Версия для печати

   Юлия ЛАТЫНИНА
   САЗАН 1-2

   САЗАН
   Разбор полетов.
   Саранча




                                    1

     В  ясное  весеннее  утро  28  марта  199...  года,  возле   особняка,
занимаемого чешским посольством и отгорженным от неширокой  улицы  толстой
белой стеной с раздвижными воротами  и  скучающим  милиционером  в  будке,
остановилась серая девятка. Из  девятки  высадился  плотный,  средних  лет
мужчина в элегантном однобортном костюме из кашемира, сидевшем на нем  так
же неловко, как на курице.  Мужчина  этот  был  Виталий  Иванович  Спицын,
главный бухгалтер учреждения,  разместившегося  прямо  напротив  особняка.
Учреждение же это было ни чем иным, как главной  и  единственной  конторой
небольшого коммерческого банка "Межинвест".
     Главный офис  "Межинвеста"  располагался  в  хорошеньком  трехэтажном
особнячке, чьи бывшие обитатели, - жильцы многочисленных коммуналок, - уже
три года как жили в отдельных квартирах на  окраине  Москвы,  благословляя
сноровку выкупивших дом прохиндеев. Сам же  дом  был  завешан  желто-белым
полотном и отремонтирован турецкой фирмой. Теперь  он  привлекал  внимание
даже самого  нелюбопытного  прохожего  бронзовыми  решетками  на  окнах  и
светло-кремовой дверью, над которой дружелюбно  таращился  на  посетителей
глазок телекамеры. А пуще всего, - невиданным зеленым ковром, расстеленным
по тротуару на всем  протяжении  здания.  Ковер  этот  с  честью  выдержал
московскую зиму и теперь сверкал в лучах мартовского солнца.
     Было уже восемь часов утра, и  Виталий  Иванович  недоуменно  покачал
головой, не обнаружив у  подъезда  директорской  машины  и  сопровождения:
директор банка, Александр Шакуров обычно приезжал в офис раньше всех, да и
вчера вроде было обговорено...
     Аккуратный бухгалтер запер руль железной кочергой, и двери, -  особым
ключом, проинспектировал их, подергав за  ручки,  и,  поставив  машину  на
охрану, неторопливо отправился по зеленому ковру к белой двери. Дверь была
увенчана бронзовым на подкову похожим козырьком, и имела сбоку  сверкающую
табличку с названием банка, а также три или четыре  таблички  поменьше,  с
названиями всяких арендующих площадь контор.
     Сбоку крыльцо оформляла бронзовая решеточка, и  бронзовые  же  планки
прижимали к ступеням зеленый ковер.
     И тут Виталий Иванович заметил  колоссальный  непорядок.  На  крыльце
банка, облокотясь о решеточку, красовался поганый натюрморт, состоящий  из
полиэтиленового пакета, начиненного двумя банками пива  Heineken,  кожурой
апельсина и обглоданным хвостиком воблы. То ли какой-то ночной прохожий не
донес свою красоту до редкого в этих местах мусорного бачка, то ли дневные
охранники банка заболтались, уходя, с ночными сменщиками,  и  забыли  свое
сокровище.
     Но даже этакий непорядок в мироздании не привел бухгалтера  в  дурное
настроение духа. У двери он еще раз обернулся,  приветливо  сделал  ручкой
милиционеру напротив (у фирмы имела негласная договоренность со скучающими
охранниками посольства), обозрел веселым глазом разбитый,  вдаль  уходящий
утренний переулок, на котором в  два  ряда  дремали  ряды  коробкообразных
"Жигулей", и топорщились где-то там, за разбитой чугунной оградой,  чахлые
липы детского скверика. Перед тем, как нажать на звонок, он  примерился  и
спихнул ногой с крыльца мерзкий пакет.
     Тут же что-то взвыло и грохнуло. Тонкие столбики крыльца подломились,
мартовское утро осветилось каким-то новым светом, и последнее,  что  успел
заметить Виталий Иванович в своей жизни, был свет,  от  которого  выгорала
изнанка глазниц, и лак,  вскипающий  пузырьками  на  разорванном  стальном
ребре двери.
     В  серой  девятке,  отброшенной  взрывом  на  другую  сторону  улицы,
включилась сигнализация, и она страшно  и  тоскливо  запела,  словно  пес,
оставшийся без  хозяина.  Ошалелый  же  милиционер  рвал  с  пояса  рацию,
матерясь и облизывая  ладонь,  пораненную  осколком  залетевшего  в  будку
стекла, - собственные стекла будки были выбиты еще при Брежневе.
     Спустя полчаса тихий московский  переулок  преобразился.  Милицейские
синеглазки слетелись, как стая грачей, к изуродованному подъезду,  и  двое
медиков в белых халатах отскребывали с того, что было зеленым  ковром  то,
что было бухгалтером Виталием Ивановичем. Редкие в  этот  час  прохожие  с
любопытством вытягивали лица, пытаясь заглянуть за веревочный  кордон.  За
кордоном  толклись  милиционеры  со  злыми  глазми,  и  у  самой  веревки,
прислонившись  к  длинному  и  похожему   на   совок   капоту   новенького
"Мерседеса", рыдал директор банка, тридцатилетний Александр Шакуров.
     Лейтенант МУРа Сергей  Тихомиров,  недавно  назначенный  в  отдел  по
расследованию взрывов, вместе со своим помошником, Дмитриевым, возились  у
двери, или, вернее, от того, что от нее осталось.
     - Пакет, - орал напротив них охранник из будки, - пакет тут стоял  на
крыльце, банка хенекена, - а он его, значит, ногой...
     - Аккуратный человек был бухгалтер, - заметил Тихомиров, - другой  бы
на его месте не стал чужого дерьма трогать.
     Взвизгнули  тормоза.  Сергей  Тихомиров  повернул  голову  и   увидел
остановившийся у веревочек орехового  цвета  "Вольво".  Чуть  подальше,  с
неторопливым   сознанием   собственного   достоинства,    тормозили    два
молочно-белых "Ренджровера", в которых  американские  обыватели  ездят  по
плохим  дорогам,  а  российкие  мафиози  -  на  боевое  дежурство.  Машины
остановились, и из них согласованно  высадились  пятеро  спортивного  вида
парней, большею частью в джинсах и камуфляже. Из "Вольво" же вышел человек
лет тридцати, в  безупречном  костюме  от  Версаче,  в  светлом  плаще,  с
бесовскими глазами цвета пепси-колы, и рыжим, торчащим вверх чубом.
     Человек из  "Вольво"  отстранил  подвернувшегося  под  руку  мента  и
подошел к рыдающему директору банка. Руки его как-то лениво перекатывались
вдоль  бедер,  и  на  мгновение  Тихомирову  показалось,  что  по  мокрому
московскому асфальту скользит красивая кобра в дорогом заграничном  сукне.
Человек обнял Шакурова и похлопал по плечу. Шакуров тотчас же уцепился  за
рукав рыжего, перестал рыдать и начал лопотать, полубессвязно и горячо:
     - Пробка... - говорил он, - пробка у кольцевой... Это ведь меня...
     Тут рыжий обернулся и увидел, что к ним подходит новый начальник.
     - Посторонних попрошу  удалиться,  -  ломающимся  от  злости  голосом
сказал лейтенант Тихомиров. Глаза его,  чайного  с  искрой  цвета,  горели
нехорошим огнем. Дмитриев дернул его в испуге за рукав.
     - Я не посторонний, - мягко возразил рыжий, - я друг.
     - Это ж сколько стоит твоя дружба, Сазан, - осведомился лейтенант,  -
тридцать процентов прибыли или как?
     Сазан брезгливо улыбнулся. Один из  прибывших  с  ним  молодых  людей
покрутил у виска и, ни к кому особенно не обращаясь, заметил:
     - Оборзел начальничек.
     Люди Сазана, оттеснив ментов с места происшествия, щелкали камерой  и
обсуждали  мусор  у   крыльца.   Чизаев,   окончательно   деморализованный
техническими характеристиками камеры в руках одного из новоприбывших,  без
звука снял со штатива свой собственный аппарат и уступил  место  прыщавому
юнцу в кожаной куртке. Тихомиров, в старых джинсах и не  стиранном  вторую
неделю свитере, затрясся.
     - Вон, - заорал он, - с места происшествия!
     Директор банка уже перестал плакать. Он с тревогой посматривал то  на
Сазана, то на милиционера, и ему было видимо  не  по  себе  от  боевитости
нового лейтенанта.
     - Слушайте, - сказал директор, - они же вам не мешают...
     -  Я  не  допущу,  чтобы  организаторы  преступления  занимались  его
расследованием.
     Два десятка ушей оборотились в сторону нового начальника.
     - Слушай, мусор, - мягко сказал Сазан, - ты не рано  решил,  что  это
моя работа? Это не моя работа. А что из этого вытекает? Из этого вытекает,
что я тоже хочу найти этого шутника.
     - И что же ты с ним сделаешь, найдя?
     Сазан озадачился. На лице его изобразилось детское недоумение.
     - Ну что же я смогу с ним сделать, - жалобно сказал Сазан. - я же  не
присяжный заседатель... Ничего не сделаю, яйца повыдергаю и скажу, что так
и было.
     Спутники Сазана одобрительно прыснули.
     - Не надо нам с тобой, мусор, ссориться, - продолжал  Сазан,  -  ведь
тебе это дело важно для  галочки,  а  мне  будет  неприятно,  если  станут
говорить, будто я подвожу друзей. Вот и выходит, что у нас одна  и  та  же
цель.
     - Не думаю, Сазан, - проговорил лейтенант, - что у нас с тобой одна и
та же цель.
     - Это почему?
     - А ты сам сказал, что не можешь допустить  ущерба  своей  репутации.
Поэтому  ты  заинтересован  в  том,  чтобы  повыдергать  яйца  у   первого
подходящего кандидата. Я же заинтересован в том,  чтобы  найти  настоящего
преступника. Кроме того, помнится мне, УК  Российской  Федерации  пока  не
предусматривает такой меры, как выдирание яиц.
     - Ну-ну, - процедил рыжий, и повернулся к своей машине.
     - Валерий, куда же ты! - отчаянно закричал директор.
     - Ты что, не вникнул, что сказал  гражданин  начальник,  -  пропел  с
ухмылкой рыжий, - он твой защитник, а я нетрудовой элемент.  Из-за  таких,
как я, гибнет страна и терпит крушение народное хозяйство.
     "Вольво" плавно тронулся.
     - Да не я же вызвал милицию, - вопил потерявшийся директор,  хватаясь
за дверцу и поспешая за автомобилем.
     - Созвонимся, - бросил из окна рыжий.
     - Сазан, Сазан! - беспомощно кричал молодой директор и  махал  руками
посереди    проезжей    части.    Ореховый    "Вольво",     сопровождаемый
"Рейнджроверами", завернул за угол и исчез.


     Лейтенант Тихомиров  некоторое  время  стоял,  кусая  губы,  а  потом
забрался в старый милицейский "Москвич" и поехал  по  улице.  Отъехал  он,
впрочем, недалеко. Через двести метров, на  перекрестке,  красовалось  113
отделение связи. Отделение ютилось во дворе полуразвалившегося дома,  и  в
нем заканчивался ремонт. Рабочие вставяли в окна тяжелые цветные стекла, и
на  асфальте  лежала  доходчивая  надпись:   "Интим".   Рядом   прилепился
круглосуточный  киоск,  изготовленный   из   лучшей   танковой   брони   и
заставленный заграничными сигаретами и спиртным.
     Сергей выбрался из машины и  постучал  в  окошечко  киоска.  Окошечко
отворилось, и оттуда выглянула симпатичная  девица  с  льняными  волосами.
Сергей, по внезапному  наитию,  побарабанил  по  стеклу  напротив  баночки
Heineken.
     - Две штуки, - сказал он.
     Девица выдала ему пива в обмен на горстку мятых милицейских рублей  и
стала задергивать окошечко.
     - Вы тут всю ночь были? - спросил Сергей, попридержав окошко.
     - Ну?
     - А можете припомнить, кто тут ночью проходил?
     - А вам-то чего?
     Тихомиров молча показал девице свое удостоверение.
     - Это что там, - ткнула пальцем девица, - ихний банк ограбили?
     - Кто-нибудь проходил мимо вас к банку, или обратно?
     - Не-а, - сказала девица. - Охранник ихний тут был.
     - Когда?
     - Да часа в четыре.
     - Чего он хотел?
     - А, дурью маялся, - сказала девица. - с собой звал.
     - А вы?
     - Жирный он, - сказала девица, - не люблю жирных.
     - И сколько он с вами беседовал?
     Глаза девицы вдруг сошлись в одну точку.
     - Слушай, - заявила она, - купил на трояк, а наговорил  на  червонец.
Не мешай работать!
     Тихомиров оглянулся и увидел за спиной квадратного молодого  человека
в тренировочном тайваньском костюме и тяжелых десантных ботинках.
     -  Пивом  интересуетесь,  товарищ  лейтенант?   -   спросил   парень.
Наклонился к окошечку, подмигнул девице и сказал:
     - Дай-ка мне, Люба, вон ту пузатенькую.


     Спуста минут сорок, обойдя все окрестности  и  крепко  поругавшись  с
владельцем ночного бара, Сергей вернулся к банку.
     Прохожих на улице становилось все больше, начинался дождь,  небо  над
городом было цвета бетонного забора.
     Милицейские машины понемногу разъезжались, увезя с места взрыва  все,
что их заинтересовало, и уже два  хмурых  слесаря,  вызванных  директором,
нетерпеливо посматривали на милиционеров у порога, - дескать, хватит щепки
собирать, пора и дверь ремонтировать.
     Прямо в проеме двери на стремянке стоял молодой  человек  в  потертых
джинсах и сером свитере: он  рассматривал  какую-то  козявку  на  потолке.
Сергей сообразил, что это остатки поврежденной взрывом фотокамеры,  и  что
скорее всего банк фотографировал всех входящих.
     Сергей протиснулся вдоль стремянки и вошел внутрь.
     Пять или шесть ступенек покрытой ковром лестницы вели в широкий холл.
Наверху лестницы стоял стол для  охраны,  два  стула  и  шикарный  кожаный
диван,  на  котором,  вероятно,  располагались   посетители   в   ожидании
пропусков. Сейчас на диване сидел охранник банка. По случаю  ночной  смены
он выглядел не очень презентабельно, - в  старых  тренировочных  штанах  и
фуфайке с  надписью  "Motorola-90".  Рядом  с  охранником  сидел  один  из
оперативников.  Сергей  поманил  охранника  пальцем  и  завел   в   первый
попавшийся кабинет с глухо задернутыми шторами и молчащими компьютерами на
белых столах.
     Сергей усадил охранника в вертящее кресло, вынул  из  кармана  куртки
банку с пивом и показал охраннику.
     - Видишь? - сказал Тихомиров.
     - Ну, пиво.
     - Вот бухгалтера вашего убило  такой  банкой.  Кто-то  оставил  ее  у
крыльца.
     - Ничего я не видел, - сказал охранник.
     - Это ты для милиции ничего не видел, а для своего шефа?
     - Я внутри сижу, я что, вижу, если кто-то мимо идет? Это пусть  этот,
из посольской будки, смотрит.
     - А почему ты бухгалтеру не открыл? Ты же  должен  был  слышать,  как
остановилась машина?
     - Я пошел открывать, - во, задницей о стол ушибло.
     - Значит, ничего не видел, ничего не слышал, ничего не скажешь?
     - Не-а.
     - А я вот кое-что слышал.
     Охранник исподлобья уставился на мента.
     - Слышал, что ты в четыре утра приставал к девице в ночном киоске.
     - Ну?
     - А как ты думаешь, если Сазан узнает, что ты  по  ночам  отлучаешься
самовольно от вверенной тебе территории, - что он с тобой сделает?
     Тихомиров схватил охранника за шиворот.
     - Я ведь забрать тебя могу за  эту  ночную  прогулку!  Я  тебе  такое
понапишу! Я девицу говорить заставлю, что ты ей пистолетом угрожал! Я тебя
в ИВС посажу, а ты будешь просить, чтобы тебя не выпускали, потому  что  в
изоляторе тебе будет веселее, чем перед Сазаном.
     Тихомиров выпустил охранника, и тот кочаном сел на стул.
     - Я правда ничего не видел, - закричал охранник, - сдохну, если вру!
     - Когда ты вернулся в банк?
     - В 4:30.
     - Стояла эта банка у подъезда?
     - Не.
     - А если бы стояла, ты бы поднял?
     - Не знаю. Спицын, он аккуратный человек. Бухгалтер, - одно слово.
     - Кто обычно первым приезжает в банк?
     - Директор. Шакуров.
     - С охраной?
     - С водителем. Плевал он на охрану. У него Сазан есть.
     Подумал и добавил:
     - Теперь, наверно, будет ездить с охраной.
     - А если бы Шакуров приехал первый,  он  что,  стал  бы  трогать  эту
банку?
     - Ну, а если б водитель поднял, а Шакуров бы рядом  стоял,  -  сказал
неуверенно охранник, - какая разница?
     Разница вообще-то была небольшая.
     - А может, и не стали бы ее трогать, - задумчиво сказал  охранник,  -
может, Сазана бы позвали.


     После этого содержательного разговора Сергей поднялся на второй  этаж
по белой, как лист финской бумаги, лестнице, и  прошел  через  пустой  еще
предбанник в кабинет Шакурова.
     Кабинет был невелик - с пластиковыми  столами  и  белыми  пупырчатыми
стенами. На стенах  висели  картины,  сильно  напоминающие  изображение  в
телевизоре со сбитой настройкой. Из-за шкафа в  закутке  выглядывало  рыло
ксерокса, а сбоку от директора стоял открытый, но не  включенный  ноутбук.
Шакуров пил кофе и говорил по  телефону.  Речь  шла  о  некоем  разрешении
антимонопольного комитета на приобретение более тридцати  процентов  акций
какой-то  компании.  Компания  производила  мягкие  игрушки  по   японской
лицензии. Банкир говорил вполне  связно.  Лицо  его  было  цвета  парадной
лестницы.  Перед  Шакуровым  лежала  бумага  с  печатью  и   подписью,   и
непотушенная сигарета "Кент" уже выжгла  на  бумаге  основательную  дырку.
Шакуров сигареты не замечал.
     Кончив говорить, банкир досадливо отставил чашку с кофе, махнул рукой
и, поднявшись, пересек комнату. Он забрался  за  ксерокс,  достал  початую
бутылку светло-коричневого коньяка и два  пластмассовых  стаканчика.  Один
стаканчик он выпил сам, другой протянул милиционеру:
     - Вот, - сказал банкир, - праздновали вчера. Держите.
     - На работе не пью.
     - Ах да. Конечно, для вас это работа, а для меня, знаете,  не  совсем
обычное происшествие.
     - Это как сказать. По-моему, деловым  людям  уже  пора  привыкнуть  к
таким вещам. Это уже часть их работы. Два месяца назад на  Пятницкой  был,
например, очень похожий взрыв. Концерн "Таира".
     Тут банкир наконец заметил сигарету и с досадой  ее  раздавил.  Потом
вынул новую, зажег, спохватился и предложил пачку Сергею. Сергей  сигарету
взял.
     Банкир курил нервно, часто стряхивая пепел, и в  конце  концов  опять
раздавил сигарету и принялся за коньяк. Это был довольно красивый  молодой
человек с круглым, как лист лопуха, лицом, припухлыми чувственными  губами
и неожиданно твердым подбородком. Костюм его был безукоризненно свеж:  еще
на улице, когда банкира водили к трупу,  Сергей  заметил,  что  тот  очень
старался не испачкаться о своего изодранного бухгалтера. И не  испачкался.
Сергей  сел  в  удобное  вертящееся   кресло,   располагавшееся   напротив
директорского стола, положил ногу на ногу и спросил:
     - Вы подозреваете кого-нибудь в устройстве этого взрыва?
     - Ума не приложу.
     - Вы  получали  в  последнее  время  угрозы,  предупреждения?  С  вас
требовали денег?
     - Нет.
     - Сколько вы платите Сазану? Тридцать процентов? Пятнадцать?
     - Какому Сазану?
     - Вашему приятелю, который приезжал только что.
     - Я? - в голосе Александра Шакурова зазвенела насмешка. -  Помилуйте,
с чего вы взяли? Я честный российский предприниматель  и  плачу  семьдесят
процентов налогов. Если  я  буду  платить  еще  целых  тридцать  процентов
бандитам, мне не на что будет давать взятки, которые я  раздаю  ежедневно,
из любви к трудящейся бюрократии, как говорят аналитики из пивнушек.
     Сергей сильно сомневался, что банкир платит семьдесят  процентов,  но
решил не заострять на этом внимания и спросил:
     - И отчего же Сазан принимает в вас такое горячее участие?
     - Помилуйте, - сказал банкир, - мы старые приятели. Сидели  за  одной
партой и учились в одном МАДИ.
     - Значит, - с насмешкой спросил милиционер, - между  вашей  фирмой  и
вашим приятелем царят не обычные деловые отношения. А, скажем так, близкие
и сердечные связи. И Сазан посвящен в  дела  фирмы  куда  лучше,  чем  это
водится с обычными рекетирами, - а вы - вы, может быть, лучше посвящены  в
его дела?
     Банкир встревожился.
     - Я вовсе не это хотел сказать.
     - Вы никогда ничего не платили Валерию Нестеренко?
     - Фирма Валерия несколько раз осуществляла аудиторскую проверку нашей
компании. Могу вас заверить, что это делалось на самом высоком  уровне.  У
Валерия   работают   первоклассные   специалисты,   и   мы   платили    им
соответственно.
     - И когда же была последняя проверка?
     - Месяц назад.
     - Надеюсь, ее результаты  никак  не  отразились  на  вашей  сердечной
дружбе с Нестеренко?
     - Не понимаю, о чем вы.
     - О том, что если бы вы попытались скрыть  от  Сазана  часть  доходов
банка, и первоклассные аудиторы Сазана обнаружили бы это,  вам  бы  сильно
влетело.
     - Не влетело же, - тупо сказал банкир.
     Сергей  усмехнулся.  Рука   банкира   задрожала,   и   он   опрокинул
пластмассовый стаканчик.
     - Не поите коньяком компьютер, - сказал Сергей.
     Банкир махнул рукой.
     - А скажите, Александр Ефимович, кто бы, в случае вашей смерти, сидел
бы сейчас за этим столом?
     - Вероятно, мой заместитель - Лещенко.
     - Он давно у вас?
     - Недели три.
     - Тоже приятель Сазана?
     Банкир молчал.
     - Или, может быть, он отбывал срок вместе с Сазаном?
     По страшно побелевшему лицу банкира Сергей вдруг понял, что угодил  в
точку. Сергей укоризненно покачал головой и сказал:
     - Как же так, Александр Ефимович!  Месяц  назад  Сазан  перетряхивает
вашу фирму, через неделю навязывает своего человека,  сегодня  у  подъезда
взрывается бомба, - и вы бежите за Сазаном, как гусенок за мамой?
     Хорошенькая секретарша просунула головку за дверь и спросила:
     - Мюльхаймер просит подтвердить, придете ли вы сегодня на ужин?
     - Да, - сказал банкир.
     Секретарша затворила дверь. Банкир задумчиво глядел  на  милиционера.
Было заметно, что он впервые заподозрил,  что  перед  ним  человек,  а  не
диктофон. Было также ясно, что он не расположен беседовать ни с человеком,
ни с диктофоном.
     - Значит, - сказал Сергей, - угроз вы не  получали  и  разногласий  с
Сазаном не имели?
     - Нет.
     - Происшедшее очень потрясло вас?
     - Конечно. Ведь обычно первым являлся сюда я.
     - Что вас задержало сегодня?
     - Пробка. Пробка на Киевском шоссе, километрах в двух от окружной.
     - В чем было дело?
     - Ремонтировали мост через окружную. Они сгоняли машины  через  съезд
на окружную, а потом милиционер разводил потоки.
     - И когда начался ремонт?
     - Сегодня. Я ничего о нем не знал. Я сидел в машине и злился, как  еж
в бутылке.
     - Вы часто ездите по Киевскому шоссе?
     - Да, я построил дом в Соколове.
     - Вы осмотрительный и методичный человек. Неужели вы или ваша  охрана
не видели щитов, предупреждающих о начале ремонта?
     - Что вы хотите сказать?
     -  Посудите  сами,  Александр  Ефимович.  Когда  у  дверей   банкиров
взрываются бомбы, они обычно имеют достаточно  точное  представление,  кто
подложил эти бомбы.  Вы  утверждаете,  что  происшедшее  явилось  для  вас
большой неожиданностью. Я вам верю.  Почему?  Потому,  что,  если  бы  вам
кто-нибудь угрожал, дело бы  решилось  не  бомбой,  а  перестрелкой  между
угрожавшим и людьми вашего  дорогого,  то  есть  дорогостоящего  друга  по
кличке Сазан. Примем как рабочую гипотезу ваше же утверждение о  том,  что
вам никто не угрожал. В таком случае остается  только  две  правдоподобных
версии. Первая: был убит именно тот  человек,  которого  хотели  убить.  В
таком случае пробка на дороге - это всего  лишь  попытка  обеспечить  себе
алиби, не очень, впрочем,  основательное.  Ведь  пробка  была  вызвана  не
аварией, а ремонтом. А предупреждения о  ремонте  вы  или  ваши  охранники
должны были заметить заранее. Но это всего лишь предположение. И, если оно
несправедливо, остается вторая версия. Вы сами  сказал  мне,  что  Валерий
Нестеренко - ваш школьный приятель и что в вашей  фирме  он  значит  очень
многое.  На  ключевых  постах  вашей   фирмы   -   люди,   рекомендованные
Нестеренкой. Это значит, что в случае вашей смерти Нестеренко  получил  бы
полный контроль над фирмой.
     Банкир побелел еще больше.
     - Вот такие две версии первым делом приходят на ум. Какая из них  вам
кажется правильной?
     Банкир молчал, и глаза его от тоски были большие, как блюдца.
     - Я понимаю, Александр Ефимович, - вам кажется, будто  Сазан  сделает
исключение для своего школьного приятеля. Вы ошибаетесь: сазаны не  делают
исключений. Я понимаю, что все охранники вашей фирмы - от  Сазана,  и  вам
страшно думать, что бомбу  подложил,  вероятно,  один  из  людей,  который
сейчас караулит у входа.
     Банкир молчал.
     - Кстати, у вас над дверью висела телекамера. Как я понял, вы делаете
снимки всех посетителей банка. Вы не могли бы мне их дать?
     - К нам приходят уважаемые люди. Зачем их снимкам лежать в милиции?
     -  А  зачем  вы  фотографируете  уважаемых  людей,  если  это  только
уважаемые люди?
     - Уйдите, ради бога, - сказал банкир. - Что вы меня мучаете, если  вы
такой умный?
     Сергей встал.
     - Хорошо, Александр Ефимович, я сейчас уйду. И я хочу,  чтобы  в  мое
отсутствие вы подумали о своем положении и о том,  насколько  ваша  смерть
была выгодна вашему приятелю. Вот и поразмыслите, с  кем  сотрудничать:  с
теми, кто хочет раскрыть преступление, или с теми, кто хочете его  довести
до конца.
     Когда Сергей сходил по парадной лестнице, двое слесарей  уже  ставили
новую сейфовую дверь, обманичиво покрытую кремовым  деревом.  Возле  двери
маялся грузный человек с бегающими глазами лагерника: вероятно, это и  был
Лещенко. Молодого человека, вздыхавшего  над  телекамерой,  уже  не  было.
Сергей поинтересовался у охранника:
     - А такой, с усиками, в свитере, - он где?
     - Вторая комната налево.
     - Как его зовут?
     - Митька Смирной.
     Сергей прошел во вторую комнату налево.
     - Простите, - сказал он, - Александр  просил  меня  зайти  к  некоему
Дмитрию и взять фотографии посетителей. Дмитрий - это вы?
     Сергей действовал наугад. Если парень копался в разбитой  аппаратуре,
это еще не значило, что он ей заведовал. Но Дмитрий вздохнул, открыл  шкаф
и обреченно спросил:
     - Все?
     - Все. Я верну их к вечеру.
     Дмитрий молча сунул ему в руки черный портфель.
     Наверху, в белом кабинете с ореховыми столами, стоял у окна Александр
Шакуров, глава  "Межинвестбанка",  и  бессмысленным  взглядом  смотрел  на
беспорядок у подъезда. Лучше, чем кто бы то ни  было,  Александр  понимал,
что проклятый мент угодил  в  точку.  Аудиторская  проверка  Сазана  вышла
Шакурову боком. Если бы  речь  шла  не  о  школьном  приятеле,  то  трудно
сказать, где бы были сейчас Шакуров и его банк. Но Сазан  согласился,  что
это "просто ошибка", а потом поглядел на друга и сказал: "За  ошибки  надо
платить. Возьми к себе Лещенко, чтобы больше таких ошибок не было".
     И,  что  самое  главное,  -   Александр   Шакуров   был   убежден   в
компетентности своего друга. Люди Сазана не могли не заметить подготовки к
покушению и слежки. Значит, слежки не было. Значит,  бомбу  подложил  тот,
кто и так хорошо знал распорядок дня Шакурова. А единственные, кто  хорошо
знал распорядок дня Шакурова, - были его же собственные охранники. "Вот  и
поразмыслите, с кем вам стоит сотрудничать, - с теми, кто  хочет  раскрыть
преступление, или с теми, кто захочет его довести до конца".
     Зазвонил телефон. Александр снял трубку и услышал голос Сазана:
     -  Сашок?  Ты  еще  не  проголодался?  Отобедаем   в   "Соловье",   в
пол-первого.


     Дмитриев ждал лейтенанта на улице, в машине, и с неприязнью  наблюдал
за двумя спортивного вида парнями, стоявшими  в  проеме  раскрытой  двери.
Парни приехали вместе с Сазаном, но милиция  была  вынуждена  их  пустить,
потому что они предъявили удостоверения охранников банка.
     Сергей сел в машину.
     - Нашли трех прохожих, -  сообщил  Дмитриев,  -  все  проходили  близ
крыльца в последние полчаса. Все подтверждают, что на крыльце стоял  пакет
с мусором. Вроде бы там была шкурка от банана, косточки  какие-то,  и  две
или три жестяные банки. Одна старушка  сказала  "жестяная  банка",  другая
говорит, - просто консервная банка, а охранник посольства утверждает,  что
это  было  пиво  "Хенекен".  Видимо,  прав  охранник:  у  него   и   глаза
внимательней, и потом, он их натер об этот мусор, пока в скучал  в  будке.
Очень много взрывчатки, - преступник, видимо, рассчитывал убить не  только
того человека, который трогал пакет, но и любого, кто находился в  радиусе
трех-четырех метров. Даже, может быть, сидел в машине.
     - А как пакет попал на крыльцо, он не видел? - кивнул  на  посольскую
будку Сергей.
     - Он сменился в семь пятнадцать, и  мусор  уже  валялся  на  крыльце.
Поднимать он его, конечно, не стал, не его это дело - чистить мусор.
     - А напарник его где?
     - Напарник живет в Бирюлево, а телефона у него нет.
     - Поехали в Бирюлево, - сказал Сергей.


     В Бирюлево милиционерам  открыла  настороженная  женщина:  из  ванной
доносилось скворчание элетробритвы, и в кухне орал голодный ребенок.
     Сергей показал свой пропуск и сказал:
     - Я к Федору Шадко.
     Электробритва смолкла, и Шадко вышел из ванной, со  свежей  царапиной
на щеке и в круглых очках. Он не спал после дежурства, - значит,  спал  во
время дежурства.
     - Добрый день, - сказал Сергей, и опять показал свой  пропуск.  -  Вы
ночью дежурили у чешского посольства?
     - Да.
     -  Напротив  ворот   посольства   находится   головной   офис   банка
"Межинвест", - вы не заметили ничего подозрительного?
     - Нет, - ответил милиционер.
     - Между четырьмя и семью пятнадцатью  утра  к  двери  банка  положили
пакет с мусором. Вы видели, кто это сделал?
     Милиционер заколебался. Судя по всему, банк платил ему за присмотр, и
теперь Шадко размышлял, входит ли в условия оплаты  обязательство  молчать
перед милицией.
     - Гм, - сказал Шадко, - пакет я видел.
     - А кто его оставил?
     - Не знаю... А вот... - стучались к ним в пять утра.
     - В пять?! Кто?
     - Не знаю, парень какой-то чернявый.
     Потом подумал и добавил:
     - Он вроде как шел к банку, я решил, что это  почтальон.  Знаете,  со
скоростной почтой.
     - Вы когда-нибудь видели почтальона в пять утра?
     Шадко безумно удивился.
     - И верно, - сказал милиционер, - не видел!
     - Вы могли бы его описать?
     Охранник насторожился.
     - Парень, - снизу джинсы, сверху свитер, - а чего еще сказать?
     - Вы его видели раньше?
     - Нет, - уверенно заявил Шадко.
     Сергей вытащил из кармана бумажник, а из бумажника - фотографию своей
семилетней дочки. Затем протянул руку и снял с носа Шадко очки.
     - Это он? - осведомился Сергей, держа карточку на  расстоянии  одного
метра от носа охранника. Тот немедля  потянулся  глазами  к  карточке,  но
Сергей прикрыл ее рукой.
     - Вы были без очков? - спросил Сергей.
     Шадко хлопал глазами. Сергею уже  все  было  ясно.  Охранник  спал  и
поэтому был без очков. Ранние шаги разбудили его, он выглянул из будки, но
забыл одеть очки и вообще не мог удивиться чему бы  то  ни  было,  ибо  не
знал, это уже явь или еще сон.
     - Как же вы могли узнать или не узнать его без очков? -  с  насмешкой
спросил лейтенант. Вы же без очков на таком расстоянии не отличите  корову
от самосвала.
     - Я вам что, андропов, за такие деньги да ночью не  спать?  -  сказал
Шадко.


     Когда они спускались вниз, Дмитриев полюбопытствовал:
     - У него что на плечах-то? Ведерко со  стиральным  порошком?  В  пять
часов какой-то любитель чистоты выносит к двери банка пакет с  мусором,  а
он спит и видит интересные сны!
     - Расспроси местных жителей, - сказал Сергей, - может, кто-то чего-то
видел.
     - Это в пять утра-то?
     - Поищи бегунов и собачников. Они часто выгуливают собак рано.
     - А девица в ларьке?
     - Никого она не видела, кроме банковского охранника, который  ушел  с
поста. Думаю, Сазан ему сейчас мозги вправляет за эту отлучку.
     - А бар там какой-то...
     - Ага, - поддержал  Сергей,  -  сходи  в  бар.  Хозяин  тебя  отлично
накормит и сообщит тебе все приметы подозреваемого, - и это будет человек,
который увел у него на прошлой неделе выгодную сделку.
     Они  вышли  из  облупившейся  пятиэтажки.  Дом   выходил   торцом   к
грязно-серой улице, и на газоне, разделявшем заасфальтированную плошадку у
подъезда и тротуар, лежали кучки черного снега  и  оттаявший  прошлогодний
сор. Посередине улицы, звеня,  останавливался  трамвай.  Возле  трамвайной
остановки на рекламном щите молодой человек курил "Luky  strike".  Молодой
человек весь до самой макушки был забрызган грязью, и,  наверное,  поэтому
не внушал особого желания курить "Лаки страйк". В гастрономе  напротив  во
всю витрину красовался огромный  двухметровый  пакет  молока.  Выходцы  из
трамвая завистливо озирались на коммерческие киоски  и  покорно  текли  от
трамвайной остановки к стеклянной двери гастронома.
     - Смотри! - вдруг сказал Дмитриев.
     Когда трамвай  отъехал,  стало  видно,  что  за  ним  стоит  ореховый
"Вольво". Машина деликатно помигала указателем поворота и переехала  через
пути. Два или три автомобиля на встречной  полосе  шарахнулись  от  нее  в
разные стороны. Вольво мягко перевалился через  газон,  проехал  несколько
метров и остановился у дома.
     Дмитриев, бывший, в отличие от Сергея,  в  форме,  первым  подошел  к
машине.
     - Нарушаете, - сказал он, - товарищ водитель. Ваши права.
     Человек, сидевший в машине, молча протянул  ему  корочку.  В  корочке
вместо прав лежало двадцать долларов. Сергей заглянул в машину.
     - Мы уже сегодня встречались с вами, - заметил он.
     - А, это ты, мент. Проворный.
     - Выйдите из машины, - приказал Сергей.
     - За что?
     -  За  нарушение  правил  дорожного  движения   и   попытку   подкупа
должностного лица при исполнении служебных обязанностей.
     Сазан молча хлопнул дверцей. В отличие от своих людей, предпочитавших
спортивные костюмы и раздолбанные моторы  краденых  "Мерседесов",  он  был
одет очень хорошо, в  двуборный  светло-серый  костюм,  и  из-под  пиджака
деликатно высовывалась белейшая манишка.
     - Назад, - сказал Сергей.
     Сазан послушно сел на заднее сиденье.
     - Вы бы еще наручники мне надели, - сказал он.
     - Ща у тебя из кармана выну и надену, - пообещал Сергей.
     Ехали молча.  Уже  в  центре,  у  гастронома  на  Смоленской,  Сергей
приметил свободное местечко и сказал Дмитриеву:
     - Остановись.
     Дмитриев остановился. Сергей ушел в магазин и через  некоторое  время
вернулся с двумя буханками хлеба, кефиром  и  молоком,  а  также  бумажным
свертком, в котором сиротливо прятались двести грамм голландского сыра.
     - Проголодался? - спросил Сазан.
     Сергей было как-то неловко говорить бандиту в костюме от Версаче, что
продукты просила купить жена, и что не далее  как  вчера  в  двухкомнатной
квартире Сергея на Войковской состоялся грандиозный скандал по поводу еды,
квартплаты, Сергея в частности и  хамства  всех  мужиков  вообще.  Поэтому
лейтенант подоткнул кефир под сиденье и сердито бросил Дмитриеву:
     - Поехали.
     - Слушай, мент, - сказал Сазан, когда они отъехали, - у меня  к  тебе
предложение.  Ты  проголодался  и  я  проголодался.  Ты   меня   отпустись
по-человечески, и мы сейчас посидим вместе в "Янтаре". И я  расскажу  тебе
кое-что.
     - И часто ты завтракаешь с милиционерами?
     - Нет, - отозвался Сазан, - иногда я им плачу, но завтракать я с ними
не завтракаю. Ты будешь первый.
     - "Янтарь" - это где в прошлый вторник застрелили троих черножопых? -
поинтересовался Дмитриев.
     - Ага, - сказал сзади Сазан.
     - Тебя там в это время, конечно, не было? - спросил Дмитриев.
     - Не.
     - У него алиби, - сказал Сергей, - он в  это  время  грабил  склад  с
ураном в Челябинске-семнадцатом.
     Через десять минут Дмитриев остановил машину у "Янтаря".
     Сазан и Тихомиров вышли  из  машины  и  поднялись  вверх  по  широким
бетонным ступеням к бывшей советской  "стекляшке",  чьи  прозрачные  стены
были теперь наглухо занавешены коричневыми бархатными  шторами,  и  где  у
дверей маялся привратник в костюме джентльмена и с лицом бандита.
     Они  выбрали  столик  в  углу.  Сазан  щелкнул   пальцами,   подзывая
официанта, и сказал:
     - Как обычно, для двоих.
     Официант  поклонился,  недоуменно  посматривая  на  спутника  Сазана.
"Крутой парень", - подумал про себя  официант,  профессиональным  взглядом
отметив вытертые коленки джинс и припухлость под свитером, происходящую от
висящей под мышкой кобуры.
     - Я навел о тебе справки, - сказал Сазан, когда официант отошел.
     - Это хорошо, -  согласился  Сергей,  -  если  бы  у  моего  приятеля
взорвали офис, я бы первым делом  наводил  справки  о  тех,  кто  мог  это
сделать. Если ты стал наводить справки обо мне, стало  быть,  кто  взорвал
офис, ты знаешь и так.
     - Ты чего делаешь в милиции?
     - Я охраняю порядок.
     - Простите меня, Сергей Александрович, но работать в  милиции,  чтобы
охранять порядок - это все равно что служить в  борделе,  чтобы  сохранить
девственность.
     - Тебе, как владельцу борделя, виднее.
     Сазан пожал плечами и сказал:
     - Все для блага человека и для полноценного отдыха работников фирмы.
     Помолчал и добавил:
     - Я этой бомбы не подкладывал.
     - И на Пятницкой тоже не подкладывал, да?
     - Чего? - удивился Сазан.
     - Концерн "Таира", - напомнил Сергей. -  Ты  разорил  его,  вместе  с
тремя тысячами вкладчиков.
     - "Таира?" - сказал Сазан, -  а,  это  которые  брали  с  людей  пять
миллионов и обещали через два года автомобиль? Сергей  Александрович,  мне
стыдно за вас! Эти люди испарились бы ровно через  шесть  месяцев!  Кто-то
отнял награбленное и прикрыл деятельность обиравшей людей конторы  раньше,
чем это сделала подкупленная инспекция...
     -  Похвальная  благотворительность.  Для  окончательного   завершения
образа  Робин  Гуда  этому  кому-то,  конечно,  следовало  вернуть  деньги
разоренным старушкам.
     - Сергей Александрович! Тот, кто зарывает свои деньги на поле чудес в
стране дураков, должен быть бит, и бит крепко. Считайте,  что  этих  людей
научили уму-разуму.
     Помолчал и добавил:
     - Чего вы мне шьете дело? У меня есть репутация, и  я  не  хочу  этой
репутацией  рисковать.  И  я   среди   своих   версий,   буду,   например,
рассматривать и такую: человек, который  подложил  бомбу  к  "Межинвесту",
намеревался уничтожить этой бомбой мою репутацию.
     - Что значит репутация? - уточнил Сергей.
     - Репутация о том, что со мной можно иметь дело. Что я не режу  сейфы
автогеном, а охраняю людей.
     - Это хорошо, что ты  охраняешь  людей.  А  чем  же  в  таком  случае
занимается милиция?
     - Милиция? - в глазах Сазана вспыхнули веселые огоньки.  -  Ай-яй-яй,
Сергей Александрович, - хотите сделать из меня стукача, да еще  на  родную
милицию?
     Сазана покачал головой. Некоторое  время  он  сидел  неподвижно,  как
кошка у шкафа, под которым  бегает  мышь,  а  потом  вдруг  заговорщически
вытянул палец и прошептал:
     - Ладно. Могу показать.
     Сергей оглянулся туда, куда указывал палец.  За  третьим  столиком  у
окна сидели двое молодых парней. Один из парней накалывал вилкой грибы  на
своей тарелке, а другой эти грибы глотал. Этакий способ кормежки доставлял
парочке огромное удовольствие, - юнцы хихикали, и довольно громко.  Сергей
раза  два  видел  старшего  парня:  это  был  сын  его   непосредственного
начальника, генерала Захарова.
     - Между прочим, - сказал Сазан, - меня бы за такое  поведение  отсюда
попросили.
     Сергей почувствовал, что краснеет, как помидор в теплице.
     - Впрочем, - продолжал Сазан, -  удивительно  толковый  парнишка.  Не
знаю, как у других, а мне он недавно продал три  килограмма  плутония,  по
сходной цене, и списанную подводную лодку, на которой я  теперь  плаваю  в
Патриарших.
     Двое за столиком хихикали все громче.  Сын  Захарова  вдруг  притянул
своего спутника к себе и чмокнул его в губы.
     - Вот так, - сказал Сазан, -  зарабатывают  СПИД.  А  ведь  по  факту
продажи подводной лодки можно завести на  него  уголовное  дело.  Или  это
принесет  меньше  лавров,  чем  расправа  с  известным   Сазаном,   главой
преступной группировки?
     Сергей молчал.
     - Что же вы, Сергей Александрович? Вы меня арестовали  за  поворот  в
неположенном месте. Во-он у них сумка на стуле висит, - ведь они  оба  уже
нажрались из этой сумки. Вам интересно, куда эта сумка поедет дальше?  Что
же вы не встаете и не арестовываете его?
     - Мы арестуем его, -  вдруг  сказал  Сергей.  -  Мы  вычистим  Россию
железной метлой.
     - Ах железной метлой, -  протянул  с  уважением  бандит.  -  Железная
метла, это, конечно, вещь. Хотел бы я подержаться за ее ручку.
     - Не верите?
     Выканье бандита, а пуще того, барский  его  костюм,  наконец  достало
Тихомирова. Он и сам не заметил, как сказал собеседику "вы".
     - Нет, не верю. Время железной метлы прошло и наступило время  рынка.
Нефтяной министр становится директором нефтяного концерна, а зампред ГКИ -
хозяином прииска. Это, впрочем, не  беда.  Беда  начинается  тогда,  когда
судьи, прокуроры, и генералы милиции тоже  пытаются  приватизировать  свою
должность. Тогда людям становится плохо, потому что судья, действующий  по
законам спроса и предложения, это очень тяжело, а если этот же судья будет
еще и с железной метлой...
     - Это я уже слышал, - сказал Сергей, - В стране нет закона и прочее.
     Сазан усмехнулся.
     - О нет. Не бывает страны, в которой нет закона. Это  все  равно  как
нет планеты, на  которой  не  действует  закон  тяготения.  Если  судьи  и
прокуроры не могут  охранять  общество  от  произвола,  то  общество  само
создает структуры, которые его охраняют. Они возникают снизу.  И  так  как
продажным прокурорам не нравится, что они  утратили  монополию  на  охрану
закона, они называют эти стуктуры - организованной преступностью.
     - Вы мне что-то хотели сказать о сегодняшнем покушении.
     - Я уже все сказал. Мы с Александром школьные  приятели.  Я  не  имею
обыкновения  подкидывать  своим  приятелям  бомбы  или  позволять   другим
подкидывать им идеи на эту тему.
     Сергей  закусил  губу.  Сазан  глупо,  нахально,  непростительно  его
провел. Сазан с самого начала не собирался делиться  никакой  информацией.
Сазан с самого начала собирался сделать одно: чтобы его,  Сергея,  увидели
через три часа после покушения мирно беседующим с  Сазаном.  Сазан  понял,
что он не может дать Сергею цыпы, и решил сделать так, чтобы все,  включая
начальство Сергея, решили, будто он дал ему цыпу.
     И еще Сазан хотел  показать  ему  сына  генерала  Захарова,  кушающим
грибочки с чужой вилки.
     - Это все, чем вы хотели со мной поделиться?
     Валерий улыбнулся:
     - А что же еще?
     - Я думал, вы назовете подозреваемых.
     - Нам менты не кенты, - сказал Сазан.
     Сергей неторопливо поднялся  из-за  стола.  Одной  рукой  он  схватил
Сазана за лацкан изящного пиджака, а другой нанес страшный  удар  сбоку  и
вниз, туда, где смыкаются челюсти. Сазан даже не успел вскочить. Он рухнул
вместе со стулом на пол, проехался  на  спине,  дрыгнул  ножкой  и  въехал
затылком в толстую отопительную трубу, опоясывающую  по  периметру  бывшую
стекляшку.
     Все замерли. Официант закрыл глаза, ожидая неизбежного выстрела:  вот
сейчас Сазан застрелит  своего  несуразного  спутника...  Официант  закрыл
глаза и принялся изгонять образ Сазана из своей памяти.  "Кто  стрелял....
Не помню, начальник! Джорджи, жирный".
     Сергей  постоял  немного,  покачался  на  каблуках  и  пошел   прочь.
Официанты испуганно брызнули прочь.
     - Погоди, - вдруг раздался голос Сазана.
     Сергей обернулся. Сазан сидел на полу, нелепо расставив ноги, и глаза
у него были, как у бешеного петуха.
     - Ты мне нравишься, мент, - сказал Сазан.  -  Когда  тебя  вышибут  с
работы, я дам тебе место в своей фирме.
     Сергей молча повернулся и вышел из ресторана.



                                    2

     Было двенадцать часов дня, когда  Сазан  вошел  в  кабинет  директора
"Межинвеста". Зубы его, к некоторому  его  удивлению,  остались  целы,  но
челюсть как-то скверно поскрыпывала.  Сазану  было  противно  жевать  этой
скрипящей челюстью, и он был голоден. Голова у него  слегка  кружилась.  И
подумать только, что этот поганый мент повернулся и ушел,  уверенный,  что
Сазан не станет стрелять ему вслед!
     Хорошенькая секретарша Александра, которая все не могла  забыть,  как
Сазан одажды подвез ее до дома и пил с ней чай с  продолжением,  при  виде
синяка всплеснула руками  и  утащила  его  в  закуток  за  нераспакованную
коробку с надписью "FUNAI".  Там  она  извлекла  из  сумочки  пудреницу  и
искусно закрасила синяк пуховкой. После этого Сазан поцеловал ее  в  губы.
Часть пудры осыпалась обратно на  секретаршу,  а  остаток  Сазан  смахнул,
входя в кабинет.
     У Александра были посетители, обсуждавшие  какой-то  контракт.  Сазан
сел в вертящееся кресло, положил ноги  на  стол  и  закрыл  глаза.  Голова
болела ужасно.
     Посетители отнеслись с пониманием к визиту Сазана и минут через  пять
ушли, опасливо оглядываясь на неподвижную фигуру в кресле.
     - Принеси-ка нам кофе, Лидочка, - сказал Александр.
     Лидочка принесла кофе.
     - Мент докучал?
     - Да.
     - Что говорил?
     - Говорил: либо вы с Сазаном сговорились убить бухгалтера, либо Сазан
хочет убить тебя и унаследовать фирму.
     Сазан, осторожно двигая челюстью, пил кофе.
     - Не обижайся, Саша, но если  бы  бомбу  подложил  я,  ты  бы  сейчас
беседовал не со мной, а с аудиторами господа Бога.
     Александр хотел не расплескать кофе, но не смог.
     - Чего он хочет, этот мент? Цыпу?
     - Он очень хочет цыпу, - сказал Александр. Как только я дам ему цыпу,
он  схватит  меня  за  мою  грязную   банкирскую   руку   и   посадит   за
взяткодательство.
     - Суровый мент, - отметил Валерий. - И что ты ему сказал?
     - Что я никого не подозреваю.
     - А кого скажешь мне?
     - Искренко. Тутси. Серов. Савчук.
     "Межинвест"  и  фирма  Искренко  были  связаны  соглашением,  которое
кончилось  несогласием.  В  соответствующем  соглашениии   был   пункт   о
разрешении соответствующих несогласий через международный арбитражный  суд
города Стокгольма. И хотя разногласия сторон вряд ли  достигли  бы  города
Стокгольма, это была серьезная фирма, которая знала все обстоятельства,  и
не могла ожидать от смерти директора банка существенных перемен.
     Кроме того,  банк  недавно  купил  крупный  пакет  акций  костромской
компании по производству игрушек "Тутси". Дела у "Тутси" шли плохо, они не
распродали даже первой эмиссии, а второй им не  разрешили  даже  с  цыпой.
Тогда  у  них  родилась  блестящая  идея   реогранизовать   компанию   как
предприятие с иностранным капиталом и получить  инвестиции  из-за  рубежа.
Они очень удивились, когда Шакуров разъяснил им, что они не вправе  делать
этого без согласия держателя крупнейшего пакета акций, потому  что  именно
он, согласно российским законам, стал  владельцем  компании.  И  что  если
реорганизация состоится, то она пройдет по его, банка,  планам.  По  этому
поводу было некоторое телефонное мордоплюйство.
     Серову  Александр  отказал  в  кредите  за   ненадежностью,   примеру
Александра последовали прочие банки,  и  фирма  Серова  прогорела.  Ходили
слухи, что Серов совсем опустился и сидит на  колесах.  Две  недели  назад
Серов забрел в ресторан, где сидел Шакуров, и ругал его  грязной  свиньей,
пока охранники не вывели его наружу и не сделали ему больно. Однако  Серов
был недостаточно квалифицирован, чтобы устроить взрыв своими руками, и  не
имел денег, чтобы нанять профессионала.
     Самой подходящей  кандидатурой  был  "Савчук".  Этот  якобы  "Савчук"
получил по подложным, но виртуозно составленным документам ссуду в  двести
тысяч долларов  на  разливочную  линию  в  Твери  и  прочие  нужные  вещи.
Документы были липовые, равно как и благоприятствующий  Савчуку  звонок  с
верха. Однако всех,  входящих  в  здание  банка,  фотографировала  скрытая
камера, и у Валерия было несколько очень хороших снимков  этого  человека.
До Валерия дошли слухи, что  "Савчук"  опять  объявился  в  Москве,  а  до
"Савчука" могли дойти слухи, что банк его ищет, и он  мог  рассудить,  что
подложить бомбу дешевле, чем платить.
     - Я так думаю, - проговорил Сазан, - что бомбу положил Савчук. Глупый
это человек, потому что только глупые люди  берут  такие  ссуды  и  гуляют
после этого по Москве. Я к тебе приставлю еще пяток  ребят,  а  ментов  из
прихожей ты попроси, - тяжко с ними, с ментами.
     "Нет, - вдруг захотелось сказать Александру. - Нет, это не похоже  на
дурака, потому что твои  люди  засекли  бы  дурака  на  расспросах:  когда
приезжает директор банка, когда спит охранник в  посольстве...  И  это  не
похоже на серьезных людей, потому что серьезные люди знают, что  фирма  не
переменится,  если  отправить  меня  на  тот  свет...  Это  не  похоже  на
постороннего  дурака  и  на  построннего  умника...  о  Господи!   Неужели
проклятый мент прав?"
     - Вы что-нибудь установили? - спросил Александр.
     - Анализируем взрывчатку. Она была  в  банке  из-под  пива,  а  банку
подкинули еще  до  смены  охранников.  Я  поехал  к  ночному  охраннику  и
развернулся через трамвайные пути: тут меня и сцапал этот мент. Он уже был
у охранника, и теперь там полно портупей. Моих ребят не пускают,  а  нашли
ли они чего-то, кто его знает.
     - А титульный лист тебе кто испортил?
     - Мент.
     - Хорошо испортил, - сказал Александр.
     - Ничего, - заметил Сазан,  поднимаясь,  -  мне-то  этот  мент  зашиб
челюсть, а тебе он успел мозги зашибить. Проворный мент.
     Поднялся и вышел.


     Начальник Сергея, Константин Захаров, сидел в видавшем виды  кабинете
и глядел в окно. Между рамами окна  виднелись  прошлогодние  трупики  мух.
Рядом  с  окном  висело  постановление  правительства,   покрытое   нежной
зеленоватой  плесенью.  Постановление  требовало  повышать   эффективность
борьбы с правонарушителями и закрывало пятно на  обоях,  проистекавшее  от
водопроводной трубы. И с  тем  и  с  другим  оно  справлялось  не  слишком
успешно. Под треснувшее стекло на  русом  письменном  столе  были  поддеты
всякие важные распоряжения и календарик, изъятый при  обыске:  на  обороте
календарика имелась не очень приличная картинка. Сергей знал, что  Захаров
иногда достает календарик, любуется на картинку и вздыхает.
     - Ну, - справился Захаров, - чем ты сегодня порадуешь?
     - Вчера, - сказал Сергей, в 21:43 поступил вызов, -  некто  Алкин,  в
троллейбусе номер 15, имел своим попутчиком  пьяного  пассажира,  который,
сойдя у Никитских ворот, забыл в салоне дипломат.  Алкин  хотел  окликнуть
владельца дипломата, но в  этот  миг,  к  ужасу  своему,  услышал,  что  в
дипломате что-то тикает. Алкин не  стал  окликать  прохожего  и  сбежал  с
троллейбуса в  ближайшее  отделение  милиции.  Мы  явились  по  вызову.  В
дипломате тикал только что взятый из починки  будильник.  Кроме  этого,  в
дипломате лежали визиточница, записная книжка, три мороженые  ножки  Буша,
шкурка от банана, бутылка  Амаретто  и  чайная  коробка,  доверху  набитая
патронами для "Вальтера".
     Двумя часами ранее какие-то пацаны прокололи шину  БМВ,  стоявшего  у
дверей фирмы "Интертрейд", на Никольской.  Хозяин  стал  менять  колесо  и
обнаружил, что на днище, под правой задней аркой, сидит прямоугольная мина
на магнитной присоске. Водитель, Победов Анатолий Витальевич, говорит, что
взял машину на день у брата, а брат заявляет, что бандиты  перепутали  его
машину с какой-то другой.
     В 7:20 взорвалась бомба, лежавшая на пороге банка "Межинвест".  Бомба
находилась, видимо, в двух жестянках из-под пива Heineken, и приводилась в
действие  электродетонатором.  Все  вместе,  по  словам  свидетеля,   было
запихано в полиэтиленовый пакет и украшено апельсиновой кожурой  и  рыбьим
хвостом. Скорее всего  пакет  прилепили  скотчем  к  крыльцу,  так,  чтобы
взрывное устройство сработало  при  попытке  отодрать  пакет  от  крыльца.
Оставлена она была около пяти утра. Директор банка утверждает,  что  бомба
предназначалась для него, так как он обычно  прибывает  в  контору  раньше
всех. Но  на  этот  раз  он  застрял  в  пробке,  и  на  бомбе  подорвался
бухгалатер. Мощность  взрывного  устройства  позволяет  предполагать,  что
преступник  учитывал,  что  намеченная  жертва  на  момент  взрыва   может
находиться в нескольких метрах от крыльца или даже сидеть в машине.
     В качестве крыши  банк  пользуется  услугами  преступной  группировки
Валерия Нестеренко, он же Сазан, он же Аудитор.
     Нестеренко служил в Афганистане. Отбыл два  года  по  201-ой  статье.
Набил морду секретарю  институтской  партячейки.  В  лагере,  несмотря  на
статью,  как-то  примазался  к  ворам  и  даже   мог   покровительствовать
осужденным "хозяйственникам".  Некоторые  из  них  сейчас,  благодаря  его
рекомендациям, работают в контролируемых им коммерческих структурах. Вышел
на волю в 1991 году, сумел  вернуться  в  Москву  и  занялся  организацией
кооператива  по   производству   мороженого,   который,   как   выяснилось
впоследствии, был просто ширмой для преступной деятельности.  Сейчас  этот
кооператив преобразован в  АОЗТ  "Кредо",  занимается  экспортно-импортной
деятельностью. Имеет офис и склад на Цветном, откуда развозит  сникерсы  в
им же контролируемые ларьки.  Специализируется  на  рекете,  похищениях  с
целью выкупа, торговлей оружием и взиманием дани со  средних  коммерческих
структур.
     В последнее время Нестеренко все чаще проходит под  новой  кличкой  -
Аудитор. Кличка связана с тем,  что  Сазан  сообразил:  контролируемые  им
фирмы могут недоплачивать ему налоги, как и государству. Он  набрал  целый
штат  молодых  бухгалтеров,  которые  то  и  дело   проверяют   финансовую
отчетность его подопечных,  и  у  фирмы,  вздумавшей  недоплатить  Сазану,
возникают серьезные неприятности.
     Сам Сазан за последние два года  не  привлекался  к  ответственности,
чего нельзя сказать о его окружении.
     Три месяца назад его верный зам  Мишка  Крот  был  освобожден  из-под
стражи  в  зале  суда,  будучи  признан  невиновным  в  предъявленном  ему
обвинении, - угоне автомашин. После того, как он был освобожден,  тюремные
власти спохватились, что Мишка Крот сидит  уже  второй  месяц  по  делу  о
торговле оружием, и  что  кто-то  забыл  указать  это  в  сопроводительных
документах в суд. Называют различную  сумму,  в  которую  Сазану  обошлась
забывчивость прокуратуры, однако все сходятся на том, что идея операции по
освобождению Мишки Крота принадлежала лично Сазану.
     Еще более возмутительный инцидент произошел год  назад,  когда  некто
Лебедев, подручный  Сазана,  был  остановлен  на  кольцевой  дружинниками.
Лебедеву никак нельзя  было  останавливаться,  так  как  в  багажнике  его
"девятки"   имелся   связанный   и   упакованный   коммерческий   директор
авторемонтной мастерской. Лебедев  стал  стрелять,  подстрелил  одного  из
охранников, но врезался в столб.
     На суде вышло так, что дружинника ранил не бандит Лебедев,  а  другой
дружинник. Оба дружинника согласились с такой версией событий. По  слухам,
Сазан заплатил обоим по две тысячи долларов, угрожая  в  противном  случае
большими неприятностями. Видимо, Сазан не остановился  на  одних  угрозах,
поскольку за два дня до суда маленькой дочки раненого дружинника  не  было
ни в детском саду, ни дома.  Она  вернулась  домой  непосредственно  после
суда, живая и здоровая.
     На счет Сазана  относят  полное  уничтожение  рокотовской  преступной
группировки:  семь  человек,  тела  которых  были  найдены  в   вагоне   с
сантехникой. Вагон доехал до Ярославля и два месяца  стоял,  пока  его  не
вскрыли.  Нет  никакого  сомнения  в  причастности  Сазана  ко  взрыву  на
Пятницкой в прошлом месяце. Во взрыве использовалась та же взрывчатка,  и,
что гораздо важней, тот же тип самодельного взрывателя. Этот взрыв запугал
руководителей концерна "Таира", и Сазан буквально разорил  концерн  и  три
тысячи вкладчиков.
     - Стало быть, - сказал генерал, - по-твоему, это Сазан положил бомбу?
     - Недавно он проверял "Межинвест", и сразу же сделал одного из  своих
солагерников первым заместителем  директора  "Межинвеста".  Если  аудиторы
сказали ему, что "Межинвест" недоплачивает Сазану, и если это  подтвердила
аудиторская проверка, то Сазан вполне  мог  пожелать  убрать  директора  и
поставить на его место своего человека.
     Генерал задумчиво перебирал по столу пальцами.
     - После взрыва на Пятницкой, - продолжал Сергей, - представители ряда
коммерческих структур оказали на следствие довольно сильное давление. Один
сказал: "Оставьте Сазана в покое, а  то  нас  сожрут  пираньи".  Если  нам
удастся доказать, что Сазан пытается полностью  завладеть  контролируемыми
им структурами, не останавливаясь даже перед убийством школьных друзей, то
эти люди изменят свое отношение к Сазану. Они утопят его в дерьме.
     - Разумно, - сказал Захаров, - что ты хочешь?
     - Заниматься одним Сазаном.
     Генерал кивнул, а потом вдруг спросил:
     - А что ты делал в "Янтаре"?
     - В "Янтаре" я набил Сазану морду.
     Но Захаров никак не отреагировал на это  сообщение,  порочащее  честь
российского милиционера, а только спросил:
     - Сына моего там видел?
     Тихомиров вдруг густо покраснел.
     - Значит, видел, - сказал Захаров. - Везет тебе, Тихомиров. У тебя  -
Сазан, а у меня - сын.
     Спускаясь по лестнице в свой кабинет, Тихомиров услышал полный  ужаса
вопль: кричала  женщина,  ожидающая  в  приемной,  а  причиной  тому  была
прометнувшаяся мимо мышь.


     Покинув банк, Валерий некоторое время сидел в машине и кому-то что-то
втолковывал по телефону. Потом развернулся и  медленно  поехал  прочь.  По
ветровому стеклу и нерастаявшей еще мостовой лупил ранний весенний  дождь,
словно на небесах прорвало трубу. У выезда на Садовое  Сазан  притормозил,
свернул к тротуару, и опять  стал  разговаривать  по  телефону.  Потом  он
бросил телефон на соседнее сиденье, заложил руки за голову и стал  глядеть
в зеркальце заднего вида.
     В зеркальце было видно, как по тротуару идет  девушка.  Девушка  была
тоненькая и с голубыми глазами, она шла на каблучках под проливным  дождем
и плакала на ходу.
     Валерий подождал, пока она прошла мимо, а потом запер машину и  пошел
вслед  за  ней.  Девушка  спустилась  в  метро  и  сделала  пересадку   на
Белорусской. Валерий тоже  сделал  пересадку.  Девушка  вышла  на  Соколе,
прошла минут пять, и вошла в стеклянную  дверь  с  надписью  "Библиотека".
Валерий подумал, что она библиотекарша, но, открыв дверь,  обнаружил,  что
девушка   устраивается   за   стеклянной    загородочкой    с    надписью:
"Ксерокопирование, Изготовление визитных карточек. Закатка документов".
     Валерий толкнул дверь и  вошел.  В  библиотеке  никого  не  было,  за
стеклянной стенкой редкие посетители глазели на лоток с книгами в  пестрых
обложках.
     - Можно заказать визитки? - спросил Валерий.
     - Нет, - сказала девушка, - у нас временно испортилось  оборудование.
Мы сейчас только закатываем права и документы.
     Валерий вынул из кармана сто долларов и сказал:
     - Закатайте.
     - Это что, - засмеялась девушка, - ваши права?
     Валерий подмигнул и сказал:
     - Разве это права? Права нынче - девятимиллиметровые.
     Девушка улыбнулась.
     - Вы сегодня свободны? - спросил Валерий, - я приглашаю вас на ужин.
     Девушка озадачилась и неуверенно сказала:
     - Вы нахал.
     - Вы такая грустная, - сказал Валерий. - Просто мне  хотелось  как-то
позабавить вас. Правда. Вы во сколько кончаете работу?
     - В шесть.
     - Прекрасно. Я здесь буду без пяти шесть.
     Выйдя  из  библиотеки,  Валерий  поймал  такси  и  поехал  обратно  к
"Межинвесту".


     По возвращении от начальства Сергей сдал эксперту, на всякий  случай,
две  банки  купленного  в  киоске  пива.  Эксперт  обещал  ему  попытаться
установить, принадлежит ли банка, купленная в киоске, и банка,  в  которую
была заложена взрывчатка, к одной  партии.  Правда,  это  времени  на  это
должно было уйти порядочно.
     Вернувшись к себе в кабинет, Тихомиров принялся за  черный  портфель,
который  так  неосмотрительно  отдал  ему   молодой   Митя,   заведовавший
электроникой. В портфеле лежали, собственно, не  фотографии,  а  аккуратно
распечатанные компьютером цветные картинки с  лицами  посетителей.  Каждая
картинка, форматом 9 на 20, имела сзади хитроумную пометку из цифр и букв.
     После взрыва на Пятницкой Дмитриев  перефотографировал  дюжину  людей
Сазана. Теперь лейтенант аккуратно выстроил стопку из банковских листов  -
справа, а стопку фотографий, сделанных Дмитриевым,  -  слева.  Сначала  он
пересмотрел карточки Дмитриева, а потом принялся за банковские. Штук шесть
из людей Сазана красовались на банковских  фотографиях.  На  обороте  всех
шести карточек код кончался буквами "EN", из  чего  Сергей  вывел,  что  и
остальные фотографии под буквой  "EN"  относятся  к  людям  Сазана.  Таких
картинок набралось еще четыре.
     Сергей переложил листы в папку и отправился с ней в подвал, туда, где
недавно поставили цветной ксерокс, подаренный  дружественными  полисменами
штата Миннесота. Сергей отдал папку человеку, приставленному  к  ксероксу.
Ксерокс зачавкал, загудел и озарился изнутри:  на  поддон  стали  вылетать
первые копии.
     Вскоре в подвал спустился Чизаев.
     - Пустое дело, - сказал  Чизаев,  увидев,  что  печатает  ксерокс.  -
Случайных свидетелей у Сазана не бывает. Если ты его поймаешь - то  только
с согласия его клиентов.
     Сергей  вынул  листы  из  поддона.  Чизаев  протянул   копировальщику
месячный проездной на апрель и попросил отксерить две штуки.
     - Зачем тебе, - поинтересовался Сергей, - ведь бесплатно дают?
     - А для жены, - пояснил Чизаев.
     Когда Сергей поднялся в свой кабинет, на его столе лежала записка  от
эксперта, относительно сходства между купленной им банкой пива Heineken  и
банкой, послужившей упаковкой для бомбы.  Сергей  удивился  таким  быстрым
результатам экспертизы, но записка извещала, что купленная им банка вообще
не есть Heineken, и не совсем суть пиво. Банка была произведена на  заводе
в Воронеже, якобы  по  лицензии,  и  состав  ее  жести  не  имел  никакого
отношения к фрагментам взорвавшейся оболочки.
     Не то чтоб Сергей на что-то надеялся, но записка никак его настроения
не улучшила.
     Было уже около четырех пополудни,  когда  на  столе  Сергея  зазвонил
телефон.
     - Сергей Александрович? Это Дмитриев. Я тут в Черносвитском  переулке
пью чай у одной милой старушки. Я думаю, вам  любопытно  будет  послушать.
Дом тринадать, блок пять, квартира 7. Захватите с собой мои фотографии.
     Сергей сунул отксеренные листы в папку и поехал в Черносвитский.
     Старушка походила на тряпичный сверток, с верхушки которого глядели в
мир грустные и цепкие глаза цвета растворимого кофе. Рядом прыгала  собака
с короткими ножками и розовым брюхом.
     - Итак, Лидия Михайловна, - сказал Дмитриев, - в пять утра вы  стояли
у двери подъезда.
     - Да, - сказала Лидия Михайловна, - я, знаете ли, привыкла выгуливать
собаку рано. Мой Боречка очень возбудимый мальчик, и если  выгуливать  его
поздно, то в сквере будут другие собаки, и  он  непременно  поссорится.  К
тому же это такие, знаете ли, большие собаки. Сейчас  развелось  множество
хозяев, которые держат собак, чтобы защищаться от преступников, и все  это
очень  злые  собаки.  Мой  Боречка  ужасно  нервничает.  А  потом,  сейчас
множество бегунов. Очень рано они не бегают,  наверное,  они  боятся  всех
этих бандитов. Я бы тоже боялась ходить по улицам в пять утра, если бы  не
Боречка.
     Сергей посмотрел на Боречку с короткими  лапками  и  живо  представил
себе, как он охраняет владелицу от бандитов.
     - Итак, - вежливо перебил Дмитриев, - в пять вы были  в  подъезде.  И
что вы увидели?
     - Машину, - сказала старушка, - у нашего дома остановилась машина.  В
пять утра, точнее, в пять часов три минуты! Я очень удивилась  и  раскрыла
дверь. Я думала, что это в наш подъезд. Это была такая заграничная машина,
цвета кофе со сливками, но я не знаю  ихних  марок.  Но  человек,  который
вышел из машины, пошел совсем в другую сторону,  а  машину  он  так  и  не
выключил. Он завернул за угол и пошел по Вьюжному переулку. У него была  с
собой такая черная сумка. Я немножко удивилась, и вышла с  Боречкой.  А  я
шла как раз за этим человеком, только я, конечно, от него отстала. Когда я
дошла до конца переулка, я увидела,  как  этот  молодой  человек  стоит  у
крыльца этой фирмы с зеленым ковриком. Мы все зовем ее  "зеленый  коврик".
Тут я подумала, что это ихний служащий, или какой-то курьер, потому что он
бог знают когда работают, у них в два часа ночи свет горит! Но  мне  тогда
еще показалось странным, что он не выключил машину. Ведь если он служащий,
то почему он не выключил машину? А если он приехал на минутку,  то  почему
он не остановился прямо перед зеленым ковриком?
     - И что этот человек делал на крыльце? - спросил Дмитриев.
     - Да вроде как  потоптался  на  крыльце,  да  и  пошел  обратно.  Мне
показалось, что он никого не застал в такую рань.
     - А пакет с мусором? Вы видели, чтобы он положил пакет с  мусором  на
крыльцо?
     - Пакет я, конечно, увидела, когда проходила мимо. Я еще  хотела  его
поднять, а потом подумала: вот еще! Но, конечно, я не видела,  чтобы  этот
человек клал пакет. Ну вы сами посудите, если бы я  увидела,  что  молодой
человек едет в такую даль, чтобы выбросить мусор, я бы очень удивилась!
     - Но вы не все время его видели? Когда он подошел к двери  банка,  вы
еще находились за углом?
     - Да, я даже удивилась, что он так недалеко ушел. Я бы в его годы  ой
куда убежала, пока такая старуха дошла до угла.
     - А что было дальше?
     - Он сошел с крыльца и пошел  обратно.  Он  прошел  мимо  меня,  и  я
придержала Боречку.
     - А его сумка, - спросил Тихомиров, - как он нес сумку, - так же, как
и туда?
     Старушка поглядела на него удивленно.
     - А вы знаете, - сказала она, - вы правы!  Он  туда  нес  эту  сумку,
словно в ней были перепелиные яйца, а обратно он ее  тащил,  как  кота  за
хвост.
     - Вы могли бы описать этого молодого человека?
     - О да, на улице было уже светло. Это был  высокий  молодой  человек,
лет тридцати, худой и в синих джинсах. У него был очень неприятный взгляд:
глаза бегали, как мыши.  Знаете,  я  никогда  не  доверяю  людям  с  таким
взглядом. Зимой я переходила сугроб...
     Сергей вытащил из нагрудного кармана отксеренные листы и спросил:
     - Лидия Михайловна, его нет среди этих людей?
     Старушка долго изучала снимки.
     - Есть, - сказала она, - вот этот.
     И ткнула пальцем  в  снимок  наглого  белобрысого  парня  со  странно
выпученными глазами и шеей, изогнутой на манер носика чайника.
     - Вы уверены, - переспросил Сергей.
     - Я была учительницей пения  в  школе,  -  оскорбилась  старушка.  Вы
знаете, что такое учительница пения? Это учительница, которая ведет  уроки
во всех классах школы, а у нас их было А, Б, и В, и она  ведет  эти  уроки
один раз в неделю. Я называла по имени всех моих учеников. Мои коллеги это
подтвердят.
     - Но даже учеников вы видели несколько раз. А здесь - один  раз,  еще
на рассвете.
     - Я его не один раз видела, - сказал  старушка.  -  Я  его  прекрасно
запомнила, когда он ударил Боречку!
     - Ударил Боречку? Где, когда?
     - Месяц назад. Он стоял со своими товарищами в скверике, и,  кажется,
пил. Боречка подбежал к нему, и этот молодой человек его просто ударил!  А
остальные загоготали!
     - А среди этих снимков нет фотографий этих остальных?
     Старушка склонилась над карточками.
     - Вот эта, - сказала она, - и эта. И эта.
     Третье  фото,  на  которое  указала  старушка,  было   фото   Валерия
Нестеренко.
     - Скажите, - спросил Сергей, - а машину его вы могли бы описать?
     Старушка покачала головой.
     - Нет, - объяснила она, - вы понимаете, у нас в школе учились дети, а
не машины. Это была красивая машина, цвета кофе с молоком.
     - А номер вы случайно не помните?
     - Нет, - сказала старушка, - номер я не помню. Я  пришла  и  записала
его на бумажке, а Боречка взял эту бумажку и съел.
     По углам  маленького  проходного  дворика  еще  лежал  снег,  молодой
разбитной  дворник  гнал  метлой  талую  воду  в  канализационный  люк,  и
вечереющий воздух дышал близкой весной.
     - Странная история, - сказал Сергей, поплотнее  запахивая  куртку.  -
Хитрый, осторожный бандит посылает взорвать офис своего друга  -  ленивого
джентльмена, который ставит заграничную машину за углом! Мало того,  -  он
выбирает джентльмена, которого видели и знают в этом районе! Совсем не как
на Пятницкой...
     - Бандиты глупеют от безнаказанности, - сказал Дмитриев. - К тому  же
он полагал, что расследованием будет заниматься сам. Чего напрягаться-то?
     - А может, исполнитель травки накушался, - заметил Тихомиров.
     Они помолчали, и Дмитриев вдруг сказал:
     - Кстати, ты был прав насчет владельца бара. Он меня хорошо  накормил
и долго капал на человека  по  фамилии  Дыбач,  которого  он-де  позавчера
заметил случайно на улице, провожая гостей. А на  самом  деле  этот  Дыбач
задолжал ему, не знаю уж сколько.  Но  хозяин  бара  не  знал,  что  пакет
оставили в пять, а так как бар закрывается в час, он был вынужден сказать,
что видел этого типа в час.


     Без пяти шесть Валерий был у библиотеки.  Девушка  удивилась,  увидев
его машину, - видимо, утром она смотрела в окно и видела,  что  он  пришел
своими ногами. У нее были светлые, почти ненакрашенные глаза,  и  в  своей
черной обтягивающей юбочке она походила на тонкую вазу на  длинной  ножке.
"Ну чего ты приармяниваешься, - подумалось вдруг Сазану,  -  сходил  бы  к
шлюхам".
     Сазан усадил девушку в машину и спросил:
     - Как вас звать?
     - Таня.
     - А я - Валерий. Отчего вы такая печальная?
     - У меня недавно умерла мама. Рак.
     Сазан ощутил острое сожаление. Если бы кто-то надул Таню, отнял у нее
квартиру, выгнал с работы, или даже попортил в подъезде мужа, - он, Сазан,
мог бы покровительственно улыбнуться и сказать: "Сейчас уладим". Но он  не
мог наведаться на небо и вежливо попросить  господа  бога  вернуть  Танину
маму на землю, угрожая в противном случае крепко набить морду архангелам.
     - У меня тоже мать умерла, - сказал Сазан. - Сгорела по пьянке.
     В "Янтаре" было уже шумно, и Сазан усадил девушку за угловой  столик.
Девушка испуганно смотрела на  меню,  -  так,  будто  названия  блюд  были
написаны по-китайски. Глаза ее со страхом остановились на двойной  колонке
цифр - в долларах и рублях.
     Сазан подозвал официанта и продиктовал ему заказ. Таня с  облегчением
оставила меню в покое.
     - А вас тоже неприятности? - вдруг спросила она.
     - Не у меня, - сказал  Валерий,  -  у  моего  приятеля.  Ему  сегодня
подкинули на крыльцо бомбу.
     Девушка прикрыла рот ладошкой и сказала:
     - Какой ужас! А кто?
     - Мой приятель считает, что это сделал я.
     Подошедший официант водрузил на стол ведерко с шампанским и  блюдо  с
салатом, более похожим на натюрморт, чем на салат.
     Сазан откупорил бутылку, разлил шампанское по бокалам и сказал:
     - За наше знакомство.
     Они чокнулись, и Сазан, слегка прикрыв глаза, стал глядеть на девушку
поверх края бокала. Девушка покраснела, как старшеклассница на кинопробе.
     И тут Валерий внезапно увидел толстого человека с  поросячьим  лицом,
который  пробирался  между  столиками  в  направлении   уборной.   Валерий
проглотил шампанское, улыбнулся девушке и сказал:
     - Простите, я сейчас вернусь.
     Мужская уборная  находилась  в  конце  сквозного  коридорчика,  одним
концом выходящего на двор. Валерий встал на пороге  уборной,  стараясь  не
отражаться в опоясывающих кафельные  стены  зеркалах.  Он  подождал,  пока
человек застегнет ширинку, и спросил:
     - Поссал?
     Человек изумленно обернулся. Валерий поднял колено и ударил  толстяка
прямо в пах. Человек раскрыл  рот,  видимо  намереваясь  кричать,  и  стал
отлетать к зеркалу. Валерий поймал его левой рукой, чтобы  тот  не  разбил
зеркала, а правой зажал ему оральник. Человек стал выкручиваться.  Валерий
прижал его к себе, отнял на мгновение обе руки и, сцепив их,  со  страшной
силой обрушил на шею толстяка. Толстяк обмяк и стал вести себя тихо. После
этого Валерий выудил из кармана наручники  и  защелкнул  их  на  запястьях
поросячьего человека.
     - Пошли, ананасина, - сказал Валерий, и  для  убедительности  показал
своей жертве вороненый ствол. - Пикнешь - х... отстрелю.
     - Почему? - шептал человек. Он неудержимо плакал: слезы сами текли из
его глаз, как это часто бывает, когда человека бьют.
     Из туалета направо вел маленький коридорчик,  выходивший  куда-то  на
зады ресторана, под служебный навес. С  навеса  лил  дождь,  и  в  темноте
тускло блестел бок разгружавшегося грузовика и крышка мусорного бака.
     Валерий  накинул  на  руки  своей  жертвы  плащ,  так,  чтобы  скрыть
наручники, и потащил человека прочь. При виде грузчиков  в  глазах  жертвы
проснулась было надежда, но Валерий ткнул пальцем в мусорный  бак  и  тихо
сказал:
     - Туда хочешь?
     Они прошли мимо грузчиков, кидавших ящики. Жертва Валерия шаталась от
боли и страха, и Валерий, прижимая мужика к себе, громко говорил:
     - Перебрал ты, Женя, перебрал! Домой пора.


     Таня терпеливо дожидалась прихода Валерия. В ресторане  было  тихо  и
светло, распахнулась дверь, где-то рядом отъехала машина.
     - Можно?
     Девушка оглянулась.
     Позади стоял симпатичный незнакомый человек.
     - Мне сказали, что я могу здесь найти Валерия Нестеренко.
     Таня вдруг сообразила, что ее спутник не назвал своей фамилии.
     - Наверное, - сказала она, - он отошел. Он сейчас будет здесь.
     Человек смущенно присел.
     Они некоторое время ждали Валерия, но того все не было и не было.
     - Странно, - проговорил человек, - схожу посмотрю.
     Он  сходил  посмотрел  и  через  несколько  минут   вернулся   вконец
растерянный.
     - Удивительное дело, - сказал он, - куда человек  может  пропасть  из
ресторана? Да еще от такой милой девушки, как вы?
     - А я вас - сказала девушка, - по телевизору  видела.  Давно.  Вы....
вот только фамилию забыла, - и девушка запнулась.
     Человек улыбнулся смущенно и расстрогано.
     - Может быть... - пробормотал он. -  А  фамилия  моя  Ганкин.  Виктор
Львович.
     - Таня.
     - Вы депутатом были, членом межрегиональной группы.
     Виктор Львович покраснел. Видно было, что про межрегиональную  группу
помнили уже немногие.
     Они сидели и ждали Валерия.
     - Странно, - тоскливо промолвил Ганкин, -  очень  странно.  Простите,
Таня, вы давно с ним знакомы?
     - Нет, - сказала Таня, - с сегодняшнего  утра.  Вы  не  подумайте,  я
не... я никогда... Но он так забавно со мной познакомился!  Я  работаю  на
ламинаторе, знаете, закатывать права, и он хотел со мной познакомиться,  а
документов у него с собой не  было.  И  вот  он  вытащил  сто  долларов  и
говорит: "Закатайте".
     Таня прыснула. Ганкин нахмурился: он смотрел на крайний  стол  слева.
Там тоже обнаружился непорядок. Двое мужиков в дорогих  костюмах  с  явным
недоумением поглядывали на едва початую тарелку, стоявшую на перед третьим
пустым стулом, и вертели головами в поисках отлучившегося товарища.
     - Таня?
     Таня и Ганкин обернулись. За ними стоял молодой  человек  с  короткой
стрижкой и твердой челюстью. Тане он сразу не понравился.
     - Я от Валерия, - сказал парень, - ему пришлось срочно уехать,  и  он
просил отвезти вас домой.
     - Я сам отвезу девушку домой, - сказал Ганкин.


     Когда они доехали до Таниного дома, Ганкин сказал:
     - Таня, вы милая и хорошая девушка. Позвольте старому  человеку  дать
вам совет: не связывайтесь с Валерием.
     - Но ведь вы его друг?
     Ганкин помолчал. По крыше машины опять хлестал дождь, и на  приборной
доске мигал указатель левого поворота.
     - Таня, - спросил Ганкин, - вы знаете, что такое феодализм?
     И, не особенно утруждаясь  услышать  ответ,  бывший  депутат,  доктор
исторических наук, сказал:
     - Когда-то жила-была Римская  империя.  Это  была  скверная  империя,
управлявшаяся коррумпированными чиновниками. Чиновники продавали ее  оптом
и в розницу, но тем не  менее  в  ней  были  суды,  города,  и  немножечко
правосудия. Я даже подозреваю, что в некоторых восточных областях  Римской
империи во времена Адриана дело с правосудием обстояло лучше, чем  сейчас,
спустя две тысячи лет. Потом на эту империю нахлынули варвары. Они  ничего
не имели против ее строя, они просто хотели завладеть ее богатствами. Но в
результате  этой  погони  за  богатством  все  коммуникации  империи  были
разрушены. Торговцев грабили на дорогах. Крестьян грабили в селах. Горожан
сжигали в городах. Города превратились в замки. Война  стала  единственным
способом экономического обмена. Люди разделились на два  класса:  те,  кто
грабит, и те, кого грабят. И тогда торговцы и крестьяне  стали  просить  у
своих  грабителей  покровительства.  Они  хотели,  чтобы  одни   грабители
защитили их от других. Теперь грабителей называли феодалами,  а  те,  кого
грабят, назывались крепостными.
     Ганкин замолчал.
     - Понятно, - сказала Таня, - и вы - крепостной Валерия.
     Ганкин молча ткнул пальцем назад. Там, метрах в пяти от подъезда,  не
особенно скрываясь, урчал белый "оппель" -  молодой  человек  с  квадатной
челюстью, выполняя  указания  шефа,  смотрел,  куда  именно  Ганкин  повез
девушку, и не поднялся ли с ней в квартиру, и сколько сидел в машине.
     - Покамест, - ответил Ганкин, - я его будущий крепостной.  Соль  всей
истории  заключается  в  том,  что  торговцы   и   крестьяне   становились
крепостными добровольно. Они меняли свободу на безопасность.


     Валерий  доставил  свою  трепещущую  жертву  в  старую   хрущобу   на
Автозаводской. Белые девятиэтажки с квадратиками светящихся окон  плыли  в
ночном небе, и вдалеке был виден бетонный забор  железной  дороги  и  мост
через станцию. Вытаскивая своего пленника из машины, Валерий принюхался  и
сказал:
     - Сукин ты сын, ты же ведь ссал недавно!
     В подъезде им попалась какая-то поздняя дамочка,  -  но  она  увидела
только молодого парня, который заволакивал в лифт своего пьяного друга.
     На седьмом этаже Валерий отпер дверь в темную однокомнатную квартиру,
втолкнул пленника в прихожую, запер дверь и включил свет.
     В квартире было прохладно, и стоял тоскливый нежилой запах.
     Валерий проверил, плотно ли  задернуты  шторы.  Он  снял  с  пленника
наручники, поставил его к трубе парового отопления в углу комнаты и  вновь
застегнул наручники, заправив их за трубу. Человек подогнул ноги и  сделал
вид, что падает. Валерий несильно пнул его коленом и сказал:
     - Подбери амбар.
     Человек испуганно подобрал живот.  Потом  он  вдруг  набрал  в  грудь
воздуха и начал орать. Проорал он недолго. Сазан  одной  рукой  зажал  ему
рот, а другой ударил в солнечное сплетение. Человек  булькнул,  съехал  по
трубе вниз и растянулся на полу, неловко задрав руки. Стало слышно, как по
трубе бежит вода: видимо, в котельной кончали топить.
     Сазан пошел на кухню и вернулся оттуда  с  электрическим  утюгом.  Он
поставил утюг на пол, взял стул, и сел,  расставив  ноги,  над  человеком,
ожидая, пока тот очнется. Прошло пятнадцать  минут.  Человек  стал  лупать
глазами. Сазан содрал  с  человека  пиджак  и  рубашку.  Кожа  на  толстом
человеке висела складками и напоминала давно нестиранную майку.
     Стены в хрущобе были дерьмовые, и  хотя  Сазан  знал,  что  население
соседней квартиры никогда не станет звонить ни в какую милицию по  причине
имеющегося в квартире самогонного аппарата, он все-таки поднялся и включил
стоявший в  нише  хельги  телевизор.  Телевизор  бодрым  голосом  принялся
извещать мир о преимуществах шоколада Фрут энд Нат.
     Сазан наклонился над человеком и спросил:
     - Ты посылал бомбу Шакурову?
     Глаза человека наполнились ужасом.
     - Нет, - замотал он головой, - нет.
     Сазан взял человека за шею и  стал  потихоньку  ее  сжимать.  Человек
захрипел. Ноги его заскребли по полу. Сазан отпустил человека и снова тихо
спросил:
     - Кого посылал с бомбой? Не скажешь - в толчок по кусочкам спущу.
     - Никого, - хрипел человек.
     Сазан включил утюг в сеть и поставил его на "лен". Пока  он  залеплял
человеку пластырем рот, утюг уже нагрелся. Сазан попробовал его пальцем  и
приложил к животу человека. Тот задергался, как шарик на  мягкой  резинке,
которыми раньше торговали старушки в праздничный день седьмого ноября.
     - Алло, я вас слушаю, - сказал Сазан.
     Из глаз человека текли слезы. В комнате запахло  жжеными  волосами  и
мясом. Человеческая кожу была менее теплостойкой, чем лен.
     Сазан вытащил утюг из розетки, отлепил пластырь и сказал:
     - Ты послал бомбу?
     - Да, - прошептал человек.
     - С кем?
     - Украинец. Я его не знаю. Он сразу же уехал.
     - Где брал бомбу?
     - Он сам привез. Из Житомира.
     Носок Сазанова ботинка въехал толстяку под ребра.
     Человек пискнул и потерял сознание.
     Сазан сел на диван и стал ждать.
     Кто-то заскребся у двери. Сазан поглядел в глазок  и  открыл,  -  это
были его люди, два брата, - Сева и Гена.
     Сазан молча ткнул пальцем в раскрытую дверь комнаты, - и тут на кухне
зазвонил телефон.
     Валерий пошел на кухню.
     - Это Ися, - сказала трубка, -  мы  провели  анализ  взрывчатки.  Это
пластит, и нам очень повезло.
     - А?
     - Характер посторонних примесей  свидетельствует,  что  этот  человек
покупал пластит там же, где и мы.
     Валера кивнул.
     Давным-давно, когда рынок взрывчатки был  весьма  ограничен,  Валерий
завел очень хорошие контакты с одним химиком, аспирантом  МГУ.  Тот  варил
свое зелье в отменной университетской лаборатории, но у него было плохо  с
вытяжкой, и в  конечном  продукте  все  время  оставались  примеси.  Химик
объяснял Валерию, в чем дело, в надежде, что Валера даст денег на вытяжной
шкаф, но Валерий денег не дал, потому что пластита,  в  общем,  ему  нужно
было мало, и вообще в последнее время взрывчатку стало проще купить.
     Сазан повесил трубку и прошел в комнату: поросячий человек опять ожил
и с ужасом глядел на новых мучителей.
     - Сколько он нам должен, - спросил Гена.
     - Пятьсот, - сказал Сазан.
     В глазах братьев плясали сладострастные огоньки.
     - Погодите, пока я не приеду, - сказал  Сазан  братьям,  -  да  пусть
оботрет в ванной штаны.
     Потом он вернулся на кухню, набрал  телефон  химика,  и  сказал,  что
заглянет к нему через полчасика.


     Сергей отнес фотографию Чизаеву, и тот перезвонил ему к вечеру.
     - Записывайте, - сказал Чизаев, -  на  фотографии  изображен  Мефодий
Кириллович Баркин, тысяча девятьсот семидесятого  года  рождения,  холост,
сын генерала Баркина, привлекался, но не судим. Двенадцатого  января  1993
года Баркина поймали на Киевском рынке с  маковой  соломкой  в  количестве
двадцати   грамм,   для   личного   пользования.    С    прошлого    года,
предположительно, работает на Сазана.
     - Все, - спросил Сергей.
     -  Нет,  не  все.  В  прошлом  месяце  Баркин  был  замешан  в  одном
происшествии,  которое   вас   непременно   заинтересует.   В   21:52   по
Новогиреевской ехал бежевый "Мерседес-500" с новым  номером  A843KA/77RUS.
Вдруг "Мерседес" вильнул в сторону, и из него началась пальба.  Одна  пуля
разбила банку с майонезом, находившуюся  в  сумке  на  колесиках,  которую
тащила за собой пожилая дама, а другая пробила насквозь грудь закутанной в
меха красавицы, изображенной, по  счастью,  на  рекламном  щите.  Прохожие
завизжали. Дверца "Мерседеса" распахнулась, и на мостовую вылетел господин
Баркин. Подъехала милиция, и Баркина забрала.
     - Кому принадлежала машина?
     -   Машина   принадлежала   директору   "Межинвестбанка",   господину
Александру  Шакурову.  У  Баркина  было  сотрясение  мозга,  или  он   его
симулировал. Его навестили дружки. Баркин сказал, что он  ехал  на  машине
друга и решил подвезти незнакомого  пассажира.  Тот  оказался  бандитом  и
вышвырнул Баркина из машины. Незадолго до этого директор  подал  заявление
об угоне. Машину нашли за городом, сожженную.
     - Оригинально, - сказал Сергей.
     - Что?
     - Зачем бандит стрелял по прохожим. По логике  вещей  ему  надо  было
стрелять в Баркина, так? И притом, даже если у Баркина дефицит  мозгов,  у
него должны быть отличные кулаки. Других Сазан не держит. Если бы охранник
увидел, что пассажир стреляет в прохожих, он бы трижды успел выкинуть  его
из машины.


     Когда Валерий  вошел  в  квартиру  химика,  под  мышкой  у  него  был
снаряженный ТТ.
     Химик на кухне варил макароны  и  радушно  предложил  их  посетителю.
Валерий от макарон отказался. Ему было противно  есть  макароны  человека,
которого он убъет, да он и не любил макарон. Стенах кухоньки были украшены
фотографиям кошек, и на узком подоконнике красовался фикус,  посаженный  в
обрезанную пятилитровую жестянку из-под венгерского компота.
     Валерий сел на стул у колченого пластикового столика и сказал:
     - Игорь Семенович, мы ведь, кажется, с вами  договаривались,  что  вы
поставляете свою стряпню мне и только мне.
     Аспирант удивленно обернулся.
     - Да, - сказал он, - и  мы,  между  прочим,  договаривались,  что  вы
будете за нее платить.
     - Разве я не плачу? - поинтересовался Валерий.
     - А двадцать пятого?
     Валерий подумал. Двадцать пятого он ничего не брал от химика, и никто
из его людей не брал.
     - Простите, Игорь Семенович, запамятовал.  Сколько  я  взал  двадцать
пятого?
     - Двести.
     - А кто пришел?
     - Кто звонил, тот и пришел,  -  обиделся  химик,  -  зубастый  такой,
глазки на стебельках.
     У них было правило: человек от Валерия звонит и приходит,  и  Валерий
сам не имеет обычно контакта с химиком, чтобы не засветиться.
     - Гуня?
     - Да, вроде бы так.
     Валерий вытащил бумажник.
     - Значит, - сказал Валерий, - двадцать пятого к вам пришел Гуня, взял
двести, и сказал, что я заплачу?
     - А что? - встревожился аспирант. - Он вам меньше передал... Или...
     Валерий вынул из бумажника деньги и подсунул их под хлебницу.
     - Нет, - сказал он, - ничего. Все в порядке. Знаете  что:  если  Гуня
опять позвонит вам с просьбой о тесте, перезвоните, пожалуйста, мне.
     Химик глядел на бандита большими глазами. До него вдруг дошло, что  с
Гуней может случиться что-то нехорошее.
     - А если, - испуганно  спросил  Игорь  Семенович,  -  он  придет  без
звонка?
     Валерий подошел к окну и глянул вниз. Пятиэтажка выходила на  широкий
проспект, и напротив кишел людьми большой магазин с надписью "Рыба-Мясо".
     - Если он придет без звонка, - сказал Валерий, - не открывайте ему, а
подойдите к окну, и уберите с окна вашу банку с салатом. И не  бойтесь,  -
сказал Валерий, - этот человек, Гуня, - он идиот.
     Встал, простился и вышел.
     Химик в полном недоумении  глядел  то  на  деньги,  то  на  горшок  с
фикусом, пока его не вывел из  задумчивости  запах  сгоревших  в  кастрюле
макарон.


     Прямо от химика Сазан  поехал  к  Александру.  Было  уже  одиннадцать
вечера, но банкир был еще у себя в конторе. При виде Сазана он вздрогнул и
потупил глаза.
     - Саша, - сказал Сазан, - ты заработался. Пора отдохнуть.
     Банкир стал покорно собирать со стола бумаги. Сазан  подозвал  одного
из телохранителей и приказал:
     - Отгоните его машину домой. Саше надо расслабиться, мы едем в гости.
     За руль сел Сазан, а Шакуров поместился, скорчившись, справа.  Пальцы
его слегка дрожали. Было заметно, что он  ожидает  выстрела,  и  не  из-за
соседнего угла, а с места водителя.
     - В какие гости мы едем? - спросил Александр.
     - К Гуне, - сказал Сазан. - Все-таки нехорошо, - двадцать лет вместе,
человек плачет, гостинцы шлет, а ты - ни слова.
     - Не слал он мне никаких гостинцев, - удивился Александр.
     - Сегодня утром прислал. Твой бухгалтер его получил вместо тебя.
     - Боже мой, - тихо сказал банкир.
     Машина мягко летела по ночной  мостовой,  покрытой  матовой  корочкой
льда, - дневной дождь и ночной холод сыграли в этот день с  автолюбителями
неприятную штуку.
     В миру Гуню звали Мефодием Баркиным, и Мефодий Баркин был  третьим  в
их школьной компании, а год назад стал числиться при Валерии. Сам  Валерий
не взял бы его в к себе, - что-то пугливое жило в Гуниных глазах, пугливое
и скверное. В детстве Гуня клал под поезда кошек и играл  с  девчонками  в
классики. Но Александр попросил за Гуню, потому что Гуня был не только его
школьным приятелем, но и генеральским сыном, и  Александру  было  приятно,
что он, Александр Шакуров, сын токаря, стал банкиром, а  генеральский  сын
Мефодий Баркин пашет на него шофером за триста зелененьких.
     Гуня обедал с Александром в дорогих ресторанах за счет  работодателя,
и когда Александр платил за  еду,  было  видно,  что  Гуня  не  чувствовал
благодарности, а хотел бы положить эти деньги себе в карман.
     Кончилось все омерзительно. Однажды, когда они возвращались втроем из
ресторана, Гуня стал хвастаться, что  им  теперь  все  можно,  и  что  они
хозяева жизни, - хотя хозяева, собственно, были  Валерий  и  Александр,  а
Гуня только вел машину. В  доказательство  он  вытащил  "вальтер"  и  стал
развлекаться пальбой по прохожим. Больше  двух  выстрелов  он  сделать  не
успел: Валерий сидел справа от водителя. Он вышиб Гуню из-за руля, чуть не
рассадив неуправляемую машину о  фонарный  столб.  Пистолет  из  рук  Гуни
полетел на коробку скоростей, а Гуня вывалился на  дорогу.  Валера  поднял
пистолет и собрался стрелять в Гуню, но тут Александр очнулся и  заорал  в
полном ужасе:
     - Валера! Ради бога! Это же моя машина!
     Сазан высадил на перекрестке дрожащего  директора  банка  и  объяснил
ему, что надо делать. В ту же ночь  он  отогнал  машину  за  город,  облил
бензином и сжег. Александр заявил об угоне  машины,  и  милиция  принялась
разыскивать  неизвестного,  развлекавшегося  стрельбой   по   прохожим   и
выкидыванием водителей из машин. Впрочем, милиция не особенно напрягалась.
     Валера вышвырнул Гуню из организации в тот же день, как тот выписался
из больницы.
     Александр запретил убивать Гуню, и Сазан с самого начала сказал,  что
он еще пожалеет об этом запрете.
     И тут Александр похолодел.
     - Погоди, - сказал он, - зачем же мы к нему едем?
     Сазан промолчал.
     - Ты что, меня хочешь в это дело впутать?! - заорал банкир. -  Что  я
там буду делать?
     - Смотреть, - сказал Сазан, - смотреть и слушать. - Я не хочу,  чтобы
завтра твой друг мент пришел к тебе и  сказал:  "Сазан  подложил  бомбу  к
вашей двери, а когда дело не удалось, замочил первого попавшегося под руки
подозреваемого. И свалил все на него".
     Сазан остановил машину у ночного киоска  и  купил  бутылку  ликера  и
коробку шоколадных конфет.
     В старой генеральской квартире, в окне  пятого  этажа,  выходящем  на
Садовую, горел свет, и сквозь кисейную  занавеску  просвечивал  телевизор.
Друзья поднялись на пятый этаж, и Сазан нажал на  кнопку  звонка.  Банкиру
казалось, что он видит дурной сон. Ему вдруг представилось, что ему  опять
десять лет, и кнопка  звонка  так  безбожно  высока,  что  до  нее  нельзя
дотянуться, а можно только допрыгнуть, - и что вот  сейчас  дверь  отворит
Лидия Павловна, в штопанном халате и с наколкой на красивых седых волосах,
и скажет:
     - А, мальчики. У Феди опять болит горло, и  гулять  я  его  не  пущу.
Хотите чаю?
     Дверь отворилась, и на пороге показалась Лидия Павловна, в  штопанном
халате и с черепаховым гребнем на сморщенной, как грецкий  орех,  головке.
Она близоруко вглядывалась в темноту.
     - А, Сашенька! - вдруг изумилась она. - И Валерик! А Феди  дома  нет.
Хотите чаю?
     - Что же вы так, Лидия Павловна, - сказал Сазан,  галантно  передавая
ей ликер и шоколад, - спрашивать надо, кто за дверью.  Стоят  два  молодых
бугая, - а вдруг мы бандиты?
     Старушка засмеялась.
     - Ну какой же вы бандит, Валерик?
     Гуни действительно не было, иначе бы в прихожей царил  беспорядок,  а
на кухне жарилось бы что-нибудь вкусное для внука.
     Через пять минут молодые люди сидели  в  гостиной.  На  диване  перед
включенным телевизором грелась молодая беременная кошка,  и  было  слышно,
как  начинает  свистеть  на  кухне  чайник.  Это  была  хорошая,   большая
генеральская квартира в добротном доме с высокими  потолками,  с  огромной
гостиной, с трофейным роялем, на котором в детстве мучили Гуню,  и  прочей
трофейной мебелью: а кроме трофейной мебели, ничего нового в  гостиной  не
было.
     - А Федя сегодня будет? - спросил Сазан,  когда  старушка  разлила  в
тонкие, мейсенского трофейного фарфора чашечки ароматный чай.
     - Не знаю, - покачала та головой. - Он теперь редко  дома  ночует.  С
тех пор, как он уволился от Саши, целыми  днями  пропадает.  Саша,  вы  не
сердитесь, что он ушел?
     "Ушел! - чуть не вскричал Александр. -  Да  его  выкинули  мордой  об
стенку!"
     - А вы сами как думаете, почему он ушел? - спросил Сазан.
     Старушка лукаво улыбнулась.
     - Ну, вы же знаете, какой он хвастун. Его послушать,  так  он  у  вас
самый главный человек. Но я, однако, думаю,  что  он  неплохо  справлялся,
если ему предложили уйти в этот самый...
     - Куда? - спросил Шакуров.
     Старушка с досадой покачала головой.
     - Ну, этот... его еще все время Суворов  рекламирует  по  телевизору.
Так вы не сердитесь, что он ушел?
     - Нет, - сказал Сазан, - Я на себя сержусь. Я не очень хорошо  с  ним
поступил. Мы поссорились, а виноват был я. Если он позвонит, скажите  ему,
Лидия Павловна, что мы ждем его назад. В общем, тут одно дело есть  -  как
раз для него...
     "Неужели он думает, что Гуня вот так возьмет и придет? - промелькнуло
в мозгу Александра, - А хотя с Гуни станется".
     Александр был безумно рад, что Гуни не было дома. Ему было жутко себе
представить, как Сазан, улыбаясь, подталкивает бледного Гуню  к  прихожей:
"Мы, Лидия Павловна, покататься..."
     - Значит, - сказал Валерий, -  он  теперь  редко  ночует  дома.  А  у
матери?
     Лидия Павловна поджала губы. Мать Гуни разошлась  с  отцом-генералом,
когда Гуня был совсем маленький, и у нее была новая семья. А Гуня  остался
у отца с бабкой. Отец умер, когда Гуня был в седьмом классе.
     - Не знаю, - сказала она,  -  скачет  как  оглашенный,  То,  говорит,
квартиру снял, а сам неделю дома сидел, приемник, что ли, паял.
     Сазан поднялся и пошел к двери Гуниной комнаты.
     - Можно? - спросил он. - Воспоминания детства...
     Александр тоже пошел за ним. В комнате царил неприятный, кислый запах
табака, но все было очень чисто. Старый деревянный стол  перед  окном  был
сильно  изрезан  ножом,  и  над  широкой   кроватью   висела   люстра   из
пластмассового хрусталя.
     - Это Федя так убирается? - удивился Сазан.
     - Что вы! - замахала руками старушка, - я вчера весь день ее чистила,
целое ведро мусора выгребла, теперь не знаю, как его вниз дотащить.
     - Ничего, Лидия Павловна, - мы вынесем мусор, правда?
     И подмигнул старушке. Та  частенько  в  свое  время  посылала  друзей
выносить мусор.
     Сазан побеседовал еще немного со  старушкой  о  временах  и  ценах  и
пообещал взять одного из котят, когда кошка разродится.
     Уходя, он напомнил:
     - Лидия Павловна, мы обещали вам вынести мусор.
     Старушка заколебалась, глядя на дорогой костюм Валерочки, но в  конце
концов вручила  ведро,  полное  картофельных  очистков.  Сазан  отыскал  в
багажнике чистый пакет, вывалил  туда  весь  мусор  и  поднялся  наверх  с
опорожненным ведром.
     - Да, - сказала старушка на прощание, - может  быть,  он  на  даче  в
Пелищеве, но ведь вы же туда не поедете.



                                    3

     Было уже одиннадцать вечера,  когда  Сергей,  Дмитриев  и  Чизаев,  в
зеленой, видавшей виды девятке, подъехали к большому дому на Садовом,  где
был прописан Мефодий Кириллович Баркин.
     - Смотри, - вдруг сказал Сергей.
     У освещенного подъезда стоял ореховый "Вольво" с рыбкой,  подвешенной
к зеркальцу заднего вида. В эту минуту дверь в подъезде  открылась,  и  из
нее вышли два молодых человека в плащах.  Тот,  кто  повыше,  нес  в  руке
мусорное ведро. Сергей узнал Сазана и банкира.
     Сазан открыл дверцу  машины,  и  Александр  сел  на  правое  переднее
сиденье.  Сазан  открыл  багажник,  достал  оттуда  канистру   в   большом
пластиковом пакете,  вытащил  канистру  из  пакета  и  положил  обратно  в
багажник. Затем он высыпал в пакет мусорное ведро, и пакет тоже отправился
в багажник. Сазан взял пустое ведро и пошел наверх.
     Все время, пока Сазана не было, Александр сидел в машине, откинувшись
на подголовник. Он был похож на  ребенка,  которого  поставили  в  угол  и
который боится оттуда без спросу выйти.
     Сазан вышел из освещенного подъезда уже без ведра,  сел  в  машину  и
завел мотор. Сергей поглядел на четвертый этаж: за  кисейными  занавесками
генеральской гостиной светился голубой экран,  и  между  окном  и  экраном
что-то мягко двигалось.
     - За Сазаном, - сказал Сергей Олегу, - только не высовывайся.
     - Чего это он делает? - спросил Дмитриев.
     - Моральное алиби, - ответил Сергей. - Он понял,  что  милиции  скоро
будет известно имя Гуни, и ему теперь надо позарез  убедить  Александра  в
том, что он не выступал спонсором Гуниной посылки. Бьюсь  об  заклад,  что
банкир наложил в штаны от одной мысли о том,  что  Сазан  убъет  Гуню  при
нем... Сейчас он отвезет банкира домой, а сам поедет убивать Гуню.
     Движение было еще довольно оживленное, и  Сазан  не  заметил  зеленой
"девятки". Сергей велел держаться подальше от "Вольво", полагая, что Сазан
повезет банкира к его квартире на Полянке.
     На Полянке Сазан остановил машину, вышел и  открыл  дверцу  Шакурову.
Тот вылез. Сазан стоял, облокотившись на дверцу. Александр  вдруг  схватил
его за локоть и стал что-то быстро-быстро говорить. Сазан кивнул. Дверь  в
подъезде открылась, и из нее показались двое охранников Шакурова.
     Сазан сделал ручкой, сел в машину и поехал.
     Милицейская машина, притормозившая за углом, тихо тронулась следом.
     - Интересно, о чем это толковал Шакуров? - полюбопытствовал Дмитриев.
     - Умолял Сазана убить Гуню, - ответил Сергей. - И не за бесплатно.
     Машина Сазана проехала  по  Якиманке,  пересекла  мост,  протолкалась
налево у Манежа и свернула на Новый Арбат. Прошло пятнадцать минут. Машина
миновала  мерию  и  здание  бывшего   парламента,   похожее   на   красиво
подсвеченный пароход. Мимо пролетели  арка  и  Поклонная  Гора,  мелькнула
внизу кольцевая дорога. Поток автомобилей редел, Сазан понемногу увелчивал
скорость. Милицейскую девятку, не имевшую шипов, то и дело  слегка  водило
по обледенелой дороге. Еще несколько минут -  и  Сазан  наверняка  обратит
внимание на увязавшуюся за ним машину.
     Впереди показалась развилка на Можайское шоссе.
     - Вправо, - вдруг сказал Сергей.
     Ореховый "Вольво" стремительно убегал вдаль по Минке.
     - Почему?
     - Он едет на дачу в Гелищево. Это между Минским и Можайским.
     Олег послушно свернул вправо, и  вскоре  девятка  летела  по  ночному
Одинцову, не особенно  утруждаясь  тормозить  на  светофорах.  "Только  бы
успеть, - думал Сергей, - только бы успеть".


     Дачный поселок  Гелищево  располагался  на  дороге  между  Минским  и
Можайским шоссе. Поворот с Минки был на сорок третьем километре.  Несмотря
на имевшуюся тут же станцию Белорусской железной дороги, поселок зимой был
совершенно  пуст:  слабые  лампочки  горели  днем  и  ночью  над   узкими,
погребенными под снегом дорогами, и  сидели,  по  самые  ставни  в  снегу,
одноэтажные домики с острыми крышами. Сейчас, в самом конце марта, снег  в
основном растаял, и грунтовые дороги превращались днем - в жуткое  крошево
грязи и песка, а ночью - в ухабистый каток.
     Сазан свернул с  шоссе,  доехал  до  станции  с  табачным  ларьком  и
сожженным пять лет назад, за неделю до ревизии,  магазином  "Продукты",  и
громко выругался.
     Переезд возле станции был закрыт:  на  дороге  топорщилась  громадная
куча гравия, и настил на железнодорожных путях был сорван, обнажая  рельсы
и бетонные шпалы, мокро блестевшие при свете сиротливо мигающего  красного
глазка.
     Сазан припарковал машину  у  будочки  при  переезде  и  пошел  дальше
пешком. Идти было километра два.
     Генеральская дача, летом укрытая  живой  изгородью  из  боярышника  и
берез, стояла нагая и неприкаянная, и на втором этаже ее  сиротливо  горел
огонек. Сазан отворил калитку и осторожно пошел вокруг дачи. В руке у него
был все тот же старый ТТ.
     У задней стены был устроен навес, и под ним тянулись две шатких,  кое
как  уложенных  поленницы.  Березовые  кругляши,   величиной   с   головку
пошехонского  сыра,  чередовались  с  нарубленным  погнившим  штакетником.
Несколько штакетин валялось на снегу, видимо выпав из рук того, кто таскал
дрова в кухню, и там же лежала дохлая мышь, выкинутая из мышеловки.  Узкий
проход меж поленниц вел к черной двери с  выбитым  окошком.  Сазан  тронул
дверь, - она была незаперта. Сазан осторожно отворил  дверь  и  ступил  на
порог.  В  следующую  секунду  в  глубине   кухни,   за   печкой,   что-то
зашевелилось,  крякнул  выстрел,  и  козырек  навеса  за   плечом   Сазана
разлетелся вдребезги.
     Сазан упал на землю и ударился локтем о штакетину, из которой  торчал
ржавый гвоздь. Гвоздь весело чавкнул, и, как  цепная  собака,  вцепился  в
локоть злоумышленника. Пальцы Сазана  разжались.  Пистолет  заскользил  по
ледяной дорожке к порогу,  подставив  луне  мокрый  ребристый  бок.  Сазан
подтянул ноги к животу и перекатился  за  дверь.  Тут  же  второй  выстрел
щелкнул по тому месту, где Сазан лежал только что, и  подшиб  у  основания
гнилую стойку поленницы. Сазан обхватил руками голову. Березовые  кругляши
и гнилые доски весело посыпались вниз, на лежащего под ними человека,  как
картошка из раструба уборочного комбайна.
     Через минуту Сазан выдрался из-под дров, нашарил пистолет и  бросился
в кухню. Далеко впереди хлопнула парадная дверь  и  кто-то,  тяжело  дыша,
рванул по щебенчатой дорожке прочь  от  дома.  Сазан  повернулся  обратно,
перепрыгнул через разоренную поленницу и  дунул  по  раскисшим  грядкам  к
забору. Он перемахнул через забор, забор тотчас сломался под ним, и Сазану
опять пришлось падать.
     Человек бежал меж грустных, просевших от снега дач, скользя ногами по
застывшим в каток лужам.  Сазан  выпрыгнул  на  середину  дороги,  схватил
пистолет в обе руки и тщательно прицелился.  Человек,  ошалев  от  страха,
летел вперед. Сазан не стрелял. Верхушки дальних деревьев вдруг  озарились
разноцветными  бликами.  Сазан  словно  застыл  с  пистолетом  в  руке.  В
следующую секунду послышался визг шин, и на дорогу вылетела из-за поворота
зеленая девятка. Девятка плясала, соскальзывая с ледяной колеи, и вместе с
ней плясала дорога, звезды, сосульки на придорожных соснах и  прошлогодняя
бочка, выставившая  из  канавы  заледеневшее  рыло.  Человек  вскрикнул  и
поскользнулся. Девятка летела вперед.  Человек  упал  на  спину  и  поехал
навстречу  девятке.  Шины  девятки  нехорошо  запели   по   льду,   машина
развернулась, перепорхнула через сугроб и влетела в  старый  забор.  Забор
жалобно затрещал и рухнул мгновенно и бесповоротно, как советская  власть.
Дверца девятки распахнулась, и из нее выскочили люди.
     - Не стрелять! Милиция!
     Сазан бросил пистолет на дорогу и молча  поднял  руки.  Правый  рукав
намок от крови, и держать руку было тяжело.
     Тихомиров, тяжело дыша,  подбежал  к  нему  и  с  немалым  торжеством
заломил руки назад.  Бандит  без  сопротивления  упал  на  колени,  нырнул
глазами вниз и угодил в продолговатую лужу, обрамленную  вмерзшей  в  снег
галькой и полусгнившими листьями. Из-за поворота выехала еще одна  машина,
на этот раз с мигалкой и синей полосой на боку. Из машины выскочили люди с
автоматами.  Они  молча  накинулись  на  человека  в  луже   и   принялись
обрабатывать его сапогами.
     - Отставить! - заорал Сергей.
     Сазана отпустили, и он перевернулся на спину и сел. Дорогой его плащ,
предварительно  пострадавший   от   поленницы   и   забора,   окончательно
изгваздался,   и   наконец-то   шикарный   бандит   выглядел   не    очень
презентабельно.
     - Я не стрелял, - сказал Сазан.
     - Да? А вон это что?
     И Тихомиров ткнул в лежащего на дороге человека.
     - Сам поскользнулся, - сказал Сазан.
     Двое милиционеров поднимали  лежащего.  Тот  ошалело  мотал  головой.
Тихомиров  осторожно,  чтобы  не  залапать  пальчиков,  поднял   пистолет,
брошенный Сазаном, понюхал его и удивился. Из  пистолета  не  стреляли  ни
сегодня, ни вчера.
     - Тем лучше, - сказал Тихомиров. - Если  ты  не  сядешь  за  убийство
Баркина, то Баркин посадит тебя за взрыв у "Межинвеста".
     Сазан молча усмехнулся и встал  на  ноги.  Двое  парней  в  камуфляже
предостерегающе передернули затворы автоматов. Тихомиров побежал вперед  к
девятке. Человек, убегавший от Сазана, уже сидел, привалившись к колесу, и
блестел испуганными глазами. Тихомиров сорвал с него шапку и  отступил.  У
беглеца были черные, всклокоченные волосы, пьяное лицо с  лишаем-волчанкой
во всю щеку, и было беглецу лет пятьдесят.
     - Это что за фрукт? - удивился из-за спины Дмитриев.
     - Бомж, - сказал Сазан. - Жил тут, понимаешь, на пустой даче. А когда
я приехал к моему другу, со страху вздумал палить в меня из обреза.
     Парень с автоматом поднял бомжа за шкирку и принялся запихивать его в
машину. Сазан пожал плечами и пошел прочь.
     - А ты куда? - окликнул его Тихомиров.
     - А что, у милиции ко мне есть претензии?
     - Статья 218-ая. Незаконное хранение огнестрельного оружия.
     Сазан молча подставил запястья, и Сергей защелкнул на них наручники.


     Было уже одиннадцать утра, когда Тихомиров и  Дмитриев  поднялись  на
четвертый этаж генеральского дома на Садовой. Двери на лестничных  клетках
ощетинились выразительными глазками и черной кожей, за которой угадывались
ребра  сейфовых  замков.  На  площадке  второго  этажа  висела  на  тонком
стебельке телекамера,  проводившая  милиционеров  любопытным  оком.  Дверь
генеральской квартиры была деревянная и двустворчатая, и  красили  ее  лет
десять назад.
     Дверь  открыла  чистенькая  старушка.  В  ногах  ее  путалась   белая
беременная кошка.
     - Добрый день, - сказал Сергей, - я ищу Мефодия Баркина.
     - А его нет, - сказала старушка, - да вы заходите.
     Что внука дома нет, Сергей понял еще вчера. Не было внука и на даче в
Гелищево, - бедолага-бомж жил там вторую неделю, не было его у  отчима  на
Кропоткинской, не было на Киевском рынке, где он имел обыкновение покупать
соломку, не было его и на Рижском, где арестовали очень похожего  на  Гуню
человека, который, на свою беду, тащил в продуктовой сумке  гранатомет.  И
хуже всего обстояло дело с трезвым, но  сильно  избитым  парнем,  которого
парочка нетрезвых,  и  совсем  небитых  милиционеров  доставили  в  135-ое
отделение. Милиционеры утверждали, что они приняли парня за объявленного в
розыск Баркина, но Сергей полагал, что они просто избили парня, а потом не
знали, как это разъяснить начальству.
     Старушка пригласила  посетителей  в  гостиную,  расставила  на  столе
симпатичные чашки, и достала из хельги красовавшуюся там коробку конфет.
     - А вы откуда будете? - спросила старушка, разливая чай.
     - Из милиции.
     Старушка встревожилась.
     - Неужели Федя что-то натворил?
     - Да как вам сказать...
     - Это, наверное, из-за Валерия.
     - А что, - сказал Сергей, - Валерий уже был здесь?
     - Да, они приехали вчера вместе с Александром, - и  старушка  указала
на коробку конфет.
     Сергей кивнул головой и незаметно положил на стол только  что  взятую
им конфету.
     - И чего они хотели?
     - Валерий говорил, что ему срочно надо найти Федю,  что  у  них  есть
какое-то выгодное дело. Александр был ужасно расстроенный, а Валерик, -  я
даже удивилась, какой он стал заботливый.
     - Мусор вынес, - процедил сквозь зубы Сергей.
     Пластиковый  пакет  с  мусором  так  и  остался  в   машине   Сазана,
припаркованной у переезда. Перетряхнув картофельные очистки  и  крошки  от
засохшего пирога, эксперты нашли в мусоре обрезки  проводов,  -  к  вечеру
Сергей ожидал заключения о том, идентичны ли  эти  обрезки  тем  проводам,
которые были использованы во взрывном устройстве. И еще была в этом мусоре
банка из-под пива Heineken, и выпущена была  эта  банка  в  той  же  самой
республике Германии и на том же самом заводе, что и другие, оставленные на
крыльце банка.  Сазан  на  вопросы  не  отвечал,  хамил  и  выпендривался,
говорил, что никакого мусора не видел, а вот  мусоров  перед  собой  видит
предостаточно.  Его  уже  собрались  бить,  но  тут  пришло  начальство  и
отправило Сазана в больницу, потому что тот распоролся где-то о  гвоздь  и
вытекло из него чуть не две чекушки.
     -  А  что,  -  спросил  Сергей,  -  раньше  Валерий  не   был   таким
предупредительным?
     - Валерий, - разъяснила старушка, - всегда оказывал  на  Федю  дурное
влияние.
     - Например?
     - Вы знаете, мой сын разработал  свою  систему  воспитания.  Он  ввел
жетоны, которые он выдавал Феде за все, что тот делал. Например, за хорошо
заправленную кровать и за  почищенные  зубы  он  выдавал  один  жетон,  за
пятерку по математике - пять жетонов, а за двойку он отбирал пять жетонов.
В конце недели Федя приносил ему все жетоны,  и  Василий  подсчитывал  их.
Если  жетонов  было  много,  Василий  менял  их,  скажем,  на  деньги  для
мороженого, а если в жетонах был недостаток, начинал порку. Василий всегда
говорил, что главный недостаток денег - в том, что они выдаются  только  в
вознаграждение за работу, не охватывая  всех  человеческих  поступков.  Он
считал, что его жетоны в будущем помогут вести учет и контроль надо  всеми
человеческими поступками, и это избавит общество от  необходимости  денег.
Он считал, что замена денег жетонами - это путь к коммунизму.
     - Понятно, - сказал Сергей, - и при чем здесь Валерий Нестеренко?
     - Василий держал жетоны в железном ящичке,  а  ключ  носил  с  собой.
Валерик умудрился подделать ключ к ящику, и они таскали оттуда жетоны чуть
не полгода.
     - И отец ничего не заметил?
     - Валерик наставлял Федю, чтобы тот никогда не брал больше пяти-шести
жетонов. Но тот брал все больше и больше, а однажды в  пятницу  он  разбил
камнем соседское стекло, и отец отобрал у него сорок жетонов. И  Федя,  от
страха перед поркой, пошел и взял эти сорок жетонов из сейфа.  Тогда  все,
конечно, обнаружилось. Василий чуть не запорол его до смерти.
     - А Валерий?
     -  Василий  ходил  в  школу,  устроил  жуткий  скандал,  и   требовал
исключения Валерика. Он  называл  его  грабителем  и  вором.  Валерика  не
исключили, но завуч очень  заинтересовалась  этими  жетонами.  Они  хотели
ввести их во всей школе и выдавать их за комсомольскую работу и поведение.
     - А почему же не ввели?
     - У них было общее школьное собрание, на котором завуч сказала, что с
этой четверти они  вводят  жетоны.  И  тут  встала  учительница  физики  и
сказала, что знает ли  уважаемая  завуч,  что  такие  жетоны  выдаются  за
примерное поведение пациентам дурдома,  на  Западе,  и  не  хотят  ли  они
сделать из школы дурдом?
     Дмитриев хмыкнул. Старушка развела руками и закончила:
     - В общем, в роно испугались всего  этого  эксперимента,  и  в  школе
ничего не вышло. Но Валерия все-таки не взяли в девятый класс.
     - Понятно, - сказал Сергей, - а как жил ваш внук после школы?
     - О, вы знаете, Федя стал таким непоседливым  мальчиком.  Он  сначала
учился в кулинарном техникуме, потом бросил, работал  шофером.  Поехал  на
землетрясение в Армению, а через месяц вернулся. А потом он стал  работать
у Александра, зарабатывал кучу денег, стал у  Саши  первым  помошником.  И
вдруг ушел.
     - Куда?
     - В какой-то другой банк. Его еще все время  Суворов  рекламирует  по
телевизору.
     - Тоже первым помошником?
     Старушка улыбнулась.
     - Федя всегда был такой  хвастун...  Если  ему  ставили  четверку  по
математике, он говорил, что выиграл олимпиаду. Но он  действительно  очень
хорошо зарабатывал.
     - Даже уйдя от Александра?
     - Да.
     - А сколько?
     - Я не знаю, он ведь здесь  не  жил.  Он  снимал  квартиру  где-то  в
центре. А мне давал деньги, если не забывал. Фрукты таскал сестре.


     Во дворе вода сочилась с  карнизов  и  прыгала  вниз,  в  радужные  с
бензином  лужи.  Из   подтаявшего   черного   сугробчика   торчала   пачка
прошлогоднего  "мальборо"  и   другие   скопившиеся   за   зиму   продукты
жизнедеятельности населения.
     Носом к сугробчику стояли три  машины:  в  одной  приехал  Тихомиров,
другая караулила дом всю ночь.  Третьей  же  был  подкативший  только  что
"Мерседес". "Мерседес" был красивый, цвета спелой черешни, но его  немного
портил помятый правый бампер, - так шикарную проститутку портит  нежданный
синяк под глазом. Все три водителя стояли над сугробом  и  довольно  мирно
разговаривали.
     Сергей подошел к ним, и все трое разом замолчали.
     - Садись в свою тачку,  -  сказал  Сергей  мерседесовцу,  -  и  давай
отсюда.
     - Чего такое? - оскалился парень.
     - Того такое. Твой Сазан уже сидит за хранение оружия.  И  если  тебя
заметят около этого дома, то мы станем долго и неприятно выяснять, где  ты
побил бампер и почему у тебя в бардачке "Вальтер".
     Парень молча сел в "Мерседес", развернулся и уехал.
     - Немного мы узнали от старушки, - сказал Дмитриев, когда  везший  их
Городейский, справившись о пункте назначения, свернул к набережной.
     - Кое-что мы выяснили, - сказал Сергей. -  Мы  выяснили,  что  Баркин
имел  гораздо  больше  денег,  чем  он  получал,  шоферя  "Межинвеста",  и
позволительно полагать, что эти деньги платил ему Сазан, - а  Сазан  даром
денег не платит. Мы также выяснили, что и после увольнения денег у Баркина
было достаточно. Спрашивается, опять-таки от кого, если не от Сазана?
     - Забавный человек был генерал, - сказал Дмитриев, - я бы рехнулся от
такого папаши. Жетоны за поведение!
     - Ничего, - сказал Сергей, - у меня  папка  за  мамкой  с  паяльником
бегал, дома тапок домашних, и то не было - подумаешь, жетоны!
     Водитель оскалился и стал рассказывать последнюю байку: вчера вечером
директор АОЗТ "Саксесс" известил милицию, что от дверей его  офиса  угнали
кремовую девятку. И что же? Через двадцать минут машина отыскалась: в  нее
было  вмонтировано  взрывное  устройство  с  часовым  механизмом,  которое
взорвалось, когда "девятка" выехала на Краснохолмскую набережную.
     - Во везет мужику, - заключил Городейский, имея в виду директора.


     От старушки Сергей поехал на Кропоткинскую, где  жили  мать  и  отчим
Гуни, но оказалось, что отчим не видел Гуни уже месяц, и  ничего  не  имел
против  того,  чтобы  так  продолжалось  и  дальше.  Гуню   отчим   считал
бездельником.
     Тихомиров и Дмитриев уехали на  метро  в  отделение,  оставив  Андрея
Городейского скучать у дома в милицейской "Волге".
     Андрей Городейский приехал в Москву два года  назад  после  армии,  и
сразу же сунулся в охранное агентство, но его не взяли.  Ему  посоветовали
поработать годик в милиции и завести связи.  Городейский  провел  годик  в
милиции, получил комнату в общежитии, и ему понравилось. Особенно нравился
ему лейтенант Тихомиров, - вот ведь не за гринами же гоняется  человек,  а
за людьми, и какой человек! Андрей вспоминал, как они вчера положили лицом
в снег Сазана. В глубине души ему было  приятно,  что,  хотя  у  него  нет
столько денег, сколько у Сазана, зато он может  положить  Сазана  лицом  в
снег, и продержать его десять суток по 122-ой статье, а то и все тридцать,
по президентскому указу.
     Во дворе две девчушки, бледные и робкие  после  зимы,  делали  первую
попытку играть в резиночку.  Им  не  хватало  третьего  участника.  Девицы
сначала натянули резинку на столб, а потом одна из них постучалась в  окно
машины.
     - Дядь, а дядь! Не подержите нам резиночку?
     Андрей вышел из машины и покорно  влез  в  резиночку,  как  ему  было
указано.
     - Молодец, - одобрила девочка.
     - Еще бы, - сказал Андрей, - небось другой не согласится.
     - Мой брат, - сообщила девчушка, - все время держит резиночку.
     - А сколько брату-то?
     - Ой, он очень старый. Он вообще-то мне не совсем брат, у нас  только
мама одна и та же. Он мне куклы таскает.
     - Врет она все, - сказала другая девучшка, - он у вас  уже  месяц  не
был. Я слышала, как твоя мамка жаловалась моей мамке.
     - А вот и был, - возразила первая, - он с  мамкой  поссорился,  а  со
мной был. Он меня во дворе ждет и сникерсы носит.
     - Врушка ты.
     - А вот и не врушка. Спорим, что он до пятницы придет, а?
     Через час девицы убежали  домой,  и  Городейский  забрался  в  машину
греться. Он вызвал по рации лейтенанта  Тихомирова,  но  тот  не  отвечал.
Городейский размышлял о том, придет ли подозреваемый со сникерсами к своей
сестре.
     Мимо медленно проехал ореховый "Вольво".  В  зеркальце  заднего  хода
Андрей увидел, как машина остановилась. Хлопнула задняя дверца,  и  Андрея
обдало запахом дорогого одеколона и растворимого кофе.
     - Ждешь? - сказал голос Сазана. - И много наждал?
     - Вали отсюда, - сказал Андрей.
     Сазан что-то протянул ему.  Андрей  скосил  глаза  и  увидел  сотовый
телефон.
     - Когда Гуня придет, - сказал Сазан, - позвони мне по этой  штуке,  а
Тихомирова не трогай.
     - Меня уволят.
     - Считай, - сказал Сазан, - что я взял тебя на работу.
     В зеркальце заднего вида Городейскому было видно, как Сазан извлек из
кармана черный бумажник  и  выудил  из  него  несколько  зеленых  бумажек,
украшенных  портретом  американского  общественнного  деятеля   Бенджамина
Франклина.  Сазан  скатал  Франклина  в  трубочку  и,  перегнувшись  через
сиденье, сунул бумажки в нагрудный карман милиционеру.
     И, не дожидаясь ответа, вылез из машины.


     Банк "Межинвест" жил обычной деловой жизнью: блестели белым  холодным
светом люминесцентные  лампы  в  коридоре,  где-то  недовольно  попискивал
компьютер, и в соседней  комнате  кто-то  вежливо  разъяснял  по  телефону
возможность, или, скорее, невозможность, получения ссуды  под  организацию
кролиководческой фермы близ Тамбова.
     У  дверей  дежурили  четверо:  двое  милиционеров  и  двое   сазанят.
Охранники посторонились, пропуская Сергея, и тот  прошел  в  третью  дверь
направо - туда, где вчера обитал молодой человек в сером  свитере,  давший
ему фотографии клиентов банка.
     - А где Дмитрий, - спросил Сергей  у  сидевшего  за  соседним  столом
сотрудника.
     - Уволили, - ответил тот.
     - За что?
     Сотрудник молча ткнул пальцев  в  пакет  с  фотографиями  под  мышкой
Сергея. Сергей положил пакет и вышел. "Однако  и  фрукт  этот  Шакуров"  -
подумал он.
     Сергей поднялся на второй  этаж  к  Александру.  Дверь  директорского
кабинета была раскрыта, и сам Шакуров стоял в предбаннике, изъясняя что-то
секретарше.
     - Я хотел бы с вами поговорить, - сказал ему Сергей.
     Секретарша тут же доложила:
     - В час Александр завтракает в "Балчуге" с господином Макферсоном.  У
него очень мало времени.
     Сергей вошел за Шакуровым в кабинет и закрыл дверь. Шакуров уселся  в
вертящееся кресло. От него пахло одеколоном и успехом, и он выглядел  куда
веселей, чем вчера. Для этого были основательные  причины:  он  уже  успел
поверить разъяснениям Сазана насчет Гуни, и,  вероятно,  еще  не  знал  об
аресте Сазана.
     - Благодарю вас за охрану, - сказал банкир,  -  но  я  бы  предпочел,
чтобы ее сняли. Мои сотрудники жалуются, что они действуют им на нервы.
     - Я вряд ли сниму охрану в ближайщие дни, - сказал  Сергей,  -  вдруг
это не последнее покушение? Тем более, что у вас,  оказывается,  уже  были
неприятности.
     - Какие? - удивился банкир.
     - Случай с Баркиным. У вас угнали машину  и  сожгли  ее  за  городом.
Согласитесь, когда машину сжигают, это как бы первое предупреждение.
     Упоминание о Баркине явно расстроило банкира.
     - Это была какая-то  случайность,  -  сказал  Александр.  -  Какой-то
сумасшедший торчок! Влезть в  машину  и  стрелять  по  прохожим!  Он  сжег
машину, как стрелял по прохожим - просто так.
     - Давайте лучше поговорим о Баркине, - сказал милиционер, - тем более
что вы вчера навещали его.
     - Я? Навещал? - Шакуров побледнел и стал тоскливо оглядываться.
     - Не озирайтесь, - сказал Сергей, - Сазан не придет,  -  я  арестовал
его вчера. На даче Баркина. Как вы думаете, за что?
     Шакуров молчал.
     - Он имел в руках заряженный пистолет.  Как  вы  думаете,  как  звали
человека по другую сторону пистолета  и  по  чьему  поручению  убивал  его
Сазан?
     Шакуров как-то нехорошо забулькал.
     - Не помешаю?
     Сергей оглянулся. В проеме двери стоял Сазан. На нем был  светлый,  в
крупную клетку костюм, и плащ из чуть поблескивающей  ткани.  Правая  рука
его немного неловко была прижата к бедру, но когда Сазан  молча  прошел  в
директорский офис  и  сел  за  широкий,  в  форме  буквы  U  стол,  Сергей
позавидовал его танцующей походке.
     - Боже мой, - сказал Шакуров, - это ты?
     - Я думал, - сказал Сергей, - что я тебя  посадил  хотя  бы  на  трое
суток.
     -  Трое   суток?   -   улыбнулся   Сазан.   -   Помилуйте,   директор
респектабельной  фирмы  приехал  на  дачу  к  своему  школьному  приятелю!
Какой-то шиз, живший на даче, вздумал поупражняться на нем в  стрельбе  из
обреза.  Приехала  милиция  и  не  нашла  ничего  лучше,  чем   арестовать
пострадавшего, который к тому же не сделал ни одного выстрела! Быстро?  Да
в любой цивилизованной стране я бы еще подал в суд, Сергей Александрович!
     Сергей молча повернулся и пошел прочь.
     - Ты... ты никого не убил? - со страхом спросил Шакуров.
     - Я даже ни в кого не стрелял, - ответил  Сазан.  -  а  то  бы  я  не
отделался за смешные деньги.
     - Ну и черт с ним, - вдруг сказал банкир, - пусть милиция  его  ищет.
Зачем тебе напрягаться?
     - Есть зачем. Во-первых, мент считает, будто Гуня действовал по моему
приказу. Во-вторых, Гуня будет счастлив подтвердить эту версию.
     Шакуров поднял голову и стал смотреть на своего друга,  и  глаза  его
опять затосковали от ужаса.


     От банка Сергей поехал в двенадцатую школу, где учились когда-то трое
неразлучных приятелей. Он хотел  побольше  узнать  о  их  неразлучности  и
познакомиться с той учительницей физики, которая так нелестно отозвалась о
системе учета и контроля  моральных  достоинств,  разработанной  генералом
Баркиным.
     Учительница оказалась худенькой пятидесятилетней  женщиной  в  желтом
платье, сильно изъеденной жизнью и скверной зарплатой.
     На большой перемене  она  увела  лейтенанта  милиции  в  лабораторную
комнату за физическим кабинетом, и Сергей  спросил,  помнит  ли  она  трех
учеников, - Нестеренко, Шакурова и Баркина,  кончивших  школу  восемь  лет
назад.
     - А что, - спросила учительница, - кто-нибудь что-то натворил?
     - А кто, по вашему, мог что-то натворить?
     - Конечно, Нестеренко.
     - А что, он был в школе главный хулиган?
     - Притча во языцех.  Как  выражались  мои  коллеги,  он  "никогда  не
обращал внимания на коллектив".
     - И в чем это конкретно выражалось?
     - Ну, например, однажды все эти трое увлеклись фотографией.  В  школе
был фотокружок, и комната, где проявлялись снимки, и  как-то  мы  готовили
праздничную стенгазету и сняли всех учителей. И  вот  Нестеренко,  который
очень неплохо рисовал, тайком ото всех подретушировал снимки. Тому, у кого
была лысина, он сделал лысину чуть побольше.  Тому,  у  кого  были  острые
зубы, он сделал зубки чуть поострее.  Мой  бедный  нос,  который,  как  вы
видите, у особ более молодого возраста называется "орлиным", он  изобразил
с более заметным крючком.  Наши  зубки  стали  зубастей,  а  подбородки  -
подбородистей, сообщая  лицам  выражение,  обычно  свойственное  портретам
известных художников Кукрысниксов. Но  это  были  не  карикатуры.  Просто,
когда отпечатали снимки, учителя  стояли  в  недоумении  перед  газетой  и
думали: "Точь-в-точь, Николай Сергеевич - как раз такая гнида, но  неужели
я действительно так выгляжу?" Но поскольку все мы воспитаны  в  том  духе,
что фотография не может лгать, мы недели две пребывали в  неведении,  пока
истина как-то не просочилась наружу.
     - А какие были у него отношения с Шакуровым?
     - Прекрасные, пока Нестеренко не исключили  из  школы  как  пособника
апартеида.
     - Что? - изумился Сергей.
     - Вас удивляет, откуда в честной советской  школе  берутся  пособники
апартеида? У  нас  учился  сын  одного  посла  из  бюрющейся  Африки.  Сын
борющейся Африки бил младших ребят и все время хвастался, что его никто не
побъет, потому что его папа помогает своей стране строить социализм, и что
тот, кто его побъет, вылетит из школы. И вот Нестеренко подошел к нему  на
перемене, и дело кончилось тем, что  сын  борющейся  Африки  разбил  своим
задом стекло на лестничной площадке.
     - И при чем тут Шакуров?
     - А Саша Шакуров был в это  время  председателем  комитета  комсомола
школы. Нестеренко исключали из школы, а Саша вел  собрания.  Говорил,  что
сознательная молодежь не может пройти мимо и оставить в стороне...
     - С ума сойти, - сказал Сергей, - и Нестеренко не набил ему морду?
     - Не знаю, - пожала плечами учительница, - но вряд  ли  они  остались
друзьями, или я уже совсем отстала от нашей сознательной молодежи...
     - А Баркин, генеральский сын? Он какое место занимал в этой компании?
     - О, он глядел в рот Нестеренко и списывал у Шакурова контрольные. Он
ужасно провалился на экзамене по химии: он ничего  не  выучил,  и  Шакуров
послал ему шпаргалку, а Шакуров собирался поступать в химический. Кажется,
его там срезали... И вот Баркин написал на доске  вещи,  которые  проходят
только на втором курсе университета, а потом его  попросили  сказать,  что
такое основные и кислотные оксиды, - а он и не смог.
     - Шакуров что, не понимал, что  он  этой  шпаргалкой  только  завалит
приятеля?
     - А он сделал это нарочно. Он любил топить человека, делая вид, будто
помогает ему.
     - А Баркин что, этого не видел?
     - А Баркину как будто  нравилось,  если  его  топили,  и  они  ужасно
подходили друг другу.
     Тут перемена кончилась, и в класс за перегородкой повалили школьники.


     Сергей выискал уличный автомат и позвонил в отделение. Снявший трубку
Дмитриев сообщил, что Сергея ищет начальство и что  начальство  недовольно
усердными и безрезультатными  поисками  Гуни,  каковые  поиски  привели  к
недостаче милиционеров на других  стратегически  важных  участках  работы.
Самая свежая и важная информация гласила, что через два часа после  взрыва
Гуню видели на Павелецком.
     После разговора  Сергей  вернулся  в  служебную  машину  и  поехал  в
"Балчуг". Ему было интересно посмотреть, с каким таким Макферсоном  банкир
встречается в "Балчуге", и встречается ли он с кем-нибудь  вообще,  -  или
просто хотел избавиться от лейтенанта Тихомирова.
     Машина  банкира  действительно  стояла  на   стоянке   наискосок   от
гостиницы. Швейцар суетливо ловил такси для высокопоставленной дамы, и  не
обратил на Сергея внимания. Сергей подошел  к  двери  обеденного  зала,  и
вежливый официант спросил его, что ему  угодно.  Сергей  ответил,  что  он
просто хочет подождать Александра Шакурова.
     - Он вас ждет, - сказал официант и повел  его  к  столику  в  глубине
зала. На столике, застеленном белой скатертью, стоял  букет  из  гербер  и
еловых веток. Александр, уткувшись подбородком в скрещенные руки, сидел  и
смотрел на герберы.
     - Садитесь, - сказал Александр, - я не вас жду. Как  только  человек,
которого я жду, придет, вы уйдете.
     - Я не у вас на службе. Меня  нельзя  прогнать  из-за  пачки  цветных
фотографий.
     - У меня есть более важные дела, чем беседовать с вами.
     - Удивительный народ банкиры. Их хотят убить, а них есть более важные
дела. Какие: ссуда под курятник в Тамбовской области?
     - Что вы мне хотите сказать?
     - Мы установили имя человека, который покушался на  вас,  -  это  был
Мефодий Баркин. Сразу после  покушения  он,  видимо,  уехал  из  Москвы  с
Павелецкого вокзала. В багажнике машины Сазана,  среди  мусора,  мы  нашли
обрывки проволоки, идентичные той, что  использовалась  при  присоединении
шашки к аккумуляторной батарее. Если бы я меньше уважал закон,  я  бы  мог
промолчать, что видел, как Сазан выносил это мусорное  ведро  из  квартиры
Баркина, и тогда бы Сазана сегодня не выпустили даже за тысячу гринов, или
сколько он там дал. А вы в это время сидели в машине.
     - Ну и что? - осведомился Шакуров.
     - Спрашивается, почему Сазан взял вас с собой? Потому  что  он  знал,
что Баркин уехал. А вы решили, что  он  будет  убивать  Баркина  на  ваших
глазах. Сазан напугал вас до смерти и обеспечил себе моральное алиби.
     - Мы были школьными друзьями, - сказал Шакуров,  -  что  я,  не  имею
права навестить друга?
     - Да, вы трое были друзьями. А что это за история с сыном ангольского
посла?
     - У меня мать мыла полы в больнице. Я должен был вылезти наверх, чего
бы это ни стоило, - мне или другим. Вам это не нравится?
     - Видите ли, Александр Ефимович, если вы лезете наверх  и  по  дороге
называете своего друга прихвостнем империализма, - на это  нету  статьи  в
уголовном кодексе. А если ваш друг, памятуя о вашем поведении, подкидывает
вам бомбу, - то на это статья имеется.
     Банкир тоскливо оглядывался.  Потом  он  подозвал  официанта,  и  тот
принес ему телефон. Банкир сделал  несколько  звонков,  во  время  которых
говорил в основном по-английски. Повесил трубку и объяснил:
     - Этот человек не придет. Ему  сказали,  что  у  дверей  моего  офиса
взорвалась динамитная шашка, и, как благовоспитанный англичанин, он решил,
что мне не до него. Он позвонил мне домой и перенес встречу на четверг,  а
жена забыла мне передать. Если бы это была секретарша, я бы ее уволил,  но
жену уволить немного сложней. Что вы будете на первое? Здесь очень хороший
суп из акульих гребешков.
     Они съели суп из акульих гребешков, и  мясо  с  грибами,  поданное  в
запечатанных глиняных горшочках, а на десерт им принесли апельсиновый мусс
со взбитыми сливками.
     - Сазан обманул вас, Александр Ефимович. Он смертельно  напугал  вас,
привезя туда, откуда он велел уехать Баркину. Вы  знаете,  что  у  Баркина
были большие деньги, - после того, как вы его уволили?
     Шакуров изучал его лицо, как кассир изучает фальшивый доллар.
     - У вас ничего не  выйдет,  Сергей  Александрович.  Вам  нужно  много
больше, чтобы поссорить меня и Валерия. И знаете, почему?
     - Почему?
     - Гуня ненавидит меня ровно восемнадцать лет. Это моя  вина.  Он  был
нервным ребенком. У него были фобии, - знаете, когда человек вдруг безумно
чего-то боится. Федя, например, кричал, если ему покажешь скорлупу яйца. Я
об этом узнал и стал сыпать ему в портфель эту скорлупу. Когда я  встретил
его год назад и взял шофером, это тоже была скорлупа в портфель.  По  виду
это была дружба. Я кормил его и одевал, и я приказывал ему носить за  мной
тапочки. Я получал от этого кайф. Каждый раз, когда меня подводили те,  до
кого я не мог дотянуться, шишки с меня падали на Баркина.
     - Вы не производите впечатление очень нервного человека.
     Банкир жалко улыбнулся.
     - Я? Вы не работали со мной, Сергей. Вот сейчас я сижу,  а  в  голове
моей бегает, как еж: Макферсон отменил встречу из предупредительности  или
оттого, что решил не связываться с банком, у дверей которого рвутся бомбы?
И когда я вернусь в банк, я запущу этим ежом в  секретаршу,  а  вечером  я
напьюсь в "Янтаре". Хотите напиться со мной?
     Сергей подумал, что если так пойдет дальше, то в отделении  начнутсят
слухи, что Тихомиров ест и пьет за счет подозреваемых.
     - Допустим, - сказал Сергей, - вы  плохо  обращались  с  Баркиным.  А
Сазан - хорошо?
     - Сазан не самоутверждается за счет шоферов. Он  самоутверждается  за
счет банкиров. И нервов у него меньше, чем волос у лягушки.
     - Почему же тогда Сазан не остановил вас?
     - Хотите сказать, что Сазан... Вздор! Вы не знаете всех обстоятельств
дела!
     -  Догадываюсь...  Скажите,  кто  тогда  стрелял  из  "Мерседеса"  по
прохожим? Сазан? Баркин? Или нервный банкир Александр Шакуров?
     - Я не могу вам сказать.
     - Бандиту вы можете  сказать  все,  а  милиции  ничего?  Знаете,  как
называются вещи, о которых нельзя рассказать милиции?
     - Сазан не бандит. Он...
     - Да, он мне уже объяснял, что он современный Робин Гуд.  Я  не  верю
Робин Гудам, которые подкладывают пластит под офисы своих приятелей.
     - Замолчите!
     - Не замолчу. Меня уволить труднее, чем Дмитрия Смирного  и  труднее,
чем жену.
     - Посмотрим.
     Сергей пожал плечами и принялся молча пить кофе.
     - Вы мне завидуете, - сказал Александр.
     - Нет, я вам не завидую.
     - Почему? Мне многие завидуют. Я имею то, чего у вас нет.
     - Если бы я был предпринимателем, - сказал Тихомиров, - и был  бы  не
так удачлив, как вы, я бы вам завидовал. Потому  что  вы  добились  успеха
там, где я не добился. Если бы я был клоуном, я бы завидовал  Никулину,  а
если бы я  был  шахматистом,  я  бы  завидовал  Каспарову.  Я  думаю,  что
нормальный человек должен завидовать только тому, кто имеет  то,  чего  он
хочет, но не может иметь. Но если я хочу быть сыщиком, а не банкиром,  как
я могу завидовать банкиру? Это абсурд.
     - Кому же вы завидуете? Шерлоку Холмсу?
     - Штатным следователям Страшного Суда.


