Ян Грабовский.
   Муха с капризами

      Перевод с польского Бориса Заходера
      Москва, Детгиз, 1959


      Отсканировала Аляутдинова А.Х.

      Содержание
         Борис Заходер. К читателям
         Метка
         Ооо! Ууу! Ах!
         Юла
         Берек
         Душек
         Муся
         Цирк на дворе
         Муха с капризами
         Университет на ясене
         Черный петух
         Пан Кубяк
         Совершенно ручной человек
         Европа
         Пипуш
         Солдатский кот
         Тузик, Рыжий и гости


      К ЧИТАТЕЛЯМ

      Сколько на свете книжек про зверей и птиц! Целый океан!
      Тут и  чудесные сказки --  про Куму-Лису и Братца-Кролика, про Серого
Волка и  Жар-Птицу, тут и тысячи  басен, и замечательные  рассказы десятков
писателей от Сетон-Томпсона до Виталия Бианки, и повести, и даже  целые ро-
маны -- например, "Бемби", -- словом, всего и не перечесть.
      Кажется порой -- ну, что еще  нового можно сказать о животных? Да тем
более, не о львах и  слонах,  обитателях далеких, таинственных стран, не  о
сказочных чудовищах,  а о самых обыкновенных собаках и  кошках, курах и ов-
цах. Что про них расскажешь интересного? Оказывается -- очень много!
      Слыхали вы, например, чтобы овца, обыкновеннейшая овца "особачилась"?
Почти превратилась  в собаку -- выучилась "служить" и  даже лаять на прохо-
жих? Или о том, как гусыня служила сторожем? Наверно, не слыхали!
      А знаете ли вы, о чем разговаривают щенята,  когда разрывают кротовую
нору? Известны ли вам правила собачьей вежливости? Знакомы ли вы  с предме-
тами, которые преподают скворцы в своем университете? Вряд ли!
      А вот  польский писатель Ян  Грабовский, чья книга лежит сейчас перед
вами, знает  все это  досконально. Уверяю вас -- обо  всех своих мохнатых и
пернатых героях этот писатель  знает  такие интересные истории, что начнешь
читать -- и не оторвешься!
      Ян Грабовский рассказывает  о животных по-своему, не так, как расска-
зывали о них другие писатели.
      Его герои -- звери  и птицы -- часто разговаривают друг с  другом. Да
еще как разговаривают: шутят и спорят, размышляют вслух, а порою  даже бра-
нятся.
      И хотя мы с вами прекрасно знаем, что животные на самом деле разгова-
ривать не умеют, у нас ни на минуту не возникает чувства, что автор расска-
зывает нам небылицы. Наоборот! Веришь, что все было именно так, как расска-
зал нам  об  этом  писатель.  В чем же здесь секрет? -- спросите вы. В этой
книжке вы прочтете повесть, или повесть-сказку, которая поможет найти ответ
на этот вопрос. Она называется "Совершенно ручной человек". Странное назва-
ние, правда? Тем более, что, если верить автору,  придумали это название...
воробьи. Да, да! Это они прозвали "совершенно ручным человеком" никого ино-
го, как самого Яна Грабовского. А он, писатель, только подслушал  эти слова
и озаглавил ими свою повесть... Это, конечно, шутка. Но в ней большая прав-
да.
      Ян Грабовский очень любил животных. И не только любил. Он  уважал их.
Любил и уважал,  как друзей и  помощников человека (прочтите,  например,  в
этой книге рассказы о коне Береке и ослике Молодце) и просто, как живые су-
щества.
      Любя и уважая животных, он пристально приглядывался к  ним и научился
их понимать, так что они доверчиво раскрывали ему все свои маленькие тайны.
Они вполне могли считать его "совершенно ручным"--ведь он  никогда не обма-
нывал их доверия.
      А когда Грабовский стал писать о животных, он, как и всякий талантли-
вый писатель, отдал им, своим  героям,  частицу своего юмора, своего ума  и
сердца. Потому-то такими живыми встают они со страниц его книг.  Ян Грабов-
ский прожил большую жизнь. Он родился  в 1882 году в маленьком польском го-
родке с длинным названием Рава Мазовецкая. Инженер-химик по образованию, он
изучал историю  искусства,  преподавал в гимназии, составлял математические
задачники и путеводители по родному краю, который он так хорошо знал.
      Но подлинным его призванием была литература. Герои его  книг -- слав-
ная овечка Метка и кошка  Европа,  озорные собачонки Рекся и Пуцек,  мудрый
ворон Пипуш -- тот самый, который однажды подарил своей приятельнице-девоч-
ке огромную жабу, и гусыня Малгося -- давно стали любимцами польской детво-
ры. И не только польской.  Хотя писателя  уже нет в живых -- он умер в 1950
году, --  книги его продолжают выходить в свет и у него на родине, в народ-
ной Польше, и в других странах.
      Уже двумя  изданиями вышла у нас его  книжка "Рекся  и Пуцек". Те  из
вас, кто читал  ее,  будут, наверно,  рады  встретиться с вороном  Пипушем,
славными псами Тупи и Чапой и  другими своими старыми знакомыми и узнать об
их новых приключениях.
      Книга, которую  вы прочтете сейчас,  познакомит вас и со многими пока
что неизвестными вам героями Грабовского. В нее вошли почти все его расска-
зы и  повести, изданные в Польше в сборниках  под названиями "Крылатая бра-
тия" и "Любимый зверинец".
      Надеюсь, что вам будет приятно познакомиться с забавными героями это-
го замечательного писателя.
                                   Борис Заходер


      МЕТКА

      На той стороне улицы, почти напротив наших ворот, стоял в саду домик.
Так себе  домик --  не красавец, не урод. Почему  он почти всегда пустовал,
трудно было понять. Но так уж как-то получилось: кто бы ни поселился в этом
доме -- самое большее через полгода уезжал из нашего городка.
      Единственным постоянным жильцом вечно пустовавшего двора  был пан По-
пёлэк, почтальон. Занимал он две малюсенькие комнатушки во  флигеле. Он был
вдовцом и растил двух дочерейблизнецов -- Зосю и Висю. Девочки были так по-
хожи друг  на друга,  что я различал их только  по цвету ленточек, которыми
они завязывали свои  тоненькие косички. Они чем-то напоминали маленьких ко-
тят пепельной шерсти. Были они обе степенные, важные, говорили мало и всег-
да хором. На прогулках они водили за собой на красной ленточке черную овеч-
ку, которую звали Жемчужинкой.
      Жемчужинка --  это была не  овечка, а  чудо ума и  верности. Так,  по
крайней мере, уверяли обе сестрички.  Должен  признать,  что  действительно
черная овечка всегда ходила за девочками по пятам; когда ее звали по имени,
блеяла. А все-таки это была овца. Овца овцой. Глаза ее смотрели на мир сон-
но и слезливо. Но это, как  мне казалось, больше всего и нравилось сестрич-
кам Попелюшкам в их овечке.
      -- Она такая кроткая! -- восхищалась Зося.
      -- И такая ласковая! -- вторила Вися.
      Ну что ж, прекрасно! Сестрички и их кроткая овечка очень  любили друг
друга -- чего же еще нужно?
      Как-то девочки несколько дней не показывались  со  своей  овечкой  на
улице. Я слышал, что Жемчужинка заболела. Вдруг после  обеда сестрички вле-
тают ко мне в  сад. Мордашки заплаканы, глаза полны слез, а  подбородки так
трясутся, что бедняжки слова не выговорят.
      -- Что случилось? -- спрашиваю.
      -- Ах, дядя Ян! -- всхлипывает Зося.
      -- Такое несчастье! -- вторит Вися.
      И обе -- в слезы: плачут-заливаются. Я их успокаиваю как умею. Дал по
конфетке. Никакого впечатления. Дал по второй -- не  помогает. Только когда
угостил их вишневым вареньем, удалось выяснить в чем дело. Жемчужинка умер-
ла...
      -- Что ж поделаешь, милые, -- говорю, -- тут уж ничем не поможешь.
      -- А что будет с Меткой? -- спрашивает меня Вися и снова в слезы.
      -- Да, как же Метка? -- повторяет сквозь слезы Зося.
      -- Какая  еще  метка? -- удивляюсь я. -- В жизни не слыхал ни о какой
метке!
      Оказалось, что у Жемчужинки появилась дочка, что эту  дочку, такую же
черную, как и ее мама, девочки уже назвали Меткой, что Метке этой всего три
дня от роду, и о том, чтобы кормить  ее  из  соски, не может быть и речи. В
общем, дела такие, что хоть прощайся с Меткой!..
      Сижу и думаю, как пособить маленьким, заплаканным Попелюшкам. И вспо-
минаю вдруг о нашей Верной. Говорю девочкам:
      -- Давайте сюда свою сиротку. Верная -- собака добрая, благородная. И
она как раз сейчас кормит сынишку. Может быть, примет и  вашу  Метку в свою
семью. Попробуем!
      Сестрички Попелюшки удивленно уставились на меня.
      -- Нашу Метку отдать собаке? -- обиделась Зося.
      -- В собачью конуру? --- поддержала ее Вися и передернула плечами.
      -- Или  в собачью  конуру, или ничем вам помочь  не смогу, -- коротко
отвечаю я.  -- А что ваша Метка за птица такая, чтобы не могла стать прием-
ной дочкой  моей Верной? Хорошо, если бы  у всех  людей было такое  золотое
сердце, как у этой собаки!
      Девчушки переглянулись, подумали,  подумали -- и, ни слова не говоря,
побежали домой. Они тут же вернулись.
      -- Вот она,  --  говорит Вися и развертывает  кусок  старой овчины. А
там-- ягненочек.
      -- Овчина -- это Меткино приданое, -- объясняет мне Зося.
      -- Чтобы ей было тепло в конуре, -- добавляет Вися.  Идем  с Меткой и
ее приданым к конуре. Зову Верную.
      Выходит. Смотрит мне в  глаза  преданным взглядом, но машет хвостиком
как-то торопливо.
      "Если у  тебя, хозяин, ко мне важное  дело, --  говорит, -- то  скажи
скорей. Ведь  ты знаешь, что у меня в конуре малыш. Нельзя ни на минуту ос-
тавлять его без присмотра".
      Я положил перед Верной на  землю  Метку в овчинке. Ягненочек был  так
слаб, что не стоял на ногах.
      -- Это свой, -- говорю Верной. -- Свой, милая!
      "Да как же можно не пожалеть такого беспомощного червячка!" --отвеча-
ют мне честные собачьи глаза. Взяла моя Верная ягненка осторожно за шиворот
и унесла к себе.
      Попелюшки онемели от изумления. А когда пришли в себя, схватили овчи-
ну и полезли обе разом в конуру.
      -- Вы уж не вмешивайтесь! -- говорю девочкам. -- Видно, Верной овчин-
ка ваша ни к чему. Она сама знает, как ей воспитывать свою приемную дочку.
      Девчушки постояли перед  конурой с овчинкой  в руках, постояли  --  и
пошли.
      Но с тех пор ежедневно, по  нескольку раз в день, появлялись на нашем
дворе. Они приносили с собой какое-нибудь угощение для  Верной, молча клали
его в миску и усаживались на корточках перед конурой. Но Метки не было вид-
но:  в  конуре  было темно, Метка была черная и не высовывала носа на свет.
Только иногда выглядывал из будки каштановый увалень -- сынишка Верной, пу-
шистый и круглый,  похожий на плюшевого медвежонка. Сестрички окрестили его
Мишкой. Так и осталось. Но и Мишке не хотелось выходить из конуры. На свете
в это время было совсем неинтересно: без перерыва лил дождь, стоял пронизы-
вающий холод, как часто бывает ранней весной.
      Наконец выглянуло солнце. Попелюшки как раз вертелись возле конуры. И
вдруг я слышу их визг:
      -- Вот она! Вот она! Наша Метка! Наша Метка!
      Гляжу, через высокий порог конуры с  трудом переваливается каштановый
клубок -- Мишка. Вышел, уселся, зевнул  и с аппетитом чихнул. За ним выско-
чила Метка.  Стала перед будкой, отряхнулась и  -- я  даже глаза протер  от
изумления!--вдруг уселась на землю,  точь-в-точь  как собака. Да, да, пред-
ставьте себе!
      Мишка отправился путешествовать по двору. Метка -- за  ним. Она оста-
навливалась, когда он садился, пускалась  галопом,  когда  Мишка  вырывался
вперед. Мишка залез в лужу. Метка зашлепала по воде. Намокший  Мишка запла-
кал, заплакала и Метка, хотя вовсе не намокла. Чудеса!
      Попелюшкам все это очень не понравилось. Почему? Прежде всего потому,
что я запретил им брать  на руки  и Мишку и Метку. Что мне, жалко было? Да,
жалко. Жалко малышей.  Ведь они очень хрупкие. Неосторожным движением можно
искалечить такую крошку на всю жизнь.  А ведь животное -- не игрушка, прав-
да?
      Я объяснил это сестричкам. Но, очевидно, мои слова их не убедили.
      Девочки обиделись. И перестали ходить к нам во двор. А  вскоре уехали
к тетке в деревню.
      Я был этому рад. Почему? Да  как бы вам сказать... Я все больше убеж-
дался, что Метка ни капли не похожа на свою маму Жемчужинку. Не была она ни
кроткой, ни ласковой.
      Одним словом, ничего в ней не  было похожего на овечку, на ту притор-
но-сладкую овечку,  которую ожидали Попелюшки. Метка "особачилась". "Особа-
чилась" окончательно и бесповоротно!
      Вы спросите, как это "особачилась"? А так: стала вести себя совершен-
но, как собака. Как ее приемная мать Верная и молочный брат Мишка.
      Метка делала все то  же, что делал Мишка. Мишка гонялся за  курами --
Метка гонялась за курами. Мишке часто  влетало от белого петуха, и Метке от
него же доставалось на орехи. Мишка  ссорился с утками -- Метка отгоняла их
от корытца. Мишка прыгал за  воробьями  -- Метка ловила бабочек. Спали  они
вместе в конуре, вместе отправлялись на экскурсии к пруду. Бегали по двору,
описывали восьмерки вокруг  столбов. И еще: одинаково резво улепетывали они
от метлы в карающей деснице нашей Катерины.
      Одно только разделяло их -- еда. Метка, правда, совала нос  в собачью
миску, но каши есть  не могла. Зато Мишка делал большие глаза,  когда Метка
щипала травку или жевала сено. Он не переставал изумляться, что его дорогая
Метка может есть такую гадость.
      Как-то я  купил для Метки  овечьего лакомства -- кусок каменной соли.
Положил его в решето и оставил на дворе. Ну и  заработала  же Метка языком,
вылизывая соль! Прямо как  ветряная  мельница крыльями. Вы, наверно, ничего
подобного не видели.  Заметил это Мишка. Заворчал, тявкнул, оттолкнул Метку
и хвать зубами соль! Да как фыркнет! Начал  чихать, отплевываться, вытирать
язык о  траву.  С тех пор с отвращением смотрел на решето и на Метку, когда
она лизала соль.
      "Испорченный вкус!" -- кривился он и отходил от греха подальше.
      Не думайте, однако, что у  Метки  с Мишкой вкусы были всегда  разные.
Валялась у нас на дворе кость, мосол, обглоданный чистоначисто. Мясом там и
не пахло -- это  была просто собачья игрушка. Все щенята скуки  ради грызли
ее в ту пору, когда ничего интересного на дворе не  происходило.  И как раз
из-за этой  игрушки однажды Мишка  с Меткой подрались. Да так основательно,
что Мишка, скуля, убрался в конуру. А Метка потом долго  бегала  по двору с
костью в зубах...
      С тех пор я даже не удивлялся, когда Метка вместе с Мишкой выбегала к
воротам и облаивала прохожих. Спросите: как это "облаивала"?  А так: блеяла
басом, как труба.
      Моя племянница Крися научила Мишку служить. Вскоре и  Метка стала хо-
дить на задних ногах, совсем как балерина. Да еще и "просила" передними но-
гами куда ловчее  и старательнее, чем  Мишка, который вообще  был  страшным
лентяем и ничего не хотел делать как следует.
      Прошло лето. Попелюшки вернулись из  деревни.  И в тот же самый  день
пришли посмотреть, как поживает их Метка.
      Отворили они калитку, остановились. Первым увидел  их Мишка. Бросился
к ним с лаем. За ним Метка. Оба прыгают вокруг бедных девчушек, а те стоят,
не смея пошевелиться, и смущенно улыбаются.
      Вышел я на этот шум, дал каждой сестричке по куску соли.
      -- Поздоровайтесь с Меткой, -- говорю.
      Метка почуяла соль.  И сразу стала "служить". Просит, машет передними
ножками. Сестрички -- хохотать!
      -- Как собака! Как собака! -- заливаются обе.
      Но вдруг Зося посерьезнела и говорит:
      -- Но только уж наша Метка не будет такая, как ее мама!
      А Вися тоже:
      -- Не будет такой кроткой, ласковой, как настоящая овечка.
      -- Ну  и  что  же?  -- спрашиваю я. -- Разве из-за этого вы будете ее
меньше любить?
      Зося на минутку задумалась.
      -- Пусть уж будет такая, как есть, -- шепнула она.
      -- Мы и такую будем любить, -- поддержала Вися.
      Славные, умные  девочки были эти  маленькие Попелюшки, верно? И в тот
же самый день Метка  переселилась на новую квартиру. Как же хорошо  было ей
там, на просторном, безлюдном дворе!
      Когда же по городу разлетелась весть  о том, что у Попелюшек есть ов-
ца, которая умеет "служить", на дворе стало людно. Ведь всем  хотелось пос-
мотреть на  такую диковину. И маленькие хозяйки очень  гордились тем, что у
них есть овца, которая -- ну совсем как собака!


      ООО! УУУ! АХ!

