Версия для печати

                                Клод СЕНАК

                           ПЕЩЕРЫ КРАСНОЙ РЕКИ

                                 Повесть
                                 
                          Перевод с французского



                                От автора

     Путешественник,  посетивший департамент Дордонь  (бывший  Перигор) на
юго-западе  Франции,  поднимаясь вверх  по  течению рек  Дордонь и  Везер,
встречает на  своем пути  высокие обрывистые прибрежные скалы -  красные и
серые,  -  изрытые  бесчисленными пещерами и  гротами.  Местами каменистый
берег нависает над самой водой, словно чей-то упрямый нахмуренный лоб. Под
его  естественной защитой к  скалам  прилепились маленькие домики с  одной
только передней стеной и передним скатом черепичной крыши.
     В  крошечных окошках пышно цветут красные герани,  на  крыльце играют
дети, дремлют кошки и собаки. Здесь живут люди.
     Они живут в этих местах очень давно:  двадцать...  тридцать...  сорок
тысяч лет и  даже больше!  Неисчислимые поколения перигорийцев сменились в
этих  каменных жилищах.  С  незапамятных времен они  заселили эти  пещеры,
найдя под их сенью надежную защиту от враждебных стихий природы и свирепых
лесных   хищников.   Забившись  в   самую   глубину  подземных  коридоров,
первобытные люди ютились там  вокруг пылающих день и  ночь костров,  рисуя
еще  неумелой  рукой  на  каменных  стенах  первые  изображения медведей и
мамонтов, кабанов и бизонов.
     Век проходил за веком. Тысячелетия сменяли друг друга.
     Постепенно совершенствовались каменные орудия и  оружие.  Первобытные
люди научились добывать огонь.  Стало легче охотиться и легче жить. Сытые,
тепло одетые в звериные шкуры,  наши предки понемногу теряли свой сутулый,
неуклюжий вид.  Спины их выпрямились, глаза обратились к новым горизонтам,
пальцы стали более ловкими, а знания - более обширными.
     Двенадцать  или   пятнадцать  тысячелетий  назад  великие  безвестные
художники доисторической эпохи  украсили  стены  знаменитой пещеры  Ласко,
близ  Монтиньяка,  фресками с  изображениями животных,  фресками,  которые
теперь известны всему миру.  Эти художники, чье искусство доныне считается
непревзойденным,  принадлежали к  древней  расе  кроманьонцев -  высоких и
стройных людей  с  длинными прямыми  ногами  и  правильными чертами  лица.
Ученые   называют  их   кроманьонцами  по   имени   французской  деревушки
Кро-Маньон, близ которой впервые были обнаружены остатки древних поселений
этих людей.
     Люди  кроманьонской расы  еще  не  умели писать и  поэтому не  смогли
оставить нам  письменных свидетельств своего существования.  Но  благодаря
неутомимой,  кропотливой работе и  открытиям ученых-палеонтологов мы знаем
довольно много о жизни наших далеких предков.
     А  то,  что  нам не  известно...  ну,  то,  что неизвестно,  нетрудно
представить себе, если дать немного воли воображению...
     История,   рассказанная  в   этой   книге,   -   это   история  Нума,
четырнадцатилетнего сына вождя одного из  кроманьонских племен,  жившего в
пещерах Красной реки  (нынешний Везер,  правый  приток Дордони) двенадцать
или пятнадцать тысяч лет назад.


                                 Глава 1

                                   НУМ

     Сидя на подстилке у входа в хижину,  Нум нетерпеливо ждал возвращения
старших братьев Тхора  и  Ури  с  Большого Охотничьего Совета.  Братья уже
имели право присутствовать на Совете. Нум - нет. Он был еще слишком молод,
чтобы высказывать свое мнение -  и увы!  -  слишком слаб,  чтобы принимать
участие в Большой Охоте. Разве что к тому времени его нога...
     В  зеленоватом сумраке летней хижины Нум  снова -  в  который раз!  -
внимательно оглядел свою искалеченную лодыжку.  Два месяца назад, переходя
вброд реку во время весеннего кочевья племени,  он поскользнулся на мокрых
камнях, неудачно упал, разбив щиколотку, и с тех пор сильно хромал.
     <Я,  верно, никогда не смогу охотиться, - печально подумал мальчик, -
и стану вечной обузой для племени Мадаев>.
     Он  бросился ничком на  ложе из  сухой травы и  листьев,  кусая губы,
чтобы  не  расплакаться.   Большой  Охотничий  Совет  вот-вот  должен  был
закончиться,  и  Нуму совсем не хотелось,  чтобы Тхор и  Ури,  вернувшись,
застали его в слезах.
     <Они,  конечно,  только посмеются надо мной.  Разве могут они понять,
как я несчастен!>
     Близнецы -  Тхор и Ури - вели беззаботную, ничем не омраченную жизнь.
Они уже были почти так же велики ростом,  как их отец Куш -  вождь племени
Мадаев,  и в глубине души считали себя не глупее Главного Колдуна племени,
Мудрого Старца Абахо.  Тревога,  сомнение и усталость были одинаково чужды
обоим братьям, зато смеяться они могли в любое время и по любому поводу.
     <Правда,  в  последние дни веселости у них поубавилось,  -  с горьким
удовлетворением подумал Нум.  -  Голод  терзает день  и  ночь  их  могучие
желудки.  Если дичь будет по-прежнему попадаться так редко, близнецы скоро
станут слабыми, словно малые дети, слабее меня!>
     Он  тут  же  раскаялся  в  своих  дурных  мыслях.   Несмотря  на  все
поддразнивания и  насмешки братьев,  Нум любил их  обоих.  Он помнил,  как
после его падения в реку Тхор и Ури,  сменяя друг друга, несли братишку на
плечах весь долгий путь до летнего становища племени.
     Перевернувшись на спину, Нум стал растирать ладонью впалый живот.
     <Я тоже голоден... - вздохнул он. - Ах, если бы Большая Охота наконец
состоялась и была бы для нас удачной!>
     Нум думал <нас>, хотя, конечно, сам еще не мог натянуть тугой лук или
метнуть в добычу тяжелое дубовое копье.  Но он был Мадаем, и жизнь племени
была его жизнью.
     Ощупав свои икры,  Нум заметил, что они стали еще тоньше. Разбитая же
лодыжка, напротив, была вдвое толще здоровой.
     <Она никогда не будет такой, как прежде, - пробормотал он, - не знаю,
смогу ли я выдержать осенью долгий путь домой, к родным пещерам>.
     Нум стиснул зубы, сжал кулаки.
     <Но я должен выдержать, должен во что бы ни стало!>
     Желая  подбодрить себя,  мальчик закрыл  глаза  и  принялся думать  о
родных  местах,  там,  на  далеком Севере.  Он  сразу  увидел перед  собой
высокие,  обрывистые берега  Красной реки,  размытые ливнями и  паводками,
серые скалы,  подходившие к  самой воде,  изрытые глубокими пещерами,  где
царил теплый и таинственный мрак.  Он вспомнил обширную пещеру,  служившую
жилищем его семье,  с входом на уровне речной долины,  и ту,  где жила его
маленькая подруга Цилла,  расположенную на самом верху самой высокой точки
скалистой гряды.
     Нум  любил Циллу,  как  родную сестру.  Совсем крошкой Цилла потеряла
своих родителей, погибших во время эпидемии. Ее приютил дед, Мудрый Старец
Абахо,  который,  однако,  не  имел  достаточно времени,  чтобы надлежащим
образом заботиться о  сиротке:  у  него было слишком много дел.  Абахо был
одновременно советником  Куша,  художником,  расписывавшим каменные  стены
Священной Пещеры  и  резавшим из  дерева и  кости  амулеты для  охотников,
Мудрецом,  изучающим  Тайны  Природы,  врачевателем,  готовившим  целебные
снадобья  из  трав,  соков  и  ядов,  костоправом,  приводящим  в  порядок
поврежденные руки  и  ноги,  и,  наконец,  всеобщим другом  и  помощником,
настоящим патриархом племени Мадаев.
     Повседневные заботы о Цилле взяла на себя мать Нума, Мамма, у которой
своих дочерей не было.  Она полюбила маленькую сиротку, как родную. Но вот
уже  скоро год,  как  Цилла переселилась к  деду в  его  высокую пещеру <у
самого неба>. Несмотря на свой преклонный возраст, Мудрый Старец продолжал
жить  на  этой  головокружительной высоте и  предпочитал свое  подоблачное
жилище всем другим.  Он  проводил там в  трудах и  размышлениях все долгие
зимние дни. В обязанности Нума входила доставка дров для его костра.
     Вспомнив о  зиме,  Нум невольно поежился,  словно его обнаженной кожи
коснулось ледяное дыхание северного ветра.  В  такие  холодные дни  хорошо
укрыться под сводами теплой пещеры, за высокой оградой из камней и бревен,
защищающей вход,  и  сидеть  у  костра,  устремив  мечтательный взгляд  на
танцующие языки пламени и держа в своей ладони маленькую ручку Циллы.
     <Цилла разлюбила меня с  тех пор,  как я  стал калекой,  -  с горечью
подумал Нум. - Она должна презирать меня...>
     Он яростно прижал кулаки к  закрытым векам и решил больше ни о чем не
думать.  Но -  увы!  -  это было невозможно. Помимо воли перед его глазами
одна  за  другой  вставали яркие  картины,  заставляя его  снова  и  снова
переживать унизительные последствия своего увечья.
     Нум представил себе возвращение Мадаев в долину Красной реки: длинную
вереницу мужчин, женщин и детей, медленно бредущих на Север вдоль ручьев и
рек.  Они  то  переваливают через  холмы,  то  продираются сквозь  заросли
кустарников и  деревьев,  уже тронутые дыханием осени,  то переходят вброд
реку в  том  самом месте,  где  Нум  весной повредил ногу.  Огромные куски
вяленого мяса  -  зимние  запасы пищи,  -  которые Мадаи  несут  с  собой,
подвесив к  длинным жердям,  наполовину выделанные шкуры  зверей,  рога  и
кости,  необходимые для изготовления оружия и рабочих инструментов, издают
резкий запах,  привлекающий гиен,  шакалов и  волков.  Каждый вечер  звери
устраивают вокруг лагеря Мадаев леденящий душу  концерт,  и  люди засыпают
беспокойным сном под злобное завывание голодных хищников.
     Мадаи спят  плохо,  едят  мало  и  идут  целыми днями,  без  отдыха и
передышки, до тех пор, пока высланные вперед разведчики не заметят наконец
вдали широкую ленту Красной реки у подножия высоких утесов...
     Погруженный в  свои мысли,  Нум  внезапно вздрогнул,  ощутив на  лице
струю прохладного ночного воздуха. Тхор и Ури вернулись; Большой Охотничий
Совет закончился.
     Нум приподнялся на  локте и  обернулся.  Завеса из коры,  закрывавшая
вход  в  хижину,  была  откинута,  удерживаемая могучей рукой  с  длинными
смуглыми пальцами.  Молочный свет  полной луны озарял внутренность жилища.
Стоя  на   пороге,   близнецы  обменялись  несколькими  словами  со  своим
спутником,  огромная тень  которого могла принадлежать только Кушу,  вождю
племени Мадаев.
     - Он спит, отец! - вполголоса сказал Ури.
     - Пусть спит,  - ответил тоже шепотом Куш. - Это самое лучшее, что он
может делать. Бедный мальчик!
     Нум резко выпрямился.  Жалость прозвучавшая в словах отца, оскорбляла
его. Он считал, что жалеть следует только дряхлых стариков, людей, больных
неизлечимой болезнью,  или  совсем  маленьких детей,  которые  страдают  и
мучаются,  не сознавая того,  что с ними происходит. Но он-то, Нум, не был
ни стариком, ни больным и уже не считал себя больше ребенком.
     <Я ранен... я только ранен... Но я хочу выздороветь и выздоровею... и
они не будут больше говорить про меня:  <Бедный мальчик!>, они еще увидят,
на что я способен!>
     Наклонившись и пригнув головы, близнецы вошли в хижину. Но макушки их
все равно касались толстых веток,  служивших остовом крыши. Длинные черные
волосы обрамляли загорелые лица юношей.  Они  заплетут их  в  косы,  когда
отправятся на Большую Охоту, если Совет назначил ей наконец время и место.
     Тхор и  Ури были похожи друг на друга как две капли воды.  В детстве,
когда они были совсем крошками,  Мамма,  их мать, надевала на руки малышей
браслеты из разноцветных камушков:  красных -  для Тхора и  зеленых -  для
Ури.  Но озорные мальчишки порой нарочно менялись браслетами, и Мамме лишь
с  трудом удавалось отличить сыновей друг от друга.  Эту шутку Тхор и  Ури
повторяли  бесконечное  количество  раз  и  неизменно  получали  при  этом
огромное удовольствие.  Они хохотали во  все горло,  обнажая крепкие белые
зубы, и все Мадаи, как один человек, смеялись вместе с ними.
     Но теперь,  несмотря на всю свою беспечность, близнецы уже много дней
не помышляли о веселье.  Вместе с другими Мадаями, молодыми и старыми, они
страдали от голода, а главное - от мучительного беспокойства за будущее.
     Озабоченность их была вызвана не сколько недостатком ежедневной пищи,
сколько необходимостью заготовить за  лето огромные запасы вяленого мяса и
жира,  достаточные для  пропитания племени во  время  долгой суровой зимы,
которую Мадаи проводили, укрывшись в теплой глубине обширных пещер.
     Все свои надежды племя возлагало теперь на Большую Охоту,  проводимую
ежегодно  осенью,  когда  бизоны  откочевывают  с  высокогорных альпийских
пастбищ в глубокие, защищенные от зимних ветров долины. Если Большая Охота
будет неудачной, Мадаи останутся на зиму без мяса, служащего им в эту пору
года единственной пищей,  и  без  шкур,  защищающих от  пурги и  мороза их
обнаженные тела.  А  это  означает смерть для  всего племени,  медленную и
мучительную смерть от голода и холода.
     Инстинкт  самосохранения вынуждал Мадаев  каждую  весну  откочевывать
всем племенем на юг,  чтобы не истребить окончательно дичь,  населявшую их
родную долину.  Там,  у  подножия южных  гор,  были  расположены их  четко
ограниченные охотничьи угодья,  которыми Мадаи пользовались с большим умом
и осмотрительностью.  Законы племени строго запрещали охотникам истреблять
животных бесцельно,  ради  одного удовольствия:  дичь  разрешалось убивать
только для пищи.  Летом Мадаи охотились на диких лошадей, косуль, кабанов,
каменных баранов,  а  осенью,  во  время перекочевки стад,  -  на северных
оленей и бизонов.  Они всегда щадили самок, особенно весною и летом, когда
у  тех  были  детеныши,  и  старались  не  забираться на  чужие  охотничьи
территории, чтобы избежать столкновений с соседними племенами.
     Но  в  этом  году  Мадаев с  самого начала лета преследовали неудачи.
Лесной  пожар  уничтожил весной  густые  заросли  деревьев и  кустарников,
простиравшиеся между  обширным  болотом,  окруженным  скалами,  и  первыми
отрогами высоких гор. Стада травоядных, напуганные огнем, покинули долину,
укрылись на  крутых горных склонах и  все  лето  оставались там.  Охотники
племени не отваживались забираться за дичью в горы, дикие и малодоступные,
увенчанные белоснежной короной вечных снегов,  и  к  тому же изобиловавшие
волками,  пещерными львами, огромными свирепыми медведями, а может быть, и
другими, неведомыми еще людям чудовищами.
     Мадаи  пытались  добывать  себе  пропитание на  уцелевшей  от  пожара
территории. Но там оставалась лишь мелкая дичь: зайцы и кролики, куропатки
и рябчики, небольшое стадо кабанов. Старики и дети ловили в болоте карпов,
угрей и лягушек,  а в горных ручьях, впадавших в болото - немногочисленных
и  мелких  форелей.  Женщины собирали грибы  и  ягоды,  съедобные плоды  и
коренья.  Но  эта  скудная  пища  никак  не  заменяла мяса,  сочного  мяса
настоящей крупной дичи,  которое было так необходимо племени мускулистых и
сильных охотников.  И, главное, это была случайная и недостаточная добыча,
которую не отложить в запас на зимнее время.
     Голод угрожал Мадаям.
     Оставалась только одна  возможность спасти племя  от  ужасов голодной
зимы  -  Большая Охота.  Все  предыдущие годы  стада бизонов в  конце лета
проходили   по   долине,   где   находились   охотничьи   угодья   Мадаев,
переправлялись через болото и шли дальше на север,  в места своих зимовок.
Но весенний пожар мог заставить их изменить своим многолетним привычкам, и
Мадаи с тревогой спрашивали себя: захотят ли огромные звери совершить свой
осенний переход по обычному маршруту?
     Три  самых  храбрых  воина,  увешанных с  ног  до  головы  оружием  и
священными амулетами, были отряжены на разведку в дикие горные ущелья. Они
вернулись  на  стоянку  только  вчера  измученные,  отощавшие,  с  глубоко
запавшими глазами.  Бизоны,  рассказывали они,  все еще там и  по-прежнему
пасутся на альпийских лугах. По некоторым признакам разведчики поняли, что
стада в самое ближайшее время собираются откочевать вниз.  Но где?  Когда?
Как? Эти вопросы глубоко волновали Мадаев, потому что от верного ответа на
них зависела жизнь и благосостояние племени.
     Нуму все  это было хорошо известно.  Вынужденный мало двигаться из-за
увечья,  озлобленный сознанием своей неполноценности, избегавший общения с
людьми из  страха,  что его могут лишний раз пожалеть,  он имел достаточно
времени, чтобы хорошенько обдумать в одиночестве создавшееся положение.
     Он не знал ничего о том, что говорилось на Большом Охотничьем Совете,
поскольку  возраст  не  позволял  ему  присутствовать  на  нем.  А  жгучее
любопытство мучило мальчика.
     Опершись на локоть,  Нум полулежал в  своем темном углу,  внимательно
следя за  близнецами.  Он  без  сожаления отдал бы  свой  острый кремневый
топорик с  гладко  отполированной костяной ручкой,  лишь  бы  узнать,  что
решили на Совете его отец Куш,  Мудрый Абахо и  другие старейшины племени.
Что касается его,  Нума,  то  он считал бы целесообразным устроить Большую
Охоту на бизонов в горах, не дожидаясь, пока те спустятся, раз неизвестно,
какой маршрут они в этом году выберут.
     - Мы отправимся за бизонами в горы? - спросил он внезапно, не в силах
сдерживаться дольше.
     Близнецы удивленно посмотрели на него и разразились хохотом: смеялись
они тоже совершенно одинаково.
     - Ты  воображаешь,  что  мы  будем  гоняться за  бизонами по  горам и
ущельям,  малыш? Но не забывай, что они бегают быстрее нас! Или, может, ты
со  своей  хромой  лапкой  сможешь угнаться за  ними?  Спи-ка  лучше,  чем
задавать глупые вопросы.
     - Я не могу спать!  -  пылко воскликнул Нум. - Как можно спать, когда
мы не знаем, будет ли у нас запас мяса на зиму?
     - У нас будет много мяса, - обещал Ури. - Спи!
     Нум опустил голову на подстилку.  Много мяса -  это хорошо.  Но каким
образом Мадаи добудут это мясо? Он снова приподнялся на локте и спросил:
     - Но как?
     - Что - как?
     Тхор и  Ури уже успели наполовину погрузиться в  сон.  С  ними всегда
так:  стоит  обоим  вытянуться на  подстилке,  как  они  тут  же  засыпают
непробудным сном до следующего утра. Нум настаивал:
     - Как мы разыщем бизонов, если они спустятся с гор в другом месте?
     - Они,  может быть, пройдут обычным путем, - пробормотал Тхор, сладко
зевая. - Абахо узнает это сегодня ночью.
     Черные глаза Нума широко раскрылись во мраке.
     - Абахо? А как он узнает?
     Тхор  сердито  стукнул кулаком по  стенке  хижины  и  перевернулся на
другой бок,  спиной к Нуму,  давая понять, что младшему брату пора наконец
оставить его в покое. Ури зевнул в свою очередь и сказал:
     - Абахо - великий мудрец. Он всю ночь будет размышлять и колдовать, а
завтра скажет Мадаям, когда и где бизоны спустятся с гор...
     Нум вскочил на ноги, подошел прихрамывая к постели близнецов, схватил
Ури за плечо и встряхнул его:
     - Ури, а как же Абахо догадается о намерениях бизонов?
     - Понятия не имею.  Но даже если бы я и знал что-нибудь,  я все равно
не сказал бы тебе ни слова. Ты слишком мал, чтобы интересоваться подобными
вещами.
     Нум закусил с досады губу. Слишком мал! Слишком мал! Как он ненавидел
этот вечный припев близнецов! Помолчав немного, мальчик спросил:
     - Абахо остался размышлять в хижине Совета?
     - Абахо ушел в сторону Большого болота,  - ответил Ури, - и никому не
дозволено следовать за  ним,  даже нашему отцу.  Тайны мудрецов не  должны
быть известны охотникам и воинам, не говоря уже о таких сопляках, как ты.
     - Но я хотел бы все-таки знать... - упрямо продолжал Нум.
     Ури проснулся окончательно.  Он сел на подстилке и,  схватив младшего
брата за руку, сжал в своих сильных пальцах узкую мальчишечью кисть.
     - Слушай внимательно,  малыш,  и никогда не забывай того,  что я тебе
сейчас скажу.  Ни один из воинов племени не задал Абахо ни одного вопроса.
А  между тем все они со времени своего совершеннолетия приобщены к Тайнам,
о  которых  ты  и  представления не  имеешь.  Сегодня  ночью  Абахо  будет
вопрошать Великого Духа...
     - Великий Дух покровительствует нашему Мудрому Старцу,  - живо сказал
Нум, - все знают об этом.
     - Но  тебе он  своего покровительства не окажет,  если будешь лезть в
дела, которые тебя не касаются! Иди-ка ложись спать! Спокойной ночи!
     Ури выпустил руку Нума и протяжно зевнул.
     - Вы  могли  бы,  по  крайней  мере,  сказать мне...  -  снова  начал
неугомонный Нум.
     - Если ты сию же минуту не замолчишь,  -  взорвался внезапно Тхор,  я
встану с постели и тогда...
     Младший  брат  одним  прыжком очутился в  своем  углу  и  бросился на
подстилку.  Рука у  Тхора была тяжелой,  он  знал это по  опыту.  Лучше не
возбуждать его гнева...
     Не  успел  Нум  улечься и  пристроить поудобнее больную ногу,  как  с
постели близнецов донеслось мощное равномерное дыхание. Секреты мудрецов и
Тайны Природы мало волновали воображение старших братьев: они уже спали.


                                 Глава 2

                              ЧЕЛОВЕК-БИЗОН

     Нум долго не мог заснуть. Недоуменные вопросы продолжали терзать его.
     Почему   Мудрый   Старец   Абахо   предпочитает   заниматься   своими
размышлениями посреди сырого и  холодного болота,  а  не в  хижине Совета,
самой большой и благоустроенной из всех летних жилищ Мадаев?
     Почему он потребовал,  чтобы его оставили одного?  В  какие одежды он
облачился,  собираясь провести ночь на  болоте?  Какие моленья возносит он
Великому Духу, Отцу и Создателю всего сущего? Почему? Как? Почему?..
     Нум ворочался с  боку на  бок на подстилке из сухой травы и  листьев,
стараясь не шуршать,  чтобы не разбудить близнецов.  К  счастью Тхор и Ури
спали как убитые.
     <Хорошо им  жить на  свете,  -  думал Нум,  -  они никогда не  задают
вопросов, на которые не могут сразу же получить ответ. Когда придет время,
они выполнят приказ - только и всего. Беспрекословное послушание, конечно,
очень хорошая вещь,  очень даже хорошая...  но  я...  я  все-таки хотел бы
знать...>
     С  бесконечными предосторожностями Нум поднялся с  подстилки,  уперся
здоровой ногой в  земляной пол и  взял в  руки палку,  с которой теперь не
расставался:  прямой и  крепкий сук случайно уцелевшего от пожара каштана,
на гладкой коре которого мальчик с грехом пополам нацарапал костяным ножом
силуэт бизона.  Два дня тому назад Мудрый Старец Абахо,  увидев у Нума эту
палку, взял ее в руки и внимательно осмотрел.
     - Ты сам вырезал этого бизона, сын мой?
     Нум покраснел до корней волос.
     - Да,  сам.  Я  теперь не могу играть и бегать с другими ребятами,  и
поэтому...
     Слова оправдания замерли на  его  губах.  Он  был  уверен,  что такое
занятие недостойно мужчины и  сына  вождя.  Но  Мудрый  Старец  смотрел на
мальчика пытливо и задумчиво.
     - А ты пробовал изображать других животных?
     Нум  опустил  голову,  словно  чувствуя за  собой  вину.  Мог  ли  он
признаться Абахо,  что  в  долгие  часы  одиночества он  начал  потихоньку
рисовать пальцем на  влажном песке,  чтобы хоть  на  время забыть о  своем
несчастье?  Мог ли Нум рассказать Мудрому Старцу о  голоде,  который мучил
его до такой степени,  что стоило ему закрыть глаза, как он сразу же видел
перед собой тучные стада оленей и  косуль,  быков и  диких лошадей?  Разве
будущему охотнику и воину пристало рисовать эти голодные видения?
     Нум решил скрыть от Абахо свои недостойные истинного мужчины занятия.
Все так же, не поднимая глаз, он пробормотал:
     - Нет, нет... Нум ничего не рисует...
     Абахо  осторожно положил украшенную силуэтом бизона палку на  землю и
молча удалился. Костыль калеки - только и всего!
     Нум  постарался  изгнать  из  мыслей  это  унизительное воспоминание.
Бесшумно раздвинув завесу из  коры,  закрывавшую вход,  он  высунул голову
наружу и огляделся.
     Перед   хижинами  летнего   становища  простиралось  обширное  пустое
пространство. В центре его горел большой костер, который двое караульщиков
должны были  поддерживать всю  ночь,  отгоняя от  стоянки волков и  других
хищников.  Один из  ночных стражей дремал,  положив подбородок на рукоятку
массивной палицы.  Второй,  по-видимому, отправился в обход становища. Где
он мог находиться?
     Нум  ждал,  затаив дыхание.  Ночь  была  совсем светлой.  Круглый щит
полной  луны  сиял  над  опаленными пожаром вершинами ближнего леса.  Было
свежо,  даже немного прохладно. Человек у костра тихонько свистнул; слева,
из-за хижины Большого Совета, донесся ответный свист.
     <Он на  другом конце становища,  -  подумал Нум.  -  Я  могу спокойно
выйти>.
     Выскользнув наружу,  он бесшумно зашагал прочь,  стараясь держаться в
тени  хижин.   Из-за   тонких  стенок  летних  жилищ  до  него  доносилось
равномерное дыхание спящих людей. Где-то заплакал во сне ребенок...
     Миновав последние хижины,  Нум выбрался на  тропинку,  которая вела к
Большому болоту,  и  пошел по  ней  так  быстро,  как только позволяла ему
больная лодыжка.  Земля под ногами была неровной и твердой. Каждый камень,
каждая выбоина отдавались жгучей болью  в  искалеченном суставе.  Пришлось
закусить губу, чтобы нечаянно не вскрикнуть.
     Наконец земля  на  тропинке стала мягче,  и  Нум  остановился,  чтобы
отдышаться.  Прошлым летом ему  не  раз  случалось углубляться в  лабиринт
Большого болота,  и  он  хорошо изучил опасные места.  Но  за год знакомые
тропинки могли  зарасти травой и  исчезнуть.  А  без  них  легко  потерять
направление,  пробираясь среди  густых  и  высоких  зарослей  камыша,  или
оступиться и  попасть  в  бездонную топь,  никогда  не  возвращающую своих
жертв.
     Нум осторожно двинулся дальше.
     Влажный ночной воздух над  болотом был  полон  таинственных шорохов и
звуков,  внезапно смолкавших при его приближении. Лягушки звучно шлепались
в трясину и прятались под широкими листьями водяных лилий;  выдры бесшумно
ныряли  в  черную  воду;  перепуганные водяные крысы  опрометью кидались к
поваленным деревьям,  под корнями которых скрывался вход в  их жилище.  Но
болото продолжало жить своей загадочной ночной жизнью.  На поверхности его
то тут,  то там с тихим шипением лопались пузырьки газа, что-то хлюпало по
воде,  что-то  влажно  чмокало;  в  камышах  слышалось потрескивание сухих
стеблей,  осторожные  шелесты  и  шорохи.  Воздух  был  насыщен  болотными
испарениями, терпким запахом гнили и разложения.
     Тропинка, по которой шел Нум, извивалась среди высоких трав с острыми
режущими краями и  вела  к  протекавшей посреди болота речке.  Пружинящая,
зыбкая почва хлюпала при  каждом шаге.  Ноги вязли по  щиколотку в  липкой
грязи,  брызгавшей сквозь  траву.  Прикосновение холодной болотной жижи  к
воспаленной лодыжке облегчало и успокаивало боль.
     Палка  Нума,  глубоко  вонзавшаяся при  ходьбе  в  пропитанную влагой
землю,  мало помогала мальчику.  В  конце концов Нум сунул ее  под мышку и
продолжал осторожно продвигаться вперед,  напрягая слух, зрение, обоняние.
Он  чувствовал,  что  его  со  всех  сторон  окружает  враждебное молчание
населяющих  болото  живых  существ.  Как  человек,  он  внушал  всем  этим
существам страх, но и сам, в свою очередь, опасался их.
     Вдруг Нум  остановился с  бурно забившимся сердцем.  Больная нога его
ударилась с  размаху о полусгнивший корень,  очертания которого напоминали
кольца огромной змеи.  Слева  от  тропинки вспыхивали в  тумане призрачные
зеленые огоньки, мерцали несколько минут и также внезапно исчезали, словно
растворившись в темноте ночи.
     <Это души умерших без погребения,  утонувших в болоте>,  - думал Нум,
вздрагивая.
     Он уже раскаивался,  что покинул уютную хижину, где мирно похрапывали
Ури  и  Тхор.  Удастся ли  ему  разыскать на  темной тропинке следы Абахо?
Вязкая грязь быстро затягивала его собственные следы. Нум посмотрел назад:
дорога,  которую он  только что  преодолел,  казалось,  делала ему  тайные
знаки,  приглашая  вернуться;  тростинки приветливо покачивали верхушками,
словно  кланяясь;  расхрабрившаяся лягушка хрипло  квакала у  самого  края
тропинки.
     Впереди   простиралась   неизвестность,   зыбкая   тьма,   населенная
невидимыми  враждебными  существами.   Запретная  область.  Позади  -  все
привычное, знакомое, безопасное.
     Нум не поддался искушению.
     - Я пойду дальше, - упрямо прошептал он. - Все равно пойду дальше!
     Он  оперся о  палку  и  перешагнул через  толстый корень,  похожий на
ползущую змею.  Пальцы нащупали на  гладкой коре очертания бизона,  и  Нум
сразу почувствовал себя не таким одиноким.
     Раздвигая руками  высокую  стену  камыша,  мальчик  снова  устремился
вперед.  Ближе к  берегам речки узкая тропинка постепенно расширялась;  по
обеим  сторонам  ее  валялись плетеные из  камыша  верши,  которыми обычно
пользовались рыболовы. Крупная чешуя карпов, усеивавшая тропинку, блестела
и  искрилась в  мертвом свете луны.  На кустах были развешаны для просушки
шершавые шкурки угрей.
     Нум продвигался во мраке,  удерживая дыхание, ловя чутким ухом каждый
звук.  Но  тишина была  такой  глубокой,  что  скоро он  отчетливо услышал
впереди тихое лепетание маленьких струек воды.  Тогда,  остановившись,  он
лег ничком на землю и беззвучно пополз,  переставляя локти по земле. Палка
мешала ему, но он боялся расстаться с ней, опасаясь, что потом, в темноте,
не сумеет разыскать ее.
     Тропинка превратилась в  широкую,  плотно утрамбованную площадку.  По
краям ее  возвышались кучи  срезанного тростника,  на  земле чернели следы
костров,  валялись обломки удочек  и  костяных рыболовных крючков.  Особый
запах,  говорящий о  частом  присутствии человека,  царил  в  этом  месте,
смешиваясь с  острым  запахом рыбных отбросов и  горьким ароматом болотных
трав.
     Нум  подполз  к  большой куче  сухого  тростника,  заготовленного для
костров, и, укрывшись за ней, медленно поднялся с земли.
     Долина  по  ту  сторону речки  резко  сужалась,  и  болото  примыкало
вплотную к  невысокой скалистой гряде,  подножие которой  утопало в  ковре
зеленого мха; над мхом вздымались тонкие стебли цветущих ирисов и болотных
лютиков.
     Бледный свет луны озарял зубчатые серые скалы,  и  в  его  призрачном
сиянии гребни их казались намного выше, чем при свете дня. На самой крутой
вершине, четко выделяясь на фоне звездного неба, чернела странная фигура.
     Непомерно  огромную  голову   этого   загадочного  существа  украшали
короткие, загнутые кверху рога, выглядывавшие из густой курчавой шерсти, а
сзади свешивался короткий толстый хвост, шевелившийся на ветру.
     Но  вертикальной осанкой  и  руками,  молитвенно  вздетыми  ввысь,  к
серебристому светилу ночи, фигура напоминала человека.
     И  Нум  с  первого взгляда узнал Мудрого Старца Абахо,  закутанного в
большую  бизонью  шкуру,  ниспадавшую свободными складками  вдоль  высокой
фигуры старика.
     Абахо,  рослый,  как все Мадаи,  сейчас,  на вершине скалы,  выглядел
гигантом.   Шкура  делала  его  шире,   массивнее,  придавая  могучий  вид
сухопарому старческому телу.  Подняв к небу руки и обратив лицо к бледному
диску луны,  он тянул какую-то монотонную песню без слов,  напоминавшую не
то  мычание,  не  то  жалобу.  Порывы ночного ветра доносили этот  звук до
болота.
     Широко  раскрыв глаза,  Нум  смотрел на  невиданное зрелище,  пытаясь
понять,  что  оно  означает.  Ему  уже не  раз случалось присутствовать на
ритуальных церемониях Мадаев и видеть Мудрого Старца,  облаченного в самые
фантастические одежды.  Это  были  либо великолепная шкура пещерного льва,
либо  плащ  из  разноцветных птичьих перьев,  либо пятнистый наряд оленя с
царственной   головой,   увенчанной   ветвистыми   рогами,   огромными   и
величественными.
     Почему же сегодня Абахо завернут в грубую,  невыделанную шкуру бизона
с короткими рожками, похожими на маленькие кривые ножи?
     Нум  еще не  нашел ответа на  свой вопрос,  как вдруг пение на  скале
смолкло.  Мудрый Старец опустил руки  и  несколько минут стоял неподвижно,
склонив голову набок и словно прислушиваясь к чему-то. Затем пошарил рукой
в  мешочке из оленьей кожи,  который всегда носил у  пояса и достал оттуда
какой-то небольшой предмет, который Нум не мог разглядеть.
     Абахо медленно выпрямился и снова поднял руку - теперь только одну! -
к  ночному небу.  Нум  увидел,  что в  пальцах старика зажат длинный узкий
ремень  из  сыромятной кожи.  Стоя  в  той  же  позе,  Мудрый Старец начал
медленно  вращать  ремень  над  головой,  постепенно убыстряя  темп.  Нуму
показалось, что к концу ремня привязан продолговатый предмет - быть может,
просверленный камень или кусок выдолбленного дерева,  -  который вращаясь,
протяжно свистел в воздухе.
     Все  быстрей и  быстрей вращал  Абахо  свой  странный снаряд;  свист,
который издавал этот снаряд,  звучал то высоко и пронзительно,  то низко и
глухо.  Казалось,  голос какого-то  дикого существа поднимается все выше и
выше к  звездному небу,  голос,  напоминающий то рев Красной реки во время
весеннего паводка,  то  зловещий гул пламени лесного пожара,  то  жалобное
завывание зимнего ветра, то яростное гудение океанского прибоя у скалистых
суровых берегов на далеком Западе.
     И  вдруг все  эти звуки слились в  один,  глубокий и  мощный,  словно
издаваемый каким-то  зверем.  Нум узнал голос бизонов.  Рев заполнил собой
всю округу;  он поднимался ввысь,  к звездам ночного неба. Дрожь пробежала
по прибрежным ивам и камышам; вдали, за болотом, протяжно завыл волк.
     Иллюзия была настолько полной,  что Нум невольно оглянулся: не мчатся
ли бизоны через болото,  не рискует ли он погибнуть,  растоптанный мощными
копытами бегущего стада?
     Но  долина  была  по-прежнему пустынна,  и  рыхлая  влажная почва  не
дрожала под тяжкой поступью четвероногих великанов.
     Тогда  Нум  поднял голову и  взглянул на  вершину скалы,  где  Мудрый
Старец  с   помощью  обыкновенного  ремня  и  куска  просверленного  камня
заставлял рождаться эти магические звуки, эти могучие голоса воображаемого
бизоньего стада.
     Стоя на гребне скалы,  с  лицом,  обращенным к безучастно льющей свой
серебряный свет луне, один, в самом сердце враждебной человеку первобытной
природы.  Главный Колдун  воссоздавал перед  своим  мысленным взором стада
бизонов,  стремящихся к  тучным  пастбищам.  Он  вслушивался в  мощный рев
бегущего стада и сам перевоплощался в бизона,  стараясь понять устремления
и  намерения могучего  животного,  проникнуть в  его  мысли,  во  все  его
существо...  И  тогда,  поняв инстинкты этого дикого существа,  он  сможет
завтра уверено сказать охотникам и воинам племени Мадаев:  <Бизоны пройдут
там-то и там-то... в такой-то день!..>
     Потрясенный  до   глубины   души   странным   зрелищем  таинственного
перевоплощения Абахо,  Нум потерял всякое представление о  времени.  Он не
сразу  заметил,  что  глубокий,  низкий  голос  внезапно  смолк  и  болото
по-прежнему безмолвно простирается вокруг,  будто  отдыхая после пережитой
тревоги.   Ни  одно  дуновение  ночного  ветерка  не  шевелило  склоненные
тростники,  даже маленькая речка,  словно уснув,  не  лепетала больше свою
извечную песенку.
     Нум бросил взгляд на  вершину скалы:  она была пуста.  Высокая фигура
Абахо не вырисовывалась на светлом фоне звездного неба.
     Дрожь пробежала по  телу  мальчика.  Абахо спускается со  скалы,  он,
может быть, уже достиг ее подножия...
     Испуганный этой  мыслью,  Нум припал грудью к земле за ворохом сухого
тростника.  До этой минуты ему и в голову не приходило,  что кто-то  может
его  обнаружить.  В  ушах  мальчика прозвучал строгий голос старшего брата
Ури: <Никому не дозволено следовать за Абахо, даже нашему отцу>.
     А он,  Нум,  несчастный хромой, ни к чему не пригодный калека, дерзко
нарушил запрет  и  тайком,  как  вражеский лазутчик,  прокрался за  Мудрым
Старцем.  Только сейчас Нум осознал до  конца свою беспримерную дерзость и
глубину совершенного им преступления. Холодея от ужаса, мальчик представил
себе кару,  которая обрушится на него,  если его проступок станет известен
Главному Колдуну.  Ночь  сразу  показалась ему  враждебной и  холодной,  а
болотная грязь,  облепившая его  обнаженную грудь  и  руки,  -  ледяной  и
липкой.  Он повернулся на локтях,  все также стесненный в  своих движениях
палкой,  которую держал под  мышкой.  Одна  лишь  мысль  владела всем  его
существом: бежать как можно скорее обратно, добраться до становища прежде,
чем кто-либо заметит его отсутствие.
     Нум  дополз  до  края  площадки  рыболовов,  беззвучно проскользнул в
заросли камыша,  нащупал ровную,  плотно утоптанную тропинку и поднялся на
ноги.  Острая боль в щиколотке пронзила его, словно в ногу воткнули копье.
Он еле удержался от крика и шагнул вперед.
     Нум шел,  тяжело опираясь на палку,  так глубоко вонзавшуюся в мягкую
почву,  что ему приходилось всякий раз делать усилие, чтобы вытащить ее из
грязи.
     Боль, которую он испытывал при ходьбе, была невыносимой.
     Нум знал, что Абахо, несмотря на свой преклонный возраст, ходил легко
и  быстро,  широкими шагами.  Он,  наверное,  уже  миновал переправу через
речку...
     Стиснув зубы, Нум ускорил шаг. О том, чтобы укрыться справа или слева
от тропинки,  нечего было и думать:  он хорошо знал, как обманчив травяной
покров болота,  под  которым скрывается подчас бездонная трясина.  Но  еще
больший  страх  внушали  ему  зеленые огоньки,  плясавшие над  неподвижной
черной водой.  Спасаться бегством можно было только по  тропинке,  со всей
возможной быстротой, пока Абахо не нагнал его.
     Нум протянул руки вперед,  раздвигая в стороны стебли камыша,  больно
хлеставшие его по лицу,  и  нырнул в  зеленую чащу,  как пловец в  морские
волны.  Он бежал,  увязая по щиколотку в жидкой грязи,  звучно хлюпавшей у
него под ногами,  с  трудом вытаскивая ступни из  вязкой жижи,  шатаясь от
слабости и  снова  устремляясь вперед.  Он  не  чувствовал острой  боли  в
искалеченной ноге, не чувствовал, как жесткие болотные травы секут, словно
кнутом,  его обнаженные плечи и колени,  он уже ничего не чувствовал...  И
почти  ничего не  видел  перед собой.  Синеватые ночные облака то  и  дело
скрывали луну,  склонявшуюся к горизонту.  Мрак окутывал болото,  сгущаясь
меж стенами высоких камышей.
     Нум совсем забыл про гнилой корень, лежавший поперек тропинки, словно
туловище огромной змеи.  Он  налетел на  него  на  всем бегу,  споткнулся,
потерял равновесие и  упал,  раскинув руки  и  разодрав кожу  на  груди  о
шершавую кору.  Тут же  вскочив на ноги,  мальчик одним прыжком перемахнул
через  препятствие  и  снова  ринулся  вперед,  охваченный  безумным,  все
возрастающим страхом. Ему казалось, что Абахо уже настигает его. Волосы на
голове Нума шевелились,  он задыхался,  словно загнанный зверь,  и  мчался
вперед, не разбирая дороги.
     О,  как охотно отдал бы он сейчас любое знание,  любой ответ на вечно
терзавшие его  вопросы за  возможность очутиться здоровым и  невредимым на
своей подстилке из сухих листьев, рядом со сладко спящими близнецами!..
     Только  достигнув  становища,  Нум  замедлил  свой  сумасшедший  бег.
Врожденная осторожность заставила  его  выяснить  сначала,  где  находятся
караульщики. К счастью, оба стража, мирно беседуя, сидели у костра, спиной
к мальчику.
     Нум  прокрался  между  хижинами,  прячась  в  их  густой  тени,  и  с
замирающим сердцем раздвинул завесу из коры,  скрывавшую вход в  их летнее
жилище. Тхор и Ури по-прежнему спали крепчайшим сном.
     Удерживая дыхание, беглец скользнул внутрь хижины и опустился на свою
подстилку.  И  тут  только  почувствовал,  какая  жгучая боль  терзает его
искалеченную ногу,  натруженную непосильной ходьбой по  болоту и  безумным
бегом.  Присев на  подстилке,  Нум  стал  осторожно растирать ее,  пытаясь
успокоить боль.  И  вдруг  замер,  пораженный ужасным открытием:  палки не
было. Он потерял ее во время бегства.


