-таки я хочу, чтоб он умер.
  -- Там же полно охраны, и они стерегут его днем и ночью! Пусть все немного
поостынет, а потом я его прикончу.
  -- Нужно сейчас, -- отрезал голос.
  -- А почему не Лаваллета? Я могу убрать его, а потом уже Миллиса.
  --  Лаваллета еще черед не настал. Он без конца демонстрирует публике свою
новую машину, с ним проблем не будет. Сейчас мне нужен Миллис.
  -- Пришить парня, окруженного полицейскими, не так просто, как кажется.
  -- Сначала Миллис. Потом Лаваллет.
  -- А Ривелл?
  -- О нем можно не беспокоиться.
  -- Еще есть одна проблемка, -- проговорил стрелок.
  -- С вами все время проблемки. Когда я вас нанимал, я думал,  что  покупаю
лучший товар.
  -- Я и есть лучший, -- холодно сказал стрелок.
  -- И в чем проблемка?
  -- Старый китаец. Тот, что был на презентации "дайна кара". Он объявился и
при покушении на Миллиса.
  -- Ну и что?
  -- Думаю, он работает на правительство.
  --  Наплевать,  -- голос стал сердитым. -- Путается под ногами -- уберите.
Что-нибудь еще?
  -- Да нет, вроде все.
  -- Хорошо, -- сказал голос. -- За Миллиса заплачу, когда закончите.
  И "дайнакар" черным призраком на колесах неслышно поплыл над  замусоренной
землей.
  Стрелок  уселся  за  руль  своей  машины. Слишком это рискованно сейчас --
браться за Миллиса. В больнице легавых не счесть. А может, есть другой путь?
Он зажег еще одну сигарету.
  Но самая потеха начнется, когда придет время  снова  заняться  Лаваллетом,
подумал он. Ох, будет и потеха!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

  Смит  больше  не  сомневался.  Неопознанная женщина, убитая на могиле Римо
Уильямса, была мать Римо. А ее убийца -- тот самый, который устроил бойню  в
Детройте, -- его отец.
  Другого  объяснения  нет.  Можно  предположить,  что на кладбище произошла
семейная сцена. Единственным близким родственником убитой был ее муж, он  же
убийца. Вот почему никто не заявил в полицию об исчезновении жертвы.
  Но  все-таки  непонятно,  как  через столько лет отец с матерью ухитрились
отыскать захоронение Римо. Пока он находился на  попечении  монахинь  приюта
Святой  Терезы,  родители  ни  разу  не  попытались  связаться  с сыном. Они
держались на расстоянии, когда Римо служил во Вьетнаме. То же можно  сказать
и о времени, отданном им ньюаркской полиции.
  Но  сейчас  Римо  и  впрямь  умер.  А  его папаша голова за головой сносит
верхушку детройтской автопромышленности.
  Хотя головоломка вроде бы сложилась,  Смит  не  ощутил  удовлетворения.  А
кроме того, оставались еще вопросы.
  Проверка архивов не обнаружила, чтобы где-то в Соединенных Штатах проживал
Римо  Уильямс-старший.  Смит  не  знал  имени женщины, предполагаемой матери
Римо. Фотография, сделанная в морге, усилиями Смита была разослана  по  всем
полицейским  участкам  страны, но пока что никого, знавшего ее при жизни, не
обнаружилось.
  Где же эта парочка обитала все эти годы?  За  границей?  Под  вымышленными
именами? На Луне?
  Как  бы там ни было, много лет назад Смит совершил ошибку. Ошибка состояла
в том, что когда понадобилось создать лицо официально несуществующее,  выбор
Смита
  пал  на  Римо  Уильямса. Смит выбрал его, полагая, что Римо -- человек без
прошлого, но оказалось, что прошлое у него все-таки есть,  и  он  попался  в
ловушку. Они попались все!
  Даже  разрешив большую часть вопросов, Смит тревожился о тех, что остались
неразрешенными. Ими непременно нужно заняться.
  Но не сейчас. Сейчас главное -- разобраться с Детройтом.
  Дрейк Мэнген погиб. Хьюберт Миллис в больнице, при смерти. Из  достоверных
источников  поступила  информация, что Джеймс Ривелл покинул пределы страны.
Таким образом, остается еще Лайл Лаваллет, и чем больше Смит думал об  этом,
тем  больше  приходил  к  выводу,  что следующим шагом киллера будет попытка
добить Лаваллета.
  Как ему помешать?
  Римо уже нет. Остается Чиун. Смит поднял телефонную трубку.
  Когда зазвонил телефон, Мастер Синанджу паковал дорожные  сундуки.  Трубку
он снял раньше, чем успел дозвенеть первый звонок.
  -- Чиун? -- пробился сквозь треск атмосферных помех голос Смита.
  --  Приветствую  вас, Император Смит, -- сказал Чиун. Это было его обычное
приветствие, но голос, каким оно было произнесено, звучал тускло и устало, и
Смит понял, что надо действовать осторожно.
  --  Мастер  Синанджу,  я  знаю,  что  вы  должны   чувствовать   в   таких
обстоятельствах.
  -- Ха! Ни один человек не может этого знать. Ни один, кто не плоть от моей
плоти.
  --  Хорошо,  я  не знаю. Но мир не перестал вертеться из-за того, что Римо
нет больше с нами. У нас есть задание.
  -- Это у вас есть задание, -- проворчал Чиун, бережно укладывая  последнее
спальное кимоно в чрево последнего дорожного сундука.
  -- Позвольте напомнить вам, Чиун, -- сурово сказал Смит, -- что между нами
заключено   священное   соглашение,   одним  из  условий  которого  значится
следующее: в случае ранения, недееспособности или смерти вашего  ученика  на
вас,  как  на  его учителя, падает долг предоставить нам услуги, необходимые
для завершения начатой миссии. Детройтское дело  подпадает  именно  под  это
условие.
  --   Не  говорите  мне  о  долге,  --  зашипел  Чиун.  --  Белым  неведома
благодарность! Я дал Римо то, что позволило ему достичь  высот,  недоступных
никакому  другому  белому,  и я дал вам возможность использовать Римо. А что
получил взамен? Болтовню о долге!
  -- Вам платили, и щедро. Золотом. Вы богатый человек. Ваша деревня богата.
  -- Я бедняк, я нищий, ибо нет у меня наследника! --  воскликнул  Чиун.  --
Сейчас  моим односельчанам есть чем питаться, да, это так. Но что будут есть
их дети и дети их детей, если я умру и никто не займет моего места?
  Смит сдержался и не стал напоминать о том, что  правительство  Соединенных
Штатов  обеспечило  Синанджу  таким количеством золота, какого хватит, чтобы
досыта кормить население  деревни  в  течение  по  меньшей  мере  следующего
тысячелетия. Вместо этого он сказал:
  --  Я  всегда  считал,  что  договоры, заключенные Синанджу, нерушимы. Что
слово Синанджу свято.
  Его смущало, что в споре пришлось прибегнуть к излюбленной  уловке  Чиуна,
однако  это  сработало.  Старик  погрузился в молчание. Под спальным кимоно,
только что уложенным в сундук, его рука нащупала нечто твердое. Это оказался
шелковый мешочек с серым, посверкивающим вкраплениями кварца камнем  Мастера
Шаня, камнем, который, как говорилось в легендах Синанджу, Мастер Шань добыл
с лунных гор.
  Взвешивая  камень  на  ладони,  Чиун припомнил урок Мастера Шаня и голосом
твердым и чистым произнес:
  -- Что я должен сделать?
  -- Я знал, что могу рассчитывать на вас, Чиун, -- сказал Смит, который  на
самом  деле  вовсе  не был уверен ни в чем подобном. -- Этот киллер, который
живет  под  именем  Римо,  насколько  я  понимаю,  следующим  атакует  Лайла
Лаваллета, владельца "Дайнакар индастриз".
  --  Я  поеду  к этому автомобильщику. Я защищу его. На этот раз -- никаких
оправданий для Синанджу.
  --  Его  надо  не  только  защитить,  Чиун.  Побудьте  с  ним.  Хорошенько
расспросите  его.  Мы  все еще не можем понять, почему эти автопромышленники
стали жертвами покушений. Не верю, что  это  каким-либо  образом  связано  с
защитой  окружающей  среды. Может, вам удастся обнаружить между этими людьми
что-то общее, объединяющее их помимо профессии? Пригодятся  любые  сведения.
Все  может  оказаться полезным. И если киллер снова объявится, если удастся,
возьмите его живым. Надо установить, по личным мотивам он действует  или  же
по заказу.
  --  Я  понял.  Я  все  сделаю.  Я выясню, что ему известно. Хотя, конечно,
многого знать он не может, потому что он белый и к тому же американец.
  Последнее замечание Смит пропустил мимо ушей. Помолчав, он сказал:
  -- Не могли бы вы рассказать мне, как  умер  Римо?  Если,  конечно,  вы  в
состоянии говорить об этом.
  -- Попал в дурную компанию, -- коротко произнес Чиун.
  Смит  ждал  продолжения,  но  старик  не проронил больше ни слова. Наконец
директор КЮРЕ прокашлялся и сказал:
  -- Ну что ж, Чиун. Свяжитесь со мной, как только у вас что-то появится.
  -- Уже появилось. Неблагодарность белых. Самая крупная вещь, какая  только
была когда-нибудь у Мастера Синанджу.
  Он бросил трубку, а Смит в "Фолкрофте" удивился резкому тону, которым Чиун
говорил  о  Римо.  Можно  было ожидать, что Чиун будет раздавлен скорбью, но
ничего подобного. Понять Чиуна всегда было непросто. Смит оставил эту  затею
как безнадежную и обратился к убийству женщины на могиле Римо Уильямса. Даже
в  это  неспокойное  время,  может,  в  последние  часы  существования КЮРЕ,
неразрешенная задача не давала ему покоя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

  -- Так чем же ты занимался всю жизнь, сынок? -- осведомился стрелок  после
того, как официантка принесла им напитки.
  Они  сидели  в  тихом  углу лучшего детройтского ресторана. Освещение было
приглушенное, а из окна открывался вид на центральную  часть  города.  Ночью
грязь  была  незаметна,  и Детройт выглядел скульптурой из эбенового дерева,
украшенной ожерельем огней.
  -- Работал на правительство, -- после паузы ответил Римо.
  Ему было неловко говорить о своей работе.
  -- А поподробней? Уж растолкуй мне,  старику.  Раньше  ведь  ты,  кажется,
говорил, что мы с тобой вроде коллеги.
  -- Так и есть. Только я работаю как бы на правительство.
  -- Понятно. Под грифом "Совершенно секретно"?
  -- Да, -- ответил Римо. -- Примерно.
  -- Ух ты! Ну рассказывай. И пей. Виски приличное.
  -- Я не могу, -- отказался Римо.
  --  Не  можешь  рассказать  старику-отцу, чем зарабатывал на жизнь все эти
годы?
  -- Этого не могу тоже. -- Римо  отодвинул  от  себя  стакан  с  золотистой
жидкостью.  Даже  запах  ее  был ему неприятен. -- Я имею в виду, что не пью
такое.
  -- Ну так закажи, что хочешь!  Правила  игры  очень  простые:  каждый  сам
выбирает себе отраву! -- сказал стрелок и оглянулся в поисках официантки.
  -- Я ничего такого совсем не пью.
  -- Да ну? Что у меня за сынок! Прямо девица!
  -- Мой организм не переносит алкоголя.
  -- Так ты что, болен?
  Римо  подавил  смешок.  Вот еще, болен! Как раз наоборот. С его организмом
все в полном порядке. Благодаря
  Синанджу он отлажен, как мотор гоночного автомобиля, и недоброкачественные
добавки к топливу могут нарушить его бесперебойную  работу.  А  в  некоторых
случаях,  например  с  алкоголем,  неполадки  могут  быть  серьезными и даже
непоправимыми.
  -- Чему ты улыбаешься? -- спросил стрелок.
  -- Вспомнил Чиуна, -- сказал Римо. -- Он говорит, мы смешные,  потому  что
едим мясо мертвых коров и пьем сок скисшей травы.
  -- С Чиуном покончено.
  -- Я органически не переношу спиртного. Меня потом вывернет наизнанку.
  Стрелок пригубил виски.
  -- Мужчина, который не пьет, уже вывернут наизнанку, вот что я тебе скажу,
сын.
  Римо  промолчал.  Мучило  сознание,  что  человек,  сидящий с ним за одним
столом, абсолютно ему чужд. Он все вглядывался и  вглядывался  в  это  лицо,
ожидая,  что  вспыхнет  узнавание, проснется давно дремлющая память о чемто,
сообща пережитом, но тщетно.  Римо  чувствовал  себя  сбитым  с  толку,  его
терзали  печаль  и  смущение. В другие времена, в другом месте он и человек,
сидящий напротив, должны были оказаться по разные стороны баррикад  --  ведь
за годы своего служения КЮРЕ Римо убил сотни профессиональных киллеров. Если
бы  не  случайное стечение обстоятельств, он бы убил и этого не задумавшись,
не заподозрив, что убивает собственного отца.
  Подошла официантка.
  -- Бифштекс с кровью. Пюре. Салат из овощей, -- заказал стрелок.
  -- Рис, сваренный на пару, -- сказал Римо.
  Официантка, подождав продолжения, спросила:
  -- И?..
  -- И все, -- ответил Римо. -- Нет, еще стакан воды, пожалуйста.
  -- Слушаюсь, сэр. -- забирая у них меню, с сомнением в  голосе  произнесла
официантка.
  -- Рис? -- переспросил стрелок. -- Один рис, и ничего больше?
  -- Я на диете.
  --  Да  забудь  о  ней  ради  такого случая! Каждый день, что ли, находишь
родного отца? Разве это не повод отпраздновать? Давай-ка мясца, а?
  -- Не могу.
  -- Да, монашки здорово над тобой поработали, -- вздохнул стрелок. -- Или я
ошибаюсь и это целиком заслуга старикашки-китайца?
  Однако, заметив, как пугающе  переменился  в  лице  Римо,  стрелок  быстро
сменил  тон.  В  будущем  эту  тему  лучше  не задевать, решил он. Если есть
какое-то будущее, конечно.
  -- Ну дело твое, -- легко произнес он. -- Я, собственно, не об этом.  Мне,
знаешь ли, кое-что надо с тобой обсудить.
  -- Ты так и не ответил мне, где я родился, -- внезапно сказал Римо.
  -- Так ты и не спрашивал! В Джерси-сити.
  -- Я вырос в Ньюарке.
  -- Я там служил. Мы потом туда переехали.
  -- У меня еще есть родственники?
  --  Только я, -- покачал головой стрелок. -- Я был единственным ребенком в
семье, и твоя мать тоже. Наши родители, и ее, и  мои,  уже  умерли.  У  тебя
никого нет, кроме меня, сын. А теперь послушай. Это очень важно.
  -- Я слушаю, -- сказал Римо.
  Однако  думал  он  в  этот момент о Чиуне. Старый кореец с его легендами и
историей Синанджу  дал  Римо  семью  куда  более  многочисленную,  чем  этот
человек, хотя он ему и отец. Интересно, подумал он, чем Чиун занят сейчас.
  -- Раньше, там, на крыше, ты сказал, что сам -- профессионал, -- между тем
говорил стрелок. -- Ладно. Я не буду спрашивать, на кого ты работаешь, и все
такое. Я просто хочу знать, был ли ты честен со мной, когда говорил об этом?
  -- Конечно, -- сказал Римо.
  --  Хорошо.  Я тебе верю. Теперь послушай внимательно своего старика, сын.
Тот тип, в которого я метил, Миллис, он не умер.
  -- Да?
  -- Да. И это значит, что мне не заплатят.
  -- Логично.
  -- Это значит, что мне нужно его прикончить.
  -- А почему бы нам не плюнуть на него и не уехать отсюда? -- спросил Римо.
-- Мы можем устроиться где-нибудь еще. В какой-нибудь другой  стране.  Чтобы
получше узнать друг друга.
  -- Послушай. Мне необходимо его прикончить. И если б ты не вертелся там на
крыше, я б выстрелил точней и все было бы в ажуре.
  -- Извини, -- пожал плечами Римо.
  -- Этого мало. У меня есть репутация. Ее надо беречь. Этот случай повредит
моей репутации.
  -- Я же сказал: извини.
  --  Я принимаю твои извинения, -- сказал стрелок. -- Но как ты собираешься
с этим поступить, сын?
  -- С чем? -- спросил Римо, кажется, начиная понимать, куда тот клонит.
  Мысли о Чиуне вылетели у него из головы.
  -- Ты передо мною в долгу, Римо. Ты в долгу  перед  своим  стариком,  сын,
потому  что вертелся у меня под ногами и испортил мне выстрел. Я хочу, чтобы
ты занялся Миллисом вместо меня.
  -- Я не могу, -- сказал Римо.
  -- Не можешь? Ну и ну! Только одно и слышу от тебя весь вечер: не могу то,
не могу это!  "Отец,  я  не  могу  пить!";  "Отец,  я  не  могу  есть!"  Это
бесконечное "не могу" может осложнить наши отношения, сын.
  Римо виновато потупился, а стрелок продолжил:
  -- Миллис в коме. Это просто. Хочешь, одолжу тебе свою лучшую "пушку"?
  -- Чтобы убивать, мне не нужно оружия.
  -- Вот и ладно, -- стрелок зажег сигарету. -- Значит, договорились?
  -- Но это неправильно! -- словно не слыша, сдавленно проговорил Римо. -- Я
убивал  ради  моей  страны  во Вьетнаме. Я убивал ради Чиуна и Смита... ради
правительства. И теперь ты! Это неправильно, что мы встретились, и ты тут же
заставляешь меня кого-то убить --  ради  тебя.  Это  не  по-людски.  Это  не
по-отцовски!
  Стрелок понял, что выиграл, расслабился и сочувственно произнес:
  --  Уж  такие  они,  правила  игры,  сынок.  Приходится  плыть по течению.
Выбираешь, да или нет, и плывешь дальше. Ну как?
  -- Не знаю, -- ответил Римо. -- Посмотрим.
  -- Посмотрим-посмотрим, сынок, -- пробормотал  стрелок.  --  Ты  точно  не
будешь бифштекс?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

  Раньше на Уайлявудском кладбище он не бывал.
  Прошло  уже  больше  десяти лет с тех пор, как Смит организовал погребение
человека, на могиле которого  значилось:  Римо  Уильямс.  Он  договорился  с
похоронным  бюро,  заказал  надгробие, купил участок кладбищенской земли. Он
даже нашел тело, которое положили в могилу. Тело  принадлежало  не  Римо,  а
какому-то  бездомному  бродяге,  которого  никто  не хватился. Когда-то Смит
помнил, как звали этого бродягу, но  теперь  забыл.  У  того  тоже  не  было
никакой родни. И досье в КЮРЕ на него не было.
  Никогда  раньше  не  навещал  он  этой  могилы  и  теперь,  стоя  над ней,
почувствовал, как властно захватывают его эмоции, все эти годы дремавшие под
спудом.
  Смита захлестнуло волной странных ощущений. Да, десять лет назад он выбрал
из толпы полицейского -- молодого, здорового человека  с  незапятнанным,  но
вполне  ординарным  прошлым  --  и разрушил ему жизнь. За одну ночь из всеми
уважаемого  полицейского  Римо  Уильямс  превратился   в   подследственного,
которому  грозила  смертная казнь. Все до мелочей было продумано Смитом -- и
торговец наркотиками, найденный в проулке забитым до смерти, и личный значок
Римо, так удобно для следствия валявшийся рядом с телом. К  тому  же  смерть
произошла в такой час, на который алиби у Римо не было.
  Смиту  не  пришлось  подкупать  судью,  который приговорил Римо к казни на
электрическом стуле, хотя, если бы понадобилось, подкупил бы.
  И, наконец, Смит устроил так, что орудие смерти сработало не до  конца,  и
Римо  Уильямс,  благополучно  переживший свою казнь, поступил в распоряжение
КЮРЕ и под опеку Чиуна, последнего Мастера Синанджу.
  Не единожды за эти годы он чувствовал уколы вины за  то,  что  натворил  с
Римо,  но  теперь,  когда  тот  был мертв, раскаяние овладело всем существом
Смита.
  И все-таки слез не было. Для Римо все позади. Позади все, кажется,  и  для
КЮРЕ.
  Могила Римо пряталась в тени засыхающего старого дуба с наполовину седыми,
лишенными  листвы  ветвями.  Это  была  самая незатейливая из могил -- серый
квадрат гранита с крестом и именем, ничего больше. Смит заказал надгробие по
каталогу и из  соображений  экономии  дал  указание  ограничиться  этим,  не
высекая дат рождения и смерти.
  Надгробие  заросло  травой.  Здесь  не  слишком  заботились  об  уходе  за
могилами, потому-то Смит и остановил свой  выбор  на  Уайлдвуде.  Небольшое,
скрытое  в  малонаселенном  районе  невдалеке  от  Ньюарка,  со  всех сторон
огражденное кованым железным забором в последней стадии разрушения, кладбище
идеально отвечало целям Смита.
  Посетители здесь бывали редко.
  Могила Римо стояла не на отшибе. Довольно  близко  к  ней  с  двух  сторон
теснились  "соседи".  Справа  --  старый, замшелый камень с именем Д. Колта.
Слева -- массивный, принадлежащий  семейству  Дефуриа,  несколько  поколений
которого были погребены вокруг.
  Смит  попытался вообразить, как в этих декорациях могло выглядеть убийство
безымянной женщины. Он стоял там, где, насколько ему было  известно,  стояла
она.  Он  представил  себе,  с  какого  места в нее стреляли, какое действие
произвели на нее пули. Он  увидел  место,  куда  упали  цветы,  которые  она
держала.
  Казалось,  картина  сложилась  довольно  убедительная, но сходились не все
концы. Почему она не приходила сюда раньше? Как после  долгих  лет  отыскала
давно умершего Римо?
  Именно  эти  докучливые  вопросы  привели  Смита в Уайлдвуд, и сейчас, над
могилой Римо, они докучали ему еще больше.
  Смит вынул из кармана блокнот и занес  в  него  имена  с  соседних  могил,
сделав  пометку:  спросить  у  Чиуна,  где  находится  настоящее  тело Римо.
Пожалуй, надо попытаться  устроить  так,  чтобы  Римо  похоронили  здесь,  в
Уайлдвуде. На этот раз по-настоящему. Уж этим-то он Римо обязан.
  Смит покинул кладбище.
  Не оглядываясь. Оглядываться не имело смысла.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

  Когда  стрелок  говорил, что проникнуть в больницу будет трудновато, хотел
возразить, что больница -- не крепость и не тюрьма и устроена не  для  того,
чтобы  туда  было  трудно  войти  или  оттуда  выйти. Больница -- всего лишь
больница, место, куда больных  помещают,  чтобы  они  поправились,  и  можно
поставить  вокруг хоть тысячу солдат, но защита все равно будет проницаемой,
как дуршлаг. Но решил промолчать: тот все равно не поймет.  Стрелок,  следуя
по  скоростной  автостраде  имени  Джона  С. Лоджа в центре Детройта, снизил
скорость. Римо выскользнул из машины,  и  прежде  чем  за  ним  захлопнулась
дверь, успел услышать: "Ну давай, сынок, покажи им, что ты умеешь!"
  Машина  умчалась  прочь,  а Римо, перемахнув через ограждение, оказался на
территории  больницы.  Он  был  в  черном  и  в  темноте  молчаливой   тенью
перемещался от дерева к кусту, от куста, когда добрался до автостоянки перед
больницей, -- к машине.
  В  заливающем  территорию холодном белом свете прожекторов здание главного
корпуса выглядело блестящим кубиком льда.
  Римо на полусогнутых проскользнул мимо лениво расхаживающих патрульных. От
них он никаких неприятностей не ждал.  Если  неприятности  и  будут,  то  на
этаже, где лежал в коме Хьюберт Миллис, президент "Америкэн автос".
  Добравшись   до   больших   парадных   дверей,   Римо   вошел   в  холл  с
самоуверенностью посыльного, доставившего из закусочной кофе со слойками.
  Сверяя что-то в блокноте, за стойкой приемной  стояла  непреклонного  вида
медицинская сестра.
  -- Слушаю вас, -- сказала она, подняв на Римо глаза.
  -- Скажите, на каком этаже лежит мистер Миллис?
  -- Часы посещений -- с трех до пяти дня.
  -- Я спросил не об этом.
  -- К посещениям допускаются только самые близкие родственники.
  -- Это меня тоже не интересует.
  -- Вы -- родственник?
  --  Как всякий, кто знает, что человек человеку -- брат, -- сказал Римо и,
перегнувшись через стойку, выхватил из рук сестры блокнот.
  -- Отдайте немедленно! -- зашипела она.
  Римо нашел имя Миллиса с пометкой "12-Д". Это  означало  либо  двенадцатый
этаж, либо больничное отделение "Д".
  -- Где отделение "Д"? -- спросил Римо.
  -- Нет у нас такого отделения! -- обидчиво сказала сестра.
  -- Премного обязан.
  Римо  вернул блокнот. Проще добраться до двенадцатого этажа, чем рыскать в
ночи в поисках какого-то сомнительного отделения "Д".
  -- Охрана! -- закричала сестра.
  -- Ну вот, кто вас просил, -- с мягким укором произнес Римо.
  Из-за угла появился охранник.
  -- Что такое? -- сурово осведомился он, держа руку на  рукоятке  торчащего
из кобуры револьвера.
  -- Этот человек интересуется пациентом из "12-Д".
  -- Какие проблемы, приятель? -- обратился охранник к Римо.
  -- Никаких проблем! -- удивился Римо. -- Как раз собираюсь уходить.
  -- Пойдем, провожу, -- сказал охранник.
  -- Чудно. Обожаю компанию.
  Не спуская руки с оружия, охранник выпроводил Римо на улицу. Его подмывало
вызвать  по  радиотелефону  помощь  и  для  порядка  заковать  нарушителя  в
наручники, но, говоря по чести, тот ведь на самом деле  не  совершил  ничего
противозаконного. Он просто задал сестре несколько
  вопросов  о  пациенте из палаты "12-Д", которая, как охраннику было хорошо
известно, находилась под круглосуточным наблюдением агентов ФБР.
  Эти агенты, когда он предложил им свою помощь, окатили его презрением.
  -- Главное, старина, не путайся под ногами, -- сказал ему их главный.
  И никаких особых указаний от них не поступило, так что теперь он и не знал
толком, что делать с этим костлявым, одетым во всем черное парнем.
  Но скоро вопрос сделался сугубо академическим, поскольку костлявый  исчез,
как сквозь землю провалился.
  Только что он стоял рядом -- и вот его уже нет. Охранник огляделся кругом,
ничего  не  увидел  и  направился  к кустам сбоку от входной двери. Там были
тени, и какие-то странные, темнее обычных,  и  кажется,  они  двигались.  Он
успел убедиться, что тени двигались, но было уже поздно.
  Ослабив хватку на горле охранника, перекрывшую тому доступ кислорода, Римо
подхватил  обмякшее  тело  и  легко,  как  ребенка, перенес к припаркованной
неподалеку машине, пальцем выбил замок и усадил охранника за руль, где он  и
очнется несколько часов спустя в полном недоумении, как там оказался.
  К тому времени Римо наверняка уже скроется.
  Больничный фасад был гладким, облицованным керамической плиткой, не за что
ухватиться,  но  оставались  еще окна, и Римо легко запрыгнул на выступ окна
первого этажа. Отсюда он достиг выступа окна  второго  этажа  и,  словно  по
ступенькам  лестницы,  двинулся наверх. Со стороны могло показаться, что это
очень легко. Для Римо так оно и было. Некоторые из окон  на  его  пути  были
открыты  или светились, и тогда он, чтобы не засветиться самому, обходил их,
ведь  успех  всего  предприятия  зависел  от  внезапности   и   незаметности
восхождения.  Как  ходы  на  шахматной  доске:  окна  --  клетки,  а Римо --
единственная боевая фигура.
  Он прошел двенадцатый, в окне этажом выше ногтем очертил по стеклу круг  и
надавил   на  его  верхнюю  часть.  Безупречно  круглая  плоскость  бесшумно
выскочила ему прямо в руку. Римо метнул ее, как дискобол, и стеклянный круг,
красиво спланировав над автостоянкой, впился в ствол дерева.
  Просунув  руку  в  образовавшееся  отверстие,  Римо  нащупал  шпингалет  и
бесшумно  открыл  окно.  Скользнул  в  комнату,  огляделся  --  глаза тут же
приспособились к темноте. Это была двухместная, никем не занятая  палата.  В
воздухе  витал особый больничный дух, на девяносто процентов -- дезинфекция,
на десять -- отчаяние и недуг.
  Римо стянул с кровати  простыню,  сделал  в  ней  несколько  дыр,  в  одну
просунул   голову   и   задрапировался,   как   в   тогу.  Если  не  слишком
приглядываться, одеяние смахивало на бесформенный балахон, какие в больницах
выдают вместо ночных рубашек.
  В коридоре на него никто не  обратил  внимания.  В  ближайшем  торце  Римо
обнаружил лестницу, ведущую на двенадцатый этаж.
  Лестер  Трингл,  оперативный  агент ФБР, назубок усвоил совет, преподанный
ему на подготовительных курсах:  "Всегда  и  везде  жди  неприятностей.  Они
начнутся -- а ты к ним уже готов".
  Так  что  даже  теперь,  во  время  простого,  как  кусок мыла, задания --
охранять лежащего в коме пациента, -- Трингл был начеку. Он стоял на посту у
двери в палату "12-Д", нянча в руках  короткоствольный  автомат  со  сложным
телескопическим и лазерным наведением.
  Трингл не слишком жаловал эти новомодные штучки. Он был меткий стрелок, но
начальство  настаивало,  и он подчинился. В Белом доме безопасность Хьюберта
Миллиса считали делом государственного значения -- не столько из-за  персоны
собственно  Миллиса, сколько потому, что слишком уж много автопромышленников
пострадало в последнее время. Вопрос стоял принципиально:  если  вооруженный
псих  с легкостью изничтожает цвет национальной автоиндустрии, это нездорово
отражается на репутации страны.
  Дурацкая история, подумал Лестер Трингл, и самое дурацкое в  ней  то,  что
этот псих разослал в газеты письмо и подписал его.
  Он  сомневался,  что  тот  предпримет  штурм больницы, но на всякий случай
Трингл был наготове: потому он и отставил свой пистолет, который столько лет
носил на поясном ремне,  ради  этого  автомата,  способного  вдоль  красного
лазерного луча выдать тысячу пуль в минуту.
  Когда  работаешь  командой,  как  Трингл  сегодня,  у автоматов с лазерным
прицелом есть одно крупное достоинство: сильно уменьшается  шанс,  что  тебя
ненароком  пристрелит  твой  же  напарник.  Лазер  позволял  поражать мишень
практически наверняка. Легонько касаешься курка, выпускаешь на волю луч.  На
цели  появляется  красная  точка,  с  десятицентовик, не больше, видимая при
любом освещении, и днем, и ночью. Появись она там, где  у  человека  сердце,
можешь  спорить  на  годовое жалованье, что если нажать курок до конца, пули
пойдут точно туда. Следовательно, гораздо меньше вероятность, что  во  время
операции  подстрелишь  случайного  прохожего  или  других  агентов,  что для
Лестера Трингла, который собирался  дослужить  до  пенсии  и  открыть  потом
таверну в Ки-Вест, штат Флорида, было очень существенно.
  Заслышав  в  коридоре  звук,  похожий  на  треск  автоматного огня, Трингл
оторвал спину от стены.
  Звук стих почти мгновенно. Странно. Странно потому,  что  даже  кратчайшее
нажатие  на  курок  этих  автоматов  вызывает очередь в дюжину выстрелов, не
меньше, и длительностью в целую секунду.
  -- Эй, Сэм! -- позвал Трингл. -- Что там у тебя?
  Из холла восточного крыла не донеслось ни звука. В том конце здания  лифта
не было, и агент Сэм Биндлштейн охранял выход на лестницу.
  Трингл вытащил из-под пуленепробиваемого жилета радиотелефон.
  -- Харпер, слышишь?
  -- Что? -- проскрипел в ответ голос Келли Харпера.
  --  Кажется,  тут  что-то  началось. Я не могу отойти от двери. У тебя там
спокойно?
  -- Вроде да.
  -- Тогда беги сюда и береги спину.
  Трое до зубов вооруженных агентов -- вот все, что местное руководство  ФБР
сочло  достаточным  для  этой  работы.  Но  сейчас, когда один из агентов не
отвечал, а второй оставил свой пост, Лестер Трингл засомневался всерьез,  не
промахнулось ли оно со своими расчетами.
  Он  безуспешно  вызывал  Биндлштейна  по  радиотелефону и тут заметил, что
какой-то больной -- тощий, с выступающими скулами -- приближается к нему.
  -- Эй! -- окликнул его Трингл, подняв автомат на уровень груди. -- Вы не с
этого этажа!
  -- Я заблудился, -- сказал Римо. -- Никак не  найду  свою  палату.  Вы  не
поможете?
  -- Вам нужен другой этаж. Сюда вход запрещен. Направо по коридору -- лифт.
Спуститесь в холл, там вам кто-нибудь поможет.
  Но  больной  все  приближался.  Тут  Трингл  заметил,  что  хотя  руки его
обнажены, из-под балахона торчат ноги в  черных  штанинах,  а  на  настоящих
больничных пациентах, кроме этих балахонов, ничего нет.
  Он  нацелился  автоматом  самозванцу в живот и легонько коснулся курка. На
месте желудка загорелась красная точка.
  -- Приказываю, стойте! -- крикнул Трингл.
  -- Приказам не подчиняюсь с тех пор,  как  выбыл  из  морской  пехоты,  --
ответил Римо.
  -- Тогда прошу: остановитесь. Иначе буду вынужден открыть огонь.
  Красная  точка  дрожала,  потому что больной продолжал идти. Руки его были
пусты, но темные, без блеска, глаза смотрели твердо и уверенно.
  -- Последнее предупреждение. Стой, где стоишь!
  -- Говорю ж, заблудился. Значит, не знаю, где нахожусь. Как я могу стоять,
где стою, если понятия не имею, где это?
  Трингл дал ему подойти на десять ярдов, а затем нажал на курок.
  Залп был короткий, выстрелов на двенадцать, и стена за  спиной  самозванца
осыпалась облаком пыли и кусков штукатурки.
  Но  он  шел,  как  заговоренный.  Красная точка по-прежнему плавала на его
желудке. Трингл недоуменно моргнул. Призрак он, что ли? Неужто пули  прошили
его  насквозь?  Он  опять  выстрелил. Залп вышел длиннее. На этот раз Трингл
заметил мимолетное, смазанное  стремительностью  движение  уклонившегося  от
пуль  самозванца.  Трингл  прицелился  с  поправкой. Красная точка поднялась
выше. Трингл выстрелил снова.
  Пациент отклонился влево. Стрельба в узком коридоре звучала не так громко,
как можно было предполагать, потому что автомат был с глушителем.
  Трингл выругался. Наверно, это глушитель мешает. Но, едва додумав, он  тут
же отверг эту мысль. Лазер, по идее, должен исправлять все огрехи глушителя.
  Трингл  с  силой  нажал  на  курок,  выпустив  длинную  очередь. Человек в
больничном одеянии отнесся к ней наплевательски и продолжал приближаться.
  -- Почему ты стреляешь в больного? -- изумился агент Келли Харпер, труся с
автоматом наперевес с другого конца коридора.
  -- Потому что нечего ему здесь делать, -- с жаром сказал Трингл.
  -- А почему ему ничего не делается? Или ты лупишь холостыми?
  -- Посмотри лучше, на что похожа стена, -- огрызнулся Трингл.
  И впрямь. Стена за человеком в ночной рубашке и по  обе  стороны  от  него
была   разбита   до  бетонного  костяка  и  махрилась  клочьями  покраски  и
штукатурки.
  -- Может, у тебя лазер сломался? -- спросил Харпер.
  -- Попробуй свой, -- предложил Трингл.
  -- Это ФБР! -- выкрикнул Харпер. -- Стой!
  -- А ты попробуй заставь меня, -- ухмыльнулся Римо.
  -- Хорошо. Ты сам напросился, -- сказал Харпер, наводя прицел на ничем  не
защищенную грудь приближающегося человека.
  К этому времени тот уже почти вплотную подошел к фебеэровцам. Харпер нажал
на  курок, намереваясь выпустить короткую очередь, но по какой-то непонятной
причине его автомат сам собою уставился в потолок. Он попытался снять  палец
с курка, но тот будто приклеился и отрываться не пожелал.
  Затем  Харпер  заметил,  что  этот,  в  рубашке,  стоит рядом и с жестокой
улыбкой на губах легко массирует ему локоть. Харпер понял, что и уставленное
в потолок дуло, и примерзший к курку палец -- все из-за этого почти  нежного
прикосновения к локтю.
  Римо  опустил  агента на пол. Трингл между тем пятился задом, чтоб удобней
стрелять.
  -- Только что ты убил агента ФБР, -- ледяным тоном обвинил он.
  -- Не убил. Отключил, и все. Так же, как сейчас отключу тебя.
  -- Черта с два! -- крикнул Трингл и  выстрелил,  не  заботясь  о  лазерном
луче. С такого расстояния не промахнешься.
  Ничего  подобного.  Пули  прошили  стену,  но  в  цель  ни одна не попала.
Самозванец захохотал.
  -- Не сметь смеяться над ФБР! -- со слезами отчаяния вскричал Трингл.
  -- Это почему же?
  Трингл не ответил. Ему было некогда. Он пытался вытащить  пустой  магазин,
чтобы  вставить  новый.  На  учениях  это удавалось ему меньше, чем за две с
половиной секунды, что считалось очень похвальным.
  Однако в настоящих  боевых  условиях  этой  скорости  оказалось  маловато,
потому  что  не  успел  он выдернуть старый магазин, как автомат вдруг начал
разваливаться и в итоге остался в руках каким-то  разобранным  на  блестящие
детали хламом. Лазерный прицел между тем продолжал действовать. Трингл понял
это по тому, как танцевала красная точка на беспечной физиономии самозванца.
Некоторые  части  автомата  Трингла  оказались у него в правой руке, а левая
медленно поднималась к залитому слезами лицу агента.
  Больше Трингл уже ничего не видел, потому что  без  сознания  свалился  на
пол.
  Римо  оттащил  обоих агентов в кладовую и прикрыл одеялами, потому что там
было прохладно. Через несколько часов они очухаются в  достаточной  степени,
чтобы  выслушать  порицания  по службе, и только одному Римо будет известно,
что они не виноваты. Их было всего трое, а троих на него -- мало.
  Римо вошел в незапертую палату "12-Д".
  Хьюберт Миллис, широко раскрыв глаза, лежал на  постели  с  торчащими  изо
рта,  носа и на кистях прозрачными трубками. На фоне гудящей и попискивающей
электроники его дыхания было почти не слышно.
  Римо осторожно поводил рукой  перед  глазами  раненого.  Никакой  реакции.
Чувствовалось,  что близка, очень близка смерть. Легко нажать на висок будет
милосердней убийства.
  Римо протянул правую руку. Замер. Убрал руку. Много  он  убивал  на  своем
веку,  но  это -- случай особенный. Лежащий перед ним беспомощный человек --
не преступник, он не нарушал закона, он всего лишь  бизнесмен,  которому  по
чьей-то злой воле случилось попасть в список лиц, подлежащих уничтожению.
  Но убить его попросил его собственный, Римо, отец!
  Он медленно поднял руку еще раз.
  Тут   вдруг   перестал   попискивать   электрокардиограф.   Издав  долгий,
монотонный, высокий "скри-и-и-и-и-п", ожила другая машина.
  В коридоре зазвенели звонки. Кто-то закричал: "Синий код! Палата "12Д"!"
  Комната  наполнилась  медиками.  Они  не  обратили  никакого  внимания  на
разгромленный коридор, а мимо
  Римо промчались, словно его тут не было.
  Медсестра  разорвала рубашку на тощей груди Хьюберта Миллиса. Врач, прижав
к ней стетоскоп, покачал головой.
  Кто-то передал ему два металлических  диска,  проводами  присоединенных  к
машине на колесиках.
  --  В стороны! -- крикнул врач. Все отступили. Когда диски коснулись груди
Миллиса, тело подскочило на кровати.
  Три раза доктор повторял эту процедуру, одним глазом косясь на кардиограф,
прямая линия в оконце которого означала, что сердце не работает.
  Наконец врач отбросил диски и отступил назад.
  -- Все. Бесполезно. Сестра, приготовьте его к перевозке.
  И так и не заметив Римо, доктора вышли из палаты.
  Сестра осталась стоять у кровати. Римо коснулся ее руки.
  -- Что произошло?
  -- Сердце остановилось.
  -- Значит, он умер?
  -- Да. Вы были с ним здесь, в комнате? Кто вы?
  -- Это неважно. Скажите, что его убило? Мне важно знать.
  -- Просто остановилось сердце. Мы этого, собственно, ожидали.
  -- Так это не из-за волнения?
  -- Какое волнение! Он был в коме. Его не взволновала бы и бомбежка.
  -- Спасибо, -- сказал Римо.
  -- Не за что. Но все-таки, что вы тут делали?
  -- Боролся с собственной совестью, -- на ходу, через плечо бросил Римо.
  -- И кто победил?
  -- Ничья.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

  Когда  Римо  вернулся  из  больницы,  стрелок  сидел  перед   телевизором.
Показывали очередную серию "Новобрачных".
  -- Ну как? -- поинтересовался он, не отрывая взгляда от экрана.
  -- Миллис мертв.
  -- Отлично. Молодчага, сынок. Садись, посмотри телевизор.
  -- Лучше лягу посплю.
  -- Конечно, сын. Что хочешь, то и делай.
  -- Мы скоро уедем? -- спросил Римо.
  -- Не гони лошадей. У меня еще есть дела, -- сказал стрелок.
  -- Какие?
  -- Дела, понимаешь? Просто дела. Не мешай, а? Хочу посмотреть.
  -- Я думал, твое дело -- Миллис.
  -- Так оно и было, -- сказал стрелок.
  -- Миллис мертв.
  --  И  чего  ты  от  меня хочешь? Золотую медаль? Это был твой должок мне,
потому что ты путался там, на крыше. Теперь мы квиты, и с этим все.  У  меня
еще и другие дела есть.
  Римо ушел в спальню, лег, но сон не шел к нему. Всю жизнь он мечтал о том,
чтобы  иметь  семью,  но, кажется, семья -- это совсем не то, как он себе ее
представлял.
  Для своего отца он ровно ничего не значил. Тот за дверью в  голос  хохотал
над фильмом, который видел не меньше десяти раз. И это -- семья?!
  Чиун  при  всем  его  занудстве  все-таки  о нем беспокоился. А Чиун -- не
семья, во всяком случае, не по крови.
  Может, "семья" -- это всего лишь этикетка, наклейка, бумажка, если за  нею
нет любви, доверия и заботы? Римо не знал. Он лежал на кровати и придумывал,
что  бы такое сказать отцу. Но все главные вопросы -- кто Римо такой, где он
родился и прочее -- были уже  заданы,  ответы  получены,  так  что  вопросов
больше не осталось, и Римо чувствовал себя опустошенным.
  В   соседней   комнате   зазвонил   телефон.  Стрелок  взял  трубку.  Римо
сфокусировал  слух.  Обыкновенные  люди  не   умеют   слушать   направленно,
концентрируясь  на  одном или двух голосах, не умеют отфильтровывать фоновые
шумы. Римо же мог  направлять  внимание  в  узкий  звуковой  диапазон  и,  к
примеру,  из-за  закрытой  двери  без  особых  усилий слышать полностью весь
телефонный разговор.
  -- Когда расплатитесь за Миллиса? -- спрашивал отец.
  -- Как только достанете Лаваллета, -- ответил голос.
  -- Минутку! Договоренность была: товар -- деньги.
  -- Миллис еще не остыл, а дело срочное. Я не могу  сейчас  объяснить.  Мне
нужен Лаваллет, и немедленно.
  -- Так мы не договаривались, -- сказал стрелок.
  -- За Лаваллета плачу вдвойне, -- ответил голос.
  -- Вдвойне? Так вы что, в самом деле хотите убрать Лаваллета?
  -- А что, у вас есть сомнения?
  -- Да нет, почему же. Ладно, согласен.
  --  Сегодня  в восемь утра он будет у себя в офисе. Только учтите: никаких
выстрелов в голову. Попадете в голову или в лицо -- ничего не получите.
  -- Я помню.
  -- Это действительно важно. У меня есть для этого свои основания.
  Стрелок положил трубку, и Римо услышал в пустой комнате его голос:
  -- Еще бы. Но будь я проклят, если что-нибудь понимаю!
  Лайл Лаваллет тоже повесил трубку и взвинченно рассмеялся.
  Игра почти сделана. Еще один рискованный ход, и он отхватит большой куш.
  Двадцать лет назад -- кто бы  мог  представить  себе  такое?  Кто  бы  мог
подумать  об  этом тогда, когда эти три неблагодарных подонка повыгоняли его
из своих компаний?
  Ну а теперь пришло время расплаты, и "дайнакар" -- лучшее средство. Месяца
не пройдет, как Лаваллет возглавит всю автомобильную промышленность  страны.
Железной рукой он возьмет ее под уздцы так, как не снилось даже Генри Форду.
  И кто знает, что потом?
  Может быть, Вашингтон.
  Может быть, Белый дом.
  Почему нет? Пока что все срабатывает, как надо.
  Это была блестящая мысль -- нанять киллера и себя самого, Лайла Лаваллета,
наметить  первой  жертвой. Благодаря этому потом, когда жертвами пали другие
автопромышленники, никому в голову не пришло заподозрить самого Лаваллета.
  И это сработало! В автокомпаниях  поднялась  паника.  Перепуганные  советы
директоров бросились к нему за помощью.
  Единственным  пробелом  остается  киллер.  Ни  к  чему,  чтобы он болтался
вокруг. Чего доброго, арестуют, начнет болтать... Хотя он и  не  знает,  кто
его нанял, толковый следователь может разговорить любого и сообразить, что к
чему.
  Киллера  нужно убрать, потому-то Лаваллет и назначил ему свидание у себя в
офисе.
  Киллер явится утром.
  Его встретят полковник Брок Сэвидж и команда наемников.
  Стрелку -- конец. Конец всем проблемам.
  Прелесть, как ладно все складывается.
  Лаваллет натянул сеточку на покрытые лаком волосы  и  осторожно  улегся  в
постель.  Надо поспать немного. Нельзя появиться перед телекамерами усталым!
А появиться придется.  Кому  же,  как  не  ему,  объявить  всему  миру,  что
сбрендивший "зеленый", нагнавший ужас на весь Детройт, мертв?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

  -- Так вот он какой, "дайнакар". Когда приступаете к производству?
  Лайл  Лаваллет искоса посмотрел на своего нового, только что приступившего
к работе консультанта по связям с общественностью и сказал:
  -- Пусть это вас не беспокоит. Есть дела поважнее.
  Они находились  в  просторном  гараже  главного  здания  завода  "Дайнакар
индастриз".  Консультант был в полном недоумении: судя по газетам и выпускам
теленовостей, Лаваллет хоть сейчас готов начать выпуск "дайнакаров".  Однако
внутри  завод  выглядел  голой  пусто,  как  бейсбольный  стадион в декабре.
Рабочих нет, конвейерные линии не установлены, ни деталей, ни  оборудования.
Не завод, а огромный пустой ангар.
  -- Не вполне уверен, что уловил вашу мысль, мистер Лаваллет, -- неуверенно
произнес он.
  До  того,  как  пойти в консультанты, чтобы "заработать по-настоящему", он
пятнадцать лет был  газетчиком,  и  сейчас  журналистское  чутье  настойчиво
подсказывало ему, что он вляпался в какую-то аферу.
  Даже  зрелище  изящного  черного  "дайнакара",  одиноко  стоящего  посреди
гаража, не развеяло этого чувства.
  -- Слушайте внимательно, и вам все станет ясно, как дважды два, --  сказал
Лаваллет. -- Сначала я, конечно, готовился запустить производство, но потом,
когда в округе стал хозяйничать этот "зеленый" киллер, все изменилось.
  -- Каким образом? -- спросил консультант.
  --   Во-первых,  когда  подстрелили  Мэнгена,  осиротевшие  директора  его
компании начали со мной переговоры об объединении и совместном  производстве
"дайнакаров". Верно?
  -- Верно.
  --  Во-вторых, вы сами вчера передали газетчикам утку о том, как "Америкэн
автос" обратилась ко мне с точно таким предложением. Они клюнут,  непременно
клюнут  и  позвонят  нам,  как  только  выйдут  утренние газеты. Ну не позже
полудня.
  -- И как это объясняет то, что вы не собираете "дайна-кары"?
  -- Одну минуту. Я еще не кончил. В-третьих, всем известно, что  Ривелл  из
"Дженерал  автос"  наложил  в штаны от страха и скрылся, якобы в отпуск. Что
нам  теперь  требуется?  Опять  намекнуть  газетчикам,  что  и   управляющие
"Дженерал автос" явились по мою душу!
  -- И просят возглавить их тоже?
  -- Именно.
  --  То  есть  вы  не  прочь  управлять  всеми тремя компаниями, плюс еще и
"Дайнакаром"?
  -- Вот теперь до вас дошло.
  -- Но это еще никому не удавалось!
  -- Но на свете еще не бывало Лайла Лаваллета! Ну теперь вам  ясно,  почему
сейчас  здесь замерла жизнь. Слившись с компаниями "Большой Тройки", я смогу
в  полной  мере  использовать  их  производственные  мощности   для   сборки
"дайнакаров".  Таким образом, всего через год удастся сделать то, на что при
других условиях мне понадобилось бы столетие. "Дайнакар" появится  в  каждом
гараже. Понимаете?
  -- Вполне, -- сказал консультант.
  Понял   он   только   одно:   Лайл   Лаваллет,   этот  Непризнанный  Гений
Автоиндустрии, здорово не в себе. Размечтался! Ну кто поверит, что три  кита
автоиндустрии,  существующие,  чтобы  взаимодополнять  друг  друга, все, как
один, дружно обратятся к одному и тому же человеку? Может, в России об  этом
еще и можно было бы говорить, но -- в Америке?!
  --  Отлично, -- сказал Лаваллет. -- Вот и продолжайте распространять слухи
об объединении. Теперь, когда у меня есть "дайнакар", только мне  одному  по
силам  спасти  всю  "Большую  Тройку". А что, может, стоит где-нибудь как бы
мимоходом окрестить меня -- знаете как? "Непризнанный  Спаситель"!  Кажется,
неплохая идея.
  --  Идет,  --  кивнул  консультант.  А  почему нет? Деньги Лаваллет платит
большие.
  -- И еще один жизненно важный момент, -- прибавил Лаваллет.
  -- Да, сэр?
  --  Проследите,  чтобы  фотографировали   меня   всегда   слева.   Так   я
фотогеничнее.
  --  Будет  сделано,  мистер  Лаваллет. Скажите, а эта машина, она что, и в
самом деле ездит на мусоре?
  Лаваллет с укором покачал головой.
  -- Не на мусоре. На отходах. Мы всегда говорим: отходы. Если к этой  штуке
прилипнет  прозвище  "мусоромобиль",  потребитель может заартачиться, и поди
его потом уговори. Запомните  хорошенько:  отходы!  --  Он  пригладил  рукой
волосы.  Отлично.  Каждый волосок на своем месте. -- И чтобы ответить на ваш
вопрос, скажу, что ездит она,  как  по  волшебству,  и  что  это  величайшее
открытие  в  автомобилестроении,  может  быть, со времен изобретения колеса.
Вставьте  это  в  какое-нибудь  интервью.  Величайшее  открытие  со   времен
изобретения колеса!
  -- Будет сделано, мистер Лаваллет.

  В  Белом  доме  президент  Соединенных  Штатов  пил  в спальне кофе, когда
вошедший помощник подал ему  краткий  перечень  важнейших  событий  минувшей
ночи.
  Главной  новостью  значилось,  что  Хьюберт  Миллис,  президент  "Америкэн
автос", скончался в 1.32 ночи в Детройте.
  Президент принял решение.  Он  отпустил  помощника,  открыл  ящик  ночного
столика  и снял трубку телефона без наборного диска, затиснутого между двумя
грелками и старым номером "Плейбоя".
  Он ждал, когда Харолд У. Смит снимет трубку.
  Он собирался поставить Смита в известность, что КЮРЕ, этот оплот порядка в
Америке, должна быть распущена.  Организация  не  выполнила  своих  функций.
Отныне   придется   прибегать  к  более  традиционным  средствам  соблюдения
законности, таким, как ФБР. Ему всегда нравилось ФБР, особенно  с  тех  пор,
как он сам однажды сыграл фебеэровца в кино.
  Однако на звонок никто не ответил.
  Президент  подождал еще немного. По прошлому опыту он знал, что Смит редко
отсутствует  на  рабочем  месте,  а  когда  отлучается,  то  носит  с  собой
портативный спецрадиотелефон.
  Прошло  пять минут. По-прежнему никакого ответа. Президент повесил трубку.
Не горит, отложим приказ о расформировании на несколько часов, и все.
  Несколько часов ничего не значат.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

  Чиун, Мастер Синанджу, позволил швейцару  гостиницы  "Детройт-плаза"  себе
услужить.
  Когда   подкатило  такси,  швейцар  в  форме,  напомнившей  Чиуну  камзолы
придворных французского Короля-Солнце, почтительно открыл  для  него  заднюю
дверь и мягко закрыл ее после того, как Чиун уселся.
  Затем с выжидательной улыбкой швейцар склонился к окошку такси.
  --  Хорошо  сделано,  -- похвалил его Чиун. -- А теперь убери свое лицо из
поля моего зрения.
  -- Видимо, вы недавно в нашей стране, сэр, --  ответил  швейцар,  все  еще
улыбаясь. -- У нас в Америке хорошая служба обычно вознаграждается.
  --  Отлично, -- сказал Чиун. -- Вот тебе в награду совет: не заводи детей,
иначе  в  преклонные  годы  их  неблагодарность  принесет   тебе   множество
огорчений.
  -- Я говорил о совсем не такой награде! -- возмутился швейцар.
  --  Тогда  вот  другая,  -- проговорил Чиун. -- Людям, которые задерживают
других людей, спешащих по своим важным делам, случается, ломают шею. Вперед,
водитель!
  Таксист влился в поток машин и спросил:
  -- Куда едем, приятель?
  -- К конторе этого автомобилыдика. Лаваллета.
  -- А, "Дайнакар индастриз"! Знаю. Домчу мигом.
  -- В каком это направлении? -- встревожился Чиун.
  -- Направлении? Я бы сказал, на запад.
  -- Тогда почему ты едешь на север?
  -- Чтобы попасть на автостраду,  которая  идет  на  запад,  нужно  сначала
поехать на север, -- добродушно пояснил таксист.
  --  О, мне хорошо известны уловки занимающихся твоим ремеслом. Направляйся
на запад.
  -- Как это?
  -- Очень просто. Поверни колеса на запад, и все.
  -- По прямой?!
  -- Плачу только за мили, приближающие нас к  месту  моего  назначения.  За
западные  мили,  --  сказал Чиун. -- За ненужные отклонения от заданной цели
платить не собираюсь.
  -- Да как же по прямой-то? На пути могут встретиться разные пустячки вроде
небоскребов.
  -- Я даю  тебе  разрешение  такие  препятствия  объезжать.  Но  на  запад,
неизменно  на запад. Я тебе помогу. Буду подсчитывать за тебя западные мили,
-- сказал Чиун, уставясь на пощелкивающий таксометр.
  Водитель пожал плечами:
  -- Хорошо. Босс у нас -- ты.
  -- Я не босс, -- поправил его Чиун. -- Я -- Мастер.
  -- Ладно. Лишь бы я был водитель, -- согласился таксист. Пока  они  ехали,
Чиун не отрывал глаз от таксометра, но думал при этом о Римо.
  Он не солгал, когда сказал Смиту, что Римо потерян для Синанджу. Появление
Римо Уильямса-старшего -- кровного отца Римо -- повело воспитанника Чиуна по
другой тропе, его жизненный путь направился прочь от Синанджу. Чиун надеялся
предотвратить  это  осложнение,  убив стрелка еще до того, как Римо узнает о
его существовании. Не получилось.
  Однако Чиун солгал, когда сказал Смиту, что Римо мертв. В некотором смысле
оно, конечно, так и было. Без направляющей руки Чиуна, удерживающей  ученика
в  русле правильного дыхания и -- шире того -- существования вообще, могучие
возможности Римо скоро ослабнут и, может  быть,  исчезнут  совсем.  Так  уже
бывало  раньше,  когда Римо оставался один, без Чиуна. Не исключено, что это
может случиться и теперь. Римо перестанет быть Синанджу.
  Но чего Чиун опасался пуще всего, так это что Смит,  узнав,  что  Римо  не
умер и существует неподконтрольно
  Чиуну, прикажет убить Римо, и связанный контрактом
  Чиун будет вынужден подчиниться приказу.
  Время  для крайних мер еще не пришло. Еще не упущен последний шанс вернуть
Римо в лоно Синанджу.
  Вот почему этим прохладным утром Чиун направился к автомобильщику. Не ради
автомобильщика. Не ради Смита. И уж, конечно, не ради того, чтобы  послужить
этой  дурацкой  стране  белых  людей, которым -- всем до единого -- неведома
благодарность.
  Чиун ехал туда в надежде, что если на жизнь этого Лаваллета будет еще одно
покушение, предполагаемый киллер придет туда не один, а  прихватит  с  собой
Римо.
  Тогда-то все и разрешится, думал Чиун. На веки веков.
  К заводу "Дайнакар индастриз" такси подъехало сорок минут спустя.
  --  Сорок девять долларов двадцать пять центов, -- сказал таксист. Было бы
в три раза меньше, если бы они ехали по автостраде.
  -- Цена разумная, -- кивнул Чиун,  порылся  в  складках  кимоно  и  выудил
оттуда   одну   из  новеньких,  только  что  выпущенных  правительством  США
сувенирных золотых монет с обозначенным достоинством пятьдесят долларов.
  Таксист посмотрел на нее скептически:
  -- Что это такое?
  -- Что видишь. Пятьдесят долларов золотом. Американских.
  -- А чаевые? Только не надо мне пудрить мозги этим "не  заводи  детей"!  У
меня их уже девять. Потому-то мне и нужны чаевые.
  --  Вчера  котировка  этих монет на Лондонской бирже равнялась четыремстам
сорока шести долларам двадцати пяти центам. На мой взгляд, триста  девяносто
семь долларов -- весьма приличные чаевые за езду в правильном направлении.
  -- Откуда мне знать, что она настоящая? -- усомнился водитель.
  --  Когда  через пять секунд ты умрешь из-за своего дерзкого языка, я выну
вторую такую же и, чтобы облегчить переход в мир иной,  положу  их  тебе  на
веки. Достойно ли пользоваться для такого дела фальшивкой?
  -- Так это что, настоящее золото?
  -- А я тебе что говорю?
  -- И стоит взаправду четыреста сорок шесть долларов?
  --  Четыреста  сорок  шесть долларов двадцать пять центов, -- поправил его
Чиун.
  -- Хотите, я подожду, чтобы доставить вас  обратно  в  отель?  --  спросил
таксист.
  -- Не хочу, -- отказался Чиун.
  Охранника  у  ворот  огромной  пустующей  автостоянки "Дайнакар индастриз"
заинтересовало, что за дело привело Чиуна на завод.
  -- Это мое дело, а не твое. Дай пройти.
  -- Что ты не служащий, это точно. В такой-то одежке! Вот что, без разового
пропуска впустить не могу. У тебя есть пропуск, а, старина?
  -- Есть, -- Чиун поднял открытую ладонь к носу охранника. -- Пожалуйста.
  Охранник поглядел, ожидая увидеть в ладони  удостоверение,  но  ничего  не
увидел.  Не  увидел  в  первый раз, потому что ладонь оказалась пустой. А во
второй -- потому что Чиун ухватил его за нос большим и указательным пальцами
и сжал так, что все поплыло перед глазами, и охранник рухнул прямо на стул в
своей будочке.
  Проваливаясь в беспамятство,  охранник  в  последние  полсекунды  все-таки
понял, что с ним произошло. Он слыхивал раньше, что есть в человеческом теле
чувствительные  нервные  окончания,  и если на них нажать особым образом, то
человек теряет сознание. Но ему было невдомек, что  такие  нервы  имеются  в
кончике носа.
  Часа через три очнувшись, он все еще обдумывал эту мысль.
  В огромном пустом гараже Лайл Лаваллет сидел за рулем своего "дайнакара" и
тихонько  рычал,  изображая  работу мотора. Что он не один, Лаваллет заметил
только тогда, когда машина слегка накренилась направо.
  Повернув голову, он увидел рядом с собой преклонных лет  старика-азиата  в
красном парчовом, затканном шелком кимоно.
  --  Я  -- Чиун, -- сказал старик. -- Я здесь для того, чтобы охранять твою
никчемную жизнь.
  Лаваллет узнал старика. Это был тот самый китаец, который на  демонстрации
"дайнакара" телом прикрыл Джеймса Ривелла от пуль.
  -- Что вы тут делаете? -- спросил он.
  --  Я  уже  сказал.  У тебя уши заложило? Я здесь для того, чтобы охранять
твою никчемную жизнь.
  -- Я стою больше десяти миллионов долларов.  Я  бы  не  назвал  эту  сумму
никчемной!
  -- Десять миллионов долларов. Десять миллионов песчинок. Это одно и то же.
Мусор.
  -- Сэвидж! -- крикнул Лаваллет в открытое окно "дайнакара".
  Полковник  Брок  Сэвидж  услышал крик из комнатки на выходе из гаража, где
сидел с другими наемниками. Он снял винтовку с предохранителя, махнул  рукой
своим людям, чтобы они следовали за ним, и подбежал к "дайнакару" со стороны
водителя.
  Лаваллет, явно перепуганный, еле выговорил:
  -- Он, -- и указал на Чиуна.
  -- Окружить машину! -- приказал Сэвидж. -- Ты! Выходи! -- рявкнул он Чиуну
и сунул  дуло  в  окно  --  так,  чтобы,  если придется стрелять, изрешетить
безоружного китайца.
  Лаваллет, сообразив, что Сэвидж изрешетит заодно и  его,  потому  что  он,
Лаваллет, находится точно на линии огня, завопил:
  -- С другой стороны, придурок! Ты же меня пристрелишь!
  Сэвидж обежал машину. Там Чиун ткнул в него пальцем:
  -- Не вздумай в меня целиться.
  -- Выходи, китаеза!
  --  И  прекрати  мне  приказывать. Я не подчиняюсь приказам белых, которые
одеваются, как деревья.
  -- Идиот, я  наемник!  Самый  высокооплачиваемый  наемник  в  мире.  Я  --
профессиональный убийца!
  -- Нет, -- сказал Чиун. -- Ты -- профессиональный покойник.
  С  точки зрения Лаваллета, это выглядело так, будто старик просто пролетел
сквозь запертую дверь "дайнакара".
  Брок Сэвидж указательным пальцем нажал на курок.  Чиун,  в  свою  очередь,
нажал на указательный палец Сэвиджа, и оружие вывалилось у того из рук. Чиун
поднял его и с легкостью переломил ствол надвое.
  Сэвидж  потянулся  за  ножом "ниндзя-баттерфляй", который открывается, как
складной метр. Широко взмахнул рукой -- и нож оказался рядом  с  ружьем,  на
полу.
  Сэвидж  бросил  взгляд  на  сломанное  лезвие и, вытянув перед собой руки,
хотел вцепиться Чиуну в горло.
  -- Киай-ай! -- выкрикнул он боевой клич, тут же смолкший, так  как  Сэвидж
под воздействием прижатого к его височной артерии пальца Чиуна рухнул на пол
и потерял сознание.
  Чиун повернулся к остальным наемникам.
  --  Его  увечья  не  опасны.  Я  не хочу причинять вам вред. Унесите его и
больше не появляйтесь.
  Подбежали двое, подхватили обмякшую тушу Сэвиджа и уволокли ее прочь.
  Чиун подтолкнул Лаваллета к двери, ведущей в корпус заводоуправления.
  В кабинете Лаваллета Чиун сказал:
  -- Тебе повезло, что я здесь.  Небезопасно  оставаться  под  защитой  этих
частных намордников.
  -- Наемников, -- поправил Лаваллет.
  -- Только один из нас прав, -- фыркнул Чиун, -- и не думаю, что это ты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

  Стрелок заснул на диване, смотря телевизор, а когда проснулся, взглянул на
часы, взял чемоданчик и бесшумно вышел из номера.
  Пусть  Римо  спит.  Бесконечные вопросы паренька будут только помехой. Тот
уже и так порядком поднадоел со своей вечной  трезвостью,  дурацкой  рисовой
диетой                              и                              припевом:
"Я-не-могу-объяснить-как-у-меня-получаетсято-что-я-делаю".
  Покончив с заданием, стрелок уедет, а Римо Уильямса  --  к  черту.  Больно
нужен! Пусть возвращается к своему китайцу.
  Охранник у входа на автостоянку "Дайнакар индастриз", похоже, спал в своей
будке.  Стрелок планировал припарковаться неподалеку и как-нибудь пробраться
на территорию, но спящий охранник -- подарок небес, а дареному коню  в  зубы
не  смотрят. Он спокойно въехал в ворота и остановился невдалеке от главного
здания.
  Он вынул "беретту-олимпик"  из  кейса,  сунул  ее  в  кобуру  под  мышкой.
Приспособления,  превращающие  "беретту"  в винтовку, он оставил в кейсе. Не
понадобятся.
  Он прошел огромным пустым складского  типа  помещением,  посреди  которого
одиноко  стоял  "дайнакар".  Тело  его  было  напряжено,  все внимание -- на
предстоящей задаче. Странно, что нет охраны. Может, это ловушка?
  Однако он  не  замечал  ничего  опасного,  так  же,  как  не  видел  Римо.
прятавшегося  за  спинкой кресла в машине, выскользнувшего из задней двери и
следующего за ним по пятам.
  Вообще говоря, спроси его кто, стрелок бы признался в своей растерянности.
До  последних  минут  он  считал,  что  нанял  его   один   из   президентов
автокомпаний,  которые  были перечислены в списке. Однако что получается? Он
убил  Мэнгена,  и  не  влезь  чокнутый  китаец,  убил  бы  Ривелла.  Значит,
оставались  Миллис  и  Лаваллет.  Теперь,  когда  Миллис  умер, остался один
Лаваллет. И все было бы просто, кабы  наниматель  не  позвонил  и  не  велел
сегодня убить и его тоже.
  Так на кого ж он работает?
  Вот получит последний гонорар, откроет рывком дверь "дайнакара" и выяснит,
кто там сидит за рулем.
  Ну ладно, это -- потом. Сейчас главное -- не вляпаться в западню.
  На  складе  никого  не  было.  В  холле  высокого управленческого корпуса,
примыкающего с задней стороны к производственному, -- тоже.
  Стрелок приостановился, чтобы зажечь  сигарету,  и  почему-то  лицо  Марии
вдруг  встало у него перед глазами. А он ведь не вспоминал о ней с тех самых
пор, как к нему привязался этот Римо.
  Он затянулся, потушил сигарету в пепельнице  на  чьем-то  пустом  столе  и
вошел  в  лифт, чтобы подняться наверх. Может, и западня. Если так, он к ней
готов.
  Чиун был тоже готов. Он сидел на коврике перед входом в кабинет Лаваллета.
Автомобильщику было приказано оставаться внутри,  и  тот  ослушался  приказа
только  один  раз,  когда  вышел  сказать,  что  поступил  анонимный звонок,
предупредивший, что киллер уже в дороге, чтобы его, Лаваллета,  убить.--  Он
один? -- поинтересовался Чиун.
  -- Не знаю. Этого мой информатор не сказал.
  -- Иди назад в кабинет.
  --  Он меня прикончит! -- зашипел Лаваллет. -- Полковник Сэвидж и его люди
ушли. Я -- живая мишень!
  -- Чтобы убить тебя, ему надо пройти мимо  меня,  --  сказал  Чиун.  --  В
кабинет, быстро.
  Он  запихнул  Лаваллета  внутрь,  закрыл  за  ним  дверь и снова уселся на
коврик, в ожидании глядя на лифт.
  Наступал час расплаты.
  Римо и сам не знал, зачем  выслеживает  отца,  зачем  прятался  на  заднем
сиденье  его  машины.  Увидев, что человек со шрамом входит в лифт, он нашел
лестницу  и,  движимый  побуждением  невнятным,  но  неодолимым,  решительно
направился вверх.
  Когда  двери  лифта  распахнулись,  стрелок  принял  боевую стойку: согнул
колени и выставил  вперед  крепко  зажатую  в  обеих  руках  "беретту".  Ему
казалось,  он  готов  ко  всему  на свете. Однако открывшееся ему зрелище --
старый китаец, спокойно сидящий на ковре в центре приемной, -- все-таки  его
удивило.
  -- Опять ты?!
  Лицо Чиуна было -- сама суровость.
  -- Где мой сын?
  -- Уж не о моем ли сыне ты говоришь? А ведь представь, он, похоже, уверен,
что так и есть!
  -- А в чем уверен ты сам? -- холодно спросил Чиун.
  -- В том, что он -- чокнутый.
  Чиун плавно поднялся с пола -- будто вырос из него, как подсолнечник.
  --  Кто  бы он ни был, Римо -- сын Синанджу. Ты посмел оскорбить Синанджу.
Готовься к смерти.
  Стрелок выскочил из кабины лифта, дважды  выстрелив  на  ходу.  Одна  пуля
ударила  в  дверь  позади  Чиуна,  но того там уже не было. Каким-то образом
китаеза оказался тремя футами левей. И мерещится это стрелку, или  старик  и
впрямь уже стоит к нему ближе?
  Он  опять  выстрелил  -- Чиун снова таинственным образом очутился совсем в
другом месте, не сделав при этом ни единого видимого телодвижения. Это  было
похоже  на  волшебство:  с  физиономией  мрачной и решительной старый китаец
будто перелетал по комнате.
  Теперь их разделяло футов двенадцать, не больше, и стрелок веером выпустил
четыре пули. Однажды ведь он уже достал старика рикошетом. Какого черта  это
не удается ему сейчас?
  Грохот  и  вспышки  собственных  выстрелов  заставили  стрелка моргнуть, и
крошечной микросекунды, ушедшей на взмах ресниц. Мастеру  Синанджу  хватило,
чтобы  вновь  переместиться.  Открыв  глаза, стрелок увидел, что находится в
просторной приемной в полном одиночестве.
  Из-за двери с табличкой "ЛАЙЛ ЛАВАЛЛЕТ, ПРЕЗИДЕНТ", придушенно спросили:
  -- Эй, там уже есть кто-нибудь мертвый? Я могу выйти? Э-эй!
  Нет, ну это уж слишком. Куда ж он делся?  Комната,  конечно,  большая,  но
спрятаться  тут негде. Может, старик стал невидимым? Может, у него чтонибудь
вроде шапки-невидимки? Стрелок решил  ретироваться  и  начал  было  пятиться
назад к лифту, но далеко не продвинулся, застыл, будто его пригвоздило.
  Правую  руку,  в  которой  он  держал "беретту", охватило адским огнем. Он
завизжал. Пистолет со стуком упал на пол. С правой рукой происходило  что-то
невыносимо ужасное!
  Прижимая  ее  к себе, он рухнул на колени и уголком залитого слезами глаза
заметил, что Мастер Синанджу выходит из лифта.
  -- Как?! -- с трудом вымолвил он.
  -- В догадках можешь истратить вечность,  --  ледяным  тоном  ответствовал
Чиун. Его взгляд наводил ужас. -- Теперь будешь отвечать на мои вопросы.
  Чиун  опустился на колени рядом со скрюченным стрелком и коснулся точки на
внутренней стороне его левой кисти.
  Стрелок закричал.
  -- Это всего лишь прикосновение, -- сказал Чиун. -- Я  могу  сделать  боль
еще сильнее. Могу сделать и так, что ее не станет. Что ты предпочитаешь?
  -- Пусть ее не станет!
  -- Где Римо?
  -- В отеле.
  -- Хорошо. Ты сказал мне правду.
  -- Пусть она прекратится! Пусть ее не станет! Прошу!
  -- Кто тебя нанял? -- невозмутимо спросил Чиун.
  -- Не знаю. Никогда не видел его лица.
  -- Это нехороший ответ.
  --  Другого  у  меня  нет. Сначала я думал, что это Лаваллет, но теперь не
знаю. Это может быть кто угодно. Помоги, помоги мне! Я сейчас умру.
  -- Нет, позже. Зачем бы автомобильщику нанимать тебя, чтобы ты его убил?
  -- Спроси его, спроси его самого. Дай мне передохнуть немного.
  Чиун  прикоснулся  к  руке  стрелка.  Перекрученные   суставы   разошлись,
освободив  нервные окончания. Стрелок, обмякнув, рухнул на пол и обессиленно
замер, недвижимый.
  Чиун был у входа в кабинет Лаваллета, когда открылась дверь  на  лестницу.
Не  требовалось оборачиваться. В приемную вошел Римо. Он понял это по мягким
шагам, никто другой не мог бы  ступать  с  такой  кошачьей  грацией.  Кроме,
конечно, самого Чиуна.
  --  Папочка,  --  сказал  Римо  и  тут  увидел  распростертое на полу тело
стрелка.
  -- Нет! -- вскричал он.
  -- Он не мертв, Римо, -- мягко сказал Чиун.
  -- А-а.
  -- Я собирался прийти за тобой, когда покончу с делами здесь.
  -- Приказ Смита?
  -- Нет. Я сказал императору, что ты мертв. Ложь во спасение.
  -- Послушай, вы оба давно знали, кто он такой,  верно?  --  спросил  Римо,
показывая на тело на полу.
  Чиун помотал головой, так что белые прядки над ушами затрепетали.
  -- Нет, Римо. Истина неведома никому. И меньше всех -- тебе.
  --  Этот  человек  --  мой  настоящий  отец.  Вы  это от меня скрывали. Вы
пытались убить его!
  -- Если я и таился, Римо, то только для  того,  чтобы  не  причинить  тебе
горя.
  -- Какого еще горя?
  --  Горя, какое ты бы испытал, если бы Смит приказал тебе уничтожить этого
негодяя. Но теперь это моя задача, -- чтобы помочь тебе, я принял ее на свои
плечи.
  -- О, Чиун, что же мне делать?! -- воскликнул Римо.
  -- Каково бы ни было принятое  тобой  решение,  ты  должен  исполнить  его
быстро,  -- сказал старик, длиннющим ногтем указывая на стрелка, который меж
тем уже поднялся на ноги, держа пистолет в руках.
  -- Прочь с дороги, малыш, -- хрипло приказал он. -- Я должен  убить  этого
желтого недоноска.
  -- Нет, -- качнул головой Римо.
  -- Я сказал, прочь с дороги. Ты что, не слышишь?
  Римо  взглянул  на  Чиуна.  Тот невозмутимо сложил руки на груди и прикрыл
глаза.
  -- Ну что ж ты стоишь, Чиун!
  -- Без ученика у Синанджу нет будущего. Без будущего у меня нет  прошлого.
Меня  будут помнить, как последнего Мастера Синанджу, Мастера, который отдал
Синанджу неблагодарному белому. Будь что будет.
  -- Нет, Чиун, -- Римо повернулся к стрелку. -- Опусти оружие.  Пожалуйста.
Разве нельзя договориться как-то иначе?
  -- Иначе -- никак нельзя, -- промолвил Чиун.
  -- Именно. В кои-то веки этот олух прав, -- сказал стрелок. -- Ну-ка, уйди
с дороги! На чьей ты, черт возьми, стороне?
  -- Да, Римо, скажи нам, -- подхватил Чиун. -- Ты на чьей стороне?
  Стрелок навел на него пистолет. Чиун стоял под дулом как вкопанный, закрыв
глаза. Стрелок медленно надавил на курок.
  Римо  в отчаянии выкрикнул что-то и, подчиняясь рефлексам, которые столько
лет вырабатывал у него Чиун, двинулся на стрелка.
  Человек со шрамом, развернувшись, выстрелил в Римо. Пуля просвистела мимо.
  -- Ну, малыш, ты сам напросился, -- сказал стрелок и снова выстрелил.
  -- Ты и в меня?..
  Удар пришелся стрелку точно в грудную кость. Кость сломалась. И  это  было
только  начало. Сила удара сотрясением отдалась по всему телу, положив почин
цепной реакции ломающихся костей, распадающихся в желе мышц.
  Стрелок со шрамом застыл и бесконечно  долгое  мгновение  стоял  недвижно.
Распались  кости  черепа,  искаженное  болью  лицо,  казалось, смягчило свое
выражение. А потом он  рухнул  на  пол,  как  высыпается  из  рваного  мешка
картошка.
  Последнее,  что  видел  стрелок,  была надвигающаяся на него пустая ладонь
Римо. Последнее, что он слышал, был голос Марии, и ему стал  ясен  смысл  ее
предсмертных слов:
  --  К  тебе  придет  человек.  Мертвый, поправший смерть, он принесет тебе
гибель в пустых руках. Он будет знать, как тебя зовут, ты будешь  знать  его
имя, и имя это явится тебе смертным приговором.
  Он не почувствовал, как словно выскальзывает из тела. Нет, но сознание его
сгустилось  и стало сжиматься в мозгу, все туже и туже, все плотней, пока не
сделалось как бы величиной с горошину, потом с булавочную головку,  потом  с
точку  невыразимо  крошечную,  с атом. И когда стало ясно, что дальше уже не
уменьшиться, оно все равно продолжало сжиматься и сжиматься.
  Но стрелку было все глубоко безразлично. Самая суть его существа влилась в
темноту  такую  густую  и  черную,  что  и  вообразить  было  невозможно,  а
непонимание  того,  где  он  и  что  с ним, было гораздо, гораздо лучше, чем
понимание.
  -- Я его убил, -- сдавленно произнес Римо. -- Я убил своего родного  отца.
Из-за тебя.
  -- Мне очень жаль, Римо. Мне очень жаль, -- сказал Чиун.
  Но  Римо  не  слышал  его.  Он  все повторял и повторял одни и те же слова
жалким тихим голосом, как маленький мальчик:
  -- Я убил его!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

  Римо тяжело опустился на  пол,  коснулся  рукой  тела  человека,  которого
называл отцом. На ощупь оно стало тряским и бесформенным, как медуза.
  Лаваллет  тихонько  приоткрыл  дверь  и  выглянул  наружу.  Увидел сначала
покойника, потом Чиуна.
  -- Что с ним случилось?
  -- Синанджу, -- коротко ответил Чиун.
  -- Он сказал, кто его нанял? -- спросил Лаваллет.
  -- Нет. В этом не было необходимости, -- сказал Чиун.
  -- Почему это?
  -- Потому что я знаю, что его нанял ты.
  -- Я нанял его, чтобы убить себя самого? Да ты спятил!
  --  Есть  только  один  человек,  которому  выгодны   убийства   остальных
автомобильщиков. Этот человек -- ты.
  --  Что  за  вздор! -- возмутился Лаваллет. В этот самый момент в приемную
вошла его  секретарша,  мисс  Блейз,  и,  завидя  босса,  быстро  глянула  в
шпаргалку, которую держала в руке.
  -- Звонил ваш консультант по связям с общественностью, мистер Лаваллет, --
сказала  она,  не  поднимая  глаз  от  бумажки.  --  Он просил передать, что
разослал  по  редакциям  материал,  в  котором  сообщается,  что   все   три
автокомпании попросили вас их возглавить. -- Она улыбнулась, подняла глаза и
только тут заметила стоящего рядом с боссом Чиуна и сидящего у мертвого тела
Римо. -- О, простите, -- смутилась она. -- Я не знала, что вы не один.
  --  Идиотка!  -- прошипел Лаваллет, кинулся к открытым дверям лифта, нажал
на кнопку, и двери за ним захлопнулись.
  -- Что в него вселилось? -- удивилась мисс Блейз.  --  Я  могу  чем-нибудь
помочь?
  --  Ты  можешь  уйти,  глупая  женщина, -- сказал Чиун и подошел к все еще
сидящему у тела Римо.
  -- Римо, -- тихо позвал он. -- Человек, который  по-настоящему  виноват  в
этой смерти, только что вышел отсюда.
  -- Что? -- отсутствующе спросил Римо.
  --  Поверь  мне,  боль и горечь, которые ты сейчас чувствуешь, -- дело рук
автомобильщика Лаваллета. Он зачинщик всех этих неприятностей.
  Римо еще раз посмотрел на тело. Поднялся на ноги.
  -- Не знаю, -- пробормотал он. -- Мне, кажется, все равно...
  -- Римо, ты еще молод. Поверь мне. В жизни мужчины не раз  случается  так,
что он вынужден совершать поступки, о которых потом жалеет. Все, что мужчина
может,  --  это  действовать  с сознанием собственной правоты, и тогда он не
должен никого бояться. Даже самого себя.
  -- Сознание собственной правоты?! О чем  ты  говоришь,  Чиун!  Я  же  убил
своего отца!
  --  Но  иначе  он  бы  убил  тебя,  -- сказал Чиун. -- Разве это отцовская
любовь? Отцы, Римо, так не поступают.
  И тут Римо вспомнил вчерашний бой на крыше здания поблизости от  "Америкэн
автос",  вспомнил, как Чиун отражал его удары, не делая ничего, что могло бы
причинить Римо вред, и понял, что  такое  настоящая  отцовская  любовь,  что
такое  семья.  Он  был  не  сирота, он не был сиротой с того самого дня, как
встретился с Чиуном. Старый кореец был ему  настоящим,  неподдельным  отцом,
отцовство которого основывалось на любви.
  И Синанджу, уходящая в древность длинная череда Мастеров, тоже была семьей
Римо. Тысячи могучих богатырей через века протягивали ему свои руки.
  Его семья.
  -- Так ты говоришь, Лаваллет смылся?
  Чиун кивнул, и Римо сказал:
  -- Пойдем, папочка, прикончим подонка.
  -- Как тебе будет угодно, сын мой.
  Лаваллет за рулем "дайнакара" торопился прочь от завода.
  Пусть  полиция  во  всем разбирается, думал он. Я буду все отрицать. Пусть
попробуют что-нибудь доказать. Свидетелей-то нет!
  Поворачивая  на  шоссе,  он  взглянул  в  зеркальце  заднего  обзора,   не
преследует ли его какая машина.
  Нет.  Позади  были  только  два  парня,  в  погоне  за  инфарктом трусящих
оздоровительным бегом. Отлично. Он нажал на акселератор.  "Дайнакар"  рванул
вперед.  Но  дистанция  между ним и двумя бегунами в зеркале не увеличилась.
Напротив, они даже стали как будто ближе. Не может быть!
  Но тут Лаваллет увидел, что это были за бегуны. Тот самый азиат и  молодой
парень с неживыми глазами! Они преследовали его. Они его догоняли.
  Он  бросил  взгляд  на  спидометр.  Семьдесят миль в час! Он прижал педаль
почти к самому полу. Без толку. Бегуны  сначала  увеличились  в  зеркале,  а
затем поравнялись с набирающим скорость "дайнакаром".
  В открытое боковое окно Лаваллет покосился на бегущего рядом Римо.
  -- Вам меня не остановить! Как бы вы, черт вас возьми, ни бегали!
  -- Посмотрим, -- сказал Римо.
  Чтобы  доказать,  как  крупно  он  ошибается, Лаваллет резко повернул руль
налево, направив машину прямо на Римо. Тот, не сбавляя  скорости,  принял  в
сторону.  Лаваллет  рассмеялся,  но  рука  Римо плавно протянулась к нему, и
крыло автомобиля, что с водительской стороны,  оторвалось  от  рамы.  Та  же
судьба постигла дверь пассажирского салона, она с грохотом полетела вдоль по
улице. Лаваллет покосился направо. Бок о бок с машиной легко бежал старик.
  -- Не остановить? -- усмехнулся Римо.
  Лаваллет  пригнулся  к  рулю.  Он  делал  восемьдесят  пять  миль  в  час.
Невероятно! Как они могут, почему они не отстают? Но ничего,  долго  так  не
протянут: выдохнутся.
  Но  преследователи,  не  выказывая  признаков усталости, подломили опорные
стойки крыши и скинули ее наземь. Потом  послали  вскачь  по  бетону  крышку
багажника. Затем -- остальные крылья.
  Вслед за тем бегуны ухватились за одну из несущих стоек машины, и Лаваллет
почувствовал,  как  скорость  ее  снижается.  Через  несколько  сотен  ярдов
"дайнакар", ободранный до шасси, остановился совсем.
  Лаваллет вышел, все еще сжимая в руках руль,  теперь  уже  ни  к  чему  не
присоединенный.
  -- Пощадите меня, -- попросил он умоляющим голосом.
  -- Это по какой же причине? -- холодно осведомился Римо.
  -- Зачем ты нанял киллера? -- спросил Чиун.
  --  Хотел  избавиться  от  конкурентов.  Если  б  они  все  умерли,  я,  с
"дайнакаром" на руках, получил бы полную власть над Детройтом.
  Римо подошел к заднику машины.
  -- Если эта чертова штука хоть на что-то годится, ты бы и так ее получил.
  Он заглянул в открытый багажник. -- Что это за батареи? Для чего они?
  -- Я буду откровенен, -- заявил Лаваллет, понимая, что на карту поставлена
его жизнь. -- Видите ли, "дайнакар" -- блеф. Машина работает не на  отходах,
а на одноразовых электрических батареях.
  -- То есть? -- спросил Римо.
  --  Это  значит, что она бегает месяц или два, а потом ей настает конец, и
вам придется покупать другую.
  -- Однажды у меня был такой "студебеккер", -- сказал Римо.
  -- Так она не превращает мусор в энергию? -- переспросил Чиун.
  -- Нет, -- вздохнул Лаваллет. -- Это было так, для эффекта.
  -- "Дайнакар" не ездит на мусоре, -- сказал Римо. -- Она сама -- мусор.
  -- Можно сказать и так,-- вздохнул Лаваллет.
  -- Хочу тебе еще кое-что сказать, -- проговорил Римо.
  -- Что? -- спросил Лаваллет.
  -- Прощай!
  Римо  взял  элегантно  причесанную  голову  Лаваллета  в  руки  и   слегка
встряхнул.   Контактные   линзы   вылетели   из   глаз  Непризнанного  Гения
Автоиндустрии.  Фальшивые  зубы  выскочили  изо  рта.  Корсет  хрустнул   и,
взорвавшись эластиком, прорвал ткань рубашки.
  Больно   было   только  одно  мгновение.  Потом  Лаваллет  уже  ничего  не
чувствовал. Римо оставил недвижное тело лежать рядом со скелетом "дайнакара"
и пошел прочь.
  -- Молодец. Ты отомстил и за себя, и за Синанджу, -- сказал вслед Чиун.
  Римо промолчал. Но  то,  как  сгорбились  его  плечи,  подсказало  Мастеру
Синанджу, что он сильно страдает.
  Уважая  его  чувства,  Чиун пошел в другую сторону. Римо сейчас нуждался в
одиночестве.
  Прежде чем они отошли  на  сто  ярдов,  из  зарослей  сорняка  на  обочине
выскочила  банда подростков и принялась сдирать с изувеченной машины подушки
сидений, зеркала, детали.
  Часом позже на дороге осталось лежать только тело Лаваллета.

  То одно, то другое  --  и  президент  все  никак  не  мог  урвать  минутку
позвонить  Смиту.  Наконец перед тем, как принять назначенного на эту неделю
посла Зимбабве, помощник подал ему записку.
  Он  прочитал  ее,  пулей  выскочил  из  зала  и  помчался  в   спальню   к
спецтелефону.
  -- Да, господин президент, -- ответил кислый голос Харолда У. Смита.
  -- Нет, ну каково? Теперь уже и Лаваллет мертв!
  -- Я знаю, сэр. Это сделали мои люди.
  -- Ваши люди, дорогой мой, вышли из-под контроля! Я приказываю вам...
  --  Одну минуту, сэр, -- перебил его Смит. -- Я только что говорил с ними,
точнее, со старшим. Он поставил меня  в  известность,  что  именно  Лаваллет
стоял за всеми убийствами. Сам киллер тоже убит. А "дайнакар" -- липа.
  --  Машина,  работающая  на  произведенной из мусора энергии, -- липа?! --
потрясенно переспросил президент.
  -- Это длинная история, господин президент, я передаю вам самую  ее  суть.
Мошенничество  вдоль и поперек. В ближайшее время я представлю полный отчет.
Осталось лишь несколько второстепенных вопросов.
  -- Кстати, о вопросах, Смит, у меня есть к вам один, не второстепенный.
  -- Да, сэр?
  -- Вы уверены, что контролируете своих сотрудников?
  -- Да, господин президент. КЮРЕ находится в полной боевой готовности.
  -- Тогда я спокоен. Но я хочу, чтобы вы знали, Смит: на этот раз  вы  были
на самой грани.
  -- Я это знаю, сэр. Что-нибудь еще?
  --  С  моей  стороны  --  нет. Я сейчас, пожалуй, вздремну. Зимбабве пусть
подождет.
  -- Очень хорошо, сэр, -- сказал Смит, и президент положил трубку.
  Смит повернулся к своему  компьютеру.  Несколько  вопросов  и  впрямь  еще
оставалось,  и  чтобы  КЮРЕ  вернулась  к  своему  нормальному состоянию, их
следует разрешить. Когда стемнело, все уже было ясно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

  Смит и Чиун в темноте ждали Римо.
  Красно-золотая кладбищенская листва шелестела под порывами ветерка, словно
перебегали по ней крошечные мертвые существа, эльфами возродившиеся к жизни.
Где-то одиноко ухал филин. На аллее, весь в черном, показался Римо.
  -- Вы опоздали, -- сказал Смит.
  -- Подумаешь, -- отозвался Римо.
  -- Мальчик еще страдает, -- прошептал Чиун. -- Не ставьте грубость  ему  в
вину, Император. Все утрясется, когда вы сообщите ему добрую весть.
  -- Что еще за добрая весть? -- спросил Римо.
  Смит вынул из кейса папку.
  --  Я  попросил  вас  встретиться  со мной здесь, поскольку именно на этом
месте началась вся эта история, Римо. У вашей могилы.
  Римо впервые заметил надгробный камень со своим именем.
  -- А, вот он какой! Ну, Смитти, вы поскупились. Могли бы  и  на  ангелочка
потратиться.
  --  И  так  хорошо,  -- сказал Смит. -- На этом самом месте несколько дней
назад была убита женщина -- в тот момент, когда возлагала цветы  на  могилу.
Цветы, Римо, упали на вашу могилу.
  -- На мою? А кто она такая, эта женщина?
  --  Чтобы  это  выяснить,  пришлось  провести целое расследование. С толку
сбивало то, что цветы лежали  на  вашей  могиле,  а  человек,  который  убил
женщину, был тем самым киллером из Детройта.
  -- А женщина? Кто была эта женщина? -- повторил Римо.
  Смит вытянул из папки лист бумаги и фотографию.
  --  Ее звали Мария Дефуриа. Она была бывшей женой киллера-мафиози по имени
Джезуальдо Дефуриа, в профессиональных кругах известного своим  пристрастием
к пистолету "беретта-олимпик".
  -- Ну и при чем здесь я?
  -- Погоди, Император же объясняет, -- сказал Чиун.
  --  Джезуальдо Дефуриа -- так звали человека, которого вы, Римо, принимали
за вашего отца. Но на самом деле вашим отцом он не был.
  -- Да ну? Докажите!
  -- Вот копия  записки,  найденной  в  доме  Марии  Дефуриа.  Можете  потом
прочитать  ее сами, но сейчас, позвольте, я перескажу в двух словах. Женщина
обнаружила, говорится в записке, что ее бывший муж обучил их сына,  Анджело,
собственному  ремеслу.  При исполнении одного из заданий мафии сына схватила
полиция. Обвинение в убийстве пало на него. На самом  же  деле  убийцей  был
отец,  а  сын у него -- только подручным. Соблюдая кодекс чести мафиози, сын
не выдал отца и был казнен за убийство.
  Смит показал куда-то за спину Римо.
  -- Его похоронили здесь, на семейном участке, рядом с вашей могилой.
  Римо прочитал имя Дефуриа на соседнем надгробии.
  --  Значит,  парень,  который  лежит  рядом  со  мной,  тоже   казнен   за
преступление, которого не совершал, -- прямо, как я?
  --  Странное  совпадение,  --  согласился  Смит.  --  Но  Уайлдвуд -- это,
согласитесь, не Арлингтонское национальное  кладбище.  В  конце  концов  оно
рядом с Ньюарком. Позвольте, с вашего разрешения, закончить историю. Дефуриа
пытался  помириться  со  своей  бывшей  женой  и,  видимо, проговорился ей о
невиновности сына. Мария решила сообщить об этом властям. Об остальном можно
только догадываться. Вероятно, по пути в полицию она  остановилась  положить
цветы  на  могилу  сына.  Дефуриа  за  ней следил. Они поссорились, он в нее
выстрелил, а цветы упали на вашу могилу.
  -- Но он называл себя Римо Уильямс!
  -- Убив бывшую жену, он был вынужден  уехать  из  города.  Даже  мафия  не
одобряет  такого  рода  убийства.  Он  знал, что ему придется жить под чужим
именем, и взял то, что было высечено на камне, к которому его  жена  уронила
цветы.  Ваше  имя, Римо. Если бы цветы упали по другую сторону вашей могилы,
он, вполне вероятно, назвал бы себя Д. Колт.
  -- Но ведь у него были все мыслимые документы и удостоверения личности! --
сказал Римо
  -- В наши дни, имея немного денег, несложно купить любое удостоверение, --
ответил Смит.
  -- А фамильное сходство? -- не унимался Римо. -- Особенно вокруг глаз?
  -- Сходство действительно было, -- признал Смит. -- Но  не  фамильное.  Вы
оба,  по  существу говоря, занимаетесь одним ремеслом. Причастность к смерти
не может не оставить своего знака. Я думаю, это можно назвать не  фамильным,
а  профессиональным  сходством.  -- Смит помолчал. -- Не позволяйте чувствам
влиять на ясность ваших суждений, Римо.
  -- Это и есть урок Мастера Шаня, -- промолвил Чиун.
  -- О чем это ты?
  -- Не делай вид, будто забыл, Римо, -- сказал Чиун. -- Мастер  Шань,  тот,
что принес камень с Луны, помнишь? Я рассказывал тебе эту легенду.
  -- Помню, конечно. Ну и что?
  --  Урок  Мастера  Шаня содержится в этом камне, о котором сам Шань думал,
что принес его с лунных гор. --  Чиун  вынул  из  складок  кимоно  ничем  не
примечательный сероватый камень. -- Видите?
  -- А я думал, ты веришь в эту историю, -- с подозрением произнес Римо.
  -- Я что, похож на глупца? -- оскорбился Чиун. -- Любой невежда знает, что
пешком  до  Луны не дойдешь! Мастеру Шаню тоже следовало бы знать. Но он так
сгорал страстью к этой китайской вертихвостке, что заставил себя поверить  в
то, что ради ее любви сможет дойти до Луны. Вот настоящая суть урока Мастера
Шаня.  Не  желай  чего-либо  с  чрезмерной силой, не то мечтания застят тебе
взгляд. Ты, Римо, заставил себя поверить, что этот негодяй -- твой  отец,  и
все потому, что тебе очень сильно хотелось иметь отца.
  --  Уж  не хочешь ли ты сказать, будто с самого начала знал, что он мне не
отец?
  -- Я ничего не хочу сказать. Я уже все сказал.
  -- Так я тебе и поверил!
  -- Тем не менее, это истинная правда, --  сказал  Чиун.  --  Я  с  первого
взгляда заметил, что он двигается, как бабуин. А это пристрастие к оружию? А
полное отсутствие представления о хороших манерах? Короче, никакого сходства
с тобой.
  -- Ого, да ты, кажется, сделал мне комплимент?
  -- В таком случае беру свои слова назад.
  -- Как вы все это раскопали, Смитти? -- поинтересовался Римо.
  --  Компьютеры!  Они  не  смогли  отыскать архивных данных на другого Римо
Уильямса, живущего в США. Это заставило меня усомниться в подлинности имени.
А  потом  еще  это  дело  с  застреленной  здесь  женщиной.   Баллистическая
экспертиза  показала,  что  она  убита  из  того  же самого пистолета, что и
детройтские жертвы, вот я и приехал сюда проверить обстановку на месте. Римо
долго молчал.
  -- Они похоронят его здесь? В этой могиле?
  -- Да, -- ответил Смит. -- Но пусть это вас не тревожит. Вы с ним ничем не
связаны.
  -- Знаете, Смитти, а ведь где-то непременно должны быть люди, с которыми я
связан.
  -- Прежде чем завербовать вас в КЮРЕ, Римо,  я  самым  тщательным  образом
расследовал  ваше  прошлое,  -- пояснил Смит. -- Если у вас и есть родители,
выйти на их след невозможно.
  -- Я бы хотел знать  наверняка,  --  настаивал  Римо.  --  Смитти,  будьте
другом, запросите свои компьютеры, а?
  -- И что потом, Римо? Вас ведь не существует. Вы сейчас, если на то пошло,
стоите у собственной могилы. Семьи у вас быть не может.
  --  Я  просто хочу знать, -- сказал Римо. -- Хочу знать, есть ли у меня на
этом свете родная душа.
  -- Синанджу -- твоя родная душа, -- твердо промолвил Чиун.
  -- Я знаю, папочка. Знаю и то, что моя родная душа -- ты. Но это же совсем
другое дело. Незаполненная дырка в головоломке, которая бередит мне душу.
  -- Римо... -- начал было Смит.
  -- Найдите их, Смитти! Найдите, не то уйду от вас к чертовой бабушке!
  -- Это что, шантаж, Римо? В конце концов я  всегда  могу  попросить  Чиуна
подготовить для КЮРЕ кого-нибудь другого!
  --  Да чтобы я пачкал руки о другого? -- поднял брови Чиун. -- Тем более о
белого! Тем более, если не получу Диснейленд!
  Смит щелкнул замком кейса.
  -- Хорошо, Римо, -- с каменным лицом сказал он. -- Я сделаю  запрос.  Буду
держать вас в курсе.
  -- Смитти! -- крикнул ему вслед Римо.
  -- Да?
  -- Спасибо за то, что разобрались в этом деле!
  -- Не за что.
  Когда Смит ушел, Римо сказал:
  -- Ну что ж, Чиун. День прожит, доллар нажит.
  -- Если не начнешь тренироваться, долларов много не наживешь, -- проворчал
Чиун.  --  Посмотри-ка  на  свой  живот,  как  ты разъелся! А припомни удар,
которым ты отделался от этого мафиози! Я едва не сгорел со стыда!
  -- Завтра начнем, -- пообещал Римо. -- Знаешь,  Чиун,  тебя  я  тоже  хочу
поблагодарить.
  -- За что?
  -- За заботу.
  --  Да  кто  же  еще,  несчастный,  станет  о  тебе  заботиться?  Нет,  ты
безнадежен! Но не надейся, что я  забыл,  как  ты  обещал  пригласить  Нелли
Уилсона на мой концерт. И не думай, что я забыл про...
  На  пути  к  кладбищенским  воротам  Чиун  пустился  было  в  перечисление
многочисленных претензий, но, оглянувшись, увидел, что ученик  его  все  еще
стоит  у  могилы.  Старик  молча ушел, а Римо остался стоять над собственным
надгробием, наедине с думами и мечтами. Сухие осенние листья  кружились  над
его головой.



   Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир.
   Священный ужас

У==========================================ё
|        Уоррен МЕРФИ, Ричард СЭПИР        |
|             "СВЯЩЕННЫЙ УЖАС"             |
|           Перевод В. Михайлова           |
|              Цикл "Дестроер"             |
+------------------------------------------+
|      Warren Murphy, Richard Sapir        |
|   "Holy Terror" (1975) ("Destroyer")     |
+------------------------------------------+
|  Новоявленный восточный  проповедник-гуру|
|под прикрытием воли небес ведет последова-|
|телей к массовому психозу использую нарко-|
|тики, секс и насилие, а  государство  -  к|
|хаосу и гибели.                           |
+------------------------------------------+
|           by Fantasy OCR Lab             |
Т==========================================ѕ

                                          Не счесть святынь в мире,
                                          но ничтожно число людей,
                                          достойных называться святыми


ГЛАВА ПЕРВАЯ

  Когда преподобный Титус Пауэлл увидел на окраинах Калькутты,  как  мертвые
тела наваливают на повозки, запряженные волами, он задал себе вопрос: "Готов
ли я умереть?"
  Если точнее, он спросил себя, готов ли он отдать жизнь за белую девушку?
  А если еще точнее, готов ли он отдать жизнь за богатую белую девушку, отец
которой ровно два десятка лет тому назад заставил его, преподобного Пауэлла,
задать  себе  точно такой же вопрос только тогда речь шла всего лишь о чашке
кофе Он очень ясно все это помнил. Моменты,  когда  смерть  смотрит  тебе  в
лицо, не забываются.
  --  Никто не помешает вам выпить эту чашку кофе, преподобный отец. Но и им
никто не помешает повесить вас на ветке большого вяза у Сухого Ручья.
  Эти слова принадлежали Элтону  Сноуи,  владельцу  аптеки  Сноуи,  мельницы
Сноуи,  закусочной  Сноуи  и  фермы  Сноуи в Джейсоне, штат Джорджия. Мистер
Сноуи -- а мать его  носила  фамилию  Джейсон  --  стоял  за  стойкой  своей
закусочной  перед  булькающим  кофейником,  а юный пастор Пауэлл сидел перед
пустой чашкой и за спиной его злобно скалилась группа белых молодчиков.
  -- С сахаром и со сливками пожалуйста, -- попросил  преподобный  Пауэлл  и
одновременно  с  этим  в лицо его уставились два темных дула дробовика. Чуть
дальше па курках, лежал толстый розовый  палец  с  грязным  ногтем.  Ноготь,
палец, рука и ружье принадлежали мастеру местной лесопилки, бывшему -- все в
Джейсоне это знали -- руководителем местного отделения Куклукс-клана.
  --  Сколько  пуль  положить  тебе  в  кофе  -- одну или две, а, ниггер? --
спросил тот.
  Преподобный Пауэлл услышал смех  у  себя  за  спиной,  увидел,  как  Сноуи
подносит  кофейник к чашке, вдохнул аромат свеженамолотого кофе и понял, что
если ему суждено остаться в живых, он больше никогда в жизни не  притронется
к кофе.
  -- Я спросил, одну пулю или две, ниггер? -- повторил мастер с лесопилки.
  -- Уймись! -- заорал Сноуи. -- В моем заведении чтоб никакой стрельбы!
  -- Ты собираешься обслужить ниггера?
  -- Я сказал -- здесь не место для стрельбы.
  -- А я сказал -- здесь не место для ниггера.
  --  Эй,  мистер  Сноуи!  --  послышался  от дверей взволнованный голос. --
Девочка.
  -- Если вы полагаете, что я позволю вам устраивать тут бойню в  тот  самый
день,  когда  жена  подарила  мне  дочку,  то значит, весь хлопок со здешних
плантаций пошел на то, чтобы набить ваши тупые головы, -- заявил  Сноуи.  --
Убери  свою  пушку,  и давайте-ка все пойдем ко мне и как следует обмоем это
дело. Я закрываюсь.
  "Все" -- разумеется, за исключением преподобного Пауэлла. Но в  обстановке
всеобщего ликования ему все-таки удалось получить чашку кофе. Без пуль.
  -- Только ради такого случая, -- предупредил его мастер с лесопилки, ткнув
стволами ружья в чашку. -- И чтоб больше это не повторялось.
  Но  все  меняется,  и  Юг  не  исключение,  и  это  повторилось,  и  стало
повторяться регулярно, и негры в Джейсоне стали  есть  за  одной  стойкой  с
белыми,  и  ходить  в  те  же  кинотеатры,  и  пить  воду  из одних и тех же
фонтанчиков, и теперь, двадцать лет  спустя,  если  бы  кто-нибудь  спросил,
может  ли  негр  --  любой  негр,  а  не  только  преподобный Пауэлл, пастор
баптистской церкви в Маунт-Хоуп, выпить чашку кофе в заведении Сноуи, житель
Джейсона решил бы, что тому, кто задает  подобные  вопросы,  самое  место  в
психушке.
  И  вот сейчас, когда влекомая волами повозка проскрипела мимо преподобного
Пауэлла по незнакомой индийской дороге, он вспомнил тот  давний  случай.  Он
видел  свешивающиеся с повозки человеческие конечности -- они покачивались с
полной отрешенностью от  всего  окружающего,  которую  дает  только  смерть.
Животы  мертвецов  распухли, ребра выпирали, щеки ввалились, а пустые глаза,
не мигая, уставились в вечность.
  Над дорогой висел запах испражнений, а ранний час  не  приносил  прохлады.
Удушливая  жара  скоро  станет невыносимой, когда солнце начнет припекать во
всю мощь. Легкий костюм  пастора  прилип  к  телу,  так  было  и  вчера,  но
гостиница,  в  которой  ночевал  преподобный  Пауэлл,  была  такой мерзкой и
вонючей, что он не рискнул  переодеться.  Пауэлл  стоял,  опираясь  о  серый
"паккард"  1947  года  выпуска  свежевыкрашенная  развалюха,  для  которой в
Джейсоне нашлось бы место разве что на городской свалке,  --  и  смотрел  на
шофера,   темнокожего,   но   с  вполне  европейскими  чертами  лица.  Шофер
остановился из-за огромной серой коровы с болтающимся из стороны  в  сторону
зобом.  Всего  пару минут назад он не стал останавливаться, чтобы пропустить
плачущего   ребенка,   потому   что   ребенок   был,   как   он   выразился,
"неприкасаемый".  Корова  --  священное  животное  в  Индии.  Клопы  -- тоже
священные животные в Индии. "В  Индии  свято  все,  --  подумал  преподобный
Пауэлл, все, кроме человеческой жизни".
  Сиденье  в машине было грязное и липкое. Преподобный Пауэлл не стал сидеть
в машине, пережидая, пока корова соизволит перейти дорогу. Он вышел  наружу,
и,  когда  мимо  проехала  телега  с трупами, он понял, что перед ним встала
дилемма: продолжать свой путь туда, где его -- он теперь был в  этом  твердо
уверен -- ждала смерть, или вернуться в Джейсон.
  Ему  еще  предстояло  проехать несколько сот миль по дорогам вроде этой от
Калькутты вверх по течению Ганга до  города  Патна,  что  стоит  у  подножия
горной  гряды  Виндхья.  Страшный  голод  поразил  этот  край,  несмотря  на
американскую продовольственную помощь в виде зерна, которое гнило на складах
Калькутты, Бомбея и Солапура, несмотря даже на то количество зерна,  которое
все-таки  доходило до людей. Несмотря на то, что Америка оказала Индии самую
щедрую помощь, какую  когда-либо  оказывала,  Индия  по-прежнему  продолжала
собирать  своих мертвых в запряженные волами повозки, а тем временем ханжи в
министерских креслах в  Дели,  считающие  себя  вправе  наставлять  на  путь
истинный  весь  остальной  мир,  тратили  огромные суммы на создание атомной
бомбы.
  Преподобный Пауэлл прочел коротенькую молитву и взял себя в  руки.  Корова
скоро  сдвинется  с места, и ему предстоит решить: продолжать ли свой путь в
Патну или поехать назад в аэропорт и вернуться туда, где так  легко  дышится
среди  сосновых  лесов,  где  можно тихо пообедать в кругу семьи или воспеть
любовь к Богу вместе с прихожанами  в  маленькой  белой  церкви  на  зеленом
склоне холма возле старой мельницы Сноуи.
  Он  чувствовал,  что  от  этого решения зависит его жизнь, хотя еще неделю
назад оно не казалось столь роковым. Трудным -- да, но никак не роковым.  Он
тогда счел это лишь еще одной возможностью подставить вторую щеку.
  -- Преподобный отец, -- сказал ему Элтон Сноуи там, в Джейсоне, ровно семь
дней  тому  назад.  --  Вы должны помочь мне. Думаю, вы -- единственный, кто
может мне помочь. Я получил письмо от Джоулин. Сдается мне, ее похитили.
  -- Джоулин! Крошка Джоулин. Такая милая девушка. Я бы сказал  --  истинная
христианка, мистер Сноуи.
  -- Да, сэр, милая девушка, милая девушка, -- повторил Сноуи.
  Преподобный  Пауэлл  заметил красные круги вокруг его глаз -- похоже было,
что самый богатый человек в Джейсоне недавно плакал.
  -- Мне нужна ваша помощь, преподобный отец. Я знаю,  что  Джоулин  не  раз
тайком пробиралась в вашу часть города и выполняла какую-то там общественную
работу или как вы это называете. И я знаю, что вы и ваши люди любили ее.
  -- Очень милая девушка, мистер Сноуи. Не хотите ли чашечку кофе? Сам я уже
двадцать лет кофе не пью.
  --  Нет, благодарю вас, -- отказался Сноуи и протянул преподобному Пауэллу
измятое письмо. -- Прочтите, пожалуйста. Это письмо Джоулин матери.
  Преподобный Пауэлл прочел письмо. Оно привело  его  в  замешательство.  На
первый взгляд, это было вполне обычное послание от девушки, обретшей счастье
и  причастившейся  Высшей  Божественной Истине. Что смутило Пауэлла, так это
упоминание о вкладе отца Джоулин в дело борьбы за гражданские права. Девушка
писала, что это -- ничто в сравнении  с  деятельностью  Всеблагого  Владыки,
которого она узнала здесь, в Индии, в городе Патна.
  "Если  бы  только  твой  близкий  друг, преподобный Пауэлл, смог лицезреть
величие и блеск Миссии Небесного Блаженства в Патне, -- гласило письмо, -- я
была бы вечно признательна тебе. Ради  процветания  Джейсона  он  непременно
должен это увидеть. И как можно скорее".
  Письмо было написано на фирменном бланке, где значилось: "Миссия Небесного
Блаженства",  а  далее пояснялось, что миссия имеет свои отделения в Париже,
Лос-Анджелесе, Нью-Йорке  и  Лондоне.  Головное  отделение  располагалось  в
Индии,  в  Патне.  На  верху страницы был изображен толстощекий юноша, почти
мальчик. Голову его окружал венчик из цветов фуксии.
  -- Я вижу, что ваша дочь сумела сделать то, чего пока не сделал Господь во
всей его милости, -- самым любезным тоном произнес  пастор  Пауэлл.  --  Она
сделала меня вашим близким другом.
  --  Это  шифр,  преподобный отец. Она попала в беду. Я не знаю, что это за
беда, но она в беде -- это точно. И она  считает,  что  вы  --  единственный
человек,  который  может  спасти ее. Не знаю, почему. Может быть, потому что
эти индийцы -- тоже цветные. Она хорошая девушка, преподобный отец. Я  знаю,
что  она  не  из  ваших  прихожан, но... но... -- Элтон Сноуи отвернулся. --
Прошу вас, не переносите на дочь ответственность за грехи отца.
  -- А почему бы вам самому  не  посетить  одно  из  отделений  этой  Миссии
Небесного Блаженства и не навести справки о ней?
  --  Я так и сделал. Я нанял людей. Я нанял много людей. Двое отправились в
Индию. Но они не вернулись. Они стали  последователями  этого  мальчишки  --
этого Великого Всеблагого Владыки.
  --  Понятно,  --  сказал  преподобный  Пауэлл. -- Что ж, я помню тот день,
когда родилась Джоулин. Я как раз собирался выпить чашечку кофе.
  -- Я прошу не ради себя. И кроме того, если с  вами  что-нибудь  случится,
уверяю вас, я позабочусь о вашей семье. Даю вам честное слово.
  --  Это  вполне  приемлемое  предложение,  мистер  Сноуи.  И у меня нет ни
малейшего сомнения в том, что моя семья будет вполне обеспечена. Потому что,
если я отправлюсь на поиски Джоулин, вы переведете пятьдесят тысяч  долларов
на счет моего адвоката.
  --  Я  дам их вам прямо сейчас, преподобный отец. Хотите наличными? Мне не
сложно выложить всю сумму прямо сейчас.
  -- Мне не нужны ваши деньги. Мне нужно, чтобы мои родные были обеспечены в
случае, если я больше не смогу о них позаботиться.
  -- А может, страховка? Я мог бы  застраховать  вашу  жизнь  на  сто  тысяч
долларов, преподобный отец, и тогда...
  --  Счет моего адвоката. Если я умру, о моей семье позаботятся. Прошу вас,
мистер Сноуи, я не хотел бы повторять.
  -- Конечно, конечно. Вы настоящий христианин.
  И вот теперь он разыскивал Джоулин, дочь мистера Сноуи, и если дело благое
-- значит, он вполне может положиться на волю Всевышнего. Если Пауэлл  будет
стоек  в  вере,  то  до  конца  месяца  он вместе с Джоулин вернется назад в
Джейсон. Он вернет деньги мистеру Сноуи, и, может быть, тогда свершится чудо
и этот скряга наконец проявит щедрость. В церкви действительно не мешало  бы
обновить систему кондиционирования воздуха.
  Если он будет стоек в вере... Но как трудно сохранить веру, когда смотришь
в глаза смерти!
  Корова  со  снисходительным  видом  огляделась  по  сторонам  и  не  спеша
заковыляла по пыльной дороге вслед за телегой, которая -- окажись эта корова
вчера гамбургером -- не тащилась бы сегодня со своим грузом по направлению к
ямам, куда сваливали мертвые тела.
  -- В Патну. Едем в Патну, -- сказал преподобный  Титус  Пауэлл,  священник
баптистской церкви из Джейсона.
  --  Я думал, вы вернетесь обратно, -- сказал шофер, слегка коверкая слова.
-- Большинство так и поступает, когда видят эти телеги.
  -- Я думал об этом.
  -- Я надеюсь, вы не станете хуже думать об Индии из-за того, что  увидели.
На  самом  деле  почти  все  они  --  неприкасаемые  и,  значит,  не  играют
значительной роли в создании подлинного величия Индии. Вы не согласны?
  -- Я вижу людей, которые умерли из-за нехватки пищи.
  -- Патна -- странное место для чернокожего американца, -- сказал шофер. --
Вы хотите повидать какого-нибудь святого?
  -- Возможно.
  -- Патна -- настоящее гнездо святых людей, --  рассмеялся  шофер.  --  Они
знают,   что  правительство  их  не  тронет,  потому  что  побоится  старого
пророчества. Они там такие же важные, как священные коровы.
  -- Что за пророчество? -- спросил преподобный Пауэлл.
  -- О, очень древнее. Вообще-то у нас пророчеств больше, чем ила  в  Ганге.
Но в это пророчество верят многие, хотя не все в этом признаются. -- И шофер
разразился новым приступом хохота.
  -- Так вы говорили о пророчестве, -- напомнил преподобный Пауэлл.
  --  А, да, конечно. В самом деле. Если в Патне будет причинен вред святому
человеку, настоящему  святому,  тогда  затрясется  земля  и  гром  грянет  с
Востока.  Даже  англичане  верили этому. В годы их правления однажды в Патне
случилось землетрясение, и они просто с ног сбились в поисках  пострадавшего
святого.  Но  все  знаменитые  и  влиятельные  святые  были  живы, здоровы и
невредимы.  А  потом  они  обнаружили,  что  один  ничтожнейший   отшельник,
обитавший  у  подножия гор, стал жертвой ограбления -- у него отняли миску с
едой. Это была его последняя  еда.  А  вскоре  после  этого  было  нашествие
японцев. В другой раз одного святого окунули в ароматичное масло и подожгли,
потому что наложница махараджи сказала, что дух святого великолепен.
  И  после  этого  в  Индию вторглись монголы. И с тех пор любая религиозная
организация обязательно имеет хоть одно  отделение  в  Патне.  Правительство
уважает их, очень уважает.
  -- А знаете ли вы что-нибудь о Миссии Небесного Блаженства?
  -- А, это какое-то американское заведение. Да-да, они тут процветают.
  -- Вы ничего нс слышали о Великом Всеблагом Владыке?
  -- Всеблагой Владыка?
  Преподобный Пауэлл достал из кармана письмо Джоулин.
  -- В Индии его называют Шрила Гупта Махеш Дор.
  --  Ах,  юный  Дор.  Ну  конечно. Каждый, кто умеет хорошо читать и писать
по-английски, всегда может найти у него работу. А тот, кто умеет... -- Шофер
не докончил и потом, сколько Пауэлл ни настаивал, так и не  ответил,  какого
еще типа люди могут всегда найти работу у юного Дора.
  В Патне, как и в других пораженных голодом районах Индии, мертвых вывозили
телегами.  По  дороге  мимо  пронесся "роллс-ройс", и шофер сообщил, что это
министр центрального правительства, спешащий в  Калькутту  на  очень  важную
конференцию,   где   будет  обсуждаться  варварская  политика  американского
империализма, в частности решение о прекращении финансирования библиотеки  в
Беркли, штат Калифорния, где собрана литература о борьбе американских негров
за гражданские права.
  --  Он  произнесет  великолепную  речь,  -- сказал шофер. -- Я читал -- он
назовет вещи своими  именами:  закрытие  библиотеки  --  это  акт  геноцида,
расизма и варварства. -- Тут "паккард" 1947 года выпуска слегка подскочил, и
преподобного   Пауэлла   передернуло.  Шофер  не  промахнулся  --  маленький
темнокожий ребенок остался лежать на дороге. Что  ж,  может,  для  него  это
лучший выход.
  --  Ну,  вот  мы  и  приехали.  --  Шофер остановил машину возле массивных
деревянных  ворот,  укрепленных  большими  металлическими  скобами.  Высотой
ворота  были  с двухэтажный дом, и к ним примыкала белая бетонная стена. Все
это очень напоминало тюрьму.
  -- Это и есть Миссия Небесного Блаженства? Это больше похоже на крепость.
  -- Западное сознание  устроено  так,  что  не  доверяет  ничему,  чего  не
понимает, -- ответил шофер. -- За всем непонятным оно видит свои собственные
злые устремления. У нас нет людей с копьями, как у вашего папы.
  Преподобный  Пауэлл  попытался  объяснить,  что  он баптист, а посему папа
вовсе не является его духовным руководителем,  и,  кроме  того,  швейцарская
гвардия  в  Ватикане  существует просто как украшение и никогда не пускает в
ход оружие. Шофер согласно кивал головой, пока Пауэлл с ним не  расплатился,
накинув  щедрые чаевые, а потом издал воинственный и вместе с тем прощальный
клич и заявил, что папа -- агент Центрального разведывательного управления и
что-то еще в том же духе.
  Преподобный Пауэлл крикнул шоферу вдогонку, чтобы тот подождал его  --  он
скоро  поедет назад, но, как ему показалось, в ответ из старого кашляющего и
плюющегося "паккарда" раздался язвительный хохот.
  Когда Пауэлл снова обратился лицом к воротам, он увидел, что они  открыты.
В  проеме  стоял  индийский  жрец  в  розовом  одеянии  и  улыбался. Лоб его
пересекала полоска, нанесенная какой-то серебристой краской.
  -- Добро пожаловать, преподобный Пауэлл. Мы уже давно ожидаем вас.
  Преподобный Пауэлл прошел  во  двор.  Тяжелые  окованные  ворота  медленно
затворились с тихим стоном, хотя людей, закрывших их, видно не было.
  В  самом  центре  двора возвышался великолепный розовый дворец. За ним, на
горизонте,  виднелись  заснеженные  вершины  гор  Виндхья.  Цветные   стекла
отбрасывали  мерцающие  зайчики  на  розовые  стены дворца, а золотой купол,
венчавший сооружение, сверкал так ослепительно, что  пастор  поневоле  отвел
глаза.
  --  Дядя  Титус!  Дядя Титус! Вы здесь! Уй ты! -- раздался молодой женский
голос. Голос был похож на голос Джоулин, но принадлежал он  юной  девушке  с
очень  темными  глазами.  Она  бежала  к преподобному Пауэллу, громко шлепая
сандалиями.  На  голове  ее  было  розовое  покрывало,  а   лоб   пересекала
серебристая полоска. Подбежав поближе, она сказала:
  -- Наверное, мне больше не следует говорить "уй ты".
  -- Джоулин? Это ты?
  -- Вы не узнали меня? Я очень изменилась?
  -- Глаза.
  -- О, это от соприкосновения с Высшим Блаженством.
  Она  обеими  руками  схватила  сильные  усталые руки преподобного Пауэлла,
ловко выхватила у него потрепанный фанерный чемоданчик, хлопнула в ладоши, и
жрец в розовых одеждах подбежал к ним и взял вещи пастора.
  -- У тебя веки накрашены чем-то вроде угля, -- заметил преподобный Пауэлл.
Он чувствовал, как ее коготки щекочут ему ладонь, и инстинктивно отнял руку.
Она рассмеялась.
  -- Грим на веках -- это только внешнее. Глазами вы видите грим. Но  вы  не
видите  того,  что  происходит  внутри,  не видите, как мои глаза купаются в
озерах светлого мерцания.
  -- Мерцание? -- переспросил Пауэлл.
  Что это -- какой-то шифр? Может, эта краска содержит какой-то наркотик? Не
опоили ли ее какой-нибудь гадостью? Преподобному Пауэллу все это казалось  в
высшей степени странным.
  --  Это  чувство, которое испытывают мои глаза. Мы рождены для того, чтобы
наслаждаться данным нам телом, а не страдать из-за него.  Великий  Всеблагой
Владыка -- да святится имя его! -- научил нас, как достичь свободы. Мерцание
-- одна из ступеней на пути к свободе.
  -- Да, мы получили твое письмо -- мой добрый друг, твой отец, и я.
  --  Ах,  это.  Да  славится  вечно имя Всеблагого Владыки! Да славится его
нетленное имя и сам он -- вечная и нетленная Верховная Личность!  Он  творит
чудеса при жизни, и вся жизнь его -- его доказательство Высшей Истины. О, да
славится вечно его блаженная жизнь!
  -- Джоулин, дитя мое, не могли бы мы поговорить где-нибудь без свидетелей?
  -- Ничто не скроется от всевидящего ока того, кто постиг Самое Сокровенное
Знание.
  -- Понятно. Тогда, может быть, ты согласишься поехать вместе со мной домой
сегодня или как только это будет возможно, чтобы мы могли распространить его
благое слово в Джейсоне, -- сказал преподобный Пауэлл Джоулин, оглядывая все
пространство двора.
  Вдоль  стен  стояли  мужчины в халатах, с тюрбанами на голове, с совсем не
святыми ручными пулеметами и с патронными лентами на груди и на поясе.  Двор
был  выложен  красными  и  золотыми плитками. Преподобный Пауэлл слышал, как
громко стучат его грубые кожаные  башмаки,  пока  они  с  девушкой,  которую
раньше  звали Джоулин Сноуи, шли по направлению к златокупольному сооружению
в центре двора.  Внутри  струя  холодного  воздуха  развеяла  все  восточное
великолепие.  Пол  был  выстлан  линолеумом, невидимые кондиционеры нагоняли
прохладу, странное неяркое освещение давало отдых глазам.  Как  было  хорошо
снова  оказаться в сухой прохладе, вдали от жары и пыли несущих смерть дорог
Индии, от бурой грязи Ганга, от вони трупов и испражнений.
  Прозрачная струя воды била из чистого хромированного фонтанчика.  Вплотную
к белой стене стоял красный газировочный автомат высотой с человека.
  --  Всеблагой  Владыка  считает,  что  свято все, что сотворено святым, --
заявила Джоулин. -- Он учит, что мы пришли в этот мир для того,  чтобы  быть
счастливыми,  а если мы несчастны, то, значит, мы сами отравляем собственное
сознание. Пусть вас  не  смущает,  что  здесь,  в  этом  дворце,  все  такое
современное.  Это  еще  одно доказательство того, что Всеблагой Владыка есть
Высшая Истина. Хотите газировки?
  -- С превеликим удовольствием, дитя мое. Я  просто  с  наслаждением  выпью
газировки. А здесь у вас в Патне есть газировка с апельсиновым сиропом?
  --  Нет,  только самая простая. Всеблагой Владыка не пьет сладкие напитки.
Если хотите с сиропом, поезжайте в Калькутту или  в  Париж.  Тут  у  нас  --
простая газировка.
  -- Да, понятно, у Всеблагого Владыки есть проблемы с избыточным весом.
  -- Проблемы нет. Диетические напитки освобождают от проблем.
  Преподобный  Пауэлл заметил, как щеки Джоулин вспыхнули легким румянцем, и
впервые за все это время он увидел прядь ее золотых волос, выбившуюся из-под
покрывала, окутывавшего голову.
  -- Если пожелаешь, дитя  мое,  мы  можем  уехать  сегодня  вечером,  чтобы
донести до людей его слово.
  -- Вы думаете, меня похитили, правда ведь? Правда?
  Преподобный  Пауэлл  обвел  глазами  огромную  прохладную комнату с белыми
стенами -- шарик мороженого на огромном разогретом  коричнево-розовом  блюде
Индии.  Ультрасовременная  роскошь среди гниения и смерти. Раз тут все такое
современное, значит, могут быть  и  современные  электронные  подслушивающие
устройства.  Он  полной  грудью  вдохнул свежий воздух и еще раз ощутил, что
больше не дышит запахом испражнений.
  -- Разумеется, я не думаю, что тебя похитили. Как я сказал  моему  доброму
другу,  твоему  отцу,  я  просто  съезжу  в Индию повидаться с милой крошкой
Джоулин.
  -- Ерунда. Папа вовсе не друг вам. В тот самый день, когда я родилась, вам
едва не пришлось заплатить жизнью за  чашку  кофе  в  его  закусочной.  Папа
расист и реакционер. И всегда был таким. И всегда будет.
  --  Но  письмо,  Джоулин?  --  У преподобного Пауэлла от изумления отвисла
челюсть.
  --  Великолепно,  правда?  Еще  одно  доказательство  совершенства  нашего
Всеблагого  Владыки.  Он сказал, что вы обязательно приедете. Он сказал, что
папа пойдет к вам, а вы приедете сюда за мной. Он сказал,  что  вы  сделаете
это по просьбе человека, который двадцать лет назад равнодушно наблюдал, как
вас  собираются  убить за чашку кофе. Разве это не доказывает, как он велик?
О, совершенство, совершенство, мой Владыка совершенен! -- взвизгнула Джоулин
и начала скакать по комнате, в экстазе хлопая  в  ладоши.  --  Совершенство!
Совершенство! Совершенство! И еще раз совершенство!
  Из дверей, которых он не видел, из-за портьер, которых он не заметил, пока
они  не зашуршали, с лестниц, которые сливались со стеной, пока он не увидел
ступающие по ним сандалии, в комнату вошли  молодые  мужчины  и  женщины  --
почти  все  белые,  несколько черных. Никто из них не был похож на индийцев,
кроме одной девушки, да и та, решил Пауэлл, скорее еврейка или итальянка.
  -- Позвольте мне представить  вам  еще  одно  доказательство  совершенства
нашего Великого Всеблагого Владыки, -- громко объявила Джоулин, обращаясь ко
вновь  прибывшим,  и  рассказала  им про город Джейсон в штате Джорджия, про
историю взаимоотношения рас -- белой и  черной,  как  они  всегда  старались
держаться  подальше  друг от друга, но как Всеблагой Владыка сказал, что его
совершенство не знает расовых барьеров. -- И вот, в доказательство этого,  ~
в  полном  восторге  заключила  Джоулин, -- перед нами негр, который приехал
сюда по первой просьбе моего отца, белого расиста. О,  совершенство,  воочию
мы зрим!
  --  О, совершенство, воочию мы зрим! -- нараспев повторили все собравшиеся
в зале. -- О, совершенство, воочию мы  зрим!  --  И  Джоулин  Сноуи  провела
преподобного  Пауэлла  сквозь  группу  молодых людей к двойным белым дверям,
которые сами собой раздвинулись. За ними обнаружился лифт.
  Когда дверцы  захлопнулись  и  они  остались  вдвоем,  преподобный  Пауэлл
сказал:
  --  Мне  не  кажется,  что  обман  --  это  разновидность совершенства. Ты
солгала, Джоулин.
  -- Это не ложь. Раз вы здесь, разве это  не  большая  реальность,  большее
доказательство истины, чем клочок бумаги? А значит, меньшая правда отступает
перед большей.
  -- В твоем письме содержался обман, дитя мое. Обман остается обманом, ложь
--  ложью. Ты никогда раньше не лгала, дитя мое. Что они с тобой сделали? Не
хочешь поехать домой?
  -- Я хочу достичь совершенного блаженства с помощью Всеблагого Владыки.
  -- Взгляни на меня, дитя мое, -- сказал преподобный Пауэлл. -- Я  проделал
долгий  путь, и я устал. Твой отец беспокоится о тебе. Твоя мать беспокоится
о тебе. Я тоже очень беспокоился о тебе. Я приехал сюда, потому  что  думал,
что  тебя  похитили.  Я  приехал  сюда,  потому что мне показалось, что твое
письмо -- это зашифрованное послание и ты зовешь меня. Итак,  хочешь  ли  ты
поехать со мной и вернуться домой в Джейсон?
  Джоулин  склонила  голову  набок и уставилась ему в грудь -- казалось, она
пытается сформулировать очень непростой ответ.
  -- Я дома, преподобный отец. И вообще вы ничего не понимаете. Вы  думаете,
вас  привело  сюда то, что вы называете христианской добродетелью. Но это не
так. Вас привело сюда совершенство Великого Всеблагого Владыки, и я так рада
и так счастлива за вас, потому что теперь вы сможете соединиться  с  нами  в
блаженстве. А вы ведь уже не молоды и могли не получить такой возможности.
  Двери лифта открылись, и их глазам предстала комната, где стояла роскошная
мебель,  отделанная  хромом  и черной кожей. Мягкие глубокие кресла, большие
диваны, круглые стеклянные столики, светильники -- все это  было  похоже  на
картинку  в  модном  журнале,  который  преподобный  Пауэлл однажды купил по
ошибке. Их с миссис Пауэлл тогда очень позабавили цены.  Некоторые  предметы
обстановки стоили столько, что за эти деньги можно было бы купить целый дом.
  "Бип!"   --   пропищало   в   дальнем  углу  комнаты,  которая  пахла  как
ароматизированная салфетка в самолете.
  -- Вот мы и пришли, -- объявила Джоулин. -- Это  внутреннее  святилище  --
сердце   Миссии   Небесного   Блаженства.   О   совершенство,  всемилостивое
совершенство!
  "Бип!" -- снова раздался тот же звук. Преподобный Пауэлл вгляделся  вглубь
огромной комнаты с низким потолком.
  Пищал  какой-то  автомат  --  что-то  вроде  огромного ящика; по бокам его
нервно дергались две пухлые светло-коричневые руки.
  "Бип!" -- пискнул автомат.
  -- Черт! -- раздался голос из-за ящика.
  -- Преподобный  Пауэлл  здесь,  о  Великий  Владыка,  --  пропела  Джоулин
писклявым голосом.
  -- Что? -- донеслось из-за ящика.
  "Бип!" -- пищал автомат.
  --  Преподобный  Пауэлл  здесь,  как вы и предсказывали, о совершенство, о
неземной свет!
  -- Кто?
  -- Тот, о ком вы сказали, что он приедет. Христианин. Баптистский  пастор,
которого мы представим всему миру обращенным в нашу истинную веру.
  -- Что? Что ты несешь?
  -- Вспомните письмо, о Великий.
  -- А, да. Ниггер. Тащи его сюда.
  Джоулин  схватила  Пауэлла  за  руку и с сияющей улыбкой кивнула, чтобы он
следовал за ней.
  -- Мне не нравится это слово. Последний  раз,  мой  юный  друг,  меня  так
называли головорезы в закусочной твоего отца.
  --  Вы  не  понимаете.  В  устах  Всеблагого Владыки слово "ниггер" звучит
совсем не оскорбительно. Да и что такое слово  --  два  ничего  не  значащих
слога. "Ниг" и "гер". И больше ничего.
  -- Это не тебе решать. И не твоему владыке.
  Когда  преподобный  Пауэлл  увидел Всеблагого Владыку, он кивнул головой и
сказал себе "Ага!", как бы в подтверждение собственных мыслей. Он уже понял,
что в этом здании ничему удивляться не следует. На  Всеблагом  Владыке  была
лишь  пара  слишком  тесных  белых  трусиков.  Никакой другой одежды на этом
пухлом светло-коричневом теле не наблюдалось.
  Он  был  похож  на  сардельку,  перехваченную  посередине  лейкопластырем.
Юношеский  пушок  пробивался  над четко очерченными губами. На лоб ниспадала
прядь сальных черных волос. Он стоял перед  экраном,  вроде  телевизионного,
внимательно  следил  за прыгающей по экрану светящейся точкой и крутил ручки
по бокам автомата.
  "Бип!" -- пропищал автомат, и точка с сумасшедшей скоростью  пролетела  от
одного края экрана к другому.
  -- Минутку, -- сказал юноша.
  На  вид  Пауэлл  дал  бы  ему  лет пятнадцать-шестнадцать. Губы его нервно
дергались, в речи чувствовался слабый акцент -- так говорили белые  юноши  и
девушки,  приезжавшие  много  лет  тому  назад  на  Юг,  чтобы  бороться  за
гражданские права негров.
  "Бип,  бип,  бип!"  --  пропищал  автомат,  и  Всеблагой  Владыка   широко
ухмыльнулся.
  --  Ладно,  так ты и есть тот самый ниггер? Тогда к делу. Я -- Шрила Гупта
Махеш Дор. Для тебя -- Великий Всеблагой Владыка.
  Преподобный Пауэлл устало вздохнул. В этом вздохе было все: сотни миль  по
пыльным  дорогам  Индии;  ночевки  на  заднем сиденье автомобиля; созерцание
увозимых  куда-то  сотворенных  из  человеческой  плоти  монументов  голоду;
беспокойство  о судьбе белой девушки, которая когда-то была так мила и добра
ко всем. Обо всем этом  он  вздохнул,  и  когда  заговорил,  то  понял,  что
бесконечно устал:
  --  Юноша,  вы  ошиблись адресом -- со мной ваш номер не пройдет. Моя душа
принадлежит Господу Иисусу. А ты, Джоулин... Мне жаль тебя. Это не  духовный
человек.
  --  Отлично,  --  сказал  Шрила  Дор. -- Всю эту фигню можно опустить. Мое
предложение очень простое. Мы с тобой могли бы сотню лет  нудно  препираться
друг с другом, ссылаясь кто на апостола Павла, кто на Веданту, или какое там
еще  дерьмо сегодня в моде. Вот что я предлагаю. Я знаю, как ты должен жить,
чтобы быть счастливым. Слушай. Язык дан тебе  для  того,  чтобы  чувствовать
вкус.  Глаза  --  для  того, чтобы видеть. Ноги -- для того, чтобы ходить. А
когда они этого не делают, значит, что-то не так. Так или нет?
  Преподобный Пауэлл пожал плечами.
  -- Так или нет? -- повторил Шрила Дор.
  -- Глаза видят и ноги ходят, если Бог желает этого.
  -- Ладно, сойдет. А теперь задай себе вопрос по полной программе.  Неужели
ты рожден для того, чтобы ходить по земле с ощущением, что ты несчастен? Что
что-то  не так? Что-то не сбылось? Ничто и никогда не было таким прекрасным,
как ты ожидал? Или я не прав?
  -- Иисус не обманул моих ожиданий. Он прекрасен.
  -- Конечно, потому что ты  с  ним  никогда  не  встречался.  Окажись  этот
еврейский  мальчишка  на  Земле  сегодня,  я  бы заполучил его себе, если бы
только до него добрался. Я не стал бы его никуда подвешивать и втыкать ему в
ладони гвозди. Зачем это, малыш? Я такого никому не предлагаю.
  -- Да славится имя Всеблагого Владыки! -- воскликнула  Джоулин,  хлопая  в
ладоши.
  -- Замолчи, дитя мое, -- строго сказал преподобный Пауэлл.
  --  Я  предлагаю  совсем другое. С моей помощью ты будешь чувствовать себя
так, как должен чувствовать. Твое тело скажет тебе, что я прав. Твои чувства
скажут тебе, что я прав. Только не пытайся их отключить. Но даже и  тогда  я
все равно выиграю, потому что я знаю истинный путь. Усек?
  --  О  Всеблагой  Владыка!  --  воскликнула  Джоулин и сбросила с головы к
пухлым коричневым ногам Дора  свое  покрывало.  Ее  золотые  волосы  волнами
раскинулись по закутанным в розовую ткань плечам. Преподобный Пауэлл увидел,
как дрожат под сари ее юные груди.
  Шрила  Дор  щелкнул  пальцами,  и Джоулин скинула с себя сари. Она стояла,
бледная и совершенно нагая,  и  торжествующе  улыбалась.  Как  бы  предлагая
покупателю помидор, Шрила Дор помял ее левую грудь.
  -- Хороший товар, -- сказал он.
  Преподобный  Пауэлл  увидел,  как напрягся ее розовый сосок, зажатый между
двумя коричневыми пальцами -- указательным и большим.
  -- Ты думаешь, ей это не нравится? -- спросил мальчишка. -- Да она  просто
без ума. Так что же тут плохого? Так или нет? -- И он сильнее сжал ей грудь.
  Преподобный Пауэлл отвернулся. Он не собирался унижаться, вступая в спор с
этими язычниками.
  -- Хочешь попробовать? Ну, давай.
  --  Доброй  ночи,  сэр.  Я ухожу, -- сказал преподобный Пауэлл, а юный Дор
улыбнулся.
  Когда Пауэлл развернулся, чтобы уйти, он вдруг  почувствовал,  как  в  его
локти  впились  чьи-то  цепкие  руки,  а  когда  он попытался высвободиться,
почувствовал, что ему на шею надели ошейник и  защелкнули,  а  руки  какимто
образом  оказались  закованными  в  кандалы за спиной. Голова его откинулась
назад, и кто-то дернул его за  ноги.  Он  попытался  собраться,  думая,  что
сейчас  грохнется  на  пол, но приземлился на что-то мягкое. И даже кандалы,
сжимавшие запястья, были мягкими. Он попытался поджать  ноги  под  себя,  но
мягкие  путы  развели  их  в  стороны.  Чьи-то руки расстегнули ему пиджак и
рубашку, и каким-то необъяснимым способом с него  сняли  одежду,  не  снимая
кандалы. Перед глазами его был освещенный потолок и звукоизолирующая мозаика
вокруг полосок света.
  Прямо  над ним оказалось лицо Джоулин. Он увидел, как она высунула язык, и
почувствовал его прикосновение к своему лбу. Ее упругие груди терлись о  его
грудь,  а  язык полз вниз -- по носу к губам. Кончиком языка она разжала ему
губы. Он отвернулся и почувствовал, как влажный язык коснулся его шеи.
  -- Кое-что ты можешь повернуть, но не все, ниггер, -- произнес Шрила Дор.
  Язык щекотал пупок пастора, а когда пополз ниже, пастор вдруг  понял,  что
потерял контроль над своим телом.
  --  Ну  что  ж,  я  вижу,  твое  тело тебе кое-что говорит, ниггер. Как ты
думаешь, что? Ты знаешь, что оно  тебе  говорит.  Но  ты  думаешь,  что  оно
ошибается.  Ты думаешь, что ты все знаешь лучше, чем твое тело, данное тебе,
как ты говоришь. Богом. Когда тебе нужен воздух, ты дышишь. Когда тебе нужна
вода, ты пьешь. Когда тебе нужна пища, ты ешь. Так или не так?
  Преподобный Пауэлл почувствовал, как сомкнулись теплые влажные губы. Он не
хотел, чтобы ему было приятно. Он не хотел испытывать возбуждение, не хотел,
чтобы это ощущение подавило его волю, привело на грань полного  исступления.
Но  вот  губы  отпустили  его,  но  желание не прошло. Тело его содрогалось,
требуя продолжения.
  -- Еще. Пожалуйста, еще, -- взмолился преподобный Пауэлл.
  -- Покончи с этим, -- приказал Шрила Дор.
  Но  когда  теплая,  пульсирующая,  дарующая  небывалое  облегчение   волна
захлестнула  преподобного  Пауэлла,  одновременно  он  ощутил и гнев на себя
самого. Он предал себя, своего Бога и девушку, ради спасения которой приехал
сюда.
  -- Ну, малыш, нечего так переживать, -- сказал Шрила  Дор.  --  Твое  тело
здоровее тебя самого. Тебе плохо не потому, что плохо твоему телу, а потому,
что  у  тебя  непомерно большая гордыня. Гордыня, слышишь ты, христианин? Ты
рискнул головой ради чашечки кофе,  но  ты  тогда  думал  не  о  гражданских
правах.  Какой человек смотрит на дуло направленного на него ружья и говорит
"стреляй"? Тот, кто чувствует себя униженным и угнетенным? Черта с  два!  Ты
считал  себя  самым  распрекрасным  из всех сукиных детей в этой закусочной.
Великий герой! И по той же самой причине ты, герой вонючий, прикатил сюда за
этой светловолосой телкой -- как там ее  зовут...  Ты  считал  себя  великим
христианином!  Подставил  вторую  щеку  самому  богатому  человеку  в  своем
занюханном городишке -- как он там называется?.. Так или нет? Великий герой!
  Когда те горлопаны называли тебя дядей Томом,  тебя  это  не  трогало,  --
продолжал  Шрила  Дор. -- Ты знал, что у них кишка тонка сделать то, что мог
сделать ты. Глядя в дуло ружья, заказать кофе. Вот уж герой так герой. У них
было и оружие, и крепкие кулаки, но у тебя был твой Бог. Великолепный  Титус
Пауэлл!  Я скажу тебе, зачем ты здесь. Ты приехал сюда, чтобы доказать всем,
что ты -- самый расчудесный ниггер во всем Царстве Божьем. Так послушай, ты,
черный ублюдок, никто не станет ублажать тут твою гордыню никакими  ружьями.
Тебе не удастся стать великомучеником! И линчевать тебя никто не собирается.
Ты  получишь то, от чего убегал всю свою жизнь. А для начала мы избавим тебя
от чувства вонючей вины.
  Пастор  Пауэлл  почувствовал  укол  в  правое  предплечье,  а  потом   его
захлестнула  теплая  волна  и  все  стало  прекрасно.  И  он  ощутил  легкое
покалывание в кончиках пальцев, и оно распространилось на кисти рук, а потом
ожили и расслабились его запястья и предплечья. А затем его плечи, познавшие
так много тягот в этой жизни, воспарили куда-то и поплыли, а в груди --  как
под   замерзшей   гладью   тихого   спокойного   озера  зимой  --  скопились
восхитительные пузырьки воздуха. Он не чуял ног -- они  словно  растаяли,  а
потом  чьи-то прохладные пальцы наложили ему мазь на веки, а потом он увидел
звезды -- чудесные мерцающие звезды. Это был рай, он был в раю, и он  слышал
голос.  Это  был  грубый,  резкий голос, но если ты отвечал ему "да", то все
снова было в порядке. А голос этот говорил, что он должен  делать  все,  что
велит  Великий,  он  же  Всеблагой Владыка. Блаженство продолжалось, если ты
говорил "да", и кончалось, если ты  говорил  "нет".  Преподобный  Пауэлл  не
знал,  сколько  времени  прошло -- может, минуты, а может, дни. Лица над ним
менялись, а однажды ему показалось, что  в  открытом  рядом  окне  он  видит
ночное  небо.  И  среди всего происходящего он несколько раз пытался сказать
Богу, что  сожалеет  о  своей  гордыне,  и  что  он  любит  Его,  и  что  он
раскаивается в том, что делает его тело.
  И  каждый  раз,  когда  это  случалось, преподобный Пауэлл чувствовал, как
блаженство покидает его, а когда  он  громко  взывал  к  Иисусу,  начиналась
непереносимая  боль.  Он  чувствовал,  как в кисти его рук впиваются толстые
иглы, и снова взывал к Иисусу. И тогда трещали кости ног и  железо  пронзало
тело,  и,  вздохнув  всей  грудью,  преподобный Титус Пауэлл возопил о своей
любви к тому, кто всю жизнь был ему другом:
  -- О Иисус! Будь со мной сейчас!
  И что-то вонзилось в его правый бок,  и  прежде  чем  наступило  черное  и
вечное  ничто,  ему  послышался  голос  его  лучшего  друга, поздравляющий с
возвращением домой.
  Шрила Дор стоял у игрового автомата и  выигрывал,  когда  один  из  жрецов
доложил ему о провале.
  -- Что ты несешь? Как он мог умереть? Он же только что приехал.
  --  Он  здесь  уже  неделю,  о Всеблагой Владыка, -- ответил жрец, склонив
бритую потную голову.
  -- Неделю, надо же. Что вы сделали не так?
  -- Мы сделали все, как вы велели, о Всеблагой Владыка.
  -- Все?
  -- Все.
  -- Наверное, напортачили? Хм. М-да... Ладно. Правительство об этом  знает?
Что-нибудь слышно из Дели?
  --  Мы  пока  ничего  не  слышали,  но  им  это  станет  известно.  Узнает
иммиграционная  служба.   Узнает   и   министерство   иностранных   дел.   И
представитель третьего мира тоже узнает.
  -- Ладно. Вот триста рупий. Кто еще?
  -- Представитель третьего мира потребует больше. Преподобный Пауэлл был по
паспорту гражданином США, но по цвету кожи -- представителем третьего мира.
  -- Скажите им, что сто рупий им причитается только потому, что этот -- как
его там? -- был гражданином Америки. И пусть заткнутся. Скажите им, что если
бы он был из Африки, они не получили бы и пачки сигарет. Уяснил?
  -- Как прикажете.
  -- А как это восприняла телка?
  -- Сестра Джоулин?
  -- Да, она.
  --  Она  долго плакала и сказала, что очень любила преподобного Пауэлла, а
теперь он пустил свой шанс по части высшего блаженства.
  -- Хорошо. Исчезни.
  -- Меня все-таки беспокоит правительство.
  -- Не беспокойся. В Дели нет ничего, что нельзя было бы купить  за  триста
рупий.  А кроме того, у нас есть это пророчество. У них проблемы с Китаем. А
значит, они не станут трогать нас. Мы -- люди  святые,  уяснил?  А  в  Патне
нельзя  обижать  святых  людей.  Вот  увидишь. Подмасливаем мы их только для
того, чтобы все прошло гладко. Они ведь и в самом деле  верят  этой  вонючей
легенде.
  "Бип!  Бип!  Бип!!!"  --  запищал  вдруг  автомат, хотя никто не дергал за
ручки. Светящаяся точка бешено запрыгала по экрану, стекло экрана  треснуло,
а  вмонтированные  в стены и в потолок светильники выскочили из своих гнезд.
Внезапно наступила темнота, посыпались осколки  стекла,  и  жрец  вместе  со
Шрилой   Гуптой   Махешем   Дором,   как  яблоки  под  уклон,  откатились  к
противоположной стене, где и пролежали долгие  часы,  пока  чьи-то  руки  не
подняли их.
  Как  выяснилось,  Шриле  Дору  сильно  повезло.  Не  всем  в Патне удалось
пережить это ужасное землетрясение, и на следующий день  в  город  нагрянули
правительственные  чиновники,  чтобы осмотреть тела всех погибших святых. Но
все они были жертвами землетрясения, а стало быть, их смерть не могла  стать
его причиной.
  Но  ни  один  чиновник,  ни один полицейский или солдат, или представитель
самой госпожи  премьер-министра  не  удосужился  проверить  влекомые  волами
телеги,  вывозившие  мертвые  тела  прочь  из  города по направлению к общим
могилам. И, следовательно, никто не  заметил  одно  тело  --  гораздо  более
темное,  чем  все  остальные, -- лежавшее на самом дне телеги под грудой тел
неприкасаемых, тело с проколотыми насквозь ладонями и  ступнями  и  страшной
раной в боку.
  Землетрясение было ужасно. Так ужасно, что поначалу все решили, что умерли
самые  святые  из  всех  местных  святых.  Но очевидно, это было не так, ибо
граница  с  Китаем  оставалась  спокойной.  Никакого  ужаса  с  Востока   не
предвиделось.
  Но  именно  на Востоке, восточнее Китая, в прибрежной деревушке в Северной
Корее в это время было получено некое известие.  Оно  гласило,  что  Великий
Мастер  Синанджу скоро прибудет домой, поскольку дела службы призывают его в
Индию -- там, в городе Патна, случилось нечто, затрагивающее интересы  того,
кто  платил за услуги Мастера. И по дороге туда, в награду за его неоценимые
услуги, Великое Мастеру будет даровано право во всем блеске  славы  посетить
родную деревню, жившую за счет его трудов вот уже многие годы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

  Его  звали Римо, и ему до смерти надоели тарелки, летящие ему в голову, --
красивые, покрытые лаком тарелки с инкрустированным  изображением  клыкастой
собачьей пасти на фоне белых лилий. Одна за другой они со свистом летели ему
в  голову, иногда -- по замысловатой траектории, то словно ныряя, то взмывая
ввысь, а иногда -- прямо и с такой скоростью, что случись им  достичь  своей
цели -- от черепа мало что осталось бы.
  Левая  рука  Римо  как  бы  плавала  в  воздухе, легонько касаясь тарелок.
Некоторые из тарелок он не удосуживался отбивать, а просто пропускал мимо --
и в этом было высочайшее мастерство, глубоко въевшееся в его плоть и  кровь.
Мастерство заключалось не в силе мускулов, а в точной координации во времени
и  пространстве. Такой координации можно было достичь только через состояние
гармонии, умение найти и постоянно сохранять единство твоего восприятия мира
с объективной реальностью.
  Отражая смертоносные тарелки, Римо вспомнил простейший  урок,  преподанный
ему  Мастером  Синанджу много лет назад. Тогда Великий Мастер воспользовался
бамбуковыми дротиками, летевшими очень медленно, но Римо казалось, что летят
они с бешеной скоростью, и он с ужасом наблюдал за их приближением.
  А тарелки летели впятеро быстрее, чуть медленнее" чем  револьверная  пуля.
Они врезались в подушки за спиной у Римо, вспарывая красный плюш и с треском
ломая диванные пружины. Но Римо хорошо помнил тот урок, который преподал ему
Мастер много лет назад: не выставляй защиту там, где тебя нет, умей выделить
то,  что  может тебя коснуться. Летящие странными зигзагами тарелки причинят
тебе вред только в том случае, если ты будешь ориентироваться на них,  а  не
ощущать пределы своего тела и защищать их от постороннего вторжения.
  Последняя  тарелка  летела ему прямо в переносицу, потом словно бы зависла
на мгновение, круто взмыла вверх, просвистев  у  него  над  правым  ухом,  и
воткнулась  в  стену. И тотчас в оштукатуренной стене мотеля "Рода" в городе
Росуэлл, штат Нью-Мексико, образовалась трещина длиной в три фута. За  окном
текла  Рио-Ондо,  узкий  ручеек,  прокладывающий  себе  путь  среди огромных
камней, -- назвать его рекой можно было  разве  что  в  такое,  как  сейчас,
жаркое иссушающее лето.
  -- Я выиграл, -- заявил человек, швырявший тарелки.
  Его  восторг,  явный  и все возрастающий, превращал жизнь Римо в сущий ад.
"Ну уж если мне суждено оказаться в аду, --  подумал  Римо,  --  почему  это
обязательно  должно  случиться  в  Нью-Мексико?"  Но  здесь  ему велено было
находиться, и потому он был здесь. Чиуну, тому, что бросал тарелки, было все
равно -- Нью-Мексико или что  другое.  Он  собирался  домой  в  свою  родную
деревню Синанджу, что в Корее, -- деревню, жителям которой он давал средства
к существованию своими трудами точно так же, как это делали его отец, и отец
его отца, и все его предки с самых незапамятных времен.
  Чиун  был  не кто иной, как последний Великий Мастер Синанджу, а на услуги
Мастера Синанджу всегда существовал устойчивый спрос при дворе то одного, то
другого правителя.  Цари  и  императоры,  короли  и  фараоны,  президенты  и
наместники  всегда  нуждались  в  профессиональных  убийцах,  а  древний Дом
Синанджу, солнечный источник всех боевых искусств, являлся просто старейшим,
наиболее уважаемым и самым надежным в мире хранилищем этого товара.  Наемных
профессиональных убийц.
  В  Америке,  однако, задача, поставленная перед Мастером Синанджу, немного
выходила за рамки его обычных  фикций.  Ему  было  поручено  обучить  одного
человека,  белого,  который  был мертв в глазах остального мира -- казнен на
электрическом стуле. Тогда его звали Римо Уильямс.
  И за последующие годы тренировок изменилось  не  только  тело,  но  и  вся
внутренняя  организация  личности  Римо,  и теперь его тело и сознание могли
отчетливо видеть молнией летящие в воздухе тарелки и моментально определять,
на какие надо реагировать, а на какие можно наплевать.
  -- Никаких побед, папочка. В бейсболе очко зарабатывает тот, кто  отбивает
мячи, а не тот, кто бросает.
  --  Ты  меняешь  правила  на  ходу, потому что я кореец и, по-твоему, могу
всего этого не знать. Я заработал очко, а ты меня хочешь надуть,  --  заявил
Чиун  и,  приняв горделивую позу, сложил руки перед собой, переплетя длинные
изящные пальцы.
  Его золотистое кимоно с белыми бабочками струилось складками. Весь  он  --
даже всклокоченная седая борода -- излучал чувство торжества: Великий Мастер
Синанджу  чувствовал  удовлетворение  оттого, что ему удалось уличить своего
ученика в нечестности.
  Подобные сцены стали повторяться регулярно с того самого дня, когда  Чиуну
сообщили,  что  Римо  отправляется  в Индию, в город Патна, и поскольку путь
туда пролегает через Тихий океан, мимо Японии и Кореи, Чиуну будет позволено
посетить родную деревню Синанджу, даже несмотря на то, что она расположена в
северной части Кореи, с которой у США далеко не дружественные отношения.
  С того самого дня, как "наверху" стали проявлять  беспокойство  по  поводу
чего-то  случившегося  в Индии -- при чем тут Индия, Римо не знал, поскольку
Индия, на его взгляд, имела такое  же  отношение  к  делам  его  шефов,  как
картофельное  пюре  --  к гипотенузе треугольника, -- так вот, с того самого
дня Чиун принялся коллекционировать все нечестные и несправедливые  поступки
по  отношению  к  нему  --  терпеливому  и угнетенному корейцу, заброшенному
судьбой в страну белых расистов.
  Он вернется в свою деревню и расскажет жителям о том, сколько ему пришлось
пережить ради них за  время  службы,  на  которую  он  пошел,  чтобы  помочь
прокормиться старикам и детям, и калекам, и всем беднякам деревни Синанджу.
  -- Если бы я был белым, то заработают бы очко, -- заявил Чиун.
  --  Во-первых,  папочка,  это была всего лишь тренировка. По крайней мере,
для меня. И мы вовсе не играли в бейсбол.
  -- Конечно, ты не станешь играть с корейцем. Как и ваша бейсбольная  лига.
Я  понимаю.  Все вы белые одинаковы. Нетерпимые. Но я считаю себя выше ваших
мелких пакостей.
  Сквозь щель в стене мотеля показалось лицо. Когда оно  чуть  отодвинулось,
Римо  и  Чиун  увидели  над  лицом  огромную  -- ведра на три -- широкополую
ковбойскую шляпу, а под лицом -- голую волосатую грудь, голый живот и  голое
все  прочее.  Человек  отошел  еще  дальше  от  стены. Что-то виднелось и на
кровати. Светловолосое и задастое,  и  голое,  как  выскочившая  из  стручка
фасолина.
  -- Эй, привет, ребята! -- закричало это что-то.
  --  Заткнись,  женщина! -- рявкнул человек под шляпой и снова повернулся к
дырке в стене: -- Эй, ты! Ты и косоглазый.
  -- Ага, -- сказал Чиун. -- Косоглазый.
  -- Черт, -- прорычал Римо.
  -- Ты слышал, что я сказал. Ко-со-гла-зый.
  -- Ага! Ага! Ага! -- закивал Чиун. -- Я тихо-мирно стою здесь и выслушиваю
оскорбления. И все же я терплю, поскольку  я  человек,  исполненный  мира  и
спокойствия. Исполненный любви. Исполненный чувства всепрощения.
  -- Ну, поехали, -- сказал Римо.
  -- Это вы проделали дырку в стене? -- спросил человек из-под шляпы.
  Длинный  худой  палец  отделился  от  своих  товарищей,  с которыми вместе
отдыхал, и уставился в сторону Римо, как бы пригвождая его к стене.
  -- Ты, парень, да? -- обратилась шляпа к Римо.
  -- Моя жизнь полна скорби, -- вздохнул Римо.
  -- Скорби? Ты хочешь скорби? Ты сейчас очень поскорбишь, -- сказал человек
под шляпой, и Римо увидел, как он надел кожаные ковбойские сапоги на высоких
каблуках, взял с груды одежды блестящий шестизарядный револьвер и скрылся из
виду. Потом Римо услышал, как открылась и закрылась дверь, а вскоре раздался
стук в дверь его, Римо, номера.
  -- Не заперто, -- отозвался Римо.
  Человек вошел. Росту в нем было босиком -- шесть  футов  четыре  дюйма,  в
сапогах -- все шесть футов восемь дюймов. Револьвер в его руке смотрел прямо
в лицо Римо.
  --  Ты,  сукин сын, какого хрена ты помешал мне и моей женщине? Щас я тебе
голову разнесу.
  -- Давай, Клит! -- завизжала  девица  через  дырку  в  стене.  --  Вперед!
Подстрели  кого-нибудь  для меня. Если ты меня любишь, то должен кого-нибудь
для меня подстрелить.
  Она соскочила с кровати, и груди ее запрыгали вверх-вниз. Она заглянула  в
дырку, и Римо почуял, что от нее несет перегаром.
  -- С кого из них начать, Лоретта? -- спросил человек с револьвером.
  -- Готовность американцев прибегнуть к насилию просто поражает, -- заметил
Чиун.
  --  Начни  с  коротышки-косоглазого,  милый.  Он слишком много болтает, --
пропела Лоретта.
  -- Насилие по отношению к национальным меньшинствам, -- все тем же  унылым
тоном продолжал Чиун. -- Гонимым, унижаемым и оскорбляемым.
  --  Когда  это тебя унижали, оскорбляли или гнали? -- удивился Римо. -- Ни
один Мастер Синанджу никогда не становился ничьей жертвой.
  Клит навел на Чиуна револьвер. Чиун возвел глаза к небу с самым невинным и
блаженным видом. Мученик, жертва  насилия  со  стороны  белых  расистов.  Но
что-то   помешало  ему  сполна  насладиться  собственным  страданием.  Когда
револьвер уже готов был выстрелить, а палец -- нажать  на  курок,  маленькая
белая  тарелочка  взвилась  вверх с такой скоростью, что ее очертания просто
размазались в воздухе, и влетела под шляпу, туда, где раньше  находился  рот
Клита,  где  раньше  была  щека  Клита,  а  теперь  осталась  только шляпа и
пол-лица, судорожно кусающие белую тарелку, которая вдруг стала  красной  от
крови,  а  остатки  нижней  челюсти белыми и красными пятнами рассыпались по
волосатой груди. Револьвер упал, так и не выстрелив.
  -- Черт раздери, -- выругалась Лоретта. -- Никогда я не получаю того,  что
прошу. Клит! Клит?
  Клит сделал шаг вперед и грохнулся на ковер. Вокруг его головы серый ковер
начал темнеть, и это пятно расплывалось все шире и шире.
  -- Ладно, все равно он был слабак, -- заметила Лоретта. -- Ну что, ребята,
хотите немного полакомиться?
  -- Полакомиться чем? -- поинтересовался Чиун.
  Он с недоверием относился к кулинарным вкусам и пристрастиям белых. Совсем
недавно он обещал Римо, что накормит его по-настоящему, когда они вернутся в
Синанджу, славное сердце Востока, жемчужину всего корейского побережья.
  -- Мной полакомиться, парниша.
  --  Я  не  людоед,  -- отказался Чиун, и Римо понял, что Чиун включит этот
случай в серию своих рассказов об Америке, где  люди  не  только  становятся
людоедами,  но многие из них готовы предложить себя на обед. Мастер Синанджу
включал в свои воспоминания все подобные странные случаи.
  -- Да нет, не в  том  смысле,  --  сказала  Лоретта,  сделала  колечко  из
указательного  и  большого  пальцев  левой руки и проткнула его указательным
пальцем правой. -- Вот чего!
  -- Ты ничем не заслужила честь иметь дело со мной, -- заявил Чиун.
  -- А ты, красавчик? -- обратилась девица к Римо, стоявшему в  полный  рост
-- шесть футов.
  Его стройное мускулистое тело возбуждало многих женщин, стоило Римо только
войти  в  комнату.  У  него  были  темные, глубоко посаженные глаза, высокие
скулы. Тонкие губы слегка кривились  в  улыбке.  Крепкие  запястья  выдавали
силу.
  -- Надо избавиться от тела, -- сказал Римо, глядя на голого мертвеца.
  -- Нет, не надо. За его голову объявлена награда. Клита разыскивают в трех
штатах. Ты из-за него прославишься. Представляешь?
  --  Понял,  что  ты  наделал? -- спросил Римо, и Чиун отвернулся -- он был
выше всего этого.
  Хорошо еще, подумал Римо, что номер в мотеле -- просто явочная квартира, и
ничего из чиуновского объемистого багажа тут нет.
  -- Куда вы? -- закричала Лоретта, увидев, как два странных человека  вдруг
сорвались  с  места.  --  Сейчас  сюда приедет телевидение. И журналисты. Вы
станете знаменитыми.
  -- Да, здорово, -- отозвался  Римо,  и  они  с  Чиуном  быстро  прошли  по
коридору мотеля, а голая блондинка все что-то кричала им вслед.
  Чтобы сбить ее со следа, они сначала взяли направление в сторону дороги на
Техас,  но  потом  спустились  к почти пересохшему руслу Рио-Ондо, прошли по
белой гальке вверх по течению ярдов двести и остановились там, к  западу  от
мотеля.
  Вскоре к мотелю подъехала полиция, потом скорая помощь, потом репортеры.
  На  следующий  день,  когда  на  дороге  показался  некий конкретный серый
"Шевроле-Нова", Римо выбежал из укрытия и остановил машину.
  -- Небольшой несчастный случай,  Смитти,  --  сказал  он  пожилому  --  за
пятьдесят  человеку  с кислым, нездорового оттенка лицом. Таким образом Римо
отметал все вопросы относительно того,  почему  он  находится  не  в  номере
мотеля, как они условились.
  Римо помахал Чиуну, чтобы тот тоже подошел к машине, по Мастер Синанджу не
шелохнулся.
  --  Подойди сюда, будь добр. Мы и так уже из-за тебя провели в этой канаве
целую ночь.
  -- Я буду разговаривать только с императором Смитом, -- ответил Чиун.
  -- Ладно, -- вздохнул Римо. -- Он хочет говорить с вами, Смитти.
  Седая голова Смита скрылась в бурых кустах, росших вдоль русла реки.  Римо
проводил его взглядом и вдруг вспомнил свою первую встречу со Смитом. Тогда,
много  лет  назад, Римо впервые оказался в санатории Фолкрофт, что на берегу
залива Лонг-Айленд. Как  было  объяснено,  его  взяли  на  службу  --  после
инсценированной  казни  на  электрическом  стуле за убийство, которого он не
совершал, -- для работы на секретную организацию, деятельность которой будет
проходить тихо и незаметно и абсолютно вне закона --  но  ради  того,  чтобы
закон получил возможность работать более эффективно.
  Смит  был руководителем этой организации и единственным человеком -- кроме
Римо и президента Соединенных Штатов, -- который знал  о  ее  существовании.
Римо  нес в себе эту тайну уже многие годы. Для всего остального мира он был
мертв, да  и  работал  на  организацию,  которой  не  существовало.  Он  был
профессиональным убийцей-одиночкой, а Чиун -- его наставником.
  Тут Римо снова заметил Смита -- он с трудом поднимался вверх по склону.
  --  Он  требует  извинений, -- сообщил Смит, одетый в серый костюм и белую
рубашку даже здесь, в Росуэлле, штат Нью-Мексико.
  -- От меня?
  -- Он требует, чтобы вы взяли назад все свои  расистские  высказывания.  И
мне  кажется, вы должны знать, как высоко мы ценим его мастерство. Он оказал
нам неоценимую услугу, сделав из вас то, чем  вы  являетесь  на  сегодняшний
день.
  --  А  я  что  при  этом  делал?  Стоял  в  сторонке  и  наблюдал  за всем
происходящим?
  -- Извинитесь, Римо.
  -- Да катитесь вы! -- огрызнулся Римо.
  -- Мы отсюда не тронемся, пока вы не принесете извинений.  Честно  говоря,
меня  очень  удивило, что вы, оказывается, расист. Мне казалось, вы с Чиуном
очень подружились...
  -- Стоп, стоп! -- прервал его Римо. -- Это наше дело. Вас это не касается,
да вы и не сможете ничего понять.
  Римо подобрал с земли булыжник и разнес в  мелкие  брызги  кактус,  росший
ярдах в двадцати.
  --  Как  бы  то  ни  было, если вы не извинитесь, мы все останемся тут, --
повторил Смит.
  -- Значит, мы останемся тут, -- отозвался Римо.
  -- В отличие от вас обоих, мне, как это ни странно, требуется вода,  крыша
над головой и пища через определенные промежутки времени. И кроме того, я не
располагаю свободной неделей для отдыха на берегу реки в штате Нью-Мексико.
  --  Вам и вашим компьютерам в Фолкрофте вовсе не обязательно знать, почему
мы тут очутились.
  -- Насколько я понял, со  слов  Чиуна,  вы  оказались  здесь,  потому  что
жульничали  при  игре  в  бейсбол,  а  потом позвали на помощь еще какого-то
белого. Он согласен забыть об этом, если вы должным образом извинитесь.  Еще
он что-то говорил о компенсации.
  --  Занесите  это  в  компьютер.  В  последний  раз, когда Чиун потребовал
компенсацию, ею должна была стать Барбра Стрейзанд. Вы готовы пойти на это?
  Смит откашлялся.
  -- Пойдите и скажите ему, что вы сожалеете о  случившемся.  И  перейдем  к
делу. Для вас есть работа. Очень важное задание.
  Римо  пожал  плечами.  Он  нашел  Чиуна  там,  где оставил его несколькими
минутами раньше. Мастер  Синанджу  сидел,  скрестив  ноги,  сложив  руки  на
коленях,   и   жаркий  ветер  пустыни  играл  его  жидкой  бороденкой.  Римо
перекинулся с ним несколькими фразами и вернулся к Смиту.
  -- Получайте. Вот  какую  он  требует  компенсацию  за  нанесенную  обиду:
четырнадцать  откормленных коров, племенного быка-рекордсмена, уток, гусей и
кур -- несколько сотен, шелковой ткани столько, чтоб ею можно было  опоясать
замок  -- Фолкрофт. Он продолжает считать санаторий замком. Плюс к этому еще
десять служанок и сто телег с нашим самым лучшим рисом.
  -- Что все это значит? -- Смит не верил своим ушам.
  -- Он хочет все это привезти с собой в Синанджу. Вы  допустили  ошибку  на
прошлой  неделе,  когда пообещали ему поездку в родные места. Вот он и хочет
привезти с собой домой нечто грандиозное, чтобы доказать, что  не  терял  на
Западе времени даром.
  -- Я уже говорил ему, что вы отправляетесь туда на подводной лодке. Именно
таким  путем  в  Синанджу  доставляют золото. По-моему, этого достаточно. Вы
ведь понимаете, что мы -- секретная организация, а не цирк. Скажите ему, что
обеспечение  его  транспортом  для  поездки  домой  --  само  по  себе   уже
достаточная компенсация.
  Римо снова пожал плечами, снова пошел к Чиуну и снова вернулся с ответом:
  -- Он говорит, что вы тоже расист.
  --  Передайте  ему,  что  мы  просто  не в состоянии доставить все это, по
крайней мере пока не установим дипломатические отношения с Северной  Кореей.
Скажите также, что мы дадим рубин размером с голубиное яйцо.
  Ответ  Чиуна,  переданный  через  Римо,  гласил, что каждый Великий Мастер
Сининджу, когда-либо отправлявшийся  за  моря,  возвращался  домой  во  всем
блеске  славы и величия. Каждый, кроме одного -- того, которому не повезло и
пришлось работать на расистов.
  -- Два рубина, -- сказал Смит.
  И наконец, когда под жарким солнцем Нью-Мексико было достигнуто соглашение
о размере компенсации -- два рубина, бриллиант размером в половину рубина  и
цветной  телевизор,  --  Смиту сообщили, что большое достоинство американцев
заключается в  их  способности  разглядеть  свои  недостатки  и  предпринять
попытки по их устранению.
  В  машине  Смит  в  общих  чертах  обрисовал задание. КЮРЕ -- организация,
которую он возглавлял и на которую работали Римо и Чиун, -- потеряла четырех
агентов, пытавшихся навести справки о Миссии Небесного  Блаженства.  И  хотя
криминальный  потенциал МНБ был минимален -- денежные аферы и тому подобное,
-- деятельность  Миссии  беспокоила  Смита.  Тысячи  религиозных  фанатиков,
мечущихся  по стране и направляемых ловким вымогателем, мошенником, играющим
роль пророка.
  Чиун, сидевший на заднем сиденье, заметил, что это ужасно.
  -- Нет ничего хуже, чем лжепророк, -- заявил он. -- Горе той стране,  куда
он  явится,  ибо  в  полях не будет родиться зерно, и юные девушки забудут о
своих  повседневных  обязанностях,  поддавшись  соблазнам,  изрекаемым   его
лживыми устами.
  --  Мы  решили, что вы, принимая во внимание ваше глубокое знание Востока,
могли бы оказать нам неоценимую помощь  сверх  того,  что  вы  уже  сделали,
передав  свой  опыт  Римо,  --  сказал  Смит,  время от времени поглядывая в
зеркальце заднего вида.
  Римо давно обратил внимание на то, как Смит ведет  машину.  Каждые  десять
секунд  он смотрел в зеркальце заднего вида, а на каждые пять таких взглядов
приходился один в боковое зеркальце. Он вел машину так независимо  от  того,
ехал  ли  он  по  скоростной  магистрали или по тихому переулку, -- это была
привычка, за  которой  стояла  самодисциплина  и  самоконтроль,  никогда  не
изменявшие  Смиту.  Покойный  президент,  создавший КЮРЕ, выбрал подходящего
человека на роль ее главы -- человека, никогда  не  терявшего  контроль  над
собой;  человека,  чье  честолюбие  никогда  не заставит его воспользоваться
имеющейся у него силой и властью для того, чтобы подчинить себе всю  страну;
человека,  не  имевшего  честолюбия,  потому  что  для  честолюбия требуется
воображение, а Римо был абсолютно уверен, что последняя фантазия, посетившая
этого типичного твердолобого жителя  Новой  Англии,  касалась  привидений  в
платяном шкафу, которые убегут, "пусть только мамочка зажжет свет".
  --  Дом  Синанджу  к  вашим  услугам,  готовый служить верой и правдой, --
смиренно сказал Чиун; Римо стало тошно, и он отвернулся к окну
  -- Вот почему я сказал Римо,  что  мы  награждаем  вас  поездкой  домой  в
качестве премии за ту великолепную работу, которую вы проделали над ним.
  --  Это  было  нелегко,  учитывая качество исходного материала, -- ответил
Чиун.
  -- Мы знаем это, Мастер Синанджу.
  -- Кстати о вымогателях, -- вставил  свое  слово  Римо.--  Какого  размера
рубины ты затребовал?
  --  Есть разница между вознаграждением за труды и вымогательством, но я не
думаю, что расист сумеет это понять. Император  Смит,  который  не  является
расистом,  все  прекрасно  понимает.  Он  настолько хорошо понимает значение
вознаграждения, что ради возвеличения своей славы среди благодарных  жителей
Синанджу,  надеюсь,  даст  мне  три рубина и бриллиант вместо двух рубинов и
бриллианта -- той минимальной награды, которую можно ожидать  разве  что  от
китайцев.  Таково  благородство  души  почтеннейшего из почтенных Харолда В.
Смита, директора санатория Фолкрофт,  --  человека,  более  достойного  быть
верховным  правителем,  чем  ваш  президент. Впрочем, ему достаточно сказать
одно слово, и эта несправедливость будет тотчас же исправлена.
  Смит откашлялся, а Римо коротко хохотнул.
  -- Вернемся к делу, -- сказал Смит. -- Нам повезло. Один из последователей
Небесного Блаженства решил порвать со своими хозяевами. Он был  в  Патне,  а
потом  его  послали  сюда  для  участия в подготовке того, что последователи
Всеблагого Владыки именуют "грандиозным событием". Этот человек был возведен
в ранг, если я не ошибаюсь, гуру или духовного учителя. Мы не  знаем  точно.
Как  вам известно, наша организация действует так, что те, кто нам помогают,
не знают, кому служат.
  -- Начиная с самого верха, Смитти.
  -- Я как раз хотел сказать, за  исключением  вас  и  меня.  Чиун,  как  вы
знаете, считает меня императором.
  -- Или дойной коровой, -- заметил Римо.
  -- Прекрасный, великий император, -- пропел Чиун. -- Щедрость его не знает
границ и обеспечит ему вечную славу.
  --  Один  из  наших осведомителей, который, сам того не зная, снабжает нас
информацией, работает на одну из газет на побережье. И  вот  кто-то  сообщил
ему,  что  в  скором времени в Америке должно произойти нечто грандиозное и,
поскольку дело очень сложное, провернуть его  сможет  только  сам  Всеблагой
Владыка. Самое грандиозное в истории, так было сказано.
  -- Самое грандиозное что? -- спросил Римо.
  --  Вот  этого-то  мы и не знаем. Но мы знаем, что целая армия религиозных
фанатиков может натворить многое. Вот почему мы и назначили  вам  встречу  в
мотеле  "Рода".  Вокруг  этого Небесного Блаженства крутится столько народу,
что я не могу доверять нашим  обычным  каналам  связи.  Поэтому  я  назначил
встречу  здесь. Честно говоря, меня немного обеспокоило то, что я вас застал
в  придорожной  канаве.  У  этого  Всеблагого  Владыки   здесь   есть   один
последователь  --  это  местный  шериф,  и  он  назначил  награду  за поимку
перебежчика. Розыск ведется в трех штатах.  Бедняге  приходится  скрываться.
Нам  удалось  устроить  его  рядом  с  вами, чтобы вы могли его допросить. Я
уверен, что ваши методы допроса могут дать нужный результат.
  -- Предатель? Его зовут Клит? -- спросил Римо.
  -- Да, под этим именем он скрывается.
  -- А его подружку зовут Лоретта?
  -- Да, да. Верно.
  -- Здоровенный такой парень? Шесть футов четыре дюйма, когда без сапог?
  -- Да. Вы с ним знакомы?
  -- И он носит ковбойскую шляпу?
  -- Да. Это он.
  -- А была у него глубоко в  глотке,  где-то  в  районе  шейных  позвонков,
тарелка?
  -- Нет. Разумеется, нет.
  -- А теперь есть, -- невозмутимо заметил Римо.
  Чиун   поглядел   в   безоблачное   небо   над  штатом  Нью-Мексико  и  на
расстилающуюся вокруг равнину. В этой стране белых расистов кто знает, в чем
еще могут обвинить бедного корейца?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

  -- Так вот, значит, почему вы оказались у "реки, -- сказал Смит,  узнав  о
происшествии  с  тарелкой. -- Пожалуй, нам лучше съехать с дороги. Вероятно,
они напичкали весь мотель своими людьми. Возможно, вас заметили.
  -- Не исключено, что за нами следят, -- поддакнул Римо.
  -- Все возможно в расистской стране, -- вставил  свое  слово  Чиун.  --  В
стране, где голые люди врываются и нарушают ваш покой.
  Сзади на дороге показался "форд" цвета кофе со сливками с красной мигалкой
на  крыше  и черной надписью "Шериф" на капоте. Когда Римо обернулся, машина
шерифа включила сирену, прибавила скорости и  стала  быстро  нагонять  серый
"шевроле-Нова".
  --  Это  вполне может быть тот самый шериф, который работает на Всеблагого
Владыку, -- предположил Смит.
  -- Хорошо, -- отозвался Римо.
  -- Хорошо?  Боже  мой,  они  увидят  нас  вместе.  Вы  умеете  уходить  от
преследования.  Я  нет.  Великолепно! Единственное, чего мне не хватало, так
это быть арестованным в Нью-Мексико.
  -- Как вы любите волноваться,  а,  Смитти?  --  съязвил  Римо.  --  Ладно,
обрисуйте в общих чертах задание и перестаньте беспокоиться.
  --  Выясните, что этот индийский мошенник делает с американцами. Выясните,
что это за "грандиозное событие", и предотвратите его, если оно представляет
опасность.
  -- Ну вот, так бы сразу и сказали, -- удовлетворенно произнес Римо.  --  А
то посылаете нас в Патну, затеваете какую-то возню с подводной лодкой да еще
организуете экскурсию в эту дыру Синанджу.
  --  Потому  что  наш император в его безграничной мудрости, -- подал голос
Чиун, -- оказал нам  великое  благодеяние.  Если  нам  приказывают  ехать  в
Синанджу, значит, в Синанджу мы и поедем.
  --  Подводная  лодка  "Арлекин"  будет  ждать вас на военно-морской базе в
Сан-Диего.  Капитан  считает,  что   вы   --   сотрудники   Госдепартамента,
исполняющие секретное задание. Он думает, что это -- прелюдия к установлению
контактов с Северной Кореей для последующего дипломатического признания.
  --  И  все-таки я не понимаю, с какой стати нам ехать в Синанджу, -- стоял
на своем Римо. -- Разве что оттуда ближе до Индии, чем до  Канзас-Сити.  Или
мы там что-то потеряли?
  Машина  шерифа поравнялась с ними, и человек с лицом, словно высеченным из
камня, и в светло-коричневой ковбойской шляпе жестом приказал им съехать  на
обочину.  Свой  жест  он для пущей убедительности подкрепил пистолетом 44-го
калибра, чей ствол смахивал на железнодорожный тоннель.
  -- Не скромничайте, Римо. Чиун уже предупредил меня,  что  вы  собираетесь
сбежать  со  службы и своим ходом отправиться в Синанджу, родину всех боевых
искусств. А вы представляете для нас определенную ценность, так  что  мы  не
могли  позволить  себе  потерять  вас. И вот, когда возникла эта заварушка в
Индии, я решил, так сказать, одним выстрелом убить двух зайцев.
  Римо злобно обернулся назад и посмотрел на Чиуна, на худом иссушенном лице
которого застыло выражение невинного спокойствия. Смит остановил машину.
  -- Вытащите меня из этой передряги, -- попросил он.
  Машина шерифа тоже съехала на обочину, перегородив путь машине Смита.
  -- Человек, который может поверить, будто я брошу работу у вас ради  того,
чтобы  посетить  рыбацкую  деревушку  в  Северной  Корее,  деревушку, жители
которой такие плохие рыбаки, что им  приходится  сдавать  в  аренду  наемных
убийц,  чтобы  прокормиться,  --  такой  человек вряд ли способен даже улицу
перейти без посторонней помощи.
  -- Нельзя допустить, чтобы меня арестовали, -- сказал Смит.
  -- Если это наш шериф, то это -- дар Божий, -- отозвался Римо.
  -- Это, -- произнес Смит,  глядя  на  вылезающего  из  машины  человека  в
ковбойской  шляпе,  со  значком  шерифа на груди и пистолетом в руке, -- тот
самый. По крайней мере, так мне кажется.
  -- Эй, вы там! Выходите по одному и держите руки так, чтобы  я  их  видел.
Пошли! -- скомандовал шериф.
  -- Хотите посмотреть на мои руки? -- вежливо спросил Римо, положил руки на
баранку руля прямо перед Смитом, а потом легко проскользнул мимо Смита через
окно, мгновенно подтянув ноги. В полете он лишь слегка коснулся рукой дверцы
машины -- и вот он уже стоит перед шерифом на земле.
  --  Как  это  у  тебя получилось? Ч-черт -- взял да и вылетел в окошко. --
Шериф сделал шаг назад, чтобы не упустить из виду никого из троицы.
  -- Вы хотели посмотреть на мои руки, -- напомнил ему Римо.
  -- Я хочу видеть все руки.
  Смит положил руки на баранку, растопырив  пальцы.  Изящные  руки  Чиуна  с
длинными  ногтями  и  тонкими  пальцами поднялись к окошку и медленно начали
раскрываться наподобие цветка, а потом словно бы слились друг  с  другом,  и
пальцы  сцепились  с  пальцами,  как  бы  превратившись  в один кулак. Шериф
смотрел  на  это  как  зачарованный,  но  всего  долю  секунды  --  так  ему
показалось.  Он  был  крепким профессионалом и умел не упускать из виду тех,
кого держал под прицелом. Прошло всего одно мгновение --  он  был  твердо  в
этом  уверен.  Но  видимо, все-таки времени прошло больше. Молодой белый уже
держал его руку с пистолетом, а потом пальцы перестали слушаться  шерифа,  и
он даже не мог как следует лягнуть этого типа, потому что его не было видно.
Но он чувствовал, что тот где-то сзади, и позвоночник его вдруг пронзили две
вспышки боли, и вот уже ноги перестали его слушаться, и они сами несли его к
машине,  а  косоглазый  старик  предусмотрительно  открыл  дверь.  Ноги сами
ступили в машину, а спина почувствовала прикосновение чего-то  вроде  мягкой
теплой  подушки,  а  потом  он  понял, что сидит на заднем сиденье и смотрит
вперед, как если бы оказался в машине по собственной воле.
  -- Вы все арестованы, -- услышал он собственный голос.
  -- Чудесно, -- отозвался Римо. -- Ну-ка, Чиун, подержи это.
  И на какое-то мгновение шериф почувствовал,  что  мягкая  подушка  куда-то
исчезла,  а  боль в позвоночнике отпустила, и он чуть было не рухнул на пол,
но потом вернулись прежние ощущения, и он снова  стал  глядеть  прямо  перед
собой, не владея собственным телом.
  Римо  выбрался  из  автомобиля, велел Смиту следовать за ним и сел за руль
машины шерифа, мотор которой все еще работал. Он съехал с дороги и поехал по
плоской, поросшей чахлым кустарником равнине. Воздух там был чище, а  далеко
впереди виднелся невысокий пологий холм. Езды до него было добрых полчаса, и
когда  Римо  затормозил,  и  машина  Смита  нагнала  его, он увидел, что его
пожилой босс сильно вспотел и едва дышит.
  Смит, наверное, заметил выражение лица Римо, потому что сразу же сказал:
  -- Со мной все в порядке.
  -- Нет, не все, -- возразил Римо. -- Откиньте  голову  назад  и  выдохните
весь воздух из легких. Ну же, давайте.
  Лимонно-желтое  лицо запрокинулось назад, губы скривились, щеки задрожали.
Римо нагнулся и надавил ладонью на грудь Смита, выталкивая последний  воздух
из  легких.  Смит  выкатил глаза, его голова дернулась вперед, лицо выразило
крайнее изумление, а затем он откинулся на спинку сиденья с сияющей  улыбкой
на  лице.  Римо  не  помнил,  чтобы  он когда-нибудь так улыбался. Вероятно,
внезапное облегчение вызвало у него шок.
  -- У-у-ф-ф-ф! -- произнес Смит, полной грудью вдыхая свежий воздух.
  Когда он пришел в себя, улыбка исчезла.
  -- Ну, хорошо, приступайте к делу. Мне нужно выбраться  отсюда  как  можно
скорее.  Я  не  имею  права  быть публично замешанным в подобные истории, --
сказал Смит.
  -- В глазах общества?
  -- Разумеется, в глазах общества, -- ответил Смит.
  -- Глаза императора никогда не должны  видеть  то,  что  делается  по  его
приказу, -- вставил свое веское слово Чиун.
  Он по-прежнему держал шерифа за позвоночник, как чревовещатель, работающий
с куклой, которая по размерам больше него самого.
  --  Вообще-то я не отказался бы посмотреть на ваши методы ведения допроса,
-- сказал Смит.
  -- К сожалению, это секрет Синанджу, и он не продается, а только сдастся в
аренду, -- ответил Чиун.
  Когда они отошли подальше, так, что Смит не мог их  видеть,  Чиун  положил
шерифа  на  землю,  где  он  и  лежал -- все еще не в силах шелохнуться -- и
слушал странный разговор.
  Тощий белый парень хотел знать, с какой стати этот  азиат  сказал  комуто,
будто  он,  этот  парень, хочет поехать в какое-то место под названием Синий
кто-то там, а косоглазый старик  ответил,  что  белому  парню  следовало  бы
хотеть  туда поехать, а белый заявил, что никогда не говорил, что хочет туда
поехать, потому что этого Синего Жука ему хватает прямо тут,  в  Америке,  а
косоглазый старик на это сказал, что он и есть Синий Жук и что он собирается
домой,  а  если Римо еще не дорос до того, чтобы захотеть поехать туда, куда
он должен ехать, то это не его, косоглазого, проблемы, и вообще  императоров
никогда не интересует истинное положение вещей.
  Так что, этот пожилой человек за рулем -- какой-то император?
  Потом  началась  боль.  Но  шериф  обнаружил,  каким способом можно от нее
избавиться. Для этого надо было лишь немного напрячь голосовые связки и  кое
о чем этим ребятам рассказать. Например, о том, как он обрел счастье. Да, он
преданный  последователь  Великого Всеблагого Владыки, но он не стал об этом
рассказывать своим друзьям, потому что они бы подняли  его  на  смех.  Кроме
того,  старший  жрец,  гуру  в  ашраме Всеблагого Владыки, сказал, что будет
лучше, если об этом будет знать как можно меньше народу. Да,  да.  Всеблагой
Владыка  дарует  истинное блаженство и счастье, то самое счастье, которое он
искал всю свою жизнь. О, Харе, Харе, Харе! Да, да, конечно, он готов убивать
ради Всеблагого Владыки, потому что Всеблагой  Владыка  --  это  воплощенная
Истина,  это центр Вселенной в одном человеке. Да, шериф приехал сюда, чтобы
убить парня, который называл себя Клит, но за него  это  уже  сделал  кто-то
другой.
  И  внезапно  шериф почувствовал сильное жжение по всему телу, и избавиться
от этого ощущения уже не помогали даже слова.  Нет,  он  не  знает,  что  за
грандиозные  планы  строит Всеблагой Владыка, но что-то поистине грандиозное
должно случиться и тогда все преданные будут  счастливы  отныне  и  во  веки
веков. Нет, он не знает имени этого старшего жреца. Но с ним можно связаться
в  Сан-Диего, в отделении Миссии Небесного Блаженства. Да, он уверен, что не
знает его имени. Тот ему просто однажды позвонил.
  -- Можешь вспомнить еще что-нибудь? -- донесся голос сверху.
  -- Нет, ничего, -- ответил шериф и отправился в свое последнее путешествие
к блаженству. Полное расслабление -- свет погас.
  Римо отошел от тела.
  -- Он не упоминал Синанджу, -- сказал Чиун. --  Но  Смиту  об  этом  знать
совсем не обязательно.
  -- А теперь к чему ты клонишь? -- спросил Римо. -- Что ты наболтал Смиту?
  --  Там,  в  машине,  император  потребовал  у  меня  информацию о древних
хрониках и пророчествах Синанджу,  и  я,  преисполненный  верноподданических
чувств к нему, точно так же, как и ты...
  -- Ты никогда не был ничьим верным подданным.
  -- И я, точно так же, как и ты, исполненный верноподданических чувств, был
принужден  открыть  ему  информацию  о  старинных  преданиях  под давлением,
заметь.
  -- Да уж, принужден -- как младенцев принуждают мочиться, -- заметил Римо.
  -- И я сказал императору Смиту, что в хрониках Синанджу  рассказывается  о
родословной этого -- как его -- Всеблагого Владыки.
  --  На  тот  случай,  если  одной лжи окажется недостаточно для бесплатной
поездки домой, ты придумал еще одну.
  -- И император Смит спросил меня, не помню ли я, что там говорится.
  -- И ты сказал, что не помнишь, но стоит  тебе  лишь  раз  взглянуть,  как
сразу вспомнишь все?
  --  Да,  кажется,  так  все  и  было. Иногда память подводит меня. Ты ведь
понимаешь.
  -- Я понимаю, что сначала  мы  поедем  в  Сан-Диего  и  посетим  отделение
Миссии.
  Чиун начал бормотать по-корейски что-то о людской неблагодарности и о том,
что  только  самый  бессердечный  человек  может  отказать  умирающему в его
просьбе о поездке на родину.
  -- Ты умираешь, папочка? -- спросил Римо, в изумлении выгнув бровь.
  -- Мы все умираем, -- ответил Чиун. -- Смерть -- это всего  лишь  служанка
жизни.
  -- Я так и думал, -- сказал Римо.
  Они  вернулись  к  машине.  Смит  дремал  --  его  усталое  лицо выглядело
совершенно умиротворенным.
  -- Это был наш клиент, -- сообщил ему Римо.
  -- Вы нашли какую-нибудь ниточку?
  -- Она ведет в Синанджу, -- быстро сказал Чиун.
  -- С остановкой в Сан-Диего, -- добавил Римо.
  -- Хорошо,  --  удовлетворенно  произнес  Смит.  --  Самое  неприятное  --
неизвестность,  и  это дело меня пугает, так как я совершенно не представляю
себе, что именно должно случиться. Вам удалось получить хоть какой-то намек?
  -- Просто -- что-то грандиозное.
  -- Мне кажется, я читал пророчества Всеблагих Владык древности,  --  начал
Чиун.  --  Я  не  очень точно помню, но там говорилось, что настанет время и
произойдет бедственное...  дайте-ка  вспомнить...  бедственное  бедствие,  и
начнется  оно вскоре после того, как будет решено, что оно должно случиться.
Вот все, что я помню. Остальное -- в Синанджу.
  -- Знаете, мы могли бы забросить  вас  самолетом  прямо  в  Синанджу  хоть
завтра, -- задумчиво произнес Смит.
  --  Достаточно  подлодки,  --  отказался  Римо.  --  Но сначала -- визит в
СанДиего.
  -- Чиун лучше разбирается в подобных вещах. Вы должны  его  слушаться,  --
наставительно изрек Смит.
  --  А  я  лучше разбираюсь в Чиуне. Вы должны слушаться меня, -- парировал
Римо. -- Мастер Синанджу знает то, что он предпочитает знать. Но то, чего он
предпочитает не знать, иногда имеет куда большее значение.
  -- Не понял, -- сказал Смит.
  -- Римо просто троекратно  выразил  свои  верноподданические  чувства,  --
объяснил Чиун.
  Он  был  страшно зол на своего ученика. Императорам нельзя рассказывать об
истинном положении дел.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

  Великий Всеблагой Владыка, Шрила Гулта  Махеш  Дор,  избранник  Вселенной,
рожденный  от того, что было рождено раньше и будет рождено в будущем, сидел
и выслушивал предостережения своих жрецов и гуру -- старших жрецов. Он сидел
на золотых подушках трона и склонял свое ухо то к тому, то к этому  рассказу
о  том,  что беспокоит его преданных. Выслушивал сообщения женщин и мужчин о
том, что тот преданный потерялся, а этот был убит. Выслушал предостережения,
пришедшие с Востока. Он выслушал и просьбы отложить -- хотя бы на  один  год
--  свой  грандиозный  план,  о котором он иногда говорил и который, как все
знали, должен был скоро осуществиться.
  Женщины с бритыми головами, и женщины, на головах у которых осталась всего
одна  косичка,  и  женщины  с  рассыпавшимися  по  плечам  пышными  волосами
прижались  лбами  к  мозаичному  полу.  Чарующие  благовония  поднимались из
серебряных чаш, украшенных рубинами. Мозаичный  потолок  был  покрыт  новыми
цветочными узорами.
  И тогда заговорил сам Всеблагой Владыка:
  --  Честно  говоря,  вся  эта  брехня меня не интересует. Хотите знать мое
мнение -- так получайте.
  Писклявый  голос  пятнадцатилетнего  мальчишки  срывался,   круглое   лицо
блестело  от  пота,  жиденькие  усики  едва пробивались над пухлыми детскими
губами.
  --  О  Великий  Избранник,  о  Совершенство,   не   отворачивайте   своего
совершенного  лица  от  нас.  Пусть  Ваше  Совершенство прислушается к нашим
мольбам, -- произнес человек  с  темным  изборожденным  морщинами  лицом  --
человек из племени иллибад, обитавшего в горах.
  Когда-то  он вместе со своими братьями спустился с гор, чтобы служить отцу
Всеблагого Владыки, а теперь служил сыну, ибо разве не несет в себе сын  дух
своего  отца,  и  разве  не  совершенен  этот  дух -- дух направляющий, дух,
дарующий  наслаждение,  зримое  воплощение  той  силы,   которая   позволяет
сообществу преданных жить, процветать и разрастаться. Особенно разрастаться.
  -- Прислушайтесь еще раз, -- сказал этот человек.
  --  Прислушайтесь,  прислушайтесь, прислушайтесь,-- нараспев повторили все
собравшиеся.
  -- Ладно, как там тебя, давай послушаем  еще  раз,  --  сказал  Шрила  Дор
темнокожему  человеку,  имевшему  ранг  гуру.  Сколько Дор себя помнил, этот
старый зануда всегда вертелся под ногами, и Владыке  до  смерти  осточертели
его идиотские советы. -- Давай выкладывай, как там тебя.
  -- Разве не написано, что существует три доказательства нашей истинности?
  --  Послушай,  крошка,  я  командую этим заведением. И нечего мне излагать
азы. Я -- Великий Всеблагой Владыка.
  --  Во-первых,  --  продолжал  гуру,  воздев  руки  над  головой,  --  это
доказательство  бытия.  Есть  то,  что существует. Мы существуем. Это первое
доказательство.
  -- Это доказательство равно годится и для Диснейленда, и для  Тадж-Махала,
-- пробормотал Дор, ни к кому конкретно не обращаясь. Его глаза остановились
па  белой  шее  девушки,  которая  своим письмом заманила сюда этого черного
баптиста, Пауэлла.  Почему  имя  этого  человека  преследует  его?  Из  всех
священников,  побывавших  здесь,  из  всех  людей, с которыми ему доводилось
встречаться, он запомнил имя этого. Он взглянул на шею  девушки  и  вспомнил
преподобного  Пауэлла,  а  потом,  взглянув на контуры юных бедер, обтянутых
розовым сари, подумал, что неплохо бы еще разок переспать с этой -- как  там
ее.
  -- Второе доказательство заключается в том, что из поколения в поколение у
нас всегда был Всеблагой Владыка.
  --  Это доказательство лучше годится для католической церкви, чем для нас,
-- пробормотал Шрила Дор.
  ~ И третье, последнее, абсолютное доказательство состоит  в  том,  что  мы
разрастаемся,  неуклонно  увеличиваемся  в  числе. В дни вашего прадеда была
лишь горсточка просветленных, но их стало больше во времена вашего деда,  во
времена   вашего   отца   была  уже  большая  община,  а  теперь  не  счесть
просветленных по всему свету. Вот доказательства.
  -- Слава Всеблагому Владыке! Пусть славится Он, приносящий мир и  счастье.
Он -- истина, воплощенная в человеке, -- пропела толпа преданных.
  -- Ладно, ладно, -- отмахнулся Шрила Дор.
  --  И  вот  мы просим отложить ваш план всего лишь на год, пока враждебные
нам силы не успокоятся и ничто не будет заслонять от людей свет Сокровенного
Знания, -- заключил гуру.
  -- Если мы будем ждать, пока улетучатся все враждебные силы, придется  нам
сидеть в Патне и сосать пальцы еще в течение жизни целого поколения.
  --  Но  один  из  преданных  был убит весьма неприятным способом. А он был
вооружен.
  -- На фига ему понадобился  пистолет?  Как  я  понимаю,  вооружен  он  был
пистолетом?
  --  Он  был  шерифом. Человек, работавший на одно из многих правительств в
Америке. Просветленный, узревший истинный путь.
  -- Грустно слышать. Мы глубоко скорбим о том, что один  из  наших  братьев
пал  жертвой  насилия.  Но  тем  не  менее  он в своей жизни испытал большее
счастье, чем любой из  непросветленных.  И  будем  благодарны  за  этот  его
краткий миг счастья. Так, проехали.
  -- Беспокоит то, каким образом он был убит, -- стоял на своем жрец.
  -- Перемены в погоде тебя тоже порой беспокоят.
  -- Он был найден с раздробленной шеей.
  -- Он упал.
  -- В ровной пустыне, где нет никаких высоких скал?
  -- Значит, он оступился.
  -- Его шея была раздроблена, а не сломана. Раздроблена, как...
  --  Довольно, -- прервал его Шрила Дор. -- Поговорим без свидетелей. -- Он
хлопнул в ладоши,  встал  с  золотых  подушек  и  вышел  под  громкие  звуки
песнопений. Жрец следовал за ним.
  Когда  они  добрались  до  игровой  комнаты,  Шрила Дор обнаружил, что там
установлен новый игровой автомат с какой-то космической игрой.  Автомат  был
включен, и мелкие светящиеся тачки плясали по экрану.
  -- Так вот. Если я сказал тебе однажды -- считай, что я сказал тебе тысячу
раз:  чтобы  в  присутствии  преданных  такие  разговоры не велись. Зачем им
слушать страшные истории?
  -- Но, Великий...
  -- Заткнись. Наш бизнес -- это счастье людей. Так или нет?
  -- Но...
  -- Да или нет?
  -- Да, мы даруем людям то счастье, для которого они рождены.
  -- Итак, если мы даруем счастье, зачем ты  пугаешь  наших  прихожан  этими
страшными рассказами?
  -- Но мы в опасности.
  Шрила  завел  автомат  на  полную мощность и послал светящуюся точку через
экран, сквозь все хитросплетения лабиринтов на  экране.  Наверху  загорелось
табло: победа.
  --  Если  двигаться  быстро,  то  пройдешь  через  все препятствия целым и
невредимым. А если двигаться медленно... -- Шрила повел  точку  осторожно  и
медленно,  и она тут же столкнулась с препятствием и отлетела в угол экрана.
На табло высветилась надпись "крушение".
  -- Я слышал рассказы о людях, которые могут раздробить шею голыми  руками,
-- сказал жрец.
  --  Может,  у  них  было  какое-то  техническое устройство, -- предположил
Шрила.
  -- Никакой техники. Вокруг тела были только следы ног.
  -- Ну, значит, они это сделали голыми руками. Сколько они стоят? Может, мы
сумеем купить их даже дешевле, чем наших министров в Дели.
  -- Их так и не нашли. Меня это пугает. Ибо я  знаю,  что  люди,  способные
совершить такое, уже бывали в Индии раньше, сотни лет тому назад. Я полагаю,
это  было  еще  до  того,  как  ваш прадед достиг просветления. Наш народ не
всегда  ютился  в  труднодоступных  горах.  Некогда  племя  иллибад  жило  и
процветало  в  долине. Мы служили при дворе Великого Могола, и один из наших
вождей подумал: почему мы, составляющие силу и могущество императора, почему
мы, отдающие свою жизнь за императора, почему мы -- опора власти императора,
почему мы должны подбирать крошки с  императорского  стола,  хотя  могли  бы
вдоволь наесться самых изысканных яств?
  -- Ты так никогда не дойдешь до сути, -- раздраженно заметил Шрила.
  --  И вот, наши предки решили в ночь великого празднества убить императора
и его сыновей и забрать себе его пищу и женщин, все его богатство и  власть.
Но  той  самой  ночью  наш  вождь умер. Он был найден в своем шатре, который
охраняли  преданные  слуги,  и  шея  у  него  была  не  просто  сломана,  но
раздроблена.  И  тогда  новый  вождь стал во главе племени и решил совершить
задуманное на следующую ночь. Но на следующую ночь его тоже нашли мертвым, а
вместо шеи у него было просто покрытое кожей крошево.
  -- Быстрей, быстрей, давай к сути.
  -- И третий вождь...
  -- Ну да, да, да! И с его шеей было то же. Дальше.
  -- Дальше Великий Могол позвал людей нашего племени к  себе  во  дворец  и
выстроил  нас  рядами.  И  он  сказал  нам, что нам только кажется, будто мы
воины, а на самом деле мы -- просто младенцы, которым в руки попали мечи.  И
он  велел  воину,  лучше  всех  владеющему мечом, выйти из строя. И он велел
воину, лучше всех владеющему пикой,  выйти  из  строя.  И  он  велел  самому
могучему  силачу  выйти  из  строя.  И  он  сказал  нам: "В отсутствие тигра
обезьяна думает, что может стать царем. Вот перед вами тигр", -- сказал  он.
И  все  увидели  человека с Востока, желтого человека. И император пообещал,
что если хоть  кому-нибудь  из  наших  лучших  воинов  удастся  убить  этого
человека, он получит и земли, и женщин, и все богатства императора.
  -- Ну, и у них ничего не вышло, продолжай, -- нетерпеливо сказал Шрила.
  --  Да,  но  как все это было! У воина, вооруженного мечом, были отрублены
руки. У воина, вооруженного пикой, были  выколоты  глаза,  а  у  силача  был
сломан позвоночник -- так быстро двигались руки этого желтолицего, что никто
из моих предков даже и не заметил, как все это произошло. А потом он подошел
к каждому из трех мертвых тел и одним движением -- таким незаметным, что оно
казалось  просто  легким прикосновением, -- раздробил шеи. И тогда император
сказал, что вот перед нами тигр, а раз мы обезьяны, то  и  должны  убираться
туда, где живут обезьяны, -- в горы. И если кто-нибудь из нас останется, ему
придется  встретиться лицом к лицу с Великим Мастером. Великий Мастер -- так
император именовал этого желтолицого. И он добавил,  что  если  когда-нибудь
кто-то из людей нашего племени вернется на равнину, ему снова придется иметь
дело  с  Мастером. Вот таков этот рассказ, и с той поры, о Великий, я ничего
не слыхал о людях, которые убивают таким образом, пока мне не рассказали про
одного из преданных, убитого в Америке, в штате Нью-Мексико.
  -- Ну и в чем проблема?
  -- Проблема в том, о Совершенный, что в тот день, когда умер черный  слуга
Божий,  земля  затряслась,  и  теперь я опасаюсь того, что может нагрянуть с
Востока.
  -- Ты боишься какого-то китайца, так?
  -- Кого-то с Востока.
  -- А скажи мне, как там тебя, каким же образом вы спустились с  гор?  Ведь
насколько я понимаю, большая часть твоих соплеменников все еще живет там.
  -- Я служил вашему отцу, о Бесценный.
  -- Ну да, но почему? Почему ты осмелился спуститься с гор?
  --  Потому что ваш отец освободил меня. Он был сама Истина, и он освободил
меня, и я и многие мои братья нашли в  себе  мужество  спуститься  с  гор  и
поселиться  в Патне. Мы -- единственные из племени иллибад, кто осмеливается
носить серебряную полоску на лбу, живя на равнине.
  -- Ну что ж, мой отец был хорош, но я лучше. А если бы я был  недостаточно
хорош,  то  вы не чувствовали бы себя в безопасности. А посему возвращайся к
работе  и  проследи,  чтобы  эти  баптистские  священники   были   постоянно
счастливы.
  --  Душа  моя  не  знает страха, о Совершенный, но все же у меня сосет под
ложечкой.
  -- У вашего императора был первоклассный телохранитель, который  справился
с  целым  племенем. Что ж, нам придется купить собственных телохранителей. О
чем горевать и печалиться? Мы наймем убийц,  и  они  защитят  нас  от  вашей
идиотской легенды.
  -- Я сам займусь поисками подходящих людей.
  --  Ничего  подобного  ты  не  сделаешь.  Тебе и твоим братьям я не доверю
купить даже жевательную резинку. Я сам сделаю это.
  -- Но, Совершенство, покупка услуг наемных убийц запрещена законом во всех
странах Запада.
  -- Здесь у нас тоже.
  -- Но ведь законы Индии -- лишь благие пожелания, а в тех далеких  странах
это  -- строгие и четкие правила. И слугам закона там безразлично, кто ты --
святой или неприкасаемый.
  И тогда Шрила Гупта Махеш Дор отдал приказ своему подданному:
  -- Исчезни и на этот раз не завали  всю  подготовительную  работу.  Аренда
стадиона  "Кезар"  стоит  уйму  денег. И смотри, не заиграйся с баптистскими
священниками. Ты уже одного убил.
  -- У нас есть другие, о Всеблагой Владыка.
  -- Да, жалкие полдюжины.
  -- Со многими из них было трудно справиться.
  -- Если ты туп, как задница, то тебе любое дело покажется трудным.
  -- К сожалению, должен сообщить, что еще один из них умирает.
  -- Черт! -- выругался Шрила Дор. -- Все приходится делать самому.
  И вот он спустился в лазарет, и жрец-охранник у массивной окованной  двери
склонился  в поклоне, пропуская его, и Шрила коротко побеседовал с каждым из
баптистских священников. Он обменялся с ними лишь  несколькими  словами,  но
смысл  их  неизменно сводился к одному: священники сделали правильный выбор.
Разве не Бог, которому они поклонялись, создал их тела?
  Разве их тела лгут им? Разве они думают, что Бог  хочет,  чтобы  они  были
несчастливы? И кроме того, кто привел их сюда, если не воля их Бога?
  А  того  священника,  который  находился  при  смерти,  Всеблагой  Владыка
спросил, зачем он это сделал. Зачем он отказался от наслаждения жизнью?
  -- Твой путь -- это смерть, -- еле слышно выговорил этот человек. Бледное,
осунувшееся лицо, красные глаза,  белые  волосы  разметались  по  больничной
подушке.
  Шрила  Дор жестом велел сиделкам удалиться. Он откинул светло-серое одеяло
с эмблемой Миссии Небесного Блаженства и  увидел,  что  наручники  и  ножные
кандалы  до  сих  пор  не сняты. Этот человек был здесь уже неделю и все еще
проходил первую стадию. Дор знал, что человеческое тело не  может  выдержать
первую  стадию  в  течение  этого  срока. Под красными глазами уже появились
глубокие темные впадины. Пальцами он ощупал грудь умирающего. Сердце  билось
очень слабо.
  -- Ты умираешь, -- сказал Дор.
  -- Я знаю, -- ответил священник.
  --  Скажи  мне,  почему  ты  сопротивлялся своему телу? Что заставило тебя
совершить такую глупость? Другие не стали сопротивляться.
  -- Я знаю.
  -- А что же ты?
  -- Я прошел через это раньше.
  -- Ты бывал в Патне раньше? -- удивился Дор.
  --  Нет.  Наркотики.  Когда-то  я  сам  этим  занимался.  Я  был  шулером,
взломщиком,  сутенером,  убийцей  и вором. Самым падшим из падших. И я знаю,
что значит -- посадить на иглу. Я сам таким  образом  отправлял  девочек  на
панель.  Секс  и  игла -- и они твои, и чем дольше они остаются с тобой, тем
сильнее это входит у них в привычку, и потом уже можно обойтись без иглы.
  -- Я не знал, что это столь распространено. Интересно. Я  думал,  что  эту
формулу изобрел мой прадед.
  -- Сатана не вчера явился в этот мир.
  --  Да,  но это комплексный подход. Лишить человека его собственного "я" и
подставить на его место новое "я" по своему желанию.
  -- Старье.
  -- Да, но мы пользуемся не героином. У нас целый набор -- просто  симфония
разных препаратов, и плюс к этому -- воздействие словом.
  -- Героин, алкоголь, травка, даже сигарета, если человек достаточно сильно
в этом  нуждается.  Все  что  угодно.  Даже  еда, если ваш клиент достаточно
голоден. Старье, дружище.
  -- Так почему же ты не поддался?
  -- Иисус.
  -- Вот уж старье, -- фыркнул Шрила Дор.
  -- Он вечно юн и нов, и я скоро встречусь с ним.
  Круглоликий юноша почесал в затылке, задумался, а потом произнес --  очень
медленно, взвешивая каждое слово:
  -- Разве ты не знаешь, что мы даруем умиротворение тысячам душ? И даже без
наркотиков.  Тысячам.  Наркотики -- это для особых случаев, для тех, от кого
нам нужно что-то особенное.
  -- Вы даруете ложное умиротворение.
  -- С вами, раскаявшимися преступниками, совершенно невозможно иметь дело.
  -- Благословен будь Владыка наш!
  -- Спасибо, -- рассеянно отозвался Шрила Дор и лишь потом  сообразил,  что
не он имеется в виду...
  --  Вот  что  я  тебе  скажу,  -- задумчиво произнес Всеблагой Владыка. --
Помоему, я могу спасти твое тело. Давай заключим соглашение.
  -- Никаких соглашений, -- отрезал умирающий Веки его начали дергаться.
  Дор понял, что конец близок.
  -- Я дам тебе все что захочешь, если ты порекомендуешь  мне  какого-нибудь
мокрушника.
  -- Кого?
  -- Профессионального убийцу.
  --  Нет,  я  отошел  от  прежней  жизни. Я больше не имею дела с подобными
людьми.
  -- Слушай меня. У меня здесь еще пять баптистских священников.  Пятеро.  Я
отпущу  одного  из  них,  если  ты назовешь мне хорошего убийцу. Хорошего, я
подчеркиваю это. Большинство из них  ужасно  непрофессиональны.  Назови  мне
хорошего профессионала, и я верну твоему Богу одного из его людей. Ну как? Я
гарантирую  тебе  возвращение  одного христианина за жизнь человека, который
скорее всего язычник. Может быть даже, это католик или  иудей.  Ты  ведь  их
ненавидишь, не так ли?
  -- Нет.
  -- Я думал, вы все друг друга ненавидите.
  -- Нет.
  --  Чего в этом мире избыток, так это неверной информации. Ну так как? Даю
двоих. Я готов даже отпустить троих. Меньше я не могу себе оставить.
  -- Всех.
  -- Хорошо. Всех.
  -- Освободи их от своего греховного воздействия, и я -- Господь да простит
мне это! -- назову тебе имя наемного убийцы.
  -- Решено. Клянусь тебе всем, что свято для меня. Слово Шрилы Гупты Махеша
Дора, Совершенства на Земле, Великого Всеблагого Владыки. Слово мое  крепко.
Где я найду этого парня?
  Умирающий  пастор  назвал реку Миссисипи. По берегам этой реки -- вверх по
течению от Нового Орлеана -- есть много маленьких городов. Некоторые из  них
были  основаны  французами.  В  одном из этих городов жило семейство Де Шеф,
сейчас они носят фамилию Хант. От отца к  сыну  в  этой  семье  передавалось
искусство  наемных  убийц.  Это  самые  меткие  стрелки  в мире. Но это было
двадцать  пять  лет  назад.  Священник  не  знал,  занимаются  ли  они  этим
по-прежнему.
  --  Кто  хоть  раз  ввязался  в  подобные  дела, тот уже никогда с этим не
развяжется, -- изрек Шрила Дор. -- Повтори имя.
  -- Де Шеф или Хант.
  -- Как далеко вверх по реке от Нового Орлеана? Я спрашиваю, как далеко?
  Дор положил руку пастору на грудь. Биения сердца он не ощутил. Он прижался
к бледной груди ухом и почувствовал, что она уже остыла. И больше ничего. Он
быстро наклонился к изножию кровати и глянул на ленту электрокардиограммы --
прямая линия. Рядом лежала шариковая ручка. Шрила Дор второпях записал  имя.
Де Шеф.
  Он  оторвал  клочок  бумаги  с именем от ленты кардиограммы и направился к
двери. За дверью, в  коридоре,  его  поджидал  один  из  бывших  баптистских
священников.
  --  О  Всеблагой Владыка, я слышал, как вы обещали отправить меня назад, к
моей прежней жизни. Пожалуйста, не  делайте  этого.  Я  здесь  обрел  Высшую
Истину
  -- С чего ты взял, что я тебя отсюда вышибу?
  -- Из-за обещания, которое вы дали непросветленному брату.
  -- А, этому покойнику. Там, в комнате, да?
  -- Да, вы поклялись всем, что для вас свято.
  -- Я свят для себя. Ты свят для меня. Мы святы для нас. Этот кусок тухлого
мяса  не  был  просветленным,  а  значит,  он  не свят. И незачем осквернять
святое, связывая его с нечестивым. А значит, с самого начала я себя ничем не
связал.
  -- О, да будет благословенна ваша  Вечная  Истина!  --  воскликнул  бывший
баптистский  священник  и  покрыл  ступни  Дора поцелуями, что было нелегкой
задачей, так как Всеблагой Владыка тем  временем  быстро  шел  по  коридору.
Очень быстро. Приходится передвигаться быстро, а то все эти преданные просто
зальют ноги своей липкой слюной.
  --  Что  у нас в Новом Орлеане? -- спросил Великий Владыка одного из своих
старших жрецов. -- У нас должно там быть отделение. Это крупнейший  торговый
район. Я его хорошо знаю.