      Было это  несколько лет тому назад.  Как-то так счастливо  все сложи-
лось, что в моем распоряжении оказалась неделя с  хвостиком свободного вре-
мени. И машина в полном распоряжении. Если бы вы были на моем месте, вы бы,
ни минуты не колеблясь,  отправились  путешествовать, правда? Вот это самое
сделал и я.
      Я моментально оказался на Мазурах. Ведь хотя вся наша Польша прекрас-
на, но Мазуры поздней весной  --  это настоящее чудо! Таких хвойных  лесов,
таких озер, такой сочно-зеленой травы и голубого неба вы нигде  не увидите.
Колесить по этому краю -- огромное наслаждение!
      Однажды пришлось мне заночевать  в  лесной сторожке. Хозяева мои были
очень милые люди. Мы заговорились  с  ними  до  поздней ночи. И сам не знаю
как, сболтнул я им, что не  прочь бы завести волка, самого настоящего волка
прямо  из  лесу.  Конечно, когда утром я садился за руль машины, я и думать
забыл об этой фразе.
      Еду. Трясет  меня на избитой дороге так,  что души  в себе не  слышу.
Проехал километров этак  сорок и вдруг  слышу сзади, за  спиной...  детский
плач. Оглядываюсь. Лежит, правда,  на  заднем сиденье куча всевозможных по-
житков, но  ребенка среди них, понятное  дело, нет. "Померещилось  мне", --
думаю. И еду дальше. А тут  снова раздается жалобный писк. Ослышаться я ни-
как не  мог. Останавливаюсь, открываю дверь,  заглядываю во все  корзинки и
вижу: из-под какого-то  узла смотрит на меня безнадежно заплаканная мордаш-
ка. Хватаю -- и вытаскиваю что-то вроде большой муфты из медвежьего меха! С
этой муфты смотрят на меня очень жалобно две пуговки. Неужели волчонок?
      "Н-да,--думаю,--милые хозяева  устроили мне приятный сюрприз. Вот так
история!" Делать нечего.
      -- Раз  уж нам придется путешествовать вместе, --  обращаюсь я к сюр-
призу, -- то, дорогой друг, начнем с того, что ты умоешься!
      И к  озеру с господином волком. Едва удалось  мне его отмыть! Во-пер-
вых, добрые люди его плотно накормили на дорогу; вовторых, проселок был че-
ресчур неровный для волчьего младенца.
      Умылись мы, поцеловались -- волчонок оказался очень ласковым. Я поло-
жил его рядом с  собой на сиденье. Едем дальше. Заехали на  хутор, напились
молока.  Все  превосходно. Только  ночью  -- скандал!  О  том, чтобы  спать
где-нибудь, кроме как со мной в постели, не может быть и речи! Иначе -- ры-
дания. Не знаю, устояли  бы вы перед слезами сироты, у которого  нет другой
опоры, кроме  вас, --  я оказался неспособным на такую  жестокость. И вот с
той ночи всю дорогу спал я в одной постели с волком. С настоящим серым вол-
ком!
      И если меня не постигла участь бабушки Красной Шапочки, то лишь пото-
му, что мой серый волк прекрасно помещался у меня под мышкой. А голову клал
всегда на подушку.
      Мой Рекс -- так мы назвали волчонка -- был и позже самым ласковым су-
ществом на свете. Любил лизаться, ласкаться больше любого щенка. Единствен-
ное огорчение, которое он мне причинил, было разве то, что  он поразительно
быстро пришел к убеждению, что я в сравнении с Крисей,  дамой  в вашем воз-
расте, просто нудный старик.
      И всю свою любовь отдал он моей племяннице. Ее он любил, а меня толь-
ко уважал. А выбивалку совсем не любил.
      С нашими дворовыми  собаками  волчонок жил в мире  и  согласии. Как и
они, получал нахлобучки от  Имки,  кошки, суровой воспитательницы наших ще-
нят. Да и в других отношениях  его судьба ничем не отличалась от судьбы лю-
бого другого  щенка, проводившего свою  собачью молодость на нашем дворе. А
по виду Рекс так напоминал собаку, что я не очень верил в его дикое, лесное
происхождение и кровожадные инстинкты.
      Отличался наш волчонок от щенят разве только удручающей худобой. Пря-
мо стыдно было его людям показывать. Иной мог подумать, что мы морим бедня-
гу голодом. А Рекс наш жрал столько, что это превосходит человеческое поня-
тие. Четыре взрослые собаки не управились  бы с тем, что наш волк проглаты-
вал единолично!
      В этом  раннем возрасте он  не совершил ничего такого, что свидетель-
ствовало бы  о его волчьем  характере. Задушил курицу? Великое дело! Случа-
лось такое и с самыми породистыми псами.
      Только  волчонок  приступил к охоте несколько иным способом:  Щенята,
как вы, конечно, сами  знаете, гоняются за курицей с визгом и  лаем. Больше
тут шума и баловства, чем дела.  Если курица и погибнет, то скорее всего по
собственной оплошности.
      Рекс, наоборот,  вовсе не гонялся за курицей. Он  напал на нее испод-
тишка. Подкрался, задушил и слопал. Прямо с перьями. И это как раз нас нас-
торожило.
      Мы решили, что отныне курам лучше не выходить из курятника. Нам каза-
лось, что этим мы оградим их от серого разбойника.
      Ни капельки, однако, это не помогло. Обнаружилось, что Рекс, особенно
когда ему кажется, что никто его не видит, способен целыми  часами смотреть
в курятник сквозь решетку. Он сидел, как привязанный, не сводя с кур зорких
глаз, сидел день за днем.
      Однажды зимой волк внезапно  вскочил  на крышу дровяного сарая. Пере-
махнул через ограду. И, прежде чем я успел выбежать во двор, -- передушил у
меня всех кур! Всех до единой!
      Как вы можете догадаться, я схватил  что попало под руку и кинулся на
место происшествия.  Рекс забился в угол, глядя на  меня зелеными от страха
глазами. И защелкал зубами, как в лихорадке.
      В наказание я целый день продержал  его в пустом курятнике. И за весь
день он ни разу не пошевелился, не вышел из угла, только водил за мной оша-
лелыми от страха глазами. И щелкал зубами.
      В этот вечер он впервые в жизни завыл. Вой начинался  протяжным "ооо,
ууу..." и заканчивался коротким, как вздох, "ах!"
      Я не знаю волчьего языка, а  потому не могу с полной уверенностью ут-
верждать, что этот вой  означал. Но все-таки мне кажется, что волк  звал на
помощь. На волчьем языке этот зов скорее всего означал: "Крися! Крися!"
      Ведь и позже Рекс всегда заводил  это свое "Ооо! Ууу! Ах!", когда его
маленькой хозяйки не было поблизости. Крися поняла зов волка иначе.
      Она убеждала меня, что Рекс дает  торжественное обещание исправиться.
И она была по-своему права. Рекс  вышел из курятника совсем другим. Во вся-
ком случае, наши куры с той поры были в полной безопасности. Они могли раз-
гуливать перед самым волчьим носом без малейшего опасения!
      Совсем  по-другому,  однако, поняли это первое вечернее волчье  слово
городские собаки. Все они -- маленькие, большие, лохматые, гладкие, -- сло-
вом, все, у кого были четыре ноги, хвост и собачье  сердце  в груди, немед-
ленно выбежали на двор или на улицу. И все наше  местечко  огласилось в эту
ночь яростным лаем, тявканьем, воем. С  этой минуты я уже не мог сомневать-
ся, что Рекс действительно самый настоящий серый волк.
      Рекс рос, хорошел, наливался  силой.  Был он, впрочем, постарому лас-
ков, мил,  послушен. И, пожалуй, даже трусоват. От  чужих собак держался на
почтительном расстоянии. По  улице трусил своей волчьей рысцой, всегда дер-
жась у самых стен домов, словно  не хотел никому попасться на дороге. Людей
не боялся, но тоже держался от  них поодаль. Зато обожал детей. Он позволял
им вытворять с собой все, что  им было угодно. Наша соседка, маленькая Тру-
да, представьте себе, даже ездила на волке верхом и запрягала его в куколь-
ную тележку. Одним словом, чудесный был волчонок!
      Умел он быть также верным другом. И это как раз его и погубило.
      Неподалеку от  нас жил доберман. Тоже  Рекс, тезка нашего  волка. Пес
этот был злой и глупый. Целыми  днями он брехал неведомо на что. С собаками
не умел ужиться -- постоянно устраивал нелепые драки. И, будучи трусом, на-
падал только на таких собачонок, которых мог повалить одним ударом лапы.
      Однажды Рекс-доберман ни с того ни с сего налетел на нашего фокса Ча-
пу -- крошку в  сравнении с рослым доберманом. Это заметил волк.  И, прежде
чем я успел  вмешаться,  доберман уже лежал на  земле  с перегрызенным гор-
лом...
      Скандал вышел ужасный. Доберман  оказался  очень денным псом. Он, как
уверяли хозяева, целыми пудами  собирал  медали на собачьих выставках. Сло-
вом, мне пришлось очень, очень  дорого  заплатить  за насильственную смерть
этого собачьего аристократа.
      И если  бы Рекс на этом успокоился! Как бы не так! В моего волка вне-
запно вселился воинственный дух. После победы над доберманом он завел обык-
новение бросаться на всякого большого, сильного пса и душить его  в мгнове-
ние ока. Я же каждый раз должен был платить такие  собачьи  пени, что скоро
мне осталось бы одно--пойти по миру...
      Пришлось посадить  Рекса на цепь -- другого выхода  не было. Волк выл
дни и ночи как безумный. И вместе с ним  дни и  ночи выло  все местечко  от
околицы до околицы. Ужас что такое!
      Мы решили, что волка надо отдать. Но куда? В зоологический сад? Крися
и слышать не хотела  о том, чтобы обречь ее любимца на  пожизненное заточе-
ние.
      Но тут  я вдруг вспомнил, что возле Белостока  живет один мой дальний
родственник. Он одинок. Держит у себя  целый зверинец и давно уже зовет нас
в гости. Я и написал, что  собираюсь вскоре его навестить и хотел бы захва-
тить с собой нашего Рекса.
      Крися, хотя терпеть не могла писать письма, на этот раз,  однако, ис-
писала целый лист похвалами нашему волку. Не могу ручаться, но мне кажется,
что в кляксах, испещривших  эту страницу, были повинны не перо и  бумага, а
слезы, горькие слезы.  Потому что Крися горючими слезами оплакивала расста-
вание с волком.  Вы  ведь ее понимаете, правда?  Наконец  пришел ответ. Мой
родственник соглашался принять нашего Рекса.
      Поехали мы. Всю дорогу волк ведет себя так чудесно, что вызывает все-
общий восторг. Он позволяет себя ласкать, со всеми вежлив. Все  его хвалят.
И от этих похвал Крися потягивает носиком.Пусть тот, кто без печали расста-
вался с другом, бросит в нее за это камень! Виноват, я хотел сказать -- но-
совой платок...
      Прибываем  на  место. Сначала волк держится несмело, бочком.  Местные
собаки рычат на него.
      Однако понемногу отношения улучшаются. Через неделю уже все складыва-
ется как  нельзя лучше. Рекс нашел себе двух  новых друзей: маленькую таксу
Боба, с которым он не расстается, и соседского сынишку Юзика, с которым они
едят из одной тарелки. Мы счастливы,  что нашему Рексу на новом месте будет
хорошо. Собираемся в обратный путь. Крися как раз уехала куда-то с прощаль-
ным визитом, я сижу дома. Рекс, как всегда, когда Крися его покидает, лежит
у калитки.  Он вытянул  передние лапы, положил на них  голову и не спускает
глаз с дороги, по которой, как он знает, должна вернуться его хозяйка.
      Но, очевидно, ожидание показалось ему слишком долгим. Рекс забеспоко-
ился. То и дело кидался куда-то бежать, потом снова ложился на место. Ждал,
сторожил. И, наконец,  отправился неведомо куда. Несомненно, на поиски Кри-
си. Ушел -- и не вернулся.
      Надо ли  говорить, что  и теперь, услышав вой собак  в местечке, мы с
Крисей переглядываемся. Кажется нам, что вот-вот  услышим протяжное, жалоб-
ное: "Ооо, ууу... Ах!"  И вспоминаем мы тогда нашего волка. Нам  никогда не
забыть его -- ведь он жил с нами и любил нас.


      ЮЛА

      Было начало декабря. Мороз. Погода -- мечта! Свежего снегу -- сколько
душе угодно! Вот мы с Крисей и отправились на прогулку в лес. Как чудесно в
заснеженном лесу, вам рассказывать не нужно сами знаете!
      Мы в прекрасном настроении,  бегаем,  обсыпаем друг друга снегом. Ве-
селью нет конца. Игры, возня. Одним словом, прелесть что такое! Собаки, ес-
тественно, с нами.  Тупи,  наш барбос,  прекрасно  чувствует себя в  снегу.
Только Чапа,  фокс, ужасный мерзляк,  был недоволен. Он дрожал, поднимал то
одну, то другую лапку -- снег жег ему пяточки. Пес явно злился. Ворчал даже
на  Тупи  и  совершенно не желал играть. Несомненно, в душе он клял себя за
то, что согласился пойти на  эту  прогулку, где ничего интересного не  уви-
дишь, только промерзнешь до мозга костей.
      Вдруг Чапа остановился.  Насторожил уши. Потянул носом. И искоса, как
всегда, начал  внимательно  разглядывать заснеженный куст. Сделал несколько
шагов. Вновь принюхался. Наконец двинулся к кусту и исчез среди веток. Снег
так и  летел  у него изпод ног -- фокс, очевидно, что-то искал. И вскоре он
вынес в зубах нечто, выглядевшее, как кусок морщинистой сосновой коры.
      Кора? Не может быть! Подхожу ближе. Чапа катает "нечто" лапой по сне-
гу. Шкурка! Ясно вижу -- шкурка.  Поднимаю этот кусочек меха с земли. Отря-
хиваю.
      Белочка! Замерзшая! И кажется  --  безнадежно. Не шевельнется. Но нет
же, я вижу, что она не  окончательно закоченела. Может быть, в ней еще теп-
лится жизнь! Зову Крисю, запихиваю белочку под тулуп и бегом домой.
      Положили мы белку за печку. Пусть оттает. Лежит эта несчастная белоч-
ка за  печкой, лежит... Крися глаз с нее не сводит. И вдруг дергает меня за
рукав. Вроде что-то  блеснуло. Глаз! Неужели глаз нашел покойницы? Присмат-
риваемся... Так и есть! Блестят две бисеринки. Ура! Белка ожила!
      Крися протянула к ней руку.
      -- Не трогай, -- предупреждаю ее.  -- Если тебя белка тяпнет, не одну
неделю будешь ходить с перевязанной рукой. Укус белки очень плохо заживает.
      Думаете, помогли мои предостережения? Как бы не так!  Белка уже лежит
у Криси на коленях. Она так ослабела, что не может даже двигаться. Мы попо-
или ее теплым молоком. Заснула.  Потом  второй раз получила молоко и  снова
заснула как камень.  На этот раз уже не на коленях у Криси, а в корзинке за
печкой. Там она с тех пор  постоянно и проживала. На другой день она почув-
ствовала себя  лучше. Съела несколько  орехов. Вымыла себе хвостик. Но пры-
гать еще не могла. Спала. Спала почти без передышки.
      А на следующее утро приснился мне странный сон. Снилось мне, что тет-
ка Катерина водит половой щеткой по  моему носу, по щекам и -- для разнооб-
разия! -- скребет теркой мой подбородок.
      Просыпаюсь я. Открываю глаза -- и как можно скорее закрываю.  Не могу
понять, где тут сон, где явь. В самом деле, нечто  косматое  ездит по моему
лицу, и,  чувствую, кто-то  меня скребет то по носу,  то по уху. Заслоняюсь
рукой, сажусь  на постели. А со спинки  кровати глядят  на меня два  черных
глаза! За  ними торчит, словно султан,  хвост. И слышится  презабавное чмо-
канье:
      "Хорошо, что проснулся, -- я как раз хотела пожелать тебе доброго ут-
ра!"
      -- И тебе доброго утра и успехов! -- отвечаю и протягиваю к белке ру-
ку.
      Что тут  началось -- вы  не можете себе представить! Беготня, прыжки,
скачки! Да еще какие!  С одной спинки кровати прямо на другую,  прямо через
мою голову! Ну и белка!
      Вот она  прячется в складках одеяла,  и оттуда выглядывают  только ее
уши с  кисточками и один внимательный  глаз. Но достаточно  пошевелиться, и
она уже на  шкафу. Промчалась по  карнизу. Перескочила на  зеркало.  Оттуда
единым духом  -- на ночной столик и вот уже сидит у меня на голове. Крикнет
мне чтото и -- глядь! -- качается на люстре посредине комнаты. Я смотрю ту-
да, а она снова носится по одеялу, разыскивая убежище в его складках.
      Надеюсь, что никто из вас не удивится, что в тот  же  день мы назвали
белочку Юлой. Пусть кто-нибудь придумает для нее более  подходящее имя. По-
жалуйста!
      Юла решила, что со мной играть хватит. И исчезла. Почти в ту же мину-
ту я услышал радостный визг Криси. Нетрудно было догадаться, что  белка ре-
шила сказать и ей "доброе утро".
      Вхожу я в комнату моей девочки. Осматриваюсь -- Юлы нет.
      -- Где белка? -- спрашиваю Крисю.
      А она показывает мне рыжее пятно в своих светлых локонах. Юла спрята-
лась у нее в волосах и оттуда шаловливо на меня поглядывает.
      Крися  взяла  ее  в руки. У меня мурашки пошли по спине. Но все обош-
лось. Белочка не вырывается и не похоже, чтобы она сердилась. Крися посади-
ла ее  перед собой на одеяло. Юла держит ее лапками за палец. Укусит или не
укусит? Не укусила. Милая Юла!
      И белка снова затеяла беготню. Я, очевидно, был для Юлы одинокой сос-
ной в лесу.  Белка носилась по мне взад и вперед. По голове -- так по голо-
ве, по носу -- так по носу, по щекам -- так по щекам!
      И с  этого утра  началась жизнь Юлы с нами.  Была это сплошная гонка,
игра в прятки, беготня и прыготня.
      Тот, кто  не жил  с милой, славной белочкой под  одной крышей, даже и
представить себе не может, что за живое, подвижное существо была наша Юла.
      Она не знала преград. Каким-то чудом  умудрялась  она  носиться  даже
там, где, казалось, было не за что зацепиться ее крошечным  лапкам. Словом,
если бы мне сказали,  что наша белка умеет ходить по потолку  головой вниз,
как муха, то, мне кажется, я бы поверил.
      Эти милые игры и забавы  с  гонкой  по  всему дому нам с Крисей очень
нравились. Тетка Катерина была, однако, не в таком  восторге. Особенно ког-
да, скажем, свежевыстиранная занавеска в доказательство своей непригодности
к роли трапеции  повисала  на одной ниточке. Или  когда  из кухонного шкафа
внезапно высыпались все  пустые коробки, которые тетка неутомимо, с любовью
собирала. Не обошлось без разговоров и по поводу узоров и  рисунков, испол-
ненных лапками и хвостиком. Особенно когда  Юла прямо из мешка с углем пры-
гала на кровать и начинала скакать по подушкам...
      Но всё это были мелочи.  Портить  отношения из-за них не стоило.  Тем
более, что Юла любила тетку Катерину. Не раз белка вскакивала ей на плечо и
начинала вокруг ее шеи веселый танец,  сопровождавшийся умильным чмоканьем.
Эти милые выходки окончательно обезоруживали тетку.
      Хуже было с мебелью. Бедная моя обстановка издавна терпела совершенно
незаслуженные страдания. Столы  и стулья были, разумеется, не виноваты, что
злая судьба обрекла их на пребывание в доме, в котором зверушкам предостав-
лялось много, очень много свободы. Почему,  например,  ножки  всех  столов,
кресел, стульев в моей квартире были повсюду -- в пределах досягаемости ще-
нячьих зубов--украшены огромными оспинами?  Или--  за что было вырывать все
жилы у плетеных стульев  в передней? Но, с другой стороны, ведь  котам тоже
надо было где-то точить когти!..
      Жалко нам  было, не скрою,  нашу изувеченную мебель, но делать нечего
-- ради семейного  мира мы  смотрели на  это  сквозь пальцы.  Желая жить  с
кем-нибудь в согласии  и  дружбе, порой делаешь вид,  что  не замечаешь его
слабостей. Да стоит ли, в конце концов, слишком волноваться из-за того, что
у щенка чешутся зубы, а у кошки быстро растут когти?
      Но Юла внесла в эту область нечто новое. Она с неменьшим удовольстви-
ем, чем ножки столов, грызла футляр стенных часов, ящик граммофона или сти-
ральную доску. А разные мелкие вещицы, вроде ручек, карандашей и так далее,
стали простонапросто исчезать... Это нас немного встревожило.
      Какой-то  ученый  знаток беличьих обычаев посоветовал нам давать  Юле
столько орехов, сколько она захочет.  На  этих орехах она будет, уверял  он
нас, стирать свои, постоянно отрастающие зубки.
      Сказано -- сделано! С этого времени на столе в гостиной всегда стояла
полная корзиночка орехов. Помогло? Замечательно! Орехи из корзинки исчезали
с поразительной  быстротой, прямо улетучивались, но  зато и находили  мы их
всюду: под одеялом, в граммофоне, в кринке с молоком и даже в масленке. На-
перекор науке Юла, вместо того чтобы грызть орехи,  устраивала себе запасы.
Склады создавались там, где ей казалось это удобным. Словом, орехи послужи-
ли белке прекрасным развлечением.  Она  чувствовала себя превосходно и... с
еще большим увлечением грызла все, что попадало под ее острые зубки.
      Из-за этих острых  зубов были и  другие неприятности. Я  уже  говорил
вам, что белки кусаются. И не переносят, когда кто-нибудь чужой трогает их,
ласкает, гладит. Но попробуй втолкуй людям, что эта  милая, славная, симпа-
тичная зверушка не выносит ласк! Ведь каждый видит: она спешит к вам, стоит
лишь ее поманить. Своими малюсенькими лапками перебирает ваши пальцы. Смот-
рит, что  у  вас в руке. И это милее существо может кусаться? Больно и даже
опасно?
      "Не может этого быть", -- думали наши гости. Не один из них потом по-
жалел, что не поверил нам на слово...
      Пришлось смастерить для Юлы клетку, а в ней игрушку --  такое колесо,
или барабан,  сделанный из легких  дощечек. Сквозь отверстие Юла попадала в
середину колеса.  Там она могла бегать и вертеться  сколько ее душе угодно.
Юла моментально поняла, в чем состоит  игра. И сама просила, чтобы ее впус-
тили в клетку. Не можете себе представить, с какой быстротой  вертелось ко-
лесо! Хвостик нашей Юлы мелькал перед глазами, как огонек.
      Как только в передней раздавался звонок, белку сажали в клетку. А вы-
пускали лишь тогда, когда визит кончался. И все-таки не обошлось без проис-
шествия. Посетил нас однажды некий весьма самоуверенный юноша.  Один из тех
милых людей, которые всегда считают себя  умнее тех, кто дает им добрый со-
вет. Знаете таких, наверно? И вот  этот умник сунул палец в клетку. Юла его
тяпнула. Палец распух и долго не заживал. А у нашей милой, славной Юлы ока-
зался сломан хвостик. Как, почему? Сдается мне, что не без помощи этого са-
мого молодого человека.  Скорее всего, он  схватил белку за  ее  прелестный
хвост. Хотя  он это яростно отрицал. Но, как бы то ни было, хвостик у белки
был сломан!
      Прошла зима. Весной, так примерно в конце марта,  Юла странно притих-
ла. Бегать перестала, на зов, правда, шла, но тут же  убегала  на карниз. И
там что-то рьяно мастерила.  Я заглянул туда раз, заглянул другой и  уже не
сомневался в том, что она строит гнездо.
      Мы с Крисей провели длинное совещание. И однажды в погожий  денек от-
правились с Юлой в лес. Она сразу прыгнула на сосну. Мы сказали ей несколь-
ко теплых слов на прощание и вернулись домой.
      Отворяем дверь.  И вдруг слышим  знакомое чмоканье. И вот уже хвостик
Юлы мелькает вокруг шеи Криси. Вернулась!
      На другой день она ушла. И  уже не возвратилась. Но мы еще раз встре-
тили Юлу. В конце лета. В  лесу. Она долго присматривалась к нам с сосновой
ветки и вдруг прыгнула Крисе на  плечо. Сказала ей что-то ласковое и исчез-
ла.
      Пусть же ей счастливо живется в лесу, нашей милой вертушке!


