Версия для печати

   Эдуард Тополь.
   Московский полет

---------------------------------------------------------------
     OCR: Дмитрий Комардин
---------------------------------------------------------------


        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

        1

     В  баре  было полутемно.  За  стойкой, на высоких  стульях, сидели  два
мужика,  один  -- в  техасской  шляпе и. высоких  рыжих бутсах, второй --  в
шортах и в черной безрукавке с надписью "Давайте убьем всех адвокатов!". Оба
пили пиво и смотрели бейсбол по телевизору.
     Я сел на крайний стул, сказал толстой барменше- пуэрториканке:
     Бренди, плиз.
     What [Что]?-- спросила она.
     Бренди...-- повторил я.
     What?
     Она наклонилась,  положив передо  мной на стойку свои пудовые испанские
груди.
     Бренди,-- сказал я в третий раз, внутренне закипая.
     What does he want [Что он хочет]?-- повернулась она к двум мужикам.-- I
don't understand [Я не понимаю].
     Я почувствовал, что мое лицо стало белым, но, сдержав себя, сказал:
     Би -- ар -- эй -- эн -- ди -- вай.
     Тут барменша посмотрела на меня с еще большим недоумением:
     What? What?
     Я совершенно психанул, взял  у  нее  из нагрудного карманa  авторучку и
написал на салфетке:
     Не wants a brandy [Он  хочет бренди], -- прочел барменше  тот,  который
хотел убить всех адвокатов.
     Ah, brandy!-- воскликнула  барменша и отошла с таким  видом,  словно до
этого я говорил с ней по-китайски.
     Конечно, она  принесла  мне  рюмку бренди,  но эта рюмка уже не помогла
мне. В  этой  е...  Америке даже  безграмотная  пуэрториканка  считает  меня
человеком второго  сорта,  поскольку за десять  лет  я не  научился говорить
слово  "бренди"  так, как она. А как я сказал, ф...  йо  мазер! Бренди  есть
бренди -- или нет?
     Я залпом выпил эту вонючую рюмку, швырнул на стойку три доллара и ушел,
хлопнув  дверью. И  с узкого тротуара  сразу шагнул  на мостовую, но  тут же
испуганно, отпрянул --  мимо  с  оглушительным воем и  ослепив  меня фарами,
вдруг промчалась машина, потом -- вторая, третья.
     F... your  [Вашу  мать]!..--  громко крикнул  я им и увидел, что  рядом
хлопают  петарды, а  вдали, над  Бостонским  заливом,  в  черноте неба вдруг
рассыпались огненные шары фейерверка.
     Я вспомнил, что сегодня 4 июля и что, наверно, там на набережной, среди
праздничной  публики  смотрят  сейчас  фейерверк  Лиза  и  Ханочка.  И  я  с
ненавистью сказал этим огненным шарам фейерверка: F... you too!
     И пошел прочь -- за  причал яхт-клуба, к  темной воде, от которой пахло
гнилыми крабами. Отсюда не  был виден этот ср...  Бостон  с  его праздничным
фейерверком, потому что  огромный утес, как верблюжий горб, торчал тут рядом
с берегом и перекрывал перспективу. Днем во время отливов вода тут отступает
настолько,  что можно посуху пройти на этот утес, и  я часто приходил сюда с
дочкой,  мы  назвали этот  утес Ханочкин остров. Лежа  на теплом  граните, я
рассказывал  ей  про  собак,  кошек, воронят и ежей,  с  которыми  я  дружил
когда-то, в своей прежней жизни -- в России...
     А по  ночам на этом Ханином острове  устраивается молодежь --  любители
пива, марихуаны и рок- музыки. Но сейчас они  все там, на празднике, и я мог
легко приступить к  тому,  что задумал. Однако эта  сволочь  барменша выбила
меня из колеи, и теперь,  будучи в бешенстве, я уже не мог топиться. Да, да,
наверно, в бешенстве можно выброситься  из  окна или вскрыть себе  вены,  но
топиться  в бешенстве  нельзя  -- это я  понял сразу, как  только пришел  на
берег.
     Но куда мне деваться? Как жить? Десять лет я писал книги об империи зла
с  такой  страстью своего желчного еврейского  сердца, что советские  газеты
утверждали, будто эти  книги распространяет  ЦРУ.  Эти комплименты поднимали
меня  в собственных  глазах,  и моя работа  казалась  мне борьбой  Давида  с
Голиафом. Но  теперь  Голиаф рухнул, а книги  об издыхающем пугале советской
империи уже никому не нужны -- вот в чем  тупик. И вообще, говорил  я себе в
ожесточении,  ты  стал писателем на волне холодной войны, а  теперь холодная
война кончилась.  И кончились твои гонорары, и спрос на тебя кончился даже в
твоей  собственной  семье! Но  разве  ты  писал  настоящую  литературу? Ведь
настоящая литература -- это когда про людей, а не про империи. И вдруг...
     "Моя дорогая, моя дорогая дочка!--  вдруг написал я мысленно.-- Сегодня
тебе исполнилось восемнадцать лет, банковский клерк поздравит  тебя  с  днем
рождения, проведет в  Safety Deposit , откроет мой ящик и, наконец, достанет
эту Рукопись. И ты  узнаешь правду -- полную правду, только правду и  ничего
больше. Ты узнаешь, почему мы разошлись с твоей матерью и почему ты осталась
без отца..."
     Да, именно так!--  решил я у черной  воды  Бостонского залива, пахнущей
дохлыми крабами. Я не покончу жизнь самоубийством, пока не напишу эту Книгу!
Это  будет роман-письмо самоубийцы, которое дойдет к дочери через тринадцать
лет. Вся история нашей  эмиграции -- вся наша  еврейская дорога из России  в
Америку через Австрию и Италию под конвоем австрийских солдат  и итальянских
карабинеров, которые охраняли нас от палестинских  террористов, и моя первая
встреча с Лизой, и даже наша с ней первая ночь -- все будет в этом письме, я
ничего не скрою от дочери. Это  будет  мой  лучший фильм  на бумаге!  И если
сегодня Лиза забрала у меня дочку, то через  тринадцать лет эта Книга вернет
мне ее -- даже  если меня уже не будет в живых! А меня не будет, ожесточенно
и  обрадованно  подумал я, не  будет, это  уж точно! Ведь когда я допишу эту
Книгу и  отправлю рукопись в  банк, что же мне еще  останется делать, как не
покончить с собой?
     И плотная  ткань будущего романа,  полная  драм  и комедий эмигрантской
жизни,  вдруг  ясно развернулась  передо  мной на темной  глади  Бостонского
залива,  и моя  личная  история легла  на  ней, как лунная дорожка, которая,
завораживая  и колдуя, тянет вас на смертельную глубину. И впервые в жизни я
не пожалел, а обрадовался, что я писатель. Кто еще может так отомстить  жене
письмом к дочери, которому суждено стать книгой?
     Радуясь своему замыслу, я  прямо тут, у воды,  стал пробрасывать  в уме
конструкцию  вещи:  первая  глава--выезд  из СССР,  шереметьевская  таможня,
русские  таможенники  издеваются над  эмигрантами.  Вторая  глава  --  полет
русских  эмигрантов в Вену в  сопровождении гэбэшных  бугаев, которые даже в
самолете следят за каждым твоим жестом. А третья глава...
     Но третью главу я не  успел продумать: рядом со мной в масляной черноте
июльской  ночи  вдруг ослепительно вспыхнули мощные  фары и Цветная вертушка
полицейской машины -- прямо мне в глаза.
     Я  встал  и пошел с пляжа,  держа в себе  новый замысел, как  трепетную
свечу. Но тут же услышал мужской радио- голос:
     Эй, ты! Стой! Не двигайся!
     Я остановился.  Правая  дверца машины открылась,  из  нее вышла  темная
фигура  и, слепя  меня мощным фонариком и  хрустя  ботинками по песку, стала
медленно приближаться.  В опущенной книзу правой  руке этой  фигуры я даже в
темноте угадал пистолет.
     Don't move!--  сказала фигура, приближаясь, но теперь голос был женский
и негритянский по тембру
     Я не двигался.
     Фигура замерла в трех шагах, слепя мне глаза фонариком. За ее спиной  в
машине сидел  еще  один полицейский, держал у рта  микрофон  радиотелефона и
что-то говорил в него.
     Как зовут?-- сказала мне баба-полицейский. Я назвался.
     Где живешь?
     Два квартала отсюда...
     Адрес!
     Я сказал свой адрес.
     Что ты здесь делаешь?
     Праздную...-- усмехнулся я.
     Празднуешь что?-- требовательно, как ворона каркнула она.
     Я пожал плечами и сделал неопределенный жест рукой, который она тут  же
оборвала окриком:
     Не двигайся! Кругом!
     Я повернулся.
     Подними руки! Раздвинь ноги!
     Я поднял  руки и  расставил ноги. Она осторожно  подошла ко мне сзади и
положила на землю  фонарик так, чтобы он освещал всю  мою невзрачную фигуру.
Затем  одной рукой похлопала меня сначала  подмышками, потом  -- по карманам
джинсов и,  наконец,  в промежности ног и ниже  --  до щиколоток. Рука у нее
была ужасно жесткая, как палка, и вообще  мне вдруг показалось унизительным,
что молодая черная баба шлепает меня  по яйцами всем другим  местам -- меня,
писателя, который только что придумал роман века!
     Ладно,-- сказала баба- полицейский.-- Можешь повернуться.
     Я возмутился:
     С чего вдруг ты меня проверяешь?
     Мы ищем кой- кого,-- примирительно сказала она поднимая свой фонарик.--
Ты русский?
     Нет, я  еврей!--  сказал я с  вызовом, не принимая  ее  примирительного
тона.
     Неважно. Все евреи из России, --  сказала она небрежно,--  Можешь идти.
Спокойной ночи.
     И  ушла к своей вспыхивающей  мигалкой  машине,  а я остался в темноте,
гадая,  как она смогла  определить,  что  я из России.  Неужели  это русское
клеймо торчит  даже в  тембре моего  голоса, как в  ее голосе  --  клеймо ее
негритянской крови?


        2

     Домой  идти  было  незачем,  самоубийство  я  отложил,  а в  баре  даже
барменша-пуэрториканка относилась ко мне как к недоразвитому.
     Я  ожесточенно   шагал  по  пустым  марблхедским  улицам  --  прочь  от
набережной, от фейерверка, от праздника жизни. Мне там нет места.  Мое место
на свалке макулатуры, среди  мусорных  урн  и  бездомных нищих.  Но --  вашу
мать!-- именно там, на обочине жизни, я напишу свою Главную книгу!
     Подстриженные газоны. Флаги в честь Дня независимости.
     Двухэтажные особняки. "Вольвы" и "Форды"  на  парковках. Уютные огни за
шторами,  запах  барбекью  с  задних  дворов,  голоса  теледикторов  и  смех
телешоу...  Черт возьми, куда  я иду? В моем доме на  углу Rosen  Street  --
черные окна, пустой гараж и тихо, как в могиле.  Я прошел мимо,  отшвырнув с
мостовой во двор цветной  Ханин мяч. Этот дом  стоит мне двенадцать  сотен в
месяц, но он не принес мне счастья. "О, это настоящий дом любви!--  говорила
хозяйка,  когда мы с Лизой пришли  смотреть его  два года  назад.-- Моя мать
прожила здесь тридцать лет, это были лучшие годы ее семейного счастья!"
     F... your mother's love house [В гробу я видел дом любви твоей матери]!
Именно  здесь ко мне  каждую  ночь приходит  огромная, как  пантера,  черная
кошка, прыгает на грудь и когтями  рвет мое горло  так, что кровь брызжет из
вен.
     Я свернул за угол, вышел на Atlantic Avenue  и  через пару  минут вдруг
оказался  перед ярко  освещенными окнами нашей синагоги. Я остановился.  Кто
может быть в синагоге поздним вечером в День независимости?
     Я пересек  подстриженный газон и подошел к окну. За  окном, в молельном
зале  сидели  двое  --  ребе  Зальц,  которого  я  знаю давно, и  еще  один,
незнакомый лысый  толстяк.  Они сидели за Торой, но  не молились,  а  что-то
обсуждали,  весело жестикулируя  руками. Десять лет назад, когда я приехал в
Америку  и ходил по Нью-  Йорку  в надежде встретить миллионера и соблазнить
его своим гениальным, как у каждого эмигранта, кинопроектом, этот ребе Зальц
дал мне первую  работу.  Не знаю, как в других  странах, но в США  человека,
который дал вам первую работу, помнят всю жизнь -- почти как первую женщину.
Тогда,  летом  1989 года,  кто-то  сказал  мне,  что  еврейской  организации
"Призыв"  нужен русский редактор, и так я попал на  угол 25-й стрит и  Пятой
авеню, в офис Зальца.
     Зальц  --  высокий  и  похожий  на  грача 40-летний раввин с  узкой  д'
артаньяновской  бородкой,  в   отличном  темно-синем  костюме,   с   большим
простуженным носом  и с  перхотью  на  плечах --  глянул на  меня неожиданно
веселым и открытым взглядом. Перед ним стоял худой и голодный русский еврей,
потный  от августовской жары  и  с лицом, на  котором  даже  бритвой "Shick"
невозможно было сбрить отчаяние первых месяцев эмиграции. Он сказал:
     Я знаю несколько русских слов -- "еп твой мать",  "жидовска  морда" and
"п...".
     От изумления  у  меня  отвисла  челюсть: наконец  хоть  один американец
сразу, с первых слов, заговорил со мной, как с равным. И не рассказывает мне
о том, как в двадцатых годах  его  родители-эмигранты работали в  Америке за
полдоллара в день, и потому мне нужно начинать с того же.
     Уже через минуту я узнал, что ругаться  по- русски ребе  Зальца научили
лучшие специалисты в этой области -- киевские гэбэшники. Оказалось, что пять
лет назад Зальц побывал туристом в СССР и, находясь  в Киеве, поехал в Бабий
Яр, постелил там на земле  коврик и стал молиться в память о тех 200 тысячах
евреев,  которых  немцы  расстреляли  в Бабьем Яре во  время  второй мировой
войны. Но  не.  успел Зальц  дочитать  Кадиш, как подкатила черная  "Волга",
киевские  гэбэшники  бросились   на   него,  скрутили,  привезли  в   подвал
украинского КГБ и ровно трое суток били и пытали голодом  и холодом, требуя,
чтобы он сознался, что  он американский шпион. За эти трое суток они сломали
ему два  пальца на  левой  руке, научили  русскому мату и  сделали  из  него
профессионального  антисоветчика  --  вернувшись  в  США,  Зальц  немедленно
основал эту организацию "Призыв" и на тонкой папиросной бумаге стал печатать
еврейские  религиозные  брошюры  на  русском  языке,  а  потом  по  каким-то
секретным каналам засылал эти брошюры в СССР.
     Я  тут же зауважал этого простуженного грача. Но когда я открыл одну из
его  брошюр, мое  лицо свело, как  от зубной  боли: они были  написаны таким
жутким языком и  с таким  количеством  грамматических ошибок, что,  конечно,
никто в России не читал их дальше второй строки.
     Well,-- сказал  Зальц,  увидев выражение моего лица. Конечно, это нужно
слегка  отредактировать.  Ты  сможешь?  Я буду платить  тебе  150 долларов в
неделю.
     Я понимал, что эти книжки нельзя редактировать,  а нужно писать заново.
Но  в  то  время я жил на доллар  в день, и 150 в  неделю были  для меня как
контракт с Голливудом. Потому за пять следующих недель я прочел в библиотеке
манхеттенской иешивы штук сорок книг по еврейской религии, изданных в России
и в Польше еще в двадцатые годы,  и написал современным русским  языком пять
брошюр  -- о  еврейских праздниках, о кошерной пище, о субботе и еще толстый
сборник избранных еврейских сказок из "Агады". После этого Зальц сказал, что
я  обеспечил  их работой на год вперед, выдал мне последний  чек,  и я снова
оказался на  улице.  Но  моя  маленькая  брошюра "Шабат в  еврейской  жизни"
довольно лихо разошлась тогда  в СССР по  каналам  еврейского  самиздата,  и
Зальц  запомнил  меня.  Когда  в  прошлом  году  я  случайно встретил его  в
аэропорту Логан, он сказал: "О, мистер  Плоткин! Я  слышал, вы стали автором
бестселлеров! Где вы живете? В Беверли- Хиллс?". Я сказал,  что как раз  ищу
какое-нибудь жилье в  Бостоне. "Только  не в Бостоне!-- воскликнул  Зальц.--
Летом вы  задохнетесь в Бостоне от жары!  Настоящий  писатель должен жить  в
Марблхеде! Поезжайте и посмотрите сами -- там море, там пять яхт-клубов. И у
меня там синагога!".
     Он оказался  прав:  настоящий  писатель  действительно  должен  жить  в
Марблхеде, иметь свой  дом на берегу моря, пару "Ягуаров" в гараже и яхту на
Great-Neck. А  поскольку у меня нет ни дома, ни  "Ягуара", то какой  же я на
х... настоящий писатель?
     Я  отошел от окна  синагоги и собрался двинуться прочь, как вдруг новая
идея пришла мне в голову. Я усмехнулся. Черт возьми, у меня же есть вопрос к
ребе Зальцу! Очень серьезный и неотложный вопрос!
     Затоптав ногой сигарету, я открыл тяжелую дверь синагоги.
     О,  мистер  Плоткин!--  воскликнул  ребе  Зальц  и  повернулся к лысому
толстяку.--  Познакомьтесь,  это наш писатель,  он  написал  книгу  "Шабат в
еврейской жизни"
     Тем самым  Зальц  дал мне понять,  что все  остальное, что  я написал в
своей жизни,-- не книги. А вот тоненькая брошюра о субботе...
     Но  я  не  обиделся, я  знал,  что он  прав:  все,  что  я  написал  --
действительно дерьмо,  и  не  о чем  разговаривать. Между тем  лысый толстяк
повернул  ко мне свое круглое  бритое  лицо и стал разглядывать меня  своими
маленькими глазками, рыжими, как новенькие пенни.
     Познакомьтесь, -- сказал мне  Зальц,  --  это ребе  Голд из  городского
раввината.
     Очень хорошо,--  тут же сказал я решительно.-- Значит, мне повезло: вас
тут  даже  не  один,  а два  раввина!  Вы  можете  мне сказать, в чем секрет
семейного счастья?
     Они переглянулись в некотором смятении.
     Ну...-- я попробовал притушить  свой требовательный  тон.  --  Я помню,
когда я писал свои  еврейские  брошюры, я где-то читал, что  каждый  человек
умирает  один раз. Но  если человек несчастливо  женат, то он умирает каждую
ночь...
     Это в  Торе сказано, --  сказал ребе Зальц осторожной чуть откинулся на
стуле, как врач на первом приеме шизофреника.
     Точно!--  сказал я.-- Ноя  нигде не читал,  в  чем  же секрет семейного
счастья.  Не  может  быть, чтобы  в еврейской религии не было ответа на этот
вопрос.
     А вы почему спрашиваете?-- вдруг сказал ребе Голд, обменявшись взглядом
с ребе Зальцем.
     Просто из любопытства или у вас есть персональная причина?
     Ну, и то, и другое...-- ответил я нетерпеливо. Накануне ночью, с трудом
отодрав от себя черную кошку-пантеру, я проснулся в холодном  поту, с жутким
сердцебиением  и,  лежа в постели, стал думать о своей  неудавшейся семейной
жизни. Почему  она развалилась? И я вдруг физически ощутил, что вокруг меня,
в  звездной черноте марблхедской ночи сотни людей тоже не спят, но они любят
друг друга,  занимаются любовью, обнимают друг друга, целуют. Так  в чем  же
секрет их семейного счастья?
     И  тут --  я даже  сел  рывком  на  кровати --  я разом  придумал целый
кинофильм!  СЕКРЕТ СЕМЕЙНОГО СЧАСТЬЯ! Конечно!-- воскликнул я мысленно и тут
же схватил сигарету.  Почему у меня  разбилась семейная жизнь, это никому не
интересно. Но вот почему у других не разбивается -- это может быть интересно
миллионам!  И  значит, нужно  пройти с  кинокамерой  по синагогам,  церквам,
костелам, храмам и мечетям и  спросить у  знатоков национальных традиций:  в
чем секрет семейного счастья? Наверняка у каждого народа и  у каждой религии
будет свой ответ. И можно проехать по разным странам -- Япония, Китай, Тибет
-- и записать правила семейной жизни древних народов. А потом взять интервью
у знаменитых счастливых семейных пар -- Рональд и Нэнси Рейган, Пол Ньюман и
его жена, Джордж и Барбара Буш, Роберт Рэдфорд..
     Но Зальц не отвечал  на мой  вопрос, а выжидательно  смотрел  на Голда,
передавая ему,  как  старшему,  право  ответа.  Так  два хирурга  стоят  над
неизлечимым раковым больным, не решаясь  приступить к  заведомо  безнадежной
операции, а больной глядит  на  них в упор  и требует:  режьте! Мне уже  все
равно не жить, так режьте же, черт возьми!
     И тогда  ребе  Голд, член городского раввината,  потрогал  пухлой рыжей
рукой воротник своей рубахи и сказал:
     Ну-  у-  у,  во-первых, секрет  семейного  счастья  --  это  секрет!  А
во-вторых...
     Дальше   он  стал   рассказывать,  что,  по  еврейскому  закону,  нужно
ежемесячно 12 дней воздерживаться от половой  жизни, и тогда жена приходит к
мужу  свежая, как невинная девушка. Что, по статистике, в религиозных семьях
значительно меньше  разводов,  чем в  нерелигиозных. Ну и все такое  прочее,
чего  я уже  не стал  слушать, --  это я и сам  писал,  когда редактировал в
"Призыве" брошюры  о  еврейской  религии. А  вот  ответ раввина, что "секрет
семейного счастья --  это секрет", развеселил меня до  истерики  --  он  был
последней  каплей в психическом перенапряге тех дней. Я вышел  из  синагоги,
сел на подстриженный газон и стал хохотать, как сумасшедший. Да я и был в те
дни сумасшедшим -- чего там! Каждый из нас бывает, одни -- минуту, другие --
несколько  дней,  третьи  --  всю  жизнь. И  не говорите  себе,  что  вы  не
сумасшедший? никогда не говорите -- просто ваша минута еще не пришла...
     "Секрет семейного счастья -- это секрет!"
     Вашу мать!
     Я пришел  за Откровением, за Спасением, за Словом Божьим, а оказывается
--  это  секрет!  Моя  жизнь  и так превратилась  в  ничто:  я теряю семью и
единственную  дочку,  я пишу  книги,  которые  уже никто  не  помнит,  кроме
московского  КГБ,  а когда  я придумал сюжет про  нормальных  людей  --  это
секрет!
     Я катался по траве и хохотал, как плакал...
     Папа! Папочка!-- вдруг услышал я голос дочки.
     Я сел на траве, вытирая с лица слезы смеха.
     Рядом, в  пяти  метрах,  стояла  моя  бывшая "Тойота Корола", за  рулем
машины сидела моя бывшая жена Лиза,  а с заднего сиденья через открытое окно
выглядывала  моя  пятилетняя дочка  Хана --  обе  в купальниках  и резиновых
плавательных шапочках на головах.
     Папа, что ты там делаешь? Ты такой смешной! Ты поедешь с нами на  пляж?
Мы едем купаться перед сном!
     Я смотрел  на дочку, пытаясь понять, откуда они тут взялись и о чем она
спрашивает. Но Лиза не стала ждать  моего ответа. Перед  ней на траве газона
лежало  Ничто  --  сумасшедший,  которого  она уже списала  из  своей жизни.
Презрительно отвернув  голову, Лиза дала газ, и машина,  шурхнув колесами по
асфальту, покатила прочь  по Atlantic Avenue. Маленькое белое личико Ханочки
удивленно смотрело на меня через заднее стекло.


        3

     И  вот  это  состоялось  -- мы  складывали вещи.  Мы  складывали  их  в
картонные фруктовые ящики из Smart- маркета. Я -- в своей комнате, а Лиза --
на кухне. Лиза с Ханочкой тоже съезжали из этого "дома любви" --  в Salem, в
другую квартиру, дешевую.
     Вадим, у тебя есть сигареты?
     Да. Вот на столе...
     У меня будет маленькая квартира, твои ящики там не поместятся.
     Но тут всего пять ящиков с книгами!
     Там очень маленькая квартира.
     0'кей! О' кей!
     Конечно,  дело не в пяти  ящиках,  подумал я.  Просто  ей  не  терпится
отрезать меня окончательно. И еще ее возмутило,  что  я  не  повесился  и не
утопился,  а  наоборот, купил себе машину. Да, пошел  вчера  к диллеру и  на
Master  Card  купил  себе "Тойоту  Терсел". Правда, нормальные люди покупают
машину  на  банковский  заем, но  я  для  банка,  как  и  для  жены, человек
ненормальный: у меня нет постоянной  работы. Писатель! Кто в Америке считает
это  работой?  Если ты  не  Стефан  Кинг и не Том Кланси,  но называешь себя
писателем, то тебе говорят:
     "О, поздравляю! А на что ты живешь?.." А если ты продолжаешь утверждать
(да еще на плохом английском), что живешь  на свои литературные гонорары, то
с тобой перестают общаться, потому что в  Америке не любят, когда люди  врут
прямо  в глаза.  Скажи им, что ты  заправщик на бензоколонке,  идя развозишь
пиццу,  или продаешь айсберги  в  Новую  Зеландию,-- и тебе любой поверит, и
банк даст заем. Но если ты снимаешь дом в Марблхеде и при этом говоришь, что
ты только русский  писатель,-- well, или ты агент КГБ, или ты в каком-нибудь
нелегальном бизнесе, это ясно.
     Короче,  когда  банк  отказал мне  в займе,  я  купил  себе  машину  на
кредитную карточку.  Конечно, это был акт  шизофрении, потому что в банке  у
меня лежало всего семь сотен -- ровно половина следующего  месячного платежа
алиментов, а мой агент вот уже полгода не может продать  мой последний роман
о  падении  Горбачева --  ни  один американский  писатель  не  хочет,  чтобы
Горбачев проиграл даже в романе! А этого я как раз не  учел! Я не учел, что,
если  пророк  хочет преуспеть коммерчески,  он  должен не  столько угадывать
будущее,  сколько  угадать желание клиента.  Скажи  человеку,  что  он через
десять лет станет миллионером, и он радостно отдаст  тебе последнюю десятку,
и уйдет счастливый, и  еще пришлет  к тебе всех своих родных  и знакомых. Но
попробуй сказать  клиенту,  что  он  разорится или  заболеет раком,--  таких
пророков в  древности били камнями! Два года я  сочинял роман о перестройке,
ничего, кроме гражданской  войны в  России, у меня  из  этой  перестройки не
получилось, а  теперь  ни  один из моих издателей не  дает за  этот роман  и
цента, как  будто  я виноват  в том,  что в России  действительно начинается
гражданская война!
     Но без  машины  как  мне  навещать  дочку,  если  я  собираюсь  жить  в
Нью-Йорке? И вообще, решил я, мрачно отправляясь  к ближайшему саг- диллеру,
разве  вся  Америка  не  живет  в  долг?  Пора  и  мне  переходить   на  эту
психологию...
     Теперь я  отнес ящики с книгами в свою Tersel, повертел  в руках старую
кинохлопушку, вывезенную из России  как память о моем последнем фильме "Зима
бесконечна", но потом швырнул ее в мусорный ящик, где уже находились все мои
сто двадцать папок  с вырезками из последних  советских газет про шахтерские
забастовки  в  Донбассе,  национальные  волнения в Прибалтике  и в  Армении,
выборы в советский парламент, с  речами Горбачева  и т.п. Все это мне уже не
понадобится никогда. Я вздохнул и позвал дочку в свою опустевшую комнату.
     Сядь, Ханочка, на этот стул,-- сказал я. -- А я сяду на этот.
     Зачем?-- сказала Ханочка.
     Ну, так полагается. Перед дорогой надо посидеть.
     Она полезла на стул, говоря:
     А мы завтра тоже едем на новую  квартиру, в Салем. И там у  меня  будет
новый папа.
     Я обмер. Так вот почему Лиза настояла, чтобы я  съехал из дома  на день
раньше нее!
     Ханочка, кто тебе сказал про нового папу?
     Никто. Я сама знаю.
     Детка, я  хочу,  чтобы ты запомнила навсегда,--  произнес я старательно
ровным  тоном.-- У мамы может быть  другой муж или друг, а потом другой  муж
или друг.  Но никто  из них не будет твоим  папой. Папа бывает  только один.
Только один бывает папа. Тот, который  научил тебя ходить,  говорить, любить
сказки... Понимаешь?
     Понимаю,  папочка. А почему ты не хочешь с нами жить? Ты  нас больше не
любишь?
     Я посмотрел ей в глаза. Конечно, она повторяет то, что ей сказала Лиза.
"Новый папа"! Значит, Лиза уже  готовит Хану  называть "папой" ее, Лизиного,
будущего (или уже существующего) хахаля!..
     Но я приказал себе сдержаться. У детей короткая память,  и ты ничего не
помнишь, моя  дорогая дочка. Ты не помнишь,  как  во Флориде  Лиза  схватила
тебя, пятимесячную, и уехала от меня в Торонто к своей матери,  потому что я
эгоист, я сижу  по двенадцать часов в  день  за пишущей машинкой и не уделяю
ей, Лизе, внимания.  А потом в  Нью-Йорке,  когда  тебе было десять месяцев,
Лиза  просто  выгнала  меня из  квартиры,  потому что я  эгоист,  я сижу  по
двенадцать часов  в день за IBM Typewriter и не уделяю ей, Лизе, внимания. А
потом в  Торонто, в Канаде, когда тебе было четыре  года, Лиза взяла тебя  и
два чемодана  и улетела  от  меня в  Бостон к  своей  подруге,  потому что я
эгоист,  я  сижу  по двенадцать часов в день за  компьютером и не уделяю ей,
Лизе, внимания. И каждый раз я догонял вас, находил и добивался примирения с
ней -- ради тебя, Ханочка! Ведь я назвал  тебя именем своей матери, как же я
мог бросить  тебя? Пока был мне фарт,  пока печатали  мои книги, Лиза целыми
днями смотрела по телевизору The Young  and The Restlles, As the World Turns
и  прочие  "мыльные  оперы", а  в перерывах  меняла  домработниц и  рисовала
абстрактные картинки.  А  теперь она  считает, что  я сгубил  в ней  великую
актрису, потому что я  занят только своими  книгами и сведением счетов с КГБ
за то, что они запретили мой  фильм и, практически, выгнали из России. А вот
если бы я думал о своей жене,  то мог бы написать для нее пьесу, устроить ее
в театр или, по крайней мере, научить ее писать книги..
     Ханочка, дорогая,-- я взял маленькую дочкину ручку.
     Рука  у  нее  была  доверчиво-легонькая и прохладная, как  ландыш. И от
этого у меня уже совершенно зажало душу, и я сказал:
     Когда ты  вырастешь,  ты  все-  все  узнаешь, я  тебе  обещаю! А сейчас
послушай  меня  внимательно.  Раньше я любил и  маму  и тебя.  И  моя любовь
делилась -- тебе половина имаме половина. Понимаешь? А теперь вся моя любовь
будет  только  тебе.  Не  половина  любви,  а  вся любовь  --  только  тебе.
Понимаешь?
     Понимаю, папочка. А как ты поедешь? Смотри, какой ветер.
     Я глянул в окно.  Действительно, ветер уже  рвал с  деревьев  листву --
это, как еще с утра обещали по радио, с Атлантики шел ураган "Глория".
     Ничего, дочка,-- сказал  я  и стал  целовать  ее маленькую и  легонькую
ручку, этот разговор  уже давил мне душу, как плохая сцена в сентиментальном
фильме. И Хана, словно чуткая актриса, сделала личико грустным-грустным.
     Но я поднял дочку на руки:
     Не грусти, Ханочка! Я приеду к тебе на день рождения. Это  очень скоро.
И я куплю тебе новый велосипед, как обещал. Мы  пойдем в магазин,  и ты сама
выберешь велосипед, какой тебе понравится, 0'кей?
     Тут она  увидела  деньги  на пустом  подоконнике,  центов  двадцать или
тридцать там валялось.
     Папочка, ты деньги забыл!
     Нет, мне не надо...-- отмахнулся я.
     А можно я возьму?
     Возьми.
     Она живо высвободилась из моих рук, ловко на животе сползла со стула на
пол, собрала с подоконника монетки и побежала из комнаты.
     Мама! Смотри, сколько мне папа денег дал! Я горестно опустился на стул.
Я чувствовал себя как актер в пошлом спектакле. Мамочка, что мне делать?
     Я обвел глазами свою пустую комнату. Теперь -- без покрывала и простыни
на кровати, без  компьютера на столе,  без  фотографии дочки на  стене и без
книг на полках -- здесь было сиротливо, как в тюремной камере. Все мои вещи:
компьютер с русской программой, книги, одежда -- уже были в машине. Но вдруг
я почувствовал, что нас тут двое в комнате: я, уходящий из семьи муж и отец,
и еще один я -- писатель, который следит за первым и регистрирует каждый его
шаг.
     Пошел на  х...!  --  зло,  сказал первый  я второму, вытащил из кармана
чековую книжку  и стал выписывать Лизе первый чек  на содержание  дочери  --
1400 долларов. Когда-то, давным-давно, пять  лет  назад,  когда за "Пожар  в
тайге"  я. получил 100000  долларов, менеджер банка сам предложил мне Credit
Line аж в 10000 долларов  и просил  автограф на моей книге. А теперь тот  же
менеджер  проверил  мои доходы за последние  пару лет и отказал  мне в займе
даже на "Тойоту Терсел"! Но Credit Line они еще, слава  Богу, не отняли, и я
могу выписать Лизе чек, а через месяц -- еще один. А там будет видно...
     Держа в руке чек, я вышел из комнаты. Ханочка была в детской, а Лиза на
кухне. Она  стояла перед пустыми кухонными полками,  заворачивала  тарелки в
газеты и складывала их  в ящики. Этими ящиками, мешками и чемоданами был уже
полон весь дом.
     Мне плевать, кто будет перевозить тебя завтра и с кем ты будешь жить,--
сказал я и положил чек на кухонный стол.-- Но у моей дочки будет только один
отец. Тебе ясно?
     Она разогнулась, посмотрела на чек, а потом мне  в глаза. В ее  взгляде
не  было даже  привычной мне ненависти, а было  только  усталое отвращение и
желание,  чтобы  я  уехал,  исчез,  сдох.  От этого счастливого мгновения ее
отделяло всего последнее усилие -- молча переждать еще минуту.
     Тебе ясно?-- повторил я в бешенстве.
     Она протянула мне тарелку.
     Хочешь разбить?
     Я молчал.
     Уйди уже!-- сказала она с тоской.
     Гуд бай!-- сказал я и пошел из кухни на улицу.
     Счастливо...-- сказала она мне в спину.


        4

     В черноте вечера ветер ударил меня  по лицу  крупными каплями дождя, но
не остудил бешенства. Я сел в машину, набитую вещами, и поехал. В Нью- Йорк,
к приятелю-художнику,  который живет один.  Вот  и  весь финал моей семейной
жизни,  думал я  по  дороге,  вот и  все, что я имею в свои 50  лет:  старый
компьютер, пять  ящиков моих никому не нужных книг  и долг за  машину. Вот и
все, что я имею  на всей этой  е... планете. Ни дома, ни семьи, ни дочки, ни
работы...
     Ураган  "Глория" был малоощутим в узких марблхедских улицах,  но стоило
мне выехать  за город, как ветер и дождь  стали сечь машину,  хлестать ее по
лобовому стеклу и сдувать с шоссе. Сражаясь с ливнем, метались и скрипели по
стеклу щетки "дворников", но и сквозь этот скрип я слышал слова дочки: "А мы
завтра  тоже  едем на новую квартиру, и  там  у  меня будет новый  папа.." И
вместо того  чтобы сбросить скорость,  я, растравляя себя, все больше жал на
газ, тараня машиной ночь, ураганный ветер, ослепляющий ливень и свою судьбу.
70 миль... 80... 90...
     Иногда я замечал, что  стрелка спидометра уже влезла на  цифру "100", и
испуганно сбрасывал ногу с  педали газа. Но через  минуту Лиза издевательски
протягивала мне тарелку: "Хочешь разбить?". И я, сатанея,  снова жал на газ.
"Тойота"  летела  сквозь  ночной ураган,  как маленький снаряд, "дворники" с
жалобным  скрипом  метались  по  лобовому  стеклу,  захлебываясь  дождем,  а
впереди, в  рябой черноте  дождя и  в  опасной  близости от  меня, возникали
мощные  грузовики на  тяжелых  крыльях  воды.  Но  я  упрямо  гнал трепетную
"Тойоту"  -- прямо в эти валы воды,  на таран!  Ах,  эта с... хочет, чтобы я
сдох, разбился, умер  от  разлуки с дочкой -- черта с два! Я выживу! И я еще
напишу роман "Письмо к дочери"! Дорогу мне, мать вашу так!..
     Конечно, если бы  не случайный полицейский патруль, я бы разбился в  ту
ночь-- нет сомнений. Но моя  милая мама всегда спускается ко  мне с небес на
опасных  поворотах  моей  судьбы, она  спасла  меня  и на этот  раз:  сирена
полицейской машины  и яркие  цветные огни ударили по  моей  машине  сзади, я
глянул в  зеркальце заднего обзора, громко  сказал "S-s-shit  [Дерьмо]!!! и,
сбросив скорость, покорно свернул на обочину.
     Верзила   полицейский,  завернутый  в   резиновый  плащ,  как   русское
мороженое-эскимо в серебряную фольгу, прошел сквозь  дождь от своей машины к
моей, посветил фонариком через опущенное окно и наклонился ко мне:
     May I see your driver's licence [Покажите ваши права].
     Я подал свои права и только теперь глянул на второго полицейского -- он
оказался черным, лет тридцати пяти, высокий, круглолицый, со щеточкой черных
усов. Его широкие  ноздри осторожно нюхали воздух  в кабине.  Везет  мне  на
черных полицейских,  невесело  подумал я. А полицейский, не уловив  в кабине
запаха спиртного, уже  уходил  с моими правами назад, к своей машине.  Дождь
колотил меня по  левому плечу и шее, я поднял стекло и  откинулся затылком к
сиденью. Закрыл  глаза. Какая у меня была скорость -- 80? 90? 100? Да черт с
ним, какая разница!  Я протянул руку и  выключил двигатель. Но в машине, как
ни странно, стало  еще  шумней --  это дождь  барабанил по жестяной  коробке
дешевенькой "Тойоты", как по пустой консервной банке. Я не мог это слушать и
включил радиоприемник -- я только теперь вспомнил про радио.
     Приемник  отозвался  оглушающей  кантри-  мюзик,  но я  покрутил  ручку
настройки,  и  в машине  зазвучал Григ,  Вторая симфония. Я снова  откинулся
затылком к сиденью. Под музыку и шум дождя  бешенство стало стекать с  меня,
как вода с машины, я даже задремал.
     Нетерпеливый стук в стекло заставил меня очнуться.
     Подпишите здесь и здесь,-- сказал полицейский. Я не глядя расписался на
желтом бланке штрафа. Полицейский протянул мне права.
     Езжайте осторожно.
     У тебя есть семья?-- вдруг хмуро сказал я, пряча права.
     Есть. А что?-- удивился полицейский.
     А дети?
     Конечно! -- В голосе полицейского  прозвучало возмущение -- разве может
семейный мужчина, да еще черный, не иметь детей!
     Значит, у тебя хорошая семья, верно? -- желчно продолжал я.
     Думаю, что да, -- насторожился полицейский.-- А что?
     Ты можешь сказать  мне, в  чем секрет  семейного счастья?--  И я  снизу
вверх, из машины наружу посмотрел ему в лицо.
     I see...--  сказал он,  новым  взглядом окинув  содержимое  "Тойоты".--
Ясно... У тебя проблемы дома, да?
     Yes... --  криво  усмехнулся  я,  подражая негритянскому  сленгу.--  Ты
знаешь секрет семейного счастья?
     Ну...  Мы спорим время от времени... -- честно признался он.  -- Чего ж
ты мне с самого начала не сказал?
     Что?
     Что ты оставил семью. Есть дети?
     Да.  Дочка  пяти лет...--  сам не зная почему,  я вдруг захотел  именно
этому стоящему под  дождем черному полицейскому рассказать все, и про Лизу с
ее мудацкими  актерскими амбициями,  и  про  Ханочку, и про мои ненаписанные
фильмы-романы, на которые уже нет и не будет сил.
     Ладно. Знаешь, я не могу просто порвать твой штраф, он  уже выписан. Но
если  ты  приедешь в суд,  я попрошу судью  отменить  этот  штраф... Куда ты
едешь?
     Нью-Йорк.
     Я  надеюсь, все  обернется к лучшему  для тебя.-- В голосе полицейского
было искреннее сожаление, что он дал мне штраф.-- Только езжай поосторожнее.
Обещаешь?
     Обещаю. Спасибо!  -- усмехнулся я, и полицейский отступил от "Тойоты" и
светящимся жезлом  стал махать идущему сквозь ливень потоку машин, сгоняя их
с правой полосы на левую, чтобы я мог выехать на шоссе.
     Я  дал  полный  газ. Малышка "Тойота",  взвизгнув  колесами  по мокрому
асфальту,  юзом  вымахнула на шоссе и,  набирая скорость, понеслась прочь, в
мокрую черноту ночи. В зеркале заднего обзора я  еще некоторое  время  видел
фигуру второго полицейского. Даже  в наклоне  его головы  было сомнение, и я
понял, о чем он думает. Этот русский, думал он про меня, типичный самоубийца
и  вряд  ли  доедет до Нью-Йорка. И  все из-за этих баб.  "Секрет  семейного
счастья"! И- эх...
     А  я  ехал  и думал:  "черт  возьми, если бы  мне  действительно  найти
продюсера на фильм "Секрет семейного счастья", то я первым делом поехал бы в
Грузию.  В  Грузии, на горной  дороге  я,  конечно,  тоже  буду  ехать не со
скоростью 60 километров в  час,  как там  положено,  а много быстрей. И меня
остановит грузинский  полицейский. Наверно,  это  будет  высокий  грузин лет
сорока,  с черными глазами,  черными  усами  и лысый  под своей  милицейской
фуражкой. Как тот знаменитый грузинский актер, который 12 лет назад снимался
в моем последнем фильме.
     Та- а- ак...-- скажет  он нараспев,  предвкушая сорвать с меня солидную
взятку. -- Нарушаем, значит?
     Потом он увидит мои  американские водительские права, и его  аппетит на
взятку разгорится еще больше.
     Вай- вай- вай! -- покачает он головой.
     В чужой страна приехал и уже нарушаешь! Придется арестовать...
     Задумался, товарищ милиционер...-- скажу я хмуро.
     Нанимаю, -- скажет он насмешливо. -- Мислитель, значит? Философ?
     Слушай,-- скажу я.
     У тебя есть семья?
     Канешно, есть.
     И дети?
     Канешно, трое детей! Какой грузин без детей?! -- Тогда скажи мне: в чем
секрет  семейного  счастья?  Он посмотрит  на меня своими бархатными черными
глазами, думая, что я хочу отвлечь его от штрафа или увильнуть  от взятки. А
я скажу:
     Понимаешь, я делаю кино.  "Секрет семейного счастья" называется. Вот ты
знаешь, в чем этот секрет?
     Ты хочешь сказать, что приехал из  Америки в Грузию чтобы узнать секрет
семейного счастья?
     Да.
     А в Америке никто не знает?
     В Америке мне сказали, что секрет семейного счастья -- это секрет.
     Капиталисты!-- скажет он возмущенно.-- Нет, мы, грузины,-- не такие! Мы
открытый народ! Садись в мой машину, генацвале! Садись, ты мой гость!
     И  он  посадит  меня  в свою милицейскую "Волгу-24",  включит сирену  и
повезет  меня по грузинским  селам. Там мы будем есть шашлыки и пить веселое
грузинское  вино,  и  седобородые грузинские старики  будут долго  и красиво
рассказывать мне старинные легенды и притчи о тайнах семейного счастья...


        5

     Кудлатая русая голова. Мятая шапка-ушанка где-то на затылке, в  отлете.
Потный  оцарапанный  лоб.   Прозрачно-голубые   дерзкие  глаза   с  красными
алкогольными прожилками. Круглое  молодое лицо  со злыми небритыми скулами и
мокрыми губами. Расстегнутый грязно-серый кожух с висящей на последней нитке
верхней пуговицей. А  ниже  --  большие обветренные  руки  сжали  деревянные
колодки и подняли на них  обрубок бездонного  тела с прикрученной к  культям
деревянной  платформой на  стальных шарикоподшипниках.  И вокруг  --  только
глубокий, как на холстах Рембрандта, черно-багровый фон, из которого, как из
прошлого, вылетает вперед этот дикий безногий варвар с мокрыми губами. И под
картиной подпись -- "Россия".
     Было в этой нищей и захламленной мастерской  еще несколько неоконченных
картин  и икон -- Георгий Победоносец, Троица и  другие  русские святые,  но
эта, самая большая картина,  натянутая  на подрамник и  тоже не законченная,
стояла  в  центре.  От прямого закатного солнца,  уходящего за  мост Джорджа
Вашингтона,  картину  укрывала тяжелая и  пыльная оконная штора. Рядом стоял
мольберт с красками и кистями, такие же кисти и кисточки торчали из банок на
полу,  а  с  потолка свисала  на шнуре большая  пыльная лампа  без  абажура.
Второе, восточное окно квартиры выходило на Бродвей в районе  180-х улиц. На
этом  окне стоял метрово-  квадратный  вентилятор и с  шумом гнал в  комнату
душный  бродвейский  воздух,  гудки  машин,  вой  полицейских  сирен,  крики
пуэрториканской  пацанвы,  сломавшей  уличный  гидрант,  и  оглушающий  ритм
ударника,  летящий  из  динамиков открытой  машины.  За  рулем этой  машины,
застрявшей  у светофора,  в такт  ударника  дергался черный гигант, а  банда
мальчишек мыла окна его "Бьюика" мыльной пеной.
     Конечно я пробовал  стать американцем! Пробовал!..-- полуголый, в одних
шортах, я выплеснул остатки дешевой  водки из бутылки "Popov" в два стакана,
внимательно посмотрел,  поровну  ли налил,  и  понес один  стакан Максиму, у
которого я теперь жил. Максим -- бородатый сорокалетний русак со  спокойными
карими глазами на широком,  как у татарина,  лице --  голяком сидел в темной
глубине  комнаты  на брошенном у стены матраце.  Когда-то, в  нашей  прошлой
жизни, он был заметным московским художником, а теперь живет на вэлфер и все
свое  время делит между пением в русском церковном  хоре  и этим мольбертом.
Сейчас на  полу перед ним стояла большая кастрюля.  Полуобняв ее  волосатыми
ногами,  он  ложкой  доставал из  кастрюли перловый  суп  и ел его с хлебом,
аккуратно оберегая курчавую черную бороду от хлебных крошек.
     Да, я пробовал стать  американцем -- писал про то, что можно продать,--
продолжал  я  с пафосом хмельной  откровенности. -- И  это не  стыдно в этой
стране, это морально! Но внутренне я не смог измениться. Даже  субботние дни
--  простую еврейскую субботу,  когда  в  каждом доме должен  быть  семейный
праздник,--я не мог сделать  семейной традицией.  И знаешь почему? Я вырос в
стране, где  религию подменили  "моральным  кодексом  строителя коммунизма".
Посмотри на свою "Россию"  -- это же наш портрет! Это  ты, я, даже моя жена!
Мы такие сюда приехали -- калеки! Моральные инвалиды!
     Господи благослови! -- сказал  Максим,  перекрестился  и  залпом  выпил
полстакана теплой водки.
     Лэ хаим! -- сказал я и тоже выпил, но закашлялся и заметался по комнате
-- из  одного окна в комнату валил жаркий  бродвейский воздух  с  оглушающим
боем  ударника, а второе  было закрыто тяжелой шторой. Кашляя, я  выскочил в
замусоренную  кухню, схватил со столика чашку  и сунул  ее под водопроводный
кран. Но из крана с гулким выхлопом вырвалась лишь струя воздуха и выбила из
чашки таракана,  а  потом кран заурчал, как пустой  желудок,-- воды в нем не
было.  Наверно,  потому  что  на  улице  мальчишки-   пуэрториканцы  сломали
водопроводную колонку и купались в ее мощном фонтане.
     Отшвырнув чашку и все еще надрывно кашляя, я очумело оглядел кухню с ее
отлипающими от стен обоями,  подбежал, согнувшись, к холодильнику, распахнут
дверцу  и сунул  голову  внутрь  -- в холодильнике,  по крайний  мере,  было
прохладней.  Отдышавшись,  я  взял  морковку  с  единственной  нижней  полки
холодильника (еще там лежали картошка и лук), вытер  эту морковку о шорты и,
хрупко надкусив,  пошел в "свою",  вторую  в этой квартире комнату. Здесь  у
закрытого  и  наглухо занавешенного  газетами  окна  выходящего на  пожарную
лестницу, стояли  самодельные  деревянные  козлы,  на.  этих  козлах  лежала
комнатная  дверь, которую Максим  и я сняли с  петель, а на двери стоял  мой
компьютер Compaq-  Portable. Теперь  это  был мой  письменный стол, или, как
говорят  в Америке,  my desk. Остальные  мои  вещи  находились. на  полу,  в
картонных  ящиках.  И здесь  же, на полу, лежал толстый квадрат поролона, на
котором  я  спал. Порывшись  в  ящиках  и хмельно расшвыряв свои, в  пестрых
обложках,  книги, я извлек  со дна  ящика пачку  старых фотографии и пошел к
Максиму.
     Максим по-прежнему молча ел перловый суп с хлебом.
     Вот!--  я  показал  ему  старую,  двадцатилетней  давности  черно-белую
фотографию. На  ней я был снят в обнимку с молодыми и смеющимися женщиной  и
мужчиной.--  Видишь  эту  пару?  Они  жили на  Урале,  Михаил был режиссером
телевидения, зарабатывал 160  в месяц. А  эти  его жена Лариса. Она работала
где-то за 60 рублей в месяц.  Короче,  нищая жизнь в промороженном сибирском
городе -- в магазинах годами ни мяса,  ни  овощей. Когда я прилетал туда  из
Москвы,  я привозил  им  мясо в  чемодане, и это было для  них праздником! И
однажды я видел, как Михаил  пришел с работы. Он шел с автобусной  остановки
десять кварталов по жуткому морозу, но когда он вошел в квартиру, Лариса уже
ждала его с тазом горячей воды. Она  встала перед ним на  конец сняла с него
промороженные ботинки и стала греть ему ноги в этой воде. При мне. Эту сцену
я  никогда   не   забуду,  и,   кстати,  можешь  ее  нарисовать!  Называется
"Возвращение мужа с  работы, или Секрет  семейного счастья",-- я усмехнулся,
но тут  же пьяно махнул рукой, досадуя, что отвлекся от главной идеи. --Дело
не в том!  А  в  том, что у  Михаила была другая женщина, Елена,  и  он  уже
собирался уйти к ней от Ларисы. Но муж Елены написал на него донос в КГБ. Он
написал, что Михаил --диссидент,  сионист,  слушает "Голос  Америки",  ведет
антисоветские разговоры и так  далее. Конечно, частично это было  правдой --
Михаил слушал "Голоса" и читал самиздат. А кто из нас не читал самиздат и не
слушал "Голос Америки"? И вот его вызвали в КГБ и сказали: или говори, с кем
из  диссидентов связан и где берешь  Солженицына и  другой самиздат,  или мы
скажем твоей жене,  что у  тебя есть любовница.  И  представь себе: когда он
отказался давать показания, они действительно  пришли к Ларисе, показали  ей
фото той  женщины  -- Елены. Но Лариса  выгнала  их  из квартиры! Гэбэшников
спустила с лестницы, представляешь! И  они с Михаилом остались вместе --  он
расстался с Еленой и остался с  Ларисой.  И если бы я делал фильм о  секрете
семейного счастья, я бы, конечно, взял у нее интервью...
     Нам с тобой жены не  будут ноги  мыть. Ни тебе, ни мне,-- сурово сказал
Максим.
     Я хотел выяснить, почему он так думает, но  в эту минуту за моей спиной
прозвучал телефонный звонок.  Я  откинулся на матраце,  разгреб  рукой груду
одежды  за ним -- джинсы, мятые рубашки, носки -- и, наконец, извлек  трубку
дребезжащего телефона.
     Алло.
     Mister Plotkin?-- сказал в трубке осторожно вкрадчивый голос.
     Да, это я.
     Добрый  вечер. Это  Ниоси Йосито  из  журнала  "Токийский  читательский
дайджест". Вы помните меня?
     О,  yes, yes!-- воскликнул  я с преувеличенным  энтузиазмом.  Год назад
этот  Йосито дважды брал у меня интервью,  и  оба раза Tokyo  Readers Digest
заплатил мне совсем не плохо -- по пятьсот долларов.
     За такие деньги я способен запомнить даже японские фамилии.
     Конечно помню! Как поживаете?
     Хорошо,  спасибо.  Вас  нелегко  было  отыскать...--  вкрадчивый  голос
выдержал паузу,  давая мне  возможность объяснить мой  переезд  из  богатого
пригорода Бостона в нищую окраину Нью- Йорка.
     Well,--  сказал  голос после паузы.--  Наш журнал хочет предложить  вам
поехать в Москву в составе международной делегации журналистов...
     Куда???-- изумился я.
     В  Москву. Наш  журнал  оплатит всю  вашу поездку, а  вы  напишете  нам
рассказ об этом путешествии.
     Вы  шутите? Я  автор  "Гэбэшных псов"! Советские никогда  не  дадут мне
въездную визу!  А  если и дадут, то только чтобы  КГБ  арестовало меня,  как
только я приземлюсь в Москве!
     Ну, это не обязательно...-- мягко сказал голос.-- Они утверждают, что у
них там гласность и Горбачевская перестройка. И наш  журнал хочет проверить,
насколько  это  соответствует действительности...--  Вкрадчивый  японец знал
английский не намного лучше меня и поэтому говорил старательно и медленно.--
Мы  заплатим  вам пятьсот долларов за тысячу слов, и  вы можете написать нам
очерк до десяти тысяч слов. Ну как?
     Мерзавцы, мысленно восхитился я  и снова закрыл трубку рукой, поскольку
из туалета донесся шум  спускаемой воды. "Автор "Гэбэшных псов",в Москве!"--
неплохой заголовок  для богатого японского журнала,  но  я  должен  на своей
шкуре проверить,  реальна ли  в СССР гласность.  При  этом  гэбэшники  могут
уколоть меня отравленным  зонтиком, как они отравили  болгарского диссидента
Георгия  Маркова,  могут  убить,  как  убили  в  Мюнхене   двух  сотрудников
радиостанции "Свобода",  могут столкнуть под поезд в метро, или подсыпать яд
в  ресторане,  или  просто  поломать  мне  ребра  в  якобы  уличной  драке с
хулиганами. И все -- за пять тысяч долларов! Но с другой стороны, пять тысяч
-- это три месячных платежа алиментов, три месяца свободы!..
     Mister Plotkin?-- напомнил о себе японский голос в телефонной трубке.
     Извините, я не могу поехать,-- сказал я, почему-то разом охрипнув.
     Что ж...  Конечно, мы не можем  настаивать. Но и вам не нужно спешить с
окончательным  ответом.  Если вы передумаете, то  наш новый офис  помещается
теперь в Рокфеллер- центре. Мой телефон 678-91-02. Спокойной ночи.
     Я положил трубку и сел на пол, глядя на картину своего приятеля.
     Россия  -- хмельной безногий варвар в  заломленной на затылок шапке  --
летела на меня из подрамника. У нее было мучительно знакомое лицо. И вдруг я
вспомнил, на кого  похож этот бледнолицый калека. На  Алешу, вот на кого! На
улыбчивого мерзавца Алешу, русского таможенника, который...
     Поздним  вечером в Вене, в крошечной, как пенал, комнате дешевого отеля
"Zum Turkin" я взглянул на себя в зеркало и замер от изумления: поперек моей
левой щеки легла глубокая, как у старика, морщина. Как шрам. Как окоп. А еще
утром в Москве, когда я брился перед эмиграцией, у меня были гладкие щеки.
     Цена эмиграции -- шрам эмиграции,  подумал я и даже записал эту фразу в
дневник.  Мол, в этот день шрам  эмиграции лег поперек  моей щеки и  поперек
биографии. И провела этот шрам шереметьевская таможня...
     Эй, вы! Как вас там? Фельдман? Идите к четвертой стойке, вас  там будут
досматривать!
     Сутулая старушка Фельдман, вытягивая, как черепаха, тонкую шею из узких
плеч, волоком потащила к таможенной стойке два тяжелых фибровых чемодана. Но
когда дотащилась, веселый таможенник в сером кителе крикнул через зал своему
коллеге:
     Алеша, я занят, возьми ее себе! Идите к первой стойке, Фельдман! Живей,
живей!
     Старуха Фельдман снова впряглась в свои два чемодана,  но у нее уже  не
было  сил  сдвинуть  их  с места.  А  из-за каната,  перегородившего вход  в
таможенный зал, из толпы провожающих какая-то растрепанная женщина кричала:
     Мама, брось эти чемоданы! Брось! Пустите, я помогу ей!
     Провожающим  в  зал нельзя,-- стояла на  ее  пути грудастая  дежурная в
таможенной форме: кителе, юбке и хромовых офицерских сапожках.
     Наконец, старуха сдвинула с места один чемодан и, напрягаясь,  толчками
покатила  его к  первой стойке. Там  работал  таможенник, которого почему-то
боялись все эмигранты, хотя называли  его только по имени --  Алеша.  Он был
русоголов, голубоглаз, с юношеским пушком на розовых щеках -- просто царевич
из русских сказок. Сейчас перед этим Алешей лежали на таможенном столе груда
детской одежды и распахнутый саквояж, а сбоку, в нескольких шагах, на другом
столе  --  еще один  распахнутый чемодан, и над этим чемоданом стояла другая
таможенница-инспектор -- тоже молоденькая, не  старше 23-х. Вдвоем  они вели
досмотр ручного багажа у веснушчатой тридцатилетней шатенки в потертой рыжей
куртке  и стоптанных сапогах.  К  ногам шатенки  жалась худенькая пятилетняя
девочка в  расстегнутой  кроличьей  шубке, она  держала в  руках облупленный
черный футляр  скрипки-четвертушки,  а  из рукавов ее  шубки почти  до  пола
свисали красные рукавички на шнурках.
     Идите  сюда!--  властно  звал  шатенку  Алеша,  вынимая из ее  саквояжа
очередной пакет.
     Это что у вас?
     Это лекарство для ребенка.
     Лекарства вывозить нельзя.
     Идите  сюда!--  тут же,  без  паузы, включалась  таможенница за  вторым
столом, вынимая из чемодана коробку со стиральным порошком.-- Это что?
     Это стиральный порошок, вы же это видите.
     Стиральный порошок нельзя вывозить в фабричной  упаковке.  Пересыпьте в
полиэтиленовый пакет, тогда везите.
     Но где я тут возьму полиэтиленовый пакет?
     Это нас не касается.
     Идите  сюда!--  звал Алеша.--  Быстрей!  Это что?-- и скосил  глаза  на
старуху Фельдман,  которая оставила  у его  стойки один чемодан и  пошла  за
вторым.
     Это  бутерброды, для ребенка,--  сказала шатенка и показала на дочку.--
Никакие продукты вывозить нельзя.
     Но это же для ребенка!
     Вам же сказано: никакие продукты. А это что?
     Это кофейная чашка, треснувшая, осталась от мамы...
     Это  предмет  старины. Где  разрешение Министерства  культуры на вывоз?
Вы!-- Алеша  повернулся к  старухе Фельдман, которая  подтащила к его стойке
второй чемодан.-- Идите к третьей стойке, мы тут заняты!
     Но...  меня... сюда...  послали...-- негромко сказала старуха,  хватая,
как рыба, воздух узкими  сухими  губками. Ее редкие седые волосы  прилипли к
потному  лбу,  и  нос  был  мокрым  от  росинок пота,  а  норковый  воротник
темно-синего пальто уже наполовину оторван.
     Однако Алеша не смотрел  на нее,  вдвоем с молодой таможенницей они все
убыстряли  бег  пасовки  этой  шатенки, им нравилось гонять этих  жидов  все
быстрей и быстрей -- до пота.
     Идите сюда! Что это за картины!
     Это детские рисунки, вы же видите.
     А где разрешение на вывоз?
     Какое разрешение? Это она рисовала. Дочка!
     Без разрешения Министерства культуры никакие рисунки вывозить нельзя!
     Эй!  Сюда! А  где  разрешение  на вывоз  скрипки? Ага,  вижу.  Откройте
футляр! А где фотография смычка?  Разве это тот смычок, что на фотографии? А
пошлину вы уплатили?
     Сюда! Идите сюда! Это что за фотографии?
     Это семейные,-- уже мертвым голосом говорит загнанная шатенка.
     Столько фотографий вывозить нельзя, возьмите только половину...
     И такая  же игра идет между третьей и четвертой стойкой, только здесь у
таможенников добыча покрупнее  -- пожилая пара в  дубленках, их багаж --  не
стиральный  порошок и не  детская скрипка, а  сияющий  перламутром аккордеон
"Вельт- мастер" и в  чемоданах -- сервиз, нитки с янтарем, льняные простыни,
дорогое   нижнее   белье,   куклы-матрешки,   добротная   одежда,  несколько
абстрактных картин. Таможенные  инспекторы не спеша  извлекают  из чемоданов
каждую вещь, прощупывают швы в одежде, в нижнем белье и говорят:
     За  вывоз   аккордеона  вы  должны  заплатить  пошлину  --  его  полную
стоимость.
     Но ведь мы купили его в магазине, вот квитанция.
     Вы  купили,  чтобы  пользоваться  здесь.  А если  вывозите  --  платите
пошлину. Это что за картины?
     Это мои, вот моя подпись.
     А где разрешение на вывоз и квитанция об уплате пошлины?
     Но это я сама рисовала! Сама!
     Картины мы не пропускаем.
     Подождите! Позвольте вам  сказать!  Эти картины  не брали  ни  на  одну
выставку,    потому   что   это   абстракция.    Мне   говорили,   что   это
антихудожественно, никому не нужно. Почему же теперь я должна платить вам за
свои работы?
     Или вы оставляете картины, или вы не летите.-- А это что? Серебро?
     Вилки...
     Ага,  серебряная  посуда.  Будем   оформлять  акт  за  попытку  провоза
контрабанды.
     Какой контрабанды? Эти вилки лежат открыто,  я ничего не  прячу! Каждый
имеет право вывезти до двухсот граммов серебряной посуды!
     Здесь не двести граммов,  а все полкило! Сейчас  мы взвесим.  Но нас же
трое! Я, муж и мать! Вот она сидит...
     Это лежало в одном чемодане! Или вы оставляете  серебро, или мы снимаем
вас с рейса за провоз контрабанды! А вы, Фельдман,  я  же вам русским языком
сказал:  идите  к первой  стойке! И отрежьте  норку от  пальто, норку мы  не
пропускаем!
     Я... Уже... не могу...--  без голоса  лепечет старуха Фельдман и мертво
оседает на свой свалившийся набок чемодан.
     Тут,  прорвав  заграждение,   к  ней   подбегает  растрепанная   дочка,
подхватывает под мышки.
     Мама!..
     Патруль!--  зовет грудастая  дежурная,  мимо которой  прорвалась  дочка
старухи.-- Выведите ее!
     Но  я  только  помочь! Она же не может таскать эти  чемоданы!-- пробует
объяснить женщина двум солдатам с автоматами.
     Не может -- пусть не летит. Освободите таможенный зал!
     А рядом, за веревкой, отгораживающей  эту  часть  таможенного  зала  от
всего остального  мира, движется  на  регистрацию  билетов поток иностранных
туристов. Немцы,  французы,  американцы,  арабы,  турки, шведы,  канадцы  --
лучась  инеем  меховых  шуб, цокая каблучками итальянской  обуви,  увешанные
японской фототехникой  и  русскими  сувенирами, сотни  иностранцев катят  на
тележках свой  багаж мимо любезных за теми  стойками таможенников, кассиров,
пограничников: "Пардон... Сильву пле... Пер фаворе... Мерси боку..."
     Два  мира разгорожены только веревкой, но чистые,  вымытые иностранцы с
непроницаемыми лицами  отводят  глаза,  когда  натыкаются  взглядом  на этот
второй мир, где  дотошные  таможенники  потрошат чемоданы у  потных  и дурно
пахнущих людей. Иностранцы считают, что власти  не  станут  просто так,  без
причины,  проверять невинных людей. Право,  если их проверяют --  значит они
drug-smagglers [перевозчики наркотиков] или кто-нибудь в этом  роде, ведь во
всех аэропортах  мира именно такую грязную  публику  из  третьего мира  чаще
всего и проверяют на наркотики...
     Я стоял  перед  веревкой в плотной еврейской толпе, вторь" сутки ожидая
своей  очереди на досмотр  багажа.  Все  эмигранты  знали,  что  таможенники
нарочно растягивают  досмотр чтобы  последний десяток  пассажиров-эмигрантов
оказался  в цейтноте:  самолет  вот-вот  улетит,  а вещи еще  не  проверены,
остаться нельзя --  все билеты  на Вену проданы  на месяцы вперед,  квартира
сдана,  паспорт  и  советское гражданство  тоже,  и вы уже не  имеете  права
находиться в СССР после отлета этого рейса -- мосты сожжены!
     Оказавшись в  таком цейтноте,  люди бросают таможенникам свой  багаж  и
улетают. Пустые.
     А чтобы избежать этого, эмигранты  приезжают в шереметьевский  аэропорт
за двое, а то и за трое суток до вылета  и живут здесь в очереди --  спят на
своих чемоданах, едят на  них  же,  нервничают,  обмениваются информацией об
очередных  кознях таможни и  ждут, когда утром в 8.00 появится из-за канатов
очередной "товарищ таможенный  инспектор" и объявит надменно: -- Ну, кто тут
на Израиль?
     Таможенникам  нравится  произносить  это слово с ударением  на  третьем
слоге -- так им кажется презрительней.
     Но  меня не утомляло стояние в  этой круглосуточной очереди.  Наоборот,
как  киношник, я  видел,  что на меня буквально со  всех сторон  прет новый,
яркий,  почти  фронтовой материал: эти взмыленные эмигранты, остервеневшие в
боях с ОВИРом, ЖЭКами, отделами кадров. Министерством культуры и таможнями и
навьюченные детьми,  родителями  и  вещами.  Эти  чистенькие, как  с  другой
планеты,  иностранцы.   Эти   молодые  веселые  мародеры-таможенники   и  их
прихвостни--  небритые  мордастые грузчики, которые  вьются меж  эмигрантов,
нашептывая  сомнительные предложения  пронести  в  самолет  что  угодно  или
"договориться" с таможенным инспектором, чтобы он не открывал ваш чемодан. И
-- разговоры, разговоры:
     Сейчас  они  отправят  эту  женщину  на  гинекологический  осмотр!  Вот
увидите! За  то, что ее  муж  не  подписывает акт про контрабанду серебряных
вилок. Позавчера было  то же самое, я сам  видел. Только  не  из-за вилок, а
из-за  ложек, и  они тоже  прицепились  -- "контрабанда". А женщина  говорит
мужу: "Слушай, мы оставили им квартиру, машину, деньги в банке и мебель. Так
брось им эти  ложки, пусть они подавятся!" И что вы думаете?  Они ее за  это
отправили на гинекологический осмотр. И заставили сидеть в  гинекологическом
кресле до отлета самолета! Фашисты!
     А  вы знаете, что делают на  ленинградской таможне? У  моего брата были
краски -- обыкновенные  краски в тюбиках. Они спрашивают:  "Вы художник?" --
"Да. Я художник".-- "Ага, Хорошо. Где ваша палитра?" -- "Вот". И знаете, что
сделал  таможенник? Он прокалывал каждый тюбик и  выжимал краски на палитру.
Формально --  искал  бриллианты, а на самом деле -- просто издевался,  вы же
знаете, что  такое  найти у нас хорошие  краски! Дефицит хуже мяса! Брат все
деньги  потратил  на  эти  краски, ничего  не  вез  с  собой,  кроме них, --
художник! А  этот  мерзавец нарочно, как садист, выдавливал каждый  тюбик на
палитру -- все выдавил, без остатка!..
     Ой, вы бы видели, как  они издеваются в Одессе! Когда я сдавал грузовой
багаж,  они  отняли  у меня ковер  --  обыкновенный ковер, из магазина, 1200
рублей стоит. Тоже сказали -- контрабанда. Так я пошел жаловаться начальнику
таможни. Я  показал  ему  свои документы  --  я  всю войну прошел  капитаном
артиллерии,  имею два ранения и восемь боевых орденов. И знаете, что он  мне
сказал? Он  говорит: "Скажите спасибо, но  мы  только берем  с вас штраф  за
попытку провоза контрабанды!" -- "Но при чем тут контрабанда? -- говорю.-- Я
же  не прятал этот  ковер! Я его  сдавал  в багаж!"  --  "Все! -- говорит.--
Идите!" И знаете, что  я ему сказал? Я сказал: "Хорошо! Вы будете  иметь мой
ковер,  но вы будете иметь и мое горе! Бог есть!"  И я вам говорю; вон лежит
мой сын, он умирает,  у  него лейкемия, ему каждый  час нужно  принимать  по
десять  таблеток,  а они не пропускают  никакие лекарства, я уже ходил тут к
начальнику таможни. Я говорю ему: "Пропустите хоть двадцать таблеток, на два
часа  до Вены!  Иначе парень умрет по дороге!".  Знаете, что он ответил? "Не
летите!". Вот и все, представляете? "Не летите!". Но  я вам скажу: они будут
иметь наши ковры  и наши  ложки,  но они и будут иметь  и  наше горе!  Очень
скоро! Бог есть!..
     Я впитывал в себя  эти разговоры, лица,  детали:  муснистую белизну лба
огромного  23-летнего  сварщика  с  лейкемией,  который лежал  на  полу,  на
брезентовых носилках, почему-  то босой, но в пальто и с кислородной  маской
на  лице...  потерянное  черепашье  лицо  старухи  Фельдман...  истерические
поцелуи взасос 16-летней  еврейской девчонки и 17-летнего русского парнишки,
расстававшихся  навсегда (казалось, они тр...я прямо сейчас, стоя, на глазах
у родителей  и  у всего  мира)...  красные  варежки,  свисавшие  из  рукавов
кроличьей  шубки  девочки   со  скрипкой...  мембранный,  с  потолка,  голос
объявлений  о  посадке  в  самолеты  на  Токио,   Монреаль,  Париж,   Прагу,
Хельсинки... хрипло орущего потного грудного ребенка  и над  ним -- огромную
бледно-синюю  женскую  грудь,  которую  толстая  жена  умирающего  одесского
сварщика  поминутно  мяла  и  опять  совала  ребенку  в  рот...  бесконечные
маятниковые раскачивания взад-вперед пейсатого сирина в ермолке, приехавшего
в Шереметьево  из  Бухары еще  неделю назад... бутерброды  с красной икрой и
шампанское у какой то шумной пьяной компании провожающих... красивую бледную
брюнетку с  большими черными и бездонными, как ствол гаубицы, глазами, багаж
которой  потрошат  теперь таможенники,  высоко  поднимая  над  ее  чемоданом
какие-то платья, кофточки, туфли и колготки...
     Я,  тоже потный под свитером и курткой и небритый после бессонной ночи,
жевал вчерашний бутерброд и  ногами продвигал к таможне свой чемодан, рюкзак
и пишущую машинку. И  вертел  головой из стороны в сторону, панически боясь,
что  ведь  забуду  массу  примет  этого  всеобщего  остервенения  последних,
прощальных дней. А  записать нельзя:  таможенники  проверяют даже телефонные
книжки и уничтожают все рукописи, записи, письма. И я мысленно диктовал себе
в  память  все, что  видел. Фильм,  новый  фильм,  который я  тут же  назвал
"Еврейская  дорога",  родился во мне в этой очереди,  и теперь я мечил его в
душе, как новорожденного ребенка, и ликовал от своего замысла. Если записать
все,  что  творится вокруг  и случится  потом  с тремя дюжинами эмигрантских
семей  по дороге  Москва --  Вена -- Рим -- США и Москва -- Вена -- Израиль,
если записать  все  до  мелочей  --  и разбитые  надвое семьи,  и мимолетные
дорожные романы, и мародерство этих таможенников, и встречу  с новым  миром,
-- это же  кинороман,  как еврейские  "Унесенные  ветром", "Доктор  Живаго",
"Блуждающие звезды"!..
     И вдруг все, что я сделал  в кино до этого -- даже мой последний фильм,
арестованный КГБ  и  запрещенный цензурой,--  все  показалось  мне  мелким и
малозначительным.  Здесь,  в  погаси  орущей  очереди  эмигрантов,  я  вдруг
почувствовал,  что "Еврейская  дорога" --  вот моя  миссия! Само  Провидение
бросило меня  сюда с пишущей  машинкой, чтобы я поплыл с потоком эмигрантов,
стал  хроникером  этого  потока,  потом  снял  эту  еврейскую  киноэпопею  с
достоверностью документа истории, И теперь я взмывал душой над толпой, чтобы
все увидеть, ничего не забыть.
     Слушайте, почему, уезжая, мы, каждый --  даже эта  девочка со скрипкой!
даже  этот ребенок с соской во  рту!--  должны платить им по  500 рублей  за
потерю советского гражданства? Они лишают нас гражданства, и мы же должны им
за это платить?!
     А ведь и правда, подумал я. Они уже  отпустили нас, они уже не властные
над нашими жизнями и душами, но как собака хватает вас за штанину и дергает,
и рвет,  так и это государство, и каждый его чиновник пытаются -- с матерным
лаем и хамством вырвать из нас на  прощанье еще что-нибудь: золотые запонки,
вилки, смычок от детской скрипки и даже стиральный порошок!..
     Мужчина! Вы собираетесь лететь или вы передумали?
     Я  очнулся  от самодиктовки  -- черт возьми,  оказывается, подошла  моя
очередь! Забросив на  спину брезентовый рюкзак, я  потащил в таможенный  зал
свой чемодан и машинку.
     К первой стойке!-- приказала грудастая дежурная.
     Но у первой стойки инспектор Алеша, уже закончив досмотр багажа бывшего
капитана артиллерии, вдруг сказал ему:
     А ну- ка снимите пальто с вашего сына!
     Да  вы  что?--  Испугался отец умирающего.--  Он же  на полу лежит, его
продует!
     Я должен проверить  его пальто, иначе  не  полетите,-- отрезал Алеша  и
приказал мне: -- А вы идите к четвертой стойке, я занят.
     Так, подумал я, сейчас они меня погоняют!  Я сбросил со спины рюкзак и,
оставив  свои вещи  на  полу  среди  зала,  пошел к четвертой  стойке.  Там,
напротив  высокой стройной  брюнетки  с  тонким  лицом  и  огромными черными
глазами-гаубицами, стояли сам начальник таможни майор Золотарев -- худощавый
альбинос с  заячьим профилем -- и еще два  таможенных инспектора  с погонами
лейтенантов. Перед ними на широком таможенном  столе,  рядом с выпотрошенным
чемоданом были разложены какие-то  рекламные  плакаты, театральные  афиши  и
программки. И с каждой афиши  смотрели огромные глаза этой молодой брюнетки,
и тут  меня  что-то  толкнуло: Господи! Да это же эта..  Как  ее? Актриса из
Минска. Я видел ее в "Любовь одна" и в "Царской милости"!
     Та- ак..  Значит, вы и есть Лиза Строева, -- говорил актрисе  начальник
таможни,  держа  в  руках  зеленый  листок  ее  выездной визы с  чернильными
печатями ОВИРа и австрийского посольства. -- Ну- ну... Значит, у нас  играла
русских цариц, а  сама, значит,  Лиза Соломоновна. А? Как  же  так?  -- и он
требовательно посмотрел на побледневшую актрису, словно  уличил ее в провозе
контрабанды.
     Последние  триста лет  русскими  царями были немцы,-- вдруг вырвалось у
меня.
     У майора зарозовели  белые и по-заячьи пухлые скупки, и он посмотрел на
меня прозрачно-синими глазами и бросил сквозь острые зубки.
     Пшел вон!
     И  столько властного презрения было  в  этом даже не "пошел!", а именно
"пшел!",  что меня  словно дерьмом облили. Впрочем,  я и  сам уже  испугался
своей выходки и сказал:
     Я, собственно, хотел....
     Вон!!!-- гаркнул майор.
     Я пожал плечами  и отошел  к  своим вещам стараясь не  оборачиваться на
красивую актрису. Но и спиной почувствовал, как майор провожает меня тяжелым
цепким  взглядом.  Я уже понял,  что теперь проверкой моего багажа  займутся
всерьез.  Но что с меня взять им? Я не везу с собой даже афиш своих фильмов.
Если они  не  разрешают вывозить фильмы, то какой смысл везти афиши, да  еще
русские! И пока Алеша брезгливо извлекал из моего рюкзака старую брезентовую
куртку  на  меховой  подкладке,  туристический  спальный  мешок,  стоптанные
альпинистские бутсы, высокие эскимосские сапоги  из оленьей шкуры -- "кисы",
трехногий складной стульчик  из моржовых костей и прочие заполярные сувениры
моей  последней киноэкспедиции,  я, уже чтобы самому себе доказать, что я их
не  боюсь,  открыто  наблюдал, как  у соседнего  стола они проверяют  второй
чемодан  этой  актрисы. Теперь  тамошний таможенник  вынимал  из ее чемодана
нижнее  белье: трусы, ночные рубашки, бюстгальтеры, гигиенические  тампоны и
спрашивал с явной издевкой:
     А это что?
     Трусики...-- беззвучно отвечала актриса.
     Так...--  таможенник  тщательно   прощупал  каждый  шов  в  этих  белых
сатиновых трусиках, затем сложил свои пальцы  -- большой и указательный -- в
колечко и медленно, словно  сквозь  удушающую петлю,  пропустил  через  него
ночную  сорочку актрисы. Затем стал  прощупывать утолщения в новоизвлеченном
бюстгальтере. -- А это что?
     Лифчик...
     Что- что? Не слышу. Громче!
     Бюстгальтер...-- по щекам актрисы покатили черные от косметики слезы. Я
проследил  за ее  взглядом и понял, почему она  плачет: по ту сторону каната
стояла очередь идущих на посадку  иностранцев, и они, эти иностранцы, во все
глаза зырились на ее нижнее белье -- нижнее белье советского производства.
     Откройте машинку,-- приказал мне таможенник Алеша.
     Я открыл футляр  пишущей машинки.  Алеша пробежал пальцами по клавишам,
вздымая рычажки букв, потом  взял рукой  один из рычажков и с силой надломил
его.  Рычажок хрустнул  пополам. -- Что  вы делаете??? -- вскрикнул я. Алеша
хладнокровно поднес обломок рычажка к глазам и улыбнулся:
     Я думал, эти рычажки  золотые. От вас всего можно ожидать,-- он  бросил
сломанную букву в  футляр машинки и надломил еще одну, испытующе глядя мне в
глаза. То, что  я мучительно  вздрогнул от  хруста рычажка,  словно  это  не
машинке, а мне самому выламывали пальцы, показалось Алеше подозрительным. Он
достал из ящика стола напильник и  поскреб надлом рычажка, всем  своим видом
показывая, что ищет золото. Потом,  снова глядя мне в глаза, сломал еще одну
букву...
     Но я уже не вздрагивал. Машинка, на которой я собирался писать сценарий
своей киноэпопеи, умирала передо мной, превращаясь в  кусок железа. Конечно,
я и до  этого знал, что они варвары и фашисты,  но  чтобы до  такой степени?
Сломав пять или шесть букв, Алеша усмехнулся:
     Можете закрыть футляр. -- И показал на оленьи сапоги.-- А это что?
     Однако теперь я молчал. Слепыми, растерянными  руками я закрывал футляр
убитой машинки.
     Эти  сапоги -- предмет национальной культуры,-- сказал Алеша про оленьи
"кисы".-- У вас есть разрешение на вывоз?
     Нет. Можете взять себе.
     Алеша сунул руку в "кисы" и скривился от запаха слежавшейся оленины.
     Ладно, это можете везти,-- сказал он брезгливо.-- А это что?
     Стул.
     Я вижу. Из моржовой кости? Обработанную моржовую кость вывозить нельзя.
     Это необработанная.
     Кому вы врете? Смотрите, какая полировка!
     Эта полировка натуральная -- это кости моржовых пенисов, -- сказал я. И
не удержался, добавил с издевкой: -- У нас  с вами в пенисах нет костей, а у
моржей есть, потому что им приходится сношаться в Ледовитом океане.
     Алеша  оторопело посмотрел на  меня, потом на стульчик.  Ножками  этого
стульчика  служили три полуметровые кости толщиной  с человеческую руку и  с
лукообразными  утолщениями  на  концах.  На губах  у Алеши  заиграла грязная
улыбка, глаза жадно оживились, но он тут же согнал это с лица, сказал:
     Порнографию мы на Запад  не пропускаем,-- и решительно отложил стульчик
в сторону.-- Эй, вы куда?
     Но  я не  обернулся.  С  демонстративным  спокойствием  я  уже  шел  от
Алешиного стола к актрисе, которая, кое-как затолкав  свои вещи в  чемоданы,
пыталась дотащить их в  другой конец зала, к  весовой стойке. Там  принимали
ручную  кладь.  Однако  сил у  этой  актрисы  было не больше, чем  у старухи
Фельдман, а на щеках были разводы от слез и поплывшей косметики.
     Разрешите помочь вам, -- сказал я ей и, не дожидаясь ответа, взял из ее
тонких белых рук кожаные ручки ее чемоданов, потащил их к весовой стойке.
     И затылком  чувствовал, как  она  удивленно  смотрит на  меня гаубицами
своих огромных глаз.
     Эй, вы!-- крикнул мне в спину Алеша.-- Вернитесь к вашему багажу!.."


        6

     Теперь я каждое утро бегал делать зарядку под  мост Джорджа Вашингтона.
Крутой спуск к Гудзону по битому стеклу на грязной бетонной дорожке со 180-й
стрит -- мимо  угнанных, разворованных и дотла сожженных автомобилей, каждый
день новых.  Затем  -- стальной ржавый виадук над Riverside Drive. Потом  --
щербатая лестница, поросшая пыльной травой. Далее -- гулкий каменный туннель
под  Henry  Gudson Parkway, в этом туннеле на  кусках  картона  почти всегда
валяется черный заспанный бродяга с расстегнутой ширинкой и громадным черным
членом  наружу. После  этого туннеля  --  еще  одна каменная  лестница, и --
наконец!  -- я попадаю  в  зеленый парк вдоль  Гудзона,  к опорным  колоннам
гигантского моста Джорджа Вашингтона.
     Здесь царит  идиллия. На  кортах, разгороженных высокими металлическими
сетками, мужчины в  белых шортах играют  в теннис, их стремительные  ракетки
отсвечивают на солнце, как шпаги. За кортом в росистой траве змеится беговая
дорожка, по  ней,  громко  дыша,  бегут  высокие  потные  атлеты с  цветными
повязками  на  лбу.  За  дорожкой,  в  аллее, под широкими кронами деревьев,
молоденькие  бэбиситерши  выгуливают  черных  и белых детишек и пьют воду из
каменного фонтанчика.  И рядом,  на бейсбольной площадке,  какой-то  молодой
отец учит сына отбивать мяч тяжелой для малыша битой.
     А снизу, с юга, из тонущего в летнем мареве Манхеттена, медленно плывет
по слепящему серебру Гудзона баржа, нафаршированная новенькими разноцветными
автомобилями. Над баржей в  ожидании еды летят тяжелые, как гуси, гудзонские
чайки,  но когда баржа  приближается к мосту Вашингтона, чайки отваливают  в
сторону, к нью- джерсинскому берегу. Гигантский, как Асуанская плотина, мост
вздымается из воды стометровыми стальными опорами и  ажурно, как космическая
гусеница, змеится  на  этих  опорах от берега до берега  и наполняет  воздух
мощным гулом сотен машин, катящих по открытым жилам его ребристого туловища.
     Боковое  солнце,  слепящая   зыбь   воды,  постоянный   рокот  машин  и
резонансная  дрожь  стальных  опор  создают  впечатление,  что  мост  живет,
пульсирует, извивается и плывет.
     В тени  береговой опоры этого моста, на росистой зеленой лужайке, почти
всегда  торчит полицейская машина с  распахнутыми дверцами.  Два здоровенных
полицейских, лениво развалясь на переднем сиденье, жуют сандвичи, пьют  кофе
из термоса и наблюдают, как я, стервенея  от собственной слабости, отжимаюсь
от земли на своих муравьиных  руках, бегаю, приседаю, выжимаю булыжники или,
расставив  скобкой  ноги,  с  гортанным  криком  выбрасываю  вперед  руку  с
клинком,--  отрабатываю  приемы  дзюдо.  Когда-то, тридцать  лет назад, меня
обучали  этим  приемам в Советской Армии, и теперь,  готовя себя к встрече с
московским КГБ,  я пытаюсь вспомнить  все,  что может  спасти меня при  этой
встрече. Особенно -- как локтем бить под дых, если тебя схватили сзади.
     О, конечно, я согласился с предложением Tokyo Readers Digest  поехать в
Россию. Но, Боже мой, как  я боюсь этой поездки! По ночам мне снятся допросы
на  Лубянке и камеры лефортовской  тюрьмы, в которой  сидели Матиас  Руст  и
Николас  Данилофф. И --  отравленные зонтики. И архивы  московского  КГБ,  в
которых лежат "Гэбэшные псы", "Кремлевские лисы", "Атака на Швецию" и другие
мои антисоветские книги, изданные на двенадцати языках.
     Но  чем страшней  мне  по  ночам, тем яростнее я  отжимаюсь по утрам на
набережной  Гудзона  и тем подозрительней смотрят на  меня  эти полицейские.
Может быть, своими ожесточенными тренировками я напоминаю им Ли Освальда или
героя  фильма "Taxi driver",  который весь фильм тренировался,  чтобы  убить
Президента...
     Но  мне  плевать  на  этих  ментов.  Япония,  страна  Восходящей  Иены,
скупающая за миллионы  долларов картины  Ван Гога, Гогена,  Пикассо и т. д.,
назвала мою сегодняшнюю цену -- 5000 долларов. Дешевле шемякинского эстампа,
дешевле самой  дешевой  корейской машины.  5000 за Вадима  Плоткина,  автора
бывших бестселлеров  "Гэбэшные псы" и "Кремлевские лисы"! Пять тысяч -- раз!
Пять  тысяч  -- два! The call, леди и джентльмены? Кто больше? Никто!  Запад
дал  мне последнюю цену -- 5000 долларов!  Ебена мать!  5000  -- моя красная
цена в базарный день!
     Ладно! Я возьму эти деньги. Возьму. Но поеду в Россию вовсе не за ними.
О, нет!  Где-то там, под Москвой,  на пыльных  полках Госфильмофонда в Белых
столбах, или в темных  складах  рязанской кинокопировальной  фабрики,  или в
запасниках Министерства кинематографии лежит моя последняя козырная карта --
мой фильм "Зима бесконечна". Я найду его! И как знаменитый теперь на  Западе
"Комиссар" вытащил из небытия Витю Аскольдова, так моя "Зима" вернет меня на
орбиту жизни. Этот "Комиссар" гэбэшники арестовали 20 лет назад, а режиссера
Аскольдова  выбросили из кино, и он все  20  лет  проработал администратором
какой-то филармонии, но год назад гласность сняла запрет с десятков фильмов,
и  теперь  Аскольдов  ездит  со  своим  "Комиссаром" по  всем  международным
кинофестивалям и собирает призы и лавровые венки.
     Но если Аскольдов раскопал  свой фильм двадцатилетней давности, неужели
я  не найду свой -- арестованный всего  одиннадцать лет  назад?  Может быть,
именно сейчас, в этот самый  момент, когда  я  отжимаюсь тут  под  взглядами
нью-йоркских ментов, там, в Москве, на Лубянке какой-нибудь гэбэшник как раз
смотрит этот фильм.  Почему бы  и  нет? Ведь они уже получили из  Вашингтона
запрос на визы для делегации американских журналистов, они  уже наткнулись в
этом списке на твою фамилию, затребовали  из  своего  архивного  отдела твое
личное дело и с интересом читают твою первую публикацию на Западе.
     "...Но вот,  наконец, вся  советская  власть  осталась внизу, на первом
этаже  шереметьевского  аэровокзала,  за  границей  паспортного  контроля. А
здесь, на втором этаже, импортной чистотой сияют паркетные полы и стеклянные
стены,  импортно растут  цветы и пальмы в  просторных кадках,  импортно, без
суеты прогуливаются  чистенькие иностранцы и с импортной вежливостью торгуют
русские  сувенирные  магазины.  И все  это  говорит смятому и  минуту  назад
ограбленному эмигранту, что он  уже почти за границей. Но он озирается,  еще
не веря  своей удаче. Он  боится шагнуть по  натертым до зеркального  блеска
полам, он с опаской, на краешек садится  в эти  мягкие  кресла, он осторожно
делает первый глубокий вдох и ждет объявления посадки в свой самолет.
     А рядом -- балкон  или,  точнее,  широкая  балюстрада,  нависающая  над
первым  этажом зала  ожидания вокзала. О, этот знаменитый балкон, о нем даже
песни написаны!  Потому  что с  этого балкона пассажиры могут  последний раз
махнуть рукой своим провожатым, остающимся  внизу, в Советском Союзе. Отсюда
можно  крикнуть  "Прощайте!",  "До свидания!"  или  даже  "В будущем году  в
Иерусалиме!". Правда,  сегодня  этот балкон  почему-то  огорожен канатом,  а
перед ним стоят два солдата-пограничника с автоматами на груди...
     Измочаленная   таможенным  досмотром  шатенки   в   рыжей   куртке   из
кожзаменителя берет за руку свою  пятилетнюю дочку и направляется к балкону.
Но молодой пограничник заступает им дорогу.
     Стоп! Туда нельзя!
     Почему? -- округляет глаза шатенка. -- Ведь недавно было можно.
     А  теперь  нельзя! --  и  второй  солдат  подходит  к  первому,  и  они
становятся  рядом,  с   автоматами  на  груди,  словно   готовясь   отразить
вооруженную атаку.
     Шатенка  смотрит  в глаза этим молоденьким,  восемнадцатилетним русским
парням и говорит просительно:
     Ну, ребята! Пожалуйста, пропустите!.. Ну,  хорошо, я не пойду  туда, но
разрешите моей дочке, у нее там  внизу  стоит отец. Пусть она ему хоть рукой
махнет!  Ася,  -- и шатенка наклоняется  к дочке, -- попроси  дядю, чтобы он
пустил тебя сказать папе "до свидания".
     И девочка -- не по годам серьезный ребенок -- говорит этим солдатам:
     Дяди, пожалуйста, пустите меня. У меня там папа. Он русский, он не едет
в Израиль.
     И  я вижу, что  эти ребята колеблются под просящим  взглядом  ребенка и
даже делают какое-то движение,  собираясь расступиться.  Но в этот миг к ним
подходит женщина в форме капитана таможенной службы  и суровым тоном говорит
шатенка:
     А ну отойдите от государственной границы! Не положено тут стоять! Идите
отсюда! -- и, прямая, уверенная в непререкаемости  своего приказа, удаляется
с гестаповским стуком хромовых сапожек, подбитых стальными подковками.
     Круглое  лицо шатенки  вдруг  заостряется  злостью.  Быстрыми  нервными
движениями  она открывает футляр  детской  скрипки, сует  эту скрипку  своей
дочке, повязывает ей на плече крохотную подушечку и говорите яростью:
     Играй! Сыграй им,  Ася!  Только громко! Полным звуком! Чтобы твой  папа
услышал!  Он услышит! Он  услышит и поймет, что.  это  ты играешь  для него!
Играй, Ася! Вот смычок!
     А  что  играть,  мама!--  Девочка  устраивает  скрипочку на  плече,  на
подушечке  и  опломбированным смычком трогает струнки своей  опломбированной
скрипки.
     Генделя! Шестую сонату!-- нетерпеливо говорит ей мать.
     Но девочка вдруг отводит смычок от скрипки.
     Третья струн а расстроена, слышишь?
     Не важно! --  нервно торопит мать. --  Ты играй! -- Нет, я так  не могу
играть,--  говорит  ребенок, и видно,  что  она  не капризничает,  а  просто
обучена  относиться  к  музыке  профессионально,  И  только  когда  ее  мать
подтянула струну,  провела по ней смычком и спросила удочки: "Так?"--девочка
кивнула и заиграла.
     Полнее! -- требует мать. -- Полнее звук! Громче!
     И я вижу торжество на ее лице -- она ответила таможне за  все унижения!
Звуки  детский скрипки  заполнили разом  зал.  Они были  такие не  по-детски
мощные,  что, конечно,  легко  преодолели  государственную  границу СССР  --
никакие  солдаты   не   могли  их  остановить.   И   уже   иностранцы  стали
останавливаться  возле  шатенки,  недоуменно  глядя  на  крохотную  девочку,
игравшую Генделя, и на двух солдат, возвышающихся над  ней с  автоматами  на
груди.
     В это время по радио  объявили  посадку  на рейс номер  228 "Москва  --
Вена".  Стоявшая  поодаль, у  лестницы,  группа эмигрантов  подхватила  свои
сумки,  детей  и  старух и поспешила  на посадку.  Девочка отняла смычок  от
скрипки, перестала играть, вопросительно посмотрела на мать.
     Играй! -- торжествующе сказала шатенка.-- Играй, Ася!!!
     Но  из  глубины зала  поспешной солдатской походкой  уже возвращалась к
месту  происшествия все  та  же женщина -- капитан таможенных войск  КГБ. Ее
лицо  пылало  от  гнева.  Она подошла к шатенке и спросила зажатым  голосом,
чтобы не слышали иностранцы:
     Это что за концерт?!
     Это  не концерт, --  громко ответила шатенка.--  Это  репетиция.  У нее
режим -- она должна каждый день заниматься, сейчас как раз время ее урока.
     Они стояли друг против  друга:  прямая, как  штык,  женщина  --  офицер
таможенных  войск  КГБ в сером  кителе с  натертыми до блеска  пуговицами  и
сутулая шатенка в  рыжей куртке из кожзаменителя и  в стоптанных сапогах.  И
между ними --пятилетняя девочка с  маленькой скрипкой на  плече и замершим в
воздухе  смычком.  А они, две взрослые  женщины, все  смотрели друг другу  в
глаза -- долго, упорно, с ненавистью. Несколько иностранцев стояли в стороне
и ждали, чем это кончится.
     На  настенных  часах было 12.20, через  двадцать  минут мы  должны были
улететь в эмиграцию, это были наши последние минуты на советской земле.
     Это вам объявили посадку? -- спросила у шатенки женщина-капитан.
     Да!
     Вот и летите! Там будете концерты давать.
     Да! -- победно  усмехнулась шатенка. -- Там будем концерты  давать! Для
того и летим.
     Женщина-капитан  ничего ей  не ответила. Она взяла у ребенка  скрипку и
смычок,  осмотрела пломбочки на них.  Все  было в порядке, не придерешься --
маленькие свинцовые пломбочки с печатью Министерства культуры СССР висели на
тонких  стальных  проводках,  обжимая  гриф скрипки  и смычок, как маленькие
кандалы. Капитан  положила  скрипку и смычок в  футляр и  ушла, бросив косой
взгляд на иностранцев, стоявших рядом.
     "Заканчивается  посадка  в  самолет,  следующий  рейсом  номер  228  по
маршруту "Москва -- Вена",-- снова прозвучало по радио.
     Боже, подумал  каждый из нас, неужели сейчас мы действительно улетим от
всего этого?  От проверок, досмотров, запретов и фашистских охранников этого
коммунистического рая?
     Девочка  взяла свою скрипку и пошла  с  матерью к выходу на посадку. Но
здесь был затор. Оказывается, наши  испытания еще не кончились. Оказывается,
даже  здесь, в последнюю минуту уже при выходе на  посадку нас  подстерегает
еще  одна   ловушка  таможенной  службы.  Таможенники,  стоявшие   при  арке
микроволновой проверки на металл, остановили молодую актрису.
     Стойте! Что у вас на руке?
     Как что? Обыкновенное кольцо. Обручальное.
     Но вы же едете одна!
     Да, я. развелась с мужем. Но вывезти кольцо я имею право.
     Нет, это контрабанда.
     Какая  контрабанда? Что вы! Нам разрешено иметь при выезде пять женских
украшений не дороже 250 рублей.
     Это кольцо стоит дороже.
     Что вы! Оно стоит 120 рублей.
     У вас есть справка из  магазина? Ах, нет справки? Значит, вы не летите.
Мы снимаем вас с рейса за провоз контрабанды.
     Но у меня же билет!
     Это нас не касается. Можете оставить кольцо и лететь. Иначе -- нет.
     Что делать? Что делать людям, когда у  них уже отобрали все еще раньше,
а самолет на Вену -- вот он, за окном  и до отлета всего восемь минут, а эти
молодые  таможенники  смотрят  на  вас  спокойными   глазами  мародеров?  Да
подавитесь вы этим кольцом, нате!
     И  красивая  актриса, ломая пальцы  и  морщась от  боли,  рвет кольцо с
тонкой руки и швыряет им, собираясь идти наконец на посадку.
     Нет! -- усмехаются они. -- Это не все. Раз вы  отдали кольцо, значит вы
признали,  что  это контрабанда.  И в  таком случае платите штраф за попытку
провоза  контрабанды  -- сто рублей. И спешите, самолет сейчас улетит.  А за
вами люди стоят...
     Но у меня нет  рублей!  -- отчаянно восклицает актриса. -- Откуда? Ведь
советские деньги нельзя вывозить!
     Платите долларами. Вы же поменяли на доллары девяносто рублей. Вам дали
за них в банке 136 долларов. Вот и платите 136 долларов. И быстрее, мы из-за
вас самолет задерживать не будем. Давайте ваши доллары, быстро!
     И  растерянная  актриса   какими-то   заторможенными  как   в  ступоре,
движениями отдает им последние деньги, а они прячут за щеки свои  ухмылки, а
в карманы  ее кольцо и ее доллары. И если вы не были  ярым антисоветчиком до
отлета, то вы  станете им в эти  дни, когда это "прекрасное" государство уже
не  стесняясь  показывает вам  свое истинное лицо мародера.  А часы идут  --
шесть минут до  отлета,  пять... Мы нетерпеливо топчемся у  спуска на летное
поле,  как  вдруг  на  лестнице, ведущей  из  таможенного  зала,  появляется
странная  процессия:  два грузчика,  сцепив руки замком, несут сидящую на их
руках  90-летнюю старушку,  седую и легкую, как одуванчик. Они вносят ее  на
второй  этаж,  сажают в  кресло,  подходят к таможенникам и  объясняют,  что
старуха летит к своим  детям в Израиль, но она парализована, вот справка  от
врача, а  вот  квитанция об уплате  за  сервис  -- они  отнесут се  прямо  в
самолет. Конечно,  мы  все  понимаем,  что эта  старушка заплатила грузчикам
бешеные деньги за этот "сервис"  и они поделят эти  деньги  с таможенниками.
Потому  таможенники согласно кивают, грузчики возвращаются к старушке, берут
ее на руки и вне очереди, впереди нас всех, несут ее на посадку.
     Но  когда мы  выходим  за  ними  на  летное поле,  а  потом  подъезжаем
автобусом  к самолету  и до трапа остается десять  шагов, старушка-одуванчик
вдруг властно останавливает своих носильщиков:
     Отпустите меня! Отпустите!
     Недоумевая,  они  приспускают ее  к  земле, а она вдруг  с  мучительной
натугой разгибает свои тонкие парализованные ножки, становится на них и идет
шатаясь  к  самолету. Мы бросаемся  к  ней,  боясь,  что  она упадет, кто-то
подхватил  ее под локоть,  но она отнимает свой сухой старческий  локоток  и
говорит жестко:
     Не  надо! Я сама уйду с этой  земли! --  И сама, поверьте, сама  --  мы
только шли по бокам, страхуя, -- поднялась в самолет по трапу.
     Господи,  подумал  я,  какую  же силу ты даешь порой  этому  маленькому
народу и какую же ненависть надо было скопить к этому государству, чтобы  он
мог вот так  разогнуть  парализованные ноги и встать наконец и  уйти  с этой
земли!.."

     * * *
     Hay, you! You are workin hard [Эй ты. Надорвешься]! Отжимаясь от земли,
я  увидел  перед  собой  шнуровку  тупоносых черных ботинок и  задрал голову
вверх. Надо  мной, заслонив солнце, стоял полицейский в  отглаженных брюках;
на его широком поясе висели пистолетная кобура, резиновая дубинка, коробка с
патронами, воки-токи, стальные наручники и кожаный планшет...
     В чем дело? -- спросил я, не вставая.
     Встань...
     Я встал, краем  майки утер пот  со лба.  Полицейский был  выше  меня на
голову и вдвое шире в плечах.
     Твое гражданство?
     США. А в чем дело?
     Ты живешь в этом районе?
     Да. На 180-й улице. А что?
     Ты  видел этого  мужика? -- полицейский достал из планшета фоторобот --
портрет не то негра, не то испанца.
     No,-- сказал я.
     Посмотри внимательно! -- приказал он.  -- Тут не  на  что  смотреть. Вы
даже не знаете, он черный или испанец.
     Полицейского это озадачило:
     Откуда ты это знаешь?
     Глянь на эти губы, -- сказал я. -- Это губы черного или испанца?
     Полицейский посмотрел на фоторобот.
     Well... --  сказал он в затруднении. --  Н- да...  Кажется, ты прав. Ты
кто по профессии?
     Я писатель.
     Писатель? Если ты писатель, чего ты надрываешься этими упражнениями? --
Я  собираюсь  в  командировку  в  Россию.  -- Ясно.  У  них  там столько  же
преступности, сколько у нас?
     Больше.
     Да ладно! -- не поверил полицейский. -- Я видел Горбачева по телику. Он
замечательный мужик, не так ли?
     Я поглядел на полицейского снизу вверх. Ему было лет сорок, у него была
красная шея и  конопатое лицо охайского фермера,  но акцент негритянский  --
скорей всего, от постоянной работы в Гарлеме. Прочесть ему лекцию о России и
Горбачеве  или  не ввязываться  в  дискуссию? Эти американцы знают о  России
столько же, сколько я о Тунисе или Индонезии.
     Может  быть... -- сказал  я  уклончиво и кивнул  на  фоторобот, который
полицейский уже прятал в планшет. -- А кто это?
     Насильник и перевозчик наркотиков. А наркотики есть в России?
     Конечно.  Наркотики, насильники, грабители,  рэкетиры и  даже мафия.  И
плюс -- КГБ.
     Так почему ж ты едешь туда в таком случае?
     Я должен.
     Ладно. Желаю удачи. Только будь там осторожен.
     Thanks, -- сказал я и побежал домой -- через туннель, в котором валялся
черный бродяга  с вывалившимся  из ширинки членом... по загаженной  бетонной
дорожке  вверх  -- мимо  разворованных  и сожженных автомобилей...  по 180-й
улице,  мимо  ватаги  черных  и  испанских  подростков, которые  при красном
семафоре стремительно набрасываются на машины  и мыльной пеной замазывают им
стекла еще до того, как  водители успевают сказать, нужно  или не нужно мыть
им  машину... Потом,  задыхаясь, я взбежал по  пыльной лестнице дома, где  я
теперь жил  у Максима,  -- мимо груды мусорных  мешков на каждой  лестничной
площадке...
     Еще не вставив ключ  в замочную  скважину, я услыхал изнутри телефонный
звонок. Никто не  снимал  трубку -- Максим еще в шесть утра ушел на утреннюю
церковную службу.  Второй звонок, третий. Наверно, это  Лиза по поводу денег
или у Ханочки простуда. Быстрей!
     Наконец  я открыл  три замка на обшарпанной  двери, вбежал в  квартиру,
огляделся  --  где же этот f... телефон?  С некоторых пор я  обнаружил,  что
стоит мне поговорить пару минут по-английски, как я  и мысленно перехожу  на
английский язык, и особенно на английский мат.
     Телефон стоял в водопроводной раковине. Я схватил трубку. -- Алло!
     Mister Plotkin?--сказал бодрый мужской голос.
     Yes.
     Это   Барри  Вудстон   из   Вашингтона,  из  Международной   Ассоциации
журналистов. Поздравляю! Я  был в советском посольстве, хотел получить  визы
для  нашей делегации. И  -- вы не поверите! -- ни одна виза не готова, кроме
вашей! Только  ваша! Так что  готовьтесь!  Вполне может  случиться,  что  вы
поедете один и будете представлять там всех нас! Ха! Ха! Ха! Вы рады?
     Yes, thank you [Да, спасибо]... --  сказал я помертвевшим голосом и сел
на  шаткий стул. Я  все понял. Еще ни одному туристу,  а тем более  русскому
эмигранту, советское посольство не давало  въездной визы заранее. Обычно они
тянут  с  этой  визой  до  последнего  дня  и  чаще  всего даже  натуральным
американцам дают визу  лишь за несколько часов  до вылета. А  тут мне --  за
неделю! Все ясно, понял я, они оформили мне визу раньше всех, потому что для
КГБ я -- the Most Wanted Man [Тот, кого разыскивают]. То есть все мои ночные
страхи  подтвердились!  ГБ  ужасно  хочет  заполучить  меня  в  СССР,  а эти
девчонки-секретари в советском посольстве случайно прокололись, выдали своих
боссов. Но  как  же  мне теперь  отказаться  от  поездки?  Ведь  японцы  уже
заплатили три тысячи долларов за мой билет и за отель в России. Где я возьму
деньги вернуть им такую сумму?
     Так что увидимся в  аэропорту!  -- бодро сказал в  трубке  голос  Барри
Вудстона  из Вашингтона.  --  Пожалуйста, приезжайте  туда за  два  часа  до
вылета, хорошо?
     All right...-- без голоса отозвался  я. И сидел, не кладя трубку и даже
не слыша, что в ней уже давно гудит гудки отбоя.
     "...Он уже был внутри автобуса, когда этот автобус подкатил к выходу на
летное  поле, чтобы  везти  нас к  самолету. Высокий крупный шатен  лет  38,
серо-стальные  глаза, квадратное  лицо  боксера,  хрущевский  нос картошкой,
политбюрошная шляпа, узкий серый  галстук и потертый пиджак на бычьей груди,
расширенный пистолетной кобурой, спрятанной под мышкой, --  он  стоял в этом
промороженном, с белым инеем на  заклепках  автобусе,  стоял,  возвышаясь  у
первого ряда кресел, и  молча наблюдал, как мы рассаживаемся. Ася, маленькая
скрипачка, влезла в автобус  первой и побежала вперед,  чтобы сесть в первом
ряду,  как это  любят делать дети. Но  он  жесткой,  сильной рукой отодвинул
девочку назад -- без единого слова,  как  вещь.  И  стоял лицом  к нам,  как
статуя, все эти пятьсот метров между аэровокзалом и самолетом.
     А в самолете он прошел в самый конец салона и сел там в последнем ряду,
чтобы видеть нас всех на всем протяжении полета.
     Но  нам  уже  было  наплевать  на  него!  Мужчина,  у  которого  отняли
серебряные вилки, сказал громко и вызывающе:
     Я не понимаю! Они что -- боятся, что мы  угоним  этот самолет обратно в
Россию? Жена испуганно дернула егоза рукав:
     Тихо! Не дразни их. Черт с ними!
     Но я уже свободный человек! -- воскликнул он.
     Это я еще не знаю... -- осторожно ответила она. И действительно, почему
даже в самолете нас посадили отдельно от остальных пассажиров? Ведь  СССР --
страна всеобщего равенства и в советских самолетах нет деления  на первый  и
второй класс. Тем  не менее в первом салоне огромного "ТУ-124" летели только
четыре  советских  дипломата,  отстраненно- надменных,  в  одинаковых  серых
костюмах (даже  проходя  через наш салон в  туалет, они старательно избегали
встречаться  с нами глазами и делали  вид,  что нас  вовсе не существует). В
третьем салоне  были  только  иностранцы  --  австрийцы  и немцы. А  мы,  27
измочаленных эмигрантов, включая грудного  ребенка,  парализованную старуху,
умирающего от  лейкемии одесского  сварщика, 16-летнюю девчонку с распухшими
от поцелуев  губами  и  пятилетнюю скрипачку,  оказались в большом и  пустом
среднем салоне. Единственным советским пассажиром, который летел с нами, был
наш квадратнолицый страж. Он сидел один нашести задних сиденьях,  между ними
и нами было семь или  восемь  рядов пустых  кресел, и через эту  нейтральную
полосу он, словно лагерный часовой, молча наблюдал, как из третьего салона к
нам прибежали два австрийца --  они  оказались врачами  и примчались спасать
умирающего  от  лейкемии.  Таможня так и не разрешила отцу этого парня взять
для него лекарства, и этот обреченный гигант лежал теперь на двух сиденьях с
откинутыми спинками, дышал кислородной маской, а его отец и мать каждые пять
минут трогали его  желтые, как бивни, босые ноги,  торчащие  из  штанов,  --
проверяли, не холодеют ли.
     Австрийцы-врачи, открыв свои докторские чемоданчики, бессильно лепетали
что-то  по-немецки,  отец  больного  отвечал  им на  идиш, а  позади  них, в
следующем  ряду,  сидела  молодая  толстая  жена сварщика  и кормила  грудью
младенца. Почему-то этот крикливый ребенок, часами изводивший нас своим ором
на вокзале, мгновенно умолк, едва мы вошли  в самолет. Возможно,  он родился
антисоветчиком  и там, в  СССР, от  всего  советского  у него были колики  в
животе.  Или, может быть, с молоком матери ему передавалась и ее нервозность
-- то-то в Шереметьево он с отвращением выталкивал  изо рта ее большую синюю
грудь. Но едва  мы зашли в  самолет,  как  малыш вдруг смачно засосал эту же
грудь своими пухлыми губами и через минуту уснул, зарозовевшись щечками...
     Девять семей, двадцать семь человек, включая двух старухи младенца,  --
неужели в КГБ считали, что мы представляем опасность  для других пассажиров?
И в чем, собственно, могла заключаться эта опасность?
     Интересно, у него пистолет  справа  под мышкой,--  вдруг громко  сказал
задира мужчина, у которого отняли серебряные вилки. -- Значит, он левша!
     Заткнись! -- локтем толкнула его жена.
     Но тот продолжал как ни в чем не бывало:
     Понимаешь, я читал в "Неделе", в рубрике "Люди редких профессий": такие
охранники самолетов  должны заранее наметить, в  кого они  начнут стрелять в
случае  инцидента. Он просто  обязан это  сделать --  это азбука его работы!
Поэтому он и был с нами в автобусе. Интересно, кого он выбрал?
     Тебя, конечно! -- сказала жена.
     А я думаю, он может начать с детей. Чтобы шоком потрясти нас всех...
     Идиот!  --  сказала  его  жена,  увидев,  как  мать  младенца   и  мать
девочки-скрипачки непроизвольно повернулись назад, к гэбэшнику.
     А  что  я такого  сказал? -- мужчина  пожал плечами.  --  Они  нас всех
держали под  прицелом с момента рождения, разве нет? И для каждого грели под
мышкой пули...
     Слушайте, прекратите!  --  вдруг  раздраженно бросил этому  задире отец
умирающего сварщика -- Нам тут только скандала не хватает! Если они задержат
вылет еще на двадцать минут, я не довезу сына живым...
     Мужчина замкнул  лицо и отвернулся. Неутоленная месть  за отнятые вилки
еще клокотала в нем, но задираться с отцом умирающего он не стал. Тем более,
что тот добавил примирительно:
     Мы уже выше этого, понимаете? Мы уже улетаем от них. Посмотрите в окно!
     Мы посмотрели в окно и увидели, что действительно наш самолет уже стоит
на  взлетной  полосе.  А  взревевшие  в этот миг двигатели  затрясли самолет
лихорадочной дрожью, потом сорвали с места и...
     Последние  метры  советской  земли   побежали  за   иллюминатором,  все
ускоряясь  и  ускоряясь.  Тяжелый,  как  осенний  гусь,  "ТУ-124"  трясло от
напряжения  и от щербатой  бетонки взлетной полосы.  А мы, сидя  в  креслах,
мысленно  подталкивали  его  вверх: "Ну!  Ну! Ну  же!..". И  вдруг -- тряска
кончилась, мы -- взлетели!
     Ур- р-  ра! --  заорал мужчина, у которого  отняли вилки,  и обнял свою
жену.
     Ура!  --  подхватили мы,  а я подумал: Господи, ведь мы и  в правду уже
улетаем от них! От ГУЛАГа, погромов,  псих- больниц, допросов КГБ, доносов в
парткомы,  прописок,   пятого  пункта,  процентной   нормы,  принудительного
распределения на работу,  профсоюзных, комсомольских  и партийных поручений,
"добровольных"  субботников,  подписки  на  "Правду",  уборки  картошки   за
колхозников, изучения  брежневских речей  и  "Морального  кодекса  строителя
коммунизма".  Теперь   от   всего   этого   набора   позади  нас  оставались
всего-навсего девять граммов свинца под мышкой у этого гэбэшника! Да плевать
нам на это, мы взлетели, ВЗЛЕТЕЛИ!
     Тут все, даже мужчина, у которого отняли серебряные вилки, стали громко
шутить  и еще  громче  хохотать,  вспоминая  шереметьевских  таможенников  и
изображая их в лицах,  как  в театре. Даже отец умирающего сварщика показал,
как я побледнел,  когда Алеша  сломал первую клавишу у моей  пишмашинки.  "Я
решил -- все, золотые клавиши, сейчас из-за вас рейс задержат! -- сказал он.
--А  оказалось!  Да  я вам их в Вене на спичках запаяю!..". А мужчина-задира
вдруг  сам стал  хохмить  по  поводу своих пропавших  вилок: "Вообще-то  это
тещины вилки, они мне никогда не приносили счастья! Так что даже хорошо, что
тещино счастье с ними осталось!".
     Сейчас, вспоминая  эти  шутки,  я не вижу в  них ничего  смешного. Но я
хорошо  помню,  что  там, в  самолете, мы  смеялись  так,  словно накурились
марихуаны.  А может, мы и вправду  были пьяны,  как зэки, удачно бежавшие из
концлагеря? Мы хохотали, хлопали друг друга по плечам, делились бутербродами
и  настойчиво угощали  австрийцев  шоколадом "Аленушка"  и  конфетами "Мишка
косолапый", которые кому-то все-таки удалось пронести в самолет. При этом мы
с  нелепой   гордостью   говорили  австрийцам:   "Русские  конфеты!  Russian
чоколадо!"  --  по  советской  привычке  считая,  что русский шоколад  самый
сладкий в мире.
     Австрийцы   принужденно  откусывали  размягченную,  в   рваной  обертке
"Аленушку",  с интересом посматривали  на нашу актрису, замкнуто  сидящую  у
окна, и уже через полчаса  полета  заставили командира самолета радировать в
Вену, чтобы прямо в аэропорту, у трапа, нас встречала  ambulance с аппаратом
переливания  крови. При  этом все  мы  с  какой-то вызывающей демонстративно
проигнорировали  теперь  этого  гэбэшника в конце салона. После  двух  суток
совместного пребывания в шереметьевском аэропорту мы, совершенно  незнакомые
люди, вдруг именно  здесь, в самолете, стали одной  семьей. Ведь мы уже  все
знали друг о друге: кто, откуда, с кем прощался, куда летит, в Америку или в
Израиль, и что каждый везет в своих чемоданах -- мы даже видели нижнее белье
нашей актрисы!  Два инвалида -- парализованная  старушка и умирающий сварщик
-- стали  теперь  нашими  общими  родственниками,  а  двое детей  -- грудной
ребенок сварщика  и Ася-- скрипачка --  нашими общими  детьми.  Мы поминутно
смотрели на  них: младенец спал на руках у матери,  а Ася  -- уронив  голову
набок, на  свою  белую кроличью .шубку. Оба  дышали глубоко  и  покойно,  их
детские  губы  были  полуоткрыты. И, видя  этих  сладко  спящих  детей, мы с
гордостью  переглядывались,  как бы  говоря  друг  другу:  да,  все-таки  мы
добились  своего, главного  --  мы  вывезли  с этой гибельной земли эти юные
еврейские корни! Конечно,  там,  на  Западе, их ждут проблемы  роста  --  мы
знаем, мы читали в  газетах  про наркотики и все  прочее. Но  мы верили, что
никто там не станет  внушать нашим  детям любовь  к дедушке Ленину, никто не
заставит их доносить на родителей, не бросит в ГУЛАГ или в психбольницу и не
будет всю жизнь держать их затылки под прицелом этих холодных гэбэшных глаз.
     Кажется, даже  врачи-австрийцы поняли, о чем мы думаем, глядя на  наших
детей.
     Мазл  тов  --  вдруг  сказал  нам  один  из  австрийцев,  и  мы  дружно
расхохотались, и я еще  раз  и с удовольствием попробовал на языке это давно
забытое  еврейское  слово,  которое  слышал  только  в  далеком детстве,  от
дедушки: Мазл тов [Счастливчик]...
     В Вене, в  аэропорту, едва к самолету подали трап, наш  охранник первым
пошел к выходу -- его миссия закончилась! Он пробежал вниз по  трапу и вошел
в пустой австрийский автобус,  сияющий чистотой, как концертный рояль. Но не
мог уехать, потому  что  этот  автобус ждал  нас, а  не его.  И теперь  этот
гэбэшник был вынужден наблюдать, как мы выходим из самолета в новый мир.
     Здесь, в этом новом мире, было  удивительно тепло и солнечно, словно мы
перелетели на другую планету. Только значительно позже я сообразил, что Вена
просто много южнее Москвы. А в те минуты я лишь изумлялся. Здравствуй, новый
мир!  Какой  ты? Поодаль  от  самолета,  метрах  в двухстах, было стеклянно-
бетонное  здание  аэропорта  с  надписью  "Вена".  А  под  самолетом рядом с
автобусом стояли  белые машины "скорой  помощи", и два  санитара с носилками
уже бежали по трапу, чтобы забрать нашего умирающего.
     И  мы,  все  еще ощущая  себя  одной  семьей,  первым делом понесли  из
самолета  наших детей и старуху.  Я помог шатенке спустить  разморенную сном
скрипачку из самолета  в автобус и, полный знобяще- веселого возбуждения тут
же -- навстречу красивой актрисе -- взбежал обратно в самолет, поднял там на
руки парализованную  старушку и понес вниз по трапу. Старушка обняла меня за
шею, она была легче перышка. Или  это Бог дал мне тогда силы даже не ощущать
ее вес? Я посадил старушку на  кресло в автобусе и опять  побежал  вверх  по
трапу, но внезапно ощутил какую-то изморозь в затылке.
     Я оглянулся  и тут же встретил эти холодные, светлые гэбэшные глаза. О,
это  были  еще  те  глаза!  Теперь, наконец, в  них появилось  выражение  --
выражение   чистой,  как  шведская  водка   Absolut,  ненависти.   С   каким
удовольствием, нет) с каким наслаждением  он бы вытащил  сейчас свой  теплый
пистолет и разрядил в меня всю обойму! Почему? Да потому что я- таки ушел от
их  власти, и  еще помогаю теперь  уходить  другим,  и  открыто) триумфально
радуюсь свободе!
     Я  прочел его взгляд,  улыбнулся ему  и побежал вверх по  трапу с новой
энергией.
     Внутри   самолета  санитары  укладывали  гиганта-сварщика  на   высокую
тележку- носилки. Его отец и мать молча стояли рядом) а его толстая  молодая
жена рыдала в своем кресле, держа проснувшегося младенца  на животе. Я взял,
а точнее, выхватил у нее ребенка и сказал жестко:
     Пошли!
     Когда женщины плачут я им нужна строгая повелительная команда.
     Она встала и послушно  пошла за мной к выходу, уронив  с колен  детскую
соску  и запасную  пару  крохотных  белых  детских  ботиночек.  Я  вышел  из
самолета, держа в руках еврейского младенца.
     И уже  сам нашел взглядом этого гэбэшника.  И демонстративно, высоко на
руках понес еще одного ребенка с советской территории, как выносят  детей из
радиоактивной зоны,  и  не было  в  тот  момент  на  земле мужчины сильней и
счастливей меня! Я  чувствовал себя сионистом,  солдатом, бойцом,  гранитным
памятником на Мамаевом кургане! Если бы тот гэбэшник поднял сейчас пистолет,
я бы с ликующим криком прикрыл. этого ребенка своей грудью. Да, есть вещи, о
которых  люди  пишут  с  гордостью,  а  есть  --  о  которых  умалчивают  от
скромности.  Я же горжусь,  что в тот  момент  чувствовал себя стопроцентным
евреем и стопроцентным мужчиной.
     Я шел по трапу с  ребенком на, руках и смотрел этому  гэбэшнику прямо в
глаза. И было такое напряжение  в нашей молчаливой  дуэли взглядов,  что все
обратили на  это внимание,  все замолчали  на миг, а мать  девочки-скрипачки
сказала мне:
     Умоляю, не дразните его!
     Почему? -- улыбнулся  я  и, так и не отводя  взгляда  от светло-голубых
глаз  гэбэшника, передал жене сварщика  ее грудного ребенка. И тут  гэбэшник
сам отвернулся.
     Он отвернулся с выражением полного безразличия на  лице, но мы-то с ним
уже поняли друг друга!
     Он отвернулся, вышел из автобуса и перешел в служебный мини- автобусик,
который прикатил за советским экипажем -- пилотами и стюардессами.
     Он присоединился  к ним, к советской  команде, и мини-автобус  повез их
куда-то в глубину аэропорта.  Но  в самый последний  миг, когда автобус уже.
сворачивал за угол аэровокзала, этот гэбэшник вскинул глаза и глянул на меня
таким взором -- именно "взором"! -- каким смотрят  сквозь прицел снайперской
винтовки".