     День поисков не дал никаких результатов, и к вечеру Сергей получил от
начальства  нагоняй  за  бесцельную  трату   людей   и   времени.   Сергей
полюбопытствовал, кто отпустил Сазана, и генерал Захаров сказал  ему,  что
Сазана приказал отпустить он, потому что иначе  Сергею  грозили  такие  же
неприятности, как свинье на мясохладокомбинате. "Надеюсь, ты  не  думаешь,
что Сазан дал мне взятку"? - осведомился Захаров. Сергей этого не думал.
     Когда Сергей вернулся с головомойки, Дмитриев,  в  кабинете,  вежливо
разговаривал по телефону. Лицо Дмитриева выражало крайнее удовлетворение.
     -  Послушай,  -  сказал  Дмитриев,  передавая  трубку,  -  это   тебе
понравится.
     В трубке в истерике заходилась женщина.
     - Они похитили моего мужа! - кричала она. - Они...
     И трубка зарыдала.
     Из дальнейших рыданий выяснилось, что муж, директор фирмы "Алена", со
вчерашнего дня не был дома, а вечером позвонили какие-то парни, и привезли
ее в квартиру в Беляево, где ее муж сидел на цепочке в ванной, и где в  ее
присутствии в мужа тыкали  паяльником  и  другим  бытовым  электричеством,
требуя с мужа выкуп  в  пятьсот  тысяч  долларов,  и  потом  отпустили  ее
собирать деньги.
     Женщина немедленно позвонила в милицию, и там ленивый  голос  сначала
долго выяснял личность заявительницы, а потом, поколебавшись,  посоветовал
ей позвонить лейтенанту  Тихомирову,  потому  что  человека,  который,  по
словам женщины, распоряжался всем в квартире, преступники называли Сазан.
     Через десять минут милицейский уазик летел в  Беляево  по  указанному
адресу.
     В голове у Сергея было весело и злобно. Ну  теперь-то  Робин  Гуд  по
кличке Сазан так просто не отвертится.  Значит,  защищаем  справедливость?
Берем  человека,  тычем  в  него  паяльником  и  защищаем  справедливость?
Ай-яй-яй, директор АОЗТ, задержанный милицией на даче своего друга!
     Обшарпанная девятиэтажка стыла среди голых  деревьев,  на  лестничных
клетках, развесив рот, благоухал мусоропровод, и на площадке между  шестым
и седьмым этажом маялся одинокий парень в черной куртке. Из кармана куртки
торчала рация. Вытянув голую шею, парень разглядывал Сергея  и  Дмитриева,
которые, оживленно разговаривая и размахивая руками, поднимались вверх  по
лестице.
     - И тут я говорю этой бабе, - громко начал Сергей.
     Парень навострил ухо, надеясь услышать, что поддатый  мужик  в  синем
плаще сказал бабе, но его интерес так и  не  был  неудовлетворен.  Проходя
мимо него, поддатый мужик слишком широко  взмахнул  руками,  покачнулся  и
схватился за перила, - и в следующее мгновение его  нога  быстро  и  точно
въехала парню в середину  брюха.  Парня  отбросило  в  объятия  Дмитриева.
Дмитриев ловко поймал парня за локти и завернул их назад, а  Сергей  одной
рукой показал парню пистолет, а другой - свое удостоверение.
     - Иди вверх и звони. Без фокусов. Понятно? - сказал Сергей.
     На площадке шестого этажа хлопнул лифт, и из  лифта  высадилось  трое
ментов в камуфляже. Автоматы в их руках свидетельствовали о серьезности их
намерений.  Парень  молча  поднялся  по  лестнице  и  позвонил  в   дверь,
загораживая глазок.
     - Кто там?
     - Свои, - сказал парень.
     Дверь щелкнула и открылась.
     - Руки вверх! - звонко скомандовал Тихомиров, устремляясь в  комнату.
Сидящая за столом компания - человек пять - дружно  и  недоуменно  подняла
руки.
     - Где пленник? - рявкнул лейтенант Тихомиров.
     - Какой пленник? - удивился Валерий.
     - Черкасов Василий Матвеич.
     - Я Черкасов, - грустно сказал один из ужинавших, средних лет человек
с белыми волосами и кроткой улыбкой.
     Сердце Тихомирова нехорошо забилось.
     Валерий сидел, улыбаясь, напротив Черкасова. Он откинулся  на  спинку
дивана. На нем была рубашка с короткими рукавами, и видно было, как  кровь
отливает от красивых, поднятых вверх  рук  и  собирается  над  повязкой  у
правого локтя.
     - С чего вы взяли, что он пленник? - спросил Валерий. - Он мой гость.
Он тут живет.
     - И давно?
     - Видите ли, - сказал, улыбаясь, бандит, - мой друг  Васька  Черкасов
поссорился со своей женой, и я разрешил ему пожить на этой квартире.
     - Вот так, начальник, - сказал один из сотрапезников. -  А  что  баба
наплела вам всякие небылицы, так она же истеричка. Мужа хочет вернуть.
     - А ну, - сказал Тихомиров гостю, - снимите рубашку.
     Черкасов растерянно оглянулся.
     - Я?
     Один из оперативников подошел к  Черкасову,  взял  его  за  шкирку  и
вытряхнул из  рубашки.  На  животе  директора  фирмы  "Алена"  отпечатался
красный паленый след от утюга.
     - Утюгом тоже жена прогладила? - спросил Тихомиров.  -  Перепутала  с
выходной юбкой?
     - Э-э, - сказал Черкасов, - это я сам виноват. Я тут выпил немножко и
заснул. А утюг на меня свалился.
     - Пошли, - сказал Тихомиров директору.
     - Куда?
     - С нами. Хочу послушать,  какую  историю  он  расскажет  без  вашего
присутствия.
     - Он расскажет такую же историю, - сказал Валерий.
     - Никуда я не пойду, - сказал Черкасов. - Что это, вообще,  такое?  Я
сижу  и  ужинаю  с  друзьями,  вдруг  треск,   грохот,   врывается   стадо
милиционеров, топчут ковер в прихожей! По какому праву?
     Один из парней за столом потихоньку опустил  руки  и  поволок  в  рот
длинный кусок севрюги.
     - Руки на место, - рявкнул Тихомиров.
     Парень пожал плечами и снова поднял руки.
     - Да что же это такое? - взвизгнул Черкасов. - Если у меня жена дура,
так это не значит что вся милиция  должна  плясать  под  ее  дудку.  Дайте
поужинать!
     Дмитриев длинно и непечатно выругался, и в избытке чувств пнул  ногой
стенку. Стенка негодующе крякнула.
     - Значит, - сказал Тихомиров, опуская пистолет,  -  вы  здесь  живете
один?
     - Да?
     - А это гости?
     - Да.
     - И долго у вас гости останутся?
     - Вот поужинаем и поедем, - сказал Валерий.
     - Очень хорошо, - сказал Тихомиров, - мы подождем в подъезде, пока вы
поедете.
     - Зачем в подъезде, - сказал Валерий, - в подъезде грязно, и пьют там
только водку. Садитесь-ка с нами.
     Тихомиров пожал плечами и сел  за  стол.  Бандиты,  как  по  команде,
опустили руки, и потеснились, найдя местечко для четырех стражей порядка.
     Черкасов с достоинством застегнул  на  обнаженном  брюхе  рубашку,  и
кто-то принес новым гостям чистые тарелки. Через  пять  минут  милиционеры
уверенно работали вилками.
     Черкасов взял  тарелку,  положил  на  нее  длинные  золотистые  ломти
севрюги, несколько кусочков заморского  сыра  и  черненьких,  как  девичьи
глазки маслин, водрузил на тарелку ложку красной икры в обрамлении розочки
из  масла  и  нарезал  аккуратно  розовой  ветчины  и   красно-коричневой,
сверкающей белым глазком колбасы. Сверх всего этого  он  положил  какой-то
странный, незнакомый Сергею хлеб, и поставил тарелку перед Сергеем.
     - Вы чего не едите? - спросил он.
     - Мне кажется, - тихо сказал милиционер,  -  за  этим  столом  кормят
исключительно человечиной. Жженой человечиной.
     Черкасов сглотнул.
     - Но хотя бы выпьете?
     Сергей поднял глаза: Валерий, перегнувшись через стол, протягивал ему
рюмку. В рюмке плескалась прозрачная водка.
     - Да, - сказал Сергей, - пожалуй, выпью. За закон и порядок, Сазан.


     Когда Сергей проснулся, было уже светло. Голова раскалывалась, но  не
так, как с похмелья. Он лежал без сапог на том самом шикарном  диване,  на
котором  вчера  сидел  Валерий,  и  над  его  головой  шумела   незнакомая
беляевская улица. Кроме сапог, с Сергея ничего не  сняли.  Сергей  откинул
плюшевое одеяло, которым его укрыли, и проверил  кобуру.  Пистолет  был  в
кобуре, а обойма - в пистолете.
     Сергей встал, и, перебирая босыми ногами, прошел на кухню.
     На  кухне  Валерий,  посвистывая,  мыл  вчерашние  тарелки,  и  радио
рассуждало о законопроекте по борьбе с преступностью.  Заслышав  шаги,  он
выключил радио, обернулся и приветственно помахал мокрым концом полотенца.
Как будто у Сазана не было целой армии шестерок - мыть посуду  и  вытирать
сопли.
     - А где Черкасов? - спросил Сергей.
     - Уехал. Помирился с женой и уехал. К жене, между прочим.
     - А остальные?
     - Тоже уехали.
     - А мои люди?
     - О, - улыбнулся Сазан, - ваших людей  увезли  еще  вчера.  Они  были
шибко пьяные.
     - Я не был пьяный. Я выпил только две рюмки. Одну за закон и порядок,
а вторую... - Сергей стал вспоминать, за что он пил вторую рюмку.
     - За Феликса Джерзинского.
     Сергей совершенно точно помнил, что он не пил за Дзжержинского, да  и
не мог пить.
     - Я выпил одну рюмку, - сказал Сергей, - зато с клофелином.
     - Да право, - сказал Валерий, - что  бычитесь?  Хлестнули  на  пустой
желудок, да и свалились. Небось пили-то последний раз  еще  при  советской
власти?
     Сергей сел на диван у пластикового столика. Валерий закрутил кран  и,
отворив  холодильник,  стал  вытаскивать  блюда  с  остатками   вчерашнего
застолья. Остатков было довольно много. Над тостером повисла сладкая дымка
от подогреваемого хлеба.
     Сергей намазывал на теплый хлеб венчики расплывающегося  масла,  клал
сверху золотистую соленую рыбу и ел. Его дочка давно уже не  видела  такой
рыбы, но на этот раз Сергей был очень голоден. Ел он  с  удовольствием,  и
кивнул, когда Валерий разлил по чашечкам ароматный, только  что  сваренный
кофе. Валерий был хороший хозяин.
     - У вас есть жена? - спросил Сергей.
     - Знаете же, что нет.
     - Ну, не жена. Любовница.
     - Зачем вам это? Хотите взять в оперативную разработку?
     Сергей отхлебнул кофе: кофе был вкусный. Боль в голове поубавилась.
     - Ну и зачем вам понадобилось оставить ночевать  меня  на  диване?  -
спросил Сергей. - О чем вы хотели поговорить?
     Валерий молча помешивал ложечкой кофе.
     - Скажите мне честно, - сказал Сергей, - не для протокола, - ведь  вы
украли этого Черкасова? Ведь вы его пытали, на глазах жены  пытали,  взяли
кабель и кабелем били по морде? За сколько вы его отпустили?
     Валерий помолчал.
     - Скажите, Сергей Александрович,  -  как  по-вашему,  человек  должен
платить долги или нет?
     - Допустим.
     - Ах допустим. Ну, а если конкретно, - если  человек  взял  подложный
паспорт и по нему поимел банк на двести тысяч долларов, и не хочет платить
долг, потому что у него другой паспорт, - он должен его платить или нет?
     - Черкасов обманул банк? "Межинвестбанк"? И вы его выследили?
     - Я этого не говорил, - улыбнулся Валерий.
     - Итак, вы его поймали, чтобы он вернул долг Александру  Шакурову.  С
процентами. И у него они нашлись?
     - О, - сказал Валерий, - у него они нашлись.  Это  очень  оборотистый
человек, и он вовсе не проел эти деньги. Он превратил  их  в  очень  много
имущества и сделал очень много добра.  Но  он  взял  ссуду  по  подложному
паспорту и ужасно не хотел ее отдавать.
     - Есть такая инстанция, как суд.
     - Судья очень мало стоит. Судья стоит гораздо дешевле, чем  двести  с
процентами. И потом, это несправедливо. Судья наложил бы арест на все  его
имущество, партнеры Черкасова  перепугались  бы,  услышав  обо  всей  этой
истории, Черкасов бы разорился и попал в зону. И чем бы все это кончилось?
В зоне бы появился еще один опущенный, а кредитор, скорее всего, так и  не
получил бы своего долга.
     - А вы устроили все наилучшим образом?
     - Я выполнил роль настоящего суда.
     - Утюгом?
     Валерий улыбнулся.
     - Ну, - сказал он, - в каком-нибудь тринадцатом веке такому Черкасову
попало бы не только что утюгом...
     - Мы не в тринадцатом веке.
     -  Ошибаетесь,  Сергей  Александрович.  Мы  -  в  тринадцатом   веке.
Государства нет. Люди делают, что  хотят.  А  долго  делать,  что  хочешь,
нельзя - и люди начинают организовываться.
     Есть  люди,  организованные   сверху.   Бывшие   министры,   нынешние
миллиардеры. Вы знаете, как у них. У них своя охрана и свое правосудие,  и
кореши-генералы  тренируют  их  парней  на  армейских  базах.  Есть  люди,
организованные снизу. У них  не  так  много  денег,  и  они  вынуждены  не
приказывать бандитам, а сотрудничать с  ними.  И  самое  интересное  будет
тогда, когда те, кто продает родину сверху, встретятся с нами,  людьми  из
низа. И мы станем выяснять, кто кого. Это будет настоящая  демократическая
революция в особом российском стиле.
     Все остальное - это  не  страшно.  Если  какой-нибудь  шизик  пришьет
старушку в подъезде, - это, знаете ли, не имеет ко мне отношения.  Мне  не
нужны люди, которые могут пришить старушку в подъезде ни  за  что  ни  про
что. Это первые кандидаты  в  наполнитель  для  железобетона.  Я,  кстати,
справлюсь  с  ними  эффективней,   чем   вы,   потому   что   суду   нужны
доказательства, а мне достаточно подозрений.
     Сергей молча ждал, что будет дальше.
     - Уберите ваших людей из подъезда  на  Садовой,  -  сказал  Сазан,  -
уберите  с  Кропоткинской.  Занимайтесь  полезными  делами,  -  переводите
старушек через улицу и ловите сексуальных  маньяков.  А  Гуня  и  без  вас
получит свое.
     - Мне пора, - сказал Сергей.
     Он долго возился в передней, надевая сапоги.
     Валерий шуршал на кухне  пакетами  и  наконец  вышел,  держа  в  руке
большую пластиковую сумку. Сумка была доверху набита деликатесами.
     - Что это? - спросил Сергей.
     - Человечина. Дочке. Пусть поест.
     - Моя дочка не станет есть краденого.
     Валерий усмехнулся.
     - Вы не слишком легко отказываетесь за дочку?
     Сергей  почувствовал,  что  немилосердно  краснеет,  а  съеденная  за
завтраком ветчина шевелится в животе. Он взял пластиковую сумку и  побежал
вниз.
     - Сергей Александрович!
     Валерий стоял на верхней площадке.
     - Ну?
     - Перед тем, как стрелять в следующий раз из пистолета, -  прочистите
ствол. Мы туда  забили  пулю  другого  калибра.  Если  бы  вам  вздумалось
пострелять, он бы разорвался у вас в руках.
     "Рыцарь, - подумал Сергей. - рыцарь, как же! А  я-то,  дурак,  решил,
что Сазан не побоялся остаться без оружия в одной квартире  с  вооруженным
милиционером".



                                    4

     Прошло три дня, - но о Мефодии Баркине, он же Гуня, не было ни слуха,
ни духа. Две организации гонялись за ним - государственная милиция в  лице
Сергея Тихомирова и акционерное  общество  закрытого  типа,  возглавляемое
Валерием Нестеренко и помещавшееся в теплом подвале на  Цветном.  Но  Гуня
как в воду канул. Он не появлялся в квартире на Садово-Кудринской,  он  не
появлялся на пустой и холодной даче в Гелищево, и  его  мать  и  отчим,  в
своей квартире в одном из арбатских переулков, ничего не слышали о нем.


     Девятого апреля, в  десять  тридцать,  в  кабинете  Валерия  раздался
звонок.
     - Валерий Игоревич?
     Голос был незнакомый.
     - Мне порекомендовал обратиться к вам Александр Семенович  Цоя.  Меня
зовут Ганкин, и я член правления банка "Ангара". Дело в том, что наш  банк
переживает известные трудности...
     - Я в курсе, - сказал Валерий, - вам следовало обратиться  к  кому-то
раньше.
     Трубка молчала. Потом в трубке что-то хрюкнуло, и собеседник  Валерия
сказал:
     - Я честный человек, Валерий Игоревич.
     - Я пришлю к вам своего аудитора, - сказал Валерий. - В одиннадцать.


     В одиннадцать часов  к  зданию,  арендуемому  маленьким  коммерческим
банком "Ангара", подъехала бежевая "Тойота." Из нее  высадился  молодой  и
необычайно толстый человек с поросячьим лицом и умными черными  глазами  в
прозрачных очках. В руке  у  поросячьего  человека  был  крокодильей  кожи
портфель. Поросячий  человек  проследовал  в  офис,  и  до  вечера  изучал
отчетность фирмы. Вечером он имел беседу с членом  правления  Ганкиным.  В
следующий день поросячий человек явился с утра и опять сидел  за  отчетами
до глубокой ночи.
     Вечером поросячий человек выпил последнюю чашку черного кофе, которую
ему время от времени приносила в кабинет испуганная секретарша, и закончил
изучение последней из имевшихся в сейфе папок.
     Он потянулся и набрал телефон Валерия. Несмотря на поздний  час,  тот
был в офисе.
     - Валерий Игоревич, - сказал человек (он никогда  не  называл  своего
шефа Сазаном), - я закончил предварительное  изучение  дела.  Кредиторская
задолженность банка составит не менее восьмидесяти миллиардов. Дебиторская
- не более семидесяти пяти.  С  финансовой  точки  зрения  это  невыгодная
операция.
     - Спасибо, - сказал Валерий.
     Валерий, в своем офисе,  задумчиво  побарабанил  пальцами  по  столу.
Затем он придвинул к себе телефон и набрал номер Александра. Они  говорили
примерно десять минут, и в конце банкир сказал:
     - Конечно, эта история с "Ангарой" - просто хамство. Если ты положишь
ей конец, в наших кругах это будет воспринято с облегчением.
     Тем же вечером  Валерий  ужинал  в  ресторане  "Чайка"  с  поросячьим
человеком, - главным бухгалтером в его фирме, а также с  членом  правления
"Ангары" Ганкиным. Ганкин был грустен, и слезы падали из-под его  очков  в
осетровый суп.
     - Осторожней, - сказал Валерий, - вы пересолите суп.
     Ганкин вздохнул и сказал:
     - Это ужасно. Завтра члены правления едут к ним на переговоры, но  из
этого опять ничего не выйдет! Нас едят живьем.
     - Сколько у вас членов правления? - спросил Валерий.
     - Три.
     - Пять, - сказал Валерий, - четвертый - я, а он пятый, - и показал на
поросячьего человека.
     Суп Ганкин все-таки пересолил.


     На следующее утро Валерий высадился из черной, видавшей виды  "Волги"
напротив  банка  с   красивым   античным   именем   "Александрия".   Офисы
"Александрии" ничем не напоминали скромные  апартаменты  "Межинвестбанка".
Вывеска  финансового  учреждения,  парившая  над  двенадцатиэтажным  белым
зданием, казалось, хотела залезть на  небеса.  Зеркальные  окна  ощерились
заказными фигурными решетками, изображавшими двенадцать подвигов  Геракла.
Лощеные мальчики из внутренней охраны, отворившие  перед  Валерием  дверь,
долго и презрительно щупали его взглядом.
     - Это из "Ангары" - ласково хмыкнул один из них.
     "Александрия" входила в число крупнейших банков страны, - разумеется,
не в первую десятку. Ей было далеко до "Империала" или  "Альфа-банка",  но
все-таки это было  очень  солидное  предприятие,  у  которого  столовались
несколько очень крупных заведений, и в их числе  -  акционерная  компания,
экспортировавшая втрое больше российского леса, чем все остальные,  вместе
взятые. Возглавлял компанию бывший зам министра внешней торговли.
     Валерий провел около часа  в  огромном  предбаннике  перед  кабинетом
директора, разглядывая то  тяжелые  картины  в  золоченых  рамах,  красиво
оттенявшие мореный дуб панелей, то прелестные ножки порхавшей по  кабинету
секретарши. Секретарша была  одета  в  что-то  вроде  канцелярской  версии
русского сарафана. Она сообщила директору о приходе Валерия по  интеркому.
Валерий представился как г-н Нестеренко, член правления банка "Ангара".
     На   старинной    картине    напротив    Сазана    была    нарисована
четырнадцатилетняя  смольнянка,  в  атласном  платьице  и  белых   бальных
туфельках.  Смольнянка  стояла  на  фоне  романтического  леса  и   с   со
странно-удивленным выражением лица рассматривала офис, бандита  в  кожаном
кресле, и ползущий из аппарата факс с результатами торгов ГКО.  Смольнянка
умела играть на клавесине и думала, что  булки  растут  на  деревьях.  Она
ничего  не  знала  о  торгах  ГКО,   межбанковских   расчетах,   минах   с
дистанционным управлением и прочих коммерческих делах.
     Сазан знал эту картину. Он хотел купить ее на Гелосе, но не купил,  и
должен был удовольствоваться  тем,  что  передал  через  одного  знакомого
предупреждение аукционисту больше так не делать, если хочет ходить с целой
мордой.
     Через час секретарша предложила Валерию кофе, и Валерий сказал, что в
этом сарафане она удивительно красива.
     - Впрочем, - задумчиво прибавил Валерий, - голая вы еще красивей.
     Секретарша обиделась и стала звонить по телефону.
     Директор банка, шестидесятилетний  мужик  с  породистым  и  надменным
выражением лица, принял Валерия через полтора часа.  Он  сидел  в  длинном
конце кабинета за столом, похожим на букву Т, и от него веяло холодом, как
от форточки в феврале. Это был солидный кабинет, из тех, про которых ясно,
что даже солнце не входит сюда без предварительного разрешения.
     - Добрый день, - сказал Валерий, не столь церемонный, как солнце. - Я
- новый член правления банка "Ангара". Как вы знаете, наш банк одолжил вам
сорок миллиардов рублей. Наше  правление  испытало  большую  гордость  при
мысли, что ему предлагают  сотрудничество  с  таким  крупным  банком,  как
"Александрия", и оно поступило неразумно, заняв часть недостающей суммы  у
других финансовых структур. К  сожалению,  вы  задерживаетесь  с  выплатой
ссуды, и это  ставит  наш  банк  в  очень  тяжелое  финансовое  положение.
Позавчера состоялось решение Московской Торговой  Палаты  об  обязательной
выплате следующей по закону ссуды  с  процентами,  в  размере  шестидесяти
миллиардов, а также пени за каждый день просрочки, исчисляемой как средняя
учетная банковская ставка плюс 0,2% от суммы ссуды, как это было указано в
договоре. Мы очень надеемся, что вы выплатите эти деньги.
     - Об этом не может быть и речи, - сказал директор. - Отделение нашего
банка, заключившее договор, не имело на это полномочий. В настоящее  время
глава отделения пропала. Банк возмущен  ее  действиями.  В  сущности,  она
положила эти деньги себе в карман. Но мы тут не при чем. Она  сбежала!  Мы
сами мечтаем ее найти!
     - Вообще-то, - сказал Валерий, - она сбежала  не  очень  далеко.  Она
взяла себе  прежнюю  девичью  фамилию  и  сейчас  работает  бухгалтером  у
Севченко, бывшего замминистра. Вам нетрудно будет ее найти, потому что  он
один из главных клиентов вашего банка.
     -  Откуда  вам  это  известно,  господин....  мм...   Нестеренко,   -
настороженно проговорил директор, запуская глаза  в  бумажку,  на  которой
было записана фамилия посетителя.
     - Зовите меня просто Сазан, - задушевно сказал Валерий.
     Директор вдруг посерел. Глаза его немного  расширились  от  ужаса,  а
грудь, наоборот, съежилась, как шина, в которую с размаха всадили  гвоздь.
Он уставился на Валерия, как атеист на привидение.
     - Но... позвольте, - пробормотал директор.
     - У вас прекрасные картины и шикарная секретарша, - сказал  Сазан.  -
Жаль будет, если с ними что-нибудь случится.
     Валерий вынул из портфеля бумагу и положил ее на стол.
     - Вчерашнее решение арбитражного суда. Надеюсь, что наша  сегодняшняя
встреча заставит вас изменить свой взгляд на полномочность этой ссуды.
     Директор попытался собрать свою физиономию из осколков,  вспискнул  и
сказал:
     - Я поставлю перед правлением банка вопрос о пересмотре нашей позиции
в отношении ссуды.
     Валерий усмехнулся и вышел из кабинета. Хорошенькая секретарша сидела
у компьютера и играла в навороченную страшилку. Смольнянка улыбнулась  ему
со стены.
     Директор не соврал Валерию. Немедленно после его  ухода  он  поставил
вопрос перед правлением банка. Он набрал известный ему  номер  и  плачущим
голосом закричал в трубку:
     - Кто говорил, что "Ангара" не имеет крыши? Кто?
     - "Ангара" не имеет крыши, - ответил голос. Этот Ганкин совсем глупый
человек.
     - Мне сегодня  принесли  решение  суда:  мы  должны  уже  восемьдесят
миллиардов!
     - Не плати. Ангара должна больше. Она разорится до следующего суда.
     - Человека, который принес мне это  решение,  звали  Сазан.  Он  член
Правления Ангары.
     - Не плати.
     - Я жить хочу! - вскричал в отчаянии директор. - Моя жена жить хочет!
Мои дети хотят жить! Моя любовница  жить  хочет!  Пропадите  вы  пропадом,
Севченко!
     Директор "Александрии" бросил трубку и зарыдал.
     На другом конце провода Анатолий Борисович Севченко аккуратно положил
трубку на место. Анатолий Борисович был значительно  младше  банкира.  Ему
было немногим больше сорока, но розовое,  по-детски  одутловатое  лицо,  и
вечная привычка кусать маленькие пухлые  пальцы  делали  его  еще  моложе.
Несмотря на свою молодость, Анатолий Борисович уже успел  побывать  первым
замом министра в  одном  из  ключевых  министерств,  депутатом  Верховного
Совета 1989 года, а также депутатом хасбулатовского совета, из которого он
предусмотрительно  смылся,  воспользовавшись  в  последний  момент  указом
Президента. Сейчас Севченко очень уютно чувствал  себя  в  роли  человека,
которому  принадлежала  добрая  чертверть  российских  лесов,   российских
древообрабатывающих фабрик и целлюлозно-бумажных комбинатов. Особенно если
учесть, что с того  времени,  как  Севченко  сел  в  директорское  кресло,
рентабельность его предприятий была на 36% выше, чем в среднем по отрасли.
     И  тем  не  менее  господину  Севченко  вовсе  не  хотелось   платить
восемьдесят  миллиардов  какому-то  маленькому  банку  "Ангара".  Ему   не
хотелось платить эти  восемьдесят  миллиардов  исключительно  потому,  что
глупый человек, стоявший во главе "Ангары",  господин  Ганкин,  тоже  имел
несчастье быть депутатом первого  Верховного  Совета,  и  там,  с  высокой
трибуны, в то время, когда эти  вещи  были  еще  не  приняты,  он  обругал
предыдушего оратора, Севченко, партократом и лицемером.
     И хотя в этих словах в глубине души сам Севченко  ничего  плохого  не
находил, эти слова попали на  язык  бойкому  заграничному  эфиру,  который
тогда еще слушали. И  там  эти  слова,  знаменующие  честность  Ганкина  и
пробуждение свободы в стенах парламента, стали повторять  так  часто,  что
самый эффект их повторения повредил карьере Севченко. Тогда  это  было  не
всегда приятно для человека из верхов, если его имя треплют по голосам.
     И когда год назад, председатель "Рослесэкспорта"  Анатолий  Борисович
Севченко увидел фамилию Ганкина в  числе  организаторов  маленького  банка
"Ангара", он решил отомстить Ганкину  и  доказать,  что  он,  партократ  и
чинуша Севченко - лучший бизнесмен, чем говорун Ганкин. Что, кстати,  было
святой правдой.
     Итак, положив трубку,  господин  Севченко  оглянулся  и  увидел,  что
собеседник его, чей доклад был прерван телефонным звонком, стоит,  щеголяя
своей офицерской выправкой, и смотрит на хозяина.
     - Вот, - сказал Севченко, - мафия уже берет банки. Какой-то уголовник
по кличке Сазан - член правления "Ангары".
     Человек с военной выправкой стоял неподвижно.
     - Эти люди, - сказал Севченко, - грязь, пища  для  клопов.  Пока  они
берут налог с рыночных лотков или со всякой там "Ангары" - это их дело. Но
они сильно заблуждаются,  если  думают,  будто  могут  контролировать  все
государство!
     - Я соберу информацию о Сазане, - сказал человек с военной выправкой.


     В десяти метрах от того места,  где  Сазан  припарковал  свою  старую
Волгу, стояло кафе-гриль, - крошечный, забранный стеклами уголок магазина,
куда мелкие  сотрудники  близлежащих  офисов  заскакивали  съесть  жареную
курицу или пирожное эклер. За третьим столиком слева,  наполовину  скрытый
кирпичной кладкой, сидел человек в длинном потертом плаще.  Человек  читал
газету и медленно прихлебывал остывший  кофе.  Это  был  лейтенант  Сергей
Тихомиров. У Тихомиров не было машины, - он приехал сюда на метро, получив
сообщение, что одна из машин Сазана стоит  напротив  банка  "Александрия".
Тихомиров надеялся, что Сазан довольно скоро  покинет  банк,  но  шел  уже
второй час, а машина все стояла без хозяина. Тихомиров  нервничал,  но  не
столько из-за Сазана, столько из-за того,  что  он  был  голоден.  Жареные
куры-гриль пахли удушающе вкусно, и у  милиционера  кружилась  голова.  Но
хотя цены на эти  куры  были  вполне  приемлемыми  для  мелких  банковских
служащих, они были совершенно  неприемлемы  для  честного  милиционера.  У
Тихомирова в кошельке лежало двести тысяч тысяч рублей сегодняшей получки,
и эти двести тысяч рублей следовало отдать вечером жене. Он не мог  отдать
ей  меньше  и  сказать,  что  он  скушал  двухдневное  питание   семьи   в
забегаловке, где хорошо пахла курица.
     Чтобы отвлечься, Тихомиров стал думать о жетонах,  учрежденных  отцом
Гуни за поведение, и о группировке Сазана,  и  он  подумал,  что  эти  две
системы очень похожи. Как отец Гуни, Сазан оценивал и  выдавал  жетоны  не
только за поступки, результаты которых можно было потрогать руками,  но  и
за намерения, желания, образ мыслей, - за  все  то,  что  закон  намеренно
оставляет вне пределов своей компетенции.
     Черт! Как хорошо пахнут куры! Может, все-таки взять  одну?  Тихомиров
встал, и в этот момент двери  "Александрии"  раскрылись.  Сазан,  наконец,
вышел из банка, сел в машину и уехал.
     Тихомиров выскочил из стекляшки  и  побежал  к  тяжелому  крыльцу  со
стальным козырьком.  Тихомиров  показал  охраннику  свое  удостоверение  и
сказал:
     - Мне немедленно надо видеть директора банка.
     Охранник удивился, но показал наверх и направо.
     Тихомиров побежал по роскошной лестице.
     В  отделанном  дубом  предбаннике  маялась  молодая  секретарша.  Она
удивленно взглянула на потрепанного посетителя. Тихомиров сунул ей под нос
удостоверение:
     - Директор там?
     - Погодите, я спрошу у Анатолия Михайловича...
     Тихомиров прошел мимо секретарши. Толкая тяжелую дверь,  он  услышал,
как звякнула брошенная на рычаг телефонная трубка.
     Едва взглянув на человека, сидевшего в огромном кабинете за столом  в
форме буквы Т, Тихомиров  убедился  в  правильности  своей  догадки.  Лицо
директора было серым и бессмысленным. С выражением полного ужаса он глядел
на телефонную трубку, и  он  был  похож  на  человека,  которому  объявили
смертный приговор за  кражу  мороженого  на  двадцать  копеек.  При  звуке
открываемой двери он вздрогнул и чуть не заорал.
     - Вы кто такой? - сказал он.
     Тихомиров показал ему удостоверение.
     - Старший лейтенант Тихомиров, отдел по борьбе с взрывами,  -  сказал
он, - я охочусь за человеком, который только  что  покинул  здание  банка,
проведя в нем два часа. Судя по вашему виду, эти два часа он провел в этом
кабинете. Он вымогал у вас деньги?
     Человек за Т-образным столом сидел, закрыв глаза.
     - Наш банк, - глухо сказал директор, - очень крупный банк...
     - Он вымогал у вас деньги?
     - А собственно, кто этот человек? Что вам о нем известно?
     -  Его  кличка  -  Сазан.  Иногда   его   также   называют   Аудитор.
Возглавляемая  им  рекетирская  фирма  содержит   целый   штат   блестящих
финансистов, которые строжайшим  образом  проверят  отчетность  обложенных
рекетом фирм. Этот человек достаточно нагл, чтобы именовать себя  чуть  не
Робин Гудом в финансовых джунглях Москвы. Но я знаю, что  этот  Робин  Гуд
приказал прислать пластиковую бомбу к двери  своего  друга,  и  теперь  он
гоняется за человеком, который имел несчастье исполнить приказание  своего
шефа. Если вы согласитесь ему платить,  это  еще  не  гарантирует  вас  от
пластиковых бомб. Это только гарантирует, что вы  будете  платить  ему  за
расследование им же совершенного преступления, как тот, первый банкир.
     За то время, пока Тихомиров говорил, банкир, казалось, немного пришел
в себя. Лицо его порозовело, глаза приняли почти осмысленное  выражение  и
зашныряли по милиционеру, как по фальшивой накладной.
     - Он вымогал у вас деньги, - сказал Тихомиров. - Вы могли бы передать
ему меченые деньги. Я бы арестовал его прямо в этом кабинете.
     - Это очень великодушно с вашей стороны, лейтенант, - сказал  банкир.
- Я... простите, я не могу один  принимать  решения....  Но  я  непременно
поставлю  вопрос  перед  остальными  членами  Правления...  Мы  непременно
свяжемся с вами, товарищ лейтенант.
     Тихомиров хотел сказать, что  товарищей  больше  нет,  и  что  он  не
товарищ директору банка "Александрия", но - молча написал свой  телефон  и
вышел. Он очень торопился.
     Сбежав по стальному крыльцу, он свернул направо, туда, где еще  утром
приметил кособокую булочную, нырнул в крашеную дверь, и отстоял  небольшую
очередь.
     Через минуту лейтенант Тихомиров шел к станции метро, с  наслаждением
запуская зубы в теплый белый батон.


     В отделе Сергея сразу вызвали на ковер к начальству.
     - Где ты  был?!  -  напустился  на  него  Захаров.  -  В  доме  номер
семнадцать по третьей Тверской-Ямской лифт разорвало. Бери людей и поезжай
туда.
     - Я занимаюсь Сазаном, - сказал Сергей.
     - Не занимаешься, а канителишься! Что это такое, - я посылаю  Ожогина
на Петровскую, а он, оказывается, третий день  караулит  какой-то  дом  на
Садовой. Я посылаю Савко, а он,  оказывается,  ходит  по  вокзалам  и  уже
выяснил, что в день убийства твоего Гуню видели на  Павле!  Да  какого  же
черта твои люди караулят дома, если этот подонок уехал из Москвы?  Или  ты
думаешь, он зубную щетку забыл захватить и приедет обратно?
     Телефон на столе генерала вдруг зазвонил. Захаров снял трубку  и  тут
же хлопнул ее на место.
     - Ты как стоишь?! - вдруг напустился на Сергея Захаров. - Герой! Он у
нас герой, он у нас Сазанов  сажает,  он  у  нас  плотвой  не  занимается!
Бухгалтера в банке нельзя убить, девку по  пьянке  убить  можно,  так?  За
девку лавров не стяжаешь, в газеты не попадешь, депутатом не станешь...
     - И пулю в затылок не получишь, - сказал Сергей.
     Генерал хлопнул  по  столу  рукой,  так  что  жалобно  подпрыгнули  и
зазвенели старые телефоны, и заорал:
     - Ты мне не остри тут! Ты уже пол-Москвы переполошил  этим  делом!  А
сам хорош - с Сазаном  в  "Янтаре"  обедал?  Обедал.  В  Беляеве  ночевал?
Ночевал. Дитенок твой, говорят, икру жрет... Тебе из  этой  ночевки  такая
газета может выйти, - напишут: "Узнав, что бандиты требуют  с  похищенного
выкуп в пятьсот тысяч долларов, лейтенант Тихомиров немедленно  выехал  на
квартиру, где содержался заложник, с целью получить свою долю!"
     Телефон на столе генерала зазвонил опять.
     - А, чтоб тебя! Захаров слушает.
     Захаров выслушал все, что сказала ему трубка, потом сказал:
     - Да. Да, я совершенно согласен с вами, это наблюдение - пустая трата
времени и сил. Да, мы сегодня же пошлем их туда, где они нужнее.
     Захаров сказал еще несколько "да", повесил трубку и сказал:
     - Все слышал, Пинкертон? Даю тебе последний день. Завтра снимешь  все
свои посты при мусорных бачках.
     В узком  коридоре  Сергею  попался  Олег  Чизаев  с  двумя  стаканами
дымящегося чая в руках.
     - Расчехвостили? - спросил Олег. - А у нас для тебя новости.
     В кабинете Сергея сидел улыбающийся Дмитриев.
     - Новые подробности о сыне генерала, - сказал он. -  Я  стал  искать,
где он жил, когда целыми днями не появлялся дома.  Так  вот,  Гуня  снимал
двухкомнатную квартиру на Третьяковской, которую он  затем  продал  одному
черножопому.  Приезжает  бабка-владелица  квартиры  -  проведать   жильца,
открывает дверь, а внутри пьяный грузин: "Дарагая! Ты что тут делаешь? Это
мой квартира!"
     - Бабка и грузин его опознали?
     - Опознали. У него был фальшивый паспорт на имя  Демочкина.  Демочкин
проиграл этот паспорт в карты полгода назад. Я решил опросить  всех  жертв
квартирных мошенничеств, и они его опознали.
     - Оба?
     - Да, они живут в одной квартире. Бабка жарит по утрам жильцу яичницу
и пьет с ним чай. Жилец говорит:  "Дарагая,  ты  хорошая  женщина,  а  это
плохой город. Я только  найду  этого  проходимца,  который  обманул  Гогию
Чачвадзе, и уеду из этого города".
     - Теперь понятно, - сказал Сергей, - откуда у него были деньги. Сазан
тут не при чем.
     - Не факт, - рассудил Олег, - Сазан мог  ему  помочь  провернуть  это
дело. Квартиру тоже без ума не продашь.
     Сергей вспомнил сверкающую вывеску "Алесандрии" и директора  банка  с
серым лицом.
     - Нет, - сказал Сергей, - Сазан не крадет кошельков у  пенсионерок  и
не продает их квартир. Это для него слишком мелкий навар.
     - Если Гуня не уехал из Москвы, девяносто девять процентов за то, что
он сейчас  живет  под  другим  паспортом  на  съемной  квартире,  и  опять
занимается ее продажей, - сказал Дмитриев.
     - Он уехал, - сказал Сергей.
     - Тогда тебе придется снимать людей с наблюдения.
     - Завтра сниму.


     Вопреки предположениям  двух  авторитетных,  и,  несомненно,  имеющих
солидный сыскной опыт организаций, Гуня не занимался никакой новой аферой.
     Гуня не занимался аферой  потому,  что  для  того,  чтобы  обманывать
людей, надо иметь очень хороший контакт с  реальностью.  А  Гуню,  с  того
времени, как Сазан и Шакуров выставили его за дверь, все  стремительней  и
стремительней уносило в какой-то другой мир, где от реальности  оставались
лишь разрозненные клочья.
     Гуню не нашли просто потому, что он не знал, что его  разыскивают,  а
поэтому не предпринимал никаких естественных для  разыскиваемого  человека
действий. Сразу после покушения Гуня испугался и решил уехать  из  города.
Он поехал на Павелюгу и купил с рук билет, но до отхода поезда  оставалось
еще долго, он напился, и его забрала привокзальная милиция. В  обезъяннике
он немного протрезвел, а так как машина из вытрезвителя все не  шла  и  не
шла, менты выгнали  его  вон.  Гуня  опять  пошел  на  вокзал,  и  там  он
познакомился с очень милой дамой, которая работала проводником в  липецком
поезде. Дама посадила его в служебное купе, и всю дорогу  до  Липецка  они
пили водку и трахались. В сознательные моменты женщина рассказывала Гуне о
Новолипецком металлургическом  комбинате,  который  продали  американскому
финансовому монстру, и в начале его продали за миллион долларов, а в конце
- за десять тысяч рублей. Гуня съездил  в  служебном  купе  до  Липецка  и
обратно, и к вечеру 10-го числа он вновь стоял на твердой земле Павла.
     Страх у Гуни прошел, и он не тревожился о  прошедшем  бытии,  как  не
тревожатся люди о том, что случилось в прошлом рождении.  Проводница  тоже
была в прошлом рождении. Он купил бутылку водки, но, не  чувствуя  страха,
не стал ее пить. Он подумал, чего ему хочется, и вспомнил, что ему хочется
повидать десятилетнюю сестренку, которая жила с отчимом и матерью в доме у
Кропоткинской. Гуня купил гроздь бананов  и  глупую  куклу,  погрузился  в
троллейбус и поехал к Арбату.


     В семь часов тридцать четыре  минуты  милиционер  Андрей  Городейкий,
сидевший в потрепанной  машине,  припаркованной  возле  магазина  "Овощи",
напрягся и протер глаза: небритый и слегка помятый Баркин прошел мимо него
к подъезду.
     Милиционер сунулся в бардачок и достал оттуда две штучки -  служебную
рацию и сотовый телефон, который ему  дал  Сазан.  Рация  была  тяжелая  и
советская, выданная органам накануне  Московской  олимпиады.  Телефон  был
шикарный, с белым пластмассовым брюшком и податливыми, как  женское  тело,
кнопками.
     Городейский вынул из кармашка зеленые доллары, которые дал ему Сазан,
и долго рассматривал портрет американского общественого деятеля Бенджамина
Франклина.
     Андрей поднял  за  ушко  советскую  рацию  и  положил  ее  обратно  в
бардачок. Потом он взял "панасоник" и набрал затверженный номер.
     В 7:30 на столе Валерия зазвонил телефон.
     - Гуня у отчима, - сказал голос милиционера, - с бананом и книжкой.
     Валерий сунул в карман пистолет и побежал наверх, перепрыгивая  через
две ступеньки.


     Когда кремовый "Вольво" Валерия тронулся с места, случилось сразу два
события. Во-первых, Валерий забыл снять ручной тормоз, и  прежде,  чем  он
обратил на это внимание,  тормоз  был  немного  попорчен.  Второе  событие
состояло в том, что передатчик, прикрепленный утром под  выхлопной  трубой
"Вольво", стал тихо попискивать. Валерий не знал об  этом  передатчике,  и
милиция о нем не знала, - у милиции не было денег на такие штучки.


     Дверь Гуне открыл его отчим,  -  растрепанный  человек  в  засаленной
рубашке, один конец которой свисал поверх белых  тренировочных  штанов,  а
другой был заправлен внутрь.
     - А где Галя? - удивился Гуня.
     - У Гали пение, - ответил отчим.
     У Гали всегда по пятницам было пение, и отчиму казалось, что было уже
две или три пятницы, в которые Гуня задавал этот  вопрос.  Как  это  часто
бывает, отчиму  казалось  невероятным,  что  об  этом  факте,  так  твердо
установленном в кругу семьи, можно забыть, - или даже вовсе его не  знать.
К тому же он видел, что Гуня либо пьян, либо вчера был пьяный.
     - А, - сказал Гуня, - ну я пойду.
     - Можешь ее подождать, - сказал отчим, - мать уже пошла ее встречать.
     Гуня нерешительно потоптался в прихожей  и  положил  бананы  и  куклу
прямо на старые тапки матери.
     - Киска, - сказал он вдруг обрадованно.
     В прихожую вышла серая кошка, которую Гуня подобрал еще  котенком,  и
отнес к сестре. Гуня пожалел, что не купил кошачьей еды.
     - А пожрать есть? - спросил Гуня, решительно наконец роняя вниз  свою
черную куртку и устремляясь на кухню.
     Отчим поставил на стол две тарелки и водрузил посередине  кастрюлю  с
гречневой  кашей,  завернутую,  для  сохранения  тепла,  в   целый   ворох
"Московских комсомольцев". Отчим  размышлял,  стоит  ли  говорить  Гуне  о
звонке Валерия, который искал своего друга  "для  одного  очень  выгодного
дела", и о ненавязчивом визите милиции, которой Гуня был  нужен  "да  нет,
свидетелем". Отчим не знал, чем  занимается  сейчас  Гуня,  но  он  всегда
считал, что Валерий оказывает на своего приятеля  дурное  влияние.  Как  и
многим бывшим гражданам Советского  Союза,  отчиму  казалось,  что  всякое
"очень выгодное дело" должно быть непременно также и очень противозаконным
делом, вне зависимости от того, что это за дело, - грабить  банк  или  его
основывать. Впрочем, с этим мнением насчет "очень выгодных дел", вероятно,
согласился бы и Платон, и  Фома  Аквинский.  И  поэтому  отчим  не  спешил
говорить Гуне о звонке Валерия. Что же касается милиции, то у отчима  Гуни
сохранились самые неприятные воспоминания о властях, в основном связаннные
с  эпидемией  анонимок  в  НИИ,  а  также  с  утерянным  им  в   метро   и
принадлежавшем приятелю сборником "Из-под глыб". Отчим  Гуни  инстинктивно
брезговал милиционерами, пьяницами, и тараканами,  и  ему  было  неприятно
думать, что его пасынку придется звонить  и  идти  к  людям  в  форме.  Он
принадлежал к тем шестидесяти  четырем  процентам  российского  населения,
которые думают, что  власть  России  действует  в  интересах  криминальных
стуктур, хотя  сами  не  имеют  никакого  отношения  ни  к  власти,  ни  к
криминальным структурам.
     Гуня между тем наложил себе полную тарелку каши и уплетал ее  за  обе
щеки.
     - Послушай, - сказал отчим, - тут к тебе приходила милиция.
     - Милиция? - удивился Гуня. - Зачем?
     - Тебе видней.
     - Чего видней?! - жалобно вскричал Гуня. -  Чего  я  сделал?  Чего  я
когда кому плохого сделал, а?  Ходят,  пристают,  как  мухоловка!  Вон,  в
Липецке завод американцам продали за десять тыщ, а они ко мне пристают!  В
троллейбусе тоже грязь... - мрачно прибавил Гуня.
     - А в булочной опять черного не было, - согласился отчим.
     В прихожей раздался звонок.
     - А вот и мать твоя пришла, - сказал отчим.
     Он открыл дверь: на пороге стоял Валерий в светлом  бежевом  плаще  с
широкими отворотами на рукавах. Руки Валерий держал в кармане плаща.
     - Добрый день, - сказал Валерий отчиму.
     Гуня, побледнев, глядел в коридор.
     Валерий, не раздеваясь, стоял у двери.
     - Поехали, - сказал Валерий.
     - Куда?
     - Далеко.
     - Никуда я не поеду! - закричал вдруг Гуня.
     - Дурак, - спокойно сказал Валерий. -  Малый  Толмачевский,  22,  17,
И.И.Демочкин, - это тебе что-нибудь говорит? - И, повернувшись  к  отчиму,
добавил: - Вы не представляете, какой он  дурак.  Он  снял  по  фальшивому
паспорту квартиру на Толмачевском, а потом продал ее какому-то грузинскому
качку.
     И продолжал:
     - Милиция тебя опознала, а джорджи ищет с тобой встречи. Поехали.
     - Куда?
     - Во Внуково-Быково. Пока  джорджи  в  Москве,  тебя  в  Москве  нет,
понятно?
     Гуня глядел на своего приятеля, как кролик  на  удава.  Возможно  ли,
чтобы Сазан не знал о бомбе? А собственно, откуда ему знать? Он что, самый
умный, что ли? Гуня не засветился ни  перед  кем,  кроме  какой-то  слепой
старушки с болонкой. А откуда этим дуракам найти старушку, у которой мозги
поросли щетиной, - она вообще приняла его за почтальона. Если разобраться,
так это Сазан ему еще должен. Только подумать, выкинуть школьного приятеля
из машины и с работы! Наверняка Сазан чувствует свою вину за то, что  Гуне
пришлось связаться с этим ашотом...
     - Поехали, - сказал Сазан.
     Гуня встал и, вздрагивая, начал одеваться. Отчим  сунул  ему  в  руки
черную куртку. Они сошли в холодную, вечереющую подворотню.
     Валерий молча посадил Гуню в машину и сел за руль. Колеса взвизгнули,
разбрасывая последний рыхлый снег, и через пять минут  машина  выехала  на
Кропоткинскую набережную.


     В 17:40 на рабочем столе Сергея раздался звонок.
     - Тихомиров слушает.
     - Это Дмитриев. Звонил постовой и сообщал, что  человек  с  приметами
Гуни сошел с троллейбуса на Кропоткинской. Городейский, однако, не звонил.


     Гуня и Сазан ушли. Отчим  молча  стоял  посереди  комнаты.  Сотрудник
одного из московских НИИ, он имел слишком мало  таланта  и  слишком  много
честности, чтобы после перестройки переменить профессию. Он раньше никогда
не видел вблизи людей, которые  продают  непринадлежащие  им  квартиры,  и
других людей, которые относятся к этому, как  к  мелкой  неприятности.  Он
стоял посереди комнаты и раздумывал, что он скажет жене.
     Он еще не пришел к определенному решению, когда в дверь позвонили.
     - Кто там; - спросил он.
     - Милиция. Открывайте.
     Отчим в ошеломлении открыл дверь, и в комнату ввалилось  целое  стадо
милиционеров во главе с тем  самым  лейтенантом,  который  два  дня  назад
заглядывал в поисках свидетеля.
     - Где Баркин? - орал лейтенант.
     Отчим немедленно понял, что Валерий был прав, и  что,  вовремя  увезя
Федю, избавил семью от скандала.
     - Его здесь нет, - сказал отчим. - Какое вы имеете право...
     Милиционеры уже разбежались по всем комнатам. Один  поволок  к  стене
тумбочку и шарил на полатях, где валялись старые санки и ломанные  удочки;
задница второго торчала из-под ванны. Отчим вдруг с  ужасом  заметил,  что
все милиционеры держат в руках огнестрельное оружие.
     - Куда он ушел?
     - Его здесь не было, - сказал отчим.
     Сергей молча ткнул пистолетом в остывающую кашу и  расставленные  для
двоих тарелки.
     - Я спрашиваю, куда он ушел?
     Отчим внезапно рассердился:
     - Слушайте, чем арестовывать с пистолетами квартирных мошенников,  вы
бы лучше арестовывали тех, у кого хватает денег на такие квартиры!
     - Кто вам сказал, что Баркин сбывал квартиры?
     Отчим заколебался.
     - Один его приятель.
     - Сазан?! Сазан был здесь?
     - Какой Сазан?
     - Валерий Нестеренко.
     Отчим изумленно хлопал глазами. Сергей схватил его за шиворот:
     - Сазан был здесь, и сказал вашему пасынку, что грузин,  которому  он
продал квартиру, ищет его, чтобы убить?
     - Откуда...
     - Они уехали вместе?
     - Ну, - сказал отчим, - Валерий выручал друга...
     - К вашему сведению, - сказал Сергей, -  Валерий  -  глава  одной  из
крупнейших бандитских группировок Москвы, да и ваш пасынок,  скажем  тоже,
хорош гусь. И Сазан охотится за вашим пасынком вот  уже  четыре  дня.  Для
него это вопрос жизни и смерти. Я не знаю, как  он  появился  здесь  -  мы
держали дом под наблюдением. Но то, что он сделал,  -  он  обеспечил  себе
алиби. Где-нибудь через год труп вашего пасынка выловят  из  подмосковного
пруда, и Сазан скажет: "Ай-яй-яй! Я же посадил его  на  поезд  в  Армавир!
Наверное, он вернулся, и этот поганый джорджи его замочил!"
     А теперь, - продолжал Сергей, выпуская  отчима,  -  вы  мне  точно  и
быстро перескажете все, что Сазан сказал Гуне.
     Милиционеры ушли, а отчим остался  в  задумчивости  у  окна.  Он  был
старый человек, и он никогда не  видел  людей,  которые  предлагают  своим
жертвам поехать в Армавир,  чтобы  по  дороге  нашпиговать  их  содержимым
автоматного рожка. Он вздыхал и раздумывал, что бы сказать  о  происшедшем
жене.
     После этого Сергей спустился во двор. За мусорным бачком стоял желтый
"москвич",  и  в  нем  на  переднем  сиденье  развалился  Городейский.  Он
старательно спал. Сергей постучал по стеклу.  Городейкий  зевнул,  раскрыл
глаза, и выскочил машины.
     - Поедешь в отдел, - сказал Сергей, - и там скажешь Захарову, что  ты
уволен. Не по собственному желанию.
     Городейский виновато улыбнулся и полез в машину.
     - На троллейбусе! Как прочие граждане!
     Городейский молча выпрямился, сунул руки в карманы  пальто  и  побрел
прочь.
     Сергей повернулся, вошел обратно в подъезд и стал подниматься наверх.
Сверху кто-то спускался. Сергей молча посторонился на узкой площадке между
вторым и третьим этажом, чтобы дать пройти огромному, баскетбольного роста
человеку  в  кроссовках  пятьдесят  четвертого  размера.  Поравнявшись   с
Сергеем, необъятный человек так же молча вынул из кармана  узкий  мешочек,
набитый металлической мелочью, и стукнул милиционера по голове.
     Сергей ткнулся носом в кафельный пол и потерял  сознание,  а  человек
расспал мелочь из мешочка по  карманам,  уничтожив  тем  самым  все  следы
примененного оружия, и неторопливо проследовал к выходу.


     В это время Сазан и Гуня уже выбрались из города и ехали по Киевскому
шоссе. Машинах в двенадцати  за  ними,  не  напрягаясь,  следовал  высокий
красный "Рейнджровер". "Рейнджровер" был выше и шире составлявших основной
поток легковушек, и ему приходилось держаться позади.
     В машине Гуня согрелся и перестал дрожать. Ему было тепло.  Последние
две  недели  вдруг  показались   ему   кошмарным   сном.   Мимо   тянулись
семнадцатиэтажные  новостройки  Киевского  шоссе,  -  белые   с   голубыми
балконами, с рыжей развороченной землей между высотками, покрытой  редкими
кустиками железных гаражей. Гуне было спокойно, как в  детстве,  когда  он
устраивал какую-нибудь шалость, а Валерий все брал на себя. Сейчас Валерий
купит ему билет и даст денег  и  ленинградский  адрес...  Валерий  включил
печку, в автомобиле было тепло, Гуня потихоньку задремал.
     Когда минут через двадцать, Гуня открыл глаза, он вдруг услышал,  как
над их головой взлетает самолет. Справа от шоссе мелькнули железные ворота
на  летное  поле,  и  Гуня   вдруг   понял,   что   они   проезжают   мимо
правительственного выхода на поле, и,  стало  быть,  только  что  миновали
поворот к аэропорту.
     - Разве мы едем не во Внуково? - спросил Гуня.
     - Нет, дальше.
     - Куда?
     - Ты едешь к Спицыну, - сказал Валерий, - а я возвращаюсь в Москву.
     Гуня не сразу понял, что Спицын - это  убитый  бухгалтер.  Он  совсем
забыл, как звали того человека. Потом он вспомнил и  похолодел.  Рука  его
потянулась к двери, и тут же в бок ему уперелось что-то круглое и твердое.
     - Гуня, - сказал Валерий, -  сделай  милость,  -  не  заставляй  меня
забрызгивать твоими кишками мою машину.
     "Он меня не убъет, - подумал Гуня. - Не может быть. Он  просто  хочет
проучить меня, а потом мы вернемся домой". И Гуня стал  сидеть  тихо,  как
замороженная индейка.
     Машина свернула вправо. Указатель у поворота извещал, что чуть дальше
в деревне Марушкино производят монтаж шин. Дорога  была  асфальтированная,
но с выбоинами. Справа стояла гладкая бетонная стена аэропорта, и прямо от
нее,  поверх  дороги  и  через  осклизлое  весеннее   поле   шла   цепочка
предпосадочных огоньков. Огоньки светились в темноте  красным.  По  другую
сторону  дороги,  за  поросшим  березами  взгорком,  виднелось   маленькое
полурастаявшее озерцо, - из тех жалких  озер,  которые  все  лето  покрыты
зеленой ряской и избегают  внимания  даже  самых  никудышных  рыболовов  и
купальщиков. И если сбросить в такое озеро мертвое тело, никто  и  никогда
его оттуда не вытащит.
     Валерий остановил машину и сказал:
     - Выходи.
     - Сазан, я прошу тебя, не надо. Я же пошутил.
     Мимо проехал, подпрыгивая колесами, раздолбанный грузовик.
     - Выходи.
     - Я больше не буду!
     - Ты и так не будешь.
     - Ну скажи, что ты пошутил!
     - Если я шучу, ты это узнаешь у озера. Выходи.
     И Гуня покорно вылез.
     - Стань под березкой. Пропусти машину.
     Все дальнейшее произошло очень быстро. Сзади  из-за  взгорка  выехал,
помаргивая фарами дальнего света, красный "Рейнджровер". "Рейнджровер"  не
тормозил и не сворачивал влево, а просто ехал  на  остановившуюся  машину.
Гуня торчал на обочине, беспомощный, как черепашка, перевернутая на спину.
Валерий понял, что у него очень мало  времени.  Одной  рукой  он  поставил
машину  на  нейтралку,  а  другой  выстрелил  в  Гуню.   В   этот   момент
"Рейнджровер", на скорости 70 км в час, влетел ему  в  багажник.  "Вольво"
подбросило вперед. Рука Валерия дернулась, пули прошили воздух над головой
Гуни, и от одной из них закачался гибкий ствол  молодой  березки.  Валерий
нырнул  вниз.  Вверху  над  ним,  от  сухих  автоматных   щелчков,   стало
разлетаться стекло и приборная доска. Валерий открыл дверцу и скатился под
откос. Рядом, на обочине, двое парней затаскивали  Гуню  в  "Рейнджровер".
Гуня не сопротивлялся. Валерий  вынул  пистолет  и  опять  стал  стрелять.
Кто-то коротко крикнул, грузное тело шлепнулось о  лужу,  хлопнула  дверца
"Рейнжровера". Тот еще раз поддал  стоящую  перед  ним  машину,  взвизгнул
покрышками, развернулся и припустил прочь.
     Валерий вскарабкался на откос и подошел к лежащему - это был не Гуня.
Человек был еще жив: пуля, видимо, попала в живот. Затем Сазан  направился
к своей машине. Тяжелый "Рейнджровер" помял багажник,  но  несильно.  Зато
левая  подвеска  была  сломана:  машину,  пролетевшую  метров  пятнадцать,
вбросило колесом в глубокую выбоину. Остальное доделали  очереди.  Валерий
вернулся к раненому и перевернул его,  ища  выходное  отверстие  от  пули.
Пальто раненого было цело, но когда Валерий  задрал  его  на  спине,  пуля
выпала и покатилась по асфальту. Она прошла насквозь  тело  и  рубашку,  а
перед пальто спасовала.  Валерий  взял  раненого  подмышки  и  запихнул  в
машину. Он пошарил  под  водительским  креслом  и  извлек  оттуда  большую
стеклянную бутыль с морилкой. Отвертел колпачок и нюхнул, - в нос шибануло
ацетоном. Сазан опять завернул колпачок и хряснул бутылкой о руль. Бутылка
разлетелась. Сазан бросил в вылившуюся морилку зажженную спичку и скатился
под откос. Машина загорелась и взорвалась.
     Валерий лег в снег  и  стал  глядеть  в  небо.  В  небе,  посверкивая
проблесковыми  огнями,  летел   самолет.   Летчик,   наверное,   удивлялся
дополнительному освещению за счет зазевавшегося автолюбителя.
     Прошло  минут  пятнадцать,  и  на  дороге  взвизгнули   тормоза:   из
остановившейся машины выпрыгнул гаишник.
     - Что случилось? - спросил он.
     - Не знаю, - сказал Валерий. - Я подобрал этого человека на дороге, у
окружной. Он голосовал с большой сумкой. Ну, я его подсадил,  а  потом  он
вытащил нож и велел остановить машину. Я остановился. У  меня  под  ногами
была бутылка, кажется, с  морилкой,  -  уже  неделю  валялась.  Я  схватил
бутылку и попытался его ударить. Он увернулся, бутылка разбилась о руль, а
я вытащил ключи и выскочил из машины. Он наклонился и попытался  соединить
провода зажигания. Была искра,  и  вдруг  машина  загорелась.  Я  даже  не
понимаю, - разве морилка могла загореться?
     Гаишник важно ему объяснил:
     - Конечно могла, на ацетоновой-то основе.
     - Довезите меня до города, -  сказал  устало  Сазан,  -  хочу  подать
заявление.


     Когда Сергей очнулся, было  уже  утро  следующего  дня.  Он  лежал  в
постели в своей собственной двухкомнатной квартире на Войковской. Жена  на
кухне грохотала сковородками, а Иришка настойчиво спрашивала:
     - Мама, почему нельзя включить телек?
     Сергей устроился на  подушках  и  принялся  размышлять  о  необъятном
человеке, который треснул его по  макушке,  но  ни  к  каким  определенным
выводам не пришел. Жена на кухне включила кофемолку, и Сергею  показалось,
что она мелет в кофемолке его голову.
     В дверь позвонили, Маша пошла открывать, и  вскоре  в  комнату  вошел
мокрый и свежий с дождя Дмитриев.
     - Машина Сазана вчера сгорела на тридцать пятом  километре  Киевского
шоссе, - сказал Дмитриев, -  В  машине  был  труп.  Сазан  лежал  рядом  и
наслаждался весенней ночью. Гаишникам он заявил,  что  вышеназванный  труп
пытался угнать у него машину и сгорел, нечаяно зажегши разлитую  в  салоне
морилку. Каковой морилкой, в бутылке, Сазан его подшиб.
     Дмитриев развел руками и добавил:
     - Труп принадлежит человеку лет сорока-сорока пяти  и  ни  при  каких
обстоятельствах не может быть трупом Мефодия Баркина.
     - Сукин сын. - сказал Сергей, - Когда вы об этом узнали?
     - Сегодня утром, - потупился Дмитриев. - Гаишники были очень добры  к
Сазану. Они отвезли его туда, куда он хотел, и там с пониманием  отнеслись
к его версии событий. Вызвали из прокуратуры этого... Шадеева,  -  помнишь
его по делу на Котельнической? Он после этого  дела  дачу  себе  купил  по
Ярославскому... Сазан сидел на стуле, задрав кверху нос,  а  Шадеев  готов
был лущить для него орехи собственной задницей. Жертву хулиганской выходки
тут же и отпустили.
     - Поехали, - сказал Сергей.
     - Куда?
     - На Киевское.
     Но делать на Киевском было уже нечего. Сазан еще  утром  послал  туда
своих  людей,  и  люди  его  утоптали  колесами  и  ногами  все,  что   не
соответствовало рассказу бандита. Сергей  велел  обшарить  пруд.  К  пруду
нагнали техники,  но  не  извлекли  ничего,  кроме  старенького  трактора,
утопленного, согласно местному преданию, еще при Черненко.
     Сергей стоял и смотрел на рыжий скелет машины,  торчащей  у  обочины.
Редкий снег возле места  происшествия  растаял  совершенно,  сгорела  даже
прошлогодняя трава, и вся дорога вокруг была покрыта рыже-черным хлопьями.
     Подъехал  кран,  и  два  ругачих  мужика  стали  грузить  обгарок  на
экспертизу. Сергей вдруг схватил Дмитриева за руку:
     - Это не его машина!
     - А чья же? - удивился Дмитриев.
     - Сазан чаще всего ездит на ореховом "Вольво". А  этот  "Мерседес"  я
видел вчера во дворе, - у  него  еще  бампер  погнут.  Это  на  нем  уехал
Городейкий. Они подменили машину.
     Железный остов качался в воздухе и хлопал искореженной дверцей.
     - Сегодня ночью, - сказал Сергей, - после того, как Сазана отпустили,
он приказал сжечь другую машину и подменить ей  первую,  ту,  что  сгорела
здесь вечером.
     - Но зачем?
     - Не знаю. Может быть, первая машина была вся в дырках от  пуль,  как
голландский сыр, или выглядела так, словно по ней проехал танк.  В  общем,
при ближайшем рассмотрении вид  этой  машины  никак  не  согласовывался  с
басней от Сазана. И они подменили машину.
     С места происшествия Сергей поехал в морг. По  дороге  они  попали  в
пробку,  и  голова  Сергея  окончательно  превратилась   во   взрывающуюся
сверхновую. Разговор  с  судмедэкспертом  не  принес  лейтенанту  никакого
морального удовлетворения.
     - Вы уверены, - сказал Сергей, - что это не Мефодий Баркин?
     - Ваш коллега уже приносил мне досье и рассказал о вашем деле. Должен
вас разочаровать: этот человек был на семь сантиметров длинней  Баркина  и
на двенадцать лет старше.
     -  Мистика  какая-то,  -  сказал  Сергей.  -  Бандит  уехал  с  одним
человеком, которого собирался убивать, а в  машине  сгорел  совсем  другой
человек.
     - Нда, - сказал эксперт, - у бандитов, конечно, странная логика, но я
на месте этого Нестеренко не стал бы привлекать к себе внимания, устраивая
дополнительное освещение возле посадочной полосы.
     - А от чего умер человек в машине? - спросил Сергей.
     - Он сгорел. Я могу вам ручаться, что у него не была  пробита  голова
или прострелен позвоночник, и ни за что другое.
     - Он мог быть застрелен?
     - Он сгорел живьем. Это показывает анализ  легких:  он  дышал,  когда
горел. Он мог быть ранен в любые внутренние органы, при условии, что  пули
прошли насквозь.
     Сергей вышел из морга злой,  как  побитая  собака.  Тринадцатый  век!
Небось в тринадцатом веке не определяли по костям возраст убитого.  Небось
в тринадцатом веке Сазана бы замели за убийство  человека,  с  которым  он
уехал... "Вот  и  получаются,  что  они  пользуются  всеми  преимуществами
тринадцатого века, а мы страдаем ото всех недостатков современной  науки".
- мелькнуло у милиционера.
     В 12:00 Сергей явился к  Захарову.  Он  доложил  о  происшествии.  Он
сказал о том, что Сазан подменил  машину  и  потребовал  ордера  на  арест
Сазана и обыск в его офисе.
     - Основание?
     - Убийство на Киевском.
     - Сазана уже отпустили.
     - Его отпустили за взятку, - сказал Сергей.  -  Это  черт  знает  что
такое! Можно убить человека, сжечь его вместе с машиной,  и  заявить,  что
это бродяга, который хотел угнать твой автомобиль! Хотел бы я  посмотреть,
какой это бродяга выкинет из автомобиля Сазана!
     - Я ничего не могу сделать, - сказал Захаров, - мертвец  в  машине  -
это не Баркин.
     - Дайте ордер на обыск. Мы найдем у Сазана достаточно  оружия,  чтобы
вооружить батальон.
     Захаров отогнул занавеску начальственного кабинета и молча  глядел  в
окно.
     - Какая слякоть, - вдруг сказал генерал. - Знаешь,  Сережа,  когда  я
был маленький, я ужасно страдал от российского климата.  Я  думал:  "Какие
глупые эти взрослые, что каждый старается натопить свою квартиру. Когда  я
стану большим, я изобрету такое отопление,  которым  можно  будет  отопить
сразу весь мир". Я стал большим и понял, что, если изобрести такую  печку,
от нее полмира исчезнет под водой".
     На столе Захарова зазвонил телефон. Захаров поднял  трубку,  послушал
минут пять, положил ее и сказал Сергею:
     - В доме по Большой Петровской убийство. Езжай-ка туда и найди мне  к
вечеру убийцу.
     - А кто будет заниматься Сазаном?
     - Либо ты не занимаешься Сазаном, либо ты не работаешь в милиции.
     Сергей поехал на Большую Петровскую. На  Большой  Петровской  в  луже
крови лежал хозяин квартиры, сильно изорванный  взорвавшимся  у  него  под
носом зарядом. В соседней комнате спала пьяная неповрежденная  жена,  и  в
коммуналке напротив сказали, что вчера жена пила с Мишкой Лесных,  который
работает слесарем в жилконторе. Поехали в жилконтору, узнали,  что  Лесных
живет в третьем доме, в десятой квартире, выломали дверь десятой  квартиры
и взяли слесаря.
     Это было  хорошее  убийство.  Такие  убийства  нравятся  всем,  кроме
потерпевшего.  Такие  убийства  раскрываются  за  три  часа   и   украшают
милицейскую  отчетность.  Страшно  себе  представить,  как  выглядела   бы
раскрываемость преступлений в российской милиции, если бы не  убийства,  в
которых пьяные мужья убивают пьяных  жен,  пьяные  жены  -  пьяных  мужей,
племянники  -  теток,  и  пьяные  слесаря  -  своего  же   брата-рабочего,
повстречавшегося им в темном переулке и принятого ими за  агента  мирового
империализма. У прогрессивных западных социологов  есть  теория,  согласно
которой убийца таким образом выражает свой протест  против  хозяев  жизни,
поставивших его в этакие бесчеловечные условия. Но российская  милиция  не
так прогрессивна. Она знает, что слесаря, выражая  протест  против  хозяев
жизни, убивают почему-то не хозяев жизни, а  таких  же  затюканных  жизнью
людей.
     Чтобы раскрыть убийство на Большой  Петровской,  Сергею  понадобилось
ровно два с половиной часа. Слесаря, тепленького, Сергей привез в кабинет,
и он долго и подробно рассказывал, как он пил со своей жертвой, и как  тот
вдруг начал оскорблять его нецензурными словами. Тогда слесарь сказал, что
сходит еще за водкой, и действительно сходил за водкой.  Кроме  водки,  он
принес с собой  пачку  аммонита  и  зажигательный  шнур,  и  когда  хозяин
наклюкался, поджег шнур, придавил его пачкой, и оставил все это на столе.
     На вопрос, откуда он взял аммонит, слесарь  чистосердечно  разъяснил,
что  неделю  назад  у  него  в  квартире  проживал  какой-то  военный,  по
квартплате в две  бутылки  водки  ежедневно.  Военному  вроде  как  выдали
жалованье натуральным продуктом, и этот военный приехал в  Москву  продать
натуральный продукт. А слесарь заныкал у него две пачки.  А  может,  и  не
военный. Может, геолог.
     Слесарь совершенно не понимал, что  сделал  что-то  плохое.  От  него
омерзительно пахло блевотиной и водкой.
     Шел второй час допроса,  когда  на  столе  Сергея  зазвонил  телефон.
Сергей поднял трубку, и приятный женский голос сказал:
     - Лейтенант Тихомиров? Это  говорит  секретарь  Анатолия  Михайловича
Марчука, директора правления "Александрии". Он будет рад, если вы  сможете
быть в банке в девятнадцать ноль ноль.
     В девятнадцать ноль ноль Сергей вошел в  знакомый  кабинет.  Директор
поднялся и пошел ему навстречу. На нем был красивый кашемировый костюм  от
г-на Грекова, который стоил больше годовой  зарплаты  Сергея,  и  скромный
галстук, стоивший не более двух месячных  зарплат.  Директор  порозовел  и
оправился, и глаза его за стеклами очков бегали весело, как сытые мыши.
     В  кабинете  находился  еще   один   человек,   -   в   ослепительно,
неправдоподобно белой рубашке, в светлых отутюженных брюках  и  пиджаке  в
крупную клетку. У Сергея было впечатление,  что  он  его  где-то  видел  в
одностороннем порядке, по телевизору.
     Вошла секретарша, принесла кофе и булочки.
     Кофе был не такой вкусный, как у Сазана.  Сазан  варил  кофе  сам,  а
этот, наверное, много раз воровали по пути до директорского кабинета.
     Директор завел довольно длинную  речь.  Минут  через  пять  Тихомиров
понял, что это была речь о достоинствах нашей  российской  милиции.  Через
десять минут он спросил:
     - Сазан вымогал у вас деньги или нет?
     - Я помнил все это время о вашем предложении, Сергей Александрович, -
сказал директор, - но я не мог ничего вам ответить, не  посоветовавшись  с
другими членами совета директоров. Дело в том,  что  вся  история  гораздо
сложнее и не сводится к вульгарному вымогательству.  В  конце  концов,  мы
крупный банк, у нас в охране четыреста человек.
     История началась месяцев пять назад, когда один из мелких  московских
банков, "Ангара", вдруг, как снег на голову, заявил,  что  мы  должны  ему
сорок миллиардов рублей. Это нас удивило, потому  что  мы  бы  никогда  не
вздумали обратиться с просьбой о ссуде к мелкому коммерческому банку,  для
которого такая ссуда во много раз превышает  уставной  капитал  банка.  Мы
прежде всего удивились: откуда "Ангара" взяла такие деньги.  Мы  тогда  не
знали,  что  за  "Ангарой"  стоял  большие  деньги  Сазана,  и   что   они
действительно прошли через наше отделение в Зеленограде. Но об этом позже.
Сейчас "Ангара" уверждает,  что  она-де  взяла  деньги  под  разорительные
проценты у других финансовых структур. Но я очень сильно  сомневаюсь,  что
"Ангара" кому-то чего-то должна, хотя  бы  потому,  что  ни  один  банк  в
здравом  уме  не  должен  ссужать  другому  банку,  сколь  угодно  высокой
категории надежности, сумму, в сущности, превышающую  не  только  уставной
капитал, но и активы банка.
     Мы  ответили,  что  не  заключали  ничего  подобного,  и  взялись  за
проверку. В скором времени мы обнаружили, что наше отделение в Зеленограде
действительно заняло у "Ангары" эту сумму. Всю операцию проведела менеджер
отделения Аделаида Герина, и госпожа Герина,  к  моменту  нашей  проверки,
скрылась бесследно. В этот момент мы еще не понимали всего  ужаса  стоящей
перед нами ловушки. Мы решили, что госпожа Герина попросту  присвоила  эти
деньги. По счастью, банк не нес ответственности за  ее  действия.  Дело  в
том, что подобные займы требуют  разрешения  высшего  руководства.  Их  не
может утвердить ни глава филиала, ни кассир  у  окошечка,  ни  уборщица  в
директорском кабинете, - никто, кроме Совета Директоров. Естественно,  что
Герина не представляла нам  этих  бумаг.  А  тот  факт,  что  "Ангара"  не
потребовала утвеждения займа высшим руководством, давал повод  обвинить  в
финансовой небрежности саму "Ангару".
     "Ангара" несколько раз подавала на нас в суд, она выиграла четыре  из
пяти процессов, и сумма, взыскивающаяся с нас,  возросла  до  восьмидесяти
миллиардов. Мы отказывались платить не потому даже, что  не  желаем  нести
ответственность за хищение, совершенное нашим работником, а потому, что мы
полагали,  что  это  хищение   не   произошло   бы,   если   бы   "Ангара"
продемонстрировала минимальную финансовую компетентность.
     Возможно, если бы мы не  проявили  упорства  и  подчинились  решениям
суда, все бы кончилось хорошо. Мы бы потеряли сорок,  или  пятьдесят,  или
сколько миллиардов, потеряли бы репутацию, - но этим бы все  и  кончилось.
Но мы решили бороться до конца, и тогда банк "Ангара" решил поставить  все
точки над "i".
     На прошлой неделе в состав банка вошло  два  новых  члена  правления:
Нестеренко и его  главный  зам  по  финансам.  Нестеренко  пришел  сюда  и
потребовал выплаты займа. Как вы поняли,  он  угрожал  лично  мне  и  моей
семье. При этом и речи не шло о вымогательстве! Ирония состоит в том,  что
речь идет о выполнении  решения  суда  Российской  Федерации.  Я  не  могу
передать ему меченые банкноты, как вы это мне предложили!
     И тогда нам открылся истинный характер займа от "Ангары"  и  истинная
причина ее небрежности. У нас нет  сомнения,  что  банк  с  самого  начала
действовал  по  указанию  уголовника,  и  что  управляющая  Зеленоградским
отделением участвовала в этом  преступном  сговоре.  Деньги  были.  Деньги
прошли через Зеленоградское отделение, этого мы не можем  отрицать.  Затем
госпожа Герина сняла деньги со счета, разделила их с "Ангарой" и стоявшими
за ней уголовниками, и сбежала.  "Ангара"  не  требовала  санкции  высшего
руководства банка на займ не по неопытности,  а  по  злому  умыслу.  Когда
прошло несколько  месяцев,  "Ангара",  давно,  заметьте,  получившая  свои
деньги обратно, потребовала вернуть их с процентами!
     Сергей молча слушал. Он чувствовал себя не на месте в этом  кабинете.
Десятиметровый стол, за которым он сидел, не поместился бы в его квартирке
на Войковской, даже если раскрыть дверь на балкон.
     Как видите, - заключил директор, - это не  банальный  случай  рекета.
Нас кинули, и еще как кинули, - но на  стороне  "Ангары"  четыре  из  пяти
судебных постановлений.  Нарушающей  закон  стороной  является  наш  банк.
Спрашивается, чем может помочь нам милиция?
     И банкир развел руками.
     - Кто такая Аделаида Герина? - спросил Сергей.
     И тут впервые подал голос человек, сидевший сбоку.
     - Дипломированный выпускник экономического факультета  МГУ.  Работник
Министерства Внешнеэкономических связей, одна из моих лучших сотрудников.
     Человек горестно развел руками и добавил:
     - Меня зовут Анатолий Севченко, и я не принимаю здесь решений,  -  но
это я рекомендовал в  банк  Герину.  Поэтому,  конечно,  я  чувствую  свою
ответственность за все происшедшее.
     - Герина москвичка?
     - Да.
     - Она когда-нибудь жила в провинции?
     - Насколько я знаю, нет.
     - Как велики шансы, что она покинула Москву?
     - Она могла уехать в Англию, у нее там сын.  Но  вряд  ли  Нестеренко
захочет выпустить ее из-под своего колпака.
     - Хорошо, - сказал Сергей, - если Герина в  Москве,  я  найду  ее.  Я
думаю, что любой суд, выслушав ее показания, изменит свою точку зрения  на
то, что случилось.



                                    5

     Прошло два дня.
     Директор банка "Александрия" ужинал в своей  московской  квартире,  в
кругу семьи, когда вошедший охранник доложил, что  внизу  перед  подъездом
стоит человек в  милицейской  форме  и  называет  себя  помошником  Сергея
Тихомирова.
     Банкир распорядился пустить милиционера, предварительно изъяв у  него
оружие. Молодой сержант вошел в  гостиную,  поздоровался  с  семейством  и
сказал:
     - Мы нашли Аделаиду Герину. Лейтенант просит вас срочно приехать.
     Банкир побоялся ехать в милицейской машине, и они с Дмитриевым сели в
белый "Линкольн". Впереди,  распугивая  редкие  ночные  машины,  помчалась
синеглазка.
     Машина приехала к  желтому  двухэтажному  домику,  который  показался
директору слишком маленьким для тюрьмы. У двери домика  стоял  милицейский
рафик, и возле рафика, подпрыгивая и размахивая  руками  от  холода,  ждал
Марчука Сергей.
     Они  спустились  вниз  на  старенькой  грузовом  лифте  и  пошли   по
бесконечному коридору,  выложенному  свекольного  цвета  кафелем.  Коридор
кончился черным и пустым залом с  лампами  дневного  света  под  потолком.
Большая часть ламп не работала, а те, что работали,  немилосердно  урчали.
Вокруг было холодно, и стоял отвратительный запах. В  дальнем  конце  зала
распахнулась дверца, и человек в белом халате вывел через дверцу  тележку,
на которой лежало что-то, покрытое белой простыней.
     Сергей сдернул простыню.
     - Она?
     Банкир сглотнул.
     - Да, - сказал он, - она... Только шея.
     - Да, шея у нее при жизни была целая, - согласился Сергей.
     Они отправились обратно, и парень в  белом  халате  поволок  за  ними
тележку. Обратно на грузовом лифте они ехали с покойницей, места оказалось
мало, и пальто банкира несколько раз коснулось несвежей простыни. У выхода
парень подхватил Герину подмышки и переложил на носилки. Паренек и  Сергей
вынесли носилки и затолкали их в рафик.
     - Поехали отсюда, - сказал Сергей.
     В рафике было тепло и  влажно,  и  Сергей  показал  скорчившемуся  на
сиденье банкиру бутылку:
     - Хотите водки?
     Банкир кивнул. Сергей налил четверть стакана.
     - Но, - сказал банкир, - я решил, что она жива. Что вы арестовали ее.
     Сергей пристально наблюдал за банкиром.
     - Вы огорчены?
     Банкир выпил и сказал:
     - За последние несколько месяцев самый частый сон, который я видел, -
это как я сижу и душу эту самую бабу. Но арест этой женщины был для  банка
единственной надеждой избежать потери большой суммы и еще  большей  потери
лица. Теперь этой надежды не осталось.
     Сергей налил ему еще. Банкир снова вылакал все до дна и спросил:
     - А где ее нашли?
     - У кольцевой дороги, в кустах. Ее убили около  тридцати  двух  часов
назад из девятимиллиметрового пистолета иностранного производства. "Глок",
наверно. Два выстрела в грудь и шею, и контрольный - в голову. На теле нет
никаких следов борьбы, - видимо, убивали люди, которым она доверяла.  Тело
сразу  погрузили  в  какое-то  тесное  пространство,  вероятно,   багажник
автомобиля, - и ночью отвезли на место. Собственно, Сазан мог сделать так,
чтобы труп исчез бесследно, но он решил  вас  напугать,  в  воспитательных
целях.
     На банкира было страшно смотреть. Он был белый, как  исподняя  кожура
апельсина.
     - Он меня напугал, - сказал банкир.
     - Будете платить?
     - Да. Спасибо вам за помощь, лейтенант.
     Тут они доехали до отделения, и банкир привстал.  Ему  явно  хотелось
вернуться в свою машину.
     - Если бы не эта моя помощь, женщина была бы  жива.  Сазан  убил  ее,
узнав, что ее разыскивает милиция.
     - Вам не чинят препятствий в ваших розысках?
     В глазах Сергея мелкнула едва уловимая усмешка.
     - Нет. С тех пор, как  мы  с  вами  виделись,  мне  больше  не  чинят
препятствий.


     Тем же вечером к московскому дому банкира  подъехало  три  машины,  и
через минуту из подъезда раздался звонок.
     Охранник наклонился к домофону и спросил:
     - Кто там?
     - Сазан.
     Ошарашенный охранник посовещался с банкиром и сказал:
     - Вас пустят только в наручниках.
     - Хорошо.
     Когда Сазан, в наручниках и в сопровождении трех охранников, вошел  в
широкую, отделанную орехом гостиную, у банкира мелькнула  безумная  мысль:
вот приказать его застрелить. Сейчас. Но это было невозможно. Люди  Сазана
разнесут дом в щепки. Кто знает, что там, в  этих  трех  машинах,  которые
ждут внизу? Может, у них гранатометы в багажнике.
     - Вы будете платить? - спросил Сазан.
     Банкир сидел не совсем живой.
     - Нет, - заученно ответил он. - Банк устраняется  от  этого  вопроса.
Вот вам телефон, - позвоните по нему. Как вы там  договоритесь,  так  я  и
поступлю.
     И банкир положил на стол  бумажку.  Сазан  поискал  глазами  телефон,
подошел к журнальному столику и, неловко зажав плечом трубку, принялся,  к
ужасу банкира, набирать номер.
     - Алло, - сказал он, - это Валерий  Нестеренко.  Мне  порекомендовали
позвонить вам.... Да... Да... Прекрасно... Послезавтра, 23:10... До личной
встречи.
     Сазан подчернул слово "личной".
     Сазан положил трубку и пошел прочь из квартиры.
     - Э-э... Валерий Игоревич, - сказал банкир. - погодите.
     - Да?
     - Вы понимаете, что я тут не при чем. Банк со своей  стороны  был  бы
готов выплатить ссуду...
     - Живи спокойно, вобла, - сказал Сазан. - Никто тебя не зарежет.


     На следующее утро, когда Сергей вошел  к  начальству,  начальство,  с
уголовным делом в руках, гонялось за  тараканом.  Генералу  все  никак  не
удавалось пришибить таракана, и к тому же Захарову мешала кошка,  любимица
всего отделения, которая тоже  проявляла  по  отношению  к  усатому  гостю
величайшее любопытство.  Наконец  таракан  сдуру  залетел  под  стекло  на
письменном столе, генерал нажал на стекло, и таракан растекся бурым пятном
между стеклом и списком телефонов отдела.
     Захаров сел в кресло, вынул бутерброд и разделил его  между  собой  и
кошкой. Кошке досталась колбаса, а Захарову - хлеб с маслом.
     Захаров повернулся к Сергею и помахал отчетом об убийстве Гериной.
     - Какая  сволочь,  -  сказал  Захаров,  -  убить  бабу,  затолкать  в
багажник... Ты знаешь,  она,  оказывается,  была  беременна  -  на  втором
месяце.
     - А как я это свяжу с Сазаном?
     - Но должны же быть зацепки!
     - Люди Сазана разыскивали Герину, -  одного  по  фотографии  опознала
соседка.
     - Кого?
     - Мишку Крота, который и так в розыске.
     - Ну и отлично!
     - Что отлично? Этого мало, чтоб обвинить Сазана в убийстве.
     - Из чего она убита?
     - Глок-семнадцать. Две пули  прошли  насквозь,  но  одна  застряла  в
позвоночнике.
     - Хорошее оружие. Интересно, выкинул его Сазан или нет?
     Сергей молчал.
     - Как ты думаешь, - спросил  вдруг  генерал,  -  если  обыскать  офис
Сазана, может быть, мы найдем этот пистолет?
     - Иван Афанасьевич, - сказал Сергей, - я ведь просил  три  дня  назад
санкции на обыск у Сазана, и вы отказали. А теперь сами предлагаете.
     Захаров вдруг рассердился.
     - А ты из себя дурака не строй. Если бы ты мне  сказал,  что  знаешь,
что делаешь, - разве я бы тебе отказал? А то он строит из себя  Гдляна  за
чужой счет. А потом мне звонят  и  начинают,  что  вот  давно  пора  иметь
показательный процесс с крупным бандитом, и что это  я  мешаю  доблестному
Тихомирову, - и ты думаешь, ты ставишь меня в приятное положение?
     - Понятно, - сказал Сергей. - Больше не буду.
     - Держи свой ордер, - сказал генерал.


     Получив ордер, Сергей погрузил в автомобили шестерых оперативников  и
поехал на Цветной. Фирма Сазана располагалась за  некрашеной  подворотней,
на которой имелся указатель: "Мелкооптовый склад "Кредо-трейд" - во дворе.
Сдаем площадь. тел. 202-74-15"
     Обитая свежим цинком дверь склада была приоткрыта:  из  нее  выносили
картонные коробки и грузили в пикапчик. Тут  же,  во  дворе,  стоял  пяток
иномарок и новая, с иголочки, машина Сазана. На этот  раз  это  был  белый
БМВ.
     Милицейские машины подъехали одновременно с  двух  сторон  проходного
двора, и третья машина блокировала черный ход. Милиционеры  высадились  из
машин и положили грузчиков и водителей на землю, а Тихомиров  спустился  в
склад.
     Дмитриев привел понятых, чтобы Сазан не жаловался, что милиция украла
у него половину банок с майонезом. Двое пенсионеров с любопытством вертели
головами, оглядывая ярко освещенный подвал, перегороженный в самом  начале
столом с бумагами и телефонами, и уходящие вдаль штабеля ящиков.
     Первым  делом  обыскали  присутствующих,  -  вытащили   три   газовых
пистолета, на которые наверняка имелось разрешение, старый ТТ и  несколько
ножей. Из-под мышки самого Сазана был извлечен "Таурус" тридцать  восьмого
калибра.
     - Где взял?  -  спросил  Тихомиров,  помахав  револьвером  под  носом
Сазана.
     - В ГУМе купил. Трояк стоил.
     - Для чего?
     - Для самообороны. Вы же знаете, лейтенант, какие сейчас времена  для
предпринимателей, - мафия на каждом шагу.
     Понятые согласно закивали головами и заволновались от  сострадания  к
молодому хозяину склада.
     Началась  длинная  и  утомительная  канитель:  милиционеры  вскрывали
коробку за  коробкой  импортных  сигарет,  ящиков  с  коньяком,  испанским
печеньем, финским майонезом в поллитровых банках,  оливками  и  паштетами,
шоколадными наборами и пальмовым маслом.  Прошел  час,  начался  другой  -
обыск пока не давал никаких результатов, и Тихомиров занервничал.
     -   Да   что   же   они   такое   натворили?    -    полюбопытствовал
понятой-пенсионер.
     - А ничего, - сказал Сазан.
     Чизаев с видимым  усилием  переставил  на  пол  ящик  с  поллитровыми
банками голландской сгущенки, осмотрел его и взялся за новый ящик.  Сергей
повернулся к понятым.
     - Кофе хотите? Где у вас тут вода, Нестеренко?
     - Первая дырка направо.
     Сергей достал из-под бумаг электрический чайник, сходил  за  водой  и
поставил чайник греться прямо на стол. Чизаев принес из  закутка  щербатые
чашки.
     - Может, сварите нам кофе, гражданин Нестеренко? - спросил Тихомиров.
     Сазан  повернулся  на  стуле  и  сунулся  в   верхний   ящик   стола.
Оперативники было вздыбились, но Сазан вытащил из ящика всего лишь початую
банку растоворимого кофе и грохнул ею об стол.
     - Нате и подавитесь, - сказал он.
     Тихомиров заулыбался.
     - Это очень неразумный поступок, гражданин Нестеренко, - сказал он. -
Вы варите очень вкусный кофе. Но растоворимый  кофе  -  это  такая  дрянь,
которую я лично не могу пить без сахара и молока. Если бы вы  сварили  нам
настоящий кофе, то мы бы,  конечно,  выпили  его  с  удовольствием  и  без
молока. А так, - вы позволите?
     И, не дожидаясь разрешения, Сергей шагнул за спину Сазана, туда,  где
стоял уже осмотренный ящик с  голландской  сгущенкой.  Сергей  вынул  одну
банку и поставил ее на край стола. Чизаев недоуменно  на  него  посмотрел.
Сергей снял с банки пластмассовую крышку, достал из кармана складной ножик
и аккуратно взрезал верхушку.
     - Бракованная сгущенка-то, - растерянно сказал Сергей, - и как  такая
сгущенка прошла медконтроль? Ведь от такой сгущенки и помереть можно.
     И вытащил из банки, как из матрешки, другую банку, поменьше, в  белом
пенопластовом кольце  и  с  плоской  крышкой,  из  которой,  для  удобства
транспортировки, был вывинчен взрыватель.
     Глаза у понятых сделались большие, как блюдца.
     - РГД-5, - прокоментировал Сергей, - это кому же вы в кофе собирались
подливать такое молоко, а, Сазан?  Налицо  несоблюдение  продовольственных
стандартов.
     - А пошел ты, - произнес Сазан, и произнес гораздо больше  слов,  чем
здесь напечатано.
     - Хамить людям не надо, - сказал Сергей.  Если  бы  вы  нас  угостили
хорошим кофе, разве бы я заинтересовался этой сгущенкой?
     - Это где я людям хамил? - удивился Сазан. - Я менту хамил.
     Чизаев за этакое заявление хотел дать Сазану в морду, но поглядел  на
понятых и решил, что даст Сазану в морду попозже, после ареста.
     К концу четвертого часа стало ясно, что обыск  удался  на  славу.  На
стол легли, скромно  поблескивая  боками,  десять  РГД-5,  извлеченных  из
злополучных банок со сгущенкой. Легли два Макарова и один ТТ,  гранатомет,
три помповых ружья, еще один револьвер "Таурус", "Стар" с глушителем,  два
"Скорпиона", мина с часовым  механизмом,  две  магнитные  радиоуправляемые
мины, взрыватели от  РГД-5,  электродетонаторы  немецкого  производства  и
толовые шашки.  А  Дмитриев  вытащил  и  положил  три  девятимиллиметровых
австрийских "Глока-17".
     И, наконец, в солидной коробке с испанскими оливками оказались  вовсе
не  оливки,  а  аккуратно  обернутые  в  промасленную  бумагу  калашниковы
румынского производства, а в другой коробке  с  оливками  -  боеприпасы  к
калашниковым.  Автоматы  были  новенькие,  с  иголочки,  и  в  количестве,
предназначенном явно для перепродажи, а не для внутреннего пользования.
     Валерий сидел, заложив руки за голову, и глядел на  все  равнодушными
глазами.
     - Ваше? - осведомился Сергей.
     - Нет.
     - А чье?
     - "Континента". Они у нас арендуют часть склада. Увозят, привозят эти
ящики. Откуда я знаю, что в них.
     - Документы есть?
     - Пожайлуста. Мотя, принеси бумажки.
     Сергей пожал плечами. Он знал, что будет дальше: фальшивая компания с
фальшивым адресом и никогда не существовавшими людьми,  зарегестрированная
по фальшивым  паспортам.  Это  деревенского  алкаша  можно  арестовать  за
незаконное  хранение  оружия.  Сазанов  за  незаконное   хранения   оружия
арестовать нельзя. Потому что у деревенского алкаша нет желания  создавать
подставную компанию,  которая  якобы  является  владельцем  контейнеров  с
оружием. И милиция теперь может до посинения сидеть в засаде и ждать людей
из подставной компании, которые якобы придут за контейнерами.  Потому  что
они не придут, в природе не существуя. "А чего же они не  приходят?"  "Так
вы же их спугнули, начальник! Такой шухер был!"
     "Ментов боятся".
     - Очень хорошо, - сказал Сергей, - мы подождем эту фирму.
     - Валяйте, - сказал Валерий.
     Он откинулся к стенке и слегка прикрыл глаза. "В  стране  давно  идет
гражданская война, - подумал  Сергей,  -  мы  все  ожидали  этой  войны  и
недоумевали: где идейные противники. А когда война  вспыхнула,  оказалось,
что она идет из-за денег".
     И тут зазвонил телефон.
     Валерий поднял трубку. Сергей  молча  нажал  на  красную  клавишу  на
корпусе телефона. Голос в телефоне сказал громко, на всю комнату:
     - Я слыхал, у тебя неприятности. Отменишь встречу?
     - Да, - сказал Сазан, - завтра, в то же время.
     И бросил трубку.
     - С кем вы встречаетесь, - спросил Сергей.
     -  С  президентом  Кеннеди  и  архангелом  Гавриилом.   Трехсторонние
переговоры по поводу поставки  презервативов  в  Южную  Руанду.  Так  что,
будете меня опять арестовывать?
     - Нет, -  сказал  Сергей,  -  раз  оружие  не  ваше,  зачем  мне  вас
арестовывать? Чтобы вас через неделю выпустил сострадательный судья?


     Остаток дня Сергей провел, заполняя бумажки.  Всякая  работа  чревата
писаниной, но  операция  по  изъятию  оружия  требует  писанины  длиной  с
газопровод от Уренгоя и до Польши. Из дальнего конца кабинета  за  Сергеем
следил таракан. Таракан подрагивал усиками,  с  интересом  принюхиваясь  к
свертку с бутербродами, покоившемся в дипломате милиционера.
     В четыре его вызвал Захаров, похвалил и спросил:
     - Пистолета, из которого убили Герину, не взяли?
     - Нет. Из трех "глоков", взятых у Сазана, две штуки по  крайней  мере
месяц не стреляли, а третий совершенно новый.
     - Почему не произвели арест?
     - Партия автоматов, найденная у Сазана, предназначалась для  продажи,
иначе бы ее не привезли на склад. Наверняка  Сазан  постарается  выполнить
свои обещания перед продавцом.  Это  значит,  что  он  поедет  в  один  из
тайников, которые несомненно у него есть, или попытается приобрести  новое
оружие. С документами о "Континенте" он бы через неделю вышел на  свободу.
Если мы будем вести наблюдение  и  возьмем  его  за  приобретением  партии
оружия, он не выйдет на свободу даже за сто тысяч долларов.
     - Ну что ж, - сказал Захаров, - добро. Бери столько человек,  сколько
нужно, и следи.
     Весь день милиционеры ходили за бандитами, как хвост за  собакой,  но
никакой особой активности те не проявляли.
     В 6:30  Сазан,  в  белом  БМВ  и  с  машиной  сопровождения,  покинул
разоренный офис и направился в "Янтарь".
     Сергей  подумал  и  поехал  туда  же.  Бывшая  стекляшка  стояла   на
пересечении двух улиц, светясь малиновым неземным светом.  Вокруг  хлопали
дверцы  автомобилей,  и  дивный  запах  жареного  мяса  витал  над  быстро
темнеющим   перекрестком.   Она   выглядела   в    точности    как    рай,
отреставрированный турецкой фирмой.
     Сергей вошел внутрь, навстречу  серьезного  вида  молодому  человеку,
поддерживающеиу под руку дамочку. Дамочка смеялась. На дамочке была  юбка,
на которую пошло около шестидесяти  квадратных  сантиметров  перламутровой
ткани, и распахнутая шубка, на которую пошло около сорока песцов.
     Сазан сидел за дальним столиком. С ним  был  Александр,  охранник,  и
какая-то девица. Она не была похожа на шлюху, и глядела на Сазана с  явным
обожанием. Сазан улыбался и смешил девицу.
     Сергей подошел и сел на свободное  место  за  столиком.  Сазан  сразу
перестал шутить.
     - Хотел бы услышать вашу версию истории с "Ангарой" - сказал Сергей.
     - Вали отсюда, мент, - сказал Сазан.
     Девушка взглянула на него с тревогой. Видимо,  Сазан  так  с  ней  не
разговаривал.
     - Ваши люди искали Герину, - продолжал Сергей, - их  опознали  соседи
по квартире. - Спрашивается, если Герина все это время скрывалась с  вашей
помощью, - зачем вам было ее искать?
     - У тебя лягушки изо рта прыгают, мент, - сказал Сазан.
     Глаза у него как-то лихорадочно блестели, и  он  был  возбужден,  как
молодой бычок. Утром, во время обыска, он был  куда  спокойней.  Наверное,
дело было в девушке.
     - Я допрашивал позавчера убийцу, - сказал Сергей, - он напился и убил
мужа шлюхи, - они пили втроем. Это был человек из тех, кого  вы  называете
сором, падалью, кандидатом в бетонный блок. Он совершенно не понимал,  что
он убил человека. Зато у него  было  преувеличенное  чувство  собственного
достоинства, и он все время объяснял мне, что покойник  его  оскорбил.  На
нем были тренировочные штаны с дыркой посередине, и сквозь эту дырку  было
видно, что на нем нет трусов. И хотя вам покажется, что  между  элегантным
бандитом Валерием Нестеренко, одетым в двубортный костюм от Джанни Версаче
и этим, без трусов, - большая разница, этой разницы, в общем-то,  нет.  Вы
оба неспособны даже понять, что вы делаете. Вы живете в системе оправдания
вещей, оправдания которым не существует. Точно так же, как и  этот  мужик,
вы считаете, что всем убивать нельзя, но вам, в виде исключения, можно.
     Вы  начинаете  думать,   при   каких   условиях   грабеж,   убийство,
сводничество,     вымогательство,     торговля      оружием,      являются
"справедливостью", забыв, что  они  ни  при  каких  условиях  не  являются
законом. И через некоторое время  вы  становитесь  похожи  на  алкоголика,
который утверждает, что нет, нет, он еще не пьяница.  Вы  говорите  -  вон
тот, который грабит банки и душит  старушек  в  подъездах,  вон  он  -  не
человек, между нами разница шириной с  Химкинское  водохранилище.  А  этой
разницы  все  меньше  и  меньше.  Сначала  вы  защищаете  приятеля,  потом
подкладываете бомбу  злостному  неплательщику,  -  а  потом  вы  убиваете,
например,  свою  сообщницу  Герину,   -   это   каким   боком   входит   в
справедливость, Сазан?
     - Облегчился? - спросил Валерий. - Застегни ширинку и катись.
     Сергей молча поднялся и вышел из ресторана.
     Валерий кивнул на охранника и сказал:
     - Таня, потанцуйте с Володей.
     Таня пошла танцевать с Володей. Шакуров и Сазан остались за  столиком
одни.
     - Сазан, - зашептал Шакуров, - я не знаю, как он получил  этот  ордер
на обыск. Я клянусь, что...
     - Я сильно подзалетел, Саша, - сказал Сазан.  -  В  этой  историей  с
"Ангарой" банк не при чем. За "Александрией" стоит Севченко, и это  он  не
хочет отдавать ссуду. А какая  ему  вожжа  под  хвост  попала,  -  ума  не
приложу. Он может что-то лично иметь против Ганкина?
     - Ганкин тебя подставил.
     - Он для этого дурак. Он бы пошел ко мне  и  рассказал  бы,  что  его
душит проклятый партократ и представитель бюрократического капитализма,  и
я бы даже в один бордель и то не стал бы с ним ходить.
     - И что ты  теперь  будешь  делать?  Выйдешь  из  правления  банка  и
оставишь их подыхать?
     - Нет, - сказал Сазан, - я не могу выйти из правления банка.  Если  я
выйду из правления, ты же первый, Саша, скажешь: "Сазан не смог  заставить
людей заплатить по суду, а мы что, рыжие, что ли, платить без суда?"
     - Так что же ты будешь делать?
     Сазан взглянул на часы:
     - Нам с Таней пора домой. До завтра.


     Сазан вывел девушку из ресторана, подсадил  в  машину  и  сам  сел  с
другой стороны. Машина медленно пробиралась сквозь запруженный  иномарками
обледенелый двор. Таня куталась  в  новую  шубку  -  подарок  Сазана  -  и
подавленно молчала.
     - Ты огорчена?
     - Он очень страшные вещи говорил, этот милиционер.
     - Ты же знаешь, что я бандит, - усмехнулся Валерий.
     - Нет. Ты не такой, как все.
     - Ты много бандитов знаешь, чтобы сравнивать?
     - Твои люди. Этот Мишка Крот...
     - Он к тебе приставал?
     - Нет, что ты. Он твою девушку пальцем не тронет. А если бы  тебя  не
было, он бы меня изнасиловал.
     - Мишка Крот хороший человек, - сказал Сазан. - Мы  с  ним  начинали.
Мороженое продавали.
     - Какое мороженое?
     - Разноцветное. В вафельных стаканчиках. Вышел я  из  тюрьмы,  начало
перестройки, а у меня голубая мечта идиота: торговать мороженым.
     Машина уже выехала на бульвар, и  Сазан  осклабился,  когда  какой-то
шустрый "Мерседес" подрезал его, выскочив в левый ряд к светофору.
     - Открыли кооператив, наскребли денег, - продолжал Сазан, когда поток
вновь тронулся, - друзья помогли, - стали торговать мороженым.  В  детстве
меня мамка только подзатыльниками вдосталь кормила,  я  на  эти  киоски  с
мороженым как на окошечко в рай глядел. А тут я сплю и во сне вижу -  сеть
ресторанов по всей Москве и над ресторанами надпись "У Валерия".
     - И что же?
     - А ничего. Наехали на нас через месяц. А чего? Люди  торгуют,  а  мы
нет, у людей деньга есть, а у нас нет, - Христос делиться велел.
     - А вы?
     - А мы что, рыжие, что ли,  свое  отдавать?  Взял  я  этих  рекетиров
собачьих и набил им морду. Бизнес был тогда в  пеленках,  и  рекет  был  в
пеленках, глупые  были  ребята  и  жадные.  Через  неделю  приходит  Сашка
Шакуров, - он тогда компьютерами торговал. Так, мол, и так,  у  меня  тоже
просят. "Ладно, - говорю я, - покажу я этим твоим  просителям,  что  такое
афганская выучка". Показали. Ну, у меня друзей много, у  каждого  друга  -
еще друг, и к каждому какие-то подонки цепляются.  Прошло  два  месяца,  я
гляжу, - кооператив наш захирел, потому что мы в полном составе шляемся  и
за чужого дядю морды бьем,  а  я  сам  валяюсь  в  постельке  со  сквозным
плечевым. Ладно. Вылечился я. Через неделю опять приходит Сашка: "Помогай,
говорят, опять с меня хотят".  "Извини,  -  говорю,  Саша,  -  не  могу  я
бесплатно свою шкуру под пули подставлять, у меня завтра фирма  прогорит".
И вообще, если в меня стреляют, мне тоже нужна оргтехника.
     - А Саша?
     - Помялся-помялся, а делать нечего: лучше мне платить, чем дяде Васе.
Вот так.
     - А потом?
     - Что потом?
     - Ну, если все изменится. Будет она, эта сеть ресторанов?
     - А, мороженое-то? Да пропади оно пропадом. Чтобы я  был  Сазаном,  а
стал Дед Морозом...
     Тут они доехали до квартиры Тани на Садовнической набережной, и Сазан
усмехнулся, заметив, как в полуметре за ними остановился красный "Жигуль".
     - Ты все запомнила, как надо делать? - спросил Сазан.
     - Да.
     - Вот и умница, - и Сазан, открывая дверь  подъезда,  прижал  к  себе
девушку и стал жадно целовать, не обращая внимания на людей в "Жигулях".


     Когда Сергей приехал в свою квартирку на Войковской, мир  за  стеклом
был уже черный, как лист копирки. Позвонил Алябьев  и  сказал,  что  Сазан
приехал с девушкой на ее квартиру на Садовнической набережной, и вскоре  в
окнах у них потух свет.  Сергей  сидел  на  кухне  и  смотрел,  как  Люся,
отставив назад быстро располневший  круп,  ловко  вытаскивает  из  духовки
противень с пирожками. В соседней комнате без толку говорил  телевизор,  -
Иришка  была  у  бабушки.  Сергей,  закрыв  глаза,  думал   о   Сазане   и
светловолосой девушке, и о том, что они делают сейчас.
     - Люся, - сказал Сергей, поднимаясь, - брось ты эти пирожки. Пошли  в
комнату.


     В два часа ночи Сергея разбудил телефонный звонок.  Говорил  дежурный
Агатов.
     - На Варшавском десять минут назад была перестрелка.  Пятеро  убитых,
шестой сдох только что. Мы приехали до конца перестрелки, они  погрузились
в машины и не подобрали трупы.
     Когда Сергей вылез из дежурной машины, на ночном шоссе шел  дождь.  В
лужах вспыхивали и ломались отражения фонарей, и  верхушки  деревьев  близ
дороги  время  от  времени  озарялись  призрачным  светом,  словно   ангел
спускался на землю, - это поднимались с противоположной  стороны  на  холм
редкие машины с противотуманными фарами.
     Стреляли, собственно, не на Варшавском, а на  разбитой,  неосвещенной
дороге, сворачивавшей влево неподалеку от окружной.
     Дорога была перегорожена цепью, на которую наскочила,  расстаравшись,
одна из патрульных машин. С одной стороны  дороги  уходило  в  ночь  голое
поле, пахнущее свежевывезенным навозом. С другой стороны начинался  откос.
Под откосом стояла высокая палка с табличкой: "Свалка мусора категорически
запрещена", и вокруг таблички, до леса, простиралась эта самая запрещенная
свалка,  оскалившаяся  в  темноте  ржавыми  черепами  консервных  банок  и
увенчанная   пустым   и   старым,   как   ореховая    скорлупа,    остовом
предположительно "Мерседеса". Сергей обошел свалку и увидел, что с  другой
ее стороны лежит шесть человек в  позах  мороженого  минтая.  Тут  же  шла
отвесная траншея, полная воды, - кто-то в прошлом году рыл  здесь  кабель.
Вода при свете фонарика отсвечивала красным, и  участковый  с  помошником,
ругаясь, вылавливали из траншеи труп.
     - Дай помогу, - сказал Сергей.
     - Не бери за ноги, а то отвалятся, - предупредил участковый, -  ныряй
потом, понимаешь, за ними отдельно.
     Сергей сунул руки в воду и ухватил мертвеца за  подмышки.  Вода  была
неожиданно теплой от умершего в ней человека.
     - Раз-два-взяли! - скомандовал участковый.
     Сергей поскользнулся и сам чуть не упал в траншею,  но  они  все-таки
выволокли мертвеца лицом вниз. Сергей перекатил его  на  спину  и  тут  же
узнал: это был тот самый мальчишка-охранник, который два часа назад  сидел
с Сазаном и Шакуровым  в  "Янтаре".  Его  действительно  перерезало  почти
пополам автоматной очередью,  и  опасения  участкового,  что  им  придется
нырять за ногами, были вполне резонные.
     - Встреча с президентом Кеннеди, - сказал Сергей.
     - А?
     - Я сегодня забрал оружие одного мерзавца, - сказал Сергей, -  думаю,
это его рук дело.
     - Но если вы забрали у него оружие, - удивился участковый, -  как  он
мог пойти на разборку?
     - Вот именно, - сказал Сергей, но что именно, уточнять не стал.
     "А между прочим, - подумал он, идя к машине, - если бы не мой  обыск,
этот мальчик сейчас бы уже пил водяру или трахал девочку... А на его месте
лежал бы кто-то с той стороны. Так вот почему у Сазана так блестели глаза.
А я-то, дурак, думал, что он поехал спать с девкой".
     На дороге уже стояла труповозка. Водитель ее нервно курил,  стряхивая
пепел на обледенелый грунто и время от времени пиная ногой колесо.  Сергей
подошел к труповозке справился, в какой морг везут покойников. Оказалось -
в межрайонный, за окружной. Сергей покривил губы и предупредил:
     - Завтра приедем и увезем трупы в Сокольники.
     Потом Сергей подозвал участкового.
     - Оружие исправно? Как фамилия?
     - Артеньев.
     - Поехали - сказал Сергей, садясь в патрульную машину.
     - Куда? - удивился милиционер. - Там тупик. Овощебаза.
     - Поехали на овощебазу.
     Через некоторое время дорога  расширилась.  Показался  угол  бетонной
стены, - дорога уходила направо и налево.
     - Тут двое ворот, - сказал участковый, - главные направо.
     Перед главными воротами стояли, сбившись в кучу,  забрызганые  грязью
трейлеры со спящими водителями.  Их  было  так  много,  что  от  огромного
пространства,  занятого  асфальтом,  остался  лишь  небольшой  пятачок   с
замерзшей лужей посередине.
     За  воротами,  в   освещенной   желтой   лампочкой   конуре,   сидела
старушка-вохрушка.   Она   напоминала   бабу-Ягу,   стерегующую   вход   в
заколдованное царство гнилой капусты и баночного пива. Старушку разбудили.
     - У меня есть основания предполагать, - сказал Сергей, - что  сегодня
ночью с территории базы была совершена кража. Вы не слышали никакого шума?
     - Чего? - перепросила старушка.
     - Шума, говорю, не слышали? - повысил голос Сергей.
     - Чего, милок? Говори громче, совсем глухая стала.
     - Живи смирно, бабушка, - с досадой сказал Сергей.
     - А при чем здесь овощебаза, - полюбопытствовал участковый, когда они
вернулись к машине, - перестрелка-то была на шоссе.
     - Найдите-ка мне кого-нибудь из начальства, - приказал Сергей.
     Вернувшись к шоссе,  Сергей  перебрался  через  помойку,  перепрыгнул
через узкую  траншею  из  которой  они  вылавшивали  труп,  и  внимательно
посветил фонариком. В свете фонарика стало видно, что от трашеи  еще  идет
легкий пар: тепло убитого растворилось в воде и теперь медленно утекало  к
небесам. Глина, вынутая в  свое  время  из  траншеи,  была  разбросана  на
большом расстоянии. Непосредственно  вокруг  траншеи  все  было  затоптано
милиционерами,  но  чуть  далее,  к  лесу,   четко   отепечатались   следы
нападавших. Видимо, их была четверо или пятеро. Сергей  поднял  фонарик  -
глина кончалась, и за ней шли отроги помойки, плавно переходящие в  еловый
лес, весь устланный мягкой, пружинящей хвойной подстилкой.
     Наверху затормозила машина, хлопнула дверца и послышался лай  собаки.
Это приехали Дмитриев и Чизаев с овчаркой Сенькой.
     Сенька легко взяла след. Они  пересекли  еловый  лес,  взобрались  на
насыпь железнодорожной ветки, ведущей к овощебазе, прошли некоторое  время
по насыпи, свернули метрах в  пяти  от  ворот  овощебазы,  и  пошли  вдоль
забора. Наконец Сенька остановилась у одной  из  бетонных  плит  и  начала
ожесточенно лаять.
     - Ты видел, - сказал Чизаев, - надпись,  что  база  охраняется  злыми
собаками? Как бы Сенька не подралась.
     Но когда они перелезли через плиты, никаких злых собак на  терриротии
базы не обнаружилось. Везде, сколько хватал глаз, лежала старая деревянная
тара, и откуда-то остро и гнусно несло провонявшей капустой.
     - Как бы не отбить след, - с досадой сказал Сергей.
     Начались железнодорожные пути, уходящие в черные бессветные ангары. У
тупичков стояли сцепленные и одиночные вагоны. Сенька подошла к одному  из
вагонов и сделал стойку.
     Милиционеры откатили дверь вагона, и  Сергей  посветил  фонариком.  В
вагоне стояли ящики с херши-колой, импортным печеньем и пальмовым маслом.
     Снаружи послышались голоса. Сергей выпрыгнул из вагона. Через  рельсы
осторожно  перебирался,  в  сопровождении  Алябьева,  короткий  человек  в
ватнике и желтых резиновых сапогах.
     - Учетчик, - сказал Алябьев.
     - Кому принадлежит груз? - спросил Сергей.
     Учетчик растерянно моргал.
     - А/о "Континент".
     Сергей  ткнул  в  сторону  ящиков  с  херши-колой  и  осведомился   у
участкового:
     - Сколько идти до ближайшей дороги? Если тащить такой ящик?
     - Ой, - сказал милиционер, - там болото.
     Сергей достал рацию:
     - Володя? Оцепите дорогу. Может быть, сейчас у вас будут  еще  гости.
Со стороны овощебазы.
     Сергей оставил Чизаева у вагона, а сам пошел с участковым и учетчиком
к проходной.
     Когда милиционеры вышли из ворот базы, грузовики стояли,  сбившись  в
кучу носами, и водители-дальнобойщики мирно спали в кабинах.
     - Тише, тише, ищи, - сказал Сергей Сеньке.
     Собака присела и вдруг коротко гавкнула на белый пикап,  затесавшийся
среди грузовиков, как мышь  среди  небоскребов.  Тут  же  пикап  осветился
изнутри, взревел мотором, развернулся и полетел прочь, к развилке.  Сергей
выскочил на  дорогу  и  стал  стрелять  ему  вслед.  Третья  пуля  угодила
пикапчику в резину, - тот взвизгул, развернулся, и влетел носом в солидный
бошевский трейлер. Дверь пикапчика открылась,  водитель  выскочил  наружу,
покатился под трейлер, и дунул в лес.
     Сергей бросился следом. В лесу было  тихо  и  мокро,  впереди  трещал
кустарник.
     - Стреляю, ... твою мать! - заорал Сергей.
     В ответ из кустарника раздалось два выстрела. Еловая ветка с  размаху
хлестнула Сергея по глазу, и Сергей замер на  мгновение,  решив,  что  это
пуля. Сергей выстрелил, раз и другой. Кустарник впереди затрещал, и что-то
с шумом обрушилось вниз. Сергей продрался через кустарник и прыгнул на то,
что показалось ему лужайкой. В следующее мгновение он почувствовал, что по
шею сидит в  болоте,  и  даже  не  в  естественном  болоте,  а  в  болоте,
образовавшемся в результате многолетней жизнедеятельности овощебазы.
     Далеко вверху хлопнула двеца, и по бетонному мостику слева от  Сергея
пролетела, сверкая мигалкой, его собственная машина.
     Залаяла собака.
     - Володя! - закричал Сергей.
     Дмитриев и участковый спустились к нему по  откосу.  Сергей  медленно
вытянул перед собой руки, ухватился за ивняк и стал выдираться из  болота.
Это  была  не  трясина.  Это  было  неизвестное   науке   образование   из
двадцатилетнего слоя гнилой капусты, лука и арбузов, с добавлением,  после
начала перестройки, экспортных ингридиентов.
     - О господи, -  сказал  участковый,  когда  Сергей  продрался  сквозь
ивняк, - а я думал, это вы уехали.
     - Нет, это не я уехал, - сказал Сергей. - Это преступник уехал. Так и
передайте всем постам ГАИ. Пошли-ка посмотрим, что он нам оставил,  только
держитесь от меня с наветренной стороны.
     Они вылезли к автостоянке. Разбуженные дальнобойщики  уже  повылезали
из кабин.
     - Кусачки есть, - обратился Сергей к водителю того самого трейлера, в
который въехал незадачливый пикапчик. - Понятым будете.
     В два счета замок с пикапчика был сорван, и Сергей, распахнув дверцу,
осветил две крупные коробки с надписью "banana".
     - Твою мать, - сказал кто-то  из  водителей,  -  увели  два  ящика  с
бананами, так поспать не дадут. Можно подумать, кроме бананов, ничего и не
воруют.
     Сергей молча выволок ящик и снял с него крышку.
     - Вот это да, - сказали в публике.
     В ящике, аккуратно проложенные промасленной бумагой, лежали  автоматы
Калашникова.


     Сразу  от  овощебазы  Сергей  поехал  в  квартиру  на   Садовнической
набережной. Белый "БМВ" Сазана стоял  у  дома  с  холодным  двигателем,  и
оперативник в "Жигулях" напротив сказал, что Сазан из подъезда не выходил.
Сергей решил, что оперативник проспал. Но когда Сергей  поднялся  на  верх
семиэтажного дома, он обнаружил, что дверь на чердак открыта, и что  через
чердак можно пройти на другую лестницу, выходящую на  задний  узкий  двор.
Падавший снег медленно покрывал цепочку  следов,  тянувшихся  к  подъезду.
Было около четырех часов утра. Кто-то прошел в черный ход не  меньше  часа
назад.  Сергей  указал  на  следы  Чизаеву,  и  тот   на   всякий   случай
сфотографировал их.
     Сергей вернулся к парадному подъезду, взошел на третий этаж. Дмитриев
остался этажом ниже, поднимая из постелей понятых.
     Сергей долго звонил в черную дерматиновую дверь, пока заспанный голос
Сазана не поинтересовался:
     - Кто там?
     - Милиция.
     - А катитесь вы к черту, лейтенант. У вас ордер есть?
     - Открывайте, или скажем, что вы оказали вооруженное сопротивление.
     Сазан открыл дверь. Он был невооружен и даже неодет, если не  считать
полотенца, замотанного вокруг бедер. Из полураскрытой двери  в  коридорчик
выглядывала девица в халатике.
     - Что вы делали два часа назад? - спросил Сергей Сазана.
     - Он был здесь, - заверила девица.
     Сергей закрыл глаза и вновь увидел людей на мусорной  куче,  -  один,
два, четыре... - седьмой...
     - Я хочу вам сказать, Сазан, -  улыбнулся  Сергей,  -  что  пикап  мы
взяли. С водителем.
     - Какой пикап?
     - 28-47. С калашниковыми.
     Сазан повернул голову.
     - Таня, - спросил он, - ты знаешь кого-нибудь по фамилии Калашников?
     Тут явился Дмитриев с  заспанными  понятыми,  и  Сазан  посторонился,
пропуская всю публику в квартиру.
     Сергей прошел в комнату и стал рыться  в  женских  тряпках  и  ящиках
пузатого бюро. Сазан молча смотрел на него, держа девушку за плечи. Сергей
искал хоть одной, малейшей улики, указывающей на то, что  Сазана  не  было
здесь два часа назад, - забрызганных грязью ботинок, или промокшего плаща,
- ничего. Только в ванной запотело зеркало, - в  ней  мылись  меньше  часа
назад.
     Когда  милиционеры  кончили  обыск,  было  уже  шесть  утра.  Понятых
отпустили. Сазан и Таня сидели на кухне и пили кофе. Сазан нацепил на себя
белый тренировочный костюм. Таня была в халатике.
     Сергей подсел к столу, взял чистый лист бумаги, вынул  ручку  и  стал
писать.
     - Значит, - обратился он к девушке, - вы утверждаете, что всю ночь со
2 на 3 апреля Валерий Нестеренко провел в этой квартире?
     - Да.
     - Слушай, мент, - сказал Валерий, - там всю ночь у  подъезда  красный
жигуль стоял. В нем же мусора сидели. Я  же  не  виноват,  что  результаты
вашей слежки подтверждают, что я всю ночь был здесь.
     - Вы вышли через чердак и на другую улицу.
     - Сожалею. Полноценное алиби  -  это  что?  Когда  ваши  оперативники
ночуют со мной вместе? В трехспальной кровати: он, она и родная милиция?
     - Для владельца борделя вы необычайно целомудренны, Сазан.
     Девушка побледнела.
     - Вы не знали, что у Нестеренко - свой бордель? - с намешкой  спросил
Сергей. - Что он пользуется двухспальной кроватью, только когда ему  нужно
алиби?
     - Валерий, - жалобно сказала девушка. - Это правда?
     Сазан задышал часто-часто.
     Таня свернулась в клубочек и заплакала. Сазан вскочил  и  бросился  к
ней.
     -  Не  подходи!  -  взвизнула  девушка.  Она  увернулась  от  Сазана,
выскочила из кухоньки и вбежала в ванную. Сазан прыгнул следом, но девушка
была проворней, -  щелкнула  задвижка,  Сазан  вцепился  в  дверь  мертвой
хваткой и рванул. Завитая латунная ручка, ввинченная в  нее  двадцать  лет
назад четырьмя стальными шурупами, крякнула и выдралась из двери.
     Из ванной послышался изумленный крик  хозяйничавшего  там  Чизаева  и
рыданья Тани.
     Сазан повернулся к Сергею.
     - Сукин ты сын, мент, - сказал он, - ты чего это делаешь?
     Сергей слегка посторонился. Кулак Сазана, с зажатой  в  нем  стальной
ручкой с торчащими из нее  шурупами  и  деревянной  шепой,  поехал  прямой
наводкой к виску Сергея. Сергей перехватил этот кулак, и в то же мгновение
увидел колено Сазана около своего живота.  Сергея,  полуслепого  от  боли,
отбросило  через  всю  кухоньку  к  дверце  холодильника.  Холодильник  не
пострадал от контакта, чего нельзя  было  сказать  о  голове  Сергея.  Мир
вокруг засверкал, как дискотека, всеми огнями радуги. Сергей повалился  на
пол, перекатился на спину и выхватил из кобуры ПМ.  Из  комнаты  выскочили
два оперативника, целясь обеими руками, и заорали:
     - Руки вверх!
     - Ну,  стреляй,  мент,  -  сказал  Сазан,  -  стреляй.  При  оказании
сопротивления... И синяк на яйцах предъявишь...
     Сергей молча сунул пистолет в кобуру, встал на четвереньки и пошел на
четвереньках от холодильника. Один из оперативников помог  ему  встать  на
ноги. В ванной щелкнула задвижка, и на пороге кухоньки появился Чизаев, на
всякий случай притиснувший к себе девушку.
     - Пошли отсюда, - сказал Сергей.
     - А Сазан? - осведомился Чизаев.
     - У него свои домашние проблемы. Пошли.


     В машине Дмитриев сказал:
     - Зря ты ее не забрал. Поплакала бы да и призналась, что Сазан уходил
ночью.
     - Глаза бы она ему выцарапала, а не призналась, -  сказал  с  досадой
Сергей.
     - На овощебазе такой шухер стоит,  -  возбужденно  сказал  Чизаев,  -
приехал директор, народу как в  Лужниках,  стали  смотреть  вагоны,  нашли
контейнер с "Амаретто", а по накладной - масло! Директор  замахал  руками,
говорит "Ребята, возьмите хоть половину, только не шумите".
     - Езжай в а этот ихний межрайонный морг, - сонно проговорил Сергей, -
и отвези трупы Чижевскому.
     - Сначала посмотрю мой любимый телесериал, - сказал Чизаев.
     - А?
     -  Сон.  Идет  с  двенадцати  до  семи,  сегодня  -  с   шестичасовым
опозданием. Терпеть не могу пропускать эту передачу.
     Тут Чизаев оглянулся на  начальника  и  увидел,  что  тот  запрокинул
голову на сиденье и тоже смотрит любимый телесериал.


     А водитель,  угнавший  патрульную  синеглазку,  доехал  до  окружной,
прижал там, мигая и свистя, к обочине  малиновый  "ВАЗ-2109",  высадил  из
"ВАЗа" испуганного водителя с пассажиркой, и уехал.  К  утру  "ВАЗ"  нашли
брошенным у Казанского вокзала.



                                    6

     На следующее утро Сергей поехал в "Александрию".
     Председатель Совета Директоров  банка,  Анатолий  Михайлович  Марчук,
сидел за своим сверкающим столом, и опять выглядел  грустно  и  вяло,  как
одинокая редиска на государственном прилавке во времена продовольственного
кризиса. За  его  спиной  висела  новая  картина,  изображающая  битву  на
Куликовом поле.
     Марчук вышел из-за стола и двинулся навстречу лейтенанту.
     - Ну, чем вы нас порадуете? - спросил он.
     - Вчера, - сказал Сергей, - я устроил обыск в конторе директора  АОЗТ
"Кредо". Я искал пистолет, которым убили Герину.
     - И нашли?
     - Нет. Я нашел различную утварь для убийства, включая гранатометы,  и
еще шестиполосную радиостанцию, которые тоже запрещены.
     Сергей помолчал и добавил:
     - Я ходил в героях ровно до  двух  ночи.  Ночью  на  Варшавском  была
перестрелка. Сазан победил.
     - О господи, - сказал банкир, - откуда же он достал оружие?
     - А он за ним и поехал. - сказал Сергей. - Мы следили за Сазаном,  но
он сумел утечь и взял то, что ему было нужно, а заодно  расстрелял  людей,
которые ожидали его в засаде.
     - Боже мой! Каких людей?
     - Их имена устанавливаются, - сказал Сергей.
     Это было несколько  преждевременное  заявление.  Суматоха,  вызванная
содержимым банановых ящиков, погоня за водителем, повальный обыск на базе,
- все это привело к тому, что о покойниках сильно забыли. В конце  концов,
покойники-то они и есть покойники, никуда не убегут, а?
     - Насколько я знаю,  -  продолжал  Сергей,  -  вы  не  стали  платить
"Ангаре". Почему?
     Банкир тосковал, как живой карп на прилавке.
     - Мне запретил это делать Севченко.
     Тихомиров вспомнил представительного человека,  присутствовавшего  на
первой его встрече с Марчуком.
     - Севченко? Бывший министр? Разве он входит в совет директоров вашего
банка?
     - Нет, -  тоскливо  сказал  директор,  -  но  он  президент  компании
"Рослесэкспорт". Он наш клиент. Он наш  крупнейший  клиент,  и  он  был  в
ярости. Он сказал, что если мы заплатим  "Ангаре",  он  разорвет  с  нашим
банком все отношения. Он сказал, что  это  роняет  деловую  репутацию  его
компании -  сотрудничать  с  банком,  который  может  подоить  любой,  кто
раздобудет гранатомет и пару поддельных бланков.
     - Что будет, если Севченко уйдет от вас?
     - Это будет катастрофа.
     - Я хотел бы поговорить с Севченко, - сказал Сергей.
     К изумлению Сергея, банкир снял трубку  и  стал  набирать  номер.  Он
поговорил немного, а потом положил трубку на место и сказал:
     - Анатолий Борисович ждет вас вечером. В 6:30 за вами заедет машина.


     Когда Сергей вернулся в отделение, в его кабинете сидели  Дмитриев  и
Чизаев и пили ликер "Амаретто". Ликер был с овощебазы, - директор выполнил
свое обещание.
     - Слушай, - сказал Дмитриев,  -  ты  зачем  два  раза  людей  в  морг
гоняешь? Ты уж если два раза гоняешь, то в ресторан, а?
     - Что значит два раза? - удивился Сергей.
     - А то, что я приезжаю в межрайонный, и мне  говорят,  что  были  уже
ваши муровцы и сказали, что повезут трупы в стольный город Москву,  и  тут
же эти трупы им с облегчением выдали.
     - Я никого не посылал, кроме тебя, - сказал Сергей.
     Они молча поглядели  друг  на  друга.  Сергей  отодвинул  Чизаева  от
телефона и набрал номер 512-го отделения:
     - Это лейтенант Тихомиров. Я  по  поводу  пленок,  которые  вы  вчера
отсняли на месте происшествия на Варшавском...
     - А, доброе утро, лейтенант. Пленки мы вам послали.
     - Давно?
     - Да вот как человек от вас приехал, так и послали. Полчаса будет.
     - А как выглядел этот человек? Он был в форме?
     - В форме. Молодой такой, с усиками.
     - Удостоверение его вы видели?
     - Не. Он говорит, - я сержант  Дмитриев,  за  снимками,  -  мы  их  и
отдали. А что, он еще не приезжал?
     - Это будет удивительно, если он приедет, - сказал Тихомиров  повесил
трубку.
     Чизаев плеснул себе еще Амаретто.
     - Калашниковы, - сказал он, - это хорошо. Но Амаретто  -  это  лучше.
Благодарность вам, лейтенант, от лица всей сознательной общественности.


     Свободных машин не было, и  Тихомиров  поехал  в  "Межинвестбанк"  на
метро.
     Оперативник, отряженный охранять банк, куда-то отлучился, и охранники
долго изучали удостоверение мента, а потом позвонили секретарше  Шакурова,
чтобы менту заказали пропуск.
     Шакуров  сидел  на  корточках  перед  книжным  шкафом  и  поругиваясь
перебирал папки. Заметив в стекле шкафа отражение Сергея, он обернулся,  и
лицо его сразу стало пустым, как засвеченная фотопленка.
     Сергей молча сел в вертящееся кресло.
     - Вы не могли бы со мной поговорить?
     - Только не о Сазане.
     - Тогда расскажите мне о "Рослесэкспорте".
     Александр удивился.
     - Зачем?
     - Вы банкир и профессионал. Вы знаете больше, чем я.  Я  обращаюсь  к
вам, как к эсперту.
     - Как эксперт, - сказал Шакуров, - я стою очень  дорого,  но  вам  по
дружбе дам совет: если у вас есть лишние пятьдесят тысяч долларов,  можете
вложить их в "Рослесэкпорт".
     - И это надежно?
     - На свете нет надежных русских компаний. На  свете  есть  откровенно
мошеннические русские  компании,  которые  собирают  деньги  с  населения,
рискованные русские компании,  которые  ищут  инвестиций  за  границей,  и
мертвые русские компании. "Рослесэкспорт" может лопнуть, а может  принести
такую кучу денег, что если ваши коллеги придут их  конфисковывать,  то  не
хватит броневика.
     - Больно длинное название, - сказал Сергей, - жена не выговорит.
     - Это один из отличительных признаков серьезных российских  компаний.
Как называются  реальные  компании?  Сахалинморнефтегаз,  Когалымнефтегаз,
Киришинефтеорсинтез,  Самотлорнефть.  Не  выговоришь.  А  как   называются
красивые бабочки? "МММ", "Чара", "Тибет", -  одно  звуковое  удовольствие.
Сравните, в самом деле, "Тибет"  -  и  "Киришинефтеоргсинтез".  Вы  видели
когда-нибудь   по   телевизору   прелестную   девицу,   которая    шепчет:
"Киришинефтеогсинтез" -  миллиардные  прибыли...  Кстати,  Севченко  через
неделю уезжает  в  Америку  на  презентации.  В  июле  будущего  года  они
собираются выпускать ADR.
     - Чего?
     - Американские депозитные расписки. Это такая модная  штука,  которая
позволяет американским инвесторам проводить операции с акциями иностранных
компаний,  не  покидая  долларовой  почвы.  Скажем,  российская   компания
выпускает акции, их хранит у себя филиал американского банка в России, а в
самой  Америки  на  сумму  этих  акций  выпускаются  депозитные  расписки.
Расписки котируются  в  долларах,  как  обыкновенные  акции,  и  дивиденты
приносят тоже в долларах,  а  все  операции  по  обмену  валют  производит
банк-филиал.
     Сергей, чьи познания  в  области  финансов  ограничивались  подсчетом
ежемесячного бюджета семьи, да  премией,  пропавшей  в  банке  с  красивым
названием "Фаворит", спросил:
     - А разве американец не может поехать и на месте купить акций?
     - Только  очень  крупный  инвестор,  а  не  какой-нибудь  адвокат,  у
которого  завалялось   лишних   сто   тысяч   долларов.   По   российскому
законодательству, владение акций до сих пор регистрируется только по месту
прописки акционируемого предприятия. Вы  хотите  зарегестировать  владение
акций красноярского алюминиевого  -  поезжайте  в  Красноярск,  вы  хотите
приобрести акции "Лангепаснефтегаза" - поезжайте в Лангепас, - вы  знаете,
где это? Кладите в карман деньги и валяйте, если вас не убъют  по  дороге.
Специфика деятельности российских брокеров. Американцев она  не  до  конца
устраивает. Кроме того, как известно, реестр российских  акций  при  таком
порядке ведется непосредственно на самом  предприятии,  каковой  реестр  и
является, по сути, единственным доказательством вашего  владения  акциями.
Правда, есть еще сертификат. Но надежность этого  сертификата  зависит  от
благосклонности  к  вам  администрации   компании.   Вот   вычеркнет   вас
администрация  из  реестра  акционеров,  -  и  американец   можете   своим
сертификатом подтереться, не дожидаясь решения суда.
     - А везде пишут, - сказал Сергей, - что  американцы  скупают  Россию.
Что им продают все за треть цены?
     - Не за треть, а за сотую часть - сказал Александр. - Сейчас все  наш
фондовый рынок, вместе взятый, стоит столько, сколько  в  Америке  -  одна
хорошая сеть супермаркетов, одна. Знаете, сколько стоят ресурсы  Газпрома?
Три  десятых  цента  за  баррель   подтвержденных   запасов   в   нефтяном
эквиваленте,  по  сравнению  с  четырьмя  долларами  за  баррель   "Бритиш
Петролеум" и десятью с половиной - "Бритиш Газ".
     Александр помолчал.
     - Если "Газпром", который  контролирует  30  процентов  известных  на
сегодняшний  день  мировых  запасов  газа,  сможет  работать  с  такой  же
финансовой отдачей, как западные компании того же  профиля,  -  он  станет
самой ценной компанией в мире. Но вся беда в том, что  он  работает  не  с
такой же  отдачей.  Акции  русских  компаний  стоят  от  1%  до  40%  цены
соответствующих западных компаний, но это все равно, что  жаловаться,  что
сломанный утюг стоит один процент  цены  от  несломанного.  Россия  -  это
безумно рискованное вложение. Это компании-банкроты, компании без  фондов,
компании с прогнившими станками, компании-сломанные утюги.  Один  процент?
Да некоторые из них не стоят и  ломаного  гроша!  Им  фонды  оценивали  по
знакомству.
     - А "Рослесэспорт"? Там тоже финансовая чехарда?
     - Нет. Для  того,  чтобы  выпустить  АДР,  которые  пройдут  биржевой
листинг, компания  обязана  пройти  финансовую  проверку  по  американским
правилам. Это не все западные компании могут себе позволить. Когда недавно
Даймлер-Бенц выпустала АДР, ей пришлось указать убытки в добрый миллион, а
в Германии  она  показала  прибыль,  -  вот  такая  разница  в  финансовых
правилах. Мало кто из русских компаний может позволить себе выпустить АДР.
     - А Севченко может?
     - Не знаю. Но, видимо, может. При условиях.
     - Каких?
     - Ну, это же рыхлый холдинг. Акции комбинатов отдельно, сеть  продажи
- отдельно, - такой компот  из  компаний.  Это  делается,  чтобы  запутать
отчетность и не платить русские налоги. А теперь для американцев надо  все
это распутывать обратно. Полная  перестройка.  Севченко  даже  создал  для
этого специальную структуру,  "Лесинвест".  Готовить  сценарии  размещения
акций, проспекты эмиссии и так далее.  Только  он  туда  идиота  какого-то
посадил.
     - А какие у него отношения с "Александрией?"
     - Он клиент банка.
     - И все?
     Шакуров долго колебался.
     - Нет, не все, - вдруг сказал он. - Я думаю, - слышите, я не  повторю
этих слов и не отвечаю за их достоверность, - но я думаю,  что  фактически
они заключили с банком договор о  слиянии.  Договор  о  том,  что  банк  и
"Рослесэспорт"  действуют  в  полном  согласии  для   достижения   большей
прибыльности, не образуя, однако, единого юридического  лица  для  большей
гибкости действий.
     - И когда вы это узнали?
     Шакуров вдруг замолчал.
     - Вы это узнали недавно и по поручению Сазана?
     - Я и мой паршивый язык, - сказал с досадой Шакуров.
     Не успела стальная, обшитая кремовым деревом дверь банка закрыться за
Тихмировым, как в кабинете Шакурова зазвонил телефон. Шакуров снял трубку.
     - Что у тебя делал этот мент? - спросил голос Сазана.
     - Спрашивал о компании Севченко.
     - Он на него работает.
     - На Севченко? Он даже не арестовал тебя.
     - Если бы он арестовал меня, я бы через месяц был на  свободе.  А  он
забрал у меня оружие и оставил  меня  гулять,  чтобы  я  поехал  за  новым
оружием и чтобы меня по пути расстреляли охранники Севченко.
     - Может, он не знал?
     - Он не идиот. И он имеет наглость приходить ко мне и обвинять меня в
убийстве Гуни, когда он прекрасно знает, что это Гуня рассказал Севченко о
Варшавском складе!
     - Жалко, - сказал Шакуров. - А у  меня  было  впечатление,  что  этот
человек не продается. Я еще смотрел на него и думал: "Как  это  прекрасно,
что в наши дни есть человек, который не продается".
     - Не бывает людей, которые не  продаются.  Бывают  люди,  которые  не
продаются всякой речной рыбе. Мы не в той весовой категории, Саша.