                                 Глава 3

                                  АБАХО

     Лишь под  утро Нум забылся тревожным,  полным кошмарных видений сном.
Когда он очнулся, был уже день. Подстилка близнецов пустовала. Жаркие лучи
солнца,  пробиваясь сквозь зеленую крышу хижины, ложились золотыми пятнами
и  полосами на земляной пол.  Стайки крошечных мошек исполняли в их сиянии
свой беззвучный танец.
     В воздухе уже чувствовался удушливый зной, грозовой зной конца лета.
     Нум с трудом пришел в себя.  Ему казалось,  что он грезит с открытыми
глазами или продолжает спать.  Удивительнее всего было то,  что снаружи до
него  не  доносился  привычный многоголосый шум  становища:  крики  детей,
призывные голоса женщин,  сухое щелканье камней, раскалываемых в оружейной
мастерской.
     Слегка покачиваясь,  Нум поднялся с подстилки, стал машинально искать
палку и  разом вспомнил все события минувшей ночи:  свою дерзкую вылазку и
отчаянное бегство  по  болоту,  исполинскую фигуру  Мудрого Старца,  четко
выделявшуюся на светлом фоне звездного неба...  Он понял, что потерял свою
палку,  такую приметную,  у  гнилого корня,  о который споткнулся во время
бегства.
     Ужас объял мальчика.
     Теперь при ярком свете дня, его безрассудное поведение ночью казалось
Нуму  совершенно непонятным и  необъяснимым.  Как  осмелился  он  нарушить
священные законы племени?  Какая странная сила заставила его  пойти следом
за Мудрым Старцем? И каким беспощадным будет наказание, если проступок его
обнаружится!
     Ноги  Нума  ослабели,   он  тяжело  опустился  на  подстилку.  Долгое
недоедание сделало мальчика таким слабым,  что  малейшее волнение истощало
его, а растущий страх отнимал последние силы.
     <Нет,  я  должен  встать!  -  думал  он.  -  Я  должен пойти  туда  и
посмотреть,  не  валяется ли  моя палка на тропинке,  около гнилого корня?
Может быть, на мое счастье Абахо не заметил ее ночью в темноте?>
     Эта  мысль  немного  ободрила  мальчика.  Он  осмотрел свою  лодыжку,
которая распухла,  но болела не так сильно,  как можно было ожидать.  Зато
лицо,  руки  и  грудь,  покрытые царапинами,  кровоподтеками и  ссадинами,
горели огнем.
     <Все будут спрашивать меня, где я так разукрасился? Что им отвечать?>
     Прижав  ладони  к  пылающим  вискам,  Нум  пытался  спокойно обдумать
положение.  Но тщетно!  Его изобретательный ум отказывался служить ему.  В
ушах гудело,  сердце билось часто и неровно.  Он задыхался в жаркой духоте
хижины, но не осмеливался выйти наружу, на свежий воздух.
     Вдруг завеса коры раздвинулась. Широкий поток солнечного света хлынул
в дверной проем,  заливая золотым сиянием глинобитный пол, и звонкий голос
спросил:
     - Ты еще спишь, Нум?
     Не поднимая головы, мальчик угрюмо пробормотал:
     - Нет. Чего ты хочешь?
     - Я принесла тебе поесть.
     Полог опустился,  поток света исчез. Прямо перед собой Нум увидел две
босые  ножки,   тонкие  и  стройные.  Он  понял,  что  это  его  маленькая
приятельница Цилла вошла в  хижину.  Нум  узнал бы  ее  голос среди тысячи
других.  Как  всегда,  он  почувствовал  себя  странно  счастливым  от  ее
присутствия,  но,  несмотря на  эту  радость,  спросил,  не  меняя тона  и
по-прежнему не глядя на девочку:
     - Что ты мне принесла?
     - О, только ягоды шелковицы... только ягоды. Больше ничего не удалось
найти.  Но теперь осталось уже недолго терпеть. Знаешь ли, Нум? Сегодня на
заре охотники...
     При этих словах Нум вскинул голову,  и  Цилла,  прервав свою речь,  с
изумлением уставилась на него, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза.
     - Что с тобой, Нум? Кто тебя так расцарапал?
     Вся радость, которую испытывал мальчик от прихода Циллы, улетучилась.
Надо объяснять; неприятности уже начались.
     - Я упал, - сухо ответил он, отворачиваясь.
     - Упал? Как же ты?.. Ах, понимаю, это из-за твоей ноги, не правда ли?
Бедный мой Нум!
     Так.  Теперь уже и Цилла жалеет его!  Нум готов был ответить,  что не
нуждается в ее жалости,  однако сдержался, не желая причинить девочке хоть
малейшее огорчение. Она так мила и добра!
     Как  все  Мадаи,  Цилла была  высокой и  тонкой,  в  последнее время,
пожалуй, даже слишком тонкой. Стройностью фигурки и врожденной грацией она
напоминала молодую лань; сходство это усиливалось большими черными глазами
с  кротким,  чуть  тревожным взглядом.  Длинные темные волосы,  схваченные
повязкой  из   красноватой  кожи,   обрамляли  смуглое  личико  со  слегка
выдающимися скулами и  маленьким,  прямым  носом.  В  обнаженных загорелых
руках  Цилла  держала  самодельную корзиночку из  широких листьев каштана,
скрепленных  колючками.   Корзиночка  была  до  краев  наполнена  крупными
фиолетовыми ягодами.
     Нум подумал,  что,  для того чтобы собрать эти ягоды,  Цилле пришлось
встать чуть свет и  проделать долгий,  утомительный путь далеко за пределы
земли,  опустошенной пожаром.  Он подумал также о  том,  что,  несмотря на
мучивший ее  голод,  Цилла  не  поддалась соблазну и  не  съела  ягоды  на
обратном пути, а принесла их ему, Нуму.
     Тронутый самоотверженностью девочки,  он  улыбнулся ей.  Глаза  Циллы
просияли от радости. Протянув Нуму корзинку, она принялась весело болтать,
а  Нум  тем  временем не  спеша отправлял в  рот  одну за  другой сочные и
сладкие ягоды.
     - Ты  долго спал,  Нум!  Солнце уже поднялось.  Охотники выступили на
заре, потому что мой дед Абахо...
     Нум подскочил.
     - Как? Они выступили? Уже? Но я ничего не слышал.
     - Ты  спал как убитый,  Нум!  И  к  тому же  нынче не пели охотничьих
песен:  все очень спешили.  Абахо сказал,  что бизоны пройдут через болото
сегодня после полудня.  Он  сказал,  что уже к  вечеру у  нас будет мясо -
много мяса! - его хватит на всю зиму. Вот хорошо, правда?
     Нум кивнул головой.  Ему не хотелось говорить. Мысли вихрем кружились
у него в мозгу.
     - Все,  кто  не  участвует в  Большой  Охоте,  отправились в  лес,  -
продолжала Цилла.  -  Они ушли,  чтобы наломать побольше зеленых веток. Их
понадобится много,  очень-очень  много,  чтобы  коптить и  вялить мясо.  В
становище никого нет. Никого, кроме тебя и малышей!
     Цилла весело рассмеялась и добавила:
     - Присматривать за  малышами поручено мне.  Я  не должна оставлять их
надолго без надзора. На, возьми все ягоды, Нум! Я сейчас вернусь.
     Она исчезла, грациозная и легкая; Нум снова остался один.
     Из всего сказанного Циллой до его сознания дошла по настоящему только
одна фраза: <В становище никого нет!> Нум поставил наполовину опорожненную
корзиночку с  тутовыми ягодами на землю и  вскочил с  подстилки.  Если это
так, то сейчас самый подходящий момент, чтобы, не привлекая к себе ничьего
внимания, отправиться на поиски потерянной палки.
     Снаружи жара была еще  удушливей.  Тяжелые,  набухшие дождем грозовые
тучи клубились на  горизонте.  Нум,  как,  впрочем,  все его соплеменники,
панически боялся  грозы.  В  раннем детстве Мамма  рассказывала Нуму,  что
Великий Дух,  Отец  и  Создатель всего  сущего любит  порой проявлять свое
могущество или  свой  гнев,  посылая  на  землю  слепящие молнии,  которые
пробивают облака и  поражают,  словно огненные стрелы или копья.  А гром -
это голос Великого Духа,  и, когда он рокочет, сотрясая небо, людям и всем
другим  живым  существам не  остается ничего иного,  как  распластаться на
земле, зажмурив глаза и закрыв голову руками.
     Молния,  зажигающая леса и  степи,  убивающая животных на пастбищах и
людей в  их  хижинах,  часто поражает случайную жертву.  Но  она  способна
превратить в ничто тех, кто совершил проступок, у кого совесть неспокойна!
     Нум наслушался с детства подобных рассказов,  а совесть его в то утро
была далеко не  спокойна.  Великий Дух,  который без сомнения,  видит все,
знал,  конечно,  что  младший сын  вождя Мадаев преступил священные законы
племени.  Он  знал,  что  Нум  подсматривал прошлой ночью  за  магическими
заклинаниями Абахо, несмотря на строжайший запрет.
     Нум  бросил последний взгляд на  черные тучи,  громоздившиеся у  края
неба, и решился:
     <Гроза еще далеко. Я успею дойти до болота. Я должен успеть!>
     Он миновал последнюю хижину и  зашагал по знакомой тропинке,  которая
вела к Большому болоту.  Нум шел с трудом,  сильно хромая,  но не чувствуя
больше острой боли в распухшей лодыжке.  Впрочем, он мало обращал внимания
на  больную ногу.  Все его мысли были сосредоточены на  палке,  украшенной
силуэтом бизона,  которая валялась где-то на тропинке возле гнилого корня,
напоминающего водяную змею.  В  глубине души Нум продолжал надеяться,  что
Абахо не заметил ее в темноте.
     Над болотом стояла чуткая,  тревожная тишина.  Животные,  как и люди,
чувствовали  приближение  грозы  и  охваченные  смутным  страхом,  спешили
укрыться  в  безопасных  убежищах.  Сухие  стебли  камыша  временами  тихо
потрескивали  под  палящими  лучами  полуденного  солнца.   В  воздухе  не
ощущалось ни  малейшего ветерка.  С  поверхности болота  поднимались ввысь
горячие и зловонные испарения.
     Нум  подумал,  что воины,  участвовавшие в  Большой Охоте,  наверное,
устроили засаду на  вершинах тех  самых  скал,  где  прошлой ночью  Мудрый
Старец Абахо заставлял звучать глубокий голос бизонов.  Там, спрятавшись в
укрытиях из  ветвей,  они  терпеливо ожидают появления косматых великанов,
покинувших наконец свои летние пастбища.
     Как  только  стадо  бегущих  бизонов  поравняется  с   утесами,   где
притаились охотники,  Мадаи  начнут  осыпать  животных стрелами,  копьями,
камнями. А затем, испустив боевой клич, ринутся в долину, чтобы прикончить
добычу каменными топорами и тяжелыми дубовыми палицами, закаленными в огне
костров.
     Опасная охота,  где все,  даже самые сильные,  ловкие и  бесстрашные,
рискуют получить смертельную рану или  погибнуть под  копытами разъяренных
бизонов, пронзенные насквозь их острыми рогами...
     И  эти  мужественные воины даже не  подозревают,  что один из  Мадаев
осмелился  преступить  законы  племени  и  проникнуть в  Тайны,  тщательно
оберегаемые мудрецами от непосвященных!
     При мысли об этом сердце Нума томительно сжалось. А что, если Большая
Охота окажется неудачной по его вине?  Что, если Великий Дух, разгневанный
неслыханной дерзостью Нума,  решил  покарать все  племя  за  преступление,
которое он  этой  ночью совершил?  Если  Большая Охота не  будет успешной,
Мадаи потеряют последнюю возможность сделать запас мяса на зиму -  и тогда
всему  племени грозит голод,  жестокий зимний голод,  когда люди  царапают
ногтями мерзлую землю, выкапывая горькие корни трав, которые могут хоть на
время заглушить нестерпимую боль в пустом желудке.
     Нум  содрогнулся.  Подобные последствия его  проступка до  сих пор не
приходили ему в голову.  Он впервые понял, какие родственные узы связывают
его со всеми членами родного племени,  понял,  что подверг своих сородичей
смертельной опасности.
     Нум  не  заметил,  как дошел до  гнилого пня,  -  так велико было его
смятение.  Как и ночью,  он споткнулся о корень,  вскрикнул и долго не мог
прийти в себя.
     Палка была на месте;  она лежала у самого края тропинки. Светлая кора
каштана почернела и  покоробилась под жгучими лучами солнца;  нацарапанный
на  ней силуэт бизона лишь с  трудом можно было различить.  Нум усмотрел в
этом дурное предзнаменование, и сердце его упало.
     Он медленно перешагнул через препятствие, поднял палку и посмотрел на
нее безучастным взглядом.  Все Мадаи, отправляясь на Большую Охоту, прошли
сегодня утром по  этой тропинке,  но ни один из них не захотел нагнуться и
поднять палку Нума.  Даже сам  Абахо,  от  пронзительного взгляда которого
ничто не  ускользало,  не обратил на нее внимания:  значит,  Мудрый Старец
ничего не подозревает, ни о чем не догадывается.
     Это  открытие не  доставило Нуму  никакого удовольствия.  Тайная  или
явная,  его вина не  становилась от  этого ни  больше ни меньше,  и  он со
страхом думал об ее ужасных последствиях для племени.
     Широко размахнувшись Нум отшвырнул палку далеко в сторону.
     - Зачем бросать палку?  - спросил позади его насмешливый голос. - Она
еще может пригодиться тебе.
     Нум  в  ужасе  обернулся.  Высокая стена камышей раздвинулась,  и  он
очутился лицом к лицу с Мудрым Старцем Абахо.
     Главный Колдун племени Мадаев был  одет в  простую одежду из  волчьей
шкуры,  изрядно потертую и  поношенную.  На нем не было никакой ритуальной
раскраски,  никаких  обрядовых украшений:  ни  браслетов из  просверленных
камней и раковин,  ни ожерелья из звериных зубов.  Оружия при нем не было;
значит, он не пошел с охотниками.
     <Он ждал меня, - подумал Нум. - Он знает все. Я погиб!>
     Другой на  месте Нума,  возможно,  упал бы  на  колени перед Абахо и,
протянув к  нему руки,  умолял о прощении.  Но перед лицом неминуемой кары
Нум неожиданно обрел мужество.  Он выпрямился,  вскинул голову и  взглянул
прямо в глаза Мудрому Старцу.
     Абахо смотрел на  Нума со  странным выражением.  Лицо его  было,  как
всегда, суровым и строгим, но в глубине проницательных серых глаз мелькали
насмешливые искорки. Помолчав немного, Главный колдун сказал:
     - Подними свою  палку,  Нум!  Не  так-то  легко найти другой такой же
прямой и  ровный побег каштана.  А  палка еще понадобится тебе на обратном
пути к Красной реке!
     Нум послушно нагнулся и  подобрал палку.  Сухая кора жгла ему пальцы.
Нуму нестерпимо хотелось забросить палку как можно дальше и  увидеть,  как
поглотит ее черная болотная вода.
     - Почему ты очутился здесь, сын мой? - спросил Абахо.
     Нум ответил не  сразу.  Он  размышлял.  В  серых глазах Абахо не было
гнева,  он  смотрел на  мальчика с  чуть  заметной лукавой усмешкой.  Быть
может,  Мудрый Старец ни  о  чем не  догадывается?  Нуму достаточно наспех
сочинить какую-нибудь  историю  и  уверенным голосом рассказать ее  Абахо.
Например, сказать, что он одолжил палку одному из близнецов, а тот потерял
ее  на охотничьей тропе...  только который из них:  Тхор или Ури?..  Лучше
Ури...  Но зачем спрашивается,  взрослому охотнику и  воину простая палка,
когда  он  вооружен  луком,   копьем  и  массивной  палицей?..   Нет,  это
неправдоподобно... лучше сказать, что он... что он...
     Мысли вихрем кружились в голове Нума.  Он не любил лгать. Ложь похожа
на коварную зыбкую почву болота: в конце концов непременно увязнешь в ней!
     - Я был здесь прошлой ночью! - одним духом выпалил он. - Я шел следом
за тобой, о Мудрый, и потерял в темноте палку.
     Он умолк, тяжело дыша, и закрыл глаза.
     - Бей! - проговорил он глухо. - Бей меня скорее, о Мудрый!
     Нум знал, что он заслужил суровое наказание.
     Но Абахо не шевельнулся, не произнес ни слова. После нескольких минут
гнетущего молчания Нум осмелился наконец открыть глаза.
     Мудрый Старец смотрел на него и улыбался.
     - Зачем мне бить тебя,  мальчик?  -  спросил он.  -  Разве ты  уже не
наказал себя  сам?  Разве не  испытал раскаяние,  страх,  мучения нечистой
совести? Разве ты не страдал телом и душой?
     Нум низко опустил голову.
     - Ты не знаешь,  что я сделал, о Мудрый! - пробормотал он. - Мне было
известно,  что ты  никому не позволил следовать за тобой,  а  я  все-таки,
невзирая на запрет, пошел... И я видел...
     Абахо жестом прервал его:
     - Ты видел очень мало,  а понял еще меньше,  -  сухо сказал он.  - Ты
остался  за  порогом  великой  Тайны,   как  одинокий  охотник  на  опушке
непроходимого леса,  не  способный проникнуть в  его  чащу.  Ты  не  узнал
ничего.
     Голос  Мудрого Старца  звучал сурово и  жестко.  Слушая его,  Нум  со
стыдом  уразумел,  что  в  нелепом  ребяческом  самомнении  он  переоценил
значение своего  проступка.  Он  вообразил,  что  из-за  него,  ничтожного
хромого мальчишки,  может погибнуть все большое и сильное племя Мадаев. Да
кем  он  был,  чтобы навлечь на  своих соплеменников страшный гнев  самого
Великого Духа и его разящие молнии?  Он был ничем -  да,  да! - всего лишь
жалким калекой, и ничем больше!
     Слеза покатилась по щеке Нума.
     Абахо  вышел из  тростников,  наполовину скрывавших его.  Он  пересек
тропинку и положил свою большую руку на плечо мальчика.
     - Знай,  что я не сержусь на тебя, о Нум! - сказал он торжественно. -
Самомнение,   конечно,  дурная  черта  характера,  но  любознательность  -
неплохое качество.  Расскажи мне откровенно,  почему ты решил следовать за
мной?
     Нум поднял голову.  Как объяснить Мудрому Старцу чувство, которое ему
самому было не совсем понятно?
     - Я хотел... - начал он, - мне хотелось...
     Кровь внезапно прилила к лицу, и он торопливо закончил:
     - Мне всегда хочется все узнать!
     Он ждал,  что Абахо рассмеется при этих словах, и он приготовился еще
раз услышать ненавистную фразу: <Ты еще слишком мал!>
     Но  Мудрый Старец не  сказал ничего подобного.  Взгляд его небольших,
глубоко посаженных глаз стал еще  более острым,  почти невыносимым.  Серые
зрачки, казалось, исторгали пламя.
     - Что же ты хотел бы узнать, мальчик? - спросил он после паузы.
     - Все!  -  пылко ответил Нум. - Я хочу знать, почему есть день и есть
ночь,  почему летом жарко,  а зимой холодно, почему днем на небе солнце, а
ночью луна и звезды, почему дует ветер и течет вода, почему... почему... Я
хочу знать все!
     Он умолк, тяжело дыша, боясь услышать насмешку. Он привык, что братья
всегда отвечали смехом на его недоуменные вопросы.
     - Итак,  -  сказал без улыбки Абахо,  -  итак,  мой сын,  ты  задаешь
вопросы? И ты, кажется, умеешь рисовать?
     Нум опустил глаза.
     - Да,  -  еле слышно шепнул он. - С тех пор как моя нога... с тех пор
как  я  болен,  я  часто вспоминаю разных животных и  рисую их  пальцем на
земле, когда остаюсь один.
     Худая  рука  Абахо  крепче сжала его  плечо,  принуждая наклониться к
влажной земле тропинки.
     - Нарисуй мне бизона!  -  приказал Главный Колдун.  -  Здесь,  сию же
минуту! Бизона или другого зверя, какого ты сам захочешь!
     Нум  разровнял рыхлую  землю  ладонью  и,  помедлив минуту,  принялся
рисовать.  Весь вчерашний день он  думал о  стаде оленей,  убегающих вдаль
среди высоких трав.  Вожак,  мчащийся впереди,  был огромным и могучим,  с
головой,  увенчанной  ветвистыми рогами.  Он  несся  гигантскими скачками,
почти не касаясь копытами земли.
     Несколькими штрихами Нум попытался передать это двойное ощущение силы
и легкости животного. Абахо, склонившись над ним, наблюдал за его работой.
Рисунок был слаб в деталях, и Нум, едва закончив, тут же стер его.
     - Я не умею рисовать по-настоящему,  - сказал он печально. - Олень, о
котором я думал, был прекрасен...
     Абахо ласково поднял его.
     - Если хочешь, - сказал он, - я научу тебя рисовать.
     Нум посмотрел на Мудрого Старца, не смея поверить своим ушам.
     - Вдвоем мы сможем сделать многое,  - продолжал Абахо. - Я давно ждал
этого часа...
     Он крепко стиснул свои худые руки и посмотрел вверх.
     - Я становлюсь стар,  мой мальчик!  Часто я спрашиваю  себя,  что  же
будет с Мадаями,  когда Великий Дух призовет меня к себе? Кто будет лечить
их,  если они заболеют или получат раны на охоте?  Кто будет  поддерживать
огонь  в Священной Пещере?  Кто украсит ее стены магическими изображениями
животных?  Мало-помалу Мадаи забудут все,  чему  я  научил  их,  растеряют
Знание,  которое  я  сам  унаследовал  от  далеких предков.  Они разучатся
призывать на помощь силы Земли  и  Неба,  перестанут  жить  в  согласии  с
могущественной  Матерью-Природой.  Они  будут  убивать не только для того,
чтобы насытиться, и в конце концов потеряют право называться людьми.
     Стремительно повернувшись к Нуму, Абахо схватил мальчика за руку:
     - Я  всегда надеялся,  что  найду  среди племени Мадаев человека,  не
похожего на  остальных воинов  и  охотников,  который мог  бы  стать  моим
учеником и  преемником.  Ему я  передам светильник Знания,  когда руки мои
ослабеют и  не  смогут больше держать его.  Он  будет знать ответы на  все
вопросы.  А позже, когда придет его час, он передаст Знание другому Мадаю.
И племя владеющее знанием,  будет жить,  будет расти и крепнуть. Ты понял,
чего я жду от тебя, сын мой?
     Нум  посмотрел на  Абахо  ошеломленный и  растерянный.  Глаза Мудрого
Старца  горели  одушевлением.   Длинные  белые  волосы,  откинутые  назад,
развевались за плечами.
     - Я уже начал отчаиваться,  -  продолжал Абахо дрогнувшим от волнения
голосом.  -  Все юноши племени похожи друг на друга. Все они подобны твоим
старшим братьям:  сильные,  мужественные,  отважные.  Но ни один из них не
способен день  за  днем,  в  тишине  и  мраке  Священной Пещеры овладевать
Знанием,  постигать его  законы и  тайны.  Для  этого нужен человек совсем
иного склада... Нум, этот человек - ты!
     Низко наклонив голову,  Нум смотрел на  свою изуродованную ногу.  Ну,
разумеется, он не такой, как все остальные: он хромой! Непригодный к охоте
и  к  бою,  к  далеким утомительным походам,  ко всем играм и упражнениям,
требующим физической закалки,  выносливости и ловкости. Самолюбию мальчика
льстило сознание избранности и  вместе с тем его мучила тайная мысль,  что
Абахо остановил на  нем  свой выбор только потому,  что Нум -  калека.  От
нахлынувших  на   него  противоречивых  чувств,   в   которых  он  не  мог
разобраться, щеки мальчика вспыхнули ярким румянцем.
     - Вдвоем мы  сможем сделать многое,  -  повторил Абахо.  -  Мы  будем
изучать  окружающий нас  мир  и  откроем  другие  Тайны,  разгадаем другие
загадки...   мы  умножим  священное  Знание...  усовершенствуем  искусство
изображения. Мы...
     Внезапно  оборвав  свою  речь,  Абахо  пристально взглянул  на  Нума,
продолжавшего  хранить  растерянное  молчание.   Мудрый   Старец  выпустил
худенькую кисть мальчика,  которую он,  увлекшись, стиснул так сильно, что
кожа на ней покраснела, и спросил с тревогой в голосе:
     - Ты молчишь, Нум? Я, кажется, сделал тебе больно?.. Взгляни на меня!
     Нум поднял на Абахо свои большие темные глаза, так напоминавшие глаза
маленькой  Циллы.  Ослепительное будущее,  полное  неизвестности и  жгучих
тайн,  одновременно и  привлекало и пугало его.  Он испытывал гордость при
мысли о  том,  что в  один прекрасный день станет Главным Колдуном племени
Мадаев,  мудрецом,  у которого все будут искать совета и помощи. Но к этой
Гордости  примешивалось  ребяческое  сожаление  о   том,   что  он   лишен
возможности,  подобно другим  мальчишкам его  возраста,  сидеть  вместе со
взрослыми охотниками в засаде, ожидая появления бизонов.
     Абахо открыл рот,  желая объяснить Нуму,  что  охота -  лишь  одна из
граней человеческой жизни,  самая  простая и  примитивная,  которая делает
человека подобным дикому  животному.  Он  хотел  сказать,  что  существует
другая охота,  более  волнующая,  доступная лишь  малому числу  избранных:
охота пытливого ума в неизведанных просторах познания.
     Но он удержался и не сказал ни слова, понимая, что говорить об этом с
мальчиком сейчас бесполезно: Нум еще слишком молод, он все равно не поймет
его!
     Абахо  умолк.  Воцарилось  молчание,  нарушаемое  лишь  шумом  ветра,
который,   усиливаясь,   начинал  раскачивать  высокие  тростники.   Гроза
приближалась.
     Глухие раскаты уже доносились до  них от краев горизонта.  Нум бросил
тревожный взгляд на небо. Но черные грозовые тучи были по-прежнему далеко.
Внезапно его осенила догадка: <Это бизоны!>
     Он бросился ничком на тропинку,  приложил ухо к  земле.  Зыбкая почва
болота еле заметно колебалась и вздрагивала.
     - Кажется, их очень много! - сказал он грустно.
     Он  не  добавил ни  слова  и  опять  с  неприязнью покосился на  свою
злосчастную лодыжку.  Это  из-за  нее  он  не  может  быть  сейчас рядом с
братьями там,  на  вершинах серых скал.  Правда,  он слишком молод,  чтобы
поражать бизонов стрелой или  копьем,  но  он  мог  бы,  по  крайней мере,
помогать охотникам:  подкатывать камни, подавать дротики и стрелы, держать
наготове топоры и палицы...
     Горькое сожаление о  своем увечье на  миг  заслонило в  сознании Нума
таинственное и заманчивое будущее,  открывшееся перед ним в словах Мудрого
Старца.  Сейчас он,  не колеблясь, променял бы это блистательное, но, увы,
чересчур отдаленное будущее на здоровую,  такую, как у всех, ногу, которая
позволила бы ему быть вместе с племенем в этот решающий час.
     Глубоко  вздохнув,   Нум  повернулся  спиной  к  серым  скалам.  Пора
возвращаться в становище!  К чему оставаться здесь дольше, прислушиваясь к
шуму битвы?  Она начнется с  минуты на  минуту,  совсем близко...  слишком
близко...
     Опираясь на палку и прихрамывая, Нум с трудом двинулся по направлению
к становищу. И вдруг снова ощутил руку Абахо на своем плече. Мудрый Старец
тихонько повернул его и потянул за собой в сторону серых скал.
     - Пойдем, - сказал он мягко. - Пойдем посмотрим на них!


                                 Глава 4

                              БОЛЬШАЯ ОХОТА

     Глухой гул с  юга быстро приближался и нарастал.  Оставаться дольше в
узкой  долине,  стиснутой с  обеих  сторон  крутыми  скалами,  становилось
опасным.  Покинув  летние  пастбища,  бизоны  мчались к  местам  зимовок с
бешеной скоростью, топча и сметая все на своем пути.
     Абахо  и  Нум  едва  успели перейти вброд  речку  и  вскарабкаться на
невысокую гряду скал, за которыми с утра скрывались в засаде охотники.
     Нум  так  обрадовался возможности присутствовать при  Большой Охоте -
пусть всего лишь в качестве зрителя,  - что забыл на время о своей больной
ноге. Завтра она, разумеется, напомнит о себе и доставит немало страданий,
но сейчас ему было не до нее.
     Весь цвет племени Мадаев был здесь. Притаившись за выступами скал или
среди  кустарников,  охотники ждали  сигнала,  готовые ринуться в  бой  по
первому знаку  вождя.  Огромные глыбы  камня  громоздились кучами  у  края
обрыва.  Метательные снаряды из дерева и  кости,  дротики с  костяными или
кремневыми  наконечниками,  деревянные копья,  закаленные в  огне  костра,
массивные каменные топоры и  тяжелые дубовые палицы,  в  которые вставлены
острые обломки кремней,  были сложены на  земле рядом с  охотниками или же
находились в руках подростков, счастливых и гордых оказанным им доверием.
     Утром,  покидая становище,  охотники наскоро размалевали себе  лицо и
грудь красной глиной, которая успела высохнуть и растрескаться под жаркими
лучами солнца. Кисти рук и лодыжки были украшены костяными браслетами, шею
обвивали  ожерелья  из  звериных зубов,  нанизанных на  тонкие  сухожилия;
длинные черные  волосы  заплетены в  косы  или  связаны пучком  высоко  на
затылке.  Такой наряд,  по  мнению охотников,  должен придать им грозный и
устрашающий вид.
     Отец Нума,  Куш,  вождь племени, стоял у самого края скалистой гряды.
Обратив лицо к югу, он не отрываясь смотрел в ту сторону, откуда доносился
нарастающий гул.  Стоя рядом с  отцом,  Тхор и Ури ждали его распоряжений,
чтобы мгновенно передать их остальным охотникам.
     <Когда-нибудь,  -  с  волнением думал Нум,  -  отец будет гордиться и
мною! Тогда он не скажет про меня: <Бедный мальчик!>
     Нум придвинулся ближе к  Абахо,  хотел шепнуть Главному Колдуну,  что
согласен стать его учеником, но не успел раскрыть рта.
     Куш вдруг выпрямился во весь свой огромный рост, высоко подняв в руке
копье.  В  то  же мгновение до слуха Нума явственно донесся тяжелый топот,
напоминавший грохот океанского прибоя, и мальчик понял, что бизоны близко.
     Дрожь волнения, тревоги и восторга охватила охотников.
     Высокие прически заколыхались, руки крепче сжали оружие, темные глаза
на раскрашенных красной глиной лицах вспыхнули диким огнем.
     Гул,  прежде  смутный,  усиливался,  вздымаясь,  словно  морской вал,
разбивающийся у подножия скалистой гряды. Нум узнал глубокий мощный голос,
который он  так  отчетливо слышал прошлой ночью  на  этом  самом месте,  и
сердце  его  замерло  от   волнения,   когда  он  увидел  первого  бизона,
продирающегося сквозь густой камыш.
     Вождь сделал знак рукой и, повинуясь его приказу, охотники пропустили
громадного одинокого самца, с низко опущенным упрямым лбом, который вел за
собой все огромное стадо.  Единичная добыча, которую к тому же было трудно
поразить с такого большого расстояния, не представляла интереса для людей.
А  спугнутый копьями и  дротиками вожак мог  ринуться в  сторону от  скал,
увлекая за собой всех бизонов.
     Шумно дыша и фыркая,  вожак промчался мимо скал, топча своими мощными
копытами ирисы и лютики.
     Секунда гнетущего молчания -  и  вот из зарослей тростника показалось
стадо.  Бизоны  бежали  бок  о  бок,  плотной  рыжеватой  массой.  Длинная
волнистая шерсть их  потемнела от пота и  была забрызгана болотной грязью.
Они   мчались,   не   разбирая  дороги,   подгоняемые  слепым   инстинктом
самосохранения,  раздраженные  укусами  слепней  и  оводов,  встревоженные
приближением грозы,  быстро  нагонявшей их.  Молодые  держались  в  центре
стада,  охраняемые самками  и  громадными самцами,  которые окружали телят
грозным, несокрушимым кольцом.
     Достигнув скалистой гряды, преграждавшей им путь, бизоны на мгновение
замедлили бег и,  изменив направление,  двинулись вдоль скал,  у самого их
подножия.  С вершины гряды горбатые рыжие спины исполинов напоминали поток
остывающей лавы.  Поток мчался,  то вздуваясь, то опадая, в зависимости от
неровностей почвы.  Фонтаны жидкой  грязи  вылетали из-под  сотен  могучих
копыт.
     Как только основная масса бизонов поравнялась со  скалой,  за гребнем
которой скрывались охотники,  Куш выпрямился и  громовым голосом прокричал
боевой клич племени.  Охотники разом вскочили на ноги,  занося над головой
метательные снаряды.  В  следующее  мгновение  десятки  дротиков  и  копий
просвистели в воздухе и обрушились на стадо; с грохотом покатились вниз, с
уступа на уступ, низвергаясь на косматые спины бегущих великанов, огромные
камни, которые столкнули со скалы подростки.
     Испуганные внезапным и непонятным нападением,  бизоны ринулись вперед
с  удвоенной скоростью.  Могучие звери сталкивались на ходу друг с другом,
спотыкались,  погружаясь иной раз по самую грудь в реку, встречное течение
которой замедляло их бег.
     Нум сжимал от волнения руки,  в которых не было ничего,  кроме палки.
О, почему у него нет оружия, которым он мог бы, вместе со всеми охотниками
поражать добычу?  В неудержимом порыве мальчик вскочил на ноги. Его зоркие
глаза не упускали ни малейшей подробности кровавой картины.
     На  всю  жизнь  запомнил  Нум  мощные  фигуры  взрослых  бизонов,  их
несоразмерно тонкие ноги и огромные, с выпуклыми лбами головы, вооруженные
грозными рогами,  короткими и острыми. Он видел, как объятые ужасом телята
жались к  матерям и  не покидали их даже тогда,  когда те падали на землю,
сраженные насмерть. Это зрелище - Нум не знал почему - причиняло ему боль.
     Наконец  на  поле  битвы  осталось  около  полутора десятков бизонов,
получивших смертельные раны.  Часть  из  них  безуспешно пыталась уйти  на
перебитых ногах, другие - стряхнуть глубоко засевшие в теле острые копья и
дротики.  Кровь  текла ручьями,  заливая густую волнистую шерсть,  розовая
пена вскипала в углах губ... Раненые бизоны тоскливо и протяжно мычали.
     Гроза,  совсем близкая,  уже  грохотала над головой.  Мадаи испускали
громкие  воинственные крики,  вздымавшиеся к  потемневшему небу,  где  уже
кружили стаи стервятников,  почуявших богатую добычу.  Откуда-то  издалека
донесся отвратительный, хриплый хохот гиены.
     Тогда по знаку вождя,  охотники ринулись вниз.  Они бежали по уступам
скал, увлекая за собой лавины каменных осыпей. Нум не думая, тоже бросился
вперед...
     Чья-то крепкая рука схватила его за плечо и  удержала у  края обрыва.
Нум обернулся, готовый ударить непрошенного спасителя. Его горевшие жаждой
боя глаза встретились со спокойным и суровым взглядом Главного Колдуна.
     - Куда ты? - строго спросил Абахо. - Мешать охотникам? Ты же ничем не
можешь помочь им.
     - Я никогда ни на что не гожусь!  -  ответил сквозь зубы Нум,  сжимая
кулаки. - Я мог бы подобрать упавшее копье или дротик и...
     Абахо прервал его:
     - Ты испытываешь такое сильное желание убивать, сын мой?
     Нум  ничего  не  ответил.  Он  отвернулся от  Мудрого Старца  и  стал
смотреть  на  жестокие  сцены,  разыгрывавшиеся  у  подножия  утесов,  меж
растоптанных трав  и  кустарников.  Затуманенный мукой  взгляд  умирающего
бизона поразил его  выражением кроткой покорности.  Нет,  у  него не  было
желания принимать участия в  кровавой расправе.  Просто ему  хотелось быть
вместе со всеми,  чувствовать себя настоящим Мадаем.  А Мадаи - от мала до
велика -  были храбрыми охотниками.  Вся их судьба, судьба всего племени и
всех будущих поколений зависела от их охотничьих успехов.
     Нум не  мог выразить словами обуревавшие его чувства.  Он обернулся к
Абахо и сказал с вызовом в голосе:
     - Разве не ты сам устроил эту бойню, о Мудрый? А теперь жалеешь...
     Абахо тихо покачал седой головой.
     - Нет,  я  ни  о  чем не  жалею,  Нум.  Жизнь всякого живого существа
драгоценна,  но человеческая жизнь драгоценнее во много раз. И пока в этом
есть  необходимость,  человек вынужден убивать животных,  чтобы обеспечить
свою существование.  Это один из великих Законов,  данных нам Природой. Но
он не мешает человеку относиться с  любовью и уважением к тем существам из
плоти и  крови,  которые умирают,  чтобы мы могли жить.  Я был бы огорчен,
если  бы  ты  испытывал желание  убивать без  необходимости,  ради  одного
удовольствия...
     Нум   посмотрел  снова   в   сторону  долины.   Бойня  заканчивалась.
Торжествующие охотники,  с  довольной улыбкой на размалеванных лицах,  уже
начинали  разделывать каменными топорами туши  убитых  бизонов.  Это  было
мясо,  огромная груда  свежего  мяса,  которого должно  хватить племени на
много месяцев.
     С  замечательной сноровкой и ловкостью Мадаи снимали с убитых бизонов
шкуры,  отделяли рога,  сухожилия,  жир,  мозговые кости. Сердце, печень и
почки будут поджарены уже сегодня вечером на углях костра. А завтра с утра
женщины начнут  скоблить и  выделывать шкуры,  изготовлять из  сухожилий и
длинных волос хвоста нитки,  которыми сшивают меховую одежду. Все пойдет в
дело,  ничего не  пропадет.  Хищным птицам и  гиенам достанутся лишь голые
остовы да внутренности, которые они будут с боем оспаривать друг у друга.
     Вдали   слышалось  глухое  мычание  убегающего  стада,   протяжное  и
жалобное, словно живые оплакивали мертвых.
     - На  стенах  нашей  Священной  Пещеры,  -  тихо  заговорил Абахо,  -
погибшие животные оживают вновь.  Некоторые думают,  что я  рисую лошадей,
кабанов и бизонов только затем, чтобы научить охотников правильно целиться
и наносить удары.  Да,  конечно,  и для этого тоже. Но если бы я изображал
животных лишь для  того,  чтобы обучить охотников,  мне достаточно было бы
рисовать их  контуры и  отмечать на  них  точками те  места,  куда  должен
прийтись удар.  Ты  увидишь,  сын  мой,  что животные,  которых я  рисую в
Священной Пещере,  -  не мертвые изображения. Дыхание новой жизни оживляет
их...
     Он умолк, погруженный в свои мысли. Потом заговорил снова:
     - Да,  убитые животные оживают на стенах Священной Пещеры. Я стараюсь
изображать их в  расцвете сил,  в  стремительности движений...  какими они
были на воле,  в лесах,  степях...  Эти рисунки - дань всемогущей Природе,
чтобы она простила нам то,  что ты здесь видишь!  -  Мудрый Старец простер
руку  в  направлении  долины,  где  Мадаи  продолжали  разделывать  убитых
бизонов.  -  Но запомни хорошенько, Нум: это необходимо! Человек рождается
беспомощным и  беззащитным,  без когтей,  без рогов или клыков.  Он бегает
медленнее большинства животных и не так вынослив,  как они:  тело человека
не покрыто мехом. Он одинаково боится и жары и морозов. И, несмотря на все
это,  именно  человек  будет  когда-нибудь  хозяином земли,  хозяином всей
Природы.  Он будет владычествовать над ней благодаря разуму.  И поэтому он
должен выжить. А для того, чтобы выжить, он должен охотиться. Это - Закон!