     Тут  с  Бродвея ворвалась  в  окно  очередная не то полицейская,  не то
медицинская  сирена. Я  посмотрел  на  телефонную  трубку  в  руке, она уже,
наверно, давно  пищала  этими короткими гудками.  Я вспомнил,  что советское
посольство выдало мне визу на поездку в СССР. Мне  -- единственному из  всей
делегации.
     Я дал отбой,  прокашлялся и потом медленно набрал  на  телефонном диске
бостонский код 617 и номер своего адвоката.
     Attorney  Breslaw's  office  [  Офис  адвоката  Бреслава],  --  тут  же
отозвался молодой и звонкий женский голос.
     May I talk to Mr.Breslaw [Господина Бреслава, пожалуйста], -- сказал я,
все еще видя перед собой глаза того гэбэшника.
     Who is calling, please [Кто спрашивает]? -- Vadim Plotkin.
     Just a second [Секундочку], -- почти пропела секретарша, и в трубке тут
же прозвучал мужской  голос: -- Hallo, Mister Plotkin! What can I do for you
[Алло, мистер Плоткин. Чем я могу быть вам полезен]?
     I  want to draw up  a will,  --  сказал я. -- How much would it cost [Я
хочу составить завещание. Сколько это будет стоить]?


        7

     Если меня убьют  в  Москве, -- сказал я в Бостоне тому самому адвокату,
который  оформлял наше  с  Лизой соглашение о разводе,-- то скандал  толкнет
издателей переиздать мои книги. Но я  не  хочу, чтобы Лиза растранжирила мой
гонорар на шмотки и рестораны. Я хочу, чтобы Хана получила эти деньги в день
своего совершеннолетия...
     Подписав  завещание,  я вышел  на раскаленную улицу  и  каким-то новым,
перископическим зрением увидел свою новую родину.
     Раскаленный и душный  воздух плыл  над Chesthut Hill, два  потока машин
медленно двигались в этой сауне.
     Ровно  десять лет назад в  Нью-Йорке,  за окнами кабинета кинопродюсера
Лео Алтмана стояла точно  такая же жара, а в самом кабинете по  всем  стенам
бродили гигантские  летающие муравьи -- огромные, как  крокодилы. Во  всяком
случае,  такими  они выглядели  на  афишах  --  крылатые  муравьи-динозавры,
налетевшие  на Нью-Йорк.  Я никогда не видел  этот фильм, но  слышал  о  его
кассовом успехе.  Правда,  судя  по  желтизне  тех  афиш,  после  "Муравьев"
независимая кинокомпания  "Altman  Production  Inc." значительных  успехов в
кино  не  имела.  Может  быть,  поэтому  мистер  Алтман  согласился  принять
советского  эмигранта-режиссера, у  которого "есть  замечательная  идея  для
фильма". А, может  быть, мисс Санди Копелевич,  моя ведущая в HIAS, была его
родственницей. Не знаю. Знаю только, что тогда, летом 1979 года, у меня была
небольшая  война  с этой мисс  Копелевич. Потому  что  еврейская организация
HIAS, получая от United Jewish Appeal и от американского конгресса деньги на
устройство еврейских беженцев,  считает себя  не только нашим опекуном, но и
душеприказчиком.
     Америке не  нужны режиссеры!-- раздраженно говорила мне мисс Копелевич,
молодая  худенькая брюнетка  с  размашистыми  манерами  капризной  еврейской
принцессы.  И  бросила через стол  рекламную  страницу  "Нью-Йорк  тайме".--
Смотрите!  Здесь нет ни одного  объявления про  режиссеров!  Видите? Америке
нужны механики, токари, сантехники,  чертежники и банковские  кассиры.  А вы
даже для этой работы  не годитесь! Поэтому  вам придется начинать на фабрике
конвертов,  четыре доллара в час. Между  прочим, мой дедушка тоже  начинал с
четырех долларов, когда приехал сюда из Германии. Только  ему платили четыре
доллара не за час, а за день! Вот адрес этой фабрики, запишите!
     У меня есть идея для  замечательного фильма, и я хотел бы встретиться с
каким-нибудь   продюсером,--   сказал   я,  потея   от   своей   собственной
настойчивости.
     Мистер Плоткин!-- мисс Копелевич откинулась в  кресле, на ее  лице была
гримаса великомученицы, словно она разговаривает с дебилом. -- Только в этом
месяце  у  меня было  шесть режиссеров, восемь  кинооператоров, четырнадцать
артистов, сорок  журналистов и тридцать семь художников!  Are you crazy ?[Вы
что -- сумасшедшие?] 3ачем  вы  все сюда едете? Или  вы думаете, что  мы тут
живем без  кино, без театров, искусства? Возьмите адрес этой фабрики --  это
лучшее, нe я могу вам предложить! Я встал со стула.
     Спасибо. "Нью-Йорк тайме" я могу и сам посмотреть в библиотеке.
     Она презрительно фыркнула:
     Вы же не умеете читать по-английски!
     Я прочту со словарем...
     Если не  возьмете эту работу, я  сниму вас с пособия, -- сказала она  и
нервным движением бросила себе в рот зеленую освежающую пилюльку Tip-Top.
     А если возьму?
     Well, одиноких мужчин мы не держим  на пособии больше двух  недель. Ваш
срок кончается через неделю, в следующий понедельник вам придется освободить
отель.  Где вы  будете жить, если  не возьмете эту работу? Я кивнул за окно,
которое выходило на  Юнион- сквер. --  На  скамейке. У  меня  есть  спальный
мешок. По крайней мере, там не будет тараканов, как в вашем отеле.
     Она  уставилась  на меня углями  своих еврейских глаз. Уж  если я  умею
читать  в  глазах  русских,  украинцев,  азербайджанцев  и  всех  остальных,
населяющих  СССР,  то  читать  в еврейских  глазах мне  просто  положено  по
происхождению.  В  горящих  глазах  мисс  Копелевич  было  написано  крупным
шрифтом:  "FUCK  YOU!  Я  ВАС  ВСЕХ  НЕНАВИЖУ  И  ПРЕЗИРАЮ!  ВАШИ ПРЕТЕНЗИИ,
СМЕШАННЫЕ  С  ЗАПАХОМ  ПОТА,  ВАШИ  ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ РУССКИЕ  АМРИЦИИ,ДИПЛОМЫ,
НАУЧНЫЕ ЗВАНИЯ--ДА ЧТО ОНИ СТОЯТ У НАС В АМЕРИКЕ! ПОЧЕМУ Я, САНДИ КОПЕЛЕВИЧ,
ДОЛЖНА ВОЗИТЬСЯ  С  ВАМИ?  FUCK  YOU  AGAIN!  ИДИТЕ  И РАБОТАЙТЕ ГРУЗЧИКАМИ,
НАЧИНАЙТЕ С НУЛЯ! ИЛИ КАТИТЕСЬ К Е... МАТЕРИ!"
     Даже не зная английского, я прочел  это без перевода и  без словаря. Но
ведь  и она, наверно, прочла кое-что в моих глазах. И, кажется, я  даже знаю
что. Потому что хорошо помню,  о чем подумал в  ту минуту. Я подумал о  том,
как  под  ее  темной  свободной блузкой  закипает  сейчас  от  ненависти  ее
маленькая грудь и что именно такие худенькие и плоскогрудые девки совершенно
сатанеют в  постели, а еще лучше  -- на полу,  на  столе,  на подоконнике...
Господи,   всего  несколько  месяцев   назад  в  Москве,  в  Ленинграде,   в
Новосибирске, в Свердловске и еще в сотне других русских городов я мог иметь
таких девок сколько душе  угодно!  Ведь при одном  слове "кино" у  них матка
начинает дрожать. Но  теперь все поменялось местами,  и теперь она  посылает
меня к е... матери. И я сам это сделал себе, сам, ведь никто не выгонял меня
из СССР, только запретили мой фильм, но если бы я согласился его переделать,
я  бы  мог и сегодня, сейчас выламывать вот такую  Копелевич  где-нибудь  на
"Мосфильме" или на Одесской киностудии, да и разве одну?!!
     И  вдруг  мне  стало до  того  горько за самого себя,  что  перспектива
ночлега на  Юниор-сквер  меня  даже обрадовала. Страдать --  так страдать до
конца, по русской традиции!..
     Я  не  знаю,  что именно мисс Копелевич прочла в  моих глазах  -- яркий
сексуальный  мираж  или   перспективу   оскандалить  HIAS  первым  еврейским
эмигрантом-бродягой. Но она вдруг сказала:
     -- Выйдите в коридор и подождите. Моя ассистентка позовет вас.
     Я вышел, а через пять минут был позван назад. --Here is a deal [Давайте
договоримся], мистер Плоткин,  -- сухо сказала мисс Копелевич, пряча глаза в
какие-то бумаги.  -- Я отправлю  вас на интервью к известному кинопродюсеру.
Но при одном условии. Если он не возьмет ваш проект, вы пойдете на первую же
работу, которую я вам предложу. Deal [Договорились]?
     И  вот я  сижу в кабинете мистера Алтмана. На  стенах расклеены афиши с
гигантскими летающими муравьями-крокодилами, за окнами --  Бродвей в  районе
пятидесятых  улиц,  а  на  необъятной  письменном  столе  хозяина  --  завал
сценариев,  режиссерских разработок и бестселлеров в ярких обложках. А сбоку
--  два  каких-то  приза.  Не  Оскары,  но  фестивальные  призы  с  золотыми
монограммами. Короче говоря,  вот  твой шанс,  Плоткин, хватай  судьбу двумя
руками!
     И  я хватал! Потный от возбуждения, я прорывал свою немоту в английском
языке  неистовой  жестикуляцией  и  почти   актерским  показом  всей  фабулы
"Еврейской  дороги"  Впрочем, никакой немоты  не  было -- я  говорил!  Я  --
по-английски! --  говорил  без  остановки  ровно сорок минут!  Из пятидесяти
известных  мне в то  время английских  слов  я  комбинировал  речи, диалоги,
ремарки  и  описания персонажей  вплоть до  цвета  босых  ног  умирающего от
лейкемии сварщика,  вплоть до  красочной, как мне казалось,  сцены  отправки
эмигрантов из Вены  в Италию: посреди  мирной  Европы 1979  года австрийские
солдаты с овчарками оцепили наш поезд на случай атаки  арабских террористов!
И, наконец, я даже перевел ему  с итальянского смысл  транспарантов, которые
несла гигантская  демонстрация итальянских медсестер по  виа Венето  в Риме.
"Мы хотим, чтобы нам давали мясо два раза  в день, как  медсестрам в СССР!".
Когда мы, эмигранты, только что приехавшие из нищей России, увидели это море
красных знамен с серпами и молотами и эти идиотские транспаранты, мы чуть не
бросились бить этих итальянских идиоток в черных рясах...
     Короче говоря, это был  фильм одного актера. Я бегал по  кабинету,  как
старуха Фельдман  бегала  в шереметьевской  таможне от  одного таможенника к
другому.  Я сидел на полу, как  сутками сидят  эмигранты в венском отделении
HIAS.  Я сворачивался бубликом, показывая, как в багажниках машин нелегально
провозят  эмигрантов  из  Италии  в ФРГ. И я  танцевал фрейлехс, как  мы  --
впервые  в  жизни! --  танцевали фрейлехс,  в римской синагоге на Пурим. При
этом  я  еще имитировал  музыкальное  сопровождение,  ракурсы  кинокамеры  и
звуковые эффекты...
     Мистер Алтман -- высокий, сутулый и похожий на Пастернака еврей лет  60
-- не  перебивал  меня,  а  только  одобрительно кивал головой после каждого
эпизода, и это прибавляло мне сил и вдохновения. А когда мой сюжет подошел к
концу,  я  рухнул  в  глубокое кожаное кресло  с  сознанием,  что только что
поставил свой первый фильм в эмиграции.
     Good! -- энергично сказал мистер Алтман. --  Отлично! Мне это нравится.
Правда, мне это очень нравится! Принеси мне сценарий!
     По-русски? -- спросил я.
     Well. K сожалению, я не читаю по-русски. Но ты найдешь переводчика, это
не проблема.  Сколько тебе нужно времени,  чтобы написать сценарий? Я  пожал
плечами:
     Написать я могу за месяц. Но перевести...
     Еще месяц. Я подожду,-- сказал Алтман.
     Мне  нравится этот  проект. Позвони  мне,  когда у тебя  будет  готово.
Приятно было познакомиться!
     Я выскочил на Бродвей с  легким звоном в голове и  побежал в  HIAS. Был
август месяц, и те, кто летом 79-го был в Нью --  Йорке, не могут не помнить
жуткой  жары  -- даже по ночам градусник не опускался ниже 98. А в тот  день
было, наверно, 110. Но у меня все равно не было ни денег, ни времени ехать в
HIAS сабвеем или автобусом.  И я побежал.  До  отъезда из СССР  я  ежедневно
бегал две-три мили, теперь это пригодилось. Я бежал сначала вниз по Бродвею,
потом -- по  42-й стрит,  потом  -- по Пятой авеню.  На 42-й какие-то  негры
пытались  на  ходу  продать  мне  наркотики,  на  Пятой  авеню  меня чуть не
раздавило такси, а  на  углу  17-й  и  Парк-Авеню  я  резко  обогнул  дюжину
полицейских   в   касках   и  бронежилетах  и   перепрыгнул  через  какой-то
сине-полосатый барьер, стоявший туг между двумя полицейскими машинами. "Хэй!
Стоп!" -- крикнули мне вслед, но мне некогда было с ними разговаривать, ведь
кинопродюсер  уже ждал  от  меня  сценарий! И я  побежал  вниз по совершенно
пустой Парк-Авеню,  недоумевая, почему вокруг меня вдруг  установилась такая
мертвая  тишина. В  этом легком недоумении я  на бегу посмотрел по сторонам.
То, что  я увидел, заставило  меня  похолодеть, несмотря на 110  градусов по
Фаренгейту. Оказывается,  я налетел на  ограбление City- банка. В  то лето в
Нью-- Йорке каждый день  грабили банки,  и тут, на углу  17-ой и Парк-Авеню,
полицейские как раз устроили засаду на грабителей, которые были внутри City-
банка.  Машины  и полосатые  барьеры  окружили весь  квартал, полицейские  в
бронежилетах и касках прятались  за машинами, никого не пропускали и держали
двери  банка  под прицелами своих автоматов  и пистолетов.  А  за опущенными
жалюзи  банка стояли грабители и держали полицию на мушках своих пистолетов.
А на крышах окружающих домов лежали и стояли полицейские снайперы... И вдруг
откуда ни возьмись -- этот бегущий потный идиот перескакивает через барьер и
бежит по нейтрально-мертвой зоне неизвестно куда! Я даже кожей почувствовал,
как сошлись на мне прицелы  их автоматов, пистолетов и снайперских винтовок.
Но что мне оставалось делать? Глядя прямо в дула пистолетов, направленных на
меня  из окон  банка,  я  добежал до полосатых  барьеров на углу 16-й улицы,
перепрыгнул   один  из   них,   получил  жуткий  подзатыльник  от  какого-то
полицейского  и влетел в  подъезд HIAS -- дом номер 200,  Парк-Авеню. А  еще
через минуту я прямо из лифта ворвался в кабинет мисс Копелевич.
     Я выиграл! Он хочет, чтобы я писал сценарий!
     Я знаю. Поздравляю... -- сказала  она сухо. Неужели пока я  бежал сюда,
этот Алтман позвонил ей и сказал, что ему нравится моя идея?
     Но кто-то должен перевести мой сценарий! Вы заплатите за перевод?
     Мы не вкладываем деньги в кино,-- еще суше сказала мисс Копелевич.
     Но  это же в долг! Я отдам с гонорара!-- я вытащил из брюк подол рубахи
и  утер пот  со  лба и шеи, что  вызвало у мисс Копелевич приступ душевной и
физической боли.
     Мне кажется, --  сказала она, страдая не то от запаха моего пота, не то
от моего успеха у кинопродюсера, -- мне кажется, у  меня есть работа как раз
для вас.  Книжному магазину  "Харпер и  Роу"  нужен  грузчик.  Подождите, не
спорьте!   Вы    знаете,   что    такое   "Харпер   и   Роу"?    Это   самое
знаменитоеиздательство   в  Америке.  Может  быть,  там  вы   найдете   себе
переводчика...
     Сколько?-- спросил я нетерпеливо.
     Сколько что?
     Сколько они платят?
     Пять пятьдесят в час. И у них там есть переводчики со всех языков...
     Я мгновенно сосчитал: 5.50х8х6-- при восьмичасовом рабочем  дне я  буду
иметь  больше   25  долларов  в   неделю!   Если   половину  откладывать  на
переводчика...
     Я согласен! -- крикнул я. -- Я беру эту работу!
     Мисс Копелевич быстро написала что-то на клочке бумаги и протянула мне:
     Вот адрес, 53-я стрит  между Мэдисон и Парк-Авеню.-Завтра в 11.00 утра.
Менеджера зовут мисс Родригес. Только запомните: в Америке нельзя опаздывать
на апойтменты и  положено  приходить в костюме, белой  рубашке и галстуке. И
обязательно купите себе дезодорант и примите утром душ. Вы меня слышите?
     Я  простил ей  эту шпильку.  Черт с ней! Мы  потные,  мы не  пользуемся
дезодорантом  "Secret"  и  не  освежаем  поминутно  рот  мятными  пилюльками
"Tip-Top",  но у нас  есть идеи, на которые с первого  же захода клюют любые
ваши продюсеры! И мы еще посмотрим, нужны мы Америке или нет!
     Назавтра,  ровно   в  10.30,  неся   в   руках  пиджак   от  шерстяного
костюма-тройки,  купленного  еще  в  Италии,  в  нейлоновой  сорочке  и  при
галстуке,  я  вышел из сабвея в Ман-хеттене и, стараясь  не дышать, чтобы не
потеть, пошел  по 53-й  улице в  поисках книжного магазина "Харпер  и  Роу".
Магазин  оказался  в  середине квартала,  поразительно  красивый, с сияющими
зеркальными витринами  и высокой стеклянной дверью. Я  надел  пиджак, быстро
вошел  в  магазин  и... оказался  в  раю!  Да,  в  то  время  каждый  дом  с
кондиционером был для  меня признаком другой, райской, роскошной жизни, ведь
мы, эмигранты, жили  в дешевом, с  тараканами,  но  без всякого кондиционера
отеле   в   Бруклине,  мы  ездили  в  сабвеях   маршрутом  RR  --  тоже  без
кондиционеров, а на работу нас брали только в самые низкооплачиваемые места,
где  о  кондиционере  нечего  было и  мечтать. И вдруг  -- "Харпер  и  Роу".
Прохлада! Книги! Тихая музыка! Господи, я согласен начать тут грузчиком! Где
ваш менеджер?
     Менеджером оказалась красивая испанка -- госпожа Родригес.
     Вы говорите по-английски? -- спросила она.
     Слегка!-- ответил я с гордостью.
     А по-испански?
     Я удивился:
     Как я могу говорить по-испански? Я только что из России...
     Извините, но нам нужен двуязычный грузчик.
     Я двуязычный! Я говорю по-русски и по-английски!
     Извините,   нам  нужен   грузчик,   который  говорит   пo-английски   и
по-испански. До свидания.
     И  она ушла внутрь прохладного  книжного  рая, а я, обливаясь  потом  в
своем шерстяном итальянском костюме,  тупо пошел  назад к сабвею. Я пошел по
Манхеттену,  по  его  узким   колодцам  между  стеклянными  небоскребами,  и
чувствовал  себя  маленьким,  потным  и беспомощным  крабом на  дне  душного
аквариума,  отравленного выхлопными газами. И все десять  лет после этого  я
пытался   выбраться   из  этого  аквариума,   выкарабкаться  по   стеклянным
полированным  стенам  куда-то  наверх, наружу,  где другая  жизнь  и  другой
воздух...
     Но  теперь, в Бостоне, я  жадно вдохнул именно  эту  распаренную духоту
американского континента и прощальным  жестом мысленно огладил горячие крыши
кативших  по улице машин.  Полицейский "Форд" торчал на углу 9-й дороги, два
полицейских  сидели  в  нем и внимательно смотрели, как  я перестраиваю свою
Tersel, чтобы войти в поток. Они были  похожи на  того полицейского, который
десять лет назад дал мне подзатыльник на Парк-Авеню, но теперь я уже любил и
этих полицейских. Когда вы подписываете завещание, вы вдруг начинаете видеть
жизнь как бы с той, загробной стороны.
     И от этой  перемены радиус  вашего  видения расширяется, и  перед  вами
вдруг   распахивается   вся   объемность   и  пространственность  жизни,  ее
наполненность  солнцем,  травой, запахами  и возможностью  простого  счастья
быть.  Например, по  128-й дороге я мог  свернуть  на Masspike и  укатить  в
Баффало, на Ниагарский водопад или я мог поехать в Атлантик- Сити, а по 93-й
-- на Кейп- Код.  И я вдруг подумал, что за десять лет своей жизни в Америке
я никогда не был даже в Сан-Франциско. И может быть, уже никогда не буду...
     Но я не свернул на Масспайк, а с тупым русско-еврейским упрямством ехал
по  128-й на  север, в  Салем,  где Лиза сняла дешевый таун-  хаус. Я ехал и
думал о местах, в которых так и  не успел побывать  в этой жизни. Я не был в
Диснейленде, в Лас-Вегасе, на Гавайях и  даже в  Атлантик-  Сити. Я не был в
Африке, в Австралии, в  Японии  и даже  в Мексике. Так на кой  черт я еду  в
СССР??! Что я там не видел? Очереди за продуктами? Кирпичные рожи московских
милиционеров? Лязгающие засовы Лефортовской тюрьмы?
     Черт возьми, как мне выжить в этой поездке? Как  обхитрить гэбэшников и
вернуться к дочке  живым? Наверно,  они не арестуют  меня сразу и не  станут
колоть отравленным зонтиком в  первые дни, иначе вся делегация, все тридцать
западных журналистов поднимут скандал.
     Итак, самое опасное для меня -- последние три дня, когда наша делегация
будет уже не в Москве, а в Таллинне, столице Эстонии. Да, Таллинн -- это для
них удобно, там сейчас заваруха антирусских волнений, и под  шумок там можно
в  самый  последний  день  пырнуть  ножом  в  уличной  драке   этого  автора
антисоветских романов  или подсыпать ему  какой-нибудь медленно  действующий
яд. Чтобы  он, сволочь, отбросил копыта  на  следующий день, уже на западной
территории. Значит,  моя задача -- не  есть и не пить  ничего в  Таллинне! Я
свернул  со  128-й  в  Салем,  проехал  мимо старого красно-кирпичного Музея
Салемских ведьм, остановился у Smart-  маркета и купил  две коробки хлопьев,
пять  пакетов  сухофруктов, две  пачки растворимого завтрака  и  три бутылки
"Pepta- Bistol" [средство от желудочных отравлений]. Если все три дня нашего
пребывания в Таллинне я не буду есть ничего советского, а буду только жевать
всухую сирил и калифорнийские сухофрукты, то, может быть, я еще обману КГБ и
выживу!
     Только не  напивайся там допьяна и не  подхвати сифилис у своих любимых
русских женщин! -- сказала  мне  Лиза, когда я, обняв дочку, сообщил ей, что
еду в СССР.
     У Лизы  всегда были свои  представления о целях  моих деловых  поездок.
Хотя теперь-то, кажется, какое ей дело?


        ЧАСТЬ ВТОРАЯ
     8

     В Баку, в городе, где азербайджанцы вырезали сейчас всех армян, раньше,
в  пору моей юности, бушевали совсем иные страсти.  Группы молодежи  праздно
стояли тогда на уличных углах или сидели на скамейках приморского бульвара и
жадными  глазами  провожали  каждую  молодую  блондинку  или  --  иногда  --
брюнетку. Вах, вот эта хороша!.. Вах, вот эту бы!.. Вах! Вах! Вах! За этой я
пошел бы на край света!..
     Мне кажется, что придумывать  книги  или фильмы --  такое  же  приятное
занятие.  Идея  новой  книги  вспыхивает  перед  тобой,  как соблазнительная
блондинка на высоких ногах, и ты провожаешь ее  загоревшимся взглядом:  "Ах,
вот эту книгу я бы написал!". Порой ты даже бежишь за ней,  как  воспаленный
кавказский  мальчишка, и  лепечешь-записываешь какие-то  глупые или  дерзкие
слова. Но  блондинка  уходит,  не удостоив  тебя ответом,  а ты  еще и ночью
помнишь ее вызывающую  походку, абрис  крутого  бедра и думаешь  жарко,  как
онанирующий подросток: "Ах, я бы начал эту  книгу вот  так!  А потом --  вот
так!..".
     Но утром, вместо  того, чтобы  сесть и  писать, ты опять идешь на  угол
своей будничной  жизни  и стоишь  праздным зевакой  или  суетно шляешься  по
бульварам и переулкам своих рутинных дел, и вдруг новая блондинка выходит на
тебя из-за угла, как сноп яркого света в темноте южной ночи. Да, придумывать
книги приятно.
     И  совсем другое  дело  -- выбирать ту, которую будешь писать. Это даже
страшнее, чем жениться на красивой блондинке, это, скорей,  как выбрать себе
тяжелую болезнь сроком эдак на год, а то и на два. Впрочем, в молодости этот
срок короче, молодые  писатели болеют своими первыми книгами горячечно,  как
дети гриппом -- с высокой температурой. Но и выздоравливают так же быстро. А
вот после сорока болеть трудней -- и гриппом, и книгой.
     Но  если я прав,  что писание книги --  это  тяжелая болезнь, некоторая
форма   шизофрении   со   старательной   фиксацией  на   бумаге   ежедневных
галлюцинаций,  то   можно  ли  требовать  от  больного  писателя  примерного
исполнения общественных правил или супружеских обязанностей? И не рискованно
ли разрешать писателю  воспитывать  детей  или  водить  машину?  А  если  он
становится  угрюмым,  скандальным,  капризным  и   депрессивным,   можно  ли
обижаться на него, как на здорового человека?
     Написать книгу  про то, как писатель пишет книгу и как по мере создания
этой книги разрушается  его  личная  жизнь,  семья, социальная сфера  вокруг
него,  --  вот еще  одна  блондинка,  которая  выскочила сейчас передо мной,
словно из-за угла, но  уже, уже  уходит, уходит  в тенистую  аллею  бокового
сознания...
     Хорошо  (хотя  что  ж  тут  хорошего?),  если   книга,   из-за  которой
развалилась личная жизнь ее автора  --  настоящая, хорошая книга и интересна
читателям. А если это еще и неудачная книга?
     Или  если никто  -- ни один издатель  -- не хочет  ее издать?  Как себя
чувствует автор?
     ... Я пишу это запоздалое предисловие из-за робости.  Потому что сейчас
мне  предстоит прыгнуть  в  книгу.  Предыдущие главы были только  подъемом к
сюжетному  трамплину, а когда идешь в гору,  то смотришь себе под ноги  и не
трусишь. Но, поднявшись на вершину, неуверенный лыжник топчется перед крутым
спуском и делает петли на горной макушке, притворяясь, что проверяет  лыжные
крепления. Так и я подхожу теперь к краю обрыва-завязки и в страхе смотрю --
неужели прыгну? И отхожу, и завариваю себе новую чашку кофе, и откашливаюсь,
и пишу запоздалое лирическое предисловие, чтобы  отложить свой прыжок еще на
час, на день...
     Но если  так страшно  написать:  "Глава восьмая.  Полет  в  Москву", то
представьте,  каково  было  мне  в  реальной  жизни  протянуть  дежурному  в
аэропорту  Кеннеди посадочный талон и пройти -- самому пройти --  в "Боинг",
вылетавший из Нью-Йорка в Советский Союз!
     О, я помню, как это было -- улыбаешься, как при прыжке с трамплина, а у
самого от страха спина вспотела... Мы шли... Мы шли в самолет...
     Нет, не так! Понятие "мы" к нам не подходило, мы еще не были тем единым
и гордым "We are" с которого начинается американская конституция. Мы даже не
были группой, потому что понятие группы предполагает какое-то единство, а мы
были просто  толпой в тридцать человек и не знали  друг друга даже по имени.
Все,  что  нас  связывало,   --  бирки  с   надписью   "International  Press
Association",  которые навесил  нам  нд пиджаки  Барри  Вудстон, когда  мы в
очереди других пассажиров подходили  к стойке регистрации билетов на Москву.
Барри  -- высокий толстяк 32-х лет с  живыми темными глазами и пеной светлых
кудряшек до плеч --  стоял (конечно, в пиджаке,  белой  сорочке  и галстуке)
возле  стойки  австрийской авиакомпании  со  списком в  руках)  заглядывал в
билеты,  которые  мы  клали  на  стойку,  и  тут же восклицал  с  чрезмерным
энтузиазмом:
     О,  мистер Плоткин!  Рад вас видеть!  Как поживаете? Вот ваша нагрудная
бирка. Увидимся в самолете!
     Но  такое  же единство было и  у наших  чемоданов -- на них тоже висели
одинаковые  бирки  с  номером  нашего  рейса.  Так  можно ли  написать  "мы,
чемоданы"?
     Однако другого местоимения у меня нет, а потому продолжим.
     Итак,  мы, единые только общностью своих  бирок, медленной цепочкой шли
на   посадку  в  самолет.  Честно  говоря  я  был  настолько  удивлен  своей
безрассудности,   что  воспринимал   эту  посадку   как  полуреальность.  Ну
подумайте: поедет ли беглый каторжник на экскурсию в свою тюрьму? Или бывший
заложник  иранских  террористов,  рассказавший  миру  о  том,  как  над  ним
издевались во  время заключения, --  полетит  ли  он в Иран проведать  своих
стражников?
     Я  шел  в  самолет,  как в Диснейленде  дети  идут в зал  ужасов  -- им
страшно, но  вторым сознанием  они твердят  себе  то, что говорит моя дочка,
когда смотрит  фильмы  про монстров.  "Papa, don't  worry, it  is not  real!
[Папа, не  бойся,  это же  понарошку]!" Так  и мне все казалось, что  сейчас
разобьется какая-нибудь ваза, лопнет окно, рухнет потолок и я проснусь. Ведь
ровно три  года -- все три  первых года пребывания в Америке -- мне еженощно
снилась Москва -- что  я иду по  улице  Горького,  а  вокруг -- люди, но все
молчат. Все знают, что я эмигрант, "предатель родины", но все молчат и ждут,
когда меня схватит  милиция или  КГБ. И  я  жду  того же и  мысленно шарю по
карманам:  где  же мой  американский  паспорт?  Страх,  что я  потерял  этот
паспорт,  забыл,  выронил  -- этот страх душил  меня, и я просыпался с диким
сердцебиением, потный от удушья. А теперь я сам,  по  своей воле  шел в этот
сон. Весело, как по льду.
     И,  видно, улыбка на моем лице  была  такая идиотская, что стоявшая при
входе в самолет стюардесса спросила.
     Вы с этого рейса?
     Надеюсь, что нет,-- ответил я.
     Она заглянула в мой посадочный талон и решила, что я пошутил.
     Yes,  you are!--воскликнула она радостно.  -- 16-D. This  way,  please!
(Да, с этого! Ваше место 16-D. Сюда, пожалуйста!
     Ее  рука  в  белой  перчатке  указала  мне  проход  к  моему  креслу  в
шестнадцатом ряду. Кажется, это было единственное, что я увидел  в те минуты
-- только  руку в белой перчатке, но --.ни лиц своих попутчиков, ни лица той
стюардессы.
     Да, хотя по всем правилам писательского ремесла я уже  давно должен был
представить вам  хотя бы Нескольких  членов нашей  делегации (с  тем,  чтобы
потом они наравне  со мной стали главными персонажами этой книги),  я хорошо
помню, что не видел в  те минуты  ни  одного  лица вокруг себя. И даже когда
улеглась  суета посадки  и австрийские  стюардессы, высокие, плоскогрудые  и
одинаково красивые, как  новые карандаши  в пенале,  стремительно пройдя  по
проходам, захлопали над нашими головами  гнутыми козырьками багажных панелей
и возникла надпись "Fasten Seat Belts [Пристегните ремни]", --я все не верил
в  то, что это я, именно я,  Вадим Плоткин, сам  пристегиваю  себя ремнем  к
креслу  самолета,  летящего по  маршруту  Нью-Йорк -- Вена -- Москва.  Может
быть, потому, что у меня  еще был шанс сбежать из  этой поездки в Вене или я
подсознательно надеялся на чудо -- мол, в  венском аэропорту что-то  оборвет
этот дурацкий сон.
     И только когда при мощном и крутом  взлете "Боинга" меня вжало в мягкую
спинку кресла и накренило  чуть  ли не  вверх ногами, я впервые почувствовал
свою обреченность и бессилие перед судьбой.
     Хруп закопченного снега под валенками, сапогами, ботинками.
     Морозный пар изо ртов в свинцовом полумраке сибирского рассвета...
     Темные стеганые ватники, короткие полушубки, шапки-ушанки...
     Мятые, сырые лица... Колонна хмурых, не выспавшихся мужчин и женщин..
     Никаких  разговоров,  только простуженный кашель,  папиросы в  стальных
зубах, хруп шагов в промороженной улице...
     И низкий, тягучий заводской гудок...  То был последний съемочный день в
моей жизни, но я еще на знал об  этом. В Свердловске,  индустриальном центре
Урала, мы поставили  три кинокамеры в кабину подъемного крана за центральной
проходной знаменитого завода "Уралмаш" и снимали, как утренняя смена рабочих
идет на работу.
     Никаких  операторских  изысков, никаких сногсшибательных  ракурсов  или
съемок с  движения. Три статичные  камеры, нейтральные,  как  фотобумага.  И
двадцать тысяч  темных, в стеганых ватниках  и  шапках  фигур идут на вас из
промороженных улиц  в свинцовом полумраке сибирского рассвета. А над ними --
крыши домов,  укрытые  коростой снега, прокопченного фабричными  дымами.  На
фонарных   столбах  тускло   тлеют  три  желтых  уличных  фонаря,  остальные
разбиты... И хриплый раструб радиодинамика  выплевывает утренние  позывные и
первые такты гимна Советского Союза...
     Юноша-подросток с  простудными фурункулами  на шее,  жуя  на ходу кусок
хлеба, сбился с шага...
     Женщина  в  мужском ватнике, с металлическими зубами сказала ему что-то
злое, матерное. ..
     (Господи, почему у них у  всех  металлические зубы?  От  этих свинцовых
дымов над "Уралмашем"?)
     А они все идут -- темное, простуженное,  прокуренное стадо,  обреченное
на восьмичасовую  работу. Они втекают, как зэки  в  рабочую зону, в  широкие
ворота  с   надписью  на  арке  "УРАЛЬСКИЙ  МАШИНОСТРОИТЕЛЬНЫЙ  ЗАВОД  ИМЕНИ
ОКТЯБРЬСКОЙ  РЕВОЛЮЦИИ".  Слева от них,  на кирпичной проходной  -- огромный
барельеф с фигурами вдохновенных мускулистых  рабочих и работниц  и надпись:
"ПАРТИЯ ВЕДЕТ  НАС  К  КОММУНИЗМУ". А за  воротами,  на  заводском дворе  их
встречает статуя  Ленина с простертой рукой и еще  одна гигантская  надпись:
"ВЕРНОЙ ДОРОГОЙ ИДЕТЕ, ТОВАРИЩИ! В.И. ЛЕНИН".
     Я стоял в кабине  подъемного крана, смотрел  в окуляр одной из  камер и
жуткое  ощущение,  что  я  читаю  новый  том   "Архипелага  ГУЛАГ",  еще  не
написанный,  но уже запрещенный,  росло  во мне вместе  с мелодией музыки  к
моему  фильму. Нет, вдруг подумал я,  никакой музыки, а именно  эти плывущие
над людским потоком  простуженно- бодрые  позывные  московского радио  и  до
оскомины  притворно-возвышенный  голос   диктора:  "Доброе   утро,   дорогие
товарищи!  Вчера  в  Кремле   состоялось   чествование  выдающегося  деятеля
международного   коммунистического   движения,   последовательного   ученика
великого  Ленина,  руководителя  нашей партии  Леонида  Ильича  Брежнева.  В
ознаменование  его   неустанной   государственной   деятельности   Президиум
Верховного  Совета СССР  наградил нашего дорогого  Леонида  Ильича  Брежнева
третьей звездой Героя Социалистического  Труда..."  А они  все идут..-Мутные
глаза... Черные ватники и бушлаты... Небритые щеки...
     Господин Кампанелла, вот твой "Город Солнца"! Я буду держать  этот кадр
на экране три  минуты)  четыре- пять...  -- пока  жуть всех  ассоциаций -- с
Освенцимом,  с  "Архипелагом", с  "Городом  Солнца"  не  дойдет  до  каждого
зрителя, не начнет душить его. И это  будет рамкой моего фильма, его началом
и  концом, а вся середина уже снята -- простая мелодрама из  жизни сибирских
рабочих и шоферов таежных зимников...
     Вадим,   вам   срочная   телеграмма!   --  молоденький   администратор,
простриженный, как и  вся киногруппа, поднялся в кабину крана и протянул мне
желтый квадратный бланк
     "СВЕРДЛОВСК  ГОСТИНИЦА  "БОЛЬШОЙ  УРАЛ"  КИНОГРУППА  "ЗИМА  БЕСКОНЕЧНА"
РЕЖИССЕРУ ВАДИМУ ПЛОТКИНУ ДИРЕКТОРУ КАРТИНЫ КОНСТАНТИНУ ЗАЙКО.
     УКАЗАНИЕМ  ОБКОМА ПАРТИИ ФИНАНСИРОВАНИЕ СЪЕМОК ВАШЕГО ФИЛЬМА ПРЕКРАЩЕНО
ТЧК  НЕМЕДЛЕННО  ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ  ЛЕНИНГРАД  СО  ВСЕМ  СНЯТЫМ  МАТЕРИАЛОМ  ТЧК
НЕВЫПОЛНЕНИЕ ПРИКАЗА  В  24  ЧАСА  ПРИВЕДЕТ К УВОЛЬНЕНИЮ ВАС  СО  СТУДИИ ТЧК
ДИРЕКТОР СТУДИИ ЛАПШИН"
     Я  сунул  эту  телеграмму  в  карман  мехового  полушубка --  это  была
четвертая телеграмма: две первых мы с Костей Зайко просто проигнорировали, а
после  третьей Костя организовал мне больничный лист --  липовую справку  от
врат о том, что у меня воспаление легких. Хотя само появление этих телеграмм
и шквал телефонных звонков со студии говорили о том, что нужно спешите снять
все, что задумано) то  есть протянуть еще хотя бы два съемочных  дня. .Любой
ценой!  Может  быть, даже  лечь  мне  в  больницу  и  из больницы руководить
съемками...
     Но тут на "козле" прикатил Костя Зайко. Есть два сорта административных
гениев  в советском кино. Первые -- это жулики, которые используют идиотскую
бюрократическую систему кинопроизводства  для денежных махинаций  (например,
оформляют  съемку  многотысячной  массовки, а  обходятся  сотней  человек  и
разницу в оплате кладут себе в карман). А вторая категория -- подвижники  от
искусства.  Тридцатилетний Костя Зайко был из второй  категории,  и всю свою
молодую энергию  он употреблял на то, чтобы мы сделали Кино -- именно Кино с
большой  буквы,  И если  для  этого нужно  было  в Якутии  остановить работу
алмазного   рудника   и  получить  на  съемки  все  шестьдесят  сорокатонных
"БЕЛАЗов", работавших в  алмазнорудном  карьере  -- это  мог сделать  только
Зайко.  И  когда  нужно  было  получить полк  солдат стройбата  и  за неделю
построить  в тундре настоящий  ненецкий поселок)  а  потом еще  заселить его
настоящими ненцами -- это мог  сделать только  Зайко.  И когда  понадобилось
прямо в тайгу доставить вертолетом из Хабаровска врача-гинеколога, чтобы, не
срывая  графика съемок,  сделать аборт нашей московской актрисе) -- это тоже
мог устроить только Костя Зайко...
     При  этом он никогда не присутствовал  на съемках. "У киногруппы должен
быть один  лидер, как в армии должен быть один командир,-- говорил он.-- Моя
задача:  обеспечить  вам  завтрашнюю  съемку, а  на  сегодняшней  мне делать
нечего". И он  свято соблюдал эту заповедь и появлялся на съемочной площадке
только в самых исключительных  случаях --  например, когда  я снимал  пьяную
драку  бичей  на  зимнике  (в  этом  эпизоде  принимали  участие только  два
профессиональных актера,  а остальные сорок девять  были подлинные сибирские
бичи и шоферюги).
     Поэтому,  когда из  кабины  подъемного  крана  я увидел  "козлик" Кости
Зайко,  подкативший из бокового переулка  к проходной  "Уралмаша",  я понял:
что-то случилось.  Я  отлип  от  окуляра  видеокамеры,  которая  дублировала
кинокамеру оператора, и нервно закурил. А внизу Костя выпрыгнул из "козла" и
по узенькой лесенке стал торопливо взбираться на подъемный кран. Он был даже
без пальто,  а  в своем  стильном двубортном  итальянском костюме и  а белой
рубашке с  французским галстуком, которых у  него, на  зависть  всей студии,
было три  дюжины. И вообще, мой Костя  был  образцом  нового типа советского
бизнесмена семидесятых годов -- он  свободно говорил по-английски, регулярно
читал   голливудскую  газету  "Variety",   играл  в  теннис,   курил  только
"Магlbого",носил  итальянские  костюмы и  французские галстуки  и два раза в
-неделю  бывал в финской сауне "Интуриста", закрытой  для простых  советских
смертных. Но сейчас, позабыв о своем импортном лоске  и даже о своих кожаных
итальянских  перчатках,  он  голыми  руками  спешно перебирал  промороженные
стальные ступеньки вертикальной  лестницы, а в большой холщовой  сумке через
плечо  он зачем-  то поднимали  нам  на кран большие металлические блины  --
кассеты с кинопленкой.
     Ну? -- сказал я нетерпеливо, когда его голова достигла дверцы кабины.
     В Питере КГБ арестовало материал.
     Что? Что?
     Час назад на студию приехали гэбэшники, зашли в монтажную и изъяли весь
материал  нашего  фильма  --  даже  шумовую  фонограмму)  --  сказал  Костя,
запыхавшись.
     А негатив?
     Все  подчистую.  На  нас  настучал партком студии.  У  меня перехватило
дыхание.
     Они  отвезли  материал  в  Смольный,  Романову,  --  продолжал Костя  и
зачем-то глянул на свои ручные часы "Сейко". -- Он сейчас его смотрит.
     Кто смотрит?
     Романов, дубина! Романов сейчас лично смотрит материал нашей картины!
     Откуда  ты  знаешь?  --  не  поверил  я.   Романов,  первый   секретарь
Ленинградского обкома  партии, был  знаменит своей  ортодоксальной партийной
консервативностью. Я бы сказал, что он был Лигачевым эпохи Брежнева.
     Знаю, -- сказал Костя. -- У меня свои источники информации.
     Но что  он может понять? -- сказал я. -- Ведь фильм еще не смонтирован,
без звука!
     То, что им нужно -- они понимают. Мы с тобой через сорок минут вылетаем
в Питер.
     Питером, то  есть Петербургом,  Костя  всегда называл  Ленинград -- как
многие казненные ленинградцы.
     Я никуда  не  полечу, я  должен  доснять эпизод. А потом пусть они меня
хоть сажают!
     Ты не успеешь доснять эпизод.
     Почему?
     У нас есть пленка и допуск на завод.
     Семь  минут  назад   свердловское  КГБ   получило   телефонограмму   из
ленинградского ГБ изъять у нас всю отснятую  пленку и выгнать нас с  завода.
Они будут  здесь, через несколько минут.  Скажи  оператору,  пусть  разрядит
камеры  и  сунет  туда  эти  кассеты,  --  и  Костя  протянул  мне  сумку  с
принесенными им кассетами.
     А  что это  за пленка? -- спросил я, даже не усомнившись в точности его
сведений.  Я  знал, что  в каждом городе, где мы снимали. Костя первым дедом
кадрил местных телефонисток. Таким образом, вся киногруппа и особенно падкие
на любую юбку осветители и ассистенты  оператора меньше рисковали прихватить
триппер, а Костя Зайко получал бесперебойную связь с Ленинградом.
     Это чистая засвеченная пленка, --  он  сунул  мне  в  руки  принесенные
кассеты.  -- Быстрее, Вадим! Мне еще  нужно  организовать,  как вывезти нашу
пленку из Свердловска. Нас с тобой будут обыскивать в аэропорту.
     Но какой смысл спасать эту пленку, если весь фильм арестован?
     Он покосился на оператора и двух его ассистентов, стоявших поблизости и
продолжавших съемку И сказал мне шепотом:
     Ты имеешь дело со мной, не так ли?-- и вдруг впервые за все время нашей
совместной работы сорвался на крик:-- Я вам приказываю сдать мне всю  снятую
пленку? Я представитель администрации студии!
     Я  изумленно уставился на  него,  а  он добавил сквозь  зубы:--  Дурак!
Делай,  что я  говорю!  Быстро! Внизу, по  боковому  переулку  уже катили  к
проходной завода две черные "Волги" --  верный знак свердловского КГБ.. А от
здания управления "Уралмаша" к  подъемному крану  бежали  три каких-то типа.
Они так спешили, что, как и Костя Зайко, были даже без пальто и шапок...


        9

     Советский -- режиссер -- должен -- знать -- на кого -- он -- работает!
     Кулак Павлаша, министра кинематографии, увесисто отбивал по столу паузу
после  каждого его  слова.  Костя  Зако  сумел-  таки вытащить  наш фильм из
Смольного  и  ленинградского КГБ  --  он  сыграл на  ведомственных  амбициях
министра   кинематографии,   в   дела   которого  вдруг  вмешался   Романов,
"провинциальный" секретарь  обкома. Но, как говорится, хрен редьки не слаще.
Теперь я сидел  напротив холеной морды министра, между ним и мной  была лишь
полированная  крышка  его министерского стола,  а по бокам  от  меня  сидели
Николай  Лапшин,  директор  Ленинградской  киностудии, и  Станислав Межевой,
главный редактор сектора художественных фильмов Министерства кинематографии.
Павлаш только  что просмотрел  материал  моего  фильма в своем  персональном
кинозале  на третьем  этаже  министерства, а точнее --  ушел с  просмотра по
среди  фильма, после  эпизода пьяной драки  в общежитии  сибирских  шоферов.
Пристукивая кулаком  по  столу, он синхронно  с этими  ударами  ронял каждое
слово отдельно:
     Даже -- иностранные  -- корреспонденты --  уже  --  не  порочат -- нашу
жизнь так  --  как вы -- в этом фильме! Кто --  дал -- вам право  -- так  --
снимать --  нашу -- жизнь? -- Я снимал по сценарии, который вы утвердили. --
По  каждому сценарию  можно  снять  пять разных  фильмов.  Можно снять,  как
рабочие идут на работу летом, при теплом солнце, а можно, как вы, -- зимой и
ночью!  -- И Павлаш  повернул свою бульдожью рожу  к директору студии: -- Вы
что -- не видели, что он снимает?
     Эпизод  пьяной  драки  можно сократить,  мы предлагали режиссеру...  --
испуганно сказал Лапшин,
     Действительно, еще два месяца назад, до ареста  фильма, все руководство
студии  просило меня  вырезать этот  и  шесть  других  эпизодов, потому  что
заранее знали:  министр не примет фильм  в таком  виде. Он просто  не  может
принять   его   в  таком  виде,  ведь   по   вечерам   в  Барвихе,   райском
правительственном  дачном  поселке под  Москвой, он  показывает каждый новый
советский фильм своему тестю -- члену  Политбюро Кириленко и его закадычному
другу Леониду Брежневу.  Именно  по  этим фильмам Политбюро  судит  о  жизни
советского народа. И когда им показывают, как хорошо, как замечательно живут
советские люди  под их мудрым руководством) как энергично и самозабвенно  мы
строим коммунизм,-- авторы таких фильмов, директора киностудий и сам министр
кинематографии получают премии и правительственные награды. Но если показать
Брежневу, Черненко,  Кириленко,  Андропову,  Романову,  Гришину  и остальной
партийной  хунте,  что  под  их  "мудрым"  руководством  страна   спивается,
голодает, дерется, насилует жен и  природу, не верит ни в какой  коммунизм и
от  безысходности   всеобщего  вранья   вокруг   снова   пьет,   дерется   и
вырождается... -- что будет за  это министру кинематографии? Так не лучше ли
ему самому запретить очередной "очернительный фильм"  -- и  черт  с  ними, с
деньгами,  которые  на  этот фильм потрачены? Эти  деньги  можно взыскать  с
киностудии,  которая  недобдела,  не пресекла,  не  остановила  зарвавшегося
режиссера.
     За семнадцать лет своего министерствования Павла отправил в небытие 120
художественных фильмов --  и каждый стоимостью в  полмиллиона  рублей. А про
мой сказал:
     В этом фильме  нужно сократить все -- включая титры... -- Извините,  --
мягко начал Стае Межевой, главный редактор сектора художественных фильмов.
     Мне кажется, если мы дадим им возможность кое-что переснять и озвучить,
чтобы несколько переставить акценты... -- и тут же умолк под бычьим взглядом
Павлаша.
     То  что?-- сказал ему Павлаш в  упор.-- Что  они могут тут переставить?
Какие акценты? Каждый  кадр этого фильма  пронизан  клеветой на наш строй, а
каждый эпизод -- это социальная помойка!  -- И  повернулся ко мне и Лапшину.
--  Или вы  думаете, мы не понимаем, что вы нам приносите? "Зима бесконечна"
-- это ведь что значит?  Что после хрущевской оттепели наступила бесконечная
зима! Вот что это значит! Но мы даем вам деньги не для показа грязного белья
нашего общества! Мы даем вам деньги на  фильмы социалистического реализма! А
вы тратите наши деньги на съемки своих сюрреалистических миражей!
     Это не ваши  деньги, --  вдруг сказал я. Не знаю, что на меня нашло, но
со мной так бывает в  самом  неподходящем месте  я  могу вдруг  ляпнуть, что
думаю.
     Павлаш  посмотрел  на меня в недоумении, словно не поверил своим  ушам.
Даже его кулак повис в воздухе над столом.
     Межевой и Лаишин с двух сторон больно  пнули меня ногами йод столом, да
я сам уже понял, что  эта  короткая -- всего из четырех  слов -- фраза может
стоить мне всей кинокарьеры. Но я уже не мог остановиться.  Я вложил  в этот
фильм год жизни, я мордовал всю киногруппу в сибирских и уральских снегах на
пятидесятиградусных  морозах, я  три месяца  чуть  ли  не силой  выбивал  из
актеров,  художника  и оператора  их привычку "сделать красиво"  и, наконец,
увлек  две  сотни  людей  простой  идеей  "сделать  все, как есть".  Актеры,
операторы, ассистенты, директор  фильма  и  даже осветители поверили мне,  и
там, в Сибири, на съемках мы все вместе вдруг распробовали этот  наркотик --
наркотик  создания на экране правды. Не правдоподобия,  а именно правды всей
нашей  нелепой  жизни, состоящей из  громких лозунгов, повсеместного вранья,
водки и вырождения.  Да, Павлаш был прав: в нашем  фильме ничего нельзя было
переделать или  перемонтировать -- никакие  акценты! Потому что  каждый кадр
был самой жизнью, без единой виньетки соцреализма.  Но знал бы ты, бульдожья
морда, сколько труда вложила наша киногруппа в этот каждый  кадр! Не актеры,
а настоящие геологи, бурильщики,  шоферы,  бичи  и проститутки играли себя в
массовых сценах за три рубля в  день и еще говорили мне спасибо после каждой
съемки -- спасибо за правду об их собственной жизни! Так неужели я вырежу из
этого фильма хоть один метр?
     Я сказал, что вы  даете нам не свои деньги, --  с упрямым остервенением
повторил  я Павлашу. -- Вы даете  нам деньги того народа,  жизнь которого мы
показали  в фильме. И за  эти  деньги вы хотите получать  от  нас фильмы так
называемого  "сосилистического"  реализма. Но ведь народ-то знает  правду  о
своей жизни. Так зачем же врать?
     Павлаш  окаменело глядел на меня изумленным  взглядом, как на человека,
который вдруг  свихнулся. А вокруг меня -- и слева, и справа -- вдруг возник
вакуум,  словно Межевой и Лапшин отодвинулись  от меня на километр,  как  От
чумного. Еще бы! Ведь я в запале даже слово "социалистический"  произнес под
Брежнева!
     И вдруг я всей кожей ощутил смысл павлашевского взгляда -- ему хотелось
тут же, сейчас позвонить Андропову, чтобы меня увезли в психушку.
     Но, кремлевский барин, он сдержался  и не унизился ни до крика,  ни  до
доноса.
     Вы свободны,-- произнес он спокойно. И срезанным подбородком указал нам
на дверь.
     В  тот же день  все  киностудии  Советского Союза получили приказ номер
78/612 по  Министерству  кинематографии СССР. Согласно этому приказу ни одна
студия  страны не  имела  права  брать на работу  бывшего  режиссера  Вадима
Плоткина. А весь материал фильма "Зима бесконечна" был просто смыт.
     ...  Каким-то образом  члены нашей делегации  обнаружили  меня  в  углу
кафетерия.
     А  когда  вы уехали из России?..-- А вам легко разрешили уехать?..-- Вы
уехали один или с семьей?..-- Мне  кажется, я читал вашу книгу "KGB's dogs"?
Конечно,  я читал!  Марта,  это  мистер  Плоткин, он  автор "KGB's dogs". Ты
помнишь эту книгу?
     А  почему  вы  эмигрировали  в Америку, а  не  в Израиль?.. Журналисты,
подумал я. Еще  минуту  назад  у них  не было никакого дела, и  они ленивыми
мухами слонялись по венскому аэровокзалу. Но вот их ноздрей  коснулся  запах
какой-то истории, и они тут же  воспряли и с удовольствием разминают на  мне
свое мастерство  перекрестного  интервью-допроса.  Так  футболисты,  начиная
тренировку, пасуют друг другу мяч -- в одно касание, несильным ударом.
     Мистер Плоткин, что выдумаете о Горбачеве? Он победит?
     А вы не боитесь возвращаться? У вас там есть родные?
     Слушайте  меня!  Я  поехал в  советское посольство за  визами для  всей
делегации, но у них там ничего не было готово, как всегда. И только виза для
мистера Плоткина была  готова! Ну, я позвонил ему  и говорю: "Поздравляю, вы
получили визу! Вы счастливы?". Он говорит: "Да". Но это "да" -- я никогда не
слышал такого мертвого голоса!
     Мистер Плоткин, а сколько вы не были в России?
     Вадим, могу я купить вам дринк? Что вы пьете? Немецкое пиво?..
     Я  пил  немецкое  пиво,  скупо  отвечал на  их  вопросы  и  видел,  как
рассеянное  по  всему  аэропорту  стадо делегации постепенно  стягивается  к
нашему столику.
     Хай, можно тут  сесть?  Я  Сэм Лозински,  редактор  "Военных  новостей"
Шестого американского флота. Как вас звать?
     Дайана  Тростер из "Хантсвилл вой с", Алабама. А это мистер Плоткин, он
русский эмигрант.
     О!  Действительно?  Рад  познакомиться.  Что  вы  пьете,  Дайана?..  --
Извините, вы из Техаса?
     Нет, Колорадо! Роберт Макгроу, издатель. А вы?-- Мичико Катояма, "Japan
Network News"...--  Рад познакомиться. А это мистер Плоткин, он русский.  Он
не был в России десять лет, а теперь  едет с нами. А это Норман Берн, public
defender из Флориды. Что вы будете пить, Мичико?..
     Хай,  тут свободно?  Я  Дэнис  Лорм,  syndicated columnist.  Только что
прочел  в  "Бильд":  завтра  в  Москве  будет  первое  заседание  ельцинской
оппозиции. Вы читаете  по-немецки! О, конечно, я читал книги Плоткина,  я же
специалист  по  России!  Нет,  спасибо, я не  пью  алкоголь.  Кстати, мистер
Плоткин, вы знаете, что ваша книга "Атака на  Швецию" до сих пор продается в
лондонском аэропорту. Я сам видел неделю назад...
     Мистер Плоткин, меня зовут Ариэл Вийски. Только не "виски", а "Вийски".
Я  из Южной  Дакоты, профессор политологии в  Dennis  University и регулярно
пишу в "Dennis Chronicle". Скажите, в Москве  можно пить водопроводную воду?
Вы пили? Но все-таки лучше пить минеральную, правда?
     А какие шансы у балтийских республик выйтииз СССР? Вы когда-нибудь были
там?  Что? Служили  в  армии в Эстонии? Братцы, давайте сдвинем столы,  а то
здесь не слышно...
     Они  сдвигали  столики  к   моему  столику  и  задавали   мне  вопросы.
Обменивались  визитными карточками и задавали мне вопросы.  Шумно  встречали
европейских  журналистов, которые присоединились  к  нашей группе в Вене,  и
задавали  мне вопросы.  Угощали друг  друга дринками и задавали мне вопросы.
Начинали флиртовать с дамами и задавали мне вопросы.
     А у вас есть семья?  -- А если в Москве менять деньги  на  улице -- это
опасно?
     А  вы  уже  американский  гражданин?  -- А  что вы думаете  про русских
националистов и  про эту организацию, как ее -- "Память"? -- Но в Ленинграде
воду пить нельзя, правда?--  А вы знаете про шахтерские забастовки в России?
Самые  сильные  игроки  довольно  быстро  поняли,  что  из  меня не вытянешь
материал для статьи, и оставили мяч на полу для игроков среднего калибра. Но
в каждой группе именно  среднее  звено  рано  или  поздно  определяет  своих
лидеров и шутов. В нашей группе лидеров еще не было, а на роль если не шута,
то  юродивого было сразу два  кандидата  --  Ариэл Вийски с  его поминутными
вопросами "а мы не опоздаем на посадку?" и  "можно ли пить воду в Москве?" и
ваш покорный слуга. И, кажется, я лидировал.
     О,  Вадим, ваш английский вполне  хорош! Если бы я  могла  так говорить
по-русски! Между  прочим,  познакомьтесь,  это  мой  муж Грегори  Огилви, мы
преподаем в "Вилым  и Мэри  колледж",  Вирджиния.  А чем вы зарабатываете на
жизнь? Вы пишете в газету?
     А почему вы нс эмигрировали в Израиль? -- А сколько вам лет?
     Вы родились в Баку?  Где это -- Баку? О,  это же  там, где национальный
конфликт!.. -- Вадим, еще пива?
     Как называется его книга? "KGB's dogs"?  Вадим, а  вы уверены, что  вас
пустят в Россию после такой книги? -- Они же дали ему визу!
     Ну и что? Они могут устроить ему провокацию, как Нику Данилоффу. Вы  же
знаете КГБ! Я думаю, мы должны о нем позаботиться. Чтобы он там не оставался
один.  Мистер   Вудстон!   Барри!   Это   верно,   что   у   нас   назначена
пресс-конференция с генералом КГБ?
     Абсолютно! 3автра,  в  12.00. И еще, друзья!  У  нас  будет  встреча  с
лидерами русского национально-религиозного возрождения! Но это тайно от КГБ,
прошу иметь ввиду!
     О, как интересно! Мистер Плоткин, вы когда-нибудь были в КГБ?
     Нет, но собираюсь побывать. Я хочу задать им пару вопросов.
     О чем?
     Well, одиннадцать  лет назад они арестовали  мой фильм.  Я хочу узнать,
есть ли он у них.
     Как это "арестовали фильм"? Арестовать можно человека, не фильм.
     В СССР можно арестовать что угодно...
     Еще  одно объявление, друзья! -- крикнул Барри Вудстон. -- Внимание!  В
Москве, в нашей гостинице я заказал аренду сейфа. Если кто-то имеет при себе
драгоценности или ювелирные изделия...
     Через час  я начал различать, кто из них кто. Конечно, легче всего было
запомнить Роберта Макгроу из Колорадо -- это был двухметровый голубоглазый и
громкоголосый мужчина в  ковбойской шляпе, в  ковбойских сапогах и с широким
ковбойским  поясом  на белых джинсах. Его  пояс и  сапоги  были декорированы
серебряными заклепками, а белая рубашка -- цветными вышитыми узорами. И хотя
ему было куда больше шестидесяти, он пил, мне кажется, все подряд -- виски и
пиво, джин и пиво, бренди и пиво  и так далее, но его крупное загорелое лицо
совершенно не  менялось  от количества алкоголя.  Правда, по мере нагружения
дринками  он   все  ниже   расстегивал  кнопки  на  своей  рубахе,   обнажая
медно-загорелую грудь, покрытую седым пушком...
     Вровень с ним  пила только Дайана Тростер из "Хантсвилл войс", Алабама.
Но она пила  только водку со льдом, ничего, кроме  водки.  И,  в отличие  от
Роберта, после каждого дринка  на ее тонком  лице  выступали белые  пятна, а
после  пятого или шестого стакана  ее  лицо побледнело целиком  и на длинном
носике  появились  росинки пота. Но она аккуратно промокнула их  салфеткой и
заказала себе новый дринк.
     Сэм  Лозински --  стройный, сорокалетний,  в темном  блейзере и строгом
галстуке  полковник  и редактор  "Военных  новостей"  шестого  Американского
флота,  а  также  Норман  Берн --  невысокий,  но крепко  сбитый,  с  живыми
бархатными глазами адвокат- защитник из Флориды, и молчаливый тяжеловес Джон
0'Хаген, мэр города Мэдисон из штата  Охайо, . пили поровну -- примерно один
дринк в  пятнадцать  минут.  С такой  же  скоростью  поглощала  дринки  наша
молодежь --  шестеро 25-летних журналистов  из  Вашингтона,  Лос-Анджелеса и
Торонто,  которые  еще в нью-йоркском  аэропорту  объединились вокруг  очень
симпатичной Моники Брадшоу, полуфранцуженки- полушотландки с  карими глазами
и хорошенькой фигуркой. На плечиках своей кегельной фигурки Моника постоянно
носила целую тонну фотоаппаратуры --  она была фотокорреспондентом какого-то
питтсбургского журнала.
     Не  больше двух  дринков за  все  время нашей  стоянки  в  Вене  выпили
администратор нашей делегации Барри Вудстон и совсем молоденький,  в джинсах
и  сникерсах,  черный  журналист из Нью-Йорка Гораций Сэмсон, который трижды
спросил меня, почему я эмигрировал в США, в не в Израиль.
     При этом  количество  вопросов было обратно пропорционально  количеству
выпитых дринков.  То  есть, больше всех меня допрашивали те,  кто пил только
минеральную воду -- Ариэл  Вийски, профессорская  пара Огилви  из "Вильям  и
Мэри  колледж",  четверо  японцев  и  похожий  на австралийского  медвежонка
вундеркинд Дэнис Лорм,  который,  кажется, знал  о России  абсолютно  все --
цифры  безработицы,  алкоголизма,  численности  КГБ,  национального  дохода,
количества  политзаключенных и так далее до  процентов татарской, шведской и
еврейской крови у Владимира  Ленина и  размеров пигментного пятна  на голове
Горбачева.
     По  данным  ЦРУ,   военный  заговор  против  Горбачева  невозможен,  но
консервативное крыло партийной  номенклатуры, с помощью саботажа в снабжении
населения  продуктами) создает  в стране настроения, на гребне  которых  они
могут в будущем опрокинуть всю перестройку...
     Вот так, словно  по- писаному,  Дэнис мог  говорить, не замолкая, и при
этом поминутно поворачивался ко мне за подтверждением: "Верно? Вы  согласны?
Так?..".  Даже  когда  нам  объявили посадку, он,  наспех  досматривая  кипу
немецких, французских и английских газет, продолжал без остановки:
     Я  согласен с вами на сто  процентов! Горбачев начал перестройку, чтобы
немножко  починить старую  систему.  Абсолютно!  Но  когда  он  открыл капот
советской экономики, то увидел, что там  все  сгнило и по всему телу системы
-- метастазы  рака.  Однако сам он  такой же продукт системы, как Хрущев или
Брежнев, и боится оторваться от КГБ и партийной бюрократии...
     Под это журчание и в окружении всей нашей группы я пошел  на  посадку в
самолет, совершенно забыв, что это последняя  остановка перед Москвой. Перед
Москвой! Где-то сбоку, поодаль,  промелькнула вывеска "Lost and Found", и  я
по касательной вспомнил,  что десять лет назад это была первая в  моей жизни
вывеска,  которую  я  самостоятельно  прочел  по-английски,  усмотрев  в ней
какой-то скрытый шифр  всей своей  жизни  Но уже в следующий миг поток нашей
делегации увлек меня дальше. И я -- так же мельком, с недоумением -- подумал
что этот  аэровокзал как-то ужался за  десять лет, стал меньше. Но предаться
воспоминаниям я уже не успел -- мы входили в наш "Боинг".
     Всего два часа  назад мы  сидели в нем, разбросанные по всему салону, и
выходили в Вене совершенно незнакомыми, разрозненными людьми. А теперь, неся
в руках свои недопитые дринки, мы вошли в самолет одной шумной компанией, на
ходу обсуждая европейские  события, политику Белого Дома, роспуск венгерской
компартии, рост цен на бензин  и еще черт-  те что вплоть до вкуса немецкого
пива.  И я был в  эпицентре этого клубка реплик,  монологов,  шуток, касаний
плечом и паров алкоголя. Не прерывая разговоров, мы расселись в салоне одним
плотным  массивом, почти  бесцеремонно  меняясь местами  с пассажирами не из
нашей группы, и только после  взлета  я вдруг осознал, что елки-палки! --  я
лечу в Москву, в Москву!
     Но страха не было.
     Я  даже   с  удивлением  поискал  его.  внутри  себя,  потом  глянул  в
иллюминатор -- неужто мы уже  летим? И тут же встретил вопросительный взгляд
флоридекого Нормана Берна.
     Бдим, не беспокойся! Если что -- я  буду твоим адвокатом! -- сказал он.
-- Чиирс!
     Мы  чокнулись. И в тот  же миг о  наши стаканы ударил стакан полковника
Сэма Лозинского.
     Имей  в виду.  Бдим, -- сказал он. -- Шестой американский флот на твоей
стороне!
     Спасибо.
     Бэлл,   Бдим...   --   неторопливо   произнес   с    заднего    сиденья
двухсоткилограммовый Джон 0'Хаген,  городской мэр Охайо. Кажется, он впервые
открыл рот за все время  нашего полета. Но слова его прозвучали увесисто. --
Если что-то  случится  с тобой в Москве, мы просто не дадим им зерно.  Вот и
все.
     Они все говорили "Бдим" -- с ударением на первом слоге. Но мне это  уже
не  мешало. Ощущение того, что  за  моей  спиной  действительно стоят Шестой
американский  флот,  фермеры  Охайо  и две  дюжины американских,  японских и
европейских газет (плюс, конечно,  эффект  нескольких дринков),  подняли мой
дух почти на ту же  высоту, на какой он был десять лет назад, когда я в этом
венском аэропорту  выносил из  советского  самолета парализованную еврейскую
старуху.


        10

     В  начале  нашего  века   супергигантская  колония  саранчи  неожиданно
перелетела из цветущей Абиссинии в пустыню Джибути, где вся тут  же  издохла
от жары  и  голода. Французские  ученые подсчитали  тогда,  что  масса  этой
саранчи  превышает  даже  африканские  месторождения  меди! И никто  не  мог
понять, что же подняло  такую  тучу  саранчи  и понесло ее  через море не на
новые  луга  и  зелень, а  прямо  на гибель.  А  русский ученый  Вернадский,
случайно  наткнувшись  в газетах  на это  сообщение,  сформулировал  наличие
особого  вида  энергии -- биохимической энергии  живого вещества. Когда  эта
биохимическая  энергия кончается,  например, у леммингов,  они собираются  в
стада,  идут  в  океан, не  могут остановиться и тонут. И  муравьи, исчерпав
запасы  этой  энергии,  вдруг  вылезают  из  своего муравейника  и  движутся
колонной по амазонским джунглям, пока не сдохнут..
     Но  это я  уже цитирую другого  ученого.  Льва Гумилева, сына  русского
поэта Николая Гумилева, расстрелянного большевиками в 1921 году. Как потомок
"врага народа", Лев Гумилев еще в юности попал  в сталинские лагеря. И вот в
1939  году  в  общей камере ленинградской  тюрьмы "Кресты", сидя под нарами,
этот Гумилев размышлял об истории человечества. Почему Александр Македонский
пошел в Индию, которая была ему абсолютно не нужна?  Что его толкнуло на эту
бессмысленную войну, после которой  он тут же умер от  ран  и переутомления?
Почему Ньютон отказался от семьи,  от потомства, от любимой женщины и даже с
гордостью  написал: "Я всю жизнь  работал  ради науки и не пролил  ни  капли
семени!"? Почему Наполеон повел солдат на Россию, которая была ему нужна так
же, как Индия Македонскому?
     И тут  Гумилев  с криком "Эврика!"  выскочил из-под лавки --  он открыл
явление, которое назвал "пассионарность". Иными словами,  он открыл синдром,
который появляется у некоторых людей или даже  обществ в результате мутации.
Но зэки посмотрели на  Гумилева, как на идиота, и он опять залез  под нары и
смог  рассказать о своем  открытии  только через 50  .лет -- в цикле лекций,
которые прочел в 1989 году по ленинградскому телевидению.
     Я не хочу вникать в тонкости теории Гумилева, но доскажу вам его вывод.
По  Гумилеву, Ньютон,  Македонский,  Наполеон, Колумб,  Кук и  так далее  --
отступление от человеческой нормы, уроды, плод неправильной мутации и травмы
в генах. Травмы,  которая  могла случиться в  результате, например, жесткого
космического  облучения,  выброса  солнечного протуберанца,  кратковременной
микродыры в земной ионосфере.  "Все пассионарии -- это,  конечно, уроды,  --
говорит Гумилев.--Их устраняет естественный отбор. Но они успевают  рассеять
свой генофонд и оставить после себя памятники".
     Я  летел в  Москву,  не  оставив  после  себя никакого  памятника.  А с
"уродами" Македонским, Наполеоном, Колумбом  и прочими  пассионариями у меня
было  только одно родство  --  честолюбие. Честолюбие, которое  в  Нью-Йорке
оказалось  сильнее  страхов, трусости и простого  голоса разума.  Именно эта
сила  подняла  меня в Нью-Йорке  и понесла  через  океан  в  СССР: Однако на
подлете к Москве, где-то над Брянском или над Можайском моя духовная связь с
Македонским, Наполеоном и другими великими пассионариями вдруг оборвалась. И
я тут же понял самочувствие отдельного муравья или лемминга, который со всей
стаей  движется  в  гибельном   направлении.  Держу   пари:  в  предчувствии
смертельной опасности  эти муравьи, саранчонки  и лемминги начинают  хохмить
без остановки. И чем ближе к гибельной аравийской пустыне, тем громче хохмит
саранча.  И лемминги  с хохотом  входят  в  гибельные  воды. Точно как я при
посадке в. шереметьевском аэропорту, когда колеса  нашего "Боинга"  чиркнули
по посадочной полосой за иллюминаторами в  вечернем сумраке помчались еловые
леса Подмосковья.
     O'key! Enough! Now  I see my lovely  Motherland and that is  enough for
me! Let's go back! (Все! Хватит! Я уже увидел мою любимую  родину, и  с меня
достаточно! Полетели обратно]! -- вопил я, притворяясь, что  шучу. -- Barry!
Tell the captain  I'm not leaving  the plane! I'll  go  back  with the  crew
[Барри, скажи капитану самолета, что я не выхожу на этой остановке! Я полечу
назад с пилотами?
     Но  когда самолет остановился и  я увидел под его крылом двух  солдат с
автоматами на груди,  мне  стало  не  до шуток. Я сглотнул ком  в  горле  и,
старательно подбирая английские слова, сказал нашему ковбою из Колорадо:
     Мистер Макгроу, у меня в Москве много друзей, и я везу им всякие мелкие
подарки.  Но  я  не знаю,  разрешат  ли мне  пронести столько подарков через
таможню. Могу я отдать вам часть?
     Sure! No problem! --  ответил он с легкостью, которую  обретаешь только
после  дюжины  пива.  И небрежно швырнул  мне  через  проход пустую сумку от
видеокамеры.
     По  моим  представлениям,  Роберт  Макгроу  в  своей  ковбойской шляпе,
сапогах  да-   еще   явно  "под  мухой"  мог  больше  всех  рассчитывать  на
снисходительность советских  таможенников:  в  России  обожают  американские
фильмы о ковбоях  я с традиционной симпатией относятся к выпивохам. Я достал
из-под  сиденья  свою  дорожную  сумку и  стал горстями пересыпать  в  сумку
Макгроу зажигалки, магнитофонные кассеты, калькуляторы, мелкие косметические
наборы, женские колготки, баночки с кофе, презервативы, сигареты  "Мальборо"
и еще всякую ерунду, которая в Москве -- жуткий дефицит.
     Между тем, все уже двигались по проходу к выходу. И только у меня вдруг
ослабли ноги --  я все не решался  встать с кресла и  сидел в нем с какой-то
глупо-рассеянной улыбкой на лице. Но тут Норман Берн тронул меня за плечо:
     Я с тобой, пошли! --  сказал он и крикнул  вперед,  Сэму Лозинскому: --
Полковник, подожди! Ты идешь первым, Вадим за тобой, а -- за ним! Роберт, ты
с нами?
     Yes, sir! -- Роберт Макгроу браво расправил плечи и плотней надвинул на
глаза свою ковбойскую шляпу.
     Let's go [Вперед]! -- приказал Берн. И мы пошли к выходу,  мы  пошли  в
эту трубу, соединяющую самолет  с  аэровокзалом, как  маленький взвод идет в
атаку..
     В этой трубе, прямо за порогом самолета,  стояли два  русских солдата в
зеленых  погонах  и с автоматами  на груди.  Зеленые  погоны --  это  погоны
пограничных войск, а пограничные войска в СССР --  это часть КГБ. Держа руки
на  стволах и  прикладах  "калашниковых",  эти  два  пограничника  встречали
каждого   пассажира   каменными   лицами   и   напряженным   взглядом,   как
потенциального террориста.
     Но когда я  перешагнул порог  самолета, маленькая  старушка  Огилви  из
колледжа "Вильям и Мэри" вдруг храбро подошла к этим солдатам:
     Hi, boys! How are you? Сап I take a picture of you [Привет, ребята! Как
поживаете?  Можно  я  вас щелкну]?  -- и  вскинула  свой  Canon, отвлекая их
внимание от меня, Лозинского и всей нашей группы.
     No! No фото!!! -- тут же  рявкнул ей старший из них, с  лычкой сержанта
на погонах.
     Oh, sorry... --  сказала  храбрая миссис Огилви и с  сознанием  отлично
выполненной миссии пошла за нашим "боевым" взводом.
     Мы прошли  коридор  и оказались в пустом и плохо освещенном зале, возле
двух  черных спящих питонов --  транспортеров  выдачи багажа. Я настороженно
огляделся, словно попал в  тот же окоп, в  котором когда-то меня уже однажды
накрыло вражеским снарядом. Шереметьево! В сердце каждого русского эмигранта
это  слово  торчит,  как  осколок последней  гранаты, брошенной  в  него  на
прощанье советской властью.  Где-то  здесь, за стеной, в соседнем  зале  мне
вспарывали  подкладку чемодана,  прощупывали  каждый шов в  одежде и сломали
буквы в  пишущей  машинке.  Но  почему-то  не  устроили  проверку  анального
отверстия. Однако теперь, после публикации в  двенадцати странах моих "KGB's
dogs", что они мне устроят?
     Впрочем,  пока все было поразительно тихо и даже как  бы безучастно.  В
огромном зале выдачи багажа царили полумрак и  пустота. Ни нашего багажа, ни
таможенников. Даже за витринами Duty-free Shop  не было ни одного  продавца.
Правда, рядом с этим уже закрывшимся на ночь магазином сидели в креслах пять
русских грузчиков, одетых не в форму,  а  кто во что. Вытянув ноги и положив
их на багажные тележки, они с напускным безразличием разглядывали нас из-под
козырьков  своих  надвинутых  на  глаза кепок.  Я тут  же  вспомнил рассказы
советских   туристов  об  этих  грузчиках.  Именно  грузчики  и  таможенники
шереметьевского  аэропорта, говорят советские туристы, связаны с московскими
рэкетирами и сообщают им,  что именно человек привез из-за  рубежа  в  своих
чемоданах.  Охота  идет  в основном  за  компьютерами, звуковой  техникой  и
киноаппаратурой. Получив от грузчиков "наводку", московские бандиты нападают
на людей по дороге из аэропорта или являются к ним в квартиры  с пистолетами
и забирают компьютер, который сейчас стоит в СССР 50 тысяч рублей  -- четыре
годовых зарплаты Президента ...
     Тут,  прервав  мои  размышления,  ко  Мне  подошел двухметровый  Роберт
Макгроу. Он наклонится и сказал так тихо, что эхо прокатилось через весь зал
и загудело в коричневых трубах, которыми декорирован потолок шереметьевского
аэровокзала.
     Вадим,  -- сказал Макгроу, -- а что  скажут таможенники, когда увидят у
меня десять дюжин гондонов? Мне уже больше шестидесяти, мы приехали в Россию
на  девять дней, а  у меня десять дюжин condoms! Что  я мог сказать -- зачем
мне столько?
     Дашь  таможеннику  пачку condonis, он пропустит  тебя без  проблем,  --
нервно ответил  я,  оглядываясь  на  грузчиков.  Ведь среди них  обязательно
должен быть гэбэшник, понимающий по-английски.
     Но зачем тебе  столько condoms? Are you  goindg  to die here [Ты хочешь
умереть  здесь]? -- не унимался  Роберт. Из-за  его громового  голоса на нас
оглянулись  даже  две японки из нашей делегации, стоявшие  по другую сторону
багажных транспортеров.
     Это не мне, -- сказал  я, краснея  под перекрестными взглядами японских
журналисток и русских грузчиков. --У меня много друзей в Москве. А, согласно
советской статистике, в СССР на одного мужчину приходится три condoms в год!
В  Воронеже мужчины вообще  пользуются надувными  шариками вместо condoms, я
сам читал об этом в советской газете.
     Come on! --  не поверил мне Роберт. Как  все американцы, он считал, что
эмигранты  всегда преувеличивают негативную информацию о  стране, из которой
они бежали.
     Японки отвернулись  от  нас,  сохраняя  на  своих  кругленьких  личиках
бесстрастное   выражение,   но  грузчики  продолжали  из-под   своих   кепок
рассматривать меня  и Роберта. У Роберта через  плечо  висела видеокамера. Я
процедил ему сквозь зубы:
     Держи свою камеру.
     Не беспокойся, друг мой! -- пробасил он на весь аэропорт.
     Тут  неожиданно дернулась  лента  багажного  транспортера  и  с  ржавым
металлическим  урчанием стала выбрасывать  наши чемоданы  из черной  глотки,
завешанной  резиновыми  языками-полосками.  А  грузчики продолжали сидеть  в
своих креслах без  движения,  держа ноги на багажных тележках.  Барри Вудсон
подошел  к  ним, взялся рукой  за одну тележку, но хозяин тележки сказал ему
коротко:
     --No. Rent.
     How much?--легко согласился Барри.
     One rouble.
     Но   у  нас  еще  нет  советских  денег,  --  растерянно  сказал  Барри
по-английски. -- Как насчет долларов?
     No. Forbidden [Запрещено], -- столько же кратко ответил грузчик.
     Те из наших,  кто стоял рядом, досадливо крякнули и  сами потащили свои
тяжелые  чемоданы  к  выходу  с  надписью  "Nothing  to  declare".  А  Барри
растерянно  оглянулся  -- его  чемоданы  даже на  вид были  неподъемными.  Я
поспешил к нему на помощь, сказал грузчикам по-русски:
     Ребята, он вам даст доллар. Это уже десять рублей!
     Мы  не можем, --лениво ответил  один  из  них. -- Нам  запрещено  брать
валюту,
     Но  откуда  у  нас рубли?  -- сказал я. --  Мы еще  не прошли  таможню!
Доллары на рубли можно менять только после досмотра, вы же знаете!
     Сигареты, -- коротко бросил сквозь зубы один из грузчиков, и я понял их
игру.
     В СССР  на  черном  рынке  пачка  "Мальборо"  стоит  20  рублей,  и для
грузчиков такой вид расплаты "сувенирами" безопасней, чем носить  в  кармане
валюту,  полученную явным шантажом.  Мы дали им  по пачке  "Мальборо",  сами
нагрузили  свои  пещи  на  тележки и  сами покатили их  к  выходу,  к  будке
паспортного контроля.  Ни один из грузчиков не  поднялся помочь даже  дамам,
хотя получил за аренду тележки в 20 раз больше, чем положено. Впрочем, слово
"положено" здесь тоже  не  уместно, потому  что  тележки эти не  принадлежат
грузчикам, а выдаются им для обслуживания пассажиров. Но вместо обслуживания
они  выдумали  свою  пролетарскую систему  эксплуатации капиталистов  --  не
отрывая своих пролетарских задниц от кресел...
     Слушай,  помоги  хоть японкам!  --  сказал я одному из этих  грузчиков,
возясь  с чемоданами  старой мисс  Огилви.  Наши миниатюрные  японки  вдвоем
поднимали на тележку один чемодан.
     Да  пошли они  нах...! -- небрежно  отозвался грузчик, и я узнал в  его
интонации Голос родины.
     Vadim, may I ask you somethihg [Вадим, можно вопрос]? -- подошла ко мне
Дайана  Тростер, "Хантсвилл войс",  Алабама.  -- У меня при себе шесть тысяч
долларов наличными. Думаешь, мне нужно записать их в декларацию?
     О God! -- У меня даже плечи  опустились от досады. -- Зачем вам столько
денег в России?
     Well,  и  не знаю.  Может,  я  куплю что-нибудь. Икону...  -- Я не знаю
насчет декларации, это зависит от вас. Но  никогда не носите при себе больше
сотни, ну -- двух  сотен. Остальное отдайте  Барри Вудстону -- я слышал, что
он собирается арендовать в гостинице сейф...
     1 see. Thank you...-- сказала она с сомнением и отошла, и так  кончился
мой последний повод задержаться в зале выдачи багажа.
     Я  набрал воздух  в  легкие и покатил свою  тележку к  очереди, стоящей
перед будкой паспортного контроля.
     Вадим, сюда! -- позвал меня Норман Берн из середины очереди.
     Ничего, я  тут... -- отозвался  я не  столько  от  скромности,  сколько
потому, что  именно эта будка паспортного  контроля  обозначала  мой роковой
рубеж--государственную границу СССР. Господи, сколько  раз  за последние три
недели  я прокручивал  в уме  этот момент  перехода  советской границы!  Что
будет, тоща сидящий в  будке  пограничник увидит мой паспорт,  где черным по
белому записано: "Place  of birth: U.S.S.R."?  Вот он берет мой американский
паспорт,  думал я,  вот  видит, что водился  не  в США, а  в СССР,  и тут же
набирает мое имя на кошьютере. Или, если у них еще нет компьютеров,  листает
спрятанную под стойкой книгу. И, конечно, вот он я, в списке: Вадим Плоткин,
most wanted man!
     Что произойдет дальше, после того, как пограничник найдет мою фамилию в
списке  людей,  интересующих  КГБ,  я  не знал. Мне наденут наручники?  Меня
окружат  и уведут на  допрос куда-  нибудь в  глубину аэровокзала? Или  меня
сразу отвезут на Луйнку, во внутреннюю тюрьму КГБ? Или сначала, при проверке
моих чемоданов, у меня "найдут" марихуану, кокаин взрывчатку?
     Я  мог ожидать от КГБ всего -- особенно после того, что они мне первому
оформили визу.
     И, ОТТЯГИВ.Я  переход  через  этот Рубикон, я стал в очередь последним,
попе двух  наших миниатюрных  японочек. Но  тут  из середины очереди  ко мне
решительной походкой Юла Бринера подошел рыжий и черноусый Норман Берн.
     Come оn. Let's go! -- сказал  он  непререкаемым тоном  адвоката. --Но я
посте этих леди!
     Все все  понимают... -- процедил  он сквозь  зубы,  решительно взял мою
тележку и  покатил ее в середину очереди, где стояли полковник Сэм Лозински,
ковбой Роберт Макгроу и охайский мэр тяжеловес Джон 0'Хаген.
     И только тут я обратил внимание, что вся наша делегация -- все тридцать
человек!-- словно бы  невзначай, вполоборота,  искоса,  исподабья  или через
плечо смотрят на меня.  Даже те, кто уже  прошел паспортный контроль,-- даже
они  не  ушли к  стойке проверки  багажа,  а стоят  возле  будки паспортного
контроля и -- якобы роясь кто в сумке, кто в карманах -- держат  меня в поле
своих взглядов.
     Я  не понял, что это  значит, и с недоумением осмотрел и  ощупал себя и
вытер вспотевшее лицо. 0'Хаген положил мне на плечо свою пудовую руку: -- Не
волнуйся. Мы с тобой.
     И только тут до меня дошло, что они, все до одного, даже те, кого я еще
не знал по имени, даже наши миниатюрные японочки,  даже зануда Ариэл Вийски,
"вели" меня с момента моего  выхода из самолета. Так во время второй мировой
войны русские солдаты  иногда подбирали во фронтовой полосе мальчишек-сирот,
кормили их, одевали в военную форму, зачисляли в свою часть  "сыном полка" и
заботились  о них, как о родных  детях. 15 лет  назад я  даже сделал фильм о
таких мальчишках, это был  мой первый фильм, он  назывался "Юнга  торпедного
катера". А теперь, в возрасте 50  лет,  я  вдруг сам превратился в такого же
"сына делегации"...
     Тем временем Сэм Лозински положил перед пограничником свой паспорт.  Мы
ждали.
     У Сэма польская фамилия,  но она  звучит и  как  русская. К  тому же он
полковник американской армии. Что будет?
     Но пограничник бесстрастно шлепнул штамп в его паспорт:
     Проходите. Теперь -- моя очередь.
     Я  вдохнул воздух,  словно  собрался  нырнуть, и шагнул  к  пограничной
будке, положил свой паспорт на окошко.
     Полная тишина воцарилась в зале --  такая, что даже сержант-пограничник
удивленно поглядел по сторонам.  Но  наши сделали  вид, что и  не смотрят на
него. Тогда  он  открыл мой  паспорт,  глянул  на мою  фотографию, потом  --
пристально  на  меня.  Не  знаю,  зачем американские  фотографы  просят  вас
улыбаться  даже  для  паспортных фотографий.  Теперь,  чтобы соответствовать
идиотской  улыбке  на  своей паспортной фотографии,  мне пришлось  с усилием
раздвинуть губы.
     А  пограничник опять взглянул на мое фото, удостоверился,  что я это я,
взял правой рукой штамп и шлепнул им по паспорту.
     Проходите.
     Я шагнул от его будки, выдохнул воздух и вдруг...
     Hurray!!  --  раздалось  со   всех  сторон.  Это  вся  наша   делегация
аплодировала моему мирному переходу советской границы.
     Сержант-пограничник  выглянул  из  своей  будки,  недоумевающе   хлопая
белесыми ресницами.
     А еще через минуту мы с такой же легкостью прошли таможенный досмотр --
таможенники  даже  не открывали наших чемоданов и сумок, а просто штамповали
наши таможенные декларации:
     Проходите...  Следующий...  Проходите,  пожалуйста...  Встречавшая  нас
молоденькая гидша "Интуриста" изумленно всплеснула руками:
     Господи, так быстро через таможню не проходила ни одна моя группа! Это,
наверно, потому, что вы журналисты! Добро пожаловать в СССР!
     Это потому, что завтра у нас интервью с генералом КГБ,  -- сказал  я ей
по-русски.
     Она  глянула мне в глаза и тут же отвела взгляд --мы с ней сразу поняли
друг друга.  Генерал КГБ, с которым мы должны встретиться  завтра, не хотел,
чтобы эта  встреча  началась с жалоб  на  таможню, и приказал своим  ребятам
пропустить нас  без  помех. Но именно  эта  легкость,  которая  изумила даже
советскую  гидшу,  подтверждала мою  уверенность в  том, что КГБ ведет  нашу
группу.


        11

     Congratulations! You are at home [Поздравляю, вы  дома]!  --Тихий голос
миниатюрной японки прозвучал рядом со мной.
     Yes,  I  am,  --  сказал  я.  --  Thank  you..  --Are  you  o' key?  --
Congratulations!.. Все -- даже Гораций Сэмсон, даже Ариэл Вийски -- пожимали
мне руку, хлопали по плечу и поздравляли.
     Да,  я  был дома. Я понял это вдруг,  разом, когда через открытое  окно
автобуса  на  меня  пахнуло родным  запахом теплой московской  пыли.  Только
теперь я вспомнил, что именно этот неповторимый запах возникал в моих первых
ностальгических снах  по России. А потом, через пару  лет  жизни в  Америке,
этот запах пропал, я  забыл  о нем напрочь. И даже не упоминал о нем в своих
книгах!  И вдруг  снова  эта  теплая  московская  пыль,  смешанная с пыльцой
цветущего  тополя  и  запахом  жженого бензина,  заполнила  мои  легкие, как
воздушный  шар летучим  газом.  Может быть,  для  кого-то  воздух  -- ничто,
простая  и  даже  вредная смесь пыли и газов, но именно эту смесь я вдохнул,
когда родился, в этом воздухе я летал в своих детских снах,  и этим воздухом
я задыхался, когда целовал своих первых  женщин. Конечно, есть в мире места,
где воздух чище и ароматней, но, извините за патетику,  нет для  меня  места
родней.
     Правда, здесь меня обзывали  жидом...  И  здесь, вот в  точно  таком же
переулке, мальчишки  поймали меня, шестилетнего, повалили на  землю и мазали
губы  салом:  "Ешь,  жиденок, сало! Ешь!"... А вот тут,  у  метро "Сокол", в
магазине  "Овощи",  в двухчасовой очереди  за  сливами  я  сделал  замечание
лядащей продавщице "Почему вы все болтаете  по  телефону?  Мы  стоим уже два
часа!"И вдруг вся очередь повернулась ко мне и закричала: "Тебе не нравится?
поезжай  в  свой  Израиль!"...  И  здесь,  в Москве, уничтожили  мой  лучший
фильм... И  здесь,  в  ОВИРе,  когда я  подал  документы  на эмиграцию, меня
назвали предателем родины...
     И все же нет для меня места  родней, думал я, глядя  на проплывающие за
окном темные  улицы ночной Москвы.  Вот, я даже снова стал патетичным -- что
за свойство у этого воздуха и этой земли?
     Congratulations!  You  are  home!  --  сказал  полковник  Лозински.  --
Чувствуешь что-нибудь?
     Я пытался заставить себя уснуть. Я внушал себе, что я должен выспаться,
ведь  завтра трудный день  --  брифинг  у американского  посла,  интервью  с
генералом КГБ, встречи  с  друзьями и еще  нужно  найти какой-то  интересный
материал для японского журнала, который заплатил замою поездку.
     Но на соседней кровати храпел гигант Макгроу, а за окном была Москва. И
я  не мог уснуть. Да и можно  ли приехать на родину, где не был ровно десять
лет, и тут же уснуть? К тому же я только что больше часа просидел у телефона
и,  несмотря на полночь, обзвонил почти всех моих московских друзей. Правда,
оказалось, что половина из них в  командировках  на  Западе или  на дачах по
случаю уикенда. Ведь с приходом Горбачева именно мое поколение пришло в СССР
к власти, даже сам Горбачев старше меня всего на 8 лет. И теперь как раз те,
с кем  я  жил  в  студенческом  общежитии и в поисках  работы обивал  пороги
киностудий,  --  именно они  стали  министрами,  руководителями  киностудий,
главными  редакторами   газет   и  депутатами  советского   парламента.  Они
обзавелись дачами, машинами, детьми и титулами. Конечно, те, кого я застал в
эту ночь дома, тут же кричали в телефон: "Когда ты приехал? На  сколько?  Мы
должны  завтра же встретиться!" И я всем назначил на одно время -- в  четыре
дня в ресторане возле Дома кино. А потом лежа в постели, я все прокручивал в
памяти оттенки их голосов, реплики, вопросы... И невольно думал: а если бы я
не уехал тогда? Если бы остался? кем бы я был сегодня в России?..
     Так я провертелся в кровати  час или полтора, а потом встал и подошел к
окну.
     Сизый московский  рассвет чуть проступал на горизонте.  Первый  трамвай
проклацал внизу, в темноте, мимо станции метро "ВДНХ". Слева взлетела к небу
подсвеченная   прожекторами   гигантская  пенисообразная   титановая   стела
памятника  космонавтам,  которую  выстроил еще Хрущев, а московские таксисты
прозвали   "мечтой  импотента".  А  прямо  за  станцией  метро  простиралась
огромная,  больше,  чем Central  Park в  Нью-Йорке,  "потемкинская  деревня"
Выставки достижений народного хозяйства.  Каждая республика и каждая отрасль
сельского хозяйства имеют здесь свои выставочные  павильоны, помпезные,  как
дворцы Шехерезады Говорят, что Сталин  сам дорисовывал башенки  и колонны на
проектах этих  павильонов  и собственной подписью  утверждал монументы перед
ними, включая монумент коровы перед павильоном животноводства.
     Но совсем не  этот предутренний московский пейзаж заставил меня одеться
и выйти  из  гостиницы. Справа от  нее была  невидимая из  моего окна  улица
Довженко.  Там, за  желтым кирпичным забором,  стояли  павильоны  Киностудии
детских и юношеских  фильмов имени Горького, в которых я снимал свой  первый
фильм  "Юнга  торпедного катера". А за ними, в маленькой тихой улочке  имени
Эйзенштейна, располагался Всесоюзный Государственный институт кинематографии
-- альма-матер всех советских киношников. И моя в том числе.
     Я вышел из гостиницы, пересек трамвайные рельсы, миновал метро "ВДНХ" и
пошел по сырому асфальту на север, к  улице Эйзенштейна. 25 лет назад, после
окончания  киноинститута, я  проделывал этот путь от  ВГИКа  до метро пешком
почти каждый  день,  потому  что  в ту  пору у меня часто не  было  денег на
трамвай.  И  тогда  я  пешком  обходил  все  московские киностудии,  пытаясь
соблазнить  их своим  сценарием  "Зима  бесконечна". Но  даже  в  те времена
хрущевской оттепели редакторы студий шарахались от этого сценария, как  черт
от ладана. А точнее -- как ангел от греха. Натасканным чутьем слуг Политбюро
они уже тогда видели в этом сценарии то, что через 15 лет взбесило  Павлаша,
-- правду. Вместе со мной слонялись тогда по студиям еще несколько молодых и
голодных  сценаристов и режиссеров, в том числе мой сокурсник Стасик Межевой
со  сценарием  об алтайских  раскольниках,  Сема  Шульман  (муж  легендарной
советской кинозвезды Тани Самойловой из "Летят журавли") со своим эпохальным
проектом "Ядерный век"  о  советско-американской гонке  в создании атомной и
водородной  бомбы, Рудик  Тюрин с  гениальным сценарием "Протопоп Аввакум" о
первом  русском  религиозном  диссиденте  17-го  века,  Артур  Пелишьян, чей
студенческий  фильм об Армении уже тогда  собрал чуть  не все  международные
призы.  И  Витя Мережко с тремя сценариями об украинском  селе.  В сношенных
брюках,  пузырящихся  на  коленях,  и  держа  под мышками  папки  со  своими
заветными сценариями,  мы  чуть  не каждый  день  сталкивались  в  студийных
коридорах и курилках, ревниво выясняя, кому,  где, что сказали.  Чаще  всего
студийные редакторши заявляли нам, что  мы вообще не умеем писать по-русски.
Обложив их крепким матом, мы скидывались  последними пятаками и шли в  буфет
пить пиво. В  ту пору в студийных буфетах  и  кафе еще продавали пиво, порой
--даже чешское! А  пропив последние пятаки, мы снова топали через всю Москву
пешком: кто, как я, Стасик Межевой и Витя Мережко, -- в  студенческую общагу
ВГИКа, а кто -- по своим московским квартирам.
     Теперь  я шел той  же дорогой и  думал: Господи,  как  разбежались наши
пути!  Стасик Межевой  первый  сошел  с  той волчьей тропы и стал редактором
Госкино. Эпохальный проект "Ядерный век" нагло украл у Семы Шульмана один из
знаменитых  советских  режиссеров, и  Сема  с горя  разошелся тогда с  Таней
Самойловой,  женился на  какой-то иностранке и  уехал из СССР  в  Австралию.
Тюрин  лет  пять  или шесть ходил в ореоле голодного  гения и доголодался до
того,  что  согласился   экранизировать   "Целину"   Брежнева.   Знаменитого
армянского художника,  о котором мечтал сделать фильм Артур  Пелишьян, убили
армянские  гэбэшники,  бездарно повторив сталинское  убийство  Михоэлса,  --
грузовиком влепили  художника  в  стену; и  на этой почве  Артур сам заболел
манией  преследования.  А  Витя Мережко, про  которого редакторши чаше всего
говорили,  что  он не умеет писать по-русски,  стал самым кассовым советским
драматургом. Мне же понадобилось сделать три компромиссных фильма, в которых
реальная   жизнь  была  упакована  в  глянцевую  обложку   социалистического
реализма,  чтобы усыпить бдительность редакторов и сделать свою "Бесконечную
зиму".  "Вадим!--говорили мне  редакторы.--  Как  вы  могли  написать  такую
ужасную сцену:
     пятеро подростков пьют вино и играют в карты на деньги! Это КС  порочит
нашу действительность! Нет, эту  сцену нужно  выносить!"  -- "Но смотрите, у
меня же  написано: они  играют  в карты, а  за ними по улице идет пионерский
отряд  с  барабанами и  знаменами! То  есть плохих  подростков всего пять, а
хороших -- сто! Даже не сто -- двести!" -- "Да? К- хм... Знаете что? Давайте
так: мы вам разрешим  оставить  этот эпизод, если плохих подростков будет не
пять, а три. Пять --  это слишком много для одного города". -- "А вы знаете,
какая  реальная  статистика  детской  преступности  в нашей стране?" --  "Ну
хорошо, Вадим, четыре плохих. Договорились?".
     Да,  мне   пришлось   сделать  три   таких  фильма,  чтобы  усыпить  их
бдительность  и  получить  разрешение ставить  "Зиму" за которую меня  потом
просто выбросили из кино...
     Эй! Скинемся на троих? -- вдруг прервал мои воспоминания хриплый голос.
     Прямо  передо мной на  влажном предрассветном асфальте стоял,  заступив
мне  путь, худой и тщедушный  мужичок  с  дерзкими синими глазами,  небритым
круглым лицом и пеной нечесаных пепельных волос. За ним,  справа,  у входа в
магазин  "Пиво- воды", толпилось человек  сорок явных  алкашей,  терзающихся
жаждой по  выпивке. Я хотел молча пройти мимо  этого синеглазого мужика,  но
вдруг меня осенило, что надо же отметить встречу с родиной.
     А разве с утра продают  водку? -- спросил я, вспомнив  про горбачевскую
антиалкогольную кампанию.
     Он осмотрел меня с ног до головы, и что-то ему  не  понравилось во  мне
--нетомой  иностранный  вид,  нетомой  нос.  Он  молча повернулся и двинулся
прочь. Но я остановил его:
     Подожди! Держи! --  и протянул  ему рубль. Он посмотрел на рубль, потом
на меня. Мой чистый русский язык убеждал его, что я свой, но этот рубль...
     Ты  что? С Луны  упал? --  сказал  он.--  По рублику теперь на  семерых
скидываются!
     Я  вспомнил,  что  в  целях борьбы  с алкоголизмом Горбачев  не  только
запретил продавать водку утром, но и втрое  повысил110 цены на все спиртное.
Я  вытащил из кармана тонкую пачку  крохотных, как monopoly money, советских
денег, которые несколько часов назад получил в гостинице в обмен на двадцать
долларов,  и  протянул  мужику  синюю  пятерку. Конечно,  я мог дать  ему  и
десятку,  но я  уже  перевел свои  мозги  на путь  его  мышления и не  хотел
выглядеть в его глазах полным идиотом.
     Его глаза впились в эти две бумажки -- пятерку и желтый рубль, и жуткая
работа мысли отразилась на его  гладком доселе  челе: ему  показалось диким,
что  я открыто вытащил из кармана пачку денег и даю ему аж  шесть рублей! Но
не взять деньги он не мог, ведь  шесть рублей -- это почти  бутылка водки! К
тому же  вся очередь  алкашей  разом  двинулась к  нам, держа  мои  деньги в
скрещенье своих голодных взглядов.
     Мужик  выхватил у  меня деньги, сунул их в карман вспученных на коленях
брюк и гордо, как Наполеон перед битвой, встретил надвинувшуюся толпу:
     Отвали, шакалы! Этот мой кореш!
     Они  остановились, и  только тут  я понял, на кого он  похож -- на того
безногого инвалида, которого рисовал в Нью-Йорке Максим!
     Иди  за  мной! -- приказал мне  мужик и,  словно прикрывая меня от стаи
волков, прошел со мной плечом к плечу мимо очереди. Затем свернул в какую-то
подворотню, увлекая меня за собой все дальше -- во двор, в какой-то подъезд.
     В подъезде было полутемно, грязно  и пахло мочой. Стены были исцарапаны
похабными  надписями, дверцы почтовых ящиков разбиты. Я насторожился, жалея,
что ввязался  в  эту  историю. Потому  что  тут меня  могли  пырнуть  ножом,
стукнуть по  голове  или просто ограбить -- без  всякого КГБ. Но мой "кореш"
уже тянул  меня за руку  наверх, и мне пришлось подчиниться.  Мы взбежали на
площадку второго этажа, он остановился перед  какой-то  обшарпанной  дверью,
сунул руку в свой бездонный  карман, пошарил там и выгреб мои шесть рублей и
кучу мелочи. После этого уверенно нажал кнопку звонка.
     Я взглянул на часы -- было пять утра по московскому времени.
     Шаркающие шаги прозвучали за дверью, потом женский старческий голос:
     Кто?
     Это я. Чумной!
     Чего тебе?
     Пузырь! -- сказал мой "кореш", нетерпеливо переступив с ноги на ногу.
     Дверь приоткрылась ровно  на ширину ладони,  в просвете были  видны  не
одна, а три -- на разных уровнях  -- цепочки. Чумной протянул  туда кулак со
всеми деньгами  Я удивился:  в мое  время "пузырь" стоил  всего  1  рубль 60
копеек, а  он отдает больше шести рублей.  Тем временем  дверь закрылась, за
ней послышалось бренчанье мелочи, потом голос:
     Еще сорок копеек...
     Еще сорок копеек! Быстро! -- лихорадочно сказал мне Чумной.
     Я порылся в  карманах. У  меня не было  советской мелочи, а было только
два квотера.
     Сойдет! -- сказал Чумной, выхватил из моей  ладони квотеры, сунул их  в
дверную щель и приказал: --Два стакана и закусить на валюту.
     В ответ,  через ту же  щель  в  двери, он  получил неполную поллитровую
бутылку, заткнутую тряпичной пробкой,  два граненых стакана и мокрый соленый
огурец. Внизу гулко клацнула парадная дверь.
     Шакалы идут!  Быстрей!-- Чумной опять схватил меня  за  рукав и потянул
вверх по лестнице.
     Перепрыгивая через две ступеньки,  мы  взбежали  на  шестой этаж. Снизу
были слышны шаги нескольких человек.
     Подсади! -- торопливым шепотом приказал мне Чумной и  взглядом  показал
наверх, к люку на чердак.
     Нет, я первый! -- сказал я, поняв, что он может сбежать через чердак, а
меня оставить. Он хмыкнул:
     Башка  варит! Давай! -- и  пригнулся, подставив  мне спину. Я  взлез на
него, дотянулся до крышки люка, сдвинул ее и,  напрягшись, подтянулся вверх.
-- Быстрей!  Руку! -- приказал он снизу, сунул бутылку, огурец и два стакана
в свои бездонные карманы и  протянул  мне  вверх свои руки. Снизу все  ближе
громыхали  шаги  алкашей. Лежа в какой-то  чердачной пыли, и потянул  своего
"кореша" в люк.  Он  прошаркал  ногами  по стене,  потом влез в люк, тут  же
сдвинул крышку обратно и заложил ее  толстой доской, подсунув  эту доску под
вбитые по бокам стальные скобы.
     Видал?  Моя  работа!  --  гордо  показал  он  на  эти  скобы  и  сказал
удовлетворенно:--  Все! X...  им,  шакалам!  Пошли! -- и  уверенно  повел по
темному  и пыльному чердаку  куда-то  вглубь, где  открыл дощатую дверцу  --
выход на крышу.
     Стая  сонных  голубей шумно  и  неохотно взлетела  из-под  этой дверцы,
оставив перед нами на шифере пятна жидкого помета.
     Б...! Стрелять эту  "птицу  мира"! --сказал  Чумной, перешагивая  через
помет.--Не свалишься?
     Постараюсь... --  я осторожно шел за ним, стараясь не поскользнуться на
покатой и влажной от утренней росы шиферной крыше.  Коротко глянув вперед, я
увидел,  куда  он  меня ведет  --  к крохотной  площадке  с  двумя  дюжинами
телеантенн,  похожих на вздыбленные половые щетки. Неужели они до сих пор не
имеют общих антенн?--подумал я.
     А  мой "кореш" уже уселся  на этой площадке, вытащил из  карманов  нашу
бутыль, два стакана и огурец.
     Первую без закуси! -- сказал он.
     Я кивнул.
     Тридцать  лет назад, в  Сибири, в тайге  выше  Полярного  круга геологи
--разведчики  тюменской  нефти после  целого дня работы  на  сорокаградусном
морозе поставили на стол ящик с десятью бутылками питьевого спирта и сказали
мне, двадцатилетнему: "Ну что ж, проверим тебя  на спирт!". Затем они налили
и мне и себе по полному стакану  96-процентного спирта и подожгли его в этих
стаканах.  Я  оторопел, но они  с усмешкой  показали, как надо  пить горящий
спирт -- выдохом через нос сбивать пламя, а губами пить...
     Но  то, что разлил  сейчас  по стаканам Чумной, не  было похоже  ни  на
спирт, ни на водку. Это была какая-то мутная сизая жидкость.
     Что это?-- спросил я.
     Вместо ответа он нетерпеливо опрокинул в себя  весь  стакан, я услышал,
как жидкость забулькала  в его горле.  Потом  он откинулся.  Лег на спину  и
блаженно закрыл глаза.
     Я понюхал свой стакан и посмотрел его на просвет. Это был  картофельный
самогон.
     Ты жид,  что ли? -- вдруг спросил меня сбоку Чумной. Я глянул на него и
увидел, что он смотрит на меня одним прищуренным глазом.
     Я такой же жид, как ты кацап, -- сказал я.
     Ага. Понял. Из Канады?
     Дай выпить  сначала.  Не  порть  встречу с  родиной. Я поднял стакан  и
посмотрел вниз, вокруг себя.  Было  что-то  невероятно обыденное в том,  что
меня  окружало  внизу   --  совершенно  неизменившиеся,  только  еще   более
облупленные   стены  съемочных  павильонов  киностудии   имени   Горького...
четырехэтажное здание  моего  родного Института  кинематографии,  а напротив
него,   через   улицу,  за  кирпичным  забором  с  колючей   проволокой   --
приземисто-тяжелая  коробка Института  марксизма-ленинизма...  и поливальная
машина  между ними,  на  улице  Эйзенштейна...  и первый  утренний  автобус,
остановившийся напротив ВГИКа...
     Как будто я никуда не уезжал, как будто не прошло десяти лет  и не было
в моей жизни никакой Америки.
     Я  шумно  выдохнул  родной  московский воздух  и  залпом  выпил  стакан
картофельной сивухи. Здравствуй, Россия!
     Пошла?-- спросил Чумной.
     Я послушал, как обжигающе- наждачный ком покатился в желудок. И лег  на
спину рядом с Чумным. Высокие июльские облака плыли над нами, первые блеклые
лучи  солнца освещали их с востока. Я закрыл  глаза,  чувствуя,  как  тихо и
сладко  поплыла  моя  голова. "Даже дети  мои будут скучать  по этой  земле,
--вспомнил я слова одного эмигранта. -- А внуки -- уже нет...".
     Ну чего? Еще по одной? -- предложил Чумной.
     Вон  на  той  автобусной  остановке  я  влюбился,  --  вдруг  сказал  я
расслабленно.-- Двадцать пять лет назад. С первого взгляда и -- навсегда. Ее
звали Анной.
     Так ты за ней приехал?--спросил Чумной.
     Нет.
     А зачем?
     Так...  Посмотреть,  как  вы  живете.--  X...во  живем,  скоро  воевать
будем,-- сказал  Чумной и  сел, вытащил из кармана складной нож-финку.  -- С
кем воевать?
     А сами с собой. Гражданская война у вас  будет, -- обыденно сообщил он,
разрезал на колене огурец и  разлил из бутылки еще по полстакана сивухи.-- С
начала ваших  будем резать, евреев, а  потом друг друга. Аня твоя  из  ваших
была, русская?
     Да.
     Красивая?
     Очень.
     Эх...  -- он огорченно крутнул головой.--И  почему  наши  красивые бабы
всегда с жидами?
     Я не ответил. Я сидел  и смотрел вниз, на автобусную остановку напротив
ВГИКа. 25  лет назад она вышла  из  автобуса походкой Мерилин Монро, и с тех
пор во всем,  что я  делал -- в моих фильмах  и  книгах,  -- главные героини
носят ее имя.
     Ладно, выпьем за твою Аню, -- сказал Чумной. -- Спасибо.
     Через  час я с пьяной сосредоточенностью вернулся в гостиницу, поднялся
лифтом в свой номер,  прошел  мимо спящего Макгроу прямиком в  туалет, сунул
два пальца поглубже в рот, за  язык и вырвал в унитаз всю выпитую  с  Чумным
сивуху.  Потом  прополоскал рот,  разжевал большую таблетку  "Pepta-Bismol",
закусил таблеткой  "Alka-Seltzer" и  лег спать.  Рядом, разметав  по кровати
свое двухметровое тело, храпел Макгроу.
     ...Она  вышла из автобуса походкой Мерилин Монро и пошла через  улицу к
парадному  входу нашего института. На ней было открытое желтое платье, а под
мышкой, под персиковым локтем левой руки, она несла какую-то папку. Прямые и
тонкие,  как  шелк,  русые  волосы  падали на обнаженные  плечи,  удлиняя ее
круглое лицо с зелеными глазами и полными детскими губами.
     Был  конец июня,  я  только  что защитил  диплом и  стоял на автобусной
остановке,  собираясь  ехать  на  "Мосфильм". Но автобус  ушел,  а я остался
стоять на остановке с открытым ртом, думая, что нет, так не бывает, не может
вот  так  обыденно выйти из автобуса живая  принцесса моих  детских снов  --
сказочная  Аленушка,  героиня  всех  русских  сказок,  которые я,  еврейский
вундеркинд, знал, конечно, в детстве наизусть...
     Но это было, было! Живая Аленушка плюс Наташа Ростова, плюс Белоснежка,
плюс  Татьяна  Ларина,  плюс   Красная   Шапочка,  плюс  бедная  Лиза,  плюс
Снегурочка, плюс Соня Мармеладова и так далее, и так  далее  уходила от меня
через  улицу  имени  Эйзенштейна.  И  ровно через  десять шагов должна  была
смешаться с толпой длинноногих принцесс и поблядушек, которые  именно  в это
время,  в  июне,  тысячами съезжаются в  наш  ВГИК со всей  страны в надежде
поступить на  актерский факультет и стать кинозвездами.  Наши старшекурсники
постоянно выуживали среди них самых роскошных и длинноногих див, готовых  на
все ради эфемерной  помощи этих старшекурсников на  вступительных экзаменах.
Вот и сейчас там, в этой толпе у входа во ВГИК, уже котами ходят наши армяне
с третьего курса режиссерского  факультета. Конечно, они немедленно подвалят
к "Аленушке" и...
     Я побежал через улицу, схватил ее за локоть:
     Девушка, минутку!
     Она  обратила  ко  мне  зеленые глаза, в  них  не  было  ни  испуга, ни
удивления.
     Что?
     Я... это... Я подумал...  -- замямлил  я, ощутив вдруг вату в коленках.
От полного  совпадения  этой  девушки с  идеалом моих именно детских, еще до
сексуальных снов я  теперь, вблизи  нее,  совсем потерял голову. И промямлил
самое банальное: -- Я только что защитил диплом  режиссера. Может быть,  вам
нужна помощь для актерского показа?
     Спасибо. Но я не поступаю на актерский факультет.
     А на какой же?--изумился я.
     На  редакторский.  Видите ли,  мне уже девятнадцать лет, а на актерский
берут только до восемнадцати.
     Понятно... -- смешался я.  И поскольку  сказать мне было больше нечего,
промямлил тупо: --Тогда это... Извините... Всего хорошего...
     Подождите! -- вдруг сказала она.-- А как вас зовут?
     Вадим,  --  вспыхнул  я.  --  Вадим  Плоткин.  --  И,  зная,  что  всех
иногородних  абитуриенток  поселяют  на  первых  двух  этажах  нашей общаги,
добавил: -- Я живу в общежитии, комната 401. А вы? Вы откуда приехали?
     Ниоткуда.  Я москвичка. Мне  кажется, вы  сейчас  пропустите  и  второй
автобус. Меня зовут Анной. Анна Муравина. Вы будете за  меня болеть? -- в ее
зеленых глазах было все  -- и веселое девичье кокетство, и  вызов,  и  страх
абитуриентки, и летняя  истома ее персикового тела,  и спокойная уверенность
неотразимо красивой женщины.
     От этой смеси  мои  ноги  стали  ватными  до ступней,  а руки  и  живот
покрылись гусиной кожей.
     Конечно! -- сказал я замерзшим голосом. -- Когда у вас первый экзамен?
     Через две недели, русская литература. Вы придете?
     Обязательно! Спасибо! -- выкрикнул я и в панике от  ее  русалочьих глаз
убежал к подходившему автобусу...
     Как будто  можно сбежать от судьбы!  За 25 последующих  лет я сбегал от
Анны  десятки раз -- к другим женщинам,  в другие города и даже  Америку. Но
вот я опять в  России  -- и  кто же мне снится в первую ночь,  едва я закрыл
глаза?