     Четырехэтажный  особняк  экс-министра  стоял  в   глубине   огромного
участка, заросшего соснами с розовыми чешуйчатыми стволами. Солнечные лучи
протянулись между сосен и голых берез, как  струны  на  арфе,  и  огромное
желтое солнце плавало, как рекламный аэростат, над  сверкающей  черепичной
крышей. Особняк был весь сложен из черных просмоленных бревен и от перилец
крыльца до слуховых окон  покрыт  затейливой  резьбой.  Это  была  вольная
фантазия на темы царского дворца в Угличе и презентационный материал:  что
можно сделать из Русского Леса.
     Близ стены стоял отдельный домик для охраны. На верхнем этаже  маячил
парень в камуфляже, и у ног его надрывалась овчарка.
     Особняк был набит охраной, как коробочка мака - созревшими  семенами.
Несмотря на то, что Сергея пригласили и даже привезли на  одной  из  машин
Севченко, он долго маялся у навеса под цепким взглядом человека с кобурой,
пока привезший его водитель ходил в главный дом за пропуском  и  докладом.
Впрочем, большинство охранников, раздевшись до пояса и  подставив  крепкие
спины заходящему солнцу, благоустраивали территорию.
     В глубине двора стоял грузовик,  и  из  него  выволакивали  огромную,
завернутую  в  хрустящий  пакет  кадку  с  пальмой.  Пальму  поставили  на
электрокар, и тот поехал  к  длинной  оранжерее,  похожей  на  стеклянного
червя, сползающего от дома к пруду.
     Наконец охранник вернулся, сопровождаемый высоким человеком с военной
выправкой. Рука у человека была  подвешена  на  свежей  перевязи.  Человек
представился как Давидюк.
     Давидюк  повел  Сергея  за  электрокаром.  Оранжерея  была  жаркая  и
огромная,   и   Давидюк   сказал,   что   по   плану    оранжерея    будет
четырехугольником, с внутренним двориком посередине,  и  что  в  одной  из
сторон, наверное, Анатолий Борисович будет растить  розы  и  делать  новые
сорта, и что первый новый сорт будет называться "розой Севченко".  Давидюк
сказал, что Анатолий Борисович с детства любил цветы, и что эта  оранжерея
уже влетела им в копеечку в твердой валюте, потому что  Севченко  построил
особую секцию для кактусов и тащит их со всего света, "а таможня  дерет  с
них хуже чем за водку". И еще он переманил к себе человека из Тимирязевки,
который обещает ему вишни в марте и прочие насилия над природой.
     Севченко действительно стоял в зимнем саду и  наблюдал  за  тем,  как
веселые охранники втискивают пальму в  дырку  в  земле.  В  руке  Севченко
вертел аккуратную табличку с надписью  "Livinstonia  Sinensis".  Мраморная
дорожка под ногами Севченко была засыпана черным торфом,  и  на  маленьком
прудике в центре зимнего сада лежали два автомобильных  стекла.  Рядом,  в
плетеном кресле, сидел директор "Александрии", и  потягивал  кока-колу  из
синего хрустального стакана. Стеклянные ягоды и  листья,  увившие  стакан,
наливались коричневым и синим и  ослепительно  сверкали  на  солнце.  Было
заметно, что кока-кола доставляет банкиру меньше удовольствия, чем коньяк,
но значительно больше, чем пальма.
     При  виде  Сергея  Севченко  оставил  табличку  и  быстро  пошел  ему
навстречу.
     - Наслышан, наслышан, - весело сказал он, крепко сжимая руку  Сергея,
- ну-ка рассказывайте, как вы экспроприировали экспроприатора. Да пойдемте
отсюда.
     Они прошли мимо охранников, миновали тяжелую стальную  дверь,  ведшую
собственно в дом и поднялись по винтовой лестинице с  роскошными  перилами
из бронзовых прутьев, свитых в  цветы  и  птицы.  Лестница  вела  прямо  в
кабинет Севченко, с тяжелыми дубовыми панелями и черным огромным столом на
львиных ножках, явно сработанным на пару  столетий  раньше,  нежели  мягко
урчащий на столе компьютер. В кабинете было четыре пальмы, одна из которых
походила на Livinstonia Sinensis, а другие  напоминали  ананас,  утыканный
высокими зелеными перьями. Севченко рассадил гостей по креслам,  нажал  на
кнопку селектора и, велев принести чайку, произнес:
     - Итак, рассказывайте по порядку. Что вы изъяли у этого бандита?
     - Там была вся бандитская оргтехника, - сказал  Сергей,  -  там  были
гранаты,  РГД-5,  десять  штук,  мины  радиоуправляемые  и   с   магнитным
взрывателем, были три австрийских "Глока", два "Вальтера", ТТ и  восемьсот
патронов к нему, были автоматы Калашникова и "Скорпион", и в довершение ко
всему там был подствольный гранатомет. Разумеется, не все  предназначалось
для внутреннего пользования. Сазан торгует оружием.
     - А почему вы его не арестовали?
     - В этом  не  было  особого  смысла.  Оружие  лежало  в  контейнерах,
принадлежавших подставной фирме. Сазана  бы  выпустили  через  три  дня  и
двадцать тысяч долларов, которые он в любом случае  содрал  бы  со  своего
стада. Какой  мне  смысл  перекачивать  доходы  обираемых  коммерсантов  в
карманы российских судей?
     - А что было на Варшавке?
     - Сазан поехал  за  новым  оружием.  Видимо,  партия  "Калашниковых",
найденная на складе, была подготовлена к передаче покупателю, и Сазану  не
хотелось, чтобы про него говорили, что какой-то  мент  может  сорвать  его
планы. Он очень заботится о своей репутации, Сазан.  Возможно,  покупатель
даже передал Сазану часть денег, и я не удивлюсь, если он сделал это через
"Межинвестбанк". Сазан ведь именно там держит расчетный счет.
     Сергей помолчал и продолжил:
     - Мы предвидели это и следили за ним, и  единственным  итогом  слежки
было то, что  она  обеспечила  Сазану  алиби:  прикомандированный  к  нему
сотрудник  клянется,  что  Сазан  провел  ночь  у  любовницы.  Кто-то  был
осведомлен лучше милиции и знал, куда  тот  поедет.  Но  Сазан  перехитрил
своего противника. Он добыл оружие раньше. Потом его  люди  пробрались  по
лесу и расстреляли засаду. Сазан  хотел  вывезти  все  оружие.  Его  люди,
вероятно, забрали по автомату, а остальные ящики они вынесли  прямо  через
проходную и сгрузили в грузовичок. В грузовичке  была  рация,  и  водитель
должен был подождать чистой дороги. Но вышло так, что перестрелку услыхала
проезжавшая мимо ГАИ. Водитель забился в  грузовичок  и  сделал  вид,  что
спит. Когда мы его вычислили, он попытался  уехать,  разбил  грузовик,  но
скрылся на милицейской машине.
     - Попутно, - развел руками Сергей, - он чуть не утопил меня в  болоте
из гнилой капусты.
     Помолчал и добавил:
     - Между прочим, Сазан должен думать, что я  действовал  в  сговоре  с
этими неизвестными. Что это я подставил Сазана под пули на Варшавском.
     - Вот прохвост, - сказал Севченко, и в  восхищении  хлопнул  себя  по
обтянутой кашемиром коленке,  -  значит,  у  него  опять  полный  багажник
железа?
     - Ну, - сказал Сергей, - мы все-таки конфисковали грузовик с оружием.
Но за  последние  три  месяца  грузы  на  имя  а/о  "Континент"  приходили
четырежды, и я не думаю, что я вчера  конфисковал  все  имущество  Сазана.
Наверняка у него был запасной склад.
     - Радиоуправляемые мины, - сказал с тоской директор "Александрии".  -
Скажите, Сергей Александрович, это опасно? Что такая мина может взорвать?
     - Ну, -  сказал  Сергей,  -  если  положить  такую  мину  в  багажник
автомобиля и припарковать его возле вашего банка, и подождать,  пока  мимо
проедет ваша машина, то это будет пропуск на тот свет, оформленный по всем
правилам.
     - Говорят, - сказал, криво улыбаясь, высокий офицер Давидюк, -  Сазан
- лучший в Москве специалист по взрывам. Я о нем еще в Афгане слышал.
     - Лучше заплатить, - сказал банкир.
     - Слушай, - сказал Севченко, - как тебе не  стыдно!  Вон  человек,  у
него нет охраны и нет зарплаты, и что  этот  человек  делает?  Он  едет  к
Сазану и конфискует у него все, что взрывается, рубит и стреляет. А ты?
     Банкир тосковал.
     - Если ты отдашь эту ссуду,  -  сказал  Севченко,  -  я  уйду.  Я  не
собираюсь вести дела через банк, который станет платить деньги любому, кто
без совести и с гранатометом.
     В дверях появился охранник.
     - Анатолий Борисович, - сказал он, - вас к телефону.
     - Все, - сказал Севченко, разводя  руками,  -  поговорили.  А  ты,  -
Севченко обернулся к Сергею, - ты мне  нравишься.  Ты  подумай,  что  тебе
надо, чтобы покончить с Сазаном, и скажи мне, ладно?


     Сергей немного побродил по даче. Подивился на позолоченный  смеситель
в  ванне.  Поглазел  на  зеленый  биллиардный  стол,   посереди   которого
дожидались хозяина собранные в треугольник бежевые шары; и снова  вышел  в
оранжерею.
     Та была уже пуста. Охранники посадили все пальмы, подмели дорожку,  и
сняли крышку с обросшего павиликой бассейна, где плавали диковинного  вида
листья и время от времени взбулькивали рыбки. Прямо  из  бассейна  торчала
какая-то удивительная растительность со стволом,  голым,  как  здоровенная
авторучка, и с растопыренным венчиком наверху.
     За стеклами оранжереи, проваливаясь и дробясь в голых  ветвях  берез,
катилось к закату огромное красное солнце,  и  охранники,  скинув  куртки,
жгли на костре всякий строительный мусор. Это было богатое место.  Богаче,
чем ободранная  квартира  в  пятиэтажке,  где  Сазан,  тоскуя,  заглядывал
милиционеру в глаза и кормил его балыком, богаче, чем подвал, где  ютились
сазановы бандиты, и даже много  богаче,  чем  маленький  банк  Шакурова  с
зеленым ковриком и латунным козырьком.
     Из домика у ворот выскочил человек с  военной  выправкой,  побежал  к
охранникам у костра и что-то  сказал  одному  из  них.  Охранник  поспешно
потрусил к дому. Сергей обратил внимание, что в  последний  раз  он  видел
Давидюка в главном доме, и что через  двор  Давидюк  не  проходил.  Только
после этого Сергей понял, почему от караульного домика к усадьбе  тянется,
параллельно дорожке, выпуклое бетонное ребро, скрытое в двух местах кучами
торфа. Севченко построил между двумя домами подземный  переход,  но  из-за
близости  почвенных  вод,  или  еще  отчего-то,  переход  пришлось  делать
довольно высоко.
     Человек с военной  выправкой  поднялся  в  оранжерею.  Сергей  стоял,
полузакрыв глаза, и нюхал влажный, распаренный воздух.
     - Анатолий Борисович просит вас остаться на ужин, - сказал Давидюк, -
хорошее у нас здесь место, а?
     - Чудное место, - согласился Сергей, - А что с вашей рукой?
     - Слетел с табуретки, - ответил офицер.
     - И какого калибра была табуретка? - спросил Сергей.
     Высокий Давидюк неожиданно подмигнул ему и расхохотался.


     В тот самый момент,  когда  белый  семиметровый  "Линкольн"  доставил
милиционера Тихомирова на дачу в Алаховке, дачу с караульными, собаками  и
оранжереей, бандит  по  кличке  Сазан  сходил  в  Алаховке  с  пригородной
электички. На Сазане были штаны цвета прошлогодней  картофельной  ботвы  и
старый ватник, из кармана которого торчала бутылка водки.  Кроме  бутылки,
Сазан не был ничем вооружен, - но  разбитая  бутылка  в  его  руках  могла
доставить много неприятностей противнику, если, конечно, у  противника  не
было автомата. Сазан шел, весело болтая руками, и на  лице  его,  поросшем
шетиной, было привычное выражение россиянина, который много  пьет  и  мало
думает.
     Поселок Алаховка располагался справа от железной  дороги.  В  поселке
имелся продуктовый магазин, три ларька со сникерсами,  семь  восьмиэтажных
домов и некоторое количество деревянных строений,  напоминавших  неудачный
эксперимент по скрещению курятника с железнодорожной будкой.  В  строениях
проживали бывшие москвичи, выселенные в конце 30-х  годов  из  Москвы  при
реконструкции улицы Горького.
     По другую сторону железной дороги тянулся, километра на три, сосновый
бор. За бором начиналось озеро. С той  стороны  озера  глядели  заборы,  в
основном гнилые, как реакционное мировоззрение. Один из заборов  лежал  на
земле, задрав бетонную ногу.
     Забор дачи Севченко, третьей справа, ничем  не  напоминал  эти  хилые
создания доперестроечной эпохи. Однотонный и серый, он был ростом  с  двух
поставленных друг на друга баскетболистов. Все деревья около  забора  были
аккуратно  срублены.  Сазан  заметил  поверх   забора   аккуратные   рядки
изоляторов, с  натянутыми  меж  ними  проводами.  Провода  можно  было  бы
перерезать, но наверняка прекращение тока разбудило бы сигнализацию. Можно
было бы присоединить к изоляторам  новую  проволоку,  любезно  предоставив
току обходной  путь,  и  перерезать  провода  только  после  этого.  Сазан
некоторое время обдумывал эту идею,  пока  не  заметил  провешенные  вдоль
стены телекамеры.
     Слева от озера, вгрызаясь  в  разоренный  бор,  стояла  незавершенка:
красивое здание из двух ослепительно белых башен, -  одной  восьмиэтажной,
другой шестиэтажной. Здание были соединены между собой штангой перехода на
уровне четвертого этажа. Вокруг здания тянулся бетонный забор, надписи  на
котором свидетельствовали об антипатии некоторой части местного  населения
к Егору Гайдару и Борису Ельцину, а также о  симпатии,  возможно,  той  же
самой, части местного населения к тяжелому року. В воротах  стройки  лежал
боком древний советский трактор, и на гусенице трактора, по случаю  теплой
погоды, цвел первый весенний цветок мать-и-мачеха.
     Сазан пошел к стройке по широкой дороге из  бетонных  плит.  В  лужах
между  плитами  могла  с  комфортом  проводить  учения  небольшая  атомная
подлодка.
     Сазан протиснулся мимо  трактора  в  ворота  и  стал  подниматься  по
широкой, слегка щербатой лестнице,  заваленной  строительным  мусором.  На
площадках виднелись следы  от  костров,  вокруг  которых  некогда  грелись
бомжи, но самих бомжей почему-то не было.
     На четвертом этаже Сазан остановился. По  проекту  лестничную  клетку
должно было занимать зеркальное окно от пола и до потолка, и никакая стена
не мешала Сазану обозревать окрестности. В несостоявшемся  оконном  проеме
плыли облака, и между Сазаном и облаками торчал башенный кран, похожий  на
уволенную в запас виселицу.
     Внизу, под Сазаном и  краном,  блестел  маслянистой  водой  котлован,
прыщавый от железных прутьев и автопокрышек. Через озеро, как  на  ладони,
лежала  дача  Севченко,  с  толстой  серой  стеной,  формой   напоминавшей
прямоугольную трапецию, с  караульным  домиком  у  дороги,  с  трехэтажным
деревянным особняком и стеклянной сорокаметровой оранжереей.  На  площадке
за воротами мыли семиметровый "Линкольн", и по посыпанной кирпичом дорожке
шли рука об руку высокий офицер и человек в милицейской форме.
     Сазан пожалел, что человек в милицейской  форме  конфисковал  у  него
винтовку "Мерлин" с оптическим прицелом.
     Сазан и раньше удивлялся, отчего экс-министр купил  себя  дачу  не  в
Барвихе или по Успенскому. Теперь, поразмыслив,  он  решил,  что  Севченко
наверняка хочет заиметь для "Рослесэспорта" эту незавершенку. Здание  было
дьявольски красиво, и было ясно,  что  прекратили  его  строить  года  два
назад, с тем, чтобы потом кто-то мог купить его за бесценок.
     Сазан осклабился.  План  Севченко  обладал  одним  недостатком.  Пока
здание пустовало, любой миномет, установленный  в  той  самой  точке,  где
находился  Сазан,  мог  расстрелять  дачу  Севченко  вместе  со  всеми  ее
кактусами и охранниками.
     И тут в коридоре, справа и сверху,  послышались  шаги.  Сазан  быстро
вынул из кармана бутылку и оборвал колпачок. Он вылил часть водки на пол и
поспешно поднес бутылку ко рту.
     - А ну катись отсюда!
     Сазан оглянулся. Вверху, на лестничной клетке стояло  трое  парней  в
камуфляже.
     - Вы чего, ребята? - испугался Сазан.
     Парни затопали вниз. У одного в руках была электрошоковая дубинка.  У
другого - пистолет.  Сазан  видел,  что  пистолет  газовый.  Сазану  также
подумалось, что ствол пистолета расточен под настоящие патроны.
     - Вали отсюда, - сказал тот, что с дубинкой.
     - Вы чего, парни, - сказал Сазан, - ваше, что ли?
     - Может, и наше, - сказал один из парней.
     - Да я здесь живу, - сказал Сазан,  -  отъедешь,  понимаешь,  на  три
месяца, - а уже все буржуям продали. Где народу-то жить?
     - Где народу-то жить? -  повторил  Сазан,  возбуждаясь  и  размахивая
бутылкой.
     - Ба, - сказал один из парней, - а я его знаю. Только фамилию  забыл.
Это тот парень, который выиграл Олимпиаду по прыжкам в воду.
     Настроение пьяного внезапно изменилось.
     - Я, пожалуй, пойду, - сказал он осторожно.
     - Я хочу посмотреть олимпийский класс, - упорно сказал парень, -  ну!
- и подтолкнул Сазана к окну.
     Сазан поглядел  на  котлован  за  окном,  и  он  ему  не  понравился.
Во-первых, они были на четвертом  этаже.  Во-вторых,  поверхность  воды  в
котловане была еще на этаж ниже. В-третьих, в котловане было довольно мало
воды, - не в смысле глубины, тут ничего нельзя было сказать,  а  в  смысле
всяких бетонных ребер и  автомобильных  покрышек,  скалившихся  на  Сазана
снизу.
     - А вода, - спросил Сазан.
     - Воду нальем в следующий раз, - пообещал парень.
     - Парни, у вас что, пробки повылетали? - сказал Сазан  неуверенно.  -
Ну хотите, вместе выпьем? Я не жадный.
     И протянул бутылку.
     - Бу! - сказал парень и замахнулся на него элетрошоком.
     Сазан закатил глаза и прыгнул солдатиком вниз.
     Ему повезло. Он не нанизался на  железный  прут,  и  не  ударился  об
автомобильную покрышку. Он всего лишь наглотался вонючей и холодной  воды,
и разорвал ватник о какую-то железную кочергу, высунувшуюся справа.  Когда
он вынырнул на поверхность, трое охранников помахали ему  ручкой.  Они  не
собирались расстреливать бродягу. Они немного позабавились за его счет,  и
им не грозили никакие неприятности от  мертвого  пьяницы,  сорвавшегося  с
чевертого этажа, но  никому  не  понравилось  бы,  если  бы  этот  пьяница
оказался нашпигован свинцом, как морковка - витамином A.
     Сазан ухватился кое-как  за  железный  прут,  подтянулся,  вывалился,
злобно дыша, на край котлована, встряхнулся, и бросился прочь от проклятой
башни. На четвертом этаже, в бликах красного заходящего солнца,  охранники
Севченко смотрели ему вслед и пили его бутылку.
     Было  ясно,  что  полкновник  Давидюк   тоже   осознал   преимущества
незавершенного здания как высотной огневой точки, и что никакого  миномета
Сазан туда не пронесет.


     Ужин был чрезвычайно хорош, и подавался на синих с золотым тарелках в
дубовой гостиной. За ужином было много водки и мало гостей, и Севченко  на
удивление быстро напился. Начальник охраны, директор "Александрии", и  еще
какой-то человек из подведомственной холдингу компании,  -  а  только  они
пятеро и  сидели  за  столом,  -  настороженно  наблюдали  за  президентом
"Рослесэкспорта".
     - А кстати, - вдруг  спросил  Севченко  Сергея,  -  зачем  вы  ходили
сегодня к Шакурову?
     - Спрашивал о Рослесэспорте.
     - И что он сказал?
     - Что если я американский адвокат, и у  меня  есть  лишние  пятьдесят
тысяч долларов, я могу рискнуть, купив ваших депозитных расписок.
     Севченко расхохотался.
     - А у вас есть лишние пятьдесят тысяч долларов?
     - Нет.
     - Безобразие, - сказал Севченко. - Что будем делать, товарищи?  Может
быть, дать товарищу милиционеру пятьдесят тысяч долларов?
     Директор "Александрии" сделал неопределенное движение глазами, в  том
смысле, что может, можно и дать, но вот зачем?
     - Вот ему, - сказал Севченко, хлопнув Сергея по плечу и показывая  на
молодого человека из подчиненной фирмы, - вот ему я плачу каждый месяц  по
шестьдесят тысяч, а зачем? Чтобы он меня продал Меррилл Линчу.
     - Для размещения эмиссии, - ответил  молодой  человек.  Он  был  тоже
слегка навеселе.
     - Цыц, - сказал Севченко, -  прихвостень  американских  акул.  Вот  я
возьму и передам это дело Шакурову. Представительские расходы! Я  хоть  за
пьянки ваши не буду платить!
     Молодой человек разволновался. Перспектива  платить  самому  за  свои
пьянки, видимо, его не устраивала.
     - Да, - продолжал Севченко, - что ты будешь делать, если я разорву  с
тобой контракт?
     - Он обратится в международный арбитражный суд в городе Стокгольме, -
сказал, улыбаясь, высокий офицер, - так записано в контракте.
     - Леша, - сказал Севченко, - ты обратишься в Стокгольм?
     Молодой человек молчал. По его молчанию было ясно, что в Стокгольм он
не обратится.
     - Сашенька  Шакуров,  -  продолжал  экс-министр,  -  новое  поколение
комсомола, - за сколько он продаст своего приятеля Сазана?
     Севченко явно обращался к Сергею.
     - Не очень задорого, - сказал  Сергей.  -  Когда  он  был  секретарем
комитета комсомола школы, Сазан избил сына ангольского посла,  потому  что
посольчонок  лазил  девчонкам  под  юбки  и  считал  себя   дипломатически
неприкосновенным. Так когда Сазана исключали из школы,  Шакуров  заведовал
собраниями  и  говорил,  что  в  советской  школе  нет  места  расистам  и
пособникам УНИТы.
     - Почему я этого не знаю? - сказал Севченко и  укоризненно  посмотрел
на офицера. - Почему я не знаю факта такой колоссальной  важности?  Почему
мне подсовывают какие-то бумажки с этой закорючкой, - и Севченко изобразил
в воздухе знак доллара.
     - Эта закорючка правит миром, - сказал молодой человек.
     - Вздор. Сережа, не слушай прихвостня империалистов. Закорючка ничего
не значит. Значат только отношения между людьми.
     - Если закорючка ничего не значит,  -  сказал,  улыбаясь,  Сергей,  -
можно   выплатить   "Ангаре"   восемьдесят   миллиардов   и    забыть    о
радиоуправляемых минах.
     - "Ангаре"? Банку бандита и диссидента? Ни-ко-гда!
     Севченко  опрокинул  стопку  и  внимательно  проследил,   чтобы   его
собеседник сделал то же самое.
     - Знаешь, Серега, что такое эти ганкины? Мы вытаскивали страну, а они
ругались по голосам. Они кричали, что у них связаны руки!  А  у  нас  были
связаны языки, а руки у нас были свободны, разве что когда мы  рвали  друг
другу глотки, но они называли нас по "голосам" недочеловеками, потому  что
по их мнению первым признаком человека должен быть необрезанный язык...
     Тут в столовую прибыло  жаркое  из  оленины,  разговор  прервался,  а
молодому  человеку  из  "Лесинвеста"  даже  пришлось  подвинуться,   чтобы
пропустить жаркое к столу. Экс-министр налил себе новую стопку,  опрокинул
ее и продолжал:
     - Хочешь, я тебе расскажу историю моего отца? Замечательная  история!
Это были тридцатые годы, и он был начинающим инженером на одном заводе.  А
что такое тогда инженер? Спец и душитель  рабочей  инициативы,  и  человек
неопытный в коммунизме. Это была такая правильная установка, что все,  кто
разбирается в технике, не  разбирается  в  коммунизме.  И  да  здравствует
рабочая инициатива. И вот приходит к отцу  чертеж  самородка,  на  котором
изображена машина для штамповки гаек.  К  ней  директива  -  доработать  и
запустить в производство. Отец берет чертеж и  видит,  что  не  чертеж,  а
недоразумение, и что не будет эта машина штамповать гаек, в лучшем  случае
- болванки. А гаек тогда ни одна машина в мире не штамповала. И  вот  отец
сидит над чертежом и думает: что делать? Сказать, что чертеж  этот  никуда
не годен - так посадят как пренебрегающего самородками. Построить машину -
так посадят как вредителя, потому что работать машина не будет.  Отец  мой
плачет, берет на две недели отпуск за свой  счет,  и  за  эти  две  недели
чертит машину, которая штампует гайки. И машина штампует гайки и  получает
медали. А мой отец  ходит  с  чемоданчиком,  потому  что  каждую  ночь  он
засыпает с одной мыслью: а вдруг кто-то сверит чертежи, и его  посадят  за
подмену чертежей?
     Савченко остановился. Банкир, справа от Сергея, деликатно  управлялся
с олениной, - вероятно, он знал эту историю наизусть.
     - И до самой своей смерти в восемьдесят седьмом, - сказал Савченко, -
папа не разу ни ругал советскую власть. Спрашивается, - он что, дурее был,
чем какой-нибудь войнович? Он что, хуже понимал, как эта  власть  сделана?
Он это лучше понимал, потому что этот войнович, в его ситуации, сел бы! Но
они считали, что он ее понимал хуже, потому что если бы его спросить прямо
про советскую власть, он бы  вытянулся  по  швам  и  ответил:  "Великая  и
могучая! Бу готов!" Как будто кто говорить не хочет, так тот и  думать  не
умеет!  Спрашивается,  почему,  когда  американские  длинноволосые  ругают
американскую буржуазию, - мол, глупая и ограниченная, - мы только  плечами
пожимаем, а когда наши собственные длинноволосые  ругали  номенклатуру,  -
мол, глупцы, и ограничены, - вся страна прямо ушами мед пила! Крикуны!
     Сергей молча слушал. По правде говоря, он не  помнил,  чтобы  депутат
Ганкин был таким уж особенным крикуном. Он подумал, что надо бы перечитать
его выступления - что там так  раздражило  всемогущего  министра?  Что  же
касается выступлений самого замминистра, то Сергей сразу  после  визита  в
"Александрию" не поленился пошарить по старым подшивкам, но  нашел  только
одно. Выступление было длинное, как  кольцевая  автодорога  и  наполненное
хвалами достижениям народного  хозяйства.  Оно  имело  одну  замечательную
особенность: если еще по отдельности каждая фраза несла  в  себе  какой-то
смысл, то другая фраза этот смысл отменяла, и, таким образом, совокупность
фраз не несла никакого смысла. Сергей удивился, что этот человек может так
говорить и так думать, и - так процветать.
     - Сначала, - сказал Савченко, - они упрекают нас, что мы  разворовали
страну, потом они упрекают нас, что мы  ее  под  себя  приватизировали,  а
потом они нанимают бандитов,  чтобы  отнять  у  нас  награбленное!  И  вот
результат, - я завтра улетаю в Америку на  переговоры  с  Меррил  Линч,  а
демократ объединяется с бандитом по кличке Сазан!
     - Объединился, - сказал Сергей.
     - А?
     - С самого начала объединился, - напомнил Сергей. Только вы  об  этом
не знали.
     - Ага, - сказал Севченко.
     Банкир и человек с военной выправкой смотрели на пьяного экс-министра
настороженным взглядом.


     Севченко следовал  в  своих  застольях  правилам  древних  германцев,
которые, как известно, обсуждали все свои решения дважды. В пьяном виде на
пирах  они  осуществляли  мозговой  штурм  идеи,  а   утром,   протрезвев,
окончательно оценивали идею  и  принимали  ее  или  отвергали,  смотря  по
обстоятельствам. Так, во всяком случае, утверждает Тацит в своей книге  "О
Германии", а сами мы с древними германцами не встречались.
     Поэтому, когда Севченко  протрезвел  и  стал  вспоминать,  о  чем  он
говорил за ужином, он нашел идею  разорвать  контракт  с  "Лесинвестом"  и
подписать, вместо оного, контракт с "Межинвестбанком",  не  такой  глупой.
Материал, принесенный высоким офицером на Александра Шакурова,  понравился
экс-министру. Комсомольская карьера Шакурова тоже говорила в  его  пользу.
Что же касается "Лесинвеста", то Севченко уже не раз ловил  эту  фирму  за
руку на лени, подчистках, и каких-то неоправданно  завышенных  тарифах  за
"юридические и  аудиторские  услуги  ведущих  фирм  мира".  Даже  если  бы
"Лесинвест" действительно обратился в Стокгольм, что было бы, впрочем, так
же невероятно, как если бы туда обратился птичий контингент птицефабрики с
жалобой на людей, Севченко  мог  бы  доказать,  что  Лесинвест  виновен  в
неисполнении  своих  обязанностей,  хвастовстве,   значительной   задержке
эмиссии, и множестве других вещей, которые  не  так  уж  много  значили  в
сравнении  с  покорностью  и  угодливостью  "Лесинвеста",  но  которые   в
Стокгольме посчитали бы уважительным поводом для расторжения договора.
     "Межинвестбанк"  был  маленькой,   агрессивной,   и   очень   деловой
организацией, которая имела отличные связи среди зарубежных инвестиционных
институтов, и он  был  самой  крупной  из  структур,  которые  пас  Сазан.
"Ангара", оставшаяся без денег, Шакуров, перебежавший к "Рослесэкспорту" -
это был бы конец бандитского престижа Сазана.
     Поразмыслив, Севченко  поднял  телефонную  трубку,  набрал  служебный
номер Шакурова и сказал автоответчику, ибо было воскресенье.
     - Добрый день. Меня зовут Анатолий Борисович  Севченко.  В  настоящая
время наша компания планирует  выпуск  акций  на  иностранных  рынках.  Мы
недовольны деятельностью нашего консалтингового агента. Мы  искали  нового
агента и, проанализировав имеющуюся у нас информацию, пришли к выводу, что
таким агентом может быть "Межинвестбанк".  Прошу  перезвонить  мне",  -  и
Севченко назвал номер телефона.
     Едва Севченко положил трубку, как в кабинет вошел Давидюк.
     - Анатолий Борисович, - сказал он, - помните Светлового?
     Архитектор Михаил Светловой проектировал дом Севченко.
     - Разумеется.
     - Сегодня к нему приходили люди и как бы намеревались купить  чертежи
вашего дома. Они, видите ли, хотят построить такой же.
     Севченко долго думал, а потом сказал:
     - Если Светловой откажет им в чертежах, Сазан постарается добыть их в
другом месте, и мы не обязательно об этом узнаем. Поговорите со  Светловым
и попросите его нарисовать чертежи с некоторыми изменениями.  Насколько  я
помню, в караульном домике внизу две двери, - справа в подсобку, а слева в
коридор. Почему бы не поменять их местами? И так далее.


     Ранним  воскресным  утром  у   продуктового   магазина   в   Алаховке
остановился грязный фургончик, за рулем которого сидел Сазан.
     Сазана было трудно узнать. Волосы его, скрытые под кепкой-аэродромом,
были тщательно  выкрашены  в  русый  цвет  и  посыпаны  всякой  дрянью,  а
подбородок порос трехдевной щетиной. Укол, полученный от одного  знакомого
врача, превратил его лицо в красную неровную сковородку,  на  самом  верху
которой выглядывали из щелочек крупные и  несчастные  серые  глаза.  Сазан
горбился, кашлял и  смотрел  исподлобья,  и  ничего  не  осталось  от  его
свободной походки и расслабленных рук, скользящих вдоль бедер. Одет он был
в драные  штаны  не  поддающегося  идентификации  цвета,  и  на  нем  были
кроссовки, которые выиграли бы конкурс самых  изношенных  кроссовок  мира.
Его спутник, бывший воронежский парень Сережа Городейский, имел приставший
к голове капустный лист, и камуфляжная куртка на нем  была  такая  старая,
что, наверное, могла участвовать еще в бородинской битве.
     Сазан и его спутник остановили машину, высадились из  нее,  отомкнули
заднюю дверцу и забрались внутрь.
     - Чего привезли-то,  мужики?  -  полюбопытствовала  проходившая  мимо
бабка.
     - Лук, - сказал Сазан, - из Воронежа.
     - А в какую цену лук?
     Сазан назвал цену.
     - Чай, мороженый, - сказала бабка.
     - Хороший лук, бабулька, - сказал Сазан.
     Бабка привстала на цыпочки и заглянула в машину. Лук лежал в огромных
неповоротливых сетках и был в самом  деле  неплох  -  крупный,  со  спелой
сиреневой шкуркой.
     Сазан выставил к краю машины весы и стал рисовать на картонке цену.
     Рядом понемногу  собирались  другие  машины.  Приехал  на  легковушке
парень с иконками и духовными книжками. Появился мужик с отчаянно  желтыми
бананами и мясистыми помидорами, которые сидели подиночке в  гофрированных
гнездах заграничного ящика. Приехали два мужика с пикапом, подогнали пикап
под железный пустой квадрат, на котором раньше висел лозунг "Слава КПСС" и
объявления  местого  клуба,  и  растянули  на  жестяном  скелете  квадрата
синтетические ковры с цветами и птицами. Приехали  заграничные  леденцы  в
пакетах по триста восьмедесят грамм, официально - по полкило.
     Народ понемногу подтягивался к луку и вел разговоры о правительстве и
о масонских агентах. Одна бабулька спросила Сазана, ехал ли  он  по  мосту
через речку. Сазан сазал да. Тогда бабулька сообщила,  что  мост  выстроил
министр.
     - Приказал, что ли, выстроить? - поинтересовался Сазан.
     - Не, на свои деньги, - сказал пенсионер  с  авоськой,  купивший  три
луковицы и сейчас тщательно осматривающий их в стороне на предмет  наличия
брака.
     - Это хорошо, - сказал Сазан.
     - Чего хорошего? - спросила бабулька. - Вот  они  поставят  на  мосту
ворота и будут пускать только своих.
     - Да чего вы брешете, уже полгода не ставят,  а  вы  все  брешете,  -
заговорила молодая девица в белом платке и рабочем  костюме  маляра,  -  и
глаза ваши не лопнут лгать.
     Завязался  спор,  из  которого  стало  ясно,  что  министерская  дача
привлекла в поселке внимание, и что Севченко построил за свой  счет  через
местную топкую речку новый  мост,  по  которому  могли  ездить  грузовики.
Раньше там была только пешеходная дорожка. В связи с  чем  среди  местного
населения пошли слухи, что мост приватизируют и никого по нему пускать  не
будут. Приватизация моста не  состоялась,  но  люди  продолжали  ругаться.
Тоненький старичок предложил обратиться в ЦК и узнать, откуда  у  Севченко
деньги на мост.
     Был уже полдень, и Сазан полез в  кабину,  где  у  него  был  заначен
бутерброд в промасленной бумаге, когда кто-то постучал его по плечу. Сазан
обернулся: сзади, стояло двое крепких парней.
     - Эй, мужик, - сказал парень, - выходи, разговор есть.
     Сазан вылез из машины.
     - Ты откуда такой, мужик? - спросил тот, что повыше.
     - Из Воронежа. А что?
     - Ничего. Место ты тут занимаешь. Платить надо.
     - Кому? - спросил Сазан, - сельсовету?
     - Мы и есть сельсовет. Понятно?
     - Не-а, - сказал Сазан. - За что платить? Я тут проездом.
     - А вот чтобы уехать, - сказал парень. А то тут народ  бедовый,  шину
проколят, или стекла побъют. А мы тебя от этого охранять будем.
     - А если не будете?
     - Экий ты непонятливый мужик. Не будем  -  стекла  побъют.  -  сказал
один. А другой добавил:
     - Да не строй козу, дядя! Давай двести штук и живи.
     Они  немного  поторговались,  и  сошлись  на  ста  тысячах,  и   двух
поллитрах, которые Сазан должен быть купить в ларьке.
     Сазан купил им водки, и они распили ее втроем.
     - Вы чьи такие? - поинтересовался Сазан, - министерские?
     - Какие министерские?
     - А народ говорит, министр мост построил.
     - Ты чего, мужик, - сказал парень, - у них там такой начальник, -  он
за такие штуки глаза на жопу переставит  и  велит  на  глазах  стометровку
бежать.
     Но глаза у парня как-то странно забегали.
     Часа в три, оставив своего напарника торговать луком, Сазан  медленно
пошел в направлении министерской дачи. Дорога подходила к даче  с  юга;  с
севера и запада  стояли  другие  частные  поместья;  задами  они  согласно
выходили к большому пруду, изливавшемуся где-то вдали в речку,  которую  у
поселка перескал знаменитый мост. Слева от дороги тянулся лес.
     Над железными воротами возвышался козырек караульного дома и открытый
балкон, на котором стоял человек с овчаркой. При виде Сазана овчарка стала
лаять.
     - Эй, мужик, - сказал Сазан, - позови начальника, - разговор есть.
     - Какого начальника?
     - Какой есть, такого и позови.
     Через некоторое время калитка открылась, и  к  Сазану  вышел  высокий
человек с военной выправкой.
     - Чего тебе, - сказал он.
     - Значит тут такое дело, - сказал  Сазан,  почесывая  за  ухом,  -  я
привез в поселок луку, а ко мне подошли двое и взяли с меня сотню.
     - Ну, - сказал офицер.
     - Ну, мне вроде как сказали, что они ваши, и  если  это  они  от  вас
приходили, то прошу простить, а если это их частная лавочка...
     - Заходи, - сказал офицер.
     Они зашли внутрь, и Сазан стал незаметно оглядываться, запоминая  то,
что он не мог видеть сверху: железную дверь трехэтажного особняка, камеру,
подвешенную у караульного  домика,  и  особенно  -  белые  бетонные  ребра
выступающего из-под земли подземного прохода, от  особняка  к  караульному
домику.
     Между тем Давидюк пролаял чего-то в рацию, и вскоре парни, работавшие
на  участке,  собрались  у  ворот.  Сазан  пересчитал  охрану:   их   было
восемнадцать. Большей частью парни  пришли  либо  из  оранжереи,  либо  из
малого домика, -  а  из  самой  усадьбы  вышло  только  трое.  Гуни  среди
охранников не было: то ли Гуня сидел у Давидюка  в  подвале,  то  ли  Гуню
просто не выпускали за ворота. В любом случае Гуня не мог взять у заезжего
мужика деньги и потому не был ему предъявлен. Сазана это устраивало,  хотя
не особенно верил, что Гуня сможет его узнать.
     Пожалуй, Давидюка надо было бояться  побольше:  у  начальника  охраны
были чертовски умные глаза, и Сазан подумал,  что  внезапная  задумка  еще
выйдет ему боком.
     - Ну, - спросил Давидюк, - кто с тебя брал?
     - Вот эти двое, - ткнул Сазан.
     Давидюк поманил парней пальцем, и  те,  потупившись  вышли  из  ряда.
Давидюк поставил перед собой первого парня, несильно размахнулся и  ударил
его кулаком в солнечное сплетение.  Парень  упал,  словно  сбитый  танком.
Давидюк повернулся ко второму парню и сказал:
     - Деньги.
     Парень мертвой рукой вынул деньги.
     - Оружие.
     Парень, стиснув зубы, вынул  из  кармана  пистолет.  Давидюк  засунул
пистолет в карман, подпрыгнул и ударил парня  туда,  откуда  растут  ноги.
Парень упал и помял грядку.
     Давидюк повернулся к остальным охранникам.
     - Какая из этого мораль? - спросил он. - Мораль такая, что собака  не
должна гадить там, где ест. - И добавил:
     - Выкиньте это за ворота, - и вещи их выкиньте.
     Четверо охранников подошли и вывели своих бывших товарищей за ворота.
Давидюк обернулся к Сазану.
     - Документы, - потребовал он.
     - Шо?
     - Документы.
     Сазан протянул ему паспорт на имя Каранова Михаила Степановича,  1967
года рождения, прописанного в Воронеже, и накладные.  Давидюк  внимательно
изучил бумаги, а потом приказал:
     - Обыщите его.
     Двое охранников положили Сазана на будущий газон и полезли  по  нему,
как тля по капустным листьям. Им хотелось отличиться  перед  Давидюком,  и
они сострадали потерпевшим товарищам. Но они ничего не нашли, хотя один из
парней, украдкой вытащив нож, оборвал Сазану резинку на подштанниках.
     Давидюк велел мужику встать и скрылся  в  дом.  Охранники  молча  ели
мужика  глазами.  Наконец  Давидюк  вернулся  из  дома,  протянул   Сазану
документы и пересчитал  вынутые  у  вымогателей  деньги.  Денег  было  уже
восемьдесят  тысяч.  Давидюк  поколебался,  достал  из   левого   кармашка
пятьдесят долларов и протянул их вместе с рублями Сазану.
     - Держи, - сказал он, - банк гарантирует высокий процент по смешанным
валютным и рублевым вкладам. За беспокойство.
     Полковник Давидюк лично довез воронежца до  поселка  на  своем  сером
"БМВ", и полковник был доволен,  заметив,  что  грязный  мужик  на  всякий
случай подстелил под себя газетку.
     Спустя  час,  когда  магазин  закрылся,  и  торговые   машины   стали
разъезжаться восвояси, уехала и машина Сазана.


     Сазан не был уверен, прогонит  ли  Давидюк  охранников,  но  Давидюк,
видимо, был как кит, -  кого  заглотит,  того  уже  обратно  не  выплюнет.
Решений своих не отменял.
     Охранники промаялись полчаса за воротами,  пока  им  не  вынесли  два
вещмешка, и после потопали своим ходом на станцию. Это были совсем молодые
парни, - два месяца назад они ушли из армии, и тогда же  их  взял  к  себе
Давидюк.
     На станции двое парней затоптались между двумя  платформами,  видимо,
не зная, куда ехать. Первым подошел поезд на Москву, и они сели в поезд на
Москву. Человек Сазана сообщил по рации, в какой они сели вагон.
     На следующей остановке в полупустой  вагон,  где  расположились  двое
парней, вошел пожилой  мужик  в  замызганном  ватнике.  Мужик  удивительно
напоминал прямоходящую жабу. Когда поезд тронулся, мужика  качнуло,  и  он
стал падать на парней.
     - Ты, б..., куда лезешь, б..., - заорал  один  из  парней,  но  мужик
тяжело сел на лавку, не обращая на него внимания. Потом он  положил  парню
голову на плечо и заснул.
     - А он пьяный, Леш, - сказал один из парней.
     Леша сидел тихо. Прошло десять минут, и стало ясно, что мужик спит, и
никто в вагоне больше не обращает внимание на этих троих.  Леша  осторожно
сунул руку в карман ватника. Рука его нащупала кольцо от ключей,  а  потом
какую-то ветошку. Леша перегрузил ветошку с ключами в свой карман.  Пьяный
даже не замурлыкал.
     Леша тихо поманил своего спутника в тамбур и  развернул  там  добычу.
Глаза его радостно вылупились: в ветошку был  завернут  паспорт.  Вот  это
фарт! Даже если толкнуть паспорт на рынке, и  то  хорошо  будет,  вон  он,
паспорт, каких денег стоит! Еще в кармане было два ключа, - от квартиры  и
от почтового ящика. Больших ключей пьяных за свою жизнь не нажил.
     - Слышь, Серый, - вдруг сказал Леша, - надо его выкинуть с поезда.
     - Зачем?
     - Дурак! А квартира? Поедем к нему на квартиру и будем жить.
     Серый долго размышлял.
     - А откуда ты знаешь, где он живет?
     - А прописка?
     Серый поразмыслил опять:
     - А что прописка, может, он  по  прописке  не  живет.  Может,  он  ее
продал. Может, там двое живут.
     От такого резонного соображения оба друга надолго задумались.
     - Слышь, - сказал Леша, - он все равно до завтра не проспится. Пойдем
и посмотрим, какая там квартира.
     Через   час   оба   друга   вошли   в   темный   подъезд   беляевской
двенадцатиэтажки, поднялись  на  шестой  этаж  и  долго  звонили  в  дверь
квартиры номер сто восемнадцать.
     Никто не открывал. Леша вынул изъятые у пьяного ключи и вошел внутрь.
В квартире было две комнаты и трехметровая кухня. В пластике,  покрывавшем
на кухне пол,  имелась  горелая  дыра,  и  в  раковине  обитало  семейство
тараканов. На почетном месте стоял цветной  телевизор  "Рубин"  1971  года
выпуска, и авоська с пустыми бутылками.
     - Живем, Леха! - заявил Серый, вытаскивая  из  холодильника  пакет  с
прокисшим кефиром.
     - Так он же вернется.
     - Ну и что, что вернется? А может, он сам нам ключи отдал? Может,  мы
с ним вместе пили, и он отдал нам ключи.
     Леха разорил банку найденную тушенки, сварил макарон, и, вывалив их в
сковородку, стал тушить с мясом и луком.  Он  перемыл  посуду  в  мойке  и
удавил тараканов. Серый тем временем взял ершик и вычистил туалет.
     Макароны сварились, и по всей квартире поплыл здоровый запах жареного
мяса и лука. Леха расставил щербатые тарелки  и  водрузил  в  центр  стола
скворчающую  сковородку.  Парни  обнаружили  в  рюкзаке  шматок  заморской
ветчины, которую кто-то сунул им украдкой, и совсем развеселились.
     - Ну и черт с ним, с этим Севченко, - сказал Серый, - кактусник х...
     - Хоть бить не будут, - прибавил Леха.
     Как самым младшим и самым слабым  среди  охранников,  им  доставалось
наибольшее число клевков.
     И тут в прихожей хлопнула дверь. Леша и  Серый  переглянулись.  Серый
встал и подошел к мойке, около которой он видел отличный тесак  для  рубки
мяса.
     Дверь  кухни  отворилась,  и  на  пороге  возник  молодой  человек  в
светло-коричневом кожаном пальто. Сзади  маячило  еще  двое  спутников.  И
кожаное пальто, и запах дорогого одеколона, и  нахальный  прищур  человека
явно не соответствовали тараканам в мойке.
     - Ну как, ничего макароны-то? - спросил новоприбывший.
     - Ничего, - сказал Серый.
     Леха потянулся к тесаку. Рука незнакомца нырнула в карман,  -  ловко,
как серая утка  за  рыбой,  и  через  мгновение  вынырнула  из  кармана  с
внушительным австрийским "Глоком".
     - Отставить, - негромко сказал человек.
     - Ты кто такой? - тупо спросил Леха.
     - Я хозяин этой квартиры, и меня зовут  Сазан.  Вас  за  что  сегодня
выкинули из Алаховки?
     Серый опустил голову на стол и принялся плакать.
     Сазан подсел к столу и положил руку с пистолетом себе на колени.  Его
люди остались в дверях.
     - Да вы ешьте, пацаны, - сказал Сазан.
     Парни опасливо принялись за макароны. Сазан все так же сидел у стола,
похожий на  большую  кожаную  кошку.  Только  один  раз,  когда  на  плите
засвистел чайник, Сазан качнул головой, и один из его людей выключил газ и
заварил чай.
     А другой человек пришел из уборной и одобрительно сообщил:
     - Очко вычистили.
     - Вам что, жить негде? - спросил наконец Сазан.
     - Негде, - сказал Серый, - я вообще  орловский,  а  у  него  тетка  в
Москве. А Севченко платит двести в месяц, да еще и по морде бьют.
     - Можете пожить у меня, - сказал Сазан.
     - С квартплатой или как?
     - С квартплатой. Квартплата называется "все о даче Севченко".


     Почти весь следующий день Сазан провел  в  квартире  в  Беляево.  Его
интересовало все: от толщины перекрытий до  того,  какой  плиткой  отделан
сортир. Леху и Серого развели по разным комнатам, чтобы один не поддакивал
зря другому. Сазан покинул квартиру около трех  часов  дня.  Двое  из  его
людей остались в квартире пить водку с Лехой и Сервым. Охранники  напились
довольно быстро, потому что в водке был клофелин.
     После этого один из сазанят навинтил на ТТ  глушитель  и  убил  обоих
охранников выстрелами  навылет.  Люди  Сазана  подобрали  пули  и  гильзы,
сложили обоих в мешки и погрузили мешки в грузовик с надписью  "Связь".  В
четыре часа грузовик поехал за  город  и  доехал  до  строящегося  дачного
поселка под названием Выселки. На окраине поселка,  у  лесной  бездорожной
опушки, была выкопана узкая и глубокая четырехметровая траншея. Справа  от
траншеи стояла табличка: "Осторожно, кабель". Траншея  была  выкопана  две
недели назад, и  отличалась  от  сотен  таких  же  бесхозных  подмосковных
траншей тем, что выкопали ее по приказу Сазана. Убитых ссыпали в  траншею,
закидали известью и сверху - глиной.
     Не  то  чтобы  Сазан  хотел   убивать   этих   парней:   все   решило
собеседование. Парни были слишком глупы, чтобы использовать  их  там,  где
нужен ум, и слишком слабы, чтобы использовать их как быков. А отпустить их
в такое время было опасно. Сазан не терпел, чтобы  его  люди  зависели  от
чего-либо, кроме его самого,  -  от  "колес",  от  семьи,  от  собственной
глупости. Гуня был исключением, и вон как обернулась история с Гуней!
     Может быть, Лехе и  Серому  нашлось  бы  место  в  большом  и  глупом
человеческом обществе, но в шайке Сазана места для них не было.
     Вечером  Сазан  и  еще  трое  его  друзей  нарисовали  карту  дачи  и
прилегающих окрестностей. Дача располагалась  между  Минским  и  Боровским
шоссе.  Железнодорожные  переезды  на  Минку  находились  -  один  в  пяти
километрах, другой - в пятнадцати.
     Тот, что в пяти, был ближе к Москве, но долгое время почитай  что  не
действовал, поскольку дальше дорогу преграждала речка, - та  самая  речка,
через которую Севченко построил мост. Таким образом, ближайшая  дорога  на
дачу Севченко была дорога с построенным им мостом.  Эта  дорога  проходила
мимо озерных дач, заезжала в лес  и  там  упиралась  в  большую  стену  из
полусгнивших бревен. Однако за стеной дорога продолжалась. В  свое  время,
когда строили здание из двух башен,  к  нему  провели  наспех  бетонку  от
Боровского. Едва стройка зависла, возмущенные  дачники,  опасавшиеся,  что
теперь их тихий поселок станет перевалочным пунктом на  пути  между  двумя
автострадами, возвели с одной стороны бетонной дороги шлагбаум, а с другой
-  упомянутую  бревенчатую  стену.  Вслед  за  этим  сама  дорога,  наспех
построенная, стала ломаться и  пучиться,  плиты  ее  вздыбились  на  манер
противотанковых ежей или утонули в болоте.
     Было ясно, что, кто бы ни поехал на помощь к Севченко, он  непременно
поедет по мосту. Если он найдет дорогу перекрытой, он вернется  на  Минку,
проедет еще восемь километров и свернет на следующий переезд. И он никогда
не подумает о запертой с обеих сторон и безнадежно искореженной дороге  на
Боровское,  по  которой,  однако,   без   особого   труда   могут   пройти
"Рейнджроверы".



                                    7

     На следующий день Захаров вызвал Сергея и сказал:
     - Есть мнение  создать  оперативную  группу  из  сотрудников  МУРа  и
московского ФСК, по поимке и обезвреживанию бандита по  кличке  Сазан.  Во
главе группы ставим тебя.
     - Понятно, - сказал Сергей, - А кто это там мается за дверью?
     - А журналист. Хочет писать о тяжелых буднях московской милиции.
     - Ага. Значит, Сазан будет образцовым преступником, а я -  образцовым
милиционером?
     - Ты мне не остри, Сережа. Поймаешь Сазана, - получишь звездочку.


     Когда Сергей отделался от журналиста и пришел в  свой  кабинет,  там,
развалясь, сидел Давидюк - высокий офицер из охраны  Севченко.  Давидюк  с
неодобрением изучал трещину в стекле сергеева кабинета.
     - С повышением! - сказал Давидюк, -  Полагаю,  что  начальник  охраны
"Рослесэкспорта"   и   начальник   оперативно-разыскной   группы    должны
скооперироваться.
     - У вас неприятности? - спросил Сергей.
     - Мелкие, - сказал Давидюк. - У нас из  грузовика  с  торфом  сегодня
утром вывалилась такая плоская штука с надписью СПМ.
     - Мина?
     - Учебный муляж. Предупреждение. Позвонил  Сазан  и  поинтересовался,
стоит ли нам ждать, пока мина будет настоящей.
     - Это все?
     - Нет, - сказал Давидюк, - не все. Видели здание по ту сторону пруда?
     - Видел, - сказал Сергей, - ничейная огневая точка.
     - Раньше там было полно бомжей. Неделю  назад  мои  парни  всех  этих
бомжей выселили. Три дня назад трое  охранников  опять  застали  в  здании
бомжа: тот сидел на четвертом этаже  и  лакал  водку.  Они  заставили  его
прыгнуть вниз.
     - Что? - переспросил лейтенант.
     - Скоты, - сказал Давидюк, - трое жирных молодых скотов. Им надо было
обыскать бомжа и прогнать его,  а  они  решили  развлечься.  Бомж  упал  в
котлован с водой, вынырнул, вцепился в  трубу,  вылез  наверх  и  дунул  с
крейсерской скоростью прочь.
     - Гм, - сказал Сергей.
     - Спрашивается, сколько вам известно нализавшихся бомжей, которые  не
разобьются о воду при падении с четвертого этажа или не замерзнут в ней?
     Сергей кивнул.
     - И третье. Позавчера, - сказал Давидюк, - один  человек  продавал  у
магазина в Алаховке лук, и он пришел ко мне с жалобой на то, что двое моих
охранников вымогали у него деньги. Поскольку так оно и было, я  отдал  ему
деньги, проверил документы, и уволил охранников. Тогда мне все  показалось
чистым. Проблема в том, что  один  из  уволенных  забыл  свой  паспорт.  В
паспорте за корочкой лежало триста тысяч рублей. И мне очень не  нравится,
что он за этим паспортом не приходит.
     - Зря вы их уволили, - сказал Сергей.
     - А что вы мне предлагаете  делать?  Я  не  могу  оставить  в  охране
вымогателей, и я не Сазан, чтоб пристрелить двух парней за одну сотню.
     - Чем могу помочь?
     Давидюк  полез  за  пазуху  и  вынул  оттуда  фотокопию  воронежского
паспорта и накладных.
     - Проверить подлинность этих документов.


     В четырнадцать тридцать позвонил Дмитриев и сказал, что наблюдения за
Сазаном нет, потому что Сазан бесследно пропал. Милиция навестили  любимые
места  Сазана,  а  заодно  обыскала  посетителей  ресторана  "Янтарь".  Из
пятнадцати посетителей шесть имели при себе пушки. При чем,  по  странному
совпадению, все шесть нашли эти пушки утром, - кто у двери своего дома,  а
кто в растаявшем сугробе, и все они намеревались сдать вышеуказанные пушки
в милицию, о чем и имели при себе соответствующие заявления.
     Следующий день прошел также безрезультатно. Сазан лег  на  дно  и  не
высовывался.  Последний  раз  его  видели  накануне,  в   понедельник,   в
одиннадцать, в "Межинвестбанке". По рассказам очевидцев  (немилиционеров),
Сазан  поднялся  в  кабинет  Шакурова,  но   задержался   в   предбаннике,
заинтересованный содержанием  выползавшего  из  факса  послания,  имевшего
наверху виньетку "Рослесэкспорта". Послание  было  ответом  на  предыдущее
послание Шакурова. Шакуров вышел навстречу другу, и Сазан  сказал:  "Какое
усовершенствование. Слыхал я, чтобы бомбы посылали по почте, но  чтобы  их
посылали по факсу!". Заместитель Шакурова, Лещенко, который еще  не  читал
факса, поинтересовался, о чем это они, и Сазан ответил: "Повторяется  одна
старая история, о которой кто-то рассказал Севченке".  После  этого  Сазан
сошел вниз, сел в  автомобиль  "БМВ"  и  растворился  в  апрельском  сыром
тумане.
     А еще через  полчаса  двое  охранников  Сазана  постучались  в  дверь
квартиры на Садовнической набережной и отбыли, через пять минут, вместе  с
растерянной и огорченной Таней. Сазан не хотел,  чтобы  кто-то  допрашивал
его девушку, а, возможно, не хотел, чтобы кто-то в нее стрелял.


     В полдень во вторник Сазан подал о себе весточку.
     Позвонил Давидюк и сообщил:
     - Мы послали в Шереметьево грузовик за партией очень редких кактусов.
На наше счастье, водитель слихачил. На окружной тряхнул грузовик в яме,  и
кактусы взорвались, чего не водится даже за самыми редкими кактусами.
     Когда Сергей приехал на окружную посмотреть на редкий сорт  кактусов,
которые  взрываются  в  российских  грузовиках,  там  уже  был  Давидюк  и
подполковник ФСК по  фамилии  Тарасов.  Грузовик  лежал  в  кювете  кверху
брюхом, а водителя с напарником только что увезли в больницу  с  ранениями
средней тяжести.
     Давидюк сказал, что, ввиду известных милиции обстоятельств он  послал
на таможню водителя и охранника. Водитель  должен  был  получить  груз,  а
охранник - сидеть в грузовике, или, во всяком случае, не спускать  с  него
глаз. Мнение Давидюка было такое, что "чего-то они валандались на  таможне
три часа, и охранник, небось, отлучился в сортир".
     Подполковник сказал, что, по его мнению, это была мина  на  магнитной
присоске, которую могли налепить на днище когда угодно и  кто  угодно,  но
всего вероятней - пока грузовик стоял у таможни. Подполковник сказал,  что
мина приводилась в действие часовым механизмом и  должна  была  взорваться
после того, как грузовик прибудет  на  место  назначения.  Но  таможенники
закопались, грузовик простоял  лишних  два  часа,  и  мина  взорвалась  по
дороге.
     Сергей осмотрел место происшествия и не стал ему возражать.
     Севченко был очень несчастен по поводу кактусов. Он звонил  три  раза
по  сотовой  связи  и  прислал  профессора  из  Тимирязевки,   занявшегося
спасением оставшейся флоры. В конце третьего звонка он спросил о состоянии
водителя.
     Большинство кактусов погибло уже после взрыва: горшочки выбросило  на
проезжую часть, и проходящие мимо автомобили раздавили  их,  как  горох  в
ступке.
     Часа через три Сергей собрался уезжать, и Давидюк попросился  с  ним.
Чизаев вел машину, а высокий Давидюк скорчился на заднем сиденьем и нервно
курил. Сергей понял, что начальник охраны ожидает  страшной  выволочки  за
кактусы.
     - Да, - сказал  Сергей,  -  по  поводу  фотокопии  паспорта.  Паспорт
настоящий, фотография липовая, и, возможно, вас  заинтересует  информация,
что это фотография Сазана.
     - Сазана?!
     - Сазана с перекрашенными волосами и раздутыми щеками, но это  Сазан.
Так утверждают эксперты.
     Сергей помолчал и добавил:
     - Вы заметили, как он тщательно одевается? Я теперь думаю, что это не
от франтовства, а для самосохранения. В сознании  человека  отпечатывается
Сазан в костюме от Версаче, и потом ему очень  трудно  отгадать  Сазана  в
ватнике. Вы никогда не видели Сазана живьем?
     - Только фотографии.
     - А кто-нибудь из ваших людей на даче?
     - Нет, - сказал, подумав, Давидюк, -  никто  из  охранников  на  даче
Сазана раньше не видал.
     Остальную часть пути они ехали молча, но Сергей видел, что у Давидюка
к нему есть разговор, - только он не хочет разговаривать при  водителе,  а
поскольку у Сергея тоже был разговор к Давидюку, Сергей не возражал против
тишины.
     Сергей высадил начальника  охраны  у  здания  банка  "Александрия"  и
поехал на таможню.


     Когда он приехал с таможни, в его  кабинете  сидел  усталый  Давидюк.
Сергей,  покопавшись,  достал  из   шкафа   бутылку,   разлил   водку   по
пластмассовым стаканчикам, и они выпили.
     - У меня для вас неплохие новости, - сказал Сергей. - Знаете,  почему
машина простояла у таможни лишние три часа и почему  машину  покинули  оба
водителя?
     - Ну?
     -  Вашему  Онушину  не  дали  всех  кактусов.  Произошла  путаница  с
накладными, таможня задевала  куда-то  половину  документов,  Онушин  стал
орать, почему-то не дозвонился Севченко. В целом из десяти  ваших  коробок
шесть до сих пор на таможне.
     Давидюк ожил. Щеки его порозовели.
     - Черт, - сказал он, - это  здорово!  Вы  спасли  мне  шесть  десятых
шкуры!
     - Не я, а таможенная неразбериха, - заметил Сергей.
     Давидюк стал смеяться.
     - И это, - знаменитый Сазан, - сказал он. - Учебная мина в  грузовике
с торфом и кактусовозка, которая взорвалась на три часа раньше, чем  надо!
И этого человека считают в Москве экспертом по взрывотехнике!
     Тут на столе Сергея зазвонил звонок: Дмитриев сообщал,  что  водитель
грузовика очнулся.
     Сергей положил трубку, устроился поудобней в кресле и сказал:
     -  Я  не  очень   в   ловком   положении.   В   качестве   начальника
оперативно-разыскной группы я должен действовать вслепую, и  мои  действия
не всегда направлены против Сазана.
     - Например?
     - Ну, например, я  долго  занимался  опознанием  трупа  из  сожженной
машины Сазана. Я взял заявления о пропаже без вести,  поступившие  в  этот
период, и мне удалось найти человека, чья воинская карточка давала тот  же
рост и те же примерно размеры. Он работал в одном из охранных агентств.  А
после перестрелки у овощебазы кто-то забрал из морга  трупы,  -  очевидно,
чтобы не причинять себе неприятностей опознанием. Это мог  сделать  Сазан,
но, судя по картине перестрелки, из его людей там был только один труп,  -
охранник Володя, которого я опознал сразу же. Я долго разыскивал,  кто  бы
еще мог забрать трупы, - а стоило ли это делать?
     - Не думаю, - сказал Давидюк, - в конце концов, если Сазан на кого-то
лезет с автоматом, то вряд ли этот кто-то будет обороняться салфеткою.
     - Да, но этот кто-то совершает такое же преступление, как Сазан. Если
люди устраивают Сазану засаду, то для меня, как для представителя  закона,
равно виноваты обе стороны.
     Тут опять зазвонил телефон, и Сергею долго пришлось лаяться.
     - Мы тут и не поговорим как следует,  -  сказал  Давидюк.  -  Как  вы
относитесь, Сережа, к тому, чтобы провести вечер в "Янтаре"?
     - Сколько вам платят, что вам хватает на "Янтарь?"
     - Это расходы на представительство, - сказал Давидюк.  -  Отпразднуем
ваше назначение за счет Анатолия Борисовича.
     Они уговорились, что Давидюк заедет  за  Сергеем  в  семь,  и  Сергей
поехал в больницу к водителю. Водитель не сказал ему ничего нового,  кроме
того, что таможенники требовали за кактусы на лапу,  угрожая  в  противном
случае какой-то штрафной пошлиной, а Севченко строго-настрого приказал  на
лапу не давать, потому что он и так выложил все пошлины до копейки.
     - Это что же такое в государстве делается, - кипятился водитель. -  Я
им: "И без пошлины цыпа и с пошлиной цыпа, где же у нас экономия?". А они:
"А ты в следующий раз пошлину не плати, вот и будет экономия".  И  тут  же
рядом какой-то тип подмахивает пальмовое масло, - водка у него там,  а  не
масло.
     Когда Сергей вернулся из больницы, на его столе лежала  записка,  что
ему звонил Шакуров. Сергей перезвонил, и Шакуров сказал, что он  хотел  бы
встретиться с Сергеем. Сергей сказал, что он и Давидюк будут  в  "Янтаре",
по случаю повышения.


     В "Янтаре" было по-прежнему шумно и весело, и  Сергей  сразу  заметил
измение в интерьере, последовавшее за надавним визитом  милиции:  в  лобби
учредили маленький сейф, и перед сейфом поставили металлодетектор. Проходя
через детектор, Сергей и Давидюк согласно  зазвенели,  и  от  этого  звона
встрепенулся скучавший при сейфе молодой человек:
     - С пушками не пускаем, - сказал он.
     Сергей молча показал свое удостоверение.
     - Все равно не пускаем, - сказал тот, извиняясь. - Сдавайте  пушку  и
идите.
     Сергей  сдал  табельный  ПМ,  а  Давидюк  извлек  откуда-то  красивый
"Вальтер", постучал пальцем по дарственной пластине и сказал:
     - Пропадет, - яйца повыдергаю.
     - Фирма гарантирует, - обиделся молодой человек, запирая пистолеты  в
сейф.
     - Афган? - спросил Сергей про пластину.
     - Афган, - фыркнул Давидюк, - пуля в ж... у меня от Афгана. А этот из
филейных частей - ЗГВ.
     Давидюк и Сергей прошли в  зал  и  уселись  за  круглым  столиком,  и
услужливый официант, заметив их издалека, уже поспешил к  ним  с  меню  на
подносике.
     -  Принеси-ка  нам  чего-нибудь  буржуйского,  -  сказал  Давидюк,  -
рябчиков с ананасом.
     - Они отдельно, - сказал испуганно официант.
     - Кто отдельно?
     - Рябчики, -  отдельно.  Есть  салат  с  ананасами,  есть  на  десерт
ананасовый мусс с шоколадом и сливками, а есть натуральный ананас.
     - Неси натуральный, - сказал Давидюк, - рябчиков, закуску и водку.


     Пока Давидюк и Сергей выясняли  разновидности  ананасов,  к  "Янтарю"
подъехал потрепанный "БМВ", на пассажирском кресле которого, нахохлившись,
сидел Сазан.
     Водитель  -  парень  в  светлом  костюме  и  с  преувеличенно   ярким
галстуком, - вышел из машины, хлопнул дверцей и  поднялся  в  кафе.  Когда
водитель проходил мимо металлоискателя, он тоже зазвенел. Молодой  человек
с ореховыми глазами, извиняясь, положил его оружие в сейф. Как и у Сергея,
это был ПМ.
     Сазан продолжал сидеть в "БМВ". К  ночному  кафе  подъезжали  машины,
хлопали дверцы, по тротуару стучали дамские каблучки, - Сазан  сидел,  как
кошка в углу, и смотрел на освещенные двери и мерно вспыхивающую вывеску.
     Водитель пробыл в кафе минут пять. Он спросил официанта, нет ли здесь
Сазана, получил ответ, что нету, и что его  вообще  ищут  менты,  и  пошел
обратно. Скучающий привратник кивнул ему и обернулся за плащом, а водитель
сунулся в сейф и взял оттуда ПМ.
     Через минуту водитель сел обратно в "БМВ".
     - Сидят? - спросил Сазан.
     - Сидят.
     - А Шакуров?
     - Сидит через два столика и жрет водку.
     Молодой человек достал  из  кармана  ПМ.  Сазан,  усмехнувшись,  взял
пистолет. Он вынул обойму и патрон из ствола, и  загнал  в  канал  длинный
"марс" с гильзой бутылочной формы. Ему пришлось порядочно повозиться.
     Сазан отдал пистолет водителю. Тот опять поднялся в кафе и постучал о
сейф, чтобы привлечь вниманье привратника.
     - Эй, - сказал он, - я перепутал пушки.
     Привратник посмотрел на пистолет, порылся в сейфе и вытащил еще  один
ПМ.
     - Ага, - сказал он, - это ты, должно быть, взял ментовский.
     Пистолеты были обменяны, и через  минуту  машина  с  двумя  бандитами
тронулась от подъезда.
     - Счастливой стрельбы, товарищ лейтенант, - осклабившись, пробормотал
Сазан.


     В "Янтаре" Давидюк и Сергей покончили с  сочными  и  тающими  во  рту
отбивными,  осыпанными  завитушками  светло-коричневого   лука   и   тонко
наструганной жареной картошкой, и салатом, возвышавшимся наподобие башенки
в хрустальной плошке. Давидюк разлил по третьей стопочке прозрачной водки.
     - Итак, - сказал Сергей, - о тех людях, которые  ждали  Сазана  около
овощебазы.
     Давидюк предостерегающе поднял палец. Сергей оглянулся - за их спиной
стоял Шакуров. Глаза его бегали, как две мыши, и он  был,  видимо,  слегка
пьян. Шакуров нетвердо покачнулся, а потом вцепился в спинку стула, дернул
его на себя, и сел за столик.
     - Я говорил с Анатолием Борисовичем, - сказал Шакуров,  -  финансовые
условия меня устраивают. Но ведь это еще не все.
     - А что еще? - улыбнулся Давидюк.
     - Охрана. Много охраны.
     - Никакая охрана не спасет вас от Сазана, который гуляет на свободе.
     Шакуров сглотнул.
     - Ну же, Александр Ефимович? - подбодрил Сергей.
     - Я думаю, - сказал  Шакуров,  -  вы  были  правы,  лейтенант.  Сазан
пытался убить меня. Я... я боюсь его. Я могу признаться, что он вымогал  у
меня деньги. Я знаю, что взрыв на Пятницкой - это его рук дело. Я случайно
знаю, как он... в общем, я много знаю.
     Сергей заулыбался.
     - И что же вас так вдруг убедило, что это Сазан  пытался  вас  убить?
Контракт с "Рослесэкспортом?"
     Шакуров молчал.
     - Ну же, Александр Ефимович, давайте, - весело сказал офицер. -  Я-то
знаю, что вы подонок, но мне хочется, чтобы вы сами в этом убедились.
     - Хорошо, - сказал Шакуров, - я подонок. Но, положим, я  помогаю  вам
посадить Сазана. И, положим, Сергей Александрович может гарантировать, что
с Сазаном в тюрьме что-то случится. А кто мне  гарантирует,  что  Севченко
потом не выкинет меня на улицу?
     - У вас не особенно широкий выбор. Сазана не сегодня-завтра арестуют.
Та бумага, на  которой  будет  печататься  обвинительное  заключение,  уже
заправлена в машинку. Весь вопрос в том, как вы будете проходить  по  этой
бумаге, - в  качестве  жертвы  Сазана,  или  в  качестве  человека,  через
которого Сазан отмывал свои деньги.
     Шакуров сумасшедше оскалился. Он ухватил со  стола  бутылку,  поискал
глазами пустую рюмку, и,  не  найдя  ее,  стал  трескать  водку  прямо  из
горлышка. Давидюк отобрал водку и поставил ее на место.
     - Не, - сказал Шакуров, - так не пойдет. Севченко - большой  человек,
но у больших людей - большие  враги.  Я  слышал  о  людях,  которые  могут
наехать на Севченко, как он - на Сазана. У  вас  нет  улик  против  Сазана
сильней, чем те, которые сообщу я. И естественно,  что  мне  не  нравится,
сколько я плачу Сазану и во что он меня втягивает.
     - Чего же вы хотите?
     - Шесть месяцев, - сказал  Шакуров,  -  шесть  месяцев  контракта  по
шестьдесят тысяч долларов, и вся плата  вперед.  И  второе,  -  в  пятницу
Севченко едет в Америку. Он едет со мной и он  отсылает  заранее  западным
партнерам  документы.  В  документах  сказано,  что  отныне  его  интересы
представляю я. В документах перечислены грехи "Лесинвеста". На  Западе  не
понравится, если Севченко сначала обкакает "Лесинвест", а потом вернется к
нему обратно...


     - Редкий все-таки подонок, -  сказал  высокий  офицер,  когда  они  с
Сергеем сели в машину. Сергей неопределенно кивнул.
     - Отвезти вас домой?
     - Мы так и не поговорили о том, о чем собирались, - сказал Сергей.
     - Об этом стоит разговаривать с Анатолием Борисовичем, а не со мной.
     Сергей поглядел на часы. Было четверть десятого.
     - Тогда поехали к Анатолию Борисовичу, - сказал Сергей.


     Экс-министр  встретил  Сергея  в  высоком  кабинете,  где  по  случаю
скверной погоды пылал камин, и от тока  теплого  воздуха  тихо  шевелились
листья пальмы.
     - Экий прыткий молодой  человек,  -  сказал  Севченко,  когда  Сергей
рассказал ему о появлении Шакурова в "Янтаре". - Значит, - возьмите меня в
Америку и вам уже не отказаться от меня без ущерба для компании...
     - И вы не боитесь с ним сотрудничать?
     - Мне даже лестно. Шакуров продает своего друга, потому что я  -  это
возможность. Это рост. А меня Шакуров не продаст,  потому  что  выше  меня
расти некуда.
     Севченко разлил по рюмочкам четырехзвездочный  коньяк  и  чокнулся  с
Сергеем. Рюмки походили на тонкие хрустальные крокусы на длинной  крученой
ножке. Севченко подмигнул звездочкам на этикетке и сказал:
     - За ваше полковничье будущее.
     Они выпили. Экс-министр продолжал:
     - В пятницу я уезжаю в Америку. В воскресенье я возвращаюсь. Шакуров,
разумеется, едет со мной. И я хочу, чтобы к  моему  приезду  Шакуров  имел
маленький сюрприз - арест Сазана. Чтобы  он  не  думал,  что  это  от  его
россказней будет зависеть, насколько и за  что  Сазана  посадят.  Что  вам
нужно для того, чтобы арестовать Сазана так, чтобы его никакая сволочь  не
выпустила под залог?
     - Пистолет, из которого убили Герину.
     Экс-министр долго смотрел на Сергея. Потом молча повернулся к  сейфу,
стоявшему у стола, и стал набирать комбинацию. Сергей ждал. Министр  вынул
из сейфа белый бумажный конверт и протянул его Сергею.  На  конверте  была
надпись "Тихомиров". В конверте были баксы.  Много  баксов.  Сергей  молча
засунул пакет в карман  и  выжидающе  уставился  на  Севченко.  Тот  опять
повернулся к сейфу и вытащил оттуда, на этот раз, тяжелый сверток в  белом
платке. Сергей развернул платок, - там был "Глок-17".
     Севченко встал для прощания и протянул руку.
     - Очень хорошо, - сказал он, - я надеюсь,  что  этот  пистолет  будет
найден на Сазане при аресте. Что вы смотрите?
     - Проверяю, заряжен ли он.
     - Зарядите сами.
     Сергей положил пистолет на стол. Затем он расстегнул кобуру  и  вынул
свой табельный ПМ.
     - Эй, - сказал Севченко с тревогой, -  разве  эти  патроны  подходят?
Попросите патроны у Давидюка.
     Сергей поднял "макаров" и выстрелил в Севченко. Звук был оглушителен.
Севченко закрыл глаза и решил, что он уже умер. Через  секунду  он  открыл
глаза и обнаружил, что тот свет очень похож на этот, а лейтенант Тихомиров
стоит и с недоумением смотрит на  правую  ладонь.  Ладонь  выглядела  так,
словно ее долго и тщательно натирали на терке. Длинный "марс" сорок пятого
калибра, хотя и влезал в девятимиллиметровый канал "макарова", однако  был
абсоютно невзаимозаменим. Патрон перекосился в стволе пистолета и разорвал
его. Сергей выматерился, сжал зубы  и  кинулся  на  Севченко.  Экс-министр
завизжал  и  с  проворством  мыши  бросился  к  толстому   бюро,   видимо,
намереваясь за ним укрыться.
     Дверь распахнулась, и в кабинет прыгнул Давидюк. Он выстрелил раз,  и
другой. Сергей упал на пол.
     - Господи, - сказал Севченко, - вы убили его.
     - Еще нет.
     Офицер носком сапога перевернул Сергея на живот. Он хотел  надеть  на
него  наручники,  но  посмотрел  на  оборванные  пальцы  мента  и  спрятал
наручники в карман. В кабинет прибежало еще двое охранников.
     - Быстро в подвал, - ткнул в Сергея Давидюк, - а то потом  паркет  не
отмоем.
     - Погодите, - сказал Севченко. Он наклонился над Сергеем и вытащил  у
того из-за пазухи белый конверт с деньгами. В этот  момент  Сергей  открыл
глаза. Севченко подмигнул ему и сказал:
     - Вот до чего доводит  честность,  Сергей  Александрович.  А  вы  еще
отговаривали меня сотрудничать с Шакуровым.
     Охранники уволокли Сергея, и Севченко некоторое  время  сидел  молча.
Потом он снял трубку и набрал домашний  телефон  генерала  Захарова.  Того
довольно быстро позвали к телефону, и Севченко поинтересовался:
     - Генерал, это правда, что вы вчера уволили Тихомирова?
     На том конце трубки последовало долгое молчание.
     - Уволили? - наконец переспросил генерал.
     - Ну да, уволили. За действия, несовместимые с честью и  достоинством
российского милиционера. Ведь он все это время сотрудничал с  бандитом  по
имени Сазан. А вчера просто нанялся к нему.
     Было слышно, как на том конце проволоки поет телевизор.
     - Значит, уволили... - растерянно сказал Захаров.
     - Уволили со вчерашнего дня.
     И Севченко положил трубку.



                                    8

     Сергею долго показывали длинный телесериал. Его тащили  в  прозрачном
червяке по бетонной лестнице. Потом пришли мыши и начали  есть  ему  лицо.
Потом пришел Севченко и стал делать так: глаза Севченко оставил на  месте,
а все остальное завертелось вокруг его глаз.
     Потом Сергей открыл глаза и обнаружил, что лежит на чердаке, а  не  в
подвале, вопреки первоначальному распоряжению Давидюка.  Правая  его  рука
была забинтована, а левая прикована наручниками к железной кровати. В скат
крыши уходила толстая каминная труба, и  рядом  с  кроватью  на  стульчике
сидел парень с электрошоком в руке и автоматом за спиной.
     - А я тебя знаю, - сказал Сергей, - ты ведь Мефодий Баркин. Ты  зачем
клал бомбу под Шакурова?
     - Сволочь он, - равнодушно сказал Баркин.
     "Не без того", - согласился в душе Сергей.
     - Все вы сволочи, - продолжал Баркин. Задумался и добавил:
     - Севченко добрый. Давидюк добрый.  Давидюк  говорит:  "Если  Шакуров
тебя обидел, я сам его для тебя убью".
     - Никто ради такого дерьма, как ты, Шакурова убивать не  будет.  Тебе
голову морочат. Давидюк тебя самого убъет и засунет в багажник  к  Сазану,
чтобы арестовать его за убийство.
     - Сазан добрый, - сообщил Баркин.
     Дверь раскрылась, и на пороге появился Давидюк.
     - Пойди погуляй на солнышке, - велел он Гуне.
     - Я салат посею, - предложил Гуня, - я вчера салат не досеял.
     Давидюк потрепал Гуню по плечу:
     - Иди сей салат.
     Когда Гуня вышел, Давидюк уселся на краешке кровати и спросил:
     -  Интересуетесь,  Сергей  Александрович,   почему   вас   сразу   не
застрелили?
     - Пошли вы.... - сказал Сергей. И долго уточнял, куда.
     - Какая лексика, -  покачал  головой  офицер,  -  лексика,  порочащая
служащего правоохранительных органов. Впрочем, вы ведь уволены.
     - За?
     -  За  сотрудничество  с  преступной  группировкой  некоего   Сазана.
Возглавляя оперативную группу по расследованию  его  деятельности,  вы  не
устояли против денег... Я думаю, Александр Шакуров подтвердит, что знал  о
взятке, переданной вам Сазаном, но, будучи запуган  бандитом,  не  решился
сообшить об этом  следственным  органам.  Естественно,  что  он  панически
боялся сотрудничать с вами.
     - Понятно, - сказал Сергей, - и что же я сделал после увольнения?
     - Думаю, что вы открыто перешли к Сазану в фирму. Вы некоторое  время
скрывались у него, зная, что на вас объявлен всесоюзный розыск, а потом он
потребовал от вас реальной  отдачи,  и  вы  проникли  на  садовый  участок
господина Севченко, президента "Рослесэкспорта", с целью убить  последнего
по заданию Сазана.
     - Но меня застрелила охрана.
     - Вероятно.
     - И когда же она меня застрелила?
     - Трудно сказать. Анатолий Борисович послезавтра летит в Америку,  да
и потом  вам  надо  некоторое  время  скрываться...  Думаю,  что  она  вас
застрелила после его возвращения.
     - Послезавтра, - сказал Сергей, - значит,  уже  среда?  Уже  приезжал
Шакуров. Получил свои тридцать валютных серебрянников?
     Давидюк взглянул на часы.
     - Ну, если точно, то Шакуров будет через час. Я  уже  послал  за  ним
машину.


     В тот же день, накануне открытия банка, Александр  Шакуров  явился  к
банку в  сопровождении  оперативного  отряда  милиции  в  количестве  пяти
человек и троих сотрудников охранного агентства  "Январь",  возглавляемого
бывшими  полковником  ВС  Давидюком.  Оперативники  вышвырнули  из  машины
водителя Шакурова и приказали всем сотрудникам службы  безопасности  банка
покинуть здание. Они предупредили, что в  случае  малейшей  провокации  по
секьюрити будет открыт огонь на поражение. Провокации  не  последовало,  и
милиция, продержав часа три людей Сазана на полу задом кверху, прогнала их
восвояси.
     Во  время  операции  Шакуров   подошел   к   капитану   Дмитриеву   и
поинтересовался местонахождением лейтенанта Тихомирова.
     - А лейтенант уволен из органов, - сказал Дмитриев.
     - За что?
     - За сотрудничество с Сазаном.
     - Интересная мысль, - растерянно сказал Шакуров.
     После этого Александр Шакуров вызвал  в  кабинет  своего  заместителя
Лещенко и предложил ему подать заявление по собственному желанию, что  тот
и сделал.
     Весь день Шакуров провел в банке "Александрия". Через некоторое время
после того, как машина его отъехала  со  стоянки,  охранник  "Александрии"
обратил внимание на прямоугольный предмет, оставшийся на  том  месте,  где
она стояла. Это была мина с магнитной присоской. Присоска была фиговая,  и
мина отвалилась от днища машины, к которой она была прикреплена.
     Шакурова известие о мине привело в несколько истерическое  состояние;
было известно, что он разбил горшок с цветком в коридоре  банка  и  уволил
свою секретаршу.


     После ухода Давидюка  Сергей  тщетно  пытался  сосредоточиться.  Гуня
вернулся, и теперь Сергей понимал, почему его стережет именно Гуня:  через
час должен приехать Шакуров. Выйдет неловко, если Гуня попадется  Шакурову
на  глаза.  В  сущности,  Гуня  был  тоже  немножко  пленником,  только  с
электрошоком в руках.
     Зачем Гуня был нужен  Давидюку?  Ценность  его  как  консультанта  по
Сазану быстро приближалась к нулю:  слишком  много  застежек  нехватало  в
голове Гуни.  Возможно,  вплоть  до  вчерашнего  дня  Давидюк  намеревался
использовать Гуню так же, как пистолет, из которого  убили  Герину.  Иначе
говоря,  Гуню  надо  было  отдать  начальнику  оперативной  группы  Сергею
Тихомирову. Гуня должен  был  показать  Тихомирову,  что  клал  бомбу  под
Шакурова с приказания Сазана.
     У Сергея болела рука, и до ужаса хотелось курить. Попросить курева  у
Гуни Сергей побаивался. Этот, пожалуй, даст сигарету, только не тем концом
вставит в губы.
     - Слушай, - сказал Сергей, - если Сазан хороший, чего же ты рассказал
Давидюку про базу на Варшавском?
     - Ага, - сказал Гуня,  -  когда  тебя  по  яйцам  бьют,  попробуй  не
расскажи.
     - Терпеливый ты человек, Баркин, - сказал Сергей, - тебя  Давидюк  по
яйцам бьет, а ты говоришь: Давидюк хороший. Разве хорошие люди будут  бить
тебя по яйцам?
     Гуня положил нога на ногу, изогнул голову и принялся изучать  подошву
на своем ботинке, словно надеясь прочесть там ответ на вопрос мента.  Гуня
отколупнул с рифленой подошвы недовытертый шматок земли  и  бросил  его  в
стенку. Шматок ударился о стенку и попал в Сергея.
     - Нет, - сказал Гуня, -  здесь  хорошо.  В  оранжерее  хорошо.  Рыбки
плавают, и цветы большие-большие, как парашюты.
     - Ты бы меня взял в оранжерею, - сказал Сергей, - я  бы  тебе  сажать
рассаду помог.
     - Это здорово, - сообщил Гуня, - сажать рассаду.  Потом  задумался  и
добавил:
     - Не, не положено. Скоро Шакуров приедет. А ты  прав,  ничего  они  с
Шакуровым не сделают.
     - Если бы я вернулся в Москву, - сказал  Сергей,  -  я  бы  арестовал
Шакурова.
     Гуня некоторое время переваривал эту информацию. Сергей надеялся, что
у него не хватит ума сообразить, что изо всех действующих лиц этой истории
Шакуров - единственный человек, которого  арестовывать  совершенно  не  за
что, хотя есть за что убивать. Потому что хотя за Шакуровым водилось много
мегабайт всякой гнусности, он всегда держался с наветренной стороны от  УК
России.
     - Это хорошо, - арестовать Шакурова, - сказал Гуня.
     И замолчал.
     - Так выпусти меня.
     - Не. Не положено. Мне Давидюк велел сидеть и самому не выходить.
     - Самому не выходить? - изумился Сергей, - Тебя зачем сюда посадили?
     - Тебя караулить, - неуверенно предположил Баркин.
     - А как же ты отсюда не можешь выйти?
     Баркин задумался.
     - Смешной ты человек, Баркин. Ты сидишь  на  чердаке?  Сидишь.  Выйти
можешь? Нет. Тебя зачем  сюда  посадили?  Тебя  только  по  виду  посадили
караулить меня, а на самом деле тебя посадили под замок. Понятно?
     Баркин молчал.
     - Они тебя убъют, - сказал Сергей, - неужели ты не понимаешь, что они
тебя убъют.
     - Точно, - сказал Гуня.
     - Неужели ты хочешь, чтобы тебя убили?
     - Не, - сказал Гуня, - зачем меня убивать? Разве это хорошо - убивать
людей?
     Гуня послюнил палец и начал чистить пятнышко на стволе автомата.
     - Я могу вылезти в ход, - сказал Гуня, -  в  оранжерее  есть  ход.  Я
рассаду сажал и видел.
     - Ход? Куда?
     - А черт его знает. Под стену, а может, через озеро.
     Сергей вытаращил глаза, и  в  голове  у  него  завертелось.  "Ход  из
оранжерии? А почему нет? Построил же Севченко коридор между двумя  домами?
Почему бы ему не выстроить ход из оранжереи, к зданию на той стороне, если
он собирается его купить?"
     А Гуня вытер автомат рукавом, высморкался и добавил:
     - Слушай, я тебя выпущу через ход, а ты арестуешь Шакурова, ладно?
     Гуня двигался как во сне. Где-то, наверняка без ведома  Давидюка,  он
накачался дрянью, соломкой или даже пуншем. Он отцепил левую  руку  Сергея
от кровати, и он долго возился с замком в дверях, так  долго,  что  Сергей
испугался, что у Гуни нет ключа.
     Они спустились по узкой  витой  лестнице  и  прошли  в  оранжерею.  В
маленьком бассейне бормотал озонатор, и где-то справа мощный прожектор бил
за ограду, высвечивая верхушки леса и толстый, намазанный  на  небо,  слой
облаков.
     Откуда-то - далеко-далеко -  раздался  лай  дежурной  овчарки  и  шум
съезжающего в гараж автомобиля - это, вероятно, приехал Шакуров.
     - Ну, где твой ход? - спросил Сергей.
     Гуня поманил его к какому-то  дереву,  похожему  на  гигантский  куст
пиона с коленчатыми стеблями.
     - Смотри, - сказал он.
     Сергей стал смотреть.
     - Но это не ход, Гуня, -  сказал  Сергей.  -  это  норка  крота.  Или
землеройки.
     - Ну и что? - удивился Гуня, - может, это ход под стеной. Может  этот
крот даже через озеро переполз.
     Сергей поглядел на своего охранника, и ему захотелось  смеяться.  Это
был неплохой ход для постмодернисткого  романа  -  бежать  из  темницы  по
кротовой  норке.  Севченко  пренебрег  постмодернизмом  и   наверняка   не
установил в кротовой норке сигнализацию. К сожалению, он, лейтенант Сергей
Тихомиров, не был героем постмодерниского романа, а был простым  советским
ментом, и он не умел лазить по кротовым норам.
     Голова Сергея резко и внезапно закружилась. Сергей растерянно сел  на
землю и, наверное, на мгновение потерял сознание. Он очнулся  оттого,  что
болела рука, а ниже пояса он ничего не чувствовал. "Ноги украли" - подумал
Сергей. Он протянул руку и ощупал штаны. Ноги были на месте.
     Гуня стоял над ним, крепко ухватив в лапах автомат, и с  любопытством
смотрел на лежащего человека.
     - Или ты полезешь в эту дырку, - сказал Гуня, или я буду стрелять.
     - Гуня, - сказал Сергей, - мы не может пролезть в эту дырку.  А  если
ты будешь стрелять, ты разбудишь Давидюка, и он тебя убъет.
     Гуня озадачился.
     - Слушай, - сказал Гуня, - если эта дырка понарошку,  то  и  стрельба
тоже понарошку? Значит, Давидюк ничего не услышит.
     Сергей встал на ноги и сказал:
     - Шизофреник!
     Этого не следовало говорить. Гуня отскочил от мента,  как  вспугнутая
мышь, и передернул затвор автомата. Сергей шагнул вперед.
     - Не подходи! - заорал Гуня.
     - Да вы что, Баркин?
     - Не подходи, - все вы такие. Сазан  такой,  Шакуров  такой,  Давидюк
такой, ты такой - как вам от Гуни чего-то надо, так  Гуня  добрый,  а  как
Гуня сделал, что надо, так пошел Гуня к черту...


     Вечером  Шакуров  вышел  из  квартиры  в  сопровождении  своих  новых
охранников. Его ждал белый шлангообразный "Линкольн". На нем был  длинный,
слегка  отливающий  серебром  плащ,  и  руки  его,  без  перчаток,  нервно
сжимались и разжимались. Шакуров посмотрел на часы: было  10:36.  Один  из
охранников сел за руль "Линкольна", а другой вернулся в квартиру.
     В 10:52 белый "Линкольн" выехал за кольцевую и помчался по пустынному
шоссе. За городом туман сгущался все больше и больше,  придорожные  фонари
сверкали, как нимбы святых на иконах, и водителю при свете приборной доски
было видно, как его седока трясет мелкая дрожь.
     Когда они проехали Шилково, лицо  Шакурова  исказилось,  он  поспешно
нашарил в кармане платок и прижал его к губам.
     - А вы нервный, - сказал водитель.
     - Остановите машину, черт вас побери.
     "Ща весь фрак заблюет", - подумал водитель.  Семиметровый  "Линкольн"
неторопливо  остановился  перед  небольшим  мостом  через  речку.  Шакуров
выскочил и побежал по откосу вниз.
     Водитель пожал плечами и закурил сигарету.
     Прошло минут пять.  Шакуров  вышел  из-под  моста.  Он  взбирался  по
насыпи, держа руки в карманах, и его серебрящийся плащ мягко поблескивал в
тумане.
     - Наблевался? - спросил водитель.
     Человек в белом плаще поднялся на обочину и вынул руки из карманов. В
руках у него был тяжелый пистолет с глушителем. Плащ на нем  был  тот  же,
что на Шакурове, но это был не Шакуров, а Сазан. Водитель полез в  карман.
Сазан нажал на курок, водитель булькнул и завалился назад.
     На обочину поднялись еще несколько людей. С пяти  вечера  они  лежали
вдоль всего двадцать девятого километра. Водителя  выкинули  в  канаву,  и
парень в камуфляже уселся на его место.  Сазан  сел  рядом  и  завертелся,
осматриваясь: все ли в порядке?
     Потом к машине подошел Шакуров.  В  одинаковых  белых  плащах  они  с
Сазаном казались почти близнецами, - только Шакуров был чуть ниже.
     - Мне с тобой не надо? - сказал он.
     - Нет, Сашенька. Там будут стрелять.
     - Валерий, - сказал Шакуров. - Лейтенант Тихомиров уволен из органов.
     - За что?
     - Я тебе говорил, что этот человек не продается. По-моему, он стрелял
в Севченко. Не понимаю, почему Севченко жив.
     - О, - согласился Сазан, - если он стрелял из своего пистолета, то он
вряд ли попал в Севченко.
     Рядом притормозил "Рейнджровер". Сазан опять вылез из "Линкольна",  и
его люди быстро перегрузили в машину два больших чемодана,  принадлежавших
тому почтенному  поколению  переносных  вместилищ,  с  которыми  советские
офицеры возвращались из обильной трофеями Германии, а добровольцы ехали на
целину. Чемоданы были как чемоданы, только на одном из них  была  вырезана
дырочка, и в эту дырочку любопытно таращилась  закрытая  колпачком  черная
кнопка. Из ручек чемоданов торчали два  красных  проводка,  зачищенных  на
концах.  Чемоданы  погрузили  на  заднее  сиденье,  Сазан  взял  проводки,
соединил их и замотал изоляцией.
     - Это что такое? - спросил Шакуров.
     - Езжай домой, Саша.
     Машина уехала, а Шакуров остался стоять на дороге. К нему  потихоньку
собирались люди. Подъехал "Рейнджровер" и забрал троих. Подъехал  грузовик
и увез еще двух. Последней подъехал синий  "БМВ"  Шакурова  с  его  старым
водителем. Шакуров сел в машину, та развернулась  и  помчалась  обратно  в
Москву.
     "Рейнджровер" проследовал за Сазаном через  первый  переезд.  Миновав
отстроенный   Севченко   мост,   который   вызвал   в   поселке    столько
неодобрительных пересудов, "Рейнджровер" остановился. Мост был  небольшой,
метров десять, и по случаю начинающейся весны вода в овраге,  перемешанная
со льдом и  сухостоем,  билась  в  метре  от  его  бетонных  опор.  Андрей
Городейский, недавний милиционер, вышел к середине моста,  наклонился  над
ворчащей  водой  и  закрепил  на  опоре  круглую  и  плоскую,  как  пицца,
противопехотную мину. На мгновение, в свете фонаря, ему бросилась  надпись
на опоре, выцарапанная, наверно, зимой, когда  ручей  был  весь  во  льду.
Надпись призывала бить буржуев.
     Городейский и его напарник,  заминировавший  вторую  половину  моста,
вернулись в машину.
     Меж тем грузовик, украденный четыре часа назад  у  мертвецки  пьяного
водителя, проследовал по мосту к второму переезду.
     Между грузовиком и "Рейнджровером" имелась радиосвязь, но люди сидели
молча  и  не  переговаривались  друг   с   другом.   На   заднем   сиденье
"Рейнджровера" лежала радиостанция "Томагава", настроенная на  милицейскую
волну, и время от времени какое-либо из сообщений  "Томагавы"  вызывало  в
машине нервный смешок.
     - А этот, семнадцатый, - похоже, что они катаются по Минке, -  сказал
человек по имени Гриша Гвоздь, который был в "Рейнджровере" за главного.
     Прошло три минуты. Рация в руках Гвоздя вдруг  сказала:  "Привет.  Мы
скоро приедем. Нам пришлось кое-кто подровнять".
     Гвоздь отложил рацию и, поискав, взял с полу гранатомет. Отныне и  до
конца операции рация была бесполезна.
     Сазан, в  "Линкольне",  тоже  слышал  слова  о  скором  приезде.  Они
означали, что два джипа с  людьми  Сазана  приехали  к  поселку  с  другой
стороны, через заброшенную бетонную дорогу, что дорога вполне проходима  и
что бревенчатые ворота на ее конце аккуратно разобраны. Операция началась:
отныне ее можно было провалить, но отменить ее было нельзя.
     Машина  затормозила  перед  высокими  черными  воротами,  и  водитель
нетерпеливо помигал фарами. Ворота раскрылись. Машина медленно  въехала  в
темный, как китовое брюхо, гараж на первом этаже караульного домика.
     "Линкольн" остановился. Ворота скользнули вниз.
     В гараже было всего два охранника. Один подошел к  Сазану  и  отворил
дверцу машины, а другой  со  скучающим  видом  сидел  и  слушал  что-то  в
наушниках.
     Сазан, не торопясь, вылез, и с другой стороны, немного погодя,  вышел
его водитель. Водителя звали Мишка Крот, и он обладал  хваткой  и  мозгами
питбультерьера. Первый охранник стоял к водителю  спиной,  и  его  автомат
висел у него на шее между ним и дверцей, из которой высаживался Сазан.  От
второго охранника Мишку Крота  закрывала  машина,  дверца,  и  Сазан.  Сам
охранник скользил глазами по  потолку  и  предавался  чарам  металлической
Мельпомены.
     Мишка  Крот  обошел  капот  машины.  Охранник  посторонился,  видимо,
полагая, что водитель тоже спешит к важному пассажиру. Мишка Крот  вытащил
большой десантный нож, - этот вид оружия был любим им за то, что с ним  не
надо таскать глушитель, взял первого охранника за плечо  и,  пригнув  его,
молча всадил нож поперек сонной  артерии.  Охранник  стал  падать.  Второй
охранник наконец очнулся. Глаза его изумленно выпучились, а рука поехала к
кобуре и замерла на полдороге по уважительной причине: охранник заметил  в
руках  вышедшего  пассажира  "Глок-19",  внушительное  оружие,  обладающее
неприятной  привычкой  стрелять  по  желанию  владельца   как   одиночными
выстрелами, так и очередями.
     За спиной Сазана Мишка Крот сунул руку за сиденье,  снял  с  чемодана
колпачок, и сорвал бывшую под колпачком пломбу.
     - Отведи-ка нас к  Севченко,  -  сказал  Сазан  оставшемуся  в  живых
охраннику, - да побыстрей.
     Он немного  нервничал.  Мысль  о  том,  что  рядом  с  ним  находится
несколько килограмм взрывчатки, которая взорвется через  пятнадцать  минут
при любом повороте событий, внушала живейшее  желание  убраться  из  этого
места подальше.
     Мишка Крот взял первого охранника под мышки и запихнул его в  машину,
чтобы не так бросалось в глаза, если кто-то вздумает  заглянуть  в  гараж.
Затем он подошел сбоку ко второму охраннику, вытащил  у  него  пистолет  и
рацию, снял с головы наушники, завел назад локти и застегнул его  запястья
стальными, обтянутыми прозрачным пластиком наручниками.
     - Я тебя не трону, понял? - сказал Сазан. - Мне нужен Севченко.
     Они вышли из гаража, поднялись  на  несколько  ступенек  по  железной
лесенке и проследовали в темный коридор. Откуда-то сверху слышалась музыка
и женские взвизги, - охранники праздновали вечер со шлендрами из поселка.
     Невольный их провожатый ногой отворил дверь,  и  все  трое  прошли  в
подземный переход, соединявший караульный домик  с  усадьбой.  В  переходе
было темно и сыро, как внутри большого  червяка.  Посереди  его,  рядом  с
единственной лампочкой,  посверкивал  глазок  телекамеры,  и  переливалась
бензиновой радугой лужа на бетонном полу.
     Можно было только надеяться, что в телекамеру никто не смотрит.
     Охранник, ежась, прошел под телекамерой и ступил  на  первую  ступень
лестницы, ведшей в подвал усадьбы.
     Позади Сазана щелкнула и зажглась лампочка, и голос сверху сказал:
     - Брось оружие! Жопой кверху! Ну!
     Охранник испуганно пискнул и попятился обратно. На площадке  лестницы
стоял Давидюк с несколькими парнями.
     - Вы только посмотрите, ребята, кто к нам приехал,  -  весело  сказал
Давидюк, - а мы его ищем по всей Москве. - Руки!
     - Полегче, - сказал Сазан, - а то я пристрелю этого дурака.
     - Меня это не волнует, - заметил Давидюк. - Бросай оружие.
     Сазан отбросил пистолет в сторону. Мишка Крот со  вздохом  последовал
его примеру.
     Давидюк вынул из кармашка рацию и сказал:
     - У нас немного  неожиданные  гости,  Анатолий  Борисович,  -  сказал
офицер. - Это Сазан.
     И повернулся к Сазану.
     - А где Шакуров?
     Сазан не отвечал.
     - Я ставлю вам двойку, - с издевкой сказал Давидюк, - сначала вас или
вашего  человека  спустили  с  четвертого   этажа,   потом   вы   взорвали
кактусовозку на тридцать километров раньше, чем  следовало,  потом  вы  не
смогли налепить мину на машину Шакурова, - а еще вас считают в Москве асом
по взрывчатке. И в конце концов не нашли ничего лучшего, чем лезть в  этот
дом, словно медвежатники. Правда, вы сначала перерезали телефонный кабель,
что не очень важно, поскольку на свете есть такая вещь, как сотовая связь.
     Сазан, не отвечая, грусто помаргивал.
     - Или я немножечко ошибаюсь, - сказал Давидюк. - Или  мина  с  машины
Шакурова слетела потому, что ей надлежало слететь? А Шакуров уступил место
в машине добровольно?
     Сазан молчал.
     - Не ожидал от такого подонка, как Шакуров, -  продолжал  Давидюк,  -
надо же, как плохо разбираешься в людях.
     В этот момент истекли положенные пятнадцать минут с той секунды,  как
Мишка Крот включил смонтированный внутри рыжего чемодана часовой механизм.
Модифицированный взрыватель сработал, и чемоданы взорвались.
     Взрыв начисто снес караульный домик, обдав соседние дачи целым ливнем
осколков. Из-за позднего времени на участке не было ни  одного  охранника,
не считая парня по имени Ларион Тимофеев, который вышел из  дома  поискать
забытую утром куртку. Двое охранников,  без  оружия,  трепались  на  кухне
главного дома с симпатичной поварихой, и еще один сидел в холле и  смотрел
телевизор. Трое охранников стояли в подземном переходе вместе с Давидюком,
двое, ни о чем не подозревая, торчали с собакой  на  веранде  караулки,  а
остальные  сидели  над  гаражом  вместе  с  девчонками  из  поселка.   Все
тринадцать человек в караульном доме - десять охранников  и  поселковые  -
погибли мгновенно. Взрыв также повалил ворота и близлежащие секции забора.
     Подземный переход был слишком близко к поверхности и слишком близко к
домику, чтобы с ним ничего не случилось.
     Стальную сейфовую дверь из подвала перекрутило,  как  лист  туалетной
бумаги, и вышибло в переход.  Давидюка  и  его  охранников,  не  ожидавших
взрыва, сшибло с ног.
     Сазан нырнул  на  пол  и  подхватил  свой  пистолет.  Первый  выстрел
достался охраннику, который упал на Сазана и все еще держал его за  рукав.
Сазан перевернулся на локте и стал стрелять туда, где, за ворохом цементой
пыли, должны были лежать охранники и Давидюк.  Мишка  Крот  стал  стрелять
вместе  с  ним,  но  тут  же  вскрикнул  и  затих.  Сазану  не  надо  было
оборачиваться, чтобы понять, что отныне Крот будет вести  себя  тихо,  как
это принято среди мертвецов.
     Через мгновение последовал новый  взрыв  -  это  взорвалась  стоявшая
рядом с караульным домиком бочка с бензином, а  затем  что-то  засвистало,
как Соловей-разбойник, и шарахнуло  над  Сазаном  о  перекрытие  перехода.
Закричало раздираемая сталь, куски бетона стали обваливаться вниз, обнажая
железные прутья. Сазан откатился назад, и туда, где он только  что  лежал,
посыпалось бетонное крошево и земля. Сазан закашлялся. Сверху, с лестницы,
деловито заговорил автомат. Автомат стрелял на звук кашля,  и  Сазан  стал
стрелять на звук  автомата.  Пули  автомата  входили  в  кучу  разоренного
бетона, за которой лежал Сазан. Они поднимали великое множество  пыли,  но
не причиняли Сазану особого вреда. Сазан распластался по полу,  как  пирог
по противню, потщательней прицелился и выстрелил, раз  и  другой.  Автомат
замолк. Сазан высунулся из-за кучи и выстрелил еще раз.
     Наверху залихватски ухнул гранатомет. Сазан  встал,  кося  глазом  на
потолок. Один из бетонных блоков взорвавшегося здания врезался в  покрытие
коридора и проделал в стальном листе треугольную дыру. В  дыру  потихоньку
ссыпалась земля с однолетними  веточками  японской  айвы.  Ах,  какой  сад
мечтал вырастить в этих местах Анатолий Борисович Севченко!
     Сазан побежал вверх по лестнице. Посередине лестницы, глазами кверху,
лежал Давидюк, и пальцы  его  еще  царапали  автомат.  Сазан  наступил  на
автомат ногой. Давидюк открыл большие серые глаза и сказал:
     - Я советовал шефу помириться с тобой.
     Сазан выстрелил Давидюку меж глаз и побежал дальше.


     - Все вы такие! - закричал  Гуня.  -  Сазан  такой,  Шакуровы  такой,
Давидюк такой, ты такой - как вам от Гуни чего-то надо, так Гуня добрый, а
как Гуня сделал что надо, так пошел Гуня к черту.
     Сергей понял, что сейчас Гуня будет стрелять.
     Сергей зачерпнул рукой горсть мягкого торфа и бросил  Гуне  в  глаза.
Гуня действительно выстрелил, но Сергей успел откатиться в сторону. Сергей
нырнул вперед, как утка, хватающая малька, и перехватил автомат.  По  пути
он налетел на препятствие в виде  колена  Баркина.  Ощущение  было  такое,
словно на лицо надели раскаленную  сковородку.  Сергея  бросило  назад,  и
высоко над глазами на мгновение  закачались  пальмы  и  пробившаяся  свозь
облака звезда. Потом Сергей почувствовал, что Гуня лежит на нем  сверху  и
душит его цепкими пальцами. Все вокруг потемнело и вздыбилось,  как  пенка
на сбегающем кофе. Мир заплясал волчком, забулькал и загукал.  Сергей  был
спорой внутри созревшего дождевика, и чей-то громадный сапог давил  шляпку
дождевика. Это был его  собственный  сапог.  Он  любил  давить  в  детстве
дождевики.
     Сергей открыл глаза. Гуня лежал на нем тихий и мертвый,  как  овощ  в
морозилке. Оранжереи больше не было. Выбитое взрывом стекло рухнуло  вниз,
сбивая по пути ветки и листья, и один из крупных осколков оцарапал  Сергею
плечо. Сергей пошарил глазами и увидел, что этот же осколок почти  перезал
шею Гуни. С Гуни на Сергея текла теплая кровь, и  с  неба  падал  холодный
дождь.
     Дверь в оранжерею отворилась, и на пороге возникла фигура в  домашнем
сюртуке.
     - Боже мой, - сказала фигура, - кто-нибудь, ко мне.
     Коридор за спиной фигуры был освещен светом  фар  от  собравшихся  на
дороге автомобилей, и что-то в этом коридоре истово, но тихо пищало, -  то
ли сигнализация, то ли даже источник бесперебойного питания.
     Фигура постояла, и двинулась навстречу Сергею. Сергей узнал Севченко.
Похоже было на то, что экс-министр тоже намеревался удрать с участка через
кротовую норку. Или у него имелся где-то запасной аэродром.
     Севченко пробежал по дорожке и споткнулся о брошеннный Гуней автомат.
Он поднял автомат и посмотрел на Сергея. В  оранжерее  было  уже  довольно
светло  и  жарко.  Ослепительно  пылали  остатки   уничтоженного   взрывом
караульного домика, сверкали фары "Рейнджроверов", проехавших  на  участок
прямо поверх рухнувших ворот, и люди, выскочившие из "рейнжроверов", молча
и сосредоточенно садили из гранатометов в трехэтажный деревянный дом.
     - Господи, это ты? - сказал Севченко.
     "Вам не стоит в меня стрелять, я уже мертвый" - хотел сказал  Сергей.
Севченко лихорадочно дергал затвором автомата. Было  ясно,  что  он  плохо
представлял себе, как эта штука работает.
     Потом Сергей повернул голову  и  увидел  в  проеме  освещенной  двери
другой силуэт - силуэт человека в светлом плаще и с танцующей походкой.
     Севченко  тоже  увидел  этот  силуэт.  Он  повернулся,   по-поросячьи
взвизгнул и стал стрелять.


     Сазан вбежал в кабинет экс-министра. Кабинет был пуст. Взрыв вышиб из
изогнутых рам изящные стекла, и осколки разлетелись по  всей  комнате.  На
столе, как ни в чем не бывало, работал компьютер, - и экран,  не  успевший
еще войти в дежурный режим, растерянно  сообщал  о  том,  что  в  принтере
что-то не так. В принтере действительно было что-то не  так:  его  зашибла
тяжелая палка от штор, слетевшая с мраморных ушек.
     Сазан бросился через заднюю дверь, пролетел вниз по винтовой  лестице
и выбежал в зимний сад.
     Зимний сад выглядел очень плохо. Взрыв  побил  половину  семиметровых
стекол теплицы, и мелкий, промозглый дождь, смешанный со  снегом,  сыпался
на большеглазые орхидеи. Сазан посветил фонариком:  в  квадратном  фонтане
билась рыбка, раненная кусоком стекла, по воде шли красные круги, и вокруг
рыбки с нескрываемым интересом толпились ее сородичи.
     За орхидеями Сазан разглядел силуэт  человека  с  автоматом.  Человек
поднял автомат и начал стрелять. Сазан упал  за  большую  веерную  пальму.
Когда он падал, ему показалось, что он падает  на  капусту,  но  когда  он
упал, оказалось, что он упал на кактусы. Человек  с  автоматом  в  упоении
стрелял, попадая в основном в разбитые стекла крыши. Один раз, впрочем, он
попал в зазевавшегося попугая,  и  попугай  тоже  упал  в  кактусы.  Сазан
удивился, откуда у Севченко автомат, - потому что так стрелять мог  только
Севченко.
     Сквозь разбитые окна падал мелкий противный  снег.  Было  видно,  как
вдалеке начинают гореть сосны, похожие в темноте на гигантские  графитовые
стержни, воткнутые в небо. Если в соседних дачах кто-нибудь  интересовался
происходящим, то он явно держал свой интерес про себя и не  вмешивался  во
внутренние дела близлежащего садового участка.
     Сазан простонал, дрыгнул ножкой и затих. Некоторое время в  оранжерее
было сравнительно тихо, если не считать пальбы из гранатометов  за  углом.
Потом метрах в трех от Сазана зашаталась кадка с  филодендроном,  и  из-за
кадки вылез Севченко. Начальник "Рослесэкспорта" был в домашнем сюртуке  и
имел в руке автомат,  на  который  смотрел  с  некоторым  удивлением,  как
европейский путешественник XVI века на китайские палочки для еды. Севченко
запахнул сюртук и торопливо побежал  к  выходу.  Когда  он  пробегал  мимо
Сазана, Сазан вытянул руку и схватил  его  за  лодыжку.  Севченко  полетел
носом в кактусы. Сазан вскочил на ноги. Севченко стал  поднимать  автомат.
Сазан молча наступил каблуком на руку экс-министра, и автомат тут  же  был
выпущен.
     - Сазан, - сказал Севченко, - тебе это так не пройдет.
     - Где Гуня и где мент? - спросил Сазан.
     - Слушай, - сказал Севченко, -  я  сдаюсь.  Я  проиграл.  Сколько  ты
хочешь? Я отдам все деньги "Ангары" лично тебе.
     - А Ганкин?
     - Ганкин тебя подставил! Он соврал тебе о том, как  обстоит  дело!  Я
сделаю тебя моим начальником охраны, Сазан.
     Сазан, казалось,  заколебался.  Потом  решительно  передернул  затвор
автомата.
     - Вы получите семь процентов акций.
     - Контрольный пакет, - сказал Сазан.
     - Это невозможно. Двенадцать процентов.
     - Не торгуйся, Анатолий Борисович. Ты не на том конце  ствола,  чтобы
торговаться.
     - Восемнадцать процентов.
     - Я хочу контрольный пакет, - сказал Сазан, - и где Гуня и где мент?
     - Вон они лежат, - сказал Севченко.
     Сазан пригляделся.
     - С ума сойти, - сказал Сазан,  сообразив,  отуда  Севченко  разжился
огнестрельным оружием, - живые?
     - Я - нет, - ответил из-за куста Сергей, - а как Гуня - не знаю.
     - Убей его, - сказал с отчаянием Севченко.
     - Контрольный пакет акций и место в Совете Директоров, - согласен?
     - Да, - сказал Севченко.
     Сазан хмыкнул.
     - Умный ты человек, Анатолий Борисыч, а шуток не понимаешь.
     Сазан ударил Севченко сапогом под подбородок. Севченко выгнулся,  как
рыбка, падающая из разбитого аквариума. Автомат в руках Сазана  коротко  и
внушительно заругался.  Севченко  покатился  вниз.  Он  разматывался,  как
клубок с шерстью, оставляя за собой на земле темную неровную нитку  крови.
Впрочем, он был еще жив. Экс-министр  докатился  до  бассейна  и  вцепился
руками в  нависшую  над  водой  ветку  апельсинового  дерева  с  маленьким
незрелым апельсином. Сазан выстрелил ему в голову. Апельсин  оторвался  от
ветки, и Севченко, вместе с апельсином,  нырнул  в  бассейн.  Из  бассейна
выплеснулась вода, а апельсиновое дерево негодующе зашумело.
     Сазан, поморщившись, вытащил из запястья особенно  длинную  ключку  и
огляделся. За то время, пока он беседовал с президентом "Рослесэкспорта" у
озерка, наверху произошли значительные изменения.
     Дача горела. Боевики Сазана уже  не  обстреливали  ее  почем  зря,  а
гонялись по участку за немногими оставшимися  в  живых  охранниками.  Двое
охранников бежали по  грядкам.  Они  подбежали  к  забору,  подпрыгнули  и
ухватились за бетонный верх. Раздалась очередь, и  охранники  сорвались  с
забора.
     Сазан вернулся к дорожке и спихнул Гуню с лежавшего под ним человека.
Он не стал доискиваться, жив его школьный приятель или  нет,  а  выстрелил
ему дважды в затылок.
     Сазан наклонился над человеком, который лежал рядом с Гуней.
     - Пошли, мент, - сказал Сазан.
     - Пристрели меня и убирайся.
     Сазан молча взвалил Сергея на загривок и потащил его к выходу.


     С момента взрыва прошло не более двадцати минут. На даче Севченко  не
оставалось ни одного живого человека из числа его приближенных.  В  первые
же минуты  один  из  охранников  пытался  связаться  по  рации  с  местным
отделением милиции, но у него ничего не вышло,  -  на  сиденье  одного  из
"Рейнджроверов" вовсю работало устройство для подавления радиообмена.
     Люди в поселке  увидели  пожар  и  услышали  стрельбу,  когда  начали
стрелять из гранатомета. Многие  вышли  из  домов,  чтобы  прислушаться  к
происходящему. Но в их домах  не  было  телефонов,  а  общественную  будку
напротив магазина сломали еще прошлой осенью.
     Первым пожар заметил милицейский патруль,  проезжавший  по  Минске  в
трех милометрах от дачи Севченко.
     Милиция свернула у переезда и поехала  к  даче,  но  при  подъезде  к
оврагу  обнаружилось,  что  тот  самый  мост,   который   вызвал   столько
негодования у местного населения, лежит на дне ручья и что  надо  ехать  в
объезд.
     Милиция поехала в объезд, но на втором переезде ее поджидало странное
зрелище: перед самым переездом в кучу  гравия,  перекрывшую  дорогу,  была
воткнута табличка с надписью "ремонт", и объехать эту чертову кучу  нельзя
было ни с какой стороны.
     - Местная работа! - с уверенностью сказал  гаишник.  -  По-другому  к
этим чертовым дачам, почитай, и не подъедешь.
     Через час, когда милиция  явилась  после  окончательного  и  тряского
объезда, а с дальнего аэродрома  поднялся  разбуженный  по  такому  случаю
вертолет, четыре джипа с людьми Сазана давно были  таковы.  Они  выбрались
через лесную дорогу на Боровское шоссе, переправились к Киевскому, доехали
до окружной и разбежались в разные стороны.


     Когда Сергей очнулся, он обнаружил, что  лежит  в  высокой  и  теплой
комнате. Кровать его была придвинута к окну. Сквозь  распахнутую  форточку
врывался запах леса, и лучи заходящего солнца плясали на светлой, покрытой
лаком вагонке, которой были отделаны стены. Сергей приподнялся  на  локте:
за окном была веранда и сосны, и по веранде ходили двое  парней.  Один  из
парней заметил, что мент ожил, сделал ему  ручкой  и  достал  из  кармашка
рацию.
     Судя по всему, это была дача Сазана в Ягодкове.
     Прошла минута-другая  -  дверь  комнаты  распахнулась,  и  на  пороге
появился Сазан, в драных джинсах и черной дутой куртке.
     Сазан снял куртку и присел на краешек кровати.
     - Зря ты меня вытащил оттуда, - сказал Сергей.
     - Долги надо платить, - объяснил Сазан, - это я  забил  тебе  большую
пулю в маленький пистолет.
     - Я догадался, - сказал Сергей.
     - Ты вообще догадливый. И за что же ты стрелял в Севченко?
     - А ты за что?
     - Я бандит, а ты мент. Мне можно, а тебе нельзя.
     - Я же все-таки не идиот, - сказал Сергей.
     Сазан неопределенно покрутил в воздухе пальцами. Видно было,  что  он
сильно сомневается в истинности последнего высказывания.
     - Дай закурить, - сказал Сергей, - ужасно курить хочется.
     Сазан выудил из кутки пачку сигарет и щелкнул  зажигалкой.  Некоторое
время он молча наблюдал, как мент пускает изо рта дым, а потом спросил:
     - И давно ты перестал быть идиотом?
     - Приблизительно с того момента, как  мое  начальство  вдруг  кончило
придираться ко мне и начало толковать об оперативной группе.
     Сергей покурил, а потом продолжил:
     -  Впервые  я  заподозрил  неладное,  когда  мне  прикрыли   дело   о
происшествии на Киевском: когда в  машине  у  тебя  вместо  мертвого  Гуни
оказался совсем другой человек. От этого дела за версту пахло убийством, и
уж конечно те люди, которые хотели посадить Сазана, могли бы это  сделать.
Но вместо этого никто не воспрепятствовал тебе выйти  на  свободу  наутро.
Почему? Потому, что в случае расследования в погорелом скелете можно  было
бы идентифицировать одного из охранников Севченко.
     Потом я конфисковал у тебя оружие. Мне было достаточно ясно, что я не
получил бы ордера на обыск без "Александрии".  Я,  конечно,  полагал,  что
цель обыска, - это намерение достаточно беззащитного  и  легального  банка
попугать тебя легальными же санкциями, и я полагал это ровно до двух часов
ночи. Потому что в два часа  ночи  это  перестало  походить  на  легальную
борьбу невинного банка. В два часа ночи  это  стало  походить  на  засаду.
Некто, кто знал, что ты не можешь позволить себе в  такое  время  остаться
без оружия, и кто догадывался, куда ты поедешь за  оружием,  устроил  тебе
засаду. Ты оказался умнее этого некто. Но откуда этот некто знал, куда  ты
поедешь?
     Ответ был очевиден. Он вытекал из  человека,  который  оглушил  меня,
чтобы помешать мне преследовать твою машину; из того поразительного факта,
что Гуни в твоей сгоревшей машине не оказалась; что  в  ней  лежал  другой
человек; и что сгоревшая машина, которую я видел утром, - была вовсе не та
машина, в которой уехал ты...
     - Догадался, - сказал Сазан.
     - Конечно, догадался! Это был агатовый "Мерседес",  который  уехал  с
Городейским. Поразмыслив, я понял, что те же самые люди, которые  оглушили
меня,  чтобы  я  тебя  не  преследовал,  нагнали  тебя  на   шоссе.   Была
перестрелка: Гуня сбежал, и именно Гуня рассказал про овощебазу с оружием.
     Это было  уже  совсем  непохоже  на  крупный  банк,  ставший  жертвой
гнусного шантажа. Согласись, что бандит, который расстреливает  засаду,  и
бандит, который в засаде сидит - с точки  зрения  закона  между  ними  нет
никакой разницы.
     Поэтому, когда я увидел мертвую Герину, я не сомневался, что убить ее
могла как та, так  и  другая  сторона,  -  смотря  кому  было  выгодно  ее
молчание. Кому же? О местопребывании Гериной было ничего не известно, но в
ее квартире я нашел сертификаты акций Северогорского  целлюлозно-бумажного
комбината,  приобретенные  две  недели  назад.  Тогда  это  мне,   глупому
советскому менту, ничего не сказало. Но потом я узнал, что комбинат  давно
является одной из дочерних компаний "Рослесэкспорта", и что согласно нашим
законам владение акциями регистрируется только по месту  нахождения  самой
компании. Иначе говоря, Гериной надо было либо самой ехать в  Северогорск,
либо осуществлять всю операцию в конечном счете  через  брокера  компании.
Трудно  поверить,  чтобы  такой  брокер  был  не  осведомлен  об  иске   в
восемьдесят миллиардов и о  том,  какую  роль  в  нем  сыграла  заведующая
Зеленоградским отделением. Сообщница Сазана не могла так рисковать.
     Но этого мало. Реестр акций существовал только в самом  Северогорске.
Твой Шакуров достаточно  популярно  мне  объяснил,  что  в  приципе,  если
компании уж очень захочется, она  может  вычеркнуть  любого  владельца  из
этого реестра.
     Словом, сообщница Сазана вряд ли стала бы  приобретать  северогорские
акции. И наоборот, сообщница Севченко могла получить эти акции  за  верную
службу.
     Но  зачем  Севченко  это  делал?  Зачем  человек,  имеющий   миллионы
долларов, затеял страшную игру с разборками и убийствами, и  зачем?  Чтобы
заставить контролируемый им банк не платить восемьдесят миллиардов рублей?
     Три дня назад мы пили с Севченко в Алаховке, и  он  проговорился.  Он
начал поносить Ганкина, как "говоруна", хотя я  лично  вообще  не  помнил,
чтобы этот Ганкин чего-то говорил. Да и самого Ганкина,  наверное,  только
советологи помнят, и то очень матерые. А затем Севченко сказал, что  миром
правят не деньги, а чувства людей. Я не думаю, что он говорил о мире. Но я
думаю, что он говорил о себе. Я не  поленился  пойти  и  пересмотреть  все
неисправленные записи заседаний Верховного Совета, и  я  нашел  реплику  с
места Ганкина.  В  реплике  Ганкин),  именно  благодаря  своей  ораторской
неискушенности, назвал конкретно Севченко "каменной задницей" и "партийной
сволочью". Это было такое оскорбление, которое все забывают  на  следующий
день, - и которое оскорбленный не забывает никогда.  Отныне  я  знал,  кто
кого  надул,  -  "Ангара"  или   "Александрия".   Восемьдесят   миллиардов
действительно ничего не  значили  для  Севченко.  Ему  хотелось  раздавить
Ганкина.
     Чтобы удостовериться в том, что я прав, я поехал к Севченко. Я сказал
ему, что я посажу Сазана, если получу пистолет, из которого убили  Герину.
Савченко открыл сейф и дал мне пистолет. Я выстрелил в него.
     - Чокнутый ты, мент, - сказал Сазан.
     Сергей усмехнулся.
     - Зачем ты это сделал?
     - А что мне было делать? Что мне в этой проклятой стране было  делать
с человеком,  который  убил  беременную  бабу,  действовавшую  по  его  же
приказу, если этот человек -  бывший  замминистра  и  миллионер?  Я  тебя,
бандита бесспорного и доказанного, не мог засадить за  решетку,  а  уж  до
Севченко мне - как кроту до луны. Ну, и потом было одно обстоятельство...
     - Какое?
     - Это будет тебе не очень-то приятно услышать.
     - Переживу.
     - Я боялся, что ты примешься за свои бандитские фокусы. Я видел,  что
кактусы взорвались  не  по  недосмотру.  Это  была  мина  с  дистанционным
контролем, и они взорвались тогда, когда тебе было надо. Ты  хотел,  чтобы
Севченко решил, что твои возможности ограничены  грузовиком  с  кактусами.
Значит, ты задумал крупную операцию. Я думал,  что  убийство  Севченко,  -
единственный способ сохранить жизни многих людей.
     Сергей повернул голову к залитой солнцем веранде. На плече одного  из
охранников сидела белка, и парень кормил белку попкорном. Сергей  помолчал
и спросил:
     - А что Шакуров, кого он обманывал - тебя или Севченко?
     - Севченко.
     - И где он сейчас?
     -  Шакуров  в  Америке,  -  усмехнулся  Сазан,  -  как  представитель
"Рослесэкспорта".
     Лицо Сергея, наверное, уж очень вытянулось.
     - Ты не представляешь, - сказал Сазан, - какой был шухер! Ты  знаешь,
что  по  официальной  версии  на  даче  Севченко   взорвался   газопровод?
"Рослесэкспорт" и "Александрия" не могут себе  позволить,  чтобы  западный
рынок узнал, что Севченко расстреляли уголовники  за  уголовщину  же!  Это
плохо  скажется  на  будущем  курсе  акций!  Газопровод  в  20   килограмм
тротилового  эквивалента!  Знаешь,  что  сейчас  делают  те,   кто   ведет
следствие? Они вымогают у "Рослесэкспорта" взятки за то,  чтобы  следствие
не вести!
     - С ума сойти, - сказал  Сергей,  -  от  дачи  бывшего  зам  министра
осталась круглая дырка, - и всем наплевать?
     Сазан, довольно запрокинув голову, засмеялся.
     - О, - пояснил он, - все готовы наплевать, но не задаром.
     Потом перестал улыбаться и спросил:
     - Ну, и что теперь ты будешь делать?
     - Отвези меня в Москву.
     Сазан поднял брови.
     - Ты думаешь, мент, я тебя отпущу? С твоими повадками и отпущу?  Куда
тебя отвезти? На Лубянку или прямо в Останкино?
     Сергей молча курил.
     Сазан вдруг встал:
     - Убирайся. Убирайся, пока я не передумал.
     Сергей поднялся и начал одеваться. Пальцы на правой руке не слушались
его. Особенно трудно было натягивать брюки. Правый рукав форменной рубашки
был сильно изодран, но Сазан молча бросил ему дутую черную куртку.  Сергей
натянул ее поверх рубашки.
     Сазан пинком отворил дверь на веранду второго этажа, где два парня  в
камуфляже возились с  ручной  белкой.  Сергей  вышел  на  веранду  и  стал
спускаться по лестнице. Парни, перестав кормить белку, с интересом глядели
ему вслед. Сазан облокотился на перила, вынул из кармана ТТ и прицелился.
     Милиционер, хромая, шел по широкой дорожке к воротам.
     - Отворите ворота, - негромко сказал Сазан.
     Ворота отъехали в сторону. Милиционер прошел под железной  штангой  и
свернул на проселочную дорогу.
     Сазан, усмехнувшись, сунул пистолет обратно.
     По дороге Сергей спросил у пацана, как ехать в Москву, и пацан сказал
ему идти прямо, а потом асфальтовой дороге направо, а там десять минут  до
станции.
     Дойдя до станции, Сергей запоздало зашарил  в  карманах:  брюки  были
пусты, но из внутреннего кармашка черной куртки, бывшей на Сазане,  Сергей
извлек три сотни небрежно смятых долларов и  тысяч  пятнадцать  российских
рублей, початую пачку жевательной резинки, зажигалку  и  сигареты  "Кент".
Подкладка в наружном кармане была прорвана, и,  запустив  за  нее  пальцы,
Сергей вдруг  нащупал  что-то  круглое  и  холодное,  -  это  был  барабан
маленького и дамского, видимо, заграничного, револьвера.
     В поезде было людно и шумно, и вошедший на  Яузской  газетчик  громко
кричал:
     - Несчастье в Алаховке! Последние подробности!
     Сергей купил газету, сначала "Совершенно Секретно", а потом "МК".
     Сазан был  прав.  На  построенной  полгода  назад  даче  Севченко,  в
результате совершенно недопустимой халатности строителей, имел место взрыв
газопровода, предназначенного для отопления дома и оранжереи. На одной  из
фотографий,  украшавших  первую  страницу,   знакомый   Сергею   полковник
московского отделения ФСК демонстировал перекрученный кусок газовой трубы.
     Официальное   заявление   утверждало,   что   на   даче    президента
Рослесэкспорта А.Б.Севченко произошел взрыв магистрального газа, вызванный
небрежной и быстрой его проводкой: дача была закончена только  два  месяца
назад.  Газ  накопился  в  бетонном  подвале  здания,  где   располагались
служебные помещения,  и  весь  дом  практически  взлетел  на  воздух.  Сам
Севченко погиб, выброшенный взрывной волной  из  окна  третьего  этажа.  В
числе погибших  значились  также  личная  секретарша  Севченко,  профессор
Тимирязевской академии Михаил  Файнштейн,  начальник  охранного  агентства
"Январь", полковник в  отставке  Е.А.Давидюк,  три  поселковых  девицы,  и
пятеро сотрудников "Января".
     Газета категорически опровергала рассказы о  перестрелке,  "уголовной
разборке"  и  прочие  безответственные  сплетни.  "Если  бы  мы   услышали
перестрелку, - заявил один из охранников соседней дачи, - мы  бы  побежали
на помощь. Но мы увидели взрыв, и когда мы  прибежали,  там  только  огонь
трещал. Только фраер мог принять этот треск за выстрелы".
     То, что перестелки не было, доказывалось свидетельствами оставшихся в
живых гостей, а гостями  этими  были  ни  кто  иной,  как  директор  банка
"Александрия" и директор  "Межинвестбанка"  Александр  Шакуров  со  своими
охранниками. Они, оказывается,  в  момент  взрыва  вышли  подышать  ночным
воздухом к озеру. В ответ на вопрос корреспондента,  что  он  делал  после
взрыва, директор Александрии ответил, что он "свалился в воду, потому  что
был пьян".


     Сергей долго  звонил  в  дверь  собственной  квартиры,  но  никто  не
открывал. За соседней дверью стала лаять собака. Иришка была  в  школе,  а
Люба на работе. Ключей у Сергея не было, и Сергей подумал, что  интересное
будет дело, если  его  ключи,  а  особенно  милицейское  удостоверение  не
сгорели в Алаховке.
     Сергей спустился вниз, поймал такси и поехал в отделение. С таксистом
он расплатился бандитскими долларами.
     Во дворе отделения, греясь на слонышке,  стояли  Дмитриев,  Чизаев  и
Гордин, и травили анекдоты. Увидев Сергея они замолчали  и  уставились  на
него, как баран на триумфальную арку.
     Сергей поднялся в кабинет Захарова.
     - Ты что здесь делаешь, - опешил генерал. - Ты уволен.
     - За что?
     Генерал стукнул кулаком по столу.
     - У тебя на плечах голова или банка с  майонезом?  Ты  во  всесоюзном
розыске был!
     Сергей молча вытащил из куртки дамский револьверчик. Он даже не знал,
заряжена ли эта штука.
     - Сколько вам платил Сазан? - спросил Сергей.
     - Ты с ума сошел, - зашипел Захаров, глядя на пушку.
     - Вы уже третий, кто мне это сообщает. Сколько вам платил Сазан?
     - Тысячу долларов в месяц, - ответил Захаров. - Но не Сазан.
     - Шакуров?
     - Нет. Совсем другой человек. С Варшавской  овощебазы.  Ходил  каждый
месяц и носил конверт, чтобы Сазана не очень трогали.
     - А сколько заплатил Севченко?
     - Нисколько. Он просто позвонил и сказал, что посадит моего сына.
     - А человек с овощебазы?
     - Он пришел и стал качать права. Я ему сказал: "Ты кто такой? Я  тебя
не знаю". Он ушел.
     Сергей молча бросил дамский револьверчик на  стол,  пожал  плечами  и
вышел.
     На голых ветках пели  птицы,  и  по  карнизу  пятиэтажного  дома  шла
пятнистая молодая кошка.
     - Смотри, - сказал Чизаев, - а я думал, он тебя пристрелит.
     - Он бы меня пристрелил, - ответил Сергей, - только он не знал, как к
этому отнесутся Сазан и компания.
     Сергей спустился в метро и доехал до  Ленинградского.  Так  он  купил
билет в четвертую зону и сел в старую электричку с закопченными  окнами  и
деревянными скамейками. В электричку набился народ с мешками и  саженцами,
- была пятница, люди ехали к садовым участкам.
     Электричка тронулась через двадцать минут. После Яузы через электичку
опять прошел парень с газетами.
     - Новые версии массового убийства в Алаховке! - выкрикивал он.
     Сергей купил новые версии. Но  это  была  какая-то  красно-коричневая
газетенка.  Убийство  в  Алаховке  оказалось  делом  рук  Моссад  и   ЦРУ,
недовольных независимостью своего сообщника Севченко и  желающих  передать
контроль над созданными  им  предприятиями  в  руки  тех,  кто  распродает
Россию. В частности, в дом Севченко попало не  что-нибудь,  а  израильская
ракета, запущенная с американской подлодки,  плававшей  в  территориальных
водах Латвии. А так как ФСК, - это  то  же,  что  ЦРУ,  или  работает  под
контролем ЦРУ, или полно резидентами ЦРУ, то  ясно,  что  советский  народ
никогда не узнает правды о злодеянии империалистов.
     Сергей не дочитал газеты и бросил  ее  под  ноги.  Толстая  бабка  со
связкой саженцев, которая сидела рядом с ним и запускала глаза  в  газету,
пожевала губами и произнесла:
     - А я так думаю, что правильно его убили. Все они  прихватизаторы.  Я
вон деньги отдавала на автомобиль во  "Властилину"  -  ни  автомобиля,  ни
денег.
     И бабка стала долго рассказывать Сергею, как она ездила в Подольск  и
стояла в очереди. От народа, набившегося в вагон, пахло потом и водкой,  и
Сергею было нехорошо.
     Через  полчаса  он  вышел  на  пригородную  платформу  и   побрел   в
направлении дачи Сазана. Идти было тяжело. Когда через пятнадцать минут он
вышел на асфальтированную дорогу, ему показалось, что он  не  помнит  этих
мест. Он стал спрашивать, где Ягодково, и в конце концов оказалось, что он
вышел остановкой раньше, но что дорога доведет его до Ягодкова, если  идти
все время прямо, а потом налево, а потом направо, а потом  спросить.  Идти
было километров пять. Сергей не стал возвращаться  на  станцию,  а  побрел
вперед.
     Идти становилось все трудней. Солнце грело сильнее  и  сильнее,  поле
слева засверкало ровной  зеленой  щетинкой  озимой  пшеницы,  меж  которой
прыгали воробьи. Сергей сообразил, что у  него  очень  тяжелая  куртка,  и
ботинки тоже тяжелые. Потом заболел живот. Сергей  понимал,  что  человек,
которому три дня назад продырявили бок, не должен ходить пять  километров,
но делать было нечего, и Сергей шел вперед. Он заметил, что даже старухи с
гружеными тележками обгоняли его. Сергей стал размышлять, что куртку  надо
снять и оставить у дороги, но ему было лень это сделать,  и  он  продолжал
мечтать, как ему будет легко, когда он снимет куртку.
     Потом он увидел трубопровод над дорогой  и  широкий  бетонный  куб  у
основания трубопровода и решил отдохнуть у куба. Он  сошел  на  обочину  и
сел. Почти сразу же дорога и небо поплыли перед глазами, и,  когда  Сергей
очнулся,  он  увидел,  что  не  сидит,  а  лежит  и  смотрит  изнутри   на
автомобильную шину. Сергей  еще  раз  моргнул  и  сообразил,  что  это  не
внутренняя поверхность шины, а застывший  в  грязи  отпечаток  тракторного
колеса, а сам он лежит поперек засохшей колеи.
     Сверху, с трубопровода, свисали какие-то зимние лохмотья, и по дороге
мимо шел народ. Сергей услышал, как рядом по асфальту  протарахтела  сумка
на колесиках, и женский голос сказал: "С утра пьяный".
     Мимо проехала машина - одна и другая. Сергей понял, что никто к  нему
даже не подойдет.
     Третья машина притормозила у  трубопровода.  Сергей  открыл  глаза  и
увидел стоящего над ним Сазана.
     - Почему так темно? - спросил Сергей. - Включали же свет.
     Сазан молча поднял Сергея на руки и понес его к машине. Через  минуту
Сергей открыл глаза. Было уже светлей.  Он  лежал  на  опущенном  переднем
сиденье, а Сазан садился в машину с другой стороны.
     - Ну ты даешь, - сказал Сазан, - ты что, в другую сторону пошел?
     - Остановки перепутал.
     Сазан, видимо, ехал в Москву,  но  теперь  он  развернулся,  едва  не
подбоднув трубопровод, и белый "БМВ" полетел обратно на дачу.
     - Ща приедем и уложим тебя в постель, - сообщил Сазан, - ты зачем  ко
мне ехал?
     В машине становилось все светлей. Сергей теперь видел и светлый  плащ
Сазана, и прижатые к стеклу дворники, и мокрые зеленые ели вдоль дороги.
     - Помнишь, - сказал Сергей, - две недели назад я дал тебе в морду,  а
ты сказал, что когда меня уволят из милиции, ты дашь мне  работу  в  своей
фирме?
     - Считай, что ты ее уже получил, - ответил Сазан.



   Юлия Латынина.
   Разбор полетов.