                                 Глава 5

                             К РОДНЫМ БЕРЕГАМ

     После   Большой  охоты  Мадаям  удалось  подстрелить  еще   несколько
оленей-самцов и заарканить трех кормящих самок, которых охотники поместили
в наскоро сооруженном загоне. Целую неделю женщины доили ланок и все племя
лакомилось чудесным теплым молоком. Но никому из Мадаев не пришла в голову
мысль,  что можно приручить пойманных оленей, и тогда у племени всегда под
рукой были бы готовые запасы мяса и  молока.  Даже сам Мудрый Старец Абахо
не додумался до этого.
     Приближалась осень.  Большой Охотничий Совет решил, что пора покинуть
летнее  становище и  возвращаться на  зимнюю  стоянку к  родным  пещерам у
берегов Красной реки.
     Однажды утром племя снялось с места и направилось на Север.
     Теперь у  Мадаев было много мяса и  звериных шкур.  Был у них и запас
оленьих костей,  из которых они делали шила и иглы:  были бурдюки жира для
светильников, которыми Мадаи освещали зимой свои подземные жилища. Люди не
боялись  теперь  ни  голода,  ни  холода,  ни  тьмы.  Но  множество других
опасностей подстерегало их ежедневно и ежечасно.
     Сильные грозы с  ливнями следовали одна за другой,  и  уровень воды в
реках  поднялся.  Для  того,  чтобы  переходить  вброд  эти  реки,  Мадаям
приходилось связываться друг с  другом ремнями из сыромятной кожи.  В иных
местах вода  достигала до  плеч,  и  женщины высоко понимали над  бурлящим
потоком малышей,  держа их  перед собой на вытянутых руках.  Дети постарше
плыли,  держась одной  рукой за  протянутые поперек реки  ремни.  Взрослые
охотники несли на  плечах оружие,  драгоценные запасы мяса,  жира и  шкур.
Старики медленно брели по пояс в  воде,  борясь со стремительным течением,
сбивавшим их с  ног.  Всех воодушевляла и поддерживала надежда,  что скоро
они опять увидят родные места.
     Во  время коротких привалов Мадаи бросали тревожные взгляды на  небо.
Под  низкими,  гонимыми  осенним  ветром  тучами  торопливо летели  к  югу
огромные стаи птиц. Их поспешный отлет предвещал наступление ранней зимы.
     Ночи становились пронизывающе-холодными. Скорчившись на мокрой земле,
неподалеку от  чадивших костров,  люди  крепко прижимались друг  к  другу,
стараясь хоть  немного согреться.  Они  не  распаковывали на  ночь  тюки с
драгоценными шкурами,  чтобы наутро не  увязывать их снова и  не терять на
это драгоценное время.  До самой зари дрожали они от холода в своих летних
одеждах,  лежа  на  голой  земле близ  жалкого костра из  сырого хвороста,
который поддерживали всю ночь дозорные.
     Стаи голодных волков,  угрожающе завывая,  бродили вокруг стоянки; их
глаза горели в темноте зловещим зеленым огнем.
     Едва  наступал  рассвет,  Мадаи  снова  пускались  в  путь,  стараясь
держаться весенних троп, пролегающих по непролазным дебрям или затопленным
паводковыми водами лощинам.  Порой тропа исчезала в мутном илистом потоке,
и тогда приходилось идти в обход, углубляясь в чащу девственного леса, где
люди   вынуждены  были  прокладывать  себе  дорогу  каменными  топорами  и
продвигались осторожно,  преследуемые по пятам стаями озверевших от голода
хищников.
     Пищу  в  походе не  готовили.  Довольствовались куском вяленого мяса,
отрезанного от туши,  которую носильщики несли на длинных и гибких жердях.
Мясо  было  сухим и  жестким;  его  с  трудом удавалось разжевать.  Но  на
приготовление еды  времени  не  было.  Некогда  было  разжигать  костер  и
сооружать очаг,  чтобы жарить на нем мясо и  грибы,  которые попадались на
каждом шагу  в  осеннем лесу.  Надо  было идти вперед,  все  время вперед,
невзирая на усталость, голод и холод, который становился все ощутимее.
     Силы Нума таяли с каждым днем.
     В  начале пути он из самолюбия отказался от помощи,  которая была ему
предложена.  Отец  Нума,  Куш,  хотел  соорудить для  мальчика нечто вроде
гамака из гибких ветвей и лиан, где тот мог бы время от времени отдыхать в
пути.   Но  для  того,   чтобы  нести  гамак,  нужно  было  выделить  двух
носильщиков, и Нум не мог допустить подобной жертвы. Носильщики и без того
едва  справлялись с  огромным грузом  мяса,  шкур  и  оружия;  каждая пара
мускулистых рук была на счету.
     Поначалу все шло хорошо.  Правда,  к вечеру Нум сильно уставал. Но на
стоянке  Абахо  прикладывал к  его  распухшей  лодыжке  целебные  травы  и
болотный ил,  которые смягчали боль. Утром Нум выступал в поход наравне со
всеми.  Шагая часами по заваленной буреломом тропе,  он,  стараясь придать
себе  мужества,  думал  о  той  благословенной минуте,  когда Мадаи увидят
наконец  знакомые  гребни  серых  утесов,  высоко  взнесенные над  мутными
стремнинами Красной реки, под небом родного края.
     Нум  думал  также  о  своей  необычайной судьбе,  о  драгоценном даре
изображения,  которому он был обязан вниманием и  дружбой Главного Колдуна
племени.  Он  думал о  Священной Пещере,  местонахождения которой никто не
знал,  потому что  Абахо  держал его  в  тайне.  Любопытство снова  мучило
мальчика.
     Нуму так не терпелось узнать,  где находится вход в Священную Пещеру,
что он,  не  удержавшись,  спросил об этом как-то вечером,  на привале,  у
Циллы. Но девочка в ответ только покачала головой.
     Женщин эти дела не касаются. Абахо не посвящает ее в свои тайны.
     Нум был уверен,  что Цилла говорит неправду.  Мыслимо ли жить столько
времени в  одной пещере с  Мудрым Старцем и  не подсмотреть кое-что из его
тайн?  Абахо часто уходит в Священную Пещеру рисовать.  Куда он идет?  Как
добирается до входа? В какое время?
     - Уверяю тебя, я ничего не знаю, - твердила Цилла.
     Нум  просил,  умолял,  даже  рассердился наконец  на  свою  маленькую
приятельницу - тщетно!
     Он не осмеливался задать этот вопрос своим старшим братьям, которые к
тому  же  были  утомлены тяжелыми ношами и  отнюдь не  склонны к  праздным
разговорам. Нуму пришлось переживать в одиночестве свое разочарование.
     Но  через несколько дней он  перестал думать о  своих обидах:  ходьба
причиняла ему слишком большие страдания. Силы мальчика были на исходе.
     Дни сменялись днями,  переходы -  новыми переходами;  Мадаи в угрюмом
молчании продолжали путь.  Даже Абахо,  исхудавший так,  что на  него было
жутко смотреть, часами не разжимал сухих бескровных губ.
     На  вечерней стоянке люди валились на землю и  лежали неподвижно,  не
имея сил разжечь костер.  Никто не смеялся,  не болтал,  не пел. Одна лишь
мысль  неотступно  преследовала,  подгоняла  измученных путников:  вперед,
вперед... любой ценой вперед!
     Вид  местности заметно менялся.  Бескрайние степи  с  густой  травой,
обширные моховые болота и  непроходимые чащи  уступили место гряде низких,
лесистых холмов  с  мягкими очертаниями.  Меловая почва  сменилась красной
глиной,  а  пологие  холмы  постепенно перерастали в  невысокие горы.  Они
возвышались по  сторонам узких долин,  на дне которых стремительно неслись
пенистые водные  потоки.  То  тут,  то  там,  меж  густых хвойных лесов  и
каштановых рощ,  одевавших склоны гор, выглядывали голые серые утесы. С их
вершин слетали, громко каркая, стаи ворон и галок.
     Мадаи   были   слишком  изнурены,   чтобы  любоваться  гармоническими
очертаниями холмов,  голубоватой дымкой, в которой тонули их цепи вдали на
горизонте,  причудливыми покрывалами тумана,  лежавшими на заре в низинах,
горделивыми  очертаниями  зубчатых  скал,  когда  лучи  заходящего  солнца
окрашивали их в огненно-рыжий цвет.
     Но и холмы,  и горы,  и красноватая земля - это были приметы, которые
говорили, что родные места близко.
     Кое-где  на  скалах уже чернели входы в  пещеры,  промытые подземными
потоками в толще камня.  Вода бурных ручьев и речек была теперь окрашена в
красноватый цвет.  В  некоторых пещерах  жили  люди;  они  ловили  рыбу  в
мутно-рыжих от глины водах реки.
     Дружественное  племя  Малахов,   ближайших  соседей  Мадаев,  успешно
завершив охоту  в  своих летних угодьях на  юге,  уже  успело вернуться на
зимнюю стоянку.  Были  они  такими же,  как  и  Мадаи:  высокие,  статные,
сильные, ловкие.
     Тепло  и  приветливо  встретили  Малахи  измученных долгим  переходом
Мадаев.  И  Куш и  его соплеменники задержались у гостеприимных соседей на
целых два  дня.  Вождь племени Тани пожелал непременно устроить праздник в
честь дорогих гостей.  И  Мадаи,  буквально валившиеся с ног от усталости,
были вынуждены болтать,  смеяться,  петь и даже плясать.  Но дружественный
прием,  казалось,  придал истощенным людям  новые силы.  Впрочем,  этому в
немалой  степени  способствовала горячая  и  вкусная  пища,  которой щедро
угощали путников радушные хозяева.
     Нум   присутствовал  на   празднике,   но   не   принимал  участия  в
развлечениях.   Он  хмуро  наблюдал,  как  маленькая  Цилла  с  увлечением
отплясывает веселый танец в паре с младшим сыном вождя Малахов, долговязым
подростком лет  шестнадцати,  верхнюю  губу  которого уже  оттенял  первый
темный пушок.  К девочке снова вернулась ее природная жизнерадостность,  и
она от души веселилась.
     Закончив танец,  Цилла подбежала к Нуму,  чтобы спросить, как он себя
чувствует  и  весело  ли  ему?  Но  Нум,  лежавший  с  самого  утра в тени
раскидистого каштана,  с кислым видом что-то буркнул  ей  в  ответ.  Цилла
только досадливо сморщила носик,  повернулась спиной к приятелю и убежала.
Ну и пусть!
     Нет,  Нуму  не  было  весело!  Распухшая  лодыжка  причиняла мальчику
мучительную боль,  но никого из близких это, по-видимому, не трогало. Отец
и старшие братья, окруженные большой группой воинов и охотников, оживленно
беседовали с  вождем Малахов Тани.  Женщины громко смеялись и  тараторили,
как сороки,  сидя на корточках вокруг пылавшего костра и  лакомясь сочными
плодами,  ягодами  и  медом  диких  пчел.  Молодые  девушки  и  подростки,
ровесники  Циллы  и  Нума,   плясали  как  одержимые,   выбивая  дробь  на
самодельных барабанах из звериных шкур. Старики и старухи смотрели на них,
покачивая  в  такт  убеленными сединой  головами,  и  задумчиво улыбались,
должно быть вспоминая свою далекую юность.
     Что же  касается Абахо,  то он,  приложив компресс из целебных трав к
больной ноге Нума,  внезапно исчез.  Нум  догадывался,  что  Мудрый Старец
решил  посетить местную Священную Пещеру в  сопровождении Главного Колдуна
Малахов,  маленького человечка с  острым  взглядом лукавых  глаз,  которые
словно подсмеивались над всеми.
     <И  надо  мной  в  первую очередь!  -  думал обиженно Нум.  -  Абахо,
наверное,  сказал ему,  что собирается сделать меня своим преемником, а он
находит,  что  у  меня  не  слишком подходящий вид  для  будущего Главного
Колдуна племени>.
     Даже  мать  Нума Мамма и  та  забыла о  больном сыне.  Она  встретила
подругу своей юности,  вышедшую замуж за одного из воинов племени Малахов.
Подругу звали Рама.  Обе женщины наперебой рассказывали друг другу о своей
жизни,  смеясь украдкой,  как молоденькие девушки, и прикрывая рот смуглой
ладонью.  За спиной Рамы,  завернутый в  мягкую оленью шкуру и привязанный
сыромятными ремнями,  крепко  спал  пухлый младенец.  Он  сонно  поматывал
головкой и чмокал во сне губами.  Мамма не уставала восхищаться красотой и
цветущим видом новорожденного;  Нум же находил ребенка весьма безобразным.
<Воображаю,  каким противным,  пронзительным голосом закричит этот  жирный
поросенок,  если его разбудить! - сердито думал Нум. - Мамме лучше было бы
поинтересоваться собственным  сыном,  который  так  одинок  и  так  ужасно
страдает!>
     В  какой-то  момент Нуму  вдруг захотелось встать и  присоединиться к
обеим женщинам.  Он мог бы вытянуться на траве у  ног матери и положить ей
голову на колени.  Пусть Мамма коснется своей теплой рукой его лба,  пусть
погладит по  голове,  поворошит пальцами его  волосы,  как делала когда-то
давно, когда он был еще совсем маленьким...
     Но  чтобы подойти к  матери,  Нуму  нужно было  подняться на  ноги  и
пересечь площадку,  где лихо отплясывали подростки и девушки.  И тогда все
увидят, как сильно он хромает. Сын Тани, этот верзила с намеком на будущие
усы,  начнет еще,  чего доброго,  передразнивать его ковыляющую походку, и
Цилла,  разумеется,  будет смеяться вместе с ним. Нет, Нуму лучше остаться
здесь, под сенью старого каштана!
     Время от времени с  дерева слетал сухой желтый лист,  медленно кружил
несколько секунд в воздухе и ложился, словно нехотя, на влажную землю, где
ему предстояло сгнить.
     Нум следил печальным взором за падением мертвых листьев и думал,  что
никогда на свете не было еще человека более несчастного, чем он.


                                 Глава 6

                            В СВЯЩЕННОЙ ПЕЩЕРЕ

     Отдохнув два  дня у  дружественных Малахов,  племя Мадаев отправилось
дальше и в несколько переходов достигло наконец родных пещер.
     Погода заметно улучшилась.  Свежий ветер гнал по небу легкие облачка,
летевшие с  севера вместе с  последними стаями перелетных птиц.  По  утрам
земля  вокруг  пещеры  была  белой  от  инея,   совершенно  преображавшего
окрестный  пейзаж.  На  фоне  этой  сверкающей  белизны  береговые  утесы,
розовевшие в лучах восходящего солнца,  казались еще выше. По склонам скал
чернели входы в  многочисленные пещеры.  Одни находились у самого подножия
утесов,  почти на  уровне Красной реки,  как  та,  где  жил Нум,  другие -
повыше,  а пещера,  служившая приютом Мудрому Старцу Абахо, была на крутой
вершине утеса.
     С порога своего подоблачного жилища Главный Колдун племени Мадаев мог
охватить взглядом вереницы убегающих вдаль лесистых холмов,  а в ясные дни
различить на  самом  горизонте высокую цепь  горных вершин,  над  которыми
кое-где курился легкий дымок. Абахо знал, что время от времени одна из гор
выбрасывает вверх густые столбы дыма  и  пепла.  Иногда извержение вулкана
сопровождается  землетрясением.   Эти   грозные   явления  природы  всегда
приводили Мадаев  в  панический ужас.  Объятые  страхом люди  обращались в
беспорядочное бегство,  кидались в воды Красной реки, с ужасом смотрели на
скалистые утесы,  которые не выдержав подземных толчков,  могли обрушиться
на  них.  К  счастью,  такой катастрофы ни  разу не  случалось,  и  только
глубокие трещины,  змеившиеся в каменных стенах пещер, напоминали Мадаям о
страшной силе подземной стихии.
     Пещера, в которой жил Нум, была самой вместительной и самой теплой. С
незапамятных времен она служила жилищем вождю племени.
     Это  было обширное помещение со  сводчатым потолком.  Выступающий над
входом в пещеру естественный навес прикрывал его от дождя и снега. Высокий
частокол  из  толстых  бревен,  принесенных паводками  с  верховьев  реки,
подпертый обломками скал  и  оплетенный колючими ветвями,  надежно защищал
вход в пещеру от свирепых хищников и ураганных порывов зимнего ветра.  Для
входа и  выхода из  пещеры обитатели ее пользовались приставной лестницей,
которую  на  ночь  убирали.  Укрывшись за  таким  частоколом,  можно  было
спокойно  спать   в   теплом  полумраке  пещеры,   озаренной  красноватыми
отблесками не гаснущего день и ночь костра.
     Пещера  уходила  вглубь  каменного массива и  заканчивалась небольшим
тупичком,  в  котором Мамма хранила рабочие орудия и съестные припасы.  На
задней  стенке  этой  подземной  кладовой,  под  самым  потолком,  чернело
небольшое  отверстие,  достаточно широкое  для  того,  чтобы  в  него  мог
пролезть человек небольшого роста.  Но  добраться до  отверстия можно было
только с  помощью лестницы,  и  Нум при всем своем неуемном любопытстве не
отваживался обследовать эту подземную отдушину,  из  которой всегда тянуло
ледяной струей промозглого воздуха.
     Когда Нум  был  совсем еще  маленьким,  отец его Куш,  желая наказать
мальчика за  какую-нибудь шалость,  не  раз  грозил посадить сына  в  этот
каменный карцер  и  оставить там  одного в  обществе сотен  летучих мышей,
висевших  гирляндами под  потолком.  И  если  Нуму  в  те  годы  случалось
сопровождать мать в подземную кладовку,  он, замирая от страха, жался к ее
ногам,   бросая  боязливые  взгляды  на  черное  отверстие  под  потолком,
выглядевшее еще  более  зловещим в  колеблющемся свете  смолистого факела,
который держала Мамма.
     Сделавшись старше,  Нум перестал бояться загадочного отверстия и,  по
правде говоря, мало думал о нем.
     Маленькая пещера,  служившая жилищем Главному Колдуну племени Мадаев,
совсем не  походила на  обширное помещение вождя племени.  Вход в  нее был
расположен на такой головокружительной высоте, что обитатель пещеры мог не
опасаться нападения хищных зверей. Широкий выступ скалы не давал северному
ветру  проникнуть в  пещеру.  Другой выступ скалы,  нависавший над  входом
подобно надбровной дуге,  защищал жилище Абахо  от  низвергавшихся с  неба
дождевых потоков и  снегопадов.  Вход в пещеру закрывал тяжелый занавес из
медвежьих шкур.
     Нум  всегда  испытывал  странное  удовольствие,  поднимаясь к  жилищу
Главного Колдуна с  очередной вязанкой хвороста.  Он любил узкую тропинку,
прилепившуюся к  каменной стене и становившуюся все уже по мере того,  как
он взбирался по ней вверх.  Нум продвигался осторожно, все время глядя под
ноги,  чтобы не  оступиться,  и,  только добравшись до небольшой гранитной
площадки перед  входом,  вскидывал голову и  осматривался по  сторонам.  И
всякий  раз   величественная  красота  открывавшейся  перед  ним   картины
захватывала мальчика, наполняя его душу восторгом.
     Нум не  говорил себе:  <Ах,  как это прекрасно!>  -  но он ощущал эту
красоту  всем  своим  существом.  Бесконечность  расстилавшейся перед  ним
панорамы,   одновременно  грандиозной  и  гармоничной,   приводила  его  в
состояние,   близкое  к  экстазу.  Чистый  горный  воздух  наполнял  грудь
мальчика,   аромат  сухих  трав,   которые  росли  пучками  в  трещинах  и
углублениях скал,  долетал до  него  с  порывами свежего ветра.  Крикливые
вороны  в  блестящем  черном  оперении  вихрем  кружились  вокруг,  словно
одержимые.  Нуму казалось,  что он сам, того и гляди, превратится в птицу;
ему стоило большого труда удержаться и не прыгнуть,  широко раскинув руки,
в  сияющую пустоту,  чтобы улететь вслед за птицами и  ветром к  синевшему
вдали горизонту.
     В  этот день,  спустя неделю после возвращения Мадаев в родные места,
Нум,  как обычно,  поднялся с  вязанкой хвороста вверх по  крутой тропке и
опустил свою ношу на маленькую площадку перед входом.  Он знал, что в этот
час  в  жилище Мудрого Старца никого нет.  Цилла  помогала Мамме и  другим
женщинам вялить пойманную в реке рыбу, а дед ее еще на рассвете ушел в лес
собирать целебные травы.
     Нум предложил было Абахо сопровождать его,  но  Мудрый Старец отказал
наотрез.
     - Нет,  нет сын мой!  Я хочу,  чтобы твоя нога зажила окончательно до
наступления зимы. И кроме того, ты понадобишься матери.
     Нум опустил глаза,  чтобы скрыть свое разочарование. Как только нога,
натруженная долгим переходом,  перестала болеть,  его  снова  стало мучить
вчерашнее любопытство.  Когда  же  он  наконец станет  признанным учеником
Мудрого Старца? Когда тот разрешит ему проникнуть в таинственную Священную
пещеру?  Почему Абахо ни  разу не  заговорил с  Нумом о  его будущем после
возвращения в  родные места?  Вдруг он раздумал,  вдруг отказался от мысли
сделать Нума своим учеником и  преемником?  Или он ждет наступления первых
холодов,  чтобы начать обучение?  Нуму не  терпелось получить ответ на все
эти вопросы.
     А  пока что ему приходилось помогать матери в повседневной работе,  и
это,  по  его  глубокому  убеждению,  было  явно  недостойно его  будущего
высокого звания и необычайной судьбы.
     До  наступления зимы Мадаям нужно было закончить множество неотложных
дел.
     Стоя на  площадке перед входом в жилище Абахо,  Нум смотрел,  как его
соплеменники с озабоченным видом снуют по долине,  словно  муравьи  вокруг
муравейника.  До  его слуха доносились гулкие удары палиц - это забивали в
частоколы новые бревна и колья.  Несколько подростков,  сверстников  Нума,
ныряли   с  берега  в  реку,  плыли,  широко  взмахивая  руками,  и  вдруг
молниеносно исчезали под мутными  красноватыми  струями,  чтобы  появиться
через минуту у берега с крепко зажатой в руке рыбой. Женщины, сидя у входа
в пещеры,  шили зимнюю меховую одежду.  Они прокалывали края  шкур  острым
костяным  шилом  и  протаскивали  затем в отверстие нитку из сухожилий или
конского волоса.  Трое стариков возвращались из  ближнего  леса,  неся  на
головах корзины полные грибов и каштанов.  Чуть подальше двое мальчуганов,
повиснув на выступе скалы,  выкуривали  из  расщелины  диких  пчел,  чтобы
завладеть их сотами.  Девочки поддерживали огонь небольших костров, бросая
в него  зеленые  ветки.  От  костров  поднимался  густой  дым,  в  котором
коптились подвешенные связки рыб, нанизанных на тонкие крепкие прутья.
     Нум  сразу  приметил среди девочек Циллу,  грациозно склонившуюся над
огнем. Длинные черные волосы Цилла заплела сегодня в две толстые косы. Они
подпрыгивали у  нее  на  спине при  каждом шаге.  Девочка подняла голову и
увидела Нума,  стоящего на площадке у входа в ее жилище.  Она помахала ему
тоненькой рукой и что-то крикнула,  но слова отнесло ветром,  и Нум ничего
не расслышал. Он широко улыбнулся и ответил девочке тем же жестом.
     Нум больше не сердился на Циллу за то,  что та танцевала на празднике
с сыном вождя Малахов.  Цилла уверила друга,  что находит сына Тани весьма
недалеким:  он  только  и  делал,  что  хвастался во  время  танца  своими
охотничьими подвигами и изрядно надоел ей за вечер.
     Слушая Циллу, Нум испытывал тайную, ни с чем не сравнимую радость.
     <Я часто буду видеть ее этой зимой! - подумал Нум. - Абахо, наверное,
захочет обучать меня в своем жилище>.
     Но главная часть Знания будет,  конечно,  преподана Нуму в  Священной
Пещере.  А Цилла по-прежнему утверждала, что не знает где находится вход в
нее.
     Некоторое  время  Нум  размышлял  об  этой  новой,  заманчивой жизни,
которая  скоро  начнется  для  него.   Взгляд  его  бесцельно  блуждал  по
раскинувшемуся у  его  ног  необозримому  пространству.  Солнце  садилось.
Первые вечерние тени  уже  заволакивали дальние долины голубой дымкой.  На
востоке, над цепью вулканов, виднелся столб густого черного дыма, медленно
поднимавшийся к розовому небу. Нум, погруженный в свои думы, не обратил на
него внимания.
     <Если я  буду  настойчивее,  -  размышлял он,  -  и  подарю Цилле мой
кремневый нож  с  костяной ручкой,  она,  быть  может,  откроет  мне,  где
находится вход в Священную Пещеру. Я уверен, что она знает секрет>.
     Нум осторожно повернулся на узком карнизе,  следя за тем,  чтобы нога
его не  соскользнула с  края в  пропасть,  и  посмотрел на медвежью шкуру,
закрывавшую вход в жилище Абахо.
     <Когда-нибудь я  буду жить здесь> -  внезапно подумал он.  -  И Цилла
всегда будет возле меня!>
     Нуму  часто  случалось заходить в  пещеру Мудрого Старца,  обычно для
того,  чтобы передать ему какое-нибудь кушанье,  приготовленное Маммой для
старика и его внучки. Но сейчас мальчик с изумлением вспомнил, что ни разу
не  осматривал жилища  Главного  Колдуна  во  время  своих  посещений.  Он
предпочитал играть с  маленькой Циллой,  вырезая для нее из дерева фигурки
людей и животных.
     Бросив через плечо взгляд в  долину,  Нум  заметил,  что  на  берегах
осталось  совсем  немного  народу.  Рыбная  ловля  заканчивалась;  женщины
складывали свою работу: становилось слишком темно, чтобы шить. Циллы нигде
не было видно.
     <Она,  верно,  ушла в пещеру к Мамме,  -  подумал Нум. - Абахо обещал
зайти к нам сегодня вечером. Цилла помогает матери готовить ужин>.
     Нум  еще  раз  внимательно оглядел медвежью шкуру,  словно никогда не
видел ее раньше,  и  решил,  что имеет право зайти ненадолго в эту пещеру,
которая когда-нибудь все равно будет принадлежать ему. Повернувшись спиной
к  багровому закатному небу с  фиолетовыми облаками,  отороченными золотой
каймой,  и  к далекой цепи вулканов,  увенчанной зловещим султаном черного
дыма,  он  решительным движением откинул медвежью шкуру и  вошел в  жилище
Главного Колдуна.
     Пещера была  погружена во  мрак,  но  в  очаге  тлело  еще  несколько
головешек.  Нум разгреб золу и  подбросил в  угасающий костер охапку сухих
веток;  они  сразу вспыхнули ярким пламенем.  Затем,  стоя посреди пещеры,
мальчик окинул ее пытливым взглядом.
     Справа от  входа,  у  стены,  были сложены примитивные орудия труда и
обычная хозяйственная утварь.  Слева  возвышались груды  мехов,  служивших
одеждой и постелью. На воткнутых в расщелины каменных стен палочках висели
пучки сухих трав и кожаные бурдюки с какими-то неизвестными жидкостями.  В
естественных  нишах,   расширенных   и   углубленных  человеческой  рукой,
виднелись кучки белых камешков, похожих на морские раковины и разноцветные
кремни -  от совсем темных до светлых и почти прозрачных. Скелеты каких-то
небольших зверьков свисали с потолка на тонких кожаных ремнях.
     Вокруг  очага   лежало  несколько  грубо  обтесанных  каменных  глыб,
служивших сиденьями.  На широкой и плоской гранитной плите, опиравшейся на
четыре  других  каменных  обломка,  были  разложены  вяленые  форели,  две
куропатки и соты с медом диких пчел - приношения Мадаев Мудрому Старцу.
     Сухие ветки прогорели,  и огонь костра снова стал слабеть. Нум бросил
в очаг еще охапку хвороста.  Пламя взметнулось ввысь,  озарив ярким светом
внутренность пещеры.  Причудливые  тени  заплясали  на  неровных  каменных
стенах,  в орбитах звериных черепов вспыхнули искры, придавая им видимость
жизни.
     Нум с боязливым любопытством наблюдал за ними некоторое время,  после
чего решил,  что ему пора уходить.  Он окинул прощальным взглядом пещеру и
вдруг заметил в дальнем ее углу зияющее темное отверстие.  Сперва мальчику
показалось,  что он ошибся,  потому что никогда не замечал этого отверстия
раньше. Но до сегодняшнего вечера он всегда приходил в пещеру только днем,
и хотя медвежья шкура бывала в это время откинута, яркий солнечный свет не
проникал в пещеру на такую глубину.
     <Должно быть,  это  вроде того отверстия,  что у  нас в  кладовке,  -
подумал Нум, - подземная отдушина, только и всего!>
     Вдруг сердце мальчика дрогнуло и забилось неровными толчками. Дерзкая
догадка мелькнула в его мозгу.
     <А что, если это вход в Священную Пещеру?>
     Нум  вернулся к  очагу,  разжег  поярче  огонь  и  подошел вплотную к
темному углу.  В глубине его,  на уровне пола, открывался узкий проход, из
которого тянуло сырым сквознячком.  Нум просунул в отверстие кулак,  потом
всю руку до  плеча.  Пальцы его не встретили препятствия:  у  ниши не было
дна.
     И тут Нумом внезапно овладело то неистовое, безрассудное любопытство,
которое повлекло его этим летом по  следам Абахо в  дебри Большого болота.
Ему  почудилось,  что слабый ветерок,  дувший ему прямо в  лицо из  черной
щели, зовет его в таинственные недра земли и шепчет на ухо:
     - Иди! Ну, иди же, Нум! И не бойся: никто ничего не узнает!
     Рассудок мальчика  всеми  силами сопротивлялся этому соблазнительному
зову.  Он напоминал Нуму, что тот уже ослушался однажды Главного Колдуна и
с трудом получил прощение.  Второй раз этого не случится.  К тому же время
позднее,  и Мамма,  конечно, уже беспокоится, куда он девался. А главное -
Нум отчетливо понимал, как опасно углубляться одному в такой лабиринт, где
можно легко заблудиться и не найти дороги обратно.
     Но  тот же внутренний голос услужливо подсказывал мальчику возражения
на все эти доводы разума:  Абахо ничего не узнает! Вернувшись из похода за
травами,  Мудрый Старец не сразу поднимется к  себе в  пещеру,  коль скоро
собирается ужинать с семьей вождя.  Нум же пробудет в подземелье недолго и
не заблудится, если будет внимателен и осторожен.
     Схватив факел из смолистого дерева,  воткнутый в расщелину стены, Нум
зажег его и  с  замирающим сердцем приблизился к  нише.  Подземный лаз был
достаточно широк  для  того,  чтобы в  него  мог  свободно пройти человек.
Сжимая в  руке пылающий факел,  Нум решительно шагнул в темноту,  не думая
больше ни о чем.
     Перед ним открылся длинный и узкий коридор, полого спускавшийся вниз.
С   потолка  свисали  гроздьями  желто-розовые  сталактиты.   Свет  факела
отражался в  бесчисленных капельках воды,  сверкавших алмазными искрами на
каждом их  кончике.  Зрелище было сказочно-прекрасном,  но  Нум  уже видел
такое  не  раз,  исследуя  другие  подземные  пещеры  вместе  со  старшими
братьями. Он быстро шел, почти бежал под уклон по влажному полу коридора.
     Капли  расплавленной смолы  шипя  стекали с  дымного факела,  обжигая
пальцы мальчика;  он то и дело ударялся локтями об острые выступы каменных
стен.  Чудовищная тяжесть нависших над ним пластов земли, казалось, давила
на плечи, стесняя дыхание. Но Нум продолжал идти вперед.
     Постепенно сталактиты на  потолке исчезли,  земля  под  ногами  стала
твердой и  сухой.  В лицо неожиданно ударила сильная струя воздуха,  пламя
затрещало и вспыхнуло ярче.  Коридор расширился,  и Нум очутился на пороге
огромного подземного зала.
     Сердце мальчика замерло на мгновение,  потом бешено заколотилось.  Он
понял, что находится в Священной Пещере племени Мадаев.
     Нум застыл на  месте,  потрясенный до  глубины души открывшейся перед
ним картиной.
     Семь  масляных светильников горели  слабым  огнем  посреди  обширного
помещения, едва рассеивая глубокий мрак, царивший в подземном зале. Стояла
глубокая,  ничем не нарушаемая тишина,  а между тем Священная пещера жила,
жила чудесной таинственной жизнью.  Вдоль выпуклых гранитных стен вереницы
нарисованных животных,  казалось, вели нескончаемый загадочный хоровод. Их
изображения были  так  совершенны,  движения столь  естественны,  что  Нум
затаив дыхание ждал, что они вот-вот отделятся от каменных стен.
     Прямо  перед ним  четыре красавца оленя с  могучими ветвистыми рогами
переправлялись вплавь через реку,  вытянув тонкие шеи и скосив на мальчика
влажные беспокойные глаза.  За  ними  виднелись величественные буйволицы с
маленькими  телятами,   коренастые  дикие  лошади  с  развеваемыми  ветром
гривами,  угрюмые бизоны и гигантские дикие быки с длинными рогами,  концы
которых терялись во мраке под потолком. И все эти звери двигались, бежали,
мчались,  прыгали,  падали,  плыли,  сражались друг  с  другом,  убивали и
умирали.
     Изображения были  выполнены  желтой  охрой,  красной  глиной,  черным
углем.  Скупые,  смелые  штрихи подчеркивали мощь  мускулатуры,  изящество
стройных ног,  свирепый оскал зубов. Оперенные стрелы, казалось свистели в
воздухе  и  впивались,  дрожа,  в  трепещущую плоть.  Дротики  торчали  из
глубоких ран; ловушки и ямы зияли под ногами беглецов.
     Осторожно ступая,  Нум приблизился к  стене,  украшенной изображением
огромного быка.  Рисунок не  был закончен;  завершена была только голова с
острыми,  изогнутыми кверху  рогами,  влажной черной  мордой  и  блестящим
глазом,  обведенным глубокой  коричневой тенью.  Краски  казались  еще  не
просохшими.  Нум  понял,  что этот бык был последним творением Абахо,  над
которым Мудрый Старец трудился после возвращения Мадаев с летней охоты.
     Подойдя вплотную к  изображению быка,  Нум увидел на  земле несколько
плоских камней с углублениями посредине. Углубления были заполнены разными
красками:  черным  костяным  углем,  желтой  и  красной  охрой,  тщательно
растертой глиной разных оттенков, сухой бычьей кровью. Рядом лежали тонкие
трубчатые кости для распыления краски на большом пространстве, примитивные
кисточки из  звериного волоса,  гладко отполированные дощечки,  на которых
смешивают краски, острые кремневые осколки, костяные шила и ножи различных
размеров.
     Нум  поднял  факел  и  снова  встретился взглядом  с  большим  быком.
Огромное животное словно  удивлялось неожиданному посетителю и  взирало на
него с кроткой жалостью.
     Нумом вдруг овладело странное чувство,  уже испытанное им  ночью,  на
берегу болотистой речки. Тогда Абахо, вращая над головой ремень из оленьей
кожи  с  просверленным камнем на  конце,  заставлял звучать глубокий голос
бизонов.  В этом подземном зале, полном чудес и тайн, как и летней ночью в
сердце  Большого  болота,   творилось  что-то  непонятное,   что-то  более
могущественное,  более сильное,  чем даже сама смерть.  Таинственные связи
рождались здесь между животным, которое убивают, и человеком, заставляющим
свою жертву снова жить на этих стенах своим могучим волшебством мастерства
и вдохновения...
     Сжимая  в  поднятой руке  факел,  Нум  как  зачарованный смотрел,  не
отрываясь,  на громадного быка,  потеряв всякое представление о  времени и
месте, где он находился.
     Глухой подземный гул,  исходивший,  казалось,  из  самых недр  земли,
внезапно вывел мальчика из этого экстатического созерцания. Взволнованному
воображению его на миг представилось, что он слышит могучий голос большого
быка. Охваченный ужасом, Нум повернулся и со всех ног бросился к выходу. И
тут  только увидел на  пороге зала высокую,  закутанную в  меха фигуру,  в
которой он, несмотря на владевший им испуг, тотчас же узнал Мудрого старца
Абахо, Главного Колдуна племени Мадаев.