     ...Я  лежал  на  своей койке  в пустой комнате студенческого общежития,
выцарапывал из стены известку, жевал  ее и  думал  о том, какой я дебил. Вот
уже  неделю  я  каждый  день  хожу  во  ВГИК,  проверяю  списки абитуриентов
редакторского  факультета,  но  нет  в  этих списках никакой Муравиной! А я,
кретин) даже не  спросил ее телефон'! Ну разве  из такого тюфяка может выйти
режиссер? Встретил женщину своей  жизни и  тут же  бежал,  даже  не  взяв ее
телефон!  А  из восемнадцати Муравиных, указанных  в  московском  телефонном
справочнике, восемь номеров не отвечают, а десять послали меня к чертям. Как
же мне  найти ее? На  редакторский факультет  ВГИКа принимают, как известно,
только детей  нашей кремлевской элиты, так неужели она  из них и телефон  ее
папаши засекречен?
     Лежа у открытого окна, я в отчаянии грыз выцарапанную из стены известку
и материл себя как мог. Кто-то постучал в дверь, я не  ответил -- пошли  они
асе, я не хочу никого видеть, я хочу сдохнуть!
     Дверь со  скрипом открылась, я уже  собрался встретить матом  очередную
просьбу соседей о соли, чае или спичках, но первое же слово комом застряло у
меня в горле.
     В открытой  двери стояла  Анна.  Солнце --  било через окно прямо  ей в
глаза, она близоруко прищурилась:
     Извините, здесь живет Вадим Плоткин?
     Она пришла -- ко мне???! Я сел, поперхнулся:
     Да... Ззз- за- заходите...
     Ой, это вы! Я не вижу против солнца! Вы предлагали мне помощь,  вот я и
пришла. У меня через неделю экзамен по литературе, и я подумала...
     И всю неделю до ее экзамена мы ходили с  ней по Москве, и я рассказывал
ей  историю  русской литературы. Пушкин и Лермонтов, Толстой и  Достоевский,
Гоголь  и  Салтыков-  Щедрин, Фет  и  Тютчев, Кольцов  и Некрасов, Надсон  и
Бальмонт,  Маяковский  и Хлебников,  Пастернак  и  Платонов,  Мандельштам  и
Ахматова...--  все  классики  русской  литературы шли  за нами по набережным
Москвы-реки,  по Чистым прудам и по Гоголевскому  бульвару. Я тащил их через
всю Москву без устали, как  бурлак,  я потрошил их произведения, я сталкивал
их  с царями и революционерами, я  цитировал их наизусть  целыми кварталами,
проспектами и  бульварами. При этом контраст между юной и царственно-русской
красотой  Ани  и  моим  нищенским еврейским видом был такой-то  я  постоянно
наталкивался на выражение шока в лицах прохожих. Но  чем голодней становился
к концу дня мой желудок, тем ярче и вдохновенней разгорались мои лекции...
     Через  неделю на письменном экзамене по русской литературе Аня получила
двойку. Оказалось, она не  в ладах с правописанием и сделала в своей  работе
больше сорока грамматических ошибок.
     Но мы продолжали встречаться. Я приходил на эти  свидания пешком, а она
приезжала на такси, и  после  нескольких часов прогулки она словно ненароком
заводила меня в какое-нибудь модное  кафе или ресторан и  заказывала сациви,
шашлыки,  "Цинандали". То, что платила  она, а не я, убивало меня!  Откуда у
нее деньги? Я уже знал, что она  была год  замужем за известным  актером,  а
теперь разводится с ним,  живет у матери в рабочем районе на окраине Москвы,
и рой сынков партийной элиты чуть не каждый день появляется под ее окнами на
"мерседесах" и "Жигулях". И я подозревал, что деньги, которые она тратила на
меня в ресторанах,--от них. А эти ребята даром не платят...
     Потому  после  каждого  нашего свидания я переставал  звонить  ей --  я
пробовал  вырвать ее  из своей души.  Обычно эта  бессонная  и кровавая, как
аборт, работа  продолжалась  неделю, а потом,  не выдержав, я говорил  себе:
"Ладно, позвони ей!  Позвони  и ты увидишь, что ее нет дома, что  она уехала
кутить на какую-нибудь правительственную дачу!". Но  она оказывалась дома, и
мы снова  встречались.  И как  я ни отказывался,  опять попадали  в ресторан
"Метрополь" или "Националь", и  она опять тратила на  меня за вечер столько,
сколько средний рабочий зарабатывает за две недели.
     В конце концов я принял соломоново решение:  я позвонил ей в субботу, в
11.30  вечера,  твердо рассчитывая не  застать  ее дома. А когда  она  сонно
ответила  на звонок,  я  сказал, что  должен  видеть  ее  немедленно.  И  не
где-нибудь, а  в центре Москвы.  Мой расчет был  прост:  если  у нее  ночует
мужчина, она ни  за  что не  приедет  из пригорода в центр, это почти час на
метро.
     Но она  приехала. И  тогда, в  час ночи, сидя на скамейке перед Большим
театром, я сказал:
     Я не могу без тебя  жить, и я не  могу сейчас сделать тебе предложение,
потому  что я  нищий  и  безработный.  Но  дай мне полгода! Обещай,  что  за
следующие  шесть  месяцев ты  не  выйдешь замуж! Можешь  делать, что хочешь,
можешь встречаться, с кем хочешь, -- я не буду тебе  ни  звонить, ни мешать.
Но дай мне эти полгода! Я должен знать, что, если я за эти. полгода пробьюсь
в кино, ты еще будешь свободна! Я люблю тебя!
     Хорошо,  Вадим,  --  сказала она, зябко кутаясь в  какую-то кофточку от
сырости той  сентябрьской ночи. -- Если ты хочешь, я могу подождать полгода.
Но почему мы должны были встретиться сейчас, срочно?
     Потому что  я схожу  с ума!  Ты мешаешь  мне  жить, ходить  по студиям,
драться за свое кино. Я дошел до ручки!
     Но ты же сам  не звонишь неделями,  а  теперь  собираешься  не  звонить
полгода!
     Это разные вещи! Если я буду знать, что ты меня ждешь, я за эти полгода
стены пробью! --Хорошо, Вадя. Я буду ждать тебя.
     Я стремительно встал со скамьи:
     Спасибо! Пока!
     Подожди! У тебя хоть есть деньги на метро?
     Это неважно! Я не возьму у тебя ни копейки! Я дойду пешком! Пока!
     Идиот! Стой!  Ты какой-то безумный! Все-таки я теперь в каком-то смысле
твоя невеста... -- и она поцеловала меня прямо в губы.
     Это был наш первый, 25 лет назад, поцелуй, но я помню его до сих пор --
он был головокружительней даже той минуты,  когда меня, 17-летнего,  сделала
мужчиной  моя  30-летняя соседка. И вообще, хотя мы с  Анной встречались уже
два месяца, я только в этот миг впервые прикоснулся к Ане физически, впервые
ощутил пьянящую глубину ее губ, упругость ее груди и байковой тепло ее тела.
     Но я оторвал ее от себя -- мне  уже некогда было цело-  Ѕ ваться даже с
ней! Теперь,  как боксер перед выходом  на  ринг,  я уже  весь  был поглощен
предстоящей схваткой с хозяевами советского кинематографа. И, помню, я бегом
побежал по  ночной  Москве в  общежитие,  неся Анин  поцелуй, как  орден,  и
досадуя  лишь на  то, что рабочий день  на киностудиях начнется только через
несколько часов...
     Я позвонил ей почти через год -- в  день своего рождения и через неделю
после того, как запустился со своим первым фильмом "Юнга торпедного катера".
Я позвонил ей в семь утра, потому что  уже в  10.30  я должен  был улететь в
Мурманск  на  выбор  места  натурных съемок. Это  был  совершенно формальный
звонок --  я был уверен, что даже  если  Аня не  вышла замуж, она  уже давно
забыла идиота,  который  взял с  нее слово  ждать его полгода, а сам даже не
позвонил. Но раньше я позвонить не мог -- еще неделю назад, до запуска моего
фильма я был никто.
     Алло..  -- сказал в трубке ее заспанный голос, от которого мои ноги тут
же стали ватными.
     К-хм... Это Вадим... -- произнес я враз осипшим голосом.
     Ваденька! -- воскликнула она. -- С днем рождения! Где ты?
     Откуда, ты знаешь про мой день рождения?
     Я помню. Откуда ты звонишь?
     Из  гостиницы "Армения".  Через три  часа я  улетаю в Мурманск на выбор
натуры. Я запустился с фильмом..
     Можно, я тебя провожу?
     А ты... ты еще свободна? -- спросил я без дыхания.
     В каком ты номере? -- сказала она.
     В двадцать восьмом.
     Я приеду через сорок минут. Мы успеем позавтракать вместе, не завтракай
без меня!  -- И она положила трубку Вы можете представить, что со мной было,
пока  я  ее  ждал? Через  час она  вошла  в  номер, близоруко  щурясь своими
зелеными глазами юной русалки, и вручила мне, ошеломленному, огромную охапку
алых роз и бутылку шампанского.  И заняв таким образом мои обе руки, шагнула
ко мне вплотную, обняла и поцеловала в губы.
     Это был  наш второй,  24  года назад,  поцелуй, но я и его помню до сих
пор. Потому что это был  поцелуй не только любимой женщины,  но и... матери.
Да, именно в Ане сошлось для меня  все: и мальчишеский идеал женской красоты
и мгновенно  удовлетворенный  Эдипов  комплекс.  Помню, как от этого поцелуя
что-то опустилось во мне, освободилось  внутри.  Словно  все свои  28 лет до
этой  минуты  я  простоял  по  бтойке "смирно",  а  теперь  получил  команду
"Вольно!".  Но  пока  я,  растопырив  руки, истуканом  стоял  передней,  как
Соломенное  пугало перед  Волшебником Изумрудного  города,  она вдруг  одним
движением сбросила с  себя платье, а  в следующее  мгновенье  мы уже были  в
постели.  И  там,  на  гостиничной  кровати  в  Столешниковом  переулке,  на
простынях  с  жирными фиолетовыми штемпелями "Гостиница  АРМЕНИЯ, Управление
бытового  обслуживания  Мосгорисполкома",  ваш покорный слуга убедился,  что
Анна была действительно женщиной всей его жизни -- самой  волшебной из всех,
которые были  у него и до и после нее. От ее груди так пахло  теплом и уютом
моей  матери, что я мгновенно  превращался в младенца,  чмокающего губами, и
одновременно  дикая вспышка  желания  аркой  вздымала  мой  позвоночник, как
цунами  вздымает  морскую волну. Я  зарывался  в ее тонкие  русые волосы,  я
метался по ее телу  и  сатанел  от бешеного желания иметь ее  всю,  целиком,
сразу  и  везде  --  ее шею с  завитками русых  волос, ее персиковые  плечи,
высокую грудь, живот, бедра, мягкие коленки и даже ступни ее ног!
     Так щенок, привезенный из городской квартиры в весенний лес, мечется по
лесной опушке, шалея  от  сотни оглушающих запахов  и соблазнов охоты, гона,
страсти. И так моя пятилетняя дочь  Хана  лихорадочно мечется по Toys Are Us
хватая с полок игрушки...
     А  Аня, успокаивая меня и одновременно  возбуждая до защемления сердца,
мягко сползла по  мне вниз, целуя мою шею, грудь, живот. И  когда ее теплые,
мягкие,  материнские  губы   коснулись  моего  изнемогающего  от  напряжения
памятника космонавтам -- о Господи! О-о-о-о...

     Я проснулся. Я проснулся от того, что кончил в этом прекрасном сне. Еще
с  минуту  я  полежал  во  дреме,  не  желая  расставаться  с ее  губками  и
возвращаться из той блаженной постели в реальный день. Но странная солнечная
тишина вокруг заставила меня вспомнить, что я--в Москве! В Москве!!! На 22-м
этаже гостиницы "Космос"!
     От этой мысли я рывком сел  на кровати  и  взглянул на часы. Было 11.35
утра,  кровать  Макгроу,  моего  соседа  по   комнате,   была  пуста.  Да  и
немудрено--ведь   на  10   утра  был  назначей  брифинг  нашей  делегации  у
американского  посла  Мэтлока,  а  на  12.00  -- встреча  с генералом  КГБ в
конференц-холле Агентства  Печати Новости. Брифинг  у посла  я проспал, а до
встречи с  генералом оставалось всего  25 минут. Я  выпрыгнул из  кровати  в
ванную,  швырнул свои липко-грешные трусы в мусорную урну и стал под душ. Но
даже горячий душ  далеко не сразу  смыл с меня мой первый московский  сон. А
точнее  -- даже стоя под душем и смывая с  себя следы этого грешного сна,  я
продолжал вспоминать тот день и вечер в октябре 1965 года...

     ...Да,  от  прикосновения к Ане  --  даже к ее  ресницам!--я  вспыхивал
желанием, как сухая солома вспыхивает  от первой  же искры. И после  первого
акта любви я прямо из постели позвонил в "Аэрофлот" и аннулировал свой вылет
в Мурманск, А положив трубку, я уже был готов ко второму акту. После второго
акта я  позвонил своему кинооператору и  сказал,  чтобы он и художник фильма
летели в Мурманск без меня.  И, положив трубку, я был  уже  готов к третьему
акту.  А  после  третьего  акта  она  позвонила знаменитому  художнику  Илье
Глазунову, который, оказывается,  писал ее портрет, и пригласила его на нашу
свадьбу. А когда она  положила трубку, я уже был  готов к четвертому акту. А
после  четвертого  акта  она  позвонила  знаменитому  кинорежиссеру  Марлену
Хуциеву и тоже пригласила  его на нашу свадьбу. А когда она положила трубку,
я уже был готов к следующему акту. А после него...
     Короче, это продолжалось до вечера--non-stop. А вечером мы пошли кутить
по московским ресторанам, отмечая нашу помолвку. Теперь у меня были  деньги,
ведь я получил  гонорар за сценарий "Юнга  торпедного  катера" -- аж  четыре
тысячи рублей! Но  куда  бы мы ни пришли, я видел шок в глазах окружающих --
никто не  понимал,  как эта русская  царевна может  быть  с  таким еврейским
пигмеем. В Баре Дома журналистов два  молодых поляка открыто пялились на нас
и даже делали Анне недвусмысленные знаки. Я уже собрался дать им по роже, но
Аня сказала:
     Вадя, подожди!
     И повернулась к полякам:
     Шляхта хочет купить себе красивую русскую девочку? Правда, паны?
     Они оба с готовностью улыбнулись сальными улыбками.
     А паны мають гроши? -- спросила она.
     О, конечно,--  и оба  поляка  быстро  достали  из  карманов  бумажники,
набитые советскими и польскими деньгами.
     Ну-ка, ну-ка! Дайте я посчитаю, хватит ли у вас денег на такую девочку!
-- потребовала  она  деньги. Поляки,  чувствуя на  себе  взгляды  окружающих
журналистов, неохотно вручили ей деньги.
     Аня сложила вместе  две пачки их  денег  и небрежно пролистнула их, как
колоду карт.
     И это все?  Да вы  же  нищие! Русские девочки  стоят  дороже! -- и  она
швырнула все деньги на пол, прямо к их ногам.
     И пока поляки, красные  от унижения и бешенства,  собирали с  пола (вои
десятки и двадцатипятирублевки, она сказала:
     Вадя, напои их, пожалуйста! Я хочу, чтоб они были пьяные!
     Я напоил поляков армянским коньяком, а потом -- уже в баре Дома кино --
я  поил коньяком каких-то французов,  а затем  --  в 63.16 Дома художника --
каких-то грузин и немцев... И только после всего  этого  мы с ней приехали в
гостиницу "Армения" -- далеко за полночь. Я сунул швейцару десятку, и он без
звук" открыл  нам парадную дверь. Мы  поднялись  на второй этаж, Там  сидела
ночная  дежурная лет тридцати и с халой на голове,  в ее обязанности входило
следить,  чтобы  ни одна  дама  не  оставалась  в  гостиничных номерах после
одиннадцати  вечера. Но не успела  она и рта открыть, как я положил пери ней
двадцать  пять рублей, и она  тут  же  вручила мне  ключ  от  номера  и  еще
спросила, не нужно ли нам чаю или кофе. Но нам нужна была только постель. Мы
вошли в номер и бросились раздевать  друг друга -- я срывал  с  Ани платье и
лифчик,  a oна,  хохоча, стаскивала с меня брюки и трусы,  которые никак  не
снимались,  потому  что  мешал  мой вздыбленный  памятник  космонавтам.  Но,
наконец, она справилась с моими трусами и  опустилась передо мной на колени.
И, держа этот памятник двумя руками, вдруг сказала с болью, как выдохнула:
     И все-то у вас получается! И кино, и бабы!
     У кого -- у "вас"? -- спросил я в недоумении.
     Ну у вас, евреев!..  -- И она  приблизила к моей "мечте импотента" свои
алые, теплые, мягкие губы. Я отстранился.
     Подожди! Ты что -- антисемитка?
     Не отвечая, она обняла мои колени и потянула к себе. Но я резко схватил
ее под мышки, поднял с пола и заглянул в ее пьяные зеленые глаза.
     Ты антисемитка? Отвечай.
     Какая тебе разница? -- ответила она устало. -- Я твоя жена.
     Нет,-- сказал я, чувствуя, как стремительно тает моя "мечта импотента".
-- Мою мать звали Ханой, и мою дочь будут звать только Ханой и  никак иначе!
Ты родишь мне Хану?
     Она  усмехнулась,  и это  была плохая  улыбка. Это была ужасная улыбка,
которая решила все в нашей жизни.
     Ты еще Хайма у меня попроси, Вадя. Или Абрама... -- сказала она.
     Я молчал. Я смотрел на нее в ужасе и молчал.
     Не будь идиотом, Вадя,-- сказала она.-- Мои предки -- кубанские казаки.
Если я рожу Хану или Абрама, они перевернутся в гробах.
     Я повернулся к ночному окну и прижался горячим лбом к холодному стеклу.
Освещенный единственным уличным фонарем. Столешников переулок был совершенно
пуст. И  точно такая  же пустота вдруг охватила меня. Мою мать звали  Ханой,
моего отца -- Хаймом, а женщина всей моей жизни оказалась антисемиткой. И ее
предки наверняка резали на Кубани моих предков...
     Одевайся,-- сказал я, не поворачиваясь.-- Я отвезу тебя домой.
     Дурында, иди сюда!-- она легла на кровать совершенно голая и уверенная,
что стоит мне  прикоснуться  к  ней,  как  моя копия  памятника  космонавтам
взметнется выше оригинала.
     Я не хочу тебя. Я жид.
     Еще как  хочешь!-- отозвалась она с усмешкой.-- Ты известку жрал -- так
хотел меня! Иди же сюда, дурында, иди! -- и она похлопала ладонью по постели
рядом  с  собой  --  так  домашнему псу милостиво предлагают  место  рядом с
хозяйкой.
     Я отрицательно покачал головой:
     Я люблю тебя, да. Но -- я -- тебя -- не -- хочу!..
     Ложись,--  попросила она.-- Я сделаю тебе так хорошо, что ты забудешь и
мать,  и  дочь.  Я  ведь женщина  всей твоей жизни, запомни  это.  И  ты мой
мужчина. Иди сюда.
     Я смотрел  на нее, стоя у окна.  Уличный фонарь  освещал ее  прекрасное
тело с молодой грудью, лирой живота и льняным пушком на лобке. И я знал, что
она действительно  может  заставить  меня  забыть  и мать,  и  отца,  и всех
предков, и  будущих детей.  Но именно  это наваждение  я должен  был  теперь
разрушить, немедленно разрушить, сию минуту!
     Я снял  рубашку и голый лег возле  нее на  кровать. Мое  плечо,  рука и
бедро немедленно ощутили пьянящее, сатанинское тепло ее тела.  Но я приказал
себе умереть, я усилием воли остановил свой пульс и убил  все жизненные соки
своего тела.
     Не поворачивая  ко мне головы,  она ждала  Потом, минут через  пять, ее
рука осторожно  коснулась  моего тела, паха  и  замерла  на нем в изумлении,
потому что там не было жизни. Никакой жизни.
     Можно ли оскорбить  женщину сильней? Господи, с тех пор прошло четверть
столетия, но я с поразительной ясностью помню те томительные  пять,  десять,
пятнадцать минут, которые решили всю нашу жизнь. Мы лежали друг подле друга,
затаив дыхание, как звери в засаде, голые и напряженные выжиданием. Кажется,
даже наши сердца прекратили стучать... Да, если. бы мне пришлось снимать эту
сцену в кино,  я бы и сегодня показал актерам  каждое движение и даже каждый
шорох ресниц.
     Через пятнадцать минут Аня молча встала с постели и принялась медленно,
очень медленно надевать чулки. Конечно,  она еще  ждала, что я наброшусь  на
нее сзади -- ее спина, бедро, грудь, вытянутая нога, золотой пух на лобке --
все  в  эту минуту было и вызовом,  и призывом. Но  я  быстро  оделся  и  по
телефону  вызвал  такси.  Потом сбросил все свои  вещи  в дорожную  сумку  и
позвонил  в  аэропорт. Диспетчер аэропорта сказала,  что  первый самолет  на
Мурманск уходит в пять утра. Я попросил оставить мне место.
     На  улице под окнами гостиницы  остановилось такси. Я  взял свою сумку,
подошел к двери и повернул ключ.
     Розы, которые Аня подарила в то утро, остались на столе, в графине. А я
открыл дверь и чуть отступил, жестом пропуская  Анну вперед.  И тут я увидел
ее глаза.
     Она стояла перед распахнутой дверью, но ее глаза все еще не верили, что
я, еврейский Квазимодо,  показываю ей на дверь. Ей, из-за которой я известку
жрал!
     Презрительно усмехнувшись, она  вышла из комнаты  и  пошла  по коридору
такой походкой, которой можно вылечить даже безнадежных импотентов.  Я вышел
за ней с сумкой в руке и наткнулся на изумленный взгляд дежурной по этажу. Я
положил перед ней ключ от номера и сказал:
     Я уезжаю. Всего хорошего.
     Ты с ума сошел? -- вдруг  выкрикнула  эта  дежурная каким-то задушенным
голосом.
     Почему? -- удивился я.
     Такую девчонку -- отпустить? Среди ночи?!!
     Я не ответил, пошел к лестнице и услышал у себя за спиной:
     Жиды!  Что  они понимают  в  бабах! "Дура!"  --  подумал  я,  вышел  из
гостиницы и открыл перед Анной дверцу такси.
     Потом сказал водителю:
     Сначала на Кабельные улицы, потом во Внуково в аэропорт.
     И через двадцать минут я высадил Анну на  Второй Кабельной улице, перед
старым двухэтажным  домом номер 28,  в котором жила  ее мать. А через час --
улетел в Мурманск. Уверенный, что улетаю от Ани навсегда.


        12

     Когда  в  гостинице "Космос" я вышел из  номера,  до  пресс-конференции
генерала КГБ оставалось шестнадцать  минут.  Я с  нетерпением ждал лифта, но
первая кабина  оказалась  занята  какими-то ремонтными рабочими,  вторая  --
забита пассажирами  так, что и  ладонь  не вставить, а в третью, забитую еще
больше второй, я уже ринулся не глядя, только крикнул на двух языках:
     Everybody  --  breeze  out!  Всем  сделать  выдох!  В  вестибюле,  едва
вывалившись из лифта, я лицом к лицу столкнулся с нашей миниатюрной японкой.
     О,  Vadim! --  обрадовалась  она.  --  Я  так  рада  вас  встретить!  Я
пропустила  автобус!  Пока  я  искала,  где  дают   завтрак,  все  уехали  в
американское посольство, и я не знаю, куда ехать. Я же не говорю по-русски..
     O'key! -- прервал я ее. -- Let's go! Взяв ее за руку, я плечом врезался
в толпу, заполнявшую вестибюль так же плотно, как в часы пик заполнен вокзал
Гранд-Централ  в  Нью-Йорке.  Боже,  кого здесь  только не  было! Афганцы  в
чалмах,  австрийцы  в  тирольских шляпах, стильные  итальянские  бизнесмены,
африканцы  в  платьях,  раскосые  монголы,  русские спекулянты, гэбэшники  в
штатском  и  милиционеры  с  востока,  делегация рязанских ткачих  в  жутких
платьях  еще   сталинской   эпохи,   старые  русские  эмигранты  из  Канады,
дети-инвалиды из Чернобыля,  делегация  сестер-католичек  из  ФРГ,  беженцы-
месхи из Ферганы...
     И над  всей этой толпой плыли,  сталкивались  и  смешивались  в  единый
вокзальный  гул  мегафонные  голоса  гидов,  орущих своим  группам на разных
языках:
     --Дети Чернобыля! Не  расползайтесь! Автобус  в  больницу отходит через
пять минут! --Mister Krugly from Australia!.. --Экскурсия в Кремль!..
     Представители бастующих шахтеров Воркуты! Подойдите к администратору!..
     Крепко держа японку  за руку, я пропорол этот базар плечом и вытащил ее
на  улицу, как  игла  вытаскивает нитку из плотной ткани. У подъезда  к  нам
тотчас ринулась ватага таксистов:
     Taxi? Please, taxi!
     Сколько до центра? -- спросил я по-русски.
     Они тут же остыли, но, глядя на японку, сказали нагло:
     Двадцать долларов!
     Че-го? -- протянул я возмущенно, поскольку хорошо помнил, что отсюда до
центра должно быть не дороже трех рублей.
     Но японка, уловив слово "доллар", уже полезла в свою сумочку!
     Vadim,  I  have money [Вадим, у меня есть деньги]... И  в туже  секунду
маленькая, но стремительная, как праща, фигурка мелькнула мимо  нее, вырвала
сумочку и помчалась вперед без оглядки, как в спринте.
     Стой! -- я рванулся следом, но мальчишка на ходу бросил  сумочку своему
приятелю, который, оказывается, бежал  параллельным курсом. Я  резко свернул
за тем, но он бежал явно  быстрей меня, да и утренний самогон  сказывался на
моей скорости. Расстояние между мной и юными ворами неумолимо увеличивалось,
и они уже  вот-вот должны были свернуть за угол,  когда меня  вдруг обогнала
высокая  спортивная фигура в белой  теннисной рубашке. Буквально в несколько
мгновений этот теннисист  догнал мальчишек, одним ударом  сбил с ног заднего
пацана, а ногой  уже достал второго в спину и тут же влепил ему безжалостную
пудовую оплеуху. А потом...
     Я никогда не видел, чтобы так остервенело били подростков -- пусть даже
уличных воров. Эти двое  тринадцатилетних  мальчишек только закрывали головы
руками и  уползали по  грязному асфальту, а наш спаситель бил их ногами,  не
давая подняться. Стоило  одному мальчишке  встать  на четвереньки, как  этот
спортсмен  опрокидывал  его ударом кулака или ноги, словно  щенка. И бил без
разбора -- по головам, по почкам, по ребрам...
     Хватит! Кончай! Стоп!--закричала ему, подбегая.
     Но это  не помогало, он продолжал бить их с  остервенелостью безумца. Я
схватил его за плечо и закричал по-английски:
     Enough! Enough!
     Let them  go! Let  them go [Оставьте  их]! -- кричала у  меня за спиной
испуганная японка.
     Спортсмен оставил окровавленных мальчишек, повернулся к нам и, не глядя
на меня, протянул японке ее сумочку.
     Пожалуйста, -- сказал он ей по-русски.-- Извините...
     Спасибо, -- я взял у него сумочку и тут же подхватил японку под локоть,
потому  что  на  ее  мертвенно-белом  личике  были  теперь только  глаза  --
расширенные до смертельного ужаса.
     You  are an animal! Animal [Вы зверь!  Животное]! -- задушенным голосом
выкрикнула она спортсмену.
     И потянулась за своей сумочкой:
     I wanna give them my money [Я хочу дать им денег].
     Извините...  --  твердил ей спортсмен по-русски, на  вид ему  было  лет
двадцать пять, не больше.
     Я хотел  увести японку  прочь, но  она выхватила у меня сумочку и стала
открывать ее дрожащими от истерики руками: -- I wanna give them money!
     Я  ничего оттуда не взял,  клянусь!  -- испуганно  сказал ей  спортсмен
по-русски, и я понял, что они никогда не поймут друг друга.
     Let's go [Пошли]! -- сказал я японке, но она выхватила из сумочки пачку
долларов и дернулась к окровавленным и уползающим по тротуару подросткам.
     И тогда  я просто  схватил ее в обхват, оторвал от земли и понес  через
проспект Мира  к стоянке такси. Но японка болтала в воздухе ногами и кричала
мне в истерике:
     Put me down!  I wanna give them  money! Put  me down [Отпустите меня! Я
хочу дать им денег! Отпустите меня]!!!
     Какая-то машина взвизгнула тормозами буквально в метре от нас,  за  ней
загудел  автобус и весь поток нетерпеливых  московских машин.  А  от станции
метро на нас зырились два ряда кавказских спекулянтов цветами,  таксишники и
какие-то тетки с плакатами "Долой КПСС!" и "Руки прочь от Гдляна и Иванова".
А японка продолжала болтать в воздухе ногами и кричать:
     I wanna give  them  money! Put me  down!!!  -- Shut  up [Заткнись]!  --
рявкнул я на нее, и она замолкла.
     Я поставил ее у такси, придерживая  одной рукой, а второй рукой  открыл
дверцу машины и буквально  швырнул японку на заднее сиденье. Потом сел рядом
с ней, сказал шоферу по-русски:
     Поехали!
     Куда?-- спросил он лениво.
     В центр, в АПН.
     А сколько заплатишь?
     Десятку.
     Мало,-- сказал он.
     И пачку "Мальборо".
     Вот это разговор! -- он сразу ожил и включил двигатель.
     Я повернулся к японке:
     Никогда не открывай сумочку на улице! Понятно?
     И вдруг она разрыдалась:
     I'm sorry! I'm sorry! Excuse me, Vadim!..
     All right, all right... -- смягчился  я. --  I've never seen  a furious
Japanese woman.  It  was quite interesting [Я  никогда  не  видел взбешенной
японской женщины. Это было любопытно].
     Но зачем он так зверски избивал их? Зачем?
     Я думаю он гэбэшник.
     Правда???... Следит за мной или за тобой?
     Этого я не знаю. Может быть, за нами обоими...
     КГБ! Конечно, КГБ!  -- вдруг по-русски сказал спереди водитель, видимо,
уловив в нашем разговоре знакомое слово "КГБ".
     Я опять обратил внимание, на какой бешеной скорости --  вдвое  превышая
московский лимит -- мы несемся по проспекту Мира. И еще -- с какой наглостью
тут водят машины: подрезая друг  друга без  всякого  сигнала, обгоняя, резко
виляя из  . стороны в сторону и просто врезаясь в  поток. Только  в  странах
третьего мира, да еще в Бостоне, знаменитом своей бескультурной ездой, можно
встретить таких водителей.
     Но я  не стал обсуждать с  шофером ни его езду, ни эпизод с  гэбэшником
возле  гостиницы  "Космос".  Потому  что  как  минимум  половина  московских
таксистов  -- тоже стукачи  КГБ.  Я только невольно оглянулся назад, впервые
ощутив  странное  чувство  незримой слежки. Вчера вечером  нас без  проверки
пропустили в таможне, сегодня этот "спортсмен" избил мальчишек, которые  нас
обокрали, и еще извинялся за их воровство...
     Но никакого "хвоста" за  нами  я не обнаружил, да и вряд  ли можно было
угнаться за этим сумасшедшим московским водителем.
     Как тебя зовут?--спросил я у японки.
     Michiko, -- сказала она. -- Я уже говорила тебе свое имя в  Вене, но ты
забыл. Я Мичико Катояма.
     Тут, перед Колхозной площадью, водитель вдруг резко нажал на тормоза  и
грязно выругался.
     В чем дело? -- спросил я, но уже и сам увидел, в чем дело.
     Впереди  вся  Колхозная  площадь   была   запружена  народом,  там  над
гигантской толпой гремели мегафонные голоса ораторов и .трепыхались  плакаты
и  транспаранты:  "ВСЯ  ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!",  "ДОЛОЙ  КГБ!", "КОГДА  МЫ ДОГОНИМ
АФРИКУ ПО МЯСУ?", "СВОБОДУ ЭСТОНИИ!" и т.п. Я жадно вчитывался в эти надписи
-- такой Москвы я не видел никогда.
     Опять  митинг!--  недовольно  сказал  водитель такси, вертя  головой  в
поисках   объезда.--  Надоели!  Ездить  невозможно!  И  свернул  направо,  в
переулок.


        13

     Штаб-квартира Агентства Печати Новости находится в самом центре Москвы,
на Садовом кольце, всего в нескольких кварталах от американского посольства.
Я  помню,  как  это Агентство образовалось. Было  самое  начало шестидесятых
годов, когда Хрущев принялся оснащать Кубу ракетами, имея в виду не  столько
завоевание США,  сколько  подчинение своему влиянию всего  южноамериканского
континента. Одновременно Кремль  начал  заигрывать  с арабскими  странами  и
Африкой, и  для  осуществления всей этой операции  по глобальному расширению
своего  влияния  Москве  срочно  понадобилась  система  по  промывке  мозгов
южноамериканским,  африканским и азиатским народам.  Одной  из  частей такой
системы стал Московский  университет Дружбы  Народов имени Патриса  Лумумбы,
куда  заманивали  молодежь  со всего мира,  чтобы  воспитать из них  будущих
руководителей прокоммунистических переворотов. А еще одну машину по промывке
мозгов -- Агентство  Печати Новости -- создали якобы на средства Комитета по
защите  мира  и других буферных кремлевских  "общественных" организаций.  На
самом  же  деле  АПН  напрямую  подчинялось  серому  кремлевскому  кардиналу
идеологии Михаилу Суслову  и  с  первых дней  своего  существования получило
прямой выход к кремлевским фондам на  финскую бумагу, полиграфическую базу в
Лейпциге,  ГДР,  неограниченный  бюджет  и,  конечно,  спецпайки  для  своих
сотрудников. А также роскошный  старинный особняк в самом центре Москвы,  на
Пушкинской площади, рядом с редакцией газеты "Известия"
     Я был в это время студентом киноинститута и к своей скудной 22-рублевой
месячной стипендии подрабатывал писанием статей в московские газеты.  Помню,
в то лето среди нашего брата журналиста стремительно разнесся слух, будто на
Пушкинской  площади открылась замечательная новая "кормушка"--АПН, где,  как
мне сказали,  платят совершенно фантастическое гонорары -- по десять  рублей
за страницу! И вот  буквально через месяц  после открытия АПН я пришел в это
светло-желтое старинное здание, и первое,  что меня там  поразило, -- обилие
роскошных  молодых  девок в  импортных  джинсах  и  французской косметике. С
ужасно  творческим видом  они  сидели  во всех кабинетах  над  пишмашинками,
деловито  пробегали  по коридорам с оттисками  свежих журнальных полос, пили
настоящий колумбийский кофе в служебном буфете и  курили только "Мальборо" и
западногерманские   сигареты   "Astor".   Среди   них   степенной   походкой
руководителей   расхаживали  молодые  мужчины  с  фигурами  теннисистов,   в
импортных костюмах и французских галстуках. Таких "фирменных"  журналистов я
не видел даже в  иностранном  отделе "Правды" и "Комсомолки",  разве  только
Мэлор Стуруа, корреспондент "Известий" по США, мог  тягаться  с ними в шике.
Но Стуруа был известным журналистом, а кто эти?
     Впрочем, стоило мне взглянуть на дверные таблички их кабинетов, как все
стало  ясно.  Потому что  каждая фамилия на  этих табличках гойорила сама за
себя  --  это были дети, племянники  и  племянницы самой  высокопоставленной
кремлевской  элиты и советской дипломатуры. О, конечно, каждый из них кончил
или  Московский институт  международных отношений  или Институт  иностранных
языков,  а то  и вовсе получил образование в  Гарварде  или  Сорбонне. И они
знали иностранные  языки  --  так кому же, как  не им,  наследникам основных
держателей  акций  советской   империи,   было  пропагандировать  прекрасный
советский образ жизни?
     Поскольку  в  то время  мои  статьи  уже  довольно  часто  появлялись в
московских газетах и журналах, меня принял сам заведующий латиноамериканским
отделом -- тоже молодой подтянутый теннисист.
     Мы выпускаем  вот такие журналы! --  гордо сказал  он и веером рассыпал
передо мной пачку роскошных, на  глянцевой финской бумаге,  иллюстрированных
журналов на испанском, французском  и еще каких-то  непонятных мне языках.--
Нам  нужны  материалы,  пропагандирующие  наш советский образ жизни. Никакой
критики, только позитив! Я  читал твои статьи, ты много ездишь по Заполярью,
а  это как раз  та экзотика, которая нам  нужна. Счастливая  жизнь советских
эскимосов.  Лампочка Ильича в заполярной яранге! Напиши хоть пять очерков --
мы роскошно платим, с каждого языка по десять рублей за страницу. То есть за
одну  статью можно  получить  столько гонораров,  на сколько  языков  мы  ее
переведем.  Так  не платит никто  в  Москве,  даже "Литгазета!"  Но ты понял
задачу?  Эскимосы  --  равные  среди  равных!  Олени   --  гости   тюменских
нефтяников! Весна приходит в кочевое стойбище! Усек?
     Я "усек". Буквально за неделю до этого я прилетел из очередной газетной
командировки по заполярному Ямалу. Там  живут советские эскимосы-ненцы -- 70
процентов  из   них  больны  сифилисом,  90  процентов  --  алкоголизмом,  а
статистика  детской смертности  вообще  засекречена. Но  мне  не нужна  была
статистика,  я  сам ходил  по  их чумам  и видел  то,  что  эти  кремлевские
теннисисты в костюмах от Кардена никогда не увидят, да и видеть не  захотят.
Я  видел,  как живут эти  ненцы  -- в грязи, с собаками,  на вонючих оленьих
шкурах и постоянно пьяные  от сознания того,  что  жизнь их тундры все равно
кончилась: своими нефтяными вышками русские выпустили из-под земли духов зла
и болезней и гусеницами тракторов уничтожили оленьи пастбища. Парадоксально,
что  именно  за ненецкую нефть кремлевские  теннисисты  покупали себе  тогда
французскую косметику, колумбийский  кофе,  немецкие сигареты, образование в
Сорбонне, пишущие машинки "Erika" и типографские машины для печати рекламных
журналов о счастливом советском обществе. Чаще всего на стандартных обложках
таких журналов сияло круглое лицо  ненецкого  ребенка, улыбающегося на  фоне
заснеженной нефтяной  вышки.  Но, конечно,  никто  никогда не писал  в  этих
журналах, как русские  вертолеты каждое лето облетают ненецкие стойбища,  на
водку выменивают детей и увозят их в Салехард, в детские дома...
     Я  ушел  тогда  из  АПН  и  никогда  больше не переступал  порог  этого
учреждения. И вот теперь, почти тридцать  лет спустя -- второй визит. Но уже
по другому  адресу.  Потому  что  за тридцать  лет  АПН выросло в гигантский
концерн пропаганды  и в  награду, я  слышал, получило новое здание.  Но ведь
Горбачев  отказался от  брежневской доктрины, кремлевские  войска  вышли  из
Афганистана,  а  советское влияние на африканском континенте  и  в  арабских
странах тает, как  снег  в пустыне. Так чем же теперь  занимаются те  модные
теннисисты  и  теннисистки?  Что производит  машина,  запущенная  Хрущевым и
Андроповым? На кого работает?
     Такси  остановилось  перед серым четырехэтажным  шлакобетонным домом  в
форме русской  буквы  "П". Пустой проем в нижней части этой буквы смотрел на
Садовое  кольцо, но  был отгорожен  от него высокой  решеткой,  а  в  центре
забора-решетки стояла бетонно-кирпичная будка  проходной. Внутри  сидели два
милиционера.  Короче говоря, это здание  было  как две капли воды  похоже на
штаб  провинциального военного округа, а  совершенно голый и  пустой двор за
решеткой мог быть только плацем для отработки строевого шага.
     Однако  на тусклой стеклянной вывеске  было написано  "Агентство Печати
Новости" и перед проходной, у тротуара стоял наш интуристовский автобус. Так
что  сомнений  не  было --  мы ехали  куда  надо. Только опоздали  на четыре
минуты, и теперь нам придется доказывать этим милиционерам,  кто мы, что мы,
вызывать Барри Вудстона и т. д.
     Но  вдруг  оказалось,  что  какой-то  биологический  механизм советской
адаптации проснулся во мне даже раньше, чем я успел это осознать.
     Следуй  за  мной!  Ни  о  чем не  спрашивай! --  приказал  я  японке  и
стремительно-хозяйской походкой направился прямо в проходную.
     Мичико поспешно  семенила  за  мной.  Главное  в  искусстве преодоления
проходных  советских  официальных  учреждений  --  это  сочетание  хозяйски-
уверенной походки и барски- небрежного кивка головой охранникам, при котором
ни в коем случае  нельзя встречаться с ними глазами. Да, вы  видите их краем
зрения,  и вы отметили  это  вежливо-беглым  кивком  головы) но  они слишком
мелкие птицы,  чтобы заглядывать вам в глаза. А то, что вы свой, из этой или
даже еще  более высокой  организации,  -- это демонстрирует ваше  прекрасное
знание,  куда идти. Я понятия не имел, куда тут идти, прямо за проходной был
только пустой по случаю субботы плац, но я уверенно, как хозяин, прошел мимо
охранников-милиционеров. И, безусловно, я шел первым, а не после дамы, пусть
даже  она  и иностранка.  Хамство  --  вторая визитная  карточка  советского
бюрократа.
     На  мое счастье,  в  глубине двора-плаца, под бетонным козырьком здания
оказались  дубовые  двери с  массивной резной ручкой --  характерный признак
парадного входа. Я уверенно потянул ручку и только теперь, поскольку милиция
была далеко позади, пропустил даму вперед. И это было ошибкой.
     Потому что за дверью оказалось еще  два  милиционера. Интересно,  зачем
информационному агентству двойная милицейская охрана?
     Куда? Пропуск!-- грубо сказали японке по-русски.
     Она беспомощно оглянулась на меня, но я уже  разглядел в глубине узкого
коридора, у лифта, нашу интуристовскую гидшу Олю Зеленину.
     Мы из делегации! -- сказал я милиционерам и позвал гидшу:-- Оля!

     Генерал Алексей Быков, начальник пресс-центра  Комитета госбезопасности
СССР, не был ни толстым, ни мордастым, как 90 процентов советских генералов.
Больше  того  --  на  нем  даже  не  было генеральского  мундира,  55-летний
худощавый мужчина в дешевом сером костюме  советского пошива и белой рубашке
без галстука, короткий бобрик темных волос  с проседью, маленькое  и простое
крестьянское лицо с жесткими скулами, как  у бригадира на сибирской стройке,
--   он  сидел   по   правую   руку   от   Евгения   Голякова,   заведующего
латиноамериканским   отделом    АНП,   который   на   правах   хозяина   вел
пресс-конференцию. Этот Голяков  был абсолютно не похож на  того теннисиста,
который возглавлял латиноамериканский отдел 25  лет назад. Ему было под  60,
маленький, толстенький и желчный хорек, который изо  всех сил старался  быть
обаятельным и даже представился нам на американский манер: "Юджин".
     А  слева от  "Юджина" возвышался  тяжелый, тучный  полковник  Азаренко,
представитель  Политического  управления  Советской  Армии.  Огромная,   как
астраханская дыня, лысая голова сидит прямо  на плохо выглаженной офицерской
рубашке с полковничьими  погонами, а на большом и голом лице стойко держится
хмурое выражение подневольного человека,  отбывающего докучливую повинность.
Впрочем, я мог  понять советского  полковника: была суббота, нерабочий день,
самое  время уехать из жаркой Москвы на  дачу,  а его загнали  на  встречу с
этими америкашками. И пропал  весь уикенд, а ради  чего? Ради этой  мудацкой
новой политики заигрывания с Западом...

        ГОРАЦИЙ СЭМСОН (журналист из Нью-Йорка): У меня  вопрос к представителю
КГБ. Недавно у  нас писали, что,  кажется,  в  "Правде" была статья  бывшего
полковника КГБ, и в этой статье он  извиняется за свою прошлую деятельность.
Мне  интересно  узнать,  что  вы  думаете о бывшем сотруднике  КГБ,  который
выступает теперь в печати с такими заявлениями?

     Я  с удивлением глянул на Горация -- двадцатилетний парень в  ковбойке,
джинсах и сникерсах, ну типичный студент, а так замечательно разыграл первую
подачу! С одной стороны -- мол, мы не с Луны свалились, мы в курсе советских
дел,  а с другой -- и  не лобовая атака, а  как бы вежливая  разведка  боем.
Выслушав   перевод   вопроса,   генерал   Быков   ответил  сухими,   заранее
отредактированными формулировками.

        ГЕНЕРАЛ БЫКОВ: Речь идет, как я понимаю, о статье Карповича, полковника
КГБ в отставке,  который  выступил  не  в "Правде", а  в журнале "0гонек" со
своей личной оценкой событий того периода...

     У генерала  был голос  заядлого курильщика,  теряющий силу  в  середине
предложения, как  при  застарелой  эмфиземе легких.  Поэтому  после  каждого
короткого вдоха генерал  начинал фразу очень громко, но заканчивал ее  почти
на шепоте:
     Должен сказать, что оценка тех событий Карповичем в корне отличается от
моих оценок и оценок моих коллег... (Вдох). Мы считаем, что меры, о  которых
пишет Карпович, были приняты тогда в полном соответствии  с законом, который
существовал в нашей стране в семидесятые годы... (Вдох).  Судебные процедуры
не  нарушались, и  широкие  массы  трудящихся  одобряли  действия  КГБ  того
периода...
     Мяч, как  видите, попал на "глухую защиту".  Мол, мы были исполнителями
закона,  и народ  нашу  деятельность  одобрял.  Точка.  Если  мы  и  держали
нобелевского лауреата Сахарова в ссылке или бросали диссидентов в психушки и
тюрьмы  --  тогда это  было  законно,  нам не в  чем каяться.  Конечно,  мне
захотелось немедленно вмешаться и уличить генерала в откровенном вранье.
     Но я сдержал себя.  Во-первых,  мне  было  интересно, как американцы  и
японцы  сами,  без  моего  советского  опыта,  поведут  эту  конференцию.  А
во-вторых... Во-вторых, не высовывайся, сказал я себе. Может  быть, все твои
страхи  по поводу  того, что КГБ будет сводить  с  тобой  счеты,  --  только
паранойя.  Может быть,  в том гигантском  потоке иностранцев, который хлынул
сейчас в СССР, ГэБэ и не обратил  на тебя  внимания. Так зачем высовываться?
Сиди и молчи! Слушай.

        ДАЙАНА ТРОСТЕР  ("Хантсвилл войс",  Алабама): Господин  генерал,  а как
изменилась работа КГБ в связи с гласностью?

        ГЕНЕРАЛ БЫКОВ: Буквально через несколько часов киногруппа АПН завершает
съемку  двухчасового  документального  фильма  "КГБ  сегодня".  Этот   фильм
включает  в  себя  целый  ряд эпизодов, связанных  с расширением гласности в
нашей деятельности..

     Так вот на кого теперь работает АПН! -- озарило меня. И в самом деле --
кто из профессиональных  русских  киношников станет сейчас  делать  фильм по
заказу   КГБ,   если  во   главе   Союза   кинематографистов   стоят  теперь
антикоммунисты похлеще меня --  уж я-то их знаю,  я учился  с ними во ВГИКе!
Даже  Центральная студия  документальных  фильмов,  которая  снимала  всегда
только парады на Красной площади,  делает теперь  фильм "Диссиденты"! А АПН,
значит, нашли себе нового спонсора -- КГБ!
     Быков, между прочим, продолжал:
     Если среди  вас  есть  телевизионные журналисты, мы будем рады прислать
этот фильм вашим  телекомпаниям  (Вдох). А что касается изменений  в  работе
КГБ,  то  вы  их видите  сами (Вдох).  Разве  пару лет  назад вы  могли себе
представить, что будете брать интервью у генерала КГБ?

     Все   рассмеялись,  задвигались   на   стульях,   стали  наливать  себе
минеральную  воду из расставленных на столе бутылок. Я отметил, что  генерал
все-таки  смог  разрядить напряжение,  оставшееся  в  воздухе  пойте первого
вопроса.  Больше того,  он  сразу стал  укреплять  этот  маленький  плацдарм
разрядки:

     И не только у генерала КГБ! (Вдох) Мы попросили и руководство Советской
Армии прислать на эту встречу своего представителя (Вдох). И уверяю вас,  вы
можете задавать нам любые вопросы, мы охотно на них  ответим. (Вдох). Верно,
товарищ полковник?

     Хмурый полковник  Азаренко без видимой охоты принял  эту подачу, сказал
принужденно:

     Вы, господа, хорошо  знаете, что Министерство обороны нашей страны было
не менее закрыто для  прессы, чем КГБ. Особенно  для  иностранной прессы. Но
теперь  все изменилось, мы открываемся  все  больше  и больше.  Но при  этом
чувствуем, что с вашей  стороны -- со стороны ваших военных -- есть какая-то
настороженность. Я бы сказал, есть недоверие к нам и даже боязнь.

     ...Он говорил в стол, ни на кого не  глядя, и хотя не стучал кулаком по
столу,  как когда-то Павлаш, да и текст был другой,  но интонации были те же
--   он  обвинял  американцев   в  том,  что  они  не  доверяют  миролюбивым
руководителям  Советской  Армии!  И  каждое слово  он  произносил точно, как
Павлаш -- через увесистую паузу, словно тупым солдатам на плацу. Но никто не
рассмеялся ему в его голое,  как дыня, лицо, потому  что  никто  из наших не
понимал  русский  язык, а  переводчик,  которого я  слышала наушниках,  явно
смягчал эту идиотскую речь. Господи, подумал я, и  вот эти замороженные дыни
руководят перестройкой армии! Бедный Горбачев...

        ДЭНИС ЛОРМ  (syndicated  colimnist): По поводу нашей  настороженности и
страхов  я  могу сказать, что они не только есть,  но  и хорошо обоснованны.
Достаточно  вспомнить  вторжение  Советской Армии в Афганистан,  уничтожение
корейского  авиалайнера, Красноярский радар и так далее. Поэтому, Юджин, нам
интересно  знать  ваше  журналистское  мнение о перестройке:  насколько  это
надежно и что из этого получится?

     Я  отдал  должное дипломатичности  Дэниса -- он принял  мяч у солдафона
Азаренко, слушать которого было так же тоскливо, как читать речи Брежнева, и
элегантно перепасовал этот мяч следующему игроку:

        ЮДЖИН  ГОЛЯКОВ: Мы думаем, что  новые демократические  процессы еще  не
могут быть названы необратимыми. Но с каждым днем  мы  уходим  все  дальше и
дальше от этих страхов. Вернуть нашу страну назад, к тому, что мы испытали в
прошлом,  --  это все  менее возможно. Но и вы в США тоже испытываете страх,
что  военные  или  другие  группы  захватят  ваше  правительство  с  помощью
конспиративных операций...
     "Fuck  you!"  --  чуть  было  не  вырвалось у  меня, и я  с  изумлением
посмотрел на них. Этот  гэбэшный хорек  и здесь  проповедует то, что  привык
годами  вешать  на уши советским читателям. Но они-то не советские, какой, к
черту,  "захват правительства", неужели они  и  на это смолчат?  Смолчали. А
генерал Быков уже подхватил микрофон.

        ГЕНЕРАЛ БЫКОВ: Я хотел  бы дополнить. (Вдох). И подчеркиваю, что говорю
с позиций нашего ведомства. (Вдох). Гласность и укрепление связей с  народом
являются для  КГБ  надежной гарантией невозврата  к прошлым  деформациям,  к
нарушениям закона и другим нелегальным действиям (Вдох). Именно этим целям и
служит наш пресс-центр, совершенно новый отдел нашего Комитета.  Как же так?
-- подумал  я.  Только  что ты  говорил: все,  что вы  творили раньше,  было
законно и одобрялось народом. А теперь нелегальные действия!

     И  вдруг я отчетливо  понял:  они проводят  эту Пресс-конференцию  так,
словно это армейские политзанятия. Тридцать лет назад,  когда " был солдатом
Советской Армии, наш лейтенант точно  такими  же словами говорил нам, что XX
съезд  коммунистической партии является  "надежной  гарантией  невозврата  к
прошлым деформациям". Даже мы,  восемнадцатилетние сопляки, знали тогда, что
он и сам не  верит в то, что говорит. Так неужели эти трое  считают западных
журналистов глупей советских солдат? Или Запад так долго делал вид, будто не
замечает  наглого  вранья  советской  пропаганды, что  советские генералы  и
полковники  воспринимают  это  не  как деликатность, а  как признак  полного
дебилизма?

        ПОЛКОВНИК ЛОЗИНСКИ (Military News,  Гавайи, Шестой  американский флот):
Вы  говорите о  нашем недоверии и  страхах. Но  позвольте привести некоторые
данные. В  районе  Тихого  океана  не  заметно никакого сокращения советской
военной мощи.  Советский  военный  Тихоокеанский флот  продолжает оставаться
самым  большим  флотом в  этом  регионе. Правда, в  нем еще  есть  57 старых
кораблей, но мы  наблюдаем не их  сокращение, а только их замену на новейшие
авианосцы  типа  "Киев",  боевые  корабли   типа  "Удалой"  с  антиракетными
установками и атомные подводные лодки типа "Акула". И это нас беспокоит. Нас
также беспокоит увеличение советских разведывательных судов вблизи побережья
Гавайских островов, где  находится  штаб американского Тихоокеанского флота.
Например, несколько лет назад советский разведывательный корабль появлялся у
гавайских берегов раз в десять дней. А теперь -- каждые три дня. Кроме того,
мы наблюдаем  увеличение поставок  советского оружия в этом регионе. Если  в
Европе вы  сокращаете свои  военные силы, то в Азии мы видим обратное. Индия
получает  ваши  атомные  подводные лодки,  истребители  "МИГ-29"  и  тяжелые
бомбардировщики "ТУ-142"  -- "Bear".  Ирак  и Северная Корея получают от вас
ультрасовременное оружие, включая "МИГ-29", вооруженный установкой look down
--  shoot down,  получают  ракеты  новейшего  класса и  так далее. Вот какую
картину  мы наблюдаем. И я хотел бы узнать у вас, что же происходит?  Почему
советская мощь не сокращается, а растет?

     Я возликовал: ай да Лозински! Черт возьми, если у шестого американского
флота все полковники с такой хваткой, то я могу не бояться КГБ! Я тоже скажу
им сегодня пару слов!

     Тем временем  полковник  Азаренко тяжело,  как котел  с  сырым  тестом,
откинулся на стуле и вздохнул. Я хорошо понял его, ведь я сорок лет наблюдал
этих полковников -- я ползал с ними в одних детских яслях, я ходил  с ними в
одни  школы,  а  когда  был солдатом, то  замполит  нашего  полка  полковник
Устьянов  и меня уговаривал  поступить в военно-политическое училище. И если
бы я его  послушал, то вполне мог сидеть  сейчас на месте этого Азаренко  и,
тяжело напрягая мозги, искать, чего бы такого ответить этому е... американцу
с его е... статистикой.

        ПОЛКОВНИК  АЗАРЕНКО:  Я  думаю  так,  значит...  Мы  не  будем  считать
подводные лодки, потому что они под водой и мы их не пересчитаем...

     Тут все тридцать человек нашей делегации аж грохнули хохотом.

        ЛОЗИНСКИ: Это официальное заявление Министерства обороны?

        ПОЛКОВНИК АЗАРЕНКО (ожесточенно): Да,  официальное!  О подводном  флоте
говорить  не будем! Но если говорить о подводном флоте, то я вам скажу  так:
нужно  считать не  только количество, но и  смотреть  на качество.  Если  мы
возьмем  подводную лодку "0гайо" и советскую дизельную подводную  лодку,  то
никакого сравнения  быть  не  может.  Так  что давайте  говорить о надводном
флоте. Сколько авианосцев имеют США и сколько Советский Союз? Советский Союз
авианосцев в полном смысле этого слова еще не  имеет  сократить как  минимум
тридцать дивизий,  что-  бы вернуться к  уровню  1969 года. В районе  Тихого
океана вы имеете 54 дивизии, а американские вооруженные силы -- только две.

     И  вот  так продолжалось  минут  двадцать,  и  следить за  дуэлью  двух
полковников вдруг стало даже интересней, чем за ходом женевских  переговоров
о разоружении.  Потому что  там, я полагаю, сухие цифры играют против  сухих
цифр, а  здесь столкнулись два  характера: сдержанно-холодный и  тонколицый,
как  офицерский  клинок,  Лозински и  --  распухший, как перестоявшее тесто,
советский хам  в  полковничьих погонах.  Даже  когда Лозински  ловил  его на
прямом  вранье и  говорил,  что  "Советский  Союз  имеет  несколько  баз  на
иностранных  территориях -- в Эфиопии,  в Кам- Рань- бэй во  Вьетнаме..." --
Азаренко  продолжал  врать: --  "Кам- Рань -- это не военная база, это пункт
технического снабжения наших кораблей". При этом он тяжело вздыхал, крякал и
смотрел на нас  так, словно мы должны были защитить его от этого  настырного
американца.  И,  честно говоря,  именно  этот комический  трюк  ему  помог--
Макгроу вдруг перебил очередную атаку Лозинского.

        МАКГРОУ  (издатель из  Колорадо): Юджин, у нас в США многие думают, что
русские  обладают какой-то  органической  паранойей  недоверия  к свободному
рынку и боятся, что климат  свободы может обратить их страну  в анархию. Так
ли это?

        ЮДЖИН ГОЛЯКОВ: Ну, я думаю, что советские люди такие же консервативные,
как  все  остальные. Нам  нужно  время,  чтобы изменить  психику людей.  Вот
буквально на днях у нас кончилась забастовка шахтеров. Знаете, шесть месяцев
назад  любая  забастовка  казалась  у  нас  невозможной.  Перестройка   была
революцией сверху. Мы не видели внизу сил, поддерживающих перестройку.

        ГЕНЕРАЛ  БЫКОВ: Но  изменения  уже происходят! Взять хотя бы нас, здесь
сидящих. Разве мы не изменились?  Я, конечно, не скажу, что мы изменились на
сто процентов...

        ДЭНИС ЛОРМ: А на сколько?

        ГЕНЕРАЛ БЫКОВ: (под общий смех) Ну, я про себя могу сказать:  процентов
на восемьдесят я уже изменился. А вы, Юджин?

        ЮДЖИН ГОЛЯКОВ: Я думаю, что дело не в личностях. Хотя вопрос этот имеет
для нас особую важность. Потому что решается проблема --. какие кадры должны
осуществлять перестройку?  Нужно  ли  всех прежних руководителей  немедленно
убрать? И если да, то где же взять новых? Вот скажите, если на  заводе Форда
прекращают выпуск старой модели машины и начинают выпуск новой -- разве  они
увольняют   всех  рабочих,  которые   делали  старую  модель?  Или   они  их
переучивают?..

     И  тут я не  выдержал.  Ах ты  сука, подумал  я.  Ведь именно  тебя,  и
генерала Быкова, и этого  полковника Азаренко требовали  убрать  бастовавшие
шахтеры!  И это им  рабочим (а заодно и  нам), вы хотите внушить, чтo нельзя
лишать вас-- восемнадцать миллионов советских паразитов-начальников -- ваших
погон,  кожаных  кресел,  персональных машин и зарубежных  корпунктов.  Нет!
Оставьте нас  на  наших местах, кричите вы,  и, чуть переучившись,  мы будем
руководить  перестройкой точно  так  же, как вчера  руководили производством
колючей проволоки.

        ПЛОТКИН  (стараясь  быть  сдержанным): Два  месяца  назад  в  советском
журнале  "Век XX и мир" была опубликована  статья  о КГБ. Она  начиналась  с
того, что Сталин называл  КГБ вооруженным отрядом коммунистической партии. И
журнал спрашивал: нужен ли  сейчас партии вооруженный отрад и от кого партия
собирается защищаться?  А  завершалась статья выводом о том, что сегодня КГБ
является вооруженным резервом партии на случай, если гласность приведет  эту
партию к лишению  монополии на  власть.  Мол, в таком случае КГБ выступит на
первый план и вернет власть партийному аппарату...

     Быков  через  стол в упор смотрел  мне в  глаза, и словно ток проскочил
между  нами, и  я  вдруг подумал  --  а  ведь  это  он,  Быков,  должен  был
арестовывать мой фильм одиннадцать лет назад! Ну, конечно! Если он возглавил
теперь этот пресс-центр КГБ  и занимается  изготовлением фильмов,  то  он  и
раньше  должен  был  заниматься в КГБ культурой и кинематографом!  А как  же
иначе? Но я уже не мог остановить себя.

     ...Я  хотел  бы  узнать  --  а идет  ли  вообще  какая-нибудь  кадровая
перестройка    внутри    КГБ?    Или    все    ограничивается     "моральным
усовершенствованием" бывших сотрудников?

        ГЕНЕРАЛ БЫКОВ: С  удовольствием отвечу! Правда, статью в  журнале  "Век
двадцатый..." я не читал. Сейчас так много пишут  о КГБ, что даже сотрудники
пресс-центра  не  успевают все  прочесть. Но по  сути  вашего  вопроса  могу
ответить. Когда  мы  говорим  о  КГБ,  то, значит,  теперь речь  идет  не  о
вооруженном отряде партии, а о политическом отряде партии. Как раз недавно у
нас  утверждалась  именно  эта  формулировка.  Таким  образом,  я  хочу  вас
поправить: КГБ  --  это  политическая организация.  Правда,  в  определенный
период  нашей истории  -- драматический или трагический  -- бывало иначе. Но
сейчас КГБ корректирует свои функции  в системе государственного аппарата. Я
могу подробно об этом рассказать, но боюсь, что мы ограничены во времени.

        ЮДЖИН ГОЛЯКОВ (поспешно и услужливо): Да, времени у нас мало!

        ГЕНЕРАЛ БЫКОВ: Но я все же доскажу до  конца! Сейчас во главу угла стал
вопрос   о  взаимодействии  различных   стран  в   борьбе  с   международным
терроризмом.  И  мы  предлагаем  вашим  спецслужбам:  давайте  сотрудничать,
давайте вместе бороться с этой опасностью...

     Тут  я уловил,  что  генерал ловко  перепрыгнул на тему,  ради которой,
кажется, и  пришел  сюда:  продать  нам  новый имидж КГБ,  показать, что они
теперь совсем не те, что раньше, а наоборот--нужны человечеству и вообще без
них не  спасти  мир от  ядерного терроризма!  Тридцать журналистских  перьев
сидели  перед  генералом  с  включенными магнитофонами  и  представляли  как
минимум тридцать  газет и журналов США, Канады,  Европы и Японии. Подбросить
через нас  миру  хотя  бы несколько слов о  "новом лице КГБ"  --  это и было
задачей гэбэшного генерала. И он старался:

     Как идет  перестройка  в  КГБ? Сейчас  к  нам  приходят  специалисты  в
возрасте 25-30 лет, и, конечно, они нас заменят. Это хорошие кадры и хорошие
специалисты. И в свете перспектив международного  сотрудничества это большое
дело.

        АРИЭЛ  ВИЙСКИ (Dennis Cronicle, Южная Дакота): Забудем  о бюрократии. Я
хочу  спросить  вас,  Юджин,  о  ваших соседях  слева  и  справа.  Они  рады
перестройке и  гласности или нет?  Например, я не видел  ни  одной улыбки на
лице вашего полковника за весь день. (Смех, хохот).

     Ай да  Вийски, подумал я! С виду  такая  размазня, а нате вам -- достал
сразу и полковника и генерала!

        ПОЛКОВНИК АЗАРЕНКО (впервые улыбаясь): Да, я рад! (Всеобщий облегченный
смех)

        ГЕНЕРАЛ БЫКОВ: Интересно видеть человека, который любит короткие ответы
-- "да" и "нет". Я доставлю вам удовольствие и (скажу "да, да" -- два раза!

     После  встречи, уже  в коридоре я, еще раскаленный,  подошел к генералу
Быкову и  стал  цитировать  опубликованное  недавно в  "Известиях"  интервью
председателя марийского КГБ, в  котором тот открыто признал существование. И
ныне сети стукачей на заводах и в колхозах. Но генерал прервал меня:
     Слушайте, это вы автор "Гэбэшных собак"?
     "Псов" -- уточнил я.

     Я, правда,  не читал книгу, но слышал отрывки по радио. По Би- Би-  Си,
кажется, или по "Свободе"....
     Ее и там и там читали на Советский Союз.
     Занятно вы брежневскую  мафию описали,  занятно. А  вот про Андропова у
вас не все справедливо. Скажите, эта книга выйдет по-русски?
     Я усмехнулся и повторил ему его же вопрос:
     Скажите, эта книга выйдет по-русски?
     Он коротко развел руками:
     Ну, мы прессу не контролируем.Вы же видите, что про нас самих пишут.
     И вдруг у меня просто сорвалось с языка:
     Простите, а вы из Ленинграда?
     Да, я питерец,  --  он улыбнулся с присущей всем питерцам гордостью или
просто польщенный тем, что я опознал в нем ленинградца. -- А что?
     А в Москве вы недавно, правда?
     Кажется, ему перестал нравиться мой допрос, он сказал сухо:
     Ну, это как считать. А почему вы спрашиваете?
     А  это  вы одиннадцать лет  назад  арестовали на "Ленфильме"  мой фильм
"Зима бесконечна"?
     Он глянул мне в глаза и опять улыбнулся:
     Да  что вы! 0диннадцать лет назад я работал в Монголии. А  что -- прямо
арестовали фильм?
     Однако была в его  улыбке какая-то чрезмерность,  а  в  интонации такое
сверхизумление  и  сочувствие,  что  мне  уже  расхотелось  продолжать  этот
разговор. Но я все же сказал:
     В  семьдесят  восьмом  году  по  приказу  Романова   ленинградский  КГБ
арестовал мой фильм. А  потом, уже До приказу  Павлаша, его смыли. Но, может
быть, и не смыли? Может, он лежит в ваших архивах? А?
     Дорогой мой!...-- генерал доверительно тронул меня за плечо.
     И -- в тот же миг разом сверкнули несколько блицев.
     Я оглянулся. В  нескольких шагах  от нас  стояли с фотокамерами  Мичико
Катояма, Моника  Брадшоу и весь мой  "боевой взвод"  -- полковник  Лозински,
адвокат  Норман  Берн,  мэр-здоровяк  Джон 0'Хаген  и ковбой-издатель Роберт
Макгроу. Роберт держал свою видеокамеру на плече, как гранатомет. Я невольно
улыбнулся этой охране. А генерал тем временем сказал:
     Дорогой  мой! У  нас сейчас постоянно требуют  то  архивы  Сахарова, то
дневники Валенберга, то какие-то рукописи!  Но у нас ничего нет, клянусь! Вы
же советский  в прошлом  человек, вы должны понимать: если был приказ что-то
уничтожить или смыть, то приказы в то время выполнялись.
     И он так подчеркнул слова "в то время", чтобы на этот раз я поверил ему
на  сто процентов. Да, в то время приказы действительно  выполнялись. И если
все  эти годы в моей душе еще теплилась призрачная надежда, что где-нибудь в
подвалах КГБ на архивной полке лежит  опечатанный  металлический ящик с моим
фильмом, то теперь...
     Would you shake hands, please [Пожмите друг другу руки, пожалуйста]! --
прозвучал сбоку тонкий голосок миниатюрной Мичико Катояма.
     Я еще колебался  какую-то долю  секунды,  но генерал уже  протянул  мне
руку, и в этом жесте не было  никакого подтекста  или символики,  это просто
рефлекторный ответ на просьбу женщины и фотографа.
     Но именно этот  непроизвольный  жест обнаружил, что  генерал  прекрасно
понимает по-английски!  Хотя  на  протяжении всей конференции общался с нами
только через переводчика.


        14

     Я шел по Москве.
     Мне хочется написать  эту фразу еще раз, на отдельной строке заглавными
буквами: Я ШЕЛ ПО МОСКВЕ.
     И еще раз: Я ШЕЛ ПО МОСКВЕ.
     Потому что Я -- улетевший из этой страны в самый разгар холодной войны,
Я -- отрезавший ее от себя, его руку, пораженную  гангреной, Я -- выскребший
из  себя  даже сны  о  Москве,  как  при  аборте  выскребают ребенка,  Я  --
написавший несколько  таких антисоветских романов,  что  издатели,  страшась
мести  КГБ, советовали мне публиковать эти книги под  псевдонимом, -- ШЕЛ --
сам, своими ногами, не в наручниках, не во сне, а жарким  солнечным днем! --
ПО МОСКВЕ!-- вы  понимаете?! -- по мостовым моей юности...  по своей прошлой
жизни...
     Я шел, и душа моя  пела, как у ребенка, проснувшегося  солнечным утром.
Всю нашу  делегацию увезли  из АПН на  обед,  а потом их  поведут на русский
балет  на  льду,  поскольку  Большой  театр  --  дежурное   блюдо  для  всех
иностранных туристов -- закрыт на ремонт. Но я бы и в Большой  не пошел -- у
меня слишком  мало времени в Москве, чтобы терять несколько часов  на театр.
Ведь послезавтра мы уже летим в Ленинград, а оттуда через три дня поездом --
в Таллинн, и все -- бай-бай, USSR!
     И вот я иду по Москве... От АПН к Дому кино на встречу с друзьями.
     Космонавты,  которые  ходили  по  Луне,  испытывали,  по  их рассказам,
неземное удовольствие от отсутствия притяжения. И космонавты, которые летают
вокруг Земли, тоже кайфуют там от невесомости. Но я  уверен, что еще большее
удовольствие они  ощущают в момент приземления, когда выходят из космических
кораблей и  идут по своей собственной,  самой  обыкновенной, но такой родной
земле. Десять лет я был в невесомости, я жил на Луне. А теперь я вернулся на
СВОЮ планету, я иду по СВОЕМУ асфальту, я  дышу  СВОЕЙ атмосферой  и я читаю
СВОИ,  русские  вывески.  Пусть на  этой  планете земное  притяжение усилено
давлением КГБ и КПСС -- мне плевать, я сейчас  этого и  не ощущаю. Пусть  11
лет назад они арестовали и смыли мой фильм -- теперь КГБ будет всюду стелить
перед  нашей  делегацией  красные  дорожки,  ведь  им  так  нужно, чтобы  мы
рассказали  миру,  какие они  мирные и  демократичные. И  пускай  московский
асфальт  сер  от пыли и газетного мусора, заплеван и перерыт канавами -- мои
ноги ступают тут легко, как ноги Христа по воде. И  пусть  атмосфера  Москвы
загазована  выше  всех  допустимых  пределов,  я  дышу  этим  воздухом,  как
веселящим  газом.  А про  русские вывески и говорить нечего! -- пусть это не
бродвейская реклама,  а самые стандартные, дубовым шрифтом написанные  слова
из  лексикона  пролетарского неандертальства--  "ПРОМТОВАРЫ". "КУЛЬТТОВАРЫ",
"ХОЗТОВАРЫ", "ВОЕНТОРГ", -- но все равно я  тут  как рыба  в воде! Я  иду по
Москве. Я --иду -- по Москве!
     Вы  слышите?  Я ИДУ ПО МОСКВЕ-Е-Е-Е-Е!!!! Я шагаю, перекатывая в голове
эти невероятные слова, повторяя их, щупая языком, небом, гортанью.
     Мне хочется танцевать, выкрикивать эти фантастические  слова, петь  их,
сказать кому-нибудь!
     Десять лет Лиза внушала мне, что я старый, нелюдимый и никому не нужный
облезлый  пень. И --  внушила! Я  жил"как  тень,  как  нелюдь,  черные кошки
когтями  рвали мне грудь  по  ночам. Но теперь вдруг  -- я вернулся к самому
себе, прошлому,  и нет у меня никакой жены! И не  было!  Это был просто сон,
ночной  кошмар,  а теперь я проснулся! И светит солнце! Облака  в небе!  И я
дышу! И я иду по Москве!
     Какая-то мятая консервная  банка валялась на тротуаре, я саданул ногой,
она обрадованно  покатилась  по  асфальту,  звеня  и  подпрыгивая.  "Звеня и
подпрыгивая" -- писал я когда-то  на школьной доске примеры с деепричастными
оборотами...  Даже  мятая  консервная банка говорит  здесь  со мной  на моем
языке!
     Но через несколько кварталов мне пришлось обуздать свою эйфорию. Потому
что  глаза и лица прохожих не отвечали на мою улыбку. Наоборот, я  постоянно
натыкался на отчуждение в их взглядах и даже враждебность. В первые минуты я
еще недоумевал  --  почему они  не улыбаются в ответ, почему отгораживаются,
как вакуумом, или даже со злостью отталкивают меня глазами  и проходят, сухо
поджав губы? И только через несколько кварталов  сообразил --  я же для  них
иностранец!  На мне  нет ничего модного,  с бирками от Кардена  или  братьев
Бруке,  но советским людям  и не  нужно этого,  у них  поразительно  развито
чувство  селекции на своих  и чужих --  даже по  походке, по цвету лица  они
запросто отличат иностранца  от  советского. Я и сам  это делал  когда-то  с
первого взгляда. Это же  легко: посмотрите, как все  иностранцы держат плечи
-- как люди, которым не приходится постоянно таскать в руках тяжелые сумки с
картошкой,  луком, макаронами  и другими  продуктами  из  центра  города  на
окраину, из  автобуса  в метро и  снова в  автобус,  а  потом  еще  вверх по
лестницам, без лифтов.  От этой ежедневной, многолетней, в любую погоду ноши
-- навстречу  снегу,  пурге и  слякоти --  плечи  советских  людей  выпячены
вперед,  спины  сутулы, головы  набычены  и глаза  глядят  исподлобья. А  от
постоянной нехватки фруктов, овощей и лосьонов кожа  их лиц суха, землиста и
пориста. А иностранцы?  Я имею  в  виду тех иностранцев, которые  могут себе
позволить  путешествовать по миру. Гляньте на американских старушек туристок
-- у  них  же  фигуры, стать, походка, как  у  Майи Плисецкой, а лица -- как
наливные яблочки...
     Какую  же   реакцию   может  вызвать  у   обитателей,  скажем,  Гарлема
какой-нибудь  богатый  австралиец, который  с идиотской  улыбкой  пойдет  по
Amsterdam Avenue  в районе 140-х улиц, восторгаясь разбитыми домами, мусором
на мостовой и нищетой местных жителей?
     Усилием лицевой мускулатуры я убрал с лица улыбку. И,  трезвея, увидел,
что Москва не совсем та, какой я оставил ее десять лет назад. Что-то серое и
неряшливое  появилось  в  ее  облике,   как  у   уличной  попрошайки   возле
Пэн-Стэйшен. Да, с фронтонов домов исчезли гигантские транспаранты  "НАРОД И
ПАРТИЯ ЕДИНЫ" и "ПАРТИЯ  -- УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ". Но, отпав, как
ночная косметика с лица проститутки, они  обнажили осыпавшуюся штукатурку  и
трещины  на стенах, плесень, грязь и запустение.  Многие старые и знаменитые
по русской литературе  дома  стоят теперь в ремонтных лесах, но толстый слой
пыли  на окнах и полное  отсутствие строительных  кранов  ясно говорят,  что
никто эти дома не ремонтирует уже  как минимум пару лет. И ветер несет через
эти руины какой-то сор, обрывки газет, пыль...
     Господи, неужели и я так облез, постарел, опустился? Но вот  я дошел до
Арбата, и душа моя снова воспарила. Потому  что Арбат  -- это московская виа
Венето или Мулен Руж. Тут,  в ресторане "Прага", в банкетном зале  на втором
этаже, Аня нашла меня через год после нашего первого разрыва. Я отмечал свой
очередной  день рождения,  и  за  большим  банкетным столом сидели  все  мои
киношные друзья: Семен, Михаил, Левка Толстяк, Эд и еще человек десять. А по
правую  руку  от меня сидела пышная юная брюнетка,  жаркая,  как  грузинская
княжна. Она была дочкой какого-то ракетного генерала и очень хотела выйти за
меня замуж со  всем причитающимся ей приданым -- папиными дачами  в  Крыму и
под Москвой, роскошной квартирой на Фрунзенской набережной, машиной "ГАЗ-24"
и т.д. и т.п.,  которые полагались генералу ракетных войск в  самый  расцвет
брежневской эпохи застоя.
     И вдруг дверь банкетного зала  открылась и  вошла Аня -- опять в желтом
платье, с полевыми  цветами в руках и с близоруким прищуром русалочьих глаз.
И в тот же  миг мое сердце и  печенка ухнули вниз, как в скоростном лифте. И
весь  банкет пошел вверх тормашками, и  уже назавтра мы  с Аней поселились у
Семена, улетевшего в киноэкспедицию, и прожили вместе... ровно две недели. А
через две  недели Аня напилась, стала бить посуду и кричать, что подыхает со
мной  от  скуки,  потому что я занят только  своей  пишмашинкой и своим е...
новым сценарием. И, хлопнув дверью, ушла, и я видел  с балкона, как хмельным
движением руки она остановила  такси.  Я закурил, сварил себе чашку  черного
кофе  --  тогда в СССР  кофе было сколько угодно -- и сел к пишущей машинке.
Работай!-- приказал я себе. Когда женщина уходит, ее нельзя останавливать.
     А в  час  ночи раздался  телефонный  звонок.  "Я  звоню  с  Арбата,  из
"Метелицы", и я жутко пьяная! Ты можешь за мной приехать?".
     Конечно,  я приехал  за ней --  вот сюда,  в "Метелицу" Здесь  --  чуть
недракой -- я отлепил от нее каких-то азербайджанцев -- спекулянтов цветами,
а потом отвез ее на такси -- нет, не к себе. А на Вторую Кабельную улицу,  к
ее маме...
     Да, в те годы  Арбат был московским сочетанием Бродвея и 42-й  стрит. А
сегодня, я считал, это Гайд-парк и Гринвич- Вилладж.
     И вот я сворачиваю на  Старый Арбат  и жадно  ищу приметы перемен. Ведь
именно  про это торжество горбачевской  гласности я должен написать в  Tokyo
Readers  Digest.  Про этих  художников, которые  сидят по обе  стороны улицы
возле своих картин в стиле русского лубка -- сидят точно, как их итальянские
коллеги  на  пьяцца  Навона,  рисуют   прохожих  или  продают  свои   работы
туристам-иностранцам. Про поэтов, которые наклеили свои стихи на забор возле
ресторана  "Прага"  -- вы  можете купить  у  автора  по  двадцать  копеек за
страницу,  такая  свобода  от  цензуры  намине снилась  раньше! Про  уличных
музыкантов, которые  гремят гитарами и  поют что-то громогласное и усиленное
самодельными динамиками. И про густую толпу, которая движется  в обе стороны
Арбата, завихряясь вокруг музыкантов, ораторов и поэтов...
     Но, Боже мой, Боже, разве это  пьяцца Навона? Десять лет назад я, нищий
эмигрант,  угнетенный  безденежьем и  незнанием  всех  до  единого  западных
языков,  попал  в Риме  на пьяцца  Навона.  То был  год,  когда  по  Италии,
заклеенной  красными  плакатами   с  серпами  и  молотами,  катились   волны
коммунистических  демонстраций,  и  нас,  новоприбывших  русских эмигрантов,
особенно  шокировала -- гигантская демонстрация римских  медсестер,  которые
шли по виа Венето с красными знаменами и транспарантом:
     "МЫ  ХОТИМ ЧТОБЫ НАМ  ДАВАЛИ МЯСО ДВА РАЗА  В  ДЕНЬ, КАК  МЕДСЕСТРАМ  В
СССР."
     И хотя мы как раз только что вырвались из этого мясного "рая", никто не
хотел   нас  слушать,  даже  водители   римских  автобусов  (все  до  одного
коммунисты,  конечно)  презрительно  кричали  нам   по-итальянски,  что   мы
предатели мирового пролетариата и клевещем на советскую жизнь.
     Там,  в  Риме, я  с ужасом увидел, что  Западная  Европа сама ложится в
постель к московскому  медведю, и  жуткое ощущение бессилия и отчаяния гнало
меня по римским улицам с утра до ночи, как еврейского отца, который сходит с
ума от того, что его единственная дочь влюбилась в гестаповца.
     Именно в таком подавленном настроении я как-то Вечером набрел на пьяцца
Навона. И впервые  в жизни увидел то,  что  называется праздником  жизни.  Я
увидел улыбки  --  не одну, не пять, не десять  улыбающихся лиц, а  сразу --
тысячу! Все улыбались друг другу, все гуляли по площади, слушали музыкантов,
позировали карикатуристам, ели цветные шары сахарной ваты, слушали какого-то
клоуна  с  говорящей  куклой, аплодировали художнику,  который  на  асфальте
рисовал Мону Лизу, и все -- улыбались друг другу. То был пир беззаботности и
оголенных женских плеч, карнавал беспечности и  ярких нарядов, фиеста еды  и
музыки. Хотя я ни слова не понимал  из того, что тут пели и говорили, и хотя
я пришел сюда с ощущением полного краха мировой историй и по нищете своей не
мог купить себе даже кусок пиццы--все равно эта волна жизни подхватила меня,
закружила и понесла по площади, как ребенка...
     Теперь,   через   десять  лет,  судно   истории   остановило  всемирную
катастрофу, Запад устоял перед московским медведем, а я пришел на московскую
пьяцца Навона -- на  Старый Арбат. Я все  тут понимал по-русски, и я  мог за
доллары  купить  тут  что  угодно Но не было ощущения  праздника. Потому что
вокруг  --  ни  одной  улыбки. Густая толпа  двигалась мне навстречу, но она
состояла из  серых и угрюмых лиц, сделанных  из нераскрашенного  папье-маше.
Она одета в серые платья и обута в серую и стоптанную обувь, которая шаркает
по серому и пыльному асфальту. Художники без улыбок, словно охранники, сидят
под своими картинами. Голые до пояса музыканты гремят на гитаре и орут такую
похабень, что  мне  захотелось  тут  же  забыть русский язык.  А  украинские
католики-униаты, собирающие подписи под письмом в ООН и Горбачеву, выглядят,
как  нищие  у  Пэн-  Стэйшен  в  Нью-Йорке  даже  их  плакаты с  требованием
легализации их униатской церкви  написаны черным  углем  на  обрывках серого
картона.
     И все это угрюмое, ожесточенное,  серое  движение змеилось,  как  сухая
поземка,  в  колодце  староарбатских  домов  с  осыпающейся  штукатуркой,  с
выбитыми окнами.
     Сумгаитская  резня не  имеет отношения  к  азербайджанскому народу! Это
была провокация армянских экстремистов...
     Возле знаменитого  Вахтанговского  театра, тоже  окруженного  ремонтным
забором, стоят человек тридцать,  слушают оратора-азербайджанца. Оратору лет
сорок,  мягкое интеллигентное лицо, темные кавказские глаза,  черные волосы,
приличный костюм. Я протиснулся через кольцо слушателей и спросил:
     Если Азербайджан выйдет из СССР, вы будете резать русских?
     Да что вы! -- воскликнул он. -- У нас нет никакой  вражды ни к русским,
ни к армянам.  И вообще,  мы  не  собираемся  выходить из  СССР.  Зачем  нам
выходить?
     Ну как  же так?  --  сказал я. --  Еще  пятнадцать  лет  назад, когда я
приезжал  в Баку, меня там называли оккупантом, А сейчас там  -- сумгаитская
резня, зеленые Знамена и  портреты Хомейни на бакинских демонстрациях  -- мы
же видим по Телевидению! Или этого нет?
     Ну, это какие-то  мелкие хулиганы!  Я представляю  партию национального
возрождения  Азербайджана, но,  поверьте,  у  нас  нет  никакой ненависти  к
русским.
     Я  отошел в полном  недоумении,  потому  что  резня  армян  в  Сумгаите
поразительно  совпадала с одним из эпизодов гражданской войны в моем  романе
"Выбор России". Когда  я писал  этот  роман,  Горбачев  только-только  начал
перестройку,  а  я  стал думать,  что  же из этого получится. И  два  года я
раскладывал этот русский пасьянс, но ничего, кроме гражданской войны, у меня
не  получалось.  А  этот азербайджанец уверяет  меня,  что  --  нет,  ничего
подобного!..
     И  лишь через двадцать шагов я  догадался,  что  только что  сам, лично
участвовал в  фильме "КГБ  сегодня". Идиот! --  сказал  я себе. Этот  оратор
такой же представитель  азербайджанского  национального  возрождения,  как я
член PLO.  Гэбэшник он,  вот кто! Гэбэшник и провокатор, посланный успокоить
русское население, -- таких успокоителей, должно быть, тут не меньше сотни.
     И в  поисках скрытой  гэбэшной  кинокамеры я даже  посмотрел вверх,  на
крыши и окна соседних домов.
     И вдруг из  толпы, окружившей другого оратора, я услышал громкий голос,
почти крик:


     А что будем делать с коммунистами?
     И ответ оратора -- крепкого мужика с лицом тамбовского пахаря.
     А коммунистам объявим амнистию!  Не уподобляться же нам им, не посылать
же  нам 18 миллионов коммунистов  в сибирские лагеря!  Да, они грабили нас и
награбили миллионы. Так пусть купят на эти деньги трактора и пашут землю! Мы
дадим им землю, как всем!..
     Я замер  от изумления. Сквозь ожесточение, серость  и плебейство Арбата
на меня вдруг глянула другая Россия -- та,  по  которой  я  когда-то, в 1962
году, пешком  прошел  почти  тысячу миль  -- от  Кирова  до  Астрахани.  Эта
многострадальная, голодная и разоренная Россия --  сочиняя "Выбор России", я
был  уверен, что, как только Горбачев  развяжет ей руки,  она  начнет вешать
коммунистов на всех телеграфных столбах от Москвы до Владивостока. А она уже
амнистировала их и мечтает превратить их в фермеров! Чья-то рука вдруг легла
мне на плечо. --Хэлло, Вадим! Я оглянулся. Передо мной стоял  Гораций Сэнсон
-- самый молодой член нашей делегации, черный журналист из Нью-Йорка
     О, привет!-- изумился я.-- Что ты тут делаешь? Ты один?
     Слушай,сказал  он.--  Ты можешь  пойти со  мной?  Я  хочу  тебе что- то
показать.
     Это далеко? У меня в четыре встреча с друзьями.
     Нет, это тут, за углом.
     И  он повел меня в  Калошный переулок, сообщив по дороге, что откололся
от  группы, чтобы посмотреть Москву. Я  шел за ним,  полагая, что сейчас мне
придется  быть посредником при  каком-  нибудь  незаконном валютном обмене с
уличными фарцовщиками или купле-продаже  фальшивой  русской иконы.  А  когда
Гораций нырнул в  какой-то двор,  я вообще  хотел схватить  его  за  руку  и
отговорить от сомнительного приключения.
     Но во дворе  желтого, приземистого, типично  арбатского старого  дома я
вдруг увидел не фарцовщиков,  а... солдат  Их было с полсотни--они сидели на
детской песочной площадке,  играли в домино и  в шашки, кто-то спал прямо на
земле, кто-то --  на скамейке, а еще  несколько -- в  тени  двух грузовиков,
крытых брезентом. Из кабины одного из грузовиков слышался хрип полевой рации
и голос  радиста "Четвертый, я  восьмой. У  нас  все тихо. Прием...".  Возле
грузовиков  были горкой  сложены  пластиковые  щиты и резиновые  дубинки.  А
рядом,  в  соломенном  кресле-качалке, сидел молодой веснушчатый лейтенант в
расстегнутой гимнастерке. Держа в руке конец детской скакалки, он  крутил ее
вместе  с семилетней девчонкой и считал другой  девочке, пятилетней, которая
прыгала через скакалку:
     Сорок два, сорок три, сорок четыре, сорок пять... Тут он увидел Горация
и меня, выругался сквозь зубы и остановил скакалку.
     Скажи ему что я хочу взять интервью, -- сказал мне Гораций.
     Здравствуйте, -- сказал  я лейтенанту по-русски. --  Мистер Гораций Сэм
сон -- американский журналист. Он хочет взять у вас интервью.
     А вы кто?-- спросил лейтенант.
     Я корреспондент японского журнала Tokyo Readers Digest.
     Он посмотрел на меня с  недоверием --я не был похож на японца и говорил
по-русски без акцента.
     У вас есть документы?-- спросил он.
     Я порылся в карманах, вытащил свою бирку с надписью "Press Association"
и визитную карточку гостиницы "Космос"
     Вот. А наши паспорта в гостинице "Космос"...
     Он повертел в  руках большую пластиковую бирку. Вряд ли он  умел читать
по-английски, но  на  бирке были нарисованы  советский и американский флаги,
скрещенные в знак  дружбы. И это решило  все  дело --  лейтенант  подошел  к
кабине грузовика и сказал высунувшемуся радисту:
     Дай мне четвертого! Быстренько...
     Два  крохотных  котенка -- серый и  рыжий --  уютно спали на  сиденье в
черном  берете радиста,  рядом с  коробкой полевой рации.  Радист  осторожно
отодвинул  котят, покрутил ручку рации, и я  поразился советской  технике --
такие рации были еще  во времена  второй  мировой  войны. А  то и  первой...
Лейтенант взял трубку и сказал в нее:
     Товарищ  майор, тут два иностранных  журналиста -- один  черный, другой
белый -- хотят взять у меня интервью. Как прикажете действовать? Прием.
     Он  послушал ответ, сказал  "Слушаюсь!", повернулся ко мне и кивнул  на
Горация:
     Ладно. Чего он хочет?
     Я перевел Горацию, что лейтенант согласен дать интервью.
     Гораций  тут же  вытащил  из  кармана  маленький  магнитофон, Лейтенант
покосился на магнитофон, но промолчал.
     Как его звать? Это полицейские части? Что  они здесь делают? -- посыпал
на  меня вопросы Гораций,  а  со всех сторон нас  стали  окружать любопытные
солдаты.
     Моя  фамилия Васильев,  -- сказал лейтенант,  и по тому, как кто-то  из
солдат  хмыкнул  у  меня  за спиной, я понял,  что  лейтенант соврал. Но  не
требовать же у него документы! Впрочем, дальнейшее было похоже  на правду.--
Мы войска спецназначения, -- сказал лейтенант. -- Мы  боремся с рэкетирами и
нарушителями общественного порядка.
     То есть, они разгоняют демонстрации? -- спросил Гораций.
     Мы делаем, что нам прикажут, -- лейтенант кивнул на  рацию,  хрипящую в
кабине грузовика.
     А здесь будет демонстрация? -- спросил я от себя. --Этого  мы не знаем.
Нам приказали здесь дежурить, мы дежурим.
     А если им прикажут разогнать демонстрацию, они будут применять дубинки?
-- сказал мне по-английски Гораций. -- Например, женщин будут бить?
     Конечно, я-то не раз  читал  даже  в советской  прессе  про  эти отряды
спецназначения, сформированные два  года назад из  солдат, прошедших войну в
Афганистане.   Судя  даже   по  советской  прессе,  они  отличаются   особой
жестокостью при разгоне  демонстраций  и  митингов.  Но  я не  ожидал  такой
осведомленности  от Горация.  Этот  парень отлично подготовился к  поездке в
СССР! А лейтенанта, конечно, разозлил наш вопрос.
     При  чем  тут  женщины!  -- сказал  он.  --  Здесь,  на Арбате, орудует
несколько  банд  рэкетиров.  Они  грабят  художников,  музыкантов  и  хозяев
кооперативных кафе. А мы людей защищаем!
     У каждого художника, который сидит на Арбате, в кармане лежит спичечный
коробок с деньгами.  Чтобы сразу откупиться  от  рэкетиров, -- сказал  сбоку
один из солдат.
     А  иногда эти  банды дерутся друг  с другом,  -- добавил другой. -- Вот
вчера возле "Праги" зарезали одного солдата -- "афганца"...
     "Афганцами"  в России теперь называют русских солдат, которые воевали в
Афганистане, --  сказал я  Горацию  по  английски. Но  дальше  уже с  трудом
успевал переводить все что наперебой говорили нам солдаты с разных сторон.
     А  три  дня  назад  убили "афганца"  -- журналиста. Он про мафию статью
написал, а они его порешили!
     И как! Зверье! Череп проломили и лицо срезали! Boт почитайте! -- и один
из солдат  протянул мне свежую  "Литературную газету", в которой  я когда-то
работал. Внизу газетной  страницы  были  фамилии  авторов статей, и  я  даже
вздрогнул при виде одной из них --  Марина Князева.  Господи подумал  я, тут
все так  близко  мне!  Марина!  Да я же знал эту Марину двадцать лет  назад,
тогда она была совсем молоденькой журналисткой-практиканткой...
     И я быстро спросил у солдата:
     А кого убили? Как фамилия?
     Читайте, тут написано, -- ответил он.
     Я -- уже с некоторой опаской -- взял в руки газету. И перевел Горацию:
     "Убийство  журналиста.  У  ответственного  секретаря  журнала  "Огонек"
Владимира  Глотова убили сына. Тоже Владимира и тоже журналиста. Ему было 26
лет..."
     Тут я невольно перевел дух -- я не  знал этого Глотова. И почему-то мне
стало чуть легче.
     А вы тоже "афганцы"? -- спросил я у солдат, возвращая газету.
     Не все, но многие..
     Ну вот ты, например,-- сказал я лейтенанту.--Ты был в Афганистане?
     Ну, был!-- ответил он с вызовом.
     И награды имеешь?
     Ну, имею!
     Какие?
     Ну, "Красную Звезду", "Славу"!
     Ого! А почему "ну"? Это даже не медали, а ордена. Их дают за выполнение
особых боевых операций, верно?
     Ну...-- он не мог понять, куда я клоню.
     А за какие операции ты их получил?
     Это  я не могу разглашать, -- лейтенант  замкнул лицо, его взгляд  стал
жестким, и я  поразился  такой быстрой  перемене:  только что это  было лицо
мальчишки -- курносенькое, светлоглазое, веснушчатое. И вдруг стало жестким,
взрослым, скуластым
     0'кей,  -- сказал я.  --  Но если  сейчас  на Арбате начнется стихийный
митинг, а  вам прикажут его  разогнать,  вы будете выполнять это  как боевую
операцию?
     Мы солдаты, -- коротко сказал он.
     Это  я понимаю,  я  сам был солдатом, -- сказал  я.--  Но все-таки  нам
интересно:  есть  разница,  когда  против  врагов  операция,  а  когда  надо
дубинками бить таких же, русских? Или нет разницы?
     Это провокационный вопрос, -- сказал кто-то из солдат.
     Почему?-- я сделал удивленное лицо.-- Это нормальный вопрос. Вот сейчас
вам  по рации прикажут разогнать митинг. А  если  на этом митинге твоя мать?
Или сестра? Может такое быть?
     Вы тут пропагандой не занимайтесь! -- сказал лейтенант.
     Да я не занимаюсь,  я спрашиваю.  Что вы будете делать, если  узнаете в
толпе свою сестру или мать?
     А  мы  из Рязани,  у  нас  в Москве  никого нет!--  засмеялся радист из
машины. Два проснувшихся котенка сонно возились на его плече.
     Понял,--  я  повернулся к  нему.--  Значит, москвич,  который  служит в
Рязани, может бить твою сестру дубинкой? Так?
     Все!  Все! Интервью закончено! Выключите магнитофон!  Идите отсюда!  --
приказал нам лейтенант и крикнул солдатам:-- Разойдитесь!-- и снова мне, уже
угрожающе: -- Вали, б..., отсюда!
     What  happened?  What  happened  [Что  случилось?  Что  случилось]?  --
спрашивал Гораций, поняв по тону, что нас просто гонят вон.
     Nothing.  Let's go!  I'll tell you later. [Ничего. Пошли! Позже скажу].
Спасибо, лейтенант!
     И я пошел за Горацием,  унося в руке "Литературную газету"  со  статьей
"Убийство журналиста".


        15

     Мы ссивем, как в доме, у  которого обвалились стены,-- говорил Толстяк,
беззубо произнося двойное "ее" вместо "ж", "ч"  и "ш". -- Стены рухнули, все
квартиры  продувает ветер, а мы продолжаем ссить, делая вид, ссто ниссего не
слуссилось...
     Я   сидел  со  своими  московскими  друзьями-киношниками   в  маленьком
кооперативном  ресторанчике на Второй  Брестской  улице. За окнами  был  Дом
кино. Там на каменных ступенях центрального входа  стояла  толпа с какими-то
плакатами. Но я был  так возбужден  встречей со своими старыми друзьями, что
даже  не  поинтересовался,  по  какому  поводу  там  демонстрация.  Ведь  мы
расстались  одиннадцать   лет  назад,  и  тогда,  в   78-м,  в  глухую  пору
брежневско-андроповского режима, казалось,  что это расставание -- навсегда.
А когда через год  советские войска вошли в  Афганистан, я и  мои московские
друзья похоронили даже тайную надежду увидеть друг друга в этой жизни.
     И  вот  они сидят  передо мной! Толстяк, Семен,  Петя, Эдуард,  Мира  и
Михаил, который когда-то жил на Урале с женой Ларисой...
     Мы поминутно трогаем друг друга за руки, за плечи, за колени, словно не
можем поверить, что это не сон. Но,  Господи, думаю  я,  как  они постарели!
Мужчины потеряли волосы и зубы, пережили инфаркты и  разводы -- черт возьми,
ведь нам уже по пятьдесят! Пятьдесят!..  А  женщины располнели, и мне  нужно
сделать мысленное усилие, чтобы вычленить в их лицах и фигурах тех, прежних,
молодых, с которыми мы когда-то голяком сигали из русской  бани в обжигающий
русский снег. Неужели это было со мной?
     О чем мы говорим? Мы слышим друг друга и не слышим.
     Старик, мы очень изменились?
     Нет, для меня вы все те же...
     У нас теперь  гласность -- писси, ссто  хоссесс,  делай  любое кино! Но
никто  не  знает,  ссто  снимать.  Все растерялись.  Вссера  я  подписал  на
телевидении  контракт на пятьдесят серий -- "Ссто  такое демократия". Но как
это писать?..
     Ты же помнишь, как  мы  раньше работали: лишь бы пробить сквозь цензуру
хоть  пять  процентов правды!  И  народ  валил в  кино! А теперь  все читают
газеты, там вся правда.  А в кино  им теперь  подавай только секс --  ничего
больше! Вот Петя сделал фильм про валютную проститутку,  на это  народ валом
идет!
     Братцы, ну его на х.. -- это кино! Давайте выпьем за встречу!
     Миша, -- говорю я Михаилу,-- когда ты переехал в Москву?
     Шесть  лет назад,  пригласили на Центральное телевидение. -- А Лариса с
тобой?
     Конечно! Мы ждем тебя вечером.
     Вадим, послуссай! Как ты думаесс, фильм "Ссестьдесят анекдотов из эпохи
Бресснева" моссет пойти на Западе?
     Гениальная идея! -- говорю я,-- А что у тебя с зубами?
     Слуссай,  вот  один  анекдот Мусс  приходит домой  с  бутылкой  водки и
пряссет ее в туалете...
     Заткнись,  Толстяк,  со своими анекдотами! --  кричат сбоку.--  Давайте
выпьем! Вадим,  а ты слыхал,  что вся гласность  началась с  нас? Это  мы на
съезде  кинематографистов   устроили  первый   демократический  переворот  и
разгромили все министерское  кино! И, кстати, твоего "друга" Павлаша  просто
выгнали!
     Лева, -- говорю я Толстяку -- Сколько у вас стоит  поставить зубы? Пару
тысяч рублей? Но ведь это всего сто долларов! Я дам тебе сто долларов..
     Перестань! --  отмахивается он. --  У  меня  есть деньги  --  я  завтра
полуссаю аванс..
     Вадим, -- перебивает Семен, -- а ты знаешь, что первый в Москве вечер в
честь дня рождения Солженицына был у нас, в Доме кино?!
     Петя, посситай ему письма сскольниц о твоем фильме! Ну, посситай,  сего
тебе стоит!-- Толстяк достает из кармана газетную  страницу и читает сам: --
"Поссему  я буду проституткой.  Письмо  уссеницы  восьмого  класса.  Дорогая
редакция! Сегодня  я  в ссетвертый раз посмотрела  фильм  "Интердевосска"  и
хоссу сказать  вот ссто.  Хотя в этом  фильме нас  пугают,  ссто  если стать
проституткой, то  моссно  разбиться  на массине  "Волва", то  лиссно я такой
смерти  не  боюсь.  Луссе умереть в  своей "Волве", чем в  Ссернобыле или  в
Сумгаите.  И  вообссе,  проститутка  --  это  единственная в  нассей  стране
профессия,  которая  не  помогает  коммунистиссеской  мафии править страной.
Конессно, и проститутки платят налоги-- ссвейцарам в гостиницах, сутенерам и
рэкетирам. Это оссень правильно показано в кино. Но на эти  деньги  никто не
вторгается  в  Афганистан, не  унисстоссает  Байкал и  не строит  дасси  для
генералов. А  налоги от всех других профессий  идут прямо в Кремль, и на них
ссивутвсе партийные  нассальники. Ноя  не  хоссу  кормить  их  своим трудом.
Поэтому  я твердо  рессила стать валютной проституткой. В насеем классе  все
девосски  со  мной  согласны,  только не  у  всех внессность подходяссая.  С
приветом,  Галя  Н.".  Ну?--Толстяк аккуратно сложил  газеты.  --  Теперь ты
видиссь,  ссто ты был неправ? Твой фильм назывался "Зима бесконессна", а она
не бесконессна, она была всего 72 года!
     Братцы,  --  говорю   я,  хмелея.   --  А  может  быть,  где-нибудь   в
Госфильмофонде чудом уцелела копия моего фильма? А?
     Спроси  у Эдуарда.  Эд,  ты  же председатель комиссии  по  реабилитации
фильмов. Скажи ему.
     Эд  действительно  стал  большим  боссом   в  Союзе  кинематографистов,
особенно после того, как  его комиссия вырвала из  небытия  несколько  дюжин
картин,  запрещенных цензурой, в том числе широко известный теперь на Западе
фильм "Комиссар".
     Вадим, -- говорит мне Эд со вздохом -- Я знаю, что это больно, но... Мы
нашли  12  фильмов, запрещенных при Хрущеве и Брежневе.  И  даже два фильма,
запрещенных еще при Сталине Но твоего фильма нет, они его просто смыли. Вот,
я взял, чтоб тебе показать.. -- И он достал из кармана какой-то конверт.
     Что это? -- спросил я. -- Это о твоем фильме Читай.
     Я открыл конверт и вытащил сложенный вчетверо бланк  рязанской  фабрики
по  производству  кинопленки.  На  бланке  было  напечатано  крупным шрифтом
советской пишущей машинки "Москва":

        АКТ No12/457
     Согласно приказу Министра  кинематографии тов..  Павлаша Б.В., 9 января
1979  года  весь  видео-   и  звуковой  материал  фильма  "Зима  бесконечна"
производства ленинградской киностудии "Ленфильм" был подвергнут обработке на
регенерацию  серебра.  В  результате  этой обработки  было  получено  479 кг
целлофана  и  320,7  грамма  серебра,  которые   оприходованы  кинофабрикой.
Директор фабрики Колядный Р.З
     Главный технолог Годунов И.П
     Бухгалтер фабрики Сиротина О.П

     Я  читал этот документ, и  последние капли  надежды,  которую  я лелеял
одиннадцать лет эмиграции, испарились в моей душе. Мне стало пусто и горько,
как женщине после аборта.
     Н-да... -- сказал я. -- Где я был 9 января 79 года? В Италии я был, вот
где! В  Рождество  заработал  на  мойке  машин семьсот  тысяч  лир и  поехал
смотреть Венецию  и Капри.  А в это время... Фильм стоит  два  года жизни, а
осталось  триста граммов  серебра.  Ладно,  давайте  выпьем! Но почему водка
теплая? Пусть нам принесут лед.
     Ты с ума сошел! -- сказала Мира, жена Пети. -- От куда они возьмут лед?
     Что значит "откуда"? -- удивился я. -- Из холодильника.
     Вадим, не выпендривайся! -- сказал Семен. -- Ты все забыл! Если у нас в
ресторане попросить лед, можно запросто получить от официанта по морде.
     Действительно, брось эти буржуазные штучки,-- добавил Петя. -- Пей так.
     Я пристально посмотрел на них -- разыгрывают, что ли? Но Петя уже выпил
водку теплой, и  Толстяк  -- тоже, и даже Мира. А  уж Мира у нас всегда была
светской дамой, пить водку теплой не в ее стиле.
     Слушай, Петя, -- сказал я. --  Ты же сегодня самый знаменитый  в России
режиссер! Неужели ты боишься попросить у официантки лед?
     Я не боюсь, но лучше не связываться... -- сказал он смущенно.
     Но я хорошо помнил, что Пете и раньше  не хватало советской наглости, и
потому сам повернулся к возникшей поодаль официантке:
     Девушка! Можно вас на минуту?
     Чего вам?--  бросила она  издали и  через плечо. Ей было лет  двадцать,
хмурая  брюнетка с высокой грудью и круглыми вишневыми глазами. Поверх белой
кофточки и  короткой, выше колен, юбки  на  ней  был  кружевной  передник  с
большим карманом.
     Я жестом позвал ее к нашему столику. Она приблизилась с явной неохотой,
глядя на меня настороженно, как на классового врага.
     Как вас звать? -- спросил я.
     Катя.  А  что? --  сказала  она с вызовом,  демонстрируя,  что  никаких
вольностей не допустит.
     А вы можете подойти поближе?
     Ну, могу... -- она сделала еще два шага.
     А еще ближе? Пожалуйста!
     А в чем дело?
     Тут  я  открыл  свою  заплечную сумку,  в ней еще  оставалось несколько
сувениров из того набора, который я провез  через таможню  с помощью Роберта
Макгроу. Не глядя, я вытащил из сумки  две пачки колготок, коробочку женской
косметики, набор фломастеров и пачку с женскими  презервативами.  И  все это
баснословное  по  советским  стандартам богатство  молча  положил в  большой
карман ее передника.
     Ну зачем это? -- покраснела официантка, не  в силах отказаться от таких
сокровищ.
     Дело в том. Катюша, -- сказал я, -- что я  десять  лет не был в России.
Сегодня -- мой первый день. А  ты первая красивая русская девушка, которую я
встретил.  Но  этот  праздник  души  я  не  могу  оскорбить  теплой  водкой,
понимаешь?
     Но у нас нет холодной..
     А лед?
     Она посмотрела мне в глаза, словно решая, что же я  делаю -- пытаюсь ее
закадрить или действительно прошу только лед к водке?
     Пожалуйста! -- сказал я. -- Ради  нашей встречи! Она вздернула плечиком
и пошла на  кухню. Но было в ее походке уже что-то иное -- не солдатский шаг
советской официантки, а чисто женское покачивание бедрами.
     Ну,  ты  даешь!  --  сказала  Мира. --  Ты  еще не  забыл, как  кадрить
официанток?
     А в Америке ты себя тоссе так ведесс? -- спросил Толстяк.
     Если бы в Америке я положил  официантке в карман пачку презервативов, я
бы точно схлопотал по морде, -- сказал я.
     Старик,  --  сказал мне Семен. -- Если тебе нужны в Москве колеса, я  к
твоим услугам. И, кстати, тебя ждет сюрприз -- я езжу на твоей машине.
     То есть  как  это? --  не  понял я. 15 лет назад у одного отбывающего в
эмиграцию еврея  я купил  его  "Жигули" Машине уже  тогда было три  года, а,
уезжая, я продал ее кому-то, но не Семену.
     Помнишь, ты продал ее одному узбеку с "Научфильма"? -- сказал Семен. --
Так вот, он через год купил себе еврейскую жену и уехал по израильской визе.
А машина осталась его дочке. Но еще через год  и она  вышла замуж за еврея--
отказника, и, представь себе, они тоже уехали!
     А  машина  перешла  еще  к кому-то.  Короче говоря, оказалось, что твоя
машина приносит  удачу, и теперь на нее очередь. Я ее шестнадцатый владелец,
пятнадцать предыдущих уехали! Авось, мне тоже повезет...
     Тебе -- нет!--грубо сказал ему Толстяк.
     Почему? --  спросил  Семен,  его большие голубые  глаза  потомственного
раввина посмотрели на Толстяка с укоризной.
     Потому что те пятнадцать рессили уехать и уехали. А ты восемнадцать лет
только говорисс, ссто ты завтра  уезсса-есс. Пари на коньяк,  ссто ты будесс
ездить на его массине до погромов!
     Неужели погромы все-таки будут? -- спросил я, уводя разговор от больной
для Семена темы. Действительно,  18 лет назад он первый среди  моих знакомых
сообщил  мне "по секрету", что через месяц  подает документы на эмиграцию. С
тех пор  из СССР уехало полмиллиона евреев,  а Семен  все  подает  документы
"через месяц".
     Я  нашел  в   своем   почтовом  ящике  листовку-предупреждение:  "Жиды,
убирайтесь  из  России!  В  день  крещения  Руси  мы  устроим  вам  кровавую
баню",--сказал Михаил. -- Но праздник Крещения прошел, а погромов  не  было.
Говорят, они перенесли погромы на 14 августа.
     Тут из кухни появилась Катя с подносом на плече. На подносе стояла ваза
со  льдом, а рядом с  вазой  --  запотевшая  бутылка  "Столичной".  Вся наша
компания  дружно зааплодировала.  А  Катя поставила  на  наш столик  вазу  и
бутылку "Столичной"
     Это вам  от хозяина ресторана, --  сказала она  мне. --  Он спрашивает,
можно ли ему с вами поговорить?
     Конечно, можно!
     Через  минуту  коренастый  черноволосый  мужчина  лет  тридцати пяти  в
джинсах,  фартуке и при  тяжелой  золотой цепочке  на шее  подсел  к нам  за
столик, и я тут же взял у него интервью. Он сказал:
     Рэкет? Ну, конечно, есть! Ко  мне сюда два раза приходили с  "пушками",
забирали все  деньги. Пришлось нанять  охрану -- вон,  видишь, "шкафы"  -- И
показал на двух  высоких и  широкоплечих парней, которые  сидели за столиком
возле двери на кухню.
     А если опять придут с "пушками", будет перестрелка?
     Нет, больше не придут.
     Почему ты так уверен? Я слышал, что Москва поделена между рэкетирами на
районы, но дележка еще не кончена, мафии воюют друге другом.
     Ко мне уже не придут. Мои ребята с ними договорились.
     То есть, ты платишь налог?
     Ну,  конечно! Иначе меня  бы уже не  было  в живых. А вообще,  я  скоро
сваливаю на  Запад. Вся семья давно  там, а  я десять  лет  сидел  в отказе,
потому что в армии служил в ракетных войсках поваром. Я  им говорил в ОВИРе:
ну, какие я знаю военные секреты? Я ваших ракет в глаза не видел, я на кухне
кашу  варил! Рецепт  солдатской  каши --  тайна?  А теперь они  мне  говорят
"Извините, это была ошибка, ваша секретность снята". А  десять лет жизни они
у меня отняли.
     Смотрите, Рустам идет! -- вдруг сказал Толстяк.
     Где?-- резко повернулся я.
     Вон, за окном, выссел из Дома кино. Он ссе теперь народный депутат!
     Я вскочил на подоконник, измазывая брюки в жуткой пыли, и заорал на всю
Вторую Брестскую.
     Рустам! Руста- ам!
     Рустам Ибрагимбеков -- знаменитый советский драматург, автор трех дюжин
популярных   пьес  и  фильмов,  секретарь  Союза  кинематографистов  и  член
советского парламента-- стоял  перед домом кино в толпе среди каких-то людей
с плакатами  "Долой советско-фашистскую  судебную  систему" и "Вся власт ь--
народу!"  Близоруко  щурясь, он  оглянулся  на мой крик, но  не  увидел меня
издали.  Тридцать  пять  лет  назад  мы  с  ним  учились в  одной  школе,  в
параллельных классах  и вместе  удирали с уроков в кино на бельгийский фильм
"Чайки умирают в гавани".
     Рустам! Это я, Плот!-- крикнул я ему свою школьную кличку.
     И  вот  он  заходит  в  ресторан  степенной  походкой члена  советского
парламента и мужчины весом в сто восемьдесят килограммов.
     Старик,-- оворит он  мне,  совершенно не удивляясь  этой встрече -- Нам
надо потолковать. Я руковожу советско- американской киноинициативой. Мы  уже
запустили  несколько  совместных  проектов,  один  фильм  будет  ставить   в
Голливуде  Никита Михалков, после "Очи  черные" у  него там карт-бланш. А  я
читал  в Америке  твои  книги, и мне  кажется,  что одна  из них годится для
совместной постановки.
     А у вас есть валюта? -- сказал ему Толстяк.
     У нас есть рубли, а  валюту... Будем искать иностранных  партнеров,  --
ответил ему Рустам и повернулся ко мне:
     Ну?
     Fine! -- сказал я. -- Если найдете валюту,  я готов! А что происходит в
Доме кино? Что за толпа с плакатами?
     А ты не  знаешь? --  удивился Рустам. --  Сейчас  в  Москве идет сессия
Верховного Совета СССР,  но  сегодня  суббота,  перерыв  в заседаниях, и  мы
арендовали на два дня Дом кино для своего заседания.
     Московская группа депутатов. Вы там, на Западе, называете нас  "группой
Ельцина",  но  это  неправильно. Мы  создаем сейчас  межрегиональную  группу
депутатов, западные  журналисты тут же  обозвали  это оппозицией в советском
парламенте...  Только тут я  вспомнил, что вчера  в венском  аэропорту Дэнис
Лорм,  наш  вундеркинд-  колумнист  из Вашингтона,  как  раз  говорил мне  о
заседании  "ельцинской группы".  А  теперь  оказывается,  что  мой  школьный
приятель  --  член  этой  первой  в  истории  СССР  легальной  парламентской
оппозиции!
     И все  это  происходит в Доме кино? -- сказал я. -- Сейчас?!! И  Ельцин
там?
     Конечно, но  сегодня  заседание уже кончилось, а  завтра продолжится  с
девяти утра.
     Рустам, я должен там побывать!
     Не думаю, что тебя пустят, старик...
     Я буду там завтра утром!-- вдруг заявил я с хмельной уверенностью -- не
то  мой успех у  Кати-  официантки  придал мне самонадеянности, не то вторая
бутылка водки, от которой уже оставалось на донышке.
     Это  будет анекдот, если  ты туда попадесс!  --  сказал  Толстяк, автор
будущего фильма "60 анекдотов из эпохи  Брежнева". -- Пари на яссик коньяка,
ссто тебя туда не пустят!
     Ну, зачем пари? -- струсил я в последний момент. -- Я попробую. Рустам,
а ты не сможешь меня провести?
     Я завтра приеду только после трех, у меня  с утра встреча с бельгийским
телевидением, -- ответил он и добавил  с проницательностью профессионального
кинодраматурга: -- По-моему, ты уже закадрил официантку.
     С чего ты взял?
     Я сюда заходил  пару  раз,  и меня всегда заставляли ждать  по  часу  и
отвратительно  кормили.  А  тут  не  успел  я  сесть, как она, не спрашивая,
принесла мне прекрасный шашлык и даже гурийскую капусту! Чем ты ее охмурил?
     Родина, старик, знает своих героев, -- сказал я скромно.
     Через полчаса, расплачиваясь с официанткой, я сказал ей:
     Катюша, послезавтра я улетаю в Ленинград, а оттуда --  в  Таллинн и  --
гуд бай, Россия, Но если я приеду  сюда еще  раз, как мне тебя найти?  --  и
прямо посмотрел в ее юные вишневые глазки.
     Она взяла у меня чек и написала на обратной стороне:
     "Катя Кулакова. 445-12-32. Только не надо больше подарков."
     И тоже глянула мне прямо в глаза.
     Я взял ее руку и поцеловал. А сам подумал: Господи, спасибо тебе! Пусть
я никогда не трахну ее и пусть я никогда больше  не приеду в  Россию. Но мне
пятьдесят, а ей от силы двадцать, и она -- готова.
     Спасибо, Господи.


        ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
     16

     Когда я вошел в гостиничный номер, Роберт Макгроу стоял спиной ко мне и
лицом   к  открытому  окну.   Широко   расставив   ноги,   он   с   хмельной
сосредоточенностью  цепко  держал  на  плече свою видеокамеру  и говорил  на
полутонах своего громоподобного голоса:
     Это Москва, август 89-го. Видите этот монумент? Это памятник Гагарину и
другим  русским   космонавтам.  Выглядит  впечатляюще,  особенно  ночью.  Но
остальная Москва очень темная...
     Я   догадался:   он  снимает  из  окна  ночную  Москву  и  одновременно
наговаривает  на  кассету  свои  комментарии.  Я замер у двери,  чтоб ему не
мешать, но тут его камера резко повернулась  ко мне, и,  не отрывая  глаз от
окуляра, Роберт воскликнул:
     О, Вадим! Привет!-- и продолжил тоном теледиктора: -- Это мой  сосед по
комнате Вадим Плоткин. Входи, Вадим! Познакомься с моими друзьями...
     Я  шагнул  в номер и  только тут увидел, кого Роберт  имеет  в виду:  в
глубине комнаты сидели на стульях две молодые женщины. Ого! -- подумал я. --
Сразу две! Этот Роберт не теряет время даром!
     Перед его  дивами на столике были открытая  коробка  шоколадных конфет,
початая бутылка бренди и несколько бутылок минеральной воды. А на тумбочке и
на подоконнике лежали в наброс  сувениры: брелоки, флажки, значки, крохотные
индийские куклы, фломастеры и поясные пряжки с надписями "Colorado" и "USA".
"Нашел, чем соблазнять русских проституток" -- усмехнулся я про себя. Но тут
же  заметил,  что в позах и платьях  этих  дам есть  нечто, не  свойственное
валютным проституткам. Во-первых,  они одеты в какие-то  бесцветные ситцевые
платья и глухие  черные туфли, как  провинциалки, которых я  несколько часов
назад видел на Арбате. Во-вторых, они не курят. А в третьих...
     This is Maria and Shura [это Мария и Шура], -- сказал Роберт, продолжая
снимать нас  видеокамерой. -- Они  обе учительницы в московской  школе номер
32. Дети из  их классов переписываются с  нашей  колорадской  школой уже три
года!  Но  ты не  можешь  себе представить,  чего мне  стоило  провести их в
гостиницу!..
     И, отложив, наконец, свою камеру,  он  рассказал  мне, какую  битву  со
швейцарами и  администратором  отеля  ему пришлось  преодолеть,  чтобы  этих
московских учительниц пропустили к нам в номер.
     Я сказал  администратору:  я  приехал в  Москву только для  того, чтобы
увидеть  детей,  которые пишут  нашим  детям  такие замечательные письма.  И
пригласить их в Америку! За наш счет! Но о какой дружбе можно говорить, если
вы даже  школьным учительницам не разрешаете  говорить с нами! Это же против
политики вашего правительства, я апишу Горбачеву личное письмо! 0'кей, после
этого нас пропустили, и я повел их в ресторан. И что ты думаешь? В гостинице
три  ресторана, но ни в один нас не пропустили! Говорят:  нет мест.  Но я же
вижу, что  там полно свободных  мест!  И я не понимаю, Вадим, как они делают
тут деньги, если в пустой ресторан не пускают клиентов? Я не понимаю! --  он
залпом выпил  остаток бренди в своем  стакане и  тут же расстегнул  еще одну
кнопку на ковбойской рубашке.
     А  я посмотрел на  этих учительниц. Теперь я понял, что, кроме одежды и
отсутствия   сигарет,  отличает  их   от  проституток.   Скованность.  Любые
гостиничные  бляди уже давно сидели бы в  этих креслах, развалясь и циркулем
выставив голые ноги. Они  бы запросто выпили  эту бутылку бренди и раскололи
Роберта еще на пару таких же плюс на блок "Мальборо". Но эти учительницы...
     Наверно,  и до моего появления они сидели  тут,  как  замороженные,  не
зная, как  удрать от  подвыпившего Роберта.  А когда я появился,  они вообще
окаменели,  ведь  на  моем  лице  сразу  отразилось,  что  я  принял  их  за
проституток.
     Теперь  я  попробовал  исправить эту  бестактность  и  тихо  сказал  им
по-русски. -- Вам помочь слинять отсюда?
     Они обе вскинули на меня изумленно- обрадованные глаза.
     Ой!  Вы  говорите  по-русски?  --  спросила  Мария.   У  нее  оказались
замечательные серые глаза, серьезные и трепетно-радужные, как у гимназистки.
     Да, чуть-чуть...
     Вы что?  Советский? --  спросила  Шура. Намой  вкус,  она была  толста,
полные белые  плечи просто выпирали из тугого платья, но Роберт, кажется, не
мог оторвать глаз именно от этих плеч.
     Бывший,-- ответил я.
     Ой,  вы  знаете, мы просто в жуткой ситуации! -- сказала  Мария. -- Про
эту гостиницу  была большая статья  в последней "Юности". Что здесь сплошная
коррупция -- от дежурных по этажу до директора и швейцара!
     Швейцар берет  с проституток по десятке  за вход, а просто так  никаких
женщин не  пускает, -- подхватила  Шура. --А рестораны закрыты мафией, у них
тут по субботам всегда сабантуй. Но как это объяснить Роберту?
     Нам так стыдно за нашу страну! --добавила Мария.-- Он приехал к нам как
гость!
     Vadim,-- вдруг ревниво сказал Роберт, наливая бренди себе и мне.--  Они
учительницы английского, они говорят по-английски.
     Но мой английский ужасен,-- сказал я.
     Твоего английского  хватит,  чтобы  велеть  им  выпить  за дружбу!  "На
здоровья!" -- произнес он по-русски и  резко, с пьяной инерцией наклонился к
Марии и Шуре, чтобы чокнуться синими. И, конечно,  прилег  плечом к шуриному
плечу.
     Но  Шура  высвободила плечо,  и вообще  учительницы  пить не стали. А с
немой мольбой глянули на меня.
     You know what, Robert? -- сказал  я. -- Сейчас одиннадцать  вечера, уже
открылся валютный бар. Мы можем пригласить твоих дам туда. Им это может быть
интересно: там музыка, молодежь...
     Мы не хотим в бар, -- негромко сказала мне Мария по-русски. -- Мы хотим
домой.
     Оттуда  вам  легче смыться,  --  ответил я ей сквозь зубы. --  Но мы не
хотим его обидеть...
     Пошли! -- уже оживился Роберт. -- Ты уверен, что нас впустят?
     Валютный бар,  маленький  и темный,  был  забит до  отказа.  Раскалывая
стены,  гремела  музыка,  под   черным  потолком  крутился  зеркальный  шар,
отбрасывая цветные пятна на густую толпу, которая  совершенно непонятно  как
умудрялась танцевать в такой тесноте.
     Заплатив швейцару сорок долларов за четыре билета, мы получили доступ к
этому "храму". При этом билеты он, конечно,  нам  не дал, деньги легли в его
собственный карман. Одновременно  он  с явным сомнением оглядел наших дам --
они  определенно не соответствовали женскому  стандарту  этого заведения. Но
твердая валюта сильней принципов, и  швейцар  открыл  перед  нами  дверь. Мы
втиснулись в грохот  музыки, тесноту тел, табачный дым и алкогольные пары. И
тут же наткнулись  на  парней из  нашей делегации  --  мужскую  свиту Моники
Брадшоу.
     Хай, Роберт! Хай, Вадим! -- приветствовали они  нас, танцуя (а  точнее,
топчась  в тесноте) с тремя юными русскими девицами  такой красоты, что меня
даже оторопь взяла. -- Роберт, если ты хочешь  выпить,  пробивайся к стойке.
Все наши там! Вадим, где вы были весь день? Мы беспокоились о вас...
     Конечно, мы хотим выпить!-- рявкнул Роберт и петухом врезался в тряскую
танцующую массу.
     Озираясь по сторонам, я двинулся за Робертом. Черт возьми, или я одичал
в этой Америке за десять  лет семейно-тюремной жизни, или... Мне показалось,
что я никогда невидея сразу столько юных красоток. И самое главное -- каждая
из  них была дико похожа  на Аню, на ту Аню Муравину, которая вышла тогда из
автобуса...
     И только, присмотревшись, я увидел, что  эти  красотки все разные:  тут
были  и  длинноногие  русалки  с  зелеными  глазами  и  волосами  до  пояса,
сексуально,  как  морские   водоросли,  шевелящие  своими  фигурами  в  такт
музыке... и волоокие феи  с  личиками  безгрешных  ангелочков, с  маленькими
верткими попками  и с губками,  алыми  от  минета... и пышногрудые Кармен  с
глазами густой кинжальной  синевы и с бедрами такой же кинжальной  силы... и
невинные  Красные  Шапочки...  и  трепетные Наташи Ростовы...  и  непорочные
Аленушки  из русских народных сказок... и школьницы с блядскими глазами... и
великовозрастные бляди с глазами непорочных  школьниц...  И  все-таки было в
них что-то общее, что делало их всех похожих на мою Аню, как сестер...
     Когда я, замешкавшись в этой танцующей массе, все  же пробился к стойке
бара, Роберт уже протягивал мне  бокал с каким-то дринком. Я  не глядя выпил
его залпом, но  это была какая-то  слабая бурда, и  я  тут же,  через чьи-то
головы, протянул бармену пустой стакан.
     Двойную водку и не разбавляй! -- сказал я ему по-русски.
     Vadim!  Cool  down [Вадим!  Остынь]! -- произнес  рядом чей-то знакомый
голос,  и   только  тут  я  увидел,  что  почти   вся  стойка  бара   занята
нашими--Дайана  Тростер из Алабамы, Норман Берн из Флориды, Джон 0'Хаген  из
Охайо, полковник  Сэм Лозински, еще  кто-то. Возле них  терлись  молоденькие
проститутки, и,  кажется, Норман и Джон были не  против купить этим девочкам
по дринку.
     Восемь долларов,-- сказал мне бармен. Я бросил ему десятку, взял  бокал
и  залпом выпил.  Только теперь  я перевел дух и смог снова смотреть на зал.
Нет,  конечно, моя  Аня  не была  валютной девочкой.  И все же... И все же в
каждой  из  этих  юных  путан  "Космоса"  я  видел  именно  ее  --  далекую,
двадцатипятилетней давности Анну Муравину, какой она вышла тогда из автобуса
на улице Эйзенштейна.
     Впрочем, эти дивы были еще моложе, и,  если бы  тогда я выполнил  Анину
просьбу (Господи, в каком это было году?), любая из них могла бы  быть нашей
дочкой...
     Господи, когда же это было?
     Кажется, в 1973-м. Или в 74-м?  Неважно.  Хорошо помню, что это было 26
августа, Анин  день  рождения. Обычно на ее и  мой  дни рождения  я старался
уехать из Москвы в командировку и как можно дальше -- в Сибирь, в Заполярье,
в Среднюю  Азию. Чтобы не сорваться, не ринуться к Анне с цветами и просьбой
выйти за  меня замуж. А из Сибири  или  из Заполярья  я терзал ее идиотскими
телеграммами, которые никто, кроме  нее, не  мог понять. Потому  что в одной
телеграмме,  например, из Хабаровска  было  только два слова: "ТИЛИ-ТИЛИ". А
продолжение приносили уже на следующий день, но и там было только два слова:
"ТРАЛИ-ВАЛИ".  И все.  И  никто, кроме Ани, не знал,  что это просто  начало
детской песни, которую напевала Аня, когда мы с ней  бродили  по  Москве и я
читал  ей  лекции по русской  литературе. А поскольку почтальон приносил эти
телеграммы днем  и  не заставал Аню дома, то он отдавал их ее матери. Открыв
телеграмму с текстом "ТРАЛИ-ВАЛИ", Анина  мама спросила  у почтальона: --Что
это  значит?  Почтальон глянул в  телеграмму  и сказал: -- Трали-вали, кошку
драли! Ясно? От такого оскорбления Анина  мать пришла  в ярость и наорала на
почтальона, чтобы он не смел приносить такие гадости...
     Да, как бы враждебно и скандально мы ни расставались с Аней в очередной
раз, мы  поздравляли друг друга  с днем рождения, и это была тонкая  и почти
символическая  нить,  которая связывала  наши  судьбы. Так подводная  лодка,
уходя в  автономное плавание, выходит на радиосвязь только  раз в полгода, и
так  астронавты,  улетая  на какую-нибудь планету в другой Галактике, смогут
связываться  с  Землей  только  раз  в  году,  когда  наша  Галактика  будет
определенным образом повернута во Вселенной.
     Тринадцать лет мы с Аней пребывали в автономных  плаваниях и  проживали
разные судьбы, но подсознательно ждали следующего моего и  ее  дня рождения,
чтобы выйти на связь и прокричать сквозь эфир:
     "Ты  жива? Я жив!" При этом  Аня посылала мне телеграммы  на киностудию
или   на  Главпочтамт,   до  востребования,  а  я   посылал   ей  телеграммы
откуда-нибудь  из тьму-  таракани.  А сам отмечал ее день  рождения без нее,
трусливо и горько, как  недолеченный алкоголик тайком пьет  воду из водочной
рюмки...
     Но в  то  лето 73-го года (или 74-го) дела задержали меня  в Москве,  я
послал Ане какую-то дурацкую телеграмму без обратного адреса, а огромный,  в
честь Аниного дня рождения букет желтых,  цвета разлуки,  цветов поставил на
окне той квартиры, которую  тогда снимал. И пригласил к себе на  этот тайный
праздник  сразу  двух молоденьких  подруг- актрисулек,  с  которыми  до того
периодически спал порознь.
     Увидев  цветы, но не получив их,  девочки тактично  промолчали,  славно
пожарили  на кухне  цыплят- табака  и вообще  приготовили  роскошный  обед с
вином, водкой и мороженым. А после обеда (или уже во время его, не помню) мы
легко  перешли и к  плотским забавам. Честно говоря, для меня это был первый
эксперимент секса  втроем, до этого я все  не  мог  себе представить, что же
будет делать "свободная" дама -- наблюдать?
     Но как раз в тот милый момент, когда обе девочки, стояли на коленях над
моими чреслами,-- именно в этот святой момент раздался громкий стук в дверь.
     -- Это еще  кто?-- изумился я, встал, с усилием запихал в ширинку  свой
памятник космонавтам и пошел в прихожую.
     Кто там?
     КГБ!-- сказал за дверью Анин голос.
     Памятник космонавтам рухнул у меня в штанах,  а ноги подкосились.. Но я
открыл дверь.
     Она вошла, явно хмельная и с двумя бутылками шампанского в каждой руке.
     Спермой  пахнет!-- сказала она  с порога  поморщив свой острый носик, и
тут же увидела два молоденьких женских  личика,  выглянувших  из комнаты. --
Понятно! --  Аня  недобро  усмехнулась  и протянула  им  бутылки. --Держите,
девушки! -- А передав бутылки, тут же схватила меня за ворот рубахи и рывком
потянула на кухню.
     И  то  ли  обессиленный  после  "заходов"  двух  актрисулек,  то ли  от
неожиданного Аниного вторжения, я не сопротивлялся.
     А она втащила меня на кухню, приставила к стене и, держа одной рукой за
воротник, другой стала наотмашь бить меня по лицу, говоря вполголоса:
     Сволочь! Мерзавец! Я люблю тебя, а ты тут с какими-то блядями! Идиот!..
     Я отмечаю твой день рождения. Вон цветы..-- сказал я.
     Кретин! Выгони их! Выгони и сделай мне ребенка! Ты слышишь, мерзавец? Я
люблю тебя!
     Ну, хватит меня бить.
     Ты сделаешь мне ребенка?
     Нет.
     Почему?
     Потому что я тебя боюсь. Ты меня сломаешь.
     Однажды я уже сломался из-за тебя и сделал им "Юнгу торпедного катера".
Больше не хочу.
     Кретин! Но я же люблю тебя!  -- она отпустила меня, подошла к кухонному
столику, налила в стакан остатки водки из бутылки и залпом выпила.
     Ее руки дрожали.
     I don't  understand you,  Vadim  [He понимаю  тебя, Вадим]! -- один  из
молодых журналистов из свиты Моники Брад-шоу, разгоряченный танцем, подвалил
к  бару,  попросил  шесть  дринков  для  своей  компании   и   сказал   мне,
пританцовывая,  пока бармен  наливал: --  Как  ты мог  уехать  из  страны, в
которой   такие  курочки!  Поверь,   я  знаю  все  ночные  бары   Нью-Йорка,
Лос-Анджелеса, Бостона и Нью-Орлеана  -- ни в  одном  из них нет  красоток в
таком количестве. Как ты мог уехать отсюда?-- Я был трезвый в то время
     --I see. I get your point [Ясно!  Я вас понял]!-- он  усмехнулся, сгреб
шесть дринков двумя руками и унес их. А Роберт почти насильно увел танцевать
Шурочку
     --А  действительно, почему  вы уехали? -- спросила Мария, вынужденно --
от  тесноты и шума  -- приближая ко мне вплотную свое сероглазое лицо. Из ее
тяжелой косы дразняще выбился маленький пушистый локон.
     Потому что меня выбросили из кино!-- коротко, чтобы перекричать музыку,
ответил я.
     Но она продолжала смотреть вопросительно, и пришлось объяснить:
     Я  был режиссером.  Может быть, вы видели мои фильмы.  "Юнга торпедного
катера", "Кавказская любовь"...
     Ой, конечно, видела! "Юнгу" недавно показывали по телевизору.
     Неужели?--изумился я.
     Правда.  И вообще  этот  фильм  часто показывают  в школах.  По учебной
программе. А как ваша фамилия?
     Я сказал. Она нахмурила свои бровки, словно пытаясь что-то припомнить.
     Нет, --  сказала она.  -- Там нет такой фамилии. Я  теперь вспоминаю --
там вообще нет фамилии автора.
     Значит,  вырезали,  --  сказал  я. -- От советской  власти всего  можно
ожидать --  вырезали  фамилию  автора-эмигранта, а фильм  крутят...  --  и я
непроизвольно тронул ее локон, выбившийся из косы.
     Vadim, have you seen Mr. Samson [Вадим, вы видели Сэмсона]? -- спросила
сбоку Дайана Тростер. Все  наши мужчины ушли танцевать с московскими chicks,
как назвал их Питер, а Дайана осталась  одна. Судя по белизне ее носика, она
уже приняла дринков восемь.
     Я видел Горация  днем на Арбате, --  ответил  я,  убирая  руку  от косы
Марии.
     Это я знаю, он рассказывал. Но после этого?
     Нет, после этого я его не видел. -- Его избил офицер КГБ.
     Что-о???
     Она усмехнулась:
     Спросите Монику, они все там были, вся наша молодая банда.
     Возле  Верховного  Совета.  Там  была  сидячая   демонстрация  каких-то
мусульман, которых Сталин когда-то переселил, я не знаю...
     Месхов, -- сказала Мария. --  Там сейчас  месхи  вторую  неделю  сидят,
перед приемной Верховного Совета.
     Точно, -- сказала Дайана. -- Ну, и наша молодежь вместо балета  на льду
побежала  туда.  Они  даже   сумели  пройти  внутрь,  в  офис  --  вместе  с
телебригадой  Си-Би-Эс. А  Гораций решил с  этими месхами  поговорить.  Они,
конечно,   не  говорят  по-английски,  так  он  попробовал  по-французски  и
по-испански. Но тут к нему подошел какой-то офицер КГБ, взял за волосы и так
стукнул ногой в спину) что Гораций улетел на двадцать футов. Теперь он лежит
в номере  и  боится, что  ему сломали позвоночник. Скажи мне, разве  русские
расисты? Ведь там было не меньше сотни журналистов, но этот офицер не тронул
ни одного белого. А Горация...
     Я  вздохнул. У меня не было никакой охоты  читать сейчас Дайане. лекцию
об  отношении  КГБ и вообще всего московского населения  черным. Но тут меня
выручила Мария.
     КГБ  --  это  не  просто  расисты,  --  сказала она. --  Они  хуже, они
коммунисты.
     Мария!  Тише! --  одернул я ее,  зная, что в валютных барах под  каждой
стойкой положено быть гэбэшному микрофону.
     А мы их уже не боимся!  -- храбро сказала Мария и  отхлебнула, наконец,
из своего бокала.
     Well... Теперь я понимаю, почему ты назвал свою  книгу "KGB's dogs", --
сказала мне Дайана.
     Это вы написали "Гэбэшных собак"? -- изумленно спросила Мария.
     Псов... -- поправил я.--А вы слышали про эту книжку?
     Она посмотрела мне в глаза так, словно  плеснула в меня горячим  ромом,
затем выпила свой бокал до дна и встряхнула толстой косой:
     Потанцуем?
     Боюсь, я забыл, как это делается.
     Ничего, ничего! Идемте!--  и, взяв  меня за  руку,  энергично  потащила
прямо в гущу танцующей толпы.
     Так  вы и есть автор "Гэбэшных псов"!-- усмехнулась она через минуту, в
танце, когда толпа прижала нас друг к Другу.
     А в чем дело?
     Да так... Скажите, а вы ее писали по-английски или по-русски?
     Ну, конечно, по-русски.
     Я так и думала...-- и вдруг опять вскинула на меня свои радужные глаза.
--  А  вы знаете, я из-за вас чуть  не загремела на два  года  в  тюрьму! Но
отсидела только восемь суток...
     Что? Что?
     А хотите, я вам сделаю подарок? -- ее глаза продолжали сиять.
     Какой?
     Но только для этого придется поехать ко мне домой.
     Ну, ради такого подарка я готов!.. --  сморозил я и тут же заткнулся --
на лице у Марии появилось выражение брезгливости.
     Неужели вы  тоже пошляк? -- сказала  она  огорченно, и ее  плечи опали,
словно из нее, как из воздушного шара, выпустили горячий воздух.
     Конечно! -- ответил  я,  понимая, что в  таких случаях  лучшее средство
защиты -- нападение.  -- А что вы хотите, чтобы я  подумал, когда в валютном
баре красивая молодая женщина предлагает мне поехать к ней домой?
     Она  подумала  с  долю  секунды,  потом  ее  лицо  прояснилось,  и  она
усмехнулась:
     Пожалуй, вы правы. Но, честное слово, такой писатель, как вы, не должен
быть пошляком.
     Хорошо, я постараюсь исправиться. Может, нам еще выпить?
     Здесь  ужасно жарко. И  вообще, мне пора  домой. Завтра у  нас  в школе
встреча с Робертом, мне нужно приготовить речь...
     Но  я чувствовал, что это вранье. Просто  я  своей  пошлой репликой все
испортил. Я взял Марию за руку, протащил через толпу к стойке бара и заказал
две водки со льдом.
     Мне не надо со льдом, -- сказала Мария и укорила меня.-- Вы уже забыли,
как пьют в России!
     Через пару минут мы вышли из  отеля  на  улицу. Стояла  жаркая и темная
июльская   ночь.  Напротив   гостиницы  вздымалась   в  темное  небо  "мечта
импотента",  подсвеченная  снизу мощными прожекторами. Мы пошли по проспекту
Мира, я спросил:
     Так почему из-за меня вы чуть не загремели на два года? -- Потому что у
нас в инязе ваши книги ходили  по рукам, и мы знали наизусть целые страницы,
-- сказала Мария. --А некоторые реплики были просто как пароль. Ну, и кто-то
стукнул в партком, а оттуда -- в КГБ. И нас всех взяли прямо в институте  --
весь курс. И у всех устроили домашние обыски. Нашли, конечно, не только ваши
книги. Нашли Баррона, Конквиста, Авторханова. Но срок хотели дать  именно за
вас..
     Почему?
     Ну, как вам сказать  --... Ладно, скажу! Дело  в том, что наши девчонки
перевели ваших  "Кремлевских лис" с  английского  снова  на русский, а потом
распечатывали и продавали.  Это,  конечно, было  нарушением  ваших авторских
прав, но... Вы же знаете, какие у нас стипендии! 28 рублей в месяц. А тут за
одну вашу книжку на черном рынке давали сто рублей! Ну, вот нам и шили 190-ю
статью -- распространение антисоветской литературы. Но нас спасло то, что на
нашем курсе учился Саша Павлаш, внук министра кинематографии. А у него нашли
67 экземпляров  ваших  "Псов" и "Лис".  И  чтобы выручить  его, им  пришлось
замять все дело и выпустить нас всех...
     Ну и фабула! -- подумал я. Внук того самого  Павлаша,  который убил мой
фильм, спекулирует моими книгами! Если бы я  придумал такой поворот сюжета в
каком-нибудь  романе,  пришлось  бы  тут  же  и  вычеркнуть  --  уж  слишком
примитивно!  Да  и что ему  не хватало, внуку министра! Но вслух я спросил о
другом:
     А сколько экземпляров нашли у вас?
     У меня было три, но гэбисты нашли только один, -- улыбнулась Мария.
     А где были остальные?
     --  В  пеленках моего  сына. Ему тогда  было  три месяца, и  у него был
поносик. И весь "самиздат" мы держали в баке, под его  грязными пеленками, в
полиэтилене. Гэбисты, конечно,  и туда полезли, но уж очень там пахло от его
поносика, они не стали рыться до дна. Но один экземпляр оказался на виду, на
тахте -- мой муж читал.
     Н- да...  -- сказал  я.-- Хотел  бы я иметь хоть один экземпляр! У вас,
случайно, не  завалялось? Она  посмотрела на меня искоса,  потом сказала: --
Собственно,  именно  этот  подарок  я  и  хотела  вам  сделать.  Но  вы  все
опошлили...
     Мария!-- я взял ее под руку.-- Клянусь, я даже не зайду к вам в дом! Вы
мне  просто  вынесете книжку! И  с меня  -- любой  презент!  Пожалуйста, вот
такси, поехали!
     Ну,  зачем на такси? -- усмехнулась  она. --  Я возле  Рижского вокзала
живу. Это, если вы помните, тут рядом.
     Действительно,  минут через пять  мы, не  дойдя  до  Рижского  вокзала,
свернули   налево,   в   Крестовский   переулок.   Обогнув  рынок-барахолку,
замусоренную и пустынную в это ночное время, мы прошли через какой-то двор и
остановились перед старым кирпичным домом с начерно- темными окнами  во всех
четырех этажах.
     Вот, здесь я живу, -- сказала Мария.
     Я подожду вас...
     Да уж ладно!-- усмехнулась  она в темноте.-- Не могу же я американского
писателя оставить  на  улице! Тем более автора "Гэбэшных псов". И вообще,  у
нас тут неспокойное место. Рыногие рядом -- мафия, рэкетиры. Пойдемте! -- и,
взяв меня за руку, повела в подъезд. Ладонь у нее была узкая и прохладна", а
на  шее, возле  ключицы, лежал пушистый локон, выбившийся  из косы,-- локон,
который волновал меня весь вечер.
     Но я, конечно, сдержал  себя.  В  полном мраке --  света  в подъезде не
было,  но  зато пахло -- о, Господи! -- Мария за руку  повела меня вверх  по
ступенькам, и я шагал, как слепец, а она говорив громко:
     Ничего!  Тут  всего восемь  ступенек, а потом площадка.  И  еще  десять
ступенек... У вас есть спички?
     Нет...
     Под ногами что-то захрустело -- стеклянное, мелкое.
     Сводом! Опять тут наркоманы кололись! -- сказала Мария.
     На третьем этаже  она остановилась перед какой-то  дверью,  достала  из
кармана  юбки  ключ  и  на  ощупь  вставила его в  замочную скважину.  Потом
толкнула  дверь  и  тут  же,  справа,  за   дверью,  щелкнула  выключателем.
Электрическая  лампочка  осветила  длинный  Коридор  коммунальной  квартиры,
заставленный какими-то комодами, велосипедом, висящими на стене тазами... Но
все это я рассмотрел позже, а в первую  секунду,  едва вспыхнул  свет, Мария
рывком  втащил  меня  в  прихожую, стремительно захлопнула  дверь  и  тут Же
прижалась к ней спиной, откинув голову и закрыв глаза.
     Уф-ф! -- выдохнула она с облегчением.
     Что такое?
     Да ничего...-- Она усмехнулась и открыла глаза. Так мы живем! Страшно в
собственный подъезд войти. Из-за этого клятого рынка у нас во всех подъездах
шпана по ночам сшивается. Никаких  лампочек не хватает -- тут же выкручивают
им  разбивают... Только теперь  я понял, что она просто трусила одна зайти в
свой подъезд потому и говорила со мной на лестнице так громко, чтобы я подал
свой мужской голос.
     Пошли,--  сказала она  и,  опять взяв  меня за руку, повела  в  глубину
коридора, цокая каблуками своих туфель.
     По дороге гулко, ногой задвинула ящик, торчащий из  облезлого комода, и
спросила через плечо:
     Вы давно не были в коммуналке?
     Да уж лет двадцать.
     Неужели в Штатах совсем нет коммунальных квартир?
     Думаю, что  нет. Мне  не попадались. Я  удивился, что  она  так  громко
разговаривает  и так  беспардонно цокает  каблуками,  ведь  в коридоре  штук
восемь или девять  дверей, и, наверное, за каждой дверью кто-то живет, спит.
Но  я промолчал.  Еще одним  ключом Мария открыла  предпоследнюю  в коридоре
дверь.  И   в  этот  момент  весь   коридор  наполнился  нарастающим  гулом,
переходящим в грохот, -- это где-то совсем рядом грохотал на рельсах тяжелый
и, кажется, бесконечный  железнодорожный состав.  Я  вспомнил, что  сразу за
Крестовским  проездом проходит  железная  дорога,  а южнее,  ближе  к центру
города, находится Москва- Товарная.
     Состав гремел так, что стены дрожали, и я  подумал: Господи, как же тут
можно жить?
     Прошу вас,-- сказала Мария, включая свет  и приглашая меня через порог.
То есть за грохотом поезда я, конечно, не расслышал ее слов, но угадал их по
артикуляции и по жесту.
     Длинная, как пенал, душная комната с одним закрытым окном была когда-то
частью большой гостиной -- под  потолком  сохранилась лепка,  которая  резко
обрывалась  у  левой  боковой стены, завешанной  ковром.  А в самой  комнате
густо, почти впритык, стояла мебель:  придвинутый к дивану  обеденный  стол,
стулья,   две  этажерки  с  книгами,  мощный  и  высокий  буфет  с  посудой,
кресло-качалка,  одежный шкаф,  узкая  детская кровать, а  рядом -- школьная
парта,  а  над партой,  на стене  --  карта мира, фотографии  космонавтов  и
боксеров. А возле  двери в углу -- холодильник "Саратов", а в другом углу --
тумбочка с телевизором и семейными фотографиями, а в третьем углу -- кадка с
мандариновым деревом.
     Боже, вы тут еще и мандарины выращиваете!--с казал я, но Мария меня  не
расслышала: поезд продолжал грохотать за окном.
     Я  показал на  кадку  с  деревом, Мария бессильно развела руками,  и  я
прочел по ее губам:
     Мама...
     А где она? Где мама? Сын?
     Конечно, я еще хотел спросить и про мужа, поскольку в комнате никого не
было, но все равно Мария меня не слышала. И я смолчал.
     А  она  подошла к окну, прислоняясь  лицом к темному стеклу  и, как мне
показалось, стала ждать, когда  пройдет поезд. Мне ничего не оставалось, как
присоединиться к этому занятию. И что-то,  я не  знаю что,  но что-то было в
стуке этих колес, в быстро проплывающих  и нежных во тьме силуэтах вагонов и
платформ,  в  их  ритмичном  бесконечном  клацанье,  в  слабых,  как вспышки
сигарет,  блшйх  света, мелькавших  тут и  там  вдоль всего этого  темного и
плывущего состава, что-то было во всем этом томящее и тревожное до озноба.
     И  так мы стояли, может быть,  три или даже пять минут, думая каждый  о
своем, слушая  стук  вагонов и глядя  на этот близкий, буквально  в тридцати
метрах  от нас, состав. А  когда последняя,  с  красным  фонарем,  платформа
проклацала к Москве- Товарной, Мария повернулако мне лицо и опять сказала:
     Вот. Так мы живем... Россия... И в ее серых глазах уже не было радужных
протуберанцев, а была только темная и тревожная ночная горечь.
     Я  поднял руку и осторожно  погладил ее по  волосам.  А потом,  взяв за
плечи, привлек к себе исцеловал в губы.
     Она не отстранилась, только закрыта глаза. Но губы ее -- мягкие, сухие,
теплые губы --  отвисли  на  мой  поцелуй каким-то быстрым, почти мимолетным
ответом, а затем она резким  нырком выскользнула из под моей руки, шагнула к
этажерке  и  вытащила  из  глубины увесистый томик  в самодельном  тряпичном
переплете.
     Прошу вас!-- сказала она с преувеличенной церемонностью. -- Я это имела
в виду...
     Я взял в руки книгу, открыл.

        ВАДИМ ПЛОТКИН

        КРЕМЛЕВСКИЕ ЛИСЫ

        перевод с английского
     1983

     Эти  слова  были   напечатаны  на  тонкой  и  серой  папиросной  бумаге
титульного листа плохим и нечетким от копирки машинописным шрифтом. И  таким
же  шрифтом,  на  такой же бумаге была напечатана вся книга -- убористо, без
полей и без просвета меж строчек.  Скорей  всего, это была  седьмая или даже
восьмая копия. Но, конечно,  из всех изданий и переизданий  этой книги -- от
Book  of the Month Club [Клуб книги  месяца] в  США до издательств Ulstein в
Германии  и  Chin-Cho-Sha в  Японии -- это самодельное и подпольное  русское
издание тут же стало для меня и самым престижным.
     Потрясающе! -- сказал я, листая книгу и гладя ее по страницам. --Я даже
не знаю,  что сказать...  Я сейчас лопну от гордости! Может  быть, вы мне ее
подпишите?
     Я -- вам?!-- изумилась Мария.
     Конечно... Пожалуйста!
     Я протянул ей авторучку.
     Она усмехнулась, и в ее глазах опять сверкнули радужные протуберанцы.
     Ну... Если  вы так хотите...--  И,  облокотившись голым локтем о  стол,
Мария быстро написала на первой странице:

        "Вадиму  Плоткину, американскому писателю,  от русской  читательницы  с
Крестовского проезда"
     
     Подумала,  вызывающе  тряхнула косой  и, словно с  отчаянной  смелостью
добавила: "Вы  хороший  писатель,  только,  пожалуйста  не  будьте пошляком!
Мария".
     В эту минуту новый  грохот  накатил на нас с севера, он был еще сильней
прежнего, даже парта поползла по  полу  и посуда загремела  в  буфете. Мария
испуганно  метнулась  к окну. Но, поскольку в комнате горел свет, внизу были
видны только неясные силуэты проплывающих вагонов.
     Извините, я выключу  на минуту!-- крикнула мне на ухо Мария, отбежала к
выключателю  и  погасила  свет.  И теперь я  сразу  увидел,  что  на  темных
платформах проходившего в Москву состава плыли зачехленные брезентом  танки.
И -- бронетранспортеры... И -- снова танки...  И -- армейские грузовики... И
-- опять бронетранспортеры... И -- пушки...
     Мария нервно  дернула шпингалеты и  распахнула  оконные створки. Ночная
прохлада  и упругие  волны воздуха от проходящих  рядом вагонов тронули наши
лица. Казалось, эта  вереница военной  техники будет  бесконечна, а  тяжелое
клацанье вагонных  колес  только  обостряло  ощущение  тревоги.  Так  в кино
убирают  все  посторонние  звуки,  кроме  шагов  злодея,  чтобы  подчеркнуть
приближение  опасности. И действительно, зачем они  везут  все это в Москву,
ночью? Танки, пушки, бронетранспортеры...
     Я вопросительно глянул  на застывшую рядом Марию, Она приблизила губы к
моему уху и крикнула:
     Так -- третья ночь! Как на войне!
     Только теперь я  вспомнил  своего  утреннего собутыльника Чумного,  его
слова на крыше: "Гражданская  война у нас будет. Сначала ваших будем резать,
евреев,  а  потом друг друга". И новое, пронзительное  желание  защитить эту
юную русскую женщину и в то же время ощущение полной нашей с ней оголенности
перед  все сотрясающим  накатом  Истории вдруг  вошли в мою  душу. Я привлек
Марию к  себе.  И теперь она с детской беззащитностью прильнула ко мне, и  я
скорей угадал, чем услышал, ее зажатый голос:
     Я боюсь...
     Я  обнял ее и поцеловал в губы. Она откинула голову и с силой вжалась в
меня всем телом, от плеч и мягкой груди до жесткого лобка и напряженных ног.
Я не знал еще -- это призыв или просто желание спрятаться от  страха. Но это
было как крик,  как  безмолвный  крик всего  ее  тела  в  грохоте  танкового
состава. Я нащупал замок-молнию у нее на спине, под толстой и тяжелой косой,
и  потянул его  вниз. Мария стояла, не шевелясь, закрыв  глаза и  прерывисто
дыша сквозь открытые сухие губы.
     Господи, или  я забыл в Америке,  что такое,  секс, или -- я десять лет
занимался с женой чем-то не тем!
     Я не  знаю, что чувствовала  Мария --  что она отдается автору  любимой
книги или что мы с ней живем последнюю ночь, а  завтра нас могут расстрелять
из этих  бронетранспортеров  и раздавить вот  этими танками.  Пожалуй,  я не
настолько глуп,  чтобы  не  понимать,  что главным было  второе. Но все-таки
хочется думать, что и первое присутствовало...
     Ну,  да  что говорить! То была дикая, хищная, отчаянная, фронтовая ночь
-- под грохот  проходящих  за окном  армейских составов, на голом и дрожащем
дощатом  полу... И  на подоконнике... И на столе...  И  даже на  парте...  С
женским телом,  то  пульсирующим  надо  мной,  как  пламя  свечи,  то  аркой
взлетающим под моими чреслами... С ее запрокинутой куда-то в отлет головой и
распущенной косой, метущей  пол... С нашими громкими, в полный голос криками
в  грохоте  очередного тяжелого  армейского поезда...  С  остервенелой  пред
финальной  скачкой...  С  немыслимым  количеством  влаги  --  и  мужской,  и
женской... С хриплым и протяжным стоном, отлетающим в ночной космос вместе с
нашими душами... С жадными затяжками сигаретой и громкими глотками воды... И
с приливом новых,  черт знает откуда,  сил  при  первых же звуках очередного
приближающегося поезда...
     И уже не имело никакого значения, где ее сын, муж, мать, соседи. Может,
эвакуированы на юг, как перед войной, или просто спят в соседней комнате. А,
может быть, их и вовсе не было, никогда не было -- ни моей жены, ни ее мужа!
Война,  как  черная  пантера,  как ураган "Глория",  летела  на  нас  сквозь
открытое ночное окно, и мы спешили умереть до расстрела раствориться  друг в
друге -- без прошлого и без будущего.
     "Здравствуй, Россия! -- сказал  я мысленно.-- Вот мы и  снова  вместе!"
Только  здесь  любовью  занимаются  так,  словно  через  минуту вас разорвет
фугасной бомбой.


        17

     Наутро за пачку  "Мальборо" я приехал на такси из  гостиницы "Космос" к
Дому кино. На лацкане моего пиджака висела большая красная бирка  с надписью
по-английски  "INTERNATIONAL PRESS ASSOCIATION". У  входа в Дом  кино, перед
веревочным ограждением стояла  такая же, как вчера, толпа с плакатами "Долой
фашистскую  диктатуру КПСС!",  "Советские  суди  --  наследие  сталинизма!",
"Требуем распустить  КГБ!" и "Вся власть -- народу!" Десять лет назад каждый
такой плакат стоил бы вам стальных наручников, пары сломанных  милиционерами
ребер и 15 лет  в лагере для диссидентов в болотах Мордовии. А  теперь те же
милиционеры  индифферентно  стояли  за  веревочным  ограждением, щурились от
жаркого  утреннего  солнца и безучастными  взглядами  скользили по  плакатам
демонстрантов.
     Но  еще больше, чем  плакаты,  меня  поразили лица  людей,  которые  их
держали.  Проезжая по Москве в  туристическом автобусе или на такси,  вы  не
можете заглянуть людям в глаза, и даже на улице -- например, вчера на Арбате
--  я  не успевал вглядеться в лица  москвичей,  они проходили мимо, замыкая
угрюмостью свои чувства от меня -- иностранца и ротозея.
     А здесь, перед Домом кино, они демонстрировали не только хвои  лозунги,
но --  сами  того  не зная -- они демонстрировали себя. И лица  их были даже
выразительней  их  плакатов.   Худая,  плоскогрудая  женщина  лет  сорока  с
остервенело заостренным темным лицом -- не загорелым, нет, а темным то ли от
желчной  болезни)  то  ли  от  тюремного  режима  --  держала плакат  насчет
"советских судов  --  наследия  сталинизма",  но  в  ее дочерна  прокаленных
угольных глазах не было революционного "пламени борьбы", а был только пепел.
Высокий  парень лет тридцати  с плакатом "Распустить КГБ!" тоже не  выглядел
романтическим борцом: он был в мятом пиджаке, небритый, с синяком у виска и,
скорей  всего,  предыдущую ночь провел  в милиции.  Но его  сухие губы  были
плотно  сжаты, а мелкие,  неглубоко  запавшие  глаза, как  наточенные ножи в
потертых ножнах. И рядом  --  старуха  в крестьянском платке, горбоносая,  с
щеточкой черных усов, с инвалидным  костылем под мышкой, с плакатом на груди
"Прекратите геноцид!  Спасите  армян!" -- а  в  лице... Я  не знаю, как  это
описать, -- во всех лицах этой толпы, в их глазах было одно единое выражение
ПРЕДЕЛА, КОНЦА, ДНА. Словно этот народ уже вычерпан до последней капли. И на
дне их общей души -- только ножи, торчащие из сухого пепла...
     Я  прошел  сквозь  эту  толпу к  разрыву  в веревочном  ограждении,  но
милиционер преградил мне путь:
     Ваши документы! -- сказал он по-русски.
     Press! -- ответил я по-английски, ткнул пальцем в свою красную бирку на
лацкане пиджака и уверенно шагнул мимо него в Дом кино.
     Вот  и  все.  Импортная  бирка  и знание  психологии советской  милиции
открыли мне  дверь на  первое  заседание  оппозиции  советского  парламента.
Шестьдесят первый анекдот шагнул  из эпохи Брежнева в эпоху Горбачева. А  я,
как идиот, уклонился вчера от пари на ящик коньяка!
     Но, конечно, после такой ночи я опоздал к началу заседания: я приехал в
десять утра, даже чуть позже. В прохладном вестибюле Дома кино было пусто, а
над широкой лестницей, уходящей вверх, к залу, гремел мужской голос:
     Да, мы оппозиция! Но мы оппозиция конструктивная! Мы за быстрый переход
от диктатуры к демократии! А они -- за плавный, медленный переход...
     "Они"  --  это, конечно,  про  Горбачева  и  его  команду,  подумал  я,
оглядываясь с  острым  любопытством.  Ведь  когда-то  я  бывал  в этом  Доме
практически  каждый вечер --  на  премьерах новых фильмов, на  концертах или
просто заскакивал выпить чашку турецкого кофе и потрепаться с друзьями. Кофе
по-турецки  (в  джезве и  в горячем песке) здесь  варил молодой  и  стройный
грузин из Сухуми, и такой замечательный  кофе я больше  нигде не пил -- ни в
Америке,  ни  в Европе. Но сейчас в фойе не было никакого грузина с  кофе, а
голос по радио продолжал:
     Я, как физик,  знаю,  что  быстрое  наложение двух структур может  дать
переходный эффект, а медленное сочетание не дает ничего...
     Тут слева  в  пустой  раздевалке я  заметил  знакомую по прежним  годам
пожилую  гардеробщицу,  перед ней настойке лежали  свежие газеты с  броскими
заголовками:  "ТРЕБОВАНИЯ  БАСТУЮЩИХ  ШАХТЕРОВ  КУЗБАССА",  "НАРОДНЫЙ  ФРОНТ
АЗЕРБАЙДЖАНА   БЛОКИРУЕТ   ДОРОГИ  В  АРМЕНИЮ",   "ОПАСНАЯ  ИГРА  ЛИТОВСКОГО
"САЮДИСА"...
     Здравствуйте!-- сказал я гардеробщице.-- Вы меня помните?
     Конечно, -- ответила она спокойно, словно я был  тут на прошлой неделе.
-- Вам что -- "Правду"? "Известия"?
     Мне все  по одной, --  сказал я,  сразу ухватив  явно новое  издание --
газету "Народный  депутат"  с броским заголовком "БОРИС ЕЛЬЦИН.  СТРАХ  СТАЛ
НАЦИОНАЛЬНЫМ  БЕДСТВИЕМ". А рядом лежала еще одна газета  -- "Дом  кино",  с
заголовком "Кровь царя на советском экране".
     Я набрал целую кипу газет и  взбежал по лестнице навстречу радиоголосу,
доносящемуся из  зала.  Потом  -- по  боковой  балюстраде направился  в зал,
полагая,  что  здесь  придется  преодолеть  еще один  милицейский кордон или
проверку  документов.  Но --  ничего  подобного, двери в  зал  были  открыты
настежь. Я шагнул туда и оказался в проходе между сценой и первым рядом. Тут
торчала телегруппа, они снимали оратора на трибуне. Как бывший киношник я не
испытываю трепета  перед своим братом-киношником потому спокойно  перешагнул
через кабели, тянувшими операторской тележки. Однако невысокий длинноволосый
седой мужчина, стоявший  возле оператора, тут же грозно повернулся ко мне, и
я узнал в нем своего старого приятеля, режиссера телевидения Залкинда.
     Старик! --  просиял он.--  Ты  видишь, что у  нас происходит!  Конвент!
Французская революция! -- А кто это выступает?
     Неважно,  кто  выступает!  --  сказал  он  и  с  мальчишки  горячностью
продолжал:-- Депутаты Верховного Сои! Самые левые! Левее уже только нелегалы
-- Демократический союз!..
     Невольно  заражаясь этой эйфорией  демократии,  он  бежал  по  боковому
проходу на галерку, где были свобода места. В проходе у стены стояла цепочка
фотожурналиста. И вдруг:
     Вадя! Плоткин!
     Женские  руки ухватили меня  за  рукав, дернули к стенке,  и  я  ахнул:
Марина Князева из  "Литературной газеты"!  и самая Марина,  которая пришла в
"Литгазету" двадцати назад студенткой-практиканткой. И это ее подпись я 4.11
вчера  в  газете! Хотя у нас с  ней никогда не было романа  всегда  ходили в
обнимку по редакционным коридорам... Обнялись мы и на этот раз -- прямо тут,
в зале.
     Ты? Какими судьбами? Когда ты приехал? -- екая она.
     Но  из  соседних кресел  на нас тут  же  зашикали  депутате  советского
парламента, и Марина, отступив  к стене, в  щелочку журналистов, сказала мне
полушепотом:
     Я там же, в "Литгазете". Заходи!
     Я развел руками:
     Я завтра -- в Ленинград.
     Ты с ума сошел! Кто сейчас уезжает из Москвы! Видишь, что тут делается?
     Рядом с  Мариной  стоял  крупный  усатый мужчина,  он зырился на меня с
явным любопытством. Я чмокнул Марину в щеку и побежал дальше, наверх.
     Большой, на  1200  красных бархатных кресел,  зал Дома  кино -- один из
немногих в Москве залов с  кондиционером -- был почти  заполнен депутатами и
журналистами.  По  обе  стороны   сцены  и  в  проходах  торчали  телекамеры
советского и западного телевидения, а на сцене за  небольшим столиком сидели
трое. Двоих я не знал, а в  том, кто сидел посредине, легко угадал  Гавриила
Попова  -- его  статьи  и интервью  о  необходимости срочных  и  радикальных
политических реформ постоянно  публикует советская левая пресса: "Московские
новости", "Огонек"  и даже лавирующая между  левыми  и правыми "Литературная
газета".   Меньше   чем    через   год    Гавриил    Попов   станет   первым
антикоммунистическим  мэром  Москвы, но в тот июльский день 1989  года ни он
сам и  никто  в этом  зале даже  и не  мечтали об этом, ведь  это было самое
первое собрание левых депутатов Верховного Совета. Однако  какая-то победная
эйфория уже висела тут в воздухе -- во всяком случае, я чувствовал тут себя,
как Джон Рид в Зимнем дворце в октябре 1917 года.
     Между тем Попов  -- пожилой, сутулый толстячок, похожий на застенчивого
пингвина,   --  встал,   переждал  шум   в   зале   и   объявил  совсем   не
председательским, а каким-то мягким, просящим тоном:
     Товарищи депутаты!  Прошу соблюдать регламент! Мы же  договорились, что
выступление -- пять  минут. И  только по вопросам нашей  программы.  Ведь мы
собрались,  чтобы  выдвинуть   требование  о   созыве  внеочередного  съезда
Верховного  Совета  по  вопросу изменения  советской конституции.  А  каждый
выступает кто о чем и говорит больше пяти минут. И второе: на сегодня в нашу
межрегиональную  группу зарегистрировалось 393  народных  депутата... --  он
переждал  радостные  аплодисменты  и  закончил:  --   Слово  предоставляется
депутату Куценко, город Кременчуг, Украина.
     Ого! -- подумал  я, почти  400 депутатов советского  парламента открыто
перешли  в  оппозицию! Не потому ли  Москву накачивают  войсками? Интересно,
знают ли об этих войсках Попов и все эти демократы?
     Между тем из зала на  сцену,  к трибуне, стремительно выбежал худощавый
мужчина средних лет и заговорил так быстро, что я едва успевал записывать:
     Три года назад! В золотом блеске и шуме аплодисментов! Партийному вождю
Украины Щербицкому дали орден Ленина! И  --  когда! Когда  был Чернобыль! За
Чернобыль ему дали орден Ленина! За то, что цифры  радиации были занижены  в
три раза! А  сейчас что происходит? Партократия разыграла спектакль выборов!
Большая часть депутатов Верховного Совета --  это не  народные депутаты, это
депутаты партократии! Когда я написал  об этом в  газету, Щербицкий приказал
меня арестовать, и меня взяли прямо на работе! За то, что я сорвал выборы по
их партийному списку! Суд--пятнадцать минут, приговор  --  пятнадцать  суток
ареста, и тут же вывезли из города  подальше от моих избирателей!  Я объявил
сухую голодовку, держал  ее  четыре дня! Только через четыре дня люди узнали
об  этом  аресте, тут  же весь  Кременчуг  объявил  забастовку,  два часа не
работали  заводы,  пока меня  не  привезли из тюрьмы  и не отдали рабочим! Я
желаю  всем  депутатам пройти  такое  испытание! Не голодом, конечно!  А вот
такой проверкой -- народный ты депутат или не народный!..
     Зал зааплодировал,  не обращая внимания на то, что  Гавриил Попов стоит
на  своем  председательствующем  месте,   всей  своей  застенчивой   фигурой
напоминая, что это  яркое  выступление  не  имеет  никакого  отношения к  их
повестке дня -- изменению конституции.
     Правда, следующий оратор -- депутат  из Тульской области -- говорил уже
по делу:
     Мы,  межрегиональная группа,  -- не  дискуссионный клуб!  Сегодня  наша
задача -- создать свою политическую платформу. Первое наше требование должно
быть: ликвидировать  в конституции  пункт о лидирующей  роли  партии в нашем
обществе.  Второе:  изменить  закон о  выборах на прямые выборы. Третье -- о
печати. Чтобы у нас, оппозиции, был свой орган печати...
     И  так  оно шло -- через  пень-колоду: после  туляка выступил депутат с
Дальнего  Востока и долго рассказывал, что на Дальнем  Востоке  погибло  130
лососевых рек, что на Амуре построили свинарники и превратили лососевые реки
в "производителей" свинины...
     А следующий оратор  вообще говорил стихами.  А потом депутат из Елабуги
--  той самой  Елабуги,  в которой повесилась  от нищеты  и  голода  великая
русская поэтесса Марина Цветаева.
     Короче  говоря, это  было типичное старорусское вече, сходка, толковище
во  главе с застенчивым  Поповым. Под  эти  пылкие  речи  --  Боже, что  тут
говорили о  Лигачеве! Чуть  не  в каждом выступлении из него делали отбивную
котлету!  Под  эти  пылкие речи я  вспомнил заседание  сената в американском
конгрессе, вспомнил, как  там  говорят: "Сенатор  Рокфеллер, вы использовали
минуту шестнадцать секунд, будете продолжать? Или:  "Сенатор Кеннеди,  у вас
восемь секунд для ответа...".
     А  здесь, в  стране, где  все  рушится,  где бастуют шахтеры  Кузбасса,
железнодорожники Азербайджана и русские строители в Эстонии, где каждый день
льется кровь то в Узбекистане, то на Кавказе, где Москву по ночам накачивают
войсками,  где  со  дня на  день  ожидается  массовая  бойня  между  бандами
московских  рэкетиров, где евреи  получают письма о том, что ровно через две
недели их будут резать, где люди  открыто стоят на улицах с плакатами "Долой
КГБ!"--  здесь  полное  ощущение,  что  антикоммунистическая  революция  уже
состоялась,  власть КПСС свергнута. И -- речи,  речи, речи, упоение свободой
слова:
     Последнее  выступление Лигачева не  дает  никакой  надежды  на  решение
вопроса.  Потому  что  опять  предлагается интенсивное  вложение  средств  в
государственную экономику... -- гремело с трибуны.
     Господи, думал я, да ведь это  всероссийское  Учредительное Собрание --
первый русский парламент, который  по приказу Ленина  был  нагло распущен  5
января 1918 года матросом Железняковым.  Матрос подошел тогда к председателю
Собрания и сказал: "Караул устал. Ваше Собрание закрывается!".  И  так оно и
закрылось  тогда навсегда  и возродилось теперь  вот здесь,  в Доме кино. Но
надолго ли? Очередной Железняков -- из тех, которых привезли сегодня ночью в
Москву на армейских платформах, -- может войти сюда в любую минуту и сказать
застенчивому  Попову: "Караул устал!".  И что они будут делать  тогда -- эти
393 самых левых и таких красноречивых народных депутата?
     Тут я  увидел,  что  снизу  по  проходу,  прыжками  перескакивая  через
ступеньки, бежит наверх какой-то парень, его взгляд прикован к моей персоне.
Так,  подумал я, сейчас меня будут брать. Я сунул блокнот в карман, вспомнил
нью-йоркского раввина Стерна, которому гэбисты поломали  пальцы, и  мысленно
произнес: "Барух. Ата.. Адонай... Элохэйну..." К сожалению, дальше я не знаю
в этой молитве ни слова, к  тому же этот парень запыхавшись, уже остановился
передо мной и почти выкрикнул:
     Вы -- здесь?!!! Вы?!!
     В его голосе было больше восклицательных знаков, чем  допускают правила
стилистики.
     Well. -- на всякий случай промямлил я по-английски и, забыв о еврейском
Боге, мысленно возопил к Шестому американскому флоту.
     Парень плюхнулся в соседнее кресло, говоря:
     Это  невероятно!  Вы --  здесь! Это просто  Кафка! Меня зовут  Андре де
Нешер, я  корреспондент  "Голоса Америки".  Две недели  назад  мы  открыли в
Москве  свой  постоянный  корпункт,  но  телефона  у меня еще нет,  вот  мой
адрес...
     У меня отлегло от сердца  --  этот  меня арестовывать не будет.  Шестой
флот  мог  отменить  боевую тревогу.  Несколько лет  назад, в  период успеха
"Гэбэшных  псов"  и  "Кремлевских  лис", журналисты "Голоса Америки" брали у
меня интервью чуть не  каждые  два-три месяца,  вот  откуда меня знает  этот
Андре.
     А то, что вы здесь -- это не Кафка? -- спросил я у него.
     Андре  не  успел  ответить  --  какой-то  шелест  прошел  по  залу.  Мы
посмотрели вниз.  Там, у левого  бокового  входа, стоял Борис Ельцин. К  ему
ринулись журналисты и телеоператоры. Андре тут ж вскочил и  помчался туда. Я
взглянул  на часы. Было ровно 11.30  утра  -- Ельцин опоздал на заседание на
два с половиной часа. На  ходу отвечая на какие-то  вопросы, он  сел в пятом
ряду,  посидел минуту  и  вышел из зала. За ним  опять  ринулись журналисты.
Поколебавшись и мало надеясь на успех, я тоже пошел из зала.
     Ельцин  стоял  в  фойе  в  окружении  группы  советских  и  иностранных
журналистов и говорил какой-то женщине:
     Нам нужно  создать  демократический прецедент -- выпустить свою  газету
без согласования с ЦК и с Политбюро...
     Женщина  быстро записывала за ним в блокнот. Сколько  раз я уже слышал,
что  Борис  Ельцин  --  человек  опасный, что  шторм  народной  популярности
выбросил его на сцену русского политического  театра просто в пику партийной
элите,  и  теперь  он   умело  плывет  на   ветрах  этой  популярности,  но,
партаппаратчик по  закваске, он,  если придет к власти, станет новым русским
диктатором. Ведущие американских информационных телепрограмм показывали  его
по TV  почти  каждую неделю, но с  каким-то почти очевидным пренебрежением и
усмешкой и постоянно  давали  понять  своим  зрителям, что  Горбачев --  это
великий руководитель, а Ельцин -- так себе, кукольный театр.
     Теперь я стоял в двух шагах от этого Ельцина и рассматривал его в упор.
Сразу  бросилось в глаза, что он приобретает западный лоск. Исчезла кастовая
партийно-кремлевская полнота, которая  была  заметна  еще  два года назад  в
телеинтервью Дайане Сойер. Нет  живота. Черный костюм отличного покроя сидит
тютелька  в  тютельку на высокой  фигуре.  Белая импортная рубашка.  Галстук
повязан идеально.
     Даже в походке  исчезла сибирская  разлапистость, и спина  выпрямилась,
потеряв советскую сутулость.
     Мы депутаты Верховного Совета,  мы имеем  законное право выпустить свою
газету, даже не ставя об этом в известность ЦК КПСС, -- диктовал он женщине.
-- И нужно это сделать. А найти бумагу, типографию -- это не проблема...
     Обнаглей, я воспользовался паузой, шагнул к ним, сказал:
     Борис  Николаевич, я  корреспондент  японского  журнала  Tokyo  Readers
Digest. Какова  ваша  позиция в  отношении четырех островов, которые  Япония
просит вернуть ей?
     Я бил на неожиданность своего вопроса и, кажется, выиграл.
     Ельцин  удивленно,  сверху  вниз, посмотрел на  меня  светлыми  глазами
поверх  голов окружающих его журналистов, и вдруг его полные губы улыбнулись
улыбкой простого русского хитровата. Он озадаченно почесал затылок:
     Эт- т-то неожиданный вопрос.
     Я должен подумать...
     Пожалуйста,  --  быстро  сказал  я, видя, как уже  набегают  на нас еще
какие-то советские  телерепортеры во главе  с Залкиндом и с телекамерами  на
плечах. --  Когда я смогу получить ваш ответ?  Меня  устроит  любое  время и
любое место.
     И опять его полные губы--такие губы бывают у музыкантов-вундеркиндов --
шевельнулись в улыбке: он понял, что я хочу сорвать интервью.
     Позвоните мне завтра по телефону 292-72-73, и мы договоримся, -- сказал
он, уже окруженный телевизионщиками.
     Я возликовал -- интервью с Ельциным! С самим Ельциным!
     Но минуту спустя какая-то легкая тень прошла по краю этого ликования, и
я попробовал сосредоточиться на ней, поймать, что же  меня зацепило  в  этом
Ельцине? И  -- поймал, вспомнил: губы! Эти  полные, как  лангусты, губы, эта
его улыбочка маленького хитрована на крупном лице! Одна эта улыбочка --  уже
целое интервью. Мистер Горбачев, будьте внимательны! -- подумал я и оказался
пророком: через десять месяцев Ельцин стал президентом России.
     Но в  то воскресенье, 30 июля 1989 года, в 11.48 утра, в вестибюле Дома
кино он еще не знал о своем будущем и при многочисленных  свидетелях и своей
секретарше дал мне свой телефон и пообещал интервью. Я не собирался упускать
такую удачу.
     Между тем в  глубине вестибюля  уже  открылись два  буфета, а  какой-то
мужчина кавказской внешности и русская женщина лет  35-ти поставили в центре
вестибюля длинный раздвижной стол и стали раскладывать на нем  кипы каких-то
листовок и фотографий. Я  отправился в буфет, съел  поразительно дешевый (16
копеек)  бутерброд с  сыром и огурцом,  запил стаканом ужасного абрикосового
сока (18 копеек) и собрался вернуться в зал, когда увидел, что  за  соседним
столиком  расположился с таким же  бутербродом  и  соком тот  самый  мужик с
усами,  который  стоял  в  зале  рядом  с  Мариной  Князевой.  Сорокалетний,
круглолицый,  в  сером  костюме и галстуке,  он  с  расстояния  трех  метров
откровенно  рассматривал меня  синими глазами -- не то  изучая,  не то хотел
заговорить. Гэбэшник или бывший знакомый, которого я не узнаю?-- подумал  я,
Но решить этот вопрос мне не удалось, потому что за спиной этого синеглазого
мужика  вдруг возник  высокий,  стройный и совершенно седой  кинорежиссер N,
когда-то знаменитый  в СССР так, как Кирх Дуглас был в то же, время знаменит
в Америке. Во всяком случае, первым кинопотрясением моего детства был фильм,
в котором этот N. играл главную детскую роль. А когда я учился во ВГИКе,  он
уже был признанным киноклассиком и преподавал у нас режиссуру.
     Теперь  он шел ко мне, распахнув руки для  объятий --  высокий, старый,
красивый, в прекрасном голубом костюме и синем галстуке.
     С приездом, дорогой мой!-- сказал он  и обнял меня,  как  отец обнимает
блудного сына.
     Ты по седел там, в Америке!
     А  вы  прекрасно выглядите,-- ответил я ему  на "вы", все еще  чувствуя
себя студентом перед уважаемым профессором.
     Слушай, старик!--  сказал он.--  У  меня  есть замечательная  идея  для
совместного  фильма!  Нужна  иностранная  фирма.  Ты можешь  протолкнуть мою
заявку в Голливуде?
     Боюсь, что нет. Я уже не работаю в кино, я пишу книги.
     Жаль... -- и он сразу потерял интерес к моей персоне.
     Но после короткой паузы вдруг смерил меня пристальным взглядом:
     А сколько тебе лет?
     Полсотни уже, --усмехнулся я.
     Небось, еще баб тр...?
     Ну-у-у.. --  произнес я смущенно, эти  темы  мы  раньше не обсуждали со
своими профессорами.
     Конечно, тр...!-- он вздохнул:--  А я уже нет.  Не могу!-- и, обреченно
разведя руками, повернулся и ушел к буфетной стойке.
     Глядя  ему  в  спину,  сразу  ставшую какой-то старо-сутулой,  я  вдруг
подумал: Господи, неужели и я в его годы буду думать только об этом?
     Допив  отвратительно  теплый абрикосовый  сок,  я  вспомнил про  усача,
который  минуту назад зырился на меня из-за соседнего столика.  Однако усача
уже не  было в  буфете, и  я  пошел обратно  в  зал, собираясь  найти Марину
Князеву и  узнать у нее, почему Москву накачивают войсками.  Но и Марины уже
не было на том месте, где она  раньше стояла. Я  обвел глазами ряды народных
депутатов,  и вдруг...  вдруг  мой  взгляд  наткнулся на  профиль  человека,
которого невозможно  спутать ни с кем. Гдлян! -- сразу подумал я и замер  на
месте. Боже мой, это же Тельман Гдпян!
     Тут я  должен остановиться. Правда, как  говорит Исаак  Башевич Зингер,
"без любовной  истории  нет литературы", а  как  раз  в  этой главе  никакой
любовной истории нет, но тем  не  менее  я  должен тормознуть фабулу  именно
БЭТОЙ  главе. Потому  что  в  моих  "Гэбэшных  псах" и  "Кремлевских лисах",
написанных и опубликованных на Западе еще в 1982-1983 годах, то есть даже до
появления в  прессе имен Гдляна  и Иванова  -- в этих романах два выдуманных
советских следователя  тоже  проникают в партийно-коррумпированную  пирамиду
власти  и расследуют махинации и  аферы Юрия  Чурбанова,  Галины  Брежневой,
кремлевских  и республиканских министров. Иными  словами, то, что я сочинил,
вдруг  реализовалось  в  жизни,  в  деле Гдляна  и  Иванова  мои  выдуманные
литературные герои стали реальными людьми! И, как вы понимаете, мне было  до
жути интересно сравнивать этих  реальных следователей с  теми, кого  я писал
восемь лет назад. Но  чтобы  вот так, запросто, на  второй день пребывания в
Москве  увидеть  их  живьем!  --  об  этом я, собираясь  в  поездку, даже не
мечтал...

     Гдлян сидел в шестом  ряду, в самой середине  ряда. Его загорелый лысый
череп сливался  с крутым  лбом  и  бликовал в  свете рампы. А  его медальный
армянский профиль  хорошо читался  на фоне высокой  бархатной спинки кресла.
Стоя в проходе, я открыл свой блокнот и быстро написал:

     "Уважаемый господин Гдлян!
     Если у  Вас найдется  пара  минут  для  автора книг  "Гэбэшные  псы"  и
"Кремлевские лисы", я буду Вам очень признателен.
     Вадим Плоткин"

     Сложив  эту  записку вчетверо, я  надписал крупно "Гдпяну"  и послал по
рйду.  Записка пошла по  рукам,  я ждал.  Вот он получил ее,  вот развернул,
читает. И маленькая худенькая брюнетка  лет сорока, сидящая рядом с Гдпяном,
наклонилась к нему и читает тоже. А потом  они оба поворачиваются ко мне, иа
лице у женщины изумление, даже рот открылся в  немом  вскрике. А Гдлян вдруг
встает прямо посреди речи очередного оратора, выходит  из ряда и берет  меня
под локоть:
     Пойдем покурим.
     Мы  выходим в фойе. Здесь, у лестницы, на  длинном столе, расставленном
кавказским мужчиной и русской женщиной, лежат большие черно-белые фотографии
Гдляна, Иванова, Ельцина и рядом -- куча денег.
     Может, вы подарите мне одну из ваших фотографий?-- говорю я Гдляну.
     Он подходит к столу и спрашивает у мужчины и женщины, сидящих тут:
     Что это такое?
     Это "Комитет  защиты  Гдляна  и Иванова", Тельман Хоренович,--  говорит
женщина.-- Мы собираем пожертвования.
     Я вынимаю из кармана  несколько  долларов, бросаю их  в общую кучу,  но
Гдлян перехватывает мою руку:
     Вы что! Мне еще не хватало "иностранной поддержки"! Мы отходим, садимся
в кресла, закуриваем.
     Что вас интересует?-- спрашивает Гдлян.
     Все!--  говорю  я и  чувствую,  как  мои губы расплываются в  идиотской
улыбке.
     Гдлян смотрит  на меня с недоумением, я объясняю:-- понимаете, Тельман,
я нахожусь в дикой ситуации.  Ведь я вас выдумал. Вас  и Иванова. Восемь лет
назад,  когда  вы еще и не начали  свое "узбекское дело", я написал  роман о
следователях, которые распутывают дела  партийной мафии. А семь  лет назад в
"Кремлевских  лисах"  я  описал,  как  эти  следователи  ведут  дело  Галины
Брежневой, сочинил ее  допросы  и даже  цифры  "левых"  доходов  брежневской
семьи. Самое  поразительное,  что  когда  в  прессе были  опубликованы суммы
взяток, присвоенных  Чурбановым, они  почти совпали с моими!  Пожалуйста, не
обращайте  внимания на  идиотское выражение  моего лица -- я просто не  могу
ПОБРИТЬ, что сижу с человеком, которого выдумал...
     На смуглом, медально-черном лице Гдляна появилась горькая усмешка:
     Вы писали  свои  романы  о  героях-следователях,  а  перед  вами  сидит
следователь -- "преступник". Я не читал ваших книг, но слышал о них. Что вас
интересует? Вы будете брать у меня интервью?
     Нет,-- говорю  я,  еще не в силах убрать с лица  улыбку  самодовольного
автора.-- Мне просто интересно слушать, как вы разговариваете,  видеть,  как
вы курите, усмехаетесь. В моем романе вы некурящий...
     Тут я вижу, что  мое самоупоение  начинает его раздражать -- ему сейчас
не до лирики. Я беру себя в руки и задаю "серьезный" вопрос:
     В какой фазе находится ваше дело сегодня?
     Он тут же преображается, говорит четко, как диктует:
     У  нас  отняли  дело, которому  мы  отдали  шесть лет  жизни.  Вот  уже
несколько месяцев другие следователи -- следователи из КГБ -- разрушают  это
дело, выламывают из него доказательства и меняют показания свидетелей, чтобы
спасти  от правосудия членов мафии,  которые еще у  власти.  От  меня хотели
отделаться  или  откупиться --  это  уж  как  посмотреть,--  предлагали  мне
должность генерального  прокурора Армении. Я  отказался.  Сейчас против  нас
ведется   служебное  расследование,  нас  травит  пресса,  а  нам   не  дают
возможности  публично  ответить  на  обвинения.  Мое  выступление  на Съезде
народных  депутатов  не состоялось, вся пресса получила команду не упоминать
наши  имена иначе как  в  негативном смысле.  Комиссия Верховного Совета под
руководством  Роя Медведева расследует  нашу "деятельность".  Вы знаете, кто
такой Рой Медведев?
     Знаю, историк. Автор книг о Сталине, Хрущеве, Брежневе, Андропове...
     Верно. Завтра у  нас решающий бой -- в восемь вечера нас вызывают в эту
комиссию  на  ковер. Мы требуем вернуть  нам дело,  пока оно  не  уничтожено
окончательно.  Если  мы   проиграем,   это  значит,  что  партийный  аппарат
сворачивает гласность, что вся перестройка кончилась.
     Смогу ли я узнать результаты этого заседания?
     Запишите мой рабочий телефон...
     Я вспомнил улыбку, с которой Ельцин дал мне свой телефон, и сказал:
     Мне Ельцин тоже дал свой телефон. Но я не уверен, что дозвонюсь.
     Ко  мне дозвонитесь,-- сухо сказал Гдлян.  --  Я  или Иванов  всегда  в
кабинете.  Мы  вас  примем.  Это  недалеко  отсюда,  пять кварталов  вниз по
Горького. Благовещенский переулок, 10, следственная  часть Прокуратуры СССР.
Завтра нас не будет, мы будем на комиссии. А послезавтра, первого августа...
     Тут  к  нам подошла та  самая маленькая и худенькая  брюнетка,  которая
сидела в зале рядом с Гдляном. Мы встали с кресел, она протянула мне руку:
     Татьяна Колягина. Я слышала  вашу книгу по "Би-Би-Си". Скажите, как  вы
могли еще тогда знать  цифры взяток, которые получал Брежнев, Чурбанов и все
остальные? Я повернулся к Гдляну:
     Теперь  вы  видите, что  я  не  зря улыбался. Ей-богу,  нам  есть о чем
поговорить.
     Вот   и   приходите   послезавтра,  во  вторник,--  сказал  Гдлян  явно
потеплевшим тоном.
     А Колягина протянула мне свою визитную карточку и сказала:
     Если  у  вас  останется  время после Гдляна,  я бы  тоже хотела  с вами
поговорить. Я специалист по советской теневой экономике.
     Можете считать, что  она единственный  у нас  специалист  по  советской
нелегальной экономике,-- добавил Гдлян.
     Я взглянул на визитную карточку. На ней значилось:

        ТАТЬЯНА ПЕТРОВНА КОЛЯГИНА
     Профессор, Доктор экономических наук,
     Заведующая сектором советской экономики
     ГОСПЛАНА СССР.

     И дальше шел столбик телефонов -- служебных и домашний.
     Господи, вдруг вспомнил  я, но я же завтра улетаю в Ленинград! А как же
интервью с Ельциным? С Гдляном?
     И вдруг дикая мысль пришла мне в голову.  А что, собственно говоря, мне
делать в Ленинграде? На кой черт он мне нужен, если вся революция происходит
в Москве? Я посмотрел на часы. Самовольно отколоться от группы  и остаться в
Москве я не имею права,  в моей советской визе четко записано; 28-31 июля --
Москва,  1-3  августа --  Ленинград, 4-5  августа  -- Таллинн. И до отлета в
Ленинград осталось меньше 20 часов. Значит, за это время я должен придумать,
под каким предлогом заставить "Интурист" продлить  мое пребывание в  Москве.
Черт возьми, где сейчас  наша группа?  Мне  срочно нужна Оля  Зеленина, наша
русская   гидша!  Только  через  нее   я  смогу  связаться  с   руководством
"Интуриста".  А у меня, идиота, даже нет при себе расписания нашей группы на
сегодняшний день! Как же мне найти свою группу в Москве?


        18

     Это была моя машина.
     Боже мой, вы когда-нибудь садились в машину, которую продали десять лет
назад? Это как вернуться  в детство или  влезть  в  свою детскую кровать.  Я
крутился  на  протертом  и  продавленном  сиденье, трогал и  гладил  панели,
дверные  ручки и боковые  стекла.  А Семен гнал машину  по Москве и  говорил
назидательно, как райвин:
     У  тебя   есть  только  один  способ  легально  задержаться  в  Москве:
симулировать  болезнь. Например, приступ язвы  или  микроинфаркт. Это  можно
устроить -- за сто рублей любой врач положит тебя в больницу...
     Ему ессе советской больницы не хватало! -- сказал сзади Толстяк.
     Он  сидел там  боком, скрючившись,  потому что не умещался  на половине
сиденья,  а  вторая  половина этого  сиденья  была  занята  доской,  которая
подпирала сломанную спинку сиденья водителя.  Но и скрюченная поза, и жуткая
тряска  на разбитых московских мостовых, и  отсутствие половины зубов во рту
не могли заставить Толстяка молчать. Он продолжал:
     Сстобы  его  кололи  грязным  ссприцем и  заразили СПИДом,  как детей в
Элисте!  Кстати,  Вадим,  когда ты приедесс  в  следуюссий  раз, обязательно
привези нам разовые ссприцы. Мы уже  в том возрасти, когда  ссприцы  нуссней
презервативов.
     Извините!--  Семен   категорическим   жестом   правой  руки  отсек  это
заявление.-- Лично я еще вполне бью скважину!
     Да ладно, не  п...!-- сказал Толстяк.-- Могу  поспорить на коньяк: твоя
ссена тебя к этой сквассине пускает максимум раз в неделю, а то и рессе!
     Это  она от  страха, я же  после двух  инфарктов!--  Семен лихо обогнал
какой-то армейский грузовик.
     И, огладив свою черную, с сединой бородку, сказал мне доверительно:
     Понимаешь, какая  хреновина  получается...  У  меня  молодая  жена,  ей
тридцать два года! Ну, должен я ее удовлетворить? А она боится, что я на ней
третий инфаркт схвачу. И не пускает Прямо не знаю, что делать! Я же хочу ее,
понимаешь?
     Вы  тут  все  какие-то сексуально озабоченные,  --  сказал  я, вспомнив
утреннюю встречу с режиссером N.
     А  ты  нет?  --  спросил сзади  Толстяк. -- Сеем  ты занимался  сегодня
носсью? Посмотри на свои месски под глазами!
     Это я от вас заразился, -- сказал я.
     Кстати, вот ессе одна  тема  для фильма!-- тут  же сказал  Толстяк.  --
Сексуальная лихорадка накануне  Грассданской войны. Вся  страна биологически
предссувствует грассданскую  войну,  как  косски  --  землетрясение.  И  все
торопятся  перетрахаться,  пока  не поздно.  А, Вадя? Купят  такой  фильм на
Западе?
     Еще бы! -- сказал  я, отмечая про себя, что  эта идея  даже лучше  моей
идеи "Секрет семейного  счастья". И,  вообще,  у Толстяка  всегда было полно
замечательных идей  для  замечательных  фильмов.--Прекрасную  комедию  можно
сделать! -- сказал я.
     --Только  не порнуху,  а элегантно,  в  итальянском стиле,--  подсказал
Семен, опять лихо обгоняя кого-то.
     Давай  вместе  напишем,--  предложил   мне  Толстяк.--  Так  и  назовем
"Секс-лихорадка, или Пир накануне гражданской войным".
     Но ты  же пишешь "60 анекдотов из эпохи Брежнева" и 50 серий "Что такое
демократия"!
     Ну и ссто? "Секс-лихорадку" мы с тобой написсем за неделю. Ты вспомнисс
своих баб, а я своих и -- поссалуйста!
     Я подумал, что на Западе Толстяк уже давно был бы миллионером, продавая
студии и продюсерам  только идеи и сюжеты. Но в  советском кинематографе нет
такой практики, каждый сценарист должен сам написать свой сценарий от начала
до конца. А Толстяк не любит писать сценарии, ему это  уже скучно. Потому  у
него  всегда два десятка контрактов со студиями, но нет денег поставить себе
искусственные зубы.
     Не  забывай,  что  я  завтра  должен  лететь  в  Ленинград,--  сказал я
дипломатично и сменил тему, спросив:-- А что вы думаете о Гдляне и Иванове?
     Я сситаю, ссто они как террьеры, схватили мафию за глотку. А  теперь им
пытаются дуть в усси, сстобы они разссали зубы,-- сказал Толстяк.
     Тут  Семен пошел на  обгон еще  одного  крытого брезентом грузовика, но
водителю грузовика это не понравилось, и он резко вильнул, перекрывая Семену
узкий проход меж  машинами. Наша  машина только чудом  не врезалась в заднее
колесо грузовика. Семен резко нажал на тормоз.
     Ах  ты  сука! -- сказал  он, низко  нагнулся к  рулю  и  перевел  ручку
скоростей на третью скорость.
     Семен, перестань!--попросил я.
     Подожди! --  и тем же категорическим жестом правой руки Семен отсек мое
вмешательство.
     Нам уже не двадцать лет, Сема!
     Ну и что? --он вел  машину за грузовиком, ища глазами лазейку в  потоке
машин.
     Я ему покажу подрезать! Негодя...
     Договорить он  не  успел:  брезентовый полог грузовика вдруг откинулся,
из-под него  показалась целая  дюжина коротко стриженных  солдат, сидящих  в
кузове. Хохоча и матерясь, солдаты показали нам русский "по локоть".
     Видишь?-- сказал Семен.-- Шпана! Приехали в Москву  и хулиганят!--  тут
он бросил машину вправо, там намечался просвет в потоке машин.
     Но,  конечно, грузовик тоже  вильнул направо,  и в  этом  была хитрость
Семена  -- он  резко  переложил  руль  налево,  так,  что моя  бывшая машина
оторвалась  правыми  колесами  от мостовой, хотя  именно справа  сидели  я и
стокилограммовый Толстяк.
     Семен!!!-- крикнул я.
     Спокойно!-- сказал Семен, красивым виражом уже выходя вперед армейского
грузовика,  слишком  тяжелого,  для  таких   трюков.  И,  включив  четвертую
скорость, добавил хвастливо: -- Видал? Вот  так мы  их делаем, пижонов! А ты
говоришь! Нет, Вадим, мы еще бьем скважину!  Не знаю, как у вас в Америке, а
тут...
     Сейссас  он  вас  е... в  зад,--  с  философским  спокойствием  сообщил
Толстяк, и, оглянувшись, я  увидел, что молодой, в  застиранной  гимнастерке
водитель грузовика явно охотится за нашим бампером.
     А  вот  уж фуюшки!  --  усмехнулся  Семени,  снова  перейдя  на  третью
скорость, до отказа выжал педаль газа.
     "Жигуленок"   взвыл,   затрясся   от   напряжения   и   --   под  носом
милиционера-регулировщика  -- проскочил под  желтый  светофор. А в следующий
миг, уже за нами, загорелся красный свет, и гаишник,  свистя, замахал руками
летящему у нас в фарватере грузовику. Тот сбросил скорость.
     То-то, -- сказал Семен, оглядываясь.
     И  только теперь я обратил внимание,  что в кабине нет зеркала  заднего
обзора. Не веря своим  глазам,  я протянул  руку к  лобовому стеклу и ощупал
место, где положено быть этому зеркалу.
     Нету и не ищи! -- сказал Семен.
     Но как ты ездишь?!
     Так и езжу. А что делать? В стране нет клея приклеить металл к  стеклу.
Ни  за  какие деньги!  --  и,  свернув  с проспекта  Мира, Семен подкатил  к
центральному входу  в отель  "Космос". --Прошу, мистер Плоткин!  Мы подождем
вас в машине.
     Thank  you,  сэр,--я  выскочил  из  машины  и  побежал  в  гостиницу  к
администратору  узнать,  как мне  найти  нашу  группу  или  нашего гида  Олю
Зеленину.
     Но в вестибюле у стойки  администратора было  такое же  столпотворение,
как и утром, -- западные  туристы,  афганцы, армянские беженцы из  Сумгаита,
лысеющие дети из Черновцов, советские спекулянты-фарцовщики, командированные
гэбэшники.
     Когда я пробился через эту толпу к администраторше, она сказала нервно:
     Что?  Откуда я  знаю, где  ваша International Press  Association! Я  не
знаю, где мои собственные очки! Только что тут лежали!..
     Не  теряя  надежды, я пошел в  ресторан. Там тоже  было,  как в  D-day:
колонны  американцев  теснили  немцев,  англичане   ждали,  когда  итальянцы
освободят столики. Слева от двери, за стойкой бюро стояла высокая,  как Петр
Первый, метрдотель и с холодным презрением смотрела на этих канадцев, шведов
и  прочих нерусских.  Перед ней, на  бюро лежали  какие-то деловые бумаги  и
списки.
     Где обедает International Press Association?-- спросил я у нее.
     Понятия не имею. Спросите вашего гида,-- ответила она свысока.
     Я  сам  такой умный,-- сказал  я,  разозлившись.--  Посмотрите  в  ваши
списки.
     Она глянула на меня сверху вниз, как цапля на лягушку. Но бирка на моей
груди заставила  ее перевеста взгляд  на  список  и  провести по нему  своим
наманикюренным  пальцем.  Впрочем,  этот  палец  тут же  застыл на  какой-то
строчке, она сказала презрительно:
     International Press у нас только завтракают.
     А где же обед?-- спросил я растерянно.
     В  Кремле,  в  Георгиевском  зале!  -- усмехнулась  она  с  откровенным
злорадством.
     День высадки американской армии в Европу во время второй мировой войны.
     Я  мысленно  выматерился и поднялся  в свой номер  на 22 этаж -- авось,
Роберт Макгроу оставил в комнате расписание работы нашей группы на сегодня.
     Но  номер  был  уже  убран,  никакого  расписания  я  не  нашел.  И  на
подоконнике, и на  тумбочке у кровати Роберта уже не было ни одного сувенира
-- Роберт  все увез в школу на  встречу с детьми. Правда,  у  телефона лежал
блокнот-календарь, открытый  на сегодня, воскресенье, 31 июля. Но в нем была
только одна  запись: "11.45 a.m. --  Meeting at School N  32. Altuphievskoye
Shosse, 240  "В" Tel. 432-  78-94  [11.45 утра --встреча в школе  номер  32.
Алтуфьевское шоссе, 240 "Би". Телефон 432-78-94].
     Проклиная себя за  утреннее недомыслие, я  вышел из номера. Коридорная,
принимая у меня ключ, сказала:
     Плоткин? Ой,  вам же  записка!  Вот!--  и достала  из ящика  с  ключами
скрученную бумажку.
     Я взял записку. На маленьком листке было написано по-русски:
     "Плоткину  звонила  из  Ленинграда  Карина.  Просила,  когда  будете  в
Ленинграде, позвонить. Тел. 156-89-17".
     Я закрыл  глаза, соображая. Никакой Карины у меня никогда  не  было.  В
Ленинграде у меня были Галя, Мальвина, Ира и еще одна актрисуля- бурятка, но
ее звали как-то ювелирно -- не то Алмаз, не то Сапфир.
     А кто это записал? -- спросил я.
     Горничная,  --  сказала дежурная.  --  Когда  она  убирала  номер,  вам
позвонили. Вам не нужно что-нибудь постирать, погладить?
     Пока нет, -- сказал я и оставил ей три рубля для горничной.
     Потом, сунув записку в карман, спустился вниз, гадая по дороге, что это
еще за Карина? Не было у  меня  никакой Карины  ни в Ленинграде, ни  вообще!
Впрочем, может быть, я и забыл, хотя такое редкое имя забыть трудно. Во всех
случаях эта Карина нужна мне теперь,  как прошлогодний снег.  А вместе с ней
-- Галя, Мальвина, Сапфир и все остальные. Мне сейчас не до них!
     Ну?-- спросил Семен, когда я сел в машину.-- Куда прикажешь?
     Алтуфьевское шоссе, 240 "Би".
     У наснет "Би", сэр, -- сказал Семен, завел машину и  тронул с места. --
"Би" -- это в вашем американском алфавите.
     А сстаиоссет делать васса группа на Алтуфьевском ссоссе?--спросил сзади
Толстяк.
     Там  увидим,  --  сказал  я.--Ты  не  знаешь  в  Ленинграде  на  студии
какую-нибудь  Карину?--  и  через  плечо  протянул   Толстяку  полученную  в
гостинице записку.
     На  "Ленфильме" у Толстяка  даже в мое время было  куплено два или  три
сценария,  a за прошедшие десять лет -- еще,  наверно, дюжина.Толстяк прочел
записку и сказал:
     А поссему ты рессил, ссто это с "Ленфильма"? -- Потому что других баб у
меня в Ленинграде никогда не было.
     Это не показатель, -- сказал Толстяк. -- Знассит, долссен тебе сказать,
что  на "Ленфильме" есть две Карины. Одна монтажница, вторая киномеханик. Но
ты их иметь не мог.
     Почему  ты так уверен? --  спросил вместо  меня  Семен, огибая  памяник
космонавтам и сворачивая направо, в сторону Алтуфьевского шоссе.
     Потому что я имел их обеих,  -- сказал Толстяк. -- Одной из ни двадцать
лет, а  второй  восемнадцать.  Это знассит, сейчас  когда он  уезссал, дассе
старссей из них было только девять лет.
     Слева, у кинотеатра "Космос", под рекламой фильма "Интердемчка", стояла
гигантская, в две тысячи человек, толпа -- очередь за билетами.
     Видал  -- сказал  мне  Толстяк.--  А представляесс, ссто бы  творилосша
нассу "Секс-лихорадку"!
     Нет,  ты  понял?!  --  Семен  тронул меня рукой  и  кивнул  через плечо
толстяка.--  Ему  пятьдесят  лет,  он  толстый  и   беззубый,   и  защелкает
восемнадцатилетних  девочек, как  семечки!  Ну разве можно уехать  из  такой
страны? Ты в Америке много имел восемнадцатилетних за эти годы?
     Ни одной,-- честно признался я.
     Лесе их не зубами сселкаю...--  сказал сзади Толстяк. Я  конечно  понял
его  намек.  Но  после  такой ночи, какая  была  у меня  вчера,  становишься
необидчивым.
     Если  бы не вышитая ковбойская рубашка, белые джинсы с широким ремнем в
заклепках и ковбойские  бутсы на высоких каблуках, я бы  никогда  не сказал,
что это Роберт Макгроу, мой сосед по номеру в "Космосе". Потому что на сцене
этого школьного  зала стоял совершенно другой человек.  Куда  подевалось его
постоянно  заостренное  алкоголем лицо?  И громоподобный голос? Роберт  стал
даже ниже ростом, клянусь!  Он стоял на сцене, буквально засыпанный полевыми
цветами,  и  его обычно высоченная фигура с выпяченной,  как у всех ковбоев,
грудью, была  тут совершенно иной --  она расслабилась в плечах  и  обмякла,
словно  сырое  тесто. А на неузнаваемо размягченном  лице тихо сияли глаза и
улыбка -- так, словно Роберт плыл в младенческом сне.
     Рядом  с Робертом стояли  Мария (я чуть было не написал "моя  Мария") и
Шура, за их спинами были плакаты, написанные по-русски и по -- английски, --
"ПРИВЕТ ДЕТЯМ КОЛОРАДО!" и "МИСТЕР МАКГРОУ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ  В МОСКВУ!".  А
перед сценой весь зал  был до отказа забит  детьми.  Даже на полу, в проходе
между  сценой  и первым  рядом,  сидели  дети.  И --  кто  по-английски, кто
по-русски -- весело кричали Роберту свои вопросы:
     Когда американцы полетят на Марс?
     У вас есть своя лошадь?
     Во сколько лет можно у вас получить автомобильные права?
     С  какого  возраста  можно  работать?--  Сколько в  НАСА космонавтов?--
Сколько стоит ферма?-- У вас есть свое ранчо?
     У вас есть цензура?
     Роберт отвечал  по-английски,  Мария и  Шура переводили  на  русский  и
изредка поглядывали вбок, в левый  конец  сцены. Там  за  небольшим,  крытым
красной скатертью столом сидела по- партийному чопорная дама  лет сорока, со
свежим  перманентом  на  голове, в  сером костюме  эсэсовского  покроя  и  с
каким-то  красным  значком на лацкане  пиджака.  Ее  бесстрастное лицо  было
залеплено густой  косметикой, как броней. Перед ней стоял на столе графин  с
водой  (уже почти пустой)  и  лежали ручные женские часики. Дама нетерпеливо
постукивала по  ним коротким  наманикюренным ногтем,  давая  понять  Шуре  и
Марии, что пора заканчивать эту встречу.
     Мария и Шура кивали ей, но дети продолжали выкрикивать свои вопросы без
перерыва:
     Сколько нужно учиться на банкира?-- У вашего внука есть машина?
     Это правда, что вы  выбрасываете в море сыр и масло, чтобы  не понижать
на них цены? -- У Мадонны есть дети?
     Сколько получает солдат американской армии?-- Вы знаете, что Сахаров не
верит в  программу  СОИ?--  У Майкла  Джексона есть свой самолет,  правда?--
Почему  у  вас  нет  черных  космонавтов?-- Можно  американцам  жениться  на
русских?-- Вы верите в Бога?
     Роберт отвечал  (честно говоря,  не всегда  удачно),  но дети встречали
каждый  его  ответ восторженными аплодисментами,  отчего  партийная  дама за
столом еще больше  каменела  лицом. Одновременно она цепким взглядом следила
за кем-то  в  зале, кого мне не было  видно,  поскольку  я. Толстяк  и Семен
стояли у  боковой двери.  Но, судя  по направлению ее  взглядов, этот  некто
постоянно перемещался  по  залу, и через несколько минут  я увидел, кто это.
Это  была наша Моника Брадшоу. С тремя фотоаппаратами, тяжелой  батареей для
вспышки и  еще  с какой-то фотоаппаратурой  через  плечо, Моника, не отрывая
глаз от  видеокамеры,  пробиралась  по узкому  проходу  меж рядов и  снимала
восторженные детские  лица, их смех,  их тянущиеся с вопросами руки, а также
сцену, Роберта и саму партийную даму за столом. Я понял, что это видеокамера
Роберта, что он попросил Монику снимать его встречу с русскими детьми.
     Но иногда  Моника выключала  видеокамеру, вскидывала  к  глазам один из
своих фотоаппаратов и щелкала  вспышкой. Так, приблизившись к боковой двери,
Моника засекла  в видеоскопе "Пентакса" меня. Толстяка и Семена и выстрелила
своей вспышкой в  нас тоже, а Мария и Шура замахали мне руками, приглашая на
сцену. Я  отрицательно покачал головой и  тут же  отошел от двери в  глубину
коридора.
     Почему? Иди и скажи что-нибудь нашим детям!-- сказал Семен.
     Но это был бенефис Роберта  Макгроу, и я  не  хотел отнимать у него  ни
крошки от этого пирога. Все, что мне нужно было от него или от Моники,-- это
узнать,  где  сейчас  наша  группа,  чтобы  найти  нашу гидшу Олю  Зеленину.
Поэтому, когда через минуту из зала в коридор выскочила возбужденная Мария и
стала уговаривать меня пойти на сцену, я категорически отказался, спросил:
     А у вас еще надолго?
     Сейчас заканчиваем,-- сказала Мария.-- Идите хотя  бы в зал, посмотрите
-- сейчас будет самое интересное!
     И  она  тут же  убежала обратно,  даже не  удостоив  меня  каким-нибудь
особым,  отдельным взглядом  или  интимным  касанием руки. Но  едва  за  ней
закрылась дверь, как Толстяк сказал:
     Так вот кого ты трахал сегодня носсью!
     У меня даже челюсть отпала от изумления:
     С чего ты взял?
     Да от тебя ссе пахнет ее духами! "Белая ночь", я сразу узнал. Конессно,
ты утром принял дусс, я понимаю. Но советские духи несмываемы, имей в виду!
     Мы вошли в зал и стали у стены. Мария уже  была  на  сцене и переводила
залу то, что говорил сейчас Макгроу.
     Дорогие русские друзья!.. Легислатура нашего города и штата Колорадо...
Имеет честь иудовольствие... Пригласить за наш счет... Приехать к намв гости
на десять дней... Всех учеников двух классов Марии и Шуры... Которые уже три
года переписываются с нашими  школьниками!.. И, конечно, ваших учительниц --
Шуру и Марию.
     Господи, что тут началось! Мария еще  не  успела закончить перевод, как
весь зал, все  семьсот, наверное,  детей в едином  порыве  вскочили с  мест,
зааплодировали, закричали  "Ур-р-р-ра!!!" и запрыгали от  восторга. А  потом
сквозь этот  разноголосый ор, крик,  шум и  аплодисменты  стало  все четче и
четче пробиваться скандирование одного слова:
     Дру-жба!.. Дру-жба!..Дру-жба!..
     Это  слово постепенно захватывало весь зал и уже через  полминуты стало
единым голосом всех детей:
     Дру-жба!.. Дру-жба!.. Дру-жба!..
     Я посмотрел на сцену.
     Роберт  стоял  там  совершенно  потрясенный  и  расслабленный.  По  его
загорелому лицу текли слезы. Какие-то дети, взбежав на сцену, целовали его в
щеки и дарили ему цветы.
     Это он совершенно зря выкинул такой фокус! -- сухо, сквозь золотые зубы
сказала  в  кабинете директора  партийная дама, обратив к Марии  и Шуре свое
заштукатуренное косметикой лицо.
     Она оказалась школьной директрисой, и, по  случаю  гостя из Колорадо, в
ее  кабинете  были  все учителя, а вдоль  стены стоял  длинный крытый  белой
скатертью стол с  самоваром,  стаканами  в  подстаканниках и  пышным  тортом
"Киев".  Над  письменным  столом  директрисы  висел  портрет   Горбачева  (с
совершенно   чистой,   без  родимого  пятна   лысиной)  и  плакат   с  тремя
горбачевскими   лозунгами   времен   1985   года:   "УСКОРЕНИЕ!   ГЛАСНОСТЬ!
ПЕРЕСТРОЙКА!"  Я отметил  про  себя, что  вот  уже  три  года,  как Горбачев
отбросил  первый лозунг про ускорение,  поскольку стало ясно,  что ускорение
развития  социализма  ведет  СССР прямо  в экономическую  пропасть.  Поэтому
лозунг "Ускорение!"
     Горбачев уже давно, но негласно сменил на тактику торможения, однако до
сознания  этой директрисы такая  метаморфоза  не  дошла и, похоже,  не скоро
дойдет. Не зная, что я понимаю по-русски, она сказала Марии и Шуре:
     Объясните этому дураку, что у нас такие вещи так просто не делаются. Он
должен был согласовать свое приглашение со мной, а я -- с райкомом партии. А
теперь я  не знаю, как будет райком на это реагировать.  И вообще -- доверят
ли они вам сопровождать стольких детей!
     Я  понял,  что эта партийная  сука  уже  решила похоронить  всю поездку
русских детей в США и  нужно срочно  спасать затею  Роберта.  Я поискал  его
глазами.  Роберт  стоял  с чашкой  чая у  окна  и, достав из  футляра  своей
видеокамеры  плоскую металлическую фляжку, добавлял из нее бренди в  чай. По
его  совершенно  расслабленной  фигуре  было  видно,  что   бренди  --   это
единственное, что ему сейчас нужно.
     This is  the happiest day of  my life [Это самый счастливый день в моей
жизни]! -- сказал он мне и протянул фляжку с бренди.-- Наливай себе!
     Я сказал негромко:
     Мне кажется, у тебя осложнения.
     Какие? -- спросил он, одним глотком опорожняя стакан чая с бренди.
     Ты должен немедленно пригласить в Колорадо и эту директрису.
     Что??? --  громко  возмутился Роберт, разом обретая  после бренди  свой
громовый голос. -- Почему? Посмотри на нее! Она  сидела на  сцене, как кусок
окаменелого дерьма!
     Не ори! Остынь! Если ты сейчас же не пригласишь ее, она сорвет тебе всю
поездку. И ты никогда не увидишь свою Шурочку в Колорадо. Он посмотрел мне в
глаза сверху вниз.
     Поверь мне, я знаю эту страну, -- сказал я.
     Что  мне нравится в американцах,  это их гибкость и  способность быстро
принимать решения. А приняв решение, они уже не колеблются, а, в отличие  от
русских, тут же идут на дело.
     S-s-shit  [Дрянь]!  --  сказал  Роберт  и  пошел  к директрисе,  широко
раскинув  руки:  --  My dear! Golden  girl! Didn't I tell you  that you  are
supposed to lead delegation [Дорогая! Золотая! Разве я не сказал вам, что вы
должны возглавить эту делегацию]?
     No, you did not [Нет, вы не сказали], -- сухо заметила ему Шура.
     Oh, God [О, Боже]! -- громовым голосом  возмутился Роберт.  -- Я дурак,
идиот!  Я же собирался сказать это с самого  начала! Скажи этой железнозубой
девушке, что она будет руководителем вашей делегации!
     Что он говорит? -- спросила директриса у Марии.
     Он говорит, что он идиот: забыл пригласить вас в эту поездку...
     Он так говорит? -- подозрительно переспросила директриса.
     Да. Он говорит, что вы должны быть руководителем школьной делегации...
     Tell her she  will be received  by the  Mayor of our city and our State
Governot as well!-- сказал ей Роберт.
     Он просит вас  передать,-- перевела Мария,-- что в честь вашего приезда
будет прием у мэра города и у губернатора штата Колорадо.
     Он  так  сказал?--   опять   спросила  директриса,  краснея   с   такой
стремительностью,  что  косметика  стала  отлипать от ее  пылающего лица.  И
губыраспоизлись в невольной улыбке, обнажая шесть верхних золотых зубов.
     Да, Зоя Андреевна,-- подтвердила Мария.
     Кхм!..--  директриса  безуспешно  пыталась собрать  свое лицо  снова  в
строгую  мину.  --Я попробую уговорить райком... А кто этот седой  скелет  в
пиджаке?
     Мария посмотрела  на  меня,  ее глаза  сияли  радужными  протуберанцами
хохота.
     Этот?--  сказала  она   пренебрежительным   тоном.--  О,  это  какой-то
американский писатель, член их делегации.