ГЛАВА ПЯТАЯ

  Миссия  Небесного  Блаженства  на  Лорки-стрит  в Сан-Диего смотрелась как
умытое лицо среди грязных задниц. Стекла окон были до блеска  вымыты,  стены
свежевыбелены.   А   вокруг  --  покосившиеся  ветхие  фанерные  домишки  на
деревянных каркасах, серые, ободранные, как голые трупы, ждущие  погребения.
Пыльная  трава  росла  на  Лорки-стрит  --  жалкие  остатки  того,  что было
ухоженными лужайками, прежде чем  этот  район  пал  жертвой  новой  жилищной
политики властей, которая заключалась в том, чтобы помогать приобретать дома
людям,  не  имеющим  ни наличных, ни возможности в будущем регулярно вносить
установленную плату. "Покупатели" жили в доме год или меньше, не вкладывая в
него ни копейки, а потом съезжали, оставив счета неоплаченными и обветшавшие
дома пустыми.
  Римо взглянул на улицу, залитую ярким полуденным солнцем, и вздохнул.
  -- Я уезжал во Вьетнам из этого города. Моя девушка жила на этой улице.  Я
помню  ее.  Когда-то  здесь было красиво. Я воображал, что воюю за то, чтобы
когда-нибудь купить себе дом на этой или на другой такой же улице.  Я  много
чего воображал в те времена.
  --  Ты  хочешь  сказать,  что  какая-то  девушка готова была встречаться с
таким, каким ты был, когда я тебя нашел? -- спросил Чиун.
  -- Я был довольно привлекательным на вид парнем.
  -- Привлекательным для кого?
  Для девушек, -- сказал Римо.
  -- Ага, -- отозвался Чиун.
  -- А что, почему ты спрашиваешь?
  --  Да  мне  просто  было  интересно   знать,   что   американцы   считают
привлекательным. Я расскажу об этом в Синанджу, когда мы туда вернемся. А мы
туда вернемся -- это обещание императора, а обещания императора -- святы.
  --  Ты  мне  никогда  этого  не  говорил.  Ты всегда говорил, что то, чего
император не знает о тебе, всегда идет тебе на пользу.
  -- Кроме тех случаев, --  сказал  Чиун,  --  когда  это  --  приказ.  Смит
приказал, чтобы мы ехали в Синанджу.
  --  Мы  загрузимся в подлодку завтра утром. Я обещаю. Я просто хочу коечто
прояснить для себя. Прежде чем мы  отправимся  в  Патну,  я  хочу  выяснить,
нельзя ли покончить с этим делом прямо тут, в Штатах.
  --  А  если  это займет долгие дни и недели? -- спросил Чиун. -- Я остался
без багажа, без моего любимого ящика, который показывает волшебные картинки.
Я тут, как нищий бродяга.
  -- Четырнадцать сундуков с твоими пожитками и телевизор уже  погружены  на
подводную лодку.
  --  Да,  но  пока мы не окажемся на борту подводной лодки, у меня нет всех
этих необходимых вещей, которые делают  жизнь  не  столь  непереносимой  для
усталого человека, изнывающего в тоске по родине. Сколько лет прошло!
  -- И с каких пор ты изнываешь?
  --  Это  всегда  очень  утомительно  --  пытаться  просветить непробиваемо
невежественного человека. Тебе нечего гордиться своим триумфом.
  Раздался кашляющий рев моторов, и  группа  негров  в  отливающих  серебром
куртках  с нарисованными на них черепами влетела на мотоциклах на Лоркистрит
и с угрожающим видом закружилась по мостовой вокруг  Римо  и  Чиуна.  Обычно
такого  простого  маневра  было  достаточно, чтобы старик попытался сбежать,
спасая свою шкуру, а тот, который помоложе, запутался в  собственных  ногах.
"Черные  Черепа"  ловко умели это делать. У них это называлось -- "разделать
белую вонючку", и не проходило недели, чтобы кому-- то из  мотоциклистов  нс
удалось  "собрать  косточки"  -- это означало заставить какого-нибудь белого
сломать ногу или руку. Со стариками "сбор костей" обычно проходил  успешнее,
так как кости у них были более хрупкие, чем у молодых.
  Последнее  лето выдалось для "Черных Черепов" особенно урожайным на кости,
чему способствовала новая доктрина полиции по поводу межобщинных  отношений,
согласно  которой, вместо того чтобы арестовать мотоциклистов по обвинению в
нанесении телесных повреждений, их приглашали на беседу  о  том,  что  такое
белый расизм и каким образом полиции Сан-Диего следует с ним бороться. Ответ
неизменно оставался один и тот же: "Отвалите, ребята!".
  Итак,  не  тронутые  полицией  "Черные  Черепа" собрали этим летом богатый
урожай  костей.  Разумеется,  не  в  итальянских  кварталах  --  старомодное
отношение  этой публики к расовым проблемам привело "Черепов" к единодушному
решению не связываться с макаронниками. Иногда "Черные Черепа" обращали свое
внимание и па негров, но только в тех случаях, если день выдался неурожайным
на белые косточки.
  На этот раз замыкающий в  шеренге  мотоциклистов  оглянулся  назад,  чтобы
посмотреть,  удалось ли ему "разделать" бородатого старика в странном желтом
халате и белого хлыща в легких серых брюках  и  синей  водолазке.  Казалось,
мотоциклисты  не  произвели  на  них ни малейшего впечатления, и тогда Вилли
"Миляга" Джонсон и Мухаммед Креншоу велели своим  товарищам  развернуться  и
предпринять новый штурм.
  Теперь   Вилли  "Миляга"  Джонсон,  которого  школьная  система  Сан-Диего
признала своим самым крупным провалом -- последняя его учительница не смогла
научить его читать, возможно, отчасти потому,  что  как  раз  в  этот  самый
момент  Миляга ее насиловал, и названия букв алфавита недостаточно отчетливо
слетали с ее разбитых в кровь губ, -- так вот, теперь  Миляга  избрал  самый
верный  путь.  Направление  --  в  живот белого помоложе. Но он промахнулся.
Белая вонючка был прямо перед блестящим хромированным рулем, а потом куда-то
исчез.
  -- Ты видел, как этот парень отскочил? -- спросил Миляга, делая поворот на
другом конце улицы.
  -- Я целил в желтого, -- ответил Мухаммед Крен-шоу. -- Но он еще там.
  -- На этот раз они от нас не уйдут, -- завопил Миляга.
  -- Во имя Аллаха! -- завопил Мухаммед Крен-шоу.
  -- Ага, во имя Аллаха и его долбаной мамочки! -- заорал Миляга, и  четверо
мотоциклистов с ревом двинулись на двух пешеходов.
  Римо  заметил,  что  мотоциклисты  возвращаются.  --  Я скажу тебе правду,
папочка. Я тоже хочу повидать Синанджу. Я знаю, что я лучший из  всех  твоих
учеников, и я хочу посмотреть на молодых парней из Синанджу.
  --  Ты  стал что-то мало-мальски из себя представлять только потому, что я
согласился уделить тебе дополнительное время, -- заявил Чиун.
  -- Не имеет значения, -- отозвался Римо. -- Все равно  я  лучше  всех.  Я.
Белый. Бледнолицый. Я.
  Не  оборачиваясь,  Римо сдернул с седла первого мотоциклиста и оставил его
висеть в воздухе. Чиун достиг чуть лучших результатов.  Он  позволил  своему
мотоциклисту  ехать  дальше,  но только в пластиковом щитке, закрывавшем его
лицо, произошли небольшие изменения. Там  появилось  отверстие  диаметром  в
палец.  И  такое  же  отверстие появилось во лбу под щитком. Из него потекла
красная жидкость, а  мотоциклист,  которому  вдруг  все  стало  безразлично,
благодушно  врезался  в  пожарный  гидрант,  где  отделился от своей машины,
плавно влетел в кучу гниющего мусора и очень удачно в нее вписался.
  Мотоциклист в руках Римо визжал и лягался. Римо держал его за шею.  Миляга
пытался дотянуться до кармана куртки, там у него был револьвер. К сожалению,
Миляга  уже  стал  непригоден  к  военной  службе. Его правая рука кончалась
окровавленным запястьем.
  Двое  других  мотоциклистов,  полагая,  что  Мухаммед   Креншоу,   лежащий
вперемешку  с  прочим мусором, наткнулся на кочку и потерял управление, и не
зная  точно,  слез  ли  Миляга  с  мотоцикла  по  своей  воле,  чтобы  лично
разобраться  с  белой  вонючкой,  или  его  сдернули, продолжали путь к этой
странной парочке, спокойно стоявшей посередине улицы.
  Римо взял Милягу за щиколотки, раскрутил в воздухе и швырнул  упакованного
в  кожу  парня по изящной, плавной траектории, которая неизбежно должна была
пересечься с быстро приближающимися мотоциклами. Чиун не двигался и даже  не
желал  замечать  Римо.  Он не хотел иметь ничего общего с человеком, который
был настолько самонадеян, что полагал, будто он хороший ученик.
  Громко крякнув. Миляга вышиб обоих мотоциклистов из седел.
  -- Три ноль, -- сказал Римо, но Чиун даже не обернулся. Шлем Миляги  резво
скакал по сточной канавке.
  Один  из мотоциклистов лежал плашмя на мостовой, другой безуспешно пытался
встать на колени. Один из мотоциклов бестолково  кружил  по  улице,  окончив
свой  путь  у двери одного из заброшенных домов. Другой опрокинулся и заглох
неподалеку, горючее из пробитого топливного  бака  стекало  в  канаву.  Римо
обнаружил, что у парня, сыпавшего роль биты, была буйная копна волос в стиле
"афро", размером вдвое больше мотоциклетного шлема.
  --  Привет,  --  сказал Римо, глядя сверху вниз на прическу. -- Меня зовут
Римо. А тебя?
  -- Тву мать! -- выговорил Миляга.
  -- Кто тебя послал, Твумать?
  -- Никто меня не посылал, парень.  Убери  свои  грязные  руки  и  пошел  в
задницу!
  --  Давай  сыграем  в  школу,  -- предложил Римо. -- Я задаю вопросы, а ты
отвечаешь с милой, приветливой улыбкой. Ладненько?
  -- Тву мать!
  Держа мотоциклиста вниз головой, Римо отнес  его  к  пробитому  топливному
баку  и  несколько раз окунул пышную копну волос в темную жидкость. Затем он
таким же образом отнес свою поклажу к тому из мотоциклистов, который пытался
встать на ноги.
  -- Огоньку не найдется? -- спросил Римо.
  Парень вытащил было складной нож из кармана куртки, но Римо носком ботинка
выбил его из рук.
  -- Еще три очка, -- сказал Римо, вошедший во вкус спортивной)  состязания.
--  Гол с игры. -- И та же самая нога, возвращаясь назад, по пути расплющила
парню ухо. -- Это чтобы ты  лучше  слышал,  --  сказал  Римо.  --  Я  просил
огоньку.
  -- Не давай ему спичек! У меня волосы в бензине.
  -- Пшел ты, тву мать! -- сказал мотоциклист с окровавленным ухом.
  -- Это ты мне? -- поинтересовался Римо.
  -- Не-а, ниггеру. Миляге, -- ответил тот и чиркнул спичкой.
  Римо поднял Милягу повыше. Волосы вспыхнули, как факел.
  -- Кто тебя послал? -- спросил Римо.
  -- "А" -- арбуз, "Б" -- барабан, "В" -- воробей! -- закричал Миляга.
  -- О чем это он? -- удивился Римо.
  --  Школа.  Он  учит  алфавит,  чтобы  получить диплом учителя. Не захотел
кончать простую школу для черных. Там не надо считать, или писать, или знать
алфавит.
  -- А-а-а-а! -- вопил Миляга, но тут мозг его перестал функционировать. Что
было и к лучшему. Он все равно так никогда и не дошел до "Ж -- жук", даже  в
старших классах школы.
  Римо отпустил ноги.
  -- Ну а ты, мой друг, кто послал тебя?
  -- Никто не послал. Мы так развлекаемся.
  --  Ты  хочешь  сказать,  что  вы  готовы убивать, даже если вам за это не
заплатят?
  -- Мы просто развлекаемся.
  -- Ваши развлечения помешали нашему разговору. Это ты знаешь?
  -- Простите.
  -- "Простите" -- этого недостаточно. Нельзя мешать людям разговаривать  на
улице. Это нехорошо.
  -- Я буду вести себя хорошо.
  -- Уж постарайся. А теперь забери отсюда своих друзей.
  -- Они мертвые.
  --  Ну  тогда  похорони  их  или еще что, -- сказал Римо, перешагнул через
обугленную голову еще дергающегося Миляги и  подошел  к  Чиуну,  невозмутимо
стоявшему на тротуаре.
  -- Неряшливо, -- произнес Чиун.
  -- Я был на улице. Пришлось работать с подручными средствами.
  -- Неряшливо, небрежно и неаккуратно.
  --   Мне  надо  было  удостовериться,  что  они  не  из  Миссии  Небесного
Блаженства.
  -- Разумеется. Резвись на улицах. Посещай святые места.  Все  что  угодно,
лишь  бы  не  дать своему благодетелю поехать на родину. Даже твой император
приказывает тебе это, но нет -- ты должен играть в свои игрушки.  И  почему,
спрашиваю  я  себя, почему человек, которому я дал так много, отказывает мне
-- и в чем? В скромной поездке в родные места?  Почему,  спрашиваю  я  себя.
Почему?  Где  я  допустил  ошибку в процессе обучения? Возможно ли, что вина
лежит на мне?
  -- Мне некогда ждать ответа, -- сказал  Римо.  Он  стоял  перед  массивной
деревянной дверью с крохотным глазком посередине. Римо постучал.
  --  Неужели  я  ошибся, спрашиваю я себя. И, будучи скрупулезно честным по
отношению к самому себе, я отвечаю: нет, все, что я тебе дал, было правильно
и безупречно. Я сотворил чудеса, работая над тобой. Это я вынужден признать.
Но тогда почему мой ученик все еще поступает не так, как должно? Почему  мой
ученик  отказывает  мне  в  маленькой  и  очень  скромной просьбе? И, будучи
строгим и беспощадно критичным к самому себе, я вынужден  сделать  следующий
вывод: Римо, ты жесток. У тебя садистские наклонности.
  -- Ты здорово умеешь надрывать себе душу, папочка, -- заметил Римо.
  В глазке показался чей-то глаз, и дверь отворилась.
  --  Быстрее  заходите,  --  сказала девушка в розовой шали и с веснушками.
Шаль сливалась с чистым изящным  сари.  На  лбу  у  девушки  была  начерчена
серебристая полоска.
  Чиун внимательно посмотрел на полоску, но ничего не сказал.
  -- Быстрее, мотоциклисты снова носятся по улицам.
  -- Парни в кожаных куртках? -- спросил Римо.
  -- Да.
  --  Можете  о  них  не  беспокоиться,  --  Римо  показал  на единственного
оставшегося  в  живых  мотоциклиста,  складывающего  товарищей  штабелем  на
тротуаре.
  --  Слава Великому Всеблагому Владыке! Он показал нам истинный путь. Идите
все сюда, смотрите -- мы спасены!
  Вокруг девушки сгрудились новые лица -- некоторые с  серебристой  полоской
на лбу, другие -- без. Чиун внимательно смотрел на каждую полоску.
  --  Всеблагой  Владыка всегда указывает истинный путь, -- сказала девушка.
-- И пусть смолкнет дух сомнения.
  -- Это я сделал, а не Всеблагой Владыка, -- заявил Римо.
  -- Вы действовали по его воле. Вы были всего лишь инструментом.  О,  слава
Всеблагому  Владыке!  Он  снова  явил  нам  свою  правду. Многие высказывали
опасения,  когда  мы  покупали  этот  дом.  Многие   говорили,   что   район
небезопасен,  но  Всеблагой  Владыка  сказал,  что  мы  должны  купить такую
обитель, какую позволяют наши кошельки, -- неважно, где она находится. И  он
оказался прав. Он всегда прав!. Он всегда был прав, и он всегда будет прав.
  -- Можно нам войти? -- спросил Римо.
  -- Входите. Вас послал Всеблагой Владыка.
  --  Я подумывал о том, не вступить ли мне в ваше общество, -- сказал Римо.
-- Я пришел выяснить, что вы из себя представляете.  У  вас  ведь  тут  есть
главный жрец, не так ли?
  -- Я гуру, настоятель Миссии в Сан-Диего, -- раздался голос с лестницы. --
Вы -- те самые люди, которые очистили улицу, верно?
  -- Верно, -- ответил Римо.
  --  Я  готов  поговорить  с  вами  и  попытаться наставить на путь истины.
Единственное, что от вас требуется,  --  это  возвыситься  над  собственными
сомнениями.
  -- У нас скоро начнутся занятия для новообращенных, -- напомнила девушка.
  --  Я  сам проведу с ними отдельное вводное занятие. Они заслужили его, --
возразил голос.
  -- Как пожелаете, -- низко поклонилась девушка.
  Римо и Чиун  поднялись  по  лестнице.  Человек  с  лицом,  являвшим  собой
свидетельство  поражения  в  затяжной  борьбе с угрями, легким кивком головы
приветствовал их. Он тоже был облачен в розовое одеяние. Волосы у него  надо
лбом  были  выбриты.  На  ногах  -- сандалии, а запах от него шел такой, как
будто его только что выкупали в благовониях.
  -- Я настоятель. Я был в Патне, чтобы воочию  увидеть  совершенство.  Есть
совершенство  на Земле, но западное сознание восстает против этой мысли. Сам
факт вашего  прихода  сюда  доказывает,  что  вы  признаете  за  собой  этот
недостаток. Я спрашиваю вас: против чего вы бунтуете?
  Чиун   не   ответил  --  он  неотрывно  смотрел  на  серебристую  полоску,
пересекавшую лоб жреца. Римо слегка пожал плечами.
  -- Сдаюсь, -- произнес он.
  Они проследовали за жрецом в комнату со  сводчатым  потолком  из  розового
пластика.  С  потолка  спускалась  массивная  золотая  цепь, а на ней висело
четырехстороннее   изображение   пухлолицего   индийского   юноши   с   едва
пробивающимися усиками.
  В  углу  комнаты  грудой лежали подушки. Мягкий ворсистый ковер со сложным
красно-желтым рисунком покрывал пол. Жрец продолжал:
  -- Во всяком бунте есть противодействие частей -- как минимум,  двух.  Они
наносят  вред друг другу. Любой человек, который не верит, что может достичь
внутреннего  единства,  любой  человек,  который  пытается  бороться  против
собственных  страстей,  поражен  бунтарским духом. Как вы думаете, почему вы
подвержены страстям?
  -- Потому что он белый, как и ты, -- заявил Чиун. -- Все знают, что  белые
люди  не  способны  обуздывать  свои страсти и к тому же во глубине души они
неизлечимо жестоки, особенно по отношению к своим благодетелям.
  -- Все люди подвержены одним и тем же страстям, -- сказал  прыщавый  жрец,
усаживаясь  под  портретом  толстого мальчишки. -- Все люди одинаковы, кроме
одного.
  -- Мусор, -- заявил Чиун. -- Словесный мусор белого человека.
  -- Зачем же вы сюда пришли? -- удивился жрец.
  -- Я здесь потому, что я здесь. Вот тебе действительно истинное  единство,
-- ответил Чиун.
  -- Ага, -- обрадовался жрец. -- Значит, вы понимаете.
  -- Я понимаю, что в бухте Сан-Диего весьма благоприятные приливы и отливы,
но  очень  трудно  подплыть  на  подводной  лодке сюда, на второй этаж этого
здания.
  --  Говорите  со  мной,  --  обратился  к  жрецу  Римо.  --  Это  я   хочу
присоединиться.
  --  Все  мы  созданы  совершенными,  --  сказал  жрец.  --  Но нас обучили
несовершенству.
  -- Если бы это было так, -- заметил Чиун, -- тогда грудные  дети  были  бы
самыми мудрыми из нас. А на самом деле -- они самые беспомощные.
  -- Их учат не тому, чему надо, -- заявил жрец.
  --  Их учат искусству выживания. Некоторые учатся этому лучше, чем другие.
Их вовсе не учат невежеству, как ты утверждаешь. И все те  страсти,  которые
ты  называешь святыми, -- это лишь основные пружины выживания. Когда мужчина
берет себе женщину -- это  выживание  племени.  Когда  человек  ест  --  это
выживание  тела. Когда человек напуган -- это выживание человека. Страсти --
это первый уровень выживания. Сознание -- это  высший  уровень.  Дисциплина,
если  правильно ей следовать, помогает самосовершенствованию. Это долго, это
трудно, и если делать это должным образом, то человек  начинает  чувствовать
себя  маленьким  и  ничтожным. Так мы растем. И никогда еще не было короткой
дороги ни к чему стоящему.
  Так говорил Великий Мастер Синанджу, так излагал  он  истину  и  при  этом
неотрывно смотрел на серебристую полоску.
  Римо  растерянно  моргал, взирая на Чиуна. Он уже слышал это раньше, и это
входило в программу его многолетней подготовки. Он знал это так  же  хорошо,
как  знал  самого  себя.  Удивляло  его  то,  что  Чиун тратит силы и время,
объясняя все это постороннему человеку.
  -- Я читаю удивление на твоем лице,-- обратился Чиун к Римо. --  Я  говорю
все это ради тебя. Просто чтобы ты не забыл.
  -- Ты, наверное, думаешь, что я полный идиот, папочка.
  --  Я знаю, что судно, которое отвезет нас в Синанджу, ждет в гавани, а мы
сидим здесь, вот с этим.
  Тонкая рука изящно указала на жреца. Тот вздохнул.
  -- Ваш путь -- это  боль  при  каждом  маленьком  шаге  и  мелкие,  трудно
достающиеся  победы над своим собственным телом, -- сказал жрец. -- Мой путь
-- это мгновенное подлинное просветление, которое подтвердят даже ваши тела.
У нас есть три  доказательства  нашей  правоты.  Первое.  Великий  Всеблагой
Владыка  существует  --  следовательно,  он  есть. Он есть реальность. Мы не
просим вас признавать ничего несуществующего. Второе. Он через своих предков
существовал много лет. Следовательно, это не  просто  одна  из  бесконечного
множества  мимолетных  реальностей.  И  третье,  конечное доказательство: он
растет. Как бесконечная Вселенная, так и мы разрастаемся с каждым годом и  с
каждым днем. Вот таковы наши три доказательства.
  -- Они очень хорошо годятся и для загрязнения атмосферы, -- заметил Римо.
  Чиун хранил гордое молчание. Тратить слова на пустые разговоры с человеком
в розовом больше не было необходимости.
  --  Есть  чистое  озеро  изначальной  и  вечной  истины,  но ваше сознание
затуманено, и вы не можете увидеть его. Это потому, что вас учили  не  тому,
чему  надо. А мы просто-напросто, благодаря совершенству Всеблагого Владыки,
возвращаем вас к этому источнику, показываем  вам  путь  познания  истины  о
самих  себе.  Раз  --  закройте  глаза. Закройте. Плотнее. Хорошо. Вы видите
маленькие светлые точки. Это лишь  малая  часть  бесконечного  света,  а  вы
ограбили  себя -- лишили возможности лицезреть чистый и светлый поток жизни.
Я открою для вас этот светлый поток.
  Римо ощутил мягкое  прикосновение  пальцев  к  векам.  Он  слышал  тяжелое
дыхание  жреца.  Чуял  исходящий  из  его рта запах мяса. Чуял запах потного
натруженного тела. Маленькие светлые  точки,  которые  может  увидеть  любой
человек,   если  быстро  закроет  глаза,  превратились  в  чистые,  дарующие
облегчение полосы света, льющегося свободно и непрерывно. Все это  могло  бы
произвести  на него сильное впечатление, если бы много лет назад Чиун уже не
показал  ему  нечто  подобное,  но  только  дарующее   несравненно   большее
облегчение,  --  простое  упражнение,  которому в Синанджу обучают маленьких
детей, страдающих бессонницей.
  -- Чудесно, -- заявил Римо.
  -- Теперь, когда мы дали вам возможность слегка соприкоснуться с  энергией
освобождения,  мы  дадим  больше.  Скажите себе: "Мое сознание спокойно, мое
тело расслаблено". Повторяйте за мной:  "Мое  сознание  спокойно,  мое  тело
расслаблено".  Почувствуйте,  что  вы составляете единое целое с тем светом,
который вы видите. Вы -- это свет, вы -- это святость. Все, что входит в вас
и исходит от вас, -- свято. Вы прекрасны. Все в вас прекрасно.
  Римо услышал очень легкие шаги. Мягкая ткань легонько коснулась ковра. Еще
пара ног. Еще прикосновение ткани к ковру. Человек с обычным  слухом  ничего
бы не услышал. Жрец явно готовил для них сюрприз.
  -- Откройте глаза, -- приказал жрец. -- Откройте.
  Две девушки стояли перед ними -- обнаженные и улыбающиеся. Справа мулатка,
слева  блондинка-  на  голове  у  нее  волосы  были светлее. Их единственное
одеяние состояло из серебристой полоски, пересекающей лоб.
  -- Американки, -- буркнул Чиун. -- Типичные американки.
  -- Вы полагаете, что это дурно? Вы считаете, что тело -- это дурно?
  -- Для Америки просто прекрасно, -- ответил Чиун. -- Как я рад, что вы  до
сих пор не занесли свою заразу в Корею!
  -- Лучшие шлюхи в мире -- это кореянки, папочка. Ты сам мне говорил.
  -- Из Пхеньяна и Сеула. А не из приличных мест вроде Синанджу.
  --  "Шлюха"  --  просто  грязное слово, которое оскверняет то, что по сути
хорошо, -- сказал жрец и хлопнул в ладоши. Девушки подошли к Римо и Чиуну  и
опустились  перед  ними  на  колени. Блондинка сняла ботинки с Римо. Мулатка
попыталась  запустить  руки  под  кимоно  Чиуна,  но  пальцы  ее   постоянно
натыкались  на  другие  пальцы  --  с куда более длинными ногтями. Эти ногти
впивались ей в ладони,  кололи  подушечки  пальцев,  отталкивали  их  --  и,
скривившись от боли, девушка была вынуждена убрать руки.
  -- Такое впечатление, будто сунула руки в муравейник, -- пожаловалась она,
тряся кистями.
  --  Ничего  не  поделаешь,  --  примирительно  произнес жрец. -- Некоторым
бывает невозможно помочь. Со стариками такое случается...
  Чиун с интересом огляделся. Где же этот старик, о котором говорит жрец?
  Блондинка стянула с ног Римо носки и поцеловала его ступни.
  -- Разве это плохо? -- спросил жрец. -- Или  вас  обучили  тому,  что  это
плохо?
  Блондинка придвинулась поближе к ногам Римо и принялась тереться грудями о
его ступни. Он чувствовал, как она все сильнее возбуждается. Пальцами ног он
вывел ее из состояния возбуждения. Она взвизгнула, заморгала -- и от страсти
ничего не осталось.
  -- Может, вы предпочитаете мальчиков? -- поинтересовался жрец.
  --  Нет, девушки -- это прекрасно. Просто у меня нет времени на все это. Я
хочу вступить.
  -- Не пройдя стадию телесного просветления?
  -- Ага.
  -- Видите ли. Есть разные формы участия. Мы всем  обеспечиваем  крышу  над
головой  и  средства к существованию. Вам больше не надо беспокоиться о том,
как добыть себе пропитание и что вы будете есть.  Мы  обеспечиваем  все.  Но
взамен вы должны отрешиться от всего мирского, в том числе -- от имущества.
  -- Все мое мирское имущество при мне, -- заметил Римо.
  --  У  него есть то, чего никогда не будет у вас, -- сказал Чиун жрецу. --
То, что вы никогда не  сможете  отнять  у  него.  Единственная  подлинная  и
непреходящая собственность. То, что знает его сознание и его тело. И, будучи
неспособны  понять  то,  что  понимает он, вы никогда не сможете взять это у
него.
  -- Ага, значит, ты думаешь, я не так уж плох,  а,  папочка?  --  улыбнулся
Римо.
  -- Я думаю, ты чуть-чуть выше, чем этот угреватый кусок свиного уха.
  -- Безнадежно невежествен, -- сказал жрец Римо. --
  Боюсь, что ваш отец -- ведь это ваш отец, не так ли, вы его так называете,
-- боюсь, я ничего не смогу сделать для него.
  -- Червяк никогда не сможет помочь орлу, -- изрек Чиун.
  --  Я  --  жрец  лишь недавно. Но у нас есть такие жрецы, которые могли бы
голыми руками превратить вас в жидкое месиво, так что вам пришлось бы молить
о пощаде. Эти люди пришли с гор Виндхья, в Индии.
  -- А у них тоже на лбу серебристая полоска, как у тебя  и  у  девочек?  --
поинтересовался Чиун.
  --  Да,  это  знак  отличия  у  тех преданных Великого Всеблагого Владыки,
которые побывали в Патне. Эти жрецы поистине устрашающи. Они  бы  быстренько
показали вам, в чем вы ошибаетесь.
  -- Когда они спустились с гор? -- продолжал расспрашивать Чиун.
  -- Когда дед Всеблагого Владыки позвал их. Это еще одно доказательство его
совершенства, его пришествия и его истины.
  --  И  что,  они просто вот так взяли да и спустились с гор без опаски? --
спросил Чиун.
  -- С поющими сердцами.
  -- И даже без каких-либо мер предосторожности? -- спросил Чиун.
  -- С благодарностью Всеблагому Владыке.
  -- Он просто сказал, что они могут спуститься с гор, и  они  поселились  в
долине? В Патне? Ни от кого не скрываясь?
  -- Да.
  -- Кто такой этот ваш Всеблагой Владыка, чтобы позволять любому идти, куда
заблагорассудится? Кто он такой? Как он смеет?
  -- Он совершенство.
  -- Ты уродлив лицом и мыслями, -- заявил Чиун. -- Плохие новости принес он
нам, Римо. Плохие новости.
  -- Что такое, папочка?
  --  Потом  скажу.  Сначала  закончи  свои  дела  с этим червяком. О-хо-хо,
печально, печально. Работа убийцы никогда не бывает завершена.
  Римо снова обратился к жрецу. Он объяснил,  что  как  новообращенному  ему
хотелось  бы  познать  как  можно  больше  мудрости  Всеблагого  Владыки.  А
поскольку жрецы всегда говорят правду, он, Римо, хотел бы  узнать  правду  о
предстоящем событии. О том самом, грандиозном.
  --  А, грандиозное событие. Оно будет самым грандиозным за все времена, --
сказал жрец и снова хлопнул в ладоши.
  Девушки оделись и ушли, блондинка при этом посмотрела на Римо  так,  будто
он ее предал.
  --  Я видел, что вы сделали на улице с этой бандой крутых ребят, -- сказал
жрец. -- Даже если у  вас  нет  никакого  имущества,  вы  все  равно  можете
пригодиться. У нас много людей, чей вклад -- разнообразные услуги. Это очень
влиятельные  люди  на  очень  высоких  постах.  Среди  них есть и пожилые, и
молодые. Вы бы очень удивились, если бы узнали, кто с нами.
  -- Так удивите меня! -- сказал Римо.
  -- Это тайна!
  -- Ничего подобного, -- мягко произнес Римо  и  оказался  прав:  с  лицом,
перекошенным  от боли, жрец рассказал ему обо всех известных ему влиятельных
людях, которые были  тайными  последователями  Всеблагого  Владыки,  и  Римо
запомнил каждое имя.
  -- Есть и другие, -- говорил жрец, но я не знаю всех имен.
  Не  знал  он  точно и того, какое грандиозное событие должно произойти, но
Всеблагой Владыка собирается прибыть на стадион "Кезар" в Сан-Франциско.
  Римо  сказал,  что,  возможно,  был  слишком   резок.   А   теперь   будет
благоразумным. Он попытается воззвать к разуму жреца.
  -- Если ты мне не скажешь точно, что должно произойти на стадионе, я очень
благоразумно собираюсь отделить твою голову от плеч.
  -- Я не знаю. Не знаю! Клянусь Богом, я не знаю!
  -- Каким Богом?
  -- Истинным Богом.
  Чиун  сделал  шаг  и оказался между ними. Его рука порхнула в воздухе, как
бабочка, и завершили смертоносный. полет у жреца на шее.
  -- Он не знает. Не трать время попусту. Пора заняться делами.
  -- Ты не дал мне закончить! Я же сказал, что мы поедем в Синанджу после. У
меня тоже есть своя работа.
  -- Мы не едем в Синанджу. Вот они -- плохие новости. Мне придется заняться
совсем другим делом. Делом давно минувших дней. У  индийцев  память  --  как
решето.  За  четыре  согни  лет они забывают все. Все! Нам придется отложить
возвращение  в  Синанджу  --  жемчужину   западного   побережья   Корейского
полуострова, бриллиант среди селений, сокровищницу красоты.
  -- А как же подлодка?
  --  Подождет.  У твоей страны много кораблей. А Мастер Синанджу один, и он
должен проследить, чтобы не нарушались соглашения минувших лет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

  Когда Римо в шесть пятнадцать сообщил Смиту по  закодированной  телефонной
линии  имена  влиятельных  последователей  Всеблагого  Владыки, Смит надолго
замолчал, и Римо решил, что линия  автоматически  отключилась,  как  бывало,
когда к ней подсоединялось какое-нибудь подслушивающее устройство.
  Потом он услышал голос Смита:
  -- Дело крайне щепетильное. Некоторые из названных вами лиц занимают очень
ответственные  посты.  Даже не некоторые, а большинство. Послушайте, Римо, а
есть какая-нибудь возможность распрограммировать людей, прошедших обработку?
  -- Откуда я знаю, -- ответил Римо.
  -- Но вы ведь прошли.
  -- Ну и что?
  -- Возможно, раз вы прошли обработку  и  не  поддались  ей,  то  могли  бы
придумать способ распрограммировать этих людей.
  -- Сбросьте их с крыши небоскреба.
  -- Весьма вам благодарен, -- сказал Смит.
  -- Мне нужны паспорта для поездки в Индиго.
  -- Вы считаете, это лучший способ добиться цели?
  -- Похоже, так.
  -- Что вы хотите сказать?
  -- Чиун так считает. У него есть какие-то свои причины отложить ради этого
поездку домой.
  -- Что-нибудь слышно про грандиозное события?
  -- Ничего нового. Только стадион "Кезар".
  -- Некоторых из этих последователей, уж если их нельзя распрограммировать,
придется... э-э... удалить от дел.
  -- Я уже сказал: небоскреб.
  Священный ужас
  -- Я начинаю думать, что у вас и в самом деле садистские наклонности.
  -- Вы общались с Чиуном?
  -- Я считал трупы.
  --  Если вы хотите, чтобы я жил в мире и дружбе с человечеством, вам стоит
только сказать слово, Смитти.
  -- Ваши паспорта будут в гостинице.
  Почти всю дорогу до Индии Римо пришлось  выслушивать  бормотанье  Чиуна  о
том,  что  у  некоторых  людей  дырявая  память и им постоянно надо обо всем
напоминать. Со стюардессой, подавшей  им  обед,  Чиун  заговорил  на  языке,
которого  Римо  никогда  не  слышал.  Чиун  объяснил,  что  это  ория  и что
стюардесса, несомненно, принадлежит к племени, говорящему на этом языке,  --
Чиун определил это по тому, как она носит сари.
  Чиун объяснил Римо, что хотя все члены экипажа называют себя индийцами, на
самом деле все они -- представители разных народностей, которые не только не
любят,  но  даже  и  не  уважают  друг  друга. Он сказал, что только белые в
Америке беспокоятся по поводу голода в Индии. Разные народы  в  самой  Индии
никогда  не  проявляют  озабоченности,  если  беда  сваливается на других, а
поскольку  среди  членов  правительства  голодающих  нет,  то  правительству
совершенно на это наплевать.
  --  Когда  они снова попросят у вас продовольственную помощь, заставьте их
питаться собственными атомными бомбами. Вы набиваете им  животы,  чтобы  они
могли  бездельничать  и  обзывать  вас  всякими  обидными  кличками,  а свои
собственные деньги  они  тратят  на  создание  бомб.  Я  очень  хорошо  знаю
индийцев.  Они  продажные  и  подлые, всегда такими были и такими останутся.
Запомни об Индии и об индийцах хотя бы это, уж  если  ты  больше  ничего  не
знаешь.  Идеи братства в их речи вкладывают белые, но в сердце своем никаких
подобных идей индийцы не носят.
  -- А как же Махатма Ганди? -- спросил Римо.
  -- А как же Римо Уильямс? Не станешь же ты говорить,  что  все  американцы
владеют  своим телом, только потому, что есть ты. Чего я не понимаю, так это
зачем вы взялись кормить людей, которые не хотят прокормить себя сами.
  -- Я никого не кормлю.
  -- Твоя страна. Твоя страна кормит людей, которые не держат  обещаний,  --
сердито сказал Чиун и замолчал до конца полета.
  Таможенник  в Дели обратил внимание на то, что паспорта у Римо и Чиуна той
серии, какая часто бывает у  сотрудников  ЦРУ.  Обратил  он  внимание  и  на
отсутствие багажа у этой парочки.
  --  Индия не потерпит империалистического вторжения в самое сердце страны,
-- заявил таможенник.
  -- Десять рупий, -- сказал Римо.
  -- Но Индия всегда рада приветствовать друзей, -- отозвался таможенник. --
И советую вам не платить больше двух рупий за женщину. За восемь  вы  можете
купить  любую  в  полную собственность. Со всеми потрохами. Пользоваться ею,
как вещью. А потом пустить на удобрение, когда она вам надоест. Какова  цель
вашего визита?
  -- Просветление в ашраме Всеблагого Владыки в Патне.
  -- Просветление вы можете получить и тут, в Дели. Какого рода просветление
вам требуется?
  -- Всеблагой Владыка.
  -- В последнее время он работает просто великолепно, -- сказал таможенник.
-- Просто великолепно.
  До  Патны  они  добирались на старом "паккарде", которого явно не касалась
рука механика с тех  пор,  как  он  покинул  Штаты.  Римо  видел,  что  Чиун
по-прежнему  чем-то  обеспокоен  --  все два дня, проведенные в дороге, Чиун
большей  частью  молчал.  Когда  шофер  протянул  руку  за  деньгами,   Чиун
пробормотал  что-то  о  дырявой  памяти  и  оттолкнул  руку. Римо начал было
отсчитывать банкноты, но Чиун остановил его.
  Шофер выскочил из машины и завопил. За спиной его стали собираться люди  с
грязными   босыми  ногами  и  изможденными  коричневыми  лицами.  Толпа  все
прибывала. Шофер, которому эта поддержка придала смелости, перестал вопить и
пустился в пространные разглагольствования. Чиун перевел:
  -- Он говорит, что мы вырываем у него еду прямо изо рта. Он  говорит,  что
иностранцы  до  сих  пор  воображают,  будто  могут  делать в Индии все, что
пожелают. Он говорит, что у нас много денег и будет справедливо, если он  их
отнимет  и разделит между всеми присутствующими. Ну что, Римо, ты наслушался
достаточно?
  -- Вполне, -- сказал Римо.
  -- Хорошо, -- удовлетворенно  произнес  Чиун  и  чуть  заметным  движением
правого  запястья  уронил  шофера  на  мостовую  Патны.  Новорожденный Фронт
спасения Индии рассеялся, как пыль, под палящим солнцем. Шофер остался один,
мотор его "паккарда" 1947 года тарахтел на холостых оборотах, а все  беды  и
тревоги этой жизни таксиста уже больше не волновали.
  Чиун указал на высокую бетонную стену и массивные деревянные ворота.
  -- Здесь, -- сказал он.
  -- Откуда ты знаешь? -- удивился Римо.
  -- Видишь узор на воротах?
  -- Такой же формы, как серебристые полоски на лбах?
  --  Точно. Это означает, что дом или дворец, или -- если полоска на лбу --
человек  находится  под  покровительством  определенного  племени.   Племени
иллибад.
  -- Понятно, -- сказал Римо.
  --  Но  это ложь. Они не имеют права никого защищать на равнине, и они это
знают.
  Чиун подошел к воротам. Его белая всклокоченная голова едва  доставала  до
самого нижнего массивного металлического засова.
  --  Слушайте,  вы!  Вы,  горные  червяки!  Великий  Мастер Синанджу пришел
напомнить вам об обещании, данном вами другому Великому  Мастеру  из  нашего
Дома,  --  обещании  не спускаться с гор, куда он изгнал вас. Эй, вы, жалкие
букашки, трепещите!
  Чиун с виду несильно шлепнул ладонью по деревянным воротам, и они загудели
в ответ.
  -- Выходите, я желаю напомнить вам  о  вашем  обещании.  Выходите,  жалкие
извивающиеся червяки!
  Чиун  повернулся  к  Римо,  улыбнулся  и  кивком головы велел следовать за
собой.
  -- Иногда я бываю красноречив, -- удовлетворенно произнес  он.  --  Сейчас
они  все  сгрудятся  возле этой двери, вооруженные до зубов, надеясь обрести
храбрость в своем множестве. У них не хватит мужества открыть дверь  --  они
так  и будут стоять там. Я знаю этих людей. Мне передали знания о них, когда
я был еще ребенком, так же, как я сейчас пытаюсь передать знания тебе. Но, к
счастью, я  был  куда  лучшим  учеником.  Моему  учителю  больше  повезло  с
учениками, чем мне.
  В  одном  месте  стена  вплотную  подходила  к обрыву холма, и они полезли
вверх. Лезли они совсем не так, как лазают  другие,  --  они  безостановочно
продвигались  вверх,  как будто шли по горизонтальной поверхности. На гребне
стены они увидели голову в тюрбане. Лицо было обращено в сторону  двора.  До
них  доносился  аромат  специй с кухни дворца Всеблагого Владыки. Чиун снова
улыбнулся Римо, когда они добрались до самого верха стены. Человек в тюрбане
держал наготове ручной пулемет, но направлен он был в  сторону  двора,  где,
припав  к земле, сгрудилась уйма таких же людей в тюрбанах -- все с оружием,
нацеленным на ворота.
  -- Видишь, я их знаю. Я знаю их мысли, -- сказал Чиун.
  Страж на стене обернулся на голос,  и  удивление  на  его  лице  сменилось
ужасом, лишь только он завидел Чиуна. Челюсть у него отвисла, и он завизжал:
  --  А-а-а-е-е-и-и!  --  На розовых одеждах в районе паха расплылось мокрое
пятно, и пулемет задрожал у него в руках.
  Римо увидел, как напрягся указательный палец, лежащий на курке, но грозные
руки Мастера Синанджу уже ухватились за тюрбан,  размотали  его  и,  щелкнув
полоской  материи,  как  кнутом,  захлестнули  петлю  на  шее стража. Потом,
очертив телом стража два широких  круга  в  воздухе,  Чиун  по  дугообразной
траектории отправил его вниз, на плиты двора.
  Чиун  нырнул  в  окно  под  огромным золотым куполом. Римо -- за ним. Пули
застучали по толстым стенам, сопровождая передвижение Чиуна и Римо от окна к
окну. Потом стрельба прекратилась, и стало так  тихо,  что  Римо,  казалось,
слышал  шаги  Чиуна.  Римо  выглянул  во  двор.  Люди  во  дворе  о чем-- то
совещались.
  Чиун подошел к высокому окну и встал там, сложив руки.
  -- Взгляни на них, -- сказал он. -- Я знал, что все так и будет.
  Один из людей в тюрбанах склонился над распростертым телом  стража,  того,
что был на стене, внимательно разглядывая его шею.
  -- Это вы?! -- крикнул он.
  --  Если  я спущусь туда, где ты ползаешь, о горный червяк, я покажу тебе,
что это именно я.
  Люди снова принялись о чем-то совещаться. Они размахивали руками, а голоса
их звучали все громче, перекрывая друг друга.
  Римо не заметил момента, когда они приняли решение, но суть его была ясна.
К воротам они не бежали, а скорее в беспорядке  сыпались.  Бег  в  толпе  не
получался. Люди падали на колени, ползли на четвереньках, колотили в ворота,
хватались  за  перекладины и, как муравьи, атакующие огромный черный огрызок
хлеба, сумели-таки сдвинуть одну громадную  створку.  Она  отворилась,  и  в
образовавшийся проем хлынули они на улицу Патны -- кто с оружием, кто без.
  -- Куда они? -- спросил Римо.
  --  Домой.  Туда,  где  им место. Туда, где они теперь останутся навсегда.
Теперь мы можем ехать в Синанджу. Я не хотел возвращаться домой, пока в мире
было не все улажено. Должен сознаться, если бы Мастер  былых  времен  сделал
свое дело как должно, во всем этом не было бы необходимости. Но мы не станем
это  обсуждать.  Что  сделано,  то сделано, а то, что сделано хорошо, -- это
навсегда.
  -- Эти, в тюрбанах, они что, тоже работали здесь по контракту, вроде нас?
  -- Ты принижаешь искусство убийцы-ассасина. Ты его американизируешь.
  -- Ладно, ладно. У меня своя работа. Мы  на  службе  у  Смита,  а  ты  сам
недавно говорил, что приказ императора -- свят.
  --  Если  это  достойный  приказ.  Императоры могут быть самыми опасными и
самыми невыносимыми из людей, потому что сверхъестественная власть лишает их
внутренних  ограничений,  которые   помогают   нормальным   людям   выбирать
правильный путь в жизни.
  Но  Римо  не  слушал. Он спустился по лестнице вниз и принялся осматривать
комнаты. Пусто было в комнатах и залах, и в крохотных каморках, и  на  кухне
--  если  не  считать  горшков,  кипевших  на  очаге.  Дворец был оборудован
кондиционерами, но пищу здесь готовили по-старому,  на  дровяных  плитах.  В
здании  было  электрическое  освещение, но окна -- из стекол явно кустарного
производства, словно новых технологий еще не было. От ароматических  палочек
и  кубиков, тоже явно сделанных вручную, исходили запахи благовоний. А потом
Римо добрался до компьютерного зала. Неужели  без  компьютеров  сегодня  уже
ничто  не  обходится?  Потом  Римо увидел тюремные камеры, кое-где на ножных
кандалах запеклась кровь. А вот больница. Допотопные металлические кровати и
современное кардиологическое оборудование. На одной из кроватей под  одеялом
что-то  лежало.  Римо  по  запаху  определил, в каком состоянии это "что-то"
находится. От сладкого тошнотворного запаха  разлагающегося  трупа  защипало
ноздри, а если побыть здесь еще некоторое время, то вонь пропитает и одежду.
Это такой запах, что от него не скоро избавишься.
  Римо  отдернул одеяло. Белый мужчина средних лет, рост -- около пяти футов
десяти дюймов, умер не менее суток назад. Труп уже начал  раздуваться.  Кожа
на  запястьях  полопалась. Коричневый запекшийся крест был вырезан на правой
руке, кисть которой превратилась в твердый  коричневокрасный  шар.  На  полу
Римо нашел золотой значок с серебряной полоской и сунул его в карман.
  Выйдя  из комнаты, Римо снова вздохнул полной грудью. Откуда-то из глубины
здания доносились рыдания. У алтаря с изображением  толсторожего  мальчишки,
обвешенным  цветочными гирляндами, светловолосая девушка рыдала, уткнув лицо
в ладони.
  -- Кто ты? -- спросил Римо.
  -- Я та, которая  недостойна  сопровождать  Великого  Владыку.  Моя  жизнь
разбита на кусочки. О, блаженный, блаженный Всеблагой Владыка!
  -- Куда он уехал?
  -- К славе.
  --  Давай начнем сначала, милая. Как тебя зовут? Имя, фамилия. И давай еще
раз уточним, куда конкретно поехал Всеблагой Владыка.
  -- Джоулин Сноуи. Он поехал в Америку.
  -- Хорошо. Куда конкретно?
  -- Стадион "Кезар".
  -- Ряд, номер места? -- спросил Римо, чувствуя, что ему, кажется, повезло.
  -- Да не место и не ряд. Он будет в центре. Это будет грандиозное событие.
  -- Чудесно. Что за грандиозное событие?
  -- Третье доказательство его истины.
  -- Какое именно?
  -- Что он растет и ширится.
  -- И что он собирается сделать, когда вырастет?
  -- Доказать, что он -- воистину истина.
  -- Мне кажется, мы свою истину тоже доказали, и довольно  убедительно,  --
сказал Римо.
  -- Ах, где мне найти нового Великого Владыку? -- разрыдалась Джоулин.
  В конце коридора показался Великий Чиун, Мастер Синанджу, с миской в руке,
и Римо  стал  соображать,  как сказать ему, что он не сразу поедет к себе на
родину Надо бы сделать это подипломатичнее.
  -- Что у тебя в миске, папочка?
  -- Первая хорошая еда за все то время, что я не дома.
  -- Насладись ею сполна, -- дипломатично сказал Римо. -- Тебе еще долго  не
удастся отведать ничего подобного.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

  Фердинанд   Де   Шеф   Хант  скомкал  обертку  печенья,  составившего  его
сегодняшний второй завтрак, и легким движением отправил ее через левое плечо
в мусорную корзину, отделенную от него  тремя  столами.  Он  знал,  что  его
сослуживцы всегда следят как завороженные за тем, как он, не глядя, попадает
в  цель.  Пусть  хоть  это  отвлечет  внимание других аналитиков компании от
огромного экрана в противоположном  конце  комнаты  --  экрана,  на  котором
высвечивалась  неприглядная  правда о состоянии дел на Нью-йоркской фондовой
бирже.
  По мере того, как ценные бумаги на бирже падали в цене,  Хант,  специалист
по  вопросам  производства и сбыта лекарственных препаратов в новоорлеанском
отделении  компании  "Долтон,  Харроу,  Петерсен  и  Смит",   имеющей   свое
представительство  на  Нью-йоркской  фондовой  бирже,  подыскивал  все новые
эвфемизмы для слова "депрессия". Рынок копил силы перед  новым  взлетом,  на
рынке  происходила  необходимая  перестройка,  рынок  искал  новое  солидное
обоснование для последующего неуклонного подъема.
  На второй год депрессии, когда официальные  лица  в  правительстве  начали
обсуждать  вопрос,  не  стоит  ли  страна  на  пороге нового "экономического
спада", Фердинанд Де Шеф Хант стал позволять себе маленькие вольности, когда
его просили выразить свое мнение о состоянии рынка лекарственных препаратов.
  В английском языке лекарственные препараты и наркотики обозначаются  одним
словом (drug). (Примечание переводчика).
  -- Принимайте их внутривенно, -- говорил он.
  Покупатели хихикали и почему-то больше не звонили.
  И  теперь,  этим  утром,  когда,  по его расчетам, шел последний месяц его
блестящей биржевой карьеры --  такой  блестящей,  что  родовое  поместье  на
берегу  Миссисипи  пришлось  заложить в третий раз, чего не случалось с 1732
года, когда его предки получили это поместье в дар от семейства Бурбонов, --
Фердинанд Де Шеф Хант решил, что единственное, чем ему стоит заниматься,  --
это  подбрасывать  бумажки высоко в воздух и по плавной дуге направлять их в
мусорные корзины за его спиной.
  Ему было двадцать восемь лет -- красивый смуглый  мужчина,  своими  руками
всего  добившийся в жизни, промотав миллион, доставшийся ему в наследство от
матери четыре года тому назад.
  -- Не стоит этого делать, -- сказал его коллега у него за спиной. --  Сами
Долгой и Харроу здесь.
  -- В Новом Орлеане?
  --  Да,  с раннего утра. Заперлись в кабинете босса, запросили личные дела
всех сотрудников, пообщались с боссом пару часов -- и все.
  -- Они закрывают новоорлеанское отделение.
  -- Не может быть. Наше отделение -- одно из наиболее успешно работающих.
  -- Это означает, что мы разоряемся медленнее, чем другие. Вот погоди,  сам
увидишь. Мы летим под откос. Жаль только, что это не произошло несколько лет
назад, когда у меня еще водились деньги на обед.
  --  Если ты думаешь, дружище, что я опять перекинусь с тобой в картишки на
обед, то ты спятил.
  -- Сыграем в "ножички"?
  -- Я видел тебя в парке. Выглядело так, что ты нож не бросаешь,  а  просто
втыкаешь.
  -- Дартс?
  --  Ты  неделю пьянствовал на свой выигрыш в дартс. Ты был единственным на
всей Бурбон-стрит, у кого водились деньги.
  -- Бильярд? Гольф? Теннис? Пинг-понг? Кегли?
  -- Сегодня для разнообразия я сам хочу пообедать. Послушай, Хант, если  бы
у  меня были твои таланты, я бы пошел в профессионалы. Я бы сегодня же вышел
на площадку для гольфа. Завтра -- на теннисный корт. А послезавтра  обставил
бы всех в бильярд.
  -- Не могу. Я обещал маме. Я не имею права зарабатывать этим деньги.
  -- Ты называешь свой талант "это". Я никогда не мог тебя понять.
  --  Ладно,  --  отмахнулся  Хант,  и тут, к его радости, разговор прервала
секретарша, сообщившая, что его ждут в кабинете директора.
  -- Мне очистить стол сейчас или потом? -- поинтересовался Хант.
  -- Думаю, никогда, -- ответила секретарша и отвела его  в  кабинет  босса,
где  сидели два человека -- он хорошо знал, кто это, потому что не раз видел
их портреты, развешанные на стенах конторы.  Уинтроп  Долтон  и  В.  Родефер
Харроу  Третий.  На  обоих  были темные полосатые костюмы-тройки. Долгой был
седой и сухопарый с выражением неподкупной честности на лице,  типичным  для
представителя  старого богатого рода из штата Нью-Йорк. Харроу -- потолще, с
четко очерченными скулами и подслеповатыми голубыми глазами. Он был лыс, как
бильярдный шар.
  -- Вы -- младший представитель  рода  Де  Шеф,  так?  --  спросил  Долтон,
сидевший  справа  от  стола  директора.  Харроу  сидел  слева.  Сам директор
отсутствовал.
  -- Ну, сэр, да, можно так сказать. Только по линии отца  я  --  Хант.  Мой
отец  --  Л.  Хант  из  Тексарканы.  Возможно,  вы слышали о нем. Подряды на
поставки электротехнического оборудования. Попал в список  самых  выдающихся
людей 1954 года. Первый президент компании "Арканзас элкс". Крупнейший дилер
компании "Вермиллион сокет" на всем Юге.
  -- Никогда не слышал о нем, -- сказал Долтон. -- Садитесь и расскажите нам
о своей матери. И особенно -- о ее отце.
  -- Но, сэр, он умер...
  -- Печально слышать. А были у него еще дети?
  -- Да, у него был сын.
  Хант увидел, как задрожали челюсти В. Родефера Харроу.
  -- И где живет ваш дядя? -- спросил Долтон.
  -- Он умер ребенком. Ему было три года. Несчастный случай на охоте. Да, на
охоте, хотя, я понимаю, это звучит необычно.
  Хант  чувствовал  себя  неловко в прекрасном кожаном кресле, одном из тех,
что были куплены компанией в лучшие времена. Руки он положил на полированные
деревянные подлокотники -- словно готов был по  первому  слову  убраться  из
кабинета.
  --  Расскажите нам об этом. Мы знаем, что в мире множество странных вещей.
Даже самая простая истина может кое-кому показаться странной.
  -- Он утонул в пруду.
  -- Что в этом странного? -- удивился Долгой.
  -- Странно то, чем он занимался в  этот  момент.  Вы  не  поверите  --  он
охотился.
  -- Я верю. А в каком возрасте вы начали охотиться?
  --  Дедушка -- отец моей матери -- начал учить меня рано, а потом он умер,
и мама  заставила  меня  пообещать,  что  я  никогда  больше  не  буду  этим
заниматься, и с тех пор я не охотился. А когда она умерла, мне по наследству
досталось  поместье, которое раньше принадлежало деду. Он умер от сердечного
приступа. Ну и вот, возвращаясь к поместью, когда я  заложил  его  в  первый
раз,  то  занялся бизнесом. Я поступил на службу в компанию "Долтон, Харроу,
Петерсен и Смит". И я не охочусь.
  -- Вы сказали: не буду заниматься "этим". Чем "этим"?
  -- Ну, это у нас вроде  как  семейный  талант.  Я  бы  не  хотел  об  этом
говорить.
  -- А я бы хотел.
  -- Ну, сэр, это очень личное.
  --  Я  вижу, вы не расположены говорить. И В. Родефер, и я хорошо понимаем
ваши чувства. Но мы бы хотели, чтобы вы нам доверяли. Как своим друзьям.
  -- Как друзьям, -- эхом отозвался В. Родефер Харроу Третий.
  -- Как добрым друзьям, -- подчеркнул Уинтроп Долтон.
  -- Я правда не хотел бы, сэр. Честно говоря, я стесняюсь.
  -- Друзья не должны стесняться друзей, -- заявил  Уинтроп  Долтон.  --  Ты
разве стесняешься меня, В. Родефер?
  -- Я слишком богат, чтобы стесняться, -- брякнул В. Родефер Харроу Третий.
  -- Не обижайтесь на В. Родефера. Он с побережья. Прошу вас, продолжайте.
  --  Ну, понимаете, у членов нашей семьи есть особый дар. Во всяком случае,
по маминой линии. Это имеет отношение к разным предметам. И на первый взгляд
очень просто, но на самом деле довольно сложно. У этого довольно  неприятная
история,  и моя мама заставила меня пообещать, что я не стану передавать это
дальше. Похоже, я и не смогу это никому передать -- сына у меня нет.
  -- Мы знаем, но разве нельзя научить этому  кого-нибудь  еще?  --  спросил
Долтон.
  -- Строго говоря, научить этому невозможно. Понимаете, этому можно научить
только  человека  определенного  склада.  Некоторые  люди  умеют,  не глядя,
чувствовать, где какой предмет расположен, и  тут  еще  включается  механизм
наследственности, если вы понимаете, что я имею в виду.
  -- Значит, у вас есть "это"?
  -- Да. Поскольку я Де Шеф по отцовской линии.
  Челюсти Харроу затряслись от восторга.
  --  А  не  могли  бы  вы  нам  его  показать,  я  имею  в  виду  "это"? --
поинтересовался Уинтроп Долтон.
  -- Конечно, -- с готовностью согласился Хант и встал.  Он  взял  со  стола
листок  бумаги, ручку и календарик, сначала слегка подбросил их на ладони, а
потом со словами: "Мусорная корзина вон  там",  --  швырнул  ручку,  за  ней
календарь, а затем резким движением кисти подбросил бумагу вверх. Ручка, как
мини-дротик, полетела пером вперед и звякнула о дно металлического ведра для
мусора.  Календарь последовал за ней, а листок бумаги описал в воздухе круг,
упал на край ведра, потом съехал вниз и тоже  оказался  в  ведре.  --  Когда
бросаешь  бумагу,  все  дело в воздухе. Бумага -- это самое сложное. Главный
секрет тут в том, что слишком много переменных величин. Как, например, когда
стреляешь из ружья при сильном боковом ветре. Действительно сильном -- узлов
двадцать. Понимаете, что я имею в виду? Или когда играешь в гольф  на  сырой
площадке,  а  тут еще начинает моросить дождь, -- тогда игроки понимают, что
имеют дело с непостоянными величинами. Тут требуется особое  чутье  --  надо
знать,  где  что  расположено, что находится вокруг, и, конечно, чувствовать
вес предмета. Большинство людей думает, что воздух -- это ничто. Но на самом
деле это не так. Воздух -- это тоже предмет или вещество. Как вода  или  как
этот стол. Воздух -- это вещество.
  --  И ваше мастерство распространяется на все предметы? -- поинтересовался
Уинтроп Долтон. В. Родефер Харроу перегнулся через собственное пузо.
  Свет ламп отражался от его гладкой, словно полированной лысины.
  -- Конечно.
  -- Пошли сыграем в гольф, -- предложил Долтон. -- По-дружески.
  -- По тысяче долларов за лунку, -- добавил Харроу.
  -- У меня нет...  Стыдно  сказать,  но  у  меня,  бизнесмена,  нет  тысячи
долларов.
  -- Для бизнесмена это довольно типично. Сколько у вас есть?
  --  У  меня  есть тридцать пять, нет, тридцать три цента. Я купил печенье.
Вот все, что у меня есть.
  -- Мы сыграем на эту сумму, -- сказал Харроу.
  -- Но мне нечем заплатить за аренду площадки.
  -- Об этом мы  позаботимся.  У  вас  есть  клюшки?  Ничего  страшного,  мы
достанем  и  на  вашу долю. Не считайте себя бедным только потому, что у вас
нет денег. У нас тоже бывают трудные времена, но секрет нашего  "это",  если
так  можно  выразиться,  заключается  в  том, что мы никогда не считаем себя
бедными. И мы не хотим, чтобы и вы себя таким считали.
  -- Ни в коем случае не хотим, -- подтвердил Харроу.
  Если бы это был кто-то другой, а не эти двое, то  Фердинанд  Де  Шеф  Хант
чувствовал  бы  себя  неловко на площадке для гольфа в обществе двух людей в
жилетах, в рубашках с закатанными рукавами и в уличной обуви.
  Долтон поспорил с администратором клуба по поводу цены за  прокат  клюшек.
Это  бы  сильно  уязвило  гордость  Ханта,  если  бы Долтон не был тем самым
Уинтропом Долтоном. Долтон требовал самые дешевые мячи.
  Когда Долтон поставил мяч на стартовую отметку  на  первой  дистанциитреке
(длина  --  425 ярдов, норма ударов -- четыре) и нанес первый удардрайв, мяч
позорно срезался в кусты, росшие на берегу озера Поншартрен. Он на  двадцать
минут  задержал  всех остальных, пока искал свой мяч, хотя и отыскал еще два
чьих-то мяча, ползая в кустах.
  Хант первым драйвом послал мяч на 165 ярдов -- не слишком удачно, но  зато
-- точно по прямой в направлении к лунке. Бриз, дувший с озера, придавал ему
силы.  Траву  на поле недавно подстригли, запах был чудесный, солнце ласково
пригревало, и Фердинанд Де Шеф Хант полностью забыл о рынке ценных бумаг  --
настолько полностью, насколько был способен.
  Второй  удар  продвинул  его  вперед еще на сто пятьдесят ярдов и опять --
точно по прямой, и В. Родефер Харроу заявил, что ничего особенного в этом не
видит. Потом Хант послал мяч по  высокой  крутой  параболе.  Мяч  взвился  в
воздух и упал совсем рядом с лункой.
  -- Фью! -- присвистнул Харроу.
  -- Ух ты! -- не удержался Долтон.
  --  Ничего  особенного,  -- сказал Хант и последним ударом -- каких-то два
дюйма -- загнал мяч в лунку, закончив трек в четыре удара.
  -- Мы должны вам по тридцать три цента каждый, -- сказал Долгой. -- Итого:
шестьдесят шесть центов. -- И он заставил Харроу вытащить мелочь из  кармана
и отсчитать требуемую сумму.
  -- Давайте теперь сыграем на шестьдесят шесть центов, -- предложил Долтон.
-- Я хочу отыграться. А ты как, В. Родефер?
  --  Еще  как,  --  заявил  Харроу,  которому на прохождение трека пришлось
затратить девять ударов. При этом он еще и жульничал. Долтон  затратил  семь
ударов, причем завершающий удар был довольно неплох.
  Норма  ударов на следующем треке тоже была равна четырем, и Хант преодолел
этот трек аналогично первому: впечатляющий полет мяча  и  последний  удар  в
лунку с расстояния в четыре дюйма.
  -- Теперь у вас доллар и тридцать два цента. Удвоим или хватит?
  --  Длина  следующего трека -- сто семьдесят ярдов, норма ударов -- три. Я
на таких -- супер, -- заявил Хант.
  -- Посмотрим, какой вы "супер".
  А "супер" был вот какой: мяч летал, как птичка, всего было  затрачено  два
удара,  а потом Хант обнаружил, что играет на следующем треке на два доллара
шестьдесят четыре цента. Проходя трек за треком  и  загоняя  мячи  в  лунки,
новые  друзья  продолжали расспрашивать его об "этом" и каждый раз удваивали
ставки, говоря, что они не упустят шанса отыграться. К седьмому треку ставка
увеличилась до сорока двух долларов двадцати четырех центов,  и  Хант  вовсю
разговорился со своими новыми друзьями.
  Его  мама,  объяснил  он,  заставила его пообещать никогда не пользоваться
"этим" для того, чтобы заработать себе на пропитание, так как этот  семейный
дар  имел  мрачное  прошлое.  Далеко не всегда им пользовались ради победы в
спортивных состязаниях. Изначально это был способ заработать с помощью  ножа
и  ружья.  Де  Шеф  --  старинное  французское имя. Род ведет свое начало от
одного из слуг при  дворе  Людовика  Четырнадцатого.  Слуга  был  помощником
шеф-повара,  но королю пришлось возвести его в дворянское достоинство, чтобы
он получил право убивать дворян. Все дело  началось,  когда  по  приглашению
короля  ко  двору  прибыл  убийца  --  иначе  его не назовешь -- откуда-то с
Востока. Хант не знал, хорошо ли знают историю Долгой и Харроу, но объяснил,
что в то время Король-Солнце  --  так  называли  Людовика  --  столкнулся  с
сильной  оппозицией со стороны местных феодалов. Он хотел объединить страну.
Ну,  и  этому  убийце  Франция  чем-то  не  приглянулась.  Единственная  его
характеристика,  сохранившаяся  в  роду  Де  Шефов, -- это то, что он не был
китайцем. Так вот, Франция ему  не  понравилась.  И  тогда  король,  который
испытывал  к  нему  глубочайшее  уважение  --  а может быть, страх, пообещал
заплатить огромную сумму, если этот  азиат  обучит  некоторых  из  преданных
королю  дворян  части того, что он умеет делать. По-видимому, этот азиат был
очень хорош, просто великолепен.
  --  Мы  считаем,  что  великолепны  вы,  сказал  Харроу,  отсчитывая   сто
шестьдесят  девять  долларов  --  в казначейских билетах -- и запихивая их в
карман Ханту. Они уже отыграли на десятом  треке  и  теперь  возвращались  в
здание клуба.
  --  Да нет, куда мне до него. Я хочу сказать, мои способности -- это ничто
или почти ничто в сравнении с его. Ну, как бы то ни  было,  но  ни  один  из
дворян  не смог ничему научиться, а потом этот азиат обнаружил, что помощник
шеф-повара может, а король сказал, что простолюдин не  имеет  права  убивать
дворян,  и  для  разрешения  проблемы,  как  это  принято  во  Франции,  они
придумали, будто один из его предков был незаконнорожденным сыном кого-то из
знати, а значит, в его жилах текла дворянская кровь,  и  теперь,  обучившись
"этому"  у  азиата,  он  мог  укокошить  любого дворянина, какого укажет ему
король. И с тех пор, как перед революцией Де Шефы  приехали  сюда,  все  они
вроде как зарабатывали на жизнь именно таким способом. Пока дело не дошло до
моей матери. Мама сказала: хватит, и заставила меня пообещать, что я никогда
не стану использовать свой талант ради денег
  --  Благородный  порыв  и  благородное обещание, сказал Долтон. -- Но если
что-то неправильно, неистинно, то это не может быть благородно, так?
  -- Пожалуй, так, -- согласился Хант Выиграв  337  долларов  92  цента,  он
предложил  заплатить за обед. Когда он выложил почти двести долларов за обед
на троих у "Максима" и тем самым потратил  большую  часть  своего  выигрыша,
Уинтроп Долгой сообщил ему, что он и так уже нарушил данное матери обещание.
  --  Но ведь все начиналось с тридцати трех центов! Я всегда играл на обед,
иногда на выпивку или на пару баксов.
  -- Что ж, а теперь это -- триста тридцать семь долларов  и  девяносто  два
цента.
  -- Я верну.
  --  Это  не  будет означать, что вы не нарушили обещания, и честно говоря,
нам  не  нужны  ваши  деньги.  Наблюдать  вас   в   работе   было   истинным
удовольствием.
  --  Колоссальным,  --  подтвердил  Харроу.  --  Одно  из  пятнадцати самых
незабываемых впечатлений в жизни.
  -- Вам неприятно, что вы нарушили обещание? -- спросил Долтон.
  -- Да, -- ответил Хант.
  -- Но все было нормально, пока вы не стали об этом задумываться. Когда  вы
нарушали обещание, не отдавая себе в этом отчета, все было прекрасно. Да или
нет?
  -- Ну-у, да, -- признался Хант.
  -- Вы себе друг или враг? -- задал вопрос Харроу.
  -- Думаю, я себе друг.
  -- Тогда зачем же вы заставляете себя страдать?
  -- Я, э-э, я обещал.
  --  Правильно.  И,  храня верность данному вами обещанию, вы готовы обречь
себя на голод, заставить себя жить в нищете -- вы ведь разорены, и вообще --
причинить себе боль. Неужели вы и вправду  думаете,  что  обязаны  причинять
себе боль?
  -- Ну-у, нет.
  -- Тогда зачем вы это делаете?
  -- Меня учили, что обещание есть обещание.
  --  Вас  много  чему  учили. И меня тоже научили огромному множеству таких
вещей, которые сделали меня жалким и несчастным и,  честно  говоря  довольно
противным человеком, -- сказал Долтон
  -- Вы можете уйти отсюда нищим, -- добавил Харроу. -- Вы можете возвратить
нам  долг.  Вы  можете  даже  считать, что должны нам за обед, и целый месяц
отказывать себе в еде, чтобы расплатиться  со  мной,  хотя  мне  эти  деньги
абсолютно не нужны. Вы станете от этого счастливее?
  -- Конечно, нет, -- ответил Хант.
  -- Значит, это довольно глупо, так?
  -- Да, так.
  Долтон по-хозяйски положил руку на плечо молодого человека.
  --  Скажи  мне,  сынок,  неужели  тебе  ни  капли  не надоело быть глупым,
причинять себе боль, превращать свою единственную жизнь  в  ад?  Неужели  не
надоело?
  -- Кажется, надоело.
  -- Кажется? Ты не знаешь точно?-- переспросил Долтон. -- Ты что, глупый?
  -- Нет.
  -- Тогда перестань делать глупости, произнес Долтон. -- Мы просто пытаемся
убедить  тебя,  что  глупо  умирать  с  голоду,  пытаясь  сохранить верность
обещанию, которое уже нарушено.
  -- Я оставлю деньги себе, -- сказал Хант.
  -- Понимаешь, сынок, тут есть кое-что еще. Мы хотим, чтобы ты был богат  и
счастлив. Ты поможешь нам сделать тебя богатым и счастливым?
  -- Поможешь? -- подхватил В. Родефер Харроу Третий.
  -- Так точно, сэр, -- отозвался Фердинанд Де Шеф Хант.
  Долтон наклонился вперед.
  --  Мы  хотим,  чтобы  ты  познакомился с самым замечательным человеком на
земле. Ему всего пятнадцать лет, но он лучше всех нас, вместе взятых, знает,
как сделать людей счастливыми. В том числе  и  очень  знаменитых  людей.  Ты
будешь потрясен.
  -- Он как раз сейчас в Америке, -- вставил Харроу.
  -- О, да святится его блаженное имя! -- воскликнул Уинтроп Долтон.
  --  Да  святится  его совершенное блаженство! -- эхом отозвался В. Родефер
Харроу Третий.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

  Доктор Харолд В. Смит устало смотрел на аккуратную стопку бумаг,  лежавшую
на его громадном письменном столе.
  "Договор  об  аренде" -- называлось все это, и он начал продираться сквозь
пункты  соглашения,  в  каждом  из  которых  оговаривалось  "если   это   не
противоречит  пункту...", и через обязательства сторон, разбавленные всякими
"кроме как в случаях...". Он машинально  переводил  все  это  на  нормальный
английский  и в конце концов понял, что через четыре дня АО Миссия Небесного
Блаженства берет в аренду на один вечер стадион "Кезар" в  Сан-Франциско  "в
целях проведения массового религиозного мероприятия".
  Договор  об  аренде  был  подписан за АО Миссия Небесного Блаженства неким
Гопалой Кришной, известным также под именем  Ирвинг  Розенблатт  и  носившим
титул  "Главный  гуру  Калифорнийского региона". Штамп на последней странице
гласил: "Оплачено полностью".
  Смит еще раз перечитал соглашение. Вот оно, "грандиозное событие". У  него
не  было  на этот счет никаких сомнений. Но что грандиозного может произойти
на сборище одной из многих религиозных сект, на каком  бы  стадионе  это  ни
проводилось?  Билли  Санди  и  Эми Семпл Макферсон, Отец Богоданный и пророк
Джонс, Билли Грэм и Орал  Роберте  --  скольким  из  них  удавалось  убедить
миллионы  людей  в  правильности  именно  своего видения Бога -- и иногда на
целых два дня,  и  страна  нисколько  от  этого  не  пострадала.  Что  такое
особенное хотел совершить этот индийский малолетний правонарушитель?
  Да,  конечно,  Римо сообщил Смиту имена последователей Шрилы. Некоторые из
этих людей занимали

  очень высокое положение. Ну и что?  Что  такого  могли  они  сделать,  что
оправдало  бы  все  затраты  сил  и  средств  организации  Смита из-за этого
индийского мальчишки?
  Смит оторвал взгляд от соглашения. Если бы только  несколько  американцев,
отправившихся   в   Патну,   не   исчезли  бесследно  и  если  бы  индийское
правительство не отказалось проявить хоть малейшую озабоченность по  данному
поводу,  Смит вообще очень сомневался бы, что это входит в компетенцию КЮРЕ.
Во всем этом он не мог пока усмотреть ничего, что бы представляло угрозу для
его правительства. А это, в конце  концов,  и  было  первой  и  единственной
функцией  КЮРЕ  --  сохранять  конституционное  правительство. Именно с этой
целью ныне покойный президент создал КЮРЕ, и именно с этой целью он  поручил
Смиту  возглавить  ее,  и  именно  поэтому только два человека, кроме самого
президента, -- Смит и Римо -- знали, что такое КЮРЕ и чем она занимается.
  С точки зрения уровня секретности, "Проект Манхэттен" по сравнению с  КЮРЕ
мог  бы показаться собранием регионального комитета демократической партии в
Гринвич-Вилледж. И это естественно.  Результатом  "Проекта  Манхэттен"  была
всего-навсего  атомная  бомба,  а  сохранение секретности КЮРЕ -- куда более
важная задача. Раскрытие тайн КЮРЕ  будет  означать,  что  правительство  не
действовало  и  не  может  действовать  в  рамках  конституции,  а это может
привести к полному развалу всей страны.
  Доктор Смит отложил бумаги в сторону. Он принял решение.  Римо  занимается
этим делом, и пока пусть все остается как есть, а потом будет ясно, стоит ли
дать  Римо  новое  задание.  А  в  качестве меры предосторожности он возьмет
список людей, названных ему Римо, и проследит, чтобы их временно  вывели  из
игры,  прежде  чем  начнется  "Марафон  Блаженства"  Шрилы  Дора на стадионе
"Кезар". Может  быть,  под  предлогом  медицинского  обследования.  И  таким
образом  некоторые  из  козырей  Дора будут биты. Но очень хотелось бы иметь
полный список последователей Дора  в  Америке.  Римо  сообщал,  что  есть  и
другие.
  Смит  посмотрел  на  компьютерный терминал, расположенный в углублении под
стеклянной панелью у него на столе. Компьютер бесшумно и непрерывно  выдавал
распечатанную  информацию,  собранную  тысячами  агентов  по  всей стране --
агентов, которые думали, что работают на ФБР, или на  налоговое  управление,
или  служат  таможенными инспекторами, или банковскими аудиторами, но все их
донесения в конечном итоге попадали в компьютерную систему КЮРЕ.
  Там -- намек, тут -- неосторожное слово, где-то еще --  изменение  цен,  и
компьютер выдавал свое заключение на стол Смиту, сопровождая рекомендациями.
Компьютер бесшумно печатал:
  "Возможен  приток  иностранной  валюты, следствие -- нестабильность цен на
зерно на биржах Среднего Запада. Никаких рекомендаций". Пауза. И снова:
  "Авиакомпания, бывшая на грани разорения, снова  платежеспособна.  Изучить
возможные связи с экспортерами нефти в арабском мире". Такие донесения целый
день  поступали  к  нему  на  стол. В этом состояла суть ежедневной рутинной
работы Смита. Самое важное. То, что могло повлиять на безопасность  Америки,
на ее положение в мире.
  Может  быть, он ошибся? Может, нужно отозвать Римо прямо сейчас? Возможно,
это дело вообще не стоило того, чтобы поручать его Римо?
  Смит снова обратился к компьютеру, бесшумно печатавшему  букву  за  буквой
под стеклянной панелью.
  "Убийство  полицейского на Среднем Западе, очевидно связанное с борьбой за
контроль над преступным синдикатом в этой части страны. Деятели  преступного
мира   имеют   тесные   связи   с   некоторыми  сенаторами,  и  определенные
законопроекты, касающиеся иммиграционных норм и имеющие отношение к деятелям
преступного мира, были недавно внесены этими  сенаторами".  Вот  это  важно,
решил  Смит.  Преступный  мир  дотянулся  своими щупальцами ухе и до Сената.
Возможно, это дело как раз для Римо с его способностями. Компьютер продолжал
печатать:
  "Предлагается -- нажать на сенаторов, заставить их отказать в политическом
покровительстве  лидерам  преступных  группировок".  Вероятно,  так  и  надо
поступить,  решил  Смит.  Вероятно,  это и станет новым заданием для Римо. А
компьютер печатал дальше:
  "Да  святится  имя  Великого  Всеблагого   Владыки!   Он   есть   неземное
блаженство".
  И Смит содрогнулся.
  А  в  2700  милях  оттуда, на другом конце страны, Мартин Мандельбаум тоже
содрогался, но от гнева.
  Он им зачитает положения закона о массовых беспорядках, это уж  точно.  Он
им  вставит в хвост и вставит в гриву. Как они посмели? Черт их раздери, как
они посмели?
  Он  шел  по  отполированному  до  блеска  мраморному   полу   центрального
аэровокзала Сан-Франциско, и гнев его возрастал с каждой минутой.
  Кто этот толстомордый молокосос?
  На  каждой  стене,  на  каждом столбе, на каждой урне в прекрасном, чистом
здании аэровокзала висела  картинка,  изображающая  круглолицего  смазливого
мальчишку  с  убогим подобием усов над верхней губой. Черт побери, да кто он
такой?
  А под фотографиями были слова:
  ОН ПРИЕЗЖАЕТ!!!
  ВО ВТОРНИК ВЕЧЕРОМ!!
  СТАДИОН "КЕЗАР"!.
  ПРИГЛАШАЕМ ВСЕХ. ВХОД СВОБОДНЫЙ.
  Черт побери, кто ОН?
  И еще раз черт побери, как все эти гнусные  картинки  попали  в  чудесное,
чистое здание аэровокзала, где хозяином был Мартин Мандельбаум?
  У  НЕГО,  кто  бы  ОН  ни  был, наверное, не было недостатка в наглости, и
служащие аэропорта, работавшие под  началом  Мандельбаума,  сейчас  об  этом
услышат.
  Мандельбаум  в  ярости  содрал  одну  из  картинок  с  мраморной колонны и
прошествовал в коридор, ведший в его кабинет.
  -- Доброе утро, мистер Мандельбаум, -- приветствовала его секретарша.
  -- Соберите  всех,  --  прорычал  он.  --  Всех.  Дворников,  сантехников,
уборщиц,  маляров,  мойщиков  окон  --  всех. Соберите всех в конференц-зале
через пять минут.
  -- Всех-всех?
  -- Да, мисс Перкинс, всех-всех, мать  их  в  душу!  Мандельбаум  прошел  в
кабинет  и  с  грохотом захлопнул за собой дверь. Ух, как он им вставит! Как
вставлял во время Второй мировой  войны,  когда  был  старшим  сержантом,  и
позже,   на   гражданской   службе,  когда  у  него  появились  первые  двое
подчиненных, и потом, продвигаясь вверх по служебной лестнице.  Словом,  всю
свою жизнь.
  Было   просто  невозможно  представить,  что  вандалы  проникли  в  здание
аэропорта  ночью  и  весь  его  залепили  листовками  с  изображением   ЕГО.
Мандельбаум взглянул на листовку, которую держал в руке.
  Что  за  глупая рожа! Какого черта -- почему его служащие не заметили, как
хулиганы поганят аэропорт?
  -- ОН! -- громко обратился Мандельбаум к лицу на листовке. --  Держи  свой
зад подальше от моего аэропорта.
  Он  смачно  харкнул  в  эту  гнусную рожу и попал Шриле Гупте Махешу Дору,
Всеблагому Владыке, прямо промеж глаз. Потом  швырнул  листовку  в  мусорную
корзину,  стоявшую  возле его стола, и принялся ходить взад-вперед, про себя
отсчитывая пять минут, которые предстояло ждать.
  Подождать стоило. Это было великолепно. Он им вставил в  хвост,  и  он  им
вставил  в  гриву.  Сто сорок человек сидели перед ним в тупом, ошеломленном
молчании, а Мартин Мандельбаум излагал им все, что он думает  по  поводу  их
неустанных усилий, направленных на поддержание чистоты в здании аэровокзала,
время  от  времени  добавляя  некоторые  соображения относительно морального
облика  их  матерей  и  выражая   сомнения   в   мужских   достоинствах   их
предполагаемых отцов.
  --  А  теперь  убирайтесь отсюда, -- сказал он в заключение. -- Убирайтесь
отсюда и снимите со стен все до одной картинки  с  этой  толсторожей  сучьей
жабой,  а  если  вы  увидите,  как какой-нибудь ублюдок вешает их, то зовите
легавых и пусть его арестуют. А если вы захотите сначала выколотить из  него
все  кишки вместе с дерьмом, я не возражаю. Теперь убирайтесь. -- Его взгляд
пробежал по лицам служащих и остановился на первом заместителе,  краснолицом
отставном  полицейском-ирландце  по  имени Келли, тихонько сидевшем в первом
ряду. -- Келли, последи, чтобы все было  выполнено  точно,  --  распорядился
Мандельбаум.
  Келли  кивнул,  и,  поскольку речь Мандельбаума была построена так, что не
располагала к свободной дискуссии, все сто сорок  служащих  молча  встали  и
вышли  из  большого зала. Вся эта толпа понеслась по зданию вокзала, на ходу
срывая со стен портреты Шрилы Дора.
  -- Что нам с ними делать? -- спросил кто-то.
  -- Отдайте мне, -- сказал Келли. -- Я их пристрою. Не  рвите.  Может,  мне
удастся  продать  их  как  макулатуру.  --  Он  коротко  хохотнул и принялся
собирать плакаты --и стопка на его вытянутых руках росла и росла.  --  Я  их
пристрою, ребята, -- говорил он служащим, копошившимся по всему вокзалу, как
рой  муравьев, облепивших кусок сладкого пирога. -- Не оставляйте ни одного.
Ведь не хочется, чтобы жид снова нам вставил, а?--И он подмигнул.
  И служащие мигали в ответ, хотя прекрасно отдавали себе отчет в  том,  что
человек,  называющий  Мандельбаума  за  глаза  жидом,  без  всякого зазрения
совести называет их самих за глаза ниггерами,  латиносами  и  макаронниками.
Келли  собрал  целую  охапку,  и  когда,  потея  под  грузом  макулатуры, он
направился из главного пассажирского зала в служебное помещение, вокзал  был
выскоблен до блеска.
  Келли вошел в пустую комнату, где стояли шкафы, в которых служащие хранили
свои  вещи, положил стопку листовок на деревянный стол и отпер высокий серый
шкаф в углу комнаты.
  Дверца распахнулась.  С  внутренней  стороны  к  ней  клейкой  лентой  был
прикреплен  портрет  Шрилы  Гулты  Махеша Дора. Келли огляделся по сторонам,
удостоверился, что в комнате никого нет, затем наклонился вперед и поцеловал
портрет в обрамленные пушком губы.
  -- Не беспокойся, Всеблагой Владыка, -- мягко сказал он. -- Жид не  сможет
помешать твоему чуду.
  Он  аккуратно  положил  стопку  листовок  в  шкаф. Когда Мандельбаум уйдет
домой, он, Келли, вернется за ними и снова расклеит.
  Как и прошлой ночью.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

  -- Ты меня удивляешь, крошка. Глядя на тебя, никак не  подумаешь,  что  ты
такая патриотка Америки, -- сказал Римо.
  Джоулин  Сноуи  пропустила  его  слова  мимо ушей. Она стояла на коленях у
нижней ступеньки трапа, по которому только что  сошла  с  самолета  компании
"Эйр  Индия",  и  целовала  асфальтовое покрытие, раскинув руки перед собой,
словно бы молясь, аппетитно выставив круглый задок.
  -- О, волшебная Америка! -- стонала она. -- Земля красоты и блаженства.
  Римо взглянул на Чиуна, невозмутимо стоявшего рядом.
  -- О, жемчужина Запада! О, хранилище всего самого прекрасного!
  -- Смотри-ка, -- сказал Римо. -- Патриотка!
  --  О,  возвышенная  благородная  страна!  О,  сокровищница  святости!  --
завывала Джоулин.
  -- По-моему, она перебирает, -- заметил Чиун. -- А как же расизм? А как же
этот ваш Гейтуотер?
  -- Уотергейт. Это мелочи, -- отозвался Римо и схватил ее за правый локоть.
-- Ладно, малышка, вставай и вперед.
  Она  встала,  прижалась  к  Римо и улыбнулась ему. Несмотря на серебристую
полоску на лбу и темную краску на веках, ее лицо выглядело очень юным.
  -- Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты  привез  меня  на  эту  великую
землю.
  --  Да  ладно,  -- скромно ответил Римо. -- Страна и правда неплохая, но у
нее есть свои недостатки. Даже я вынужден признать это.
  -- У нее нет недостатков, -- с вызовом заявила Джоулин. -- Она совершенна.
  -- Почему  же  ты  из  нее  уехала?  --  спросил  Римо,  ведя  девушку  по
направлению к зданию аэровокзала.
  --  Я  уехала  потому,  что Великий Всеблагой Владыка был в Индии, и тогда
Индия была совершенна. А теперь Всеблагой Владыка в Америке...
  -- Точно, -- закончил Римо с отвращением. -- Теперь Америка совершенна.
  Она была неуправляемой, когда он нашел ее, она была неуправляемой на борту
самолета, и  до  сих  пор  она  оставалась  неуправляемой,  как  машина  без
тормозов.
  Римо повернулся к Чиуну и пожал плечами. Чиун доверительно поведал ему:
  --  Человек,  который  посмел разрешить людям племени иллибад спуститься с
гор, чтобы они его защищали, -- такой человек  способен  на  все.  Если  эта
девушка  -- его последовательница, значит, у нее не все в порядке с головой.
С нее надо не спускать глаз.
  И  едва  только  через  стеклянную  дверь  они  вошли  в  главное   здание
аэровокзала,  Джоулин  издала  дикий  вопль и вырвалась из рук Римо. Публика
обернулась на крик, чтобы узнать, в чем дело. Они увидели девушку в розовом,
которая на полной скорости  пронеслась  по  залу  и,  добежав  до  мраморной
колонны, обняла ее обеими руками и принялась осыпать поцелуями.
  -- Слушай, Чиун, это уже совсем глупо, -- растерялся Римо.
  --  Это твоя проблема. Я желаю только одного: попасть на подводное судно и
вернуться в Синанджу, и чтобы твои фокусы не помешали мне это сделать.
  -- Ты сам решил не  ехать  туда,  --  возразил  Римо,  рассматривая  спину
Джоулин -- девушка все еще продолжала страстно целовать колонну.
  --  Только потому, что надо было исполнить долг, а теперь долг исполнен, и
я хочу поехать домой. Если бы в этой стране жили  порядочные  люди,  которые
держат свои обещания, мне бы не пришлось испытать чувство обиды, как сейчас,
поскольку...
  -- Верно, верно, верно, верно, -- оборвал его разглагольствования Римо.
  Он покинул Чиуна и пошел за Джоулин Сноуи. Она уже полностью удовлетворила
свою  страсть  к  одной колонне и теперь обнимала следующую. Римо разглядел,
что именно она так  обильно  смачивает  слюной.  К  колонне  была  приклеена
листовка,  изображающая Шрилу Гупту Махеша Дора. Римо покачал головой. Шрила
был похож на толстую коричневую жабу. Коричневая жаба с растительностью  под
носом, которой никак не удается стать усами.
  Подойдя вплотную к Джоулин, он услышал, как она лепечет:
  --  О,  небесное  блаженство! О, совершеннейший Великий Владыка! -- Каждое
слово сопровождалось смачным чмоканьем. -- Твоя  раба  снова  ожидает  тебя,
открыв  для  тебя  свое  тело  -- чистое поле, которое ты можешь вспахать по
своему желанию.
  -- Не говори непристойности, -- сделал ей замечание Римо  и,  обхватив  за
талию, оторвал от колонны.
  --  Не  обращай  в  непристойность  то, что на самом деле чисто, духовно и
прекрасно. Я -- служанка Владыки.
  -- Он похож на похотливого старичка, -- заметил Римо. -- Но нет  --  и  на
это  не  потянет. Так и останется сексуально озабоченным недоростком с пухом
на губе.
  Тут к ним подошел Чиун, и Римо повел Джоулин Сноуи по направлению к выходу
из аэровокзала.
  -- Он совершенный Владыка! -- визгливо кричала она. -- Он  блаженство!  Он
мир и любовь для тех, кто искренне любит его. Я была среди избранных!
  Она  продолжала  свой  кошачий  концерт  и  в  такси,  пока  Римо  пытался
прокричать шоферу адрес.
  -- Он блаженство! Он красота! Он сила!
  -- Она свихнулась, -- сказал Римо  шоферу.  --  Отвезите  нас  поскорее  в
город. Я скажу, куда конкретно, когда она выдохнется.
  Но Джоулин не унималась.
  -- Он блаженство! Он совершенство! Он мир и любовь! -- вопила она.
  -- Шеф, останови-ка здесь, -- сказал Римо.
  Машина  остановилась  у  обочины.  Римо  перегнулся через спинку переднего
сиденья, чтобы шофер мог его слышать.
  -- Тебя этот шум не нервирует? -- громко спросил Римо.
  Шофер кивнул.
  -- Это твоя младшая сестренка или кто? -- прокричал он в ответ.
  Римо  отрицательно  покачал  головой,  сунул  руку  в  карман   и   достал
пятидесятидолларовую бумажку.
  --  Возьми,  --  сказал  он,  протягивая  деньги шоферу. -- Это тебе плата
вперед и чаевые. А пока не хочешь ли прогуляться вон до того кафе  и  выпить
чашечку кофе? Дай мне пять минут.
  Шофер развернулся на сиденье и внимательно посмотрел на Римо.
  --  Что  ты  задумал?  --  спросил  он. -- На прошлой неделе какие-то типы
пытались разделать счетчик у одного из таксистов.
  -- Разделать? Я никогда в жизни не сражался со счетчиками, -- заверил  его
Римо. -- Давай, всего пять минут.
  -- Я возьму ключи?
  -- Конечно, -- кивнул Римо.
  Шофер  еще  раз  взглянул  на пятидесятидолларовую бумажку, пожал плечами,
выхватил бумажку из руки Римо и засунул  в  карман  своей  желтой  клетчатой
рубашки.
  -- Ладно, мне так и так пора пообедать.
  Он открыл дверь и ушел, предусмотрительно положив ключи в карман.
  -- Он истина! Он красота! Он чудо! Он великолепие!
  -- Чиун, сходи прогуляйся, -- попросил Римо.
  --  Не пойду. Никакие вопли не выгонят меня из машины. Да и район этот мне
кажется подозрительным -- может, тут совсем даже не безопасно гулять.
  -- Ладно, папочка. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.
  Римо обернулся к Джоулин Сноуи, которая  все  еще  продолжала  визжать,  и
положил  руку  ей  на  левую  грудь,  потом пальцами нащупал окончание нерва
пониже соска и сильно ущипнул.
  -- О любовь! О совершенство! О-о-о-о-о! -- застонала Джоулин.
  -- О, как это отвратительно! -- заявил Чиун.  --  Вы,  американцы,  ведете
себя, как лошади на пастбище.
  В  следующее  мгновение он стоял на мостовой, и дверца машины захлопнулась
за ним с такой силой, что это вряд ли способствовало продлению службы замка.
  Оставшись в машине наедине с Джоулин, Римо сказал:
  -- Ты хочешь блаженства? Я дам тебе блаженство.
  В конце улицы шофер такси потягивал кофе.
  В другом конце  улицы  Чиун  рассматривал  витрину  магазина,  уставленную
магнитофонами,  радиоприемниками  и  переносными телевизорами, показавшимися
ему  интересными  и  заслуживающими  того,  чтобы  их  приобрести,  пока  не
выяснилось, что все они сделаны в Японии.
  Он заставил себя оставаться на месте ровно триста секунд, потом вернулся к
машине. Он открыл заднюю дверцу и сел рядом с Римо и Джоулин Сноуи. При этом
он не проронил ни слова.
  Через  несколько  минут  вернулся шофер. Он подо-зрительно глянул на своих
присмиревших  пассажиров,  желая  удостовериться,  что  Римо  не   прикончил
крикунью.
  Джоулин  тихо сидела между Римо и Чиуном. Единственным звуком, который она
издавала, было тихое постанывание.  При  этом  она  беспрестанно  улыбалась.
Шофер завел мотор.
  --  М-м-м-м, -- стонала Джоулин. -- Блаженство. Счастье. М-м-м-м-м. -- Она
обхватила шею Римо обеими руками. -- Ты тоже совершенный Владыка!
  Чиун хихикнул. Римо с отвращением отвернулся.
  Десять минут спустя Римо стоял  в  телефонной  будке.  На  противоположной
стороне  Маркет-стрит  в  Сан-Франциско  электронные  часы  на  здании банка
показывали часы, минуты и секунды: 11.59.17.
  Римо чувствовал себя неуютно -- ему  казалось,  что  времени  уже  больше.
Часов  он  не  носил -- не носил ухе многие годы, но он не верил, что сейчас
11.59 и уже 22-е.
  Римо набрал номер через код 800, позволявший  звонить  в  любой  город  из
любого конца страны. Смит снял трубку после первого же гудка.
  --  Как раз вовремя, -- сказал он. -- Я уже собирался отключать на сегодня
эту линию.
  -- Сколько сейчас? -- спросил Римо.
  -- Двенадцать ноль две и пятнадцать секунд, -- ответил Римо.
  -- Я так и знал, -- сказал  Римо.  --  Тут  часы  показывают  неправильное
время.
  -- Что в этом особенного? Большинство часов показывает неправильное время.
  --  Ага,  --  отозвался  Римо.  --  Я  знал,  что они врут, но не знал, на
сколько. Я уже сто лет так не выбивался из чувства времени.
  -- Наверное, сказалась разница поясного времени, -- предположил Смит.
  -- На мне никогда не сказывается разница поясного времени, что бы  она  ни
значила, -- ответил Римо.
  -- Ладно, не важно. Какие новости?
  -- Мы были в Патне, но маленькая толстая жаба ускакала еще до того, как мы
туда приехали.
  -- Где вы сейчас?
  --  В Сан-Франциско. Этот Всеблагой Зашрила через пару дней устраивает тут
что-то вроде митинга.
  -- Ясно,  --  сказал  Смит.  --  Как  я  полагаю,  это  и  есть  то  самое
"грандиозное событие", о котором мы уже столько слышали.
  -- Думаю, да. Он собирал коллекцию баптистских священников.
  -- Баптистских священников? Зачем?
  --  Не знаю. Может быть, это его новообращенные последователи. Когда я его
найду, я выясню.  Чиун  меня  достал.  Он  хочет  немедленно  отправиться  в
Синанджу.
  --  Римо,  с этим придется подождать. В системе секретности КЮРЕ произошел
прокол. Где-то внутри нашей организации есть люди Шрилы.
  -- Почему бы и нет? Его люди везде.  А  вы  сбросили  всех  тех  людей,  о
которых я вам говорил, с крыши небоскреба?
  --  Нет.  Но  их  всех  положили на обследование, и они там пробудут, пока
Шрила не уедет из страны. Вы сказали, что есть и другие последователи, имена
которых тот человек в Сан-Диего не знал.
  --Ага.
  -- Попытайтесь узнать, кто это. У меня  есть  ощущение,  что  "грандиозное
событие" как-то связано с американскими последователями Шрилы.
  -- Возможно.
  -- Вам помощь нужна? -- вдруг спросил Смит.
  --  Да,  пожалуй, духовой оркестр не помешает -- пусть все знают, что мы с
Чиуном здесь. Парочка команд  по  устройству  фейерверков  и  артиллерийский
дивизион,   и  тогда,  я  думаю,  мы  сумеем  справиться  с  Его  Пресветлым
Толсторожеством. Конечно же, мы обойдемся без посторонней помощи. Во  всяком
случае, ваши компьютеры нам ничем помочь не смогут. Сколько сейчас?
  -- Двенадцать ноль пять и десять секунд.
  -- Черт возьми, я отключаюсь. Пока, Смитти. Не перерасходуйте свой бюджет.
  Пока Римо отсутствовал, в машине произошел следующий разговор.
  -- Вы его друг? -- спросила Джоулин Чиуна.
  -- У меня нет друзей, кроме меня самого.
  -- Но вы так хорошо ладите.
  --  Он  мой  ученик. Он туповат, но, со скидкой на это, мы делаем все, что
можем. Он мне больше сын, чем ДРУГ.
  -- Не понимаю.
  -- Если друг вам больше не нравится, дружбе наступает конец.  С  сыновьями
все  по-другому.  Даже  если  они  вам  не  нравятся, они все равно остаются
сыновьями.
  -- Верно, приятель, -- поддержал его шофер. -- В  точности,  как  с  моим.
Слишком  много  о  себе  думает.  Учился в школе, уже тогда входил в сборную
штата по футболу. Я вкалывал, только чтобы он  окончил  школу.  Ему  за  его
спортивные  успехи  готовы  были  дать  стипендию  в  колледже. И что же? Он
оказался настолько ленивым, что даже школу не осилил. И вы думаете, он  стал
после  этого  искать  работу?  Да  никогда в жизни? Он сказал, что ему нужно
положение. Ему, видите ли, первая попавшаяся работа не годится.
  -- Меня не интересуют подробности личной жизни  твоего  оболтуса-сына,  --
заявил Чиун.
  -- Да, положение! -- Шофер не расслышал ни слова из замечания Чиуна. -- Вы
когда-нибудь  слышали  что-нибудь подобное? Ему не нужна работа -- ему нужно
положение!
  -- Я придумал подходящее для тебя положение, -- сказал Чиун.  --  Лежа  на
животе. Лицом в грязь. И молча.
  Римо вернулся в машину.
  -- Ну что? -- спросил Чиун.
  -- Что "ну что"?
  -- Когда отходит корабль?
  --  Боюсь,  еще  не  скоро,  --  сказал  Римо  и  назвал  шоферу  адрес на
Юнионстрит.
  Чиун скрестил руки на груди. Джоулин посмотрела на него, потом -- на Римо.
Римо сказал:
  -- Ничего не поделаешь, папочка. Дело есть дело.  Дело  всегда  на  первом
месте.
  Джоулин посмотрела на Чиуна.
  -- Дело не должно заслонять собой выполнение обещаний, -- произнес Чиун.
  -- Сначала надо закончить всю эту историю, -- сказал Римо.
  Джоулин  вертела  головой  от  Римо  к  Чиуну, словно следя за мячиком для
пинг-понга.
  -- Но что такое обещание белого человека? --  спросил  Чиун,  обращаясь  к
себе  самому.  --  Ничто,  --  ответил  он сам себе. -- Ничто, данное ничем,
означающее ничто и стоящее ничто. Римо, ты -- ничто. И Смит тоже -- ничто.
  -- Правильно, папочка, -- поддакнул Римо. --  И  не  забудь  добавить  про
расистов.
  --  Да,  и  вы  оба  расисты.  Я такого в жизни не встречал: невыполненные
обещания, неблагодарность... Вы никогда бы не позволили себе ничего такого в
отношении человека с кожей такой же бледной, как у вареной рыбы  или  у  вас
самих.
  --  Верно,  --  согласился  Римо.  -- Мы расисты с головы до ног -- и я, и
Смитти.
  -- Правильно.
  -- И нашим словам нельзя доверять.
  -- Это тоже правильно.
  Римо обратился к Джоулин:
  -- А ты знаешь, что он обучил меня всему, что я знаю.
  -- Да, -- кивнула Джоулин. -- Он мне сказал.
  -- А, уже успел.
  -- И, кстати, он прав, -- сказала Джоулин.
  -- В чем?
  -- Ты расист.
  -- С чего ты взяла? -- удивился Римо.
  -- Все это знают. Все американцы расисты.
  -- Верно, девочка, --  удовлетворенно  заметил  Чиун.  --  Расизм  --  это
самооборона людей, которые ощущают свою неполноценность.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

