Оскар Уайльд.
   Рассказы

   Кентервильское привидение.
   Рыбак и его душа


   Оскар Уайльд.
   Кентервильское привидение.

   Материально-идеалистическая история
   1
    Когда  мистер  Хайрам  Б.  Отис,  американский   посол,   решил   купить
Кентервильский замок, все уверяли его, что он делает ужасную глупость,- было
достоверно известно, что в замке обитает привидение.
   Сам лорд  Кентервиль,  человек  донельзя  щепетильный,  даже  когда  дело
касалось сущих пустяков, не преминул  при  составлении  купчей  предупредить
мистера Отиса.
   - Нас как-то не тянуло в этот замок,- сказал лорд Кентервиль,- с тех  пор
как с моей  двоюродной  бабкой,  вдовствующей  герцогиней  Болтон,  случился
нервный припадок, от которого она так и не оправилась. Она  переодевалась  к
обеду, и вдруг ей на плечи опустились две костлявые руки. Не скрою  от  вас,
мистер Отис, что привидение это являлось  также  многим  ныне  здравствующим
членам моего семейства. Его видел и наш  приходский  священник,  преподобный
Огастес Дэмпир,  магистр  Королевского  колледжа  в  Кембридже.  После  этой
неприятности  с  герцогиней  вся  младшая  прислуга  ушла  от  нас,  а  леди
Кен-тервиль  совсем  лишилась  сна:  каждую  ночь  ей   слышались   какие-то
непонятные шорохи в коридоре и библиотеке.
   - Что ж, милорд,- ответил посол,- пусть привидение идет вместе с мебелью.
Я приехал из передовой страны, где есть все, что можно купить за  деньги.  К
тому же молодежь у нас бойкая, способная перевернуть весь ваш  Старый  Свет.
Наши молодые люди увозят от вас лучших актрис и оперных примадонн. Так  что,
заведись в Европе хоть одно привидение, оно  мигом  очутилось  бы  у  нас  в
каком-нибудь музее или в разъездном паноптикуме.
   - Боюсь, что  кентервильское  привидение  все-таки  существует,-  сказал,
улыбаясь,  лорд  Кентервиль,-  хоть  оно,  возможно,   и   не   соблазнилось
предложениями ваших предприимчивых импресарио. Оно  пользуется  известностью
добрых триста лет,- точнее сказать, с тысяча пятьсот восемьдесят  четвертого
года,- и неизменно появляется незадолго до  кончины  кого-нибудь  из  членов
нашей семьи.
   - Обычно, лорд Кентервиль, в подобных  случаях  приходит  домашний  врач.
Никаких привидений нет, сэр, и законы природы, смею думать, для всех одни  -
даже для английской аристократии.
   - Вы, американцы, еще так близки к природе! - отозвался лорд  Кентервиль,
видимо, не совсем уразумев последнее замечание мистера Отиса. - Что ж,  если
вас устроит дом с привидением, то все в порядке. Только не забудьте,  я  вас
предупредил.
   Несколько недель спустя была подписана купчая, и по окончании лондонского
сезона посол с семьей переехал в Кентервильский замок. Миссис Отис,  которая
в свое время - еще под именем мисс Лукреция Р. Тэппен с 53-й Западной  улицы
- славилась в Нью-Йорке своей красотой, была теперь дамой средних  лет,  все
еще весьма привлекательной, с чудесными глазами и точеным  профилем.  Многие
американки, покидая родину, принимают вид хронических  больных,  считая  это
одним из признаков европейской утонченности, но миссис Отис этим не грешила.
Она обладала великолепным телосложением и совершенно фантастическим избытком
энергии. Право, ее нелегко было  отличить  от  настоящей  англичанки,  и  ее
пример лишний раз подтверждал, что теперь у нас с Америкой  все  одинаковое,
кроме, разумеется, языка. Старший из сыновей,  которого  родители  в  порыве
патриотизма окрестили Вашингтоном,- о чем он всегда сожалел,-  был  довольно
красивый молодой блондин, обещавший стать хорошим  американским  дипломатом,
поскольку он три  сезона  подряд  дирижировал  немецкой  кадрилью  в  казино
Ньюпорта и даже в Лондоне заслужил репутацию превосходного танцора. Он питал
слабость к гардениям и геральдике, отличаясь во всем  остальном  совершенным
здравомыслием. Мисс  Вирджинии  Е.  Отис  шел  шестнадцатый  год.  Это  была
стройная девочка, грациозная, как лань, с большими, ясными голубыми глазами.
Она прекрасно ездила на пони  и,  уговорив  однажды  старого  лорда  Билтона
проскакать с ней два раза наперегонки вокруг Гайд-парка, на полтора  корпуса
обошла его у самой статуи Ахиллеса; этим она привела в такой  восторг  юного
герцога Чеширского, что он немедленно сделал ей предложение и  вечером  того
же дня, весь в слезах, был отослан своими опекунами обратно в Итон. В  семье
было еще двое  близнецов,  моложе  Вирджинии,  которых  прозвали  "Звезды  и
полосы", поскольку их без конца пороли.  Поэтому  милые  мальчики  были,  не
считая почтенного посла, единственными убежденными республиканцами в семье.
   От Кентервильского замка до ближайшей железнодорожной  станции  в  Аскоте
целых семь миль, но мистер Отис  заблаговременно  телеграфировал,  чтобы  им
выслали экипаж, и семья двинулась к замку в отличном расположении духа.
   Был прекрасный июльский  вечер,  и  воздух  был  напоен  теплым  ароматом
соснового леса. Изредка до них доносилось нежное воркование лесной  горлицы,
упивавшейся своим голосом, или в шелестящих  зарослях  папоротника  мелькала
пестрая грудь фазана. Крошечные белки поглядывали на них с высоких буков,  а
кролики прятались в низкой поросли или, задрав белые  хвостики,  улепетывали
по  мшистым  кочкам.  Но  не  успели  они  въехать  в   аллею,   ведущую   к
Кентервильскому замку, как небо вдруг заволокло тучами,  и  странная  тишина
сковала воздух. Молча пролетела у них над головой огромная  стая  галок,  и,
когда они подъезжали к дому,  большими  редкими  каплями  начал  накрапывать
дождь.
   На крыльце их поджидала опрятная старушка в черном шелковом платье, белом
чепце и переднике. Это была миссис Амни, домоправительница,  которую  миссис
Отис,  по  настоятельной  просьбе  леди  Кентервиль,  оставила   в   прежней
должности. Она низко присела перед  каждым  из  членов  семьи  и  церемонно,
по-старинному, промолвила:
   - Добро пожаловать в замок Кентервилей! Они вошли вслед за нею в  дом  и,
миновав настоящий тюдоровский холл,  очутились  в  библиотеке  -  длинной  и
низкой комнате, обшитой черным дубом, с большим витражом против двери. Здесь
уже все было приготовлено к чаю. Они сняли плащи и шали и, усевшись за стол,
принялись, пока миссис Амни разливала чай, разглядывать комнату.
   Вдруг миссис Отис заметила потемневшее от времени красное пятно на  полу,
возле камина, и, не понимая, откуда оно взялось, спросила миссис Амни:
   - Наверно, здесь что-то пролили?
   - Да, сударыня,-  ответила  старая  экономка  шепотом,-  здесь  пролилась
кровь.
   - Какой ужас!- воскликнула миссис Отис. - Я не  желаю,  чтобы  у  меня  в
гостиной были кровавые пятна. Пусть его сейчас же смоют!
   Старушка улыбнулась и ответила тем же таинственным? шепотом:
   - Вы видите кровь леди Элеоноры Кентервиль, убиенной на этом самом  месте
в тысяча пятьсот семьдесят  пятом  году  супругом  своим  сэром  Симоном  де
Кентервиль. Сэр Симон пережил ее на девять  лет  и  потом  вдруг  исчез  при
весьма загадочных обстоятельствах. Тело его так и не нашли, но  грешный  дух
его доныне бродит по замку. Туристы и прочие посетители замка  с  неизменным
восхищением осматривают это вечное, несмываемое пятно.
   -  Что  за  глупости!-  воскликнул  Вашингтон  Отис.  -   Непревзойденный
Пятновыводитель и Образцовый Очиститель  Пинкертона  уничтожит  его  в  одну
минуту.
   И не успела испуганная экономка помешать  ему,  как  он,  опустившись  на
колени, принялся тереть пол маленькой черной  палочкой,  похожей  на  губную
помаду. Меньше чем в минуту от пятна и следа не осталось.
   - "Пинкертон" не подведет! - воскликнул он, обернувшись  с  торжеством  к
восхищенному семейству. Но не успел он  это  досказать,  как  яркая  вспышка
молнии озарила полутемную комнату, оглушительный раскат грома заставил  всех
вскочить на ноги, а миссис Амни лишилась чувств.
   - Какой отвратительный  климат,-  спокойно  заметил  американский  посол,
закуривая длинную сигару с обрезанным концом.-  Наша  страна-прародительница
до того перенаселена, что даже приличной погоды на всех не хватает. Я всегда
считал, что эмиграция - единственное спасение для Англии.
   - Дорогой Хайрам,- сказала миссис Отис,- как  быть,  если  она  чуть  что
примется падать в обморок?
   - Удержи у нее разок из жалованья, как за битье посуды,- ответил  посол,-
и ей больше не захочется.
   И правда, через две-три секунды миссис Амни вернулась к  жизни.  Впрочем,
как нетрудно было заметить, она  не  вполне  еще  оправилась  от  пережитого
потрясения и с торжественным видом объявила  мистеру  Отису,  что  его  дому
грозит беда.
   - Сэр,- сказала она,- мне доводилось видеть  такое,  от  чего  у  всякого
христианина волосы встанут дыбом, и ужасы здешних мест много ночей не давали
мне смежить век.
   Но мистер Отис и его супруга заверили почтенную особу, что они не  боятся
привидений, и, призвав благословенье божье на своих новых  хозяев,  а  также
намекнув, что неплохо бы прибавить ей  жалованье,  старая  домоправительница
нетвердыми шагами удалилась в свою комнату.

   2
   Всю ночь бушевала буря, но ничего особенного не случилось. Однако,  когда
на следующее утро семья сошла к завтраку, все снова увидели на полу  ужасное
кровавое пятно.
   - В Образцовом Очистителе сомневаться не приходится,- сказал Вашингтон. -
Я его на чем только не пробовал. Видно, здесь  и  в  самом  деле  поработало
привидение.
   И он снова вывел пятно, а наутро оно появилось на прежнем месте. Оно было
там и на третье утро, хотя накануне вечером мистер  Отис,  прежде  чем  уйти
спать, самолично запер библиотеку и забрал с собою ключ.  Теперь  вся  семья
была занята привидениями. Мистер Отис стал  подумывать,  не  проявил  ли  он
догматизма, отрицая существование духов;  миссис  Отис  высказала  намеренье
вступить в общество спиритов, а Вашингтон сочинил  длинное  письмо  господам
Майерс  и  Подмор  касательно  долговечности  кровавых  пятен,   порожденных
преступлением. Но если и оставались у них какие-либо сомнения  в  реальности
призраков, они в ту же ночь рассеялись навсегда.
   День был жаркий и солнечный, и с наступлением вечерней прохлады семейство
отправилось на прогулку. Они вернулись домой лишь к девяти часам и  сели  за
легкий ужин. О привидениях даже речи не заходило, так что все присутствующие
отнюдь не были в том состоянии повышенной восприимчивости, которое так часто
предшествует материализации духов. Говорили, как потом мне рассказал  мистер
Отис, о чем всегда говорят просвещенные американцы из  высшего  общества;  о
бесспорном превосходстве мисс Фанни Давенпорт как актрисы над Сарой  Бернар;
о том, что даже в лучших английских  домах  не  подают  кукурузы,  гречневых
лепешек и мамалыги; о значении Бостона  для  формирования  мировой  души;  о
преимуществах билетной системы для провоза  багажа  по  железной  дороге;  о
приятной  мягкости  нью-йоркского  произношения  по  сравнению   с   тягучим
лондонским выговором. Ни о чем сверхъестественном речь  не  шла,  а  о  сэре
Симоне де Кентервиле никто даже не заикнулся.  В  одиннадцать  вечера  семья
удалилась на покой, и полчаса спустя в  доме  погасили  свет.  Очень  скоро,
впрочем, мистер Отис проснулся от непонятных звуков в  коридоре  у  него  за
дверью. Ему почудилось, что он слышит - с каждой минутой  все  отчетливей  -
скрежет металла. Он встал, чиркнул спичку и взглянул на часы. Был ровно  час
ночи. Мистер Отис оставался совершенно невозмутимым и  пощупал  свой  пульс,
ритмичный, как всегда. Странные звуки не умолкали, и мистер Отис теперь  уже
явственно различал звук шагов. Он сунул ноги в туфли,  достал  из  несессера
какой-то  продолговатый  флакончик  и  открыл  дверь.  Прямо  перед  ним   в
призрачном свете луны стоял старик ужасного  вида.  Глаза  его  горели,  как
раскаленные угли, длинные седые волосы патлами ниспадали на  плечи,  грязное
платье старинного покроя было все в лохмотьях, с рук его и ног, закованных в
кандалы, свисали тяжелые ржавые цепи.
   - Сэр,- сказал мистер Отис,-  я  вынужден  настоя-тельнейше  просить  вас
смазывать впредь свои  цепи.  С  этой  целью  я  захватил  для  вас  пузырек
машинного масла "Восходящее солнце демократической партии". Желаемый  эффект
после первого же  употребления.  Последнее  подтверждают  наши  известнейшие
священнослужители, в чем вы можете самолично удостовериться, ознакомившись с
этикеткой. Я оставлю бутылочку на столике около канделябра и почту за  честь
снабжать вас вышеозначенным средством по мере надобности.
   С этими словами посол Соединенных Штатов  поставил  флакон  на  мраморный
столик и, закрыв за собой дверь, улегся в постель.
   Кентервильское привидение так и замерло от возмущения.  Затем,  хватив  в
гневе бутылку о паркет, оно ринулось по коридору, излучая  зловещее  зеленое
сияние и глухо стеная. Но едва  оно  ступило  на  верхнюю  площадку  широкой
дубовой лестницы, как из распахнувшейся двери выскочили две белые фигурки, и
огромная  подушка  просвистела  у  него  над  головой.  Времени  терять   не
приходилось и, прибегнув спасения ради к четвертому измерению, дух скрылся в
деревянной панели стены. В доме все стихло.
   Добравшись  до  потайной  каморки  в  левом   крыле   замка,   привидение
прислонилось к лунному лучу и, немного отдышавшись, начало  обдумывать  свое
положение. Ни разу за всю его славную и безупречную трехсотлетнюю службу его
так не оскорбляли. Дух вспомнил о вдовствующей герцогине,  которую  насмерть
напугал, когда она смотрелась в зеркало, вся в  кружевах  и  бриллиантах;  о
четырех горничных, с которыми случилась  истерика,  когда  он  всего-навсего
улыбнулся им из-за портьеры в спальне для гостей; о  приходском  священнике,
который до сих пор лечится у сэра Уильяма Галла  от  нервного  расстройства,
потому что однажды вечером, когда он выходил из библиотеки, кто-то  задул  у
него свечу; о старой мадам  де  Тремуйяк,  которая,  проснувшись  как-то  на
рассвете и увидав, что в кресле у камина сидит скелет и читает  ее  дневник,
слегла на шесть  недель  с  воспалением  мозга,  примирилась  с  церковью  и
решительно порвала с известным скептиком мосье  де  Вольтером.  Он  вспомнил
страшную ночь, когда злокозненного лорда  Кентервиля  нашли  задыхающимся  в
гардеробной с бубновым валетом в  горле.  Умирая,  старик  сознался,  что  с
помощью этой карты он обыграл у Крокфор-да Чарлза Джеймса Фокса на пятьдесят
тысяч  фунтов  и  что  эту  карту  ему  засунуло  в  глотку   кентервильское
привидение. Он припомнил каждую из жертв своих  великих  деяний,  начиная  с
дворецкого, который  застрелился,  едва  зеленая  рука  постучалась  в  окно
буфетной, и кончая прекрасной леди Статфилд. которая вынуждена  была  всегда
носить  на  шее  черную  бархатку,  чтобы  скрыть  отпечатки  пяти  пальцев,
оставшиеся на ее белоснежной коже. Она потом утопилась в  пруду,  знаменитом
своими  карпами,  в  конце  Королевской  аллеи.  Охваченный   тем   чувством
самоупоения, какое ведомо всякому истинному художнику, он  перебирал  в  уме
свои лучшие роли, и горькая улыбка кривила  его  губы,  когда  он  вспоминал
последнее   свое   выступление   в    качестве    Красного    Рабена,    или
Младенца-удавленника,  свой  дебют  в  роли  Джибона  Кожа  да  кости,   или
Кровопийцы  с  Бекслейской  Топи;  припомнил  и  то,  как  потряс   зрителей
всего-навсего тем, что приятным июньским вечер
   ом поиграл в кегли своими костями на площадке для лаун-тенниса.
   И после всего этого заявляются в замок эти мерзкие  нынешние  американцы,
навязывают ему машинное масло и швыряют  в  него  подушками!  Такое  терпеть
нельзя! История не знала примера, чтоб так обходились с привиде-нием.  И  он
замыслил месть и до рассвета остался недвижим, погруженный в раздумье.