        19

     Роберт,  поджав колени под подбородок, сидел  впереди, рядом с Семеном,
Моника -- на коленях  у Толстяка, занимавшего половину заднего  сиденья, а я
был  вжат между Толстяком и  доской, которая подпирала  спинку водительского
кресла. Но эта дикая теснота  не  мешала  нам  отчаянно  хохотать, вспоминая
золотозубую  директрису и ее стремительное превращение из партийной эсэсовки
в услужливо-кокетливую  бабенку: на прощанье  она  даже поцеловала Роберта в
обе щеки и настойчиво зазывала его к себе домой на ужин.
     Теперь  Роберт  ожесточенно  тер   щеки,  словно  губная   помада  этой
директрисы была такой же несмываемой, как и советские духи "Белая ночь"
     Скасси  ему, ссто теперь он никуда не денется! Она трахнет его  дассе в
Колорадо! -- сказал мне Толстяк. Я перевел.
     Oh, no! Never [О, нет! Никогда]! -- завопил Роберт.--Я могу делать все,
что вам угодно, но я не могу заниматься любовью с железнозубой женщиной!
     Скасси ему,  ссто он много  теряет. Советские учительницы самые  е... в
мире. А усе если она стала директором соколы, то это вообссе экстра-класс!
     Я  перевел  как  мог, стараясь не смотреть  на  Монику. Потому  что она
как-то подозрительно ерзала  на коленях Толстяка.  Или  мне  это  показалось
из-за  тряски  на  разбитом  Алтуфьевском   шоссе?   Меня   вообще  изумляет
стремительность, с  которой толстые мужчины кадрят женщин. Похоже, Монике не
мешало даже то, что Толстяк не говорил ни слова по-английски и что у него во
рту не было видно ни одного зуба.
     Спроси, что они думают  о  России,--  сказал мне Семен.--  Какое у  них
впечатление?
     Я перевел.
     Well, --  сказал  Роберт. --  Вчера я  думал,  что это конченая страна.
Потому что за два дня не встретил ни одного человека, который умеет мечтать.
Вы  можете  дать стране  миллионы долларов и  миллионы тонн зерна,  но, если
народ этой страны разучился  мечтать, --  это  все  бесполезно, это конченая
страна.  И  так  я  думал  вчера  про Россию. Но  сегодня у  меня  появилась
надежда,. Сегодня я  увидел, что ваши дети еще имеют  мечты.  Поэтому мы вам
поможем.
     Черт возьми, подумал я, вчера меня изумлял Гораций Сэмсон, а сегодня --
Роберт! Роберт, про которого я думал, что он  вообще алкаш и ничего не видит
дальше  стакана  с  дринком  и  пышных плеч Шурочки,  оказал  проницательней
десятков западных советологов.  Похоже, действительно должен  был уехать  из
США,  чтобы понять,  что эти американцы  не такие простачки, какими казались
мне всеэти десять лет!..
     А  Семен тем  временем стукнул Роберта  по колену  и сказал  восхищенно
почти то же самое, что думал я:
     Молодец!  --  и попросил  меня:  --  Переведи ему,  что  он  молодчина!
Правильно оценил ситуацию! В этой  стране умеют  мечтать только дети. А  все
взрослые -- потерянное поколение! Рабы!
     Значит ли это, что Горбачев должен сорок лет водить вас по пустыне, как
Моисей водил еврее? Пока рабы не вымрут? -- сказала вдруг Моника.
     Я с оторопью глянул на нее: я-то думал, что она сейчас сконцентрирована
совсем   не  на   предмете   нашего   разговора.   "Три--ноль   не   в   мою
пользу",--подумал я. А Семен ответил:
     --У Горбачева, к сожалению, нет  в запасе сорока лет. И даже четырех --
тоже.  У него  есть год, максимум  --  два. Если он  за два года не  выведет
страну к  молочным  рекам  или  хотя  бы  к хлебным  берегам,  тут  начнется
гражданская война.
     Я тоже так думаю, -- сказала Монвда.  -- Сегодня утром мы были на вашем
черном рынке...
     Где? Где? -- не поверил я.
     На черном рынке. Это недалеко от нашего отеля. Там, где железнодорожная
станция...
     У Рижского вокзала? -- спросил я недоверчиво.
     Да, -- сказала Моника.
     Зачем  вы  туда  пошли?!! -- воскликнул я, потому  что  черный рынок  у
Рижского вокзала  --  это самая клоака преступности в Москве,  даже  милиция
боится туда заходить.
     Well,  мы пошли посмотреть  на русский  black-market  [черный рынок],--
сказала Моника.-- И вы знаете, что случилось?
     Что?-- спросил я, не ожидая ничего хорошего.
     Хорошо, что с нами был Джон 0'Хаген. Иначе я бы осталась без всех своих
фотокамер...
     И она  рассказала, что  едва  они  -- четыре ее постоянных спутника  из
нашей делегатской молодежи  плюс Гораций  Сэмсон  и Джон 0'Хаген -- вошли на
территорию  Рижского рынка, как  их тут  же  окружила какая-то банда  не  то
фарцовщиков, не то  рэкетиров, яростно  предлагая обмен долларов на рубли по
фантастически высокому курсу, а также русские  иконы,  икру  и наручные часы
высшего командного состава  Советской Армии. А еще  через  пару минут Моника
обнаружила, что  часть этой банды уже оттерла ее от всей остальной группы  и
буквально  уносит прочь, сдирая с ее плеч фототехнику. Она крикнула "Help!",
но чья-то  рука зажала  ей рот, и  одновременно  острое шило  уперлось  ей в
ребро. А когда  американцы,  услышав ее вскрик,  попытались ринуться  ей  на
помощь, то  оказалось, что  каждый  из них  тоже  окружен плотным кольцом. И
только  двухсоткилограммовый  Джон  0'Хаген  смог своим весом,  как тараном,
пробить  эту  блокаду и в последнюю минуту  буквально выдернул Монику из рук
грабителей...
     Я подумал, что Моника рассказала  эту историю неспроста.  Скорей всего,
она  таким образом  объяснила  мне  свою  расположенность  к Толстяку  и  ту
легкость, с  какой .уселась  на его колени.  Но  как  раз в этот  миг  Семен
свернул на пыльный Бескудниковский  бульвар, и  я тут  же забыл про Монику и
про Толстяка.
     ...  Аня  Шла по заснеженному Бескудниковскому  бульвару. За  сугробами
была  видна  только верхняя,  часть  ее  фигурки  --  тонкие  льняные волосы
рассыпались по шерстяному платку на ее  плечах, светлая дубленка расстегнута
на две  верхние  пуговицы. Некоторое время я  ехал за ней вдоль  мостовой на
своем "жигуленке",  а  потом,  в разрыве между  сугробами увидел ее всю -- с
тяжелой авоськой, в которой она несла н продмага капусту, картошку и бутылку
вина "Твиши"...
     Это было  ровно  за три  года  до  моего отъезда из России,  то есть на
десятом году нашего  эфемерного  романа.  Я жил  в  эту зиму у Семена, в его
холостяцкой кооперативной  квартире в Бескудниках. Семен был еще  холост,  и
мы, два  swimming bachelors (ветреных холостяка), совсем не  плохо проводили
время:  у меня  уже были  "жигули"  -- по западным понятиям это почти ничто,
уровень  нищеты,  а  по  советским  --  такой  же признак  принадлежности  к
аристократии,   как  в  США  Rolls-Roys  или  Ferrary.   Нет,  даже  больше!
Представьте себе, что на Пятой, например,  авеню какой-нибудь Rolls-Roys или
Ferrary  вдруг останавливается  возле идущей  по  тротуару  семнадцати-  или
двадцатилетней девушки и хозяин машины, высунувшись из окна, говорит: "Miss,
come here!Get in, I'll give  you  a lift  [Девушка, подите сюда! Садитесь, я
вас подвезу]!". Что будет? Я  не поставлю и трех  против десяти  на  то, что
средняя американская  девушка  по первому  зову сядет в Ferrary или  даже  в
Rolls-Roys. Но я не помню случая, чтобы мне или Семену отказала хотя бы одна
москвичка, возле которой мы лихо притормаживали наш зеленый "жигуль". В этой
крохотной   машине  побывали  все  --   длинноногие  студентки  и  фабричные
работницы, школьницы  старших классов  и замужние профессорши университетов,
музыкантши и продавщицы, художницы и  бухгалтерши, балерины и  даже  одна --
страховой  агент  с  таким бюстом,  что моя голова целиком утопала  в душной
пропасти меж ее  грудями. А когда она  пускалась надо мной вскачь, эти груди
гулко шлепались, как тяжелые спелые дыни...
     Тасуя  наших дам,  мы с  Семеном едва  успевали освобождать  друг другу
квартиру  в соответствии с заранее  составленным графиком, который старались
соблюдать  железно,  поскольку  телефона  у  Семена  не  было  и ни о  каких
изменениях  графика "в  последний  момент" не  могло  быть  и  речи.  Но  мы
справлялись.
     Тут мне приходит в голову,  что  я зря так разоткровенничался. Если эти
заметки будут когда-нибудь опубликованы в СССР, то найдется немало критиков,
которые  завопят о еврейском половом  разбое на девственной  русской  почве.
Поэтому я  спешу сказать, что русская "почва"  была тогда  так  же далека от
девственности, как вся Россия от коммунизма. И вообще, когда-нибудь историки
придут  к  выводу, что в  странах тоталитаризма секс становится единственной
отдушиной, в  которую устремляется молодая энергия  широких  масс.  Особенно
женских...  Именно  этим,  а  не  машиной  "Жигули"  или  нашими  с  Семеном
уникальными мужскими достоинствами  я  объясняю наши легкие победы. Жизнь  в
той  стране  так  дерюжно  скучна,  что только  в  постели  можно  забыть  о
бесконечных  "происках  американских  и  японских  империалистов",  о  речах
Брежнева -- Горбачева и очередях за сахаром и сосисками...
     И  вот  именно  в тот период нашего  с Семеном  полового разбоя посреди
морозной московской зимы, когда ни  одна,  даже самая целомудренная женщина,
даже 23-летняя жена нашего  участкового милиционера, не могла устоять против
соблазна  нырнуть  с  продуваемой пургой автобусной остановки в нашу  теплую
машину, а потом -- побывать с нами на премьере нового фильма  в закрытом для
простых смертных  Доме  кино, а потом -- поужинать  там  же  в ресторане,  в
окружении  кинозвезд,  а потом... well, вы понимаете...-- так вот,  именно в
этот  самый урожайный период, в одно раннее морозное утро, когда  Москва еще
была  накрыта  тяжелой,  как  чугунная  кольчуга,  ночной  пеленой из  смеси
метельного снега и городского смога,-- в это утро в квартире Семена раздался
длинный и резкий дверной звонок.  Яшка,  рыжий беспородный уродец,  которого
Семен щенком подобрал  на  улице, с остервенелым лаем  ринулся  в  прихожую,
стараясь  залаять свою вину,--  он проспал момент, когда посетитель вышел из
лифта н подходил к  нашей двери.  А звонок  продолжал  звенеть, несмотря  на
жуткий Яшкин лай.
     Проснувшись в гостиной, на диване, я сразу решил, что так требовательно
и  так  рано может звонить только милиция, и, значит, это -- за мной. Ведь я
жил у Семена нелегально, без московской прописки, да еще таскал сюда девочек
-- вот соседи и настучали.
     Семен в одних трусах выскочил из своей спальни и выразительным взглядом
показал мне на кухню.  Там,  на  столе,  были яркие улики  ночного кутежа. Я
схватил Яшку за ошейник и потащил на  кухню,  чтобы поскорее убрать там хотя
бы водку и рюмки,  (Слава Богу,  у нас  с  Семеном  было неписаное  правило:
никогда не оставлять своих  дам до утра, а отвозить их домой, как  бы поздно
ни заканчивались наши любовные игры.) Тем временем Семен босиком прошлепал к
двери и спросил настороженно-сонным голосом:
     Кто там?
     Срочная телеграмма! --ответил из-за двери грубый женский голос.
     Мы  с  Семеном  облегченно  вздохнули,  я  крикнул на  Яшку,  чтобы  он
заткнулся,  а  Семен  сказал  в дверь  "Минуточку",  набросил  свой  любимый
потертый узбекский халат и открыл дверь.
     Толстая  почтальонша  в  заснеженной шапке-ушанке, валенках и форменной
телогрейке,  поверх   которой   еще  была  серая   шаль-платок,   завязанная
крест-накрест на груди, сказала простуженным голосом:
     Альтман? Семен?
     Я... -- сказал Семен,
     Распишитесь,-- и  она протянула  Семену книгу  регистрации телеграмм, а
потом и саму телеграмму, на которой действительно стоял гриф "Срочная".
     Это,  наверно, с "Узбекфиьма", --  сказал  мне  через  плечо Семен.  Он
постоянно писал для "Узбекфильма"  сценарии о способах применения химических
удобрений,  первичной обработке хлопка  и  прочую  заказуху.  Потом  он  дал
почтальонше  два рубля  и  распечатал телеграмму.  Но, пробежав  ее глазами,
протянул мне:-- Почитай...
     Теперь, когда  почтальонша  ушла, я  отпустил  Яшку,  взял  телеграмму,
прочел:
     "ДОРОГОЙ СЕМЕН ПРОСТИТЕ ЗА БЕСПОКОЙСТВО НО МНЕ ОЧЕНЬ НУЖНО НАЙТИ ВАДИМА
ТЧК ЕСЛИ ОН В МОСКВЕ ПЕРЕДАЙТЕ ЕМУ ЧТО Я  БУДУ СЕГОДНЯ ЗАВТРА  И ПОСЛЕЗАВТРА
ЖДАТЬ  ЕГО  В  СЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА В ВЕСТИБЮЛЕ  ГОСТИНИЦЫ  ПЕКИН  ТЧК  ЗАРАНЕЕ
БЛАГОДАРЮ АННА".
     Когда ты ее видел в последний раз? -- спросил Семен, вытряхивая грязные
пепельницы в мусорное ведро.  В  его тоне  было недовольство не то грязью на
кухне, не  то моим отношением к Анне. Почему-то все мои  друзья относились к
ней с большой симпатией и открыто радовались, когда  мы  с ней мирились,  но
деликатно помалкивали после каждого нашего разрыва.
     Кажется, года три назад... -- сказал я.
     А разве в прошлом году она не  приезжала в Одессу, когда ты снимал  там
"Кавказскую любовь"?-- сказал он как-то боком, из-под  руки, ставя на  плиту
чайник.
     Нет,  это был  ее брат Филипп, --  ответил я. -- Он  разбился на  своем
мотоцикле  и терял зрение. Но Костя Зайко, мой директор картины, устроил его
в Одессе вне очереди в филатовскую больницу, и ему спасли оба глаза.
     А я помню, что она должна была лететь туда вместе с ним...
     Я пристально посмотрел на Семена:
     А ты что? Ты принимала этом участие?
     А как, ты думаешь, она смогла тебя тогда найти?  -- ответил он и ушел в
туалет,  чтобы  смыть  Яшкины  дела  --  Яшка,  несмотря  на   свою   жуткую
беспородность,  обладал  целым рядом  уникальных качеств,  в том  числе умел
справлять нужду прямо в унитаз.  Зрелище  какающего в унитаз  пса ошеломляло
наших посетительниц (особенно, когда у него  были  запоры и ему приходилось,
сидя  на унитазе, напрягаться до слез). А мы с Семеном  говорили потрясенным
зрительницам, что если мы  останемся без работы, то  будем  выступать с этим
номером в цирке, Но Яшка  не умел спускать  за собой воду: бачок  у Семена в
сортире был старый,  и у Яшки  просто не хватало  ни сил,  ни  веса оттянуть
ручку...
     Я думал, она нашла меня через  киностудию, -- сказал я Семену, когда он
вернулся на кухню.
     На студии  не дают телефонов знаменитых  режиссеров, --  ответил Семен,
моя руки под кухонным  краном.  -- Впрочем, не знаменитых --  тоже. Когда ее
брат разбился,  она примчалась на такси и рыдала вот тут, на твоем диване...
Я не понимаю, почему ты  не разрешил ей сопровождать  брата в Одессу. Извини
меня, конечно, но это было полное свинство с твоей стороны.
     Деликатный Семен, сын  саратовского  раввина, в жизни не прикоснулся  к
свинине, и  слово  "свинство"  было для него  обозначением крайней мерзости.
Поэтому я разозлился.
     Да, я запретил ей прилетать с ним в Одессу!-- крикнул я.
     А почему боксеры  не  спят  с бабами накануне выхода  на  ринг, как  ты
думаешь?  А? Я снимал,  понимаешь!  А если бы она приехала, то у меня бы все
съемки полетели к  черту! -- Ты  кричишь,  значит ты не прав.  Ты  просто ее
боишься...
     Боюсь -- не боюсь, это уже  не имеет значения!-- не  уступал я.-- Между
нами все кончено, и давным-давно. Зачем ей было лететь в Одессу?
     Она посадила  его в самолет, а  в Одессе  мы его встретили и  отвезли в
больницу. И, по-моему, моя ассистентка даже возила ему туда куриный суп чуть
не каждый день.
     Суп  не заменяет сестры, старик.  Особенно,  если тебе  делают операцию
глаз,-- негромко сказал Семен, заваривая чай в чайничке с отбитым носом.
     Ребе,  не  трепись!  --  огрызнулся я,  не  желая  признавать,  что  он
прав.--Он выздоровел? Ему вернули зрение? Да или нет?
     Да,--   сказал   Семен.  И  впервые  посмотрел  мне   в  глаза   своими
пронзительно-синими  глазами  потомственного  левита.  --  А  ты  снял  свою
очередную картину. Все в порядке, старик.
     Что ты шумишь? Давай чай пить. И надень штаны, а то бейцы простудишь.
     Ты пойдешь со мной в "Пекин"? -- попросил я.
     Зачем? -- удивился он.
     Я тебя прошу: пойдем вместе.
     Но я вам буду только мешать!
     Вот и мешай. Очень хорошо...
     Скажи честно: ты ее любишь?
     Уже нет, -- сказал я искренне.  --  Уже давно все сгорело. И мне сейчас
идти к ней -- все равно что  на свою могилу. Или  в дом престарелых. Поэтому
пойдем вместе, ладно?
     Хорошо, --  сказал Семен. -- Только я-то думал, что  ты все еще  любишь
ее. И потому помогал тебе блядовать. Чтобы ты ее забыл.
     Я посмотрел ему в глаза:
     Не понял...
     Он сел за  кухонный столик, обнял ладонями стакан с горячим чаем, потом
огладил свою черную бородку и сказал:
     Понимаешь,  старик... Как  тебе  сказать поделикатней... По-моему, вы с
ней не пара. Во всяком случае, пои отец вас двоих не поставил бы под хупу.
     Почему?
     Потому что она лучше тебя.  Извини, конечно, но...  Раз ты спрашиваешь,
то я должен сказать.
     А в чем это она лучше меня? -- спросил я уязвленно.
     Она не  занимается духовным  бл..., как мы  с тобой. Посмотри,  что  мы
делаем. Я пишу заказуху для "Узбекфильма" про героев-хлопкоробов и про болты
в томате. А ты делаешь "Юнгу торпедного катера" и "Кавказскую любовь" И ради
чего? Чтобы купить "жигуль" и водить уличных девок в Дом кино?
     Но мне же не дают делать "Зиму бесконечную"! Ты же знаешь!
     --Так хотя бы женись на женщине, которая тебя любит. Рожай детей. Делай
деньги для них, а не для блядства.
     А ты?
     --Я тоже. Я тоже женюсь. Обязательно!  -- Ага, сейчас! -- усмехнулся  я
мстительно. -- Ты женишься!  Интересно, как  это ты женишься, если ты  через
месяц подаешь на эмиграцию?
     --  Последнее время  я думаю,  что  лучше  все-таки ехать не  одному, а
вдвоем. С женой, У меня есть на этот счет кое-какие планы...
     И в  этот  момент  за  стеной, у соседей, прозвучал по  радио  перезвон
кремлевских курантов,  потом эти куранты  пробили  шесть утра и грянул  гимн
Советского Союза. В ту же секунду на кухне появился Яшка, брякнулся задницей
об пол, задрал морду и громко завыл в унисон гимну, Семен запоздало  схватил
его  за ошейник и потащил  из кухни в  свою  спальню. Но Яшка упирался всеми
четырьмя  лапами, вытягивал голову из ошейника и тоскливо  и громко подвывал
Гимну. Это было  еще одним уникальным Яшкиным  свойством: его собачье сердце
легко  выносило любую музыку -- от еврейской и русской до рок-н-ролла, но он
терпеть не мог Гимн Советского Союза, этот гимн разрывал его собачье сердце.
     -- Заткнись,  дурак!  Нас из-за тебя  в тюрьму  посадят!--  просил Яшку
Семен, оттаскивая пса в  свою спальню -- самую дальнюю комнату от соседей. А
я подошел к окну.
     За окном была сизо-темная, заснеженная,  холодная  Москва с уходящими в
низкое небо черными дымами. Где-то там, в этом восьмимиллионном городе, жила
женщина  моей жизни,  которую  яуже три года  старался  забыть. Но она снова
звала меня. Зачем?
     Внизу, вдоль Бескудниковского бульвара, шеренгой стояли одинаковые, как
костяшки домино, двенадцати-  и  шестиэтажные дома московского пролетариата.
Талантливый пролетарский архитектор аккуратно  поставил эти костяшки одну на
попа, а  следующую на  ребро, и так  -- до конца заснеженной перспективы. Из
подъездов этих домов уже выскакивали темные  людские фигурки и, сунув руки в
карманы, оскальзываясь в сугробах и наклоняясь против встречной
поземки,  бежали  к  автобусной  остановке. А  над всем  этим леденящим
городом с  его грязными сугробами, дымами и  загорающимися окнами  звучал--в
сопровождении Яшкиного  воя -- Гимн Советского Союза И  две эти  музыкальные
темы поразительно полно выражали внутреннюю и внешнюю суть нашей жизни.
     В вестибюле гостиницы "Пекин"  стояла малознакомая увядающая женщина  в
дубленке, в  черных  сапожках, с  цыганским  платком  на  плечах. У нее было
маленькое  бледное лицо с какой-то ужасно тонкой, чуть  ли не просвечивающей
кожей. Но у этой женщины были Анины волосы и Анины глаза.
     -- Здравствуйте. Спасибо, что вы пришли... -- сказала она нам с Семеном
и тронула  мою руку своей холодной рукой. --Я бы хотела  поговорить с тобой,
Вадя.
     -- Что-нибудь случилось? С  твоей мамой? С  Филиппом? -- спросил я, еще
стараясь  держаться  отстранение,  на дистанции  трехлетнего  разрыва,  хотя
внутри у меня уже все защемило, заныло и съежилось.
     --  Нет,  ничего,  -- сказала  она. -- Филипп закончил МИМО и  сейчас в
Колумбии, на практике. Спасибо тебе, ты спас ему глаза. Ты должен быть очень
счастлив: наша мама молится за тебя каждый день.
     -- Ой! -- вдруг сказал Семен. -- Извините,  я вспомнил, что у меня есть
срочное дело, мне нужно бежать!
     Я  изумленно посмотрел на него, но он  ухитрился избежать  моих  глаз и
тронул Аню за руку.
     -- Всего хорошего, Аня! Рад был вас повидать. Пока! Увидимся! -- и мне,
уже  уходя:--Старик, я  сегодня, наверно,  не приду. Я вспомнил, что  обещал
сестре  починить  швейную машину. Пока!  И  он  убежал, как  предатель.  Аня
посмотрела мне в глаза: -- Может быть, мы поужинаем? Я усмехнулся:
     --Только если платить буду я.
     --  Хорошо, Вадя, --  сказала она, изумив меня этим смиренным тоном. --
Хочешь прямо здесь, в "Пекине" -- Мне все равно, Вадя.
     -- Здесь нет очереди, И здесь дают  прекрасную утку по- пекински, --  я
взял  ее за  руку  и повел к гардеробу ресторана. Там я принял дубленку с ее
плеч  и поразился еще  раз:  на ней  было черное  прямое платье,  совершенно
скрытое, со  стоячим  воротничком. Но  не  платье поразило  меня,  хотя  она
никогда не носила ничего черного, а то, что осталось от нее в этом платье --
худая, без груди и бедер маленькая женщина.
     Тут эта женщина перехватила мой взгляд и сказала с Аниной усмешкой:
     --Ты  так смотришь,  что я,  пожалуй,  надену  дубленку  Все равно  мне
холодно...
     И  она  отняла у  меня свою дубленку,  набросила  ее  на плечи и так, с
дубленкой внакидку, прошла со  иной в ресторан. Было начало восьмого, будний
день,  в "Пекине"  было  полно свободных мест,  и  в  те годы  в  московских
ресторанах еще не было проблем с продуктами. Мы  заказали какие-то китайские
салаты из водорослей,  кальмара и  утку по-  пекински. --И, если можно,  мне
шампанского,-- попросила Аня. Я посмотрел ей в глаза, она усмехнулась:
     --  Не бойся, я не стану буянить. Мы просто  нужно чуть выпить,  а то я
тебя боюсь. Ты такой чужой... Я заказал бутылку шампанского, Аня сказала: --
Не смотри на меня  так,  пожалуйста. Я  поправлюсь.  Просто я очень  болела.
Полгода. --Что с тобой?
     -- Ничего. Представляешь,  ничего не нашли!  Сказали: просто нервы. А у
меня были жуткие бодав спине и груди. --А сейчас?
     -- А сейчас все в  порядке. Видишь," сижу с тобой. А я сидеть не могла.
Но лучше поговорим о тебе. Как ты? -- Спасибо.  Я в порядке.  -- Это хорошо.
Ты не представляешь, как я рада тебя
     235
     видеть! Ты мой самый родной человечек! А после того, как ты спас нашего
Филиппа... --Аня, перестань!
     -- Нет, правда! Я очень болела. Я думала  про тебя, про нас. А теперь я
смотрю на тебя и выздоравливаю, честное слово!
     Конечно, я  не поверил ей. Я  с детства считал себя если не  уродом, то
почти таковым.  И  твердо  знал, что глядя  на меня,  можно заболеть,  а  не
выздороветь. Я  усвоил это в 17 лет, в солнечном Баку, столице Азербайджана.
Там, как и в каждом советском городе, был у молодежи свой Бродвей. Когда-то,
до революции, эта  улица называлась Торговой, а  потом -- улицей  Революции,
улицей Победы,  улицей Сталина и--после 1956 года -- снова улицей Победы. Но
какие бы таблички ни вешали на этой улице, власти, люди  называли  ее только
Торговой,  никак  иначе. И каждый  вечер по этой улице шли в обе стороны два
потока молодежи --  восемь кварталов в одну  сторону и столько  же назад, по
три-четыре  часа  подряд. Курили  сигареты "Шипка",  лузгали  семечки,  пили
газированную  воду,  рассказывали  анекдоты и  флиртовали. При  этом  ребята
ходили  компаниями, как стаи, а  девушки--рядами, держа друг друга под руку.
Это называлось "прошвырнуться по Торговой".
     И вот как-то вечером,  в разгар выпускных школьных экзаменов, я шел  по
Торговой со своим самым близким  школьным  другом Вовкой Липковым. Вовка был
выше  меня ростом, шире  в плечах  и спокойней характером. Его большие серые
глаза  смотрели на вас  взглядом  потомственного врача--тихо  и мягко.  Было
поздно  --  часов одиннадцать вечера.  Торговая начинала  пустеть. Но  мы  с
Вовкой  весь день до  одури  зубрили "Историю  СССР"  и только сейчас  вышли
проветриться. А проветрившись  с полчаса, уже собирались идти домой, когда я
увидел   впереди  двух  девушек.  Они  были  нашего  возраста,  и  одна   из
них--стройная  блондинка с  кегельными ножками -- понравилась  мне с первого
взгляда. Я толкнул Вовку локтем:
     -- Давай познакомимся!
     -- Как? -- сказал он.
     Мы пошл  и  за девушками  на расстоянии  сначала  десяти  шагов,  потом
--восьми, ютом--пяти.  Конечно,  они  заметили нас,  но  делало вид, что  не
замечают,  и, держа друг друга под ручку, что-то щебетали, смеясь. И тогда я
громко сказал:
     -- Могу поспорить на плитку шоколада, завтра у них экзамен по истории!
     -- А вот и нет! -- повернулась одна из них. -- Завтра у нас математика!
     Так  мы  познакомились  и  пошли  провожать  их домой,  и  по дороге  я
рассказывал какие-то  истории,  смешил  литературными  анекдотами  и  вообще
всячески тянул на себя внимание блондинки,  которая мне нравилась все больше
и больше. У нее было тонкое лицо, острый носик и  загадочные глаза.  А Вовка
молч ал. Он мотал всю дорогу, и он так же могильно мотал при нашем следующем
свидании вчетвером, а потом и привторном таком свидании, и при третьем.  Три
недели  мы встречались  в четвером,  три  недели Вовка могильно молчал, а  я
выкладыв алея  за нас двоих, как конферансье  на сцене: я  рассказал  Эмме и
Ольге все литературные анекдоты и истории про знаменитых писателей, я часами
читал им наизусть стихи Есенина, Надсона, Блока и Вадима Плоткина  (то  есть
свои  собственные)  и при  этом  был совершенно уверен, что Эмма -- это  моя
девушка, а Олина --  Вовкина.  А  ровно  через три недели, в день последнего
школьного  экзамена,  когда  я  решился,  наконец,  назначить Эмме отдельное
свидание, она сказала:
     -- Извини, Вадя, это невозможно. Я выхожу замуж за Вову.
     После этого внутри меня осело твердое убеждение, что нет во мне ничего,
за что меня может полюбить красивая женщина. И хотя всю по следующую жизнь я
доказывал себе и миру, что это не так, н о в глубине души не верил ни одному
доказательству и с"т  каждой  женщины  ждал точно такого же,  как  от  Эммы,
удара. И чем красивей были женщины, которые порой
     237
     попадали в мою постель,  тем меньше я верил в их желание всерьез в этой
постели   задержаться.   Переспать   со   мной,   да   еще  когда   я   стал
кинорежиссером,--этот каприз я понимал, он может  возникнуть даже у красивой
женщины. Но любить? Что во мне любить?
     Вот  и  теперь,  сидя в "Пекине"  с  Аней и видя, как с  каждым глотком
шампанского  ее лицо  стремительно преображается ив  нем оживает  моя  самая
красивая, самая  единственная для меня  в мире женщина,  видя ее распахнутые
зеленые  глаза,  приоткрытые  влажные  губы   и  тонкие  волосы,  от  одного
прикосновения к которым я уже задыхался... видя ее снова, всю, рядом с собой
и   слыша  ее  глубокий,  грудной  голос,  от  которого   у   меня  начинает
перехватывать  дыхание, --  я все  больше и больше переставал ей верить.  То
есть я не думал напрямую и грубо, что вот, мол, она сидит передо мной и врет
мне про  свою болезнь или  про  маму,  которая  якобы молится за  меня. Но я
полагал, что все это --  мистификация, ее новая  причуда и каприз. Просто по
какой-то  неизвестной мне  причине ей вдруг захотелось вернуть  меня, и  она
сейчас доказывает и себе и  мне, что может сделать это в любой момент, одной
телеграммой,  одной встречей. И  ради  этого  -- черное платье, тонкие руки,
трепетные глаза, разговоры про какую-то болезнь...
     Но я не поддамся ей, нет! Уж если тогда, на той кровати  в "Армении", я
устоял против нее, то устою и сейчас! А, может быть, она ради того и достает
меня все эти годы, чтобы сквитаться со мной  за ту  ночь?  Да! Скорей всего,
это так.  Она  сама не отдает  себе в этом отчета, но это--так... -- Вадя, о
чем ты думаешь? --Нет, ни о чем...
     -- Послушай. "На асфальте спит собака, грязный пес неясной масти, остро
выступили ребра...".
     -- Что это? -- спросил я, встревоженно ощутив, что это что-то знакомое,
читанное когда-то.
     -- "И  сиреневые  мухи  жадно  кружат  в жарком  полдне над разорванною
лапой--знаке драки и бездомья...".
     -- Подожди... Это же...
     --Это  Вадим Плоткин  сто лет назад, когда он учился в  восьмом классе.
Подражание Эмилю Верхарну. Слушай дальше, не перебивай...
     И она до конца прочла наизусть одну из моих школьных поэм.
     -- Где  ты  это взяла? --  спросил я, когда она закончила. --Ты мне сам
подарил  когда-то.  Очень  давно. Десять  лет назад, Я хочу  выпить  за твою
удачу. Чтобы все у тебя было хорошо.
     Мы допили шампанское и вышли  из  гостиницы. Я уже сделал шаг к машине,
чтобы отвезти ее домой, но она сказала: -- Может  быть,  мы погуляем? Сейчас
тепло. Было действительно тепло, градусов десять мороза,  не больше.  И  шел
свежий и легкий снег. Мы пошли по Садовому кольцу и почти сразу за "Пекином"
миновали издательство "Комета",  и Аня  сказала: -- Вот  здесь я работаю. --
Кем? -- удивился я.
     -- Редактором-переводчиком. Я же знаю немецкий. Ты забыл?
     Это  было еще одной  загадкой, в которую я  не верил,  не хотел верить:
восемь  или семь лет назад во время Нашего очередного замирения, среди ночи,
в постели Аня сказала мне,  что работает в немецком отделе библиотеки КГБ. Я
отпрянул от  нее,  но она обняла меня своими теплыми руками: "Дурында, я  не
стукачка и не агент, не бойся. Я  просто библиотекарь. Но Юрий Владимирович,
если  я его  попрошу, может  сделать тебе  московскую  прописку. Правда, еще
проще ты  можешь  получить эту прописку,  если женишься на мне".  -- "А  кто
такой Юрий Владимирович?" --"Ты не знаешь? Генерал Андропов!" -- "Ты спишь с
Андроповым?" -- насмешливо усмехнулся я. "Дурында! -- сказала Аня. -- Просто
он любит меня, как дочь..." Я вздохнул и закрыл ей рот поцелуем -- Андропов,
председатель КГБ, любит ее, как дочь! Ну кто может в это поверить?
     239
     Теперь,  когда мы проходили мимо  больших стеклянных  окон издательства
"Комета", я  тоже  не  поверил  Анне.  Очередная  мистификация!  Если она не
поступила  во ВГИК  из-за  своей полной безграмотности--  ну  как  она может
работать редактором в издательстве?
     --Послушай. Вадя... -- она взяла меня под руку,  и вдруг я с изумлением
обнаружил, что даже через свою куртку и ее дубленку ощущаю ее упругую грудь.
Откуда она взялась? Ведь час назад  я сам видел  ее худую и без всякой груди
фигуру!
     Но  от ощущения  близости ее  тела меня  уже обдало жаром и ноги  стали
ватными, как десять лет назад. А Аня продолжала:
     --"В серой кепке  пришел сентябрь. О, хотя бы  были чащ? осенние грозы,
чтоб от ливней  метало березы..." Это --снова-- были мои юношеские стихи. Мы
шли  по тем самым московским улицам, проспектам и  набережным,  по которым я
водил  Анну десять  лет назад, читая  ей  лекции  по русской  литературе. Но
теперь я молчал, а она  читала мне  мои  стихи  --  стихи, которые я писал в
школе и в армии, до  двадцати лет, и которые  совершенно забыл уже к  своему
тридцатилетию. А теперь Аня читала их наизусть -- кварталами.
     Нужно  ли  говорить, что после  каждого стихотворения  польщенный автор
целовал ее, а еще через три часа привез ее в квартиру Семена? Плюхнувшись на
диван, она  протянула мне ноги -- точнее, сапоги, которые  она сама не могла
стянуть. А когда я стянул эти сапоги, то оказалось, что  на Анне были только
тонкие колготки и она  отморозила себе ноги. Я принялся растирать и греть их
своим дыханием,  а потом  принес  из ванной таз  с горячей  водой и, став на
колени, отогревал ее ноги в этой воде. Аня  плакала от боли, Яшка подбегал к
тазу и отскакивал от него, тявкая на меня  за то, что я мучаю такую красивую
женщину, и так началась наша последняя с Аней попытка супружеской жизни.
     То был  единственный в  моей жизни случай,  когда  я поверил, что  меня
действительно может полюбить красивая
женщина. Потому что только любящая женщина может выучить наизусть такое
количество  ваших бездарных стихов и читать их  вам три часа подряд в тонких
колготках на московском морозе.
     ...Да,  так  вот.   На   чем  я   остановился?  Вспомнил:  Аня  шла  по
Бескудниковскому  бульвару. За  сугробами была видна только верхняя часть ее
фигурки -- тонкие  льняные волосы  рассыпались по  шерстяному  платку на  ее
плечах,  светлая-дуб-ленка расстегнута  на две  верхние пуговицы.  Некоторое
время я ехал за ней  вдоль мостовой на своем "жигуленке", а потом, в разрыве
между сугробами, увидел ее всю -- с тяжелой авоськой,-в которой  она неслаиз
продмага капусту, картошку и бутылку вина "Твиши" Ее дубленка была чуть выше
колен, а ниже был виден подол широкой юбки из темной клетчатой "шотландки" и
высокие  сапожки  на каблучках.  Эти  сапожки скользили  по  свежему  снегу,
авоська оттягивала Ане руку, и она близоруко смотрела  себе под ноги,  чтобы
не упасть.
     Я круто  свернул руль  "жигуленка", дал газ  и, распугав пешеходов,  на
второй скорости  протаранил  сугроб прямо  перед  ней.  Потом  открыл правую
дверцу: --Девушка, вас подвезти?
     --Псих  ненормальный!  Идиот!  --  сказала  рядом  какая-то  испуганная
старуха.--Жид проклятый! Аня села в машину. --ДурЬшда, ты меня тоже напугал!
Я чмокнул ее в щеку и, не обращая внимания на старуху  антисемитку, прямо по
тротуару поехал к торчащей впереди двенадцатиэтажной башне. Там/на 10 этаже,
была  квартира-Семена.  Семен  так симпатизировал  Анне,  что назавтра после
нашей встречи в  "Пекине" улетел в  Узбекистан  монтировать учебный  фильм о
работе хлопкоуборочных комбайнов, оставив нам с Аней  свою квартируй Яшку. И
я уже собирался лихо подвезти Аню прямо к  подъезду, но тут, буквально из-за
сугроба, выросла фигура милиционера.
     241
     Он поднял руку и поманил меня пальцем. Я высунулся в окно:.
     --  Дорогой, я тут  живу, в  этом доме!  А подъехать  невозможно,  снег
кругом!
     -- Ваши документы! -- сказал  он сухо.  У него было желчно-заостренное,
как у выбракованной лошади, лицо язвенника, а на шинели -- погоны капитана.
     --Дай ему трояк,--тихо  сказала  мне Аня. Она  знала, что мои документы
нельзя  показывать  московским милиционерам: в моем  паспорте нет московской
прописки и, следовательно,  я  не имею права проживать  в Москве,  а уж  тем
более -- владеть здесь машиной!
     --  Он не возьмет и  десять, -- сказал  я ей  и  открыл  "бар-дачок". Я
горжусь тем, что всегда безошибочно определял в  России, кто из милиционеров
берет  три  рубля, а кто -- только  пять и выше, но,  к сожалению,  этот мой
талант  совершенно неприменим  в Америке. Хотя, может  быть,  там  оперируют
другими цифрами, недостижимыми для моей интуиции.
     Как бы то ни было, я открыл тогда "бардачок" и вытащил из него большую,
свернутую в трубочку  "Почетную  грамоту Министерства внутренних  дел СССР".
Это была моя  палочка-выручалочка в самых трудных  ситуациях. Я  протянул ее
милиционеру и сказал:
     --  Товарищ  капитан, вЪ1, конечно,  смотрели  фильм  "Юнга  торпедного
катера"?
     Тут не  могло быть осечки, потому  что два года  назад меня пригласили'
показать этот фильм на  Всесоюзном слете  отличников  милиции,  где  был сам
министр МВД Щелоков. И ему, бывшему фронтовику, так понравился фильм, что он
собственноручно  вручил мне  на  сцене  эту  Почетную  грамоту "за  создание
высокохудожественного  произведения киноискусства" и приказал  включить  эту
картину   в  обязательную  программу  политической   подготовки  сотрудников
советской  милиции.  Не знаю, где еще в мире полиция  награждает  режиссеров
грамотами  "за  создание  высокохудожественных  произведений",  но  при всем
идиотизме этого "почета" я бы и
сейчас не отказался получить такую же грамоту от полицейского комиссара
штата Массачусетс. Думаю, это спасло бы меня от большинства штрафов.
     -- Ну, смотрел,  -- сказал  про мой  фильм капитан советской милиции. И
кивнул на грамоту:--А это что? -- Прочитайте, пожалуйста,  -- попросил я. Во
всех  аналогичных   ситуациях  одного   взгляда  на  подпись  Щелокова  было
достаточно, чтобы милиционер взял под козырек и сказал; "Проезжайте, товарищ
режиссер!  Желаю всего  хорошего!".  Но  на этого капитана грамота произвела
совершенно  обратное впечатление.  Он  позеленел лицом,  и на его  лошадиных
скулах четко обозначились желваки бешенства.
     -- Понятно, -- сказал он. -- Значит, если вы кино делаете, то вам можно
и по тротуарам ездить? Так, что ли? Ваши документы!
     -- Извиняюсь, товарищ  капитан... -- струсил я.  -- Честное слово,  это
первый и последний раз!
     -- М...к!-- тихо сказала мне Аня и вышла из  машины.-- Товарищ капитан,
это я виновата! Просто у  нас сегодня  помолвка, ну и он  слегка  не в себе,
гусарит,  --  и  она так близко, вплотную  шагнула к милиционеру, что просто
касалась  его своей распахнутой дубленкой. -- Понимаете, товарищ капитан? Вы
уж нас извините! Ну, хотите, я вас поцелую?
     Он  посмотрел  ей  в глаза. Ее лицо  было рядом с  его лицом  и пар  их
дыхания смешивался на морозе,
     -- Ну, хотите?-- повторила Аня. По- моему, от одного ее взгляда у этого
милиционера ноги а стали такими же ватными, как у меня десять лет назад.
     --X...хочу...-- сказал он пресекшимся голосом.
     Она  обняла  его  за шею  так крепко, что с  него  слетела  милицейская
шапка-ушанка,  и  поцеловала  прямо  в губы. И это  был  такой поцелуй,  что
капитан даже закрыл глаза
     -- Ну, что делают!  Что делают! -- сказала старуха антисемитка, проходя
мимо нас.
     Отклеившись от милиционера, Аня села в машину и приказала:
     -- Поехали! Я тронул машину.
     -- Тьфу! -- плюнула мне сзади на бампер старуха антисемитка.
     -- Я тебе счас поплюю, дура!-- крикнул ей милиционер. -- Не  видишь  --
это молодожены!
     Да,  первую неделю мы с  Аней прожили,  как настоящие  молодожены. Или,
пожалуй, еще лучше  --  ведь наш роман был десятилетней выдержки, как лучшие
марки  коньяка.  Но после первой  недели этот  горьковатый, в духе  Ремарка,
привкус десяти  потерянных лет уже не смягчала одна  бутылка "Твиши". Аня не
могла усидеть дома -- по вечерам она рвалась в рестораны, в бары, в Дом кино
ив Дом журналистов. Я не думаю, что она была алкоголичкой (хотя именно так я
думал  о  ней тогда),  но я  полагаю  теперь, что эта  богемная, ресторанно-
ночная жизнь была ее наркотиком.  Только там, ей казалось, происходит жизнь,
только там, выпив шампанского или водки,  она  чувствовала себя снова юной и
неотразимо  красивой. Но, к  несчастью,  ей было  уже  не  19  лет,  и  даже
мини-юбки, открывающие ее стройные ноги, уже вышли из моды. И другие, свежие
лица девятнадцатилетних принцесс притягивали к себе глаза мужчин, порой даже
не останавливаясь  на  Ане.  Она  страдала  от этого  и пила  еще больше,  и
заставляла  меня  пить,  и  снова  задирала  в  барах  каких-то  иностранных
журналистов, армян, офицеров-подводников...
     Я терпел  это  еще  неделю. Я уже видел, что это конец, распад, даже не
финал, а  эпилог  нашего с  ней романа. Но я  терпел,  потому что знал:  это
женщина  моей жизни. Пусть  она алкоголичка, и  пусть она  вернулась  ко мне
только  потому, что никто, кроме меня, уже  не водит ее по ночным московским
кабакам и не дает ей этой  наркотической смеси куража, влюбленности, секса и
шампанского. Может быть, от  сознания  конца  своей юности  она  и  заболела
полгода назад, а теперь я -- один -- еще могу подарить ей последний бал. Как
фея -- Золушке. И я дал себе срок -- еще неделю.
     А в  конце второй недели прилетел Семен. Конечно, он деликатно  прислал
заранее телеграмму о дне  своего приезда и прилетел  утром, к завтраку.  Аня
накормила его гренками, а  потом поцеловала  в лысину и сказала: -- Спасибо,
Сема.  Посади меня  на такси, пожалуйста. --  Почему? -- удивился  он. --  У
Вадима^машина. Тебе куда нужно?
     -- Мне нужно  --  совсем.  Домой.  К  маме.  -- Почему? Да  тьГ что! --
запротестовал  Семен.  --Я  могу  пожить  у  сестры,  пока  вы  снимете себе
квартиру. И вообще, живите тут сколько хотите!
     -- Все,  Сема, не надо... -- остановила она его. -- Этот дурак  никогда
не женится на мне. Даже если я ради него перецелую всех милиционеров страны!
Пожалуйста, проводи меня до такси.
     Семен смотрел на  меня, а я смотрел на батарею пустых бутылок "Твиши" в
углу его кухни. Потом поднял глаза  на Семена, и  он понял меня, вздохнул  и
сказал по-еврейски: -- Горбатого  могила исправит... Не знаю, кого он имел в
виду -- меня? Аню? И  они ушли вдвоем --Семени  Аня. А  я вышел  на балкон и
смотрел  сверху,  с  десятого этажа,  как  он остановил  на  Бескудниковском
бульваре такси и как Аня, сев в машину, помахала ему рукой из окна.
     Через месяц я получил разрешение снимать фильм "Зима бесконечна".
     Миновав Бескудниковский бульвар, Семен выехал на Дмитровское шоссе, а с
него -- в одну из боковых улиц в районе Савеловского вокзала. -- Какой номер
дома? -- спросил он у меня. --  Что?  -- очнулся я. -- Какой вам нужен номер
дома?
     --О, да!-- спохватился я. И сказал Роберту: -- What is the home number?
[Какой номер дома?].
     Роберт протянул мне бумажку, на которой было написано по-английски:
     "Mr. Aksutchits, Leader of the Russian Christian  Renaissance movement.
And many others. Meeting adress: Voropaevsky Street,  187, apt. 38.  Please,
keep this  meeting  a  secret.  Barry  W."  ["Мистер Аксючиц, лидер русского
христианского  возрождения. И  многие  другие.  Место  встречи: Воропаевская
улица, 187, кв. 38. Пожалуйста, держите эту встречу в секрете. Барри В."].

        20
     -- Меня  зовут  Виктор  Аксючиц. Я  христианский  писатель  и  редактор
журнала русско-христианской культуры  "Выбор".  За  последние  годы в  нашей
стране  происходят совершенно. неожиданные изменения, но в религиозной жизни
положение выглядит не так, как это пытается обрисовать советская пропаганда.
     Барри Вудстон еще в Вене начал твердить про эту "секретную  конференцию
с  лидерами  русского  религиозного  возрождения",  и  Дайана  Тростер  была
уверена, что их привезут  куда-нибудь в подвал, к старым русским священникам
с  большими седыми  бородами  и в  черных  рясах. Но оказалось,  что встреча
происходит  не  в  подвале,   а  на  четвертом  этаже  обыкновенного  жилого
многоквартирного дома  (правда, без лифта), что все русские одеты не в рясы,
а в простые рубашки, джинсы и сникерсы. При этом Аксючицулет 35, а остальные
и того моложе. Исключение составлял только пятидесятилетний Владимир Осипов,
которому Аксючиц  передавал сейчас слово. У этого Осипова было круглое, но с
жесткой кожей  лицо,  седые гладкие  волосы и глубоко упрятанные  под  брови
серо-голубые глаза, в которых явно читалась твердость характера. Об этом  же
говорили его  прямой заостренный нос  и  тяжелый  подбородок с  вертикальной
ложбинкой,  характерной  для  всех  упрямцев.  В  отличие от  своих  младших
соратников, он, единственный, был в костюме.
     Дайана сидела йапротив русских и  скорописью записывала в блокнот  все,
что видела. Она знала по опыту, как быстро
улетучиваются из памяти именно те  маленькие детали, которые  только  и
делают вашу  статью убедительвой  для читателя.  Все, что скажут сейчас  эти
русские,   будет  записано   всеми  членами  делегации   на  магнитофоны  и,
практически,  не  может  измениться  оттого,  кто  потом  напишет  об это  и
встрече--Дайа-надля своей "Хантсвилл войс", Сэм  Лозинскидля "Милитари ньюз"
или  Мичико Катояма  для  "Джапан нзиорк".  А вот точные детали,  схваченные
профессиональным взглядом, и несколько эмоциональных акцентов для колорита и
живости повествования  -- именно это  будет отличать  ее  репортаж от статьи
вашингтонского  вундеркинда-  колумниста Дэниса Лорма или Горация Сэмсона. И
потому, пока магнитофон фиксировал  вступительную речь Аксючица, Дайана еще.
успела записать,  что справа от Осипова сидит его сын--такой же круглолицый,
сероглазый и с упрямым раздвоенным подбородком юноша лет двадцати с короткой
солдатской стрижкой.
     -- Христианско-Патриотический Союз создан 17 декабря прошлого года,  --
сказал Осипов  через переводчика.  Переводчиком  был худенький, как мальчик,
молодой человек по фамилии  Миронов,  с высоким лбом и мякой темнокаштановой
бородкой.  Сине-белая рубашка в мелкую клетку только заужала его и без  того
узкие  плечи. Но главным во  всем облике  этого  мальчика были  его  светло-
голубые глаза, увеличенные сильными  линзами больших  роговых очков.  В этих
глазах  был  тот   свет  полубезумия-полусвятости,  который  Дайана   всегда
представляла себе у русских по  книгам Достоевского. Поразительно, что  этот
мальчик, т сказал  в начале встречи Аксючиц, уже отсидел  в советской тюрьме
семь  лет  за религиозную и  диссидентскую  деятельность. Сколько же, гадала
Дайана,  ему  было, когда  его  посадили?  Между тем  Осипов  продолжал:  --
Предтечей   нашего   Христианско-Пагриотического   Союза   были   подпольный
Всероссийский  Социал-Христианский Союз  Освобождения народов, разгромленный
КГБ пятнадцать  лет назад, и  журнал  "Вече", который я нелегально издавал с
1971 по 1974 год.
     -- Что  значит  это слово  "Ve-che"? -- спросил  Ариэл Вийски, держа на
коленях  большую  бухгалтерскую  тетрадь,  в  которую  он  тоже  старательно
записывал все, что слышал в поездке. Каждый, даже зануда Вийски, был  в этой
бригаде профессионалом и не любил  терять время на расшифровку магнитофонных
записей.  Куда проще  заглянуть в  блокнот и сразу вытащить из него  то, что
было самым главным в беседе, интервью, встрече.
     --  "Вече"  -- это старое  славянское слово, -- объяснил переводчик. --
Оно означает примерно то же, что "парламент". И вече было в действительности
русским парламентом в  Новгороде  700 лет назад. -- Он повернулся к Осипову:
-- Извините. Продолжайте.
     --  Мной  было  издано  девять  номеров  журнала   "Вече",--  продолжил
Осипов,--И за издание этого журнала Брежнев с Андроповым дали мне восемь лет
лагерей.  Почти по году за каждый номер... Но это--уже  прошлое. Цель нашего
нового  Христианско-Патриотического  Союза  такова: христианизация России  и
восстановление  национального   самосознания   народа.  За   семьдесят   лет
атеистического  террора  русский  народ  оказался под угрозой  уже  реальной
биологической гибели. Сильное  оскудение веры,  рост  эгоизма,  алкоголизма,
снижение  рождаемости, рост  эмоциональных  заболеваний  --  все это  грозит
гибелью русскому народу. А религиозные движения,  которые выходят сегодня из
подчинения или возникают заново, не в  состоянии порознь  противостоять этой
гибели. Поэтому мы  хотим  консолидировать их  в  Христианско-патриотическом
Союзе.  Наши  отделения находятся в Ленинграде,  Новосибирске,  Свердловске,
Курске,  Киеве,  Саратове и  некоторых других городах. Сейчас я  предоставлю
слово Игорю Калиничеву, руководителю свердловского отделения нашего Союза.
     Тут микрофон взял тот самый круглолицый юноша, который  сидел справа от
Осипова,  и  Дайана от удивления даже переспросила  у переводчика: -- What's
his name [Как его звать]?
у  этого мальчика из Свердловска: первый  в  советской истории открытый
молебен по царю,  атака  милиции и войск  спецназа,  жертвы, тюрьма, "скорая
помощь"...  А  руководители  русской  стороны  явно  стремились навязать  им
обзорнуюлекцию.
     --  Среди нас присутствуют молодые люди, -- продолжал Аксючиц,--которые
пытаются создать христианскую  общину в одной из сельских местностей России.
Они приезжают  туда  из  столичных городов, поселяются  вокруг  действующего
храма и пробуют возродить здоровый уклад христианской общины на селе. Я хочу
познакомить  вас со  своим другом  Александром Зеленцовым, который  пытается
провести в жизнь именно такой проект. Саша, только очень коротко...
     Ну,  зачем  же коротко,  подумала  Дайана.  Это может  быть  интересно:
русские интеллектуалы создают религиозные аграрные общины!
     --  Парадокс  состоит  в  том,  что  начавшийся  процесс  христианского
возрождения   менее   всего  затронул   нашу  деревню,--сказал  высоколобый,
чернобородый и темноглазый  Зеленцов,  похожий на тех  русских интеллигентов
XIX  века, о которых Дайана читала у Тургенева  и Чехова.--Но  причина этого
парадокса не  только  в  том,  что  коммунисты  отлучили  наших крестьян  от
христианства.  90   процентов  сельского   населения   находится  в   полной
экономической,  политической  и  социальной  зависимости от  государственных
структур -- колхозов и  совхозов. Это население не имеет никакой возможности
проявить  свою  независимость   ни  в   хозяйственном,   ни  в   любом  ином
направлении...
     Дайана  уже  устала  держать  авторучку на весу. Все, что говорит  этот
религиозный  интеллектуал,  --  скучная  для  читателя  пропаганда,   нечего
записывать.  Она расслабилась, слушая лишь вполуха  и только сличая про себя
отдельные русские фразы с английским переводом.
     -- Вот почему мы, издательский кооператив, -- переводил Зеленцова  этот
мальчик с  сияющими под очками глазами. Вот я держу в  руках  договор нашего
издательства на издание
     251
     тиражом  в  500.000 экземпляров "Архипелага  ГУЛАГ"  Солженицына.  Этот
договор подписан всего пять  дней назад,  и  вы  первые журналисты,  которые
видят договор на легальное издание в СССР "Архипелага". Советские журналисты
еще не знают о нем...
     Дайана,  как  и все остальные, немедленно схватила  свою  фотокамеру  и
несколько  раз сняла Зеленцова  с контрактом  в руках. Поразительно, как эти
русские   способны  самые  сенсационные  события  утопить  в   шелухе  своей
антикоммунистической (или  коммунистической)  фразеологии!  За  каких-нибудь
двадцать минут они выдали уже три сенсации -- подробности молебна по убитому
царю,  создание  религиозных  общин в деревне и этот контракт  на  легальное
издание  "Архипелага ГУЛАГ"  в России --  но, чтобы выудить эту  информацию,
нужно постоянно быть начеку.  Иначе  они  тут  же перейдут к своей очередной
пропаганде, которая никому из ее алабамских читателей не нужна.
     Дайана вдруг поняла, что  ее мучает  -- ей срочно нужно выпить. Водку с
тоником или хотя бы виски! Но уже ясно, как Божий день,  что тут волынка еще
часа на  два! Так  неужели она будет сидеть  еще два  часа в  этой духоте  и
запахах? Come on, Diane, сказала себе Дайана, выпивки тут не дадут, that for
sure! Но нет в мире страны, где за американские доллары нельзя купить дринк!
А  у нее в сумочке  двести долларов и  под бюстгальтером еще  восемьсот. Она
сбегает куда-нибудь  за угол, в ближайший бар  или  ресторан,  дернет double
vodka и вернется.
     --  Вы  не подержите мой  магнитофон пару  минут?--тихо  сказала Дайана
японке.  И,  отдав Мичико маленький  включенный Panasonic, оставила на стуле
свой блокнот и "Canon" и вышла из комнаты.
     Оказалось,  что  на лестничной  площадке  уже стоят  несколько  русских
курильщиков и Гораций Сэмсон.
     -- Куда вы? -- спросил Гораций, увидев, что  Дайана стала спускаться по
лестнице. -- Сейчас вернусь... -- ответила она через плечо, а внизу,
     252
     Московский полет
     при  вьгоде   из   парадного  почти   лицом   к   лицу  столкнулась   с
русскишмиГрантом Вадимом Плоткиным.
     --  Хай,  Дайана!  --  сказал  он,  распахивая парадную дверь  с  такой
стремительностью, что едва не стукнул  Дайану этой дверью.-- Ольга  там?  --
Кто это -- Ольга? -- Наш гид из "Интуриста". -- 0лa там, наверху.
     --  Tliank  you,  --  и Плоткин, громко  клацнув парадной  дверью,5егом
побежал наверх по лестнице.
     Дайана вышла на улицу  и  огляделась. Вечерело, теплое солнце ухе почти
закатилось  за   многоквартирные  жилые  дома,   которыестояли  вдоль  улицы
разноростной шеренгой. Почему-то они напомнили Дайане  шеренги военнопленных
в германских концлагерях, которые  всегда показывают по телевизору в фильмах
о  второй мировой войне. Это  были  серые  дома  с облупленной  штукатуркой,
кривыми  балконами и большими швами из  какой-то  черно-асфальтовой мастики,
которая скрепляла бетонные плиты их стен. Мостовая на улице тоже была в ямах
и выбоинах, но тротуар был чистым, без мусора. Однако ни слева, ни справа не
было  видно  никакой   вывески  бара,  ресторана  или  магазина.  Только  на
противоположной  стороне улицы торчал какой-то старый зеленый "Фиат" с двумя
мужскими  физиономиями  внутри.  Оба  эти  мужика  воззрились на  Дайану,  и
толстяк, сидевший на  заднем сиденье,  сказал что-то бородатому шоферу. КГБ,
сразу  догадалась Дайана и усмехнулась  наивности Барри Вудстона.  Полковник
Лозински был  прав: нелепо было брать возле гостиницы сразу  шесть такси, да
еще везти с собой эту интуристовскую гидшу!
     Круто  повернувшись,  Дайана   независимой  походкой  пошла  по  улице.
Конечно,  она могла  спроситьутех русских  курильщиков,  которые  стояли  на
лестничной площадке,  где здесь можно выпить.  И если  бы среди  них не было
Горация Сэмсона, она  бы так и сделала. Но спрашивать о выпивке при Горации?
Нет, она не расистка, хотя и из Алабамы, но спрашивать о
     253
     выпивке  при  Горации  было  дискомфортно, точка.  К  тому  же  он  мог
напроситься пойти с ней, а это уж и совсем ни к чему.
     Черт возьми, до самого конца улицы не видно  ни одной вывески! Конечно,
этот  русский  эмигрант  Вадим  Плоткин тоже должен  знать, где тут  бар или
ресторан, и она могла бы вернуться, спросить у него. Но вчера вечером в баре
гостиницы он с такой иронией смотрел на ее шестой или седьмой дрйнк,  что ну
его к черту! И вообще  он  так возбужден  по  поводу  возвращения на родину!
Поразительно, как меняются люди. В аэропорту Кеннеди и в Вене это был  тихий
и маленький  эмигрант. Отвечая на ваши вопросы,  он  потел, стеснялся своего
ужасного  английского,  разговаривал тихим голосом и боялся  смотреть  вам в
глаза. Но стоило ему  приблизиться  к  России, как уже в  самолете  он  стал
выкрикивать что-то якобы остроумное, а в  Москве его  с первой же минуты как
подменили. Наглый, самоуверенный, с постоянной улыбкой всезнайства на  лице!
Интересно,  что  даже ростом  он  стал тут выше  и походку перенял у Нормана
Берна--  плечи  вразворот,  грудь  вперед,  словно  Юл  Бринер.  А  они  еще
переживали за него в шереметьевском аэропор-ту, при проверке паспортов! Нет,
к черту этого Плоткина!
     Дайана дошла  до угла,  обнаружила, что и на перпендикулярной улице нет
никаких признаков торгового центра, бара или liquor store, и остановилась  в
затруднении. В какую сторону податься теперь? Налево или направо? И в ту и в
другую  сторону тянулась такая  же сиротливо-пустынная улица,  как и  та, на
которой  она стояла. Правда,  из открытых окон  ближайшего  дома  был слышен
голос  теледиктора,  а  с  балкона  третьего этажа какой-то  голопузый малыш
пускал мыльные пузыри. Дайана решила  пройти  еще квартал,  но вдруг увидела
рядом  с  собой на  мостовой чьи-то ноги. Эти  ноги торчали из-под багажника
маленького доисторического автомобильчика, похожего на Ford 1929 года. Когда
отец Дайаны приехал в Хантсвиллв 1949 году и начал работать в команде Брауна
над  первой  американской  ракетой,  он из  нескольких  довоенных  "Фордов",
выброшенных на свалку,
     254
     Московский полет
     собрал  себе  такую же машину,  как эта,  и фотография отца на фоне той
машины до сих пор висит в их доме.
     --  Исфините,  пошалуста...  --  наклонилась  Дайана к ногам,  торчащим
из-под античной машины.
     Ноги разом скрылись под машиной, зато впереди,  из-под мотора появилась
лысая и  вымазанная в машинном масле голова  в очках. Сквозь эти очки голова
вопросительно смотрела на Дайану снизу вверх.
     -- Исфините, пошалуста, -- опять сказала Дайана по-русски, стеснительно
улыбаясь  за свое наверняка  неправильное произношение. Все-таки ей пришлось
нарушить свой  зарок не раскрывать в России знание русского  языка.---Кде  я
смокла... моху... to find... находить a bar? Arestaurant?
     И  невольно  подумала,  что  именно  такая  жалкая улыбка была  у этого
Плоткина, когда он говорил по-английски.
     Голова  высунулась из-под машины еще дальше,  следом за  ней показались
плечи, а потом и вся фигура  владельца машины. Он встал  на  ноги и оказался
высоким мужчиной лет шестидесяти в грязном спортивном костюме. Нагнув голову
вниз и рассматривая  Дайану  поверх  спущенных  на край носа очков, он вытер
тряпкой руки и только после этого сказал по-русски:
     --Тут,  милая,  ресторанов  нет.  Самый  ближайший  --  на  Савеловском
вокзале. Но туда лучше не ходить -- отравят за милую душу. А чтобы нормально
покушать,  так  это  вам надо  в центр  ехать,  на  такси.  В "Интурист" или
"Метрополь". Хотя "Метрополь", кажется, на ремонте...
     Дайана  поняла не все,  но  главное:  этот русский  думает, что ей надо
поесть, и потому рекомендует ехать на такси в downtown.
     --  Исфините  пошалуйста,  --  опять сказала  она  и  снова  улыбнулась
просительно. --Я не хотьел... Я не хотьела... покушат. Я  хотьел... покупать
a  drink.  Водка!  --  и  она вдруг  вспомнила  жест,  которым  отец  всегда
сопровождал    это   слово.   Отец   Дайаны   был   русским   военнопленным,
интернированным из Германии в США в 1945 году, пил он редко, но к слову
     255
     "водка" относился с каким-то особым восторгом  и всегда сопровождал это
слово, да и  сам напиток  блаженной  улыбкой и щелчком  пальцев по шее,  под
подбородком. Поэтому Дайана,  совершенно  забыв, что  "водка" -- это русское
слово,   щелкнула  себя  указательным   пальцем  по  шее   --  для   полного
взаимопонимания с этим русским верзилой и точно так, как делал ее отец.
     -- О-о! -- уважительно  сказал лысый верзила и повторил ее жест -- тоже
щелкнул себя пальцем по шее.--  Водка! Водку, милая, у нас теперь так просто
не купить, финита!  Но  на  Савеловском  вокзале у таксистов  можно достать,
конечно. Или в вокзальном ресторане. Только дорого  тебе станет. Хотя у вас,
иностранцев, денег навалом.  Так что вот  так пойдешь, милая, прямо... -- он
стал  показывать руками, а Дайана невольно повторяла его жесты. --  Прямо до
угла, ага. Потом свернешь направо и выйдешь на Масловку. Ну, а там спросишь,
и тебе покажут.
     Дайана  опять  поняла  не  все,  а  только, что  нужно дойти  до  угла,
повернуть  направо  и  опять спросить. А поскольку  до  ближайшего угла,  на
который  показывал этот мужчина, было  всего шагов  двести, то она  уверенно
двинулась вперед, полагая, что где-нибудь за этим углом  перед ней сам собой
возникнет   или   ресторан,   или   вокзал    с   непроизносимым   названием
"Sa-vi-o-lov-sky".
     А лысый мужчина, наклонив голову вниз,  еще некоторое время с сомнением
смотрел  ей  вслед поверх своих очков, а потом  со  вздохом  полез под  свою
машину марки "Запорожец".
     Тем  временем Дайана  дошла  до  угла,  свернула направо  и увидела  на
противоположной стороне улицы человек триста, вытянувшихся в длинную очередь
перед входом в магазин  с вывеской "ПРОДУКТЫ". Слегка замедляя  шаги, Дайана
медленно приближалась к этой очереди.  Дикая мысль вдруг пришла ей в голову,
и, разглядывая этих людей, Дайана ужаснулась этой мысли. Неужели если  бы ее
отец  не попал в плен к  немцам, не  оказался в  концлагере в  западной зоне
Германии и почти чудом, только потому, что был инженером-
     256
     Московский полет
     257
     ракетчиком,  не попал  в США в 1945 году, неужели,  если  бы не вся эта
цепь  случайностей,  то она, Дайана, стояла бы сейчас вот  в этой очереди, в
таком же ужасном платье,  как  на  этих женщинах, и  в таких же  туфлях и  с
такими же синими венами на ногах!..
     Хотя Дайана родилась  в  США  и  хотя мать  ее была американкой в пятом
поколении и правнучкой алабамских первопоселенцев, Дайана всю жизнь  несла в
душе  какую-то   сентиментальную  симпатию  ко   всему   русскому   и  почти
неосознанное,  тайное  желание  пожить хоть немного  в  России. Может  быть,
потому, что ее отец с русским упрямством разговаривал с ней только по-русски
и все ее детство читал  ей только русские сказки. Ей  было 12 лет,  когда он
умер, а потом ровно десять лет у Дайаны не было никакой  практики в русском,
пока в университете она не записалась на курс русской литературы...
     Но теперь, подойдя к этой очереди усталых, запыленных,  серых, небритых
мужчин и  каких-то  сырых, болезненно  толстых  и  болезненно  худых женщин,
Дайана ужаснулась своей давней и тайной мечте. Очередь не двигалась -- никто
не  заходил в магазин, и никто не выходил из  него, хотя  двери были настежь
открыты. Эти люди ждали, но Дайана не знала, чего  они  ждут. Мясо? Колбасу?
Молоко? Сахар? Овощи? Ведь в этой стране  теперь все дефицит! Ей, Дайане, не
нужно, конечно, ничего из  того, что они тут ждали. И все-таки... и все-таки
какая-то  странная, почти мазохистская сила вдруг медленно подвела Дайану  к
концу этой очереди и поставила последней. Не журналистское любопытство, нет,
а именно странное влечение причинить себе боль до конца-- почувствовать себя
в шкуре этих людей, в этой очереди...
     Но она  тут  же и  пожалела о  своем поступке:  вся очередь, все триста
человек  разом повернулись к ней и стали рассматривать ее молча, в упор. Они
ничего не говорили, они  только смотрели на Дайану, как смотрели бы водители
автомобилей   на   американской   бензозаправочной   станции   на   внезапно
спустившийся  с неба и ставший в очередь за  бензином "Боинг" или YF-23. Или
как посмотрели бы в Нью-Йорке на
     Доналда   Трампа,  если  бы   он   стал   в   очередь  за   бесплатными
продовольственными талонами для безработных...
     Дайана  не  знала,  как  выйти из этой  ситуации,  но чувствовала,  что
взгляды этой толпы сейчас сожгут ее всю -- и туфли, купленные весной в Риме,
и юбку из обычного Sears,  и блузку от  Bally, и сумочку из Leather World, и
сережки из Tiffany &Со, которые муж подарил ей надесятилетие их свадьбы.
     И  так они рассматривали ее молча, без слов --  минуту, две минуты, три
и, кажется,  готовы были рассматривать еще  час, но тут,  на  ее счастье, из
магазина вдруг выскочила  какая-то женщина и закричала: -- Будут давать! Без
талонов! По полкило! И вся очередь, все эти стоявшие цепочкой триста человек
вдруг, сшибая  друг друга, ринулись в  магазин. В  двери тут же образовалась
давка и послышались  крик": "Ой! Руку!.. В очередь!.. Куда прешь?..  Ребенка
задавите, сволочи!.."
     Дайана, оставшись одна в ста метрах от толпы, штурмовавшей единственные
узкие  двери магазина, ощутила, что безумно  устала, и сглотнула сухой ком в
горле. Господи, за один shut of vodka она отдала бы сейчас и сто долларов!
     Повернувшись, она быстро  пошла  прочь--туда,  где  была  видна большая
улица с двусторонним и оживленным автомобильным движением.
     И  вдруг до нее дошло, что только что сбылась  ее  детская  мечта:  она
пожила в России. Она прожила три минуты русской жизни в очереди за какими-то
продуктами, которые  сейчас  будут продавать этим  людям только  по  полкило
человеку.
     Но от  этой  трехминутной  жизни  ей уже захотелось напиться  вдрызг. А
каково же этому несчастному народу?


        21
     Короткий перерыв во встрече с вождями русского религиозного возрождения
заканчивался.  В разных  концах  комнаты  несколько  американо-русских групп
допивали чай, который
     258
     Московский полет.
     подала  хозяйка квартиры, и  обменивались  последними фразами кулуарных
дискуссий.
     -- Наши активисты раздают наши издания на Арбате, а также в религиозных
общинах и рассылают по почте, -- говорил в одной группе Аксючиц.
     -- В  вашем журнале  напечатан ваш адрес  и телефон. Эта не опасно?  --
спрашивали гости.
     --  Мы  это  делаем  открыто.  Сейчас  мы живем  по  принципу:  нас  не
разрешают, но и не запрещают.
     В  другой  группе американцы окружили Зеленцова--издателя, подписавшего
договор с Солженицыным.
     --  Вы  дали  нам  динамитный  материал!  У  вашего  издательства  есть
компьютеры?
     --  А  зарубежные  заинтересованные группы  могут подарить  вам факс  и
компьютер?
     Тем временем  я блокировал в углу Олю, нашу  интуристовскую  гидшу. Оля
была темноглазой пышной блондинкой лет тридцати трех с живым и умным круглым
личиком, с веснушками на носике и ямочками на щеках.
     Я уговаривал ее пробить мне официальное разрешение задержаться в Москве
на  то  время,  пока группа  будет  в  Ленинграде  и  Таллинне. Но  Оля лишь
бессильно разводила руками:
     --Вы  же  наш  человек,  Вадим!  Неужеливы  не  понимаете?  Чтобы  наша
бюрократическая мащина разрешила вам задержаться в Москве, нужно как минимум
две недели!  Вы  только представьте эту  цепочку: "Интурист", отдел виз МВД,
КГБ  и  потом  еще  Управление  гостиниц  Мосгорисполкома!  Ведь  вам  нужна
гостиница на эти дни...
     --  Мне не  нужна гостиница!  У  меня тут  полно друзей.  -- Но если вы
скажете,  что будете жить у  кого- то дома  --  вам сразу откажут,  прямо  в
"Интуристе"! --Почему?
     -- Потому что КГБ этого в жизни не допустит! Ведь вы же приехали  не по
частному  приглашению.  Как же вы вдруг  поселитесь у  кого-то,  кого они не
проверили? Вадим, вспомните, куда вы приехали! Или вы все забыли?
     259
     Я вздохнул:
     --Хорошо. А если я лягу  в больницу? -- В  больницу --  это пожалуйста.
Ложитесь. Но  имейте в виду: вам придется действительно лежать. Потому что в
любой день могут  прийти и  проверить.  А кроме  того,  вас  будут регулярно
навещать  из  американского посольства.  Это  их обязанность.  И если они не
застанут вас в больнице...
     -- Что  же мне  делать,  Оля? У  меня  сорвется встреча  с Ельциным,  с
Гдляном!
     --  Честное слово, Вадим, я хотела  бы вам помочь! Но...  -- она  снова
развела руками. И тогда я решил пойти ва-банк.
     -- Оля,  знаете  что? Держите  вот это,  --  я вручил ей свою заплечную
сумку,  в которой еще оставалось несколько пачек  кофе,  три или четыре пары
женских колготок и еще что-то.  --  Держите,  не бойтесь! Это только  кофе и
сувениры!  -- и, видя, как она краснеет, добавил:--И нечего краснеть, это не
вам, а вашей маме. У вас есть мама? --Есть.
     -- Ну вот. Передайте ей от меня. Скажите: от ее бывшего ухажера.
     -- Моей маме шестьдесят  три года! -- Ну и что?  Когда ей было тридцать
пять, мне  было  двадцать пять. Вы меня поняли? А с  вами мы сделаем так:  я
исчезну  на  несколько  дней, а вы этого просто не  заметите. А в  Таллинне,
перед  отъездом  всей группы, я появлюсь, честное  слово!  Договорились? Она
посмотрела мне в глаза и отрицательно покачала
     головой:
     -- Невозможно.
     --  Подождите, Оля! Я  понимают вы, как  все  гиды  "интуриста", должны
ежедневно писать рапорты  в КГБ. Только не краснейте,  это  общеизвестно. Но
ведь не обязательно сообщать  им,  что  я  пропал в  первый  день. Вы можете
заметить  что  только  в Таллинне.  А  я там как раз  и  появлюсь! Ну,  Оля,
пожалуйста!260
     Московский полет
     Она снова покачала головой:
     --Дело  не во мне. И,  кстати, вот об этой встрече  я ничего писать  не
собираюсь.  Я пришла сюда, потому что  мне самой  это  очень интересно. Я же
русская, в конце концов! А что касается вас... Если бы мы  ехали в Ленинград
поездом, я могла  бы не заметить,  что вас в  этом  поезде нет. Но  мы летим
самолетом. И в  аэропорту уже  лежит список  всей группы. То есть вы обязаны
сесть  в  этот  самолет,  а  в Ленинграде  в  гостинице  сдать свой  паспорт
администратору. Иначе вас начнут искать. А вот после вселения в гостиницу...
-- она улыбнулась. -- После этого -- вы свободны! Потому что из Ленинграда в
Таллинн мы едем поездом... --То есть... Вы хотите сказать...
     --Я ничего не сказала и не хочу сказать! -- перебила она, смеясь своими
черными глазками. И жестом отсекла все последующие разговоры.
     -- Оля, вы прелесть! --воскликнул я и  поцеловал  ее  прямо в ямочку на
щеке. -- Не зря я ухаживал чп вашей мамой!
     --  Тсс-сс! Тихо! -- зашикали  на нас  члены делегации, рассаживаясь на
свои места, поскольку перерыв уже закончился, и Аксючиц уже стоял в ожидании
тишины А Роберт Макгроу  сострил громогласно:  -- Hey, Vadim! Это не  лучшее
место для флирта! Это религиозная конференция!
     Все расхохотались, я сказал "Sorry" и уже направился к выходу, когда на
моем путивозникла Мичико Катояма. --Хай,-- сказала она своим тихим глубинным
голосом. --  Вы  уже  уходите?  Вы только пришли...  --Я  сейчас вернусь! --
сказал я  и бегом  ссыпался вниз  по лестнице, а потом  на улицу к  Семену и
Толстяку, которые  дожидались  меня в  машине.  --Ну?--  нетерпеливо  сказал
Семен.  -- Кажется,  все в порядке! Правда,  мне все-таки придется лететь  в
Ленинград,  потому  что  в аэропорту  нас  будут проверять по списку.  Но  в
Ленинграде  я сяду  в поезд и утром буду.  опять в  Москве. - А вот  это усе
фуюсски! -- сказал Толстяк.
     261
     -- Почему? -- спросил я.
     -- Во-первых, это нелегально. А во-вторых, ты просто не достанесс билет
на поезд. Сейсеас курортный сезон, билетов нет ни на какие поезда.
     Я разозлился. Вчера он говорил, что  я не попаду в Дом кино, сегодня --
что не достану билет на поезд. --Бьем на коньяк?--сказал я.
     --  На  фуй!  -- отказался  он,  вспомнив, наверно,  что  в Дом кино  я
все-таки попал.
     -- А что ты  стоишь?  Садись, -- кивнул  мне  Семен на сиденье рядом  с
собой.--Поедем куда-нибудь ужинать. Хочешь --ко мне?
     --Вот  что, братцы,--'сказал я,--спасибо, но' я  должен  остаться  тут.
Будет у меня интервью  с Ельциным и Гдляном или нет -- это еще неизвестно. А
тут  встреча с религиозными  вождями,  это тоже  материал для Tokyo  Readers
Digest. Ведь что-то им написать мне придется.
     --  Какого ссе  ссерта я тут сидел?!--возмутился Толстяк.  --Луссе бы я
поссел  кирять с вассей  американкой! -- С какой американкой? -- не понял я.
-- Ну, которая выссла с вассей конференции как раз, когда ты воссел...
     -- Дайана? --вспомнил я.-- Откуда ты знаешь, что она любит поддать?
     --А она вон у того  хмыря под "Запороссцем" спрассивала, где тут моссно
стопаря  дернуть,  --  и  Толстяк кивком  головы показал на  торчащий  вдали
старенький "Запорожец", под которым светила лампа-переноска.
     -- Быстро ваши американцы усваивают нашу жестикуляцию! -- сказал Семен.
-- Или в  Америке тоже так показывают? -- он щелкнул себя по шее характерным
жестом выпивохи.
     Я пожал  плечами, а Семен завел машину. --  Генуг [Итак]! --  сказал он
на^идиш и повернулся к Толстяку.--Ты  видишь? Я же тебе сразу сказал, что он
стал другим человеком.
     262
     Московский полет
     -- Поехали, -- сказал ему Толстяк. --В чем дело?--удивился я.
     -- Поехали, что  с ним  разговаривать! -- снова сказал  Толстяк Семену.
Семен  выжал сцепление и толкнул вперед  рычаг скоростей. Но я схватил  руль
нашины:
     -- В  чем  дело? Вы что -- сдурели? Я  не вру, мне  действительно нужно
писать для японцев. Семен вернул рычаг на нейтралку. -- При  чем тут японцы!
-- поморщился  он. --Десять  лет назад, когда мы узнали, что ты  женился  на
Лизе Строевой, мы тут пили  за  вас  и желали  вам десять детей.  Но  вот ты
приехал,  мы  ездим в тобой весь день, а ты даже  не считаешь нужным сказать
нам, почему  вы разошлись.  Конечно, в Америке такие вещи не  обсуждают ни с
кем, кроме адвоката. Но мы-то не в Америке!
     Я посмотрел им в глаза -- сначала Семену, а потом -- Толстяку, Они были
правы.  Они  былинастолько  правы, что  я  удивился самому  себе: неужели  я
действительно стал другим человеком в Америке?
     --  Послезавтра, во  вторник, ждите  меня к завтраку, --  сказал  я  им
обоим.
     -- Ол райт, сэр, -- согласился Семей, и они уехали. На уже темной улице
быстро исчезли задние огни моей бывшей машины.
     Проводив их глазами, я вошел в подъезд дома Аксючица. Но что-то -- звук
лязгающей  двери,  что  ли?  -- замедлил  мои шаги. Я  посмотрел на часы.  С
момента,как я встретил Дайану в этой  двери, прошло не меньше полчаса.  Черт
возьми,  где она может найти тут  выпивку? Одна! Не  зная  русского языка! В
районе, который  даже в мое время, десять  лет назад, поль зевался  в Москве
почти такой же репутацией, как Гарлем в Нью-Йорке.
     Я  поднялся  по  лестнице до третьего этажа и увидел, что навстречу мне
идут  наши молодые  журналисты: Моника Брадшоу, Питер Хевл и Гораций Сэнсон.
-- Что? Кончилась встреча? -- спросил я.
     263
     -- Нет. Но с нас хватит, -- сказал Питер. --Ты не знаешь, где тут можно
хлопнуть дринк?
     Я  посмотрел на них.  В девять часов  вечера отпускать их одних  в этом
районе Москвы, конечно, не так опасно, как Дайану. И все-таки...
     -- Знаете что? -- сказал я решительно.  -- Я пойду с  вами. Если  вы не
возражаете. --  Конечно!  Мы будем  рады! -- сказал  Питер. -- Все равно там
наверху  уже  нечем  дышать,  --добавил  Гораций.  --  Разве  в  России  нет
дезодорантов? Мы вышли на  улицу. -- Как твоя спина? -- спросил я у Горация.
-- Болит,-- он тронул поясницу. -- Боюсь, он сломал мне там что-то...
     -- В какую нам сторону, Вадим? -- спросил Питер. -- Сюда, -- сказал я и
повел их к торчавшему на  углу "Запорожцу",  надеясь  узнать у  его хозяина,
куда он направил Дайану. Но под этой машиной уже не светила лампа-переноска,
и вообще тут уже не было ни души.
     -- Shit! -- сказал я и в досаде стукнул по "Запорожцу" ладонью. И в тот
же миг этот ничтожный античный  пигмей, этот облезлый и ржавый клоп  огласил
всю улицу жуткой сиреной.
     -- Why? -- удивленно спросила Моника. -- Почему ты стукнул эту машину?
     --А кому  вообще нужна эта рухлядь?--удивился  Питер.  --  Разве  такое
дерьмо стоит установки системы тревоги?
     Я не успел ответить.  Потому  что  изо  всех  соседних окон  высунулись
мужские и женские головы и раздались крики: --Эй! Шпана! Вон от машины!
     А из-за угла с огромным ломом наперевес уже бежал прямо на нас какой-то
лысый верзила в спортивном костюме. -- Голову  оторву!!!--кричал он на бегу.
-- О-о! --  сказал Гораций Сэмсон. -- Опять мы влипли! -- Вы втянули  нас  в
историю! --  тихо сказал мне  Питер. А я, сдаваясь в плен, немедленно пбднял
руки и закричал этому верзиле:
     264
     Московский полет
     -- Подождите! Подождите! Я извиняюсь... Он остановился  в полуметре  от
меня, держа лом прямо над моей головой.
     --Я видел,  как ты ударил мою машину!--  крикнул он в запале и взмахнул
ломом. --  Я  те,  б.. счас голову  снесу! -- Я  извиняюсь!  Я  извиняюсь!--
повторил я.  --We  are  sorry!  We эге  sorry!  Please!  -- Моника  зачем-то
перевела меня на английский.
     Верзила посмотрел на  нее, потом на остальных. Конечно; мы не выглядели
уличной шпаной или автомобильными ворами.
     --  Можно, я у  вас  что-то  спрошу? -- сказал я, еще стоя  с поднятыми
руками.
     --  Ну?-- подозрительно сказал верзила,  не опуская  лома.  --  Полчаса
назад  одна американка  спрашивала  у вас,  где  тут можно  выпить,  да?  --
Ну...--сказал он. -- И куда вы ее послали? --А в чем дело?
     -- Мы беспокоимся. Она из нашей делегации. Ушла  одна и не вернулась. Я
могу опустить руки?
     -- Ну, опусти... -- неохотно сказал он и опустил свой лом острым концом
на землю. При этом острие лома выкрошило в тротуаре кусок асфальта величиной
с мой  кулак, и я невольно  задержал взгляд  на  этой выбоине.  Если  бы  он
опустил этот лом на  мою  голову, точно такая же дыра была бы в моем черепе.
Старик-верзила  тоже посмотрел на  дыру в асфальте, потом на мою голову Было
похоже,  что и он  представил  такую дыру в моем черепе.  -- Я послал ее  на
Савеловский в ресторан, -- сказал он.-- Но если ты наш, то... У меня самогон
есть картофельный.
     --  Спасибо,  самогон  нам не  нужен,  --  ответил  я  и  повернулся  к
американцам.--Let's go!
     Савеловский вокзал, куда  этот  верзила  послал Дайану-- одно  из самых
гибельных  мест в Москве,  гнездо  подмосковной  шпаны, приезжающей сюда  до
вечерам на электричках со
     265
     всего  северо-восточного  Подмосковья.  А  ресторан  там просто  клоака
алкашей и проституток  низкого пошиба,  которых в  России  даже не  называют
проститутками,  а только  "швалью", "подстилкой" и "вокзальной  шалавой". --
Что  он  сказал? --  спросил Питер Я не знал, как по-английски "самогон",  и
сказал:  -- Не wanted  to  sell us  home-made vodka. Made from  potatoes [Он
предлагает купить у него домашнюю водку. Из картошки].
     -- Moonshine [Самогон],--подсказала Моника. --  Well,-- сказал Гораций.
-- Это, может быть, интересно попробовать...
     --Я  дешево продам, --  сказал старик-верзила, чувствуя, что американцы
готовы клюнуть.-- Четвертной за поллитра.
     -- Нет, спасибо,  --  твердо сказал я и опять  повернулся  к своим:  --
Let's go! I'd like to check the railroad restaurant first. I'm worried about
Diane  [Пошли. Меня  беспокоит Дайана. Я  хочу сначала проверить  вокзальный
ресторан].
     -- Почему мы должны тащиться за этой Дайаной? -- спросил на ходу Питер,
явно недовольный  не  то упущенной возможностью выпить русской самогонки, не
то моим лидерским тоном. -- Потому! Этот вокзал -- не место для американки.
     В  этот  момент  рядом  с  нами, из  какого-то  окна  на первом  этаже,
послышался негромкий женский голос.
     -- Мужики, я вам дешевле продам. Десять рублей за бутылку.
     Я покачал головой, прошел мимо. Но из следующего окна уже слышалось.
     --У меня по восемь. Чача. Виноградная.  .. А йотом через  десять шагов,
из следующего: -- Ржаная есть, гад буду!  И тепленькая  еще, свеженькая! Сам
бы пил,  да  мне в ночь на работу --Что они  хотят?--спросила Моника. -- Они
просят о чем-то? -- спросил Гораций. -- Yes,  they are, -- сказал я.  -- Да.
Они хотят продать вам самогонку!
     266
     Московский полет
     изумленно крутанул
     --  Они -- все? -- не поверил Гораций и оглянулся. Позади нас, почти во
всю  глубину темного  квартала  торчали из окон  людские  фигуры и  призывно
махали нам руками. --Все,-- сказал я.
     -- What a country (Ну и страна]!-- изумленно крутанул головой Гораций.
     А Моника вскинула на грудь Pentax  с зеркальным  видоискателем и нажала
на спуск. Pentax  сухо,  негромко  и  без  вспышки отстрелял сразу несколько
кадров -- в нем была заряжена высокочувствительная пленка.
     --  О,  нет! -- простонал Гораций.  -- Man, now  you have really got us
into trouble! [Вы и вправду завели нас в историю]!
     И   действительно,  одного  взгляда  на   привокзальную   площадь  было
достаточно, чтобы понять, что там происходит.
     --  Ты  и Моника -- возвращайтесь! -- тихо  сказал я. -- Позовите Джона
0'Хагена и других! --В этой стране есть полиция?--спросил Питер. -- Конечно,
-- ответил ему Гораций -- Спроси у  моей спины.  На ней  стоит большая синяя
полицейская печать! -- Быстрей, парень! -- сказал я. -- Я никуда не пойду. Я
остаюсь здесь, --ответил Гораций. -- Прекрати!
     -- Я пойду одна,-- сказала Моника --  Не  беспокойтесь. Я вооружена.  У
меня газовый пистолет-карандаш.
     И  она побежала назад, за подкреплением.  А мы  остались втроем.  Прямо
напротив нас  через  широкое шоссе,  на  привокзальной  площади стояла серая
таксишная "Волга" (не  на мостовой она стояла, а именно на площади!), вокруг
этой машины  толпились  хохочущие, как жеребцы, 16- и 18-летние подростки, а
внутри  машины, на  заднем сиденье,  двое  парней крепко  держали  за  локти
распатланную женщину в разорванной бежевой блузке, а еще двое,  перегнувшись
через  спинку  переднего  сиденья, крутили ее обнаженную  грудь  и  насильно
заливали ей в рот водку из бутылки  "Московской".  Этой женщиной была Дайана
Тростер.
     267
     --  Что вы  собираетесь делать? --  спросил меня  Гораций.  Я не  успел
ответить.
     --Fucking  Russian sons-of-a-bitches [Е...  русские  сукины  сыны]!  --
диким  голосом  вдруг заорал Питер  и на своих длинных  ногах бегом  ринулся
через  шоссе.  Честно говоря,  ни я, ни Гораций никак  не ожидали  от  этого
вашингтонского пижона такого взрыва, вот уж, действительно, у каждого из нас
своя минута безумия.
     --  Oh,  boy! --  сказал  Гораций и  рванулся за  Питером через гудящее
шоссе.
     -- Shit! -- выдохнул  я в сердцах и побежал следом, то отскакивая перед
летящими  по  шоссе   машинами,   то  перебегая   им  дорогу.   Из-за  этого
маневрирования я здорово отстал от Питера и  Горация, к тому же, учтите, они
оба были на голову выше  меня и вдвое  моложе. Но и занятый лавированием меж
машинами, я слышал Питера.
     -- Leave her alone [ Отпустите ее]! -- орал он не своим голосом  далеко
впереди  меня.  --  Fucking Russian  pigs!!!  Leave her alone  [Е... русские
свиньи!  Отпустите ее)! Конечно, они  все  оглянулись на его  крик.  И когда
Питер добежал до них, кто-то просто дал ему подножку, а еще кто-то коротким,
но сильным ударом по шее дослал его  носом в тротуар. Питер лицом проехал по
заплеванному асфальту, тут же вскочил, но несколько парней снова бросили его
на землю, стали бить ногами, а остальные закричали: -- Негра бей! Негра!
     Услыхав  этот  крик, Гораций  отпрянул и замер  передними  в нескольких
шагах, на  краю тротуара, как застывает  зверь перед ослепившими  его фарами
смертоносного грузовика. Слово "негр" не нуждалось в переводе, он понял, как
они его назвали. А  парни стали жестами зазывать его в свой круг. И  с боков
его уже  обходили еще несколько высоких подростков с брезентовыми армейскими
ремнями в руках. Пряжки этих ремней были утяжелены свинчаткой.
     268
     Московский полет
     --  Стойте!  Вы с  ума сошли!  Не  бейте  их!  --  заорал  я по-русски,
преодолев,  наконец,  шоссе и подбегая  к  ним. Но  парень  лет  двадцати  с
бицепсами  культуриста  легко, как игрушку,  отшвырнул  меня  в  сторону. --
Отвали, папаша! -- сказал он. В  этот миг какая-то пьяная девка с криком "За
дружбу народов!" подбежала к Горацию и с разбегу харкнула ему в лицо.
     Гораций запоздало отшатнулся. А толпа, сомкнувшись кольцом вокруг него,
расхохоталась. Я  вскочил на ноги и закричал снова: --  Ребята,  не трогайте
его! Не бейте их! И попробовал протолкнуться сквозь кольцо. Но тот же парень
с бицепсами культуриста вдруг взял меня сзади за шиворот, приподнял от земли
и сказал:
     --Пахан,  ты меня злишь. Лучше  отвали  отсюда,--  и  опять  швырнул  в
сторону с такой силой, что я сел на землю.
     --X...  ты  сюда приехал,  африканская  морда?-- кричала  тем  временем
Горацию пьяная  девка,  стоя  перед  ним  и  двумя  руками  держала  себя за
джинсовую юбку. --lam American [Я американец]...--произнес Гораций. Но девка
не слышала его.
     --Русской  п...  приехал понюхать?--крикнула она и вдруг задрала  юбку,
под которой не оказалось никаких трусов. -- На, понюхай!
     Банда заржала, и сразу несколько ударов по голове сбили  Горация с ног,
а затем трое или четверо парней стали заталкивать  его лицом промеж ног этой
девки.
     --Нюхай, б...! Нюхай!--ржали они. --А то кастрируем на х...!
     -- Ребята! -- орал я в это же время по-русски, плача и снова пробиваясь
в их круг -- Ребята, не надо!!!
     И опять та же рука культуриста схватила меня, но теперь уже за волосы.
     --Ты!  Хмырь!--презрительно  сказал этот  культурист, над  его  верхней
губой  был первый молодой пушок  --  Куда ты лезешь?  Тут  американцев бьют.
Тебе-то что?
     269
     -- Я американец,  -- сказал я, чувствуя у себя  на  голове  его тяжелую
руку, одним движением которой он мог легко сломать мне шею.
     -- Чи-и-во? -- произнес он презрительно, не  поверив. -- Американец он!
Брысь отсюда! Последний раз тебе говорю, понял?
     -- Я американец! --  выкрикнул  я  в истерике, ужасаясь тому, что он со
мной сейчас сделает.
     Но он аккуратно повернул меня и дернул  за волосы прочь от себя с такой
силой, что мое тело снарядом полетело прямо на мусорную тумбу.
     Я грохнулся об эту тумбу грудью, опрокинул ее и  на вывалившемся из нее
мусоре  --  каких-то  арбузных  корках,  мокрых   газетах  и  прочем  дерьме
--заскользил  с  тротуара на  мостовую,  прямо под колеса  летящих по  шоссе
машин.
     А  жуткий скрип тормозов  заставил меня  еще сильней вжаться  в землю и
рефлекторно закрыть голову руками.
     Потом наступила мертвая тишина. Я осторожно  поднял  голову: прямо надо
мной,  ну,  буквально в  трех  сантиметрах  от  головы, был круглый чугунный
передний мост какого-то грузовика. Еще доля секунды -- и этот чугун, вмял бы
в  асфальт сначала мой череп,  а  потом  позвоночник. Я скосил  глаза  через
плечо: передний бампер этого грузовика был у меня где-то над спиной.
     Тут,  справа  от  себя,  я услышал  скрип  дверцы  кабины, стук ботинок
водителя о  подножку и его быстрые шаги в  обход передка машины.  А рядом  с
собой,  у правого  колеса  грузовика,  я увидел половину раздавленной винной
бутылки из темного стекла и с острыми краями.
     И  вдруг моя  правая рука  сама потянулась к  этой  бутылке,  зажала ее
горлышко, и я,  тая свое оружие, медленно выполз из-под машины, поднялся  на
ноги и обернулся к банде, застывшей над Горацием, Питером и Дайаной.
     Смерть  все-таки  самая великая  актриса  в  мире,  даже ее приближение
заставило их всех замереть  в  тот  миг  когда надо мной так дико заскрипели
тормоза грузовика.
     270
     Московский полет
     Но пока  они приходили в себя от изумления по поводу моего  спасения, я
уже нашел взглядом того культуриста с детским пушком над верхней гу бой.
     --  Fuck   your   mother  f...  твою  мать]!   --закричал  я  почему-то
по-английски  и,  чувствуя  себя  маленьким  снарядом  с  острой  бутылочной
боеголовкой, ринулся на своего убийцу.
     Я не знаю, каким  чудом  он увернулся от меня. Впрочем, какое тут чудо?
Просто ему было  двадцать лет, а мне -- пятьдесят, вот и все, Но,  как бы то
ни было,  он увернулся от меня, а я, держа в руке горлышко разбитой бутылки,
пробежал по инерции через круг расступившейся банды и с разбегу ткнулся всем
телом в серую таксишную "Волгу", в которой двое парней на заднем сиденье еще
удерживали Дайану.
     --  Вон! Вон отсюда! --дико крикнул  я  им  и  через  опущенные  стекла
передней дверцы стал тыкать в них этой разбитой бутылкой.--Убью на х..! Вон!
Отпустите ее! Fuck you all!
     Они отшатывались, закрываясь от меня  обморочно-белой Дайаной, а позади
меня--"услышал это каким-то седьмым,  звериным чутьем  -- уже  подступали ко
мне парни с  солдатскими  ремнями и засвинцованными пряжками.  Я истерически
повернулся к ним: --Хай!
     Скорее  всего,  я  был  в  этот  момент похож  на  маленького  зверька,
оскалившегося в момент  последней смертельной опасности и выставившего перед
собой единственное оружие.
     Но  что была эта разбитая бутылка против их  длинных ремней с  тяжелыми
пряжками? Я уже видел веселые лица молодых подмосковных  волков. Они  шли на
меня  не спеша,  покачивая висящими у самой  земли  пряжками, дыша  водочным
перегаром. Кто они были, "люберы", "мытищинцы" или еще какая-нибудь банда, я
не знаю.
     -- Атас! -- вдруг раздался за их спинами голос той самой девки, которая
плюнула Горацию  в лицо.--Атас!  Солдаты! Они  оглянулись  через  плечо, и я
посмотрел туда же.
     271
     Из грузовика, который  чуть не задавил меня,  из его крытого  брезентом
кузова, выпрыгивали, грохоча ботинками, солдаты и быстро строились в ударный
кулак  -- в  каре. В руках  у них не было  ничего, никакого оружия -- это не
были войска спецназа, это были те солдаты, которых по ночам стягивали сейчас
в  Москву. Но они тоже снимали с себя брезентовые пояса с тяжелыми пряжками.
А в тылу этого грузовика остановился еще один такой же, крытый брезентом,
     а за ним -- еще один, и я  увидел,  что это целая колонна подтягивается
сюда по темному шоссе.
     При  виде  этой  колонны  банда бросилась  врассыпную--  быстро,  почти
мгновенно истаяв  в темноте завокзальных железнодорожных путей и  переулков.
Даже парни которые держали Дайану, успели удрать из машины, Я бессильно, как
куль, сполз спиной по  "Волге" и сел  на  грязный  асфальт. А из открывшейся
дверцы машины  выпала Дайана. Но у меня не было сил поддержать ее, мои  руки
дрожали, и зубы стучали, как в лихорадке.
     Неподалеку, в нескольких метрах  от  меня,  поднимались с земли избитые
Питер и Гораций.
     Ачерез дорогу, врезаясь  в солдатское каре, уже бежали к нам, свистя  в
свои  свистки, два милиционера и с ними бледные Джон  0'Хаген, Сэм Лозински,
Барри Вудстон, Роберт Макгроу и даже крохотная японка Мичико Катояма.
     Я хотел что-то  крикнуть им, сказать, но  не смог, потому что зубы  мои
продолжали стучать.
     И вдруг я ощутил, что Дайана взяла в ладони  мой подбородок  и пытается
остановить мою дрожащую челюсть.
     --It's okey now, Vadim (Все  в порядке],--говорит она.-- It's all  over
[Уже все позади]...
     Я пытаюсь  разжать руку, сжимающую горлышко бутылки, но и этого не могу
-- мои пальцы свело на ней, как судорогой.
     А  подползший к нам Питер сел,  оперся  спиной о машину, вытер  кровь с
разбитой губы и сказал:
     272
     Московский полет
     --What  a fucking  country [E... страна]! -- Hi, man! -- окликнул  меня
Гораций, сидя поодаль на асфальте. -- Похоже, они действительно любят черных
в этой  стране. Верно?  --  S... s... s...  sure [Конечно]... -- выговорил я
наконец.
     273


        ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
     22
     Был полдень. Профессор Татьяна Колягина, единственный в СССР специалист
по теневой  экономике,  маленькая и  удивительно  энергичная брюнетка, везла
меня  на  своем  желтом  "жигуленке"  в  аэропорт  "Шереметьево".  Ровно  за
двенадцать  часов  до этого,  то  есть  в  0.15 утра, ее, Татьяну  Колягину,
разбудил звонок  из  милиции. Дежурный  по  савеловскому линейному отделению
милиции сообщил  ей, что при обыске  одного из правонарушителей, задержанных
на привокзальной площади за драку, найдена ее, Колягиной, визитная карточка.
А посему не может ли Татьяна Петровна явиться со своим паспортом в милицию и
удостоверить  личность  задержанного,  который  утверждает, что он  является
гражданином США.
     Тут  нужно  сказать,  что при мне  в  тот вечер  действительно  не было
никаких  документов.  Потому что, согласно идиотским советским правилам, вы,
приезжая в эту страну, обязаны сдать свой паспорт в отель при регистрации, а
получить этот паспорт  обратно можете  только тогда,  когда из  этого  отеля
выезжаете.  Что  оставляет  вас  совершенно без  всяких  прав, поскольку для
советского глаза  все ваши остальные документы --  автомобильные  права  или
кредитные карточки  -- выглядят совершенно недостойными  кусочками пластика,
на которых нерусскими буквами написано что-то непонятное. И, зная, как умело
и азартно охотятся московские карманники за толстыми кошельками иностранцев,
набитыми американскими долларами, я вообще оставил  свои wallet в гостинице,
в чемодане. А пластиковая бирка на прищепке и с надписью INTER-
     274
     Московский полет
     NATIONAL  PRESS ASSOCIATION  исчезла с  лацкана  моей куртки еще в  тот
момент,  когда  мускулистая пролетарская  рука  двадцатилетнего  культуриста
послала меня носом об землю.
     Потому в милиции при  обыске у  меня нашли только 80 советских рублей и
визитную карточку Татьяны Колягиной.
     Но  чем  громче  шумела  в  "дежурке"  наша  делегация,  Ѕтребуя  моего
освобождения, и чем настойчивей я на чистом русском языке объяснял дежурному
лейтенанту, что я член  этой  делегации и что он может позвонить в гостиницу
"Космос" и проверить  это у администратора, тем больше сомнений выражало его
молодое, с косой короткой челкой лицо.
     --  Может  быть,  в  "Космосе"  и живет  какой-то  Плоткин,  член  этой
делегации.  Но откуда  я  знаю,  что этот  Плоткин --  вы?-- резонно говорил
лейтенант.  --  А  может,  вы наш,  советский,  и  снабжали их  какой-нибудь
секретной информацией? Как Щаранский, например...
     Наши  хотели  немедленно,  среди   ночи,  звонить  американскому  послу
Мэтлоку, у которого  были только  вчера утром.  Роберт  Макгроу  громогласно
возмущался тем,  что  у  него  отняли его флягу  с  виски. А  Мичико Катояма
заклеивала  мои, Горация  и  Питера  синяки и  ссадины  какими-то крохотными
японскими дезинфицирующими салфетками и пластырями, постоянно спрашивая: "Вы
в порядке? Нужно вам что-нибудь?"
     Приезд Тани Колягиной положил конец этому балагану. Оказалось,' что эта
маленькая,  как  скворец, женщина чрезвычайно  популярна  в СССР --  при  ее
появлении все  милиционеры встали, а  лейтенант  собственноручно подвинул ей
стул. Наши удивленно переглянулись. -- Кто она? -- негромко спросил меня Сэм
Лозински. Я пожал плечами: --Она советский экономист...
     --She  is our  people Senator, a Member of  Parlament [Она наш народный
сенатор, член  парламента]!--вдруг произнес лейтенант по-английски,  выдавая
знание этого языка.
     275
     -О-о! --тут же негромко сказал Норман Берн, наш адвокат  из Флориды. --
Осторожно, братцы! Он сечет по-английски!
     И каждый  прикусил язык, вспоминая, не  говорил ли он тут  чего-нибудь,
что не стоило говорить в присутствии офицера советской полиции.
     В этой тишине  Колягина  подтвердила, что  я -- это я,  Вадим  Плоткин,
гражданин США и член делегации американских журналистов.
     --Ура! -- закричали наши с такой радостью, словно добились освобождения
не меня, а, по меньшей мере, Щаран-ского.
     А  лейтенант вдруг  вытащил из ящика  своего  стола  газету  "Советская
молодежь", открыл ее и пододвинул Колягиной.
     -- Автограф не дадите,  Татьяна Петровна?  --сказал он 'просительно.--Я
за вас голосовал, честное слово!
     Я  посмотрел  на  газетную  страницу.  Сверху,  через  всю  полосу  был
заголовок огромными буквами:
     Татьяна  КОЛЯГИНА: "ЗАГОВОР ПРОТИВ  ПЕРЕСТРОЙКИ СУЩЕСТВУЕТ, ЕГО ЦЕЛЬ --
СВЕРЖЕНИЕ  ГОРБАЧЕВА".  Потом  шел  подзаголовок:   "ПЕРЕСТРОЙКУ  СОБИРАЮТСЯ
ЗАДУШИТЬ САБОТАЖЕМ. БЮРОКРАТИЯ И КОРРУМПИРОВАННАЯ  МАФИЯ ОБЪЕДИНЯЮТСЯ ПРОТИВ
НАРОДА. НЕРЕШИТЕЛЬНОСТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВА МОЖЕТ СТОИТЬ НАМ ДЕМОКРАТИИ". Ниже был
портрет Колягиной и большое, на половину газетной страницы, интервью с ней.
     Наши,  конечно, не поняли,  что  было  сказано  в  заголовках,  но тоже
увидели портрет  Колягиной в газете и сгрудились. вокруг  стола, спрашивая у
меня: -- О чем эта статья? Я перевел, и они зашумели:
     -- Можно  ли  взять  у  нее  интервью?  Сенатор Колягина,  вы  говорите
по-английски? Сенатор Колягина, вот моя визитная карточка! Сенатор Колягина,
вы можете дать нам интервью? Всего полчаса! Пожалуйста!!!
     276
     Московский полет
     -- Вадим, скажите им,  что у меня дома  осталась девятилетняя дочка, --
попросила меня Татьяна. --- Она там одна, а у нас в Москве вы теперь поняли,
что творится? Я должна ехать домой. К сожалению. , Я перевел.
     -- А завтра утром? -- спросил кто-то. -- Вы заняты все утро,-- напомнил
всем Барри Вудсон. -Это время покупок.
     -- Черт с ними, с покупками! --  зашумели все.--В этой стране все равно
нечего покупать! Если кто-то хочет идти за покупками -- пусть идет сам! А мы
хотим взять интервью у русской сенаторши!
     -- Хорошо, -- сказала Колягина. -- Я приеду к вам в гостиницу. В десять
утра.  Годится?  --Ура!--закричали все и даже  захлопали  в  ладоши. --  Эти
американцы  действительно как дети!  -- сказала мне Колягина и повернулась к
старшему лейтенанту. -- Мы можем идти?
     -- Конечно, Татьяна Петровна! -- сказал он.  -- Спасибо! -- она  пожала
ему руку и повернулась ко всем: -- Мы можем идти, господа. Мы свободны. --И,
взяв  под  руку  бледную  Дайану  Тростер,  направилась  к двери. Мы  стадом
двинулись за ними.
     --  You  knowwhat you  did, Vadim [Знаете, что  вы  сделали, Вадим]? --
сказал мне  наш вундеркинд-колумнистДэнис  Лорм в  гостиничном номере  Барри
Вудстона. В этот  крохотный  номер  "Космоса" набилась в  ту  ночь вся  наша
делегация. Причем  каждый притащил  спиртное из своих дорожных  запасов: кто
бутылку джина, кто -- виски, а кто -- коньяк.
     -- Что? -- спросил я у Дэниса, непроизвольно потирая японские пластыри,
которыми  Мичико  залепила  мне чуть не  пол-лица. Поскольку этих  пластырей
хватило не только мне,  но и Питеру и  Горацию, можно было подумать, что эта
миниатюрная Мичико собиралась в Россию, как на войну. Держа  в руке стакан с
лимонадом, Дэнис сказал мне:
     277
     -- Понимаете, с вами мы все время влипаем в какие-то истории...
     Все зашумели  неодобрительно, поскольку это было не очень вежливо с его
стороны. Но Дэнис повысил голос:
     -- Но  с другой стороны  -- кем мы были  всего пару дней  назад? Просто
группой людей, незнакомых друг с другом. Верно?
     --  Верно... --  не очень  уверенно  подтвердили они,  не зная, куда он
клонит. "
     --Но вы, Вадим... --  продолжал Дэнис.--Вы заставили нас беспокоиться о
вас. Нет, действительно! Постоянно кто-нибудь  спрашивает: вы видели Вадима?
Где Вадим? Его не арестовали? И знаете, что  случилось в результате? Клянусь
Богом, вы объединили нас в один взвод!
     -- За вас, Вадим! -- обрадованные  таким элегантным поворотом, зашумели
все и потянули ко мне свои стаканы. -- Он абсолютно прав! Вы объединили нас!
--
     Я  покраснел от смущения. А  Барри Вудстон уже прикалывал мне на пиджак
новую бирку  INTERNATIONAL PRESS ASSOCIATION. А Мичико  тянула  ко  мне свой
бокал с минеральной водой.
     -- Но пожалуйста,  Вадим! -- вдруг  громко  сказал  Питер, держа  лед у
разбитой и распухшей губы. -- Не надо больше проблем! Умоляю тебя!
     --Я не  уверен, что готов лететь с  тобой в одном  самолете,  -- сказал
Гораций,  и так они хохмили еще часа полтора, и я подыгрывал им, и  при этом
все мы старательно  делали  вид, что Дайана не  имеет  никакого  отношения к
тому, что случилось на площади у Савеловского вокзала.
     --  Госпожа  Колягина, вы заявили  в газете,  что  есть заговор  против
Горбачева. Можете ли вы назвать нам, кто заговорщики?
     -- Не  в целях  саморекламы, а  просто, чтобы  ввести вас в  курс нашей
политической кухни, я должна  рассказать, откуда и как это газетное интервью
возникло, -- сказала Таня
     278
     Московский полет
     279
     Колягина  утром  в  гостинице "Космос",  когда наша  группа  превратила
завтрак в гостиничном ресторане в деловую беседу с сенатором Колягиной. -- У
нас  на телевидении есть  очень популярная вечерняя программа "Взгляд".  Эта
про-грамма идет  в  эфире живьем, и ее  смотрит практически вся страна. Меня
пригласили туда прокомментировать некоторые аспекты экономической реформы, а
я вместо этого заявила на всю страну,  что есть заговор против  Горбачева  и
перестройки. Ведущий программы  растерялся, стал прерывать меня, но нам было
важно предупредить о заговоре, и,  мне кажется, я успела это сделать. Потому
что в стране  уже.сложилась ситуация, когда разные  группы  людей на  разных
социальных  уровнях начинают консолидироваться  с  целью свержения  кабинета
Горбачева.
     --А что это за группы? На каком  уровне они  действуют?  -- Представьте
себе, что буквально на всех уровнях! От  Политбюро до простого обывателя. Но
любопытно, что борьба консерваторов против Горбачева  в  Политбюро у всех на
виду, хотя сам Горбачев старается эту борьбу не афишировать. И сопротивление
перестройке  со стороны обывателей  тоже очевидно  --  "хомо советикус" жгут
кооперативы  и так далее.  А вот  самый мощный  и  уже действующий  механизм
заговора  -- он скрыт, невиден, он за кулисами. Я имею в виду организованный
и  крупномасштабный  саботаж перестройки  со стороны  всего  управленческого
аппарата  страны.  В ста  километрах  от  Москвы  стоят сотни неразгруженных
составов с  продовольствием,  а  в  московских магазинах  продуктов нет.  На
складах  гниют тысячи  тонн  мяса, овощей,  фруктов,  а  население  стоит  в
очередях за простой картошкой, потому что магазинные  полки  пусты. Кто  это
делает и  для  чего? Macштабы  этих  операций  говорят:  это  начало  хорошо
продуманной  кампании  саботажа  с  целью  вызвать  в  народе   недовольство
правительством, заставить народ выйти на улицы и это правительство сбросить.
А  затем,  чтобы  усмирить  беспорядки,  будет  введено  военное  положение.
Консерваторы: возьмут власть в свои руки. В первый же месяц они выбросят
     в магазины все запасы  продовольствия, которые прячут сейчас, и покажут
стране, что при демократии, мол, нечего было жрать, а  при сильной власти --
пожалуйста.  И получив  таким образом популярность  в  обывательской  среде,
начнут  возвращать страну  к  сталинизму.  Вот их  сценарий, и  они его  уже
проводят в жизнь.  -- Знает ли об этом Горбачев? -- Горбачев окружен людьми,
которые  сортируют  поступающую к нему  информацию  и очень  часто  искажают
реальную картину или вообще блокируют многие ценные сведения. Именно поэтому
я пошла на такую телевизионную диверсию.
     --И  как  он  реагировал на ваше  заявление?  -- Если говорить о прямой
реакции, то ее  нет. И вообще, сегодня понять Горбачева очень непросто. Если
в начале экономической  реформы  были  видны  его прорыночные намерения,  то
теперь он все больше отодвигается от радикальных реформаторов.  Например, он
не  признаят частную собственность, & без этого рыночная  экономика работать
не  сможет.   Недавно  наше  правительство  обложило  частные  кооперативные
предприятия   драконовскими   налогами.   Это   значит,   что   Горбачев   и
премьер-министр' Рыжков вообще уходят "вправо", к консерваторам. -- Какие же
у вас перспективы? Не у вас лично, а  у страны?  -- Мы  подсчитали, что если
раздать  крестьянам  землю, то 15 процентов нашего сельского населения может
прокормить  всю страну.  Однако  из  14  миллионов  колхозников  4  миллиона
--управляющий аппарат, то есть колхозное начальство. И они блокируют раздачу
земли,  ведь  иначе они перестанут  быть  руководителями.  И  так -- во всем
обществе. Поэтому  мой  прогноз  таков:  мы  стоим  на  пороге  колоссальной
инфляции.  Именно колоссальной -- вспомните это интервью хотя бы  через год.
Инфляция у нас должна быть по многим причинам, но именно саботаж перестройки
подстегнет  волну   массовых  рабочих  забастовок,   и  в  результате  будет
стремительное падение уровня жизни. То есть, те отрицательные явления,
     280
     Московский полет
     которые были в  Югославии и Польше,  будут у  нас  удесятерены.  И этим
немедленно  воспользуются  те,   кому  нужно,   чтобы   народ   окончательно
возненавидел и правительство, и  Горбачева --  с тем, чтобы совершить правый
путч. --А что потом?
     -- А  потом -- коллапс. Потому  что наш народ уже  невозможно заставить
работать в системе плановой социалистической экономики. Нужны будут массовые
расстрелы людей, нужны будут новые лагеря,  и только под страхом смерти люди
будут работать в этой системе, влача полуголодное существование. А  на  фоне
всеобщего развала усилится национальная вражда...
     -- А есть ли шанс избежать такого ужасного  развития  событий? Есть  ли
шанс, что к власти придут не консерваторы, а радикальные реформаторы? '
     -- Сейчас все будет зависеть от Горбачева. Если он не с консерваторами,
то  он должен  открыто  объяснить  народу,  почему он с  ними  блокировался.
Сегодня  повести  за собой страну на коренные реформы может только человек с
кредитом  общенационального  доверия. --  Может ли  Ельцин  оказаться  таким
человеком? -- Посмотрим. Понимаете, народу можно все объяснить, не боясь, но
при этом нужно все время двигаться вперед. Потому что шоковая терапия хороша
только при наличии очевидных  и регулярных позитивных сдвигов.  Иначе  будет
очень страшно. Не только магазины будут пусты,  но стрелять будут на улицах,
как стреляют в Карабахе. Ведь у  нас  уже  идет гражданская  война --  война
бюрократической мафии против народа. Но об этом никто не говорит...
     В  11.40  мы  получили  у  администрации  гостиницы  свои  паспорта,  а
гостиничные грузчики повезли  наши  чемоданы  в интуристовский  автобус. При
этом Барри Вудстон и Оля Зеленина так многозначительно  твердили нам  "Watch
your  baggage!", что каждый сопровождал свой чемодан через весь вестибюль до
автобуса. Почему-то это очень не понравилось
     281
     грузчикам,  они  оставили  тележку,  полную  нашими  чемоданами,  возле
автобуса и ушли. И  нам пришлось  самим  снимать чемоданы и  загружать их  в
багажные люки автобуса.
     -- Хотите, я отвезу вас в аэропорт на машине? -- сказала  мне Колягина.
-- И по дороге поболтаем.
     -- С  удовольствием! -- ответил я и сел рядом с ней на переднее сиденье
ее "жигуленка". -- В Америке у нас  сто сенаторов, но мне все некогда с ними
встретиться. Так что вы будете первым в моей жизни сенатором-шофером.
     И как раз в этот момент возле нас с визгом остановились три такси, и из
них  выскочили  золотозубая директриса школы  номер  32, учительницы  Шура и
Мария, а  также  дюжина  детей  в белых рубашках,  пионерских галстуках  и с
цветами в руках, Они подбежали к автобусу, окружили Роберта Макгроу, вручили
ему цветы, стали шумно прощаться, а золотозубая директриса снова расцеловала
его в обе щеки и сказала многообещающе. --До встречи в Америке!
     Наши зааплодировали, а я подумал, что  Толстяк был прав: Роберту уже не
уйти от этой золотозубой судьбы.
     Тут Колягина  завела  мотор  и тронула  свою  машину.  Конечно,  я  мог
остановить ее и попрощаться  с Марией. Но как бы  выглядело такое прощанье в
глазах ее партийной директрисы?
     Не зная, как поступить, я промедлил с секунду, а Колягина  уже перевела
рычаг на вторую скорость и дала  газ. И в этот миг Мария наткнулась взглядом
на желтый "жигуленок" Колягиной, увидела, что я уезжаю с какой-то  женщиной,
и  наградила меня таким взглядом,  про который великий русский поэт Некрасов
сказал: "Коня на скаку остановит...".
     А я, уже как полный идиот, прощальным жестом помахал ей рукой.
     По  дороге  в   аэропорт  мы  интервьюировали   друг  друга.   Колягину
интересовало, как еще при жизни Брежнева я смог
     282
     Московский полет
     вычислить   левые   доходы  брежневской   семейки  и  объем   советской
нелегальной  экономики. А  меня интересовали  ее научные данные  в  этой  же
области. Но разговор перескакивал с одного на другое, как  ее "жигуленок" на
ухабах разбитого Ленинградского шоссе.
     --  По   моим  оценкам,  объем  нашей  нелегальной   экономики  сегодня
составляет порядка 100 миллиардов рублей...
     -- Таня, вы знаете,  что Москву накачивают  войсками?  Смотрите,  опять
колонна армейских грузовиков! У меня ощущение,  будто я нахожусь на арабских
территориях в Израиле -- такие же разбитые дороги, такая же пыль на деревьях
и  такие же армейские  грузовики почти на каждом углу. А главное -- такое же
ощущение, что. вот-вот начнут  стрелять. Просто как прифронтовая полоса. --А
вы были в Израиле?
     -- Да, шесть лет назад. Тогда моя литературная звезда была в зените, мы
с  женой три  месяца провели в  Европе и еще месяц -- в Израиле.  Прекрасная
страна, но  стоит  отъехать от  Иерусалима,  например,  в Хеврон, как  сразу
возникает ощущение прифронтовой полосы. Точно, как здесь...
     --  Да, у нашего  народа на руках жуткое количество оружия. Особенно  у
криминальных  банд и рэкетиров. Ходят слухи,  что на  днях московские  мафии
будут делить  территории. И, значит, будут уличные бои. Под этим предлогом в
город стягивают войска--якобы для пресечения кровопролитий. Но я  думаю, что
основная  причина  -- появление  легальной  оппЬзиции в нашем парламенте.  В
Кремле испугались: ведь если завтра в нашу межрегиональную группу запишутся.
не  четыреста  человек,  --  а  половина  депутатов  Верховного  Совета,  вы
представляете? Мы смогли бы сразу взять власть в свои руки!
     -- И кого  бы  вы сделали главой  государства?  --Ну-у...-- усмехнулась
она.-- Об этом рано говорить. -- И все-таки?
     --  Многие  считают,  что  нам нужен  такой  расклад,  как  в  Израиле:
президент--это совесть страны, верховный жрец, а
     283
     премьер-министр -- для ежедневной работы. И при таком раскладе академик
Сахаров  был  бы  прекрасным  президентом.  Вызнаете,  я недавно вступила  в
партию. -- В какую? -- В коммунистическую.
     -- Что-о???  -- я  подпрыгнул на  сиденье от изумления. -- Да  ведь эту
партию ждет Нюрнбергский процесс! Даже "Правда" пишет, что сейчас коммунисты
тысячами бегут из партии...
     --  Репрессивный  аппарат в.этой  стране  принадлежит  коммунистической
партии. Если  оставить его в руках брежневской партократии,  они очень скоро
повернут его  против демократии. Мы должны успеть перехватить у них штурвал,
чтобы не  было  нового  Тбилиси и  гражданской войны.  --Кто--мы?  --Честные
русские люди...
     Тут  шоссе вдруг резко  сузилось  -- точнее, его  перегородили  барьеры
какого-то  ремонта. А очередной встречный грузовик,  крытый зеленым  пыльным
брезентом, недолго думая, свернул со  своей полосы на нашу и, дымя соляркой,
с оглушительным ревом помчался нам  навстречу. Но маленькая русская женщина,
доктор экономических наук и народный сенатор  Татьяна  Колягина не  пожелала
уступать дорогу армейскому  грузовику. Подавшись  всем  телом вперед и держа
своими   женскими  ручками  прыгающую   баранку,  она  вела  свой  крохотный
"жигуленок" прямо в лоб этому "МАЗу". --Таня, что вы делаете?!!
     -- Это моя дорога! -- сказала  она  сквозь зубы, и на ее круглом, как у
Раисы  Максимовны  Горбачевой, лице  обозначились  такие же,  как  у  Раисы,
упрямые скулы.
     Только теперь, при приближении летящего на  нас "МАЗа", я разглядел то,
что. Может быть, Колягина своими острыми глазами  увидела раньше, -- портрет
Сталина  под лобовым стеклом кабины  водителя. Эта  мода на портреты Сталина
сейчас довольно  сильна в СССР,  особенно среди среднего класса, напуганного
ростом преступности и анархии. "При
     284
     Московский полет
     Сталине  был  порядок!  А  теперь  хозяина  нет!"--вот  мнение русского
обывателя, привыкшего веками  жить  "под хозяином".  Теперь, вознесенный под
стекло высокой кабины "МАЗа", портрет этого "хозяина"--в реве грузовиков и в
копоти солярки  -- со смертоносной скоростью летел  по  Ленинградскому шоссе
прямо на нас.
     -- Таня!!!
     -- Отстаньте!..-- процедила она. Я уперся руками  в "бардачок" и закрыл
глаза.  Но в последний миг, за  долю  секунды  до неизбежного  столкновения,
водитель грузовика взял чуть вправо.
     Портрет "хозяина" уступил нам путь и пролетел за левым окном.
     А дорожный знак сообщил, что до аэропорта осталось два километра.
     -- Вы камикадзе,-- сказал я Татьяне. --  Вы имеете в виду  вступление в
компартию? -- спросила она.
     Я имею  в виду все! Вы все тут живете, как камикадзе. Но это интересно.
Если можно,  завтра мы  продолжим  беседу. --Вы  же  летите в  Ленинград! --
сказала  она.  -- Завтра утром  я  буду в Москве. Она посмотрела на меня, но
промолчала. На  войне как на  войне  -- чем меньше знаешь о планах соседа по
фронту, тем легче будет, если попадешь в плен к противнику.