  В Сан-Франциско, на тихой улочке -- ответвлении Юнион-стрит, разношерстные
и разномастные   хиппи   вразнос  торговали  всякими  разностями.  Ювелирные
изделия, раскрашенные ракушки и камни,  кожаные  ремни  заполняли  маленькие
лотки и лавчонки по обеим сторонам улицы.
  Торговля в целом шла плохо, но торговцев это, похоже, не беспокоило. Они с
самым  довольным  видом  грелись на солнце, курили марихуану и толковали меж
собой, как будет здорово, когда победит революция и  новое  социалистическое
правительство станет платить им за то, что они здесь сидят.
  В  конце  улицы  была  посыпанная  гравием  площадка,  окруженная  высоким
деревянным забором. По периметру площадки стояли лавчонки, и на одной из них
развевалась листовка с портретом Шрилы Гупты Махеша Дора.
  Джоулин грохнулась на колени и поцеловала стальной трос, к  которому  была
прицеплена эта листовка.
  --  О, Всеблагой Владыка, -- пропела она. -- Я пересекла море, чтобы вновь
узреть твое совершенство.
  -- Эй, ты! Какого черта ты дергаешь мой  трос?  --  крикнул  ей  бородатый
загорелый  светловолосый  парень.  Он  был  без рубашки, в джинсах с грязной
бахромой, в ухе -- серебряная серьга. Парень торговал в лавчонке виноградным
соком.
  Из лавок, стоявших вдоль забора, выглянули люди, главным  образом  молодые
женщины, и воззрились на Джоулин.
  -- Они плохо пахнут, -- сказал Чиун Римо. Римо пожал плечами.
  -- Это и есть дети цветов? -- спросил Чиун. Римо кивнул.
  -- Почему же они не пахнут цветами?
  --   Хороший  запах  --  это  составная  часть  общего  заговора  мирового
империализма, -- заявил Римо.
  Чиун засопел.
  -- Впрочем, какая разница. Все белые пахнут странно.
  Бородатый блондин тем временем пытался поставить Джоулин на ноги.  Она  же
упорствовала  в  своем  намерении  стоять  на  коленях.  Обеими  руками  она
вцепилась в трос, который крепил шест, поддерживавший крышу лавчонки.
  -- Я сказал, проваливай отсюда! -- орал парень.
  Римо направился было к Джоулин, но тут раздался чей-то громкий голос:
  -- Прекрати!
  Голос доносился с противоположного конца площадки.  Все  лица  повернулись
туда.
  Там  стоял  человек.  Он вышел из калитки в заборе между двух лавчонок. На
нем было розовое одеяние,  ниспадавшее  складками  к  обутым  в  серебристые
сандалии  ногам.  Лоб  его пересекала серебристая полоска -- такая же, как у
Джоулин.
  -- Оставь ее, -- нараспев произнес он. -- Она одна из нас.
  -- Это не дает ей права дергать трос и раскачивать мою  лавку,  --  заявил
светловолосый парень и снова попытался поднять Джоулин с колен.
  Человек в розовом дважды резко хлопнул в ладоши.
  Молодые  женщины из соседних лавок повернулись, как по команде, и медленно
направились в сторону Джоулин и бородатого блондина. Тот все еще  был  занят
девушкой  и  не  сразу  увидел угрожающую ему опасность. На него надвигалась
дюжина молодых женщин с ничего не выражающими лицами.  Их  ноги  --  большей
частью  обутые в сандалии -- ритмично топали по гравию, производя шум, какой
издает поезд, медленно отходящий от станции.
  -- Эй! -- крикнул им парень. -- Ладно вам, я просто пошутил. Я  не  хотел,
чтобы она...
  И тут они на него набросились. Четверо навалились на беднягу всей тяжестью
своих  тел  и  как  бы пригвоздили к земле, а остальные окружили и принялись
бить руками и ногами по лицу и вообще по чему попало.
  Джоулин с непреклонной решимостью держалась за трос и бормотала:
  -- О блаженный! О блаженнейший!
  Человек в розовом посмотрел на Римо и Чиуна и улыбнулся им. Улыбка не была
ни дружелюбной, ни извиняющейся. Потом он снова дважды хлопнул в ладоши.
  По  этому  сигналу  женщины,  избивавшие  парня,  прервали  свое  занятие,
поднялись и потопали назад к своим лавкам.
  --  Через  час  тебя  здесь  не  будет,  --  обратился человек в розовом к
окровавленному, в синяках парню, валявшемуся  на  гравии.  --  Ты  недостоин
здесь находиться.
  Потом он понизил голос и обратился к Джоулин:
  -- Встань, дитя Патны. Блаженство ожидает тебя.
  Джоулин поднялась, как по команде, и направилась к нему. Римо и Чиун пошли
следом за ней.
  -- У вас есть к нам дело? -- спросил человек в розовом.
  --  Мы привезли ее из Индии, -- ответил Римо. -- Из Патны. -- И, не вполне
отдавая себе отчет, зачем он это делает, он показал  жрецу  золотой  значок,
найденный им на полу дворца Дора.
  --  Вообще-то,  --  вставил  Чиун,  --  мы направлялись в Синанджу, но нас
остановило обещание белого человека.
  -- Ах да, Синанджу, -- чуть растерянно пробормотал жрец. --  Заходите.  --
Римо он кивнул как своему.
  Жрец   провел  их  через  калитку  в  сад,  где  цвели  крупные,  пахучие,
тропического вида цветы, а затем в заднюю дверь старого здания,  выходившего
фасадом на соседнюю улицу. Там они оказались в залитом солнцем зале, который
был переоборудован из четырех маленьких комнат первого этажа.
  В  помещении было безукоризненно чисто. Девять молодых женщин в просторных
белых одеяниях сидели на полу и шили.
  Когда жрец  привел  новоприбывших,  все  женщины  оторвались  от  шитья  и
взглянули на них.
  --  Дети  блаженства!  --  громко  объявил  жрец  в  розовом  и  для пущей
убедительности хлопнул в ладоши. -- Эти путники прибыли из Патны.
  Молодые женщины  с  белой  кожей  и  соломенными,  черными  и  каштановыми
волосами вскочили на ноги и окружили Джоулин.
  -- Ты видела Его?
  Джоулин кивнула.
  -- Он поделился с тобой своим совершенством?
  Джоулин кивнула.
  --  Окажите  ей гостеприимство -- пусть чувствует себя как дома, -- сказал
жрец и жестом позвал Римо и Чиуна следовать за ним в соседнюю комнату.
  За их спинами раздавалась счастливые голоса молодых женщин.
  -- Какой он, наш Великий? -- спросила одна.
  -- Он -- совершенство, -- ответила Джоулин.
  Чиун остановился и кивнул.
  -- А какое это совершенство? -- спросила другая.
  -- Это совершенное совершенство.
  Чиун снова кивнул, на этот раз более энергично.
  Джоулин продолжала восхваления.
  -- Он мудрость всяческой мудрости. Он -- лучший из лучших.
  Чиун с этим согласился.
  Римо обернулся к нему:
  -- Чиун, они говорят о Шриле.
  -- Нет, -- не поверил Чиун.
  -- Да, -- настаивал Римо.
  -- Все американцы -- идиоты.
  Римо проследовал за жрецом и Чиуном в кабинет и на пороге обернулся. Число
девушек выросло с девяти ухе до пятнадцати. Одна что-то шепнула  Джоулин  на
ухо, та покраснела и кивнула. Девушка в восторге захлопала в ладоши:
  -- Расскажи нам все.
  -- Я тоже хотела поехать в Святую Патну, -- пожаловалась еще одна девушка.
-- Но мой отец отобрал у меня кредитную карточку.
  --  Идите сюда! -- крикнула одна из девушек новым, которые все прибывали и
прибывали. -- Познакомьтесь с сестрой Джоулин. Она была  в  Патне  и  видела
Великого Владыку. Она с ним...
  Римо  закрыл  за  собой  дверь. Человек в розовом сел за стол и грациозным
жестом указал Римо и Чиуну на мягкие кожаные кресла.
  -- Добро пожаловать в нашу  обитель,  --  сказал  он.--Я-  Гопала  Кришна,
старший гуру Калифорнийского региона.
  -- Где Владыка? -- спросил Римо.
  Кришна пожал плечами.
  -- Все готово для встречи. Мы приготовили лучшие комнаты. И даже поставили
электронные игровые автоматы.
  -- Ясно, но где он сам? -- повторил Римо.
  -- Мы с вами еще толком не пообщались, -- ушел от ответа Кришна, -- Вы его
ученики?
  -- Он ученик, -- ответил Чиун. -- А я- это я.
  -- А что такое "я"?
  --   Я  --  это  человек,  поверивший  обещаниям  вероломных  бессердечных
расистов.
  -- Чиун, прошу тебя.
  -- Это правда. Правда. Расскажи ему, и пусть скажет, что это неправда.
  -- Правда то, что мы здесь и мы сделаем  все,  чтобы  грандиозное  событие
свершилось  во  славу Великого Владыки, -- сообщил Римо Кришне. -- Для этого
мы и приехали из Патны.
  Чиун рассмеялся.
  -- Великий! -- презрительно произнес он.
  -- Нам велели подготовиться к его приезду, -- поведал  Кришна.  --  Но  он
может остановиться и где-то еще.
  -- В зоопарке. Вместе с лягушками и жабами, -- пробормотал Чиун.
  --  Чиун,  будь  добр,  выйди  и  поговори  с  девушками.  Расскажи  им  о
великолепии Великого, -- попросил Римо.
  Итак, Великий Мастер Синанджу вышел из кабинета,  пока  Римо  и  лжеиндиец
болтали  глупости, и начал вести беседу с юными женщинами, собравшимися там,
и поведал им абсолютную истину,  что  было  не  слишком  сложно,  ибо  никто
особенно не задавался вопросом, о ком именно он ведет речь.
  -- Что вы думаете о Великом?
  --  Он  самый благородный, самый добрый, самый чуткий человек на земле, --
ответил Великий Мастер Синанджу.
  -- Он правда воплощенное совершенство?
  -- Некоторые приближаются к совершенству. Он достиг его и пошел дальше.
  -- Чему он учит?
  -- Творите добро и любите справедливость, и будьте милосердны, и все у вас
будет жорошо, -- изрек Мастер Синанджу.
  -- Как нам приблизиться к совершенству?
  -- Слушайте, что он говорит, и поступайте так,  как  он  учит,  --  сказал
Великий  Мастер  Синанджу. -- Это самая драгоценная истина, какую я могу вам
дать.
  -- Идите сюда! Послушайте, что говорит этот мудрый человек.  Познакомьтесь
с мудростью Востока, освященной блаженным совершенством Великого Владыки.
  Такое  занятие  нашел  для  себя  Мастер  Синанджу,  пока  по соседству, в
маленькой комнате за закрытыми дверями, Римо продолжал совещаться с Кришной.
  Когда дверь за Чиуном затворилась, Кришна  обеими  руками  снял  с  головы
розовый тюрбан, и вокруг головы выросла копна светло-рыжих курчавых волос.
  -- Ох, нелегкая это работа, -- вздохнул он.
  -- Круто тебе приходится -- такое хозяйство, -- посочувствовал ему Римо.
  -- Не-а, нет у меня никакого хозяйства. Они просто дали мне титул и платят
двадцать  процентов  от  всего,  что  я заработаю. Понимаешь, я что-то вроде
дилера -- торгую блаженством. А что у тебя за акцент?
  -- Ньюарк, штат Нью-Джерси, -- ответил Римо. Он был  раздосадован  --  ему
давно полагалось говорить без акцента.
  --  Дай пять, старина, -- обрадовался Кришна. -- Я сам из Хобокена. Ньюарк
изменился.
  -- Да и Хобокен тоже, -- сказал Римо, протягивая руку. Кришна схватил ее и
начал изо всех сил трясти.
  -- Как ты во все это вляпался? -- спросил он.
  -- Да как-то просто занесло, -- ответил Римо. -- А ты?
  -- Ну, понимаешь, революция вроде как заглохла, и они  начали  закручивать
гайки.  А  ко  всему этому дерьму насчет третьего мира у меня как-то никогда
душа не лежала. То есть, конечно, там  можно  было  что-то  сделать,  но  уж
слишком  много  придурков.  И вот пару лет назад всплыло это дело, и я решил
завербоваться. Фирма Дора была тогда поменьше, чем сейчас, и им  были  нужны
профессиональные  организаторы.  Ну,  и  Ирвинг Розенблатт тут как тут. Но и
здесь все, как везде. Они начали разрастаться, и теперь на самых  тепленьких
местечках сидят их собственные жирные задницы. Слушай, выпить хочешь?
  Римо отрицательно покачал головой.
  -- Может, травку? У меня тут прекрасный товар с Гавайев.
  -- Нет, -- отказался Римо. -- Я завязал.
  -- Пить в одиночку -- что может быть хуже! Только одно: не пить совсем.
  Кришна подошел к небольшому шкафу, вытащил из-за книг бутылку виски, налил
себе полный стакан "Чивас Ригал", улыбнулся и подмигнул Римо:
  -- За казенный счет езжу только первым классом.
  -- Для грандиозного события все готово? -- поинтересовался Римо.
  --  Хрен  его  знает!  Это  меня и бесит. Меня сделали боссом, я имею свои
двадцать процентов и не жалуюсь, потому что дела  идут  неплохо.  А  теперь,
когда  они затеяли этот свой Марафон Блаженства, меня отставляют в сторонку.
Понасылали сюда своих ловкачей со всего мира, а я вроде не при  чем.  --  Он
злобно  глотнул  виски.  --  Я  скажу  тебе, что они собираются сделать. Они
заявят,  что  сан-францисское  отделение  не  имеет  никакого  отношения   к
Марафону, и попытаются зажать мои двадцать процентов!
  --  Сволочи,  --  согласился  Римо.  --  Они что, даже не посвятили тебя в
детали?
  -- Даже и понюхать не дали. Скажи ты. Что там будет? Все кругом  только  и
трубят о чем-то грандиозном.
  Римо пожал плечами и без особых усилий изобразил сожаление:
  -- Приказ, старина. Ты ведь понимаешь.
  --  Да,  ясно.  --  Кришна  сделал еще один большой глоток. -- Впрочем, не
беспокойся. Миссия Сан-Франциско будет  присутствовать  там  во  всей  славе
своей, чтобы приветствовать старину Всеблагого.
  --  Ты все-таки думаешь, что свами тут появится? -- продолжал допытываться
Римо.
  -- Свами, -- расхохотался Кришна. -- Хорош свами!.. Да откуда  мне  знать?
Но на всякий случай мы установили тут его любимый электронный пинг-понг.
  -- Кстати, должен тебя поздравить, -- сказал Римо.
  --  У  тебя  тут очень крутая служба безопасности. Девушки -- это здорово.
Как они того парня отделали!
  -- Ага. Телки -- они всегда в первых рядах борцов за свободу.  Тяжкая  это
доля -- родиться бабой.
  -- То есть?
  --  Ну  а  как же -- а с чего бы они тогда носились со всяким дерьмом? Все
ищут каких-то великих тайн или простого способа  всех  сделать  счастливыми.
Что за жизнь!
  Римо кивнул.
  --  У тебя серебристая полоска на лбу. Похоже, ты был в Патне, но сохранил
способность мыслить здраво.
  Кришна допил виски и снова наполнил стакан.
  -- Знаешь, говорят, зараза к заразе не пристает.  Бизнес  Дора  стар,  как
мир.  Немного  наркотиков,  много  секса, а еще больше светлого будущего для
всего человечества. Хочешь трахнуть  родную  мамочку?  Валяй.  Это  средство
достижения  блаженства.  Хочешь  ограбить  своего  работодателя  или  надуть
акционеров? Ты просто обязан это сделать, если хочешь достичь блаженства.
  -- А ты сам?
  -- Когда я поехал в Патну, я прекрасно представлял себе, что меня ждет.  И
его  штучки  не  сработали.  Я  уже  сидел  на  игле, и секса я перепробовал
предостаточно, так что этим меня не проймешь. А счастье всего  человечества?
Тьфу,  я  и  так  всегда счастлив. Но как бы то ни было, я притворился и вел
себя, как все остальные, и вот я тут, и не просто я --  а  главный  гуру.  И
сдается  мне,  они  хотят  надуть  меня  и  отобрать  мои  кровные  двадцать
процентов. Пусть лучше поостерегутся. А если они это сделают  --  я  уйду  в
трансцендентальную медитацию.
  --  Во  всяком  случае, -- произнес Римо, вставая, -- я сообщу, куда надо,
что система безопасности у тебя безупречна. И вообще все отделение, помоему,
работает неплохо.
  -- Спасибо. У вас есть где остановиться?
  Римо помотал головой.
  -- Ладно, оставайтесь здесь. У нас наверху полно свободных комнат.  Раньше
тут был бордель.
  -- Думаю, так мы и поступим, -- согласился Римо.
  --  Здесь  мы будем поближе ко всему происходящему Особенно если Всеблагой
соизволит явиться. Скажи мне еще вот что: как ты добился такого цвета кожи?
  -- Лосьон для загара, -- усмехнулся Кришна. Он отставил  стакан  и  теперь
пытался  запихнуть  свои  рыжие космы под розовый тюрбан. -- Ну, знаешь, эта
химическая дрянь. Мажься погуще  и  почаще  --  и  станешь  коричневым,  как
индиец.  Одно неудобство -- когда я езжу в Малибу на уикенд, то выгляжу так,
будто у меня желтуха.
  Зазвонил  телефон.  Кришна  откашлялся  и,  подражая  индийскому  акценту,
сказал:
  -- Миссия Небесного Блаженства. Может ли Кришна вас осчастливить?
  Он выслушал, что ему сказали, и присвистнул'
  -- Ни фига себе. Спасибо, что позвонили.
  Он повесил трубку и улыбнулся Римо:
  -- Черт побери, я рад, что вы тут.
  -- А что такое? -- удивился Римо.
  --  На  прошлой  неделе  прошел слушок, что в отделении Миссии в Сан-Диего
произошла какая-то заварушка. Но толком никто ничего не знал или  не  хотели
говорить.  А  сейчас  мне  рассказали. Старший гуру, Фредди, откинул копыта.
Кто-то сломал ему шею.
  -- Кто же? -- невозмутимо спросил Римо.
  -- Они пока не знают. Все там разбежались, чтобы не иметь дела с полицией.
  -- Ты думаешь, они подбираются к Шриле?
  -- Черт его знает, -- пожал плечами Кришна. -- Одно тебе скажу: я рад, что
ты здесь. Мне вовсе не хотелось  бы  чтобы  тут  болтались  всякие  психи  и
убивали моих людей
  -- Не волнуйся, -- заверил его Римо. -- Мы тебя защитим.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

  -- Кто же он, Элтон?
  -- Индеец.
  -- Да брось ты, Элтон, во всей стране не осталось ни одного индейца.
  -- Да не тот индеец. Он из тех индейцев, что в Индии живут. -- Элтон Сноуи
перегнулся  через  стойку,  всю  испещренную  следами окурков, и прошептал в
багровое ухо бармена: -- Вроде как ниггер, ясно?
  -- Еооо... С твоей  Джоулин?  --  На  толстом  лице  цвета  вареного  рака
отразилось недоверие.
  Сноуи мрачно кивнул.
  --  Наркотики.  Он ее накачивает. Ну, я пошел к пастору-ниггеру и отправил
его туда, но он так и не вернулся. Наверное, и его накачали.
  -- Слушай, Элтон, по-моему, все пошло наперекосяк  с  тех  пор,  как  этот
раздолбай заказал чашку кофе.
  Сноуи задумчиво кивнул и глянул на стакан кактусовой водки в руке.
  --  Надо было его тогда пристрелить, -- продолжал бармен. -- Да, -- сказал
он, как бы соглашаясь с собой. -- Надо было его пристрелить.
  Сноуи, который вымотался, весь день собирая  отряд  добровольцев,  готовых
помочь ему в деле спасения дочери, устало ответил:
  -- Но как бы это помешало этому кобелю из Индии?
  --  Это  был  бы  для  него урок. Вся беда в том, что мы слишком позволяем
высовываться всяким ублюдкам. Сначала ниггеры,  потом  пуэрториканцы,  потом
настоящие  индейцы, а теперь еще эти странные индейцы, которые на самом деле
ниггеры. И все они нами утираются. Не успеешь оглянуться, как еще и католики
начнут выступать.
  -- Будем молиться, чтоб до этого не дошло, -- сказал Сноуи.
  --Да уж. А то после них непременно жди жидов.
  Мысли о таких ужасных последствиях усилили жажду Сноуи, он  залпом  осушил
стакан и со стуком поставил его на стойку
  -- Еще, Элтон?
  -- Нет, хватит. Ну, и как?
  -- Только мигни. Я с тобой.
  -- Хорошо, -- произнес Сноуи. -- Собери вещи. Мы едем сегодня.
  -- Мы?
  -- Ты, я, Фестер и Пьюлинг.
  -- Хей-хо! -- воскликнул бармен. -- Все мы едем в Сан-Франциско?
  --Угу.
  --  Черт побери, вот это я понимаю -- гулять так гулять! И без жен!! Хей--
хо!! -- Он так громко закричал, что посетители бара  уставились  на  него  с
недоумением  Он  наклонился к Сноуи и сказал уже тише: -- Я просто сгораю от
нетерпения.
  -- Сегодня вечером у меня. В шесть.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

  Он ехал из Фриско на  запад,  в  сторону  Японии,  которая  называет  себя
Страной  восходящего  солнца,  но  с  точки  зрения Америки является Страной
заходящего солнца, что Америка и продемонстрировала в конце  Второй  мировой
войны,  и  далее -- через мост Золотые Ворота, застенчиво краснеющий в лучах
полуденного солнца. Зной прогнал покров тумана, вездесущие рабочие  наносили
на мост очередную дозу омерзительной красной краски, а его путь лежал дальше
--  с  моста  на  шоссе,  потом  в  тоннель,  разинутая  пасть которого была
размалевана всеми цветами радуги, и, наконец, снова из тоннеля на шоссе.
  Он  вел  машину  без  напряжения,  очень  четко.  Его  внимание  не   было
сконцентрировано  ни  на  машине,  ни  на  дороге, его тело и инстинкты были
просто настроены на одну волну с ними и автоматически реагировали на  каждый
поворот   дороги,  точно  рассчитывая  массу  ма  шины,  скорость,  величину
центробежной силы с поправкой на коэффициент трения колес -- и  все  это  не
сознанием, а кончиками пальцев, ладонями и спинным мозгом.
  Фердинанд  Де Шеф Хант никогда раньше не бывал в этой части Сан-Франциско.
Несколько лет назад он приезжал сюда по делам,  но  у  него  тогда  не  было
никакого желания осматривать окрестности
  Хант  рано  узнал  о  своей  способности  подчинять себе разные предметы и
местности тоже он рассматривал как  своего  рода  предметы,  только  большие
Потому места которые он не видел, его не интересовали.
  Впереди  еще  один  тоннель. Склон горы над ним был вымазан белой краской,
словно какой-то исполинский Том Сойер пытался выкрасить  не  забор,  а  весь
мир.   Острый   взгляд   Ханта  различил  под  краской  рисунок.  Он  слегка
притормозил. Да, там была когда-то изображена  женщина,  обнаженная  женщина
высотой  в  сорок  футов.  Белая  краска  уже  начала  стираться,  и под ней
проступали пышные формы женщины. И выглядела она весьма соблазнительно.
  Еще две недели, решил Хант, и белая краска  вся  слезет:  хорошо,  если  к
этому  времени  он  еще  будет  поблизости.  Ханту  очень  хотелось  получше
рассмотреть  женщину.  По  резкости  линий  рисунка  он  догадался,  что   и
художником  тоже  была женщина. Мужчины, изображая женщин, обычно пользуются
мягкими плавными линиями, каких на самом деле  женское  тело  не  имеет,  но
большинство  мужчин  этого не знает, потому что они попросту боятся смотреть
на женщин. Чтобы оценить женщину, чтобы  разглядеть  ее  внутреннюю  силу  и
жесткость,  нужна  женщина  --  и  в этом рисунке явно чувствовалась женская
рука.
  Открытие замазанной картины означало, что день не прошел бессмысленно. Так
бывает, когда в углу  картины  Иеронима  Босха  находишь  маленькую  деталь,
которую  не  замечал  раньше,  хотя видел картину уже сто раз, и вот, на сто
первый, вдруг замечаешь эту деталь и крик удивления рвется из груди, и какая
тебе разница, если другие совершили это открытие раньше.  Для  тебя  это  --
твое  личное открытие, настоящее и бесценное. Оно превращает тебя в Колумба,
и Хант, нажимая на газ и снова увеличивая скорость, испытывал  именно  такие
ощущения.
  И  дальше,  в  сторону  с  автострады,  через  маленькие городишки, жители
которых в основном заняты изготовлением разных вычурных  поделок,  отчего  о
районе к северу от Залива идет дурная слава среди любителей искусства. И вот
дорога  перевалила  через  холм, и, спустившись по длинному пологому склону,
Хант неожиданно выехал из сельской местности в  пригородный  район,  который
вполне  можно  было  бы перенести в любую другую часть Соединенных Штатов, а
потом миновал окраины и въехал в центр города -- аккуратный  и  весь  словно
срисованный с городов времени освоения Запада.
  Милл-Вэлли.  Оставив  позади  магазин  стройматериалов,  Хант  оказался на
главной площади. На перекрестке сигнал светофора заставил его  остановиться.
Напротив   была  старая  пивнушка.  Перед  входом  стояли  три  мотоцикла  с
наклейками, гласящими, что "Иисус бережет", -- и, видимо, речь шла о  весьма
существенных  сбережениях,  потому  что  это были мощные "харлеи-дэвидсоны",
каждый ценою тысячи по три.
  Еще один квартал. Хант повернул налево, и его старенький "форд" 1952  года
покатил  вверх по склону холма. Похоже было, что он ехал по спине гигантской
змеи,  кольцами  свернувшейся  на  дороге  специально  для  того,  чтобы  ее
раздавили.  Он  доехал  до  едва  заметной  проселочной  дороги, отходящей в
сторону от шоссе, и чуть было не проскочил мимо, но дернул рычаг, переключая
скорость с третьей на вторую, одновременно с этим развернул передние  колеса
вправо и нажал на тормоз.
  Машину  занесло,  он  выключил зажигание и отпустил тормоз, и машина своим
ходом поехала по проселочной дороге, постепенно замедляя ход, а Хант  сидел,
сложа руки, позволяя машине катиться по инерции, и ничуть не удивился, когда
автомобиль остановился в дюйме от двери гаража.
  В  отличие  от Америки цивилизованной, где гаражи строятся либо вплотную к
дому, либо неподалеку от него, здесь гараж стоял на  самом  краю  обрыва,  а
сбоку от него Хант увидел ступеньки, ведущие вниз.
  Хант  пошел  по  ступенькам,  и  тут путь ему преградили четыре человека в
длинных розовых одеяниях -- здоровенные парни с  непроницаемыми  коричневыми
лицами. Они стояли, скрестив руки, и в упор смотрели на Ханта.
  -- Я Ферди...
  --  Мы  знаем, кто вы, -- оборвал его один из людей в розовом. -- Следуйте
за нами.
  Двумя пролетами ниже, на узком выступе скалы, примостился домишко -- серое
деревянное здание с окнами на все четыре стороны.
  Не проронив ни слова, четверо в розовом повели Ханта в дом, и он  оказался
в  маленькой  комнате  с  розовыми  стенами.  В  комнате раздавался какой-то
странный писк. В центре помещения Хант увидел огромный  металлический  ящик.
По  бокам  ящика  торчали  грязноватые  сапоги для верховой езды и клетчатые
бриджи.
  -- Он здесь. Всеблагой Владыка, -- произнес голос за спиной Ханта.
  -- Уйди отсюда, Христа ради, -- донесся голос из-за ящика.
  Потом Хант остался в одиночестве. Он слышал, как за его  спиной  закрылась
дверь, как из ящика донеслась новая серия попискиваний, и наконец:
  --  Ч-черт! -- и из-за игрового автомата высунулось толстое лицо. -- Итак,
ты и есть тот самый янычар? -- спросило оно.
  -- Я Фердинанд Де Шеф Хант, -- ответил Хант, который  не  знал,  зачем  он
здесь  и  что  такое  янычар. Знал он только одно: что двое владельцев фирмы
дали ему бессрочный отпуск с полным содержанием и  оплатили  всю  дорогу  до
Сан-Франциско.
  --  А  эти  два  трепача с Уолл-стрит не соврали? Ты действительно большой
мастер?
  Хант не знал этого и пожал плечами.
  Шрила Гулта Махеш Дор встал со стула. И сидя, и стоя,  он  все  равно  был
ниже,  чем игровой автомат. На нем были бриджи в красную, коричневую и белую
клетку, темно-коричневые высокие сапоги и золотисто-бежевая  майка  с  тремя
обезьянками  --  не  видеть зла, не слышать зла, не говорить зла. Майка туго
облегала его мягкую и округлую, почти женскую грудь.
  -- Возьми стул, -- сказал он. -- Ты знаешь, чего я хочу?
  -- Я даже не знаю, кто ты есть, -- ответил Хант, усаживаясь на вращающийся
стул, обтянутый черной кожей, -- такой же стул был и у Дора.
  Дор внимательно посмотрел на Ханта и откинулся на спинку своего стула.
  -- Как тебя, кроме Ханта?
  -- Фердинанд Де Шеф Хант.
  -- О'кей. Пусть будет Фердинанд. Можешь звать  меня  Шрилой,  или  Великим
Всеблагим  Владыкой,  или  Богом,  как  тебе  больше нравится. -- Он еще раз
пристально посмотрел на Ханта. -- В раю возникли проблемы, дружище.
  -- В раю всегда проблемы, -- проронил Хант.
  -- Я рад, что ты это понимаешь. Тогда ты должен понимать, зачем мне  нужен
ангел мщения. Как его -- серафим или херувим? Не помню, я всегда их путаю. Я
никогда  не  был  особенно  силен  в теологии. Вот бизнес -- это мое. Ладно,
Фердинанд, перейдем к делу. -- Не прерывая разговора, Дор снова повернулся к
своему игровому автомату -- это был электронный пинг-понг, -- нажал  красную
кнопку, и по экрану от одного края к другому поползла белая точка.
  Дор  ухватился  руками за обе рукоятки -- и справа, и слева -- и, время от
времени бросая косой взгляд на  экран,  начал  манипулировать  рычагами.  По
обоим  краям  экрана  вверх-вниз,  повинуясь  движениям  рук Дора, двигались
короткие вертикальные линии. Белая точка, все ускоряя движение, ударялась об
эти  линии  и  отскакивала  к  противоположному  краю   экрана.   Хант   как
завороженный  следил  за ней. Дор продолжал говорить, не слишком внимательно
следя за игрой.
  -- Так вот, к делу, -- повторил он. --  Во  вторник  вечером  я  собираюсь
устроить  тут  одну  грандиозную  штуку,  а  два  каких-то типа путаются под
ногами. Они были в моем дворце в Патне -- это наш  Пентагон  в  Индии  --  и
устроили там жуткий разгром. Разогнали моих телохранителей и забрали с собой
одну из моих телок.
  -- А кто они? -- спросил Хант, все еще не понимая, при чем тут он.
  -- Сейчас дойду и до них.
  "Бип-бип-бип!".
  --  Примерно  неделю назад был убит один предатель. Потом был убит один из
моих людей. А потом еще один. Прямо здесь -- в Соединенных Штатах этой вашей
Америки, и это меня просто выводит из себя. "Бип-бип-бип!".
  -- И всех их не просто убили, а переломали шеи, и мои старики с кальсонами
на голове заныли и заскулили что-то насчет древнего проклятия.
  "Бип-бип-бип!".
  -- И все это дело рук  двух  человек,  и  сдается  мне,  они  где-то  тут,
неподалеку. Вот почему я прячусь в горах, вместо того чтобы жить в городе.
  -- А зачем тебе я?
  --  Слушай,  я  не хочу, чтобы эти два типа испортили грандиозное событие,
которое я назначил на стадионе "Кезар". Это будет мой триумфальный  въезд  в
вашу Америку -- с флагами и фанфарами, -- и мне не нужны помехи.
  -- Что я должен сделать? -- спросил Хант.
  Дор  развернулся  вместе  со стулом. Он отпустил рычаги, и белая точка, не
встретив на пути препятствия, стукнулась о край  экрана.  Раздался  писк,  и
табло высветило счет 10. Дор пристально воззрился на Ханта.
  -- Уж конечно, не встречать их хлебом-солью. Я хочу, чтобы ты их убрал.
  Хант  посмотрел  на  экран. Белая точка снова поползла справа налево и, не
встретив препятствия, стукнулась о левый край экрана.  Раздался  писк.  Счет
стал 2:0. Хант нюхом ощутил, как нагрелся автомат.
  -- Убрал? -- переспросил он.
  -- Ну да. Прокомпостировал им билеты!
  -- Билеты?..
  -- Черт тебя раздери, ты что -- полный придурок? Убей их, болван!
  Хант  улыбнулся. Так, значит, вот что такое янычар. А тем временем машина,
предоставленная самой себе, уже довела счет до 5:0.
  -- Кстати, какой у тебя опыт? -- поинтересовался Дор. -- Сколько засечек у
тебя на прикладе?
  -- Насколько я понимаю, ты спрашиваешь, сколько человек я убил?
  -- Точно, Ферди. Сколько?
  -- Ни одного.
  Дор опять воззрился на Ханта. На его гладком, лоснящемся  лице  отразилось
раздражение.
  -- Погоди-ка, -- недоумевающе произнес он. -- Это еще что за фигня?
  Хант пожал плечами.
  --  Черт  побери,  я  прошу  найти  мне  классного  убийцу, а мне приводят
джентльмена-южанина, который торчит тут, как шишка на сучке, и скалится. Что
тут происходит, черт вас всех побери?
  -- Я могу их убить, -- с удивлением услышал Хант собственный голос.
  --  Конечно,  малыш,  конечно.  У  меня  в  Патне  было  девяносто  восемь
телохранителей  -- служба безопасности, какой нет у этого вашего крестоносца
в Риме, и знаешь, где они теперь? Все девяносто восемь! Они наклали в  штаны
и  вернулись к себе в горы -- и все из-за этих двух мерзавцев. А ты хочешь в
одиночку с ними справиться. Не смеши меня.
  "Бип-бип-бип!". Счет стал 11:0, и обе вертикальные линии по  краям  экрана
исчезли.  Игра окончилась, и белая точка принялась беспорядочно двигаться по
экрану -- бесцельно и безрезультатно.
  -- Я могу их убить, -- спокойно повторил  Хант,  на  этот  раз  слова  его
прозвучали  куда естественнее для него самого -- так, будто именно эти слова
ему следовало произносить всю жизнь.
  Дор вернулся к игре, презрительно отмахнувшись от Ханта  --  вали  отсюда,
убирайся в задницу.
  Хант  сидел  и  наблюдал за тем, как Дор играет -- мрачно, сосредоточенно,
дергая за оба рычага -- правая рука против левой.  Светящаяся  точка  бешено
металась  по  экрану.  Один -- ноль, один -- один, два -- один, три -- один.
Розыгрыш каждого очка шел долго, и у Ханта было время поразмыслить. А почему
бы и нет? Его предки занимались этим несколько столетий. Его боссы, Долтон и
Харроу, говорили, что это принесет ему много денег. Так  почему  бы  и  нет?
Почему  бы  и  нет?  Почему  бы нет? Итак, блудный сын Фердинанд Де Шеф Хант
решил вернуться в лоно  семьи  и  стать  профессиональным  убийцей.  И  черт
побери, он не позволит этому жирному поросенку помешать ему.
  -- Что за игра? -- спросил он громко.
  -- Электронный пинг-понг, -- отозвался Дор. -- Играл когда-нибудь?
  -- Нет. Но я тебя побью.
  Дор язвительно расхохотался.
  --  Ты  не побьешь меня, даже если я буду играть с завязанными глазами, --
сказал он.
  -- Я побью тебя, даже если я буду играть с завязанными глазами, --  заявил
Хант.
  -- Уйди отсюда, прошу тебя, -- отмахнулся Дор.
  -- Давай сыграем, -- предложил Хант.
  -- Уходи.
  -- Моя жизнь против работы. Игра решит.
  Дор  обернулся  и  пристально  посмотрел  на  Ханта. Тот встал и подошел к
автомату.
  -- Ты это серьезно? -- спросил Дор.
  -- Я ставлю свою жизнь, -- ответил Хант. -- Я не привык этим шутить.
  Дор хлопнул в ладоши. Точка продолжала скакать по экрану. Теперь, когда ей
никто не мешал, очки набирала та сторона, за которой было право подачи.
  Открылась дверь, и в комнату вошли четыре человека --  те  самые,  которые
привели Ханта в дом.
  --  Мы будем играть в пинг-понг, -- сказал им Дор. -- Если он проиграет --
в расход. -- И обернулся к Ханту: -- Ты не возражаешь?
  -- Ничуть. А если я выиграю?
  -- Тогда мы с тобой поговорим.
  -- Мы поговорим в шестизначных цифрах?
  -- Хорошо, но насчет этого не волнуйся: через три минуты ты  будешь  одним
из незабвенных, ушедших в мир иной.
  Дор потянулся к красной кнопке, чтобы начать новую игру.
  -- Не надо, -- остановил его Хант.
  -- Как так?
  -- Давай доиграем эту.
  --  А,  ну конечно. Я так и знал! Так я и знал, что тут какая-то хитрость.
Ты хочешь фору? Так вот, я не дам тебе семь очков форы. Счет восемь -- один.
Ага, уже девять -- один.
  -- Мое -- одно очко, твои -- девять. Играй, -- сказал  Хант  и  взялся  за
левую  рукоятку.  Точка  мягко  отскочила  от  правого нижнего угла экрана и
полетела в его сторону.
  -- Заказывай гроб, -- сказал Шрила. -- Похороны я тебе обеспечу.
  Хант не спеша нажал  на  рычаг.  Вертикальная  линия  поползла  вверх.  Он
поменял  направление  движения  рычага,  и  линия  поползла вниз. Ханту было
наплевать, что  светящаяся  точка  полетела  беспрепятственно  по  экрану  и
ударилась о левый край.
  -- Десять -- один, -- сказал Дор. -- Осталось одно очко.
  -- Ты его не получишь, -- заявил Хант.
  Он  уже ощущал рычаг как часть себя самого. Он держал черную пластмассовую
рукоятку, охватив ее пальцами так,  будто  и  рукоятка  и  весь  рычаг  были
изготовлены  на  заказ  специально  для  него.  Кончиками  пальцев он ощущал
движение вертикальной линии, малейшие изменения ее скорости. Он  чувствовал,
как  и  когда  ее  надо послать верх, когда -- вниз. Без мыслей, с полностью
отключенным сознанием, он знал, что надо  делать.  Подача  опять  перешла  к
Дору, и точка полетела в левый нижний угол экрана. Дор улыбнулся.
  Хант медленно повел вертикальную черту вниз, точка ударилась о нижний край
экрана  и  отскочила  вверх,  и  как  раз в этот момент Хант перехватил ее и
послал вправо вдоль нижнего края. Дор встретил точку и послал  ее  назад  по
той же траектории.
  Хант  не  сдвинул  с  места  вертикальную  черту  -- она была все в той же
позиции, и точка должна была бы отскочить под прямым углом. Но в  тот  самый
момент,  когда  точка  должна  была  стукнуться  о черту, Хант сделал резкое
движение вверх, и точка полетела через экран по диагонали в  правый  верхний
угол.  Дор  крутанул  свой рычаг, и его вертикальная черта подскочила вверх,
упершись в верхний край экрана под прямым углом, но точка  перелетела  через
черту, и автомат запищал.
  --  Десять -- два, -- улыбнулся Хант. Он понял, что в верхней части экрана
есть "мертвая зона", где вертикальная  черта  не  может  перехватить  точку.
Теперь надо выснить, есть ли такая зона в нижней части.
  Игра продолжалась. Опять подавал Дор. В нижней части экрана тоже оказалась
"мертвая зона". Десять-три, десять -- четыре, десять -- пять.
  Раздражение  Дора  росло.  Он  то  и  дело  орал  на  игровой автомат и на
светящуюся точку. Хант молча, как бы невзначай, двигал свой рычаг.
  Когда счет стал десять -- десять, Дор со всего размаха хлопнул по автомату
своей пухлой короткопалой рукой. На экране возникла надпись "Игра окончена",
и вертикальные линии исчезли.
  -- Ладно, -- махнул Шрила стоявшей в дверях четверке. --  Все  ушлепывайте
отсюда.
  Они ушли, а Хант сказал:
  -- Я играл правой рукой. Хочешь, я сыграю левой?
  -- Не хочу.
  -- А если левой рукой и с завязанными глазами?
  --  В  эту  игру  с завязанными глазами не сыграешь. Как ты можешь играть,
если ничего не видишь?
  -- А ничего и не надо видеть, -- объяснил Хант. -- Ты этого до сих пор  не
заметил?  Звук совершенно разный при движении точки по верхнему и по нижнему
краю. И кроме того, можно определить по  свисту  --  быстро  она  летит  или
медленно.
  -- Знаешь, по-моему, ты мне не нравишься, -- задумчиво проговорил Дор.
  -- Я бы обыграл тебя даже по телефону, -- заявил Хант.
  Дор внимательно посмотрел на него и прочитал в его глазах дерзкий вызов. А
ведь,  переступая порог комнаты, он выглядел таким неуверенным. Шрила решил,
что лучше не отвечать на этот вызов, а с толком использовать талант Ханта.
  -- Сто тысяч долларов, -- сказал он. -- Убей их обоих.
  -- Имена?
  -- Все, что нам  удалось  узнать,  это  --  Римо  и  Чиун.  Они,  по  всей
вероятности, в Сан-Франциско.
  --  Тем  хуже  для  них,  --  сказал  Хант,  и  эти  слова  доставили  ему
удовольствие.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

  Сегодня, решил Римо, Джоулин похожа на человека. Весь предыдущий вечер она
тихонько сидела и напряженно вслушивалась в слова лекции, которую читал Чиун
девушкам из сан-францисского отделения Миссии Небесного  Блаженства.  Затем,
поздно  ночью,  она  попыталась  составить  Чиуну  компанию на его циновке в
огромной спальне, отведенной для него и для Римо.
  Но Чиун отогнал ее легким движением руки, и, вынужденная  довольствоваться
Римо, она забралась в его постель, а он так устал за день и так хотел спать,
что пришлось обслужить ее -- хотя бы затем, чтобы не слушать ее болтовню.
  Похоже,  вчерашний  пятиминутный  эпизод  в  такси  несколько  ослабил  ее
безумную тягу к Шриле Гупте  Махешу  Дору,  решил  Римо,  а  ночное  соитие,
видимо,  еще  больше  остудило  ее  пыл, потому что сегодня она говорила как
достаточно разумное существо, а не как заезженная пластинка.
  Чиун все утро стонал и жаловался, что насекомые всю  ночь  не  давали  ему
спать,  а когда Римо заметил, что лично его никакие насекомые не беспокоили,
Чиун высказал предположение, что себе подобных они не трогают.
  И вот теперь они  втроем  сидели  на  переднем  сиденье  взятого  напрокат
автомобиля -- Джоулин как кусок мяса в гамбургере между Чиуном и Римо.
  -- Не понимаю, -- сказала девушка.
  -- Слушайте, слушайте! -- возгласил Римо.
  --  Если  вы -- истинный Великий Владыка, -- продолжала Джоулин, -- то кто
же тогда Шрила?
  -- Маленьким людям нужны вещи маленького размера, -- изрек Чиун. --  Людям
большим нужны вещи побольше. То же относится и к величию.
  Джоулин  ничего  не  сказала.  Она  крепко  сжала  губы  и о чем-то крепко
задумалась. Чиун глянул через нее на Римо.
  -- Куда мы едем?  --  спросил  он.--Я  не  знал,  что  до  Синанджу  можно
добраться на автомобиле.
  -- Мы едем не в Синанджу. И прекрати это.
  --  По-моему,  он очень жестокий человек, -- сказала Джоулин Чиуну, кивнув
головой в сторону Римо.
  -- Ага, как хорошо ты его поняла! Видишь, Римо?  Она  тебя  раскусила.  Ты
жестокий.
  -- Не забудь -- самонадеянный, -- сказал Римо.
  --  Да,  дитя  мое,  --  сказал Чиун, обращаясь к Джоулин. -- Не забудь --
самонадеянный. А  кроме  того  --  неповоротливый,  неспособный,  ленивый  и
глупый.
  -- Но он ведь ваш ученик... -- недоумевала девушка.
  -- Сделать прекрасным необработанный алмаз могут многие, -- объяснил Чиун.
--  Но сделать что-то маломальски приличное из бледного куска свиного уха --
совсем другое. Туг требуется Великий  Мастер.  Пока  еще  я  просто  пытаюсь
сделать из него нечто похожее на человека. Красота и сияние придут позже. --
И он сложил руки.
  -- А вы могли бы сделать меня прекрасной и сияющей? -- спросила Джоулин.
  -- Легче, чем его. У тебя нет его дурных привычек. Он -- расист.
  -- Ненавижу расистов, -- заявила Джоулин. -- Мой отец расист.
  -- Спроси расиста, куда мы едем, -- сказал Чиун.
  -- Куда мы едем, расист?
  --  Просто  на прогулку -- подышать свежим воздухом. Благовония, поклоны и
суета ужасно действуют мне на нервы, -- ответил Римо.
  -- Вот видишь, -- гнул свое  Чиун.  --  Он  еще  и  неблагодарен.  Люди  с
открытой душой распахивают перед ним двери своей обители, а он нос воротит и
не  ценит  их  гостеприимства. Истинный американец. Если он станет говорить,
что отвезет тебя назад в Патну, не верь ему. Белые никогда не  держат  своих
обещаний.
  --  Слушай,  Чиун.  Она  такая  же  белая,  как и я. Она из Джорджии, черт
побери.
  -- Мне кажется, я больше не хочу возвращаться в Патну, --  вдруг  объявила
Джоулин.
  --  Вот  видишь,  --  сказал  Чиун. -- Она не такая, как ты. Она умнеет на
глазах, а ты за последние десять лет жизни сумел усвоить меньше чем ничего.
  Римо съехал на обочину и остановил машину.
  -- Ладно, все выгружайтесь. Пойдем прогуляемся.
  -- Вот видишь, -- не унимался Чиун. --  Смотри,  как  он  нами  командует.
Охо-хо, какое вероломство!
  Чиун вышел из машины и огляделся по сторонам.
  -- Это Диснейленд? -- громко спросил он.
  Римо в удивлении посмотрел по сторонам. Примерно в полуквартале от них, на
автостоянке  был  устроен  парк  аттракционов  для  сбора  средств  в пользу
римско-католического храма Св. Алоизия.
  -- Да, -- солгал Римо. -- Это Диснейленд.
  -- Я прощаю тебе, Римо,  твой  расизм.  Я  всю  жизнь  мечтал  побывать  в
Диснейленде.  Забудь  о  том,  что  я говорил тебе, -- сказал он Джоулин. --
Человек, который ведет  своего  Мастера  в  Диснейленд,  --  еще  не  совсем
пропащий.
  -- Но... -- начала было Джоулин, но Римо оборвал ее.
  --  Тише,  детка,  --  прошептал он, крепко стиснув ей локоть. -- Вот тебе
Диснейленд, так что забудь все заботы и радуйся жизни. -- И нажал посильнее.
Она поняла.
  А Чиун тем  временем  дрожал  всем  телом  --  он  словно  подпрыгивал  от
восторга,  хотя  ноги его крепко стояли на тротуаре. Его необъятных размеров
шафранное кимоно было похоже на наволочку, надуваемую порывами ветра, -- оно
то наполнялось воздухом и взлетало вверх, то плавно опускалось, то взлетало,
то опускалось.
  -- Обожаю Диснейленд, -- в восторге воскликнул Чиун. -- Сколько раз я могу
прокатиться?
  -- Четыре, -- сказал Римо.
  -- Шесть, -- сказал Чиун.
  -- Пять, -- сказал Римо.
  -- По рукам. У тебя есть деньги?
  -- Есть.
  -- Достаточно?
  --Да.
  -- И для нее тоже?
  --Да.
  -- Идем, дитя мое. Римо ведет нас в Диснейленд.
  -- Сначала мне надо позвонить.

  Фердинанд Де Шеф Хант медленно вел машину  назад  в  Сан-Франциско.  Город
приводил  его  в  смятение лабиринтами улиц, которые сбегали с одного холма,
взбегали на другой, а потом, казалось, бесследно исчезали.
  Не без труда он нашел Юнион-стрит и с еще  большим  трудом  --  здание,  в
котором  разместилось сан-францисское отделение Миссии Небесного Блаженства.
Если эти двое -- Римо и Чиун -- искали Дора в районе Сан-Франциско,  то,  по
всей вероятности, должны были сюда заглянуть.
  Он не ошибся.
  --  Они  были  здесь.  Были,  -- сказал старший гуру Кришна. -- У него был
значок, -- добавил он.
  -- И где они теперь?
  -- Они только что звонили. Они в парке аттракционов у Рыбацкой Пристани.
  -- А они знают, где Дор?
  -- Послушай, да откуда им знать? Даже я этого не знаю.
  -- Если они вернутся сегодня вечером, не говори  им  обо  мне,  --  сказал
Хант. -- Если мне повезет, то они не вернутся.
  -- Кто ты такой, чтобы отдавать приказы? -- спросил Кришна.
  Хант  достал  из бумажника сложенный листок бумаги. Кришна развернул его и
прочитал нацарапанные Дором строчки, в которых тот  рекомендовал  Ханта  как
своего личного представителя.
  -- Круто, -- сказал Кришна, возвращая письмо. -- А ты видел Его?
  --Да.
  -- О, да святится его Всеблагое Совершенство!
  -- Да, да, святится. Когда они ушли?
  --  Час  назад. Если снова увидишь Всеблагого Владыку, скажи ему, что наша
Миссия с восторгом ожидает, когда он пожалует в наш город.
  -- Ладно. Это произведет на него неизгладимое впечатление, -- сказал Хант.
  Хант  сошел  с  высокого  каменного  крыльца  здания  Миссии.  В   машине,
припаркованной  на  противоположной  стороне  улицы,  сидел  Элтон  Сноуи  и
внимательно следил за ним.
  -- Ну, и что скажешь, Элтон? -- спросил его один из двух мужчин,  сидевших
на заднем сиденье.
  -- Не знаю, Пьюлинг, но, по-моему, надо ехать за ним.
  Хант забрался в свой старый рыдван и мягко отъехал от обочины.
  --  Ну  что ж, поехали за ним, -- сказал Пьюлинг. -- Если окажется, что он
ни при чем, это здание никуда не убежит.
  -- Тогда -- вперед, -- сказал Сноуи, завел мотор и отчалил.
  -- Следуйте за ним! -- со смехом произнес Пьюлинг.
  Его сосед издал боевой клич армии южан.
  -- Сейчас мы этого похитителя разделаем! -- сказал  человек,  сидевший  на
переднем сиденье рядом со Сноуи.
  Сноуи вздохнул и поехал вперед.
  Хант  увидел  в  зеркальце  заднего  вида большой черный автомобиль, но не
придал этому никакого значения. Мысли его были заняты  тем,  что  ждало  его
впереди,  и  он  испытывал  приятное  покалывание  по всему телу. Он ехал по
направлению к парку аттракционов, где должен был исполнить то, что его семья
так мастерски исполняла в течение столетий, и заранее ликовал. Казалось, вся
его жизнь представляла лишь прелюдию к тому, что должно случиться сегодня.
  -- Я хочу покататься на лодке.
  -- Нельзя. Лодки -- для маленьких детей.
  -- Покажи, где это написано, -- обиделся Чиун. -- Покажи мне, где?
  -- Вот тут. -- Римо вытянул палец. --  Вот  тут,  на  табличке,  написано:
"Город малышей". Как, по-твоему, что это означает?
  -- По-моему, это не означает, что мне нельзя прокатиться на лодке.
  --  Ты не боишься, что будешь выглядеть глупо? -- спросил Римо, рассмотрев
лодки -- их было четыре, все размером не  больше  ванны,  и  плавали  они  в
круглой  канавке  с  водой,  шириной  два  фута  и  глубиной  шесть  дюймов.
Металлические трубы соединяли лодки с мотором в центре канавы.  Служитель  в
грязной  драной  тенниске  и  с  кожаным ремешком на правом запястье стоял у
калитки в  четырех  футах  от  водоема,  совмещая  в  одном  лице  должности
карусельщика, кассира и контролера.
  --  Только  глупец  выглядит  глупо,  --  возразил Чиун -- И только дважды
глупец беспокоится по этому поводу.  Я  хочу  покататься  на  лодке.  --  Он
обернулся к Джоулин: -- Скажи ему, что мне можно покататься на лодке. Вы оба
-- белые, может, он тебя лучше поймет.
  -- Римо, пусть Великий Владыка покатается на лодке.
  --  Ему жалко двадцати пяти центов, -- заявил Чиун. -- Я не однажды видел,
как он тратил впустую целый доллар за раз, а для  меня  ему  жалко  двадцати
пяти центов.
  -- Ладно, ладно, ладно, -- сдался Римо. -- Но мы с тобой договорились, что
ты покатаешься пять раз. Три раза ты уже покатался.
  --  Римо, клянусь тебе всем святым. Если ты дашь мне прокатиться на лодке,
я не стану больше ни о чем тебя просить.
  -- О'кей, -- согласился Римо.
  Римо подошел к служителю и выудил из кармана четверть доллара.
  -- Один билет, -- сказал он.
  Служитель ухмыльнулся, выставив напоказ редкие зубы:
  -- Надеюсь, скорость не покажется тебе слишком большой.
  -- Это не для меня, дорогой. А теперь  давай-ка  сюда  билет,  пока  я  не
сообщил полиции тринадцати штатов, что нашел тебя.
  --  О'кей,  умник.  -- Служитель оторвал билет от длинной бумажной ленты и
протянул Римо. -- Держи.
  Римо отдал ему монету.
  -- И будь добр, окажи себе еще одну услугу, -- напутствовал его  Римо.  --
Когда этот билет пойдет в дело, не говори ничего.
  -- Чего-о?
  --  Не  позволяй  себе  никаких  замечаний  и не лезь на рожон с дурацкими
остротами. Постарайся не причинять вреда самому себе и  держи  свою  широкую
пасть на замке.
  -- Знаешь, ты мне не нравишься. Очень хочется дать тебе по мозгам.
  --  Понимаю.  Ты  бы  дал,  только  боишься,  как бы я не сообщил тюремной
администрации, что зря тебя выпустили под честное слово раньше срока. Делай,
как я сказал. Захлопни пасть.
  Римо вернулся к Чиуну и девушке и протянул старику билет.  Чиун  был  явно
разочарован.
  -- А ей?
  -- Она не говорила, что хочет прокатиться.
  --  Хочешь  прокатиться,  девочка?  Не  стесняйся, -- сказал Чиун, -- Римо
очень богатый. Он может себе это позволить.
  -- Нет, спасибо, не надо, -- отказалась Джоулин.
  Чиун кивнул и направился к "лягушатнику". Римо шел рядом.
  -- Знаешь, я даже рад, что она отказалась, -- признался Чиун.  --  Женский
визг меня раздражает.
  Чиун  протянул билет контролеру. Тот посмотрел на хлипкого старика-азиата,
потом на  Римо.  Римо  прижал  указательный  палец  к  губам,  давая  понять
служителю, что комментариев не требуется.
  --   Не  забудь  пристегнуть  ремни,  папаша,  --  дал  Чиуну  наставление
служитель. -- Мне бы не хотелось, чтобы ты вывалился и утонул.
  -- Обязательно, обязательно, -- заверил его Чиун. Он миновал контролера  и
обошел  вокруг  водоема. Сначала он сел в голубую лодку, аккуратно расправив
свое кимоно на узком сиденье,  потом  вдруг  быстро  вылез  и  направился  к
красной  лодке.  Как  раз  в  этот  момент  к  той же самой лодке вприпрыжку
приближалась девочка лет пяти -- на лице  ее  сияла  улыбка,  золотые  кудри
развевались  вокруг  головки,  коротенькое  платьице подпрыгивало при каждом
шаге. Чиун увидел ее и перешел на бег.
  К лодке они подоспели одновременно.
  Оба остановились.
  Чиун показал на небо.
  -- Смотри! Смотри! -- воскликнул он, изобразив крайнюю степень  удивления.
-- Смотри, что там такое!
  Девочка  подняла глаза и посмотрела туда, куда указывал палец Чиуна. Чиун,
воспользовавшись моментом, проскочил мимо нее и  прыгнул  в  красную  лодку.
Когда взор девочки вернулся назад, Чиун уже удобно расположился на сиденье.
  Ее лицо скривилось, она была готова расплакаться.
  -- Голубая лодка лучше, -- сказал Чиун.
  -- Я хочу покататься в красной, -- заявила девочка,
  -- Пойди покатайся в голубой.
  -- Но я хочу в красной.
  -- Я тоже, -- заупрямился Чиун. -- И я пришел раньше. Уходи.
  Девочка топнула ногой.
  -- Убирайся из моей лодки!
  Чиун сложил руки на груди.
  -- Покатайся в голубой, -- сказал он,
  -- Не хочу, -- стояла на своем девочка.
  --  Что  ж,  я не заставляю тебя кататься в голубой, -- гнул свое Чиун. --
Можешь стоять здесь до конца жизни, если тебе так хочется.
  -- Убирайся из моей лодки! -- закричала девочка.
  -- Эй, старикашка, убирайся из ее лодки! -- заорал и контролер.
  Римо похлопал его по плечу.
  -- Ты уже забыл, что я тебе говорил, дружок, --  сказал  он.  --  Помнишь?
Никаких   неосторожных   высказываний.   Сделай  себе  одолжение,  заткнись,
пожалуйста.
  -- Я тут распоряжаюсь. Пусть он освободит красную лодку.
  -- Хочешь сказать ему лично?
  -- Пошел ты в задницу! -- огрызнулся контролер,  поднимаясь  с  места.  --
Именно это я ему и скажу.
  -- Куда отправить твои бренные останки? -- поинтересовался Римо.
  Контролер потопал к девочке и, остановившись рядом, обратился к Чиуну:
  -- Убирайся из лодки!
  --  Она  может  покататься  на  голубой,  --  возразил Чиун. -- А ты -- на
желтой.
  -- Она будет кататься на красной.
  Чиун сел так, чтобы не видеть лица контролера.
  -- Запускай карусель, -- сказал он. -- Мне надоело ждать.
  -- Не запущу, пока ты не уберешься.
  -- Римо! -- крикнул Чиун. -- Заставь его запустить карусель.
  Римо отвернулся, чтобы никто не мог подумать, что они с Чиуном знакомы.
  -- Все вы, белые, заодно, -- проворчал Чиун.
  -- И нечего распускать язык, -- огрызнулся  контролер.  --  Если  тебе  не
нравится наша страна, почему бы тебе не вернуться туда, откуда ты взялся?
  Чиун вздохнул и повернулся к нему лицом.
  -- Хороший совет. Почему бы тебе самому ему не последовать?
  -- Я родом из этой страны.
  --  Вовсе  нет,  --  возразил Чиун. -- Разве не сказано в вашей книге: "Из
праха ты вышел и в прах возвратишься"?
  Услышав эти слова, Римо обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чиун
встал с сиденья. Взметнулось кимоно -- и не успел Римо  моргнуть  глазом,  а
контролер  уже  лежал  распластанный поперек маленькой фиберглассовой лодки.
Лицо его находилось под водой.
  -- Чиун, хватит, перестань! -- закричал Римо, направляясь к лодке.
  -- Правильно, давай, защищай его, --  обиженно  сказал  Чиун,  по-прежнему
удерживая под водой голову судорожно дергающегося контролера.
  -- Отпусти его, Чиун! -- крикнул Римо.
  -- Не отпущу.
  -- О'кей, пусть так, -- сказал Римо. -- Больше ты кататься не будешь. -- И
отвернулся.
  --  Погоди,  Римо.  Погоди.  Смотри,  я  отпустил его. Видишь? С ним все в
порядке. Видишь? Скажи ему, что с тобой все  в  порядке.  --  Чиун  похлопал
контролера  по щекам -- Перестань задыхаться, идиот, и скажи ему что с тобой
все в порядке!
  Контролеру наконец удалось перевести дух, и  он  отодвинулся  подальше  от
Чиуна.  Бросил  полный  ужаса  взгляд  на  Римо,  но  тот  пожал  плечами --
я-жетебе-го-ворил.
  -- Лучше будет, если ты запустишь карусель, -- сказал он.
  Контролер вернулся на свой стул и нажал кнопку. Мотор  закашлял,  и  лодки
поплыли  по  кругу.  Девочка  подняла  крик. Римо достал из кармана доллар и
протянул ей.
  -- Возьми, -- сказал он. -- Пойди купи себе мороженое, а в  следующий  раз
прокатишься в красной лодке
  Девочка  выхватила  бумажку  из руки Римо и умчалась. Лодка Чиуна медленно
проплыла мимо Римо.
  -- Я смотрю, тебе удалось избавиться от этой сопливой маленькой негодницы,
-- сказал старик. Молодец.
  -- Пусть покатается подольше, -- сказал Римо, проходя мимо  контролера,  и
присоединился к Джоулин.

  К  тому времени, как Фердинанд Де Шеф Хант добрался до парка аттракционов,
он уже был твердо уверен,  что  большой  черный  автомобиль  его  преследует
Поэтому  он припарковал свою машину на стоянке у входа в какой-то ресторан в
одном квартале от парка, проскользнул в боковую дверь, пробежал через зал  и
черным ходом вышел на соседнюю улицу.
  Внимательно  озираясь по сторонам, Хант прошел по пирсу из дерева и бетона
и примерно через полквартала оказался напротив парка аттракционов. Обернулся
назад -- преследователей не было  видно.  Тогда  он  не  спеша  двинулся  по
направлению к парку.
  -- А теперь надо найти этих двоих -- как их там?.. -- Римо и Чиуна.
  Чиун  перегнулся  через  деревянный  барьер  и осторожно кончиками пальцев
подбросил пятицентовую монету. Монета полетела вверх и вперед, перевернулась
всего один раз и плашмя  приземлилась  на  площадку,  чуть  приподнятую  над
уровнем  асфальта. Монета попала в самый центр маленького красного кружка --
одного из многих сотен красных кружков на  белом  линолеуме.  Диаметром  эти
кружки  лишь  немного  превосходили  диаметр  монеты. Если монета попадала в
самый центр кружка и не залезала краем на белое поле, игрок получал приз.
  -- Я опять выиграл! -- воскликнул Чиун.
  Служитель аттракциона воздел глаза к небу, как бы моля о снисхождении.
  -- На этот раз я хочу розового кролика, -- попросил Чиун.  За  спиной  его
стояли Римо и Джоулин, держа охапки плюшевых и резиновых зверушек, коробки с
настольными играми и много всего прочего. На указательном пальце правой руки
Римо небрежно болтался круглый аквариум с золотыми рыбками.
  Служитель  снял  с  полки маленького розового плюшевого кролика и протянул
его Чиуну.
  -- О'кей, -- сказал он. -- Вот ваш кролик. А почему бы вам не пойти куда--
нибудь еще?
  -- А потому, что я хочу играть именно в эту игру, -- ответил Чиун.
  -- Да, но так вы меня разорите, -- взмолился служитель. -- Вы уже выиграли
девятнадцать призов!
  -- Да, и я хочу выиграть еще.
  -- Только не здесь? -- в гневе возопил служитель.
  Чиун через плечо обратился к Римо:
  -- Поговори с ним. Пригрози, что пожалуешься мистеру Диснею.
  -- Почему бы нам не пойти  куда-нибудь  еще?  --  Римо  попытался  отвлечь
Чиуна.
  -- Ты тоже не хочешь, чтобы я выиграл, -- заявил Чиун. -- Ты завидуешь.
  -- Точно. Я завидую. Всю жизнь я мечтал о золотых рыбках, о трех резиновых
утках, о семи плюшевых кошках, о карманных шашках и еще о двух охапках сена.
  Служитель  удивленно  посмотрел на Римо. "Сено" -- так на профессиональном
жаргоне работников увеселительных заведений назывались  все  эти  игрушечные
призы.
  Он  повнимательнее  присмотрелся  к  Римо.  Римо  заговорщически  кивнул и
подмигнул ему. Служитель понял:  этот  парень  --  вымогатель,  собирающийся
пощипать  перышки  старому  желтому попугаю. Служитель едва заметно кивнул в
ответ.
  -- Конечно, папаша, -- сказал он Чиуну. -- Валяйте, играйте дальше.
  -- Следи за мной, Римо, -- сказал  Чиун.  --  Я  сделаю  это  с  закрытыми
глазами. -- И он крепко зажмурился.
  -- Ты следишь, Римо?
  -- Да, папочка.
  -- Ты меня видишь?
  -- Да. Это у тебя глаза закрыты, а не у меня.
  -- Хорошо. Смотри внимательно.
  Чиун  перегнулся  через  барьер.  Глаза  его  по-прежнему были закрыты. Он
подбросил монетку с ногтя большого  пальца  правой  руки.  Монетка  взлетела
высоко,  почти к полотняному потолку палатки, бешено вращаясь, описала дугу,
перевернулась еще раз и плашмя приземлилась в самом центре красного кружка.
  Чиун все еще не открывал глаза.
  -- Я не смотрю, не смотрю. Я выиграл?
  Римо глазами  показал  на  монетку.  Служитель  носком  ботинка  чуть-чуть
сдвинул ее так, что монетка оказалась наполовину на белом.
  -- Нет, ты проиграл, -- солгал Римо.
  Потрясенный Чиун открыл глаза.
  --  Ты лжешь! -- воскликнул он и посмотрел на монетку, лежавшую наполовину
на красном, наполовину на белом. -- Ты обманул меня.
  -- Более того, -- продолжал лгать Римо, -- теперь  тебе  придется  вернуть
все призы.
  -- Никогда. Никогда я не расстанусь со своими золотыми рыбками.
  --  Все,  кроме золотых рыбок, -- уступил Римо и вернул служителю все, что
было в руках у него и у Джоулин. Служитель  со  счастливым  видом  расставил
призы на полках. Аквариум с золотыми рыбками остался у Римо.
  --  Ты обманул меня, -- повторил Чиун. Голос его был на удивление спокоен.
-- Скажи мне правду: ты ведь обманул меня?
  -- Да.
  -- Зачем?
  -- Затем, что нам не нужно все это барахло.
  -- Согласен. Очень может статься, что руки тебе понадобятся свободными. --
Глаза Чиуна сузились, он, казалось, к чему-то принюхивался.
  -- В чем дело? -- удивился Римо.
  -- Ни в чем, -- ответил Чиун. -- Пока. Не урони рыбок.
  Когда Фердинанд Де Шеф Хант  увидел  молодого  белого  с  руками,  полными
призов,  и  старика-азиата, бросающего монетки, он сразу понял: это они. Те,
кого он искал. Странное ощущение возникло у него -- словно в  горле  застрял
комок,  который  никак  не  удавалось  ни проглотить, ни выплюнуть. Это было
новое чувство -- интересно, испытывали ли такое  многие  поколения  рода  Де
Шефов, когда выходили на дело?
  Пока  те  играли,  Хант  остановился  у соседнего аттракциона. Он заплатил
двадцать пять центов и получил три бейсбольных мяча.  Ими  надо  было  сбить
шесть  бутылок,  стоявших  на  бочке Хант отвернулся и не глядя кинул первый
мяч. Служитель улыбнулся, но мяч попал в  бутылку,  стоявшую  посередине,  и
повалил все бутылки на бок. Потом мяч прокатился по кругу и сбил их на пол.
  Служитель  перестал  улыбаться,  когда Хант проделал то же самое со вторым
мячом. Потом Хант глянул через плечо и увидел, что  двое  его  подопечных  и
девушка в розовом сари уходят прочь. Он кинул третий мяч служителю.
  -- Ваши призы, -- сказал тот.
  --  Оставьте  их  себе, -- отказался Хант и легким прогулочным шагом пошел
вслед за троицей.
  Он отпустил их от себя ярдов на двадцать. Они были заняты разговором, и он
знал, что они еще не почувствовали за собой слежку.
  Чиуна, действительно, в этот момент больше всего  интересовало  содержание
разговора.
  -- Я покатался всего четыре раза, -- заявил он. -- А ты обещал пять.
  --  Ты  сказал, что если я разрешу тебе покататься на лодке, ты не станешь
больше ни о чем просить.
  -- Не помню, чтобы я это говорил, возразил Чиун. -- А я всегда помню,  что
говорю.  С какой стати я должен быть доволен четырьмя разами, если ты обещал
пять? Можешь придумать  какую-нибудь  причину,  по  которой  я  мог  бы  это
сказать?
  -- Сдаюсь. -- Римо пришлось уступить.
  --  Вот и хорошо, -- обрадовался Чиун. -- Вон на чем я хочу покататься. --
Он протянул руку вперед, в сторону аттракциона, который назывался  "Летающая
корзина"  Потом  наклонился к Джоулин: -- Ты можешь покататься со мной. Римо
заплатит.
  -- Все, что пожелаете, -- устало отмахнулся Римо, и все трое Чиун  впереди
--  пошли  по  узкому проходу среди лавчонок и аттракционов по направлению к
"Летающей корзине".
  Это была огромная карусель вроде "чертова колеса", где на стальных  тросах
болтались пластмассовые кабинки, формой напоминающие корзины.
  Когда все трое завернули за угол, Хант потерял их из виду и ускорил шаги.
  И  тут  на  плечо ему легла чья-то рука. Он резко обернулся и увидел очень
красную и очень злобную рожу. Рядом стояли еще три такие же косные  и  такие
же злобные рожи.
  --  Вот  он, ребята, -- сказал Элтон Сноуи. -- Вот он, похититель. Где моя
дочь?!
  В Элтоне Сноуи Хант признал того человека, который сидел за рулем  черного
автомобиля,  преследовавшего  его всю дорогу от Миссии Небесного Блаженства.
Он пожал плечами:
  -- Не знаю, о чем вы. Вы, вероятно, ошиблись.
  -- Не пытайся запудрить мне мозги,  сынок,  --  прорычал  Сноуи  и  крепко
схватил Ханта за локоть.
  Трое  других  тут  же  обступили  его и быстро оттащили через узкий проход
между двумя палатками на поросшую травой  лужайку,  где  было  на  удивление
пусто и тихо, хотя шумная площадь находилась всего в нескольких ярдах.
  --  Послушайте, сэр, я ничего не знаю о вашей дочери, -- повторил Хант. Он
не хотел тратить слишком много времени на выяснение отношений -- нельзя было
упускать своих подопечных.
  -- Что скажете, ребята, может, обработаем его немного, чтобы развязать ему
язык?
  Все четверо навалились на Ханта и опрокинули его на землю.
  Двое держали его за ноги, двое -- за руки, весом своих  тел  вжимая  их  в
мягкий дерн.
  -- Сейчас этот сукин сын заговорит, -- сказал Сноуи.
  Хант  шарил  пальцами  левой  руки  по  земле  и  наткнулся на трехгранный
металлический колышек, за который был  зацеплен  трос  брезентового  навеса.
Кончиками  пальцев  он  выдернул  колышек  из  земли и зажал в кулаке. А тем
временем лицо его ощущало периодически повторяющиеся пощечины.
  -- Говори, ублюдок? Вор, мразь? Что ты делал в этой Блаженной Миссии?  Где
моя девочка?
  Пальцы  правой  руки Ханта судорожно скребли землю. Он зачерпнул пригоршню
пыли, среди которой попался камешек размером с виноградину Пыль  он  просеял
сквозь пальцы, а камень оставил.
  -- Это ошибка. Я не знаю вашу дочь. -- Сноуи, до того державший левую руку
Ханта  и  одновременно  хлеставший  его  по  щекам,  издал  яростный  клич и
попытался обеими руками вцепиться Ханту в  горло,  чтобы  выдавить  из  него
правду.
  Левая  рука  Ханта  получила  свободу.  Легким движением кисти он пустил в
полет металлический колышек.
  -- А-а-а-а! -- раздался  дикий  вопль  за  спиной  Сноуи.  Тот  обернулся.
Колышек  вонзился  глубоко  в  правый  бицепс  того из друзей Сноуи, который
держал левую ногу Ханта. Видимо, была задета  артерия.  Кровь  залила  белую
рубашку  с  короткими  рукавами и струей выбивалась из раны при каждом ударе
пульса. В ужасе человек схватился левой рукой за правое  плечо  и,  шатаясь,
попытался встать на ноги.
  И почти в тот же момент камешек вылетел из правой руки Ханта, просвистел в
воздухе  и  попал  в  левый  глаз  того,  кто  держал правую ногу Ханта. Тот
закричал и опрокинулся навзничь, обеими руками схватившись за лицо.
  Сноуи сначала растерялся, потом гнев его удвоился, и он с  новой  энергией
устремился  к  горлу  Ханта. Но у его предполагаемой жертвы уже освободились
обе ноги и левая рука. Хант повернулся на правый бок. Руки Сноуи ткнулись  в
грязь.  В  тот  же  самый  момент  Хант снова набрал полную пригоршню пыли и
швырнул ее в лицо человека, все еще  державшего  его  правую  руку.  У  того
перехватило  дыхание,  он  закашлялся  и  ослабил  хватку, и Хант сделал еще
поворот направо, подтянул ноги и встал
  Человек, истекающий кровью, был в шоке.  Тот,  в  которого  попал  камень,
по-прежнему   держался  обеими  руками  за  лицо.  Третий  все  еще  пытался
откашляться и очистить от пыли  легкие.  Сноуи  стоял  на  коленях,  как  бы
пытаясь  задушить  человека-невидимку.  Но жертва была уже у него за спиной.
Хант поднял ногу, надавил Сноуи на задницу и  сильно  пихнул.  Очень  сильно
Сноуи растянулся, уткнувшись лицом в землю
  --  Последний раз повторяю, -- произнес Хант. -- Я не знаю вашу дочь. Если
вы еще когда-нибудь встанете у меня на пути, вы  уже  никогда  и  никому  не
сможете об этом рассказать.
  Он  отряхнулся  и  пошел  прочь,  надеясь, что его подопечные еще не ушли.
Элтон Сноуи глядел ему в спину, судорожно пытаясь найти подходящие слова  --
такие,  чтобы  точнее  выразить  чувство отчаяния и гнева, переполнявшее его
Губы его шевелились. Мысленно, не отдавая себе в этом  отчета,  он  одно  за
другим   отвергал   все  ругательства,  которые  казались  ему  недостаточно
обидными. Наконец он изрек получился не столько крик, сколько шипение.
  -- Поцелуйся со своим черномазым!
  Фердинанд Де Шеф Хант услышал эти слова и рассмеялся.

  -- Ух ты! -- воскликнул Чиун.
  -- Ух ты! -- воскликнула симпатичная блондинка.
  И с похожим уханьем пластиковая корзина, подвешенная к колесу карусели  на
двух тонких стальных тросах, медленно поползла вверх.
  -- Давай раскачаем корзину, -- предложил Чиун.
  Глаза его горели от возбуждения.
  --  Давайте  лучше  не  будем  раскачивать корзину, -- выдвинула встречное
предложение девушка. -- Это запрещается.
  -- Нехорошо со стороны мистера Диснея, -- обиженно произнес Чиун. -- Зачем
он подвешивает такие чудесные корзины, если их даже нельзя раскачивать?
  -- Не знаю, -- ответила девушка. -- Но там внизу я видела табличку,  а  на
ней написано: "Не раскручивайте корзины".
  -- Ух! -- воскликнул Чиун.
  -- Ух! -- воскликнула девушка.
  -- У-ух! -- воскликнул Чиун.
  -- У-ух! -- воскликнула девушка.
  --  Забавно,  как  забавно,  мистер  Дисней, -- произнес Чиун. -- У-ух! --
добавил он.
  Держа болтающийся на пальце аквариум, Римо терпеливо ждал, пока закончится
сеанс катания. Все его внимание было приковано к происходящему  наверху.  За
спиной  его  стоял  Фердинанд Де Шеф Хант. В карманах у него не было ничего,
что можно было бы использовать как оружие. Он глянул на землю, но и  там  не
увидел  ни  единого  камешка,  хотя  бы  даже самого крошечного, -- сплошной
асфальт.
  Хант обернулся. Рядом он обнаружил павильон под  вывеской  "Дискобол".  За
один  доллар  можно  было  получить  четыре  тоненькие  жестяные  тарелки  и
попытаться бросить их так, чтобы они влетели в узкую  щель  в  задней  стене
павильона. Тот, кому удавалось это сделать два раза подряд, получал приз. Но
лишь  немногие выигрывали, так как тарелки были разнокалиберные, и если одна
летела по прямой, то другая могла  вдруг  ни  с  того  ни  с  сего  взвиться
вертикально вверх и ткнуться в потолок.
  Хант  вытащил  несколько  мятых  бумажек  из кармана рубашки, бросил их на
прилавок и левой рукой сгреб три тарелки.
  -- Покупаю, --  сказал  он  служителю.  Тот  пожал  плечами.  Ему  тарелки
обходились по десять центов каждая.
  Хант  медленно  направился  в  сторону Римо, который по-прежнему неотрывно
смотрел вверх. Дело обещало быть легким. Сначала белый,  а  потом  --  когда
корзина спустится вниз -- желтый.
  По тарелке на каждого. И одна запасная. Промахнуться невозможно
  До Римо оставалось двенадцать футов. Еще шаг. Осталось десять футов.
  Высоко  вверху  Чиун перестал "ухтыкать". Он увидел приближающегося к Римо
молодого человека. Глаза Чиуна сузились и превратились в тоненькие  щелочки.
Что-то  было  не так. Он чувствовал это -- точно так же, как некоторое время
тому назад он чувствовал, что кто-то за ними  следит.  Но  как  раз  в  этот
момент  корзина Чиуна перевалила через верхнюю точку, и колесо загородило от
него Римо.
  Римо расслабился. Катание заканчивается. Скоро Чиун с  девушкой  будут  на
земле.  Тут  он  почувствовал  какое-то движение сзади справа и, не чувствуя
опасности, медленно повернулся.
  Рассекая воздух, как НЛО, на него надвигалась металлическая  тарелка.  Она
летела  совершенно бесшумно, параллельно земле, ее острый край был направлен
прямо ему в переносицу.
  Черт, а тут еще этот аквариум, и совершенно невозможно допустить, чтобы он
разбился. Лучшее, что он мог сделать,  --  это  чуть-чуть  отклонить  голову
вправо. Левая рука его согнулась в локте и резко рванулась вверх, как копье.
Твердые,  как  железо,  пальцы  ткнулись  в  самый центр тарелки в тот самый
момент, когда она уже готова была вонзиться ему в голову. Тарелка задрожала,
смялась и упала к ногам Римо.
  Римо огляделся. В десяти футах от него стоял худощавый молодой человек.  В
руках  у  него  были  еще  две тарелки. Римо улыбнулся. Он позвонил в Миссию
Небесного Блаженства и сообщил, где  они  находятся,  специально  для  того,
чтобы любой, кого пошлет Шрила Дор, смог бы их найти.
  Хант  улыбнулся,  глядя,  как  Римо  делает  шаг в его сторону. Идиот. Ему
повезло -- поднял руку как раз вовремя и перехватил тарелку. Второй раз  ему
так не повезет.
  Римо  сделал  еще  один  шаг  --  очень  медленно  и  осторожно,  чтобы не
расплескать воду из аквариума.
  Тарелка в правой руке Ханта нырнула под его левый локоть и резко  вылетела
вперед -- прямо в горло Римо. С восьми футов промахнуться невозможно.
  Но,  черт  его  подери, ему опять повезло. Он перехватил тарелку движением
левой кисти, и она, отклонившись от курса,  врезалась  в  асфальт  мостовой,
пропахав борозду длиной в шесть дюймов.
  Римо  сделал  еще  один  шаг.  Хант  понял,  что тарелки не годятся. Нужно
другое, более надежное оружие, а к рукопашному бою он был не готов. И в этот
момент со стороны "Летающей корзины" донеслось очередное "ух ты!".
  Пора кончать.
  Хант поднял  взор.  Корзина  со  стариком-азиатом  достигла  нижней  точки
карусели  и  снова  начала подниматься. Правая кисть Ханта снова нырнула под
его левый локоть, и третья тарелка с  почти  неслышным  свистом  полетела  к
карусели  -- точно по направлению к той корзине, в которой находились Чиун и
Джоулин. Римо обернулся вслед тарелке и бросился к карусели.  Острым  ободом
тарелка  перерубила  один  из  двух стальных тросов, поддерживающих корзину,
пролетела чуть дальше и упала на землю.
  Кабинка начала падать.
  -- Ух ты!-- завопил Чиун, залившись счастливым смехом
  Он протянул левую руку вверх и зажал в ней оборванный конец  троса  Носком
левой  ноги  он  нащупал  углубление в стенке корзины и зацепился за него, а
правой рукой ухватился за край корзины В таком положении левая рука  вверху,
а  правая рука и левая нога внизу он удержал кабинку и, не переставая во всю
мочь  "ухтыкать",  держал  ее,  пока  колесо  поднималось  вверх  и   начало
опускаться,  а  Джоулин  тем  временем  в страхе вжималась в противоположную
стенку кабинки.
  -- Останови эту штуку! -- крикнул Римо служителю.
  Тот рванул тяжелый рычаг, выключавший мотор, и одновременно  схватился  за
другой  рычаг,  служивший тормозом. Когда колесо совершило оборот, служитель
увидел оборванный трос  и  старика-азиата,  удерживающего  корзину.  Опытный
служитель  остановил  карусель  в тот самый момент, когда корзина с Чиуном и
девушкой достигла самой нижней точки -- прямо над деревянным настилом.  Чиун
отпустил трос, и кабинка мягко упала на настил с высоты четырех дюймов.
  Лицо Чиуна сияло.
  --   У-у-у-у-х!--   воскликнул  он,  выскакивая  из  кабинки.  --  Чудесно
прокатились. Рыбки целы?
  -- Да, целы. Ты в порядке?
  Чиун самодовольно ухмыльнулся и посмотрел на Джоулин, которая приходила  в
себя после пережитого потрясения и неуверенно пыталась встать на ноги.
  --  Конечно,  мы  в  порядке,  --  ответил  Чиун.  --  Катание на карусели
совершенно безопасно. Никаких жертв и несчастных случаев не  бывает.  Мистер
Дисней такого не допустит.
  Римо  обернулся  назад. Молодой человек исчез. Искать его сейчас -- значит
попусту тратить время.
  Позднее, когда они уже ушли из парка, Чиун задумчиво произнес:
  -- Знаешь, Римо, одного я никак не могу понять.
  -- Чего?
  -- Когда мистер Дисней перерубает трос тарелкой,  сколько  людей  способны
сохранить самообладание, схватить оборванный конец троса и удержать корзину?
Разве никто никогда не падает?
  --  Конечно,  нет, -- заверил его Римо. Указательный палец его правой руки
был по-прежнему согнут крючком, и на нем болтался аквариум. --  Это  первое,
чему учатся американские дети. Схватить трос и не дать корзине упасть.
  --  Странно,  --  сказал  Чиун.  --  Вы, нация, не умеющая ни говорить, ни
бегать, ни даже двигаться правильно, нация, поедающая плоть самых  различных
животных, и тем не менее -- вы умеете такое.
  -- Это не сложно, -- скромно заявил Римо.
  --  И  еще.  Ты  не  заметил,  что  за нами в парке следили? Худой молодой
человек.
  -- Нет, -- ответил Римо. -- Я никого не видел.
  -- На тебя похоже, -- изрек Чиун. -- Ты никогда ничего  не  замечаешь.  Не
урони рыбок.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

  Хоть  Ханту  и  пришлось спасаться бегством из парка аттракционов, на лице
его сияла улыбка. Он не считал, что потерпел поражение.
  Итак, этот молодой американец умеет отбивать тарелки, и дело тут вовсе  не
в  везением.  Значит,  этот  Римо  -- человек исключительный. Ну и что? Ну и
ничего. Много лет назад дедушка предупреждал Ханта, что  такие  люди  иногда
попадаются.
  Сейчас,  вспоминая  прошлое,  Хант  стал  подозревать,  что дедушка всегда
готовил его именно к жизни профессионального убийцы. Впрочем, это  не  имело
никакого значения. Имело значение совсем другое -- то, что дедушка рассказал
ему,   как   можно  справиться  с  людьми,  физические  способности  которых
превосходят обычные. Техника простая, но абсолютно надежная. В следующий раз
никакая ловкость рук не поможет его противнику.
  Хант снова улыбнулся. Он направлялся прочь из Сан-Франциско.  Впереди  уже
маячил  мост  Золотые  Ворота. Хант знал, какой сюрприз приготовит для этого
Римо, когда они снова встретятся. Поскорее бы!
  А тем временем готовил свой сюрприз  Элтон  Сноуи.  Он  стоял  у  прилавка
магазина спортивных товаров на Маркет-стрит.
  --  Мне  нужна  дюжина  дюжин  охотничьих  зарядов. Гросс. Самого крупного
калибра.
  -- Дюжина дюжин? -- переспросил продавец, слегка улыбнувшись.
  -- Да, дюжина дюжин. То есть всего -- сто сорок четыре штуки.
  -- Хорошо, сэр. Организуете большую охотничью экспедицию?
  -- Можно сказать и так, -- уклончиво ответил Сноуи.
  Он расплатятся наличными и расписался в  регистрационном  журнале,  указав
свое  настоящее  имя  и  адрес.  Когда  Сноуи  вышел  из  магазина, продавец
перечитал запись и, вспомнив угрожающее выражение красного лица  покупателя,
снял трубку телефона.
  Следующую  остановку  Сноуи  сделал в другом магазине спортивных товаров в
дальнем конце Маркет-стрит, где улица превращалась в лабиринт пересекающихся
переулков, автострад и  трамвайных  линий,  которые,  похоже,  находились  в
состоянии  перманентного  ремонта.  Здесь он купил револьвер 38-го калибра с
полным комплектом боеприпасов, снова расплатился наличными, снова расписался
в журнале, и снова продавец, бросив взгляд на его судорожно сжатые  челюсти,
подождал, пока покупатель уйдет, и позвонил в полицейский участок.
  Последней  остановкой Сноуи был бар через дорогу от железнодорожного депо,
где он выпил бурбон, завязал  беседу  с  освободившимся  после  смены  и  на
радостях   надравшимся   стрелочником   и   кончил  тем,  что  купил  дюжину
капсюлей-детонаторов, которыми пользуются  железнодорожники  при  проведении
взрывных работ, заплатив пятьдесят долларов наличными.
  И  хотя  сведения об этой последней торговой операции до полиции не дошли,
двух первых было достаточно, чтобы полицейские засуетились. Двое детективов,
расспросив продавцов, получили его словесный портрет, но ни в  одном  мотеле
его  отыскать  не  удалось,  так  как  к этому времени Сноуи уже находился в
меблированных комнатах, причем под вымышленным именем. Запершись в  комнате,
он  аккуратно  вскрыл  все  купленные заряды и ссыпал порох в полиэтиленовый
пакет.
  Детективы исправно доложили начальству о постигшей их неудаче.  Их  отчеты
пошли  выше, и обычная в таких случаях рутина привела к тому, что они попали
в поле зрения ФБР.
  Начальник городского  управления  Сан-Франциско  прочитал  донесение.  При
обычных  обстоятельствах он бы выбросил его в корзину для мусора, уже полную
прочих оставленных без внимания бумажек. Но сегодня все было подругому.
  Последнюю неделю действовало  строжайшее  распоряжение  относительно  всех
сообщений   о   необычных   покупках  оружия.  Эти  сообщения  следовало  по
межведомственным каналам передавать в офис ЦРУ в  Вирджинии,  неподалеку  от
Вашингтона.  Начальник  городского  управления ФБР не знал, зачем; он только
догадывался, что это каким-то образом связано  с  приездом  в  Сан-Франциско
индийского  гуру  --  видимо,  ЦРУ  хочет избежать международных осложнений.
Начальник не считал, что разбираться в этом входило в его обязанности.  Пока
кое-кто ему не указал, что все-таки входило.
  Он снял трубку телефона специальной связи и позвонил в Вашингтон.
  В  доме  в  Милл-Вэлли, на противоположном от Сан-Франциско берегу залива,
звучало все то же "Бип-бип-бип-бип!".
  -- Иными словами, ты провалил операцию, -- сказал Шрила Гупта Махеш Дор.
  Хант улыбнулся и покачал головой.
  -- Иными словами, я понял, с кем имею дело. Ребята крутые, только и всего.
  -- Слушай, парень. Я не собираюсь подставлять свою задницу  под  плетку  и
устраивать  тут  блаженную  тусовку,  если  эти  два  психа  будут сшиваться
поблизости.
  На мгновение Ханту показалось, что перед ним просто насмерть  перепуганный
мальчишка.
  Хант встал со стула и положил руку на мягкое, почти детское плечо.
  -- Не волнуйся, -- сказал он. -- Я тоже буду там.
  Если придет хоть один из них, ему конец. Вот так.
  В   углу  комнаты  орал  телевизор.  С  экрана,  перекрывая  звуки  музыки
коммерческой  программы,  донесся  голос   диктора,   зачитывавшего   сводку
новостей:  "Три  человека ранены в драке в парке аттракционов. Подробности в
шесть часов".
  -- Ты? -- обернулся Дор к Ханту.
  Тот кивнул:
  -- Они сами напросились.
  Всеблагой Владыка секунду вглядывался в  бесстрастное  лицо  Ханта,  потом
улыбнулся:
  -- Все системы работают нормально. Завтра мы их ублажим до смерти.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

  Донесения  о закупках оружия Элтоном Сноуи через несколько часов попали на
стол одного из высших чинов ЦРУ, который их запрашивал.
  Его звали Клетис Лэрриби, ему был пятьдесят один год, и родом  он  был  из
Уиллоуз-Лэндинг, штат Теннесси, где многие годы по воскресеньям проповедовал
и  пел  псалмы  в  местной  баптистской  церкви, а также состоял президентом
мужского клуба ее прихожан.
  Во время Второй мировой войны Лэрриби служил в Бюро стратегических служб и
ничем не прославился. Потом, после войны, принимал  участие  в  деятельности
той  разведывательной  службы,  которая  стала преемницей БСС и впоследствии
переросла в ЦРУ, и опять не прославился ничем. И в дальнейшем он  опять-таки
ничем себя не прославил, поскольку не впутался ни в одну неприятную историю.
И  это  так прославило его среда всех сотрудников вашингтонского офиса, что,
когда встал вопрос  о  кандидатуре  на  пост  помер  два  в  ЦРУ,  тогдашний
президент сказал:
  --   Поставьте  этого.  Библией  по  башке  стукнутого...  (характеристика
опущена) малого. По крайней мере, мы можем быть твердо уверены, что он не...
(также опущено по цензурным соображениям).
  У самого Клетиса Лэрриби никогда не было никаких нецензурных  соображений.
Он  хотел  служить  Америке,  пусть  даже иногда казалось, будто Америке его
служение не нужно. В стране  рос  дух  безбожия  и  революционности,  страна
отказывалась  от  традиционных  ценностей, и не было ничего, что могло бы их
заменить.  Сам  Клетис  Лэрриби  никогда  не  отказывался  от   традиционных
ценностей, не заменив их новыми.
  Информация  о  том,  что  Шрила  Гупта  Махеш  Дор находится в Соединенных
Штатах, входила в сферу компетенции Лэрриби, и когда  он  узнал,  что  Шрила
собирается провести спой Марафон Блаженства, он сказал начальству:
  --  Нам  не  хватало только, чтобы этого святого кокнули в Америке, -- при
нынешнем-то состоянии мира.
  И благодаря подобной аргументации он получил доступ  ко  всей  информации,
касающейся  продажи  оружия  в  Сан-Франциско,  и  вот  теперь  он  сидел  и
внимательно читал донесения полиции об  Элтоне  Сноуи,  и  беспокойство  его
росло.
  Он решил позвонить другу, занимавшему крупный пост в ФБР, и посоветоваться
с ним, но секретарша друга сказала, что ее босс находится в больнице.
  -- Нет-нет, ничего серьезного. Просто обычный профилактический осмотр.
  Лэрриби  позвонил  другому  близкому  другу, работавшему в Государственном
департаменте в отделе Индии.
  -- Извините, мистер Лэрриби, но мистер Вольц в больнице.  Нет-нет.  Ничего
серьезного. Обычный осмотр.
  Еще  трое  госпитализированных  друзей  --  и  Клетис  Лэрриби  заподозрил
неладное. В чем и признался двум своим самым близким  друзьям  за  обедом  в
недорогом   ресторане  в  пригороде  Вашингтона.  Возможно,  жизнь  Шрилы  в
опасности, предположил он.
  -- Вздор, -- ответил Уинтроп Долтон.
  -- Дважды вздор, -- добавил В. Родефер Харроу Третий. -- Ничто не угрожает
и не может угрожать осуществлению планов Великого Всеблагого Владыки.
  -- Он есть истина, -- сказал Долтон.
  -- Он -- самая совершенная истина. --  Харроу  решил  не  уступать  пальму
первенства.
  --  Он  смертен,  --  возразил  Лэрриби.  --  И он может погибнуть от руки
убийцы.
  -- Вздор, -- сказал Долтон.
  --  Дважды  вздор,  --  добавил  В.  Родефер  Харроу  Третий.  --  Система
безопасности Владыки под стать ему самому. Она совершенна.
  -- Но что можно сделать против бомбы, брошенной рукой убийцы? -- продолжал
гнуть свое Лэрриби.
  --  Я  не  имею  права  раскрывать все карты, -- сказал Долтон, -- но меры
безопасности предприняты более чем  достаточные.  Мы  сами  позаботились  об
этом. -- И он взглянул на Харроу, как бы ища поддержки.
  -- Точно, -- важно кивнул Харроу. -- Мы сами позаботились.
  Он  махнул  рукой  официанту,  чтобы тот принес еще одну порцию бесплатных
сырных крекеров в целлофановой упаковке -- именно из-за них его  всегда  так
влекло в этот ресторан.
  --  Может  быть,  поставить  в  известность  ФБР?  --  Лэрриби  все еще не
успокоился.
  -- Нет,  --  осадил  его  Долтон.  --  Вам  надо  просто  точно  следовать
инструкции и прибыть на стадион "Кезар" завтра вечером. И быть во всеоружии,
чтобы показать Америке истинный путь. У вас есть все, что нужно для этого?
  Лэрриби  кивнул  и  посмотрел  на пол, где стоял его "дипломат" коричневой
кожи.
  -- Да, у меня тут все. Куба,  Чили,  Суэцкий  канал,  Испания.  Все  самые
крупные операции.
  --  Хорошо,  --  одобрительно  сказал  Долтон. -- Когда Америка увидит вас
рядом со Всеблагим Владыкой, весь народ встанет на его сторону.
  -- И не волнуйтесь, -- еще раз заверил Клетиса Лэрриби В. Родефер  Харроу.
-- Всеблагого Владыку хранит сам Бог.
  Лэрриби улыбнулся:
  -- Всеблагой Владыка -- это и есть Бог.
  Долтон и Харроу посмотрели на него, и, чуть помолчав, Долтон сказал:
  -- Да, он и есть Бог. В этом нет никаких сомнений.
  А  в  трехстах  милях к северу от Вашингтона, в санатории на берегу залива
Лонг-Айленд, доктор Харолд В. Смит перечитывал кипы донесений, которые никак
не могли избавить его от чувства тревоги.
  Высокопоставленные последователи Шрилы, список которых ему  передал  Римо,
были помещены в больницы, по крайней мере -- до отъезда Дора из США.
  Но могли быть и другие, и Смит не имел ни малейшего понятия, кто они и что
замышляют.  Вдобавок  --  полная  неизвестность относительно местонахождения
Шрилы. И вдобавок -- сообщение Римо о том, что кто-то пытался  убить  его  в
Сан-Франциско.
  Итоговая  сумма предвещала катастрофу. "Грандиозное событие" -- чем бы оно
ни было -- надвигалось, и Смит чувствовал себя беспомощным. Он не только  не
мог  предотвратить его, он даже не мог установить его сущность. И теперь его
единственной надеждой оставался Римо.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