   3
   На  следующее  утро,  за  завтраком,  Отисы  довольно  долго  говорили  о
привидении. Посол Соединенных Штатов был немного задет тем, что подарок  его
отвергли.
   - Я не собираюсь обижать привидение,- сказал он,-г и я не могу  в  данной
связи умолчать о том, что крайне невежливо швырять  подушками  в  того,  кто
столько лет обитал в этом доме. - К сожалению, приходится добавить, что  это
абсолютно справедливое замечание близнецы встретили громким хохотом.  -  Тем
не менее,- продолжал  посол,-  если  дух  проявит  упорство  и  не  пожелает
воспользоваться машинным маслом "Восходящее солнце демократической  партии",
придется расковать его. Невозможно спать, когда так шумят у тебя под дверью.
   Впрочем, до конца недели их больше не потревожили, только кровавое  пятно
в библиотеке каждое утро вновь появлялось на всеобщее  обозрение.  Объяснить
это было. непросто, ибо дверь с вечера  запирал  сам  мистер  Отис,  а  окна
закрывались ставнями с крепкими засовами. Хамелеонопо-добная  природа  пятна
тоже требовала объяснения. Иногда  оно  было  темно-красного  цвета,  иногда
киноварного, иногда пурпурного, а однажды, когда они сошли вниз для семейной
молитвы  по  упрощенному   ритуалу   Свободной   американской   реформатской
епископальной    церкви,    пятно    оказалось    изумрудно-зеленым.     Эти
калейдоскопические перемены, разумеется, очень забавляли семейство, и каждый
вечер заключались пари  в  ожидании  утра.  Только  маленькая  Вирджиния  не
участвовала в этих забавах; она почему-то всякий  раз  огорчалась  при  виде
кровавого  пятна,  а  в  тот  день,  когда  оно  стало  зеленым,   чуть   не
расплакалась.
   Второй выход духа состоялся в ночь на понедельник. Семья только улеглась,
как вдруг послышался страшный грохот в холле. Когда  перепуганные  обитатели
замка сбежали вниз, они увидели, что  на  полу  валяются  большие  рыцарские
доспехи,  упавшие  с  пьедестала,  а  в  кресле  с  высокой  спинкой   сидит
кентервильское привидение и, морщась от боли, потирает себе колени. Близнецы
с меткостью, которая приобретается лишь долгими и упорными  упражнениями  на
особе учителя чистописания, тотчас же выпустили в него по  заряду  из  своих
рогаток,  а  посол  Соединенных  Штатов  прицелился  из  револьвера  и,   по
калифорнийскому обычаю, скомандовал "руки вверх!".  Дух  вскочил  с  бешеным
воплем и туманом пронесся меж них, потушив у Вашингтона свечу и оставив всех
во тьме  кромешной.  На  верхней  площадке  он  немного  отдышался  и  решил
разразиться своим знаменитым дьявольским хохотом, который  не  раз  приносил
ему успех. Говорят, от него за ночь поседел  парик  лорда  Рейкера,  и  этот
хохот, несомненно, был причиной того, что три французских  гувернантки  леди
Кентервиль заявили об уходе, не прослужив в доме и месяца. И  он  разразился
самым своим ужасным хохотом, так что  отдались  звонким  эхом  старые  своды
замка. Но едва смолкло страшное эхо, как растворилась дверь, и к нему  вышла
миссис Отис в бледно-голубом капоте.
   - Боюсь, вы расхворались,- сказала она. - Я принесла вам микстуру доктора
Добелла. Если вы страдаете несварением желудка, она вам поможет.
   Дух метнул на  нее  яростный  взгляд  и  приготовился  обернуться  черной
собакой - талант, который принес ему заслуженную славу и воздействием  коего
домашний  врач  объяснил  неизлечимое  слабоумие  дяди   лорда   Кентервиля,
достопочтенного Томаса Хортона. Но звук приближающихся  шагов  заставил  его
отказаться от этого намерения.  Он  удовольствовался  тем,  что  стал  слабо
фосфоресцировать, и в тот момент, когда его уже  настигли  близнецы,  успел,
исчезая, испустить тяжелый кладбищенский стон.
   Добравшись до своего убежища, он  окончательно  потерял  самообладание  и
впал в жесточайшую тоску. Невоспитанность  близнецов  и  грубый  материализм
миссис Отис крайне его шокировали; но больше всего его огорчило то, что  ему
не удалось облечься в доспехи. Он  полагал,  что  даже  нынешние  американцы
почувствуют робость, узрев привидение в доспехах,- ну хотя бы из уважения  к
своему национальному поэту Лонгфелло, над изящной  и  усладительной  поэзией
которого он просиживал часами, когда Кентервили переезжали в город.  К  тому
же это были его собственные доспехи. Он очень мило выглядел в них на турнире
в Кенильворте и  удостоился  тогда  чрезвычайно  лестной  похвалы  от  самой
королевы-девственницы.  Но  теперь  массивный  нагрудник  и  стальной   шлем
оказались слишком тяжелы для него, и, надев доспехи, он рухнул  на  каменный
пол, разбив колени и пальцы правой руки.
   Он не на шутку занемог и несколько дней не выходил из комнаты,- разве что
ночью, для поддержания в  должном  порядке  кровавого  пятна.  Но  благодаря
умелому самоврачеванию он  скоро  поправился  и  решил,  что  в  третий  раз
попробует  напугать  посла  и  его  домочадцев.  Он  наметил  себе   пятницу
семнадцатого августа и в канун этого дня допоздна перебирал  свой  гардероб,
остановив наконец выбор на высокой широкополой шляпе с красным пером, саване
с рюшками у ворота и на рукавах и заржавленном  кинжале.  К  вечеру  начался
ливень, и ветер так бушевал, что  все  окна  и  двери  старого  дома  ходили
ходуном. Впрочем, подобная погода была как раз по нем. План его  был  таков:
первым делом он тихонько проберется в комнату Вашингтона Отиса и  постоит  у
него в ногах, бормоча себе что-то под  нос,  а  потом  под  звуки  заунывной
музыки трижды пронзит себе горло кинжалом. К Вашингтону он испытывал  особую
неприязнь, так как прекрасно знал, что  именно  он  взял  в  обычай  стирать
знаменитое  Кентервильское   Кровавое   Пятно   Образцовым   Пинкертоновским
Очистителем. Доведя этого безрассудного и  непочтительного  юнца  до  полной
прострации, он проследует затем в супружескую опочивальню посла  Соединенных
Штатов  и  возложит  покрытую  холодным  потом  руку  на  лоб  миссис  Отис,
нашептывая тем временем ее трепещущему мужу страшные  тайны  склепа.  Насчет
маленькой Вирджи-нии он пока ничего определенного не придумал. Она  ни  разу
его не обидела и была красивой  и  доброй  девочкой.  Здесь  можно  обойтись
несколькими глухими стонами из шкафа, а если она не проснется, он  подергает
дрожащими скрюченными пальцами ее одеяло. А вот  близнецов  он  проучит  как
следует. Перво-наперво он усядется им на  грудь,  чтобы  они  заметались  от
привидевшихся кошмаров, а потом, поскольку их  кровати  стоят  почти  рядом,
застынет между ними в образе холодного,  позеленевшего  трупа  и  будет  так
стоять, пока они не омертвеют от страха. Тогда он сбросит саван  и,  обнажив
свои белые кости, примется расхаживать по комнате, вращая одним глазом,  как
полагается в роли Безгласого Даниила, или Скелета-самоубийцы. Это была очень
сильна
   я роль, ничуть не слабее его знаменитого Безумного Мартина, или  Сокрытой
Тайны, и она не раз производила сильное впечатление на зрителей.
   В  половине  одиннадцатого  он  догадался  по  звукам,  что   вся   семья
отправилась на покой. Ему еще долго мешали дикие взрывы  хохота,-  очевидно,
близнецы с беспечностью школьников резвились перед тем, как отойти ко  сну,-
но в четверть двенадцатого в  доме  воцарилась  тишина,  и,  только  пробило
полночь, он вышел на дело. Совы бились о  стекла,  ворон  каркал  на  старом
тисовом дереве, и ветер блуждал, стеная, словно  неприкаянная  душа,  вокруг
старого дома. Но Отисы спокойно спали, не подозревая ни о чем, в храп  посла
заглушал дождь и бурю. Дух со злобной усмешкой на сморщенных устах осторожно
вышел из панели. Луна сокрыла свой лик за тучей, когда он крался  мимо  окна
фонарем, на котором золотом и лазурью были выведены его герб и  герб  убитой
им жены. Все дальше скользил он зловещей тенью; мгла ночная и та,  казалось,
взирала на него с отвращением.
   Вдруг ему почудилось, что кто-то окликнул его, и он замер  на  месте,  но
это только собака залаяла на  Красной  ферме.  И  он  продолжал  свой  путь,
бормоча никому теперь не понятные  ругательства  XVI  века  и  размахивая  в
воздухе заржавленным кинжалом.  Наконец  он  добрался  до  поворота,  откуда
начинался коридор, ведущий  в  комнату  злосчастного  Вашингтона.  Здесь  он
переждал немного. Ветер развевал его седые космы и  свертывал  в  неописуемо
ужасные складки его могильный саван. Пробило четверть,  и  он  почувствовал,
что время настало. Он самодовольно хихикнул и повернул за угол; но  едва  он
ступил шаг, как отшатнулся с жалостным воплем  и  закрыл  побледневшее  лицо
длинными  костлявыми  руками.  Прямо  перед  ним  стоял  страшный   призрак,
недвижный, точно изваяние, чудовищный, словно бред безумца.  Голова  у  него
была лысая, гладкая, лицо  толстое,  мертвенно-бледное;  гнусный  смех  свел
черты его в вечную улыбку. Из глаз его струились лучи алого света,  рот  был
как широкий огненный колодец, а  безобразная  одежда,  так  похожая  на  его
собственную, белоснежным  саваном  окутывала  могучую  фигуру.  На  груди  у
призрака висела доска с непонятной надписью, начертанной старинными буквами.
О страшном позоре, должно быть, вещала  она,  о  грязных  пороках,  о  диких
злодействах. В поднятой правой руке его был зажат меч из блестящей стали.
   Никогда  доселе  не  видав  привидений,  дух   Кентервиля,   само   собой
разумеется, ужасно  перепугался  и,  взглянув  еще  раз  краешком  глаза  на
страшный призрак, кинулся восвояси. Он бежал, не чуя под собою ног,  путаясь
в складках савана, а заржавленный кинжал уронил по дороге  в  башмак  посла,
где его поутру нашел дворецкий. Добравшись до своей комнаты  и  почувствовав
себя в безопасности, дух бросился на свое жесткое ложе и спрятал голову  под
одеяло. Но скоро в нем проснулась былая кентервильская отвага, и  он  решил,
как только рассветет, пойти и заговорить с другим привиде-нием. И едва  заря
окрасила холмы серебром, он вернулся туда, где встретил ужасный призрак.  Он
понимал, что, в конце концов, чем больше привидений, тем лучше, и надеялся с
помощью нового сотоварища управиться с близнецами. Но когда он  очутился  на
прежнем месте, страшное зрелище открылось его взору. Видно, что-то  недоброе
стряслось с призраком. Свет потух в  его  пустых  глазницах,  блестящий  меч
выпал у него из рук, и весь он как-то неловко  и  неестественно  опирался  о
стену. Дух Кентервиля подбежал к нему, обхватил его руками, как вдруг  -  о,
ужас! - голова покатилась по  полу,  туловище  переломилось  пополам,  и  он
увидел, что держит в объятиях кусок белого полога,  а  у  ног  его  валяются
метла, кухонный нож и пустая тыква. Не  зная,  чем  объяснить  это  странное
превращение, он дрожащими  руками  поднял  доску  с  надписью  и  при  сером
утреннем свете разобрал такие страшные слова:

   ДУХ  ФИРМЫ   ОТИС   Единственный   подлинный   и   оригинальный   призрак
Остерегайтесь подделок! Все остальные - не настоящие!
   Ему стало  все  ясно.  Его  обманули,  перехитрили,  провели!  Глаза  его
зажглись прежним кентервильским огнем; он заскрежетал беззубыми  деснами  и,
воздев к небу изможденные руки, поклялся, следуя лучшим  образцам  старинной
стилистики, что, не успеет Шантеклер  дважды  протрубить  в  свой  рог,  как
свершатся кровавые дела и убийство неслышным шагом пройдет по этому дому.
   Едва он произнес эту страшную клятву, как вдалеке  с  красной  черепичной
крыши прокричал петух. Дух залился долгим,  глухим  и  злым  смехом  и  стал
ждать. Много часов прождал он, но петух почему-то больше не  запел.  Наконец
около половины восьмого шаги  горничных  вывели  его  из  оцепенения,  и  он
вернулся к себе в комнату, горюя о несбывшихся планах и напрасных  надеждах.
Там, у себя, он просмотрел несколько самых своих любимых  книг  о  старинном
рыцарстве и узнал из них, что всякий раз, когда  произносилась  эта  клятва,
петух пел дважды.
   - Да сгубит смерть бессовестную птицу! - забормотал он.-  Настанет  день,
когда  мое  копье  в  твою  вонзится  трепетную  глотку  и  я  услышу   твой
предсмертный хрип.
   Потом он улегся в удобный свинцовый гроб и оставался там до темноты.

   4
   Наутро дух чувствовал себя совсем разбитым. Начинало сказываться огромное
напряжение целого месяца. Его нервы были вконец расшатаны, он вздрагивал  от
малейшего шороха. Пять дней он не выходил из комнаты и наконец махнул  рукой
на кровавое пятно. Если оно не нужно Отисам,  значит,  они  недостойны  его.
Очевидно,  они   жалкие   материалисты,   совершенно   неспособные   оценить
символический смысл сверхчувственных явлений. Вопрос о небесных знамениях  и
о фазах астральных тел был, конечно, не спорим, особой областью и, по правде
говоря, находился вне его компетенции. Но его  священной  обязанностью  было
появляться еженедельно в коридоре, а в первую и третью среду каждого  месяца
усаживаться у окна, что выходит фонарем в парк, и бормотать всякий вздор,  и
он не видел возможности  без  урона  для  своей  чести  отказаться  от  этих
обязанностей. И хотя земную свою жизнь он прожил безнравственно, он проявлял
крайнюю добропорядочность во всем, что касалось мира потустороннего. Поэтому
следующие три субботы он, по обыкновению, от полуночи до  трех  прогуливался
по коридору, всячески заботясь о том, чтобы его не услышали и не увидели. Он
ходил без сапог, стараясь как можно легче  ступать  по  источенному  червями
полу;  надевал  широкий  черный  бархатный  плащ  и   никогда   не   забывал
тщательней-шим образом  протереть  свои  цепи  машинным  маслом  "Восходящее
солнце демократической партии". Ему, надо сказать, нелегко было прибегнуть к
этому последнему средству безопасности. И все же как-то вечером, когда семья
сидела за обедом, он пробрался в комнату к мистеру Отису и стащил  бутылочку
машинного масла. Правда, он чувствовал себя  немного  униженным,  но  только
поначалу. В конце концов благоразумие взяло верх, и он признался  себе,  что
изобретение это  имеет  свои  достоинства  и  в  некотором  отношении  может
сослужить ему службу. Но как ни был он осторожен, его не оставляли в  покое.
То и дело он спотыкался в темноте о веревки, протянутые поперек коридора,  а
однажды, одетый для роли Черного Исаака, или Охотника из  Хоглейских  лесов,
он поскользнулся и сильно расшибся, потому что близнецы натерли  маслом  пол
от входа в гобеленовую залу до верхней площадки дубовой  лестницы.  Это  так
разозлило его,  что  он  решил  в  последний  раз  стать  на  защиту  своего
попранного достоинства и своих прав  и  явиться  в  следующую  ночь  дерзким
воспитанникам Итона в знаменитой  роли  Отважного  Рупера,  или  Безголового
Графа.
   Он не выступал в этой роли более семидесяти лет, с тех пор  как  до  того
напугал прелестную леди Барбару Модиш, что она отказала своему жениху,  деду
нынешнего лорда Кентервиля, и  убежала  в  Гретна-Грин  с  красавцем  Джеком
Каслтоном; она заявила при этом, что ни за что на свете не войдет  в  семью,
где считают  позволительным,  чтоб  такие  ужасные  призраки  разгуливали  в
сумерки по террасе. Бедный Джек вскоре погиб на Вондсвортском лугу  от  пули
лорда Кентервиля, а сердце леди Барбары было разбито, и она меньше чем через
год умерла в Танбридж-Уэллс,- так что это выступление в любом  смысле  имело
огромный успех. Однако для этой роли требовался очень  сложный  грим,-  если
допустимо воспользоваться театральным  термином  применительно  к  одной  из
глубочайших тайн мира сверхъестественного, или, по-научному,  "естественного
мира высшего порядка",- и он потратил  добрых  три  часа  на  приготовления.
Наконец все было готово, и он остался очень  доволен  своим  видом.  Большие
кожаные ботфорты, которые полага-лись к этому  костюму,  были  ему,  правда,
немного велики, и один из седельных пистолетов куда-то запропастился,  но  в
целом, как ему казалось, он приоделся на славу. Ровно в четверть второго  он
выскользнул из  панели  и  прокрался  по  коридору.  Добравшись  до  комнаты
близнецов (она, кстати сказать,  называлась  "Голубой  спальней",  по  цвету
обоев и портьер), он заметил, что дверь немного приоткрыта. Желая как  можно
эффектнее обставить  свой  выход,  он  широко  распахнул  ее...  и  на  него
опрокинулся огромный кувшин с водой,  который  пролетел  на  вершок  от  его
левого плеча, промочив его до нитки. В ту же минуту он услышал взрывы хохота
из-под балдахина широкой постели.
   Нервы его не выдержали. Он кинулся со всех ног в свою комнату и на другой
день слег от простуды. Хорошо еще, что  он  выходил  без  головы,  а  то  не
обошлось бы без серьезных осложнений. Только это его и утешало.
   Теперь он оставил всякую надежду запугать этих  грубиянов  американцев  и
большей частью довольствовался тем,  что  бродил  по  коридору  в  войлочных
туфлях, замотав шею толстым красным шарфом, чтобы не простыть, и с маленькой
аркебузой в руках на случай нападения близнецов. Последний удар был  нанесен
ему девятнадцатого сентября. В этот день он спустился в холл,  где,  как  он
знал, его никто не потревожит, и  про  себя  поиздевался  над  сделанными  у
Сарони  большими  фотографиями  посла  Соединенных  Штатов  и  его  супруги,
заменившими  фамильные  портреты  Кентервилей.  Одет  он  был   просто,   но
аккуратно, в длинный саван, кое-где попорченный могильной  плесенью.  Нижняя
челюсть его была подвязана желтой косынкой, а в  руке  он  держал  фонарь  и
заступ, какими пользуются могильщики. Собственно говоря,  он  был  одет  для
роли Ионы Непогребенного, или Похитителя Трупов с Чертсейского Гумна, одного
из своих лучших созданий. Эту роль прекрасно помнили все  Кентервили,  и  не
без причины, ибо как раз  тогда  они  поругались  со  своим  соседом  лордом
Раффордом. Было уже около четверти третьего, и сколько он ни  прислушивался,
не слышно было  ни  шороха.  Но  когда  он  стал  потихоньку  пробираться  к
библиотеке, чтобы взглянуть, что осталось от  кровавого  пятна,  из  темного
угла внезапно выскочили две фигурки, исступленно замахали руками над головой
и завопили ему в самое ухо: "У-у-у!"
   Охваченный   паническим   страхом,   вполне   естественным    в    данных
обстоятельствах, он кинулся к лестнице, но там его подкарауливал Вашингтон с
большим  садовым  опрыскивателем;  окруженный  со  всех  сторон  врагами   и
буквально припертый к стенке, он юркнул в большую железную печь, которая,  к
счастью, не была затоплена, и по трубам пробрался в свою комнату -  грязный,
растерзанный, исполненный отчаяния.
   Больше  он  не  предпринимал  ночных  вылазок.  Близнецы  несколько   раз
устраивали  на  него  засады  и  каждый  вечер,  к  великому  неудовольствию
родителей и прислуги, посыпали пол в коридоре  ореховой  скорлупой,  но  все
безрезультатно. Дух, по-видимому, счел  себя  настолько  обиженным,  что  не
желал больше выходить к обитателям дома. Поэтому мистер Отис снова уселся за
свой труд по истории демократической партии, над которым работал  уже  много
лет; миссис Отис организовала великолепный, поразивший все  графство  пикник
на морском берегу,- все кушанья были  приготовлены  из  моллюсков;  мальчики
увлеклись лакроссом, покером, юкром и  другими  американскими  национальными
играми. А Вирджиния каталась по аллеям на  своем  пони  с  молодым  герцогом
Чеширским,  проводившим  в  Кентервильском  замке  последнюю  неделю   своих
каникул. Все решили, что привидение от них съехало, и мистер  Отис  известил
об этом в письменной форме  лорда  Кентервиля,  который  в  ответном  письме
выразил по сему поводу свою радость и поздравил достойную супругу посла.
   Но Отисы ошиблись. Привидение не покинуло их  дом  и,  хотя  было  теперь
почти инвалидом, все же не думало оставлять их в покое,- особенно с тех пор,
как ему стало известно, что среди гостей находится молодой герцог Чеширский,
двоюродный внук  того  самого  лорда  Фрэнсиса  Стилтона,  который  поспорил
однажды на сто гиней с полковником Карбери, что  сыграет  в  кости  с  духом
Кентервиля;  поутру  лорда  Стилтона  нашли  на  полу  ломберной   разбитого
параличом, и, хотя он дожил до преклонных лет, он мог  произнести  лишь  два
слова: "шестерка дубль". Эта история в свое время очень  нашумела,  хотя  из
уважения к чувствам обеих благородных семей ее  всячески  старались  замять.
Подробности  ее  можно  найти  в  третьем  томе   сочинения   лорда   Тэттла
"Воспоминания о принце-регенте и его друзьях". Духу,  естественно,  хотелось
доказать, что он не утратил прежнего влияния на Стилтонов, с которыми к тому
же состоял в дальнем родстве: его  кузина  была  замужем  вторым  браком  за
монсеньером де Балкли, а от него, как всем известно, ведут свой род  герцоги
Чеширские.
   Он  даже  начал  работать  над  возобновлением  своей   знаменитой   роли
Монах-вампир, или Бескровный Бенедиктинец, в которой решил  предстать  перед
юным поклонником Вирджинии. Он был так страшен в этой роли,  что  когда  его
однажды, в роковой вечер под новый 1764 год, увидела  старая  леди  Стартап,
она издала несколько истошных криков, и с ней случился удар. Через  три  дня
она скончалась, лишив Кентервилей, своих ближайших родственников, наследства
и оставив все своему лондонскому аптекарю.
   Но в последнюю минуту страх перед близнецами помешал привидению  покинуть
свою комнату, и маленький  герцог  спокойно  проспал  до  утра  под  большим
балдахином с плюмажами в королевской опочивальне. Во сне он видел Вирджинию.