                                 Глава 7

                            ЗЕМЛЯ СОДРОГАЕТСЯ

     Обмирая от страха под суровым взглядом Главного колдуна, Нум медленно
пятился назад.  Колени его дрожали.  Он умоляюще протянул к Абахо руку, но
не успел произнести ни слова.
     Из недр земли снова вырвался глухой гул,  наполнивший сердце мальчика
невыразимым ужасом.  И  внезапно земля под ним дрогнула,  ушла из под ног,
качнулась сначала вправо,  потом влево,  затем снова ухнула куда-то  вниз.
Стены Священной Пещеры зашатались. Подземный гул усилился и перешел в рев,
подобный раскату грома. Каменные глыбы с грохотом сорвались с потолка, пол
пещеры  сдвинулся складками,  потом  разошелся,  а  местами  раскололся на
куски, между которыми зазмеились узкие, глубокие трещины.
     Нум увидел,  что Абахо бежит к нему,  простирая длинную худую руку, и
снова попятился,  желая избежать удара. И в ту же минуту огромная каменная
глыба  обрушилась со  свода и  упала между ними.  Острые гранитные осколки
брызнули во  все стороны.  Светильники погасли.  Факел выпал из рук Нума и
покатился  по   земле.   Густая   удушливая  пыль   заполнила  горло.   Он
бессознательно протянул руки  вперед.  Пальцы его  уперлись в  шероховатую
поверхность камня, еще вибрировавшую после падения.
     На мгновение наступила тишина,  словно земля переводила дыхание после
исполинского усилия.  Затем пол под ногами Нума снова заколебался,  но уже
не  так  сильно,  как  в  первый  раз,  однако  в  этом  медленном упорном
раскачивании было что-то  еще более ужасающее.  Казалось,  земля не  может
остановиться, не может унять охватившую ее дрожь.
     Нум хотел крикнуть,  но  не  смог.  Рот его сводило судорогой,  он  с
трудом дышал.  Тошнота подступала к  горлу,  ледяной пот струился по всему
телу.  Страшное,  противоестественное колебание почвы под ногами наполняло
его  неизъяснимым ужасом.  Наконец утробная дрожь земли завершилась новым,
последним толчком, и наступила тяжелая тишина.
     Нум поднялся,  шатаясь,  с отуманенной головой, не сознавая ясно, жив
он или нет.  Вдруг, сквозь звон в ушах, до его слуха донесся слабый голос,
упорно повторявший его имя:
     - Нум! Нум! Нум!..
     Испуганному воображению мальчика на миг представилось,  что Духи Тьмы
зовут его к себе из подземных недр. Но, вслушавшись, он узнал голос Абахо,
почему-то доносившийся к нему словно издалека.
     Окончательно придя в себя,  Нум почувствовал,  что дрожит всем телом,
меж  тем  как в  груди растет и  ширится странная,  никогда не  испытанная
раньше тоска.  Вечный мрак,  без просвета и  исхода,  окружал его со  всех
сторон,  сковывал его  разум,  его  волю,  его  движения.  Колени мальчика
подогнулись,  и  он  без  сил  опустился  на  холодный,  усеянный  острыми
обломками, земляной пол.
     Под руку ему попался какой-то предмет. Нум поднял его. Это был факел,
который мальчик выронил, когда каменная глыба рухнула перед ним с потолка.
На конце факела чуть тлела красноватая искорка.
     Стиснув  зубы,  Нум  постарался  обрести  немного  хладнокровия.  Это
удалось ему,  хотя и  с большим трудом.  Тогда он принялся потихоньку дуть
дрожащими,  непослушными губами на эту крохотную багровую точку, в которой
заключалась для него единственная надежда на  спасение.  Терпеливые усилия
мальчика увенчались успехом.  Искорка понемногу разгорелась, и скоро факел
снова вспыхнул ярким пламенем.  В  неверном,  колеблющемся его свете перед
глазами Нума предстала страшная картина царившего вокруг разрушения.
     Пол  Священной  Пещеры  был  прорезан  глубокими,  узкими  трещинами,
загроможден упавшими со  сводов гранитными плитами.  Груда  камней наглухо
закрывала выход.  Рядом с  огромным обломком скалы неподвижно лежал Абахо,
широко раскинув в  стороны худые руки.  Правая нога его была неестественно
согнута и откинута в сторону; кровь текла из глубокой раны на бедре. Глаза
были плотно сомкнуты, лицо бледно и безжизненно.
     Нум  воткнул свой факел в  трещину пола,  бросился к  Мудрому Старцу,
склонился над ним. Слезы душили мальчика.
     - Учитель!  -  крикнул он хрипло и отчаянно. - Учитель, не умирай! Не
умирай!
     Но  серые  глаза Абахо не  открывались.  Дыхание не  приподнимало его
грудь.   Руки   были  по-прежнему  раскинуты  крестом,   раскрытые  ладони
перепачканы землей  и  кровью.  Нум  растерянно осмотрелся по  сторонам  и
встретился взглядом  с  большим  быком.  Длинная  трещина  змеилась  вдоль
могучей груди  благородного животного,  словно раздирая ее  надвое;  глаза
смотрели на мальчика с гневным упреком.
     Под  этим  суровым  взором  Нум  ощутил  всю  тяжесть совершенного им
преступления.  Снова,  во второй раз,  он нарушил Священные Законы племени
Мадаев и  навлек-таки  на  них  гнев  и  месть таинственных и  грозных сил
природы.  Как смел он оставаться в живых, когда самый благородный и мудрый
из  его  соплеменников умер?  Проклятие ногам,  которые привели его  сюда,
проклятие  рукам,  схватившим горящий  факел  в  пещере  Абахо,  проклятие
глазам,  созерцавшим тайну, скрытую от непосвященных! И пусть будет трижды
проклята его глупая голова,  полная самонадеянных и дерзких мыслей, ложной
гордыни и дурного любопытства!
     Повернувшись  спиной  к  большому  быку,   раны  которого,  казалось,
кровоточили от  потеков  красной  охры,  Нум  дико  вскрикнул и  в  порыве
отчаяния  ударился изо  всех  сил  о  неровную поверхность каменной стены.
Острый выступ глубоко рассек кожу  на  его  лбу,  кровь  хлынула из  раны,
заливая глаза.  Нум  ударился еще  и  еще раз и  вдруг услышал позади себя
слабый, прерывающийся голос Абахо:
     - Нум! Нум! Перестань сейчас же! Не смей!
     Но  Нум уже не мог остановиться.  Удары,  которые он с  такой яростью
наносил себе,  заглушали мучительный стыд  и  раскаяние,  терзавшие сердце
мальчика.  Только  после  третьего  окрика  Абахо  он  справился  с  собой
настолько, что нашел мужество оглянуться.
     - Нум! Ты мне нужен! Подойди сюда.
     Упав к ногам Мудрого Старца, Нум разразился отчаянными рыданиями:
     - Прости! Прости меня, Учитель!
     Абахо не  останавливал его.  Нум плакал,  кричал,  молил о  прощении.
Наконец  Главный  Колдун  с  усилием поднял  руку,  положил ее  на  голову
мальчика и  погладил его  слипшиеся от  крови и  пота волосы,  испачканные
пылью и  грязью.  Прикосновение этой большой доброй руки немного успокоило
Нума.  Он  закусил  до  крови  губы  и  усилием воли  подавил рыдания.  Но
отвращение к себе по-прежнему жгло его как огнем. Распухшие губы шептали:
     - Я достоин смерти!
     Абахо смотрел на мальчика с глубокой жалостью.
     - Дитя! Смерть нельзя заслужить, ее можно только принять.
     Сжимая в  своих ладонях холодную руку  Мудрого Старца,  Нум  страстно
обвинял себя во лжи, непослушании и самомнении.
     Абахо  почти не  слушал его.  Острая боль  в  сломанном бедре терзала
раненого,  он чувствовал,  что вот-вот снова потеряет сознание. Но ни один
стон,  ни одна жалоба не сорвались с сухих,  плотно сжатых губ.  Когда Нум
остановился, чтобы перевести дыхание, Абахо сказал еле слышно:
     - Не будем больше говорить о том, что свершилось, сын мой!
     Он закрыл глаза и замолчал,  истощенный сделанным усилием.  Глубокая,
ничем не  нарушаемая тишина сомкнулась вокруг них.  Нум  едва  осмеливался
дышать.  Спустя  несколько минут,  показавшихся мальчику вечностью,  Абахо
вздохнул и, не открывая глаз, заговорил прерывисто, но внятно:
     - Мадаи...  Мадаи, быть может, погребены под землей, как мы... все до
одного... Это землетрясение - самое сильное... самое страшное с тех пор...
с тех пор как...
     Он не смог окончить фразу и  снова умолк,  бессильно запрокинув назад
седую голову.  Нум огляделся вокруг,  охваченный новым страхом. До сих пор
он  не  представлял себе  до  конца весь ужас их  положения.  Груда камней
наглухо  закрывала вход  в  подземный коридор,  выводивший на  поверхность
земли.  Нечего было и  думать о том,  чтобы сдвинуть с места эти гранитные
глыбы или проскользнуть в узкие промежутки между ними.
     Нум  отчетливо  представил себе  отца,  мать,  близнецов и  маленькую
Циллу,  засыпанных обвалом,  раздавленных каменными обломками в глубине их
пещеры.  И  одновременно почти  физически ощутил  чудовищную массу  земли,
окружавшую его со  все сторон,  давившую ему на  плечи своей тяжестью.  Он
понял,  что  обречен умереть в  этой  пещере от  голода и  жажды  вместе с
раненым Абахо.  Объятый паническим ужасом,  Нум вскочил с места и кинулся,
протянув руки вперед, к выходу. Одна лишь мысль владела им: найти лазейку,
щель,  просвет между  камнями,  сквозь которые он  мог  бы  проскользнуть,
проползти,  протиснуться,  чтобы выбраться наружу,  в долину Красной реки,
увидеть  снова  дневной  свет  и  узнать,  немедленно узнать,  что  с  его
близкими...
     Но  руки  мальчика встречали всюду  лишь  холодный,  твердый  камень,
плотный  и  непроницаемый.  Он  был  замурован,  погребен  заживо  в  этих
гранитных стенах.
     Бессильно уронив руки, Нум застыл на месте, холодея от отчаяния.
     И тогда позади вновь прозвучал тихий голос Абахо, звавший его к себе.
Нум медленно обернулся.  Приподнявшись на  локте,  Мудрый Старец манил его
рукой и шептал:
     - Нет,  нет,  не все потеряно, мой мальчик... у Священной Пещеры есть
еще один выход...


     Над  долиной Красной реки занялся новый день,  но  пленники Священной
Пещеры не знали об этом. Измученный пережитыми волнениями, Нум крепко спал
на  земляном полу  рядом  с  Абахо.  Невзирая на  уговоры  Мудрого Старца,
мальчик ни  за  что не  захотел сразу же  отправиться на  разведку второго
выхода из  Священной Пещеры.  Нет,  нет,  он сначала должен оказать помощь
Учителю,  перевязать его  раны!  Но  операция оказалась сложной  и  отняла
гораздо больше времени, чем они рассчитывали. Абахо вынужден был объяснять
Нуму,  что тот должен делать, и мучительно страдал из-за неловкости своего
юного  врачевателя.  Сильная  боль  несколько  раз  заставляла его  терять
сознание.
     По указанию Абахо Нум разыскал в углу длинный тонкий шест,  служивший
Мудрому  Старцу  указкой,  когда  он  обучал  молодых охотников целиться в
наиболее уязвимые на теле животных места. С трудом разломав шест на четыре
части,  мальчик оторвал несколько узких полос от края своей меховой одежды
и кое-как привязал ими обломки шеста к сломанной ноге Абахо.
     Получилось грубое  подобие  лубка,  которым  пришлось,  к  сожалению,
довольствоваться.
     По счастью,  Абахо всегда носил на поясе кожаный мешочек с различными
лекарственными травами  и  снадобьями.  Достав  из  него  несколько  зерен
растения, обладающего свойством успокаивать боль. Мудрый Старец пожевал их
и  скоро  забылся чутким,  тревожным сном.  Нум  зажег один  из  уцелевших
светильников,  погасил факел  и  примостился возле  больного с  намерением
бодрствовать,  охраняя его сон.  Но усталость сморила мальчика, и скоро он
крепко заснул.
     В  Священной Пещере  царил  глубокий мрак,  едва  рассеиваемый слабым
светом  единственного  светильника.  В  его  дрожащем,  неверном  мерцании
нарисованные на стенах животные продолжали свой таинственный хоровод...
     Абахо снова очнулся и,  приподняв голову,  огляделся вокруг. Губы его
пересохли от  внутреннего жара,  он мучительно хотел пить.  Сломанная нога
болела невыносимо, словно пронзенная раскаленным копьем. Кусая губы, чтобы
не застонать,  Мудрый Старец посмотрел на спавшего рядом с  ним подростка.
На  смуглых щеках Нума виднелись следы слез,  размазанных по лицу вместе с
грязью и  кровью.  Посиневший и  вспухший лоб  был  рассечен в  нескольких
местах кровавыми шрамами.  А  на губах блуждала счастливая улыбка:  должно
быть, ему снился хороший сон.
     Тяжело вздохнув,  Абахо отвел глаза от этого юного лица. Сам он готов
был мужественно перенести долгую и жестокую агонию в подземном склепе,  но
при  мысли о  том,  что такая же  страшная участь уготована ребенку,  едва
начинающему жить, все существо его возмущалось. Надо было как можно скорее
удостовериться, что второй выход из Священной Пещеры свободен.
     С  усилием приподнявшись на  локте.  Мудрый  Старец  отыскал на  полу
острый камень и принялся чертить им в пыли план запасного выхода. Закончив
чертеж, он разбудил безмятежно спавшего мальчика.
     Абахо не дал Нуму времени снова предаться отчаянию и панике.  Твердым
голосом он приказал ему зажечь факел и подойти к той части каменной стены,
где четыре оленя переплывали реку, вытянув тонкие шеи. Повинуясь указаниям
Мудрого Старца,  Нум высоко поднял факел и увидел над головами оленей, под
самым  потолком,  узкое  устье  подземного коридора,  уходящего  во  тьму.
Толстая,  сплетенная из  кожаных  ремней  веревка,  привязанная к  выступу
скалы,  свисала до  земли.  Ухватившись за ее конец,  можно было без труда
добраться до входа в подземный коридор. Нум сообразил, что может подняться
по веревке, держась за нее одной правой рукой, левая была занята факелом.
     Приказав  мальчику подойти  к  нему,  Абахо  заставил Нума  тщательно
изучить и запомнить план запасного выхода.  Затем Нум стер сделанный Абахо
чертеж и  снова  начертил его,  чтобы крепче запечатлеть в  памяти.  После
этого Главный Колдун и его ученик расстались не сказав друг другу ни слова
на  прощание,  словно Нум  отправлялся совсем недалеко,  по  какому-нибудь
пустяковому поручению Мудрого  Старца.  Вскарабкавшись с  помощью  веревки
наверх, мальчик обернулся и молча помахал раненому рукой.
     Подземный коридор оказался прямым и узким;  сухой каменный пол полого
уходил вниз.  Нум  шел уже довольно долго,  не  встречая на  своем пути ни
трещин,  ни  каменных завалов,  ни других следов землетрясения.  С  каждым
шагом  надежда  на  спасение росла  и  ширилась в  его  душе.  Он  миновал
несколько боковых проходов, ответвлявшихся в сторону от главного коридора,
и  пересек  два  небольших  круглых  зала,  стены  которых  были  украшены
странными изображениями.  Вокруг  неумело  нарисованных человеческих фигур
виднелись намалеванные черной и красной красками загадочные знаки:  точки,
волнистые  черточки,   квадраты,  треугольники,  окружности.  Свет  факела
выхватывал  из  тьмы  эти  таинственные  рисунки,  среди  которых  изредка
попадался одинокий силуэт  бизона  или  оленя,  выполненный с  необычайным
мастерством и выразительностью.
     Во  втором зале  Нум  увидел человеческие маски,  украшенные птичьими
перьями и  разноцветной бахромой.  Маски  были  надеты на  грубо отесанные
деревянные чурбаны,  имевшие отдаленное сходство с человеческими фигурами.
Блестящие глаза  масок смотрели на  Нума  в  упор,  толстые губы  уродливо
гримасничали, тени плясали на каменных стенах, словно живые...
     В глубине зала зоркие глаза Нума заметили вырезанных из дерева птиц с
человеческими лицами и людей с птичьими головами, а в самом дальнем углу -
большого  глиняного идола  с  опущенными веками  и  загадочной улыбкой  на
тонких, крепко сжатых губах.
     Но  Нум  ни  разу  не  остановился,   чтобы  полюбоваться  творениями
безвестных древних художников.  Значение многих предметов и  рисунков было
ему непонятно,  но  суровая красота их поражала воображение.  Нум подумал,
что  когда-нибудь  позже  он  вернется  сюда  и  рассмотрит  подробно  все
собранные здесь чудеса.
     Не задерживаясь,  мальчик скорым шагом  шел  вперед,  по-прежнему  не
встречая  нигде  признаков  вчерашнего  землетрясения.  Подземный  коридор
постепенно сужался;  потолок его опустился и скоро стал таким низким,  что
Нуму  пришлось продвигаться ползком,  прикрывая ладонью колеблющееся пламя
факела.  Едкий дым щипал глаза.  Над собой и под собой,  слева  и  справа,
впереди  и  сзади  он  ощущал  страшную  давящую  тяжесть  земных пластов,
сжимавших его со всех сторон.  С ужасом подумал он о  том,  что  случится,
если  новый  подземный  толчок застанет его здесь,  в этой каменной трубе,
стенкам которой  достаточно  чуть  сдвинуться,  чтобы  раздавить  его  как
букашку.
     Узкий лаз неожиданно вывел Нума в довольно обширный подземный зал,  и
вдруг  в  гробовом  молчании,  окружавшем его,  мальчик  отчетливо услышал
слабое журчание.
     Тоненькая струйка воды падала с потолка в круглый бассейн с гладкими,
ослепительно   белыми   известковыми  стенками.   Прозрачные   сталактиты,
свисающие со свода,  отражались колеблющимися очертаниями в его зеркальной
поверхности.
     Нум едва не бросил на землю свой факел.  Наспех воткнув его в рыхлую,
влажную почву, он опустился на колени, припал губами к живительной влаге и
пил долго,  большими глотками,  пока не  утолил сжигавшую его внутренности
жажду.  Он обмыл прохладной водой свой пылающий,  воспаленный лоб,  смыл с
лица и рук присохшую грязь, пот и кровь.
     Нум чувствовал,  как жизнь снова возвращается к нему.  Пить он больше
не стал,  зная по опыту, что это может оказаться для него губительным. Его
удивляло, что Абахо, так же, как и он сам, невыносимо страдавший от жажды,
ни  словом  не  обмолвился  о  существовании этого  крошечного  подземного
водоема.  Но,  подумав  немного,  мальчик  понял  причину молчания Мудрого
Старца.  Абахо не хотел, чтобы Нум возвратился к нему, не дойдя до цели, и
отпустил мальчика, не дав ему с собой сосуда для воды.
     Нум покраснел от стыда.  Теперь он горько сожалел, что задержался так
долго около бассейна, в прозрачной воде которого дробился золотыми бликами
свет  его  факела.  Проворно выжав воду из  длинных волос,  он  откинул их
назад, поднялся с колен и решительным шагом двинулся дальше, прислушиваясь
к  постепенно слабеющей музыке  водяных  капель,  стекающих в  белоснежный
подземный водоем, вековой покой которого он на мгновение потревожил.


                                 Глава 8

                           ВО МРАКЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

     Нум приближался к выходу из подземного лабиринта.  Каково же было его
изумление,  когда он обнаружил, что выход этот находится в его собственной
пещере,  в  глубине  маленькой кладовки,  где  под  потолком зияла  черная
отдушина, внушавшая ему такой страх в далеком детстве.
     Завидев  впереди  слабо  брезживший свет,  Нум  ускорил шаг  и  через
несколько минут добрался до выхода.  Воткнув факел в  расщелину стены,  он
спрыгнул вниз, выскочил из кладовки и очутился в отцовской пещере.
     Сумрачный свет  зимнего  дня,  проникая через  наружный выход,  слабо
освещал просторное жилище вождя  племени.  В  центре его  сиротливо серела
кучка холодной золы,  свидетельствуя о  том,  что огонь в  очаге уже давно
угас.  На  земляном  полу  были  в  беспорядке разбросаны домашняя утварь,
одежда, глиняная посуда и оружие. Многих знакомых Нуму с детства предметов
не хватало.  Количество мехов значительно уменьшилось,  наполовину исчезли
запасы вяленого мяса и  рыбы,  висевшие на  перекладинах вдоль стен и  под
потолком.  Несколько  сухих  рыбин  валялось  на  полу,  словно  кто-то  в
неистовой спешке срывал их с тонких жердей, на которые они были нанизаны.
     Пещера была пуста.
     Сдавленным голосом Нум позвал:
     - Мамма! Тхор! Ури!
     Никто не  ответил ему.  Нум кинулся к  частоколу,  защищавшему вход в
пещеру.  Частокол был цел,  но лесенка с  помощью которой перелезали через
него,  исчезла.  Подняв глаза,  Нум  увидел над собой кусок серого зимнего
неба с низкими отягощенными снегом тучами.
     Щемящая  тревога  охватила  мальчика.  Он  с  трудом  вскарабкался на
частокол и обнаружил лестницу, брошенную на земле по ту сторону ограды.
     Долина Красной реки казалась вымершей.  Ни  звука,  ни  движения,  ни
дымка  костров.   Внезапно  Нум  понял  почему.  Часть  скалистого  берега
обвалилась и рухнула в реку вместе с несколькими пещерами, в том числе и с
той,  что  служила жилищем Абахо  и  его  внучке.  Обломки скал,  поросшие
колючим  кустарником  и  молодыми  дубками,  загромождали  речное  ложе  и
замедляли бурное течение воды,  которая с  ревом  бросалась на  это  новое
препятствие, образуя вокруг него пенистые буруны, воронки и водовороты.
     Приложив руки  рупором ко  рту,  Нум  издал протяжный призывный крик.
Только эхо ответило ему.  Теряя от страха голову,  он спрыгнул с  верхушки
частокола, едва не повредив при этом снова больную ногу, и сбежал с обрыва
вниз,  к  самой воде.  Прибрежный песок был испещрен бесчисленными следами
ног,  словно  люди  беспорядочно метались по  кромке берега,  топтались на
месте,  шарахались в  стороны.  Чуть  подальше,  вниз  по  течению,  следы
становились более четкими,  выстраивались рядами и длинной цепочкой вели к
югу,  следуя за всеми излучинами берега. Пятки беглецов увязали во влажной
глине и песке, оставляя в них глубокие ямки.
     Нум  легко разобрался в  следах,  оставленных его соплеменниками.  Он
понял,  что  Мадаи,  напуганные землетрясением,  сначала поддались панике,
бегая во всех направлениях по берегу и разыскивая своих близких. Затем они
бросились   в   уцелевшие   после   обвала   жилища,   схватили   второпях
продовольствие,  оружие,  одежду -  все,  что были в  силах унести,  -  и,
нагрузившись тяжелой поклажей, поспешно удалились в южном направлении.
     Нум всей душой хотел верить,  что его семья избежала гибели во  время
катастрофы.  В  момент землетрясения они,  вероятно,  находились в  пещере
вождя за ужином, - если только кто-нибудь не отправился в гости к соседям,
как  это  часто  случалось.  Нум  попытался обнаружить среди других следов
отпечатки ног  своих  родителей и  братьев,  узкие  следы  маленьких ножек
Циллы. Но берег был так истоптан, что разобраться в этом хаосе не сумел бы
даже самый опытный следопыт. Поняв тщетность своих усилий, мальчик оторвал
глаза от  земли и  посмотрел на  небо,  где  ветер гнал  с  севера тяжелые
свинцовые тучи.
     Нум был один,  он был здоров и свободен.  Он мог немедленно броситься
вдогонку за Мадаями; по их следам, которые, несомненно, приведут его туда,
где племя нашло пристанище.  Крепко стиснув кулаки и закрыв глаза, мальчик
старался побороть охватившее его искушение.  Но  под горящими от  волнения
веками  отчетливо  маячили  свежие  следы   людей   на   влажной  глине  и
растоптанных травах.
     Да,  у Нума еще было время последовать за Мадаями. Никто не принуждал
его  вернуться,  никто не  заставлял проделывать долгий и  опасный путь до
Священной Пещеры.  Бегом,  не  задерживаясь нигде,  он  мог  нагнать своих
охваченных паникой соплеменников уже к рассвету следующего дня. Мадаи были
нагружены поклажей,  обременены детьми и, возможно, ранеными. Они не могли
уйти далеко.
     Стараясь  не  думать  о   беспомощном  раненом  старике,   неподвижно
распростертом на  полу  во  мраке  и  одиночестве  Священной  Пещеры,  Нум
двинулся вдоль  берега  по  следам  родного  племени.  Небо  потемнело еще
сильней.  Редкие снежинки закружились в воздухе; одна из них опустилась на
пылающий лоб мальчика.  Еще немного -  и белая пелена укроет землю,  скрыв
под собой все следы Мадаев.  И  тогда в течение долгих зимних месяцев,  до
самой весны,  дорога их  бегства будет также неразличима,  как путь птицы,
пролетевшей над ним высоко в небе. Пройдет день, минует ночь, и Нум на всю
зиму  останется здесь наедине с  тяжело раненым Абахо,  а  быть  может,  и
совсем один, если Мудрый Старец умрет от ран...
     Дважды Нум пускался в путь вдоль берега реки,  вдогонку за убежавшими
Мадаями.  И дважды останавливался. Снег валил все сильней; крупные хлопья,
кружась,  тихо ложились на землю,  заполняя все неровности, все углубления
почвы  и   постепенно  скрывая  под   своим  холодным  покровом  отпечатки
человеческих ног на прибрежной отмели...
     Еще  несколько минут  Нум  отчаянно боролся с  собой.  Потом  глубоко
вздохнул и,  закусив губы,  чтобы  не  расплакаться,  повернулся спиной  к
берегу и, прихрамывая, побрел обратно к частоколу.
     Возвратившись в Священную Пещеру,  Нум обнаружил,  что Абахо жив,  но
по-прежнему очень слаб.  Руки  старика были  холодны как  лед,  лоб  горел
огнем. Нум осторожно приподнял с земли голову раненого и дал ему напиться.
Сделав несколько глотков, Мудрый Старец открыл глаза, взглянул на мальчика
и пробормотал:
     - Значит, ты вернулся?
     Нум  молча  кивнул головой.  Говорить он  не  мог.  Горло его  словно
стиснула невидимая жестокая рука.  Он слишком много пережил, слишком много
выстрадал за последние несколько часов. Силы его были на исходе.
     Абахо догадался о  том,  что происходило в  душе мальчика,  и не стал
расспрашивать его  ни  о  чем.  Крепко  сжатые губы  и  отчужденный взгляд
больших черных глаз красноречиво свидетельствовали о том,  что Нум перенес
суровое испытание, истощившее его душевные и физические силы.
     Но  внешне Нум выглядел очень спокойным.  Он поставил на пол плетеную
корзину,  которую принес на спине,  и достал из нее разные припасы:  кусок
вяленого бизоньего мяса,  соты  с  медом  диких  пчел  и  несколько яблок,
которые они с  Циллой собрали накануне в ближней рощице.  Неужели это было
только вчера?
     Нуму казалось, что целая вечность отделяла его от этой минуты.
     Абахо съел яблоко,  затем отломил кусочек пчелиных сот  и  высосал из
него  мед.  Пока раненый подкреплял свои силы,  Нум,  повернувшись к  нему
спиной,  бросил украдкой взгляд на большого быка.  Прекрасные темные глаза
животного  смотрели  теперь  на  него  с  глубокой  нежностью.   Судорога,
сжимавшая горло  мальчика,  вдруг ослабела,  и  Нум,  подойдя к  раненому,
опустился рядом с ним на пол. Ровным голосом он начал рассказывать.
     Абахо слушал не прерывая,  не задавая никаких вопросов.  Он знал, что
Нум заметил все, что нужно, до мельчайших деталей.
     Услышав,  что в  долине Красной реки начался снегопад.  Мудрый Старец
пробормотал чуть слышно:
     - Следы должны быть еще заметны. Ты мог бы нагнать племя.
     Нум  опустил голову  и  ничего  не  ответил.  Губы  его  были  плотно
сомкнуты,  но подбородок еле заметно дрожал.  Абахо с усилием положил руку
на плечо мальчика и повторил:
     - Ты еще успеешь догнать их. Иди, сын мой, иди!..
     Резким движением Нум сбросил с  плеча худую старческую руку,  вскочил
на  ноги  и  подошел к  стене,  где  был  изображен большой бык.  Трещина,
образовавшаяся после землетрясения,  раздирала могучую грудь быка,  словно
кровавая рана.  Нум дотронулся до нее кончиками пальцев, погладил холодный
камень.  Рука его скользнула вдоль очертания стройных ног,  задержалась на
точеных копытах.  Огромное спокойствие вдруг сошло в  его  исстрадавшуюся,
истерзанную суровым испытанием душу.
     Печально,  но  уже  без  горечи  подумал он  о  родителях и  братьях,
которых,  быть может,  никогда больше не увидит,  о милой девочке, которую
так  любил...  И  когда ощутил наконец,  что  гулкие удары сердца стихли и
предательская  дрожь  в  голосе  не  выдаст  обуревавших  его  чувств,  он
повернулся лицом к раненому и улыбнулся ему своей обычной светлой улыбкой.
     - Мы дорисуем большого быка вместе. Учитель! - сказал он просто.


     Начиная с этого дня, жизнь Нума проходила то в Священной Пещере, то в
жилище вождя Мадаев.
     Снаружи снег  валил с  утра до  вечера без  передышки и  зимний ветер
носился с  воем и  свистом над безлюдной долиной Красной реки.  День можно
было  отличить  от   ночи  только  по  более  яркому  сверканию  снега  за
частоколом.
     В  Священной Пещере было относительно тепло.  Ночью Нум  спал рядом с
учителем,  завернувшись в  меховое одеяло,  днем  отправлялся в  отцовскую
пещеру.  Там он пек в золе очага каштаны или натерев их на терке, лепил из
густого,  вязкого теста  толстые лепешки.  Иногда  он  растапливал немного
снега в  кожаном бурдюке,  подвешенном на  трех колышках близ очага,  клал
туда  кусок вяленого мяса  и  бросал в  воду раскаленные в  пламени костра
камни.  Скоро вода в бурдюке закипала и мясо потихоньку варилось,  делаясь
все мягче.  Абахо очень одобрял такие супы,  утверждая, что они возвращают
ему силы.
     Занятый с  утра  до  вечера  хозяйственными хлопотами,  Нум  проводил
долгие  часы  в  одиночестве.  В  голове  его  роилось множество мыслей  и
предположений. В конце концов он уверил себя, что все члены его семьи живы
и Куш, быть может, пришлет в долину Красной реки двух-трех разведчиков еще
до наступления больших холодов.
     Но дни сменяли друг друга однообразной чередой,  и никто не являлся к
затворникам.  Зима  меж  тем  вступила в  свои права,  и  морозы усилились
настолько, что Нум боялся высунуть нос наружу, чтобы осмотреть окрестности
с высоты частокола.  Обломки скал,  упавшие в реку во время землетрясения,
покрылись толстым слоем льда, высокие сугробы снега на берегу ослепительно
блестели в холодных лучах негреющего солнца.
     Нум дрожал от стужи в просторной отцовской пещере, с тоской вспоминая
прошлые зимы,  когда в  жилище вождя день  и  ночь пылал громадный костер,
вокруг которого сидели,  работали и спали его родные, а остальные Мадаи то
и  дело приходили в  пещеру повидать Куша и  потолковать с  ним  о  разных
делах.  Они  усаживались поближе к  огню в  своей пышной,  заиндевевшей от
мороза меховой одежде,  от которой скоро начинал валить густой пар, и вели
с вождем неторопливые, прерываемые долгими паузами беседы.
     Нуму приходилось экономить топливо. Он не решался отправиться в такую
метель на другой берег реки,  в Большой лес, чтобы пополнить запасы дров и
хвороста.  Пищу ему тоже надо было расходовать бережно;  ее  оставалось не
так  уж  много.  Оленьи туши и  связки вяленой рыбы Нум  повесил снаружи у
входа в  пещеру,  где они промерзли так основательно,  что их  приходилось
рубить топором.  Пополнить запасы пищи  можно  было  только ставя силки на
зайцев и  белых куропаток,  или  прорубив лунку во  льду реки,  попытаться
поймать хоть парочку форелей.  Но для этого надо было выбираться наружу, а
Мудрый Старец запретил выходить мальчику за пределы частокола.
     - Зима в этом году суровая,  -  говорил Абахо,  - и волки озверели от
голода.  Они знают,  что Мадаи покинули эти места и, конечно, бродят возле
пещер, надеясь поживиться чем-нибудь съестным. Увидев, что ты один, они не
задумываясь накинутся на тебя и  разорвут в  клочья.  А если погибнешь ты,
погибну и я.
     Нум  действительно часто  слышал вой  волков,  охотившихся на  опушке
Большого леса,  на другом берегу реки.  Временами два или три самых смелых
хищника  перебирались  по  льду  через  реку,   подходили  к  частоколу  и
принюхивались,  стараясь заглянуть внутрь  сквозь просветы между  толстыми
кольями.  И  хотя Нум  был уверен,  что ограда неприступна и  опасность не
грозит ему,  он  не  в  силах был  унять охватившую его  невольную дрожь и
старался ничем не обнаружить себя до тех пор, пока волки не уйдут.
     Вечерами в  теплом  полумраке Священной Пещеры узники вспоминали тех,
кого они так любили.  Вечная ночь подземелья окружала их,  давила на плечи
своей тяжестью - и все же они строили на будущее самые радужные планы.
     - Как  только наступит весна,  -  уверял Абахо,  -  Мадаи  непременно
вернутся!  Твоя мать не  узнает тебя,  мой мальчик,  -  добавлял,  ласково
улыбаясь,  Мудрый Старец. - Ты так вырос за это время, так повзрослел. И -
подойди-ка  ко  мне поближе!  -  ну конечно,  вот и  первый пушок на твоих
щеках!
     Нум краснел до  самых ушей.  Проходя по  подземному залу с  маленьким
бассейном,  он  наклонялся над  круглой водяной чашей,  как  над зеркалом,
пытаясь  проверить слова  Абахо.  Да,  верно,  над  верхней  губой  что-то
темнело,  и щеки на ощупь не были больше такими гладкими, как раньше... Он
то и  дело трогал бессознательным жестом верхнюю губу,  словно приглаживая
воображаемые усы. Абахо, добродушно посмеиваясь, следил за его движениями.
     Окрепнув,  Мудрый Старец начал  по  вечерам заниматься со  своим юным
учеником, постепенно передавая ему Знание, которым владел сам. Речь шла не
только о рисовании и живописи,  но и о многих других вещах,  о которых Нум
не  имел до  сих пор ни  малейшего представления.  Абахо рассказывал ему о
движении небесных светил,  о  смене  времен года,  о  безбрежности океана,
который  Мудрому Старцу  довелось увидеть однажды,  в  дни  молодости.  Он
описывал также симптомы различных болезней,  нападавших временами на племя
и  косивших людей,  как тростник;  говорил о лекарственных травах и других
снадобьях,   которые  следовало  употреблять  в   тех   или  иных  случаях
недомогания или при лечении ран.
     Нум  был  внимательным и  прилежным  учеником.  Природа  одарила  его
быстрым умом,  цепкой памятью.  Он  выслушивал объяснения Абахо,  а  когда
Учитель замолкал, повторял слово в слово все, что тот только что рассказал
ему.  Отвечая  урок,  мальчик  мерно  покачивался взад  и  вперед  в  такт
произносимым словам, сохраняя в своей речи даже интонации Мудрого Старца.
     Все интересовало Нума.  Его жажда знаний была так велика,  что он мог
часами забывать о  пище и  сне,  если бы  Абахо не умерял его усердия.  Но
больше всего Нум любил чудесные истории, которые Учитель рассказывал ему в
конце урока, желая вознаградить мальчика за прилежание и старательность.
     Во  время  этих  рассказов голос  Абахо звучал в  полумраке Священной
Пещеры загадочно и таинственно. Изображенные на стенах животные, казалось,
замирали в  своем  вечном движении,  чутко прислушиваясь к  словам Мудрого
Старца. Речь большей частью шла об их далеких предках.
     - В начале времен,  -  ровным голосом говорил Абахо, устремив глаза в
пространство поверх головы Нума, - люди и звери жили в мире и согласии...
     Нум слушал как зачарованный.  До сих пор ему и  в голову не приходила
мысль, что другие племена населяли когда-то эти места до появления Мадаев,
жили в  тех же  пещерах,  охотились в  долине Красной реки.  Представление
мальчика о  прошлом не  простиралось далее  существования отца  его  отца,
которого он лишь смутно помнил.
     Рассказы Абахо  раскрывали перед пламенным воображением Нума  широкие
горизонты. Под цветными картинами на стенах, выполненными им самим. Мудрый
Старец  показывал ученику  следы  других  изображений,  менее  искусных  и
совершенных.  А под ними -  еще более примитивные рисунки, такие неумелые,
что  подчас  можно  было  лишь  с  трудом догадаться,  изображен ли  здесь
пещерный медведь, кабан или мамонт.
     - Эти  рисунки  сделаны  людьми,   которые  населяли  наши  пещеры  в
незапамятные времена,  -  объяснял Абахо.  -  А  до  этих людей здесь жили
другие, которые не умели еще рисовать на камне или вырезать изображения на
дереве и кости. Но они уже пользовались огнем, как мы, обтачивали кремни и
хоронили своих мертвецов лицом, всегда обращенным в сторону восхода.
     Абахо доставал из каменной ниши массивный череп с мощной,  выдающейся
вперед нижней челюстью и выпуклыми надбровными дугами,  и рассказывал, что
нашел этот череп в  земле,  как раз под тем местом,  где они сейчас сидят.
Нум испуганно косился на земляной пол, и ему казалось, что он видит сквозь
его толщу черепа и кости этих первых обитателей Священной Пещеры.
     Он засыпал Мудрого Старца вопросами. Откуда Учителю все это известно?
Он догадался обо всем сам или кто-нибудь открыл ему Знание?
     - В  молодости я  был,  как и  ты,  учеником одного Мудреца из нашего
племени,  -  отвечал Абахо.  - Он научил меня всему, что узнал сам, будучи
юным,  от другого Мудреца,  а тот - от предыдущего, - и так один передавал
Знание другому с самого начала времен. Знание всегда передается ученикам в
глубокой тайне.  К сожалению,  мы потеряли многое из того,  что знали наши
предки,  и  теперь  нам  надо  снова  учиться и  снова  искать,  искать не
переставая, снова постигнуть утраченные Тайны Природы и Мироздания.
     Нум считал,  что в этом вопросе Абахо неправ: знания Учителя казались
мальчику исчерпывающими и всеобъемлющими.
     Абахо только улыбался,  покачивая головой, в ответ на пылкие уверения
своего ученика.
     - Ты не всегда будешь думать так,  сын мой! Придет день, когда ты сам
откроешь еще  одну  или  две  новые  Тайны,  разгадаешь еще  одну  загадку
природы.   И,   в  свою  очередь,   передашь  приобретенное  Знание  своим
преемникам.  А вслед за вами придут новые Мудрецы и будут искать ответа на
новые вопросы и загадки.  И так без конца - до тех пор, пока будут жить на
земле люди, потому что для Знания нет предела и завершения...
     Но  Нум  плохо представлял себе  это  слишком отдаленное будущее.  Он
морщил лоб,  хмурил брови и рассеянно чертил пальцем в густой пыли неясные
знаки.   Тогда,  чтобы  развлечь  мальчика,  Абахо  принимался  учить  его
охотничьим и  боевым  песням  племени Мадаев  или  с  редким совершенством
подражал  голосам  различных  птиц  и  животных.  Стены  Священной  Пещеры
оглашались рычанием хищников,  ржанием лошадей,  птичьим свистом, пением и
кряканьем. Нум веселился от души, слушая эти импровизированные концерты, и
молодой  смех  его  будил  звонкое  эхо  в  отдаленных подземных гротах  и
коридорах.
     Так проходила, день за днем, долгая суровая зима.