        23
     У  трапа  советского  "ИЛа" дежурная  по  посадке сверяла  наши лица  с
фотографиями в паспортах и галочками отмечала  в своем списке  каждого члена
делегации.
     -- Вам привет от  моей мамы,-- сказала мне наша гидша Оля, проходя мимо
меня по проходу в конец салона.
     -- Спасибо, -- ответил я, поняв ее намек. Оля оказалась  права: если бы
я не  сел  в этот самолет,  КГБ  и московский  угрозыск немедленно стали  бы
искать меня по всей Москве.
     285
     Мы взлетели. При наклоне крыла  внизу, за иллюминатором,  открылась вся
Москва. Наши стали щелкать фотоаппаратами, целясь в основном на Кремль, ясно
видный  даже через городской  смог.  И никто не кричал им, как когда-то, лет
десять назад: "Нельзя  снимать! Прекратите! Отдайте камеры!" Гласность, черт
возьми, подумал я и отыскал глазами совсем другую часть города---юго-восток.
Там, укрытые маревом заводских дымов, были Кабельные улицы, и  среди них, на
Второй  Кабельной,--дом номер 28. Конечно, сверху, с такого расстояния, я не
видел этого дома.  Но почти  трое суток -- 60  часов! --я  был от этого дома
всего  на  расстоянии  двадцати минут  на такси. И  у меня не  хватило  духа
съездить туда.
     "Guts  [Мужество]", -- подумал я  по-английски, вот точное  слово. Guts
тебе не хватило, вот что! Но почему? Только потому, что Аня постарела за эти
десять лет, как постарели  все мои остальные  московские  знакомые? И вместо
прежней Белоснежки меня встретит пожилая располневшая сорокалетняя женщина с
толстыми синими венами на ногах?
     Черт возьми,  мне уже тоже  не 25! После десяти лет разлуки быть от нее
всего в десяти километрах и улететь вот так, молча, как последний трус?
     God damn,  я  должен вернуться  в  Москву! Я должен вернуться первым же
поездом -- не ради Ельцина и Гдляна, нет! А ради Ани и самого себя.
     -- Можно здесь сесть?--Дайана Тростер, не ожидая моего  ответа, села  в
соседнее кресло. -- Я хочу...  я хотьел... спасибить вас, Вадим. Я изумился:
-- You speak Russian?
     --  Немношко.  Но  я не  знать, как делать глагол  from "спасибо".  But
anyway I'd like то thank you for yesterday. You saved my life. And  my money
-- almost all of it  was in  the hotel safe. I don't know how то  repay you.
[Но как бы там ни было, я хочу поблагодарить вас за вчерашнее. Вы спасли мне
жизнь. И деньги -- почти все деньги были в гостиничном сейфе. Я не знаю, как
я могу отблагодарить вас].286
     Московский полет
     -- О, это просто!--сказал я по-русски.  --Ты купишь мне дринк. Водку  с
тоником. Понимаешь?
     --  Понимайу,--   ответила  она  и  улыбнулась  впервые  со  вчерашнего
вечера.--How about double [Какнасчетдвойной порции]?
     --  Двойной?  -- я притворно задумался.--За  double ты  расскажешь  мне
секрет семейного счастья. Ты ведь замужем, верно?
     --О, yes!--сказала она и по-русски остановила стюардессу
     -- Мисс! Дайте нам, пошалуйства, два double водка с тоник.
     -- Что-о???--возмутилась стюардесса.--У нас не пьют в самолете! Это вам
не Америка.


        24
     Вы когда-нибудь были у психиатра? Я не могу себе представить  писателя,
который  ходит  лечиться  к психиатру.  Зачем? Самым  лучшим  психиатром для
писателя, даже если этот писатель действительно шизофреник, является пишущая
машинка. Или  word  processor. А  точнее --  неизвестный читатель,  которому
4epe3word  processor  писатель отдает  свою  боль,  гнев,  тоску,  отчаяние,
мнительность  и дурные  миражи  подсознания. Кстати, радость,  наслаждение и
прочие  ощущения  счастья  не  входят  в  этот  список. Немыслимо вообразить
Достоевского, который с радостью  садится писать "Преступление и наказание".
Я был у психиатра  три раза в  своей жизни. Но первые два не в  счет, потому
что это  были визиты к  гипнотизерам,  которые  излечивают  от  курения. Как
человек слабовольный, я не мог избавиться от этой болезни сам и решил купить
себе  чудо. Тем  более, что в газетном объявлении  цена на это-чудо  была не
очень большой --70 долларов. Первый гипнотизер -- русский -- погружал меня в
сон индивидуально больше часа, но так и не погрузил --выйдя от него,
     287
     я  тут  же  закурил.  А второй  --  американец  --  был  таким  сильным
гипнотизером,  что принимал  пациентов  сразу группами. И  он  действительно
погрузил  всех  в сон буквально на второй минуте.  Я  это видел собственными
глазами, потому что я  был  единственным, который не уснул. На пятой  минуте
гипнотизер  посмотрел на меня  и сказал, что я  могу идти к его секретарше и
получить свой чек обратно.
     Я  понял, что  я  безнадежен  интернационально,  оставил всякие попытки
избавиться  от  курения  и  продолжал  работать  в  сигаретном  дыму,  среди
пепельниц с  окурками  и чашек крепкого кофе по-турецки. Как  я  уже  писал,
сорокалетнему писателю,  приехавшему в Америку  из другой страны  и почти не
говорящему  по-английски,  нужно  работать,  как волу,  чтобы  пробиться  на
американский книжный  рынок. Но только  люди, сделанные из кинжальной стали,
могут работать дома,  заставив своих домашних  не петь, не слушать радио, не
включать телевизор, не греметь на кухне и т.д.
     А я не стальной,  не чугунный  и  даже не железный. Пока  я  пишу, пока
стучу по клавишам своего  Compaq, я  постоянно ощущаю  у  себя за спиной,  в
других комнатах,  жгущее мой затылок поле ненависти. Это моя  жена ненавидит
меня за то, что я не подмел квартиру, не вымыл ванну, не сварил обед и плохо
вымыл посуду. Потому что самой заниматься домашним хозяйством -- это ниже ее
достоинства. Ведь она актриса!
     --  Еще обслуживай вас! -- говорит  она дочке, когда  та  просит  ее  о
чем-то.
     Стиснув зубы, я  сижу  за компьютером  и говорю  себе: "Не  вмешивайся.
Молчи. Работай".
     Но  поле  Лизиной  ненависти  прожигает стены,  давит  мне  в  затылок,
врывается в плоть  романа  и,  черт возьми, провоцирует там, в моей миражной
России,  гражданскую войну, национальные  восстания  и  рабочие  забастовки,
переходящие в резню коммунистов. Я  пытаюсь сдержать это  кровавое  развитие
истории, свернуть свой сюжет в мирное русло) но тут приходит Хана:
     -- Папочка, мне скучно. Ты можешь пойти со мной погулять?
     288
     Московский полет
     - Погуляй с мамой. -- Мама занята, она не может. --Чем она занята?
     -- Она смотрит "The Young and The Restless". Я выключаю компьютер и иду
с дочкой  гулять. Лиза смотрит  "The Young and  The Restless", "As the World
Turns"  и  прочую  муть  и  считает,  что  так она  учит английский  язык  и
специфику, американского театра. Разве можно прерватэ этот великий процесс?
     Совершенно естественно, что из-за этих прелестей Ныта я порой по месяцу
не  прикасаюсь  к своей жене.  Она отэтого бесится  еще больше или садится в
машину н,  не сказав ни  слова,  уезжает куда-то на весь вечер,  до  поздней
ночи. О, как хорошо, как тихо становится в доме, когда нет рядомэтого облака
ненависти! Даже если она завела себе любовика -- мне плевать! Я купаю дочку,
укладываю ее спать, читаю  ей  книжку, а когда она засыпает, опять сажусь  к
своему коипью-теру, к его уютному и все понимающему зеленому эИргну...
     Но   иногда  я  взрываюсь.  Или  Лиза  взрывается,  И.ш  мы  взрываемся
одновременно.  Это  типично  семейный  13рыв,  когда   повод   для  скандала
совершенно неважен, его и  гспом-нить потом невозможно, а просто критическая
масса взаимной ненависти уже  переполнила емкости наших  тел. Между  прочим,
такие же  скандалы я слышу почти каждые три дня и в соседних домах, а потом,
наутро, мои соседи в обнимку выходят водвори жарят гамбургеры.
     Но у меня с Лизой пЬчти не бывает перемирий. Потому что любое перемирие
должно означать мою полную капитуляцию, а именно:
     1) стопроцентное признание Лизиного права спать до десяти часов утра, а
потом весь день смотреть "The Young and The Restless",  "As The World Turns"
и прочую мыльную телемуть;
     2)  радостное  исполнение (мной) всех супружеских обязанностей, включая
мытье  посуды,  стирку  белья,  уборку  дома, закупку  продуктов,  кормление
дочери, достану ее в
     289
     детсад и обратно, а также еженедельные вывозы обожаемой  жены на social
events (социальные рауты] и ее еженощное сексуальное обслуживание;
     3)   незамедлительный  наем   постоянной  домработницы-няньки,  которая
избавит  наконец  Лизу  от  ненавистной ей  домашней  работы и  позволит  ей
полностью сосредоточиться на реализации ее творческих замыслов.
     За  десять  лет  нашей совместной  жизни  мне  только один  раз удалось
сочетать выполнение этих условий, да и то недолго -- ровно два  месяца после
получения аванса за "Пожар в тайге". А через месяц после  исчезновения этого
аванса (а также домработницы  и  летней дачи на берегу моря, куда так охотно
приезжали наши друзья) меня по ночам  стали снова  терзать когтистые  черные
пантеры,  а днем я ощутил за своим затылком до боли знакомое поле ненависти.
Тут я опять  взорвался  и  от  безнадежности  своей супружеской  жизни  даже
брякнулся с разбегу головой о стенку.
     -- Вот видишь,  ты сумасшедший!  --  обрадовалась Лиза. --  Я же всегда
говорила:  ты псих, тебе  надо лечиться!  --  и  она  увела дочку  в  другую
комнату, потому что "неизвестно, что этот псих может еще сделать". А заперев
дочку в  дальней комнате,  вернулась  и  сказала: --  Все!  Уходи! Я вызвала
полицию. Ты сумасшедший, ты можешь нас убить!
     -- Никуда  я не  уйду!  -- ответил  я, струхнув, потому что меня самого
испугал мой  поступок: я понял, что  дошел до предела. -- И в  гробу я видел
твою полицию! Нет в  мире силы, которая заставит меня уйти  от дочки! -- Это
не твоя дочка!
     -- Что? Ну,  знаешь! -- я даже задохнулся от шока. --Ты побольше смотри
"Young and Restless", там еще и не такие есть сюжеты!
     Я  лег на  диван  и  закурил, стараясь успокоить  грохот  сердца. Лиза,
оказывается, готова на все --  вызвать полицию и даже выдумать, что Хана  не
моя  дочка. Но зачем? Почему  она так меня ненавидит? Обдумать этот вопрос я
не успел -- в дверь постучали. Я290
     Московский полет
     встал  и  пошел в  прихожую. За  дверью стоял полицейский с дубинкой, а
второй прятался за припаркованной напротив нашего крыльца  машиной и  держал
мою дверь на мушке пистолета. Видимо, Лиза по телефону представила им меня с
самой лучшей стороны,  и  они  уже  вообразили милый  заголовок в завтрашней
местной газете: "РУССКИЙ ЭМИГРАНТ ДЕРЖИТ ЗАЛОЖНИКАМИ СВОЮ  СЕМЬЮ". Я  открыл
дверь и вышел на крыльцо,
     -- Don't move [Не двигайся]---крикнул  мне  полицейский с дубинкой.  --
Повернись! Руки к стене!
     Я повиновался, а второй полицейский, с пистолетом, пробежал мимо меня в
дом. Наверно, он мчался спасать мою жену и дочку, которых, по словам Лизы, я
собирался  убить.  Но,  обнаружив,   что  Лиза  и  Хана   живы,  полицейский
разочарованно вышел  на  крыльцо  и  уже  без  особого интереса  ощупал  мои
карманы. Конечно, это была замечательная сцена для соседей,  которых развлек
приезд полицейской машины в наш тихий район.
     Но поскольку оружия у меня не было, полицейский велел мне опустить руки
и войти в дом.
     -- So, что случилось?  -- спросил полицейский в  комнате. -- Он сошел с
ума и может нас убить, -- сказала Лиза. -- Я хочу, чтобы вы выбросили его из
дома. -- Он вас ударил?
     -- Еще нет, но может. Он разбежался и стукнулся головой о стенку!
     -- Well.. . -- полицейский посмотрел на меня с интересом.-
     -- Как ты себя чувствуешь?
     -- Я в порядке, -- сказал я хмуро.
     -- А стенка?
     -- Стенка тоже  в порядке, спасибо. -- So!-- опять сказал  полицейский.
-- Итак, кому принадлежит этот дом? Вам или вам?-- Мы снимаем его, -- сказал
я. --Хорошо. Кто снимает его? Официально?-- Мы оба, -- сказала Лиза.
     291
     --  В  таком  случае,  леди,  -- сказал  полицейский, --  мы  не  можем
выбросить его отсюда до решения суда. Только судья может приказать выбросить
его из его дома. Мой вам совет: решить ваши действия с адвокатом.
     --  Но с ним опасно находиться  в  одном  доме! Он  -- сумасшедший!  --
сказала Лиза.
     -- Он не  выглядит  таковым,  -- заметил  полицейский.  --  Но  если вы
настаиваете,  мы  можем сейчас отвезти обоих к судье, и пусть он решает. Что
вы скажете? -- и полицейские посмотрели на нас обоих -- на меня и на Лизу.
     --  I'm ready [Я готов], -- сказал  я им и добавил Лизе по-русски: --Но
что будет с Ханой, если она увидит, что папу и маму увезла полиция?
     --  Lady, --  сказал Лизе один из полицейских, --  могу я  поговорить с
вами наедине?
     И  они ушли на веранду, где, как я  понимаю, полицейский стал объяснять
Лизе, что  никакой  судья  ничего со мной  не сделает,  пока  я не нанесу ей
реальных  увечий.  А второй стал рассматривать мои книги на книжных полках и
выяснять  у меня, какие перспективы  у  русской  перестройки. Я сказал,  что
из-за этой е... перестройки вся моя жизнь пошла вверх тормашками, но развить
этот тезис не  успел--Лиза  и второй  полицейский  вернулись в комнату. Лиза
сказала,  что  к  судье  мы сейчас  не поедем, но  она завтра же найдет себе
адвоката. После этого полицейские уехали, а я сказал Лизе:
     -- Ты можешь взять себе хоть десять адвокатов, --  я никуда от дочки не
уйду.  Ради нее я хочу сохранить семью, и, если  ты считаешь, что  я псих, я
готов лечиться. Может, я действительно сошел  с ума от этой  факинг жизни! И
назавтра я отправился к психиатру.
     Ее  фамилия   была  Гальперина,  и  она  была  единственной  в  Бостоне
врачом-психиатром, которая  говорила  по-русски. Честно говоря, я ехал к ней
даже с каким-то радостным душевным подъемом. Я уже забыл о своих первых двух
визитах к гипнотизерам и снова верил в то, что могу купить себе чудо.
     292
     Московский полет
     Пусть каждый визит к врачу стоит 150 долларов, но разве вы не заплатите
и полторы тысячи за семейное счастье? Я ехал к ней, заранее представляя себе
большой и  роскошный,  как  в  телевизионных  soup  opera, кабинет  дорогого
врача-психиатра -- с  тихой  приятной музыкой, с цветами и даже с пальмами в
больших  вазах.  Спокойная  и  внимательная женщина с  веселыми материнскими
глазами  наклонится  ко мне и скажет  нечто такое,  что разом перенесет  мою
жизнь с  теневой  стороны на солнечную, и  я обрету, наконец, мир и  покой в
своем доме.
     Гальперина  оказалась  маленькой  толстой  жабой  с  холодными  рыбьими
глазами. А  ее кабинет на Becon street -- Ѕ крохотной, как тюремная  камера,
щелью в  доме,  на котором висела  вывеска "Office space  available". В этой
свежевыбеленной бетонной Щели помещались только  письменный стол и два стула
--  точно,  как  в   кабинете   какого-нибудь   провинциального   советского
следователя  30-х  годов, только  без  портрета Сталина или Дзержинского  на
стенах.
     Сидя  на  стуле,  на высокой добавочной  подушечке и уперевшись в  стол
толстыми  и  дряблыми  локтями,   Гальперина  молча   рассматривала  каждого
посетителя неподвижным взглядом, словно  очередную  муху, которую предстояло
заглотить:-
     Господи, подумал я,  и вот перед  этой жабой я должен сейчас  совершить
стриптиз? Должен рассказать, какой я деспот в семье, как я живу с женой, как
по ночам меня терзает кошка величиной с пантеру и как  я  дошел до того, что
стал биться головой о стены?
     Но почему  -- ей? Ведь она даже немой читатель, она не прочла ни  одной
моей  книги -- врачам, как  и адвокатам, некогда читать книги,  ведь  каждый
час, который они не спят, приносит им 150 долларов.
     Но я  преодолел  в себе  сопротивление  жертвы.  Я  сказал:  --  Я хочу
сохранить свою семью. Поэтому сначала я  расскажу вам о претензиях моей жены
ко  мне.  Чтобы вы  знали обе стороны медали. Моя жена считает, что я псих и
алкоголик. Что я не уделяю ей внимания, не развлекаю ее и не
     293
     помогаю  ей  состояться  как  творческой личности.  В  России она  была
известной актрисой, но в Америке нет русских  театров, а она не хочет менять
профессию. А  когда я говорю,  что для ее же  спасения ей нужно хоть  где-то
работать, она  отвечает:  но  ты же  не стал  страховым агентом. Так  как же
спасти  семью! Если  вы скажете, что я шизофреник, -- я готов  пройти  любой
курс лечения, потому что я  не могу уйти от дочки,  которую  назвал  в честь
своей матери!
     И я  еще  долго рассказываю ей  про свою семейную жизнь и про  то,  как
вчера с разбегу  стукнулся головой о  стену.  А нормальному  человеку, как я
понимаю, такое делать не свойственно.
     --  Это верно,  -- сказала Гальперина. --  Но вы не шизофреник.  Просто
ваша жена  ревнует вас  к  вашим успехам. Там, в России, она была  известной
актрисой, а здесь?  Но никто из нас  не умеет  винить себя  в поражении,  мы
всегда  считаем себя чьими-то жертвами. Она у вас --  жертва эмиграции, а вы
-- ее жертва, потому что больше ей не на ком отыграться. Пришлите ее ко мне,
я поговорю с ней.
     Но Лиза к ней, конечно, не поехала. Это было ниже ее достоинства.
     Семейное  счастье,  которое   я  хотел   купить  за  150  долларов,  не
состоялось.
     Теперь в  хвосте  советского самолета  "Ил-52" американская журналистка
Дайана   Тростер   разлила  по   бумажным  стаканчикам   бренди   из  тонкой
металлической фляжки Роберта Макгроу и сказала мне:
     -- Теперь отвечаю на ваш вопрос. Я замужем шестнадцать лет. И скажу вам
откровенно:  я  понятия не  имею,  что такое семейное счастье  и есть ли оно
вообще.  Но я  знаю одну  притчу. Жили-были два  дикобраза  --он и она.  Они
полюбили друг  друга  и летом сыграли свадьбу. Но пришла зима,  все  накрыло
снегом, подули морозные ветры. И они  решили согреть друг  друга собственным
телом. Но чем больше .они прижимались друг к другу, тем сильней и глубже они
ранили друг друга своими иголками. Так вот, говорят, что семейное
     294
     Московский полет
     счастье  зависит  от  того,  насколько  правильно  муж и жена  выбирают
дистанцию между собой. Хочешь еще бренди?


        25
     --    "УХОДЯ    ИЗ     КВАРТИРЫ,    ВЫКЛЮЧАЙТЕ    ЭЛЕКТРОПРИБОРЫ     ИЗ
ЭЛЕКТРОСЕТЬ--гигантские   буквы  этого   транспаранта   открывали   панораму
Ленинграда при въезде в город со стороны аэропорта.
     Сидя в автобусе, я переводил соседям вывески  ленинградских магазинов и
плакаты  "КПСС --  партия  мира!"  и "Перестройка  и  гласность  --  путь  к
социализму!". Стометровый транспарант "ВЫКЛЮЧАЙТЕ ЭЛЕКТРОПРИБОРЫ" американцы
не поняли, пришлось долго объяснять, что  в СССР даже выключенные телевизоры
часто взрываются. Старушка Огилви старательно  пыталась выговаривать за мной
эти  странные   русские  слова:  "Продмаг",  "Прием  посуды",  "Соцстрах"  и
"Ленинград--город-герой". А потом вдруг вытащила из сумочки какую-то брошюру
и сказала:
     -- Знаете, Вадим, мы с мужем хотим просить вашей помощи. Посмотрите эту
брошюру. Это о  нашем  колледже.  Видите, здесь написано, что наш колледж --
самый  старый  в США.  Он  основан  британским королем Вильямом и  королевой
Марией, и вот, вы видите, у нас есть две копии их королевского указа от 1693
года об открытии нашего колледжа. То  есть совершенно  ясно, что наш колледж
-- первый в Америке. Но пока мы не найдем оригинал королевского указа, мы не
можем официально именоваться "Первым американским королевским колледжем", вы
понимаете?
     Вертя в руках брошюру, я кивнул, хотя совершенно не' понимал, какое это
имеет ко мне отношение.
     --  Well,  --  продолжала  маленькая миссис  Огилви,  проводив взглядом
темную  махину Исаакиевского  собора  и разбегающиеся от него  ленинградские
улицы.  --Этот город похож на Амстердам.  Вы  были в  Амстердаме?  -  Да, --
ответил я и вернул ей брошюру.
     295
     -- Подождите,  --  сказала  она.  --  Единстваирна, почему мы  с  мужем
приехали  в Россию, -- это шшрпиал указа британского короля. -- В России? --
изумился  я.  -- Да. Видите ли, мистер Плоткин,  в 18(ilWiwx у нас в Америке
была  гражданская война. И "кццин  и  учителя нашего колледжа  ушли воевать.
Ащшиьи русский  студент  по фамилий  Коржавин  решил  сиоринад  королевского
указан увез  его в Санкт-  Петербургский архив. И вот  уже два года мы ведем
перепи^иро" Тарасовым, директором Центрального архииМою, и  просим его найти
этот документ. А в субботу, зт,шдБ были у него в офисе. Он сказал нам, что в
Москищрого архива, что он в Ленинграде. Потому что,И1иет", раньше этот город
был русской  столицей  и вседшщри  н принцы  жили  здесь.  И  мистер Тарасов
позвонил Лаирад, начальнице архива, и завтра в десять часов  цпиде" встреча.
Не можете ли вы поехать с нами на этдийЭто очень важно!
     И  она  просительно  тронула  меня  за руку. Я  оторопело  посмотрел на
старого профепщв^ес-соршу.  Они  потратили  шесть тысяч долларов и  погодку,
чтобы найти листок бумаги  семнадцатого ищв--1 СССР! В  стране,  где бастуют
шахты и железивд1р1Я,гд( рэкетиры терроризируют население и убиваюприки, где
парламент раскололся  на  фракции, где цеяирпцйакв  митингуют  по  несколько
суток,  требуя  мяса  и  вмешательства  и  где  войска  входят  в  города --
именшзщшда тихих, маленьких, старых американских профаврщиал" сюда и нанесли
визит  --  кому  бы вы  думали?  Haimflem-рального  государственного  архива
мистеру  ТцииПому  самому  Тарасову,  который  вот  уже  три   года  инидиси
отбивается от атак всех московских газет и )iiB,ipfr бующих от  него пустить
их в архивы Ленина, CmmJpon-кого, Бухарина, КГБ, МВД, ГУЛАГа  и Совши Архив,
чтобы, наконец, сообщить народу правду одивия
     296
     Московский полет
     КПСС,  о  массовом  расстреле  польских  офицеров  в  Катыни,  о  пакте
Риббентропа  --  Молотова,  о  миллионах  жертв коммунистического террора  в
прошлом и о покушениях на Папу Римского, Амина и Георгия Маркова в последние
годы.  Именно  к этому человеку,  которого издыхающая компартия поставила на
охрану всех своих ужасных архивов, приехали мистер и миссис Огилви!
     Я посмотрел на них и подумал, что если бы рядом со мной сейчас оказался
Левка  Толстяк, он воскликнул  бы со своим обычным вдохновенным энтузиазмом:
"Старик,-- это  же  потрясающий  сюжет  для co-production!  Два американских
старичка  ищут какую-то бумажку  в  революционной  России!  Вокруг  творится
черт-те  что,  гражданская  война, а они ходят от одного нашего  чиновника к
другому  и  наконец  добираются до  самого  Горбачева. Но даже он  не  может
помочь, потому что у него нет уже никакой реальной власти. Это же гениальный
сюжет для комедии! Давай быстро напишем заявку и продадим в Голливуд!".
     Но Толстяка не было рядом со мной, и я, вздохнув, сказал старичкам:
     --  Вы  приехали  сюда  в  самое подходящее  время...  --Да, теперь  мы
понимаем,--произнес  мистер Огилви. Кажется, впервые за все наше путешествие
я услышал  его голос.--  Но именно  поэтому  мы  подумали: если бы вы  могли
поехать с нами завтра...
     Я  не  мог  сказать им, что собираюсь через  несколько часов нелегально
"покинуть Ленинград, но я не мог обидеть их своим отказом. Я сказал:
     -- Я думаю, что есть  только один способ найти эту бумажку в  советских
архивах.  И  вы  это  можете  легко  сделать  без  меня.  Больше  того,  мое
присутствие может только испортить все дело...
     -- Вы думаете, мы  должны  дать взятку?  -- сказала миссис Огилви, сухо
подобрав свои губки и как бы заранее отталкивая меня осуждающим взглядом. --
Ни в коем случае! -- ответил я. --Взятку они у вас не
     297
     возьмут. Не потому, что они не берут взяток, а потому что взять  взятку
у вас они побоятся.  Но  я вам советую сказать  начальнице  архива вот  что.
Скажите ей, что, как только  найдется  этот  документ, она будет персонально
приглашена   на  церемонию   переименования  вашего   колледжа   в   "Первый
американский  королевский колледж".  И  даже  получит  какой-нибудь почетный
диплом  или  докторскую степень. Уверяю  вас, что ради поездки в Америку она
лично, своими руками перероет все царские архивы!
     -- Вы так думаете? -- с некоторым сомнением произнесла миссис Огилви.
     -- Абсолютно! Больше того -- я даже думаю, что, если такой бумаги нет в
русских архивах, она все равно найдется
     -- Как это? How come? -- захлопала глазами миссис Огилви.
     -- Они ее сделают  сами, -- ответил за  меня полковник  Сэм Лозински. И
сказал мне:  --  Ты  знаешь,  Вадим,  я  тоже  имею  приватную цель  в  этой
поездке...
     --  Well,  --  сказал я. -- В  этом я  не  сомневаюсь.  Тебя интересуют
секретные документы Генштаба Советской Армии. Как раз здесь, в Ленинграде, у
меня  есть  одна  знакомая девочка.  Она работает  секретаршей  командующего
ленинградским военным  округом и одновременно является любовницей начальника
Балтийского военно-морского флота. --Ты шутишь!--почти поверил мне Лозински.
Я посмотрел на  Джона  0'Хагена: -- А как насчет  тебя?  Тебя  не интересуют
секреты колхозного производства пшеницы? Я дорого не возьму.
     --  Нет, спасибо,  -- усмехнулся Джон. --  But as a matter of fact I do
have my own goal. [Но у меня тоже  есть цель в этой  поездке]. В  Таллинне у
меня назначена  встреча с  мэром  города.  Мы ведем с  ним переговоры о том,
чтобы наши города стали городами-побратимами.
     Я вопросительно глянул на Нормана Берна, но  он сказал: --Я свою миссию
уже выполнил.
     298
     Московский пояет
     -- Какую миссию?
     -- Well... Пожалуй,  теперь я могу сказать. Я привез IBM для московской
синагоги. Со  шрифтами на идиш и на иврите.  Теперь они смогут сами печатать
еврейские книги.
     Черт возьми! -- подумал я. Я был уверен, что все мои спутники -- просто
праздные туристы-журналисты, и  только я со своей затаенной идеей найти свой
фильм и увидеть главную  женщину моей  жизни -- особый случай и оригинальное
исключение. А оказывается... Вот тебе и еще один сюжет для фильма: заурядная
вроде  бы  группа  туристов  едет в СССР, но у каждого  -- своя  цель,  своя
секретная миссия...
     Два  интуристовских автобуса  -- в первом  мы, а во втором наш багаж --
прокатили по мосту через Неву. Я перевел взгляд на полковника Лозинского. --
Конечно, Сэм, я пошутил. Но скажи мне свою цель. --Уфф! --  он с облегчением
выпустил воздух. --You gave  me  a hard time,  Vadim [Ты мне задал задачку].
Если  бы твоя девочка  была реальной, у  меня  бы уже не было  выбора. Well.
Anyway... Моя цель,  конечно, скромней. Хотя  не легче. Просто я нумизмат, а
во вторник у нас по  расписанию посещение Эрмитажа. И, как я знаю,  только в
Эрмитаже  есть  полная  коллекция крестов  Мальтийского  ордена... --Тут  на
всегда  холодном,  как  стилет,  лице  полковника  вдруг  появился  какой-то
внутренний  свет. И  он спросил  меня дрогнувшим  голосом:--Ты думаешь, есть
какой-нибудь способ получить  разрешение сфотографировать  эту коллекцию?  Я
подался всем телом вперед  и заглянул Сэму в  глаза:  -- Ты прилетел  сюда с
Гавайских  островов,  чтобы сфотографировать  коллекцию крестов Мальтийского
ордена???
     -- Ты не понимаешь, Вадим! -- ответил он, явно волнуясь.  -- Фотографий
этих крестов нет ни в одном каталоге! Наш бригадный генерал -- самый крупный
в мире коллекционер орденов и медалей, но и он имеет только один мальтийский
крест! Если бы в Эрмитаже они позволили мне сфотографировать их коллекцию!..
     -- 0'кей, полковник, --  сказал  я. --  Как  ты думаешь, ГРУ  серьезная
организация?
     299
     -Держу пари,  что да,-- ответил он.  --So,  comrade  colonel, от  имени
Главного  разведывательного  управления  Советской  Армии   вот  какое  есть
предложение.  За  каждый секретный документ  Шестого  американского флота мы
будем платить вам настоящими мальтийскими крестами. Прямо из  Эрмитажа.  Как
вам такая сделка?
     -- Go  то  hell  [Иди  к черту]! -- сказал  полковник и  ушел вперед по
автобусу флиртовать с Мичико Катояма.

        26
     В  гостинице "Прибалтийская"  ---  огромном стеклянно-бетонном монстре,
построенном  на  каком-то пустыре вдали от  центра города, --  администратор
отметила  каждого из нас  в своем списке,  забрала  наши паспорта и  в обмен
выдала  нам  картонки -- пропуска  в гостиницу.  Ощущение  очередной  утраты
американского паспорта было не из приятных, но теперь я был свободен. Однако
сразу ехать на Московский вокзал не имело смысла: было только пять вечера, а
поезда из Ленинграда в  Москву  уходят в  полночь.  Кроме  тогб, нужно  было
что-то придумать насчет билета --  меня  беспокоило предупреждение Толстяка,
что на вокзале я не достану билет. И тут я вспомнил о человеке, для которого
достать билет на самолет,  поезд или пароход -- сущий пустяк. О Косте  Зайко
-- гениальном директоре моей последней картины, который, если нужно было для
съемок, мог достать даже эскадрилью военных "МИГов" последней модели.
     Конечно, в номере, который я опять делил с Робертом Макгроу, телефонной
книги не  было. Я  спустился вниз, к администратору, но оказалось,  что меня
уже опередил Джон 0'Хаген. Правда, Джон пришел  сюда по  другому поводу:  по
дороге из  аэропорта в  гостиницу из  его чемодана  пропали  джинсы  и  блок
сигарет.
     --Я   тут   ничего  не   могу   поделать!  --  нервно   сказала   Джону
администраторша.  --  И почему вы думаете,  что  они пропали в Ленинграде? С
таким же успехом они могли пропасть в Москве или в самолете!
     300
     Московский полет
     Я  вспомнил,  что  в Москве, в "Космосе",  при посадке в автобус мы так
тщательно сопровождали свои чемоданы, что грузчики бросили наш багаж и ушли.
Теперь я понял причину их раздражения. А вот  ленинградский сервис  оказался
значительно  деликатней:  нас везли в  одном  автобусе, пассажирском,  а наш
багаж--в другом, в грузовом. Это позволило  ленинградским грузчикам за сорок
минут пути от аэропорта до гостиницы спокойно и без свидетелей проверить все
наши чемоданы  и дорожные сумки. И те из них, которые были без замков, как у
Джона  0'Хагена, понесли  некоторые потери. Но не такие значительные,  чтобы
эти  иностранцы  поднимали серьезный  шум.  Например, Джон  0'Хаген, услышав
ответ администраторши не стал вступать  с  ней в спор  из-за пары джинсов, а
пожал плечами и ушел.
     -- Будьте любезны, дайте мне, пожалуйста, телефонную книгу, -- сказал я
этой администраторше по-русски.
     --У нас телефонная книга только для  служебного пользования! -- был  ее
русский ответ.
     --А мне как раз для служебного пользования. Я  корреспондент  японского
журнала Tokio Readers Digest.
     Администраторша посмотрела мне в глаза, потом -- на бирку INTERNATIONAL
PRESS, которая  висела на лацкане моего пиджака, потом снова мне в глаза. --
Вы что-- из той же делегации? --Так точно.
     Она  сунула  руку куда-то вниз, под  крышку  своего  письменного стола,
достала оттуда  потрепанную телефонную книгу и, не  сказав  больше ни слова,
швырнула ее передо мной на стойку. В ее жесте было столько ненависти, что ее
хватило бы на  ракетный  удар и по  Токио, и  по Вашингтону, но, по счастью,
телефонная книга оказалась привязанной к стойке толстым шнурком.
     Я открыл эту  книгу на  букву  "3",  обнаружил там шестнадцать  фамилий
"Зайко", но  слава  Богу, Константин  Зайко  был  только один.  Порывшись  в
карманах, я нашел "никел", -- десять американских центов, и подумал, что еще
никто,
     301
     наверное,  не  совершал такого дикого  обмена  --  десять  американских
центов за две советские копейки!
     Оказалось,  что  в  отличие  от  всей  советской  экономики,  советские
телефоны-автоматы уже готовы к переходу на западные рельсы -- автомат охотно
проглотил мой  "никел", и  после первого же гудка я услышал в трубке женский
голос: --Алло!
     --Здравствуйте. Будьте добры,  Костю. -- Наконец! -- воскликнул  голос.
-- С приездом! Это вы, Вадим?
     --Я... -- оторопел я.-- А как вы узнали, что... -- Ну как же! -- сказал
голос. -- Я же звонила вам в "Космос"! Вы получили мою записку? -- Так вы...
Так вы и есть Карина? -- сообразил я.
     -- Ну да! В какой вы гостинице? Костя приказал  мне немедленно привезти
вас к нему живым или мертвым. Вы как предпочитаете? --А где он? На съемках?
     -- Что вы! На каких съемках? Он в больнице, у него инфаркт.
     -- У Кости инфаркт?--не поверил я. --А что вы удивляетесь, ему же сорок
два года! Господи, подумал  я, а ведь Косте, и правда, уже сорок два года. А
я-то все представлял его юным киноадминистратором. Но инфаркт! У Кости???
     -- В  какой он больнице?  -- я  посмотрел  на часы.  Было полшестого, я
вполне успевал его навестить.
     -- Если вы  скажете мне, в какой вы гостинице, -- ответил  голос, --  я
заеду за вами через пятнадцать минут. Вы в "Европейской"?
     -- Нет,  в "Прибалтийской",  -- сказал я  и  усмехнулся,  вспомнив свои
прежние визиты в Ленинград. --  В "Европейскую"  меня  мог  устроить  только
Костя.
     0'кей. В "Прибалтийской"  я буду через семь минут, это  мне еще  ближе.
Ждите меня у входа, бай! -- И в трубке раздались гудки отбоя.


        302
     Московский полет
     303
     Я с удивлением повертел в руках трубку. Судя по голосу, этой  Карине не
больше двадцати, аразговаривает она с той же веселой стремительностью, что и
Костя. Но откуда Костя узнал, что я в СССР?
     -- Да очень просто! -- сказала Карина, она оказалась стройной и высокой
тридцатилетней шатенкой в форме-стю-ардессы международных линий "Аэрофлота",
а  ее   голубой  "жигуленок"   был   украшен  импортными   финтифлюшками   с
эмблемами-зайчиками  "Плейбоя". -- Им  же  там нечего делать в больнице! Вот
они  и смотрят телевизор с утра  до ночи. А вчера днем показывали  заседание
нашей  парламентской   оппозиции.в   Доме   кино.  И  вы  там  в   вестибюле
разговаривали с Ельциным. Костя, когда увидел... у  него чуть второй инфаркт
не случился! Ну, а дальше  вы понимаете. Костя посадил меня  на телефон, и я
обзвонила пол-Москвы. Дело в том, что у Кости есть ваш фильм.
     --  Какой  фильм?  -- спросил я рассеянно, отвлеченный воистину золотым
ленинградским  закатом.  Закат  словно извлек  из  грязной советской  мишуры
былую, петербургскую красоту  этих прямых и широких  проспектов, царственное
спокойствие  Невы  и  зеленые просторы императорских Марков.  Действительно,
этот город был похож на Амстердам, Париж, Рим. Или они--на него...
     --  Что значит "какой фильм"?--сказала Карина, лихо пролетая  прямо под
носом трамвая. -- Ваш фильм, который вы делали^  Костей. "Зима  бесконечна".
--Что-о-о???
     --  Ага,  дошло! --  улыбнулась она.  --А вы  думаете,  почему он велел
привезти вас  к нему живым или мертвым? --  Но ведь фильм смыли! Я виден акт
рязанской фабрики!  Тут Карина повернулась ко мне и спросила: -- Ну и что? Я
тоже была замужем, когда  встретила  Костю.  И, между прочим,  за  советским
атташе в Бонне. Но разве вы не знаете Костю!
     Оказалось, не знаю.
     Вместо  спортивно-худощавого  теннисиста,  всегда элегантно  одетого  и
по-юношески стремительного в движениях, передо мной стоял седовласый толстяк
в  блекло-полосатой больничной пижаме. Правда, на его одутловатом  лице были
серые Костины глаза и у него был прокуренный Костин голос.
     -- Старичок,  -- сказал он,  как только Карина ушла (оказалось, что она
через час улетает в Осло и до последней минуты ждала моего звонка, весь день
не выходя из квартиры). -- Старичок, дай сигарету, быстро!
     -- Еще чего! -- возмутился я, помня, что всего неделю назад у него  был
инфаркт. Мы стояли на зашарканной больничной  лестнице, куда  Карина провела
меня с помощью небольшой взятки в виде плитки норвежского шоколада,  которую
она сунула в карман дежурной медсестре. В обмен  на это медсестра выдала нам
два  халата, застиранных до асфальтовой серости  и без  единой  пуговицы, но
зато  точно  с  такими  же  черными  штемпелями, какие  были на простынях  в
гостинице "Армения"  десять  лет назад, в самую  волшебную ночь  моей жизни.
"Б-ца No6 Ленгорздравупр Минздрав СССР"--извещали штемпеля на этих халатах.
     -- Странно,  что они их еще не нумеруют,  -- сказала Карина,  брезгливо
набросив один из халатов на свой  чистенький аэрофлотский пиджачок, а второй
я  набросил себе  на плечи. Потом я  взял у Карины одну из авосек, в которой
были яблоки и кастрюлька с овощным супом, а вторую авоську-- с  винегретом и
котлетами -- Карина понесла сама.
     Мы прошли  с ней  по  длинным  и  пустым,  с  жутким  запахом  карболки
коридорам и попали в холл  -- "красный уголок", набитый ходячими  больными и
больными  в  инвалидных  колясках.  На всех больных  были  одинаково блеклые
больничные  пижамы и  тапочки  на  босу  ногу, и все  они, подавшись  телами
вперед, напряженно  смотрели в черно-белый экран телевизора, поднятый на две
больничные  тумбочки.  По  телевизору  шел  прямой  репортаж  из  Кремля,  с
заседания Верховного Совета СССР. Когда мы вошли, телекамера
     304
     Московский полет
     показывала какого-то депутата, который, стоя посреди зала, кричал:
     --  Мы обсуждаем  проект закона о забастовках! Но формулировки, которые
нам тут предлагают, практически исключают возможность этих забастовок! -- он
переждал шум  кремлевского зала и продолжил: -- И это делается  в то  время,
когда в  Донбассе за  десять дней  забастовки не добыто  и  тонны  угля! Вы,
товарищ Шилаев,  понимаете, что вы нам  предлагаете? Да если  мы примем ваши
формулировки, то завтра вообще вспыхнет всеобщая забастовка по всей стране!
     -- Правильно!  Точно! Будем бастовать! -- азартно  зашумели  больные  в
"красном уголке". Я подумал, что десять лет назад, в мое время, телезрителей
так возбуждали только хоккейные матчи.
     А телекамера уже перешла  на Шилаева, лидера  советских государственных
профсоюзов. За ним был виден президиум съезда во  главе с Горбачевым. Сидя в
центре  президиума, . Горбачев нервно постукивал белыми  пальцами по красной
скатерти стола.
     --  Но товарищи! -- сказал  с трибуны Шилаев. -- Здесь же все наоборот!
Мы  просим  Верховный  Совет  предоставить  право   трудовым  коллективам  и
профсоюзным   комитетам   объявлять   забастовки   в  тех   случаях,   когда
администрация  не  выполняет   достигнутых   договоренность.   --  Где   это
написано?--снова  крикнули ему из зала. Тут Карина  высмотрела среди больных
своего мужа и окликнула его: --Костя! Зайко!
     А когда он, еще  возбужденный дебатами в Верховном Совете, вышел с нами
в коридор, Карина вручила ему обе авоськи с едой, чмокнулав щеку, пожала мне
руку и быстро исчезла, цокая каблучками  по кафельному  больничному полу.  А
Костя сказал мне: --Дай сигаретку! Быстро!
     --  Нету у меня никаких  сигарет! Я же не курю! -- соврал я. --  Ты  не
куришь?! -- Костя даже сплюнул с досады. --
     Елки-палки!  --  И тут  же  продолжал  с  такой  же востор" ностыо, как
телережиссер Залкинд в Доме  кино:  --Ты видщ что у  нас делается  в стране?
Революция, старик! Мы щ поживем при капитализме! --Я вижу,--произнеся.
     --Да ладно, не смотри на меня так! Ну, схватил ин^ ктик, бывает.  Я  же
теперь  не в кино,  я свой кооператив ганизовал -- частная сеть кинотеатров,
независимая т сударства. Но две недели назад  эти суки приняли новый" кон по
налогам -- до 90 процентов! Ты можешь себе лщ ставить?
     --Карина сказала, что у тебя есть наш фильм. -- Сказала-таки! Вот бабы!
-- огорчился Костя. --Л хотел первым увидеть твое лицо при этой новости!
     --Но  каким  образом,  Костя? Ведь  фильм  смыли, я  вщ  акт  рязанской
кинофабрики!
     -- Вадя, это ж& СССР. Ты  забыл? Тут за бутылку вода можно  сделать то,
что на Западе не купишь  за  миллион.  Вм же вся прелесть нашей  державы! За
день до уничтожив фильма проявщики ночной  смены рязанской кинофабрш сделали
мне  дубль-позитив.  Ну,  конечно,  это   стоило  не"ц)  бутылку,  но  какая
разница!..
     Я  смотрел  на  него  и  не знал,  что  сказать.  После при"  министра,
запретившего всем киностудиям страны братьи  на работу,  я вспомнил о  своем
еврейском проискождии,  послал эту великую державу к чертям собачьим и в поя
еврейской  эмиграции уехал  в  США. Хотя я  не говори"  английски,  не читал
"Variety"  и  "Times",  не  играл  в  текши  никогда  не  носил  французских
галстуков. Но у Кости, кот^и по своим организационным талантам мог бы' легко
вопи первую десятку голливудских продюсеров, не было  в и еврейской крови, и
он  остался в СССР.  И когда  я ехалщв Европу в Америку,  любуясь  картинами
Боттичелли в ыци Флоренции и скульптурами Микеланджело  на юге  Ит"  когда я
дышал средиземноморским бризом на Капри и пии(! "капучино" на виа Венето, --
в это самое время Костя 3iiii,
     306
     Московский полет
     307
     рискуя  собой,  спас мой  фильм.  Фильм,  который  был  арестован КГБ и
который приказал  уничтожить сам Министр  кинематографии СССР. Костя  просто
выкрал  у  них  эту   картину.  За  что  мог,   конечно,  поехать  совсем  в
противоположную от Европы сторону лет эдак на  десять. Я смотрел  на Костю и
не  знал, что сказать. --Well,--произнес он, читая мои  мысли.--Может  быть,
теперь ты дашь мне сигарету? Я покачал головой. --Не дам.
     -- Понимаешь, старик, -- сказал  он. -- Фильм) если ты помнишь,  был на
двух пленках -- изображение отдельно, а звук отдельно. Так вот я спас только
изображение.  Фонограмму --  не удалось,  из-за ерунды сорвалось! Главное, я
даже отключил подачу энергии на фабрику, чтобы задержать...
     --  Что?  Что?--я  не  поверил  своим   ушам.   --Ты  отключил  энергию
кинофабрике?
     -- Ну, это было просто! -- отмахнулся  Костя. --  У нас же все делается
по плану, но с бардаком. Смыв  фильма был запланирован на 12 января. Поэтому
я прилетел в Рязань  восьмого,  думая, что у меня куча времени в  запасе. За
три ночи, сам понимаешь, мне могли вынести с фабрики не только наш фильм, но
и  половину  проявочных  машин.  Поэтому  я  не  спеша  звоню  из  гостиницы
диспетчерше  фабрики, приглашаю сена вечер в  кабак, а  она говорит: "Костя,
сегодня  ваш фильм  смывают".  Оказалось, у  них  какая-то  дырка  в  плане,
Братский  комбинат не поставил  им целлюлозу,  и они за час до моего прилета
сунули  наш  фильм в ванны с раствором. Ты представляешь?  Как у меня  тогда
инфаркт  не случился--вот  что  удивительно!  Но, слава Богу,  они начали со
звуковой  плевки! Ну, сам  понимаешь,  я не  мог  отменить приказ  директора
фабрики и вообще  не мог засветить мой интерес к этому фильму, я же прилетел
получать  у них пленку для  своей новой картины, вот и все. Короче, что  мне
делать? Я схватил  такси и помчался на  электростанцию. И за два ящика водки
отключил подачу электричества на кинофабрику. Просто. А вечером, когда
     директор и  парторг  фабрики  ушли спать, я включил фабрике энергию,  и
ночная смена  проявщиков  пленки  скопировала  мне  позитив.  Но  фонограмма
погибла, старик, извини. Правда, все можно озвучить заново, если...-- тут он
замялся и отвел глаза. -- Если что? -- спросил я.
     -- Ну, понимаешь,  Вадим... --  произнес  он словно  бы  через  силу. И
спросил: --У тебя правда, нет сигарет?
     -- Нет, -- опять соврал я, хотя уже и сам смертельно хотел закурить.
     -- Понимаешь, старик,  -- сказал он снова. -- У нас, конечно, гласность
уже  и  свобода,  все  так. И если я вытащу сейчас этот фильм, то  все будут
кричать,  что  я герой и  так далее. Но никто не знает, что  может случиться
завтра. Какой-нибудь  Гидаспов,  Нина  Андреева или Лигачев  станут на место
Горбачева и --  конец, мы снова  при социализме.  И вот тогда  КГБ  от  меня
мокрое место оставит. Сам понимаешь, я же у них  целый кинофильм выкрал. Они
таких вещей не прощают.
     -- Ну так черт с ним, с фильмом! -- сказал я  как мог небрежней. Потому
что Костя был совершенно прав,  в этой  стране в любой день может  случиться
что угодно вплоть  до  правительственного переворота. А кроме того,  у Кости
всего неделю назад  был  инфаркт, и не мне  толкать его сейчас  на очередную
авантюру. -- Бог с ним, с фильмом, старик, -- повторил я. -- Мир  прожил без
этого фильма десять лет, проживет еще годик.
     --  Подожди... -- поморщился он. -- Есть другой путь.  Предположим, эту
копию  за  пол-литра  водки  сделали  не  на  рязанской  кинофабрике,  а  на
"Ленфильме". И не в январе семьдесят девятого, а в июле семьдесят  восьмого.
И не для меня, а для тебя. Понимаешь? -- Нет...
     -- Ну  как же? Все просто! Ты предчувствовал, что  у фильма могут  быть
неприятности,  и,  на всякий  случай,  за пару  бутылок водки сделал  себе в
студийной лаборатории копию позитива. Потом нелегально  вынес ее со студии и
закопал у бабушки в саду. А теперь ты приехал, достал из земли ящик с
     Л
     Ѕ308
     Московский полет
     фильмом и принес в Союз  кинематографистов -- пожалуйста! А потом сел в
самолет -- и гуд бай, никакой КГБ тебя не достанет. А мой кооператив купит у
Союза кинематографистов эту пленку, мы ее сами  озвучим и будем показывать в
сети своих кинотеатров. Конечно, при условии, что ты, как автор фильма, дашь
нам такое право, -- и Костя лукаво посмотрел на меня своими  серыми глазами.
--How much? -- Что "how much"? -- не понял я. -- Сколько ты хочешь за прокат
этого фильма? --Тебе я отдам этот фильм даром. Где он? -- Нет, так бизнес не
делают даже в СССР, старик.  Я тебе дам  три процента  от нетто.  То есть от
нашего чистого дохода. Идет?
     --Костя,  пошел  ты знаешь куда! -- Хорошо,  пять процентов! Даже  пять
процентов  от гросса, но после  налога  -- черт с тобой! -- Костя, я сегодня
уезжаю в Москву.  Где фильм? -- Фильм у меня дома, в холодильнике. Вот ключи
от квартиры. -- Но у  меня нет билета на  поезд.  --Это мелочи.  Что  у  нас
сегодня? Понедельник? В понедельник на Московском вокзале старший кассир Зоя
Игнатьевна. Скажешь ей,  что ты от меня, и получишь  билет на "Стрелу". --Ты
уверен?
     --  Вадя, -- сказал он обиженно. -- С кем ты имеешь дело? Она у меня на
зарплате. Дай сигарету! Но я не дал ему сигарету.
     Вот жизнь, а? Он спас мой фильм, мой последний козырь в этой жизни, а я
не мог дать ему даже сигарету.
     27
     Конечно,  первым движением  души было  немедленно мчаться за фильмом  в
Костину  квартиру.  Но именно этого нельзя было делать.  Ведь не мог же  я с
этим фильмом в руках
     309
     явиться  в "Прибалтийскую"  за  своими  вещами!  Поэтому из  больницы я
поехал прямо в гостиницу -- судя по часам, я как раз успевал  к ужину. И это
было очень кстати, поскольку обед, положенный нашей группе, каким-то образом
растворился в  воздухе  во время  перелета из Москвы  в Ленинград. Точно как
джинсы и сигареты из чемодана Джона 0'Хагена.
     Поэтому вся наша группа  явилась  на ужин с веселым оживлением голодных
волков,  и  никто  не скрывал  аппетита, ведь за  каждый  день  пребывания в
советских гостиницах мы  заплатили по сто американских долларов.  А в России
это почти месячная зарплата Горбачева.
     За  эти деньги  в "Прибалтийской", на столе ресторана нас ждало блюдо с
толстыми  кусками  черствого  хлеба, бутылки ленинградской минеральной  воды
"Полюстровская" с  густым ядовито-желтым осадком (громкое "Don't drink  this
water [He пейте эту воду]!" тут же понеслось над нашими столами) и крохотные
блюдца  с салатом  из цветной капусты  -- столь  гнилой, что нельзя^ыло даже
представить, как взять это в рот.
     Профессор Ариэл  Вийски  стал  выяснять  у  официанта,  можно  ли  этой
"минеральной"  водой хотя бы чистить зубы и  нельзя ли ему заказать к себе в
номер графин кипяченой воды. Но официант, не дослушав  профессора,  ушел  на
кухню. Мы  ждали,  сидя над отравленной  водой  и  гнилыми салатами.  Прошло
десять  минут,  пятнадцать,  двадцать.  Сэм  Лозински  встал  и  решительной
офицерской походкой ушел куда-то. Он вернулся ровно через двенадцать минут и
бело-зеленый, как айсберг в Антарктике. Даже губы у него были бело-зеленые.
     --Я пошел в валютный магазин, чтобы купить для всех Pepsi-Cola, -- стал
рассказывать он неслушающимися губами. --Там никого нет, только продавщица с
кем-то говорит по  телефону. Я стоял у прилавка  и ждал, пока она  закончит.
Она  не обращала  на меня  никакого внимания. Я  не понимаю по-русски, но  я
вижу, что это неделовой разговор. Через пять минут я сказал ей: "Can I buy a
bottle of  water [Могу я  купить бутылку  воды]?". Она отвернулась от меня и
продолжала говорить по телефону. Я стоял еще пять минут, шесть минут,
     Московский полет
     семь.  И сказал  ей снова: "Can I buy a water,  please!". И знаете, что
она сделала?  Она  вытащила  из-под  прилавка  табличку "Closed"  [Закрыто],
поставила  прямо передо  мной  и  продолжала  трепаться по телефону. Can you
imagine [Вы представляете]?!!
     Я-то  легко  представил  все, что произошло  с Лозинским.  Но все  наши
пораженно качали головами: "What a country [Ну и страна]!" А я думал: бедный
полковник  американской  армии!  Он три  года  служил  в  Южной Корее  и еще
сколько-то  лет  в Японии,  он редактирует  Defence  (Defence!)  [Оборонный]
журнал   Шестого   американского   флота,   он,   как   лев,   сражался   на
пресс-конференции с  советским полковником Азаренко, но  он позорно отступил
перед безмятежным хамством простой русской продавщицы...
     Прошло еще двадцать  минут -- официант все не появлялся. Мы давно съели
весь  черствый  хлеб  и,  чтобы  занять время,  стали рассказывать истории и
анекдоты. По  кругу. Моника Брадшоу и старушка Огилви рассказывали,  как они
пили  абрикосовый  сок   в  буфете  Концертного  зала   имени   Чайковского:
оказывается, в России  соки и воду вам наливают в тот же стакан, из которого
до  вас  пили сотни  других  людей,  can you imagine?  А когда Моника, отпив
глоток   ужасного  сока,  поставила  свой  стакан   на  буфетную   стойку  и
повернулась,  чтобы уйти,  буфетчица  спокойно  вылила  этот  сок обратно  в
графин, из которого наливала сок другим покупателям. "CAN YOU IMAGINE???" --
воскликнула старушка Огилви. 1
     Затем  наступила очередь  Мичико.  Она  глянула на меня  своими темными
глазками и сказала всем:
     --Я хочу рассказать  вам легенду про обезьяну. Это старинная  китайская
легенда, но я  не думаю, что вы ее  слышали.  Вообще,  в древнем Китае  были
сотни сказок и легенд про обезьян, но в 16-м веке они были объединены в одну
легенду, Так вот, однажды жила очень бойкая обезьяна по имени Сон Гоку. Этот
Сон Гоку был  рожден из  камня и обладал массой волшебных качеств. Например,
он умел летать на облаках,
     311
     владел даром перевоплощения и  умел тиражировать  сам себя 78  раз.  То
есть, если ему нужно было войско, он мог превратиться в 78  обезьян -- точно
таких, как он  сам. Но все  эти  свои  волшебные качества  он  употреблял на
баловство, хули-ганстао и разрушения. А  чем больше он хулиганил, тем больше
портился его характер и тем больше вреда приносил он  людям и природе. И Бог
решил наказать  его.  Бог запер его в каменной горе, из которой Сон  Гоку не
мог  сам  освободиться.  Но  через несколько  лет мимо  этой  горы  проходил
буддийский монах  Санзо Хоши.  Он шел  в Индию за святой  книгой. И Сон Гоку
упросил монаха освободить его из каменной  горы. Монах выполнил его просьбу,
Сон Гоку выскочил из  горы и стал  снова  летать по всему миру,  хулиганить,
творить зло  и  разрушения. Тогда Бог сказал  ему: "Угомонись,  потому что я
накажу тебя!". "Не  накажешь!  --  сказал Богу Сон Гоку. --Ты  уже  пробовал
наказать меня, ты запер меня  в камень, но я и из камня вышел! Я все могу! Я
всемогущий!  Дай мне любое  испытание и ты увидишь, что для меня нет  ничего
невозможного,  я  такой  же могучий, как ты!".  "Неужели?--сказал Бог.  -- А
можешь ли ты добраться до конца Света?". "Конечно, могу! -- сказал Сон Гоку.
--Я  же умею летать на облаках!". "Хорошо, -- сказал Бог. -- Если ты сумеешь
долететь до конца Вселенной, то увидишь там пять колонн, на которых держится
мир.  Облети вокруг каждой колонны и оставь на  них  знак, что ты  там был".
"Это  легко!--сказал Сон  Гоку.  --Я  позову самое  высокое облако  и полечу
туда!". И  он вскочил на самое высокое  облако и  полетел. И через  какое-то
время  он  долетел  до  конца  Вселенной и  действительно  увидел  там  пять
гигантских  колонн.  Он  облетел  одну  колонну и расписался  на  ней. Потом
подлетел ко второй колонне и  расписался на  ней тоже. Потом -- к третьей. И
так он облетел все 1 колонны и расписался на них.  А потом вернулся к Богу и
сказал: "Ну, ты видишь -- я  выполнил твое испытание! Я всемогущий!  Я такой
же  сильный  и могучий,  как ты!".  "Ты  уверен?"  --  спросил у  него  Бог.
"Конечно! -- сказал Сон Гоку. -- Я же долетел до конца Света и расписался на
всех колоннах!"
     312
     Московский полет
     Тогда  Бог поднял  руку  и показал Сон Гоку свои пальцы. И на каждом из
этих пальцев  Сон  Гоку увидел  свою подпись. "Ты узнаешь  свою подпись?" --
спросил Бог. "Узнаю..." --  тихо сказал  Сон Гоку. Он понял,  что то, что он
считал всей Вселенной, было всего только ладонью Бога.
     Мы зааплодировали, а Мичико почему-то  снова посмотрела на меня. Словно
я и был этим Сон Гоку. Но даже если я Сон Гоку, то кто же Бог?
     Тут, ровно  через  час  после нашего появления в ресторане,  нам подали
горячее. Впрочем,  "подали" --  не то слово, извините. Официант  выкатил  из
кухни  стальную этажерку с тридцатью  тарелками на  полках,  подкатил  ее  к
нашему столику и ушел--берите, мол, сами, еще обслуживай вас!
     В  тарелках,  которые мы  разобрали,  были куски жира вместо мяса, а на
гарнир  -- недоваренный рис. Вот и весь ужин за месячную зарплату Горбачева.
Я оставил тарелку, подсел к Норману Берну и сказал ему тихо, чтоб не слышали
остальные: -- Sir,  насколько я понял, твои чемоданы  теперь пусты?  --Да. А
что?--спросил он.
     -- У  меня своя  миссия в  этой стране. Поэтому  через два часа  я  еду
обратно  в Москву. Не смотри на меня так, пей  чай. Я догоню вас в Таллинне.
Но я  не хочу  тащить  в Москву свои вещи, мне нужно,  чтобы мой чемодан был
пустой. Ты понял?
     -- Конечно, -- сказал он негромко. -- Я в номере 612. Притащи туда.
     Тут ко мне подошла  Оля, наша гидша. Она явно волновалась и сказала мне
тихо по-русски:
     -- Вы должны быть в  Таллинне утром 3-го августа. Не  позже! Мы будем в
гостинице  "Виру" в  девять  утра.  Если  вас  не будет  до  десяти, я  буду
вынуждена...  Вы  понимаете?  --   Я  буду,   Оленька.  Не  волнуйтесь.   --
Гостиница"Виру". Вам записать? -- Оля, когда вы первый  раз в  жизни сказали
слово "мама", эстонцы в Таллинне уже называли меня "куратом" и "оккупантом".
Я проходил там службу в армии и даже лежал
     313
     в военном госпитале возле парка "Кадриорг". Не бойтесь, я буду в "Виру"
в девять ноль-ноль, как  штык! Честное  партийное слово! Give  me  a  smile,
please [Улыбнитесь, пожалуйста].
     Я правда беспокоюсь  за вас, -- сказала она. ' --Thank  you!  Thank you
indeed!  -- ответил  я и  опять поймал на  себе  встревоженный взгляд Мичико
Катояма. Ее темные кукольные глазки явно пытались понять, что я еще затеваю.
Но я никого, кроме Оли и Нормана, не собирался посвящать в свои планы. А все
эти легенды про Сон Гоку -- пошли они к чертям!


        28
     В девять вечера я  вышел из гостиницы "При-балтийская" и снял со своего
пиджака  охранительную бирку "International Press Association".  И  еще одну
такую  же бирку  я  снял со своего чемодана. С этой минуты  я  превращался в
простого  советского гражданина.  Никакой английской  речи, никаких "экскыоз
ми" и никаких  улыбок на морде -- внушал я себе. Советские люди не улыбаются
друг другу.
     Было очень  светло,  хотя официально  период  белых ленинградских ночей
закончился в июне. На стоянке такси стояло человек десять, я стал последним.
Минут через восемь подкатило  такси, но молоденький  водитель в  застиранной
майке с ходу отшил первого  из очереди, потом --вторую пару, третью. Чем они
ему  не понравились,  не, знаю,  но  точно  знаю,  что в  СССР  не пассажиры
выбирают  такси, а  таксист выбирает  пассажира,  словно  богатый  курортник
уличную проститутку. ,
     Наконец и я шагнул к такси. Молоденький шофер в линялой майке был похож
на  подсолнух--желтоволосый,  круглолицый  и  с  юношеским  пушком  на густо
веснушчатом лице. --  На  Московский  вокзал,  плачу вдвойне,  -- сказал  я.
Коротким  кивком головы подсолнух показал  мне на сиденье рядом с  собой.  Я
забросил на заднее сиденье свой
     314
     Московский полет
     315
     полупустой чемодан, а сам сел на переднее,  рядом с шофером, помня, что
только так нужно ездить в русских такси. Юный подсолнух рванул с места, и мы
помчались по  светлому ночному Ленинграду. Я никогда,  даже  в Нью-Йорке, не
ездил в  такси на  такой бешеной скорости. Или просто амортизаторы советских
машин такие, что от тряски любая скорость кажется сумасшедшей?
     Но теперь  эта дикая скорость была мне  кстати.  Оглянувшись, я увидел,
что машины,  которые откатили от  гостиницы  одновременно  с  нами,  сначала
отстали от нас, а потом и вообще пропали. Значит, меня пока не "ведут".
     Я достал из кармана бумажку с адресом Кости Зайко и протянул шоферу: --
Сначалазаверни по этому адресу. -- Ого! Ничего себе "заверни"! -- сказал он.
-- Все будет  оплачено,  сэр. Он ухмыльнулся:  -- Оплачено, но  как? --  Два
счетчика, -- сказал я.
     -- О, тогда годится!--Ион круто свернул у ближайшего светофора, а затем
порылся  правой  рукой  под  сиденьем и вытащил пачку  магнитофонных кассет.
Зубами выбрал из этой пачки одну кассету и  вставил ее в магнитофон, который
валялся на полу у него в ногах. "Не учите меня, не учите!  Я буду  жить, как
хочу", -- закричал-запел юный женский голос. Мне  очень хотелось узнать, кто
это поет, но я побоялся выдать себя незнанием популярного шлягера.
     Через двадцать  минут мы были на Фонтанке, у дома Кости Зайко. Я взял с
заднего сиденья  свой  чемодан,  вошел  в довольно  чистый  подъезд старого,
дореволюционного дома и по широкой лестнице поднялся на  третий этаж. Здесь,
возле  двери с цифрой  "9", я вытащил  из кармана связку  уникальных ключей,
которые  дал  мне  Костя.  Один  ключ  был  длинный,  как  отвертка с особой
насечкой, второй-- в виде складного
     финского ножа, а третий напоминал ствол пистолета с мушкой внутри дула.
С помощью этих ключей я открыл дверь Костиной квартиры. В центре двери, чуть
ниже  цифры  "9", была  узкая и окованная железом  щель для почты. Эту щель,
уходя, я должен был бросить ключи.
     Войдя в квартиру, я,  согласно Костиному наказу, тут же  запер  все три
замка,  заодно  подивившись их уникальной конструкции --  Это были не просто
замки, а  замки-засовы. Широкими  стальными задвижками, как щупальцами,  они
запирали тяжелую металлическую дверь со всех четырех сторон. Словно сейф.
     На Западе такие замки должны были бы охранять вход в особняк стоимостью
не меньше трех миллионов долларов. Но в квартире у Кости (две комнаты, кухня
и совмещенный санузел) стояла стандартная финская мебель, телевизор "Рубин",
магнитофон и пишущая машинка "Эрика". Ну, еще был ковер. Вот и все ценности.
Но  эти  "ценности"  меня  не  интересовали,  я  сразу  прошел  на  кухню  к
старенькому   холодильнику  "Газоаппарат".  Рядом  с  "Газоаппаратом"  стоял
большой новый холодильник  "Ладога", но  я-то уже знал, что  мой фильм --  в
маленьком.  Я дернул  за  ручку  и...  Два  темно-серых  ящика,  две круглые
жестяные банки с крышками, забинтованными старой изоляционной лентой, -- вот
где  одиннадцать  лет  пролежал  мой  фильм!  Костя  сказал, что  сначала он
действительно прятал эти банки за  городом, в  подвале дома своей троюродной
тетки (причем  сама тетка об  этом не  знала), и  лишь  в  январе этого года
перевез фильм в свою квартиру.
     Теперь я, как вор, лихорадочно достал из холодильника эти тяжелые яуфы,
кухонным  ножом срезал старую и сухую уже изоляционную ленту и нетерпеливыми
руками сорвал присохшие крышки. Пять чистых алюминиевых коробок с табличками
"Зима бесконечна" лежали в первом ящике и еще четыре -- во втором. Девяносто
минут экранного времени...
     Сидя прямо на полу и обламывая ногти, я открыл первую коробку, выхватил
из нее тяжелую  бобину широкой  пленки и спустил первые кольца с  цифрами от
"1б" до "О". После "О"
     316
     Московский полет
     был  крест  и  --  вот   они,  первые  кадры  моей  картины!  Вот  этот
промороженный ночной  Свердловск  и темный поток  рабов, идущих  в проходную
"Уралмаша"!
     Судорожно  сбрасывая витки пленки и  поднимая эту пленку на  просвет, я
снова  слышал  скрипучий  хруст ботинок и валенок  по  грязному снегу, снова
видел их лица в  фурункулах  и с клубами  пара над  головами... Нетерпеливые
гудки такси послышались с улицы. Я опомнился, подскочил к окну.
     Шофер-подсолнух стоял на противоположном  тротуаре и  показывал  мне на
свои ручные часы.
     Я кивнул, быстро смотал первую часть фильма, сунул  в коробку, а  затем
все девять коробок с фильмом запихнул в свой чемодан,  где  были  только две
пары рубашек, пара трусов, носки и сумка с Остатками американских сувениров.
А когда подошел  к  двери и стал снова открывать замки-засовы, только тут до
меня дошло, что это ради сохранности моего фильма Костя  соорудил тут  такую
систему защиты.
     В  десять  тридцать  я  был на  Московском вокзале, в кассовом зале  на
втором  этаже.  Длинный и  узкий,  как пенал,  этот зал был до  отказа забит
потной  толпой.  Только  чтобы приблизиться к кассам, нужно было простоять в
очереди  минут двадцать. Правда, очереди эти  двигались  быстро,  потому что
никаких билетов в кассах не  продавали -- билетов  не было ни на один поезд.
Ни на сегодня, ни на завтра, ни на послезавтра. Ни в Москву, ни в Киев, ни в
Ригу, ни в  Сибирь.  Никуда! Но  все толкались  -- женщины в мокрых  от пота
платьях,  мужчины  с  рюкзаками  --  все  протискивались  к окошкам,  совали
кассиршам командировочные удостоверения, отпускные свидетельства и зажатые в
кулак деньги, умоляли, требовали. Кассирши  отталкивали  от себя  эти руки с
деньгами и  кричали:  -- Ну нету билетов! Нету!  Что я, рожу вам билеты? Тут
настырных пассажиров оттесняли задние,  еще  настырней, но результат был тот
же. Однако я не унывал. Я стоял в очереди к кассе с надписью
     317
     "СТАРШИЙ  КАССИР",  крепко сжимал  ногами свой чемодан, а в  кармане, в
потной ладони  -- 25 рублей.  И, как пароль, твердил про  себя имя кассирши:
"Зоя Игнатьевна! Я от Зайко!" Самое главное, чтобы не уперли  у меня чемодан
с моим бесценным грузом, как  это случилось во  время  войны с  моим  отцом.
Тогда, в 1942 году, мы бежали в Сибирь от наступающего на Кавказ-Гитлера. Мы
ехали  в Сибирь поездом  -- мама спасала от  немцев меня, четырехлетнего,  а
папа спасал коллекцию стеклянных диапозитивов, которую  он собирал  с восьми
лет.  Дело в  том, что когда моему  отцу  было восемь лет, в Одессу, где жил
папа, приехал  из Америки его  дядя Самуил.  И, как всякий  американец, дядя
Самуил решил  сделать подарок  своему русско-еврейскому племяннику.  Он взял
моего восьмилетнего  папу за  руку и  повел его  в самый роскошный  одесский
магазин "Вассерманъ  и КШ".  И там он выбрал папе самый дорогой  подарок  --
"волшебный" проекционный фонарь, который мог проецировать  на стенку  "живые
картины"  -- цветные стеклянные  диапозитивы. Этот  фонарь, по  словам папы,
стоил десять золотых царских рублей  --  "Поверь мне, сынок,  тогда это были
бо-о-ольшие  деньги!".  С   тех   пор   коллекционирование   диапозитивов  и
проекционных фонарей, которые становились все совершенней и дороже, стало не
просто отцовским хобби -- нет, это было его obsession, маниакальной болезнью
и  единственной   любовью.  Мир  пережил  первую  мировую  войну  и  Великую
Октябрьскую  революцию.  Люди  начали  ездить  в  автомобилях  и   летать  в
самолетах,  они изобрели кинематограф, прививку  от  оспы,  пенициллин и еще
сотни   фантастических   вещей.   Сталин   уморил  голодом   и   отправил  в
концентрационные  лагеря двадцать  миллионов  человек.  СССР  стал  первым в
истории  государством "победившего  социализма". Но  все это  совершенно  не
впечатляло  моего отца. Он продолжал собирать  диапозитивы. И даже когда  мы
бежали от Гитлера в Сибирь, в эвакуацию, то все наши вещи -- белье, одежду и
продукты -- несла мама, а папа тащил два огромных кожаных  чемодана, набитых
только диапозитивами или, как говорила мама, "стекляшками".
     318
     Московский полет
     И вот ночью, в вагоне, когда папа спална верхней полке, укрывшись своим
пальто,  он  почувствовал, что кто-то тихонько  дернул  его за сапог. "Вор!"
--решил папа и затаился. Через минуту вор дернул папу за другой сапог и снял
этот сапог на чуть-чуть с папиной ноги. Но папа продолжал делать вид, что он
крепко  спит  и  ничего  не  чувствует.  Он  решил  схватить вора  на  месте
преступления, то  есть тогда,  когда вор окончательно снимет с  него сапоги.
"Он  снимет с меня сапоги, --  думал мой умный папа, -- а  я вскочу и поймаю
его!".  И сколько ни дергал вор за  сапоги --  папа  не просыпался, ждал.  А
когда эти сапоги  оказались сняты  наполовину,  поезд как раз остановился на
какой-то  маленькой  станции.  Тут   вор  схватил  оба  папиных  чемодана  с
диапозитивами   и  потащил  их  из  вагона.   А  папа  спрыгнул  с  полки  в
полуспущенных сапогах  и  запутался  -- ни натянуть  их обратно, ни  стащить
окончательно.  И  пока  он  натягивал  сапоги  на  сбившиеся  портянки,  вор
выпрыгнул из вагона и исчез в ночной сибирской пурге, унося^яжеленные папины
чемоданы. Папа, конечно,  побежал  за ним,  но туг поезд тронулся, мама дико
закричала с подножки, и папа в последнюю минуту, на ходу  запрыгнул в вагон.
Но сколько я  его помню, он до последних своих дней не мог примириться с той
жуткой потерей.  А  я,  еще  мальчишкой, все пытался представить  себе  того
несчастного  вора:  вот, обливаясь потом,  он  тащит  куда-то  в темноту два
трехпудовых папиных чемодана, вот сел и, тяжело дыша и ликуя от предвкушения
дорогой  добычи,  сбил  замок с  чемоданов, открыл  их и...  что он  увидел?
Стекляшки, одни стекляшки! Помню, как все мои школьные годы я  смеялся и над
отцом, и над тем несчастным вором. Но только тут в Ленинграде, на Московском
вокзале,  в  потной очереди за  билетами,  когда я  судорожно сжимал  ногами
чемодан  со своим  фильмом, до менявдруг дошло, как  ужасно,  как фатально я
похож  на своего отца!  Он спасал от  нацистов  свои "живые  картинки", а  я
спасаю  от  коммунистов свои.  Ради двух чемоданов с этими  стекляшками папа
бросил  в  вагоне семью  и в полуспущенных  сапогах  помчался в  ночь,  -- в
сибирскую пургу. А я? Разве не оставил я в Америке дочку,
     319
     разве не могут  вот  сейчас, тут, на вокзале схватить  меня  гэбэшники,
найти  в  моем  чемодане похищенный  у них фильм и  отправить  меня  в ту же
морозную Сибирь?
     Тут как раз  подошла моя очередь к билетной кассе. Держась двумя руками
за стойку, чтоб не оттолкнули меня от кассы прежде, чем я успею рот открыть,
и  оберегая ногами свой бесценный чемодан,  я нырнул  головой  вниз, к узкой
прорези  в толстом  стекле  (почему  окошки касс  всегда, даже на Западе, на
уровне вашего пупа?) и сказал заученное:  -- Зоя Игнатьевна! Здравствуйте, я
от...  И  только  теперь я  увидел  перед собой  совершенно  не женское,  а,
напротив,.жесткое молодое мужское лицо, услышал из-за стекла:
     -- Зоя Игнатьевна здесь уже не работает. Вчера забрали в ОБХСС. А вы ей
кто? От кого?
     И веселые стальные глазки с издевкой посмотрели на  меня оттуда в упор,
как глаза следователя, поймавшего в ловушку очередного преступника.
     --  От Пушкина! --  зло  ответил я  и  позволил толпе отшвырнуть меня в
сторону с моим чемоданом.
     И  только через  несколько минут  уже  внизу,  на первом этаже вокзала,
затерявшись в  толпе  пассажиров  и  радуясь  счастливому  побегу  от  этого
кассира-следователя, я вдруг понял, в какой жуткой ситуации я оказался.
     Как  говорят в  США, here  I am  --  американец без  единого советского
документа,  но  с девятью  коробками  запрещенного  кинофильма в чемодане. В
Ленинграде, посреди вокзала в десять часов вечера. И даже вернуть этот фильм
в  Костину  квартиру  уже невозможно: Костя в  больнице,  его  жена  летит в
Норвегию,  а ключи от его квартиры я  бросил в почтовую  щель  той окованной
сталью  двери.  И  никакой  надежды  купить  билет на  московский  поезд.  А
возвращаться  в  гостиницу  с  этим чемоданом  нельзя,  там полно милиции  и
гэбэшников,  как я докажу им, что не собираюсь выкрасть этот фильм  из СССР?
Так что же мне делать? Господи, что? Барух, Ата, Адонай, Элохэйну...
     320
     Московский полет
     321
     Еврейский  бог услышал  меня -- я  вдруг увидел длинную вывеску "КАМЕРА
ХРАНЕНИЯ РУЧНОГО БАГАЖА". Перед  камерой стояло человек сорок, я пристроился
со своим чемоданом в эту очередь, но предварительно  вытащил из него сумку с
американскими сувенирами. Отстояв в очереди минут десять, я увидел табличку,
которая сообщала, что сутки хранения  одного  чемодана в  камере стоят  пять
копеек. Но именно эта мизерность платы стала моим очередным испытанием. Пять
копеек за хранение единственной в мире копии моего фильма?
     --  Ну! --  небритый  мужик-приемщик требовательно протянул  руку через
низкий, как ступенька, барьер. Я поставил чемодан на  этот барьер,  протянул
ему рубль. --А мелочи нет?--сказал мужик  недовольно.  -- Возьми  рубль!  --
попросил я, считая, что за рубль мой чемодан будет в большей сохранности. --
У  меня  сдачи нету всем с рубля давать! --  Не надо сдачи, возьми  рубль,--
повторил я  негромко.  -- Еще  чо! -- возмутился  он, достал  из-под  стойки
грязную  тарелку  мелочи  и отсчитал  мне  сдачу --  ровно 95 копеек.  Потом
бельевой  прищепкой прицепил  к ручке  моего чемодана картонку с цифрой 311,
выдал  мне  талончик-квитанцию  и  поволок  мой  чемодан  в  глубину  камеры
хранения.  Я почти  с  ужасом смотрел  ему  вслед,  словно от меня  оторвали
ребенка иуводятв сиротныйдом. Господи, подумал  я, а.ведь  этот фильм старше
моей дочки ровно вдвое!..
     И хотя  меня отталкивала от барьера какая-то  тетка с  узлами, а за ней
напирала очередь человек в тридцать, я все стоял  у  приемного окна,  следя,
куда этот мужик несет  мой чемодан. И только убедившись, что он поставил его
на  нижнюю полку,  в гнездо  с цифрой 311, и, успокоившись,  я  пошел искать
кассы для депутатов Верховного Совета и Героев Социалистического Труда.
     Тут  я должен прерваться  для уточнения  стилистических нюансов. Потому
что стандартные глаголы типа "пошел",
     "вышел", "поднялся по лестнице", "стоял в очереди" и  т.п.,  которые на
Западе означают естественное человеческое перемещение в пространстве, -- эти
глаголы наполнены в  СССР  и особенно  на  русских железнодорожных  вокзалах
совершенно иным, куда более  многозначным  содержанием. Я думаю,  что  некое
представление о советской емкости этих глаголов может дать читателю, скажем,
кинохроника  времен  американской  депрессии,  когда  тысячные  толпы  людей
штурмовали банки в надежде спасти свои деньги. Вот если вы представите себе,
что  внутри  этих  остервенелых  толп  вам  нужно  "пойти",  "подняться   по
лестнице",  "подождать",  "пересечь"  и  т.д.,  вы  приблизитесь  к русскому
пониманию  этих глаголов. Касс  для депутатов и героев  труда я  не нашел, а
ведь раньше были,  я  хорошо  помню!  Но зато  я  нашел  зал  с кассами  для
военнослужащих и тут же услышал, что и здесь никаких билетов  на Москву нет,
даже для старших офицеров.
     Положение становилось критическим. Конечно, вспомнил я,  можно уехать в
Москву и без билета -- дать взятку проводнику вагона, и он найдет мне место.
Но  в моей  ситуации ехать в  Москву  без билета  было опасно: при первой же
проверке билетов могут  потребовать  документы,  а  у  меня  при себе только
водительские права штата Массачусетс и в чемодане -- запрещенный кинофильм.
     Я растерянно огляделся.  В противоположной стороне зала,  за стеклянным
окошком с надписью  "Старший дежурный"  сидела пожилая дама партийного вида,
удивительно похожая на золотозубую директоршу московской школы --  такое  же
непроницаемое лицо в броне косметики, хала на голове и развернутые плечи, на
которых к тому  же красовались майорские погоны.  Но  это был мой  последний
шанс,  я рискнул. Нащупав в сумке коробочку косметики я  развязной  походкой
советского киношника подошел к окошку этой майорши.
     -- Добрый вечер, я с "Мосфильма"!  Надеюсь, вы видели  мои фильмы "Юнга
торпедного катера", "Кавказская любовь" и другие. Завтра утром у меня съемка
в Москве, а билета нет. Помогите, сниму в главной роли!322
     Московский полет
     -- Я свои роли уже сыграла, -- сказала она каменным голосом. Я понял по
ее тону, что совать ей косметику нельзя.
     -- Дочку  сниму в главной роли! -- сказал я  в отчаянии.  -- У вас есть
дочка?
     -- Идите в  кассу, сейчас дадут сведения на  проходящий поезд "Мурманск
-- Москва".
     --  Спасибо! -- я, окрыленный, побежал назад,  к кассе, восхищаясь  сам
собой.  Все-таки  в этой стране даже  бабы в  майорских погонах не могут мне
отказать! What a country!
     Описывать  еще  одну  давку --  уже в офицерской  очереди, возбужденной
появлением  билетов, -- не стану, это выше  моих литературных  способностей.
Как написал недавно один советский археолог, человечеству понадобилось сорок
тысяч лет, чтобы от варварства прийти к современной цивилизации, но человеку
нужно всего несколько минут,  чтобы снова стать варваром. Он, этот археолог,
проверил этот тезис доподлинно: он  двадцать лет изучал первобытных людей по
осколкам их посуды и наскальным  рисункам, а потом  наступил 1937 год, и КГБ
бросил  этого археолога в сибирский лагерь, к уголовникам. И там этот ученый
сразу  нашел то, что искал столько лет --  первобытное общество в  полном  и
натуральном объеме: то же деление  на  касты, убийство  стариков и  больных,
вождизм, татуировки, примитивный сленг и т.д.
     Я  могу  подтвердить тезис  этого археолога  еще  одним,  уже  западным
наблюдением. Когда я  приехал в США в 1979 году, в  мире как раз  разразился
первый нефтяной  кризис, арабские страны подняли цены на нефть, сократили ее
добычу.  И  на  всех нью-йоркских бензоколонках стояли  длинные --  минут на
сорок  -- очереди машин  на  заправку.  А  по  вечерам в  программе новостей
регулярно  сообщали  об убийствах, которые в  этих очередях происходят. Даже
американцам, достигшим  пика демократии  и  цивилизации,  нужна  была  всего
сорокаминутная  очередь,  чтобы  спикировать  на сорок  тысяч  лет назад,  в
варварство, к закону ножа, кулака и пистолета.
     И я позволю себе  заметить, что в этом смысле советское  общество более
цивилизованно. Вековая нищета выработала
     323
     здесь целую этику стояния  в  очередях -- этику, при  которой вы можете
толкаться  (и вас  могут толкать),  ругаться  матом  (и  вас могут  ругать),
наступать  соседям на ноги (и вам могут наступать), вы  можете даже пролезть
без очереди, но все это еще не предлог для того, чтобы сосед по очереди  тут
же,  на месте, застрелил вас из  пистолета. Потому я  всегда с ужасом думаю,
что  будет  в  США, если тут вдруг  возникнут очереди не за  бензином, а  за
хлебом? Настоящие очереди,  русские,  человек  эдак в  тысячу, и при этом  в
кармане у каждого -- оружие?
     Слава  Богу,  эта  офицерская  очередь  за  билетами  на  вокзале  была
безоружна. Я пробился (протиснулся, прорвался, протырился) к  кассе, сунул в
окошко коробочку американской косметики и 25 рублей и закричал:
     --  "Мосфильм"!  Старшая к  вам послала!  На  мурманский  поезд!  Утром
съемка! Одно место в спальном вагоне!...
     Я никогда в  жизни  не  видел  такого молниеносного  жеста,  каким  эта
кассирша смахнула коробочку косметики в  сторону, от глаз  толпы, давящей на
кассу. Вслед за этим  она откинулась в своем кресле и сказала куда-то назад,
в глубину офиса.
     -- Валечка, одно место в спальном вагоне для "Мосфильма", очень нужно!
     Ей что-то ответили, и она стала вырезать мне билет, говоря:
     -- Спального нет, извините. Отправляю вас купированным. Возьмите сдачу!
     И она выдала мне билет и  полную, точную  сдачу с двадцатипятирублей. А
очередь советских офицеров нейтрально молчала.
     Когда, сидя на вокзальной скамейке, я  остыл  и пришел в себя от удачи)
часы  показывали  11.10.  До  отхода  моего  поезда  оставался час. Я  вдруг
сообразил, что это  мой последний  час в Ленинграде и что глупо торчать этот
час на зашарканном вокзале, даже если мне вдвойне повезло: я и билет достал,
и место подвернулось на этой скамейке.
     324
     , Московский полет
     325
     Я встал, какая-то молодка с чемоданами тут же птицей спикировала на мое
место, а я  подошел к  камере хранения и заглянул  через  стойку-барьер. Мой
чемодан мирно стоял там  же, в клетке под номером 311. Я успокоился, вышел с
вокзала  и  пошел по Невскому  проспекту. В одиннадцать вечера уже ощущалось
приближение ночи.  Невский  был темно-серым,  но  уличные фонари не  горели.
Какие-то одинокие фигуры шли в этой  зыбкой  серости, пьяный мужик вывалился
из  телефонной  будки,  две  молодые  рослые проститутки торчали под  афишей
испанского фильма "Я та, которую ты ищешь", группа рослых подростков шла мне
навстречу. Они были  похожи на тех, московских, с Савеловского вокзала,  и у
меня  сжался желудок  -- мне показалось, что сейчас мне снова дадут в морду.
Но подростки прошли, не обратив  на меня  внимания.  А ощущение, что  сейчас
будут бить, если не меня, то кого-то рядом, все не исчезало.
     И  только  минут  через   десять,  когда  я   проходил  мимо  памятника
императрице  Екатерине  и зажглись  уличные фонари,  моя душа разжалась. Под
памятником, в  скверике  сидели на  скамейках  и гуляли  по круглой песочной
дорожке дешевые  проститутки -- точно так, как они гуляли здесь в 1955 году,
когда  я  .семнадцатилетним  мальчишкой  приехал  в  Ленинград  поступать  в
университет.  Тогда,  я  помню,  этих  проституток брали  матросы  и морские
офицеры.  Но сейчас ни матросов, ни  офицеров  не  было -- наверно, уплыли в
Тихий океан блокировать 6-й Американский флот. И теперь проститутки скучали.
Конечно, это  были совсем не те  проститутки, которых  я видел  тут тридцать
пять  лет назад, но одеты  они были совершенно так же -- в те же стародавние
платья с подкладными плечиками...
     Думая о прошлом, я спустился в подземный переход и... замер от оторопи:
прямо на меня, в упор смотрели огромные и черные,  как  ствол гаубицы, глаза
моей жены  Лизы. Я даже отшатнулся.  И прочел на  стене подземного перехода:
"РЕТРОСПЕКТИВА: ДИНАСТИЯ РОМАНОВЫХ -- В КИНО.
     В ЛИТЕРАТУРЕ, В ЖИВОПИСИ! ТОЛЬКО ТРИ ДНЯ, В КЛУБЕ ПЕЧАТИ!".
     Внизу  этой  огромной афиши  были  кадры из  кинофильмов  с  портретами
русских  царей  и  цариц в  исполнении знаменитых  актеров  кино: Черкасова,
Самойлова, Соломина, еще кого-то и... Лизы  Строевой! Только тут я вспомнил,
что она  же действительно играла  когда-то в "Царской милости", и именно  за
это ее так дотошно и унизительно шмонали таможенники шереметьевской таможни,
когда увидели в ее багаже такую же киноафишу.
     Оглядываясь  на эту  афишу,  я вышел из  подземного перехода  снова  на
Невский  и  прошел  еще с квартал, думая о  том,  что,  как ни странно, наша
старая жизнь продолжает жить без нас, даже в стране, из которой мы уехали...
     И  я уже решил повернуть  назад, к  вокзалу, ну что  тащиться по серому
Невскому с  его уныло-желтыми  фонарями?!--когда  увидел  густую  толпу  под
колоннадой Казанского собора. Еще один Арбат -- уже в Ленинграде? Я подошел.
В  ночной  полутьме,  действительно  как  на  московском  Арбате,  группы по
тридцать-сорок человек кустились вокруг ораторов. В одной группе шла речь об
идиотской дамбе, которую партийные  власти построили в  ленинградском порту,
чтобы  оградить город от наводнений, а в результате все сбросы канализации и
отходы заводов оказались заперты в ленинградской  бухте  и отравляют  город,
даже Эрмитаж гниет. В другой спорили о шахтерской забастовке. В третьей...
     --Да это  евреи  заварили революцию семнадцатого года, евреи! Из-за них
мы получили коммунистов на свою голову!
     -- Ну при чем тут евреи! Евреи, если хотите знать,  жили до революции в
чертах  оседлости,  как   в  резервациях!  Как  они  могли  "заварить"  вашу
революцию? --  тоненькая  девочка,  ей  старше  восемнадцати  лет,  с серыми
глазами и личиком  с  картин  Боттичелли, стояла  одиноко и  прямо,  как Зоя
Космодемьянская,  среди толпы мужчин и яростно защищала  честь моего народа.
--  Евреи, если хотите знать,  сами пострадали  от советского режима! Больше
других!
     326
     Московский полет
     -- А вы  читали  статью  Шафаревича  "Русофобия"?  Вот,  прочитайте! --
мужчина лет сорока совал ей журнал.
     --Я  знаю это антисемитский журнал!-- девочка  тонкой рукой отталкивала
этот журнал. --Я его не читаю!
     --А  вы  почитайте, почитайте!  Здесь  все  написано! Это евреи  довели
Россию до катастрофы!
     --  Слушайте,  постыдитесь!  --  воскликнула  девочка.  --  Вас  двести
миллионов,  а  нас  только два!  Вам  не стыдно  кричать,  что каких-то  два
миллиона евреев довели вашу великую нацию до катастрофы? Вам не стыдно?!!
     Золотая моя  девочка,  подумал  я!  Что  ты  делаешь  здесь  --  одна в
окружении  этой толпы! Зачем ты  споришь с ними? Что ты им докажешь? Ведь им
так хочется  найти  виноватого, они уже назначили еврейские  погромы  на  14
августа,  через  две  недели! Милая моя, золотая, твое  место не  здесь,  не
здесь, а в Израиле!
     Но я не сказал ей ни слова. А постыдно ретировался, поглядывая на часы.
До отхода моего поезда оставалось 20  минут. Но сколько я ни  махал рукой на
Невском проспекте,  ни  одно такси  не  останавливалось,  и  я,  уже  считая
секунды, вскочил в троллейбус. И огляделся в поисках железного  ящика кассы,
куда, я  помнил, нужно  опустить  пять копеек и оторвать билетик.  Кассы  не
было. Ни впереди салона, ни сзади.
     --  Как  же  платить?  --  вырвалось  у  меня  невольно. Все  пассажиры
повернулись  ко  мне,  и  я вспотел  --  все, влип!  Не знаю, как  платить в
троллейбусе, вот так и горят западные шпионы в СССР -- на ерунде!
     --  А  нужно талоны покупать у  водителя!  Десять талонов  -- пятьдесят
копеек! -- назидательно сказала мне какая-то  женщина.--А за пять-то  копеек
не проедешь!
     В  скрещении  осуждающих  взглядов, как  вражеский  самолет,  пойманный
прожекторами в блокадном ленинградском небе, я прошел по проходу к водителю,
хватаясь за  спасительную  мысль выдать себя  за приезжего  из Баку  или  из
Хабаровска. Протянул водителю 50 копеек: -- Талоны, пожалуйста.
     327
     --Нету талонов,  -- ответил он через плечо, гоня троллейбус по Невскому
в сторону Московского вокзала. --А как же платить?
     Он не удостоил меня ответом, и я проехал до вокзала даром.

        29
     И вот поезд "Мурманск -- Москва", вагон 9, купированный -- четыре полки
в  купе.  Я  сижу  на  нижней полке,  а  рядом,  за  столиком  у  окна,  два
офицера-танкиста --  сорокалетний майор  и  старлей  лет двадцати трех. Едят
пирожки с капустой, запивают пивом и балагурят "за Афганистан":
     --Уходили -- были герои, там воевали -- были герои, а вернулись --  шиш
без масла, никому не нужны! -- горько говорил майор.
     --Из  нашего выпуска  шестеро  там  остались--в Канда-гаре,  --  сказал
старлей. -- Но лучше бы они  в  Чернобыле погибли, я так считаю, хотя  бы на
своей земле и за своих. Может, спасли бы кого...
     Я сижу, как на иголках, потный и жду. Через  минуту  тронется поезд. То
есть если меня вели ленинградские  'гэ-бэшники  и  собираются арестовать, то
это случится сейчас, как только тронется поезд. Как только тронется поезд, я
уже официально становлюсь нарушителем, это ясно. Вся делегация в Ленинграде,
а я,  иностранец, нелегально покинул город. И в чемодане у меня  запрещенный
фильм. Может, я везу его в американское посольство, может, резиденту ЦРУ или
корреспонденту    "Нью-Йорк    тайме"    Биллу   Келлеру...    .    --Хотите
пирожок?--говорит мне майор. -- Нет,  спасибо, --  выдавливаю я,  мой  голос
сух, как наждачная бумага.
     -- Почему? --  обижается он. --  Это домашние пирожки, попробуйте, жена
пекла.
     -- Спасибо, я сыт. Вот если бы пива глоток, горло промочить...
     328
     Московский полет
     329
     Пять   лет  назад  в   романе   "Атака  на   Швецию"  я  вернул  своего
выдуманногогероя,  русского   эмигранта,  из  Америки  в  СССР,   лишил  его
американских документов  и заставил  скитаться по  России,  меняя  поезда  и
выдавая  себя  за русского.  Теперь  я  сам оказалсяв роди персонажа  своего
романа. И  пока все сходилось: страхи, серые, вонючие  вокзалы, пиво в купе,
пирожки с капустой.
     Я взглянул на часы--  истекали  последние  секунды, но в коридоре тихо,
никто не идет меня арестовывать. Сейчас поедем.
     И вдруг -- топот ног, лязганье дверей купе, громкие мужские выкрики:
     -- Тут нету! Дальше! Смотри следующее  купе! Я поперхнулся пивом, и мой
желудок, похолодев, упал в колени.
     А из  коридора  -- все  ближе! -- грохот шагов и крики: -- И тут нет!..
Проверь следующее купе!.. Коля, поезд пошел! Быстрей!..
     Я оцепенел  -- я понял,  что сейчас стальные наручники  защелкнутся  на
моих руках...
     ...Черная пантера прыгнула мне на грудь,  ее когти впились мне в ребра,
и кровь брызнула из моих ран. А когда я оторвал эту кошку-пантеру от  себя и
проснулся, Лиза -- в ночном халате -- стояла возле моей кровати.
     -- В  чем дело? --  удивился я, потому что она никогда не приходила  по
ночам в мою спальню.
     -- Ты Причал во сне, я тебя разбудила, -- сказала Лиза. -- Тебе  что-то
снилось? --Ничего... Она повернулась и утла, закрыв за собой дверь...
     Тут поезд тронулся," окном купе поплыл вокзальный перрон.
     И вдруг из коридора -- совсем рядом -- послышалось по-1НГЛИЙСКЙ:
     -- O'kay, we have to go! You'll find it [Ладно, мы должны идти. Найдете
сами]!..--и снова по-русски:--Коля, быстрей!
     За дверью,  у  которой я сидел, прогремели мужские шаги. Они прогремели
мимо, к выходу из вагона. И тут  же,  за окном вагона, на перроне, я  увидел
две мужские фигуры, исчезающие в темноте платформы.
     Я, ни жив ни мертв,  осторожно  выглянул из купе  и увидел  в  коридоре
молодую красивую блондинку лет 25-ти.
     Держа в руке явно не советский кожаный баул, она растерянно озиралась и
беспомощно лепетала по-английски:
     --Where  is my seat? Where is my seat? Does  anybody  speak English? Or
French? Oh,  God, help me, please [Где же мое  место? Кто-нибудь говорит тут
по-английски? Или по-французски? О Боже, помоги мне]!
     И тут я сразу понял, какой  я  дерьмовый  писатель.  Все,  что в романе
"Атака на Швецию" я выдумал про эмигранта,  вернувшегося в  СССР, --  потные
очереди в кассовых залах, пиво и пирбжки с капустой в купе -- все это плоско
и  банально   по  сравнению  с  этой  голливудской  ситуацией:  единственный
пассажир,  который  понимает  по-английски  и  может помочь  этой  роскошной
блондинке  найти  ее  место,--я,  американский  шпион. Но  если  я  заговорю
по-английски, я выдам себя. Ведь так не  бывает в жизни,  так не бывает, это
нереально:  роскошная блондинка-иностранка в русском  вагоне ищет свое место
как  раз  рядом со мной! Это  провокация, это  ловушка, чтобы втянуть меня в
разговор по-английски и разоблачить!
     Но  у  этой  блондинки такой растерянный  вид!  А поезд идет, поезд уже
идет, вытягивается из Ленинграда!  И двое ее провожающих  остались далеко на
перроне... К чертям! -- говорю я себе и  выхожу в коридор: -- Сап I help you
[Я могу вам помочь]?
     Через  двадцать  минут  мы  сидим  с  ней  в  пустом  и   уже  закрытом
вагоне-ресторане  (за три магнитофонные кассеты  можно  в  СССР открыть даже
закрытый ресторан). Полин оказалась  француженкой, готовит издание каталогов
Эрмитажа в
     330
     Московский полет
     Париже, Лондоне и Нью-Йорке  и завтра улетает домой, мечтая на прощанье
погулять по  Красной площади. А я не  могу  сказать ей, что я американец,  и
назначить свидание в Париже или Нью-Йорке -- рядом  с нами  постоянно торчит
сторож  вагона-ресторана,  он  в  упор  пялится  на  нас  своими любопытными
глазами, ему дико интересно  слушать нерусскую речь.  Да и я еще не верю  до
конца  в то, что  это не  ловушка,  и продолжаю постыдно играть самого  себя
двенадцатилетней  давности  --  советского  кинорежиссера.  Хотя  в   Париже
опубликовано четыре моих романа.
     И так мы  говорим ни  о  чем до двух часов ночи,  пьем минеральную воду
"Боржоми" и обмениваемся адресами.--  Полин дает мне свой парижский адрес, а
я ей, как последний лгун, -- свой бывший московский.
     А  утром в 7.20 поезд приходить Москву, я везу Полин в такси на Красную
площадь, говорю "Бон вояж!" и приказываю водителю:
     --А  теперь на юго-восток. Вторая Кабельная, дом 28. За скорость  плачу
вдвойне.
     331



        ЧАСТЬ ПЯТАЯ
     30
     Был   жаркий  июль,  я  жил  под  Москвой,  в  Доме  творчества   Союза
кинематографистов.  Тогда это было нечто вроде элитного санатория, попасть в
который могли только киносценаристы, режиссеры,  операторы и художники кино.
Говорят,   что  этот   Дом  творчества  --   большой  двухэтажный   особняк,
сохранившийся  с дореволюционных времен, и парк над Клязьмой- рекой--подарил
советским кинематографистам лично товарищ Сталин в 1936 году. Сталин считал,
что здесь, в  лесной тишине и немыслимом  по  советским  стандартам комфорте
(коттеджи,   столовая,   кинозал,  биллирдная   и   библиотека),   советские
кинематографисты  будут создавать новые шедевры социалистического  реализма,
которые еще больше прославят советский строй.
     Я представляю читателю полную свободу для фантазий  на тему, что именно
происходило  в этом легендарном Доме творчества с  1936 по 1967 год, то есть
до того, как  я  попал  туда впервые. С 1967 по  1978 я жил там регулярно по
нескольку  месяцев в году и, попав на Запад, все собирался написать  книгу о
советских кинозвездах,  которые были моими соседями, партнерами по биллиарду
и  собутыльниками в  шумных  и  тихих ночных  выпивках.  В  доносах, которые
приходили  потом  в  правление  Союза  кинематографистов,  милицию и  райком
партии,  эти вечеринки почему-то назывались "оргиями".  Но с  годами  и  эта
книга-блондинка ушла от меня в зыбкую перспективу прошлого, оставив в памяти
только несколько эпизодов, не имеющих к оргиям никакого отношения, и  тем не
менее сияющих, как "живые картинки" в "волшебном фонаре" моего отца.
     332
     Московский полет
     333
     Представьте  себе  теплый июльский  день,  чистый  лесной  подмосковный
воздух, старый и  запущенный  парк  с узкими дорожками  и небольшой, на  три
комнатки и веранду,  коттедж  на берегу узкой Клязьмы. На  залитой  закатным
солнцем  веранде  сидит  на  корточках молодой  советский кинорежиссер Вадим
Плоткин  и,  громко  ругаясь  матом,  кормит крохотных  птенцов-воронят. Две
недели назад, после сильной летней грозы, я услышал за окном своего коттеджа
вороний крик-- и не просто громкий, а какой-то  истошный, надрывный. Я вышел
из коттеджа и увидел, что по  высокой  мокрой траве медленно,  как в рапиде,
крадется  к старому  дубу матерый  кот Василий,  проживающий в столовой Дома
творчества. А на кота, прямо ему на голову, с  дикими  криками  пикируют две
вороны, тут же взлетают, возвращаются и пикируют снова, крича. Но кот словно
не  видит их и не  слышит.  Плавно  поднимая бесшумные лапы и вытянув вперед
свою  тигриную  голову, он целенаправленно идет по росистой траве. "Птенцы!"
-- понял я и  поспешил  наперерез Василию. Он  увидел меня и сел, делая вид,
что ничего плохого не имел в виду. Я прошел  вперед и увидел в траве воронье
гнездо, которое ветер сорвал с высокого старого дуба. Рядом с гнездом лежали
два  крохотных  вороненка,  разметав  по земле свои бессильные  крылышки.  Я
нагнулся, взял их на  руки и... Господи,  что тут началось! Взрослые вороны,
которые  только  что  спасли своих  детей  от  кота, ринулись  на  меня. Они
подлетали прямо к  моему лицу, широко распахивали клювы и орали свои вороньи
проклятья.  А когда  я понес спасенных  воронятвкоттедж,они стали пикировать
мне наголову, роняя в меня маленькие  бомбочки сухих веток и еловых шишек  Я
разозлился:
     -- Нате! Возьмите! -- сказал я и протянул им воронят. Но они,  конечно,
не могли поднять воронят на своих крыльях, а птенцы  были еще слишком  малы,
чтобы летать. Да что там  летать!  Оказалось, что они  и  кушать-то сами  не
могут! Я поселил их на веранде коттеджа, положил перед ними блюдце с водой и
второе блюдце с накрошенным хлебом и
     мелкими кусочками котлеты, но они,  два  черненьких, как угли, комочка,
тупо  сидели  в  углу и  бессмысленно  зырились  на  мир  своими  крохотными
бусинками глаз. Так прошел день и два дня -- мои  воронята не притронулись к
еде. А  их  отчаянные родителидежурили на деревьях  возле  моего коттеджа и,
стоило  мне выйти из него, атаковали  меня  с истошными  криками и очередным
шквалом шишек и сухих сучков.
     На третий день  я  понял, что  если не  накормлю  воронят  силком,  они
сдохнут.  Я присел  перед  ними на корточки,  двумя  пальцами взял  в щепоть
кусочек хлеба, а третьим, указательным, стал  бить  одного из них по клю-ву,
приговаривая: --  Открой  клюв, негодяй! Открой,  твою мать!  Через какое-то
время этот крохотный  вороненок  все-таки  разозлился  и  открыл клюв, чтобы
тяпнуть меня  за палец. И в тот же миг я опустил хлеб в его красное и узкое,
как наперсток, горло.
     Так я научился  кормить воронят.  Я  бил их пальцем  по  клювам, громко
ругал русским матом  и опускал в  их красные глотки  кусочки хлеба, котлеты,
сыра.
     И  в  тот  теплый  июльский  день я был как раз  в самом  разгаре  этой
"творческой" работы,  когда услышал  у себя за спиной Анин смех  и слова: --
Собака! Тебе не стыдно бить животных? Я оглянулся.
     Аня  стояла в  двери веранды,  слизывала языком шоколадное  "эскимо", а
закатное  солнце,  слепя  мне  глаза,  пушилось  в  ее  льняных   волосах  и
пронизывало ее  легко и короткое летнее платье. Это был Куинджи, Коро, Мане,
Дега  --  только они,  вчетвером, могли  бы написать  такую  картину, полную
солнца, лесной тишины, неги и трепета.
     -- Заткнись, -- сказал я Ане через плечо. -- Лучше дай кусочек шоколада
для вороненка.
     Она отломила  от  мороженного  пластинку шоколада  и  протянула  мне. Я
разломил пластинку на два маленьких, как ноготь, кусочка и опустил шоколад в
глотки  моих уже  чуть  подросших воронят. И в тот же миг -- буквально!--они
оба уронили головы и уснули.
     334
     Московский полет
     335
     - Негодяйка,  ты отравила моих воронят! --закричал я и  поцеловал Аню в
холодные и сладкие от мороженого губы.
     Нужно  ли  объяснять, почему в ту ночь я забыл  закрыть наружную  дверь
коттеджа?
     И  нужно  ли говорить,  что мы с  Аней  уснули  только  под утро, перед
рассветом?
     Но буквально через полчаса нас разбудилкрик за окном: --Кар-р-р!
     Я  не хотел открывать  глаза, но крик  повторился  -- требовательный  и
громкий: --Кар-р-р!!!
     Я отвернулся к стенке, а Аня поднялась с кровати и выглянула в окно. --
Кар-р-р!!! -- сказали  там в третий раз. Она тронула  меня  за  плечо: --Это
тебя.
     --  Меня ???  -- проворчал я со сна.встал  и подошел к окну. Солнце уже
ярко лупило сквозь листву деревьев.
     Прямо под окном, на цветочной клумбе, сидели два моих вороненка.
     -- Кар-р-р! -- радостно сказали они, увидев мое заспанное и недовольное
лицо. Затем взлетели на нижнюю ветку  ближайшей сосны, нагнули головы набок,
посмотрели на меня сверху вниз и сказали снова: -- Карр!
     И, трепыхнув крыльями, перелетели на высокую ветку, а оттуда...
     Дальше я их  не видел, потому что  восходящее солнце  било мне  прямо в
глаза. Но я слышал, как они, улетая все дальше, кричали мне издали: --Кар!..
Кар!..
     --Это  они с тобой попрощались,--сказала мне Аня.  -- Ну да? Интересно,
как ты догадалась? -- сказал я и толкнул ее в кровать.
     Если Бог позволит мне  перед смертью вспомнить хотя бы несколько "живых
картинок" из того "волшебного фонаря",
     который называется Жизнь, я вспомню Аню, стоящую с мороженым в руках на
фоне закатного солнца в двери болшевского коттеджа.


        31
     Теперь  я ехал  в свое прошлое.  По пыльному шоссе Энтузиастов,  сквозь
смрад выхлопных газов  грузовиков, автобусов и  легковых машин. Был вторник,
первое  августа, начало  очередной рабочей недели.  И  здесь, в стороне  .от
центра, Москва еще больше напоминала мне Ближний Восток. Но уже  не Израиль,
а  Бейрут,  что  ли?  Пыль,  жара, разбитые  мостовые,  дома  с обвалившейся
штукатуркой, рев  грузовиков  с  деревянными,  как во  время второй  мировой
войны,  кузовами.  Но это  была  Москва  1989  года.  По радио звучал  голос
Горбачева, он выступал на сессии Верховного Совета:
     --  Раньше   нас  абсолютно   устраивала  тенденция  перекладывать  всю
ответственность  за  сложившуюся ситуацию  из  центра  на  места,  а  оттуда
по-иждивенчески  валить  все  на  центр.  Вместе  с  тем  последние  события
показали, что многие местные органы ждут, когда будет принят  новый закон. С
учетом того, что им сейчас надо больше заниматься хозяйством, брать на  свои
плечи  ответственность  в  практическом   плане,  в  том,  чем  сейчас  пока
оперативно занимаются партийные органы...
     -- Болтун! --  прокомментировал водитель такси.  Я промолчал. Два  года
назад,  собирая материал для  своей последней  книги, я  прочел  и прослушал
десятки  стенограмм  и   магнитофонных  записей   выступлений  Горбачева   в
Норильске,  Красноярске,  Мурманске,   Владивостоке  и  других  городах.   И
обнаружил,  что  эти   выступления  на  90  процентов  состоят  из  занудной
консервативно-партийной  демагогии,   неотличимой  от  речей   Лигачева  или
передовых   статей  "Правды"  десятилетней  давности.  Словно  сидит  внутри
Горбачева  чучело старого,  малограмотного и косноязычного коммунистического
сыча, набитое, как опилками, речами Суслова,
     336
     Московский полет
     337
     Брежнева,  Андропова, -- сидит и вещает  с трибун голосом Горбачева.  И
только тогда, когда этот сыч забудется, заснет или не найдет в своей пыльной
башке  опилки  коммунистических цитат,  только  тогда, неожиданно,  в  диком
контрасте со всем остальным  текстом, вдруг прорываются слова и мысли самого
Горбачева. Живые слова и живые мысли...
     -- Остается  еще  один  вопрос, --  сказал по радио Горбачев. -- О том,
чтобы  на  воинов-афганцев  распространить  льготы,  которые  мы  относим  к
участникам  Великой   Отечественной  войны,  и,  в  частности,  по  вопросам
медикаментов и проезда в транспорте...
     -- Ну-ну!  -- нетерпеливо  пригнулся к "Спидоле" водитель Ему было  лет
тридцать, и он вполне мог служить в Афганистане. А  старенький радиоприемник
"Спидола" лежал перед ним на  панели рулевого управления, привинченный к ней
самодельными металлическими скобами.
     -- Прежде, чем  принимать  решения, --  продолжал Горбачев,--думаю,  мы
должны  товарищам  афганцам,  которые  здесь  выступили,  сказать  от  имени
Верховного Совета, что их постановка вопроса является правильной...
     -- Да не тяни резину! -- сказал мой шофер. --Будут льготы иль нет?
     -- Они выполняли свой долг, -- сказал Горбачев. -- Все, что им поручено
было  государством,  страной,  они  делали честно.  Здесь нет  предмета  для
дискуссий. Поэтому этот вопрос уже ясен...
     --  Еще бы! Конечно, ясен!  -- согласился шофер.  --  Теперь вернемся к
Закону,  -- сказал Горбачев.  -- Думаю,  что в силу  остроты и специфичности
проблемы  со льготами для воинов-афганцев мы поможем  нашему  правительству,
изыскать  возможность включить в ее  решение новые источники финансирования,
чтобы с 1 -го января решить этот вопрос...
     -- Тьфу, е- мое! -- выругался шофер. -- Вечно он так! Схватит за яйца и
тянет! Ни то, ни се... Вот ваша Вторая Кабельная. Какой вам номер дома?
     -- Где  Кабельная?  -- спросил я, похолодев.  Потому что и  сам  увидел
табличку на угловом доме: "Вторая Кабельная". Но  той, старой, Аниной Второй
Кабельной  улицы  тут  не  было!  Не  было  желтых послевоенных  двухэтажных
домов-коробок,   окруженных  старыми   липами.  На  их  месте   стояли   две
башни-двенадцатиэтажки  -- точно  такие, как на  Бескудниковском бульваре. А
рядом с ними, как раз на месте  Дома  номер 28, в  котором жила Анина  мама,
была пыльная пустота обнесенная рыжим строительным забором.
     -- Ну? -- нетерпеливо сказал шофер. -- Вам какой дом-то?
     Я вышел из машины и подошел к этому забору.  Сквозь его щели был  виден
глубокий и  пышный котлован. На  дне  котлована  рабочие  в касках  собирали
подъемный кран...