   5
   Несколько дней спустя Вирджиния и ее златокудрый кавалер поехали кататься
верхом на Броклейские луга, и она, пробираясь  сквозь  живую  изгородь,  так
изорвала свою амазонку, что, вернувшись домой,  решила  потихоньку  от  всех
подняться к себе по черной лестнице. Когда она  пробегала  мимо  гобеленовой
залы, дверь которой была чуточку приоткрыта, ей показалось,  что  в  комнате
кто-то есть, и, полагая, что это камеристка ее матери, иногда сидевшая здесь
с шитьем, она собралась было попросить ее зашить платье. К  несказанному  ее
удивлению, это оказался сам кентервильский дух! Он сидел  у  окна  и  следил
взором, как облетает под ветром непрочная позолота с пожелтевших деревьев  и
как в бешеной пляске мчатся по  длинной  аллее  красные  листья.  Голову  он
уронил на  руки,  и  вся  поза  его  выражала  безнадежное  отчаянье.  Таким
одиноким, таким дряхлым показался он маленькой Вирджинии, что  она,  хоть  и
подумала сперва убежать  и  запереться  у  себя,  пожалела  его  и  захотела
утешить. Шаги ее были так легки, а грусть его до того  глубока,  что  он  не
заметил ее присутствия, пока она не заговорила с ним.
   - Мне очень жаль вас,- сказала она.- Но завтра мои братья возвращаются  в
Итон, и тогда, если вы будете хорошо себя вести, вас никто больше не обидит.
   - Глупо просить меня, чтобы я хорошо вел себя,- ответил он, с  удивлением
разглядывая хорошенькую девочку, которая решилась заговорить с ним,-  просто
глупо!  Мне  положено  греметь  цепями,  стонать  в  замочные   скважины   и
разгуливать по ночам - если ты про это.  Но  в  этом  же  весь  смысл  моего
существования!
   - Никакого смысла тут нет, и вы сами знаете, что  были  скверный.  Миссис
Амни рассказала нам еще в первый день после нашего  приезда,  что  вы  убили
жену.
   - Допустим,- сварливо ответил дух,- но это  дела  семейные  и  никого  не
касаются.
   - Убивать вообще нехорошо,- сказала Вирджиния, которая иной раз проявляла
милую пуританскую нетерпи- мость, унаследованную ею от какого-то  предка  из
Новой, Англии.
   - Терпеть не могу ваш дешевый,  беспредметный  ригоризм!  Моя  жена  была
очень дурна собой, ни разу не  сумела  прилично  накрахмалить  мне  брыжи  и
ничего не смыслила в стряпне. Ну хотя бы такое: однажды я убил в  Хоглейском
лесу оленя, великолепного самца-одногодка,- как ты думаешь, что нам из  него
приготовили? Да что теперь толковать,- дело прошлое! И все же, хоть я и убил
жену, по-моему, не очень любезно было со стороны моих шуринов заморить  меня
голодом.
   - Они заморили вас голодом? О господин дух, то есть,  я  хотела  сказать,
сэр Симон, вы, наверно, голодный?  У  меня  в  сумке  есть  бутерброд.  Вот,
пожалуйста!
   - Нет, спасибо. Я давно ничего не ем. Но все же ты очень добра, и  вообще
ты  гораздо  лучше  всей  своей  противной,  невоспитанной,   вульгарной   и
бесчестной семьи.
   - Не смейте так говорить! - крикнула Вирджиния, топнув ножкой.-  Сами  вы
противный, невоспитанный, гадкий и вульгарный, а что до  честности,  так  вы
сами знаете, кто таскал у меня из ящика краски, чтобы рисовать это  дурацкое
пятно. Сперва вы забрали все красные краски, даже киноварь,  и  я  не  могла
больше рисовать закаты, потом взяли  изумрудную  зелень  и  желтый  хром;  и
напоследок у меня остались только индиго и белила, и мне  пришлось  рисовать
только лунные пейзажи, а это навевает тоску, да и рисовать очень  трудно.  Я
никому не сказала, хоть и сердилась. И вообще все это просто смешно: ну  где
видали вы кровь изумрудного цвета?
   - А что мне оставалось делать? - сказал дух,  уже  не  пытаясь  спорить.-
Теперь непросто достать настоящую кровь, и поскольку твой  братец  пустил  в
ход свой Образцовый Очиститель,  я  счел  возможным  воспользоваться  твоими
красками. А цвет, знаешь ли, кому какой нравится. У Кентервилей, к  примеру,
кровь голубая, самая голубая во  всей  Англии.  Впрочем,  вас,  американцев,
такого рода вещи не интересуют.
   - Ничего вы не понимаете. Поехали  бы  лучше  в  Америку,  да  подучились
немного. Папа с радостью устроит вам бесплатный билет, и хотя на спиртное и,
наверно, на спиритическое пошлина очень высокая, вас  на  таможне  пропустят
без  всяких.  Все  чиновники  там  -  демократы.  А  в  Нью-Йорке  вас  ждет
колоссальный успех. Я знаю многих людей, которые дали бы сто тысяч  долларов
за обыкновенного деда, а за семейное привидение - и того больше.
   - Боюсь, мне не понравится ваша Америка.
   - Потому что там нет  ничего  допотопного  или  диковинного?  -  съязвила
Вирджиния.
   - Ничего допотопного? А ваш флот? Ничего диковинного? А ваши нравы?
   - Прощайте! Пойду попрошу папу, чтобы он оставил близнецов  дома  еще  на
недельку.
   - Не покидайте меня, мисс Вирджиния! - воскликнул дух.- Я так одинок, так
несчастен! Право, я не знаю, как мне быть. Мне хочется уснуть, а я не могу.
   - Что за глупости! Для этого надо  только  улечься  в  постель  и  задуть
свечу. Не уснуть куда труднее, особенно в церкви. А  уснуть  совсем  просто.
Это и грудной младенец сумеет.
   - Триста лет я не  ведал  сна,-  печально  промолвил  дух,  и  прекрасные
голубые глаза Вирджинии широко раскрылись от удивления.-  Триста  лет  я  не
спал, я так истомился душой!
   Вирджиния сделалась очень печальной, и губки ее задрожали,  как  лепестки
розы. Она подошла к нему, опустилась на колени и  заглянула  в  его  старое,
морщинистое лицо.
   - Бедный мой призрак,- прошептала она,- разве негде тебе лечь и уснуть?
   - Далеко-далеко, за  сосновым  бором,-  ответил  он  тихим,  мечтательным
голосом,- есть маленький сад. Трава там густая и высокая, там белеют  звезды
цикуты, и всю ночь там  поет  соловей.  Он  поет  до  рассвета,  и  холодная
хрустальная луна глядит с вышины, а исполинское  тисовое  дерево  простирает
свои руки над спящими.
   Глаза Вирджинии заволоклись слезами, и она спрятала лицо в ладони.
   - Это Сад Смерти? - прошептала она.
   - Да, Смерти. Смерть, должно  быть,  прекрасна.  Лежишь  в  мягкой  сырой
земле, и над тобою колышутся травы, и слушаешь тишину. Как хорошо  не  знать
ни вчера, ни завтра, забыть время, простить жизнь, изведать покой.  В  твоих
силах помочь мне. Тебе легко отворить врата Смерти, ибо с  тобой  Любовь,  а
Любовь сильнее Смерти.
   Вирджиния вздрогнула, точно ее пронизал холод;
   воцарилось короткое молчание. Ей казалось, будто она видит страшный сон.
   И опять заговорил дух, и голос его был как вздохи ветра.
   - Ты читала древнее пророчество, начертанное на окне библиотеки?
   - О, сколько раз! - воскликнула девочка, вскинув головку.- Я его наизусть
знаю. Оно написано такими странными черными  буквами,  что  их  сразу  и  не
разберешь. Там всего шесть строчек:
   Когда заплачет, не шутя,
   Здесь златокудрое дитя
   Молитва утолит печаль
   И зацветет в саду миндаль -
   Тогда взликует этот дом,
   И дух уснет, живущий в нем .
   Только я не понимаю, что все это значит.
   - Это значит,- печально  промолвил  дух,-  что  ты  должна  оплакать  мои
прегрешения, ибо у меня самого нет слез, и помолиться за мою душу, ибо нет у
меня веры. И тогда, если ты всегда была  доброй,  любящей  и  нежной,  Ангел
Смерти смилуется надо мной. Страшные чудовища явятся тебе в  ночи  и  станут
нашептывать злые слова, но они не сумеют причинить тебе вред, потому что вся
злокозненность ада бессильна пред чистотою ребенка.
   Вирджиния не отвечала, и, видя, как низко склонила она  свою  златокудрую
головку, дух принялся в отчаянии ломать руки. Вдруг девочка встала. Она была
бледна, и глаза ее светились удивительным огнем.
   - Я не боюсь,- сказала она решительно.- Я попрошу Ангела помиловать вас.
   Едва слышно вскрикнув от радости, он поднялся на ноги, взял  ее  руку,  и
наклонившись со старомодной грацией, поднес к губам. Пальцы его были холодны
как лед, губы жгли как огонь, но Вирджиния не дрогнула и не отступила, и  он
повел ее через полутемную залу.  Маленькие  охотники  на  поблекших  зеленых
гобеленах трубили  в  свои  украшенные  кистями  рога  и  махали  крошечными
ручками, чтоб она вернулась назад. "Вернись, маленькая Вирджиния! -  кричали
они.- Вернись!"
   Но дух крепче сжал ее руку, и она закрыла глаза.  Пучеглазые  чудовища  с
хвостами ящериц, высеченные на камине, смотрели на нее и шептали: "Берегись,
маленькая Вирджиния, берегись! Что, если мы больше не увидим тебя?"  Но  дух
скользил вперед все быстрее, и Вирджиния не слушала их,
   Когда они дошли до конца залы, он остановился и тихо  произнес  несколько
непонятных слов. Она открыла глаза и увидела, что стена растаяла, как туман,
и  за  ней  разверзлась  черная  пропасть.  Налетел  ледяной  ветер,  и  она
почувствовала, как кто-то потянул ее за платье.
   - Скорее, скорее! - крикнул дух.- Не то будет поздно.
   И деревянная панель мгновенно  сомкнулась  за  ними,  и  гобеленовый  зал
опустел.

   6
   Когда минут через десять гонг зазвонил к чаю И Вирджиния не спустилась  в
библиотеку, миссис Отис послала за ней  одного  из  лакеев.  Вернувшись,  он
объявил, что не мог сыскать ее.  Вирджиния  всегда  выходила  под  вечер  за
цветами для обеденного стола, и поначалу у миссис Отис не  возникло  никаких
опасений. Но когда пробило шесть, а Вирджинии все не было, мать не на  шутку
встревожилась и велела мальчикам искать сестру в  парке,  а  сама  вместе  с
мистером Отисом обошла весь дом. В половине седьмого  мальчики  вернулись  и
сообщили, что не  обнаружили  никаких  следов  Вирджинии.  Все  были  крайне
встревожены и не знали, что предпринять, когда вдруг мистер  Отис  вспомнил,
что позволил цыганскому табору остановиться у него  в  поместье.  Он  тотчас
отправился со старшим сыном и двумя работниками в Блэкфелский лог, где,  как
он знал, стояли цыгане. Маленький герцог, страшно взволнованный, во что.  бы
то ни стало хотел идти с ними, но мистер Отис боялся, что будет драка, и  не
взял его. Цыган на месте уже не было,  и,  судя  по  тому,  что  костер  еще
теплился и на траве валялись кастрюли, они уехали в крайней спешке. Отправив
Вашингтона и работников осмотреть окрестности, мистер Отис побежал  домой  и
разослал  телеграммы  полицейским  инспекторам  по  всему  графству,   прося
разыскать маленькую девочку, похищенную бродягами  или  цыганами.  Затем  он
велел подать коня и, заставив жену и мальчиков сесть  за  обед,  поскакал  с
грумом по дороге, ведущей в Аскот. Но не успели они отъехать  и  двух  миль,
как услышали за собой стук копыт. Оглянувшись, мистер Отис увидел,  что  его
догоняет на своем пони маленький герцог, без  шляпы,  с  раскрасневшимся  от
скачки лицом.
   - Простите меня, мистер Отис,- сказал мальчик, переводя  дух,-  но  я  не
могу обедать, пока не сыщется Вирджиния. Не сердитесь, но если б  в  прошлом
году вы согласились на нашу помолвку, ничего подобного не случилось  бы.  Вы
ведь не отошлете меня, правда? Я не хочу домой и никуда не уеду!
   Посол не сдержал улыбки при  взгляде  на  этого  ми-лого  ослушника.  Его
глубоко тронула преданность маль-чика, и, нагнувшись  с  седла,  он  ласково
потрепал его по плечу.
   - Что ж, ничего не поделаешь,- сказал он,- коли вы не  хотите  вернуться,
придется взять вас с собой, только надо будет купить вам в Аскоте шляпу.
   - Не нужно мне шляпы! Мне нужна Вирджиния! - засмеялся маленький  герцог,
и они поскакали к железнодо-рожной станции.
   Мистер Отис спросил начальника станции, не  видел  ли  кто  на  платформе
девочки, похожей по приметам на Вирджинию, но никто не  мог  сказать  ничего
определенного. Начальник станции все же протелеграфировал по линии и  уверил
мистера Отиса, что для розысков будут приняты  все  меры;  купив  маленькому
герцогу шляпу в лавке, владелец которой уже закрывал ставни, посол поехал  в
деревню Бексли, что в четырех милях от станции, где, как ему  сообщили,  был
большой общинный выпас и часто собирались  цыгане.  Спутники  мистера  Отиса
разбудили сельского полисмена, но ничего от него не добились и, объехав луг,
повернули домой. До замка они добрались только часам к одиннадцати, усталые,
разбитые, на грани отчаяния. У ворот их дожидались Вашингтон  и  близнецы  с
фонарями: в парке было уже темно. Они сообщили, что никаких следов Вирджинии
не обнаружено. Цыган догнали на Броклейских лугах,  но  девочки  с  ними  не
было. Свой внезапный отъезд они  объяснили  тем,  что  боялись  опоздать  на
Чертонскую ярмарку, так как перепутали  день  ее  открытия.  Цыгане  и  сами
встревожились, узнав об исчезновении девочки,  и  четверо  из  них  остались
помогать в розысках, поскольку они были очень признательны мистеру Отису  за
то, что он позволил им остановиться в поместье. Обыскали  пруд,  славившийся
карпами, обшарили каждый уголок в замке,- все напрасно. Было ясно, что в эту
по крайней мере ночь Вирджинии с ними не  будет.  Мистер  Отис  и  мальчики,
опустив голову, пошли к дому, а грум вел за ними обоих  лошадей  и  пони.  В
холле их встретило несколько измученных  слуг,  а  в  библиотеке  на  диване
лежала миссис Отис,  чуть  не  обезумевшая  от  страха  и  тревоги;  старуха
домоправительница смачивала ей виски одеколоном. Мистер Отис  уговорил  жену
покушать и велел подать ужин. Это был грустный ужин. Все  приуныли,  и  даже
близнецы притихли и не баловались: они очень любили сестру.
   После ужина мистер Отис, как ни упрашивал его маленький герцог,  отправил
всех спать, заявив, что ночью все равно  ничего  не  сделаешь,  а  утром  он
срочно вызовет по телеграфу сыщиков из Скотланд-Ярда. Когда они выходили  из
столовой, церковные часы как  раз  начали  отбивать  полночь,  и  при  звуке
последнего удара  что-то  вдруг  затрещало  и  послышался  громкий  возглас.
Оглушительный раскат грома сотряс дом,  звуки  неземной  музыки  полились  в
воздухе; и тут на верхней  площадке  лестницы  с  грохотом  отвалился  кусок
панели, и, бледная как полотно, с маленькой  шкатулкой  в  руках,  из  стены
выступила Вирджиния.
   В мгновение ока  все  были  возле  нее.  Миссис  Отис  нежно  обняла  ее,
маленький герцог осыпал ее пылкими поцелуями, а близнецы принялись кружиться
вокруг в дикой воинственной пляске.
   - Где ты была, дитя мое? - строго спросил мистер Отис: он думал, что  она
сыграла с ними какую-то  злую  шутку.-  Мы  с  Сеслом  объехали  пол-Англии,
разыскивая тебя, а мама чуть не умерла от страха. Никогда больше не шути так
с нами.
   - Дурачить можно только духа, только духа! - вопили близнецы, прыгая  как
безумные.
   - Милая моя, родная, нашлась, слава богу,- твердила  миссис  Отис.  целуя
дрожащую девочку и разглаживая ее спутанные золотые локоны,- никогда  больше
не покидай меня.
   - Папа,- сказала Вирджиния спокойно,- Я провела весь вечер  с  духом.  Он
умер, и вы должны пойти взглянуть на него. Он был очень дурным при жизни, но
раскаялся в своих грехах и подарил мне на память эту  шкатулку  с  чудесными
драгоценностями.
   Все глядели на нее в немом  изумлении,  но  она  оставалась  серьезной  и
невозмутимой. И она повела их через отверстие в панели по  узкому  потайному
коридорчику; Вашингтон со свечой, которую он  прихватил  со  стола,  замыкал
процессию. Наконец они дошли до тяжелой дубовой  двери  на  больших  петлях,
утыканной ржавыми гвоздями. Вирджиния прикоснулась к двери, та распахнулась,
и они очутились в низенькой каморке со  сводчатым  потолком  и  зарешеченным
окошком. К огромному железному кольцу,  вделанному  в  стену,  был  прикован
цепью страшный скелет, распростертый на каменном полу.  Казалось,  он  хотел
дотянуться  своими  длинными  пальцами  до   старинного   блюда   и   ковша,
поставленных так, чтоб  их  нельзя  было  достать.  Ковш,  покрытый  изнутри
зеленой плесенью, был, очевидно, когда-то наполнен водой. На блюде  осталась
лишь горстка пыли. Вирджиния опустилась на колени возле  скелета  и,  сложив
свои маленькие  ручки,  начала  тихо  молиться;  пораженные,  созерцали  они
картину ужасной трагедии, тайна которой открылась им.
   - Глядите! - воскликнул вдруг один из близнецов,  глянув  в  окно,  чтобы
определить,  в  какой  части  замка  находится  каморка.-   Глядите!   Сухое
миндальное дерево расцвело. Светит луна, и мне хорошо видны цветы.
   - Бог простил его!  -  сказала  Вирджиния,  вставая,  И  лицо  ее  словно
озарилось лучезарным светом.
   - Вы ангел! - воскликнул молодой герцог, обнимая и целуя ее.