      БЕРЕК

      Вышло так, что на лето собралась у меня целая куча ребят. Надо мной в
городе даже  посмеивались. Спрашивали: правда ли, что я  открыл у себя дет-
ский дом?
      Я, конечно, не обращал внимания на эти разговоры. Ежедневно, в одно и
то же  время, моя команда  маршировала по рынку, направляясь в кондитерскую
пани Франчковской за пирожными. А замыкал шествие детворы я. Ребята шли па-
рами, и было этих пар -- шесть. Неудивительно, что люди  останавливались на
улицах. Смотрели они на мой детский сад и ломали себе голову над тем, где я
набрал столько ребятни.
      А объяснялось все очень просто. У меня было несколько малолетних род-
ственников. И еще энное  число не вполне взрослых знакомых. Вот я  и решил:
соберу-ка я их всех  вместе! Наверно, в компании они будут себя  лучше чув-
ствовать. Сказано -- сделано!
      Среди моих  гостей была одна дама.  Несколько щербатая. Одни  зубы --
так называемые молочные -- у нее уже выпали, а другие -- взрослые -- еще не
успели вырасти.
      В обиходе эта слегка ущербленная дама называлась Янкой. Но если бы вы
у нее  спросили, как ее зовут, она  бы с  достоинством ответила вам:  Янина
Вгения. И никакими силами нельзя было  ей втолковать, что "Вгении" ни в ка-
ких святцах не найдешь и что второе ее имя по-человечески  произносится Ев-
гения, с явственным "Е" в начале.
      Эта самая Вгения была столичной  штучкой.  Кроме  варшавских парков и
бульваров, не видела в глаза никакой зелени. А о полях знала только со слов
ребят, побывавших на загородной экскурсии или ездивших в деревню к родным.
      Так что  можете себе представить,  как у нее разбежались глаза, когда
она впервые в жизни увидела поле,  лес, большой сад, по которому можно было
бегать сколько душа желает!
      Не подумайте, что  наша Вгения была городской трусихой, которая всего
боится, а увидев цыпленка, спрашивает, почему у него под крылышком  нет жа-
реной печенки. Вгения была бойдевка. Не  прошло и недели со дня ее приезда,
а она уже была запанибрата со всем моим домашним зверинцем,  полола огород,
поливала цветы, а в домашнем хозяйстве разбиралась немногим хуже Катерины.
      Следовательно,  не  приходится удивляться, что, когда я решил  купить
для своих подопечных лошадь, на конскую ярмарку я взял с собой Вгению.
      Долго мы с ней рассматривали всевозможных лошадок, торговались, выби-
рали. Не так-то легко  было купить точно такого коня, какой был  мне нужен.
Это должен был быть добрый конь,  который без труда мог свезти весь мой вы-
водок, и вместе с тем у него не должно было быть никаких фантазий и причуд.
А на  ярмарке попадались либо  молодые лошади, чересчур живые и темперамен-
тные, либо старые клячи,  которым нужно было думать скорее о пенсии,  чем о
работе.
      Вот ходим мы с Янкой по ярмарке, ходим, смотрим и смотрим. Вдруг Вге-
ния вырывается от меня и бежит  прямо к огромному буланому коню, которого в
стороне держит  под уздцы какой-то пожилой  дядя. Я струхнул.  Сами знаете,
как опасно подходить к лошади сзади. Если лягнет -- может искалечить на всю
жизнь даже богатыря Самсона, не то что такую пигалицу, как Вгения, верно?
      Подбежал я  к лошади  в ту самую минуту, когда  моя щербатая дама уже
гладила буланого  по мягким ноздрям, обнимала его голову.  Я вздохнул с об-
легчением, тем  более что конь, хотя и  стриг ушами,  но смотрел на  Вгению
дружелюбно.
      "Откуда тут, на ярмарке, взялась эта маленькая щербатая пуговица, ко-
торая рассказывает мне  такие приятные вещи?" -- казалось, спрашивали боль-
шие, удивительно ласковые лошадиные глаза.
      -- Ну, что скажешь? Нравится тебе лошадка? -- спрашиваю малышку.
      А Вгения отвечает мне с глубоким убеждением:
      -- Этого  буланого надо обязательно  купить. Ни у одной лошадки таких
добрых глаз нет!
      Что тут будешь делать? Купил  я  буланого! Неделю, не меньше, у  меня
руки болели от этой покупки! Бывший хозяин лошади торговался со  мной отча-
янно. Уступал по  грошу. И каждый раз хлопал меня по руке -- бил по рукам в
полном смысле слова. А лапища у него была медвежья!
      В конце концов сторговались мы с ним. Буланый отправился в конюшню на
моем дворе. И начал возить детвору то на прогулку, то на купание, то на эк-
скурсии --  и близкие  и дальние. Ребята сами назвали  его Береком. Скажу я
вам, что моя щербатая Вгения выбрала мне такого коня, о котором я и мечтать
не смел. Нянька это была, а не лошадь!
      Во-первых, Берек был умница. Он сразу понял, что живет у меня для то-
го, чтобы  развлекать ребят  и возить их. И едва  на дворе слышался детский
визг и скрип повозки, конь сам  выходил из конюшни. Пробирался он среди ре-
бятишек так осторожно, что никогда ни одному клопу на ногу не наступил. Сам
заходил в оглобли. Помогал себя запрячь. Детвора усаживалась на телегу.
      Вы, может быть, думаете, что Берек сразу трогал с места?  Никогда! Он
оглядывался, убеждался, что все уселись как полагается, и  только тогда ша-
гом трогался в путь. Лишь на  улице он переходил на неспешную рысцу. Так он
бежал до  конца дороги. Ребята могли надрываться сколько  им угодно -- кри-
чать, чмокать, дергать вожжи, Берек не обращал на это никакого внимания.
      "Извините, я уж сам знаю, что делать! -- говорил он  им, оглядываясь.
-- Яйца курицу не учат!"
      Изредка, впрочем, он сдавался на просьбы детей. Особенно когда слышал
пискливый голосок Вгении, упрекавшей его:
      -- Беренька, что же ты? Скорей! Прибавь ходу!
      Тогда Берек пускался умеренным галопом. Пробегал так метров сто, пос-
ле чего кивал головой и сбавлял  ход, давая понять, что на сегодня хватит и
больше его ни на какие авантюры не подобьешь.
      Среди моих  гостей был один  юнец, который захотел править Береком. И
заставить коня делать то, что он, возница, желает. Это было нахальство! Бе-
рек наш был намного умнее этого самозванного кучера. Вез он свой живой груз
так осторожно, словно это была стеклянная посуда. Раз и навсегда  он решил,
что безопаснее всего ехать по колее. И никогда с нее не сворачивал.
      Мой самозванный кучер делал все, что мог, чтобы, как говорится, сбить
коня с пути истинного, или,  попросту,  заставить его свернуть с дороги.  И
тут Берек показывал, на что он способен.
      Он делал вид, что поворачивает. Кучер отпускал вожжи, Берек махал го-
ловой -- и вожжи лежали на земле.
      Любая другая лошадь могла кинуться  тут  вперед  очертя голову. Могла
случиться беда. А  Берек,  выдернув вожжи, останавливался. Оглядывался. Ах,
как ехидно умела смотреть эта лошадь! Словно говорила:
      "Эх ты, кучер! Вожжей  в руках удержать не можешь, а еще  править хо-
чешь. Научись  сначала! А  пока, будь любезен, веди себя  прилично и не учи
старших". Разве не прав был  наш  буланый? Берек наизусть знал все  дороги,
которыми приходилось обычно ездить. Когда мы выезжали из дому, на первом же
перекрестке останавливался, оглядывался и спрашивал:
      "В лес? Или на реку? А может, в Житомице за фруктами?"
      Когда ему было ясно,  куда ехать, -- бежал без остановки. Все  той же
неспешной рысцой. Он не любил переутомляться.
      "Поспеете вовремя, -- уверял он детей. -- Куда спешить? Да и зачем?"
      На обратном  пути он всегда  немного прибавлял шагу. Впрочем, тоже не
слишком. Но,  в общем, домой всегда вез быстрее, чем из дому. И уж не оста-
навливался по дороге,  хоть  бы ребята из последних  сил  дергали вожжи. Он
только махал головой и знай себе бежал вперед.
      "Оставьте меня  в покое! Наигрались уже! Пора  вам домой.  Да и я  не
прочь подзакусить и отдохнуть".
      Берек был конь бывалый, видал в  жизни всякое. И потому ничего не бо-
ялся. Ни автомобилей, ни даже поездов. Стриг, правда,  ушами, услышав свис-
ток паровоза. Но выглядело это так, словно он удивлялся: как можно ни с то-
го ни с сего поднимать такой шум? И представьте себе, что этот умный, опыт-
ный, бывалый Берек однажды потерял голову! Испугался. Да кого? Как раз Вге-
нии, своей сердечной подружки!
      Ребятам пришло в голову устроить маскарад. Пошли, понятно,  в ход все
цветные тряпки. Дети сделали себе из  бумаги маски с отверстиями для глаз и
носа. Ужасное  было зрелище! Славные  ребятишки в этих масках выглядели как
чучела. Бал-маскарад происходил в саду. Писк, визг стоял такой, что  в ушах
звенело. Словом, сами понимаете.
      И вдруг  нескольким ряженым пришло  в голову выбежать во двор. Собаки
поджали хвосты  -- и наутек! Кошка вскочила на крышу -- и только ее и виде-
ли. А Берек...
      Он как раз стоял во дворе, когда к нему подскочила Вгения. Бедный бу-
ланый вытаращил глаза, раздул ноздри и  -- уселся! Да, да! Сел, как собака,
на задние ноги, а передние вытянул перед собой!
      И вдруг как подскочит, как ударит о землю сразу всеми  четырьмя нога-
ми! Ребятню словно ветром сдуло. Одна только Вгения не испугалась. Она сор-
вала с себя маску и закричала:
      -- Берек, Беренька, это я!
      Берек вытянул  шею и  глубоко втянул в себя воздух.  Он еще не верил.
Лишь спустя порядочное время медленно, осторожно приблизился к Вгении. Пос-
триг ушами,  подумал. Наконец подошел к ней вплотную.  Положил голову ей на
плечо и глубоко вздохнул.
      "И зачем  тебе надо было,  девчурка, так дурачить старого Берека?" --
упрекнул он ее.
      Увы, все на свете кончается! Вот и Береку пришлось отвезти на станцию
своих маленьких друзей. Мы остались одни. Берек был грустен. Я  уверен, что
он скучал по маленькой Вгении. И  она не забывала Берека и в каждой открыт-
ке, которую писала мне, посылала ему приветы и поклоны.
      Но  он  не  сердился на Вгению. Минуткой позже уже брал хлеб у нее из
рук. А хлеб Берек  любил больше сахара. С этого времени он,  впрочем, недо-
верчиво поглядывал  на всякую бумагу. Видно,  напоминала она ему  ту маску,
которой он так позорно испугался.
      Увы, все на свете кончается! Вот и Береку пришлось отвезти на станцию
своих маленьких друзей. Мы остались одни. Берек был грустен. Я  уверен, что
он скучал по маленькой Вгении. И  она не забывала Берека и в каждой открыт-
ке, которую писала мне, посылала ему приветы и поклоны.
      Я читал  Береку вслух  ее открытки. Понимал ли он  меня, я не уверен.
Зато уверен, что даже самое теплое и ласковое письмо никогда не заменит нам
того, кого мы любим...


      ДУШЕК

      Душека я  нашел поздней осенью на кладбище. Он  был привязан ремнем к
дереву. И едва дышал. Я разрезал  петлю. Осматриваю собаку. Пес в общем ни-
чего. Кудлатый пестрый,  с обрубленным хвостом. Очевидно, прежде он изобра-
жал жесткошерстого фокстерьера, хотя значительно больше походил на дворняж-
ку. Я взял его домой. Учитывая обстоятельства, при которых я с ним познако-
мился, назвал я собаку Душеком.
      Собаки бывают разные. Добрые, злые, умные, глупые. Но такого прохвос-
та, как эта кладбищенская находка, я еще не видел!
      Первые дни  пребывания в моем  доме Душек спал. Это был счастливейший
период нашей  совместной жизни. Потому  что, когда Душек выспался, он начал
есть. Что этот пес мог слопать единым духом -- невозможно  вообразить. Фет-
ровая шляпа, новые туфли, блокнот, два толстенных тома  энциклопедии -- это
была всего лишь закуска, за которой следовали коврик и две  сапожные щетки!
Все, что как-нибудь поддавалось зубам, пропадало  бесследно. Наконец, когда
было с  несомненностью установлено, что  Душек, сожрал одеяло и две пуховые
подушки, он был приговорен к заключению в загородке за проволочной сеткой.
      Мы облегченно вздохнули. Но ненадолго. Душек подкопался под решетку и
убежал из  своей тюрьмы. Утром, едва открылась  дверь в  кухню, он был  уже
там.  Вся  морда  в перьях. Ни тени сомнения, что он охотился на кур. След-
ствие, допросы. В кусте крыжовника  обнаружен  соседский  петух с вырванным
боком. Скандал! Как оказалось, покойный петух был особенно дорог сердцу мо-
ей соседки; по крайней мере, так она утверждала, заливаясь обильными слеза-
ми.
      Случай с  петухом -- это было невинное начало.  Пес создал мне врагов
во всем городе. Я не мог показаться на улице. На каждом шагу кто-нибудь жа-
ловался мне на злодеяния Душека. Словом, это была самая дорогая собака, ка-
кая у меня была за всю жизнь!
      Пришла весна. Душек стал пропадать из дому. Возвращался он вечером и,
сонный, забирался в  конуру. Нас .несколько удивляло, что такой прожорливый
пес не является даже  к обеду. А выглядел Душек превосходно: шерсть  у него
лоснилась и блестела. Ясно было, что он не голодает. Однажды кто-то обратил
внимание на то, что Душек не выходит из дому в праздники. Больше того: было
установлено, что в воскресенье он украл на кухне печенку. Как-то в праздник
стащил котлеты. Стало быть, он был занят только в будние дни. Но где и чем?
Чем занимался этот бессовестный пес?
      Как-то переходил я улицу,  на  которой строился дом. Каменщики сидели
рядком на штабеле досок и обедали. Смотрю -- что такое? Душек ходит на зад-
них лапках от одного к другому и подлизывается как может.  Выкидывает самые
уморительные штуки. Получает за свои фокусы то кусок хлеба, то косточку, то
мясца. И  все время внимательно  следит за обстановкой. Наконец, решив, что
больше тут поживиться нечем, он пустился куда-то бежать.
      Так была раскрыта тайна исчезновений Душека. Где бы ни шла  работа --
в поле, на стройке или на огороде,  -- Душек  был тут  как тут. Он бегал за
несколько километров от города на Вислу -- к рабочим, рубившим ивняк. Боль-
ше того, видели его  и далеко за городом в совершенно другой  стороне, там,
где ремонтировали железнодорожный путь и где тоже работало несколько десят-
ков человек. Душек бывал и там. Ему приходилось здорово спешить, чтобы вов-
ремя поспеть и не опоздать к закуске. Но он поспевал  всюду  и всюду попро-
шайничал.
      Этот пес-бродяга, пес  без  характера, пес, для которого единственной
целью в жизни была еда, страдал одной человеческой слабостью -- любил музы-
ку. Любил до безумия, до самозабвения. Когда кто-нибудь играл на  рояле или
пел. Душек появлялся как из-под земли.  Он садился и слушал. И старался за-
учить мелодию. Когда ему  казалось, что он уже ее схватил, --  начинал петь
сам. Сначала тихо, робко, потом все громче, все жалобнее. Наконец закидывал
голову назад  и плакал так, пронзительно, так грустно,  словно все свои со-
бачьи печали вкладывал в этот тоскливый напев. У него были совершенно опре-
деленные музыкальные вкусы. Он обожал звучные, ритмичные марши.  Была у нас
даже пластинка -- какой-то залихватский марш, -- которая  на домашнем языке
называлась пластинкой Душека. Стоило ее завести, Душек был. тут как тут. Он
подсаживался как можно ближе к патефону и слушал.  Потом начинал подпевать.
Он лизал  нам  руки, лица, чтобы завели еще раз. А вообще он терпеть не мог
нежностей. Когда  пластинка  останавливалась, подталкивал ее лапой. Скулил,
повизгивал --  умолял, чтобы ее снова  запустили. Ради этого  марша забывал
обо всем, даже о своих загородных экскурсиях!
      Любовь к военной музыке и заставила Душека расстаться  с нами навсег-
да.
      Вот как это было. В наш городок вошел полк с оркестром. Он остановил-
ся у нас на один день по пути на летние маневры. Поутру все живое помчалось
на площадь, где должен был состояться парад. Понятно, не обошлось и без Ду-
шека. Площадь--небольшая, как полагается в маленьком городке,--была' запру-
жена любопытными. На тротуаре  около  аптеки стояло командование полка, го-
родской голова и местная  знать.  Настроение было торжественное и приподня-
тое. Внезапно грянул духовой оркестр. Душек ошалел. Он кинулся вперед. Рас-
толкал каких-то женщин. Сунулся под ноги какому-то деду с зонтиком  -- так,
что тот  во всю длину растянулся на  улице. Кто-то  пнул Душека ногой.  Пес
выскочил на тротуар прямо из-под ног марширующих солдат.  Подбежал к труба-
чам, к тем, у которых были самые большие и самые громкие трубы, и как запо-
ет! Громко,  пронзительно! Никогда  в жизни он еще так  не голосил. Он пря-
мо-таки заглушал оркестр. Ничего не было слышно, кроме его душераздирающего
воя.
      Скандал! Городской голова изменился в лице. Такой позор для всего го-
рода! Что же это такое? Тут  праздник, торжество, а пес воет, словно по по-
койнику. Капельмейстер  в ярости. Музыканты  дуют в трубы, а сами стараются
пнуть ногой  пса, который вертится  у них  под ногами и  воет как  бешеный.
Кто-то кинулся ловить Душека. Но куда там! Пес вертится вьюном, увертывает-
ся и "поет". Ах, как он тогда пел!
      После парада  Душек  вернулся домой измученный, избитый, истерзанный.
Съел все, что нашлось, и исчез. Больше он никогда не возвращался.
      Он пошел за полком. Красота военного марша увлекла эту художественную
натуру. И Душек стал странствующим артистом.
      Если вы когда-нибудь  увидите такого пса -- лохматую дворняжку, кото-
рая бежит перед военным оркестром,  подняв  остаток  хвоста, словно отдавая
честь, и воет, когда оркестр начинает играть марш, присмотритесь к  ней по-
лучше. Я не ручаюсь, что это не мой Душек. И предупреждаю вас, чтобы вы его
не трогали и не звали к себе. Ахнуть не успеете, как он слопает у вас в до-
ме решительно все, начиная от шнурков и кончая роялем.