                                 Глава 9

                                 ВОЛЧОНОК

     Как-то днем,  сидя у  очага в  отцовской пещере,  Нум услышал снаружи
отрывистые,  глухие  удары  и  понял,  что  это  трещит  и  лопается  лед,
сковывавший  толстым  панцирем  буйные  воды  Красной  реки.   Морозы  еще
держались,  вьюги  и  метели  по-прежнему свистели и  выли,  проносясь над
безмолвной долиной,  но  в  воздухе уже ясно ощущалось нечто,  возвещавшее
близкий приход весны.
     Нум  чувствовал,  как с  каждым днем силы его прибывают.  Он  заметно
раздался в плечах;  на руках вздувались тугие бугры мускулов. Поврежденная
лодыжка больше не  мучила его;  он  почти перестал хромать.  Временами его
охватывало   неудержимое  желание   прыгать   и   бегать,   чтобы   как-то
израсходовать переполнявшую его энергию. Он по десять раз на дню взбирался
на  частокол и  подолгу озирал  с  его  высоты пустынную,  укрытую толстым
ковром снега, безмолвную долину Красной реки.
     Нум  твердо верил,  что при первых же  признаках наступления весенних
дней  Мадаи  вернутся  в  родные  пещеры.  Он  старался  представить  себе
удивление и  радость своих  соплеменников,  когда они  увидят его  целым и
невредимым,  и узнают,  что их Мудрый Старец,  которого они, без сомнения,
оплакивают как погибшего, жив.
     Воображая себе эту встречу, Нум громко смеялся от радости.
     Однажды мальчику пришло  на  ум  сделать себе  новую  меховую одежду:
старая становилась узка в  плечах и коротка.  Нум не был искусным портным;
честно говоря,  ему  до  этого дня  ни  разу не  приходилась брать в  руки
костяную иглу, - работа эта считалась у Мадаев сугубо женской. Он трудился
в  поте  лица  над  плотной и  неподатливой оленьей шкурой,  прокалывая ее
толстой иглой и протаскивая затем сквозь отверстие нитку из сухой бизоньей
жилы.
     Снаружи,  за  частоколом,  бушевала  пурга.  Северный ветер,  свирепо
завывая, гнал над землей мириады колючих снежинок.
     Вдруг сквозь вой  метели до  слуха Нума донесся какой-то  новый звук.
Мальчик поднял голову и  прислушался.  Чьи-то  заунывно-зловещие голоса то
примешивались к непрекращающемуся свисту ветра,  то сливались с ним в одну
монотонную жалобу.
     Стая волков охотилась на опушке Большого леса.
     Нум  отложил  в  сторону  свое  рукоделье и  проворно вскарабкался на
частокол.  Волки были так близко,  что он  без труда различал их.  Хищники
бежали рысью по нетронутому снегу. Нум не мог разглядеть, какую добычу они
преследуют.  Наверное,  стая выследила зайца или одного из  тех маленьких,
похожих на лисичек зверьков, чей белый мех сливается с белизной окружающей
местности, делая их почти невидимыми.
     Потеряв  интерес  к  происходящему,  Нум  вернулся в  пещеру,  уселся
поближе к очагу и принялся за прерванную работу.
     Между  тем  голоса хищников становились все  явственнее.  Никогда еще
волки  не  отваживались подходить так  близко к  покинутым жилищам Мадаев.
Обычно они появлялись только в одиночку или парами, крадучись приближались
к пещерам под прикрытием прибрежных валунов и высоких сугробов, обнюхивали
частокол с наружной стороны и,  помедлив немного,  уходили обратно, поджав
хвост и прижимаясь брюхом к земле.
     Но сегодня хищники, казалось, решили брать пещеру приступом.
     Нум  снова  занял  свой  наблюдательный  пост  на  гребне  частокола,
осторожно выглядывая наружу из-за верхушек дубовых кольев.
     Нет,  волки не  преследовали на  этот раз никакой добычи.  Они бежали
прямо к скалистой гряде.  Должно быть,  голод сильно мучил их,  раз звери,
забыв о своей привычной осторожности,  выбрались из-под защиты деревьев на
открытое место, не имея перед собой вспугнутой дичи.
     Нум  взглянул на  три  небольшие оленьи туши  и  связку вяленой рыбы,
висевшие на  шестах у  входа в  пещеру.  Что,  если обезумевшим от  голода
хищникам удастся перескочить через высокую ограду,  уничтожить эти скудные
припасы и тем обречь Абахо и Нума на голодную смерть?
     Испуганный этой мыслью,  Мальчик снял мясо и рыбу с шеста и перетащил
в  маленькую кладовку в  глубине отцовского жилища.  Если положение станет
угрожающим,  он успеет унести запасы в  Священную Пещеру.  Затем Нум снова
вскарабкался на  частокол  и,  прикрывая лицо  от  режущего ветра,  бросил
быстрый взгляд наружу.
     Волки с той же скоростью бежали к реке, от которой их теперь отделяло
расстояние,  равное  полету стрелы.  Впереди скакал большой волк  с  седой
шкурой,  изорванными ушами и облезлым хвостом -  матерый зверь,  когда-то,
по-видимому, обладавший огромной силой. Рядом с ним, стараясь не отставать
от  старика,  бежал  совсем небольшой волчонок,  прижимавшийся на  ходу  к
тощему   боку   седого  волка.   Остальные  хищники  следовали  за   ними,
выстроившись  полукругом,   концы   которого   постепенно  вытягивались  и
смыкались вокруг бегущих впереди.
     Нум  мгновенно догадался,  что происходит.  Абахо как-то  рассказывал
ему,  что,  когда вожак волчьей стаи  становится стар  и  слаб,  стая  при
отсутствии другой добычи обрекает его на съедение.  Судя по всему,  именно
такая участь ожидала огромного седого волка, бежавшего впереди обезумевшей
от  голода своры хищников.  Теперь уже  не  он  вел за  собой эту свору по
охотничьей тропе, но сам превратился в добычу изголодавшейся стаи.
     Преследователи гнали  старого  вожака  прямо  к  обледеневшему берегу
Красной реки. Стоило ему немного уклониться влево или вправо, как зловещий
полукруг сразу же  стягивался вокруг него петлей.  Время от  времени вожак
оборачивался,  чтобы убедиться, что волчонок по-прежнему следует за ним, а
иногда,  невзирая  на  возраставшую с  каждой  минутой  опасность,  слегка
замедлял свой бег, чтобы малыш мог догнать его.
     На  что он надеялся?  Хотел ли пересечь замерзшую реку,  проникнуть в
жилище людей и там, прислонившись спиной к стене, до последней капли крови
защищать свою жизнь и жизнь маленького существа, доверчиво бежавшего рядом
с  ним на своих слабых лапках?  Или он думал проскользнуть в  какой-нибудь
узкий лаз и спастись от преследователей в недрах подземного лабиринта?
     Никто не знал,  что на уме у беглеца.  Но он бежал прямо к частоколу,
за которым притаился Нум, бежал из последних сил!
     Волк уже пересек реку,  достиг обрывистого скалистого берега и  начал
взбираться  по  нему  вверх,   как  вдруг,   обернувшись  на  ходу,  чтобы
удостовериться,  что  волчонок не  отстал,  споткнулся об  острый выступ и
скатился обратно на речной лед. В то же мгновение волки, рыча и отталкивая
друг  друга,  кинулись к  нему.  Но,  прежде  чем  первый нападающий успел
наброситься на  свою  добычу,  старый вожак вскочил на  ноги,  обернулся и
встретил врагов лицом к лицу.
     Грозно  оскалив  огромные желтоватые клыки,  все  еще  внушавшие стае
почтительный страх,  седой волк  стоял во  весь  свой  могучий рост  перед
преследователями,  которые окружали его  со  всех  сторон почти правильным
кольцом,  но не решались напасть.  Медленно,  но неуклонно хищники сжимали
кольцо,  подползая к  добыче  по  снегу  так  незаметно и  неощутимо,  что
казалось,  они  недвижно застыли на  месте.  Один из  них,  почти такой же
огромный,  как  старый волк,  был,  по-видимому,  новым вожаком стаи.  Как
только молодой вожак делал движение лапой,  остальные тотчас же  следовали
его примеру. Это он подал сигнал к атаке.
     Молниеносным прыжком молодой вожак ринулся на  волчонка и  рванул его
зубами  за  плечо.  Волчонок  отчаянно  взвизгнул и  спрятался под  брюхом
старого волка.
     И тотчас же,  словно по команде,  волки,  щелкая зубами,  бросились в
бой.
     С  этой  минуты Нум  видел  только рычащий клубок ощетинившихся серых
тел,  катавшихся по льду Красной реки.  Перед глазами его мелькали головы,
хвосты и лапы,  клочья вырванной шерсти,  разинутые пасти с окровавленными
зубами.
     Сквозь вой и рычание сцепившихся в смертельной схватке зверей до ушей
Нума  временами доносился пронзительный,  раздирающий душу визг маленького
волчонка.
     Нум хорошо знал,  что значит быть слабым и  неспособным к защите.  Он
ясно представлял себе ужас несчастного малыша, отбивающегося в безнадежной
борьбе от  огромных,  во много раз превосходящих его силой зверей.  Острая
жалость к волчонку пронзила сердце мальчика.
     Не  отдавая себе  ясного отчета в  своих  действиях,  Нум  бросился в
пещеру,  схватил  смолистый факел,  зажег  его  в  пламени  костра,  снова
взобрался на частокол и, потрясая факелом, испустил боевой Клич Мадаев.
     Поглощенные  яростной  борьбой,   волки  не  сразу  расслышали  голос
мальчика.  Старый и новый вожак,  схватив друг друга за горло, катались по
льду.  Седой волк  дрался с  мужеством отчаяния,  но  было  очевидно,  что
победителем из  этой схватки ему  не  выйти.  Мощные клыки его  противника
впились мертвой хваткой в  горло старика и  сжимали его сильней и сильней.
Вдруг  глаза седого волка закрылись,  голова упала на  плечо...  Все  было
кончено.
     Остальные хищники,  обезумевшие от  борьбы,  запаха крови  и  голода,
яростно рычали.
     Нум снова испустил боевой клич и, размахнувшись, швырнул свой факел в
середину свалки,  которая шла теперь у самого берега,  напротив частокола.
Факел просвистел в  воздухе и  угодил прямо в центр живого клубка,  опалив
шерсть двум или трем хищникам.  Перепуганные волки кинулись прочь,  поджав
хвосты и жалобно воя от страха.
     Нум  тем  временем  зажег  два  новых  факела  и  появился на  гребне
частокола,  размахивая пылающими ветками и  крича  что  было  сил.  Паника
овладела хищниками.  Они были уверены,  что пещеры пусты, что в них никого
нет,  -  но вот перед ними человек,  их исконный враг, и в руках его самое
грозное, самое страшное оружие - огонь!
     Нум  метнул второй факел.  Он  пролетел над головами волков и  упал в
сугроб,  рассыпая вокруг тучи огненных искр.  Волки шарахнулись в стороны,
опасаясь новых,  мучительных укусов пламени,  - и Нум увидел седого волка,
распростертого на снегу. Он лежал в луже крови, не шевелясь, а рядом с ним
вытянулся волчонок, лапы которого временами слабо вздрагивали.
     Нум   высоко  поднял  над   головой  третий  факел.   Ветер  раздувал
красноватое пламя,  искры  летели  вихрем.  Напрягая голос,  мальчик снова
закричал,  осыпая  волков  угрозами и  бранью.  Хищники  смотрели на  него
ошеломленные,  моргая глазами,  прижав уши  к  голове и  опасливо поджимая
хвосты.
     Вращая  факел  над  головой,  Нум  сделал движение,  словно собирался
бросить его в сторону стаи.  Но волки,  не дожидаясь, пока огонь настигнет
их,   кинулись  врассыпную.  Прижимаясь  брюхом  к  синеватому  льду,  они
пересекли реку и открытое пространство противоположного берега - черные на
белом снегу - и скрылись за деревьями Большого леса. Оттуда с опушки, они,
вероятно,  будут следить за тем,  что произойдет на льду реки,  но вряд ли
отважатся вернуться к месту кровавого побоища до наступления темноты.
     Нум был опьянен своей победой.
     Недолго думая он перекинул лестницу через частокол и спустился по ней
на берег.  Абахо категорически запретил ему выходить за пределы частокола.
Но разве Нум не обратил только что в бегство целый десяток хищников?
     Громко смеясь и  крича от  радости,  мальчик двинулся к  реке,  шагая
прямо по обледенелому снегу, звонко скрипевшему под его ногами.
     Ах,  какое это было наслаждение -  очутиться наконец на свободе,  под
необъятным  куполом  зимнего  неба,   после  стольких  дней   вынужденного
затворничества в темноте подземелья!
     Спускаясь по крутому откосу,  Нум поскользнулся и, чтобы не скатиться
вниз, ухватился за выступ льда. Жестокий холод обжег его пальцы. Он сам не
понимал,  что  так  неудержимо влечет его к  месту кровавой схватки.  Быть
может,  ему  просто  захотелось рассмотреть поближе  простертого на  снегу
старого волка?
     Ветер  налетал яростными порывами и,  казалось,  задался целью  сбить
мальчика с ног.  Нум шел согнувшись,  отворачивая лицо,  и чувствовал, как
тысячи острых ледяных крупинок впиваются, словно иголки, в его щеки и лоб.
Глаза то и дело застилало слезами.  В одной руке он держал факел,  который
предусмотрительно захватил с  собой,  другой придерживал на  груди меховую
одежду.
     Осторожно приблизившись к месту боя,  Нум убедился, что опасаться ему
нечего.  Старый  вожак  был  мертв.  Темная  кровь  еще  сочилась  из  его
бесчисленных ран, но тут же застывала на морозе.
     Нум  подумал,  что  следовало бы  оттащить мертвого волка к  пещере и
снять с  него шкуру.  Это был бы  его первый охотничий трофей!  Он подарит
шкуру Цилле -  то-то она обрадуется!  Но - увы! - шкура старого волка была
вся изорвана, мех висел клочьями. Нет, такой трофей стоит немногого!
     Нум наклонился,  чтобы пощупать мех свободной рукой. И в ту же минуту
волчонок,  неподвижно распластавшийся на льду рядом со старым волком - Нум
счел его также мертвым! - внезапно поднял голову и вцепился острыми зубами
в  онемевшие от  холода пальцы мальчика.  Туловище и  задние лапы волчонка
были придавлены телом вожака, свободны были только передние лапы и голова.
     Нум вскрикнул от неожиданности и сделал шаг назад.  Средний палец его
слегка кровоточил,  но особой боли он не испытывал. Волчонок злобно глядел
на  мальчика,  оскалив  маленькие белые  клыки,  и  глухо  рычал.  Он  был
перепуган до смерти и очень несчастен.
     Нум глядел на звереныша чуть усмехаясь.  Впрочем, долго рассматривать
малыша не  приходилось.  Холод сковывал все  тело  мальчика,  руки и  ноги
застыли так,  что Нум их совсем не чувствовал.  Он представил себе,  какая
страшная  участь  ожидает  волчонка,  если  оставить  его  здесь  и  уйти.
Повинуясь внезапному порыву,  Нум  схватил  зверька  за  шиворот,  вытащил
из-под трупа старого вожака и, не обращая внимания на его визг и отчаянные
попытки вырваться, понес к берегу.
     Перелезть через  частокол с  извивающимся волчонком в  одной  руке  и
факелом в  другой было  нелегким делом.  Когда  запыхавшийся Нум  очутился
наконец внутри пещеры,  он  был  совершенно измучен и  вдобавок продрог до
самых костей.  Он опрометью кинулся к  костру,  волоча за собой маленького
пленника.  Отогревшись  немного  у  огня,  Нум  обнаружил,  что  волчонок,
ухватившись крепкими маленькими зубами за  край его  одежды,  изо всех сил
старается оторвать от нее клок меха.  Челюсти зверька были стиснуты, глаза
воинственно сверкали,  из  горла вырывалось глухое рычание.  Он  был живым
воплощением бессильной ярости.
     Нум  весело рассмеялся.  Несмотря на  свой грозный вид,  волчонок был
ужасно  смешон.  Нум  обхватил ладонями шею  зверька  и  слегка  сжал  ее.
Волчонок сразу потерял дыхание,  челюсти его разжались,  рычание перешло в
жалобный хрип.
     Придерживая звереныша одной рукой,  Нум снял со  стены пещеры длинный
ремень сыромятной кожи,  сделал на  одном конце его петлю и  надел на  шею
волчонка.  Другой конец ремня он привязал к  колышку,  вбитому в  земляной
пол. Затем отпустил волчонка и снова уселся на свое место у очага.
     Почувствовав себя свободным,  волчонок со всех ног кинулся к  выходу.
Но ремень натянулся,  и петля едва не задушила его. Он упал на землю всеми
четырьмя лапками вверх,  вскочил, снова рванулся прочь, упал снова. Борьба
была яростной, но бесполезной: ремень прочно держал малыша на привязи.
     Сидя на  корточках у  костра,  Нум  с  любопытством рассматривал свой
неожиданный  трофей.   Волчонок  был  весь  исцарапан  и  искусан,  однако
серьезных ран на его теле не было.  Видно, старый волк до последней минуты
защищал его,  прикрывая своим  телом.  Но  зверек  так  отчаянно рвался  с
привязи,  все  туже  затягивая петлю на  шее,  что  каждую минуту рисковал
задохнуться.
     Наконец,  поняв тщету своих усилий, волчонок прекратил сопротивление.
Он сел на задние лапки,  поднял кверху острую мордочку и, глядя на потолок
пещеры,  словно он был небесным сводом,  заскулил так тоскливо и отчаянно,
что у Нума дрогнуло сердце.
     Ему уже не  хотелось больше смеяться.  Он  вспомнил ту пронзительную,
щемящую тоску,  которая охватила его,  когда он  счел  себя  погребенным в
недрах  земли.  Вспомнил,  какое  отчаяние  овладело им,  когда  он  стоял
один-одинешенек  на   пустынном  берегу   Красной   реки   назавтра  после
землетрясения.
     И  сердце  мальчика  наполнилось жалостью  и  нежностью к  крошечному
существу, потерявшему в один день, подобно Нуму, все, что было ему дорого,
и испытавшему,  вероятно, такую же тоску и боль, какую испытал когда-то он
сам.
     Поднявшись с места,  Нум подошел к волчонку.  Бедный зверек задыхался
от усталости и отчаяния, но глаза его по-прежнему горели лютой, неутолимой
злобой.
     - Ты остался один,  -  пробормотал Нум.  -  Ты слаб и беспомощен... Я
тоже был слаб и тоже остался один...
     Протянув руку,  Нум  хотел  погладить своего пленника.  Но  волчонок,
хрипло рыча,  вскочил на ноги и  попытался укусить протянутую к нему руку,
однако не дотянулся до нее и,  обессиленный,  свалился обратно на земляной
пол.
     Он не понимал намерений Нума и  по-прежнему считал его своим заклятым
врагом.  Никаких иных отношений с человеком,  лишившим его свободы, у него
не могло быть.


                                 Глава 10

                          ЯК И ПЕЩЕРНЫЙ МЕДВЕДЬ

     Однажды утром в долину Красной реки пришла весна.
     Ночью лед  на  реке треснул и  разошелся в  стороны,  оставив посреди
русла широкую полосу чистой воды.  Ветер дул  с  юга.  Солнце ослепительно
сияло в чистом, без единого облачка, голубом небе.
     Нум проснулся на  своем ложе из шкур и,  подняв голову,  прислушался.
Снаружи,  из-за  бревенчатого  частокола  в  пещеру  явственно  доносилась
ликующая песня освобожденной от зимнего плена воды.  Сосульки,  висевшие у
входа,   таяли  под  утренними  лучами  солнца;   веселая  капель  звенела
хрустальным звоном.
     - Учитель! Учитель! Весна!
     Абахо открыл глаза и,  откинув меховое одеяло,  сел на ложе.  Вот уже
несколько дней,  как  старик и  мальчик перебрались из  Священной Пещеры в
жилище вождя племени,  чтобы присутствовать при великом событии,  которого
они так долго и так горячо ждали.
     Давно пора  было  зиме  кончиться!  Запасы пищи  у  обоих затворников
подходили к  концу.  Один волчонок пожирал больше мяса,  чем  Абахо и  Нум
вместе взятые.  Он  не  брезговал даже  сухими,  уже  начавшими подгнивать
каштанами.
     Нум придумал волчонку имя:  он назвал его Яком,  потому что маленький
зверь требовал пищу коротким отрывистым тявканьем: <Як, як, як!>
     Опираясь на плечо Нума,  Абахо подошел к  выходу из пещеры и с трудом
поднялся по лесенке,  между тем как Нум, гибкий и проворный, одним прыжком
взлетел на гребень частокола.  Они одновременно выглянули наружу и замерли
от восторга перед открывшейся их глазам картиной.
     Высоко  в  небе  летели  черные треугольники журавлей,  направляясь к
северу. Огромные птицы протяжно и звонко кричали, то и дело нарушая строй:
каждый старался занять первое место позади вожака стаи.
     По реке плыли голубоватые льдины,  крутясь в водоворотах и разбиваясь
на тысячи сверкающих осколков у загромождавших русло каменных глыб. Снег в
долине таял на глазах,  веселые говорливые ручейки уже бежали там и  сям к
реке, пробираясь мимо зеленеющих кустиков первой весенней травки и голубых
подснежников, которые успели раскрыться на их пути.
     На голых,  пригретых солнышком ветвях деревьев лопались почки,  спеша
выпустить на  свет  крохотные бледно-зеленые листочки.  Ближе к  берегу из
красноватой влажной глины выглядывали острые стрелки ирисов.
     Дрожащие  губы  Абахо  шептали  слова  благодарности  Великому  Духу,
позволившему ему  еще  раз  увидеть  чудо  пробуждающейся от  зимнего  сна
природы.  А  зоркие глаза  Нума  были  устремлены на  крутой откос берега,
изрытый десятками отверстий птичьих гнезд.  Скоро в  этих гнездах появятся
свежие яйца,  которые он не преминет собрать. Нум с удовольствием думал об
этом,  поглаживая впалый  живот  и  глубоко,  всей  грудью вдыхая весенний
воздух, полный запахов тающего снега и влажной земли.
     Услышав голоса людей,  волчонок проснулся и заворочался в своем углу.
Он  приоткрыл один  глаз и  увидел,  что  ночь кончилась и  наступил день.
Печальный вздох  вырвался из  груди  звереныша;  он  снова  закрыл глаза и
положил острую мордочку на вытянутые лапы.
     Пленник чувствовал, однако, что там, за частоколом, происходит что-то
необычное,  новое.  Это была первая весна в его коротенькой жизни. Кончики
его толстых лап покалывало, словно он отлежал их за ночь.
     Волчонок вздохнул так глубоко и протяжно, что облако пыли взметнулось
вокруг его головы.  Какое ему дело,  что в  мире весна и  наступают теплые
дни, раз он все равно обречен томиться на привязи в глубине темной и сырой
пещеры?
     Нум услышал этот вздох и понял,  что его маленький пленник проснулся.
Спрыгнув с  частокола,  мальчик подошел к  волчонку и  присел перед ним на
корточки.  Як  вздрогнул и,  не  открывая  глаз,  прижал  уши  к  затылку.
Поведение Нума всегда приводило волчонка в замешательство.  Молодой хозяин
вообще обращался с ним вполне разумно,  но временами вел себя так странно,
что Як не знал, что и подумать.
     Вчера,  например,  он  пожелал во  что  бы  то  ни  стало научить Яка
танцевать на задних лапах!
     Як  ненавидел подобные шутки.  Он не любил также слышать,  как хозяин
смеется: ему казалось, что Нум насмехается над ним.
     Как раз в  эту минуту Нум весело рассмеялся,  и Як заворчал,  сердито
оскалив острые клыки,  но не открывая глаз, потому что не выносил лукавого
насмешливого  взгляда  молодого  хозяина,   когда  на  того  находило  его
непонятное настроение.
     - Як! Як! Слышишь? Весна!
     Волчонок только  крепче прижал уши  к  голове.  Он  не  понимал языка
людей; звуки членораздельной речи казались ему дикими и неизменно вызывали
удивление.  Радостный голос Нума нестерпимо раздражал волчонка; вся шерсть
на его спине встала дыбом.
     - Вставай, лентяй, хватит спать! На дворе весна!
     Абахо в свою очередь приблизился к маленькому волку.  Рука его легла,
мягкая и успокаивающая,  на взъерошенную серую шерстку. Як не шевельнулся.
Он терпел с грехом пополам прикосновение этой большой худой руки, когда-то
заботливо промывавшей и  перевязывавшей его раны.  Рука была ласковой,  но
твердой, и волчонок испытывал к ней некоторое доверие.
     Мудрый  Старец  никогда  не  старался вывести  Яка  из  терпения.  Он
разговаривал с волчонком ровным и спокойным голосом, маленький хищник иной
раз тихонько скулил и повизгивал,  когда Абахо гладил его,  потому что эти
мягкие прикосновения напоминали ему ласки матери-волчицы.  Если бы  Як жил
вдвоем с  Абахо,  он,  без  сомнения,  научился бы  лизать эту дружескую и
добрую руку.
     Но  с  Нумом волчонок всегда держался настороженно;  мускулы его были
напряжены,  шерсть на  спине стояла дыбом.  От молодого хозяина можно было
ожидать в  любой момент какого-нибудь подвоха.  Не  то  чтобы Як ненавидел
Нума - совсем нет! - он просто не доверял ему.
     В  маленьком диком сердце волчонка жило воспоминание о  том,  как Нум
спас ему жизнь,  и он ощущал смутное чувство благодарности к мальчику.  Но
это совсем не означало, что Як должен безропотно сносить бурные проявления
дружеских   чувств   молодого   хозяина,    его   непонятные   выходки   и
оскорбительный, насмешливый смех.
     Если  Нум  надолго  оставлял  волчонка в  покое,  Як  любил,  положив
лобастую голову  на  вытянутые лапы,  следить,  как  молодой хозяин быстро
ходит взад и вперед по пещере,  наклоняется и выпрямляется,  гибкий словно
тростник,  и  проворный,  как  белка,  пытаясь  разрядить  накопившуюся  в
мускулах молодую энергию.  С  Нумом Як  мог бы  бегать до  потери дыхания,
прыгать через препятствия,  взбираться на холмы и скатываться в лощины,  с
ним он мог бы играть!
     Но,  увы!  Все  усилия Нума  были  направлены к  тому,  чтобы  зверек
почувствовал его  превосходство над  собой.  Зажав в  своих ладонях острую
черную  мордочку,  он  заставлял волчонка глядеть  ему  прямо  в  глаза  и
торжествовал, когда Як, не выдержав пристального взгляда мальчика, опускал
веки.  Он непременно хотел научить волчонка давать лапу,  а протягивая ему
кусочки мяса,  высоко поднимал их  над  головой Яка,  чтобы  тот  встал на
задние лапы или прыгнул вверх... И проделывая все это, он весело смеялся.
     Як  изо всех сил сдерживался,  чтобы не укусить обидчика,  потому что
Нум  был тем,  кто давал ему пищу,  а  еще потому,  что однажды попробовал
огрызнуться и был строго наказан.
     Нум искренне огорчался этой явной неприязнью,  причины которой он  не
умел осознать.  Мальчик всей душой хотел, чтобы они с Яком стали друзьями.
Видя,  с  каким  удовольствием волчонок позволяет Абахо ласкать и  гладить
его,  Нум  молча  уходил  в  темный угол  пещеры и  сидел  там  надувшись,
снедаемый обидой и ревностью.
     Абахо советовал Нуму проявлять больше терпения и выдержки, не кричать
так громко на  Яка,  не  насмехаться над ним.  Но  терпение отнюдь не было
главной добродетелью его молодого ученика.
     С  каждым  днем  весна  вступала в  свои  права.  Долина Красной реки
оживала и  расцветала на  глазах.  Нум  с  такой тоской во  взоре следил с
высоты частокола за  этим буйным обновлением природы,  что в  конце концов
Абахо скрепя сердце разрешил ему покидать пределы пещеры,  не  удаляясь от
нее,  разумеется,  слишком далеко.  Абахо  охранял мальчика во  время этих
вылазок,  следя за  ним с  гребня частокола,  где Нум соорудил из  зеленых
веток удобное ложе, чтобы Мудрый Старец не утруждал свою больную ногу.
     Полулежа в этом подобии гамака,  Абахо смотрел, как Нум бьет острогой
форелей на перекатах Красной реки,  вздувшейся от быстрого таяния снегов и
катившей мимо них свои мутные,  красноватые от глины, буйные воды. Крепкое
дубовое копье,  прислоненное к частоколу,  было всегда у него под рукой на
случай  опасности.   Но  глаза  Мудрого  Старца  частенько  отрывались  от
созерцания юного ученика и  задумчиво устремлялись вдаль,  на  юг,  откуда
должны были вернуться Мадаи, если они вообще когда-нибудь вернутся.
     Нум  сплел для волчонка новый,  более длинный ремень,  и  перевел его
наружу,  за  пределы частокола.  Як быстро научился бегать вокруг молодого
деревца,  к  которому был  привязан,  скакать и  прыгать как  можно  выше.
Мускулы его  крепли  и  твердели,  острые белые  клыки  обещали достигнуть
внушительных размеров.
     Присев на задние лапы, волчонок наблюдал за полетом ворон, носившихся
над  ним  с  громким  карканьем,   или,  склонив  голову  набок,  тревожно
прислушивался к  далекому  рычанию  двух  пещерных  львов,  бродивших  уже
несколько   дней   по   вершинам   холмов,   подстерегая   стада   оленей,
перебирающихся  на   летние  пастбища.   Но   самое   сильное  впечатление
производили на  Яка  рыболовные успехи Нума.  Волчонок так  полюбил нежное
розовое мясо форелей и  лососей,  что хвост его помимо воли начинал весело
вилять, когда Нум подходил к нему с трепещущей рыбиной в каждой руке.
     Первое  время  резкие  движения рыб  пугали  волчонка.  Нум  украдкой
посмеивался,   глядя,   как  Як  то  пятится  назад,   то  с  бесконечными
предосторожностями возвращается к  своей добыче и снова удирает,  визжа от
страха,  славно форель укусила его за нос.  Однако очень скоро Як научился
прижимать бьющуюся рыбу к земле и, оглушив ее, съедать без остатка, громко
причмокивая от удовольствия.
     Волчонку пришлись по вкусу не только лососи и форели.  Он обожал яйца
водяных птиц да и от самих птиц не отказывался.  Нум ставил на диких гусей
и  уток хитрые силки и  ловушки,  а  Мудрый Старец ощипывал птиц и жарил в
пламени костра, нанизав на гибкий ореховый прут. Не брезговал Як и речными
моллюсками,  сваренными в бульоне из душистых трав по рецепту,  известному
одному Абахо.
     Полный желудок делал волчонка добрее и уступчивее.  Сидя под деревцем
на  берегу  реки,  он  с  доброжелательным  интересом  следил  за  ловкими
движениями своего молодого хозяина.
     Как-то  погожим днем  Нум,  стоя  на  прибрежном валуне с  острогой в
руках,  подстерегал громадного лосося,  укрывшегося между  двух  подводных
камней.  Лосось отдыхал на  пути к  прозрачному горному ручью в  верховьях
Красной реки, где была его родина.
     Все внимание мальчика было сосредоточено на этой великолепной добыче.
Як смотрел на Нума затаив дыхание и время от времени облизывал губы острым
розовым языком.
     Абахо  рыбная  ловля  интересовала мало.  Взгляд  Мудрого Старца  был
направлен в  глубину долины,  как  это  случалось теперь с  ним все чаще и
чаще.
     Вдруг волчонок вздрогнул и глубоко втянул носом воздух. Тяжелый запах
хищного зверя долетел до  его чутких ноздрей.  Як  медленно отвел глаза от
реки и повернул головку в ту сторону, откуда доносился зловещий запах.
     Нум складывал свой улов на  плоском камне,  довольно далеко от  воды,
чтобы рыбы не могли попрыгать обратно в воду.  И здесь, возле этого камня,
держа большую форель в могучих лапах с длинными когтями,  способными одним
ударом вспороть брюхо оленю или бизону, возвышался, словно скала, огромный
бурый медведь с полуоткрытой пастью,  в которой сверкали чудовищные клыки.
В  мгновение ока  медведь  управился с  форелью и  нагнулся за  следующей.
Маленькие злые глазки смотрели то  на мальчика,  то на волчонка.  Инстинкт
подсказывал хищнику остерегаться людей и  не подходить близко к их жилищу,
но  голод на этот раз взял верх над обычной осторожностью.  Медведь только
сегодня вылез из берлоги после долгой зимней спячки.  Тусклая, свалявшаяся
шкура болталась на нем, как на вешалке, жестокий голод терзал внутренности
зверя.
     Як  замер  от  ужаса.  Крепко  привязанный к  деревцу,  в  нескольких
десятках шагов от огромного хищника, он был совершенно беспомощен и не мог
даже  спастись  бегством.   Злобный  взгляд  медведя,   казалось,  говорил
волчонку:  <Подожди,  голубчик,  вот управлюсь с  рыбой и  до тебя очередь
дойдет!>
     Нум  между тем  ничего не  видел и  не  слышал.  Медленным незаметным
движением он  поднимал вверх руку  с  зажатой в  ней  острогой,  собираясь
поразить своим  оружием  большого лосося.  Свинячьи глазки  медведя  жадно
следили за всеми движениями мальчика.
     Внезапно Як сообразил,  что изголодавшееся чудовище,  пренебрегая его
поджарым,  шерстистым тельцем,  несомненно предпочтет ему  эту  изысканную
добычу с  тонкой кожей и  сочным,  нежным мясом.  От  этой  мысли волчонок
почувствовал огромное облегчение,  но в ту же минуту в его мозгу мелькнуло
смутное воспоминание о том, что Нум спас его от смерти, рискуя собственной
жизнью.
     Сердце Яка бурно забилось. Нет, он не может, не должен дать погибнуть
этому человеческому существу, которое было его хозяином. Як приоткрыл было
пасть,  собираясь залаять,  но  медведь метнул  на  него  яростный взгляд,
приказывавший волчонку молчать: <Если ты поднимешь тревогу, ты погиб!>
     Як часто заморгал глазами.  Он дрожал всем телом - от кончика носа до
кончика хвоста.  Медведь казался волчонку все громаднее и  громаднее,  все
страшнее и страшнее.  Хищник меж тем доел последнюю форель,  облизнулся и,
опустившись на передние лапы,  двинулся к реке. Его грузная и тяжеловесная
походка вдруг сделалась совсем легкой.  Он шел переваливаясь с  одной лапы
на другую, но совершенно бесшумно.
     Изловчившись,  Нум  ударил  лосося острогой.  Вода  яростно забурлила
между   валунами.   Лосось  бился   неистово,   пригвожденный  острогой  к
каменистому дну.
     А медведь продолжал свой страшный, беззвучный путь.
     Як не колебался больше.  Подняв острую мордочку к небу, он отчаянно и
предостерегающе завыл.
     Нум быстро выпрямился и бросил взгляд через плечо.  Лицо его,  только
что сиявшее гордостью удачной охоты,  внезапно помертвело.  Он выпустил из
рук острогу,  течение тут же унесло ее.  Нум медленно обернулся.  Руки его
беспомощно висели вдоль тела, скованного смертельным ужасом.
     Як не выл больше. Он молча и яростно рвался с привязи, кидаясь вперед
и  натягивая изо  всех  сил  державший его  в  плену  ремень.  Позади себя
волчонок слышал тревожные восклицания Абахо. Старик перекинул больную ногу
через частокол и с трудом спускался вниз по лесенке.
     Медведь  грозно  заревел  и  поднялся  на  задние  лапы.  Он  казался
чудовищным,  огромным...  Як  видел  теперь только широкую спину  хищника,
заслонявшую от него Нума.
     Рванувшись из  последних сил,  волчонок оборвал наконец ремень -  как
раз в ту минуту,  когда медведь поднял передние лапы, готовясь обрушить их
на  плечи  безоружного  мальчика.  Одним  прыжком  Як  очутился  на  спине
чудовища,  вцепился зубами и  когтями в густой мех,  пополз по нему вверх,
как по горе, и, добравшись до головы, впился своими острыми зубами в левое
ухо страшилища.
     Взревев  от  неожиданности и  жгучей  боли,  медведь  вскинул лапы  к
голове,  чтобы сбросить со своего загривка маленького смельчака.  Страшные
кривые когти  скользнули по  мордочке волчонка,  оставив на  ней  глубокие
следы.  Кровь хлынула из ран.  Но Як не ослабил хватки. Напротив он вонзил
зубы еще глубже, прокусив насквозь ушной хрящ.
     Нум  молниеносно отпрянул назад,  схватил  запасную острогу с  острым
костяным наконечником и ударил ею прямо по ноздрям косматого хищника.
     Ярость медведя была неописуемой.  Выбросив вперед обе лапы, он рванул
когтями  обнаженную грудь  противника.  Нум  пошатнулся от  удара  и  упал
навзничь в воду.  Бурное течение подхватило его и бросило на возвышавшийся
посреди реки  обломок скалы.  Ухватившись за  него  руками и  ногами,  Нум
высунул голову из воды и увидел Абахо, бежавшего к медведю так быстро, как
только позволяла ему больная нога.  В  руках у Мудрого Старца было тяжелое
дубовое копье.
     Медведь,  по-прежнему стоявший на  задних лапах,  был раза в  полтора
выше рослого Абахо и  раз  в  десять сильнее его.  Глядя на  этого смелого
человека, размахивавшего оружием и испускавшего воинственные крики, хищник
на   мгновение   замер   в   нерешительности,   видимо   соображая   своим
неповоротливым умом, что ему делать дальше.
     Воспользовавшись этим мгновением, Як выпустил ухо медведя, подтянулся
чуть  повыше и,  распластавшись на  огромной морде  чудовища и  закрыв ему
своим телом глаза, вцепился зубами в его мокрый черный нос.
     Долина Красной реки огласилась ужасным воплем. Медведь широко разинул
свою  зловонную пасть,  длинный розовый язык свесился из  нее,  извиваясь,
словно  змея.  Подняв  к  голове  лапы,  хищник  пытался ощупью  сорвать и
сбросить с нее маленького волка.
     И  тогда  Абахо,  подбежав к  ослепленному хищнику,  страшным усилием
своих худых,  старческих,  но еще крепких рук вонзил копье прямо в  сердце
чудовища.
     Медведь рухнул как подкошенный,  увлекая волчонка в своем падении. Як
покатился по  земле,  но  тут же  вскочил на ноги и  с  торжествующим лаем
закружился вокруг поверженного врага.
     Он был свободен,  ничто не удерживало его. Он мог убежать и вернуться
в  лес,  к  дикой и привальной жизни.  Нум с трудом выбирался из воды и не
стал бы  догонять его.  Абахо вообще не мог бегать.  Но Як даже не подумал
воспользоваться долгожданной свободой.
     Он кинулся к молодому хозяину, затем подскочил к Абахо, потом снова к
Нуму и  так бегал между ними обоими до тех пор,  пока старик и  мальчик не
очутились рядом.  Волчонок увидел,  как они упали друг другу в объятия, и,
подбежав,  уселся у их ног,  тихонько повизгивая,  чтобы напомнить о своем
присутствии.
     Нум нагнулся к маленькому волку, протягивая ему обе руки. Як позволил
хозяину  ласково поднять себя  с  земли.  Мальчик порывисто прижал  своего
нового друга к израненной груди.  И кровь обагрявшая тела обоих,  в первый
раз смешалась вместе.
     Так был впервые заключен дружественный союз между человеком и волком.
И  дружбе этой,  скрепленной кровью,  суждено было стать нерушимой на  все
последующие времена.