   7
   Четыре дня спустя после этих удивительных событий, за час до полуночи, из
Кентервильского замка тронулся траурный кортеж. Восемь  черных  коней  везли
катафалк, и у каждого на голове качался пышный  страусовый  султан;  богатый
пурпурный покров с вытканным золотом  гербом  Кентервилей  был  наброшен  на
свинцовый гроб, и слуги с факелами шли по обе стороны экипажей  -  процессия
Производила неизгладимое впечатление. Ближайший  родственник  усопшего  лорд
Кентервиль, специально прибывший  на  похороны  из  Уэльса,  ехал  вместе  с
маленькой Вирджинией в первой карете. Потом ехал посол Соединенных Штатов  с
супругой, за ними Вашингтон и три мальчика. В последней карете сидела миссис
Амни - без слов было  ясно,  что,  поскольку  привидение  пугало  ее  больше
пятидесяти лет, она имеет право проводить его до могилы. В углу погоста, под
тисовым деревом, была вырыта огромная могила, и преподобный Огастес Дэмпир с
большим чувством прочитал заупокойную молитву. Когда пастор умолк, слуги, по
древнему обычаю рода Кентервилей, потушили свои факелы, а когда  гроб  стали
опускать в могилу, Вирджиния подошла к нему и возложила  на  крышку  большой
крест, сплетенный из белых и розовых цветов миндаля. В этот  миг  луна  тихо
выплыла из-за тучи и залила серебром маленькое кладбище, а в отдаленной роще
раздались соловьиные трели Вирджиния вспомнила про  Сад  Смерти,  о  котором
рассказы--вал дух. Глаза ее наполнились слезами, и всю дорогу домой она едва
проронила слово.
   На следующее утро,  когда  лорд  Кентервиль  стал  собираться  обратно  в
Лондон, мистер Отис  завел  с  ним  разговор  о  драгоценностях,  подаренных
Вирджинии привидением. Они были великолепны, особенно рубиновое  ожерелье  в
венецианской оправе - редкостный образец работы XVI века; их  ценность  была
так велика, что мистер Отис  не  считал  возможным  разрешить  своей  дочери
принять их.
   - Милорд,- сказал он,- я знаю, что в вашей стране закон о "мертвой  руке"
распространяется  как  на  земельную  собственность,  так  и  на   фамильные
драгоценности, и у меня нет сомнения, что эти вещи принадлежат  вашему  роду
или, во всяком случае, должны ему принадлежать. Посему я прошу  вас  забрать
их с собой в Лондон и  впредь  рассматривать  как  часть  вашего  имущества,
возвращенную вам при несколько необычных обстоятельствах. Что касается  моей
дочери, то она еще ребенок и  пока,  слава  богу,  не  слишком  интересуется
всякими дорогими безделушками. К тому же миссис Отис сообщила мне,-  а  она,
должен сказать, провела  в  юности  несколько  зим  в  Бостоне  и  прекрасно
разбирается в искусстве,- что за  эти  безделушки  можно  выручить  солидную
сумму. По причине вышеизложенного, лорд Кентервиль, я, как вы понимаете,  не
могу согласиться, чтобы они перешли к кому-нибудь из членов моей семьи. Да и
вообще вся эта бессмысленная мишура, необходимая  для  поддержания  престижа
британской аристократии, совершенно ни к чему тем, кто воспитан в строгих и,
я бы сказал, непоколебимых принципах  республиканской  простоты.  Не  скрою,
впрочем, что Вирджинии очень хотелось бы  сохранить,  с  вашего  позволения,
шкатулку в память о вашем несчастном  заблудшем  предке.  Вещь  эта  старая,
ветхая, и вы, быть может, исполните ее  просьбу.  Я  же  со  своей  стороны,
признаться,  крайне  удивлен,  что  моя  дочь  проявляет  такой  интерес   к
средневековью, и способен объяснить это лишь тем, что Вирджиния  родилась  в
одном из пригородов Лондона, когда миссис Отис  возвращалась  из  поездки  в
Афины.
   Лорд Кентервиль с  должным  вниманием  выслушал  почтенного  посла,  лишь
изредка принимаясь теребить седой ус, чтобы скрыть невольную  улыбку.  Когда
мистер Отис кончил, лорд Кентервиль крепко пожал ему руку.
   - Дорогой сэр,- сказал он,- ваша прелестная дочь немало сделала для моего
злополучного предка, сэра Симона, и я, как и все  мои  родственники,  весьма
обязан  ей  за  ее  редкую  смелость  и   самоотверженность.   Драгоценности
принадлежат ей одной, и если бы я забрал  их  у  нее,  я  проявил  бы  такое
бессердечие, что этот старый грешник, самое позднее через две недели,  вылез
бы из могилы, дабы отравить мне  остаток  дней  моих.  Что  же  касается  их
принадлежности к майорату, то  в  него  не  входит  вещь,  не  упомянутая  в
завещании или другом юридическом документе, а об этих  драгоценностях  нигде
нет ни слова. Поверьте, у меня на них столько  же  прав,  сколько  у  вашего
дворецкого, и я не сомневаюсь, что, когда мисс Вирджиния  подрастет,  она  с
удовольствием наденет эти украшения. К тому же вы забыли, мистер  Отис,  что
купили замок с мебелью и привидением, а тем самым  к  вам  отошло  все,  что
принадлежало  привидению.  И  хотя  сэр  Симон  проявлял  по  ночам  большую
активность, юридически он оставался мертв, и вы законно унаследовали все его
состояние.
   Мистер Отис был весьма огорчен отказом лорда Кентервиля и просил его  еще
раз хорошенько все обдумать, но добродушный  пэр  остался  непоколебим  и  в
конце концов уговорил посла оставить дочери драгоценности; когда  же  весной
1890 года молодая герцогиня  Чеширская  представлялась  королеве  по  случаю
своего  бракосочетания,  ее  драгоценности  оказались  предметом   всеобщего
внимания. Ибо Вирджиния  получила  герцогскую  корону,  которую  получают  в
награду все благонравные американские девочки. Она  вышла  замуж  за  своего
юного поклонника, едва он достиг совершеннолетия, и они оба были так милы  и
так влюблены друг в друга, что  все  радовались  их  счастью,  кроме  старой
маркизы Дамблтон, которая пыталась пристроить за герцога одну из своих  семи
незамужних дочек, для чего дала  не  менее  трех  обедов,  очень  дорого  ей
стоивших. Как ни странно, но к недовольным поначалу примкнул и мистер  Отис.
При всей своей любви к молодому герцогу, он, по теоретическим  соображениям,
оставался  Врагом  любых  титулов  и,  как  он   заявлял,   "опасался,   что
расслабляющее   влияние   приверженной   наслаждениям   аристократии   может
поколебать незыблемые  принципы  республиканской  простоты".  Но  его  скоро
удалось уговорить, и когда он вел свою дочь под руку к алтарю церкви святого
Георгия, что на Ганновер-сквер, то во всей Англии, мне кажется,  не  нашлось
бы человека более гордого собой.
   По  окончании  медового  месяца  герцог   и   герцогиня   отправились   в
Кентервильский замок и на второй день пошли  на  заброшенное  кладбище  близ
сосновой рощи. Долго не могли они  придумать  эпитафию  для  надгробия  сэра
Симона и под  конец  решили  просто  вытесать  там  его  инициалы  и  стихи,
начертанные на окне библиотеки.  Герцогиня  убрала  могилу  розами,  которые
принесла с собой, и, немного постояв над нею, они  вошли  в  полуразрушенную
старинную  церковку.  Герцогиня  присела  на   упавшую   колонну,   а   муж,
расположившись у ее ног, курил сигарету и глядел в ее ясные глаза. Вдруг  он
отбросил сигарету, взял герцогиню за руку и сказал:
   - Вирджиния, у жены не должно быть секретов от мужа.
   - А у меня и нет от тебя никаких секретов, дорогой Сесл.
   - Нет, есть,- ответил он с улыбкой.- Ты никогда не рассказывала мне,  что
случилось, когда вы заперлись вдвоем с привидением.
   - Я никому этого не рассказывала, Сесл,- сказала Вирджиния серьезно.
   - Знаю, но мне ты могла бы рассказать.
   - Не спрашивай меня об этом, Сесл, я  правда  не  могу  тебе  рассказать.
Бедный сэр Симон! Я стольким ему обяза-на! Нет, не смейся, Сесл, это в самом
деле так. Он открыл мне, что такое Жизнь,  и  что  такое  Смерть,  и  почему
Любовь сильнее Жизни и Смерти.
   Герцог встал и нежно поцеловал свою жену.
   - Пусть эта тайна остается твоей, лишь бы сердце твое принадлежало  мне,-
шепнул он.
   - Оно всегда было твоим, Сесл.
   - Но ты ведь расскажешь когда-нибудь все нашим детям? Правда?
   Вирджиния вспыхнула.



   Оскар Уайлд.
   Рыбак и его душа


   Перевод: К.Чуковский



   РЫБАК И ЕГО ДУША Каждый вечер выходил молодой Рыбак на ловлю и забрасывал
в море сети.
   Когда ветер был береговой, у Рыбака ничего не ловилось или  ловилось,  но
мало, потому что это злобный ветер, у него черные  крылья,  и  буйные  волны
вздымаются навстречу ему. Но когда ветер был с  моря,  рыба  поднималась  из
глубин, сама заплывала в сети, и Рыбак относил ее на рынок  и  там  продавал
ее.
   Каждый вечер выходил молодой Рыбак на ловлю, и вот однажды такою  тяжелою
показалась ему сеть, что трудно было поднять ее в лодку. И Рыбак, усмехаясь,
подумал:
   "Видно, я выловил из моря всю рыбу, или попалось мне, на удивление людям,
какое-нибудь  глупое  чудо  морское,  или  моя  сеть  принесла   мне   такое
страшилище, что великая наша королева пожелает увидеть его".
   И, напрягая силы, он налег на грубые канаты, так что длинные вены,  точно
нити голубой эмали на бронзовой вазе, означились у него на руках. Он потянул
тонкие бечевки, и ближе и ближе большим  кольцом  подплыли  к  нему  плоские
пробки, и сеть, наконец, поднялась на поверхность воды.
   Но не рыба  оказалась  в  сети,  не  страшилище,  не  подводное  чудо,  а
маленькая Дева морская, которая крепко спала.
   Ее волосы были подобны влажному золотому руну, и каждый  отдельный  волос
был как тонкая нить из золота, опущенная в хрустальный кубок. Ее белое  тело
было как из слоновой кости, а хвост жемчужно-серебряный. Жемчужно-серебряный
был ее хвост, и зеленые водоросли  обвивали  его.  Уши  ее  были  похожи  на
раковины, а губы -- на морские кораллы. Об ее холодные груди бились холодные
волны, и на ресницах ее искрилась соль.
   Так прекрасна была она, что, увидев ее, исполненный восхищения юный Рыбак
потянул к себе сети и, перегнувшись через  борт  челнока,  охватил  ее  стан
руками. Но только он к  ней  прикоснулся,  она  вскрикнула,  как  вспугнутая
чайка, и пробудилась от сна, и в ужасе взглянула на него аметистово-лиловыми
глазами, и стала биться, стараясь вырваться. Но он не отпустил ее  и  крепко
прижал к себе.
   Видя, что ей не уйти, заплакала Дева морская.
   -- Будь милостив, отпусти меня в море, я единственная дочь Морского царя,
и стар и одинок мой отец. Но ответил ей юный Рыбак:
   -- Я не отпущу тебя, покуда ты не дашь мне обещания, что  на  первый  мой
зов ты поднимешься ко мне из глубины И будешь  петь  для  меня  свои  песни:
потому что нравится рыбам пение Обитателей моря, и всегда  будут  полны  мои
сети.
   -- А ты и вправду отпустишь  меня,  если  дам  тебе  такое  обещание?  --
спросила Дева морская.
   -- Воистину  так,  отпущу,--  ответил  молодой  Рыбак.  И  она  дала  ему
обещание, которого он пожелал, и подкрепила свое обещание клятвою Обитателей
моря, и разомкнул тогда Рыбак свои объятья, и, все еще трепеща от  какого-то
странного страха, она опустилась на дно.

   x x x Каждый вечер выходил молодой Рыбак на ловлю  и  звал  к  себе  Деву
морскую. И она поднималась из вод и пела ему свои песни.
   Вокруг нее резвились дельфины, и дикие чайки летали над ее головой.
   И она пела чудесные песни. Она пела о  Жителях  моря,  что  из  пещеры  в
пещеру гоняют свои стада и носят детенышей у себя  на  плечах;  о  Тритонах,
зеленобородых, с волосатою грудью, которые трубят в витые раковины во  время
шествия Морского царя; о царском  янтарном  чертоге  --  у  него  изумрудная
крыша, а полы из ясного жемчуга; о подводных  садах,  где  колышутся  целыми
днями широкие кружевные веера из  кораллов,  а  над  ними  проносятся  рыбы,
подобно серебряным птицам; и льнут  анемоны  к  скалам,  и  розовые  пескари
гнездятся в желтых бороздках песка. Она пела об огромных китах, приплывающих
из северных морей, с колючими сосульками на плавниках;  о  Сиренах,  которые
рассказывают такие чудесные сказки, что  купцы  затыкают  себе  уши  воском,
чтобы не броситься в воду и не погибнуть в волнах; о затонувших  галерах,  у
которых длинные мачты, за их снасти ухватились матросы, да так и  закоченели
навек, а в открытые люки вплывает макрель и  свободно  выплывает  оттуда;  о
малых ракушках, великих путешественницах: они присасываются в килях кораблей
и объезжают весь  свет;  о  каракатицах,  живущих  на  склонах  утесов:  она
простирает свои длинные черные руки, и стоит им захотеть,  будет  ночь.  Она
пела  о  моллюске-наутилусе:  у  него  свой  собственный   опаловый   ботик,
управляемый шелковым парусом; и о счастливых  Тритонах,  которые  играют  на
арфе и чарами могут усыпить самого Осьминога Великого; и о  маленьких  детях
моря, которые поймают черепаху и со смехом катаются на ее скользкой спине; и
о Девах морских, что нежатся в белеющей пене и простирают руки к морякам;  и
о моржах с кривыми клыками, и о морских конях, у которых развевается грива.
   И пока она пела, стаи тунцов, чтобы послушать ее,  выплывали  из  морской
глубины, и молодой Рыбак ловил их, окружая  своими  сетями,  а  иных  убивал
острогою. Когда же челнок у него наполнялся. Дева морская, улыбнувшись  ему,
погружалась в море.
   И все же она избегала к нему приближаться, чтобы он не коснулся ее. Часто
он молил ее и' звал, но она не подплывала ближе.
   Когда же он пытался схватить ее, она ныряла, как ныряют тюлени, и  больше
в тот день не показывалась. И с каждым днем ее  песни  все  сильнее  пленяли
его. Так сладостен был ее голос, что Рыбак забывал свой челнок, свои сети, и
добыча  уже  не  прельщала  его.  Мимо   него   проплывали   целыми   стаями
золотоглазые, с алыми плавниками, тунцы, а  он  и  не  замечал  их.  Праздно
лежала у него под  рукой  острога,  и  его  корзины,  сплетенные  из  ивовых
прутьев, оставались пустыми. Полураскрыв уста и с  затуманенным  от  упоения
взором  неподвижно  сидел  он  в  челноке,  и  слушал,  и  слушал,  пока  не
подкрадывались к нему туманы морские и блуждающий месяц не  пятнал  серебром
его загорелое тело.
   В один из таких вечеров он вызвал ее и сказал:
   -- Маленькая Дева морская, маленькая Дева морская,  я  люблю  тебя.  Будь
моей женою, потому что я люблю тебя. Но  Дева  морская  покачала  головой  и
ответила:
   -- У тебя человечья душа! Прогони свою душу прочь, и мне можно будет тебя
полюбить.
   И сказал себе юный Рыбак:
   -- На что мне моя душа? Мне не дано ее видеть. Я не могу  прикоснуться  к
ней. Я не знаю, какая она. И вправду:  я  прогоню  ее  прочь,  и  будет  мне
великая радость.
   И он закричал от восторга и, встав в  своем  расписном  челноке,  простер
руки к Деве морской.
   -- Я прогоню свою душу,-- крикнул он,-- и ты будешь моей  юной  женой,  и
мужем я буду тебе, и мы поселимся в пучине, и ты покажешь  мне  все,  о  чем
пела, и я сделаю все, что захочешь, и жизни наши буду навек неразлучны.
   И засмеялась от радости Дева морская, и закрыла лицо руками.
   -- Но как же мне прогнать мою душу? -- закричал  молодой  Рыбак.--  Научи
меня, как это делается, и я выполню все, что ты скажешь.
   -- Увы! Я сама не знаю! --ответила  Дева  морская.--  У  нас,  Обитателей
моря, никогда не бывало души.
   И, горестно взглянув на него, она погрузилась в пучину.