      МУСЯ

      1

      Душек порой умел быть таким ласковым, что его, как говорится,  хоть к
ране прикладывай. Понятно, когда ему приходила охота. Случалось это, не от-
рицаю, весьма редко. Но зато, когда  у Душека бывали добрые дни, это был не
пес, а просто чудо! Смотрел он в глаза с такой безграничной преданностью, с
такой любовью, что, казалось, скажи ему:
      -- Душек, прыгай в огонь! Он лишь спросит:
      -- В духовку или прямо в  печку? -- и из пламени покажется только ви-
ляющий обрубок хвостика.
      В эти хорошие часы Душек ходил  со мной по городу. Не отходил от меня
ни на шаг. Ни капельки не интересовали его собаки, играющие в салочки возле
фонаря на рынке. Мясные лавки он даже не удостаивал взглядом. Проходя возле
колбасной, смотрел в небо  и  считал голубей, серебряными каплями перелива-
ющихся в небесной лазури.
      Образец собачьей добродетели, верно ведь? Вот однажды идем мы с Душе-
ком с почты. Свернули в уличку, где был когда-то францисканский монастырь.
      В старинном здании монастыря давно разместилась школа. В костёле ред-
ко служили. На одинокой, стоявшей рядом звоннице уже не было  колоколов. Но
редко на какой колокольне бывало столько  грому и звону, как на этой онеме-
лой  звоннице!  И  в окнах, и под островерхой крышей, под самым шпилем, и в
нишах, и там, где просто выпали кирпичи из обветшалых стен,  с незапамятных
времен гнездились галки. Тьмы и тьмы галок!
      Орали эти  черные тучи на весь город. Всюду  их карканье было слышно.
Ранней весной, когда галки-молодожены искали квартиры  с удобствами, людям,
проходившим по монастырской улице, приходилось кричать--не было другой воз-
можности понять друг друга.
      И тогда начальник почты, ворчун  и  брюзга,  старый холостяк, который
никогда в жизни не искал ни для себя, ни для жены. ни для своих будущих де-
тей квартиры с удобствами, время от времени отворял форточку, высовывал ру-
ку,  вооруженную  допотопным пистолетом калибром с добрую  пушку,  и  палил
дробью в небо. Очевидно, чтобы распугать галок. Но галки не обращали ни ма-
лейшего внимания на неуместные выходки этой маринованной селедки. У них бы-
ли на уме слишком важные дела, чтобы обращать внимание на человека, у кото-
рого вместо сердца в груди губка, пропитанная уксусом и желчью!
      Я любил наблюдать за галками. Они были всегда в движении, в полете, в
хлопотах и трудах.  Нелегкое дело воспитать, а особенно выкормить прожорли-
вое потомство. Я восхищался предприимчивостью галок,  их отважными экспеди-
циями за кормом для малышей. Нравились мне они, эти галки.
      Вот и на этот раз я на минутку остановился перед монастырем. Гляжу на
звонницу. Вдруг слышу писк. Оборачиваюсь. Душек кого-то терзает.  Я отнял у
него жертву. Галка. Вернее, галчонок. Пес, видимо, порядком придушил его --
птенец был едва жив. К счастью, Душек не успел все же ни перегрызть галчон-
ку горло, ни вырвать едва прорезавшиеся крылышки.
      Положил я галчонка в шапку и бегом домой. Вот так, вырвавшись из пас-
ти Душека, и пришла к нам наша Муся.

      2

      Спас я  галчонка. И тут только  начались настоящие заботы.  Ведь Муся
хотела есть. Совершенно естественно! Однако никто из нас  даже не представ-
лял себе, чем можно кормить галочьего младенца. Катерина  была того мнения,
что  молоко  еще  ни одному ребенку вреда не причинило. И сунула Мусе в рот
булку, намоченную  в молоке. Беда!  Сущая беда! Бедный галчонок после этого
угощения стал поразительно похож на двуногий скачущий фонтан!
      Дали булку без  молока. Тоже немногим лучше. Попробовали кормить зер-
ном. Полное фиаско! Что же делать? Стал я рыться в разных умных книжках про
птиц. Вычитал  я  там,  сколько у галки перьев в хвосте и какой длины у нее
пищеварительный тракт. Но что должно находиться у молодой галки в  этом пи-
щеварительном тракте, чтобы она не подохла с голоду,--об этом, увы, не было
ни словечка!
      Припомнилось мне,  что видел я,  как старая галка несла своим птенцам
что-то  вроде  дождевого червя. Отлично, думаю. Попробуем дождевых  червей.
Созвал я, стало быть, знакомых сорванцов  со всего города и условился с ни-
ми, что ежедневно они будут приносить мне свежих червяков.
      -- Таких, на каких рыбу ловят? -- спрашивает меня некий  Ромка, озор-
ник из озорников.
      -- Да, таких самых.
      -- Так вы рыбу будете ловить? -- удивился Ромка. Никогда в жизни меня
с удочкой в руке не видели.
      -- Нет, -- говорю, -- не буду рыбу удить. У меня галчонок есть.
      И рассказал  я ему о моих  заботах. Мальчишка выслушал  меня, покачал
головой и куда-то побежал. Через четверть часа вернулся.
      -- А я знаю, -- говорит, -- чем галчонка кормить!
      -- Ну? Откуда?
      -- У  моего дяди  была галка. Он ее совсем  маленькой взял. Она потом
задохнулась -- в нитках запуталась.
      -- И что ж тебе дядя сказал?
      -- Надо  ей давать кашку.  Сварить, остудить и потолочь мелкомелко. И
туда еще немного песочка, тоже мелкого. Только совсем немножко. Понимаете?
      -- Понимаю, -- говорю. -- Все птицы глотают песок или мелкие камешки,
чтобы лучше перетирался корм у них в желудке.
      -- Во-во, дядя так и  говорил.  А червяков тоже можно давать,  только
немного.
      И вот, пожалуйста, наконец выяснил я, чем мне кормить моего галчонка!
И у кого? У Ромки,  который  считал, что таблица умножения придумана  един-
ственно для того, чтобы учитель имел возможность издеваться над ни в чем не
повинными детьми!

      3

      На кашке  с песочком и на червях, которых  приносил Ромка, Муся росла
как на дрожжах. Но, как и большинство слабеньких детей, была она застенчива
и держалась  за мамину  юбку. Это означает -- за  юбку Катерины. Или Криси.
Или за мои брюки. Когда я сидел, Муся прыгала возле  моих  ботинок, а когда
вставал, старалась идти у меня между ногами. Благодаря галке я научился хо-
дить, широко расставляя  ноги. Кое-кто даже подсмеивался надо мной, уверяя,
что я хожу, как моряк, вернувшийся из дальнего плавания. Должен признаться,
что меня мало волновала красота моей  походки, зато я был рад, что моя Муся
привязана ко мне и что она не чувствует своего сиротства.
      А Муся хорошела с каждым  днем.  Она с изяществом носила свой  черный
фрак. Глаза у нее были веселые и всегда любопытные, полные интереса ко все-
му на свете. И была она  очень ласковая. Ласкалась она забавно: терлась го-
ловкой об руку, о лицо, когда сидела на плече, о ботинки даже, когда гуляла
по полу. Не раз она  удовлетворялась  даже ножкой кресла, на котором  сидел
ктонибудь из нас. При этом она махала крыльями, кланялась и  каркала слова,
которые на галочьем языке, безусловно, означали что-то исключительно нежное
и шли, несомненно, прямо от сердца.
      Как же нам было не любить  нашу Мусю! Достаточно вам сказать, что Ка-
терина, наша строгая Катерина, позволяла Мусе бегать по своей постели. Мало
того, даже по своим подушкам!
      Муся любила общество и  была очень вежлива. Кто бы ни приходил  к нам
-- галка немедленно бежала встречать гостя. Скокскок, скок-скок -- ковыляла
она к  нему,  останавливалась,  внимательно  приглядывалась.  А потом одним
скачком оказывалась у него на плече. Беда, если наш гость боялся сквозняков
и затыкал уши ватой! Галка без всяких разговоров вытаскивала вату из уха. И
удирала! По этой причине, как и  по некоторым другим, бывали и мелкие недо-
разумения. Но где их нет? Мы не обращали внимания на такие мелочи. Мы впол-
не основательно считали  Мусю восьмым чудом света, черной жемчужиной птичь-
его рода.
      Счастье наше было тем большим, что наша черная жемчужина оказалась не
только  милой,  но  и умной. Муся отлично знала свое имя и, когда ее звали,
бежала из самых далеких уголков, забавно кланяясь и  помогая себе крыльями.
Когда Крися говорила галке: "Поцелуй меня", Муся немедленно  садилась к ней
на плечо и клювом притрагивалась к ее губам. К концу  лета  галка умела уже
по команде махать крыльями и делать сальто. Делала она это  так: засовывала
голову себе между ног и переворачивалась навзничь. Умела она танцевать, пе-
реступая с  ноги  на  ногу, два -- три шага вправо, два -- три влево. Танец
этот назывался в нашем доме "галочьим казачком". Он имел большой  успех как
у нас, хозяев, так и у  гостей. Да что я говорю! "Галочий казачок" славился
во всем городе!

      4

      Вы, конечно, хотели бы знать, как мы учили наших животных разным шту-
кам, правда?
      И, наверно, удивитесь, если  я вам скажу, что мы их вообще  не учили.
Это они сами показывали нам, что умеют, что могут сделать.
      Мы только уславливались с ними, что по такому-то нашему знаку они бу-
дут делать то или это. Понимаете? Нет? Ну, тогда послушайте.
      Все фокусы,  какие  показывали  наши  животные,  начинались случайно.
Кто-то из нас, например, заметил, что Мусд, когда была голодна, садилась на
подлокотник кресла и бегала по нему взад и вперед, вытягивая голову и гром-
ко напоминая о том, что ей пора подкрепиться. С тех пор мы кормили ее толь-
ко на кресле. И она никогда не получала еды, пока не исполнит свой танец.
      -- Танцуй,  Муська, танцуй! --  объясняли мы ей, если она упрямилась.
-- Ничего не получишь, пока не потанцуешь! Ну, Мусенька, "казачка"!
      И кто-нибудь одновременно насвистывал или напевал мелодию "казачка".
      Муся очень быстро поняла, что, не побегав по креслу, не  получит еды.
И так привыкла к этому, что потом, когда хотела есть, исполняла свои пляски
всюду: на столе, на полу, на окне. Если никто не обращал внимания на ее та-
нец, она сердилась и кричала на нас:
      "Как так? Что  же это такое? Я танцую, а вы -- ничего? Что это за по-
рядки в доме?!"
      А потом уже  достаточно было позвать  Мусю, засвистать ей  ту  самую,
знакомую мелодию -- и Муся немедленно начинала выделывать кренделя.
      Отработав свое, галка  останавливалась и глядела нам в глаза: "По-мо-
ему, вполне достаточно!"
      И с этого момента ее уже никакими силами нельзя было заставить повто-
рить танец. Разве что новым  лакомством.  После  каждого своего выступления
она, конечно,  получала то, что  ей причиталось. С животными надо поступать
так же честно, как и с людьми. Не дай бог обмануть! Животное перестанет вам
доверять. А разве можно жить'в дружбе с тем, кто не питает к нам доверия?
      Должен вас, впрочем,  предупредить, что не всякое животное сразу пой-
мет, чего вы от  него хотите. Одни не понимают нас по  недостатку сообрази-
тельности, а другие -- потому, что простонапросто не желают.
      Тупи, наш  Тупи, был пес выдающегося ума. А  лапу никогда подавать не
хотел. Не желал, и всё тут! Когда мы пытались убедить его не упрямиться, он
только смотрел на нас с обидой:
      "Да  оставьте  же  вы меня в покое! Что вы ко мне пристали! Зачем вам
нужно, чтобы я подавал лапу?" Вот что хочешь, то и делай!

      5

      Но...  Господи,  всегда найдется какое-нибудь "но"! Наше "но"  появи-
лось, когда лето уже шло к концу.
      Катерина любила после обеда вязать на спицах какие-то  никому, в сущ-
ности, не нужные теплые  носки. Крися в это время читала ен  вслух. Присут-
ствовала, естественно,  и Муся  -- как же без нее  могли обойтись? Обе дамы
заговорились о приключениях героя или героини книги. Вдруг Катерина ахнула:
спицы исчезли, Муся тоже. Через  минутку  она вернулась, уселась на стол  и
смотрит на всех совершенно  невинно, как ни в чем не бывало.  Катерина ищет
спицы, перевернула весь дом. Как сквозь землю провалились!
      И с этого как раз и  началось наше "но". Сколько Муся наворовала шпи-
лек, пуговиц, карандашей, гвоздиков, крючков,  кнопок--этого  ни  в  сказке
сказать, ни пером описать!  Мало того, что она таскала их, когда  они валя-
лись где попало. Она научилась открывать коробки, спихивая их со  стола или
с полки. И была она таким ловким и хитрым жуликом, что о пропаже мы узнава-
ли, только когда исчезнувший предмет становился необходим.
      Муся, кстати, приучила меня курить трубку. Потому что все мои папиро-
сы исчезали бесследно.
      То что Муся обкрадывала нас, хозяев, это еще  полбеды. Можно сказать,
что это  было нам  в известной мере даже полезно.  Мы приучились к порядку.
Ведь все приходилось тщательно прятать  в  шкафы и ящики. Хуже было,  когда
Муся упражняла свои таланты на наших гостях. Не раз приходилось  вступать в
весьма неприятные объяснения.  Поэтому, когда мы узнали все достоинства на-
шей черной жемчужины, мы без  всякого  милосердия стали запирать ее на  два
оборота ключа, едва у нас появлялись гости.
      Несмотря на эти предосторожности, все же бывали достаточно неприятные
происшествия.
      Пришла к  нам впервые с визитом некая чета,  весьма чопорная и весьма
чувствительная в отношении хороших манер. Сидим в гостиной. Разговор что-то
не клеится. Вдруг --  скок-скок, появляется Муся. Я хочу ее убрать,  но да-
ма-гостья оживляется и начинает рассказывать о том, как она любит животных.
Спрашивает, как зовут галку... Муся? Оказывается, что и даму в детстве зва-
ли Мусей!  Дама начинает  любезничать со своей тезкой, а  у меня мурашки по
спине бегают, потому что у дамы-Муси приколота брошка! А наша  галка теряет
всякое самообладание при виде блестящих предметов!
      Муся тем временем  танцует. Смех. Муся делает сальто. Полный восторг.
Гость наклоняется  над столом. Улыбается галке. И --  конец всему. Муся изо
всех сил клюнула золотой зуб, блеснувший во рту нашего гостя.
      Прощай, золотой зуб! И еще какая-то коронка треснула! Словом, так бы-
ло неприятно, что лучше об этом не вспоминать...

      6

      Зимой Душек стал домоседом.  Примерным  обитателем нашего двора. И уж
как это вышло, неизвестно, но только  Муся с ним подружилась. Стала его па-
рикмахером. Расчесывала ему шерсть. Целыми часами. Когда он лежал, выбирала
на нем самое теплое место.  Забиралась  в изгиб собачьего живота и  дремала
там в тепле.
      Катерина рассказывала как совершенно несомненный факт, что галка кра-
ла для Душека на кухне кости. Я не очень верил в это. Вопервых, сам я этого
никогда не  видел,  а кроме того, Катерина, с тех пор как Муся украла у нее
медальон, рассказывала  о  воровских  проделках  галки самые фантастические
сказки. Если бы Катерина рассказала мне, что Муся в сообщничестве с Душеком
вынесла  из  дому  рояль, я бы вовсе не удивился! В общем, насчет костей не
знаю, а знаю только то, что Муся и Душек стали неразлучными друзьями.
      К концу зимы Муся  начала  беспокоиться. Все время порывалась куда-то
лететь. Взлетала то на  крышу, то на деревья. Потом пропала. Целый  день ее
не было  дома. Вернулась  к ночи. Опять исчезла на  несколько дней. И снова
вернулась. Наконец о чем-то поговорила с Душеком и исчезла окончательно.
      А солнце уже основательно припекало, и на монастырской звоннице нача-
лись предварительные совещания по жилищному вопросу.
      Мы поняли, что  Муся  пошла своей дорогой, и  пожелали  ей найти свое
счастье. Правда, мы были уверены, что осенью, когда поля опустеют и для га-
лок придут черные дни, Муся вернется в наш дом.
      Как обстояло дело в действительности, знал один Душек. То и  дело бе-
гал он к монастырю, хотя пути его обычных странствий вели в совершенно ином
направлении. Я сам его там видел.  Он стоял, задрав вверх голову, и смотрел
на галок, летавших  около  звонницы. Я уверен, что  он  навещал Мусю. Зачем
иначе было ему ходить туда?
      Как-то в конце марта у Душека было опять хорошее настроение. Мы пошли
в город вместе. Зашли на почту. Возвращаемся. Идем мимо монастыря. Подходим
к колокольне. Вдруг -- бах!
      Начальник почты выпалил в галок из своей пушки. Одна из птиц, та, ко-
торая как раз  совершала  круг возле  звонницы,  остановилась в воздухе  и,
словно выпавший из окна листок бумаги, немного покружилась и упала  на зем-
лю.
      Первым подбежал  к ней Душек. Он  трогал галку носом.  Слизывал капли
крови. Он узнал Мусю. Погибла, бедняжка, именно тогда,  когда все складыва-
лось так, что она могла стать счастливой!
      Ну разве не правда, что у начальника почты в груди вместо живого сер-
дца была губка, пропитанная уксусом и желчью?