   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   Как и большинство "новых русских", а тем более  явных  бандитов,  Валерий
Нестеренко любил быструю езду. Тяжелый "паджеро" стлался на рысях по крайней
левой полосе проспекта Мира, делая не меньше ста сорока  километров  в  час.
Была уже поздняя ночь: вдоль проспекта тянулись разноцветные гирлянды огней,
и далеко-далеко, впереди  и  справа,  за  вратами  ВДНХ,  вздымался  в  небо
гигантский шприц Останкинской телебашни.
   Летний ветер бил в лицо, запоздавшие  легковушки  шарахались  от  дорогой
иномарки, как  плотвички  от  щуки.  Два  бронзовых  человека  -  Рабочий  и
Колхозница  -  глядели  немигающим  суровым  взглядом  на  капиталистическую
Москву, и молот и серп в их сплетенных руках вздымался высоко-высоко, словно
готовый обрушиться на бандитскую иномарку. На траверзе ВДНХ перед  "паджеро"
замаячили габаритные огни еще одного запоздавшего путешественника.
   Нестеренко пригляделся: это была "мазда", и явно  не  девяносто  восьмого
года рождения. "Паджеро" свирепо  взмигнул  дальним  светом.  "Мазда"  и  не
подумала  уступить  дорогу,  водитель  выжимал  из  почтенной  старушки  сто
двадцать км в час.
   Нестеренко слегка сбавил скорость и с досадой увидел, что сзади его  стал
догонять еще один автомобиль.
   Нестеренко свернул на резервную полосу и утопил  педаль  газа  до  упора.
Мощный, но тяжелый "паджеро" стал нехотя  разгоняться:  был  у  внедорожника
этот недостаток, скорость он набирал куда медленнее, чем  сухощавый  "мере".
Третья  тачка,  не  теряя  времени,  выскочила  еще  левее,  натужно   звеня
двигателем в обход "мазды" и внедорожника.
   В следующую секунду за  спущенным  стеклом  торопыги  мелькнул  силуэт  с
непропорционально длинным, увенчанным глушителем автоматом.
   Выстрел был бесшумен - с громким хлопком осела словившая пулю шина.  Руль
вырвало из рук бандита. Тачка встала на дыбы, словно лошадь, которой  ткнули
в морду факелом. Мир закружился волчком, машину вынесло на встречную полосу,
и сквозь покрывающееся трещинами стекло Нестеренко  увидел  белые  от  ужаса
фары несущегося наперерез трейлера.
   Действуя почти автоматически, Валерий вновь поймал руль и крутанул его до
отказа вправо, одновременно срывая ручной тормоз и вдавливая педаль  газа  в
пол до упора. Это был классический "полицейский разворот" -  заблокированные
задние колеса должны были забрать влево и развернуть машину, но вместо этого
ничего не случилось. "Паджеро", как волчок с  горки,  вальсировал  навстречу
трейлеру.
   От опасности соображалка работает куда быстрее, и Нестеренко  понял,  что
случилось, за какие-то доли секунды.  "Паджеро"  -  это  же  внедорожник.  И
сейчас у него были блокированы все четыре колеса, а не только два задних.
   Валерий сбросил ручник и воткнул вторую передачу.  Машина  нехотя  начала
выходить из затяжного вальса, перелетела обратно через  резервную  полосу  и
заскользила к обочине, бочком-бочком, словно школьник, пытающийся улепетнуть
со скучного собрания. Внедорожник легко перемахнул  через  высокую  бетонную
кромку тротуара, боднул зазевавшуюся урну и смачно влепился  всей  мордой  в
уголок автобусной остановки,  совершенно  в  эту  пору  безлюдной.  Раздался
сильный удар, чугунный столб прогнулся,  и  по  крыше  безвинного  "паджеро"
забарабанил стеклянный дождь. Валерия швырнуло о рулевую колонку, и в  груди
бандита что-то ощутимо хрупнуло.
   Трейлер проскочил мимо, отчаянно скрипя колесами и загребая к обочине.
   Валерий рванул дверцу и выкатился наружу, в теплую  московскую  ночь,  на
траву, пропитанную за день удушливым автомобильным дымом. Позади,  метрах  в
двадцати, уткнувшись покалеченным носом  в  бетонный  столб,  шипела  глупая
"ма-зда", которая так не хотела уступать дорогу бандитскому "паджеро". То ли
ей попало за компанию, то ли водитель просто не справился с управлением.
   Но размышлять над судьбой водителя "мазды" у Нестеренко не было  времени.
Белая "девятка",  из  которой  велась  стрельба,  с  визгом  развернулась  и
полетела обратно по ночному проспекту.
   Сазан распластался на обочине, выхватив "ТТ". В открытом  окне  "девятки"
мелькнуло невнятное пятно лица и черный силуэт  самого  знаменитого  в  мире
автомата, чье изображение украшает государственные гербы шести развивающихся
стран.
   В следующую секунду "девятка" промелькнула  мимо  Нестеренко.  Град  пуль
обрушился  на  заднее  крыло  невинной  "мазды".  Нестеренко  прицелился   и
выстрелил. Автоматчик  кувырнулся  в  глубь  салона,  "девятка"  вильнула  и
полетела в темноту.
   И только тогда Валерий Нестеренко по кличке Сазан, глава одной из крупных
московских группировок, осознал невероятный, но не подлежащий сомнению факт:
стреляли не в него.
   Стреляли во фраерка, сидевшего в "мазде".
   Редкие машины, ставшие свидетелями ночного киносеанса прямо под  открытым
небом столицы, разбегались кто куда, вовсе не горя  желанием  связываться  с
бандитской разборкой.  Наверняка  кто-то  из  них  уже  вызвал  по  телефону
ментовку.
   Валерий бросился к покореженной "мазде". Дверцу машины  заклинило,  капот
оскалился в гротескной улыбке, обнажив беззубую щель, сквозь  которую  можно
было разглядеть потроха двигателя и белый обод воздушного фильтра. В  машине
что-то тихо потрескивало, пробитый  бак,  что  твой  Бахчисарайский  фонтан,
плакал прозрачными бензиновыми слезами.
   Валерий выбил из дверцы остатки  стекла  и  потащил  наружу  мягкое,  как
простыня, тело с бессмысленно вытаращенными глазами.
   Кто-то рядом рвал заднюю дверцу. Валерий обернулся и сообразил,  что  это
водитель трейлера, едва не расплющившего "паджеро". Единственный среди  двух
десятков  водителей,  проехавших  сцену  кошмарной  катастрофы,   решившийся
остановиться.
   Задняя дверца подалась, и ее пассажир полез наружу  сам:  Валерий  увидел
краешек мини-юбки и тонкую руку в дешевом деревянном браслете.
   - Беги дальше, - закричал Валерий, - сейчас как рванет!
   Рвануло и вправду  солидно:  откуда-то  с  кормы  вдруг  взметнулся  язык
красного, как  пионерский  галстук,  пламени,  "мазда"  взбрыкнула  задом  и
загорелась, как бенгальский огонь, разбасывая вокруг себя веселые новогодние
искры.
   Валерий с дальнобойщиком к этому времени  были  уже  метрах  в  двадцати.
Девушка пришла в себя и истерически всхлипывала, цепляясь тонкой  лапкой  за
клетчатую рубашку водилы. Ее спутник  висел  на  руках  Нестеренко  обвисшей
макарониной.
   Нестеренко оглянулся на собственную  тачку.  Как  ни  странно,  "паджеро"
ухайдакался не до смерти.
   Внедорожник стоял весь усыпанный  стеклом  от  автобусной  остановки,  но
приваренные на носу штанги отчасти защитили двигатель от удара. Более  того,
левое переднее колесо, словившее пулю, было хоть  и  приспущено,  но  не  до
конца. Залитый в камеру герметик явно оказался на высоте. Правда,  откуда-то
из-под капота вытекало темное вязкое  пятно  -  скорее  всего,  масло.  Было
полное впечатление, будто  испуганный  автомобиль  обделался  по-маленькому.
Валерий сунул руку за пазуху и рассеянно выгреб оттуда останки раздавленного
рулевой колонкой мобильника.
   У Валерия было два выхода. Один - выложить эту парочку на траву и уехать,
не дожидаясь, пока нагрянувшая ментовка примется выяснять,  не  превысил  ли
господин Нестеренко пределов необходимой  самообороны,  паля  в  проезжающую
"девятку"  из  незарегистрированного  ствола.  У  Валерия  Нестеренко   была
хроническая неприязнь к общению с людьми в форме. Другой выход...
   - В тачку, быстро! И в больницу! - скомандовал Нестеренко.
   Спустя минуту покореженный, но все еще пригодный к передвижению "паджеро"
выкатился с обочины на шоссе. Левая передняя камера прихрамывала, но  воздух
держала. Девушка сидела рядом с Валерием. Парень лежал  на  заднем  сиденье.
Валерий убрался как раз вовремя: исчезая в широкой  подворотне  многоэтажки,
он заметил в  зеркальце  заднего  вида  всполохи  милицейских  "синеглазок".
Впрочем, его торопливость объяснялась не  только  нежеланием  встречаться  с
ментами. Еще полчаса - и никуда к черту на этой тачке не уедешь:  масло  все
вытечет и двигатель заклинит на первой же сотне метров.
   Минут десять спустя на  заднем  сиденье  что-то  зашевелилось,  и  тонкий
мальчишеский голос спросил:
   - Куда мы едем?
   - Очнулся? - спросил Нестеренко, - в больницу.
   - Не надо в больницу, - попросил парень.
   Нестеренко с визгом свернул к обочине, заглушил мотор и обернулся.
   Только теперь, при свете уличного фонаря и приборной доски, он  смог  как
следует рассмотреть обоих пассажиров незадачливой "мазды".  И  хотя  Валерий
Нестеренко был "афганцем" и человеком, привычным ко всякой мерзости и крови,
он внезапно почувствовал, как сердце его уходит куда-то вниз,  а  руки  сами
собой сжимаются в кулаки.
   Перед ним были дети. Мальчишке было лет пятнадцать,  не  больше:  у  него
были узкие плечи, цыплячья шея и черные большие  еврейские  глаза.  Девочка,
которую Нестеренко впопыхах принял за шлюху, явно была  его  одноклассницей:
кокетливая красная мини-юбка, притязающая на сексапиль-ность, была,  видимо,
куплена на загородной толкучке за пятьдесят  рублей,  красные  же  босоножки
стоили ненамного дороже, а неловкий и обильный грим был теперь  размазан  по
почерневшему личику.
   Шок явно не прошел:  девочка  кивала  головой,  как  болванчик,  и  часто
дышала. Вот-вот она опомнится и заплачет.
   Нестеренко видел много трупов, и некоторые из них были  его  собственного
производства. Но он не помнил, чтобы  ему  пришло  в  голову  заказать  двух
пятнадцатилетних детей. И он абсолютно не мог представить себе  ситуации,  в
которой он бы захотел или смог это сделать.
   Нестеренко вышел из машины и открыл заднюю дверцу.
   - Сам можешь вылезти? - спросил он парня.
   - Да, - сказал тот, -  только  рука  болит.  Наверное,  сломана.Рука  его
висела под каким-то нелепым углом.
   Расположив мальчика на травке, Валерий разрезал рубашку парня и осторожно
коснулся локтя. Парень вскрикнул.
   - Смещенный перелом, - констатировал Нестеренко.
   Дальнейший осмотр выявил  наличие  парочки  сломанных  ребер  и  обширные
синяки.
   - Твоя очередь, - сказал Валерий девочке.
   - А?
   - Раздевайся, - ехидно сказал Нестеренко, - буду тебя лапать.
   Девочка уткнулась носом  ему  в  подмышку  и  заплакала.  Быстрый  осмотр
показал, что ей повезло  куда  больше,  чем  ее  кавалеру.  Невосполнимые  и
окончательные потери понесли только босоножки, у которых в спешке  отодрался
каблук, да кофточка,  разодравшаяся  чуть  не  пополам,  пока  дальнобой-щик
вытаскивал ее из покореженной машины.  Лифчика  под  кофточкой  не  было,  и
девочка теперь сиротливо  сжимала  ее  на  груди,  пытаясь  прикрыть  острые
маленькие грудки.
   - Как тебя зовут? - спросил Валерий мальчика.
   - Мишка. А ее Лера.
   - И почему ты не хочешь в больницу?
   - Я боюсь. Вдруг они в больницу тоже придут?
   - Кто - они?
   Мальчик не отвечал. Зато вдруг встрепенулась девочка.
   - А почему вы стреляли в эту машину? - спросила она.
   - Как - стреляли? - насторожился мальчик.
   - Ты  не  видел,  а  я  видела,  -  пояснила  Лера.  -  Они  нас  сначала
подстрелили, а потом развернулись и хотели нас добить. Они попали в  машину,
а потом он, - и девочка ткнула тонкой лапкой в Валерия, - сшиб того, который
стрелял, и они нас не добили и поехали прочь.
   Девочка опустила руку, и  деревянные  браслеты  на  ней  легко  звякнули.
Мальчик уставился на Валерия черными большими глазами.
   - Кто вы такой? - спросил он.
   - Проезжий, - сказал Валерий. - Считай, что вам крупно повезло. Не люблю,
когда на моих глазах мочат людей без моего на  то  разрешения.  Тебе,  Миша,
сколько лет?
   - Пятнадцать. И три месяца.
   - И давно у нас с пятнадцати права выдают? - поинтересовался Нестеренко.
   - А давно у нас в черте города на ста сорока ездят? - возразил мальчик.
   - Почему в тебя стреляли?
   - Это, наверное, не в меня. Это в отца.  Тачка-то  отцовская,  -  пояснил
мальчик.
   - А кто отец?
   - Генеральный директор "Рыково-АВИА", - сказал мальчик.
   - Это что - аэропорт Рыковский?
   - Авиакомпания и аэропорт.
   - С ума сойти. Он что, еще существует? Я думал, он давно загнулся.
   - Так, - проговорил мальчик, - летаем немножко.
   - И за что на твоего папашу наехали?
   - Не знаю, - сказал мальчик.  Черные  глаза  упрямо  сверкнули.  Он  явно
что-то знал, но беседовать на эту тему со случайным  проезжим,  которому  не
нравится, когда в людей стреляют без его позволения, не намеревался.
   - Не надо в больницу, - попросил мальчик, - отвезите нас домой.
   Сазан обошел искалеченный "паджеро", попинал словившее пулю колесо. Сразу
за тачкой,  ровно  посередине  дороги,  тянулась  слабая  темная  полоса  из
масляных капель.  Сазан  с  неожиданным  беспокойством  подумал,  что,  если
найдется какой-нибудь крутой гаишник, он просто отследит  подраненую  машину
по следу, тянувшемуся за ней, как капли крови за тяжелораненым.  Н-да.  Надо
было бы позвонить Мухе, но мобильник приказал долго жить.  Что  же  касается
уличных телефонов, тут Валера не питал иллюзий. В поисках живого аппарата он
спокойно мог бы исколесить полгорода, и  к  тому  же,  говорят,  они  сейчас
работали на каких-то хитрых жетонах,  которых  Валера  никогда  в  жизни  не
видел.
   - В натуре, - сказал Сазан. - Отвезу. В Рыково. В час ночи.  К  черту  на
рога. По незнакомой дороге. Два часа езды. Ты молись,  если  эта  тачка  еще
полчасика протянет...
   * * *
   Спустя два часа Миша и Лера были уложены спать  в  гостевых  комнатах  на
даче Сазана в Яблочкове.  Ребята,  охранявшие  дачу,  обладали  достаточными
врачебными навыками, чтобы оказать детям первую помощь и  наложить  шину  на
сломанную руку Миши.
   Детей вымыли, вычистили и выдали обоим снотворные таблетки  в  количестве
двух штук на душу.
   Когда суета улеглась, а часы в гостиной  важно  пробили  три  часа  ночи.
Сазан  набрал  номер  сотового  телефона,  оставленный  ему  Мишей.  Трубку,
несмотря на позднее время, сняли почти немедленно.
   - Виталий Моисеевич? - сказал Нестеренко.
   - Кто говорит? - с надрывом закричали в трубку.
   - Неважно. Я насчет вашего ребенка. Он у меня...
   Нестеренко остановился. В трубке послышался странный звук, словно  кто-то
втянул воздух сквозь зубы и потом выдохнул.
   - Ты... - начала трубка.
   Дальнейшие  произнесенные  в  эфире  слова  не  значились  ни   в   каком
добропорядочном словаре. И если бы эти слова произносились,  скажем,  не  по
сотовому телефону, а по пейджеру, то операционистка наверняка отказалась  бы
их  принимать,  так  как  пейджинговые  компании  не   передают   сообщений,
оскорбительных для клиента по содержанию и матерных по форме.
   Нестеренко послушал, любуясь про себя тем, как глубоко овладел великим  и
могучим русским языком человек с картавым "р" и с отчеством  "Моисеевич",  а
когда его собеседник наконец иссяк, с преувеличенной вежливостью сказал:
   - Господин Ивкин, вы меня не так поняли. В вашего сына сегодня  стреляли.
Беленькая "девятка", водитель и автоматчик. На  проспекте  Мира.  Его  тачка
сгорела. Я проезжал мимо. Я вытащил его из машины. Его и  девочку  Леру.  Он
попросил не везти его в больницу. Я привез его к себе. А за  "козла"  знаешь
что бывает?
   Трубка убито молчала.
   - Господи, - сказал Ивкин. - Извините, пожалуйста. Я...
   - Вы бы лучше пятнадцатилетнему парню тачки не давали.
   - Где вы живете? Я сейчас же приеду...
   - Не советую. Миша спит сладким сном в мягкой постели с обезболивающим  и
снотворным. А ночью я бы на  вашем  месте  никуда  не  ездил.  Эти  парни  в
"девятке" были настроены очень серьезно. Приезжайте утром, только с охраной.
У вас есть охрана?
   Господин Ивкин упавшим  голосом  подтвердил,  что  у  него  есть  охрана.
Нестеренко дал ему свой адрес и телефон и повесил трубку.
   Когда Валерий обернулся, он увидел, что в комнате он не один: у  большого
мраморного камина  стояла  девочка  Лера.  После  купания  ей  выдали  белый
махровый халат,  рассчитанный  на  увесистого  мужика  пятьдесят  четвертого
размера. Полы халата волочились за ней по паркету, а тощая шейка выглядывала
из махровых валиков воротника, как улитка из раковины.
   Теперь, когда ее отмыли  от  косметики  и  грязи,  Валерий  заметил,  что
девочка дивно хороша. У нее  была  маленькая  головка  с  зачесанными  назад
волосами, большие серые глаза и пухлые, по-детски порочные губки.
   Склонив голову набок, девочка рассматривала нежданного "проезжего". Парня
лет тридцати, поджарого, с хищным лицом  и  ослепительно  белыми  зубами,  с
глазами цвета топленого леденца, глазами, имевшими  неприятную  привычку  не
мигать и смотреть на собеседника  словно  сквозь  оптический  прицел.  После
ночных приключений  Сазан  переоделся  в  дорогой  тренировочный  костюм,  и
внимательный взгляд мог углядеть на левом запястье, чуть пониже  платинового
"Ролекса", шрам то ли от пули, то ли от сведенной татуировки.
   - Ты чего не спишь? - сказал Валерий, - немедленно марш в постель.  И  не
ходи по полу босыми ногами.
   Девочка по-прежнему смотрела на него, склонив головку.
   - А вы бандит или бизнесмен? - вдруг спросила она.
   - С чего ты взяла, что я бандит?
   - Вокруг Мишкиного отца тоже все время крутятся. Они по  виду  похожи,  а
так присмотришься, и сразу увидишь, кто есть кто.
   Сазан подошел к стоявшему в углу бюро и нашарил в нем визитную карточку.
   - Устраивает? - сказал он.
   В правом углу карточки  значилась  завитая  эмблема:  "Коммерческий  банк
"Ангара".  Чуть  ниже  стояло:  Нестеренко  Валерий  Игоревич.  Член  совета
директоров.
   - Ну и что? - сказала девочка. - Вокруг Мишкиного отца тоже полно  таких.
Тоже замы и преды. А как посмотришь, так он десять лет отсидел.
   Нестеренко хотел было сказать, что он сидел не  десять  лет,  а  два,  но
только махнул рукой и повторил:
   - Иди спать, тезка.
   * * *
   Ивкин Виталий Моисеевич явился за своим отпрыском в семь утра.
   Это  был  мужчина  лет  пятидесяти,  с  двойным  подбородком  и  большими
залысинами на крупной, что твоя тыква, голове. Сазан с  удивлением  отметил,
что костюм сидел на нем мешком и пошит был не у Грекова и не  у  Версаче.  А
крупногабаритный мобильник, торчавший из кармашка, был явно предпочтен более
удобным моделям за дешевизну.
   Отец  Миши  был,  видимо,  жутко  смущен  своим  вчерашним  монологом  по
телефону. Он извинялся минут  пять,  пока  невыспавшийся  Нестеренко,  остро
страдавший от отсутствия привычной утренней тренировки, не оборвал его.
   - Давай лучше к делу, - сказал он, - кто тебя заказал?
   Директор чистосердечно развел руками.
   - Не знаю, - сказал он, - это недоразумение.  Брови  Нестеренко  взлетели
вверх.
   - Я что, похож на мента? - жестко оскалился он.
   - Нет, Валерий Игоревич. Вы не похожи на мента. Эта дача,  -  и  директор
обвел широким жестом и изысканно отделанную гостиную, и мраморный  камин,  и
широкие окна,  сквозь  которые  виднелись  скучающие  у  ворот  охранники  в
камуфляже, - я бы сказал, что вы похожи очень даже наоборот.
   - Тогда зачем гнилой базар? "Недоразумение"!
   - Но... в конце концов... это не может быть серьезно!  Миша...  он  почти
здоров, они же не стреляли по нему!
   - Твоего сына чуть не убили, - сказал ровным голосом Сазан, - он  остался
жив потому, что наши тачки шли гуськом.  И  когда  эти  парни  развернулись,
чтобы выдать "мазде" добавку, то я принялся по ним  стрелять.  Понимаешь,  у
меня рефлекс: если рядом стреляют, значит, стреляют в меня. А если  стреляют
в меня, то я стреляю в ответ. Такие вот привычки с Афгана. И если бы меня не
случилось поблизости,  твой  сын  лежал  бы  сейчас  в  морге  с  повышенным
содержанием свинца в различных тканях тела. И девочка лежала бы рядом. Ясно?
Не хочешь говорить - ради бога. Я своих услуг не навязываю. Я, знаешь ли, не
халдей в кабаке.
   Нестеренко поднялся.
   - Пойдем кофе попьем, пока дети не встали, - сказал он.
   Директор поплелся за ним на веранду, где на крытом белой  скатерью  столе
дымились две чашки с капуччино и стояла целая горка фруктов и  плюшек.  Пили
кофе молча: директор от волнения сожрал добрую стопку плюшек,  а  Нестеренко
скормил плюшку забредшему на террасу павлину.
   Директор проводил павлина изумленными глазами.
   - Ты вчера вечером из дому выезжал? - спросил Сазан.
   - А? Да.
   - Куда?
   - В Москву. Один друг просил приехать.
   - И как друга звать?
   - Это неважно. Старый друг, пилот-международник, бывший. Теперь начальник
управления в СТК.
   - Где-где?
   - В Службе транспортного контроля. Есть у нас такое...  правительственное
агентство.
   Показалось  это  Нестеренко  или  нет  -  но   слова   "правительственное
агентство" были произнесены весьма странным тоном. Тоном, подобавшим  скорее
анархо-синдикалисту  или  какому-нибудь  горячему  ненавистнику   продажного
правительства, чем уважаемому генеральному директору  авиапредприятия,  даже
пускай и ходящему в несколько потрепанном пиджаке.
   - И на чем ты поехал?
   - А...Э... Я хотел на "мазде" поехать, а тут гляжу - "мазды" нет. Я  чуть
не подумал, что ее угнали, а потом смотрю, что  в  Мишкиной  комнате  пусто.
Вызвал водителя и поехал.
   - Понятно. И друг твой не был удивлен, что ты приехал?
   - Нет.
   - И о чем вы таком серьезном говорили, что надо было  в  Москву  переться
заполночь?
   - Ни о чем особенном. Об акционерном, собрании.
   - Каком акционерном собрании?
   - Нашем, каком же еще. "Рыково-АВИА". Будет послезавтра. Сазан задумался.
   - Я в этих вещах рублю слабо, - сказал он, -  но,  по-моему,  акционерные
собрания бывают весной. Поздно в июле для акционерного собрания.
   - Это внеочередное.
   - И кто его созывает?
   - СТК.
   - А что они, акционеры?
   - Да, у них контрольный пакет. В смысле контрольный пакет у  государства,
а управляет этим пакетом СТК.
   - И чего они хотят?
   - Снять меня.
   - За что?
   - За то, что аэропорт в глубокой заднице.
   - А что, у нас кого-то снимают за то, что что-то в  глубокой  заднице?  -
выгнул брови Сазан. И добавил: - Я бы тогда с президента начал.
   - Меня снимают.
   - И кого хотят поставить?
   - Не знаю. Есть у них вроде  один  -  Кагасов,  что  ли.  Если  бы  Сазан
досконально знал законодательство об акционерных  обществах,  он  мог  бы  с
уверенностью сказать, что директор лжет. Потому что по  закону  кандидатура,
предложенная акционерами на пост генерального директора, должна быть внесена
в списки для голосования как минимум за сорок пять дней до созыва  собрания,
и стало быть, "не знать", кого прочат в его преемники, Ивкин не  мог.  Сазан
акционерного законодательства не изучал, но, что Ивкин  врет,  понял  и  без
того.
   - И чем этот Кагасов занимается?
   - Тоже аэропорт возглавляет. Где-то на юге.
   - А поточнее?
   - Ну Еремеевкой он заведует. В Краснодарском крае.
   - И что, аэропорт Еремеевка под бдительным  надзором  господина  Кагасова
процвел и поразил чиновников СТК своей  высокой  доходностью  и  безупречным
качеством обслуживания пассажиров?
   - Дерьмо, а не аэропорт, - искренне сказал  Ивкин.  -  Внутри  Союза  три
самолета в неделю, и те  грузовые.  Правда,  чартером  летают  в  Турцию,  в
Грецию. Мешочников возят. Налоги за три года не плачены. Убытки  за  прошлый
год пять миллиардов. У нас хоть налоги заплачены, а то бы нас обанкротили.
   - И почему СТК так хочет  посадить  человека  из  аэропорта,  который  не
платит налоги, в аэропорт, который налоги платит?
   - Не знаю. Говорят, он в СТК кому-то родственник.
   - Возможно, - сказал Сазан, -  но  как-то  у  тебя  концы  с  концами  не
сходятся. Ну,  родственник.  Ну,  кому-то  ты  перешел  улицу.  Но,  как  ты
совершенно справедливо отметил, эта твоя  СТК  -  правительственная  служба.
Причем, извини, самая какая-то захудалая:  в  жизни  не  слышал,  что  такая
есть... Сидит, небось,  на  десяти  столах  в  трех  комнатах,  а  остальные
двадцать сдает в наем. И вдобавок она тебя послезавтра  законно  снимет.  Не
она же тебя заказывала?
   - Я и не думаю, что она.
   - Тогда почему твой старый друг позвал  тебя  ночью  в  Москву  и  почему
"мазду", в которой ты должен был ехать, расстреляли из автомата?
   - Не знаю. У компании есть долги. И я в долг тоже давал. Довольно  много.
Раньше, когда дела у нас были лучше.
   - Понятно. А теперь, когда дела компании плохи, а тебя вот-вот  вышвырнут
из кресла, ты попросил долги вернуть?
   - Допустим.
   - А твоего старого друга среди твоих должников случайно нет?.
   По тому, как сморгнул директор. Сазан  внезапно  понял,  что  его  вопрос
попал точно в цель.
   - Ты один к другу ездил?
   - Нет. С замом. С Алексеем Глузой.
   - А почему это к другу - да с Глузой?
   - Потому что он у меня правая рука. Не хотел я один на один встречаться с
человеком из СТК.
   - То есть когда твой друг тебе позвонил, ты перезвонил  Глузе  и  сказал:
"Поехали".
   - Да.
   - А твоя правая рука не могла тебя заказать?
   - Зачем? Уйду я - его  вышибут  в  полминуты.  Сазан  взглянул  на  часы:
стрелки уже подбирались к восьми, солнечное пятно, лежавшее в начале  беседы
на самом краю скатерти, незаметно перебралось поближе к середине.
   - Ладно, - сказал Сазан, - пошли деток будить. У тебя "крыша" кто?
   Застигнутый внезапным вопросом директор замялся. Потом пробормотал:
   - Шило. Они у нас ТЗК держат.
   - Че-го?
   - ТЗК. Топливозаправочный комплекс.  Сазан  прикинул  расклад.  Шило  был
довольно известным подмосковным авторитетом,  был  причастен  к  водке  и  к
бензину, и каким образом его ребята попали на  топливозаправочный  комплекс,
было совершенно  понятно.  Сазан  не  помнил,  чем  там  точно  заправляются
самолеты - не то керосином, не то  каким-то  особым  бензином,  но  в  любом
случае  каким-то  розничным  углеводородом.  А  розничный   углеводород   на
северо-востоке Москвы - это Шило.
   - Ладно, - сказал Нестеренко, - передай Шиле привет от  Сазана  и  скажи,
чтоб он тебя берег пуще зеницы ока. А то он вон с тобой прислал  каких-то...
одноразовых, - и Сазан с явным презрением кивнул в  глубь  дачи,  туда,  где
сквозь  листву  виднелось  несколько  фигур:  ребята  Сазана  беседовали   с
охранником и шофером Ивкина.
   Было уже десять часов утра, когда Сазан, покончив с  утренней  разминкой,
вышел из душа и, потирая руки, уселся за дастархан на веранде.
   - Посмотрим, что Бог послал! - радостно проговорил он.
   Бог послал бандиту на завтрак яичницу, здоровую, что твой тележный  обод,
и густо усыпанную ветчиной и зеленью,  большой  кувшин  холодного  молока  и
целую кучу  корейской  строганой  моркови,  до  которой  Сазан  был  большой
охотник. Сазан завтракал не один -  напротив  него  сидел  молодой,  плотный
парень, правая рука Нестеренко, по кличке Муха. Погоняло свое Муха заработал
не из-за фамилии (звали его по паспорту Алексей  Муханов),  а  из-за  давней
истории: года три назад молодой и безусый еще  Лешка  Клещ,  воображая  себя
парнем крутизны необыкновенной, наехал на одного бизнесмена, отказывавшегося
возвращать деньги обратившейся к Лешке структуре. Бизнесмен оказался борзой,
Лешку с двумя качками велел спустить с лестницы, и на следующий день  Лешка,
недолго думая, подъехал на "девятке" к офису бизнесмена и шмальнул по  окнам
из "мухи". По мысли Лешки, от бизнесмена и его конторы должны были  остаться
мелкие тряпочки, но так сложилась судьба, что два фраерка, продававшие Лешке
и гранатомет, и гранаты, кинули его по-черному, и вместо  собственно  гранат
впа-рили металлические болванки, употребляющиеся на учениях.
   В результате вместо кромешного смертоубийства болванки разнесли стекло  и
попортили факс.
   Самое смешное, что бизнесмен жутко  струхнул  и  деньги  выплатил:  он-то
понял так, что болванки предназначались ему как  урок,  да  и  Лешка  быстро
провернулся мозгой и через пять минут позвонил фраерку из автомата с грозным
предупреждением: "В следующий раз шмальнем настоящими!"
   Словом, все закончилось хэппи-эндом, но Сазан прослышал об огрехе  своего
звеньевого и разъяснял  ему  долго  и  внятно,  что  замочить  лоха  -  дело
нехитрое, но что на мочилово бабки только тратятся, а его, Лешки,  задача  -
бабки приумножать. Лешка эту мораль накрепко усвоил и с  тех  пор  людей  по
пустякам не гасил, а вот прежняя его кличка сдохла сама  собой,  и  накрепко
прилепилась новая, напоминавшая об истории с гранатометом.
   - Там ребята не выяснили, - спросил Сазан, - к кому  этот  фраерок  вчера
ночью ездил?
   - Некто Петр Алексеич.
   - Ладно. Есть такая контора - Служба транспортного контроля. Пробей,  кто
из ее шишек по  профессии  пилот-международник,  а  по  имени-отчеству  Петр
Алексеич. И пристрой за ним хвост, только в темпе.
   - Валер, - опасливо спросил Муха, - а мы на чужую делянку не лезем?
   Сазан  выпятил  нижнюю  губу.  Лицо  его  на  мгновение  утратило  всякую
привлекательность и приобрело странный вид: больше  всего  оно  в  этот  миг
напоминало оскаленную маску демона,  вроде  тех,  которыми  расписаны  стены
храмов в Амритсаре. Потом лицо Сазана расплылось в улыбке.
   - Тачку к механикам отвезли? - спросил Сазан.
   - Да.
   - Что они говорят?
   - Двадцать штук, говорят, не меньше. Крылья битые, перед битый,  там  еще
двигатель надо перебирать - чего-то там треснуло, и все масло вылилось,  они
вообще удивляются, как его по дороге не заклинило. По мне так  лучше  ее  на
запчасти продать, все равно порченая. На такой тачке ездить - все равно  что
на шлюхе жениться.
   Нестеренко улыбнулся.
   - Вот видишь, - сказал он, - двадцать штук. А ты  меня  еще  спрашиваешь,
зачем мне Петр Алексеевич. Надо же знать, кому выставлять счет за ремонт.
   ГЛАВА ВТОРАЯ
   Тезка великого царя-преобразователя Петр Алексеевич Воронков, заместитель
начальника управления коммерческих перевозок Службы транспортного  контроля,
прибыл на работу в девять ноль-ноль, как то было заведено  у  Воронкова  вот
уже третий год. Утро протекло в хлопотах и забо-тах, и хотя Петр  Алексеевич
сочинять  бумаги  любил  и  особую  страсть  испытывал  к  сложноподчиненным
предложениям, все же он не  мог  не  поразмышлять  о  неисчислимых  бумагах,
ненужных  звонках  и  о  времени,  спущенном  в  унитаз.Особенно   раздражил
Воронкова один звонок:  в  час  пятнадцать  ему  позвонил  какой-то  мужской
разбитной голос и стал добиваться Петра Михайловича.
   - Петра Алексеевича, может быть? - спросил Воронков.
   - Я куда звоню? - непонятно поинтересовался голос.
   - Вы попали в Службу  транспортного  контроля,  в  кабинет  Воронкова,  -
раздраженно  проговорил  Петр  Алексеевич,  -  здесь  нет   никакого   Петра
Михайловича, и я прошу вас этот телефон  больше  никогда  не  набирать.  Это
правительственный телефон.
   На другом конце трубки наступило замешательство,  собеседник  вздохнул  и
заткнулся.  Петр  Алексеевич  был  доволен.  По  небрежному  тону  голоса  и
некоторым деталям (например, собеседник не поздоровался, а сразу закричал  в
трубку: "Михай-лыч!") Воронков умозаключил,  что  имеет  дело  с  особью  из
простонародья, с  похмелья  перепутавшей  телефон.  Воронков  надеялся,  что
упоминанием слов "правительство", "служба" и "кабинет" особь была  приведена
В  состояние  надлежащего  почтения  к  крупному  чиновнику,  ненароком   ею
обеспокоенному.
   Петр Алексеевич придавал большое значение своим маленьким полномочиям.
   В три часа  пополудни  белая  "ауди"  Сазана  остановилась  у  небольшого
особнячка на Сретенке, занятого Службой транспортного контроля.
   Особнячок был недавно отремонтирован и покрашен нежной салатной  краской,
резко контрастировавшей с черным гранитным  цоколем.  На  двери,  украшенной
эмблемой СТК, красовалось еще по  крайней  мере  пятнадцать  строгих  черных
табличек с  названиями  фирм.  Сазан  хмыкнул:  его  давешняя  фраза  насчет
"комиссии по пчеловодству" попала в точку:  СТК  сдавала  в  аренду  большую
половину помещений, и редкий начальник мог претендовать в ней  на  отдельный
кабинет. Даже Петр Алексеевич Воронков -  даром  что  заместитель  отдела  -
делил  свою  крошечную  комнатку  с  еще  одним  сотрудником,   неделю   как
обретавшимся в отпуске.
   Дремлющая  вахтерша  немедленно  оживилась  при  виде   шикарно   одетого
посетителя и грудью заградила ему проход.
   - Молодой человек! Вы куда?!
   Глазки вахтерши  буравили  молодого  человека,  пытаясь  признать  в  нем
международного  террориста,  беглеца  от  правосудия  или  иную,  столь   же
нетерпимую в приличном заведении личность.
   - К Кистеневу, - устало сказал Сазан. Отыскав  фамилию  Нестеренко  среди
кучки заявок, вахтерша присмирела, как  соседская  овчарка,  которой  кинули
кусок мяса, и отодвинулась от прохода.
   Сазан поднялся по старой выщербленной лестнице  и  углубился  в  коридор,
унылый и длинный, как  заброшенная  узкоколейка,  с  пеналами  дверей  через
каждые три метра. Черные таблички на дверях напоминали  надгробные  надписи.
Где-то здесь, наверное, прозябал неведомый Кистенев, через  которого  ребята
какими-то своими путями заказали Сазану пропуск.
   Навстречу Сазану проплыла девица в мини-юбке, свернула налево и пропала в
двери в конце коридора. Сазан невольно глянул ей вслед:  он  успел  заметить
вальяжного охранника, подвесной потолок и европейскую  отделку  стен.  Потом
дверь  закрылась  и  уставилась  на  Сазана   переговорным   устройством   с
вмонтированной в него камерой и табличкой: "Петра-Авиа".
   Фирмы, снимавшие у СТК площадь, явно жили неплохо. И вполне возможно, что
близость их к авиационному начальству и была причиной их процветания.
   Сазан решительно отвернулся  от  двери  с  глазком,  поплутал  немного  в
коридорах и наконец вошел в дверь с табличкой: "Воронков П. А.".
   Петр  Алексеевич  Воронков  оторвался  от  бумаг  и  обозрел   очередного
посетителя. Это был молодой человек лет тридцати, с  твердым  подбородком  и
внимательными цепкими глазами. По случаю летней жары он был облачен в  белые
брюки и рубашку с короткими рукавами, и Петру Алексеевичу разом бросилась  в
глаза и безупречная линия отглаженных брюк, и накачанные мышцы посетителя, и
"Ролекс" на крепком  запястье.  "Не  провинциал  и  не  командировочный",  -
отметил Воронков.
   Посетитель меж тем сделал  нечто  странное:  перед  тем,  как  войти,  он
вытащил ключ, торчавший у Воронкова с внешней  стороны  двери,  вставил  его
изнутри и два раза провернул. Засим взял стул  для  посетителей,  перевернул
его спинкой к Воронкову и уселся на него, как на лошадь.
   - Я по поводу твоей вчерашней беседы с Ивкиным, - сказал посетитель.
   - Что?
   - Я спрашиваю: почему тебе в полночь взбрело поговорить с Ивкиным?
   - Кто  вы  такой?  Что  вам  нужно?  Как  вы  смеете  мне  тыкать?  Здесь
правительственное учреждение...
   - Через полчаса после  того,  как  ты  позвонил  Ивкину  и  попросил  его
приехать, тачку Ивкина расстреляли неподалеку от Сущевки.
   Воронков посерел.
   - Господи! Он...
   - Он жив и здоров. В "мазде" был его сын, который взял машину  покататься
за пять минут до вашего звонка. И подружка сына. Одноклассница.
   Воронков закрыл глаза и не шевелился.
   - Какой ужас, - сказал он тихо. - Какой ужас...
   Либо этот  пожилой,  невзрачный  чиновник,  некогда  получивший,  в  силу
безупречного классового происхождения и партийной активности,  заветное  для
советских пилотов право летать за рубеж, был превосходным актером,  либо  он
действительно был потрясен.
   - Понимаю, - пробормотал он, - вы из милиции...
   - У  нас  что,  только  милиция  занимается  заказными  убийствами?  -  с
непонятной чиновнику иронией спросил Сазан.
   - Ах да, конечно. Вы из ФСБ. Вы, стало быть, полагаете, что  наша  служба
как-то заинтересована...
   - Почему ваша служба должна быть  заинтересована  в  убийстве  Ивкина?  -
немедленно спросил Сазан.
   - Но это абсурд. Мы - правительственное учреждение. Мы и так его  снимем.
Это неизбежно, он напрасно упирается... Поверьте, этот  вопрос  не  от  меня
зависит, Виталий Моисеевич хороший директор и прекрасный человек, но если уж
решено, что Кагасов лучше... Я что?
   - Так почему ты решил поговорить с ним поздно ночью?
   - Но поймите! Это был просто дружеский разговор! У  Вити  были  испорчены
отношения с СТК, с Сергеем  Станиславовичем,  с  Васючицем,  со  всеми...  Я
единственный, кто мог неформально поговорить с ним. Попросить его не  делать
глупостей...
   - А он?
   - Он был вне себя. Угрожал мне какими-то бандитами,  кричал,  что  сорвет
собрание...
   - Долг требовал обратно...
   - А?
   - Ведь ты ему должен? Так? Петр Алексеевич опустил глаза.
   - Да...
   - Сколько?
   - Когда началась вся эта перестройка,  мы  попытались  создать  чартерную
авиакомпанию. У Вити  тогда  было  много  денег,  я  взял  пятьдесят  тысяч.
Долларов, разумеется. У нас ничего не вышло, предприятие  прогорело,  а  тут
как раз организовали Службу... Я  пошел  в  нее  -  заместителем  начальника
управления.
   - А долг?
   - Витя не просил его вернуть. Его устраивало, что в Службе есть  человек,
который ему должен. Да и откуда я бы сейчас взял такие деньги?
   Сазан внимательно посмотрел на своего собеседника. На белой его  рубашке,
тщательно отглаженной, но явно не новой, под мышками проступали  несмываемые
желтоватые пятна пота, пальцы, поросшие редкими волосками, слегка дрожали, и
вся физиономия бывшего пилота была отмечена той каиновой печатью униженности
и  оскорбленности,  которая  так  часто  отмечает  лица  бедных   чиновников
российских федеральных учреждений. Если этот человек и брал  взятки,  а  это
наверняка, то пятьсот долларов были его потолок.  Большего  его  подпись  не
стоила.
   - А когда он рассорился с вашей Службой, то потребовал деньги обратно?
   - Не совсем так. Но он сказал, что если его выгонят из директоров, то мне
придется отдать деньги. Что это в  моих  интересах,  чтобы  он  оставался  в
аэропорту...
   - И тогда ты решил, что нанять киллера за пять штук -  это  дешевле,  чем
отдать пятьдесят штук долгу?
   Лицо Воронкова стало белым, как гриб шампиньон.
   - Что?
   - Что слышал. Ты ему позвонил - но ты никак не рассчитывал, что он доедет
до твоего дома.
   - Но  это  абсурд!  Мой  телефон  мог  прослушиваться.  Его  телефон  мог
прослушиваться.
   - Да. Мог, - сказал Сазан. - Но если бы убийцы действовали  на  основании
подслушанного телефонного разговора, то они бы действовали после  того,  как
разговор был подслушан. А мальчик уехал из дома до твоего звонка. Пять  штук
на киллера у тебя было. Пятидесяти штук для должника у тебя не было.
   А проблема заключается в том, что за пять  штук  в  Москве  можно  нанять
только абсолютное дерьмо, которое ты и нанял.  И  дерьмо  провалило  работу,
поскольку, во-первых, обозналось  в  темноте,  а  во-вторых,  эти  отморозки
подстрелили еще одну тачку. Мою.
   Так что с тебя двадцать штук на ремонт и двадцать штук пеней  и  штрафов.
Въехал? Через два дня позвонишь вот на эту трубку и узнаешь,  куда  принести
деньги. Не позвонишь - я тебе наглядно объясню, какого  класса  должен  быть
киллер. Диспозиция ясная?
   Воронков хватал ртом воздух.
   - Я не... Не я... Сазан поднялся.
   - Извини, парень, - сказал он, - но у меня такой принцип. Если мою  тачку
разбил не я, то за ремонт платит тот, кто ее разбил.  Если  это  не  ты,  то
можешь найти того, кто это сделал. Я тебя с удовольствием выслушаю. Два  дня
у тебя есть. И советую тебе  потратить  эти  два  дня  не  на  поиски  новых
киллеров. Пуленепробиваемых людей  нет,  но  заказ  на  меня  стоит  гораздо
дороже, чем сорок штук.
   * * *
   На следующий день, встав пораньше. Сазан подумал было: а  не  явиться  ли
ему в Рыкове на акционерное собрание. По зрелом  размышлении  он  эту  мысль
оставил.
   Рыкове был едва ли не самый далекий из московских аэропортов и  уж  точно
самый неудобный.  До  начала  перестройки  это  был  вообще  не  гражданский
аэропорт,  а  военный.  В  1991  году,  ссылаясь  на  всеобщую  конверсию  и
демократизацию, местное военное начальство как-то убедило власти  выгородить
в Рыкове полосы для коммерческих перевозок. Кое-как  построили  пассажирский
терминал, переделав его чуть  не  из  склада,  и  потому  Рыково  занималось
большей частью среднемагистральными грузовыми перевозками. Рыково был первый
аэропорт, который стал принимать  частные  самолеты,  превратив,  с  помощью
евроремонта, бывшую казарму в роскошный VIP-домик. Но уже через год  частные
птички стали гнездиться в куда более престижных  Шереметьеве  и  Внукове,  и
Рыково  засохло,  скукожилось  и  ныне  пребывало  в  коматозном   состоянии
необъявленного банкротства. Дорога к Рыкову была скверная, ехать было  -  не
меньше часа (Сазан, разумеется, никогда в Рыкове-грузовом  не  был,  но  при
взгляде на карту выходило  так),  и  Сазану  расхотелось  гробить  еще  один
"паджеро" на гнусной  полуасфальтированной  трассе,  большая  часть  которой
вдобавок пролегала через изобилующий светофорами город-спутник.
   К тому же Шило, державший этот, как его - топливозаправочный, комплекс  в
аэропоту, мог неправильно истолковать действия  своего  коллеги.  И  принять
безобидное желание посетить любительский  спектакль,  именуемый  акционерным
собранием, за намерение увести у  Шила  сочащегося  бабками  клиента.  Сазан
старался не давать поводов для неправильного истолкования своих намерений.
   А через час, когда Сазан сидел за завтраком на увитой плющом  террасе,  к
нему неслышно подошел Муха.
   - Ну что там? - недовольно обернулся бандит. Муха смотрел себе в  ладонь,
и выражение лица у Мухи было немного озадаченное, словно  на  ладони  лежала
божья коровка в полосочку или какая иная природная несообразность.
   - Пули из твоей тачки выковыряли, - сказал Муха. - Полуоболочечные.
   И выложил на стол прозрачный пакетик. Сазан задумчиво  уставился  на  его
содержимое.
   Пули и в самом деле были полуоболочечные. Шесть долларов за штучку.
   - Интересное кино, - растерянно сказал Сазан. В  отличие  от  большинства
непрофессионалов, свято уверенных в том, что основная  задача  войны  -  это
положить как можно больше солдат противника, Сазан хорошо знал, что на войне
ранение солдат противника всегда лучше смерти. Убитого зарывают в  землю,  и
на этом все хлопоты кончаются. Раненого  надо  охранять,  кормить,  везти  в
госпиталь, тратиться на лекарства и лечение. Раненые задерживают продвижение
вражеских войск и  истощают  вражеский  бюджет.  Поэтому  стандартные  пули,
которыми стреляет автомат Калашникова и любая другая машинка  для  убийства,
имеют твердую оболочку. При беспорядочном огне такая  пуля  ранит  со  вдвое
большей вероятностью, нежели убивает.
   Другое дело - террористы и киллеры. Им  нужен  не  раненый  противник,  а
противник   убитый.    Поэтому    профессиональные    убийцы    предпочитают
по-луоболочечные пули с мягкой цинковой  оберткой,  которая  разрывается  от
контакта с телом и может сделать смертельной любую рану. В сущности, степень
профессионализма покушения почти всегда  определяется  именно  этим  фактом:
стрелял ли убийца стандартными  армейскими  маслинами  или  купил  на  рынке
полуоболочечные пули по шесть долларов за штучку.
   - Интересное кино, - растерянно повторил он, - стреляли они, словно анаши
обкурившись, а маслины у них высококачественные...
   Сазан не подозревал, насколько он в этот момент был близок к истине
   - А они точно плохо стреляли? - с сомнением спросил Муха.
   - Да хуже свиньи! Целились в "мазду", а попали в "паджеро"!  У  них  что,
заказ на все японские тачки?
   - Но ведь они бы загасили парнишку, если б не ты.
   - Начнем с того, что профессионал бы  увидел,  что  это  не  тот  клиент,
которого заказали. А так у них словно мозги от страха перегорели... Что  там
этот фраер - Воронков?
   - Никак. Дома жену пользует.
   За час до посещения Сазана,  пока  Воронков  ходил  обедать,  неизвестные
лица, навестившие кабинет зам. начальника отдела, подселили  ему  в  телефон
"клопа". По расчетам Сазана, первое, что Воронков должен был  сделать  после
его ухода, -  это  броситься  звонить  посреднику  или  самому  киллеру  (по
глупости исполнения нельзя было исключить,  что  никакого  профессионального
посредника между Воронковым и  киллером  не  было,  а  был,  как  это  порой
случается в безумной нашей эпохе, обыкновенный найм за гроши).  Это  -  если
Воронков виновен. Если же он ни при  чем,  то,  скорее  всего,  он  бросится
звонить человеку, который подал ему идею позвать Ивкина домой.
   Но Воронков не сделал ни того, ни другого. На беду  Сазана,  сразу  после
жуткой дневной встречи Воронкова  вызвали  к  начальству  -  он  ушел  и  не
появлялся в кабинете два часа. Один  из  людей  Нестеренко,  болтавшийся  по
коридорам якобы в  поисках  работника,  ушедшего  из  Службы  неделю  назад,
ненавязчиво следил за перемещениями Воронкова. Тот ходил по  кабинетам,  как
заводной и с потерянным выражением лица.
   - Наверное, он позвонил из другого кабинета, - предположил Муха.
   - Ага. Извинился, снял при сослуживце трубку и:  "Извини,  Гоша,  срочный
базар есть. Я тут одного фраерка заказывал, а ты вместо него его  сына  чуть
не замочил. Подгребай в "Соловей" к шести". Так, что ли?
   Муха поскреб в затылке.
   - Чует мое сердце. Муха, -  сказал  Сазан,  -  что  Воронков  все-таки  к
кому-то побежал, и этот кто-то был тот, кто присоветовал ему  позвать  домой
нашего авиадиректора. И сидел этот кто-то в том же здании, что  Воронков,  и
может, даже на том же этаже...
   Поднялся и закончил:
   - Непонятная эта история. Муха. Нету у Воронкова бабок на полуоболочечные
маслины. А те, у кого есть такие бабки, не будут нанимать первокурсников для
стрельбы...
   * * *
   А поздно вечером,  когда  Валерий  Нестеренко  заехал  в  любимое  казино
"Соловей",  кто-то  тронул  его  за  плечо.  Нестеренко  обернулся  и  узнал
Александра Шилова по кличке Шило. Валерий давно не видал авторитета  и  даже
испугался, как тот изменился: глаза Шила были налиты кровью, зрачки сузились
до размеров охотничьей дроби, и отечное лицо поросло двухдневной щетиной. За
спиной Шила маячили два дуболома.
   - Привет, Валерка, - сказал Шило с упорной  сосредоточенностью  человека,
который совсем не трезв, но пытается изо всех сил выглядеть трезвым.  -  Там
Миша Ивкин  очень  тобой  интересовался.  Большое  ты  на  него  впечатление
произвел. Ты учти...
   - Я что? - мирно сказал Нестеренко. - Качу себе мимо эмблемы "Мосфильма",
вдруг свист, грохот, "мазда" передо мной улетает в кювет, задрав хвост,  аки
пикирующий бомбардировщик, мне тоже попало... Ну не люблю  я,  когда  кто-то
себя с охотником перепутал, а мою тачку - с перепелкой. Нервный я...  Ты  бы
на моем месте иначе поступил? Налитые кровью глаза Шила страшно блеснули.
   - Там Ивкин чего-то хвостом крутит, - прохрипел он, - ты ему услуги  свои
предлагал?
   - Я нефтью не занимаюсь, - ответил Сазан.-И заниматься не хочу.
   - Нефть, она как Шарон Стоун, - сказал, ухмыляясь, Шило, - ее все  хотят,
да не все получат.
   - Фильтруй базар. Шило!
   Авторитет пробормотал что-то сквозь зубы. .
   Сазану эта встреча нравилась все меньше и меньше: авторитет был явно  под
кайфом, адекватно реальности не воспринимал и  вдобавок  демонстрировал  все
причитающиеся симптомы близкого нервного срыва.
   - Имей в виду, - сказал Сазан, - пули были полуоболочечные.
   - А стреляли хреново?
   - Стреляли хреново. Концы с концами не сходятся.
   - В этом деле вообще концы с концами не сходятся, - хрипло сказал Шило.
   Он повернулся и пошел  к  игральным  столам.  Два  дуболома  в  малиновых
пиджаках послушно следовали за ним, как два  танкера  на  буксире  у  щуплой
баржи.
   * * *
   Два дня Нестеренко не было в Москве. Месяц назад одна из подотчетных  ему
фирм потеряла полмиллиона баксов: продала товар, а в оплату получила векселя
...ского металлургического завода. А когда люди из фирмы  поехали  на  завод
отоваривать векселя сталью, то им сказали, что векселя фальшивые и  что  они
уже не первые на этого мошенника попались.
   В  ментовке  к  проблемам  подвластной  Сазану  фирмы  отнеслись   крайне
прохладно и  первым  делом  позвали  смежников  из  налоговой  -  проверить,
правильно ли оформлены акты покупки-продажи, так что уже  спустя  час  после
начала расследования в фирме не  знали,  куда  деться,  и  еле  отвертелись,
заплатив ментам и налоговикам пусть не столько же, сколько мошеннику, но все
равно чувствительную сумму.
   После этого фирма пошла с покаянным плачем к своей "крыше".
   Сазан и московское представительство завода, недолго  думая,  хлопнули  в
газете объявление о том, что  меняют  сахар  и  нефть  на  векселя  ...ского
металлургического завода, и мошенник, у которого еще  оставалось  поддельных
векселей миллионов на двадцать, вскоре заглотил наживку вместе с  крючком  и
леской.  Спустя  два  дня  директор  фирмы  опознал  мошенника  в  человеке,
пришедшем в контору Сазана с горячим желанием меняться  товарами.  Тот  тоже
что-то сообразил и кинулся наутек. Поймали его аж в Хабаровске;  там  же,  в
Хабаровске, арендовали у знакомых подвальчик и держали парня  в  подвальчике
до тех пор, пока тот не выплюнул все бабки, которые заглотил, и столько  же,
украденного у других, сверху - бандитам за труды.
   Сазан выбранил подопечную фирму за то, что  она  обращалась  в  ментовку,
вернул ей причитающуюся долю бабок и вылетел в Москву.
   Воротившись, Нестеренко набрал домашний  номер  Ивкина.  Трубка  ответила
ломким мальчишеским голосом.
   - Привет, Миш, ты? -  спросил  Сазан.  -  Это  Нестеренко,  если  помнишь
такого. Как здоровье?
   - Ничего, - сказал Миша, - рука в  люльке,  а  все  остальное  нормально.
Помните, вы сказали, что у меня ребра сломаны? А оно  не  сломанное,  только
треснутое. Жалко, что сейчас лето.
   - Что? - не понял Сазан.
   - Вот было бы здорово, если бы я навернулся в сентябре, - объяснил  Миша,
- в школу не надо было ходить. А так каникулы пропадают.
   - Да, - согласился после некоторой паузы Нестеренко, - это было бы лучше,
если бы в школу ходить было не надо. Позови отца.
   - Его нету.
   - А. Ну ладно. Как прошло собрание?"
   - Оно не состоялось.
   - Как не состоялось?-изумился Валерий.
   - Доверенность, с которой пришла СТК, была  недействительной,  -  сообщил
Миша. - Правда, Валерий Игоревич, я в этих делах  не  разбираюсь.  Я  только
знаю, что собрание отменено и отец по-прежнему директор.
   - Ну бывай, - сказал Сазан.
   - Валерий Игоревич!
   - Что?
   Трубка помолчала.
   - Нет, это я так... - проговорил мальчик, - можно я вам потом  перезвоню,
Валерий Игоревич?
   - Перезванивай.
   Не вешая трубку, Валерий тут же  набрал  другой  номер,  поговорил  минут
пятнадцать и вышел из дома.
   Спустя час его машина  остановилась  у  небольшого  уютного  особнячка  в
центре Москвы. У двери особнячка золотом  по  черному  теснилась  витиеватая
надпись:  "Межинвестбанк".  С  председателем  правления  банка,  Александром
Шакуровым, Валерия связывала школьная  дружба,  в  ходе  перестройки  плавно
перешедшая в иные, несколько менее приятные для Шакурова отношения.
   Председатель правления - веселый  и  стремительно  полнеющий  от  оседлой
жизни молодой человек  -  поднялся  навстречу  дорогому  гостю.  Коньяк  был
отвергнут, а чай,  принесенный  кокетливой  секретаршей,  распит  с  великим
удовольствием.
   Шакуров минут двадцать толковал с гостем, дивясь про себя, что тому  надо
каждую встречу-на протяжении вот уже пяти  лет  -  объяснять  словосочетание
"ставка рефинансирования". Потом Сазан спросил:
   - Ты выяснил, что я тебя просил - насчет собрания?
   -  Да.  Оно  просто  не   состоялось.   Доверенность,   выданную   Службе
транспортного контроля, признали недействительной. - Не понимаю, что  значит
- "недействительной"? Они ее что,  в  израильском  посольстве  оформляли?  В
ЖЭКе?  В  борделе?  Как  можно  быть  таким  олухом  царя  небесного,  чтобы
неправильно оформить доверенность на ключевое собрание?
   - Валер,  это  все  тебе  неинтересно.  Понимаешь,  если  ты  генеральный
директор и есть сторонний акционер, который хочет тебя снять, то у тебя есть
тысяча и один способ не пустить акционера на предприятие.  Самый  простой  -
признать   недействительной   доверенность   для    голосования,    выданную
представителю акционера. Под любым предлогом. Сказать, что в доверенности не
указана прописка представителя. Или количество детей. Или цвет его носок.
   - Не дошло.
   -  Валер,  это  все  скучно,  нудно  и  полно  дыр,  как  все  российское
законодательство. Если говорить очень  грубо  -  то  доверенности  проверяет
мандатная комиссия, а мандатная комиссия утверждается предыдущим  собранием,
а предыдущее собрание - это действующий директор.
   Нестеренко замахал руками.
   - Все, хватит, убедил. Вопрос простой:  значит,  Ивкин  может  оставаться
генеральным директором до посинения, как  бы  государству  не  хотелось  его
снять?
   - Примерно так.
   - То есть в этих условиях самое простое для СТК -  это  завалить  Ивкина?
Или по крайней мере запугать его так, чтобы в следующий раз он не  распускал
хвост?
   Шакуров подумал.
   - В общем да, - сказал он. Помолчал и добавил: - Только ты извини, у тебя
какой-то упрощенный  взгляд  на  вещи.  Это  же  все-таки  правительственная
контора... Ну, загорелось ей снять Ивкина.  Мало,  допустим,  взяток  давал.
Другой обещает больше.
   Ну  какие  деньги  с  этого  аэродрома?   Это   ж,   прости   меня,   луг
заасфальтированный. Убрать этого Ивкина  больше  бабок  стоит,  чем  квартал
взяток с Рыкова. Неэкономично. Если бы они из-за Шереметьева грызлись...
   - А над Шереметьевым эта контора тоже командует?
   - Эта? Комитет по приготовлению щей? Да шереметьевские ребята их  тут  же
схарчат и не заметят...
   Сазан открыл было рот, но тут в кармане зачирикал мобильник.
   - Да?
   - Валерий Игоревич? - Сазан узнал голос Миши Ивкина, - Валерий  Игоревич,
вы могли бы приехать в аэропорт? Сейчас.
   - А что такое?
   Трубку аккуратно повесили.
   - Что-то случилось? - спросил Шакуров.
   - Да. Кажется, комитет по приготовлению щей  пересолил  свою  стряпню.  И
зачем я ввязываюсь в это дело?
   Через час Сазан  миновал  последний  указатель  с  надписью:  "Рыкове"  и
свернул с убогого двухрядного шоссе  на  истрепанную  до  полного  изумления
пригородную улицу.
   В течение этого часа Сазан тщетно  звонил  и  домой  Ивкину,  где  трубку
неизменно брала глухая и придурковатая старуха, видимо, бабушка  Миши,  и  в
сам аэропорт, где телефоны не отвечали на звонки или были заняты.
   Дорога  была  действительно  премерзкая.  С  одной  стороны  разбитого  и
пыльного шоссе тянулся  бетонный  белый  забор,  над  которым  чахли  хвосты
одиноких грузовых "АНов", с другой  стороны  разделенные  квелой  зеленью  и
приземистым лабиринтом гаражей к дороге сбегались белые панельные дома.
   У развилки торчал указатель "Рыкове",  и  под  указателем  был  нарисован
маленький стилизованный самолет. Указатель показывал направо.  Налево,  чуть
наискось от железнодорожной станции, у одного  из  панельных  домов,  стояла
куча  "синеглазок",  пожарная  машина,  желто-красная  "скорая   помощь"   и
здоровенный "Икарус" с тщательно занавешенными окнами.
   Цепь крепких ребят в камуфляже оттесняла от дома необъятную толпу.
   Валерий запарковал машину под указателем,  пересек  дорогу  и  подошел  к
небольшому рынку, стихийно образовавшемуся у станции.  Торговки  возбужденно
переговаривались и все, как одна, смотрели не на свой  товар,  а  в  сторону
панельного дома. Сазан заплатил за килограмм винограда и спросил
   продавщицу:
   - Что там стряслось-то? Эк сколько понаехало...
   - Бандажа убили, - авторитетно сообщила бабка.
   - Это кого же?
   - Шило.
   Сазан обернулся. За ним, блестя грустными еврейскими глазами, стоял  Миша
Ивкин. Рука его была аккуратно подвешена в белой люльке.
   * * *
   Смерть Алексея Шилова по прозвищу Шило была, как выяснилось впоследствии,
результатом глупейшего и неожиданного стечения обстоятельств.
   Обстоятельства эти начали сплетаться  в  невидимую  петлю  еще  накануне,
когда для ежегодной международной выставки вертолетной техники  на  соседний
военный аэродром стали слетаться новейшие "Камовы" и "Мили".
   В связи с этим достославным событием начальник воинской части  номер  сто
двадцать  семь,  хозяин  соседнего  аэродрома  Рыково-2,   генерал-лейтенант
Анастасий Павлович Сергеев отрядил наряды солдат - контролировать подступы к
Рыкову и проверять приближающиеся к городу автомобили на предмет  наличия  в
них иностранных шпионов и диверсантов.
   Ход генеральской мысли проследить было довольно трудно, так как, еще  раз
повторим, речь шла о международной  выставке.  То  ли  генерал  боялся,  что
иностранные шпионы увидят продукцию фирмы Камова на  день  раньше  или,  еще
чего доброго, пролезут поверх бетонной ограды, сэкономив  таким  образом  на
билете, то ли,  в  виду  ожесточенной  конкуренции  между  отечественными  и
иностранными  производителями  вертолетов,  кто-то  из  участников  выставки
учинит диверсию против конкурента.
   Не исключено также, что реальной движущей силой  приказа  были  несколько
офицеров, которые надеялись пополнить скудный семейный бюджет, остановив  на
дороге  парочку  трейлеров,  следующих  куда  не  надо  без  особых  на   то
сопроводительных документов.
   Так или иначе, приказ был издан, и в результате его недалеко от съезда  с
Алтыньевского шоссе  обосновался  военный  пост  в  лице  двух  салабонов  в
бронежилетах и с "Калашниковыми" и прапорщика.
   Понятное дело,  что  из  легковушек  служивые  останавливали  в  основном
иномарки - не потому, впрочем, что подозревали в  их  водителях  иностранных
шпионов, а потому, что не без основания полагали, что вероятность того,  что
владелец иномарки обладает  всеми  необходимыми  для  вождения  документами,
много ниже средней, а вероятность того, что в кошельке его завалялись лишние
сто баксов, - напротив, много выше средней. Было уже около полудня, когда на
траверсе поста  возникло  дивное  видение:  серебристый  шестисотый  "мере",
управляемый не кем иным, как Алексеем Шиловым  по  кличке  Шило,  -  вопреки
известной аксиоме о том, что если в  "мерее"  едет  один  человек,  то  этот
человек - шофер. По каким-то своим делам Шило в полном одиночестве  пылил  в
аэропорт. Прапорщик радостно взмахнул жезлом, и Шило остановился.
   Дальнейшую картину событий восстановить было непросто.  То  ли  прапорщик
заметил  под  мышкой  у  Шила  пушку,  которую  тот  не  особенно  прятал  в
подвластном ему районе,  то  ли  истрепанные  наркотиками  нервы  авторитета
просто не выдержали вида непонятных людей с автоматами, и он вообразил в них
омоновскую засаду, а только когда солдат-первогодок  подошел  к  водителю  и
вежливо попросил у него права, Шило выхватил из-под мышки "ТТ",  всадил  две
маслины поверх броника прямо в изумленное лицо салабона и ударил по газам.
   К чести солдат следует сказать,  что  они  не  растерялись.  Прапорщик  и
первогодок попрыгали в "Жигули" и бросились в погоню. На их счастье,  дорога
в этом месте была настолько гнусна, что колдобины  не  позволяли  "мерсу"  с
низкой посадкой показать всю свою прыть и легко  оторваться  от  антикварной
колымаги, изготовленной Волжским автозаводом аж в 1973 году.  Однако  та  же
самая причина - невероятные фигуры высшего  пилотажа,  отплясываемые  обеими
машинами  посреди  асфальтовых  рытвин,  -  помешала  обеим  сторонам   хоть
сколько-нибудь существенно продырявить друг друга.  Энное  количество  пуль,
выпущенное из двух автоматов и одного  "ТТ",  посбивало  ветки  с  окрестных
дерев и оставило  отметины  на  бетонной  стене  аэродрома,  а  одна,  особо
отличившаяся маслина разбила стекло на первом этаже и на  излете  угодила  в
кипящую кастрюлю с борщом, до смерти напугав стряпуху.
   Шило бросил "мере" у одного из  панельных  домов,  прошмыгнул  дворами  и
затворился в квартире. Как выяснилось впоследствии, это  была  квартира  его
бывшей любовницы, и ничего удивительного в том, что ему открыли, не было.
   Тем временем в квартал прибыли вызванные по  рации  подкрепления  в  лице
СОБРа. Ребятки в крокодильем камуфляже оцепили квартал и вычислили  укрывище
Шила в два счета - слишком  много  старушек  на  лавочках  видели,  куда  он
побежал.
   Старушек с территории боевых действий убрали, а Шилу закричали, чтобы  он
сдавался. В ответ  Шило  потребовал  вертолет,  два  грамма  героина  и  все
причитающиеся по случаю аксессуары, угрожая в противном  случае  убить  двух
бывших при нем заложниц. Заложницы (любовница  и  ее  мать)  громким  плачем
подтвердили серьезность его намерений.
   Собровцы намылились уже было ломать дверь в квартиру, уповая на  то,  что
Шило расстрелял по крайней мере две обоймы во время автомобильного кросса  и
вряд ли имеет при себе еще, когда Шило, высунувшись из  окна,  обдал  дворик
автоматной очередью. Впоследствии выяснилось, что  Шило  держал  в  квартире
любовницы небольшую партию оружия, видимо, предназначенную для перепродажи.
   После этого Шило препирался с переговорщиками под  дверью  часа  полтора,
время от времени постреливая для  острастки  в  потолок.  Судя  по  текстам,
которые он выдавал, "крыша" у бандита поехала окончательно - то ли от  дури,
то ли от нервного срыва.
   Штурм начался в 3.15 и продолжался ровно три минуты.  В  Шило  попало  не
меньше десятка пуль. Обе  заложницы  также  погибли  -  говорили,  что  Шило
застрелил их еще до начала штурма.
   Сазан, вызвоненный директорским сыном в самом начале заварушки, поспел  к
шапочному разбору. Протолкавшись вместе с Мишкой  сквозь  толпу  потрясенных
соседок,  он  еще  успел  увидеть  носилки,  покрытые  белой  простыней,   и
свесившуюся с них кисть руки с толстым золотым кольцом  на  среднем  пальце.
Потом кто-то из собровцев в маске стянул с пальца гайку, носилки  затолкнули
в "скорую", и она медленно тронулась,  оглашая  окрестности  душераздирающим
воем сирены.
   Аэродром Рыково остался без "крыши".
   В половине пятого  вечера  Сазан  с  Мишей  Ивкиным  подъехали  к  зданию
аэровокзала и поднялись  на  второй  этаж,  туда,  где  за  матовой  дверью,
перегороженной  железной  решеточкой,  изнывали  по  летней  жаре  работники
предприятия "Рыково-АВИА".
   В стенах фирмы царил подобающий случаю переполох. Директор Ивкин сидел  в
своем кабинете в том самом виде, про который говорят:  "На  нем  лица  нет".
Галстука на директоре не было тоже.
   Он торчал из-за необъятного Т-образного стола, как крошечная "сессна"  на
взлетной  полосе,  пригодной  для  аэробуса.  Наискосок  от  него,  в  синей
форменной рубашке и полотняных  брюках,  сидел  еще  один  человек,  видимо,
заместитель или иной подчиненный.
   - Ну так как? - спросил Сазан. -  Кто  стоит  за  Кагасовым?  Почему  СТК
заказала тебя? Кто они такие, чтобы замочить Шило?
   Директор только пучил безумные глаза.
   - Что вы несете, - внезапно возмутился заместитель, - при чем  тут  Шило?
Это просто трагическое совпадение! И вообще - кто вы такой?
   - Конечно, совпадение, - усмехнулся Сазан,  -сначала  в  тачку  директора
палят из "калаша", на следующий день он спускает в унитаз доверенность  СТК,
а еще через день аэропорт  лишается  "крыши"!  Три  бомбы  в  одну  воронку!
Правильно мне говорил Шило, что в этом деле одни несообразности!
   Дверь кабинета распахнулась, и в ней показалась целая куча народа. Первым
стоял молодой еще парень. Водоизмещением парень мог  поспорить  с  небольшой
шхуной и возвышался над Валерием  Нестеренко  по  крайней  мере  на  голову.
Бугорчатые плечи размером с колесо "БелАЗа" венчала цилиндрообразная  голова
с глазками-пуговками.
   - Ты кто такой? - спросил парень. Нестеренко прищурился:
   - Мы встречались. У Рябого.
   Сазан не помнил ни погоняла парня, ни имени, помнил только, что год назад
он был одним из помощников Шила. Один его вид наводил ужас на кредиторов:  и
те из них, кто получил классическое образование, при виде  парня  немедленно
вспоминали о славных плодах брака Урана и Геи, сторуких  и  пятидесятиглавых
гекатонхейрах. Те же, кто про гекатонхейров ничего  не  знал,  зато  смотрел
фильм про Терминатора, немедленно вспоминали наиболее впечатляющие кадры  из
фильма. Впрочем, и те и другие сходились  в  одном  -  количество  мозгов  в
голове у циклопа было явно обратно пропорционально количеству мускулов.
   - Вспомнил, - сказал простой российский Полифем. - Ты что  здесь  ловишь,
рыбка Сазан? Это мой пруд, понял? Плыви в другое место.
   - Твой? Я думал, это местечко Шила.
   - Шило - покойник. Это моя делянка, понял?
   - Глубокое наблюдение, - согласился Сазан, - раньше аэропорт  принадлежал
Шилу,  но  теперь  он  покойник,  и  аэропорт  принадлежит  тебе.  Это  как,
завещанием оформлено, или мэр здешний издал соответствующее распоряжение?
   Сразу несколько человек, вошедших в кабинет  вслед  за  преемником  Шила,
резко вздохнули. Тон Сазана и интонация, с которой была  произнесена  фраза:
"Но теперь он покойник", не оставляли  сомнения  в  том,  что  имел  в  виду
залетный бандит:
   по меньшей мере он намекал, что новоявленному  рыковскому  царьку  смерть
его предшественника была выгодна.
   - Ты что брешешь? - начал парень. Сазан  внезапно  вспомнил  его  кличку,
весьма, надо сказать, конгруэнтную, - Голем, - да я тебя...
   Он двинулся к  Сазану,  и  паркет  под  ним  угрожающе  крякнул.  Видимо,
грузоподъемность паркета была сильно ограничена.
   - Нет! Не в моем кабинете!
   Это кричал Ивкин. Покрасневший, грузный, он поднялся из кресла  и  теперь
стоял,  растерянно  опираясь  на  необъятный  простор  стола.  Толстые,  как
сосиски, пальцы скребли по полированной поверхности.
   Голем обернулся куда стремительнее, чем можно было ожидать, глядя на  его
габариты.
   - А ты молчи, чмо летучее! - рявкнул он. - Расчирикался, козел!
   Директор сделался  красным,  как  помидор.  Ресницы  его  дрогнули,  раз,
другой.
   - Пожалуйста, Валерий Игоревич, - умоляющим голосом произнес он. - Я  вам
очень благодарен за то, что вы сделали для моего сына, но  я  вас  прошу  не
вмешиваться...
   Сазан был в глубине души безмерно признателен Ивкину.  "Чмо"  и  "козел",
которым только что наградил директора его новый опекун, явно предназначались
Сазану; и, если бы эти слова были произнесены, у Сазана не  было  бы  другой
возможности,  как  требовать  от  Голема  причитающейся   за   такие   слова
сатисфакции. Но благодаря нежданному вмешательству директора глотка  Голема,
уже заряженная бранью, стрельнула в другом направлении.
   - А я и не собирался вмешиваться, - сказал Сазан. - У  меня,  знаете  ли,
еще крыша не съехала, чтобы лезть поперек людей, которые могут устроить  то,
что сегодня устроили с Шилом.  Так  что  я  с  удовольствием  понаблюдаю  за
спектаклем из партера.
   Развел руками и  пошел  к  выходу  из  кабинета.  Спутники  Голема  молча
потеснились, пропуская откланявшегося визитера
   У самых створок двери Сазан обернулся.
   - И кстати, - добавил он, - за то время, пока я здесь торчу, я,  кажется,
слышал шум самолета два раза. Не знаю, как вы  с  такими  оборотами  еще  на
уборке кабинета не разорились. Я, конечно, не прочь поиграть своей  головой,
но играть головой из-за двух копеек - это, извините, не по адресу.
   * * *
   А ночью Валерия Нестеренко разбудил телефонный звонок.
   - Это Миша Ивкин, - сообщила трубка.
   - Слушай, парень, ты меня достал. Какого хрена я тебя вытащил из тачки...
   - Валерий Игоревич, у папы инфаркт.
   Сазан на мгновение прикрыл глаза.
   - Я не врач, - услышал он свой голос, - у меня другая профессия.
   - Валерий Игоревич, я сейчас в больнице. Голем меня выгоняет. Я вас прошу
- пришлите своих людей.
   - Тебе передали,  что  я  утром  сказал?  Что  я  не  рискую  головой  за
минимальную заработную плату.
   - Они убьют папу! - закричал мальчик. - Они все продались! Все! И  Голем,
и Глуза! Господи, ну если бы человек на дороге лежал и умирал, неужели бы вы
к нему не подошли?
   Сазан не знал, чем в конце концов достал  его  этот  школьник.  Наверное,
детским "папа" вместо взрослого "отец". У Валерия Нестеренко никогда не было
отца, и он не желал другим детям такого детства, как у него.
   Впрочем, в глубине души Сазан не мог не подумать и  еще  об  одной  вещи.
Несоответствие между масштабами происходящих на аэродроме разборок и жалкими
крохами, которые он приносил как предприятие,  слишком  бросалось  в  глаза.
Стало быть, была тут какая-то кормушка, которую Сазан пока  не  разглядел  и
которая могла бы и ему пригодиться?
   - В какой больнице лежит отец? - спросил Сазан. И, получив  ответ,  хмуро
добавил: - Никуда не отлучайся из палаты, ясно? Даже в сортир.
   * * *
   Спустя два часа злой  и  невыспавшийся  Сазан  стоял  посреди  больничной
палаты районной рыковской больницы.  Палата  была  двухместная,  но  больной
лежал в ней один. На другой койке, взявшись за руки,  сидели  Миша  и  Лера.
Девочка была одета в кокетливые черные  брючки  и  черный  же  топик,  тесно
охватывавший маленькие острые грудки. Между брючками и топиком белело тонкое
девичье тело.
   У дверей палаты между людьми Сазана и  людьми  покойного  Шила  произошло
мелкое  разбирательство,  которое,  собственно,  и  ссорой-то  трудно   было
назвать. Благо с Сазаном приехала добрая дюжина отборных  качков,  а  партию
Шила в больнице представлял один человек. Ему намекнули, что в  услугах  его
больной  не  нуждается,  и  ввиду  численного  превосходства  противника  он
воспринял намек чрезвычайно мирно, тут же собрал свои  вещички  и  в  полном
порядке произвел ретираду. Впрочем, Сазан не обольщался на этот счет: он был
уверен,что в ближайшие дни его ожидает грандиозная  разборка  с  Големом,  и
хорошо, если все утрясется без стрельбы.
   Завидев Нестеренко, дети бросились к нему - так, словно в палату вошел не
бандит, а Дед Мороз. Сазан вполголоса расставил своих людей по местам, отвел
девочку в сторону и сказал:
   - Все, Лерочка, спасибо. Тебя сейчас отвезут домой. Хочешь домой? Девочка
сонно кивнула.
   - И еще одно, -  сказал  Сазан,  -  больше  так  перед  моими  людьми  не
одевайся.
   - Что?
   Сазан медленно и как  можно  более  выразительно  обвел  детскую  фигурку
взглядом, задержался на обнаженном, покрытом персиковыми волосиками пупке.
   - Перед - моими - парнями - так - не одевайся. И  перед  парнями  Голема.
Объяснять дальше?
   - Не надо, - сказала, сглотнув, девочка.
   * * *
   Габариты "вольво", увозящего Леру, мелькнули и растаяли  в  темноте,  как
два красных уголька. Сазан обернулся от раскрытого окна.
   - Ты, герой, - спросил он в упор, - зачем девочку сюда вывез?
   - Я думал - они не решатся при Лере, - сказал Мишка.
   - Ты что, телевизор не смотришь? - усмехнулся Сазан. - Ладно, отцелюбивое
чадо, пойдем. Базар есть.
   Они отыскали на  втором  этаже  ординаторскую,  позаимствовали  у  ночной
нянечки ключи и разместились друг против друга за маленьким, покрытым рваной
полиэтиленовой пленкой столом.  В  больнице  удушающе  пахло  лекарствами  и
канализацией: два дня назад на первом этаже лопнули трубы,  и  никто  их  не
чинил: денег не было.
   - Рассказывай, - сказал Сазан.
   - Что?
   - Знаешь, я четвертый день вожусь с этим аэродромом. Он мне скоро сниться
начнет. Но я ни черта не знаю, кроме  того,  что  так  не  бывает.  Что  ваш
паршивый аэродром не стоит тех бабок, которые были выплачены за Шило.
   - Вы думаете. Шило...
   - Я не верю  в  совпадения.  Если  на  меня  свалился  кирпич,  я  всегда
поднимусь и посмотрю, кто там стоял на крыше.
   - Но милиция... Она же будет этим заниматься...
   - Она не будет этим заниматься, - сказал Сазан. - То, чем ментовка иногда
занимается, довольно,  впрочем,  безуспешно,  -  это  раскрытие  совершенных
преступлений. Сегодня, если ты не заметил,  никакое  преступление  места  не
имело. Имело место задержание вооруженного преступника.  Человека  убили  на
глазах у всех и совершенно законно, а заодно пристрелили двух  баб,  которым
он что-то мог рассказать.
   - Но говорят, что он сам...
   - Взял в заложники свою любовницу, да? Замечательно звучит. Просто музыка
для глухого прокурора. Хочешь я тебя научу, как это делается? Берешь  волыну
покойника, аккуратненько, перчаточками, и стреляешь в баб. И  потом  кладешь
волыну обратно рядом с покойником.
   Мальчик опустил глаза.
   - Шило... он был очень неуравновешенным человеком. В последнее время.
   - Я его видел позавчера. Он совершенно слетел с катушек. Не думаю, что из
воров кто-то усомнится, что Шило мог вытащить волыну и шмальнуть в постового
ни с того ни с сего. Это-то меня и пугает. Если бы эти товарищи втерли  очки
только посторонней публике: знаешь, это бывает,  когда  задерживают  вора  и
кладут ему в карман дурь, а все  смеются,  потому  что  этот  человек  сроду
ничего крепче кефира не  употреблял...  А  здесь  вся  история  сработана  с
запасом прочности. Очень бы хотелось перетолковать со сценаристом.  И  очень
бы не хотелось оказаться персонажем новой постановки... Сазан помолчал.
   - Так ты можешь объяснить мне, что у вас происходит? Потому что,  извини,
не бывает так, что людей мочат, а почему - неизвестно. В Америке,  может,  и
бывает. А в России нет.
   - Я не все знаю, Валерий Игоревич. Но есть такая штука - "Петра-АВИА".
   - Ну?
   - Понимаете, треть стоимости полета - это топливо.  А  топливозаправочный
комплекс - это монополист.
   - Что значит монополист?
   - Ну вы  же  не  будете  самолет  по  бензозаправкам  возить?  На  каждом
аэродроме есть ТЗК.  И  он  есть  в  единственном  экземпляре.  Второго  ТЗК
аэродрому просто не надо, особенно если он маленький.
   - Ну?
   -  А  поскольку  заправка  -  это  монополия,  ее   должно   регулировать
государство.
   - В лице Службы транспортного контроля?
   - Да.  И  вот  они  подумали  и  написали  постановление,  что,  в  целях
оптимизации  цены  на  топливо,  улучшения  расчетов,   повышения   качества
обслуживания пассажиров  и  прочая  и  прочая,  все  ТЗК  передаются  новому
акционерному обществу "Петра-АВИА".
   - А кому принадлежит "Петра-АВИА"?
   -   Ну,   сейчас   оно   государственное.   А   через   годик,   глядишь,
приватизируется.
   - А возглавляет кто?
   - Сын Васючица. Замглавы СТК. Вот  такую  они  кормушку  себе  придумали.
Сазан помолчал.
   -  Ты  понимаешь,  Миш,  что  все  ТЗК  России  контролируются...   моими
коллегами? И если этот ваш комитет по варке  борща  вздумал  захавать  треть
денег за авиаперевозки, так он не для себя старается.  Это  же  все-таки  не
ФСБ, рылом они не вышли наезжать на воров в законе. То есть кто-то стоит  за
их спиной и заказывает музыку.
   Миша пожал плечами.
   - Не знаю, - пробормотал он, - я так не слышал,  чтобы  там  был  кто-то,
кроме чиновников.
   - И много им заправок передали?
   - По всей России - кое-кто передал. Вон, Кагасов передал, в Еремеевке.
   - Это которого вместо твоего отца прочат?
   - Да. В Ярославле передали, в  Осетии.  А  из  московских  аэропортов  мы
первые, потому что самые маленькие. Если нас съесть, то  можно  потом  и  на
Внуково наехать, и на Шереметьево...
   Сазан  внезапно  вспомнил  надпись:  "Петра-АВИА"   в   конце   коридора,
вышколенного охранника и евроремонт.
   - И какие у вас на сегодняшний день отношения с "Петрой"?
   - Отец подписал с ними контракт. Сазан даже подскочил.
   - Отдал емкости в аренду за десять тысяч рублей. В год.
   - За сколько?
   - За десять тысяч рублей. Новыми.
   - Недорого.
   - Как заставили.
   - И какого хрена им еще надо?
   - Там в контракте было оговорено, что другие поставщики тоже имеют  право
хранить свое топливо в их емкостях. Ну, Шило и хранил.
   - Ага! То есть топливо было их, а вы покупали у Шила?
   - У Шила дешевле. Над ними вся Москва смеялась.
   Сазан про себя подумал, что  даже  будь  у  Шила  топливо  вдвое  дороже,
аэропорт все равно бы покупал топливо у своей "крыши", а не у чужих дядей.
   - То есть  отец  твой  попал.  Либо  собственная  "крыша"  замочит,  либо
чиновники снимут.
   - Да.
   Сазан подумал. В общем-то ситуация прояснялась. Контроль над  авиационным
углеводородом было дело довольно  прибыльное,  а  главное  -  перспективное.
Мочить  Ивкина  за  право  продавать  несколько   десятков   тонн   керосина
затрапезному аэропорту Рыкове, возможно, и не стоило. Но если  рассматривать
завоевание Рыкова как первый этап перед завоеванием, скажем, Шереметьева, то
все вставало на свои места. И меры, принятые по отношению к Ивкину и к Шилу,
должны были отбить охоту к сопротивлению у будущих жертв, отнюдь не склонных
подставлять правую щеку, когда по левой влепят из гранатомета.
   Следовало думать, что за  инициативой  СТК  стоит  кто-то  большой:  либо
крупный  авторитет,  либо  нефтяная  компания.  Последнее  было  даже   куда
вероятней. Авторитету снюхаться с правительственной службой все же  труднее,
чем бизнесмену в законе. А вот нефтяная компания таким образом может  вполне
затеять передел рынка и пролезть сквозь рукава топливозаправочных комплексов
на территории, доселе контролируемые соперниками.
   Оставалось только выяснить, каким именно образом нефтяная компания  нашла
общий  язык  с  устроителями  международной  выставки  авиационной  техники,
вертолетчиками   и   остановившим   Шило   военным   патрулем.   И    почему
высокопрофессиональные  товарищи,   вооруженные   полуоболочечными   пулями,
стреляли с точностью пьяного зенитчика, садящего из  допотопной  "Двины"  по
новейшему "Фантому".
   Да, все сходилось. Плохо  было  одно:  Сазану-то  никакого  контроля  над
третью  российского  авиабизнеса  не  светило.  Ввязавшись  в  драку  против
неопознанного  нефтяного  гиганта  с  огромными  надводными   и   подводными
полномочиями, в случае проигрыша он терял жизнь. А в случае выигрыша получал
разбитое корыто с двумя поросшими травкой  взлетно-посадочными  полосами.  К
тому же выигрыш был крайне сомнителен.
   - Ладно, Миша, - сказал Валерий, подымаясь, - поехали домой.
   - Вы поможете папе?
   - А куда же я теперь денусь? - с искренним сожалением сказал бандит.
   * * *
   Отправив домой детей. Сазан подозвал к себе своего зама Муху  и  дал  ему
четкие инструкции на завтра.
   - Слушай сюда, - сказал Нестеренко. - Первое - узнаешь все о солдатах  из
этого наряда, который остановил Шило. Как зовут, где оттягиваются  и  какого
цвета у них подштанники. Второе - когда все успокоится, пошлешь ребят к тому
дому, где завалили Шило, и всех свидетелей штурма подробно опросишь.
   Третье - этот чиновник,  Воронков,  по  дороге  к  которому  должны  были
расстрелять Ивкина, - о нем чего-то выяснили?
   - Ничего  особенного.  Дачный  участок  у  него  по  Ярославскому  шоссе,
довольно скромный, получил еще  в  семидесятых.  Недавно  купил  квартиру  в
Медведкове, квартира двухкомнатная, живет  с  матерью  и  падчерицей.  Денег
немного,  чтоб  купить  жилье,  продал  тачку.   Сазан   кивнул.   Сказанное
подтверждало его первое впечатление  от  Воронкова:  обыкновенный  чиновник,
клюет, где может, на зарплату в сто долларов в  месяц  квартиры  не  купишь,
даже в Богом забытом Медведкове,  однако  по  рангу  большой  кусок  ему  не
полагается, иначе не стал бы продавать машины...
   - Глаз с него не спускайте, - велел  Сазан,  -  по  полной  программе.  И
четвертое - первый зам Ивкина, Алексей Глуза. Они вместе были  у  Воронкова.
Мне нужно на него полное досье.
   - Только на него?
   - На всех остальных замов тоже.
   * * *
   Сазан не стал уезжать из больницы. Тратить полночи на дорогу было  глупо,
а уезжать с места боевых действий - опасно. Ему отыскали какую-то  свободную
палату, и бандит, не раздеваясь,  лег  на  жесткую  сетку,  прикрытую  одним
дырявым матрасом. Ребята Сазана пошли отыскать для шефа  хоть  простыню,  но
простыни не оказалось - больница была бедная, белья не было, и  первое,  что
сделала нянечка, когда ее отыскал Муха, - без  стеснения  совести  попросила
бандюков отремонтировать засорившийся унитаз. Муха так опешил, что  чуть  не
выполнил просьбу.
   Спустя  полчаса  в  дверь  палаты  заскреблись.  Сазан  спустил  ствол  с
предохранителя и открыл дверь - но это был  только  Миша  Ивкин  с  огромным
мешком за спиной.
   - Вот, - сказал Миша, - из дома белье взял. А то в больнице своего нет.
   Сазан сунул ствол обратно за пояс.
   - Отец твой налогов не платит, вот и нет белья, - сказал он.
   Из огромного мешка были извлечены две  пышные  подушки,  две  простыни  и
украшенный  синими  розами   пододеяльник.   Засим   последовал   еще   один
пододеяльник, на этот раз белый с желтыми полосами.
   - Э-э! Ты что делаешь? - запротестовал Сазан,  когда  увидел,  что  Миша,
кое-как управляясь одной рукой, застилает вторую кровать, у окна.
   - Я тоже сплю здесь, - ответил Ивкин. - Отец здесь, и я здесь.
   Спустя пять минут свет в палате опять потух. Пододеяльник с розами шуршал
и приятно пах свежим бельем. В  раскрытое  окно  палаты  был  виден  кусочек
аэродрома и взлетная полоса, обозначенная  загадочными  красными  огоньками.
Снизу доносились мужские голоса и женский смех -  пацаны  Сазана  обхаживали
молодую санитарочку.
   - Как у твоего отца отношения с городским начальством? - спросил Сазан.
   - Хорошие. У нас ресторан есть - видели, наверное, рядом с аэровокзалом?
   Сазан вспомнил теремок-новостройку справа от небольшого здания вокзала.
   - Они там частенько ужинают - и мэр города, и прокурор.
   - Это хорошо, что прокурор ужинает, - одобрил Сазан.
   Он перевернулся на другой бок, попробовал,  удобно  ли  лежит  ствол  под
подушкой, и мгновенно заснул.
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
   Когда Сазан проснулся,  было  уже  девять  часов  утра.  Солнечные  лучи,
пробившись сквозь густую листву больничного сада, скользили по палате, и  из
коридора доносился невнятный гомон. Миши в постели уже не было.
   Сазан оделся и пошел проведать генерального  директора.  Тот  по-прежнему
лежал с закрытыми глазами и сжатым ртом.
   У постели его сидели Миша Ивкин в шортах и маечке и еще один  человек-лет
пятидесяти, в белом полотняном костюме и при галстуке.
   - Алексей Юрьевич Глуза, - сказал полотняный человек, поднимаясь, -  вот,
зашел проведать.
   Сазан оглядел новоприбывшего.
   Господин Глуза был несколько одутловат; крысиные хвостики усов свисали по
обе стороны влажного красногубого рта; глаза господина  Глу-зы  бегали,  как
два таракана. В облике господина Глузы имелось странное противоречие - самой
своей природой господин Глуза был явно предназначен к тому, чтобы радоваться
жизни и всем ее проявлениям, как-то: вкусной  еде,  девочкам  и  коньяку,  и
запечатленное на его физиономии печальное  выражение  странно  противоречило
его существу.
   - Я так понимаю, вы теперь исполняющий обязанности директора?  -  спросил
Сазан.
   - Я так понимаю, вы вроде как новый зам? - в ответ спросил Глуза.
   Сазан задумался, пытаясь определить  свой  законный  статус  относительно
аэропорта Рыкове, но тут с постели подал голос Миша Ивкин.
   - Да, Алексей Юрьевич, - сказал он, - мой отец, когда  утром  просыпался,
сказал, чтобы вы исполняли его обязанности. А Валерия Нестеренко  он  просил
быть замом. По безопасности.
   Сазан был готов руку дать на  отсечение,  что  директор  как  спал  после
приступа, так и не просыпался. Он внимательно посмотрел на мальчика,  и  тот
очаровательно прищурил свои  черные  глазки.  Так  же  невинно  он  щурился,
наверное, когда бабушка спрашивала его, зачем он съел шоколадку перед обедом
и где он разорвал штанишки. У Сазана возникло мрачное предчувствие, что этот
парень, который пожалел, что в него стреляли не во время  школьных  занятий,
по младости лет не въезжает, во что ввязался.
   - Ну так поехали в  контору?  -  спросил  Сазан.  Дорога  из  больницы  в
аэропорт была неожиданно долгой: по одну ее сторону тянулась бетонная  стена
вдоль летного поля, по другую - железнодорожные пути. Потом пути  кончились,
мелькнул переезд с полосатым шлагбаумом,  и  Сазан  увидел  справа  глубокую
чистую речку и по обе  ее  стороны  кирпичные  двухэтажные  коттеджи  "новых
русских".
   - Можно на минутку заскочить ко мне домой? - сказал Глуза.
   - Заскакивай.
   Автомобиль свернул с дороги  и  через  мгновение  стоял  у  черной  витой
решетки одного из домов. Глуза скрылся за калиткой, а Сазан вышел из машины,
хлопнул дверцей и стал внимательно оглядываться по сторонам. Кто-то  помахал
рукой с соседнего дома: Сазан пригляделся и узнал  одного  из  своих  ребят.
Славку. Славку отрядили стеречь дом Ивкина.
   Калитка хлопнула снова: Глуза сел в машину  и  вгрызся  зубами  в  пухлый
бутерброд.
   - Не хотите?
   - Нет. Вы что тут, все живете? - спросил Сазан.
   - Да. Это вот дом Виталия Моисеевича, рядом мой, а напротив Балуй  -  это
еще один зам. А вот -тот, через речку - это дом Кагасова.
   - Кагасова? Которого прочат в директора?
   - Да.
   - Но он же из Краснодара.
   - Из Краснодара, а дом себе купил. Месяца два назад. Он  же  у  нас  член
совета директоров - от Службы транспортного контроля.
   Сазан молча глядел в окно. Любой из  обитателей  этого  мини-поселка  мог
видеть два дня назад, как из дома Ивкина в одиннадцать часов вечера  выехала
"мазда". Правда, он не мог знать, куда она поехала. Но какая разница? Отсюда
к центру Москвы только одна дорога, с Алтыньевского на Ярославское - а потом
через проспект Мира.
   - Не знаете, зачем Шило вчера ехал в аэропорт? - спросил Сазан.
   - Понятия не имею.
   - Он часто приезжал в Рыкове?
   -  Когда  с  этой  своей  лялькой  любился  -  постоянно.  А  потом   они
разбежались. Он сюда ездил раз в неделю, в две.
   - Кто-то его должен был вызвонить
   - Я ему не звонил.
   - А кто звонил?
   - Никто не говорит, что звонил. А вы  что,  действительно  считаете,  что
Шило убили не случайно?
   Сазан помолчал.
   - Не знаю, - сказал он наконец, - а кто,  по  вашему  мнению,  стрелял  в
Ивкина?
   При упоминании имени шефа вся краска вдруг сбежала с  лица  Глузы,  и  он
поперхнулся своим бутербродом.
   - Честно говоря, не знаю, что и думать, - сказал он,  -  все  это  так...
неожиданно.
   - А все-таки?
   - Ну...  Я  могу  только  предполагать...  Понимаете,  мы  все,  конечно,
поддерживаем Виталия, но эта борьба не может идти до бесконечности.
   - Борьба со Службой контроля?
   - Да. Они давят на нас, мешают работать, самолеты, которые раньше  летели
к нам, теперь летят во Внуково по  их  настоянию,  и  рано  или  поздно  это
кончится отставкой Виталия. Все это понимают.
   В этих условиях Виталию остается только одно -  ну,  как  бы  сказать,  -
обеспечить свое будущее. Глаза Сазана сузились.
   - То есть украсть побольше и сбежать подальше?
   - Ну... это очень  грубо...  Но  в  последнее  время  есть  у  нас  такая
тенденция - не платить где только можно. И вот, например, -  мы  два  месяца
назад отремонтировали ТУ-154 - не мелкий  ремонт,  это  мы  сами  делаем,  а
капитальный, -на Харьковском авиаремонтном заводе - и не заплатили.
   - Сколько не заплатили?
   - Если в долларах - около четырехсот тысяч. Харьковчане нам  каждый  день
звонили, пока у них телефоны за неуплату не отключили.
   - И что Ивкин им отвечал?
   - Ну что он  может  ответить?  Ля-ля-ля,  "простите,  ребята,  мы  раньше
богатые были, теперь обеднели, вот разберемся со Службой и вам заплатим".
   - То есть в Ивкина могли стрелять  из-за  неоплаченного  самолета?  Глуза
поколебался.
   - Во всяком случае, последний мой разговор с Харьковым был такой: "У тебя
дочка в школу ходит? А как тебе понравится, если ей засадят?"
   - А сколько дочке?
   - Вы с ней знакомы, Валерий Игоревич. Вы, насколько я понимаю, спасли  ей
жизнь. Ей и Мише.
   Голос Глузы звучал совсем глухо: видимо, то, что случилось два дня назад,
было для него чудовищным потрясением.
   - Или вот - мы должны регионам...
   - За что?
   - Самолет летает? Летает. В какой-нибудь волгоградский аэропорт сел? Сел.
За посадку в аэропорту надо платить. А мы не платим. Есть аэропорты, которым
мы задолжали сумму вполне достаточную, чтобы убить человека.
   - То есть вы не думаете, что киллеров нанимали люди из СТК?
   На Глузу, уютно устроившегося на заднем сиденье, словно пахнуло могильным
холодом из кондиционера.
   -  Нет,  конечно,  -  сказал  он.  -  Как  можно!  Они  уже  подъехали  к
аэровокзалу.  Сазан  вышел  из  машины  задумчивый.  Глуза  ему  глубоко  не
понравился,  как  бухгалтеру  не  нравится  бумага   со   слишком   вежливым
содержанием и слишком неясной подписью. Нет, врать господин Глуза не врал  -
долг харьковчанам наверняка был, и те, как и  любой  на  их  месте,  визжали
устно, письменно и по факсу, как свинья, которую режут живьем. Но вот  какое
интересное дело: господин Глуза своим  рассказом  не  только  обелил  Службу
транспортного контроля. И не только объяснил, что если господину  Нестеренко
очень интересно отыскать того, кто заказал Ивкина, то  ему  понадобится  для
этого объехать половину аэропортов в радиусе  четырех  тысяч  километров  от
Москвы. Он тонко - совершенно по ходу дела - намекнул собеседнику,  что  его
шеф вовсе  не  намерен  оставаться  во  главе  "Рыково-АВИА".  Что  все  эти
отмененные собрания, взаимные обвинения, отчаянная борьба  -  все  это  лишь
маневры, нужные для того,  чтобы  оттянуть  время  и  выжать  из  обреченной
должности как можно больше дохода. И,  возможно,  получить  с  СТК  побольше
отступного. Не сто тысяч долларов, а двести или триста.
   А стало быть - тут же напрашивалась очевидная мысль - ему. Сазану, тут на
аэродроме ничего не светит. Нет смысла защищать человека, который  прибирает
вещички перед уходом из кабинета, не особо разбирая, где свое шмотье, а  где
казенное. И самое лучшее, что он. Сазан, может сделать, - это  пожаловать  в
Службу и продать там этого человека по сходной цене.
   Было уже одиннадцать часов утра, когда в одном  из  светлых  кабинетов  в
центре Москвы - а может быть, и не в центре - приоткрылась  дверь  и  внутрь
скользнул  невзрачный  человек  в  грязноватых  джинсах  и  куртке   шофера.
Собственно, это и был шофер - шофер того, кто сидел за столом. Правда,  этот
шофер выполнял некоторые дополнительные поручения шефа, но в ведомостях  эти
поручения отражения не  имели,  хотя  оплачивались  значительно  лучше,  чем
основная работа.
   Человек в щегольском летнем костюме нежно-салатового цвета поднял голову:
   - А, Володя. Ну что?
   Человек в шоферской куртке покачал головой,
   - Он не смог это сделать.
   - Почему?
   . - Приехал какой-то Нестеренко и повсюду наставил своих людей.
   - Кто такой Нестеренко?
   Шофер молча положил листок бумаги на стол человека в  салатовом  костюме.
Человек изучал его несколько минут.
   - Но это бред! - вдруг  сказал  он.  -  Что  этот  тип  забыл  в  Рыкове?
Респектабельная "крыша", бензином он не торгует... У Ивкина просто нет таких
денег, чтобы заплатить ему за услуги! Нестеренко - "крыша" Ивкина!  Это  все
равно, как если бы, я не знаю, бомж пришел в Национальный резервный  банк  и
получил там два миллиона кредита!
   Собеседник откашлялся. Салатовый костюм вдруг поднял глаза:
   - Ты думаешь, это не случайно? Ты думаешь... он может быть из органов"?
   - Нестеренко иногда покупал органы, но никто не слыхал, чтобы он  с  ними
сотрудничал. На твоем месте я бы опасался  другого.  Знаешь,  этим  бизнесом
могут заинтересоваться не только органы. Но и - как бы это мягче  сказать  -
коллеги Нестеренко...
   - Ты полагаешь?
   - Ничего я не полагаю, - сказал второй человек, - если бы я шел по дороге
и увидел кошелек, то я бы его поднял. И Сазан сделал то же  самое  -  поднял
кошелек на дороге. Когда  он  увидит,  что  кошелек  пуст,  он  выкинет  его
обратно. Если он его не выкинет... значит, он не случайно набрел на кошелек.
   * * *
   Пенсионерка в цветастом хлопковом платье сидела  на  крашеной  скамеечке,
изрезанной изречениями окрестных панков,  и  вокруг  скамеечки  бегал  белый
пудель, время от времени принимаясь  лаять  на  подсевшего  к  ней  молодого
человека. Пенсионерка взахлеб рассказывала молодому человеку одну  из  самых
интересных историй, случившихся с ней за последние полгода: это была история
о том, как она играла с Сергеем Петровичем и с Аней в "подкидного" и вот-вот
должна была выиграть - и тут прибежали люди в масках  и  пятнистой  форме  и
выдворили ее с лавочки, потому что на пятом этаже засел террорист. Это  была
не такая поучительная история, как та, что случилась вчера, когда продавщица
на базаре попыталась обсчитать ее на двадцать копеек, но и в ней  были  свои
незабываемые моменты.
   - Значит, они вас не спрашивали, куда побежал преступник?  -  переспросил
молодой человек.
   - Какое спрашивали! - возмутилась старушка. - Эти,  молодые,  разве  чего
спрашивают? Они сами все знают!
   - Этот, который террорист, мы  даже  и  не  заметили,  как  он  прошел  в
подъезд, - поддакнул подошедший к ним пенсионер - это ему принадлежал  белый
пудель, - а минут через пять пробегают  двое  из  воинской  части.  Солдатик
кричит: "Парень тут не пробегал, в джинсах, в замшевой куртке?" Мы  говорим,
что никто не пробегал. А другой, со звездочками, в подъезд и сразу на третий
этаж, шмяк в дверь и кричит сверху: "Тут он! Вызывай ребят!"
   - А вот еще у меня соседка завела привычку кормить голубей, - со  вздохом
сказала старушка. - Я  ей  как-то  говорю:  "Валерия  Павловна!  Что  же  вы
делаете? Голубь птица антисанитарная, а балкон у нас общий..."
   Старушка оглянулась.
   Молодого человека уже не было поблизости.
   - Вот молодежь, - сказала старушка, - никакого уважения к  старшим,  -  и
принялась рассказывать историю про голубей соседу с пуделем, который  слышал
ее уже около семи раз.
   Алексей Юрьевич Глуза, ближайший друг Ив-кина и  исполняющий  обязанности
генерального директора "Рыково-АВИА" на время болезни своего шефа, прибыл  к
особнячку, занимаемому Службой транспортного контроля, около  четырех  часов
дня.
   Встреча с Рамзаем, директором службы, была назначена ровно на четыре.
   Тем не менее прошло не меньше получаса, пока Глузу запустили в кабинет, и
все это время он сидел в предбаннике, забившись в угол коричневого  кожаного
дивана  и  угрюмо  листая  случившийся  рядом  журнал   "Эксперт".   Холеная
секретарша Рамзая забыла предложить ему  чаю,  а  многочисленные  посетители
приемной - большей частью чиновники СТК - избегали разговаривать  с  Глузой.
Те же, что разговаривали,  звучали  ненатурально  бодро  -  так  оголодавшие
наследники разговаривают с богатым дядюшкой, находящимся в последней  стадии
рака.Наконец, в полпятого  вечера  секретарша  подняла  головку  от  книжки,
которую она читала, и сказала:
   - Вас просят пройти.
   Глава Службы транспортного контроля Сергей Станиславович Рамзай  сидел  в
просторном кабинете, в сени  широкоформатного  флага  Российской  Федерации,
лениво колыхавшегося в такт оконным занавескам. Обширный,  но  дешевый  стол
перед Сергеем Рамзаем был завален бумагами - не то затем,  чтобы  впечатлить
всякого,  кто  заглянет  в  кабинет,  несомненными  доказательствами  бурной
жизнедеятельности и полезности Службы, не то затем,  чтобы  скрыть  пятна  и
порезы на  многое  повидавшей  поверхности  стола.  Кроме  бумаг,  на  столе
красовались выключенный компьютер  с  клавиатурой,  покрытой  пылью,  модели
ИЛ-62 с задранным в потолок носом, и фотография Сергея Рамзая  в  обнимку  с
бывшим первым  вице-премьером  Олегом  Сосковцом.  У  Сергея  Станиславовича
Рамзая было крупное, холеное лицо довольного Богом священника или довольного
миром чиновника, и он взирал на Глузу покровительственно и холодно.
   К заваленному бумагами столу был пристроен другой, буквой Т: по  обе  его
стороны тянулись кожаные кресла. В одном из этих  кресел  сидел,  развалясь,
худощавый человек со скучающим выражением породистого лица: это  был  первый
заместитель Рамзая, Анатолий Васильевич Васючиц, также известный авиационной
публике под кодовым наименованием "Вась-Вась".
   Повинуясь царственному кивку Рамзая, Алексей Юрьевич Глуза сел  в  кресло
напротив и забегал глазами по сторонам.
   - Как же  так,  Алексей  Юрьевич,  -  раздался  размеренный,  исполненный
собственного достоинства голос главы Службы, - вы обещали помочь нам...
   - Он обещал помочь себе, - перебил развалившийся  в  кресле  "Вась-Вась".
Глуза повесил голову.
   - Нет, я правильно понимаю, Алексей Юрьевич, - что когда вы сегодня утром
обзванивали всех членов совета директоров, то вы звали их на  заседание,  на
котором Кагасова должны были назначить исполняющим обязанности  генерального
директора. Так?
   - Да.
   - И почему же этого не произошло?
   - Послушайте, я тут ни при чем!  Появился  этот  бандит,  поставил  своих
людей в больнице, поставил своих людей в аэропорту, зашел во все кабинеты со
своими качками: "Ага, у вас тут совет директоров намечается? Вы, пожалуйста,
определитесь правильно с голосованием".
   - И почему с голосованием определились в вашу пользу?
   - Но это ... естественно... Я - правая рука Вити. И в качестве его правой
руки...
   - В качестве его правой руки вы можете  сесть  за  решетку,  -  угрожающе
сказал Рамзай. Глуза содрогнулся.
   - Сергей Станиславович! Анатолий Васильевич! - умоляюще сказал он. - Но я
не вижу, чтобы произошло что-то такое уж страшное. Весь  аэропорт  устал  от
этой склоки. Я устал от этой склоки. Я гарантирую вам, что мое назначение  -
это правильное решение! Если бы назначили Кагасова - его  не  любят  пилоты,
еще бы забастовка какая случилась...  Ну  почему  вам  так  обязателен  этот
Кагасов?
   - Потому что Кагасов - честный человек и отличный хозяин, а вы все жулье,
- заявил Рамзай,  -  потому  что  под  его  руководством  аэропорт  добьется
процветания! Пора навести порядок на топливо-заправочных  комплексах!  Я  не
позволю вам обманывать государство! И если вы будете продолжать  вести  себя
так, как вы ведете, то мы полностью и досконально проверим все, что творится
на вашем ТЗК! И что творится с вашими авиабилетами!
   Размай встал. Его круглое, лоснящееся лицо преобразилось. Он заговорил.
   Он говорил о необходимости создания государственного концерна,  наилучшим
образом  осуществляющего  авиазаправки,  и   о   минимизации   расходов   на
обслуживание  самолетов.  Он  говорил  о  необходимости  повышения  качества
авиаобслуживания и о соревновании с зарубежными компаниями.
   В процессе говорения лицо  Рамзая  преображалось.  Он  напоминал  уже  не
серенького чиновника - он  напоминал  рок-певца,  стоящего  на  сцене  перед
потрясенным залом. Он не говорил, он пел.
   Когда он  дошел  до  роли  СТК  в  развитии  отечественной  авиации,  его
заместитель Васючиц стал откровенно и хамски улыбаться - впрочем, Рамзай  не
замечал этой улыбки, потому что за всю его жизнь Рамзаю ни разу в голову  не
пришло, что его мыслям можно внимать иначе, как с почтительным  потрясением,
а Глуза, напротив, уткнул глаза  в  полированный  стол  и  думал:  "Пронеси,
Господи!"
   Наконец, запас внутреннего  душевного  топлива,  воспламененного  жалкими
оправданиями Глузы, иссяк. Рамзай перевел дух, а Васючиц спокойно сказал:
   - Алексей Юрьевич, "этот бандит", как вы выразились,  имеет  в  аэропорту
какой-нибудь официальный статус?
   Глуза побледнел и стал напоминать цветом кафель в ванной.
   - Да... - еле слышным шепотом произнес он.
   - И какой именно?
   - Э-э... заместитель генерального. По безопасности.
   - И кто его на эту должность назначил?
   - Таково  было  желание  Виталия  Моисеевича...  Строго  говоря,  Виталий
Моисеевич не выражал подобного желания в разговоре с Глузой, ибо Глуза с ним
еще не разговаривал. Но Миша Ивкин непререкаемым тоном заявил Глузе, что его
отец, до того как опять заснуть, таковое желание выразил, и Глузе как-то  не
пришло в голову, что мальчишка мог и соврать.
   - Я спрашиваю, - холодно осведомился Васючиц,  -  чья  подпись  стоит  на
приказе о назначении Нестеренко?
   - Моя, - сокрушенно признался Глуза.
   - Не слышу! Громче!
   - Моя.
   Васючиц развел руками и повернулся к Рамзаю.
   - Тебе все  ясно,  Сергей?  -  спросил  он.  Странное  дело:  старшим  по
должности был, несомненно, Рамзай, и именно Рамзай произносил долгие речи  и
ставил размашистые  подписи,  но  у  каждого,  кто  сидел  в  этом  кабинете
достаточно долго, складывалось впечатление, что содержание бумаг, на которых
стоят подписи Рамзая, диктует отнюдь не сам Рамзай.
   Васючиц помолчал и закончил:
   - Я думаю, Алексей Юрьевич  сделает  правильные  выводы  и  на  следующем
собрании акционеров  нашу  доверенность  признают  правильной.  В  противном
случае мы  разберемся  с  деятельностью  "Авиетты"  и  других  принадлежащих
Алексею Юрьевичу компаний.
   Ошалевший Глуза вылетел из  кабинета,  чувствуя,  как  вся  его  верность
Ивкину растворяется, как  обмылок  в  горячей  воде,  перед  более  насущной
задачей спасения свой шкуры.
   Рамзай и Васючиц остались в кабинете одни.
   - Ну я пошел, Сергей Станиславович, - сказал Васючиц.
   - Да, Толя, конечно... погоди! Васючиц обернулся от двери.
   - А эта ужасная история с Ивкиным - это правда, что в него стреляли?
   - Ну, знаешь! Я во всей этой грязи даже разбираться не хочу, - с  видимым
отвращением пожал плечами Васючиц, - стрелять-то в него стреляли,  да  не  в
него, и вдобавок не попали... То ли в него стреляли, то ли он сам...
   - Ты думаешь, он на себя инсценировал покушение? - сообразил Рамзай.
   - Либо он сам, - кивнул Васючиц, - либо кому-нибудь долг не  отдал...  Ты
же знаешь, Рыкове кучу денег задолжало, кто-то наконец должен был обидеться.
Там эти, из Харькова, все провода нам оборвали!
   Глава  Службы  облегченно  вздохнул.  Сегодня   утром   на   конференции,
посвященной развитию отечественной авиации, где он читал доклад, он встретил
нескольких знакомых, и многие из этих знакомых странно на  него  смотрели  -
так, словно его Служба имела какое-то  отношение  к  уголовным  приключениям
Ивкина. Рамзай почувствовал себя  очень  неудобно  и  был  рад,  что  сейчас
Васючиц объяснил ему простую вещь: Ивкин сам имитировал на  себя  покушение,
чтобы настроить людей против Службы и лично него, Рамзая.  Все-таки  Васючиц
был удивительно компетентный человек.
   - Да, чуть не забыл, - сказал Васючиц. Он достал из  внутреннего  кармана
пиджака белый матовый конверт и  ласкательным,  почти  незаметным  движением
подсунул его под бумаги на столе начальника. Поклонился и вышел из кабинета.
   Рамзай поспешно достал конверт и открыл его. Внутри были доллары -  много
долларов.  Рамзай  пересчитал  деньги  -  их  было   пять   тысяч.   Теплое,
признательное чувство к заму охватило его. Пять тысяч долларов! Да это же  -
это почти треть иномарки!  Все-таки  Анатолий  Васильевич  был  удивительный
человек. Фактически ни за что, просто из чувства личной дружбы, каждый месяц
этот конверт оказывался на столе Рамзая. И за что? Разве Анатолий Васильевич
когда-нибудь попросил  его  принять  неправильное,  несправедливое  решение?
Разве  он  когда-нибудь  сообщал  ему   неверную   информацию,   разве   вся
деятельность службы под руководством Рамзая и добровольной помощью  Васючица
не способствовала процветанию Родины?
   Пять тысяч долларов! Скоро можно будет отремонтировать дачу!
   И тут Рамзай ненароком вспомнил, что Васючиц строит  новую  дачу,  совсем
неподалеку от прежней. В новой даче было три этажа и башенка, и она не могла
стоить меньше... меньше трехсот или четырехсот тысяч  долларов.  Сколько  же
получает Анатолий Васильевич и за что, и не слишком ли мало идет в тот белый
конверт, который ежемесячно оказывается на столе Рамзая?
   Но эта мимолетная и не слишком-то приятная мысль  пришла  и  ушла.  Глава
Службы  транспортного  контроля  Сергей  Станиславович   Рамзай   не   любил
неприятных мыслей.
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
   На следующее утро Сазан  явился  в  Рыково,  прихватив  с  собой  парочку
бухгалтеров из подведомственных ему структур.
   По дороге, застряв в гигантской автомобильной пробке, он проклял  все  на
свете и подумал, что если  он  не  найдет  в  Рыкове  хорошей  квартиры,  то
откажется от этого куска просто из-за географических его особенностей.
   Подъезд к  аэропорту  был  перегорожен  желтым  шлагбаумом:  вчера  Сазан
проезжал через шлагбаум с Глузой, но на этот раз Сазану пришлось ждать, пока
охранник в камуфляже не поднимет шлагбаум.
   Охранника Сазан помнил хорошо - второго дни тот был в кабинете  директора
вместе с Големом.
   Сазан опустил стекло, и охранник, наклонившись к  машине,  вручил  Сазану
маленький белый листок - квитанцию на стоянку.
   - Тебя как зовут? - спросил Сазан.
   - Семка. А это Вершок.
   Сазан посмотрел вправо и увидел, что за будкой стоит еще  одна  личность.
Личность была вполне  крупногабаритная,  метра  под  два  ростом  и  в  метр
шириной.  Голое  пузо  нещадно  выпирало  из  камуфляжных  штанов,  в   углу
широченного рта сиротливо болталась  папироска,  а  маленькие  синие  глазки
взирали на мир  из-за  необъятных  щек  с  неожиданным  для  подобного  типа
добродушием. Это, стало быть, и был Вершок, получивший свою кличку  явно  за
миниатюрные размеры.
   - Базар есть, - сказал Семка.
   - Есть - так поговорим, - отозвался Сазан. Он бросил свой "мере" метрах в
десяти от будки, выключил радио и подошел к обоим охранникам.
   - Ты что там говорил насчет Шила? - спросил Семка.
   - Сказал, что не верю, что Шило случайно грохнули.
   - И как все, по-твоему, было?
   - Ну, я над ними с  фотокамерой  не  стоял,  -  проговорил  Сазан,  -  но
представь себе  простую  вещь.  Нам  сказали,  что  Шило  остановил  военный
патруль, а Шило принялся в патруль шмалять. Могло такое быть?
   - Могло, - сказал Семка.
   - А теперь представь, что первым стрелял не Шило, а солдаты.
   - А зачем?
   - А зачем Шило ехал в Рыково? Он тут что,часто бывал?
   Семка с Вершком переглянулись.
   - Ну, раз в неделю приезжал.
   - Его вчера ждали?
   - Нет.
   - Кто-то сказал, что просил его приехать?
   - Не-а.
   - Я так думаю, что кто-то  все  же  попросил  его  приехать.  Позвонил  и
сказал, что это срочно. А сейчас он в этом не признается. И в этой истории я
уже второй раз встречаюсь с такой штукой: человека срочно просят приехать, а
по дороге  расстреливают...  Какой-то  шибко  умный  сценарист  повторяется.
Вершок задумчиво чесал голову. Голова у него была бритая,  с  ярким  красным
шрамом на макушке, и задумчивый  Вершок  являл  собой  живую  иллюстрацию  к
словарной статье "оксюморон".
   - И еще, - сказал Сазан, - попросить Шило приехать мог только кто-то, кто
имел вес в аэропорту. Если  бы  ему  позвонил,  уборщик,  он  бы  перезвонил
кому-нибудь другому. Так что это был кто-то из заместителей директора.
   - Или  Голем,  -  пророкотал  Вершок  низким  басом,  схожим  с  урчанием
неисправного КамАЗа.
   Сазан промолчал.
   - У Ивкина честные замы? - спросил он.
   - Да мы что, - сказал Вершок, - нас, что ли, туда пускают?  Наше  дело  -
бабки за бензин выбивать. Во, было - улетели  красавцы  аж  в  Иркутск,  как
прилетим, говорят, так заплатим. До Иркутска четыре часа лету,  а  они  пять
месяцев летели.
   - Прилетели? - поинтересовался Сазан. Вершок поднял  необъятных  размеров
кулак и поднес его к собственному носу, словно любуясь.
   - Прилетели, - сказал Вершок, - как я их обидел, так сразу прилетели.
   - У Ивкина Глуза - первый зам, - сказал Семка, - хитрая сволочь и от  нас
морду воротит. Если кто-то снюхался с Кагасовым, так это он.
   - Ну я пошел, - сказал Сазан. И повернулся к машине.
   - Ты это... погоди...
   Сазан приостановился. Семка смотрел на него, словно прицениваясь
   - Ты учти - пока там с Шилом все не размотается, мы никому морду бить  не
будем. Есть среди ребят такое настроение.
   - Учту, - сказал Сазан.
   * * *
   Здание аэропорта было весьма пустынным, и, что самое печальное, -  в  нем
отсутствовали те самые палатки, киоски, книжные  стенды,  крикливые  россыпи
глянцевых журналов, что облепляют стадионы и аэропорты,  как  рыбы-прилипалы
крупного кита, и лучше, чем любая поддельная бухгалтерия, свидетельствуют  о
процветании или смертельной болезни учреждения.
   Стайка немногочисленных пассажиров кучкова-лась перед выходом номер пять.
На билетной кассе поверх задраенного стекла болталась картонка  с  надписью:
"Ушла на пять минут". Одинокий  багажный  конвейер  крутился  с  грохотом  и
лязгом, черные резиновые пластины налетали  одна  на  другую,  по  конвейеру
катался невероятных размеров рюкзак. Потом  из  стеклянных  дверей  подбежал
человек, схватил рюкзак и поволок его вон. Конвейер продолжал свое  сизифово
ко-ловращенье.
   Из лужицы на бетонном полу пил голубь.
   Сазан сунул  руки  в  карманы  и  прошел  через  арку  металлоискателя  к
пассажирскому  залу.  Арка  немедленно  принялась  орать.   Толстая   тетка,
предназ-наченная для проверки билетов, заполошно вскричала: - Эй, гражданин!
Который в пиджаке! Вернитесь! Вы куда без билета?
   Немногочисленные  пассажиры   уже   выворачивали   головы,   обрадованные
разнообразящему будни скандалу. Валерий повернулся  и  устало  посмотрел  на
тетку.
   - Я Нестеренко, - сказал он.
   - А мне какое дело? - изумилась тетка: видимо,  персонал  такого  низшего
уровня подробности вчерашней революции еще не коснулись.
   - Хоть Нестеренко, хоть Шестеренке, -  -  продолжала  тетка,  -  вы  чего
звените? Может, у вас там автомат?
   Валерий распахнул пиджак.
   - Всего лишь "Макаров", - мстительно сказал он.
   Тетка на манер гуся уставилась ему под мышку,  от  растерянности  утратив
дар речи.
   Воротца для пассажиров были еще  заперты.  Валерий  прошел  на  балкон  и
спрыгнул оттуда на теплый, шершавый бетон, кое-где поросший пушком травы.
   Впереди, сколько хватало глаз, простиралась безрадостная бетонная сельва,
отороченная на самом горизонте  забором.  К  пассажирскому  терминалу  важно
катился  желтый  открытый  автобус  пенсионного  возраста.  Метрах   в   ста
разгружался чартерный грузовой рейс.
   Сазан засунул руки в карманы и побрел по  жесткой  траве  вдоль  рулежки.
Человек в  рабочем  комбинезоне  издали  замахал  на  него  рукой  и  что-то
прокричал.
   - Туда нельзя! - закричал человек. Сазан пожал плечами и  побрел  дальше.
Над головой Сазана, едва не оборвав барабанные перепонки, прошмыгнул самолет
с огромным изображением орла на хвосте. Из-под белоснежных  крыльев  свисали
шасси, грязные, как подштанники.
   Самолет соприкоснулся  с  полосой,  подпрыгнул  по-кенгурячьи  и  побежал
дальше, туда, где рабочий с желтым флагом уже отмахивал ему дорогу.
   Парень в комбинезоне торопливо шагал через рулежку к Сазану.
   - Ты кто такой? - начал браниться он. - Здесь тебе не улица Арбат,  ясно?
Здесь ходить нельзя!
   - Всем нельзя, а мне можно, - отозвался Сазан.
   - Это почему же тебе можно? - опепщл комбинезон.
   - А потому что я так устроен, - объяснил Сазан, - потому  что  я  за  это
дрался и получил право ходить, где нельзя.
   - А, понял! - сказал человек. - Это ты новая "крыша"?
   - А ты?
   - "Рыково-ремонт". Зам главного. Макарьев. Макарьев с  Сазаном  прошли  к
навесу,  под  которым  стоял  старенький   трап   с   вывороченными   наружу
внутренностями. Нестеренко сел на ступеньку трапа, и Макарьев  сел  рядом  с
ним.
   Из-под  навеса  был  виден  угол  аэровокзала  и  желтый   автозаправщик,
ползающий по полю, как божья коровка.
   - И что ты думаешь обо всей этой склоке? - спросил Сазан.
   - Съедят Моисеича, - сказал Макарьев. - Он же с  Сергеевым  поругался,  а
"Вась-Вась" с Сергеевым дружит.
   - А кто такой Сергеев?
   Макарьев ткнул пальцем куда-то вбок.
   - Хозяин "Рыково-2". Военного.
   - Ив чем они поругались?
   - Долгая история.
   - А все-таки?
   - А когда выборы в Думу были, Сергеев  сына  хотел  депутатом,  а  Ивкин,
обратно-таки, хотел Глузу. Ну,  Сергеев  обиделся  -  а  у  него  в  друзьях
налоговая полиция, он полицию напустил на  аэропорт.  Они  у  нас  тут  чуть
самолет не описали. А у Ивкина в друзьях налоговая инспекция,  он  инспекцию
напустил на сына Сергеева, а он у нас в городе универмаг держит. Вот  так  и
живем сейчас. Полоса общая, а морды врозь.
   - А депутатом кто стал? Макарьев махнул рукой.
   - А депутатом какого-то Баранова губернатор спустил.
   - А вы за кого? За Ивкина или Кагасова?
   - А нам что? Нам бы зарплату платили.
   - Платят?
   - Раньше платили. А в этом месяце чего-то забыли.
   - Твою мать, - пробормотал Сазан.
   * * *
   Олег Важенкин, глава авиаремонтного предприятия "Рыково-ремонт", стоял на
бетонной рулежке, запрокинув голову. Высоко над ним висело  крыло  ЯКа-42  с
гондолой двигателя, и двигатель этот ревел, как иерихонская труба.
   - Хватит! - заорал Важенкин и замахал руками  пилоту,  чтобы  тот  кончал
продувку.
   За ревом двигателя не  слышны  были  шаги  человека,  который  подошел  к
Важенкину и потряс его за плечо.
   - Леша? Ты? - сказал  Важенкин,  оборачиваясь.  -  Как  поет,  а?  Чистый
Шаляпин!
   - Разговор есть, - сказал Глуза.
   Они отошли от самолета подальше, в разверстую  тень  ангара,  и  Важенкин
облокотился на крашенный  зеленой  краской  сверлильный  станок.  Он  был  в
грязных мятых брюках и рубашке,  явно  свидетельствовавшей  о  том,  что  ее
хозяин самолично отлаживал систему подачи топлива.
   - У тебя, кажется, проблемы с ивановским самолетом? - спросил Глуза.
   - Да что проблемы! - Важенкин всплеснул руками.
   За тридцать лет  работы  ни  один  из  самолетов,  прошедших  через  руки
Важенкина, не разбился, и более того - летчики  хорошо  знали,  что  никаких
неприятностей с этими самолетами не случится. Не начнет вдруг  падать  ни  с
того  ни  с  сего  давление  в  кабине,  не   замигает   красная   лампочка,
свидетельствующая о неисправностях в топливной системе, не будет  проблем  с
шасси, - всего, что еще не означает ни в коей мере катастрофу, но  уж  точно
влечет за собой брань в эфире, высокое давление у пилота и  трясущиеся  руки
после посадки.
   Важенкина звали к себе крупные аэропорты, но он  тридцать  лет  провел  в
Рыкове и не собирался отсюда уезжать. Зато к нему летали со всей страны - по
крайней мере, с европейской ее части, и если у аэрокомпании были  деньги  на
ремонт, они предпочитали потратить их у Важенкина.
   - Так что там с Ивановом? - повторил Глуза.
   - Не прилетит Иванове! - грустно сказал Важенкин. - У меня  за  последний
месяц вчетверо меньше заказов. Люди звонят и извиняются:  "Олег  Михайлович,
мы бы рады прилететь, но Рамзай не велит!"
   - Да, - сказал  Глуза.  -  Вот  в  Еремеевке  шесть  самолетов.  Где  они
ремонтируются? В Харькове. А могли бы у нас.
   Важенкин нерешительно щелкнул лальцами.
   - Я, конечно, не поклонник Рамзая, - проговорил Глуза, - но  Витя  просто
до сумы нас всех доведет. Ну хорошо, они там с Рамзаем насмерть поссорились,
но мы-то тут при чем?
   - Так нас же попрут! - сказал Важёнкин. - Витю уберут и нас уберут.
   - Ну что за ребячество? Мы-то не Ивкин,а? Мы-то сможем договориться.  Вот
послушай...
   И Глуза жарко зашептал что-то на ухо, увлекая ремонтника в глубь ангара и
бдительно следя, дабы его пиджак не  изгадился  о  перепачканные  графитовой
смазкой снасти.
   * * *
   Генеральный директор  "Рыково-АВИА"  Виталий  Моисеевич  Ивкин  сидел  на
больничной постели, закутанный  в  бордовый  с  пышными  кистями  халат.  Он
осторожно кушал принесенный из дома бульон и слушал при этом рассказ  своего
сына обо всем, что произошло в аэропорту за два дня.
   - Нет, ты моей смерти хочешь! -  простонал  Виталий  Моисеевич,  дослушав
повествование до конца. - Что ты наделал, ох, дубовая твоя  голова,  что  ты
наделал? Мне что - Рамзая мало с Васючицем? Ты на меня еще  бандитов  хочешь
натравить?
   - У нас и без Нестеренко есть бандиты, - упрямо сказал Миша.
   - Вот именно! И теперь они  будут  выяснять  между  собой,  кому  из  них
принадлежит право собственности на мою скромную  персону,  как  будто  этого
аэропорту не хватало! И если ты мог заметить, господин  Шилов  просто  лишен
был возможности пойти на мировую с СТК, потому что  Служба  хотела  захавать
его драгоценную заправку. А у господина Нестеренко никаких заправок  нет,  и
самое выгодное, что он может сделать, - это продать меня Рамзаю  по  сходной
цене!
   Директор всплеснул рукавами халата и хотел было что-то прибавить еще,  но
тут дверь палаты отворилась, и внутрь вошел  предмет  спора  двух  поколений
семьи Ивкиных, а именно Валерий Нестеренко. Бандит, как и в прошлый раз, был
безукоризненно одет, и как ни искал Ивкин очертаний кобуры под мышкой, а что
у Нестеренко был с собой ствол, он знал - история с аркой металлоискателя  и
билетершей разлетелась по аэропорту с  необыкновенной  скоростью,  так  вот,
очертаний кобуры было совершенно не видно. Слишком хорошо был пошит  пиджак.
Если элегантный бандит и слышал последние слова директора,  то  виду  он  не
подал, а присел на кровать и спросил:
   - Как здоровье?
   - Ничего, - сказал директор.
   - Такой  вопрос  маленький,  -  промолвил  Сазан,  -  почему  ремонтникам
зарплату не платят?
   - Как не платят? Платят.
   - Не валяй дурака, Виталий! У меня что, глаз нет? Второй  месяц  зарплату
не платят, по всему аэродрому уже параша ходит: мол, Ивкин решил  слинять  и
на прощанье карман потуже набивает.
   - Неправда!
   - А что неправда? Я как последний лох навернулся,  получается!  Я  пришел
его защищать, а он уже чемоданы упаковал!
   - Я? -  Ивкин  чуть  побледнел  и  схватился  за  сердце.  -  Я  собрание
отменил...
   - Ага! Чтоб цену себе набить! Мол, без Ивкина у вас ничего не  получится,
платите Ивкину  отступное.  У  тебя  что,  совсем  крыша  поехала?  Если  ты
собираешься бороться, так плати зарплату! А то люди тебя допрежь СТК сожрут.
   - Денег нет на зарплату, - сообщил Ивкин, - банк не дает.
   - Какой банк?
   - Наш. Авиационный. Мы всегда в нем ссуды на зарплату брали, а теперь  на
них СТК нажало, и они нам отказали.Валерий заложил руки за  голову  и  начал
раскачиваться на стуле. Рукава сероватого пиджака вздернулись  кверху,  полы
распахнулись, и вот теперь Ивкин действительно заметил кобуру .с  небольшим,
словно игрушечным пистолетом.
   - Я что-то не въезжаю, - сказал бандит, - у вас самолеты летают?
   - Да.
   - Билеты на них продаются?
   - Ну.
   - Пассажиры за билеты деньгами платят или там векселями "Нижновэнерго"?
   - Деньгами.
   - И куда же делись эти деньги? - поинтересовался Сазан.
   - Они идут на погашение банковской ссуды, -объяснил директор.
   - Которой ссуды?
   - Которая на зарплату.
   Сазан даже перестал качаться, так его поразила процедура выплаты зарплаты
на одном отдельно взятом авиапредприятии.
   - А что, - изумленно сказал бандит, - выплатить  зарплату  сразу  нельзя?
Только левой ногой через правое ухо?
   - Если деньги  за  билеты  придут  на  наш  банковский  счет,  -  пояснил
директор, - они будут списаны в бюджет. Поэтому они приходят на счет  фирмы,
которая продает билеты, а фирма погашает нашу задолженность перед банком.
   - А кто хозяин фирмы?
   - Глуза. Мой зам. И немножко я.
   - И какого хрена Глуза не может дать тебе денег?
   - Поймите, Валерий Игоревич! Я не могу давить  на  Глузу!  Он  и  так  не
знает, с какой стороны масло масляней! Если я на него надавлю, он перейдет к
СТК!
   - А у других банков просили?
   - Да кто ж мне даст?
   Валерий, не возражая более ни слова, вынул из кармашка сотовый телефон  и
набрал номер председателя правления Межинвестбанка.
   - Александр?
   - Да.
   - Тут у меня директор "Рыково-АВИА", им их банк отказал в  ссуде.  Ты  им
ссуду на зарплату дашь?
   - Я бомжей не кредитую, - отозвался Шакуров.
   - У меня что-то плохо со связью, - вкрадчиво сказал Сазан. -  Я  тебя  не
расслышал. Ты ссуду им дашь или нет?
   В трубке наступило молчание, такое продолжительное, что Сазан решил было,
что связь и в самом деле приказала долго жить, благо  в  районе  Рыкова  она
была ужасной -  небо  то  и  дело  обшаривали  военные  радары  с  соседнего
аэродрома.
   - Сколько? - наконец прошелестел в эфире не то вздох, не то стон.
   Сазан передал трубку директору и сказал:
   - Договорись с банком.
   В продолжение всего разговора бандит стоял, оборотившись лицом к  окну  и
обозревая листву в больничном  саду.  Ивкин  закончил  разговор  и  протянул
Нестеренко мобильник, и, протягивая, он вдруг осознал одну простую вещь:  он
уже не может сказать человеку по  кличке  Сазан,  что  не  нуждается  в  его
услугах и не верит ему. Только что Сазан дал для аэропорта  деньги,  вернее,
не дал, а добыл за чужой счет. Если говорить честно,  Сазан  только  что  по
телефону  ограбил  банк,  заставив  кого-то  из  своей  паствы  дать  кредит
скандальному директору  загибающегося  авиапредприятия,  то  есть  человеку,
которого в противном случае в банке не пустили бы дальше будки с охраной.
   И получалось, что деньги - банка, а обязан Ивкин - Сазану, и у  директора
было нехорошее ощущение, что с такой же легкостью, с  которой  Сазан  только
что наказал подопечный банк на несколько миллионов. Сазан может  наказать  и
аэропорт.
   - Что говорят врачи? - спросил Сазан, не  слушая  благодарностей  Ивкина,
которые тот почел своим долгом выразить.
   - Что через три дня я буду на работе.
   - Ни в коем случае. Останешься дома
   - Но я....
   - Останешься дома. Будешь всем рассказывать, как ты ужасно  болен  и  как
доктора качают головами при виде твоей кардиограммы.
   - Но зачем?
   -  Никто  не  будет  затевать  разборок  в  компании,  пока   ты   лежишь
бревно-бревном. Во-первых, это будет дурно выглядеть, во-вторых, зачем, если
ты не сегодня-завтра помрешь?
   * * *
   Способ, избранный Сазаном для дальнейшего  выяснения  проблем  аэропорта,
был несколько прямолинеен и характерен скорее для кроманьонцев,  нежели  для
человека, именовавшегося высоким титулом заместителя генерального директора.
Хотя бы и по безопасности. Спустя пятнадцать минут после разговора с Ивкиным
Сазан  подъехал  в  аэропорт,  где  поднялся  в   директорский   кабинет   в
сопровождении нескольких быков.
   Алексей Юрьевич Глуза восседал в кабинете  на  правах  и.о.,  и  Сазан  с
изумлением заметил, что тот  даже  успел  привинтить  на  двери  табличку  с
причитающейся фамилией. При виде Нестеренко Глуза  заискивающе  улыбнулся  и
продолжал говорить по телефону.Нестеренко подошел к и.о. гендиректора,  взял
телефоннную трубку из внезапно омертвевшей руки и хлопнул ею о рычаг.
   - Почему зарплату людям не платят? - спросил Нестеренко.
   - У аэропорта временные финансовые трудности...
   - Но у "Авиетты" этих трудностей нет?
   - А?
   - У "Авиетты", у шарашки твоей, которая билеты продает?
   - Видите ли, счета "Авиетты" находятся в  Авиапромбанке,  и  в  настоящее
время, в связи с уменьшением пассажиропотока...
   Алексей Юрьевич Глуза хорошо знал, как реагируют  люди  на  слова  "денег
нет". Они начинают просить, плакать, скандалить и иным образом унижать  свое
человеческое достоинство. И он никак не ожидал того, что произойдет  дальше.
Нестеренко не стал ни скандалить, ни угрожать.  Он  несильно  размахнулся  и
ударил и.о. гендиректора прямо в солнечное сплетение.
   У Глузы перехватило дыхание. Ему показалось, что  в  живот  ему  шибанула
раскаленная струя газов из реактивного сопла. Глуза согнулся, и тут же  двое
бывших с Нестеренко бугаев заломили ему локти. Нестеренко ударил снова -  на
этот  раз  носком  ноги  в  пах.  Глуза  взвизгнул,  как  крот,  подраненный
газонокосилкой. "Они меня убъют!" - мелькнуло в голове. Отчаяние придало ему
неожиданные силы - он вырвался и, вереща по-заячьи, заметался  по  кабинету.
Но выход в предбанник был надежно перекрыт улыбающимися по-волчьи парнями, и
Глуза  бросился  назад,  в  неширокую  дверь,   располагавшуюся   сбоку   от
директорского  стола.  И.о.  гендиректора  пулей  пролетел  через  крошечную
комнату отдыха, влетел в туалет и поспешно затворился на защелку.
   В следующую секунду за дверью грохнул выстрел, защелку вышибло из двери с
корнями, и перепуганный Глуза очутился в чьих-то жестких руках.
   Посетители,  сидевшие   в   предбаннике   и   давно   уже   с   интересом
прислушивавшиеся к непонятным звукам, доносившимся  из  кабинета,  бросились
внутрь. Их глазам предстало редкое зрелище:  двери  в  комнату  отдыха  и  в
туалет были распахнуты настежь, образуя маленькую анфиладу, и в  конце  этой
анфилады двое людей Нестеренко макали  заместителя  гендиректора  головой  в
унитаз.
   - Что происходит? - вскричал один из посетителей, пилот грузового АНа,  у
которого только что умерла мать: зарплату не выплатили, денег на похороны не
было. и пилот, скрепя зубами от безнадеги, явился к  Глузе  с  заявлением  о
материальной помощи. Двое бандитов закончили водные - процедуры и  поволокли
Глузу обратно в кабинет.
   - Ничего страшного, - улыбаясь, заявил Нестеренко, - тут Алексей  Юрьевич
решил выплатить всем зарплату, и мы выясняли, через  какой  банк  это  лучше
сделать. Правда, Алексей Юрьевич?
   Глуза, мокрый от воротника до волос, пялился  на  сбежавшихся  в  кабинет
зрителей. Ни единой искры  сочувствия  не  читалось  в  их  глазах,  и  это,
пожалуй, и добило Глузу окончательно.
   - Правда, - прохрипел он. Сазан  махнул  рукой,  и  один  из  его  людей,
подскочив, захлопнул дверь кабинета.
   - И учти еще одну вещь, - сказал бандит, -ты связался с дерьмом, понял?
   - А?
   - Запомни: в твою дочь стреляли не  харьковские  дурачки  и  не  злостные
должники, а Служба. Те, кто заказывают ей музыку. Ты  продал  Ивкина,  чтобы
сохранить свою задницу. Так вот - если бы за  этим  стояла  мирная  жадность
чиновников, у тебя был бы шанс. Но тем, кто стрелял в твою дочь, ты на  хрен
не нужен, дошло? Они сожрут Ивкина с твоей помощью, а  потом  выплатят  тебе
гонорар из автомата Калашникова. Въехал?
   Глуза глядел на Сазана, открыв рот, и в этот полуразверстый рот с  мокрых
волос стекала вода. Глаза его были от ужаса как блюдца.
   Сазан повернулся и пошел вон из кабинета.  Он  даже  не  знал,  произнося
слова об автомате Калашникова, каким хорошим пророком он оказался.
   * * *
   Было уже три часа дня, когда Сазан вернулся в  небольшой  кабинет  Глузы,
оккупированный им  на  правах  нового  заместителя.  В  предбанничке  царило
оживление.  Двое  или  трое  людей  Сазана  со  главе  с  неутомимым   Мухой
перешучивались с хорошенькой  секретаршей  Глузы,  та  стреляла  глазками  и
похихикивала, и вокруг  новой  охраны  аэродрома  крутилось  еще  три-четыре
человека: не то ждали нового хозяина кабинета, не то опять же были дружны  с
секретаршей.
   Сазан кивнул Мухе и скрылся за дверью кабинета. Муха поспешил вслед.
   - Ну что? Накопали чего-то? - спросил Сазан.
   -  Значит  так  -  "девятка",  из  которой  стреляли  по  машине  Ивкина,
принадлежит одному бизнесмену, Рокину, имеет две  точки  на  оптовом  рынке.
"Девятку" угнали за несколько часов до  совершения  преступления,  нашли  на
следующее утро на Большой Черкизовской. Пальчиков куча, но, судя  по  всему,
все принадлежат Рокину и его дружкам.
   Есть одна очень приятная деталь. Рокин вспомнил, что, когда  он  оставлял
машину, бензина в ней было литров  восемь,  а  то  и  пять.  А  нашли  ее  с
тридцатью литрами. То есть парни, скорее всего, испугались, что у них  могут
быть проблемы с бензином и решили заправиться.
   - Нечасто они угоняли тачки, - заметил Сазан.
   - А?
   - Тачки они не большие спецы угонять, - повторил Нестеренко, -  иначе  бы
сразу выбрали посудину с полным баком.
   - Ну вот, - сказал Муха, - мы начертили приблизительный маршрут  от  дома
Рокина к ВДНХ, где была перестрелка, и мы  объехали  все  заправки  на  этом
маршруте.
   - И?
   - Пока ничего. Ищем, - развел руками Муха. В дверь кабинета постучали,  и
сразу же вслед за этим в растворившуюся створку  протиснулась  секретарша  с
большим подносом,  на  котором  стояли  красивая  четырехгранная  бутылка  с
коньяком и две хрустальные рюмочки.
   Секретарша у Глузы  была  очень  хорошенькая,  с  большими  грудями  и  с
маленькой юбкой. Секретарша стреляла глазами и, видимо, задавалась в глубине
души вопросом: придется ли ей заниматься с новым обитателем кабинета тем же,
что и со старым. Потому что, как ни крути, новый обитатель  кабинета  был  в
два раза моложе,  да  и  контурами  своими  не  походил  на  разросшийся  до
невероятных размеров круглый домашний аквариум.
   - Желаете? - спросила секретарша.
   Сазан выразительно окинул взглядом ее и поднос.
   - Тебя как зовут? - спросил Сазан.
   - Лена.
   - Принеси-ка ты нам, Леночка, чаю, - сказал Сазан.
   Секретарша улыбнулась и доложила:
   - Там еще Витятин звонил, Валерий Игоревич.
   - Это что за хрен с горы?
   - Наш городской прокурор. Просил позвонить, когда у вас найдется время.
   Улыбнулась и сгинула за дверью.
   - Еще что? - спросил Сазан.
   - Еще - по Шилу, - доложил Муха.
   - Ребята опросили жильцов  дома,  в  котором  его  застрелили.  Никто  из
патруля не спрашивал, куда делся человек из "мерса". Они знали это заранее.
   - А патруль?
   - А патруль - два салабона и старлей. Один первогодок застрелен, другой -
Новиков Андрей Демъяныч, 174 сантиметра  росту,  шестьдесят  два  килограмма
весу, ищем подходы.
   - А офицер?
   - Старший лейтенант Кудасов Михаил Михайлович, показания давал именно он,
дело закрыто,  Михаил  Михайлович  получил  отпуск  и  отбыл  в  неизвестном
направлении.
   - Что значит в неизвестном? - сказал Сазан. - Найди и представь. Это все?
   - Еще звонил Гулевский. Ну, помнишь, который из "Шекеля". Говорил, что  с
тобой очень хочет встретиться один человек.
   - Кто?
   - Говорил  -  один  бизнесмен,  знакомый.  Посоветоваться  хочет.  Просил
подъехать, если можешь, к восьми в "Соловей". Они там будут сидеть.
   Валерий сам хотел позвонить Гулевскому, но в этот момент запищал  сотовый
телефон - на другом конце был Шакуров.
   - Валерий, ты еще со своим аэропортом не развелся? - спросил банкир.
   - Нет, - сказал Нестеренко, - брачная ночь в полном разгаре.
   - Тогда слушай. Я тут накопал один интересный  факт.  Что,  по-твоему,  в
Рыкове самое плохое?
   - Дорога, - с искренним отвращением выпалил Валерий.
   - Э-э... Ты знаешь, ты  совершенно  прав.  Они  вообще  очень  близко  от
города! Они ближе Домодедова! А  ехать  к  ним  полтора  часа  по  ухабам  и
светофорам!
   - Кабы полтора...
   - Так вот. Ивкин нашел инвесторов и  деньги  -строить  автомагистраль  до
Рыкова. И СТК этот проект забодала. Спрашивается - зачем?
   - Если построить дорогу, аэропорт станет прибыльным, Ивкина нельзя  будет
снять. Снимут Ивкина и вернутся к проекту.
   - Нет! Она его вообще забодала! Она могла прийти к инвесторам и  сказать:
"Слушайте,  парни,  у  вас  тут  классный  проект,  давайте   снимем   этого
долбоеда-директора, поставим настоящего парня, и  вперед!"  А  они  спустили
проект в унитаз. Оскорбили инвестора. Намеренно. Как  будто  они  вообще  не
заинтересованы в росте аэропорта. Как будто они заинтересованы в том,  чтобы
он оставался тем, что он есть сейчас. То есть дырой.
   - Это нелогично, - сказал Валерий. - Им нужен аэропорт,  чтобы  продавать
самолетам свое топливо. Чем больше самолетов летает, тем больше топлива  они
продают. Им вовсе не  надо,  чтобы  аэропорт  оставался  дырой.  Спасибо  за
звонок, Саша.
   * * *
   Было пять часов дня, когда Сазан покинул аэропорт.
   До Алтыньевского шоссе он доехал за три  минуты.  Доехал,  остановился  и
выругался. Нескончаемая . пробка автомобилей вилась, сколько хватало глаз, и
исчезала в мутной взвеси дорожной пыли и выхлопов мощных дизелей. Вся  левая
полоса, ведущая к Москве,  была  забита  насмерть.Сазан  подумал  и  свернул
направо.
   Спустя двадцать  минут  Сазан  запарковал  свой  "мере"  напротив  ворот,
ведущих  на  летное  поле  Рыкова-2,  военного  аэродрома,   где   проходила
международная выставка вертолетов.
   В конце концов, чем проводить это время в пробке, лучше  было  посмотреть
на вертолеты, нечаянной жертвой которых пал Шило.
   День уже кончался: большинство посетителей разъехались по домам,  большая
часть техники, откувыркавшись в воздухе перед гостями, стояла  на  земле,  и
единственными  предметами,  которые  летали  над  полем,  были  фантики   от
мороженого и обертки конфет, съеденных многотысячной толпой.
   Перед хищным вертолетом с обвисшими,  как  мокрые  усы,  лопастями  стоял
человек в парадной форме генерал-лейтенанта, и вокруг него копошилась свита.
Как будто почувствовав взгляд Сазана,  человек  обернулся,  и  Сазан  увидел
неожиданно старое, испитое лицо, с морщинами, столь многочисленными,  словно
кто-то швырнул его обладателя на раскаленную проволочную сетку.
   Голос над ухом Сазана произнес:
   - Анастасий Павлович Сергеев, генерал-лейтенант и герой Афгана.  Когда-то
был неплохим вертолетчиком, а теперь, говорят, пьет без просыпу.
   Сазан  обернулся:  говоривший  был  человек  лет  сорока,  подтянутый,  с
какой-то  странной  осанкой:военный  -  не   военный,   гражданский   -   не
гражданский...
   - Сколько ж ему лет?
   - Пятьдесят девять. До пенсии два месяца осталось.
   - И куда он потом пойдет? В совет ветеранов?
   -  Говорят  -  начальником  охраны  аэропорта  Рыково.   Если,   конечно,
директором станет Кагасов.
   - Вы здешний?
   - Я пилот. Из Рыкова. Между прочим, заместитель главы  профсоюза.  Степан
Вашкевич, - и пилот протянул Сазану загорелую руку.
   - Нестеренко. Валерий, - Я знаю. Я вас сегодня на поле видел..
   - И как пилоты относятся к Ивкину?
   - Хорошо. Нормальный человек. Если вам  сказали,  что  он  ворует,  -  не
верьте. Он не под себя ворует.
   - Помогли бы нормальному человеку.
   - Как?
   - Ну, не знаю. Демонстрацию протеста устроили бы - перед СТК.
   - Мы не шахтеры. Это они  могут  над  правительством  изгаляться.  А  кто
попрет на СТК - получит маслину в лобешник.
   - Интересное заявление. Это что же за  служба  такая,  что  ее  пуще  ФСБ
боятся? Пилот не ответил.
   - Если я отдам СТК  топливозаправочный  комплекс  -  Ивкин  останется  на
месте?
   - Нет.
   - Вот как? А мне сказали, что весь конфликт -из-за заправки. Это не  так?
Пилот подумал и сказал:
   - Я летал в Еремеевку.
   - И что?
   - Вы знаете, что аэропорт скоро должны приватизировать?
   - И что из этого следует?
   Пилот молчал.
   Сазан развернулся к нему.
   - Слушай, если ты мне  хочешь  что-то  сказать,  ты  можешь  говорить  не
загадками?
   - Вы бандит? Сазан опешил.
   - Знаешь, что бывает за такие вопросы?
   - Почему я буду одному бандиту помогать против другого бандита?
   Сазан схватил собеседника за плечи:
   - Против кого? Черт возьми, мне кто-нибудь может ясно ответить, что здесь
происходит? Почему военные убрали Шило? Они  что,  хотят  аэродром  обратно?
Тогда при чем здесь СТК?
   Вашкевич быстро вырвался и побежал к выходу. На  них  уже  оборачивались,
обращали внимание. Сазан пожал плечами и  пошел  к  полупустому  прилавку  с
мороженым. У прилавка он обернулся  -  генерал-лейтенант  авиации  Анастасий
Павлович Сергеев внимательно смотрел на него, и  молодой  офицерик  с  тремя
звездочками что-то говорил ему на ухо.
   Гулевский звучал по телефону  очень  таинственно  -  мелкий  бизнесмен  и
большой бахвал, он любил надувать щеки по поводу  и  без  повода  и  заверил
Валерия, что с ним хочет встретиться "ну очень интересный  человек",  а  как
зовут - по телефону говорить не хочет.
   В  "Соловье"  было  темно  и  тепло,  и   посетители,   прошедшие   через
металлодетектор,  сидели   за   столиками   в   беседках,   увитых   плетьми
искусственных роз. На стенках, в бамбуковых клетках, висели  певчие  птички,
не соловьи, впрочем, а канарейки.  На  небольшой  эстраде  оркестр  из  пяти
человек рьяно перевыполнял план по количеству  децибел  на  душу  населения.
Ввиду такого мощного конкурента канарейки забились в  самые  дальние  уголки
клетки, утратили всякий голос и только обиженно вертели носиками.
   Валерий порешил в душе устроить выволочку Гулевскому, если тот сведет его
с рыдающим  пенсионером,  просящим  защиты  от  ограбивших  его  устроителей
пирамиды, или иной птицей подобного рода. Но опасения его оказались напрасны
- хорошо знакомый метрдотель, встречая знатного гостя в преддверии  розового
сада, доверительно шепнул:
   - Валерий Игоревич? Вас уже ждут.  Человек,  который  ожидал  Нестеренко,
сидел в самом дальнем конце ресторана, подальше от настырного оркестра. Одет
он был в щеголеватый салатный костюм и безупречно белую сорочку и  при  виде
Валерия  неторопливо  поднял  сорокалетнее  холеное  лицо,   явно   стараясь
подчеркнуть свое олимпийское спокойствие.
   На девственно-белой тарелке перед ним валялись кусочки хлеба, разорванные
и скатанные в комки. Кусочков было много, и количество их заставляло думать,
что человек был не так спокоен, как он хотел бы показать.
   - Валерий Игоревич? Добрый вечер.
   Сазан молча сел на стул напротив.
   - Меня зовут Анатолий Васючиц. Я первый заместитель  руководителя  Службы
транспортного контроля.Нестеренко окинул  чиновника  внимательным  взглядом.
Да, это была птица другого полета, нежели Воронков с его золотой коронкой  и
потрепанным пиджаком.