                                 Глава 11

                              БОЛЬШИЕ СТУПНИ

     Шкура черного медведя,  распяленная на шестах у входа в пещеру, сохла
под горячими лучами солнца,  и Нум уже думал через день-другой заняться ее
выделкой, как вдруг уединенную жизнь двух отшельников нарушило неожиданное
посещение.
     Весенняя пора была на исходе,  и лето вступало в свои права. С каждым
днем  Абахо и  Нум  все  пристальней и  тревожней всматривались в  глубину
долины,  ожидая,  что  из-за  пышных зарослей вдруг  покажутся разведчики,
посланные Кушем.
     Но  дни  проходили за  днями,  не  принося никаких известий о  судьбе
племени Мадаев.
     Нум совсем пал духом.  Он окончательно уверился,  что Мадаи, спасаясь
от  землетрясения,  заблудились  в  снежном  буране,  который  начался  на
следующий день после их бегства,  и погибли все до одного.  Абахо старался
как мог развеять его мрачные мысли.
     - Твой  отец  осмотрительный и  храбрый  человек,  -  говорил  Мудрый
Старец,  -  и Мадаи,  предводительствуемые им, несомненно, достигли пещер,
где обитают Малахи. Ты знаешь, что до них всего шесть дней пути. Для наших
соплеменников такое расстояние даже в самую лютую пургу не страшно.
     Нум печально качал головой.  Он  сильно сомневался,  что отец жив.  А
Мамма, а близнецы, а маленькая Цилла?
     - Я думаю, - отвечал Абахо, - что Мадаи прожили всю зиму впроголодь и
едва дождавшись весны,  откочевали на юг,  в наши охотничьи угодья,  чтобы
пополнить запасы пищи, как мы это делаем каждый год. Осенью они непременно
вернутся сюда, вот увидишь!
     Нум недоверчиво посмотрел на Мудрого Старца.
     - Как только ты сможешь ходить,  Учитель, - говорил он, вздыхая, - мы
отправимся к Малахам и все разузнаем.
     Абахо  не  хотелось огорчать мальчика,  но  в  глубине  души  он  был
убежден,  что Малахи,  как и  Мадаи,  давно откочевали на юг,  и пещеры их
стоят пустыми.  К  тому же  Мудрый Старец подозревал,  что плохо сросшаяся
нога  не  позволит ему  преодолеть тяжелый  путь  через  холмы  и  ущелья,
отделяющие стоянку Мадаев от их ближайших соседей.
     Старик и  мальчик проводили долгие часы  на  берегу реки,  напряженно
глядя вдаль.  Им так хотелось снова увидеть друзей и близких, снова зажить
повседневной,  привычной жизнью родного племени.  С  тоской они вспоминали
охотничьи и  боевые песни  Мадаев,  их  танцы  и  пантомимы,  изображавшие
радость или  горе,  веселые трапезы и  мирные вечерние беседы,  когда  все
члены  семьи собираются вокруг пылающего в  пещере костра.  Ах,  какое это
счастье -  чувствовать,  что ты не один в целом мире, отрезанный от всего,
что  тебе близко и  дорого,  видеть вокруг знакомые лица и  слышать другие
голоса, кроме собственного!
     Абахо больше не  уединялся в  Священной Пещере,  не  украшал ее стены
новыми изображениями.  Длинный путь  по  подземным залам  и  коридорам был
утомителен для его больной ноги,  но,  главное,  Мудрый Старец не ощущал в
себе священного огня творчества.
     Нум сидел,  погрузившись в  печальные думы.  Як лежал рядом,  положив
голову ему на колени.
     В такие минуты преданная любовь маленького волка была особенно дорога
мальчику.   Як  словно  понимал  грустное  настроение  хозяина  и  пытался
по-своему утешить его.  Волчонок уже жалел о том времени, когда Нум целыми
днями поддразнивал его  и  смеялся над ним!  Теперь Як  охотно разрешил бы
молодому хозяину подергать его за уши и даже готов был добровольно плясать
на задних лапах, лишь бы вызвать хоть тень улыбки на лице мальчика.
     Но  Нум  только  рассеянно  поглаживал  голову  своего  четвероногого
приятеля, по прежнему устремив глаза на далекий горизонт.
     Абахо мучили другие заботы.  Он  знал,  что лето проходит быстро,  и,
если Мадаи осенью не  вернутся,  они с  Нумом рискуют остаться на зиму без
достаточных запасов пищи.  Вяленой рыбы  у  них,  правда,  будет  вдоволь,
хватит и каштанов, за которыми Нуму придется ходить осенью в ближайший лес
под  охраной своего верного волка.  Но  всего  этого,  конечно,  далеко не
достаточно для того, чтобы встретить во всеоружии вторую суровую зиму.
     <Как только лето кончится,  -  думал Абахо,  - Нум должен отправиться
один к  пещерам племени Малахов.  Они скоро возвратятся с  юга,  из  своих
охотничьих угодий.  Дикие звери не  осмелятся напасть на мальчика в  пути,
если Як будет рядом с ним. Малахи, конечно, окажут нам помощь. Мы не можем
оставаться здесь еще одну зиму... Но надо будет ждать до последней минуты,
на тот случай, если Мадаи все-таки вернутся...>
     Однако с каждым днем Абахо терял надежду на их возвращение,  и Нум со
страхом всматривался в  осунувшееся лицо учителя.  Тоска по родичам словно
проводила по этому лицу резцом все новые и новые морщины.
     Как-то  под  вечер,  ясным осенним днем,  Нум  ловил раков на  берегу
Красной  реки,  ловко  переворачивая подводные камни  и  коряги,  и  вдруг
услышал тревожное восклицание Абахо,  полулежавшего,  как обычно,  в своем
гамаке на гребне частокола.
     Нум пулей вылетел на берег и  взбежал по крутому откосу.  Як несся за
ним  по  пятам.  После случая с  пещерным медведем они научились мгновенно
кидаться под защиту частокола, не теряя времени на праздные вопросы.
     Лишь очутившись в  безопасности и  убрав лестницу,  Нум  задыхаясь от
волнения, спросил:
     - Что? Что случилось, Учитель?
     Дрожащей рукой Абахо указал на юг:
     - Там... Там люди...
     Нум проворно выпрямился и впился взглядом в глубину долины,  приложив
козырьком руку к своим зорким глазам. Он сразу разглядел пять человеческих
фигур,  двигавшихся вдоль берега вверх по течению Красной реки.  Некоторое
время Нум молча наблюдал за ними. Абахо, зрение которого уже не было таким
острым,  как у его ученика,  стиснул до боли худые пальцы, но воздержался,
по своей привычке, от нетерпеливых вопросов.
     Скоро Нум смог разглядеть как следует цепочку людей, приближавшихся к
их пещере.  Нет,  эти низенькие, коренастые и тяжело нагруженные огромными
тюками люди  ничем  не  напоминали высоких и  статных Мадаев.  Они  брели,
согнувшись, тяжелой неуклюжей походкой, выбрасывая вперед колени, - совсем
не  похожие на соплеменников Нума:  стройных,  стремительных и  гибких,  с
горделивой осанкой.
     - Наши?  - спросил, не вытерпев, Мудрый Старец. Голос его еле заметно
дрожал.
     Нум тихонько покачал головой:
     - Нет, Учитель!
     Они посмотрели друг другу в глаза,  полные отчаяния.  Но Абахо тут же
овладел собой.
     - Быть может, мы узнаем от них какие-нибудь новости о племени!
     Глаза Нума заблестели. Новости! Если этим людям известно что-нибудь о
Мадаях, надо немедленно бежать к ним навстречу и все разузнать!
     Он  уже  перекинул лестницу  через  частокол,  намереваясь спуститься
наружу, но Абахо удержал его, схватив за руку.
     - Будь осторожен,  сын мой! Дадим этим незнакомцам приблизиться. Пока
они  нас  не  увидели,  у  нас  есть  время  укрыться в  Священной Пещере.
Намерения их нам не известны:  может,  они дружественные,  а может, и нет.
Если  это  грабители покинутых пещер,  они,  не  задумываясь,  убьют  нас.
Понаблюдаем сначала за ними так, чтобы они нас не заметили!
     Нум   повиновался,   хотя   подозрительность  Абахо   показалась  ему
чрезмерной.  Сколько он  себя помнил,  никогда еще не  было случая,  чтобы
какой-нибудь  человек забрел с  дурными намерениями на  территорию Мадаев.
Даже  самые  отдаленные племена знали,  что  Мадаи  хоть  и  миролюбивы от
природы,  но  при необходимости сумеют постоять за  себя и  дать достойный
отпор любому врагу.
     Поэтому Нуму ни  разу не  пришлось еще видеть человека,  поднимающего
оружие  на  другого  человека,  чтобы  пролить  его  кровь.  Он  с  трудом
представлял себе  такую возможность.  Но  Мудрый Старец Абахо хорошо знал,
что слабость и потворство поощряют коварные замыслы злых людей.
     Они  дали  незнакомцам приблизиться к  скалистой гряде на  расстояние
полета стрелы. Тропинка, петляя, поднималась по глинистому откосу. Путники
шли  медленно,  сгибаясь  чуть  не  пополам  под  тяжестью своей  поклажи,
состоявшей из огромных,  по-видимому,  кожаных тюков, привязанных к спинам
пришельцев широкими ремнями.
     Мало-помалу фигуры чужеземцев становились отчетливее. Ростом они были
намного ниже Мадаев,  но зато гораздо коренастее.  Руки, которые они время
от времени поднимали, чтобы поправить на спине свой груз, свисали до самых
колен.  Ноги же у чужаков были,  наоборот, короткие и кривые, с широкими и
плоскими ступнями.  Вся  одежда пришельцев состояла из  узкой  набедренной
меховой повязки. Мех был короткий и гладкий, красивого серебристого цвета.
Нум  никогда не  видел такого меха.  Кожа незнакомцев,  очень белая,  была
густо  усеяна  рыжими веснушками.  Длинные и  прямые медно-красные волосы,
обильно смазанные каким-то  жиром  и  связанные на  макушке узким  кожаным
ремешком, горели огнем в лучах заходящего солнца.
     Нум с  любопытством разглядывал чужаков,  крепко сжимая ладонью морду
Яка, чтобы волчонок не вздумал залаять.
     Человек,   шедший  впереди  других,  остановился.  Четверо  остальных
последовали его примеру, опустив свою ношу на землю. Вожак приложил руку к
кустистым  бровям,   таким  же   огненно-рыжим,   как  и   густая  шерсть,
курчавившаяся на его широкой груди,  длинных руках и  массивных плечах.  В
ноздри приплюснутого носа была продета тоненькая белая косточка,  на обоих
концах которой висели,  покачиваясь в такт ходьбе,  две маленькие розовые,
закрученные спиралью, раковины.
     Абахо откинулся назад со вздохом облегчения.
     - Нам нечего опасаться этих пришельцев, сын мой! Я узнал их. Это люди
из  племени Больших Ступней.  Они  живут  на  берегу  моря,  далеко-далеко
отсюда,  в  той  стороне где  заходит солнце.  Большие Ступни  -  искусные
рыболовы,  но  плохие воины и  охотники.  Они не умеют обтачивать кремни и
кости. Никогда не осмелятся они напасть на нас, тем более что с нами Як!
     Услышав свое  имя,  волчонок заволновался.  Он  очень вырос за  лето,
клыки его  достигли солидных размеров.  Ростом Як  был почти со  взрослого
волка, но в характере и в повадках его оставалось еще много щенячьего.
     Волчонок мог бы,  если захотел,  без труда освободиться от руки Нума,
по-прежнему сжимавшей его морду.  Живые глаза Яка блестели от  нетерпения.
Но он уже научился беспрекословно повиноваться во всем молодому хозяину.
     - Эти  люди приходят к  нам,  чтобы обменять дары моря на  обточенные
кремни и разное оружие,  -  продолжал Абахо.  -  Они,  наверное, узнали от
кого-нибудь,  что  пещеры  покинуты Мадаями и  явились,  чтобы  разведать:
нельзя ли  здесь чем-нибудь поживиться?  Как  же  они удивятся,  найдя нас
здесь!  Думаю,  что ты можешь показаться им,  Нум! Я подержу Яка. Если они
вдруг проявят враждебные намерения,  я  спущу на  них  волка.  Впрочем,  я
уверен, что необходимости в этом не будет.
     Нум не стал ждать,  чтобы Абахо повторил свои слова. Он отпустил Яка,
строго  приказав ему  сидеть  смирно и  слушаться Абахо,  перемахнул через
частокол и опрометью бросился навстречу пришельцам.
     Радуясь встрече с  новыми людьми,  кто  бы  они ни  были,  Нум бежал,
подпрыгивая,  словно дикий жеребенок,  и  во  все горло кричал незнакомцам
слова дружбы и привета.
     Большие Ступни,  должно быть,  приняли мальчика за привидение, потому
что снова остановились и  сбились в  кучу с  искаженными от страха лицами.
Приблизившись к  ним,  Нум  замедлил свой  бег,  и  Абахо увидел,  как  он
принялся объясняться жестами с вожаком.  Видимо поверив наконец, что перед
ними не призрак,  а живой человек из плоти и крови,  пришельцы мало-помалу
оправились от испуга, вызванного неожиданным появлением мальчика.
     Абахо  в  свою  очередь,  перебрался через  частокол,  оставив Яка  в
пещере.
     Люди с  берегов моря снова взвалили на плечи тяжелые тюки и двинулись
к пещерам, бросая вокруг подозрительные и недоверчивые взгляды.
     Абахо сделал несколько шагов навстречу пришельцам. Его высокая фигура
с посохом в руке,  благородный, полный достоинства вид и величавая красота
лица,  обрамленного белыми словно снег волосами,  произвели на незнакомцев
глубокое впечатление.  Они  опустились на  колени  перед  Мудрым  Старцем,
касаясь лбами земли и  восклицая что-то тонкими,  жалобными голосами,  так
мало подходившими к их грубым лицам и массивным фигурам.
     Ласковой,  но  твердой рукой Абахо поднял с  земли вожака пришельцев.
Рыжий человечек выпрямился и дважды ударил себя кулаком в волосатую грудь:
     - Гоур! Гоур!
     Мудрый Старец понимающе улыбнулся и, повторив его жест, ответил:
     - Абахо! Абахо!
     Затем он представил пришельцам Нума,  а  вожак Больших Ступней назвал
по имени следовавших за ним людей:
     - Ахим! Оук! Кохим! Омфи!
     После этой церемонии все широко заулыбались,  хорошо зная,  что обмен
именами - верный признак доброго расположения и мирных намерений.
     День угасал.  В  косых лучах вечернего солнца рыжие волосы пришельцев
пылали,   словно  крошечные  костры.  Абахо  жестами  пригласил  прибывших
провести ночь  в  его  пещере.  Рыжеволосые люди  подняли свою  поклажу и,
тяжело ступая,  двинулись вслед за Мудрым Старцем.  Нум шел сзади, замыкая
шествие, и с изумлением рассматривал следы, которые пришельцы оставляли на
песке.  Вот  уж  действительно Большие Ступни -  ничего не  скажешь!  Сами
маленькие, а ноги громадные, куда больше, чем у Мадаев!
     Нум был ужасно рад этому неожиданному посещению.  Он еле сдерживался,
чтобы не бежать,  как мальчишка,  рядом с пришельцами. Все же, не утерпев,
он   украдкой  протянул  руку   и   тронул  кончиками  пальцев  невиданный
серебристый мех,  в  который были завернуты пожитки незнакомцев.  Мягкий и
шелковистый на ощупь, мех был усеян там и сям круглыми темными пятнышками.
     Гоур заметил жест молодого Мадая.  Обернувшись,  он указал пальцем на
мех и повторил дважды, широко улыбаясь:
     - Тюлень! Тюлень!
     И залился довольным смехом, отлично понимая, что его товар понравился
мальчику и, значит, за него можно будет запросить хорошую цену.
     Подойдя к  частоколу,  рыжие человечки ловко перебросили через ограду
свои тюки, а затем перебрались сами.
     Но  едва ноги их  коснулись земляного пола пещеры,  как из глубины ее
раздалось угрожающее рычание.  Пришельцы в  ужасе прижались друг к  другу;
слышно было как зубы их  стучат от  страха при виде вспыхнувших в  темноте
зеленых огоньков.
     Взглянув на  их испуганные лица,  Нум громко расхохотался.  Он шагнул
вглубь пещеры и  вернулся,  держа Яка за загривок.  Волчонок шел неохотно,
упираясь толстыми лапами в  глиняный пол,  на  котором его когти оставляли
глубокие следы.  Губы Яка кривились в недовольной гримасе,  обнажая острые
белые клыки. Вид у него был малоприветливый.
     Увидев волка,  рыжие человечки опрометью кинулись обратно к частоколу
и  с  необычайным проворством вскарабкались на него один за другим.  Они и
вообще-то панически боялись волков,  но этот странный волк, живущий вместе
с людьми в их пещере, внушал пришельцам поистине суеверный ужас.
     Гоур, вожак, вошедший в пещеру первым, оказался последним у лестницы,
прислоненной к частоколу.  Соплеменники мешали ему,  толпясь и толкаясь, и
Гоур  никак  не  мог  ухватиться за  лестницу  своими  длинными волосатыми
руками.
     Возбужденный криками и  шумом,  Як  вырвался из  рук Нума,  подскочил
сзади  к  рыжему  вожаку  и  вцепился зубами  в  его  набедренную повязку.
Волчонок хотел только поиграть с  незнакомцем,  как он делал это обычно со
своим другом Нумом.  Но увы!  -  бедняга Гоур ничего не знал о  его благих
намерениях.   Почувствовав,   что   волк   держит  его,   рыжий  человечек
пронзительно завизжал и  сделал  попытку взобраться на  частокол.  Но  Як,
расшалившись окончательно,  повис на нем сзади и стал раскачиваться взад и
вперед,  очень довольный новой игрой.  Когти его  задних лап  скользили по
голым икрам Гоура.
     Рыжий человечек решил,  что он  погиб!  Охваченный ужасом,  он закрыл
глаза.  Силы изменили ему,  пальцы выпустили перекладины лестницы, и Гоур,
словно мешок, тяжело рухнул на землю, полуживой от страха...
     Як нагнулся над ним и  с явным любопытством стал обнюхивать упавшего.
Гоуру же представилось,  что волк выбирает на его теле самое нежное место,
чтобы  вонзить  в  него  свои  смертоносные  клыки.   Маленькие,   глубоко
посаженные глазки  Гоура  едва  не  выкатились из  орбит,  с  толстых  губ
срывались отчаянные стоны и крики.
     Но  Яку  уже  надоела  игра.  Он  внезапно потерял  всякий  интерес к
поверженному,  жалобно вопящему человечку.  Обнюхав в  последний раз рыжие
волосы Гоура,  густо смазанные каким-то  сильно пахнущим жиром,  Як  вдруг
оглушительно чихнул,  изгоняя из своих нежных ноздрей этот резкий запах, и
со  скучающим  видом  удалился  вглубь  пещеры,   брезгливо  морща  нос  и
отфыркиваясь.
     Гоур, опрокинутый навзничь, все еще боялся пошевельнуться и был похож
на  перевернутого  на  спину  большого  жука,  беспомощно  перебирающего в
воздухе короткими лапками.
     Взрыв хохота огласил обширную пещеру. Нум и Абахо, несмотря на всю их
природную сдержанность и  врожденное чувство гостеприимства,  не смогли не
рассмеяться,  глядя на это забавное зрелище. Они так давно не имели повода
посмеяться вволю,  от всей души!  Обоим казалось, что тяжкий груз печали и
тоски спадает с их души от этого неудержимого смеха.
     Сидя верхом на гребне частокола,  рыжие человечки смотрели на Мадаев,
широко  разинув  от  изумления  свои  огромные  рты,   а  предводитель  их
по-прежнему лежал распростертый в пыли, не решаясь встать на ноги.
     Внезапно  самый  юный  из  пришельцев  громко  фыркнул  и  засмеялся;
остальные   последовали  его   примеру.   Теперь,   почувствовав  себя   в
безопасности,  они  поняли наконец весь комизм происшествия и  веселились,
как  дети,  подталкивая друг друга кулаками и  локтями,  и  хохоча во  все
горло.
     Но  Гоуру было  не  до  смеха.  Яростно вращая глазами,  он  кидал на
соплеменников свирепые взгляды.  Грудь  его  тяжело  вздымалась,  ракушки,
украшавшие приплюснутый нос,  тряслись и  раскачивались.  Он  задыхался от
обиды и гнева.
     Удивленный  поначалу  громким  смехом  людей,   Як,   однако,   скоро
сообразил,  что они смеются не над ним,  и присоединился к общему веселью.
Радостно визжа и тявкая, он запрыгал вокруг Абахо и Нума.
     Нахохотавшись  всласть,  рыжие  человечки  вытерли  тыльной  стороной
ладоней  выступившие на  глазах  слезы,  спрыгнули с  частокола и  помогли
своему предводителю подняться.  Очутившись на  ногах,  Гоур тоже попытался
рассмеяться,  но смех его звучал фальшиво и было заметно, что он совсем не
склонен  относиться юмористически к  нелепому положению,  в  которое попал
благодаря  Яку.  Глаза  его  злобно  сверкали,  толстые  волосатые  пальцы
судорожно сжимались и разжимались,  словно собираясь сомкнуться на чьем-то
горле...
     Як   яснее,   чем  люди,   почувствовал  эту  затаенную  ненависть  и
предусмотрительно  удалился  вглубь   пещеры,   смутно  догадываясь,   что
нечаянно, играя, нажил себе врага.
     Однако в последующие дни ничто не указывало на то,  что Гоур сохранил
какое-либо воспоминание о случившемся.
     Пришельцы  оказались  жизнерадостными  и   очень  смешливыми  людьми.
Отвагой и мужеством они,  правда,  не отличались,  но были всегда веселы и
деятельны.  Смеялись Большие Ступни из-за любого пустяка, раскрывая во всю
ширь   свои  огромные  рты   и   запрокидывая  назад  массивные  головы  с
приплюснутыми носами.
     Проявляя замечательное умение и сноровку,  они целыми днями трудились
над постройкой плота,  на  котором рассчитывали спуститься вниз по течению
реки,  вплоть до самого океана. Нум с жадным любопытством присматривался к
работе гостей и даже попытался перенять их мастерство. После долгих усилий
ему  удалось  соорудить  небольшой плот  из  древесных стволов,  связанных
кожаными ремнями.
     Абахо  тем  временем изучал  язык  Больших  Ступней и  скоро  овладел
достаточным запасом слов,  чтобы задавать пришельцам вопросы и отвечать на
них.  Так он узнал,  что Большие Ступни не встречали на своем пути Мадаев.
Но  во время долгих странствий они слышали от других людей,  что уцелевшие
после  катастрофы Мадаи нашли прибежище у  дружественного племени Малахов.
Оба племени объединились для совместной охоты на юге,  откуда они в  конце
лета должны были возвратиться в  родные края.  Рыжие человечки не знали ни
числа,  ни имен тех,  кто спасся от землетрясения,  однако утверждали, что
вождь племени Куш жив.
     Нум  готов был  отдать пришельцам все,  что  имел,  за  эту радостную
весть.  Он мог без конца слушать их рассказы,  сопровождавшиеся оживленной
мимикой и выразительными жестами.
     Абахо проявлял гораздо меньше энтузиазма. Он подозревал, что, получив
эти сведения.  Большие Ступни направились в  долину Красной реки,  надеясь
поживиться кое-чем  в  покинутых Мадаями  пещерах.  К  счастью,  они  были
слишком трусливы, чтобы замыслить зло против раненого старика и подростка.
Главный  Колдун   племени  Мадаев  внушал  рыжим   человечкам  глубочайшее
почтение, смешанное с суеверным страхом.
     Свои сомнения Мудрый Старец хранил про  себя и  был  доброжелателен и
приветлив с чужеземцами, охотно обмениваясь с ними разными предметами.
     Скоро тюки из тюленьего меха наполнились искусно обточенными кремнями
и  оружием.  Взамен  Абахо  получил  красивые раковины,  кожаный мешочек с
драгоценной морской солью  и  большую связку  тонких  и  прочных иголок из
костей океанических рыб.  Мудрый Старец отлично видел,  что Большие Ступни
всячески  стараются  получить  побольше,   а  отдать  поменьше.   За  одну
серебристую  шкурку  тюленя,  которую  Нум  мечтал  подарить  Цилле,  Гоур
потребовал целую  дюжину  острых  кремневых  наконечников для  стрел,  три
бурдюка из кожи бизона и два дубовых копья, закаленных в огне костра.
     Среди скрытых в меховых тюках морских раковин была одна такая большая
и красивая,  что глаза Нума загорались от восторга всякий раз, когда он ее
видел.  Свернутая изящной спиралью и  усеянная острыми шипами  кораллового
цвета,  раковина была белой снаружи и нежно-розовой внутри.  К тому же - о
чудо из чудес! - каждый раз, когда Нум прижимал прекрасную раковину к уху,
ему слышался смутный,  таинственный гул. Абахо объяснил ему, что это голос
самого океана.
     Гоур сразу заприметил,  что Нум без ума от  большой раковины.  Однако
все время,  пока длился обмен,  он  давал понять мальчику,  что не намерен
расставаться с  нею.  Раковина  принадлежит ему  лично,  объяснял Гоур,  и
выменивать ее на что бы то ни было он не собирается.  И,  разумеется,  чем
категоричнее отказывал Гоур, тем сильнее становилось желание Нума обладать
чудесным  сокровищем моря.  Он  грезил  о  прекрасной раковине  по  ночам,
представляя себе,  как водрузит ее на каменной подставке посреди Священной
Пещеры, и большой бык будет удивленно взирать на океанскую диковину своими
большими грустными глазами...
     Наступил канун  отъезда  рыжих  человечков,  но  Гоур был по-прежнему
непреклонен.
     Большие   Ступни   в   последний   раз   проверили  крепления  своего
бревенчатого плота.  Он был значительно больше,  красивее и  прочнее,  чем
тот,  который построил Нум. Стволы деревьев у его плота были связаны менее
искусно и кое-где уже грозили разойтись.
     Рыжие человечки  сложили на плоту свои тюки из серебристого тюленьего
меха и привязали к бревнам. Чудесная раковина по-прежнему лежала в глубине
одного  из этих тюков,  ей предстояло отправиться обратно на берег океана,
где была ее родина.
     Нум сидел на  берегу,  наблюдая за  приготовлениями Больших Ступней к
отъезду,  и  машинально поглаживал голову Яка,  почесывая за ушами.  Глаза
волчонка были  закрыты от  удовольствия.  Давно  минуло  то  время,  когда
прикосновение человеческой руки заставляло Яка ощетиниваться и рычать.
     Но  Нум был слишком поглощен своими мыслями,  чтобы обращать внимание
на четвероногого друга. Не заметил он и приближения Гоура.
     Як учуял  своего  тайного недоброжелателя и поднял голову,  навострив
острые уши.  Нум обернулся и увидел вождя рыжих человечков,  присевшего на
траву рядом с ним.  На коленях у Гоура лежала розовая раковина.  Озаренная
лучами солнца,  она казалась еще прекраснее,  чем когда-либо.  Сердце Нума
екнуло, но он промолчал, не желая унижаться до новых просьб.
     Гоур широко улыбнулся и посмотрел прямо в глаза мальчику:
     - Нум по-прежнему хочет иметь эту раковину?
     Нум кивнул головой, не разжимая губ.
     - Гоур согласен отдать раковину Нуму.
     Лицо мальчика просияло от радости,  и  он невольно протянул руку.  Но
Гоур резким жестом прикрыл раковину ладонью.
     - Гоур отдаст раковину Нуму, если Нум взамен отдаст Гоуру волка!
     Волосатый палец указал на Яка.
     Ошибиться было  невозможно.  Рыжий  вожак  задумал  обменять чудесную
раковину на  волчонка и,  чтобы достигнуть своей цели,  хитрил и  тянул до
последней минуты.
     Рука Нума упала на колени.  Отдать Яка!  Нет, об этом не могло быть и
речи!   Негодование  душило  мальчика:   он  не  мог  вымолвить  слова  от
возмущения. Ободренный его молчанием, Гоур продолжал:
     - Волк  очень  забавный!  Он  будет  забавлять Гоура!  Забавлять жену
Гоура,  детей Гоура! Нум отдает Гоуру волчонка, а Гоур отдает ему красивую
раковину.
     Нум молча покачал головой.  Он  лихорадочно перебирал в  уме,  что бы
такое предложить рыжему вожаку вместо Яка?  Новое оружие? Медвежью шкуру -
его первый охотничий трофей? С трудом подбирая слова незнакомого языка, он
проговорил:
     - Як... очень злой... Он... может укусить Гоура...
     Чтобы Гоур лучше понял, Нум жестом показал, как это произойдет. Рыжий
вожак злобно усмехнулся:
     - Если волк укусит Гоура, Гоур сделает вот так!
     Он  сплел пальцы волосатых рук и  крепко стиснул их,  показывая,  как
задушит зверя.  Кровь хлынула к щекам Нума.  Значит, Гоур хочет приобрести
Яка лишь для того,  чтобы отомстить за испытанное по его вине унижение? Он
наверное собирается связать волчонка и избить, а быть может, и убить!
     Нум опустил ресницы,  чтобы скрыть гнев,  загоревшийся в его взгляде.
Лучше избежать всяких недоразумений с  пришельцами накануне их отъезда.  С
трудом сдерживая клокотавшую в нем ярость, мальчик пробормотал:
     - Нум сказал: нет!
     Вопреки его ожиданиям Гоур не стал настаивать.  Он поднялся с  места,
подошел  к   своему  тюку  и   сунул  туда  прекрасную  раковину.   Потом,
возвратившись, снова уселся рядом с мальчиком и дружески улыбнулся ему.
     <Зря  я  приписывал ему  дурные  намерения,  -  подумал  Нум.  -  Он,
оказывается, совсем не злопамятен!>


                                 Глава 12

                                  ПОГОНЯ

     На следующее утро Нум проснулся рано. Солнце еще не всходило, но небо
на востоке уже посветлело, возвещая близость зари.
     Перевернувшись на спину,  мальчик блаженно потянулся и  протер глаза.
Давно не чувствовал он себя таким бодрым и  полным надежд.  Большие Ступни
собирались сегодня отправиться восвояси, но теперь Нума совсем не огорчала
перспектива снова очутиться наедине с Абахо.
     У них было о чем потолковать на свободе,  оставшись вдвоем.  Накануне
вечером Мудрый Старец рассказал Нуму о важном решении,  которое он принял:
если  оставшиеся в  живых  Мадаи  не  вернутся в  долину  Красной реки  до
наступления холодов,  Нум и Абахо отправятся сами к стоянке Малахов, чтобы
соединиться с сородичами.
     Поврежденная год назад лодыжка Нума зажила почти бесследно,  и он мог
без  особых  усилий  выдержать  несколько дней  утомительной дороги.  Зато
сломанная нога  Абахо  внушала опасения.  И  тем  не  менее  Мудрый Старец
утверждал,  что,  делая небольшие переходы,  он сумеет преодолеть долгий и
тяжелый путь через долины и холмы.  Если же во время перехода силы изменят
Абахо и  он не сможет идти дальше,  Нум оставит его в надежном укрытии,  а
сам  дойдет  один  до  стоянки  Малахов  и   попросит  помощи.   Як  будет
сопровождать мальчика, защищая его от диких зверей.
     Вспомнив об  Яке,  Нум широко улыбнулся.  Теперь он больше никогда не
будет чувствовать себя одиноким. Як не только товарищ его игр, но и верный
друг.  Разве  не  он  спас  Нуму  жизнь,  отважно бросившись на  страшного
пещерного медведя?  И  не  он ли,  несмотря на свой возраст,  внушил рыжим
человечкам  спасительный  страх,   который   наверняка   удержал   их   от
поползновения ограбить покинутые жилища Мадаев?
     Закинув руки за голову и мечтательно устремив глаза в потолок пещеры,
Нум дал волю своему воображению.  Как только они с  Абахо разыщут Мадаев и
соединятся с ними,  он начнет приучать Яка к охоте.  Волчонок с его тонким
чутьем будет помогать Мадаям выслеживать дичь,  а  затем загонять добычу в
заранее приготовленные западни и  ловушки.  Нум  уже  видел себя идущим по
следу  оленя  или  антилопы в  сопровождении своего  верного четвероногого
помощника.  Он видел,  как они вдвоем выгоняют навстречу охотникам быков и
косуль,  горных баранов и диких лошадей. Голод перестанет угрожать Мадаям,
если Як будет жить и охотиться с ними.  Правда, Нум не знал точно, сколько
лет  живут  волки  и  когда они  становятся старыми.  Но  тут  новая мысль
мелькнула  в  его  разгоряченной  мечтами  голове,  и  он  снова  радостно
улыбнулся.
     Будущей весной Як достигнет зрелого возраста. Может случиться, что он
отправится в  лес  отыскивать себе  подругу  и  вернется вместе  с  ней  в
становище.  Их  потомство появится на  свет  уже  в  человеческих жилищах.
Волчата с  самого рождения будут жить  с  людьми,  не  помышляя о  дикой и
вольной жизни.  Нум представил себе воинов родного племени,  отправившихся
на Большую охоту в  окружении целой своры чутких,  преданных и  неутомимых
союзников.  И  это еще не  все!  Прирученные волки будут охранять стойбища
Мадаев во время весенних и осенних кочевий, и утомленные дневным переходом
люди  смогут спокойно спать  у  походных костров.  При  малейшей опасности
четвероногие дозорные поднимут тревогу  и  будут  сражаться бок  о  бок  с
людьми в случае нападения свирепых хищников. А быть может - почему бы нет?
- Мадаям  с  помощью  таких  обученных  волков  удастся  удерживать  стада
травоядных на определенной территории, чтобы всегда иметь под рукой свежее
мясо?  Нет,  даже самому Абахо никогда не приходили в  голову такие смелые
мысли!
     Представив себе в  подробностях это чудесное время,  когда впервые от
начала времен люди  и  звери восстановят свой  союз  и  былую дружбу,  Нум
весело рассмеялся.
     Мальчику   захотелось  немедленно  приласкать  Яка,   сулившего   его
соплеменникам  такие  ослепительные перспективы,  и  он,  приподнявшись на
локте,  бросил взгляд в дальний угол пещеры, где волчонок имел обыкновение
проводить ночь.  В пещере царила глубокая тишина,  но мальчик нисколько не
удивился ей.  Он знал, что Абахо еще с вечера удалился в Священную Пещеру,
чтобы испросить у  Великого Духа покровительства и  помощи перед тем,  как
принять окончательное решение.  Что же  касается Больших Ступней,  то они,
вероятно,    поднялись   еще   до   света,   чтобы   заняться   последними
приготовлениями к  отплытию.  Иначе Нум,  конечно,  услышал бы  их  шумное
дыхание и громоподобный храп.
     Вглядываясь в темный угол пещеры, Нум позвал ласково:
     - Як! Як! Пойди сюда.
     Услышав свое имя,  волчонок обычно сразу же подбегал к ложу хозяина и
облизывал его лицо своим шершавым розовым языком.  Но  сегодня он,  должно
быть,  спал так крепко,  что не слышал голоса мальчика.  Нум повторил свой
призыв. Потом свистнул - сначала тихо, затем громче. Як не отзывался.
     Нум поднялся со своего ложа очень недовольный.
     - Ах, ты не желаешь просыпаться, лентяй! - проворчал он. - Ну погоди!
Сейчас я до тебя доберусь.
     Он  ощупью направился к  кладовке в  глубине пещеры.  У  входа в  нее
волчонок устроил себе  уютное логово из  сухой  травы и  обрывков звериных
шкур.
     Подстилка была пуста.
     Нум  выпрямился так  стремительно,  что  стукнулся макушкой о  низкий
каменный свод.  Потирая вздувшуюся на  темени шишку,  он подумал,  что Як,
быть  может,  выбежал из  пещеры  вслед  за  Гоуром и  его  людьми,  желая
составить им компанию.  Все это было, конечно, довольно странно. Нум знал,
что волчонок не питал никакой симпатии к  рыжим человечкам и их вожаку,  и
они,   в  свою  очередь,  платили  ему  такой  же  неприязнью.  Тем  более
удивительным было вчерашнее желание Гоура выменять Яка на  большую розовую
раковину. Правда, вожак Больших Ступней не настаивал на своем предложении.
Он  сразу же прекратил разговор,  как только увидел,  что Нум не согласен.
Гоур,  по-видимому,  не  придавал  этой  сделке  большого значения,  иначе
проявил бы, несомненно, больше настойчивости и упорства...
     И  вдруг страшная догадка мелькнула в  уме мальчика.  Гоур уж слишком
легко,  слишком  быстро  отступился от  предложенной им  сделки.  У  него,
безусловно, был на уме какой-то другой, нечестный замысел...
     Забыв о  вспухшей на голове шишке,  Нум опрометью кинулся к  выходу и
взобрался по лесенке на частокол.
     Над  долиной Красной реки занимался серенький ненастный день.  Мелкий
дождик сыпал с неба,  покрывая тонкой рябью ровную гладь Красной реки.  Не
обращая внимания на дождь, Нум спрыгнул с частокола и бросился к маленькой
заводи,  где был привязан построенный маленькими человечками плот.  Заводь
была пустынна: ни Гоура, ни его людей, ни плота с поклажей!
     Нум приложил руки ко рту и крикнул отчаянно:
     - Як! Як! Вернись!
     На  миг ему почудилось,  что с  дальнего конца долины до него долетел
слабый,  жалобный визг.  Затем все  стихло.  Нум крикнул снова.  Лишь эхо,
отраженное скалистыми берегами, ответило ему:
     <Як! ак! ак! ак!..>
     Сомнений больше не было:  Гоур и  его люди похитили маленького волка,
увезли его с собой...
     Гнев и  возмущение охватили Нума.  Глаза его  словно застлало красным
туманом,  река  заплясала в  своих  скалистых берегах,  торчавшие из  воды
валуны  то   сходились,   то   расходились  в   разные  стороны,   деревья
раскачивались,  как пьяные, под порывами северного ветра, дождь хлестал по
лицу:  холодные струйки стекали вдоль щек и  шеи,  просачивались за  вырез
меховой одежды.  Резким жестом Нум  отбросил назад  свои  длинные намокшие
волосы и  побежал обратно к  пещере.  Решение созрело в  его голове сразу:
Большие Ступни не могли уплыть далеко; их плот тяжело нагружен, они должны
передвигаться по реке с большими предосторожностями,  особенно на порогах,
где  течение становится бурным и  стремительным.  У  Нума  есть все  шансы
догнать похитителей.
     Он ворвался в пещеру,  словно вихрь.  Абахо еще не было. О том, чтобы
предупредить Учителя,  не могло быть и  речи:  это отняло бы слишком много
времени.  К  тому же  Нум  не  был  уверен,  что Мудрый Старец одобрит его
решение пуститься одному  по  следам  Больших Ступней.  Благоразумнее было
уйти до возвращения Абахо из Священной Пещеры.
     Нум в спешке сорвал с шеста кусок вяленого мяса и пару сухих форелей,
сунул  их  в  кожаный  мешок,  заткнул за  пояс  свой  каменный топорик и,
выхватив  из  костра  обугленную  головешку,  нарисовал  на  стене  пещеры
картинку,  которая должна была объяснить Абахо то,  что произошло. Сначала
он изобразил большую человеческую ногу и внутри нее -  голову волка. Рядом
с ногой нарисовал стрелу,  упирающуюся в заштрихованный мелкими черточками
квадрат;  затем постарался с  грехом пополам изобразить самого себя в виде
маленького человечка,  одна  нога  которого была  заметно  короче  другой.
Рисунок заканчивался второй,  изгибавшейся назад стрелой, образующей почти
замкнутый круг.
     Это письмо-рисунок,  по мысли Нума, должно было обозначать следующее:
Большие Ступни похитили Яка и увезли его на своем плоту;  Нум отправляется
в погоню за грабителями; он скоро вернется.
     Швырнув головню обратно в костер, Нум взял в руки мешок с провизией и
перемахнул через  ограду.  Копье,  которым  Абахо  убил  весной  пещерного
медведя,  было прислонено к  наружной стене.  Нум поднял его и  положил на
плечо. И тут только вспомнил про маленький плот, который он начал строить,
пытаясь перенять мастерство рыжих  человечков.  Это  весьма неустойчивое и
непрочное  сооружение было  привязано в  маленькой бухточке  неподалеку от
пещеры.  Древесные  стволы,  составлявшие  основу  плота,  были  скреплены
тонкими ремнями так  неумело,  что  могли,  того и  гляди рассыпаться.  Но
ничего не  поделаешь!  Как бы плохо ни держался на воде этот недостроенный
плот,  придется  воспользоваться им;  при  всех  обстоятельствах он  будет
двигаться быстрее, чем человек, идущий пешком вдоль речного берега.
     Бросив  мешок  и  копье  на  бревна  плота,  Нум  прыгнул на  него  и
оттолкнулся от берега шестом. Течение подхватило плот и потащило за собой.
     Красная река катила по равнине свои мутные глинистые воды; то справа,
то слева в нее впадали прозрачные горные ручьи.  Первое время Нум орудовал
кое-как  шестом,  пытаясь  избежать  столкновения с  гранитными  валунами,
загромождавшими речное ложе.  Но  шест был слишком коротким и  зачастую не
доставал до  дна.  Отталкиваясь от  очередного встречного валуна,  Нум  не
рассчитал силы  удара и  выпустил из  рук  шест,  который тут  же  исчез в
водовороте. Нум лег ничком на плот и попытался поймать шест, но все усилия
его  оказались напрасными.  Оставалось лишь  довериться случаю и  плыть по
течению,  в  надежде,  что  хрупкое сооружение хоть сколько-нибудь времени
продержится на воде.
     Растянувшись на неровных бревнах и уцепившись руками за плот,  Нум от
нечего делать стал размышлять о вероломном поступке Больших Ступней. Время
от времени размышления его прерывал новый удар плота о встречную скалу или
выдававшийся на  середину реки каменистый мыс.  Нум подгребал руками воду,
старался как мог выправить положение плота на поверхности реки,  и опасное
плавание продолжалось.
     Никогда   еще   мальчику   не   случалось   передвигаться   с   такой
головокружительной быстротой. Самый лучший бегун племени не смог бы сейчас
состязаться с ним в скорости. Но ни свежий ветер, летевший ему навстречу и
свистевший в  ушах,  ни дождь,  хлеставший по лицу и обнаженным рукам,  ни
сменяющийся непрерывно по  обеим  сторонам реки  пейзаж -  ничто не  могло
отвлечь мальчика от  терзавшей его тревоги за судьбу Яка.  Его внимание не
привлекло внезапное появление на поверхности реки выдры,  а за ней -  двух
водяных крыс.  Даже стадо пришедших на водопой косуль, шарахнувшихся прочь
при его приближении, не вывело Нума из оцепенения.
     Около  полудня до  слуха мальчика донеслось громкое рыкание пещерного
льва,   бродившего  где-то   неподалеку.   Чуть   позже   плот   прошел  в
непосредственной близости от стада бизонов,  стоявших по грудь в  воде и с
изумлением взиравших  на  невиданное сооружение.  А  ближе  к  вечеру  наш
путешественник мог полюбоваться дикими лошадьми,  мчавшимися ему навстречу
по берегу с развеваемыми ветром длинными гривами.
     Руки и  ноги Нума затекли от  вынужденного бездействия,  он промок до
костей.  Чтобы  хоть  немного размяться и  согреться,  мальчик стал  снова
грести руками.  Но плот вдруг резко встряхнуло, бревна разошлись в стороны
и Нум очутился в воде.
     К счастью,  глубина на месте первого в жизни мальчика кораблекрушения
была небольшая, и Нум, выпрямившись, нащупал ногами дно. Река бежала здесь
по  каменистому ложу,  устланному плоскими гранитными плитами,  там и  сям
торчавшими  из  воды.  Чуть  дальше  она,  по-видимому,  низвергалась вниз
водопадом.
     Выбравшись на берег, Нум различил вдали грохот падающей воды и понял,
что  плот развалился как  нельзя вовремя,  избавив его от  верной гибели в
пучине водопада.  Разбитый плот, подхваченный течением, уже исчезал вдали,
а  вместе с  ним  и  кожаный мешок  с  провизией и  дубовое копье.  Теперь
единственным оружием Нума был каменный топорик, засунутый за пояс.
     Лежа ничком на  мокром глинистом берегу,  Нум  предался самым мрачным
мыслям.  Что ему теперь делать вдали от родного жилища? Чем кормиться, как
защищаться от диких зверей? Как догнать наглых похитителей Яка, которые на
своем  большом и  прочном плоту  продолжают быстро  спускаться по  реке  к
неведомому морю?
     Он представил себе на мгновение,  что Большие Ступни уже расправились
с Яком,  и сердце его горестно сжалось.  Закрыв лицо руками,  Нум до крови
закусил  губу,  чтобы  не  разрыдаться.  Все  кончено!  Его  мечте,  такой
заманчивой и прекрасной, не суждено осуществиться. Не будет в его жизни ни
совместной охоты,  ни преданной дружбы, ни чудесного союза между человеком
и зверем.  Мадаям снова придется в полном одиночестве вести суровую борьбу
со слепыми и враждебными силами окружающей природы.
     Словно  живая,  возникла перед  его  глазами острая  черная  мордочка
потерянного друга,  его умные преданные глаза, розовый язык, свешивавшийся
между  белых  клыков,  когда  Як,  запыхавшись от  жары  и  быстрого бега,
усаживался у ног Нума,  прижимаясь к ним теплым боком и заглядывая хозяину
в лицо.  Бессознательным движением Нум протянул руку и,  не открывая глаз,
пробормотал:
     - Дай лапу, волчок!
     Холодные капли дождя упали на раскрытую ладонь мальчика, и он, тяжело
вздохнув, сжал пальцы в кулак и прошептал:
     - Як! Як! Где ты?
     И вдруг, словно во сне, услышал далекий-далекий вой.
     Нум как ужаленный вскочил на ноги. Струйки дождя стекали по его лицу,
шум водопада стоял в ушах,  река по-прежнему катила мимо него буйные воды,
покрытые мелкой рябью дождевых капель...  Значит,  он не спит, значит, ему
это  не  пригрезилось!  Нум  напряг  слух,  надеясь  снова  услышать  этот
странный,  неведомо откуда долетевший до него вой.  Но,  кроме однотонного
шороха дождя и отдаленного грохота водопада, ничего не уловил.
     Отряхнувшись,  как  после купания,  Нум  тихо  побрел вдоль берега по
направлению к водопаду. Течение становилось все стремительнее, и скоро Нум
увидел  вдали  радужное облако  пены  и  водяных брызг,  висевшее над  тем
местом, где воды реки низвергались с высокого обрыва. Низкорослые деревья,
судорожно  цеплявшиеся за  прибрежные скалы,  склоняли  свои  искривленные
вершины над  водопадом;  нижние ветви  мокли  в  пенящейся воде,  которая,
казалось, норовила оторвать их и унести с собой.
     Нум скользнул под сень этих мощных деревьев,  узловатые корни которых
обвивались вокруг прибрежных валунов, словно гигантские змеи.
     <Для того чтобы переправиться через водопад,  -  думал Нум, - Большие
Ступни вынуждены были,  вероятно,  вытащить свой плот на берег, разгрузить
его,  снести  тюки  вниз,  к  подножию  водопада,  вернуться за  плотом  и
перетащить его туда же  по  суше.  Эта работа,  несомненно,  отняла у  них
немало времени,  и,  поскольку ночь уже приближалась, вполне возможно, что
они выбрали именно это место для ночлега>.
     Нум продвигался вперед с  бесконечными предосторожностями.  Он  знал,
что шум водопада заглушает его шаги,  но  не хотел,  чтобы рыжие человечки
заметили его  на  высоком  обрыве,  и  старался не  раскачивать деревья  и
кустарники, сквозь которые продирался.
     Скоро он достиг невысокого утеса, возвышавшегося над самым водопадом,
глянул вниз - и в страхе отпрянул назад.  Огромная масса пенистой,  словно
кипящей воды,  стиснутая с обеих  сторон  отвесными  скалами,  с  грохотом
неслась  по  узкому  каменному  коридору и в конце его стремительно падала
вниз,  разбиваясь на  тысячи  струй,  подпрыгивая  и  крутясь,  вскипая  и
клокоча. Над водопадом стояло плотное облако из мельчайших водяных капель.
     Низвергнувшись вниз.  Красная река,  бурля и пенясь,  мчалась дальше,
ударяясь о  гранитные скалы,  постепенно замедлявшие ее  бег,  и  затихала
наконец,  выплескиваясь  маленькими  волнами  на  низкий,  отлогий  берег,
усыпанный белой галькой.
     Преодолевая головокружение,  Нум  ухватился обеими руками за  толстый
корявый сук,  склонился над  бездной и,  несмотря на  туман и  сгущающиеся
сумерки, убедился, что не ошибся в своих предположениях.
     Большие  Ступни  расположились  лагерем  ниже  водопада,  на  отлогом
берегу.  Плот их  лежал на белой гальке у  самой воды,  а  чуть повыше его
пылал  костер,   вокруг  которого  были  сложены  знакомые  Нуму  тюки  из
серебристого тюленьего  меха.  Рыжие  человечки  суетились вокруг  костра,
поджаривая  на   ужин  какую-то   дичь.   Гоур  что-то  рассказывал  своим
подчиненным, азартно размахивая длинными руками. Волосы его отливали медью
в свете костра.
     Увидев вожака Больших Ступней,  Нум задрожал.  Что сделал с Яком этот
трусливый,  подлый и жестокий человек?  Волчонка нигде не было видно: ни у
костра, ни около плота. Наверное, его уже убили...
     Вдруг Гоур поднялся с места.  Отсюда, с высоты, он показался Нуму еще
ниже и коренастее, чем на самом деле. С увесистой дубиной в одной руке и с
каким-то  куском  -  должно  быть,  мяса - в другой,  рыжий вожак медленно
направился к ольховой рощице,  начинавшейся сразу же за галечной  отмелью.
Он вошел под своды деревьев,  и Нум потерял его из виду.  Мальчик отдал бы
многое,  чтобы  узнать,  зачем  Гоуру  понадобилось  идти  в   эту   рощу.
Вытянувшись и почти повиснув над кипящей водой,  он смотрел, не отрываясь,
на темную массу деревьев.  Внезапно сквозь шум и грохот  водопада  до  его
ушей донесся пронзительный жалобный вопль. В одно мгновение Нум понял все.
Як был привязан в рощице.  Гоур принес ему еды,  но волчонок,  обезумев от
ярости и страха, укусил своего похитителя. Теперь обозленный Гоур избивает
беззащитного пленника дубиной...
     Несмотря на  оглушительный шум воды,  Нуму показалось,  что он слышит
удары этой  дубины,  падавшие один за  другим на  спину его  четвероногого
друга.  Теряя  голову от  бессильного гнева,  мальчик готов был  выпустить
ветку дерева и  дать водопаду увлечь себя вниз,  в  надежде,  что бурлящий
поток  выбросит его  прямо  на  галечник,  в  нескольких шагах от  стоянки
Больших Ступней.  Он уже представил себе, как обрушивается, словно ураган,
на их лагерь, сокрушая все на своем пути, чтобы отомстить за Яка...
     К  счастью,  рассудок вовремя взял верх над бушевавшими в  груди Нума
чувствами.  Увидев, что четверо оставшихся у костра людей тоже поднялись с
места и направляются к ольховой рощице -  вероятно, для того, чтобы помочь
своему вожаку истязать волчонка,  -  Нум вспомнил, что он один, что у него
нет при себе никакого оружия, кроме каменного топорика, и понял, что, если
даже ему удастся выбраться живым из  водопада.  Большие Ступни,  впятером,
расправятся с ним за несколько минут...
     Он  выпустил ветку и  отступил под  сень  деревьев,  стискивая голову
руками.  Он  не  хотел,  не мог больше слышать истошного визга избиваемого
волчонка. Сделав несколько шагов назад, Нум споткнулся об узловатый корень
и  упал.  Он  лежал без сил на холодной,  мокрой земле,  вытянувшись вдоль
толстого, похожего на огромную змею, древесного корня и прижавшись щекой к
шершавой влажной коре.  Дерево все время еле уловимо вибрировало у  самого
его  виска  и,  казалось,  старалось  передать  мальчику  хоть  часть  той
стойкости и  упорства,  с  каким  оно  боролось за  свое  право на  жизнь,
вцепившись корнями в  прибрежные скалы у  края бездны,  ежеминутно готовой
поглотить его...
     Думая  об  этом,  Нум  вдруг устыдился своего малодушия,  и  мужество
вернулось к нему. Он медленно поднялся на ноги и пробормотал:
     - Я здесь, Як! Я здесь!
     Отойдя от водопада, Нум осторожно спустился с обрыва и под прикрытием
наступившей темноты подкрался к ольховой рощице. Костер на берегу догорал,
бросая вокруг красноватые отсветы пламени.  Плот уже был спущен на  воду и
загружен тюками.  Большие Ступни, видимо предпочитали ночевать не на суше,
а  посреди реки,  где  чувствовали себя  в  полной безопасности от  ночных
хищников.   Они  уже  успели  заснуть.  Даже  не  сочли  нужным  выставить
дозорного.
     Нум продвигался  медленно,  вытянув  вперед  руки,  чтобы не налететь
впотьмах на дерево.  Он совершенно не представлял себе местности  и  почти
ничего  не видел в густой тени деревьев,  во мраке безлунной ночи.  Пальцы
Мальчика ощупывали шершавые стволы деревьев, то и дело натыкаясь на острые
сучки и колючки.  Изодранные в кровь босые ступни горели огнем. Он слышал,
как из-под ног с  легким  шорохом  разбегаются  какие-то  зверьки,  иногда
касаясь  на  ходу его обнаженных икр.  Дрожь пробегала по телу Нума всякий
раз, когда он ощущал эти леденящие душу прикосновения. Стиснув зубы, чтобы
не вскрикнуть от неожиданности, он продолжал идти вперед в кромешной тьме.
     Время от времени Нум останавливался и тихонько звал:
     - Як! Як! Где ты?
     Порой  на  опушке рощи  заунывно вскрикивала ночная птица;  откуда-то
издалека доносился зловещий хохот гиен;  лягушки громко квакали в соседнем
болоте. Но Як не отзывался.
     Нум  с  отчаянием подумал,  что Як,  вероятно,  не  выдержал зверской
расправы и погиб.  Утратив уже всякую надежду, он машинально шел вперед, и
вдруг его правая нога наткнулась в темноте на что-то теплое и мягкое, чуть
дрогнувшее от его прикосновения.
     Нум бросился  на  колени и судорожно запустил пальцы в густую шерсть.
Да,  это был Як!  И он был жив!  Но что сделали с ним  негодяи!  Все  тело
волчонка  было  исполосовано ударами,  шерсть на спине и боках слиплась от
крови, а кое-где была вырвана и висела клочьями.
     Почувствовав руку Нума,  лихорадочно ощупывавшую его  тело,  волчонок
глухо застонал.  Нум провел пальцами по морде Яка и обнаружил, что челюсти
волчонка плотно  стянуты  сыромятным ремнем.  Подсунув под  ремень  острый
каменный топорик,  Нум не без труда перерезал его и,  приподняв израненную
голову  маленького волка,  крепко  прижал ее  к  своей  груди.  Со  слабым
счастливым визгом Як облизал горячим языком лицо своего спасителя.  У Нума
вдруг запершило в  горле,  и  не в  силах долее сдерживаться,  он заплакал
навзрыд, продолжая прижимать к себе мохнатую голову друга.
     Но тут же он спохватился, что надо уходить, и как можно скорее!
     Нум осторожно опустил голову Яка на землю,  перерезал ремни, которыми
были связаны его лапы,  и  шепотом приказал волчонку смирно дожидаться его
возвращения.  Як, казалось, понял слова хозяина. Он послушно улегся на бок
и принялся зализывать раны.
     А Нум направился к реке, дошел до края галечной отмели и, придерживая
у  пояса кремневый топорик,  вошел в воду.  План мести возник в его голове
сразу, как только он обнаружил, что Большие Ступни расположились на ночлег
посредине реки.
     Войдя в воду,  Нум бесшумно добрался до гранитного валуна, к которому
был привязан плот, и нащупал прочный, искусно сплетенный из кожаных ремней
канат.  Большие  Ступни  спали  крепко.  И  мальчик беззвучно рассмеялся в
темноте,  представив  какое  безрадостное  пробуждение  ожидает  трусливых
похитителей Яка.
     Нум отдохнул немного,  прислонившись к скользкому валуну, затем вынул
из-за  пояса топорик и  начал тихонько перепиливать лезвием кожаный канат.
Это был тот самый канат, который Гоур выменял у Абахо на маленький мешочек
с  морской солью.  Канат был сделан прочно,  на совесть;  пропитавшая кожу
вода делала его  еще  прочнее,  а  лезвие топорика уже изрядно затупилось,
пока Нум разрезал им  путы,  связывавшие Яка.  Трижды Нум прерывал работу,
чтобы перевести дыхание и  удостовериться,  что Большие Ступни по-прежнему
безмятежно спят.
     Наконец  последний  ремешок  в  канате  поддался  судорожным  усилиям
мальчика.  Нум  выпустил из  рук конец каната,  и  плот заскользил вниз по
течению Красной Реки:  сначала медленно,  потом  все  быстрее и  быстрее и
через минуту исчез в темноте.
     Нум подождал еще немного,  жадно прислушиваясь.  Внезапно тишину ночи
огласили  громкие  отчаянные крики.  Большие  Ступни  очнулись наконец  от
своего блаженного сна,  очнулись на  стремнине реки,  увлекаемые ее бурным
течением в кромешную тьму осенней ночи, не понимая спросонок, что же такое
случилось с ними,  но предчувствуя,  чем может закончиться это неожиданное
ночное плавание.
     Нум   расхохотался  во   все  горло  и   крикнул  вслед  стремительно
уплывающему плоту:
     - Это я, Нум! Это я перерезал канат! Я, Нум из племени Мадаев, хозяин
Яка!
     Он  выбрался  на  берег  и  направился в  ольховую рощицу,  продолжая
смеяться от всего сердца над шуткой, которую он сыграл с мучителями своего
четвероногого друга.
     Як  встретил  мальчика  изъявлениями самой  бурной  радости.  Он  уже
оправился настолько,  что мог держаться на ногах и потихоньку следовать за
хозяином.
     Целых  четыре дня  шли  они  вверх по  течению Красной реки,  питаясь
ягодами и сырой рыбой.  Когда же, на исходе четвертого дня, вдали возникли
очертания скалистой гряды,  крик  изумления и  восторга вырвался из  груди
Нума. Он увидел, что Мадаи возвратились наконец в свои родные пещеры.