      ЦИРК НА ДВОРЕ

      Пройдя по  нашей улице до самого конца, вы  попадали на площадь. Пло-
щадь была большая, пустая и мало интересная. Летом  там развлекались собаки
со всего местечка, а  зимой ребята устраивали катки -- луж на  площади было
больше чем нужно.
      Я уже даже не помню, как эта площадь называлась. Помнится, на таблич-
ках было написано какое-то  громкое  и торжественное название. Однако народ
называл ее не слишком уважительно: старый свиной базар. И под этим названи-
ем и знал площадь каждый малыш в городе.
      В один прекрасный день на  обычно  пустом базаре стало шумно. И  даже
тесно. Все мои знакомые мальчишки с самого утра торчали там. Матери не мог-
ли их дозваться на обед.
      Что же случилось? -- спросите вы.
      Приехал цирк! Настоящий цирк!
      Тут, пожалуй,  никто из вас не  удивится тому, что  ребятишкам трудно
было усидеть дома. Цирк!
      Во-первых, белый круглый шатер -- шапито -- под полотняной крышей! Да
еще домики  на колесах! Смешные,  прямо игрушечные! С окошечками, в которых
были настоящие стекла! С трубами, из  которых валил дым! И самое главное --
клетки со зверями! Каждый  из вас согласится, что тут было на  что таращить
глаза с утра до вечера, верно?
      Я-то не очень всему этому радовался.  Не люблю цирка! А уж на дресси-
рованных  зверей  смотреть не могу. Слишком хорошо  мне  известно,  сколько
страданий должны перенести несчастные создания, пока человек сделает из них
цирковых артистов.
      Но ведь не зря были у меня разные босоногие знакомые!
      Благодаря этой устной почте я каждый час узнавал все последние новос-
ти со свиного базара. И то, что шатер уже готов. И то, что завтра начинают-
ся представления. И то, что там  есть два настоящих тюленя. И обезьяна, ко-
торая будет прыгать через огонь.
      И вдруг прибегает ко мне  один  конопатый  гонец. Помнится, пятиклас-
сник.
      -- Ой, беда, беда! Несчастье! --  кричит он еще в воротах, и мордашка
у него  такая перепуганная, будто  полгорода охвачено пламенем. -- Не будет
цирка! Продают цирк!
      И до тех пор  уговаривал он меня, упрашивал, умолял, пока я  не пошел
посмотреть, что  же случилось. Ну и  увидел я настоящую  беду. Человеческое
горе! У хозяина цирка были какие-то неоплаченные долги.
      И за эти долги действительно распродавали все его имущество.
      Ценные звери уже нашли новых хозяев. Но никто не хотел купить ослика.
Он был мал ростом, бедняжка, -- немного побольше рослой собаки,  и, видимо,
немолод. И никому не хотелось его задаром кормить.
      Не зная  о своем сиротстве, ослик  спокойно пощипывал травку  и стриг
ушами...
      Жаль мне стало длинноухого. Тем более, что даже хозяин цирка не очень
беспокоился о том, что с бедняжкой будет. Он, видимо, решил бросить его тут
же на лугу и предоставить воле божьей.
      -- Я покупаю осла, -- говорю.
      Заплатил я несколько злотых и уже беру его за поводок.
      А какой-то немолодой человек, один из циркачей (помню, что был у него
во рту только один зуб, и тот порядком подпорченный), похлопал осла по тем-
ной ленте на спине и говорит:
      -- Старый-то он старый, но еще  молодец! О, молодец! И умный, как че-
ловек! -- Взял он осла за  морду, посмотрел ему очень ласково в глаза, пот-
репал по лопатке. -- Ну, иди,  старик, иди за этим паном, иди... --говорит.
Вздохнул, отвернулся и ушел.
      А Молодец  повел ушами, тряхнул головой и пошел  за мной, как собака.
Но у  самого края  площади осел вдруг остановился, оглянулся  на цирк и как
заревет!
      Не знаю,  слышали ли вы  когда-нибудь ослиный рев. Могу вас заверить,
что он  ни капли  не похож на соловьиное пение!  Больше всего напоминает он
стоны человека, который подавился костью и теперь судорожно хватает воздух.
      Я думал, что у меня перепонки в ушах полопаются от этого рева.
      Прислушавшись, я понял, что Молодец плачет. Да, да,  плачет! Ведь ему
приходится расставаться  совсем, что ему близко и знакомо.  Со всем, к чему
он привык издавна, пожалуй, с первых дней своей ослиной жизни.
      -- Пойдем, маленький, пойдем! -- говорю я ослику и глажу его как мож-
но ласковее по заплаканной мордашке.
      Замолчал. Поглядел на меня. Стригнул ушами. И поплелся за мной, низко
опустив голову,  как человек, которому уже все равно,  что его ожидает... С
тех пор Молодец поселился у  нас  на  дворе.  Он был такой маленький, что о
стойле для него заботиться не пришлось.
      Я поместил его в сарае. Ослик был тощий,  заморенный, жалкий. Видимо,
цирку давно не везло и Молодцу пришлось основательно попоститься. Надо было
его поставить на ноги. Я откармливал его как мог, а Крися угощала сахаром.
      И Молодец  быстро пошел на поправку. Но как  только наш ослик немного
откормился, он начал показывать свой нрав.
      Во-первых, стал реветь. Ревел утром, ревел в обед,  ревел после обеда
и перед  ужином. Ревел на весь город!  И, естественно,  вскоре то один,  то
другой сосед деликатно спрашивал  у меня, долго ли я намерен еще  держать у
себя эту иерихонскую трубу...
      Если бы он только ревел! Это было бы еще полбеды.  Но  вскоре он стал
прямо-таки бичом  всего двора.  Ни с того ни с  сего лягался. Оскалив зубы,
бросался на собак. Скверно, очень скверно получалось...
      Мы ломали  голову, пытаясь понять,  что же приключилось с нашим осли-
ком. Характер у него испортился --  это было ясно. Но почему? По какой при-
чине?
      Неожиданно все  выяснилось. И притом  тогда, когда этого никто из нас
не ожидал.
      В этот  день Молодец был особенно сердит. И  даже после обеда настро-
ение у него нисколько не улучшилось. Тут на дворе у нас вдруг появился ого-
родник из Грубно. Звали  мы его "Всяко бывает", потому что к  каждому слову
прибавлял он это присловье и  чаще всего  -- ни к селу ни к городу. Но ему,
по-видимому, это "всяко бывает" казалось очень красивым выражением.
      Всяко бывает был озорник. Любил попугать наших животных.  Но только в
шутку, не зло. Ни собаки, ни кошки, ни даже куры не боялись его.
      "Знаем, слыхали!" -- говорили они  и  снисходительно  поглядывали  на
Всяко бывает.
      На этот раз Всяко бывает  стоял  посреди двора и щелкал кнутом.  Раз,
второй, третий.
      После первого щелчка Молодец встрепенулся, насторожил уши. После вто-
рого -- уморительной рысцой понесся вокруг столба, стоявшего посредине дво-
ра. После третьего -- сделал крутой поворот и побежал в обратную сторону. А
после четвертого!..
      После четвертого наш Молодец стал выкидывать  такие  коленца,  что  и
Крися, и я, и Всяко бывает, и даже тетка Катерина попадали со смеху.
      Осел лягался  и прыгал,  снова лягался и прыгал взад  и вперед. И все
это так серьезно, с такой важностью. Умора, да и только!
      Очевидно, это  был коронный номер нашего  Молодца в цирке.  И, видно,
зрители всегда надрывали животы, смеясь над его прыжками,  потому что ослик
нисколько не  обиделся на наш  смех. Наоборот! Закончив номер, он посмотрел
на нас с таким гордым выражением, словно говорил:
      "Вот что значит старая школа! Неудивительно, что вам нравится. Конеч-
но, цирк у вас тут чепуховый, но артист -- везде артист!"
      С той  поры плохое настроение Молодца как  рукой сняло.  А у меня  на
дворе появился свой цирк!
      Все ребята -- а я вам уже говорил, что школа была у меня под боком --
мчались, не жалея ног, чтобы посмотреть, какие фокусы  откалывает мой Моло-
дец. Пришлось мне  приобрести  кнут, потому что без  музыки  ослик не желал
танцевать.
      Вы, может быть, думаете, что ослик показывал свои штуки в  любое вре-
мя, стоило его попросить? Ошибаетесь. Он исполнял свой номер только три ра-
за в день: утром, после обеда  и вечером. В другое время можно было щелкать
кнутом сколько угодно -- Молодец и ухом не вел.
      "Простите! --возмущенно стриг он ушами. -- Все хорошо вовремя! Насто-
ящий цирковой  артист работает только на  утренней репетиции, на  дневном и
вечернем представлениях. А  сейчас попрошу оставить  меня в покое.  Я  свои
обязанности знаю!" Ну что ты с ним будешь делать?
      С ребятишками,  которые  приходили  полюбоваться его штуками, Молодец
жил в дружбе. Он выходил их  встречать на улицу, позволял себя гладить, че-
сать свой мохнатый лобик. А с Крисей целовался. Да, да,  целовался!  И не с
какой-нибудь корыстной целью. Просто так, от всей души.
      Бывало, сидим  мы с Крисей на  ступеньках и разговариваем,  а Молодец
разгуливает по саду.
      Вдруг Крися подскакивает.  Что  случилось? Это потихоньку подкрался к
ней Молодец и, вытянув свои мягкие губы, словно хобот, схватил Крисю за ло-
коны. Или за  ухо. Или ласково провел губами по ее щеке. А сам смотрит ей в
глаза, прижав ушки к затылку.
      "Люблю тебя, малышка!" --говорили тогда его добрые глаза. Славный был
ослик!
      Случались у нас с ним, конечно, и неприятности, не без того.
      Ослы не так разборчивы в пище, как их ближайшие родственники -- лоша-
ди. Наш Молодец ел  все, что только можно было жевать. Старая  метла нрави-
лась ему ничуть не меньше, чем капустные листья, солома -- не меньше отбор-
нейшего овса. Должен вас уверить, правда,  что в огороде и в саду он ничего
не трогал. Его не приходилось привязывать. Он прекрасно знал: то,  что рас-
тет  на  грядках,  -- не для него. И щипал себе потихоньку траву, а посадок
никогда не трогал. И все же...
      И все же однажды слопал соломенную шляпу, которую некая дама положила
возле себя на скамейке. А шляпа, оказывается, была очень модной,  и хозяйка
уверяла нас, что шляпа эта необыкновенно ей идет! Вернее, шла!..
      В другой раз наш  Молодец  соизволил сжевать совершенно новые кожаные
перчатки!
      А как-то во  время весьма торжественного ужина осел перевернул сахар-
ницу, съел весь сахар до последней крошки, зацепил языком кулич,  и, прежде
чем мы успели ахнуть, кулича и след простыл!
      Крикнуть на  него за  это? Не дай боже! Он  обижался, отбегал на нес-
колько шагов и ревел.
      А, как я вам уже говорил, ослиный рев мало, очень мало напоминает пе-
ние соловья. Ошалеть можно было от этих ослиных жалоб и упреков!
      Случай открыл  нам еще один  талант нашего Молодца. Я купил маленькую
тележку. Легкую  повозочку на двух колесах для сада.  Доставили мне эту по-
возку вечером. Молодец посмотрел на этот новый предмет  обстановки без вся-
кого интереса.
      Тележка осталась на ночь на дворе.  Осел пошел спать в сарай. А утром
-- дикий рев?
      Молодец вопит, словно с него живьем кожу сдирают. Выбегаю во двор...
      Осел стоит в оглоблях и просит, чтобы его запрягли! Сердится,  от не-
терпения топает ногами. "Что же это? Наконец есть повозка, пора  уже ехать!
А вы  спите!" --  выговаривает он нам. Наладили мы  на скорую руку какие-то
постромки, запрягли  Молодца. Осел бежит  к воротам и оглядывается -- дога-
дался ли кто из нас, наконец, пойти за ним! Пошла за ним Катерина. Молодец,
как стрела из лука, полетел прямиком на рынок.
      Только он  не желал идти по  мостовой. Старался шагать  обочиной. Там
всегда после дождя собиралась  грязь и было мягче ступать. А у  Молодца ко-
пытца были маленькие, изящные, деликатные,  и  булыжники  мостовой были для
него чересчур жестки...
      С тех пор каждое утро Молодец  ходил с Катериной на базар. Править им
не нужно было. Он вскоре узнал  все лавки, в которых Катерина делала покуп-
ки. Сам останавливался у  дверей  и ждал. Возвращаясь, всегда приостанавли-
вался на углу возле нашего дома и ревел.
      "Прошу отворить ворота -- мы вернулись!" -- сообщал он на весь город.
И влетал, таща за собой повозку, во двор. Так бывало утром. Но пусть бы Ка-
терина попробовала отправиться за покупками на тележке в  другое время! Мо-
лодец смотрел на нее исподлобья, стриг ушами.
      "Хватит и одного раза,--заявлял он твердо.--Твое дело помнить, что ты
должна купить, а мое дело --  привезти покупки домой. Но только раз в день,
не забывай!"
      И ни за что не давал себя запрячь. Лягался и ревел изо всей мочи.
      "От работы я не отказываюсь, --  говорил он. -- В труде -- весь смысл
жизни. Но на все свое время. Порядок -- прежде всего!"
      Можно ли сказать, что наш Молодец  был лентяем? Ни в коем случае! Был
ли он упрямым? Тоже нет! У него были свои принципы, и все.
      А сколько люди наговорили худого об ослах. Пожалуй,  из всех животных
человек больше всего  обидел  осла. Ведь кого называют  ослом?  Не буду вам
объяснять --  вы и  сами знаете. Да и разговаривать  на эту тему неприятно.
Впрочем, каждый, кто имел дело с настоящим ослом -- с четвероногим, у кото-
рого такая славная, милая мордашка и коровий хвостик, знает, что  между ним
и человеком, которого называют ослом, нет ничего общего. Из этих двух ослов
я всегда предпочту своего Молодца. А вы как думаете, ребятки?


      МУХА С КАПРИЗАМИ

      У меня была кошка--белая, пушистая, с  шелковистой шерсткой. Говорят,
ее родная бабушка была настоящей ангорской кошкой. Мы звали нашу  кошку Пу-
сей.
      Очаровательная была кошечка. Жила она со мной в такой сердечной друж-
бе, как редко кто из моих животных.
      Целыми часами лежала она, бывало, под лампой на  моем письменном сто-
ле. Дремала. Время от времени, однако, открывала глаза -- а были они синие,
как васильки, -- и внимательно глядела на меня.  Потом вставала, выгибалась
в изящную подкову, зевала так глубоко, что видно было ее  розовое горлышко.
И перед тем как снова улечься под лампой, не забывала сказать мне несколько
теплых слов.
      "Слишком много читаешь  по вечерам, дорогой мой!" -- ласково упрекала
меня она и клала свой пушистый хвостик поперек открытой страницы книги. Или
деликатно протягивала лапку и задерживала перо, бегающее по бумаге. "Хватит
этой писанины, -- уговаривала она,  --  пора уже спать. Утро вечера  мудре-
нее!"
      У Пуси  была одна большая  странность. Вы, конечно, знаете, что почти
каждый кот  или кошка прекрасно умеет ходить по  узким карнизам, по крышам.
Говорю -- почти каждый, потому что Пуся как раз этого  сделать  не могла. С
ней делалось головокружение. И она как камень падала на землю.
      Бедное существо, несомненно, не понимало, почему так получается. И мы
тоже сначала не знали, отчего наша Пуся падает то с крыши, то с дерева. Па-
дает тяжело, не по-кошачьи  -- на лапы, а разбивается. И неделями  потом не
может встать.
      Когда мы нашли истинную  причину,  стали стараться не позволять кошке
забираться так высоко, чтобы падение могло причинить ей вред.
      И все шло хорошо, пока не  пришел этот май. Помню, что сирень цвела в
тот год как сумасшедшая. У Пуси  были малыши. Три этакие белые пуховочки на
красных лапках, с хвостиками, как спички. Пока котята были слепые,  Пуся не
отходила от корзинки, служившей ей жильем. Но когда котята прозрели и стали
поживее, она начала выбираться на  охоту.  Ну и забралась однажды на  самую
верхушку ясеня.
      И упала. Да так неудачно, что не оставалось ничего другого, как толь-
ко похоронить  ее под  белой розой, которая росла у  южной стены нашего до-
ма...
      На этих  похоронах была наша маленькая  черная такса, по  имени Муха.
Она обнюхала кошку и  убежала. Никто не обратил на нее внимания.  Надо ска-
зать, что Муха была особа капризная,  и, особенно когда у нее бывали щенки,
мы предпочитали не вмешиваться в ее дела.
      Главное, -- эта собачонка была ужасно обидчива. Ни с того ни с сего с
визгом, лаем, плачем она уходила  из  дому с таким оскорбленным видом,  как
будто больше уже никогда не вернется. Но через несколько часов Муха появля-
лась на дворе как ни  в чем  не бывало. И начинала с того, что бросалась на
первого встречного.
      Порой она  была слаще сахара,  а то вдруг, неизвестно почему, жалила,
как оса. Словом, дама с капризами.
      Похоронив нашу Пусю, начали мы думать, что же нам делать  с сиротами.
Кормить из соски? Что ж,  можно  попробовать. Попытка -- не пытка.  Правда,
маловато было у нас надежды соской выкормить таких маленьких котят.
      Но не могли же мы оставить маленьких Пусят на произвол судьбы. Идем в
сарай, где стояла  корзинка Пусеньки. Заглядываем туда... Пусто! Котятами и
не пахнет!
      Ай-ай-ай! Скажу вам откровенно, мне стало стыдно. Хорошо же я позабо-
тился о детях моей бедной Пуси, -- позволил им пропасть! Вот так так!..
      Да  еще,  признаться, было у меня недоброе предчувствие.  Вспомнилось
мне, что недавно видел я во  дворе Лорда -- добермана из дома напротив. Был
это пес прожорливый и глупый. Он мог проглотить несчастных Пусят  в мгнове-
ние ока. Ищем мы на всякий случай котят, перетряхиваем дрова, заглядываем в
каждый угол. Ни следа! Гм, что ж делать? Пропали! Решили мы не пускать Лор-
да даже на порог. И это было все, что мы могли предпринять, правда?
      Прошла неделя,  а может, и больше. Вдруг на  дворе появляется Лорд. И
направляется прямо  к террасе, где Муха в глубокой  нише под полом устроила
свою детскую в старом ящике из-под гвоздей.
      Муха --  к Лорду. Без звука, без предупреждения  вцепилась ему в нос.
Лордишка исчез,  словно его ветром сдунуло! А Муха  оглянулась на него раз,
другой и  с достоинством заковыляла на своих коротких  ножках под террасу к
ящику.
      И только там начался  визг.  Жалобы, упреки! Напищалась она, наплака-
лась вволю и, продолжая еще скулить от возмущения, приступила к генеральной
уборке в детской. Происходило это всегда так. Сначала она осторожно выноси-
ла из ящика малышей. Потом перестилала сено и тряпки, которые  отовсюду на-
таскивала - - вместо простынь и пеленок -- для своих ребят.
      Вижу, Муха вытаскивает одного пищащего малыша,  черногочерного, как и
его мама.  За  ним  --  второго. Мы знали, что у нее только двое детей. Вот
удивился я, когда Муха снова  за  чем-то полезла в ящик! Осторожно  достает
еще кого-то... Киска! Белая киска!  Пусенок!  Один,  второй, третий!.. Весь
выводок. Выходит, когда мы все позабыли  о сиротах. Муха о них вспомнила. И
приютила их.
      -- Мушка, славная ты псинка, -- говорю я и подхожу ближе.
      А Муха становится ко мне боком, заслоняя собой  детей. Смотрит испод-
лобья.
      "Ну? Чего ты хочешь? Не люблю я, когда вмешиваются в мои семейные де-
ла,  понимаешь?--  ворчит она и на  всякий  случай показывает мне зубы.  --
Пусть каждый  поступает так, как считает нужным!" --  буркнула она и приня-
лась перестилать постели своих и приемных детей.
      С тех пор никто из нас  не заглядывал в Мухин ящик. А через несколько
дней семейство Мухи в полном составе  уже разгуливало под верандой и в доб-
ром согласии пило молоко, которое малышам приносила Крися.
      В один прекрасный день Муха вывела всю свою фамилию в свет -- на про-
гулку к колодцу.
      И тут только убедилась славная собачонка,  что  ее  собственные  дети
сильно уступают приемным. Черные ящерицы -- Мухины дети  -- были неловкими,
как все маленькие щенята. А котята! Ну, стоит ли вам рассказывать, как под-
вижны и проворны маленькие котята!
      Мухе их кошачьи ухватки не очень понравились. А  за рискованное пред-
приятие -- попытку забраться на сруб колодца -- Пусята даже получили взбуч-
ку.
      Муха зорко следила за котятами, берегла их как зеницу ока  и воспиты-
вала по-своему. И Пусята росли настоящими  псами.  Пытались  даже  тявкать,
точь-в-точь как маленькие Мушенята, которые были от природы  пискливы и об-
лаивали все, что только двигалось. И как же было забавно, когда коты прыга-
ли на развевающуюся в воздухе простыню и орали что есть мочи!
      Но все кончается. Мухины таксики выросли и пошли в люди.  Пусята тоже
нашли себе хозяев. У нас остался  только один белый пушистый котик, как две
капли воды  похожий на маму. Жил он уже  своей, кошачьей жизнью. Беспрепят-
ственно разгуливал по крышам, по деревьям, ибо не унаследовал от мамы голо-
вокружения.
      Не раз пропадал  он  по целым неделям. Но,  возвращаясь,  шел спать в
старый ящик из-под гвоздей, в котором проживала Муха. Старая, славная Муха.
Немножко капризница, но ведь это не такая уж беда, верно?