  Солнце стояло в зените, когда два  индийца  в  розовых  одеяниях,  толстая
низенькая  индианка,  тоже  в  розовом одеянии и с головой, плотно окутанной
покрывалом,  и  молодой  стройный  американец  подъехали  к  задним  воротам
стадиона "Кезар".
  Они  показали  какие-то документы охраннику в форме, он пропустил их через
турникет и жестом показал на лестницу в тридцати футах от ворот.
  Все четверо поднялись по одной лестнице, затем  по  другой  спустились  на
поле  стадиона.  Они  внимательно  осмотрели  установленный  в  самом центре
стадиона  помост  и  даже  заглянули  под  него.   Потом,   явно   довольные
результатами  осмотра,  они  пересекли  поле и снова поднялись, теперь уже к
раздевалкам и служебным помещениям.
  Они вошли в дверь,  на  которой  значилось:  "Вход  строго  воспрещен",  и
оказались в кабинете. И тогда толстая молодая индианка сказала:
  -- Черт, как тут жарко, -- и принялась срывать с себя розовые одежды.
  Когда  одежды  были  сняты,  женщина перестала быть женщиной. Это оказался
переодетый Шрила Гупта Махеш Дор. Теперь он предстал во всем великолепии  --
в  белом  атласном  костюме,  состоящем  из штанов, широких на бедрах и туго
обтягивающих икры, и закрытого сюртука, как у Джавахарлала Неру, с  расшитым
драгоценными камнями воротником.
  Дор передернул плечами, как бы желая стряхнуть с себя липкую жару.
  --  Эй,  ты,  как  тебя!  --  крикнул  он  одному  из  пожилых  индийцев с
серебристой полоской поперек лба. -- Выйди наружу и поищи этого  придурка  с
телевидения. Он должен был встретить нас тут в двенадцать.
  Дор  повернулся и пошел в смежную комнату. Молодой американец -- за ним. В
дверях Дор кинул ему через плечо:
  -- А ты,  Фердинанд,  не  спи  и  поглядывай,  не  появятся  ли  тут  наши
нарушители спокойствия. Мне бы не хотелось перед уходом снова переодеваться.
  Фердинанд Де Шеф Хант улыбнулся, показав ряд жемчужно-белых зубов -- таких
же  белых,  как  два  совершенно круглых камешка, которые он вертел пальцами
правой руки и один из которых -- Хант был твердо в  этом  уверен  --  станет
кроваво-красным еще до вечера.
  Комната,  в  которую  прошел Шрила Дор, была маленькая, без окон, в ней на
полную мощность работал кондиционер, и освещалась она электрическим  светом,
падающим сверху.
  -- Годится, -- хмыкнул Дор и с размаху плюхнулся в кресло позади огромного
деревянного стола.
  -- Я нашел его, о Блаженный! -- сказал появившийся в дверях индиец.
  Дор  поднял  глаза  и  увидел, что тот привел молодого человека в твидовом
костюме, в очках и с рыжими лохмами на голове.
  -- Хорошо, теперь брысь отсюда. Я хочу поговорить с этим парнем по  поводу
сегодняшнего вечера.
  --  Эта ночь станет ночью непревзойденной красоты, о Всеблагой Владыка, --
сказал индиец.
  -- Да, разумеется. Расскажи-ка мне еще раз о возможностях  телетрансляции,
--  обратился Дор к телевизионщику. -- Что мы можем получить, используя вашу
сеть? Нам нужен прямой эфир, и чтобы было видно на обоих побережьях.
  -- Мы привлечем к себе души всех, кто  хочет  познать  истину,  --  сказал
индиец.
  --  Слушай,  будь  так  добр,  убирайся отсюда к чертовой матери вместе со
своим бредом. Мне надо поговорить о деле.  Ну?  --  снова  обратился  Дор  к
телевизионщику.
  --  Ну,  мы  предполагаем,  что  ваша  программа  очень  удачно впишется в
интервал между...
  Хант снова улыбнулся и пошел вслед за индийцем прочь  из  комнаты,  плотно
затворив  за  собой  дверь.  Вопросы телетрансляции его не интересовали. Его
интересовало только убийство.
  Хотя начало программы было назначено на восемь часов вечера,  толпа  стала
собираться  уже с пяти. Большинство составляли молодые, здоровые, волосатые;
немало было и таких, которые тайком принесли свое собственное, вполне земное
блаженство -- кто в  бумажных  пакетиках  в  кармане  джинсов,  кто  в  туго
скатанных бумажных трубочках, запрятанных в уголке обычных сигаретных пачек.
  Еще  один  человек, пришедший раньше многих, принес с собой большой пакет,
но пакет этот содержал  отнюдь  не  блаженство.  Элтон  Сноуи  прошел  через
турникет,  поднялся  по  лестнице, затем стал спускаться. Он хотел оказаться
как можно ближе к помосту. В правой  руке  у  него  был  большой  пакет,  из
которого торчали куски жареной курицы. Под курицей находился еще один пакет,
наполненный порохом, кусочками железа и капсюлями-детонаторами.
  Сноуи  спустился по лестнице и направился к передним рядам. Левая нога его
испытывала некоторые неудобства оттого, что к ней был  пластырем  прикреплен
пистолет  38-го  калибра.  Сноуи  не  был  уверен,  сработают  ли детонаторы
самодельной бомбы от пистолетного выстрела, но  решил  все  же  попробовать.
Если,  конечно,  раньше он не отыщет Джоулин. Он с мрачной решимостью обеими
руками вцепился в свою ношу, как если бы кто-то невидимый пытался ее у  него
отнять.
  Римо,  Чиун  и  Джоулин  прибыли  довольно  поздно -- когда они входили на
стадион "Кезар", уже совсем стемнело.
  Багаж Чиуна наконец-то прибыл из Сан-Диего в Сан-Франциско, где Римо  снял
в  отеле номер из нескольких комнат, и Чиун настоял на том, чтобы посмотреть
одну из прекрасных драм -- так он называл  вечерние  телевизионные  "мыльные
оперы".  Он  наотрез  отказался  уйти  из  гостиницы  до  того, как кончится
представление, -- если, конечно, Римо не  собирается  снова  свозить  его  в
Диснейленд и дать покататься в чудесной "Летающей корзине".
  Поскольку  именно  этого  Римо  не  собирался  делать ни в коем случае, им
пришлось ждать, пока закончится последний телесериал.  Потом  Чиун  встал  с
пола, расправил красное кимоно и сказал:
  --  Если  мы  будем  сидеть  здесь  и  ждать,  мы  никогда не доберемся до
Синанджу.
  "Кезар" напоминал сумасшедший дом. Для стадиона таких размеров толпа  была
относительно  небольшая  --  около  пятнадцати  тысяч человек. Последователи
Небесного Блаженства сидели ближе к помосту -- на  трибунах  и  на  складных
стульях,  расставленных  прямо  на  поле. Эту публику легко было опознать по
розовым одеяниям и по фанатичному блеску в глазах. Но они составляли  только
половину   зрителей.  Другую  половину  составляли  любопытствующие  зеваки,
разного рода хулиганы, рокеры и прочие крутые парни,  и  они  разбрелись  по
всему стадиону, задирали зрителей, затевали драки между собой и медленно, но
верно уничтожали стадионное оборудование.
  И  над  всем  этим  шумом  возносился  нестройный  хор  голосов  небольшой
вокальной группы -- шести мужчин и  одной  девушки,  которые  с  энтузиазмом
исполняли  старинные  церковные  песнопения,  заменив  в них слова "Иисус" и
"Господь" словами "Владыка" и "Всеблагой Владыка".
  По меньшей мере один человек был в полном восторге. Шрила Гулта Махеш  Дор
сидел  в  своем штабе вместе с представителем телевизионной компании и время
от времени, прищелкивая от удовольствия пальцами, повторял:
  -- Лихо. Лихо. Вот так оно и должно быть. Лихо.
  -- Билли Грэму до этого далеко, -- сказал серьезный молодой телевизионщик,
глядя, как  по  внутренней  трансляции  экран,  мерцающий  призрачно-зеленым
светом, показывает то, что происходит на поле.
  -- Не трогай Билли Грэма, -- одернул его Шрила. -- Он здорово работает. Он
просто великолепен.
  Дор посмотрел на часы.
  --  Скоро начнутся выступления. На них отведено сорок пять минут. Потом мы
врубаем прямую трансляцию, и ее начало должно совпасть с выступлением одного
из этих ниггеров -- баптистских  священников,  который  представит  меня,  а
потом я выхожу на сцену и исполняю свой номер.
  -- Да, же так, -- подтвердил телевизионщик. -- Точно по плану.
  -- Великолепно, -- удовлетворенно произнес Дор. -- Ну, теперь можешь идти.
Иди  и  последи,  чтобы  твои  операторы не забыли снять крышки с объективов
камер или как там у вас это называется.
  Римо оставил Чиуна и Джоулин на поле стадиона. Им легко удалось проникнуть
в самый центр происходящего благодаря красному кимоно Чиуна и розовому  сари
Джоулин. В это время как раз выступал первый оратор -- баптистский священник
рассказывал  аудитории,  как он отринул лживое христианство ради того, чтобы
служить  высшему  началу,  воплощенному  во  Всеблагом  Владыке.  Надо  было
обладать  очень  острым  зрением, чтобы различить -- когда священник вздымал
руки над головой -- что запястья его покрыты едва заметными шрамами.
  -- Этого человека держали в кандалах, -- заметил Чиун.
  -- Он был в Патне, -- произнесла Джоулин, как бы вне  связи  с  замечанием
Чиуна.
  -- Твой владыка очень злой человек, -- прокомментировал Чиун.
  Джоулин посмотрела на Чиуна и нежно улыбнулась.
  -- Он больше не мой владыка. У меня новый владыка.
  Девушка схватила Чиуна за руку и нежно сжала, но он резко отдернул ее.
  А  тем  временем  Римо  свернул  куда-то  не  туда  и оказался в той части
стадиона, где он вовсе не рассчитывал оказаться. Он с трудом  пробирался  по
длинным  коридорам,  которые  почему-то  все  оказывались  перекрытыми  либо
заканчивались тупиками. Но все стадионы  похожи  друг  на  друга,  и  всегда
найдутся обходные пути и проходные комнаты, благодаря которым можно миновать
все препятствия.
  В   одной   из   комнат   Римо  задержался,  чтобы  предотвратить  попытку
изнасилования.  А  поскольку  времени  у  него  было  мало,   ему   пришлось
предотвратить  ее самым простейшим способом -- просто выведя из строя орудие
нападения.
  Потом он снова долго шел по  коридорам,  заглядывал  в  разные  комнаты  и
наконец очутился в коридоре, который вел к выходу на поле.
  Здесь  он  завернул  за  угол  и  увидел  дверь  с  табличкой "Вход строго
воспрещен", перед ней, скрестив руки на груди, стояли два громадных человека
в розовых одеяниях.
  Римо направился к ним.
  -- Привет, -- окликнул он часовых. -- Хорошая погодка сегодня,  не  правда
ли?
  Они не ответили.
  --   Как   дела,   ребята?   --  продолжал  Римо.  --  Хорошо  ли  ловится
рыбка-бананка?
  Стражи молчали, не удостаивая его даже взглядом.
  -- Ладно, ребята, отойдите в сторонку. -- Терпение Римо подошло  к  концу.
-- Мне надо побеседовать с вами.
  За спиной у Римо раздался резкий оклик:
  -- Сначала со мной.
  Римо повернулся и увидел молодого парня, с которым уже встречался накануне
в парке аттракционов.
  --  А, это ты, -- как старого знакомого приветствовал его Римо. -- Тарелки
принес?
  -- Они мне не понадобятся, -- сказал Фердинанд Де Шеф Хант  и  приблизился
еще  на  несколько  шагов.  Теперь его от Римо отделяло не больше пятнадцати
футов.
  За дверью Шрила Гупта Махеш Дор  еще  раз  посмотрел  на  часы,  потом  на
монитор и увидел, как зажегся сигнал, показывавший, что трансляция началась.
Пора  идти. Время расписано по минутам -- ни в коем случае нельзя выбиваться
из графика.
  Он просунул голову сквозь дверь в соседнюю  комнату,  где  сидели  Уинтроп
Долтон, В. Родефер Харроу Третий и Клетис Лэрриби.
  -- Все готово? -- спросил Дор.
  -- Да, Всеблагой Владыка, -- ответил Долтон.
  Лэрриби кивнул.
  -- О'кей. Я пошел. Ваш выход через десять минут.
  Дор вернулся к себе в комнату, закрыл дверь и через другую дверь прошел по
служебному пандусу в небольшую ложу прямо напротив помоста.
  Хант, не спуская глаз с Римо, вынул из кармана два маленьких камешка.
  --  Тарелки.  Теперь  камни,  --  произнес  Римо. -- Когда ты дорастешь до
пирожков?
  Хант в ответ только улыбнулся. Он аккуратно положил один камень на ладонь,
другой сжал кончиками пальцев. Все именно так, как учил его дедушка.  Старик
говорил  Фердинанду  о  животных,  но  теперь Хант понял, что он имел в виду
людей.
  -- Некоторые животные отличаются  от  других,  --  говорил  дед.  --  Одни
сильнее. Одни быстрее. Иногда -- хитрее.
  -- И как можно с ними справиться? -- спросил внук.
  --  Надо сделать так, чтобы их сила обернулась против них самих. -- Старик
встал и указал в сторону леса. Видишь его?
  -- Кого? -- спросил мальчик.
  -- Там притаился дикий кабан. Сильный,  быстрый,  коварный  и  хитрый.  Он
знает, что мы тут и он ждет когда мы уйдем, чтобы и он мог уйти.
  -- Так что же нам делать, дедушка?
  Старик поднял ружье, огляделся и нашел маленький камешек.
  -- Смотри, -- сказал он.
  Он  подбросил камень высоко в воздух, целясь значительно левее того места,
где заметил кабана. Камень мягко приземлился в траву, но сверхчувствительный
слух кабана уловил даже этот слабый  шорох,  и  животное  метнулось  вправо,
прочь  от  звука упавшего камня. Лишь на какое-то мгновение кабан мелькнул в
узком проеме между деревьями, но дедушка Де Шеф успел всадить ему  в  голову
пулю.
  -- Вот так, Ферди, -- сказал старик. -- Ты заставляешь жертву спасаться от
ложной опасности. И тогда жертва раскрывается, и ты делаешь свое дело. -- Он
нежно  улыбнулся  мальчику.  --  Быть  может, пока ты этого не понимаешь, но
когда-нибудь обязательно поймешь. Что бы там ни говорила твоя мамочка.
  -- Эй, приятель, я не могу ждать весь вечер. -- Голос Римо вернул Ханта на
землю.
  Без колебания, без размышления Хант отвел правую руку назад, а потом резко
выбросил вперед по направлению к Римо.
  Камень, который был зажат в кончиках пальцев, полетел первым -- в  сторону
Римо, но двумя дюймами левее его головы.
  Второй  камень, тот, что лежал на ладони Ханта, отстал от первого всего на
один фут, и летел он чуть правее головы Римо, так что, когда Римо попытается
уклониться от первого камня, второй попадет ему точно между глаз.
  Хант улыбнулся, но улыбка быстро сменилась удивлением, потом -- страхом.
  Раздался глухой стук, а затем -- дикий вопль.  Первый  камень,  просвистев
над  ухом  у  Римо,  вонзился  в  лоб одного из стражей в розовом, стоявшего
позади Римо. Страж заорал и рухнул на пол.
  А Римо так и не шелохнулся, и второй камень продолжал  лететь  правее  его
головы,  мимо  цели. И тут Римо легким движением поднял правую руку и поймал
камень большим и указательным пальцами.
  Римо посмотрел на камень, потом на Ханта.
  -- Извини,  приятель.  Я  говорил,  что  тебе  следовало  остановиться  на
тарелках.
  Хант попятился.
  -- Ты собираешься меня убить?
  -- Придется. Дело есть дело, дорогой, -- произнес Римо.
  Хант  круто повернул и побежал по пандусу к выходу на залитый ярким светом
стадион. Римо бросился было за ним,  но  увидел  включенные  телекамеры.  Он
остановился.  Не  хватало  только  ему попасть на телеэкран. Хант был уже на
поле и бежал к помосту. На бегу он обернулся назад.
  В это время Шрила Гупта Махеш Дор стоял  в  небольшой  ложе  возле  самого
поля, скрытый от всех взоров группой окружавших его людей в розовом.
  Римо  ждал.  Хант снова оглянулся. На этот раз Римо пустил камень в полет.
Хант увидел приближающийся камень, поднял  правую  руку,  чтобы  перехватить
его,  но  камень  ударил  в  руку, словно молоток по шляпке гвоздя, и, ломая
пальцы, круша череп, врезался Ханту в лоб.
  Хант упал. Два человека видели, как он падает, и завизжали,  но  их  крики
были  заглушены  ревом преданных, поскольку именно в этот момент Шрила вышел
из укрытия и почти бегом затрусил через поле к помосту
  -- Всеблагой Владыка! Всеблагой Владыка! -- Рев восклицаний  покатился  по
стадиону.  Уже  мертвое  тело  Ханта  лежало  на  траве,  наполовину скрытое
помостом: те двое, которые  видели,  как  он  упал,  убедили  себя,  что  им
померещилось, и присоединились ко всеобщему ликованию.
  Римо  повернулся  к  двери.  Страж  в  розовом  склонился над телом своего
товарища, поверженного камнем Ханта. Римо обошел их и оказался в комнате.
  Уинтроп Долтон, В. Родефер Харроу Третий и Клетис  Лэрриби  разом  подняли
глаза.
  -- Эй, парень, что ты тут делаешь? -- спросил Долтон.
  -- Который из вас тут лишний? -- спросил Римо.
  -- Он, -- показал Долтон на Харроу.
  -- Он, -- показал Харроу на Долтона.
  --  Выбираю  тебя,  --  сказал Римо Харроу и ладонью раскроил ему череп до
самых челюстей.
  -- Эй, парень! -- закричал Долтон, глядя на падающего  Харроу.  --  Нечего
срывать на нас плохое настроение!
  -- Где он?
  -- Кто?
  -- Свами.
  Долтон  показал  на  экран  телевизора на стене. На экране был Шрила Гупта
Махеш Дор. Он с улыбкой выслушал аплодисменты и подошел к микрофону.
  -- Он там, -- сказал Долтон. -- А теперь нам пора идти, так что будь добр,
уйди с дороги.
  -- А ты кто такой? -- спросил Римо Клетиса Лэрриби. -- Ты почему молчишь?
  -- Ему надо будет много говорить всего через несколько минут,  --  ответил
за  него  Долтон.  --  А  если  ты  уж  непременно  хочешь  знать, так он --
заместитель директора Центрального разведывательного управления.
  -- А что у тебя в чемодане, дружок? -- продолжал допытываться Римо.
  -- Смотри телевизор,  --  задиристо  ответил  Долтон.  --  Скоро  сам  все
увидишь. Пошли, Клетис, нам пора.
  Долтон  сделал  шаг  к  двери,  но только один. На большее его не хватило,
потому что его адамово яблоко вдруг соединилось с шейными позвонками и никак
не хотело с ними расставаться. Он упал на пол поверх Харроу.
  -- Итак, ты и есть то самое "грандиозное событие"? -- спросил Римо.
  От ужаса Лэрриби не мог выговорить ни слова и только молча кивнул в ответ.
  -- Но ты сегодня вечером  ничего  не  скажешь,  правда  ведь?  --  ласково
спросил Римо.
  Лэрриби замотал головой. К нему вдруг вернулся голос.
  -- Не волнуйся, приятель. Я ничего не скажу.
  --  Посмотри сюда. -- Римо жестом указал на мертвые тела. -- И не забывай.
Я буду за тобой следить.
  Лэрриби кивнул.
  -- Не забуду. Не забуду.
  -- А чемоданчик я заберу, -- сказал Римо.
  -- Тут государственные тайны, -- предупредил его Лэрриби.
  -- Получишь их назад, как только закончишь свое выступление.
  На помосте, перед камерами телевидения, вещавшего на всю страну, Шрила Дор
закончил подробное описание того, какую поддержку нашло его простое послание
счастья и блаженства миру повсеместно  и  даже  среди  служителей  одной  из
исконно американских религий -- среди баптистов.
  --  Но  еще  более вдохновляющее доказательство истинности моего пути, еще
более великая демонстрация всесилия моей правды -- это человек,  которого  я
вам  сейчас представлю. Этот человек знает все правительственные тайны, и он
вам о них расскажет. Он Откроет перед вами истину о вашем  правительстве,  а
потом он будет говорить о Божественной Истине.
  Он повернулся и увидел поднимающегося на помост Лэрриби.
  --  Леди  и  джентльмены,  услышьте  слово  заместителя  директора  вашего
Центрального разведывательного  управления.  Мой  друг  и  последователь  --
Клетис... ээ... я его зову просто Клетис.
  И  он  широко  взмахнул  рукой,  приветствуя  Лэрриби. Раздались отдельные
аплодисменты,  кто-то  заулюлюкал,  но  большая  часть  публики   ошарашенно
молчала.
  Лэрриби,  глядя прямо перед собой, прошел мимо Шрилы Дора, взял микрофон и
окинул взглядом толпу. Тысячи лиц  смотрели  на  него.  Он  понял,  что  еще
миллионы  от  одного  океана  до  другого так же пристально следят за ним по
прямой трансляции.
  Он опустил было микрофон, но вспомнил жесткий взгляд Римо и  снова  поднес
микрофон к губам. Открыл рот и негромко, неуверенно запел:
  О, возлюбленный друг наш Иисус!
  Все грехи и скорбь несем Ему.
  По  мере  того,  как  губы его выводили слова старинного церковного гимна,
голос Лэрриби становился увереннее. Он закрыл глаза и представил  себе,  что
находится на хорах баптистской церкви у себя дома в Уиллоуз-Лэндинг.
  О, как счастливы мы, что можем
  Обратить молитвы к Богу.
  Шрила Дор подскочил к Лэрриби и вырвал у него из рук микрофон.
  --  И теперь вы знаете, -- срывающимся голосом прокричал он, -- что нельзя
доверять ЦРУ!
  Он бросил микрофон на дощатый настил помоста.  Гром  удара  прокатился  по
стадиону.
  --  Я  уезжаю  домой!  -- орал Дор. -- Я возвращаюсь в Патну! -- Он топнул
ногой, как обиженный ребенок. -- Вы слышите? Я уезжаю.
  -- Ну и уезжай, толстозадый! -- донеслось из публики.
  -- Катись, толстозадый! Кому ты нужен?
  Стадион превратился в одну большую улюлюкающую чашу, когда Римо подошел  к
Чиуну и Джоулин.
  В  этот  самый  момент  Элтон Сноуи, осторожно пробиравшийся через поле со
своей самодельной бомбой  под  жареной  курицей,  обошел  вокруг  помоста  и
оказался лицом к лицу с дочерью.
  -- Джоулин! -- воскликнул он.
  Джоулин подняла глаза и завизжала от радости:
  -- Папа!
  Сноуи  подбежал  к  ней,  и  она повисла у него на шее. Сноуи хотел обнять
дочь, но мешала курица с бомбой.
  -- Эй, друг, подержи-ка! -- обратился он к Римо и сунул ему пакет.
  Римо пожал плечами, принял пакет, затем открыл чемоданчик Лэрриби, засунул
пакет внутрь и защелкнул замки.
  -- Как я по тебе скучал! -- воскликнул Сноуи.
  -- Я тоже, папа -- Джоулин чуть-чуть отстранилась. -- Папа, я хочу,  чтобы
ты познакомился с моим любимым человеком.
  Слоуи   посмотрел   через  ее  плечо  на  Римо.  Тот  помотал  головой  --
категорически отрицательно. Джоулин повернулась и махнула рукой на Чиуна.
  -- Вот мой подлинный владыка, -- сказала она. -- И я люблю его.
  -- Джоулин, милая, -- сказал ей отец. -- Я люблю тебя. И ты это знаешь...
  Она кивнула.
  Он поднял кулак и нанес ей короткий удар в челюсть.
  Девушка обмякла и повисла у него на руках.
  -- ...но ты не выйдешь замуж за косоглазого!
  Он поднял ее на руки и пошел к выходу со стадиона.
  -- Что это значит? -- спросил Чиун Римо.
  -- Это расизм, Чиун, -- объяснил Римо.
  -- Расизм? Я думал, расизм имеет отношение к бейсболу.
  -- Нет. Он просто не хочет, чтобы его дочь вышла замуж за корейца.
  -- Но как  вы,  белые,  сможете  улучшить  свою  породу,  если  не  будете
заключать браки с желтыми? -- удивился Чиун.
  --  Черт его знает, -- завершил дискуссию Римо, и они с Чиуном пошли туда,
куда потопал Шрила Дор.
  Но когда они подошли к пандусу, Римо увидел, что Лэрриби по-прежнему стоит
возле помоста, испуганный и потерянный.
  -- Я тебя догоню, -- сказал Римо Чиуну и вернулся к Лэрриби.
  -- Хорошо спел, -- похвалил его Римо.
  Лэрриби был так испуган, что смог только кивнуть в ответ.
  -- Вот твой чемоданчик. Думаю, тебе пора домой, -- сказал Римо.
  Лэрриби опять кивнул, но не двинулся с места. Казалось, его  парализовало,
или он врос в землю.
  -- О черт! -- вздохнул Римо. -- Пошли.
  Он  схватил  Лэрриби  за  руку  и  потащил  его  к  выходу, быстро и ловко
продираясь сквозь толпу возмущенных сердитых людей, как  муравьи,  сновавших
по полю стадиона.
  Усадив Лэрриби в машину и отправив его в аэропорт, Римо снова проскользнул
через  толпу  -- теперь уже в обратную сторону -- и направился в апартаменты
Шрилы.
  Если не считать трупов Долтона и Харроу, первая из двух  комнат  оказалась
пустой.  Дверь во вторую была закрыта, но как только Римо подошел к ней, она
распахнулась. В проеме стоял Чиун.
  -- Римо, -- объявил он. -- Я отправляюсь в Синанджу.
  -- Я уже сказал тебе: как только мы покончим с делами, я  снова  попытаюсь
устроить эту поездку.
  Он прошел в комнату, но Чиун остановил его:
  -- Нет, ты не понял. Я еду прямо сейчас.
  Римо  посмотрел  на  него,  потом на Шрилу Дора, сидящего за столом, потом
снова на Чиуна. Чиун сказал:
  -- Я поступил к нему на службу.
  Римо был ошарашен. Какое-то время он ничего не мог сказать, потом  выдавил
из себя:
  -- Ах, вот как!
  --  Да,  вот  так,  --  ответил  Чиун. -- Я буду по спутнику получать свои
чудесные телевизионные драмы. Он обещал. И я смогу часто ездить в  Синанджу.
Римо, у тебя не было возможности должным образом понять, какие замечательные
люди живут в Индии, и увидеть, как прекрасна индийская природа.
  Он выжидательно посмотрел на Римо.
  Римо глянул ему в глаза и холодно произнес:
  -- Если ты едешь с ним, ты едешь без меня.
  -- Да будет так, -- резюмировал Чиун.
  Римо повернулся и пошел прочь.
  -- Куда ты? -- спросил Чиун.
  -- Пойду напьюсь.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

  Римо разучился пить.
  Шесть  барменов  в Сан-Франциско могли бы под присягой засвидетельствовать
это
  В первом баре он заказал виски, и когда бармен  принес  ему  стакан,  Римо
поднес  его  ко  рту  и  уже был готов влить в себя содержимое, но в нос ему
ударил запах, и  Римо  не  смог  себя  заставить  даже  сделать  глоток.  Он
расплатился  и  ушел и в соседнем баре заказал пиво, а когда пиво подали, он
поднес его к губам, но опять, не в силах преодолеть отвращение,  расплатился
и ушел, оставив пиво нетронутым.
  Он  сделал еще четыре попытки, но законы Синанджу слишком крепко въелись в
него, чтобы их можно было легко и  небрежно  нарушить.  И  кроме  того,  над
каждым стаканом ему слышался менторский голос Чиуна:
  --  Алкоголь  используется  для  консервирования того, что уже мертво. Или
людей, которые хотят умереть. Или:
  -- Пиво делают из такого зерна, которое могут переварить только коровы, но
даже и им нужно два желудка, чтобы с этим справиться
  Итак, вместо того чтобы напиться,  Римо  брел  по  ночным  улицам  злой  и
мрачный,  очень  надеясь,  что  кто-нибудь, желательно целая армейская рота,
попытается задеть его, и тогда у него появится шанс дать выход своему гневу.
  Но никто к нему не пристал. Римо впустую пробродил всю  ночь  и  лишь  под
утро  вернулся в свой номер, выходивший окнами на стадион для гольфа в парке
"Золотые Ворота".
  Он осмотрелся по сторонам, надеясь увидеть выходящего из спальни Чиуна, но
номер был пуст, и даже эхо молчало.
  Потом зазвонил телефон.
  Римо поднес трубку к уху еще до того, как отзвенел первый звонок.
  -- Хорошо сработано, Римо, -- сказал Смит.
  -- А, это вы.
  -- Да. Похоже, мы полностью контролируем ситуацию.
  -- Что  ж,  я  рад.  Очень  рад  за  вас,  сказал  Римо.  --  Вы  даже  не
представляете себе, как я рад.
  --  Только  вот что. Сегодня утром, возвращаясь домой в Вашингтон, в своей
машине взорвался Лэрриби.
  -- Тем лучше для него.  По  крайней  мере,  он  нашел  неплохой  выход  из
ситуации.
  -- Вы к этому никакого отношения не имеете? -- с подозрением спросил Смит
  -- Нет. К сожалению.
  --  Хорошо. Кстати, вас это заинтересует. Помните, я говорил вам о проколе
в  системе   безопасности   Фолкрофта?   Так   вот,   оказалось,   что   это
просто-напросто  низкооплачиваемый оператор компьютерной системы. Видимо, он
был последователем Шрилы и однажды просто не сумел сдержаться и  излил  свои
чувства компьютеру. Очень забавно, но на самом деле ничего за этим не стоит
  -- Смитти, -- оборвал его Римо.
  -- Что?
  -- Вы не пробовали пописать против ветра?
  И  он  с  грохотом  бросил  трубку. Потом еще раз обвел глазами номер, как
будто Чиун мог незаметно проскользнуть в помещение, пока он разговаривал  по
телефону,  но  тишина  была  полной,  гнетущей, такой, что звенело в ушах, и
Римо, стремясь  хоть  чем-то  ее  нарушить,  включил  цветной  транзисторный
телевизор Чиуна.
  Звук  и  изображение  появились  сразу же. Перед авали утренние новости, и
дикторша с улыбкой на устах сообщила:
  -- Шрила Гупта Махеш Дор провел сегодня утром  пресс-конференцию  в  отеле
"Холидейинн"  в  Сан-Франциско  и  заявил,  что  ноги  его больше не будет в
Америке.   Это   заявление   последовало   вслед    за    провалом    широко
разрекламированного "Марафона Блаженства" на стадионе "Кезар" вчера вечером.
Мероприятие   закончилось  шумным  скандалом,  в  происшедших  столкновениях
погибло по меньшей мере три человека.
  Вслед за этим сообщением на экране возникли кадры пресс-конференции  Дора,
и  когда  Римо  увидел  его  толстое  лицо  с  зачаточными усиками, он глухо
зарычал. размахнулся правой рукой и...
  Тук-тук-тук.
  Римо замер. Кто-то стучал в дверь. Звук был очень знакомый -- как если  бы
стучали очень длинными ногтями.
  Римо  просиял и поднес правую руку к лицу, чтобы смахнуть влагу -- он и не
знал, что лицо у него мокрое.
  Он открыл дверь. На пороге стоял Чиун
  -- Чиун! Как дела?
  -- Как они могут быть? Я пришел за  своим  телевизором.  Я  не  хотел  его
оставлять.  --  Он  протиснулся мимо Римо в дверь и вошел в комнату. -- Ага,
вот ты им уже и пользуешься, изнашиваешь оборудование,  стоит  мне  лишь  на
минуту отвернуться.
  -- Забирай его и вали отсюда, -- огрызнулся Римо.
  --  Уйду,  уйду. Но сначала надо его проверить. Не то чтобы я думал, будто
ты можешь что-то украсть, но с американцами надо всегда быть начеку.
  Римо стоял и смотрел, а  Чиун  подошел  к  телевизору  и  начал  тщательно
считать и пересчитывать кнопки, затем наклонился к задней стенке телевизора,
заглянул  внутрь  сквозь  решетку  и принялся изучать механизм, в котором --
Римо  точно  знал  это  --  ничего  не  смыслил.  Время  от   времени   Чиун
многозначительно хмыкал.
  -- Надо было мне прикончить этого толстомордого ублюдка, -- заявил Римо.
  Чиун фыркнул и продолжал осмотр.
  --  Знаешь, почему я оставил его в живых? -- спросил Римо. -- Потому что я
знал: на этот раз ты говоришь серьезно и он в самом деле твой новый босс.  А
твоего босса я не мог убить.
  Чиун  оторвался  от  телевизора,  посмотрел  на  Римо  и  печально покачал
головой.
  -- Ты сумасшедший, сказал он. -- Как все белые Меня тошнит  от  белых.  Та
девушка  была  влюблена в меня, а этот псих с пакетом цыплячьих ножек ударил
ее. А я-то думал, что расизм связан только с бейсболом. И со Смитом. И...
  -- Заткнись. Надо было мне прикончить эту жабу Если я его еще когда-нибудь
увижу, я так и сделаю.
  -- Типичный образ мыслей белых. Делать все так, чтобы вреда  было  больше,
чем  пользы.  Разве ты не знаешь, что индийцы очень расстраиваются, когда их
соотечественники умирают вдали от родины? Особенно богатые индийцы. И тем не
менее ты готов действовать бабах! и нет его. К  счастью,  подобной  глупости
тебе  уже  не совершить. Я убил его, и убил так, что Дом Синанджу никогда не
смогут обвинить в неряшливом исполнении дела.
  Чиун сложил руки и с вызовом посмотрел на Римо.
  -- Но я только что видел его живого и невредимого.
  По телевизору...
  -- Ничто никогда не доходит до  белого  расистского  сознания.  Если  рука
поражает жизненно важный центр на шее человека, означает ли это, что человек
немедленно умрет?
  -- Да, -- ответил Римо.
  --  Нет, -- возразил Чиун. -- Это означает, что человек должен умереть. Но
он умрет не сразу. Нужно время, чтобы мозг отъединился от  остального  тела.
Некоторые удары дают быстрый эффект. Некоторые действуют медленнее, и смерть
наступает  через  какое-то  время.  Достаточное,  например,  для того, чтобы
человек вернулся в Индию и уже там умер от почечной недостаточности.
  -- Не верю, -- сказал Римо. -- Невозможно нанести такой удар так, чтобы он
ничего не почувствовал.
  -- А ты дурак! Что, так ничему и не научился? Если человек чувствует удар,
и после удара с ним ничего не  происходит,  он  решает,  что  все  прошло  и
беспокоиться  не  о  чем.  Можно  на глазах у всех столкнуться с человеком и
нанести ему такой удар. Через два дня боль проходит, а через два  месяца  он
умирает. Любой глупец может этому научиться. Любой идиот, кроме, разумеется,
тебя.  Римо,  ты  мой позор! Жалкий, неумелый осквернитель имени Синанджу. Я
видел, как ты  вчера  вечером  использовал  камень  против  этого  француза,
предков которого обучил мой предок. Позор! Провал. Ужасно.
  -- Но...
  --  Это  решает  дело.  Я  не могу оставить тебя на этом уровне идиотизма.
Нужно еще много работать, чтобы довести  тебя  хотя  бы  до  самого  низкого
уровня  мастерства.  Очень много работать. И боюсь, мне придется быть здесь,
чтобы  проследить  за  этим.  О-хо-хо,  такова  уж  судьба   добросовестного
наставника,  который  взвалил  на  себя тяжкое бремя -- учить дураков умению
избегать лишних неприятностей.
  -- Чиун, -- начал Римо, и на лице его заиграла улыбка. -- Я не  могу  тебе
сказать... Не могу...
  Но  Чиун  уже  переключил  телевизор  с  выпуска  новостей о Шриле Доре на
очередную серию еще одной утренней  мыльной  оперы  и  потому  поднял  руку,
призывая Римо к молчанию, и уставился на экран.
  И  Римо  замолчал,  ибо никто не смеет тревожить Мастера Синанджу в редкие
моменты его наслаждения истинной красотой.
  -- Тренируй дыхание, -- не  отрываясь  от  экрана,  произнес  Чиун.  --  Я
займусь  тобой  позже.  А  потом  мы  обсудим  поездку  в Синанджу. То есть,
конечно, если ты и прочие расисты еще не забыли своего обещания.
  Римо направился к двери.
  -- Куда ты? -- спросил Чиун.
  -- Пойду зафрахтую подводную лодку, -- ответил Римо.



     Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир.
     Доллары мистера Гордонса

У==========================================ё
|        Уоррен МЕРФИ, Ричард СЭПИР        |
|        "ДОЛЛАРЫ МИСТЕРА ГОРДОHСА"        |
|            Перевод В. Hикитина           |
|              Цикл "Дестроер"             |
+------------------------------------------+
|      Warren Murphy, Richard Sapir        |
|    Funny Money (1975) ("Destroyer")      |
+------------------------------------------+
|  Hад Америкой нависла  смертельная  опас-|
|ность:  коварный  замысел  робота-андроида|
|грозит превратить всемогущий доллар в про-|
|стую бумажку, а  процветающую  нацию  --  в|
|толпу голодных нищих. Римо Уильямс  и  его|
|учитель -- Мастер Синанджу  должны  предот-|
|вратить эту опасность.                    |
+------------------------------------------+
|           by Fantasy OCR Lab             |
Т==========================================ѕ

     Перевод В. Никитина


     ГЛАВА ПЕРВАЯ

     В  последний  свой день, когда его руки были еще соединены с плечами, а
спинные позвонки составляли единое целое --  невредимый  позвоночный  столб,
Джеймс  Кастеллано  снял  с  верхней  полки  стенного  шкафа в прихожей свой
служебный револьвер 38-го калибра.
     Оружие он хранил в коробке из-под ботинок компании "Том Макен". Коробка
была тщательно обмотана изоляционной лентой --  так,  чтобы  дети  не  могли
открыть  или проткнуть картонную крышку, если, не дай Бог, доберутся до нее,
играя в небольшом фермерском домике Кастеллано, расположенном в одном из тех
районов Сан-Диего, в которых проживали люди среднего достатка.
     Но дети  давным-давно  покинули  этот  дом  и  обзавелись  собственными
детьми.  Изрядно  подсохшая  за  долгие  годы  изоляционная  лента рвалась в
пальцах, когда Кастеллано начал сдирать се с коробки. Это занятие не  мешало
ему  одновременно,  сидя  за  кухонным  столом,  жевать  недозрелый персик и
слушать жалобы своей супруги  Бет  Мари  на  высокие  цены,  на  его  низкую
зарплату,  на поселяющихся в их районе в последнее время "не таких" жильцов,
на то, что машине требуется ремонт, а денег, конечно же, нет.
     Когда Кастеллано улавливал в потоке слов паузу,  он  вставляют  в  него
свое  "Угу!",  когда  голос  жены повышался, он каждый раз реагировал на это
кивком головы, сопровождая его словами: "Это ужасно!"
     Сняв с коробки последний слой изоляционной  ленты,  Кастеллано  заметил
доставленную  на  крышке  цену  -- семь долларов и девяносто пять центов. Он
хорошо помнил эти ботинки. Пожалуй, они были намного изящнее и  крепче,  чем
те,  за которые он заплатил недавно двадцать четыре доллара и девяносто пять
центов.
     Револьвер был обложен толстым мягким слоем  белой  туалетной  бумаги  и
густо  смазан  неким  вазелиноподобным  составом, который ему много лет тому
назад дали на оружейном складе. В коробке лежала также карточка размером три
дюйма на пять с печатными буквами, написанными от руки чернильной ручкой,  с
кляксой в конце.
     Это  была  составленная  им  когда-то  памятка  по  содержанию  оружия,
состоявшая из десяти пунктов. Она начиналась с напоминания о том, что первым
делом с револьвера  надо  снять  густую  смазку,  и  заканчивалась  словами:
"Прицелиться в лицо Никольса и нажать на спусковой крючок".
     Прочитав  последний  пункт,  Кастеллано улыбнулся. Насколько он помнил,
Никольс был тогда помощником районного инспектора Секретной  службы,  и  его
ненавидели  все  подчиненные. Это было уже в прошлом, поскольку минуло более
пятнадцати лет с тех пор, как Никольс умер от сердечного  приступа.  Теперь,
когда  Кастеллано  сам  стал  помощником  районного  инспектора по вопросам,
связанным  с  изготовлением  и  сбытом  фальшивых,  или,  как  их  называли,
"веселых" денег, он понял, что Никольс, собственно говоря, был не таким уж и
злыднем. Просто он был требователен. Но в этом деле по-другому нельзя.
     -- Угу, -- сказал Кастеллано, внимательно рассматривая на свет кухонной
лампы  внутреннюю  поверхность  абсолютно  чистого  ствола револьвера.-- Это
ужасно, -- добавил он наугад.
     -- Что именно? -- спросила Бет Мари.
     -- То, что ты сказала, дорогая.
     -- А что я сказала?
     -- Ну, про то, как все теперь становится ужасным, -- сказал  Кастеллано
и,  прочитав  в  пункте  восьмом  памятки,  что надо вложить в барабан шесть
патронов, долго шарил по дну коробки, пока не нашел все шесть.
     -- Как жить дальше? Эти постоянно растущие  цены  нас  просто  убивают.
Просто  убивают.  Это ведь все равно, как если бы каждый месяц тебе понижали
жалованье, -- сказала Бет Мари.
     -- Будем, дорогая, налегать на гамбургеры вместо бифштексов.
     -- На гамбургеры? Да мы в последнее время  почти  совсем  перестали  их
покупать, чтобы сэкономить немного денег.
     Последнее слово заставило ее мужа насторожиться.
     -- Что ты сказала? -- спросил Кастеллано, подняв глаза от револьвера.
     --  Я  сказала,  что  мы  экономим  деньги  на  гамбургерах. Ты что, не
слушаешь?
     -- Слушаю, дорогая, -- сказал Кастеллано.  Требование  десятого  пункта
инструкции  было  явно  невыполнимо: для этого нужно было выкопать из могилы
тело давно умершего помощника районного инспектора  Никольса.  Вместо  этого
Кастеллано  поставил револьвер на предохранитель и положил его во внутренний
карман своего  легкого  полосатого  пиджака.  В  офисе  ему  обещали  выдать
наплечную кобуру.
     -- А зачем тебе револьвер? -- спросила Бет Мари.
     -- Иду в офис, -- сказал Кастеллано.
     --  Знаю,  что  в  офис.  Конечно  же,  я  не думаю, что ты собираешься
ограбить "Бэнк оф Америка". Но револьвер-то зачем? Тебя что  --  понизили  в
должности, и ты теперь оперативник или что-то в этом роде?
     -- Да нет, просто сегодня у меня особое задание.
     --  Понятно,  что особое. Если бы не особое, ты бы не брал с собой свою
пушку. Впрочем, я только попусту трачу время, задавая тебе все эти вопросы.
     -- Угу, -- сказал Кастеллано и поцеловал жену в щеку. Он  почувствовал,
что  она обняла его в этот раз крепче обычного, и сам крепко обнял ее, давая
понять, что дружеская простота их взаимоотношений вовсе не означает, что  он
остыл к ней, что любовь прошла.
     --  Дорогой,  принеси  домой  несколько  образцов.  Говорят,  будто они
становятся лучше чуть ли не с каждым днем. Интересно взглянуть.
     -- Что ты имеешь в виду? -- спросил Кастеллано.
     -- Ну что ты так сразу разволновался! Я прочитала об этом в газете.  Не
беспокойся  --  ты  мне ничего не говорил. Ты мне вообще никогда ни о чем не
рассказываешь. В газете написано, что по рукам ходит очень  много  фальшивых
двадцаток, причем высокого качества.
     -- Хорошо, дорогая, -- сказал Кастеллано и нежно поцеловал жену в губы.
Когда  она  повернулась,  чтобы  идти  обратно  на  кухню,  он шлепнул ее по
широкому заду, и она взвизгнула, шокированная этой фривольностью. Так было и
тогда, когда они только что поженились, и она еще пригрозила, что  уйдет  от
него, если он посмеет это повторить. Это было более двадцати пяти лет назад.
За это время шлепки повторялись не менее семидесяти тысяч раз.
     Кастеллано  вошел  в расположенное в центре Сан-Диего здание, в котором
находились  правительственные  учреждения,  и  поднялся  в   свой   кабинет.
Поддерживаемая  кондиционером  благословенная прохлада была как нельзя более
кстати, учитывая то, в какое пекло превращались улицы города  в  эти  жаркие
летние  дни.  В полдень к нему пришел посыльный из отдела снабжения, который
принес кобуру и показал, как надо ее надевать.
     В 16.45  позвонил  районный  инспектор.  Он  поинтересовался,  взял  ли
Кастеллано  оружие.  Услышав  утвердительный  ответ,  инспектор  сказал, что
позвонит еще.
     В семь вечера, то есть двумя с половиной  часами  позже  того  времени,
когда  Кастеллано  обычно  отправлялся домой, инспектор позвонил ему снова и
спросил, получил ли он "это".
     -- "Это"? -- переспросил Кастеллано. -- Что конкретно?
     -- Вы должны были уже получить...
     В дверь постучали, и Кастеллано сказал об этом инспектору.
     -- Вот, должно быть, принесли, -- сказал инспектор. --  Позвоните  мне,
когда ознакомитесь с этим.
     В  кабинет  вошли  два  человека,  вручившие ему запечатанный сургучной
печатью пакет из оберточной бумаги. На нем стоял  черный  чернильный  штамп:
"Совершенно  секретно".  Кастеллано  предложили  расписаться  в получении, и
когда он ставил свою подпись в регистрационной книге, он  заметил,  что  там
уже  стояли подписи не только его непосредственного начальника -- инспектора
Секретной службы, но и, как ни  странно,  заместителя  министра  финансов  и
заместителя  министра иностранных дел. Пакет успел побывать во многих руках.
В  соответствии  с  действующей  инструкцией  Кастеллано   подождал,   когда
вручившие  ему  пакет люди выйдут из кабинета, и только тогда сломал печать.
Внутри находились два  конверта  и  записка.  На  одном  из  конвертов  было
написано:  "Открыть  сначала этот конверт"; надпись на втором предупреждала:
"Открывать только после получения специального разрешения  по  телефону".  В
записке  от  инспектора  было  всего  несколько  слов: "Джим, что вы об этом
думаете?"
     Кастеллано надорвал с угла первый конверт и осторожно  вытряс  из  него
абсолютно новую пятидесятидолларовую банкноту. Подержал ее в руках: на ощупь
бумага  похожа  на  настоящую. Именно качеством бумаги чаще всего отличаются
фальшивые банкноты от подлинных. Листая  пачку  банкнот,  опытный  кассир  в
банке  может  легко,  иногда даже с закрытыми глазами, определить по фактуре
бумаги, какие из них фальшивые. Натренированные пальцы чувствуют  разницу  в
качестве бумаги, на которой отпечатаны деньги. Касаясь поверхности фальшивых
банкнот,  пальцы  ощущают  фактуру  дешевой бумаги, при изготовлении которой
используется мало ветоши.
     Бумага этой банкноты производила впечатление настоящей. Он потер уголки
банкноты о листок простой белой бумаги, сильно  нажимая  на  нее.  На  листе
остались  мазки  зеленого  цвета.  Проделывая  этот  эксперимент, Кастеллано
проверял не столько краску, сколько бумагу. Та специальная  бумага,  которая
использовалась  правительством  Соединенных  Штатов  в производстве денежных
знаков, была недостаточно пористой для  того,  чтобы  на  ней  могла  хорошо
держаться  соответствующая  краска.  В  общем,  пока  что банкнота выглядела
нормально. В углу офиса, под увеличенными фотографиями  знаменитых  подделок
--     таких,     например,     как    гитлеровские    фальшивые    банкноты
пятидесятидолларового  достоинства,  которые  оказались  сработанными  столь
искусно,  что  было  решено  даже  не  изымать  их  из  обращения, -- стояла
установка подсвечивания ультрафиолетовыми лучами. С ее  помощью  можно  было
определить  структурный состав бумаги более точно, чем на ощупь. Дело в том,
что многие фальшивомонетчики, принимая во внимание чувствительность кончиков
пальцев  банковских  кассиров,  применяли  при  производстве  своих  банкнот
коммерческую   бумагу,   выделываемую   из   массы,  в  которую  добавлялось
относительно большое количество ветоши.
     Однако  коммерческая  бумага  изготавливается  из  старой   ветоши,   а
поскольку  старую  ветошь  хотя  бы  однажды  стирали  или промывали, то при
ультрафиолетовом освещении на ней  заметны  следы  использованных  при  этом
химикатов.  Денежные знаки Соединенных Штатов изготовляются исключительно из
новой, нестиранной ветоши. Новая ветошь -- вот в чем вся штука!
     Кастеллано  внимательно  всмотрелся  в  банкноту,  освещенную   мрачным
фиолетовым  светом,  от которого ярко засветились белые манжеты его рубашки.
Банкнота не отсвечивала, и теперь у Кастеллано не осталось сомнений -- ясно,
что  фальшивомонетчики  в  данном  случае  отбеливали  новые  однодолларовые
банкноты  американского  Казначейства,  а  затем наносили на них изображение
стодолларовой банкноты. Бумага была настоящая.
     Правда, такая операция ставила перед фальшивомонетчиком другую  задачу:
на  этой  настоящей  бумаге с нужным содержанием требуемой ветоши нужно было
правильно напечатать  картинку.  Дело  в  том,  что  правительство  печатало
банкноты  на  больших  листах,  которые  затем  разрезались. Используя метод
отбеливания  однодолларовых  и  печатания  на  них  стодолларовых   банкнот,
фальшивомонетчик  сталкивается с проблемой центровки наносимого рисунка, его
правильного расположения. Лицевая сторона, например, может не  совсем  точно
совпасть с обратной.
     Но на этой банкноте все границы рисунка были безупречными.
     Взяв   увеличительное   стекло,   Кастеллано  придирчиво  всмотрелся  в
тончайшую штриховку лица на портрете Улисса С. Гранта. Линии гравировки были
четкими и нигде не прерывались. Это была работа искусного гравера  --  точно
такие  же  линии были и на подлинных банкнотах. Можно, конечно, так же точно
воспроизвести  этот   рисунок,   если   изготовить   фотоспособом   матрицы,
используемые  при  офсетной печати, но этот способ не годится для гладкой, с
высоким содержанием ветоши бумаги, какую Кастеллано держал сейчас  в  руках.
Используемая  при  офсетной печати краска будет на такой бумаге растекаться,
мазать и делать кляксы. Ясно,  что  в  распоряжении  фальшивомонетчика  были
добротные  гравировальные  пластины,  а когда Кастеллано обратил внимание на
то, как исполнена цифра "5" в углу  банкноты,  он  невольно  присвистнул  от
восхищения. Эту банкноту делал большой мастер!
     Напоследок  он проверил серийный номер. Бывало, что фальшивомонетчик, у
которого была и пластина прекрасная, и бумага правильная,  хороший  печатный
станок и качественная краска, делал все-таки в конце концов единственную, но
довольно  распространенную  ошибку  --  нечеткое написание серийного номера.
Иной фальшивомонетчик тратил годы напряженного труда, тщательнейшим  образом
выгравировывал  изображение банкноты, а когда все уже было как будто позади,
мог взять да и написать серийный номер более коротким чем надо  шрифтом!  Не
торопясь, скрупулезно Кастеллано проверил все цифры номера, одну за другой.
     --   Сукин  сын!  --  выругался  он  и  набрал  номер  телефона  своего
начальника. -- Ну что, вы довольны? Сейчас уже половина десятого, и  значит,
я  просидел здесь целых пять сверхурочных часов. С самого утра я таскаю свой
старый револьвер, гадая, для чего,  собственно,  он  может  понадобиться,  а
оказывается,  что  все  это  --  не  что  иное, как старая заигранная шутка,
которую проделывают с зелеными школярами. Я давно уже не нуждаюсь ни в каких
тренировочных занятиях по определению фальшивых банкнот. Более того, как вам
должно быть известно, я много  лет  возглавляю  именно  отдел  по  борьбе  с
"веселыми" деньгами!
     --  Значит,  вы утверждаете, что та банкнота, которую я вам прислал, --
настоящая?
     -- Не менее настоящая, чем моя злость.
     -- Вы можете в этом поклясться?
     -- Могу! И вы прекрасно  это  знаете,  черт  побери!  Вы  прислали  мне
подлинную  банкноту.  Еще  в  те  времена, когда нас учили всем премудростям
нашего дела, таким способом пытались сбить с  толку  новичков,  чтобы  потом
потешаться  над  тем, кто попадался на эту удочку. Вы, может быть, и сами на
нее попадались.  Трюк  нехитрый  --  тебе  предлагают  распознать  фальшивую
банкноту; после того, как ты это сделаешь, тебе дают другую, которую сложнее
раскусить,  потом  еще  более  сложную,  а  потом  --  настоящую, нормальную
банкноту, и ты в ней ковыряешься до скончания века, выискивая несуществующие
погрешности.
     -- Вы готовы поспорить на вашу должность и уйти в  отставку,  если  эта
банкнота окажется все же фальшивой?
     -- Готов.
     --  Не  надо.  Откройте  второй  конверт и помолчите. Это не телефонный
разговор.
     Кастеллано вскрыл конверт с надписью: "Открывать только после получения
специального разрешения по телефону". Внутри  него  он  обнаружил  еще  одну
новую пятидесятидолларовую банкноту. Кастеллано взял ее в руки и вгляделся в
четкие тонкие линии вокруг лица Гранта.
     --  Я  открыл  конверт,  --  сказал он в трубку, зажатую между плечом и
щекой.
     -- Теперь сравните номера серий и идите сюда, ко мне.
     Кастеллано  сравнил  серийные  номера  на  двух  денежных  банкнотах  с
номиналом в пятьдесят долларов каждая, и с губ его невольно сорвалось:
     -- О, Господи! Не может быть!
     Когда  он вошел к инспектору с злополучными банкнотами, в голове у него
вертелись два вопроса: был ли допущен типографский брак на монетном дворе  в
Канзас-Сити? Если нет, то не означает ли это, что Америке угрожает серьезная
опасность?
     Кастеллано  не  пришлось задавать свои вопросы: ответы на них стали ему
ясны, как  только  он  переступил  порог  инспекторского  кабинета,  который
выглядел  как  армейский штаб перед началом военных действий. Никогда еще со
времен окончания Второй мировой войны не приходилось Кастеллано видеть сразу
столько оружия в  одной  комнате.  Четверо  в  гражданских  костюмах  и  при
галстуках  нянчили автоматические винтовки М-16. Они сидели у дальней стены,
и на лицах у них застыло выражение подавленного страха. Другая группа лиц  в
гражданском   сгрудилась   вокруг   стола  с  макетом  перекрестка,  который
Кастеллано легко узнал. На юго-западном углу перекрестка был ресторанчик,  в
который  он  частенько  заглядывал с женой. Как только один из толпившихся у
стола людей убрал свою руку, Кастеллано тут же увидел  этот  ресторанчик  на
макете.
     Инспектор,  сидя  за  своим столом, сверил часы с худосочным блондином,
державшим  в  руке  продолговатый  чемоданчик  рыжеватой  кожи.   Кастеллано
заметил, что чемоданчик закрыт на блестящий замок с цифровым шифром.
     Завидев Кастеллано, инспектор дважды хлопнул в ладоши.
     -- Внимание, -- сказал он, -- прошу соблюдать тишину. У нас осталось не
так много   времени.   Джентльмены,   это  --  Джеймс  Кастеллано  из  моего
департамента. Именно он будет производить обмен, и пока он, и никто  другой,
не просигналит, что обмен состоялся, никто не трогается с перекрестка.
     --  Что, собственно говоря, здесь происходит? -- спросил Кастеллано. Он
чувствовал, что ужасно нервничает.  Холодное  выражение  лиц  этих  странных
людей  производило  на него тягостное впечатление. Хорошо еще, что они с ним
заодно, по крайней мере Кастеллано на это надеялся.
     Ему вдруг страшно захотелось затянуться сигаретой,  хотя  он  и  бросил
курить уже более пяти лет назад.
     --  Надо  сказать,  что  нам  повезло, -- добавил инспектор. -- Здорово
повезло, и я сам не знаю почему. Я не могу сказать вам,  кто  эти  люди,  но
вряд  ли  есть необходимость объяснять, что, хотим мы этого или нет, задача,
поставленная  перед  нами,  будет  решаться  в   сотрудничестве   с   другим
департаментом.
     Кастеллано кивнул, чувствуя, как вспотела его правая рука, в которой он
держал  два  небольших  конверта  с  банкнотами.  Куда  бы  их  положить? Он
чувствовал, что на него смотрят все эти типы  с  М-16  в  руках,  и  ему  не
хотелось на них оглядываться.
     --  Мы  пока  не  знаем,  как давно попали в обращение эти банкноты, --
продолжал инспектор. -- Если, однако, они будут ходить по рукам еще какое-то
время,  то  это  может  стать  важным  фактором  подталкивания  инфляционных
процессов. Они могут обесценить нашу валюту. Я говорю "могут", потому что мы
не  знаем, были ли они отпечатаны и распространены в большом количестве, или
это всего лишь первая партия.
     -- Сэр, -- спросил Кастеллано, -- а как удалось вообще об этом  узнать?
Банкноты  сработаны  настолько безукоризненно, что я был абсолютно убежден в
их подлинности, пока не увидел на двух одинаковые серийные номера.
     --  Вот  именно.  Нам  просто  повезло.  Мы  получили  их   от   самого
фальшивомонетчика.  Это уже вторая пара. На первых банкнотах, которые он нам
прислал, стояли разные номера. Для того чтобы доказать, что изготовляемые им
деньги -- фальшивые, он специально отпечатал и прислал нам  две  банкноты  с
одинаковыми номерами серий.
     --  Невероятно, -- сказал Кастеллано. -- Так чего он, собственно, хочет
от  нас?  Имея  такие  гравировальные  пластины  и   такое   полиграфическое
оборудование, можно ведь купить все что пожелаешь.
     --  В том то и дело, что, по-видимому, не все. Он хочет получить от нас
запись  сложной  компьютерной  программы,  которая  является  частью   нашей
программы  исследования  космоса  и  не  подлежит  продаже.  Пожалуйста,  не
думайте, Джим, что я обращаюсь с вами, как с ребенком, но я могу сказать вам
только то и только в такой форме, что было сказано мне самому.  Национальное
агентство  по  космическим  исследованиям  --  НАСА  --  требует,  что когда
запускаешь что-то в космос, это "что-то"  должно  быть  очень  маленьким  по
размерам,  но  рассчитано  на выполнение сложнейших операций. Это называется
миниатюризацией. Некоторые из этих миниатюрных вещичек  способны,  например,
воспроизвести  реакцию  сетчатки человеческого глаза. Ну так вот, программа,
которую хочет заполучить наш фальшивомонетчик, является подобием  того,  что
НАСА  называет  творческим  интеллектом. Подобие настолько близко, насколько
это возможно вообще. Можно, конечно, создать и что-то, еще более хитроумное,
но тогда эта штука будет размером с вокзал Пенсильвания-стейшн. Понятно?
     -- Значит, парень, который выпекает такие пятидесятки,  хочет  получить
эту хреновину?
     --  Правильно. Он предлагает обмен и готов отдать за эту программу свои
гравировальные пластины. Итак,  встретимся  ночью,  в  ноль  пятнадцать,  на
перекрестке улиц Себастьяна и Рандольфа. Перед вами макет этого перекрестка.
Наши друзья объяснят вам ход операции. Ваша главная задача -- убедиться, что
будут предложены те самые гравировальные пластины.
     Стоявший  у макета человек в сером костюме, с безукоризненной прической
сделал школьной указкой знак подойти поближе. Подойдя к  макету,  Кастеллано
почувствовал себя как Господь Бог, взирающий с небес на один из перекрестков
Сан-Диего.
     --  Я  --  руководитель  группы  Фрэнсис  Форсайт,  -- сказал человек с
указкой. -- Вы на углу этой улицы, вот здесь, идентифицируете гравировальные
пластины.  Человек,  с  которым  вы  встретитесь,  проверит  в   это   время
адекватность доставленной вами компьютерной программы. Вам нельзя отходить с
пластинами  от  уличного  фонаря  и вообще исчезать из вида, пока имеете при
себе  эти  пластины.  Вас  подберет  бронеавтомобиль.  Если  ваш  подопечный
попытается   по   какой-либо   причине  отобрать  их,  вам  разрешается  его
ликвидировать. Вы умеете обращаться с оружием?
     -- У меня с собой револьвер 38-го калибра.
     -- Когда вы пользовались им в последний раз?
     -- В тысяча девятьсот пятьдесят третьем или пятьдесят четвертом.
     -- Да, ну и чудо нам досталось. Ладно, Кастеллано, если он поведет себя
не так, просто направьте ему в лицо револьвер и несколько раз сильно нажмите
на спусковой крючок. Хочу предупредить еще раз  --  вы  не  должны  покидать
перекресток, когда получите гравировальные пластины... Под страхом смерти.
     -- Вы что же -- пристрелите меня, если ядам деру?
     -- Охотно, -- сказал Форсайт и постучал своей указкой по перекрестку.
     --  Разумеется,  я  не  собираюсь бежать с этим добром. Да и к чему оно
мне? У меня, например, нет доступа к источнику  бумаги,  который  имеется  у
того парня. На чем я буду печатать эти фальшивки? На туалетной бумаге?
     -- Если только вы рискнете покинуть это место, -- сказал Форсайт, -- то
нам наверняка  потребуется  туалетная  бумага, чтобы привести вас в божеский
вид.
     -- А вы наверняка из ЦРУ, --  огрызнулся  Кастеллано.  --  Таких  тупиц
больше нигде нету.
     --  Будет вам, успокойтесь, -- сказал инспектор. -- Поймите, Джим, дело
с гравировальными пластинами -- не просто очередная  операция  по  борьбе  с
фальшивомонетчиками.  Все  гораздо серьезнее. Речь идет об опасности подрыва
нашей  экономики  в  целом.  Вот  почему  в  этот  раз  приняты  такие  меры
предосторожности. Пожалуйста, Джим, постарайтесь понять и помочь, о'кей? Это
-- не рядовая фальшивка, отнюдь. Договорились?
     Кастеллано нехотя кивнул. Человек с рыжим чемоданчиком подошел к столу.
Кончик указки Форсайта уткнулся в крышу дома.
     --   Вот  здесь  будет  наша  основная  снайперская  точка,  где  будет
находиться вот этот человек. Отсюда все хорошо видно, и здесь  ему  ничто  и
никто не будет мешать. Покажите господину Кастеллано ваше оружие.
     Кастеллано  отметил, что, набирая шифр замка на чемоданчике, пальцы его
владельца двигались так быстро, что было невозможно уследить за  тем,  какие
именно  цифры и в какой последовательности он набирал. Чемоданчик раскрылся,
и глазам присутствующих предстал прекрасной отделки толстый ружейный ствол и
металлический приклад, покоящиеся на  красном  бархате.  Кастеллано  обратил
внимание  на  восемь  патронов  из  нержавеющей  стали  длиной  в два дюйма.
Головная часть патрона заканчивалась чем-то металлическим и заостренным. Ему
еще никогда не приходилось видеть такие тонкие патроны -- не толще соломинки
для коктейля.
     Стрелок быстро собрал винтовку, и Кастеллано заметил, что в ее  толстом
стволе  выходное  отверстие очень маленькое. "Точность сверления такого дула
должна быть просто невероятной", -- подумал он.
     -- Я могу с пятидесяти ярдов попасть из нее в цель размером с  радужную
оболочку  глаза,  --  сказал  стрелок.  -- Ружьишко что надо. Вы, я заметил,
обратили внимание на патроны. Пули в них не простые. Соприкоснувшись с любым
металлом при попадании в цель, они мгновенно разлагаются, так что мы ни  при
каких  обстоятельствах  не  повредим  ваших пластин или каких-либо приборов.
Однако они убивают, и очень даже мило. Поскольку их кончики  пропитаны  ядом
кураре,  то  для  поражения  достаточно  лишь  пробить кожу. Если вы увидите
маленькую, как от укола иглой, ранку на лице вашего  партнера  или  услышите
что-то  вроде  тихого шлепка, то знайте, что он обречен. Второго выстрела не
потребуется. И не вздумайте куда-нибудь бежать после этого.
     -- Я посчитал, что вам следует знать, кто остановит вас в случае,  если
вы вдруг решите рвануть куда-нибудь с этими пластинами, -- пояснил Форсайт.
     --   А   мне   начинает  казаться,  что  вы  считаете  меня  сообщником
преступника, -- сказал раздраженно Кастеллано и с  удивлением  услышал,  что
кто-то  из автоматчиков засмеялся. Однако, когда он взглянул на них, ожидая,
что за этим последует какое-то выражение поддержки, они отвели глаза.
     Ему еще раз показали тот угол перекрестка, на котором он должен стоять,
и вручили завернутую в серое сукно коробку.
     -- И не забудьте вот еще что -- старайтесь  занимать  такое  положение,
при котором ваш подопечный находился бы все время между вами и снайпером. Из
всех наших снайперов этот -- самый лучший.
     При этих словах обладатель супервинтовки гордо вскинул голову.
     --  После  того,  как  вы  убедитесь,  что  товар  настоящий, -- сказал
снайпер, -- сразу падайте ничком. Просто валитесь на асфальт  и  прикрывайте
пластины своим телом.
     -- Значит, я подставляю его под пулю? -- спросил Кастеллано.
     -- Вы выполняете приказ, -- ответил человек с указкой.
     --  Делайте  то, что он говорит, Джим, -- сказал районный инспектор. --
Это очень важно.
     -- А я совсем не уверен, хочу ли я брать  на  себя  ответственность  за
смерть человека.
     --  Джим,  это  --  исключительно  ответственная  операция.  Вы должны,
наконец, понять всю ее важность, --  сказал  районный  инспектор,  и  Джеймс
Кастеллано, сорока девяти лет, впервые в жизни дал согласие на участие, если
это потребуется, в убийстве.
     Его  посадили  на  заднее  сиденье  четырехдверного  серого  "седана" и
отвезли на угол улиц Себастьяна и Латимера. За рулем был  человек  Форсайта.
Предназначенный  для  обмена  предмет,  находившийся  внутри обернутой серым
сукном коробки, был в свою очередь упакован в толстую полиэтиленовую пленку,
обмотан липкой лентой и проволокой. Это сделали специально для того, чтобы у
Кастеллано было больше времени  на  осмотр  гравировальных  пластин,  чем  у
фальшивомонетчика   --   на   изучение  компьютерной  программы  творческого
интеллекта.
     На заднем сиденье машины пахло застарелыми сигарными  окурками,  обивка
была  липкой.  Водитель  то  резко  дергал  машину  вперед,  то  тормозил, и
Кастеллано быстро укачало. Он знал немного о компьютерах и о космической эре
и считал, что та программа, которую ему предстояло передать, предназначается
для того, чтобы беспилотные космические корабли, выйдя  из  сферы  наземного
контроля, могли сами принимать в дальнейшем творческие решения в зависимости
от складывающихся внешних обстоятельств.
     Но кому и зачем это могло понадобиться? Ведь здесь, на Земле, эта штука
практически  бесполезна,  потому  что  любой  нормальный человек обладает по
сравнению с ней во много раз большим творческим интеллектом.
     Когда машина проезжала супермаркет,  Кастеллано  вдруг  неожиданно  для
себя  осознал  огромную  значимость  своей  миссии. Вполне возможно, что эти
банкноты Федерального резервного банка серии  "А",  выпуска  1963  года  уже
наводнили  рынок и снизили зальную стоимость денежной массы страны. Массовое
производство банкнот с использованием тех  гравировальных  пластин,  которые
ему  предстояло получить, может стать причиной такого феномена, как инфляция
в  условиях  экономической  депрессии.  В  рекламном  объявлении  в  витрине
супермаркета  он  успел  заметить  цену  гамбургера  -- один доллар и девять
центов. Ровно столько стоит гамбургер сегодня. Если, однако, стоимость денег
понизится,  то  придется  платить  больше,  а  покупать  меньше.  Если   эти
лжедоллары  отпечатаны  массовым  тиражом,  то  деньги  Америки  уже  сейчас
находятся в процессе обесценения. А почему, собственно говоря,  им  не  быть
отпечатанными в больших количествах? Кто может этому помешать?
     Если   уж   обманулся  помощник  директора  департамента  по  борьбе  с
фальшивомонетчиками отделения Секретной службы в штате Калифорния, то  разве
не  ясно,  что  во  всей  стране  не найдется ни одного банковского кассира,
который бы отказался принять  эти  банкноты.  Они  ничем  не  отличаются  от
настоящих.  И  с каждой, сошедшей с этих пластин, банкнотой на какую-то долю
процента  уменьшается  реальное  содержание  получаемой  вдовами  пенсии  по
социальному  страхованию, вырастает на сколько-то процентов цена гамбургера,
каждый вклад в банке становится все менее надежным и на  каждую  последующую
зарплату можно будет купить все меньше и меньше.
     Итак,  тот  самый Джеймс Кастеллано, который уже больше двадцати лет не
стрелял из своего табельного оружия 38-го калибра, кто  редко  когда  шлепал
своих  детей,  да  и  то  если  на  этом  уж очень настаивала жена, мысленно
готовился  к  тому,  чтобы  лишить  кого-то  жизни.  Он  говорил  себе,  что
фальшивомонетчики фактически отнимают малые частицы жизни у людей, которые в
связи с инфляцией не могут купить себе жилье или хотя бы нормально питаться,
и  если  эти  частички  жизней  сложить  все  вместе,  то общий урон и будет
приблизительно равен жизни одного человека.
     -- Чушь собачья! --  буркнул  Джеймс  Кастеллано  и  вынул  из  кармана
завернутую   в  сукно  коробку.  Шоферу,  переспросившему,  что  он  сказал,
Кастеллано не ответил. Его часы показывали 23.52, когда он вышел  из  машины
на пересечении улиц Себастьяна и Латимера и медленно двинулся сквозь влажный
удушливый воздух разомлевшего от жары ночного города к улице Рандольфа.
     Человек должен был назваться мистером Гордонсом.
     Как сказал руководитель группы Форсайт, мистер Гордонс произведет обмен
ровно в 00.09.03.
     --  Что?  --  переспросил  Кастеллано,  предполагая, что у руководителя
группы внезапно прорезалось чувство юмора.
     -- Мистер Гордоне сказал -- в 00.09.03, а это означает: полночь, девять
минут и три секунды,
     -- А что, если я буду там в полночь, девять минут и четыре секунды?
     -- Это будет означать, что вы опоздали, -- сухо бросил ему Форсайт.
     Шагая по улице Себастьяна, Кастеллано вспомнил этот разговор и, еще раз
взглянув на свои часы, невольно прибавил шагу. Когда он дошел до угла  улицы
Рандольфа,  было пять минут первого. Он изо всех сил старался не смотреть на
крышу шестиэтажного дома, на  котором  находился  снайпер.  Чтобы  исключить
случайность, он уставился на тот ресторан, в котором он часто бывал с женой,
и  не  отводил от него глаз. В его залах было пусто и темно. Серый кот сидел
на кассовом аппарате и смотрел  на  проходящего  с  выражением  равнодушного
презрения. Изрыгая облака черного дыма из подвязанного проволокой глушителя,
вдоль  квартала пропыхтел расхлябанный желтый "форд" с полдюжиной горланящих
пьяных мексиканцев и  пожилой  крашеной  блондинкой,  призывающих  весь  мир
наслаждаться  жизнью.  Начадив,  машина  растворилась  в ночи где-то в конце
квартала, но до Кастеллано время  от  времени  еще  продолжали  долетать  ее
гудки.
     Он помнил, что еще в офисе положил свой револьвер в кобуру, но никак не
мог вспомнить,  снял  или  не снял его с предохранителя. Дурацкий же будет у
него вид, когда  он,  выхватив  из  кобуры  револьвер,  примется  давить  на
спусковой крючок, поставленный на предохранитель! Что тогда делать? Крикнуть
"ба-бах!"?  А  теперь,  когда  на  крышах сидят все эти эксперты, уже поздно
вынимать и осматривать револьвер.
     Ночь была жаркая, и Кастеллано вспотел. Его рубашка взмокла  не  только
под мышками и на спине, но и на груди. На губах появился привкус соли.
     --  Добрый  вечер!  Я  --  мистер  Гордонс,  --  послышалось  за спиной
Кастеллано.
     Он обернулся  и  увидел  перед  собой  невозмутимое  лицо  с  холодными
голубыми глазами и раскрытыми в полуулыбке губами. Человек был на добрых два
дюйма  выше Кастеллано, который, прикинув его рост, оценил его в шесть футов
и один или полтора дюйма. Он был  одет  в  легкий  голубой  костюм  и  белую
рубашку  с  голубым  в  горошек  галстуком, которые можно было назвать почти
элегантными. Почти. В теории белый и голубой цвета хорошо сочетаются,  да  и
на  практике комбинация из голубого костюма и белой рубашки обычно смотрится
неплохо. В данном случае, однако, это  сочетание  яркой  белизны  рубашки  с
сияющей  голубизной  костюма  резало  глаз  и выглядело слишком пижонским. И
немного смешным. Человек этот не потел.
     -- Ваш пакет с вами? -- спросил Кастеллано.
     -- Да, я принес предназначенный для вас пакет, -- ответил пришедший.  В
голосе  его не было и намека на какой-либо местный диалект, как если бы этот
человек учился говорить по-английски у диктора радио.  --  Сегодня  довольно
жаркий  вечер, не так ли? К сожалению, не могу ничего предложить вам попить:
мы находимся на улице, а на улицах ведь нет водопроводных кранов.
     -- Не имеет значения, не  беспокойтесь,  --  сказал  Кастеллано.  --  Я
принес для вас пакет. Вы ведь тоже что-то принесли для меня?
     Дышать  было  тяжело.  Казалось, в воздухе мало кислорода, и Кастеллано
так и не удастся вздохнуть полной грудью. Странный человек  с  его  странным
разговором  был  спокоен,  как  утренний  пруд.  Лицо  его сохраняло учтивую
улыбку.
     -- Да, -- сказал он, -- у меня ваш пакет, а у вас мой. Я  дам  вам  ваш
пакет  в  обмен  на  свой.  Вот ваш пакет. В нем находятся те гравировальные
пластины, которые ваша страна так жаждет изъять из  рук  фальшивомонетчиков.
Это  --  формы  для печатания купюр серии "Е" Федерального резервного банка,
изготавливаемых  монетным  двором  в   Канзас-Сити.   Пластина   номер   214
предназначена  для  печатания  лицевой,  а  пластина  номер  108 -- обратной
стороны купюры. Этот  пакет  стоит  больше,  чем  жизнь  вашего  президента,
поскольку,  по  вашему  убеждению,  здесь  затрагиваются  сами  основы вашей
экономики, которая обеспечивает вас средствами к жизни.
     -- О'кей, --  нетерпеливо  сказал  Кастеллано,  --  давайте  сюда  ваши
пластины.
     "Да  это  же  --  явный  дебил",  --  подумал  он и напомнил себе, что,
убедившись в идентичности гравировальных пластин, ему надо сразу  падать  на
асфальт.  Он  не  воспользуется  своим  оружием, а предоставит это снайперу,
который пустит этого недоумка в расход. В конце концов, не он --  Кастеллано
-- посоветовал этому типу стать фальшивомонетчиком.
     Человек держал в правой руке две ни во что не завернутые гравировальные
пластины, между которыми был проложен лишь клочок оберточной бумаги. Отметив
это, Кастеллано  понял,  что  обе  они  должны быть уже испорчены: для того,
чтобы пластины не скользили одна по другой и  их  можно  было  удерживать  в
одной  руке,  надо  было  сжимать  их  с  такой силой, что мягкие выпуклости
рисунка тончайшей гравировки не могли не смяться от взаимного давления.
     Когда Кастеллано протянул правой рукой коробку с  программой,  а  левой
осторожно   взял   гравировальные  пластины,  он  с  тревогой  подумал,  что
руководитель группы не дал ему никаких  инструкций  относительно  того,  что
должен  он делать в случае, если окажется, что пластины испорчены -- ведь, в
сущности,  если  они  испорчены,  то  это  все  равно  как  если  бы  их  не
существовало вовсе, поскольку их нельзя использовать для печатания купюр или
восстановить.  Ни  один  кассир не оставит без внимания пятидесятидолларовую
купюру с изображением царапин на рисунке.
     Взяв пластины, Кастеллано с силой потер их одна о  другую,  чтобы  быть
уверенным, что ими уже никогда нельзя будет пользоваться. Только после этого
он  поднес  их к глазам и стал внимательно рассматривать. Глядя на царапину,
протянувшуюся на  лицевой  пластине  через  всю  бороду  Гранта,  Кастеллано
подумал,  что  поступил глупо: его поступок мог разгневать мистера Гордонса.
Положив лицевую пластину с портретом Гранта  на  пластину  обратной  стороны
купюры  с  изображением  Капитолия США, он с помощью авторучки-фонарика стал
разглядывать рисунок печати. Это была печать с буквой "J" в центре -- печать
Федерального резервного банка в Канзас-Сити. Внешняя  зубчатка  печати  была
выполнена  столь  искусно,  что Кастеллано не мог не восхититься мастерством
гравера. Услышав характерный шум, производимый мистером  Гордонсом,  который
распаковывал  коробку, Кастеллано подумал: "Как бы ты там ни шумел, а у меня
все равно будет достаточно времени, чтобы как следует исследовать пластины".
Что ни говори, а  этому  человеку  предстоит  продраться  через  упаковочную
ленту,  потом  размотать проволоку и снять полиэтиленовую пленку, прежде чем
он доберется до компьютерной программы. Он -- Кастеллано -- не позволит себе
спешить.
     -- Эта  программа  не  соответствует  спецификации,  --  сказал  мистер
Гордонс.
     Кастеллано  в  смущении  поднял голову. Мистер Гордонс держал перед ним
маленькую дискету, с его рук свисали  обрывки  клейкой  ленты,  проволоки  и
полиэтилена. Разорванное в клочки сукно валялось у его ног.
     --  О  Боже!  --  воскликнул  Кастеллано  и замер, ожидая, когда кто-то
что-то сделает.
     -- Эта программа не  соответствует  спецификации,  --  повторил  мистер
Гордоне.
     Кастеллано  вдруг  осознал,  что  воспринимает  эти  слова,  как  некий
абстрактный, далекий от сферы его интересов факт, не имеющий к нему никакого
отношения. Человек протянул руку за гравировальными  пластинами.  Кастеллано
не  мог  отдать их. Даже с царапиной поперек грантовской бороды эти пластины
могли принадлежать только американскому правительству и никому  больше.  Всю
свою  жизнь  он  занимался тем, что защищал истинность американских денег, и
отдать сейчас эти пластины было для него просто немыслимо.
     Прижав их к животу,  он  упал  ничком  на  тротуар.  Послышался  свист,
который,  видимо, произвела выпущенная главным снайпером пуля с ядом кураре.
И сразу после этого Кастеллано почувствовал, как что-то вроде гаечного ключа
с невероятно мучительным хрустом раздробило его левое запястье,  после  чего
возникло  ощущение,  будто  в левое плечо вливается расплавленный металл. Он
увидел, как мимо его лица промелькнула рука с зажатыми в ней гравировальными
пластинами, залитыми темной жидкостью,  которая,  как  он  понял,  была  его
кровью.  Потом его обожгла боль в правом плече, он увидел упавшую рядом свою
правую руку и с воплями ужаса забился на тротуаре. Наконец, на его  счастье,
что-то  повернулось в тыльной части его шеи, будто рванули ручку рубильника,
-- и все погасло. Был, правда, еще мгновенный  проблеск  сознания,  когда  в
глазах мелькнуло отображение окровавленного ботинка, и после этого наступила
темнота...
     В  ходе  демонстрации  в  здании  Казначейства в Вашингтоне кинопленки,
зафиксировавшей, как был четвертован Джеймс Кастеллано, руководитель  группы
Фрэнсис  Форсайт  попросил  остановить  проектор  и  коснулся  своей указкой
изображения  оторванной  окровавленной  руки,  сжимающей  два  продолговатых
металлических предмета.
     --  Мы  полагаем,  джентльмены, -- сказал он, -- что эти гравировальные
пластины были испорчены в схватке. Как многие из вас знают, в высшей степени
уязвимы верхние кромки штриховых канавок на  поверхности  пластин.  Учитывая
это,  представители  вашего  Казначейства  также  пришли  к выводу, что наша
группа ликвидировала угрозу.
     -- А вы уверены,  что  пластины  поцарапаны?  --  усомнился  кто-то  из
сидящих в затемненном зале.
     В темноте никто не заметил, как Форсайт, выслушав вопрос, усмехнулся.
     --  В  нашей  группе  мы  всегда  готовимся  к любым неожиданностям. Мы
использовали в данном случае три кинокамеры, снимающие в инфракрасных  лучах
на  специальную  кинопленку,  но не только их. У нас были еще фотоаппараты с
телеобъективами и пленкой, покрытой  особой  эмульсией,  с  помощью  которых
можно  сфотографировать  ноготь человека так, как если бы он был размером со
стену, когда на снимке становятся видны даже отдельные клетки.
     Форсайт откашлялся и  громко  распорядился,  чтобы  показали  слайд  со
снимком  пластины.  Экран  потемнел, а вместе с ним потемнело и в помещении.
Затем экран заполнило увеличенное во много  раз  изображение  гравировальной
пластины.
     --  Вот,  посмотрите,  -- сказал Форсайт. -- На бороде Гранта царапина.
Вот она.
     Из глубины комнаты, из задних рядов кисло прозвучал скептический голос:
     -- Скорее всего, это произошло уже  после  того,  как  Кастеллано  взял
пластины.
     --  Я  не  думаю,  что  есть  смысл спорить о том, кому принадлежит эта
заслуга. Просто порадуемся, что страшная угроза уже перестала быть  для  нас
угрозой.  В  конце  концов,  пока  мистер  Гордонс  не попытался получить ту
космическую программу, никто даже и не подозревал, что эти деньги  находятся
в обращении, -- сказал Форсайт.
     --  Каким  образом  ему  удалось  сбежать?  Я что-то не понял, -- вновь
проскрипел тот же голос.
     -- Чего именно вы не поняли, сэр? -- спросил Форсайт.
     -- Я сказал, что мистер Гордоне не должен был уйти.
     -- Вы же видели фильм, сэр. Хотите посмотреть его  еще  раз?--  спросил
Форсайт.  Тон, которым это было сказано, был одновременно и снисходительным,
и вызывающим. Он как бы говорил,  что  только  тот,  кто  не  понимает,  что
делает,  может  позволить себе глупость попросить показать ему снова то, что
было очевидным для всех. Этот прием уже  сотни  раз  срабатывал  у  него  на
вашингтонских брифингах. В этот раз он не сработал.
     -- Да, -- сказал голос, -- я бы хотел посмотреть это еще раз. Начните с
того места,  где  Кастеллано  берет  две  пластины и трет их друг о друга, в
результате чего на бороде Гранта появляется царапина. Это было  в  то  самое
время, когда он передавал Гордонсу поддельную программу.
     --  Покажите  фильм еще раз, -- приказал Форсайт. -- Примерно со 120-го
кадра.
     -- Со 140-го, -- поправил его скептик из зала.
     Увеличенная фотография бороды  на  портрете  Улисса  Гранта  исчезла  с
экрана.  Вместо  нее  пошли  в  замедленном  темпе  кадры,  в которых Джеймс
Кастеллано правой рукой отдавал серый сверток, а левой --  брал  две  темные
прямоугольные пластины. Тот же голос из зала прокомментировал:
     -- Вот сейчас он царапает пластину.
     В  тот момент, когда на экране Кастеллано начал рассматривать при свете
авторучки-фонарика лицевую пластину, из зала вновь прозвучал тот же голос:
     -- А теперь мы видим и царапину.
     Пока мистер Гордонс разрывал пакет -- сначала с правой, а потом с левой
стороны, -- на его лице сохранялась легкая улыбка. Он  распаковывал  дискету
без  видимых  усилий  и  без спешки. При всем том ему понадобилось лишь пять
секунд, чтобы полностью раскрыть пакет.
     -- Чем его завязали? -- спросил все тот же скрипучий голос.
     -- Проволокой и упаковочной лентой. У него, видимо, был какой-то  резак
или кусачки, голыми руками он не смог бы сделать это так быстро.
     -- Не обязательно. Некоторым рукам это под силу.
     -- Никогда не видел таких рук, которым это было бы под силу, -- сердито
сказал Форсайт.
     --  Что не исключает возможность их существования, -- спокойно возразил
лимонно-кислый голос.
     Взрыв  смеха  прорвал  удушливую  пелену   официозной   торжественности
брифинга.
     -- Что он сказал? -- спросил кто-то.
     --  Если Форсайт чего-то не видел, то это еще не означает, что этого не
существует в природе.
     Смех  нарастал.  На  экране  между  тем  показались  кадры  расправы  с
Кастеллано,  когда  Гордонс  отделил  ему  сначала левую руку, потом правую,
потом свернул шею и отделил голову, -- и так вплоть до того  момента,  когда
на залитый кровью тротуар повалилось окровавленное туловище.
     --  Может  быть, и теперь кто-нибудь скажет, что у него в руках не было
никаких инструментов? -- Форсайт обращался вроде бы ко всему залу,  но  было
ясно, что этот вызов был адресован скептику из последних рядов.
     --  Вернитесь  к  сто  шестидесятым  кадрам, -- отозвался тот. На 162-м
кадре Гордоне опять начал расчленять тело Кастеллано на части.
     -- Стоп! Вот здесь. Взгляните на каплю на лбу мистера Гордонса. Я знаю,
что это такое. Это --  одна  из  ваших  отравленных  пуль,  не  так  ли?  Вы
пользуетесь   ими   в  тех  случаях,  когда  не  хотите  случайно  повредить
металлические части каких-либо механизмов или приборов. Правильно я говорю?
     -- Гм... Да, я полагаю, что именно такова была функция нашего основного
снайпера,  --  сказал  Форсайт,  весь   кипя   от   негодования,   поскольку
существование  этого  оружия считалось суперсекретным фактом, известным лишь
немногим членам правительства.
     -- Хорошо, но если допустить, что в этого человека попала такая пуля  и
он  был  смертельно ранен, тогда как можно объяснить, что на 240-х кадрах мы
видим его убегающим с этими пластинами?
     Кто-то в зале кашлянул. Кто-то высморкался. Кто-то прикурил сигарету от
зажигалки, огонек которой прорезал темноту зала. Форсайт молчал.
     -- Ну, так как же? -- не унимался въедливый голос.
     -- Видите ли, -- начал Форсайт, -- мы вообще ни в  чем  не  можем  быть
уверены.  Но после того, как в течение долгого времени в стране увеличивался
объем  находящейся  в  обращении  денежной  массы  и   она,   следовательно,
обесценивалась,  а  в  нашем  Казначействе об этом даже и не подозревали, мы
можем только радоваться, что гравировальная пластина, с  которой  печатались
эти  фальшивки,  испорчена  так, что ее уже невозможно снова использовать. С
этой опасностью покончено,
     -- Ни с чем еще не покончено! -- резко возразил невидимый оппонент.  --
Тот,  кто  мог сделать один идеальный комплект гравировальных пластин, может
сделать и второй. Мы еще не  слышали  от  мистера  Гордонса  его  последнего
слова.
     Два  дня  спустя  секретарь  Казначейства  получил личное письмо. В нем
содержалось предложение. Автор письма хотел бы  получить  миниатюрную  копию
компьютерной   программы   по   творческому  интеллекту,  разработанной  для
использования  в  космических  полетах,  в  обмен  на   комплект   из   двух
безукоризненно    исполненных    гравировальных    пластин   для   печатания
стодолларовых  банкнот.  О  качестве  пластин  можно  было  судить  по  двум
прилагаемым,  безукоризненным  банкнотам.  Они были поддельные: на них стоял
один и тот же серийный номер.
     Письмо было от мистера Гордонса.