   x x x На следующий день рано утром, едва солнце поднялось над  холмом  на
высоту ладони, юный Рыбак подошел к дому Священника и  трижды  постучался  в
его дверь.
   Послушник взглянул через  решетку  окна  и,  когда  увидал,  кто  пришел,
отодвинул засов и сказал:
   -- Войди!
   И юный Рыбак вошел и преклонил колени на душистые Тростники,  покрывавшие
пол, и обратился к Священнику, читавшему Библию, и сказал ему громко:
   -- Отец, я полюбил Деву морскую, но между мною  и  ею  встала  моя  душа.
Научи, как избавиться мне от души, ибо поистине она мне не надобна.  К  чему
мне моя душа? Мне не дано ее видеть. Я не могу  прикоснуться  к  ней.  Я  не
знаю, какая она.
   -- Горе! Горе тебе,  ты  лишился  рассудка.  Или  ты  отравлен  ядовитыми
травами? Душа есть самое святое в человеке и дарована  нам  господом  богом,
чтобы мы достойно владели ею. Нет ничего драгоценнее, чем душа человеческая,
и никакие блага земные не могут сравняться с нею. Она стоит всего золота  на
свете, и ценнее царских рубинов. Поэтому, сын мой, забудь свои помыслы,  ибо
это неискупаемый грех. А  Обитатели  моря  прокляты,  и  прокляты  все,  кто
вздумает с ними знаться. Они, как дикие звери, не знают,  где  добро  и  где
зло, и не за них умирал Искупитель.
   Выслушав жестокое слово Священника, юный Рыбак разрыдался и, поднявшись с
колен, сказал:
   -- Отец, Фавны обитают в чаще леса -- и  счастливы!  и  на  скалах  сидят
Тритоны с арфами из червонного золота. Позволь мне быть  таким,  как  они,--
умоляю тебя! -- ибо жизнь их как жизнь цветов. А к чему мне моя  душа,  если
встала она между мной и той, кого я люблю?
   -- Мерзостна плотская любовь! -- нахмурив брови, воскликнул  Священник.--
И мерзостны и пагубны те твари языческие, которым господь попустил  блуждать
по своей .земле. Да будут прокляты Фавны лесные, и  да  будут  прокляты  эти
морские певцы!
   Я сам их слыхал по ночам, они тщились меня обольстить и  отторгнуть  меня
от моих молитвенных четок. Они стучатся  ко  мне  в  окно  и  хохочут.;  Они
нашептывают мне в уши слова о своих погибельных радостях. Они искушают  меня
искушениями, и, когда я хочу молиться, они корчат мне  рожи.  Они  погибшие,
говорю я тебе, и воистину им никогда не спастись. Для них  нет  ни  рая,  ни
ада, и ни в раю, ни в аду им не будет дано славословить имя господне.
   -- Отец!--вскричал юный Рыбак.--Ты не знаешь, о чем говоришь. В сети  мои
уловил я недавно Морскую Царевну. Она прекраснее, чем утренняя  звезда,  она
белее, чем месяц. За ее тело я отдал бы душу и  за  ее  любовь  откажусь  от
вечного блаженства в раю. Открой же мне то, о чем я  тебя  молю,  и  отпусти
меня с миром.
   -- Прочь! -- закричал Священник.-- Та, кого ты любишь, отвергнута  богом,
и ты будешь вместе с нею отвергнут.
   И не дал ему благословения, и прогнал от порога своего. И  пошел  молодой
Рыбак на торговую площадь, и  медленна  была  его  поступь,  и  голова  была
опущена на грудь, как у того, кто печален.
   И увидели его купцы и стали меж собою шептаться,  и  один  из  них  вышел
навстречу и, окликнув его, спросил:
   -- Что ты принес продавать?
   -- Я продам тебе душу,-- ответил Рыбак.-- Будь добр, купи ее, ибо она мне
в тягость. К чему мне душа? Мне не дано ее видеть. Я не могу прикоснуться  к
ней. Я не знаю, какая она.
   Но купцы посмеялись над ним.
   -- На что нам душа человеческая? Она не стоит ломаного гроша. Продай  нам
в рабство тело твое, и мы  облачим  тебя  в  пурпур  и  украсим  твой  палец
перстнем, и ты будешь любимым рабом королевы. Но не говори о душе,  ибо  для
нас она ничто и не имеет цены.
   И сказал себе юный Рыбак:
   -- Как это все удивительно! Священник убеждает меня, что душа ценнее, чем
все золото в мире, а' вот купцы говорят, что она не стоит и гроша.
   И он покинул  торговую  площадь,  и  спустился  на  берег  моря,  и  стал
размышлять о том, как ему надлежит поступить.

   x x x К полудню он вспомнил, что один его  товарищ,  собиратель  морского
укропа, рассказывал ему о некой искусной в  делах  колдовства  юной  Ведьме,
живущей в пещере у входа в залив. Он тотчас вскочил и пустился  бежать,  так
ему хотелось поскорее избавиться от своей души, и облако пыли бежало за  ним
по песчаному берегу. Юная Ведьма узнала о его приближении, потому что у  нее
почесалась ладонь, и с хохотом распустила свои рыжие  волосы.  И,  распустив
свои рыжие волосы, окружившие все ее тело, она встала у входа в пещеру, и  в
руке у нее была цветущая ветка дикой цикуты.
   -- Чего тебе надо? Чего тебе надо? -- закричала она, когда, изнемогая  от
бега, он взобрался вверх и упал перед ней.-- Не нужна ли сетям  твоим  рыба,
когда буйствует яростный ветер? Есть у меня камышовая дудочка, и  стоит  мне
дунуть в нее, голавли заплывают  в  залив.  Но  это  не  дешево  стоит,  мой
хорошенький мальчик, это не дешево стоит. Чего тебе надо? Чего тебе надо? Не
надобен ли тебе ураган, который разбил  бы  суда  и  выбросил  бы  на  берег
сундуки с богатым добром? Мне подвластно больше ураганов, чем ветру,  ибо  я
служу тому, кто сильнее, чем ветер, и одним только ситом и ведерком  воды  я
могу отправить в пучину морскую самые  большие  галеры.  Но  это  не  дешево
стоит, мой хорошенький мальчик, это не дешево стоит. Чего  тебе  надо?  Чего
тебе надо? Я знаю цветок, что растет в долине.  Никто  не  знает  его,  одна
только я. У него пурпурные лепестки, и в его сердце  звезда,  и  молочно-бел
его сок. Прикоснись этим цветком к непреклонным устам королевы,  и  на  край
света пойдет за тобою она.
   Она покинет ложе короля и на край света пойдет за тобою. Но это не дешево
стоит, мой хорошенький мальчик, это не дешево стоит. Чего  тебе  надо?  Чего
тебе надо? Я в ступе могу истолочь жабу, и сварю из нее чудесное снадобье, и
рукою покойника помешаю его. И когда твой недруг заснет, брызни в него  этим
снадобьем, и обратится он в черную ехидну, и родная мать раздавит его.  Моим
колесом я могу свести с неба Луну и в кристалле  покажу  тебе  Смерть.  Чего
тебе надо? Чего тебе надо? Открой мне твое желание, и я исполню  его,  и  ты
заплатишь мне, мой хорошенький мальчик, ты заплатишь мне красную цену.
   -- Невелико мое желание,-- ответил юный Рыбак,-- но Священник разгневался
на меня и прогнал меня прочь. Малого  я  желаю,  но  купцы  осмеяли  меня  и
отвергли меня. Затем и пришел я к тебе, хоть люди и зовут тебя злою. И какую
цену ты ни спросишь, я заплачу тебе.
   -- Чего же ты хочешь? -- спросила Ведьма и подошла к нему ближе.
   -- Избавиться от своей души,-- сказал  он.  Ведьма  побледнела,  и  стала
дрожать, и прикрыла лицо синим плащом.
   --  Хорошенький  мальчик,   мой   хорошенький   мальчик,--   пробормотала
она,--страшного же ты захотел!
   Он тряхнул своими темными кудрями и засмеялся в ответ.
   -- Я отлично обойдусь без души. Ведь мне не дано ее  видеть.  Я  не  могу
прикоснуться к ней. Я не знаю, какая она.
   -- Что же ты дашь мне, если я научу тебя? -- спросила  Ведьма,  глядя  на
него сверху вниз прекрасными своими глазами.
   -- Я дам тебе пять золотых,  и  мои  сети,  и  расписной  мой  челнок,  и
тростниковую хижину, в которой живу. Только скажи мне скорее, как избавиться
мне от души, и я дам тебе все, что имею.
   Ведьма захохотала насмешливо и ударила его веткой цикуты.
   -- Я умею обращать в золото осенние листья, лунные лучи могу превратить в
серебро. Всех земных царей .богаче. тот, кому я служу, и ему  подвластны  их
царства.
   ? Что же я дам тебе, если тебе не нужно ни золота, ни серебра?
   Ведьма погладила его голову тонкой и белой рукой.
   -- Ты должен сплясать со мною, мой хорошенький мальчик,--тихо  прошептала
она и улыбнулась ему.
   -- Только и всего? -- воскликнул юный Рыбак в изумлении и тотчас  вскочил
на ноги.
   -- Только и всего,--ответила она и снова улыбнулась ему.
   -- Тогда на закате солнца, где-нибудь в укромном местечке, мы  спляшем  с
тобою вдвоем,-- сказал он,-- и сейчас же, чуть кончится пляска, ты  откроешь
мне то, что я жажду узнать.
   Она покачала головою.
   -- В полнолуние, в полнолуние,-- прошептала  она.  Потом  она  оглянулась
вокруг и прислушалась. Какая-то синяя  птица  с  диким  криком  взвилась  из
гнезда и закружила над дюнами, и три  пестрые  птицы  зашуршали  в  серой  и
жесткой траве и стали меж собой пересвистываться. И больше не было слышно ни
звука, только волны плескались внизу, перекатывая у берега гладкие  камешки.
Ведьма протянула руку и привлекла своего гостя к себе и в самое ухо  шепнула
ему сухими губами:
   -- Нынче ночью ты должен прийти на вершину горы. Нынче Шабаш, и Он  будет
там.
   Вздрогнул юный  Рыбак,  поглядел  на  нее,  она  оскалила  белые  зубы  и
засмеялась опять.
   -- Кто это Он, о ком говоришь ты? -- спросил у нее Рыбак.
   -- Не все ли равно? Приходи туда нынче ночью и встань под ветвями  белого
граба и жди меня. Если набросится на  тебя  черный  пес,  ударь  его  ивовой
палкой,-- и он убежит от тебя. И  если  скажет  тебе  что-нибудь  филин,  не
отвечай ему. В полнолуние я приду к тебе, и мы пропляшем вдвоем на траве.
   -- Но можешь ли ты  мне  поклясться,  что  тогда  ты  научишь  меня,  как
избавиться мне от души?
   Она вышла из пещеры на солнечный свет, и рыжие ее волосы заструились  под
ветром.
   -- Клянусь тебе копытами козла! -- ответила она.
   -- Ты самая лучшая ведьма! -- закричал молодой Рыбак.--- И,  'конечно,  я
приду, и буду с тобой танцеватьк нынче ночью на  вершине  горы.  Поистине  я
предпочел бы, чтобы ты спросила с меня серебра или золота.  Но  если  такова
твоя цена, ты получишь ее, ибо она не велика.
   И, сняв шапку,  он  низко  поклонился  колдунье  и,  исполненный  великою
радостью, побежал по дороге в город.
   А Ведьма не спускала с него глаз,  и,  когда  он  скрылся  из  вида,  она
вернулась в пещеру и, вынув зеркало из резного кедрового ларчика,  поставила
его на подставку и начала жечь перед зеркалом на горящих угольях  вербену  и
вглядываться в клубящийся дым.
   Потом в бешенстве стиснула руки.
   -- Он должен быть моим,-- прошептала она.-- Я так же хороша, как и та.

   x x x Едва только показалась луна, взобрался юный Рыбак на вершину горы и
стал под ветвями граба. Словно металлический полированный щит, лежало у  ног
его округлое море, и тени рыбачьих лодок скользили вдали по  заливу.  Филин,
огромный, с желтыми глазами, окликнул его по имени, но он ничего не ответил.
Черный рычащий пес набросился на него; Рыбак ударил его  ивовой  палкой,  и,
взвизгнув, пес убежал.
   К полночи, как летучие мыши, стали слетаться ведьмы.
   -- Фью! -- кричали они, чуть только спускались на землю.--  Здесь  кто-то
чужой, мы не знаем его!
   И они нюхали воздух, перешептывались и  делали  какие-то  знаки.  Молодая
Ведьма явилась сюда последней, и рыжие волосы ее струились по ветру. На  ней
было платье из золотой  парчи,  расшитое  павлиньими  глазками  и  маленькая
шапочка из зеленого бархата.
   -- Где он? Где он? -- заголосили ведьмы, когда увидали ее, но она  только
засмеялась в ответ, и подбежала к белому грабу, и схватила Рыбака за руку, и
вывела его на лунный свет, и принялась танцевать.
   Они оба кружились вихрем, и так высоко прыгала Ведьма, что были ему видны
красные каблучки ее башмаков. Вдруг до слуха танцующих донесся  топот  коня,
но коня не было видно нигде, и Рыбак почувствовал страх.
   -- Быстрее!--кричала Ведьма и, обхватив его шею руками,  жарко  дышала  в
лицо.--Быстрее! Быстрее!-- кричала она, и,  казалось,  земля  завертелась  у
него под ногами, в голове у него помутилось, и великий ужас напал  на  него,
будто под взором какогото злобного дьявола, и наконец он  заметил,  что  под
сенью утеса скрывается кто-то, кого раньше там не было.
   То был человек, одетый в бархатный черный испанский костюм. Лицо  у  него
было до странности бледно, но уста  его  были  похожи  на  алый  цветок.  Он
казался усталым и стоял, прислонившись  к  утесу,  небрежно  играя  рукоятью
кинжала. Невдалеке на траве виднелась его шляпа с  пером  и  перчатками  для
верховой езды. Они были оторочены золотыми кружевами, и мелким жемчугом  был
вышит на них какой-то невиданный  герб.  Короткий  плащ,  обшитый  соболями,
свешивался с его плеча, а его холеные белые руки  были  украшены  перстнями;
тяжелые веки скрывали его глаза.
   Как  завороженный  смотрел  на  него  юный  Рыбак.   Наконец   их   глаза
встретились, и потом, где бы юный Рыбак ни плясал, ему чудилось, что  взгляд
незнакомца неотступно следит за ним. Он слышал,  как  Ведьма  засмеялась,  и
обхватил ее стан, и завертел в неистовой пляске.
   Вдруг в лесу залаяла собака; танцующие  остановились,  и  пара  за  парой
пошли к незнакомцу, и, преклоняя колена, припадали' к его руке. При этом  на
его гордых губах заиграла легкая улыбка, как играет вода от трепета  птичьих
крыльев. Но было в той улыбке презрение. И он продолжал смотреть  только  на
молодого Рыбака.
   -- Пойдем же, поклонимся ему! -- шепнула Ведьма и  повела  его  вверх,  и
сильное желание сделать именно то, о чем говорила она, охватило его всего, и
он пошел вслед за нею. Но когда он подошел к тому человеку, он внезапно,  не
зная и сам почему, осенил себя крестным знамением и призвал имя господне.
   И тотчас же ведьмы, закричав, словно ястребы, улетели куда-то, а  бледное
лицо, что следило за ним, передернулось судорогой  боли.  Человек  отошел  к
роще и свистнул. Испанский жеребец в серебряной сбруе выбежал навстречу ему.
Человек вскочил на коня, оглянулся и грустно посмотрел на юного Рыбака.
   И рыжеволосая Ведьма попыталась улететь  вместе  с  ним,  но  юный  Рыбак
схватил ее за руки и крепко держал.
   -- Отпусти меня, дай мне уйти! -- взмолилась она.-- Ибо ты  назвал  такое
имя, которое не подобает называть, и сделал такое знамение,  на  которое  не
подобает смотреть.
   -- Нет,-- ответил он ей,-- не пущу я тебя, покуда не откроешь мне тайну.
   -- Какую тайну?-- спросила она, вырываясь от него, словная дикая кошка, и
кусая запененные губы.
   -- Ты знаешь сама,-- сказал он. Ее глаза,  зеленые,  как  полевая  трава,
вдруг замутились слезами, и она сказала в ответ:
   -- Что хочешь проси, но не это!
   Он засмеялся и сжал ее крепче.
   И, увидев, что ей не вырваться, она прошептала ему:
   -- Я так же пригожа, как дочери моря, я так же  хороша,  как  и  те,  что
живут в голубых волнах,-- и она стала ласкаться к нему и приблизила  к  нему
свое лицо.
   Но он нахмурился, оттолкнул ее и сказал:
   -- Если не исполнишь своего обещания, я убью тебя, Ведьма-обманщица.
   Лицо у нее сделалось серым, как цветок иудина дерева, .И, вздрогнув,  она
тихо ответила:
   -- Будь по-твоему. Душа не" моя, а твоя. Делай с нею что хочешь.
   И она вынула из-за пояса маленький нож и подала ему. Рукоятка у ножа была
обтянута зеленой змеиной кожей.
   -- Для чего он мне надобен? -- спросил удивленный Рыбак.
   Она помолчала недолго, и ужас исказил ее лицо. Потом она откинула с  чела
свои рыжие волосы и, странно улыбаясь, сказала:
   -- То, что люди называют своей тенью, не тень их тела, а  тело  их  души.
Выйди на берег моря, стань спиною к луне и отрежь у  самых  своих  ног  свою
тень, это тело твоей души, и повели ей покинуть тебя, и  она  исполнит  твое
повеление.
   Молодой Рыбак задрожал.
   -- Это правда? -- прошептал он.
   -- Истинная правда, и лучше б я не открывала  ее,--  воскликнула  Ведьма,
рыдая и цепляясь за его колени.
   Он отстранил ее, и там она осталась, в буйных травах, и, дойдя до  склона
горы, он сунул этот нож  за  пояс  и,  хватаясь  за  выступы,  начал  быстро
спускаться вниз.
   И бывшая в нем Душа воззвала к нему и сказала:
   -- Слушай! Все эти годы жила я с тобою и верно служила тебе. Не  гони  же
меня теперь. Какое зло я причинила тебе?
   Но юный Рыбак засмеялся.
   -- Зла я от тебя не видел, но ты мне не надобна. Мир велик,  и  есть  еще
Рай, есть и Ад, есть и сумрачная серая обитель, которая между Раем  и  Адом.
Иди же, куда хочешь, отстань, моя милая давно уже кличет меня.
   Душа жалобно молила его, но он даже не слушал ее.
   Он уверенно, как дикий козел, прыгал вниз со скалы на скалу;  наконец  он
спустился к желтому берегу  моря.  Стройный,  весь  как  из  бронзы,  словно
статуя, изваянная эллином, он стоял на песке, повернувшись спиною к луне,  а
из пены уже простирались к нему белые руки,  и  вставали  из  волн  какие-то
смутные призраки, и слышался их неясный привет.
   Прямо перед ним лежала его тень, тело его Души,  а  там,  позади,  висела
луна в воздухе, золотистом, как мед.
   И Душа сказала ему:
   -- Если и вправду ты должен прогнать меня прочь от себя, дай мне с  тобой
твое сердце. Мир жесток, и без сердца я не хочу уходить.
   Он улыбнулся и покачал головой.
   -- А чем же я буду любить мою милую, если отдам тебе сердце?
   -- Будь добр,-- молила Душа,-- дай мне с собой  твое  сердце:  мир  очень
жесток, и мне страшно.
   -- Мое  сердце  отдано  милой!--ответил  Рыбак.--Не  мешкай  же  и  уходи
поскорее.
   -- Разве я не любила бы вместе с тобою? -- спросила его Душа.
   -- Уходи, тебя мне  не  надобно!  --  крикнул  юный.  Рыбак  и,  выхватив
маленький нож с зеленою рукояткой из змеиной кожи, отрезал свою тень у самых
ног, и она поднялась и предстала пред ним, точно такая, как он, и  взглянула
ему в глаза.
   Он отпрянул назад, заткнул за пояс нож, и чувство ужаса охватило его.
   -- Ступай,-- прошептал он,-- и не показывайся мне на глаза!
   -- Нет, мы снова должны встретиться!-- сказала Душа. Негромкий  ее  голос
был как флейта, и губы ее чуть шевелились.
   -- Но как же мы встретимся? Где? Ведь не пойдешь ты  за  мной  в  морские
глубины!--воскликнул юный Рыбак.
   -- Каждый год я буду являться на это  самое  место  и  призывать  тебя,--
ответила Душа.-- Кто знает, ведь может случиться, что я понадоблюсь тебе.
   -- Ну зачем ты мне будешь нужна?--воскликнул юный Рыбак.-- Но все  равно,
будь по-твоему!
   И он бросился в воду, и Тритоны затрубили в свои  раковины,  а  маленькая
Дева морская выплыла навстречу ему, обвила его шею  руками  и  поцеловала  в
самые губы. i А Душа стояла на пустынном прибрежье, смотрела на них и, когда
они скрылись в волнах, рыдая, побрела по болотам.