      УНИВЕРСИТЕТ НА ЯСЕНЕ

      Перед нашим домом был палисадник. Справа, как войдешь  с улицы, росла
большая, развесистая  липа. Кольцом вокруг  нее стояли стол и скамейки. Там
мы летом полдничали. Но, если случайно чаепитие затягивалось до захода сол-
нца, надо было, хочешь не хочешь, убираться из-под липы. Почему? Потому что
на этой липе ночевали воробьи. Тучи воробьев. Целые  воробьиные народы! Все
дерево--от верхушки до самых нижних веток -- было усыпано ими. И перед сном
они так шумно  о  чем-то совещались, что мы,  люди,  разговаривать никак не
могли.
      Эти воробьиные сборища разогнали с липы всех остальных птиц. Не помню
случая,  чтобы  какой-нибудь пернатый смельчак рискнул задержаться на  этой
облюбованной воробьями липе. А уж о том, чтобы построить там гнездо, и речи
быть не могло! Лишь ворона, пролетая, присаживалась порой  на верхушку липы
-- отдохнуть в пути. Но, едва  успев оглядеться, с отвращением каркала -- и
поминай ее как звали!
      Зато на ясенях -- на тех,  которые росли возле террасы, -- весной бы-
вало полным-полно перелетных гостей. Они оставались там даже на ночь. Веро-
ятно, потому, что им  там никто не мешал: воробьи почему-то не  любили этих
ясеней и никогда там собраний не устраивали.
      И совершенно напрасно. На презираемых воробьями ясенях можно было но-
чевать, не опасаясь никаких  разбойников.  На стволе каждого ясеня красова-
лось широкое жестяное кольцо. Для  чего?  Для того, чтобы нашей кошке  Имке
или какому-нибудь из ее милых дружков не пришло в голову залезть на дерево.
Ну и, понятно, поохотиться  там на наших гостей. С гладкой и  твердой жести
соскользнет всякий коготь, даже самый острый. О том, чтобы влезть  на дере-
во, нечего и мечтать. Можно только снизу с аппетитом поглядывать на засыпа-
ющих пташек  и облизываться. А это  никому не вредит.  Пожалуйста, сделайте
одолжение!
      На  этих-то  безопасных ясенях помещались скворечники. Три штуки.  По
одному на каждом  дереве.  Почему каждое лето из  трех  птичьих домиков два
пустовали, а только один был заселен, -- этого я никогда не мог понять.
      Зимой в эти скворечники обязательно  вселялись  воробьишки.  Тут  они
квартировали до весны.
      Прилетали скворцы. И та пара скворцов, которая намеревалась у нас по-
селиться, начинала с того, что без церемоний выселяла из домиков непрошеных
жильцов. Причем не из одного, а  обязательно из всех трех. Ну, был тут, по-
нятно, шум, писк, крик. Воробьи не так-то легко уступали!
      Но наконец все утихало. Из двух скворечников свешивались наружу пряд-
ки побуревшего  сена, натасканного туда  за зиму воробьями. Эти-то клочья и
были вернейшим  признаком того, что  скворцов в этих скворечниках нет. Ведь
скворцы большие чистюли и ни за что не потерпели бы такого беспорядка у се-
бя в детской, не говоря уже о гостиной или спальне.
      Поэтому, кстати сказать, советую  вам:  никогда не садитесь под дере-
вом, на котором висит скворечник. Спросите: отчего? Оттого, что пани Сквор-
чинская не пользуется пеленками для своих младенцев. Но, так как  она очень
заботится о том, чтобы ее детишки были всегда в чистоте и в доме было хоро-
шо прибрано, она все время наводит порядок: все ненужное, грязное выкидыва-
ет за дверь.  А ведь трудно  требовать от захлопотавшейся  птичьей  мамаши,
чтобы она следила, куда упадет то, что ей нужно выбросить из гнезда, не так
ли?
      Птичье детство проходит быстро. Скворчата растут не по дням, а по ча-
сам. И наступает наконец такой день, когда молодежи пора выходить из тихого
домика на вольный простор большого мира.
      Первый скворчиный шаг в жизнь  всегда  совершался  одинаково. Тут же,
возле самого скворечника,  росла большая ветка, росла почти совеем горизон-
тально. Папа-скворец выскакивал на  эту ветку. Он ходил по ней взад  и впе-
ред, потом  начинал топтаться на месте, все время  что-то приговаривая. А в
круглом отверстии скворечника показывалась то одна,  то  другая  головка  с
клювом, обрамленным желтой каймой, -- неоспоримый  признак нежного возраста
его владельца. Потом мальцы-скворцы  по  очереди выходили наружу и усажива-
лись на палочке, укрепленной у входа. Папа-скворец что-то  объяснял им, до-
казывал, убеждал. И наконец первый,  самый  отважный  скворушка с отчаянным
писком, трепыхая крылышками, спрыгивал на ветку.
      Ему, по всей вероятности, было страшновато. Иначе -- зачем бы  писк и
трепыхание?
      Но зато сколько нового, неведомого, интересного открывалось взгляду с
этой ветки! И это было только началом. Ведь папаскворец вскоре перескакивал
с этой ветки на другую, с другой -- на третью, и птенцы следовали за ним до
самой верхушки ясеня!
      Тесная, душная комнатка  в скворечнике и огромный, светлый мир, кото-
рым любуешься с вершины ясеня, -- какое тут может быть сравнение!
      Не  приходится,  стало быть, удивляться тому, что скворушки  порядком
шумели. Они пищали, кричали от радости. Голосили до хрипоты!
      Что ж, какой с них спрос!  Бывают ведь даже и ребята, которые умудря-
ются охрипнуть в первый теплый весенний день, когда  можно вволю набегаться
по саду. По крайней мере, могу назвать некую девицу, по имени Крися. Других
не упоминаю. Думаю,  и  вы без труда найдете  таких  "хрипунов" среди ваших
знакомых.
      После того как первый шаг в жизнь совершался,  начинались занятия са-
мым важным предметом -- наукой полета. Вначале скворчата  обучались на род-
ном ясене, перепархивая с ветки на ветку. Затем папа-скворец назначал своим
ученикам более трудные задания.  Наконец  ставилась задача -- перелететь на
крышу нашего дома. Туда переносились и занятия. Все семейство скворцов уса-
живалось рядком. Отец что-то растолковывал молодежи, объяснял, показывал на
примере, а порой и стукал клювом какогонибудь озорника, который, вместо то-
го чтобы внимательно слушать и все выполнять как полагается, глазел по сто-
ронам, пропуская мимо  ушей слова старика  отца. И в  результате  взмахивал
крылом позже, чем следовало!
      Через неделю... О, позанимавшись неделю, скворчата летали уже так хо-
рошо, что нам приходилось  срочно  привязывать полотняные ленточки и вешать
пугала на поздних вишнях в саду, иначе прилежные ученики не оставили бы нам
ни единой вишенки.
      Так шло из года в год.  Наблюдая за скворцами, я был уверен, что ста-
рики  учат своих  детей  только летать. Ну,  может  быть, еще  каким-нибудь
птичьим наукам, которые им, скворцам,  нужны,  но о которых я, человек,  не
имею представления.
      Но вот однажды --  был это прекрасный знойный день в разгаре  лета --
слышу: кто-то щёлкает, точь-в-точь как соловей. "Почудилось", -- думаю.
      Известно ведь  -- даже и пословица такая есть:  "Придет святой Вит --
соловейка замолчит". Иными словами,  в  начале июня соловей перестает петь.
Да и вообще соловей поет только ночью.
      А тут на дворе белый день  и июнь давно миновал! "Нет, не может быть,
-- думаю, -- мне померещилось".
      На всякий  случай все же прислушиваюсь.  И снова слышу  трели. Кто-то
поет -- может, и не совсем как соловей, но, во всяком случае, очень похоже.
      Осматриваюсь. Никакого соловья  не  видно, только на знакомой большой
ветке перед скворечником сидят рядышком скворчата, а на  другой, прямо нап-
ротив них,-- старый скворец.
      Батюшки мои, да ведь это он выводит соловьиные трели! А малыши подра-
жают ему как умеют.
      Я был изумлен и восхищен.  Я  понял:  на  этот раз передо мной не ка-
кой-нибудь там скворчиный детский сад, где малышей учат прилично вести себя
и утирать  нос платком. Это была школа, самая  настоящая школа! Ведь старый
скворец обучал своих  детей иностранному языку. Точь-в-точь как вас, навер-
но, учат  немецкому или, скажем,  французскому. Он их учил "соловьиному". А
когда кончилось обучение соловьиному языку,  начались  разговоры  на  языке
иволги, дроздов...
      Тут-то я впервые понял, почему у нас об  остроумном человеке говорят,
что его "скворцами кормили". Скворец, мои дорогие, это вам не кто-нибудь, а
скворец! Самая умная птица на свете! Ну, скажите? Какой другой птице придет
в голову обучать своих птенцов иностранным языкам?
      Помню, пошел  я как-то в рощицу.  Вдруг слышу --  кто-то насвистывает
хорошо знакомую мне песенку. У моей Криси была пластинка с этой песенкой, и
она крутила  ее до бесчувствия. Кругом -- никого.  Поглядел наверх -- вижу,
сидит на ветке скворушка и знай себе насвистывает  знакомую мелодию. Только
не до конца,  правда: обрывает где-то  посредине, а потом  опять  повторяет
сначала.
      Я был уверен, что это один из тех скворцов, кто получил образование в
школе на моем ясене. В скворушкиной школе!
      И, признаться  вам по  секрету, я очень горжусь, что  у меня на ясене
самый настоящий птичий университет.


      ЧЕРНЫЙ ПЕТУХ

      Ну, кто бы  мог подумать, что за один день -- да что я говорю, за ка-
кой-нибудь  час!  -- весь порядок на  нашем  дворе полетит вверх ногами?  И
из-за кого, главное? Из-за обыкновенного петуха!
      Да, это было для всех нас полной неожиданностью. Однако факт остается
фактом.
      Пошел я как-то на  рынок. День был базарный. Но, честное слово,  я не
собирался ничего  покупать. Я просто  хотел поглядеть, что люди привезли на
базар.
      Вот хожу я вдоль прилавков: чем полюбуюсь, что потрогаю, то с тем, то
с другим продавцом перекинусь словом.
      И вдруг натыкаюсь на коренастую даму в плоской, как блин,  шляпе. Она
держит под мышкой черного петуха.
      Петушище ростом с доброго индюка, а глаза у него красные,  как кровь.
Посмотрел он на меня очень внимательно и сказал бы я, даже умно. Понравился
мне этот взгляд. Я потрепал петуха осторожно по шее. Он -- раз! -- и клюнул
меня в руку.
      -- Купите кочетка! -- предлагает мне дама в блиноподобной шляпе.
      Я отговариваюсь тем, что у меня дома уже есть петух, второй мне, мол,
ни к чему.
      Дама делает вид, что  не  слышит. Начинает расхваливать своего петуха
на все лады. Тычет мне его прямо в глаза, дует ему в перья, чтобы показать,
какой он жирный...
      Надо признаться, умела эта тетя зубы заговаривать. Мастерица была!
      Не успел я оглянуться, как петух уже оказался у меня под мышкой.
      Бегу я с ним домой. Бегу что есть духу, потому что покупка моя рвется
как ошалелая.  Бьет меня  крыльями, клюется! А уж кричит,  а уж кудахчет --
прохожие останавливаются и оборачиваются.
      Дотащил я его наконец до своей калитки и пустил во двор.
      Черный петух взмахнул крыльями и  кукарекнул.  Голос  у него оказался
звучный -- сущая труба. Он пропел еще раз. Поскреб ногой землю -- раз, дру-
гой. И важно, не спеша, двинулся по двору.  Удивительно красивый, перелива-
ющийся всеми цветами радуги хвост волочился за ним по земле.
      Посреди двора черный остановился, снова помахал крыльями, осмотрелся,
коротко кукарекнул:  "Вот и я!" -- доведя тем  самым до всеобщего сведения,
что отныне начинается его правление.
      Началось все с нашего петуха Беляша.  Я и ахнуть не успел, как он уже
лежал распластанный на земле. Черный  сидел  на нем и учил его  уму-разуму.
Соскочил. Взялся за селезня. Так отколошматил беднягу, что тот едва мог по-
шевельнуться. Тут подвернулась Имка, кошка.  Петух  -- к ней. Кошка --  на-
утек! Петух -- за кошкой. Они  пронеслись по двору. Имка вскочила на забор.
И петух -- на забор, Имка -- на крышу сарая. И он--на сарай. Еле-еле успела
кошка протиснуться  в узенькую щель  между досками. Петух заглянул в щелку,
потом сердито забормотал, как индюк: "Помни,  что я тут главный!" -- и сос-
кочил с сарая. В мгновение ока Чапа -- фокс  и  Тупи  --  большая  дворняга
спрятались в конуру, и лишь изредка выглядывал оттуда чей-нибудь побелевший
от ужаса глаз.
      Милый петушок оглядел весь двор -- он был пуст, словно кто его хорошо
подмел, -- и в третий раз взмахнул крыльями. В третий раз кукарекнул и нап-
равился прямо ко мне.
      "А  ты  кто такой?" -- спросил  он,  исподлобья глядя на меня  своими
красными бусинами. И вдруг как прыгнет мне на  голову!.. Стыдно признавать-
ся, но улепетывал я в дом не хуже, чем мой Тупи в свою конуру.
      С этого дня целых две недели никто из нас не выходил во двор без ста-
рого зонтика над  головой. Катерина однажды осмелилась пренебречь этой пре-
досторожностью, и пришлось ей целый час просидеть в прачечной. А черный пе-
тух -- мы назвали его Разбойником  -- расхаживал взад и вперед перед дверью
прачечной мерными шагами, как часовой.
      Уйти, снять осаду -- этого у него и в мыслях не было. Бедной Катерине
пришлось в конце концов надеть на голову бельевую корзину. В этом шлеме она
помчалась в кухню.
      Чтобы кто-нибудь чужой показался на нашем дворе, об этом и  думать не
приходилось. Все дела мы улаживали  либо  на  улице,  либо в саду, и то как
можно подальше от  подворья. Ведь Разбойник, стоило ему услышать незнакомый
голос, вскакивал на забор. И никогда нельзя было предвидеть, на кого и ког-
да он кинется. Ни минуты покоя он нам не давал. Разбойник! Я даже, по прав-
де говоря, не очень удивлялся, что Катерина все чаще, все настойчивее заго-
варивала о бульоне с  рисом. В этом бульоне, по ее мнению,  Разбойнику было
бы самое подходящее место. Не отрицаю, мне было жалко петуха, но жить у се-
бя  дома  в  вечном страхе -- это тоже не особенное удовольствие. Так что я
уже готов был примириться с неизбежностью...
      Так обстояли  дела, когда пришла к нам Эдитка,  дочка пана Межвы, са-
пожника, в чьем ведении находилась обувь обитателей нашего дома.
      Я очень любил эту маленькую  Эдитку.  Личико у нее было круглое,  как
яблочко, на щеках -- ямочки. Смешливые карие глаза. А веселая она была, как
щегленок!
      Надо же, чтобы я заметил Эдитку,  когда она была уже на середине дво-
ра! А там Разбойник как раз вел на водопой куриное стадо и бедного Беляша в
том числе... Плелся наш Беляш,  низвергнутый  куриный  владыка, позади всех
кур, и вид у него был смиренный и запуганный, как у самой забитой квочки...
      -- Эдитка! Берегись петуха!  -- крикнул я в окно. А сам  схватил зон-
тик, на ходу открыл его и помчался Эдитке на выручку.
      Гляжу, Разбойник, по своему обыкновению, уже взмахнул крыльями, кука-
рекнул и большими шагами двинулся к девочке.
      Я обмер: думаю, того и гляди выклюет ей глаза, пока я добегу.
      -- Эдитка, беги! -- кричу.
      А она, вместо того чтобы бежать,  преспокойно  присела  на  корточки.
Глядит на  петуха и  смеется во все горло. Смех  у нее был звонкий-звонкий,
как колокольчик, и такой заразительный, что хочешь не  хочешь, а засмеешься
вместе с ней.
      Смотрю, петух остановился. Поглядел на нее одним кровавым глазом, по-
том другим и как закричит: "Кукареку!".
      Но в этом крике не было угрозы, скорее -- удивление.  Потом Разбойник
закудахтал глухо, словно кто пустую бочку по мосту покатил, и снова пригля-
дывается к девочке. А Эдитка накрошила  немного хлеба -- в руках у нее была
краюшка -- и протягивает ладошку к петуху. Разбойник покосился на нее, пог-
лядел  на  ее  протянутую руку и  склюнул  крошку  с  ладони. Одну, вторую,
третью...
      Вид у меня  был,  должно быть,  довольно  глупый, потому что  Эдитка,
взглянув на меня, расхохоталась.
      --  Я  никаких  зверей и птиц не боюсь, -- говорит. -- Бояться -- это
хуже всего. А если не боишься,  самый дикий зверь не тронет! Пойди-ка сюда,
Разбойник, я тебе еще  хлебца дам, -- обращается она к петуху,  который тем
временем уже отошел к своим курам. И что вы скажете?
      Разбойник не только послушался Эдитки, но и позволил ей погладить се-
бя по перьям.
      Я сбегал домой, захватил  там  горсть крупы. Присаживаюсь на корточки
возле Эдитки и протягиваю руку Разбойнику. Пришлось подождать,  пока он на-
конец  смилостивился  и  поклевал крупы. Но зато с этой минуты у меня с ним
установились приличные отношения. Удалось даже помирить с Разбойником Кате-
рину. Отныне, само собой разумеется, в нашем доме  прекратились разговоры о
курином бульоне с рисом.
      Не думайте, однако, что Разбойник полюбил нас. Увы!  Он просто позво-
лял нам жить, терпел  нас, но и только. Во дворе попрежнему  хозяйничал как
хотел. Чужих не допускал ни на  шаг. Для одной только Эдитки делал исключе-
ние. Ее он любил и ждал. Иногда вечерами он бывал уже таким сонным, что ка-
чался взад и вперед, тыкался носом  в землю. Но стоило ему услышать звонкий
смех Щегленка, он кукарекал хриплым спросонья голосом и бежал во  всю прыть
к калитке или даже на  улицу,  чтобы поскорее увидеть свою приятельницу.  Я
думаю,  он  любил  и уважал ее за смелость. Разбойник, что о нем ни говори,
был петух рыцарского нрава и умел ценить мужество.
      Вы, наверно, догадались, что в  конце  концов  я преподнес Разбойника
Эдитке. Как  он вел себя на новом месте, не знаю. Знаю только, что он время
от времени удостаивал нас своими посещениями, видимо решив не оставлять нас
совсем без присмотра.
      Он всегда появлялся неожиданно. Кукарекал и начинал наводить порядок.
Продолжалось это до тех пор, пока  не приходила за ним Эдитка. Тут он сразу
затихал и покорялся. Маленькая Эдитка делала с Разбойником все, что хотела.
      Да кто, впрочем, мог бы не подчиниться девочке, у которой  было такое
мужественное сердце!  Девочке,  встречавшей  опасность смехом, звонким, как
серебряный колокольчик...


      ПАН КУБЯК

      Я считал, что я уже совсем большой, хотя пестрый фартук  нашей Моники
закрывал меня всего --  от плеч до пяток. В этом торжественном  облачении я
устраивал богослужение. Пел, звонил мамиными ключами.  Кадил привязанным на
трех шнурках старым  подстаканником с обломанной ручкой перед табуретом, на
котором стояла коробка от конфет, оклеенная золотой бумагой.
      Когда пришла весна, запахло солнцем и свежестью молодых трав, в нашем
доме появился Кубяк. Он поместился на веранде. И стал там  заменять трухля-
вые доски пола новыми, золотистыми и пахнущими смолой.
      Пан Кубяк был человек всесторонне одаренный.  Сегодня  он  без  труда
справлялся со стариковским упрямством часов, висевших в столовой и отказав-
шихся бить. Завтра ловко подшивал новые подметки к  туфлям Моники, сколачи-
вал бочки для капусты или  прививал  яблони. И, что значительно важнее,  он
умел ножичком выстругивать сабли, поразительно похожие на настоящие.
      Такой вот сабле, выструганной паном Кубяком, я и обязан тем,  что без
всякой жалости изменил духовному  сословию.  Я стал повстанцем. Удалось это
мне тем легче, что  пан Кубяк сам когда-то участвовал в восстании.  Он рас-
сказывал о нем охотно, с такой захватывающей живостью, что слушатель проби-
рался вместе с ним сквозь лесную  чащу, совершал смелые рейды в тыл врага и
был готов биться с неприятелем до последней капли крови, хотя и без надежды
на победу...
      В своих рассказах пан Кубяк вовсе не выглядел героем. Он был солдатом
--  и  только.  Все, что он пережил, казалось ему столь же простым и ясным,
как и то, что трухлявые доски  пола нужно поменять на новые. Даже раны, ко-
торых у него было множество, он  считал  .вполне  естественным,  неизбежным
последствием войны. Был он всегда  веселым,  радостным.  Смеялся,  улыбался
солнцу, небу, деревьям, всему живому, улыбался самой жизни.
      -- Ты погляди, Янушек, как белый свет хорош! -- скажет он мне бывало.
-- И как хорошо на свете жить!
      И ласково заговаривал с ласточками, у которых было гнездо на веранде.
Или делал выговор индюку, за то что  тот ни  с того  ни с сего надувается и
важничает. Пан Кубяк был своим среди зверей и птиц. Он  знал,  о чем думает
утка, шлепающая по грязи, и что  снится старому гончаку Рексу, когда тот во
сне вздыхает и слабо перебирает лапами. Понимал, почему злится петух, кото-
рый бросался на всех во дворе,  угадывал, о чем воет Верная, большая дворо-
вая собака, которая всегда сидела под кустами сирени  и заливалась горькими
слезами. Умел он  ласковой речью смягчить горе коровы Матейки, оплакивавшей
потерю теленка.  Да, пан Кубяк понимал душу животных!  Знал зверей так, как
знают человека, с которым постоянно встречаются.
      Однажды пан Кубяк ушел. Солнце словно померкло. Трава  стала не такой
зеленой. И онемевший  мир,  в котором не было  слышно  веселого его голоса,
стал чужим, ненужным и пустым. Говорили, что пан Кубяк заболел. С тех пор я
его больше не видел... Был я  уже взрослым, когда навестил пана Кубяка там,
куда привел его последний путь.  Я  нашел забытую могилу на тихом  кладбище
маленького городка. На поросшем травой холмике  звонко щебетала коноплянка.
Несомненно, пришла  она рассказать пану  Кубяку на своем языке, который он,
конечно, понимал, что мир прекрасен. И жить на свете стоит. Хотя бы для то-
го, чтобы с радостью в сердце выполнять свой обычный, привычный, солдатский
долг...
      Нет, он не забыт, пан Кубяк, не забыт! И когда я рассказываю вам, мои
дорогие, о животных, я всегда стараюсь  рассказать о них так, как сделал бы
это пан Кубяк. Удается ли мне это?
      Не знаю. Не могу, к сожалению, спросить у самого пана Кубяка, как ему
нравятся мои рассказы.
      Но если, читая мои книжки, вы, дорогие ребята, научитесь видеть в жи-
вотных существа, которые можно не только любить, но и уважать, то я уверен,
что душа славного пана Кубяка улыбнется мне и скажет:
      -- Смотри-ка, Янушек, как прекрасен белый свет! И как хорошо  жить на
свете! Хоть и приходится тебе выполнять только самый простой и  самый обыч-
ный человеческий долг.
      -- Какой?
      -- Ну, расширить немножко ребячьи сердца! Чтобы нашлось в сердцах де-
тей место и для тех зверюшек, которые делят с человеком и радость и горе...