   Костюм на Васючице был явно от Версаче, темно-бордовый галстук  тянул  на
сотни полторы баксов, и внушительный оркестр блюд, который немедленно  начал
сгружать на столик подлетевший  официант,  стоил  столько  же,  сколько  все
получаемые Воронковым за неделю взятки.
   - За знакомство, -  сказал  чиновник,  разливая  по  высоким  хрустальным
бокалам терпко-красное вино.
   - За знакомство.
   Вино оказалось сладким и легким,  и  к  нему  прекрасно  подошли  улитки,
свернувшиеся калачиком в масляном бульоне -  по  одной  улитке  в  крошечном
углублении фаянсовой тарелочки.
   - Простите, что перейду сразу к делу, Валерий Игоревич, - сказал Васючиц,
- но зачем вам защищать Ивкина?
   - Не понял.
   - Покойный господин Шилов не мог договориться с нами, поскольку предметом
спора  являлся  топливозаправочный  комплекс.  Вы  к  комплексу  не   имеете
отношения. Конечно, вы  можете  попытаться  подмять  его  под  себя,  но  не
советую. Я знаю  очень  мало  людей,  которые  пытались  влезть  в  торговлю
бензином и остались в живых. Тогда какой смысл нам ссориться?
   Нестеренко молча потягивал вино.
   - Давайте договоримся: вы приносите Ивкину в больницу заявление об  уходе
по собственному  желанию,  и  он  его  подписывает.  За  подпись  Ивкина  вы
получаете сто тысяч.
   - Почему бы нам не рассмотреть другой вариант? Весь спор с Ивкиным  вышел
из-за заправки. Я отдаю вам заправку, Ивкин остается на работе.
   - Это невозможно, Валерий Игоревич.
   - Почему?
   Васючиц улыбнулся одними губами.
   - Он слишком плохой руководитель. Наша цель - поднять аэропорт. С Ивкиным
это сделать нельзя.
   - Если ваша цель - поднять аэропорт, - спросил в упор Сазан, - почему  вы
забодали план строительства к нему удобной дороги?
   Васючиц слегка побледнел, но тут же оправился.
   - Мы тут ни при чем, - сказал он, - видите ли, другие  порты  -  Внуково,
Шереметьево  -  не  хотят  конкурента.  И  на  тот  момент...   влияние   их
возобладало.  Но  я  вас  уверяю,  что,  как  только  мы  заберем  Рыкове  у
бессовестного менеджера,  строительство  дороги  начнется.  Так  как  насчет
сотрудничества? Сто тысяч - неплохой заработок за два дня.
   Сазан покачал головой.
   - Двести тысяч.
   - Нет.
   - Двести пятьдесят.
   - Черт побери, Валерий Игоревич! Триста тысяч  -  это  последнее,  что  я
уполномочен предложить.
   Сазан хищно улыбнулся.
   - Пуля стоит дешевле, - сказал Васючиц.
   - Да. Шесть долларов и пятьдесят центов.
   - Что?
   - Полуоболочечная пуля, которой стреляли в двух школьников,  стоит  шесть
долларов и пятьдесят центов.
   - При чем тут они?
   Сазан встал, с грохотом отодвигая стул.
   - При том, что я не люблю, когда стреляют в детей.
   Васючиц, побледнев, смотрел вслед Сазану.
   С квадратного лица бюрократа вдруг разом сошел весь лоск: и если бы Сазан
оглянулся  в  ту  минуту,  он  наверняка  принял  бы  Васючица   за   своего
брата-уголовника.
   * * *
   Алексей Юрьевич Глуза задержался в аэропорту до поздней ночи.  Уже  давно
погасли все лампы в соседних с директорским кабинетах, а Алексей Юрьевич все
трудился над различными бумагами, истребляя в процессе труда грусть и тоску.
Но грусть и тоска не истреблялись: удивительное дело! Алексей Юрьевич  сидел
в директорском кабинете, кабинете, который уже третий год он вожделел так же
страстно, как петух вожделеет курицу или первокурсник -  Наоми  Кемпбелл,  и
вот теперь, в самый момент обладания кабинетом, ничто, даже процесс излияния
чернил  на  девственную  утробу  фирменного  бланка,  не  радовало   Алексея
Юрьевича.Даже личный  туалет,  расположенный  за  комнатой  отдыха,  главная
примета, коей начальник отличается от не  начальника,  и  тот  не  прибавлял
радости, а служил напоминанием невиданного дневного унижения.
   Глуза вздохнул, отложил ручку и вышел из кабинета.
   Кабинет был на втором этаже - этаж кончался - балкончиком, а с балкончика
лестница вела на поле. Глуза спустился с  лестницы,  горько  вдохнул  ночной
воздух и пошел по влажно поблескивающему в ночи бетону.
   Глуза мучительно думал.
   Он не был особенно плохим человеком, а может, и  даже  лучше  многих:  он
никогда не обманывал партнеров, если это не было очень  выгодно,  и  он  бы,
несомненно, оставался верен Ивкину, если бы не обстоятельства.
   Но обстоятельства складывались против генерального директора. Как  и  все
прочие предприятия постсоциалистической России,  авиакомпания  "Рыково-АВИА"
была устроена на манер  решета:  все  деньги,  пролившиеся  на  это  решето,
проходили через ячеи  и  скапливались  в  разных  незначительных  фирмочках,
занимавшихся текущим ремонтом, поставкой бортпитания и  прочими  вещами,  за
которые "Рыково-АВИА" немилосердно переплачивала.  Благодаря  этой  нехитрой
затее все убытки приходились на  долю  "Рыково-АВИА",  которая  принадлежала
государству, а все прибыли - на долю фирмочек, принадлежавших частным лицам.
   Сам господин Глуза заведовал наиболее сочной частью  операции,  а  именно
продажей авиабилетов. Билеты продавала особая  фирма,  сидевшая  тут  же,  в
здании аэропорта. Контрольный пакет фирмы  формально  принадлежал  Глузе,  а
прибыли фирмы регулировались двумя простыми фактами: во-первых, она получала
с  авиапассажиров  живые  деньги  -  через  секунду  после  продажи  билета.
Во-вторых, она перечисляла эти живые  деньги  на  счет  аэропорта  -  спустя
шесть-семь месяцев.
   Кроме того, Глуза владел контрольным  пакетом  "Рыково-ремонта",  который
чинил и обслуживал рыковские самолеты. Но тут было сложнее - на  самом  деле
половина акций Глузы принадлежала Ивкину, и они были записаны  на  Глузу,  с
тем чтобы Ивкин не очень подставлялся.
   Надобно сказать, что все эти маленькие хитрости были устроены не от одной
дурной жажды наживы, но и просто для того,  чтобы  государство  не  ободрало
аэропорт,  как  липку,  своими  чрезмерными  налогами.   В   былые   времена
гендиректор Ивкин строго  следил  за  тем,  чтобы  пользы  от  этой  системы
аэропорту было больше, чем вреда, и особо зарываться своим замам  не  давал.
Но в том-то и дело, что  с  появлением  на  горизонте  Службы  транспортного
контроля система пошла вразнос: каждый  из  замов  Ивкина  стремился  набить
защечные мешки перед тем, как новый хозяин его выгонит, а сам Ивкин, в  свою
очередь, не мог этому препятствовать, опасаясь, что в противном  случае  его
замы сдадут его с  потрохами,  подобно  сообщникам  Пугачева,  без  зазрения
совести и в надежде  на  помилование  выдавшим  предводителя  екатерининским
войскам.
   Так вот, господин Васючиц, зам. главы Службы транспортного контроля,  дал
понять Глузе, что в случае перехода Глузы на сторону Службы он вполне  может
сохранить свои маленькие концессии - как билеты, так и ремонт.  Более  того,
ему были даны гарантии, что ничто не  мешает  ему  загрести  под  себя  долю
Ивкина в авиаремонтном бизнесе, - и  это  обещание  основательно  поколебало
верность Глузы.
   Иудой себя Глуза не чувствовал - рыба ищет, где глубже, а человек  -  где
выгоднее.
   Это была обычная сделка; и даже тогда, когда машину Ивкина расстреляли на
шоссе, Глуза плюнул и про себя подумал: "Слишком часто  ты,  Витя,  давал  в
долг!"
   Да что там! Он постарался убедить себя, что этого не может  быть,  потому
что этого не может быть никогда, он не  мог  допустить  в  душе,  что  люди,
стрелявшие - пусть случайно - в его Лерочку, были те самые люди, с  которыми
он обменивался взаимными обещаниями.
   Но этот Нестеренко, ни с того ни с сего  обрушившийся  на  аэропорт,  как
тропический ураган на сонные острова, сказал страшные слова и раскопал,  что
патруль, якобы случайно остановивший Шило на шоссе, заранее знал  адрес  его
любовницы, - и как после этого было жить?
   Только что все происходящее точь-в-точь походило на цивилизованную  смену
руководства: Ивкин уходил, он, Глуза, оставался с новыми  начальниками.  Да,
он был человек из старой команды, но он имел все шансы уцелеть и  процветать
- должен же кто-то быть из старой команды, просто чтобы объяснить  Кагасову,
в каком ящике лежат скрепки, а в каком - бумага.
   Но люди, которые стреляли в Ивкина?
   Люди, которые так изящно сделали крутого авторитета?
   Нестеренко прав. Зачем  им  Глуза?  Они  играют  в  свои  игры  по  своим
правилам.  Таким  не  нужны  готовые  к  компромиссам  профессионалы  старой
команды. Таким нужны свои люди, даже если эти люди не отличат ЯК от ИЛа.
   Они выкинут Глузу с его билетами и с его ремонтом.
   "Хуже того - они убьют меня", -  с  ужасом  подумал  и.  о.  генерального
директора.
   Глуза вздохнул, зашевелился и тут увидел, что он тоскует не один - в тени
ремонтного ангара, упираясь взглядом  в  вечернее  небо,  сидел  какой-;  то
человек. Глуза внимательнее пригляделся: это был  Голем,  друг  и  наследник
владений покойного Шила.
   - Чего, директор, не спится? - спросил Голем.
   - В гробу отосплюсь, - горько сказал Глуза.  -  Господи,  что  за  жизнь!
Грыземся, как крысы в банке, и еще только этого Нестеренко  не  хватало  для
полного винигрета!
   - Сволочь он, - сказал Голем.  -  Не,  ну  шо  за  дела?  Всюду  ходит  и
ввинчивается, ввинчивается своим поганым языком. Ему за  гнилой  базар  яйца
повыдирать мало! Он что говорит: я - заказал Шило. Я!
   Пошел, догадался проверить - не спрашивал ли, мол, патруль, куда  побежал
Шило. А раз не спрашивали, значит, знали заранее. Ну я и сам вижу,  что  это
так. Ну не допер я ребят послать спрашивать, а он допер!  Ну,  может,  я  не
такой умный, как он. Я купился, а он нет! Что теперь - всем неумным  в  гроб
пора? И теперь ходит и говорит: это я замочил Шило. И вот ребятам  капает  в
уши и капает. А я не знаю, что делать! Правда! Мне Шило всегда говорил: "Ты,
Голем, дурак, у тебя все мозги мускулами заплыли". Ну и заплыли. Зато  я  не
такой сволочь, как умные. Я когда кого продавал, как эти умники,  у  которых
мозга за мозгу залезает? А теперь этот ходит и ходит...
   - И того хуже, - сказал Глуза.
   - А?
   - Ты подумай, зачем ему аэропорт?
   - В каком смысле зачем? "Крышей" быть.
   - Ты знаешь, он чья "крыша"? У него три банка под "крышей", у него  вилла
в Ницце, за  границей  счета,  он  с  Лешим  дружит.  Ты  керосин  имеешь  с
аэропорта. Ты ему керосин отдашь?
   - Нет.
   - Тогда зачем ему аэропорт? Какой ему с Рыкова навар?
   Голем задумчиво поскреб огромной пятерней шею. - Ну как, - сказал  Голем,
- это как девка: всегда приятней взять, чем не взять.
   Глуза немного кашлянул от такого сравнения, поскольку, сравнив  с  девкой
аэропорт со всем его содержимым, Голем невольно сравнил  с  девкой  и  часть
аэропорта, а именно Алексея Юрьевича Глузу. И продолжил:
   - У него один способ чего-то поиметь с Ивкина: продать Ивкина Службе.
   - Как продать?
   - Да обыкновенно. Приходит он в Службу и говорит: "Дайте мне двести  штук
баксов, и я отступлюсь от Рыкова. А иначе буду сидеть и вам кровь портить".
   - Так прямо и сказал? - ахнул  Голем,  и  Глуза  про  себя  отметил,  что
покойник Шило нисколько не преуменьшал степени умственного  развития  своего
референта.
   - Ну я над ними со свечкой не стоял, - сказал Глуза,  -  но  слухи  такие
ходят.
   - И что же делать? - потерянно спросил Голем.
   - Знаешь, есть такая  советская  народная  мудрость:  нет  человека,  нет
проблемы, - усмехнулся Глуза.
   * * *
   Глава Службы транспортного контроля Сергей Станиславович Рамзай ужинал  в
ресторане с одним из знакомых,  высокопоставленным  чиновником  Министерства
юстиции. Разговор шел о том о сем  и  наконец  неизбежно  скатился  на  тему
растущей криминализации  общества.  Оба  чиновника,  будучи  представителями
государства и  вообще  людьми  высокой  гражданской  ответственности,  очень
переживали за эту криминализацию и с трепетом читали полосу "происшествия" в
газете "Коммерсант". Других полос они, кстати, не читали.
   - Да вот, - привел вопиющий пример. Рамзай, - помнишь, я тебе рассказывал
про рыкбвский аэродром?
   - Ну?
   - Беспредел на беспределе. Мы там намеревались сменить директора. Человек
просто все разворовал.  Созвали  акционерное  собрание.  И  что  начинается?
Сначала нашу доверенность признают  недействительной.  То  есть  акционер  с
контольным пакетом ничего не может поделать со своей собственностью!
   Дальше - больше. Директор наконец доигрался.
   У него такая куча долгов, что один из кредиторов от обиды устроил на него
покушение. Пострадать он не пострадал, но оказался в  больнице  с  сердечным
приступом.  Хорошо.  Мы   созываем   совет   директоров,   хотим   назначить
исполняющего обязанности. Людям осточертела эта война, все готовы  назначить
Кагасова - ну, это наш человек, и что ты думаешь?
   Директор вызывает откуда-то бандита.  Бандита  зовут  Нестеренко.  Бандит
проходит по кабинетам  со  своими  качками  и  говорит  людям:  "Ну  вы  тут
определитесь правильно с голосованием". И они все голосуют и  выбирают  и.о.
какого-то Алексея Глузу, первого зама.
   - Ужас, - искренне сказал чиновник из Министерства юстиции, и  оба  друга
продолжили разговор о язве преступности.
   ГЛАВА ПЯТАЯ
   Прошло  три  дня  -  и  за  эти  три  дня  в  аэропорту  ничего  особенно
революционного  не  произошло.  Служба   транспортного   контроля,   как   и
пред-сказывал Нестеренко, на время оставила аэропорт в покое. Директор Ивкин
перебрался домой, где и отлеживался в постели, и Служба  решила  к  нему  не
приставать по крайней мере до выхода на работу.
   Особых перемен в финансовых делах  авиакомпании  не  случилось,  если  не
считать того, что всем выплатили зарплату, а  счета  прилипших  к  аэропорту
предприятий были переведены в подконтрольный Сазану банк.
   Пилоты и ремонтники не без основания  полагали,  что  без  Нестеренко  им
зарплаты не видать бы, как  своих  ушей,  и  потому  имя  его  стало  весьма
популярно, а эпизод с купанием Глузы  в  унитазе  пересказывался  далеко  за
пределами летного поля.
   Ребята Сазана охраняли дом директора и здание  аэропорта,  а  на  стоянке
дежурили люди Голема. Между ними непременно  случилась  бы  стычка,  но,  на
счастье Сазана, у наследника  покойного  Шила  внезапно  образовалась  масса
проблем, и самой серьезной из них стала сеть автозаправок на юге столицы.
   Сеть эта на деле принадлежала Шилу, номинально  же  ее  возглавлял  некто
Огарков,   пронырливый   пятидесятилетний    живчик,    доселе    безропотно
подчинявшийся приказам Шила. То есть если говорить совсем уж честно, то Шило
считал автозаправки своими, поскольку деньги на развитие дал  именно  он,  а
Огарков считал автозаправки своими, поскольку первоначальную точку  построил
именно он, да и связи с нефтеперерабатывающими заводами тоже проистекали  от
Огаркова.  Пока  Шило  был  жив,  Огарков  свое  мнение   о   принадлежности
собственности держал при себе; когда же покойника расстреляли,  уцепился  за
подвернувшийся случай. Он переманил к себе десяток пацанов Голема, и,  когда
Голем прислал к нему ребят  за  деньгами,  ребят  встретили  старые  друзья,
которые за стаканом водки очень убедительно им объяснили, что Огарков теперь
сам себе "крыша". Голему это объяснение не понравилось, и он со свойственной
ему прямотой заявился к Огаркову в офис с помповиком в руках.  К  сожалению,
бизнесмен Огарков, будучи  человеком  более  проницательным,  чем  Голем,  о
визите догадался и пригласил в офис, в предвкушении его, московский РУОП.
   В результате руоповцы отличились при аресте еще одной  банды  вооруженных
рэкетиров, а Голем  два  дня  просидел  в  ИВС  и  вышел  оттуда  совершенно
изумленный  непостоянством  человеческой  натуры.Таким   образом,   господин
Огарков, окруженный бывшими же соратниками Шила, стал для  Голема  проблемой
номер один, и ему было не до разборок с Сазаном.
   Охрана топливозаправочного комплекса - а говоря по-простому, быки  Голема
- это понимали, и их не один  раз  видели  в  компании  людей  Сазана:что-то
подсказывало самым проницательным из  них,  что  скоро  им  придется  искать
работу и лучше всего за этой работой далеко не ходить.
   Люди  Сазана  продолжали  искать  киллеров,  стрелявших  по  "мазде",   и
разбираться с убийством Шило. Как и в том, так и в  другом  случае  ментовка
была им не конкурент.
   Сазан, единственный среди участвовавших в инциденте, заметил номер  белой
"девятки" и потому точно знал, что машина, угнанная у коммерсанта  Рокина  и
найденная на следующее утро на  Большой  Черкизовской,  была  та  самая,  из
которой стреляли по  "мазде".  Делиться  этой  информацией  с  ментовкой  он
посчитал излишним. Дело о расстреле "мазды" тянулось  через  пень-колоду,  и
две  прокуратуры  -  московская  городская  и  районная  рыков-ская  -  вяло
препирались на тему о том, кто его должен расследовать.
   Что касается гибели  Шило,  то  ее  вообще  никто  не  расследовал:  СОБР
застрелил при задержании спятившего бандита, и все.
   Самое же удивительное было то, что Сазан не  мог  найти  той  грядки,  из
которой рос топливный концерн "Петра-АВИА".  Нестеренко  добыл  список  НПЗ,
поставлявших концерну керосин на  все  те  аэродромы,  которые  заключили  с
"Петрой" договор. Но все НПЗ, к его удивлению, принадлежали разным  нефтяным
компаниям, и, таким образом, первоначальная гипотеза  Сазана  -  о  нефтяном
гиганте, который с помощью Службы транспортного контроля пытается влезть  на
новые рынки, - не выдерживала критики. Сазан навел справки по своим каналам,
и оказалось, что воры, контролировавшие эти НПЗ,  тоже  не  слишком  дружили
между собой.
   Большая часть  НПЗ,  у  которых  "Петра"  покупала  бензин,  принадлежала
"Роснефти", и Сазан даже сходил к  умным  людям  посоветоваться,  как  будет
выглядеть топливозаправочный расклад, если "Роснефть" купят те-то  и  те-то,
но в конце концов все единодушно сошлись на том, что нет - не было у "Петры"
какого-то официального нефтяного гиганта за спиной.
   Больше всего  было  похоже  на  то,  что  Служба  действительно  пытается
отхватить себе жирный кусок совершенно самостоятельно, и притом не  очень-то
в этом преуспела: покамест поддавшиеся ей аэропорты были крошечные областные
точки, зачастую так же, как и Рыково, смежные с военными.
   Но - изрешеченная пулями "мазда"? Но - мастерское убийство Шила?
   Конторе по пчеловодству такие фокусы не по рангу.
   Нефтеперерабатывающий завод.
   * * *
   Петр Алексеевич  Воронков,  заместитель  начальника  управления  грузовых
авиаперевозок,  вышел  из  мрачного  подъезда  СТК  на  июльское   солнышко,
перекинул летний плащ через руку и  озабоченно  посмотрел  на  бульвар,  где
сильный, почти ураганный ветер  гонял  туда-сюда  листву  деревьев  и  кроны
старых тополей свистели, словно метла, подметающая небо.
   За неделю, прошедшую с визита непонятного посетителя,  бандитские  угрозы
совершенно выветрились из его головы благодаря полной их  несовместности  со
здравым смыслом. Ну, бывает, приснится человеку дурной сон, или обругают его
в очереди, или пропадет неведомо куда нужная бумага. Но потом сон забудется,
а бумага найдется, и сейчас Воронкова волновал вовсе не обознавшийся бандит,
который, несомненно, давно осознал свою ошибку и  не  решается  позвонить  и
извиниться перед Петром Алексеевичем, а яблоня сорта  "коричное  полосатое".
Яблоня росла у него на даче, и ветки ее, ввиду феноменального  урожая,  были
усыпаны огромными, зелеными с  белой  полоской  яблоками.  Чтобы  яблоня  не
сломалась, Воронков прилежно подпер ветви рогатинами, но ветер  сегодня  был
очень сильный, и Воронков боялся, что рогатины будут поломаны или выворочены
из земли. Поэтому Воронков спешил  на  электричку  и  думал  о  яблоне  куда
больше, чем о бандите.
   Метров за сто до метро за  Воронковым  затормозила  машина,  и  пассажир,
сидевший сзади, высунулся из окна и крикнул:
   - Эй! Как проехать к Арбату? Воронков  стал  объяснять,  как  проехать  к
Арбату, и пассажир вышел наружу, чтобы лучше услышать. Дальнейшее  случилось
так быстро, что Воронков, собственно,  даже  не  успел  понять,  что  и  как
произошло: пассажир сгреб чиновника в охапку и швырнул в автомобиль,  другой
из седоков на заднем сиденье  бережно  принял  драгоценную  ношу,  и  спустя
секунду машина, сорвавшись с места, уносилась  вдоль  бульвара,  а  Воронков
сидел в ней на заднем сиденье, зажатый меж двумя похитителями,  как  котлета
между двумя половинками "Биг-Мака".
   - Вы что? - возмущенно начал Воронков.
   - Сиди и не рыпайся, - бросил ему один из злоумышленников, - побазлать  с
тобой хотят, ясно?
   И Воронков покорно затих на заднем сиденье, размышляя о  хрупкости  веток
яблони и мимолетности человеческой жизни.
   Спустя сорок минут машина въехала в раскрытые  ворота  загородной  виллы,
увенчанные  битым  стеклом  и  пронырливым  глазом  телекамеры.  Воображение
Воронкова рисовало уже подвал, камеру пыток и окровавленные щипцы у вбитых в
стену железных колец. Однако на первый раз его отвели на террасу,  где  ждал
давешний бандит в летнем светло-сиреневом пиджаке.
   Как ни был занят мозг Воронкова  мыслями  о  бренности  его  собственного
сущестования, чиновник не мог не оглянуться вокруг и не  огорчиться  в  душе
бездумной растрате подмосковной земли: вместо грядок  с  помидорами  и  иных
радующих глаз растений за террасой расстилался мрачный и  огромный  участок,
почти сплошь заросший бесплодными соснами.
   - Ну как, принес сорок штук? - спросил бандит.
   - У меня нет таких денег. - А дача есть? Воронков замялся.
   - Есть у него дача, - подал голос сзади один из злоумышленников, -  шесть
соток и сарай-сараем.
   - Мало лучше, чем ничего, - рассудил бандит. - Продавай дачу.
   У Воронкова перехватило дыхание. Час назад  он  боялся,  что  сегодняшний
ветер сломает ветви  "коричного  полосатого",  особенно  ту,  вторую  снизу,
которую еще в прошлом году немного объели зайцы! Теперь  само  существование
яблони, и парника с  помидорами,  и  грядки  с  новым,  ремонтантным  сортом
клубники, которая давала урожай два раза в год, представлялось спорным, и от
мысли, что у него отберут его дачу, его растения, с той же  безжалостностью,
с которой рак три года назад отобрал жену. Воронков уронил голову на руки  и
заплакал.
   - Я не заказывал Витю, - сказал он.
   Сазан пожал плечами.
   - Я тебе что сказал: принесешь бабки  или  назовешь  имя  заказчика.  Это
вашей Службы дело. Ты за это время, небось, целую кучу резолюций наложил.
   А о своей заднице ты не вспомнил?
   - Это он сам сделал! - вскрикнул Воронков.
   - Что?
   - Это Витя сам  сделал,  -  повторил  Воронков  дрожащим  голосом,  -  он
накануне собрания,  чтобы  поднять  шум  в  газетах,  нанял  людей,  которые
изобразили на него покушение.
   - Ну да. А унтер-офицерская вдова сама себя  высекла.  И  кто  же  этакую
парашу пустил?
   - Все говорят.
   Воронков подумал и добавил:
   - Понимаете, у компании начали расти долги. Все говорят, что Ивкин  перед
отставкой набивал себе карман. В Харькове, например...
   - Тебе самому пришла идея поговорить с Ивкиным или как?
   - Нет. "Вась-Вась" велел.
   - Кто?
   - Анатолий Васючиц,,  Заместитель  Рамзая.  Он  курирует  направление.  Я
просто зашел к нему в кабинет, и он сказал: ну ты хоть его образумь!  Можешь
предложить ему то-то и то-то.
   - И?
   - Ну, я позвонил Вите, не застал его, вечером позвонил домой  и  попросил
приехать. Тут звонит Васючиц -  ну  как,  встретились?  Я  ему  сказал,  что
встретимся через час.
   - То есть Васючиц знал, что Ивкин поехал к тебе?
   - Да.
   - И что Васючиц велел предложить Ивкину?
   - Сказал: "Передай  ему,  что  если  он  уберется  из  аэропорта,  то  ты
выплатишь ему долг". Велел предложить деньги, если он уйдет, - триста  тысяч
долларов.
   - И от чьего имени говорил Васючиц?
   - Простите?
   - Сколько твой "Вась-Вась" получает в месяц?
   - Не знаю. Полторы тысячи, две...
   - Прекрасно. Человек получает в месяц  две  штуки  рублями  и  предлагает
другому человеку за заявление об отставке триста  штук  баксами.  Он  откуда
бабки взял, из задницы? Кто его уполномочил  ставить  такие  условия?  Глава
Службы?
   Воронков подумал:
   - Да нет, сказал он, - я бы не сказал, что Рамзай диктует  Васючицу,  что
делать. Я бы сказал, что это "Вась-Вась" диктует Рамзаю.
   - Кто хозяин "Петра-АВИА"?
   - Сергей Васючиц. Сын.
   - Я не спросил: кто директор. Я спросил: кто хозяин?
   Воронков искренне удивился.
   - Как - кто хозяин? Это государственное предприятие,  призванное  наконец
навести порядок в топливной сфере, оптимизировать расчеты...
   - Заткнись, Бога ради,  -  бросил  бандит.  -  Почему  Службе  так  нужна
отставка Ивкина?
   - Я уже говорил. Неэффективное руководство...
   - Я тебе твое "неэффективное руководство" в задницу засуну. Мне  говорят:
Ивкин поссорился со  Службой  из-за  заправки.  Хорошо,  говорю  я,  мне  на
заправку плевать, я ее отдаю Службе.  Нет,  говорит  Васючиц,  Ивкин  должен
уйти. Где логика?
   - Ну, - сказал Воронков, - ведь мы будем продавать "Рыкове".
   - В смысле?
   - Государственный пакет должен быть скоро продан. Его вообще-то  еще  два
месяца назад должны были продать, но отложили. А вы знаете, что очень трудно
продать компанию без согласия генерального директора.
   - То есть если на момент продажи директором "Рыково-АВИА" будет Ивкин, то
ее и купит Ивкин, а если на момент  продажи  директором  будет  Кагасов,  ее
купит тот, кто договорился со Службой?
   - В общем так.
   - Замечательно. И кто же нацелился на "Рыково-АВИА"?
   Воронков застенчиво пожал плечами.
   - Да разное говорят, - сказал он, - ходят слухи, что какие-то  иностранцы
нацелились.  Наверное,  Кагасов  как-то  с  ними  связан.  А  может,  и   не
иностранцы. Может, это Васючиц. Сделает подставную  компанию  где-нибудь  на
Кипре и купит через нее аэропорт.
   Сазан молчал долго: минуты две. Потом спросил:
   - У Васючица дача рядом с твоей?
   - Да. Садовое товарищество "Авиастроитель". Мы их еще в 72-м получили.
   - И кто к нему ездит?
   - Не знаю, - испуганно сказал Воронков, - он теперь забор поставил.
   - Большой забор?
   - Два метра. Сплошной.
   - И дача тоже большая?
   - Он ее перестроил. А потом, он новую строит, по соседству.
   - Три этажа и башенка вверху, - уточнил подручный бандита.
   - Хорошая дача, - одобрил Сазан, -  если  заместитель  начальника  Службы
может построить дачу за пол-лимона, почему бы ему не предложить  столько  же
Ивкину? И что же, в поселке не говорят, кто к нему ездит?
   - Я как-то не прислушивался, - сказал Воронков.
   Бандит потянулся на стуле, как большая и хищная  рысь,  заложил  руки  за
голову.
   - Да, похоже, Петр Алексеич, что дача нам твоя ой как пригодится.
   - А может, его ментовке сдать? - подал голос другой бандит.
   - Тоже мысль, -  одобрил  Сазан.  -  Слышишь,  прыщ?  Они  там  по  факту
покушения на Ивкина завели уголовное дело. Они бы очень не  хотели  заводить
дела и портить отчетность, но так как в скелете "мазды" нашли дырки от пуль,
ментам ничего не осталось, как тяжко вздохнуть и  завести  дело.  Теперь  им
нужен подозреваемый. Они очень будут рады узнать, что это ты попросил Ивкина
приехать и что ты ему должен.
   - Но я тут ни при чем! - запротестовал чиновник.
   - А ментам на это насрать. Даже больше, чем мне. Мне нужны от тебя бабки,
а ментам - раскрытое преступление. С той только разницей, что у меня бабок и
без тебя хватит, а вот ментам ты позарез нужен. Ты  представляешь,  как  они
тебя будут нежно любить? Как тебе каждый день будут присылать повестки?  Как
твои коллеги будут обсуждать, посадят  тебя  или  не  посадят  и  что  будет
раньше: посадят тебя или уволят?
   Воронков посерел. Ему почему-то подумалось, что  если  его  арестуют,  то
некому будет ездить на дачу и весь богатый урожай яблок точно пропадет.
   Сазан внезапно придвинулся к нему.
   - Ладно, Воронков, - сказал он, - Ивкин с тебя не  требовал  бабок,  и  я
подожду. Но ты свой долг должен  отработать.  Ты  будешь  очень  внимательно
ходить по своей конторе и слушать все, что говорят об Ивкине, о Рыкове  и  о
"Петра-АВИА". И в субботу и воскресенье ты будешь сидеть у забора  на  своей
даче и запишешь номер каждой тачки, которая едет в гости к Васючицу. Понял?
   Воронков сглотнул и кивнул.
   - И если ты будешь халатно относиться  к  своим  обязанностям,  -  сказал
Сазан, - то в следующий раз мы будем разговаривать не здесь и  не  так.  Все
ясно?
   Воронков кивнул.
   * * *
   Бог знает, в каких расстроенных чувствах Петр Алексеевич Воронков  провел
весь следующий рабочий день: во всяком случае, по окончании его он поехал не
в московскую свою квартиру, а на дачу.
   Маленькая дача по Ярославской железной дороге, полученная Воронковым  еще
в советское время, была его радостью и отдушиной, и,  в  сущности,  чиновник
Воронков жил только те два дня в неделю, когда возился в огороде, подвязывая
помидоры и прививая яблони, а остальные пять  дней  он  просто  существовал.
Правда, чиновник Воронков настолько плохо разбирался в своих  чувствах,  что
он бы очень обиделся, если бы ему кто-то это сказал, и тут  же  принялся  бы
доказывать, что работает в Службе транспортного контроля  на  благо  Родины,
совершая    большое    и    полезное    дело,    а    дача    что:подумаешь,
овощевод-единоличник! Слово "единоличник" Воронков не любил и всегда называл
им плохих людей.
   Машины у Воронкова не было, и он было надеялся, что его бывший  приятель,
ныне могущественный Васючиц, подбросит его до поселка - дача была в  садовом
кооперативе "Авиастроитель", и чуть  не  половина  нынешних  чиновников  СТК
имела там участки. Однако Васючиц сказал, что ему надо заехать за женой и  в
супермаркет, и Воронков понял  намек  и  сказал,  что  он  лучше  поедет  на
электричке.
   - Я люблю ездить на электричке, - сказал Воронков,  -  знаете,  отдыхаешь
так глазами после рабочего дня.
   Васючиц пожал плечами, никак не комментируя тот факт,  что  кто-то  любит
ездить на электричке, и на этом они расстались.
   Через час Воронков, жизнерадостно улыбаясь, вышагивал  по  главной  улице
поселка  "Авиастроитель".  Улица  была   неровная,   из   земли   и   щебня,
утрамбованного колесами машин и ногами людей,  тут  и  там  в  продолговатых
лужах плескалась серая вода, и  Воронков  порадовался  за  воду:  значит,  в
поселке шел дождь и полил его деревья. За покосившимся штакетником  тянулись
одноэтажные дачки с застекленными верандами, большею частью  возведенные  их
владельцами  еще  при  советской  власти  и  в  несколько  приемов:  сначала
счастливый и нищий владелец участка возводил посереди отведенной  ему  земли
одну комнату, потом пристраивал к ней вторую, потом  -  по  мере  накопления
зарплаты - третью и завершал все это эпохальное в жизни семьи  строительство
верандой. Последний прорыв произошел в 1992 году, когда негласно  рассосался
запрет на  отопление  летних  домиков,  и  большинство  владельцев  участков
кое-как приладили к своим детищам печки.
   Попадались и исключения  -  дома,  перестроенные  после  1993  года.  Дом
Васючица, огромный, двухэтажный, еле умещающийся на шести сотках, был именно
таким исключением. Сейчас Васючиц строил себе новый дом,  сразу  за  забором
товарищества, там, где соседний колхоз покорно нарезал  участки  для  "новых
русских": этот новый дом был из красного кирпича и с  башенкой  над  третьим
этажом, но и старый дом Васючица был ничего.
   Проходя мимо распахнутых ворот, Воронков увидел, что Васючиц уже  приехал
и что у него гости, и приветливо помахал старому другу рукой. Но  в  душе  у
него было плохо и скверно, главным образом от вчерашнего нелепого  разговора
с бандитами, и сейчас,  при  виде  двухэтажных  хором  Васючица  и  чьего-то
сверкающего джипа у крыльца, ему стало еще хуже.
   Дача самого Воронкова стояла на самом краю  участка,  и  Воронков  раньше
считал это большой удачей: дело в том, что рядом,  за  забором,  колхоз  пас
коров и можно было пойти с ведром и насобирать навоза для  растений.  Теперь
колхоз перестал пасти коров и отдал луг "новым русским", и  Воронков  всегда
боялся, что строители-азербайджанцы перелезут  через  стену  и  ограбят  его
дачу. Правда, грабить на даче было особенно  нечего,  но  они  могли  помять
грядки и поломать сучья в саду. Строителей Воронков боялся и в глубине  души
всех черноволосых людей с кавказским акцентом относил к числу  сочувствующих
чеченским террористам.
   Однако на этот раз никто не  залез  в  сад  и  не  вытоптал  клубнику,  а
огромный, фиолетовый с красным георгин, клубень которого Воронков выменял  у
Чирякиной, который вчера только наливался цветом, сегодня к вечеру расцвел и
мерцал на солнце, как шаровая молния на стебле.  Воронков  остановился,  как
вкопанный, погладил георгин и даже  поцеловал  его,  и  скверное  настроение
чиновника начало куда-то рассыпаться.
   Через два часа усталый, но счастливый Воронков отключил  воду,  аккуратно
свернул и повесил на рогатку шланг, из которого поливал деревья,  и  обозрел
результаты трудов своих. Сливы вот-вот должны были начать созревать;  урожай
яблок был таков, что Воронкову пришлось подпереть главные сучья  шестами,  и
то он боялся, что "коричное полосатое" обломится.  На  покосившемся  порожке
дачи стояли два ведра: одно с летними  яблоками,  другое  с  помидорами.  На
земляничной  грядке  в  мелких  трехлопастных  листьях   прятались   красные
удлиненные ягоды, и вдоль крошечной дорожки зацветали гладиолусы и георгины,
среди которых, как король среди свиты, выделялся фиолетово-красный новичок.
   Было чем гордиться на шести сотках.
   Простая радость бытия настолько  переполняла  Воронкова,  что  только  за
ужином он вспомнил об одной  мелкой  вещи:  он  не  отменил  назначенной  на
завтра, на десять утра, встречи с неким господином Осокиным, а между тем  он
никак не мог быть на этой встрече, так как должен был ехать  с  Васючицем  в
Рыкове. Встречу он мог бы отменить и сейчас, домашний  телефон  Осокина  был
ему известен, но у Воронкова на даче, понятное дело, не было телефона.
   Воронков переоделся в белую, хотя и старую сорочку  и  старые  же  брюки,
помыл руки и отправился на соседнюю улицу, туда, где около бетонного колодца
стоял общественный телефон.
   Но телефон  оказался  испорчен:  какие-то  вандалы  выдрали  из  автомата
трубку. Воронков поколебался и направил свои стопы к даче Васючица.
   У Васючица был телефон, и хотя Воронкову разрешалось им пользоваться,  он
старался этим не злоупотреблять. На дачу Васючица его пропустили  почти  без
проблем: двое парней, видимо, приехавших с гостем  на  джипе,  подозрительно
уставились ему в лицо, но тут на крылечко вышла жена Васючица  и  приветливо
махнула: мол, свои. Воронков прошел темным коридором в гостиную, туда, где у
раскрытых стеклянных дверей на покрытой сукном тумбочке  стоял  телефон.  За
дверями был крошечный коридорчик, а за ним терраса, на террасе,  за  чаем  и
коньяком, беседовали Васючиц и гости - гостей, оказывается, было двое.
   - Мы так не договаривались! - громко сказал один из  гостей,  и  Воронков
невольно вытянул голову и стал прислушиваться. Трудно сказать, что  подвигло
его на этот шаг: вчерашние угрозы  бандитов,  естественное  любопытство  или
слух, который ходил в последнее время по Службе. Слух гласил, будто персонал
Службы сократят на тридцать процентов,  и  Воронков  очень  по  поводу  этих
слухов переживал.
   То, что он услышал дальше, заставило  его  тихонько  положить  трубку  на
рычаг и отодвинуться в сторону от стеклянной двери, дабы его никто, случаем,
не увидел.
   Спустя пять минут Воронков бочком-бочком вышел из дома.
   - Позвонили? - приветливо окликнула его жена Васючица.
   - Да-да, - сказал Воронков.
   - Какой-то вы бледный.
   - Перетрудился, Варвара Михайловна, - ответил Воронков, - копал  сегодня,
копал...
   Выскочив за ворота Васючицевского дома. Воронков нервно огляделся. Он так
и не позвонил Осокину: по правде говоря, этот звонок, только что  казавшийся
таким важным, теперь был - тьфу, глупость, прошлогодний сор.
   Воронков побежал по улице вперед так, что едва  не  сшиб  мальчишечку  на
велосипеде.
   - Дядя Петя! - вскрикнул мальчик.
   - Ты не знаешь, где можно  позвонить?  -  спросил  Воронков,  но  тут  же
вспомнил и сам: еще один телефон был у магазина, минутах в двадцати ходьбы.
   В полдесятого  Воронков  стоял  у  заасфальтированной  площадки  напротив
магазина. Он сразу увидел, что телефон работает: к нему змеилась очередь, не
так чтобы длинная, но противная.
   Бабка в цветастом платье  перед  Воронковым  долго-долго  распиналась  по
телефону о том, что Верка развелась с мужем и что новое платье жмет в спине.
Раньше Воронков авторитетно постучал бы монеткой о бортик кабинки  и  громко
сказал бы, что ему надо позвонить по правительственному  поручению;  сейчас,
когда ему действительно надо было позвонить, он молча катал в потной  ладони
жетон.
   Бабка говорила слишком долго, и телефон после нее разразился  недовольным
писком: испортился.
   Воронков позвонил раз, другой, третий - очередь недовольно зашикала.
   Воронков растерянно отошел в сторону, сжимая жетон в потной  руке.  Мысли
его метались, как лиса в клетке. К асфальтовому  пятачку  магазина  подкатил
двучленный желтый автобус - автобус ехал на станцию.
   Спустя  минуту  Петр  Воронков  погрузился  в  автобус  вместе  с   двумя
деревенскими бабками и выпившим слесарем.
   * * *
   Сазан уехал из аэропорта  около  десяти  вечера:  на  улице  стремительно
темнело, вверху, в вечере-ющем воздухе, вырисовывался месяц, такой бледный и
маленький, словно на небе отключили электричество.
   Возле дороги, на  рыжей  обочине,  стояла  маленькая  фигурка  в  красных
шортах, надетых поверх сетчатых  колготочек,  и  блестящей  маечке.  Фигурка
подняла руку. Сазан затормозил.
   Девочка открыла дверь и уселась рядом с ним.
   - До дому довезете? - спросила она.
   - И часто ты вечером мужиков на дороге караулишь? - спросил Сазан.
   Лера засмеялась. Смех ее был как серебряный колокольчик.
   - Не-а. Я же вижу, что это ваша машина.
   - А откуда ты это знаешь?
   - А я на стоянке поджидала, когда вы приехали.
   Тонкая девичья ручка  обвилась  вокруг  плеч  Нестеренко.  Пальцы  Сазана
сильнее сжались на руле.
   - А поедем поужинаем? -  сказала  Лера.  Сазан  сглотнул.  Сунул  руку  в
нагрудный карман и вытащил оттуда сотню долларов.
   - Держи.
   - Это зачем?
   - С Мишей сходишь поужинаешь.
   - О! Притормози!
   Нестеренко  послушно  остановил  машину.  Лера  выскочила  и  побежала  к
придорожному  круглосуточному  ларьку.  Спустя  минуту   она   вернулась   с
бутылочкой кока-колы. Уселась в машину, свинтила крышечку и  посмотрела  под
нее.
   - Так и знала, - сказала она, - нет чтобы выиграть...
   Лера запрокинула бутылку к губам и начала пить.
   - Хочешь?
   - Нет.
   - А я страшно хочу. У тебя синяки остались?
   - А?
   - Ну, после аварии.
   - Прошли.
   - А у меня  остались.  Вон,  смотри.  И  с  этими  словами  Лера  задрала
серебристую кофточку как можно выше, так, что в глаза невольно  повернувшему
голову Сазану бросился нежный, с золотистым загаром животик и сверху-: белая
полоска грудей. Никаких таких синяков в полутьме Сазан не заметил.
   Машина рыскнула по дороге, встречный водитель возмущенно бибикнул.
   - Ты чего? - рассмеялась Лера. Сазан молча свернул к обочине.
   - Вылезай.
   - Ты чего?
   - Я сказал - вылезай.
   Хорошенькая мордочка Леры вытянулась.
   - Довези меня до дома. Ночь же. Страшно.
   - И куда твой отец смотрит? - наставительно сказал Нестеренко.
   - А, он совсем голову потерял с этим аэропортом. Ходит весь день  сам  не
свой, то у него Васючиц - свинья, то наоборот.  А  это  правда,  что  в  нас
харьковские стреляли?
   Сазан помолчал.
   - Отец говорит, что харьковские, - сказала Лера. - Очень ему не  хочется,
чтобы это Служба была.Серебристый "мере"  остановился  у  крашенных  зеленым
ворот.
   - Приехали, - сказал Сазан.
   - Погоди. Открой мне калитку. Там надо через забор перегнуться и  щеколду
отодвинуть, а я не достаю.
   Нестеренко вышел из машины и  открыл  калитку.  Засов  был  действительно
низко - Валерию и то пришлось тянуться.
   - Иди, - сказал он, оборачиваясь. В следующую секунду тонкие руки  обвили
его  шею,  и  девочка,  приподнявшись  на  цыпочках,  поцеловала  его.   Они
целовались долго, минуты две. Девочка закрыла глаза и прижалась к нему  всем
телом.
   - Зайдешь? - спросила Лера.
   - Ты что, одна дома?
   - Да. Папа в аэропорту, а мама с Васькой в Испании. Так зайдешь?
   - Тебе сколько лет, Лолита?
   - Скоро пятнадцать. Так зайдешь?
   - А как же Миша?
   - А что Миша? Слюнявчик. Мы с ним только целовались, ты не подумай.
   - Извини, тезка, - сказал Сазан, - тебе баиньки пора. Досмотри "Спокойной
ночи, малыши", и в кроватку. Ладно?
   Девочка молча повернулась и зашагала по  дорожке.  В  свете  фонаря  было
видно, как покачиваются ее бедра, обтянутые красными шортиками.  На  крыльце
она повернулась и послала воздушный поцелуй Валерию.
   Валерий сел в машину и сидел минут пять, тяжело дыша и покусывая кожу  на
костяшках пальцев. Потом завел мотор и медленно поехал прочь.
   * * *
   "Авиастроитель"  и  аэропорт  Рыкове  находились  по  одной  и   той   же
железнодорожной   ветке,   но   та   часть   ветки,   что   проходила   мимо
"Авиастроителя", была боковая,  поезда  по  ней  ходили  редко,  и  Воронков
появился в Рыкове уже в десять вечера.
   Запыхавшийся чиновник пробежал по пустынному зданию и завернул в  боковую
комнатку, где смотрели телевизор двое охранников.
   - Нестеренко в Рыкове? - спросил он.
   - Уехал минут сорок  назад,  -  ответил  охранник.  Лицо  охранника  было
Воронкову смутно знакомо - он вспомнил, что видел его на бандитской даче.
   Воронков схватил телефон, стоящий на столе, и принялся накручивать номер.
Номер не соединялся  -  в  телефоне  свиристело  и  чиркало,  и  Воронков  с
отчаянием вспомнил о военных радарах, стоявших неподалеку  от  Алтыньевского
шоссе - радары эти работали не всегда, но,  когда  работали,  сотовую  связь
забивали напрочь.Наконец вместо короткого свиста  чиновник  услышал  длинные
гудки. "Господи, только бы сняли трубку, - помолился про  себя  Воронков.  -
Почему он молчит? Это же сотовый телефон, он всегда под рукой..."
   - Але!
   - Валерий Игоревич? - спросил чиновник.
   - Кто это?
   - Это Воронков. Петр Алексеич.
   - Говорите громче, - закричала трубка. Воронкову  пришлось  переназваться
еще раз.
   - Я в Рыкове, -  сказал  Воронков,  -  вы  не  могли  бы  вернуться?  Или
кого-нибудь прислать. Прямо сейчас.
   - Ты где?
   - В Рыкове. Я приехал с дачи. Пожалуйста, приезжайте.
   - А в чем дело?
   - Я не могу по телефону, Валерий Игоревич. Это очень важно. Помогите мне,
пожалуйста.
   И на этой жалобной ноте Воронков закончил разговор.
   * * *
   "Мерседес" Сазана  уже  развернулся  с  визгом  поперек  двойной  полосы,
распугав несколько мчащихся легковушек, когда Сазану вдруг пришла  в  голову
одна необычайно четкая мысль: вот так же, по  ночному  звонку,  сорвался  из
дома Ивкин, вот так же спешил на аэродром Шило...
   Мысль эта настолько не понравилась Нестеренко, что он тут  же  свернул  к
обочине и принялся обдумывать ситуацию.  Не  ехать  было  глупо  -  Воронков
визжал по телефону так, словно его резали. Ехать просто  так,  наобум,  было
еще  глупее.  Валерий  завел  мотор,  проехал  полкилометра   и   запарковал
серебристый "мере" у железнодорожной станции.
   Спустя  двадцать  минут  поздний  поезд  выплеснул  на  рыковский  перрон
последнюю партию пассажиров: Валерий застегнул куртку, сунул руки в  карманы
и побежал по лесной тропинке, протоптанной от станции к аэродрому.
   Было уже темно: здание аэропорта светилось неясным голубоватым светом,  и
в высоте над ним парили пять огромных пылающих букв: "ЫКОВО".  У  буквы  "Р"
были, видимо, нелады с проводкой, и она темнела на фоне  подсвеченного  неба
молчаливым укором электротехникам.
   У стойки кафе, посереди  опустевшего  терминала,  пили  пиво  двое  людей
Сазана - Муха и Кошель.
   - Где Воронков? - спросил Нестеренко.
   - Да тут крутился, - сказал Кошель.
   - Он в контору пошел, - сказал Муха, - там директорское  окно  светилось,
он его увидел и пошел.
   Сазан побежал в контору.
   В директорском  предбаннике  действительно  теплилась  жизнь:  секретарша
Ивкина достукивала на компьютере какой-то документ,  дверь  в  кабинет  была
распахнута. Сазан вошел в дверь и увидел Мишу  Ивкина  -  тот  перебирал  на
столе разноцветные бумаги.
   - Где Воронков? - спросил Нестеренко.
   - Ушел.
   - Куда?!
   - На поле. С Глузой.
   - Давно?
   - Да минут десять назад.
   Сазан сообразил, что директорский кабинет занимал Глуза и если  чиновник,
которого, видно,очень сильно припекло, прибежал к директору, то и  наткнулся
он, соответственно, на Глузу.
   - А ты что здесь делаешь?
   - Отец попросил кое-какие документы принести.
   Миша поглядел на Нестеренко своими большими глазами и добавил:
   - Он весь не в себе был.
   Нестеренко повернулся и вышел из кабинета.
   Сказать, что он был взбешен, - этого было мало. Какая-то паршивая  сошка,
бюрократический заусенец, задолжавший ему  сорок  штук,  велел  ему  -  ему,
Валерию Нестеренко,  вернуться  в  Рыкове.  Вместо  ночного  казино  он  был
вынужден трястись в электричке - славное занятие, все равно что парашу мыть,
и  вдобавок  под  ложечкой  Нестеренко  ощутимо  посасывало  от  голода.  По
понятиям, этот чиновник  должен  был  сидеть  под  дверью  аэровокзала,  как
собака, ждущая возвращения хозяина, и в пасти держать  тапочки.  И  где  он?
Ушел на променад!
   "Ну погоди,  фраер,  -  подумал  Нестеренко,  спрыгивая  на  стремительно
остывающий бетон, - ты мне сорок  штук  был  должен,  теперь  будешь  должен
шестьдесят".
   На летном поле было тихо и  пусто.  Где-то  в  дальнем  конце  повизгивал
прогреваемый двигатель: упорядоченными красными  звездочками  убегала  вдаль
взлетная полоса.
   Нестеренко добрался до конца административного здания и оглянулся. Да где
же эти двое лохов? Сазан вспомнил,  что  чуть  подальше,  за  ангаром,  есть
стоянка служебных машин и что Глуза машину свою оставляет именно там. Может,
они сидят в тачке?
   Конспираторы проклятые, полагают, что в  кабинете  их  подслушают!  Сазан
пошел вдоль забора, по привычке оставаясь  в  тени  и  осторожно  ступая  по
скошенной, пахучей траве. Запоздалый самолет вырулил на дорожку  и  взлетел,
мигнув зеленым огоньком. Двигатели смолкли. Бетонное полотно лежало  в  ночи
огромной белой простыней. В  тишине  было  слышно,  как  в  скошенной  траве
стараются цикады.
   И в этот момент странное чувство овладело бандитом. Запоздалое  бешенство
сменилось  тревогой:  какой-то  встроенный  в  мозг  бандита  радар  посылал
непрерывный сигнал "СОС".
   Глуза и Воронков ушли гулять минут двадцать назад - неужели  они  до  сих
пор не вернулись?
   Среди  шиферных  ангаров  и  безбрежных  взлетных   полос   Сазан   вдруг
почувствовал себя зайцем, на которого идет охота. Нестеренко потряс головой,
- это было глупо, это был его аэропорт, и вообще он мог  вернуться  в  тепло
кабинета и подождать, пока Глуза и Воронков нагуляются, но чувство опасности
не проходило.
   Однажды знакомый врач Сазана рассказал ему странную вещь: он сказал,  что
в минуту опасности  в  кровь  вбрасывается  не  только  адреналин.  То  есть
адреналин вырабатывается всегда, но у некоторых людей, особенно тех,  что  к
опасности привыкли, какой-то кусочек мозга - гипофиз или иное мудреное слово
- начинает выбрасывать в мозг особые гормоны,  эндорфины,  и  такой  человек
получает от опасности кайф, как другие получают кайф от наркотиков. И именно
поэтому такие люди ищут опасность там, где другие бегут от нее:  они  просто
физиологически отличны от серого большинства, они пьют риск так, как  другие
пьют водку.
   И сейчас Сазан чувствовал, как  приятная  радость  охоты  овладевает  им.
Глаза видели четче, уши слышали уже  не  шорох  травы,  а  шелест  отдельных
травинок, движения его внезапно стали мягкими и осторожными, как у тигра  на
охоте. Сазан выдернул из-под мышки теплый, нагретый  телом  "макар".Стараясь
держаться в тени, Нестеренко перешел ворота и  пошел  вдоль  забора  дальше,
туда, где за сбившимися в  кучу  автопогрузчиками  начиналась  площадка  для
служебных автомобилей.Сазан поднырнул под брюхо грузового АНа  и  немедленно
увидел то, чего боялся: поперек рулежной дорожки, закрыв своим телом один из
синих огоньков, лежал человек в дачных с пузырями брюках и белой рубашке,  и
в его немигающих глазах отражалось небо, полеты в котором он регулировал.
   Сазан замер.
   - Валерий Игоревич!
   Сазан обернулся.
   На фоне подсвеченной синим дорожки отчетливо выделялся силуэт Миши Ивкина
с подвешенной на перевязи рукой.
   Тень у соседнего ангара шевельнулась: там, где обычный человек увидел  бы
только пятно тьмы, Сазан  разглядел  мгновенный  взблеск  света  на  матовой
поверхности автоматного ствола.
   Сазан вынырнул из-под АНа, хватая мальчишку за плечо. От  ангара  донесся
невнятный шорох. Сазан толкнул мальчика и бросился ничком на  траву.  Что-то
весело свистнуло в вышине, и тут же  автоматная  очередь  сыграла  гамму  на
стальном передке выдвижного трапа. Звука выстрелов слышно не было  -  только
легкое чавканье  газов,  вырывающихся  из  глушителя,  и  цоканье  крошечных
свинцовых копытец о металл трапа.
   - А-а! - закричал Ивкин. - Видимо, в падении  он  задел  сломанную  руку.
Нестеренко зажал ему рот:
   - Не ори! Лежи мышью!
   Сазан перекатился вбок, выстрелил два раза, не особенно целясь, и тут  же
кувырнулся еще. Автоматная очередь  взбила  фонтанчики  на  газоне,  где  он
только что лежал. Сазан  выстрелил  на  звук  -  в  мертвой  тишине  ночного
аэродрома хлопки глушителя звучали довольно громко, кто-то  вскрикнул,  Миша
Ивкин позади затрепыхался и пополз под трап.  Сазан  не  испытывал  большого
желания состязаться с одной обоймой против двух рожков, и стрелял он  больше
по той простой причине, что, в  отличие  от  "калашей"  с  глушителями,  его
"макар" обладал весьма громким голосом.
   Неизвестные киллеры это, видимо, тоже сообразили: через  стену  метнулись
две черные тени, в лесу по ту сторону аэродрома захрустели ветки.
   В здании аэропорта растворилось окно, и со второго этажа на бетон горохом
посыпались охранники.
   - Сазан! - орали они.
   Через минуту к рулежке выскочила иномарка, освещая мощными  фарами  сцену
разборки.
   Время замедлилось: секунды капали редко и громко, как капли  из  неплотно
затянутого крана. Сазан увидел, как Сверчок - один из его  людей  -  несется
кенгурячьими прыжками к стоянке, как поднимается на локте  Миша  Ивкин  и  с
ужасом смотрит на тело на дорожке, тело  с  широко  разбросанными  ногами  и
головой, похожей на упавший с грузовика арбуз, и как его  собственные  ноги,
загребая метры бетона, несут его к стене.
   В одно мгновение Сазан перемахнул через бетонный блок, опутанный  ржавой,
скатавшейся в пучок проволокой, и обрушился  во  влажную,  гудящую  комарами
листву. Следом за ним со стены ссыпался Сверчок.
   Новая очередь - на Сазана посыпался сор, сбитый с веток, он нырнул в тень
дерева и выстрелил оттуда, целясь на звук. На этот раз чавканье очереди было
много  громче  -  видимо,  глушитель  у  киллеров  был  самодельный  и   для
многоразового использования  негодный.Киллеры  ломились  сквозь  кусты,  как
стадо баранов. Сазан бросился вслед,  не  разбирая  дороги,  грохнул  новый,
выстрел, на этот раз  одиночный,  кто-то  сзади  вскрикнул  и  начал  громко
ругаться.
   Сазан выскочил на широкую прогалину и увидел в свете  луны  черную  спину
человека, прыгающего  через  канаву  с  водой.  Сазан  аккуратно  прицелился
человеку в голову и спустил курок. В  тот  момент,  когда  Сазан  выстрелил,
человек поскользнулся на мокрой  глине  и  растянулся  во  весь  рост.  Пуля
прошила воздух в  полуметре  у  него  над  головой.  Человек  перекатился  и
бросился, пригнувшись, в кусты.
   Сазан прыгнул за ним и не долетел: носки щегольских ботинок проехались по
глиняному откосу, и Нестеренко с шумом обрушился в канаву. "Макар",  выбитый
неожиданным толчком из рук, булькнул и с плеском ушел на дно.  В  лодыжку  с
размаху въехал какой-то прут или гвоздь - черт его знает, что туда накидали,
на дно непотребной ямы.
   На выуживание ствола ушли драгоценные мгновения, и в  тот  момент,  когда
Сазан, изгваздавшись с ног до головы, выскочил из лесополосы  на  шоссе,  он
уже отставал метров на сорок.
   Грузный джип сорвался с обочины и полетел, набирая скорость,  на  восток.
Нестеренко пальнул ему вслед, тачка огрызнулась в ответ и взревела мотором.
   За поворотом раздался отчаянный визг  покрышек,  и  на  дорогу  выскочил,
отчаянно вихляясь, шикарный темно-вишневый "БМВ" - новая и  любимая  игрушка
Мухи. "Спеклись, голубчики!" - ехидно подумал Сазан.
   Того, что  произошло  в  следующее  мгновение,  Сазан  никак  не  ожидал.
Громадные джиповы гляделки выхватили из темноты  деревянный  треугольник  со
светоотражающим покрытием, надпись:
   "Проезд закрыт", и за ней - провал в чреве шоссе. Полутораметровая канава
для теплотрассы, в которой только что искупался Сазан, пересекала дорогу,  и
края отбитого асфальта торчали по обе стороны щели гнилыми черными зубами.
   Джип  ударился  о  край  провала,  подпрыгнул,   отчаянно   громыхнул   и
перевалился на другую  сторону.  Бок  его  высек  искры  об  обрезок  трубы,
высунувший удивленное рыло у самого края щели.
   - Тормози! - отчаянно закричал Сазан.
   Но водитель "БМВ" не слышал его - или не захотел  прислушаться.  Шикарная
тачка взмыла над трещиной, как прыгун с шестом, идущий  на  мировой  рекорд.
"Проскочит", - решил Сазан. Спустя мгновение бампер машины ударился о рваные
зубья асфальта, передние колеса соскользнули в траншею, и  "БМВ"  с  громким
плеском начал уходить под воду.  Через  две  секунды  из  грязной  расщелины
торчал, как корма "Титаника", вишневый лаковый зад.
   На вспененной грязной, воде показалась голова Мухи.
   Сазан протянул ему руку, и Муха кое-как выкарабкался на дорогу.
   - ... твою мать! - констатировал Муха,  обозревая  кормовую  часть  своей
новой игрушки. Сазан вынул "мобильник", но тот нахлебался воды  в  канаве  и
молчал.
   На  дорогу,  завывая,  выскочила  милицейская  "канарейка"  и  с   визгом
развернулась поперек осевой, заметив  затопленную  в  фарватере  машину.  Из
"канарейки" выпрыгнул тощий лейтенант с рацией в руке.
   - "Дискавери", темно-зеленый, номер забрызган грязью, - закричал Сазан, -
внутри трое или четверо!
   Через десять минут все выезды из Рыкова были перекрыты, но  темно-зеленый
"дискавери" не стал дожидаться расторопных милиционеров. Его не нашли  ни  в
эту ночь, ни на следующий день.
   Спустя час Сазан сидел в кабинете Ивкина за длинным столом для совещаний.
В кабинете было душно и накурено; на столе громоздились целая батарея  чашек
с кофейной гущей, две пустые  бутылки  из-под  водки  и  мезозойские  залежи
окурков.
   Рядом с Сазаном сидел  Миша  Ивкин,  и  заботливый  Муха  поил  мальчонку
прозрачной водкой, налитой из четырехгранной  заграничной  бутылки.  Руки  у
мальчика дрожали.
   Заслышав о происшествии, в аэропорт явилось, несмотря на поздний час, все
силовое начальство,  включая  районного  уполномоченного  ФСБ  и  городского
прокурора. Сазан, к ментовке  особых  симпатий  не  питавший,  вынужден  был
пригласить их в директорский кабинет.
   Осмотр места происшествия никаких примечательных результатов не дал, если
не считать отпечатков ботинок сорок  шестого  и  сорок  четвертого  размера:
отпечатки были оставлены на влажной глине, простиравшейся вокруг  траншеи  в
лесу.
   Джип с места происшествия скрылся бесследно, что же до автоматов,  то  их
бросили тут же, в лесополосе, с  пустыми  рожками  и  самодельными  тубусами
глушителей. Пока менты заливали отпечатки, Сазан, улучив минуту, отвел  Муху
в сторону и стал  его  расспрашивать.  Картина  происшедшего  была  довольно
ясной.
   Воронков, по свидетельству Мухи и Лешика, прибежал в аэропорт,  волнуясь,
как студент перед  экзаменами,  около  десяти  двадцати  пяти.  Был  он  без
портфеля и пиджака, и  Муха,  видевший  чиновника  при  полном  параде,  его
поначалу даже не признал. После телефонного  разговора  с  Сазаном  Воронков
некоторое время слонялся по терминалу и наконец вышел на  балкон,  откуда  и
разглядел свет в директорском кабинете.
   Тогда  он  направился  в  административное  крыло:  вероятно,  он   хотел
поговорить с Ивкиным, но вместо того застал в  кабинете  и.о.  Глузу.  Глуза
спросил Воронкова, что стряслось, и  чиновник  ответил,  что  у  него  очень
важное дело к  директору.  Тогда  Глуза,  видимо,  боясь,  что  директорский
кабинет прослушивают, предложил ему пройти прогуляться: оба они проследовали
через служебный выход на поле, и больше их живыми никто не видел.
   Прокурор города хмурился и кусал  губы.  Он  был  не  очень  счастлив,  и
основной причиной его печали был незарегистрированный "макар",  лежавший  на
столе. "Макар", как только  что  было  наглядно  продемонстрировано,  был  в
прекрасном рабочем состоянии, и прокурору явно не хотелось слишком  подробно
выяснять у начальника  службы  безопасности  аэропорта  родословную  оружия.
Правда, Валерий Нестеренко тут же достал заявление о том, что  "макар"  этот
он нашел сегодня утром за завтраком в ресторане, и хотя на заявлении не было
даты, для прокурора оно звучало весьма  убедительно.  Особую  убедительность
заявлению придавал  белый  конверт,  который  помощник  Сазана  тут  же  без
разговоров сунул прокурору в карман. Прокурор вышел и посмотрел: в  конверте
была тысяча баксов. Тем не менее прокурор не хотел, чтобы про него говорили,
будто он проявляет пристрастие к новому важному обитателю Рыкова.
   - Вы уехали  из  Рыкова  в  одиннадцать  ноль-ноль?  -  спросил  прокурор
Нестеренко.
   - Да.
   - А почему вернулись?
   - Тачка сломалась.
   - А?
   - Отъехал двадцать минут, - сказал Сазан, - смотрю, она не тянет.  Доехал
до станции и вернулся обратно.
   - У вас сотовый телефон с собой, Валерий Игоревич, был?
   - Да.
   - И почему вы им не воспользовались?
   - Он не работал. Тут близ аэродрома всегда эфир не клеится.
   - А почему вы не поймали попутку?
   - А если бы вы ехали в Москву, вы бы взяли меня попутчиком? - с  издевкой
спросил Сазан.
   Прокурор внимательно оглядел короткую стрижку Нестеренко  и  лежавший  на
столе "макар". Даже после купанья в болоте было видно, что костюм на бандите
дорогой и модный, но что-то в осанке свернувшегося в кресле человека, в едва
приметном развороте плеч было такое, отчего очень . не  хотелось  брать  его
попутчиком в машину.
   - Где вы оставили машину?
   - Станция Боярово.
   - А какая машина?
   - "Мерседес". Пятисотый.
   - А я думал, "Запорожец", - сказал прокурор.
   - Почему "Запорожец"? - искренне удивился Сазан.
   - Потому что "мерсы" не ломаются.
   - Этот сломался.
   - Итак, вы вернулись электричкой обратно. Что вы делали дальше?
   - Мне ребята сказали, что Глуза хотел  со  мной  поговорить.  Я  пошел  в
кабинет Глузы. Глузы не было, он был на поле. Я пошел на поле.
   - А дальше?
   - Там на поле стоянка для служебных автомашин. Глуза, наверное, поговорил
с этим гостем, а потом пошел к своей машине. Там его и поджидали.
   - - А кто был другой убитый, рядом с Глузой? - спросил прокурор.
   Откуда я знаю? - удивился Сазан.
   - - Валерий Игоревич! - начал Миша Ивкин. Прокурор повернулся к  нему.  -
Что такое?
   Миша смотрел во все глаза на Нестеренко, и  Нестеренко  тоже  смотрел  на
Мишу, невозмутимо, как египетский сфинкс.
   - Я... это... я знаю,  кто  этот  второй,  -  сказал  Миша.  -  Это  Петр
Воронков, из Службы транспортного контроля. Он старый друг отца.
   - И что Воронков делал в Рыкове в одиннадцать вечера?
   - Это не к нам с Мишей вопрос, а? - сказал Нестеренко.
   - А за что, по-вашему, Валерий Игоревич, могли  убить  Глузу?  -  спросил
прокурор. Нестеренко развел руками.
   - Без понятия. И встал.
   - Господа, - сказал он, -  полпервого  ночи.  Вам  не  кажется,  что  наш
рабочий день уже кончен?
   Прокурор со свитой вымелись из кабинета, и в нем остались Миша  Ивкин  да
Муха.
   - Почему вы не сказали им, что приехали из-за Воронкова? - спросил Миша.
   - Нам менты не кенты.
   - А откуда Воронков здесь взялся?
   - С дачи. Точнее,  с  дачного  товарищества  "Авиастроитель".  Пятнадцать
километров по Снежинскому направлению.
   - И зачем он приехал?
   - Вот то-то и оно, - улыбнулся Сазан. - Что  такого  случилось  с  Петром
Алексеевичем Ворон-ковым в дачном  поселке  "Авиастроитель",  где  он  живет
через улицу с господином Васючицем,  что  Воронков  испугался  до  состояния
промокашки и бросился меня искать? Потому что это произошло на даче, а не на
работе - он бы мне с работы иначе позвонил.
   - Может, он о чем-то догадался? - предположил Муха.
   - Интересное дело, о чем он догадался, а? - спросил Сазан. - Вот я тут, в
вашем аэропорту, сижу три дня, и мне уже все до донышка известно:
   и о том,  что  "Петра-АВИА"  хочет  загрести  заправку,  и  о  претензиях
харьковских авиаремонтников,. и о том, что Васючиц поругался с Ивкиным...  О
чем же таком этот Воронков догадался, что его стоило за это мочить с великой
поспешностью, не разбирая, кто подвернется рядом?
   - А может, это действительно Глузу мочили? - неуверенно спросил Муха.
   Сазан не отвечал. Он потянулся к  телефону  на  столе,  потом  передумал,
вытащил из кармашка мо-бильник и набрал номер:
   - Саш, ты еще не спишь?
   - Нет, - послышался голос Шакурова из трубки, - я не сплю. Я дыры в своем
балансе считаю. От благотворительных кредитов.
   Судя по музыке и едва слышному  звону  тарелок,  Шакуров  считал  дыры  в
балансе на ресторанной салфетке.
   - Слышь, Саш,  ты  можешь  мне  откуда-нибудь  достать  частный  самолет?
Шакуров удивился.
   - А зачем тебе?
   - С девочками хочу слетать к Черному морю.
   - А куда именно?
   - Не куда, а через что, - поправил Сазан, - через аэропорт Еремеевка.
   Сазан спрятал телефон в  кармашек.  Муха  все  так  же  сидел  в  кресле,
выжидательно уставясь на босса.
   - Возьми завтра человечка поприличней, - сказал Сазан, -  лучше  всего  с
девочкой, и пусть они оба съездят в "Авиастроитель"  и  порасспрашивают,  не
сдаст ли кто женатой паре дачку. Хоть поймут, чего там Воронков увидеть мог.
   Муха кивнул.
   - Чует мое сердце, - сказал Сазан, - что ничего наш Воронков сообразить в
уме  не  мог,  по  причине  полного  отсутствия  соображалки.   Потому   что
коэффициент интеллекта у покойника был, прости меня, Господи, не выше, чем у
вырезки в магазине. .А стало быть, это было не  озарение  -  а  элементарная
случайная встреча. Увидал наш Воронков кого-то. И увидел, скорее  всего,  на
даче Васючица. И встреча эта так сильно  его  впечатлила,  что  он  бросился
разыскивать - заметим, не Ивкина и не ментовку даже, а меня.
   - И что же он мог увидеть?
   - Настоящих хозяев "Петра-АВИА", - сказал Сазан.
   А  на  следующее  утро,  пожаловав  в  Рыкове,  Сазан  услышал,  что  его
разыскивает прокурор города.
   Приглашение прокурора было крайне вежливым:
   "Если господин Нестеренко сочтет возможным, будем рады его видеть  в  три
часа дня", - просто, можно сказать, приглашение не на  допрос,  а  на  чашку
чая. Эта-то вежливость Сазану и не понравилась.
   Около половины четвертого  серебристый  "мере",  .видимо,  починенный  за
ночь,  высадил   Нестеренко   Валерия   Игоревича,   заместителя   директора
"Рыко-во-АВИА"  у   двухэтажного   особнячка,   выделенного   под   районную
прокуратуру.
   Особнячок был деревянный,  краска  на  его  фасаде  давно  облупилась,  и
покосившиеся  окошки  с  немым  любопытством  смотрели  на  иномарку.  Вдоль
асфальтовой дорожки стояли крашенные в  синий  цвет  автомобильные  шины.  В
шинах   должна   была   расти   всякая   декоративная   растительность,   но
растительность зачахла, и шины выглядели как деревянный ящик вместо мебели в
квартире алкаша.
   Сазан поднялся на второй этаж и вошел в дверь  с  облупленной  табличкой:
"С.К.Витятин".
   Районный прокурор Витятин приветливо встал навстречу гостю.
   - Извините за беспокойство, - сказал он, - но у нас  появились  некоторые
вопросы.
   Сазан молча сел  в  кресло  для  посетителей,  закинул  ногу  на  ногу  и
устроился поудобней. "Зря псу штуку отдали, - промелькнуло в уме, -  пятисот
бы хватило". Не то что Сазану было жалко тысячу баксов - просто не  хотелось
метать баксы перед свиньями.
   - Какие у вас были  отношения  с  Глузой,  Валерий  Игоревич?  -  спросил
прокурор.
   - Нормальные.
   - За два дня до убийства вы, кажется, с ним поссорились?
   - Поссорился? - спросил Сазан.  -  Я  бы  не  сказал.  Просто  работникам
аэропорта надо было платить зарплату, а  Алексей  Юрьевич  мне  сказал,  что
денег нет. Мои ребята сунули его головой в унитаз, и  после  того,  как  его
вынули из унитаза, деньги нашлись.
   - То есть речь шла именно о деньгах для рабочих?-уточнил прокурор.
   - Да.
   - А некоторые из свидетелей показывают, что речь шла о деньгах  для  вас:
что вы вымогали у него деньги аэропорта. А он отказывался.
   - Я что, больной, - спросил Сазан, - такие штуки делать при свидетелях?
   - Но через три часа после вашей ссоры счета "Авиетты" были  переведены  в
подконтрольный вам Межинвестбанк?
   - Они были забраны из банка, который отказывался  давать  авиапредприятию
ссуду. А куда их перевел Ивкин, я не в курсе.
   - Валерий Игоревич! Когда на летном поле  раздались  выстрелы,  это  были
выстрелы из вашего "Макарова". Никто не слышал автоматных очередей.
   - - Естественно, - сказал Сазан, - "калаши" были с  глушителями.  Да  их,
кажется, нашли там же, прямо у дороги.
   - И что вы сделали, когда в вас стали стрелять?
   - Постарался, чтобы в меня не попали.
   - А потом?
   - Потом прибежали ребята, и мы погнались за киллерами.
   - Если я не ошибаюсь, Валерий Игоревич, вы побежали  с  одним  пистолетом
Макарова,  которым  вы,  кстати,  владели  незаконно,  за  двумя  киллерами,
вооруженными автоматами?
   При словах "владели незаконно" Валерий еще раз  помянул  про  себя  штуку
баксов, но спокойно ответил:
   - Они расстреляли пару рожков. Я не думал, что у  них  оставался  большой
запас.
   - Все равно это был очень безрассудный поступок. Немногие на вашем  месте
были бы на него способны, а?  Если  внимательно  поразмыслить,  то  это  все
равно, что с рогаткой гоняться за тигром.
   - Когда в меня стреляют, у меня нет времени поразмыслить.
   -  К  сожалению,  определенный  смысл  в  этом   был.   Довольно   трудно
восстановить картину произошедшего, не правда ли? По  лесополосе  как  будто
стадо слонов прошлось.
   - Следы киллеров остались. Я еще порадовался, как вы их  прилежно  гипсом
заливаете. Знаете, ведьмы, чтобы погубить  человека,  вынимали  след.  Очень
ваши менты были на ведьм похожи.
   - Следы, может, и остались, но вот откуда и куда  они  ведут,  совершенно
непонятно. Может, это вообще рабочие днем проходили.
   - И "калаши"  оставили.  А  протектор  "дискавери"  на  обочине  художник
изобразил.
   - Ну, "дискавери" там мог стоять хоть два дня назад.  Еще  до  того,  как
прорыли канаву. Самого этого джипа никто не видел, а  автоматы  мог  бросить
кто угодно, не правда ли?
   - То есть вы хотите сказать, что раз вы не поймали "дискавери", то его  и
не было?
   - У следствия сложилось достаточно  связное  впечатление  о  происшедшем,
Валерий Игоревич. Пришел  новый  бандит,  Глуза  ему  не  дал  разворовывать
аэропорт, тут же Глузу и убили. Это пока предварительное впечатление, но,  к
сожалению, ваши ответы, скорее, укрепляют нас в его справедливости.
   Сазан поднял на прокурора карие глаза.
   - Вы не в  курсе,  товарищ  Витятин.  Слишком  много  людей  видели,  как
Воронков ушел с Глузой на поле. Я приехал спустя пятнадцать минут.
   - И кто это "видел"? Твои подельники? Сазан покачался на стуле.
   - И это впечатление следствия,  -  спросил  он  прокурора  в  упор,  -  я
полагаю, его можно развеять?
   - Вы очень умный человек, Валерий Игоревич. Приятно иметь  дело  с  умным
человеком.
   - Ваша дочь, кажется, строит себе дачу?
   - Моя дочь здесь ни при чем, Валерий Игоревич. Вы не нужны этому городу и
этому предприятию. Почему бы вам не уйти  с  поста...  как  это  называется?
Заместителя директора по безопасности?
   Сазан встал с кресла.
   - Говорят, у генерала Сергеева были плохие отношения с Глузой? -  спросил
Сазан в упор. - Сын его вместе с ним выдвигался в депутаты.
   - При чем здесь генерал Сергеев?
   - При том, что ваша позиция за ночь удивительным образом переменилась.  И
я не могу найти этому никаких объяснений, кроме утреннего вашего разговора с
Сергеевым.
   Прокурор побагровел. Сазан пошел к двери. У самого порога он обернулся, -
Я вполне понимаю вас, Сергей Кириллович, - сказал Нестеренко, - но подумайте
вот о чем: эти люди убили Глузу, хотя Глуза был на  их  стороне.  Я  вам  не
советую дружить с крокодилом и  думать,  что  вас-то  он  не  тронет.  Всего
хорошего.
   * * *
   "Мерс" Сазана был припаркован напротив прокуратуры, и  тонкая  фигурка  в
белом платьице крутилась около заднего колеса.
   Фигурка обернулась, и Сазан узнал Леру. Глаза девочки  вспухли  от  слез,
личико слегка заострилось. Девочка на мгновение напомнила Сазану  маленькую,
рассерженную и ужасно ядовитую змейку.
   - Подвезти? - неловко спросил Нестеренко.
   - Это вы поэтому не пошли со мной домой,  да?  Потому  что  решили  убить
отца?
   - Откуда ты чушь такую взяла?
   - В газете написано. В "Красном Рыкове".
   - А если завтра в газете напишут, что я китайский шпион?
   - Все так говорят.
   - А ты поговори с Мишей.
   - И не собираюсь! Это  Ивкин  велел  вам  убить  отца!  Потому  что  отец
помирился со Службой, и Ивкин перепугался насмерть!
   Девочка опустила голову. Сазан подошел поближе и обнял ее. Она попыталась
было отстраниться, Нестеренко перехватил ее руку: в руке было что-то зажато.
Нестеренко легко разогнул пальцы Леры и забрал у нее острое шило.
   - Шило-то зачем? - спросил Валерий.
   - Шины вам проколоть. А они не колются, -сказала Лера.
   - Конечно, не колются. В них герметик залит.
   Лера уткнулась ему носом в плечо и заплакала. На душе у  Нестеренко  было
чрезвычайно погано. Городок был маленький, все друг друга знали, и для  тою,
чтобы создать у публики  уверенность,  будто  ответственность  за  вчерашнее
несет новая "крыша" аэродрома, достаточно было двух злонамеренных языков.  И
хотя ничего такого уж оскорбительного в слухе, будто он замочил Глузу, Сазан
не видел, все равно было неприятно. Обидно держать ответ за сливки,  которые
не ты вылакал.
   - Знаешь, Лерочка, - сказал Валерий,  -  когда  я  поймаю  тех,  кто  это
сделал, они не отделаются проколотыми шинами.
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
   В половине шестого, когда "мерседес" нес Сазана по  другим  его  делам  в
Москву, в машине раздался писк мобильника. Это звонил Шакуров.
   - Валера? Я нашел тебе самолет.  Есть  такая  компания,  "Эйр-линк  лтд",
иностранная, офис в Петербурге, сдает  представительские  самолеты.  ТУ-134,
салон люкс, туда и обратно тридцать тысяч долларов.
   - Твою мать! - искренне сказал Валерий. - А подешевле ничего нет?
   - Все остальное дороже.
   - Ну ладно. Слушай, Саш, можешь оказать мне услугу?
   - Конечно, - слишком быстро и немного обреченно ответил голос в трубке. -
У тебя сейчас есть какие-нибудь иностранцы  кили  потенциальные  партнеры  -
словом, кому надо пустить пыль в глаза? Найдутся.
   - Предложи им поездку на Черное море на субботу  и  воскресенье.  Частный
самолет, девочки и шампанское.
   - Через аэропорт Еремеевка?
   - Через аэропорт Еремеевка. Он там в двадцати километрах от  побережья  -
ты сними там какое-нибудь бунгало поближе, чтобы замотивировать,  отчего  мы
через Еремеевку летим.
   * * *
   Полет в Еремеевку из гостеприимного Внукова занял два часа десять  минут.
Представитель американского инвестиционного фонда - птица, по правде говоря,
не самого высокого  полета  -  по  достоинству  оценил  напитки  и  закуски,
предоставленные  петербургской  авиакомпанией.  Было  видно,  что  он  очень
растроган предложением своего русского друга Александра  Шакурова  променять
душные московские выходные на ветер и соленые брызги Черного моря.  Внимание
Шакурова возвышало его в собственных глазах, и было ясно,  что  он  приложит
все усилия, дабы помочь своему русскому другу получить  выгодный  кредит  на
Западе.
   Разговор,  прерываемый  взрывами  девичьего  смеха,  шел  в  основном  на
английском, и это позволило Валерию Нестеренко забиться в  огромное  кожаное
кресло в обнимку с бутылкой виски - да так и  просидеть  все  два  часа.  За
время полета бутылка уполовинилась, но только очень внимательный человек мог
сообразить, что молчаливый молодой спутник Шакурова - не  то  шофер,  не  то
охранник - не выпил ни капли.
   Надо сказать, что Нестеренко было  трудно  признать:  его  рыжие  волосы,
приметные издалека, были выкрашены в мягкий каштановый цвет, и  над  верхней
губой сидели такого же цвета маленькие  усики.  Сазан  был  одет  в  дешевые
выцветшие джинсы, поверх которых  болталась  рубашка  навыпуск,  и  в  такой
одежде не тянул даже на помощника щеголеватого банкира.
   Самолет прилетел в Еремеевку в пять часов  вечера.  Раскаленный  за  день
бетон дышал жаром, за белой бетонной стеной вставали пирамидальные тополя, и
запах авиационного керосина мешался с дивным ароматом южных трав.
   У одноэтажного здания аэровокзала солдаты в застиранном хаки возились над
какой-то канавой - видимо, ремонтировали канализацию.
   Нестеренко повернулся  и  внезапно  посмотрел  на  юг,  туда,  где  между
стройными, как СС-20, тополями виднелись обвисшие лопасти вертолета.  Винтов
у вертолета было два, огромные и расположенные один над  другим.  Нестеренко
толкнул Шакурова и что-то тихо прошептал ему на ухо.
   Жестяные ворота, ведущие на летное поле,  отворились,  и  на  полосу  без
церемоний  выехал  "рафик",  встречающий  дорогих  гостей.  Начальник  смены
подошел  к  представителю  авиакомпании  с  какой-то   ведомостью.   Шакуров
оборотился к мужику, который только что махал флажками,  загоняя  самолет  в
отведенную тому "клетку".
   - Слышь, парень, - сказал Шакуров, - нам в Ахунду, на цековскую базу.  Мы
на вертушке не можем долететь?
   - Петрович, - крикнул рабочий начальнику смены, - тут  гости  спрашивают,
нельзя ли их на вертушке до Ахундовки подкинуть?
   Начальник смены подошел к Шакурову; это  был  пожилой,  улыбчивый  казак,
весь пропахший свежим потом и машинным маслом.
   - Это не наши вертушки, -  сказал  он,  -  военные.  Тут  раньше  военный
аэродром был, - и казак обвел руками все небольшое знойное пространство, - а
теперь у военных только вертолеты. Да еще транспортная авиация прямо  к  нам
садится.
   - И какие у них вертолеты? - спросил Шакуров.
   - Разные, есть старье, МИ-24 есть. А вон "Черная акула",  -  и  начальник
смены указал на огромный, двухэтажный винт.
   - "Черная акула"? Здесь, у моря? - с интересом спросил Шакуров.
   - А "Черная акула" и есть морской вертолет, -объяснил казак,  -  она  для
суши непригодна. У нее все  ее  оборудование  под  брюхом  висит.  Если  ты,
допустим, хочешь посмотреть, что там за горкой, ты должен поверх всей  горки
подняться. А МИ -тому достаточно высунуться.
   Шакуров повернулся к представителю инвестиционного фонда  и  что-то  стал
ему объяснять. Американец в ответ возбужденно зачирикал.
   - Господин Саймонс, - сказал Шакуров,  -  никогда  не  летал  на  русских
военных вертолетах. Это было бы очень  здорово,  если  бы  он  смог  на  них
прокатиться.
   В силу какой-то непонятной характеристики российской души, пожилой  казак
не мог остаться равнодушным  к  желанию  незнакомого  американца  опробовать
российскую военную технику. Наверно, в  этом  глухом  южном  уголке  чувство
подобострастия по отношению к империалистической Америке еще было не изжито.
   - Я посмотрю, что можно сделать, - сказал казак.
   Спустя десять минут  к  новоприбывшим  на  летное  поле  вышли  начальник
аэропорта Святослав Кагасов и начальник  воинской  части.  Звали  начальника
полковник Тараскин. Полковник Тараскин объяснил, что, к сожалению, вертолеты
не готовы, не чищены, не считая того, который на боевом дежурстве,  так  что
сейчас до Ахундовки лететь нельзя. Вот если бы его  предупредили  заранее...
Но если уж американским гостям взбрела в голову такая  блажь,  то  завтра  с
утра вертолет может быть в их распоряжении.
   Быстро добыли карту побережья, и полковник указал на выбор: замечательный
охотничий  домик,  принадлежавший  директору  соседнего  лесообрабатывающего
предприятия, заповедник ("Строго без охоты!"  -  предупредил  полковник.)  и
просто уютную бухту. Шакуров выбрал охотничий домик.
   - На "Черной акуле"? - с надеждой спросил Шакуров.
   Полковник объяснил ему, что, во-первых, у них стоит не "Черная акула",  а
"Черный аллигатор", КА-52, а во-вторых, что на "аллигаторе" всю компанию  он
никак не увезет, потому что на КА-52 только  два  места:  одно  для  пилота,
другое для стрелка, а на "акуле" и вовсе одно. Так что лучше  всего  для  их
целей подходит грузовой МИ-6. Условились, что стоить вертолет будет  по  три
штуки в час плюс топливо за счет отдыхающих.
   Уже когда "рафик" выехал с территории аэропорта, американец вдруг схватил
Шакурова за руку.
   - This other guy! Valera! We've lost him1!, - обеспокоился американец.
   Шакуров ответил, чтобы тот не волновался: у Валеры были свои дела,  и  он
уехал, не дожидаясь остальных.
   Американец утих и погрузился в  созерцание  окружающего  пейзажа.  Спустя
некоторое время он спросил:
   - I wonder - about these choppers? Are'nt they supposed to be secret2?
   - Don't worry. You are not a spy, are you3?
   Американец согласился, что он не шпион, но что все же ему как-то странно,
что в России можно вот так запросто полетать на военном вертолете.
   * * *
   Вопреки уверениям Шакурова, Сазан вовсе не уехал по  своим  делам.  В  то
время, как начальник аэропорта и гости обсуждали вопрос  о  том,  как  лучше
всего с пользой провести завтрашний день, Валерий неспешным шагом направился
вдоль бетонной стены аэропорта.
   Любой завидевший его рабочий подумал бы, что парень ищет местечко, где бы
отлить, и утвердился бы в своем мнении, заметив, как  Нестеренко  шмыгнул  в
широкие и плотные кусты, буйно разросшиеся в углу между забором и ангарами.
   Оказавшись в кустах, Валерий  оглянулся.  Земля  под  его  ногами  тянула
сыростью и мочой - верно, не один рабочий рассудил, что до кустов ближе, чем
до  туалета.  С  левого  фланга  от  вражеского  взгляда  Валерия   защищала
гофрированная стена ангара. С правого  -  брошенный  кем-то  в  незапамятные
времена бензовоз.
   Валерий отыскал дырочку в бетонной стене и выглянул наружу. По ту стороны
стены тянулось небольшое поле, а за  ним  -  ровное  четырехполосное  шоссе,
обсаженное пирамидальными тополями. Что-то в этом шоссе удивило Валерия.
   Валерий вздохнул, лег на землю и приготовился ждать.
   Два или три часа на аэродроме ничего не происходило.
   Друзья его давно уехали; трап от  самолета  откатили.  Приехал  желтый  с
красной полосой автозаправщик, его водитель вскарабкался  на  крыло  и  стал
заливать топливо. Второй пилот ТУ-134 внимательно следил за процессом.
   Заправщик сделал, свое дело и уехал. Шланг,  прикрепленный  к  нему,  был
похож на загнутый хвост скорпиона. Ворота на летное поле отворились, и в них
прошли три коровы, погоняемые толстой бабой с хворостинкой. Баба уселась  на
стульчик, а коровы принялись щипать сочную травку  вдоль  рулежной  дорожки.
Чуть поодаль на зеленой лужайке важно гоготали гуси,  видимо,  принадлежащие
кому-то из персонала.
   В семь вечера на поле сел еще один самолет, в семь тридцать - третий.  Из
третьего не вышло никого, кроме пилотов: самолет оказался грузовым.
   Прямо перед посадкой самолета один из гусей зачем-то вздумал  вылезти  на
посадочную полосу, и один из техников с бранью бросился его прогонять.  Гусь
сердито зашипел и погнался за техником.
   Коровы поспешно отошли от полосы - видимо, они не первый раз кормились на
аэродроме и знали, как себя вести с самолетами.
   Мимо Нестеренко опять проехал автозаправщик.
   Валерий лениво прикрыл глаза, а потом вздрогнул и присмотрелся:  это  был
не тот автозаправщик. Тот был желтый с красной  полосой  "огнеопасно".  Этот
был тоже желтый, но такой давней желтизны,  что  она  местами  облупилась  и
выцвела, и слова "огнеопасно" на нем не было,  а  была  начертанная  черными
буквами непонятная цифирь. У того, первого, шланг был коричневого  цвета,  у
этого - черный. А главное, внизу, как и у всякой  машины,  у  автозаправщика
болтался номер, и это был армейский номер.
   Заправщик потратил на самолет полчаса, развернулся и уехал. В прошлый раз
Нестеренко не заметил, откуда именно появился автозаправщик,  но  сейчас  он
достал хороший полевой бинокль и стал смотреть. Машина добежала до  дальнего
конца  поля.  Два  солдатика  распахнули  перед  ней   железные   ворота   с
облупившейся красной звездой. Машина въехала на территорию  воинской  части,
обслуживавшей соседний военный аэродром. Нестеренко усмехнулся. Было похоже,
что самолеты в Еремеевке заправляются топливом, предназначенным  для  охраны
воздушных границ матушки-России.  Причем  топливо  полковнику  Тараскину,  в
натуре,  достается  бесплатно.  И,  судя  по  тем  теплым  и   дружественным
отношениям, которые  существуют  между  Тараскиным  и  Кагасовым,  полковник
Тараскин сбывает свое бесплатное топливо аэродрому за полцены.
   Что же до отчетности - не беда.  Отчетность  всегда  можно  подправить  и
написать в рапорте, что такой-то СУ-27 летал в этом месяце  столько-то  раз.
Нигде и никто не добудет доказательств, что СУ-27 не летал, а мирно стоял  в
своем авиационном стойле. Военный полет - не  гражданский.  Это  гражданский
аэропорт обязан как-то перевезти пассажиров или грузы. А СУ - что летал, что
не летал, перемещения грузов не произошло. Произошла только трата керосина.
   Ну и что? Что Тараскин с  Кагасовым  -  большие  друзья,  это  Сазан  мог
догадаться  и  раньше.  Возможно,  дружба  не  исчерпывается   бизнесом   на
авиационном бензине. Возможно, аэропорт потребляет электроэнергию,  а  счета
приходят военной части. А военная  часть  за  электроэнергию  все  равно  не
платит, какое ей дело, сто миллионов она должна или двести?
   Сазан задумался.
   Итак, что мы  имеем?  Гибель  Шила.  "Заказ"  на  Ивкина.  Нелепый  конец
Воронкова. Глузу можно не  считать  -  Глуза  угодил  под  газонокосилку  за
компанию.
   Машину Ивкина  расстреливают  непрофессионалы  профессиональными  пулями.
Шило останавливает военный патруль. Служба  транспортного  контроля  создает
компанию "Петра-АВИА". Аэропорт Еремеевка расположен через стенку с  военным
аэропортом. Аэропорт Рыкове -  бывший  военный  аэропорт.  Генерал-лейтенант
Анастасий Сергеев,начальник Рыково-2, через месяц уходит  в  отставку.  Нет,
его отставка тут ни при чем, если только  он  не  уйдет  в  члены  правления
"Петра-АВИА".Роковой треугольник: аэропорт - Служба транспортного контроля -
армия. Раньше Сазан не понимал, при чем здесь армия.Теперь все  стало  ясно.
За топливозаправочной компанией "Петра-АВИА",  претендующей  на  монопольное
обслуживание некоторых российских  аэропортов,  стоит  не  нефтяной  гигант,
стремящийся к переделу рынка, и не вор в законе. И уж тем  более  не  Служба
транспортного контроля- - никчемная, беззубая  контора,  у  которой  нет  ни
влияния, ни денег, ни вооруженной охраны. За "Петра-АВИА"  стоит  армия.  Не
вся армия, конечно. Несколько осведомленных полковников, которые  делятся  с
менее  осведомленными  генералами.  Наверняка  те  аэропорты,  которые   уже
заключили договор с детищем СТК - это такие  же  полукровки,  как  Рыкове  и
Еремеевка, гражданские аэропорты, делящие свою ВПП с военным соседом.
   На керосине можно хорошо заработать.
   Но еще лучше можно заработать на даровом керосине.
   Сазан не знал,  сколько  керосина  получает  Еремеевка-2,  но  сколько-то
получает. В крайнем случае полковник Тараскин  может  потратить  на  керосин
деньги,  предназначенные  для  строительства   жилья.   Или   предприимчивый
бизнесмен может арендовать у  Тараскина  солдат  в  качестве  рабочей  силы,
обещая заплатить керосином.
   Даже если каждый пятый самолет в Рыкове заправлять ворованным  керосином,
можно очень неплохо заработать.
   И глупый Петр Алексеевич Воронков, проходя мимо роскошной дачи Васючица -
или каким-то иным образом услышав обрывок разговора, - разузнал именно  это:
А именно то, что дружба Васючица  и  генерала  Сергеева  будет  предполагать
хищения тысяч и тысяч тонн топлива, предназначенных для защиты рубежей нашей
Родины.
   Да, так все объясняется. Объясняется даже тот удивительный  факт,  что  в
машину   Ивкина   стреляли   профессиональными   пулями,    но    совершенно
непрофессионально.Сазан  внезапно  вспомнил  один  из  эпизодов  собственной
военной службы.Дело было в 1987 году. В  Афгане.  В  кишлаке,  внизу,  ждали
партию "духов" - их отряд должен был духов перехватить.  По  правде  говоря,
это, скорее всего, были никакие не духи, а просто люди из  рода,  с  которым
враждовал начальник местной  афганской  милиции.  Они  явились  на  похороны
какого-то местного авторитета, и поскольку они пришли, по нынешним временам,
вооруженные, то начальник легко выдал их перед  советским  командованием  за
"духов". Командование тоже понимало,  что  это  не  обязательно  "духи",  но
афганский мент подкрепил свои агентурные данные мешочком с опиумом,  и  этот
последний аргумент окончательно убедил начальство в лице полковника  Сычева.
К тому же десяток беспечных афганцев было  убить  куда  легче,  чем  десяток
"духов", а благодарность получить за них было так же просто. Последствия  же
убийства полковника не интересовали - он улетал в Россию через четыре дня.
   Таким образом, группа, в  которой  находился  рядовой  Нестеренко,  ждала
сигнала, чтобы отправиться в ущелье и перехватить там "духов".  Но  похороны
оказались долгими, а сигнал все не поступал. Потом он поступил, но  оказался
ложным, и пришлось возвращаться с полдороги, усталыми,  измотанными,  полдня
проползавшими в ущелье на  животе.  Один  из  ребят  подорвался  на  мине  -
собственной же  мине,  поставленной  в  прошлом  году  прохожими  советскими
войсками.
   Потом прошел слух, что "духи" уже  прошли  другой  дорогой.  Солдаты,  не
выдержав напряжения, накурились травы. Потом вдруг было ведено  грузиться  в
"вертушку".  Если  бы  начальник  афганской  милиции  своими  глазами  видел
состояние,  в  котором  люди  отправлялись  на  задание,  он  бы,  вероятно,
потребовал другую  группу.  Но  тут  сработал  эффект  большой  организации:
афганец не видел, что солдаты обкурились опиума. Полковник Сычев знал что-то
в этом роде, но, во-первых, шибко не присматривался, а  во-вторых,  полагал,
что и так сойдет. Сержант Вахрамеев курил вместе с  ребятами  сам  и  потому
оценить адекватно ситуацию не мог.
   Дело кончилось страшной мясорубкой. Киченко заснул  в  засаде.  Артемьев,
сидевший чуть впереди, заметил дичь, выскочил из-за камня, принялся палить и
умудрился промахнуться. "Духи" немедленно  открыли  ответный  и  куда  более
успешный огонь. Через полчаса перестрелки к тропе подошел второй караван.
   Из всего отряда уцелел только Нестеренко да еще один паренек, раненный  в
мякоть руки; они ушли  перевалами  и  смогли  вызвать  вертушку.  Нестеренко
остался в живых только потому, что не курил вместе со  всеми,  и  эта  дикая
история раз и навсегда отучила его потреблять наркоту, до которой он  и  так
не был большой охотник.
   Очень может быть, что покушение на Ивкина провалилось по похожей причине.
Армейский начальник, отдавший приказ о ликвидации, поскупился на киллера:  в
самом деле, зачем покупать картошку в магазине, если своей в огороде  полно?
Был отдан негласный  приказ  -  отдан,  возможно,  вполне  квалифицированным
людям.
   Но отдавал приказ один человек. Разрабатывал план другой.  Звонки  Ивкину
слушал третий. Убивали четвертые. В результате, пока четвертые ждали приказа
сверху, они самым банальным образом напились или наглотались "колес". Или  в
результате бюрократической игры в  "испорченный  телефон"  задание  получили
люди, опытные только на бумажке.
   Или...
   Сазан  со  внезапной  усмешкой  подумал,  что  это  -  его   единственное
преимущество. Против нефтяной компании он не имел бы шансов  -  это  слишком
эффективные люди, прошедшие слишком жесткий естественный отбор. Но  армия  и
бюрократическая СТК? Они будут слишком долго принимать решения. И в  процесс
передачи этих решений по ступенькам вниз может быть  сделано  слишком  много
ошибок.
   Так? Похоже, что так.
   И все же что-то увиденное на аэродроме беспокоило Валерия. Что-то, что не
укладывалось в стройную гипотезу...
   Тем временем на аэродроме стало быстро темнеть.  ВПП  засветилась  синими
огоньками. Рабочий день кончался.
   Гуси куда-то исчезли, бабушка-пастушка поднялась  со  своего  полотняного
стула и, тяжело переваливаясь, погнала коров к выходу с поля -  на  вечернюю
дойку. Второй самолет, крошечный АН, давно улетел. Третий стоял с  раскрытым
брюхом и по-прежнему чего-то ждал.
   Прошло еще три часа.
   В час ночи на летное поле проехал грузовик. Сазан вынул из кармана прибор
ночного видения и стал смотреть. Грузовичок подъехал к третьему самолету,  и
двое  рабочих  стали   споро   грузить   в   чрево   АНа   огромные   охапки
полураспустившихся роз и гвоздик. Даже за сто метров Сазан  чувствовал,  как
пахнут тысячи цветов.
   Нестеренко насторожился было ночной погрузке, а потом  сообразил,  в  чем
дело. Розы были срезаны вечером, после  того,  как  удушающая  дневная  жара
спала. Два часа лету, час на разгрузку, час на дорогу -  к  шести  утра  эти
цветы будут на московских рынках.  Самый  выгодный  товар,  и  днем  его  не
погрузишь.
   Грузчики закинули вслед за розами десяток каких-то  ящиков,  наверное,  с
фруктами,  сели  в  грузовик  и  покатили  прочь.  Из  стареньких  "Жигулей"
выскочили два пилота.
   Спустя десять минут самолет  заревел,  прогревая  двигатели,  и  медленно
двинулся по рулежке.
   Сазан подумал, что его рабочий день тоже вполне завершен. Он с  легкостью
перемахнул через бетонный забор, убедился, что его никто не видел, и зашагал
по замечательному четырехрядному  шоссе  в  направлении  деревни  Еремеевка,
туда, где  под  указателем  его  должны  были  ждать  неприметные  "Жигули",
выехавшие из Москвы сутки назад.
   * * *
   Александру Шакурову приснился кошмарный сон. Он стоял на спортивной вышке
в одних плавках, готовясь прыгнуть "ласточкой", но внизу под  ним  почему-то
не было бассейна и воды, а была лента  транспортера,  по  которой  с  жутким
грохотом неслись куски руды. Руда падала в большой  чан,  омываемый  грязной
водой, и огромная мельница подхватывала и бросала руду, чтобы  выплюнуть  ее
на гладкую поверхность  большого  барабана,  и  в  магнитных  ресничках  при
барабане бились куски окровавленного мяса -  кто-то  раньше  прыгнул  в  эту
мясорубку, мостик под Шакуровым прогибался и звенел, и вдруг  сам  выгнулся,
подкидывая банкира в воздух...
   Перед глазами Шакурова мелькнула  лента  транспортера,  забитая  рудой  и
человечиной вперемешку, раздался  жуткий  грохот  -  Шакуров  открыл  глаза.
Грохот не прекращался. Он рвал  перепонки,  и  занавеска  у  открытого  окна
развевалась, словно флаг на ураганном  ветру.  "Землетрясение,  -  почему-то
подумал Шакуров. - Господи,  землетрясение!  Разве  у  Черного  моря  бывают
землетрясения?"
   Он метнулся к окну, готовый вывалиться, в чем был - а был он, в чем  мать
родила.  Меж  двух  коттеджей,  посереди  бывшей  клумбы,  обильно  поросшей
сорняками  и  измельчавшими  тюльпанами,  опускался   военный   вертолет   с
крокодильей раскраской.
   - Что такое? - раздался хриплый голосок позади Шакурова.
   Александр оглянулся и увидел, что хорошенькая девица, с которой он провел
ночь, сонно таращит глазки из  двуспальной  кровати,  а  рука  ее  шарит  по
тумбочке в поисках бутылки.
   - Защитники родины прилетели, - сказал Шакуров, - пора на охоту.
   * * *
   Охота вышла отменной: гости, вкупе с  полковником  Тараскиным,  затравили
кабанчика и подстрелили несколько перепелок, и через  три  часа,  усталые  и
довольные, выбрались к охотничьему домику, где их  уже  ждал  дастархан  под
открытым небом: на  громадном  столе  под  грецким  орехом  сверкала  свежая
зелень, бугрились красные помидоры  и  темно-фиолетовый  виноград,  и  через
десять минут кабан был подобающим образом избавлен от шкурки  и  насажен  на
вертел, возбуждая аппетит и волнуя душу проголодавшихся охотников.
   Впрочем, распорядители домика на меткость охотников, видимо, не надеялись
и потому припасли для них еще свежего барашка, тут же расставшегося с жизнью
во имя щедро оплаченного гостеприимства.
   - Ну как  охота?  -  подходя,  спросил  распорядитель  домика  -  веселый
пятидесятилетний  мужичок  с  огромной  бородой  и   всклокоченными   седыми
волосами.
   - Да что охота! - ответил Шакуров,  -  вон  у  нас  Святослав  Семеныч  -
стрелок, а мы все только деньги умеем стрелять до получки. - Да уж, -  важно
согласился Кагасов, - ты бы хоть телохранителя как следует стрелять  выучил,
- и кивнул на скромно державшегося в стороне Валерия.
   Тот и  вправду  предпочел  стрелять  не  очень  метко,  дабы  не  вызвать
недоуменных вопросов, и сейчас чувствовал себя так же  гадко,  как  финалист
"Большого Шлема", нарочно проигравший начальнику на травяном корте.
   - А чей домик-то? -  спросил  Шакуров,  когда  вся  компания  уселась  за
длинный, покрытый белой скатертью стол.
   -   Агрухина,   -   отозвался   полковник   Тараскин.   И   пояснил:    -
Нефтеперерабатывающий завод.
   - Это вы с него керосин берете? - полюбопытствовал Шакуров.
   - Бог его знает, - беззаботно улыбнулся Кагасов, - у нас  этим  отдельная
фирма занимается, "Петра-АВИА", откуда хотят, оттуда и берут.
   - У нас  керосина  второй  месяц  нет,  -  с  чувством  сказал  полковник
Тараскин, - летчики на земле сидят, как вороны без  перьев.  Американцы  вон
каждую неделю летают, а у меня, знаете, сколько? Есть такие, которые  год  в
воздухе не были. Безобразие, до чего довели армию.
   Нестеренко, в дальнем конце стола, посмотрел  на  полковника  лягушечьими
немигающими глазами, но полковник сидел к нему  боком  и  взгляда  этого  не
видел.
   Пирушка быстро переросла в пьянку: часа  два  спустя  Тараскин  плясал  с
господином Саймонсом на лужайке; господин Кагасов, позаимствовав у  любезных
гостей девиц, скрылся в направлении беседки, Саша  Шакуров  шумно  блевал  в
кустах.Молодой пилот, прислонившись спиной к дереву, молча  смотрел  на  это
безобразие. Потом незаметно поднялся и побрел в рощу.
   Сазан выждал пять минут и пошел  за  ним.  Тропинка,  усыпанная  влажными
опавшими листьями, привела Нестеренко к белой скале, поросшей бородками мха.
Сазан взбежал по  скале  вверх:вертолетчик  сидел  на  каменном  козырьке  и
смотрел вниз, на белое, с барашками море. Сазан сел рядом.
   - Тебя как зовут? - спросил он.
   - Мишка. А тебя?
   - Валера.
   - А ты чего не пьешь? - спросил пилот.
   - А я на работе, - ответил Нестеренко, - хозяина охраняю.
   - Хороший хозяин-то?
   - Да сойдет. Я раньше у другого был - из армии. Степчук,  может,  слыхал?
Пилот покачал головой.
   - Ну да. Он десантник был. Из ЗГВ. Там чего-то подраспродал,  вернулся  в
Россию, аж бабки из носа капали, занялся коммерцией, только пошиковать очень
любил. Так что я привык.
   - А что же с ним случилось? Убили?
   - Какое  убили,  пропил  он  свою  коммерцию.  В  "Метрополе"  официантам
шампанское за шиворот выливал. Рояль у нас позолоченный в гостиной стоял.  А
у этого - нормальный парень - рояля нет. Один унитаз позолоченный.
   Помолчал и добавил:
   - Этот, полковник - он в Афгане три  года  пробыл.  Чего-то  у  него  там
контакты в голове заискрили.
   - Тараскин тоже из Афгана, - сказал пилот, - а Бачило, считай, до сих пор
там служит. В  Байшанском  погранотряде.  Слышал,  наверно,  -  Бачило  Петр
Евгеньевич?
   - Не-а.
   - Ну, они полгода назад караван с опием расстреляли. Целый  бой  был!  Он
там раньше замом был, так эти караванщики только что  не  с  фонарями  через
речку переходили. А он их за горло взял:целый караван!
   - Это сколько в долларах будет? - поинтересовался Валерий.
   - Бачило приезжал, рассказывал: килограмм  опия  за  речкой  стоит  50-90
долларов. За блокпостами - уже до 300. А в Москве уже четыре тысячи. Они там
лимонов на десять пожгли, по московским ценам.
   Задумался и добавил:
   - Бачило - он зверь! Первый стакан выпьет - белку в глаз бьет, только  на
первом он не останавливается. Упьется и давай костить черножопых. Очень  ему
тамошние пески надоели, а в Россию не переводят.
   - А как же он тут появляется? - спросил Сазан.
   - А по воздуху. К нам из Байшана транспортник летает,  -  вот  он,  когда
осточертеет, вместе с грузом забирается. Денек погостит и обратно.
   - А москвичи тут бывают? - спросил Сазан.
   - Бывают. Вон, на прошлой неделе Сергеев с Васючицем был.
   - Это кто - Сергеев?
   - Генерал-лейтенант. В Рыково-2 командует. Они втроем  в  Афгане  были  -
Бачило, Сергеев и Васючиц. Сергеев в армии  остался,  а  Васючиц  сначала  в
"Воентехе" был, потом они чего-то не то продали, его из армии-то и  поперли.
Ну, он в бизнес пошел - три года назад ходил  здесь  в  красном  пиджаке,  с
девицами, баню сжег, едва голышом выскочил. Там, в бане,  девица  сгорела  -
Тарас едва это дело замял. А потом  смотрю  -  он  все  как-то  съеживается,
словно мячик шилом пырнули, и совсем пропал. А  недавно  приехал  -  он  уже
шишка в какой-то московской конторе.  Комитет...  нет.  Служба  авиационного
контроля.  А  может,  и  не   авиационного.   Точно   -   не   авиационного,
транспортного.
   Порыв ветра донес откуда-то из-под скалы взрыв смеха и длинную английскую
фразу  -   представитель   американского   фонда   пытался   объясниться   с
гостеприимными хозяевами. Далеко-далеко, в Ахундовке,  от  длинного  причала
отделилась рыбацкая шхуна, закачалась на волнах и потихоньку поплыла в море.
   - Ну что, - сказал пилот, - пора, наверное,грузиться. У  них  еще  вторая
серия будет, в "Золотом Роге".
   - Приятно было поговорить, - сказал Сазан.
   - Ты здесь завтра будешь? .
   - Не-а.
   -  Завтра  этот  козел  иностранный  непременно  хочет  на   "аллигаторе"
полетать.
   - И что?
   Пилот мечтательно улыбнулся.
   - Я с ним полетаю. Я с ним так полетаю, что он поймет, чем "аллигатор" от
автобуса отличается.
   - Он тебе всю кабину заблюет, - сказал Сазан.
   - За правое дело и пострадать не жалко. Приходи, полюбуешься.
   - Не могу, - ответил Сазан, - у меня в Новороссийске тетка. Босс отпустил
навестить, так что меня завтра не будет.
   * * *
   На следующий день Сазана действительно не было с  веселой  компанией.  Он
уехал из Ахундовки затемно  -  на  синих  потрепанных  "Жигулях"  1986  года
рождения. Накануне он сказал в пансионате,что едет к тетке в Новороссийск, и
тщательно расспрашивал про дорогу.
   Впрочем, его маршрут  для  человека,  едущего  к  тетке  в  Новороссийск,
выглядел не  совсем  обычно.  Километров  за  тридцать  до  города  "Жигули"
свернули вправо, потом налево, еще раз налево и наконец  остановились  перед
небольшим  придорожным  ресторанчиком,  украшенным  изображением  девушек  с
серпами и православным крестом.
   Сазан зашел в ресторанчик и через минуту вышел из него  вместе  с  другим
человеком, в черной кожаной куртке и в  джинсах.  Спустя  мгновение  длинный
черный "БМВ" с двумя антеннами уносил его к побережью.
   Пилот Михаил  весьма  бы  удивился,  увидев,  какую  машину  прислала  за
потрепанным жизнью охранником его тетка.
   Спустя пятнадцать минут "БМВ" въехал в распахнутые ворота и остановился у
мраморного крыльца виллы. Вилла  явно  строилась  с  таким  расчетом,  чтобы
ступени ее, словно у венецианского палаццо, спускались прямо к  воде.  Но  в
последний миг безопасность взяла верх над эстетикой, и с мраморного портика,
с  которого  должен  "был  открываться  дивный  вид  на  зелено-синее  море,
просматривался только глухой бетонный забор.
   Хозяин виллы ждал Нестеренко на веранде, увитой цветущей зеленью.
   - Дарагой! - сказал хозяин с явным грузинским акцентом. - Как я рад  тебя
видеть! Что с твоими волосами?  Ты  же  был  рыжий,  как  иностранный  шпион
Чубайс!
   - Сменил прическу, - сказал Сазан. - Как твои дела?
   - Плохо, - сказал хозяин, но его широкая улыбка и изобилие  расставленных
по столу закусок немного противоречили его словам, - после Кобы очень плохо.
После смерти Кобы мне пришлось поставить вот эту стену, ты ее видишь?
   Стену, действительно, трудно было не заметить сквозь прорези в  трельяже.
- Какой смысл иметь дом у моря и видеть перед собой забор, как на свалке?  -
спросил  хозяин.  Сильный  грузинский  акцент  придавал   фразам   странную,
напряженную музыкальность.
   - Все грызутся между собой, как шакалы, - продолжал хозяин, - на  прошлой
неделе у Крота убили двух людей, одному было шестнадцать лет.  Склады  стоят
пустые, корабли грузятся в Вентис-пилсе,  мне  страшно  думать,  что  будет,
когда сюда придет нефтепровод.
   Но смеющиеся глаза хозяина доказывали,  что  в  войне,  начавшейся  после
смерти главного новороссийского вора, он занимает далеко не худшую позицию.
   Хозяин и гость сели к легкому столу,  накрытому  белой  скатертью.  Южное
солнце прыгало сквозь Зелень трельяжа, яркие  пятна  бегали  по  хрустальным
графинам с домашним вином, отражались в каплях росы,  застывших  на  листьях
рейхана, и белая с нежной  прожилкой  осетрина  источала  ледяную  слезу.  В
фаянсовой вазочке горкой стояла черная икра.
   Сазан и владелец виллы - кстати, звали его Шото  -  откупорили  бутылочку
отличного грузинского коньяка, присланного Шото прямо с завода, и выпили  за
продолжение давнего знакомства.
   - Я так удивился, когда мне  позвонили,  -  сказал  хозяин,  -  никто  не
слышал, как ты приехал.
   - Я тут инкогнито, - сказал Сазан, - прилетел с одним приятелем.  Частным
самолетом - через Еремеевку.
   - А, я слышал. Какой-то банкир с иностранцем - так это, стало быть,  твой
самолет?
   - Я его арендовал. Кстати, о Еремеевке - ужасная дыра.  Первый  раз  вижу
аэропорт, у которого сортир в деревянной будке. Кто у них "крыша"?
   - У них "крыша" не наша, военная, - ответил Шото.  -  Если  бы  я  у  них
"крышей" был, я бы из  этого  аэродрома  конфетку  сделал.  А  они  на  грош
экономят, а на рупь тратят. Знаешь, они ведь за электричество ни копейки  не
платят, все идет  через  военную  часть.  Эту  часть  однажды  отключили  за
неуплаты, так они такой гвалт подняли, как будто  энергетики  уже  продались
НАТО!
   Хозяин оживился.
   - И вот тебе пример, как устроены мозги наших военных  -  они  заправляют
самолеты военным керосином. И вот из-за этой грошовой выгоды,  с  булавочную
головку, они не хотят, чтобы к ним летали нормальные  самолеты,  потому  что
иначе это будет заметно и военные потеряют свой бизнес.
   - Но чем больше самолетов, тем больше они  съедят  керосина,  -  удивился
Сазан.
   - Но у военных нет миллиона тонн керосина, - пояснил хозяин, - у них  нет
даже ста тысяч тонн. Я знаю, потому что они берут керосин у нашего НПЗ - они
берут двадцать тысяч  в  месяц.  Поэтому  им  не  нужно,  чтобы  самолеты  в
Еремеевке съедали больше двадцати тысяч тонн в месяц. Денег от этого  больше
не станет, а хлопот прибавится.
   Хозяин усмехнулся и продолжал:
   - Коба за месяц до смерти приходил к ним. Он сказал: "Давайте я сделаю из
вашего аэропорта конфетку. Давайте сюда будут  летать  челноки.  Мы  сделаем
растаможку, построим вторую полосу - мы получим восемь миллионов в год".  Но
у них свой маленький бизнес, и больше они не хотят.
   - А кто убил Кобу? - спросил Сазан.
   - Не  беспокойся,  дорогой.  Есть  старый  обычай  -  чтобы  убитый  спал
спокойно, на него должна  упасть  кровь  из  горла  его  убийцы.  Коба  спит
спокойно.
   - Неделю назад  в  Москве  убили  Шило,  -  сказал  Сазан,  -  он  держал
топливозаправочный комплекс в  Рыкове.  Его  остановил  военный  патруль  из
Рыкова-2. Патруль послал генерал  Сергеев,  большой  приятель  этого  вашего
Тараскина. По официальной версии. Шило начал стрелять в патруль.
   - Ты с ней не согласен?
   - Я думаю, что это патруль начал стрелять в Шило.
   Старый грузин помолчал.
   - Когда-то у меня был брат, - сказал наконец он, - он был старше меня  на
четыре года. Мне было пятнадцать. Ему девятнадцать. Он  работал  на  заводе.
Слесарем. И вот, когда однажды он возвращался домой, его окружила  шпана.  В
подъезде. Они были пьяные и попросили у него денег. Они убили его. Они  били
его "розочкой" и пинали ногами. Они сломали ему ребро и разорвали селезенку.
Они проломили ему голову. Потом менты сказали, что он  упал  с  лестницы,  и
отказались  заводить  дело.  Он  был  обычный  советский  парень,  а  я  был
восьмиклассник и собирался вступать в комсомол, и моя мать поседела  за  эту
неделю. Но  ментам  не  хотелось  портить  статистику  преступлений,  и  они
сказали, что он сам упал  с  лестницы,  а  через  три  месяца  они  получили
переходящее красное знамя как участок, в  котором  самые  низкие  показатели
преступности.
   Хозяин помолчал.
   - Я не вступил в комсомол. Я понял, что государство, которое говорит  про
убитого, что "он упал с лестницы", - это прокаженное  государство.  До  него
нельзя дотрагиваться. Спустя три года я  нашел  этих  парней.  Я  убивал  их
поодиночке. Я отыскал старый заброшенный дзот.  В  этом  дзоте  посреди  был
бетонный столб, и я нашел цепь с замком и приковал последнего из них к этому
столбу. Я спросил его, за что он убил моего брата, и он сказал, что им нужны
были деньги. Они взяли у моего брата один рубль восемьдесят пять копеек.  Но
ты знаешь, они пошли и  купили  на  эти  деньги  портвейн,  и  им  вовсе  не
казалось, что они убили человека напрасно. Для них  один  рубль  восемьдесят
пять копеек были очень нужными в тот момент деньгами.
   Сазан молча потягивал пиво из пузатой запотевшей чашки.
   - Наши военные, - сказал хозяин, - похожи  на  этих  парней.  Они  готовы
убить за один рубль восемьдесят пять копеек, и они считают, что это  большие
деньги. Ты это хотел сказать?
   - Ты сказал, что убийцу нашли?
   - Была сходка. Эти двое торговали дурью. Не поделили с Кобой район.
   - Много в Новороссийске дури?
   - Оборот - пять лимонов в месяц.
   - Откуда?
   - Кто откуда. Экстази - из Москвы.Порошок - из Афгана. Раньше у Кобы была
договоренность - караван пропускали через границу. Потом все это  шло  через
Душанбе до Ходжента, а оттуда в  Астрахань  и  к  нам.  Потом  там  случился
какой-то новый начальник заставы, шибко принципиальный...
   - Бачило?
   Хозяин бросил на Сазана быстрый вопросительный взгляд.
   - В общем, с ним хотели разобраться, но тут убили Кобу, стало не до того,
а потом нашли новую дыру...
   - Кто сейчас контролирует рынок дури в Новороссийске?
   - Бесик.
   - Это кто такой?
   - Сука. Подкладка конторская. С уполномоченным ФСБ по краю в  одной  бане
парится...
   Валерий распрощался с гостеприимным хозяином особняка  в  четвертом  часу
дня.Когда он приехал  на  аэродром,  уже  смеркалось.  Услышав,  что  "он  с
парнями, которые  на  вертолете  катались",  его  без  особых  формальностей
пропустили на летное поле. Вертушка уже стояла в сотне метров от самолета, и
лопасти ее еще лениво  вращались,  и  у  самого  трапа  начальник  аэропорта
Кагасов лично прощался с гостями.
   Американец вдруг обратился к Кагасову и возбужденно зачирикал.
   - Мистер Саймонс, - сказал Шакуров,  -  благодарит  вас  за  удивительный
уик-энд. Если вы когда-нибудь будете в Америке, он с радостью примет  вас  в
своем доме.И Саймонс протянул начальнику аэропорта свою визитку.
   - У мистера Саймонса есть один маленький вопрос, - продолжал  Шакуров,  -
когда мы летали на вертолете, он видел вырубки деревьев. Что это за породы?
   - Граб и бук, - ответил Кагасов.
   - Oh! But that is exellent wood. Precious, you might say4.  -  и  Саймонс
возбужденно зачирикал дальше,
   -  Мистер  Саймонс  много  работал  с  лесопромышленными  компаниями,   -
продолжал Шакуров, и ему показалось,  что  стволы  срезаны  слишком  высоко.
Очень много хорошего дерева пропадает.
   - Распоряжение губернатора, - пояснил Кагасов.
   - Как? Ваш российский губернатор распорядился срезать стволы  на  полтора
метра от земли? - изумился через переводчика Саймонс.
   - Нет. Видите ли, древесину вывозили за рубеж  очень  дешево,  и  поэтому
губернатор запретил экспорт необработанного кругляка. А так  как  налоги  не
позволяют его обрабатывать, то директора леспромхозов  стали  рубить  бревна
короче, так, чтобы они не подпадали под  размеры  стандартной  древесины,  и
вывозить его в три раза дешевле.
   И  на  этой  оптимистической  ноте  завершилось  знакомство  иностранного
консультанта с экономикой и природой Краснодарского края.
   * * *
   У дальнего конца аэродрома, там, где потрескавшаяся рулежка  упиралась  в
полуразвалившийся АН с обмотанными  тряпочкой  двигателями,  стоял  человек.
Зрелище опустившегося на поле военного вертолета и вылезших  из  него  типов
явно гражданского происхождения  показалось  ему  достаточно  интересным,  и
человек принялся их фотографировать. У него был не  обычный  фотоаппарат,  а
миниатюрный "Минокс", профессиональная камера шпионов, может быть, не  самой
новой модели и не замаскированная под авторучку или пуговицу, но  все  равно
не из тех камер, которые продаются в магазине с парадного хода.
   Человек  несколько  раз  снял  полковника  Тараскина,  пожимающего   руку
иностранному  банкиру,  и  начальника  аэропорта,  обнимающегося  с  заезжим
москвичом. Молодой охранник с каштановыми волосами тоже попал в кадр.
   В этом конце аэродрома  было  тепло  и  безлюдно,  у  шасси  старого  АНа
качались степные васильки, и эта безлюдность расслабила человека и создала в
нем обманчивое ощущение безопасности.
   * * *
   Через  пять  минут  веселая  компания  погрузилась  ?в  самолет.  Девочки
немедленно потребовали  привнести  остатки  спиртного.  Американский  банкир
за-валился  в  угол  дивана   и   захрапел   раньше,   чем   самолет   начал
разворачиваться  на  рулежке.  МоЩный  храп  американца  мешался  с   визгом
продуваемых двигателей.
   Шакуров сел подле Сазана и задумчиво катал в руках большую холодную банку
с пивом.
   Самолет  взлетел.  Где-то  внизу  мелькнула  бетонная  стена   и   зелень
кипарисов,  потом  из-под  крыла  вывернулся  кусочек  моря,  потом  самолет
накренился и стал разворачиваться. Далеко  внизу  побежали  желтые  поля  со
свеклой и кукурузой, спичечные домики и лента огромного, гладкого, как река,
шоссе.
   Шоссе.
   Сазан только что не подскочил в кресле.
   Вот что беспокоило его еще с позавчерашней ночи, когда он лежал в кустах,
время от времени слыша шорох машин за стеной.
   Рыково мог бы быть прибыльным аэропортом, если бы к нему вело  нормальное
шоссе. У Еремеевки шоссе было, но прибыльной она от этого не  стала.  Служба
транспортного контроля зарубила проект Рыковского шоссе.  Шото  сказал,  что
Кагасов не пускает в Еремеевку самолеты, чтобы не разрушить маленький бизнес
на керосине, бизнес, который делает его армейская "крыша".
   Маленький?!
   И  вдруг  вся  подоплека  событий  последних  шести   месяцев,   событий,
начавшихся со  смерти  вора  в  законе  со  сталинским  погонялом  "Коба"  и
неизбежной отставки генерал-лейтенанта Сергеева, начальника Рыкова-2,  стала
для Сазана ясной и очевидной, как ясно и очевидно вырисовывались под  крылом
самолета лесополосы и дороги, исчертившие перерезанную полями степь.
   "Боже! - пронеслось в голове Сазана. - В какое дерьмо я вляпался!"
   В аэропорту Внуково Валерия Нестеренко  встречала  довольно  внушительная
делегация. Делегация состояла из трех частей, из которых самой  очевидной  и
заметной  был  серебристый,  похожий  на  ласку  "мерседес"  с  водителем  и
охранником: Сазан изменил своей всегдашней привычке разъезжать в одиночку.
   Менее заметна  была  синяя  "шестерка",  мирно  стоявшая  в  бесчисленной
шеренге припаркованных у бровок машин. При виде "мерса" водитель  "шестерки"
вздрогнул и пихнул в бок своего товарища.
   "Мерседес" Сазана остановился у ворот, справа от  здания  аэровокзала,  к
нему притерлась белая "ауди", встречавшая  Шакурова.  Водители  обеих  машин
вышли и пошли куда-то через ворота, видимо, договариваться о проезде.
   Охранник вылез тоже: это был круглолицый, веселый парень, двоюродный брат
Мухи.  Одет  он  был  в  хороший  деловой   костюм   и   явно   страдал   от
тридцатиградусной жары, однако пиджака не снимал. Охранник обошел "мере" два
раза, пнул ногой заднюю шину, потом вытер пот со лба  и  жалостно  уставился
вдаль, туда, где плотный людской водоворот огибал целую шеренгу разноцветных
киосков, манивших усталого путника  мороженым,  сигаретами,  водкой  и  тем,
лучше чего быть не может, - янтарным пивом в запотевшей от холода  бутылочке
с сине-зеленой  наклейкой,  столь  пользительным  для  изнывающего  от  жары
человека, неспособного даже  снять  ненавистный  пиджак  ввиду  наличия  под
последним кожаной кобуры с "ТТ".
   Охранник сел в "мере", поднял стекла и включил кондиционер. Минуты  через
три он вышел. Заглянул , за ворота - его товарищи куда-то пропали.  Воровато
оглянувшись, охранник поправил пиджак  и  заспешил  в  направлении  киосков.
Через пол-минуты он скрылся в толпе.
   Через минуту после  его  ухода  пассажир  из  синих  "Жигулей",  фальшиво
насвистывая, продефилировал  по  площади  в  направлении  "мерса".  Это  был
худенький парнишка с всклокоченным  чубом  и  в  черных  очках,  закрывавших
пол-лица, звали его Малыш, и был он одним из членов бригады покойного Шила.
   Пройдя мимо "мерса". Малыш присел у багажника  и  протянул  руку,  словно
хотел пощупать номер.
   - Малыш! Ты? Тебе  чего  здесь  надо?  Малыш  отдернул  руку,  словно  от
раскаленной сковородки.
   Над ним, приветливо улыбаясь, нависал водитель "мерса": три дня назад  их
познакомили в Рыкове.
   - Да вот, - сказал Малыш, - еду, смотрю - никак знакомая тачка.
   Водитель "мерса" перестал улыбаться.
   - А Севка где? - спросил водитель.
   Севкой звали охранника.
   Малыш повертел головой во все стороны и  наконец  увидел  Севку,  который
спешил к машинам,  рассекая  людские  волны.  В  правой  руке  у  Севки  был
пластиковый пакет, в левой - запотевшая бутылочка с пивом.
   - Привет, Малыш, - сказал Севка, подоспевая к машинам,  -  пивка  хочешь?
Малыш машинально взял пиво.
   - Чего-то ты. Малыш, грустный, - сказал Севка.
   - А чего ему веселому  быть,  -  спросил  водитель,  -  правда,  что  вас
ярославцы кинули?
   Ярославский нефтеперерабатывающий еще при покойном Шиле  получил  от  ТЗК
предоплату за керосин, а керосина до сих пор не было. И в самом деле,  зачем
поставлять керосин фирме,  если  ее  хозяина  застрелили  и  проблем  у  нее
столько, что до райских кущ  новый  владелец  явно  доедет  раньше,  чем  до
Ярославля?
   - Я что, знаю? - сказал Малыш. - Вот велят ехать в Ярославль, я и поеду.
   - Ну и дурак, - отозвался водитель, - чего ты прилип к Голему, как  алкаш
к бутылке? Потонешь вместе с ним, как пароход "Адмирал Нахимов".
   Малыш воротился  к  "шестерке"  мрачный.  "Мере"  с  "ауди"  скрылись  за
воротами аэропорта.
   - Ну что, не вышло? - спросил его водитель "шестерки".
   - Ты же видел.
   - АО чем вы говорили?
   - Спросили, какого черта  мы  на  Голема  пашем.  Сдохнем  же  ведь,  как
кролики.
   И Малыш выложил в бардачок то, что в продолжение всего разговора держал в
кармане - плоскую коробочку магнитной мины.  Мину  выдал  Голем  в  качестве
дополнительного оборудования для тачки Сазана.
   В пятидесяти метрах от  "шестерки"  стоял  старый  "форд".  Внутри  сидел
только один человек, в гражданской одежде, но с военной выправкой.  От  глаз
его не укрылось ничего:  ни  путешествие  Малыша  к  "мерсу",  ни  виноватый
разговор с охраной Сазана. Водитель сидел молча, не вылезая из машины, и  не
тронулся даже тогда, когда "мере" Сазана снова показался в воротах.
   Спустя некоторое время он вынул из кармашка телефон и позвонил.
   - Ну что, сделал? - спросил его невидимый собеседник на том конце линии.
   - Нет смысла. Его пасут люди Голема. Всегда приятно, когда кто-то за тебя
помоет твои ноги.
   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
   По  возвращении  в  Москву  Нестеренко  ждали  приятные   новости.   Муха
наконец-таки отыскал заправку неподалеку от ВДНХ, на  которой  за  несколько
часов до стрельбы по машине Ивкина заправилась угнанная у челнока "девятка".
   - Нашли! - с триумфом сказал Муха. - Два  раза  обходили,  а  нашли!  Они
заправлялись в "ЛУ-Койл-Аджип", там такие парнишечки наглые, шланги в  тачку
суют, они их шуганули от тачки, парнишечки номер и запомнили. И ребят  обоих
запомнили. Только было часа на три раньше,  чем  мы  думали:  они  в  восемь
заправлялись.
   - Смуглые? - спросил Сазан.
   - Что?
   - Киллеры загорелые были?
   - А ты откуда знаешь?
   - Просто спрашиваю.
   - До невозможности. Русские ребята, один  белобрысый,  другой  брюнет,  а
загорели, словно из Испании.
   - Ты сказал, они заправлялись в восемь?
   - Около того. А стреляли в Ивкина в час ночи: где они это  время  сидели,
даже непонятно.
   - Проверь кабаки.
   - А?
   - Кабаки по пути проверь и забегаловки всякие: не  сидели  ли,  мол,  два
загорелых парня в вашем кабаке, и не напились ли они  при  этом  до  полного
изумления.
   - Напились?!
   - А ты думаешь, почему они, как тетя Дуся, стреляли?
   * * *
   Было около восьми утра, когда помощник Сазана Муха  подъехал  к  воинской
части, размещавшейся за дряхлым бетонным забором на окраине Рыкова.
   Был  Муха  одет  в  синие  джинсы,  которые,  судя  по  их  виду,   могли
принадлежать ветерану строительства Магнитки, пеструю рубашку и  потемневшие
от жизненных невзгод кроссовки. Передвигался  он  на  голубых  "Жигулях"  со
старым четырехзначным номером.
   План Мухи был прост: Сазан велел добыть ему Андрея Новикова, салабона  из
военного патруля, который так  некстати  задержал  Шило  неделю  назад.  Для
начала Муха хотел познакомиться с кем-то из части, а сделать это было  проще
всего так:  дождаться  солдата,  получившего  увольнительную,  а  еще  лучше
офицера, проследить за ними, а еще лучше - подвезти до Москвы, а  там  уж  -
завязать знакомство.
   Муха сполз немного с водительского  кресла,  чтобы  не  так  бросаться  в
глаза, надвинул на брови кепочку и приготовился к долгому бдению.
   Около десяти часов металлические ворота  с  красной  звездой  отъехали  в
сторону, и в них показался армейский грузовик с верхом. Грузовик  был  такой
старый, что,  наверное,  мог  подвозить  боеприпасы  еще  воинам  Александра
Невского. Молоденькая девица в  мини-юбке,  шедшая  по  дороге,  еле  успела
отскочить в сторону. Солдаты в кузове грузовика засвистели ей вслед.
   Грузовик помигал левым поворотником и затарахтел по направлению к Москве.
Муха, в синих "Жигулях", подождал, пока средневековая  техника  скрылась  за
пыльным поворотом, и повернул зажигание, рассудив,  что  двадцать  солдат  -
лучше, чем один.
   Дизельная телега производства Горьковского автозавода выехала из  города,
пропылила мимо заросших сорняками лугов, обогнула лес и наконец остановилась
на опушке. Справа начинался поселок, выгороженный деревянной  стеной.  Слева
тянулось то, что еще два года назад было подмосковным картофельным полем.
   Теперь  поле  продали  частной  фирме,  и  оно  стремительно  покрывалось
кирпичными уродливыми особнячками. Солдаты попрыгали из грузовика и  исчезли
за деревянным забором, скрывавшим зародыш будущего особняка.
   Муха в синих "Жигулях" пропылил мимо, заехал в  лес  и  расположился  там
часа на три, слушая музыку и время от времени поглядывая на  далекий  забор.
Что делалось за забором, он видеть не мог:по какой-то кошачьей  осторожности
владелец особняка посчитал  нужным  первым  делом  возвести  вокруг  еще  не
выкопанного фундамента основательную преграду для любопытных взоров.
   В час дня Муха вылез из машины и пошел к забору. Чего бы там  за  ним  ни
происходило - за прошедшее время солдаты должны были умориться  и  наверняка
будут не прочь поболтать.
   Муха подошел к деревянным воротам, забрызганным грязью  по  самую  талию,
постучался  и  просунул  голову  внутрь.  Десяток  солдат  еще  возились   у
гигантского котлована, разгружая грузовик с кирпичом. Остальные  уже  сидели
на разостланных гимнастерках и наслаждались летним солнышком и водкой.
   - Эй,  мужик!  Курева  нет?  -  окликнули  Муху  из  ближайшей  компании,
обретавшейся метрах в трех от ворот.
   Муха  извлек  из  кармана  пачку  сигарет  "Петр  Первый".  Это  тут   же
расположило компанию в пользу незнакомого мужика.
   - Слышь,  ребята,  вы  тут  работаете?  -  спросил  Муха,  усаживаясь  на
истоптанную землю.
   - Ну?
   - Мне бы террасу к дачке пристроить. А? Не возьметесь?
   Один из солдат поскреб  за  затылком.  Если  бы  мужик  попросил  сделать
крыльцо или, скажем, калитку, они бы с удовольствием отлучились на  час.  Но
террасу...
   - Не, - сказал белобрысый, - это не к нам. Это к Михеичу.
   Михеич, как тут же выяснилось, заведовал в части хозяйством.
   - Да мы вообще не по плотницкой части, - сказал другой, - мы  больше  все
по кирпичу.
   Любая работа, шедшая через Михеича, ни малейшей выгоды им не приносила, и
чем меньше ее было, тем лучше. Поэтому никакого энтузиазма по поводу террасы
солдаты не проявили.
   - Давно служите? - спросил Муха.
   - - Третий месяц, - ответил белобрысый.
   - А деды тут есть? - поинтересовался Муха, оглядывая пейзаж с котлованом.
   - А какой смысл Михеичу дедов сюда гнать? - удивился солдат. -  Они  что,
работать будут? Нет тут дедов.
   - А ты сам откуда будешь, мужик, - полюбопытствовал маленький солдатик  с
рассеченной губой.
   - Да из Ивантеевки, - и Муха неопределенно  махнул  рукой  в  направлении
леса, за которым скрывались далекие дачи. Помолчал и добавил: - А  вообще-то
я из Ярославля. Десять лет как в Ярославле не был.
   Белобрысый солдат вздохнул. Он был родом из  Челябинска  и  всегда  хотел
жить в Москве, но за три месяца  службы  Москва  надоела  ему  хуже  горькой
редьки.
   - А у вас ярославские есть? - спросил Муха.
   - Да вон Андрюха у нас ярославец. Андрю-ха! - заорал  белобрысый  во  всю
глотку.
   Солдат, к которому он обращался, как заведенный, трудился  над  кирпичом.
Заслышав свое имя, он завертел головой, потом бросил мастерок и спрыгнул  на
размешанную в грязь землю.
   - Андрюха! Подь сюда! Хватит вкалывать! Спустя три  минуты  Андрей  стоял
перед Мухой.
   Ноги его болтались в больших не по  росту  сапогах,  руки  были  изъедены
какими-то  красными  цыпками,  глаза  смотрели  на  незнакомого   мужика   с
настороженным отчаянием. Видимо, участие Андрея в смерти Шила не прошло  для
солдата даром: Андрей был запуган и сгорблен больше, чем обычный салабон.
   - Ну? - сказал Андрей.
   - Земляк вон твой, поговорить с тобой хочет, - сообщил белобрысый солдат.
   Андрей воспринял сообщение о земляке без энтузиазма.
   - Это дело надо бы отметить, - сказал белобрысый и тут же заорал:  -  Эй,
ребята! Кто за водкой пойдет?
   Но  за  водкой  ходить  не  пришлось  -  бутылочка  нашлась   в   кармане
"ярославца", и никто не удивился этому счастливому обстоятельству, а если бы
и  удивился,  то  наверняка  бы  сообразил,  что  дачник  захватил  бутылку,
намереваясь с  ее  помощью  подвигнуть  солдат  на  великое  дело  постройки
террасы.
   Вскоре в тени  под  деревом  возник  натюрморт  из  одинокой  бутылки  на
импровизированном столе из обрывка  картона.  Натюрморт  дополнила  вскрытая
банка килек и несколько кусочков хлеба.
   - За знакомство! - сообщил Муха, обращаясь главным образом к Андрею.
   Парень заглотил водку как-то  торопливо,  словно  привычный  пьяница  или
человек, которого грызет неотступная язва заботы.
   - Трудно в армии? - спросил Муха.
   - В банке легче, - язвительно сказал Андрей.
   - Какой-то дерганый, парень. Что, деды достают?
   - Не, - сказал Андрей, - не очень.
   - Он у нас на авторитета охотился, - сообщил белобрысый.
   - На какого авторитета?
   - А тут недавно авторитета застрелили. Шила, слыхал?
   - Так его вроде ОМОН брал... - нерешительно протянул Муха.
   - Ага! Не ОМОН, а СОБР, и СОБР его брал потом, а сначала его наш  патруль
остановил. Просто документы проверить.  А  тот  как  начнет  стрелять  и  по
газам...
   В продолжение следующих пятнадцати минут Мухе рассказывали историю гибели
Шила. Примечательно было то, что сам  Андрей  в  этом  рассказе  участия  не
принимал, а сидел, уставясь взглядом в центр земли.
   Рассказ  кончился,  "ярославец"  молодецки  хлопнул   полстакана   водки,
взглянул на Андрея и констатировал:
   - То-то ты невеселый, как муха в молоке, что, по допросам затаскали?
   - Да нет, - сказал Андрей.
   - А чего нос повесил?
   - Сашку жалко, - ответил Андрей, - его этот бандит застрелил.
   Солдат сглотнул, и Мухе почему-то показалось, что  гораздо  больше  Сашки
Андрею жалко себя.
   Они просидели еще часа полтора, и за это время Муха  услышал  много  чего
разного и про начальника склада, и про дом генерала Сергеева близ Апрелевки,
и знаменитую, коронную историю о том, как генерал Сергеев в пьяном виде удил
с вертолета рыбу, и многое другое.
   Андрей ничего не рассказывал, он  сидел,  уставясь  в  стакан  с  водкой,
словно в экран телевизора,  и  на  расспросы  земляка  о  Ярославле  отвечал
односложно и нехотя.
   К трем  часам  дня  на  площадку  подъехал  глава  строительной  фирмы  с
клиентом, и Муха предусмотрительно ретировался, не дожидаясь, пока бизнесмен
устроит хай из-за непроизводительной траты времени рабсилой.
   * * *
   Вернувшись из Краснодара, Сазан зашел в кабинет к Ивкину и  попросил  его
дать список всех тех аэродромов, с которыми "Петра-АВИА" заключила контракты
на поставку керосина, - благо директор, после преждевременной кончины своего
и. о., в понедельник вышел на работу.
   - Я не хочу прятаться за спинами людей, которых убивают  вместо  меня,  -
горько сказал Ивкин.Хотя по городку упорно ползли слухи, что Глузу убили  не
вместо Ивкина, а по заказу последнего.Список прибыл через пятнадцать минут и
насчитывал четырнадцать  позиций.Сазан  внимательно  прочитал  список,  снял
трубку и опять позвонил Ивкину.
   - Вы что, не могли названия городов написать? - спросил он.  -  Откуда  я
знаю, аэропорт Ждановский в Архангельске или Владивостоке?
   Спустя пятнадцать минут прибыл еще один список, где к названию  аэропорта
был присовокуплен ближайший город.Сазан опять изучил список и  на  этот  раз
пошел с ним к Ивкину.
   - А какие из этих аэродромов использует военная транспортная  авиация?  -
спросил он.
   Ивкин подумал и поставил галочки около четырех аэропортов.
   - Есть еще Чангарск, - сказал он, - там вообще-то  не  аэропорт,  но  там
авиазавод, и при нем взлетная полоса, и топливо они тоже берут у "Петры".
   Сазан  взял  сотовый  телефон  (GSM,  мы   клянемся,   что   защищен   от
прослушивания) и позвонил одному своему знакомому. Знакомый работал в МВД на
неплохой должности и был не то что прикупленным ментом, но...  в  общем,  он
оказывал Сазану услуги, и Сазан старался не оставаться в  долгу,  хотя  мент
оказывал услуги в основном информационного свойства или заводил  по  приказу
Сазана или иные дела, а Сазан в ответ подарил ему новенький "опель".
   - Саша, - сказал Сазан, - сделай-ка ты мне одолжение: возьми ваши  сводки
и проверь, как выросло за последний год потребление наркотиков  в  следующих
городах:  и  Сазан  продиктовал  названия  тех  четырнадцати  городов   плюс
Чангарск, которые были написаны у него на бумажке.
   - Тебе нужно просто эти четырнадцать городов или они же, но  в  сравнении
со средним по России?
   - А?
   - Потребление наркотиков  в  России,  как  известно,  растет,  -  пояснил
собеседник. - И если ты берешь кривую, скажем, для Иркутска, то она  состоит
как бы из двух частей: из того, что выросло в среднем по России, и из  того,
что выросло собственно в Иркутске.  Может  статься,  что  ты  посмотришь  на
кривую Иркутска и скажешь: "Ото! У них все выросло на 20%". А на самом  деле
у них лучше, чем в среднем по России, где все выросло на 40%.
   - Понятно. Давай эти четырнадцать, давай в среднем по России и давай  еще
какие-нибудь четырнадцать, на выбор. И еще. Давай одной строкой  потребление
любой дури, а особой - опиума и героина. Если у вас есть такая статистика.
   Мент вздохнул в трубку и сказал, что сделает, что может, но  чтобы  Сазан
не очень-то доверял этим данным.
   - А то знаешь, - сказал он, - в городе А потребление растет, а в городе Б
падает. А на самом деле в городе  А  совестливые  менты,  а  в  городе  Б  -
получают вторую зарплату от наркодельцов.
   - Это они напрасно, - сказал Сазан.
   - А?
   - Получают вторую зарплату от наркодельцов.
   - Но первой-то им государство не платит, - объяснил милиционер.
   Сазан сделал еще два важных звонка и перезвонил Ивкину. .
   - Я вечером улетаю в Белогорск, - заявил он.
   - Да-да, - сказал Ивкин, - я скажу секретарше.
   Не успел Сазан положить трубку, как дверь кабинета растворилась, и в  ней
показался Муха.
   - Мы нашли "дискавери", - сказал он, - то есть не нашли, а знаем,  откуда
он взялся.
   - Ну?
   - Темно-зеленый "дискавери" приезжал в четверг  на  дачу  к  Васючицу,  в
поселок "Авиастроитель".
   - А кто в нем был? Муха развел руками.
   - На нас и так косо глядят. Ходит какая-то парочка, хочет  снять  дом,  а
вместо этого спрашивает про номер "дискавери". Ну кто его запомнит?
   Сазан молча чертил что-то на листке бумаги. Конечно, это был еще не факт,
что "дискавери" с дачи Васючица был тот же, что и на аэродроме, хотя, скажем
прямо, "дискавери" не "шестерка", которых как одуванчиков весной... В  конце
концов, какой дурак ездит на одной тачке в  гости  -  и  на  дело?  Но  если
"дискавери" все-таки был один и тот же, это подтверждало первое  впечатление
Сазана, что Воронкова пришлось убирать в страшной спешке и повезло  Васючицу
чисто случайно. На что же он все-таки напоролся, этот лопоухий чиновник?
   - Ты летное поле охраняешь? - внезапно спросил Сазан томившегося  от  его
молчания Муху.
   - Ну?
   - Сторожи так, чтоб комар  не  пролетел.  Рядом  с  интраскопом  человека
поставь, а то что такое - я прошел через арку с пушкой, а  меня  никто  даже
остановить не мог!
   - Да чего с ним случится, с полем-то? - резонно поинтересовался  Муха.  -
Авось не украдут.
   Сазан усмехнулся, и усмешка вышла кривой, словно бандит  проглотил  лимон
или какую иную пакость.
   - Знаешь, что я бы сделал на месте Васючица? - спросил он.
   - Что?
   - Разбил бы самолет.
   - Как так? - обалдел Муха.
   - А что, трудно? Ты думаешь, Глуза единственный ему в рот глядел? Тут еще
полно доброжелателей. Вон, в ангарах каждый день  самолеты  осматривают.  Уж
кто-нибудь найдется, кто бы за хорошие деньги выкрутил не тот винтик.
   - Но зачем?
   - А ты сам подумай. Снять директора нельзя, а  хочется.  Падает  самолет,
аэропорт осаждают журналисты, шум на всю  страну,  смотрят  "черные  ящики",
выясняется  -  техническая   неисправность.   "Рыково-АВИА"   напутала   при
профилактическом ремонте. Васючиц делает елейные глаза и объясняет:
   "Мы давно хотели снять директора за некомпетентность, и, если бы  мы  это
сделали, трагедии бы не было". После чего Ивкин вылетает из своего кресла со
сверхзвуковой скоростью, куда там твой истребитель.
   - Ты это серьезно?
   - Вполне.
   - И что же нам делать? - Смотреть в оба, - усмехнулся Сазан,  и  еще:  ты
зайди там к этому Макарьеву, который ремонтом заведует. И  скажи-ка  ты  ему
без всякой нежности,  что  если  что  с  каким  самолетом  случится,  то  мы
диверсанта живьем в землю зароем.
   - А как мы диверсанта найдем?
   - А на глазок выберем.  Кто  покажется,  -  того  и  зароем.  Ты  им  это
разъясни, пусть они друг за другом смотрят.
   * * *
   Секретарша Ивкина перезвонила через пять минут.
   - Я по поводу рейсов в Белогорск, - сказала  она,  -  сегодня  вечером  в
18.17 рейс из Домодедова, из Внукова в час ночи и из  Шереметьева  в  девять
вечера и в девять сорок пять.
   - Что?! - сказал Сазан.
   - Вы просили заказать вам билеты... Сазан, не дослушав,  швырнул  трубку.
Через три минуты Нестеренко появился в кабинете Ивкина.
   - Это что такое?  -  спросил  Валерий,  держа  двумя  пальцами  маленький
листок, изъятый им только что в  качестве  вещественного  доказательства  со
стола секретарши.
   Ивкин внимательно изучил листок и сказал:
   - Это вечерние рейсы в Белогорск.
   - Это аэропорт или не аэропорт?-спросил Сазан.
   Ивкин молчал.
   - Почему, - заорал Сазан, - я должен  лететь  в  Белогорск  из  какого-то
Внукова? Внуково летит,  Домодедово  летит,  Шереметьево  летит,  Рыкове  не
летит. Правильно вас Служба  хочет  к  черту  из  кресла  выкинуть,  засрали
аэропорт до полного изумления!
   - Мы никогда не летали в Белогорск.
   -  У  вас  что,  самолет   не   долетит   до   Белогорска?   У   вас   же
среднемагистральная авиация!
   - Валерий Игоревич, все борта заняты...
   - Вздор! Два стоят у южной стенки и кукуют, ТУ-134 починенный.
   - Валерий Игоревич. Я так понимаю, вы один хотите полететь?
   - Я один и два пилота, - подтвердил Сазан.
   - Вы представляете себе, сколько  стоит  керосин  на  рейс  через  четыре
часовых пояса? - спросил директор. - Заплатите за керосин - летите  хоть  во
Владик.
   Лицо Валерия побелело от гнева.  Рот  оскалился,  обнажая  крупные  белые
клыки. Ивкин тихонько схватился рукой за полированную поверхность стола:  он
никогда еще не видел Нестеренко в таком состоянии. За неделю  встреч  с  ним
Ивкин привык, что его новая  "крыша"  представляет  разительный  контраст  с
Шилом: покойник ходил все больше в джинсах и  цветных  рубахах,  пиджаки  от
Версаче пачкал в первый же день в  мазуте,  а  под  пиджак  вместо  галстука
наворачивал толстую  золотую  цепь.  Всегда  безукоризненный  Нестеренко,  в
выглаженной  сорочке  и  элегантных  костюмах,  производил  на   фоне   Шила
чрезвычайно приятное впечатление, а золотой цепи на нем  Ивкин  не  наблюдал
никогда.
   - Ты, фраер! - прошипел Нестеренко. - Кто кому платить должен  -  ты  мне
или я тебе?
   Рука Сазана протянулась к  директорскому  галстуку,  зажала  его  мертвой
хваткой и так, за галстук, приподняла  директора  из  кресла.  Лицо  бандита
приблизилось вплотную к  лицу  директора,  и  глаза  Сазана  глядели  сквозь
фраерка насквозь, и были эти глаза мертвые и темные, как остывший чифир  или
выдохшаяся кока-кола.
   - "Крыша" авиакомпании "Рыково-АВИА" прилетит  в  Белогорск  на  самолете
авиакомпании "Рыково-АВИА", и я не заплачу за этот перелет  ни  копейки,  не
считая на чай пилотам, понятно?
   Сазан выпустил директорский галстук, и  Ивкин  шлепнулся  в  кресло,  как
сбитая с ветки груша.
   - Вполне понятно, Валерий Игоревич, - довольно хладнокровно сказал Ивкин.
- Но вы не забыли, что вы не  являетесь  "крышей"  Белогорских  авиалиний  и
аэропорта Елизарова? Я сейчас позвоню в Елизарово  и  попрошу  выделить  вам
"окно", но вы понимаете, что в Елизарове о Рыкове никто не слыхал и что окно
вам выделят самое неудобное:в три ночи или там в четыре утра? И даже если  я
упаду перед телефонной трубкой на колени и закричу, что меня за такое "окно"
застрелят, то вряд ли этот не  относящийся  к  графику  прилетов  и  отлетов
фактор как-то повлияет на елизаровских диспетчеров.
   Сазан молча смотрел на директора. Это было  резонное  соображение.  Очень
резонное. Сазан снял трубку и позвонил человеку, с которым  говорил  полчаса
назад.
   - Алло? Это Сазан. Прости, что опять беспокою. У  меня  вот  еще  что:  я
прилечу в Белогорск (Сазан быстро подсчитал в уме время полета и четыре часа
разницы) - часов в восемь утра. На чартерном самолете. Ты  скажи  им,  чтобы
они посадили самолет, когда мне надо, а не когда им удобно. ;.
   Сазан обменялся с невидимым собеседником еще парой фраз и опустил  трубку
на рычаг.
   - Я хочу улететь, - сказал Сазан,  взглянув  на  часы,  -  в  одиннадцать
вечера. - Не удержался и добавил:
   - Еще не хватало, чтобы я по твоим делам летал за свои бабки! Да на  меня
пальцем показывать будут, если услышат, что я в твоем самолете хоть за  пиво
заплатил!
   * * *
   Валерий прилетел в Белогорск в восемь утра. "Окно" аэропорт  выделил  без
малейшего  прекословия,  хотя  даже  Нестеренко  понял,  что  обошлось   это
аэропорту непросто: восемь утра было забитое время, и пилот  (большую  часть
полета один-единственный пассажир ТУ-134 провел в кабине, глазея на приборы)
в начале посадки молча показал Нестеренко пальцем вбок, туда, где в разрывах