                                 Глава 13

                            ВОЗВРАЩЕНИЕ МАДАЕВ

     Нум  понял,  что  Мадаи вернулись задолго до  того,  как  они с  Яком
добрались до родного становища.
     Поднявшись на вершину одного из холмов,  господствовавших над долиной
Красной Реки с юга, он увидел высокий столб дыма, медленно поднимавшийся к
вечернему небу.
     Сначала Нум  решил,  что это Абахо зажег перед пещерой большой огонь,
чтобы ему с Яком не пришлось плутать в темноте.  Потом с замиранием сердца
подумал, что загорелся запас хвороста и дров, заготовленный на зиму.
     Но нет,  этот огонь не был похож на пожар. Светлый дым уходил широкой
струей прямо в небо, а через определенные промежутки времени вдруг начинал
валить густыми клубами, как это бывает, когда в огонь подбрасывают большие
охапки хвороста.  Мудрый Старец не  смог  бы  разжечь один такой громадный
костер.  А  при пожаре огонь горит ровным пламенем,  пока не  уничтожит до
конца все запасенное топливо...
     Нум стоял на вершине холма, прижимая руки к бурно бьющемуся сердцу.
     Як  воспользовался остановкой,  чтобы растянуться у  ног хозяина.  Он
совершенно выбился из  сил  за  время пути;  раны его  еще не  закрылись и
причиняли волчонку жестокие страдания. Он лежал, свесив язык между острыми
белыми  клыками,  привалившись к  ногам  Нума.  Отдышавшись,  Як  принялся
зализывать раны,  не  проявляя  никакого интереса к  столбу  серого  дыма,
производившему такое впечатление на  его  молодого хозяина.  Для Яка Мадаи
попросту не существовали.  Правда,  Нум часто рассказывал своему мохнатому
приятелю об отце,  о  Мамме,  о  близнецах Тхоре и  Уре и,  конечно же,  о
маленькой Цилле,  о том,  как недостает ему подчас веселого смеха девочки,
ее милого голоса и ясных глаз.  Но - увы! - хотя волчонок и понимал теперь
многие отдельные слова человеческой речи, рассказы Нума были для него лишь
пустым звуком. Як знал только двух людей: Абахо и Нума, которым он доверял
и  которых любил,  да еще Гоура с  его подчиненными,  вызывавшими в сердце
молодого волка страх и лютую ненависть.
     Як  плохо  помнил  свое  раннее  детство:  волчицу-мать,  кормившую и
облизывавшую его  в  берлоге под корнями поваленного бурей дерева,  других
волчат,  с которыми он играл на полянке близ логовища,  отца, погибшего на
льду  Красной реки  в  битве  с  разъяренной волчьей стаей.  А  о  будущем
волчонок никогда не помышлял.
     Як даже не представлял себе,  что его жизнь может измениться.  Он был
уверен,  что  всегда будет жить с  добрым старцем,  у  которого был  такой
ласковый успокаивающий голос, и с молодым хозяином, которому Як был предан
всей душой, потому что тот дважды спас ему жизнь.
     Як считал,  что они втроем представляют собой отдельный, обособленный
от  всего  остального мирок,  где  царят  согласие,  полная безопасность и
уверенность  в   завтрашнем  дне.   Он  не  мог  понять  нетерпения  Нума,
понуждавшего его снова пуститься в путь.
     - Быстрей,  быстрей,  мой волчок!  Поднимайся,  дружище, бежим! Мадаи
вернулись,  понимаешь?  Это,  конечно,  они  развели такой большой костер,
чтобы отпраздновать свое возвращение в родные места. Сейчас все, наверное,
пляшут вокруг костра,  поют и веселятся... Мы должны быть вместе с ними на
этом празднике! В путь, Як, в путь!
     Як  тяжело вздохнул.  Он предпочел бы еще немного отдохнуть.  Но Нум,
схватив  приятеля за  передние лапы,  заставил приплясывать вместе  с  ним
веселый танец, не обращая внимания на жалобные повизгивания волчонка.
     - Я  увижу мою  маму,  моего отца,  моих братьев!  Я  увижу маленькую
Циллу!
     В  эту  счастливую минуту  Нум  совсем забыл  о  том,  что  может  не
встретить кого-то из близких. Они, конечно же, все тут, они счастливы, что
нашли его  и  Абахо живыми и  невредимыми!  Нуму казалось,  что он  слышит
удивленные возгласы  сородичей:  <Как  ты  вырос,  Нум!  И  ты  больше  не
хромаешь!  А кто с тобой? Твой ручной волк? Можно погладить его? Он нас не
укусит?>
     И Нум,  счастливый и гордый, станет показывать всем, как надо гладить
Яка,  тихонько проводя по  короткой и  жесткой шерстке от лба к  загривку,
почесывая за ушами и приговаривая ласковые слова...
     Он  ничуть не сомневался в  том,  что эти ласки доставят Яку такое же
удовольствие, как в тех случаях, когда он гладит его сам.
     До родных пещер оставалось еще более двух часов ходьбы.  Но,  забыв о
своей усталости и слабости волчонка, Нум несся как вихрь сквозь каштановые
и дубовые рощи,  не обращая внимания на ветки, царапавшие и хлеставшие его
по лицу.
     Як бежал за ним с трудом,  строптиво прижав уши к затылку  и  скривив
губы  в  недовольной  гримасе.  Из  горла  его время от времени вырывалось
глухое недовольное ворчание.  К чему такая безумная гонка,  в которой,  по
его, Яка, мнению, нет никакой надобности?
     Наконец они достигли устья долины, и Нум остановился, чтобы перевести
дыхание перед подъемом на крутой береговой откос.
     Пока  они  мчались словно одержимые по  лесам и  холмам,  ночь успела
опуститься на землю,  и Нум уже не различал больше впереди высокого столба
серого дыма, возвещавшего о возвращении Мадаев. Но то, что открывалось его
взору теперь, было несравненно прекраснее.
     На  широкой площадке перед  входом в  жилище вождя  пылал  гигантский
костер.  Бушующее пламя  взвивалось алыми языками к  ночному небу,  озаряя
багровым  светом  окрестные  скалы.  В  его  фантастическом освещении  они
казались отлитыми из золота или меди.
     А   вокруг  этого  великолепного  костра,   четко  выделяясь  черными
силуэтами на  его огненном фоне,  кружились в  стремительной пляске Мадаи,
празднуя свое прибытие в родные края.
     Все  мужчины были в  парадных одеяниях.  Высокие прически украшали их
головы, пышные меховые одежды развевались за плечами, на мускулистых руках
и  лодыжках красовались браслеты из резной кости,  разноцветных камушков и
раковин.  Мужчины плясали боевой танец, высоко вскидывая колени и потрясая
оружием,  а женщины, усевшись в круг возле костра, ударяли ладонями в такт
пляске или  били  в  барабаны из  кожи  оленя,  натянутой на  высушенные и
выдолбленные тыквы.
     Громкая, радостная песня летела к темному небу, усыпанному крупными и
яркими осенними звездами.
     Нум  не  мог  еще  различить с  такого расстояния лиц  танцоров.  Ему
показалось,  однако,  что он видит среди них высокую,  широкоплечую фигуру
отца.  Сердце  мальчика  радостно  забилось.  Он  обернулся и  возбужденно
крикнул:
     - Як, идем скорей! За мной!
     Только тут  Нум  заметил,  что волчонок отстал от  него на  несколько
десятков шагов. Присев на задние лапы, навострив уши и подняв вверх острую
морду,  Як  настороженно втягивал ноздрями ночной воздух.  Вид у  него был
угрюмый и встревоженный.
     <Мне незнакомы эти запахи,  -  казалось, думал Як. - Насколько я могу
понять,  это  запахи людей...  чужих  людей...>  Шерсть на  спине волчонка
встала  дыбом.  Человеческие существа -  за  исключением Абахо  и  Нума  -
вызывали  теперь  в  нем  лишь  недоверие  и  жгучую  ненависть.  Боль  от
нанесенных Гоуром ударов была еще свежа в памяти Яка. Правда, запах Мадаев
ничем не напоминал едкого запаха прогорклого тюленьего жира, которым так и
разило от  Больших Ступней,  но дикое сердце молодого волка все равно было
полно сомнений.  Как узнать,  будут ли эти новые люди добры к нему?  Вдруг
они тоже начнут обижать его?
     Поняв настроение волчонка,  Нум подбежал к  нему и порывисто обнял за
шею:
     - Не бойся,  мой маленький Як!  Мадаи не причинят тебе зла! Нет, нет,
они будут очень рады нам. И они непременно полюбят тебя, потому что я тебя
люблю. Пойдем со мной, не бойся!
     Як  дал  уговорить себя.  Что  ему оставалось делать?  Бросить Нума и
вернуться снова к  дикой жизни?  Ну нет,  он даже думать об этом не хотел!
Ведь он любил своего сумасбродного молодого хозяина.
     Долгие месяцы провел Як вместе с  людьми,  деля с  ними кров и пищу и
засыпая вечером в  блаженной уверенности,  что  никто не  нападет на  него
врасплох во  мраке  ночи,  а  утром  снова  будет  пища,  которую не  надо
добывать.  Пещеры  Красной реки  заменили ему  родную берлогу,  стали  его
жилищем, его собственной территорией.
     Но  именно по этой причине волчонок имел все основания считать Мадаев
дерзкими захватчиками и чужаками.
     Скрепя сердце Як  последовал за  своим  молодым хозяином.  Он  понуро
плелся позади Нума на  полусогнутых лапах,  готовый при малейшей опасности
отпрянуть в сторону и спастись бегством.  Боевые палицы и копья,  которыми
размахивали в  такт  пляске танцоры,  напоминали маленькому волку страшную
дубину  Гоура,  и  он  не  мог  сдержать  глухого  рычания,  вырывавшегося
временами из его глотки.
     А  Нум уже забыл о  своем четвероногом друге.  Он вдруг увидел Мамму,
подходившую к  костру  с  большой  ивовой  корзинкой,  наполненной доверху
дикими яблоками и грушами.
     Мамма выглядела немного постаревшей.  Ее смуглое лицо,  дышавшее, как
всегда,  кротостью  и  добротой,  хранило  следы  перенесенных испытаний и
какого-то  большого горя,  о  котором Нум еще не  знал.  Укутанный в  меха
ребенок крепко спал за ее плечами, ничуть не обеспокоенный царившим вокруг
шумом.  Нум подумал, что мать малыша, вероятно, сильно устала с дороги или
чувствовала себя нездоровой,  и Мамма со своей обычной отзывчивостью взяла
у нее ребенка.
     Нум прорвался сквозь толпу танцоров,  перемахнул через языки пламени,
раздвинул ряды сидевших на корточках женщин, продолжавших ритмично ударять
в ладони, и повис на шее Маммы:
     - Мамма! Мамма! Это я!
     Корзина выскользнула из  рук  Маммы;  яблоки  и  груши  покатились по
земле. Нум услышал ее радостный, до боли знакомый голос:
     - Нум! Мальчик мой!
     Ах,  какое это  было  счастье,  какое блаженство!  Уткнувшись лицом в
материнское плечо,  Нум чувствовал,  как слезы, помимо воли, наполняют его
глаза.  Он так долго ждал этой минуты,  так долго мечтал о ней, так горячо
надеялся,  что  его  дорогая Мамма  не  погибла и  он  сможет когда-нибудь
обхватить ее шею руками и прижаться, как маленький, к ее груди! Прильнув к
матери и  не  смея поднять лица,  залитого счастливыми слезами,  Нум вдруг
обнаружил,  что  Мамма почему-то  стала меньше ростом.  Ему  пришлось даже
немного  нагнуться,  чтобы  обнять  ее.  Ребенок,  разбуженный его  бурным
объятием,  орал во все горло.  И внезапно Нум понял, что не Мамма за время
их разлуки стала ниже, а он, Нум, вырос.
     Он  поднял  голову  и  радостно засмеялся,  глядя  на  мать  сияющими
глазами:
     - Мамма! Мамма! Это ты? Как я счастлив, что вижу тебя!
     Теперь ему совсем не хотелось плакать,  и он с недоумением смотрел на
слезы,  катившиеся по  щекам матери.  Положив ему на  плечи обе руки,  она
лепетала, всхлипывая:
     - Нум, мальчик мой! Как ты вырос! Тхор и Ури были бы так рады увидеть
тебя...
     И  Нум  вдруг понял,  почему плачет Мамма.  Смех  его  оборвался,  он
тревожно оглянулся вокруг.  Все Мадаи - мужчины, женщины и дети - окружали
их плотным кольцом.  Сквозь ритуальную раскраску,  украшавшую их красивые,
мужественные  лица,  Нум  узнавал  большинство  соплеменников:  вот  Соук,
искусный резчик камней,  вот Енок -  лучший охотник племени,  вот Ада, его
жена,  и  Лоук,  их старший сын,  а вот старая Мафа,  ее дочь Джила и внук
Бару... Но скольких сородичей не хватает!
     Большая тяжелая рука  легла на  плечо мальчика,  и  Нум  стремительно
обернулся:
     - Отец! О, отец... это ты!
     Куш,  вождь Мадаев,  стоял перед ним.  Он тоже показался Нуму чуточку
ниже ростом,  но  крупные,  волевые черты его красивого лица дышали тем же
достоинством и благородством, что и раньше.
     Нум и  Куш не  бросились друг другу в  объятия,  не стали целоваться.
Такие  нежности  между  мужчинами  не   приняты.   Но   взгляды  их   были
красноречивее всяких слов.
     В  глазах отца Нум прочел гордость за  сына,  которого он нашел таким
рослым и широкоплечим,  почти без признаков хромоты.  Абахо, наверное, уже
успел рассказать вождю,  как Нум вел себя в течение долгой и суровой зимы.
Теперь Куш больше не скажет о нем:  <Бедный мальчик!> Но почему глаза отца
так грустны и он даже не улыбается Нуму?
     Побледнев от волнения, мальчик еле слышным голосом спросил:
     - А где мои братья? Где Тхор и Ури? Где Цилла?
     Куш скорбно склонил голову:
     - Тхор  был  тяжело ранен в  грудь во  время землетрясения,  Нум!  Мы
унесли его с собой на носилках.  Он сильно страдал во время перехода,  и с
нами  не  было  Абахо,  который умеет врачевать раны.  Когда мы  добрались
наконец до становища Малахов,  Тхор уже потерял сознание и бредил. Главный
Колдун Малахов пытался спасти его, но было уже поздно...
     Нум задрожал всем телом.  Возможно ли  это?  Тхор,  его старший брат,
умер!  Такой большой,  такой сильный и жизнерадостный!  Тхор,  который был
всегда весел и смеялся из-за всякого пустяка!..
     - А Ури, - глухим голосом продолжал Куш, - с тех пор как брата его не
стало,  сделался сам не свой;  бродит целыми днями как потерянный,  словно
лишился половины души...  Он не пожелал вернуться с  нами сюда и остался у
Малахов,  чтобы не покидать могилы Тхора...  Но я надеюсь, что со временем
он  утешится и  женится  на  старшей дочери  вождя  Малахов.  А  маленькая
Цилла...
     - Я  здесь!  -  прозвенел в толпе высокий и свежий голос.  -  Мой дед
Абахо сказал, что Нум пришел!
     Нум   порывисто  обернулся.   Он   ожидал   увидеть  свою   маленькую
приятельницу, как всегда тоненькую и хрупкую, в коротком меховом одеянии с
пестрой бахромой,  с длинными черными волосами, перехваченными ремешком из
красноватой кожи.  Но  Цилла тоже была не  такой,  как  раньше,  она  тоже
изменилась...
     Вместо  того  чтобы  бежать  вприпрыжку,  словно дикая  козочка,  она
подошла  теперь  к  ним  неторопливой и  плавной походкой,  опустив густые
ресницы, затенявшие удлиненные темные глаза. Волосы Циллы больше не падали
свободно  на  худенькие  плечи;  они  были  искусно  заплетены  в  десятки
тоненьких черных косичек,  стянутых на затылке нарядной повязкой из белого
меха. Смуглые руки и щиколотки стройных ног, украшали красивые браслеты из
разноцветных камушков и пестрых раковин.
     Нум  смотрел на  Циллу,  онемев от  изумления.  Неужели это та  самая
девочка, для которой он совсем недавно вырезал кукол из веток каштана?
     Он не осмелился броситься к  ней на шею,  как сделал бы год назад,  и
удовольствовался тем,  что  неловким жестом  протянул девушке руку.  Цилла
церемонно пожала кончики его  пальцев,  даже не  удостоив взглядом бывшего
товарища своих детских игр.  Потом,  повернувшись к Мамме,  ласково обняла
плечи своей приемной матери:
     - Не плачь,  Мамма!  Не надо. Теперь, когда Нум нашелся, у тебя снова
три сына!
     Нум удивился еще больше.  Три сына?  Он ничего не понимал. Раз бедный
Тхор ушел из этого мира,  у  Куша и  Маммы теперь остались два сына:  он и
Ури! Но Ури остался навсегда в становище Малахов, и, значит, теперь у отца
с матерью один сын - Нум, будущий Главный Колдун племени Мадаев.
     Заметив недоумение Нума,  Цилла искоса посмотрела на него насмешливым
взглядом.  Потом вытащила из-за спины Маммы плачущего ребенка,  поцеловала
его пухлую щечку и протянула Нуму:
     - Познакомься со своим новым братцем, Нум! Его зовут Эко!
     В полной растерянности Нум взял у девушки младенца, неумело держа его
перед  собой  на  вытянутых  руках,  стал  рассматривать крошечное личико.
Ребенок тоже уставился на Нума мутными неосмысленными глазками. Незнакомое
лицо,  по-видимому,  напугало малыша:  он вдруг сморщился,  широко раскрыл
беззубый розовый  ротик,  сжал  малюсенькие кулачки и  снова  оглушительно
заревел.
     Нум не знал,  что делать с  ребенком,  как успокоить его.  Он ухватил
малыша под мышки и  стал энергично трясти и  раскачивать.  Не  привыкший к
такому бесцеремонному обращению Эко завопил еще громче. Кто-то приглушенно
фыркнул за спиной Нума, кто-то рассмеялся прямо ему в лицо.
     Мамма  торопливо взяла  из  рук  Нума  заходившегося криком ребенка и
крепко прижала к  груди.  Лицо ее  словно озарилось светом и  стало совсем
юным.
     - Не  плачь,  мой маленький!  Не плачь,  мой хороший!  Не плачь,  мой
любимый сыночек!
     Сыночек  сразу  же  замолчал  и  принялся  с  увлечением сосать  свой
кулачок.  Мамма нежно улыбнулась.  Слезы,  которые только что текли из  ее
глаз, уже высохли на смуглых щеках.
     Нум увидел,  что окружавшие их Мадаи тоже улыбаются.  Смерть Тхора не
была для них,  как для него, ошеломляющей новостью. Время смягчило остроту
утраты.  Что  поделаешь,  так уж  устроена жизнь:  одни покидают этот мир,
другие вступают в  него.  Племя не  погибло во время катастрофы,  и  это -
главное.
     Мамма удалилась в пещеру,  сказав, что ей пора кормить Эко: потом она
уложит его  спать и  вернется,  чтобы поговорить обо  всем  на  свободе со
старшим  сыном.  Куш  пошел  провожать жену.  Его  суровое лицо  светилось
затаенной нежностью.  Эко лепетал что-то  на  своем птичьем языке,  крепко
ухватившись крошечной пухлой ручкой за большой палец отца.
     Двое  мужчин  принесли  огромные охапки  хвороста и  подбросили их  в
костер.  Яркое пламя взвилось к  небу,  озаряя окрестность.  Женщины снова
запели,  ритмично ударяя  в  ладоши;  мужчины закружились вокруг  костра в
стремительной пляске. Праздник возвращения продолжался.
     Нум остался  один на один с Циллой,  с этой новой Циллой,  которую он
едва узнавал и которая внушала ему необъяснимую робость. Девушка с веселым
любопытством  смотрела  на него из-под длинных ресниц,  наматывая на палец
кончик одной из своих бесчисленных косичек.
     - Я  так  рада,  что ты  остался жив!  -  сказала она звучным грудным
голосом.  -  Мы  были уверены,  что вы  оба погибли под развалинами нашего
прежнего жилища - ты и мой дед Абахо. Я долго плакала...
     Слова Циллы пробудили в  сердце Нума горячую радость.  Он откашлялся,
чтобы скрыть охватившее его волнение. Надо было что-то ответить девушке, и
ответить немедленно,  а он не знал с чего начать.  Ему хотелось рассказать
ей так много!
     Нуму казалось,  что не год,  а  добрый десяток лет прошел с того дня,
когда  земля заколебалась у  него  под  ногами,  а  стены Священной Пещеры
пошатнулись словно деревья под напором ветра.  Знала ли Цилла о  том,  что
весной его едва не растерзал пещерный медведь?  Знала ли, что Нум приручил
волчонка,  что  волчонка зовут Як,  что люди пришедшие с  берегов далекого
океана,  похитили Яка,  и тогда он,  Нум,  бросился за ними в погоню, спас
волчонка и...
     Да,  да,  Цилле все это уже известно. Абахо, ее дед, успел рассказать
ей обо всех событиях в жизни двух невольных отшельников. Склонив голову на
плечо и глядя в сторону, девушка сказала:
     - Я  тоже  должна  сообщить тебе  важную  новость,  Нум!  Ты  помнишь
младшего сына Тани, вождя наших друзей Малахов? Он хочет, чтобы я вышла за
него замуж будущей весной!
     Нум онемел от неожиданности.  Сердце его упало.  Он знал, что девушки
его племени рано выходят замуж,  но Цилла еще недавно, совсем недавно была
ребенком, маленькой девочкой!..
     - Это он подарил мне такие красивые браслеты,  - продолжала кокетливо
Цилла. - Они ведь красивые, скажи? Они тебе нравятся?
     Нум посмотрел на девушку мрачным взглядом. Неужели это правда? Циллу,
маленькую Циллу,  подругу его  детских лет,  собирается взять в  жены этот
верзила и хвастун, отплясывавший с ней прошлой осенью на празднике встречи
у  Малахов?  Нум  вспомнил  долговязого  подростка  с  еле  пробивающимися
усиками, которые он поглаживал с важным видом, всячески стараясь показать,
что он уже взрослый мужчина. Нечего сказать, нашла сокровище!
     - Я иду за моим волком,  - хмуро процедил Нум, стараясь не глядеть на
Циллу. - Он побоялся прийти сюда вслед за мной. Он меня ждет!
     Цилла весело рассмеялась. Она отлично видела, что Нум ревнует, что он
вне себя от огорчения, и чувства мальчика отнюдь не были ей неприятны.
     - Дай мне руку, - сказала она, грациозным жестом откидывая назад свои
косы, - я пойду с тобой.


                                 Глава 14

                                 РАЗЛУКА

     Сколько раз за долгую зиму,  проведенную в  суровом одиночестве,  Нум
представлял себе  в  мечтах тот  счастливый день,  когда этому одиночеству
придет конец!
     И  вот долгожданный день наступил,  но  он  оказался совсем не  таким
счастливым и безоблачным, каким рисовался воображению Нума.
     Мадаи  с  вежливым вниманием слушали  рассказ о  нелегкой жизни  двух
отшельников,  но  сами они  пережили за  этот год не  меньше приключений и
трудностей и торопились поведать обо всем Мудрому Старцу и его ученику.  У
Мадаев имелось теперь множество общих воспоминаний, которые были чуждыми и
непонятными для  Нума  и  Абахо.  Прожив  несколько  месяцев  в  становище
Малахов,  Мадаи  знали  по  именам  всех  членов  дружественного  племени.
Разговаривая,  они  то  и  дело ссылались на  мнения гостеприимных хозяев,
вспоминали их поступки,  слова,  различные эпизоды совместной жизни. Мадаи
переняли у новых друзей ряд приемов и обычаев,  находя их более удобными и
совершенными,  чем те,  что были приняты у  них до  сих пор.  Они смеялись
шуткам и намекам, которые Нум не мог разгадать.
     К  тому  же  у  племени  скопилось множество срочных и  неотложнейших
работ.  Их надо было завершить до наступления суровой зимы.  Самые сильные
мужчины приводили в  порядок пострадавшие от землетрясения жилища,  очищая
пещеры от обломков и мусора,  укрепляя расшатавшиеся своды и стены. Другие
чинили и крепили частоколы,  защищавшие вход. Женщины торопились сшить для
всех зимние меховые одежды,  высушить и  провялить мясо и рыбу.  Старики и
дети  целыми днями  пропадали в  лесу,  собирая грибы и  каштаны,  плоды и
ягоды,  мед диких пчел и съедобные коренья. К вечеру все валились с ног от
усталости.  Но вместо того чтобы удалиться на покой в свое жилище вместе с
семьей,  приходилось укладываться спать вповалку на полу одной из немногих
уцелевших пещер.  Пещера вождя племени была самой обширной и  потому самой
перенаселенной.  Целая  орава  ребятишек  спала  в  плетеных  колыбельках,
подвешенных  к  потолку,  и  задавала  по  ночам  оглушительные  концерты,
мешавшие спать взрослым.
     Нуму совсем не  нравилась эта  шумная и  беспокойная жизнь.  Истошные
вопли младенцев будили его  не  один раз за  ночь.  В  пещере было жарко и
душно,  воздух  спертый и  тяжелый.  К  утру,  потеряв терпение и  надежду
уснуть,  Нум вставал раньше всех, но, когда он пытался выбраться из пещеры
наружу,  шагая через тела спящих людей,  кто-нибудь,  проснувшись, сердито
спрашивал мальчика, отчего ему не спится и почему он не дает покоя людям?
     Но хуже всего обстояло дело с  Яком.  Мадаи никак не могли -  да и не
хотели!   -   привыкнуть  к  волчонку,  смириться  с  его  присутствием  в
человеческих жилищах.
     Первая встреча Яка с  Циллой глубоко разочаровала Нума.  Ему навсегда
запомнилась минута,  когда девушка и волчонок вдруг очутились лицом к лицу
в  глубине каштановой рощи,  где  Нум оставил своего четвероногого друга в
день возвращения Мадаев.
     Цилла слышала,   как   ее   дед  Абахо  рассказывал  соплеменникам  о
<маленьком волке> и решила,  что ростом Як не  больше  зайца.  Но  с  того
далекого зимнего дня, когда Нум спас волчонка от неминуемой гибели, прошло
много месяцев, и Як успел превратиться в почти взрослого волка.
     Увидев в  полумраке рощи  присевшего на  задние лапы большого зверя с
горящими  зеленым  огнем  глазами,  в  полуоткрытой пасти  которого белели
внушительных размеров  клыки,  Цилла  побледнела как  смерть  и  испуганно
попятилась назад.
     - Уйдем скорее, Нум! Мне страшно! Страшно!
     Нум стал успокаивать девушку.  Як очень ласковый,  говорил он,  очень
послушный. Он никогда не кусается. Цилле совершенно нечего бояться его.
     И  Цилла  желая доставить Нуму  удовольствие,  поборола свой  страх и
сделала несколько шагов вперед, крепко держась за руку друга.
     Но  тут Як сам все испортил.  Увидев чужого человека,  голос и  запах
которого были ему незнакомы,  волчонок,  как ужаленный, вскочил на ноги, и
густая  шерсть  на  его  загривке  поднялась  дыбом.   Он  был  еще  полон
воспоминаний о  коварстве  Гоура  и  его  соплеменников.  Жестокость людей
сделала молодого волка недоверчивым.
     Як  стоял перед Циллой,  весь ощетинившись и  злобно рычал,  опасаясь
какого-нибудь враждебного выпада с  ее стороны.  А  Цилле показалось,  что
волчонок собирается укусить ее. Не дожидаясь дальнейшего развития событий,
она  вырвала свою  руку  из  руки Нума и  кинулась со  всех ног  обратно к
пещерам, выкрикивая как безумная:
     - Волк! Волк!
     Услышав ее вопли,  мужчины прервали танец и  схватились за оружие,  а
женщины,  прижимая к  себе детей,  бросились под защиту частокола,  громко
визжа от страха.
     Так  в  обстановке  всеобщей  паники  и  суматохи  состоялось  первое
знакомство Мадаев с  прирученным волком,  знакомство,  о  котором Нум  так
долго и горячо мечтал.
     Нум крепко держал Яка за загривок,  чтобы тот не вздумал убежать.  Он
всячески успокаивал волчонка,  как только что пытался успокоить Циллу.  Но
это было также тщетно!  Перепуганный шумом и криками, Як дрожал всем телом
и  ложился на  землю всякий раз,  когда Нум немного ослаблял хватку.  Нуму
хотелось  бы  взять  Яка  на  руки,  чтобы  показать Мадаям,  насколько он
безобиден и не опасен.  Но -  увы!  - Як был теперь так велик и тяжел, что
Нуму пришлось тянуть и волочить его за собой к костру по земле, успокаивая
лишь голосом и жестами.
     Як  не  узнавал больше  знакомую местность возле  пещеры.  Гигантские
языки пламени праздничного костра пугали его.  Рослые, широкоплечие Мадаи,
с ярко раскрашенными красной глиной и желтой охрой лицами и боевым оружием
в руках, внушали волчонку ужас. Десятки незнакомых запахов вторглись в его
чуткие  ноздри;  пронзительные крики  убегающих женщин и  детей  звенели в
ушах.
     Нум остановился в нескольких шагах от вооруженных до зубов мужчин. Он
понимал,  что страх -  плохой советчик,  и опасался бессмысленной кровавой
схватки,  которая могла вот-вот вспыхнуть.  Взгляд мальчика искал в  толпе
сородичей отца,  но  Куша  нигде  не  было  видно.  К  счастью,  на  месте
происшествия появился Абахо.
     Мудрый Старец раздвинул шеренгу потрясавших оружием людей  и  твердым
шагом  направился  к  Нуму  и  его  питомцу.  Увидев  Абахо,  Як  радостно
взвизгнул.  Если бы  Нум не держал его так крепко,  Як давно бы кинулся на
грудь своему доброму старому хозяину.  Подойдя вплотную к мальчику,  Абахо
сказал негромко:
     - Отпусти его, Нум!
     Спокойный и  властный голос  Главного Колдуна племени сразу  разрядил
напряженную до  предела  обстановку.  Нум  выпустил  загривок волчонка,  и
судорожно сжатое,  готовое к  прыжку тело Яка  распрямилось.  Почувствовав
себя свободным,  волчонок,  не помня себя от радости, рванулся к Абахо. Он
совсем  позабыл о  Мадаях,  стоявших в  боевой  готовности позади Главного
Колдуна.  Поднявшись на задние лапы,  Як положил передние на грудь Мудрого
Старца и принялся лизать ему лицо, тихо повизгивая от счастья.
     Абахо  гладил  Яка  по  спине,  почесывал  за  ушами,  похлопывал  по
загривку:
     - Ну, здравствуй, мой хороший! Здравствуй, мой волчок!
     Онемев от  изумления,  Мадаи смотрели во  все глаза на это невиданное
зрелище. Они глубоко уважали и почитали своего Мудрого Старца и никогда не
осмеливались критиковать или  осуждать его  решения и  поступки.  Но  этот
необычайный,  неслыханный союз с  одним из  самых свирепых врагов человека
казался им столь же невероятным и удивительным, сколь вызывающим опасения.
Каким могучим колдовством, какими тайными магическими заклинаниями удалось
Мудрому Старцу укротить кровожадного хищника?  Никто  -  от  самого начала
времен - не видел и не слышал ничего подобного!
     Оставив Абахо, Як бросился обратно к Нуму. Он уже совсем успокоился и
теперь  испытывал неудержимую потребность как-то  выразить обуревавшую его
радость встречи с  любимыми хозяевами.  Подскочив к  Нуму,  он  с  разбегу
толкнул его головой в грудь.  Это была их излюбленная игра.  Нум,  смеясь,
опрокинулся на  спину,  Як насел на него,  и  оба стали кататься по траве,
толкая друг друга и покрякивая от удовольствия.
     Безмолвно наблюдавшие за  этой  сценой  Мадаи  испустили дружный крик
ужаса. Им показалось, что волк сейчас растерзает мальчика.
     Но ничего похожего, разумеется, не произошло. Нум скоро взял верх над
своим противником и,  в свою очередь, прижал волчонка к земле. Як, фыркая,
покусывал ему волосы,  уши и пальцы, не зная, как выразить распиравший его
восторг. А Нум дергал приятеля за хвост и за лапы и весело смеялся.
     Мадаи не могли прийти в себя от изумления.
     Наконец игра закончилась.  Нум поднялся с земли,  отряхнулся и принял
достойный вид, а Як уселся у его ног, щуря глаза на яркое пламя.
     Абахо обернулся к соплеменникам и неторопливо заговорил:
     - Вы все видели,  о Мадаи!  Этот волк никому не сделает зла.  Он стал
нашим союзником и другом с тех пор,  как Нум спас ему,  совсем маленькому,
жизнь.  А  затем уже волчонок спас Нума от страшного пещерного медведя.  Я
рассказал вам об этом.  И  теперь мы связаны с  ним такой крепкой дружбой,
что никакая сила на свете не сумеет разрушить ее!
     Дружба с волком! Мадаи молчали, подавленные и полные сомнений. Как ни
говорите,  а  волк -  это волк!  Будут ли  могущественные чары,  сделавшие
Главного Колдуна  и  его  ученика  друзьями этого  странного представителя
волчьей породы,  охранять от  его  страшных зубов  и  когтей других членов
племени?  Женщины  сбившись в  кучку  позади  шеренги  вооруженных мужчин,
возбужденно  перешептывались,  глядя  расширенными от  страха  глазами  на
невиданное чудо.  Нум заметил среди них Циллу,  еще бледную от  пережитого
испуга, и поманил ее рукой:
     - Подойди сюда, Цилла, подойди! Да не бойся же!
     Но девушка лишь отрицательно помотала головой и не двинулась с места.
     Абахо  сделал знак,  что  хочет что-то  сказать.  Взволнованный шепот
женщин стих. Мудрый Старец простер вперед руку:
     - Слушайте меня Мадаи,  слушайте внимательно! Этот волк еще молод, но
когда он достигнет зрелости,  он будет хорошим охотником.  Он поможет  вам
выслеживать  добычу в лесу и в степи,  загонять ее в западни и ловушки.  А
летом, во время кочевья, он будет охранять нашу стоянку от хищников. Когда
же Як найдет себе самку,  он,  возможно, приведет ее в становище. Тогда мы
вырастим их детенышей с самого рождения и у нас будет уже не один, а много
верных  и  сильных  помощников,  которые  станут нашими союзниками и будут
служить нам преданно и усердно.
     Глухой ропот  толпы был  ответом на  речь  Мудрого Старца.  При  всем
безграничном уважении,  которое Мадаи  питали  к  Главному Колдуну,  слова
Абахо не  вселили в  них  уверенности.  Напротив,  они  испугали их  своей
неслыханной смелостью. Внезапно из толпы послышался глубокий, мужественный
голос Куша:
     - Речи Абахо полны великой мудрости.  Почему бы нам не заключить союз
с этим молодым волком? Я хочу попробовать.
     Спокойным,   твердым  шагом   вождь  пересек  открытое  пространство,
безоружный, с протянутой вперед рукой. Увидев его, Як вздрогнул и приложил
уши к  голове.  Но Нум крепко обнял волчонка за шею и зашептал ему в самое
ухо:
     - Не бойся, Як! Это мой отец. Это Куш. Ты должен полюбить его.
     Куш  остановился перед ними  и  медленно нагнулся,  протягивая руку к
Яку.  Волчонок обнюхал пальцы вождя, глубоко втягивая носом воздух, словно
старался запомнить этот новый для него человеческий запах.  Затем,  видимо
успокоенный,  он  широко раскрыл пасть  и  зевнул,  обнажив белые  клыки и
розовый язык.
     Нум облегченно засмеялся.
     - Як! Дай моему отцу лапу. Дай лапу!
     Як оглянулся на молодого хозяина, секунду помедлил в нерешительности,
потом  важно  поднял  толстую  лапу  с  внушительными когтями и  осторожно
положил ее на широкую смуглую ладонь вождя Мадаев. Союз был заключен.
     Куш  выпрямился  и,   опустив  руку  на   плечо  сына,   торжественно
провозгласил:
     - Это прекрасная мысль, Нум! Я очень доволен тобой.
     Сердце мальчика радостно забилось.  Он  был  счастлив,  как никогда в
жизни. <Теперь, - думал он, - битва за Яка выиграна!>