      СОВЕРШЕННО РУЧНОЙ ЧЕЛОВЕК

      1

      Все началось с того, что молодым воробьям не хотелось летать.  До по-
ля, мол, чересчур далеко. Напрасно убеждали их старые, мудрые воробьи: "Ле-
тите с нами в поле! Люди только вчера скосили рожь и свезли ее в амбары. На
жнивье полно зерна! Наклонись и  клюй  сколько душе угодно! Даже искать  не
надо. Чир, чир, чир!"
      "Ну да еще! Охота была лететь в такую даль! Зачем это нам? Пусть туда
галки летают или скворцы.  Это их дело слоняться по жнивью! Чир,  чир, чир,
чир, чир, чир!" -- отвечали хором молодые.
      "А вы  разве не знаете, что по двору ходит человек? А у него под мыш-
кой огненная палка? И как он дунет из этой огненной палки, то и бежать поз-
дно? Чир, чир, чир!"
      "Ха, ха, ха! -- смеялись молодые воробьи. -- Человек с  огненной пал-
кой! Чир, чир, чир! Кто это видал человека с огненной палкой? Ха, ха, ха!"
      "Моя любимая женушка, Просоежка, погибла от такой палки!"  - - пропи-
щал какой-то старый воробей.
      "Ха, ха, ха! Чир, чир,  чир,  чир! -- смеялись молодые воробушки.  --
Что за небылицы этот  старик плетет! Ха, ха, ха! Огненная палка!  Совсем из
ума выжил старина. Чир, чир, чир!"
      А один молоденький воробушек  выскочил  на самый кончик ветки тополя,
на котором происходило совещание, и закричал:
      "Что вы нас пугаете огненной палкой, которой никто не видел!  Вот яс-
требы  --  другое  дело! Я сам видел, как один кружил над полем. Ястреб нас
всех до единого перетаскает на вашем хваленом жнивье!"
      "Чир, чир чир!" -- грянули в  один голос молодые воробушки, и это оз-
начало, что они безоговорочно" согласны с оратором.
      "Поле серое, воробей серый -- ястребу трудно его заметить издали!" --
уговаривали старые.
      А один  из них -- старый воробей, которого,  как говорится, на мякине
не проведешь,  -- махнул два раза хвостиком, где  оставалось только два пе-
рышка, и те  по бокам, и чирикнул: "Разве в поле кустов нет? А груши на ме-
же? Разве нельзя спрятаться?"
      Но попробуй втолкуй им! Старики -- свое, а молодые --  свое. Препира-
лись так целый час, а то и больше. И такой писк стоял на тополе, такой крик
и шум, такой гвалт, что прохожие затыкали уши.
      Наконец наговорились  до хрипоты. И  замолчали. Никто уже не мог даже
пискнуть.
      Все ждали, что же скажет самый старый воробей. Он все это время сидел
нахохлившись на  самом высоком сучке  и молчал. "Пусть каждый поступает как
знает, -- наконец чирикнул он басом. -- Молодой до тех пор не поумнеет, по-
ка не пожалеет о тех глупостях, которые натворил. Чир! Я все сказал! Закры-
ваю заседание".
      И вот на заре старые воробьи полетели на жнивье, а молодые -- в ригу.
      Солнце клонилось уже к закату, когда старые воробьи вернулись с поля.
Смотрят, а на тополе полным-полно молодых. И такой писк стоит,  такое чири-
канье, что старики  сразу смекнули -- случилось что-то недоброе. Спрашивают
-- что и как. А молодые воробьи кричат:
      "Это же  разбой! Убийство! Злодейство! Неслыханное преступление! Чир,
чир, чир, чир, чир!"
      И давай наперебой  рассказывать, что, едва  они забрались в  ригу  на
ток, где пересыпали зерно из мешков в сусеки, едва принялись как следует за
еду, вдруг: пиф! паф! бах! Конец!
      "Не меньше дюжины наших там полегло!"
      "Разве мы вас не предупреждали? Чир, чир, чир!" -- отвечали старики.
      Поднялся такой гомон, что казалось, будто целый воз стекла разом раз-
бился вдребезги. И вдруг один молодой воробей -- из молодых да ранний--пис-
кнул: "Цыц!"
      А когда стало немного  потише,  начал: "Грустные события, имевшие не-
давно место, вынудили нас принять новое решение. По  этому вопросу выступит
коллега Ячменек".
      Тут вышел один воробейка и,  запинаясь,  начал  рассказывать, что еще
перед собранием они беседовали  с аистом, с тем, у которого гнездо  как раз
возле риги, на халупе Курасей. Он  им сказал, что завтра утром забирает же-
ну, детей и улетает в теплые края, где всего сколько хочешь.
      "Мы его спрашивали, есть ли в этих теплых странах человек. А он гово-
рит, что всю зиму в глаза людей не увидит".
      "И что? И что?"  -- допытывались старики. "Мы не хотим больше  жить в
стране, где живет кровожадный человек!  Долой  человека!  Долой, долой, до-
лой!" -- кричали молодые воробьи.
      И так  они кипели от злости, так вопили,  кричали, галдели, что сова,
которая жила на колокольне, проснулась, открыла один глаз, пошевелила ушами
и пробурчала сердито:
      "И зачем только эти глупые воробьи живут на свете? Неужели  для того,
чтобы совы спать не могли?"
      Старые  воробьи  ничего не говорили, а только переглядывались.  Хотел
было один из них -- тот, с выщипанным хвостом, -- что-то объяснить молодым,
но старейший воробей раскрыл клюв, кашлянул, вздохнул и сказал:
      "Пусть каждый поступает как знает, чир, чир, чир! Дурак до тех пор не
поумнеет, пока сам в своей глупости не убедится!"

      2

      На рассвете молодые воробьи собрались на лугу. Там готовились к отле-
ту аисты. Они долго совещались, наконец выбрали себе  вожака, построились в
два ряда, вожак встал впереди, крикнул: "Внимание! В путь!"
      И стая аистов огромным треугольником поплыла в небе.
      За аистами кинулись воробьишки. Машут крылышками, трепыхаются. Но ку-
да им там до аистов! Пока аисты кружили над лугом, еще ничего. Но вот аисты
забрались в самое поднебесье и поплыли в недосягаемой вышине, совершая про-
щальный круг над деревушкой. Тут воробьи не выдержали. Они уже  не слышали,
как аисты сверху кричали: "До будущей весны! До новой встречи,  милая дере-
вушка!" Они один за другим, как камушки, летели вниз...
      И только над  самой  землей воробушки кое-как ухитрялись выровняться,
чтобы не разбиться вдребезги о засохшую землю.
      Посыпались эти молодые воробьи на поле. Как раз на то место, где ста-
рые воробьи  подбирали зерна. Были они такие усталые  и голодные, что, едва
придя в себя набросились на еду.
      Старики их спрашивают:
      "Уже вернулись из теплых стран? Чир, чир, чир!" А молодые -- ни гугу,
знай клюют зерно.
      "А знаете ли вы, -- говорит воробей с выщипанным хвостом, -- кто тру-
дился, не жалея сил, чтобы вырос в поле хлеб? Чир, чир, чир!"
      Молодые воробьи -- ни слова. Молчат. Только клювы мелькают -- так они
торопятся.
      Когда немного подкрепились, отвечают: "Хлеб сам родился!"
      "Всю весну и пол-лета  ты в гнезде просидел, что ты можешь  знать? --
говорит бесхвостый воробей. -- Поглядел  бы  ты,  сколько человеку пришлось
поработать, чтобы созрели эти зернышки! А ведь клевать не стесняешься! Чир,
чир, чир!"
      Молодые воробьи промолчали. И с тех пор на вечерних собраниях  на то-
поле что-то не было речи  об  отлете  в  теплые края. Зато много говорили о
том, что  хлеб  уже везут на мельницу и там всегда можно кое-что найти. И о
том, не пошарить ли в саду -- там есть сливы, а то и груши.
      Молодые выслушивали ораторов, не противореча. Даже  тогда, когда один
из стариков сказал, что с человеком  можно ужиться, если не воровать у него
на глазах и уметь вовремя спрятаться на заборе или на дереве. Все было тихо
и мирно.  Вдруг  ни с того ни с сего -- скандал! Когда старики прилетели на
тополь, молодые сообщили им,  что завтра летят в лес. Они, мол,  решили те-
перь поселиться в лесу и питаться лесными ягодами или, на худой конец, мош-
ками.
      "Зачем? Зачем? Чир, чир, чир!" -- недоумевали старые воробьи.
      "С  человеком  можно жить, -- чирикнул вертлявый во-робейка,  который
верховодил у молодых,--но сейчас на поля и в огороды вышли  какие-то страш-
ные  твари.  Туловище  у них из жердей, на голове старые шляпы, а пальцы из
соломы! А мы узнали от вороны, что в лесу таких чудовищ нет. Летим в лес!"
      "В лес! В лес! В лес!"  -- надрывалась вся молодежь. И снова поднялся
такой тарарам, что старая сова выглянула с колокольни и крикнула:
      "Тихо! Цыц! Что  такое? Кугу! Ну,  попадись мне только  ктонибудь  из
вас! Век меня не забудет!"
      Старейший воробей,  когда старики спросили  его, что он обо воем этом
думает, не отвечал ничего, а прямо  полетел на чердак, где у него была уют-
ная квартирка.
      С первыми лучами  солнца молодые воробьи отправились в лес. Смотрят--
а горлицы целыми стаями кружат  над  верхушками  сосен. Спрашивают воробьи:
"Что у вас стряслось?"
      "Нет больше  нашего любимого корма, -- отвечает им  одна. -- И погода
вот-вот испортится. На морозе ворковать не станешь. Мы улетаем! Для горлицы
родина там, где всего вдоволь и тепло!"
      "Летим в теплые края! -- закричали остальные горлицы. -- Хотите с на-
ми?"
      "Нет, спасибо! -- отвечали воробушки. -- Нам это не подходит.  Мы ос-
таемся в лесу".
      "Тут ласки! Берегитесь  ласок!" -- проворковали горлицы, а больше ни-
чего не сказали, потому что им было некогда.
      Молодой вожак заметил на можжевельнике ягоды.  Он  чирикнул  об  этом
своим. Воробьи облепили можжевельник. Клюют ягоды. Аж клювы у них сводит --
до того противно! Но едят и  похваливают. Как же им признаться, что от этих
лесных ягод, от такого деликатеса у них все нутро наизнанку выворачивает!..
      И вдруг -- писк! Запищал один, второй, третий воробьишка.
      "Ой, пустите! Караул, спасите!"
      Воробьи поднялись --  и  наутек. Полетели в огород.  Поглядели  - - и
глазам своим не поверили. На тех самых чудищах, от которых они убежали, си-
дят старые воробьи и как ни в чем не бывало почесывают носами крылышки.
      Старый воробей -- тот самый, с выщипанным хвостом, -- спрашивает:
      "Ну что, вернулись уже из лесу? Как вам понравились ягоды,  чир, чир,
чир? Видно, не всем они впрок пошли, чир, чир, чир!"
      Молодым и крыть нечем. Больше они в лес уже не летали.

      3

      Как-то полетели воробьи на мельницу клевать рассыпанное зерно. Что-то
их спугнуло. Они взлетели и спрятались у мельника в саду.  Рос  в этом саду
старый ясень. На нем было гнездо скворца. В такой деревянной  будочке, при-
битой к дереву.  На  дощечке перед  скворечником  сидел скворец. Он  вертел
хвостом и  сам вертелся, как полагается  скворцу. Заметил воробьев  и начал
напевать: "Чижик-пы... где  ты  бы... Чижик-пы... где ты  бы?.."  Хоть он и
старательно подслушивал, что люди поют, но всю песенку выучить не сумел.
      "Воображала! Думает, наверно,  что похож на человека! Похож, как же!"
-- чирикнул какой-то дерзкий воробушек.
      Но скворец,  очевидно, не услышал.  Он снова повертел хвостом и гово-
рит:
      "Этот сырой климат мне вреден! У меня же голос, понимаете?  Боюсь по-
терять свой дивный голос. И вообще пребывание в этой стране для птицы моего
круга и  с моим  талантом... Я уезжаю! В Италию!  Ах, Италия!.. Может быть,
весной вернусь. Прошу посторожить мой дом. Чижик-пы... где ты бы... гм! Так
и есть -- уже охрип. До свидания!" -- крикнул он, вспорхнул -- и только его
и видели.
      "Лети куда угодно, паяц расфуфыренный! А мы тут  останемся!" -- крик-
нули вслед ему воробьи. А бесхвостый воробей чирикнул:
      "Когда вернешься,  найдешь в своем  доме два -- три приличных воробь-
иных семейства".
      И в тот же вечер на совещании бесхвостый воробей спросил молодых:
      "Ну как, собираетесь покидать родную землю?"
      "Никогда! Тут нам  жить и умирать!"  -- дружно отвечала  молодежь.  А
один крикнул:
      "С человеком можно поладить!"
      "Его даже приручить можно!" -- пробормотал бесхвостый воробейка и од-
ним глазом покосился на воробьиного патриарха.
      Но старейший воробей и на этот раз ничего не сказал и сразу же закрыл
собрание, потому  что дождь лил не на шутку. А у старика был ревматизм, и в
ненастье у него всегда ломило в правом крыле. Только по дороге на чердак он
шепнул Бесхвостому:
      "Набрались ума,  ребятишки!  Порядочные  воробьи  выросли,  чир, чир,
чир!"
      "А когда мы им покажем ручного человека?" -- спросил Бесхвостый.
      "Когда настанет время, чир! --  осадил  его старец. -- Ох, и  замучил
меня этот  ревматизм!"--простонал он и  зарылся с головой в солому, которой
полно было на чердаке.

      4

      На  другой  день  тоже шел дождь. И на следующий лило как из ведра. И
так -- каждый день. Собрания на тополе становились всё печальнее. Все жало-
вались, плакались, пищали. И ниоткуда ни совета, ни помощи! Ведь воробьиный
старейшина носа не показывал  -- так и сидел на своем чердаке.  Только Бес-
хвостый летал к нему и сообщал обо всем, о чем говорилось на сборищах.
      "Если дальше будет так холодно, мокро, пусто и голодно, мы все пропа-
дем, -- убеждал он старца. -- Не для чего откладывать!"
      Патриарх все выслушивал, кивал головой, жаловался на ревматизм. Но не
давал ни советов, ни приказа.
      И вдруг однажды утром -- солнце! Небо чистое! Туч-- ни следа! Старей-
ший воробей вызвал к себе Бесхвостого.
      "Сегодня выступаем! -- говорит. -- Сбор! И сразу же в путь!"
      Бесхвостый долго  собирал стаю. Уговаривал, подгонял. Наконец полете-
ли. Старейшина -- впереди. Летят. Пролетят немножко и садятся на  озимь или
на кусты. Ведь воробей--летун  неважный:  махнет несколько раз крылышками и
уже не  прочь отдохнуть. На каждом привале --  совещание. Все хотят узнать,
куда они направляются. А воробьиный старейшина словно и не слышит, что вок-
руг творится.  Молчит. Только почесывает перышки  на свеем больном  крыле к
время от времени шепчет Бесхвостому:
      "Поторопи ты молодежь! Нам надо до вечера быть там. А ведь ты знаешь,
сколько еще осталось лететь".
      Поднялись, полетели дальше, снова опустились в кусты. Минутку погово-
рили и снова в путь.
      Наступил полдень. Солнце все  жарче.  Воробьишки едва уже машут изму-
ченными крыльями. А старейший воробей все подгоняет их и подгоняет, торопит
и торопит.
      И что ж удивительного,  если  на последнем привале воробьи взбунтова-
лись. Случилось это в облетевшем саду возле беленького домика, у  самой до-
роги.
      "Не тронемся отсюда! Чир, чир, чир!" Бесхвостый летает  от одного во-
робья к  другому, объясняет, уговаривает.  Никакого толку! И слушать не хо-
тят. А  тот вертопрах, который  у молодых верховодил, выскочил, заорал: "За
мной!"
      И полетел в огород. Воробьи сели на мак. Бесхвостый подскочил  к ста-
рейшине: "Что будет? Что будет?" -- ахает. "Дай им немного подкрепиться, --
успокаивает его старец. -- Долго они тут не задержатся". Едва он это произ-
нес, как вдруг -- бах! Выстрел! "Спасайся кто может!" --  закричали воробь-
ишки и -- наутек.
      "За мной!" --  крикнул  воробьиный старейшина и повернул перепуганную
стаю прямо к городу. А город уже виднелся вдали.
      Около кладбища старик еще раз повернул и совершил круг над огородами,
возле казарм. Бесхвостый подлетел к нему и спрашивает: "На ясень или на ли-
пу?"
      "На липу, понятно, что на липу! И подгоняй задних, чтобы никто не от-
стал по дороге".