облаков был виден разворачивающийся лайнер.
   - Внуковский, - сказал пилот, - отогнали на второй круг.
   У трапа Валерия дожидался похожий на  породистого  дога  "БМВ"  и  машина
сопровождения:"форд" с мигалкой. Мигалка  завертелась  и  взвыла,  ворота  с
летного поля услужливо распахнулись: небольшой эскорт вылетел на трассу  как
раз тогда, когда на взлетную полосу  с  ревом  садился  внуковский  аэробус,
задержанный ради чартерного рейса из Рыкова.
   Через сорок минут бешеной гонки машины подлетели к кокетливому  особнячку
в центре города, неподалеку от здания администрации края. Особнячок во время
оно состоял на балансе Белогорско-го меткомбината и  служил  прибежищем  для
курсов кройки и шитья и тому подобных занятий. Теперь от  старого  особнячка
не оставалось ничего, кроме стен, отреставрированных и  покрашенных.  Внутри
располагалась гостиница, штаб-квартира нескольких фирм и бизнес-центр.
   При входе в гостиницу Валерий немедленно зазвенел, а на  арке  импортного
металлоискателя замигал тревожный оранжевый огонек.
   - ..! - с искренним огорчением сказал Валерий и выложил перед изумленными
охранниками крупную пушку в потертой бархатной кобуре. Охранники все были  в
пиджаках и при галстуках и с почти человеческим выражением лица.
   Сазан с изумлением вспомнил, что просто забыл оставить в Москве ствол:  и
тогда, когда улетал из Рыкова, и тогда, когда сел в Елизарове. Положительно,
владение собственным аэропортом развращающе сказывалось на его привычках как
авиапассажира. Сверкающий лифт вознес его на третий этаж, и через  мгновение
Валерий очутился в просторном, с иголочки отделанном  офисе.  Навстречу  ему
поднялся молодой еще человек в безукоризненном костюме  салатного  цвета,  с
серым галстуком, заколотым бриллиантовой булавкой.
   - Леший просил тебя принять, - сказал молодой человек, - прости,  что  не
мог вырваться в аэропорт. Дела, - и собеседник Сазана со счастливой  улыбкой
обвел рукой письменный  стол,  заваленный  бумагами,  и  офисный  телефон  с
великим множеством разноцветных кнопок.
   Когда-то Сергей Бакай начинал простым рэкетиром. Теперь под  его  началом
был один из крупнейших металлургических комбинатов России,  и  хотя  налоги,
уплачиваемые комбинатом, были неприлично малы, в негласной табели  о  рангах
завод вскарабкался в первую пятерку лучших по качеству менеджмента.  Рабочие
у прокатного стана получали по тысяче баксов и про задержки зарплаты слыхали
только по  телевизору,  как  про  событие  столь  же  далекое,  как  уличные
беспорядки в Майами.
   Последним финансовым достижением  Сергея  Бакая  было  избрание  на  пост
губернатора края бывшего начальника заводского управления.
   Бакай достаточно нервно относился к  своему  прошлому,  терпеть  не  мог,
когда его называли не по имени-отчеству, а старым погонялом, и  единственным
признаком, выдающим нетрадиционную  финансовую  ориентацию  хозяина  завода,
была  фантастическая  тароватость,  с  которой  Бакай  осыпал  жителей  края
подарками и субсидиями. Было в Бакае  что-то  от  бедуина,  вольного  жителя
пустыни, с безумной щедростью угощающего в своем шатре путника, которого  он
сам не успел ограбить в пустыне.
   По меньшей мере половина того, что было  недодано  государству  налогами,
было раздаваемо им народу от имени завода. И лично от имени Сергея Бакая.
   - У меня к тебе странный вопрос, - сказал Валерий, доставая из  дипломата
белый листок, - эти цифры соответствуют действительности?
   На листке были данные  МВД  по  городу  Бело-горску:  кривая  потребления
наркотиков за последний год.
   - Чушь  собачья,  -  сказал  Бакай,  вчитавшись  (по  правде  говоря,  он
выразился куда более энергично), - если бы я так налоги  составлял,  мне  бы
давно руки-ноги оторвали! Не знаю, с какого потолка они это берут! Вот, -  и
красная ручка Бакая яростно прочертила по бумаге новую  кривую,  по  крайней
мере раза в два более крутую, чем предыдущая.
   - Значит, дури стало больше?
   - Ты за этим летел из Москвы? Дури везде стало больше. Белогорский  рынок
приносит сорок миллионов долларов  в  год  -  я  считал.  Думаешь,  мне  это
нравится?
   Рукав щегольского пиджака вновь описал широкую дугу.
   - У меня завод. Я  хочу,  чтобы  он  нормально  работал.  Я  плачу  людям
зарплату, и я хочу, чтобы они на нее покупали телевизор, а не анашу! Я хочу,
чтобы дети нормальные росли! Я предлагал прежнему  губернатору:  давайте  мы
уберем всех этих подонков. Будет чистый,  нормальный  город,  сюда  со  всей
России приедут смотреть, что можно жить без  дури!  И  знаешь,  что  он  мне
ответил?
   Нестеренко   на   мгновение   представил   себе   процедуру    "убирания"
наркоторговцев его добродетельным собеседником. И реакцию газет  на  процесс
очистки города от нежелательных элементов с помощью "Калашниковых" и "узи".
   - И что он ответил? - спросил Сазан.
   - А, полетел в Москву за  разрешением  на  обыск  у  меня  на  заимке.  -
Обыскали?
   - А то как же! Ничего не нашли, все вверх дном поставили, павлинам хвосты
повыдирали. Павлины-то чем провинились, а?
   Сазан представил себе заимку в сибирской  тайге,  окруженную  частоколом,
полувымершую деревню снаружи и павлинов - внутри и кивнул,  соглашаясь,  что
павлины ни в чем не провинились.
   - Они все тут только и думают,  как  бы  у  меня  не  оказалось  побольше
власти. Как будто мне нужна власть. Мне не нужна власть!  Мне  нужно,  чтобы
мой завод работал как часы. Я не понимаю: мы  не  в  Америке!  Это  пусть  в
Америке мафия торгует кокаином.  Зачем  у  нас  нормальному  пацану  кокаин?
Нормальный пацан берет завод или банк и создает для него нормальные  условия
работы, делает так, чтобы поставщики поставляли сырье, а потребители платили
за продукцию, потому что государство этого обеспечить не может и это  должен
обеспечить частный человек. И он получает деньги за то, что выполняет работу
государства, и ему вовсе не нужно травить людей дурью. Ему нужно, чтобы  его
завод работал нормально.
   Бакай говорил агрессивно,  напористо,  размахивая  руками,  и  Нестеренко
невольно залюбовался собеседником.
   - А что делают эти отморозки, которые торгуют дурью, - продолжал Бакай. -
Я каждый день жду, что на стол президента ляжет  газета.  И  в  этой  газете
будет написано, что в городе Белогорске в этом году сожрали  порошка  в  три
раза больше, чем в прошлом. И президент спросит: "А  кто  там  такой  гад  в
Белогорске?" И ему ответят: "А вот сидит там такой Бакай",  потому  что  про
Бакая все знают. И где я буду?
   - А кто именно торгует дурью? - спросил Сазан.
   - Груздь. Мишка Лимон. Жид торгует... Груздь теперь самый крупный.
   - А он кто такой?
   - Да он всегда тут был.
   - А чем именно он торгует?
   - Да всем. Мишка Лимон - тот в основном коноплей, а Груздь всем  торгует.
Жид из Москвы "колеса" возит, а Груздь у нас - универсал. От анаши до крека.
   - А нельзя сказать, - спросил Валерий, - что за  последнее  время  Груздь
стал получать больше товара и что этот товар - героин?
   - Можно, - сказал Бакай, - только это героин и опий. Афганская флора. Они
сначала детишек травкой пользуют. Бесплатно. А потом детишки дистрибьюторами
работают за дозу. Уж не знаю, кто у кого заимствовал идею  -  "Гербалайф"  у
пу-шеров или пушеры у "Гербалайфа". Я своего пацаненка за этим поймал.
   - И?
   - Ну и, - ответил  Бакай,  -  больше  ребятки  Груздя  к  этой  школе  не
подходят.
   - А кто Груздю поставляет товар? Бакай пожал плечами.
   - Я в это дело не вникал. У меня своих забот выше крыши. Возят  какие-то,
через Горный Бадахшан. Они проговорили еще около часа, и затем  Сазан  начал
прощаться.
   - Ладно,  -  сказал  хозяин  кабинета,  стискивая  |ладонь  Нестеренко  в
железном рукопожатии, - чем смогу, помогу.  Ты  тоже  не  пропадай.  Я  ведь
вполне серьезно: все нормальные люди должны объединиться и вымести  дурь  из
России. Пусть народ видит, кто языками  чешет,  а  кто  на  него  пашет.  Но
Нестеренко не заблуждался насчет рвения своего собеседника. Тот, возможно, и
в самом деле был  готов  объявить  войну  наркотикам.  Но  не  иначе  как  с
предварительного  благословения  федеральной  власти  и  в  обмен  на  очень
серьезные уступки. Например, если бы после такой войны Москва разрешила  ему
стать губернатором в крае, и без того беззаветно влюбленном  в  романтичного
Робин  Гуда,  и  не  стала  бы  поднимать  своего  обычного  воя  по  поводу
криминализации России.
   За меньшее, пожалуй,  воевать  ему  не  стоило.  К  вечеру  того  же  дня
Нестеренко вернулся в Москву.
   Прошло два дня с  того  момента,  когда  Андрей  Новиков,  первогодок  из
воинской части номер сто тридцать, повстречался на стройплощадке с  земляком
из Ярославля.
   Жизнь в части тянулась без  примечательных  подробностей:  подъем,  плац,
старый грузовик, вывозящий  ребят  на  стройку,  вечером  -  казарма.  Глава
строительной фирмы торопился - видимо, надо было  сдать  объект  в  срок,  и
арендованные солдаты хоть  и  требовали  постоянного  присмотра,  зато  были
крайне дешевой силой.
   Даже бесплатные рабы обошлись бы строителю дороже - рабов  было  бы  надо
кормить, а тут за кормежку платило государство.
   На третий день Андрей оказался в бригаде, которая делала бетонный подъезд
к забору: устанавливала  доски,  которые  должны  были  служить  формой  для
бетона, равняла крупный гравий.
   Бетонирование закончили часам к трем,  после  чего  все  сошлись  на  той
мысли, что хватит работать и пора бы и выпить.
   - Давайте я схожу в магазин, - предложил Андрей.
   Скинувшись, солдаты вручили Андрею двадцать  рублей  с  наказом  акцизной
водки не покупать, а купить то, чем торгуют в соседнем с  магазином  киоске:
может быть, акцизные марки там были и поддельные, но опытным  путем  солдаты
уже удостоверились, что от дешевого пойла в киоске еще никто не умирал.
   Андрей скатал в трубочку вверенные ему бабки, перешел дорогу и  углубился
в лее.
   Через березняк была уже протоптана изрядная тропинка - от  магазина  и  к
стройке, по  этой-то  тропинке  и  заторопился  Андрей.  Впрочем,  шагал  он
недолго: как только деревья и повороты закрыли его от товарищей,  первогодок
быстро свернул в сторону и побежал направо, перепрыгивая через корни и время
от времени нервно  оглядываясь  назад.Муха,  с  самого  утра  изнывавший  за
кустами,насторожил ушки и тихонько последовал за Андреем.
   Через пять минут  солдат  выскочил  к  краю  дачного  поселка,  осторожно
огляделся и подошел к забору первой же дачи, выходящей торцом в лес. То, что
он увидел за забором, его явно не устроило: дача  была  населена,  маленькая
девочка подбрасывала в огороде мячик и кричала: "На!  На!"  Со  второй  дачи
солдата облаяла собака, третью он пропустил из-за открытых  дверей  террасы.
Четвертая, последняя из тех, что  соприкасались  с  лесом,  его  устроила:он
перемахнул через покосившийся забор и осторожно направился в глубь  участка.
Муха  последовал   за   ним.Дальнейшие   действия   Андрея   не   отличались
замысловатостью: солдат направился прямо к дачному  домику  и  постучался  в
дверь. Никто не ответил. Андрей обошел дачу кругом, пробуя окна, но все  они
были закрыты. Андрей сдернул уже было с себя  куртку,  намереваясь  выдавить
стекло, как вдруг заметил, что в небольшом, видимо,  кухонном  окне  открыта
форточка. Недолго думая,он подтянулся и после некоторых усилий  сполз  через
форточку внутрь.
   Вряд ли взрослому мужику нормального веса можно было пролезть  через  эту
форточку, но, как мы уже сказали, Андрей был салабон и весил шестьдесят  два
килограмма перед призывом, и за время службы в армии он, скажем,  так  и  не
поправился.
   Муха остался ждать снаружи.
   Внутри Андрей быстро нашел то, что искал: на чердаке,  в  растрескавшемся
дубовом шкафу, были свалены в кучу  старые  вещи.  Андрей  натянул  на  себя
старые, чуть просторные для него джинсы, кроссовки, покрытые коркой засохшей
грязи и с прохудившейся пяткой, и хлопковую коричневую рубашку  в  клеточку.
Военную форму Андрей скатал в комок и сунул в пластиковый пакет с  надписью:
"Мосбизнесбанк", лежавший тут же.
   Сначала Андрей хотел взять форму с собой  и  выкинуть  ее  где-нибудь  по
дороге, а потом рассудил, что лучше оставить ее прямо на даче:  вряд  ли  ее
скоро найдут. Пола на чердаке, собственно говоря, не  было,  а  были  только
толстые доски, положенные поверх рассыпанных  на  рубероиде  опилок.  Андрей
раздвинул доски в самом темном углу и запихал туда пакет, едва не  сковырнув
по дороге осиное гнездо.
   В новой одежде Андрей спустился вниз и первым делом  открыл  холодильник.
Он не хотел оставаться на даче долго и собирался  лишь  прихватить  с  собой
какую-нибудь еду, но холодильник оказался почти пуст, не считая пяти яиц  на
верхней полке и куска явно несвежей колбасы.
   При виде яиц Андрей сглотнул.
   Андрей пошарил в полочке над холодильником и нашел там полпачки печенья и
кусок зачерствевшей булки. Видимо, ему попалась  какая-то  совсем  нерадивая
дача, хозяева которой приезжали в лучшем случае на воскресенье и  на  поживу
ворам не хотели оставлять вообще  ничего.Голод  заставил  Андрея  забыть  об
осторожности. Он включил электрическую печку, нашарил  сковородку,  и  через
некоторое время все пять яиц, вместе с колбасой, весело скворчали в  толстом
слое подсолнечного масла.
   Яйца оказались не совсем свежими, а одно так и вовсе протухло, но  Андрей
не обратил на  это  внимания:он  стрескал  яичницу  в  три  минуты,  сгрузил
сковородку обратно под плиту, выкинул  яичную  скорлупу  через  форточку  на
улицу и поскорее полез прочь.
   Муха уже забеспокоился ждать, когда Андрей вновь  показался  в  окне.  На
этот раз он не разменивался на форточку.
   Открыв окно и вылезши через него, Андрей зацепился носками за  приступок,
окружавший дачу поверх фундамента, и принялся колдовать над задвижкой.  Раза
три  захлопнув  окно,  на  четвертый  раз  он  добился  того,  чего   хотел:
установленная в  неустойчивое  положение  задвижка  от  удара  окна  о  раму
сорвалась  вниз  и  попала  точно  в  паз.  Теперь  хозяева  вряд  ли  могли
догадаться, что на даче их кто-то побывал,  особенно  если  у  них  не  было
привычки считать яйца в холодильнике.
   Андрей  спрыгнул  на  траву,  придирчиво  стряхнул   грязь,   оставленную
сапогами, с приступка и повернулся от дома прочь.
   И замер: в трех шагах, под развесистой яблоней,  стоял  человек.  Человек
был в фирменных джинсах и белых, как  горностай,  кроссовках.  Это  был  тот
самый человек, который вчера предлагал ему выпивку: "ярославец".
   - Поговорим? - сказал человек.
   Рука его  совершила  неуловимое  вращение,  и  в  ней  вдруг,  откуда  ни
возьмись, оказался маленький и уродливый пистолет: дырочка для пуль  глядела
солдату прямо в живот.
   Андрей сделал шаг назад, споткнулся и едва не упал.
   - Что тебе от меня нужно? - пробормотал солдат.
   Человек улыбнулся и произнес одно слово:
   - Шило.
   Андрей отступил еще шаг и оперся спиной на стену дома, чтобы не упасть.
   * * *
   Около семи вечера в кармашке Голема зазвонил мобильник.
   - Голем? Это Сазан. Ты можешь ко мне приехать?
   - Шо?!
   - Я тебя приглашаю. К себе. Пусть твои ребята тоже приезжают.
   - Когда?
   - Вчера. Базар есть.
   * * *
   Вопреки его ожиданиям, "ярославец" со стволом в руке не застрелил Андрея.
Он вывел солдата через калитку на дорогу, и они вместе  прошли  сто  метров,
пока их не подобрал автомобиль, вызванный "ярославцем" по сотовому.
   Автомобиль был черный и длинный, с надписью:"БМВ" в небольшом, с  детскую
ладонь, кружке на капоте, и Андрея, никогда не ездившего на таких тачках, он
поразил плавностью хода.
   В месте, куда автомобиль приехал ( а это была загородная дача за  высоким
забором), с Андреем обращались неплохо. Правда, его отвели в подвал, в белую
бетонную комнату с лампочкой, забранной металлической сеткой, и без малейших
признаков окна. Но в эту комнату принесли кровать, и телевизор, и целую кучу
еды, а потом, когда у Андрея заболел живот, разрешили  бегать  в  туалет  на
первом этаже. Кроме того, у Андрея забрали джинсы с  драными  кроссовками  и
выдали тренировочный костюм с надписью:  "Адидас".  Перед  тем,  как  выдать
костюм, его заставили помыться и долго и придирчиво  спрашивали,  нет  ли  у
него вшей.
   В общем, в казарме Андрею жилось намного хуже, и  он  даже  вспомнить  не
мог, когда он последний раз днем лежал на кровати и смотрел телевизор.
   По телевизору начали как раз показывать классный фильм, когда  в  комнату
Андрея вошел "ярославец". У "ярославца", которого, как Андрей  теперь  знал,
звали на самом деле Мухой,  лицо  было  приветливое  и  вежливое.  Такое  же
приветливое лицо было у врача из районной больницы, когда у мамы был рак,  а
врач сказал маме, что это язва. Андрей понял, что последнее, что он видел  в
жизни, был этот подвал и телевизор,  и  Андрей  пожалел,  что  ему  не  дали
досмотреть фильм.
   Муха привел Андрея в гостиную комнату и велел  сесть  в  большое  кожаное
кресло. При виде этой комнаты Он немного  успокоился:  у  входа  в  гостиную
лежала шкура настоящего льва, а паркет был натерт так, что в нем  отражались
все висюльки хрустальной люстры. Он подумал, что вряд ли его будут убивать в
комнате, где его кровь может запачкать шкуру льва, но потом он вспомнил, что
человека можно убить удавкой, совсем без крови, и опять приуныл.
   В комнате сидело несколько человек,  и  прямо  напротив  Андрея  оказался
высокий молодой еще человек с рыжими волосами и мертвыми глазами шоколадного
цвета. Человек развалился в кресле, закинув ногу за ногу, и  его  коричневый
начищенный ботинок  покачивался  совсем  недалеко  от  носа  Андрея.  Андрей
безошибочным чутьем определил, что его жизнь  и  смерть  зависят  именно  от
этого человека, и не посмел  поднять  на  него  глаза,  а  стал  глядеть  на
начищенный ботинок.
   Наискосок от него, тоже в кресле,  сидел  здоровенный  детина,  что  твой
КамАЗ, в грязной рубашке и с кучей золотых колец на  пальцах,  и  глядел  на
Андрея - безразлично, а на молодого человека - весьма неприязненно.
   -  Есть  хочешь?  -  нарушил  молчание  молодой  человек,  которого,  как
впоследствии услышал Андрей, звали Валерий.
   - Он уже нажрался, - ответил за солдата Муха. - Два обеда умял  и  сортир
изгадил. И чем они их там кормят, в армии, - подошвами, что ли?
   Андрей сглотнул.
   - Ну, и чего ты решил сбежать? От плохой еды или как?
   - Меня убили бы, - сказал Андрей.
   - За что?
   - За пятнадцатое. Пятнадцатого июля погиб Шило.
   - И что случилось пятнадцатого?
   - Вы знаете.
   - А ты своими словами расскажи. Рассказывать умеешь?
   Андрей сжался в комочек.
   - И лучше не ври, - добавил сбоку Муха.
   - Нас в патруль послали, - сказал Андрей, - меня,  Сашку  Лотова,  и  еще
прапор с нами был - Кудасов
   И замолчал.
   - Смелее, - подбодрил Муха.
   - Ну, мы стали на Алтыньевском шоссе, там где съезд на Рыкове,  и  начали
проверять машины. Час проверяли.  Кудасов  бутылку  вытащил,  нам  с  Сашкой
выпить дал. Я так немного выпил, а Сашка заглотил прилично.  Потом  мы  одну
тачку проверили, а Кудасов говорит: "А слабо будет в иномарку  пальнуть?"  Я
даже не понял, а Сашка говорит:
   "Как так?". А Кудасов говорит, что он вчера поспорил, что мы,  салаги,  в
иномарку шмальнем. Объясняет и улыбается так. Мне это не очень  понравилось,
а Кудасов говорит, что если мы откажемся, то он нам такую жизнь устроит, что
Магадан за Бермуды покажется. Я говорю: "А нас не арестуют?" А Кудасов:  "Да
ты че! Мы же при исполнении. Скажем, что,  мол,  этот  чудак  на  букву  "м"
отказался права предъявить. Нечего им, мол, "новым русским", на  иностранках
раскатывать".
   И тут видим - "мере" едет. Там такой взгорок, машину издалека  видно,  за
километр. Она сначала на взгорке показывается, потом вниз, а потом около нас
выныривает. Ну, Кудасов и говорит Сашке:
   "Иди и стреляй". - "Как стреляй?" - "Ну  останови  его  и  шмальни,  куда
угодно, вот смеху-то будет". Сашка пьяный был,  ему  тоже  интересно  стало:
вроде как старший разрешил пострелять по иномарке. Ну, он остановил иномарку
и говорит: "Ваши документы". Водитель документы протягивает, а Сашка автомат
наперевес и как пальнет куда-то в крыло. И захохотал.
   Андрей сглотнул и замолчал.
   - Рассказывай, сокол, - ласково проговорил Валерий, - как  начал,  так  и
кончай.
   - Ну, а это авторитет оказался. Он тут же ствол вытащил и Сашке -  промеж
глаз. И - по газам. Ну,  тут  Кудасов  рассвирепел,  скачет  в  машину,  мне
кричит: "Веди!" Я тоже злой был - Сашка-то пошутить хотел,  а  ему,  считай,
полголовы своротило. Ну, потом СОБР  вызывали,  этот  авторитет  в  квартире
заперся... Меня Кудасов отвел в сторону и говорит:
   "Ты молчи в тряпочку, что было, а то и меня и тебя замочат.  Скажем,  что
он первый стрелял. Ни с того ни с сего".
   - И чего же ты решил сделать ноги?
   - Убьют меня, - повторил Андрей, -  я  потом  уже  сообразил:  не  спорил
Кудасов ни с  кем  насчет  стрельбы.  И  еще  у  него  рация  была,  из  нее
орёт-слышно на десять метров, а до того, как райговор завести, он так от нас
отошел, и я слышу - с кем-то говорит. Я тогда подумал,  что  он  говорил  по
рации, а потом сообразил, что треска не было слышно. Так что я думаю - он по
сотовому говорил. Кто-то ему мобильник дал. В комнате наступило молчание.
   - А вы меня тоже убьете? - безнадежно спросил Андрей.
   Валерий пошевелился в кресле. Движения его были медленны и неторопливы, и
он ужасно напомнил Андрею разворачивающегося для броска удава. Удава  Андрей
видел в детстве по телевизору, в передаче "В мире животных",  и  с  тех  пор
удав частенько снился Андрею по ночам.
   - Хороший вопрос, - одобрил Валерий. - А, Голем? Убьем мы  его  или  нет?
Твой шеф был, тебе и решать.
   Андрей повернул голову туда, куда смотрел Валерий, и сердце его  забилось
мелко-мелко, как мотылек  на  раскаленной  лампочке.  Голем  был  тот  самый
здоровенный детина водоизмещением в два  центнера,  с  пудовыми  кулаками  и
маленькой головкой. "Да он же меня с костями схарчит", - подумал Андрей.
   Голем неторопливо встал с кресла (Господи, эта громадина еле  поместилась
в кресле размером с добрый смородиновый куст!) и подошел  к  Андрею.  Солдат
сжался в комочек. От Голема пахло потом и хорошими сигаретами, и он  был  на
две головы выше Андрея, а сейчас, когда Андрей сидел, и вовсе возвышался над
ним, как Останкинская телебашня над хрущевкой.
   - Слышь, парень, - спросил Голем, - а ты за это что-нибудь получил?
   - Как получил? - спросил Андрей.
   - Бабки получил за заказ?
   Андрей так растерялся, что даже не знал, что отвечать.
   - Да не валяй дурака, Голем, - подал голос Валерий, - в парне  шестьдесят
два кеге, он первым делом, когда убежал, в дачу влез и тухлое яйцо там  себе
пожарил. Какие бабки!
   - Так получил или нет?
   - Мне Кудасов потом десять  рублей  дал.  Сказал,  чтоб  купил  курева  и
помалкивал.
   Андрей знал, что этого  говорить  нельзя,  потому  что  по  каким-то  его
собственным душевным причинам для Голема, видимо, чрезвычайно  был  важен  .
вопрос: получил Андрей деньги за то, что случилось пятнадцатого, или нет. Но
ему почему-то казалось, что если он соврет, то все это сразу увидят и  будет
еще хуже. И вообще он устал бояться.  Пусть  эти  люди  убивают  его,  когда
хотят. Если бы они еще накормили его  перед  этим  ужином,  было  бы  совсем
хорошо.
   - Не, ну это же надо! Десять рублей, - откомментировал Муха, - чтобы Шило
- и шлепнули за полтора доллара. Просто демпинговые цены...
   - Чего ж ты наделал, парень, - сказал Голем. - У тебя мать есть?
   - Нету, - отозвался Андрей, - от рака в прошлом году умерла. Как  умерла,
так меня и забрили.
   - А отец?
   - Нету у меня отца. Сестра есть, в Туле  живет.  Голем  развернулся,  как
башенный кран.
   - А ты бы. Сазан, что сделал? - спросил он. Валерий невозмутимо  стряхнул
соринку с безукоризненного пиджака.
   - Это твой клиент, Голем.
   - Пошли на природу, - велел Голем. Вся компания - Валерий,  Голем  и  еще
несколько человек  -  вышла  через  террасу  на  большой,  поросший  соснами
участок. Солнце уже торопилось сесть, по небу ползли большие красные облака,
и высокий забор отбрасывал длинную, до самого дома тень.
   Двое бандитов поставили Андрея у высокой сосны и стали держать за руки, а
Голем покопался за необъятным поясом и вытащил оттуда крошечный в его  лапах
"ТТ". Кто-то торопливо подал ему длинную черную колбасу глушителя.
   Один из бандитов подсек Андрея, и тот мгновенно упал на  колени.  Тут  же
ему заломили руки и нагнули голову, так  что  он  теперь  стоял  на  коленях
спиной к Голему и не видел  ни  пистолета,  ни  глушителя.  Андрей  тихонько
заскулил, как собака с подбитой лапой.
   Голем вытянул руку, и  Андрей  почувствовал,  как  его  затылка  касается
холодная и толстая труба глушителя. Сквозь слезы Андрею  были  видны  чьи-то
белые кроссовки  и  опавший  зеленый  лист,  по  которому  ползла  крапчатая
гусеница. Потом обладатель белых  кроссовок  сделал  шаг  назад  и  раздавил
гусеницу.
   Вдруг холод у затылка внезапно исчез, и хриплый голос великана сказал:
   - Пусть живет.  Это  как...  щенка  придушить.  Андрея  отпустили,  и  он
повалился в жирную землю,  захлебываясь  от  рыданий.  Плечи  его  тряслись.
Кто-то стал его поднимать.
   - Ну все, все кончилось, - сказал голос Мухи. Голем пожал плечами и пошел
по дорожке туда, где у ворот стоял его джип.
   - Голем. Погоди. Базар есть. Голем обернулся - это говорил Сазан.  Бандит
молча проследовал за Сазаном обратно в гостиную, пригибаясь в дверях.  Сазан
сел всё на тот же кожаный диван, Голем сел напротив.
   - Спасибо, что отпустил мальчишку, - сказал Сазан.
   - Да ну его. Шестьдесят кеге, - отозвался Голем. И развел руки, как будто
подчеркивая свои огромные обводы.
   - А меня?
   Застигнутый врасплох Голем заморгал ресница'ми.
   - Мальчишку, который помог завалить Шило за десять рублей, ты отпустил, -
повторил Сазан, - а меня? Я-то Шило не трогал.
   Великан глядел на своего элегантного коллегу, что-то соображая.
   - Ты приказал троим убрать меня, Голем. Сказать кому?
   - Они меня продали? - недоверчиво сказал Го-лем.
   Щеки его вдруг побагровели. Он сообразил простую вещь: из четырех  быков,
которых он  взял  с  собой,  трое  были  те  самые,  которым  была  поручена
ликвидация  Сазана.  Голему  показалось  полезным,   чтобы   они   осмотрели
внутреннее устройство дачи противника, и  если  эти  трое,  получив  приказ,
пошли и выложили все Нестеренко, то у него, Голема, нет с собой людей. И  он
все равно что покойник.
   - Извини, Голем, - сказал Сазан, - они тебя  продали.  И  знаешь  почему?
Потому что за неделю ты умудрился потерять половину  владений  босса.  Сазан
говорил негромким голосом, расслабленно откинувшись в кресле.  Казалось,  он
выясняет с собеседником какие-то незначительные вещи, и Голем  с  удивлением
подумал: как этот человек не боится, что я сверну ему  голову?  Потому  что,
несмотря на дачу, охранников за дверьми и телекамеры  за  воротами,  в  этой
комнате они были одни, а один на один Голем мог свернуть голову  не  то  что
рыбке Сазану, а живому крокодилу.
   - Ты, конечно, извини за любопытство, - спросил Сазан, -  но  ты  сам  до
этого додумался или тебе кто-нибудь из  ивкинских  замов  подсказал?  Глуза,
например?
   - А чего тут думать?  -  спросил  Голем  хрипло.  -  Мал  для  нас  двоих
аэродром, понял?
   - А ты не просек, например, что  покойник  Глу-за  работал  на  ту  самую
Службу, которая хочет у тебя отобрать ТЗК? А?  Думаешь,  я  тебя  замочу?  Я
лучше по всей Москве раззвоню, как ты  подрядился  меня  убрать  по  наводке
собственных конкурентов.
   - Так это все-таки ты убрал Глузу, - сообразил Голем.
   - Не я. Думаю, что я бы с удовольствием взял этот грех на  душу,  но  так
случилось, что кто-то любезно постирал за меня мои носки.
   - Это ты виноват, - сказал хрипло Голем, -  ты  всюду  ходил  и  встревал
своим поганым языком, что я заказал шефа. И от  этого  все  побежали  из-под
"крыши" в сторону, как муравьи. А ты отлично знаешь, что я  пылинки  с  Шила
сдувал... Что если бы я знал, кому глотку за него  перервать,  перервал  бы.
Может, я и не такой умный,  как  ты,  а  знаешь,  почему  меня  Шило  вторым
человеком сделал? Думаешь, потому что я здоровый, как слон? Потому что  Шило
знал - я его никогда не продам. И вот он в гробу, а над гробом стоишь  ты  и
говоришь: "А Голем-то у нас теперь богатый наследник". И как я должен  после
этого к тебе относиться?
   - Извини, - развел руками Сазан, - ну соврал я.  Уж  очень  удобное  было
вранье. А за вранье что, теперь вышку дают?
   - Мал для нас аэродром, - повторил Голем.
   - Верно. И какой же отсюда выход?
   - А что - выход? Кто кого завалит, вот и весь выход.
   - Слушай, Голем, - сказал Сазан, - от Шила осталось большое княжество, но
за неделю ты просадил половину.  Таганчиков  тебя  послал,  Обринып  ушел  к
Болыпаку, Веледеев твоих же собственных ребят сманил. Это  нормально,  когда
ко мне приходят твои люди и говорят, что они хотят работать со мной? И  ведь
никто из них не говорит, что Голем - садист, сволочь или стучит ментам.  Они
все говорят только одно: это наследство Голему не по плечу.
   Голем вскочил с кресла. Нестеренко едва заметно шевельнулся. Голем замер.
Нестеренко сидел все в той же небрежной позе, но теперь на  коленях  у  него
лежал "ТТ", и этот "ТТ" смотрел Голему прямо в живот.
   - Извини, Голем, нам надо договорить.
   - Что договаривать? - обреченно сказал Голем. - И так все ясно.  Либо  ты
меня, либо я тебя, и похоже, что это ты меня.
   - Либо я на месте Шило.
   - Что?
   - Твои же люди ко мне приходили и мне это предлагали. Убери Голема и бери
ТЗК. А нам отдай все остальное.
   - Ну и договаривайся с ними.
   - Я не хочу договариваться с людьми, которые ко  мне  приходят  и  просят
убрать своего шефа. Если они тебя продали за тридцать серебряников, то  меня
они продадут за десять. Я лучше буду работать с тобой.
   Сазан поднялся с кресла. Пистолет исчез из его рук стремительно,  так  же
как и появился.
   - Почему ты меня не убил? - с тупым удивлением спросил Голем.
   - Потому что ты не убил сегодня солдата, ответил Сазан.
   На следующий день Сазан и Голем вместе появились в  главном  офисе  фирмы
"Крокус" -  а  именно  это  весеннее  название  носила  сеть  бензозаправок,
управлявшихся Шилом, и это совместное явление их из одного "мерса"  поразило
присутствующих не меньше, чем если бы  на  небо  одновременно  вскарабкались
солнце и луна.Нестеренко и Голем прошествовали мимо  охраны  и  заперлись  с
господином  Огарковым,  который  номинально   возглавлял   фирму   и   ведал
финансово-нефтяной стороной вопроса. Про Огаркова было известно, что он  уже
ведет переговоры с крупной нефтяной компанией на предмет объединения усилий.
После длинной и продолжительной  беседы  господин  Огарков  снял  телефон  и
позвонил в вышеупомянутую компанию, где и сообщил, что вопрос об объединении
снят с повестки дня. После  чего  господин  Огарков  в  два  счета  назначил
Нестеренко Валерия Игоревича консультантом при фирме "Крокус", вслед за  чем
вышеозначенный Нестеренко  Валерий  Игоревич  в  обнимку  с  Големом  отбыли
отпраздновать это событие в близлежащий кабак в шумной и веселой компании.
   Да некоторые из ребят Голема, в частности те трое, которым было приказано
убрать Сазана, на празднестве не присутствовали,  и  с  тех  пор  их  больше
никогда и никто не видел.
   К четырем  часам  дня,  когда  Сазан  прибыл  в  Рыково,  о  состоявшемся
примирении между "крышами" уже знали все, кому нужно, и в их числе  был  сам
Ивкин.
   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
   В течение трех дней  объединение  Сазана  и  ребят  покойного  Шила  было
главной  темой  разговоров  в  Москве.  Все  решительно  ожидали  распадения
бензинового королевства Шила на множество мелких  улусов,  все  сходились  в
том, что великан Голем слишком простодушен и  глуп,  чтобы  стать  удачливым
наследником своего покойного босса.Впрочем, Голем  был  не  настолько  глуп,
чтобы не уметь заказать оппонента - на это большого ума не требуется, и  все
- кто с любопытством постороннего, кто с  приятным  предвкушением  наживы  -
ждали исхода троянской войны за несколько десятков бензоколонок.
   Все полагали, что Голем с  Нестеренко  рано  или  поздно  схлестнутся  из
автоматов, и по всем понятиям Нестеренко выходил неправ - именно он полез на
чужую делянку при еще неостывшем трупе Шила. И вдруг Нестеренко  появился  в
"Соловье" в сопровождении Голема, и через несколько дней наблюдателям  стало
ясно, что простодушный великан готов служить недавнему  обидчику  с  той  же
самоотверженностью, за которую его в свое время возвысил покойный Шило.
   - Этот парень далеко  пойдет,  -  благодушно  произнес  один  из  крупных
московских воров, когда услышал о  слиянии  двух  рыковских  "крыш",  а  его
собеседник добавил:
   - Как заметил Аль Капоне: добрым  словом  и  револьвером  можно  добиться
большего, чем просто револьвером.
   * * *
   Ночью двадцать второго  июля  в  спальне  Сазана  раздался  междугородный
звонок.
   - Валера?
   Это звонил Шото из Новороссийска.
   - Самолет АН-24, рейс 729, только что  вылетел  из  Еремеевки  в  Москву,
аэропорт Рыков.
   - Спасибо, - откликнулся Сазан.
   * * *
   Грузовой АН приземлился в Москве в три часа ночи. Он  был  набит  розами,
произросшими в Краснодарском крае, и растаможки ему не требовалось. Трейлер,
принадлежавший частной компании "Трафинко", выехал прямо на поле, и грузчики
аэропорта и два шофера начали кидать в него длинные ящики, в которых, словно
мумии, лежали бледные цветы, завернутые в мокрую марлю.
   Охранники аэропорта внимательно наблюдали за погрузкой.
   Через сорок минут все было закончено. Шофер закрыл  створки  трейлера,  и
тот выехал на ночную Рыковскую дорогу.
   Когда габариты трейлера скрылись в темноте,  один  из  охранников  достал
сотовый телефон, набрал номер и сказал:
   - Валера? Они выехали. Мы едем за ними.
   * * *
   В  пяти  километрах  от  МКАД,  на  обочине  Ярославского  шоссе,  скучал
милицейский "жигуленок" с синей полосой и штатным бакеном  на  крыше.  Место
"жигуленок" выбрал очень удобное, можно сказать, не место, а мечта гаишника:
знак, ограничивающий скорость сорока километрами в час, каковое  ограничение
здесь никто и никогда не соблюдал, и  взгорок,  надежно  защищавший  алчного
охотника от глаз лихих водил. Припозднившиеся автомобили  время  от  времени
проскакивали по шоссе с легким шелестом шин, и водители в  ужасе  матерились
от неминуемого штрафа, но гаишник, обретавшийся в столь  хлебном  месте,  по
какой-то загадочной причине злостных нарушителей не трогал.
   Невозмутимость "гаишника" объяснялась очень просто:  в  "Жигулях"  сидели
Сазан, Муха и Голем. Все они были облачены в соответствующее  обмундирование
и имели при  себе  гаишные  жезлы.  Милицейский  "жигуль"  с  предварительно
свинченным номером был угнан три часа назад от одного из ночных кафе, и были
все шансы за то, что до утра хозяева "канарейки" не хватятся.
   - Во летит!  -  развеселился  Голем,  когда  очередной  любитель  езды  с
ветерком взлетел на пригорок и врубил по  тормозам  так,  что  заскрипело  и
завизжало на всю округу.
   - Тише! - сказал Сазан. Рация в его руке  щелкнула,  треснула,  и  чей-то
голос произнес:
   - Проехали двенадцатый километр. Через пять минут будут у вас.
   Сазан вылез на дорогу.
   Мелькнули огромные, как тарелки, фары,  и  на  взгорок  выскочил  длинный
трейлер  с  тупой  мордой,  украшенной  буквами  "SCANIA",  и  разрисованным
цветочками задом. Лучшего и быть не могло - трейлер, как на заказ,  пер  под
девяносто кэмэ.
   Сазан махнул жезлом,  и  "сканила",  скрежеща,  остановился  на  обочине.
Водитель спрыгнул с подножки.
   -  Нарушаем?  -  самодовольно  спросил  Нестеренко,  подходя  к  Монблану
грузовика.
   - Товарищ инспектор, - умоляюще начал водитель, - у  меня  все  бумаги  в
порядке, я...
   - Чего везем?
   - Розы везу на рынок...
   Водитель осекся.  В  живот  ему  смотрел  внушительный  импортный  ствол,
увенчанный длинным и черным, как член негра, глушителем.
   - А... э...
   - Тихо, - прошипел Сазан, - лезь в машину и поезжай, куда я скажу.
   В кабине раздался не то всписк, не то всхлип. Сазан не повернул головы  -
он знал, что это Муха урегулировал вопрос со спутником водителя.
   По команде Сазана трейлер проехал еще пару километров, а потом  съехал  с
шоссе на грунтовую дорогу, убегающую прямо в лес. Накануне в  Москве  прошел
дождь, дорога покрылась лужами, и Сазан испытал животный страх  в  тот  миг,
когда грузная машина, заскрежетав, въехала в лужу и принялась буксовать.
   Но все обошлось - трейлер выскочил из лужи, проехал еще двадцать метров и
выехал наконец на полянку, где  уже  стояли  наискось  угнанные  милицейские
"Жигули" и "лендровер" с ребятами Сазана.
   Впрочем, "лендровера" водитель не видел: в тот  самый  момент,  когда  он
въезжал на полянку, Сазан аккуратно стукнул его  ребром  ладони  за  ухом  и
бережно поймал обвисшее тело.
   Водителя и его напарника тщательно упаковали, истратив на них  целых  два
скотча, и в бессознательном состоянии погрузили в милицейские "Жигули".
   Двумя выстрелами из пистолета с глушителем Сазан разнес замок  на  задней
двери фургона. Голем запрыгнул  внутрь  и  ударом  десантного  ножа  вспорол
хлипкий фанерный ящик.
   - Что там? - сказал Сазан.
   - Розы.
   - Розы на помойку, - распорядился Нестеренко.
   Грунтовая дорога, которая уходила в лес,  по  сути,  и  была  дорогой  на
стихийную помойку,  зародившуюся  в  этом  месте  еще  в  советские  времена
вследствие близости овощебазы, а  ныне  продолжавшую  свое  существование  в
связи с тем, что ни один  институт,  зародившийся  в  советские  времена,  в
России не отмирает, будь то привычка государства к вмешательству в экономику
или помойка.
   Двое  ребят  Сазана  подхватили  ящик,  пронесли  его   двадцать   шагов,
вытряхнули содержимое на  землю,  густо  усыпанную  стеклом,  крышечками  от
кока-колы и иными отходами  жизнедеятельности  близлежащего  поселка.  Через
мгновение туда же полетел разломанный фанерный ящик, затем еще  один  и  еще
один.
   - Да тут ничего, кроме цветов, - сказал Голем.
   - Стойте, - проговорил Сазан.
   - Что такое?
   - Кто-то стонал. Голем выругался.
   - Б... водитель очнулся!
   - Это не водитель. Это из трейлера.
   Сазан поднял руку.
   Звук повторился вновь, слабый и неясный. То ли это стонал человек, то  ли
сам трейлер, сдвинувшийся на сантиметр в жирной глиняной земле.
   - Работаем дальше, - сказал Сазан. Еще одна охапка роз полетела на землю,
потом  еще  и  еще.  Ночной   воздух   наполнился   неземным   благоуханием,
перебивающим даже запах помойки.
   - Миллион, миллион, миллион алых роз... - тихо пропел Сенечкин и  получил
от Сазана тычок в бок.
   - Не шуми!
   - Сазан! Ты глянь!
   Сазан поднял голову: Голем стоял с отодранной крышкой от ящика в руках  и
смотрел на то, что находилось в ящике, с величайшим изумлением на лице. ^
   Сазан вспрыгнул в фургон и подошел к ящику. В глубине ящика,  скрючившись
в три погибели, лежал  человек.  Человек  был  связан  и  скручен  так,  что
напоминал ветчину  в  веревочной  сеточке.  Рот  его  был  наглухо  залеплен
скотчем, глаза  блестели  из  темноты,  как  фары.  И  была  в  этих  глазах
неутолимая, страстная ненависть.
   Нестеренко и Голем выволокли человека на землю и  принялись  отдирать  от
него скотч, неизвестные воспользовались тем  же  способом  упаковки,  что  и
Сазан. Скотч отдирался вместе с  одеждой  и  кожей,  человек  тихо  гукал  и
извивался. Судя по всему,перед погрузкой в авиалайнер незнакомца  избили,  и
избили хорошо. Под скотчем оказались наручники, стянувшие руки до посинения,
и  Сазан  не  стал  искать  от  них  ключей,  а  принес   из   "лендро-вера"
предусмотрительно захваченную пилку, - мало  ли  чем  придется  попользовать
закрытый трейлер.
   - Я  бы  сказал,  что  авиакомпания  "Еремеевка"  осуществляет  перевозку
пассажиров довольно некомфортабельным способом, -  проговорил  Сазан,  -  на
месте пассажира я бы подал жалобу на некачественное питание на борту.
   Последним  отодрали  скотч  со  рта.   Человек   немедленно   захлебнулся
беззвучным криком и упал в колючую кучу роз, сквозь  которые  уже  понемногу
просачивалась  помоечная  грязь.  Потом  он  приподнялся.  Вокруг  него,  не
шевелясь, стояли трое  -  один  с  автоматом,  другой  с  длинным  импортным
стволом,  явно  обличающим  несообразность  надетой  на   владельце   ствола
милицейской формы.
   Незнакомец  медленно  обвел  глазами   плененный   трейлер,   кучу   роз,
уничтожаемых с варварством, достойным Пол Пота, и выражение дикой  ненависти
вдруг исчезло из его взгляда. Видимо, пленник сообразил, что, кто бы ни были
эти люди, загнавшие трейлер в ночной подмосковный лес, у них были глубокие и
неразрешимые противоречия с владельцами содержимого трейлера.  Противоречия,
которые в случае очной ставки окончились бы неминуемой и шумной стрельбой.
   - Ты кто такой? - спросил Нестеренко у ползающего, как краб, незнакомца.
   - А ты кто такой?
   - Сазан!
   Сазан поднял голову.
   Пока  Голем  е   Нестеренко   старались   над   неожиданным   попутчиком,
материализовавшимся  прямо  из  закрытого  чрева  трейлера,  остальные  двое
на-летчиков продолжали варварскую разгрузку краснодарской флоры. Теперь  они
стояли еще над одним ящиком.
   Валера запрыгнул в трейлер и сразу увидел, что роз в  ящике  нет.  Вместо
пышных цветов с желто-красными венчиками и твердыми,  колючими  стеблями,  в
ящике  лежало  несколько  мешочков,  упакованных  в  непроницаемый   белесый
целлофан. Валера, недолго думая, распорол один из  мешочков,  и  из  разреза
посыпался белый порошок. Пальцы Нестеренко  оказались  в  порошке,  и  Сазан
зачарованно лизнул собственный ноготь.
   Он был небольшим охотником до дури, но ему не требовалось  много  личного
опыта, чтобы убедиться, что перевозили в трейлере отнюдь не соду.
   - Ящик - в тачку, - скомандовал Валерий, - трейлер  потрошим  в  темпе  и
рвем когти!
   - А этот? - Муха кивнул на  недавнего  пленника,  который  все  еще  тихо
ползал в грязи.
   - С собой, пришить мы его всегда успеем. Обыск был недолгий - кроме ящика
с порошком, у самой  стенки  трейлера  обнаружились  два  мешка  опия-сырца.
Вместительный зад "лендровера" едва не треснул, распертый запасами,  которых
рынку на Поклонной горе хватило бы на месяц жизнедеятельности.
   - Постой! - вдруг спохватился Муха. - А его отпечатки?
   Пальцы всех участников операции были покрыты особой пленкой и  потому  не
оставили следов ни на угнанной  "канарейке",  ни  на  безвинно  пострадавшем
трейлере.
   - Он ничего не трогал, - ответил Сазан. Нестеренко с Мухой спешно сорвали
с себя милицейскую форму, до неузнаваемости загаженную за  короткие  полчаса
разгрузки трейлера, и переоделись в джинсы  и  рубашки.  Муха  запрыгнул  на
водительское   сиденье   "лендровера",   Голем   сел    рядом.Сазан    помог
освобожденному от веревок пленнику забраться на заднее сиденье.
   - Пленка, - пробормотал пленник.
   - Что?
   - Пленка - с фотоаппаратом. Ее положили вместе со мной...
   - Это?
   Голем поднял в руке черную миниатюрную камеру. Сазан присвистнул: это был
"Минокс". Не очень, может быть, новый и не замаскированный под  какую-нибудь
авторучку, но все же "Минокс".
   - Рвем когти! - скомандовал Сазан.
   "Лендровер" подпрыгнул на лесном ухабе, и пленник болезненно  охнул  -  у
него явно было сломано ребро, а то и два.
   Ваня Сенечкин, четвертый  из  работавшей  по  трейлеру  бригады,  остался
позади.  Он  сел  за  руль  трейлера  и,  немного  покорчившись,   развернул
мастодонта кабиной к шоссе. Затем он отогнал милицейскую "шестерку" поглубже
между деревьями, влез в трейлер и повернул ключ  зажигания.  Тяжелая  машина
двинулась вперед, по следам "лендровера", стирая отпечатки шин внедорожника.
На шоссе Сенечкин опять развернулся, оставляя поперек полос огромные  шмотья
грязи, и снова загнал трейлер  в  глубь  леса.  Милицейскую  форму,  жезл  и
фуражки он аккуратно свернул в тюк, сел в "канарейку" и проехал  в  лес  еще
двести метров.
   Там, в глубине леса, стояла бетономешалка,  угнанная  со  стройки  четыре
часа назад. Миксер, не дававший  бетону  застыть,  был  выключен  всего  час
назад. Сенечкин завел двигатель и двинулся обратно к помойке.
   Бетон еще действительно не остыл, и  Сенечкин  безжалостно  опростал  всю
огромную, похожую на вздернутый кувшин центрифугу прямо на  розы.  Некоторые
цветы  избегли  разрушения,  но  большинство,   словно   жители   Помпеи   и
Геркуланума, погибло под толстым слоем бетона, извергшегося из  рукотворного
Везувия с автомобильным номером 44-37 МК.
   Покончив со своим черным делом, Сенечкин  бросил  бетономешалку  тут  же,
рядом с трейлером,, пересек лес в направлении Ярославского шоссе и там сел в
подкатившие десять минут назад "Жигули".
   - Порядок? - спросил Сенечкина водитель "Жигулей".
   - Миллион, миллион, миллион алых роз,  -  вместо  ответа  опять  фальшиво
пропел Сенечкин.
   Милицейскую форму они выбросили в первый же случившийся по дороге прудик,
предварительно привесив к ней обломок тяжелой трубы.
   * * *
   "Лендровер" с четырьмя пассажирами и мешком героина летел  по  Московской
кольцевой дороге, огибая  столицу  с  запада.  Сазан  развалился  на  заднем
сиденье, время от времени посматривая  на  своего  соседа.  Тот  бледнел  на
глазах, на загорелом лбу в свете приборной доски выступили капельки пота,  и
Сазан про себя подумал, что неплохо было бы парня  первым  делом  отвезти  в
больницу - что, конечно, напрочь исключалось. Но, не дай бог, если сломанное
ребро пропороло легкие...
   Сазан положил ему руку на плечо и ощутил под пальцами мощные,  накачанные
мускулы.
   - Через двадцать минут будем не месте, - сказал Сазан, - дотерпишь?
   Пленник прошелестел что-то невнятное.
   Сазану очень  хотелось  поговорить  с  ним,  но  ни  к  каким  разговорам
незнакомец был явно не пригоден.
   Дорогу впереди перерезала желтая полоса мигающих светофоров, на  дорожном
знаке справа мелькнула цифра "60" - "лендровер" приближался  к  милицейскому
посту. - Сбавь скорость, - сказал Сазан Мухе. "Лендровер",  прилежно  шедший
на разрешенной сотне, присел на  передних  колесах  и  начал  тормозить.  На
дорогу  слева  вышел  инспектор  с  полосатой  палочкой  и  повелительно  ей
взмахнул.
   - Сворачивай, - сказал Сазан.
   "Лендровер" мигнул поворотником и причалил к разрыву в бетонных надолбах.
   Гаишник, козыряя, подошел к машине.
   - Инспектор Новиков, пятое отделение, - представился он. - Что  так  тихо
едете, господа?
   Сазан выругался про себя. Быстро едешь - заметут за скорость, тихо  едешь
- подумают, что пьяные.
   - Как написано, так и едем, - откликнулся Муха.
   Инспектор пристально смотрел на него. Первое впечатление обмануло  его  -
водитель  был  явно  не  пьян,  и  с  этой  стороны  инспектору  ничего   не
предвиделось. Но тачка была крутая, люди в ней были богатые и  ...  какие-то
тревожные, что ли?
   - Документы, пожалуйста.
   Документы водителя оказались в полном порядке.
   Инспектор сделал шаг в сторону, и из тени ему навстречу вышел его коллега
с коротким автоматом.
   - Чего-то мне они не нравятся, - сказал инспектор, -  особенно  вон  тот,
позади водителя. Драный и со стеклянным взглядом.
   Напарник мгновение поколебался, а потом коротко кивнул. ,
   - Выйдите из машины и откройте багажник, - велел инспектор.
   На лбу у Сазана выступил холодный пот.
   - С какой стати? - спросил Муха.
   - Ориентировочка у нас на "лендровер", -  с  привычной  легкостью  соврал
гаишник.Муха сунул руку в карман и вытащил оттуда стодолларовую бумажку.
   - Мы спешим, - сказал он.
   Но гаишника уже понесло. Он видел, что публика в тачке собралась довольно
приличная, и если ему  с  ходу  предлагали  сотню,  то  это,  скорее  всего,
значило, что через пятнадцать минут ему предложат штуку. Бог его знает,  что
у них там, в машине, - или  левый  "ствол",  или  два  грамма  героина,  или
водитель все-таки пьян...
   Сазан закрыл на мгновение глаза. Гаишник и его товарищ были все равно что
покойники. Если мент увидит десять килограмм героина - это последнее, что он
увидит в своей жизни. Сазан никогда еще не убивал ментов,  но  очень  хорошо
знал, что за этим последует. Через пять минут после того, как трупы  найдут,
московская милиция озвереет так,  что  преступников,  расстрелявших  патруль
ГАИ, будут искать не только менты - будут искать и  сами  воры,  разъяренные
взбрыком очередного отморозка, из-за которого страдают приличные люди.
   - А ну все из машины!
   Сазан тихонько нащупал  ствол  и  снял  его  с  предохранителя.  Повернул
голову. Недавний пленник запустил руку в нагрудный карман и  вытащил  оттуда
какую-то красную книжечку.
   - Владлен Калинин, - сказал незнакомец, - полковник ФСБ. Не срывайте мне,
пожалуйста, оперативную разработку, сержант.
   Гаишник изучил книжечку, вытянулся в струнку и козырнул.
   - Проезжайте, товарищ полковник, - сказал он.
   Муха  мягко  выжал   сцепление,   и,   "лендровер",   груженный   десятью
килограммами героина, тремя  бандитами  и  одним  полковником  ФСБ,  вильнул
габаритами и растаял в темноте. Отъехав на полкилометра. Муха резко  свернул
вправо, припарковался  на  обочине  и  уронил  голову  на  руль.  Плечи  его
истерически затряслись.
   Сазан перегнулся через  своего  соседа,  закрыл  окно,  и  вытащил  двумя
пальцами книжечку из внутреннего  кармана  растерзанного  пиджака.  Книжечка
была настоящая, а полковник был не краснодарский, а московский.
   - Владлен Леонидович  Калинин,  -  громко  прочел  Сазан,  -  заместитель
начальника управления по борьбе  с  распространением  наркотиков.  И  громко
выразил чувство, владевшее всеми присутствующими:
   - Во блин!
   Полковник Калинин сидел, завалившись головой вверх и оскалив белые зубы -
он наконец потерял сознание.
   Когда полковник Калинин очнулся, был уже яркий день. Он лежал на  широкой
кровати в просторной,  отделанной  вагонкой  комнате.  Отделка  была  совсем
свежая, в комнате упоительно пахло древесиной, и  за  уведенными  в  стороны
плотными шторами качались верхушки  подмосковных  сосен.  Окно  выходило  на
деревянную веранду, и на этой  веранде  ненавязчиво  сидели  двое  парней  в
тренировочных костюмах. Парни смотрели  видак  и  косили  глазом  в  сторону
незавешенного окна.
   Калинин потихоньку принялся ощупывать себя. Первое же  неловкое  движение
отозвалось болью - видимо, еремеевские ребятишки сломали ему пару  ребер,  и
уж наверняка его почкам требовалось  время,  чтобы  прийти  в  себя.  Ночные
знакомцы смыли с Калинина грязь и кровь и  аккуратно  перевязали,но  большой
любви Калинин к ним  не  чувствовал.  Что-то  подсказывало  ему,  что  люди,
которые ночью на большой дороге грабят трейлер с  героином,  немногим  лучше
людей, которые отправляли этот героин  в  его  долгое  путешествие.  Калинин
вообще не понимал,  почему  он  еще  жив.  По  всем  расчетам,  пареньки  из
"лендровера" должны были выкинуть его по дороге в первый попавшийся  пруд  с
бетонным блоком, привязанным к ногам.
   Впрочем, возможно, они хотели перед  процедурой  заключительного  купания
потолковать с полковником обстоятельно и по душам. Или даже употребить его в
борьбе против конкурентов, благо Калинин  не  мог  испытывать  особо  теплых
чувств к авиакомпании, так скверно обращающейся с пассажирами.
   Что же касается отсутствия наручников и решеток на окнах - на  этот  счет
Калинин особенно не заблуждался. В его нынешнем  состоянии,  чтобы  убежать,
ему нужно было по крайней мере самодвижущееся инвалидное кресло.  Желательно
снабженное пропеллером, а еще лучше - антигравитационной  установкой.  Ввиду
отсутствия подобного кресла в продаже вопрос  о  бегстве  мог  быть  снят  с
повестки дня. Дверь  скрипнула,  и  в  комнату,  где  лежал  Калинин,  вошел
давешний бандит Валера. Тот, который командовал за главного. Впрочем, это не
факт, что он на самом деле главный.
   - Добрый день, Владлен Леонидович, - сказал Валера.
   Полковник молчал.
   Валера осторожно присел на краешек  кровати.  Теперь,  при  свете  дня  и
чуть-чуть оправившись, Калинин мог лучше разглядеть своего как бы спасителя.
Это  был  молодой  еще  парень,  здоровый,  как  бык,  с  узкими  бедрами  и
накачанными  плечами.  Впрочем,  лицо  его,  обрамленное  рыжей  шевелюрой,с
твердой челюстью и глазами карими, как крепко заваренный чай, было несколько
более интеллигентным, чем это водится среди качков.  Собственно,  его  можно
было бы с легкостью принять за преуспевающего бизнесмена или  перспективного
чиновника, если бы не странная льдинка в глазах и слишком подвижная  мимика,
не характерная для кабинетных людей.
   "Нет, это босс, а никакая не "шестерка", - подумал  Калинин.  -  Странно,
молод  он  для  такого  размаха".  Калинин  забеспокоился.  Будучи   хорошим
работником, он наизусть знал все группировки Москвы,  специализирующиеся  на
том или ином виде дури, но он не помнил среди их лидеров  молодого  человека
по имени Валера и с лицом отличника-садиста.
   - Вы нам очень помогли, - сказал Валера, - с гаишниками.
   . - Какая разница? Я же ведь гаишникам ничем не мог помочь. А так  ребята
хоть живы остались.
   - А если бы вы им могли помочь, стало  быть,  позвали  бы  на  помощь?  -
уточнил Валерий. Калинин не отвечал.
   - Есть хотите? - спросил Валерий.
   - А?
   - Сейчас девять утра,  двадцать  четвертое  июля.  Вы  проспали  двадцать
восемь часов. А не ели сколько?
   - Да, - слабо сказал Калинин, -  я  хочу  есть.  Валерий  ушел  и  вскоре
вернулся с подносом, на котором скворчал лимонного цвета  омлет  в  стальной
сковородочке и красовалась горка свежих круассанов. На  отдельной  тарелочке
были выложены прозрачные ломтики ветчины и кусочки разноцветного  сыра.  Тут
же, в вазочке, были фрукты,  и  посреди  всего  этого  красовался  огромный,
запотевший от холода стакан с апельсиновым соком.
   - Хорошо живут наркодельцы, - сказал Калинин. - Не хуже, чем в Колумбии.
   - Я не наркоделец.
   - У вас хобби такое, - согласился Калинин, -  переодеваться  по  ночам  в
милицейскую  форму  и  угонять  на  помойки  трейлеры.  Редкое   психическое
расстройство. Карается по статье 146-й, от шести до пятнадцати лет  строгого
режима.
   - Я не занимаюсь наркотиками, - повторил Валерий.
   - А чем вы занимаетесь? Валерий помолчал.
   - Наш  общий  знакомый  генерал-лейтенант  Анастасий  Сергеев,  -  сказал
Валерий, - хозяин Рыкова-2, уходит на пенсию. В связи  с  этим  наши  другие
общие  знакомые,   как-то:   полковник   Тараскин,   начальник   Байшанского
погранотряда полковник  Бачило  и  заместитель  главы  Службы  транспортного
контроля товарищ Васючиц - решили приспособить для приема  груза  собственно
Рыково-гражданское. И посадить на место генерального директора  Кагасова  из
Еремеевки, который, как я понимаю, в этой шайке занимает должность мозгового
центра. Генеральный директор Рыкова Ивкин обратился ко мне за помощью, я ему
сдуру эту помощь обещал. О чем уже не раз имел случай пожалеть.
   - Что-то я такое слыхал, - проговорил Калинин. - Вас зовут...
   - Нестеренко. Валерий Игоревич Нестеренко к вашим услугам. Можно просто -
Сазан.
   Калинин дотянулся до стакана с соком и попытался его  отпить,  но  только
обрызгал подушку и яичницу.
   Нестеренко взял стакан и поднес его к губам Калинина.
   Сок был восхитительно холодный и вкусный, и Калинин выпил  полстакана,  и
пока он пил, вместе с соком к нему возвращалась жизнь. Полковник Калинин был
человеком  достаточно  честным,  но  все  же  немного  испорченным  собачьей
постсоветской жизнью, и у него впервые зародилась надежда выбраться из этого
симпатичного  домика  живым.  Возможно,  с   этим   бандитом   можно   будет
договориться.
   Нестеренко помог ему подняться в постели и затолкал салфетку под  одеяло.
Засим поднос с завтраком  был  водружен  на  колени  полковнику,  и  Калинин
принялся за омлет.
   Нестеренко молча сидел рядом в дорогом тренировочном  костюме  и  в  позе
роденовского мыслителя.
   Калинин схарчил четвертинку омлета и больше не смог. Валерий снял поднос,
и полковник сполз обратно в постель.
   - Как вы попали на этот авиарейс?
   - А?
   - Что-то мне подсказывает, - пояснил любезно Валерий, - что  вы  покупали
билеты на рейс 927 Еремеевка - Рыково не в авиакассе. Тем более  что  вообще
непонятно, как вы оказались в Краснодарском крае. По  общему  убеждению,  вы
проводите отпуск в гордом одиночестве в родной тверской деревеньке.
   Калинин даже вздрогнул.
   - Вы неплохо осведомлены.
   - Ах, Владлен Леонидович! У меня был целый день, чтобы навести справки. Я
переправил ваше фото в Новороссийск, и мне сказали, что  вас  видели  неделю
назад вместе с краснодарским  фэесбешником  в  лучшем  городском  кабаке.  Я
позвонил  знакомым,  и  после  некоторых  уточнений  мне  разъяснили  насчет
тверской деревни. Так по поводу краснодарского рейса?
   "Все куплено, - мелькнуло в голове Калинина, - все куплено. Черт  возьми,
даже в нашем управлении заурядный уголовник может за полдня выяснить, где  и
как я должен проводить отпуск". Калинин пришел в  ФСБ  давно  и  никогда  не
занимался в нем диссидентами, и он  искренне  привык  считать  свою  контору
самой неподкупной из имевших место быть в Союзе. Во всяком случае, в  ФСБ  -
не было такого срама, как при Чурбанове и Щелокове.
   - Уполномоченный ФСБ по Краснодарскому краю,  -  сказал  Калинин,  -  мой
друг. Мы вместе учились. Месяц назад Левка приехал в Москву  и  сказал,  что
нам надо встретиться. Он сказал, что в  крае  убили  человека,  который  был
королем героина, и что теперь дурь продает другой человек, по кличке  Бесик.
Он сказал, что  раньше  этот  Бесик  работал  скокарем,  а  потом  уехал  из
Новороссийска, потому что прошел слух, что он стучит, а теперь  в  воровской
среде ходят слухи, что за Бесиком стоит ФСБ. Называли даже самого Левку.  Но
Левка-то знал, что это не так. И хотел со мной посоветоваться.
   Калинин помолчал, собираясь с силами.
   - Налей мне кофе.
   Кофе был налит и осторожно  поднесен  ко  рту,  и  ни  капельки  кофе  не
пролилось на белоснежный пододеяльник.
   - Ну так вот. Мне вся эта  история  ужасно  не  понравилась,  потому  что
обычно, если ходят слухи, будто  за  мошенником  или  бандитом  стоит  некое
ведомство, за ним действительно стоит ведомство. Но не то, о  котором  ходят
слухи. Помните фонд "Нефтьалмазинвест"? Все  время  ходили  слухи,  .что  он
эфесбешный, а потом "соседи" его схарчили с потрохами.
   - И вы решили, что за Бесиком стоит МВД?
   - Да. Я сказал Левке, что возьму отпуск и приеду в Новороссийск и что  мы
раскрутим все это дело вдвоем. Потому что, как ты понимаешь,  нашей  конторе
всегда приятно урыть ментов. Но оказалось, что за Бесиком стоит армия.  Тебе
описать процесс или ты и без того обо всем знаешь?
   - В общих чертах представляю, - сказал Сазан,  -  туристический  маршрут:
застава полковника Бачило -  аэропорт  Еремеевка,  далее  везде.  И  как  ты
попался?
   - Как кур в ощип. На старости лет глаза потерял. Прилетел военный самолет
из Таджикистана, . они из него мешки вытащили и потащили в гражданский АН. А
я сижу в кустах и фотографирую. И до того я увлекся этим процессом,  что  не
заметил, как сбоку подошел солдатик - поссать, прости, Господи. Ну,  я  его,
конечно, придушить успел, а только  он  вспискнул.  Громко  так.  А  там  на
аэродроме тишина - только гуси кричат.  Ну,  ребята  стали  оглядываться,  я
через забор - и деру. И к машине -  "Жигули"  у  меня  были  припаркованы  в
километре. А Тараскин оказался умный сукин сын - поднял в воздух вертушку.
   - Под каким предлогом?
   - А как же? ЧП!  Посторонний  на  территории  части,  держи  иностранного
шпиона!
   Вертушка летит, машина моя стоит, по полю к ней мужик чешет... Все  ясно.
Взяли они меня, не доходя до машины, - и к Тараскину. Обработали до  средней
кондиции, я им ничего не сказал, а чего говорить? И  так  все  ясно.  Камеру
изъяли, удостоверение обратно в карман сунули, начпотех  Тараскина  говорит:
"Ну что, мочить будем?" А Тараскин испугался. Он у них  мелкая  сошка,  а  я
все-таки полковник ФСБ, да еще москвич, у них к Москве какое-то  завистливое
почтение. Поймают их - за наркоту дадут десять лет, а за меня  дадут  вышку.
Мочить нельзя и не мочить нельзя. "Ладно,  -  говорит  Тараскин,  -  борт  в
Москву летит, упакуй его как следует и отправь Кагасову, - он в Москве был в
это время. - Пусть делают, что хотят  -хоть  в  масле  жарят,  хоть  постным
едят". Начпотех глаза вылупил: "А неопасно?" - "Какое опасно, мы полцентнера
дури везем, какая разница, с полковником  ФСБ  или  без?"  Ну,  погрузили  и
полетели. Полковник на мгновение прикрыл глаза.
   - Налей мне еще кофе.
   Калинин опростал полчашечки, макнул туда круассан, снова сполз с  подушек
и произнес:
   - А можно полюбопытствовать, Валерий Игоревич, что вы намерены  делать  с
порошком?
   - Не знаю, - честно признался Нестеренко. - Я вообще не  думал,  что  там
порошок. Я думал - они этот маршрут еще только пробивают. Ведь  они  до  сих
пор военными рейсами обходились. Ну, думал, найду два кило опия. Ну, сколько
это? Восемь штук баксов. Тачки приличной не купишь. Ну выкину я этот опий на
помойку, а они  репу  начнут  чесать:вот,  мол,  каково  возить  гражданским
транспортом! Опасно! Раздевают! Еще подумают: "Хрен  с  ним,  с  гражданским
аэропортом, возили военными и будем возить!" Догадаются, что это я сделал  -
тем лучше. Будут знать, как обижать директора под моей  "крышей".  А  тут...
Десять килограмм героина - это сколько?
   - Это Поклонной горе на месяц, - ответил заместитель управления по борьбе
с наркотиками. Нестеренко схватился за голову.
   - Влипли вы, Валерий Игоревич, со страшной силой, - сказал Калинин. - Они
же землю и небо перероют, чтобы до  груза  добраться.  А  подозрение  первым
делом падет на вас: уж кому-кому, а вам засечь этот  трейлер  проще  пареной
репы. Да и какой хрен с горы позарится на трейлер с цветами?
   Полковник глотнул кофе и продолжал:
   - Ну хорошо. Допустим,  они  решат:  это  акция  конкурентов-цветочников.
Которые из Азербайджана возят. Вы дурью когда-нибудь торговали?
   - Нет. У меня другая специализация.
   - Вот. Даже если  учесть,  что  друзья  соответствующего  профиля  у  вас
найдутся, вы же мгновенно засыплетесь. По всему рынку слух пойдет: "У Сазана
дурь дешевая!" Я взываю к вашему профессионализму, Валерий Игоревич.  Вы  же
знаете,  как  работает  машина   подпольного   сыска.   Вы   же   не   пацан
пятнадцатилетний, который куш сорвал и думает, что он теперь самому  Господу
племянник. Вы  же  понимаете,  что  вы  и  стакана  опия  не  продадите,  не
засыпавшись?
   - Я так понимаю, что вы набиваетесь мне помочь?
   - Да, - сказал полковник Калинин.
   - Я никогда никого не сдавал органам.
   - Но ты же не братву сдаешь, а? Ты сдаешь людей, которые мочат братву...
   * * *
   Около  семи  вечера  в  квартире   члена   совета   директоров   компании
"Рыково-АВИА" Святослава Кагасова раздался телефонный звонок.
   - Да, - сказал Кагасов, снимая трубку.
   - Это Нестеренко.
   Пальцы Кагасова сжались вокруг трубки. Ободки вокруг  нестриженых  ногтей
побелели.
   - Ало! Ты меня слышишь?
   - Да, я слушаю вас, Валерий Игоревич.
   - Я по поводу трейлера.
   Кагасов ударил по клавише спикерфона, и двое человек, находившихся с  ним
в комнате, теперь могли тоже слышать каждое слово.
   - Какого трейлера?
   - С цветочками.
   Сидящие в комнате вздрогнули. Кагасов оскалил зубы.
   - Я вас не понимаю, Валерий Игоревич.
   - Ты меня прекрасно понимаешь. Цветочки при мне.  И  ягодки.  Я  хочу  их
вернуть.
   - Что?!
   - Мне они не нужны даром. Понятно? Я не знал, куда вляпался. Теперь знаю.
   - Это не телефонный разговор, - сказал Кагасов.
   - Знаю. Назови твое место. Кагасов поставил трубку  на  "холд"  и,  после
короткой консультации с товарищами, сказал:
   - Ресторан "Ариетта". Семь часов. Нестеренко думал, но недолго.
   - Пойдет, - сказал Нестеренко, - и еще. Приходите втроем: ты,  Сергеев  и
Васючин
   - Что?!
   - Слушай, Слава, - сказал Нестеренко, - что тебе надо? Отставку Ивкина? Я
тебе принесу на блюдечке отставку Ивкина. Меня вам не  хватает,  понятно?  У
вас дыры на этом фронте. Не должно такого быть, чтобы ваш трейлер мог  любой
залетный дурак грабануть! Я хочу с вами работать, понял?
   В  голосе  бандита  прорезалась  едва  заметная,  но   все   же   весомая
истерическая нотка.
   - Хорошо, - сказал Кагасов, - давай все обсудим.
   - С друзьями.
   Один из присутствующих в комнате кивнул, и Кагасов повторил:
   - Ладно. С друзьями. Погоди! А как ты узнал, куда звонить?
   - А пассажир в трейлере был, - с легкой издевкой сказал Сазан.
   Зам. главы  Службы  транспортного  контроля  молча  схватился  руками  за
голову.
   - Где он сейчас... пассажир? - хрипло спросил Кагасов.
   - У меня в гостях. Если все пройдет нормально, он тоже моя забота, понял?
   - Да.
   - "Ариетта", в семь. Бывай. И Нестеренко повесил трубку. Кагасов в полной
прострации откинулся на спинку дивана.
   - Твою мать! - выдохнул он.
   - Значит, это все-таки Нестеренко, - проговорил Васючиц.
   - Мочить суку!
   - Погоди, Анастасий. Нестеренко прав - он нам пригодится.
   - Чем? Кофе подносить?
   - Твои люди по Ивкину промазали? Промазали. Стыд какой! Пацаненка за отца
приняли, да и то не попали! А трейлер? Почему  его  ограбили,  как  ларек  у
автобусной остановки? Это работа для нестеренок, понял?
   - А этот - полковник? - добавил  Васючиц.  -  Да  если  Сазан  полковника
замочит, он на себя вышку возьмет!
   - Нынче вышек нет, - сказал Сергеев, - а сидеть я не собираюсь.
   - А не помиришься, так  сядешь.  У  Нестеренко  полковник  в  запасе,  ты
Нестеренко замочишь, полковник к себе на  Лубянку  вернется.  Представляешь,
что потом будет?
   - А если это подстава?
   - Подстава? На сто лимонов в валюте?
   - Ладно, - сказал Сергеев, - убедили. Ешьте своего Нестеренко с  гарниром
или без.
   Было около шести часов вечера, когда Валерий Нестеренко по  кличке  Сазан
вошел, отстранив секретаршу, в кабинет генерального директора  "Рыково-АВИА"
Виталия Ивкина.  За  ним  маячили  два  амбала.  Дверь  в  кабинет  осталась
открытой.
   Гендиректор был не один - его сын Миша сидел рядом и, видимо,  копался  в
бумагах.  При  виде  Нестеренко  Ивкин  поднял  голову.  Потом   пригляделся
внимательнее.
   - Что-то случилось, Валерий Игоревич? - спросил он.
   - Да. Мне нужно твое заявление.
   - Что?
   Бандит достал из-за пояса небольшой пистолет, и вороненое  дуло  уперлось
почти в лоб сидящему директору.
   - Я разве неясно выражаюсь? - любезно спросил  Нестеренко.  -  Мне  нужно
твое прошение об отставке. По собственному желанию.
   - Подлец!
   Это закричал Миша Ивкин.
   Директор чуть повернул голову.
   - Не надо, Миша, - сказал он, -  у  тебя  были  какие-то  иллюзии  насчет
современных робин гудов, у меня их никогда не было.
   И поднял на Нестеренко спокойные глаза.
   - Я этого давно ожидал, Валерий Игоревич, -  негромко  сказал  он,  -  я,
конечно, напишу заявление.  Можно  полюбопытствовать:  за  сколько  вы  меня
продали?
   - Не твое дело.
   Директор придвинул к себе чистый лист бумаги и начал  писать.  Секретарша
из-за  раскрытой  двери  наблюдала  за  происходящим.  К  этому  времени   в
предбаннике директора накопилось кое-какое количество  народу,  и  они  были
тоже внимательными и пораженными зрителями.
   - Надеюсь, аэропорт вам ничего не должен, Валерий Игоревич, за "крышу"? -
спросил Ивкин, протягивая Сазану бумагу. -  Учитывая  ваши  взаиморасчеты  с
противной стороной?
   - Ничего, - сказал Сазан, насмешливо улыбаясь.
   - Я... могу здесь остаться? ,
   - Хоть до ночи. Завтра с восьми утра это кабинет Кагасова.
   Сазан повернулся и пошел к выходу. Два амбала послушно следовали за  ним.
Небольшая толпа у дверей кабинета подалась перед  бандитом,  словно  он  был
зачумлен или болен СПИД ом.
   - Валерий Игоревич!
   Сазан остановился.
   Ивкин по-прежнему сидел за столом. Он был слегка  бледен  и  держался  за
сердце, но голос его звучал довольно твердо.
   - На заявлении надо поставить печать в канцелярии.  Первый  этаж,  шестая
комната налево.
   Сазан и его ребята  уже  дошли  до  конца  коридора,  когда  сзади  вдруг
послышался топот. Нес-теренко обернулся: на него, по-бычьи наклонив голову и
сжав кулачки, несся Миша Ивкин. Двое ребят,  бывших  с  Сазаном,  без  труда
поймали мальчишку и заломили ему правую руку  -  левая  по-прежнему  была  в
лубке. Миша забился в лапах качков, повторяя:
   - Сволочь! Козел вонючий! Я тебя убью! Нестеренко молча ударил  мальчишку
коленом в пах. Амбалы выпустили Мишу, и он повалился кулем на пол, скрючился
и замер.
   - Это за "козла", - негромко  и  ни  к  кому  особенно  не  обращаясь,  -
проговорил Нестеренко. Повернулся и стал спускаться вниз.
   Один из пилотов, осторожно выглядывавших из предбанника, бросился к Мише.
   * * *
   Ресторан "Ариетта" был расположен почти в центре Москвы, по  той  простой
причине, что шикарные рестораны за пределами Садового кольца  давно  померли
голодной  смертью.  Про  "Ариетту"было   хорошо   известно,   что   перечень
предоставляемых ею блюд не ограничивался теми, что  обозначены  в  роскошном
меню, вложенном в кожаную  с  золотым  тиснением  папку,  и  что  страждущий
пациент всегда мог раздобыть в ней понюшку, щепотку  или  таблетку.  Поэтому
публика в ресторане собиралась слегка специфическая -  нет,  все  по  самому
высшему классу, мужики в строгих пиджаках и дамы  в  эфемерных  нарядах,  но
если присмотреться, то больше чем у половины посетителей взгляд  был  слегка
остекленевший, вроде как у мороженой воблы.
   - Вы на двадцать минут опоздали,  Валерий  Игоревич,  -  сказал  Кагасов,
когда Сазан быстро вошел в отдельный кабинет,  -  мы  тут  уже  всю  закуску
съели.
   Сазан молча вынул из-за пазухи заявление Ивкина об уходе и положил его на
стол перед Кагасовым.
   - Вот вам десерт, - сказал Сазан. Кагасов смотрел на лист во  все  глаза.
Он уже знал о безобразной  истории,  произошедшей  в  директорском  кабинете
полтора часа назад: один из мелких доброжелателей  Службы  -  заместитель  в
отделе грузовых перевозок - расписал  ее  во  всех  подробностях.  Он  также
понимал, что отставка Ивкина - дело решенное, не  сегодня,  так  завтра.  Но
сейчас он глядел на мятый листок, лежащий перед ним, с  чувством  брезгливой
радости. Листок был  исписан  четким,  слегка  дрожащим  почерком,  и  внизу
красовалась круглая аэропортовская печать.  Кагасов  никогда  еще  не  видел
бумаг, написанных в буквальном смысле под дулом пистолета.
   Кагасов передал бумагу Васючицу, тот  внимательно  прочел  ее,  сложил  и
сунул в карман. Потом внимательнее посмотрел на Сазана.
   - Я вас где-то видел, - сказал он.
   - Аэропорт "Еремеевка". Телохранитель банкира Шакурова. Только  волосы  у
меня были не рыжие. Кагасов коротко и энергично выругался.
   - Вы говорили что-то о трейлере, - сказал Васючиц.
   - Товар у меня. Можете его забрать.  Васючиц  скатал  в  комочек  хлебный
мякиш и теперь отрывал от него кусочки и бросал на стол.
   - И что вы за это хотите?
   - За товар - ничего. Я хочу с вами работать.
   - А зачем вы нам?
   - А я полезный, - усмехнулся Сазан. - Вот вам несколько примеров. Хорошо,
я взял ваш трейлер. А вы слыхали, что трейлеры - их вообще грабят? А если  б
какие-нибудь отморозки шестнадцатилетние на  него  наскочили?  Представляете
сценарий: отморозки в экстазе, бегут тут же на Рижский с  рюкзаком  героина,
ментовка, понятное дело, чужих продавцов загребает, они  поют  про  трейлер,
как соловьи, ФСБ в два счета находит хозяев трейлера... И если шкуру свою вы
и унесете, то  половину  денег  отдадите  точно...  Вам  нужно,  чтобы  ваши
поставки каждый тип из подворотни мог грабануть? Я организую защиту.
   Тут  в  дверь  осторожно  постучались,  и  вошел  официант  с   подносом,
уставленным  разнообразной  жратвой.  Нестеренко  выждал,  когда  все  будет
расставлено по местам, спросил бутылочку "Перрье" и продолжал:
   - Дальше. Вам чистильщики нужны? Нужны.
   - У нас свои есть, - негромко и угрожающе сказал Сергеев.
   - Есть-то они есть, - усмехнулся Сазан,  -  но  только,  вы  извините  за
откровенность, Анастасий Павлович, у нас армия как  была  предназначена  для
массированных походов по территории Западной Европы и  прилегающего  шарика,
желательно после нанесения ядерного удара, так и осталась. Не создана у  нас
армия для штучных операций. Возьмем хоть войну в Чечне, хоть происшествие  с
Ивкиным. Заказали директора, подстрелили сына, да и то промазали.  Хотите  я
вам расскажу, что произошло?
   Вызвали вы контрактников из Байшанского по-гранотряда, в отпуск,  на  три
дня, я знаю, проверил - наверное, тех самых,  которые  за  речку  ходили,  и
рассказали им, кого и как убрать. А ребята, пока сигнала ждали,  приняли  на
грудь. Увольнительная все-таки, да еще Москва. В общем, окосели ребята  и  к
употреблению были непригодны. Так?
   - Не пили они, - неожиданно сказал Сергеев, - просто глаза вылупили. Один
из Усть-Илимска, другой деревенский,  а  тут  -  Москва!  Да  они  три  года
асфальта не видели.
   - Анастасий! - предупреждающе сказал Кагасов.
   - Да ладно тебе, - махнул рукой Сергеев.
   - Хорошо, не пили, - согласился Сазан, - но что  из  этого  следует?  Что
жмуриков  штамповать  должен  профессионал.  А  не   представитель   смежной
профессии.
   Сазан отпил немного красного вина, промакнул рот салфеткой и продолжил:
   - Проблема в том, что без воров  вам  все  равно  не  обойтись.  Пока  вы
развивались, вы могли пробавляться этим делом: армейская "крыша",  случайные
какие-то продавцы... А вы знаете, например,  что  в  Краснодаре  воры  очень
сильно приглядываются к этом вашему Бесику? И что в историю  о  том,  что  у
него "крыша" от ФСБ, больше никто , не верит? И все размышляют на тему: а не
Бесик ли заказал Кобу? Ваше счастье,  что  после  смерти  Кобы  они  еще  не
вылезли из разборок. А вылезут  -  и  займутся  вами.  И  я  знаю  конкретно
человека, который говорит про Бесика, что у него армейская ,  "крыша".  И  я
могу сделать так, что этот человек через неделю не сможет поделиться  своими
соображениями ни с кем, кроме  Господа  Бога.  Или  чертей,  что  вероятнее,
учитывая его послужной список.
   И потом. Килограмм опия в Москве стоит четыре тысячи долларов,  килограмм
героина - двести тысяч. А за сколько их продаете вы?  В  пять  раз  дешевле,
небось?  Потому  что  вы  не  занимаетесь  розничной  торговлей.  Боитесь  и
правильно делаете. Потому что для этого придется драться за место  на  рынке
со старожилами и с ментами ссученными. Потому что по рынку непременно пойдет
слух, что вон армия торгует порошком.  И  какой-нибудь  не  в  меру  прыткий
эфесбешник решит на этом слухе делать карьеру. Прецедент у меня уже сидит  в
надежном месте и на цепочке.
   Вам не жалко терять девять десятых заработка, а?
   Пусть по рынку ходит слух, что  порошок  продает  Сазан.  Вы  занимаетесь
транспортировкой и прикрытием с самого  верха.  Разборки  я  беру  на  себя.
Ментовку я беру на себя. Всю силовую часть вопроса я беру на себя. В Москве.
В других городах обещаю свести с надежными людьми.
   И Сазан с аппетитом  принялся  наворачивать  розовую  форель,  отливающую
матовым светом на гофрированных, фиолетово-зеленых листьях  салата.  Кагасов
столь же флегматично начал расправляться с бараньими ребрышками.
   Васючиц вяло ковырял вилочкой в тарелке.
   - Кстати, по поводу прецедента. Из ФСБ. Что  вы  там  о  нем  сказали?  -
спросил Кагасов, обсосав последнюю косточку.
   - У меня на даче один "гостиничный номер" специально  зарезервирован  для
таких оказий, - сказал Сазан. - Калинин сидит в этом номере и ходит, как кот
ученый, по цепи вокруг столба. Только цепь не золотая, а из нержавейки.
   - А сказки он тоже рассказывает, как кот? - спросил Кагасов  бесстрастным
голосом.
   - Сказок он больше не рассказывает. После  продолжительной  и  не  всегда
дружественной с ним беседы он  переключился  исключительно  на  всамделишные
истории.  И  я  могу  вас  заверить,  что  о  самодеятельном   расследовании
полковника Калинина  его  начальство  ничего  не  знает.  Желаете  осмотреть
достопримечательность?
   Кагасов вздрогнул. Меньше всего ему хотелось  спускаться  в  "гостиничный
номер" с бетонным полом и голыми стенами и беседовать там с полковником ФСБ,
которого, судя по всему, довели до консистенции свиной  отбивной.  Это  было
неаппетитно, и это было опасно. Комфортней всего было  бы  просто  приказать
этому готовому на цырлах ходить бандиту зарыть полковника где-то в  лесочке,
и тогда, если что-нибудь когда-нибудь и выплывет,  отвечать  за  эфесбешника
придется Нестеренко.
   Но, с другой стороны, побеседовать с  полковником  следовало.  Надо  было
узнать, что ему известно и что он рассказал Нестеренко.
   - Поехали, - сказал Кагасов, - допьем кофе и поедем.
   * * *
   Спустя пятьдесят минут темные иномарки с Нестеренко и его новыми друзьями
проехали  через   ворота   ягодковской   дачи.   Генерал-лейтенант   Сергеев
отговорился поздним часом и отбыл домой: на дачу пожаловали только Кагасов и
Васючиц с двумя охранниками: Сазан мимолетно подумал, что,  на  верное,  эти
охраннички и расстреляли Воронкова с Глузой.
   Нестеренко провел всю компанию широким,освещенным коридором, спустился по
винтовой лесенке. Они оказались  в  подвале:  справа,  в  костельной,  шумел
могучий японский агрегат, слева возвышалась монументальная  сейфовая  дверь.
Около двери скучал бритый качок. Валерий поглядел в глазок, открыл  дверь  и
вошел внутрь.
   Полковник Калинин не ходил, как кот ученый, на  цепи  вокруг  столба.  Он
лежал кучкой рваного тряпья на матрасе,  брошенном  прямо  поверх  бетонного
пола, ничком и на скрип двери даже не шелохнулся. Ничего, кроме  матраса,  в
подвале не было:если  не  считать  параши  в  углу  и  немигающей  лампочки,
оплетенной стальной сеткой.
   - Подъем, - скомандовал Сазан.
   Рука Калинина, выброшенная  вперед,  зашевелилась.  Пальцы  заскребли  по
дырявому матрасу. Кагасов с некоторой зачарованностью  смотрел  на  стальное
кольцо, охватывавшее запястье Калинина. От запястья к штырю в стене шла цепь
из шарикоподшипниковой стали.
   - Обратите  внимание,  -  сказал  Сазан,  -  насколько  гуманней  условия
содержания по сравнению с государственным изолятором. Лежи хоть  весь  день,
никакого тебе туберкулеза, и повара не воры.
   Веки  полковника  поднялись,  и  он  уставился  прямо  в  лицо  Кагасову.
Начальник аэропорта вздрогнул. Он никогда раньше не видел в глаза  Калинина,
но по габаритам это был здоровый, сильный мужик, самостоятельно  пустившийся
в предприятие, на которое немногие бы отважились. Теперь он глядел с матраса
с такой смесью ненависти и  страха,  страха  перед  обычной  и  нескончаемой
болью, что Кагасова невольно прошиб холодный пот. Он представил себе, что он
кинул Нестеренко и сам оказался в этом  подвале,  ив  глубине  души  тут  же
решил, что Нестеренко лучше не кидать.
   - Хорошие люди хотят с тобой поговорить, - сказал Сазан.
   - Зачем? - еле слышно прошелестел Калинин, - я уже все сказал.
   Кагасов сделал шаг вперед:
   - Что ты делал в Еремеевке?
   - Левка Рашников... мой друг... просил разобраться, почему в  крае  ходят
слухи, что за Бесиком стоит ФСБ.
   - Кто, кроме тебя, знает о Еремеевке?
   - Никто... я взял отпуск...
   - А Рашников? Краснодарский уполномоченный?
   Калинин не отвечал Кагасов неожиданно подскочил к лежащему человеку и изо
всей силы двинул его башмаком в бок. Полковник взвизгнул по-собачьи. - Тише,
тише, - Сазан положил Кагасову руку на плечо, - у него ребра  сломаны.  -  А
Рашников? - повторил Кагасов.  Калинин  не  отвечал:  было  похоже,  что  он
потерял сознание. Потом веки его опять медленно дрогнули  и  попозли  вверх.
Сазан присел на корточки возле пленника.
   - Тебя спрашивают - твой друг Рашников был в курсе  твоих  расследований?
Полковник тяжело дышал.
   - Смотрите, Слава, как это делается, - сказал Сазан.  Он  внезапно  левой
рукой зажал запястье полковника, а правой ухватил средний палец,  осклабился
и довернул руку. Калинин вскрикнул. Да-же под маской  из  грязи  и  какой-то
свалявшейся крови, покрывавшей его  лицо,  было  видно,  как  он  смертельно
побледнел. Сазан выпустил кисть полковника. Средний палец на ней торчал  под
каким-то неестественным углом.
   Васючиц наблюдал за происходящим совершенно спокойно, как за необходимой,
но грязной работой, которая должна быть проделана, и в глазах  его  сквозило
брезгливое  равнодушие.  Кагасов,  наоборот,  подался  вперед:  зрачки   его
засветились каким-то нездоровым светом, рот слегка приоткрылся-он и  сам  не
ожидал, что его так взволнует эта сцена в подвале. "Поеду отсюда к  девкам",
- почему-то пронеслось в голове.
   - Рашников, - повторил Сазан.
   - Он... не знал... Мог догадываться, но я с ним не говорил. Клянусь...
   - Все равно Рашникова придется убрать, - сказал Кагасов.
   - Пошли отсюда, - проговорил Васючиц. Через  пять  минут  они  стояли  на
вольном воздухе, с наслаждением вдыхая запах  ночных  сосен  вместо  спертой
вони мочи и крови. Кагасов вдруг впервые в жизни подумал, что это  за  ужас:
арест и камера.
   - Кстати, Толя, - наклонился Сазан к уху Васючица, - удовлетворите,  бога
ради, мое любопытство. Что там умудрился услышать покойный Воронков, что  вы
его гасили в таком темпе?
   Элегантный чиновник устало прислонился к стене,
   - Позвонить решил некстати, - проговорил Васючиц.
   - В смысле?
   - Дачи у нас рядом, а у него телефона  нет.  Вот  он  и  побежал  ко  мне
звонить. Я со Славой сижу  на  террасе,  обсуждаю  поставку.  Вижу  -  около
телефона кто-то копошится. Я подумал, что это Славкин охранник. Минут  через
двадцать мы вышли в сад, я охранникам говорю, чтобы они не  вертелись  возле
террасы. "А мы не вертелись". - "А кто же тогда  звонил?"  -  "А  ваша  жена
какого-то фраерка пустила".
   - И что дальше? - с интересом спросил Сазан.
   - Дальше - полный абзац. Ребята  побежали  к  Воронкову  на  дачу  -  нет
Воронкова. Тетка чешет из магазина, спрашивает: "Вы к Воронкову? А  Воронков
на автобус садился, который к станции". Мы - к станции, подъезжаем, смотрим:
подошла электричка, в нее Воронков грузится. Тут я сообразил: а что, если он
не в Москву, а в Рыково?
   Полетели в Рыкове, смотрим,  бредет  по  дороге  наш  воронков  вместе  с
толпой. Я из машины вылез, ребят  в  объезд  поля  послал,  позвонил  Глузе.
Сейчас,  говорю,  к  тебе  Воронков  придет  -  с  ним  один  неловек  хочет
поговорить.  Ты  ему  про  человека  не  говори,  а   скажи,   что   кабинет
прослушивается и веди на стоянку. Он там ждать будет. Чудом  все  обошлось.А
джип куда делся? К Славе во двор заехал.
   Все хорошо, что хорошо кончается, - пробормотал Кагасов.
   - Где порошок? - спросил Васючиц. Сазан вместо ответа подошел  к  темному
"лендроверу", забрызганному по  уши  лесной  грязью.  Бандит  поднял  заднюю
дверцу, и Сергеев уставился прямо в тугие  целлофановые  мешки,  распиравшие
багажник машины.
   - Можете хоть сейчас забрать, - сказал Сазан, -  могу  сам  доставить  по
адресу.
   Кагасов заколебался. Везти с собой героин он, естественно, не  собирался:
а ну как наскочит  шальной  патруль?  Можно  было  бы  позвонить  ребятам  и
распорядиться приехать,  но,  как  совершенно  правильно  предложил  бандит,
почему бы не поручить это дело Сазану? Он разбил супницу, он пусть теперь  и
подтирает пол.
   - Завтра отвезешь один мешочек, -  велел  он,  -  на  Карманевского,  25.
Остальное может лежать у тебя. Так даже спокойней.
   - Хорошо, - сказал Сазан. Того, что за этим произошло, не  ожидал  никто.
Ворота дачи содрогнулись и слетели со своих петель, словно кленовый  лист  в
осеннюю пору, и меж двух каменных столбов просунулось тупое рыло  броневичка
вроде тех, на которых банки возят валюту.  Вспыхнула  светошумовая  граната,
заливая ослепительным светом троицу сообщников, застывших у "лендровера", на
мгновение ослепляя их и парализуя. Когда оглушенный Кагасов опамятовался, со
стен дачи уже сыпались, как горох, люди в крокодильих комбинезонах.
   Нестеренко рядом схватился за пистолет,  но  движения  его  были  неловки
после шока: раньше, чем он успел вытащить руку, ражий десантник  влепил  ему
хук прямо в челюсть, развернулся и добавил прикладом  автомата  в  солнечное
сплетение. Нестеренко мешком свалился на землю,  десантник  сел  на  него  и
принялся обыскивать.
   - Всем бросить пушки! Госбезопасность! -  загремело  из  матюгальника,  и
Кагасов, растерянно оглядывавшийся, был сбит  на  землю.  Он  приподнялся  и
увидел перед собой чьи-то широко расставленые ботинки и дуло автомата.
   - Руки за голову, ноги на ширину  плеч!  Ну!  Кагасов  послушно  исполнил
требуемое. Перед глазами его возникло видение: пустая  камера  с  парашей  в
углу и загаженный кровью матрас. "Господи, только  не  вышка!  -  подумалось
почему-то. - Только не вышка".
   * * *
   Нестеренко не сопротивлялся, когда его без  особых  церемоний  подняли  с
земли и потащили в подкативший к воротам бронированный  "рафик".  Ошмонавший
его оперативник забрал у  Нестеренко  ствол  и  прилепленный  лейкопластырем
микрофон, который в продолжение трех последних часов исправно передавал все,
что происходило в трех метрах вокруг Нестеренко.
   У них с Калининым была  договоренность,  что  Нестеренко  берут  и  везут
вместе со всеми, и полковник после некоторых разговоров сумел убедить Сазана
в правильности именно такого оперативного варианта.
   В продолжение всего пути до Лубянки Нестеренко угрюмо  молчал.  Кагасова,
сидевшего напротив него, била мелкая дрожь. Водитель Васючица, которого тоже
заодно  замели  и  который,  как  выяснилось  впоследствии,  довольно  часто
развозил мелкие партии дури по торговцам, ругался сквозь зубы, пока один  из
эфесбешников не заехал ему как следует по этим самым зубам.  Водителю  стало
больно двигать челюстью, и ругаться он перестал.
   На Лубянке Нестеренко хладнокровно и быстро ошмонали, и через полчаса  он
оказался в крошечной одиночной камере тут же, в  центре  Москвы.  Нестеренко
бросился на деревянную шконку и тут же заснул как убитый.
   Проснулся он от равнодушного крика:
   - Подъем!
   Подниматься он, впрочем, не стал, а перевернулся на спину,  заложил  руки
за голову и стал смотреть в щербатый потолок. Окошечко в камере стукнуло.
   - Подъем. Тебе что, отдельное приглашение нужно?
   - Отхлынь, - сказал Нестеренко, - меня сейчас выпустят.
   - Ты, тридцать девятый! В карцер хочешь?
   Нестеренко медленно встал со шконки, рассудив, что с  "шестерками"  лучше
не пререкаться.
   На завтрак выдали буханку хлеба, причитающуюся на весь  день,  чай  цвета
мочи и несоленую пшенную кашу. Кашу Нестеренко есть не стал, а выпил  чай  и
опять попытался лечь на  шконку,  каковая  попытка  была  тут  же  пресечена
бдительным охранником.
   Остаток  дня  прошел  без  происшествий.  К  двум  часам  Нестеренко  так
изголодался, что с удовольствием стрескал бы пшенную кашу, но кашу  к  этому
времени уже забрали. Принесли обед, состоявший из бледной водицы, в  которой
плавал заблудший капустный лист, и двух больших горячих картошек. Нестеренко
выхлебал водицу и съел картошку, но здоровому  молодому  мужику  этого  было
явно мало.
   На ужин был чай с остатками хлеба. Нестеренко подъел крошки от буханки  и
принялся думать о вчерашнем ресторане "Ариетта" и о форели,  которую  он  не
доел. Форель показалась ему  невкусной  -  он  любил  белую  форель,  а  ему
принесли розовую.  Сейчас  Нестеренко  не  без  основания  полагал,  что  он
стрескал бы любую форель - и белую, и розовую, и в горошек.
   На следующий день повторилось то же - подъем, оправка, паршивый завтрак и
паршивый обед. На этот раз Нестеренко не сделал ошибки и употребил кашу  без
остатка, а потом два  часа  потратил  на  тренировку.  Никто  не  мешал  ему
отжиматься и лупить по воображаемому противнику.
   Нестеренко вспотел и как следует проголодался, и  при  виде  обеда  начал
громко ругаться.
   Чем больше проходило времени, тем глужбе крепло внутри Сазана  убеждение,
что происходит что-то не то. Никто  не  кричал:  "Нестеренко,  с  вещами  на
выход!" Никто даже не вызывал его  на  допрос.  Все  попытки  его  попросить
охранника передать что-то на волю наталкивались на железобетонную стену.
   В первый день  Сазан  полагал,  что  произошла  какая-то  бюрократическая
осечка. Во второй он подумал, что Калинин, может быть, просто слишком  болен
и весь вчерашний день его штопали и чинили - тут не до служебных дел.
   На третий день Сазан понял, что его продали.
   Господи! Как он бездарно  купился!  Зачем  полковнику  Владлену  Калинину
делить свои лавры с каким-то бандитом! Его просто  вульгарно  подставили,  в
лучших традициях отморозков и спецслужб. Он таскал для Калинина  каштаны  из
огня, он рисковал получить пулю в лоб в кабаке "Ариетта", а все зачем? Чтобы
храбрый полковник мог приписать себе честь обнаружения мешка  с  порошком  и
ареста шайки наркодельцов в составе Кагасов - Сергеев - Нестеренко?
   На четвертый день его вызвали на  допрос.  Вывели  из  камеры,  заставили
стать лицом к стене, застегнули наручники и повели.
   Калинина в кабинете, где происходил допрос, не было.  Вместо  него  сидел
какой-то пожилой майор с лошадиной упрямой мордой и залысинами при ушах.
   - Вот, распишитесь, Валерий Игоревич, что с обвинением вы ознакомлены,  -
сказал майор, пододвигая Нестеренко бумагу.
   - Какое обвинение?
   - Наркоторговля.
   - У вас что, "крыша" поехала? Я работал с Калининым!
   - У  нас  есть  данные  оперативной  съемки,  свидетельствующие  о  вашей
активной роли в наркогруп-пировке, - сказал майор.
   -  Какой  съемки?  Той,  когда  я  сам   помогал   Владлену   дублировать
изображение? Это съемка моими камерами! Купленными на  мои  деньги!  В  моем
доме!
   - Героин был обнаружен на вашей даче? - спросил майор.
   - Это не мой героин! Я ограбил трейлер!
   -  Ваши  соучастники  называют  вас  одним   из   главных   организаторов
преступления.  Они  показывают,  что,   будучи   недовольны   необходимостью
делиться, вы инсценировали ограбление трейлера и забрали всю партию себе,  с
тем чтобы потом оказывать давление на партнеров.
   - Позовите Калинина, - сказал Сазан.
   - Полковник Калинин занят. Он встретится с вами, когда сочтет нужным.
   Сазан молча рванулся из-за стола. Руки его сомкнулись  на  горле  майора.
Падая, майор успел ударить рукой по вделанной в стол кнопке. Дверь  кабинета
растворилась, послышался грохот сапог. Сильные руки оторвали Сазана  от  его
жертвы.
   Чиркнул электрический разряд, и в кабинете запахло  озоном.  Сазан  успел
увернуться от первого охранника, блокировать занесенную  руку  с  шокером  и
врезать ему коленом в пах. Но  тут  второй  охранник  что  есть  силы  ткнул
усиками шокера  в  спину  арестованному.  Это  был  шокер  с  очень  сильным
разрядом, безусловно, запрещенный к гражданскому применению и, скорее всего,
переделанный умельцами ФСБ из более безобидной модели. Нестеренко рухнул  на
пол.
   Спустя пять минут все было кончено.  Сазан  сидел  в  углу,  тяжело  ловя
воздух ртом и прижимая руки к животу. Изо рта его стекала струйка крови.
   Майор невозмутимо охорашивался.
   Нестеренко открыл глаза и невнятно пообещал:
   - Суки. Менты позорные. Передайте Калинину - пусть он ко мне к живому  не
подходит.
   - Увести арестованного, - распорядился майор. На  пятый  день  Нестеренко
стало все равно. Он не притронулся к  завтраку  и  обеду,  разве  что  выпил
сладкий чай, и только лежал ничком на шконке. Каким-то чудом после драки  на
допросе ему разрешили лежать днем: видимо, боялись, что  иначе  арестованный
потребует перевода в лазарет.
   Он уже побывал у хозяина - почти десять лет назад, отсидев  два  года  за
хулиганство. Тогда это была общая камера, вонь, грязь, ощущение  загубленной
жизни, хамство  ментов  и  необходимость  каждую  секунду  отстаивать  перед
сокамерниками свой невеликий статус.
   Теперь было другое.
   Тогда против него был нагловатый, пьющий  участковый,  которому  хотелось
иметь как можно меньше проблем на своем участке и который был рад спровадить
хулиганистого парня в командировку  к  белым  медведям.  У  участкового  был
красный нос, вечно слезящиеся глаза и жена весом в двести килограммов. Тогда
против него был человек.
   Теперь против Валерия Нестеренко была вся государственная машина.
   Армия.
   Правительственная служба.
   ФСБ.
   Он, бандит, уголовник, посмел вмешаться в  неторопливое  функционирование
государственного  механизма.  Он  помешал  генералу  и  чиновнику  в   ранге
заместителя министра совершать преступление и тем  самым  нарушил  монополию
ФСБ на разоблачение всех и всяческих преступлений против государства.
   ФСБ была  намерена  получить  свою  монополию  обратно.  Для  торговли  с
армейскими генералами ей  вовсе  не  было  нужно  громкого  процесса  против
Сергеева - ей была нужна возможность такого процесса. Ей  была  также  нужна
возможность  свалить  большую  часть  вины  на  бандита  по  имени   Валерий
Нестеренко. Сейчас, наверное,  где-нибудь  в  хорошем  кабаке,  за  стаканом
легкого красного вина и блюдом  гигантских  креветок,  вздымающих  черные  в
пятнышках хвосты среди фигурных  огурчиков  и  плачущей  зелени,  беседовали
двое: генерал от ФСБ и генерал от авиации.  Генерал  от  ФСБ  обещал  замять
скандал и выставить  огранизатором  наркобизнеса  Валерия  Нестеренко,  если
генерал от авиации сделает то-то, то-то и то-то  и  через  свои  контакты  в
правительстве добьется  того-то,  того-то  и  того-то.  Генерал  от  авиации
соглашался сделать то-то,  то-то  и  то-то,  если  с  доблестной  российской
авиации будет снято пятно,  посаженное  ею  на  блестящий  мундир  защитника
отечества, а Валерия Нестеренко провозгласят российским Пабло Эскобаром.
   Здесь, в маленьком бетонном чулане в самом центре Москвы, в двух шагах от
администрации президента и в десяти  шагах  от  Кремля,  Валерий  Нестеренко
чувствовал, как на него давят все  этажи  здания  на  Лубянке  и  все  этажи
власти, населенные бесчисленными чиновниками, бюрократами и генералами.  Как
против  него  оборотилась  вся  мощь  слабого,  распадающегося,  пораженного
гангреной коррупции, но от этого не менее ужасного государства.
   И против  соединенной  мощи  всего  этого  государства  у  него,  Валерия
Нестеренко, молодого московского авторитета,  уважаемой  "крыши"  нескольких
мелких банчков и фирмешек, а теперь и сети автозаправок, - не было  никакого
шанса.
   ФСБ не было смысла выпускать его живым. Зачем? Не болтают только мертвые.
Генералы договорятся и спишут на Нестеренко все грехи, а потом Сергеев уйдет
на заслуженную пенсию, а Нестеренко найдут повесившимся в камере.
   Перед глазами Сазана вставали люди, которых он вот так же, кивком  головы
или коротким "да" по телефону отправил на тот свет. Никто  не  мог  сказать,
что он застрелил кого-нибудь раньше, чем тот это вполне заслужил.  Но  разве
про Нестеренко нельзя было сказать то же  самое?  Разве  полковник  Калинин,
которому  он  доверился,  не  отплатил  ему  той  же  монетой,  которой  он,
Нестеренко, отплатил пришедшим к нему людям Голема?
   Нестеренко внезапно вспомнил этих троих: как они растерянно  оглядывались
кругом, когда Голем вошел в комнату, в которой они сидели,  в  сопровождении
Сазана и еще трех людей. Как первый из них сообразил, что сейчас произойдет,
и залился грязным матом... В чем они были виноваты? В том, что Шило убили, а
Голем не тянул на босса и они просчитали расклад раньше, чем прочие?
   Сазан не видел, как их гасили, и не распоряжался похоронами, но в  памяти
его стояло, как один из них, двадцатилетний щуплый парень, бросился  в  ноги
Нестеренко и стал целовать грязные ботинки и Сазан ударил его носком ботинка
в лицо.
   Но больше всего в памяти его стоял Миша Ивкин, свернувшийся в  клубок  от
боли на бетонном полу аэропорта.
   * * *
   Полковник Калинин провел три дня в ведомственной  больнице.  Его  кололи,
кормили и снова кололи. Четвертый день  он  отлеживался  дома,  а  на  пятый
явился на работу, слегка прихрамывая и с царапиной на щеке, но в  безупречно
отглаженной сорочке.
   Его непосредственный начальник, генерал-лейтенант госбезопасности Грымов,
встретил Калинина как именинника.
   - Ну, Владик, - сказал он, - мы с тобой сорвали банк! Нам за преступление
века "Оскара" впору давать!
   Генеральское "мы с тобой" Калинин пропустил мимо ушей -  так  уж  генерал
Грымов был устроен: во всех неудачах у него были виноваты подчиненные, а  во
всех успехах - его собственное мудрое руководство, а вместо того спросил:
   - Все признались?
   - Все поют, как канарейки! И Кагасов, и Сергеев, и Нестеренко!
   - Нестеренко?!
   - Да. А что?!
   Калинин оборотил бледное лицо к начальнику.
   - Но он же помогал мне. Это же он вам звонил,Юрий Сергеевич. Без него  мы
бы никогда, этих засранцев за хвост не взяли.В  кабинете  наступило  тяжелое
молчание. Грымов некоторое время расхаживал  по  ковру,  и  в  такт  грузным
генеральским шагам позванивали гирьки стенных часов и стекла  шкафов.  Потом
внезапно повернулся и сел напротив Калинина.
   - Владик, ты мне вот что скажи, - проговорил генерал, наклоняясь к своему
заместителю и смотря ему прямо в глаза, - - Нестеренко - бандит?
   - Да.
   - Ты видел подвал на его дачке. Мы там, между прочим, с пола  три  разных
группы крови соскоблили. А пол там очень тщательно мыли. Ты  думаешь,  ты  в
этом подвале был первый гость?
   - Нет.
   - Нестеренко Ивкину как, безвозмездную гуманитарную помощь  оказывал  или
был "крышей"?
   - "Крышей".
   - Знаешь, сколько людей он убил лично? Оперативные данные  на  Нестеренко
Валерия Игоревича, кличка Сазан, хочешь почитать?
   - Я их видел.
   - Знаешь, что на Нестеренко всего один раз жаловались в милицию? И что  в
жалобе упоминался тот самый подвал, страшный мордобой и обещание в следующий
раз отрезать яйца? И что жалобщик взял заявление обратно и что с тех пор его
никто и никогда живым не видел?
   - Да.
   - Знаешь, что недавно Нестеренко помирился с  другим  бандитом,  Големом,
который его заказал?
   - Я видел Голема.
   - А знаешь, что при  этом  троих  парней,  которым  Голем  поручил  убить
Нестеренко и которые предпочли обо всем ему рассказать, что этих трех парней
зарезали, как молочных поросят - во имя десятка автозаправок?
   - Знаю.
   - Так как, по-твоему, Нестеренко должен сидеть в  тюрьме  или  гулять  на
воле? У нашей фирмы есть определенная задача: охранять  государство.  В  том
числе и от преступников. Мы что теперь, в свете новых задач, - переназваться
должны? В Федеральную службу безопасности для бандитов?
   - Нестеренко спас мне жизнь, - негромко сказал Калинин, - и большую часть
тех данных, которые я вам сообщил, добыл он.
   - Замечательно. Я по этому поводу должен плакать от счастья:  что  бандит
проделал за тебя работу. Давай так и напишем  в  рапорте,  что  службу  нашу
можно спустить в унитаз, а оперативные разработки просить по  линии  шефской
помощи у московских группировок. Ты соображаешь, что ты говоришь  -  что  за
тебя твою работу сделали? Может, и орден ты Нестеренко отдашь?
   Калинин молчал.
   Генерал обошел стол.
   - Владлен, - сказал он, -я все понимаю. У тебя просто чисто  человеческая
реакция: он меня с ложки кормил, я ему обязан. Но ты пойми.  Будет  процесс.
Что мы скажем публике? Что чиновник в ранге первого  замминистра  и  парочка
генералов  торговали  наркотиками,  а  московский  бандит  всю  эту  лавочку
прикрыл? Ты понимаешь, какое это влияние окажет на  подрастающее  поколение?
Страна и так - полуразложилась, щелкоперы всех  мастей  только  и  кричат  о
коррупции, а тут мы еще добавляем масла в огонь. Зачем?  На  радость  врагам
Родины?
   Калинин сидел, не шелохнувшись, оперевшись локтем о стол и опустив голову
на руку.
   - Ты вот что. Ты у нас герой, перенес тяжелую травму - возьми еще отпуск,
мы тебе этот в оперативную работу запишем,  хочешь  в  Грецию  на  солнышко?
Бесплатно, по линии соцстраха - вчера одна фирма путевки прислала.
   - Нет, - уронил Калинин.
   - Ну, тогда пойди домой, отлежись. Подумай над тем, что я сказал.
   Калинин встал, вытянулся в струнку.
   - Спасибо, Юрий Сергеевич, - сказал он, - я вполне подумал. Вы  правы.  Я
бы хотел работать по этому делу дальше.
   - Ну вот и умница, - улыбнулся генерал.
   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
   На шестой день утром Нестеренко опять вызвали на допрос.
   В небольшом кабинете, за столом, крытым зеленым  сукном,  сидел  давешний
майор, а позади него стоял полковник Калинин.  Видимо,  полковнику  передали
слова Сазана, потому что стоял он немного бочком и к окну, предусмотрительно
вне пределов досягаемости арестованного.
   Калинин не видел своего недавнего союзника пять дней  и  в  глубине  души
поразился.  Неделю  назад  к  постели  больного  полковника  подсел  наглый,
уверенный  в  себе  человек  с  лукавой  звездочкой  в  глазах   и   упрямым
подбородком. Всего за несколько дней  Нестеренко  страшно  изменился:и  дело
было не только  в  тюремном  тряпье,  заменившем  элегантный  костюм.  Глаза
потухли, румяные щеки слегка ввалились, и  на  смену  самоуверенной  ухмылке
пришло потерянное выражение лица, словно у отличника, провалившего  экзамен,
или у бюджетника, у которого вытащили кошелек с последней сотней.
   - Нас интересует эпизод  с  грабежом  трейлера,  -  сказал  майор.  -  Вы
по-прежнему утверждаете, что порошок в ваш дом попал из трейлера?
   - Да.
   - Как получилось, что вы знали о содержимом трейлера?
   - Я не знал. Знал только, что чего-то везут. Думал - два килограмма  опия
и хотел поучить фраеров уму-разуму.
   - Каким образом вы узнали о маршруте трейлера?
   - Мои люди охраняли аэродром, они открыли трейлеру ворота и сообщили мне.
От Рыкова до МКАД практически одно шоссе, там мы его и поджидали.
   - Где именно?
   - На десятом километре. Там еще за сто метров  линия  электропередач.  За
ней грунтовая дорога в лесок, в леске свалка. Розы мы побросали на свалку.
   - А порошок забрали с собой?
   - Мы не только порошок забрали с  собой,  -  усмехнулся  Сазан,  поднимая
глаза на Калинина. Полковник поспешно отвел взгляд.
   - А как вы остановили трейлер?
   - Гаишниками переоделись.
   - А вот водитель показывает, что  вы  нагнали  его  сзади  на  "БМВ",  и,
поскольку он часто видел вас в компании Кагасова, он решил,  что  вы  забыли
ему что-то передать. Остановился, когда вы помигали фарами.
   - Вранье.
   - Вы могли бы показать, как все это происходило?
   - Мог бы. А смысл какой? Майор встал со стула и, подойдя к окну, зашептал
что-то Калинину на ухо. Калинин кивнул.
   -  Ладно,  Владлен  Леонидович,  -  сказал  майор,  -  надо  следственный
эксперимент проводить. Забирайте его.
   Валерия  под  конвоем  провели  коридорами,  в  которых   горели   вечные
немигающие лампы. Калинин шел сзади, держась на почтительном расстоянии.
   Валерия заставили повернуться лицом к стене и сняли  наручники,  а  потом
выдали гражданскую одежду.  Нестеренко  надел  серый  пиджак  от  Версаче  и
ботинки крокодильей кожи. Галстук он сунул в карман.
   Потом ему опять нацепили наручники и вывели во  двор,  туда,  где  урчала
черная, как копирка, "Волга". Калинин сел в "Волгу"  спереди,  а  Нестеренко
втолкнули между двумя амбалами.
   - Куда мы едем, - спросил Нестеренко, когда фигурная  решетка  уползла  в
сторону перед носом "Волги" и машина свернула налево, к набережной.
   - К трейлеру. Следственный эксперимент.
   - Не валяй дурака! Убрать меня решил? Собственноручно?  Боишься  доверить
ответственную работу третьим лицам?
   Калинин не отвечал.
   - Ты меня продал, да?  Очень  стыдно  полковнику  ФСБ  остаться  в  живых
благодаря бандиту. Куда лучше приписать все успехи себе.  А  меня  грохнуть,
чтобы не болтал лишнего. И останутся только  видеозаписи.  Чудо  оперативной
работы.
   Калинин молчал.
   Машина миновала набережную, свернула у Кремля  влево  и  через  несколько
минут вылетела на Воздвиженку.
   - Знаешь, перед кем мне больше всего стыдно? -  спросил  Сазан.  -  Перед
Мишей Ивкиным. Сыном гендиректора. Он попросил меня защитить отца. И чего он
запомнит? Он запомнит бандита с пушкой в кабинете  -  наглого  хама.  И  еще
эфесбешников, которые придут, пожмут Ивкину ручку и объяснят, что органы  во
всем  разобрались  и  бандиты  с  коррумпированными  чиновниками  сидят   за
решеткой. И Миша на всю жизнь запомнит,  что  бандиты  в  России  плохие,  а
органы хорошие. Совершенно правильная сексуально-политическая ориентация для
российского гражданина, ты не находишь?
   Машина свернула направо у мэрии, сразу же налево - и через минуту въехала
в растворившиеся чугунные ворота Белого дома.
   Напротив, на горбатом  мостике,  скучала  какая-то  демонстрация:  не  то
шахтеры, не то академики. Пузатый дядька  в  обвисших  тренировочных  штанах
держал  большой  самодельный  плакат:  "Правительство  -  на  мыло!"   Слово
"Правительство" было написано через два "и". Чуть поодаль болтались плакаты,
аналогичные по содержанию и грамматике.
   - Правильно, -  сказал  Сазан,  -  порубают  вас  когда-нибудь  к  чертям
собачьим - ни одного приличного человека ни в одном комитете, у нас  бы  вас
всех давно как отморозков замочили.  О  Господи!  И  ведь  были  же  у  меня
варианты! Краснодарскую братву  сориентировать,  с  Лешим  поговорить.  Нет!
Навернулся, как последний фраер, поверил - и кому! Конторе! Ты при Союзе что
делал? За иностранцами следил, да? Ах, студентка Университета имени  Патриса
Лумумбы позволила себе заявить, что в магазинах колбасы нет - выслать ее  за
это антинародное высказывание!
   Машина остановилась под навесом у  стеклянных  дверей  подъезда.  Калинин
наклонился, достал ключи от наручников и снял их с запястий Сазана.
   - Выходи, - сказал полковник, - и если ты еще хоть раз хавку откроешь, мы
сядем и поедем обратно. Въехал?
   Сазан молча вышел из машины. Все так  же  молча  они  прошли  через  арку
металлоискателя  и  мимо  двух  солдат,  придирчиво  сличивших  пропуска   с
паспортами, переданными им Калининым, а потом поднялись на  верхний  этаж  и
пошли по длинному, как рукав пожарного шланга, коридору.
   Калинин завернул в первую же дверь с треугольником, обращенным основанием
вверх. Засим полковник открыл дипломат и достал из него помазок, тюбик крема
и безопасную бритву.
   - Подними подбородок, - велел полковник.  Валерий  поднял  подбородок,  и
Калинин густо намазал его кремом для бритья.
   - Сам побреешься, - спросил полковник, - или тебя побрить?
   - Жалко, - сказал Сазан, - что опасных бритв больше нет. Сам побреюсь.
   Мелкий белодомовский чиновник, забежавший в сортир отлить,  с  изумлением
вбирал ушами диковинный диалог.
   По завершении процедуры бритья Калинин повязал Нестеренко галстук, открыл
дверь туалета, взял Сазана за  руку  и  опять  повел  его  куда-то  в  дебри
правительственного здания, устроенного явно с расчетом на то, чтобы сбить  с
толку террористов и иных злоумышленников. Ибо, после того как  вышеуказанные
террористы справились с наиболее легкой частью задачи -  а  именно  пронесли
через два металлоискателя оружие и взрывчатку,  они  должны  были  неминуемо
заплутаться в лабиринте кабинетов и сдаться от отчаяния  первому  встречному
чиновнику.
   Основательно проплутав по коридорам, Калинин наконец постучался и впустил
Сазана в дверь,  на  которой  не  было  никакой  таблички.  Сазан  удивленно
огляделся. Они оказались в  небольшой  комнате,  где  стояли  круглый  стол,
кожаный диванчик и парочка кожаных же кресел.
   Посереди стола стояла ваза с фруктами. У окна торчал  небольшой  шкаф  со
вдвинутым в него плоскоэкранным "Панасоником".
   Все вещи были высококлассные, но без малейших признаков  рабочего  стола,
телефона и прочих аксессуаров, необходимых, по мнению Сазана, для нормальной
бюрократической  деятельности.  Сазан   никогда   не   бывал   в   кабинетах
действительно высоких начальников и потому не мог понять, куда он попал.
   В этот момент дверь в комнату - не та, через которую они вошли, а другая,
напротив, - стремительно распахнулась, и в нее просунулась голова.
   - У меня сейчас совещание, - сказала голова, - сидите  и  ждите.  С  вами
начнем минут через пятнадцать.И голова скрылась.
   Сазан в изумлении вытаращил глаза.  Хотя  он  был  небольшой  охотник  до
газет, а по телевизору смотрел только боевики, по некоторому размышлению  он
идентифицировал   голову   как   принадлежащую   очень   высокопоставленному
чиновнику. Что самое удивительное - этот чиновник не имел никакого отношения
к силовым структурам, если,  конечно,  не  считать  его  постоянных  попыток
урезать средства государственного бюджета, отпускаемые  на  содержание  этих
самых структур. Поэтому взаимоотношения между  этими  самыми  структурами  и
чиновником, в настоящий момент занимавшим пост вице-премьера, были далеки от
идиллических.
   Кроме того, в распахнутую дверь  Сазан  заметил  настоящий  кабинет  -  с
батареей желтых телефонов и компьютером, с совершенно  невообразимым  столом
для заседаний из розового какого-то дерева, протянувшимся от стены до стены.
И понял, где он находится: не  в  предбаннике,  который  имеется  у  каждого
кабинета, а в каком-то "послебаннике", комнате для отдыха, что ли, в которой
высокопоставленный чиновник беседовал с самыми близкими друзьями  и  отводил
душу от всякой алчной и злоречивой дряни, наводняющей его кабинет.
   Сазан бросил еще один взгляд на кожаный диван, на котором было так удобно
сидеть, и ему в голову тут же пришла крамольная и совершенно  неуважительная
по отношению к власти мысль: на  этом  диване  необыкновенно  удобно  валять
секретаршу.
   Калинин наклонился к нему и заговорил почему-то шепотом:
   - Рассказывать будешь ты, ясно?
   - Почему я?
   - Потому что кто рассказывает - тот и  получает  медаль.  Ты  шкуру  свою
спасти хочешь?
   Нестеренко сглотнул и осторожно вынул из  вазы  большое  зеленое  яблоко.
Живот его сводило от голода. Пять дней он  видел  только  воду  да  кашу,  а
последний день и каши от хандры не ел.
   Чиновник  появился  не  через  пятнадцать,  а  через  двадцать  минут,  в
сопровождении еще двоих,  одного  постарше,  другого  помоложе.  Этих  двоих
Нестеренко не знал, но не без оснований предположил, что к  силовым  органам
они  тоже  отношения  не  имеют,  а  скорее  имеют  отношение   к   аппарату
правительства, или Минфину, или тому подобным обиталищам лохов.  Выправка  у
них была не как у военных, а как у экономистов.
   Вся публика расселась вокруг круглого стола, а вице-премьер, заметив, что
корзиночка с яблоками наполовину опустела, достал откуда-то из шкафа конфеты
и печенье. Тут же секретарша, цокая высокими каблучками,  принесла  кофе,  и
Валерий уставился на нее с легким разочарованием. Она  была  на  десять  лет
старше  и  на  двадцать  килограмм  тяжелее,  чем,  по  мнению   Нестеренко,
полагалось человеку с трехкомнатным кабинетом.
   Валерий с сожалением подумал, что вряд ли диван,  на  котором  он  сидит,
служит любовным лежбищем.
   - Рассказывайте, - сказал вице-премьер. Голос его был сух и отрывист, - у
вас полчаса.
   - Как рассказывать? - спросил Валерий.
   - Как было.
   - Все... э-э... началось с того, что передо  мной  расстреляли  тачку.  В
меня тоже попало, я вылетел на обочину, выскочил-:  смотрю,  а  те,  которые
стреляли, развернулись и едут назад. Недострелили, значит. Ну, я за пушку  и
стал шмалять. Я думал, они в меня целились, - смущенно пояснил Нестеренко.
   Два спутника  вице-премьера  подняли  голову  и  откровенно  заулыбались.
Вице-премьер сидел с каменным лицом, как будто ему каждый  день  приходилось
общаться с уголовниками.
   - Я их спугнул, они уехали. Я подошел к расстрелянной  машине.  Там  были
дети - сын  директора  авиакомпании  "Рыково-АВИА"  и  его  подружка.  Этого
директора, Ивкина, и хотели застрелить, а сын подвернулся по  ошибке.  Через
день Миша Ивкин попросил меня быть "крышей" для его отца.
   - А что, у аэропорта не было "крыши"? - встрепенулся один из  чиновников,
тот, что помоложе,  демонстрируя  тем  самым  похвальное  знание  российских
экономических реалий.
   - Была. Некто Шило. Он  у  них  держал  топливо-заправочный  комплекс,  -
объяснил Сазан, - но этого Шило накануне грохнули.
   - Кто? Бандиты?
   - Нет. Военный патруль. С соседнего аэродрома. Рыково-2.
   Сазан поспешно заглотил конфету "Мишка на севере" и продолжал:
   - А этого директора, Ивкина, накануне чуть не  сняли.  Контрольный  пакет
"Рыково-АВИА" находится в государственной собственности, а голосует по  нему
Служба транспортного контроля.
   - Голосует по нему  Мингосимущества  по  поручению  Службы  транспортного
контроля, - брезгливо поправил вице-премьер, и восхищение Сазана собственной
экономической грамотностью сильно поблекло. Он поспешно  заглотил  еще  одну
конфету и продолжил:
   - В общем, СТК хотела снять  этого  Ивкина,  а  на  его  место  поставить
Кагасова - это из аэропорта Еремеевка в Краснодарском  крае.  Они  говорили,
что у "Рыково-АВИА" плохие финансовые результаты, а  у  Кагасова  результаты
были еще хуже, и они все  равно  хотели  его  поставить.  Я,  конечно,  стал
смотреть, в чем дело, и увидел, что эта самая СТК создала при себе  компанию
"Петра-АВИА"  и  распорядилась  передать   ей   в   аренду   все   имущество
топливозаправочных комплексов, а во главе  "Петра-АВИА"  оказался  сын  зама
главы СТК.
   - Служба распорядилась? - недоверчиво уточнил вице-премьер.
   - Было постановление правительства, - быстро сказал один из чиновников, -
я его помню. Номер девятьсот тридцать пять за этот год.
   - Все топливозаправки в аэропортах  контролируют  бандиты,  -  застенчиво
продолжал Сазан, - и я решил, что СТК решила  отхватить  себе  очень  жирный
кусок. И что, возможно, за СТК стоят какие-нибудь-воры или нефтяники.
   - Небольшая  разница,  -  прошелестел  одними  губами  более  молодой  из
чиновников, и его товарищ сдержанно прыснул.
   - У вас осталось двадцать минут,  -  сказал  вице-премьер,  -  может,  мы
перейдем к делу? Сазан проглотил еще одну конфету.
   - Ну если к делу, то были три афганца-товарища, майоры Бачило и  Тараскин
и полковник Сергеев. Первый был десантником, а остальные два - летунами. Вот
они послужили в Афганистане с честью и славой,  и  в  числе  прочего  Бачило
завел контакты через местную милицию с продавцами дури, а летуны в  процессе
исполнения  интернационального  долга  научились  возить  опиум   вместе   с
грузом-200 на социалистическую родину.И надо сказать, что Тараскин  на  этом
деле почти попался, и хотя судить его не судили, но  со  свистом  вышибли  к
черту на  рога,  руководить  крошечным  аэропортом  Еремеевка.  Ну,  в  ходе
конверсии половину Еремеевки отдали коммерческому  аэропорту,  тут  Тараскин
сам постарался, и стал наш полковник подрабатывать нехитрым способом...
   - Заправлял коммерческие рейсы военным керосином, - подсказал Калинин.
   - Ну, там еще по мелочи было. Ремонтировали самолеты военные техники, а в
документах писали, что ремонт выполнен ООО "Звездочка",  которая  арендовала
ремонтные помещения за ноль целых два десятых  гроша  в  год.  Краснодарская
братва мне все документы прислала.
   Вице-премьер никак не отреагировал на  факт  экономического  шпионажа  со
стороны краснодарской братвы. Сазан торопливо откусил полбанана,  глотнул  и
продолжил:
   -  А  потом  майор  Бачило  в  статусе  полковника  опять  оказался  близ
Афганистана, на таджикской границе, и некоторое  время  пил  чаи  со  своими
старыми друзьями с той стороны и за небольшую плату закрывал глаза на ночные
переправы. А потом его начальник уволился, а Бачило стал командиром заставы,
и после ряда консультаций полковник  Бачило  решил  радикально  пересмотреть
технологию поставки дури в Москву и империалистическое зарубежье.
   Видимо, друзья его поначалу с пересмотром технологии  не  согласились,  и
Бачило с большим триумфом поймал целый караван опия-сырца. Шума было  много,
но вот полковнику Калинину по внимательном изучении документов судьба  этого
конфискованного  опия  представляется  несколько  загадочной.  То  есть   на
бумаге-то его сжечь сожгли, но вот отправлена эта бумага в Москву  почему-то
на день раньше акта сожжения.
   - Я помню этот случай, - встрепенулся молодой чиновник.
   - Так или иначе, старый маршрут через Горный Бадахшан отныне  можно  было
считать достоянием истории. И  дурь  теперь  летела  военным  вертолетом  до
Душанбе, а оттуда - до Астрахани или сразу к Еремеевке, а из  Еремеевки  она
летела в Рыково-2.
   - А почему не сразу из Душанбе в Москву?
   -  А  во-первых,  потому  что  частыми  полетами  такого   рода   военная
прокуратура могла заинтересоваться. А во-вторых, потому  что  большая  часть
дури не в Москву идет, а на экспорт.  А  от  Еремеевки  до  рыбачьего  порта
Ахунды - двадцать километров, и в Ахунде все это добро грузится на баркас  и
отплывает хоть в Турцию, хоть в Барселону.
   - И при чем здесь оказался ваш гендиректор?
   - А потому что генерал-лейтенанту Анастасию Павловичу  Сергееву  стукнуло
шестьдесят и пришел ему срок выходить на пенсию, и сделать по  этому  поводу
решительно ничего было нельзя. И видимо, человек, которого  прочили  на  его
место, был не из тех, кто готов зарабатывать на порошке. И вот тогда-то  они
вспомнили, что при Рыкове есть гражданский аэродром, и восприняли этот факт,
как знамение Божье. Еремеевский Кагасов у них давно был в поделыциках, он их
еще раньше с морячками свел и все переживал, что ему малый процент попадает.
Они решили поставить его на Рыкове. А как?
   И вдруг оказывается, что  в  это  время  создается  Служба  транспортного
контроля и что она будет  управлять  госпакетами  тех  предприятий,  которые
остались в государственной собственности.
   И все эти генералы забегали муравьями и посадили в Службу одного из своих
корешей. И тот немедленно  заявляет,  что  господин  Ивкин  плохо  управляет
аэродромом. А так как народ наверняка будет интересоваться, с чего это вдруг
господин Ивкин стал плохо управлять аэродромом и почему на его место  прочат
Кагасова, который управляет аэродромом еще хуже, они  изобретают  гениальную
операцию прикрытия.,
   - "Петра-АВИА", - это уточнил вице-премьер.
   - Да. Они создают под "крышей" своих армейских друзей  компанию,  которой
должны быть якобы переданы все топливозаправочные комплексы. И  всякий,  кто
интересуется причинами вражды между Службой и рыковским гендиректором, после
недолгих поисков узнает простой и очевидный ответ:
   Служба хочет  продавать  аэропорту  керосин.  Более  того!  Эта  нехитрая
операция минимизирует, в числе прочего, и сумму выплат людям внутри  Службы.
Я сильно подозреваю, что с дури они не получают  ничего  вообще.  Им  просто
отвалили десяток ТЗК и пообещали еще парочку. Конечно, никакого Внукова  или
Шереметьева Службе при этом не светит, но на хлеб с маслом и с красной икрой
она и без этого заработает.
   Вот, собственно, и все.
   - Кто в этом замешан? - спросил вице-премьер.
   - Генерал-лейтенант  Сергеев,  полковник  Бачило,  полковник  Тараскин  и
первый зам. главы Службы Васючиц. Ну и, конечно, Кагасов.
   - Святослав Кагасов свояк генерал-майора Астафьева, командующего  ...ским
военным округом, - вставил Калинин.
   - Это те аэродромы, про которые  я  знаю,  -  сказал  Сазан,  -  но  дурь
развозили по всей России, и, если копать, там еще накопаешь столько же.
   Вице-премьер взглянул на Калинина, и тот утвердительно кивнул.
   - А глава Службы? Рамзай?
   - Сергей Рамзай  -  маленький  гондон,  который  ежемесячно  получает  от
Васючица по пять штук в конверте и искренне благословляет судьбу,  пославшую
ему такого тароватого зама. Вице-премьер переглянулся с товарищами.  Видимо,
судьба Рамзая ему была небезразлична - то ли тот был  его  ставленником,  то
ли, наоборот, человеком противоположного лагеря, и чиновник тут же  принялся
подсчитывать, как отставка Рамзая скажется  на  расстановке  сил  в  средних
эшелонах правительства.
   - Доказательства есть?
   - Оперативная съемка, телефон и десять килограмм героина.
   - Сколько?!
   - Десять. И еще сорок пять - опия.
   - Где их взяли?
   Сазан почесал в затылке.
   - Это... - сказал он, - ну, в общем, когда к нам  из  Еремеевки  прилетел
борт, мы его с ребятами завернули в лесок и там малость пощупали.
   - Что значит пощупали?
   - Они переоделись в милицейскую форму, - подал голос Калинин, - водителей
связали, а трейлер разграбили. Наркотики забрали себе.
   Вице-премьер по-прежнему сидел с каменным лицом.  Его  глаза,  не  мигая,
глядели в глаза Нестеренко.
   - А потом мы договорились с Владленом, - сказал Сазан, - и  я  пришел  на
встречу с Кагасовым и Васючицем. Я сказал, что отдам им дурь и буду работать
с ними. У них от радости развязались языки. Это все записано на пленку.
   Присутствующие замолчали. Сазан взглянул на часы и  заметил,  что  прошло
уже тридцать пять минут, но чиновники не собирались уходить. Видимо, история
о торговле  наркотиками,  в  которой  оказалась  замешана  верхушка  военной
авиации страны, стоила очередной встречи.
   - Валерий Игоревич! - вдруг  сказал  вице-премьер.  -  Мне,  конечно,  не
жалко, но вы что - не обедали?
   Валерий в смущении оглянулся и увидел, что рядом с его чашкой возвышается
кучка фантиков и огрызков.
   - Нестеренко четыре  дня  сидел  в  камере,  -  ответил  Калинин,  -  мое
начальство недоумевало, по какой  причине  мы  должны  делиться  с  бандитом
лаврами столь блистательно проделанной им оперативной работы.
   - Принести вам обед? - спросил чиновник.  Это  была  первая  человеческая
реакция за все время встречи.
   - Если меня отсюда отправят обратно в камеру, то, конечно,  принесите,  -
любезно сказал Нестеренко.
   Все, кроме вице-премьера, расхохотались.
   - Вы, конечно, понимаете, Валерий Игоревич, - сказал вице-премьер, -  что
эта история не для печати?
   - И все эти парни останутся на своих постах? - почти закричал Нестеренко.
   - Со своих постов они будут уволены. Но не более того.  Страна  не  может
позволить себе роскошь  нового  скандала,  в  котором  замешано  федеральное
ведомство и вдобавок армия. Хватит с нас Юркова и Далина.
   - А вы,  -  сказал  Нестеренко,  -  получите  возможность  торговаться  с
генералами? Угрожать им разбором полетов?
   Холодные лягушечьи глаза глядели прямо сквозь Нестеренко.
   -  Вас  это  удивит,  Валерий  Игоревич,  но  я  предпочитаю  возможность
сократить расходы бюджета удовольствию видеть за решеткой пару  мерзавцев  в
погонах.
   - Ваше дело, - сказал Нестеренко, поднимая руки, на запястьях которых еще
виднелся след от наручников. - Но  я  хотел  бы  услышать  из  авторитетного
правительственного источника, что будет со мной. Меня что - пристрелят, чтоб
не болтал лишнего? Или посадят за грабеж трейлера?
   В кабинете наступило стесненное молчание.
   - Вы нарушили довольно много законов, - сказал вице-премьер.
   - Это моя профессия - нарушать законы, - холодно ответил Сазан. - Если вы
забыли, кто я, товарищ вице-премьер, я могу напомнить - я бандит. И  если  я
правильно помню школьный курс по обществоведению,  там  было  написано,  что
армия - это то, что охраняет общество, правительство  -  это  то,  что  нами
руководит, а бандиты - это  такие  плохие  парни,  которые  грабят  людей  и
торгуют наркотиками. И мне  кажется  очень  странным,  что  в  нашей  стране
наркотиками торгуют правительство и армия.
   - Все-таки не забывайтесь, - пробормотал сквозь  зубы  чиновник,  -  одна
служба - это еще не правительство. Это не наша вина, если в  стаде  завелась
паршивая овца.
   - Ошибаетесь. Это ваша вина. Потому что у нас в стране есть  Министерство
экономики, и, по моему слабому  бандитскому  разумению,  этого  министерства
вполне бы  хватило,  чтобы  надзирать  за  аэропортом  Рыкове.  Но  когда  я
поинтересовался, а кто, кроме СТК, мог бы курировать Рыково, то  выяснилось,
что помимо Министерства экономики у нас есть еще Министерство промышленности
и торговли и Министерство транспорта, а помимо Министерства транспорта  есть
еще Федеральная служба регулирования естественных монополий на транспорте, и
Федеральная  авиационная  служба,  и  Служба   транспортного   контроля,   и
Межгосударственный авиационный комитет, и еще пять контор, - вы уж извините,
если я не все упомнил! И чтобы всей этой своре чиновников было чем заняться,
правительство заявило, что топливозап-равочный комплекс -  это,  видите  ли,
монополия. А это вздор! Они  могут  быть  монополией  в  лучшем  случае  для
маленьких аэропортов, и то  директор  Ивкин  нашел  замечательный  выход  из
положения:налил топливо  двух  разных  фирм  в  одну  и  ту  же  емкость.  Я
специально съездил, полюбовался - в Шереметьеве стоит куча таких  консервных
банок высотой с мавзолей, у каждой  свой  собственный  крантик.  Почему  это
монополия? Сначала вы  объединили  все  банки  в  один  комплекс,  потом  вы
сказали, что это монополия, а потом вы заявили, что  государство  должно  ее
регулировать.
   А теперь вы в ужасе - как так! Мы хотели всего лишь немного  порулить,  а
тут такое полезло! Убийства, наркотики, коррупция...
   Я, может, не финансист, но я так понимаю: если бы у каждой банки был свой
хозяин, то и регулировать было бы нечего. А если бы государство  не  владело
контрольным пакетом аэропорта, то  эти  любители  дури  дальше  вестибюля  в
Рыкове не прошли бы.
   Сазан перевел дух. В кабинете наступила тяжелая тишина.
   - Вы что кончали, Валерий Игоревич? - осведомился вице-премьер.
   - ПТУ.
   - Да? А я решил было - Чикагский университет5.
   - А что, надо университет кончать, чтобы понять: если кто-то приставлен к
крану откручивать воду, то он обязательно и себе нальет стаканчик?
   Вице-премьер взглянул на часы и встал.
   - Сожалею, но  времени  у  нас  больше  нет.  Валерий  Игоревич,  Владлен
Леонидович, вы свободны.
   - Я в каком смысле свободен? - справился Сазан.
   - В обоих. Советую вам запереться в своей квартире, или что у вас  там  -
хаза? - и носу оттуда не показывать. Вам позвонят.  Валентин,  задержись  на
минуту.
   И Сазана с Калининым с прямо-таки фантастической скоростью выпроводили  в
коридор. Спустя мгновение за ними  выбежал  круглоглазый  референт  -  вынес
подписанные секретаршей пропуска.
   - Как ты на  него  вышел?  -  вполголоса  спросил  Сазан,  пока  они  шли
бесконечными коридорами.
   - Ты не поверишь - но у меня была жена, а он ей какой-то родственник.
   - А что с женой?
   - Развелся. Четыре года назад.
   - Если  жена  была  на  него  похожа,  понимаю,  почему  ты  развелся,  -
согласился Сазан. - Не человек, а лягушка.
   У него было странное ощущение, что  он  только  что  побывал  в  железных
объятиях  какой-то  гигантской   правительственной   мельницы-крупорушки   и
каким-то чудом его, вместо того чтобы смолоть  в  муку  для  государственных
нужд, пощадило и выплюнуло обратно.
   За подъездом Белого дома сверкало небо  в  блестках  облачков,  и  черная
"Волга" неторопливо подкатилась к бровке. На горбатом  мостике  все  так  же
изнывала от летней жары демонстрация. Кучка людей - не то депутатов,  не  то
анпиловцев -  что-то  кричала  пикетчикам  в  матюгальник,  и  те  по  знаку
телеоператора громко стучали касками по асфальту.
   - Извини за истерику, - сказал Сазан, когда  "Волга"  обогнула  мостик  и
полетела к Краснопресненской.
   - Ничего. Со всяким бывает.
   - Я твой должник, Владлен.  Слушай,  тут  кабак  классный  справа,  пошли
оторвемся! Ребята подлетят, расплатятся!
   - Ты слышал, что тебе сказали? Сиди на даче и не высовывайся,  и  никаких
кабаков!
   * * *
   Сидеть на даче, впрочем, пришлось недолго. Буквально  на  четвертый  день
телевизор  донес  до  Нестеренко  известие  о  переменах   в   высшем   слое
военно-авиационного руководства и скоропостижной отставке двух замов маршала
авиации. Затем внезапно было объявлено о  скором  пятипроцентном  сокращении
армии. Оппозиция, конечно, начала очень громко кричать о  неминуемой  гибели
отечества, но высшие армейские  чины,  против  ожидания,  ничего  плохого  о
правительстве не сказали.
   Нестеренко внимательно смотрел и слушал, и в течение недели он  узнал  об
уходе в отставку десяти полковников и генералов,  начальников  аэродромов  и
округов в Сибири и на Дальнем Востоке.
   За  все  это  время  Нестеренко  не  раз  подмывало  послать  человека  в
Краснодарский  край  и  объяснить  гостеприимному  хозяину   причерноморской
усадьбы, кто именно заказал Кобу и по  чьей  милости  фасад  его  прелестной
виллы непоправимо испорчен бетонными надолбами. Но в конце концов Нестеренко
рассудил, что человека послать никогда не поздно, а  вот  если  полковников,
которые сейчас уходят в отставку, начнут отстреливать по всей Руси  великой,
то высшее военное руководство воспримет это как нарушение великого  водяного
перемирия и не согласится с пятипроцентным сокращением  вооруженных  сил.  И
виновником нарушения - пускай невольным и косвенным  -  посчитает  недавнего
собеседника Сазана из Белого дома.
   Какие меры может предпринять собеседник по этому поводу. Сазану  даже  не
хотелось думать. У него было твердое ощущение, что этого  человека  в  глаза
можно  обозвать  "козлом",  "петухом"  или  иным,   совершенно   невозможным
прозвищем, за которое Нестеренко  пристрелил  бы  обидчика  на  месте,  -  и
получить в ответ лишь стеклянный взгляд лягушечьих глаз.  Но  вот  за  такие
абстрактные вещи, как сокращение бюджетного дефицита или  иные,  далекие  от
большинства россиян заботы, этот  человек  порвет  собеседнику  вафельник  и
вобьет осиновый кол в  сердце,  а  потом  аккуратно  вытрет  руки  и  пойдет
сочинять очередную бумагу.
   Словом, Нестеренко не послал никого в Краснодар  и  не  позвонил  Лешему,
нарушив тем самым целую кучу воровских законов,  а  к  концу  недели  сел  в
длинный коробчатый "мицубиси-паджеро" и поехал в Рыкове.
   Было уже десять часов вечера, и верхние окна в особняке Ивкиных светились
нежным розовым светом. Сазан позвонил в калитку.
   - Кто там?
   - Нестеренко.
   Калитку открыл Вершок - заплывший жиром качок из бывшей бригады  Шила,  а
ныне его собственный кнехт.
   Нестеренко поднялся по лестнице на второй этаж и  вошел  в  гостиную.  За
столом, уставленным разнообразной и  добротной  снедью,  сидела  вся  семья.
Супруга Ивкина, в кокетливом фартучке, повязанном вокруг  необъятной  талии,
торжественно поспешала из кухни с забытой масленкой.
   - Ax! - сказала она  при  виде  Сазана.  Масленка  выпала  из  ее  рук  и
разбилась. Сазан прислонился к дверному косяку  и  молча  глядел  на  суету,
завязавшуюся вокруг масленки. Виталий Ивкин  поднял  на  него  глаза,  потом
опустил, потом опять поднял.
   - Нам звонил полковник Калинин,  -  сказал  Ивкин.  -  Извините,  Валерий
Игоревич. Я действительно  не  знаю,  что  и  думать.  И  Миша  тоже  должен
извиниться.
   Мальчик исподлобья глянул на Нестеренко.
   - У папы больное сердце,  -  сказал  он,  -  я  потом  его  час  отпаивал
нитроглицерином. Вы могли бы предупредить.
   - Прости, Миша, - усмехнулся Нестеренко, - мне как-то не хотелось ставить
свою жизнь в зависимости от актерских задатков твоего отца.
   - Мне сказали, что Кагасов арестован, - проговорил Ивкин.
   - Его уже выпустили. Под подписку о невыезде.
   - Но за что его арестовали? Нестеренко усмехнулся.
   - В этом деле, Виталий Моисеевич, никого не  посадят.  Но  я  точно  знаю
пару-тройку козлов, которых грохнут.  У  нас  свои  счеты,  в  этой  истории
замочили не одного Шило. За такие вещи полагается платить с процентами.
   Ивкин  искоса  глянул  на  своего   молодого   гостя   и   предпочел   не
переспрашивать.
   Спустя две недели полковник Калинин позвонил Нестеренко по  сотовому.  Он
сказал, что в ресторане "Великий Новгород" для него заказан столик и что  он
очень был бы признателен Валерию, если бы тот подъехал в ресторан к семи.
   "Великий Новгород" обретался неподалеку от  Белого  дома  и  еще  недавно
принадлежал неким немецким инвесторам,  вложившим  деньги  в  этот  ресторан
напополам с бандитами. Впоследствии немцы возымели какие-то непонятные  идеи
насчет налогов: они вздумали уплачивать их целиком, и бандиты, возмутившись,
немцев из ресторана вышибли.
   Нестеренко, разумеется, опоздал и приехал в ресторан на пятнадцать  минут
позже, но неназванного сотрапезника не обнаружил.
   Вышколенный официант принес ему бутылку вина  и  горку  салата,  и  Сазан
принялся невозмутимо управляться с хрусткой зеленью.
   - Проголодались, Валерий Игоревич?
   Сазан  поднял  голову  и  поперхнулся  салатом:  над   ним   с   жестяным
невозмутимым лицом  стоял  тот  самый  чиновник,  с  которым  он  говорил  в
роскошном белодомовском кабинете.Чиновник как ни в чем не бывало сел  рядом,
и черно-белый официант подал ему меню. Сазана вдруг как  кипятком  ожгло:  а
кто будет платить за этот ужин? в смысле - позволят ли заплатить ему?
   Закуску  съели  в  полном  молчании.  Сазан  внезапно  увидел,  что   его
сотрапезник смертельно устал и, видимо, спал в последнее время немного:  под
глазами его набрякли темные мешки. Это было так же удивительно,  как  видеть
темные мешки, ну, скажем, под фарами бульдозера.
   - Я хотел сказать вам, - проговорил вице-премьер, - что завтра  президент
издает указ об упразднении Службы транспортного контроля.
   - Прислушались к моим рекомендациям?
   - Ну, так получилось, что  ваши  рекомендации  совпали  с  рекомендациями
Международного валютного фонда.  Впрочем,  не  думаю,  что  господин  Рамзай
останется без работы. Вам больше не докучала ФСБ?
   - Не очень. А вам не докучала армия - за  сокращение  расходов?  Чиновник
помолчал.
   - Частью моей сделки с армией, -  сказал  он,  -  явилось  обещание,  что
людей, ушедших в отставку, никто не тронет.
   Сазан сообразил, зачем его позвали в этот ресторан.
   - Кто же их может тронуть, если  их  не  арестовали?  -  невинно  спросил
бандит.
   - Бог его  знает,  -  пожал  плечами  вице-премьер,  -  мне  рассказывали
какую-то краснодарскую историю, где они убрали вора в законе.
   Чиновник сощурил прозрачные, как замороженное шампанское, глаза.
   - Вы меня понимаете, Валерий Игоревич? Их никто не должен тронуть.
   - А если тронет? - дерзко спросил Сазан.
   - Мой первый вопрос остается в силе - вам больше не докучает ФСБ?
   Нестеренко поглядел в льдистые глаза, и у него было такое чувство, словно
он заглянул в свою могилу. Но  в  этот  момент  к  ним  подошел  официант  с
подносом, нагруженным всякой съестной всячиной, и чиновник повернул голову и
попросил официанта принести воды. Вполне человеческим голосом.
   Потом он повернулся и вдруг улыбнулся Валерию. И Нестеренко  с  внезапной
тоской понял, что эта их встреча - не  последняя.  Что  через  месяц,  через
полгода, через год - но ему опять позвонят  и  беспрекословным  тоном  велят
явиться  в  условленное  место  к  назначенному  времени.  И   там   каменно
улыбающийся человек  попросит  своего  должника  Нестеренко  сделать  что-то
такое, чего не могут провернуть дружественные ему экономисты-чистоплюи или о
чем он  не  может  просить  враждебные  ему  спецслужбы  и  что,  по  мнению
собеседника Нестеренко, способствует благу государства.  И  у  Валерия  было
мрачное предчувствие, что в ходе этой миссии ему ничего не обломится, а  вот
голову будет потерять очень легко.Неподалеку от  того  столика,  за  которым
сидели Нестеренко и правительственный чиновник,  обедали  двое:  иностранный
бизнесмен и еще один человек, из  банкиров,  время  от  времени  встречавший
Валерия Нестеренко в казино. Иностранный бизнесмен вертелся, как вентилятор,
пытаясь разглядеть двоих в сумрачном углу, и наконец не выдержал и спросил:
   - Я ошибаюсь, или это...
   И он назвал фамилию правительственного чиновника.
   - Да, это он, - сказал банкир.
   - А кто с ним рядом?
   - Известный московский авторитет. Иностранец повернул голову  и  еще  раз
оглядел двоих сотрапезников: молодого,  безукоризненно  одетого  человека  с
подвижным лицом и холодными глазами и  его  собеседника,  занимавшего  столь
высокий пост в правительстве.
   - Все-таки Россия ужасно криминализованная страна, - со вздохом промолвил
иностранец.
   1 А тот парень, Валера, - мы его потеряли! (англ.).
   2 Я все думаю - насчет этих вертушек. Разве они не секретные? (англ.).
   3 Не волнуйся. Ведь ты не шпион? (англ.).
   4 О! Но это прекрасная древесина. Даже, можно сказать, драгоценная.
   5 Чикагский  университет  считается  одной  из  цитаделей  экономического
неолиберализма.  "Чикагская  школа"   последовательно   отстаивает   принцип
наименьшего  вмешательства  государства  в  экономику.  Именно  по  рецептам
"чикагских мальчиков" генерал Пиночет возрождал экономику Чили.