        32
     --  У Андрея  Сергеевича совещание,-- сказала секретарша. Она сидела  в
просторной  приемной  возле двери в кабинет  Андрея Смирнова, нового первого
секретаря Союза  кинематографистов.  И  всем своим видом и тоном давала  мне
понять, что в кабинет Смирнова меня не пустят.
     Но я сел в кресло у стены и поставил у ног свой  чемодан с фильмом. Мне
некуда было  идти --  только Смирнову  я  мог доверить  сейчас  свой  фильм.
Шестнадцать  лет  назад в  тот  самый  болшевский коттедж,  где я  держал на
веранде  своих воронят,  приехал сын  Хрущева  Сергей. Он  проехал  к Андрею
Смирнову,   моему  соседу  по  коттеджу,  и  отдал  ему   на  редактирование
воспоминания своего отца -- Толстую, килограммов на  восемь, рукопись. Тогда
эти  воспоминания  существовали  только в  двух  машинописных копиях  и  КГБ
охотился   за  ними,  как  за  секретом  атомной   бомбы.  Конечно,  гэбисты
круглосуточно  следили за Сергеем Хрущевым  и буквально назавтра  после  его
визита в Болшево вызвали Смирнова в свой главный офис, на Лубянку. Но Андрей
"и понятия
     338
     Московский полет
     не  имел ни о каких мемуарах". А через месяц или два эти  мемуары  были
опубликованы на Западе, в журнале "Times". Поэтому я считал кабинет Смирнова
самым надежным местом для моего фильма и не собирался никуда уходить из этой
приемной.
     Секретарша посмотрела на мой чемодан,  потом на  меня. Вид у меня после
поезда был далеко не свежий.
     -- Смирнов  сегодня не принимает, -- произнесла  она  сухо, недовольная
моей  наглостью.  --Приемные дни  --  понедельник и  четверг.-- Ничего, меня
примет,-- сказал я. --Актовы?
     --  Моя фамилия  Плоткин. Вадим  Плоткин.  Она переглянулась  со второй
секретаршей и референтом, которые сидели  за  своими  столами у окна.  Но те
только пожали  плечами  --  для них моя  фамилия  тоже  была  пустым звуком.
Секретарша повернулась ко мне,
     -- Совещание у  Смирнова будет до  двух, а потом Андрей Сергеевич сразу
уедет на съемки,
     Я  мысленно  усмехнулся.  Как поразительно ничего не меняется в датском
королевстве!  Вы можете заменить  Сталина Хрущевым, Хрущева  -- Брежневым, а
Брежнева  --  Андроповым  или  Горбачевым, но  если  в их приемной сидят две
секретарши  и референт, то для простого  посетителя никакой смены  власти не
произошло.  Потому  что для простого посетителя  именно вот  эта  секретарша
--вся власть.  Она может пропустить  вас к Нему сию минуту пли  через час, а
может не  пропустить  Никогда. И  --  точка.  Я думаю, что даже при  Сталине
власть его личного  секретаря  Поскребышева  была ничуть не меньшей (если не
большей!),  чем  сталинская.  А  затем,   уже  в  наши  дни,  эта  верховно-
секретарская   власть  получила  и   легальный   статус:  главой  советского
государства стал именно секретарь --  Генеральный секретарь Коммунистической
партии. И эта легализация секретарской власти интернациональна, в США звание
секретаря носит третье лицо  в правительстве -- Secretary  of State, а в ООН
-- первое, Генеральный секретарь ООН...
     339
     Я достал  сигареты и вышел в коридор покурить  и позвонить  Ельцину  по
поводу интервью.  Но чемодан  оставил  в  приемной  как знак того,  что я не
отступлю. Конечно, десять или пятнадцать лет назад я не был бы так  нахален.
Десять   лет  назад  первым   секретарем  Союза  кинематографистов  был  Лев
Кулиджанов,  член ЦК КПСС. За те годы,  что я проработал в кино, я  встречал
Кулиджанова  десятки  раз,  но  ни  разу не видел его глаз -- он никогда  не
смотрел вам в глаза, а  всегда  проходил мимо  хмурый  и озабоченный "делами
высокой государственной важности". Даже  в болшевском Доме творчества, когда
Кулиджанов шел по коридору в мужской  туалет, у него было такое лицо, словно
он  спешил   на  доклад  к  Брежневу   и  его   нельзя   отвлекать  от  этой
государственной  сосредоточенности.  А попасть  к  нему на  прием  --  через
тройной кордон секретарш и референтов -- об этом нельзя было и помыслить!
     Но  теперь в кулиджановском кабинете, в кресле  первого секретаря Союза
киношников  сидел  Андрюша Смирнов -- мой бывший  приятель и собутыльник  по
болшевским  "оргиям",  а  главное,   самый   большой   (после   моего  отца)
антисоветчик  и антикоммунист, какого я встречал в  своей жизни. Плюс самый,
намой  взгляд,  русский интеллигент в  настоящем,  дореволюционном понимании
этого  слова. В  своем  первом, еще  студенческом фильме Андрей  за двадцать
минут  экранного времени  сказал столько правды об  Октябрьской  революции и
большевиках,  что этот  фильм  тут же  запретили. А его вторым  фильмом  был
знаменитый в СССР "Белорусский  вокзал" -- смешная и трогательная  история о
пяти ветеранах  второй  мировой  войны,  которые  после двадцати лет разлуки
встречаются на  кладбище,  на  похоронах своего  фронтового  друга,  а затем
проводят  вместе  целый день. И за  этот день они снова  превращаются в один
взвод, спаянный мужской дружбой и ожившими воспоминаниями четырех лет войны.
     Этот фильм пользовался в СССР оглушительным  успехом.  Даже  Брежнев --
наш "главный  ветеран войны"-- раз десять смотрел эту ленту у себя  на даче,
каждый раз сентиментально
     340
     МоскопсяК шиет
     плакал  во  время  просмотра  и  велел  показать  картину  на  открытии
очередного съезда КПСС, который как раз случшая в то лето.  Практически этот
показ  гарантировал  авторш фильма  если не  Ленинскую)  то  Государственную
премию  СССР. И все шло  именно  к этому  -- предоставляя  карпну  делегатам
съезда, ведущий так и сказал:
     --Дорогие товарищи! Специально к  нашему  съезду  молодой  кинорежиссер
Андрей Смирнов  сделал  фильм  о вас--о поколении  ветеранов войны,  которые
принесли миру свободу от фашизма! Я уверен, что этот фильм ждет долгая жизни
и самая высокая оценка партии и народа! Предоставляю слово Андрею Смирнову.
     Тут на  сцену  вышел 28-летний Смирнов.  Перед  HI" в красных бархатных
креслах нового и роскошного Кремлевского Дворца съездов сидела вся власть --
все до единого 230 членов партийной элиты, от  Брежнева и Андропова в  лояах
до  министров  и  маршалов в партере и секретарей  провинциальных обкомов  в
амфитеатре. 2 300 человек, которых Андрей во  время наших болшевских выпивок
никогда де называл иначе,  как "хунта". Потому что  именно этой хунте в СССР
принадлежит все: все леса, все  реки, все заводы, все фабрики,  все колхозы,
все  магазины, все города, все седа, все школы, все газеты, вся армия,  весь
флот,  вся  авиация,  все  атомное  оружие  и все  население  страны  -- 250
миллионов  человек!  Плюс, практически, Польша, Чехословакия,  ЦР, Болгария,
Венгрия, Монголия и Куба. За всю историю человечества не было людей богаче и
сильней,  чем эти 2 300 членов партийной хунты, которые сидели сейчас в зале
перед 2-летним  Андреем Смирновым и которых он ненавидел всеш  фибрами своей
души. Он сказал:
     --Только  что ведущий  допустил небольшую неточностъ, которую  я должен
исправить. Он сказал,  что я сделал этот  фильм специально к вашему  съезду.
Это  неправда.  Это  ваш съезд случайно  совпал с тем,  что я закончил  свой
фильм. Вот, собственно, и все, что я могу вам сказать. А теперь --слово
     341
     экрану.  И  --  ушел со сцены, похоронив своим дерзким  выступлением не
только  Ленинскую,  но  и Государственную  премию. И заодно  получив себе во
враги 2 300 членов партийной элиты СССР -- всех до единого.
     А третьим фильмом  Смирнова был  фильм "Осень"--нечто  вроде "Мужчины и
женщины",  только на  советский или,  точнее, на  русский  лад.  Двое бывших
влюбленных,  надолго разлученных судьбой, случайно  встречаются на  улице, и
прежняя, юношеская любовь вспыхивает между ними неожиданно, как летучая рыба
выскакивает из морской глади.  Бросив все--и семьи, и работу,  -- они тут же
садятся на  поезд, уезжают  в деревню  и снимают там  комнату с единственной
целью --  заниматься  любовью. Послать к черту  весь  мир, все это  бредовое
построение коммунизма и заниматься любовью, только любовью и больше ничем --
вот их  идея фикс. Но  будничная жизнь колхозной деревни лезет к ним  сквозь
закрытые двери и окна, а распад и деградация русской нации в глубинке страны
потрясают их  молодые души. Кажется, я до сих пор помню  во всех  деталях ту
кульминационную сцену в фильме, когда герой --  молодой русский интеллигент,
копия самого Андрея Смирнова --  приходит в деревенскую пивную и видит перед
собой  лицо своего народа: пьяные, дебильные, мокрогубые лица алкоголиков со
злыми щелочками крестьянских глаз. Отболи и полного бессилия изменить что-то
в судьбе  этого народа герой напивается вместе с ними до такого же скотского
состояния...
     Я не знаю, каким чудом этот фильм проскочил цензуру, но я хорошо помню,
что Министр кинематографии сказал Смирнову:
     -- Мы даем вам деньги не для того, чтобы вы делали такие фильмы!
     --  Это не  ваши  деньги,  -- ответил  ему Смирнов. Ровно  через  год я
повторю Павлашу эту смирновскую реплику, он  поймет, что она стала крылатой,
как пословица, и вышвырнет меня из кинематографа. И  со  Смирновым случилось
то же самое: негласным приказом министра его лишили

        342
     Московский подет
     работы, и ни  один кинотеатр не имел права демонстрировать его "Осень".
А когда где-нибудь на задворках Москвы какой-нибудь  фабричный клуб все-таки
анонсировал  один  или  два  сеанса   "Осени"  (и  вся  студенческая  Москва
съезжалась  туда,  чтобы посмотреть картину),  то  за  час  до  сеанса  сюда
являлись гэбисты, срывали афиши фильма и запрещали просмотр. Примерно  через
год у Смирнова кончились все  сбережения. По  уши в  долгах,  он слонялся по
киностудиям,  а  приходя домой, где  его  ждали жена и  двое детей,  еще  на
лестнице говорил мне в сердцах:
     -- Черт  возьми,  опять этот запах бедности  -- запах жареной трески! И
так  продолжалось не один год!.. В 1986  году, после  провозглашения в  СССР
гласности, я , листал в Toronto Public Library  московскую молодежную газету
и  прочел в  ней рассказ молодого  журналиста о  том,  как он разыскал адрес
когда-то знаменитого режиссера Андрея Смирнова,  приехал по  этому адресу  и
постучал  в дверь.  Ему  открыл высокий, худой  мужчина с большой каштановой
бородой и печально-усталыми глазами. "Что вам угодно?" -- "Я хотел  бы взять
у вас интервью по поводу гласности и тех перемен, которые у нас происходят".
--  "  Молодой  человек,  -- сказал  Смирнов, -- неужели вы думаете, что эту
систему можно изменить?". И закрыл дверь.
     А  буквально  через  несколько дней  после  этого  разговора  советские
кинематографисты  устроили первый в СССР бунт гласности, свергли Кулиджанова
и всех других руководителей своего Союза, назначенных Кремлем,  и выбрали  в
руководство  киношников моего поколения, в том числе  --  Андрея Смирнова. И
теперь я третий час сидел в его приемной и курил в коридоре,  вспоминая наши
выпивки в Болшево, разговоры о советской власти и многое  другое, о чем я не
мог сказать этим двум секретаршам и референту.
     Правда,  в  начале  третьего  часа  я  углядел  на  столе  у  референта
телефонную  книгу Москвы  и  выпросил  ее  на  несколько  минут. Книга  была
прошлогодняя, но ни Муравиной
     343
     А.П., то есть Ани, ни Муравиной В.А.--Аниноймамы--в ней не значилось. И
вообще,  среди  двадцати шести Мура-виных не было  ни  одной, проживающей по
Второй Кабельной, 28:  Я вздохнул.  Анина мама либо умерла, либо переехала в
квартиру без телефона. Причем первое, к сожалению, было более вероятно...
     -- Я думаю, вы зря ждете, --  сказала мне секретарша Смирнова, поглядев
на часы. -- Андрей Сергеевич заказал  машину, у него через пять минут съемка
на  "Мосфильме".  -- А  кто у  него в  кабинете? --  Секретари Союза.  --Кто
именно?
     -- Виктор Мережко, Вадим Абдрашитов, Сергей Соловьев, Эдуард Акопов, --
перечислила она моих давних приятелей.
     Я отложил телефонную книгу, достал из кармана блокнот и написал:
     "Андрей, я тут сижу в приемной уже три часа! В.Плоткин". Сложив записку
вчетверо, я протянул ее секретарше:
     -- Пожалуйста, отнесите ему.
     Она с сомнением взяла записку. И только тот факт, что я упорно просидел
тут три часа и, следовательно) не уйду, пока она не передаст записку,-- это,
я думаю, заставило ее нырнуть за высокую дубовую дверь, в  кабинет Андрея. А
через полминуты она уже широко открыла эту дверь и сказала мне с порога:
     -- Пожалуйста! Заходите.
     Я поднял чемодан и вошел в кабинет. Теперь, когда я внес этот чемодан в
кабинет Андрея, я уже мог не бояться КГБ.
     Новые секретари Союза кинематографистов  -- те с  кем я когда-то учился
во ВГИКе  пьянствовал в  Болшево или  без копейки денег шлялся по  коридорам
киностудий, --  сидели тут  за  низким  столиком и пили кофе.  Мы  обнялись.
Андрей  облапил  меня  с высоты своего роста и уколол  бородой. На  нем были
застиранные джинсы и линялая майка.
     -- Садись, -- сказал он. -- Кофе будешь пить?
     344
     Московский полет
     Я молча сдвинул со столика их  пустые  кофейные чашки, поставил на этот
столик свой чемодан и стал открывать замки.
     -- Старик, мы тут не  пьем! -- испуганно сказал Смирнов, полагая, что я
сейчас выставлю я на стол бутылки водки или виски.
     Я открыл  чемодан. В нем лежали алюминиевые коробки  с наклейками "Зима
бесконечна".
     -- Фью-фить!  -- присвистнул кто-то из них, секретарей Союза. -- Ни фуя
себе! А мы тут гадали, что послать на Каннский фестиваль!


        33
     Конечно, в  предыдущей главе  я сделал большую ошибку. По всем  законам
драматургии, которым обучали нас в киноинституте, я не имею права обрывать в
середине книги  интригу  со спасением  фильма.  Я обязан тянуть эту линию до
конца романа, пройти со своим чемоданом через цепь смертельных приключений и
только в последней главе  выскользнуть из  гэбэшной облавы и --  полуживой и
истекающий  кровью -- внести  этот чемодан  в кабинет Смирнова.  А затем  --
хэппи-энд:  Каннский  кинофестиваль  и   прочая   счастливая   мура  в  духе
голливудских сюжетов.
     Думаю, что, когда эта рукопись попадет к издателю, обязательно найдется
редактор,  который посоветует мне  "поработать  ^ад  книгой  именно  в таком
направлении". Но я заранее даю слово и  себе, и  читателю немедленно послать
этого редактора по широко известному в России адресу. Во-первых, потому, что
во  время моей  поездки в Россию  жизнь  выдумала сюжеты куда  интересней  и
талантливей,  чем я  мог бы  их выдумать даже на берегу  океана  в Малибу. А
во-вторых, мне кажется, читатель  уже  заметил, что эта книга совсем  не про
то, как я  спасал в  России чемодан  со своим  фильмом. Да,  месяц  назад, в
Америке, я решился на  эту  поездку действительно ради того,  чтобы отыскать
мой старый фильм
     345
     и с его помощью попасть  на какой-нибудь фестиваль, как Аскольдов с его
"Комиссаром",  и оседлать судьбу.  Но здесь, в России, что-то другое,  более
важное случилось со мной неожиданно  и без всяких усилий с моей стороны. И я
уже  знал,  что это. Я  нашел  здесь  --  себя.  Я понимаю,  что это  звучит
патетично, но  это  --  так. Старый и закомплексованный эмигрант с Вашингтон
Хайте,  выбитый с  беговой  дорожки семейным  и  литературным  банкротством,
вдохнул запах родного стойла и  снова забил копытом, как молодой конь. И уже
не  Каннский фестиваль и не Пулитцеровская премия  стали жизненно важными, а
что-то совсем другое...
     -- Вадим, как  я рад тебя видеть, елки-палки! -- хлопнул меня по плечам
Витя Мережко, все не веря тому, что мы снова увиделись в этой жизни.
     Одиннадцать  лет назад, после  приказа  Павлаша,  выбросившего  меня из
кино, я пришел к Вите в его московскую квартиру, которую он купил на гонорар
от  своего  пятого успешного фильма,  и ему первому  сказал, что собираюсь в
эмиграцию. Помню, как Витя почернел лицом. "Старик, не делай этого -- ты там
не выживешь! Ведь тут твоя родина, у нас!". "Витя, -- ответил я. -- В том-то
все и дело, что вот  уже сорок лет моя родина --  у вас! А я хочу, чтобы моя
родина была  у меня. Или хотя бы у моих детей...". Он налил водку в стаканы,
и мы выпили с ним под  борщ, который сварила его жена Марина, но при этом он
пил с таким лицом, словно только что сам, своими руками опустил меня в гроб.
     А теперь,  через одиннадцать лет, я  стоял перед ним  в кабинете Андрея
Смирнова, и он все хлопал меня по спине и плечам, проверяя, не призрак  ли я
и действительно ли я выжил там, восстал из гроба.
     -- Е-  мое, Вадим, как я рад тебя видеть!  Поехали со мной!  -- Витя, у
меня дела. Мне  нужно заехать к Семену...  --Да перестань! Я тебя не отпущу!
Ты что! Я тебя сто лет не видел!
     -- Ну хорошо, подожди, я хотя бы позвоню Ельцину и Гдляну!
     346
     Московский полет
     Я позвонил Ельцину (десятый раз за это утро), но его телефон упорно  не
отвечал. Зато когда я набрал телефон Гдляна, там сразу сняли трубку, и голос
Гдляна сказал коротко и глухо:
     -- Да, я вас помню. Приезжайте в пять в следственную часть Прокуратуры.
Благовещенский переулок, 10. Я или Иванов вас встретим.
     -- Все? -- нетерпеливо сказал Виктор, когда я положил трубку. -- Значит
так,  старичок! Сейчас  мы подскочим  на  съемку.  Ты  знаешь,  что  я  веду
"Кинопанораму"? Это  самое популярное теле-шоу  в стране! Заодно  я возьму у
тебя интервью,  а потом мы поедем ко мне  обедать! Марина просто обалдеет! А
Машка,.ты  помнишь дочку  мою  Машу? --Я ее  купал, когда вы жили  в  Теплом
Стане. -- Боже мой! Ну, конечно!  Ты приехал  к нам  на ту  жуткую квартиру,
когда Машка родилась и мы ее купали первый раз в ее жизни!
     -- Это было зимой. У вас не было телефона, а тебе нужно было звонить на
студию.  И мы  с  тобой  пошли  звонить, но  во  всем районе было только два
телефона-автомата, и оба были разбиты...
     -- Ты знаешь, что моей Машке уже шестнадцать  лет?  Мы  вышли  из Союза
кинематографистов,  сели  в новенькую  белую Витину  "Самару", и  я  тут  же
заметил,  что  здесь, как и  в машине Семена, нет зеркальца  заднего обзора.
Зато сзади, под стеклом лежит милицейский жезл.  --  Витя,  -- сказал  я. --
Сколько  у  тебя  фильмов? -- Тридцать шесть.  А  что? -- А  сколько театров
играют  твои  пьесы? -- Не  знаю,  честное слово!  -- Ну, примерно?  --  Ну,
двести. Или больше.  А что? -- И ты не можешь приклеить себе зеркало заднего
обзора? --  Ах, вот ты о чем! А этот жезл ты видишь? Я должен выдавать  себя
за  милиционера, чтобы  у меня  вообще эту машину не украли!  А  "дворники"?
Каждый раз, когда уходишь от
     347
     машины, нужно снимать "дворники"  и  прятать. Иначе уведут в  минуту! В
стране воровство и преступность -- жуткие! И вообще, Вадя, ты видишь, что вы
натворили нам своей революцией?
     Я посмотрел на него. Он безмятежно улыбался -- это была шутка, типичная
для русско-еврейских приятелей: мы, евреи, сделали им революцию! Но хотя  мы
с Витей были не просто приятели, а делили  когда-то последний рубль, мне эта
шутка не понравилась. Может быть, за эти годы я отвык от русских приятелей?
     -- Витя, -- сказал я, когда он притормозил перед манифестацией крымских
татар на площади  Маяковского. Татары, которых Сталин, как и месхов, в  1944
году выселил из Крыма  в  узбекскую пустыню, перегородили тут улицу Горького
плакатами: "Прекратите  сталинский геноцид".  "Верните нам нашу землю!".  --
Витя, -- сказал я,  взявшись за дверную ручку. -- Я, пожалуй, пойду. Мне вот
сюда, в "Комету".
     -- Да потом, успеешь! -- воскликнул Виктор. -- Мы же одиннадцать лет не
виделись! Ну, хоть по стопарю мы должны выпить?
     Против  этого  довода  мне нечего было возразить.  "Стопарь" --  это  в
России  святое.  Хотя  издательство "Комета",  в  котором работала Аня, было
совсем рядом  -- за башней гостиницы  "Пекин". Только вчера, в  самолете,  я
клялся себе, что ринусь в эту "Комету",  едва приеду в Москву. Но как легко,
как быстро  мы умеем находить  предлог изменить своим клятвам  и слинять  от
долга даже перед самим собой!. За стопарь водки...
     "Самара" медленно ехала сквозь толпу татар-манифестантов.
     А я, повернувшись,  все смотрел на длинное желтое здание "Кометы" -- до
тех пор, пока его не перекрыл цветочный ларек  и Концертный зал.  Тут  толпа
манифестантов кончилась, Витя дал газ, и машина рванула вниз по Горького. Но
почти тут же затормозила -- на Пушкинской.
     -- Неформальные газеты хочешь купить? -- спросил Виктор.
     348
     Московский попет
     -- Еще бы!
     Он  прижался   к  тротуару.  Рядом,  справа  от  памятника  Пушкину,  у
подземного перехода  стояла  толпа.  Неформальные,  то есть неподцензурные и
неправительственные,  газеты  были  разложены на  барьере  и  на  раскладных
стульях и столиках. Я,  не читая и не спрашивая цены, собрал все--каждую- по
экземпляру, заплатил  за все трешку и с  пачкой газет нырнул  снова в Витину
машину.   И   только  теперь  увидел,   что  я  купил  "Еврейский  вестник",
"Экспресс-Хронику",   "Вестник    Христианского   Информационного   центра",
"Гражданский   референдум",   грузинскую   газету  "Наше  дело",   литовскую
"Respublika" и... "Программу анархо-синдикалистов".
     --  Что?  Что? -- не поверил  я  своим  глазам. -- Анархо-синдикалисты?
Опять, как в 17-м году?

        34
     А  еще  через  десять  минут  мы  попали  на  бал  к  Лаврентию  Берия,
знаменитому  сталинскому палачу  и шефу КГБ до 1953  года. Конечно, найдется
читатель, который напомнит мне,  что этот Берия  был  расстрелян  в  подвале
штаба  Московского военного округа  буквально через несколько месяцев  после
смерти Сталина. Ну и что? И, конечно, найдется редактор, который скажет, что
эта книга и  так перегружена почти невероятными  ситуациями, ну куда еще бал
Берия!
     Но что я могу поделать с безумием нынешней реальности, господа?
     Бал Лаврентия Павловича Берия,  на который привез  меня Виктор Мережко,
происходил   в  бывшем  графском  особняке,   а  теперь  Доме  политического
просвещения на улице  имени  Кирова, по которой,  кстати,  шла в центр толпа
украинских  униатов.  Как   и  два   дня   назад   на   Арбате,   они  несли
плакаты-воззвания  к  Горбачеву,  ООН  и  почему-то   к  Маргарет  Тэтчер  с
требованием легализовать их церковь.
     Остановив свою "Самару", Виктор Мережко переждал, а пока униаты обтекут
нас с двух сторон, а потом подкатил к
     графскому  особняку  Политпросвета  и  въехал   прямо  на   тратуар,  к
старинному подъезду  с резьбой  по  дереву.  И  туш  сразу попали на  бал  к
Лаврентию Берия.
     Вы  помните описание Великого  бала  сатаны Воланда  в  романе  Михаила
Булгакова "Мастер и Маргарита"?
     "Маргарита  была  в  высоте,  и из-под  ног  ее  вниз ухода грандиозная
лестница,  крытая  ковром...".  Стоя на этой  высоте,  Маргарита видит,  как
что-то  грохнуло внизу,  в гром"  камине,  и из  камина  стали  вываливаться
полуистлевшие гробы, а из этих гробов -- разложившиеся трупы, которые тут же
превращались в  нагих  женщин  и  мужчин во  фраках  -  "королей,  герцогов,
кавалеров, самоубийц, отравитительниц,  висельников и  сводниц, тюремщиков и
шулеров, пали, доносчиков, изменников, безумцев, сыщиков, растлителе",
     Так  вот,  в  Доме  политического просвещения  происходило то же самое,
только без гробов.  Река сталинских  вели поднималась по изогнутой мраморной
лестнице, крыто" ром. Палачи, доносчики, сыщики, растлители  --мной" узнал в
лицо. Вот Вячеслав Молотов. Он без жены. Ста", как  известно, отправил  жену
Молотова, актрису,  в Сибири лагерь... Вот Ворошилов, Каганович, Буденный...
Вот американский посол Джордж  Кеннан... Вот Хрущев, Маленков, Булганин... А
вот и сам Лаврентий Берия. Оживлен, стремителен, пенсне блестит, и глаза--по
дамам. Правда, на этом балу не  нагие, как  на балу Воланда, а одеты по моде
пятидесятых  годов  -- в длинные платья с подкладными плечиками. Но взгляд у
Лаврентия Берия остер и  всеобнажающ -- он, как известно, любил  молоденьких
женщин... А вот еще какие-то  лица, знакомые по портретам, которые висели  в
школе, но кто  они -- я уже не помню, да и музыка уносит меня эти кружащиеся
по залу пары.
     Под лепным потолком звучит вальс, фрачные офицеры разносят шампанское в
бокалах, дамы  с послевоенными  прическами и губками сердечком кокетничают с
западин дипломатами на лестничной площадке, а за их спинами - гигантское, во
всю стену панно "Ленин у телеграфа".






        350
     Московский полет
     Наконец  мы с Виктором проходим сквозь толпу этих "сталинских соколов",
и  на самом верху широкойлестницы  нас  встречает истинный хозяин  всего тут
происходящего -- высокий, шестидесятилетний и тощий, как заядлый  курильщик,
кинорежиссер Владимир Наумов.  Своей худобой и страдающим выражением лица он
действительно похож на Воланда... -
     --  Я снимаю  сразу  два фильма, параллельно,--  сказал  Наумов Виктору
Мережко во  время интервью для  "Кинопанорамы".  -- Первый фильм  называется
"Десять лет без права переписки", а  второй --  "Закон". Сегодня мы  снимаем
"Закон", сцену бала для западных дипломатов в доме Берия. Берия давал  такие
балы  довольно  часто, на  них была  вся московская элита. Мне удалось найти
много живых  свидетелей тех событий  и даже  посидеть  минут сорока  подвале
московской комендатуры, где Берия сидел до расстрела. Только на дачу Сталина
меня  не пустили, сказали--ремонт.  Но я перелез через забор, осмотрел  дачу
снаружи. Никакого ремонта нет, от кого  охраняют -- неизвестно, но вот же --
берегут!..
     Я  сижу  сбоку  от оператора "Кинопанорамы", бегло записываю  в блокнот
пикантные подробности  рассказа  Наумова  для своей статьи в  "Tokyo Readers
Digest".  И мысленно  представляю, как  он, 60-летний мэтр  советского кино,
профессор  ВГИКа  и неоднократный член  жюри  международных  кинофестивалей,
карабкается на высокий кирпичный забор сталинской дачи в Кунцеве,  пролезает
под  колючей  проволокой, натянутой поверх этого  забора, а потом спрыгивает
вниз и,  крадучись, чувствуя себя  преступником или персонажем какого-нибудь
шпионского фильма, движется к сталинской даче. Сталина нет там давно, с 1953
года, но страх, как биополе, окружает этот двухэтажный дом...
     --  Во  время  съемок  похорон Сталина,  -- продолжает Наумов,  --  мои
кинодекораторы украсили все магазины на улице Горького вывесками пятидесятых
годов, в той числе-- вывеской "МЫЛО ТЭЖЭ". Но тут сквозь нашу массовку
     351
     прорвалась толпа москвичей  --думали, что в этом магазине действительно
продают мыло...
     В  паузе,  когда  оператор  перезаряжает  камеру,  я  выхожу  позвонить
Ельцину. Но телефон, который дал мне Ельцин, по-прежнему молчит, и я набираю
наконец Семена, извиняюсь, что не приехал на завтрак.
     -- Засранец! --говорит мне Семен и  добавляет: -- Имей в  виду, на ужин
тебя ждут Михаил и Лариса. Запиши адрес. Мосфильмовская, 220, квартира 6. Ты
будешь?
     --Буду  после  Гдляна!--  говорю  я  и  снова  набираю  номер  Ельцина.
Бесполезно!
     А  рядом, на широкой мраморной лестнице, стоят в ожидании съемок Берия,
Маленков, Молотов и  прочие "сталинские соколы", курят  и едят бутерброды. А
за  окнами  --  Москва, поток униатов по улице  Кирова, сидячая демонстрация
месхов  у  Верховного  Совета,  манифестация  крымских  татар  на  Горького,
плакаты"Долой  сталинско-фашистскую  систему!" возле Дома  кино  и диспут на
тему "Что делать  с  коммунистами?" на Арбате. А еще дальше,  за Москвой, --
шахтерские забастовки в Воркуте, Кузбассе и Донбассе,  антисемитские митинги
"Памяти" в Ленинграде, молебен по  убиенному царю в Свердловске,  апрельский
террор армии в Тбилиси и армяно-азербайджанская война в Нагорном Карабахе.
     Как бывший киношник, я мысленно панорамирую  по всему этому  штормовому
горизонту России и возвращаюсь взглядом сюда, на  бал Берии, и уже не совсем
понимаю,  где кино, а где реальность. И, честно говоря, этот кафкианский бал
Берии  посреди  больной  Москвы  1989  года кажется  мне  больше  в  русских
традициях,  чем  застенчивый и интеллигентный  Гавриил  Попов  в роли лидера
оппозиции  русского парламента. Разве не "сталинские  соколы" -- живые, а не
муляжные, как тут,  на балу, --  накачивают по ночам Москву войсками? И если
сейчас из  этой залы выйдут к тем войскам актеры, загримированные под Берия,
Ворошилова, Молотова, и скажут: -- "Артиллеристы, Сталин дал приказ!.." -
     352
     Московский полет
     не ответит ли многомиллионная и живая еще армия тех сталинских  соколов
зычным  "Ура!" и  радостным русским  кличем  "Бей  жидов, спасай Россию!"? И
тогда...
     "Прихрамывая, Воланд остановился возле своего  возвышения,  и сейчас же
Азазелло  оказался  перед ним с блюдом в руках, и на  этом  блюде  Маргарита
увидела   отрезанную   голову  человека  с  выбитыми  зубами...   --  Михаил
Александрович, -- негромко обратился  Воланд к голове, и тогда веки  убитого
приподнялись, и на  мертвом  лице  Маргарита, содрогнувшись,  увидела живые,
полные мысли и страдания глаза. --  Все сбылось, не правда ли?  -- продолжал
Воланд, глядя в глаза головы..."
     Конечно, вместо того чтобы цитировать роман "Мастер и Маргарита", я мог
бы процитировать свой неопубликованный роман-предсказание и, листая страницы
с описанием гражданской войны в России, спросить у своих западных издателей,
которые отказались этот роман печатать: "Все сбылось, не правда ли?"
     Тут, прервав мои фантазии, ко мне подошла ассистентка Виктора Мережко и
сказала: -- Виктор Иванович просил вас в кадр.
     35
     В  16.00  я подошел к издательству "Комета", руках  у  меня был болырой
букет свежих крымских роз, а в кармане -- разрешение на эмиграцию и билет на
самолет  "Москва  --  Вена".  На  календаре было  26  августа 1978  года,  я
последний раз мог поздравить Аню с днем рождения.
     Помню,  как  я  остановился  на  троллейбусной остановке,  возле киоска
"Соки-Воды", выпил стакан  газированной воды, потом прошел  по Садовому  еще
двадцать  шагов. Здесь, на стене длинного  желтого дома, рядом  с деревянной
дверью висела квадратная светло-синяя вывеска  "Издательство "Комета", орган
ВЦСПС". Я опять остановился, трусливо
     353
     набрал воздух  в  легкие и только  после этого открыл высокую  дверь. С
того момента, как Аня уехала из квартиры Семена на Бескудниковском бульваре,
прошло больше двух лет, и за эти два года  мы не только не виделись, но даже
не обменялись традиционными телеграммами в дни рождений. Но Теперь, накануне
отъезда  из  России навсегда, я  не  мог не  проститься с ней. За дверью, на
высоком, как в  баре, табурете сидел  старик в сером потертом  пиджачке и  с
янтарным мундштуком в желтых прокуренных зубах.
     -- Вы до кого? -- спросил он с  украинским "до кого" вместо русского "к
кому". -- К Муравиной Анне Павловне. --Почекайте*.
     Он встал со  стула, открыл обитую черным дерматином дверь  и  спросил у
кого-то: -- Анна Павловна тута?
     Ему что-то ответили, он повернулся ко мне и сказал: -- Проходьте. Она в
конце коридора, направо.  Неся в  руках пышные августовские розы, я пошел по
коридору. Здесь царил дух, типичный  для второразрядных газет и издательств:
пыльные ящики  с  книгами  в  коридоре,  стенгазета  "Прожектор" со  старыми
первомайскими призывами "Все на демонстрацию!" и "Да здравствует День защиты
детей!", треск пишущих машинок из настежь открытых дверей. Конечно, при виде
моего  букета  из  этих дверей стали  выскакивать машинистки и редакторши  с
жадным любопытством на лицах:
     -- Вы к  кому?.. Ой, к Анне Павловне?..  Анна Павловна!!! Аня выглянула
из  дальнего  кабинета и посмотрела на меня издали,  близоруко щурясь своими
зелеными глазами поверх спущенных на  нос очков.  В руках у нее  были свежие
типографские оттиски.
     А  я, приближаясь к ней, вдруг  обнаружил, что мои  колени  снова  -- в
который раз! -- стали ватными. Хотя Аня изменилась354
     Московский полет
     почти неузнаваемо: ей стало тридцать пять, ивовсей ее  фигуре появилась
дородность степенной женщины бальзаковского возраста.
     Но,  наверно, было  в  наших  лицах  --моем  и ее-- что-то  такое,  что
заставило смолкнуть  все пишмашинки издательства и замереть всех выскочивших
в коридор любопытных машинисток и редакторш.
     Я ощутил  эту тишину плечами, спиной, корнями волос и сразу понял,  что
делаю что-то не  то. Но  у меня  уже не было пути назад, я подошел  к  Ане и
сказал негромко, деревянным голосом:
     --С днем рождения. Я уезжаю, совсем. И зашел пожелать всего наилучшего.
     И протянул ей букет.  Но она словно не видела его. Держа в руках свежие
типографские   оттиски  с   немецким   текстом,   она   спросила   медленно,
заторможенно:
     -- Совсем? Как это -- "сов..."? -- и вдруг до нее дошло, я прочел это в
ее глазах. И она воскликнула тихо, как обмерев: --Туда??? Я кивнул.
     --  Боже  мой!  --  неслышно  произнесла  онаодними  губами. --Так  вот
почему...
     Тут из соседнего кабинета, из  двери с табличкой "ДИРЕКТОР",  выглянула
удивленная тишиной мужская фигура.
     --Познакомьтесь,--все так же тихо сказала Дня.--Это мой муж.
     Он вышел в  коридор  -- высокий,  худощавый, сорокалетний, с  приятными
серыми глазами и острой светло-курчавой бородкой.  Во всем  его  облике было
ощущение  покоя,  мягкой  твердости  и  интеллекта.  Протянув  мне руку,  он
посмотрел мне в глаза с доверчивым любопытством и представился: -- Матвей.
     --  Очень приятно,  --  сказал  я.  --  Вадим.  --О!--он  вопросительно
повернулся к Ане, и  она молча кивнула ему. --  О! -- повторил он. --  Очень
приятно! Я много
     355
     слышал  о вас  от Аниной  мамы. Вы же  спасли  зрение  Филиппу, Аниному
брату. Проходите ко мне, пожалуйста...
     Тут  он  удивленно  посмотрел  на  машинисток  и  редакторов, которые с
откровенным  любопытством  торчали вдоль всего  коридора. И в  тот же миг их
словно  сдуло,  и пулеметный  треск  пишмашинок  оглушил все здание.  Матвей
улыбнулся и сказал:
     --Ну, народ!.. Заходите, Вадим. Аня,  возьми же цветы! Аня взяла у меня
букет, но я остановился на пороге его кабинета.
     -- Вы знаете, я... Я должен идти! Дело в том, что я уезжаю. Совсем. И у
меня  абсолютно  нет времени. Я  просто заскочил на минуту поздравить Аню  с
днем рождения.
     -- Вы эмигрируете? В Израиль? --  спросил спокойно Матвей. --В Америку.
Он протянул мне руку: -- Спасибо... за цветы. И -- счастливо! Я наспех пожал
его  твердую руку  -- я понял, за что  он сказал мне  "спасибо". -- Пока! --
улыбнулся   я  Ане.  Она  заторможенно  кивнула  головой  поверх  букета.  Я
повернулся  и  пошел по коридору. И  оглянулся только в  самом  конце, перед
дверью вахтера.
     Они стояли рядом, друг подле друга. Он держал левую руку на ее плече, а
правую поднял  и,  улыбнувшись, махнул  мне прощальным жестом.  Я махнул  им
рукой и вышел в дерматиновую дверь.


        36
     В тот же  вечер  она нашла меня  в ресторане  Дома  кино. Мы ужинали --
Толстяк, Семен, Эд и Михаил, который прилетел из  Свердловска, чтобы сказать
мне "Good  bye!".  Мы пили водку и ели шашлыки по-карски, а  Толстяк ел свое
любимое мясо по-суворовски. Тогда, в 1978-м, в московских ресторанах еще
     356
     Московский полет
     357
     было  мясо,  а  у Толстяка еще  были все зубы.  Мы рвали мясо  крепкими
зубами, и Толстяк  делился со  миой своим  иностранным опытом: он только что
впервые  побывал  за границей,  в  Японии.  Там,  в  Токио,  респектабельную
делегацию  советских  кинематографистов  поселили  в  роскошной гостинице, и
Толстяку достался номер на 32-м этаже. Но летом в Токио жарко, а  в  комнате
Толстяка не оказалось форточки. Он попробовал открыть окно, но оно оказалось
наглухо завинчено какими-то хитрыми  японскими  винтами округлыми и гладкими
шляпками. Тогда он нажал кнопку,наюторой был нарисован согнувшийся в поклоне
японец  и написано  "Service" -- одно из  немногих английских  слов, которые
Толстяк понимал.
     Через  несколько  секунд  в номер  постучали.  Толстяк  открыл дверь  и
знаками показал  услужливому японцу,  что нужно открыть  окно.  Японец низко
поклонился, Тслсиктоже ему поклонился, и японец  исчез. Еще через две минуты
в номер опять постучали. Толстяк открыл.  Теперь вместе с первым японцем был
еще один. Оба поклонились Толстя ку, а  Толстяк, обливаясь потом, поклонился
им  настолько,  насколько  позволяя  его  гкивот.  Японцы что-то  сказали  и
поклонились опять.  Толстяк стал  жестом показывать,  что  он  хочет открыть
окно,  но без инструментов,  одними руками  он не  можетотвернуть эти  еб...
винты. Японцы поклонились и исчезли.
     А еще через  три  минуты пришли уже четыре японца--два предыдущих и два
новых,  в  рабочих  робах  и  с  кислородным  баллоном  и  ящиками,  полными
инструментов. Все четверо поклонились Толстяку. Толстяк, матерясь по-русски,
поклонился им с высоты своего роста. Потом два японца-слесаря  постелили  на
пол  и  на  подоконник  широкую дерматиновую  подстилку-  и  стали автогеном
вырезать стальные болты из оконной рамы. А два гостиничных клерка следили за
их работой.  Наконец, минут через двадцать, слесари огнем и  пневматическими
зубилами срезали шляпки болтов и вытащили все окно и даже оконную раму. Но в
ноиерестало еще жарче, потому что августовская жара в Токио хуже нью-
     йоркской. А японцы, поклонившись  странному  русскому гиганту,  который
пожелал  жить  без окна,  унесли из  его номера  и  окно, и  оконную раму, и
подстилку,  в  которую  они  аккуратно  собрали всю  бетонную пыль  от своей
работы.
     Толстяк  остался  один,  на  32-м  этаже,  в  номере, где почти  во всю
наружную стену была просто дыра.
     Страшась  подойти к этой пропасти и задыхаясь отжары,  Толстяк  сел  на
кровать и заплакал.  Тут пришел  гид-переводчик, которого, видимо, на всякий
случай послали к Толстяку администраторы  отеля. -- Почему вы не хотите жить
с окном? -- спросил  он. --Мне жарко,--сказал Толстяк. Гид-переводчик присел
у  низкого подоконника и покрутил какую-то  еле заметную кнопку. И  в ту  же
секунду из  ребристо-гофрированной  панели под  подоконником  хлынул  мощный
поток холодного кондиционированного воздуха...
     Мы  еще  не  успели  отсмеяться, когда за моим  плечом послышался  Анин
голос:  --Добрый вечер.  Могу я сесть с вами? На  ней  было темное  открытое
вечернее платье  с  живой крымской  розой за  поясом. И вообще, она была так
красива,  ' как Анна Каренина и Мерилин Монро, вместе взятые. Толстяк, Семен
и  Михаил  разом вскочили, уступая ей  свои стулья. Она  села  возле меня, я
спросил удивленно: --Как ты меня нашла?
     -- На такси, --  сказала она спокойно. --Я заехала в три ресторана, это
четвертый.
     --Дом  журналиста, ВТО... -- стал перечислять  Толстяк. --  А какой  же
третий?
     -- "Пекин", -- сказала Аня. -- Он любит утку по-пекински.
     --Анечка, что вы будете есть? -- спросил Михаил. --  Ничего, спасибо. Я
прямо из-за стола. И вообще, мы с Бадей сейчас уходим. Вы не возражаете?
     - Конечно, нет! -- сказал все понимающий Семен.
     -Ая возражаю! -- воскликнул Толстяк.
     358
     Московский полет
     359
     --И я,--  поддержал  его  Михаил.  --  Нет,  действительно!  --  сказал
Толстяк. -- Почему такая красивая женщина забирает Вадима, когда я лучше его
раз в двадцать! Во-первых, я толще...
     -- Лева, заткнись, -- сказал Семен, и выжидательно посмотрел на меня. А
я  никак не мог понять, почему от Ани совершенно  не  пахнет  спиртным. В ее
день рождения!  В одиннадцать вечера, когда она--по ее  же словам  -- только
что из-за стола.
     -- Что-нибудь случилось? -- спросил я у нее негромко. -- Да, -- сказала
она. --Что?
     --  Потом  скажу.  Пошли.  Вставай.  Но  я сидел. Она  ушла  со  своего
собственного дня рождения. Бросила мужа, гостей  и помчалась  по всей Москве
искать меня. Но зачем это все? Зачем устраивать  еще один водевиль или драму
и ломать ей семейную жиэнь? Ведь я все равно уезжаю.
     Конечно, она прочла мои мысли -- она знала меня слишком давно, чтобы не
уметь читать на моем лице. И поэтому она пошла ва-банк.
     --Ты  можешь хоть раз в  жизни выполнить  мое желание? Не  свое, а мое?
Хотя  бы сегодня!  -- сказала  она и  повернулась  за  поддержкой к  Семену,
Михаилу  и Толстяку: -- Ребята,  сегодня у  меня день  рождения.  Вы  можете
сказать  этому идиоту,  чтобы  он оторвал, наконец, свою задницу  от  стула?
ОсобеннЬ,  если его просит единственная  стоящая  женщина в  его е... жизни!
Налейте мне водки, в конце концов!
     Начинается, подумал я. Но Аня тут же  взяла себя в руки. Вращая тонкими
пальцами ножку рюмки с водкой, она сказала, усмехнувшись:
     -- Вы знаете, почему  он на мне не женился?  Потому  что я алкоголичка?
Нет,  конечно!  Да и какая я алкоголичка! У меня прекрасный муж, сыну восемь
месяцев, работа... Вадя, ты знаешь, что у меня  уже есть  сын?--и, не ожидая
моего ответа, продолжила: -- И не потому, что я антисемитка, это тоже
     глупости.  Мой муж  -- еврей! --И тут она всем корпусом повернулась  ко
мне: --  Ты знаешь, почему ты на  мне не женился, дурында? Потому что  ты не
умеешь брать. Ты не  знаешь, что когда  ты берешь у  людей  -- не воруешь, а
берешь, что они тебе сами дают,--то ты их этим спасаешь. Скажи ему, ребе! --
потребовала она у Семена. --Я  права? --Абсолютно!  -- подтвердил Семен, сын
раввина.  --Спасибо...--устало сказала  Аня. И  подняла рюмку:  --  Ле хаим,
евреи!
     Они  выпили, а я сидел, тупо глядя перед собой в беЛую  скатерть стола.
Все, что она сейчас сказала, было, наверно, правдой.
     А  она поставила пустую рюмку  и  повернулась  ко мне: --  Мама хочет с
тобой  проститься. Я обещала  привезти  тебя.  --  В  одиннадцать  вечера?--
удивился я.
     --Ничего. Она ждет. Утром она уезжает в отпуск.


        37
     Перед зданием  "Литературной  газеты" в  Костянском переулке  оглушающе
гремели  отбойные молотки. Рабочие вскрывали  мостовую, грохот и пыль летели
на несколько  кварталов в  округе.  Я  выскочил  из  такси возле  ремонтного
барьера, сквозь  пулеметный  треск отбойных  молотков пробежал  по разбитому
асфальту, как по  льдинам в ледоход, и нырнул в  фойе "Литературной газеты".
Здесь, как  и во всех советских учреждениях, тоже торчал вахтенный охранник.
Но на мне  была бирка "INTERNATIONAL  PRESS", и я беспрепятственно прошел  к
лифту.
     И оказался  в редакции газеты, которая  тридцать лет назад опубликовала
мою первую статью и в которой я потом печатался десятки раз.
     Но сейчас  у меня не  было времени на  сантименты, я поднялся лифтом на
пятый  этаж и толкнул дверь с табличкой "М.Ю. КНЯЗЕВА"-- та самая Князева, с
которой три дня
     360
     Московский полет
     назад  я столкнулся  в  Доме кино  на  заседании  оппозиции  советского
парламента.  Двадцать  лет  назад мы с ней  в обнимку ходили в  редакционное
кафе, а теперь ее секретарша встретила меня точно так, как секретарша Андрея
Смирнова: --  Марина Юрьевна занята.  Вы кто?  Я мысленно выругался сразу на
двух языках--и по-русски, и по-английски. Черт  возьми, все  мои  московские
приятели обзавелись секретаршами,'  ассистентами и персональными кабинетами,
а я как  был бездомным в России, так и остался  бездомным  -- даже в США при
всех моих книгах  на двенадцати языках! И, возможно, дело тут не в режимах и
социальных системах, а просто в моем е...характере.
     Я назвал  секретарше свою  фамилию и  тут  же  услыхал  громкий крик из
приоткрытой в кабинет двери: -- Вадим, заходи!
     Я шагнул в кабинет.  Марина Юрьевна  действительно  была  занята -- она
варила кофе  по-турецкн на маленькой плитке в  медной  джезве.  При этом она
одновреиенно говорила по двум  телефонам  и кивком  головы показала  мне  на
кресло. Я  сел, огляделся.  Все  стены  -- в  книжных  полках со  словарями,
справочниками, энциклопедиями  и газетными подшивками, рабочий  стол завален
свежими типографскими оттисками и отпечатанными на машинке  статьями.  Сбоку
от письменного  стола, на низком столике --  пишмашинка "Ояимпия".  Все-таки
примечательно, насколько отличается  журналистская техника в разных странах,
подумал я.  Шесть  лет назад несколько европейских издателей пригласилименяв
Европу, это был рекламный тур для моих "KGB's dogs", и мы  с  Лизой побывали
тогда в Голландии,  Бельгии, Англии, Норвегии, Франции, ФРГ и Израиле. И уже
тогда,  давая   интервью  в  модерновых  редакционных   офисах  голландских,
бельгийских и  норвежских газет,  я  видел у них  компьютерное оборудование,
аналогичное американскому, то есть то, что нашим русским газетам в те годы и
не  снилось. А ц Лондоне, этой всемирной  Мекке литературы и журналистики, в
редакциях Times и Guardian журналисты сидели все вместе, в одном зале,
     361
     в жуткой тесноте,  и  печатали свои  статьи на допотопных  механических
"Ундервудах", про которые  мы  в СССР давно  забыли.  Таким образом, уровень
технической  оснащенности  советской  журналистики  я  бы  расположил  между
америко-голландским   и   британским:  хотя   у  советских  журналистов  нет
компьютеров, но зато у них есть отдельные кабинеты. Как у Князевой.
     Невольно  прислушиваясь  к ее  телефонным разговорам, я  понял,  что на
одной  линии у  нее  Нью-Йорк, собкор  "Литгазеты" по США, а  на  другой  --
Кремль, пресс-бюро во Дворце  съездов. При этом с Нью-Йорком Марина говорила
нормальным голосом, а в Кремль ей приходилось кричать, потому что слышимости
почти не было.
     То разговаривая, то  крича, Марина  одной  рукой налила мне чашку кофе,
потом ладонью прикрыла нью-йоркскую трубку и сказала:
     -- Извини, у нас сегодня бардак -- мы же выходим по средам. --  И снова
в трубку: -- Алло! Фотографию Миши Барышникова мы уже дали в прошлом номере.
Но если б  ты мог взять у него интервью... Он сказал недавно артистам своего
театра, что ощущает потребность  переоценки прожитого. Что  он имел  в виду?
Попробуешь?  Ну,  пока. --  И закричала во вторую трубку:--Алло!  Алло!  Кто
сейчас выступает? Опять  Горбачев?! Что-нибудь  толковое? Я говорю: толковое
что-нибудь?  Ч-черт? -- и она в  сердцах  брякнула трубку о телефон, сказала
мне: --  Ну, ты  представляешь? Кремля не слышно! Дожили! Я не знаю,  как он
думает перестраивать эту страну, когда  тут даже телефонные  линии прогнили!
Как ты живешь?
     --  Мариша,  --  сказал  я.  --  Ты  моя  последняя  надежда.  Не  могу
дозвониться Ельцину.  Он мне сам  дал  свой телефон  и обещал интервью. Но я
звоню вторые сутки -- телефон молчит, как могила.
     -- Ельцина я  тебе дать  не могу, но  могу  дать  Бочарова, --  с  ходу
сказала Марина таким тоном, словно распределяла дефицит в сотой секции ГУМа.
     362
     Московский полет
     -- А кто такой Бочаров?
     -- Как?! Ты не знаешь?! -- и она так  изумленно округлила свои вишневые
глазки, что я  застеснялся своего невежества. --Ах, да, ты же приезжий!--тут
же  просгии  меня Марина, уже  набирая  номер  телефона. -- Бочаров  сегодня
большой человек!  Директор  крупнейшего  треста, экономист, автор  закона об
аренде и правая рука  Ельцины, -  и в трубку: --  Михаил Александрович?  Это
Князева  из  "Литгазеты".  Тут у нас в  гостях  американский  писатель Вадим
Плоткин. Он  из International Press Association и хочет взять интервью у вас
и  у  Ельцина.  Спасибо, завтра  утром  он будет. Пока,--и, положив  трубку,
сказала мне: -- Завтра в 8.00 в гостинице  "Москва", его номер 612.  Запиши,
чтобы ты не забыд. Бочаров Михаил Александрович. Может,  там будет и Ельцин,
но этого он не гарантирует. Кто еще тебе нужен? Я усмехнулся:
     -- Спасибо,  Мариша, ты волшебница! Но ту, кто мне нужен  больше  всех,
ты, к сожалению, не знаешь. Ты когда-нибудь была в издательстве "Комета"?
     -- Нет, конечно! Это же ВЦСПС,  профсоюзное стойло! -- отмахнулась  она
презрительно. -- А что, у тебя там дама сердца? Я тебе дам машину, езжай! --
Я  могу и на  такси.  Но духа  не хватает...--признался  я.  -- Глупости! --
решительно  отрезала Марина и  сняла трубку внутреннего телефона:  --  Алло,
Жанна? У тебя есть  "Чайка"? Нет, "рафик" мне не годится!  Мне нужна  черная
"Чайка"  для  представительства.  Нет,  ненадолго --  только до издательства
"Комета"  и там  подождать пятнадцать минут.  Жанночка, клянусь,  это  очень
важно! Да! Спасибо, дорогая! Я выписываю заявку...
     Она положила трубку, быстро написала что-то  на маленьком бланке-заявке
и протянула мне:
     -- Бегом вниз,  к диспетчеру. Получишь  черную "Чайку". И  советую тебе
везти твою любовь только в ресторан Хаммеровского центра.
     -- Фея! --сказал я и поцеловал ее в щеку,--Можно еще один вопрос?
     363
     -- Ну... --Зачем тебе секретарша, если ты все делаешь сама?


        38.
     Мне  понадобилось проехать половину  Садового кольца, чтобы  понять всю
пошлость  того,  что  сейчас  случится.  После десяти  с лишним  лет разлуки
приехать к  любимой  женщине в  черном  правительственном  лимузине!  Мудак!
Когда-то,  лет  пятнадцать  назад,  киностудия "Мосфильм"  сделала  фильм  о
Королеве,  создателе  советской  космонавтики.  При  этом   авторы  стыдливо
"опустили" тот акт, что при Сталине Королев сидел в тюрьме, но зато роскошно
показали, как  он после десятилетней разлуки с женой приезжает к ней точно в
такой   же  правительственной  "Чайке"   и  по  дороге   прямо   из   машины
разговариваете министрами по радиотелефону. Это был  финал и апофеоз фильма,
но от такого апофеоза хотелось блевать.
     Не доезжая  улицы Горького, я  постучал шоферу и попросил остановиться.
Он  прижался  к тротуару, я вышел  и дальше  пошел пешком.  В  16.20 я был у
"Кометы", а точнее -- у того же  киоска  "Соки-Воды", где я пил  воду  ровно
одиннадцать лет назад. Но Теперь этот киоск  был  не то кооперативным, не то
частным --тут продавали не воду, а только соки и кофе. И волнуясь точно так,
как одиннадцать лет назад --  нет! даже больше! -- я перед тем, как  открыть
дверь издательства, отстоял  пару  минут в  очереди к киоску  и выпил стакан
своего любимого сока шиповника.  Черт возьми, подумал я,  наконец-то я нашел
что-то, чего нет в Америке, -- сок шиповника!
     Конечно, продавщица дала  мне этот сок в  том же  граненом  стакане, из
которого  до меня  пили  сотни прохожих.Но,  как сказала мне наша гидша Оля,
"Вадим, вы же наш человек!"...
     Вернув продавщице  стакан, я подошел к "Комете",  набрал  полные легкие
воздуха и толкнул дверь. За дверью не оказалось никакого вахтера, а слева от
его
     364
     Москопский юлет
     бывшего места  не было дерматиновой двери. Таперах начинался коридор, и
почему-то он  показался мне  значитаьно кор.оче, чем тогда, в  1978  году. И
нигде не гремели пишмашинки, не звенели телефоны.  Тихо. Я миновал несколько
кабинетов, помня,  что Анин кабинет -- вон  тот, в самом конце. Но  на двери
того кабинета была  табличка  "СЕРЕГИНА И.И.", а  за  дверью  сидела  пышная
брюнетка лет  тридцати и красила  себе ногти.  -- Вам кого? -- спросила она.
--Муравину Анну Павловну. -- Кого? Кого? --Анну Павловну. Муравйну. -- У нас
таких нет. --Да?--я растерялся.--Это "Комета"? -- Конечно, -- она  подула на
крашеные ногти правой руки. --А вы тут давно?
     --Работаю? Три года... -- И  вдруг  крикнула ва вес коридор:--Женя-а-а!
-- А-а? -- отозвалось из другого конца. -- Ты у себя? -Да!
     -- Идите к Усольцевой, -- сказала мне брюнета. -По коридору пятая дверь
справа. Она тут старше всех. Bы из Америки или из Канады?
     -- Из Америки, --  сказал я, вспомнив, что на лацкане моего пиджака все
еще болтается бирка INTERNATIOTAL PRESS.
     Усольцева, крашеная  блондинка  лет  под  сорок,  красила  не ногти,  а
ресницы, поплевывая  в почти впустую коробочку  с польской тушью и  глядя  в
карманное  зеркальце,  "Перестройка  в  действии",  --  подумал  я  про  эту
напряженную творческую работу всего коллектива издательства, но вдруг сказал
совершенно иное.
     -- Здравствуйте! -- сказал я тем развязным тоном московского киношника,
который в России всегда выручал меня
     365
     в  трудных ситуациях. --  Подождите!  Не  надо мучиться! Меня  как  раз
послали к  вам из небесной базы косметики и  парфюмерии!  Прошу  вас! -- и я
вытащил   из  своей   заплечной  сумки  очередную  трехдолларовую  коробочку
косметики.
     --Так!  Интересно!  -- улыбнулась Усольцева, -- Садитесь! Чем могу быть
полезна?
     --В семьдесят  восьмом  году  здесь  работала Анна  Павловна  Муравина.
Помогите найти, пожалуйста!
     --  Муравина?  Анна Павловна?  -- Усольцева покачала головой.--Нет,  не
знаю. Вы уверены, что она здесь работала?
     -- Да. Вот в том кабинете. И тогда же здесь работал ее муж, он  был тут
директором, его звали Матвей. А фамилии я не знаю.
     --Я здесь пять лет, но  никакого Матвея и никакой Анны  у нас  нет и не
было,--Усольцева сняла телефонную трубку, набрала номер на круглом диске. --
Алло? Вика? Это Женя Усольцева из "Кометы". Ты не можешь посмотреть -- у нас
в семьдесят восьмом работала Муравина Анна  Павловна?  Что? А  ты  сама-то с
какого  там года? С  восемьдесят четвертого? Черт! А у тебя есть кто-нибудь,
кто до тебя работал? А директор по имени Матвей тут  был? Ну, извини.  Пока,
-- она положила трубку и огорченно развела руками; -- Это наш отдел кадров в
ВЦСПС.  Они держат архив  только пять  лет,  а  потом сжигают. У кого бы еще
спросить?  -- и вдруг постучала кулаком в стенку за своим креслом:  -- Мила!
Поди сюда! Мила-а!
     -- Иду!  -- донеслось из-за  стенки, и спустя  несколько секунд в двери
возникла высокая шатенка с животом десятого месяца беременности. -- Чиво? --
сказала она, жуя пирог с капустой и держа под мышкой какой-то пакет.
     -- Ты  кого-нибудь  знаешь, кто тут  в  семьдесят восьмом  работал?  --
спросила у  нее Усольцева. -- Не-а. А чего? -- сказала беременная. --Да  вот
человек ищет Муравйну Анну Павловну. Вроде она тут работала.
     366
     Московский полет!
     --Не  знаю, -- сказала беременная, скользнула по мне) воповьими глазами
и спросила у Усольцевой. --Ты это... Tы масло на гречку будешь менять?

     Через  минуту  я  вышел  из "Кометы",  испытывая  почти  облегчение.  Я
выполнил долг перед  своей совестью: я побывал] везде, где мог  найти Аню. И
теперь  она останется такой,  какой  она стояла  тогда в  двери  болшевского
коттеджа -- юной, в радужно-солнечном окоеме, с мороженым-эскимо в руке. Она
останется такой навсегда. В моей памяти.


        39
     В  17.00  я  перешагнул  порог  следственной  части  Прокуратуры  СССР.
Конечно, сразу за  парадной дверью тут было бюро пропусков. За окошком сидел
молодой младший  лейтенант  милиции. Рядом  с  милиционером  прохаживался по
вестибюлю высокий круглолицый  брюнет с темной бородкой и в поношенном сером
костюме. Я назвался, и  брюнет тут же сказал дежурному лейтенанту: --Товарищ
ко мне.
     Через  одиннадцать  лет  меня  снова  называли  "товарищем". И  где---в
Прокуратуре СССР! Брюнет -- ему было лет 35, ни больше--протянул мне руку:
     --Николай Иванов.
     -- Так  вот вы какой! -- сказал я и с  любопытством  уставился на этого
знаменитого  в СССР следователя  -- соратника Тельмана Гдаяна.  А он  провел
меня в узкую кабину лифта и  медлительный лифт поднял нас на четвертый этаж.
И  тут  же  нам в  лицо  ударил  жуткий, нокаутирующий запах  ацетона  и еще
какой-то ядовитой гадости.
     Иванов  быстро  открыл дверцу лифта,  сказал мне  "Прыгайте!" и  первым
прыгнул из лифта через полосу свежего, еще мокрого лака на паркетном полу.
     Зажав дыхание, я прыгнул за ним, и мы бегом побежали в боковой коридор,
нырнули в какой-то кабинет и захлопнул
     367
     за собой дверь.  Я  разжал  горло и тут же  поперхнулся  едким запахом,
закашлялся. А  Иванов и Гдлян, который  сидел в  этом  кабинете,  -- ничего,
спокойно дышали в этой "атмосфере".
     -- Хотите кофе? -- сказал мне Иванов, и я понял,  что это сейчас  такая
мода в Москве, научились у Запада угощать посетителей кофе.
     --У нас, правда, растворимый, -- извиняющимся тоном сказал Гдлян.
     --  "Мальборо"? -- предложил я в ответ. --  Ваши американские  сигареты
очень слабые, -- отказался Иванов.
     -- Как хотите. Но  я не такой гордый, как  вы. Ваш кофе Ѕ меня устроит,
-- ответил я и огляделся.
     Небольшой,  в форме  утюга, кабинет, два столика буквой "Т", три стула,
два окна, на подоконнике электрический чайник и баночка  с растворимым кофе.
Стена за креслом Гдляна косая и вся -- от пола  до потолка  -- в  деревянных
дверцах. Позже,  когда  Гдлян  открыл одну из них, я  увидел, что  за  этими
дверцами--ряд  стальных сейфов. Не здесь ли  хранятся  следственные дела  на
кремлевскую верхушку и лично товарища Лигачева?
     Тут  Иванов  поставил передо мной  чашку кофе и вышел из кабинета.  А я
достал из кармана магнитофон и спросил: -- Можно, я включу?
     --  Ну,  зачем  нам магнитофон?  -- усмехнулся Гдлян. -- Лучше, чтобы о
нашей беседе знали только я, мы  и майор, который сейчас нас подслушивает. Я
не  стал уточнять, шутка это или нет. -- O'kay, --  сказал я.--Тогда  первый
вопрос.  Несколько месяцев назад вы  публично обвинили Лигачева в  получении
взятки, но никаких доказательств не представили. Где эти доказательства?
     --Вы  не так  формулируете. Мы сказали, что в  материалах  дела имеются
данные  о  связях  привлеченных к уголовной  ответственности  лиц  с  членом
Политбюро Лигачевым и некоторыми другими.
     368
     Московский полет
     -- Хорошо, пусть так.  Но где факты? Народ  ждет.  --  Факты мы  должны
представить суду, а не публике. Но у нас отняли дело и не дают  расследовать
его до конца. Сейчас мы боремся  за  то, чтобы это дело нам вернули. Но если
станет  ясно,  что дело нам не  вернут и не дадут закончить  повеем правилам
закона, -- что ж, тогда мы пойдем на полную публикацию материалов следствия.
     -- А что было  вчера на заседании комиссии  Роя  Медведева? Вы выиграли
или проиграли?
     --  Пока  они  приняли компромиссное  решение: служебное расследование,
которое ведет против нас генеральный прокурор, -- прекратить. Но дело нам ие
вернули.
     -- Значит, обвинения в незаконных методах ведения следствия сняты?
     -- Слушайте, ни один из журналистов, которые писали об этих "незаконных
методах", не  пришел  к нам,  не положил перед  нами ни  одного  факта и  не
спросил  с  нас  ответа!  Они  пишут  по  материалам, которые им подсовывают
сверху. A t нами, с  людьми, которых  они обвиняют,  встречаться боятся! Это
называется честная журналистика периода гласности?
     --  Я  не  хочу  комментировать,  мое  дело  заокеанское   --  задавать
"провокационные" вопросы. Читатели "Tokyo Readers  Digest", куда я напишу об
этой беседе, знают, что следователи  Гдлян и  Иванов  обвинили  Лигачева  во
взяточничестве, --  про это писали  все газеты мира. И всем  интересно,  что
будет дальше.  Если вам не возвращают  дело, то когда вы собираетесь предать
гласности материалы следствия?
     Гдлян  открыл  нижний  ящик  своего стола  и вытащил  какую-то  толстую
--страниц на  300-- книгу в новеньком темно-синем переплете, протянул мне. Я
открыл обложку, на титульном листе значилось:
     Тельман Гдлян
     Евгений Додолев
     ПИРАМИДА-1
     Издательство "Юридическая литература" Москва, 1989.
     369
     -- Что это? -- спросил я.
     -- Это материалы нашего "узбекского" дела. Уже написана "Пирамида-2" --
московская,  и должна быть "Пирамида-3"  --  кремлевская. Евгений Додолев --
мой соавтор, член Союза журналистов СССР.
     -- Я  его знаю, я работал с ним когда-то  в  "Комсомольской правде". Вы
можете подарить мне эту книгу?
     -- К  сожалению, не  могу. Это единственный экземпляр. Книгу запретили,
весь набор рассыпали, издательство расторгает с нами договор.
     Чувствуя,  что  я  упускаю из рук сенсационный  материал, я со  вздохом
отдал ему книгу. Вошел Иванов, сказал Гдляну:
     --Уже  появилась "телега". Спецотдел спустил вниз, на проходную, приказ
не пропускать никого без предварительной заявки.
     Конечно, это относилось к моему визиту. -- Быстро работают, молодцы! --
усмехнулся Гдлян, и  я  понял, что реплика  Гдляна про  "майора, который нас
слушает", --вовсе не шутка. Гдлян и  Иванов сидят  тут, в Прокуратуре  СССР,
как  в осаде: по приказу Лигачева генеральный Прокурор СССР  отстранил их от
всех  дел  и  ведет  против  них  служебное  расследование,  но  уволить  из
Прокуратуры  не  может, поскольку  они  оба--депутаты  Верховного  Совета  и
защищены депутатской неприкосновенностью.
     Но  если  этот  кабинет  прослушивается,  подумал  я,   то  нет  смысла
добиваться  от Гдляна  подробностей про взяточничество Лигачева -- ни Гдлян,
ни Иванов не расколются. Я сменил тему разговора:
     -- Почему  во  время  суда  над  Чурбановым фигурировали только взятки,
которые  он  получил в  Узбекистане?  Разве  ему не  давали взяток в Грузии,
Азербайджане, Литве? Я сам видел когда-то в Свердловске на ювелирной фабрике
одно замечательное платиновое кольцо с бриллиантами. Секретарь свердловского
обкома партии взял это кольцо из  музея  фабрики и отвез  в  подарок  Галине
Брежневой. А она по пьяни
     Московский полет
     -. ^'й^?Ѕ ^й^:,^^'^
     шэ^
     выбила из кольца бриллиантик и вернула на фабрику с разносным письмом.
     -- Может, приобщим его показания к делу? --  усмехнулся Гдлян Иванову и
сказал мне:--Вы сидите на том самом стуле,. на котором сидела пьяная  Галина
Брежнева, когда я ее допрашивал. Жалко, я не  знал тогда этого факта. У  вас
есть еще какие-нибудь факты такого рода?
     --  Боюсь,  что  все  остальное  вы  знаете.  Например,  про  ежегодные
ювелирные выставки  в  Центральном театре Советской Армии.  Это правда,  что
каждый  раз  после  закрытия  выставки  все экспонаты забирают  жены  членов
Политбюро и министров?
     --Мы  про  это ничего незнаем...  -- Да бросьте, Тельман Хоренович!  --
сказал  я.  --  Не  прикидывайтесь!  Мне это  рассказала одна  эмигрантка, в
прошлом директор  ювелирной  фабрики и многолетняя участница  этих выставок.
Выставки ювелирных  изделий  проходят  в  ЦТСА  каждый год, осенью. Тридцать
советских ювелирных  фабрик привозят  сюда  образцы  своей лучшей продукции,
чтобы  получить заказы  иностранных  фирм.  А  когда  контракты  подписаны и
иностранцы  разъезжаются, выставка  закрывается, и  тут  же  приезжают  жены
членов  Политбюро  и  министров и  почти  задаром,  по  символическим  ценам
забирают себе эти бриллиантовые  кулоны, платиновые ожерелья и прочее.  А то
вы не знаете об этом!
     --  Я   вижу,   у  вас  в   эмиграции  неплохие  источники  информации.
Продолжайте, я слушаю. Я усмехнулся:
     -- Тельман Хоренович, кто кому дает интервью? И в этот  момент раздался
телефонный звонок, Гдлян снял трубку, послушал, протянул мне: -- Это вас.
     --  Меня?--изумился  я, лихорадочно вспоминая, кто может знать,  что  я
сейчас  нахожусь у Гдляна.  Впрочем, многие--ведь  я сказал  об  этом визите
Толстяку, Семену, Тане Колягиной...  -  Господин Плоткин? -- сказал в трубке
мужской голос.
     -Добрый вечер, я звоню с Центрального телевидения. Мы хотим взять у вас
интервью для программы "Добрый вечер,  Москва!". Если вы  не возражаете,  то
через полчаса за вами приедет машина.
     Кто откажется  дать  интервью московскому  телевидению? --  Хорошо,  --
сказал  я  и положил  трубку. --  Предпоследний  вопрос, Тельман  Хоренович.
Лигачев -- соперник Горбачева, это всем известно, хотя сам Горбачев по этому
поводу  не высказывается.  Но вот вы собрали  на  Лигачева  компрометирующий
материал,  и,  следовательно,  это наруку Горбачеву.  Почему же  он  вас  не
поддержал, почему разрешил  КГБ отнять у вас дело? Тут что-то нелогично, или
у вас очень шаткие доказательства.
     --  Мы  были  у  Михаила Сергеевича.  Он  выслушал  нас,  но  никак  не
прореагировал. Что это значит? Намой  взгляд, это  значит, что  он находится
под карнизом партийно-гэбэшной бюрократии и связан  ею по  рукам и ногам. То
есть  он  --  на поверхности,  на трибунах, но  реальная  власть по-прежнему
принадлежит коррумпированной партократам. Вы понимаете?
     --  Вы  хотите  сказать, что его кабинет  прослушивается  неким майором
точно так же, как ваш? И поэтому  он не  мог сказать вам:  "Вперед, ребята!"
Так, что ли?
     -- Не знаю... -- усмехнулся Гдлян. -- В  любой политической игре бывают
жертвы. Но какую бы игру он ни вел, мы свою борьбу будем вести до конца!
     Я понял, что это  заявление уже не для меня, а для "майора, который нас
слушает". И встал: --Спасибо за беседу.
     -- Позвольте, а последний вопрос? -- сказал Гдлян. Я замялся.  Задавать
вслух   свой   последний   вопрос,   зная  почти   наверняка,  что   кабинет
прослушивается сотрудниками КГБ, мне не хотелось. Я сказал:
     -- Последний вопрос простой. Не нальете вы мне еще чашку кофе?
     -- О, пожалуйста! -- удивился Гдлян, обошел свой стол и стал наливать в
чашку кипяток из чайника.
     372
     Московский полет
     373
     А я открыл свой блокнот и быстро написал на чистой странице:
     "Гельман Хоренович! Личная просьба  частного характера. Не могу найти в
Москве свою  бывшую  любовь.  Но,  может быть. Вы запросите  адресный  стол?
Муравина  Анна  Павловна, родилась 26 августа  194S года. В 60-е  годы  была
прописана по  адресу:  Вторая Кабельная,  28. Если это невозможно -- порвите
записку. И извините!"
     Тут Гдлян подал мне чашку кофе, а я подвинул ему блокнот.
     Он прочел,  взял у меня из  рук"  авторучку  и написал:  "Позвоните мне
завтра",
     Затем  вырвал из  блокнота лист с моей записью, сложил  его  вчетверо и
сунул его в карман пиджака.
     -- Спасибо! -- сказал я, ликуя, и положил на подоконник  свои солнечные
очки. Уж если играть с "майором, который нас слушает", то до конца.
     Гдлян усмехнулся и отвел глаза от  этого подоконника. Я  стал прощаться
-- громкой церемонно. Затем, зажав нос и рот, спустился лифтом вниз, мино1Вл
проходную и вышел на улицу.
     Пустой Благовещенский переулок горбато уходил вверх, к улице  Горького.
Там,  на  углу  улицы  Горького,  в  вечернем сумраке одиноко  стояла  синяя
милицейская машина с мигалкой на крыше.
     Я  сделал несколько  шагов  по мостовой  и вдруг увидел, как  эта синяя
"Волга" тронулась и  покатила прямо на  меня.  Неотвратимо!  Сейчас  он меня
раздавит! --  удивился  я и  с дикой, неожиданной для меня  самого резвостью
отпрыгнул  на  тротуар, за  телефонную  будку  -- буквально  в полуметре  от
бампера "Волги".
     Клянусь  чем  хотите  --  я  не сочиняю!  Это  было как  при  рапиде --
замедленной съемке, когда каждая доля секунды растягивается на минуты ужаса.
     Передний бампер "Волги" прошел в миллиметре от моих ног, и шофер тут же
свернул в подворотню и укатил в глубину меж домами.
     А я в изумлении стоял с распахнутым ртом и еще дрожащими коленями.
     Что  это  было?  Случайность?  Предупреждение?   "Майор,  который   нас
слушает?"
     Я не знаю...


        40
     Машина, с надписью "Центральное телевидение", подвезла  меня  к  зданию
телецентра  "Останкино".  Здесь, у входа,  уже стоял  телеоператор--высокий,
худой,  25-летний парень с  портативной телекамерой через  плечо.  Нырнув  в
машину, он протянул мне свою визитную карточку и сказал:
     -- Меня зовут Игорь Финковский. Ваше  интервью --  на  две минуты. Но я
хочу снять его  в "живом" интерьере. Куда поедем? В Хаммеровский центр или в
"Космос"?
     Гостиница  "Космос"  была ближе --  в  двух  минутах  езды.  По  дороге
Финковский уточнял, что я написал после "Кремлевских лис" и "Гэбэшных псов".
Про  себя  Финковский  сказал, что  он  снимал  войну  в  Нагорном Карабахе,
землетрясение  в Армении, забастовку  шахтеров  в Донбассе. А на  меня Игор"
вывел мой друг Михаил, который работает на телевидении.
     Тут  мы  подкатили  к  "Космосу". Поскольку  на  моем  пиджаке  все еще
болталась  бирка  "International  Press",   мы  беспрепятственно   прошли  в
гостиницу мимо бдительных швейцаров.
     -- Сначала я сниму вас на фоне толпы.  Вы выходите из лифта и проходите
через фойе,  --  сказал мне  Финковский. --  Так... А  теперь  вы звоните по
телефону... Теперь у игральных автоматов...
     Я  сунул в  игральные автоматы  советские монеты,  но они  отказывались
играть за советские деньги, за что я обругал их по-английски.
     --  А  теперь интервью,  -- сказал  Финковский. -- Сядьте здесь.  Прошу
отвечать коротко, помните -- на все интервью
     374
     Москопский полет
     две минуты! Первый вопрос: напомните нашим зрителям о себе.
     Я коротко сказал о своих фильмах, которые кое-кто из советских зрителей
еще  мог помнить. Игорь выстрелил из-за камеры новым вопросом: -- Вы не были
в Москве одиннадцать лет. Ваши первые впечатления? В двух  словах: что такое
Москва сегодня?
     -- Политический Бейрут. Я чувствую себя,  как на арабских территориях в
Израиле -- те же разбитые дороги, жуткое  количество армейских грузовиков на
улице  и ощущение, что  вот-вот  начнут стрелять. Это  с одной  стороны. А с
другой --  эйфория гласности,  все говорят  все,  что  хотят, на  Пушкинской
площади я купил даже  программу анархистов. Такое  впечатление,  что я попал
назад, в август семнадцатого года!
     Какие-то люди стали подходить к нам, слушать. Игорь сказал:
     --  На Западе вы написали несколько романов. Один из них  предсказывает
гражданскую войну в России. Как вы думаете, сбудутся ваши прогнозы?
     --   Я  начал   этот  роман,  когда  Горбачев  впервые  произнес  слово
"гласность", а закончил два года назад, и у меня гражданская война назначена
там  на 1992  год.  Но события в  России опережают мои прогнозы. Гражданская
война уже идет: народ уже воюет с режимом, режим  уже применил оружие против
народа в  Тбилиси.  Сумгаит, Нагорный Карабах, Прибалтика, Донбасс --это все
формы гражданской войны, хотя еще нр тотальной.
     -- Значит, по-вашему, всеобщая гражданская война у нас неизбежна?
     --  В романе  у  меня  иначе  ничего не  получалось.  Понимаете,  когда
начинаешь писать, герои тащат вас  за  собой. И  они завели меня в тот самый
"русский бунт, бессмысленный и беспощадный", которого боялся еще Пушкин. Но,
ей Богу, я не хочу в России  ни новой гражданской войны, ни новой революции.
Потому что во  время революции к власти  приходят экстремисты. Так  было при
французской революции и при
     375
     русской   революции  17-го  года  --  власть  захватили  самые  крайние
экстремисты -- большевики. Что из этого вышло, вы знаете. Но теперь в Москве
два события дают мне надежду, что, может быть,  каким-то чудом  этого нового
жуткого поворота русской истории вам удастся избежать...  -- Что вы имеете в
виду?
     --  Меня поразила организованность  шахтерских  забастовок. И, в первую
очередь, то, что  там  не пролилось ни капли крови. Понимаете, в моем романе
тоже все начинается с забастовки. Правда,  не в Донбассе, а на Урале. У меня
там  милиционер случайно убивает девочку, дочку  рабочего,  которая  стоит в
очереди  за  хлебом.  И понеслось!  Народ начинает громить  милицию, райкомы
партии,  вешать  коммунистов  и  милиционеров,  захватывает  радиостанции  и
объявляет  о  свержении  коммунистического  режима  на   Урале.   Дальше  вы
понимаете:  Кремль  бросает на них войска спецназа, объявляет по всей стране
военное положение.  Ну и  так  далее...  А  здесь,  в  Донбассе  и Кузбассе,
бастующие шахтеры первым делом  взяли охрану  порядка в свои  руки,  закрыли
вино-водочные магазины, не пролилось ни капли крови.  Это меня поразило.  А'
второе: пару дней назад, на Арбате, я слышал, как из толпы спросили оратора:
"А что  будем  делать с коммунистами?"  И  оратор  ответил:  "А  коммунистам
объявим амнистию!".  Понимаете, когда  я  писал  роман, я этого не  мог себе
представить,  чтобы  народ  уже  сейчас, заранее,  объявил амнистию  партии,
которая убивала этот народ семьдесят лет!
     --  Стоп!--  сказал  Юрий.  --  Замечательно!  Теперь  я  хочу  сменить
интерьер. Для динамики. Пойдемте в бар и там продолжим.
     --Но у вас уже больше, чем две минуты... --  Неважно! Это я так сказал,
на  всякий случай. Потому  что  многие эмигранты, когда  дают  нам интервью,
начинают юлить и заигрывать с властью. Я  думал, что вы  будете делать то же
самое. Вас  не поражает,  что вы  говорите все это  -- в Москве? --  Еще как
поражает! Я сам не знаю, с чего я вдруг стал
     376
     Московский полет
     377
     такой  смелый. Я смертельно боялся ехать  в Россию, и вообще я  человек
тихий. А тут как с цепи сорвался...
     Мы  спустились  вниз,  в тот самый  валютный  бар,  где я два дня назад
танцевал с Марией.  Бар был еще закрыт, у двери стоял швейцар. Игорь показал
ему свое  удостоверение телеоператора и сказал, что хочет снять меня в баре.
Нас  пропустили.  Я подошел  к стойке и заказал бармену  рюмку  водки, Игорь
нацелил на меня камеру, спросил:
     -- Так все-таки какие  у вас, как у писателя,  ощущения и прогнозы. Что
нас ждет в будущем?
     -- Ой! -- сказал  я. -- Мои прогнозы не дай  Бог, чтоб сбылись! Я люблю
эту страну  -- я прожил здесь  сорок  лет! И я  любил русских женщин,  очень
любил, поверьте! И я знаю Россию -- мне  было 25 лет, когда я пешком  прошел
вдоль всей Волги. А потом, как киношник и журналист, я объездил ее всю -- от
Заполярья до  Средней Азии. Так что  поверьте:  я желаю  этой  стране только
добра! Но, к сожалению,  прогнозы у меня  мрачные. Коррумпированный строй не
может сам себя ликвидировать или добровольно уйти  в отставку. Силы, которые
заинтересованы в  сохранении системы, могут спровоцировать следующую рабочую
забастовку на кровь.  И тогда, как в моем романе, вмешается армия и начнется
не  просто  политический Карабах,  который  уже  частично идет, а  настоящий
Ливан.
     --  Вы  прожили на  Западе  десять  лет. И вы говорите,  что знаете наш
народ. Скажите, чем отличается душа русского человека от души американца?
     Тут я вскипел и, забыв свой писательско-ироничный тон, воскликнул:
     -- Знаете чем? Вот этой манией вашей и--в прошлом  -- моей: обязательно
найти  хоть  что-то, в  чем  ты  лучше  другого  народа! Да,  русский  народ
прекрасен! Одно только  то, что  он готов  амнистировать коммунистов, -- уже
выше всех  ожиданий. Только, ради Бога, не ищите, в  чем вы лучше других. Не
надо кричать,  что  русский народ -- богоносец и пример всему  миру! Хватит!
Русский народ прекрасен, но  и  другие народы не хуже!  А  то  мы уезжаем на
Запад  с сознанием превосходства, а там смотрим  на себя в зеркало  и видим,
что мы духовные калеки!
     --А  вы могли бы вернуться  сюда? Я  имею в виду  --  насовсем?--сказал
Игорь.
     Но я  не успел ответить --  издали, из глубины зала, от входной двери к
нам  бежали трое  высоких  и  широкоплечих молодых гэбистов и  еще  один  --
пожилой и толстый.
     --  Прекратить  снимать!  --  кричали  они   на  бегу.   --  Немедленно
прекратить! Игорь  повернулся к ним вместе с камерой.  Они набежали на него,
окружили:  --  Кто  такой?  Что  вы  тут  снимаете?  Игорь показал  им  свое
удостоверение оператора TV, не выпуская его из  руки. Второй рукой он держал
на бедре камеру.
     -- А где разрешение на  съемку?-- Я  спросил разрешение у  швейцара, он
нас пустил. -- Ничего  он не спрашивал!--  стал  тут  же нашептывать молодым
пожилой  и  толстый,  он  был,  наверно, администратором валютного  бара. --
Просто  вошел и стал снимать вот этого  американца.  Без  разрешения. -- Нас
впустил швейцар,  -- сказал Игорь.  -- Мы не про швейцара!  Где  официальное
разрешение на съемку? -- сказали гэбисты.
     Они  были  удивительно  похожи  на  того  спортсмена,  который отбил  у
пацанов-воришек сумку Мичико Катояма.
     --У него камера включена,  --  снова зашептал им пожилой и  толстый. Не
только серые глазки, но даже угри на  его мясистых щеках лоснилось угодливым
подхалимажем.
     --  Что?!!  -- заорали молодые  гэбисты, увидев, что Игорь не  выключил
камеру и снимает с бедра. -- Выключи камеру, падло! Выключи, а то сломаю! --
и стали тянуть руки к камере, закрывая объектив.
     Но  Игорь уворачивался и не выключал  камеру. Я восхитился: этот парень
снимал резню  в  Нагорном  Карабахе  и катастрофу в Армении -- его не так-то
легко было заставить выключить камеру.
     378
     Московский поле
     -- Ax ты гад!! -- один из гэбистов схватил Игоря за pуку, заломил ее за
спину,   а  второй   стал  вырывать  камеру.  Но   Игорь   сопротивлялся   и
выворачивался,  говоря: --  Камеру  идам! Хоть  убейте,  не  дам!  --0тдашь,
сволочь!..
     --  Ребята! --вмешался  я, с ужасом думая, что только этого конфликта с
КГБ мне не хватало при моем  нелегальном пребывании в Москве.  -- Ребята, ну
что вы, ей-Богу! Вы же  с  ним из одного поколения  --вам по двадцать пять и
ему столько же. Неужели опять, как в двадцатые  годы, -- брат на брата? Мало
ваш народ потерял за эти семьдесят лет?
     Но не столько эта идиотская проповедь, сколько мой  чистый русский язык
ошеломил их на мгновение, они выпустили Игоря,  повернулись ко мне:  --А  вы
кто?
     --Я американский журналист,--я ткнул  пальцем в свою импортную бири  на
лацкане пиджака.--Из международной  ассоциации журналистов. Подумайте, что я
напишу в свою газету?3ачем ваш тот позор? Ну, нельзя снимать -- мы уйдем. Мы
же не знали.
     -- Пусть он  выключит  камеру!-- сказали мне гэбисты и  снова  гаркнули
Игорю: -- Выключи камеру, ты!
     -- Не выкличу! -- упрямо сказал Игорь. -- У нас демократия и гласность!
     --Ах ты сука!-- они схватили Игоря за плечи и пинками в спину буквально
вышвырнули из бара в вестибюль. А потом вернулись ко ми и сказали: -- Нас не
касается, что вы там напишете! У вас нет разрешения на съемку, а он снимает!
     -- Но это же не  военный объект,  -- сказал  я  примиренчески, с тайной
мыслью дать Игорю время смыться из гостиницы и унести пленку с моим интервью
подальше от КГБ.
     -- Неважно!? нас инструкция! Телевидение должно заранее прислать шсьмо,
получить разрешение, а тогда снимай сколько хочешь!
     -- И вообще, это валютный бар, надо за вход платить десять долларов.  А
вы не заплатили, а заказали водку! -- сказал мне толсти администратор.
     379
     -- Ладно, --  сказал я  молодым, считая, что Игорь  уже уехал  и теперь
пора  и мне уносить ноги.--Я могу идти? --Пожалуйста, мы вас не задерживаем.
Я  пошел  к выходу из бара, не веря, что спасся, и  сдерживая себя, чтобы не
побежать.
     Но когда я вышел (а следом  за мной -- трое молодых гэбистов  и пожилой
администратор),  я  вдруг  увидел Игоря. Он  стоял  напротив выхода из бара,
держа включенную камеру и буквально выстрелил в меня вопросом:
     -- Господин  Плоткин,  как  вы  прокомментируете  то,  что  только  что
произошло?
     Я  оглянулся.  И  за моей спиной,  буквально  в пяти шагах, стояли  три
сотрудника  госбезопасности --  молодые,  рослые,  с  развернутыми  плечами.
Наверняка  те  самые "новые молодые специалисты", которые,  как сказал в АПН
генерал Быков,  "обновляют сейчас личный состав КГБ".  Рядом с ними суетился
толстый администратор бара. А прямо передо мной, на расстоянии одного метра,
был  объектив   телекамеры,  то  есть  вся  советская   аудитория.  Интервью
продолжалось!
     И  уже  не  думая  ни  о  Шестом  американском   флоте,  ни  о  камерах
лефортовской тюряги, я вдруг с ужасом услышал, что говорю сулыбкой:
     -- Ох, что  вам сказать? Теперь я вижу, что вернулся на Родину. Силы, о
которых мы с вами говорили, --  вот они. -- И я даже показал на гэбистов. --
Вот  такие  ребята,  по  инструкции  сверху, будут  провоцировать  следующую
шахтерскую забастовку на кровь и беспорядки, чтобы можно было ввести военное
положение и установить новую диктатуру... Господи, что тут началось!
     Гэбисты,  белые от бешенства, бросились опять  к  Игорю, стали  рвать у
него из рук камеру.  А  он, не  выключая  камеры, снова  бился в их железных
руках, крича: "Не отдам! Убейте, не отдам!". А я причитал рядом:
     -- Да подождите! Подождите! Вы же сказали, что в баре нельзя снимать, а
здесь же не бар! Смотрите, тут полно иностранцев, на вас смотрят!  И вообще,
он же не убегает, не бейте его!
     380
     Московский полет
     -- Никто его не бьет! -- остыли они.  --  Что вы глупости говорите? Кто
его бил? Мы просто  выключили камеру,  потому  что у  него нет разрешения на
съемку! --и Игорю, который держал камеру, обняв ее руками, как ребенка:
     -- Не включай камеру, ты!  -- И опять мне:--А у вас в стране что делают
с теми, кто не подчиняется органам секъюрити?
     --А  вы  кто,  охрана  гостиницы?  --Да,  мы   охрана  гостиницы.  Вот,
смотрите,--главный из них вытащил из-под ворота рубашки цепочку с биркой, на
которой было крупно отпечатано по-английски "SECURITY (Безопасность)".
     --  Но  если вы просто  охрана,  то  мы же  ничего  тут  не ломаем,  не
хулиганим и никого не грабим, -- сказал я.
     -- Мы не только секьюрити! -- сказал он.--Мы работаем в тесном контакте
с  органами  порядка. Вы! -- он повернулся к Игорю. --  Вы пройдете  с нами.
Сами пойдете или силой вести?
     -- Сам  пойду, -- сказал Игорь. -- Только не бейте его  там, ребята! --
попросил я. -- Никто его не будет бить. Если хотите, можете пойти с нами.
     -- Нет уж, спасибо! Я  опаздываю... -- я посмотрел на часы, было 22.30,
а я только теперь  вспомнил, что все мои  друзья -- Толстяк, Семен, Михаил и
Лариса -- ждут  меня к  ужину. -- Но  вы  точно не будете  его бить?  Игорь,
позвонить на телевидение? 1
     -- Не будем  мы  его бить, можете  звонить хоть  сейчас! -- сказал  мне
старший. И они увели Игоря куда-то в глубину вестибюля, в свой офис.
     Я  вышел  из  гостиницы,  чувствуя, что  меня трясет и  что  я совершаю
предательство. Но если бы в их офисе они проверили мои документы и выяснили,
что я в Москве нелегально, Игорю было бы  еще хуже. А так -- ну, отнимут они
у него  пленку,  черт  с  ним,  с моим интервью!  За  то,  что  я говорил  в
телекамеру, Игорь не отвечает.
     381
     Сдерживаясь,  чтоб не  побежать, и оглядываясь, не  ведут  ли  меня,  я
подошел к веренице такси, но,  на всякий случай, сел не в первую машину, а в
третью от конца. --Куда?--спросил шофер.
     -- Поехали! Быстрей! В центр!  Плачу втрое! Поехали!!! Я  еще не верил,
что выскочил из ловушки. Позавчера меня избили  уличные бандиты и арестовала
милиция, два часа  назад едва  не задавила милицейская машина, а теперь чуть
не утащили в  КГБ. Скорей  всего, за всем  этим еще  нет единой направляющей
руки,  но события явно набирают скорость, и, конечно, не сегодня, так завтра
рапорт  из  райотдела  милиции  о  драке  Плоткина у  Савеловского  вокзала,
фонограмма  беседы  Плоткина с  Гдляном  и  докладная  об интервью  того  же
Плоткина в валютном баре "Космоса" сойдутся на чьем-то столе. И тогда...
     Черт  возьми, на кой хер я продался этим  японцам! Не нужны мне ни пять
тысяч долларов, ни "Tokyo Readers Digest"!..
     Между тем  шофер гнал машину по темному проспекту Мира к центру Москвы,
а я  поминутно оглядывался  -- нет  ли погони. По дороге  я  трижды приказал
сменить направление -- с площади Маяковского на площадь Восстания,  потом --
на Арбат, к ресторану "Прага".  Но  чем дальше мы уезжали от  "Космоса", тем
сильнее нарастал во  мне страх. Потому что вот  сейчас,  в  эту минуту или в
следующую  молодые гэбисты "Космоса" спросят администратора гостиницы: "А  в
каком номере этот Плоткин живет?". И -- все! Как только администратор скажет
им,  что я  еще вчера  улетел  в Ленинград, они сразу усекут, что я в Москве
нелегально. И, конечно,  тут же поднимут на ноги московский  угрозыск исвое,
гэбэшное  управление по надзору  за иностранцами. Господи, куда  же я от них
денусь? Барух!  Ата!  Адонай!..  Шофер проехал  к "Праге" какими-то  темными
переулками, я убедился,  что никто пока не гонится  за  нами, и одновременно
увидел   в   этих  переулках   темные   туловища   армейских  грузовиков   и
бронетранспортеров. Наверно, это
     382
     Московский толет
     были те  самые  бронетранспортеры,  которые  привезли вМос-кву ночью по
железной дороге.
     На  Арбатской площади  клубилась огромная  толга, и я вышел  из  такси,
чтобы смешаться  с публикой и замести шеды на случай, если завтра КГБ  будет
допрашивать шофера куда он меня отвез.
     Несмотря на близкую полночь, Арбат был полон лкэдьми, но вовсе  не так,
как  пьяцца Навона,  нет! Машины,  армейские грузовики, митингующие толпы  и
снова машины, солдаты в погонах и -- почему-то -- солдаты без погон.  Слушая
какие-то крики вокруг,  обрывки  речей  и  в то же время ничо-о не  слыша от
страха, а только оглядываясь через плече, как неграмотный шпион, уходящий от
слежки, я  петлял БЭТОЙ арбатской толпе. Слежки не было.  Я вышел  из толпы,
нашел, свободное такси, сказал: -- На Юго-Запад. Мосфильмовские улицы.
     Мы   помчались   на  Юго-Запад.   Проехав  дом   номер  2ZO  по  Первой
Мосфильмовской  и  еще  целый квартал  дальше,  я  отпустил такси,  вошел  в
какой-то подъезд и изнутри  проследил, как  шофер  развернул  такси и уехал.
Только  после этого я вышел  из подъезда и по совершенно пустой ночной улице
вернулся  на полквартала, обошел с тыла несколько домов и, наконец, вошел  в
дом, где живут  Михаил  и  Лариса. Постоял, прислушался --  в  подъезде было
тихо, в  лифте тоже.  Только  в моей тощей груди сердце стучало, как дягел в
осеннем лесу. Но, кажется, я от них ушел. Во всяком случае -пока...,
     -- Ерунда! Ничего этому оператору не  будет! -- сказал Михаил, когда я,
залпом выпив стакан водки, коротко рассказал, что со мной случилось.
     --'А вот на  Арбате ты  действительно мог  попасть в историю, -- сказал
Семен. -- Нашел куда ехать! --А что такое?
     -- Ты слыссал, ссто недавно рэкетиры убили солдата-"афганца"? -- сказал
Толстяк. -- Про это дассе в "Литгазете"
     383
     писали.  Так вот,  сегодня все "афганцы" собрались и марссем посели  по
Арбату, сстобы  бить рэкетиров.  Армия и милиция  стояли  там сспалерами, по
всему проспекту.  Слава Богу, обосслось без крови, а то бы ты как раз влип в
самое пекло -- Семен и Толстяк  сидели у Михаила с  девяти  вечера, смотрели
телевизор и ждали меня.  Я выпил с ними еще стакан водки на рябине  и сказал
Михаилу:
     -- Я обещал Игорю  позвонить на телевидение. Давай  позвоним. Программа
"Добрый вечер, Москва!". Может, там кто-то еще есть. Пусть они его выручают.
Михаил снял трубку и набрал номер. --Алло! Это "Добрый  вечер,  Москва!"?  Я
звоню  по  поводу  Игоря Финковского, его арестовали в "Космосе"... Что? Это
ты, Игорь? Ну вот, а  тут за тебя волнуются! Передаю трубку. Я с облегчением
взял трубку:
     -- Игорь! Извини, что я удрал.
     -- Правильно сделали, -- ответил Игорь.
     -- Они отняли пленку?
     --  Да вы что! Вся пленка у меня.  Там сидел толковый начальник,  майор
КГБ, я написал ему задним числом просьбу разрешить съемку в гостинице, вот и
все. Смотрите себя по телевизору завтра вечером. Пойдет весь кусок, целиком!
Кстати,  они  спросили  у  меня,  где вы живете,  но я не знал. Вы  в  какой
гостинице живете?
     -- Теперь это уже не важно, Игорь. Спокойной ночи!--я положил трубку  и
изумленно повернулся:--Ничего не понимаю! Они даже пленку у него не отняли!
     -- Я же тебе говорил! --  усмехнулся  Михаил. -- Сейчас другие времена!
КГБ  не  знает, за кого держаться,  чтобы  сохранить  свою контору. Если они
будут  свирепствовать, как раньше,  а завтра власть возьмут либералы,  то их
тут же распустят. Поэтому они сейчас цеж двумя силами.
     -- И ты думаешь, что по телевизору покажут  все интервью? И то, как они
ему руки выкручивали? - Конечно! У нас сейчас каждый день такое показывают!
     384
     Московский полет
     385
     И    как    милиция   закрывает    камеры   рукам",икак    арестовывают
телеоператоров...
     --Ну и ну!-- сказал я и оглядел кухонный стол, за которым мы сидели. На
столике уже быломасло, хлеб, соленые огурцы, винегрет и даже куриный суп, ау
плиты стояла жена Михаила Лариса  и консервным ножом открывала банку  шпрот.
Она была удивительно  похожа  на  знаменитую  советскую  кинозвезду  Людмилу
Гурченко. --Лариса, я не ем шпроты, -- сказан  мельком. Тут  ее руки замерли
над  открытой уж банкой,  а потом она повернулась ко мне,  и  в ее глазах  я
увидел слезы.
     -- Сволочь ты.  Вадим! -- сказала она-- Это же последняя банка шпрот во
всей Москве! Я за нее три кило сахара отдала!
     Я  встал, подошел к ней и обнял за течи. --Ларочка, извини, пожалуйста!
А  она вдруг уткнулась мне лицом в плечо и  всхлипнула:  -- Прости!  Мы  тут
озверели совсем из-за  этих продуктов... -- Детка, --  сказал  я  ей. --  Ты
знаешь, зачем я приехал в Москву? Угадай!
     -- Найти свою Аню, -- ответила она, вытирая слезы с лица.
     -- Нет. Узнать у тебя секрет семейного счастья.


        41
     Это была  моя пятая бессонная ночь в Москве. Хотя я  проглотий таблетку
снотворного и выпал почти пол-литра водки,  сна не было ни в одном глазу. Hi
сна, ни опьянения. Проворочавшись с час в постели на диване, я встал, оделся
и закурил у открытого,  в  московскую ночь, окна. Через несколько часов  мне
предстояла  встреча  с Бочаровым и, возможно, с Ельциным -- встреча, которую
мне сосватала  Марина Князева. О  чем же говорить с ними?  В этой стране все
твердят о гражданской войне но, кажется, только армия готовится к этой войне
всерьез.
     В  темной   гостиной  громко  тикали   часы-ходики,   а  за  окном   по
Мосфильмовской  улице  прошли поливальные машины. Дальше  в  черноте  теплой
августовской  ночи  я  не то  видел, не  то  угадывал  памятью  высокие дома
Ломоносовского  проспекта. Воробьевых  гор  и открывающуюся с  них  панораму
ночной Москвы...
     ...  Тогда была тоже теплая августовская ночь. Мы  поехали на  такси до
Второй  Кабельной, вышли у дома номер  28, поднялись  по лестнице на  второй
этаж, и Аня своим  ключом  открыла квартиру номер 6. В квартире  ярко  горел
свет, Аня крикнула из прихожей: -- Мама! Вот твой любимый Вадим! Но никто не
ответил.
     Мы  удивленно  шагнули  в  гостиную.  Там посреди  комнаты  стоял стол,
накрытый  крахмальной белой скатертью,  на  столе --ваза  с цветами, бутылка
шампанского, блюдо  с  пирожными "эклер"  и  высокие  хрустальные бокалы.  К
шампанскому была  приставлена  записка: "ДЕТИ,  Я УШЛА НОЧЕВАТЬ  К  ПОДРУГЕ.
ЖЕЛАЮ ВАМ САМОЙ ЛУЧШЕЙ НОЧИ: И ВАДИМУ СЧАСТЛИВОГО ПУТИ.  АНЕЧКА, ЕЩЕ  РАЗ: С
ДНЕМ РОЖДЕНИЯ. ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ В КРОВАТИ СВЕЖЕЕ. ОБНИМАЮ ВАС, МАМА".
     Мы прочли  записку и переглянулись. В глазах у Ани были испуг и вопрос.
Мне кажется, то была первая в нашем романе ночь, когда мы любили друг друга.
Не  занимались сексом и  даже  не делали  любовь, как говорят  в Америке,  а
--любили. Под утро, лежа своей шелковой головой на моем плече, Аня сказала:
     -- Самое ужасное, что ты мне снился всю  последнюю неделю. Как будто ты
нищий и  больной  валяешься в Нью-Йорке на  Бродвее.  И  когда ты  пришел  с
цветами и сказал, что  уезжаешь... у меня сердце упало. Я молча гладил ее по
голове. Мне хотелось плакать от


     Московский полет
     жалости к самому себе. Почему-то и мне в те дни казалось, что в Америке
со мной случится  что-то ужасное. По ночам мне снилось,  что я, безработный,
вербуюсь на рубке сахарного тростника на Кубе. И там,  на кубинских сахарных
плантациях,  буду,  сдыхая от  ностальгии,  слушать  московскую радиостанцию
"Голос Родины"... .
     ... Легкие  шаги  босых ног  послышались у меня за спиной. Я оглянулся.
Лариса  --  в одном  халате  -- вышла из  спальни,  подошла ко  мне  и взяла
сигарету из пачки, которая лежала на подоконнике.
     -- Ты что не спишь? -- сказала она.
     Прикуривая, я пожал плечами.
     -- Ты видел Анну? -- спросила она. --Яне могу ее найти.
     -- Может,  она тоже уехала? Ведь ее муж еврей. Сейчас все бегут из этой
страны.
     Это было новым и неожиданным для  меня поворотом -- за все эти дни я ни
разу  не  подумал,  что  ведь  и  Аня могла  эмигрировать. Но  если  бы  она
эмигрировала, неужели бы она не нашла меня, не  дала знать, где она и что  с
ней?
     -- А вы не собираетесь? -- сказал я  Ларисе. -- Твой муж тоже еврей. Он
сказал, что у вас в почтовом ящике была листовка "Памяти" насчет погрома.
     -- Нет, мы не уедем. Ты же  знаешь Михаила  -- он будет сидеть здесь до
тех  пор, пока они дают ему  возможность держать в руках  кинопленку. А  все
остальное  ему просто до  лампочки. Чаю согреть? --  Нет,  спасибо... -- Уже
светает. -- Да. Так что ты мне  скажешь? --  О чем? -- О  секрете  семейного
счастья. --Да  перестань,  Вадим! -- отмахнулась  она. -- Ты знаешь,  что  я
разошелся с женой? -- Да, Миша мне сказал. Сколько вы прожили?
     -- Много, Лара. В эмиграции семейную жизнь нужно считать, как  в лагере
строгого режима,--год за три".
     -- Я не знаю, что  тебе сказать, Вадя.  Ты ведь помнишь, что у нас было
на Урале. Эта  женщина, КГБ... Ho... Hаверно, я его просто люблю, вот и весь
секрет! -- она нервно загасила свою сигарету  и сказала: -- Пошли  чай пить!
Расскажешь мне про дочку. У тебя есть ее фото?



        388
     Московский полет
        ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
     42
     Все входы  в гостиницу "Москва" были перекрыты  милицией -- в эти дни в
гостинице   жили  только  депутаты   Верховного  Совета.  Возле  гостиничных
подъездов  стояли толпы избирателей с плакатами и петициями в руках,  многие
названивали депутатам из телефонов-автоматов:
     -- Я приехал из Костромы! Второй год продолжается безобразие с детскими
садами...
     --  Мэня  уволили  за  пэравду!  Солиев  моя  фамим,  Мирза-Ахмед,   из
Таджикистана. Я всю жизнь разоблачал этих негодяев, как настоящий коммунист,
а мэня увошм! И они пырадалжают бырат визятки!..
     -- Мы из Соликамска от имени всех женщин! Наш химкомбинат так отравляет
атмосферу --дети мр)тв детских садах...
     Михаил  Бочаров  --  худощавый,  48-летнии  мужчина с острыми  глазами,
быстрой умной улыбкой на лице и с красным депутатским значком  на пиджаке --
встретил меня у входа и сказал постовому милиционеру: --Это ко мне.
     -- Пожалуйста,-- вежливо  сказал милиционер -- Только документики надо,
в  книгу  записать.  Я  протянул водительские  права штата Массачуссет --  А
по-русски у в ас ничего нет?--спросил он. -- Нет, -- сказал я и не удержался
от иронии:-По-русски уже не держим. Но  тут довольно ясно: "Р"  это  русское
"П", "L" это "Л", "О" это "О" и так далее...
     Старательно   перерисовав  мою   фамилию   большую  конторскую   книгу,
милиционер сказал:
     389
     --Проходите.
     И вот  я сижу на шестом этаже,  в гостиной  номера-люкс, где у Бочарова
штаб-квартира, почти как у американского сенатора--два помощника,  стол  для
заседаний,  постоянно трезвонящий телефон,  а  за  окном --- вид на утреннюю
Москву.
     --  В нашей  межрегиональной группе депутатов руководство коллективное:
Сахаров,  Афанасьев,  Ельцин, Попов и  Пальм. А  я  вхожу в  координационный
совет, в этом совете  20 человек... -- сыплет короткими фразами Бочаров, и я
почти физически чувствую, как он весь заряжен энергией на целый день работы.
Сейчас, с утра,  избыток  этой  энергии так  и прет из него,  как  из Майкла
Тайсона перед боем.
     Но я тоже заряжен какой-то непонятной энергией, которая вот  уже  шесть
суток носит меня по Москве без сна и отдыха. Я говорю:
     -- Насколько я знаю, вы один из авторов экономических программ и реформ
перестройки.  Поэтому я  хотел  бы обсудить  с  вами одну  проблему, которая
возникла  передо  мной, когда  я  про вашу перестройку сочинял роман в  США.
Можно?
     -- У  нас есть  час.  Можете  обсуждать  любые  проблемы!  -- выстрелил
Бочаров, чуть ли не подпрыгивая на стуле от нетерпения рвануться в бой.
     --  Хорошо.  Так   случилось,  что   при  сталинском   режиме  довольно
значительная  часть русского народа была переселена в окраинные национальные
республики. Принудительным способом, экономическими методами и так далее.  В
Эстонию,  в  Казахстан, в Среднюю  Азию.  А  сейчас  я внимательно  слежу за
советской прессой,  но нигде не вижу -- ни в левой  печати, ни в правой,  ни
даже  в  программах "Памяти" -- призыва  к русскому народу вернуться  к себе
домой.
     -- Вы имеете в виду -- вернуться из-за границы? -- спросил Бочаров.
     -- Нет. Вернуться из-за границы -- это  сейчас, может быть, даже легче,
чем  из Латвии  переехать на  Рязанщину.  Я имею в виду возвращение  русских
людей  в Россию из Казахстана, из Эстонии, из Баку. Вы, как русский человек,
как относитесь к
     390
     Московский полет
     этой  проблеме?  Вы  за  то,  чтобы  русские  люда  продолжали  жить  в
нацреспубликах, как колонизаторы  и  оккупанты?  Или, если вы  действительно
возьмете власть в свои руки, вы постараетесь вернуть русский народна родину?
     -- Во-первых, никто не собирается никакую власть ни в какие руки брать,
начнем   с  этого!  --  отрезал  Бочаров.  --А  что  касается   политической
обстановки,  то я сторонник отмены всех паспортов!  Человек жить должен там,
где  он считает нужным. Если русскому  человеку  хорошо  в Эстонии -- пусть,
ради  Бога, живет в  Эстонии.  Если  ему в Средней Азии  хорошо -- пусть там
живет.  В  Вашингтоне?  Пожалуйста,  пусть  живет в  Вашингтоне!  Это  право
человека -- быть там, где он хочет. Но я не сдался.
     -- Подождите, -- сказал я, считая,  что  Бочаров либо не понимает, либо
не хочет  понять, о чем я говорю. -- Одно дело,  когда вы говорите человеку:
ты  свободен и  живи, где хочешь. А другое дело, если  вы посмотрите на пару
лет  вперед и увидите, что завтра  русских людей будут там резать. В Баку, в
Казахстане, в  Прибалтике. Вы, как народный депутат и  член парламента, --вы
за  то, чтобы русский  мужик  так и остался в Казахстане со  своим свободным
паспортом, который вы ему дадите? Или вы будете помогать ему вернуться в его
родную Рязанскую область? У вас есть какая-нибудь экономическая программа на
этот счет? Ведь  можно без всяких затрат  уже  сейчас  спасти тысячи  людей.
Например,   если  ваше   правительство   объявит:  дети  всех   возвращенцев
освобождаются от службу  в  армии! Только ради  одного  этого  тысячи  семей
хлынут домой!  А  если вы  еще  дадите  им  льготные условия  аренды  земли,
освободите от налогов лет на пять...
     Ох уж эта наша еврейская манера лезть ко всем с советами! Практически я
пытался  внушить  Бочарову ту программу  спасения русских людей,  которую не
сумел осуществить в своем романе. Потому что там, в романе, хаос гражданской
войны смял все реформистские планы автора. Но  теперь, в гостинице  "Москва"
мне как бы представился редкий в жизни писателя случай изменить ход событий,
вернуться из своей
     391
     машины  времени   назад  и   сказать:  подождите!  подумайте!  сделайте
что-нибудь! сегодня еще не поздно! Но Бочаров сказал:
     --  Правительство и парламент должны издать такие законодательные акты,
по  которым будет стимулированно экономическое оздоровление всей  страны,  и
той же Рязанской, как вы  сказали, области.  В том  числе -- освобождение от
налогов.  Это  как  в  США.  Например,  в  Аризоне  плохо,  а  в  Вашингтоне
великолепно. Правительство штатное и федеральное правительство создают такие
условия, чтобы в  Аризону ехали -- независимо, из какого штата и  независимо
какой национальности. И человек едет!  Неважно  -- это русский  или эстонец.
Это не играет никакой роли...
     Я понял, что мы с ним  говорим на разные темы, но в отчаянии сделал еще
одну, последнюю попытку:
     --  Если  ваша  межрегиональная  группа  станет  влиятельной  силой   в
парламенте, можем ли мы ожидать, что  вы  выдвинете  экономическую программу
возвращения  русских  людей  к себе  на  родину  с  земель,  где их называют
оккупантами?
     --  Значит,  я коротко могу вам сказать, --  стремительно наклонился ко
мне через стол  Бочаров.--Я очень много занимаюсь экономикой, и  я не просто
буду сторонником  этого возвращения,  я сегодня делаю серьезнейшие документы
по  созданию  новой  экономической  структуры   во  всей  стране.  Буквально
позавчера  их рассматривали в ЦК по  поручению Горбачева. Я был  у  него, он
посмотрел внимательно  все документы и дал поручение своему аппарату изучить
их.  А  что  это  за  проект?  Это  создание   народного  концерна  и  выкуп
государственной собственности,  то есть это  то, о  чем вы говорите. Правда,
некоторые  обвиняют  меня,  будто я  предлагаю чисто капиталистический  путь
развития.  Но  я далек  от  этого.  Экономика не бывает капиталистическая  и
социалистическая, экономика--одна! Но то, что на Западе капитализм прошел за
50 лет, мы должны пройти за 10 лет!
     Тут я сдался и сменил тему. Точнее, зашел с другой стороны:
     392
     Московский полет
     -- А как  вы  относитесь к проблеме  распада  империи?  Если республики
захотят отделиться?
     --Я  категорически против!--вдруг выкрикнул  Бочаров,  резко меняя  тон
нашей мирной беседы.  -- И вы  неправильно выразились--"распада  империю)! Я
категорически  против распада не империи,  а СоветскогоСоюза! Если взять  за
аналог Западную Европу, то сегодня Европа, наоборот,  стремится к сближению.
Создание  единой   девежной  системы,.попытки  внедрить  язык   "эсперанто",
общнирынок.  Мы сегодня  делаем  с прибалтийскими  республикам"  неимоверную
глупость!  Ту  глупость, которая  приведет  сначала  к  разобщению, а  потом
мучительно поведет все республики к созданию все-таки федерации! Потому  что
сегодня жить разобщенно--это для республик не полезно!
     --А  что будет, если прибалтийские республики или  одна из  них захотят
выйти из Союза и^ -- Да не надо! -- отмахнувшись, перебил меня Бочаров. -- И
войти в состав Европейского общего рынка? -- все-таки закончил я.
     --А  я, например, сторонниктого, что  их надо  сейчас выпустить!--вдруг
заявил он. --Не  надо их держать!  Но при  этом условия такие: если они хопт
выйти, они должны все выкупить, что мы вложили в Прибалтику. А то мы ввозили
в  Прибалтику слишком  много,  опустошив  Рязань,  между  прочим!  Они хотят
выходить  из Союза?  Пожалуйста, выходите!  Но при определенных условиях!Это
как в  моем  проекте. Я  создаю  народный  концерн -- сто,двести или пятьсот
предприятий,   которые   выкупают  у  государства  средства  производства  И
становятся владельщии. То же самое должна сделать и Прибалтика!
     --  А  я  читал в  прибалтийской прессе  их  встречный  счет советскому
государству.  Сколько  погибло  людей  в  связи с репрессиями, сколько  было
выселено в Сибирь и разорено, сколько отравлено земель и рек...
     -- Минуточку! --снова  вскричал Бочаров.  -- Вы к кому в претензии? Или
там прибалтийцы -- к кому в претензии? К
     393
     Сталину? Так  Сталин  -- грузин! Почему  я не  могу  предъявить  эти же
претензии к  Сталину от имени России?! Раз всех казнил Сталин, грузин, тогда
все претензии к Грузии?
     -- А  почему прибалты должны что-то выкупать у  Советского Союза,  если
их, мягко говоря, в этот Союз ввели насильно?
     -- А я вам скажу почему! Мы сделаем подсчеты с сорокового года: сколько
мы вложили за это время в Прибалтику -- это раз. Второе. У нас 15 республик,
так? Значит, смотрим баланс страны, в том числе --  распределение ресурсов и
основных фондов, смотрим,  что у нас  39 миллиардов долларов  международного
долга,  смотрим,  что у нас дефицит государственного бюджета 150 миллиардов,
распределяем  пропорционально  все  это  дело, смотрим  вклад  в  конкретную
республику за последние, скажем, десять лет и... А Прибалтика, между прочим,
не представила в правительство ни одного экономического документа! А то, что
они там  говоря т --  это  не соответствует  действительности совершенно! На
каком основании я  им  отдам,  например,  таллиннский  порт который  мы  там
построили?  Или   заводы   оборонного  характера,   которые  там   построило
министерство обороны и в которые вложены колоссальные деньги? Пусть выкупят!
Пусть возьмут кредиты на Западе, выкупят все это дело и -- будь здоров! А то
мы за последние три года в  Прибалтику  ввозили в три раза больше, нежели  в
Россию! А почему это Россия должна быть... это... как его... падчерицей? Вот
мы и  подсчитаем, какая  на Эстонию  придется  часть нашего долга -- скажем,
один миллиард долларов. Хочешь выходить -- плати и выходи!  Я  бизнесмен,  я
больше не политик!
     В  9.00  я  вышел  от Бочарова. Я был  в растерянности.  Не потому, что
спасителя  России  из  меня не вышло, а потому что подумал:  если это и есть
самые  прогрессивные, левые, либеральные советские  конгрессмены, то  кто же
правые ортодоксы?  Империя  вот-вот  разломится  на  части,  ему даже  слово
"империя" произнести страшно! В стране с такой силой
     394
     Московский полет
     пахнет кровью, что я этот  запах  слышал  на американском континенте, а
они собираются торговаться с народом по поводу стоимости заводов.
     И вдруг... меня сливно током ударило:  черт возьми,  а не потому ли все
те два года,  что  я писал свой  роман-предсказание, меня терзала  по  ночам
черная кошка дурных  предчувствий? Я писал о гражданской войне и крови... --
Извините,  -- остановил  меня чей-то  голос. .  Я поднял глаза. Сорокалетний
усатый мужчина --  тот  самый, который  зырился на меня сначала в зале  Дома
кино, когда я встретил там Марину Князеву, а потом  следил за мной  в буфете
этого Дома, когда я ел там бутерброд и запивал теплым абрикосовым соком,  --
стоял передо мной в гостиничном коридоре, загораживая дорогу.
     -- Разрешите представиться,--сказал он. -- Моя фамилия Строев.
     -- Оч... оч... -- начал я, мысленно ощущая холод стальных наручников на
руках и понимая, что уж тут-то КГБ поймал меня с поличным: мало того,  что я
нелегально вернулся  в Москву из Ленинграда,  так еще и проник  в гостиницу,
где живут все депутаты советского парламента! -- Очень приятно...
     --  По  вашему  лицу  этого не скажешь,  --  улыбнулся  усатый.--Но вы,
наверно, не врубились. Я Олег Строев, бывший муж Лизы.
     --Ю-о-о!  -- выдохнул я с таким облегчением, словно  уже отсидел  г&д в
Лефортовской   тюрьме  и   выпущен   в  обмен  на  какого-нибудь  соретского
шпиона,--О... Вы... Вы, кажется, хоккеист?
     -- Был. Сто лет  назад,-- усмехнулся он. -- Сейчас я занимаюсь деловыми
играми.  По  заданию  ельцинской  группы  мы просчитываем  модели социальной
реакции разных  слоев  населения на реформы  экономики. Завтра с утра у  нас
заседание  в  Доме архитекторов,  приходите.  --  Спасибо,  я сегодня уезжаю
вЛенинград. -- Жалко. А как там Лиза?
     395
     --  Мы  разошлись,  --  сказал я сухо. -- Я слышал. Но  я имею  в  виду
вообще? Как она? Она делает что-нибудь на сцене?
     Я посмотрел ему в глаза. Когда-то этот  большой, крупный русский  мужик
любил  мою  жену.  Я никогда не  спрашивал у Лизы,  почему они разошлись,но,
помнится, она говорила, что  .он ничем не интересовался, кроме хоккея, и она
ушла  от него.  Но вот он бросил свой  хоккей, стал не то  социологом, не то
экономистом и -- я вижу по его глазам  -- продолжает любить Лизу так, как  я
свою Аню. Но что я могу сказать ему - моему двойнику?
     --  Нет,--  говорю  я. -- Она  не играет  на сцене.  --  Понятно...  --
произносит он со  вздохом.-- Извините, что я вас задержал. Всего хорошего. И
он  -- мой странный  двойник-- протянул мне руку. Я пожал  эту руку, сказал:
--Счастливо.
     Он пошел по коридору, но даже его спина укоряла меня в том, что Лиза не
стала американской кино или театральной звездой.