     Разочарование  наступило  на  следующий  же  день.  Приручить  дикого
лесного зверя,  жить  все  время в  непосредственной близости со  страшным
хищником,  надеяться, что он со временем начнет охотиться вместе с людьми,
помогая им выслеживать и загонять добычу, что от него когда-нибудь родятся
детеныши,  которые появятся на свет в пещерах,  где живут люди,  - все эти
представления были настолько новы и  необычны,  что  Мадаи никак не  могли
освоиться с ними, поверить в их возможность и реальность.
     Все  новые,  особенно самые гениальные идеи  требуют долгого времени,
для того чтобы люди осмыслили и осознали их.
     Невзирая на пример, который подавали своим соплеменникам Абахо, Куш и
Нум,  Мадаи упорно не желали привыкать к присутствию Яка. Они не причиняли
волчонку  зла,  но  всячески  избегали его.  Женщины  обходили Яка  далеко
стороной и  сдавленными от страха голосами звали к себе детей,  как только
волчонок появлялся неподалеку от них.  А Яку так хотелось поиграть с юными
Мадаями!  Он  с  любопытством и  завистью следил за  мальчишками,  которые
носились как угорелые по долине,  плавали и  ныряли в  водах Красной реки.
Порой,  не выдержав соблазна,  Як бросался в самую гущу играющих,  и бывал
страшно удивлен,  видя,  как ребятишки,  отчаянно визжа,  кидаются от него
врассыпную.  Огорченный и недоумевающий,  он отходил в сторону и, усевшись
на  задние лапы,  поднимал острую морду к  небу  и  обиженно выл.  Женщины
уверяли, что от этого воя волосы на их голове встают дыбом.
     Старики ворчали втихомолку, что волчонок пожирает слишком много мяса.
Придется заготовить для  него на  зиму не  один десяток туш,  иначе зверь,
проголодавшись, начнет есть малых детей...
     Нуму  все  это  было  известно.  Но  больше  всего  огорчало мальчика
отношение Циллы.
     Девушка ненавидела Яка и не старалась скрыть свои чувства.  Ненависть
ее вызывалась двумя причинами. Цилла панически боялась волчонка и при виде
его не могла сдержать невольной дрожи ужаса.  Кроме того, она считала, что
Нум  уделяет слишком много времени своему четвероногому другу.  Раньше Нум
сопровождал Циллу повсюду и  не расставался с ней целыми днями;  теперь же
он ходил везде с Яком,  не отстававшим ни на шаг от хозяина.  Нум проводил
долгие часы в Священной Пещере, куда женщины не имели права входить; Як не
разлучался с мальчиком и там.  Сердце Циллы терзалось страхом, ревностью и
завистью.
     Даже Мамма,  такая добрая и кроткая, и та недолюбливала Яка. Опасаясь
за своего маленького Эко,  она не решалась оставить ребенка в колыбели или
положить рядом с  собой на  землю,  и  весь день таскала его на  спине.  К
вечеру она так уставала, что становилась угрюмой и раздражительной.
     Проходя с  Яком по долине или по берегу Красной реки,  Нум с  горечью
замечал,   как   вокруг   них   возникает  пустое  пространство.   Мужчины
отворачивались,  нахмуренные и недовольные, женщины замолкали и, подхватив
на руки малышей, торопливо удалялись.
     Правда,  некоторых охотников,  главным  образом молодых,  чрезвычайно
пленяла и  увлекала мысль о  совместной охоте;  они  понимали,  что тонкое
чутье волчонка и  его быстрые ноги могли бы  оказать им неоценимую помощь.
Но   сторонники  Яка   были   слишком  немногочисленны,   чтобы  разрядить
создавшуюся обстановку,  которая накалялась с  каждым  днем  все  больше и
больше.
     Скоро начался отлет птиц на юг,  затем полили холодные осенние дожди.
Они лили не переставая,  упорные до безнадежности. Мадаи вынуждены были не
выходить по целым дням из перенаселенных до отказа жилищ.
     Нум проводил все свободное время в Священной Пещере. Абахо возобновил
занятия со  своим  учеником.  Теперь  он  обучал Нума  искусству живописи,
показывая,  как растирать на  камне краски,  как пользоваться самодельными
орудиями для рисования. Як лежал у ног молодого хозяина и временами тяжело
вздыхал.  Эта уединенная и  малоподвижная жизнь совсем не  устраивала его.
Волчонок худел с  каждым днем.  Бока  его  ввалились,  живот впал,  пышная
густая шерсть потускнела и  вылезала клочьями.  Нум не решался кормить Яка
на виду у  всех и  приносил ему еду в  Священную Пещеру.  Но Як,  почти не
покидавший теперь  свое  подземное жилище  с  его  вечным мраком и  сырым,
спертым  воздухом,   быстро  терял  аппетит.  Он  нехотя  обнюхивал  мясо,
перевертывал его,  брезгливо скривив губы,  и, отвернувшись, клал морду на
лапы и тяжко вздыхал, вздымая тучи рыжей пыли вокруг исхудалой головы.
     Нум с  тоской думал,  что,  если им  придется провести так всю долгую
зиму, волчонок не доживет до весны.
     Однажды, после длительных и безуспешных попыток заставить Яка поесть,
он в полном отчаянии заговорил о своих опасениях с Мудрым Старцем.
     Абахо вздохнул:
     - Я давно заметил все это,  сын мой,  -  сказал он грустно,  -  но не
начинал с  тобой разговора;  мне  хотелось,  чтобы ты  сам понял,  что так
продолжаться больше не может. Яку стало плохо жить с нами. Надо возвратить
ему свободу!
     - Но он же на свободе, Учитель!
     - Он был на свободе,  пока мы жили здесь одни,  мой мальчик. Разве ты
не видишь преград,  которые поднялись вокруг него с тех пор, как вернулись
Мадаи?  Преграда недоверия, преграда страха, преграда ненависти и даже - я
знаю  это  -  преграда ревности.  Нет,  Як  не  свободен больше,  он  стал
пленником Священной Пещеры.  Он  не  может выйти отсюда наружу,  не  может
играть и бегать, как ему хотелось бы, а скоро не сможет больше жить!
     Нум  опустил голову;  пальцы его  судорожно сжались в  кулаки.  Абахо
заметил его жест и, помолчав немного, продолжал:
     - Не надо сердиться из-за этого на наших соплеменников, Нум! Вспомни,
что  они не  видели,  как мы  с  тобой,  нашего Яка,  когда он  был совсем
маленьким и беспомощным.  Для них он -  сильный,  опасный хищник, извечный
враг  человека,  звериные чувства которого могут когда-нибудь пробудиться.
И,  быть может,  они не совсем неправы.  Представь себе, что Як сорвется и
произойдет несчастный случай.  Какая  страшная ответственность падет тогда
на нас с тобой!  И вот что я тебе скажу,  сын мой: думается мне, что время
для союза между человеком и волком еще не наступило...
     Мудрый Старец поднялся с  места  и  подошел к  стене  с  изображением
большого быка.  Теперь рисунок был закончен. Благородное животное смотрело
на своего творца кротко и задумчиво.
     - Вспомни,  чему я учил тебя,  Нум!  Когда-то,  давным-давно,  в этих
пещерах жили люди,  еще не  умевшие рисовать.  Обмакивая пальцы в  красную
глину,  они  чертили на  стенах  своих  жилищ  лишь  самые  простые знаки:
черточки,  точки,  круги,  треугольники.  Ты видел их. Потом на смену этим
неумелым людям пришли другие; острыми осколками кремня они выцарапывали на
мягком  камне  разные  изображения.  А  следующие  поколения уже  овладели
мастерством рисунка:  сначала они  рисовали черным углем,  потом красной и
желтой охрой,  потом несколькими красками одновременно. Но не сразу, не за
несколько дней или месяцев достигли они мастерства: для этого понадобилось
много,   очень  много  времени,   гораздо  больше,   чем  ты  можешь  себе
представить.  Так будет и  с  нашей мыслью о союзе людей и волков,  с этой
смелой и  прекрасной мыслью,  которая пришла нам в  голову -  тебе и  мне.
Когда-нибудь,  много лет  спустя,  люди,  без сомнения,  привыкнут к  ней,
поймут  ее  пользу  и  необходимость.  Они  перестанут бояться прирученных
волков,  будут спокойно жить в  одной пещере и спать с ними рядом,  вместе
охотиться и добывать пищу,  вместе сражаться с другими хищниками.  Разум и
воля человека объединятся с чутьем и выносливостью зверя. И - кто знает! -
звери,  быть может,  будут помогать человеку и во многих других делах.  Но
этот человек будущего не  будет,  конечно,  похож на теперешних людей.  Он
будет больше знать и больше уметь.  Да и волки к тому времени уже не будут
такими, как сегодня, и возможно, будут называться иначе. Чтобы понять это,
сын мой,  надо помнить и знать, что ничто в природе не стоит на месте. Мир
вокруг нас непрестанно меняется,  и мы меняемся вместе с ним, из поколения
в  поколение,  хотя  подчас и  не  замечаем этих изменений в  повседневной
жизни.  Одним людям дано понимание великих Законов природы,  другим - нет,
пока еще нет...  Мадаи,  наши соплеменники,  -  простые сердцем охотники и
воины, они не видят ничего дальше кончика своих копий...
     - Но мой отец мог бы, во всяком случае...
     - Твой отец мудр и прекрасно все понимает. Мы долго беседовали с ним.
Он считает,  что еще наступит время,  когда люди установят союз с волками.
Но он понимает также,  что время для этого еще не наступило.  Мадаи боятся
Яка.  Они не верят ему.  Поверь моему опыту,  сын мой,  не следует срывать
плоды, пока они не налились соком зрелости!
     Нум,  в свою очередь,  поднялся с места.  Он понимал, что слова Абахо
полны  глубокой мудрости,  против  которой ему  нечего было  возразить.  В
глубине его  души  уже  много  дней  зрела решимость расстаться,  пока  не
поздно,  со своим преданным и верным другом,  вернуть ему свободу и жизнь.
Но как тяжела,  как бесконечно тяжела была его сердцу эта вынужденная, эта
тяжелая разлука!
     Он  подошел к  лежавшему в  углу  пещеры  Яку,  присел перед  ним  на
корточки и стал гладить волчонка по костлявой спине.
     - Нам скоро придется расстаться, мой маленький Як!
     - Завтра!  -  сказал Абахо.  - Приближается зима. Як должен научиться
добывать себе пищу до наступления больших холодов.
     Нум стиснул зубы.  Завтра! Уже завтра он не увидит больше этих добрых
янтарных глаз,  смотревших на  него  с  такой  безграничной преданностью и
любовью. Никто больше не ткнется к нему в колени холодным мокрым носом, не
оближет его  пальцев шершавым розовым языком,  не  прижмется к  его ногам,
колотя хвостом по земле и чуть повизгивая от радости...
     Закрыв  глаза  и  крепко  прижав к  себе  лобастую голову друга,  Нум
пытался  собрать все  свое  мужество,  чтобы  не  расплакаться,  чтобы  не
возненавидеть лютой ненавистью соплеменников, которые не понимали, которые
не могли еще понять...
     Абахо  видел,  что  Нум  борется  с  собой,  стараясь овладеть своими
чувствами, и не говорил ему ни слова. Мудрый старец знал, что борьба будет
трудной,  но знал также, что у его ученика достанет силы духа, чтобы выйти
победителем из этой мучительной борьбы.
     Наконец Нум  поднял голову и  выпрямился.  Всего  за  несколько минут
черты его  лица утратили свое открытое детское выражение:  теперь это было
суровое и замкнутое лицо взрослого человека.
     - Мы уйдем на рассвете,  -  сказал он глухо, - я отведу Яка на опушку
Большого леса...
     - Мы пойдем вместе с тобой,  - мягко отозвался Абахо, - я и твой отец
Куш. Втроем нам будет легче сказать <прощай!> нашей прекрасной мечте.


                                 Глава 15

                               СНОВА ВЕСНА

     Потянулись долгие зимние месяцы.
     С  того  дня  как  Нум  согласился на  разлуку со  своим четвероногим
другом, среди Мадаев вновь воцарились мир, спокойствие и согласие.
     В первое время сородичи,  испытывая горячую признательность к Нуму за
принесенную им  для  блага  племени  жертву,  всячески старались высказать
мальчику свою дружбу.  Встречая Нума,  Мадаи широко улыбались ему, ласково
подталкивали локтями и кулаками, дарили разные мелкие подарки. Но мальчик,
поглощенный своим горем,  равнодушно принимал эти изъявления симпатии,  ни
на минуту не забывая, что только из-за косности соплеменников ему пришлось
расстаться с Яком.
     И  только после кратковременного облегчения Мадаи снова почувствовали
смущение  и   неловкость,   поняв,   что  причинили  мальчику  жестокое  и
непоправимое горе.
     Нум проводил теперь долгие часы, сидя на гранитном валуне возле входа
в  отцовскую пещеру.  Не  отрывая глаз от  темневшей вдали опушки Большого
леса, он лихорадочно прислушивался ко всем звукам, которые доносил до него
оттуда порывистый, холодный ветер. Страшная мысль терзала его день и ночь:
жив ли Як? Что, если дикие сородичи не захотели принять его обратно в свою
стаю и прогнали волчонка,  а быть может,  растерзали,  как некогда старого
вожака,  отца Яка? Глядя перед собой остановившимися от ужаса глазами, Нум
видел Яка в луже крови,  умирающего на холодном снегу, отвергнутого всеми:
и волками и людьми.  Это видение преследовало мальчика;  он не в силах был
отделаться от горького предчувствия.
     Но  однажды,  вьюжным морозным вечером,  когда ветер вздымал с  земли
мириады снежинок и со страшной скоростью гнал их перед собой вдоль берегов
Красной реки,  Нум  вдруг отчетливо услышал сквозь вой  пурги голос своего
четвероногого друга.  Глубокий и  мощный,  он поднимался к  серому зимнему
небу и, казалось, говорил:
     <Я  здесь,  я  здесь,  о  мой хозяин!  Я  помню тебя,  я  предан тебе
по-прежнему!>
     С  этого  вечера  Нум  словно  ожил,  стряхнув  с  себя  владевшее им
оцепенение.  И  все  Мадаи ощутили,  как с  души у  них свалилась огромная
тяжесть.  Воины и  охотники,  мужчины и женщины,  старики и дети наперебой
выражали мальчику свою  любовь  и  внимание.  А  Цилла  улыбалась ему  так
ласково и нежно, словно хотела испросить прощения за неведомую вину.
     И  тогда по вечерам,  сидя у  жаркого костра в отцовской пещере,  Нум
начал говорить соплеменникам о Яке. Он рассказал Мадаям, как спас волчонка
от  изголодавшейся,  разъяренной стаи,  как  долго приручал его,  стараясь
лаской  и  терпением  победить  природную дикость  и  недоверие маленького
хищника.  Он  рассказал про случай с  пещерным медведем, когда Як  впервые
доказал свою преданность и  отвагу;  рассказал о  Больших Ступнях,  об  их
трусости,  вероломстве и  низости,  о  том,  как  ему пришлось в  одиночку
пуститься за ними в погоню, чтобы спасти Яка от верной гибели...
     Сгрудившись вокруг  пылавшего посреди пещеры  костра,  Мадаи,  затаив
дыхание,  слушали Нума.  Глаза  их  сверкали от  возбуждения,  яркое пламя
отражалось  в  темных  зрачках.  Наивные  и  непосредственные,  как  дети,
несмотря  на   внешнюю  суровость,   они   обожали  такие   увлекательные,
захватывающие  дух  рассказы  и   переживали  все  события  так  горячо  и
заинтересованно,  словно сами были их участниками.  Лица их то вспыхивали,
то бледнели, они то вздрагивали, то замирали, то весело смеялись и хлопали
в  ладоши,  то сжимали кулаки и  потрясали ими в  воздухе,  и  снова жадно
слушали,  боясь  проронить  слово  и  едва  осмеливаясь  дышать.  В  самых
патетических  местах  рассказа  лучшие  танцоры  вскакивали  с   места   и
изображали в  пантомиме  нападение  пещерного медведя,  испуг  и  унижение
Гоура,  крушение плота,  на  котором Нум  пустился в  погоню  за  Большими
Ступнями, освобождение Яка.
     Так мало-помалу молодой волк, изгнанный Мадаями, сделался в их глазах
легендарным  существом,   сказочным  героем,  образцом  отваги,  дружбы  и
преданности.
     Если погода позволяла, дети племени выбегали из тесных и душных жилищ
на берег реки, чтобы хоть немного размяться. У них были теперь новые игры:
<в волка и пещерного медведя>,  <в волка и рыжих человечков>,  <в спасение
Яка>. Но никто из ребят не хотел быть Гоуром, и каждый мечтал сыграть Яка.
Прижав  ладони  к  вискам,  они  поднимали  над  темноволосыми головенками
указательные пальцы,  изображавшие острые  уши  маленького волка,  или  же
носились вприпрыжку среди сугробов подражая волчьему бегу.
     Нум веселился от души,  глядя на эти новые,  рожденные его рассказами
игры.
     - Видишь,  сын мой,  - говорил довольный Абахо. - Твоя жертва не была
бесцельной.  Она  пошла  на  пользу  нашей  затее.  Если  бы  мы  с  тобой
упорствовали,  не желая расставаться с  Яком,  дело кончилось бы тем,  что
Мадаи в один прекрасный день убили бы нашего питомца, потому что все племя
жило в постоянном страхе. А теперь они узнали о волчонке столько хорошего,
что многие в глубине души уже жалеют об его изгнании.
     - Як вернулся к своей прежней дикой жизни,  -  грустно отвечал Нум. -
Назад он не придет.
     - Кто знает? - задумчиво улыбался Абахо. - Кто может это знать?
     Нум молча качал головой,  но  в  самой глубине души не  мог запретить
себе надеяться.  Несколько раз с опушки Большого леса к нему долетал голос
Яка,  уже не визгливый и пронзительный, как в раннем детстве, а глубокий и
мощный.  Это был голос взрослого зверя в расцвете сил, торжествующая песня
свободного  и  счастливого  существа,   разносившаяся  далеко  вокруг  над
заснеженными  просторами.   На   исходе  зимы  к   голосу  молодого  волка
присоединился другой, более высокий и звонкий. Як больше не охотился один,
он нашел себе подругу.
     Нум  понял,  что теперь ему никогда не  увидеть больше своего верного
друга.
     Но  у  мальчика не было времени предаваться отчаянию и  горю.  Другие
волнения и заботы отвлекали его от горьких дум.
     С приближением весны Мадаев охватило неясное беспокойство. Они по сто
раз на  дню поднимали вверх головы и  зорко всматривались в  небо на  юге,
мечтая  увидеть наконец в  весенней лазури  первые  стаи  перелетных птиц,
возвращающихся в  родные места из жарких стран,  где они провели зиму.  По
ночам люди просыпались и чутко прислушивались -  не трещит ли на реке лед.
Они  выискивали на  освободившихся от  снега  южных  склонах холмов первые
весенние ростки и, радостно смеясь, показывали их друг другу.
     Мужчины приводили в  порядок охотничье оружие  и  испытывали его.  Из
тесной пещеры Сика, оружейника, с утра до вечера доносились то звонкие, то
глухие удары. Осколки кремня летели во все стороны. Наконечники для стрел,
дротиков и  копий  выстраивались рядами  вдоль  стен,  зубчатые и  острые.
Помощники Сика терпеливо оттачивали и шлифовали мелким песком затупившиеся
лезвия каменных топоров и костяных копий.
     Женщины готовили в  дорогу меховые одежды и одеяла,  собирали остатки
зимних запасов пиши, закапывали в укромных уголках пещер ненужные в походе
орудия и  предметы домашнего обихода и то и дело ссорились из-за тесноты и
перенаселенности жилищ.
     Дети и  подростки еле  сдерживали свое нетерпение.  Мысленно они  уже
видели себя на необъятных просторах далекого Юга.  Забывая ожидавшие их на
многодневном пути  трудности,  не  помня изнурительного осеннего перехода,
они  думали  только  о   переправах  через  многоводные  реки  и  о  новых
горизонтах, открывающихся с высоты каждого горного перевала.
     Жажда дальних странствий овладела всеми Мадаями - от мала до велика.
     Нум был совсем не  прочь участвовать в  этой всеобщей веселой суете и
сборах. Он тоже чувствовал зуд в ногах и смутное беспокойство в сердце. Но
Мудрый Старец не давал ему ни минуты роздыха.  Он вдруг решил - неизвестно
с какой целью - устроить Нуму генеральный экзамен и проверить, запомнил ли
тот все Знание,  преподанное ему за два года обучения. Уединившись с Абахо
в Священной Пещере, Нум целыми днями повторял рецепты лекарств и снадобий,
начатки примитивной анатомии,  обрядовые песни,  молитвы и заклинания.  Он
заучивал  расположение  ночных  небесных  светил,   по  которым  следовало
определять направление в  дремучих  лесах,  горных  ущельях  и  необъятных
степных просторах.  Все  это  он  уже  давно знал  наизусть и  бесконечные
повторные вопросы Абахо раздражали и возмущали его до крайности. Но Мудрый
старец,  словно  не  замечая  его  нетерпения,  снова  и  снова  испытывал
прочность его познаний и остроту ума.
     Почему Абахо выбрал для проверки столь неподходящее время? Неужели он
не видит,  что Нум сгорает от желания закончить беседу и ждет не дождется,
когда  Мудрый  Старец  отпустит его  собираться в  дорогу вместе со  всеми
Мадаями?
     Однажды к вечеру, Нум, не выдержав, спросил:
     - К чему эти бесконечные повторы,  Учитель?  К чему они сейчас, когда
на  днях  выступаем в  поход  и  нам  обоим давно пора  заняться дорожными
приготовлениями и сборами?
     Помолчав немного, Абахо ответил:
     - Настало время открыть тебе правду, сын мой! Я не иду с вами на Юг в
этом году!
     Нум растерялся от  неожиданности.  В  полном недоумении смотрел он на
Учителя. Абахо вздохнул:
     - Да,  мой мальчик,  я  не  пойду нынче с  вами.  Моя больная нога не
выдержит трудностей дальнего пути.  А  быть  своим сородичам в  тягость во
время кочевья я не хочу. Ты заменишь меня в походе и на летней стоянке.
     Сердце в груди мальчика упало.  Абахо не будет с ними в походе!  Нет,
это  немыслимо,  это  просто невозможно себе  представить!  Широко раскрыв
глаза,  Нум смотрел на Абахо и вдруг заметил,  как сильно сдал за эту зиму
Мудрый Старец. Сломанная во время землетрясения нога его так и не срослась
как следует,  он передвигался с трудом и сильно хромал. Одышка мучила его.
И Абахо решил остаться на берегах Красной реки в обществе трех или четырех
стариков,  которым, так же как и ему, долгое путешествие на Юг было уже не
под силу.
     Пристально глядя на Нума,  Абахо торжественно повторил,  что поручает
племя Мадаев ему,  своему ученику и преемнику.  Нум будет лечить больных и
раненых,  возносить молитвы духам Земли,  Воды,  Воздуха и Огня, созерцать
утром и  вечером небо,  намечая по  звездам путь,  которого Мадаям следует
держаться,  или  отыскивать дорогу,  если путникам случится потерять ее  и
заблудиться.  И -  самое трудное, самое сложное! - он должен стать другом,
советчиком и помощником для всех тех,  кто нуждается в совете, поддержке и
помощи.
     Самонадеянный, воображавший, что он уже знает все, Нум вдруг с ужасом
обнаружил,  что еще не имеет представления о множестве вещей. Это открытие
окончательно сразило его.  Он почувствовал,  что слишком молод и неопытен,
что  ему  не  по  силам  такая  огромная,  такая  тяжкая  ответственность.
Бросившись на колени перед Абахо, он стал умолять Учителя не отпускать его
одного на летнее кочевье.  Пусть Мудрый Старец и  на этот раз сопровождает
племя Мадаев, даже если его придется нести всю дорогу на носилках!
     Но Абахо не внял его мольбам.  Он молча отвязал от пояса свой кожаный
мешочек, вынул из него заветный талисман и торжественно вручил Нуму.
     Нум узнал круглый,  просверленный посредине камень на  тонком кожаном
ремешке,  с  помощью которого Абахо  два  года  тому  назад  воспроизводил
глубокий и мощный голос бизонов.
     Нум,  как  и  все  его  сородичи,  безоговорочно верил  в  могущество
талисманов.  Он  бережно спрятал на  груди магический камень,  но сознание
непосильной ответственности не проходило.
     Совсем  недавно  Нум  потерял  Яка,  своего  единственного преданного
друга.  Сегодня он теряет,  -  правда только на время, - мудрого и доброго
Учителя,  направлявшего  его  первые  шаги  по  дороге  Знания.  Кого  ему
предстоит потерять завтра?
     Нум поделился своими огорчениями с  матерью,  но  Мамма выслушала его
рассеянно и  безучастно:  мысли ее были заняты другим.  Маленький Эко,  ее
младший сын,  вот уже несколько дней заходился от приступов кашля, и Мамма
думала только о  том,  как  облегчить страдания малыша.  Не  знает ли  Нум
верного средства, чтобы избавить Эко от болезни?
     Нум  постарался применить для  лечения братишки все  знания,  которые
передал ему  Абахо.  Потом  подошел к  отцу  и  хотел поговорить с  ним  и
посоветоваться.  Но Куш был слишком занят приготовлениями к походу,  чтобы
выслушать Нума внимательно.  На  нем,  как  на  вожде племени,  лежала вся
ответственность за удачу летнего кочевья.
     Печально вздохнув,  Нум отправился к Цилле.  Он несколько пренебрегал
ею  этой зимой,  занятый учебой и  неотвязными мыслями об  Яке.  Разговоры
молодой девушки частенько казались ему пустыми и бессодержательными. Цилла
проводила  теперь  все  свободное  время,  расшивая  свои  меховые  одежды
разноцветными кожаными ремешками,  костяными бусами и раковинами. Прищурив
длинные ресницы,  она  окидывала оценивающим взглядом свою работу,  затем,
приложив к вышивке браслеты, подаренные ей сыном вождя Малахов, любовалась
творением своих рук.
     Нум  поделился с  девушкой  терзавшими его  сомнениями и  опасениями.
Цилла проявила самое дружеское сочувствие его невзгодам:
     - Ах,  как  досадно,  что  дед Абахо не  может сопровождать нас,  как
обычно,  в походе! Но он действительно сильно постарел и ослабел. Впрочем,
я  уверена,  что ты  прекрасно справишься без него,  Нум!  Ты теперь такой
умный и так много знаешь!
     Голос у Циллы был мягкий и певучий, глаза смотрели на Нума дружелюбно
и ласково,  на губах блуждала загадочная улыбка. Но Нуму вдруг показалось,
что мысли ее  где-то  далеко.  О  чем она думала?  Не желая испытать новое
разочарование,  Нум остерегся задать ей этот вопрос,  томивший его неясным
предчувствием беды.
     Загадка разрешилась скоро.
     ...Уже  пять дней племя кочевало в  южном направлении.  Навстречу ему
буйно и  победно шествовала весна.  Пробудившись от  долгой зимней спячки,
природа  словно  торопилась наверстать упущенное.  Все  вокруг  зеленело и
цвело,  благоухало и  пело.  Всюду  звенели  и  бурлили  весенние ручейки,
бежавшие по ложбинам среди мха и  молодой зелени,  сталкиваясь и сливаясь,
огибая  полянки  цветущих  ирисов  и   примул.   На  деревьях  лопались  и
раскрывались  почки,  выпуская  на  волю  нежные,  светло-зеленые  листья,
трепетавшие на  свежем весеннем ветру.  Даже  нависшие над  рекой  угрюмые
гранитные утесы,  казалось,  ожили и помолодели.  Розовые в лучах утренней
зари и  кирпично-красные на  закате,  они словно тоже участвовали в  общем
празднике обновления.
     Вечером пятого дня  Мадаи  сделали привал на  опушке каштановой рощи.
Пышная молодая листва весело шелестела над головой.
     Нум озабоченно расхаживал среди сородичей, прикладывая целебные травы
к  ссадинам,  порезам и  ушибам,  растирая натруженные во  время  дневного
перехода плечи и колени. Ему некогда было думать о собственной усталости и
поврежденной лодыжке, которая к вечеру начинала тихонько ныть.
     Нум не смог бы сказать,  доволен ли он.  Но он чувствовал,  что нужен
соплеменникам, и это сознание было для него лучшей наградой за все труды.
     Утешив,  как умел,  маленькую девочку,  которая плача, показывала ему
расцарапанную колючкой ручонку,  Нум  выпрямился и  увидел трех незнакомых
людей,  направлявшихся к становищу Мадаев.  Самый высокий из них оживленно
махал ему рукой.  Нум всмотрелся - и вдруг, к великой своей радости, узнал
Ури. Его сопровождали двое юношей из племени Малахов.
     Среди веселой суматохи,  поднявшейся в становище Мадаев при появлении
гостей,  Нум сначала ничего не заметил.  В  стоявшем рядом с Ури молодом и
стройном воине  он  не  сразу  узнал  долговязого,  нескладного подростка,
плясавшего с Циллой на празднике встречи двух племен. За эти годы сын Тани
превратился  в  красивого  юношу,  который  мало  чем  напоминал  прежнего
самодовольного  мальчишку,   безудержно  хваставшего  своими   охотничьими
подвигами. Теперь это был спокойный, уверенный в себе человек, державшийся
с большим достоинством,  как и подобало сыну вождя племени. Широкая улыбка
то и дело освещала его открытое мужественное лицо.
     Нум не заметил также,  что Цилла стоит в стороне, потупившись, и лишь
украдкой наблюдает сцену встречи сквозь опущенные ресницы. На девушке была
расшитая  разноцветными бусами  и  раковинами  праздничная одежда;  тонкие
смуглые  пальцы  беспокойно  перебирали  камушки  на   пестрых  браслетах,
украшавших ее обнаженные руки.
     Смысл происходящего  дошел до Нума только в конце трапезы,  когда сын
Тани поднялся с места,  подошел к Цилле и взял ее маленькую  руку  в  свою
широкую ладонь.  Маленькая рука задрожала,  но девушка не отпрянула назад,
не отдернула руки.  Все также  не  поднимая  глаз,  она  встала  с  места,
позволила  сыну  Тани  подвести  себя к Кушу,  и Куш громко и торжественно
спросил Циллу,  согласна ли она покинуть родное племя,  чтобы стать  женой
сына вождя дружественного племени Малахов?
     Нум не расслышал робкого <да>,  слетевшего с  уст подруги его детских
игр. Но ему незачем было слышать ее ответ. Все было и так ясно.
     Едва дождавшись начала  ритуальной  пляски,  которой  Мадаи  отмечали
помолвку юной пары,  Нум проскользнул между танцорами, покинул становище и
углубился в лес.  Он шел быстро,  не разбирая дороги,  и продирался сквозь
колючий кустарник так стремительно,  словно за ним гнались по пятам враги.
Ночной мрак,  окружавший его со всех сторон,  был не так  черен,  как  его
мысли. Он чувствовал себя совершенно одиноким - теперь уже по-настоящему и
навсегда!
     Поравнявшись с  большим  раскидистым дубом,  Нум  бросился ничком  на
землю, поросшую густым мхом, и спрятал лицо в ладонях.
     Сколько времени пролежал он так,  Нум не мог бы сказать.  Но вдруг до
слуха его донесся издалека чей-то голос.  Нум приподнялся на локте с бурно
забившимся  сердцем  и  прислушался.  Этот  голос...  этот низкий горловой
голос,  прозвучавший словно дружеский призыв из темной глубины леса... Нум
отличил бы его среди десятков других голосов. Мог ли он не узнать его?
     Одним  прыжком  Нум  вскочил  на  ноги  и,   напрягая  зрение,   стал
всматриваться в ночную мглу,  которая здесь, под сводами могучих деревьев,
казалась еще непрогляднее. Сдавленным от волнения голосом он крикнул:
     - Як!.. Як! Это ты?..
     И замолк, прислушиваясь к ночным звукам и шорохам, заполнявшим лесную
чащу.   С  опушки  леса  чуть  слышно  доносились  веселые  песни  Мадаев,
сопровождаемые глухим рокотом барабанов.  Ночной ветерок слабо  шелестел в
густой листве.
     Внезапно Нум увидел вдали два зеленых огонька,  светившихся в темноте
между ветвями.  Спустя минуту рядом с  этими двумя огоньками вспыхнули еще
два.
     Не  раздумывая ни  минуты,  Нум бросился к  ним,  протянув вперед обе
руки.  В  чаще послышался треск и быстро удаляющиеся шаги;  сухой валежник
хрустел под ногами беглецов.  Две зеленые точки исчезли сразу;  две других
еще некоторое время мерцали вдали, затем тоже погасли.
     - Як! - крикнул в отчаянии Нум. - Як! Где ты? Не уходи. Не уходи, Як!
     Жалобное повизгивание было ему ответом. Нум понял, что не ошибся. Его
четвероногий друг был  здесь,  совсем близко от  него!  Но  что-то  мешало
молодому волку подойти к  своему хозяину.  Должно быть,  это была волчица,
подруга Яка.  Испуганная и недоверчивая,  она стояла рядом с ним,  готовая
обратиться в бегство при малейшем подозрительном движении, малейшем намеке
на опасность.
     Нум  перестал звать Яка  и  прислушался.  Оба  зверя явно пререкались
между  собой  на  своем  языке.  Нум  отчетливо слышал низкий голос Яка  и
нервное,  нетерпеливое потявкивание волчицы.  Затем все  стихло.  Спор был
окончен:  подруга Яка,  по-видимому,  настояла на  своем.  Як  ушел за ней
следом и больше не вернется!
     Тяжело вздохнув,  Нум прислонился плечом к ближнему дереву.  Глубокая
усталость и безразличие вдруг овладели им. Он тихо опустился на мягкий мох
у  подножия лесного великана и закрыл глаза,  стараясь ни о чем не думать.
Мрак, обступивший его, показался мальчику еще чернее, еще безысходнее. Ему
было холодно и невыразимо тоскливо...
     И  вдруг чье-то  жаркое дыхание коснулось его безжизненно лежавшей на
земле руки. Нум вздрогнул и, не меняя положения, шепнул еле слышно:
     - Як... это ты?
     Радостный визг прозвучал в  ответ,  две  огромные лапы мягко легли на
плечи Нума, мокрый холодный нос ткнулся в его щеку. Потом такой же мокрый,
но горячий язык в мгновение ока облизал все лицо мальчика.
     Это ты! Это ты!
     Нум  протянул вперед обе руки и  обхватил ими большое,  мускулистое и
мохнатое тело; Як сильно вырос за минувшую зиму.
     Они  замерли  на  несколько мгновений,  не  выпуская  друг  друга  из
объятий.  Радость их  была так велика,  что оба плакали -  каждый на  свой
манер,  - хотя Нум не чувствовал, как крупные слезы текут по его щекам. Як
тихо скулил и взвизгивал хриплым от волнения голосом.
     Внезапно позади них послышалось сухое,  отрывистое тявканье.  Подруге
Яка,   должно  быть,  надоело  ждать  его,  и  она  громко  выражала  свое
неудовольствие и  нетерпение.  Еще не  опомнившись как следует,  оба друга
обернулись в сторону леса,  откуда прозвучал призыв волчицы. Поднимавшаяся
над деревьями луна озаряла бледным светом густой подлесок.
     Нум  смутно различил в  двух  десятках шагов силуэт молодой волчицы с
тонкой мордой и острыми ушами,  которые она то навостряла,  то прижимала к
голове. Два горящих зеленым огнем глаза смотрели в упор на мальчика, мигая
время от  времени,  словно не  могли выдержать человеческого взгляда.  Нум
сидел неподвижно, стараясь не шевелиться.
     Оставив хозяина,  Як  в  два  прыжка очутился рядом со  своей молодой
подругой.  Ткнув волчицу мордой в  бок,  он  заставил ее подняться и  стал
потихоньку подталкивать к Нуму.
     Волчица шла  с  явной неохотой,  упираясь в  землю передними лапами и
отворачивая в сторону узкую морду.  Шерсть на ее спине стояла дыбом, клыки
сердито  оскалились.  В  нескольких шагах  от  Нума  волчица остановилась,
прерывисто дыша и поводя боками,  словно загнанная лошадь.  Потом легла на
землю и положила морду на лапы, отказываясь идти дальше.
     Нум осторожно поднялся на  ноги,  стараясь не делать резких движений.
Волчица глухо зарычала.  Медленно,  с бесконечными предосторожностями, Нум
сделал шаг, потом другой, почти не отрывая ног от земли.
     Остановившись перед  лежащей на  земле волчицей,  он  протянул к  ней
руку.
     Волчица,  ворча и  оскаливаясь,  понюхала пальцы,  от которых исходил
ненавистный человеческий запах. Но к этому враждебному запаху примешивался
еле  уловимый аромат сырого мха  и  влажной земли,  на  которой только что
лежала рука Нума,  и - главное - хорошо известный, привычный для нее запах
Яка.  Почуяв этот  знакомый запах,  волчица перестала рычать,  и  только в
глубине ее глаз по-прежнему мерцали холодные зеленые огоньки.
     Нум  подождал немного,  чтобы дать ей  прийти в  себя и  успокоиться.
Затем тихо нагнулся.  Рука его  мягко коснулась прижатых к  затылку острых
ушей и  легла,  дружественная,  спокойная и уверенная,  на голову волчицы.
Маленькая дикарка не шелохнулась.  Нум заговорил с ней медленно и ласково.
Речь его была неторопливой и плавной;  это была человеческая речь, и слова
ее,  разумеется,  не  были понятны волчице...  И  все  же...  все же  она,
по-видимому,  понимала что-то  в  самой  интонации этой  речи,  потому что
понемногу  обретала  спокойствие.   Судорожно  напряженные  мускулы   тела
расслабились, уши поднялись и снова встали торчком, злые зеленые огоньки в
глазах погасли. Волчица слушала человека, она уже доверяла ему.
     Як стоял рядом с  волчицей и тихо повизгивал от удовольствия.  Он был
безмерно рад,  что  его  любимый хозяин и  молодая подруга тоже  заключили
между собой прочный, дружеский союз.
     И  Нум  вдруг забыл свои  горести,  опасения и  обиды.  Он  больше не
чувствовал себя одиноким.  Новый мир открывался перед ним, и ему - первому
среди людей!  -  суждено было проложить дорогу в  этот чудесный,  суливший
такие заманчивые возможности мир,  - мир дружбы, мир союза между человеком
и зверем.


__________________________________________________________________________
     Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 04/04/2000