     ГЛАВА ВТОРАЯ

     Его звали Римо. Бесшумно, но  быстро  передвигался  он  в  предутренней
полутьме переулка, ловко проскальзывая между деревьями и мусорными ящиками в
безостановочном,   стремительном  полубеге.  Секундная  заминка  у  запертых
железных ворот. Рука, затемненная особой пастой из бобов и жженого  миндаля,
нащупала  замок,  он  лопнул  под  напором  нечеловеческой силы, и ворота со
скрипом отворились.  Бесшумно  положив  сломанный  замок  на  тротуар,  Римо
посмотрел  вверх. Здание протянулось к пепельно-черному небу на четырнадцать
этажей. В переулке пахло молотым кофе. Даже в районе Парк-авеню в  Нью-Йорке
переулки  так  же  пахнут  кофе,  как  в  Далласе  или  Сан-Франциско  или в
африканской Империи Лони.
     "Переулок, он и есть переулок", -- подумал Римо. Все нормально.
     Левая ладонь дотронулась до кирпичной кладки и двинулась вверх,  изучая
наощупь  текстуру  этой  стены дома. Ее бугорки и расщелинки откладывались в
сознании, вернее  --  в  подсознании.  На  это  ему  требовалось  не  больше
умственного  напряжения,  чем  для  того,  чтобы  моргнуть.  Вообще  говоря,
раздумья лишают человека  части  его  силы.  Во  время  тренировок  ему  уже
говорили  об  этом,  но  тогда  он не был уверен, что это действительно так.
После многих лет тренировок он постепенно понял всю  справедливость  советов
учителя.  Он  не  помнил,  когда  его тело, а еще важнее -- нервная система,
стали отражать те произошедшие в его разуме изменения, благодаря которым  он
стал  качественно иным человеком. Но однажды Римо осознал, что это произошло
уже давно и что многое проделывается им теперь без  малейших  раздумий,  без
участия сознания.
     Как,  например,  лазание по поднимающейся вертикально гладкой кирпичной
стене.
     По запаху Римо  определил,  что  стену  недавно  чистили  пескоструйным
агрегатом.  Римо  прижался  к  стене  телом  и расслабил ноги, вскинул руки,
ладони будто прилипли к кирпичной  кладке,  уперся  большими  пальцами  ног,
подтянулся, руки снова пошли вверх...
     Сегодня  ему  предстоит  очень  простая работа. Вообще это задание чуть
было  не  отменили,  когда  "сверху"  пришло  срочное  послание,  в  котором
говорилось,  что  в связи с какими-то неприятностями то ли с деньгами, то ли
еще с чем-то Римо предписывалось посмотреть какие-то фильмы с расчленением и
сообщить "наверх", использовал ли тот человек какое-то скрытое  оружие,  или
это  была  особая  техника  исполнения.  Римо посоветовал обратиться лучше к
Чиуну, Мастеру Синанджу. "Верхи" отказались, сославшись  на  то,  что  когда
имеешь   дело   с   Чиуном,   всегда  возникает  проблема  правильно  понять
недоговорку, намеки и туманные выражения престарелого азиата. Римо с этим не
согласился:
     -- По-моему, он выражается очень ясно.
     -- Знаете ли, говоря  откровенно,  вас,  Римо,  тоже  теперь  не  сразу
поймешь, -- скептически заметили "сверху", и разговор на этом закончился.
     Прошел  уже  добрый  десяток лет, и может быть, он теперь действительно
выражается не всегда так уж ясно. Но если для обычного  человека  радуга  --
всего  лишь  знак того, что дождь кончился, то для других она означает еще и
многое другое. Римо и его тело знают теперь такие вещи, которые он не сможет
втолковать ни одному уроженцу Запада.
     Его руки вспорхнули вверх, нащупав  отколовшийся  кусок  кирпича.  Римо
механически  пропустил его между пальцами, и камешек, не задев Римо, полетел
вниз. Это не вызвало у него никаких эмоций: он и  стена  представляли  собой
одно  целое;  он  не мог упасть, раз он был частью этой стены. Подтягивание,
упор пальцами ног, взлет рук, вжатие, подтягивание...
     Та подготовка, которую он прошел, могла бы  изменить  любого  человека.
Римо   приступил   к  занятиям  почти  сразу  после  того,  как  побывал  на
электрическом стуле -- он был одним из последних приговоренных  к  смерти  в
тюрьме  Трентон штата Нью-Джерси. Его звали Римо Уильямс, он был полицейским
округа Ньюарк в штате Нью-Йорк. Скорый и строгий суд признал его виновным  в
убийстве  и  приговорил  к  смертной  казни  без  права  на  помилование или
амнистию. Все было сработано без сучка  и  задоринки,  кроме  электрического
стула,  который, как оказалось, специально "подрегулировали" так, чтобы Римо
мог покинуть его живым. Когда он очнулся,  ему  рассказали  об  организации,
которая официально не существует.
     Организация  называлась  КЮРЕ.  Признать,  что  она существует, было бы
равносильно признанию того, что законными средствами Америкой управлять  уже
невозможно. Эта организация была создана президентом США, вскоре безвременно
погибшим.  Она  снабжала  прокуроров  дополнительными уликами, содействовала
разоблачению  полицейских-взяточников  и  вообще  сдерживала   бурный   рост
преступности,   в  борьбе  с  которой  слишком  мягкая  и  слишком  гуманная
Конституция оказалась почти беспомощной. Предполагалось, что эта организация
создается на короткий срок и, выполнив  возлагаемые  на  нее  задачи,  будет
вскоре  распущена.  Было также задумано, что организация, которой по идее не
существует, будет использовать в качестве орудия человека, которого также не
существует, того, чьи отпечатки пальцев уничтожены за ненадобностью -- после
того, как он был казнен на электрическом стуле.
     Но расчеты не оправдались. КЮРЕ существовала уже более  десяти  лет,  а
подготовка,  которую  за  это  время  прошел Римо, сделала из него не только
высокоэффективного исполнителя, она  превратила  его  в  совершенно  другого
человека...
     Пальцы  ног  упираются  в  кирпичную  кладку.  Давление  не должно быть
слишком большим. Руки идут вверх, вниз, пальцы прилипают к стене.
     -- Эй! -- послышался молодой женский голос.  --  Какого  черта  ты  там
делаешь?
     Голос  был  слева,  но его левая щека была прижата к кирпичу, и попытка
повернуться в ту сторону могла окончиться тем, что Римо, точно тяжелая гиря,
отправился бы туда, откуда пришел. Вниз.
     -- Эй, там, на стене! -- услышал он снова.
     -- Это вы мне?  --  спросил  Римо,  внимательно  вслушиваясь  и  гадая,
имеется  ли  у того металлического предмета, который женщина держала в руке,
полый ствол, не пистолет  ли  это.  Не  похоже  на  то:  в  голосе  не  было
напряжения,  характерного для человека, когда он держит в руках смертоносное
оружие. Луч света упал на стену. Ну  вот,  теперь  все  ясно:  металлический
предмет в ее руке -- всего лишь электрический фонарик.
     -- Ну, конечно же, тебе. Разве ты не один?
     -- Что вы от меня хотите, мадам? -- вежливо попросил Римо.
     --  Я  хочу  знать,  что  ты делаешь в четыре утра на высоте двенадцати
этажей.
     -- Ничего особенного, -- сказал Римо.
     -- Ты, может быть, собираешься меня изнасиловать?
     -- Нет.
     -- Это почему же?
     -- Потому что я собираюсь изнасиловать другую.
     -- А кого? Может быть, я ее знаю. Может быть, я понравлюсь тебе больше.
     -- Я люблю ее. Отчаянно и безнадежно.
     -- А почему ты не поднялся на лифте?
     -- Потому что она меня не любит.
     -- Ну нет, ни в жизнь не  поверю.  В  этом  черном  трико  твоя  фигура
смотрится  просто  изумительно.  Тонкая,  но по-настоящему красивая. Чем это
черным покрыты у тебя руки? Ну, повернись, дай хоть взглянуть на  тебя!  Ну,
будь хорошим мальчиком, покажи личико.
     -- И тогда вы оставите меня в покое?
     -- Конечно. Ну, давай!
     Крепко  сжимая  правой  рукой выступ стены, Римо с силой втиснул пальцы
ног в шов между двумя  рядами  кирпичей,  отстранился  немного  от  стены  и
повернул голову, сощурившись под ярким светом фонарика.
     -- На здоровье! -- сказал он. -- Смотрите, наслаждайтесь.
     --  А  ты красивый. Даже очень! Я таких не встречала -- одни скулы чего
стоят. А эти карие глаза! А губы! Будто вырезаны резцом --  это  видно  даже
сквозь  черную  дрянь  на  лице.  Нет, вы только посмотрите на эти запястья!
Словно бейсбольные биты. Подожди, я сейчас вылезу к тебе.
     -- Оставайтесь, пожалуйста, на месте, -- быстро сказал  Римо.  --  Сюда
нельзя: вы упадете. Это, между прочим, двенадцатый этаж.
     --  Ну и что? Я наблюдала за тобой, все очень просто, порхаешь себе как
бабочка!
     -- Но вы же не бабочка!
     -- Ладно, я не стану вылезать. Но только если ты заглянешь сюда.
     -- Позже.
     -- Когда?
     -- Когда я закончу свои дела.
     -- Когда ты закончишь, тебе, может быть, уже больше не захочется.
     -- Ладно, откроюсь вам: я не собираюсь никого насиловать.
     -- Я так сразу и подумала. Но вдруг тебе  все-таки  захочется  со  мной
встретиться?
     --  Может быть, -- сказал Римо, -- но большая любовь всегда оказывается
неразделенной. Любовь к страннику в ночи...
     --Красиво! Это ты для меня придумал?
     -- Да. Закрывайте окно и ложитесь спать.
     -- Спокойной ночи, дорогой. Если что, номер моей квартиры --1214.
     -- Спокойной ночи, -- сказал Римо.
     Фонарик погас. Он увидел, как округлое  женское  лицо  убралось  внутрь
комнаты  и  окно  закрылось.  Римо снова прижался к стене. Пальцы ног, руки,
пальцы ног, руки... На высоте тринадцатого этажа он взял  правее,  ухватился
за  выступ  подоконника,  открыл  окно  и  заглянул  внутрь. Квартира, как и
говорили "наверху", оказалась пустой. Прижавшись к стене, он подождал,  пока
не  замедлятся дыхание и биение сердца. Когда напряжение спало, он продолжил
движение вверх. Еще один этаж. Это окно квартиры-люкс было заперто. Большими
пальцами Римо нажал на  раму,  шпингалеты  не  выдержали.  Открыв  окно,  он
скользнул  внутрь,  на мягкий коврик на полу комнаты. Большая выпуклость под
легким белым одеялом издавала храп, напоминающий раскаты  сотрясаемых  недр.
Рядом  с  большой выпуклостью виднелась еще одна, поменьше, с копной светлых
волос.
     Римо осторожно поднял край одеяла. Закатав нижние концы пижамных  брюк,
он  обнажил  толстые,  волосатые  икры спящего. Вынув из-под своего широкого
черного пояса большой моток прочной  упаковочной  ленты,  он  одним  быстрым
движением  крепко связал ему ноги. Ноги дернулись, поскольку их владелец уже
проснулся, но прежде чем он успел вскрикнуть, Римо подсунул правую руку  под
жирную  спину,  нажал  на спинной нерв, и груда мяса, немного поколыхавшись,
замерла. Легко подняв тело правой рукой, Римо отнес его  к  окну,  перевалил
через  подоконник  и  начал  потихоньку  спускать вниз головой, подтравливая
упаковочную ленту, как рыбак травит  леску,  опуская  крючок  с  грузилом  в
прорубь.  Когда  тело  толстяка  опустилось  на  девять  фугов, Римо надежно
привязал конец ленты к трубе кондиционера. Все было  проделано  быстро  и  в
полном молчании.
     Затем,  держась  левой рукой за подоконник, он выбрался за окно, повис,
примеряясь, и отпустил руку. Скользнув вниз, он уцепился  за  подоконник  на
тринадцатом этаже, влез в комнату и, выглянув из окна, посмотрел на крупное,
обрамленное  сединами  лицо, которое постепенно наливалось багровой краской.
Обладатель лица был в полном сознании.
     -- Доброе утро, судья Мантелл, -- сказал Римо. -- Я представляю  группу
заинтересованных  граждан, которые желают обсудить ваш подход к правосудию и
юриспруденции.
     -- О-о-о!.. Тельма! -- выдавил, задыхаясь, судья.
     -- Тельма спит  этажом  выше,  а  вы  висите  над  тринадцатью  этажами
пустоты.   От  падения  вас  удерживает  упаковочная  лента,  привязанная  к
лодыжкам. Ну, а я, между прочим, специализируюсь на  разрезании  упаковочных
лент.
     -- Что?! Прошу, не надо!.. Нет!.. Не надо!..
     --  Наша  группа  хочет  вас  поздравить  с  тем,  как лихо вы выносите
приговоры. А вернее сказать -- с тем, как вы их не выносите. Общественностью
было отмечено,  что  за  последние  два  года  вы  председательствовали  при
рассмотрении  в  суде  ста  двадцати  семи  дел, связанных с изготовлением и
распространением наркотиков. Но только  двое  из  обвиняемых  были  признаны
виновными,  да  и  тем вы дали срок условно, заявив прессе, что не допустите
давления со стороны общественности, требующей осудить  якобы  невиновных.  Я
прав?
     -- О-о-о!.. Да... Помогите мне!
     Руки судьи Мантелла потянулись к подоконнику. Римо помешал судье.
     -- Лучше не надо, -- сказал он, -- лента может соскользнуть.
     -- О, Боже! Нет!..
     --  Боюсь,  что да. Вернемся к более важным вещам. Вскоре вам предстоит
разбирать дело обвиняемого по имени Джозеф Боско или  Биско,  или  что-то  в
этом  роде.  На  имена  у  меня  плохая  память.  Ему полагается пожизненное
заключение, поскольку один молодой пуэрториканец, арестованный  за  торговлю
наркотиками, признал в нем главного поставщика.
     -- Но улики недостаточны, -- простонал Мантелл.
     --  Более  чем  достаточны,  --  сказал Римо и слегка толкнул пальцем в
подбородок судьи Мантелла.
     -- Но это же верное пожизненное заключение! -- забормотал  Мантелл.  --
Без  права  обжалования  или  амнистии.  Я  не могу выносить такой приговор,
основываясь только на показаниях какого-то мальчишки.
     Римо толкнул Мантелла снова, на этот раз  сильнее.  Тот  закачался  над
пустотой,  словно  маятник, а на голубых пижамных брюках начало расплываться
мокрое пятно. Оно быстро перешло  на  куртку,  и  вот  уже  светлая  струйка
побежала по шее и ушам судьи Мантелла, нырнула в волосы и -- капля за каплей
-- полетела вниз.
     --  Судя  по  тому,  что  адвокат этого Боско или Биско заявил, что его
подзащитный отказывается от суда присяжных, они  уже  уверовали  в  вас,  --
сказал  Римо. -- А теперь скажите мне: разве судья, такой состоятельный, как
вы, который может позволить себе жить на Парк-авеню, не обладает достаточным
опытом, чтобы определить, кто виновен, а кто нет?
     -- Согласен, согласен, этот мерзавец  виновен  как  смертный  грех,  --
выдохнул  судья  Мантелл.  --  Отпустите  меня, прошу вас. Виновен, виновен,
виновен...
     -- Хорошо. Теперь делайте так, как я скажу. Я хочу, чтобы  вы  навсегда
запомнили  одну картину. Советую вспоминать ее каждый раз, когда у вас будет
дело, связанное  с  героином,  и  кто-то  предложит  вам  очередной  толстый
конверт,  которые  вы  так любите. Я уверен, что вам предстоит еще не раз ее
вспомнить,  поскольку   добрая   половина   предстоящих   крупных   судебных
разбирательств  в  этом городе по делам, связанным с героином, уже вписаны в
ваш календарь. А теперь поднимите-ка голову, господин судья.
     Судья Мантелл прижал подбородок к груди.
     -- Нет, не так. Наоборот, назад, подтяните затылок к спине.
     Судья повиновался.
     -- Откройте глаза.
     -- Я не могу...
     -- Сможете.
     -- О, Боже! -- простонал судья Мантелл.
     -- Если я вас сейчас отправлю вниз, ваша смерть будет несравнимо  более
легкой,  чем  смерть  тех,  кто погибает от белого порошка, -- сказал Римо и
слегка  дернул  за  ленту.  Руки  Мантелла  безвольно  повисли,  он  потерял
сознание.  Римо  втащил  его в комнату, сорвал ленту, помассировал заплывший
жиром позвоночный столб, чтобы привести судью в чувство, и помог  встать  на
ноги.
     -- Я на всю жизнь запомню этот переулок там, внизу, и то, как я смотрел
на него сверху, -- сказал, тяжело дыша, судья.
     -- Вот и прекрасно, -- сказал Римо.
     --  Но мне, вероятно, осталось жить не слишком долго. Ко мне приставлен
некто по имени Дон, телохранитель, а точнее -- палач.
     -- Я знал, что вас охраняют, -- сказал Римо, -- потому и не пошел через
парадный вход.
     -- Он следит, чтобы  я  не  наделал  ошибок,  --  пояснил  Мантелл.  --
Политика кнута и пряника. Деньги -- пряник. Дон -- кнут.
     -- У него, видимо, отдельная комната в вашей квартире?
     -- Точно, -- подтвердил, весь дрожа, судья Мантелл.
     --  Дышите глубже, -- посоветовал Римо. -- Я сейчас вернусь. Старайтесь
дышать так, чтобы легкие доставали при вдохе до самой спины. Я бы не  хотел,
чтобы  вы  умерли  от  шока  теперь,  когда  вы, так сказать, встали на путь
истинный.  Постарайтесь  представить  себе,  что  ваши  легкие  соединены  с
позвоночником.
     Тучный  судья  в пропитанной мочой пижаме задышал так, как было велено,
и, к своему удивлению, почувствовал, что страх уходит. Он даже  не  заметил,
как худощавый молодой человек вышел из пустой квартиры, расположенной этажом
ниже  квартиры  Мантелла. Судья радовался, что с каждым глубоким вздохом все
дальше отступает переполнявший его  ужас,  и  не  следил  за  временем.  Ему
показалось,  что  лишь  секунду  назад  молодой человек был еще здесь, потом
вышел и вот он уже возвращается, толкая вперед здоровенного  верзилу  --  на
целый фут выше и на добрую сотню фунтов тяжелее его самого. Худощавому, судя
по всему, совсем не трудно было тащить тяжеловеса: на его лице была написана
скука и ничего больше.
     --  Это  Дон?  --  уточнил  Римо, держа одну руку на плече, а другую на
загривке пленника.
     -- Да, -- подтвердил судья Мантелл. -- Он самый.
     -- До свидания. Дон! -- Римо швырнул его в окно.
     Разведя ноги в стороны, Дон попытался зацепиться ими за  стену  по  обе
стороны   окна,   но   в  его  пояснице  что-то  хряснуло,  громадное  тело,
переломившись, сложилось вдвое, ступни достали до плеч,  и  Дон  вылетел  за
окно.
     --  Надеюсь,  теперь  вы не забудете, кто мы и что от вас требуется, --
сказал Римо человеку в мокрой пижаме.
     Судья отправился к себе, а Римо пошел в ванную,  чтобы  отмыть  лицо  и
руки  от  черной  краски. Снял черную рубашку, вывернул ее наизнанку и надел
снова. С изнанки  рубашка  оказалась  белого  цвета.  Вышедший  из  квартиры
человек  в  белой рубашке и черных брюках сбежал, насвистывая, по лестнице с
тринадцатого этажа и,  выходя  на  улицу,  бодро  пожелал  швейцару  доброго
--утра.
     Он возвращался в гостиницу пешком, что выглядело как утренний моцион по
Парк-авеню.  Войдя  в свое временное обиталище -- номер в гостинице "Уолдорф
Астория", -- он усердно проделал утреннюю зарядку, так что  даже  запыхался.
Оставалось  лелеять  надежду,  что  свернувшийся на циновке тщедушный старик
спит.  Чиун  обладал  способностью  так  располагать  свое  ложе,   что   он
доминировал  над  помещением,  где  находился,  и препятствовал какой-- либо
активности.  Номер-люкс  был  достаточно  просторным,  но  всю  его  площадь
контролировала пегая бороденка азиата. Даже тогда, когда он спал.
     Однако в это утро Чиун бодрствовал.
     -- Если ты так и не научился правильно дышать, то совсем не обязательно
делать это в присутствии других, -- проворчал он.
     -- Я думал, что ты спишь, папочка.
     -- Я спал. Но дисгармония нарушила покой моей души.
     --  Если бы ты спал, как все, в спальне, а не в гостиной, то тебя бы не
разбудило мое дыхание.
     -- Никто не может быть таким, как все, так как никто  по-настоящему  не
знает  никого  другого.  Можно,  конечно, стараться быть похожим на то, чем,
судя по всему,  являются  другие,  но,  не  зная  точно,  что  они  из  себя
представляют,  достичь  этого не удастся. Тот "другой", с которым я нахожусь
большую часть времени, это -- ты. Я не хочу походить на тебя. Поэтому я сплю
здесь.
     -- Спасибо за разъяснение, -- буркнул Римо, даже не пытаясь  проследить
за  вязью  витиеватых  чиуновских  сентенций,  и  вдруг  заметил стоявшую на
телевизоре  разорванную  коробку.  Как  пенная  шапка  над   кружкой   пива,
поднимался  из  коробки  спутанный клубок кинопленки. На коробке был написан
номер их люкса, она была, очевидно, доставлена с нарочным, так  как  на  ней
была наклеена голубая этикетка, означавшая также и кое-что еще.
     -- Папочка, но ведь на коробке голубая этикетка!
     --  Ты  прав,  --  ответствовал  Мастер  Синанджу,  поднимаясь с тонкой
циновки, на которой он спал в предназначенном  для  сна  специальном  желтом
кимоно, -- она действительно голубая.
     --  Но  ты же знаешь, что треугольная этикетка голубого цвета означает,
что это посылка от начальства.
     -- Да, от императора Смита, -- подтвердил Чиун, который называл так  их
шефа  --  доктора  Харолда  В.  Смита,  обладавшего скрипучим лимонно-кислым
голосом и возглавлявшего секретную организацию КЮРЕ.
     Поскольку Смит возглавлял эту организацию,  то  для  Чиуна  он  являлся
императором.  При этом не имело никакого значения то, что формально Смит был
директором  санатория  Фолкрофт.  Поколение  за  поколением   Чиун   и   его
предшественники,  другие  Мастера  Синанджу, служили императорам. За счет их
жалованья кормилось население корейской деревушки Синанджу, расположенной  к
югу  от  реки  Йялу.  Некоторые  из этих императоров называли себя королями,
другие -- монархами, патриархами, царями, принцами, председателями или  даже
директорами  санаториев.  Но  император  есть  император,  и им был тот, кто
платил в данное время Дому Синанджу.
     -- Значит, ты понимаешь, что  если  этикетка  голубая,  то  посылка  от
Смита,  --  сказал Римо. -- Но это означает также, что коробка предназначена
мне лично. Ты не должен был ее открывать. И ты это прекрасно знаешь.
     -- Внутри что-то пересыпалось.
     -- Голубая этикетка вовсе не означает, что ты можешь  открыть  коробку,
даже  если  в  ней  что-то  пересыпается.  Она означает только то, что ты не
должен вскрывать посылку. Пересыпается в ней что-то или нет.
     -- Не все ли равно? Все равно эта штука оказалась сломанной и ни к чему
непригодной. Я воткнул вилку в розетку, но никакой  картинки  не  появилось.
Только свет да жужжание.
     -- Но, папочка, это же не телевизор. Это кинопроектор и пленка к нему.
     --  А  вот об этом они почему-то забыли написать на голубой этикетке. Я
не должен ее, видите ли, открывать. О!  Это  так  важно!  Кто  и  что  будет
смотреть  --  это тоже не менее существенно. Разве можно понять разум белого
человека?
     -- Эта штука показывает фильм. Смит хочет, чтобы я его посмотрел.
     -- Это фильм о нежной любви и верности? --  с  надеждой  спросил  Чиун,
сложив  перед  собой  тонкие  пальцы с длинными ногтями, словно две красивые
птички в своих гнездах.
     -- Нет, Чиун. Там показано  нападение  одного  человека  на  другого  с
расчленением  или чем-то в этом роде. Смит интересуется техникой исполнения.
Он говорит, что смотрел этот фильм, и ему это  кажется  важным.  Что-то  там
такое, связанное с деньгами.
     -- С деньгами для нас?
     -- Нет. С фальшивыми деньгами.
     --  Все, что не золото, -- фальшивое. Я никогда не доверял этим клочкам
бумаги. Как тебе известно, я никогда не  соглашался,  чтобы  в  мою  деревню
посылали бумажки. Только золото. Все остальное -- лишь надежда или обещание.
Запомни это, Римо. Иногда можно согласиться на драгоценные камни, но ты ведь
в них не разбираешься.
     Римо  обследовал  коробку  и  занялся  адским  делом  --  разматыванием
перепуганной пленки. Ряд за рядом он укладывал  ее  на  полу  во  всю  длину
комнаты,  пока все пленка не оказалась уложенной ровными полосами и ее можно
было снова перемотать на катушку. Чиун наблюдал, ревниво следя за тем, чтобы
пленка не касалась его циновки или телевизора, по которому в  дневное  время
он наблюдал столь дорогие его сердцу мыльные оперы.
     --  Кому  придет  в  голову смотреть, как работают другие? -- удивлялся
Чиун.  --  Только  не  мне.  Когда  такое  показывают  по   телевизору,   я,
естественно,  выключаю  его.  Лучше бы Смит прислал нам какой-нибудь фильм о
подлинной красоте и нежных чувствах.
     -- Это нужно для дела. Он хочет узнать, что за техника применялась  при
этом нападении.
     -- А... Так вот почему он собирается прибыть сюда сегодня утром!
     -- Смит приезжает? Что же ты сразу не сказал?
     --  Потому  что  на  телефонном  разговоре  не  было  голубой наклейки.
Хе-хехе!
     Чиун, довольный собой, время от времени хихикал.  Так  продолжалось  до
тех пор, пока Римо не закончил возиться с пленкой и не включил проектор.
     Они  увидели,  как  на  углу  улицы  остановился  человек и стал ждать.
Подошел другой. Чиун заметил, что было бы неплохо, если бы все  это  шло  на
фоне органной музыки, поскольку его не очень интересовало то, о чем они там,
собственно,  говорили. Римо сказал, что у мужчины с легкой улыбочкой на лице
хорошо контролируемое дыхание. Чиун высказал мнение, что Рэд Рекс из сериала
"Пока Земля вертится" красивее. Римо отметил, что у этого человека  странная
координация движении. Чиун проворчал, что он с большим интересом смотрел бы,
пожалуй, какую-нибудь рекламу. Римо обратил внимание Чиуна на то, как что-то
маленькое  ударило  нападающего в лоб и прорвало его кожу. Чиун высказался в
том смысле, что стыдно показывать такие вещи на экране. Римо заметил, что  у
того  человека что-то не в порядке с чувством равновесия. Чиун сказал, что в
фильме явно не хватает женщины или чего-либо, связанного с женщиной.
     -- Какое же это искусство, когда нет женщины?
     Римо удивился тому,  как  легко  этот  человек  расчленил  другого.  Он
посочувствовал  жертве:  тот  отчаянно, до последнего дыхания не выпускал из
рук  какие-то  прямоугольные  предметы  и  был   достоин   уважения.   Чиуну
показалось,  что  фильм  только  выиграл бы, если бы в число действующих лиц
включили еще кого-нибудь, скажем, врача, или в канву событий  было  вплетено
что-то вроде нежелательной беременности.
     Но  когда фильм окончился, Чиун продолжал молча смотреть на то место на
стене комнаты, на котором только что светились, сменяя друг друга, кадры.
     -- Что скажешь, папочка? -- спросил Римо.
     -- Скажу, что еще не встречался с этой  школой.  Она  не  имеет  ничего
общего  с  такими  новинками, как карате или кунг-фу, или с другими игровыми
вариантами Синанджу.
     -- Как ты думаешь, что это такое?
     -- Прежде всего, я думаю, что ничего не надо  говорить  Смиту.  С  этим
шутить  нельзя.  Этот  человек  --  серьезный  противник, я не знаком с этой
техникой боя.
     -- Мне все время казалось, -- сказал Римо, -- что то, что он делал,  не
должно было сработать. Мы знаем, например, как двигается тело. То, что делал
он... В этом, понимаешь ли, не было жизни.
     -- Ты должен пока что избегать этого человека.
     -- Почему? -- заинтересовался Римо.
     -- Ты знаешь его?
     -- Нет.
     -- Может быть, ты знаком с его техникой?
     -- Нет.
     -- Тогда почему ты считаешь, что сможешь одолеть его?
     --  Он  слишком медленно передвигается. Я легко с ним справлюсь. Я могу
справиться с кем угодно, за исключением, может быть, тебя, папочка.
     -- Неужели ты так ничему и не  научился?  Видел  ли  ты,  чтобы  собака
нападала  на  льва?  Или змея атаковала мангуста? Или червяк напал на птицу?
Почему ты уверен, что не окажешься червяком или змеей, или собакой, если  не
знаешь наверняка ни того, кто он, ни того, что он собой представляет?
     -- Он какой-то медлительный.
     --  Снежная  лавина в горах со стороны тоже выглядит медленной. Волна в
океане тоже выглядит медленной.
     -- А, чепуха! -- Римо в раздражении отвернулся.
     -- Еще один пример типичной мудрости Запада, -- промолвил Чиун.
     Приехавший в полдень Смит объяснил им опасность,  которую  представляют
собой  безукоризненно  выполненные фальшивые деньги. Из-за них может рухнуть
экономика страны, люди  будут  умирать  от  голода  прямо  на  улицах.  Римо
почувствовал  облегчение,  когда  оказалось,  что  у Смита к ним только один
вопрос -- о технике, которую использует этот загадочный субъект.
     -- К сожалению, Чиун не распознал ее, -- сказал Римо.
     -- Я  принимал  участие  в  совещании,  на  котором  выступал  человек,
возглавлявший  неудавшийся  обмен.  Он считает, что у этого мистера Гордонса
был какой-то режущий инструмент, -- сказал Смит кислым  голосом,  под  стать
его длинному, худому, изжелта-бледному лицу" на котором невозможно было даже
представить улыбку.
     Римо пожал плечами.
     --  Но  дело  не  в  этом,  --  продолжал  Смит.  --  В настоящее время
существуют уже четыре гравировальные пластины -- две пятидесятидолларовые  и
две   новые,  стодолларовые.  Я  хочу  их  получить.  Вам  необходимо  также
разузнать, нет ли других. Это, может быть, самое важное задание из всех, что
вам давались.
     -- Еще бы! Ведь речь идет о деньгах... -- заметил Римо.
     -- Я не понимаю вашего негативного отношения к этому делу.
     -- Это потому, что у вас его никогда не было.
     -- Чего не было? Негативного отношения?
     -- Никакого отношения. Мы вам до лампочки. Компьютеры  в  Фолкрофте  --
душа вашей организации. А мы только работаем на эти машины.
     --  Эти компьютеры, Римо, необходимы для того, чтобы нам не приходилось
использовать людей. Если тысячи людей будут знать о КЮРЕ,  то  сохранять  ее
деятельность  в  тайне  будет  просто невозможно. В лице этих компьютеров мы
имеем  идеальных  координаторов  и  аналитиков.   А   собирают   информацию,
разумеется,  люди,  но  им совсем не обязательно знать, чем, собственно, они
занимаются. В повседневной жизни многие не имеют представления о том, как  в
конечном счете используются результаты их труда.
     -- А мы?
     Смит прочистил горло и поправил "дипломат", лежащий у него на коленях.
     -- У нас подготовлено место для встречи с мистером Гордонсом. Над этим,
вместе  с представителями Казначейства, работает руководитель группы Фрэнсис
Форсайт из ЦРУ. Он  ожидает  прибытия  специального  агента  по  имени  Римо
Брайен.  Я  привез  вам  удостоверение  личности и другие документы. Не было
времени передать их вам обычным способом. Приступайте к делу незамедлительно
и поскорее во всем разберитесь. Раньше я иногда высказывал неудовольствие по
поводу ваших чересчур... насильственных действий. На этот раз  все  чересчур
серьезно,  и я не думаю, что при данных обстоятельствах вообще можно считать
что-либо чрезмерным.
     -- Конечно, -- съязвил Римо, -- ведь мы же защищаем Всемогущий  доллар!
Упаси  нас Боже отвлекаться от работы и тратить усилия на то, чтобы защищать
еще и жизнь американцев.
     -- Мы и защищаем американцев. От этого задания прямо зависит, что у них
будет на обеденном столе.
     Выходя, Смит специально задержался, чтобы заверить  Чиуна  в  том,  что
ежегодное  вознаграждение  за  его  службу -- золото -- отправлено в деревню
Синанджу, в Северной Корее.
     -- Синанджу вверяет свою судьбу  в  руки  императора  Смита,  а  Мастер
Синанджу всегда готов поддерживать и еще больше возвеличивать его славу.
     -- Кстати, вы видели этот фильм?
     -- В вашем прекрасном городе Нью-Йорке сегодня замечательная погода, не
правда ли? -- ответил Чиун.
     Как  ни  старался  Смит  вытянуть  из него ответ на свой вопрос, старик
оставался невозмутимым и величавым, точно  белое  облако.  Смиту  ничего  не
оставалось,  как  пожать  плечами,  махнуть  мысленно  рукой и уйти, пожелав
Мастеру Синанджу успехов в продолжающемся обучении американца.
     -- Почему ты не сказал, что видел фильм? -- спросил  Римо,  когда  Смит
вышел из номера.
     -- А почему ты слушаешься Смита и не считаешься со мной?
     -- И все же?
     --  Чем  меньше  император  будет  знать  о  наших делах, тем лучше. Мы
отправляемся вместе. Слишком много я в тебя  вложил,  чтобы  позволить  тебе
бездумно рисковать своей жизнью.
     И Чиун вновь величаво сложил руки на груди.
     -- Ты чем-то обеспокоен?
     Чиун промолчал.
     -- Может быть, тебя беспокоит Смит? Ты так и не ответил на его вопрос и
явно не  хотел  говорить  с  ним об этом фильме. Может быть, ты что-то в нем
увидел?
     Но Чиун -- последний Мастер из древнего и великого дома  наемных  убийц
-- Дома Синанджу -- не ответил. Он оставался безмолвным до конца дня.

     ГЛАВА ТРЕТЬЯ

     Руководитель  группы  Фрэнсис  Форсайт в охотничьей куртке цвета хаки и
перламутрово-серых  брюках  для   верховой   езды,   постучал   указкой   по
трехдюймовой  высоты  ангару,  являвшемуся  частью макета аэропорта О'Хара в
Чикаго. Макет был выполнен тщательнейшим образом -- окна, вращающиеся двери,
ангарные пролеты -- все было точно так, как и  у  настоящего  ангара.  Макет
стоял в изолированном подвальном помещении здания Казначейства в Вашингтоне.
     Падающий сверху яркий желтый свет, совсем как солнце, освещал взлетно--
посадочные  полосы,  пассажирские  терминалы  и  даже миниатюрные реактивные
лайнеры. Весь макет был размечен окружностями, причем цвет  их  варьировался
от  бледно-розового до кроваво-красного. Темно-красный цвет преобладал около
пассажирских терминалов, а бледно-розовый -- на взлетно-посадочных полосах.
     -- Мы закодировали все пространство цветом крови для того, --  объяснял
Форсайт,  --  чтобы  знать,  в  каких  именно  местах более, а в каких менее
вероятна возможность поражения случайных людей -- в случае, если, стреляя  в
Гордонса,  наш  снайпер  все-таки  промахнется. Красным цветом более темного
оттенка отмечены зоны высокой концентрации людей, а светлее -- зоны  меньшей
концентрации. Наши основная, вторичная и третичная снайперские позиции будут
расположены  таким образом, чтобы их перекрестным огнем простреливались лишь
те сектора, которые окрашены в цвет не темнее розового.  Не  темнее...  Если
это, конечно, устраивает Римо Брайена.
     --  Как это может меня устраивать или не устраивать, -- сказал Римо, --
если я не понял ни единого слова?
     -- Я говорил о моделировании зон снайперского огня, мистер  Брайен,  --
сказал Форсайт со злостью, которая могла бы заставить содрогнуться и стены.
     Форсайт  пребывал  в состоянии раздражения с утра, когда переговорил со
своим начальством в Лэнгли, штат Вирджиния, и узнал, что этот тип в  слаксах
и  спортивной маечке с открытой шеей, у которого даже не имелось пистолета и
которого, казалось, больше всего интересовало мнение хилого  старика-азиата,
чем самая современная технология контрразведки и антитерроризма, -- назначен
руководителем  операции,  то есть старшим над ним, Форсайтом. Приказ об этом
пришел с таких "верхов", что даже непосредственное  начальство  Форсайта  не
представляло толком, кто его подписал.
     --  Моделирование зон огня, мистер Брайен, -- повторил Форсайт, -- если
вы понимаете, что это такое!
     -- Это когда стреляют, правильно?
     Тонкие  длинные  пальцы   Чиуна   потянулись   к   миниатюрной   модели
"Боинга747",    стоящей   на   макете   аэропорта.   Он   прокатил   ее   по
взлетно-посадочной   полосе,   чтобы   убедиться,   что    колесики    шасси
прокручиваются.  Скользнув  по  полосе,  самолетик  в  руках Чиуна взмыл над
аэродромом, заложил крутой вираж и вернулся  на  прежнее  место,  осуществив
безукоризненную посадку.
     Руководитель  группы  Форсайт  с  побагровевшей  шеей  молча  следил за
пожилым корейцем. Потом он повернулся к Римо.
     -- Правильно, моделирование зон огня -- это когда стреляют.  Теперь  вы
знаете это.
     С противоположного конца стола донесся сдавленный смешок.
     --  Нет,  --  твердо  сказал  Римо,  -- никакой стрельбы. Никакой вашей
зауми. Я против того, чтобы ваши люди болтались  с  оружием  в  руках  среди
пассажиров.
     --  Вы  просто  не  понимаете,  насколько  опасен  этот  Гордонс. Самое
неприятное в том,  что  у  него  имеется  доступ  к  идеально  изготовленным
гравировальным  пластинам для печатания пятидесяти- и стодолларовых банкнот.
Так можно буквально погубить  нашу  экономику.  Не  знаю,  какие  инструкции
получили  вы,  сэр,  но  мне  приказали  следующее: первое -- найти источник
поступления этих пластин и уничтожить его; второе  --  ликвидировать  самого
господина Гордонса...
     --  Хватит  считать, -- перебил его Римо. -- Слушайте новые инструкции.
Что я должен передать завтра Гордонсу в обмен на эти пластины?
     -- Этот вопрос решается.
     -- Что вы имеете в виду?
     Чиун  тем  временем  покатил  по  дорожке  макета  модель  "Боинга-747"
компании  "Пан-америкэн"  и  врезался  в модель "Боинга-707" компании "ТВА".
Потом "семьсот седьмой" прокатился вокруг ангара и врезался  носом  в  крыло
"семьсот сорок седьмого".
     Форсайт  откашлялся  и  с  отвращением  отвел  взгляд  от  торчащих  из
просторных рукавов кимоно старческих  рук,  перебирающих  модели  самолетов,
стоящие перед макетом пассажирского терминала.
     --  То, что мы используем в качестве наживки, -- продолжал Форсайт,-- и
что мистер Гордоне хочет  от  нас  получить,  это  --  высочайшей  сложности
компьютерная  программа.  Чтобы она не оказалась для нас навсегда утерянной,
сейчас изготавливается ее дубликат.
     -- Очень ценная штука, а?
     -- Ни для кого, кроме  НАСА,  она  никакой  ценности  не  представляет.
Странно,  что  этот  мистер Гордонс стремится заполучить вещь, которая может
быть практически полезной только на расстоянии нескольких сотен  тысяч  миль
от Земли.
     Форсайт понизил голос. Покашливание в дальнем конце стола прекратилось.
Чиун перестал играть в самолетики. Форсайт заговорил снова:
     --  Итак,  эта  компьютерная  программа,  разработанная  специально для
беспилотных космических полетов, новейшая и очень сложная  программа.  Мы  и
русские,   особенно   русские,  которые  больше  работали  над  беспилотными
космическими кораблями, получаем иногда радиосигналы с таких кораблей  через
день  или  даже  через  два  после  того,  как  эти  корабли прекратили свое
существование. Так долго идет радиосигнал, преодолевая громадные космические
расстояния. При таком разрыве во времени между отправлением  сигнала  и  его
приемом  в  случае  непредусмотренных  критических  ситуаций  ни из русского
Центра управления космическими  полетами,  ни  из  центра  НАСА  в  Хьюстоне
невозможно   никакое   оперативное   вмешательство.  Вся  беда  в  том,  что
компьютеры, установленные на космических кораблях, не умеют думать. Их можно
запрограммировать любым образом, но как только создается  нестандартная,  не
заложенная   в   программу   ситуация,   бортовые   компьютеры   оказываются
неспособными реагировать на нее. Они не в состоянии импровизировать,  у  них
нет  творческого  интеллекта. В этом смысле любой пятилетний малыш смышленее
их. Способность увидеть слона в комке глины, способность сделать хотя бы то,
что  делали  наши  предки,  привязавшие  острый  камень  к  куску  дерева  и
изобретшие  таким  образом топор, который никогда до этого не видели, -- все
это за пределами возможностей компьютеров. Вот чего не хватало тем кораблям,
о которых я упомянул вначале, и вот почему они погибали. Они  не  только  не
могли  решать возникающие проблемы, но и запросить совета у Земли, поскольку
к тому  времени,  когда  этот  запрос  доходит  сюда,  ситуация  на  корабле
меняется,  и  полученный  запрос  может  представлять для нас к тому времени
чисто академический интерес.
     Чиун легонько толкнул Римо.
     -- Он думает, что человеческий интеллект -- это то, что  размещается  у
него между ушами. Невежда! -- шепнул он Римо.
     Форсайт постучал указкой по взлетно-посадочной полосе.
     --  Может  быть,  ваш  напарник  соизволит  поделиться  с нами тем, что
сказал? -- резко бросил он.
     -- Не соизволит, -- ответил Римо.
     Последовала секундная пауза. Римо обратился к Форсайту:
     -- Выходит, программа, которую хочет получить Гордонс, ни для  кого  на
Земле не представляет ценности?
     -- Выходит, так, -- подтвердил Форсайт.
     -- А в прошлый раз вы всучили ему подделку?
     -- Да.
     --Зачем?
     --  Совершенно  ни  к чему кому-то иметь доступ к нашим государственным
секретам. Это унизило бы наше национальное достоинство.
     Снова   воцарилась   тишина,   нарушаемая   лишь   хихиканьем    Чиуна,
возобновившего игры с самолетиками. Форсайт вспотел, его лицо покраснело.
     --  И  все-таки я еще раз советую вам использовать снайперов, -- сказал
он Римо.
     -- А я еще раз говорю вам: "Нет!"
     -- Ну, согласитесь хотя бы на одного, -- сказал Форсайт, и на макет лег
рыжий кожаный футляр.  Крышка  откинулась.  Появился  неестественно  толстый
ствол винтовки с узеньким дулом, щелкнул стальной затвор. Появившаяся в луче
света рука держала длинный и тонкий патрон.
     --  Я  могу  попасть  из этой винтовки с расстояния ста ярдов в зрачок.
Любое попадание смертельно. Пуля отравлена.
     -- Вы уже попали в мистера Гордонса, и  что  же?  У  него  после  этого
хватило  сил  буквально  разорвать  на  куски несчастного парня, которого вы
тогда подставили.
     -- Это был агент Казначейства, и он знал, на  что  идет,  --  отчеканил
Форсайт,  вытягиваясь  на  военный манер и держа указку, как наездник держит
хлыст.
     Римо кинул на него недобрый взгляд. Снайпер положил  пулю  на  макет  и
подтолкнул ее к Римо. Тут снова ожил Чиун.
     -- Та-та-та-та-та-та!
     На этот раз модель ДС-10 авиакомпании "Америкэн эйрлайнз", которую Чиун
держал   в  левой  руке,  расстреливала  из  пулемета  главный  пассажирский
терминал. Правая рука разгоняла  в  это  время  по  взлетной  полосе  модель
"Боинга-747".
     -- Вжик! Та-та-та-та!
     "Боинг",  словно  заправский  истребитель, стремительно набрал высоту и
отогнал подальше ДС-10.
     -- Ба-бах! Бум! Бум! Ба-бах! -- воскликнул Мастер  Синанджу,  и  ДС-10,
беспорядочно закрутившись, вошел в штопор над аэропортом О'Хара.
     -- Тра-ба-бум! -- вскричал Чиун.
     ДС-10 врезался носом в ангар и рухнул на взлетно-посадочную полосу.
     -- Вы кончили играть в игрушки? -- спросил Форсайт.
     --  В  ваших  руках  и  в  руках ваших людей, -- отвечал Чиун, -- любое
оружие -- игрушка. В моих руках любая игрушка -- оружие.
     -- Очень мило, -- усмехнулся Форсайт. --  Вот  и  возьмите  завтра  эти
модельки на встречу с мистером Гордонсом в аэропорт О'Хара вместо оружия.
     --  В  моих  руках  и  в руках этого человека, -- повторил Чиун, махнув
рукой в сторону Римо, -- любая вещь -- оружие, более  мощное,  чем  странное
ружье, которое показывал ваш человек. Его ружьецо -- действительно игрушка.
     -- Ну, хватит! -- нахмурился Форсайт. -- Это уж слишком!
     --  Ты,  китаеза,  видать  последнего ума лишился! --вскипел снайпер. В
лучах желтого света появилось его лицо с холодным взглядом водянисто-голубых
глаз.
     -- Заряди-ка свое игрушечное ружье, -- негромко сказал Чиун.
     -- Прекратите немедленно! -- забеспокоятся Форсайт. -- Это  --  приказ!
Брайен, скажите своему напарнику, чтобы он перестал злить снайпера.
     -- Я тут ни при чем, -- ответил Римо.
     -- Заряжай, заряжай свое игрушечное ружье, -- хихикнул Чиун.
     Модель  ДС-10,  плавно  взмыв  в  воздух,  застыла в его правой руке на
уровне плеча, носом в сторону снайпера, который  зарядил  винтовку.  Форсайт
отошел  от  стола в тень. Лежавшие на краях стола руки обступивших его людей
вмиг исчезли. Все, отпрянув, растворились в тени.  Римо  остался  стоять  на
прежнем  месте  --  между  Чиуном  и снайпером, выстукивая пальцами какой-то
мотивчик. "Сердцем молодой" -- на слух определил Форсайт название песенки.
     Снайпер вогнал патрон с отравленной пулей  в  патронник,  клацнувший  с
глубоким   металлическим   звуком,   свидетельствующим  о  высокой  точности
обработки и подгонки деталей. Снайпер поднял винтовку к плечу.
     Римо зевнул.
     -- Стреляй! -- сказал Чиун.
     -- С такого  расстояния  я  просто  не  могу  промахнуться,  --  сказал
снайпер. -- Отсюда я могу расщепить пулей надвое ресницу.
     -- Стреляй! -- повторил Чиун.
     --   Ради   Бога,   --  взмолился  Форсайт,  --  только  не  в  подвале
Казначейства!
     -- Ну уж нет, -- злобно пробормотал снайпер, -- если этот придурок  сам
того хочет, сейчас у него во лбу появится третий глаз.
     Снайпер  нажал  на  спусковой  крючок,  и рука Чиуна с тонкими длинными
пальцами, освещенная ярким желтым светом, казалось, вздрогнула. ДС-10 в  ней
уже не было. Только один Римо уследил полет игрушечного самолетика, зато все
остальные  очень  хорошо  увидели,  как он произвел посадку. Крылья модельки
распластались по лбу снайпера, а нос  самолета  с  кабиной  пилотов  глубоко
вонзился  в  череп.  С хвостовой части фюзеляжа закапала кровь. Снайпер упал
лицом вниз. Винтовка с толстым стволом грохнулась на макет и застыла рядом с
пассажирским терминалом.
     Чиун отбросил ее в сторону.
     -- Игрушка! -- презрительно сказал он.
     -- Что вы наделали! -- вскричал Форсайт. -- Не положено никого  убивать
в  подвале Казначейства, не имея на то соответствующего приказа в письменном
виде.
     Римо повернулся к Форсайту и сказал:
     -- Нельзя допустить, чтобы это сошло ему с рук,  заставьте  его  убрать
труп. Он всегда оставляет за собой неубранные мертвые тела.
     --  Но  он  первый  начал,  -- возразил Чиун. -- Если бы начал я, тогда
другое дело.
     -- Своими "бум-трахами"  ты  спровоцировал  этого  болвана.  Тебе  было
скучно, -- заявил Римо.
     --  Я  всего  лишь играл в самолетики, -- ответил Чиун. -- А вы, белые,
всегда покрываете друг друга.
     -- Послушайте,  о  чем  вы?  Ведь  у  нас  здесь  труп,  --  растерянно
пробормотал Форсайт.
     --  Правильно,  --  поддержал  его  Римо. -- Не позволяйте ему уйти, не
убрав за собой.
     -- Если бы я был белым, вы бы так не говорили, -- стоял на своем Чиун.
     -- Как теперь объяснить убийство? Что  делать?  --  спросил,  с  трудом
приходя в себя, Форсайт.
     --  Спишите  его  на  расовые  разногласия,  --  посоветовал  Чиун.  Он
подхватил эту фразу в одной из своих любимых "мыльных опер" и сейчас счел ее
подходящей к случаю. -- Вы, белые, не только смешно пахнете, вы глупы, и  вы
расисты. И никакая вы не "лучшая раса"!
     --  Не  обращайте  внимания,  --  сказал  Римо Форсайту. -- Он не любит
убирать за собой... Так где, вы говорите, эта программа? Кстати, раз она  не
представляет ни для кого на Земле ценности, на этот раз -- никаких подделок.
     По  дороге  в Чикаго Римо, сидя в кресле самолета, обследовал коробку с
непонятными надписями типа  "миниатюризация",  "компонент",  "ввод"  и  тому
подобное,  ломая  голову  над  тем,  кому  может  понадобиться искусственный
интеллект на уровне пятилетнего ребенка. Форсайт сообщил, что над  проблемой
создания  искусственного  интеллекта бились лучшие умы, используя сложнейшие
компьютеры, но так до конца ее и не решили.
     Когда Чиун прикончил снайпера, Форсайт перестал настаивать, чтобы  Римо
с Чиуном взяли с собой его людей в Чикаго.
     --  Учтите,  нам  не нужны ни ваши кинооператоры, ни звукооператоры или
кто там еще -- со всей их техникой, -- предупредил его Римо.
     -- Но наше оборудование -- самое современное и технологичное в мире, --
запротестовал Форсайт.
     -- В прошлый раз вы им пользовались? -- спросил Римо.
     -- Да, но...
     -- Оно остается здесь. И вы тоже.
     Форсайт хотел было возразить, но, взглянув на лежащее на носилках  тело
снайпера, покрытое простыней, внезапно передумал и сменил тему.
     --  В этот критически важный для всей операции период, -- заявил он, --
мы должны диверсифицировать персональную инициативу.
     -- Мы проведем эту встречу одни, --  по-своему  расшифровал  его  мысль
Римо. -- И только так.
     --  И не вернетесь назад, -- мрачно предрек руководитель группы Фрэнсис
Форсайт.
     Римо заметил, что Чиун подает ему знаки.
     -- Мой коллега хотел бы захватить с собой модели самолетов.
     -- Пусть берет. Господи, неужели вы  думаете,  что  кто-нибудь  из  нас
рискнет ему помешать?
     Когда  самолет  пролетал  над озером Эри, Чиун вывалил из рукава своего
кимоно  полдюжины  миниатюрных  моделей  пассажирских  реактивных  лайнеров.
Некоторое время он их молча разглядывал, а потом сказал:
     --  Не  знаю,  как  вы,  западные  люди,  это  делаете, но машины почти
идеальны для движения сквозь воздух. Не понимая самой  сущности  движения  и
тех  философских  основ,  которым  я  тебя  учил,  эти  люди,  имея  в своем
распоряжении всего лишь свои  приборы,  пишущие  машинки  и  прочую  чепуху,
создали эти самолеты. Я поражен.
     Мастер  Синанджу  не  удержался  и  высказал это же стюардессе, которая
передала его слова пилоту. Заинтересовавшись, пилот подошел к Чиуну и Римо.
     -- Это хороший самолет, -- похвалил Чиун.
     --  Спасибо,  --  сказал  пилот,  атлетически  сложенный  мужчина   лет
пятидесяти с чеканным загорелым лицом спортсмена, соблюдающего форму.
     -- Но у него есть изъян, -- продолжал Чиун, указывая на хвост самолета.
-- Вот это место. Здесь должно загибаться внутрь, а не выступать наружу.
     Пилот повернулся к стюардессе:
     --  Вы  что, разыгрываете меня? -- И добавил, адресуясь к Чиуну: -- Вы,
конечно же, инженер и работаете в компании "Макдоннел Дуглас", не так ли?
     -- Что происходит? -- заинтересовался вздремнувший было Римо.
     --   Да   вот   этот   джентльмен   только    что    пытался,    будучи
инженером-авиаконструктором,  выдать  себя  за  дилетанта.  Он  высказал мне
конструктивную идею, над которой  работала  компания  "Макдоннел  Дуглас"  и
которую   не  удалось  осуществить  лишь  потому,  что  пока  не  существует
необходимых для этого современных высокотехнологичных материалов.
     --  Современных?  --  переспросил  Чиун  и  засмеялся.  --   Да   моему
предложению несколько тысяч лет!
     В  аэропорту  О'Хара,  куда  они  прибыли,  маленький  мальчик  захотел
поиграть в чиуновские самолетики, на что Чиун посоветовал ему заиметь  свои.
У  них  оставалось  целых  пять  часов  свободного времени. Было лишь начало
одиннадцатого, а мистер  Гордонс  назначил  им  встречу  в  посадочном  зале
Аллегени,  у  восьмого  выхода, на три часа. Форсайт высказал предположение,
что Гордонс предпочел это место потому, что  зал  этот  походил  на  длинную
коробку, из которой не так-то легко быстро скрыться.
     Римо  и Чиун наблюдали, как люди встречают друг друга и как расстаются.
Они видели легкое волнение, которое  чувствуется  обычно  перед  посадкой  в
самолет,  и  сопереживали  ему.  В три часа они были начеку и должны были бы
заметить Гордонса еще на подходе. Но особое чувство, которое  всегда  давало
знать  Римо,  что к нему кто-то приближается, на этот раз не сработало. Чиун
испуганно вздрогнул, что на памяти Римо случилось с ним впервые,  его  глаза
широко  раскрылись. Медленно, сохраняя безупречную координацию движений, как
и подобает Мастеру Синанджу, он отступил назад, чтобы между ним  и  мистером
Гордонсом оказалась билетная касса. Римо вспомнил уроки Чиуна: в критических
обстоятельствах  следует  прятать от глаз противника свои ноги, чтобы скрыть
свою технику защиты.
     -- Добрый вечер! Я -- мистер Гордонс.
     Прикинув на взгляд, Римо решил, что Гордонс  был  с  ним  почти  одного
роста,  но тяжелее. Передвигался он со странной медлительностью. Это была не
грациозная плавная замедленность движений Чиуна, а осторожное,  чуть  ли  не
спотыкающееся  поочередное  скольжение ног. Когда Гордонс остановился, серый
костюм на нем почти не шелохнулся. Губы его раздвинулись  в  некоем  подобии
улыбки и застыли в этом положении.
     -- А я -- Римо. Вы принесли пластины?
     --  Да, предназначенные для вас пластины у меня. Вечер сегодня довольно
теплый, не правда ли? Я сожалею, что не могу предложить вам  выпить,  но  мы
находимся  в посадочном зале аэропорта, а в посадочных залах не бывает баров
с напитками.
     -- Еще здесь нет кегельбанов и столиков для игры  в  ма-джонг.  Что  за
околесицу вы несете?
     -- Я говорю так, чтобы вы чувствовали себя спокойно и непринужденно.
     -- Я и так чувствую себя непринужденно. Так вы говорите, пластины у вас
при себе?
     --  Да, у меня есть пакет с пластинами для вас, и я вижу по вашей руке,
что у вас есть пакет для меня. Я отдам вам мой пакет в обмен на ваш.
     -- Отдай ему пакет, Римо! -- крикнул из-за билетной кассы Чиун.
     Римо увидел, как модель самолета -- идеальное оружие  в  руках  Мастера
Синанджу  --  молнией  устремилась  к  мистеру  Гордонсу. Тот увернулся едва
уловимым движением. Увернулся он и от второго самолетика. И  от  третьего...
Одна  за  другой  модели  врезались  в сработанные из алюминия и стали стены
посадочного зала, пробивая  их  насквозь  и  оставляя  дыры,  через  которые
виднелось  ночное  небо.  Одна  из  них  попала в рекламный плакат эстрадной
группы "Памп рум". У изображенной на нем певицы при этом исчезла  голова,  и
вместо нее над высокой грудью оказалось сквозное отверстие.
     -- Римо! -- кричал Чиун. -- Отдай ему то, что он хочет! Отдай!
     Римо не шелохнулся.
     -- Давайте ваши пластины, -- обратился он к Гордонсу.
     -- Римо, не занимайся глупостями! -- крикнул Чиун.
     --   У  меня  четыре  пластины,  с  которых  печатаются  пятидесяти-  и
стодолларовые банкноты. Пятидесятки -- купюры Федерального резервного  банка
Канзас-Сити  выпуска  1963  года,  серия  "Е",  лицевая  сторона  номер 214,
оборотная  --  номер  108.  Сотенные  --   Федерального   резервного   банка
Миннеаполиса,  выпуска  1974  года,  серия  "Б",  лицевая сторона номер 118,
оборотная -- номер 102.
     -- На кого вы работаете? -- спросил Римо,  левой  рукой  нащупывая  под
мышкой  Гордонса  нерв,  нажатие  на который парализует человека и причиняет
страшную боль, которую можно усилить, если  ответ  задерживается.  Так  было
раньше, много раз.
     --  Я  работаю  сам  на  себя.  Для своего выживания, -- ответил мистер
Гордонс.
     -- Отдай ему то, что он хочет, Римо! Убери руку! -- крикнул  Чиун  и  в
ажиотаже   выдал   целый  поток  корейских  слов,  которые  показались  Римо
знакомыми, похожими на те, которые он  не  раз  слышал  в  начальный  период
обучения  и  которые  означали,  что  что-то идет не так. Позднее "не таким"
оказывалось только то, что делал  Римо,  а  все  остальное  в  мире  было  в
порядке. Но Римо понимал, что сейчас Чиун имел в виду совсем не его ловкость
и умение.
     -- Посмотри на его лицо!
     На  лице  мистера  Гордонса застыла все та же глуповатая улыбочка. Римо
усилил давление на нерв. Кожа под  его  пальцами  подалась,  затем  под  ней
что-то  хрустнуло.  По  звуку это была кость, но в этом месте никаких костей
быть не должно.
     -- Не делайте этого. Вы уже нанесли мне повреждение, --  сказал  мистер
Гордоне. -- Если вы не прекратите, наступит временный паралич правой стороны
моего тела. Это может угрожать моему выживанию. Я должен вас остановить.
     Может  быть,  все  дело  было  в этой улыбке, а может -- в том странном
ощущении, которое Римо испытывал от прикосновения к телу этого человека. Так
или иначе, когда он удвоил нажим, причем в этот раз не пальцем, а  острым  и
твердым  ребром  дискетки, то, похоже, поскользнулся. Тело его теперь уже не
было сбалансировано с телом мистера Гордонса, и Римо начал  падать.  В  этот
момент мистер Гордонс схватил его за правый локоть и равномерно, со страшной
силой, которую он теоретически развить не мог, учитывая положение, в котором
он  в  этот  момент  находился,  начал  сжимать  запястье Римо, вынуждая его
разжать пальцы, державшие программу.
     -- Пусть забирает! Отдай! -- кричал Чиун.
     -- Отдать? Черта с два!  --  буркнул  Римо  и  вскинул  колено,  целясь
Гордонсу в пах.
     Колено  застыло  в  воздухе.  Будто раскаленные стальные прутья впились
Римо в правое плечо и рвали сухожилия.
     Словно желтое пламя, мелькнуло перед глазами Римо кимоно Чиуна,  но,  к
своему изумлению, Римо не увидел результатов того потрясающего мастерства, с
помощью  которого  Чиун  мог стереть тонкими длинными пальцами улыбку с лица
мистера Гордонса. Чиун атаковал его -- Римо --  руки!  Длинные  ногти  Чиуна
впились  ему  в  правую  ладонь,  заставив  ее  раскрыться.  Мгновение  -- и
программа оказалась у Гордонса. Положив ее в карман. Гордонс бросил  на  пол
гравировальные пластины.
     -- Спасибо! -- сказал мистер Гордонс и пошел прочь.
     Несмотря  на  повреждение  правой стороны тела, шаги его были ровными и
уверенными.  Римо  вскочил  на  ноги  и  рванулся  было  вслед,  намереваясь
отплатить  за  рану в плече. Сейчас он схватит белокурую голову и оторвет се
от туловища. Однако Чиун оказался проворнее:  споткнувшись  о  подставленную
ногу,  Римо грохнулся на пол и закувыркался, глухо застонав от боли в плече.
Чиун быстро забежал вперед и встал перед Римо, загораживая от  него  мистера
Гордонса,  который  уже  выходил  из  посадочного  зала  в  центральный  зал
ожидания.
     -- Зачем ты это сделал? Он же был  у  меня  в  руках!  В  руках!  --  в
бешенстве крикнул Римо.
     -- Уходим. Нужно срочно перевязать твою рану, дурачок.
     --  Ты  позволил ему забрать программу! Теперь мы его больше никогда не
увидим!
     -- Будем на это надеяться, -- сказал Чиун  и  ощупал  длинными  чуткими
пальцами  мышцы  плеча  Римо. Оторвав от кимоно несколько полосок, он стянул
плечо так, чтобы ограничить его подвижность, и отвел Римо к билетной  кассе.
Там  Мастер Синанджу поинтересовался, как попасть на самолете в такое место,
где есть солнце и морская вода. Из мест,  которые  ему  назвали,  он  выбрал
ближайшее  --  остров  Святого Томаса в гряде Виргинских островов, о котором
Мастер Синанджу ранее не слыхал, так как он, наверное, открыт-то был  совсем
недавно, лет пятьсот, не более, тому назад.
     Пластины,  с  помощью  которых  белые люди делают свои бумажные деньги,
Чиун положил в бумажный пакет, купив специальные картинки, которые  у  белых
называются  марками  и  которыми оплачивается пересылка. Затем особой ручкой
белого человека, которую не нужно макать в чернила и которой далеко до такой
вещи, как кисточка для письма иероглифов,  он  сочинил  послание  императору
Смиту:
     "Дорогой господин Харолд Смит!
     В  течение многих лет Ваша империя прибегает к услугам Дома Синанджу, и
все эти годы Ваша благодать снисходит  на  нашу  ничтожную  деревушку.  Наши
дети, неимущие и старики сыты и одеты, они спят в домах под крышами, которые
сделаны из прочных материалов.
     Не  бывало,  чтобы  империя  Смита  не  выполнила  своих  обязательств.
Своевременно и полностью оплачивала она золотом услуги Дома Синанджу,  иначе
деревня  Синанджу  вымерла  бы  от  голода, так как земля там скалистая, а в
холодных водах  морского  залива  нет  рыбы.  Благодаря  поддержке  Мастеров
Синанджу наши люди в течение веков, во-первых, имели пищу и, во-вторых, жили
достойной жизнью.
     Ваша  империя  точно  выполняла  заключенное  более  десяти  лет  назад
соглашение. Выполнял его и  Мастер  Синанджу.  По  этому  соглашению  Мастер
брался, как Вы помните, обучить искусству Синанджу обычного белого человека,
дабы  он  не  нуждался в оружии для выполнения своей работы. Молодой человек
научился этому. Он научился этому в первый же год.  Но  он  получил  гораздо
больше  того,  что  было  оплачено  Вашим золотом. Он получил гораздо больше
того, что можно купить за Ваше золото: он стал представителем Дома в большей
степени, чем кто-либо, включая японцев и даже корейцев  (о  жителях  деревни
Синанджу речь не идет).
     В  его  сердце  поселилось  солнце, и Вы ничего не заплатили за это. Он
победил собственное тело, стал его господином и повелителем, и Вы ничего  не
заплатили  за  это. Он получил знание Синанджу в той полноте, которую только
был в состоянии охватить. Вы ничего не заплатили за это, хотя  Дом  Синанджу
никогда  бы  Вам  этого и не продал: Синанджу не продается, продаются только
его услуги.
     Вот почему, с большим сожалением и благодарностью, Мастер считает  себя
обязанным известить Вас, что Дом Синанджу расторгает соглашение. Мы найдем в
другом месте средства для существования деревни, так же как и для Римо и для
меня самого.
     Между  прочим,  поскольку  Римо не просто белый человек, но еще и белый
американец, то он, естественно, испытывает особые  чувства  привязанности  к
своей  родине,  и,  если  позднее Вам понадобятся его услуги, он отнесется к
Вашему предложению с вниманием.
     Посылаю Вам металлические предметы,  которые  были  Вам  нужны.  Миссия
окончена. Контракт расторгнут".
     В конце послания Чиун начертал символ Синанджу -- перевернутую трапецию
с делящей  ее  по  вертикали  линией,  что  символизировало Дом и абсолютное
превосходство. Этот знак заключал  в  себе  имя  и  титул  Мастера.  Заклеив
конверт  с  посланием  Смиту,  он  вложил его в общий пакет, который, в свою
очередь, тщательно упаковал в оберточную бумагу  и  наклеил  марки.  Посылка
заняла  свое  место  в  одном  из  металлических  ящиков, содержимое которых
регулярно  изымается  и  доставляется  по  адресам.  Со  времен   Чингисхана
человечество  не  знало  столь  хорошо  организованной  и надежно охраняемой
почтовой службы. Очень нужная вещь! Для белых людей, конечно.
     Вернувшись к скамейке, на которой ждал  Римо,  Чиун  с  удовлетворением
отметил,  что Римо так сбалансировал вес тела, чтобы здоровые мышцы брали на
себя нагрузку поврежденных. Сообразительность и основывающаяся на полученных
от учителя знаниях предприимчивость молодого  человека  зачастую  не  только
радовала   старого  Мастера,  но  и  вызывала  у  него  чувство  счастливого
удовлетворения. Конечно, это удовлетворение не следовало выказывать:  и  так
уже самонадеянность ученика была просто невыносима.
     --  Что  ты там делал, папочка? Книгу, что ли, писал? Ты изрисовал чуть
ли не весь блокнот! -- сказал, завидя его, Римо.
     -- Я поведал императору Смиту о постигшей тебя неудаче, о ранении.
     -- Зачем? Все будет нормально.
     Чиун нахмурился и покачал головой.
     -- Да, конечно. Я  знаю  это,  и  ты  это  знаешь,  но  император  есть
император,  даже  если  он для тебя -- директор или президент, или как ты их
предпочитаешь называть. Но, независимо от достоинств  убийцы-ассасина,  если
он ранен, то больше императору не нужен.
     -- И Смитти тоже?
     --  И  ему.  Это  печально,  сын  мой.  У  раненого  убийцы  нет  дома.
Расположение императоров не беспредельно.
     -- Но я же- часть его организации. Кроме Смита, я -- единственный,  кто
знает, чем мы занимаемся.
     --  Ты  получил  сегодня  один  из  тех  печальных  уроков,  которые мы
получаем, когда вырастаем и становимся умнее,  --  сказал  Чиун.  --  Но  не
расстраивайся.  Правда,  императорам не свойственно любить таких, как мы, но
верно и то, что на наши услуги всегда большой спрос. На них был  спрос  и  в
мирные  годы Римской империи, и во времена правления сыновей Чингисхана, и в
годы  различных  бурных  исторических  событий  в  мире,  когда  этот  спрос
неизмеримо  возрастает. Не беспокойся. Того Рима давно уж нет, тех китайских
династий -- тоже, а Синанджу живет!
     -- Не могу поверить, чтобы мы  были  безразличны  Смитти!  --  возразил
Римо.
     Чиун  успокоил  его,  как  мог.  Молодой  человек  нуждался  в  отдыхе:
приближалось время вылета. Эти перелеты только  кажутся  безвредными,  а  на
самом  деле они портят людям кровь не меньше, чем смена фаз Луны. Белые люди
не понимают этого. Как и большинство желтокожих!
     При посадке на самолет, который должен был  менее  чем  за  пять  часов
доставить их на остров Святого Томаса в аэропорт, названный в честь умершего
императора  Трумэна,  Чиун  заметил  на  одежде  Римо  металлическую кнопку.
Поскольку он не знал, что это такое, то не стал ее снимать. Вполне вероятно,
что эту штуковину при-цепил мистер Гордонс,  с  техникой  которого  не  было
знакомо  ни  одно  из  многих  поколений  Мастеров Синанджу и которому столь
неразумно бросил вызов Римо. Ему это, конечно, простительно -- он молод, еще
и шестидесяти нет...
     Римо не знал еще, что когда  предстоит  схватка  с  неизвестным,  лучше
понаблюдать  со  стороны и дождаться, когда неизвестное станет известным, то
есть проявятся его слабые места, а следовательно --  и  то,  как  его  можно
победить.  Римо  не знал, что Мастер Синанджу рассчитывает на новые действия
мистера Гордонса, и тогда им станут  известны  его  приемы,  как  это  было,
например,   с  арабскими  хашашинами,  которые  эффективно  сочетали  боевое
искусство с фанатизмом. Когда один из предыдущих Мастеров  Синанджу  впервые
столкнулся   с  хашашинами  (они  тогда  еще  только-только  появились),  то
немедленно отказался от службы Исламабаду, стал работать в  другом  месте  и
год  за  годом  ждал,  наблюдал и изучал, пока не разобрался в их методах. А
они, эти методы, были настолько хороши,  что  от  них  пошло  и  само  слово
"ассасин",  то  есть  "убийца".  Все,  что  узнал  тот  Мастер,  он  передал
следующему Мастеру. Добавив к этому собственные наблюдения, второй Мастер, в
свою очередь, передал  познания  о  хашашинах  преемнику  и  так  далее.  Из
поколения  в  поколение  Мастера  наблюдали  и выжидали, намеренно игнорируя
богатый арабский рынок, хотя спрос на их услуги в этих  странах  был  весьма
велик. Понадобилось целых восемьдесят лет для того, чтобы в анналах Синанджу
скопилась  полная информация о том, как хашашины, используя гашиш, дурманили
сознание своих последователей-фанатиков и как потом подбирали  из  их  числа
телохранителей, готовых умереть, чтобы попасть в рай.
     Выяснив  это,  Дом  Синанджу  вновь  предложил  свои  услуги  исламским
владыкам. Однажды ночью его люди выследили одурманенного  гашишем  воина  из
Дома хашашинов, подождали, пока появится наркотический дым, и затем перебили
их всех до одного прямо в их пещерах. С хашашинами было навсегда покончено.
     Та  же  участь  ждет  и  мистера  Гордонса.  Если  не в этом году, то в
следующем. А если не в следующем, то наверняка в следующем  за  ним.  Раньше
или  позже  Чиун  или  Римо,  или  преемники Римо узнают о приемах и методах
мистера Гордонса. Вот тогда Дом Синанджу вернется с предложением своих услуг
правителям Америки.
     Но не сейчас. Сейчас надо бежать, скрыться. Оставить этого  Гордонса  в
покое  на  десять,  двадцать  или  даже на сотню лет. Синанджу без работы не
останется.
     Чиун осмотрел то место, где была прикреплена кнопка, исследовал под ней
кожу Римо и, убедившись, что она не повреждена и не оцарапана, снял кнопку и
спрятал в кимоно для дальнейшего  изучения.  Вовсе  не  исключено,  что  она
принадлежит  Гордонсу,  а  если  это  так,  то есть смысл приглядеться к ней
повнимательнее.
     В то самое время, когда их самолет, взревев, устремился ввысь,  посылка
Чиуна  попала  на  сортировочный  узел  почтовой  службы  США,  а  затем,  в
соответствии с указанным адресом, была доставлена в  санаторий  Фолкрофт,  в
местечке Раи, штат Нью-Йорк.
     Любой  из  сотен работавших в этом заведении техников-электронщиков мог
бы подсказать Мастеру Синанджу, что если он хочет  избавиться  от  человека,
который  оставил  эту  металлическую  кнопочку, то лучше подарить ее первому
встречному.
     При условии, что этот встречный направляется в противоположную  сторону
света.

     ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

     Моррису (или просто Мо) Алштайну принадлежал единственный во всем южном
Чикаго  бар,  который  приносил  одни  убытки.  В  60-х  годах  Мо  приобрел
неказистую местечковую таверну, ежегодно приносившую владельцу добрых  сорок
тысяч  долларов  дохода,  плюс  от сорока до пятидесяти тысяч дополнительных
поступлений от таких необлагаемых налогами источников,  как  букмекерство  и
ростовщичество.
     Нанятые Мо Алштайном рабочие содрали со стен тронутые гнилью деревянные
панели,   убрав  труху,  оборудовали  элегантный  бар  из  красного  дерева,
установили скрытое освещение, перестроили туалеты и убрали часть простенков,
чтобы клиентам было просторнее. В залах  поменяли  обои,  настелили  паркет,
поставили красивые столики, соорудили сцену. С помощью импресарио и молодого
темпераментного конферансье Алштайн ухитрился перевернуть вверх дном картину
былого финансового благополучия. Первоначальный убыток составил двести сорок
семь  тысяч  долларов.  Правда,  в  следующем  году эта цифра уменьшилась до
сорока тысяч, но с тех пор  не  менялась.  Некоторые  объясняли  эти  убытки
переменами:  потеряв  традиционных  завсегдатаев  бывшей таверны, Алштайн не
смог  заменить  их  другими  клиентами.  Так  во  всяком  случае   выглядело
формальное объяснение, предназначавшееся для широкой публики.
     Среди  близких  друзей, умеющих держать язык за зубами, бытовала другая
точка зрения: убытки Мо являлись следствием некоторых его,  если  можно  так
выразиться,  необычных  привычек.  Мо любил оружие, и в ресторане "Источники
Эльдорадо" (новое  название  бывшего  "Муррея")  был  устроен  тир,  где  он
практиковался в стрельбе каждый божий день, и все было бы ничего, не вздумай
он  расширить рамки тира и включить в него сцену ресторанного зала. Стрельба
из пистолета вошла в программу представления. Чтобы продемонстрировать  свое
искусство,  он  отстреливал у посетительниц серьги и вышибал пулями рюмки из
рук кавалеров. Даже южная  сторона  Чикаго  не  могла  похвастать  настолько
фанатичной  привязанностью  клиентуры  к определенным ресторанам, и, хотя Мо
"никогда, черт  побери,  никого  еще  не  задел",  число  посетителей  резко
сократилось.
     К  счастью  для  Мо,  у  него  была  еще  одна  профессия,  что  давало
возможность компенсировать убытки, которые приносил его  шикарный  ресторан.
Именно об этом и желал побеседовать с Алштайном некий мистер Гордонс.
     --  Я  вас  не знаю, -- сказал Мо вежливо улыбающемуся мужчине с гладко
зачесанными волосами песочного цвета. Его правая рука хотя и двигалась вроде
бы нормально, но почему-то казалась немного короче левой.
     -- Меня зовут мистер Гордонс, и я сожалею, что не могу  предложить  вам
выпить,  но  это  -- ваше заведение, а потому именно вам надлежит предложить
мне выпивку.
     -- Ладно, что вы хотите?
     -- Спасибо, я не пью. Я хочу, чтобы вы  попытались  кое-кого  убить  из
вашего пистолета.
     -- Вы что, не в своем уме?
     По  сравнению  с  посетителем  Мо  был  худощавее  и  пониже  ростом, с
пронзительным  взглядом   голубых   глаз.   Этим   глазам   не   понравилась
невыразительная  физиономия клиента, но дело было не в этом: не в обычаях Мо
было принимать такого рода предложения от первого встречного.
     -- Я не понимаю, что означает выражение "не в  своем  уме",  --  сказал
мистер Гордоне.
     --  Во-первых, я никого не убиваю. Во-вторых, если бы даже и убивал, то
не стал бы этого делать для первого попавшегося незнакомца. Ну, а в-третьих,
кто вы такой, черт бы вас побрал?
     -- Я не вполне уверен, что вы используете адекватные выражения.  Думаю,
что  вы  говорите  так  для  того,  чтобы обезопасить себя, а не потому, что
именно это имеете в виду. Я уже убедился, что так поступают почти все  люди.
Пожалуйста,  не  обижайтесь  --  те,  кому  я  раньше говорил об этом, часто
обижались. У меня для вас есть то, чего вы хотите.
     -- Я хочу, чтобы вы убрались отсюда, пока еще в  состоянии  ходить,  --
огрызнулся Алштайн.
     --  Сделаем  по-другому,  --  сказал мистер Гордонс и, вынув из кармана
пиджака пачку из пятидесяти  новеньких  стодолларовых  банкнот,  положил  ее
перед Мо на стол.
     Затем  положил сверху вторую пачку, такую же. Потом третью и четвертую.
И пятую. Мо удивился,  как  это  с  полными  карманами  денег  пиджак  этого
человека  совсем  не  топорщился.  Долларовый  штабель тем временем вырос до
десяти пачек. Мистер Гордонс начал выкладывать второй, такой же по высоте.
     -- Это сто кусков, -- сказал Мо Алштайн. -- Целых сто  кусков!  Никогда
еще мне за... э-э услуги не предлагали таких денег.
     -- Я полагал, что вы так подумаете.
     --   Ни  один  из  клиентов  не  предлагал  за  то,  чтобы  кого-нибудь
пристукнуть, такие бабки.
     -- И это не фальшивые деньги, -- кивнул на  пачки  мистер  Гордонс.  --
Обратите  внимание  на шелковистость бумаги, на линии гравировки вокруг лица
Франклина, на четкость номеров серий и на то, что все номера разные.
     -- Да, настоящие, -- подтвердил Мо Алштайн. -- Но я не  могу  вот  так,
сразу,  все бросить и приступить к делу. Пристрелить "капо мафиози" не такто
просто. Сперва надо понадежнее пристроить часть деньжат.
     -- Нет, это  не  та  привычная  для  вас  работа,  когда  вы  помогаете
разобраться  между собой различным преступным кланам определенной этнической
группы. Я вам плачу просто за убивание.
     -- За убийство,-- поправил его Мо.
     -- Благодарю вас. За убийство. Я запомню, -- сказал мистер Гордонс.  --
Убийство  будет простым: я покажу вам, где находится тот, кого вам предстоит
убить.
     Мо Алштайн изумленно вскинул голову.
     -- За что же вы мне платите, если тоже будете там? Я  думал,  что  весь
смысл  убийства  по  контракту  как  раз в том и состоит, чтобы в тот момент
заказчика там не было! Или вы  хотите  посмотреть,  как  этот  парень  будет
мучиться?
     --  Нет. Я просто хочу видеть, что вы его убили. Их там двое. Оба очень
интересные люди. Особенно желтокожий  старик.  Его  движения  естественны  и
вполне  обычны, и тем не менее гораздо более эффективны, чем движения других
людей. За ним я хочу понаблюдать. Но я не  смогу  внимательно  наблюдать  за
ним, если в то же самое время буду занят другим делом.
     --  А,  так,  значит,  два  убийства! -- воскликнул Мо. -- Но это будет
стоить дороже.
     --Я заплачу дороже.
     Мо пожал плечами:
     -- Дело хозяйское, деньги-то ваши.
     -- Нет, теперь это ваши деньги, -- возразил мистер Гордонс  и  подвинул
банкноты ближе к Мо Алштайну.
     -- Когда их нужно прикончить?
     -- Вскоре. Но сначала мне нужно найти других.
     -- Других?
     -- С нами будут и другие люди. Мне нужно их найти.
     --  Минуточку.  --  Мо  отодвинулся.  --  Я ничего не имею против, если
будете присутствовать вы: перед законом вы так же виновны, как и я, если  не
больше.  Я  только выполняю контракт, а вам, я уверен, обломится пожизненное
заключение. На ваш счет я спокоен. Но посторонние? Зачем мне свидетели? Да и
вам тоже? Понимаете?
     -- Понимаю, -- сказал  мистер  Гордонс.  --  Но  это  будут  не  просто
свидетели, их я тоже нанимаю.
     --  Я не нуждаюсь в помощи. Вот еще! Можете убедиться, какой я стрелок,
-- обиженно пробормотал Мо и велел бармену взять в руку бокал.
     Бармен -- пожилой, лысеющий негр, к которому  в  эти  часы  редко  кто,
кроме  хозяина,  обращался,  -- стоял за стойкой с газетой "Чикаго трибюн" в
руках, глубоко погрузившись в дебри кроссворда. Он вздрогнул и оторвался  от
своего занятия.
     -- Нет, лучше два бокала, -- передумал Алштайн.
     -- Я пас, -- сказал негр.
     Правая  рука  Алштайна  юркнула  под пиджак и вынырнула на свет божий с
изрыгнувшим пламя  и  грохот  револьвером  "Магнум-357".  Сверкающее  хромом
чудовище  напоминало  небольшую  пушку.  Звук  выстрела  был  сродни грохоту
обрушившейся крыши. Тяжелая пуля разнесла полку с бокалами и большое зеркало
над  головой  бармена.  Осколки  разлетелись  по  паркету,  сверкая,  словно
капельки росы под утренним солнцем.
     Бармен  спрятался  под  стойку, выставив удерживаемый кончиками пальцев
бокал для шампанского на длинной ножке.
     Грянул выстрел. Со стены сорвался фанерный задник  бывшего  зеркала.  В
дрожащих пальцах бармена осталась только ножка бокала.
     --  Видите,  мне не нужна помощь, -- сказал Мо Алштайн и, обернувшись к
стойке, крикнул: -- Можешь вылезать, Вилли!
     -- Я -- не Вилли, -- донесся голос из-под стойки, -- Вилли уволился.
     -- Когда? --обиженно спросил Алштайн.
     -- В тот день, когда вы заказали новое зеркало.  То  самое,  что  лежит
сейчас на полу.
     -- Чего это он?
     -- Некоторым не нравится, когда в них стреляют, мистер Алштайн.
     --  Я  ни  разу  не попал в того, в кого не собирался попасть. Ни разу,
черт возьми! Вы, антисемиты,  все  одинаковы,  --  проворчал  Мо  Алштайн  и
доверительно   сообщил  мистеру  Гордонсу,  что  речь  идет  о  воинствующем
антисемитизме, который подорвал его ресторанный бизнес.
     -- Люди могут чувствовать себя в опасности, даже если им и не причинили
боли, -- сказал мистер Гордонс.
     -- Чепуха, -- заявил Мо Алштайн, -- антисемит есть антисемит. А  вы  не
еврей? Нет, вы не похожи на еврея.
     -- Нет, не похож, -- подтвердил мистер Гордонс.
     -- Вы БАСП?
     -- Что это?
     -- Белый англосакс, протестант.
     -- Нет.
     -- Поляк?
     -- Нет.
     -- Немец?
     -- Нег.
     -- Грек?
     -- Нет.
     -- Тогда кто же?
     -- Человеческое существо.
     -- Это и так понятно. Но какое конкретно?
     -- Творческое, -- гордо ответил мистер Гордонс.
     --  Среди  моих  друзей  тоже  есть  творческие работники, -- сказал Мо
Алштайн и задумался: а не связан ли антисемитизм с творчеством? И как  может
быть,  чтобы  с  виду  образованный  человек, изъясняющийся по-английски без
всякого акцента, не знал такого простого и  общеизвестного  сокращения,  как
БАСП.
     Но  теперь  мистер Гордонс уже знал значение этого термина. Более того,
он его никогда не забудет, заложив  в  раздел  памяти,  касающийся  языковых
особенностей  английского  языка,  которыми  американцы  обозначали  границы
этнических групп и иногда использовали  в  социальных  взаимоотношениях  для
обособления  и  демонстрации  своей  исключительности.  В  общем,  это  была
активная переменная без реальной константы, заключил мистер Гордонс.
     Следующим, с кем он встретился в тот день, был сержант  морской  пехоты
Соединенных Штатов, работавший в пункте набора добровольцев, расположенном в
центральной части Чикаго. Сержант был одет в синюю форму морского пехотинца,
с красным, потным и одутловатым от неумеренного потребления спиртного лицом.
     -- Вы умеете пользоваться огнеметом? -- спросил мистер Гордонс.
     -- Вы тоже научитесь, если станете морским пехотинцем. Сколько вам лет?
     -- Что вы имеете в виду?
     -- Когда вы родились?
     -- Теперь я понимаю. Я, наверное, выгляжу старше одного года?
     --  Вы  выглядите на двадцать девять. Точно -- вам двадцать девять лет.
Это -- отличный  возраст,  --  сказал  сержант,  еще  не  заполнивший  квоту
рекрутов,  которую  он  мог заполнить только из числа добровольцев не старше
сорока.
     -- Да, двадцать  девять,  --  согласился  мистер  Гордонс,  и  сержант,
которому  он  показался  туповатым,  настоял на том, чтобы новобранец прошел
стандартный тест на уровень умственных способностей.
     То, что произошло дальше, так потрясло сержанта, что он долго  сидел  с
отвисшей  челюстью и широко открытыми глазами. Это, возможно, и сыграло роль
в том, что он так легко согласился на последовавшее за сим предложение.
     На глазах у сержанта  этот  парень  молниеносно  заполнил  все  анкеты,
безостановочно,  кажется,  даже  не читая вопросов, а сам при этом продолжал
расспрашивать сержанта о его умении обращаться  с  огнеметом.  И  что  самое
удивительное,  все  ответы  оказались  правильными, за исключением одного, в
котором требовалось опознать некоторые простейшие предметы. Сумма полученных
очков была самой высокой из всех,  которые  когда-либо  видел  сержант.  Еще
никто  и  никогда  не  заполнял  эти  анкеты так быстро и вместе с тем столь
аккуратно.
     -- Вы не ответили на один вопрос, -- подытожил результат теста сержант.
     -- Да. Я не знаком с этими инструментами, так как никогда не  видел  их
раньше.
     -- Ну, вот это, например, -- обычный шприц для смазки.
     -- А, для смазки? Да. В мире много механизмов и машин, таких, например,
как автомобили,   в  которых  есть  трущиеся  поверхности,  а,  значит,  для
уменьшения трения имеется необходимость в использовании машинного масла  или
смазки. Смазка -- это антифрикционное вещество, правильно?
     --  Ну да,-- сказал сержант. -- Вы, я вижу, знаете все, кроме того, что
такое масляный шприц для смазки.
     -- Да. И теперь я чувствую себя в большей безопасности, потому что смог
догадаться, для чего могут использоваться масляные шприцы. Неделю назад я не
мог. А  теперь  могу.  Скажите,  вам  никогда  не  хотелось  разбогатеть   и
распрощаться с Питульскими морскими пехотинцами?
     --  Питульский -- это моя фамилия, -- сказал сержант Питульский. -- Тут
не название моей части, а моя фамилия.
     И сержант постучал пальцем по черной  пластиковой  пластинке  с  белыми
буквами, приколотой над правым карманом его рубашки.
     --  Ах, да... фамилия. Ну, что ж, ничто не совершенно. Так не хотите ли
разбогатеть?  --  снова  спросил  мистер  Гордонс,  и,   не   успев   толком
поразмыслить, сержант Питульский согласился встретиться с ним завтра вечером
в  ресторане  "Источники  Эльдорадо",  которым  владеет  Мо Алштайн. Да, он,
конечно, захватит с собой огнемет. Полная  гарантия!  Ему  ужасно  хотелось,
чтобы  огнемет  был  и сейчас при нем, чтобы защитить "это самое" -- то, что
мистер Гордонс только что выложил перед ним в виде  двух  штабелей.  Сержант
Питульский  быстро  смахнул  пачки  денег в верхний ящик письменного стола и
запер на ключ. Он был настолько ошарашен, что ему пришел в голову лишь  один
довольно  нелепый  вопрос:  почему  мистер Гордонс, войдя, извинился, что не
может ничего предложить ему выпить?
     -- Но ведь так положено делать при встрече, не так ли?
     -- Нет, не обязательно, -- ответил Питульский.
     -- А когда это лучше делать?
     -- Когда кто-то приходит к вам домой или в контору, если в вашем  офисе
принято подавать алкоголь.
     -- Понятно. А что говорят в таких случаях?
     -- "Привет" вполне достаточно.
     Через  час  и семь минут мистер Гордонс входил в магазин спорттоваров в
одном из кварталов Чикаго. На стенах были развешаны черные резиновые костюмы
для подводного плавания и ярко-оранжевые  баллоны  со  сжатым  воздухом.  За
стойкой стояли ружья для подводной охоты. В стеклянном ящике лежали маски.
     -- Чем могу быть вам полезен? -- спросил продавец.
     -- "Привет" вполне достаточно, -- поздоровался мистер Гордонс...
     Двадцатью    минутами    позже   продавец   решительно   воспользовался
возможностью разбогатеть. Такой шанс представляется раз в жизни.  Собственно
говоря, он был уже богат, когда, несколько позже, заявил владельцу магазина,
что  тот  "подонок  и  кретин,  не  умеющий  отличить  продаваемый  товар от
продукции прямой кишки". Перед  тем  как  появиться  на  следующий  вечер  в
ресторане  "Источники  Эльдорадо"  на  южной  стороне  Чикаго,  он разместил
капитал в десяти разных  банках  под  десятью  фамилиями,  так  как  не  без
основания  опасался,  что  при  виде  ста  тысяч долларов наличными у любого
клерка могут возникнуть нежелательные вопросы.
     Экс-продавца звали Роберт Джеллико. Он еле  дотащился  до  "Эльдорадо",
изнемогая   под  тяжестью  резиновых  костюмов,  стальных  баллонов  и  трех
гарпунных ружей: так и не сумев остановить свой выбор на одном, он прихватил
все три. Сомнения его были вполне объяснимы: до сих пор он стрелял только  в
рыбу.
     Мистер  Гордонс  и  двое других сидели за столиком. Тишину пустого бара
нарушало лишь слабое гудение кондиционера.
     Вид зала удивил Джеллико. "Странно, -- подумал он, -- кто-то не пожалел
ухлопать уйму денег на интерьер, а стенка позади  бара  из  простой  фанеры.
Кстати, на этом месте отлично смотрелось бы большое зеркало".
     --  У меня вопрос, -- сказал сержант Питульский, на этот раз облаченный
в зеленый костюм, белую  рубашку  и  синий  галстук.  --  Каким  образом  мы
пронесем  это  через  таможню?  --  Он  похлопал  по окрашенному в цвет хаки
сдвоенному баку огнемета.
     -- И это, -- сказал Мо Алштайн, похлопав по висящей под  мышкой  кобуре
револьвера.
     --  Со снаряжением для подводного плавания не будет никаких проблем, --
сказал Джеллико. -- Многие везут его с собой в отпуск. И я брал. Много раз.
     -- У вас с собой не будет всех этих вещей, -- сказал мистер Гордоне, --
в их нынешнем виде.
     -- Но мой револьвер особый, -- заупрямился Алштайн, -- и другого мне не
надо.
     -- Я к своему снаряжению тоже приноровился, -- поддержал его Джеллико.
     -- Ну а я могу работать с  любым  старым  дерьмом,  --  сказал  сержант
Питульский.  --  Я  из  морской пехоты. Чем хуже снаряжение, тем лучше я его
использую.
     Мистер Гордонс велел всем замолчать, выйти и подождать снаружи, пока их
не позовут. Алштайн заявил, что это его бар и  он  останется  здесь.  Мистер
Гордонс  взял  Алштайна за шею и за ноги, перевернул вниз головой, отнес без
видимых усилий к двери, вернул в  нормальное  положение  и  знаком  приказал
остальным не медлить, что и было тут же исполнено. Он запер за ними дверь, а
через полчаса вышел и роздал каждому по коробке.
     Самая  большая  досталась  Джеллико.  По  размерам  она  была похожа на
чемодан, но весила, как сундук. А точнее -- коробка  весила  ровно  столько,
сколько  весило его снаряжение: баллоны, резиновый костюм и гарпунные ружья.
Упаковка  полегче  досталась  сержанту  Питульскому.  Была  она   достаточно
объемистой, и внутри что-то плескалось. Самую маленькую коробочку, величиной
с футляр для ожерелья, получил Мо Алштайн.
     Перед   вылетом   на   остров  Святого  Томаса,  предъявляя  свою  ношу
таможеннику, Джеллико увидел в своем багаже выгравированную на металлической
доске картину с маленьким оранжевым солнышком  в  углу.  Цвет  солнышка  был
таким  же,  как и цвет баллонов его акваланга. Картина была заключена в раму
из черной резины, и хотя Джеллико так и не смог сдать экзамен по инженерному
делу на втором курсе колледжа,  он  сразу  же  определил,  что  это  тот  же
материал,  из которого был сделан его костюм для подводного плавания. Только
материалу этому теперь придана совсем иная форма.
     Такое, конечно, невозможно, но как  быть,  если  он  видит  это  своими
собственными  глазами?  Мистер Гордонс смог каким-то образом сконденсировать
материалы и сжать их до размеров небольшой гравюры.  Джеллико  почувствовал,
как  в  животе  у  него  задрожало  и  ослабли колени. Он увидел перед собой
глуповатую улыбочку Гордонса и поспешил сообщить, что с ним все  в  порядке.
Ожидая  других  возле  арки  металлодетектора,  Джеллико видел, как изумился
Алштайн, обнаружив в своей коробке отлично выполненную хромированную фигурку
Авраама Линкольна, и  как  поднял  глаза  к  потолку  Питульский,  в  багаже
которого оказался стальной бюст Джорджа Вашингтона и пять стальных цилиндров
с жидкостью.
     -- Что в них? -- спросил инспектор.
     --  Никаких горючих жидкостей, -- сказал мистер Гордонс, быстро подойдя
к таможенной стойке. -- И что еще важнее -- снижение  атмосферного  давления
во время полета не окажет на них никакого влияния.
     -- Хорошо, но все-таки что это?
     Когда  Джеллико  услышал  ответ  -- формулы базовых химических веществ,
входящих в состав горючей жидкости для огнеметов, -- он едва не грохнулся на
пол. Покачнувшись, он тем не менее  устоял  на  ногах,  успев  опереться  на
высокую  напольную  пепельницу. Джеллико объявил, что ему нехорошо, и оба --
мистер Гордонс и таможенный инспектор -- разрешили ему вернуться в зал через
арку металлоискателя.
     Он шел, шаркая ногами, словно больной, пока стальные двери  таможни  не
скрылись  из  вида,  после чего бросился бежать. Джеллико все еще чувствовал
слабость в ногах, но надеялся, что его легкие все же выдержат, если даже  он
пробежит  так  целую  милю.  Он  будет  дышать  и бежать, дышать и бежать от
охватившего его невероятного страха,  от  ужаса,  который  ему  внушал  тот,
которого он согласился убить. Он не знал, кто был тот человек, но понял, что
никто  на  свете  не  сможет  с  ним совладать. Если даже такой человек, как
мистер Гордонс, не может сам, без посторонней помощи, прикончить его,  то...
Да поможет им Господь!
     У  стойки  авиакомпании  Бранифф  он  свернул,  пронесся мимо газетного
киоска, юркнул в полутемный бар, заказал выпивку и прошел в туалет.  Там  он
забрался  с  ногами  на  унитаз  и стал ждать. До вылета оставалось двадцать
минут. "Как хорошо, -- думал он, -- что пассажиров всех  пролетающих  вблизи
Кубы  самолетов  проверяют металлоискателем! Иначе я бы не догадался, во что
вляпался!"
     Когда  до  отлета  оставалось  всего  десять  минут,  в  дверь  кабинки
постучали.  Это было странно, поскольку никто не мог видеть из-под двери его
ноги.
     -- Роберт Джеллико, выходите, не то вы опоздаете на самолет!
     Это был голос мистера Гордонса.

     ГЛАВА ПЯТАЯ

     Над  аквамарином  Карибского  моря  и  его   островами   сияло   жаркое
тропическое  солнце.  Острова  эти  --  не  более  чем  выступающие  из воды
нагромождения скал, на тощих землях которых борются  за  свое  существование
люди, а в кустарниках рыщут коричневые, с удлиненным пушистым телом мангусты
--  потомки тех хищников, которые были вывезены в свое время из Индии, чтобы
очистить острова от зеленых змей. На островах уже давно не осталось  зеленых
змей, зато возникла проблема с мангустами.
     Об этом и о многом другом размышлял Мастер Синанджу Чиун.
     --  Эти  острова  для  тех, кто хочет и может выжить, -- говорил он. --
Здешнее солнце полезно для твоего  плеча,  морской  соленый  воздух  --  для
легких. Мы нашли хорошее место, ты быстро поправишься.
     --  Надеюсь, папочка, -- откликнулся Римо. Он полулежал в легком кресле
на  веранде  снятого  ими  дома,  смотревшего  окнами  на  залив  Меджен   и
состоявшего  из  трех  крытых террас и жилой комнаты. Дом из дерева и стекла
стоял на скалистом уступе -- куда ни глянешь, непременно  видишь  плещущееся
внизу  море.  С  плавок  Римо  стекала  вода:  он  только  что  проделал под
наблюдением Чиуна ежедневный заплыв  на  четыре  мили  --  две  туда  и  две
обратно.  Когда  Римо  попробовал  протестовать,  заявив,  что его плечу для
заживания нужен покой, а не упражнения, Чиун презрительно усмехнулся:
     -- Ты напоминаешь этого вашего... четвертинщика.
     -- Кто это такой?
     -- Четвертинщик. Тот, что каждый год  повреждает  себе  колено,  и  его
отправляют отдыхать, а потом он возвращается и ломает суставы пуще прежнего.
     --  О  чем  ты? Если не можешь толком ответить, лучше помолчи -- хватит
того, что ты наговорил.
     -- Я говорю об игре, которую ты смотришь по телевизору. Ну,  этой,  где
толстяки сшибают один другого и прыгают друг на друга.
     -- Футбол?
     --  Правильно.  Футбол.  Четвертинщик. Он очень смешно выглядит, смешно
говорит. Когда его показывали, он, по-моему, был в женских чулках.
     На этом дискуссия закончилась, и Римо, как был в мокрых плавках, уселся
в кресло, а Чиун высказался  в  том  смысле,  что  эти  острова  --  острова
выживших победителей.
     --  Не  знаю,  не  знаю, -- сказал Римо. -- У меня такое чувство, что я
здесь чужой. Мы как будто настроены в разных тональностях.  Может,  мне  для
быстрой поправки лучше вернуться туда, где я родился?
     Чиун  тихо  покачал  головой.  Его  седая  редкая  бородка качнулась от
свежего ветерка, залетевшего с дальних невидимых отсюда островов.
     -- На  этих  островах  могут  выжить  только  агрессивные  пришельцы  и
захватчики, вроде этих мангуст. Скажи, где сейчас карибские индейцы?
     --  Не  знаю.  Должно  быть,  валяются  пьяные  где-нибудь  в "Шарлотте
Амалии", -- предположил Римо, имея в виду торговый район на  Святом  Томасе,
где  беспошлинное  спиртное,  не облагавшееся налогом, стоило как газировка.
Практически в каждом втором магазине, а все они были освобождены от  налогов
с  выручки, можно было, например, купить часы "Сейко". Эти часы были едва ли
не главным, что привлекало на остров  пассажиров  морских  круизов,  которые
охотно оставляли здесь свои деньги, а взамен получали бронзовый цвет кожи.
     --  Карибских  индейцев,  которые  здесь  обитали когда-то, уже нет, --
сказал Чиун. -- Они жили полнокровной и  счастливой  жизнью,  пока  сюда  не
заявились испанцы. Новые повелители были такими жестокими, что все карибские
индейцы  бросились  однажды  с высокой скалы и поразбивались насмерть. Вождь
сказал перед смертью, что боги отомстят за них.
     -- Отомстили?
     -- Если верить истории, которую здесь любят  рассказывать,  то  --  да.
Произошло  землетрясение,  город  был  полностью  разрушен, погибло тридцать
тысяч человек
     -- Это все были испанцы?
     -- Нет. Потому что тот, кто  ждет,  чтобы  за  него  отомстили  другие,
никогда  не  удовлетворит жажду мщения. Как тебе известно, Синанджу не имеет
ничего общего с местью. Месть вообще глупость.  В  основе  нашего  искусства
лежит  жизнь.  Наша  цель  --  жить и выживать. Даже суть наших смертоносных
услуг состоит в том, чтобы Синанджу могла выжить. Именно это  и  делает  нас
могущественными.  Силен  тот,  кто  живет. Ты посмотри на черные лица вокруг
нас. Их привезли сюда в цепях. Их избивали кнутами. На  голой  и  бесплодной
земле  они должны были выращивать для других сахарный тростник. И кто выжил?
Гордые карибские индейцы, надеявшиеся на то, что за них отомстят  боги?  Или
негры, которые день за днем растили детей, строили дома и смиряли свой гнев?
Негры  победили  и  живут.  Мангусты  победили и живут. А вот зеленых змей и
карибских индейцев больше нет.
     -- У зеленых змей была гордость?!
     -- Эта история должна научить тебя не думать об отмщении  Гордонсу.  Ты
должен  учиться  выживанию,  что  традиции Синанджу составляют главный смысл
нашего искусства. И я говорил вовсе не о зеленых змеях.
     -- А мне показалось, что о них, -- сказал Римо, зная наперед,  что  эти
слова  рассердят  Чиуна.  Он  не  обманулся  в  своих ожиданиях -- из потока
корейских слов, которым разразился Мастер  Синанджу,  он  понял,  что  никак
нельзя  превратить  бледный кусок свиного уха в шелк, как невозможно сделать
из грязи бриллиант. Римо понял, что вечером  его  ожидает  лекция  на  тему:
"Бесплодность  попыток передать белому человеку тысячелетний опыт Синанджу".
Но Римо не придавал особого значения словам: за Чиуна говорили --  громче  и
яснее слов -- его дела.
     Старый  кореец  оставил  в  Штатах все свои пожитки -- и кимоно, и, что
гораздо важнее, специальную телевизионную систему, которой его снабдил  Смит
и  с  помощью  которой  он  мог смотреть свои любимые дневные мыльные оперы,
зная, что при этом не упустит и другие,  которые  передавались  параллельно.
Эта  штука  записывала их на пленку, так что Чиун мог часами, не прерываясь,
наслаждаться сериалами. В США осталось и фото главного героя  сериала  "Пока
Земля  вертится"  Рэда  Рекса  с  автографом. Чиун знал, что пока они с Римо
прохлаждаются на тропическом острове, Рэд Рекс в Штатах мучается сомнениями:
сказать или не сказать миссис Лоретте Ламонт о  том,  что  когда  ее  дочери
делали аборт, то обнаружили злокачественную опухоль, и это некоторым образом
оправдывало  Уайетта  Уолтона,  оставившего  на Майорке жену с семью детьми,
прежде чем появиться в качестве духовного наставника в доме миссис Ламонт. И
Римо знал, что Чиун очень страдает от того,  что  не  пришлось  увидеть  эту
сцену.
     И уж коли Чиун пожертвовал телевизионными мелодрамами, то и Римо в свою
очередь должен не раздумывая покинуть КЮРЕ. Но Чиуна не слишком занимал этот
вопрос.  С  тех  пор,  как  они  неделю  назад прибыли на Святой Томас, Чиун
ежедневно втолковывал своему ученику, что главное --  выживание.  И  тем  не
менее вопрос о выходе из КЮРЕ продолжал тревожить Римо до глубины души.
     А в это время на другом конце острова, в аэропорту имени Гарри Трумэна,
совершил  посадку  реактивный лайнер компании "Америкэн эйрлайнз", в котором
находился пассажир,  встревоженный  не  меньше,  чем  Римо.  Но  по  Роберту
Джеллико это было, в отличие от Римо, очень заметно. Все пассажиры двинулись
в  переднюю  часть  самолета на выход, а Роберт Джеллико направился назад, в
тесный туалет, где его снова стошнило. Он не запирал за собой дверь туалета.
Он не пытался спрятаться в нем. Он машинально спустил воду, вышел и  побрел,
спотыкаясь  между  рядами  кресел,  спустился по трапу и направился в здание
аэропорта, где его ждали мистер Гордонс, Мо Алштайн  и  сержант  Питульский.
Алштайн  заметил,  что  из-за  жары  и  влажного  воздуха  у  него появилось
ощущение, будто надетый на нем костюм  прирос  к  коже.  Сержант  Питульский
считал, что единственный способ избавиться от этого чувства -- добрая порция
виски "Сигрэмс севен" с бутылочкой пива, но Гордонс пить запретил.
     Они остановились в гостинице "Уинуорд" в номере с видом на порт. Мистер
Гордонс попросил всех троих подождать немного: ему надо было кое-что купить.
Сержант  Питульский  заверил,  что  он  может за них не беспокоиться, и, как
только Гордонс вышел,  сразу  же  заказал  в  номер  бутылку  виски  и  ящик
баденского  пива.  Он  пил  большими  глотками,  пока не пришел к мысли, что
нынешние морские пехотинцы не имеют  права  называться  настоящими  морскими
пехотинцами.  Этой  мыслью  он  поделился  с  остальными.  Настоящие морские
пехотинцы не воевали во Вьетнаме, иначе Америке не пришлось бы уйти  оттуда,
не  доведя  дело  до  конца.  Настоящие морские пехотинцы -- это те, которые
служили в Сан-Диего, Японии, Черри-пойнте, Северной Каролине  и  на  острове
Паррис.
     -- Ага, значит, вы служили в этих местах? -- догадался Мо Алштайн.
     Сержант Питульский подтвердил эту догадку.
     -- Я так и думал, -- сказал Алштайн.
     Джеллико  сидел  тихо  и  молчал.  Алштайн предложил ему выпить, но тот
отказался.
     -- В чем дело, приятель? -- спросил Алштайн.
     -- Ни в чем.
     -- Мне, знаете, тоже не улыбается работать с вами. Вы --  сукин  сын  и
антисемит,  --  сказал  Алштайн, -- вы дилетант. А из-за дилетантов и я могу
пострадать.
     -- Кто дилетант, я?! -- вскинулся сержант Питульский. -- Я  --  морской
пехотинец!
     -- Вы -- болван! -- сказал Алштайн.
     -- Вы не знаете, на что способны морские пехотинцы!
     --  Единственное,  на  что  они  способны,  --  отрезал Алштайн, -- это
напиваться и затевать драки. Боже, как мне не хватает моего револьвера! Если
бы он был со мной!
     -- Еще будет, -- сказал Джеллико.
     -- Какое там! -- вздохнул Алштайн. -- Он  отобрал  его  еще  в  Чикаго.
Странный  тип  этот  Гордонс!  Бьюсь  об  заклад,  он  притащит какое-нибудь
дешевенькое дерьмо, пистолетик, который придется засовывать жертве  прямо  в
ноздрю,  чтобы был хоть какой-то толк. Вот увидите. Все смеются над калибром
моей пушки и над тем, что она хромирована. А,  между  прочим,  хром  --  моя
идея. Со своим "магнумом" я -- король!
     -- Да получите вы назад свою пушку, -- сказал Джеллико.
     --  Чепуха. Не мог же он пронести револьвер через таможню! Они особенно
усердствуют, когда имеют дело с рейсами, пролегающими мимо Кубы.
     -- А морские пехотинцы запросто  могут  закинуть  оружие  па  Кубу,  --
сказал  Питульский.  --  Собственно говоря, оно там уже есть, на Гуантанамо.
Храни Господь американскую морскую пехоту!
     Тут сержант зарыдал и стал жаловаться, что оставил единственную  семью,
которая  у него когда-либо была, -- морскую пехоту. И ради чего? Ради денег.
Ради грязных, вонючих денег! Да  к  тому  же  пришлось  стащить  огнемет,  о
котором  они  будут  очень жалеть. Это не то что ВВС, где ты можешь потерять
весь воздушный флот, а  правительство  пришлет  тебе  еще  пять  эскадрилий.
Морские пехотинцы всегда дорожили своим оружием...
     --  Заткнись!  --  сказал  Алштайн.  --  Ты  разнылся  о своей сопливой
работенке за какие-то шесть сотен в месяц, а у меня от  этого  зависит  все,
вся карьера.
     -- Вы оба получите обратно ваше оружие, -- сказал Джеллико.
     -- Но не то же самое, -- возразил Алштайн. -- Того уже не будет.
     -- Точно такое же.
     -- Номер будет не тот.
     --  Тот самый номер. Все будет абсолютно то же самое, включая пупырышки
на хроме, -- твердо сказал Джеллико.
     Мистер Гордонс вернулся в гостиницу и,  войдя  в  номер,  распорядился,
чтобы  каждый  принес  свертки,  полученные  от  него  в  Чикаго и прошедшие
таможенный досмотр. Заметив, что Питульский нетвердо держится на  ногах,  он
поставил свою ношу на пол.
     --   Негативное   явление!   Прекратить.   Не   пить   так  много!  Это
невоздержанность. Прекратить! -- произнес Гордонс и дважды  звонко  хлестнул
Питульского по лицу.
     Малиновые  щеки  сержанта  загорелись еще ярче. Подталкивая Питульского
перед собой, Гордонс подвел его к туалету и, без видимого усилия  перевернув
вверх ногами, задвинул внутрь и запер дверь.
     --  Чрезмерное  потребление  спиртных напитков опасно, особенно когда в
руках  этих  людей  орудия,  предназначенные  для   выживания   других,   --
наставительно сказал мистер Гордонс.
     -- Но у него вроде не было никаких орудий, -- заметил Алштайн.
     -- Я говорю в данном случае о его возможностях как об орудии, а также о
моем выживании, -- пояснил мистер Гордонс.
     Он  показал  кивком на покупки. Джеллико нагнулся, ухватился за ручку и
резко рванул. Чемодан остался там, где был.
     -- Тяжеловато, не так ли? -- заметил Гордонс. -- Ладно, я сам отнесу.
     Легко, как если бы они были наполнены кружевами и носовыми  платочками,
Гордонс поднял баулы и перенес их в другую комнату.
     -- А вы, Джеллико, оказывается, слабачок, -- заметил Алштайн.
     Прошло  примерно  полчаса.  Алштайн  читал  в гостиной журнал, Джеллико
сидел, тупо уставившись в дверь, за которой скрылся  мистер  Гордонс.  Дверь
внезапно распахнулась.
     -- Что это? -- спросил мистер Гордонс.
     -- Ничего, -- ответил Алштайн.
     -- Я что-то слышу.
     Алштайн и Джеллико пожали плечами.
     -- Я что-то слышу. Я в этом уверен, -- повторил мистер Гордонс.
     Руки  его были прикрыты полотенцем. Вернее, было прикрыто то место, где
должны были находиться руки, но, судя по неясным очертаниям, под  полотенцем
были  вовсе  не  кисти  рук,  а  какие-то инструменты, которыми оканчивались
запястья.
     -- Откройте туалет!
     Алштайн открыл дверь, и все увидели сержанта Питульского. Ноги его были
наверху, а голова с налитым кровью лицом -- внизу. Алштайн наклонился к нему
и прислушался.
     -- Он мурлычет "Чертоги Монтецумы".
     -- Поставьте его на ноги, -- приказал мистер Гордонс. -- И с этого  дня
не  давать  ему  спиртных  напитков. Остальным, поскольку они могут, видимо,
пить и не терять голову, это разрешается. Но не Питульскому.
     -- А каким образом мы удержим его от выпивки, если будем пить сами?  --
спросил Алштайн.
     --  Вы  хотите  сказать, что у человека возникает желание выпить только
потому, что он видит, как пьют другие?
     -- Да, бывает и так, -- подтвердил Алштайн.
     -- Заложите это себе в память, -- сказал Джеллико.
     -- Сделано, -- ответил Гордоне.
     -- С положительной вероятностью семьдесят три процента.
     -- А что означают эти цифры?
     -- Что это будет верно в семидесяти трех случаях из ста.
     -- Ввожу в память и это, с учетом  типичной  для  людей  погрешности  в
расчетах, -- сказал Гордонс и снова исчез в своей комнате.
     Когда  он вернулся, в его руках, которые, как и ожидал Джеллико, теперь
выглядели нормальными, были револьвер "Магнум-357" с патронами  и  гарпунные
ружья. На левой руке висел на ремнях огнемет, на правой -- баллоны акваланга
и водолазный костюм. В огнемете что-то плескалось: он был заправлен.
     Мистер Гордонс отдал Алштайну револьвер, Джеллико -- его принадлежности
для подводной   охоты   и  положил  огнемет  к  ногам  Питульского,  который
безмятежно храпел, развалившись в мягком кресле.
     Алштайн любовался сверкающим хромом револьвером. Покачал его на ладони.
Крутанул барабан. Взглянул на патроны, взял один из них и  стал  внимательно
рассматривать.
     --  Это  тот  же  самый револьвер и те же патроны, -- изумился он. -- Я
узнаю этот патрон. Два дня тому назад я заряжал револьвер и  засмотрелся  на
бронзовые   гильзы.  Ведь  патроны  обворожительно  красивы,  как  настоящее
произведение искусства.  Я  взял  тогда  булавку  и  просто  под  настроение
нацарапал  на  одной  из  гильз  свои  инициалы. Еле-еле, чтобы не ослаблять
гильзу. И посмотрите, вот тот самый патрон!
     -- Эти царапины меня озадачили, -- сказал Гордонс. -- Я  посчитал,  что
это  связано с какой-то вашей особой системой. Но теперь я понял, что это не
так, потому  что  вы  собираетесь  вставить  этот  патрон  в  другое  гнездо
барабана.
     -- Гнезда все одинаковы, -- сказал Алштайн.
     --  Нет, не одинаковы. Как и патроны. Все они имеют различные размеры и
форму. Просто вы этого не замечаете. Давайте я  вставлю  патроны  в  прежнем
порядке.
     Алштайн так и не понял, как Гордонс отличал один патрон от другого. Это
была,  однако,  не  первая  и  не  последняя странность. Алштайну предстояло
первый раз работать в группе, но  и  это  было  не  все.  Его  подключили  к
проводам  и  прикрепили на живот какую-то штуковину, которую Гордонс называл
"трекером". После этого он  поставил  Алштайна  в  центре  комнаты  и  велел
медленно  поворачиваться  вокруг  своей  оси.  Когда прикрепленная на животе
Алштайна похожая на пуговицу штучка завибрировала, мистер Гордонс  остановил
его  и  сообщил,  что  обе цели находятся в данный момент в том направлении,
куда обращено его лицо.
     -- Как... В этой комнате?
     Мистер Гордонс разложил карту острова Святого Томаса.
     -- Нет, ориентировочно где-то здесь -- в  районе  поместья  Петерборгов
или  у залива Мэджен. Всякий раз, когда цель будет находиться перед вами, вы
ощутите вибрацию. Чем ближе цель, тем сильнее будет вибрация.
     Сержант Питульский зевнул, поморгал и попытался  собраться  с  мыслями.
Что-то  прицепилось  сзади  к  его  рубашке и царапало кожу. Засунув руку за
спину, он поднатужился и выдрал из рубашки  какую-то  металлическую  кнопку.
Сдавил ее пальцами, а затем прикусил зубами, чтобы проверить на прочность. В
тот же миг Алштайн схватился руками за живот и закрутился на месте.
     -- Ой, жжет, жжет! -- закричал он. -- О, больно!
     --  Отойдите  от  Питульского!  --  приказал Гордонс и выхватил изо рта
сержанта морской пехоты кнопку, как это делают с  домашней  собачкой,  когда
она намеревается проглотить какую-нибудь гадость.
     Джеллико видел, как пальцы Гордонса восстановили прежнюю форму кнопки и
как Алштайн  тут  же  вздохнул  с облегчением. Так вот каким образом Гордонс
легко отыскал его в туалете в  аэропорту  О'Хара,  догадался  Джеллико.  Это
миниатюрные  радиопередатчики  для  наведения  на  цель. Когда сержант сдуру
решил попробовать кнопку на зуб, то, видимо, случайно поменял частоту своего
сигнала на частоту тех, за кем им предстоит охотиться. Джеллико ощупал  свою
спину,  и  пальцы  его  наткнулись  на  шип кнопки. Он быстро отдернул руку.
Гордонс, похоже, не заметил этих манипуляций. Пусть остается на месте,  пока
не  появится  возможность  сбежать.  И уж тогда он не станет таскать на себе
радиомаяк, а выбросит его подальше и смоется. Только бы подвернулся случай.
     -- Компания идиотов,  --  проворчал  Алштайн  и  принялся  разглядывать
фотографии двух мужчин, которых ему предстояло лишить жизни.
     Как   сказал   мистер  Гордонс,  одного  из  них  "с  большой  степенью
вероятности звали Римо", а другого -- "с  большой  степенью  вероятности  --
Чиун".  Чиуном  звали  азиата.  Мистер  Гордонс был почти уверен, что их так
зовут, поскольку слышал, что так они обращались друг к другу.
     Снимки походили на обычные фото, но, когда Джеллико взял их в руки,  на
пальцах  остались следы чернил. Джеллико внимательно вгляделся в снимки. Это
были не фотографии, а отпечатки с клише невероятно тонкой работы!
     Кто этот мистер Гордонс? В чем его сила и откуда  она  у  него?  Мистер
Гордонс  -- ходячая лаборатория и завод одновременно. Джеллико содрогнулся и
попытался переключиться на более приятные мысли.
     -- Через час дело будет сделано, я вернусь, и мы отправимся  по  домам,
-- объявил Алштайн.
     Но через час он не вернулся. Более того, до самого захода солнца он так
и не нашел  дома,  в  котором  находились  те двое. Кнопка-вибратор работала
безотказно, но дороги уводили Алштайна то в поля,  то  на  склоны  Скалистых
гор,  и  только  перед  рассветом  ему  удалось,  наконец, определить нужную
комбинацию дорог. Его машина  стояла  перед  небольшим  деревянным  домом  с
красивым  видом на широкий зелено-голубой залив и набегающие на берег волны.
Под банановым деревом пробежал пушистый, похожий на крысу зверек  с  длинным
туловищем. Коричневая ящерка, висевшая на стене дома, недобро поглядывала на
гостя вращающимися независимо друг от друга глазами.
     Мо Алштайн взвел револьвер и постучал в дверь.
     Никто не ответил. Он постучал еще раз.
     -- Кто там? -- послышался голос.
     -- Компания "Уэстерн юнион", -- отозвался Алштайн. --Телеграмма.
     -- Кому?
     -- Какому-то Римо.
     -- Минуточку!
     Алштайн  направил  револьвер  чуть  повыше  дверной  ручки. Когда ручка
повернулась и дверь слегка приоткрылась, он  выстрелил.  В  двери  появилась
дыра  размером  с  кулак.  Дверь  распахнулась,  и  Алштайн  шагнул  внутрь,
уверенный, что увидит лежащее тело. Пол был усеян  щепками,  в  застекленной
двери в противоположном конце дома тоже зияла дыра, но нигде не было заметно
ни  капли  крови.  Старый  азиат  с  бороденкой  высунул из-за двери голову.
Алштайн выстрелил ему прямо в лицо. Опять никакой крови! Не заметно и  тела,
которое выстрел из револьвера такого калибра должен был отбросить к стене...
Никакого результата, только еще одна большая дыра -- на этот раз в стене.
     А  где  же  тот,  кто открывал дверь? Где? Мо Алштайна внезапно охватил
непонятный страх, и он попятился. Лучше вернуться на дорогу  и  разнести  их
оттуда   в   пух   и  прах.  Ничто  в  этом  доме  не  сможет  противостоять
"Магнуму-357".
     Но что же все-таки произошло? Он ведь наверняка кого-то ранил, но крови
почему-то нигде нет. Нет сомнения и в  том,  что  он  пристрелил  бородатого
старикашку. С расстояния в тридцать футов Алштайн запросто отстреливал ножку
от рюмки, а уж в человеческую голову, стреляя в упор, он не дал бы промаха и
в темноте! Щепки от двери тоже ведь должны были зацепить того, кто эту дверь
открыл!
     Алштайн  попятился  и  вдруг  почувствовал  в руке, держащей револьвер,
легкое покалывание. К его запястью откуда-то сверху скользнула чья-то  рука.
Алштайн  поднял  глаза:  на  притолоке удобно, словно в гамаке, расположился
какой-то парень.
     -- Привет! Я -- Римо. Вы принесли мне телеграмму? Так давайте ее сюда.
     Алштайн попытался высвободить руку, но из этого ничего  не  получилось.
Револьвер  с  глухим  стуком  упал  на  пол. Перед пробитой выстрелом дверью
появился старик-азиат. Бороденка его была  на  прежнем  месте  в  целости  и
сохранности.
     Чиун  приблизился  к  Алштайну,  его  руки,  точно обезумевшие бабочки,
заметались, запорхали и, нащупав на животе Алштайна маленькую  металлическую
кнопку,  не остановились, а продолжали обыск еще некоторое время, прежде чем
Чиун отступил в сторону.
     -- Кто тебя послал? -- спросил Римо, спрыгивая вниз.
     -- Мистер Гордонс.
     -- Он здесь, на острове? Где именно?
     Но Алштайн уже не мог произнести ни слова. Его рот открылся  и  тут  же
заполнился кровью. Мастер Синанджу вытащил из его горла длинный ноготь, и из
раны хлынула кровь, как если бы из умывальника вынули затычку.
     --  Зачем  ты  это  сделал? -- возмутился Римо. -- Скажи, зачем? Он был
готов рассказать о Гордонсе!
     -- Слушайте, слушайте, мистер Гордонс! -- вскричал Мастер Синанджу.  --
Мы  не  хотим вашей смерти. Слово Синанджу одно! В мире достаточно места для
нас обоих. Да здравствует Дом Гордонсов!
     -- Теперь я понимаю, зачем ты его  убил,  --  сказал  Римо,  --  ты  не
хочешь, чтобы я вышел на Гордонса.
     Алштайн  корчился на полу. Кровь заливала его одежду, руки конвульсивно
дергались. Римо отошел от растекающейся по полу темной лужи.
     -- Это -- кровь, -- сказал Римо. -- Ты  знаешь,  как  плохо  отмывается
кровь  с  сухого  деревянного  пола?  Это  очень  трудно.  Убери  его отсюда
побыстрее.
     Но Чиун снова запричитал:
     -- У Синанджу нет и никогда не будет никаких претензий к славному  Дому
Гордонсов! Синанджу смиренно отступает.
     -- Ах ты шмук! -- пробормотал Римо.
     Здоровой  рукой  он  подцепил  Алштайна  за  брючный  ремень,  держа на
вытянутой руке, чтобы не испачкаться кровью, отнес тело на веранду и  резким
броском  швырнул  через  парапет.  То, что недавно было Мо Алштайном, описав
крутую дугу, плюхнулось в воду залива Мэджен.
     --  У  нас  есть  что-нибудь  из  моющих  средств  типа   "Комет"   или
"Фэнтастик"? -- спросил Римо.
     --  Мы  склоняем голову перед Гордонсами, -- громко отвечал Чиун. -- Мы
хотим только мира.
     -- "Листола" тоже нет?
     Небольшой телеэкран без  корпуса  тихо  светился  в  одном  из  номеров
гостиницы  "Уинуорд",  транслируя  речи Мастера Синанджу. Последними словами
была  фраза  Чиуна  о  мире.  Последней  картинкой  был  вид  неба.  Бледные
предутренние   звезды   словно  кинулись  врассыпную,  на  экране  появились
пузырьки, и все сменилось темнотой и тишиной.
     Джеллико смотрел на погасший экран.  Он  застонал  и  замотал  головой.
Сержант Питульский имел озадаченный вид.
     -- Я толком ничего не понял, -- признался он. -- Сначала дверь... потом
выстрел.  Потом  косоглазый  дед,  которого по идее пристрелили, и откуда-то
сверху появилась эта рука. Может, у них там, в этом доме, есть  какие-нибудь
хитрые устройства или что-то в этом роде?
     --  Ладно,  -- сказал мистер Гордонс, -- металл мы испробовали. Теперь,
сержант Питульский, очередь за огнем.
     -- Морская пехота готова к бою! -- рявкнул Питульский.
     -- Не подходите к ним ближе, чем  на  расстояние  протянутой  руки,  --
предупредил мистер Гордонс. -- Если отправимся немедля, то сможем застать их
в  доме. Бейте по дому из огнемета с расстояния двадцать пять ярдов. Судя по
тому, что мы видели на экране, вокруг дома место открытое, так что им  негде
спрятаться   и   подстеречь   вас.   Это   обстоятельство  можно  эффективно
использовать.
     Им не пришлось петлять в поисках дороги к заливу Мэджсп.  Алштайну  она
была не известна, и он добирался туда, непродуктивно потратив массу времени.
Теперь,  проследив  за  его метаниями по телевизору, они могли сразу выбрать
наиболее короткий и удобный маршрут. Несмотря на ранний час, было уже жарко,
и скоро в машине стало нечем  дышать.  Сержант  Питульский  поинтересовался,
зачем понадобилось мистеру Гордонсу сопровождать его в этой поездке.
     --  Это  оказалось  необходимым,  потому что вы пьете. Нет ничего менее
надежного, чем человек с алкоголем в крови.
     -- Пьяный я воюю лучше, чем трезвый, -- сказал Питульский.
     --  Это  только  иллюзия,  вызванная  наличием  в   крови   посторонних
химических соединений, -- сказал мистер Гордонс.
     Машина  взбиралась  по  серпантину  Мофоли-авеню.  Позади,  у  подножия
возвышающейся горы, в заливе белели круизные красавцы-корабли.
     -- Могу я спросить, для чего нам убивать тех двоих? -- полюбопытствовал
Джеллико. -- Если это не секрет, конечно.
     -- У меня нет мотивов уклоняться от ответа.  Тот,  что  без  бороды  и,
значит, моложе другого, обладает необыкновенной силой. Он повредил мне левый
бок, и если он смог это сделать, значит, он или тот, что с бородкой, или оба
вместе смогут меня уничтожить. Верно?
     --  Верно,  --  ответил  Джеллико.  --  Но ведь азиат заявил совершенно
определенно, что не хочет с вами связываться.
     -- "Связываться" означает сражаться? -- уточнил мистер Гордонс. --  Да,
он  так  сказал.  Но  если  человек что-то обещает, это еще не означает, что
именно так он и поступит.
     -- Но ведь не они нас ищут, а мы их, правда?
     -- Вы правы. Но это  доказывает  лишь  то,  что  в  данный  момент  они
действительно не нападают.
     --  А  мне  кажется, что они вообще не собираются охотиться за вами. По
крайней мере, этот старик точно не хочет с вами встречаться -- ни сейчас, ни
потом.
     -- Какая, к чертовой матери, разница? -- сказал сержант Питульский.
     -- Помолчи, болван! -- оборвал его Джеллико.
     Не обращая внимания на Питульского, мистер Гордонс уверенно вел машину.
     -- Я  тоже  склонен  считать,  что  с  вероятностью  шестьдесят  четыре
процента, плюс-минус восемь, тот, бородатый, будет меня избегать. По крайней
мере, сейчас.
     -- Тогда почему же вы и мы все собираемся их убить?
     -- Потому что это оптимальный вариант, -- ответил мистер Гордонс.
     -- Не понимаю.
     --  Мои  шансы на выживание повысятся, если они будут мертвы. Поэтому я
должен их убить.  Покончив  с  ними,  я  к  тому  же  научусь  в  дальнейшем
обращаться с такими, как они.
     --  Хорошо,  но  зачем?  Я  хочу  сказать, для чего вам убивать их и им
подобных?
     -- Чтобы увеличить до максимума свои шансы на выживание.
     -- Но должна же быть более весомая причина. Вероятность того,  что  вам
доведется  еще  раз  встретиться с такими, как они, практически ничтожна. Вы
что же, заняты только выживанием?
     -- Именно.
     -- Только выживанием и больше ничем?!
     -- Выживание поглощает все мое время и силы.
     -- А как насчет любви? -- спросил Джеллико, отчаянно пытаясь вызвать  у
Гордонса  хоть  какие-нибудь эмоции вместо запрограммированных рассуждений о
выживании.
     -- Любовь многозначна, каждый человек понимает ее по-своему, -- ответил
мистер Гордонс. -- Любовь не поддается систематизации и программированию, --
добавил он, сворачивая на узкую дорогу, пролегающую над заливом Мэджен...
     -- Вот этот  дом,  --  сказал  мистер  Гордонс,  обращаясь  к  сержанту
Питульскому.
     Они  остановились  там,  где  дорога  переходила  в  нечищенную от леса
площадку. В центре ее стоял деревянный дом с большой дырой во входной  двери
вместо ручки.
     --  Я  хочу,  чтобы  вы это сделали следующим образом, -- сказал мистер
Гордонс, поправляя огнемет на спине Питульского, и проверил сопло  свисающей
справа трубы. -- Я не хочу, чтобы вы били прямо в центр дома: такой алгоритм
дает  возможность  избежать  огня.  Вначале  вы подожжете заднюю часть дома.
Затем, не выключая огнемета, направите струю огня справа налево  и  замкнете
огненное  кольцо.  После  этого  вы  ударите  огнем прямо в центр. Получится
хороший погребальный костер.
     Сержант  Питульский  возразил  было,  что  в  морской  пехоте   принято
поступать по-другому, но мистер Гордоне ответил, что все должно быть сделано
так, как он сказал. Первая струя огня прочертила арку над иссушенным солнцем
деревянным  домом,  ударив  по  задней  части  крыши. Капли жидкого пламени,
разлетаясь в стороны, зажигали все,  на  что  попадали.  Сержант  Питульский
замкнул  огненное кольцо по периметру деревянной постройки, и дом скрылся за
высокой стеной огня. Отступив назад, сержант нашел  место  повыше  и  ударил
огнем  наудачу  --  в  том  направлении, где по его расчетам находился центр
круга пламени. Кустарник и обшивка дома были  такими  сухими,  что  пламя  с
ревом  взметнулось  до  небес.  Грохочущий жар смертоносного костра заставил
Питульского поспешить прочь.
     -- Вот и все, -- негромко сказал Джеллико, наблюдавший за  происходящим
с переднего сиденья автомобиля.
     -- Нет, не все, -- сказал мистер Гордонс.
     С  ревом  мотора и визгом тормозов он развернул на узкой дороге машину.
Оглянувшись, Джеллико увидел позади на фоне огненной  стены  две  фигуры  --
одну  в  дымящемся  кимоно, другую -- с забинтованным плечом. Они зашвырнули
сержанта  Питульского  в  центр  разожженного   им   погребального   костра.
Грузноватое тело моментально превратилось в пепел.
     Пораженный  Джеллико  с  изумлением  следил,  как  мистер Гордонс ведет
машину по  узкой  горной  дороге.  Срезая  углы,  на  максимально  возможной
скорости, автомобиль вылетел на шоссе. Джеллико обернулся и с ужасом увидел,
что  молодой  человек  с  поврежденным плечом не только от них не отстал, но
постепенно сокращал разрыв. Он мчался с такой  неимоверной  скоростью,  что,
казалось, летел, распластавшись над бетонным покрытием.
     -- Наденьте костюм и акваланг. Быстро. Все на заднем сиденье, -- сказал
мистер Гордонс. -- Это ваш единственный шанс выжить. Быстро!
     Джеллико  тщетно пытался натянуть резиновый костюм. Машину подбрасывало
на ухабистой дороге, руки и ноги никак не попадали  куда  следует;  в  конце
концов  он  решил  обойтись  ластами,  маской  и баллоном. С ходу, не снижая
скорости, влетев в узкие  ворота  пляжа  на  берегу  залива  Мэджен,  мистер
Гордонс  резко  затормозил,  чтобы  не  врезаться в административное здание.
Машина пошла юзом, но столкновения удалось избежать, и мистер Гордонс  вновь
нажал  на  газ.  Раздались  испуганные крики купальщиков. На пути автомобиля
оказалось дерево, и мистер  Гордонс  резко  вывернул  руль,  сбив  при  этом
ребенка.  В конце пляжа он резко нажал на тормоза, и машина, скользнув боком
и выбросив из-под колес фонтан мокрого песка, остановилась.
     -- Выходите из машины! Вода -- ваш единственный шанс. Быстро в воду!
     В ластах на суше  Джеллико  был  неуклюж,  точно  пингвин.  Оказавшись,
наконец, в воде, он сжал зубами дыхательную трубку, включил подачу воздуха и
блаженно заработал ногами.
     Залив  был  неглубоким,  и  Джеллико поплыл над песчаным дном в сторону
открытого моря. В прозрачной морской воде он чувствовал себя как дома:  ведь
то,  чего  он  боялся,  осталось  на земле. И ему подумалось: когда человек,
вернее, его далекий примитивный предок впервые покинул море и вылез на сушу,
то, наверное, он сделал это потому, что в воде ему что-то угрожало.
     На глубине сорока футов его левый ласт за что-то зацепился.
     Джеллико обернулся и увидел молодого человека с  забинтованным  плечом.
Лицо его было безмятежно спокойно.
     В  таких  случаях  Джеллико  всегда  использовал один и тот же прием --
удержание противника без воздуха под водой. К его удивлению, молодой человек
по имени Римо не сопротивлялся, когда Джеллико обхватил руками его  шею.  Он
был  спокоен,  из  его  рта  не поднимались вверх пузырьки воздуха. Джеллико
подержал его под водой для верности минут  десять,  потом  отпустил  и  стал
всплывать, довольный тем, что отработал свои сто тысяч долларов.
     Он  остановился почти у самой поверхности: что-то держало его за ласты.
Это был Римо. Он тянул его вниз, и, когда  его  лицо  поравнялось  с  маской
Джеллико,  он  улыбнулся  и  выдернул  у него изо рта дыхательную трубку, по
которой поступал воздух из баллона за спиной. Когда вода хлынула  в  легкие,
Джеллико  вдруг  пришла  неожиданная  мысль  о том, что ему так и не удалось
отделаться от той металлической кнопки. А потом ему послышалось, будто  Римо
прямо под водой произнес что-то вроде: "Вот так-то, дорогуша".
     Мистер  Гордонс  стоял  на  высокой  скале  над  заливом  и наблюдал за
подводным поединком, который хорошо просматривался в чистой морской воде.
     -- Не сработали ни вода, ни огонь, ни металл, -- тихо промолвил он.  --
Если  бы  мне  добавить творческого интеллекта! Необходимо усовершенствовать
компьютерную программу, которую я получил в аэропорту О'Хара, но как?
     В кустарнике, ярдах в пятидесяти, он услышал какое-то движение и,  хотя
не  видел,  что  это было, мог проследить по звуку. Звук перемещался быстрее
бегущего человека. Из кустов кто-то выскочил. В кимоно с  опаленными  полами
перед Гордонсом появился престарелый азиат.
     --  Мистер  Гордонс, почему вы преследуете нас? -- спросил Чиун. -- Чем
мы -- я и мой сын -- вам угрожаем? Скажите -- и мы избавим вас от опасности.
     -- Ваше существование представляет для меня опасность.
     -- Но каким образом? Мы не собираемся на вас нападать.
     -- Это только слова.
     -- Не только. Смотрите, я держусь от вас на расстоянии. Хотя вы  сейчас
и остались без презренных прислужников.
     -- Хотите напасть на меня?
     -- Нет, -- сказал Мастер Синанджу. -- Вы нападайте, если посмеете.
     -- Я уже атаковал вас. Через помощников.
     -- Теперь попробуйте лично.
     -- А вы -- личность?
     -- Да, и самая искусная.
     --  Я  так  и  предполагал.  А  откуда вы знаете, что тот, кто нападает
первым, выдает свои секреты и тактику и становится более уязвимым?
     -- А откуда это знаете вы -- белый человек?
     -- Такова моя природа. В соответствии с ней я и реагирую.
     -- Какая же это реакция -- револьвер и огонь?
     -- Я только  испытывал  свою  способность  действовать  творчески.  Мне
необходимо развивать творческое мышление.
     --  Спасибо,--  сказал  Мастер  Синанджу и исчез в густом кустарнике на
возвышающейся над заливом горе. Им с Римо не придется перекладывать  схватку
на плечи следующего поколения Мастеров Синанджу: мистер Гордонс выдал себя.