   x x x И когда миновал первый год. Душа сошла на берег моря и стала  звать
юного Рыбака, и он поднялся из пучины и спросил:
   -- Зачем ты зовешь меня?' И Душа ответила:
   -- Подойди ко мне ближе и послушай меня, ибо я видела много чудесного.
   И подошел он ближе, и лег на песчаной  отмели,  и,  опершись  головою  на
руку. Стал слушать.

   x x x И сказала ему Душа:
   -- Когда я покинула тебя, я повернулась лицом к Востоку и  отправилась  в
дальний путь. С Востока приходит все мудрое.
   Шесть дней была я в пути, и наутро седьмого дня я подошла  к  холму,  что
находится в землях Татарии. Чтобы укрыться  от  солнца,  я  уселась  в  тени
тамариска. Почва была сухая и выжжена зноем. Как  ползают  мухи  по  медному
гладкому диску, так двигались люди по этой равнине.
   В полдень багряное облако пыли поднялось от  ровного  края  земли.  Когда
жители Татарии увидали его, они натянули расписные свои  луки,  вскочили  на
приземистых коней и галопом поскакали навстречу. Женщины с визгом побежали к
кибиткам и спрятались за висящими войлоками.
   В сумерки татары вернулись, но  пятерых  не  хватало,  а  из  вернувшихся
немало было раненых. Они впрягли своих коней в кибитки и торопливо снялись с
места. Три шакала вышли из пещеры и посмотрели им вслед. Потом они  понюхали
воздух и рысью побежали в обратную сторону.
   Когда же взошла луна, я увидела на равнине костер и пошла прямо на  него.
Вокруг костра на коврах сидели какие-то купцы.
   Их верблюды были привязаны позади, а негры-прислужники разбивали  палатки
из дубленой кожи  на  песке.  и  воздвигали  высокую  изгородь  из  колючего
кактуса.
   Когда я приблизилась к ним, их  предводитель  поднялся  и,  обнажив  меч.
спросил, .что мне надо.
   Я ответила, что была у себя на родине Принцем и что теперь бегу от Татар,
которые хотели обратить меня в рабство.
   Предводитель усмехнулся и показал мне пять человеческих голов, насаженных
на длинные бамбуковые шесты.
   Потом он спросил меня, кто был  пророк  бога  на  земле,  и  я  ответила:
Магомет.
   Услыхавши имя лжепророка, он склонил голову и взял меня за руку и посадил
рядом с собою. Негр принес мне кумысу в деревянной  чашке  и  кусок  жареной
баранины.
   На рассвете мы двинулись в путь.  Я  ехала  на  рыжем  верблюде  рядом  с
предводителем отряда, а перед нами бежал скороход, и  в  руке  у  него  было
копье. Воины были и справа и слева,  а  сзади  следовали  мулы,  нагруженные
разными товарами. Верблюдов в караване  было  сорок,  а  мулов  было  дважды
столько.
   Мы прошли из страны Татарии к тем, которые  проклинают  Луну.  Мы  видели
Грифов,  стерегущих  свое  золото  в  белых  скалах,  мы  видели  чешуйчатых
Драконов, которые спали в пещерах. Когда мы проходили через горные кряжи  мы
боялись дохнуть, чтобы снеговые лавины не сверглись на нас, и каждый повязал
глаза легкой вуалью из газа. Когда мы проходили по  долинам,  в  нас  метали
стрелы Пигмеи, таившиеся в дупле деревьев, а по ночам мы слыхали, как  дикие
люди били в свои барабаны. Подойдя к Башне Обезьян, мы  положили  пред  ними
плоды, и они не тронули нас. Когда же мы подошли к Башне Змей,  мы  дали  им
теплого молока в медных чашах, и они пропустили нас. Трижды  во  время  пути
выходили мы на берег  Окса.  Мы  переплывали  его  на  деревянных  плотах  с
большими  мехами  из  воловьих  шкур,  надутых  воздухом.  Бегемоты  яростно
бросались на нас и хотели нас растерзать.
   Верблюды дрожали, когда видели их.
   Цари каждого города взимали с нас пошлину, но  не  впускали  в  городские
ворота. Они бросали нам еду из-за стен,-- медовые оладьи из маиса и  пирожки
из мельчайшей муки, начиненные финиками. За каждую сотню корзин мы давали им
по янтарному шарику.
   Когда обитатели сел видели, что мы приближаемся, они отравляли колодцы  и
убегали на вершины холмов.
   Мы должны были сражаться с Магадаями, которые рождаются старыми и, что ни
год, становятся моложе и  умирают  младенцами;  мы  сражались  с  Лактроями,
которые считают себя  порождением  тигров  и  раскрашивают  себя  черными  и
желтыми полосами. Мы сражались с Аурантами, которые хоронят своих  мертвецов
на вершинах деревьев, а  сами  прячутся  в  темных  пещерах,  чтобы  Солнце,
которое считается у них божеством, не убило их;  и  с  Кримнийцами,  которые
поклоняются крокодилу и приносят ему в дар серьги из зеленой травы и  кормят
его маслом и молодыми цыплятами; и с Агазонбаями, у коих песьи  морды;  и  с
Сибанами на лошадиных ногах, более быстрых, чем  ноги  коней.  Треть  нашего
отряда погибла в битвах и треть нашего отряда  погибла  от  лишений.  Прочие
роптали на меня и говорили, что я принесла  им  несчастье.  Я  взяла  из-под
камня рогатую ехидну и дала ей ужалить меня. Увидев, что  я  невредима,  они
испугались.
   На четвертый месяц  мы  достигли  города  Иллель.  Была  ночь,  когда  мы
приблизились к роще за городскими стенами, и воздух  был  душный,  ибо  Луна
находилась в созвездии Скорпиона.
   Мы срывали спелые гранаты с деревьев, и разламывали их, и пили их сладкий
сок. Потом мы легли на ковры и дожидались рассвета.
   И на рассвете мы встали и постучались  в  городские  ворота.  Из  кованой
красной меди были эти городские ворота, и на них  были  морские  драконы,  а
также драконы крылатые. Стража, наблюдавшая с  бойниц,  спросила,  чего  нам
надо. Толмач каравана ответил, что мы с острова Сирии пришли сюда с богатыми
товарами. Они взяли у нас  заложников  и  сказали,  что  в  полдень  откроют
ворота, и велели ждать до полудня.
   В полдень они открыли ворота, и люди толпами  выбегали  из  домов,  чтобы
поглядеть на пришельцев, и глашатай  помчался  по  улицам  города,  крича  в
раковину о нашем прибытии. Мы остановились на базаре, и  едва  только  негры
развязали тюки узорчатых тканей и раскрыли резные ларцы из смоковницы, купцы
выставили напоказ  свои  диковинные  товары:  навощенные  льняные  ткани  из
Египта, крашеное полотно из земли Эфиопов, пурпурные губки  из  Тира,  синие
сидонские занавеси, прохладные янтарные чаши, тонкие стеклянные сосуды и еще
сосуды из обожженной глины, очень причудливой формы. С кровли какого-то дома
женщины смотрели на нас. У одной на лице была маска из позолоченной кожи.
   И в первый день пришли к нам жрецы и выменивали наши  товары.  Во  второй
день пришли знатные граждане. В третий  день  пришли  ремесленники  и  рабы.
Таков их обычай со всеми купцами, пока те пребывают в их городе.
   И в течение одной луны мы оставались там, и, когда луна пошла  на  убыль,
торговля наскучила мне, и я стала скитаться по улицам города и  приблизилась
к тому саду, который был садом их бога. Жрецы, одетые  в  желтое,  безмолвно
двигались меж зеленью дерев, и на черных мраморных плитах стоял красный, как
роза, дворец, в котором и жил этот бог. Двери храма были покрыты глазурью, и
их украшали белестящие золотые барельефы,  изображавшие  быков  и  павлинов.
Изразцовая крыша была сделана из фарфора цвета морской воды, и по  ее  краям
висели  целые  гирлянды  колокольчиков.  Белые  голуби,  пролетая,  задевали
колокольчики крыльями, и колокольчики от трепета крыльев звенели.
   Перед  храмом  был  бассейн  прозрачной  воды,   выложенный   испещренным
прожилками ониксом. Я легла у бассейна и бледными пальцами  трогала  широкие
листья. Один из жрецов подошел ко мне и стал у меня за спиною.  На  ногах  у
него были сандалии, одна из мягкой змеиной кожи, другая из  птичьих  перьев.
На голове  у  него  была  войлочная  черная  митра,  украшенная  серебряными
полумесяцами. Семь узоров желтого цвета  были  вытканы  на  его  одеянии,  и
сурьмою были выкрашены его курчавые волосы.
   Помолчав, он обратился ко мне и спросил, что мне угодно.
   Я сказала, что мне угодно видеть бога.
   -- Бог на охоте,-- ответил жрец, как-то  странно  глядя  на  меня  узкими
косыми глазами.
   -- Скажи мне, в каком он лесу, и я буду охотиться с ним.
   Он расправил мягкую бахрому своей туники длинными и острыми ногтями.
   -- Бог спит!
   --- Скажи, на каком он ложе, и я буду охранять его сон.
   --- Бог за столом, он пирует.
   -- Если вино его сладко, я буду пить  вместе  с  ним;  а  если  вино  его
горько, я также буду пить вместе с ним, Он склонил  в  изумлении  голову  и,
взяв меня за руку, помог мне подняться и ввел меня в храм.
   И в первом покое я увидела идола, сидевшего на яшмовом троне, окаймленном
крупными жемчугами Востока. Идол был из черного дерева, и рост его был  рост
человека. На челе у него был рубин, и густое масло струилось с его волос  на
бедра. Его ноги были красны от крови только что убитого козленка,  а  чресла
его были опоясаны медным поясом с семью бериллами. И я сказала жрецу:
   -- Это бог? И он ответил:
   -- Это бог.
   -- Покажи мне бога!--крикнула я.--Или ты будешь убит!
   И я коснулась его руки, и рука у него отсохла.
   И взмолился жрец, говоря:
   -- Пусть повелитель исцелит раба своего, и я покажу ему бога.
   Тогда я дохнула на руку жреца, и снова она стала живою, и он  задрожал  и
ввел меня в соседний покой, и  я  увидела  идола,  стоявшего  на  нефритовом
лотосе, который был украшен изумрудами. Он был выточен из слоновой кости,  и
рост его был как два человеческих роста. На челе  у  него  был  хризолит,  а
грудь его была умащена корицей и миррой. В одной руке у него был  извилистый
нефритовый жезл, а в другой хрустальная держава. Его обувью были котурны  из
меди, а тучную шею обвивало селенитовое ожерелье.
   И я сказала жрецу:
   -- Это бог? И он ответил:
   -- Это бог.
   -- Покажи мне бога! -- крикнула я.-- Или ты будешьубит!
   И я тронула рукой его веки, и глаза его тотчас ослепли. И взмолился жрец:
   -- Пусть исцелит повелитель раба своего, и я покажу ему бога.
   Тогда я дохнула на его ослепшие очи, и они опять стали зрячими,  и,  весь
дрожа, он ввел меня в третий покой, и там не было  идола,  не  было  никаких
кумиров, а было только круглое металлическое зеркало,  стоящее  на  каменном
жертвеннике.
   И я сказала жрецу:
   -- Где же бог? И он ответил:
   -- Нет никакого бога, кроме зеркала, которое ты видишь перед  собой,  ибо
это Зеркало Мудрости. И в нем отражается все, что .в, небе и что  на  земле.
Только лицо смотрящего него не отражается в нем. Оно не  отражается  в  нем,
чтобы смотрящийся в него стал мудрецом. Много  есть  всяких  зеркал,  но  те
зеркала отражают лишь Мысли глядящего в них. Только это зеркало  --  Зеркало
Мудрости. Кто обладает этим Зеркалом Мудрости, тому ведомо все на  земле,  и
ничто от него не скрыто. Кто не обладает этим зеркалом, тот  не  обладает  и
Мудростью. Посему это зеркало и есть бог, которому мы поклоняемся.
   И я посмотрела в зеркало, и все было так, как говорил мне жрец.
   И я совершила необычайный поступок, но что я совершила -- не важно, и вот
в долине, на расстоянии дня пути, спрятала я Зеркало Мудрости.  Позволь  мне
снова войти в тебя и быть твоей рабою,-- ты будешь мудрее всех мудрых, и вся
Мудрость будет твоя. Позволь мне снова войти в тебя,  и  никакой  мудрец  не
сравниться с тобою.
   Но юный Рыбак засмеялся.