   Юлия Латынина.
   Саранча

   OCR DemonPENTAGRAMM
   Spellchecking Сергей Чернов

   Оставшееся от гусеницы ела саранча, оставшееся от саранчи  ели  черви,  а
оставшееся от червей доели жуки
   Иоиль, 1,4

   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   В один зимний февральский день 199... года хорошо одетый молодой  человек
пил чай  в  фешенебельном  отеле  "Рэдисон-Славянская",  что  неподалеку  от
Киевского вокзала города Москвы.
   Гостиница  начиналась  широким  и  длинным  коридором,   который   уводил
посетителя все дальше, мимо дорогих  бутиков  и  ресторанов  к  лестнице  на
второй этаж, где размещались залы для всяческих конференций и собраний.  Вот
и сейчас в гостинице проходило какое-то международное сборище:  коридор  был
уставлен черными пластмассовыми указателями,  в  которых  были  вдеты  белые
бумажки с надписью: "На конференцию", а  внимательный  глаз  при  входе  мог
видеть черную доску с названиями залов, на которой  вставными  буквами  была
обустроена английская надпись:  "4-th  Annual  Biochemistry  Conference",  и
адрес: Composer's Hall.
   Слева от коридора, у самого входа, начиналось уютное фойе, где можно было
посидеть в кресле, побеседовать и выпить чашечку  кофе.  Собственно,  именно
разговором и занимался молодой человек. Его собеседник был  постарше  его  и
куда агрессивней: он встряхивал во время беседы головой, то  и  дело  щелкал
пальцами, и руки его с неожиданной и пугающей пластикой летали над столиком,
как смычок скрипача - над покорным ему инструментом.
   Молодой человек, казалось, был значительно спокойней. Он сидел  абсолютно
неподвижно, ни разу  не  переменив  позы  и  лениво  откинувшись  в  кресле.
Белоснежные рукава дорогой рубашки,  выступавшие  на  несколько  сантиметров
из-под безукоризненно пошитого пиджака,  были  сколоты  золотыми  запонками.
Тонкие,  сильные  пальцы  с  коротко   подстриженными   ногтями   совершенно
неподвижно лежали на столе, не суетились и не  перебирали  тут  же  лежавших
бумаг, не отстукивали нервного танца по полированной поверхности.
   - Кто? Я? - вскричал второй, пожилой, чугь привстав с места. - Мля  буду,
не делал я этого! Да тому, кто такую мульку пустил, яйца повыдирать мало!
   Охрана в начале фойе насторожилась.  Молодой  человек  что-то  коротко  и
негромко сказал в ответ.
   Невнимательный наблюдатель (а охрана "Рэдисона", безусловно, к таковым не
относилась) мог бы решить, что собеседников  только  двое.  Внимательный  же
глаз   непременно   заметил   бы   четырех   человек,   расположившихся   по
квадратно-гнездовой схеме за соседними столиками.  Все  четверо  были  очень
похожи друг на друга: матерые субъекты  с  метровыми  плечами,  на  которых,
казалось,  трещали  хорошо  пошитые  пиджаки.   Двое   гоблинов,   очевидно,
страховали пожилого, а еще двое - молодого.
   Беседа  продолжалась  минут  десять.  Пожилой  потихоньку   успокаивался,
молодой все так же улыбался. Наконец они,  видимо,  о  чем-то  договорились,
молодой встал, протягивая пожилому руку. Тот с размаху хлопнул его по плечу
   - Лады, Сазан! Приятно с тобой иметь дело, не то что отморозки эти...
   Пожилой стремительно повернулся, кивнул двум шкафам, и вся троица  быстро
покинула фойе.
   - Договорились? - почтительно вопросил Сазана один из его спутников.
   - Да, - ответил тот. Улыбнулся и добавил:  -  Вот  так  на  ровном  месте
стрельба начинается. Потому что людям лень взять трубку и  перетереть  не  с
чужих слов...
   Двое  его  спутников  торопливо  допивали  кофе,  к  которому  так  и  не
притронулись  во  время  беседы,  и  поглощали  высокий  заграничный  пирог,
покрытый взбитыми, как юбка невесты,  сливками.  Молодой  человек,  которого
назвали Сазаном, вышел  в  просторный  коридор  и  неторопливо  оглядывался,
видимо, в поисках туалета.
   В эту секунду в дальнем конце  коридора  показался  еще  один  посетитель
гостиницы.  Наиболее  примечательной  деталью  его  внешности  были   темные
взъерошенные волосы. Волосы были чрезмерно  длинны  и,  будучи  курчавыми  и
непричесанными, не спускались чинно вниз, а торчали неприбранными сосульками
во все стороны от худого,  красными  пятнами  пошедшего  лица.  Человек  был
молод, высок и довольно щупл. Он шел, петляя как-то по-заячьи и  непрестанно
оглядываясь, и уже раза два или  три  чудом  разминулся  с  другими  гостями
отеля.
   - Ой, извините!
   Щуплый паренек,  некстати  обернувшись  через  плечо  и  поспешая  притом
вперед, налетел на стоящего к нему спиной Сазана. Сазан обернулся мгновенно.
В фойе, в пяти метрах, из-за столика  вскочили  двое  бультерьеров,  начисто
забыв про кофе.
   - Игорек? - вдруг удивленно спросил Сазан. Тот некоторое время соображал.
   - Валера! - вдруг радостно выпалил он. -  Валерка  Нестеренко!  Ты...  ты
откуда здесь?
   Двое бультерьеров, повинуясь то  ли  знаку,  то  ли  настроению  хозяина,
умиротворенно вернулись к своему кофе. Озабоченный своими мыслями, Игорь их,
разумеется, не приметил.
   - Да так, - сказал Валерий, - встреча у меня здесь. А ты что?
   - Да я вот... на конгресс...
   - А, ну да! Ты же у  нас  химиком  был...  как  институт-то,  на  пятерки
закончил?
   Игорь внезапно пошел пятнами и еще раз  потерянно  оглянулся,  как  будто
ожидал, что из недр рэдисоновского коридора сейчас выползет лернейская гидра
и заглотает его, как удав яичко.
   Игорь был еще довольно молод, моложе Валерия года на четыре. Они росли  в
одном и том же московском дворе, и Игорь был самым младшим  в  их  компании,
будучи принят в нее за необыкновенное разумение. Только Игорь  Нетушкин  мог
знать, какую дрянь залить под школьный паркет  на  пятом  этаже,  чтобы  под
паркетом расплавилась проводка и ненавистные занятия тем самым были сорваны.
Именно Игорь Нетушкин предложил ребятам во дворе построить ракету,  а  когда
ракета была изготовлена, приехали угрюмые парни из КГБ, осмотрели изделие  и
страшно заинтересовались составом топлива. Игоря некоторое время  приглашали
на Лубянку и  довольно  тупо  расспрашивали  о  том,  кто  поделился  с  ним
секретами оборонного значения. Дело могло кончиться довольно  плохо,  но  во
время одного из допросов,  когда  Игорь  уже  устал  отвечать  на  идиотские
вопросы,  дверь  кабинета  отворилась,  и  в  него  зашел  человек,  который
представился как генеральный директор  НПО  "Союз"  -  главного  российского
разработчика и производителя твердого топлива.
   Как  известно,  ракетное  топливо  состоит  из  собственно   горючего   и
окислителя,  и  в  ракете  Игоря  эту   функцию   выполняли   соответственно
алюминиевая пудра и динитразовая кислота. Как выяснилось, Игорь нашел то  же
самое техническое решение, что и разработчики топлива  для  СС-20.  Проблема
была не в этом. Проблема была в том, что  динитразовая  кислота,  полученная
принятым в СССР методом,  стоила  около  5  тысяч  долларов  за  тонну.  При
получении методом Игоря она стоила 200 рублей.
   История с динитразовой кислотой как-то разочаровала Игоря, и в результате
к десятому классу он расстался с химией и увлекся молекулярной биологией.
   Когда Валерий пришел из армии, тот как раз поступал на биофак МГУ.  Потом
Валерий Нестеренко на два года залетел на зону по "хулиганке",  а  когда  он
вернулся, Игоря во дворе уже не было - семья переехала из старой  московской
коммуналки в какое-то неведомое Беляево.
   - А ну пошли, - сказал Валерий, радушным жестом показывая Игорю  на  одно
из кресел в фойе.
   Случайно или намеренно, но они уселись довольно близко от двух  спутников
Валерия. К ним тут же подошла официанточка с меню.
   - Что будешь? - спросил Валерий.
   Игорь испуганно помотал головой:  ничего,  мол.  Его  слишком  тощая  шея
по-цыплячьи вытягивалась  из  короткого  воротничка  рубашки.  Рубашка  была
застирана и кое-где обесцвечена до  крахмальной  белизны  попавшими  на  нее
реагентами.
   - Два кофе, - распорядился Валерий. - Как живешь, Игорек?
   - Да вот... ничего живу...  Работу  мою  хвалят...  в  США  пригласили...
десять тысяч долларов в месяц для начала, представляешь?
   - Ну так езжай, - сказал Валерий.
   Игорь нервно сглотнул.
   - Своя лаборатория, как тебе, а? Господи, это...
   Игорь замолчал и по-страусиному сунул голову в сцепленные руки.
   - Тебе что-то мешает уехать, да?
   Игорь внезапно вскочил.
   - Из-звини... я должен идти...
   - Сядь! - голос Нестеренко был неожиданно жесток и холоден, как  броневой
лист. Его старый знакомец поспешно сел.
   - У тебя неприятности, да? Ты работал на  оборонку  и  теперь  не  можешь
поехать в США?
   - Ах, да какая там оборонка, она ко второму курсу давно развалилась...
   Игорь вдруг нервно и обреченно засмеялся.
   - Игорек! Вот ты где! А мы тебя ищем, ищем...
   Сазан  и  Игорь  оглянулись  одновременно:  первый  быстрым   и   плавным
движением,  напоминающим  разворот  кобры,   второй   -   словно   школьник,
застигнутый в ванной  за  срамным  делом.  К  их  столу  подплывали  двое  -
вальяжный пятидесятилетний господин в серой тройке,  слегка  раздувшийся  от
любви к жирному и  сладкому,  и  другой  -  в  чесучовом  костюме,  высокий,
подтянутый и  улыбающийся.  Радушная  улыбка  на  лице  была  как  рекламный
проспект, гласящий: "Смотрите, я - гражданин США".
   - Д... да я... - промямлил Игорь, -  вы  лучше  познакомьтесь  -  Санычев
Демьян Михайлович, наш генеральный директор. А это Валера Нестеренко,  мы  в
одном дворе жили, он теперь... э...э...
   Игорь только тут вспомнил, что совсем  не  полюбопытствовал,  чем  теперь
занимается его старый знакомый.
   - Бизнесмен, - сказал Валерий любезно и потряс руку Демьяну  Михайловичу.
Ему показалось, будто он пожал стопку вымоченных в воде салфеток.
   - С  химией  не  связаны?  -  немедленно  спросил  Демьян  Михайлович.  -
Лекарствами не торгуете? А  то  смотрите,  у  нас  замечательные  лекарства,
феноцистин в стране производим только мы.
   Если бы  Валерий  хоть  отдаленно  представлял  себе,  что  это  такое  -
феноцистин и от чего он пользует - от сердца или от живота, было  бы  совсем
хорошо.
   - Вы - это кто?
   - Тарский химико-фармацевтический комбинат. Тарская область, натурально.
   - Ты что, из Москвы уехал? - удивленно спросил Нестеренко.
   - Да что он в Москве потерял? - преувеличенно бодро вскричал директор.  -
Он у нас умница! Главный технолог! Он ученый от  бога,  Игорек!  Он  вам  из
дерьма конфетку любого состава сделает, любого. Я вам говорю,  без  него  бы
завод в три счета загнулся.  У  нас  в  городе  четыре  химзавода,  понятно?
Четыре! Шинный стоит, "Тарскнефтеоргсинтез" стоит, "Тарский азот"  стоит,  и
только мы работаем! А все почему? Вот вы не поверите...
   И из директора внезапно, как из неисправного крана,  хлынул  поток  слов.
Демьян Михайлович говорил минут десять и говорил бы гораздо дольше, если  бы
раздосадованный Нестеренко, начисто переставший понимать, о чем  идет  речь,
не спросил:
   - А что такое ферментер?
   Директор фармзавода смешно вытянул шею, пожевал губами, собираясь  что-то
сказать, а потом сообразил, что с таким  необразованным  человеком,  который
даже не видел ферментера, и говорить-то не о чем. И обиженно замолк.
   Иностранец внезапно разразился длинной  бусурманской  фразой.  Игорь  еще
больше побледнел и что-то ответил. Видимо,  директор  тоже  знал  английский
язык, и то, что сказал иностранец, ему пришлось не  по  душе.  Он  подхватил
Игоря под руку, дернул на себя, как петрушку из грядки, и заявил:
   - Нам пора. Пошли, Игорек, я тебе кое-что объясню.
   Валерий встал - и  напоролся  на  умоляющий  и  отчаянный  взгляд  своего
старого приятеля. Валерий внезапно сунул ему свою  карточку  -  не  обычную,
дежурную, с телефоном офиса,  в  котором  он  никогда  не  бывал,  а  белую,
маленькую, на которой не было написано ничего, кроме имени и номера сотового
телефона.
   - Позвони, - сказал Валерий. - Обязательно. Лады?
   Игорь кивнул. Демьян Михайлович потащил его прочь - молча, напористо, как
трактор тащит зацепившуюся железяку. Улыбчивый иностранец озабоченно  глядел
им вслед. Потом он повернулся к Валерию.
   - Ви есть друг Игорья? - спросил он на механическом русском.
   - Да.
   - Look, you have to persuade him, как по-русски - убедьить, да?  Убедьить
ехать университет! Он не есть инженер. Он есть ученый!  Он  будьет  гордость
Россия и США! А он уехать на завод дьелать аспирин! Аспирин дьелать во  всем
мире без Игорь Нетушкин!
   - А вы из университета?
   - Sorry! - и иностранец тут же извлек из пиджачного  кармашка  черненькую
визитницу.
   В этот момент что-то отвлекло его, рука иностранца дрогнула, и  визитница
упала на пол. Беленькие квадратики визиток рассыпались по  полу  "Рэдисона".
Валерий нагнулся, чтобы помочь иностранцу поднять визитки,  и  заметил,  что
все они на  разных  языках.  Валерию  бросились  в  глаза  изящные  японские
иероглифы, польская и венгерская визитки и какая-то арабская вязь.
   На английской визитке значилось:
   Dr. Fritjof Hertzke.
   Lanka Gestalt AB.
   Member of the Board of Directors.
   Head of East European Division1.
   И телефоны в Стокгольме и Варшаве.
   Стоило полагать, что на остальных было написано  то  же  самое,  хотя  за
арабский вариант Валерий, само собой, ручаться не мог.
   Валерий собрал визитки и вручил их шведу.
   - Oh so sorry! - сказал тот, копошась в белых квадратиках. - Let me  find
you a Russian one... We are a multinational company, you see2...
   Визитка, протянутая им в спешке, была на болгарском.
   Валерий равнодушно, как того требовал этикет,  отдал  ему  свою  визитку,
обычную, с именем-отчеством и названием торговой фирмы, председателем совета
директоров коей он значился. Транснациональная компания "Ланка-Гештальт" его
мало интересовала. Как показывал его опыт, транснациональные компании  редко
пользовались услугами таких, как Валера Нестеренко.
   На сем они и распрощались.
   * * *
   Нестеренко был достаточно занятым человеком, и, кроме  того,  он  привык,
что когда он кому-то дает свой сотовый телефон и  просит  позвонить  -  этот
кто-то берет и звонит.
   Поэтому до  вечера  он  не  предпринимал  никаких  особых  усилий,  чтобы
разыскать  Игоря,  а  вечером  был  чей-то  день  рождения  с   обязательной
обжираловкой и последующим свальным грехом, и, хотя Нестеренко  не  пил,  он
проснулся довольно поздно, не то чтобы с трещащей, но  с  хмурой  головой  и
смутным ощущением недоделанного дела.  Потом  опять  закрутились  заботы,  и
только к вечеру, спохватившись, Валерий набрал номер "Рэдисон-Славянской"  и
попросил соединить его с Игорем Нетушкиным.
   - Извините, господин Нетушкин уехал час назад, - сообщили ему. - Конгресс
кончился, и он уехал.
   - Он не оставил адреса в Тарске? - спросил Нестеренко.
   - Нет.
   Валерий положил трубку и тут же поднял ее снова.
   - Яшка? Помнишь, где я раньше жил, коммуналку?
   - Да.
   - У меня во дворе был сосед, Игорь Нетушкин. Он потом переехал куда-то на
окраину, а потом - в Тарск. Учился на биофаке. Закончил, кажется,  пятилетку
в три года... Пробей его адресок в  Москве  и  в  Тарске.  Комбинат  "Заря".
Главный технолог он, что ли.
   Три телефона Нетушкина - два тарских,  рабочий  и  домашний,  и  домашний
телефон его матери в Москве - принесли Валерию в тот же вечер.
   Валерий позвонил в Тарск, но связь оказалась на  редкость  гнусная.  Дело
было вечером, Валерий звонил из машины, и ему пришлось  дозваниваться  минут
десять,  а  когда  он  дозвонился,  то  нарвался  на  автоответчик,  который
подтвердил, что он  дозвонился  по  номеру  такому-то  и  попросил  оставить
сообщение.
   - Привет, Игорь, - сказал Нестеренко, - это  Валера  Нестеренко.  Помнишь
такого? Позвони мне. У меня, кажется, есть покупатель на ваши лекарства.
   - Пиип, - равнодушно сказал автоответчик.
   На следующий день жизнь вновь понеслась в карьер: фирма,  которой  Валера
ставил "крышу", влетела в крутую запутку, Валера носился,  как  бешеный,  на
черном "хаммере" с охраной,  орал  на  директора  фирмы,  разводил  рамсы  с
бригадой, охранявшей провинившегося барыгу, и, конечно,  наглухо  забыл  про
далекий, затерянный в суглинках Нечерноземья Тарск. У парня проблемы? Ну что
ж, в конце концов, это дело Игоря - разыскать человека, который вызвался ему
помочь.
   Он вспомнил о старом дворовом приятеле только спустя две недели, еще  раз
позвонил в Тарск, но испорченная междугородняя  линия  никак  не  пропускала
его. Валерий пожал плечами и набрал телефон его матери, Виктории Львовны. На
этот раз трубку сняли довольно быстро.
   - Виктория Львовна? - спросил Нестеренко.
   - Да.
   - Я не знаю, вы меня помните или нет, меня зовут Валера Нестеренко,  я  в
вашем  дворе  жил,  на  Cтapoградской.  Я  еще   самым   хулиганистым   был,
безотцовщина, помните?
   - Да, я тебя... то есть вас... помню, - голос звучал безжизненно и глухо.
   - Я вот почему звоню. Я недавно Игоря встретил, в Москве,  на  конгрессе,
он мне продиктовал свой тарский телефон,  а  я  вроде  неправильно  записал.
Звоню, а там автоответчик, и притом он не говорит, что это квартира Игоря, а
просто цифры называет - 328937. Может, я телефон неправильно записал.
   - Ты правильно записал, - прошелестело в трубке. - Это его телефон. Был.
   - Что значит - был?
   - Игоря больше нет. С поза... с позавчера.
   - Что с ним случилось? Он не...
   - Его убили. Расстреляли прямо на улице.
   - Кто? - дико закричал Нестеренко.
   Но в трубке уже раздавались одни короткие гудки.
   ГЛАВА ВТОРАЯ
   Похороны главного технолога Тарского  химико-фармацевтического  комбината
"Заря" оказались заметным событием в жизни  столицы  небольшой  старорусской
области на границе "Золотого кольца".
   "Заря" был одним из немногих работающих в городе заводов. Уже второй  год
он обеспечивал не менее десятой части областного бюджета и  исправно  платил
вполне благопристойные зарплаты, а  замдиректора  Фархад  Гаибов  и  главный
технолог  Игорь  Нетушкин  в  прошлом  году  стали   депутатами   областного
законодательного собрания.
   О "Заре" довольно много писали в областных газетах, в  том  числе  и  без
оплаты со стороны "Зари", и губернатор  часто  поминал  ее  добром  в  своих
выступлениях. Правда, в последнее время он перестал это  делать:  через  два
месяца в области намечались  выборы,  и,  по  слухам,  генеральный  директор
Санычев на  этих  выборах  поддерживал  не  губернатора,  а  альтернативного
кандидата Борщака.
   Процветание "Зари" все единодушно приписывали молодой варяжской  команде.
Года три назад завод не просто лежал: одно название "Заря" заставляло нервно
вздрагивать всю областную администрацию.
   Секретный завод номер 128 был создан в  рамках  программы  по  разработке
советского  бактериологического  оружия  и  к  1991  году  был  закрыт.  Все
произведенное им тихо вывезли куда-то в Сибирь. К 1992 году с завода куда-то
рассосалась охрана, а  энергетики  вырубили  ток,  пущенный  по  верху  двух
бетонных заборов с  контрольно-следовой  полосой  между  ними.  После  этого
обесточенный провод немедленно порезали на части и куда-то уперли. Засим  на
заводе завелись бандиты, а вслед за проводом с завода широкой рекой  хлынули
цветные металлы, оборудование, кусочки АСУ и даже цинк с крыши цехов -  все,
что можно было хоть как-то приспособить в хозяйстве.
   К 1997 году завод не платил зарплату уже полтора года, а долги  в  бюджет
перевалили за триллион  рублей.  Где-то  в  Москве  губернатору  представили
Демьяна Санычева, тоже, кстати, не москвича, а сибиряка. Вместе с  Санычевым
был еще один  человек,  его  первый  зам,  Фархад  Гаибов,  пятидесятилетний
химик-производственник, ас своего дела. Губернатор рискнул и отдал  Санычеву
и Гаибову завод почти за бесценок. Те вывезли из Москвы третьего человека  -
молодого Игоря Нетушкина, и это трио, по  всеобщему  мнению,  способствовало
самой  беспрецедентной  истории  успеха  во  всей  бедной,  загибающейся  от
бескормицы  области.  Санычев  осуществлял  общее  финансовое   руководство,
Нетушкин генерировал потрясающие технологические идеи, Гаибов поверял  мечты
Нетушкина алгеброй и  мотался  по  России,  разыскивая  необходимые  для  их
воплощения реактивы и налаживая производственные связи.
   Вопреки утверждениям доктора Гертцки, завод не производил аспирина вовсе,
да и дешевых традиционных  лекарств  на  нем  почти  не  было.  Это  было  б
невыгодно:  завод  был  в  значительной  степени  опытный,  предназначенный,
скорее, для малых и средних объемов производства, и основной его  продукцией
очень  скоро  стали  дорогостоящие  генноинженерные  препараты,   субстанции
которых выращивались обычно тут же, через дорогу, в Тарском НИИ Биопрепарат,
который, собственно, и был  базовым  для  завода  в  его  бактериологическом
прошлом.
   НИИ,  разумеется,  теперь  тоже  принадлежало  заводу,  точнее,  какой-то
зарегистрированной на острове Наури фирме "Фармэкспорт", и  все  сотрудники,
выгнанные  из  НИИ  новыми  хозяевами,  единодушно  возмущались   тем,   что
"Фармэкспорт" заплатил за НИИ  стоимость  примерно  двух  стульев  и  одного
факса. Те, кто в НИИ остались, не возмущались, потому что по  городу  ходили
слухи, что реальная их зарплата составляет полторы-две тысячи долларов.
   Поэтому тело областного депутата Игоря Нетушкина было выставлено  в  Доме
культуры, чтобы с ним мог попрощаться каждый желающий,  и  в  ДК  пришли  не
меньше пяти тысяч человек,  большей  частью  рабочие  "Зари".  А  когда  все
попрощались, тарский ОМОН вежливо оттеснил толпу от огороженного прохода,  и
к гостеприимно раскрытым дверям Дома  культуры  начали  подъезжать  один  за
другим  солидные  автомобили:  директора,  депутаты,  бизнесмены.  Последним
приехал губернатор на белой "Волге". Шла предвыборная  кампания,  и  любимый
губернаторский "мерседес"  в  агитационных  целях  пылился  в  дальнем  углу
гаража.
   На  импровизированной  наспех  трибуне  выступала  председатель  профкома
"Зари". Это была пожилая женщина в немодной кофте и длинной выцветшей  юбке.
Женщина говорила о том, сколько  Игорь  Нетушкин  сделал  за  два  года  для
комбината. Она привзвизгивала при каждом  слове,  а  в  конце  концов  взяла
платочек и прямо на трибуне заплакала.
   Многие  усмехнулись,  а  генеральный  директор  "Зари"  Демьян   Санычев,
стоявший по правую руку приехавшей на похороны матери  Нетушкина,  ободряюще
сжал ей руку и сказал:
   - Господи! Вы посмотрите, как все  его  любили!  И  у  кого  только  рука
поднялась!
   По левую руку Виктории  Нетушкиной  стоял  губернатор  области  со  своим
начальником охраны.  Губернатор  тоже  приобнял  Викторию  Львовну,  как  бы
позируя для снимка, и сказал:
   - Мы непременно найдем убийц!
   А потом почему-то замер и недоуменно повернул  голову.  И  вслед  за  ним
головы повернули все.
   По огороженному омоновцами проходу к Дому  культуры  неторопливо  катился
широкомордый "хаммер", а за ним, как  свита  мальков  за  дельфином,  -  три
одинаковых темно-вишневых "лендкрузера" с белозубым оскалом кенгурятников  и
с московскими номерами.  Внедорожники  затормозили  у  белокаменных  колонн,
двери их синхронно распахнулись, и наружу вышли  крепкие  ребята  в  кожаных
куртках и с характерной короткой стрижкой. Последний шагнувший из  "хаммера"
был худощавый тридцатилетний парень со светло-соломенными, слегка рыжеватыми
волосами и темными глазами цвета топленого сахара.
   Рыжий неторопливо поднялся по ступеням, пересек зал и направился прямо  к
гробу с телом покойного.  В  процессе  его  перемещения  по  залу  произошла
следующая примечательная вещь: несмотря на то, что спутники  рыжего  шли  за
ним, а не перед ним, пространство впереди новоприбывшего спешно пустело, как
автомобильная полоса, по которой движется снегоуборочный грейдер.
   - Боже мой, - сказал губернатор, - это что такое? А? Фархад, это  что  за
морда приехала?
   Молодой человек, поименованный губернатором "мордой",  подошел  к  гробу,
некоторое время смотрел на него, а потом резко шагнул в сторону  и  оказался
лицом к лицу с Санычевым, губернатором и матерью покойного.
   - Вы меня не помните, Демьян  Михайлович?  -  спросил  он.  -  Нас  Игорь
знакомил месяц назад.  В  "Рэдисон-Славянской".  Я  Валера  Нестеренко,  его
старый приятель.
   -  Да-да,  конечно,  -  сказал   Демьян   Михайлович,   -   помню.   Вот,
познакомьтесь, пожалуйста, мой первый зам, Фархад Гаибов.
   Валерий и Гаибов пожали  друг  другу  руки.  Гаибов  был  очень  красивый
пятидесятилетний таджик-полукровка. Подтянутая фигура, высокий рост, пышные,
рано поседевшие волосы и смуглое лицо,  с  немногочисленными,  но  глубокими
морщинами, делали его похожим на фигурку с восточной миниатюры,
   - А это губернатор области, Виктор Гордеевич Жечков. Валерий  Нестеренко,
э-э...
   - Бизнесмен.
   Тут возникла маленькая заминка: Валерий радушно протянул руку губернатору
- и протянутая рука так и осталась висеть в  воздухе.  Другой  бы  на  месте
Нестеренко немедленно смутился. Валерий только улыбнулся и, не убирая  руки,
спокойно сказал:
   - В чем дело? Забыли вымыть руки, Виктор Гордеич?
   - Я не привык пожимать руку... э-э... бизнесменам.
   Валерий опустил руку, и некоторое время он и губернатор играли в  игру  -
кто кого переглядит. Первым опустил взгляд губернатор.  Гаибов  всполохнулся
и, чтобы загладить случившуюся паузу, сказал:
   - А это Виктория Львовна, она...
   - Уж с тетей Викой я знаком, - сказал Нестеренко.
   - Ах да, конечно.
   Виктория Львовна во все глаза глядела на Валерия. Это была  нестарая  еще
женщина, лет сорока двух, а выглядела она, несмотря на траур, и того моложе.
Валерий вспомнил, что когда-то у нее серьезно болели почки и под глазами все
время были темные круги, но  сейчас,  видимо,  все  было  в  порядке:  круги
куда-то исчезли. Правда, вместо них появились морщинки.
   - Ты очень вырос, Валера,  -  сказала  Виктория  Львовна.  -  Никогда  не
ожидала, что ты таким...  станешь.  Правда,  ты  всегда  был  самый  главный
хулиган.
   Разговор, видимо, опять свернул на какую-то скользкую дорожку, и  Гаибов,
вздохнув, сказал:
   - Боже мой. Я просто не знаю, что будет с заводом.
   Нестеренко поднял брови:
   - А что? Без технолога завод остановится?
   - Два года назад, - спокойно пояснил губернатор, - завод "Заря" лежал  на
боку, как и все остальные химзаводы Тарска. Он не  платил  зарплаты  полтора
года, и рабочие кормились только тем, что воровали оборудование или гнали  в
цехах самогон. Я отдал его вот этим троим - Санычеву, Гаибову  и  Нетушкину.
Теперь это лучшее предприятие в области. Меня, кстати, до  сих  пор  ругают,
что я такой  прекрасный  завод  отдал  за  бесценок.  Типа  что-то  "нарочно
разорил", чтобы передать его за взятку москвичам... Но я не жалею,  что  это
сделал. Даже несмотря на то, что Демьян Михайлович с недавних пор,  кажется,
предпочел бы видеть на моем месте другого губернатора.
   В бархатном баритоне губернатора на мгновение почудилась нотка  угрозы  -
почудилась и пропала, как пропадает в ножнах едва выдвинутое лезвие.
   - Я думаю, что Игорь Нетушкин был одним  из  главных  архитекторов  этого
чуда, - продолжал губернатор.  -  За  два  года  завод  освоил  производство
четырех  генноинженерных  препаратов,  которые  по   своим   характеристикам
опережают западные разработки.  Если  я  не  ошибаюсь,  "Заря"  экспортирует
феноцистин - в Чили, гамма-лейкин - в Пакистан и цисплантин  -  в  несколько
африканских государств.  Кажется,  они  только  что  получили  от  Пакистана
лицензию и на феноцистин тоже...
   Валерий внезапно сощурился. Тот факт, что губернатор был - хотя  бы  и  в
прошлом - ангелом-хранителем завода, почти наверняка означал, что  у  завода
нет криминальной "крыши". Все  внеправовые  проблемы  наверняка  по  заданию
губернатора разрешала местная ментовка или РУОП, хотя хрен  его  знает,  как
там эти ребята справлялись в Пакистане: тоже, чай, не  самое  цивилизованное
место для бизнеса. Но в том,  что  касается  России,  -  местная  братва  не
воспримет появление Валерия Нестеренко как  недвусмысленный  наезд  с  целью
отобрать чужой кусок.
   - Кстати,  Валерий  Игоревич,  вы  к  нам  надолго  приехали?  -  спросил
генеральный директор.
   - Сколько понадобится.
   - А где вы... остановитесь?
   - В вашей гостинице,  -  пожал  плечами  Нестеренко,  -  у  вас  же  есть
заводская гостиница?
   Санычев  поперхнулся.  Губернатор   смотрел   на   Нестеренко   спокойным
немигающим взглядом.
   - Д-да, конечно, - сказал Санычев. - Я распоряжусь.
   Тем временем в зале произошло какое-то движение, микрофон снова ожил,  и,
обернувшись, Валерий увидел у него того самого шведа, с которым повстречался
месяц назад.  Доктор  Гертцки  откашлялся  и  начал  говорить  по-английски,
переводчица рядом с ним завелась и исправно  затарахтела.  Переводчица  была
очень хорошенькая, лет двадцати и тоже одетая в черное.
   Доктор Гертцки сказал, что приехал в Тарск, не просто чтобы  отдать  дань
уважения  трагически  и  безвременно  погибшему  коллеге.  Он  сказал,   что
Стокгольмский университет, одним из попечителей которого, в  качестве  члена
совета директоров "Ланка-Гештальт", является доктор Гертцки, в прошлом  году
стал присуждать небольшую премию за наиболее многообещающие  исследования  в
области молекулярной биологии.
   Ему радостно и  печально  сказать,  что  эта  премия  неделю  назад  была
присуждена Игорю Нетушкину за его публикацию в "Cell" о способах воздействия
разработанного им препарата этиокрин на кору головного мозга.
   Доктор Гертцки немедленно попытался объяснить толпе,  в  чем  заключалась
суть открытия Игоря, но так как доктор  Гертцки  явно  владел  предметом  на
профессиональном уровне, то чем старательней доктор вдавался в  подробности,
тем меньше Валерий понимал, о чем, собственно, базар.
   - Игорь Нетушкин был гениальным биохимиком, - сказал в заключение доктор,
- он был одним из тех людей, которые изменяют мир, в котором мы живем.  Так,
как  это  сделали  Пастер  или  Флеминг.  Здесь  говорили,  что  он   принес
процветание заводу "Заря". Если бы он прожил еще десять лет, он  изменил  бы
наши представления о могуществе мозга человека.
   Доктор  Гертцки  в  сопровождении  переводчицы  прошел  через   толпу   и
остановился около матери Нетушкина.
   - Это вам, - сказал он, роясь в  бывшей  при  нем  сумке  и  с  некоторым
смущением доставая белый конверт.
   - Что это?
   - Это чек. Сорок тысяч долларов. Вы ведь не думаете, что  наша  премия  -
это только красивый диплом?
   Виктория Львовна всхлипнула и, перегнув конверт, досадливо запихала его в
сумочку.
   Валерий внезапно отвернулся и отошел от директора. Он чувствовал себя как
последняя сволочь. Если бы месяц назад он разыскал Игоря, вместо того  чтобы
поехать в кабак и нажраться там на  чужом  юбилее,  он  наверняка  сумел  бы
вытрясти из парня всю правду. Он,  Валерий,  так  уж  сконструирован,  чтобы
вытрясать эту самую правду... И теперь Игорь был бы жив,  а  кто-то  другой,
очень возможно, схлопотал бы маслину в лобешник... Ну что он, в самом  деле,
кочевряжился? "Надо  будет  -  так  сам  позвонит".  Это  президент  мелкого
московского банка пугается, если ему звонит Валерий Игоревич,  и  немедленно
отзванивает, чтобы, не дай Бог, не случилась какая непонятка... А кто  такой
Нестеренко для Игоря? Старый  школьный  приятель.  Ну,  бизнесмен  в  хорошо
пошитом костюме. Откуда Игорю знать, что Нестеренко мог бы помочь ему решить
его проблемы, какими бы эти  проблемы  ни  были?  Откуда  Игорю  знать,  что
Нестеренко не привык, чтобы ему не перезванивали сразу же, особенно если  он
два! - два раза сам просил позвонить...
   "Тоже мне, прикатил на четырех джипах, понты гнет, я, мол, да  за  своего
кореша... - угрюмо думал Нестеренко. - То трубку  лень  было  снять,  то  на
четырех джипах приехал..."
   В своем странствовании по залу Валерий  едва  не  налетел  на  невысокого
мужчину лет пятидесяти, не то чтоб  толстого  и  не  то  чтоб  тонкого,  той
наружности, которая в России со времен Чичикова  стала  почти  эталоном  для
чиновников.
   - Валерий Игоревич? Вы, насколько я понял, старый друг Игоря?
   Валерий хмуро смотрел на представительного мужчину.
   - Да.
   Тот, улыбаясь, протянул руку.
   - Афанасий Иванович.  Борщак.  Бывший  начальник  облздрава.  Кандидат  в
губернаторы.
   Видимо,  в  отличие  от  действующего  губернатора,  кандидат  не  боялся
пожимать руку  бизнесменам  о  четырех  джипах.  Валерий  и  Борщак  вежливо
раскланялись, и Борщак сказал:
   - Какой чудовищный удар... Молодой, талантливый... Я просто... Господи, я
просто боялся сегодня выйти на улицу!
   - Вы-то отчего? - спросил Сазан.
   - Я рассматриваю это убийство  как  политическое  убийство,  направленное
против меня и моих сторонников, - хорошо поставленным голосом сказал Борщак.
- Ни для кого не секрет,  что  руководство  завода  "Заря"  не  поддерживало
нынешнего  губернатора  в  его  опасной,  волюнтаристской  политике.  Сейчас
предвыборная борьба - это, увы, борьба денег, молодой  человек,  а  денег  у
завода "Заря" было едва ли не больше всех в области. И не секрет, что деньги
эти появились только благодаря таланту и фантазии Игоря Витальевича...  Нет,
я ничего плохого не хочу сказать о других руководителях  завода,  но  именно
Игорь Витальевич  в  этом  трио  был  той  божьей  искрой,  от  которой  все
загоралось. Понимаете, на место Демьяна можно подыскать толкового и честного
финансиста. На место Фархада - умелого производственника и снабженца. Но  на
должность гениального ученого никого нельзя подыскать. Эта  смерть  означает
тяжелейшие финансовые проблемы для завода. Вы понимаете, о чем я? Это  чисто
русское убийство, когда фарфоровой  вазой  забивают  гвозди,  а  гениального
биофизика убивают затем, чтобы во  главе  области  мог  остаться  продажный,
коррумпированный, самоуверенный хам!
   Борщак говорил энергично и напористо, будто  был  на  митинге,  а  не  на
похоронах, и вокруг собралось довольно много  народу.  В  их  числе  Валерий
заметил пожилого мужчину, чьи крепкие, самую малость тучные бока  были  лихо
схвачены милицейской формой с полковничьими звездочками. Мужчина не  столько
внимательно  слушал  кандидата  в  губернаторы,  сколько   разглядывал   его
собеседника. Появившийся сбоку Фархад Гаибов  наклонился  к  уху  Валерия  и
шепнул:
   - Григорий Молодарчук, и.о. начальника областного  УВД.  А  тот,  который
справа, - облпрокурор.
   -  Надолго  к  нам,  Валерий  Игоревич?  -  спросил  начальник  областной
ментовки.
   - Как получится, - сказал Нестеренко. Помолчал и прибавил:
   - У вас уже есть какие-нибудь наметки, кто это сделал?
   Молодарчук развел руками.
   - Это большая потеря для области, очень большая, - вздохнул полковник.  -
Мы проделали огромную работу, но раскрывать некоторые наши  профессиональные
секреты... преждевременно. Заказное убийство, к тому же,  как  вы  прекрасно
знаете, - это самое труднораскрываемое преступление...
   Молодарчук любил будить сочувствие в слушателях. Слова "как вам прекрасно
известно", "как вы понимаете" и тому подобные употреблялись им часто и не  к
месту. Бравый начальник ментовки даже не обратил внимания, что в разговоре с
его нынешним собеседником они звучали несколько двусмысленно.
   - Впрочем... - начальник милиции сделал приличествующую случаю паузу, - я
должен сказать, что не стоит сбрасывать со счетов слухи о том, что  успешная
деятельность "Зари" была поперек горла некоторым западным ее конкурентам. Не
секрет, что большую часть своей продукции "Заря"  экспортировала  за  рубеж,
составляя реальную  конкуренцию  немецким  и  американским  капиталистам,  а
методы их по устранению соперников общеизвестны и жестоки.  Я  бы  советовал
присмотреться - очень внимательно присмотреться!  -  к  этому  представителю
зарубежного концерна, который только  что  произнес  такую  горячую  речь  о
научных достижениях Игоря Нетушкина.
   "Интересно, что значит "советовал присмотреться"? -  раздраженно  подумал
Сазан. - Кому советовал? Милицейскому начальству? Так ты и есть  милицейское
начальство, козел певучий...
   - Хорошо известно,  -  продолжал  Молодарчук,  -  что  западные  компании
предлагали Игорю огромные, просто сумасшедшие деньги, чтобы работать на  них
против нашей родины. Но Игорь был патриотом. Он на это не пошел. И  все  эти
предложения о якобы научной работе на самом деле скрывали за  собой  желание
западных спецслужб заполучить в свои руки талантливого русского биохимика  И
когда они поняли, что у них ничего не выйдет, они могли  решиться  на  более
жесткие методы...
   - А как  его  застрелили?  -  перебил  Нестеренко  поток  начальственного
красноречия.
   - А?
   - Я имею в виду техническую сторону. Сколько  человек,  откуда  стреляли,
какое оружие использовалось?
   Полковник обиженно пожал плечами.
   - Да это вроде в газетах было... - сказал он.
   - Ну так вы, надеюсь, об этом не  из  газет  узнали?  -  резонно  спросил
Нестеренко. - Вы же были на месте происшествия? - добавил  он,  хорошо  зная
привычку высокопоставленного начальства затаптывать все  на  месте  громкого
убийства
   - Это было около двух ночи. Он возвращался  домой,  с  завода.  Заводское
начальство уходит гораздо раньше, к четырем-пяти, но у Игоря на заводе  была
лаборатория, он в ней иногда сидел допоздна. В час  он  позвонил  охраннику,
охранник вызвал шофера, шофер повез его домой. Игорь  жил  около  города,  в
Белой Роще, это что-то вроде деревни. Он довез его до калитки, развернулся и
уехал.
   Часа в три ночи Яна, это девушка Игоря, вышла из дома и увидела,  что  он
лежит у входной двери, с ключами в  руках.  Стреляли  дважды:  один  раз  из
снайперки шагов  с  тридцати,  другой  выстрел  контрольный,  из  "ТТ".  Оба
смертельные.  Выстрелов  никто  не  слышал,  видимо,  все  оружие   было   с
глушителем.
   - Не много вы выяснили, - сказал Валерий.
   - Мы обязательно найдем его убийцу, - заявил начальник милиции.
   Валерий саркастически улыбнулся.
   - Что, Валерий Игоревич, вы сомневаетесь в этом?  -  спросил  кандидат  в
губернаторы Борщак. Нестеренко внимательно оглядел окружавших их людей.
   - Я бы предпочел другую формулировку, - сказал московский "бизнесмен".  -
Убийца Игоря будет найден.
   В Доме культуры было довольно тепло, но  на  всех  присутствующих  словно
пахнуло могильным холодом.
   * * *
   Церемония прощания продолжалась  еще  долго.  Покойника  наконец  накрыли
крышкой, и гроб  к  автобусу  очень  торжественно  снесли  четыре  человека:
генеральный директор "Зари" со своим  первым  замом,  областной  прокурор  и
мокроусый, худощавый заместитель гендиректора НИИ "Биопрепарат".
   Автобус  был  обыкновенный  похоронный   "пазик",   только   отмытый   по
торжественному случаю добела, и  он  странно  контрастировал  с  кавалькадой
представительских машин, которая поплелась вслед  за  ним  до  кладбищенской
церкви.
   После двухчасовой службы толпа существенно поредела и на кладбище уже  не
превышала  сорока  человек.  Несмотря  на   весеннюю   пору,   дул   резкий,
пронизывающий ветер, небо было заткано тучами, как чердак - паутиной.
   Гроб опустили в могилу и забросали венками, причем из  черного  "хаммера"
был извлечен подобающе роскошный венок с надписью:  "Игорю  от  Валерия.  На
вечную память". Стриженый пацан вместе с  Валерием  отнес  его  к  могиле  и
вернулся в  машину,  а  Валерий,  постояв  у  могилы,  подошел  к  шведскому
империалисту доктору Гертцки, на шпионскую сущность которого  так  прозрачно
намекнул начальник областной милиции. Гертцки стоял у самой ограды и казался
внезапно постаревшим и маленьким, словно съежившимся  от  боли.  Переводчица
по-прежнему стояла рядом с ним, вцепившись  в  рукав,  и  плакала.  Впрочем,
Валерий больше не думал, что это переводчица. Он видел,  как  в  церкви  она
подходила к гробу и как целовалась с Викторией Львовной.
   При  виде  Валерия  швед  растроганно  поднял  голову  и  что-то   сказал
по-английски. Девушка перевела:
   - Спасибо вам за венок. Он очень большой.
   Помолчал и добавил:
   - Я вам звонил несколько раз, но, к сожалению, вас не  было  в  офисе.  Я
очень хотел, чтобы вы поговорили с Игорем. Вы, кажется, его старый  друг,  и
вы могли бы уговорить его уехать. Если бы он уехал три месяца назад, он  был
бы жив.
   Кажется, среди всех присутствующих только доктор Гертцки  не  догадывался
об истинной профессии человека, приехавшего на похороны на  четырех  джипах.
Еще бы иностранный лох дозвонился до Валерия в офисе!  Секретарша  там  была
просто обучена отвечать на такие звонки  словами:  "Его  нет"  -  и  тут  же
выкидывать бумажку с именем звонившего в мусорную корзину, потому что  никто
нужный Валерию по офисному телефону позвонить не мог...
   - А почему он не хотел уезжать? - спросил Валерий.
   - Не знаю. Это для меня загадка. Он  прекрасно  говорил  по-английски,  с
этой стороны у него никакой проблемы бы  не  было.  Он  получил  бы  в  свое
распоряжение огромную лабораторию, он мог бы делать что угодно...
   - Но он и здесь мог делать что угодно, - возразил Сазан, -  все  говорят,
что завод процветал благодаря его усовершенствованиям...
   -  Усовершенствованиям!  -  презрительно  сказал  доктор.  -  Именно  что
усовершенствованиям,  а  не  открытиям!  Игорь  был   ученый,   талантливый,
гениальный ученый, а не технарь. Употреблять Игоря здесь, на заводе,  -  это
все равно что Леонардо да Винчи заставить расписывать  консервные  этикетки.
Конечно, можно совершенно искренне  сказать,  что  этикетка  была  расписана
превосходно. Но его предназначение -  не  стать  генеральным  директором,  а
получить Нобелевскую премию...
   Нестеренко вдруг сообразил, что этот пожилой и немножко нелепый  человек,
несмотря на должность в  международном  концерне,  сам,  наверное,  является
далеко не последним ученым и среди  людей  понимающих  наверняка  пользуется
почетом и уважением.
   - A y вас есть Нобелевская премия? - внезапно спросил Нестеренко...
   - Нет. Сказать по правде  -  одна  моя  работа,  разумеется,  я  один  из
авторов.... В свое время я сделал ошибку. Я  принял  предложение  возглавить
отдел в "Ланка-Гештальт". Мне просто надоел университетский мир, бесконечные
поиски грантов, интриги на пустом месте... Вы знаете, университетская  наука
- это ужасная вещь. Она противостоит новым открытиям. Даже  человек  с  моим
именем, если он пишет заявку на грант, должен написать, что будет делать все
то же самое, что и до  него,  но  только  на  полшажка  впереди  коллеги.  А
настоящее открытие - это не шажок вперед, это прыжок через пропасть.
   Гертцки помолчал.
   - Мне  предложили  совершенно  невиданные  для  университетского  ученого
деньги, обещали свободу... Но фармацевтическая компания - это  тоже  клетка,
только другого рода. Там ты можешь прийти к президенту и объяснить ему идею,
и он сразу все поймет, а потом спросит: "А сколько мы на этом заработаем?" В
университетах боятся гениальных идей, а в  компаниях  ими  не  интересуются,
если на них нельзя заработать. Игорю, как ни  странно  это  звучит  в  вашей
нищей России, повезло. У него были свои деньги и фактически  свой  институт,
приватизированный, как я понимаю, за копейки. Он мне рассказывал, что платил
из своих денег по  триста  долларов  лаборантам,  которые  квалификацией  не
уступают докторам наук...
   - Ничего не понимаю, - покачал головой Валерий, -  то  здесь  Игорю  была
лафа, то он расписывал этикетки. И зачем  ему  в  американский  университет,
если там все так ужасно?
   - Игорь пробил барьер этой публикацией. Завтра  все  ведущие  лаборатории
кинутся  повторять  опыты  Нетушкина.  После   нашей   премии   очередь   бы
выстроилась, чтобы дать ему гранты...
   - А что он сделал-то? Лекарство?
   Гертцки,  который  половину  своей  речи  посвятил  открытию   Нетушкина,
страдальчески выгнул брови.
   - Если этиокрин и лекарство, то исключительно от глупости, - сухо  сказал
швед.
   - Не понял.
   - А если бы принимали этиокрин, то поняли бы.  Фактически  Игорь  был  на
пути к созданию препаратов, которые... которые даже  обыкновенного  человека
могут сделать очень талантливым. Заставить его смотреть на  мир  под  другим
углом.
   Доктор Гертцки помолчал.
   - Когда я познакомился с работами Игоря, я  был  просто  поражен.  Я  был
счастлив, когда он согласился с предложениями Далласского центра.  И  вдруг,
через два дня - эта ужасная  смерть...  Это  чудовищно,  когда  таких  людей
убивают в вашей России. Вы меня простите, Валерий, вы бизнесмен,  но  я  еще
понимаю, когда убивают таких, как вы, бизнесменов. Или  каких-нибудь  боссов
мафии. Но это просто нечестно, когда убивают  человека,  который  мог  стать
новым Пастером. Это... это как...
   Доктор  запнулся,  подыскивая  сравнение,  и  вместе  с   ним   замолчала
переводчица.
   - Фарфоровой вазой забивать гвозди, -  предложил  Валерий  использованное
недавно Борщаком сравнение.
   - Да-да. У вас ужасная страна.
   - Я правильно понял, - уточнил Валерий, - что Игорь был  убит  через  два
дня после того, как согласился уехать из России?
   - Да.
   - Вам не кажется, что одно могло быть следствием другого?
   Швед попытался скрыть замешательство.
   - Каким образом?
   - Ну, например,  у  Игоря  могли  быть  какие-нибудь  ценные  разработки,
которые принесли бы заводу большую прибыль. Директор мог считать, что  Игорь
увезет разработки с собой, передаст их конкурентам...
   - Бросьте. Вы не понимаете разницы между наукой и производством.  Ученого
интересует,  что  надо  добавить  к  А  и   В,   чтобы   получилось   С.   А
производственника интересует, сколько стоит С, сколько стоит его хранение  и
сколько надо доплачивать за вредность людям, работающим с А и В...  То,  что
Игорь делал на заводе, университет мало интересовало. Нашу  компанию  -  да.
"Ланка" предлагала ему очень большие деньги. Раз в пять больше тех, что дает
университет. Он даже не рассматривал эти варианты. Он  занимался  на  "Заре"
делом, которое ему было  глубоко  противно,  потому  что  каждому  художнику
противно расписывать этикетки для водочных бутылок...
   К  беседующим  легким  шагом  подошли  генеральный  директор  Санычев   и
губернатор с начальником охраны.
   - Яночка, Виктория Львовна, - обратился он к дамам,  -  пора  ехать.  Так
сказать, на поминки.
   Санычев галантно подал ручку молодой  девушке.  Та  нерешительно  на  нее
оперлась,  а  потом  вдруг  внезапно  как-то   сломалась   пополам,   словно
перерубленный комбайном  стебелек  пшеницы.  Санычев  подхватил  ее,  и  она
зарыдала, уткнувшись директору в плечо.
   - Демьян Михайлович, - проговорила она между  слез,  -  простите,  Демьян
Михайлович, миленький, я не могу... Я... я лучше... я лучше домой поеду.
   Губернатор завертел головой, щелкнул пальцами, подзывая своего водителя.
   - Я отвезу Яну, - сказал Валерий.
   * * *
   Валерий уже не заметил, как за его спиной доктор Гертцки,  поколебавшись,
подошел к заместителю гендиректора Фархаду Гаибову  и  сказал  по-английски,
напряженно улыбаясь в землю:
   - Мне, конечно, неприятно говорить  об  этом  в  такой  момент,  но  наше
предложение остается в силе, господин Гаибов.
   Фархад  Гафурович  Гаибов,   пятидесятилетний   выпускник   Свердловского
государственного  университета,  большую  часть   жизни   проработавший   на
секретном  предприятии  в  Челябинской  области,  проявил   хорошее   знание
английских идиом. Фархад Гаибов сказал:
   - Go fuck your hoop3.
   * * *
   Спустя несколько минут Валерий и Яна ехали по широкой автостраде прочь от
города. Девушка забилась куда-то в угол на заднем сиденье тесного джипа,  но
уже не всхлипывала, сидела молча и время от времени говорила:
   - Теперь налево. Теперь направо.
   Один раз она забыла сказать "налево", и Валерий заехал куда-то  не  туда.
Валерий молчал, раздумывая, как бы  начать  разговор.  С  девушкой  в  таком
состоянии говорить сложно, вякнешь что не так - не ответит и потом  отвечать
не будет всю оставшуюся жизнь... Они уже выехали на загородную дорогу, когда
Яна, шевельнувшись на заднем сиденье, вдруг спросила сама:
   - Зачем вы приехали?
   Валерий помолчал. Потом  аккуратно  свернул  на  обочину,  остановился  и
заглушил двигатель. Небо над дорогой сочилось мелким весенним дождем, по обе
стороны трассы тянулись глинистые поля с пролежнями снега и зеленой шерсткой
озимых.   Чуть   впереди,   перечеркивая   дорогу,   к   горизонту   уходила
высоковольтная линия и тихо, но настойчиво гудела из-за мокрой погоды.
   - Мы росли в одном дворе, - сказал Валерий, - я вообще-то его старше  лет
на пять, но мы были в одной компании. Это редко бывает, чтобы разногодки так
сходились, но Игорек уж больно умный был. Умных, знаешь  ли,  не  всегда  не
любят... Виктория Львовна меня терпеть не могла. Я, мол, шпана  дворовая,  а
ее Игорек золотую медаль получит. Я его месяц назад  встретил.  У  него  вид
был, как у покойника. Я его попросил позвонить, карточку  свою  дал.  Он  не
позвонил.
   - Вы сами звонили, - сказала Яна.
   - Откуда ты знаешь?
   - Я автоответчик слушала. Я всегда автоответчик слушаю и ему подаю список
звонков.
   - И что он сказал?
   - Ничего. Я его спросила, кто  такой  Нестеренко,  а  он  ответил:  "Друг
детства. Надо же. Я думал, он где-нибудь на зоне сгинет,  а  он  вот  бизнес
крутит. Купи-продай".
   Валера помолчал.
   - Ты понимаешь, чем я занимаюсь? - спросил он.
   - Да. Вы это очень картинно дали понять. Я бандитов не так часто  видела,
и то зараз догадалась.
   - А он, на фиг, не понял, - с непонятным ожесточением сказал Нестеренко -
Он вообще ничего не соображал, кроме своих генов. Понимаешь, если бы он  мне
позвонил, он бы был жив. Если  бы  я  в  этот  ваш  городишко  неделю  назад
приехал, он бы был жив. Любой дурак в России должен понять, что это значит -
если твой друг детства дает тебе карточку,  на  которой  только  его  имя  и
сотовый телефон, а за  другом  детства  лыбятся  два  бритых  бугая!  Но  не
Игорь... А я, в натуре, обиделся. Раз не звонит - значит, нет у  него  таких
проблем...
   Сазан помолчал и спросил:
   - Он действительно собрался уезжать в Штаты?
   - Да, - прошелестело сзади. - Это...  это  я  во  всем  виновата.  Я  его
просила уехать. Если бы он не сказал, что поедет, то и...
   Слова на заднем  сиденье  пресеклись,  и  вместо  них  до  Валерия  опять
донеслось рыданье. Сазан вышел из машины,  обошел  капот  и  сел  на  заднее
сиденье.
   - Ну тише, тише, - проговорил Сазан, отечески обнимая рыдающую девушку, -
поплакали, и хватит.
   Бандит чувствовал себя изрядно не в своей тарелке. С рыдающими  девушками
он не умел обращаться. Вот с мужиками, которые наставили на тебя ствол - это
пожалуйста. Тут он  знал,  что  и  как  делать.  А  с  плачущими  вдовами  -
извините... мне бы чего попроще. Парня с черным поясом и нунчаками.
   Яна опять понемногу успокоилась и уже не билась о Валерия, а только время
от времени вздыхала. Она ужасно  напоминала  карпа,  выброшенного  из  воды,
который сначала колотился-колотился хвостом по кухонному  столику,  а  потом
притих и заснул.
   - А почему ты думаешь, что это связано -  то,  что  он  решил  уехать,  и
стрельба? - тихо спросил Сазан.
   - Не знаю. Я так чувствую.
   "Я так чувствую". Что ж. Чувства надо уважать. Женская интуиция, говорят,
большая вещь, хотя Нестеренко как-то не выпало до сих пор случая  убедиться,
чем это женская интуиция отличается от мужской.
   - Как Санычев и Гаибов отнеслись к тому, что Игорь уедет?
   - Как-как... На уши  встали.  Целыми  днями  ор  стоял.  "Ты  не  жалеешь
Россию", "Без тебя завод станет", "Как ты можешь  предавать  Родину"  и  так
далее, и так далее. Сами ему копейки платят, а туда же, о Родине.
   - А они могли его... ну, ты понимаешь?
   Яна вздрогнула.
   - Зачем? Если бы он уехал,  он  бы  еще,  может,  вернулся.  А  сейчас...
Оттого, что его убить, он ведь на завод не вернется, а?
   - А какие-нибудь секреты?
   - Да кому в Америке нужны эти  секреты,  как  на  оборудовании  девятьсот
седьмого года рождения аспирин выпускать не хуже "Байера"!
   Яна помолчала, потом прибавила:
   - Демьян Михайлыч - он хороший человек. Если он тут разорялся,  так  ведь
не для себя же, а для завода. Он такого не сделает. Никогда.
   - А о том, что Игорь уезжает, кто-нибудь, кроме близких ему людей, знал?
   - Нет. То есть знали, что приглашают, но он же все время отказывался.
   - А отчего он такой грустный ходил?
   - Да вот от этого самого. Они же его на части  рвали.  Приходит  Гертцки:
"Игорь, вы гениальный биохимик, вам  надо  свою  лабораторию,  тыр,  пыр..."
Потом приходит Демьян Михайлыч: "Да как ты можешь! Да мы  ж  тебя  из  грязи
вытащили! У нас ни копейки не было, завод на боку лежал, а мы  твоей  матери
операцию в Швейцарии сделали, я деньги черти где  для  этого  занимал..."  А
потом,  это  же  его  ужасно  дергало.  У  него  же  институт  при   заводе,
лаборатория, он в  ней  днями  пропадал.  Он  сидит  себе,  над  микроскопом
медитирует, а  к  нему  какой-нибудь  начальник  цеха  грязными  сапожищами:
"Витальич! А как бы нам левой ногой да через правое ухо..."
   Мимо в  сторону  области  проехало  несколько  машин.  Водители,  видимо,
удивленными глазами  проводили  "хаммер"  с  московскими  номерами,  открыто
выставившийся на обочине, и две фигуры -  мужскую  и  женскую  -  на  заднем
сиденье. В воздухе быстро смеркалось.
   - Кстати, - спросил Валерий, - а где ты еще бандитов видела?
   Яна помолчала.
   - Можно не отвечать?
   - Нельзя. Если это связано с Игорем.
   - Где-то месяц назад. Как раз перед тем, как Игорь  в  Москву  поехал.  Я
пошла в магазин, возвращаюсь,  а  перед  калиткой  стоит  тоже  внедорожник,
только такой, чуть покороче, и зеленый. Выходят две ряшки, одна  берет  меня
за руки, а другая так басом говорит: "Ты передай своему Игорю, что он нам по
жизни должен".
   - И дальше?
   - А дальше ничего. Оборвали юбку и так домой и пустили.
   - А Игорь?
   - Он очень  возмутился.  Санычеву  звонил,  кричал,  начальник  заводской
охраны тут же явился, фотографии мне показывал...
   - Узнала фотографии?
   - Да. Да Демьян Михайлович и без фотографий вроде все знал.
   - А ты спрашивала Игоря, кто это такие? Он ответил?
   - Да ничего он не ответил. Сказал как-то зло, мол, есть козлы, которые  у
завода чего-то хотят и сами не  знают,  на  что  нарываются.  Так  и  сказал
"козлы". Я от него это слово первый раз слышала.
   Сазан помолчал.
   - Ладно. Поехали домой.
   Дом Игоря был очень недалеко  за  городом  и  выглядел  вполне  прилично:
старый бревенчатый дом, выстроенный где-тo в семидесятых, и к нему - светлая
новая  пристройка.  Не  трехэтажные   хоромы,   которые   полагается   иметь
руководителю предприятия, но для двадцатишестилетнего парня вполне прилично.
Перед домом стояла новенькая темно-вишневая "вольво", в доме -  отопление  и
канализация, что еще нужно для спокойной жизни?
   Из-за оттепели дорожка к дому превратилась в длинную лужу с ледяным дном,
Яна поскользнулась, выходя из машины, и Валерий подхватил ее  на  руки.  Она
была щуплая и легкая, и Валерию показалось, что даже сквозь  толстое  зимнее
пальто он чувствует жар ее тела.
   В доме Валерий помог ей снять пальто и стащил с ног мокрые сапоги. Ступни
у Яны  были  холодные  и  узенькие,  в  темных  нейлоновых  чулках.  Валерий
неосторожно сдернул петлю на чулке, и сквозь разошедшийся шов выглянул белый
с бледным ноготком пальчик.
   Яна, смутившись, подогнула ножки под себя. Валерий принес плед  и  укутал
девушку.
   - Слушай, тут какая-нибудь соседка  есть?  -  спросил  Нестеренко.  -  Ну
которая в доме убирается или к вам ходит.
   - Есть. Баба Даша. Это напротив. Извините, вы  мне  водки  не  достанете?
Там, на верху шкафа.
   Бутылка, стоявшая на верху шкафа, была наполовину пустая и  вся  заросшая
паутиной. Сазан отыскал  в  шкафу  два  стакана,  обтер  бутылку  рукавом  и
набулькал в оба стакана поровну, но понемногу. Из своего он не стал  пить  и
поставил стакан обратно, да и Яна выпила чуть-чуть: глотнула, закашлялась.
   В кухне Валерий отыскал чайник и там же добыл кусок  копченой  колбасы  с
хлебом  и  маслом.  Черствая  колбаса,  запитая  горячим  чаем,  с  голодухи
показалась божественно вкусной. Яна от  бутербродов  отказалась.  Московский
гость заглотил полбатона, вытер рот и полюбопытствовал:
   - А кстати, если губернатор отдал этой команде завод, почему  они  сейчас
поддерживают этого... Борщака?
   - Не знаю. Я Игоря спрашивала, так я ему вообще должна  была  пять  минут
объяснять, кто из них губернатор,  а  кто  кандидат.  Он  такими  вещами  не
интересовался. А мне Жечков больше нравится.
   Странное дело. Губернатор Жечков не подал руки Валерию Нестеренко и очень
внятно объяснил, почему он это сделал, а кандидат  Борщак,  напротив,  готов
был Валерия Нестеренко хоть облобызать перед  камерами...  А  вот  почему-то
Валерию тоже больше понравился действующий губернатор, хотя и не подал руки.
И  хотя,  как  известно,  бывают  губернаторы  -  большие  мерзавцы,  бывают
губернаторы - средние мерзавцы, но вот губернаторов-святых не бывает...
   - Извини, что я спрашиваю, - негромко проговорил  Валерий,  -  ты  с  ним
расписана была или нет?
   - Нет.
   Плохо. Совсем плохо. Если не расписана, значит, вообще ничего не получит:
ни дома, ни квартиры - вон и конверт с чеком доктор Гертцки, даром  что  Яна
была рядом, отдал не любовнице, а матери, а Яна стояла рядом и переводила.
   - Мы собирались пожениться, - сказала  Яна,  -  чтобы  на  визу  подавать
женатыми. И потом... в общем, у меня ребенок будет. Еще нескоро.
   - Жить-то тебе есть где?
   - Он на меня дом записал. И машину покупали на меня.
   Сазан встрепенулся:
   - Когда?
   - Давно. Еще осенью. Как только стало ясно, что у нас с ним все  всерьез.
Вы езжайте, ладно? Я лучше лягу. Мне не очень хорошо что-то.
   Распрощавшись с хозяйкой, Валерий пересек дорогу и постучался  в  калитку
бабы Даши. Калитка была не  заперта,  более  того,  незапертой  оказалась  и
черная дверь дома, но самой бабы Даши в доме не значилось.
   Валерий взялся было за телефон, чтобы  попросить  Лешку  Муху  подежурить
дома у Игоря, но потом раздумал. Ему почему-то совершенно не хотелось, чтобы
кто-нибудь из его ребят дежурил наедине с Яной до тех пор, пока в  этот  дом
не приедут с поминок.
   Валерий вернулся к даче Игоря. На улице было уже совсем темно,  но  около
ограды горел и  гудел  яркий  галогенный  фонарь.  Фонарь  был  единственный
действующий изо всех, тянувшихся вдоль улицы, и,  надо  полагать,  затеплили
его уже после убийства. Наверное, было  первое  мероприятие  приехавшего  на
место областного начальства. "Па-ачему фонарь не  горит?  За-ажечь  лампочку
Ильича!" Как мало надо, чтобы электрифицировать всю страну...
   Валерий  прошелся  от  калитки  до  крыльца,  вымеряя  расстояние,  потом
обернулся. Огород, по ранней  весне,  был  пуст  и  просматривался  довольно
хорошо,  если  не  считать  железного  гаража  с  пристройкой.  За   гаражом
начинались толстые елки, окаймлявшие  участок.  Видимо,  именно  там,  между
гаражом и елками, и прятался киллер.
   Валерий сошел с крыльца и направился к  гаражу.  Там,  в  проушине  между
елкой и стеной, было темно, Нестеренко подсветил землю фонариком. Н-да. Судя
по вытоптанной, как  площадка  для  молотьбы,  земле,  достопочтенные  менты
пришли к тем же выводам, что он сам. И выводы наверняка были правильные.
   Валерий вернулся в "хаммер", завел мотор, чтобы  согреться,  и  задумчиво
закурил сигарету. На душе было  как-то  особенно  паскудно,  и  часть  этого
паскудства проистекала оттого, что  Валерий  чувствовал  себя  виноватым,  а
часть - от того самого, что сформулировал доктор Гертцки. "Я понимаю,  когда
убивают таких, как вы, бизнесменов (господин Гертцки  и  не  прозревал  всей
иронии употребленного им оборота), но зачем убивать русского  Пастера?"  Мог
Игорь натворить что-нибудь, за что пуля полагалась ему в порядке вещей? Черт
его знает, нынче каждый не без урода в душе, но вот Игорь... Он  просто  был
наименее вероятным кандидатом на такие дела.
   Н-да. Итак, что мы имеем? Три  версии.  Версия  кандидата  в  губернаторы
Борщака: "Таким путем губернатор Жечков и его окружение пытаются лишить меня
финансовой поддержки на выборах". Версия  следствия:  "Убийство  гениального
русского химика - это происки ЦРУ, Международного валютного фонда  и  всяких
прочих жидомасонов". Классная версия, ничего не попишешь. Когда такие версии
выдвигает начальник областной милиции, сердце твое преисполняется  гордостью
за буйный полет  фантазии  следственных  органов...  А  еще  говорят,  менты
мечтать не умеют.
   Версия  третья:  хлопнули  свои  же  товарищи,  дабы   не   поделился   с
америкашками новым изобретением. Более правдоподобная, чем прочие. В том  же
самом смысле, что предположение "дважды два равно семи" ближе к истине,  чем
предположение  о  том,  что  дважды  два  равно  сорока  восьми  целым  трем
десятым... Сазан очень  хорошо  помнил  поведение  Санычева  месяц  назад  в
Москве. Злой, обеспокоенный, нервный и недовольный. Еще бы! Скажи кто-нибудь
Сазану, что от него уходит его правая нога, так Нестеренко тоже будет правой
ногой недоволен... Но не до такой же степени был  недоволен  Санычев,  чтобы
мочить своего друга! К тому же имелся еще один фактор,  очень  серьезный:  и
Санычев, и  Гаибов  -  оба  были  профессионалами  и  могли  оценить  талант
Нетушкина. Это какому-нибудь отморозку из  мусорного  бака  все  равно  кого
грохнуть  -  потенциального  Чикатило  или  потенциального  Менделеева...  А
гендиректор Санычев - он человек с тонкой душой, он разницу чувствует...
   В фарах автомобиля появилась фигурка пожилой  женщины  в  тяжелом  не  по
погоде пальто и с двумя сумками в руках.  Женщина  испуганно  покосилась  на
носорожью громаду выпиравшего из темноты джипа, прошла по мостику и отворила
калитку.
   Сазан спрыгнул на дорогу.
   - Баба Даша?
   Женщина обернулась.
   - Мне Яна сказала, что вы ее навещаете, - проговорил  Сазан,  -  она  там
одна, на поминки не смогла остаться и не очень хорошо себя чувствует. Вы  уж
переночуйте у нее, ладно?
   - Конечно, - сказала женщина,  -  бедняжка  Яночка,  это  ж  надо,  какое
несчастье...
   И женщина пустилась рассказывать, как хорошо жили Игорек с Яной  и  какие
нынче скверные времена на  Руси.  Сазан  все  терпеливо  выслушал,  а  потом
спросил:
   - А скажите, вы вот - соседи напротив. Вы ничего в ту  ночь  не  слышали?
Необычного?
   - Мы - нет, - сказала Дарья, - и я спала, и муж спал. А  вот  Варин  муж,
Яшка, так он видел, как в полпервого машина проехала. Белые "Жигули", Он еще
решил, что это Игорь приехал. Он часто так приезжал,  непонятно  на  чем.  А
теперь вроде нет - у Игоря шофер Яшка, а у Яшки  сестра,  а  у  этой  сестры
первый муж в нашей слободке живет, так он говорит, что Игорь в час приехал и
на заводской иномарке.
   Сазан покачал головой. Он редко покидал  Москву  и  едва  ли  не  впервые
сталкивался  с  деятельностью  информагентства  "Одна  бабка  сказала"  и  с
феноменом маленькой провинциальной слободки: все  про  всех  знают  все.  Ты
попробуй в Москве спросить человека, как  зовут  его  соседа  по  лестничной
клетке, так он не знает, этот сосед белый или негр...
   -  Так  может,   эти   "Жигули"   к   кому-нибудь   здешнему   ехали?   -
полюбопытствовал Сазан.
   - Так вроде милиция уже всех проверяла, ни к кому они не приехали...
   "Вот ты сволочь, - подумал Сазан про начальника УВД, - знал ведь о  белых
"Жигулях", а мне ничего не сказал". Хотя, с другой стороны,  с  какой  стати
главный  областной  мент  должен  делиться  сведениями  с  человеком,  очень
нахально и очень демонстративно явившимся на похороны в сопровождении дюжины
качков и четырех джипов?
   - А что говорят, кто Игоря убил? - спросил Сазан.
   - Так ведь  эти  самые...  империалисты  за  ним  охотились!  Наш  завод,
говорят, самой Америке поперек горла стал! Тут один  милиционер  был,  такой
важный, осанистый, так он так и сказал: "Здесь без международных террористов
не обошлось!"
   Сазан вздохнул. Это была оборотная сторона деятельности  агентства  "Одна
бабка сказала".
   - Так вы переночуете у Яны?
   Баба Даша кивнула. Сазан выудил из  кармана  зеленую  бумажку,  торопливо
сунул ее в руку женщине: мол, за  труды.  Та  всполохнулась,  но  Сазан,  не
принимая возражений, вскочил  в  автомобиль  и  завел  двигатель.  Забота  о
ближних - это нежное и тонкое  растение,  которое  только  красивей  цветет,
когда его поливают зелеными бумажками.
   * * *
   Было уже одиннадцать вечера. На улице  совсем  стемнело,  здешняя  дорога
была такая скверная, словно ее разбили еще гусеницы  гудериановских  танков,
прущих  на  Москву.  В  целях  светомаскировки   надо   всем   шоссе   висел
один-единственный фонарь, да и тот  назывался  луна  и  светил,  по  причине
новолуния, в треть заявленной мощности.
   Валерий  ехал  автоматически,  не  путаясь  в  незнакомом  городе,  четко
отыгрывая обратно все  повороты,  которые  были  продиктованы  ему  на  пути
"туда".
   Итак? Версию с империалистами мы, пардон, решительно отбрасываем,  версия
предвыборной борьбы вызывает серьезные сомнения, равно как и версия  о  том,
что убийство  заказали  коллеги  по  руководству  заводом...  Что  остается?
Таинственные беспредельщики, которые месяц  назад  оборвали  с  Яны  юбку  и
которых на заводе очень хорошо знали.
   Все бы хорошо, да вот беда: шесть месяцев назад Игорь перевел на Яну  дом
и на ее же имя купил машину. Парню было  двадцать  шесть  лет.  Зачем  такие
предосторожности, если не оттого, что он уже тогда чего-то боялся!
   На  стылом  весеннем  перекрестке  около  сине-белых  "Жигулей"  ошивался
гаишник. При  появлении  "хаммера"  он  насторожился,  как  кошка  при  виде
аппетитной, но слишком крупной крысы. Однако Валерий сам  притормозил  возле
стража порядка и спросил:
   - Гостиница завода "Заря" - это как проехать?
   - У них вообще-то две гостиницы...
   - Которая лучше.
   - Прямо, второй поворот  направо,  до  ближайшего  светофора  и  еще  раз
направо. Трехэтажный дом с розовой краской. Голицына, пятнадцать.
   Валерий сунул гаишнику какую-то мелочь,  тот  обрадованно  подхватился  и
припустил к своей машине.
   Нестеренко тронулся в указанном направлении.
   А белые "Жигули"? Белые "Жигули" давно уже загнали куда-нибудь в  здешние
или брянские болота. Или так бросили... Из  белых  "Жигулей"  следует  очень
важный факт: киллер не  ждал  Игоря  всю  ночь,  а  приехал  за  полчаса  до
возвращения Игоря. И через пятнадцать минут после того, как Игорь позвонил и
попросил прислать машину. А из этого вытекает другой важный факт. Во-первых,
можно попытаться отыскать место, где белые "Жигули" отсиживались,  дожидаясь
отмашки. Во-вторых, отмашку дал кто-то, кто мог слышать,  что  Игорь  вызвал
машину, именно вызвал, а не сел в нее: "Жигули" пожаловали в слободку  почти
одновременно с приездом шофера на завод. А так как  таких  людей  достаточно
мало, то процедура вычисления нужного  из  них  проста  и  наглядна:  берешь
каждого по алфавитному списку, снимаешь штаны, вставляешь в задницу паяльник
и смотришь, который расколется... Если имя стукача начинается на А,  считай,
что тебе повезло. Если имя стукача начинается на Я, считай, что  не  повезло
всем тем, кто был перед ним...
   Ну, а если информацию сняли  с  телефона,  то  что  уж  тут  поделаешь  -
издержки производственного процесса...
   На этот раз Валерий заплутал: то ли мент назвал ему неправильный поворот,
то ли еще что, а только  Нестеренко  пришлось  обернуться  вокруг  квартала:
плохо освещенные дворы утопали  в  сугробах,  посереди  улицы  шла  разбитая
ледяная колея, машину  Валерия  при  торможении  закрутило,  и  он  едва  не
придавил серый "опель", одиноко торчавший меж  двух  сугробов  с  работающим
двигателем.
   Гостиница оказалась с другой стороны квартала: никакой таблички на здании
не было,  но  перед  стеклянным  входом  на  тщательно  расчищенной  стоянке
виднелись три темно-вишневых джипа  с  московскими  номерами.  Стоянка  была
широкая, метров двадцать, и обрамленная сквериком с вечнозеленым кустарником
и смутно выступающими из темноты голубыми елями. В отличие от Игорева  дома,
убийств перед гостиницей еще не  происходило,  и  скверик  вместе  с  улицей
тонули в снежном мраке.  Единственным  освещенным  пятном  была  лампочка  у
стеклянного входа, приподнятого гранитной лестницей на метр от земли.
   Валерий притер "хаммер" к бровке, поднялся по высоким ступеням, с которых
был тщательно сколот лед, и  дернул  за  ручку  двери.  Дверь,  по  позднему
времени, была заперта, и Валерий надавил на кнопку звонка.
   В следующую секунду он  бросился  ничком  на  крыльцо,  беспощадно  марая
дорогой костюм и стодолларовый галстук. Сухо треснул  выстрел,  и  в  стекле
двери, там, где мгновение  назад  находилась  голова  Валерия,  образовалась
аккуратная дырочка, обрамленная снежинкой трещин.  Валерий,  еще  в  падении
выхвативший пистолет, выстрелил в темноту под елками. Он  бил  туда,  откуда
полыхнула вспышка, и, судя по всему, попал: на  снегу,  за  кустами,  кто-то
громко  завозился  и  вскрикнул.  Валерий  покатился   по   ступеням   вниз,
неизвестный выстрелил снова и снова, пуля чиркнула о гранит там, где  только
что лежал Валерий, отрикошетила и впилась в руку  пониже  плеча.  Пуля  была
девятимиллиметровая - болевой  шок  оказался  мгновенный  и  очень  сильный.
Валерий, прекрасно  освещенный  фонарем,  почти  теряя  сознание,  выстрелил
второй раз. В кустах что-то шумно обрушилось и стихло.
   Дверь гостиницы распахнулась, и наружу табуном ринулись  пацаны  Валерия.
За ними выглядывал бледный лик дежурной. Где-то в квартале отсюда зачирикала
милицейская машина - судя по всему, охраннички  гостиницы  отреагировали  на
происшествие с завидной оперативностью.
   Валерий схватил за руку одного из своих людей, Алешу Докузова.
   - Ты вышел меня  встречать,  ясно?  Стоял  и  курил.  Когда  я  пошел  по
ступенькам, среагировал на звук снятого предохранителя. Столкнул меня вниз и
выстрелил два раза, на пламя и звук... На ствол возьми...
   - Не выйдет, шеф, - испуганно-подобострастно  сказал  Докузов,  -  там  в
холле охранники заводские. Трое. И дежурная... Они хохмы хохмили  и  видели,
что никто не выходил.
   Валерий обернулся: у перекрестка,  шурша  шинами,  стремительно  мелькнул
почти невидимый  силуэт.  Нестеренко  показалось,  что  это  был  тот  самый
серенький "опель", который грелся по ту сторону квартала.  Валерий  рванулся
было к собственной машине, но прошел несколько шагов и сел:  рука  с  каждой
минутой болела все сильней.
   Милицейская "канарейка" уже тормозила у подъезда. Ребятки  Валерия  очень
грамотно  не  побежали  к  елкам,  а  бросились  навстречу  ментам,  излагая
ситуацию. Валерий все сидел  на  обледеневшей  ступеньке,  захватив  раненую
руку.
   - В чем дело? - рявкнул бравый лейтенант, поспешая навстречу Валерию.
   - В меня стреляли, - сказал Сазан, - я стоял у входа, а тот - под елками.
Там еще "опель" уехал, серый. Наверное, с напарником того, кто стрелял.
   - Номер "опеля"? - посерьезнел лейтенант, доставая рацию.
   - Без понятия.
   Сазан  цыкнул  на  своих  ребят  и  вместе  с  ментами  пошел  под  елки.
Неизвестный товарищ лежал на снегу глазами вверх, туда, куда  его  отбросила
последняя пуля. Правая рука сжимала черную вороненую игрушку - "ПМ". Товарищ
был  одет  в  потертые  джинсы,  белые  кроссовки   и   старую   куртку   из
кожзаменителя. Кто-то посветил фонариком под елку, и Сазан сказал:
   - Окурки, окурки-то сфотографируйте.
   Ожидая клиента, неизвестный  в  волнении  извел  полпачки  сигарет.  Снег
вокруг елки был утоптан в грязь. Несмотря на видимую незащищенность,  киллер
выбрал очень хорошую позицию для  стрельбы.  Густой  вечнозеленый  кустарник
укрывал его и с улицы, и с площадки перед гостиницей, а пушистая голубая ель
служила дополнительной страховкой.  Сбоку,  в  трех  метрах  от  ели,  стоял
вычурный  чугунный  фонарь.  Он  должен  был  бы  освещать   скверик   перед
гостиницей, но фонарь не горел. То ли киллер его пришиб  сам,  во  избежание
осложнений, то ли лампочка скончалась давно и естественной смертью.
   К подъезду прибыл еще один милицейский  "козел",  тертый  жизнью  пожилой
мент, по повадкам майор или на крайняк капитан, взглянул в лицо  усопшего  и
сразу посуровел.
   - Из чего стрелял? - спросил он Валерия. Валерий здоровой  рукой  вежливо
подал ему "ПМ".
   - Разрешение на ношение оружия есть?
   Нашлось и разрешение.
   - Что с рукой? - спросил мент.
   - Он тоже не промахнулся.
   - В больницу надо?
   - Потом съезжу.
   - А как вы, собственно, сообразили, что по вам будут стрелять? -  спросил
майор.
   - Услышал, как он снял предохранитель. На улице было тихо, а этот звук ни
с чем не спутаешь. Если бы в это время мимо проехала машина или из  окна  бы
играла музыка, я был бы покойник.
   - А как вы стреляли по нему?
   - На пламя и звук выстрела. А что-то я гляжу,  он  вам  знакомый?  Старый
клиент, да?
   -  Это  опер  из  пятого  отделения.  Забыл,  черт,  как  его  фамилия...
Лесенко... Лесько...
   - Я боюсь, - услышал Валерий свой собственный высокомерный голос, - будет
очень трудно оспорить тот факт, что ваш опер сидел под кустом и охотился  за
мной.
   - Вы на что намекаете? - спросил майор. - Да... вы  знаете,  какое  время
паршивое?  Вон...  в  прошлом  месяце...  "Жигули"  "ниссан"   подрезал   на
светофоре. Из  "Жигулей"  вышел  мужик,  достал  пистолет,  разрядил  в  лоб
владельцу  "ниссана"  и  поехал  дальше.  Арестовали  -  оказался  сотрудник
ОМОНа....
   - Ни на что я не намекаю,  -  сказал  устало  Валерий.  -  Кстати,  Игоря
застрелили так же: из-под куста и когда  он  стоял  на  освещенном  месте  у
запертой двери...
   -  В...вы  что...  в  виду...  вы  хотите  сказать,  он...   по   заданию
начальства...
   - Ничего я не хочу сказать,  -  пожал  плечами  Валерий,  -  время  такое
паршивое. И вообще я хочу к хирургу и спать.
   - А с губой-то что? - вдруг спросил майор. - Поранились?
   Валерий недоуменно вытер губы и обнаружил  на  тыльной  стороне  перчатки
свежую кровь.
   - Прокусил, - сказал Валерий.
   Рация в руках капитана ожила и захрюкала: недовольный голос  сказал,  что
серый "опель" с горячим  еще  двигателем  обнаружили  в  пяти  кварталах  от
гостиницы,  в  глухом  тупике  над  набережной.  "Опель"  был,   разумеется,
безнадежно пуст, и ключи зажигания болтались в замке.
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
   Было уже десять утра, когда джип Валерия остановился у проходной Тарского
химико-фармацевтического комбината. Точнее, машин  было  две:  "хаммер"  вел
Лешка,  по  прозвищу  Муха,  верный  соратник  Валерия,  а  за  ним  катился
"лендкрузер", набитый охранниками. Никакого выпендрежа на этот раз не  было:
просто Валерию страшно влетело от Мухи за вечернюю поездку, которая могла бы
закончиться  гораздо  печальней,  и  вообще  в  городе,  где  в  незнакомого
человека, не разобравшись, начинают палить через четыре часа после  приезда,
следовало перемещаться группами и не поддаваясь на провокации, как советским
матросам в капиталистическом порту.
   Вчерашняя история покамест доставила Сазану меньше неприятностей, чем  он
ожидал. Конечно, с одной  стороны,  происшествие  можно  было  описать  так:
милиционер стрелял в бандита, а бандит взял и застрелил милиционера. Но  так
как милиционер стрелял в бандита явно  не  по  служебной  надобности,  а  за
чьи-то деньги, а  бандит,  напротив,  никак  своей  бандитской  сущности  не
проявлял и просто мирно давил себе гостиничный звонок, то получалось, как ни
крути, что милиционер в этом конкретном эпизоде  вел  себя,  как  бандит,  а
бандит, напротив, как  законопослушный  гражданин.  Но  опять  же,  так  как
милиция очень не любит, когда ее сотрудников убивают при исполнении хотя  бы
и неслужебных обязанностей, то очень могло бы  быть,  что  ребята  наизнанку
вывернутся, но представят дело в пользу покойника.
   Но пока милиция была в явном шоке  и  ничего  вразумительного  по  поводу
того, кто виноват, не говорила.  Видимо,  ожидала  руководящих  указаний  от
главного милицейского начальства или даже самого губернатора.
   Что до раны,  то  рана  была  действительно  не  очень  серьезная.  Пуля,
царапнув кость, на излете так и осела, как  выразился  местный  эскулап,  "в
мускульной ткани плеча", и выковыривать ее пришлось в местной больничке, где
анестетики то ли выдохлись, то ли были  просрочены  совершенно.  Бледный  от
ужаса хирург ковырялся в ране, как сытый гурман в тарелке с супом,  и  то  и
дело спрашивал: "Больно? Не больно?"
   - Да какое, к черту, не больно! - не  выдержал  Валерий.  -  У  вас  что,
обезболивающие кончились?
   После этого хирург перепугался до состояния промокашки, и в конце  концов
присутствовавший при экзекуции Муха не выдержал, отодвинул хирурга в сторону
и в два счета вытащил пулю сам. Пуля, несмотря на контакт с костью,  была  в
хорошем состоянии, не сильно деформированная, бороздки,  оставшиеся  на  ней
после  выстрела,  легко  позволяли  произвести  идентификацию.   Милицейское
начальство сфотографировало пулю,  положило  ее  в  целлофановый  мешочек  и
увезло с собой.
   Нестеренко ране только радовался. Извлеченная из его  плеча  пуля  -  при
явном  отсутствии  следов  пороха  на  его   одежде   и   столь   же   явных
идентификационных бороздках - была (наряду с брошенным  "опелем")  одним  из
самых главных аргументов в пользу подлинности его версии  событий.  Валерий,
между прочим, оценил тот факт, что пиджак и плащ у него ненавязчиво изъяли.
   Проходная завода хранила на себе  следы  былого  великолепия:  стеклянные
пуленепробиваемые будки, стальной пол  и  две  сейфовые  двери,  обрамлявшие
нечто, габаритами напоминающее барокамеру. Видимо, некогда, чтобы пройти  на
завод, нужно было зайти в первую дверь, закрыть ее  за  собой  и  предъявить
допуск, и только после этого охранник с пульта открывал вторую дверь. Теперь
обе двери  были  распахнуты  настежь,  а  перед  ними  в  пол  была  врезана
обыкновенная вертушка. В  будке  при  вертушке  сидел  худощавый  паренек  в
камуфляже, а сама вертушка блокировалась  наглухо  и  поворачивалась  только
после нажатия кнопки.
   При  виде  Валерия  со  свитой  парень  вопросительно  поднял   глаза   и
порекомендовал ему обратиться в отдел пропусков.
   - Я к директору, - сказал Валерий.
   - У меня на вас пропуска нет, - повторил парень.
   Валерий неторопливо покопался  в  кармане,  что-то  звякнуло,  и  парень,
скосив глаза, увидел, что на полированной поверхности конторки лежит  обойма
от заграничного пистолета, по виду - "беретты".
   - Это что? - спросил парень.
   - Вкладыш к пропуску. Сам пропуск показать?
   Парень подумал и стал накручивать диск телефона.
   * * *
   Генерального  директора  Демьяна  Санычева  не  было  в   кабинете:   как
разъяснила секретарша, он пошел в пятый цех.
   Пятый цех располагался посередине заводской территории, за лесом огромных
цистерн,  соединенных  со  сборниками   пуповинами   труб,   и   гигантскими
двухсоткубовыми реакторами,  уходившими  через  перекрытия  прямо  в  низкие
брюхатые облака.
   К изумлению Валерия, пятый цех оказался сравнительно небольшим и,  скорее
всего, экспериментальным. Реакторы здесь стояли всего в два куба,  и  где-то
чуть  поверх  головы  Валерия  натужно   гудел   электромотор,   перемешивая
химический компот в  огромных  стальных  сосудах,  выкрашенных  серебристой,
покорябанной кое-где краской.
   В  цехе  было  безлюдно.  Нестерпимо  пахло  какой-то  ужасающей  дрянью,
питоньими кольцами змеились по стенам вытяжные  трубы,  и  между  реакторами
растопырился на  трех  ножках  толстенький  фильтр.  Один  из  реакторов  не
работал.
   Пока Валерий  оглядывался,  возле  реактора  появился  человек  в  драной
спецовке, деловито оглядел реактор, пнул  одну  из  идущих  к  нему  трубок,
сложил руки рупором и крикнул куда-то вверх:
   - Витя! Врежь вентиль!
   Человек исчез, а на его месте через две минуты  возник  Витя  с  защитной
маской и сварочным аппаратом, надвинул маску на лицо и принялся врезаться  в
трубу. Резак пробил трубу  в  несколько  секунд,  из  нее  веселым  фонтаном
брызнула парная жидкость. Рабочий сдвинул маску,  некоторое  время  созерцал
жидкость, потом повернулся к Валерию и сказал растерянно:
   - Во блин. А сказали, что пустой...
   Снял рукавицу и подставил под фонтанчик ладонь.
   Валерия передернуло.
   - Вода, - обрадованно  сказал  рабочий.  -  Из  кожуха  вода.  Не  слили,
наверное...
   В помещении появился Гаибов в синем халате, накинутом на кургузый пиджак.
Некоторое время он и рабочий совещались по поводу реактора, а  потом  к  ним
присоединился еще один - видимо, инженер. На Валерия и  двух  его  спутников
никто из химиков внимания не обращал.
   Валерий,  мысленно  выругавшись,  закурил  сигарету.   Гаибов   обернулся
мгновенно.
   - Немедленно потуши, - приказал замдиректора. Московский гость недоуменно
выдохнул дым через ноздри.
   - А что, нельзя?
   - Ты на бензоколонке тоже куришь?
   - А здесь что, бензоколонка?
   Вместо ответа Гаибов показал рукой.
   - Видишь холмик вокруг цеха? Знаешь, зачем он?
   В проеме открытой двери и в самом деле был виден высокий холм с розоватым
снегом, опоясывавший все здание.
   - Зачем?
   - Обваловка. Чтобы при взрыве не пострадали соседние цеха.
   Валерий, подумав, тщательно затушил сигарету.
   За время их разговора рабочий с  инженером  куда-то  смылись.  Валерий  и
замдиректора оказались одни возле  пузатеньких  реакторов.  От  кожуха  едва
ощутимо тянуло теплом.
   - И что вы здесь варите? - спросил Валерий.
   - Бетаферон.
   - Это от чего?
   - Генноинженерный  препарат.  От  почек.  Лекарство  впервые  испытано  в
прошлом году. Разработка Игоря.
   Валерий с легким подозрением посмотрел на шеренгу реакторов.  Он  не  был
большим спецом в  биохимии,  но  ему  смутно  всегда  казалось,  что  генная
инженерия - это пробирки, халаты и стерильная чистота, которой  вокруг,  как
ни крути, не наблюдалось.
   - Его прямо здесь и синтезируют? - уточнил москвич.
   - Вы представляете себе, чем отличается реактор от роллера? -  насмешливо
спросил Гаибов. - Конечно, нет. Субстанцию бетаферона  выращивают  в  другом
месте. В институте через дорогу А здесь  ее  просто  берут  и  смешивают  со
всякими наполнителями.
   - Зачем?
   - Чтобы легче усваивалась  организмом.  Чтобы  хранилась  дольше...  Пара
дюжин "чтобы".
   - И это со всеми лекарствами так?
   - Со всеми. В таблетке димедрола на  сто  миллиграммов  таблетки  -  пять
миллиграммов действующего вещества. В таблетке  феназепама  -  одна  десятая
миллиграмма.
   Гаибов помолчал и добавил:
   - Российские фармзаводы редко делают  субстанции.  Мы  -  исключение.  Мы
почти все свое  делаем  сами,  только  субстанцию  эритромицина  у  китайцев
закупаем...
   - Потому что ваши лекарства придумывал Игорь?
   - Ну... не все. Но несколько самых дорогих  -  да.  Одна  разработка  еще
институтская, это как раз бетаферон, мы на него лицензию получили, еще когда
я в Алицке работал, два препарата  сейчас  запускаем  плюс  феноцистин.  Это
такая штука от почек, ее "Беррингер" разработал и взял патент на синтез так,
чтобы его обойти было невозможно. А Игорь - обошел. И не  только  обошел,  а
впятеро дешевле сделал...  Ихний  феноцистин  стоит  сорок  долларов,  а  мы
поставляем за двенадцать и еще чиновнику при  этом  можем  откатывать  вдвое
больше, чем иноземцы...
   Гаибов помолчал.
   - Плюс еще шесть веществ, три сейчас проходят клинические испытания,  три
на очереди...
   - Не много ли? - спокойно спросил Валерий. - Для одного человека?
   - Нет. Не много. Вы не представляете себе, Валерий Игоревич, какое  число
замечательных  разработок  валялось  у  нас  по  военным  и  всяким   прочим
институтам. Вот теперь мы эти разработки и берем. Почему наши старые научные
достижения должны красть только иностранцы вроде "Ланки-Гештальт"?
   - То есть внедрять эти разработки мог бы не только Игорь?
   -  Так  и  теорию  относительности  мог  кто-нибудь  другой  выдумать,  -
раздраженно заметил Гаибов, - рано или поздно...
   Гаибов прошел куда-то в глубь цеха, открутил вентиль и нацедил в стоявший
рядом стакан прозрачной жидкости. Выпил и вытер усики.
   - Хочешь?
   - Это что? Не спирт, часом?
   - Нет. Вода. Спирт у нас тут пили  при  предыдущем  директоре.  Врезались
прямо в трубу и пили.
   - И много выпивали?
   - Влияло на выход конечного продукта, - Гаибов усмехнулся.
   - Тут много веселого было, - добавил он, - этот директор бывший,  Корзун,
он тут баньку построил областное начальство парить. Одно мероприятие  заводу
в полтора лимона зелеными влетело.
   - Почему?
   - Котельная. Одна и та же котельная обслуживает и баньку, и  цеха.  Когда
топили баньку, давление в кохужах реакторов падало,  реакция  замедлялась...
Обычно эти парилочки заводу в тридцать-сорок тысяч зеленых обходились, а тут
у них как-то совсем не на ту стадию пришлось, реагентам это не  понравилось,
они возьми и вылети через лючок - и по всему цеху...
   - Это когда было? При Союзе?
   Гаибов пристально поглядел на Валерия.
   - Если бы здесь чего при Союзе из лючка вылетело,  Валерий  Игоревич,  то
Тарской области бы не было. Здесь делали бактериологическое оружие.
   Валерий помолчал и спросил:
   - Кто убил Игоря?
   С железных перилец к Гаибову перегнулась какая-то тетка в белом халате.
   - Фархад Гафурович, - сказала она, - тут стекло ничего не показывает.
   Гаибов повернулся, чтоб идти разбираться со стеклом.
   - Вы на мой вопрос не ответили, - позвал Валера.
   Гаибов внимательно оглядел московского гостя.
   - Я - лицо подчиненное, - сказал замдиректора, - если у вас есть  вопросы
о бензольных кольцах и метальных группах, валяйте,  не  стесняйтесь.  А  все
прочее к Демьяну.
   * * *
   Кабинет генерального директора Санычева выглядел так, будто в нем  ничего
не менялось с семидесятых годов. Посреди  квадратной  комнаты  -  Т-образный
стол соломенного цвета, дешевые стулья и громоздкий черный коммутатор вместо
современного телефона. За спиной  директора  стояли  три  бархатных  красных
знамени с желтыми кистями, и над  ними  висел  портрет  человека  с  орденом
Ленина. Впоследствии  Валерию  сказали,  что  на  портрете  значился  Виктор
Ишенцев,    первый    директор    "Зари"    и    изготовитель     советского
бактериологического оружия.
   Из окна  открывался  вид  на  бесконечные  переплетения  труб,  крашенных
светлой  серебряной  краской,   и   несовременный   вид   кабинета   странно
контрастировал с отремонтированными цехами.
   Валерий  молча  прошел  в  кабинет,  кинул  плащ  на  один  из   стульев,
протянувшихся  вдоль  стола  заседаний,   и   уселся   в   удобное   кресло,
располагавшееся сбоку, за небольшим круглым столом для более интимных бесед.
Передовик  производства  Ишенцев,  герой  "холодной"  войны,   из   кабинета
которого, бывало, людей уводили  прямо  на  расстрел,  смотрел  на  молодого
бандита с присущей портретам надменностью.
   Санычева, поднявшегося ему навстречу, Валерий любезным  жестом  пригласил
садиться напротив. Если тот и был шокирован тем, что в его кабинете  ему  же
указывают, куда садиться, то виду не показал, а молча сел.  Некоторое  время
они молчали и смотрели друг на друга, а потом  Санычев  засуетился,  опустил
глаза и спросил:
   - Э... собственно, чем могу служить, Валерий Игоревич?
   - Кто убил Игоря и за что?
   Санычев смущенно улыбнулся.
   - От...ткуда я знаю?
   - Давай не будем врать, - сказал Валерий. - Это пусть ментовка не  знает.
А ты знаешь. Итак?
   Санычев помолчал.
   - А скажите, Валерий Игоревич, какой,  собственно,  ваш  интерес  в  этом
деле?
   - У меня убили друга, - спокойно сказал Валерий.
   - Очень трогательно. Друга, с которым вы не  виделись  лет  двенадцать  и
случайно встретились месяц назад на пять минут?
   Валерий помолчал. Что он мог сказать? Что месяц  назад  он  почувствовал,
что с Игорем беда, и что если  бы  он  был  чуть-чуть  меньше  занят  своими
делами, Игорь был бы жив?
   - Это, конечно, очень эффектный повод, чтобы приехать на похороны  аж  на
четырех джипах, но что вам нужно на самом деле?
   - Есть еще одна причина, - сказал Валерий. - В меня вчера стреляли. Прямо
на пороге вашей гостиницы. Кто-то принял мой, как вы выражаетесь,  эффектный
приезд близко к сердцу. И поскольку в результате нашей с киллером встречи  в
моем новом пиджаке образовалась дырка, я бы хотел знать,  по  какому  адресу
мой портной должен послать счет.
   Санычев покачал головой.
   - Вам лучше спросить об этом у начальника милиции. Если  я  не  ошибаюсь,
это как раз те люди, которые у нас занимаются расследованием преступлений...
   - Спорный вопрос, чем они занимаются, - усмехнулся Валерий.
   - Вам виднее. Вы с ними сталкивались чаще, чем я.
   Помолчал и добавил:
   - Видите ли, Валерий  Игоревич,  я  давно  уже  заметил  одну  интересную
закономерность: заводы под плотной криминальной опекой в нашей области имеют
обыкновение  жить  гораздо  хуже,  чем  заводы  без  оной.  Вы  никогда   не
сталкивались  с  Кубеевским   льнокомбинатом   имени   Великой   Октябрьской
социалистической революции?
   - Даже не в курсе, где это.
   - В сорока километрах отсюда. На границе с  Костромской  областью.  Очень
поучительное место. Комбинат работает, как часы. Мощности  загружены  на  90
процентов. А надо вам сказать, в нашей области в этом году  сожгли  двадцать
тысяч гектаров созревшего льна....
   - Как сожгли? - поразился Валерий.
   - Так сожгли. У хозяйств не было горючки убрать лен,  а  у  комбинатов  -
денег его купить.
   - А почему в поле не оставили?
   - А нельзя. Он за зиму не перегнивает, лен - это вам не картошка. Так вот
- а  Кубеевский  комбинат  свой  лен  получил.  Экспортирует  сто  процентов
продукции за границу. Себестоимость  производства  -  вдвое  меньше,  чем  у
соседей. Никаких, можно сказать, конкурентов...
   - И что тут плохого? -  недоуменно  сказал  Сазан,  смутно  встревоженный
тоном собеседника.
   - А ничего. Вопрос в том, за счет чего у них такая низкая  себестоимость.
А низкая она за счет того, что они никому не платят. Вообще. Ни зарплаты, ни
налогов, ни денег поставщикам. Зарплаты они не платят, потому что  людям  из
Кубеевки все равно, на хрен, никуда не  деться.  Налоги  сам  бог  велел  не
платить. А поставщики... приезжают перед уборкой  в  колхоз  пятеро  лбов  и
тычут в председателя помповиком: "Собирай, на хрен, наш лен!" - "Да  у  меня
горючки нет! Вы за старый лен не заплатили!" -  "Ничего  не  знаем,  горючка
твоя, а лен наш! Не найдешь горючки,  яйца  повыдергаем  и  дочку  трахнем!"
Правильно хозяйствуют ребятки, а?
   - И кто же это такой хозяйственный? - поинтересовался Сазан.
   - А неважно. Ездят тут... тоже  при  джипах.  А  насчет  Кубеевки  я  для
примера. Потому что мой комбинат сильно отличается от Кубеевки и я не  хотел
бы, чтобы он на Кубеевку был похож.
   - При чем тут Кубеевка? - не выдержал Сазан,
   - При том, что ваш приезд я рассматриваю как попытку взять мой завод  под
"крышу". Пока достаточно деликатную и прикрытую довольно  наивным  предлогом
насчет вашего дорогого друга, которого вы видели сто лет в обед. Мой завод в
вашей "крыше" не нуждается. Смотри сноску про деревню Кубеевка.
   Сазан встал.
   - Очень хорошо, Демьян Михайлович. Как  я  уже  сказал,  я  приехал  сюда
только за одним: разыскать убийц Игоря.  Ты  наверняка  знаешь,  почему  его
убили. Из того, что ты мне это не говоришь и  за  свою  жизнь  почему-то  не
боишься, следует одно. А именно - Игоря убрал ты сам. И счет за  мой  пиджак
присылать надо тоже тебе. Договорились?
   Санычев стал белый, как фарфоровый чайник.
   - Да как ты смеешь... Да я за Игоря...
   - Тогда кто?
   Санычев  помолчал.  Видимо,  он  прикидывал,  насколько  серьезна  угроза
собеседника.
   - Это началось где-то месяца два... Или, если уж с самого начала, - я вам
говорил, как на заводе хозяйствовали пару лет назад?
   - Никак. Все раскрали.
   - Не совсем. В паре цехов гнали водку. Сначала самогонку,  а  потом  была
такая бригада, бандита звали Сыч, он арендовал цех и делал какой-то фальшак.
Когда мы все это купили, милиция помогла нам Сыча с  завода  вышибить.  Его,
кстати,  вскоре  застрелили,  только  поверьте,  что  я  к  тому,  что   его
застрелили, ни малейшего отношения не имел.
   Санычев шумно вздохнул.
   - Ну вот. После смерти Сыча некоторое время шла война  за  наследство,  и
одним из наследников стал некто Спиридон. Ходили такие слухи, что он же  сам
своего шефа и определил в покойники... Ну да это ладно. Спиридон  -  человек
довольно жестокий. Пиджаков от Армани, в отличие от вас, не носит,  "вы"  не
говорит, его стиль - "коза" в глаза или кирпичом в темном проулке по  морде.
И вот пару месяцев назад Спиридон к нам начинает подкатываться...
   - С конкретными претензиями?
   - С деловым предложением... скажем так.
   - А именно?
   - Спиридон давно и прочно сидит на игле. Ну ему в мозги и  стукнуло,  что
зачем ему покупать это дело,  если  у  него  под  боком  отличное  подсобное
хозяйство? И он предложил нам синтезировать ЛСД.
   - А вы?
   Санычев брезгливо улыбнулся.
   - Во-первых, для синтеза  ЛСД  совершенно  не  нужно  завода.  Для  этого
достаточно кухни. Во-вторых, наш НИИ - он в общем-то занимается не химией, а
молекулярной биологией. Товарищ Спиридон, в силу пяти  классов  образования,
никак не мог уразуметь разницу между ситуацией, когда вы варите на спиртовке
какую-нибудь смесь и когда вы под микроскопом собираете гены...
   Санычев помолчал.
   - Я ему отвечаю вежливо, что пошел, мол, куда подальше. Он не отстает.  В
каком-то ресторане отловил Игоря, а надо вам сказать, что Игорь в  ресторане
бывает не чаще, чем я, допустим, в музее Прадо, и вздумал с  Игорем  на  эту
тему беседовать. Игорь, говорят,  ему  по  морде  дал.  То  есть  не  попал,
конечно: Спиридон бывший мастер спорта по  вольной  борьбе.  Но  впечатление
было изрядное. На следующий день после этой Игоревой  выходки  приезжает  ко
мне Спиридон собственной персоной. Морда ящиком, в  глаза  "козой"  тычет  и
базар уже ведет соответствующий. Мол,  мы  ему  по  жизни  должны,  это  его
территория, и вообще это мы его друга  и  учителя  Сыча  замочили.  Довольно
жуткое было зрелище, Валерий Игоревич. Значительно более  жуткое,  чем  ваше
благонравное явление на четырех джипах. Я  в  таком,  знаете  ли,  спектакле
раньше не участвовал...
   - Даже так? А кто вам "крышу" ставит?
   - Да вроде как никто. Милиция. Мы же были губернаторские  любимцы  и  все
такое прочее.
   - И что милиция на этот раз?
   Санычев помолчал, вытряхнул из трубочки  белую  таблетку  -  валидол  или
что-то в этом роде.
   - Дайте воды. У меня что-то от всех этих переживаний сердце заболело.
   Валерий воды принес, Санычев заглотил таблетку и показал ему трубочку.
   - Кстати, не желаете ли? Ацинамин, вроде  валидола,  только  лучше.  Наше
производство.
   - А вы обезболивающих не выпускаете?
   - А что?
   - Да ничего. Мне вчера ночью в районной больничке пулю  из  плеча  драли,
так мало того, что у хирурга руки тряслись, так еще и вместо обезболивающего
водопроводную воду вкололи.
   - Он вам, наверно, новокаин колол, а новокаин не на всех действует...  Мы
анестетиков не выпускаем.
   - Так что милиция сказала по поводу Спиридона?
   Санычев довольно долго молчал.
   - Я жду объяснений, - холодно поторопил Сазан.
   - Ну, в общем... так получилось, что мы незадолго до этого с  полковником
Молодарчуком поссорились. Ну с начальником областного УВД.
   - Отчего?
   - Вы примерно представляете себе, как живут сейчас в России предприятия?
   - В смысле, что у них нет денег?
   - Ну я бы предпочел сказать, что у них нет рублей.. Но в целом  верно.  У
нас сейчас примерно процентов тридцать расчетов идет через взаимозачеты.  До
семнадцатого августа шло процентов пятьдесят.  Потому  что  до  семнадцатого
августа наш экспорт был формально убыточен. За сырье, с бюджетом, за газ  мы
расплачиваемся векселями. Векселя, как правило, не наши, хороший завод  этой
дряни сам не плодит, но они-таки есть. И когда мы расплачиваемся собственным
векселем, это значит, что вместо денег  вам  приходит  бумажка,  за  которую
через несколько месяцев вы можете получить  у  нас  определенное  количество
лекарств. Это понятно?
   - Ну.
   - При этом цена лекарств, которые идут в  оплату  векселя,  получается  в
три-четыре раза  выше  цены  лекарств,  которые  отпускают  за  деньги.  Это
означает, что на рынке ваш вексель стоит тридцать-тридцать пять процентов от
номинала. Это понятно?
   - Ну.
   - Вы когда-нибудь вексель видели?
   - Э...Э...
   - Это такой большой лисг,  сверху  "простой  вексель"  написано,  подпись
главбуха,  сумма,  дата  погашения  и,  разумеется,  номер.  Существует  так
называемый "черный список". Стоп-лист. Это те  векселя,  по  которым  мы  не
будем платить.
   - Почему?
   - Потому что поставщик  нас  кинул.  Допустим,  я  договорился  с  фирмой
"Васькин и кот", что "Васькин и кот" поставит мне субстанцию эритромицина. А
"Васькин и Кот" ничего не поставил. Тогда я вношу вексель в "черный список".
   - И тогда вы по векселю не платите?
   - Нет.
   - А если "Васькин и кот" продает вексель?
   - Тогда  потенциальный  покупатель  звонит  в  наш  вексельный  отдел.  И
спрашивает: "Ребята, мне предлагают  вексель  номер  такой-то,  номиналом  в
полмиллиона рубчиков. Мне не фальшивку ли подсунули, и  будете  вы  по  нему
платить или нет?" И девочка в отделе смотрит и говорит, хороший это вексель,
или фальшивка, или он в "черном списке".
   - А если "Васькин и кот" продаст  вексель  до  того,  как  он  попадет  в
"черный список"?
   Демьян Михайлович вздохнул.
   - В общем-то, что-то в этом роде и случилось. Было три  векселя,  который
мы выписали некоей фирмочке "Приска-Стройкомплект". Мы с  ней  сотрудничали,
она нас не подводила  -  поставляла  по  зачету  оборудование  с  нескольких
оборонных заводов. Она их продала другой конторе,  "Бенарес",  и  тут  же  в
нетях растворилась.
   - Когда продала?
   - Неизвестно. В том-то и дело, что "Бенарес" нам по  поводу  векселей  не
звонил, и мы даже не знаем, когда они их купили: до того, как векселя попали
в стоп-лист, или после. В любом случае эта история плохо пахнет.
   - А разве на договоре между "Стройкомплектом" и  "Бенаресом"  не  указана
дата покупки?
   - Валерий Игоревич! Да задним числом  любую  дату  можно  поставить,  как
будто вы или я этим не занимались!
   - Ну хорошо. Я так понял, что "Бенарес" пришел к вам с  векселями,  а  вы
отказались их гасить?
   - Да.
   - А при чем тут милиция?
   - При том, что реальный хозяин  "Бенареса"  -  начальник  областного  УВД
Григорий Молодарчук.
   - А сколько эти ваши векселя стоят?
   - Общий номинал - тринадцать миллионов рублей. Плюс штрафные санкции.
   - То есть минимум пятьсот штук баксами?
   Санычев кивнул.
   Нестеренко протяжно присвистнул.
   - И что было после того, как вы отказались платить?  Они  вас  проверками
заели?
   - Отнюдь. "Бенарес" просто тихо и мирно подал в суд. А надо вам  сказать,
что наше вексельное обращение - вещь чрезвычайно... как  бы  вам  сказать...
опирающаяся на некоторые устные договоренности. То есть все знают, что  ваши
векселя обращаются на рынке и стоят тридцать процентов от  номинала.  И  что
если вы покупаете вексель и приходите на завод, то вам грузят  продукцию  по
цене в три  раза  выше,  чем  если  бы  вы  платили  деньгами.  Но  нигде  в
законодательстве нет такой нормы,  что  я  должен  векселедержателю  платить
товаром. Там есть норма  прямо  противоположная:о  том,  что  я  ему  должен
платить деньгами. По номиналу векселя плюс штрафные санкции.
   Нестеренко подумал.
   - То есть "Бенарес" купил векселя даром, потому что они  были  в  "черном
списке", без "черного списка" красная цена векселям - сто пятьдесят штук,  а
с вас они просят пятьсот?
   - Да.
   - Классный бизнес, - цокнул языком Сазан.
   Санычев немедленно окрысился.
   - Что, думаете, как его под себя приспособить? Очень рекомендую. Как  раз
глубоко бандитское занятие...
   - И в какой стадии дело?
   - Они выиграли первую инстанцию, мы подали апелляцию. Апелляцию  мы  тоже
проиграем. Я предлагал Молодарчуку мировую.  Мол,  хорошо,  мы  выкатим  вам
лекарства по зачетной цене. Молодарчук отказался.
   Санычев помолчал и добавил:
   - Понимаете, это не первое и не последнее дело "Бенареса". Это  маленький
бизнес, который организовала областная правоохранительная верхушка. Уже  три
завода на это  налетели.  "Бенарес"  просто  покупал  вексель  на  рынке  за
двадцать-десять процентов  и  впаривал  иск.  Только  один  завод,  говорят,
отбился. Шакировский писчебумажный. У него "крыша"  очень  солидная  -  Сема
Колун. Первый в вашем деле человек по области.
   На директорском столе одиноко зачирикал телефон.
   Санычев взял трубку, что-то коротко пролаял, потом повесил ее обратно.
   - В общем, история со Спиридоном случилась аккурат, как мы поссорились  с
начальником областного УВД. И когда мы побежали в милицию с плачем,  что  на
нас наезжают, мне тут же Молодарчук отзвонил по телефону и намекнул, что  он
готов оставить от Спиридона мокрое место. При условии, что  мы  заплатим  по
векселям.  И  вообще,  как  он  выразился,   найдем   взаимовыгодные   формы
сотрудничества. В противном случае милиция не выразила желания помогать  мне
против Спиридона.  Даже  были  произнесены  такие  слова,  ну  что  я,  мол,
возражаю, все дела Спиридона в прошлом и он давно  никакой  не  Спиридон,  а
Павел Спиридонович Когут, известный тарский  предприниматель.  И  совершенно
непонятно, почему бы преуспевающему заводу не посотрудничать с преуспевающим
предпринимателем?
   Руки Санычева бесцельно бродили по столу.
   - Конечно, Спиридон был взбешен из-за Игоря. Я ему отказывал,  но  я  это
хоть вежливо делал. На связи всякие намекал, которые есть и которых  нет.  А
тут человек уже привык двери в администрации ногой открывать, и вдруг встает
какой-то очкарик и шварк его по морде! И за что,  спрашивается?  Он  что,  у
очкарика  девку  кадрил  или  дачу  хотел  отобрать?  По  узкому   разумению
Спиридона, очкарику была предложена работа  строго  по  профилю.  Вот  такая
история.
   - Спиридона вчера на похоронах не было? - неожиданно спросил Валерий.
   - Да вы что. Его бы рабочие на части разорвали. Прорвались бы через  ОМОН
и устроили бы...
   - А как звали человека, который заведовал "Приской-Стройкомплектом"?
   - А зачем вам это, Валерий Игоревич?
   - Для общего образования.
   - Завод будет сам договариваться с Молодарчуком,  Валерий  Игоревич.  Вас
мне на этих переговорах не нужно.
   - А почему вы стали поддерживать на выборах этого... Борщака. Кандидата в
губернаторы? Ведь старый к вам неплохо относился.
   - Он как-то непонятно стал себя вести.
   - Что значит "непонятно"?
   - Ну, допустим, в декабре мы тут решили еще один  завод  на  себя  взять.
Шинный. Если точнее, мы целую нефтехимическую корпорацию задумали, а  начать
решили с "Тарскшины". Я уже говорил, что у нас в городе четыре химкомбината,
и все, кроме нашего, лежат. А у нас как раз после августа денежка поперла со
страшной силой, потому что после девальвации рентабельность экспорта выросла
аж втрое. У шинного завода контрольный пакет  принадлежит  областному  фонду
имущества, и мы просим, чтобы фонд отдал нам  этот  пакет  в  управление.  С
правом последующего выкупа.
   - Даром?
   - Да! Даром!!! С точки зрения  либерального  экономиста,  это,  может,  и
некрасиво выглядит. Как так! Огромный заводище, две тыщи работающих, давайте
конкурс устроим, а не будем  государственное  достояние  по  чужим  карманам
распихивать... А с точки зрения реальной экономики - ну кому он, этот шинный
завод, на хрен, нужен! Кто в него будет вкладывать, кроме нас? Кто  из  него
сделать чего-то сможет?
   - И что губернатор?
   - Поначалу был согласен. А потом вдруг чего-то губу надул. Да как так! Да
без конкурса! Да скажут, что я взятки  беру!  "Тарскшина"  вон  до  сих  пор
лежит, зато губернатор честный...
   - Еще что-нибудь было?
   - Ну та же  самая  история,  только  с  вариациями.  Другой  химкомбинат,
"Тарскнефтеоргпереработка",  принадлежал  Инкомбанку.  Опять  же  после   17
августа с Инкомом известно что случилось, мы приходим к  Инкому,  говорим  -
продай! Да Инком бы его и до кризиса продал, мертвый  завод,  только  баланс
портит. И вдруг - бац! -  пока  мы  ведем  переговоры,  губернатор  начинает
"Тарскнефтеоргпереработку" банкротить. Ну какой смысл, а?
   Санычев от обиды даже привстал.
   - Какой смысл, я спрашиваю? Мы бы взяли этот завод, почистили, три тысячи
рабочих мест, в нем еще не все сдохло, он бы сейчас уже  работал!  Не-а!  Мы
его  к  себе  возьмем,  мы   управляющим   пацана   посадим   с   уральского
вагоностроительного завода!  Представляете?  Этот  ихний  машиностроительный
товарищ не знает, чем кислота от основания  отличается,  а  туда  же  полез,
химиками  командовать!  Завод  еле  чепыркается,  двести  человек  от   силы
работает,  зарплаты  не  платят,  продукции  во-от  такой  ручеек,  зато   -
губернаторское! Зато можно с него деньги на избирательную компанию сдаивать!
   Теперь Санычев был действительно  взбешен.  Глаза  его  горели  нехорошим
огнем, директор то и дело сжимал и разжимал руку.
   - На "Заре" раньше блиомицин делали. Жуткая штука, ядовитая, а  чтобы  ее
сделать, нужно на две недели  цех  закрыть  и  еще  потом,  после  окончания
производства, другие две недели убираться. А еще нужна особая плесень. А для
плесени - агар-агар.  А  агар-агар  растет  на  особой  парафиновой  основе,
которую     в     Союзе     производил     один-единственный     завод     -
"Тарскнефтеоргпереработка". Этого парафина нужно-то двести кило  в  год!  Но
блиомицин стоит столько, что мы бы на одном блиомицине этот  завод  подняли!
Нет, не дадим, а блиомицин будем закупать в Японии по  цене  бриллиантов!  И
когда  мы  начинаем  спрашивать,  зачем  угробили  завод,   под   это   дело
распускается слух - безумный слух!  вздорный  слух!  -  что  Игорь  Нетушкин
поссорился с Демьяном и  Фархадом  и  пойдет  на  "Тарскнефтеоргпереработку"
антикризисным управляющим. Бред полный. Во-первых, не  ссорился.  Во-вторых,
вы представляете себе Игоря в роли директора? Игорь -  это  антидиректор.  С
людьми не умеет разговаривать, финансов не знает, он думает, что пробирки на
деревьях растут, а плавиковую кислоту, наверное, качалкой качают, как нефть.
Он закажет себе какую-нибудь аппаратуру, к нему придешь: "Игорек! Эта  штука
сорок тыщ долларов стоит!" -  "Да?  А  мне  так  интересно  было  бы  с  ней
поработать". -  "Игорек,  мы  тебе  купим,  только  скажи,  зачем  она  тебе
конкретно?" - "Да я конкретно не знаю, просто я тут одну  серию  задумал..."
Вы представляете себе такого человека во главе завода?
   Санычев вздохнул и горестно замолчал, видимо, вспомнив, что Игоря уже нет
и заказывать микроскопы по цене "мерседеса" больше некому...
   - А что было сначала - векселя, Спиридон или губернатор?
   - Губернатор.
   - То есть как только вы лишились  высокого  покровительства,  то  на  вас
наехали все: от местных качков до местной ментовки?
   Если молчание -  знак  согласия,  то  Санычев,  видимо,  был  согласен  с
утверждением.
   - Из-за чего вы поссорились с губернатором?
   Санычев насупился.
   - Аппетит у него большой.
   - Например?
   - В области третий год строят онкологический центр, И  под  эту  стройку,
натурально, создан внебюджетный фонд, в который все мы, конечно, жертвуем...
   Директор помолчал.
   - Если бы те деньги, которые я отдал в этот  фонд,  остались  мне,  я  бы
ровно еще одну такую "Зарю" рядом обустроил. А так  аж  две  пустые  коробки
построили, да и то фундамент с  восьмидесятых  остался!  Он  бы,  гад,  хоть
половину воровал, а он все гребет, как саранча! И когда я сказал, что больше
я денег туда не дам, губернатор аж истерику закатил: ах я сволочь...  да  на
святое дело... ах я детей лечить не хочу! Да...
   Директор горестно махнул рукой и замолк.
   - А почему Игорь так бедно жил? - спросил Сазан.
   - Что значит бедно? Машина есть, дом шесть комнат. Почему не квартира? Он
сам в городе не хотел жить, тухло ему  было  в  городе...  У  него  участок,
заметил, какой? В добрый гектар.
   Санычев выставил  перед  собой  толстую  руку,  загнул  мизинец,  начиная
считать:
   - Мы его матери операцию сделали в Швейцарии, еще когда  завод  лежал  на
печи, как Илья Муромец. Мы ему лабораторию выстроили. Игорь  очень  недешево
заводу обходился. Знаете, сколько его статья  заводу  стоила?  Триста  тысяч
долларов без копеек. Оно, конечно, грех на открытиях деньги  считать,  а  вы
мне найдите в России сейчас дурака, который  такие  бабки  Пастеру  даже  из
казны отдаст, я уж о частном бизнесе не говорю! И завод  с  этого  ни  гроша
прибыли не получил, только головную боль, потому что Игоря всякая  заграница
на части стала рвать. И хрен этот шведский неправду лопочет, что Игорь здесь
свой талант губил. Это еще не известно, где бы ему проще работать было. Если
бы он в этой своей американской лаборатории триста тыщ на  реактивы  вздумал
истратить, так ему бы прежде полгода бумажки бы пришлось заполнять. Он бы  к
этому времени от тоски издох... А тут он приходит ко мне, я покричу-покричу,
да и хлоп подпись!
   И Санычев грустно махнул рукой.
   На директорском  столе  зазвонил  телефон.  Санычев  в  раздражении  снял
трубку.
   - Что такое? Просил - не соединять!
   Выслушал ответ, удивился и протянул трубку Валерию.
   -   Это   тебя.   Милиция.   Полковник   Молодарчук,   вишь,   начальство
засуетилось...
   Валерий взял телефон.
   - Валерий Игоревич? Это Молодарчук  вас  беспокоит,  тут  наши  люди  вас
разыскать не могут, которые ваше дело ведут. Уж мы вас ищем, ищем, а вы  вон
где... Вы бы подъехать к нам не могли?
   - Подъеду, - сказал Валерий.
   * * *
   Пока  московский   авторитет   беседовал   с   начальством,   свита   его
рассредоточилась возле проходной комбината. Веселый, добродушный Муха  сидел
в  караульной  комнатке  на  проходной,  наблюдая,  как  скучающий  охранник
отмыкает вертушку для редких посетителей.
   Вообще комбинат охранялся не очень плотно: двое охранников  на  вертушке,
трое у некогда мощных, а ныне  со  скрипом  вползающих  в  стену  ворот,  да
начальник смены в крошечной каморке сбоку. Телефон, как  заметил  Муха,  был
только внутри здания, а раций у охранников не было.
   Через   проходную   процокала   каблучками   припозднившаяся   сотрудница
бухгалтерии, охранник грустным взором посмотрел ей вслед  и  опять  уткнулся
глазами в какую-то пеструю книжку. Муха со вздохом полез в карман и, вытащив
оттуда шоколадный батончик, захрустел оберткой.
   - Хочешь?
   Охранник принял половинку батончика с некоторой опаской. Кто  его  знает,
что тут такое рядом сидит?  Очень  возможно,  что  сейчас  придет  начальник
охраны Володарцев и велит гнать москвича взашей  или  того  пуще  -  цеплять
наручники и сдавать в  ментовку.  А  возможно,  это  сидит  будущая  "крыша"
комбината, и тогда от собственного хамства хлопот не оберешься.
   - Слышь, тебя как зовут? - спросил Муха.
   - Лешка.
   - Ты смотри! И я тоже Лешка. Ты откуда, тезка? Местный?
   - Из Неяшева. Городок тут рядом.
   - Большой?
   - Да не. Два завода и горком.
   - И чего заводы? Стоят?
   - Один стоит, а другой работает. Пулеметы производит.
   - А что, их покупают, пулеметы-то?
   - Еще как покупают! Арабы всякие.  Там,  говорят,  рентабельность  тысяча
процентов.
   - А зарплату платят?
   - Не-а.
   Лешка взгрустнул, запихал в рот остатки батончика и со вздохом произнес:
   - Там ваш банк сидит, московский. Ни хрена не платит, отец только  тем  и
кормится, чего вынесет. Тебе, кстати, чего-нибудь такое не нужно?
   - А что, например? - уточнил Муха.
   - Ну... там не только пулеметы... "ПТУРСы". Пушки авиационные... Можно на
заказ чего сделать...
   - Подумаем, - сказал Муха и вытащил из  кармана  кожаной  куртки  баночку
пива. - Хочешь?
   Охранник поколебался, потом все-таки сказал:
   - Не. У нас с этим строго. После работы - пожалуйста, а на месте - ни-ни.
   - Ну и я не буду, - решительно сказал Муха, ставя банку на видное  место.
- Потом горло промочим, а? У тебя когда смена кончается?
   - В восемь. У нас две смены - с  восьми  до  двадцати  и  с  двадцати  до
восьми...
   Он грустно скосил глаза на баночку и вздохнул.
   - А это самое, насчет "ПТУРСов"... - протянул Муха, - а с  "Зари"  у  вас
тоже все выносят?
   - Не-а. Отсюда не выносят. Зачем? Здесь по семь тысяч платят. А  вынесешь
- выгонят.
   - А на этом заводе, который пулеметный, не выгоняют?
   - Еще как выгоняют. Они людей сокращают, чуть попался - вон.
   - А чего ж крадут?
   - А все равно не платят.
   Некоторое время собеседники  молчали.  Муха,  безразлично  скосив  глаза,
смотрел на листок, прикрепленный к стене клетушки. На листке  было  вывешено
расписание дежурств. Под двадцать третьим  февраля,  днем,  когда  был  убит
Нетушкин, значились две фамилии: "А. Каголов. М. Чаликов".  Под  сегодняшней
дневной сменой значились те же фамилии. Только "М.  Чаликов"  был  аккуратно
перечеркнут, и сверху вписано: "М. Кураев".
   - А лаборатория у Нетушкина где была - здесь или в институте?
   - А институт, он здесь и есть. Вона,  по  дорожке  пройдешь  направо,  за
пустой цистерной, и там сразу институт. За одной колючкой были... Ой,  Леха,
у меня отец туточки служил, тут мухи без пропуска не летали, а  теперь  что?
Разбазарили Россию,..
   - А в ту ночь, когда Нетушкина убили, он, говорят,  допоздна  работал?  -
спросил Муха.
   - Он всегда допоздна работал. До полуночи  сидел.  Когда  Санычев  поздно
сидит, у него водитель всегда под окном ждет. А Нетушкин водителя отпускал.
   - И в тот раз отпустил?
   - Да.
   - А кто же его вез? Охранники?
   - Нет, он на вахту позвонил, Мишка трубку снял - он говорит,  что  сейчас
поедет. Ну Мишка водителя вызвал.
   Муха про себя отметил, что он  угадал  точно.  "А.  Каголов"  и  был  его
собеседник Лешка.
   - А Мишка сегодня дежурит?
   - Не-а. Должен, только не пришел чего-то. Звонил, что болен. Грипп.
   Муха добродушно сморгнул. Лешка опять посмотрел на баночку с пивом.  Пива
очень хотелось, но Лешка мужественно превозмог искушение. Было  бы  здорово,
если б бандит оставил эту банку.
   - А что, - спросил Муха, - у вас в городе кто самый крутой?
   - Колун, говорят. Я его  в  телевизоре  видел,  щупленький  такой,  и  не
скажешь, что крестный отец...
   - А он к вам не сватался?
   - Не, что ты.  Наезжали  тут  какие-то,  говорили  -  от  Спиридона.  Во,
представляешь? Ночью подъехали с бензовозом, окно вышибли и в караулку мазут
с водой налили...Ни отмыться, ни вычерпать...
   - А вы? - удивился Муха.
   - А что мы? У нас всего оружия - два табельных ствола, а эти  приехали  с
автоматами...
   - И что?
   - А ничего. Поглумились и уехали. А нам субботник пришлось устраивать.
   - А чего Спиридон хотел?
   Лешка лениво пожал плечами.
   - А хрен его знает, чего он хотел. Это к начальству - чего он хотел. Наше
дело маленькое - мазут вычерпать...
   На широкой лестнице заводоуправления, украшенной бюстом Ленина,  появился
Валерий Нестеренко.
   - Ну, привет, браток, - поднялся Муха, - увидимся вечерком,  а?  За  мной
пиво и раки.
   Два джипа у ворот согласно заурчали. Лешка смотрел, как широкая  спина  и
бритая башка его добродушного собеседника исчезают за тонированным  стеклом.
"А че, душевный парень,  -  подумал  Лешка,  -  не  такой,  как  эти  мудаки
Спиридоньи... скорее, на колуновских ребят смахивает".
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
   Любезные приглашения начальника  областного  УВД  -  это  не  тот  аванс,
который можно не уважить, особенно если после восемнадцати часов  пребывания
в городе на тебе висит труп, и труп при жизни был ментом.
   Тарск был город довольно маленький - пятнадцати минут хватило  бы,  чтобы
проехать столицу области насквозь, несмотря на ужасное состояние мостовых  и
обилие беспорядочно мигающих светофоров. Центр города, входящего в  "Золотое
кольцо", был довольно-таки ухожен: широкая площадь была вымощена брусчаткой,
по правую руку от бывшего обкома стояли реставрированные  торговые  ряды,  а
перед ними, на обрывистом берегу речки Тары, вздымались белокупольные  своды
одной из самых старых российских церквей.
   Каменные  купеческие  особняки  на  центральной  улице  города  понемногу
переходили  в  деревянные  полутораэтажные  домишки;   когда-то   они   были
двухэтажными, но сейчас весь первый  этаж  напрочь  утоп  в  земле,  и  дома
стояли,  как  крепенькие   боровички,   посматривая   на   проезжие   машины
перекосившимися  крошечными  окошками,  за  которыми  виднелась   неизбежная
герань, жадно тянущая к солнцу бледно-зеленые веточки.
   За деревянными домишками начинался новый центр - административные  здания
брежневской постройки, панельные пятиэтажки, и за  ними  -  бетонные  заборы
немногочисленных заводов, старавшихся в основном на нужды оборонки и большею
частью давно передохших.
   Сазан невесело размышлял. Объяснение Санычева было похоже на правду.  Как
только ментовка увидела, что областной руководитель больше  не  корешится  с
заводом, она решила, что это хороший повод поставить завод на бабки.  А  как
только Спиридон увидел, что Тарский химфармкомбинат остался без "крыши", он,
в свою очередь, стал навязываться с услугами.
   И все же - почему губернатор  разругался  с  заводом?  Решил,  что  завод
должен заносить больше, чем он заносит сейчас? Или Санычев  нахамил,  сказал
по пьянке что-нибудь типа: "В этой области все решаю я". Или дело  просто  в
17 августа  -  дате,  после  которой  крепенький  середнячок  превратился  в
перспективного и самого крутого в  области  экспортера  и  стал  вызывать  у
губернатора неконтролируемое слюноотделение?
   Областное управление внутренних  дел  располагалось  на  узенькой  улочке
неподалеку от рынка. Около обшарпанного  подъезда  стояли  два  растрепанных
"козла", да еще один "жигуль", готовившийся отдать богу душу, торчал, заехав
колесом прямо на топкий газон, и чей-то обтянутый джинсами  милицейский  зад
обреченно ковырялся в моторе.
   У самого крыльца, подзагородив вход, стояла мощная вишневая  "вольво",  -
машинка, судя по всему, принадлежала самому Молодарчуку или кому-то  из  его
замов. Трое  ментов  курили  на  лавочке.  При  виде  подъехавших  джипов  с
московскими номерами они немедленно оживились, повернулись, как по  команде,
и уставились на высыпавших из них крепких парней. Валерий знаком велел своим
ребятам оставаться у тачек и вошел внутрь.
   Дверь  в  предбанник  молодарчуковского  кабинета  была   распахнута,   в
прокуренном помещении толпился народ. На покорябанном стуле у  двери  сидела
женщина, чистенько и бедно одетая. По виду - типичная  потерпевшая.  Валерий
невольно обратил внимание на пальцы женщины: белые и бесцветные,  кое-где  с
мелкими ожогами от реактивов. Такие же пальцы были вчера у Игоря,  когда  он
лежал в гробу.
   - Вы с "Зари"? - спросил Валерий.
   Женщина среагировала не сразу.
   - А? Да.
   И тут же повернула голову обратно, уставившись, как цыпленок, на закрытую
дверь кабинета. В глазах ее, на секунду взглянувших на Нестеренко,  плеснуло
какое-то дикое неизбывное горе. Валерий понял,  что  она  даже  не  услышала
вопроса, а ответила механически, как человек, разговаривающий по мобильнику,
механически продолжает вести машину.
   Внезапно  Валерий  обернулся.  В  коридоре,  напротив  распахнутой  двери