        43
     Я вышел из восточного подъезда гостиницы на  площадь Революции. Звонить
Гдляну было рано, и, чтобы убить время, я решил пройтись по Москве. Конечно,
это надо было сделать в первый  день, а не в последний. Но  с  первого дня в
Москве меня так закрутило в водовороте событий, что, кажется, только сейчас,
на шестые сутки, я вынырнула короткую паузу.
     Было  9.15 утра,  улицы уже  палили августовским  жаром.  Я  достал  из
кармана магнитофон и стал наговаривать все то, что вижу. Просто так  -- себе
на память.
     Проспект   Маркса.   Оглушительная   новинка   перестройки  --  платный
кооперативный туалет. Заходишь, платишь двадцать копеек. Кафель на полу и на
стенах. Старуха уборщица моет тряпкой пол и следит, чтобы все бросали деньги
в тарел-
     396
     Московский полет
     ку. Руяон бумаги навесь туалет один -- перед коридором кабин. Отрываешь
себе кусок  бумаги и  идешь  в кабинку. Если  не хватит,  придется  за новой
порцией бумаги выскакивать из кабины со спущенными штанами..."
     "Всюду разбитые мостовые  и какой-то всеобщий  оглушающий ремонт: возле
Большого и  Малого  театров,  в  гостинице "Метрополь", перед универмагом...
Пыль, грохот,  не слышу  сам  себя! "Метрополь" ремонтируют финны, хорошо бы
всю страну отдать  им  на ремонт... В скверике за Центральным универмагом --
гигантская  очередь  к совершенно  пустым киоскам --  ну,  пятьсот  человек!
Подошел, спросил, за чем очередь? Ждут мужские рубашки. Иду дальше по улице.
Вывеска на пустом киоске:  "Джинсы  индийские  --  70  рублей".  Тоже  стоит
гигантская очередь, ждут. Джинсов нет, продавщицы нет, очередь есть..."
     "Иду в потоке  прохожих  по  Столешникову  переулку.  Это  самый  центр
Москвы, как  47-я  улицав Нью-Йорке  между  5-й  и 6-й авеню.  Но --  жуткий
ремонт, вся мостовая разворочена, все грохочет, пыль страшная. Черт, чуть не
попал  под машину!  Душно, жарко!  А вот прямо  с лотка продают  "Пепси", 17
копеек стаканчик.  Даже  не с  лотка, а с каких-то  ящиков. И наливают  не в
бумажные одноразовые стаканчики, а в стеклянные, многоразового использования
-- те, от которых приходят в ужас американцы..."
     "Иду в толпе через Пушкинскую улицу. Ой, толкнул женщину! Между прочим,
толкнул  и  даже не извинился.  Даона и не оглянулась.  Тут все  друг  друга
толкают, как рыбы в нерест. ..Пивной бар на  углу. На ступеньках вниз  стоит
знакомая очередь. С тех пор стоит, как я уехал..."
     "Вышел  из Столешникова  переулка, подхожу  к  улице  Горького.  А  вот
знаменитый  на всю  Москву  грузинский  ресторан  "Арагви"!  Вах!  На  двери
ресторана -- эмблемы кредитных  карточек! Да, это уже прогресс -- наконец-то
московские рестораны принимают "Визу", "Американ экспресс" и"Дайнерклаб"!.."
"Ресторан "Центральный" наулице Горького. Вывеска:
     397
     "Ресторан   высшей  наценочной  категории".  Что  это   значит?  Зайдем
посмотрим. У пустой раздевалки стоит старичок швейцар. Подхожу.
     -- Скажите,  а  что это значит  -- "высшей наценочной категории"? Голос
швейцара: --А это самый дорогой ресторан!
     -- Ага, понимаю.  Но можно просто сказать: ресторан высшей категории. А
что   такое   "наценочной"?  --А  это  еще  пять  процентов   за  культурное
обслуживание. Пытаюсь шутить:
     -- Ах, вот оно что! Мало берете! Наверно, некультурно обслуживаете!
     --  А  если  без  пяти  процентов,   так  что  --  меня  можно  коленом
толкать?--говорит швейцар. -- А с пятью процентами толкают? -- Не изменилось
положение! Как было,  так  и есть! То была курица рубль пятьдесят, а  сейчас
она три с чем-то. За эти пять  процентов повысили зарплату  официантам.  --А
вам?
     --  А я получаю  гроши, а несу материальную отйетственность. -- За что?
За вешалку?
     --  За норковую  шубу,  которая стоит 12 тысяч!  Я принимаю ее,  стою и
дрожу. А мне платят 87 рублей в месяц. А шапка?  Шапка стоит 1200 рублей. Он
ее сдает  и говорит:  она  из соболя,  1200 заплатил. А я же  не скорняк! Из
соболя она или из кошки -- я вешаю и дрожу. -- А рэкетиры вас беспокоят?
     -- А я это слово не хочу даже понимать! Что значит рэкет? Мне семьдесят
лет,  я всю  жизнь прожил, и никакого  рэкета не было! Если человек совершил
преступление, его сажали  в тюрьму. А сейчас -- рэкет! И я удивлен, почему и
по телевизору, и в печати  выступает министр -- и все нет законов! Куда наши
законы подевались? А? Я вас спрашиваю! -- Мне трудно сказать. Я приезжий.
     398
     Московский попет
     -- А новых законов  не выпускают, тянут! Какие они будут  --  гуманные,
негуманные? -- Понятно. Ну, спасибо вам...
     -- Нет, я от  души говорю, как с человеком. Мне вчера жена говорит: вот
по телевизору -- там зверство, там убили, там рэкет. Почему же раньше такого
не было? В чем дело? Что это за рэкетиры? Откуда?
     --  Ну,  может,  они раньше были, но их  не показывали?  -- Ну,  раньше
преступников находили, сажали в тюрьму и расстреливали, если они убийцы. И я
удивлен, куда рэкетиры только деньги девают?!"
     "Ладно, пошли дальше. У микрофона Вадим Плоткин, я веду прямой репортаж
из  столицы Советского Союза, города-героя Москвы. Только что вы  прослушали
интервью со  швейцаром ресторана "высшей  наценочной  категории"!  Продолжаю
проход  по  улице Горького. Господи, а это что? Опять  афиша "РЕТРОСПЕКТИВА:
ДИНАСТИЯ РОМАНОВЫХ В КИНО, ТЕАТРЕ И ЖИВОПИСИ". И Лизин портрет в роли царицы
из "Царской милости".Черт возьми!  Я ушел от нее, я уехал  от  нее на другой
континент и в другую эпоху! Но и здесь я всюду  натыкаюсь то на  ее  бывшего
мужа, То на ее глаза!.."
     "Ой, пахнет  хлебом! Знаменитая  булочная на улице Горького. Что же тут
есть?  Заглянем на секунду. Боже мой, какая духота! Кондиционеров нигде нет,
в каждый магазин входишь, как в парную. Ладно, вхожу, как  ныряю. Очереди ко
всем прилавкам, но не очень большие, человек по десять.  Слева, в кафетерии,
-- круглые столики на высоких ножках, но стульев нет, ешь стоя.  Кофе дают в
стеклянном (многократного, значит, пользования)  стакане,  а булочку  --  на
стеклянной  тарелке. Стакан кофе со сгущенным молоком стоит  22 копейки. Сок
гранатовый  --  25  копеек. Подхожу  к  продавщице:  -- Мне, пожалуйста, сок
гранатовый!  Продавщица: -- В кассу  платите! -- В кассу?! Ой, Боже мой! Там
же очередь!
     399
     -- Ладно давайте сюда!
     -- Спасибо!
     Жду. Она наливает сок из банки в графин,  а из графина в стакан. Подает
мне. -- Спасибо большое!
     Вежливый я  в  Москве.  Как же  --  иностранец! В отделе  "Сладости  --
пряники"  чудная юная продавщица  с красными  губками продает... что  же она
продает? Нет, не видно -- очередь, не  прорвешься к витрине. Ага! Прорвался!
Кекс! А сколько стоит кекс? -- Рубль десять... --А сколько эти пряники?
     -- Это не пряники, это овсяное печенье? А вы стояли в очереди?
     -- Мне ничего не надо! Я просто для памяти записываю все на магнитофон.
-- А я ничего вам не гов орю. -- Ну, вы так  посмотрели, а я объяснил. Иду в
отдел  "Хлеб". Хлеба до  фига, вкусно пахнет, очереди нет никакой. Проходишь
сквозь кассы, берешь себе хлеб с лотков (ну, без обертки, конечно!), платишь
в  кассу  и  выходишь.  Ни  оберточной  бумаги,  ни  бумажных   пакетов,  ни
пластиковых bags. Но  зато хлебу  нас  в стране  сегодня  такой:  пшеничный,
ржаной, столичный, унженский, бородинский. И еще -- булки,  батоны и лепешки
ржаные!  Вот сколько хлеба! И никакой очереди!  А  этот  мерзавец  Плоткин в
своем так называемом романе написал, что  у нас в 1992 году будут очереди за
хлебом! Клеветник и наемник ЦРУ! Надо почаще вызывать его в Москву  и тыкать
мордой в наши хлебные магазины!.."
     "Выше магазина "Хлеб" -- магазин "Березка". Ну, нет! Сюда я не зайду --
духота страшная, и  даже  хлебом не пахнет, а  только  -- потом и  резиновой
обувью. Хотя нет, все же зайду  -- что  тут за очередь? Ага, это  очередь за
золотыми  браслетами. А говорят, что люди плохо живут! А они стоят в очереди
за золотом! Впрочем, инфляция, девальвация, а золото
     400
     Московский полет
     --  оно  надежней  советской  валюты... Так, пошли  дальше, в следующий
отдел. Тут галантерея, носки. Надо купить  для  Ханочки. Подхожу к прилавку:
-- Скажите, а детские хлопчатобумажные  колготки есть?  Голос продавщицы: --
Не бывает... -- А носочки детские? -- в сторону: -- Что-что, мамаша? Женский
голос со стороны: -- Иди, иди! -- А что? Я вам помешал?
     Женский голос:
     -- Артист тут нашелся! Ходит с магнитофоном! Иди, иди, артист!
     Вот и  обозвали меня "артистом"  за то, что говорю  в микрофон. Женщина
обозвала -- в плаще, с кошелкой. Ладно, иду дальше."
     "Елисеевский гастроном  Ѕ-- самый  знаменитый в России, открытый купцом
Елисеевым еще за сто лет  до октябрьского переворота. Когда-то  этот магазин
по  количеству и  качеству товаров конкурировал с самыми крупными  торговыми
фирмами  Европы.  От  тех золотых времен теперь  в  магазине  осталась  лишь
поблекшая золоченая лепка на потолке и хрустальные люстры. А внизу -- жуткая
давка. Очередь, как питон, кольцами сжимает прилавок  колбасного  отдела. На
витрине  колбаса  одного  сорта  --по2  рубля  90  копеек  за кило.  Десятки
толстенных  и  длиннющих батонов этой  колбасы лежат  на всех витринах,  как
снаряды "Катюши". А дальше, в глубину магазина, я не пойду, я не самоубийца,
там задохнешься.
     Иду  налево,  в  мясной  отдел.  Странно  --  на  витринах  лежат  куры
"импортные", а никто не  берет,  очередь только за  говяжьими почками. Голос
сбоку:
     -- Вы иностранец? Имейте в виду: у нас вся курятина и все яйца заражены
вирусом.  Поэтому никто  кур  не покупает,  а яйца можно есть,  только  если
варить их не меньше 20 минут.
     401
     -- Но тогда ими лучше играть в гольф. -- Это уже ваше дело!"
     "Пушкинская  площадь. Вчера,  проезжая  тут  с  Витей  Мережко, я купил
программу  анархо-синдикалистов и  другие издания. Народу было --  толпа. Но
сейчас  тут людей поменьше. Может, потому, что еще утро. На телефонной будке
-- обрывки сорванных  листовэк. А вот какая-то группа людей, человек десять,
сейчас подойду... Голоса:
     --  Я  за  депутатов  болею, но  они  уже  все  за  продуктовые  наборы
продались!
     --  Я  вчера был  на  премьере  политического  кабаре.  Так, как Карцев
копирует Горбачева,-- это  надо  посмотреть! Вот  это  надо  посмотреть! Это
бесподобно!
     -- Молитесь Богу, товарищи! Молитесь, хоть вы и атеисты!
     -- Да брось ты со своим Богом! Все перемелется... --  Нет, вы молитесь,
чтобы  Бог  вас  там принял, после смерти,  чтобы  царские врата  перед вами
открыл. На земле, кроме кислотных  дождей,  вы  уже ничего  не  дождетесь...
Вдруг издали --  отчаянно-громкий женский крик: -- Подходят! К ребятам! Бьют
их! Подрабиннека бедного -- уже  не один раз! Ну за шо бить?!  Ну, если даже
он газеты продает,  почему человека бить?! Просто бьют на глазах! Целая орда
милиции налетает, бьют, ломают руки! Этого Сергеева тоже сколько раз!..
     Бедно одетая  маленькая  женщина лет  сорока  подходит  к нам,  говорит
возбужденно:
     -- Я видела! Меня уже всю перетрусило тут!  Я говорю: я свое  про детей
тоже расклею, вот! Как моего ребенка  работники КГБ тащили  в одну машину, а
меня в другую пихали -- с психиатрами! Четырехлетнего ребенка, да, брали!  И
моя  девочка попросила: мама, расклея  мою фотографию. А ленинградский  суд,
который  под  нажимом КГБ написал, чтобы четырехлетнего  ребенка  положить в
психбольницу! И до сих пор они нас  преследуют!  Я знаю, что это такое!  Я в
своей
     402
     Московский полет
     квартире уже не могу жить -- кэгэбисты и милиция приходят и вламываются
в  квартиру,  работать  не  дают  и вообще  уже дошли  до  того,  что  детей
малолетних преследуют! Малолетнего  ребенка -- в  психбольницу! Уже Горбачев
знает за нашу семью, а никаких сдвигов! Голос: -- Надо подписи собрать... Та
же женщина:
     -- Нет, ну бить  нельзя,  понимаете! Можно какое-то  замечание сделать,
газеты  забрать,  но зачем бить? Я  посторонний человек,  но мне жалко этого
Подрабиннека!  Я видела: Сергеева там бьют чуть  не ногами! Ну, разве органы
власти  могут так поступать?! Я  сегодня  депутатам  буду  говорить об этом!
Голос  из телефонной будки: --  Никак не могу своему депутату дозвониться...
Подходит еще один мужчина, говорит: -- Фашисты бывают не только в коричневой
форме,  а  бывают и  в  красной,  и  в  зеленой!  Вы меня  поняли?  Женщина:
--Страшное дело, шо творится! Мужской голос:
     -- Надо в "Московские  новости"  позвонить.... Подходит старик  с рыжей
бородой и шепотом говорит всей группе:
     -- "Московские новости" очень хорошо сработали. Я видел. Я стоял на той
стороне  улицы и видел,  как из окна "Московских новостей", со второго этажа
они все сфотографировали. Все -- и как  милиция била ребят с газетами, и как
газеты у них отнимали. Отлично  сработали журналисты. (Мне.) А это у вас что
такое? -- А это магнитофон,  это  я для памяти записываю... Старик: --  А вы
откуда? -- Из Америки. Старик, меняя тон:
     -- А я, знаете,  просто смотрю, но я никакого участия не принимаю. -- И
я просто смотрю.
     Старик уходит. Если я простою тут  еще с час, то никакую пьесу сочинять
не надо -- даже лучший советский драматург Витя Мережко  таких замечательных
диалогов не выдумает!
     А вот и милиция -- подъехали на машине,  двое выскочили и тут же Ѕ_-- к
парню, который только что разложил на углу газеты на складном столике. Гонят
его, но пока вежливо -- не бьют...
     Милиционер (в мою сторону): -- Вы записываете? Не надо! -- Почему?
     Рев грузовика  заглушает  ответ милиционера или он  вообще не  удостоил
меня ответом. И мой голос продолжает:
     --  Парень собрал свои  прокламации,  лейтенант  милиции  говорит  ему:
"Уйдите отсюда", и  парень  спокойно собирает газеты  и уходит.  Я --  тоже.
Слава  Богу, эта  встреча  с  милицией обошлась  без конфликта.  Спрячу-ка я
магнитофон и позвоню Гдляну. Тем более  что он тут  рядом, в  двух кварталах
вниз по Горького."

        44
     -- Тельман Хоренович, это Плоткин... -- Здравствуйте, -- тут же перебил
меня сухой и прокуренный голос Гдляна. -- Вы забыли у нас очки. Можете зайти
за ними. -- Спасибо!!!
     Если  у "майора,  который слушает" телефонные  разговоры  Гдляна,  есть
прибор, показывающий высоту звука,  то от моего ликующего "Спасибо!" стрелку
этого прибора вынесло за верхнюю отметку. А через десять  минут в  проходной
следственной части Прокуратуры СССР я уже держал в руках свои солнечные очки
и короткую записку:




        404
     Московский полет
     "МУРАВША АННА ПАВЛОВНА (рожд. 2бавг. 194бг.) ПО МУЖУ--ШИФРИНА.
     Адрес:  ЛОМОНОСОВС КИЙ  ПРОСПЕКТ.  32,  кв. 116.  Телефона  нет.  Желаю
удачи".
     Господи!  Оказывается,  Аня  живет  всего  в  нескольких  кварталах  от
Мосфильмовской улицы! Этой ночью, глядя из окна квартиры Михаила и Ларисы, я
среди темных ночных окон видел, наверно, и ее окно!
     Нужно  ли описывать,  как я мчался в такси на Ломоносовский проспект? И
как  от волнения потели мои ладони, сжимая букет цветов -- таких же крымских
роз, как 11 лет назад?
     Только  я был уже другой -- седой и пятидесятилетний.  Хотя...  Кто вам
это сказал?
     Да,  давным-давно,  в  другой, американской жизни  мне  было 50лет, это
правда.  Я  был  седой, старый,  с радикулитом  и комплексом неполноценности
из-за своего ужасного английского языка.
     Но была ли эта американская жизнь, господа? Ерунда! Не  было! Мне снова
сорок и даже не  сорок  тридцать  два!  Дайте мне  коня  --  я  проскачу  по
московским улицам,  как  джигит! Дайте мне  русскую женщину,  и, как говорил
Бабель, русская будет мною довольна!
     Родина, проклятая любимая родина, что ты делаешь с нами, мать твою так!
Зачем ты швыряешь нас за свои границы?
     За дверью 116-ой квартиры была  тишина. Я стоял  на лестничной площадке
восьмого этажа,  звонил  и  стучала эту дверь с табличкой "Шифрин М.Б.",  но
никто не отвечал, и ни звука не было изнутри.  Но я не унывал. Я  ждал этого
момента одиннадцать лет, я подожду еще пару часов, пока Аня придет с работы.
Ветер задувает в выбитое лестничное окно и пылью
     405
     посыпает мои крымские розы. Рядом с  окном на стене выцарапано гвоздем:
"Дима  и  Римма  =  любовь".  Если  я уставу  стоять, я могу  сесть  тут  на
подоконник и ждать.
     Вдруг сверху, с десятого,  что ли,  этажа дробно  застучали по лестнице
женские  каблучки. Высокая двенадцатилетняя девчонка в джинсиках  ц майке  с
надписью ADIDAS увидела меня под дверью 116-й  квартиры, тормознула на бегу:
-- Вы к Шифриным, что ли?
     -Да.
     -- Так они  же  в Сочи, в  отпуске. А вы откуда?  У меня плечи повисли.
Прилететь из Америки, разыскать ее адрес и... -- А когда они вернутся? .
     -- В конце августа, к школе. А вы откуда? -- повторила девчонка. Своими
узкими плечиками и  тонкой фигуркой она  напоминала мне кого-то, но я еще не
знал кого.
     - -- Издалека... -- ответил я ей, а потом наткнулся взглядом на надпись
на стене и спросил: --А ты случайно не Римма?
     -- Римма... -- покраснела  девчонка. -- А вы, случайно, не  из Израиля?
--Нет, из США.
     -- Жалко! А  то мы завтра как  раз эмигрируем,  в Бер Шеве  будем жить.
Слышали такое  место? --Я даже был  там. Там физики живут. Твой  папа физик?
--Ну да! Кацнельсон его  фамилия. Может, слышали? О  нас  в "Нью-Йорк тайме"
писали, мы шесть лет в отказе сидели!
     Я кивнул на надпись на стене:
     --  А как же Дима?  -- И подумал: вот еще  одна драма: Дима, Анин  сын,
влюблен   в  эту   девочку,   а   она  уезжает.   --  Ну,  а   что  я   могу
сделать?!!--обозлилась  девчонка.  --  Они нарочно  увезли  его в Сочи,  как
только мы получили  разрешение  на  эмиграцию! Хотя это  полный бред! Он все
равно ко мне приедет! Ну, подумайте сами: человек с  фамилией "Шифрин" разве
может жить  в  этой  стране?  Даже если  он возьмет  фамилию  своей  матери,
антисемиты его все равно выявят!
     406
     Московский полет
     В ее голосе было  такое ожесточение, что я сразу вспомнил, на  кого она
была похожа --  на  ту  юную еврейку, которая  митинговала  в  Ленинграде на
площади у Казанского собора -- одна против толпы антисемитов.  -- Значит, ты
будешь ждать его в Вер  Шеве? -- спросил я.  -- Ну... -- она пожала плечами.
-- Если он мне будет писать... Но дело не в этом!  Они не понимают, что этот
эксодус  не  от  нас зависит! Это решение Бога! Он решил, что  евреи  должны
уехать из этой страны, и еще семнадцать  лет назад открыл нам границу. Но вы
же знаете евреев -- мы всегда спорим сБогом и торгуемся! Поэтому добровольно
уехали  только  выи еще  сто  тысяч. А  два миллиона остались. Ну? Что  Богу
делать? Как  выселить отсюда этих  евреев в Израиль? Только погромами! Будет
парочка погромов--все поедут! Вы понимаете?
     Я смотрел на .эту юную ребе в джинсах. Такой оригинальной теории мне не
приходилось слышать.
     -- Знаешь  что? -- сказал я.-- Возьми  эти цветы. Это тебе  от меня йот
Димы. Я уверен,  что он Приедет в Бер Шеву. --А вы емукто?--спросила  Римма.
-- Я сиу просто тезка. Он Дима, а я Вадим. Такое  вот  случайное совпадение.
Держи цветы! Они как раз с юга,  крымскиерозы. И -- зай гезунт! --Тода раба,
-- ответила она на  иврите.  Боже мой,  родина, что же ты делаешь???  Даже с
детьми!!!
     407

        ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
     45
     Секрет  семейного  счастья?  -- Софья  Максимовна  Брауде  прищурилась,
затянулась сигаретой.
     Странная  шестидесятилетняя  блондинка,  мать  двух  взрослых  сыновей,
бабушка трех  внуков и начальник  крупного эстонского строительного  треста,
Брауде оказалась моей соседкой по купе в скором поезде "Москва--Таллинн". Но
в купе мы курить не хотели, курили  в коридоре,  у открытого окна, и до двух
часов ночи обсуждали перспективы распада Советского Союза.
     Поезд  клацал колесами, как хороший  рысак  подковами.  За  окном  была
черная августовская ночь  с далекими факелами химических заводов над темными
лесами.
     Москвичка и русская по рождению,  Софья Максимовна в двадцать лет вышла
замуж  за  эстонца-слесаря, сорок лет прожила в  небольшом эстонском  городе
Пярну и как  бы  сочетает  в  себе дилемму, раздирающую сейчас всю советскую
империю, -- конфликт окраинных национальностей  со "старшим русским братом".
Еще  с  царских времен  русские  селятся в этих национальных  республиках  и
хозяйски русифицируют их -- школы,  газеты, радио,  телевидение и  весь язык
административного  общения  сверху донизу.  Но теперь, в  1989  году,  вдруг
оказалось,  что  ни  одна  из  104  наций, населяющих СССР,  не желает  этой
русификации,  даже эскимосы  заполярного  Таймыра  требуют  независимости  и
автономии.
     Что же  делать русским, которых  в  этих нерусских  республиках уже  30
миллионов!
     -- Только одно, -- твердо сказала мне Брауде, -- учить
     Московский полет
     язык страны, в которой живешь. Если вы  поедете  жить в Америку, вы что
же--будете американцев заставлять говорить по-русски?  Или если  японец едет
жить   в  Италию,  разве  итальянцы  говорят  с  ним   по-японски?  Мы   для
эстонцев--японцы, так какого черта они должны учить наш язык, а не мы--их? А
наши  Иваны приезжают  в Литву, Эстонию  или там в Киргизию, занимают лучшие
районы и начинают русским лаптем эстонский суп хлебать!  И знать не хотят ни
о какой  культуре!  А я, например, за полное отделение Эстонии от России! От
этого нашему русскому  Ивану со временем  только  лучше  будет -- или он  из
Эстонии к  себе  в  Рязань  уедет, родную землю  из золы поднимать,  или  он
останется в Эстонии и цивилизуется здесь на европейский манер...
     Вот  так  мы  замечательно дискутировали  в  ночном поезде  "Москва  --
Таллинн", и я все жалел, что  не могу включить магнитофон, а потом переслать
эту  пленку Бочарову, Горбачеву  и Ельцину. Моя бы воля, я бы  вообще выбрал
эту Брауде в Верховный Совет.
     Но одиннадцать лет назад советские власти за мои же 500 рублей избавили
меня  от  советского гражданства,  и теперь я,  слава  Богу,  выбираю других
депутатов в  другие парламенты. Впрочем, Брауде, конечно, не  подозревает об
этом, я для нее -- московский журналист-попутчик.
     --  Вы  прожили  с мужем  сорок лет и,  насколько я понимаю, вы из  тех
женщин, которые  лидируют  в  семье.  А  ваш  муж  этим доволен?  Или он  по
характеру подкаблучник?
     -- Эстонский муж подкаблучник?!! Да вы что!  -- засмеялась она. -- Нет,
я дома -- только  жена!  А никакой  не начальник  треста и  даже не  главный
инженер! Ведь у эстонцев характер -- камень! Это же северные люди,  викинги!
Поэтому дома я -- жена и только. -- Все сорок лет?
     -- Абсолютно!
     -- И вы счастливы со своим мужем?
     -- О, да! Я бы и сегодня за него замуж пошла, если хотите знать.

        409
     Ну, тогда мне просто повезло: вы ответите  мне на  вопрос, который меня
мучает уже десять лет. В чем секрет семейного счастья?
     -- Секрет  семейного счастья?-- она прищурилась, затянулась  сигаретой.
-- Знаете, а я ведь  отвечу! Когда я выходила  замуж, мать моего мужа -- она
эстонка -- позвала меня к себе и сказала: "Если ты хочешь, чтобы у тебя была
крепкая семья, то  запомни такие правила. Никогда не ходи  по дому в халате.
Утром  встала  и тут же приведи себя в порядок -- лицо, руки, волосы, все. И
сразу  оденься так,  как нужно, чтобы никаких  засаленных халатов! Это  раз.
Второе: жена должна где-то работать,  чтобы муж знал, что она  независима. И
третье: жена должна быть  днем хорошей хозяйкой,  а ночью -- б...". Извините
за это слово, но это так! Я прожила с мужем сорок лет, и я знаю, что говорю.
В семье  все  зависит  от  женщины.  От  хорошей  жены  муж  не уходит  даже
поб...вать! Поэтому, когда мои сыновья женились, я позвала невесток к себе и
тоже дала им этот урок. И теперь они замечательно живут с моими сыновьями, и
я у них -- самая любимая гостья!
     ...А поезд, вытягивая  вагоны по темной  и ночной  русской  долине, все
цокал по рельсам. На Запад! На Запад! И  гудел протяжно  и взволнованно, как
жеребец в предчувствии весны и свободы.
     Брауде  ушла в купе спать,  а  я все  стоял  в  пустом коридоре ночного
поезда, курил и смотрел в открытое окно. Где-то там,  в  этих темных русских
просторах, гуляют наши прошлые жизни -- моя и Лизина. И какие- то люди носят
нас в себе, смотрят нас в наших фильмах, называют своих детей нашими именами
и  разговаривают  с нами  во снах. А мы  даже не  знаем об  этом,  мы  живем
какой-то параллельной жизнью, как в Зазеркалье...


        46
     Трехлетняя Хана, нарядно одетая, торжественная и любопытная, стояла  на
стуле во главе праздничного стола. Лиза
     410
     Московский полет!
     411
     держала  высокие  свечи  и спичкой, горящей в  Ханиной ручке,  зажигала
высокие  свечи   в  большом  серебряном  подсвечнике.  На  Лизе  было  новое
темно-синее  платье и белая косынка,  которая очень шла  к ее большим черным
глазам.
     Я сидел  по другую сторону стола, в белой рубашке и ермолке, и читал им
ту самую брошюру "Шабат  в еврейской жизни",  которую написал  когда- то для
маленького еврейского) издательства "Призыв".
     -- "... Зажигая субботние свечи, поднимая чашу с вином и отказываясь от
любой  работы в субботу,  евреи тем самым)  веками, тысячелетиями  отвергали
свою  зависимость  от  мира) вещей, бедствий  и рабства  в очередном галуте.
Шабат  был)  днем  полной  свободы и способом  устоять в  любом  принижении.
Подумайте, разве можно сломить, уничтожить, поработить или обратить в другую
веру народ, который постоянно, из недели в неделю, из года в год и из века в
век каждый седьмой день празднует свою свободу! Даже у американцев,  которые
считают себя самыми свободными людьми в мире,  есть в году только  один День
независимости.  А  у евреев  --  пятьдесят два!" --  я перевернул  несколько
страниц:-- Так, теперь инструкции. "Заслонившись рукой  от зажженных свечей,
хозяйка   дома   произносит  следующее   благословение..."  Повторяй,  Лиза:
"Благословен Ты,  Предвечный  Бог наш, Царь вселенной, освятивший нас своими
заветами и заповедавший нам зажигать свечу святой Субботы..."
     Лиза негромко повторяла, Хана смотрела на нас с восторгом и изумлением,
для  нее  это  была какая-то  новая  игра.  --  Папа а  мне что говорить? --
спросила она. -- Повторяй за мной. Киддуш субботы, -- я стал читать с книги:
-- "И был вечер, и было утро... День шестой... И совершены  были небо, земля
и все их воинство... И совершил Бог  к  седьмому дню творение, свое, которое
сделал,  и  почил в  день  седьмой  от всего  творения,  которое  сделал.  И
благословил  Бог  день  седьмой  и освятил  его...",--  дальше, как повелела
инструкция, я взял бокал с вином и продолжал над вином: --  "Благословен ты,
Господин Боже наш. Царь".
     вселенной,  сотворивший виноградный плод... Барух ата, Адонай Элохэйну,
мэлэх Хаолам,  борей пери хатофен...",-- следующую  часть молитвы нужно было
читать над хлебом,  но я вдруг отложил брошюру  и сказал: -- Нет, не могу! Я
не слышу это внутри себя...
     -- А что ты хочешь слышать, папа? -- спросила Хана. -- Не порть ребенку
праздник, -- негромко сказала Лиза. Я взял брошюру и стал  читать дальше: --
"Благословен Ты,  Господин Боже  наш,  Царь  вселенной, производящий хлеб из
земли. Барух ата, Адонай Элохэйну, мэлэх Хаолам...".
     Но  я  знал, что  читаю  это  в  последний раз.  Да,  Лиза  приготовила
субботний ужин и даже надела косынку на голову, чтобы сыграть роль еврейской
жены,  хранительницы  домашнего  очага.  Но  я  не мог  участвовать  в  этом
спектакле.  Не мог,  даже понимая, что с  помощью этих суббот  Лиза пытается
склеить нашу  разваливающуюся семейную жизнь. Не мог, потому что  с  детства
привью разговаривать  со своим  Богом только тайно от всех, только мысленно,
пряча свою связь с Ним от школьных учителей, друзей и даже от родителей. Тот
Бог,  в  которого я  верил,  был  моим,  личным  и  настолько интимным,  что
заговорить с ним  вслух,  да еще вот этими  чужими словами,  стало  для меня
абсолютно невозможно. Так же невозможно, как публично заниматься любовью или
писать книгу перед публикой.
     Конечно, неизвестно, как долго хватило бы Лизы на то, чтобы играть роль
еврейской жены. Но разве и моя немота в молитве не  была признаком того, что
я моральный  калека? Такой же калека, как  тот  безногий русский  инвалид на
картине Максима в Нью-Йорке...
     А  теперь  подумай, вдруг  сказал  я  сам  себе, если ты  отверг Лизину
попытку склеить семью, то, значит, не  одна она виновата  в вашем разводе! И
вообще -- отсюда, из  России, как в перевернутом бинокле, все видится совсем
не так, как в Массачуссете. Да, Лиза уходила от тебя, потому что ты дни и
     412
     Московский полет
     ночи сидел  за своей  пишущей машинкой. Но ведь  и Анна, уходя, кричала
тебе то же самое! Так чем ты лучше этого хоккеиста Строева, который тоже был
занят  только  хоккеем?  Стоп!  Это  же  поразительно:  именно  тогда, когда
Аннауходила от меня,  Лиза с  теми же словами  уходила  от своего хоккеиста!
Значит, как я -- двойник хоккеиста Строева, так Лиза -- двойник моей Ани...
     Это открытие  поразило меня настолько, что я  тут  же закурил сигарету.
Настроенный в  лесах  ветер врывался в окно и бил меня по лицу плотными, как
полотно, порывами  прохлады, поезд откладывал  на  рельсах и вспарывал  ночь
гудками, а я держался рукой  за оконную раму и возбужденно думал: Господи, а
что, если это вовсе не Лиза терзала меня по ночам пантерой и  черной кошкой?
Что, если это не ее ненависть облаком бродила по моей  квартире? А вдруг это
и вправду было просто моим предчувствием гражданской войны в России? Какой я
писатель -- талантливый  или бездарный, -- это покажет время,  но каким бы я
ни был -- я  днем  писал кровавые бунты  завтрашней  России, а  по ночам эта
погромная Россия возвращалась в мои сны, в  подсознание, и впивалась в горло
и раздирала грудь...
     А Лиза  --  разве  не она приготовила тот  субботний ужин? Разве не она
зажигала субботние свечи? И разве не хотела  она стать мне еврейской  женой?
Так, может, теперь, когда я что-то понял, когда из этой ночной России я вижу
свою  жизнь не так, как  в бостонской и  нью-йоркской  духоте,-- может быть,
теперь нам попробовать  еще раз? Ради Ханы,  ради дочки попробовать  склеить
то, что мы разломали. Да, я знаю, что  это  будет  непросто. Ведь  все,  что
свело  нас когда-то, сгорело  во  взаимной  вражде.  Но  не я  ли  переписал
когда-то из "Агады" в  брошюру о субботе древнюю еврейскую,  притчу о чуде с
горящим уксусом? Однажды, в канун субботы, сказано в "Агаде", уже в сумерках
дочь одного раввина в слезах сказала  отцу? "Папа, я сделала ужасную ошибку!
Вместо  масла я  налила уксус  в  лампаду!". "Не  беда, дочь моя,--  ответил
раввин.-- Тот, кто маслу повелел гореть, прикажет
     413
     гореть и уксусу". И лампада с уксусом горела весь субботний день.
     Тот, кто повелел мне уехать из  России и родить Хану от Лизы,  разве он
не может приказать и уксусу гореть в лампаде нашего семейного очага?
     И в ночном вагоне у  открытого  окна  я под грохот колес  вдруг  сказал
негромко:
     -- Барух ата! Адонай Элохэйну!..
     Голос  мой был сух, я  прокашлялся и  неожиданно  вспомнил  продолжение
молитвы:
     -- Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен...
     И тогда, изумленный таким прозрением собственной памяти, я  выставил  в
окно разгоряченное лицо и громко, с вызовом крикнул в русскую ночь:
     -- Барух ата! Адонай Элохэйну!!!
     Паровозный  гудок подхватил мою молитву  и  понес  сквозь ночь.  Но  ни
гуда?и,  ни грохот колес уже не мешали  мне молиться вслух. Я обрел голос  и
дерзко кричал России эти древние гортанные слова:
     -- Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен!..

        44
     А на утро был Таллинн, Эстония -- совершенно другая страна!
     Вы  понимаете это сразу,  с  первой минуты.  И не  только  потому,  что
свеже-солоноватый балтийский воздух на первом же  вдохе освежает ваши легкие
от  московского  смога.  Нет, не в этом дело! Вы спускаетесь  с платформы на
брусчатку привокзальной  площади, подходите  к стоянке такси  и  видите, что
навстречу вам из кабины такси  тут  же выходит шофер в белой рубашке и белых
перчатках, берет  ваш чемодан,  ставит его  в багажник. А  потом, заняв свое
место за рулем, вежливо говорит с мягким эстонским акцентом:  --Доброе утро.
Куда вам?
     И от одного  этого  "доброе утро", которое  сегодня ни за  какие деньги
немыслимо услышать в Москве ни от одного

        412
     Московский пояет
     ночи, сидел за своей пишущей машинкой. Но  ведь и  Анна, уходя, кричала
тебе то же самое! Так чем ты лучше этого хоккеиста Строева, который тоже был
занят  только  хоккеем? Стоп! Это же  поразительно: именно тогда, когда Анна
уходила от меня, Лиза с теми же словами уходила от своего хоккеиста! Значит,
как я -- двойник хоккеиста Строева, так Лиза -- двойник моей Ани...
     Это открытие поразило меня  настолько, что я тут же  закурил  сигарету.
Настоенный  в лесах ветер врывался в окно  и бил  меня по лицу плотными, как
полотно, порывами прохлады, поезд  отклацывал на  рельсах  и  вспарывал ночь
гудками, а я держался  рукой за оконную раму и возбужденно думал: Господи, а
что, если это вовсе не Лиза терзала меня по ночам пантерой и черной  кошкой?
Что, если это не ее ненависть облаком бродила по моей квартире? А вдруг  это
и вправду было просто моим предчувствием гражданской войны в России? Какой я
писатель -- талантливый иди бездарный,-- это покажет время, но каким бы я ни
был  --  я днем  писал  кровавые  бунты  завтрашней России, а по  ночам  эта
погромная Россия возвращалась в мои сны,  в подсознание, и впивалась в горло
и раздирала грудь...
     А Лиза --  разве  не она приготовила тот субботний  ужин?  Разве не она
зажигала субботние свечи? И  разве не хотела она стать мне  еврейской женой?
Так, может, теперь, когда я что-то понял, когда из этой ночной России я вижу
свою  жизнь не так,  как в бостонской и  нью-йоркской духоте,-- может  быть,
теперь  нам  попробовать еще  раз? Ради Ханы, ради дочки попробовать склеить
то, что мы разломали. Да, я знаю,  что f это будет непросто. Ведь  все,  что
свело  нас  когда-то,  сгорело во  взаимной  вражде.  Но  не я  ли переписал
когда-то из "Агады"  в брошюру о субботе  древнюю еврейскую, притчу о чуде с
горящим уксусом? Однажды, в канун субботы, сказано в "Агаде", уже в сумерках
дочь одного раввина в слезах сказала отцу? "Папа,  я сделала ужасную ошибку!
Вместо  масла  я налила уксус в  лампаду!".  "Не беда, дочь  моя,--  ответил
раввин.-- Тот, кто маслу повелел гореть, прикажет
     413
     гореть и уксусу". И лампада с уксусом горела весь субботний день.
     Тот, кто повелел мне уехать из России и родить Хану от  Лизы, разве  он
не может приказать и уксусу гореть в лампаде нашего семейного очага?
     И в  ночном  вагоне  у открытого  окна я под грохот колес вдруг  сказал
негромко:
     -- Барух ата! Адонай Элохэйну!..
     Голос  мой  был  сух, я прокашлялся и  неожиданно  вспомнил продолжение
молитвы:
     -- Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен...
     И тогда, изумленный  таким прозрением  собственной памяти, я выставил в
окно разгоряченное лицо и громко, с вызовом крикнул в русскую ночь: -- Барух
ата!  Адонай  Элохэйну!!!  Паровозный гудок подхватил  мою молитву  и  понес
сквозь ночь. Но ни гудки,  ни грохот колес уже не мешали мне молиться вслух.
Я обрел голос и дерзко кричал России эти древние гортанные слова:
     -- Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен!..

        47
     А на утро был Таллинн, Эстония -- совершенно другая страна!
     Вы  понимаете это  сразу,  с  первой минуты.  И  не только  потому, что
свеже-солоноватый  балтийский воздух на первом же вдохе освежает ваши легкие
от  московского смога. Нет, не в  этом  дело! Вы  спускаетесь с платформы на
брусчатку  привокзальной площади, подходите  к  стоянке  такси и видите, что
навстречу вам из кабины такси тут же выходит шофер  в белой рубашке  и белых
перчатках, берет  ваш чемодан,  ставит его в багажник. А  потом, заняв  свое
место за рулем, вежливо говорит с мягким эстонским акцентом:
     -- Доброе утро. Куда вам?
     И  от одного  этого "доброе  утро", которое сегодня ни за какие  деньги
немыслимо услышать в Москве ни от одного
     414
     Московский полет
     шофера такси, вы сразу понимаете, что вы уже не в России.  И что, слава
Богу, вам уже не нужно унижаться, соблазнять этих таксистов двойной оплатой,
сигаретами "Мальборо" и магнитофонными кассетами...
     Было  десять утра,  я откинулся на  сиденье и с  удовольствием  вдохнул
свежий ветер.  Я принял  решение,"  поговорил  со  своим Богом  и теперь был
спокоен.
     Я ехал по  Таллинну и,  как подводник, вышедший на берег после опасного
плаванья, с острым любопытством  глядел  по сторонам.  Боже мой, я узнаю эти
узкие, готической архитектуры улицы! Словно вчера, а не тридцать лет  назад,
я  по  этим  именно  улицам  шел  в.тяжелой  солдатской  шинели  с  погонами
артиллериста, топал  грубыми  кирзовыми  сапогами  по  брусчатой  мостовой и
слышал  за   своей  спиной   презрительное  и  враждебное   "Курат!"--"черт"
по-эстонски.
     Я служил тогда возле Таллинна, в артиллерийском полку No 20629, рядом с
нами  стоял  танковый  полк, и оба эти полка  были лишь малой частью дивизии
имени маршала Ворошилова, а  дивизия -- малой  частью  войск  Прибалтийского
военного  округа. Каждый месяц нас поднимали по  ночной  тревоге  и гнали на
полевые учения. Но это только название такое "полевые", а на самом деле наши
танки  и артиллерийские тягачи лихо, на  полном гусеничном  ходу врубались в
тихие и негустые эстонские леса, давили подлесок и крушили взрослые сосны  и
березы.  После каждого  такого учения  на  Истерзанной  гусеницами эстонской
земле оставались, как после сталинградской битвы, трупы мертвых деревьев, из
которых еще сочилась белая кровь свежего березового сока.
     Как  же  было  эстонцам,  чья  земля  занимает на  карте  мира  площадь
величиной  с  ноготок  моей  дочки,--  как  же   эстонцам  не  называть  нас
"куратами"?
     Но и мы, русские солдаты, именовали эстонцев "куратами". Наш полк на 90
процентов   состоял   из   костромских   и  пензенских  сельских  парней   с
шестиклассным  образованием, а  остальные  десять процентов  были совершенно
безграмотные
     415
     пастухи-таджики,  но,  удивительное  дело, и  те и  другие относились к
эстонцам свысока  и  презрительно,  как  к низшей расе. Словно  это какие-то
упыри, нелюди, досадные дикари, которые  только мешают нашей армии вольготно
расположиться по всей земле. И такое отношение поощрялось и даже насаждалось
нашим командованием.  Помню, как за  убийство пожилой эстонки, которая ночью
случайно  набрела на  пост  по  охране  нашего артиллерийского  парка (в нем
стояли  гаубицы  образца  1938  года   --   большой   секрет!),   доблестный
солдат-убийца   получил  перед   строем  благодарность   командира   полказа
бдительность и десять суток отпуска.
     Десять суток отпуска! После этого  все солдаты нашего и соседнего полка
мечтали, чтобы ночью какой-нибудь "курат" напоролся На их  пост.  И, стоя на
постах,  стреляли без  всякого  предупреждения на  любой  шорох--по собакам,
коровам...
     Тридцать лет  я не вспоминал об этом. Тридцать лет я не  помнил тяжести
солдатской шинели на  плечах и  того удушливого чувства, что эта  шинель  --
твоя кожа,  за которую тебя  ненавидят и называют "куратом". Но оказалось --
помню! Словно на брусчатке  таллиннских улиц еще не  стерлись  следы от моих
кованых  солдатских сапог...  --  О,  Вадим!  Где вы  были?  --  Наконец, вы
приехали! --Добро пожаловать на борт!
     Они окружили меня  в  вестибюле гостиницы "Виру", обнимали,  хлопали по
плечам. -- Ты хорошо провел время?  -- Добро пожаловать в семью! -- Ты нашел
интересный  материал? --  Мистер  Плоткин,  спасибо  за  совет. Эти  люди  в
Ленинградском историческом архиве так старались найти нужные нам документы!
     --  А  это правда, что вы  встречались с  Ельциным?--  ревниво  спросил
Гораций Сэмсон.-- А как вы попали из Ленинграда назад в Москву?
     416
     Московский полет
     -- Поездом? Неужели? С обычными русскими пассажирами?
     -- Хотела бы я быть в этом поезде!-- сказала Мичико Катояма.
     --  Знаете, Вадим, мы в  Таллинн приехали  тоже поездом. Но в отдельном
вагоне. Без русских пассажиров. Русским  не разрешили ехать  в нашем вагоне!
--Только один гэбэшник был с нами все время!-- Разве это не смешно, Вадим? В
нашем  вагоне ехали только иностранцы -- мы,  американцы, и немцы из ФРГ. Но
одному русскому в  этот  вагон разрешили войти. Так что мы сразу поняли, что
он из КГБ. Верно?
     --  Верно,--  сказал я,  хотя,  конечно,  это  мог  быть  просто  левый
пассажир, которого проводник  посадил  за взятку. Но как объяснить  им,  что
такое "левый пассажир"? И вообще, мне было не до таких подробностей! Я вдруг
почувствовал,  что я действительно  в своей  семье, среди  своих. И ощущение
безопасности наполнило меня  почти детской радостью.  Словно я, как ребенок,
один, без родителей  убежал в лес,  видел волка  и прочих лесных чудовищ  и,
натерпевшись страхов,  выбежал из леса прямо к своей семье. И теперь, ликуя,
готов целовать их всех -- даже зануду Ариэла Вийски.
     Эстония  еще не вышла из  СССР,  но я уже чувствовал  себя за советской
границей.
     Я  думаю,  что  город  Таллинн  пребывал  в  точно  таком  же,  как  я,
эйфорическом состоянии, именно в те дни эстонцы готовились объявить о выходе
из  СССР,  и город  дышал  предчувствием свободы,  как мартовский лес  дышит
запахами  весны. Августовские ливни атаковали город и улетали в море, а люди
ходили  по  улицам  без зонтов,  с  непокрытыми  головами.  Небольшие  толпы
митинговали   на  городских  площадях,  где-то  в  боковых  улицах  мелькали
демонстрации, но не митинги  и не плакаты с призывами к свободе определяли в
эти дни характер  города. А нечто уже решенное,  определившееся, что было на
лицах  всех горожан  и в  наэлектризованной атмосфере  города  -- что-то уже
раскованное, уже освобожденное от
     417
     рабства, уже -- взлетающее. Так узник, вышедший из подземелья,  пьянеет
от  солнечного света, так  моряк, выйдя в море после долгой зимы, чувствует,
как от морского воздуха в нем наливается силой каждый мускул..."
     Да, эстонцы еще не вышли из СССР, но они уже освободились  от советской
власти  внутри  себя  и,  как  вызов  всей  советской  империи, подняли  над
городской ратушей  свой  национальный флаг!  И  такие же голубые  флаги  они
вывесили из каждого  окна--в квартирах, магазинах,ресторанах.0ни  -- первыми
из  104  подневольных  советских наций  --решились  на такой открытый  вызов
Кремлю, и от этой собственной смелости у них, я думаю, кружилась голова. Как
у тех  либеральных депутатов  советского парламента, которые  несколько дней
назад  впервые собрались  в московском Доме кино, чтобы объявить себя первой
советской парламентской оппозицией.
     -- Мы вводим эстонское гражданство. Его автоматически получают те,  кто
жил в  Эстонии до советской  оккупации, а также их дети  и  внуки. А те, кто
приехал  в Эстонию после  1940 года, имеют право на наше гражданство  только
через два года,  если сдадут  экзамен по  эстонскому языку,-- заявили нам на
пресс-конференции эстонские журналисты.
     --  Но мы слышали, что  русское население против этого. Что русские тут
организовали свою партию "Интерфронт" и даже бастуют...
     -- "Интерфронт" поддерживают только 12 процентов русского населения. Но
их первая забастовка застала нас врасплох, это правда. Они  сорвали доставку
хлеба в магазины,  остановили движение автобусов. Но теперь  к  следующей их
забастовке  мы уже  готовы:  для  всех автобусов  и трамваев  есть эстонские
щоферы-дублеры. И то же самое -- для продовольственных и хлебных машин...
     -- А вы не боитесь, что у вас повторится Венгрия 1956 года?
     -- Эстония идет впереди  освободительного  движения Прибалтики.  Но  на
нашей территории размещено примерно
     418
     Московский полет
     200 тысяч русских солдат. А  нас  всего один миллион шестьсот тысяч. То
есть на каждых  восемь безоружных эстонцев,  j включая младенцев и стариков,
приходится  один русский; солдат с автоматом и  полным боевым комплектом.  А
про танки, самолеты и ракетную артиллерию мы уже не говорим:
     --  Но город бурлит. Что  же будет, если завтра русские танки  войдут в
Таллинн? Народное восстание?
     --  Нет,  восстания  не  будет.  Все  будет  тихо.  Мы  подсчитали,  им
достаточно арестовать  сто лидеров -- и  здесь все;  затихнет  на какое-  то
время.  Поймите, мы маленькая нация, и, как у любой маленькой  нации,  у нас
обостренный  инстинкт  самосохранения.  Мы  не можем  каждый раз бросать под
танки треть населения.  Мы  пожертвуем  собой --  сто человек,  мы даже сами
составили список, кого они арестуют.  Но сохраним нацию. И нация будет ждать
следующего шанса.  Ведь осталось недолго. Даже если завтра  в Кремле сбросят
Горбачева и власть захватит какая-нибудь хунта -- ну, сколько они смогут еще
продержать эту империю  в узде?  Ну, пять лет -- от силы. А скорей  всего --
пять месяцев. А потом все равно все рассыплется...
     --  Вчера  я  брал  интервью  у Михаила Бочарова, это  один  из лидеров
либеральной  оппозиции  в  Верховном  Совете.  Но когда речь зашла  о выходе
Эстонии  из  СССР, он  сказал:  пусть они выкупят  те заводы, которые мы там
построили. Пусть все выкупят, а тогда -- отделяются.  Что выдумаете об этом?
Вы будете выкупаться из империи?
     -- А  нам не нужны их заводы! Пусть они их забирают! Пусть вывезут, как
они вывозили заводы из Германии в 1945  году. У нас  воздух  чище станет без
этих заводов...
     Стоп! Довольно стенограмм! Я хочу, чтобы в этой главе читателю дышалось
так же легко, как мне в Таллинне. Потому что Москва с ее смогом и духотой, с
ее бесконечными  про-  и  антигорбачевскими речами,  с ее  выражением полной
безнадеги на  дерюжных  лицах  прохожих,  с ее  мухами в  каждой квартире  и
аварийными запасами мыла и стирального
     419
     порошка в домашних туалетах, с ее  скучными прожектами ввести свободный
рынок и  в то же время спасти  партократию, с  ее милицией, которая избивает
людей  на  Пушкинской площади, с. ее гэбэшными  генералами,  которые внушают
миру, что  теперь КГБ -- это филиал Greenpeace и Amnesty International, с ее
пульсом политического Бейрута  и предчувствием того, что  на  улицах вот-вот
начнут стрелять  или,  по меньшей  мере, дадут кулаком в морду, --  все  это
осталось там, в России, почти за границей!
     И  там же остались страхи, что меня отравит КГБ. И мои бостонские планы
питаться в этой поездке одними  калифорнийскими  сухофруктами.  И даже  Аня,
женщина моей жизни, осталась там, в России...
     А здесь, в Таллинне,  на Ратушной площади,  я нанял  тонный  фаэтон  и,
празднуя  свой второй побег  из  России,  целый  час  катал  по  городу Сэма
Лозинского,  Нормана Берна, Дэвида Лорма и еще кого-то. И запоем рассказывал
им, как  служил здесь в армии тридцать лет назад и как вот тут, в Кадриорге,
вон в  том военно-морском госпитале лежал с  язвой желудка. Я  даже вспомнил
стихи, которые сочинял тогда,  лежа в госпитале: "Тихо бродит осень в парках
Кадриорга". Конечно,  американцы  ничего  не  понимали  в  моих  стихах,  но
восторгались Таллинном...
     А потом к  нам в гостиницу пришел знаменитый эстонский диссидент  N. Мы
--вся  делегация -- снова собрались в номере Барри Вудсона,  тесно расселись
на  полу  и на подоконниках и включили магнитофоны.  N.  стал рассказывать о
том,  как его, 23-летнего студента,  арестовали в 1958  году. За "пропаганду
национализма и призывы к выходу Эстонии из СССР" ему дали тогда  десять  лет
строгого  тюремного режима и  выпустили из мордовского  лагеря  лишь в  1966
году. Но  и выпустив, не  разрешили работать по профессии. А второй раз  его
арестовали  в 1980-м, когда ему  было уже  45, и --  снова "за антисоветскую
агитацию и пропаганду" -- отправили назад, в тот же мордовский лагерь.
     -- А теперь я хочу показать вам этот лагерь,-- сказал N.






        420
     Московский полет
     и  повел  нас в  соседний  кинотеатр посмотреть  документальный  фильм,
который только что сделала о нем киностудия"Таллиннфильм".
     Так  --  второй раз  за  эту поездку! -- именно  кино  бросило меня  из
сегодняшней  России  в  ее  недавнее  прошлое.  Началось  в  Москве,  с бала
Лаврентия Берия, а теперь...
     Молодой эстонский кинорежиссер нетолько пробился со своей киногруппой в
самый кошмарный мордовский лагерь для политических заключенных,  но и привез
туда героя (воего фильма! И N. водил кинооператора по лагерю и комментировал
все,  что видела камера: и болотное кладбище,  где похоронены не дожившие до
свободы  диссиденты (в том числе  украинский  поэт  Василь Стус), и бетонную
камеру-  одиночку,  в которой N. провел восемь  лет  своего последнего  рока
(крохотное зарешеченное окно,  откидная  железная  койка, параша в углу),  и
тесный дворик для прогулки зэков -- классический кирпичный колодец с вышками
по углам
     Здесь, именно в этой тюрьме, окруженной гнилым болотами, годами держали
знаменитых  советских диссидентов, и здесь  они сидели и умирали под  бравые
сводки с колхозных полей, которые с утра до ночи передавало тюремное радю. И
никто из них не знал, что где-то на воле происходят митинги и демонстрации в
их защиту, что  о них пишут в западных  газетах и что правительства западных
стран вручают Кремлю юты в их защиту. Тюремное радио об этом молчало, а все,
что  знали зэки из политических  новостей, --  что  советские войска вошли в
Афганистан, а их главный тюремщик Юрий Андропов стал главой государства!
     И я вдруг представил себе ту полнейшую безнадег, которую  приносили эти
сообщения в камеры пермского  лагеря.  Там, за болотами, в тысяче километров
от  этого лагеря сталинско- брежневские соколы  давали балы, стучали ботиком
по трибуне  в ООН, перекрашивали  в красный цвет половину мира и завоевывали
космос.  А здесь?  Господи,  чем же кили тогда  узники этих каменных клеток?
Какой надеждой? На что? Даже при "либеральном" Горбачеве понадобилось четыре
     421
     года гласности, сотни  народных  демонстраций и запросов Запада,  чтобы
Кремль приказал открыть ворота этого лагеря и выпустить из него еще живых...
     Но вот кинокамера  вместе с  тысячами ликующих  эстонцев встречает N-на
таллиннском  вокзале,  и  толпа  несет его на  руках через город.  Он еще  в
тюремной  робе и брит наголо,  а  вокруг -- Эстония 1988  года, Эстония,-над
которой гуляет ветер близкой свободы. Кончился фильм, мы вышли из кинотеатра
и...  Нет,  мы  не  смогли выйти  из кинотеатра.  Тысячи  полторы  20-летних
эстонцев  шли  по узкой  таллиннской  улице  плотными  рядами,  в  цветастых
национальных  нарядах,  пели и  выкрикивали что-то  по- эстонски -- наверно,
призывы  о  выходе из  СССР!  Они шагали  по брусчатке мостовой  и по узкому
тротуару, а N.,  символ их борьбы, отсидевший за  их победу 16 лет, оказался
прижатым к дверям кинотеатра. Он стоял там, не узнанный ими, старый, седой и
сутулый, а потом, когда прошла демонстрация, он  снова повел нас в гостиницу
и  стал опять рассказывать  о лагере. И я  вдруг с ужасом понял,  что он  --
психически -- все еще там в каменном мешке своего тюремного прошлого, что он
болен этим прошлым, как человек, чудом вынутый живьем  из расстрельных могил
Куропат. Что он видит вокруг? И видит ли он вообще?
     Господи, подумал я,  это же  персонаж  Эриха  Ремарка, это  же тема для
романа "Диссиденты", для  фильма и  театральной пьесы! Молодая армия свободы
ушла вперед, а он, раненный прошлым, хромает за ними и не может догнать...
     Но разве я -- не он?


        48
     -- У меня сегодня встреча с мэром Таллинна, -- сказал за завтраком Джон
ОХатен.-- Кто-нибудь хочет пойти со мной?
     Кроме меня, никто не вызвался, и мы с Джоном пошли вдвоем.
     422
     Московский полет
     Неказистое 600-летнее  кирпично-каменное здание  таллиннской ратуши. На
черепичной крыше, на высокой игловидной башне стоит символ Эстонии -- медная
статуя Старого  Тоомаса.  Вот  уже  несколько дней этот Старый Тоомас  снова
держит в руках не советский, а  национальный эстонский флаг.  А  под ним, на
Ратушной площади, происходят митинги, демонстрации, гулянья.
     Но едва вы входитешутрь ратуши, как ее метровые каменные стены, ее залы
(низкими сводчатыми потолками и увесистость  ее старинной мебели --  все это
сразу  сбивает  уличное  возбуждение,  выравнивает ваш пульс  и  призывает к
спокойствию, рассудтельности, взвешенности слов и решений.
     Харри Луми, мэр Таллинна -- высокий, крупный мужчина лет сорока пяти, с
негромким голосом, неторопливыми  жестами и  мягкими  спокойными глазами  --
провел нас  через зал  Магистрата, зал Правосудия и  Бюргерский зал  в  свой
кабинет.  Там, у двери,  стоял  огромный  кованый сундук с позеленевшими  от
времени   металлическими  окладами,  поясами,   бляхами   и  замками.  Харри
улыбнулся:
     -- Раньше в  этом ящике хранилась городская казна. Обратите внимание на
три  замка по бокам. Они совершенно разные. Когда-то  жители города выбирали
трех казначеев, и у каждого казначея был ключ только от одного замка. Но что
самое интересное: в казначеи выбирали только тех,  про  кого  было известно,
что  они  замятые враги  и  ненавидят друг друга. Чтобы уж точно знать:  эти
никогда не сговорятся и не похитят казну...
     Затем  оба мэра --  эстонский и охайский  --  стали  обсуждать,  как им
наладить прямую связь между Охайо и Таллинном, но меня эта тема не занимала,
и я вмешался в  их беседу только один раз --правда,  с типично журналистской
бесцеремонностью:
     -- А сколько лет вы уже мэр Таллинна? -- спросил я у Харри Луми.
     423
     -- Шесть лет, второй срок.
     Я тут же прикинул, что он стал мэром до гласности, и значит...
     -- Вы коммунист, конечно?
     -- Да, -- сказал он.
     -- А что случится, если завтра Эстония выйдет из СССР и власть перейдет
от  вашей  коммунистической  партии к  Народному  фронту или  к Национальной
независимой  партии Эстонии? Вы готовы  добровольно  уйти из этого кабинета?
Или вы будете бороться за это кресло?
     --  Меня  выбрали на это место не члены моей партии, а эстонцы,  жители
Таллинна,  -- ответил  он.  -- И если они захотят  другого мэра -- что  ж, я
готов к этому.
     Но на  меня  этот  дипломатический  ответ  не произвел  впечатления,  я
спросил:
     -- А  вообще, вы  кто --вы  сначала  эстонец,  а  потом  коммунист? Или
наоборот--сначала коммунист, а потом эстонец?
     Прямо скажем, только положение иностранного журналиста позволяет в СССР
задавать такие бесцеремонные  вопросы,  и я  этим  положением  пользовался с
удовольствием.
     -- Я думаю, что политика Центрального Комитета компартии  Эстонии лучше
всего отвечает  на этот вопрос, -- ответил мне Харри Луми, имея,  конечно, в
виду,  что   руководители  компартии   Эстонии  уже   третий   год   открыто
демонстрируют Москве и своему народу, что они сначала эстонцы, а лишь потом,
может быть, коммунисты...
     После этого два мэра продолжали свою  профессиональную беседу, а  затем
Харри Луми  принес и  положил перед  нами огромную,  килограммов на  десять,
книгу  для  почетных гостей,  чтобы и  мы  оставили  в  ней  свои  нетленные
автографы.  Но перед тем как дать  нам  расписаться, он не без гордости стал
показывать записи, сделанные  в этой книге главами европейских и африканских
государств, кинозвездами и прочими знаменитостями.
     -- А вот тут, на странице 51, смотрите, кто расписался, -- сказал он.
     Московский полет
     Я взглянул на  ровные рукописные строки, занимающие огромную  страницу,
потом -- на подпись: "М. Горбачев".
     Еще  не совсем понимая, какая  передо  мной находка,  я стал читать его
запись. Это был стандартный и скучный текст:
     "Для советских людей Таллинн, -- это и древний город, всеобщий памятник
культуры,  это  и  столица Советской Эстонии,  где  живут люди трудолюбивые,
любящие свою землю, преданные дружбе нашей Великой страны, делу социализма.
     Пусть процветает Таллинн, на радость его жителям, пусть он радует своих
гостей своей историей и  сегодняшними достижениями. Генеральный секретарь ЦК
КПСС М. Горбачев. 19.11.1987".
     Конечно, я тут  же обратил  внимание иа ошибку  в  слове  "преданный" и
лишнюю  запятую  после слова  Таллинн,  но  только  после  этого  сообразил:
Господи! Да ведь еще никто на Западе, ни один  журналист не видел ни строки,
написанной  рукой Горбачева!  Я  читал  в газетах,  что в  1985 году,  когда
Горбачев  пришел к власти, Белый Дом выделил какой-то фирме 100 000 долларов
на  создание  его  психологического  портрета  по  воспоминаниям его  бывших
сокурсников. А тут передо мной -- целая страница горбачевского автографа! И,
значит,  можно произвести  графологическую экспертизу  характера  Горбачева,
определить  его творческие  и интеллектуальные  параметры и  даже  поставить
медицинский диагноз!
     --  А можно, мы сфотографируем эту страницу? -- осторожно  спросил я  у
Мэра Таллинна. -- На память? -- Пожалуйста, -- ответил он.
     У меня  не было фотоаппарата, но,  к счастью, Джон со  своей камерой не
расставался никогда.
     -- Джон, быстрей! Несколько снимков! --засуетился я, тут
     425
     же прикидывая в уме, в какой американской библиотеке можно найти старую
книгу  графолога  Зуева- Инсарова "Почерк и  личность", которую  я читал лет
тридцать  назад  в  спецохране Ленинской  библиотеки  в  Москве. Насколько я
помнил эту  книгу, строки такой, "ровизны", как у Горбачева, свидетельствуют
о твердом, уравновешенном  характере человека  с жестким самоконтролем. Но с
другой стороны, эта же ровизна говорит об отсутствии творческого воображения
(у поэтов, композиторов, художников строки никогда не бывают прямые,  а либо
взлетают вверх,  либо загибаются  вниз, утверждал  Зуев-Инсаров). И еще одна
подробность, которую я помнил: такая полная закрытость букв "о",  "а", "е" и
"р",  как  в  почерке  Горбачева,  свидетельствует о замкнутости  характера,
скрытности...
     С трудом  дождавшись конца приема у мэра Таллинна, я бегом  прибежал  в
гостиницу  и стал  искать Сэма  Лозинского. Пусть я  не  получил интервью  у
Ельцина, но  я добрался до Горбачева! Я привезу из этой поездки сенсационный
материал -- не  только для Японии! Я верну себе жену и  дочку! И -- чем черт
не шутит!-- через пару лет я буду снова снимать кино в России!..
     Полковник  Лозински  сидел на втором этаже в валютном баре, приводил  в
порядок свои  журналистские записи. Я бесцеремонно плюхнулся рядом  на стул:
--   Сэм,  у  тебя  есть  связи   в   National  Defence  Counsel?  --А   что
случилось?--спросил он встревоженно.  Я быстро оглянулся  на сидящих в баре.
Но  все  смотрели в  сторону телевизора, висевшего над  стойкой  бара,  и  я
зашептал Сэму сквозь зубы:
     --  Только  что  мы  с  Джоном   0'Хагеном   сфотографировали  страницу
рукописного текста  Горбачева! Ты понимаешь?  Если  у  тебя есть знакомые  в
Совете национальной обороны,  то через них можно получить  лучшую экспертизу
его почерка! А это же  сенсация на первую полосу! Понимаешь! -- Yes, sir! --
сказал подполковник. -- Будет сделано, сэр! Я встал, заказал  себе  водку со
льдом и, уже успокаиваясь, спросил у Сэма:
     426
     Московский полет
     --  Кстати,  а что  было  в  Эрмитаже?  Тебе  удалось  сфотографировать
мальтийские кресты?
     -- О, да! Представляешь? Они  не  только  разрешили фотографировать, но
повели меняв запасники и показали  всю коллекцию! Я не верил своим глазам --
у них эти ордена навалом лежат в ящиках! Как скобяной товар! Ѕ-- Ну, ты взял
хоть  пару?  Он ошарашенно посмотрел мне в глаза:  -- Ты думаешь, они  могли
дать  мне  хоть один? И  вдруг  я заметил, что на меня  с явным любопытством
уставились почти все посетители бара, а в разом наступившей тишине я услышал
голос Виктора Мережко:
     "-- Итак,  ты уехал одиннадцать лет  тому  назад. Спустя какое-то время
была опубликована твоя книга, которая, я помню, имела резонанс скорей такой,
ну, подпольно-сам-издатовский..."
     Голос  шел  из  телевизора,  висевшего  над стойкой бара,  а  на экране
телевизора были я и Мережко -- это шла московская "Кинопанорама".
     "--Эту книгу твою читали  по радио "Свобода",  оттуда,  -- продолжал на
экране Виктор. -- И я знаю, что вокруг твоего имени ходили  самые неприятные
слухи.  Что ты клевещешь на Брежнева, в частности,  и на нашу  страну. О чем
эта книга рассказывала?"
     --  Ну, во-первых, -- отвечал  я с экрана с кино- ироничной улыбкой, --
никакого самиздата на Западе  нет. Книжка вышла  на тринадцати  языках, если
включить  русский.  Вышла она в  Англии,  в Америке,  в  Германии,  Франции,
Италии, Норвегии, Голландии, Японии и так далее. А ее русское издание попало
сюда уж я не знаю, каким  путем. Но  я знаю, что на черном рынке у  вас  эта
книга стоила большие деньги.
     -- Да, она продавалась, -- подтвердил Виктор, -- Думаешь, это  возможно
сейчас -- ее публикация в нашей стране?
     -- На сегодняшний день в этой книге ничего взрывчатого уже  нет. -- Она
устарела) да?
     427
     --  Нет,   она  не  устарела.  В   этой  книге  вся  ваша  узбекская  и
азербайджанская партийно- коррумпированная  мафия. И  так случилось, что два
дня  назад на заседании межрегиональной группы депутатов Верховного Совета я
познакомился с героями этого романа, которых я выдумал  десять лет назад,--я
познакомился с Гдляном и Ивановым.  Я послал Гдляну  записку через зал. Мол,
не найдется ли у вас пары минут для автора. Ну, а он встал и вышел за мной/и
так мы познакомились...
     -- Вот прошло столько лет! -- перебил Виктор. -- Ты оторвался от нашего
кино  и в то  кино не попал. Вот ты сейчас приехал в  Советский Союз уже как
гражданин Соединенных Штатов. У тебя есть тайная мысль, что ты можешь -- уже
учитывая новую ситуацию в стране -- вернуться в кино, в наше кино?
     --  Почему  "тайная"  мысль?  Два  дня  назад   я  получил  предложение
экранизировать одну из моих книг.
     -- Значит, твой визит не гостевой, а еще и деловой? --  допрашивал меня
Виктор.
     -- Нет, мой визит вообще не гостевой,  -- отвечал я ему. -- Я приехал в
составе делегации американских журналистов. Это официальная поездка. Но я  с
первого  дня бросил своих американцев  и рванулся  ко всем  вам, потому  что
тебя, например, я не видел одиннадцать лет! И когда я услышал  твой голос, у
меня мурашки пошли по коже. И вообще -- здесь у меня много друзей, знакомых,
весь этот мир! Но очень боюсь, что меня  это втянет. Потому что кино --ты же
понимаешь! Это как наркотик! -- Кино и  друзья,  -- сказал Виктор. -- Кино и
друзья,  --  повторил я за  ним  и  воскликнул:  --  Но  писать  книги  куда
спокойней, старик! Никакой цензуры! Никакой редактуры! Никто не лезет, никто
не ломает ничего! Если одну строчку  они хотят  исправить, они мне звонят  и
говорят: "У нас не приняты  трагические финалы. Хэппи энд,  пожалуйста!  Ну,
хоть  одну  строчку про то,  что, может  быть,  герой  не  погиб  в  конце"!
Понимаешь? Нет редактора, Витя! - Тем не менее... -- улыбнулся он. -- Тем не
менее я хочу
     428
     Московский полет
     пожелать  тебе, чтобы ты все же  вернулся  к своей первой замечательной
профессии, чтобы ты вернулся в кино! --Спасибо...".
     Следом за  этим Виктор перешел к следующему сюжету --  анонсу какого-то
нового фильма. А Сэм Лозински спросил:
     --Что это было? У тебя брало интервью советское телевидение?
     --Даже  два  интервью!  --  похвастал  я,  вспомнив, что еще  вчера  по
программе "Добрый вечер, Москва!" должно было  пройти интервью, которое снял
в "Космосе" Игорь Фин-ковский. И, пользуясь своей минутной славой, спросил у
бармена: -- А можно мне с вашего телефона позвонить в Москву? Я заплачу.
     Он молча поставил на  стойку  телефонный  аппарат,  я вытащил  визитную
карточку Финковского, набрал московский код и номер телередакции.
     --Алло!  Добрый  вечер. Это  Вадим Плоткин  вас беспокоит. Можно  Игоря
Финковского?
     --Его   сейчас  нет,--сказал   молодой  мужской  голос.  --А  что   вас
интересует? Вы по поводу своего интервью? --Да, я хотел бы знать...
     -- К сожалению, цензура его зарезала. Сняли с эфира в последнюю минуту.
     --А  разве у вас еще есть цензура? -- спросила.--Я сейчас  видел себя в
"Кинопанораме", они ничего не вырезали.
     -- Не спешите  с  выводами, -- сказал голос. -- Посмотрите эту передачу
до конца. Мы вас такой ценой выпускать в Ѕэфир не хотим.
     -- Что вы имеете в виду? -- изумился  я.  ' --А вы послушайте, что  ваш
друг  скажет  через  пару  минут,--усмехнулся  голос.--Извините,  мне  нужно
бежать.на съемку. Пока!
     Я  положил трубку, заказал  себе  еще  рюмку водки и уставился в  экран
телевизора.  Там  Марк  Захаров,  второй   ведущий  "Кинопанорамы",  главный
режиссер модного Московского
     429
     молодежного  театра Ленинского  комсомола  и депутат Верховного  Совета
СССР, как раз говорил Виктору Мережко:
     "--Я очень рад, что  в нащей передаче прошла  очень интересная беседа с
Вадимом  Плоткиным.  По-моему, это  очень такой  пронзительный  и  печальный
материал, который  наводит  на  разного рода  размышления,  которые  мне  бы
хотелось продолжить  после... А  сейчас скажи, пожалуйста, есть какие-нибудь
сенсации в киномире?
     --  Ну, главная сенсация,  -- отвечал Виктор, --  что все бросились  на
Запад зарабатывать валюту.
     --А Климов снимает "Мастера и Маргариту"? -- спросил Захаров. --Нет, он
готовится...
     --А сколько  одновременно снимается сценариев у тебя? -- Сейчас три, --
ответил Виктор. -- А где ты был недавно? --Я был в Штатах. --В Америке?".
     Тут Сэм Лозински, явно заскучав, глянул на свои ручные  часы  (конечно,
это  уже  были советские армейские часы "Командирские", купленные  у уличных
фарцовщиков), встал и сказал мне: -- Не возражаешь, если я уйду?
     Я  ответил, что, конечно, он может идти --он все  равно не понимает  ни
слова в этой телепередаче.
     --  На  Ратушной  площади  есть  ночной  бар,  --  сказал  Сэм.  --  Мы
договорились все встретиться там  в девять  вечера,  отметить наш  последний
вечер в Советском Союзе. Ты придешь? --Sure!
     Он  ушел,  а я  снова вернулся к  экрану. Там опять был мой друг Виктор
Мережко. Он говорил:
     "-- Другое дело, когда ты  возвращаешься в свою страну, которую покинул
вынужденно, и возвращаешься с желанием отдать себя, попросить даже прощения,
покаяния.  Ведь  самое главное качество человека  -- это прийти с покаянием,
даже
     430
     Московский полет
     если ты был изгнан. Приди в свой дом и покайся за грехи свои и за грехи
того дома, из которого ты ущел..."
     Я  обалдел.  Полная, еще  невыпитая  рюмка водки  стояла передо мной, и
вообще я  не чувствовал себя  пьяным. Но  что  за бред он несет с  экрана? Я
должен  просить  прощения за то, что был  изгнан из этой страны? Почему? И у
кого  мы,  изгнанники,  должны  просить  прощения?  У  тебя,   Витя?  Или  у
Павлаша?Или  у  КГБ?  "Самое  главное  качество  человека  --  это  прийти с
покаянием...". Ну, это ты загнул, Витек! Я залпом выпил свою рюмку и  тут же
заказал еще. А на экране Марк Захаров сказал Виктору: "-- Нам надо закончить
разговор с вопросительным знаком.
     --Я думаю,  что давай вернемся  к Галичу и к  Плоткину, -- ответил друг
моей  юности  Виктор   Мережко,  явно  незаслуженно  ставя  меня  вровень  с
феноменально знаменитым в России бардом Александром Галичем, который за пару
лет до  меня тоже эмигрировал из  СССР и умер в эмиграции,--потому что жизнь
этих   людей  так  или  иначе   была   сломана.  Плоткин  был  преуспевающим
кинематографистом, Галич  был замечательным поэтом  и драматургом.  Я уверяю
тебя, что Плоткин,  который пишет сейчас за границей вот такие... --тут Витя
сделал  эдакий пренебрежительно-снисходительный  жест  рукой, --  не  всегда
самого высокого класса  романы, он бы здесь работал  лучше. А он окунулся  в
совершенно другую почву, вступил на нее и стал писать то, что совершенно ему
несвойственно. То,  что  он недостаточно хорошо знает. Он  потерял сердце  и
стал работать только разумом..."
     Я  замер с рюмкой водки в  руке--я  не верил  своим  ушам.  Витя!  Витя
Мережко! Друг юности! Мы с тобой последним  рублем делились! Я твою дочку  в
ванночке  купал!  И   ты,   даже   не  читая   моих   книг,  про  меня  эдак
презрительно-снисходительно! Что я  потерял  сердце...  Да  уж  лучше бы ты,
Витек, сказал, как когда-то "Литгазета", что мои книги распространяет ЦРУ!
     Чувствуя  на себе взгляды всего бара, я с  горящим от бешенства и стыда
лицом слушал дальше. Марк Захаров спросил у Мережко:
     431
     "-- А кто-то приобретает от того, что он уходит от роди-
     ны?
     -- Нет, -- быстро и твердо ответил Виктор. --А Герцен? Не  приобрел? --
поймал его Марк.  --  Герцен  приобрел  гражданство,  я полагаю, --  туманно
ответил Виктор, -- чувство гражданства.
     -- Нужно заканчивать наш  разговор, -- сказал Захаров. --Потому что нас
могут  отрезать от  времени.  Надо каким-то  хорошим  вопросительным  знаком
закончить. Вот можешь ты такой забросить вопрос, чтобы после нас долго думал
видеозритель?
     -- Сейчас подумаю, -- сказал Виктор. -- Пусть пленка идет...
     -- А когда ты напишешь пьесу и принесешь в театр? -- спросил Марк. -- В
конце года, -- сказал Виктор. -- Это ты  знаешь,  -- улыбнулся Марк.  --А на
что же ты не ответишь?
     -- А ты бы смог уехать из этой страны? -- вдруг спросил у него Виктор.
     -- Нет! -- почти испуганно сказал Марк. И повторил: Нет! Нет...
     -- Не хочешь? -- улыбнулся Мережко, имея, конечно, в виду общеизвестный
в России факт, что Захаров еврей, как Плоткин и Галич.
     -- Нет, не хочу! -- твердо отмежевался от нас Марк Захаров.
     -- А как ты считаешь: вот те,  кто уезжал, они правильно делали?--  жал
на него Виктор.
     --  Я  думаю,  что  это индивидуально,  -- вынырнул  мыслью  Захаров  и
продолжил  уже свободней,  уверенней:  --  Каждый человек  --  хозяин  своей
судьбы,  у  каждого есть свой  ангел-хранитель, каждый  должен мерить  жизнь
своими критериями, я не хочу быть ничьим судьей..."
     После этих  слов они оба--и бывший друг моей юности Витя Мережко, и его
новый еврейский друг Марк Захаров --
     432
     Московский полет
     исчезли с телеэкрана,  а вместо них возник  Александр Галич -- пожилой,
усталый, с гитарой. Он пел:
     И все-таки я рискую
     Прослыть  шутом,  дураком, паяцем! И ночью и  днем Твержу об одном:  Не
надо люди, бояться! Не  бойтесь тюрьмы, Не  бойтесь сумы, Не бойтесь мора  и
глада!  А бойтесь единственно  только того, Кто скажет: "Я знаю,  как надо!"
Кто скажет: "Идите люди за мной! Я вас научу, как надо!".
     Я  заказал  двойную  порцию  водки  и,  под  хриплый  голос  Александра
Аркадьевича, выпил за  его светлую память. Когда мне было 13  лет, я играл в
его пьесе.  Когда мне было 30, я пил с ним водку в Болшево, а потом пришел в
его квартиру у метро "Аэропорт" проститься с ним перед его эмиграцией.
     А сегодня  Витя Мережко сказал нам  обоим --мне и ему, покойнику,--что,
оказывается, мы должны  просить прощения у  России. Зато, что  она выбросила
нас в изгнание. Спасибо, друг. Я расплатился и вышел из бара.
     Внизу, в холле, администраторша гостиницы помахала мне рукой:
     -- Господин Плоткин! Господин Плоткин! Можно вас на минуту?
     Я усмехнулся: телевизионная слава стремительна, как августовский дождь.
Не  прошло и минуты после передачи, как меня уже узнают в лицо! Правда,  еще
через  минуту--забудут,  августовский  дождь  высыхает быстро. Я  подошел  к
стенке с табличкой "Администратор".
     -- Стойте здесь!--сказала администраторша и поставила рядом с табличкой
телефонный аппарат. -- Сейчас вам будут звонить.
     433
     -- Кто?
     -- Я не знаю.  Междугородняя. Сказали, что  будут звонить каждые десять
минут, пока мы вас не найдем.
     Я  закурил,  гадая, кто  мне  может звонить. Игорь Финковский по поводу
интервью?   Костя  Зайко  по  поводу  фильма?   Рустам  Ибрагимбеков  насчет
постановки  "Кремлевских  лис"?  Какое-нибудь  издательство  с  предложением
издать мои книги в СССР? Или Семен и Левка Толстяк--просто так, проститься?
     Я курил у стойки, остывая от злости к Мережко и наблюдая вечернюю суету
в  гостиничном вестибюле. По углам несколько  фарцовщиков  тихо  нашептывали
что-то иностранцам, предлагая, скорей всего, обмен валюты на рубли. В центре
большая  группа  хорошо  одетых  западных  немцев  что-то  громко  обсуждала
по-немецки.  Две юные проститутки зацепили -- я не  поверил своим глазам! --
Ариэла Вийски, профессора политологии. Взяв его под руки с двух сторон,  они
прошли с ним в лифт...
     Тут телефон зазвонил  короткими  и  частыми  гудками.  Я  посмотрел  на
администраторшу, она сказала:
     --Это междугородняя, вас.
     Я снял трубку, сухой голос телефонистки требовательно сказал:
     -- Сочи вызывает Вадима Плоткина! -- Я слушаю.
     --  Говорите! --  приказала  кому-то  телефонистка. И  вслед за этим  я
услышал голос, от которого у меня мгновенно ослабли ноги.
     -- Это ты?--сказала она.
     -- Я... -- с трудом выдохнул я, потому что горло  перехватило мгновенно
сухостью. -- Здравствуй, дурында! Ты когда уезжаешь? -- Как ты меня нашла?
     -- Я смотрела  "Кинопанораму". И как только увидела тебя, стала звонить
Семену и Толстяку. Когда ты уезжаешь?
     -- Завтра, Аня.
     -- Завтра -- когда?
     434
     Московский полет
     --  Завтра утром. А что? --  Идиот, где же ты шлялся сорок  минут? Я же
пропустила прямой рейс на Таллинн! Но утром я буду. Во сколько ты
     уезжаешь? --В 10 утра. Мы отплываем паромом в Хельсинки. Я не
     думаю, что ты успеешь... -- Ты поседел, -- перебила она.  --  Ты знаешь
об этом? И ты очень худой! Она  тебя не кормит, что ли? -- Аня, у меня дочке
пять лет. -- Я знаю, мне сказал Семен. И ты назвал ее, как хотел,
     Ханой. Целую. Мне еще час до аэропорта! Жди  меня утром! Голос исчез, а
я все держал трубку и слушал хрупкую
     тишину в ней.
     -- Вы говорите?--вдруг спросил у меня голос телефонистки.
     -- А?-- очнулся я.-- Да, я говорю... -- Но я вас не слышу, -- удивилась
она. --Я  знаю.  Но  я же  не  с вами говорю.  -- Слушайте, не морочьте  мне
голову! -- возмутилась
     телефонистка. -- С кем вы можете говорить, когда в Сочи уже
     давно положили трубку!
     Я медленно опустил трубку на рычаг. И -- за один этот звонок -- простил
Витю Мережко.



        49
     Я шел в ночной  бар на Ратушную  площадь с твердым намерением напиться.
Потому что теперь, когда я  знал, что Аня  прилетит утром,  когда я нашел ее
(или она -- Меня), -- я стал бояться  этой встречи. Двадцать четыре года она
была моим фантомом, символом, "Бегущей по волнам" и русалочкой. Но что, если
от нее остался только голос? С  чем я буду жить дальше? Во всех моих фильмах
и романах главные  героини носили ее имя и  были  ее портретами, даже если я
пытался сделать их совершенно на нее непохожими. Как же я смогу
     писать дальше, если и этот  последний стержень моей жизни рухнет завтра
утром?
     Под крышей ратуши горели яркие прожекторы, их свет отражался в каменной
мостовой,  лоснящейся после дождя.  По Ратушной площади  гуляли  иностранные
туристы,  и два конных фаэтона катали  последних пассажиров. Перед  входом в
бар  стояла небольшая толпа, я подумал, что это очередь в бар, но  оказалось
-- это прохожие окружили трио уличных музыкантов.
     Эти три молодых  гитариста  сидели на тротуаре, на складных стульчиках,
играли на  гитарах  и пели.  И  в  тонкой, грустно-лирической тональности их
удивительно  слаженного,  как  у  битлов,  пения  было  что-то   такое,  что
заставляло  останавливаться  всех прохожих.  Я разглядел в этой толпе Питера
Хевла, Нормана Берна, Монику  Брадшоу, Горация  Сэмсона. Я  подошел к  ним и
стал рядом. Молодые гитаристы --все  трое светловолосые, в белых рубашках  и
дешевых джинсах -- пели  о том, что их Эстония, как рыба в сетях, погибает в
советской неволе, но -- "я пью русскую водку, и мне теперь все равно!.." Что
эстонских  детей заставляют молиться Ленину и Марксу,  но --  "я пью русскую
водку, и мне теперь все равно!.."  Что эстонских парней забирают в Советскую
Армию и там насилуют и избивают до смерти, но -- "я пью русскую водку, и мне
теперь все равно!..". Что эстонские реки отравлены русскими заводами,  но "я
пью русскую водку, и мне теперь все равно!..".
     А перед гитаристами, на мостовой, лежала  солдатская каска с  табличкой
"HELP  ESTONIAN   NATIONAL  REVIVAL   [Помогите   эстонскому   национальному
возрождению]". В каске были деньги -- рубли, доллары... --  Они  молодцы! --
сказал Питер Хевл. -- Я не понимаю, о чем они поют, -- сказала Моника. -- Но
играют они замечательно!
     Я перевел  им  содержание песни. Потом мы бросили в солдатскую кассу по
несколько долларов и спустились в бар. Там, в подвале, под низкими каменными
потолками гремела совсем другая музыка -- хард-рок. В центре на небольшом
     436
     Московский полет
     пятачке колыхалась трясучая  медуза танцующей толпы. За  столиками  и у
стойки бара теснились иностранные туристы и эстонская молодежь.
     Наша делегация оккупировала целый угол рядом  с входной  дверью и, судя
по расстегнутой  до пупа рубашке Роберта Макгроу  и  беленькому,  в росинках
пота носику Дайаны Тростер, количество выпитых ими  дринков давно перевалило
за полдюжины.
     Меня втиснули на деревянную лавку между Дайаной и Мичико  Катояма, и  я
стал догонять Макгроу двойными  порциями водки.  Потом,  захмелев, пригласил
Мичико танцевать. Меня  давно  интересовало,  почему она  проявляет  ко  мне
интерес, а теперь как раз представился случай это выяснить.
     -- Ты действительно хотела бы ехать со мной в одном поезде? --  спросил
я ее во время  танца  с  хмельной русской  прямолинейностью. Она улыбнулась:
--Вы такой ребенок!
     И  легким  сопротивлением локтей -- так,  как это умеют делать в  танце
светские  дамы,  --  дала мне понять, где мне  держать  мои  руки.  Я понял.
Спросил: --Ты замужем?
     -- Конечно! -- сказала она.--У меня две замужние дочери!
     Я удивился. По ее кукольному личику  вы бы никогда не  сказали, что  ей
больше 40 лет. --А ты знаешь секрет семейного счастья?-- сказал я. -- Нет. А
ты  знаешь? -- спросила она.  --А в буддизме есть  какие-нибудь заповеди для
счастливой семейной жизни?
     -- О,  конечно, есть! Если тебя это действительно  интересует, я пришлю
тебе пару книг на эту тему. --По-японски?
     -- Нет,  по-английски.  Я  слышала, ты будешь писать для  Tokyo Readers
Digest. Это правда?
     437
     --  Это очень престижный журнал  в Японии. Как  ты собираешься пронести
свои блокноты и кассеты  через таможню? -- Что значит "как"? Что ты имеешь в
виду? -- Well, ты знаешь, что со мной случилось в Бейруте в прошлом году?  Я
взяла  там  интервью у  дюжины  христианских лидеров, а,  когда  садилась  в
самолет, мусульмане-таможенники  отняли все  кассеты. Но эти  таможенники не
могли знать, что  у меня на кассетах, потому что все кассеты  были надписаны
не просто по-японски, а на древнем японском. Понимаешь, они получили  приказ
заранее. Ты понимаешь?
     Я понял и изумился простоте приема: КГБ тоже могло дать мне возможность
порезвиться  внутри  страны--взять  интервью  уГдляна,  Иванова,  Колягиной,
Бочарова,  русских  и  эстонских демократов и  националистов  и  даже добыть
автограф Горбачева.
     Но все это  они  могут  легко изъять  у меня  в последнюю  минуту,  при
посадке на паром. И я уеду из СССР пустой.
     -- Спасибо  за предупреждение, -- сказал  я, тут же решив  отдать  свои
кассеты и блокноты Роберту Макгроу. --Ты была в Бейруте? Ты храбрая женщина!
     -- Well,  я была  во многих местах. Даже в Афганистане.  Правда,  не на
русской стороне... Но  я хочу поговорить  с тобой  о другом. Ты  знаешь, что
есть  два  вида  журнализма  --  Ordinary Journalism и High  Risk Journalism
[Обыкновенный  журнализм   и  Журнализм   Высокого   Риска]?  Я   думаю,  ты
принадлежишь  ко  второй   категории.   Но  ты  работаешь  в  одиночку,  это
неправильно.  В High Risk  Journalism мы имеем  свое маленькое международное
братство, и  мы  будем рады  принять тебя в него. Но у  нас есть один закон:
никогда не  работать в одиночку. Потому что,  если ты  рискуешь жизнью  ради
горячего  материала, то,  по крайней мере, имей гарантию,  что твой материал
выживет с твоим партнером. Ты понимаешь?
     Я посмотрел ей в  глаза. Черт возьми, эта миниатюрная японка совсем  не
такая куколка,  как кажется с первого взгляда. Бейрут, Афганистан, High Risk
Journalism...
     Московский полет
     --Хочешь в будущем быть моим партнером?--спросил я с улыбкой.
     --  Вообще-то, я хотела предложить тебе  помощь  прямо  сейчас.  Я могу
пронести  через  таможню  твоипленки  и  блокноты.  Если  ты мне  доверяешь,
конечно. Хочешь?
     -- О, конечно. Спасибо! --  обрадовался я. Во-первых, в  глазах русских
таможенников миниатюрная  Мичико  должна выглядеть  еще менее подозрительно,
чем Роберт Макгроу,  а  во-вторых, неизвестно, протрезвеет ли этот Роберт  к
утру настолько, чтобы  доверить ему  вывезти из  СССР  пленку  с  автографом
Горбачева.
     Тут музыка оборвалась, мы вернулись в наш угол. Но  не успели выпить по
дринку, как рядом с нами, в двери бара, возник Гораций Сэмсон. Срывая голос,
он кричал бармену:
     --Help!!!  Help!!!  Call  the  police!  Murder.  [Помогите!  Звоните  в
полицию! Убийство]! -- и повернулся ко мне:--Переведите!  Убийство на улице!
Здесь есть доктор?
     Но бармен не нуждался в переводе, он  уже набирал номер на  телефоне. А
Гораций рухнул на лавку рядом с нами:
     --О,  my   God  [О,  Боже  мой]!   --  и,  закрыв  лицо   руками,  стал
раскачиваться, причитая:--Боже! Боже!  Мы вскочили, крича на перебой:  --Что
случилось? -- Кого убили? Кто?
     -- Где  Норман?!!  -- Дайана  Тростер двумя  руками затрясла Горация за
плечи. -- Где Норман??? Ты вышел  с Норманом!  Ты вышел  с Норманом  слушать
этих музыкантов! Где Норман???
     -- Не is o'key...  Не is out there... With  the victims...[С  ним все в
порядке. Он там, с жертвами...]--крикнулГораций за дверь, на улицу.
     Мы бросились  к выходу.  Но  тут  в двери  возникло  окровавленное лицо
одного  из  уличных гитаристов, он крикнул что-то по-эстонски, вся эстонская
молодежь тоже ринулась к двери и буквально вынесла нас по ступенькам наружу,
на Ратушную площадь. "^^"NoЅf.
     439
     И  мы  увидели дикую, жуткую картину. Норман Берн  свдея  на совершенно
пустой ночной  Ратушной  площади, прямо на брусчатой мостовой,  и держал  на
коленях  залитое  кровью  тело  одного   из  молодых  эстонских  музыкантов.
Растопырив правую ладонь, он прижимал ее к груди этого светловолосого парня,
но  густая алая кровь толчками выхлестывала через пальцы Нормана.  А рядом с
ним лежал  на животе второй гитарист,  и такая же алая кровь сочилась сквозь
его белую рубашку и лужей подтекала ему под ноги.
     А из-за ратуши уже с воем выскочили "скорая помощь" и синяя милицейская
"Волга". Мы подбежали к Норману.
     -- Norman, are you o'kay?
     --Yes... I am... -- ответил он почти неслышно.
     -- Что тут случилось?
     -- Три русских свиньи... они подошли к  музыкантам, пырнули их ножами и
ушли. Просто.
     -- Боже мой! -- сказала Дайана. -- За песню?
     -- Ну  и страна! --  произнес  кто-то  из  немецких  туристов, стоявших
рядом.


        50
     Ясно, что  после этого нам было уже  не до сна. Сначала три следователя
милиции прямо в  вестибюле гостиницы "Виру" выспрашивали у Нормана и Горация
приметы убийц, а потом мы  до утра названивали  в  больницу, чтобы выяснить,
что с этими музыкантами -- выживут или нет? Но ни по-русски, ни по-английски
мы  не могли  ни от  кого  добиться внятного  ответа  или  хоть какой-нибудь
информации.  И  даже  в утренних газетах не было ни  слова  об этой кровавой
драме. Дэнис Лорм тут же предположил, что эстонские газеты решили скрыть это
убийство, чтобы не вызвать ответную волну убийств русского населения.
     --  Как только здесь начнут  убивать русских. Кремль тут же введет сюда
войска и объявят тут военное положение, --
     440
     Московский полет
     441
     сказал всезнающий  Дэнис,  когда мы грузили в автобус свой багаж, чтобы
ехать в порт. -- Am I right, Vadim?
     Я кивнул, стоя возле  автобуса и все надеясь, что Аня вот-вот появится.
Но ее не было.
     --  Нам пора  ехать,  --  сказала мне  Оля, наша  интуристовская гидша,
потому что все уже сели в автобус, а я один торчал у входа в гостиницу.
     Я вздохнул, поднялся в автобус и стал у заднего окна. Автобус тронулся.
Узкие и по-утреннему пустые таллиннские улицы стелились позади  него. Редкие
прохожие  шли  по  тротуарам,  несли  в  авоськах какие-то продукты.  Кто-то
проехал на велосипеде. На чьем-то подоконнике лежала сытая кошка, грелась на
солнце. Из боковой улицы показался трамвай. А  морской  балтийский бриз тихо
шевелил на  домах национальные эстонские флаги. Город жил так, словно ничего
не  случилось.  В порту, у причала,  высился "Георг Отс".  Этот трехпалубный
лайнер  финны взяли у СССР в аренду и возят на  нем пассажиров из Таллинна в
Хельсинки.
     Я стоял в  вокзальном  зале, в самом  конце нашей очереди на таможенный
досмотр. Я все еще надеялся дождаться Аню. Если она не успела на прямой рейс
"Сочи -- Таллинн", то как  она летит -- через  Москву? Ленинград? Киев? Наши
без  помех  проходили  досмотр.  Барри  Вудстон, потея и нервничая, тащил  к
таможенной стойке огромную картонную коробку со старинным  русским самоваром
явно музейной  ценности.  Конечно,  он  купил  этот самовар  у  каких-нибудь
фарцовщиков,  которые толпами крутятся  у  гостиниц, но пропустит ли таможня
старинный самовар без  письменного  разрешения Министерства  культуры  СССР?
Пропустили, не сказав ни слова.
     Следом за  Барри  шла  Мичико  Катояма  со  своими двумя чемоданами  на
тележке. Я  замер. У Мичико были все мои блокноты, магнитофонные  кассеты  и
пленка с автографом  Горбачева. Вот она шлепнула на стойку таможенника  свой
паспорт и таможенную декларацию, вот положила перед ним
     целую  коробку  с тремя дюжинами фотопленок, чтобы  не  просветили  эти
пленки рентгеном, вот глянула в лицо таможенника своими  темными фарфоровыми
глазками... Он  скользнул взгля-дом  по ее чемоданам, вытащил из ее паспорта
вкладыш-визу и декларацию, отдал ей  паспорт и продвинул по стойке коробку с
пленками. -- Проходите. Следующий.
     Мичико  прошла, взяла свои пленки и  ушла  на посадку,  не оглянувшись.
Молодец!
     Следом за ней шелАриэл Вийски с мешками под тазами... Потом -- шумный и
еще   под  хмельком  Роберт   Макгроу...  Потом--полковник  Лозински...   За
ним--ДайанаТростер... Норман Берн...
     Каждый из них  на прощанье  говорил что-то  теплое нашей русской  гадше
Оленьке, дарил ей сувениры и свои визитные карточки, приглашала гости  и шел
на тамо-женный досмотр. Дэнис Лорм с охапкой свежих немецких газет врунах...
Гораций Сэмсон, осунувшийся и повзрослевший лет на десять...
     Моника Брадшоу, увешанная фотоаппаратами... Питер Хевл...
     Старички  Огилви  из  Вирджинии...  Джон  0'ХаГен  повернулся  ко  мне,
спросил: --Ты нервничаешь?
     --  Нет,  -- сказал  я.  --  Почему ты  спрашиваешь?  --  Ты все  время
крутишься и смотришь назад. Ты хочешь остаться?
     Я  улыбнулся, отрицатель но  покачал головой: --  Нет,  --  и  повторил
твердо, как Марк Захаров: - Нет! Он шагнул к таможеннику и положил перед ним
на стойку свой паспорт. Я повернулся к Ольге: -- Всего хорошего, Оля. Привет
вашей маме. -- Счастливо вам, --  сказала она. Я взглянул  на  входную дверь
таможенного зала, но дверь не шевелилась. Ани не было.
     442
     Московский полет
     443
     Я  шагнул  к  стойке,  положил  перед  таможенником   свой  паспорт   с
визой-вкладышем и  таможенной  декларацией. Но  теперь рядом с  таможенником
стоял  еще  один-- с волчьим лицом, в кителе и с погонами  майора таможенной
службы.   --   Откройте  ваш  чемодан,  --  сказал   мнетаможенник.  Я  даже
обрадовался:  эта  проверка дастмне еще минуту!  И сказал им с улыбкой: -- С
удовольствием!
     Но проверка длилась не  минуту,  а десять, Они  тщательно, как когда-то
Алеша в шереметьевском аэропорту, прощупали всю мою одежду -- каждую складку
запасных  брюк  и  пиджака,  все  грязное  белье,  накопившееся  за поездку,
куртку-дождевик,  так  и   не  раскрытые  мной  пакеты  сухофруктов  и  даже
пластмассовую  бутылку  "Pepta  Bismol".  Потом   простучали  дно  и  крышку
чемодана, открыли магнитофон. Но в магнитофоне  не было кассеты. -- Вытащите
все  из  карманов, -- приказали они. Я вытащил из карманов какую-то  мелочь,
сигареты, зажигалку, кошелек с кредитными карточками. Положил на стойку.
     Они проверили кошелек, потом майор спросил: -- Вы кем себя считаете? Вы
журналист  или  писатель?  --Ито,ито,--Ѕ-сказал  я.  --А  где ваши блокноты,
кассеты?  --Я  не  пользуюсь.  Держу  все  в  голове.  --  Тогда  зачем  вам
магнитофон? Я улыбнулся:
     --'Сам не знаю. Подарить? --Нет, не надо,-- по-волчьи усмехнулся майор.
-- Он  кому-то отдал  свои  блокноты, кто  прошел уже, --  услужливо  сказал
таможенник.
     --  Конечно, отдал, --  согласился  майор,  --Ноне обыскивать же теперь
весь  корабль! -- и посмотрел мне в глаза:  -- Ну, что ж,  господин Плоткин!
Проходите. На этот раз ваша взяла.
     Я медленно сложил вещи в чемодан, закрыл  крышку и посмотрел на входную
дверь-Ани не было.
     Я поднял свой чемодан, махнул рукой гидше Оленьке и вышел на пристань.
     Хотя накрапывал дождь, наши -- почти все -- стояли  на открытой верхней
палубе "Георга Отса", махали мне руками.
     А рядом с дверью морвокзала, под козырьком навеса, уже стоял все тот же
майор  таможенной  службы,  курил.  Увидев меня,  он произнес  негромко  и в
сторону:  --  Надеюсь,  вы  понимаете,  что  я  только  выполняю  приказ.  Я
промолчал--что  я  мог ему  сказать?  -- Мне нравятся  ваши книги, --  вдруг
сказал он.--Я их тут часто изымаю при  досмотре. И коллекционирую.  Поверьте
мне, через пять лет их напечатают в России.
     Я посмотрел  на  его волчий профиль  и -- вот  что значит  писательское
честолюбие!--этот профиль уже не казался мне волчьим.
     -- Спасибо, -- сказал я и пошел с чемоданом к трапу. Встревоженный моей
задержкой,  Барри  Вудстон встретил  меня  на палубе: --  Что случилось?  --
Ничего. --Тебя проверяли?
     -Да. -- Что-нибудь забрали? -- У меня ничего нет.
     Потом Барри показал мне каюту, где был сложен весь наш  багаж. Я открыл
чемодан, достал  куртку-дождевик, набросил ее на плечи и,  оставив чемодан в
каюте, поднялся на верхнюю палубу.
     Вопросительный взгляд Мичико встретил меня сразу, в-упор.
     Я улыбнулся и обнял ее за плечи: --Спасибо, партнер!
     --  Вадим!  Мичико!  --  позвали  нас  остальные,  толпясь  у  бортовых
поручней, чтобы сфотографироваться  на  фоне Таллинна. Мы  присоединились  к
ним, я стал у поручней между
маленькой МиЧико и гигантом 0'Хагеном и, позируя нашим
фотографам, сунул руки  в карманы куртки-дождевика.  Там  были какие-то
бумаги, но я не обратил на них внимание. Может быть потому, что Мичико почти
тут же отвела меня в сторону и сказала:
     --Я должна тебе признаться. Я была  твоим  партнером с первого дня, еще
из аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке. Я изумленно посмотрел на нее.
     -- Yes, -- сказала она. -- Я постоянный автор Tokyo Readers  Digest,  и
это  была  моя идея послать тебя в Россию проверить  гласность. А я поехала,
чтоб прикрыть тебя. Если бы стобоичто-то случилось...
     --  Ты  бы  написала  сенсационный  материал,  как  меня  отравил  КГБ.
Пользуясь моими пленками, заметками. Да?--  спросил  я и вспомнил,  как  она
наблюдала за мной в шереметьевской таможне, а  потом встретила  в  вестибюле
"Космоса" и фотографировала с генералом КГБ Быковым в АПН...
     -- Ну,  может быть...--  сказала  она уклончиво. Но вдруг прямо глянула
мне в глаза: -- А ты бы возражал?
     --   Нет.   Это   лучше,   чем  быть   отравленным   просто   так,  без
рекламы,--согласился я.
     -- Если  бы  они тебя арестовали,  я  бы  организовала  кампанию в твою
защиту, -- сказала она. -- Thank you, -- сказал я.  -- Мы остались друзьями?
--Конечно.
     Тут "Г^орг Отс" зашумел двигателями, и по  его стальному туловищу пошла
мелкая  дрожь. Стоя у перил под моросящим дождем  и глядя на Таллинн, Мичико
вдруг сказала:
     --  Знаешь, я буду скучать по  России. Когда мы  ехали из  Ленинграда в
Таллинн, все пели  американские песни, вся, наша группа. А я смотрела в окно
и думала про русских. У  этого народа такая музыка! Такие композиторы! Такие
писатели! Чайковский, Толстой, Достоевский... И такая ужасная жизнь... Разве
такой  народ не может иметь лучшей жизни? Слушая ее, я машинально вытащил из
кармана куртки то,
     что там было -- какой-то  сложенный вдвое конверт. Этот конверт был мне
незнаком. Я  открыл его,  вытащил содержимое  -два листа бумаги, скрепленные
металлической скрепкой. -- Что это? -- спросила Мичико. -- Еще не знаю... --
ответил я и стал читать.
     "УВАЖАЕМЫЙМИСТЕР ПЛОТКИН!  Листая  в архиве Ваше дело,  я наткнулся  на
письмо, которое  попало к  нам  пять  лет назад и может Вас  заинтересовать.
Посылаю Вам копию. Желаю всех благ.
     Генерал госбезопасности Быков".
     А второй  лист был фотокопией части  письма,  написанного явно  женской
рукой.  Это было лишь то место, которое хотел предъявить мне генерал, а  все
предыдущие   и   последующие   строки   были,   по-видимому,   закрыты   при
фотокопировании. Я прочел:
     "...и месяц жили в  Иерусалиме. Илья  тогда совсем  сошел сума по  Лизе
Плоткиной.  И пока ее муж сочинял  свой  очередной романчик, он возил  ее по
Израилю. А спустя семь месяцев у них, я имею в виду -- у Плоткиных, родилась
в Америке дочка. Хотела бы я посмотреть, на кого эта дочка похожа..."
     Наверно, что-то стало  с моим  лицом, потому  что Мичико  сказала,  как
вскрикнула:
     -- Что случилось? Что в этом письме?
     -- Ничего...-- сказал я, сжала кулаке письмо и швырнул его за борт.
     --  Что  с  тобой? Скажи мне! Что случилось? Я посмотрел ей в глаза: --
Мне нужно выпить. Пошли в бар. В  баре я залпом выпил двойную порцию водки и
заказал
     еще.
     --Ты меня испугал, -- сказала Мичико. --Ты стал такой белый,  как будто
тебя действительно отравили. Что было в этом письме?
     -- Это не для Tokyo Readers Digest.
     -- Я не стану об этом писать, клянусь!
     -- Ты помнишь твою легенду про обезьяну. Как его звали?
     -- Сон Гоку.
     -- Я получил такой же урок, как он. Они хотят, чтоб я знал, что я у них
на ладони.
     -- Кто они?
     -- КГБ.
     -- Ты можешь объяснить  подробней? -- Нет!-- сказал я и выпил еще рюмку
водки. -- Но я в гробу их видал!
     --  Я не  понимаю, -- сказала она, потому  что  я дословно  перевел это
русское выражение на английский. -- Кого ты видел в гробу?
     Я не успел ответить, потому что по радио вдруг сказали.
     -- Mister  Vadim Plotkin  from International  Press. Please come to the
second  desk immediately!  -- и  повторили  по-русски с финским  акцентом:--
Мистер Плоткин из Международной Прессы. Пожалуйста пройдите на вторую палубу
немедленно! -- Могу я пойти с тобой? -- спросила Мичико.  Я  пожал плечами и
пошел на вторую палубу.  Там, у трапа, стоял  помощник  капитана, кутался от
дождя в плащ. --Вы мистер Плоткин?-- спросил он. -- Кажется, да...
     --  Похоже,  кто-то хочет  повидать вас,  -- и он кивнул  на  причал  в
сторону морского вокзала.
     И только тут я  увидел, что оттуда  идут  по морскому пирсу Аня и майор
таможенной  службы  --  тот  самый, с волчьим  лицом,  который  проверял мой
чемодан, коллекционирует мои книги и подложил мне письмо от генерала Быкова.
     -- Я могу сойти  вниз? -- спросил я  у помощника капитана. -- Только на
минуту.
     Я сбежал по  мокрым ступеням косого трапа  и остановился  на деревянном
пирсе.
     Аня  шла ко мне, близоруко щурясь своими  шальными  зелеными глазами, в
мокром от  дождя  желтом платье и с  какими-то мокрыми цветами в  руках. Она
была точно такой, как двадцать четыре года назад.


        ЭПИЛОГ
     Я   свернул  со   128-й  дороги   в   Салем,   проехал   мимо   старого
краснокирпичного Музея  салемских ведьм, миновал Smart-маркет, где всего две
недели  назад,  перед поездкой  в Россию, покупал  кукурузные, овсяные и пр.
хлопья, сухофрукты, быстрорастворимый завтрак и "Pepta-Bismol". А еще  через
пару минут я  уже был  на тихой Alendale  Road, среди  одинаковых домиков, в
одном  из  которых  живут  теперь  моя бывшая  жена и дочка. На их двери  не
оказалось звонка, я постучал, и дверь открыл лысый мужчина лет пятидесяти, в
джинсах и в кухонном переднике. В его левой руке был поднос с чашкой черного
кофе, гренками и виноградом. Я смутился:
     -- Excuse me. Извините. Здесь живет мисс Плоткин? -- Да, да, -- ответил
он  по-русски, но  с сильным американским акцентом. -- Заходите. Вы Вадим, я
знаю. Вы хотите видать Хан очку... -- Да, -- сказал я, входя.  -- А где она?
-- Только говорите  тише,  -- сказал он. --  Лиза работает. Я сейчас  приду.
Одну секунду! -- И он бесшумной  походкой пошел из  гостиной в спальню, неся
на  руках  поднос  с  завтраком,  а  на  лице  --  выражение  счастья.  Лиза
работает?!! -- изумился я про себя, а лысый тем временем осторожно приоткрыл
дверь в спальню и сказал: -- Дорогая, твой завтрак...
     И через  эту  щель я увидел  Лизу. Она сидела спиной к двери, за бывшей
моей IBM Typewriter, жадно курила и быстро, вдохновенно стучала по клавишам.
А  вокруг  нее  --  на  полу, на  кресле, на  незастеленной  кровати -- были
разбросаны  листы бумаги.  Точно так, как они всегда были разбросаны у меня,
пока я не перешел на Compaq.
     -- Подожди, дорогой, не мешай, -- сказала она через плечо этому лысому.
--Поставь где-нибудь... Он тихо закрыл дверь,  а я спросил изумленно: -- Что
она делает?
     --  Лиза  очень   талантливая!  Она  пишет   книгу,  --  ответил  он  с
благоговейным выражением в голосе и в глазах. --Она уже подписала контракт с
издательством через вашего агента! --Лиза?! Книгу?! О чем?
     -- Она называется "Секрет семейного счастья". Это  будет бестселлер! Вы
послушайте только эпиграф! --  и, подхватив со стола книгу PROPHET by Kahlil
Giman, стал  читать:  Любите друг  друга, но  не костенейте  в  любви. Пусть
любовь будет морским проливом между берегами ваших душ. Чувствуйте чаши друг
друга, но не пейте из одной чаши.
     Делите  хлеб  друг  с другом,  ноне кусайте  от одной  буханки. Пойте и
танцуйте вместе, Но  позвольте  друг другу быть в  одиночестве, Держите ваши
сердца врозь, Как одинокие струны лютни, которые настроены на один мотив.
     Потому что только рука Жизни может вмещать ваши сердца.
     Будьте  вместе,  но  не вплотную друг  к другу: Так колонны храма стоят
врозь,  Так  кипарисы не растут в тени  друг  друга... Я ушел не дослушав. Я
нашел свою дочку рядом с домом, и она с криком "Папочка!!!" бросилась мне на
руки,  а  потом  повела  меня  на   детскую  площадку,  на  качели.  И  там,
раскачиваясь, сказала мне:
     -- А я сочинила про тебя историю. Ты хочешь послушать?
     -- Хочу, дочка, -- сказал я, изумляясь тому, как сильно она повзрослела
за эти десять дней.
     А Хана сказала:
     -- Однажды жил папа, и у  него была  дочка. Она  была принцессой. И она
всегда любила, чтобы он приезжал  к ней  из Нью-Йорка.  И тогда она пела ему
песню. -- И вдруг запела негромким голоском:  Нет в мире другого такого, как
ты... Ни у кого нет такой улыбки, как у  тебя...  Ни  у кого, ни  у кого Нет
твоего лица, Ни у кого нет твоего подбородка, Ни у кого, ни у кого...
     Качели остановились, а она продолжала тянуть своим тонким голоском:
     -- Ни у кого...
     Я протянул ей руку,  и она  дала мне свою маленькую  белую  ладошку.  Я
открыл эту ладошку и увидел, что это и есть ладонь Бога.