     ГЛАВА ШЕСТАЯ

     -- Мы атакуем, -- сказал Чиун.
     Римо  удивленно  пожал  плечами:  поблизости не было никаких врагов. Не
было их, собственно, и когда они вылетали со Святого Томаса, а Чиун и  тогда
бурчал:  "Мы  атакуем",  и в Центре космических исследований в Хьюстоне, где
Чиун тоже бормотал: "Мы атакуем". То же повторилось  в  НАСА,  в  отделе  по
связям с общественностью, где им сообщили:
     --  В  связи  с сокращением ассигнований работы по созданию творческого
компонента электронного интеллекта значительно сокращены. Эта тема не входит
в число приоритетных программ.
     -- Угу, -- сказал Чиун.
     -- На человеческом языке это  означает,  что  лабораторию  закрыли?  --
спросил Римо.
     -- В известной степени, да.
     -- А я сразу понял, о чем идет речь, -- сказал Чиун.
     -- Не ври, -- сказал Римо.
     Судя  по  полученной  от  чиновника  отдела по связям с общественностью
брошюрой, тот самый интеллектуальный компонент  был  разработан  в  местечке
Чейенн,  штат Вайоминг. К тому времени, когда их самолет приземлился, и Римо
и Чиун порядком утомились. Долгий перелет болезненно сказался на их  нервных
системах  --  более  совершенных,  а  потому  более  чувствительных,  чем  у
обыкновенных людей.
     Лаборатория   Уилкинса   представляла   собой    трехэтажное    здание,
возвышающееся  на  травянистой  равнине,  как  ящик  на полу пустой комнаты.
Наступили сумерки, и во всех окнах горел свет.
     -- Что-то не похоже, чтобы им урезали финансирование, -- заметил Римо.
     -- Мы атакуем, -- сказал Чиун.
     --  Какого  дьявола?!  Сначала  он  хочет  бежать,  потом,  когда   нас
преследует  мистер  Гордонс,  он  решает атаковать, а теперь я не знаю даже,
кого или что, собственно говоря, мы должны атаковать!
     -- Его слабое место. Он выдал нам его.
     -- Да видел я его слабое место! Он смешно передвигается. Если бы мне не
показалось, что там, в воде, в  заливе  Мэджен  был  мистер  Гордонс,  я  бы
разделался с ним еще на Святом Томасе. Ему удалось меня провести.
     -- Нет, -- сказал Чиун. -- Он воспользовался методом исключений. Против
нас не  сработали ни металл, ни огонь, ни вода, и об этом он узнал, ничем не
рискуя. Но, будучи чересчур самоуверенным, он заявил, что не оставит  нас  в
покое, и потому нам придется атаковать первыми.
     --  Но  ты  же говорил, что только грядущие поколения смогут обнаружить
уязвимые места мистера Гордонса.
     -- Мы -- то самое поколение. Там, на скале, он признался,  что  ему  не
хватает   творческого   интеллекта.   Здесь   строят   машины  с  творческим
интеллектом. Мистер Гордонс это знает.  Потому  он  и  хотел  заполучить  ту
штуковину,  которую  ты  дал ему в аэропорту. Теперь мы здесь. И мы атакуем.
Детали, конечно, ты можешь взять на себя.
     -- Ну, хорошо,  но  каким  образом  мы  подключим  к  атаке  творческий
интеллект?
     --  Я  в  технике  не  разбираюсь,  -- сказал Чиун. -- Я не японец и не
белый. Это -- по твоей части. Все белые знают толк в машинах.
     -- Если не все азиаты  знают  Синанджу,  то  почему  все  белые  должны
разбираться в машинах? Я, например, ничего в них не смыслю.
     -- Попроси кого-нибудь научить тебя. Ты быстро научишься.
     -- Я, правда, могу заменить свечу зажигания...
     --  Вот  видишь!  Я  же  говорю, что ты разбираешься в машинах, как все
белые. А помнишь, ты сумел запустить машину, которая показывала спектакль  о
нападении на кого-то?
     -- Там всего-то нужно было заправить ленту в проектор.
     --   А   сейчас  нужно  всего-то  сообразить,  как  Гордонс  собирается
использовать для нападения машину, которая создает творческий интеллект.
     -- Чиун, это же компьютер третьего поколения, а не кинопроектор.
     -- Мы атакуем! -- отрезал Чиун и двинулся к зданию.
     -- Послушай, а почему ты так уверен, что мы  обязательно  встретимся  с
этим Гордонсом?
     --  Ага!  --  воскликнул  Чиун  и  взялся  за кусок свинца, висевший на
ремешке у него на шее. -- Я уверен. Секрет здесь, внутри.
     Но больше Чиун не сказал ничего, потому что, хотя Римо и  разбирался  в
машинах,  как  все белые, но все-таки мог случайно сломать эту металлическую
кнопку, по которой их  отыщет  Гордонс.  Уж  лучше  подержать  эту  штуку  в
свинцовой оболочке, пока не придет время вызвать Гордонса.
     Когда  они  подошли  к парадной двери лаборатории, раздался хрипловатый
женский голос, огрубевший, по-видимому, от чрезмерного потребления  никотина
и коктейля "Драй Мартини":
     -- Кто там?
     Римо огляделся, но никого не увидел.
     -- Я спрашиваю, кто там?
     Не  похоже  было,  чтобы  голос  исходил  из  репродуктора, но когда он
прозвучал во второй раз, Чиун  обнаружил  источник.  Да,  это  был  все-таки
динамик,  но  весьма  качественный,  без обычных для репродукторов искажений
звука.
     -- Мастер Синанджу и его ученик, -- ответил Чиун.
     -- Положите ладони на дверь.
     Чиун прижал ладони с  длинными  ногтями  к  металлической  двери.  Римо
последовал его примеру. Он был настороже, ожидая возможного нападения сзади.
     -- Ага, вы потеете. Хорошо, можете войти.
     Дверь  скользнула вправо, открыв идущий в глубь здания светлый коридор.
Входя, Чиун и Римо обследовали глазами интерьер. Ни над дверью, ни по  бокам
от нее никого не было.
     В коридоре стоял странный запах, напоминающий атмосферу бара.
     Дверь за ними закрылась.
     -- Теперь отвечайте: кто вас прислал?
     -- Мы насчет программы творческого интеллекта...
     --  Я так и знала! Крыса, значит, не посмела явиться сюда сама. Сколько
он обещал вам заплатить? Я дам вам больше.
     -- Золотом? -- осведомился Чиун.
     -- Наличными.
     -- Если бы речь шла о золоте... Дом Синанджу сейчас как раз подыскивает
работу.
     -- Синанджу? Это, кажется, деревня в  Корее?  Одну  секундочку...  Ага,
вот:    Дом    Синанджу,   Северная   Корея.   Тайное   сообщество   наемных
убийц-ассасинов, известное исключительной жестокостью и готовностью  служить
любому  нанимателю.  Считается  первоисточником  всех  боевых  искусств,  но
фактических данных об этом очень мало. Ничего не  известно  об  используемых
методах.  Существует  предположение,  что это -- всего лишь древняя легенда,
сказка, которую китайские императоры использовали для устрашения  подданных.
Но ты, приятель, совсем не выглядишь таким уж страшным.
     -- Я -- всего лишь смиренное существо перед лицом вашего славного Дома,
о прекрасная  повелительница  машин, -- сказал Чиун и шепнул Римо: -- У нее,
скорее всего, нет золота. Бумажные деньги не бери.
     -- Я все слышала. Проходите. Похоже, с вами все нормально.
     Справа от них, в монолитной на  вид  стене,  плавно  отошла  в  сторону
раздвижная  дверь.  За столиком для коктейлей, спиной к полкам, заставленным
всевозможными спиртными напитками, сидела блондинка с  такой  фигурой,  ради
которой  любой  священник  в  момент  отречется от веры и сана. Мощные груди
выдавались впереди, громогласно заявляя о молочном  потенциале,  до  предела
растягивая белый халат. Тончайшая талия. Пышные бедра. Короткая голубая юбка
едва прикрывала их белизну.
     Наконец,  Римо  взглянул  ей в глаза и отметил, что они тоже голубые. И
покрасневшие.
     -- Что будете пить? -- спросила она.-- Садитесь!
     -- О, хрупкий душистый цветок, -- приветствовал ее Чиун, --  встреча  с
которым вызывает возвышенные чувства в наших скромных сердцах!
     -- Рад познакомиться, -- сказал Римо.
     --  Не  ври!  --  ткнула  она бокалом с мартини в сторону Римо. -- Тебе
нужна или моя грудь, или мои мозги. -- И, обращаясь к Чиуну, добавила: --  А
вот  ты  не такой. Ты -- настоящий. Скажи своему дружку-трепачу, чтобы он не
пытался вешать мне лапшу на уши.
     -- Этому несчастному не доступно подлинное чувство прекрасного.  Он  не
может  оценить  грациозность, воплощением которой вы являетесь, о прекрасная
леди!
     -- Ладно. Пусть только не распускает руки. Что будете пить? Эй,  мистер
Сигрэмс, поспешите с выпивкой!
     Из-за  бара к ним выкатилась тележка с напитками и тонко позванивающими
бокалами.
     -- Спасибо, -- сказал Чиун. -- Мне простой воды.
     -- И мне, -- сказал Римо.
     -- Где вы откопали эту мокрую курицу? -- обратилась она к Чиуну.
     -- Как вы правильно заметили, мне  не  легко  с  ним  приходится,  есть
определенные трудности.
     -- Трудности! Уж я-то знаю, что это такое.
     Среди   бутылок   и   бокалов   на   тележке  задвигались,  засуетились
металлические руки. Чтобы получить воду, они принялись  растапливать  кубики
льда.
     --  Эти  машины  доведут  меня  до  сумасшествия,  --  сказала  она. --
Программируешь их, перепрограммируешь снова и снова, стараешься, стараешься,
а они вытворяют черт знает что. Что мне нужно от мистера Сигрэмса? Чтобы  он
предлагал визитерам чего-нибудь выпить. Ну, я его так и запрограммировала. И
что  же?  Приходится  постоянно изменять программу. Или ты предлагаешь гостю
выпить, или нет. Вот и  все!  Так  нет  же,  все  время  возникают  какие-то
дурацкие проблемы.
     --  Как  я  вас понимаю! -- Чиун кивком указал на Римо. -- Но я считал,
что машины никогда ничего не забывают.
     -- Собственно говоря, дело не в самих машинах. Требуется весьма гибкое,
многовариантное программирование. Я -- доктор Ванесса Карлтон. Возможно,  вы
обо мне слышали.
     -- Ах, так вы и есть знаменитая доктор Карлтон! -- восхитился Чиун.
     Римо  посмотрел  в  потолок и зевнул. Чиун не только ничего не слышал о
докторе Карлтон, но и не подозревал о существовании таких имен, как  Ньютон,
Эдисон или Эйнштейн.
     --  Мы  связаны  с  программой беспилотных космических полетов, создаем
компьютерные компоненты, которые играют в полете роль мозга. Долейте-ка  еще
мартини,   мистер  Сигрэмс,  --  приказала  она,  и  с  тележки  протянулась
сверкающая никелем металлическая рука, взяла бутылку, поднесла ее к  бокалу,
плеснула две порции джина и тонкой струйкой добавила вермута.
     -- Не хотите ли перекусить?
     -- Неплохо бы немного коричневого риса, -- откликнулся Чиун.
     --  Эй, Джони Уолкер! Отварите немного коричневого риса. Сто граммов. И
чтобы на этот раз не слипся! Так на чем мы остановились?
     -- О том, что вы -- мозг программы беспилотных космических полетов,  --
напомнил Римо.
     --  Любая  программа  беспилотных  космических  полетов  --  ничто  без
компоста, -- добавил Чиун.
     -- Вы хотите сказать без компьютерных компонентов? Да, это так. Если бы
НАСА поручили готовить экспедицию Колумба, то они ради экономии вполне могли
выпустить в море корабли без рулей. Это точно.  А  мартини  хорош!  Ты  даже
вроде как стал посимпатичнее. Как тебя зовут?
     -- Римо. Я и трезвым нравлюсь.
     -- Я вовсе не пьяная, ты, придурок, -- сказала доктор Карлтон и сделала
еще один добрый глоток мартини. -- Так на чем мы остановились?
     --  На  том,  что  Колумб  отправился  открывать  Америку  без руля, --
подсказал Римо.
     На противоположной стороне комнаты открылась  дверь,  и  к  их  столику
подкатился  небольшой поднос на колесах. От двух стоявших на подносе тарелок
шел пар. Металлическая рука переставила их на столик.
     -- Черт побери! -- вскричала доктор Карлтон. -- Теперь рис подгорел! --
От удара ее ноги тележка с подносом отлетела в угол. -- Проклятье! Теперь вы
понимаете, почему я пью. Чертовы машины!
     -- Вы говорили о рулях, -- напомнил Римо.
     -- Ах, да! Ну, с этим так или иначе все  обошлось,  --  сказала  доктор
Карлтон,  расстегивая  верхнюю  пуговицу  на  блузке и выставляя на всеобщее
обозрение великолепную ложбинку меж грудей. -- Вы знаете, что они  отчудили?
Сначала  дали  мне тонну денег, чтобы я сделала это, купила то и испробовала
третье. Представляете, у меня здесь даже имеется готовая к  запуску  ракета.
Прямо  на  территории.  Моя  собственная  ракета.  Прямо  здесь. Они на этом
настояли. Да. Так вот они  дают  все  эти  деньги,  ты  набираешь  персонал,
закупаешь  материалы  и  приступаешь  к  делу.  И тут они говорят, что денег
больше нет, и тебе приходится рассчитать весь персонал, а материалы, которые
ты успела закупить, остаются тихо пылиться на полках. И так каждый раз. Чтоб
им провалиться!
     -- Конечно-конечно, -- поддакнул Чиун.
     Римо знал, что он  притворяется,  так  как  Мастер  Синанджу  ненавидел
западную псевдонауку и знания, особенно исходящие от женщин.
     --  Мы здесь по поводу творческих способностей машинного интеллекта, --
сказал Чиун. -- Как можно научить машину мыслить творчески?
     -- Ага, -- сказала доктор Карлтон. -- Пойдемте. Вы хотите  узнать,  что
такое   искусственный   творческий  разум?  Я  вам  покажу.  Это  связано  с
выживанием. -- Вставая с кресла, она ухватилась за руку Римо и не  отпускала
ее,  пока  они  не  оказались  в  зале размером с хороший стадион. До самого
потолка высились  приборные  панели  всевозможных  приборов,  причем  многие
циферблаты  и шкалы располагались так высоко, что Римо огляделся по сторонам
в поисках подъемных устройств, без  которых  невозможно  было  бы  считывать
показания.  Высота  куполообразного зала равнялась трехэтажному дому, и Римо
понял, что здесь расположены лишь приборы управления.
     -- Это друзья мои, мистер Даниэльс. Так я окрестила его: Джек Даниэльс.
Такого в космос не запустишь, а?
     Они вошли в зал. Слева, спиной к ним, лицом к приборам, стоял  человек.
Доктор  Карлтон  подкралась  к  нему сзади и носком правой ноги изо всех сил
ударила его пониже спины. Удар послал его к противоположной стене,  где  он,
ударившись лицом, грохнулся на пол.
     --  Не  стойте  на  дороге,  мистер  Смирнофф!  --  крикнула ему доктор
Карлтон. Человек в неловкой позе  остался  неподвижно  лежать  на  полу.  --
Ха-ха-ха!
     Смех  доктора  Карлтон  эхом  разнесся  по залу, как крик хищной птицы.
Обернувшись, она встретила удивленные взгляды Римо и Чиуна.
     -- Эй, -- поспешно сказала она, -- не принимайте это близко  к  сердцу.
Это не человек, это -- кукла по имени мистер Смирнофф. Мы используем его для
контроля  за  показаниями  приборов. Кто-то оставил его здесь, посреди зала.
Так о чем мы говорили? Ах, да -- о творческом интеллекте.
     Доктор Карлтон подошла к пульту. Римо и Чиун следовали за ней по пятам.
     -- Джек Даниэльс -- компьютер, -- сказала она. -- А знаете ли  вы,  что
такое синапс?
     Римо уставился в потолок, а Чиун сказал:
     --  Конечно,  мы  не  можем  сравниться познаниями с вами, выдающийся и
милостивый доктор. -- Прикрывая рот ладонью, он шепнул Римо на  ухо:  --  На
самом  деле  синапс  --  это  когда  по  телевизору рассказывают, о чем была
прошлая серия. Но пусть болтает и чувствует себя умнее нас.
     -- Синапс, -- продолжала  доктор  Карлтон,  --  это  парное  соединение
клеток  мозга.  В  мозгу человека их более двух миллиардов. От них и исходит
то, что мы называем интеллектом. Господин Даниэльс -- предел того,  что  нам
удалось  достичь. У него тоже два миллиарда синапсов. Если бы не транзисторы
и миниатюризация, он бы не  поместился  и  в  Центральном  парке  Нью-Йорка.
Транзисторы помогли уменьшить его до размеров городского квартала.
     --  Пусть  болтает,  --  прошептал  Чиун, -- но все равно синапс -- это
краткий пересказ.
     -- Чиун, ты говоришь о синопсисе, а не о синапсе, -- сказал Римо.
     -- Вы, белые, все заодно, -- буркнул Чиун.
     Ванесса Карлтон смотрела вверх, на панель контрольных приборов. Ее губы
сжались в линию, грудь поднималась и опускалась, точно пекущийся пудинг.
     -- Вы только посмотрите на  него,  --  злобно  сказала  она.  --  Дебил
размером с городской квартал. Кретин.
     -- Отправьте его обратно производителю, -- предложил Римо.
     --  Я  и есть производитель. В эту чертову громадину вложено все, что я
знаю.
     -- Может быть, вы знаете маловато?
     -- Нет, мальчики. Я знаю очень много. Я  --  талант  высшей  категории,
Менза-тип  интеллект  группы  "А",  имею сертификат. Интеллектом такого типа
наделены только гении.
     -- Была бы она на самом деле такая умная, знала бы, что такое на  самом
деле синапс, -- шепнул Чиун.
     Ванесса Карлтон не слышала его слов. Она продолжала говорить, обращаясь
больше к компьютеру, чем к визитерам:
     --  Знаете  ли  вы,  что такое гений? Если что-то невозможно, гений это
осознает. Высшее достижение моего разума состоит  в  том,  что  я  пришла  к
выводу: создание искусственного творческого интеллекта невозможно.
     -- Не понял, -- сказал Римо.
     -- Еще бы, это явно не твой профиль. Вот в постели ты, наверное, хорош.
Неплохо  бы  тебя испытать. Однако выбрось из головы мысли о сексе. Господи,
ну почему вас, мужчин, никогда не интересует ничего,  кроме  секса?  Сиськи!
Задницы! Это -- все, о чем вы думаете. Я пытаюсь тебе что-то растолковать, а
ты думаешь только об оргазме.
     --  Не  стоит  так  волноваться  из-за  него,  --  сказал  Чиун.  -- Он
необразован и бестактен.
     Ванесса Карлтон согласно кивнула.
     --  Короче  говоря,  --   сказала   она,   --   я   капитулировала.   Я
программировала   их   на   речь,   на  движение,  на  исполнительность.  На
приспособляемость. На способность к анализу. На выживание. Я продвинулась  в
этом  дальше,  чем  кто-либо  до  меня. Но создать искусственный интеллект с
творческими способностями так и не удалось.
     -- Ну и что? -- спросил Римо.
     Она возмущенно  тряхнула  головой,  удивляясь  тому,  что  она  считала
непроходимой тупостью.
     -- Ты, кареглазый, точно хорош, наверное, только в постели, поскольку в
остальном, похоже, не мастак.
     -- Зовите меня просто Римо.
     --  Прекрасно. А ты зови меня доктор Карлтон. Если бы мы могли встроить
творческий интеллект в компьютер космического корабля, тогда те три  пробных
непилотируемых  корабля,  которые  мы потеряли, функционировали бы и теперь.
Ведь   компьютер,   видите    ли,    прекрасно    справляется    только    с
запрограммированными ситуациями.
     --   А   капризы   погоды?  Неисправности?  Метеорные  дожди  и  прочие
губительные для космических кораблей факторы? Можно ли все предусмотреть? --
спросил Римо.
     -- И все же они предсказуемы. Переменные факторы самые предсказуемые из
всех. Требуется всего лишь запрограммировать различные варианты, и компьютер
будет знать, что делать в любом из этих случаев. Однако  невозможно  научить
машину  адекватно реагировать на что-то не заложенное в программу. Заставить
компьютер делать что-либо уникальное просто невозможно. Компьютер, например,
никогда не сможет выбрать из двух равных или нарисовать улыбку Джоконды.
     Чиун быстро шепнул Римо на ухо:
     -- Я знаю, это портрет жирной итальянки с глупой ухмылкой.
     -- Спасибо, Чиун, -- поблагодарил Римо.
     -- Или возьмем компьютеры, которые  играют  в  шахматы,  --  продолжала
доктор  Карлтон.  --  Вы можете ввести в их память миллион различных партий,
сыгранных тысячью разных гроссмейстеров. Но как только компьютеру встретится
соперник, который сыграет неординарно, который сделает такой ход, в  котором
есть  блеск,  ход,  которого  нет  в их программе, они тотчас пасуют. Они не
только не могут творить сами, но и не в состоянии нормально  функционировать
перед лицом творческого интеллекта. Ничтожества!
     Разговор  прервала  тележка  по  имени  мистер  Сигрэмс,  которая  тихо
подкатилась к доктору Карлтон и забрала у нее пустой бокал. Отмерив и смешав
новую порцию джина с  вермутом,  мистер  Сигрэмс  протянул  мартини  Ванессе
Карлтон. Та молча взяла бокал. Тележка дала задний ход и покатилась к двери.
Доктор Карлтон сделала долгий глоток.
     --  Ничтожества!  -- повторила она. -- Мой вклад в историю науки будет,
видимо, заключаться  лишь  в  следующем  утверждении:  способность  человека
творить  небезгранична.  Он  не  может  воссоздать  самого  себя. Интересный
парадокс, правда? Возможности человека безграничны, но  он  не  в  состоянии
скопировать самого себя. Это парадокс доктора Карлтон.
     -- О чем это она? -- спросил Римо.
     --  Тихо!  --  прошептал Чиун. -- Она учит нас, как бороться с мистером
Гордонсом.
     -- Хорошо, но если вы не можете, как вы  говорите,  создать  творческий
интеллект,  тогда что это была за программа, которую вы недавно скомпоновали
для НАСА? -- спросил Римо.
     -- Это было мое  высшее  достижение.  Творческий  интеллект  на  уровне
пятилетнего  ребенка,  своего  рода  неупорядоченный  интеллект.  Пятилетний
ребенок не в силах долго фокусировать на чем-либо свое внимание. Точно таким
же недостатком страдает и  моя  программа  творческого  интеллекта.  Она  не
годится  для  решения  специфических  проблем,  поскольку никогда не знаешь,
когда именно эта программа начнет проявлять свои  творческие  способности  и
начнет ли вообще.
     -- Зачем же она понадобилась нашему правительству?
     --  По  принципу "Почему бы и нет?". А вдруг повезет, и эта штука решит
использовать свои творческие способности в самый  нужный  момент  --  тогда,
когда   во  время  космического  полета  возникнет  какая-то  непредвиденная
проблема? Ого! Это может спасти весь проект. Может, конечно, и навредить, но
может и помочь.
     -- Вот эту программу они и отдали Гордонсу, -- сказал Римо.
     Бокал выскользнул из руки Ванессы  Карлтон  и  разлетелся  на  каменном
полу, залив мартини ее ноги, чего она даже не заметила.
     --  Что  вы  сказали?  --  спросила  доктор  Карлтон, вперившись в него
взглядом.
     -- Что это та самая программа, на которую наложил лапу мистер Гордонс.
     -- Не может быть, -- сказала она, как  бы  не  веря  своим  собственным
ушам. -- Не может быть. Не настолько же они тупы, чтобы...
     -- Именно настолько, -- беспечно подтвердил Римо.
     -- Да знают ли они, что наделали? Имеют ли они хоть какое-то понятие об
этом?
     --  Не  имеют,  -- сказал Римо. -- Точно так же, как и мы. Поэтому мы и
пришли поговорить о мистере Гордонсе. Что он из себя представляет?
     -- Мистер Гордонс -- самый опасный... человек на Земле.
     -- Он работал здесь?
     -- Можно сказать и так. И если они дали ему творческий интеллект,  хотя
бы  немного, он может выйти из-под контроля. Этот творческий интеллект может
подсказать ему, например, что надо перебить всех людей на Земле, потому  что
любой человек может в принципе представлять для него опасность.
     -- И что тогда?
     --  И  тогда погибнет много людей. Кстати, а сами-то вы кто? Вы ведь не
из НАСА?
     -- Позволь, я скажу, Римо. -- Чиун повернулся  к  доктору  Карлтон.  --
Нет,  милая  леди.  Мы  --  всего  лишь  двое  ничтожных  и  скромных людей,
восхищающихся вашим умом. Мы пришли, чтобы  послушать  вас,  простершись  во
внимании у ваших ног.
     -- Знаете, старина, что-то я перестаю вам доверять.
     --  Правильно,  осторожность  никогда не помешает, -- кивнул Чиун. -- Я
сам не доверяю никому моложе семидесяти. Но нам вы можете верить.
     -- Сперва объясните толком, кто вы  такие,  --  твердо  заявила  доктор
Карлтон.
     Римо решил перехватить инициативу:
     --  Мы  действуем  по  заданию  правительства.  Нам  поручено выследить
Гордонса и покончить  с  ним,  прежде  чем  он  наводнит  страну  фальшивыми
банкнотами. Для этого понадобится ваша помощь...
     Он остановился, заметив, что доктор Карлтон смеется.
     -- Что я сказал такого смешного? -- спросил Римо.
     -- Вам не удастся вывести из строя мистера Гордонса, -- сказала она, не
переставая смеяться.
     --  Возможно,  --  сказал  Римо.  --  Но  для  начала  вы,  может быть,
расскажете нам, где находится его типография? Если мне удастся добраться  до
нее...
     Теперь  доктор  Карлтон  хохотала вовсю, глаза ее были полны слез. Римо
попытался было вновь  заговорить,  но  едва  слышал  сам  себя,  заглушаемый
приступами смеха.
     --  Нам  не  до  шуток,  черт  побери! -- раздраженно воскликнул Римо и
взглянул на Чиуна.
     -- Мы здесь ничего больше не узнаем, --  сказал  ему  Чиун.  --  И  что
вообще  может  сообщить женщина, которая даже не знает, что такое синапс? --
Он выглядел разочарованным.
     Они направились  к  выходу,  сопровождаемые  взрывами  хохота.  Веселье
доктора  Карлтон  приобретало  уже  характер истерики. Они молча тащились по
коридору к металлической входной  двери.  Когда  они  подошли  к  раздвижной
панели, Римо вдруг сказал:
     -- Черт возьми, Чиун, так не пойдет!
     -- Что ты хочешь делать?
     -- Атаковать, -- ответил Римо. -- Атаковать. Подожди меня снаружи.
     Чиун  пожал плечами и вышел через автоматическую дверь. Оставшись один,
Римо бесшумно направился обратно в компьютерный зал.
     Дверь в зал все еще была открыта, но смеха не было слышно. Вместо этого
из зала доносились голоса. Женский голос принадлежал Ванессе Карлтон.
     --  ...  поменять  все   комбинации   кодовых   замков   и   установить
дополнительные электронные детекторы. Ты все понял?
     Отвечавший ей мужской голос звучал ровно и невыразительно:
     -- Я понял. Как пожелаете, доктор.
     -- Выполняй!
     Римо вошел в зал.
     Доктор  Карлтон  стояла  у контрольной панели, там же, где они оставили
ее, и беседовала с каким-то мужчиной в сером костюме. Римо посмотрел налево.
Человека-куклы (тоже в сером костюме), которого она сбила с ног, там уже  не
было.  Увидев  удивленные  глаза  доктора  Карлтон,  человек  в  сером резко
повернулся к Римо. Судорожно дернувшись, он сделал шаг вперед. У  него  были
ясные  глаза  и  какой-то  несфокусированный,  но  в  то же время неотвязный
взгляд. Да, лицо ничего не выражало, но Римо готов  был  поклясться,  что  в
глазах человека в сером горит ненависть.
     --  Нет,  нет,  мистер  Смирнофф, -- остановила его Ванесса Карлтон. --
Займитесь замками.
     Существо в сером костюме прошло мимо внимательно  наблюдавшего  за  ним
Римо. Серый двигался с осторожной неловкостью только что оправившегося после
паралича  человека,  который обнаружил, что не так-то просто совершать самые
естественные и необходимые движения. Каждый шаг, казалось, требовал от  него
усилия  воли. Отступив в сторону, Римо настороженно следил за руками мистера
Смирнофф,  опасаясь  нападения,  пока  не  сообразил,  что  глупо   пытаться
предугадать  намерения робота по характеру движений его рук. Мистер Смирнофф
молча, даже не взглянув в его сторону, проскользнул мимо и вышел.
     Подождав, пока закрылась дверь, доктор Карлтон сказала:
     -- И что теперь, кареглазый?
     -- Что хотите.
     -- Где твой друг?
     -- Ждет снаружи.
     -- Что вам известно о мистере Гордонсе?
     -- Только одно.
     -- Что именно?
     -- Он не человек.
     Ванесса Карлтон кивнула головой:
     -- Да, он -- не человек. Но для вас было бы лучше, если бы он был им.
     -- Вы занимаетесь производством роботов?
     -- Нет. Компонентов космических кораблей.
     Ванесса  Карлтон  поставила  на  стол  новый  бокал  мартини  и,  легко
перешагнув   через   осколки,  подошла  к  консоли  компьютера,  достала  из
небольшого  шкафчика  клубок   электрических   проводов   и   принялась   их
распутывать.
     --  Удобнее  было  делать их в форме гуманоидов, -- сказала она. -- Так
лучше представляешь себе те проблемы, с  которыми  могут  столкнуться  члены
экипажа  в будущей космической экспедиции. Заложенную в программу небольшого
металлического ящика задачу предстоит потом решать шестифутовым астронавтам.
Вот я и решила делать их в виде гуманоидов.
     -- А почему вы не придали эту форму  своему  бармену  на  колесиках  --
мистеру Сигрэмсу?
     --   Это  был  один  из  первых  экспериментов  по  разработке  систем,
реагирующих на человеческий голос.
     Вытягивая по одному проводку из пучка, она  складывала  их  на  длинный
стол перед панелью компьютера.
     --  Я  решила  эту  проблему. Постепенно удалось добиться того, что они
стали  не  только  слышать  и  понимать,  но  и  говорить.  Потом  я  начала
программировать  их на выполнение более сложных задач. Но... -- она печально
покачала головой, -- в них отсутствовало творческое начало. Ясно  как  день,
кареглазый,  что любая машина без этого ни черта не стоит. Мистер Гордонс --
вершина того, что мне удалось достичь.
     Римо присел на край стула, глядя на доктора Карлтон, раскладывающую  по
всей длине стола провода, на ее прыгающие при каждом движении труди.
     -- Какая разница между Гордонсом и, скажем, мистером Смирнофф?
     --  Как  между  днем и ночью, -- отвечала блондинка. -- Мистер Смирнофф
запрограммирован на выполнение моих прихотей.  Он  обязан  делать  все,  что
доставляет  мне  удовольствие. Это преданный механический дворецкий. Гордонс
-- совсем другой.
     -- А именно?
     -- Он одновременно и ассимилятор и производитель. Гордонс --  это  весь
американский  военно-промышленный  комплекс, сконцентрированный в нем одном.
Он может из чего угодно создать что угодно. Поставьте, например,  перед  ним
кресло,  и  он  сделает из него бумагу или, если захотите, точную копию того
дерева, из которого оно было сделано. Из любого  сырья  он  может  сотворить
дубликат  любого предмета. Кстати, свою человекоподобную форму он сам создал
из металла и пластика.
     Разобрав все провода, она присела на край стола, взяла один из них и  с
помощью липкой ленты стала прилаживать его конец себе к левому виску.
     --  Так в чем же его принципиальное отличие от других? -- спросил Римо.
-- Пока что мы знаем только, что  это  --  очень  сильный  робот  и  что  он
выглядит как человек. Но почему он преследует нас?
     Доктор  Карлтон  досадливо  потрясла  головой,  как  любой  специалист,
пытающийся растолковать что-то дилетанту:
     -- Все дело в его программе! Послушайте, как  это  было.  Правительству
потребовалась программа творческого интеллекта, а я не могла выполнить такой
заказ.  Тогда  правительство  собралось было закрыть нашу лабораторию. Нужно
было что-то придумать. И я дала им все, что смогла, -- выживание.
     -- Выживание?
     -- Вот именно. Мистер Гордонс запрограммирован на выживание. Его больше
ничего не интересует.
     Приклеив, наконец, левый электрод, она взялась за правый.
     -- Так вот, -- продолжала она, -- у  него  непонятно  почему  возникла,
очевидно,   мысль,   что   ты  и  твой  приятель  представляете  угрозу  его
существованию, и он решил избавиться от вас. Чтобы выжить. Повторяю, это  --
единственное, что его интересует и мотивирует все его действия.
     -- А как отреагировало правительство?
     --  Об этом я и думала и решила так: поскольку я не в состоянии создать
искусственный  творческий  интеллект,  то,  может   быть,   сумею   получить
практически  тот  же  результат,  если  научу  робота  выживанию. Собственно
говоря, именно для этого  и  нужен  творческий  интеллект  --  чтобы  помочь
космическому кораблю выжить. Вот я и подумала, что механизм выживания мог бы
сработать примерно так же, как и творческий интеллект.
     -- И?..
     --  И,  --  продолжила  она  с  горечью,  --  мне  не  удалось  убедить
правительство. Они не приняли мою идею и дали  мне  три  месяца  сроку:  или
программа творческого интеллекта должна быть готова, или нас закроют.
     Присоединив  электроды  к  вискам,  доктор  Карлтон начала пристраивать
третий -- к запястью.
     -- Возвратившись сюда,  я  объявила  персоналу,  что  мы  в  беде,  что
лабораторию, скорее всего, закроют. Мистер Гордонс слышал мои слова. В ту же
ночь он принял человеческое обличье и убежал. С тех пор я его не видела.
     -- А почему вы никуда не сообщили об этом, никого не предупредили?
     --  О  чем?  Не  забывайте,  что  мистер  Гордонс в то время был просто
машиной и ничем больше. И похож он был тогда на маслобойку,  укрепленную  на
больничной  каталке. Облик андроида он принял, как средство выживания, когда
решил смыться. С помощью  пластика  и  металла  он  полностью  изменил  свою
внешность.  Я  даже  не  знаю,  как он теперь выглядит. Вот почему я приняла
здесь такие строгие меры  безопасности.  Я  боялась,  что  ему  может  здесь
что-нибудь  понабиться,  и  он  может  вернуться  за этим, а мне бы очень не
хотелось пытаться ему помешать.
     Она закончила возиться с электродами на обоих запястьях и поманила Римо
пальцем:
     -- Иди-ка сюда, кареглазый!
     Римо подошел к столу.
     Ванесса, примостившись на краешке, обхватила его руками.
     -- Между прочим, и ты вполне можешь оказаться мистером Гордонсом. Нука,
сейчас мы тебя проверим...
     Она притянула его к себе, крепко поцеловала и откинулась назад на стол,
увлекая Римо.
     -- Сама не пойму, но что-то в тебе  есть  такое...  притягательное,  --
сказала  она.  --  Это,  конечно, не твой интеллект, а нечто возбуждающее на
уровне подсознания. Хочу быть твоей! Немедленно!
     Одним движением она расстегнула все  пуговицы  на  блузке,  подняла  до
талии подол юбки.
     -- Я нравлюсь многим женщинам, они прямо-таки загораются, как лампочки,
-- сказал  Римо.  --  Но  вы  с  вашими проводами вполне можете обойтись без
мужчины и включать себя прямо в сеть.
     -- Ничего, все эти провода -- как бы контрольный пульт на случай,  если
у  тебя что-то не заладится, как это бывает у каждого второго мужчины... Ну,
поехали!
     Римо пустил в ход свои опытные ласковые руки и... чуть было не свалился
со стола: по залу прокатился рев басовитого голоса:
     -- Левее!
     Римо огляделся по сторонам: в зале, кроме них, никого не было.
     -- Что за дьвольщина?
     -- Это компьютер, наш мистер Даниэльс. Он будет подсказывать тебе, если
что не так.
     -- Черт знает что!
     -- Ладно, поехали!
     -- Воистину, перед вашей нежностью и обходительностью не устоит мужское
сердце.
     -- Поменьше болтай и делай свое дело! Кстати, на кого ты работаешь?
     -- На правительство. Секретная служба, -- соврал Римо. -- Мы занимаемся
фальшивыми долларами мистера Гордонса.
     Снова пустив в ход руки, Римо решил, что не пойдет на поводу у какого--
то компьютера, и поэтому повел рукой не влево, а еще правее,  чем  в  первый
раз. Компьютер промолчал и даже довольно загудел.
     -- Ах, левее, да? -- бормотал Римо. -- Ну, это мы еще посмотрим!
     Он  продвинул руку еще правее. Тихое мычание компьютера перешло в стон.
Римо обнял другой рукой атласные бедра Ванессы Карлтон. Стон усилился.
     -- Да, да, так, хорошо! -- забасили динамики компьютера.
     Римо слился воедино с доктором Карлтон прямо на столе, и тут же на весь
зал загремел металлический рев компьютера:
     -- Изумительно! Изумительно! Сказка! Чудо!
     Римо стало не по себе. Не всякий любит заниматься любовью на публике. К
тому же мистер Даниэльс обладал  баритоном,  что  также  делу  не  помогало.
Разозлившись, Римо всерьез принялся за работу.
     -- Чудо, чудо! -- продолжал грохотать компьютер. Тембр его голоса начал
меняться  --  с баритона перешел на тенор, с тенора на сопрано, с сопрано на
фальцет... Темп все убыстрялся,  отдельные  звуки  начали  терять  четкость,
слова становились неразборчивыми.
     Слово "чудо" повторялось снова и снова, потом машина начала сбиваться:
     -- Чу-до-чу-до-ччу-ддо! Чу-до-чу! До-чу-до-чу!
     Тут компьютер разразился резким, неприятным смехом кастрата, переросшим
в визг.
     Римо выругался и сорвал провода с головы партнерши. Металлический вопль
компьютера  оборвался,  сменившись нежными стонами и лепетом доктора Ванессы
Карлтон:
     --...до-чу-до!А-а-а-а!О-о-о!
     Она  содрогнулась  и  так  счастливо  застонала,  что  Римо  захотелось
расцеловать ее. Вместе с чертовым компьютером. Высвободившись из ее объятий,
он отошел от стола.
     -- О, Римо, -- твердила она, -- такое наслаждение! Чудо! Это может даже
заменить алкоголь. Такое наслаждение!..
     Отвернувшись,  чтобы  привести  в  порядок  одежду, Римо поднял глаза и
увидел в дверях мистера Смирнофф. Он стоял,  молча  уставившись  на  доктора
Карлтон, которая лежала на столе, томно бормоча:
     -- Это было чудно, я так счастлива, мне так хорошо...
     Поправив одежду, Римо снова повернулся к ней:
     -- Ну, хорошо, так где мистер Гордонс держит оборудование для печатания
фальшивых денег?
     Вопрос вызвал у нее смех.
     -- Я ничего не знаю ни о каких фальшивых деньгах, -- сказала она.
     Смех  ее,  однако,  звучал неестественно. Римо решил до поры до времени
отложить обсуждение этого вопроса.
     -- Посоветуй, как с ним можно совладать? В чем его слабое место?
     -- Запомни, Римо: его интеллектуальные  способности  можно  сравнить  с
разумом  пятилетнего ребенка. Он вспыльчив и непоследователен. -- Она села и
начала приводить себя в порядок. --  В  этом  его  слабость.  Ты  бы  с  ним
запросто  разделался,  если  бы  эти  кретины  в  Вашингтоне не передали ему
программу творческого интеллекта.
     Он кивнул и собрался уходить.
     -- Римо! -- окликнула его Ванесса.
     Он оглянулся.
     -- А как он выглядит?
     -- Кто? Гордонс?
     Она кивнула.
     Римо описал ей мистера Гордонса: рост чуть больше шести футов,  светлые
волосы,   губы  тонкие,  глаза  голубые.  Он  еще  не  закончил,  когда  она
рассмеялась.
     -- Мне было интересно, чей облик он примет.
     -- Ну?
     -- Он взял за образец фотографию  на  моем  столе.  Гордонс  скопировал
облик моего отца.

     ГЛАВА СЕДЬМАЯ

     --  Мне  это  не  нравится,  --  сказал  задумчиво  Римо,  глядя в окно
"Боинга747", уносящего их на восток Штатов -- в Нью-Йорк.
     -- Что именно? -- спросил Чиун, безмятежно развалившись  в  крайнем  от
прохода   кресле,   придерживая  висящую  на  шее  свинцовую  штуковину.  --
Внимательно следи за этим крылом, -- быстро добавил он.
     -- Смитти опять вызывает нас в Нью-Йорк. Наверное, что-то очень важное.
     -- Почему ты так думаешь? Потому что нас вызывает император Смит? А что
важного, собственно, это может означать? Может быть, он просто снова  сходит
с ума? Если помнишь, он и раньше, бывало, терял рассудок. Например, когда он
был  в  месте,  называемом  Цинцинатти,  а ты пытался разыскать его в месте,
которое называется Питтсбург.
     -- Ну, ладно, ладно? -- сказал Римо. -- Лучше  не  будем  об  этом.  Во
всяком случае я рад, что ты снова согласился работать на него.
     -- А разве в этом кто-нибудь сомневался? Мы должны атаковать. Он нам за
это заплатит.  А  мы  что,  откажемся  от его золота? В этом случае мы будем
такими же безумцами, как и он, такими же, каким он был,  когда  находился  в
том месте, которое называется Цинцинатти, а мы в это время пытались...
     Римо постарался отключиться от монолога Чиуна и снова уставился в окно.
     Несколько  часов спустя они встретились со Смитом и убедились, что он в
здравом уме. Он ждал их в  подвальном  помещении  крупнейшего  нью-йоркского
банка. Лицо его вытянулось, а выражение было еще более кислым, чем обычно.
     -- В чем дело, Смитти? Что произошло? -- бодро приветствовал его Римо.
     -- Вы разузнали, где мистер Гордонс печатает свои фальшивки?
     Римо отрицательно покачал головой.
     -- Тогда у нас серьезные неприятности.
     --  А  когда  у  нас  их  не было? Вы не замечали, что при каждой нашей
встрече вот уже десять лет оказывается, что у нас неприятности. На  нас  все
время  обрушиваются  небеса.  Но  на сей раз неприятность, конечно же, самая
неприятная: ведь опасность угрожает Всемогущему доллару!
     Теперь наступила очередь Смита помотать головой.
     -- Нет, не доллару, -- сказал он, -- а вам.
     -- Вот видишь,  --  обратился  Чиун  к  Римо,  --  оказывается,  ничего
важного. Это всего лишь ты.
     По мнению Римо, это как раз и придавало делу весьма серьезный оборот.
     -- При чем здесь я? -- спросил он.
     Смит протянул ему листок желтой бумаги.
     -- Мы получили вот это, -- сказал он.
     Римо  взял  бумагу  и,  перед  тем  как  прочитать, ощупал ее кончиками
пальцев. Она была тонкая, тоньше луковой шелухи, но жесткая и прочная. Такой
бумаги раньше ему  держать  в  руках  не  приходилось.  Римо  ознакомился  с
содержанием:
     "ТЕМ, КОГО ЭТО МОЖЕТ КАСАТЬСЯ:
     "Привет"  вполне достаточно. Пожалуйста, имейте в виду, что если мне не
будет вручена голова того, кто в высокой степени вероятности является  Римо,
бумажные деньги в сумме одного миллиарда долларов будут разбросаны над одним
из  американских  городов  без  предупреждения.  Это  серьезное  обещание. Я
предложил  бы  Вам  выпить,  но  это  невозможно  по  почте.  С   наилучшими
пожеланиями, искренне Ваш, мистер Гордонс".
     Записка,  казалось,  была отпечатана на машинке, но если при машинописи
правая граница текста по вертикали получается неровной, то  в  этой  записке
эта  линия  была  абсолютно ровной, как будто текст предварительно отлили на
линотипе. Римо перевернул листок и заметил бугорки на обороте в тех  местах,
где на лицевой стороне были отпечатаны знаки препинания.
     -- Что вы об этом думаете? -- спросил Смит.
     --  Качественно  исполнено,  --  ответил Римо. -- Правое поле абсолютно
ровное. Посмотри-ка, Чиун! Абсолютно ровное поле.  Это  машинопись,  хотя  я
никогда  в  жизни  не  видел  пишущей  машинки,  на  которой  можно  было бы
выравнивать правую границу текста.
     -- Прекратите, Римо! -- рассердился Смит. -- Мы собрались здесь не  для
того, чтобы обсуждать, как мастерски Гордонс печатает на машинке.
     --  Вы  просто  завидуете  ему,  Смитти. Бьюсь об заклад: вы не сможете
напечатать ни одной страницы с такими ровными полями справа,  а  вот  мистер
Гордонс может. Над этим стоит задуматься: вам это тоже должно быть по силам,
так как оба вы -- роботы.
     Смит изумленно поднял брови:
     -- Роботы?!
     -- Да! Роботы! Бездушная нежить. Только он более совершенный робот, чем
вы, поскольку  в состоянии так печатать. А вы умеете только играть со своими
компьютерами. У вас, видимо, что-то сломалось, а, Смитти?
     -- Чиун, -- спросил Смит,  --  это  правда?  Гордонс  --  действительно
робот?
     -- Да, -- сказал Чиун. -- Мы давно знаем об этом.
     -- "Мы" знаем?! -- воскликнул Римо. -- Почему это "мы"?
     -- Поправку принимаю, -- сказал Чиун. -- Правильно, не "мы", а я.
     --  Вот  это да! -- сказал Римо. -- Ты, значит, знал? Расскажи ему, что
это я узнал и сказал тебе!
     -- Римо только подтвердил мои давние догадки.  Если  человек  ходит  не
по--  человечески,  говорит не по-человечески и поступает не по-человечески,
естественно предположить, что это вовсе и не человек.
     Заметив, что Смит смотрит на него, ожидая дальнейших разъяснений,  Римо
пожал плечами:
     --  Что  тут  скажешь?  Каким-то  боком  ко всему этому имеет отношение
доктор Ванесса Карлтон. Она делает всякие  компьютерные  штучки  для  ракет.
Гордонс  был у нее чем-то вроде компьютера, настроенного на выживание. Когда
он случайно услышал ее слова, что  лаборатория  будет  закрыта,  потому  что
правительство  прекращает  финансирование,  он  принял  человеческий облик и
сбежал оттуда. Потому что все, что он знает и умеет, связано с  единственным
вопросом  --  как  выжить? Ну, а потом наше тупое правительство передумало и
снова выделило ассигнования.
     -- Правительство и не думало менять своего решения, --  возразил  Смит,
-- оно прекратило финансирование исследований доктора Карлтон еще два месяца
назад,
     --  Какая  разница?  Так  или  иначе  этот  робот  сейчас  на  свободе,
соображая, что бы еще сделать, чтобы выжить. Он  считает,  что  это  просто.
Попробовал бы он выжить на месте домашней хозяйки -- при нынешних-то ценах!
     --  Я  думаю,  --  сказал  Смит,  --  что  с  точки зрения технического
устройства он андроид.
     -- Нет. Он -- робот, -- возразил Римо.
     -- Робот -- это машина, которая и выглядит как  машина.  Андроид  имеет
гуманоидное обличье и действует подобно человеку.
     -- Ладно, пусть будет андроид. Это решает проблему?
     --  Проблема -- в вас. Кроме меня, правда, никто не знает точно, ни кто
вы, ни чем  занимаетесь.  Но  кое-кто  в  Казначействе  из  тех,  с  кем  вы
встречались, считает, что мы должны дать мистеру Гордонсу все, что он хочет.
И это мнение имеет сторонников в окружении президента.
     -- А Форсайт? -- спросил Римо.
     Смит кивнул.
     Чиун  играл  с  трехпозиционным выключателем, включая то малый свет, то
большой, то выключая его вообще, так что комната периодически погружалась  в
полную темноту.
     --  А  если  президент  согласится?  --  спросил Римо. Смит молча пожал
плечами. Чиун выдрал выключатель из настольной лампы и зажал его в руке.
     -- Где предполагается вручить ему мою голову? -- спросил Римо.
     -- Она должна быть положена в урну, стоящую  возле  стойки  регистрации
билетов  компании  "Истерн  эйрлайнз" в аэропорту Далласа в любой день после
трех часов утра. Мистер Гордонс передал это Форсайту по  телефону.  Если  бы
вам удалось найти, где он печатает деньги!
     Прихватив с собой выключатель, Чиун двинулся к выходу.
     --  Римо,  --  позвал  он,  --  оставим  императора Смита наедине с его
думами!
     Взяв Римо за локоть, он вывел его из комнаты.
     -- Не стоит говорить с ним, -- шепнул он Римо. -- Он опять сошел с ума.

     ГЛАВА ВОСЬМАЯ

     Чиун настаивал на немедленной встрече с Форсайтом. Римо заявил, что ему
наплевать на этого Форсайта и век бы его не видеть.  По  мнению  Чиуна,  это
доказывало,  что Римо глуп и ни в чем не разбирается. Чего еще можно ожидать
от белого с его рыхлой комплекцией, смешными  большими  ногами  и  руками  с
толстыми запястьями.
     --  Недоумки  стараются поступать, как все. Они думают, что это придает
им силу. Но сколько ни собирай  вместе  дураков,  они  все  равно  останутся
дураками.
     -- Ну хватит, -- сказал Римо. Он решил прекратить беседу и уж во всяком
случае не говорить Чиуну, где находится офис Форсайта.
     Когда они сели в такси, Чиун сказал водителю:
     -- Отвезите нас в офис мистера Форсайта.
     -- Куда? -- переспросил водитель.
     -- В офис мистера Форсайта. Он -- важная шишка, вы должны его знать. --
Чиун наклонился  к  водителю  и доверительно шепнул: -- Он тоже белый, как и
вы.
     -- Слушай, приятель, не знаю я никакого Форсайта.
     -- А я его вам сейчас опишу. Он противный и глупый. Самый  противный  и
самый глупый.
     Водитель  оглянулся на Римо, в расчете на его помощь, однако тот ничего
не сказал.
     -- А какое в этом противном городе самое уродливое здание?  --  спросил
Чиун.
     --  Ну,  это  легче легкого. Для Казначейства построили здание, которое
выглядит, как мавзолей.
     -- Вот туда нас и везите, -- сказал Чиун, удобно располагаясь на заднем
сиденье. -- Где же еще, если не там, может находиться Форсайт?
     Здание Казначейства напоминало  склеп-мавзолей  потому,  что  оно  было
спроектировано  наподобие  гробницы Мавзолов, сооруженной в IV веке до нашей
эры. Имя его осталось в веках, поскольку  подобного  типа  сооружения  стали
называться мавзолеями.
     Чиун  подождал, пока Римо расплачивался с таксистом. Внутри их встретил
сидящий за столом охранник в форме.
     -- Мы ищем мистера Форсайта, -- сказал, подойдя к охраннику, Чиун.
     -- Не смеши человека, -- сказал Римо.
     -- Вам назначена встреча? Он ждет вас? -- спросил охранник.
     -- Всякий почтет за честь встретиться с  Мастером  Синанджу,  --  важно
изрек Чиун.
     -- С кем, простите?
     -- Передайте ему, что прибыл Мастер Синанджу со слугой.
     -- Слуга -- это я, -- пояснил Римо.
     -- А я -- Мастер Синанджу, -- добавил Чиун.
     -- Ну, а я тогда -- белый ферзь, -- сказал охранник. -- Убирайтесь!
     С  помощью  большого  пальца,  нажавшего охраннику куда-то под ключицу,
Чиуну удалось моментально урезонить охранника и заставить  его  позвонить  в
офис господина Форсайта.
     --  Сэр, -- сказал страж голосом, прерывающимся от боли, -- здесь внизу
находится господин, называющий себя каким-то мастером. Он желает  поговорить
с вами... Шизоидный кранк... Да, я подожду.
     -- А что это означает? -- спросил Чиун у Римо.
     -- Что?
     -- Ну, это, "шиферный кран", что ли...
     -- Это означает, что ты -- псих.
     Чиун  впился  взглядом в охранника, который вслух повторил услышанную в
трубке фразу:
     -- Мистер Форсайт не знает никакого мастера?
     Охранник беспомощно пожал плечами, подняв глаза на Чиуна.
     -- Скажите, что здесь находится  также  и  Римо,  --  посоветовал  Римо
охраннику.
     --  Здесь  находится  также некто по имени Римо, -- быстро проговорил в
трубку охранник.
     Он подождал с  минуту,  потом  облегченно  вздохнул  и  повесил  трубку
медленно  и  аккуратно,  потому  что  при  любом резком движении острая боль
пронизала не только плечо, но и всю верхнюю половину тела.
     -- Он примет вас.
     -- Чиун, оставь его в покое! -- попросил Римо.
     Чиун нажал еще разок и отпустил, наконец,  охранника,  который  тут  же
схватился  левой  рукой  за  правое  плечо  и стал усиленно массировать его,
пытаясь унять боль.
     -- Нет будущего у страны, в которой имя Римо служит пропуском, а Мастер
Синанджу не известен, -- проворчал Чиун.
     -- Ты же знаешь белых -- они всегда заодно, -- сказал Римо.
     -- Вот именно, -- крякнул Чиун, -- истинная правда!
     Форсайт ждал их в офисе на пятом этаже. Когда  они  вошли,  он  остался
сидеть за столом в огромном кабинете, но Римо простил ему отсутствие хороших
манер,  посчитав это уступкой хорошему вкусу: пока Форсайт сидел, над столом
была видна только его розовая рубашка  с  бордовыми  цветами.  Позже,  когда
Форсайт  поднялся,  Римо увидел такой же расцветки брюки, которые делали его
похожим на уличного торговца ракушками на Багамских  островах.  Для  полного
сходства  не  хватало только соломенной шляпы, которую Римо тут же заметил в
углу, на столике.
     -- Рад снова видеть вас, мистер Мастер, -- сказал Чиуну Форсайт.  --  И
вас. Римо, кажется?
     Римо не сомневался, что Форсайт прекрасно помнит его имя, раз речь идет
о его  голове,  которую  требовал мистер Гордонс, угрожая в противном случае
покрыть город сугробами из фальшивых банкнот.
     Чиун кивнул в знак приветствия. Римо не отреагировал никак.
     -- Чем могу быть полезен? -- спросил Форсайт.
     Римо взглянул на Чиуна, который  безмолвно  и  неподвижно  стоял  перед
столом Форсайта.
     Чтобы заполнить неловкую паузу, Римо сказал:
     -- Мы хотели узнать, как обстоят дела с мистером Гордонсом.
     --  О,  мы  пытаемся  выйти на его след. После того, как вы получили от
него в аэропорту эти пластины,  мы  ничего  о  нем  не  слышали,  --  соврал
Форсайт. -- Абсолютно ничего. Может быть, вам повезло больше?
     Вдохновенная ложь заслуживает достойного ответа.
     --  Мы  немного покопались в его биографии, -- сказал Римо. Чиун бросил
на него предупреждающий взгляд. Римо продолжал: -- Родом  он  из  небольшого
городка  в  штате Миссури. Его отец -- он давно умер -- был печатником. Мать
зарабатывала стиркой белья. Он учился  в  школе,  каким-то  образом  избежал
призыва   в   армию   и  отправки  в  Корею,  работал  учителем.  Увлекается
моделированием, любит смотреть по телевизору бейсбол и вышивать  гарусом  по
канве. Не пьет и не курит. Атеист.
     -- Здорово! -- с энтузиазмом воскликнул Форсайт. -- Просто удивительно,
как вы в столь краткий срок смогли узнать так много. Я просто поражен!
     Римо глупо улыбался в ответ на глупую улыбку Форсайта.
     Чиун продолжал молча взирать на человека за письменным столом.
     --  Может  быть, парни, совместными усилиями нам удастся изловить этого
Гордонса? -- с надеждой в голосе сказал Форсайт.
     -- Может быть, парень, -- сказал Римо. -- Полный  вперед!  Нам  это  по
силам, надо только дружно навалиться на весла. И так далее, и тому подобное.
     --  Точно,  --  сказал Форсайт. -- Прямо мои мысли! У вас, кстати, есть
где остановиться?
     Римо отрицательно помотал головой.
     --  Минуточку!  --  сказал  Форсайт  и  поднял  трубку.  Набрав   номер
гостиницы,  он  попросил позвать к телефону управляющего. -- Алло, Фредерик!
Это Форсайт. Только что в город прибыли  очень  важные  люди...  --  тут  он
подмигнул Римо, -- и я хочу, чтобы вы разместили их у себя на ночь. Дайте им
особенную  комнату.  Второй этаж. Вблизи центрального лифта... Это подойдет!
Забронируйте ее на имя мистера Мастера... Нет, лучше на имя мистера Римо. До
встречи, Фредерик.
     Довольно ухмыляясь, Форсайт повесил трубку.
     -- Итак: гостиница "Кэрол армз", номер  226.  Отличное  место,  ребята!
Передохните  слегка, а вечерком встретимся снова. Я вам позвоню. Может быть,
за это время появятся новости о  мистере  Гордонсе.  --  Он  улыбнулся  Римо
ободряющей улыбкой.
     Чиун продолжал молча смотреть на Форсайта.
     Римо согласно кивнул.
     Форсайт  встал  (вот  тут-то  и  Римо  увидел  его  штаны в цветочек) и
протянул руку сначала Римо, а потом -- Чиуну, но тот предпочел сделать  вид,
что не заметил ее, и продолжал пялиться на хозяина кабинета. Ладонь Форсайта
на мгновение повисла в воздухе, а затем опустилась.
     --  Ладно, парни, поговорим вечерком, -- сказал Форсайт. -- Мне в самом
деле было приятно встретиться с вами. Я  уж  было  беспокоиться  начал,  что
вдруг больше не увидимся. Но все же надеялся, честное слово!
     Он  сел, давая понять, что аудиенция окончена. Римо повернулся к двери.
Чиун бросил последний взгляд на Форсайта и последовал за Римо.
     Уже на выходе Римо посмотрел в висевшее на стене зеркало: рука Форсайта
змеей ползла к телефону. Пальцы выстукивали нетерпеливую дробь на столе.  Он
ждал, когда они выйдут, чтобы куда-то позвонить.
     --  Ты  был  очень  красноречив,  --  заметил  Римо, когда они вышли из
здания. -- Просто заговорил всех!
     -- Мне не о чем говорить с человеком, который смешно одевается.
     -- А тебе  никогда  не  говорили,  что  неприлично  так  таращиться  на
человека? Что ты в нем нашел?
     -- Я смотрел на его голову.

     ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

     Номер  в гостинице был идеальным капканом. Находился он в дальнем конце
коридора, возле лифта.  Пожарная  лестница  проходила  как  раз  мимо  окна.
Выдвижной  ее  конец  свисал  над  землей  так низко, что любой человек мог,
подпрыгнув, схватиться за нижнюю перекладину, а на площадке у  окна  комнаты
номер  226  можно было разместить целый взвод. И дверь, и окно комнаты легко
могли быть заблокированы.
     -- Чиун, это -- ловушка, -- сказал Римо, осмотрев помещение. Сбросив  с
ног легкие мокасины, он откинулся на кровать.
     --  Да, -- подтвердил Чиун. Его глаза остановились на стоявшем на столе
цветном телевизоре. Он быстро подошел и включил его. -- Ты знаешь --  я  уже
почти две недели не смотрю свои чудные истории!
     -- Лопни мои глаза, ты заметил, как он на меня смотрел?
     -- Конечно, -- сказал Чиун. -- Как на лакомое блюдо.
     Из хаоса линий на экране телевизора постепенно проступило изображение.
     --  А  зачем  тебе,  собственно  говоря,  требовалось  его повидать? --
спросил Римо.
     -- Мы атакуем мистера Гордонса. Нельзя позволять, чтобы  нас  отвлекала
от  важного  дела  эта  обезьяна  в  штанах  в цветочек, охотящаяся за твоей
головой.
     -- Интересно, -- подумал Римо вслух, -- неужели Форсайт явится за  нами
сам?
     Чиун щелкал переключателем каналов, питая слабую надежду, что, несмотря
на позднее  время,  где-то  возможно  все-таки  показывают  одну  из дневных
мыльных опер.
     -- Да, он придет сам, -- сказал он.
     -- Ты уверен?
     -- Уверен. Потому что твой мистер Форсайт -- идиот.
     Сколько ни крутил Чиун ручку переключателя, мыльных опер он  так  и  не
нашел.  По  всем  каналам  передавали  либо  новости,  либо  образовательные
программы для детей. Он с силой ударил по клавише выключателя и отколол край
пластмассового корпуса.
     -- Это -- страна идиотов, -- сказал он раздраженно. -- И с какой  стати
должен  мистер  Форсайт  отличаться от тебя или от тех идиотов в Вашингтоне,
которые проводят опросы и планируют ваши телевизионные программы? Ведь  ваше
правительство располагается в Вашингтоне, так?
     -- Так.
     -- Почему же тогда оно ничего не дает на телевидение? Их последнее шоу,
которое  они  передавали,  было  очень  забавным. Помнишь, там еще был такой
толстяк, который все задавал вопросы, и тот, что с  Гавайских  островов?  Он
очень  смешно  говорил.  Это  шоу  должно  было всем понравиться. Почему они
изъяли его из программы?
     -- Это было не  шоу,  --  объяснил  Римо,  --  а  трансляция  заседания
сенатского комитета, и когда оно закончилось, прекратились и передачи.
     -- Не шоу?!
     -- Нет.
     -- Они показывали, как работает ваше правительство?
     -- Да.
     -- Да поможет Америке Бог!

     Руководитель  группы  Фрэнсис  Форсайт, прикомандированный ЦРУ в помощь
Казначейству, не собирался ждать, когда Америке поможет Бог, поскольку,  как
правильно охарактеризовал его Чиун, он был идиотом.
     Как  только  Чиун  и  Римо  покинули его офис, он вызвал к себе старших
советников, которых взял с собой из ЦРУ, чтобы "сдать в архив это  дельце  о
фальшивых деньгах".
     Ожидая,  пока соберутся ассистенты, Форсайт сидел, закинув ноги на стол
и покуривая сигарету в длинном мундштуке со специальным водяным фильтром.
     Вошли двое и молча сели. Третий, входя, спросил:
     -- Чем займемся, шеф?
     -- Надо кое-кому отрубить голову, -- ответил, ухмыляясь, Форсайт.
     Он снял ноги со стола, швырнул сигарету в пепельницу  и  потер  руки  в
радостном  предвкушении  предстоящих  ночью  дел.  Он знал, что именно такие
непосредственные, оперативные действия у него получаются лучше всего. Они  и
создали  ему  соответствующую  репутацию,  благодаря  которой он продвигался
вверх по служебной лестнице.
     Во время Второй мировой войны он числился в составе американских  войск
в  Европе  в качестве офицера-шифровальщика. Однажды нацисты решили заманить
американцев  в  ловушку.  Разведка  американцев  перехватила   зашифрованное
сообщение  немцев.  Командир  части  передал  его  Форсайту,  который в свою
очередь отдал его для расшифровки  имевшемуся  в  его  команде  криптографу.
Минут  через  пять  ему сообщили, что генерал требует немедленно представить
ему  расшифрованное   сообщение.   Форсайт   буквально   выдернул   из   рук
дешифровальщика  бумажку  с  записью  перехвата  и листок с его неоконченным
"переводом" и поспешил в генеральскую палатку.
     По дороге он  попытался  закончить  декодирование  сообщения.  Представ
перед  генералом,  он  лихо  доложил, что в расшифрованном им радиоперехвате
немецкого сообщения говорится о том, что немцы намерены захватить два города
в качестве  плацдарма  и,  развивая  успех,  глубоко  вклиниться  в  занятую
американскими  войсками  территорию.  Главный удар будет нанесен по первому,
ближайшему к фашистам, городу. Так сказано в шифровке, заверил он генерала.
     Генерал срочно направил подкрепления в этот город, но  когда  они  туда
прибыли,  то  оказалось, что ударные немецкие части захватили совсем другой,
второй город. Оказавшись таким образом отрезанными  от  своих  главных  сил,
немецкая группировка сдалась окружившим их американцам.
     На  допросе  командир  окруженной  немецкой  группировки  не переставал
изумляться, как все-таки американцам удалось избежать ловушки.
     -- Какой  ловушки?  --  спросил  через  переводчика  допрашивавший  его
Форсайт.
     Фашистский  офицер объяснил, что ловушка строилась в расчете на то, что
американцы перехватят специально для этого составленное и легко  поддающееся
расшифровке сообщение.
     --  Мы  рассчитывали, -- объяснил он, -- что когда вы его перехватите и
прочтете, что первый город не заслуживает главного удара,  то,  естественно,
направите  свои  части  поддержки  во  второй  город, где мы их, заранее там
расположившись, и встретим. Вместо этого вы направили их в первый  город,  и
они оказались у нас в тылу. Как вам это удалось?
     --  Военная  хитрость,  --  ответил Форсайт, не желая признаваться даже
себе в том,  что  он  --  слишком  большой  болван,  чтобы  его  можно  было
одурачить.
     В  результате  Форсайт  получил  повышение, а после войны был принят на
работу в ЦРУ. Последовали дальнейшие успехи, по большей части  случайные,  и
вот  теперь,  много  лет  спустя,  он оказался за письменным столом в здании
Казначейства, чтобы спасти Америку от угрозы, которую  представляет  для  ее
экономики  массовый  выброс  в  обращение фальшивых стодолларовых банкнот, с
неподдельным удовольствием вспоминая славные денечки, когда он почти  что  в
одиночку боролся с нацистской угрозой и побеждал.
     Нацистов,  конечно,  уже  не было, зато появились другие враги. Один из
них -- мистер Гордонс. Судя по всему, этот расхлюстанный штатский типчик  --
Римо  -- тоже может быть причислен к лагерю противника. Ну, а если один враг
желает получить голову другого врага, то кому от этого плохо?
     Правда, у этого Римо  имеются  высокопоставленные  покровители,  но  им
совсем  не  обязательно  знать,  что  решение  о  выдаче головы Римо мистеру
Гордонсу  было  принято  им,  Форсайтом,  единолично,  без  согласования   с
начальством.  Во  всяком  случае  сам  он  будет  помалкивать,  если  только
останется от этого в выигрыше.  Ну,  а  пока  суд  да  дело,  Форсайт  будет
действовать  так,  как  он  считает  нужным  действовать  в  государственных
интересах.
     Вместе с помощниками Форсайт тщательно проработал все детали  операции,
назначенной  на  ближайшую  ночь. Азиат не в счет. Если он окажется у них на
пути, то его, конечно, тоже придется убрать. А вообще им нужно тело Римо,  а
вернее часть тела -- голова.
     Глаза  Форсайта  лихорадочно  блестели,  он  нервно  разминал  ладонями
заплывшие жиром щеки. Жир давно уже сгладил то,  что  было  когда-то  слегка
выдающимися скулами.
     --  Быстрота действий очень важна, -- говорил Форсайт, -- но еще важнее
правильный выбор времени. На нашей стороне фактор внезапности. Эти двое, как
подсадные утки, ничего не подозревают. Плевое дело! Встретимся в  проулке  в
23.55.

     -- Как насчет утки на ужин? -- спросил Чиун.
     -- Терпеть не могу утку, -- ответил Римо. -- К тому же может оказаться,
что ее  просто  не  успеют  хорошо зажарить до того, как Форсайт начнет свою
атаку.
     Чиун с сомнением покачал головой:
     -- Он не нападет раньше полуночи.
     -- Почему?
     -- Я уже объяснял. Он -- идиот, а идиоты всегда нападают в полночь.
     Самоуверенность старика начинала раздражать Римо. Лежа на  кровати,  он
старался  прикинуть  лучшее  время  для тайного нападения. Но, как ни крути,
выходило -- полночь.
     -- Так как же насчет утки? -- терпеливо спросил Чиун.
     -- Нет. Никаких уток! -- Римо схватил телефонную  трубку  и  заказал  в
номер рис и рыбу.
     Поужинав, Чиун предложил лечь спать.
     -- Завтра у нас будет, возможно, тяжелый день, -- пояснил он.
     Римо  кивнул.  Взяв  со  стола две пустые тарелки, он примостил одну на
верхнем углу рамы окна, выходящего на пожарную лестницу, а  вторую  просунул
вертикально в щель входной двери.
     Чиун молча наблюдал за его манипуляциями.
     --  Это  будет  чем-то вроде системы раннего предупреждения, -- пояснил
Римо.
     Чиун что-то буркнул себе под нос.
     Позже, когда был выключен свет и воцарилась тишина,  Римо  почувствовал
легкое  движение  воздуха,  но  слух его не уловил ни малейшего звука. Потом
послышался недовольный шепот Чиуна:
     -- Тарелки... А  почему  не  коровьи  колокольчики?  Или  осветительные
ракеты?  А  может  быть,  нанять  охрану,  чтобы  она предупредила нас об их
приходе? Фокусы! Все время его так и тянет на фокусы. Никак не может понять,
что суть искусства -- в его чистоте.
     Вынув тарелку из дверной щели и  сняв  другую  с  окна,  Чиун  тихонько
поставил их на краешек стола. Римо не видел Чиуна, хотя слышал его голос.
     Почти не дыша, Римо молча лежал на кровати.
     Удовлетворенный  тем,  что  теперь  они ничем не защищены от внезапного
нападения, Чиун свернулся калачиком на соломенной циновке в углу  комнаты  и
почти мгновенно уснул. Перед тем как заснуть, он тихо сказал:
     -- Спокойной ночи, Римо, я знаю, что ты еще не спишь.
     --  Да  как тут заснешь, когда в комнате такой шум и грохот? -- ответил
Римо.
     Нападение началось в ноль часов, ноль-ноль минут, сорок восемь секунд.
     Атаке предшествовал грохот прокатившегося по асфальту мусорного  бачка,
на  который  наткнулся  в  темноте  под  пожарной  лестницей кто-то из людей
Форсайта. Бачок пришелся кстати -- изловленный  и  поставленный  на  прежнее
место,  он  послужил  подставкой для одного из помощников Форсайта, который,
взгромоздившись на него, дотянулся до нижней,  выдвижной,  секции  лестницы.
Она  подалась  вниз со скрежетом, сравнимым разве что с лязгом, производимым
бортом корабля, трущегося об айсберг.
     Сам Форсайт, правда, этого шума не слышал. Сверив свои  часы  с  часами
тех помощников, которые не забыли взять их с собой, и прихватив третьего, по
имени  Ал,  Форсайт  проник в гостиницу через черный ход и, преодолев крутые
ступеньки лестничных маршей в тыльной части здания, поднялся на второй этаж.
Продвигаясь по коридору к комнате 226, Форсайт наткнулся на какой-то  столик
и сбил на пол вазу с пластмассовыми цветами.
     Оставив  ее  там,  куда  она откатилась, они с Алом осторожно подошли к
дверям комнаты  226.  Форсайт  стоял,  молча  сжимая  и  разжимая  кулаки  и
чувствуя,  как  кровь  приливает  к кончикам пальцев. Все теперь зависело от
кончиков пальцев. Именно  они  должны  подсказать  момент,  когда  он  будет
психологически  готов к броску. Он потер кончики пальцев правой руки о левую
ладонь.
     -- Ты не спишь, Чиун? -- тихо спросил Римо.
     -- Сплю. Хочу, чтобы меня убили во сне.
     -- Чего они ждут там под дверью?
     -- Кто знает? Может быть, они просто потирают кончики пальцев.
     Форсайт посмотрел на часы и начал потихоньку вставлять ключ  в  дверной
замок.  Он  не  сразу  попал в замочную скважину, поскольку не сводил глаз с
фосфоресцирующего циферблата своих наручных электронных часов "Таймекс".
     Стоящий позади него Ал нервно переминался с ноги на ногу. Он  переносил
вес сначала на правую ногу, потом на левую, потом снова на правую -- опять и
опять.  Чисто  случайно  ему  удалось  найти  это  единственно возможное для
человека положение, при  котором  он  находится  в  состоянии  неустойчивого
равновесия.
     Когда  секундная стрелка на часах Форсайта приостановилась на мгновение
на цифре одиннадцать, он весь напрягся  --  оставалось  всего  пять  секунд.
Вынул  из  пиджака  пистолет  32-го  калибра,  изрядно  поизносившийся за те
несчетные часы, которые проводил с ним Форсайт на тренировочных стрельбах  в
тире,  повернул в замке ключ, резко распахнул дверь и ворвался в комнату. За
ним ринулся его помощник. Форсайт резко остановился; не ожидавший  этого  Ал
налетел  на  него, и Форсайт, спотыкаясь и взмахивая руками, точно крыльями,
сделал еще несколько шагов вперед. В комнате стало светло от лампы, горевшей
в холле. Римо посмотрел на Чиуна и сожалеюще покачал головой. Остановившись,
наконец,  и  восстановив  равновесие,  Форсайт  увидел  Римо  в  кровати   и
ухмыльнулся. Лежащего в Углу на соломенной подстилке Чиуна он не видел.
     Форсайт  снова  ухмыльнулся,  ожидая,  что вот-вот в окне покажутся два
других помощника. Капкан захлопнется, и жертву  можно  будет  брать  с  двух
сторон, как берут насекомое пинцетом.
     Все  молча ждали. В комнате висела тишина. Стоящий рядом с Форсайтом Ал
чувствовал себя неуверенно и досадовал, что  Форсайт  не  разрешил  взять  с
собой  револьвер.  Шеф  настоял  на  том,  чтобы  никто, кроме него, не брал
оружия.
     Подождали еще. Наконец секунд через тридцать, по подсчету Римо,  что-то
скрипнуло  за  окном.  Поднявшиеся  по пожарной лестнице агенты изо всех сил
дергали окно, пытаясь поднять раму, но, будучи недавно покрашенной,  она  не
подавалась.
     -- О Господи! -- сказал Форсайт.
     --  Послушай,  приятель,  -- обратился к нему Римо, -- это смахивает на
налет.
     Голос Римо напомнил Форсайту о его долге и ответственности.
     Посчитав, что двое на пожарной лестнице теперь не нужны, Форсайт жестом
приказал им убираться. Прижавшись носами к стеклу, они пытались рассмотреть,
что происходит  внутри.  Форсайт  поднял  руки  над  головой,   замахал   на
пялившихся  в  окно  агентов  и  заорал "Проваливайте!" Римо видел, как они,
помешкав  секунду-другую,  пожали  плечами  и  отлепились  от  окна.   Через
несколько секунд внизу опять раздался скрежет опустившейся выдвижной секции.
Секундой  позже  скрежет  повторился: агенты спустились на землю, и лестница
поползла вверх, на свое место.
     Форсайт стоял неподвижно, глядя в окно, за которым  больше  не  маячили
силуэты его помощников.
     --  Давайте  скорее, -- поторопил Римо Форсайта, -- не ждать же мне всю
ночь!
     -- Я полагаю, вам хочется узнать, ради чего вам предстоит  умереть,  --
сказал  Форсайт.  Он  отвел  концы губ назад, растянув рот в тонкую полоску,
пытаясь изобразить улыбку.
     -- Разумеется, старина.
     -- Ваша смерть послужит на благо Соединенных Штатов Америки.
     -- Так это имеют в виду, когда говорят "выполни долг и погибни"?
     -- Правильно,  --  подтвердил  Форсайт.  Запоздало  спохватившись,  что
ктонибудь,  проходя  по  коридору,  может заглянуть в открытую дверь и найти
подозрительным вид человека, целящегося  в  другого,  он  бросил  Алу  через
плечо: -- Включи свет и закрой дверь.
     Ал включил стоявшую на столе лампу и направился к двери.
     --  Сначала  закрой  дверь!  -- рявкнул Форсайт. -- Свет потом. Сначала
дверь!
     -- Извините, шеф.
     Нагнувшись к лампе, Ал снова выключил ее и пошел  в  темноте  к  двери,
закрыл  ее,  вернулся и снова включил лампу. Форсайт тем временем возмущенно
сопел носом.
     В тот момент, когда Форсайта и Ала ослепил свет лампы,  Чиун  незаметно
встал  с  циновки.  Когда  Ал  подошел к двери, Чиун вытолкал его в коридор,
шепнув: "Иди домой, ты больше не нужен", и закрыл за ним дверь.
     Ал очутился в коридоре перед запертой изнутри дверью. Для  того,  чтобы
вернуться,  надо  было  постучать  в  дверь,  но  если  постучать, шеф может
отвлечься и потерять контроль над ситуацией. Ал решил,  что  лучше  тихонько
подождать.
     Чиун за спиной Форсайта подошел к столу и включил лампу.
     --  Молодец,  Ал, -- сказал Форсайт. -- Теперь ты все сделал правильно.
-- Он посмотрел на Римо. -- Ага, вы сегодня без старика-китайца...
     -- Нет, почему же, он здесь.
     -- Не ври, парень. Его постель не тронута.
     -- Он спит в углу, на полу.
     Взглянув, куда указывала рука Римо, Форсайт увидел в углу циновку.
     -- Он что, вышел?
     -- Нет.
     -- А где же он?
     -- Позади вас.
     Не оборачиваясь, с саркастической улыбкой  по  поводу  старого  и  всем
известного трюка, Форсайт, не сводя с Римо глаз, спросил через плечо:
     -- Ал, ты видишь китаезу?
     Ал  не  мог ответить, так как находился в коридоре, за дверью, и не мог
слышать вопроса.
     -- Черт побери. Ал, я к тебе обращаюсь!
     -- Здесь нет мистера Ала, -- сказал Чиун.
     Подпрыгнув, как от удара  током,  Форсайт  резко  обернулся  и,  увидев
Чиуна,  отскочил  к  окну,  чтобы  оказаться вне досягаемости и не выпускать
обоих из поля зрения.
     -- О, это вы! -- воскликнул он.
     -- Я -- всегда "я", -- подтвердил Чиун.
     -- Надеюсь, старина, мне не придется вас убить, -- сказал  Форсайт,  --
но  если  вы  шевельнете  хотя  бы  пальцем,  то я это сделаю. Без малейшего
колебания разнесу вас вот из этой штуки. -- Он кивнул на пистолет.
     -- Осторожнее, Чиун, -- сказал Римо. -- Ты имеешь дело с  хладнокровным
убийцей.
     Форсайт повернулся к Римо:
     -- Я собирался рассказать вам, почему вы должны умереть.
     --  Давайте  закругляться,  --  зевнул  Римо.  --  Мне еще надо немного
поспать.
     -- Вам предстоит очень и очень долгий сон, -- сказал Форсайт.
     -- Отлично.
     -- Но сперва я все-таки объясню вам, почему вы должны умереть. Я обязан
это сделать, -- продолжал Форсайт.
     Римо обреченно посмотрел на Чиуна, спокойно примостившегося на  краешке
стола.  Если  этот  идиот собирается говорить вечно, это отнюдь не означает,
что Чиун согласен вечно слушать его стоя.
     Форсайт  объяснял  тем  временем,  что  жизнь  Римо  --  цена,  которую
потребовал   мистер   Гордонс   за   свой  отказ  от  действий,  подрывающих
американскую экономику.
     -- И я пришел сюда для того, чтобы заплатить эту цену, -- сказал он.
     Да, он, Форсайт, в принципе против уступок  шантажистам,  но  в  данном
случае  приходится  учитывать  экстраординарные  обстоятельства и жертвовать
принципами.
     -- Я должен выполнить свой долг, -- сказал он твердо. -- Надеюсь, что и
вы, состоящий  на  государственной  службе,  также  выполните  свой  долг  и
добровольно,  без  лишнего  шума  уйдете  из жизни. Это -- выше нас обоих. Я
уверен, что вы не станете противиться.
     Форсайт замолчал, ожидая ответа. Тишину в комнате нарушало лишь  легкое
размеренное дыхание: Римо крепко спал.
     Форсайт растерянно взглянул на Чиуна.
     -- Как можно убить человека, который ничего не понимает? -- пробормотал
он.
     -- Очень легко, -- ответил Чиун, -- вот так.
     Правой  рукой  он  взял  со  стола  тарелку,  оставшуюся  после  ужина.
Удерживая ее большим, средним и указательным  пальцами  согнутой  кисти,  он
мягко  и  плавно  вытянул  руку  по  направлению  к Форсайту. Тарелка словно
прилипла к кончикам пальцев. В тот  момент,  когда  она,  казалось,  вот-вот
упадет на пол, запястье старика распрямилось с явственным щелчком, и тарелка
полетела в Форсайта со скоростью, которая делала ее невидимой.
     На  лету  тарелка  вращалась вокруг своей оси, издавая высокий жужжащий
звук.  Это  жужжание,  однако,  продолжалось  недолго,  лишь  долю  секунды:
последовал  глухой удар, и тарелка, врезавшись ребром в шею Форсайта, легко,
как диск циркулярной пилы, прошла насквозь.  Скользнув  по  спине  Форсайта,
тарелка, порозовевшая от покрывшей ее крови, упала на пол и разбилась.
     Глаза  Форсайта были все еще открыты, рот искривлен в последней попытке
что-то сказать, когда его тело, в котором уже не было жизни, рухнуло на пол.
Отдельно от  тела  и  долей  секунды  позже  за  ним  последовала  голова  и
откатилась к стене.
     Римо спал.
     Чиун  подошел  к  двери  и  открыл  ее.  По коридору взад-вперед нервно
вышагивал Ал.
     -- Шеф велел вам идти домой, -- сказал Чиун. -- Он остается.
     -- С ним все в порядке?
     -- Идите домой, -- повторил Чиун и закрыл дверь.
     Вернувшись в комнату, он подошел к голове Форсайта, поднял ее за волосы
с пола  и  стал  внимательно  рассматривать.  Так,  лицо,  правда,   немного
полновато,  но сходство есть... Используя ребро ладони -- сначала как топор,
а потом как скальпель, -- Чиун  начал  обрабатывать  голову,  чтобы  она  не
напоминала больше голову Форсайта и ее можно было бы принять за голову Римо.
     На  это  ушло  тридцать  секунд. Когда он закончил, переносица Форсайта
была сломана так, что в принципе напоминала переносицу  Римо.  Убрав  лишний
жирок  из-под  форсайтовских щек, Чиун добился того, что теперь они не очень
отличались от щек Римо с четко очерченными  скулами.  Сломав  кости  глазных
впадин,  Чиун  изменил посадку глаз, и они стали выглядеть почти так же, как
глаза Римо.
     Уши! Уши явно не те. Чиун еще раз взглянул на то,  что  минутой  раньше
было головой Форсайта, и повернулся к спящему Римо. У Римо мочек практически
не  было,  а у Форсайта они, наоборот, были предлинные. Очень подходящие для
типичного американца уши, решил Чиун, -- раз  они  по  большей  части  ведут
себя,  как ослы, то, естественно, должны иметь не только одинаковый с ослами
интеллект, но и ослиные уши. Пальцами и ногтями он начал перекраивать мочки.
Откинулся назад, вгляделся -- нет, не то!
     Двумя ударами ладони Чиун как ножом срезал все лишнее, оставив Форсайта
вообще без  мочек.  Сходства  конечно,  немного,  но,  может  быть,  сойдет.
Оставалось надеяться, что сойдет.
     Сняв со стола пластиковую скатерть, Чиун завернул в нее голову, засунул
узел в наволочку и, положив его на диван, огляделся. Обезглавленное тело все
еще валялось  посреди комнаты. Так не годится. Все сделанное потеряет смысл,
подмена  не  удастся,  если  наутро  здесь  обнаружат  обезглавленный   труп
Форсайта.  Об  этом  не замедлит сообщить пресса, которая постоянно трубит о
разных пустяках на потребу нации любителей всякой ерунды.
     Чиун подошел к окну, выходящему на пожарную  лестницу.  Слегка  щелкнув
ногтями  по  раме  справа  и  слева,  он уперся в нее указательным пальцем и
толкнул. Окно легко и плавно поднялось. Высунувшись наружу,  Чиун  посмотрел
вниз.  Там,  рядом  с  пожарной лестницей, стоял металлический контейнер для
мусора.
     Легко подняв с пола тело Форсайта, Чиун вылез через  окно  на  пожарную
лестницу.  Вынув  из  кармана  пиджака  бумажник Форсайта, он перевалил тело
через перекладину лестницы и слегка подтолкнул его. Оно полетело ногами вниз
и бесшумно угодило точно в контейнер, не задев его краев,  --  будто  кто-то
сплюнул в раковину умывальника.
     Чиун,  довольный  собой,  проводил  тело  взглядом. Если в какой-нибудь
газетенке и появится заметка об обнаруженном в мусорном ящике  трупе,  то  в
ней может быть сказано лишь то, что обезглавленный труп был найден под окном
гостиничного  номера,  который занимал господин Римо. Как раз то, что нужно.
Чиун прошел в ванную и спустил в унитаз бумажник Форсайта. Теперь на очереди
был валявшийся на полу пистолет. Орудуя длинными ногтями, Чиун вспорол  одну
из  диванных  подушек  и  глубоко  засунул  в  нее не пригодившееся Форсайту
оружие.
     Потом он поднял с дивана узел, взглянул напоследок на  спящего  Римо  и
вышел  из номера, беззвучно заперев за собой дверь, чтобы какой-нибудь жулик
не проник случайно внутрь и не нарушил бы отдых ученика.
     --   Хе-хе-хе,   старикан!   Что-то   рановато   ты   начал   разносить
рождественские подарки!
     Полицейский в аэропорту широко осклабился, обращаясь к Чиуну. В красном
кимоно, с мешком на плече старик смахивал на Санта-Клауса.
     --  Напрасно  стараетесь, это не смешно, -- с достоинством сказал Чиун.
-- Где здесь стол реанимации компании "Истерн эйрлайнз"?
     -- Стол реанимации?!
     -- Где выписывают целую кучу бумажек, хотя для  того,  чтобы  сесть  на
самолет, нужна только одна.
     --  А,  стол регистрации. Хе-хе! Вон там, старина! -- И полисмен махнул
рукой в другой конец зала.
     Напротив стойки компании "Истерн эйрлайнз" Чиун заметил урну. И тут  он
понял,  что  мистер Гордонс где-то рядом. Откуда исходило это ощущение, Чиун
не смог бы объяснить. Он чувствовал присутствие людей, потому  что  у  людей
был  пульс  жизни  со  свойственным  ему  ритмом. В отличие от людей, машины
издают колебания, они вибрируют. Мистер Гордонс  тоже  вибрировал.  Чиун  не
сразу понял, что это не человеческое биение жизни. Эти колебания он ощущал и
сейчас и чем ближе подходил к урне, тем отчетливее.
     Оглядевшись  и  убедившись,  что  за  ним никто не следит, Чиун опустил
мешок в урну.
     Исходившие от Гордонса колебания были теперь  столь  сильны,  что  Чиун
почувствовал: еще немного и начнет вибрировать его собственное тело.
     Где  бы  ни  находился Гордонс, понял Чиун, ясно, что он следит за ним.
Чиун изобразил па лице глубокую скорбь, приличествующую старому человеку при
прощании со своим учеником, а затем повернулся и тихо побрел, шаркая ногами,
к выходу из аэровокзала.
     Отойдя  метров  на  двадцать  от  стойки,  Чиун  ощутил,  как   ослабли
колебания,  исходящие от мистера Гордонса, резко повернулся и успел заметить
спину Гордонса, который с узлом в руке скрылся за вращающейся дверью другого
выхода.
     Чиун посмотрел в сторону стола регистрации: на том  месте,  где  стояла
урна, теперь валялись газеты, жестяные банки из-под напитков и окурки.
     Урна бесследно исчезла.

     ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

     Вернувшись в гостиницу, Чиун сразу же разбудил крепко спавшего Римо.
     -- Пошли, нам следует поискать другое пристанище.
     --  А  что с Форсайтом? -- спросил Римо. Оглядев комнату, он заметил на
полу запекшуюся кровь. -- Впрочем, неважно. Лучше скажи,  где  ты  был?  Чем
занимался?
     -- Определил твою голову в подходящее место, -- ответил Чиун и довольно
хихикнул.  Расценив  свою шутку, как юмор высокого класса, он решил, что она
заслуживает  повторения:  --  Определил  твою  голову  в  подходящее  место,
хе-хе-хе...
     --  Ладно, хватит! -- буркнул Римо, скатываясь с кровати. Поднявшись на
ноги, он увидел в  углу  комнаты  испачканную  кровью  тарелку.  --  Похоже,
тарелки все-таки пригодились? Теперь ты доволен, что я о них позаботился?
     -- Я передумал, -- сказал Чиун.
     -- Насчет чего?
     -- Твоей голове нет подходящего места, хе-хе-хе...
     Мистер  Гордонс  сидел  на  полу  маленькой, лишенной мебели комнаты на
другом конце города. Без каких-либо усилий,  совершенно  не  напрягаясь,  он
развел  в сторону руки, и на пол с глухим стуком упала окровавленная голова.
В воздухе, будто снежинки, заплясали перья из подушки, на пол стали медленно
оседать  пушистые  ворсинки  фланелевой  подкладки   пластиковой   скатерти.
Отбросив  в  сторону  рваную  наволочку  и  скатерть,  мистер Гордонс впился
глазами в кровавый ком на полу.
     -- Очень хорошо, -- произнес он вслух. С тех пор как он перенастроился,
использовав программу элементарного творческого интеллекта, разработанную  в
лаборатории  доктора  Ванессы Карлтон, он высказывал мысли вслух. Он пытался
понять, почему это делает,  но  полученного  интеллекта  не  хватало,  чтобы
понять:  пятилетние  малыши  разговаривают  сами  с собой не потому, что это
непосредственно связано с их интеллектом. Развивающийся мозг позволяет им на
этой стадии формирования личности осознать, что они представляют собой всего
лишь пылинки в огромном непостижимом мире, и это открытие  вызывает  чувство
одиночества.
     Подобного рода мысли были за пределами возможностей мистера Гордонса. А
коль скоро  их  у  него  не было, он и не догадывался о том, что они могли у
него быть.
     -- Очень хорошо, -- повторил он и дотронулся до мертвого лица.
     Голова на полу, несомненно, выглядела, как голова Римо. Азиат,  который
принес ее в аэропорт и которого, по всей вероятности, зовут Чиуном, выглядел
опечаленным.  Состояние  печали  характерно  для  того, кто теряет друга или
понуждает его расстаться с жизнью. Ему говорили о таких друзьях --  их  было
много  у  древних  греков.  Мистер  Гордонс не совсем четко представлял себе
смысл понятия "друг", но если друг  не  хочет  вас  потерять,  то  разве  не
логично  предположить,  что  он  должен помочь вам выжить? Да, решил он, это
было бы вполне логично. Эта мысль была интеллектуально творческой, и  мистер
Гордонс   порадовался  своим  успехам:  он  явно  прогрессирует.  Творческий
интеллект является средством выживания, а выживание -- это ведь самое важное
на свете. Друг тоже пригодился бы для выживания.  Надо  будет  завести  себе
друга. Но это потом.
     Сейчас  надо  внимательно  изучить  эту  голову.  Электронные  системы,
заполняющие  его  похожую  на  человеческое  тело   оболочку,   выдали   ему
изображение человека, имя которого с высокой степенью вероятности было Римо.
Высокие скулы. У этой головы скулы тоже выступают. Глубокосидящие темнокарие
глаза. Мистер Гордонс протянул руку и поднял веко. Да, глаза, действительно,
темно-карие  и, похоже, сидят глубоко в глазницах. Правда, его палец ощутил,
что кости глазниц повреждены, так что полной уверенности быть не могло.
     Пробегая пальцами по мягкому  лицевому  покрову  лежащей  меж  его  ног
остывшей  головы,  мистер  Гордонс  сравнивал  показания  своих  сенсоров  с
имевшимся в  его  электронной  памяти  анализом  изображения  Римо.  Никакой
разницы  он  не  находил.  Все  данные  обмеров,  которые производили пальцы
Гордонса, полностью  совпадали  с  данными,  которые  были  заложены  в  его
механический  мозг  во  время  контактов  с  тем, чье имя с высокой степенью
вероятности было Римо.
     Со щек пальцы мистера Гордонса переместились к ушам.  Они  были  сильно
повреждены.  Римо,  должно  быть,  отчаянно  сопротивлялся,  перед  тем  как
умереть. Возможно, что ему пришлось схватиться с тем  желтокожим  человеком,
чье  имя с высокой степенью вероятности Чиун. Мистер Гордонс пожалел, что не
видел этого поединка. Видимо, это было стоящее зрелище.
     Во время их первой встречи  Римо  нанес  повреждения  Гордонсу,  и  тот
сперва  даже  предположил,  что Римо тоже андроид. Теперь он считал иначе. В
конце концов, вот перед ним голова этого Римо. Одним глазом она невидяще, не
мигая, вперилась в Гордонса; другой глаз оставался плотно закрытым.
     Мистер Гордонс ощупал те места, где  на  ушах  у  людей  обычно  бывают
мочки.
     Уши  были  окровавлены,  изуродованы  и  обрезаны.  Кому  и  зачем  это
понадобилось?  Нанесенный  в  нос  удар  мог  бы  быть  смертельным.  Удары,
сломавшие  кости глазниц, тоже могли быть смертельными. Удары по мочкам ушей
не могут быть смертельными.  Такие  удары  могут  иметь  единственной  целью
обезображивание  трупа.  Стал  бы  старик, который выглядел таким печальным,
обезображивать голову того, чье имя  с  высокой  степенью  вероятности  было
Римо?
     "Нет.  Они  были  друзьями.  У  меня, -- мечтал мистер Гордонс, -- тоже
когда-нибудь будет друг. Разве стал бы я уродовать уши  своего  друга?  Нет.
Может быть, уши Римо обезобразил кто-то другой? -- Мистер Гордонс на секунду
задумался  над  таким  вариантом. -- Нет. Никто другой сделать этого не мог.
Его не смог бы убить никто, кроме того желтокожего старика. Только он.
     Почему же тогда изуродованы уши?"
     Мистер  Гордонс  использовал   все   возможности   своего   творческого
интеллекта,  пытаясь  решить  эту  проблему.  Ответа  на  этот  вопрос он не
находил. Возможно, здесь кроется какая-то опасность? Угроза  его  выживанию?
Надо  подумать  над  этим  еще.  Больше  исследований. Больше данных. Больше
интеллекта.
     Он подсунул два пальца под нижнюю часть правого уха, помял раздавленное
в кашицу мясо и нащупал что-то инородное. Это  "что-то"  имело  отличные  от
общей  массы  удельный вес, массу и плотность. Это "что-то", извлеченное им,
оказалось кусочком кожи. Он осторожно исследовал его пальцами. На  ощупь  он
не  отличался  от  остальной  кожи  головы. Поднеся его поближе к зрительным
сенсорам, он подсчитал количество пор на квадратном миллиметре этого кусочка
кожи, потом, нагнувшись к  голове,  произвел  аналогичные  подсчеты  в  трех
разных, выбранных наугад, местах на кожном покрове головы. Анализ полученных
данных  указывал  на то, что этот кусочек кожи был частью уха на той голове,
которая лежала у него между ног. Степень вероятности была весьма высокой.
     Мистер Гордонс тщательно обследовал ухо, стараясь  отыскать  то  место,
где  был  раньше  этот кусочек кожи. Ему повезло -- в одном месте он заметил
часть уха, очертания которой напоминали букву "V". Лоскут кожи  в  его  руке
имел  те  же  самые  очертания.  Мистер  Гордонс  стал  искать место на ухе,
очертания которого совпадали бы с конфигурацией лоскутка кожи.  Он  приложил
туда лоскуток, но если верхняя часть петли совпадала с ухом, то нижняя часть
повисла  в  воздухе.  Там  было  пустое  место.  Три  с половиной миллиметра
пустоты. Значит, ухо было укорочено, часть его была удалена. Он пригляделся.
Да, здесь должна была  быть  мочка.  Но  у  того,  кто  с  высокой  степенью
вероятности назывался Римо, на ушах мочек почти не было!
     Значит,  эта  голова  не  принадлежала  тому,  кого  с высокой степенью
вероятности можно было считать Римо!
     Вывод был логичным. Взглянув снова на голову, он попытался  распознать,
кому  же  она принадлежала, но у него ничего не вышло: он такого человека не
знал. Это, однако, было не важно; важно было лишь то, что эта голова не была
головой Римо.
     Следовательно, желтокожий старик  пытался  его  обмануть.  Когда-то  он
заявил,  что  не  будет  угрожать  выживанию  мистера  Гордонса,  но на деле
поступил как раз наоборот, и теперь он  тоже  должен  умерен.  Да,  человек,
которого с высокой степенью вероятности можно считать Чиуном, должен умереть
--  так  же,  как  и  человек, которого с высокой степенью вероятности можно
считать Римо. Мистер Гордонс позаботится об этом.
     Но на очереди и другие дела. Он должен разбросать, как  обещал,  деньги
над городом.
     И найти себе друга.

     ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

     -- Если вы станете моим другом, я угощу вас выпивкой. Согласны?
     Пилот   реактивного   лайнера   компании  "Пан-америкэн"  с  изумлением
воззрился на человека с невыразительной внешностью, стоявшего  перед  ним  с
большой картонной коробкой в руках.
     Капитан  Фред  Барнсуэлл собирался на свидание. Новая стюардесса весьма
прозрачно намекнула, что  он  ей  небезразличен.  Закончив  отчет  о  рейсе,
Барнсуэлл  закрыл  за  собой  дверь  офиса и направлялся домой на Манхеттен:
предстоял интимный ужин...
     Короче говоря, у  него  не  было  ни  желания,  ни  времени  на  пустые
разговоры  с  любителями  гражданской  авиации,  тем более -- с незнакомым и
немолодым мужчиной.
     -- Конечно, приятель, конечно. Я твой друг на всю жизнь.
     Невыразительный мужчина благодарно улыбнулся, но не сдвинулся с  места,
загораживая капитану Барнсуэллу дорогу в узком коридорчике, соединяющем офис
с главным терминалом аэропорта Кеннеди неподалеку от Нью-Йорка.
     --  О'кей,  приятель?  -- улыбнулся ему Барнсуэлл. Он уже опаздывал. --
Говори скорее, что ты хочешь.
     -- Хорошо, -- сказал мужчина. -- Поскольку вы теперь мой друг,  я  могу
обратиться к вам с просьбой об одолжении. Правильно?
     "Ну  вот,  начинается",  --  подумал Барнсуэлл. Опять к нему привязался
очередной забулдыга. Ну отчего они все время лезут к нему? Выражение лица  у
него такое, что ли?
     --  Конечно,  дружок,  --  сказал  он, однако опуская руку в карман. --
Сколько вам надо? Двадцать пять центов? Доллар?
     -- Мне нужен ваш самолет.
     -- Что?! -- воскликнул Барнсуэлл, прикидывая,  не  позвать  ли  стражей
порядка.
     -- Ваш самолет. Если об этом просит друг, то не так уж это, наверное, и
много?
     -- Послушай, парень, я не знаю, что ты задумал, но...
     -- Так вы не дадите мне свой самолет? Значит, вы мне не друг. -- Улыбка
сошла с его лица. -- Другу должно быть небезразлично мое выживание.
     --   Ну  все,  хватит!  Тебе  лучше  убраться  отсюда,  пока  не  нажил
неприятностей.
     -- Как вы думаете, найдется ли другой пилот, который захотел  бы  стать
моим другом и одолжил бы мне самолет?
     "И  чего  я с ним волынюсь? Наверное, я слишком снисходителен к людям",
-- подумал Барнсуэлл, но все же начал терпеливо объяснять:
     --  Послушай,  друг,  ведь  это  не  наши  собственные  самолеты.   Они
принадлежат  авиакомпании, а мы просто работаем на нее. Я, например, не могу
одолжить тебе самолет потому, что у меня просто нет своего самолета.
     На лице мужчины вновь появилась улыбка.
     -- Так, значит, вы все-таки мне друг?
     -- Да, -- сказал Барнсуэлл.
     -- А есть такие люди, которые имеют собственные самолеты?
     -- Конечно, частные пилоты. Маленькие самолеты видел? Почти все  они  в
частной собственности.
     --  А  захочет  кто-нибудь  из  них  стать  моим другом? Можно иметь не
одного, а двух друзей? Или еще больше?
     -- Конечно, конечно, можно. Кто сможет тебе отказать? -- Какую шикарную
историю расскажет сегодня Барнсуэлл стюардессочке перед тем, как снять с нее
трусики!
     -- Вы -- настоящий друг, --  сказал  с  улыбкой  мужчина.  --  Вот  вам
миллион долларов. Теперь мы друзья.
     Он  опустил  на  пол  картонную  коробку и открыл ее. Она была до краев
наполнена стодолларовыми банкнотами.
     "Здесь миллионы, если не  миллиарды,  --  подумал  Барнсуэлл.  --  Они,
разумеется,  фальшивые.  Мало  в  каком  банке  найдется столько наличности,
сколько этот псих таскает в картонной коробке".
     -- Ладно, ладно, приятель, -- сказал Барнсуэлл, -- мне не нужны деньги,
чтобы быть твоим другом. А, собственно, откуда они у тебя?
     -- Я их сделал.
     -- Сделал в смысле "заработал" или сделал в смысле "изготовил"?
     -- В смысле "изготовил", друг.
     -- Думаю, приятель, тебе лучше самому передать все это властям.
     -- Почему, друг?
     -- Они будут с тобой  не  так  суровы,  если  ты  явишься  с  повинной.
Правительство не любит, когда кто-то сам печатает деньги вместо него.
     -- И меня арестуют?
     -- Ну, может быть, не сразу, но им наверняка захочется тебя допросить.
     -- И вы советуете мне это сделать? -- спросил улыбающийся мужчина.
     -- Советую, дружок. Лучше пойти и во всем признаться.
     --  Нет,  вы -- не настоящий друг, -- сказал мужчина с улыбчивым лицом,
который вдруг перестал улыбаться.  Его  правая  рука  со  свистом  прорезала
воздух  и  соприкоснулась  с головой Барнсуэлла, отчего проломилась височная
кость, и капитан Барнсуэлл без промедления отправился  в  рай  для  пилотов,
полный очаровательных стюардесс.
     Мистер  Гордонс посмотрел на распростертое перед ним тело, не испытывая
никаких эмоций, кроме недоумения. В какой момент и почему  их  дружба  вдруг
прекратилась?
     Следующим,  кого  он  встретил, был небольшого роста жилистый мужчина с
испорченными зубами и выцветшей под  солнцем  всех  широт  пилоткой.  Хозяин
старенького ДС-4 с удовольствием согласился подружиться с мистером Гордонсом
и  не  стал  советовать  передать  деньги властям. Правда, предварительно он
убедился, что в коробке полно денег и что если даже они и фальшивые, -- а  у
него  имелся  кое-какой  опыт  с перевозкой фальшивых денег, -- то это самые
лучшие фальшивки из всех, какие он когда-либо видел.
     Ну, конечно, он с удовольствием прокатит господина на  своем  самолете.
Чего не сделаешь для друга! Деньги вперед. Две тысячи долларов.
     Когда  они  взлетели,  мистер Гордонс поинтересовался, какой из районов
города населен наиболее густо.
     -- Гарлем, -- сказал пилот.  --  Они  там  плодятся,  как  кролики.  Не
успеешь оглянуться -- хоп! -- еще один зверек.
     --  Нет, -- сказал Гордонс. -- Мне нужен район, населенный людьми, а не
кроликами. Я сожалею, что высказался недостаточно ясно.
     -- Все абсолютно ясно, приятель,  --  сказал  пилот  сидящему  рядом  в
кресле  второго  пилота  мистеру Гордонсу.-- Следующая станция -- угол 125-й
улицы и Ленокс-авеню!
     На подлете к Гарлему пилот  поинтересовался,  почему  у  его  пассажира
возникло желание поглядеть с воздуха на этот район.
     -- Потому что я хочу раздать деньги тем, кто живет там.
     -- Ничего путного из этого не выйдет, -- сказал пилот.
     -- Почему?
     --  Да  потому, что они понакупят новых "кадиллаков" и зеленых замшевых
ботинок и дело с концом. И плакали твои денежки.
     -- Я должен. Я обещал. Прошу вас, друг, опуститесь пониже  и  пролетите
на  малой  высоте  над  Гарлемом  --  кроличьим  заповедником,  как  вы  его
называете.
     -- Будет сделано, приятель.
     Пилот увидел, что мистер Гордонс поднял коробку и направился  к  правой
двери  дряхлого  самолета,  построенного  лет двадцать пять назад. Если этот
чокнутый откроет дверь, то может статься, что не деньги, а он сам упадет  на
Гарлем.
     Мистер  Гордонс  распахнул дверь. Пилот почувствовал, как упругая струя
воздуха ворвалась в самолет и заметалась  по  салону.  Он  повернул  самолет
правее,  а затем заложил крутой вираж через левое крыло. Сила инерции должна
выбросить пассажира из дверного проема за борт самолета.
     Но ничего не  произошло.  Пассажир  по-прежнему  стоял  перед  открытой
дверью.  Примостив  рядом  с собой картонную коробку, он нагнулся и принялся
пригоршнями выбрасывать за борт банкноты.  Покосившись  через  плечо,  пилот
увидел,  как  подхваченные  воздушными  потоками  бумажки  скользнули  вдоль
фюзеляжа, а затем начали рассеиваться по сторонам  и  заплясали,  постепенно
снижаясь, в небе предрассветного Гарлема.
     Пилот  еще  раз  повторил маневр, надеясь сбить своего нового "друга" с
ног, но тот как ни в чем не бывало продолжал утреннюю раздачу денег.
     Снова и снова повторял пилот свои попытки, но мистер Гордонс стоял,  не
меняя позы, у двери и разбрасывал деньги. Наконец коробка опустела.
     Оставив  дверь  открытой,  пассажир  вернулся в пилотскую кабину. Пилот
смотрел на него с благоговейным страхом.
     -- Сколько же денег ты расшвырял? -- спросил он, изо всех сил  стараясь
выглядеть беззаботно.
     -- Один миллиард долларов.
     -- Надеюсь, дружище, ты оставил кое-что и для меня?
     --  Вы  -- не мой дружище, а я-не ваш. Вы пытались сделать так, чтобы я
выпал из самолета, и тем самым причинить мне вред. Следовательно, вы мне  не
Друг.
     --  Друг,  друг! Я -- твой друг! -- завопил пилот, когда мистер Гордонс
стащил его с кресла и поволок к открытой двери. -- Ты  не  умеешь  управлять
самолетом!  Ты  разобьешься!  -- крикнул он, вылетая из открытой двери, и, в
отличие от денежных банкнот, полетел к земле напрямую.
     Самолет слегка клюнул, Гордонс быстро вернулся  в  кабину  и  уселся  в
кресло  пилота.  Почему считают, что вести самолет трудно? Все очень просто,
чисто механически. Во всяком случае это выглядело именно так, когда он повел
самолет  обратно  к  аэропорту  Кеннеди.  Правда,  он  ничего  не  знал   об
авиационных  правилах  и, проигнорировав доносившиеся из наушников тревожные
крики авиадиспетчеров, без заходов приземлился на главной взлетно-посадочной
полосе  и  подрулил  к  одному  из  терминалов.  В  него  чуть  не  врезался
приземлившийся  на  той  же  полосе огромный "Джамбо-джет", который пронесся
рядом, подняв такую воздушную волну, что самолетик  Гордонса  чуть  было  не
потерял управление. Гордонс слышал, как кто-то кричал в наушниках:
     --  Боже,  что  случилось  с  этим ДС-4? Герман, чтоб ты провалился, ты
поплатишься своими правами!
     Мистер Гордонс понял, что сделал что-то не так, и теперь власти захотят
рассчитаться с ним. К приземлившемуся самолету подбежали какие-то люди. Это,
видимо, были особого рода полицейские, потому что на них была  синяя  форма,
островерхие  фуражки  и  бляхи.  Внимательно  присмотревшись  к  деталям, он
заложил данные в свой электронный мозг и оглядел салон, приспособленный  под
перевозку  грузов  --  немногие оставшиеся кресла были обтянуты грубым синим
сукном.
     Когда трое полицейских поднялись на борт самолета, там никого не  было.
Они самым тщательным образом обыскали самолет, не поленившись даже заглянуть
под   кресла   с   рваной  обивкой.  Позднее  к  ним  присоединились  другие
полицейские, в штатском, но никто не обратил внимание на то, что полицейских
в синей форме стало не трое, а четверо.  А  немного  позже  мистер  Гордонс,
трансформировавший  синюю  форму  полицейского в синий же двубортный костюм,
преспокойно вышел через главный вход аэропорта на улицу.
     Придется написать еще одно письмо, в котором  он  потребует  не  только
голову  Римо,  но  и  голову того, кого с высокой степенью вероятности зовут
Чиуном. Если этих людей оставить в живых, то не известно, сможет ли  он  сам
выжить   в   Америке.   Надо   придумать   такую  угрозу,  которая  заставит
правительство выполнить его  требование.  Для  этого  потребуется  весь  его
интеллектуальный потенциал.
     И  это хорошо. По крайней мере, его компьютеры переключатся, наконец, с
неотвязно преследующего его вопроса: почему у него  не  ладится  с  дружбой?
Может быть, некоторым просто не суждено иметь друзей?

     ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

     -- Наша хитрость не сработала, Чиун, -- сказал Римо, развернув вечерний
выпуск газеты.
     Через   всю  первую  страницу  шел  заголовок,  напечатанный  огромными
буквами, будто бы речь шла о конце света:
     "ГАРЛЕМ ЗАСЫПАН ДЕНЬГАМИ".
     В статье рассказывалось о том, как на улицах  Гарлема  ночью  появились
груды  денег.  Здесь  же  была помещена фотография с изображением нескольких
стодолларовых  банкнот.  Пока  фотокорреспондент  этой  газеты  добрался  до
Гарлема,  на  улицах  не  осталось  уже  ни одной купюры, однако, заглянув в
винный магазин, он получил  возможность  сфотографировать  целую  кучу  этих
банкнот. Образцы банкнот были внимательно изучены двумя управляющими банков,
которые подтвердили, что они настоящие.
     Автор  статьи  пришел  к  выводу: на улицы Гарлема был выброшен, по его
прикидке, миллиард долларов, и за этим кроется некий заговор, коварный  трюк
властных  структур, рассчитанный на то, чтобы отвлечь черных от борьбы за их
справедливые требования.
     Само появление статьи подавалось как результат достойных похвалы усилий
работников редакции их настойчивости и профессионализма.
     Заметка появилась уже через два часа после того,  как  стало  известно,
что  "в  Гарлеме  какая-то  заварушка". В течение этих двух часов в редакции
работали  над  разоблачительным  материалом,  который  должен  был  по  идее
потрясти  читателя  своим  драматизмом.  Сообщалось,  что в Гарлеме началась
всеобщая забастовка, что никто не вышел  на  работу  и  что,  хотя  никакого
специального  заявления  пока не сделано, однако всем ясно, что акция хорошо
организована  и  является,  по  сути  дела,  выражением  массового  протеста
чернокожего  населения  против  расовых предрассудков и дискриминации и всех
форм показного либерализма Когда оказалось, что подоплекой гарлемской  смуты
были  неизвестно как очутившиеся на улицах этого района кучи бумажных денег,
редактор смахнул в ящик стола все то, что было  написано  и  подготовлено  к
печати  на  тему "всеобщая забастовка в Гарлеме". Ничего, это еще очень даже
может пригодиться в другой раз.
     Представители  Казначейства,  когда  их  прямо  спросили  о  гарлемских
деньгах,  ответили, что они изучают этот вопрос и пока не готовы ответить на
него
     -- Мы атакуем, -- сказал Чиун
     -- Я был почти уверен, что наша хитрость сработает и  он  поверит,  что
это -- моя голова, -- сказал Римо.
     --  Я  думаю,  он  обнаружил  внутри черепа какое-то содержимое и сразу
догадался, что это голова принадлежит не тебе,-- хихикнул Чиун.--  Итак,  мы
атакуем!
     Разговор  этот  проходил  в такси по дороге в аэропорт. Через несколько
минут они уже были в самолете, направляясь  в  Чейенн,  штат  Вайоминг,  где
располагалась лаборатория доктора Карлтон.
     На  следующий  день  на  стол  перед  доктором Харолдом В. Смитом в его
кабинете в санатории Фолкрофт легли две растревожившие его бумаги.
     Первая из них представляла собой письмо, которое выглядело так,  словно
оно  было  отпечатано  в  типографии.  Под  письмом  стояла  подпись мистера
Гордонса. Оно было направлено в Федеральное бюро расследований, где сразу же
попало на стол директора, тот переслал его в канцелярию президента, а  после
этого оно оказалось в самом секретном из всех секретных учреждений. В письме
просто  сообщалось, что если мистеру Гордонсу не будут выданы головы Чиуна и
Римо,  то  он  подкупит  командование  американских   военно-воздушных   сил
стратегического   назначения,  заплатив  каждому  по  миллиону  долларов,  и
использует их вооружение для того,  чтобы  взорвать  несколько  американских
городов.
     Второй   документ  был  вырезкой  из  газеты.  В  ней  сообщалось,  что
руководитель  знаменитой  лаборатории  Уилкинса,  разрабатывающей  различные
компоненты  и  оборудование для космических кораблей, объявила о том, что ее
сотрудниками  создана  абсолютно  новая  программа  творческого  интеллекта.
Впервые   в  истории  применений  компьютеров  для  управления  космическими
кораблями они смогут действовать самостоятельно.
     "Новая программа творческого интеллекта несравнима с той, которая  была
создана  в  нашей  лаборатории  ранее, -- заявила доктор Карлтон. -- Это все
равно  что  сравнивать  гения  с  дебилом.  Имея  эту  программу  на  борту,
космический  корабль  сможет безошибочно реагировать на любые непредвиденные
ситуации, которые могут возникнуть в космосе".
     Доктор Карлтон заявила также, что эта программа  будет  установлена  на
борту космической ракеты, которая будет запущена через два дня.
     От  Римо  и Чиуна не было ни слуху ни духу, но Смит знал, что они живы,
поскольку Гордонс осуществил  свою  угрозу  и  сбросил  на  Гарлем  миллиард
долларов. По всей вероятности, они не поладили с мистером Гордонсом, а иначе
с  чего  бы  последний  вздумал ужесточать свои условия, требуя теперь еще и
головы Чиуна?
     Смит повернулся вместе  с  креслом  и  посмотрел  в  окно  со  стеклом,
непроницаемым  для  взглядов  снаружи.  Накатываясь  одна за другой на берег
залива Лонг-Айленд, волны мягко били в песок  пляжа  санатория  Фолкрофт,  в
местечке Раи, штат Нью-Йорк. Он отсидел в этом кресле уже больше десяти лет.
Десять лет работы на КЮРЕ. Римо с Чиуном, так же как и он сам, неотделимы от
этой  организации. По его вытянутому лицу пробежала тень. Смит поднял руку и
задумчиво  потер  гладко  выбритый  подбородок.  Неотделимы?  Римо  и   Чиун
неотделимы?  Он  медленно  покачал головой. Нет таких людей, которые были бы
незаменимы. Даже сам президент --  единственный  человек,  который  знает  о
существовании  КЮРЕ,  -- тоже не является незаменимым. Президенты приходят и
уходят. Остается страна, нация.
     Письмо мистера Гордонса потрясло его. Именно он, Смит, должен  доложить
президенту  альтернативные  варианты решения, а ведь это новый, лишь недавно
вступивший в должность президент. Кто знает, что он надумает? А что, если он
просто скажет, чтобы мистеру Гордонсу заплатили запрашиваемую цену?  Но  это
было  бы  неверным шагом. Уступка шантажисту лишь поощряет его на дальнейший
шантаж, и так без конца. Мы все должны против этого бороться. Должны.
     Но годы государственной службы давно уже научили Смита, что "мы должны"
далеко  не  всегда  означает  "мы  будем".   Если   президент   распорядится
пожертвовать  Чиуном  и  Римо, то Смиту останется лишь придумать способ, как
передать их головы мистеру Гордонсу.
     Этого требует долг. А как же дружба? Разве она ничего не  значит?  Смит
снова посмотрел на лижущие песок волны и принял решение. Прежде чем он сдаст
Римо  и  Чиуна, он сам попытается уничтожить Гордонса. Вообще говоря, сказал
он себе,  это  не  имеет  ничего  общего  с  дружбой.  Это  лишь  правильное
административное  решение.  Однако  он не мог объяснить себе, почему, приняв
решение не выдавать Римо и Чиуна без борьбы, он  почувствовал  удовольствие,
тогда  как никакие из принимавшихся им ранее административных решений такого
чувства не вызывали.
     Он снова повернулся в кресле к  столу  и  перечитал  заново  вырезку  с
заявлением  доктора  Карлтон.  Программа творческого интеллекта. Ведь это то
самое, что так нужно мистеру Гордонсу! Если он получит такую программу,  его
уже  нельзя  будет  остановить.  Зачем  было  объявлять во всеуслышание о ее
создании? Разве доктор Карлтон, творец мистера Гордонса, не  понимает,  что,
прочитав  это  заявление,  Гордонс  очертя  голову ринется в ее лабораторию,
чтобы выкрасть программу?
     Он прочитал статью еще раз.  Ему  бросились  в  глаза  отдельные  места
заявления:  творческий  интеллект,  дебил,  гений, выживание... Из этих слов
сложилось нечто такое, что положило конец его раздумьям.
     Харолд В. Смит подвинул к себе телефон. Через несколько минут у него на
столе уже лежал список всех пассажиров, которые в этот день  зарезервировали
себе  места  на самолеты, вылетающие в штат Вайоминг, а также на те, которые
совершают  в  этом  штате  транзитную  посадку.  Под  каким  именем  мог  бы
зарегистрироваться  мистер  Гордонс?  Он  запрограммирован  на  выживание, а
поэтому вряд ли воспользуется собственной фамилией. Выбирая себе  псевдоним,
люди  обычно  сохраняют  инициалы. Поступит ли таким образом и Гордонс? Смит
начал медленно просматривать список пассажиров,  намеревающихся  вылететь  в
этот  день в район Чейенна. В нем было семьдесят фамилий. Его скользивший от
фамилии к фамилии палец остановился почти в самом его конце, "м. Андрю".  Он
так  и  знал!  Он так и знал! Ну конечно же, это мистер Гордонс! Он составил
псевдоним, использовав свой единственный инициал и переделав слово "андроид"
в фамилию "Андрю". Вот так!
     Смит вызвал секретаршу, и она тут же заказала ему  билет  на  следующий
самолет  до  Вайоминга. Запуск ракеты назначен на завтрашнее утро, и Гордонс
будет там к этому времени. А Римо и Чиун, наверное, уже там.
     А теперь к ним присоединится и доктор Харолд В. Смит.

     ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

     Идея использовать доктора  Карлтон  в  качестве  приманки  принадлежала
Чиуну.
     --  Нападая  на  человека,  надо  узнать,  чем  он особенно дорожит, --
наставлял Чиун своего ученика. -- А дорожит  он  больше  всего  тем,  в  чем
нуждается.
     -- Но Гордонс -- не человек, -- возразил Римо.
     --  Помолчи.  Неужели не понимаешь? У всего есть своя потребность. Если
ты захочешь перегородить реку, разве ты будешь строить плотину  на  равнине,
где  река  просто обогнет преграду и потечет дальше? Конечно, нет. Ты будешь
строить плотину там, где реке нужно прокладывать путь между горами. У  всего
своя потребность. Понял?
     Римо  угрюмо  кивнул.  Он знал по опыту, что если согласиться сразу, то
можно иногда  избежать  очередной  бесконечной  истории  Чиуна  о  вороватых
китайцах. На этот раз, однако, это не помогло.
     --  Много  лет  назад,  --  начал  Чиун,  --  у  вороватых китайцев был
император, который  был  просто  никудышным  даже  для  такого  народа,  как
китайцы.  Этот  император  нанял  Мастера  Синанджу, который оказал ему одну
услугу, но император отказался за нее платить. Он поступил так потому, что с
типичным для китайца высокомерием считал, что закон для него  не  писан.  Он
утверждал,  например,  что  он  --  "Солнечный  император"  и что ему должны
поклоняться, как Солнцу...
     --  Все  ясно,  --   прервал   его   Римо,   --   твой   предшественник
прокомпостировал его билет по жизни.
     --  Не  в этом суть истории, -- отвечал Чиун и терпеливо продолжал свой
рассказ: -- Так  вот,  этот  император  жил  в  замке,  окруженном  высокими
стенами,    многочисленной   стражей   и   всякими   хитрыми   устройствами,
предназначенными для охраны покоя и жизни императора...
     -- Для твоего предшественника это было, конечно,  детской  забавой,  --
снова перебил его Римо.
     --  Возможно.  Но  от него зависело благополучие его деревни, и поэтому
мой предшественник не мог рисковать своей жизнью. Так что же он сделал, этот
мой предшественник? Может быть, он вернулся домой, в Синанджу, и сказал:  "О
горе!  У  меня  ничего  не  получилось.  Шлите детей домой, в море"? Ибо так
поступали люди в Синанджу, когда наступал голод. Они вывозили детей к морю и
опускали их в воду, говоря при этом, что "посылают их домой". На самом  деле
люди  знали,  что  они  не  посылают  их домой, а топят, потому что их нечем
кормить. Синанджу, как тебе известно, -- очень бедная деревня и...
     -- Помилуй, Чиун! Я все это уже слышал.
     --  Так  вот,  этот  предшественник  не  сказал:  "У  меня  ничего   не
получилось".  Он  пораскинул  мозгами  и  понял,  какая  у  императора  была
потребность. Этот император не мог, конечно, сидеть из года в год за стенами
замка. Он был тщеславен и считал, что если он будет все  время  отсиживаться
во  дворце,  то  его  жуликоватым подданным придется туго, так как (он был в
этом уверен) они не смогут сами собой управлять.  У  него  была  потребность
чувствовать  себя  важным!  И  скоро  наступил  день, когда император открыл
ворота дворца для того, чтобы люди могли приходить к нему со своими жалобами
и просьбами. Тогда мой предшественник покрыл свое  лицо  грязью,  одолжил  у
нищего его рваное платье...
     -- Не заплатив за это, бьюсь об заклад, -- вставил Римо.
     --  Потом  он  вернул  его.  Если вещь возвращается, то за нее не нужно
платить.  Он  проник  во  дворец  под  видом  нищего,  и  когда   император,
развалившись   на   троне,   удовлетворял   свою  потребность  править,  мой
предшественник схватил его за горло и сказал, что пришел за платой.
     -- И одним императором стало меньше, -- подхватил Римо.
     -- Нет. Император тут же заплатил ему. Он  дал  ему  много  драгоценных
камней  и  большое  количество монет, сделанных из золота. И у жителей нашей
деревни снова была еда, и не надо было посылать детей "домой".
     -- И все это благодаря тому, что у императора была потребность править?
     -- Правильно.
     -- Рад за твоего предшественника.  А  теперь  скажи,  какое  это  имеет
отношение к мистеру Гордонсу?
     --  Он  думает,  что  для выживания ему необходим творческий интеллект.
Если мы ему скажем, где он может его получить, то он обязательно  отправится
туда. Вот тогда-то мы и атакуем!
     -- Ты считаешь, что это сработает?
     -- Слово Мастера Синанджу!
     --  Очень  хорошо, -- сказал Римо, -- но я все-таки настаиваю, чтобы ты
дал мне возможность схватиться с ним один на один.
     -- Понятно,  --  сказал  Чиун.  --  Как  видно,  у  тебя  тоже  имеется
потребность -- тебе позарез надо быть глупым.
     Все  остальное  время Чиун молчал, пока они не оказались перед доктором
Карлтон в ее кабинете, в лаборатории Уилкинса. Она обрадовалась их приходу.
     -- С тех пор как ты ушел, -- сказала она Римо, -- я  только  о  тебе  и
думала.  А  ты, оказывается, жутко нервный. Мне пришлось потратить целых три
дня на ремонт Джека Даниэльса. Боже, что ты натворил с его транзисторами!  И
с моими тоже.
     -- А, ерунда, -- сказал Римо, -- ничего особенного.
     --  Особенное  тоже  было,  -- сказала она, приглаживая па пышной груди
белую нейлоновую блузку.  --  Можешь  поучиться  у  этого  человека,  мистер
Смирнофф, -- сказала она, глядя мимо Римо. -- Ты вроде бы считаешься машиной
удовольствий, а на деле не стоишь и прыщика на его пятке.
     Римо  обернулся.  Андроид  -- господин Смирнофф молча смотрел на них из
угла комнаты. Наблюдал ли он? Слушал? А может быть, он просто стоял в  углу,
выключенный,  как  холодный  электрический  утюг?  Но  тут Римо заметил, что
мистер Смирнофф, словно  бы  соглашаясь  с  тем,  что  ему  говорила  доктор
Карлтон,  кивнул.  Затем  его  глаза шевельнулись в орбитах и встретились со
взглядом Римо. Тот повернулся к Ванессе Карлтон.
     -- Если честно, ты, действительно, кое-чего стоишь, кареглазый...
     -- Да, да, конечно, -- прервал ее Чиун, -- но мы пришли сюда по важному
делу.
     -- Я никогда не обсуждаю дел без выпивки. Эй, мистер Сигрэмс!
     В дверь вкатилась самоходная  тележка  и,  выполняя  заказ,  изготовила
двойную  порцию сухого, очень сухого, коктейля мартини. Доктор тут же отпила
изрядный глоток. Тележка покатилась прочь.
     -- Теперь выкладывайте, что у вас там!
     -- Вы объявите  о  создании  качественно  новой  программы  творческого
интеллекта, -- сказал Римо.
     Доктор Карлтон рассмеялась:
     -- А вы пройдетесь по потолку!
     --  Вы  должны  это  сделать, -- сказал Римо. Чиун поддержал его кивком
головы. -- Нам это нужно, чтобы заманить сюда Гордонса.
     -- Именно этого я и не хочу. Я больше не контролирую  действия  мистера
Гордонса. Я не знаю, что он сделает, если сюда заявится. Мне лишняя головная
боль  совершенно  ни  к  чему. Как вы думаете, почему я поменяла всю систему
запоров на входах? Нет уж, спасибо!
     -- Вы меня не так поняли, -- сказал Римо. -- Мы не просим  вас  сделать
такое объявление -- мы приказываем вам.
     Чиун молча кивнул, подтверждая сказанное Римо.
     -- Это что -- угроза?
     -- Вот теперь вы нас поняли правильно.
     -- А почему вы считаете, что я испугаюсь?
     --   А   вот   почему,  --  сказал  Римо.  --  Правительство  перестало
финансировать ваши исследования. Вы тем не менее продолжаете свою работу так
же беззаботно, как и раньше. На что? На какие деньги? Готов поставить четыре
цента  против  ваших  двух,  что  на  фальшивые  деньги  мистера   Гордонса.
Правительство очень не любит тех, кто сам печатает доллары.
     Доктор Карлтон сделала еще один большой глоток и села за свой стол. Она
начала  было говорить, потом остановилась на полуслове, глотнула еще мартини
и, наконец, сказала:
     -- Ну, хорошо.
     -- Что "хорошо"? -- спросил Римо. -- Возражения снимаются?
     Она кивнула.
     -- А все-таки что навело вас на  мысль  запрограммировать  Гордонса  на
изготовление фальшивых банкнот?
     -- Ах ты кареглазый поганец, так ты, значит, блефовал?
     Римо пожал плечами.
     --  Я  не  программировала  его  на  изготовление  фальшивых  денег, --
запальчиво сказала Ванесса. -- Однажды я  проводила  совещание,  на  котором
обсуждались  наши  финансовые  проблемы.  Я  сообщила,  что  нас  собираются
закрывать. Помнится, я еще сказала, что если бы у нас были деньги, то мы  бы
выжили. Деньги означают выживание. Что-то в этом роде.
     Она сердито допила бокал и снова вызвала мистера Сигрэмса.
     -- Среди присутствовавших был и мистер Гордонс. Он слышал мои слова и в
ту же  ночь сбежал. На следующий день он прислал мне кипу фальшивых банкнот,
написав в сопроводительной записке: "Это поможет Вам выжить".
     -- С фальшивками, выполненными  столь  безукоризненно,  это,  наверное,
было не трудно, -- заметил Римо.
     --  Вначале  они были совсем не идеальны. -- Она подождала, пока винная
тележка наполнит ее бокал. Но я отсылала их обратно со  своими  критическими
замечаниями,  пока,  наконец,  у  него  не  стали  получаться  банкноты,  не
отличимые от настоящих.
     -- Ну, хорошо,  теперь  ему  не  отвертеться.  Сегодня  же  вечером  вы
объявите  о  создании  новой  программы  творческого интеллекта. Не забудьте
упомянуть, что собираетесь ее опробовать и с этой  целью  запускаете  отсюда
послезавтра ракету с программой на борту.
     -- Я сделаю это, -- сказала доктор Карлтон, но каковы ваши шансы против
него? Он ведь непобедим. Он -- тот, кто выживет при любых обстоятельствах.
     -- Что-нибудь придумаем, -- сказал Римо.
     Однако  и  у  Римо  были  свои  опасения.  Вечером,  когда они с Чиуном
остались одни, Римо сказал:
     -- Боюсь, Чиун, у нас ничего не получится.
     -- Почему?
     -- Да потому, что Гордонсу не составит труда во  всем  разобраться.  Он
поймет,  что  это  -- липа, дело наших рук. Чтобы догадаться об этом, хватит
интеллекта улитки.
     -- Угу, -- сказал Чиун, поднимая вверх указательный палец  с  блестящим
длинным ногтем. -- Я уже думал об этом. Я продумал буквально все.
     -- Расскажи!
     -- Расскажу. -- Чиун приоткрыл у горла кимоно
     Ты ничего не замечаешь?
     -- Шея, кажется, стала тоньше. Ты худеешь?
     --  Нет,  дело  не  в этом. Ты помнишь тот свинцовый предмет, который я
всегда носил на шее? Теперь его нет.
     -- Ну и хорошо. Выглядел он, надо сказать, препротивно.
     Чиун сокрушенно покачал головой: Римо временами все-таки был туповат.
     -- Эта штука принадлежала мистеру  Гордонсу.  Такая  пищалка,  которыми
часто  пользуется  твое  правительство.  Они  еще  бибикают. Вы их, кажется,
называете насекомыми.
     -- А, "жучок"?
     -- Вот именно. Насекомое. Я носил его при себе, но завернул  в  свинец,
чтобы Гордоне не получал от него сигналы.
     -- Ну?
     --  Ну, и когда мы сюда прибыли, я снял с этой штуки свинцовую обертку,
и теперь он эти сигналы получает.
     -- Но это же глупо, Чиун! Теперь уж он  наверняка  догадается,  что  мы
здесь.
     --  Нет,  --  сказал  Чиун,  --  не догадается. Я запечатал эту штуку в
конверт и отправил по почте подальше, в то место, которое любят посещать все
американцы и которое находится довольно далеко отсюда.
     -- Что это за место?
     -- Ниагарский водопад. Мистер Гордонс будет думать, что мы  отправились
на Ниагарский водопад и здесь нас нет.
     Римо поднял брови:
     -- А знаешь, Чиун, это может сработать. Толково придумано!
     -- Спасибо. Я ложусь спать.
     Когда Римо уже засыпал, Чиун сказал:
     -- Не переживай, Римо. Когда-нибудь и ты, может быть, поумнеешь: доктор
Карлтон может сделать для тебя программу.
     Чиун ехидно хихикнул.
     -- А пошел бы ты... -- сказал Римо, но очень тихо.
     На  следующий  день  заявление доктора Карлтон появилось в газетах. Оно
привлекло к себе пристальное внимание двух  пар  глаз:  проницательных  глаз
доктора  Харолда  Смита  и  электронных  сенсоров, спрятанных за пластиковым
покрытием лицевой части головы  мистера  Гордонса.  Оба  тотчас  отправились
самолетом в Чейенн, штат Вайоминг

     ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

     День  клонился к вечеру, когда доктор Харолд В. Смит подошел к стальным
дверям лаборатории Уилкинса.
     Римо сидел в кабинете  доктора  Карлтон.  Раздался  звонок,  и  Ванесса
попросила визитера представиться.
     -- Доктор Харолд В. Смит, -- последовал ответ.
     Римо взял микрофон.
     --  Спасибо, -- сказал он, -- мы уже приобрели зубные щетки. Нам больше
не требуется.
     -- Римо, это вы?
     -- Нет здесь никакого Римо!
     -- Не валяйте дурака, откройте.
     -- Убирайтесь прочь!
     -- Дайте мне поговорить с кем-нибудь, у кого все на месте!
     Римо вернул микрофон доктору Карлтон:
     -- Должно быть, он хочет поговорить с вами.
     -- Ты считаешь, что у меня все на месте? -- спросила она.
     -- Абсолютно все.
     -- Ты действительно так думаешь?
     -- Я всегда так думал.
     -- Ну, и что будем делать?
     -- Я знаю, что мне хотелось бы сделать.
     -- Да?
     -- Да, но...
     -- Но что?
     -- Но мне не улыбается любовь втроем -- с вами и с компьютером.
     -- К черту компьютер!
     -- Римо! Римо! -- квакал в динамике голос Смита.
     Римо взял микрофон:
     -- Подождите несколько минут, Смитти! Мы заняты.
     -- Хорошо, но заканчивайте поскорее.
     -- Не учите его, что  и  как  делать!  --  сказала  в  микрофон  доктор
Карлтон.  Выключив интерком, она повернулась к Римо: -- Не нравится мне этот
доктор Смит.
     -- Узнать его, -- сказал Римо, -- значит не любить, а хорошо его  знать
-- значит испытывать к нему чувство отвращения.
     -- Ну так пусть подождет!
     Сорок  пять  минут провел доктор Смит перед стальной дверью, прежде чем
она отворилась и он  смог  войти  в  лабораторию.  Он  прошел  по  коридору.
Отодвинулась вторая стальная панель, и он вошел в кабинет, где увидел Римо и
сидящую за столом доктора Карлтон.
     --  Я знал, что вы здесь, -- сказал Смит. -- А вы, я полагаю, -- доктор
Карлтон?
     -- Да. А вы, я полагаю, -- доктор Смит?
     -- Да. --  Он  посмотрел  через  открытую  дверь  на  пульт  управления
компьютерного центра. -- Вот это да!
     -- Это -- мистер Даниэльс, -- сказала доктор Карлтон. -- Джек Даниэльс.
Подобного ему в мире нет.
     -- Сколько у него синапсов? -- спросил Смит.
     -- Два миллиарда.
     -- Невероятно!
     -- Пойдемте, я покажу вам. -- Она поднялась из-за стола.
     Римо   подождал   немного,   но   его  начало  мутить  от  бесчисленных
"невероятно!", "изумительно!", "прекрасно!" и тому подобных  восклицаний,  и
он  ушел  к  себе, где чуть позже к ним с Чиуном присоединился Смит, который
рассказал им о последнем требовании мистера Гордонса.
     -- Не беспокойтесь, -- сказал Римо. -- Он скоро будет здесь.
     -- По-моему, он уже здесь, --  сказал  Смит.  --  Один  из  пассажиров,
прибывших  предыдущим  рейсом,  числился  в  списке  как  господин Г. Андрю.
Наверное, это он.
     -- Значит, мы увидим его утром.
     Смит кивнул и, не сказав больше ни слова, отправился к себе отдохнуть с
дороги.
     -- Император не в себе, -- заметил Чиун.
     -- Я знаю. Он думает о том, он беспокоится об этом...  Ты  когда-нибудь
видел, чтобы Смит колебался?
     --  Он  беспокоится  о  тебе,  --  сказал  Чиун.  -- Он боится, что его
император прикажет выдать мистеру Гордонсу твою голову.
     -- Мою голову? А как насчет твоей?
     -- Если дело дойдет до этого, то  ты,  Римо,  обязан  сообщить  мистеру
Гордонсу,  что я -- единственный кормилец в большой деревне. Я совсем не то,
что ты. Ты -- сирота, от тебя никто не зависит. Но если я не смогу  помогать
своей деревне, много людей погибнет от голода и холода.
     -- Я постараюсь замолвить за тебя словечко, -- пообещал Римо.
     -- Спасибо, -- сказал Чиун. -- Ты правильно сделаешь. В конце концов, я
ведь незаменимый.
     К  утру,  когда  Смит  отправился  с Римо осматривать готовую к запуску
ракету, настроение доктора заметно улучшилось. Пусковая  шахта  представляла
собой громадную кирпичную трубу, обшитую изнутри сталью. Она была встроена в
центральную часть основного здания. Труба поднималась на высоту трех этажей,
а  нижняя  ее  часть была заглублена на два этажа в землю. В целом ее высота
составляла пятьдесят футов.
     Тридцатифутовая заостренная  сверху  ракета  находилась  уже  в  шахте.
Встроенная  в стены сложная система нагнетала в двигатели жидкий кислород. В
шахту смотрело окно  центра  управления,  забранное  прозрачным  стеклом  из
толстого  пластика. Рядом с окном в стене шахты была врезана стальная дверь,
ведущая в центр управления.
     Сидящий там Смит посмотрел в окно на ракету и спросил  стоявшего  рядом
Римо:
     -- А может быть, заманить его в ракету и отправить в космос?
     Римо отрицательно покачал головой:
     --    Поймите    наконец,    что    он   представляет   собой   машину,
запрограммированную  на  выживание.  Он   обязательно   найдет   возможность
спуститься обратно на Землю. Мы должны уничтожить само вещество, из которого
он сделан. Это -- единственная возможность покончить с ним. Единственная!
     --  С  дороги,  мальчики!  --  Доктор  Карлтон в длинном белом халате с
деловым видом  прошествовала  мимо  них  к  пульту  управления  и  защелкала
выключателями,  не  отрываясь от показаний приборов, контролирующих давление
внутри ракеты и другие параметры. За ней по пятам следовал  Чиун;  оставаясь
за ее спиной, он все время заглядывал ей через плечо и внимательно следил за
всем, что она делала.
     -- А как это сделать? -- спросил Смит.
     --  Спросите  у  Чиуна,  --  сказал  Римо.  --  Это  у  него творческий
интеллект, а не у меня.
     Смит обратился к Чиуну:
     -- У вас есть план уничтожения мистера Гордонса?
     -- Никакого плана и не требуется, -- сказал Чиун,  продолжая  наблюдать
за  работой  доктора  Карлтон.  -- Он придет тогда, когда придет, а когда он
придет,  я  его  атакую,  используя  его  потребность.  Не   будет   никаких
трудностей. Она очень приятная женщина.
     --  Изменяешь  Барбре  Стрэйзанд? -- спросил Римо. -- И это после того,
как любил ее так долго?
     -- Не обязательно любить только одного человека, --  ответил  Чиун.  --
Можно  любить  сразу  многих.  Взять  хотя  бы меня -- я один, но любят меня
многие. Почему бы не допустить, что возможно и обратное?
     -- Да перестаньте же вы! -- воскликнул Смит. -- Мы не можем  полагаться
на случай. Нам нужен какой-то план!
     --  Вот  и составьте его, -- сказал Римо. -- До запуска еще три часа. Я
пошел завтракать. -- Он поверялся и вышел.
     -- Да, составьте план, -- сказал Чиун  Смиту  и  повернулся  к  доктору
Карлтон. -- Вы так мило нажимаете эти кнопки, -- сказал он ей.
     -- Благодарю вас.
     -- Вы -- исключительная женщина.
     -- Спасибо.
     Смит возмущенно покачал головой, нашел в углу комнаты стул и сел, чтобы
попытаться  разработать  план  действий.  Должен  же  хоть кто-то вести себя
благоразумно!
     Очень благоразумно вел себя в  это  время  мистер  Гордонс.  Подойдя  к
дверям  лаборатории,  он  прочитал  объявление,  в котором говорилось, что в
связи с запуском ракеты в полдень, весь персонал  лаборатории  освобождается
от работы.
     Датчики  времени  сообщили  ему, что до полудня осталось 172 минуты. Он
подождет. Опасности никакой не предвидится. Этих двоих -- Римо  и  Чиуна  --
здесь нет. Прибор наведения показывает, что они находятся в северо-восточной
части  Соединенных  Штатов.  Надо  подождать.  Лучше всего войти перед самым
запуском, когда люди из группы управления будут в таком напряжении,  что  им
будет просто не до него.
     Часы  над  пультом  показывали  11.45.  Доктор  Карлтон  находилась  за
пультом, рядом стоял Смит. Доктор Карлтон не отрывала глаз от приборов.
     -- Все готово, -- сказала она через плечо, -- можно производить  запуск
в любой момент
     -- Хорошо, -- сказал лежавший на столе Римо, -- держите меня в курсе.
     Чиун подошел поближе.
     -- Слышал? -- спросил он.
     -- Что именно?
     -- Этот звук. Там, снаружи.
     -- Нет.
     А  Чиун  слышал.  И  внимательно вслушивался, ожидая его повторения. Он
узнал этот звук: это был хруст разрываемого металла. Стальная  дверь  больше
не преграждала доступ в лабораторию. Над пультом управления замигала красная
лампа.
     --  Он здесь, -- сказала доктор Карлтон. Римо вскочил на ноги и подошел
к ней. -- Тепловые датчики показывают, что кто-то находится в  коридоре,  --
добавила она.
     --  Хорошо, -- сказал Римо. -- Нельзя ли как-нибудь затемнить это окно,
чтобы он нас не видел?
     Доктор Карлтон нажала на какую-то кнопку,  и  прозрачный  пластик  окна
начал постепенно темнеть.
     --  Там,  в  середине,  имеется поляроидный экран, -- объяснила она. --
Можно сделать так, что окно станет совершенно непрозрачным.
     -- Хватит, -- сказал Римо. -- Уже достаточно темно.
     Мистер Гордонс медленно  двигался  по  коридору,  ведущему  к  пусковой
шахте.  Он  не  спешил.  Времени  в  запасе было предостаточно -- до запуска
оставалось четырнадцать минут. Путь ему преградила стальная перегородка.  Он
прижал  ладони  к  краю  переборки.  Его  пальцы потеряли свой обычный вид и
превратились в стальные лезвия,  скользнувшие  в  еле  заметную  щель  между
перегородкой  и  стеной.  Они  вытянулись  на толщину перегородки, потом еще
немного, и  вот  уже  их  концы  загнулись,  зацепившись  с  противоположной
стороны. Мистер Гордонс потянул край переборки к себе, сталь издала стонущий
звук  и  подалась.  Открылся проход в другой коридор. На ходу мистер Гордонс
поменял форму своих кистей, вновь придав им вид человеческих рук.  Дойдя  до
конца коридора, он стал подниматься вверх по лестнице.
     Пройдя  три пролета, он оказался на крыше лаборатории и направился к ее
центральной части  --  туда,  где  находилось  выходное  отверстие  шахтного
ствола.   Оттуда   поднимался   туман,   образованный   испаряющимся  жидким
кислородом. Подойдя к краю ствола, он заглянул в него и увидел остроконечный
нос ракеты. Через край шахты была перекинута спускавшаяся вниз металлическая
лестница,  конца  которой  нс  было  видно  в  густых  клубах  испаряющегося
кислорода. Гордонс перелез через край шахты и начал спускаться по лестнице.
     --  Вот  он, -- сказал вполголоса Римо. -- Двигается все так же смешно,
как и раньше.
     Мистер Гордонс почувствовал, что за пластиковым окном  находятся  люди,
но это его не встревожило -- он знал, что в связи с запуском там должны были
находиться  люди.  Достигнув  дна  шахты, он направился к ракете и встал под
ней, окутанный облаками кислородных паров.
     -- Уберите этот туман, -- обратился Римо к доктору Карлтон, --а  то  не
видно, что он там делает.
     Доктор  Карлтон нажала кнопку и перекрыла поступление охладителя. Дымка
начала рассеиваться, и они увидели, как мистер Гордонс поднял  руки,  взялся
за  запертую  крышку  люка  и,  вырвав  ее,  бросил  себе  под  ноги. Потом,
ухватившись за края люка, подтянулся и скрылся внутри ракеты.
     Рука Смита потянулась к стартовой кнопке. Римо перехватил ее на полпути
и накрыл своей ладонью.
     -- Только не это, -- сказал он. -- Я же говорил, что от этого не  будет
проку.
     -- А от чего будет?
     -- А вот от этого!
     Римо  открыл  дверь  центра управления и легко соскользнул вниз, на дно
шахты. Сверху, из ракеты, до  него  доносились  звуки  разрываемых  стальных
листов и оборудования.
     --  Эй  ты, беглец из психушки, вылезай оттуда! -- крикнул Римо. -- Там
для тебя ничего интересного нет!
     Шум внутри ракеты прекратился, и наступила тишина.
     -- Ты слышал? -- крикнул Римо. -- Вылезай сюда, ко мне! Я тебя  вскрою,
как консервную банку!
     Внутри  ракеты  послышалось  какое-то  движение,  и  в  отверстии  люка
показались  ноги.  Мистер  Гордонс  спрыгнул  вниз  и  встал  под   ракетой,
вперившись в Римо.
     --  "Привет"  вполне  достаточно, -- сказал он, наконец. -- Я не думал,
что вы здесь.
     -- А  ты  и  не  должен  был  думать,  что  мы  здесь,  примитивный  ты
арифмометр!
     --  Я  бы  предложил  вам  выпить,  но у меня нет времени. Я должен вас
уничтожить.
     -- Попробуй.
     -- Желтокожий тоже здесь?
     -- Да.
     --  Тогда  я  уничтожу  и  его.  После  этого   мое   выживание   будет
гарантировано навсегда.
     --  Сначала тебе придется пройти мимо меня: я всегда делаю за Чиуна то,
что полегче.
     -- Мне не нужны руки, чтобы  расправиться  с  вами,  --  сказал  мистер
Гордонс,  и  Римо  увидел,  как задвигались у него под кожей кости и как его
руки на глазах начали менять свою конфигурацию. И вместо рук  появились  два
сверкающих  стальных  клинка, начинающихся от самой грудной клетки Гордонса.
Римо сделал резкий выпад правой ногой. В тот же момент Чиун, находившийся  в
центре управления, повернул регулятор, окно просветлело, и Чиун увидел, как,
подняв  над  головой  руки-ножи,  мистер  Гордонс  бросился  на  Римо.  Римо
остановился, подождал, пока Гордонс приблизится почти вплотную, сделал  финт
влево,  отскочил  вправо  и,  проскользнув под свистящими в воздухе клинками
Гордонса, оказался у него за спиной.
     -- Эй! -- позвал Римо. -- Поворачивайся, жестянка безмозглая! Я тут!
     Мистер Гордонс обернулся.
     -- Эффектный маневр, -- сказал он. -- Могу вам сообщить, что я ввел его
в свою память. Если вы его повторите, я убью вас наверняка.
     -- О'кей, тогда я покажу тебе кое-что другое.
     Мистер Гордонс двинулся к Римо, но если до этого он рубил ножами воздух
перед собой, то  теперь  он  напоминал  дирижера  оркестра  с  той,  однако,
существенной  разницей,  что вместо дирижерской палочки воздух рассекали два
обоюдоострых сверкающих лезвия. Гордонс ринулся к  Римо,  который,  резко  и
высоко  подскочив, оттолкнулся от плеча андроида и оказался за его спиной --
за какие-то доли секунды до того, как через эту зону со свистом прошел левый
нож-рука. Лезвие не достало Римо, зато довольно глубоко  вонзилось  в  плечо
самого мистера Гордонса.
     -- Внеси это в свою программу, -- услышал он позади себя голос Римо. --
А не то в следующий раз сам себе перережешь глотку.
     Мистер  Гордонс  ощутил, что в нем поднимается какое-то новое, странное
чувство, никогда еще им не испытанное. Оно было незнакомым, непривычным;  он
хотел  остановиться,  чтобы  совладать  с  ним,  но оно уже не позволило ему
остановиться. Это был гнев -- холодный, бешеный  гнев,  и  он  заставил  его
ринуться на Римо со всей скоростью, на которую был способен андроид. Присев,
Римо  проскользнул  у  Гордонса между ног и снова оказался у него за спиной.
Мистер Гордонс пролетел по инерции вперед  и  врезался  в  стальную  обшивку
шахты; правое лезвие сломалось и с лязгом упало на бетонный пол.
     Мистер  Гордонс  взглянул  вверх, на пластиковое окно. Он увидел за ним
доктора Карлтон, Чиуна и кого-то еще, кого он никогда раньше не встречал. Он
понял, что доктор Карлтон была свидетельницей его неудачи, и это еще  больше
разожгло  его  гнев. Повернувшись, он снова бросился к Римо, прислонившемуся
спиной к противоположной стене шахты. Тот подождал, пока Гордонс приблизится
почти вплотную, а затем взлетел, ухватившись за одну из  укрепленных  высоко
над ним опор ракеты, и перепрыгнул через голову Гордонса.
     В  бешенстве  Гордонс  резко  махнул  культей, лишившейся ножа, и задел
левую икру Римо. Тот отпрыгнул, уходя из опасной зоны, но когда приземлялся,
нога подвернулась, и он упал на пол шахты. Он  попытался  было  вскочить  на
ноги,  но  левая  нога  не слушалась. Тупой обрубок, видимо, повредил мышцы.
Римо поднялся, перенеся вес тела  на  правую  ногу,  и  повернулся  лицом  к
Гордонсу.
     -- Вы повреждены, -- сказал мистер Гордонс, -- и теперь я вас уничтожу.
     И  тут,  будя  раскаты  эха в шахте, как гром прогремел голос, казалось
существовавший вне времени и пространства:
     -- Остановись, машина зла!
     Это был голос Мастера Синанджу. Дверь центра управления была открыта. В
проеме стоял облаченный в красное кимоно старый азиат.
     -- "Привет" вполне достаточно, -- сказал мистер Гордонс.
     -- "До свидания" еще лучше, -- ответил Чиун. Он скользнул  из  дверного
проема на пол шахты и схватил осколок руки-лезвия длиною в фут.
     -- Теперь я вас тоже уничтожу, -- сказал андроид.
     Он  повернулся  к  Чиуну, который стал медленно пятиться назад, пока не
оказался у противоположной стены.
     -- Как ты меня уничтожишь, если не можешь соображать?-- сказал Чиун. --
А я, как видишь, вооружен. Римо, к двери!
     Римо подскочил к двери, рывком подтянулся и тяжело перекинул свое  тело
в  комнату. Как только он оказался внутри, Смит захлопнул за ним дверь. Римо
проковылял к пульту, чтобы следить за поединком.
     -- Это ужасно, -- тихо проговорила доктор  Карлтон.  --  У  меня  такое
впечатление, что я вижу своего собственного отца...
     --  Вы  не  правы.  Я  могу  соображать,  --  послышался  голос мистера
Гордонса.
     -- Я сейчас нападу на тебя с этим лезвием, -- сказал Чиун.
     -- Оценка отрицательная. Отрицательная! Вы сделаете вид, что  угрожаете
мне  этим  оружием, а сами нанесете удар другой, невооруженной, рукой. Это и
есть творческий подход! Как видите, я могу соображать и предугадывать. -- Он
стоял, глядя на Чиуна, в каких-то восьми футах от него.
     -- Но я обдумал и это, --  сказал  Чиун.  --  Я  знал,  что  ты  так  и
подумаешь.  А  поскольку  ты  считаешь,  что  угроза  лезвием  -- всего лишь
отвлекающий маневр, то я именно этим лезвием и нанесу удар. Это лезвие  тебя
и уничтожит.
     --  Отрицательная  оценка! Отрицательная! -- завопил мистер Гордонс. --
Поскольку я теперь знаю ваш план, то  буду  следить  за  тем,  чтобы  вы  не
нанесли мне удар этим лезвием.
     --  И  это я предусмотрел, -- сказал Чиун, -- а потому буду все же бить
не лезвием, а рукой.
     --    Отрицательно,    отрицательно,    отрицательно,     отрицательно,
отрицательно!   --  заверещал  мистер  Гордонс.  --  Не  может  быть  такого
творческого интеллекта! Это невозможно! Меня никто не обманет!
     -- А я обману, -- сказал Чиун.
     -- Я вас уничтожу! -- закричал мистер Гордонс и совершил  ту  фатальную
ошибку,  которую  он  был  запрограммирован  никогда  не совершать, -- напал
первым. С тонким свистом рассекая  воздух,  металась  перед  ним  его  левая
рука-клинок,  глаза  следили  за клинком в правой руке Чиуна. Молниеносно он
бросил взгляд на левую руку, потом --  снова  на  правую,  опять  на  левую,
правую,  левую, правую, левую... Когда мистер Гордонс был уже совсем близко,
Чиун вдруг отвел руку в сторону, глаза его  противника  метнулись  вслед  за
ней,  и  в это мгновение Чиун метнул другой рукой лезвие. Оно попало мистеру
Гордонсу между глаз и,  прорезав  пластиковую  лицевую  оболочку,  вошло  на
четыре   дюйма   в   голову.  Дождем  посыпались  искры  --  сталь  замкнула
электрические цепи в голове андроида.
     -- Мои глаза, мои глаза! -- завопил мистер  Гордонс.  --  Я  ничего  не
вижу!
     А Чиун уже стоял над распростертым на полу андроидом. Он вытащил лезвие
из головы  и  с  силой  вонзил  ему  в грудь. Опять посыпались искры, и тело
мистера Гордонса беспорядочно  задергалось  на  полу  пусковой  шахты.  Чиун
поднял голову и махнул рукой, давая сигнал к запуску.
     Римо  протестующе  мотнул  головой,  но Смит стремительно выбросил руку
вперед и ударил по кнопке с надписью "пуск". Раздался громоподобный рев.  Из
нижней  части  ракеты  ударили  в  бетонный  пол шахты тугие струи красного,
оранжевого,  синего  и  ослепительно  белого  пламени.  Отражаясь  от  пола,
огненные  струи рассыпались, дробясь на отдельные языки, которые устремились
вверх, облизывая ракету и стальную обшивку шахты.
     Под извергающимся из ракеты  огненным  потоком  лежал  мистер  Гордонс.
Одежда на нем сгорела почти мгновенно. Затем расплавилась пластиковая плоть,
а   вслед   за   этим  проволочки,  трубочки,  транзисторы  и  металлические
соединения, накалившись,  засветились  красным,  потом  оранжевым  цветом  и
вспыхнули белым огнем.
     Чиуна  не  было  видно, но дверь комнаты управления вдруг распахнулась,
дохнув на всех адским жаром бушующего в шахте огня, и снова захлопнулась  за
Чиуном,  который  быстро  прошел  к  окну.  Он  успел  увидеть,  как  ракета
задрожала, затем приподнялась на несколько дюймов, зависла без движения,  ее
двигатели  бешено взревели, вырвавшееся из них ослепительное пламя высветило
дно шахты, и ракета, ускоряясь с каждым мгновением, пошла вверх. Шахту залил
солнечный свет -- ракета ушла в небо.
     На дне шахтного ствола лежала  кучка  дымящегося  электронного  мусора.
Римо взглянул на Чиуна.
     -- Ты был прав, -- сказал Чиун. -- Он и в самом деле двигался смешно.
     Доктор Карлтон зарыдала и выбежала из комнаты.
     -- Как ваша нога? -- поинтересовался Смит у Римо.
     -- Лучше. Просто свело мышцу.
     -- Это хорошо, поскольку нам предстоит кое-что доделать.
     -- Например?
     --  Например,  найти полиграфическую базу мистера Гордонса и уничтожить
его штампы и запасы бумаг. Если все это найдем не мы, а  кто-то  другой,  то
проблема останется.
     Римо  кивнул  и  повернулся  к  Чиуну, чтобы обсудить новое задание. Но
Чиуна в комнате не было.
     Мистер Сигрэмс только что вручил доктору Карлтон бокал мартини, когда в
ее кабинет вошел Чиун.
     -- Вы -- красивая женщина, -- сказал он.
     Она не ответила. Взглянув в его холодные карие  глаза,  она  застыла  с
бокалом в руке.
     -- Но вы еще и умны, -- сказал Чиун. -- Вы понимаете, зачем я здесь, не
так ли?
     Она сглотнула и кивнула.
     --  Впредь  никогда  --  ни Римо, ни я -- не должны встретиться с такой
опасностью. Мистер Гордонс -- продукт вашего мозга. Ваш мозг больше не будет
создавать такие существа.
     Она снова взглянула ему в глаза, откинула голову, залпом осушила  бокал
и опустила голову под удар.
     Рука   Чиуна   поднялась  как  раз  в  тот  момент,  когда  в  кабинет,
прихрамывая, вошел Римо.
     -- Чиун! -- Римо метнулся к столу. -- Не надо...
     Но поздно. Удар был нанесен.
     Римо подбежал к доктору Карлтон.
     -- Проклятье, Чиун! Мы еще не все сделали...
     Он присел рядом с Ванессой Карлтон и наклонился к ней.
     --  Где  типография,  Ванесса?  --  спросил  он.  --  Штампы,   бумага,
оборудование... Где их прячет Гордонс?
     Она взглянула на Римо, и слабая улыбка тронула ее губы.
     -- Римо, -- прошептала она, -- он... он...
     Ванесса Карлтон была мертва.
     Римо осторожно опустил ее на пол и поднялся.
     --   Черт   тебя  дернул,  Чиун!  Как  теперь  узнать,  где  он  прячет
типографское оборудование?
     -- Меня не интересуют бумажные деньги. Мне платят в золоте.
     Пахнув длинными красными полами кимоно, Чиун вышел  из  кабинета.  Римо
последовал за ним.
     В углу кабинета молча стоял мистер Смирнофф, запрограммированный на то,
чтобы  доставлять удовольствие доктору Карлтон. Он видел, как эти двое вышли
из комнаты -- один из них был тем самым, который доставил ей  ни  с  чем  не
сравнимое  удовольствие.  Андроид  посмотрел на лежащее на полу тело. Взгляд
его остановился на открытых  до  самых  бедер  полных  белых  ногах.  Мистер
Смирнофф медленно двинулся к ней, расстегивая на ходу молнию на брюках...
     В   этот   вечер  Римо  нашел  в  жилых  апартаментах  Ванессы  Карлтон
адресованный ей конверт. В левом углу  конверта  типографским  способом  был
напечатан  адрес  отправителя:  "Фермерская  траст-компания, город Биллингз,
штат Монтана". Ниже от руки было приписано: "От мистера Г.".
     -- Вот то, что нам нужно, -- сказал он Смиту. -- Надо искать  в  здании
этого банка.
     -- Срочно отправляйтесь туда, -- распорядился Смит. -- А мне необходимо
вернуться в Фолкрофт.
     Покидая  лабораторию,  Римо  и  Чиун  прошли  через  центр управления и
посмотрели  через  пластиковое  стекло  вниз,   на   дно   шахты.   Римо   с
удовлетворением  хмыкнул.  Чиун  молчал.  Неужто  глаза  обманывают его? Ему
показалось, что кучка горелого мусора стала меньше, чем была несколько часов
назад...
     По прибытии в Биллингз Чиун решил  подождать  в  аэропорту,  пока  Римо
съездит  в  город. Взглянув на адрес, таксист заявил, что вряд ли есть смысл
туда ехать, поскольку фермерский банк прекратил свое существование.
     -- Сюда понаехали с Восточного побережья целые толпы этих длинноволосых
хиппи, и фермеры стали один  за  другим  покидать  эти  места.  Ну,  банк  и
закрылся! -- объяснил таксист.
     -- Не имеет значения, -- сказал Римо. -- Поехали!
     Было  за  полночь,  когда  водитель  высадил его перед старым кирпичным
зданием на окраине делового района города. Окна были забиты  досками,  дверь
--  металлическими  листами.  Римо  подождал,  пока такси скрылось за углом,
огляделся и,  убедившись,  что  на  него  никто  не  смотрит,  отодрал  край
железного  листа,  прикрывавшего  дверной  замок.  Потом  он ударил по замку
ребром ладони, дверь вздрогнула и открылась. Римо шагнул  в  кромешную  тьму
банка и закрыл за собой дверь.
     Там  кто-то  был -- Римо сразу же понял это. Он скорее почувствовал это
ногами, чем услышал ушами -- ноги ощутили вибрацию пола.  Что-то  двигалось,
кто-то уже разыскал типографию мистера Гордонса. Или, может быть, у него был
напарник? "Господи, -- подумал Римо, -- что, если это второй Гордонс?"
     Римо  двинулся  вперед,  ориентируясь  на  вибрацию.  Лестница  в конце
коридора привела его в подвальное помещение. Прямо перед  собой  он  нащупал
закрытую стальную дверь банковского хранилища. Он постоял, прислушался... За
дверью ощущалась вибрация работающего механизма.
     Римо  выждал еще немного и открыл дверь. Перед ним было ярко освещенное
свисающей с потолка лампочкой  небольшое  подвальное  помещение.  Посередине
стоял  печатный  станок.  Он  работал,  и  на полу громоздилась большая куча
стодолларовых банкнот
     В помещении,  однако,  никого  не  было  видно.  Римо  вошел  внутрь  и
огляделся по сторонам. Никого. Ни единой души.
     Он  подошел  к  дальней  стене.  Не исключено, что она была фальшивой и
скрывала другую дверь. Он мало что знал о банках. Может  быть,  как  раз  за
такими  вот фальшивыми стенами и хранили банкиры настоящие ценности, а также
закладные и долговые обязательства, с помощью которых грабили вдов и сирот.
     Он ощупал стену, надеясь найти в ее бетонной  поверхности  какие-нибудь
швы. Их не было. Удивленный и огорченный, Римо размышлял, что делать дальше.
И тут он услышал позади себя чей-то голос:
     -- Вы меня повредили, Римо.
     Не может быть! Римо стремительно повернулся. Печатный станок сам собой,
без посторонней помощи, выкатывался в дверь. В комнате не было больше никого
и ничего.
     Дверь  подвала  с  глухим  стуком  закрылась, наглухо отрезав Римо путь
назад. Снаружи до него донесся тот же голос:
     -- Вы повредили меня, но я себя восстановлю и тогда вернусь за  вами  и
за  желтым  человеком.  Я  не  должен  позволить  выжить  ни  вам, ни вашему
изготовителю -- я научился этому в борьбе с Домом Синанджу.
     Римо подбежал к двери и с силой нажал на нее, но она не подавалась.
     -- Как ты выжил? -- крикнул он.
     -- Я -- ассимилятор, -- долетел до него из-за двери еле слышный  голос.
--  Любая  частица  меня,  если  она  останется  не  уничтоженной,  способна
восстановить все остальное из любого оказавшегося поблизости материала.
     -- Но зачем ты превратил себя в печатный станок?
     -- Доктор Карлтон сказала однажды, что  если  иметь  деньги,  то  можно
выжить.  Я должен выжить, а это значит, я должен делать деньги. До свидания,
высокой степени вероятности Римо!
     Римо приложил ухо к двери. Он различил негромкий скрежет, похожий на те
звуки, которые издает оборудование, когда его тащат волоком по  полу.  Затем
наступила полная тишина.
     Целых  два часа потребовалось Римо для того, чтобы снять с петель дверь
и выйти из подвала. Перед тем как уйти, он сжег стоявший в углу рулон чистой
бумаги --  точно  такой,  на  которой  печатает  доллары  Казначейство  США.
Свежеотпечатанные  стодолларовые  банкноты  он  сгреб  и  запихал  себе  под
рубашку.
     На улицах Биллингза, по-ночному пустынных, не было видно ни души.  Римо
направился в центр города, ориентируясь по немногим освещенным окнам домов и
витринам.  Перед зданием, где размещалась редакция местной газеты, он увидел
сидевшего  прямо  на  асфальте  заросшего  бродягу  в  линялой  тельняшке  и
соломенной шляпе.
     Римо вытащил из-за пазухи груду банкнот и свалил ее к ногам нищего.
     -- Вот, бери, тут миллион долларов. Я и сам когда-то торговал газетами.
     -- Всего один миллион? -- пробормотал бродяга.
     -- Ты же знаешь, -- ответил Римо, -- как туго нынче с деньгами.




                               Уоррен МЭРФИ
                               Ричард СЭПИР

                                ЩИТ УБИЙЦЫ




                                    1

     Перл Уилсон, больше известный как Большой Перл, велел  белой  лисичке
принести    из    спальни    пару    пачек    баксов.    Его    ноги     в
стовосьмидесятипятидолларовых шлепанцах от Гуччи утопали  по  щиколотку  в
густом  ворсе  белого  ковра,  застилавшего   середину   комнаты.   Плотно
зашторенные окна отделяли роскошное гнездышко от смердящих, кишащих всяким
сбродом гapлемских улиц  -  этакий  райский  уголок  в  Аду.  Одни  только
огнестойкие и звуконепроницаемые  шторы  обошлись  ему  в  2200  долларов.
Наличными.
     -  Выпьете  чего-нибудь,  начальник?  -  спросил  Большой   Перл,   с
неторопливой  величавостью  направляясь  к  бару.  Эта  величавая  походка
буквально сводила с ума белых лисичек.
     - Нет, спасибо, - ответил полицейский и посмотрел на часы.
     - А как насчет понюхать? - снова  спросил  Большой  Перл,  коснувшись
пальцами носа.
     От кокаина полицейский тоже отказался.
     - Сам-то я не употребляю кокаин, - сказал Большой Перл. - А  те,  кто
употребляют, раз к разу укорачивают себе жизнь. Эти уличные коты  держатся
на плаву максимум год, а потом или прогорают, или  погибают,  или  куда-то
надолго  исчезают,  пока  снова  не  встанут   на   ноги.   Они   безбожно
эксплуатируют своих баб, а потом одна из них не выдерживает, и все летит в
тартарары. Им нравится всякая показуха. Обожают, например,  раскатывать  в
шикарных  машинах.  Я  не  такой  дурак.  Я  плачу  моим  женщинам,   моим
полицейским, моим судьям, моим политикам и спокойно делаю  деньги.  И  вот
уже десять лет у меня нет никаких проблем с полицией.
     В комнату торопливо вбежала  девушка,  прижимая  к  груди  объемистый
пакет из плотной бумаги. Большой Перл снисходительно взглянул внутрь.
     - Добавь еще, - сказал он и, покосившись на полицейского, понял,  что
допустил оплошность. Тот сидел на краешке глубокого кожаного кресла и  при
появлении  девушки  быстро  встал.  Судя  по  всему,   он   был   бы   рад
довольствоваться и этим, лишь бы поскорее убраться отсюда.
     - Еще немного лично для вас, - поясню Большой Перл.
     Полисмен сдержанно кивнул.
     - Вы в этом участке недавно, - продолжал Большой  Перл.  -  Обычно  в
подобных случаях новичков не посылают. Не возражаете, если я для  верности
позвоню в участок?
     - Не возражаю. Звоните, - спокойно ответил полицейский.
     Большой Перл одарил его широкой белозубой улыбкой:
     - Вы, может быть, не вполне осознаете, что вам поручено самое  важное
из всех дел, которые предстоят в  этот  вечер  нью-йоркскому  департаменту
полиции. Сунув руку  под  стойку  бара,  Большой  Перл  достал  телефонный
аппарат. На телефонной трубке,  с  внутренней  стороны,  был  закреплен  с
помощью клейкой ленты миниатюрный револьвер системы "деррингер",  и  когда
Большой Перл стал набирать номер,  револьвер  незаметно  скользнул  в  его
широкую ладонь.
     -  Алло,  инспектор,  -  заговорил  Большой  Перл  вдруг   на   манер
деревенского парня. - Это - я, Большой Перл. Надо тут кой-чего  проверить.
А вот полицейский, которого ты ко мне послал... Он какой с лица? - Большой
Перл внимательно выслушал ответ, глядя при этом в упор на  сидящего  перед
ним полицейского. Время от времени он кивал головой, бормоча:  "Ага,  ага.
Ага. Да, сэр. О'кей. Премного благодарен".  Большой  Перл  вернул  аппарат
вместе с "деррингером" на прежнее место под стойкой.
     - А вы побледнели, - сказал он, осклабившись и прикидывая,  что  этот
белый мог понять из его телефонного разговора. - Успокойтесь.  Похоже,  вы
нервничаете.
     - Все нормально, - возразил полицейский. Взяв пакет  с  деньгами,  он
спросил: - Через кого вы  осуществляете  связь  с  домашними  хозяйками  в
Лонг-Айленде? Мы знаем, что это - белая женщина, проживающая в Грейт Неке.
Назовите ее.
     Большой Перл улыбнулся:
     - Что, добавить баксов? Пожалуйста  Только  редкостное  самообладание
позволило Большому Перлу продолжать улыбаться как  ни  в  чем  не  бывало,
когда белый полицейский выхватил револьвер 38-го  калибра  и  нацелил  его
прямо в голову Перлу.
     - Эй, мужик, ты что?
     Белая девушка охнула и зажала рот ладонями. Большой Перл поднял руки,
показывая, что у него нет оружия. Да у него и в  мыслях  не  было  убивать
полицейского из-за какой-то бледнолицей в Грейт Неке.  Есть  другие  пути,
причем такие, которые не таят угрозы твоей собственной жизни.
     - Послушай, мужик, я не могу ее выдать. Да и  зачем  она  вам?  Вы  в
Нью-Йорке, а она откупается в Грейт Неке!
     - Мне необходимо это знать.
     - Тогда тебе необходимо знать и то, что если этот  источник  в  Грейт
Неке иссякнет, то захиреет весь этот медовый промысел. Больше не будет тех
классно белых дамочек из Вавилона, Хемптона и  других  подобных  им  мест,
откуда я получаю первосортный товар. Если же медок перестанет поступить ко
мне, то он перестанет поступать и к вам. Смекаешь, малыш?
     - Как ее зовут?
     - Ты уверен, что инспектору и в самом деле необходимо это знать?
     - Это необходимо знать лично мне. Даю тебе три секунды, и не  пытайся
меня обманывать, иначе я вернусь и сотру тебя в  порошок  вместе  с  твоей
конурой.
     - Что мне делать? - обратился Большой Перл к перепуганной девушке.  -
Ну, ну, не волнуйся, миленькая. Все обойдется. Ну, перестань же плакать.
     Помедлив еще секунду, Большой Перл спросил снова,  не  столкуются  ли
они с полицейским на трех тысячах долларов.
     Полицейский ответил, что не столкуются. И тогда Большой Перл сказал:
     - Миссис Джанет Брейчдон.  Миссис  Джанет  Брейчдон,  проживающая  по
адресу: Седар Гроув Лейн, дом 311, муж которой отнюдь  не  преуспевает  на
поприще рекламы. Дайте мне знать, на сколько  ей  придется  раскошелиться.
Ведь счет она все равно представит мне, и я буду вынужден его оплатить, но
мне не хотелось бы переплачивать лишку. Короче, вы  поедете  в  Грейт  Нек
затем, чтобы получить то, что она посылает мне сюда. Так какой же  в  этом
смысл?
     Большой Перл был  явно  раздражен.  "Упаси,  Господи,  меня  от  этих
несусветных идиотов", - мысленно шептал он.
     -  Итак,  Джанет  Брейчдон,  Седар  Гроув  Лейн,  311,   -   повторил
полицейский.
     - Так точно, - подтвердил Большой Перл. Грянул выстрел, и  на  черном
лице Большого Перла, между  глаз,  появилась  дыра,  быстро  наполнившаяся
кровью. Из отвисшей челюсти вывалился язык Большой Перл  покачнулся,  стал
медленно падать, и тогда полицейский выстрелил еще раз ему в лицо. Девушка
охнула, и пуля тут же прошила ее грудь. Сделав как бы  кувырок  она  упала
навзничь. Полицейский  подошел  вплотную  к  корчившемуся  в  предсмертной
агонии черному сутенеру, выстрелил для верности еще раз в висок,  а  потом
прикончил недвижимо лежавшую на полу девушку.  Из  груди  у  нее  все  еще
струилась кровь. Он выстрелил и ей в  висок.  Полицейский  покинул  уютное
гнездышко  Большого  Перла.  Белый   пушистый   ковер   набухал   обильной
человеческой кровью.
     В тот же день, в 8.45 вечера, миссис Джанет Брейчдон раскладывала  по
тарелкам  жаркое,  приготовленное  по  рецепту  Джулии  Чайлд.   Служившее
гарниром картофельное пюре, как и  рекомендовала  Джулия  в  телевизионном
шоу, было сдобрено пряными травами  с  собственного  огорода.  Внезапно  в
столовую вошли двое незнакомцев, белый и черный, и прямо на глазах у  мужа
и старшего сына миссис Брейчдон вышибли ее мозги в это экзотическое  пюре.
Визитеры извинились перед мальчиком, а затем пристрелили и его и отца.
     В Харрисбурге, штат Пенсильвания, один из столпов общества  готовился
выступить в Торговой палате  по  поводу  целенаправленного  финансирования
социальных программ и более эффективного решения проблем гетто. Его машина
взлетела на воздух, когда он повернул ключ в замке зажигания. На следующий
день в редакцию местной газеты поступило необычное сообщение для печати. В
нем подробно рассказывалось  как  раз  о  "целенаправленной  деятельности"
этого столпа общества. И в частности, отмечалось, что ему ничем не  стоило
раскошелиться на строительство приюта для наркоманов поскольку связанные с
этим расходы он с лихвой покрывал  за  счет  торговли  героином.  В  штате
Коннектикут двое мужчин с револьверами в  руках  явились  в  дом  местного
судьи,  известного  редкостной  терпимостью  по  отношению  к   мафии,   и
препроводили его к бассейну на заднем  дворе.  Там,  под  страхом  смерти,
судье было предложено продемонстрировать свое мастерство  в  плавании.  Но
это предложение было  заведомо  невыполнимо,  поскольку  к  цепи,  обвитой
вокруг шеи судьи, был привязан  его  переносной  цветной  телевизор.  Так,
вместе с телевизором, его и выудили парни из местного полицейского участка
тремя часами полке.
     Об  этих  убийствах  и  о  полдюжине  им   подобных   было   доложено
председателю  соответствующего  подкомитета  Конгресса,  который   однажды
осенним ясным днем пришел к твердому убеждению, что смерть  этих  людей  -
отнюдь не результат разборок между мафиозными группировками. Здесь  что-то
другое, гораздо более зловещее. Он сообщил генеральному прокурору США, что
намерен провести расследование  по  линии  Конгресса,  и  запросил  помощи
Министерства юстиции. Его заверили, что помощь будет  обеспечена.  Тем  не
менее он не испытывал уверенности в успехе. Он чувствовал, что  эта  затея
ему не по зубам. Выйдя из  Министерства  юстиции  на  тихую  вашингтонскую
улицу, член палаты представителей от 13-го избирательного округа Нью-Йорка
Френсис К.Даффи вдруг вспомнил о том страхе, который он испытал  во  время
Второй мировой войны,  когда  как  агент  Бюро  стратегических  служб  был
заброшен во Францию.
     Его желудок тогда вдруг как бы замер, послав в мозг  сигнал  отсекать
все прочие мысли, не касавшиеся того, что происходило вокруг. Иных из тех,
кто находился тогда вместе с ним, страх повергал в полную растерянность, и
они теряли чувство реальности. Даффи, наоборот, подавил в себе все эмоции.
Именно поэтому он вернулся после войны домой, тогда как многие его коллеги
погибли. Эта способность Даффи  сосредоточиться  на  главном  не  являлась
некой добродетелью, какую он сумел развить в себе. Нет, она  была  присуща
ему от рождения.
     Этот известный многим людям страх - сродни сосущей боли под  ложечкой
- он испытывал и потом: когда возникли  сложности  с  сыном,  а  также  на
выборах, когда его соперник чуть ни опередил его по количеству  голосов  и
когда его жене предстояла операция в  клинике  Святого  Винсента.  В  этих
случаях на него накатывала дурнота, ладони становились влажными,  и  он  с
трудом сохранял самообладание. Но смерть - это совсем другое дело.
     Вот она, Даффи, совсем рядом. Он  стоял  перед  зданием  Министерства
юстиции - пятидесятипятилетний респектабельный мужчина. Редкие, а сединой,
аккуратно причесанные волосы, изрезанное морщинами лицо - печать  прожитых
лет. В руке - дипломат, набитый документами, которыми, как он понимал, уже
не удастся воспользоваться. То, что его тело ничего  не  забыло  и  сейчас
предупреждает его о реальности скорой смерти, глубоко потрясло его.
     Он подошел к скамейке,  усыпанной  красными,  желтыми  и  коричневыми
листьями, смахнул их на тротуар и сел. Видимо, листья  набросала  детвора,
поскольку такого сильного листопада  не  бывает  вообще,  а  тем  более  в
Вашингтоне, да еще в конце  октября.  Какие  дела  нужно  успеть  сделать?
Первое - завещание. Тут вроде все в порядке. Второе -  сказать  Мэри  Пэт,
что он любил ее. Третье - сказать сыну, что  жизнь  хорошая  штука  и  что
Америка - хорошая страна, может, даже лучшая из всех, и жить в ней хорошо.
При  этом  надо   избежать   как   излишней   сентиментальности,   так   и
нравоучительности. Может быть, просто пожать ему руку и  сказать,  что  он
всегда им гордился? Четвертое - исповедь. Это  необходимо,  но  как  найти
достойный путь обретения согласия с Господом, если, не желая иметь  больше
детей, он прибегал к средствам, осуждаемым церковью?
     Придется пообещать исправиться,  но  разве  честно  давать  обещание,
которое уже не имеет никакого значения? Он прекрасно знал,  что  больше  у
него не будет детей, даже если бы он и хотел, так  что  подобное  обещание
было бы ложью, а ему не хотелось лгать Господу, по крайней мере сейчас.
     Сложности во взаимоотношениях  с  церковью  возникли  у  Даффи  после
диспута с сестрами монастыря Святого Ксавье и постоянно давали себя  знать
на протяжении всей длительной  процедуры  вступления  в  общество  "Рыцари
Колумба", членство в котором он считал для  себя  обязательным,  поскольку
все  имевшие   какой-либо   политический   вес   ирландцы-католики   13-го
избирательного округа принадлежали именно к этому ордену, точь-в-точь  как
евреи аккумулируются главным  образом  на  поприще  медицины  и  культуры.
Человеку нужна опора в жизни, и он находит ее в религии. Даффи наслаждался
великолепием осеннего Вашингтона. Он всей душой любил этот город - кишащий
преступниками бордель на берегах Потомака, где в муках рождалась и  крепла
система, о которой может только мечтать человечество, система, при которой
люди будут жить в мире и  согласии,  где  сын  ирландского  контрабандиста
может стать конгрессменом и участвовать  в  выборах  наравне  с  сыновьями
нефтяных магнатов, нищих  фермеров,  сапожников,  рэкетиров,  священников,
прохиндеев  и  профессоров.  Вот  такая  она,  Америка.  Но  именно   этот
американский гуманизм и ненавистен радикалам, как  левым,  так  и  правым,
провозглашающим некий принцип абстрактной чистоты, которой никогда не было
в природе, нет и не будет. Правые при этом цепляются за прошлое, а левые -
за отдаленное будущее.
     Даффи взглянул на свой дипломат.  В  нем  были  докладные  записки  о
гибели сутенера,  женщины  вербовщицы  проституток,  торговца  героином  и
судьи, явно разбогатевшего на взятках за оправдание преступников,  которым
место в тюрьме. В дипломате были также документы, свидетельствующие о том,
что его прекрасной стране действительно грозит серьезная опасность. Что же
делать?  Конечно,  он  правильно  поступил,  обратившись  прежде  всего  к
генеральному прокурору, но не ступил ли он  на  опасную  стезю?  Можно  ли
доверять Министерству юстиции или ФБР? Как далеко зашло дело? По-видимому,
достаточно далеко, если убита кряду полдюжина  людей.  Распространился  ли
террор на всю страну? Причастны ли к этому федеральные службы? И  в  какой
степени? От этого зависит, как долго продлится его  жизнь.  Возможно,  его
враги и сами пока не знают, но в случае необходимости они  не  остановятся
перед убийством конгрессмена. Как, впрочем, и любого другого человека. Они
утратили чувство реальности и  теперь  будут  уничтожать  то,  что  прежде
стремились сохранить.
     Что теперь  делать?  Для  начала,  пожалуй,  следует  позаботиться  о
собственной безопасности. Нужен человек,  которому  он  может  довериться.
Самый крутой из всех, кого он знал. Может быть, даже самый крутой во  всем
мире. С крепкими мускулами и крепкими нервами.
     В  тот  же  день  конгрессмен   Даффи,   расположившись   в   кабинке
телефона-автомат и выложив перед собой стопку монет, набрал номер телефона
в другом городе.
     - Хелло, ленивый сукин сын, как дела? Это Даффи.
     - Ты еще жив? - послышалось в ответ. -  Твоя  трусость  давно  должна
была свести тебя в могилу.
     - Случись такое, ты бы непременно  узнал  об  этом  по  национальному
телевидению или из "Нью-Йорк таймс".  Я  ведь  не  какой-нибудь  ничтожный
полицейский инспектор!
     - Из тебя, Френки, не  получился  бы  полицейский  -  тебе  недостает
решительности. С твоим слезливо-сопливым вестсайдским либерализмом  больше
трех минут ты не продержался бы.
     - Именно поэтому я тебе и звоню, Билл. Ты  ведь  не  думаешь,  что  я
звоню для того, чтобы сказать тебе "хэлло!", не так ли?
     - Да уж вряд ли можно было ожидать звонка от  такой  важной  персоны,
как ты. Что случилось, Френки?
     - Я хочу, чтобы ты умер за меня, Билл.
     - Я готов, лишь бы  никогда  больше  не  слышать  твоей  политической
трепотни. Так в чем дело?
     - Сдается мне, что не сегодня-завтра меня настигнет пуля. Как  насчет
того, чтобы встретиться в нашем обычном месте?
     - Когда?
     - Сегодня вечером.
     - О'кей, я немедленно выезжаю. И  послушай,  старая  задница,  сделай
одолжение.
     - А именно?
     - Постарайся, чтобы тебя не укокошили до нашей встречи.  Они  сделают
из тебя еще одного героя-мученика, а их и так уже более чем достаточно.
     - Хорошо, Билл, только не двигай губами,  когда  будешь  уточнять  по
карте маршрут.
     После этого разговора Френк Даффи решил пока не говорить жене, что он
ее любит, а сыну, что гордится им, и не каяться  перед  Богом.  Встреча  с
инспектором  Макгарком  означала  для  него  как   минимум   двухнедельную
безопасность.  Гарантия!  Не  исключено,  что  ему  даже  удастся  умереть
естественной смертью - в назначенный судьбой день.
     Oн заскочил и магазинчик, расположенный в штате  Мэриленд,  чтобы  не
платить взимаемого в Вашингтоне высокого налога на алкогольные напитки,  и
купил десять бутылок виски марки "Джек Дэниелс". Так  как  останавливаться
он не собирался больше нигде, то купил там же еще и содовой воды.
     - Кварту, - попросил конгрессмен Даффи. - Кварту содовой.
     Продавец взглянул на шеренгу бутылок "Джека Дэниелса" и спросил:
     - Вы уверены, что вам нужна именно кварта?
     Даффи затряс головой:
     - Вы правы,  это  будет  многовато.  Дайте  пинту,  пожалуйста,  одну
маленькую бутылку.
     - У нас нет в продаже маленьких бутылок - сказал продавец.
     - Ну ладно. Тогда только то, что здесь на прилавке. А,  черт  с  ним,
дайте еще пару, ровным счетом до дюжины.
     - Дюжины чего - "Джека Дэниелса"?
     - А вы что подумали?
     Даффи поехал прямо в аэропорт, где погрузил бутылки  в  свой  самолет
марки "Цессна", старательно разложив их таким образом, чтобы  не  нарушать
равновесия самолета. Конечно, вес не такой уж и большой, и  все  же  зачем
рисковать. Есть рисковые пилоты,  и  есть  старые  пилоты,  но  не  бывает
одновременно и храбрых, и старых.
     Той  же  ночью  Даффи   совершил   посадку   на   небольшой   частной
взлетно-посадочной полосе недалеко от городка Сенека Фоллз,  что  в  штате
Нью-Йорк.  Макгарк  уже  ждал  его.  Холодная  ночь,  разгрузка   самолета
напомнили Даффи о той ночи во Франции, когда он впервые увидел лучшего  из
всех когда-либо встречавшихся ему бойцов. Во Франции была ранняя весна,  и
хотя они знали о предстоявшем в ближайшее  время  вторжении  союзников  из
Англии, однако когда это  произойдет  и  где  именно,  можно  было  только
гадать. Тем, кого посылают на рискованные операции, высокое начальство  не
сообщает каких-либо секретных данных из  опасения,  что  они  могут  стать
достоянием врага.
     На этот раз им было поручено доставить оружие в Бретань.  Макгарку  И
Даффи предстояло не только  доставить  и  раздать  оружие,  но  и  нау