предбанника, стояли трое ментов. Двое глядели на него с любопытством. Третий
оперативник был  совсем  молодой,  года  на  три  моложе  Валерия,  -  худой
вихрастый парень в пушистом свитере и старых джинсах. Джинсы были перетянуты
толстым кожаным ремнем с огромной стальной пряжкой так, что юношеская худоба
опера еще больше бросалась в  глаза.  Оперативник  словно  ощупывал  Валерия
глазами: так домохозяйка придирчиво вертит и щиплет на рынке  тушку  забитой
индейки: да не стара ли? Да подойдет ли семье на праздник?
   Друг убитого опера? Родственник? Или просто человек, который ну очень  не
любит молодых людей в хороших костюмах и на черных джипах?  Сазан  полностью
отдавал себе отчет, что при малейшем милицейском желании он выходит  убийцей
мента и идет по статье, как миленький..
   Дверь из кабинета Молодарчука распахнулась.  На  пороге  стоял  полковник
собственной персоной. Молодарчук был разъярен.  Лицо  его  пылало  праведным
гневом. Перед ним испуганно отступала тощая девочка лет тринадцати.
   - Да я тебя! - орал Молодарчук. - Да ты сама им дала,  а  теперь  хвостом
вертишь! Вон отсюда! Шлюха малолетняя!
   Женщина и мужчина изумленно вскочили на ноги.
   - Олечка! - сказала женщина.
   Полковник стремительно обернулся.
   - Забери свою шалаву, и чтоб я тебя больше  здесь  не  видел!  -  рявкнул
Молодарчук. - У нормальной бабы девка по подворотням не шляется!
   - Григорий Ефимыч... - спокойно начал молодой опер,  тот  самый,  который
только что разглядывал Валерия.
   В эту минуту Молодарчук оглянулся и встретился глазами с Нестеренко.
   - А... Э... Валерий Игоревич... Вы уже здесь? Погодите  секундочку...  то
есть...
   Два мента, грамотно взяв ошеломленную мать в коробочку, уже выводили ее в
коридор. Молодой опер все так же стоял у притолоки.
   - Заходи.
   Валерий, оглянувшись на плачущую девочку, последовал за полковником.
   Кабинет полковника Молодарчука отнюдь не напоминал  клетушки,  в  которых
ютились  его  подчиненные.   Паркетный   пол,   строгие   импортные   шкафы,
безукоризненная отделка стен и стеклопакеты в окнах сделали бы честь  любому
средней руки  офису.  За  окнами  открывался  роскошный  вид  на  реку,  под
собранным из стальных спичек мостом неторопливо проплывала желтоносая баржа.
   Валерий, не  дожидаясь  приглашения,  сел  в  одно  из  покойных  кресел,
расставленных вдоль стола для совещаний. Полковник, поколебавшись, опустился
напротив.
   -  Нет,  просто  черт  знает  что  такое!  -  с  запоздалым  негодованием
воскликнул Молодарчук. - Сначала шляются неведомо где,  лезут  к  парням,  а
потом, чуть что, позорят хороших людей!
   Валерий  молчал.  Уголок  рта  Молодарчука  дернулся,  пальцы  выбили  на
столешнице  нервную  дробь.  Нестеренко   сидел   абсолютно   неподвижно   и
расслабленно, и эта неподвижность собеседника невольно заставляла полковника
нервничать, восполняя недостаток чужих движений избытком своих собственных.
   Внезапно Молодарчук встал, растворил дверь кабинета и крикнул:
   - Лерочка, кофе и коньяк.
   Потом вернулся и снова сел напротив Валерия. Глаза Нестеренко,  казалось,
неторопливо изучали обстановку кабинета, красивую белую  грамоту  с  золотой
окантовкой  -  личную  благодарность  Анатолия  Куликова  за   чего-то   там
проявленное и оказанное.
   - Н-да, нехорошо-то как вышло, - с досадой сказал полковник.
   - Что - нехорошо?
   - Ну вы сами понимаете, Валерий Игоревич. У нас город спокойный, тихий. А
вы... в первый же день... и  не  кого-нибудь,  а  сотрудника  милиции...  из
иностранного ствола...
   - Ваш сотрудник находился при исполнении обязанностей? И если  да,  то  у
него  не  странные  ли  обязанности  -   мочить   заезжих   бизнесменов   из
незарегистрированного "ПМ"?
   Полковник поколебался.
   - Ну зачем вы так, Валерий Игоревич.  Я...  я  совершенно  непредвзято...
Но... - полковник замолчал.  Руки  его  бесцельно  бродили  по  полированной
поверхности стола. Внезапно полковник сощурился и поинтересовался: - Кстати,
я так понял, что вы нашли общий язык с Демьяном Михайловичем?
   - Директором? Я бы не сказал. Просто  любопытствовал  у  него,  кто  убил
Игоря.
   - И что он ответил?
   - Я боюсь, что вашей версии  -  насчет  иностранных  шпионов,  загубивших
русского ученого, - мы не обсуждали.
   - Видите ли, - вкрадчиво сказал полковник, - у нас не лучшие отношения  с
руководством комбината. К ним предъявили какой-то иск, насколько я  понимаю,
вполне справедливый, они отказываются  платить  по  своим  обязательствам  и
винят в этом областное УВД. Довольно дикая логика.
   - При чем здесь я? - спросил Сазан.
   - Насколько я понимаю, вы могли бы повлиять на директора.
   - Повлиять в каком смысле? - безжалостно уточнил Валерий.
   - В арбитражном суде области лежит апелляция завода по иску ТОО "Бенарес"
о  взыскании  задолженности  по   векселям.   Чем   дольше   Санычев   будет
сопротивляться, тем больше пеней и штрафов придется ему платить.
   Валерий помолчал.
   - Иными словами, в случае, если Санычев не заплатит по иску, вы арестуете
меня за убийство сотрудника милиции?
   - На меня есть определенное давление, Валерий Игоревич. Это ваша задача -
доказать, что я должен ему противиться.
   - А если я повлияю на руководство комбината?
   Полковник помолчал. Потом внезапно  подошел  к  сейфу,  открыл  дверцу  и
бросил на стол перед Валерием довольно толстое дело.  Валерий  раскрыл  было
папку, но полковник проворно потянул ее к себе
   - Что это?
   - Дело об ограблении АОЗТ "Ласточка".
   - И кто же его ограбил?
   - Ограбили трейлер с видеотехникой. Трейлер увели,  одного  из  водителей
убили. Сделали это люди некоего Спиридона, личности в нашем городе  довольно
известной. Но...
   Полковник сделал несколько театральную паузу.
   - Одним из главных подозреваемых по делу проходит Лесько Андрей  Никитич,
оперуполномоченный пятого отделения. Тот самый, которого вы застрелили.
   - Что значит - одним из главных?
   - Есть показания, что водителя убивал именно он И что  угрожал  владельцу
"Ласточки" тоже Лесько.
   - Классные вы себе кадры набираете, - осклабился Сазан.
   - В семье не без урода, Валерий  Игоревич.  Но  вы  понимаете,  что  я  в
довольно сложном положении. С одной  стороны,  ордер  на  арест  Лесько  был
практически подписан.  Капитан  Царьков,  который  вел  это  дело,  проделал
безупречную работу. С другой -  меня  теперь  могут  не  понять  Меня  могут
вызвать в Москву и сказать: "Григорий, у тебя что, крыша поехала? Заезжий...
гм... заезжий авторитет мочит на ступенях гостиницы оперативника, который  в
первый раз его видит, а ты после этого авторитета отпускаешь, а на  мертвого
опера вешаешь ограбление трейлера? Ты сколько за это получил, а?"
   Полковник помолчал.
   - Это очень тяжелая для меня ситуация, Валерий Игоревич.  Поймите,  очень
тяжелая...  Я  готов  пойти  вам  навстречу.  Закрыть  глаза  на   некоторые
моменты... Но пойдите навстречу и вы мне - вы понимаете меня?
   Валерий понимал. Он понимал  вполне,  что  чувствовала  в  этом  кабинете
полчаса  назад  тринадцатилетняя  девочка,  которую  изнасиловали  несколько
подонков и которой товарищ полковник, то ли oт неохоты  портить  отчетность,
то ли от нежелания ссориться с кем-то высокопоставленным,  заявил,  что  она
сама шлюха. Вот только пусть Молодарчук не думает,  что  Валерия  Нестеренко
так же легко развести, как тринадцатилетнюю пацанку.
   Валерий вежливо развел руками.
   - Понимаю.
   Молодарчук удовлетворенно кивнул и, нажав кнопку интеркома, велел:
   - Лерочка, Царькова ко мне.
   Спустя несколько минут в кабинет вошел тот самый худощавый молодой  опер,
который в предбаннике ел Валерия глазами.
   - Вот, Яша, познакомься, - сказал Молодарчук, - это Валерий Нестеренко. А
это Яша Царьков. Гроза окрестных бандитов и  гордость  нашего  УВД  .  Лично
Петрашева брал, был у нас такой кадр, владелец  автозаправок  и  кандидат  в
областные депутаты...
   Опер молча глядел на Нестеренко. Любезности в его взгляде было не больше,
чем мяса в лагерной баланде.
   - Я думаю, Яша, - сказал Молодарчук, -  что  ты  дело  Валерия  Игоревича
возьми себе и объедини с делом об убийстве  Ткачикова.  Сними,  в  общем,  с
человека показания и все такое прочее.
   Опер механически наклонил голову.
   - Пойдемте, Валерий Игоревич, - с подчеркнутой вежливостью сказал он.
   В крошечном кабинетике Царькова (судя по  количеству  столов,  опер  явно
делил его еще с двумя коллегами, но те куда-то задевались) сидела  та  самая
полная  женщина,  которую  полчаса  назад  Валерий   видел   в   предбаннике
Молодарчука. Дочки при ней уже не было: перед женщиной стоял стакан крепкого
чая, и  она  растерянно  смотрела  в  черную  жидкость,  как  в  иностранную
непонятными словами написанную книгу. При виде Валерия женщина привстала.
   - Яков Иваныч, мне, пожалуй, пора.
   Царьков коротко кивнул. Женщина бочком вышла из кабинета.  Царьков  молча
прошел к столу, раскрыл ящик и вынул оттуда завернутый в бумажку бутерброд -
грубо нарезанный кусок хлеба, прикрытый розовым кружком колбасы.
   - С утра не ел, - сказал Царьков в качестве объяснения, - извини, тебе не
предлагаю. Ты в ресторации семгу покушаешь.
   - Тут в двух кварталах отсюда кабак есть. "БизнесменЪ" или что-то в  этом
роде. Почему бы не пообедать по-человечески?
   Царьков очень холодно оглядел Нестеренко.
   - Я за поляну накрытую не продаюсь, - хмуро сказал мент. - Чайник включи.
Там, позади тебя.
   Чайник был древний и алюминиевый, с  белесыми  подтеками  вокруг  носика.
Валерий воткнул его в розетку, и между штепселем и стеной проскочила крупная
голубая искра.
   - Что с девочкой? - спросил Валерий.
   - А тебе какое дело? Это же не убийство главного технолога завода.  Завод
можно под "крышу" прибрать, а тут чего прибирать?
   - Что случилось с девочкой?
   Опер отхватил белыми зубами сразу половину бутерброда.
   - Девочка вышла в булочную. Когда  вернулась,  застала  во  дворе  шумную
компанию. Компания праздновала день рождения некоего Олега, он на  два  года
ее  старше,  одноклассник  брата.  Ребята  пригласили  девочку   покататься.
Описывать подробности?
   - Травмы были?
   - Множественные разрывы  половых  органов.  Ушибы  на  внутренних  частях
бедер. Напоследок им очень туда бутылку захотелось засунуть, в наказание  за
непримерное поведение. В отношении Олега это  второй  такой  случай.  Первый
кончился тем, что отец заплатил семье тысячу долларов и пригрозил, если что,
сжить со свету.
   - Кто отец?
   - Отца  зовут  Станислав  Ковальский.  Это  первый  заместитель  Григория
Ефимыча.
   Опер запихал в рот остатки бутерброда, отряхнул руки и тщательно  счистил
крошки со свитера.
   - Кто участвовал в этом, кроме Олега Ковальского?
   - Не строй из себя защитника обиженных, Валерий Игоревич. У тебя  это  не
лучше  получается,  чем  у  моего  начальства.  С   которым   ты,   кажется,
договорился.
   - О чем? - поднял брови Валерий.
   - Могу только догадываться. Всего-то и надо  для  конца  карьеры  Лесько,
чтобы его заезжий авторитет у гостиницы грохнул...
   - А мне сказали, он был накануне ареста
   - Он месяц накануне ареста. Я каждый день хожу к Молодарчуку и  показываю
ему бумаги. А мне:  "Ну  что  ты  говоришь!  Заслуженный  работник!  Высокая
раскрываемость! Вон, Серого взял..."
   - А как он Серого взял?
   - А так и взял, что забил Серый Спиридону стрелку, поехали они  за  город
хлестаться из автоматов, Спиридон явился без оружия, а Серый повез на  шесть
человек пять "АКМ" и один  "Стечкин".  Приехала  милиция,  Серого  повязали,
Спиридона отпустили, поскольку Серый с железом, а Спиридон  пустой.  Расклад
понимаешь?
   - Понимаю.
   - Сам такие вещи не делал?
   - Не делал.
   - Ну да. Вас послушать, так все вы ангелы, а не бандиты...
   -  Какой  я  бандит,  а?  -  спросил  Сазан.   -   Я   простой   скромный
предприниматель, который приехал на похороны друга...  А  что  все-таки  там
случилось? С этим опером и водителями?
   - Трейлер был один, водителей два. Одного пристрелили, другой сбежал.
   - Как?
   - Чудом. Когда стрельба началась, он вырвался, побежал. Там  такое  место
было узкое: лес, с одной стороны, коряги, с другой, болото. Они его  ранили,
бок прострелили, плечо, он - по болоту, упал, опять побежал... В общем,  они
его напарника тут же в болоте и утопили,  а  он  через  несколько  часов  на
дорогу выполз. Просил, чтобы его в больницу не везли...
   - Почему?
   - Потому что напарник Лесько узнал.
   Сазан поднял брови.
   - Зачем Спиридон угонял трейлер?
   - Да там сложнее была комбинация. Спиридон этой "Ласточке", Котельников у
нее хозяин, в "крышу" набивался, тот отказывался... Ну  Спиридон  его  решил
развести. Нашел некоего Жмуркова, своего подопечного бизнесмена, тот  вместе
с хозяином "Ласточки" деньги вложил в трейлер с техникой. Жмурков все знал -
маршрут трейлера, время прибытия... Спиридон свой же трейлер грабанул, потом
приходит к барыге, тычет ему в морду стволом и начинает верещать, что барыга
сам себя обнес, чтобы Жмуркову денег  не  платить.  Отвозит  Котельникова  в
подвал и требует от владельца "за долг" фирму на себя переписать...
   Опер помолчал.
   - Дело как  раз  Лесько  поручили  вести.  Ну  тот,  естественно,  горячо
поддержал  версию  любимого  шефа  насчет  того,  что  владелец   сам   себя
грабанул... Даже был такой замечательный эпизод, что  Котельников  из  этого
подвала как-то выпутался и в милицию прибежал - и тут по распоряжению Лесько
попал в камеру... Ну тот увидел, что дело плохо, какими-то  путями  на  меня
вышел. Мне тоже показалось, что история  пахнет  дурно.  Я  мозгой  немножко
пошурупил и отловил эту технику в соседней области.
   - А водитель?
   - А водителя мы  уже  потом  нашли.  Сначала  я  технику  отловил.  Потом
человека, который ее продавал, это как раз кореш Спиридона  оказался.  Ну  я
этого товарища вот на этом самом месте, где ты сидишь, три часа обрабатывал.
   - Чем?
   - Ласковыми словами, Валерий Игоревич.  На  вашу  братию  ласковые  слова
особенно хорошо действуют... Только вот стул под ним три раза ломался...  Ну
вот. А когда человек Спиридона  раскололся,  мы  еще  двоих  взяли.  Те  про
убийство рассказали, сказали, что одного у Серого брода  утопили,  а  второй
вроде бы дальше утоп. "Точно, - спрашиваю, - утоп?" "Точно, - говорят,  -  в
больницах его нет, дома  тоже,  мы  проверяли  на  всякий  случай..."  Ну  я
опечалился, а все же стал искать. И вот через  неделю  нахожу  его  в  одной
здешней деревеньке, у двоюродной сестры его бабушки... Повезло парню дважды.
И что сбежал, и что ребята, которые его подобрали, вошли в его положение. Не
в больницу повезли, а куда попросил. А то бы его точно в  больнице  Спиридон
убрал.
   - И он дал показания?
   - Подробнейшие. Рассказал, как их тормозили. Он и  останавливаться-то  не
хотел, а его напарник говорит: "Стой, это мент, я его знаю, он напротив меня
живет".
   Опер помолчал.
   - Я сначала думал, что напарник с бандитами в сговоре был, а потом  решил
проверить. Действительно, проверяю - да, жил напротив напарника мент. Лесько
Андрей Никитич. Тащу раненому пачку фотографий:  "Нет  ли  тут  мента?"  Тот
уверенно на Лесько тычет... А у меня уже и раньше были подозрения. Но что он
же и в водителя стрелял - этого я, конечно, не думал. Просто  уж  больно  он
нагло прессовал барыгу, а жалоб на него было достаточно.
   - А какие жалобы?
   - Проза жизни. С наркоторговцев собирал налог. Машину  "опель"  завел.  У
жены пельменная образовалась, и весьма темным путем. Не  особенно  зажиточен
был покойник, но шибко червив.
   - А под кем сейчас АОЗТ "Ласточка"? Под Спиридоном?
   Опер усмехнулся.
   - Интересное у нас с вами снятие показаний, Валерий Игоревич. Не то  я  с
вас снимаю показания, не то вы с меня...
   Опер полез короткими пальцами в карман, вытащил оттуда  смятую  коробочку
"Явы", досадливо раскрыл...
   - А черт, пустая!
   - Держи мои.
   Царьков неприязненно взглянул на раскрытую пачку "Мальборо".
   -  Нет  уж,  спасибо.  Вы  курите  ваши  предпринимательские,  а  я  наши
ментовские... Так на чем мы остановились?
   - На том, под кем ходит "Ласточка".
   - "Ласточка" на данный исторический момент не ходит ни под кем.  И  ведет
переговоры с человеком по кличке Колун, известным, в отличие  от  Спиридона,
тонкостью обхождения.
   - Это правда, что Спиридон наезжал на "Зарю"?
   - Да. История очень похожая на "Ласточку". На "Заре" три года  назад  Сыч
сидел. Водку гнал. Спиридон, говорят, своего шефа и убрал,  а  теперь  вдруг
возник и "Заре" стал предъяву делать: в натуре, мол, это  вы  моего  верного
наставника и учителя загасили.
   - А кому принадлежит Кубеевский льнокомбинат?
   - А вот Колуну и принадлежит.
   - Кто таков?
   - Колун у нас большой человек, - сказал Царьков. - Колун у нас теперь уже
не Колун, а Семен Семеныч Колунов. Наглядная иллюстрация к тому,  что,  если
ты начинал с того, что бил морды задолжавшим барыгам, это еще не значит, что
венцом твоей карьеры будут малиновый пиджак и золотая цепь.
   Царьков приостановился и внимательно оглядел своего  собеседника,  словно
подчеркивая  взглядом,  что  на  том  тоже  вышеозначенных  аксессуаров   не
наблюдается.
   - Семен Семеныч у нас тоже ратовал в бригаде Сыча, как и Спиридон.  После
смерти Сыча бригада распалась на три части. Спиридон, Колун и некто Федорка.
Федорка блокировался было со Спиридоном, но его вскоре шлепнули.  Оставшиеся
бойцы перебежали к Спиридону, и отношения Спиридона с Колуном с тех пор были
далеки от идеальных. Такова, во всяком случае, официальная версия.
   - А неофициальная?
   - Видишь ли, у нас Колун очень  хорошо  поднялся  за  полтора  года.  Это
практически самая крупная группировка в области. Азеры тут  были,  чечены  -
ото всех ни следа не осталось. Чуть кто Колуну поперек дороги был, так  либо
вылавливали  с  батареей  парового  отопления  на  шее,   либо   вообще   не
вылавливали.  Так  вот,  Спиридон  должен  быть  крайне  антипатичен  Семену
Семеновичу.  И  пещерным  уровнем  развития,  в  отличие  от   Колунова.   И
происхождением из одной и  той  же  бригады.  И,  казалось  бы,  это  должно
кончиться все той же батареей на шее. Но ничего  подобного  не  наблюдается.
Напротив,  наблюдаются  барыги,  которые  тихо  и  мирно  занимаются   своим
бизнесом, пока на них грубо и нагло не наезжает Спиридон. И что характерно -
после этого они оказываются не под Спиридоном, а под  Семеном  Семенычем,  к
которому бегут с плачем  и  соплями  и  которого  величают  после  Спиридона
спасителем, умницей и тонким человеком.
   - Как, например, АОЗТ "Ласточка".
   - Ага. Как АОЗТ "Ласточка"... И вот, кстати, еще  один  любопытный  факт.
Вся эта история с "Ласточкой" фактически дает повод  для  ареста  Спиридона.
Потому что у меня есть бригадир Спиридона, который участвовал в убийстве,  и
у меня есть его показания, что убийство заказывал Спиридон. Ну  понятно,  он
их дал не раньше, чем ему в  противогаз  нашатыря  напустили...  И  когда  я
прихожу к начальству и прошу закрыть Спиридона, то начальство просит час  на
размышление. А по истечении часа оно меня вызывает и начинает рассуждать  на
предмет того, что показания мои добыты с применением насилия и  в  суде  все
развалится, как карточный домик.
   Опер помолчал.
   - Странная  ситуация,  а?  Я  прошу  закрыть  известного  беспредельщика.
Казалось бы, начальство должно только радоваться. Учитывая, что на последнем
чемпионате области по вольной борьбе начальство сидело стул о стул с Семеном
Семенычем  Колуновым,  оно  должно  радоваться   особенно.   А   начальство,
поразмыслив,  говорит  мне  "нет"...   И   оно   говорит   "нет"   с   такой
убедительностью, что на следующий день ко мне  в  окно,  в  мое  отсутствие,
влетает граната и разносит  дома  последнюю  табуретку.  Спрашивается,  если
начальство с кем-нибудь советовалось по поводу моей напористости, так  не  с
отморозком же Спиридоном? Я во многом готов родное  начальство  заподозрить,
но только не в общении с отморозками.
   Сазан усмехнулся.
   - И зачем ты мне это рассказываешь?
   -  Вы  мне  не  тыкайте,  Валерий  Игоревич.  Я  не  ваша  "шестерка".  А
рассказываю я это потому, что мы с вами в очень похожей ситуации  оказались.
Я помешал Колуну прибрать к рукам АОЗТ "Ласточка" да еще такого  кадра,  как
Лесько, спалил! И ко мне домой влетела граната. А вы...
   - Комбинат "Заря".
   - Совершенно верно. Хочешь, я тебе скажу, кто такой  Спиридон  у  Колуна?
Внештатный киллер.
   Глаза опера сверкнули нехорошим блеском.
   - А еще я это потому тебе рассказываю. Валерий Игоревич, что я вашу кодлу
до смерти не люблю. И если я не могу даже Спиридона посадить, так я хотя  бы
полюбуюсь, как ты с Колуном сцепишься...
   - Как зовут водителя? - спросил Сазан.
   - Решетов, Иван.
   - Он где сейчас?
   - Неделю назад перевезли в городскую больницу.
   - Я хочу поговорить с ним.
   Опер подумал.
   - Ну что ж... поехали.
   * * *
   Черный "хаммер" с заведенным мотором терпеливо ждал хозяина у  порога,  и
Лешка Муха стоял у задней  дверцы  и  мирно  беседовал  с  двумя  операми  в
штатском.
   Валерий жестом пригласил Царькова в джип, но тот только покачал  головой.
В больницу ехали на двух машинах: Царьков на дряхлом "газоне", Валерий -  на
"хаммере".
   - Все в порядке? - спросил Муха, когда джип отвалил от подъезда УВД.
   - Да, - кивнул Сазан.
   - Под подписку о невыезде?
   - Под обещание выбить с комбината пятьсот штук.
   - Какие пятьсот штук?
   - Которые с него требует фирма начальника УВД. По векселям,  внесенным  в
"черный список". Кстати, красивая схема, приедем в Москву, подтяни  юристов,
проработаем вопрос. Неплохие бабки можно с людей снимать...
   - Ты что, собираешься даром людей кидать?
   - Даром это только менты могут. Честный человек  за  такое  тут  же  пулю
словит. А если кто нагадил, вполне ему можно  оборотку  сделать...  Так  что
если я тихо и мирно,  со  всем  присущим  моей  профессии  тактом,  объясняю
Санычеву, что ему лучше  заплатить  ментам  пятьсот  больших  рублей,  тогда
окажется, что  мирный  коммерсант  убил  продажного  мента,  который  служил
некоему Спиридону. А если нет - тогда следствие  примет  все  меры  к  тому,
чтобы  убедить  суд,  что  залетный   московский   бандит   пристрелил   при
невыясненных обстоятельствах стража порядка...
   Муха помолчал. У Валерия он был на особом счету, пользовался безграничным
доверием босса и не далее как два месяца назад  получил  в  награду  крупный
автосалон, где  торговали  угнанными  из  Европы  и  мастерски  прилизанными
иномарками.
   - Спиридон - это который наезжал на комбинат?
   - А ты откуда знаешь?
   - Да уже рассказали.
   - А про Колуна не рассказали?
   - Нет. Кто такой?
   - Хозяин Спиридона. Классическая разводка. Отморозок Спиридон тычет в нос
пушкой, а Семен Семеныч Колунов собирает плоды его трудов... Н-да...  Мне  с
самого начала история Санычева не понравилась. Какой-то  пробитый  спортсмен
наезжает на жемчужину областного  бюджета,  а  ментовка  при  этом  даже  не
морщится.
   - А Санычев что, про Колуна не знает?
   - Все он знает, собака эдакая. Просто у него на бандитов аллергия.
   - С чего бы это? - искренне обиделся Муха.
   Валерий откинулся на подушки и замолчал.
   После беседы в милиции,  несмотря  на  все  ехидство  опера,  клиническая
картина представлялась весьма ясной. Был отморозок Спиридон,  зарившийся  на
комбинат и получивший от Игорька по роже, и был  прикупленный  мент  Лесько,
которого использовали в  нехитрой  комбинации,  чтобы  развести  несчастного
владельца "Ласточки".
   Мент, судя по всему, доживал на  свете  последние  дни.  Трудно  сказать,
работал ли он именно на Спиридона или прямо на Колуна, но наверняка он  знал
о заведенном на него деле и прибежал к хозяину  с  просьбой  о  спасении.  А
хозяин сообразил, что отработанный материал можно использовать  в  последний
раз, и поставил вопрос ребром: ты мочишь заезжего москвича, получаешь  бабки
и отваливаешь... Сто к одному, что бравого опера грохнули  бы  тут  же,  как
только он пристрелит Нестеренко. Спалившийся мент Спиридону ни к чему.
   Нестеренко поморщился. Если все было так,  то  он  оказался  в  чертовски
нехорошей ситуации. Он сорвал самому могущественному человеку области крутую
разводку. Колуна можно было уподобить огороднику, который долго и  тщательно
ухаживал  за  высаженным  на  участке  диковинным  растением,  поливал  его,
обрезал, привязывал к колышку. И вот, накануне того дня,  когда  перезревший
плод должен был упасть в его руку, прискакал  соседский  мальчишка,  перелез
через ограду и сорвал диковину.  Что  делает  садовод  с  таким  мальчишкой?
Правильно - он выскакивает из дома с заряженным солью ружьем...
   Сегодня утром сломленный похоронами Санычев должен был бы,  по  сценарию,
жаловаться на Спиридона, милицию  и  губернатора  не  заезжему  москвичу,  а
Семену Семенычу Колунову.
   Когда джип уже подъезжал к больничке, Муха  осторожно  тронул  Сазана  за
здоровое плечо.
   - Слушай, я вчера забыл сказать. Этот швед  Гертцки  тоже  остановился  в
заводской гостинице.
   - Ну и?
   - Он не один. С ним пара юристов, один немец,  другой  русский  еврей  из
Америки.
   - Ну и что?
   -  Странно  как-то.  Член  совета  директоров  фармацевтической  компании
приезжает на похороны юного русского  гения  и  прихватывает  двух  юристов.
Надгробную речь они ему, что ли, редактировать будут?
   * * *
   Перед дверью  палаты  сидел  полусонный  милиционер  в  бронежилете  и  с
автоматом. При виде Нестеренко милиционер оживился было  и  приподнялся,  но
тут же заметил опера и приветственно махнул рукой.
   - Яков Иваныч! Проходите.
   Иван Решетов не спал: на стук двери больной повернул  голову,  и  Валерий
увидел молодое  белобрысое  лицо  с  высокими  скулами  и  смешно  поднятыми
бровями. Водителю было лет двадцать, судя по  всему,  паренек  только-только
пришел из армии или вовсе в ней не служил.
   - Здравствуйте, - сказал Решетов, обращаясь к оперу.
   Валерий молча уселся на единственный  бывший  в  палате  стул.  Парень  с
искренним деревенским любопытством наблюдал за ними. Видно было, что  что-то
в одежде нежданных визитеров, в их модных плащах и  белых  рубашках  смущает
его, но парень был слишком не искушен, чтобы рассудком понять, чем тройка от
Армани отличается от джинсов со свитером.
   - Привет, Ваня, - сказал Сазан. - Ты уж извини,  если  помешали.  Ты  как
себя чувствуешь? Разговаривать можешь?
   - Да.
   - Ты  расскажи  Валерию  Игоревичу,  что  с  тобой  случилось,  -  слегка
напряженным голосом проговорил опер.
   - Да я уж рассказывал. Вон Яков Иваныч...
   - А ты еще расскажи.
   Валерий вынул из кармана небольшой магнитофон  и  демонстративно  щелкнул
клавишей.
   - Ну... мы ехали из Гданьска. Через всю Польшу, Белоруссию,  потом  через
Смоленск. В общем, без происшествий доехали. Хороший рейс был. Даже денег не
так много ментам отдали. Ну а  когда  к  городу  подъехали,  смотрим,  стоит
обычная "шестерка" и в болоте завязла. Вокруг несколько человек бегают... До
дома километров тридцать осталось, и место такое нехорошее - болото и лес. У
нас вообще инструкции - не останавливаться. Я говорю Сережке, что мне это не
нравится, и помповик достал. У нас с собой был помповик на всякий случай.  А
ребята эти наперерез бегут и руками машут. Сережка сначала напрягся, а потом
как заорет: "Тормози!" Это, мол, мой сосед и еще в  ментовке  работает.  Он,
мол, меня заебет, если мы не остановимся. Ну... мы и затормозили...
   Ваня замолк.
   - А потом?
   - Ну, он вышел, а я в машине остался. Этот сосед ему навстречу идет,  его
вроде так обнимает... У меня в руках  помповик  был,  я  перегнулся  и  этот
помповик на место стал класть. И тут вдруг в машину с другой стороны  суется
рожа, и у нее в руке ствол. "Вылезай".
   - А ты?
   - А у меня еще помповик в руке, понимаете? Он его не видит, потому что он
так косо за сиденьем, он только мою рожу видит. Ну я сразу подумал, что  нас
сейчас убивать будут. Ну и спустил курок...
   - Попал?
   - Да. В бедро. Его эдак  подбросило,  он  тоже  выстрелил,  мне  в  плечо
попало, но я даже не почувствовал. Мне  бы  взять  и  уехать...  но  я...  в
общем... не знаю... То ли мне показалось, что  они  меня  нагонят,  там  уже
сзади "Волга" остановилась, то ли... в общем, я мало соображал. Кувырком  из
машины - и в лес.
   - А помповик?
   - Помповик я с собой взял. Прямо как сжимал, так с ним и  побежал.  Тоже,
конечно, дурень, лучше бы я пистолет у бандита взял. Бегу и ору как резаный.
Слышу - стреляют. Я оглянулся, вижу - Сережка тоже ребят пошвырял и за  мной
скачет. А у них у троих пистолеты были. И у этого, соседа, в том числе.  Они
стреляют, только попасть не могут. А сосед рядом стоит,  ничего  не  делает.
Потом как заорет: "Мать вашу, уйдут!" Выскочил к канаве и стреляет.  Сережка
сразу носом навернулся и в болото... Тут я бросил все, прыгаю по  кочкам,  а
они за мной. Один раз попали, я ружье бросил и, как заяц, - в ельник,  потом
опять в болото... Час, наверное, в салки гонялись. Потом они как-то отстали,
Я уж и забрел неведомо куда. У нас тут леса до самой границы, можно три  дня
ходить и никуда не выйти.  У  меня  в  деревне  неподалеку  бабка  родилась,
Семякино деревня называется. Они, наверно, решили, что я сдох. Потом  уже  я
шел, не помню сколько. Помню только, что совсем стемнело. Слава  богу,  ночь
лунная была. Я по деревьям шел, смотрел, какой стороной мох  растет.  Я  так
думал, что шоссе на севере. Вышел, в канаву возле дороги лег. А машины  мимо
едут, и ни одна не останавливается. Наверное, думают, что  пьяный.  Я  тогда
куртку снял, на дорогу бросил и опять рядом лег.  И  рукой  машу.  Несколько
машин проехало, я сознание потерял, очнулся уже в автобусе. Совхозный  такой
"пазик", в нем всего двое. Один  -  водитель,  другой  надо  мной  хлопочет.
"Сейчас, - говорит, - в больницу довезем, в Семякино". А я говорю: "Не  надо
в больницу, меня там убьют, отвезите к тетке. К Инне Львовне".  Она  мне  не
тетка, а бабка двоюродная, но я  ее  всегда  тетей  звал.  Если  бы  это  не
семякинские были, мне бы, наверное, конец. Мало ли  что  бы  подумали,  если
раненый, значит, бандит какой... А они вдруг спрашивают: "А ты  не  Маринкин
ли внук?" Ну я говорю, что да. И они меня к тетке отвезли.
   - Это когда было?
   - Да давно уже. Недели две назад.  У  меня  рана  стала  гноиться,  тетка
говорит: "Давай отвезем тебя в больницу", а  я  говорю,  что  мне  нельзя  в
больницу. "Помрешь", - говорит, а я отвечаю, что так, может, и не помру, а в
больнице точно убьют. Она к матери поехала,  приезжает  обратно,  глаза  вот
такие: "Ваня, тебя милиция ищет, к матери  домой  приходили,  и  мент  точно
такой, как ты описывал. Говорят - за грабеж трейлера..."
   Ваня помолчал.
   - Ну тут уж и она поняла,  что  мне  нельзя  в  больницу.  Я  уже  совсем
загибался. Все. Из раны воняло... Потом очнулся, смотрю: я  здесь,  а  около
кровати мент сидит. Все, думаю. Сейчас убьют.  А  он  мне  фотографию  этого
Лесько показывает. "Узнаешь?" - говорит. "Узнаю".  -  "Лежи,  -  говорит,  -
спокойно, поправляйся, тут тебя никто не тронет,  тебя  круглосуточный  пост
будет охранять". А  этого  мента  поганого  мы  судить  будем  показательным
судом...
   Ваня замолк и с интересом оглядел своего собеседника.
   - А вы из Москвы будете, да? Небось полковник?
   Валерий пожал плечами.
   - Нет, я не полковник. Значит, ты видел, как Лесько стрелял?
   Ваня чуть заметно поколебался.
   - Да. Я видел, как он стрелял. Другие стреляли и не попали, а он попал.
   - Но ведь ты в это время бежал в лес. А стреляли за твоей спиной.
   - Я оглянулся.
   - И видел, что Сергея убил именно Лесько?
   - Да.
   - И ты готов это подтвердить на суде?
   Опять чуть заметное колебание.
   - Да. Он гад. Он  хуже  бандитов.  Если  бы  не  он,  мы  бы  никогда  не
остановились. Его... его поставили закон защищать, а он соседа... Серега ему
забор чинил, я знаю, ко мне мать Серегина приходила, рассказывала...
   В коридоре началось какое-то шебуршение. Опер подошел к двери и распахнул
ее. В палату вошли двое парней Сазана.  У  одного  в  руке  был  пластиковый
пакет, у  другого  -  большая  плетеная  корзина  с  фруктами.  Глаза  Ивана
удивленно расширились при виде свежей черешни размером с  голубиное  яйцо  -
был конец февраля, черешня нигде не поспела и  наверняка  была  привозной  и
невообразимо дорогой.
   - Это мне? - недоверчиво сказал Иван.
   - Тебе, - кивнул Валерий. - Вот познакомься. Это Серега, а это Сашок. Они
тоже тебя будут охранять. Вместе с милицией.  Если  у  тебя  какие  желания,
телевизор, там, в палату или еще что, ты им скажи. Поправляйся и  не  забудь
того, что ты видел, как Лесько стрелял в Сережку.
   Иван растерянно переводил глаза с  черешни  на  плотных,  крепких  ребят,
которые уже не напоминали залетного  московского  "полковника",  зато  точно
смахивали на братков сродни тем, что тормозили его трейлер.
   - Не дрейфь, Ваня, - сказал опер. - Все будет хорошо.
   И, повинуясь кивку Валерия, вышел из палаты.
   Спускались они молча, гуськом. У самого выхода Валерий обернулся.
   - Ты хорошо его натаскал, - сказал Валерий.
   - О чем ты?
   - Он не мог видеть, как Лесько стрелял в его товарища.  Он  бежал  в  это
время, как заяц. Если бы он стоял и глазел  назад,  его  бы  просто  тут  же
ухлопали...
   - В Сергея попало три пули, - ответил опер, - одна, из китайского "ТТ", в
руку. И две другие, тоже из китаезы, но в голову. Там было трое со стволами.
Двое никогда даже в армии не были, наркоманы паршивые, отморозки.  А  Лесько
стрелял отлично. В этом вы, кажется, сами чуть  не  убедились...  А  сейчас,
когда Лесько мертвый, эти двое тоже будут показывать на него.
   - Ты хорошо натаскал этого парня, - повторил Сазан.
   * * *
   В  ментовку  они  вернулись  тем  же  порядком:  Царьков  на   патрульной
"канарейке" и следом - Валерий в джипе. На этот  раз  в  кабинете  оказалось
довольно народу: один пожилой опер сидел на подоконнике и  чистил  табельное
оружие, а еще двое, усевшись  на  стол,  оживленно  обсуждали  ведомственные
новости. В углу мерно всхрапывал неисправный чайник.
   При виде Нестеренко, вошедшего в кабинет вслед за  Царьковым,  они  разом
замолчали и уставились на  посетителя.  Худощавый  тридцатилетний  парень  в
безупречно сшитом костюме и белой манишке так  же  разительно  отличался  от
большинства постояльцев кабинета, как  новенький  шестисотый  "мерседес"  от
ржавеющею на обочине "Запорожца".
   - Знакомьтесь, - с брезгливыми нотками в голосе сказал Царьков, - Валерий
Игоревич Нестеренко, из Москвы к нам. Уже успел отличиться... А это  Санька,
он, между прочим, в штаб по раскрытию убийства Нетушкина входит.
   - Без охраны ходите, Валерий Игоревич? -  с  усмешкой  спросил  Санька  -
сорокалетний опер с испитым лицом.
   - У него охраны целый джип  на  улице,  -  ответил  Царьков,  -  если  бы
Нетушкина так охраняли.
   - А какая по поводу Игоря официальная версия? - спокойно спросил Сазан.
   - А ты сегодняшних газет не читал? Там очень все интересно  написано  про
происки иностранной разведки.
   - А если без газет?
   Санька пожал плечами.
   - А если без газет, то это уж как начальство  договорится  с  Спиридоном.
Оно у нас сговорчивое, начальство-то.
   - Значит, по-твоему, Игоря убили по приказанию Спиридона?
   Санька с Царьковым очень пристально  смотрели  на  залетного  московского
гостя.
   - Похоже на то.
   - А кто конкретный исполнитель? Лесько?
   - Не знаю, - сказал Царьков, - мы еще Лесько  на  предмет  того,  что  он
делал двадцать третьего, не проверяли.
   - А чей был серый "опель?" - спросил Сазан. - Угнанный?
   - Нет. Машина зарегистрирована на тещу Лесько. Он на ней по  доверенности
ездил.
   Валерий слегка поднял брови.
   - Видать, спешили братки-то, - усмехнулся Царьков, -  ты  когда  в  город
приехал?
   - Около четырех.
   - Ну вот, видишь. А через шесть часов в тебя уже  стреляли.  Некогда  при
таких-то темпах машины угонять.
   - А ствол откуда?
   - Уточняем, - это был хмурый Царьков.
   - Он, этот ствол, уже наследил при одной разборке, - сказал Санька, -  из
него два месяца назад на дискотеке одного парня ранили.
   В кабинете наступила тяжелая тишина. Три опера смотрели на хорошо одетого
москвича. Так дворовые псы смотрят на случайно забежавшего в палисад волка.
   - Да, гражданин Нестеренко, -  сказал  Царьков,  -  пойдемте  в  соседний
кабинет, я с вас сниму показания, как в вас стреляли, и езжайте-ка  вы  себе
подобру-поздорову,  поскольку  закрывать  вас  указания  не  было.   Небось,
проголодались уже. Осетринка вас ждет в кабаке.
   Валерий, пожав плечами, шагнул за Царьковым из кабинета.  Опера  даже  не
поднялись из-за стола с газеткой и водкой.
   * * *
   Валерий вышел из здания милиции около часа  дня.  Яркое  весеннее  солнце
заливало улицу, отражаясь в пыльных стеклах магазинов и оплывших сугробах, с
гигантских сосулек, похожих на фаллосы,  по  нечищенному  тротуару  немолчно
барабанила капель, и  Валерий  невольно  обратил  внимание  на  цвет  тающих
сугробов: в районе комбината они были какие-то переливчато-синие, а здесь, в
центре, - здорового белого цвета.
   Два джипа с  московскими  номерами  по-прежнему  красовались  под  окнами
областного УВД. При виде Валерия один  из  джипов  немедленно  подкатился  к
самому входу.
   - Куда едем? - осведомился Муха, запрыгивая в джип вслед за Сазаном.
   - Домой к Игорю. То есть к Яне.
   * * *
   Полковник  Молодарчук,  начальник  областного  МВД,   сидел   в   кресле,
уставившись   на   плоскую   морду   телевизора.   По   экрану   телевизора,
обольстительно размахивая крылышками, летали  прокладки  "Олвейз  плюс",  но
полковник Молодарчук прокладками не возмущался. Он размышлял.
   Вопреки своим официальным  заявлениям  насчет  "руки  ЦРУ"  и  прочая,  и
прочая, и прочая, полковник  Молодарчук  нимало  не  сомневался,  что  Игоря
Нетушкина хлопнул Спиридон. Более того.  Со  вчерашнего  дня  полковник  был
почти уверен, что знает имя исполнителя, - и что  исполнителем  этим  должен
быть не кто иной, как все тот же почивший вчера в бозе лейтенант Лесько.
   Вообще следовало признать, что за последние  несколько  месяцев  Спиридон
стремительно деградировал: из жесткого и крутого бандита  он  превратился  в
отъявленного отморозка, чьи выходки мешали  жить  всем,  в  том  числе  -  и
областному МВД, и Колуну.
   Сколь-нибудь внятный диалог с ним становился невозможным:  человек  кушал
его высокоблагородие кокаин в промышленных количествах, калечил проституток,
издевался над собственной бригадой и не далее, как две недели назад чуть  не
насмерть подстрелил барыгу, собственноручно принесшего ему дань. Думали, что
Спиридон был  недоволен  размерами  подношения,  но  потом  выяснилось,  что
Спиридонову почудилось, будто в его кабинет входит большой белый медведь...
   Словом, со Спиридоном было пора кончать, пока  он  не  примет  за  белого
медведя  эдак  там  губернатора  области  или  самого  Молодарчука.  Разгром
группировки давал бы полковнику возможность отличиться в  глазах  центра  и,
что куда важнее, - получить свою долю в ее бизнесе. Молодарчук  рассчитывал,
как минимум,  на  контроль  над  Северным  рынком  и  расположенным  там  же
автосервисным центром.
   Однако этого Молодарчуку справедливо  казалось  совершенно  недостаточно.
Главной жертвой окончательно спятивший Спиридон, похоже,  выбрал  "Зарю",  и
разгром группировки сейчас означал бы, по сути, оказание  бесплатной  услуги
провинившемуся комбинату. А так как на дворе стоял 1999 год и капитализм, то
начальник областного МВД справедливо полагал,  что  время  бесплатных  услуг
кончилось лет пятнадцать назад. Его условие, выставленное почти сразу  после
убийства Нетушкина, было  простым  -  пусть  платят  пятьсот  штук  по  трем
векселям, и проблема Спиридона решается  в  окончательном  и  не  подлежащем
обжалованию порядке.
   Но Санычев, гаденыш, вместо того, чтобы немедленно  отомстить  за  смерть
своего  подчиненного  принялся  выкаблучиваться.  "Сволочь!  У  него,  можно
сказать, приемного сына убили, а он жмотится! Бывают же скареды на свете", -
подумал Молодарчук.
   И все же что-то в  происходящем  смутно  беспокоило  главного  областного
мента. Что именно?  Ведь  цепочка  "Спиридон  -  поехавшая  крыша  -  убитый
Нетушкин" просматривалась однозначно. Что еще? Что  Спиридона  натравил,  по
своему обыкновению, Колун? Это тоже понятно, причем понятно и то, что  Колун
решил с Спиридоном  кончать.  И  вместо  того,  чтобы  застрелить  отморозка
самому, аккуратно подставляет его под ментовский ствол...
   Все?
   Молодарчук  пожал  плечами.  В  тени  кондиционированного  кабинета,   на
угольно-черном столе вился терпкий  дымок  из  чашечки  свежего  кофе,  и  в
телевизоре раззевал рот губернатор, пришедший на смену прокладкам. Наверное,
опять что-ro обещал избирателям.
   "Эк же они поругались, -  со  вздохом  подумал  Молодарчук,  -  еще  ведь
полгода назад ничего не было, Тарскую нефтехимическую корпорацию  под  завод
собирались создавать..."
   ГЛАВА ПЯТАЯ
   Возле дома Игоря, уткнувшись косой фарой в подтаивающий сугроб,  негромко
урчал  черный  "чероки"  -   обманчиво-грозная   машина,   паркетный   джип,
неприспособленный для проселочных дорог.  Сквозь  примороженное  стекло  был
виден силуэт водителя: курносый парень в пуховике и клетчатой кепочке  читал
книжку с пестрой обложкой. При виде подъехавших джипов парень поднял голову,
окинул новоприбывших  внимательным  взглядом  и  опять  уткнулся  в  книжку.
Валерий отворил калитку и прошел к дому. Рубчатые  подошвы  разъезжались  на
ледяной дорожке. Дверь Валерию  открыла  Виктория  Львовна:  ее  серые,  как
песчаная змейка, глаза спокойно  смо  грели  на  московского  бандита  и  на
огромный букет, закупленный на привокзальном рынке.
   - Это ты, Валера? Заходи. Чаю будешь?
   Валерию почему-то вспомнилось, как очень давно, когда Игорю  было  только
девять, Виктория Львовна повела его с  Игорем  и  еще  двумя  ребятишками  в
Пушкинский  музей.  Ребятишки  были  чистенькие  и  вымытые,  сопровождаемые
мамашей  и  домработницей.  Валера  сразу  почувствовал   глухую   классовую
ненависть и начал, по обыкновению, заводиться:  по  дороге  в  музей:  лупил
мальчишек грязными снежками и топал по лужам, а в музее затих и присмирел  и
вертел головой в  созерцании  незнакомых  предметов  и,  наконец,  при  виде
очередного экспоната дернул за платье Викторию Львовну и осведомился:
   - Теть Вик, что такое фаллос?
   Виктория Львовна ужасно сконфузилась, но объяснила, как могла.
   - Так это просто х..! - разочарованно сказал Валерий.
   Через минуту Валерий услышал за своей спиной жаркий шепот одной из мамаш:
"Господи, да это ж просто шпана какая-то! Как вы ему позволяете  общаться  с
сыном!" "Да, он испорченный мальчик, -  вздохнула  Виктория  Львовна,  -  но
сердце у него доброе..."
   Теперь испорченный мальчик, который в  девять  лет  не  знал,  что  такое
фаллос, но зато с раннего детства прекрасно  знал  более  короткий  и  более
популярный синоним греческого  слова,  стоял  на  пороге  прихожей  в  сером
костюме с галстуком за сто долларов,  а  отличник  Игорь  Нетушкин  лежал  в
тесном гробу на Тарском кладбище.
   Двое бычков Нестеренко застенчиво жались в  прихожей.  Высокорослый  Муха
нагибал голову, чтобы не побиться о дверную притолоку.
   - Снимите обувь, ребята, - вежливо сказала Виктория Львовна.
   - А где Яна? - спросил Валерий.
   - Наверху. Она совсем разболелась.
   Валерий скинул ботинки и в одних носках поднялся по скрипучей  лесенке  с
давно обтершимися ступенями, некогда крашенными рыжей масляной краской.
   Яна лежала в постели,  свернувшись  калачиком.  Рядом,  на  стуле,  сидел
хорошо одетый человек лет сорока, несколько полный, но весьма еще моложавый,
в крупных черепаховых  очках,  поблескивающих  на  слегка  поросячьем  лице.
Человек держал Яну за руку,  высунувшуюся  из-под  одеяла.  Глаза  Яны  были
закрыты, она неслышно и легко дышала. Ладошка у Яны была узкая, а  у  гостя,
наоборот, мясистая и белая, как мякоть  кабачка.  Судя  по  всему,  джип  со
скучающим водителем принадлежал именно ему.
   На тумбочке у кровати Яны лежал метровый букет: полтора  десятка  красных
роз были тщательно, как младенец, упакованы в  шуршащие  пеленки  подарочной
фольги. Букет был точно такой же, как у Валерия.
   На звук отворенной двери Яна открыла глаза.
   Человек не испугался и руки не отнял, а только повернул голову и  тут  же
замер: голубые глаза его мгновенно сощурились, на донышке зрачков плеснулось
недовольство, обеспокоенность, страх. Валерий шагнул в комнату.
   - Я тут, вот, веник по дороге прикупил. А ты что - разболелась?
   - Да. Алексей Юрьевич, это Валера... Валера Нестеренко.
   Незнакомец неторопливо встал.
   - Очень приятно. Алексей Чердынский.
   Рука у господина Чердынского была  пухлая  и  мягкая.  Скосив  глаза,  он
смотрел на букет в руках Валерия. Чердынский нервничал и кусал губы,  и  это
немного рассмешило Нестеренко. Он не привык, чтобы люди нервничали при  виде
букета в его руках. Он привык, когда люди нервничают при виде автомата.
   Валерий легким шагом пересек комнату, расположил свой веник рядом  с  уже
имеющимся и на правах друга семьи поцеловал Яну в щечку.
   Выпрямляясь, он успел заметить сузившиеся глаза Чердынского.
   - Говорят, вы старый друг Игоря? - спросил Чердынский.
   - Да. А вы...
   - Ах да. Извините.
   Чердынский привычным жестом выудил из визитницы белый прямоугольник.
   - "Фармэкспорт лтд". Генеральный директор. Я сегодня говорил с  Демьяном.
Он мне рассказал о вашем приезде.
   Валерий оглянулся: глаза Яны были опять крепко закрыты.
   - Вниз спустимся? - понизив голос, спросил Нестеренко
   Чердынский кивнул.
   В гостиной никого не было. На стоявшем в углу рояле  красовались  початая
бутылка водки и два граненых стакана, несильный  сквозняк  шевелил  потертые
льняные шторы, и в воздухе пахло каким-то нехорошим тленом, словно за  диван
завалилась курья ножка  или  там  сдохла  крыса.  Валерий  подошел  к  окну,
распахнул занавеску и долго смотрел в черно-белый сад с  обвисшими,  мокрыми
сучьями яблонь и цепочками заячьих следов от забора к забору.
   За его спиной негромко зазвучала музыка.  Валерий  обернулся.  Чердынский
сидел перед роялем на вертящемся стульчике и легко перебирал клавиши. Руки с
короткими пальцами порхали над черно-белыми клавишами легко и виртуозно, как
руки уличного кидалы - над стаканчиками с наперстком. На пюпитре вместо  нот
стояла бутылка водки.
   Чердынский играл  очень  хорошо,  почти  профессионально,  что  именно  -
Валерий понять не мог. Его детство прошло в коммуналке и с вечно  включенной
радиоточкой на кухне, и классическая  музыка  в  сознании  Валерия  намертво
ассоциировалась с бодрым голосом советского диктора, рапортом об  успехах  в
посевной и  прогорклым  запахом  подгоревшей  каши.  Как  следствие  Валерий
классики не любил.
   Чердынский   взял   несколько   аккордов,   потом   перешел   на   что-то
надрывно-веселое, прокатился пальцами  по  белым  клавишам,  резко  встал  и
захлопнул крышку, В руках его оказалась бутылка.
   - Хочешь?
   Валерий покачал головой.
   Граненый стакан заполнился наполовину,  Чердынский  хлебнул  было  водки,
потом поморщился и отставил стакан.
   - Ты музыкант? - спросил Валерий.
   - А? Нет... отец был музыкантом. А я медицинский кончал... Впрочем, какой
я теперь врач - бизнесмен от медицины...
   Из кухни доносился упоительный запах  блинов:  судя  по  всему,  Виктория
Львовна хлопотала по хозяйству. Валерий неопределенно пожал плечами.
   - Ты, как я понял, какое-то отношение имеешь к заводу? - спросил Валерий.
   - Да.  Мы  закупаем  для  них  сырье.  Субстанции  и  все  такое  прочее.
Собственно, они просто перерабатывают наше сырье...
   Валерий слегка поднял брови.
   - И где вы берете сырье?
   - По правде говоря, в НИИ "Биопрепарат".
   - Который через дорожку от главных корпусов?
   - Да. НИИ принадлежит "Фармэкспорту". Если вы знаете, что такое  толлинг,
вы поймете смысл операции.
   - Я не знаю, что такое толлинг.
   - Это когда "Заря",  вместо  того  чтобы  получать  прибыль  от  экспорта
лекарств, получает только деньги за переработку сырья.
   - Почему?
   - С прибыли надо платить налоги. А денег  на  переработку  хватает  ровно
столько, чтобы заплатить за электроэнергию и зарплату.
   - А куда девается та прибыль, с которой не заплатили налоги?
   - Инвестируем в завод. Вон, пятый цех реконструировали.  Институту  новый
ферментер купили  за  двести  тысяч  баксов.  Капитальное  научное  открытие
профинансировали, между прочим, за которое Игорь премию  получил.  В  общем,
глубоко непорядочно поступаем, с точки зрения  губернатора.  Потому  как  мы
должны отдавать деньги за лекарства в региональный бюджет, где их  разворуют
на дотацию сельскому хозяйству, и в федеральный бюджет, где их разворуют под
предлогом выборов президента. А мы, гады такие-то, пол-лимона баксов  отдали
на исследование  каких-то  нейроактивных  веществ.  Которые  при  правильном
применении  даже  из  вас,  Валерий  Игоревич,  могут  сделать  талантливого
математика.
   - Кому принадлежит контрольный пакет "Зари"? - спросил Валерий.
   - "Фармэкспоргу".
   - А кому принадлежит "Фармэкспорт"?
   - Вопрос для младшего школьного возраста, Валерий  Игоревич.  Неужели  вы
думаете, Демьян и Фархад работают на чужого дядю?
   Этого Валерий не думал. Но странное дело  -  ни  Гаибов,  ни  Санычев  не
походили на "новых русских", настоящих хозяев  жизни,  которые  были  готовы
идти по трупам, рвать головы и раздавать взятки. Было в них обоих что-то  от
"красного директора", от технического интеллигента. В меру  хитрые,  в  меру
жесткие, они все же не  дотягивали  до  стандартов  российской  конкуренции.
Чердынский,  несмотря  на  очки  и  фраерскую  привычку  играть  Брамса,   -
дотягивал.
   - И много вы лекарств экспортируете?
   - Прилично.
   - А разве нас на Запад с лекарствами пускают?
   - Нет. Есть такая штука - GMP. Good manufacturing practice. Нормы чистоты
производства,  до  которого  наши  заводы  просто   не   дотягивают.   Даже,
представьте себе, "Заря".
   - Почему представьте себе?
   - Потому что на "Заре" производилось бактериологическое оружие. Уж на ней
стерильность такая, что стерильней  только  незачатый  ребенок.  GMP  -  это
полное   фуфло.   Для   западной   компании   вроде   "Ланки-Гештальт"   или
"Новонордекса" это  просто  способ  не  пустить  чужаков  на  рынок.  А  все
стандартные тесты на обсеменение любой  препарат  "Зари"  выдержит  не  хуже
"Ланки".
   - Так как же вас пускают?
   - А у нас нет поставок в США. У нас есть страны третьего мира. Мы продаем
им супердорогие генноинженерные препараты втрое дешевле, чем та же  "Ланка".
И при этом можем откатывать  чиновникам  вдвое  больше.  "Ланке"  это,  надо
сказать,  очень   не   нравится.   И   она   руководствовалась   не   только
человеколюбивыми соображениями, когда сманивала Игоря в Штаты.
   - А внутри страны продукцию "Зари" тоже распространяете вы?
   Чердынский помолчал.
   - "Заря" довольно мало лекарств продает внутри страны.
   - Почему?
   - Неохота в дерьме мараться.
   Чердынский резко встал, отошел от  рояля.  За  окном,  по  белому  насту,
пробиралась тощая  серая  кошечка,  а  вслед  за  ней  крались  двое:  шофер
Чердынского и Лешка Муха. Два больших человека в кожаных куртках, видимо, не
хотели сделать кошке ничего плохого, и  она  это  чувствовала,  но  все-таки
боялась незнакомых людей и потому отпрыгивала от них каждый раз,  когда  они
приближались.
   - Вас ведь не было на похоронах? - спросил Валерий.
   - Нет. Я в командировке был, в Бразилии,  мне  никто  ничего  не  сказал.
Вдруг звоню на завод и... В общем, я только ночью прилетел в Москву.
   - Вы друг Игоря? - уточнил Валерий.
   Чердынский печально улыбнулся.
   - Я бы не сказал. Я друг Яны. Ее старый  друг,  -  с  вызовом  подчеркнул
коммерсант.
   - А Игоря?
   Губы коммерсанта задрожали. Потом он решительно засопел носом и уставился
на своего собеседника.
   - Нет, я не друг Игоря, -  спокойно  сказал  Чердынский,  -  трудно  быть
другом после того... после того, как у тебя уводят женщину.
   - Вы женаты?
   - Нет. Я развелся. Я развелся год назад, после того, как повстречал  Яну.
Вас такой ответ устраивает?
   Валерий молчал. Чердынский беспокойно обернулся к роялю. Махнул рукой.
   - Вам этого не понять, - сказал Чердынский. - Вы молоды. Вам  тридцать  с
чем-то, вы не весите центнер и не носите очки. Наверное, вы  меняете  женщин
чаще, чем белье в постели...  А  на  человека,  который  любит  женщину,  вы
смотрите, как на сумасшедшего. У вас такая профессия. Вы не  понимаете,  что
это такое, если вам сорок пять и вы  любите,  любите  безумно,  до  дрожи  в
руках, а потом приходит сопливый мальчишка на двадцать лет  тебя  моложе,  и
она уходит к нему.
   Чердынский помолчал.
   - Вы знаете, что Яна кололась?
   Валерий промычал что-то неопределенное.
   - Я впервые встретил ее пять лет назад. Тарск - город маленький. Я пришел
в гости к своему другу, старому школьному  приятелю.  Он  тогда  в  каком-то
черном ящике работал. Потомственный технарь-интеллигент. Мне открыла девочка
лет четырнадцати. Она была в очень короткой красной юбке и с белым бантом  в
волосах. Я влюбился. Представьте себе, я  влюбился  именно  тогда.  Я  тогда
работал здесь, в Тарске, в НИИ. Вроде как чего-то курировал. Мне  как-то  по
чину не полагалось совращать четырнадцатилетних, а? Потом я уехал. В  Москву
на повышение. Потом ушел в коммерцию. Мы работали с "Зарей",  собственно,  я
много сделал, чтобы Санычев получил этот завод. Полтора года назад я  был  в
командировке в Тарске, ехал по улице Мира. Если вы еще не в  курсе,  это  та
самая улица, где собираются... Стоит кучка девочек, и  я  узнаю  Яну...  Она
подняла руку, и я остановился. Сначала я думал, что она совершенно пьяная, а
потом понял, что она просто под  кайфом.  Она  зарабатывала  так  деньги  на
наркотики. Насколько я понимаю, бандиты это  делают  специально.  Так  легче
заставить проститутку отрабатывать деньги. Впрочем, это ваша  специальность,
что я вам объясняю...
   Глаза Чердынского за толстыми стеклами очков были усталые и отчаянные.
   - Я увез ее с собой. Она хихикала и норовила раздеться. Она  меня  совсем
не узнавала, все повторяла, что я "клевый папик". Я взял ее в Москву, как вы
понимаете, уж я-то знал, где  ее  можно  вылечить.  Истратил,  кстати,  кучу
денег, но это  совершенно  неважно.  По  счастью,  ее  удалось  избавить  от
наркозависимости. Она начала совсем недавно, после того, как убили ее  отца.
Тоже какие-то разборки, он, чтоб заработать  деньги,  пошел  в  коммерцию  и
пожаловался в милицию, что его обирают бандиты.
   - Чьи?
   - Ныне покойного Сыча... Они приехали после его  смерти  и  сказали,  что
фраер им был по жизни должен. Вот. Я ее вылечил.  Снял  отдельную  квартиру.
Когда жена узнала, был жуткий скандал. В конце концов я развелся. Мы с  Яной
собирались пожениться. Я взял ее в одну из командировок в Тарск.  Мы  пришли
на какое-то мероприятие типа "двадцать лет Тарскому химико-фармацевтическому
комбинату". На мероприятии был Игорь Нетушкин. Через три дня она ушла жить к
Игорю.
   - Когда это было?
   - В мае.
   Чердынский устало пожал плечами.
   - Я  скандалил,  звонил  ей  каждый  день.  Помню,  даже  перед  Демьяном
унижался... В общем, вел себя, совершенно как старая стерва, у  которой  муж
ушел к молодой... Какие я имел шансы, а? Игорь моложе меня на двадцать лет и
хорош собой, как Антиной... Я за семь месяцев в Тарске только раз был, и  то
потому что коллега с язвой свалился. И вот позавчера - узнал...
   - Только позавчера? Почему?
   - Я же говорю. Я был в Сан-Паоло. В  командировке.  Мерзкий  город,  одни
небоскребы, как пшеница в поле... Мне никто ничего не говорил, я утром звоню
Санычеву, и он мне говорит: "Завтра похороны Игоря".
   Сазан прикинул. Чтобы на следующий день после  Бразилии  быть  в  Тарске,
Чердынский должен был бросить совершенно все дела, мчаться в аэропорт, а  из
московского аэропорта кинуться в Тарск.
   - Я так боялся, понимаете. Боялся,  что  Яна  не  выдержит.  Она  нежный,
ранимый человек. Сначала отец. Потом - Игорь...
   Чердынский сглотнул.
   - Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Вы ведь ищете убийцу Игоря,  так?
У меня по всем  статьям  получается  прекрасный  мотив...  Заказал  и  аж  в
Бразилию уехал для алиби...
   - Не получается, - сказал Валерий.
   Чердынский поднял брови.
   - Человек, который отдал приказ убрать Игоря, был тот же  самый  человек,
который вчера отдал приказ убрать меня.  Вы  этот  приказ  никак  отдать  не
могли, потому что в это время летели в самолете. Вы во сколько вылетели?
   Коммерсант удивленно посмотрел на своего собеседника. Видимо, о мотиве он
сказал так, ради красного словца, и  не  ожидал,  что  московский  авторитет
отнесется к его словам со всей серьезностью.
   - Ах вот даже как... Вылет был по бразильскому времени  в  12.30,  это  я
очень хорошо запомнил, потому что ехал в аэропорт и гадал:  успею-не  успею.
Летели мы через Франкфурт, пересадка была полтора  часа,  одиннадцать  часов
разницы  плюс  четырнадцать  часов  полета,  считая  пересадку,  прилетел  в
полчетвертого утра, погрузился в машину и велел ехать в Тарск.  Рейс  Varig,
это их национальный перевозчик, номер, хоть убей, не помню... Погодите...
   Чердынский стремительно повернулся и вышел из гостиной. Валерий  услышал,
как он подымается на второй этаж. Дверь за собой  Чердынский  не  закрыл,  и
Валерий видел потертый коврик в прихожей и поставленный  на  попа  снегокат.
Снегокат был хороший и дорогой и странно не соответствовал потертому полу  и
клочьям ваты, лезущим из дверной обивки.
   Чердынский спустился очень быстро: зашел на кухню  и  вернулся  оттуда  с
полным судком салата и двумя тарелками.
   - Извини, - сказал он, - показалось, что Яна проснулась.
   Из шкафа в гостиной коммерсант достал  две  тяжелые  мельхиоровые  вилки,
выгреб половину салата на тарелку и остаток протянул Валере:
   - Хочешь?
   - Нет.
   - А я хочу. Это у меня всегда на нервной почве.
   Чердынский налил себе немного водки, торопливо выпил, закашлявшись, и тут
же зажевал водку салатом.  В  кармане  Валерия  зазвонил  мобильник.  Звонок
оказался из Москвы - оставленный на хозяйстве зам  просил  инструкций.  Пока
Валерий давал инструкции, Чердынский покончил со  своей  половинкой  салата,
вывалил на тарелку остаток и умял и его подчистую.
   - Тебе такое имя - Колун - что-нибудь говорит? - спросил Валерий.
   - Разумеется... Но довольно мало. Я уже сказал - я семь месяцев не был  в
городе.
   Чердынский помолчал и добавил:
   - Ты Борщака спроси. Нашего кандидата... У него были какие-то разборки  с
Колуном, еще когда он таможней заведовал.
   - А как получилось, что Колун стал самый крутой в городе?
   - Ему помогали. У нас была довольно сильная азербайджанская  диаспора,  и
он ее почти всю вырезал. Не без поддержки милиции. Во  всяком  случае,  года
три  назад,  когда  шли  бои  с  азерами,  людей   Колуна   практически   не
арестовывали, а арестовав - отпускали. Где-то наверху было решено, что  если
уж иметь бандита, то своего.
   - Наверху - это кем? Молодарчуком?
   - Думаю, что решения такого уровня принимались губернатором.
   - А губернатор умеет принимать такие решения?
   - Да. Он, знаешь ли, очень умный человек. Несколько более трусливый,  чем
ему хотелось бы, но это искупается умом и  ловкостью  в  интригах.  Если  ты
заметил,  это  практически  единственный  губернатор  родом  из  демократов,
который  сохранил  свой  пост,  да  еще  в  "красном  поясе".  Своего   рода
региональный Чубайс. Завлаб, который в  аппаратных  играх  клал  на  лопатки
коммунистических зубров...
   - Губернатор как-то потворствовал Колуну?
   - Трудно сказать. Был довольно скандальный случай, еще  в  1993  году,  -
машиностроительный завод получил кредит из федерального бюджета.  Губернатор
очень за кредит хлопотал, а кредит весь  без  остатка  ушел  Колуну.  Жечков
вроде бы уволил своего зама... в общем, скверная история. Не знаю, кто  кого
кидал и с кем делился.
   - Почему губернатор стал давить "Зарю"?
   Чердынский пожал плечами.
   - Хватательный рефлекс. Везде  одно  и  то  же.  Когда  губернатор  видит
большие деньги, которые идут через завод, он считает, что  с  ним  по  жизни
должны делиться. Губернатору  показалось,  что  после  17  августа  валютная
выручка завода возросла вчетверо,  а  чемоданчик,  который  ему  заносили  в
кабинет, остался прежнего размера.
   - А кроме "Зари", губернатор на кого-нибудь наезжал?
   Чердынский помолчал. У него была странная  манера  говорить  -  он  очень
долго думал перед тем, как произнести слово. Валерий наблюдал такую манеру у
пьяных, хорошо себя контролирующих. Но Чердынский  был  не  пьян  и  не  под
дозой.
   -  Четыре  месяца  назад.  Пивоваренный  завод  "Мечта".  Три   проверки,
санэпиднадзор, потом налоговая полиция. Директора  Очуева  посадили  на  три
года. Место директора занял замгубернатора.
   Валерий усмехнулся.
   - Такое название - "Приска-Стройкомплект" - ты его слышал?
   - Да. Это фирма, которая поставляла заводу оборудование.  Она  пропала  с
векселями на крупную сумму, векселя теперь всплыли...
   - Я знаю. Кто хозяин этой "Приски"?
   - Верховцев. Некто Верховцев, Валентин Петрович, по-моему...
   - Он из Тарска?
   - Да.
   - Уехал? Насколько я знаю, - сказал бывший  врач,  -  его  офис  обыскала
милиция. На следующий день Верховцев исчез. Кстати, при обыске присутствовал
Опанасик  -  это,   так   сказать,   финансовый   консультант   Молодарчука.
Консильори...
   - А какие Верховцеву обвинения предъявили?
   - Не знаю. С этим Верховцевым история  довольно  странная,  у  него  была
приличная фирма. Нас не подводила, и другие заводы у  нее  покупали.  Гаибов
очень аккуратный человек, дела завода в полном порядке, и никто бы  векселей
на такую сумму Верховцеву не дал, если бы не его репутация.
   Чердынский помолчал.
   - Мне правду Демьян сказал, что ты хочешь разыскать убийц Игоря?
   - Да.
   - И ты приехал ради этого в Тарск?
   - А куда я должен был ехать?
   Чердынский улыбнулся. У него была  грустная  улыбка  смертельно  усталого
человека. С кончика светлых  усов  свисал  зеленый,  вымазанный  в  майонезе
салатный лист.
   - У тебя, Валерий Игоревич, извини, ограниченное мышление.  Тарск,  Колун
какой-то местный, областная милиция...  Ты  представляешь  себе,  что  такое
рынок лекарств?
   В представлении Нестеренко рынком  лекарств  была  аптека,  куда  бабушки
ходили за анальгином. Сам Нестеренко в аптеке не был лет пять,  а  первой  и
единственной его болезнью за три года была вчерашняя сквозная рана.
   - Нет.
   Чердынский помолчал.
   - Специфика фармацевтического рынка заключается в том, что в фармацевтике
нет рынка. Его нет вообще, понимаешь. Чтобы был рынок, должны быть  спрос  и
предложение Так вот - квалифицированного спроса  на  рынке  лекарств  просто
нет. Если вы приходите к врачу с язвой желудка и он прописывает вам полиен и
гастроцепин, вы бежите в аптеку и покупаете полиен и гастроцепин. А  если  я
вам скажу купить реополиглюксин, вы побежите и купите  реополиглюксин,  хотя
реополиглюксин помогает, извините,  не  язвенникам,  а  беременным  дамам  с
разными нарушениями...
   Понимаешь логику? В мире производится более шести  тысяч  дженериков,  из
них - куча более или менее  идентичных.  Чтобы  продавать  товар  "Зари"  на
внутреннем  рынке,  я  должен  прийти  к  главврачу  больницы   и   сказать:
"Прописывай своим сердечникам  наш  метацизин,  а  у  кого  щитовидка  не  в
порядке, прописывай наш димефосфон, а мы с тобой будем делиться".  Девяносто
процентов  лекарств  покупается   на   бюджетные   деньги.   Сто   процентов
медицинского  оборудования  покупается  на  бюджетные  деньги.   Минимальная
наценка в этой сфере составляет сто процентов.
   - А максимальная?
   - Максимальная? Я видел контракт,  где  рентабельность  составляла  шесть
тысяч семьсот процентов. Когда я стал про этот контракт  объяснять  министру
здравоохранения, мне домой в мое отсутствие кинули гранату.
   - Могли и убить, - усмехнулся Валерий.
   - Дело было в девяносто втором году. Тогда еще  гранаты  не  летали,  как
воробьи по помойкам.
   - Контракт был по лекарствам?
   - По оборудованию.  Одна  почтенная  немецкая  фирма  поставляла  нам  по
связанному кредиту медицинскую технику времен Второй  мировой  войны.  Самым
замечательным прибором там был стационарный рентгенкабинет с  низкочастотным
генератором, пригодный для диагностики  коров  и  верблюдов,  но  совершенно
противопоказанный  людям,  потому  как  низкочастотный  генератор  порождает
крайне  вредное  излучение...Так  вот,  за   это   самое   оборудование   мы
расплачивались дизтопливом, которое стоило тогда, как  помню  -  340  рублей
тонна. Схема была такая: фирма  "Рога  и  копыта"  брала  в  банке  рублевый
кредит, покупала на него топливо и продавала за рубеж. Хитрость  состояла  в
том,  что  тогда,  как  вы  помните,   было   два   валютных   курса,   один
государственный, другой в десять раз выше. Так вот - расчеты за оборудование
шли по тому курсу, который государственный, то есть один рубль приравнивался
к одной марке. А когда "Рога и  копыта"  продавала  дизтопливо  на  западном
рынке, она брала 5 марок и этими 5 марками гасила все 340 рублей кредита  по
рыночному курсу. В результате рентабельность сделки составляла, как уже было
указано, 6700 процентов.
   - И между кем же это делилось - 6700 процентов?
   - О, это был чрезвычайно прозорливый контракт... Достаточно сказать, что,
будучи подписан в 1991 году,  он  был  подписан  не  под  Горбачева,  а  под
Ельцина...
   Чердынский помолчал.
   - Все, что связано с медициной,  это  огромные  деньги.  Деньги,  которые
делятся за облаками. Знаешь, почему ушел со своего поста предыдущий  министр
здравоохранения?
   - Нет.
   - Он ушел, чтобы не ставить своей подписи на распоряжении о  приобретении
партии заведомо некачественного инсулина. Партия стоила тридцать  миллионов.
Ему предлагали за подпись десять.
   - А кому шли остальные двадцать?
   - На самый верх.
   - А кто у нас самый верх?
   - Дочке самого верха - такой ответ устроит?
   - Честный человек был министр, - усмехнулся Сазан.
   - По правде  говоря,  не  очень.  Понимаете,  в  то  самое  время,  когда
назначали правительство Кириенко, один очень высокопоставленный чиновник  из
администрации президента строил себе  дачу.  Дача  стоила  десять  миллионов
долларов, и кому-то строительство надо было оплачивать. Оплатил  один  банк,
ныне покойный, точнее, вице-президент данного банка. А после того, как  банк
оплатил дачу, встал вопрос о валюте, в которой будут оплачены услуги  самого
банка. А так как в это время шла дележка министерских кресел в правительстве
Кириенко,  то  вице-президент  банка  предложил   отдать   кресло   министра
здравоохранения своему брату. Брат медицинского образования  не  имел,  зато
занимал  пост  президента  страховой  компании,   занимающейся   медицинским
страхованием. Но так как  назначение  господина  Ашотова  на  пост  министра
выглядело совсем уж неприлично, то  Ашотова  назначили  первым  замом,  а  в
министры предложили профессора Утковского, с условием, что  последний  будет
подписывать все, что приносит ему Ашотов.
   - И он согласился?
   - Да,  он  согласился.  Он  был  очень  похож  на  зайца,  который  решил
перехитрить лису. И еще он был заведующим крупной больницей и был  готов  на
все, лишь бы в больнице появился томограф и достаточный запас лекарств... Но
он переоценил себя. Или недооценил чужую жадность... Я помню, как я  приехал
к нему домой и он позвал меня в сад, потому что боялся говорить в  кабинете.
Мы ходили по дорожкам,  он  рассказывал  о  разговоре  и,  кажется,  сказал,
замечательную фразу: "Нельзя воровать выше горла".
   Сазан подумал.
   - А при чем тут медицинское страхование?
   - Медицинское страхование - это великое дело. Это когда частная  компания
получает деньги из бюджета и направляет их на погашение долгов бюджетной  же
поликлиники. Но в промежутке делает с ними все, что хочет.
   - Например, не платит.
   - Или платит только  тогда,  когда  вышеназванная  бюджетная  поликлиника
покупает лекарства у фирмы, связанной со страховой компанией невидимыми,  но
прочными узами... Понимаешь, есть федеральный фонд медицинского  страхования
и есть региональные фонды. Те региональные фонды, которые в нищих  регионах,
получают из федерального фонда  дополнительные  деньги,  которые  они  будут
расходовать на  закупку  лекарств.  И  кроме  федеральною  фонда,  есть  еще
корпорация "Биомед". Также близкая г-ну  Ашотову  и  его  другу,  который  в
нынешнем правительстве стал главой фонда страхования.
   И вот когда посты в сфере здравоохранения  были  соответствующим  образом
поделены, г-н Ашотов и федеральный  фонд  медицинского  страхования  созвали
глав региональных фондов и объяснили им популярно,  что  региональные  фонды
получат дополнительные деньги из центра в том и только в том  случае,  если,
получив, употребят  эти  деньги  на  закупку  препаратов,  которыми  торгует
"Биомед".
   - И сколько же стоили лекарства "Биомеда"?
   - А сколько хотели, столько и стоили. В целом получалось  раза  в  два  с
половиной дороже.
   - А если бы главы региональных фондов отказались?
   - А двое отказались.
   - Кто?
   - Один сибирский товарищ. У него в крае целая куча своих  заводов,  и  он
взял часть препаратов у них.
   - И что с ним случилось?
   -  С  ним?  Ничего.  Но  его  машину  кто-то  взорвал  перед  управлением
здравоохранения.
   - А кто был второй отказавшийся?
   - Тарская область.
   Сазан помолчал, потом уточнил.
   - Из-за "Зари"?
   - Разумеется. И не думай, что "Заря"  ничего  не  отстегивала  областному
департаменту  здравоохранения...  Как  тебе  картинка?  Люди  заплатили  два
миллиона долларов за кресло, выбили из бюджета бабки,  чтобы  обналичить  их
через "Биомед", и вдруг какая-то Тарская область берет и покупает  лекарства
не у "Биомеда", а у "Зари". А если все за ней потянутся?  Как  говорят  твои
коллеги - "не по понятиям!" Люди ведь в долг брали, когда за кресло платили,
им эти деньги надо отдавать, а из каких шишей?
   - Ты это серьезно? На "Зарю" могли наехать, а Игоря могли убрать,  потому
что деньги из фонда медицинского страхования были потрачены на нее, а не  на
"Биомед"?
   - Нет, я не серьезно. Я для примера.
   - А еще примеры есть?
   - Да сколько угодно. Три месяца назад я разговариваю с  главврачом  одной
московской больницы. Девять корпусов, шесть тысяч коек -  это  такой  кусок,
что только что не больше всей Тарской области. Разговор все тот же: "Покупай
наши препараты, тебе будет хороший откат". Механика-то та же: наш феноцистин
стоит двенадцать долларов, а не сорок, а откат наш в два раза  больше!  Врач
жмется. "Не велят, - говорит, - есть одна  московская  корпорация,  "Стерх".
Московский фонд обязательного страхования у нее велит покупать". Ну,  я  его
улещивать: "Так они ж иностранными лекарствами торгуют! Что ж вы делаете-то,
а? Вы брать-то берите, так хоть своих кормите, а не чужих!"  Улестил.  Купил
он у нас... А страховщики - раз! - и не платят.
   Сазан чуть подался вперед, как кошка, почуявшая скребущуюся средь  гречки
мышь.
   - И до сих пор не заплатили?
   - Отчего же. Заплатили. Больница эта, надо сказать,  известная  -  в  нее
много ваших коллег с огнестрелами привозят. Те, кто выжил, большие  симпатии
к хирургам питают, а главврач - как раз хирург. И знакомства у  него  весьма
специфические. Ну, обратились мы к одному из таких знакомых...
   - Кому?
   - Некто Игнат. Я, Игнат, главврач...  А  "Стерх"  тоже  компания  не  без
особенностей. Как говорят в ваших кругах - белый верх,  черный  низ.  Пришли
все: и верх, и низ. Со страховщиками на тринадцать человек набралось  десять
стволов, я перед ними порожний сидел, как пионер на слете... Шум,  матюги...
"Да вы на самого Лужка хвост напружили!", "Да  как  вам  не  стыдно  гробить
отечественного товаропроизводителя!"  Самая  экзотическая,  словом,  звучала
аргументация Редко встретишь такое разнообразие доводов - от "беретты" и  до
"защиты российской промышленности". Я, признаться, думал, что дело стрельбой
кончится.
   - Не кончилось?
   - Нет. Договорились так: фонд нам в этот раз платит, а  второго  раза  не
будет. И то - на фиг я туда второй раз сунусь! Половину пришлось  Игнату  за
труды отдать, еще десять процентов все равно ушло в лужковский  предвыборный
общак, у меня от этой сделки рентабельность двадцать процентов! Я  ниже  ста
вообще не работаю!
   - И при чем здесь Игорь?
   - А при том, что Игорь с главврачом - друзья. Это он ему "Зарю"  сосватал
сдуру, а я по его следам влез, как тупой. Знал, что из Игоря бизнесмен,  как
из баобаба, так нет же! Игорю до всех этих дел, как до луны,  он  ко  мне  в
Москве приходит, глазки как два блюдца: "Ты  знаешь,  Дима!  Я  с  Фиалковым
разговаривал, они аналог нашего бетаферона покупают в шесть раз дороже! Ты с
ним сходи поговори!" Поговорил, называется... Я еще поразился, что он знает,
сколько у нас чего стоит.
   - Ну и что? Почему эти, из "Стерха", должны подумать на Игоря?
   - Потому что я его на стрелку с собой взял! - заорал Чердынский. - Потому
что я его, дурака,  жизни  научить  хотел!  Ткнуть  его  носом  в  дерьмо  и
объяснить, что из-за самодеятельности его паршивой получилось! А  он  пришел
на стрелку в свитерочке в полосочку,  подходит  к  главному  из  "Стерха"  и
эдаким голоском отличника начинает  на  Адама  Смита  ссылаться.  О  свободе
конкуренции и о том, что надо покупать тот товар, который дешевле  и  лучше.
Всякое я слышал в своей жизни, но чтоб Адама Смита братве цитировали... И ты
туда же. "Убийцы Игоря будут найдены!" Я, мол, за этим приехал в Тарск... На
фиг тебе-то в Тарск было приезжать?
   - Убийцы Игоря будут найдены, - повторил Сазан.
   - И что? И что ты сделаешь с ними, а? Кого ты мочить  будешь?  Олигархов?
Лужка? Семью президентскую? Ты понял, что я тебе сказал, или нет?! Что через
медицину обналичиваются миллиарды на предвыборные кампании! Что твоего Игоря
пристрелили просто на всякий случай, чтобы завод "Заря", коль скоро он лихой
такой уродился, занимался экпортом продукции в  какой-нибудь  Пакистан,  где
взятки берут, а стрелять не стреляют, и в российский бюджет не лез. Бюджет -
дело святое, особенно перед выборами! А у тебя фантазия, извини,  на  уровне
разборки за пивной ларек!
   Двери гостиной распахнулись, и в них появился один  из  ребят  Сазана.  В
руках его была серая кошка.
   - Звали, шеф? - осторожно осведомился он.
   - Нет, - сказал Валерий, - у  нас  тут  просто  содержательная  беседа  о
преимуществах бесплатного российского здравоохранения.
   - А то я слышу - кричат вроде...
   Чердынский вытянул голову. Охранник стоял в двери, приоткрыв ее, и сквозь
щель была видна уходящая на второй этаж  лестница  и  поднимающаяся  по  ней
женская фигурка в халате.
   - Извини, - сказал Чердынский.
   Встал и побежал за фигуркой наверх.
   Охранник исчез, а Сазан некоторое время сидел в гостиной один, смотря  то
на рояль, то на опустевшую плошку с салатом. Есть почему-то не  хотелось.  В
голове шумело, и левое плечо как-то отяжелело  и  налилось  усталостью.  Еще
утром, когда делали перевязку, Валерию казалось, что бинт наложен  свободно.
Теперь бинты вроде бы должны были разноситься и ослабнуть,  а  вместо  этого
они врезались в кожу, как если бы плечо распухло. "Блин, надо было  у  этого
бывшего врача спросить насчет  огнестрела",  -  запоздало  подумал  Валерий.
Тяжело поднялся и прошел на кухню.
   * * *
   Виктория Львовна готовила на кухне обед, приспособив для чистки  картошки
Муху. Валерий никогда не видел  Мухи  за  чисткой  картошки,  и  поэтому  он
некоторое время стоял в дверях, любуясь на это удивительное зрелище. Наконец
Муха спиной почувствовал присутствие шефа, воровато оглянулся,  покраснел  и
сказал:
   - Тут я типа того... в общем, меня попросили...
   Виктория Львовна безжизненно подняла голову от шинковочной доски.
   - Это ты, Валера? Садись. Нестеренко присел на кухонный табурет.
   - Вы долго еще здесь пробудете?
   - А ты?
   - Сколько нужно, - губы Валерия сложились в неприятную усмешку.
   Виктория Львовна вздохнула.
   - Демьян  Михайлович  был  очень  недоволен  твоим  приездом.  Он  сказал
вчера... - Виктория Львовна запнулась.
   - Так что он сказал?
   - Что... он не намерен иметь дела с бандитами.
   - И вы тоже хотите, чтобы я уехал?
   - У комбината есть собственная  служба  безопасности,  а  в  городе  есть
милиция.
   - А если Игоря убили служба безопасности или милиция?
   - Ты... ты серьезно так думаешь?
   Валерий пожал плечами. Еще час назад он  бы  не  исключил  такой  версии.
Сейчас, после  вдохновенного  монолога  Чердынского,  его  уверенность  была
несколько поколеблена.
   - Когда Игорь уехал в Тарск?
   - Два года назад. Сразу после университета.
   - Как это получилось, что  он  уехал?  Почему  он  не  стал  поступать  в
аспирантуру?
   - Он поступил в аспирантуру и еще аспирантом ездил сюда  консультировать.
А потом...
   - Что потом?
   Виктория Львовна помолчала. Пятнадцать  лет  назад  она  казалась  Валере
Нестеренко почти старухой. Странное дело  -  теперь  он  видел  перед  собой
стройную женщину немногим более сорока, женщину,  которая  еще  с  легкостью
могла найти мужа или, по крайней мере, любовника...
   - Это из-за меня, - сказала Виктория Львовна, - у меня тогда  были  очень
плохие почки. Мне нужна была операция. Завод эту операцию оплатил.
   - Как Игорь познакомился с Санычевым?
   - Через Гаибова. Гаибов тогда работал на каком-то сибирском  заводе...  У
него возникла эта идея - брать институтские лекарства,  пробивать  их  через
клинические испытания и производить на заводе, а у Игоря как раз было  такое
лекарство. Они пробили патент, Игорь к ним раз в месяц летал, а потом  завод
взяли и отобрали.
   - Кто?
   - Иностранцы какие-то. Гаибов тогда стал  часто  бывать  у  нас,  он  все
рассказывал о своих проблемах. Там было что-то страшное.  Какие-то  бандиты,
ОМОН руководство из окон швырял...
   - А потом?
   - Потом Гаибов ушел. На другой завод, тоже  в  Сибири.  Вот  тогда  Игорь
начал делать им феноцистин. Игорь опять  туда  ездил,  привез  десять  тысяч
долларов один раз и пятнадцать - другой.
   - За лекарство?
   - Просто задаток. Вот как раз на этом заводе замом главного был  Санычев.
У них опять начался какой-то конфликт с директором, а тут как  раз  на  этот
завод приехал тарский губернатор. Он в свите какого-то вице-премьера был,  а
вице-премьера потащили на завод, потому что завод  хорошо  себя  чувствовал.
Ну, Санычев с Гаибовым подружились с  губернатором  и  пожаловались  ему  на
судьбу, а тот и говорит: "Приезжайте ко мне, я  вам  даром  такой  же  завод
отдам, только вытащите его из выгребной ямы".
   - И они приехали?
   - Да. Стали составлять бизнес-планы. Игорь их консультировал.  Потом  они
взмолились: Игорь,  все,  что  хочешь,  только  переезжай  в  Тарск.  Вот  и
переехал.
   - Игорь часто приезжал?
   - Нет. Он очень не любил Москву.
   - А у него никаких неприятностей в Москве не было?
   - В каком смысле неприятностей?
   - Ну... следил кто-то за квартирой. Звонил. Угрожал.
   - Да.
   - Что - да?
   - Звонили. Сначала звонили, а потом как-то вечером я  возвращаюсь  домой,
рядом тормозят "Жигули", из них выскакивает громила под два метра и  чего-то
мне в руки пихает. И говорит что-то насчет того, чтобы Игорь в чужой  бизнес
не лез...
   Виктория Львовна помолчала.
   - Машина уехала, я выронила сумку и стою, потом смотрю  -  а  у  меня  на
руках дохлая кошка.
   - Это когда было?
   - Недели за две до его приезда. Последнего.
   - Это который на конгресс?
   Виктория Львовна кивнула.
   - Вы ему рассказали?
   - Когда приехал, рассказала.
   - А он?
   - Мы говорили только по телефону. Он был всего два дня и не заехал.
   Валерий прикинул. Растерянный Игорь в холле "Рэдисон-Славянской". "У тебя
неприятности с визой? Ты работал на оборонку и поэтому не можешь уехать?"  -
"Ах, да какая там оборонка..." Мог на него так подействовать рассказ матери?
Возможно,  и  мог.  Но  сомнительно.  Игорь   был   явно   озабочен   именно
невозможностью отъезда, а  не  тем,  что  какие-то  гниды,  участвовавшие  в
дележке  денег  из  медицинского  фонда,  были  недовольны  его  поведением.
Конечно, нынче такие времена, что любой человек имеет массу запуток.  Но  не
из-за всех запуток стреляют. В московских историях были  замешаны  серьезные
люди, серьезные люди не делают таких глупых  ошибок  и  не  убивают  ученого
технолога вместо того же Чердынского, который тот еще фрукт...
   - Ты бы накрыл на стол, - сказала Виктория Львовна, - мы  обедать  будем.
Меня этот швед пирог с лимоном научил делать.
   - Я поеду, - проговорил Валерий. - Дела.
   Когда он уходил, дверь в  гостиную  была  широко  распахнута.  Чердынский
сидел за роялем и играл что-то надрывное.  На  диване,  заботливо  укутанная
пледом, лежала Яна и слушала своего бывшего любовника. Чердынский то  ли  не
услышал шума в прихожей, то ли не счел нужным прерывать игру.
   Виктория Львовна вышла проводить  Валерия.  Она  стояла,  держа  на  весу
мокрые руки, и смотрела, как  дворовый  приятель  ее  сына  надевает  мягкое
длиннополое пальто.
   - Что вы так на меня глядите, - внезапно спросил Нестеренко, -  это  ведь
не я убил Игоря, а?
   - Его убили такие, как ты, - спокойно ответила Виктория Львовна.
   У калитки водитель поспешно счищал мокрый снег с черного "хаммера" Мокрые
крылья машины блестели в  свете  новенького  галогенного  фонаря,  как  бока
загнанной лошади, из трубы глушителя шел  черный  нехороший  дым  -  местный
паршивый бензин явно не шел на пользу заграничной тачке.
   - Ну что,  поговорили?  -  спросил  Лешка  Муха,  когда  Сазан  нырнул  в
накуренное тепло машины.
   - Да. Очень душепользительная была беседа.
   - Душепользительная в каком смысле?
   -  А  в  том  смысле,  -  усмехнулся  Нестеренко,  -  что  когда  бандиту
рассказывают о разборках на самом верху, ему становится тепло на сердце и он
думает: "А я-то порядочней, чем эта хевра".
   - И что он рассказывал?
   - Что Игоря убили из-за того, что медицинские деньги идут в  предвыборные
общаки. Что высокие московские политики не разобрались, кого давят...
   - А тебя эта версия не устраивает?
   - Если Игоря убили из-за федеральных запуток, то зачем стреляли в меня?
   * * *
   Губернатор области Виктор Жечков сидел в  своем  кабинете  в  чрезвычайно
дурном расположении духа. Дурное это расположение проявлялось в том,  что  у
губернатора болела голова. Он непрерывно хватался за  толстую,  зеленоватого
стекла бутылку с минералкой, утирал  лоб  и  красными  воспаленными  глазами
глядел на своих собеседников.
   Разговор в кабинете шел на смеси русского и английского,  причем  русским
пользовались в  основном  двое  из  присутствующих,  а  именно:  арбитражный
управляющий   "Тарскнефтеоргсинтеза"   и   начальник   службы   безопасности
губернатора Антон Кононов, а английским - соответственно  сам  губернатор  и
доктор Гертцки.
   Причину дурного настроения губернатора понять было трудно, тем более  что
речь шла о  событии  чрезвычайно  приятном  -  об  инвестициях  в  областную
экономику ста девяноста миллионов долларов.  Инвестировал  доллары  шведский
концерн "Ланка-Гештальт", а объектом инвестиций должен был  служить  Тарский
нефтехимический холдинг.
   Идею  холдинга  выдвигал  гендиректор  "Зари"  Демьян   Санычев   еще   в
позапрошлом году, когда они с губернатором были не разлей вода.  В  те  поры
предполагалось, что в холдинг войдут все четыре нефтехимических  предприятия
города, а главой холдинга, натурально, станет либо Санычев, либо его зам.
   Два месяца назад, уже после того, как Санычев с  губернатором  поругались
насмерть, холдинг-таки был образован. Но вошли в него уже не четыре,  а  три
предприятия: "Тарскнефтеоргсинтез", "Тарский азот" и "Тарскшина".  "Заря"  в
этом списке,  естественно,  отсутствовала,  и  отсутствие-то  ее  и  служило
основной темой дискуссии.
   - Господин Жечков, - спокойно разводя руками, объяснял доктор Гергцки,  -
мы не будем покупать этот холдинг. Когда вы предложили нам этот проект, речь
шла о компании, в состав которой входит "Заря".  Мы  видим  перспективы  для
развития бизнеса "Зари". Мы готовы в нее  инвестировать.  Но  мы  не  готовы
инвестировать в три мертвых завода. Это значит зарыть деньги в землю.
   - Я могу гарантировать, - сказал губернатор, - что после  выборов  "Заря"
войдет в холдинг.
   - Ну тогда мы и поговорим после выборов.
   - Но деньги - то на выборы нам нужны сейчас!  -  резко  сказал  начальник
охраны.
   -  Я  не  вижу  связи  между  предвыборными  тратами  и  инвестициями   в
"Тарскнефтеоргсинтез", - слегка удивился доктор Гертцки.
   -  Вы  только   проинвестируйте,   -   сказал   арбитражный   управляющий
"Тарскнефтеоргсинтеза", а уж до выборов эти деньги сами дойдут. Да  за  пять
миллионов не то что  Жечкова  -  обезьяну  из  зоопарка  можно  губернатором
выбрать!
   - Господин губернатор, - сказал доктор Гертцки, - наш  концерн  два  раза
делать бизнес в России и два раза получать...  как  это  у  вас  называется?
Получать обман.  Один  раз  мы  продали  препарат  господину  Брынцалову,  и
господин Брынцалов не заплатил за препарат, а расфасовал его и  продал  сам.
Другой раз мы купили завод в Краснодаре, а русский директор разворовал завод
и выкинул нас с него со словами, что мы фашисты.  Это  хорошо,  если  "Заря"
войдет после выборов в холдинг. А если она  не  войдет?  Получится,  что  мы
купили три мертвых завода и еще потратили пять миллионов совсем непонятно на
что. Как я объясню нашим  акционерам,  почему  мы  купили  эти  три  мертвых
завода?
   - Почему же "Заря" не войдет в холдинг? - сказал губернатор.
   - Может так получиться, что мы дадим вам денег, а вы проиграете выборы. А
может получиться так, что вы выиграете, а "Заря" все равно останется сама по
себе.
   - Доктор Гертцки! - сказал губернатор. - Вы получите  "Зарю".  Есть  куча
способов поставить завод на колени. Но если  я  поставлю  "Зарю"  на  колени
сейчас, то это будет стоить мне полмиллиона голосов. И если я не  получу  от
"Ланки" денег сейчас, это тоже будет стоить мне полмиллиона голосов.
   - Господин губернатор, - сказал Гертцки, - в Тарске ходит много слухов  о
том, что ссора между вами и Санычевым  -  это  просто  пьеса  для  зрителей.
Говорят, что Санычев будет финансировать своего кандидата лишь до  тех  пор,
пока тот не выйдет во второй круг, а потом он его снимет И окажется, что  мы
три раза делать бизнес в России и все три раза нас обманывать Наш концерн не
согласен, чтобы его три раза обманывать.
   * * *
   В три часа дня опера Яков Царьков и Александр Синицкий постучали в  дверь
хорошей трехкомнатной квартиры на пятом этаже престижного  дома,  в  которой
обитал Лесько с супругой и тещей. Квартира Лесько была не то  чтоб  богатой,
но довольно зажиточной: в комнате стоял изрядный плоскоэкранный телевизор, в
спальне - новый гарнитур, и большая кухня была  уставлена  техникой,  бывшей
явно не по карману среднему российскому служителю порядка.
   Жена Лесько - полная сорокалетняя женщина в бигуди и халате  -  встретила
ментов  с  нескрываемой  враждебностью.  Пробормотала  что-то  нелестное   и
удалилась в ванную - навести на себя лоск.
   Тем временем в  прихожей  показалась  сухонькая  старушка,  кутающаяся  в
пуховый платок, - видимо, мать Зинаиды. Старушка провела оперов  в  кухню  и
поставила чайник. На пластиковом столе появились  корзиночка  с  фруктами  и
большой, с розочками, торт.
   - Андрюша вчера принес, - сказала старушка. - Вот оно  как  складывается.
Андрюши уже нет, а торт есть.
   - А он во сколько вчера домой пришел? - спросил Царьков.
   - Около восьми.
   - А ушел?
   - Около десяти.
   Царьков оглянулся. Зинаида уже стояла на пороге кухни, без бигуди,  но  с
ярко накрашенными губами.
   - Доигралась, - сказала старуха,  -  я  ей  говорила,  не  надо  доводить
мужика...
   - А что - довела! Что - довела! - пронзительно вскрикнула Зинаида. - Что,
мамаша, вам бы приятней было, если бы мы, как нищие, жили!
   - Замолчи, дура !
   - А вот и не замолчу! - заорала Зинаида. -  Все  живут,  как  люди,  один
Андрюша должен забесплатно горбатиться, так? Ты думаешь, эти  двое,  которые
пришли, ничего не имеют? Их послали все на Андрюшу списать, вот они теперь и
будут списывать!
   - Тьфу ты,  стерва!  -  сказала  старуха.  -  Не  слушайте  ее,  товарищи
милиционеры, из-за нее мужик погиб! Вот она его так всю жизнь пилила...
   - Зинаида Семеновна, - сказал Царьков, -  а  скажите,  двадцать  третьего
февраля поздно вечером ваш муж где был?
   - Двадцать третьего? - Зина громко фыркнула. - Дома пьяный спал!
   - А это кто-нибудь может подтвердить?
   - Да вы что? Или забыли, какой двадцать третьего день?  Они  в  отделении
выпивали допоздна, а в одиннадцать его патруль домой притащил,  он  лыка  не
вязал! Они его на улице остановили, он в машину не мог залезть, увидели, что
свой, и сами до дома довезли.
   - Какой патруль?
   - Да откуда я знаю? ГАИ, наверное... А что такое двадцать третьего было?
   - Химика этого убили, с "Зари", - сказала старуха.
   Зина уперла руки в боки.
   - Все на Андрея хотите повесить,  да?  Как  вам  не  стыдно,  сволочи  вы
поганые! Милиционера, товарища вашего, бандит застрелил, а  вы  под  бандита
ложитесь! Да при старой власти кто  ж  вам  этак-то  позволил  бы  товарищей
марать, а!
   - Мы не мараем, - сказал Царьков, - мы просто выясняем обстоятельства...
   - Сволочи! Этот бандит ваш - он милиционера убил! А вы ..
   Тут жаркий монолог Зинаиды был прерван звонком в дверь.
   - Откройте, - сказал Царьков
   На пороге стоял невысокий  мужичок  с  козлиной  бородкой  и  растерянным
взглядом. Зинаида при виде его внезапно смутилась.
   - Ну в чем дело? - спросил Царьков. Тот засуетился,  вытащил  из  кармана
толстый белый конверт.
   - Вот, - сказал он, - принес...
   - Кому? - уточнил Царьков.
   - Ну Андрею Никитичу...
   Обвел растерянным взглядом прихожую.
   - Да вы, Зинаида Семеновна, никак меня не узнаете? Я с нижнего ларька...
   - Лесько вчера убит,  -  спокойно  сказал  Царьков.  Торговец  растерянно
захлопал глазами.
   - Убит? А вы кто такие?
   - Оперативники. Из другого отделения. Торговец озадачился.
   - А может... это... вы возьмете?
   - Зачем?
   - Ну тоже защищать будете...
   - Лесько вымогал у вас деньги? - с ледяным спокойствием уточнил Царьков.
   - Да нет, ребята, какое  вымогал...  Я  сам...  ну,  порасспрашивал,  мне
говорят, плати Лесько, он и от бандитов в случае чего прикроет, его Спиридон
на день рождения звал...
   - Это провокация! - внезапно завизжала Зинаида.
   - Санька, проводи человека, - сказал Царьков И  раньше,  чем  растерянный
владелец ларька успел опомниться, Синицкий скользнул вместе с ним за  дверь.
Царьков захлопнул замок.
   - Пойдемте, Зинаида Семеновна, -  сказал  он.  Женщина,  понурив  голову,
вернулась за ним на кухню.
   - Значит так, Зинаида Семеновна,  -  жестко  сказал  Царьков.  -  Давайте
договоримся так. Либо мы раскручиваем  на  полную  катушку  все.  Всех  этих
ларечников, которые носили вашему мужу деньги. День рождения у  Спиридона  и
прочие прелести. Либо вы без  истерик  и  криков  о  бандитах  отвечаете  на
вопросы о вчерашнем дне. Ваш муж вернулся около восьми и ушел около десяти?
   - Да.
   - Он не собирался никуда уходить в этот день, верно?
   - Не собирался.
   - Ему позвонили или за ним пришли?
   - Пришли, - сказала старуха.
   Зинаида кинула на мать ненавидящий взгляд.
   - Кто пришел?
   - Не видела я, кто пришел1 - заорала Зинаида. - В дверь позвонил,  Андрей
открыл, шу-шу-шу, и уехали!
   - На чем?
   - На "опеле". Он, "опель", на меня записан, - с вызовом сказала  женщина.
- А вы его на штрафной стоянке держите. Если чего с ним  случится,  я  этого
так не оставлю!
   Царьков и Синицкий переглянулись.
   - Значит так, Зинаида Семеновна, - сказал  Царьков,  -  есть  предписание
произвести обыск у вас в квартире. Вот ордер, зови, Саня, понятых...
   Обыск продолжался часа три. Из ящика бюро изъяли старые  записные  книжки
Лесько. Из сейфа  -  пять  тысяч  долларов,  происхождение  которых  хозяйка
объяснить не смогла. За  обложкой  "Медицинской  энциклопедии"  обнаружилась
целая пачка старых акций МММ - скорее всего, хозяева в досаде просто  забыли
о скоротечном сокровище.
   Царьков не поленился слазить на антресоли.  Те  были  забиты  невероятным
хламом.  Рачительная  хозяйка  всему  надеялась  найти  применение:   старым
плинтусам, отодранным при ремонте квартиры, рулонам обоев,  которых  уже  не
осталось в комнате,  гигантской  коробке  из-под  импортного  телевизора,  в
которую были впихнуты коробочки поменьше: от  видеомагнитофона  и  телефона.
Царьков копался во всем этом хламе  со  странным  чувством.  Две  недели  он
требовал санкции на арест  Лесько  -  две  недели  он  обивал  пороги  замов
Молодарчука  и  самого  и.о.  начальника  облУВД,  он  даже  совершил  почти
немыслимый для милиционера поступок - пошел с материалом о Лесько  в  газету
"Вечерний Тарск",  -  и  вот  наконец  он  дорвался  до  своего.  Он  ущучил
продажного мента, который работал на преступную  группировку.  Но  почему-то
радости не было.  Была  головная  боль,  и  было  красивое,  белокожее  лицо
московского бандита с рыжеватыми волосами и холодными глазами цвета мореного
дуба,  и  были  узкие   пальцы   московского   гостя,   открывающие   дверцу
угольно-черного, как глаза сатаны, "хаммера".
   В семь вечера тяжелая железная дверь с  кодовым  замком  захлопнулась  за
обоими ментами. Жилой дом, как уже сказано, был расположен  в  престижном  и
чистом районе. Из квартиры Лесько открывался великолепный вид  на  скованную
льдом Тару, а сам подъезд выходил в другую  сторону,  на  широкую  и  чистую
улицу. Прямо рядом с подъездом была остановка  троллейбуса,  обросшая  двумя
киосками.
   Яша заглянул в один из  них  и  был  не  особенно  удивлен,  распознав  в
продавце того самого мужичка с козлиной бородкой, который четыре часа  назад
приходил с деньгами в квартиру Лесько.  Царьков  поманил  его  пальчиком,  и
мужичок покорно покинул торговое место и вышел к операм.
   - Ты за что Лесько-то платил? - спросил хмуро Царьков.
   - Ну известно что... охранял...
   - От кого охранял-то?
   - Да ходили тут ребята, от Спиридона. Пятьсот баксов в  месяц  требовали,
прикинь? У меня и бабок-то таких нет, иной день ста рублей не наторгуешь,  а
они туда же: "Мы тебя, бобер, в натуре уроем, киоск пожжем..."  Я  уж  и  не
знал, что делать, а потом Мишка - он тут тоже торгует - надоумил, что у  нас
рядом крутой опер живет. И денег возьмет немного, и братков этих уроет...
   - Урыл?
   - В лучшем виде! Приехал "газик", всех забрал  в  отделение,  ко  мне  на
следующий день извиняться пришли, чуете? Ну не они сами, а их  дружки.  Так,
мол, и так, ты их извини, а заявление отзови. А то рыбам скормим.
   - Да, - усмехнулся Санька, - знатно извинились.
   А Царьков добавил:
   - Он же тебя развел.
   - Кто?
   - Лесько. Сам на тебя бандитов натравил, сам  и  защитил.  Их  через  три
метра выпустили. Не помню я что-то такого, чтобы Лесько Спиридоновых братков
в обезьянник сажал...
   - Может, так оно и было, - проговорил ларечник, - а делать-то  что?  Ведь
опять сейчас наезжать будут. А вы меня просто так разве станете охранять?
   - У милиции работа такая, - сказал Царьков, - охранять не за деньги, а за
налоги. Которые за деньги охраняют, те бандитами называются.
   - Так разве ж я налоги плачу? - вздохнул ларечник.
   Царьков помолчал, потом спросил:
   - Ты здесь вчера был?
   - Ага. С девяти и до девяти. Сколько ларек работает.
   - Не видел, как Лесько отъезжал?
   - Он не сам отъезжал, - сказал ларечник. - За ним какой-то мужик приехал,
и они гуськом уехали. Мужик на своей, а Лесько на "опеле".
   - Мужика опознать можешь?
   - Да откуда? Темно, да снегопад. Он по уши в  шапке  и  воротник  поднял.
Большой, начальственный. Такие не бормотуху покупают, а коньяк с конфетами.
   - Не браток?
   - Не-а, - сказал ларечник. - На этих у нас глаз  наметанный.  Эти,  когда
мимо идут, спиной чувствуешь - либо не заплатят, либо побьют.
   - А машину его видел?
   - Он ее за углом поставил. Иномарка черная, и стекла темные, а номера все
в грязи. Ларечник усмехнулся и добавил:
   - Да тут уже спрашивали.
   - Кто?
   - А вот те самые, которых спиной чувствуешь. Москвичи.
   - Почему ты решил, что москвичи?
   - А номера на джипе московские.  Знаете,  какой  джип?  "Хаммер",  таких,
говорят, на всю Россию два десятка...
   Садясь в  разъездную  "пятерку",  Синицкий  оглянулся  на  окна  квартиры
Лесько: окон было много, и они уютно светились синим и розовым.
   - Да, - сказал он, - неплохо служить бандитам, а?
   - А может, наймемся?  -  усмехнулся  Царьков.  -  Глядишь,  на  "хаммере"
прокатят... Синицкий мрачно сплюнул.
   - У тебя чего-нибудь пожрать есть? - спросил он. - Сил нет, в  брюхе  как
шрапнель рвется. Вроде на медосмотре сказали - язва начинается.
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
   Пацаны Валерия действительно появились при доме Лесько, а поскольку у них
не  было  двухчасового  совещания  на  предмет   увеличения   раскрываемости
преступлений и сильно поддатого  заявителя,  который  явился  к  Царькову  с
плачем об угнанном "Жигуле", то и появились они там на три часа раньше.
   Визит принес неожиданные результаты. Муха не сомневался, что  стреляли  в
Валерия по указанию Спиридона. Однако со слов  ларечника  вдруг  выяснилось,
что субъект, который закатился в квартиру к ничего не подозревающему Лесько,
был солидный господин в пальто и добротной шапке и на местных отморозков  не
походил.
   Еще  более  настораживало  описание   иномарки:   она   была   черная   и
начальственная, и образовалась она у дома Лесько спустя полтора  часа  после
того, как гости стали разъезжаться из церкви  -  большею  частью  именно  на
таких представительских иномарках. А ни Спиридона, ни его братков  у  церкви
опять-таки не было.
   И тут Лешка Муха внезапно сообразил то, что  шефу  его  пришло  в  голову
намного раньше: в том, что касается потенциальных следов,  вчерашняя  пальба
выглядела  куда  более  перспективной,  чем  убийство  Нетушкина.   Убийство
Нетушкина готовилось профессионально, тщательно, киллер  давно  уже  покинул
город и никакими уликами с места преступления его не  добудешь.  Напротив  -
стрельба по московскому авторитету  велась  в  страшной  спешке  и  вдобавок
кончилась конфузом и трупом киллера. Посредник был в летах, а не мальчик  на
побегушках, он явно не был привычен именно к таким ситуациям и все равно  не
растерялся, сумел удрать, у дома Лесько поставил тачку  там,  где  ее  никто
внимательно не рассматривал...
   Мент? Бывший военный?  Эфесбешник?  Лешка  Муха  принялся  за  методичные
поиски, и к вечеру ему повезло. "Опель" Лесько нашли  не  где-нибудь,  а  на
Новой Варварке -  узкой,  плохо  заасфальтированной  улице,  змеившейся  над
крутым берегом Тары.
   Улица кончалась тупиком, а метрах  в  пятидесяти  внизу  шла  набережная.
Местный бомж, собиравший бутылки у пристани, рассказал,  что  вчера  вечером
рядом с тропинкой, ведущей с Варварки к набережной, стояла черная иномарка с
затененными стеклами.
   Муха звякнул Валерию, и тот объявился через двадцать минут, закутанный по
горло и какой-то слишком бледный.
   Молча выслушал бомжа  и  задумчиво  обозрел  необъятную,  уходящую  вдаль
ледяную реку, вмерзший  в  лед  причал  и  протоптанную  в  снегу  тропинку,
взбегающую по заросшему деревьями склону к Варварке.
   - Я подумал, хозяин в казино пошел, - сказал бомж  про  владельца  черной
иномарки. - Оно тут близко, казино-то.
   Валерий внимательно глядел вверх. Парк, разбитый на крутом  берегу  Тары,
был отгорожен от набережной черной чугунной решеткой, и тем, кто пользовался
тропинкой, надо было через эту решеточку перелезать. Метрах  в  двадцати  за
деревьями тропинка как будто расширялась, Валерий  углядел  в  переплетениях
голых ветвей угол здания и зад грузовой фуры.
   Валерий перелез через заборчик и побрел по тропинке вверх. В другое время
Валерий через заборчик перепрыгнул бы,  но  сейчас  ему  вовсе  не  хотелось
прыгать, а, наоборот, хотелось сесть куда-нибудь в тепло и заснуть.  Валерий
даже не обратил внимания, что он не  перепрыгнул  через  заборчик,  но  Муха
обратил и решил, что плечо у шефа должно болеть довольно сильно.
   Поэтому Муха тоже  через  забор  перелез,  чтобы  не  колоть  глаза  шефу
физическим превосходством, и пошел вслед за ним.
   Тропинка  быстро  кончилась  асфальтированным  пятачком,  примыкавшим   к
трехэтажному каменному особняку. Посреди пятачка разгружалась  старенькая  с
жестяным кузовом "газель", и двое рабочих  таскали  ящики  в  раскрытый  зев
подвала.  Над  входом  в  подвал,  на  жестяном  козырьке,  была   укреплена
миниатюрная неподвижная телекамера.
   Валерий и Муха подняли глаза и  уставились  на  камеру,  как  кролики  на
удава.
   * * *
   Фасад заведения, чей черный вход так заинтересовал Валерия, находился  на
соседней улице Чкалова. Заведение носило название "Радуга", каковое слово  и
было  гордо  начертано  неоновыми  завитушками  поперек  шести  разноцветных
полукружий.  Седьмой,  желтый,  цвет  в  радуге  отсутствовал   по   причине
неисправности в электропроводке. Чуть ниже значилось: ночной клуб. Сбоку  от
неоновой радуги тоже моргал глазок телекамеры.
   Время было еще детское  -  на  огражденной  деревянным  забором  парадной
стоянке сиротливо ютились два траченных молью джипа.
   Внутри было прохладно и не людно. Игровые столы были, видимо, расположены
где-то выше, а весь первый этаж был отдан под ресторан, устроенный  довольно
изящно для провинциального  городка:  стальные  ребристые  колонны  взлетали
далеко вверх, пол был отделан сероватым спокойным мрамором, и  всю  середину
ресторана занимал круглый голубой  бассейн  с  прозрачными  стенками.  Между
крупных  водорослей  лениво  плавала  какая-то  фауна,  и  в  полуметре  над
бассейном укрепленный на  стальных  нержавеющих  сваях  поблескивал  толстый
стеклянный круг. Круг этот, собственно, и служил сценой.
   На сцене тихо пела семнадцатилетняя девчушка с  угловатым,  не  по-детски
взрослым личиком. На девочке была  грубая  черная  рубаха,  белые  джинсы  и
черные кеды с высокой подошвой. Видимо, девочке позволяли  забавлять  народ,
пока не наступало время крутых гостей, коньяка "Белый аист" и стриптизерок.
   Валерий молча разместился за столиком и подождал, пока к нему  подкатится
официант с большим кожаным меню.
   - Чего желаете? - осведомился официант.
   - Директора, - ответил Валерий.
   Прошло минут пять или шесть -  и  к  Валерию,  неслышно  отодвинув  стул,
подсел невзрачный сорокалетний кавказец в хорошо пошитом костюме.
   - Чем могу служить? -  спросил  кавказец.  Акцент  выдавал  в  нем  долго
живущего в России азербайджанца.
   - У тебя на заднем дворе стоит телекамера.  Изображение  записывается  на
пленку, так?
   - Допустим, - осторожно сказал азер.
   - Мне нужны пленки, которые были сняты вчера. С восьми до десяти часов.
   - Можно узнать, какую организацию вы представляете? - спросил азер.
   Вопрос был наверняка лишним. Вчерашнюю стрельбу  показывали  в  новостях.
Валерий вынул из внутреннего кармана пиджака  пачку  долларов  в  банковской
упаковке.
   - Ассоциацию попечителей ночных клубов, -  сказал  Валерий,  -  мы  хотим
пожертвовать денег на содержание вашего богоугодного заведения.
   Директор взял пачку и с некоторым сожалением рассмотрел ее.
   - К сожалению, - сказал он, - я не могу единолично решить этот вопрос. Вы
не могли бы подождать в зале?
   Валерий убрал пачку в карман.
   - Я подожду. Как зовут девочку, которая поет?
   - Мирослава. Это ее настоящее имя, - помолчал и добавил: - И не купайтесь
в аквариуме.
   - Что?
   - У нас тут, когда напьются, любили  купаться  в  аквариуме.  Так  хозяин
распорядился запустить туда скатов. Вчера одного придурка так шибануло,  что
"скорую" пришлось вызывать...
   * * *
   Ресторан в ночном клубе "Радуга",  несмотря  на  директора-азербайджанца,
явно специализировался  на  русской  национальной  кухне.  Москвичам  подали
селедку,  густо  упрятанную  под  красную  свекольную  шубу,  пышущие  жаром
расстегаи  и  пирожки  с  визигой  и,  разумеется,  икру,  отсверкивающую  в
хрустальной вазочке, подобно груде мелкого черного жемчуга.
   Валерий не знал, кому принадлежало заведение. Если Спиридону, можно  было
ждать всего, чего угодно, - вплоть до стрельбы из автоматов от входа.
   Есть Валерию не хотелось, он  поудобней  расположился  на  стуле  и  стал
слушать, как поет девочка. У девочки были черные, коротко стриженные волосы,
карие глаза и белые, слишком крупные зубы, и отражение девочки в  воде  было
как призрак русалки.
   - Валерий Игоревич?
   Сазан поднял голову.
   Рядом с его столом стоял незнакомый человек. Человеку было лет  сорок,  и
он был жилист и сухощав, но невысок ростом.  Это  было  странное  сочетание:
обычно невысокие люди к  сорока  годам  либо  расплываются  пончиком,  либо,
напротив,  производят  впечатление  дохлого  кузнечика.  Щегольский   покрой
сшитого в Париже пиджака не скрывал ни легкого, сильного, как у удава, тела,
ни широких борцовских плеч. У человека были бледно-голубые  глаза  и  полные
красные губы, и лицо его было бы очень красивым, если бы не толстый  красный
шрам, выныривавший откуда-ю из-под белого воротничка рубашки  и  кончавшийся
слева от подбородка. Человек глядел холодно и уверенно, как  глядит  на  мир
смотровая щель бронированного танка. Валерий  скосил  глаза  и  увидел,  что
каблуки у незнакомца довольно высоки -  сантиметра  три.  Но  даже  с  этими
каблуками он был ниже Валерия на полголовы.
   - Семен, - сказал человек, протягивая руку, - Колунов.
   Нестеренко встал.
   - Валера.
   Ладонь Колуна была неожиданно узкой и аристократической,  длинные  пальцы
слегка  ответили  на  рукопожатие,  словно  не  хотели  выдавать  всей  силы
крестного отца области.
   Валерий уже слышал кое-какие эпизоды из биографии Колуна.  Звезда  Семена
Семеныча начала восходить в 1993 году, когда лидер одной из многих роившихся
в городе группировок  оценил  бесперспективность  одноклеточного  рэкета.  В
сопровождении трех  боевиков  Колун  явился  в  кабинет  директора  местного
трубопрокатного заводика и осведомился, собирает ли тот деньги на ваучеры.
   - Да, - удивился директор.
   - Значит так, - распорядился Колун, -  ваучеры  отдаешь  мне.  Я  покупаю
завод на чековом аукционе, пакет делим пополам.
   Известный  своей  жестокостью  бандит  подействовал  на  красного   зубра
гипнотически: тот безмолвно отпер сейф и выдал  Колуну  сумку  с  ваучерами.
Аукцион  прошел  успешно,  Колун  купил  контрольный  пакет  завода  "А  моя
половина?" - заикнулся через месяц директор. "Какая  половина?"  -  удивился
Колун.  Директор  неосторожно  возмутился  и  вылетел   из   окошка   своего
расположенного на третьем этаже кабинета.
   Со следующим заводом обошлись еще проще: его владельца вытащили прямо  из
уютного салона "ауди"  на  обледеневшей  дороге  и  повезли  побеседовать  с
Колуном. Трудно сказать, к каким аргументам прибег бандит во время беседы: а
только в тот же вечер директор подписал договор  об  аренде  завода  Семеном
Семеновичем сроком на сто лет.
   Широкую известность Семену Семенычу принес  фирменный  способ  общения  с
конкурентами. Способ заключался в следующем: на заводе в Неяшеве  закупались
спаренные авиационные пулеметы и  устанавливались  в  подъезде,  к  которому
подкатывал автомобиль конкурента.  Пулеметов  было  два,  три,  четыре  -  в
зависимости от  количества  простреливаемых  направлений.  Клиент  прибывал,
пулеметы включались и начинали работать в режиме  газонокосилки.  Количество
телохранителей, машин с охраной, а так же качество брони в данном случае  не
имело значения: даже от бронированного  "мерса"  оставалась  кучка  молотого
кофе.
   Колун непринужденно сел, не оглядываясь,  есть  ли  сзади  за  ним  стул,
словно ожидал, что стул там окажется непременно и сам  собой.  Валерий  тоже
вернулся на свое место. Откуда-то мигом подлетел официант со свежим стаканом
и бутылкой минералки. Колун окинул взглядом стол.
   - Не пьешь? Правильно делаешь, я тоже мозги в стакане не топлю,  так  что
за знакомство чокаться не будем... Как плечо?
   - Пустяки.
   Колун оглянулся.
   - Пацаны, - сказал он, обращаясь к спутникам  Валерия,  -  вы  бы  отошли
куда-нибудь. Мне с вашим шефом перетереть надо. Во-он хоть туда...
   За столиком, на который кивнул Колун, сидели  двое.  Очень  квадратные  и
очень неулыбчивые. Валерий едва заметно качнул  головой,  и  его  ребят  как
ветром сдуло.
   - Что за базар насчет пленки?
   - У мента, который в  меня  стрелял,  был  напарник.  Напарник  уехал  на
"опеле". "Опель" он бросил около парка, сбежал по лестнице вниз и  уехал  на
другой тачке. По лестнице он бежал мимо вашей телекамеры.
   Колун думал довольно долго. Девчушка на эстраде перестала петь, и Валерий
искоса заметил, что она глядит на его собеседника с  завороженной  и  жадной
тоской.
   - Ну что ж. Пошли, - наконец сказал Колун.
   Они поднялись по деревянной  лестнице  на  второй  этаж.  За  балюстрадой
обнаружилась стальная, обшитая деревом дверь. Дверь вела в коридор, узкий  и
длинный, с нехорошим бетонным запахом. В самом конце коридора оказалась  еще
одна сейфовая дверь с глазком и табличкой. На табличке значилось: "Агентство
безопасности "Аргус".
   Дверь убралась с пути Колуна мгновенно, словно ей сунули пистолет в зубы.
В маленькой приемной сидели сразу трое парней.  Дверь  направо,  в  кабинет,
была приотворена.
   В кабинете скучал тот самый директор, который выходил  к  Валерию.  Перед
ним на столе стояла гроздь  мониторов.  На  одном  из  мониторов  был  виден
обеденный зал и двое ребят Валерия за столиком.  Ребята  держались  довольно
настороженно и то и дело поглядывали  на  бронированную  дверь,  за  которой
скрылся их шеф.
   - Вчерашние пленки, - сказал Колун, - с заднего входа.
   Директор помялся и пошел распорядиться. Вернулся он через  пять  минут  с
двумя видеокассетами.
   - Когда была стрельба? В десять?
   - Десять двадцать.
   - Начни с десяти двадцати, - приказал Колун директору.
   Но пленка оказалась пустышкой. Человек, выскочивший  из  "опеля",  то  ли
помнил о телекамере, то ли просто случайно  бежал  не  по  асфальтированному
пятачку, а тропкой,  проложенной  меж  деревьев.  А  тропка  в  поле  зрения
телекамеры не попадала. А может, человека и  вовсе  не  было  -  кто  знает?
Черная иномарка, которую вечером видел на площади бомж, - это,  согласитесь,
еще не доказательство.
   Через некоторое время Валерий оторвался от экрана и увидел, что  дверь  в
предбанник открыта и в этом предбаннике стоит Мирослава.  Колун  поднялся  и
вышел в предбанник, притворив за собой дверь. Валерий услышал его  спокойный
голос, потом резкий шлепок и короткую, но отчаянную возню.
   Спустя несколько мгновений Колун вернулся в  кабинет.  Он  был  абсолютно
спокоен. Судя по звукам, девушка попыталась дать ему пощечину. Ничего у нее,
конечно, не вышло: не та у Колуна реакция, чтобы местная певичка  успела  бы
съездить ему по щеке...
   - Пусто, - сказал Колун через час, когда были просмотрены и десятичасовая
пленка, и другие, более ранние, на которых редкие  прохожие,  закутавшись  в
плащи, шныряли по лестнице туда и обратно. - Возьмешь кассеты?
   - Пожалуй, - ответил Сазан.
   Был небольшой  шанс,  что  сообщник  Лесько  все-таки  попал  под  прицел
видеокамеры - в том случае, если, оставив машину на набережной, он  поднялся
по тропинке и сел в поджидавший его "опель".
   - Там поляну накрыли, - сказал Колун. - Пойдем вниз.
   Внизу  было  уже  довольно  много  народу.   Ребята   Сазана   облегченно
встрепенулись, заметив возвращающегося шефа. Мирославы нигде не было  видно.
Колун внимательно оглядел шумный зал,  словно  высматривая  кого-то,  рывком
отодвинул стул и сел напротив Валерия.
   - Ты, говорят, все утро в ментовке провел?
   - Я же все-таки мента вчера застрелил.
   - И что ментовка?
   Валерий не спеша расправлялся с закуской.
   - Ментовка, скажем так, на ушах не ходит. В ментовке  уверяют,  что  этот
самый Лесько зимой по указке некоего Спиридона шлепнул водилу.
   - Ты в больницу ездил. С опером... Царьковым.
   - Если быть точным, с  Царьковым  я  никуда  не  ездил.  Правильный  мент
Царьков не стал садиться в мой джип. Так что он ехал на своей  сноповязалке,
а я следом.
   - И что тебе сказал этот Царьков? Что Лесько шестерил на Спиридона?
   - Еще он сказал, что Спиридон шестерит на тебя.
   Длинные, тонкие пальцы Колуна сжались в кулак.
   - Брехня, - сказал Колун. - Я не общаюсь с отморозками. Только  одного  и
надо ментам - людей поссорить.
   - Странно, что Спиридон вздумал наезжать на  "Зарю".  Рылом  Спиридон  не
вышел для такого занятия.
   - Я не заказывал тебя, - сказал Колун. - Зачем  мне  тебя  заказывать?  Я
тебя даже не знаю.
   - А Спиридон?
   - Откуда я знаю? Я Спиридона последний раз два года  назад  видел,  когда
наследство Сыча делили. Не скажу, чтоб дележ был особо мирный...
   Колун некоторое время молчал.
   - Ты правда Нетушкину приятель?
   - Да. Мы росли в одном дворе.
   - Ты же его старше.
   - Ну и что?
   - Зачем ты сюда приехал?
   - За убийцей Игоря.
   - И все?
   - И все.
   Колун усмехнулся.
   - Послушай, Сазан, я не разевал рот на "Зарю". Если Санычев хочет  ходить
один - пусть ходит. Но если он будет ходить под  тобой,  это  совсем  другой
расклад. Есть дело о том, кому достанется "Заря". Это одно дело. И есть дело
о том, кто завалил твоего Игоря. Это  другое  дело.  Если  ты  хочешь  найти
убийцу Игоря - это твое святое право. Только скажи -  я  тебе  всем  помогу.
Если ты глаз положил на комбинат - тогда извини. Тогда кто-то из нас мертвым
будет.
   Валерий некоторое время смотрел на собеседника. Самое странное  было  то,
что Колун ему нравился. Они были одного поля ягоды, и Валерий знал за  собой
штучки почище тех, что проделывал Колун. Валерий понимал, что, скорее всего,
это самый опасный его враг в области и что слова Колуна о  том,  что  он  не
виновен в убийстве Игоря, - это туфта, которую тот обязан был произнести, но
ничего поделать с собой он не мог. Колун  был  слишком  на  него  похож.  Он
нравился Валере, так же как вчера ему понравился губернатор, хотя губернатор
не подал ему руки и чуть не во всеуслышание назвал бандитом.
   - А почему ты думаешь, что дело о том, кому принадлежит "Заря", и мертвый
Игорь - это два разных дела?
   - Потому, что Игорь - это существенная часть капитала  "Зари".  Без  него
этот завод, как "мерс" без движка. Я так думаю, что даже Спиридон не стал бы
портить собственное имущество.
   - Но ведь Игорь должен был уехать с "Зари". И можно было решить, что если
кого-то вычеркивать, так именно того, кто уже все равно снят с баланса...
   Колун долго - очень долго - оценивающе глядел на Валерия.
   - А ты знаешь, на чем завод зарабатывал деньги?
   - На лекарствах.
   - На новых лекарствах. Генноинженерные  препараты,  три  в  производстве,
девять в испытаниях. Не много ли - двенадцать лекарств за полтора года?
   - Много.
   - Тогда откуда столько?
   - От советских военных...
   - Они их крали. На Западе.
   Валерий слегка поднял брови.
   - Не понял.
   - Они их крали Срок испытания лекарства на Западе - десять лет, у  нас  -
год. Санычев,  Нетушкин  и  Чердынский  просматривали  западные  публикации,
выбирали то, что их интересует, и Игорь синтезировал вещество.  Если  он  не
мог его синтезировать, они платили  штуку  баксов,  и  какой-нибудь  русский
лаборант, работающий на "Новонордекс" или "Беррингер", садился писать письмо
в Россию и капал в правый  верхний  угол  капельку  из  пипеточки.  Нетушкин
капельку изымал и клал ее в питательный раствор...
   Представляешь,  какой  кайф  испытал  какой-нибудь   "Беррингер",   когда
обнаружил, что его новый  препарат  русские  производят  уже  второй  год  и
получают лицензию на экспорт его в Уругвай?
   Валерий молчал.
   - Ты знаешь, чем раньше занимался Чердынский?
   - Он врач.
   - Он такой же врач, как я - сантехник. Тарский химфармкомбинат  занимался
производством бактериологического оружия. Чердынский курировал  комбинат  по
линии КГБ. В 1981 - 1984 годах Чердынский был в Сирии.  Не  то  предотвращал
эпидемии, не то организовывал... не знаю. Врать не буду. Важно, что  у  него
был приятель. Приятеля звали Сайд Алихани. Тогда он был  чиновником.  Теперь
он бизнесмен. В 1998 году Сайд Алихани выиграл у  ООН  какой-то  конкурс  на
предмет поставки в Черную Африку цисплантина...
   - Че-го?
   -  Штука   распознавать   СПИД.   Делает   шведско-американский   концерн
"Ланка-Гештальт". Стоит пять долларов порция,  пятьдесят  центов  с  каждого
доллара откатывается чиновникам. Господин Сайд поставил  цисплантин  по  три
доллара порция, а чиновникам откатил аж по  доллару.  Цисплантин  был  точно
такой, как у "Ланки", действовал так  же,  и  коробочки  были  точно  такие.
Только сделали его не в Германии, а в Тарске. И себестоимость у него была не
три доллара, а семь центов.
   - Неслабо, - сказал Валерий.
   - Доктор Гертцки входит в совет директоров  "Ланки-Гештальт",  Через  три
месяца после этой сделки "Ланка" появилась  в  Тарске.  Через  пять  месяцев
предложила  Санычеву  продать  завод.  Через  шесть  месяцев  после   сделки
губернатор насмерть поссорился с Санычевым. А  через  семь  премия,  которую
спонсирует  "Ланка",  досталась  Нетушкину.  Но  после  пули.   Убедительная
хронология?
   Валерий помолчал.
   - А ты как об этом узнал?
   Колун усмехнулся.
   - Коробочки. Гаибов поленился  ездить  далеко  и  заказал  коробочки  для
цисплантина на Шакировском писчебумажном. А Шакиру контролирую я.
   Колун плавно развел руками.
   - Сечешь расклад? Фармацевтика - это  единственная  область,  где  Россия
может опередить Запад. Тот, кто хочет делать телевизоры  на  Александровском
радиозаводе - ему нужно снести завод и построить  новый.  Кто  хочет  делать
автомобили на АЗЛК - ему нужно снести завод  и  поставить  новый.  У  них  -
деньги, а у нас - одни чиновники. И только в фармацевтике  наоборот:  затрат
никаких, мозги есть свои, ферментер стоит  в  институте,  а  бюрократические
требования ниже на несколько порядков. И иностранные щуки секут нам это дело
под корень.
   Лощеный официант, приблизившись к Колуну, прошептал тому на ухо несколько
слов.
   - Извини, - сказал Семен, - сейчас вернусь. Будь как дома.
   Поднялся и исчез в служебной двери.
   Валерий остался один за  роскошным  столом,  ломящимся  от  закусок.  Зал
понемногу заполнялся гостями. На сцене выламывалась  вокруг  шеста  красивая
девица в красном лифчике.  В  середине  лифчика  были  проделаны  аккуратные
дырочки.
   Валерий задумчиво смотрел  куда-то  за  девицу.  То,  что  сказал  Колун,
капитально меняло дело. Становилось понятно, отчего  так  процветает  завод.
Становилось понятно, за каким  хреном  и  кто  убил  Игоря.  И  даже  почему
губернатор поссорился с заводом,  тоже  становилось  ясно:  "Ланка-Гештальт"
занесла губернатору чемоданчик и попросила его прик