   -- Любовь лучше Мудрости,-- вскричал он,-- а маленькая Дева морская любит
меня.
   -- Нет, Мудрость превыше всего,-- сказала ему Душа.
   -- Любовь выше ее! -- ответил Рыбак и погрузился в пучину, а душа, рыдая,
побрела по болотам.

   x x x И по прошествии второго года Душа снова  пришла  на  берег  моря  и
позвала Рыбака, и он вышел из глубины и сказал:
   -- Зачем ты зовешь меня? И Душа ответила:
   -- Подойди ко мне ближе и послушай меня, ибо я видела много чудесного.
   И подошел он ближе, и лег на песчаной  отмели,  и,  опершись  головою  на
руку, стал слушать.

   x x x И Душа сказала ему:
   -- Когда я покинула тебя, я обратилась к  Югу  и  отправилась  в  дальний
путь. С Юга приходит все, что на свете есть драгоценного. Шесть дней я  была
в пути, шла по большим дорогам, ведущим и городу Аштер, по красным,  пыльным
дорогам, по которым бредут паломники, и наутро седьмого дня я  подняла  свои
взоры, и вот у ног моих распростерся город, ибо этот город в долине.
   У города девять ворот, и у каждых ворот стоит бронзовый конь, и кони  эти
ржут, когда Бедуины спускаются с гор. Стены города обиты  красной  медью,  и
башни на этих стенах покрыты бронзой. В каждой  башне  стоит  стрелок,  и  в
руках у каждого лук.
   При восходе солнца каждый пускает стрелу в гонг, а  на  закате  трубит  в
рог.
   Когда я пыталась проникнуть в город, стража задержала  меня  и  спросила,
кто я. Я ответила, что я Дервиш и теперь направляюсь в Мекку, где  находится
зеленое покрывало,  на  котором  ангелы  вышили  серебром  Коран.  И  стража
исполнилась удивления и просила меня войти в город.
   Город был подобен базару. Поистине жаль, что тебя не было вместе со мною.
В узких улицах веселые бумажные фонарики  колышутся,  как  большие  бабочки.
Когда ветер проносится по кровлям,  фонарики  качаются  под  ветром,  словно
разноцветные пузыри. У входа  в  лавчонки  на  шелковых  ковриках  восседают
купцы. У них прямые черные бороды, чалмы их  усыпаны  золотыми  цехинами;  и
длинные нити янтарных четок и точеных  персиковых  косточек  скользят  в  их
холодных пальцах. Иные торгуют гилбаном, и нардом,  и  какими-то  неведомыми
духами с островов Индийского моря, и густым маслом из красных роз, из  мирры
и мелкой гвоздики. Если кто-нибудь остановится и вступит с  ними  в  беседу,
они бросают на жаровню щепотки ладана, и  воздух  становится  сладостным.  Я
видела сирийца, который держал в  руке  прут,  тонкий,  подобный  тростинке.
Серые нити дыма выходили из этого прута, и его запах, пока он горел, был как
запах розового миндаля по весне. Иные продают серебряные браслеты,  усеянные
млечно-голубой бирюзой, и запястья из медной проволоки,  окаймленные  мелким
жемчугом, и тигровые когти и когти диких кошек
   -- леопардов, оправленные в золото, и серьги из просверленных  изумрудов,
и кольца из выдолбленного  нефрита.  Из  чайных  слышатся  звуки  гитары,  и
бледнолицые курильщики опия с улыбкой глядят на прохожих.
   Поистине жаль, что тебя не  было  вместе  со  мною.  С  большими  черными
бурдюками на спинах протискиваются там  сквозь  толпу  продавцы  вина.  Чаще
всего торгуют они сладким, как мед, вином Шираза. Они подают его в маленьких
металлических чашах и сыплют туда лепестки роз. На базаре стоят  продавцы  и
продают все плоды, какие есть на свете: спелые  фиги  с  пурпурной  мякотью;
дыни, пахнущие мускусом и желтые, как топазы; померанцы и розовые яблоки,  и
гроздья белого винограда; круглые красно-золотые апельсины  и  продолговатые
зелено-золотые лимоны. Однажды я видела слона, проходящего мимо.  Его  хобот
был расписан шафраном и киноварью, и на ушах у него была сетка  из  шелковых
алых шнурков. Он остановился у одного шалаша и стал  пожирать  апельсины,  а
торговец только смеялся. Ты и представить себе не можешь, какой это странный
народ. Когда у них радость, они идут к торгующим  птицами,  покупают  птицу,
заключенную в клетку, и выпускают на волю, дабы умножить веселье; а когда  у
них горе, они бичуют себя терновником, чтобы скорбь их не стала слабее.
   Однажды вечером мне навстречу  попались  какие-то  негры;  они  несли  по
базару тяжелый паланкин. Он был весь из позолоченного бамбука, ручки у  него
были красные, покрытые глазурью и украшенные  медными  павлинами.  На  окнах
висели тонкие муслиновые  занавески,  расшитые  крыльями  жуков  и  усеянные
мельчайшими жемчужинками,  а  когда  паланкин  поравнялся  со  мною,  оттуда
выглянула  бледнолицая  черкешенка  и  улыбнулась  мне.  Я  последовала   за
паланкином.  Негры  ускорили  шаг  и  сердито  посмотрели  на  меня.  Но   я
пренебрегла их угрозами. Великое любопытство охватило меня.
   Наконец они остановились у четырехугольного белого дома. В этом  доме  не
было окон, только маленькая дверь, словно дверь, ведущая в  гробницу.  Негры
опустили паланкин на землю и медным молотком постучали три раза.  Армянин  в
зеленом сафьяновом кафтане  выглянул  через  решетку  дверного  окошечка  и,
увидев их, отпер  дверь,  разостлал  на  земле  ковер,  и  женщина  покинула
носилки. У входа в дом она оглянулась и снова послала мне улыбку. Я  никогда
еще не видала такого бледного лица.
   Когда на небе показалась луна, я снова пришла на то место и стала  искать
тот дом, но его уже не было там. Тогда я догадалась, кто была эта женщина  и
почему она мне улыбнулась. Воистину жаль, что тебя не было вместе  со  мною.
На празднике Новолуния юный Султан выезжал из дворца и следовал в мечеть для
молитвы. Его борода и волосы  были  окрашены  листьями  розы,  а  щеки  были
напудрены мелким золотым порошком. Его ладони и ступни его ног были желты от
шафрана. На восходе солнца он вышел из своего дворца в серебряной одежде,  а
на закате вернулся в одежде из золота. Люди падали ниц перед ним и  скрывали
свое лицо, но я не упала ниц. Я стояла у лотка торговца  финиками  и  ждала.
Когда Султан увидел меня, он поднял свои крашеные брови и остановился. Но  я
стояла спокойно и не  поклонилась  ему.  Люди  удивлялись  моей  дерзости  и
советовали скрыться из города. Я пренебрегла их  советами  и  пошла  и  села
рядом с продавцами чужеземных богов; этих людей презирают, так как презирают
их промысел. Когда я рассказала им о том, что я сделала, каждый подарил  мне
одного из богов и умолял удалиться.
   В ту же ночь, едва я простерлась на ложе в чайном домике,  что  на  улице
Гранатов, вошли телохранители Султана и повели меня во дворец. Они  замыкали
за мною каждую дверь и вешали на нее  железную  цепь.  Внутри  был  обширный
двор, весь окруженный аркадами. Стены были алебастровые, белые, с зелеными и
голубыми изразцами, колонны были из зеленого мрамора, а мраморные плиты  под
ногою были такого же цвета, как лепестки персикового дерева. Подобного я  не
видала никогда.
   Пока я проходила этот  двор,  две  женщины,  лица  которых  были  закрыты
чадрами, посмотрели на  меня  с  балкона  и  послали  мне  вслед  проклятие.
Телохранители ускорили шаг, и их копья забряцали по гладкому  полу.  Наконец
они открыли ворота, выточенные из слоновой кости,  и  я  очутилась  в  саду,
расположенном на семи террасах. Сад был обильно орошаем водой.  В  нем  были
посажены  тюльпаны,  ночные  красавицы  и  серебристый  алоэ.   Как   тонкая
хрустальная тростинка,  повисла  во  мглистом  воздухе  струйка  фонтана.  И
кипарисы стояли, точно догоревшие факелы. На ветвях одного кипариса распевал
соловей.
   В конце сада  была  небольшая  беседка.  Когда  мы  приблизились  к  ней,
навстречу нам  вышли  два  евнуха.  Их  тучные  тела  колыхались,  и  они  с
любопытством оглядели меня из-под желтых век. Один из них  отвел  начальника
стражи в сторону и тихим голосом шепнул ему  что-то.  Другой  продолжал  все
время жевать какие-то душистые  лепешки,  которые  жеманным  движением  руки
доставал из эмалевой овальной коробочки лилового цвета.
   Через несколько минут начальник стражи велел  солдатам  уйти.  Они  пошли
обратно во дворец, за ними медленно последовали евнухи,  срывая  по  пути  с
деревьев сладкие тутовые ягоды. Тот евнух, который постарше, глянул на  меня
и улыбнулся зловещей улыбкой.
   Затем  начальник  стражи  подвел  меня  к  самому  входу  в  беседку.   Я
бестрепетно шагала за ним и, отдернув тяжелый полог, вошла.
   Юный Султан возлежал на крашеных львиных шкурах, на  руке  у  него  сидел
сокол. За спиной Султана стоял нубиец в украшенном медью тюрбане, обнаженный
до пояса и с грузными серьгами  в  проколотых  ушах.  Тяжелая  кривая  сабля
лежала на столе у ложа.
   Султан нахмурился, увидев меня, и сказал:
   -- Кто ты такой? Скажи свое имя. Или тебе неведомо, что я властелин этого
города?
   Но я ничего не ответила.
   Султан указал на кривую саблю, и нубиец схватил ее и,  подавшись  вперед,
со страшной силой ударил меня. Лезвие со свистом прошло сквозь  меня,  но  я
осталась жива и невредима. Нубиец растянулся на полу, и, когда поднялся, его
зубы стучали от ужаса, и он спрятался за ложе Султана.
   Султан вскочил на ноги и, выхватив дротик из оружейной подставки,  метнул
его в меня. Я поймала его на лету и разломала пополам.  Султан  выстрелил  в
меня из лука, но я подняла руки, и стрела остановилась в полете. Тогда из-за
белого кожаного пояса выхватил он кинжал и  воткнул  его  в  горло  нубийцу,
чтобы  раб  не  мог  рассказать  о  позоре  своего  господина.  Нубиец  стал
корчиться, как раздавленная змея, и красная пена пузырями выступила  у  него
на губах.
   Как только он умер, Султан обратился ко мне и сказал, отирая  платком  из
пурпурного расшитого шелка блестевшую на челе испарину:
   -- Уж не пророк ли  ты  божий,  ибо  вот  я  не  властен  причинить  тебе
какое-нибудь зло, или, может быть, сын пророка, ибо мое оружие  не  в  силах
уничтожить тебя. Прошу тебя, удались отсюда, потому что, покуда ты здесь,  я
не властелин моего города.
   И я ответила ему:
   -- Я уйду, если ты мне отдашь половину твоих сокровищ. Отдай мне половину
сокровищ, и я удалюсь отсюда.
   Он взял меня за руку и  повел  в  сад.  Начальник  стражи,  увидев  меня,
изумился. Но когда меня увидели евнухи, их колени дрогнули, и  они  в  ужасе
пали на землю.
   Есть во дворце восьмистенная зала, вся из багряного порфира, с чешуйчатым
медным потолком, с которого свисают светильники. Султан коснулся стены;  она
разверзлась, и мы пошли каким-то длинным ходом, освещаемым многими факелами.
В  нишах,  справа  и  слева,  стояли  винные  кувшины,  наполненные  доверху
серебряными монетами. Когда мы дошли до середины коридора.  Султан  произнес
какое-то заповедное слово, и  на  потайной  пружине  распахнулась  гранитная
дверь; Султан закрыл лицо руками, чтобы его глаза не ослепли.
   Ты  не  поверишь,  какое  это  было  чудесное  место.  Там  были  большие
черепаховые панцири, полные жемчуга, и выдолбленные огромные  лунные  камни,
полные  красных  рубинов.  В  сундуках,  обитых  слоновьими  шкурами,   было
червонное золото, а в сосудах из кожи был золотой песок. Там  были  опалы  и
сапфиры: опалы в хрустальных чашах, а сапфиры в чашах  из  нефрита.  Зеленые
крупные изумруды рядами были разложены на тонких блюдах из слоновой кости, а
в углу стояли шелковые тюки, одни  набитые  бирюзой,  другие  --  бериллами.
Охотничьи рога из слоновой кости были полны до краев пурпурными  аметистами,
а рога, которые были  из  меди,--  халцедонами  и  карнерилами.  Колонны  из
кедрового дерева были увешаны нитками рысьих глаз ' (рысий глаз -драгоценный
камень), на овальных плоских щитах там были груды карбункулов,  иные  такого
цвета, как вино, другие такого, как трава.  И  все  же  я  описала  едва  ли
десятую часть того, что было в этом тайном чертоге.
   И сказал мне Султан, отнимая руки от лица:
   -- Здесь хранятся все мои сокровища. Половина сокровищ твоя, как  и  было
обещано мною. Я дам тебе верблюдов и погонщиков, которые будут покорны  тебе
и отвезут твою долю, куда только ты пожелаешь. Все это будет исполнено нынче
же ночью, ибо я не хочу, чтобы отец мой, Солнце, увидел, что  живет  в  моем
городе тот, кого я не в силах убить.
   Но я сказала Султану в ответ:
   -- Золото это твое, и серебро это тоже твое, и твои эти драгоценные камни
и все эти несметные богатства. Этого ничего мне  не  надобно.  Я  ничего  не
возьму от тебя, только этот маленький перстень на пальце твоей руки.
   Нахмурился Султан и сказал:
   -- Это простое свинцовое кольцо. Оно не имеет никакой цены. Бери же  свою
половину сокровищ и скорее покинь мой город.
   -- Нет,-- ответила  я,--  я  не  возьму  ничего,  только  этот  свинцовый
перстень, ибо я знаю, какие на нем начертания и для чего они служат.
   И, вздрогнув, взмолился Султан:
   -- Бери все сокровища, какие только есть у меня, только покинь мой город.
Я отдаю тебе также и свою половину сокровищ.
   И странное я совершила деяние, но о нем не  стоит  говорить,--  и  вот  в
пещере, на расстоянии дня отсюда, я спрятала Перстень Богатства. Туда только
день пути, и этот перстень ожидает тебя. Владеющий этим перстнем богаче всех
на свете царей. Поди же возьми его, и все сокровища мира -- твои.
   Но юный Рыбак засмеялся.
   -- Любовь лучше Богатства! -- крикнул  он.--  А  маленькая  Дева  морская
любит меня.
   -- Нет, лучше всего Богатство! -- сказала ему Душа.
   -- Любовь лучше! -- ответил Рыбак и погрузился в пучину, а  Душа,  рыдая,
побрела по болотам.

   x x x И снова, по прошествии третьего года, Душа пришла на берег  моря  и
позвала Рыбака, и он вышел из пучины и сказал:
   -- Зачем ты зовешь меня? И Душа ответила:
   -- Подойди ко мне ближе, чтоб я могла с тобой побеседовать, ибо я  видела
много чудесного.
   И подошел он ближе, и лег на песчаной  отмели,  и,  опершись  головою  на
руку, стал слушать.
   И Душа сказала ему:
   -- Я знаю один город. Там  есть  над  рекою  харчевня.  Там  я  сидела  с
матросами. Они пили вина обоих цветов, ели мелкую соленую  рыбу  с  лавровым
листом и уксусом и хлеб из ячменной муки. Мы  сидели  там  и  веселились,  и
вошел какой-то старик, и в руках у него был кожаный коврик и лютня  с  двумя
янтарными колышками.  Разостлав  на  полу  коврик,  он  ударил  перышком  по
металлическим струнам своей лютни, и вбежала девушка, у  которой  лицо  было
закрыто чадрой, и стала плясать перед ними. Лицо ее  было  закрыто  кисейной
чадрой, а ноги у нее были нагие. Нагие были ноги ее, и они порхали по  этому
ковру, как два голубя.
   Ничего чудеснее я никогда не видала, и тот город, где она пляшет,  отсюда
на расстоянии дня.
   Услыхав эти слова своей Души, вспомнил юный  Рыбак,  что  маленькая  Дева
морская совсем не имела ног и не могла танцевать.
   Страстное желание охватило его, и он сказал  себе  самому:  "Туда  только
день пути, и я могу вернуться к моей милой".
   И он засмеялся, и встал на отмели, и шагнул к берегу.
   И когда он дошел до берега, он засмеялся опять и протянул  руки  к  своей
Душе. А Душа громко закричала  от  радости,  и  побежала  навстречу  ему,  и
вселилась в него, и молодой Рыбак увидел,  что  тень  его  тела  простерлась
опять на песке, а тень тела -это тело Души.
   И сказала ему Душа:
   -- Не будем мешкать, нужно тотчас же удалиться отсюда, ибо  Боги  Морские
ревнивы, и есть у них много чудовищ, которые повинуются им.

   x x x И они поспешно удалились, и шли под луною всю ночь, и весь день они
шли под солнцем, и, когда завечерело, приблизились к какому-то городу.
   И сказала Душа ему:
   -- Это не тот, а другой. Но все же войдем в него.  И  они  вошли  в  этот
город и пошли бродить по его улицам, и, когда проходили по  улице  Ювелиров,
молодой Рыбак увидел прекрасную серебряную  чашу,  выставленную  в  какой-то
лавчонке.
   И Душа его сказала ему:
   -- Возьми эту серебряную чашу и спрячь.  И  взял  он  серебряную  чашу  и
спрятал ее в складках своей туники, и они поспешно удалились  из  города.  И
когда они отошли на расстояние мили, молодой Рыбак  насупился,  и  отшвырнул
эту чашу, и сказал Душе:
   -- Почему ты велела мне украсть эту чашу и спрятать ее? То было  недоброе
дело.
   -- Будь покоен,-- ответила Душа,-- будь покоен.
   К вечеру следующего дня они приблизились к какому-то  городу,  и  молодой
Рыбак снова спросил у Души:
   -- Не это ли город, где пляшет та, о которой ты мне говорила?
   И Душа ответила ему:
   -- Это не тот, а другой. Но все же войдем в него.  И  они  вошли  в  этот
город и пошли по улицам его, и, когда проходили по улице Продающих Сандалии,
молодой Рыбак увидел ребенка, стоящего у кувшина с водой.
   И сказала ему его Душа:
   -- Ударь этого ребенка.
   И он ударил ребенка, и ребенок  заплакал;  тогда  они  поспешно  покинули
город.
   И когда они отошли на расстояние мили от города, молодой Рыбак  насупился
и сказал Душе:
   -- Почему ты повелела мне ударить ребенка? То было недоброе дело.
   -- Будь покоен,-- ответила Душа,-- будь покоен! И к вечеру  третьего  дня
они приблизились к какому-то городу, и молодой Рыбак сказал своей Душе:
   -- Не это ли город, где пляшет та, о которой ты мне говорила?
   И Душа сказала ему:
   -- Может быть, и тот, войдем в него.
   И они вошли в этот город и пошли по улицам его, но нигде не  мог  молодой
Рыбак найти ни реки, ни харчевни.  И  жители  этого  города  с  любопытством
взирали на него, и ему стало жутко, и сказал он своей Душе:
   -- Уйдем отсюда, ибо та, которая пляшет белыми ногами, не здесь.
   Но его Душа ответила ему:
   -- Нет,  мы  останемся  здесь,  потому  что  ночь  теперь  темная  и  нам
встретятся на дороге разбойники.
   И он уселся на площади рынка и стал отдыхать,  и  вот  прошел  мимо  него
купец, и голова его была закрыта капюшоном плаща, а плащ был  из  татарского
сукна, и на длинной камышине держал он фонарь из коровьего рога.
   И сказал ему этот купец:
   -- Почему ты сидишь на базаре?  Ты  видишь:  все  лавки  закрыты  и  тюки
обвязаны веревками.
   И молодой рыбак ответил ему:
   -- Я не могу в этом городе отыскать заезжего двора, и нет у  меня  брата,
который приютил бы меня.
   -- Разве не все мы братья? -- сказал купец.-- Разве мы созданы не  единым
Творцом? Пойдем же со мною, у меня есть комната для гостей.
   И встал молодой Рыбак, и пошел за  купцом  в  его  дом.  И  когда,  через
гранатовый сад, он вошел под кров его дома, купец принес ему в медной лохани
розовую воду для омовения рук и спелых дынь для утоления  жажды  и  поставил
перед ним блюдо рису и жареного  молодого  козленка.  По  окончании  трапезы
купец повел его в покой для гостей и предложил ему отдохнуть  и  опочить.  И
молодой Рыбак благодарил его, и облобызал кольцо, которое  было  у  него  на
руке, и бросился на ковры из козьей крашеной шерсти.
   И когда он укрылся покровом из черной овечьей шерсти, сон охватил его.
   И за три часа до рассвета, когда была еще ночь, его Душа разбудила его  и
сказала ему:
   -- Встань и поди к купцу, в ту комнату, где он почивает, и  убей  его,  и
возьми у него его золото, ибо мы нуждаемся в золоте.
   И встал молодой Рыбак, и прокрался в опочивальню купца, и в  ногах  купца
был какой-то кривой меч, и рядом с купцом, на подносе, было  девять  кошелей
золота. И он протянул свою руку и коснулся меча, но, когда он коснулся  его,
вздрогнул купец и, воспрянув,  сам  ухватился  за  меч  и  крикнул  молодому
Рыбаку:
   -- Злом платишь ты за добро и  пролитием  крови  за  милость,  которую  я
оказал тебе? И сказала Рыбаку его Душа:
   -- Бей!
   И он так ударил купца, что купец упал мертвый, а он  схватил  все  девять
кошелей золота и поспешно убежал через гранатовый сад, и  к  звезде  обратил
лицо, и была та звезда -- звезда Утренняя.
   И, отойдя от города, молодой Рыбак ударил себя в  грудь  и  сказал  своей
Душе:
   -- Почему ты повелела убить этого купца и взять у него  золото?  Поистине
ты злая Душа!
   -- Будь покоен,-- ответила она,-- будь покоен!
   -- Нет,-- закричал молодой Рыбак,-- я не могу быть покоен, и все, к  чему
ты понуждала меня, для меня ненавистно. И ты  ненавистна  мне,  и  потому  я
прошу, чтобы ты мне сказала, зачем ты так поступила со мной?
   И его Душа ответила ему:
   -- Когда ты отослал меня в мир и прогнал меня прочь от себя,  ты  не  дал
мне сердца, потому и научилась я этим деяниям и, полюбила их.
   -- Что ты говоришь!--вскричал Рыбак.
   -- Ты знаешь,-- ответила его Душа,-- ты сам хорошо  это  знаешь.  Или  ты
позабыл, что ты не дал мне сердца? Полагаю, что ты не  забыл.  И  посему  не
тревожь ни себя, ни меня, но будь  покоен,  ибо  не  будет  той  скорби,  от
которой бы ты не избавился, и не будет того наслаждения, которого бы  ты  не
изведал.
   И когда молодой Рыбак услышал эти слова, он задрожал и сказал:
   -- Ты злая, ты злая, ты заставила меня забыть мою  милую,  ты  соблазнила
меня искушениями и направила мои стопы на путь греха. И его Душа отвечала:
   -- Ты помнишь, что, когда ты отсылал меня в мир, ты не  дал  мне  сердца.
Пойдем же куда-нибудь в город и будем там веселиться, потому что мы обладаем
теперь девятью кошелями золота.
   Но молодой Рыбак взял эти девять кошелей золота и бросил на землю и  стал
их топтать.
   -- Нет! -- кричал он.-- Мне нечего делать с тобою, и я с тобою  не  пойду
никуда, но как некогда я прогнал тебя,  так  я  прогоню  и  теперь,  ибо  ты
причинила мне зло.
   И он повернулся спиною к  луне  и  тем  же  коротким  ножом  с  рукоятью,
обмотанной зеленой змеиной кожей, попытался отрезать свою тень у самых  ног.
Тень тела -- это тело Души.
   Но Душа не ушла от него и не слушала его повелений.
   -- Чары, данные тебе Ведьмою,-- сказала она,-- уже утратили  силу:  я  не
могу отойти от тебя, и ты не можешь меня отогнать.
   Только однажды за всю свою жизнь может  человек  отогнать  от  себя  свою
Душу, но тот, кто вновь обретает ее, да сохранит ее во веки веков, и в  этом
его наказание, и в этом его наказание, и в этом его награда.
   И стал бледен молодой Рыбак, сжал кулаки и воскликнул:
   -- Проклятая Ведьма обманула меня, ибо умолчала об этом!
   -- Да,--ответила Душа,--она была верна тому, кому  служит  и  кому  вечно
будет служить.
   И когда узнал молодой Рыбак, что нет ему избавления от его Души и что она
злая Душа и останется с ним навсегда, он пал на землю и горько заплакал.

   x x x И когда был уже день, встал молодой Рыбак и сказал своей Душе:
   -- Вот я свяжу мои руки, дабы не исполнять твоих велений, и вот я  сомкну
мои уста, дабы не говорить твоих слов, и я вернусь к тому месту,  где  живет
любимая мною, к тому самому морю вернусь я, к маленькой бухте, где поет  она
свои песни, и я позову ее и расскажу ей о зле, которое я совершил и  которое
внушено мне тобою.
   И его Душа, искушая его, говорила:
   -- Кто она, любимая тобою, и стоит ли к  ней  возвращаться?  Есть  многие
прекраснее ее. Есть танцовщицы-самарисски, которые в танцах своих  подражают
каждой птице и каждому зверю. Ноги их окрашены лавзонией, и в  руках  у  них
медные бубенчики. Когда они пляшут,  они  смеются,  и  смех  у  них  звонок,
подобно смеху воды. Пойдем со мною, и я покажу их  тебе.  Зачем  сокрушаться
тебе о грехах? Разве то, что приятно вкушать, не создано для вкушающего? И в
том, что сладостно пить, разве заключается отрава?
   Забудь же твою печаль, и пойдем со мной в другой  город.  Есть  маленький
город неподалеку отсюда, и в нем есть сад из  тюльпанных  деревьев.  В  этом
прекрасном саду есть павлины белого цвета и павлины с синею грудью. Хвосты у
них, когда они распускают их при сиянии солнца, подобны дискам  из  слоновой
кости, а также позолоченным дискам. И та, что дает им  корм,  пляшет,  чтобы
доставить им радость; порою она пляшет на руках. Глаза у нее  насурьмленные;
ноздри как крылья ласточки.  К  одной  из  ее  ноздрей  подвешен  цветок  из
жемчуга. Она смеется, когда пляшет, и серебряные запястья звенят  у  нее  на
ногах бубенцами. Забудь же твою печаль, и пойдем со мной в этот город.
   Но ничего не ответил молодой Рыбак своей Душе, на уста он наложил  печать
молчания и крепкою веревкою связал свои руки, и пошел обратно к тому  месту,
откуда он вышел, к той маленькой бухте, где обычно  любимая  пела  ему  свои
песни. И непрестанно Душа искушала  его,  но  он  не  отвечал  ничего  и  не
совершил дурных деяний, к которым она побуждала его. Так  велика  была  сила
его любви.
   И когда пришел он на  берег  моря,  он  снял  со  своих  рук  веревку,  и
освободил уста от печати молчания, и стал звать маленькую Деву  морскую.  Но
она не вышла на зов, хотя он звал ее от утра до вечера и умолял ее  выйти  к
нему.
   И Душа насмехалась над ним, говоря:
   -- Мало же радостей приносит тебе любовь. Ты подобен тому, кто  во  время
засухи льет воду в разбитый сосуд. Ты отдаешь, что имеешь, и тебе ничего  не
дается взамен. Лучше было бы тебе пойти со мною,  ибо  я  знаю,  где  Долина
Веселий и что совершается в ней.
   Но молодой Рыбак ничего не ответил Душе. В расселине  Утеса  построил  он
себе из прутьев шалаш и жил там в течение года. И каждое утро он  звал  Деву
морскую, и каждый полдень он звал ее вновь, и каждую ночь призывал ее снова.
Но она не поднималась из моря навстречу ему, и нигде во всем море не мог  он
найти ее, хотя искал и в пещерах, и в зеленой воде, и в оставленных приливом
затонах, и в ключах, которые клокочут на дне.
   И его Душа неустанно искушала его грехом и шептала о страшных деяниях, но
не могла соблазнить его, так велика была сила его любви.
   И когда этот год миновал. Душа  сказала  себе:  "Злом  я  искушала  моего
господина, и его любовь оказалась сильнее меня. Теперь я буду  искушать  его
добром, и, может быть, он пойдет со мною".
   И она сказала молодому Рыбаку:
   -- Я говорила тебе о радостях мира сего, но не  слышало  меня  ухо  твое.
Дозволь мне теперь рассказать тебе о скорбях человеческой  жизни,  и,  может
быть, ты услышишь меня. Ибо поистине Скорбь есть владычица этого мира, и нет
ни одного человека, кто избег бы ее сетей. Есть такие, у которых нет одежды,
и такие, у которых нет хлеба. В пурпур одеты иные вдовицы, а  иные  одеты  в
рубище. Прокаженные бродят по болотам,  и  они  жестоки  друг  к  другу.  По
большим дорогам скитаются нищие, и сумы их пусты. В городах по улицам гуляет
Голод, и Чума сидит у городских ворот. Пойдем же, пойдем -- избавим людей от
всех бедствий, чтобы в мире больше не было горя. Зачем тебе медлить здесь  и
звать свою милую? Ты ведь видишь, она не приходит. И что такое  любовь,  что
ты ценишь ее так высоко?
   Но юный Рыбак ничего не ответил, ибо велика была сила его любви. И каждое
утро он звал Деву морскую, и каждый полдень он звал ее вновь, и по ночам  он
призывал ее снова. Но она не поднималась навстречу ему, и нигде во всем море
не мог он ее отыскать, хотя искал ее в реках, впадающих в море, и в долинах,
которые скрыты волнами, и в море, которое становится пурпурным  ночью,  и  в
море, которое рассвет оставляет во мгле.
   И прошел еще один год, и как-то ночью, когда юный Рыбак одиноко  сидел  у
себя в шалаше, его Душа обратилась к нему и сказала:
   -- Злом я искушала тебя,  и  добром  я  искушала  тебя,  но  любовь  твоя
сильнее, чем я. Отныне я не буду тебя искушать, но я  умоляю  тебя,  дозволь
мне войти в твое сердце чтобы я могла слиться с тобою, как и прежде.
   -- И вправду, ты можешь войти,-- сказал юный Рыбак,--  ибо  мне  сдается,
что ты испытала немало страданий, когда скиталась по миру без сердца.
   -- Увы! -- воскликнула Душа.-- Я не могу найти входа, потому что  окутано
твое сердце любовью.
   -- И все же мне хотелось бы оказать тебе помощь,-- сказал молодой  Рыбак,
И только он  это  сказал,  послышался  громкий  вопль,  тот  вопль,  который
доносится к людям, когда умирает какой-нибудь из Обитателей моря. И  вскочил
молодой Рыбак и покинул свой плетеный  шалаш,  и  побежал  на  прибрежье.  И
черные волны быстро бежали к нему и несли с  собою  какую-то  ношу,  которая
была белее серебра. Бела, как  пена,  была  эта  ноша,  и,  подобно  цветку,
колыхалась она на волнах. И волны отдали ее прибою, и прибой отдал ее  пене,
и берег принял ее, и увидел молодой Рыбак, что тело Девы морской простерто у
ног его. Мертвое, оно было простерто у ног.
   Рыдая, как рыдают пораженные горем, бросился Рыбак на  землю,  и  лобызал
холодные алые губы, и перебирал ее влажные янтарные волосы. Лежа рядом с ней
на песке и содрогаясь, как будто от  радости,  он  прижимал  своими  темными
руками ее тело к груди. Губы ее были холодными, но он  целовал  их.  Мед  ее
волос был соленым, но он вкушал  его  с  горькою  радостью.  Он  лобызал  ее
закрытые веки, и бурные брызги на них  не  были  такими  солеными,  как  его
слезы.
   И мертвой принес он свое покаяние. И терпкое вино своих речей он  влил  в
ее уши, подобные раковинам. Ее руками он обвил свою  шею  и  ласкал  тонкую,
нежную трость ее горла.  Горько,  горько  было  его  ликование,  и  какое-то
странное счастье было в скорби его.
   Ближе  придвинулись  черные  волны,  и  стон  белой  пены  был  как  стон
прокаженного. Белоснежными когтями своей пены море  вонзалось  в  берег.  Из
чертога Морского Царя снова донесся вопль, и далеко в открытом море  Тритоны
хрипло протрубили в свои раковины.
   -- Беги прочь,-- сказала Душа,-- ибо все ближе надвигается море, и,  если
ты будешь медлить, оно погубит тебя. Беги прочь,  ибо  я  охвачена  страхом.
Ведь сердце твое для меня недоступно, так как слишком  велика  твоя  любовь.
Беги в безопасное место. Не  захочешь  же  ты,  чтобы,  лишенная  сердца,  я
перешла в иной мир.
   Но Рыбак не внял своей Душе; он взывал к маленькой Деве морской.
   -- Любовь,-- говорил он,-- лучше мудрости, ценнее богатства и прекраснее,
чем ноги у дочерей человеческих. Огнями не сжечь ее, водами не  погасить.  Я
звал тебя на рассвете, но ты не пришла на мой зов. Луна слышала имя твое, но
ты не внимала мне.
   На горе я покинул тебя, на погибель свою я ушел от тебя. Но всегда любовь
к тебе пребывала во мне, и была она так несокрушимо могуча, что все было над
нею бессильно, хотя я видел и злое и доброе. И ныне, когда ты мертва, я тоже
умру с тобою.
   Его Душа умоляла его отойти, но он не пожелал и остался, ибо  так  велика
была его любовь. И море надвинулось ближе, стараясь покрыть его волнами,  и,
когда он увидел, что близок конец, он поцеловал  безумными  губами  холодные
губы морской Девы, и сердце у него разорвалось. От полноты любви разорвалось
его сердце, и Душа нашла туда вход, и вошла в него, и стала  с  ним,  как  и
прежде, едина. И море своими волнами покрыло его.

   x x x А наутро вышел Священник, чтобы осенить своею  молитвою  море,  ибо
оно сильно волновалось. И пришли с ним монахи,  и  клир,  и  прислужники  со
свечами, и те, что кадят кадильницами, и большая толпа молящихся.
   И когда Священник приблизился к берегу, он увидел,  что  утонувший  Рыбак
лежит на волне прибоя, и в его крепких объятьях тело маленькой Девы морской,
И Священник отступил, и  нахмурился,  и,  осенив  себя  крестным  знамением,
громко возопил и сказал:
   -- Я не пошлю благословения морю и тому, что находится в  нем.  Проклятие
Обитателям моря и тем, которые водятся с ними!  А  этот,  лежащий  здесь  со
своей возлюбленной,  отрекшийся  ради  любви  от  господа  и  убитый  правым
господним судом,-возьмите тело его и тело его возлюбленной и схороните их на
Погосте Отверженных, в самом углу, и не ставьте знака над ними,  дабы  никто
не знал о месте их упокоения. Ибо прокляты они были в жизни, прокляты  будут
и в смерти.
   И люди сделали, как им было велено, и на  Погосте  Отверженных,  в  самом
углу, где растут только горькие травы, они вырыли глубокую могилу и положили
в нее мертвые тела.
   И прошло три года, и в день праздничный Священник пришел во  храм,  чтобы
показать народу раны господни и сказать ему проповедь о гневе господнем.
   И когда он облачился в свое облачение, и вошел в алтарь, и  пал  ниц,  он
увидел,  что  престол  весь  усыпан  цветами,  дотоле  никем  не  виданными.
Странными они были для взора, чудесна была их красота, и красота эта смутила
Священника, и сладостен был их аромат. И безотчетная радость охватила его.
   Он открыл ковчег, в котором была  дарохранительница,  покадил  перед  нею
ладаном,  показал  молящимея  прекрасную  облатку  и  покрыл  ее   священным
покровом, и  обратился  к  народу,  желая  сказать  ему  проповедь  о  гневе
господнем. Но красота этих белых цветов волновала его, и  сладостен  был  их
аромат для него, и другое слово пришло на уста к нему, и заговорил он  не  о
гневе господнем, но о боге, чье имя  --  Любовь.  И  почему  была  его  речь
такова, он не знал.
   И когда он кончил свое слово, все  бывшие  во  храме  зарыдали,  и  пошел
Священник в ризницу, и глаза его были полны слез. И дьяконы вошли в ризницу,
и стали разоблачать его, и  сняли  с  него  стихарь,  и  пояс,  и  орарь,  и
епитрахиль. И он стоял как во сне.
   И когда они разоблачили его, он посмотрел на них и сказал:
   -- Что это за цветы на престоле и откуда они? И те ответили ему:
   -- Что это за цветы, мы не можем сказать, но они с  Погоста  Отверженных.
Там растут они в самом углу. И задрожал Священник, и  вернулся  в  свой  дом
молиться. И утром,  на  самой  заре,  вышел  он  с  монахами,  и  клиром,  и
прислужниками, несущими свечи, и с теми, которые  кадят  кадильницами,  и  с
большою толпою молящихся, и пошел он к берегу моря, и благословил он море  и
дикую тварь, которая водится в нем.  И  Фавнов  благословил  он,  и  Гномов,
которые пляшут в лесах, и тех, у которых сверкают глаза,  когда  они  глядят
из-за листьев. Всем созданиям божьего мира  дал  он  свое  благословение;  и
народ дивился и радовался. Но никогда уже  не  зацветают  цветы  на  погосте
Отверженных, и по-прежнему весь Погост остается нагим и бесплодным.
   И Обитатели моря уже никогда не заплывают в залив, как  бывало,  ибо  они
удалились в другие области этого моря.  И  Обитатели  моря  уже  никогда  не
заплывают в залив, как бывало, ибо они  удалились  в  другие  области  этого
моря.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.