      5

      Наконец-то! Старейший воробей уселся на самой  верхушке липы. Осталь-
ные воробушки  -- измученные, запыхавшиеся --  расселись на ветках.  А Бес-
хвостый все носился. Летал вокруг  дерева,  успокаивал,  мирил тех, которые
ссорились из-за места. Каждый хотел сидеть как можно ближе к  старцу, чтобы
лучше слышать, что он скажет. Бесхвостый урезонивал, уговаривал,  а тех, на
кого слова не действовали, щелкал по лбу. Наконец порядок был установлен.
      "Готово?"  --  чирикнул воробьиный старейшина. "Вроде да! --  отвечал
Бесхвостый. -- Можно начинать!"
      Воробьиный патриарх как следует откашлялся, вытер клюв о ветку, пере-
сел туда, где меньше дуло, и чирикнул: "Тихо!"
      Гомон внезапно оборвался. Старец еще раз  прокашлялся, уселся поудоб-
нее и начал: "Воробьиный народ!"
      "Слушайте, слушайте! Слушайте! Чир, чир, чир!" -- зазвенело в ветках.
      "Воробьиный народ! -- повторил  старец  и откашлялся. Снова вытер нос
об ветку и продолжал:
      -- Вы научились уже многому!
      "Научились! Научились!"  --  заголосили  воробьишки, и снова поднялся
такой гвалт, что старейшина не мог произнести ни слова.
      Только когда Бесхвостый  крикнул:  "Цыц! Пусть кто-нибудь только пис-
кнет без  спроса -- я ему покажу!" -- стало немного тише и старец смог про-
должать.
      "Вы уже узнали себя и поняли, что воробей никогда не  покидает родной
земли, не бежит в теплые края, как делают другие птицы!"
      "Позор им! Позор им! Долой!" --закричали воробьи. И так зашумели, что
Бесхвостому пришлось клюнуть нескольких самых  ярых  крикунов,  потому  что
иначе он  никогда бы не успокоил собрание. Когда  стало немного потише, ма-
ленькая воробьиха, промокшая до последней пушинки, ни с того ни с сего зак-
ричала: "Ах, как же холодно в  нашей любимой отчизне!" Но сосед дал ей тыч-
ка. И снова стало тихо. Старец продолжал: "Вы узнали и человека".
      "Узнали! Узнали! Узнали! Чир, чир, чир!"
      "И поняли, что с ним можно ужиться!" -- сказал старейшина.
      Тут только и разразился настоящий скандал! Выскочил вперед Ячменек. И
крикнул прямо в лицо старику: "А  кто стрелял в нас, когда мы мак обирали?"
Разразилась небывалая буря  жалоб,  крика, писка. Бесхвостый довольно долго
метался по липе, прыгая с ветки  на ветку. Не так-то легко было утихомирить
собрание.  Особенно  возмущались все,  понятно,  человеческой  несправедли-
востью. А тут еще, как назло, маленькая воробьиха пискнула с  места тонень-
ким, как ниточка, голоском:
      "Все требуют  справедливости от других, а от себя  никто!" Едва ее не
заклевали!
      Старейшина воспользовался тем,  что  в конце концов все обезголосили,
прокашлялся, чирикнул и продолжал:
      "Знайте же, что есть люди  ручные  и дикие! Чир! Дикий человек  готов
наброситься на воробьев из-за любого пустяка. Дикий не любит, когда воробьи
таскают у него то, что,  как  ему кажется, принадлежит ему, человеку.  Чир,
чир, чир! А вот ручной, совершенно ручной..."
      "Ха-ха-ха! -- засмеялся выскочка -- вожак желторотых. -- Ты нас, вид-
но, за малых детей принимаешь! Будет сказки рассказывать! Хотели бы мы уви-
деть своими глазами такого "совершенно ручного человека"!"
      Старец ни звуком не ответил на эти издевательские выпады.
      Он переждал минутку,  перескочил на другую ветку, вытер нос, взмахнул
крылышками и снова заговорил:
      "Поскольку там,  где мы  жили до сих пор, то  есть в деревне, воробью
хорошо только летом, а зимой--не дай боже..."
      "Ой, да, да, да!" -- пропищал какой-то изголодавшийся воробейка.
      "Я решил, -- продолжал старец, -- поселить вас на зиму в город. Здесь
и есть город".
      "А что такое город?" -- вылез с вопросом  молоденький воробушек. Бес-
хвостый было кинулся на него. Однако старейшина махнул ему крылом и спокой-
но объяснил:  "Город --  это место, где живет много  людей, где есть теплые
чердаки, где на улицах можно найти зерно даже в самый жестокий мороз".
      "Даже в мороз? -- поразились воробьи. -- Чир, чир, чир!"
      "Даже в морозы!" -- подтвердил старейший воробей.
      "А где? Где?" -- допытывались молодые.
      Старик не захотел ответить вслух. Он  подмигнул Бесхвостому. Бесхвос-
тый наклонился к одному маленькому воробушку, сидевшему рядом с ним на вет-
ке, и что-то шепнул ему на ухо. Тот что-то сказал  своему  соседу. И каждый
удивленно открывал  глаза, кивал головой  и шептал на ухо следующему только
что услышанную новость.
      Через минуту по всей липе, от верхушки до самой нижней  ветки, звучал
изумленный шепот:
      "Лошади! Лошади! Лошади! Чир, чир, чир!"
      А  маленькая  воробьиха, которая все время выскакивала с  неуместными
заявлениями, не утерпела и на этот раз.
      "Мы таких вещей никогда не ели!" -- возмущенно крикнула она.
      Снова получила тычка. И опять стало тихо.
      "Итак, возлюбленный мой  народ, -- сказал воробьиный патриарх, -- ре-
шил я,  что  эту зиму проживем мы в городе, где воробью, как я уже говорил,
живется гораздо легче. Но этого мало. Для зимовки выбрал я такой дом, в ко-
тором проживает: в котором проживает: --  повторил он и после паузы еще раз
с ударением произнес, -- в котором проживает:"
      У воробьев от нетерпения замерло сердце в груди,  а маленькая воробь-
иха опять не удержалась: "Мы уже слышали, что проживает! Но кто?"
      "Совершенно ручной человек",--сказал Патриарх и торжественно  оглядел
все собрание.
      Воробьи были так  ошеломлены  этой новостью, что едва-едва, тихонечко
чирикали: "Ручной? Ручной человек? Чир, чир,  чир!" Они и верили и не вери-
ли. Переглядывались  между собой, посматривали  то на Патриарха, то на Бес-
хвостого.
      "Тсс!" -- прошипел Бесхвостый и показал клювом на ворота.
      Все посмотрели в ту сторону.
      "Вот как раз идет "совершенно ручной человек!" -- чирикнул Патриарх.
      После этого сообщения наступила такая тишина, словно на ветках не бы-
ло ни единого воробья.
      Неудивительно поэтому, что  я,  входя в сад, даже  и  не заметил, что
происходит на липе. И Тупи, и  Чапа, славные мои псы, проходя мимо липы, не
подняли и  головы. У кошки Имки, которая вышла  мне навстречу, хватало соб-
ственных забот  -- в частности, ей нужно было  внимательно следить за Пипу-
шем, вороном, -- нашим "ангелом-хранителем", и ей было не до воробьев. Одна
только Муся, галка, у которой всегда были счеты со всеми городскими воробь-
ями, поглядела одним, потом другим глазком на липу и сердито каркнула: "Уже
и к нам их принесло, выродков!" Воробьи следили за мной, широко открыв клю-
вы. Они забыли их закрыть даже тогда, когда я -- а со мной и собаки, кошка,
галка и ворон -- вошел в дом.
      А когда они опомнились.  Патриарха на липе уже не было. Он  полетел в
скворечник  на  ясень. То было его постоянное  зимнее  местопребывание.  От
скворцов там всегда оставались  перья  и пух. Словом, кое-какая меблировка.
Вдобавок скворечник был хорошо защищен от ветра.
      Старому ревматику жилось там, как у Христа за пазухой.
      На липе остался Бесхвостый. Воробьи  обступили  его  и принялись рас-
спрашивать. Но  Бесхвостый не любил долгих  разговоров, а потому  сказал им
только:
      "Старейшина его приручил. Еще в том году. Он даже корм  сам приносит!
И боится нас как огня!"
      "Боится? -- недоверчиво переспрашивают воробьи. -- Чир, чир, чир!"
      "Да, боится, -- заверил их Бесхвостый. -- Пусть  попробует опоздать с
едой, мы ему покажем!"
      Воробьи молчали.  От изумления у них,  как говорится, в  зобу дыхание
сперло. Только маленькая выскочка и тут чирикнула:
      "Нас он боится, а кошки не  боится? Кто хочет, пусть верит, чир, чир,
чир!"
      За это ее опять кто-то клюнул, и она притихла. Бесхвостый сказал:
      "И кошки боится! Я сам видел, как он ее кормил. И галки боится -- то-
же ее кормит. Понятно? И ворона боится -- того, который за ним ходит".
      "Значит, он  трус! -- дружно чирикнули  воробьи. -- Трус!  Трус! Чир,
чир, чир!"
      И с этой минуты репутация моя у воробьиного народа сложилась  -- или,
вернее, погибла -- окончательно.
      Воробьи переговаривались между собой всё  тише  и  тише.  Смеркалось.
Наступала темнота.

      6

      Утром, едва рассвело,  Патриарх вышел из скворечника и занялся утрен-
ней гимнастикой -- стал отряхиваться  на  дощечке у входа в свою  квартиру.
Сразу же появился Бесхвостый. Сел рядом  и  спросил:  "Начинать?"  Патриарх
поглядел на  него косо. "Ты где слышал,  чтобы в  такое время кто-нибудь  в
этом доме завтракал? Чир, чир, чир!" -- удивился он и  неодобрительно пока-
чал головой.
      "Да ведь мы очень голодны", -- пытался извиниться Бесхвостый.
      Но старейшина оборвал разговор: "Не лезь, когда не спрашивают!"
      Бесхвостый со стыдом убрался на  липу.  А там уже все ожило.  Воробьи
чирикали наперебой про "ручного человека". Никто ничего не знал, тем не ме-
нее спорили яростно.  Маленькая воробьиха выскочила на самую верхнюю ветку,
где ее никто не мог достать и закричала во весь голос:
      "А я не верю! А я не верю!" -- и вызывающе вертела хвостиком.
      Но так как все были заняты  спором, никто не обращал на нее внимания,
и она могла утверждать все, что ей было угодно.
      Старейший воробей сидел  на своей завалинке и прислушивался. Двор по-
немногу просыпался. С  аппетитом  зевали собаки. Закудахтали куры. Селезень
Кашперек крякнул своей  супруге Меланке что-то такое, отчего громко загого-
тала  гусыня  Малгося. Каркнул хриплым басом Пипуш-ворон, наш  "ангелхрани-
тель", и немедленно Муся-галка застучала клювом по мискам и корытам.
      Хлопнула дверь кухни. Еще раз. Патриарх подождал минутку, покачал го-
ловой, подумал и шепнул про себя:
      "Если за  это время тут ничего не изменилось,  то, видимо, скоро зав-
трак. Надо начинать. Бесхвостый, Бесхвостый! -- чирикнул он. - - Пора!"
      Бесхвостый подал сигнал. Кто не  слышал  гомона,  который поднялся на
липе, не может и представить себе, на что способны воробьи!  Но Бесхвостому
все было мало. Он кричал на своих, подзадоривал их:
      "Эх вы, слюнтяи! Это называется крик? Разве так орут? Вы  думаете, он
обратит внимание на такой жалкий писк?"
      Потом он созвал ватагу старых, самых отважных крикунов  и перелетел с
ними на окно. Забарабанили в оконные стекла, в подоконник, в карниз.
      "Ты  что  спишь?! -- кричал Бесхвостый, заглядывая  в  комнату  через
стекло. --  Не  видишь, что на дворе уже белый день и мы давно ждем завтра-
ка?"
      Шум услышала Катерина. Она вышла  в  сад. Патриарх увидел ее и  сразу
повернулся к ней хвостом. Не любил он Катерину! Не мог ей простить, что пе-
ред самым его носом она заперла слуховое окно чердака, когда  он подбирался
к сушившимся там семенам.
      -- Ага, явился, старый жулик!  --  не  особенно учтиво приветствовала
его Катерина.
      Она поглядела на липу, увидела возмущенных воробьев и пошла ко мне:
      -- Наши прошлогодние нахлебники  уже тут как тут! Это они в  окно лу-
пят! Ужас, сколько этой прелести расплодилось за год! На липе просто черно.
      Я подошел к окну. Бесхвостый увидел меня и как закричит:
      "Наконец встал, лежебока!  Хотим есть! Есть! Есть!" И весь воробьиный
хор повторил: "Есть! Есть! Есть!"
      Что было делать? Я открыл окно. Воробьи на всякий случай упорхнули на
липу. "Что?  Что? Что?" -- волновались молодые. "Как  -- что! -- прикрикнул
на них Бесхвостый. -- Сейчас насыплет нам корму. Пусть бы попробовал не на-
сыпать!"
      "А я  не верю!  Не верю! Не верю!" --  голосила маленькая воробьиха с
самой верхушки дерева.
      Я насыпал на  подоконник крошек, немного каши, набросал кусочков бул-
ки. И закрыл окно. Бесхвостый торжествующе чирикнул:
      "Ну что? Не говорил я вам?  Видите -- он совсем ручной! Он все сдела-
ет, только надо с ним построже! Да не толкайтесь вы! Становитесь в очередь!
В очередь!" -- кричал он на воробьев, которые тучей налетели на корм.
      "А я все равно не верю!  Не верю! Не ве..." -- крикнула маленькая во-
робьиха с верхушки липы и не закончила, заметив, что я появился во дворе.
      "Спасайся кто может!" -- завопили  молодые  и  мгновенно очутились на
дереве. На окошке остался только Бесхвостый и еще  несколько старых воробь-
ев.
      "Трусы! --  крикнул Бесхвостый молодым.  -- А вы знаете, зачем пришел
человек?" Молчание. Ни один воробей даже пискнуть не  смел. "Человек принес
пшенной каши нашему  старейшине! -- сказал Бесхвостый. -- Внимание! Смотри-
те! Сейчас увидите своими глазами".
      "А я не верю!" -- вполголоса чирикнула упрямая  маленькая воробьиха и
замолчала. И как зачарованная следила за тем, что происходит.
      Я подошел к скворечнику и говорю старому воробью:
      -- Ну как дела, старик? Не забыл меня?
      А он -- ничего. Делает вид, что не слышит. Только смотрит на меня ис-
подлобья. Протягиваю к нему ладонь, а на ладони -- пшенная каша. Мне извес-
тно, что старик обожает пшенную кашу. Держу руку над головой и не шевелюсь.
Воробей не спускает с меня глаз и тоже не шевелится.
      Начинаю тихонько насвистывать.  Была  у нас такая воробьиная песенка,
хорошо нам обоим знакомая еще с прошлого года.
      Воробушек наклонил головку, прислушался. Пересел на  другую сторону и
снова прислушался.
      "Так! -- чирикнул он мне. -- Да! Знаю эту песенку! Ты все тот же!"
      Я старался убедить его, что он может мне доверять. Смотрел ему в гла-
за так  же, как и год тому назад, насвистывал ту же самую мелодию и предла-
гал ему такую же золотистую, как и прежде, кашу.
      Воробьи на липе наблюдали за нашей встречей с разинутыми от изумления
клювиками.
      "Свистит, как  дрозд! Человек свистит, как  дрозд! -- шепнул  один, и
все подхватили: -- Как дрозд! Как дрозд!" И вдруг замолчали. Поглядывали то
на меня,  то на Патриарха. Старик прошелся по  прутику и отскочил. Прошелся
еще раз и опять отскочил. Дошел до самого конца, взмахнул крылышками и...
      "Сел человеку на голову!" -- шепнул с ужасом Ячменек -- вожак молодых
воробьев.
      "Не хочу  на это смотреть! Ой-ой! Худо мне!"  -- чирикнула в отчаянии
молодая воробьиха и тяжело, камнем, слетела вниз, в густой куст шиповника.
      А Патриарх перепорхнул с головы на мою вытянутую руку. Заглянул мне в
глаза своими умными глазками:
      "Каша отличная!" -- весело чирикнул он и стал подбирать с моей ладони
золотистые зернышки.
      -- Дядя, погладь его, -- шепнула Крися, стоявшая за моей спиной.
      "Ты знаешь,  что я не люблю, когда меня  гладят, и вообще остерегаюсь
резких движений, правда?" -- чирикнул мне воробей.
      -- Знаю, знаю, старина, -- успокоил я его. -- Можешь быть уверен, что
я не  шелохнусь... А  ты, Крисенька, имей в виду:  если хочешь с кем-нибудь
подружиться, уважай его обычаи,  иначе ты не сумеешь жить с животными  в на
стоящей дружбе, -- сказал я Крисе.
      Патриарх, подбирая кашу, вкратце рассказывал мне, что произошло в во-
робьином мире за то время, что мы не виделись.
      "Будем тут у тебя зимовать", -- сказал он напоследок. И  перелетел на
приступку скворечника.
      "Ну что? Видели?" -- крикнул Бесхвостый остальным.
      "Чудо! Диво!" -- дружным хором отвечали воробьи.
      "Совсем ручной человек,  правда? -- похвастался он. -- Только помните
-- строже с ним! Никаких церемоний! Понимаете?"
      "Понимаем!" -- отвечали воробьи. А маленькая самочка тихонько пискну-
ла с куста шиповника:
      "Не хочу на это смотреть! Не хочу ничего понимать! Добром это не кон-
чится!"
      Но никто ее не слушал. Все воробьи, во главе с  Бесхвостым, бросились
на оконный карниз. В мгновение ока подобрали все дочиста. И тогда-то начал-
ся первый  урок! Трудно мне  повторить, даже примерно, как нехорошо, нетак-
тично со мной поступали. Ни одного доброго слова! Сплошь крик и брань!
      Напрасно маленькая самочка  предупреждала, что так вести себя не сле-
дует и все это  плохо кончится. Бесхвостый поколотил ее, и она  притихла. А
сам Бесхвостый, не помня себя, кричал:
      "Проучите  его!  Нечего с ним цацкаться! Никаких телячьих  нежностей!
Так его! Строже!"
      Но и у меня есть самолюбие!  Я не дал крикунам ни половинки зернышка.
Только после обеда они получили что им полагалось. И уже не на карнизе, а в
воробьиной столовой, то есть на фрамуге, оставшейся в  замурованном окне. И
с этого памятного утра началась наша совместная жизнь.
      Жаловаться я не могу. Сложилась  она  вполне сносно. Если и бывали  у
меня неприятности, то только тогда,  когда  я запаздывал с едой. Беда  мне,
если воробьиный  завтрак или  обед опаздывал хотя бы на  минуту или даже на
несколько секунд. Доставалось тогда  мне  на орехи! Что поделаешь! Порядок,
конечно, должен быть. И приходилось мне  сокрушенно бить себя в грудь и го-
ворить: "Сам виноват, милый мой!"
      Итак, как я уже сказал, отношения наши сложились в общем удовлетвори-
тельно. Хуже,  однако, пошло дело  у воробьев, когда они решили "приручить"
весь двор. Правда, старшие  -- почтенные псы Чапа и Тупи --  не интересова-
лись воробьиными  делами, зато собачья  мелюзга весьма не любила, когда во-
робьи заглядывали в  ее  миски. Молодые собаки приручить  себя  не дали. Не
удалось приручить и  Мусю-галку. Не примирился  с ними и  Пипуш-ворон,  наш
"ангел-хранитель",  птица  мудрая и терпеливая, но неумолимо проводившая  в
жизнь свои планы. Пипуш объявил воробьям войну не на жизнь, а на смерть.
      Здесь не место рассказывать о ней. Это было бы несправедливо по отно-
шению к Пипушу,  который заслуживает отдельной повести. Поэтому обойду мол-
чанием  историю  этой  войны и скажу только, что к весне мы, люди, стали до
того ручными, что воробьям ничего не оставалось желать. Одна только Катери-
на еще кое-как держалась, отстаивая свою  независимость  от  воробьев.  Она
сопротивлялась им как могла. Но мы с Крисей? Пичужки делали с нами все, что
хотели. Бесхвостый научил их, что все наше добро на самом  деле принадлежит
не нам, а воробьям. Когда мы  на веранде обедали или завтракали, нам прихо-
дилось очень спешить и следить за каждым куском, оставленным на  столе, по-
тому что воробьи тащили все что угодно прямо из-под рук.
      Бесхвостый распоряжался на террасе, как будто нас вообще не существо-
вало. Стоило ему услышать звон посуды, он кричал:
      "Внимание! Чир, чир, чир! Сейчас подадут  кушанье! Внимание! Помните,
что, хотя мы не можем запретить  людям есть при нас, объедаться им не пола-
гается!"
      И в ту же самую минуту туча воробьев рассаживалась на  окнах террасы.
Они ждали.  Стоило только появиться  чему-нибудь съедобному на столе -- они
тут как тут! И хватали все, что могли проглотить! Они даже обижались, когда
кто-нибудь из нас осмеливался, скажем, протянуть руку к  булке, которую они
считали своей.
      Как-то у  меня вышел острый  конфликт с одной воробьихой изза кусочка
печенья. Она  выхватила его  у меня из-под рук. Но  кусок был слишком тяжел
для того, чтобы она с ним могла упорхнуть. Она тащила его по столу. Дотащи-
ла до  края. Печенье упало на пол. Я вижу, как она барахтается со своей до-
бычей на полу, и наклоняюсь, чтобы ей помочь. А воробьиха бросилась на меня
с разинутым клювом!
      "Чего пристаешь? -- сердито чирикнула она. -- Твое,  что ли, печенье?
Не трогай! Я тебя не просила помогать! Добрый какой нашелся!"
      Что тут было  делать?  Приходилось покориться превосходящей силе, раз
уж было решено доказать воробьям, что может существовать "совершенно ручной
человек", правда?

      8

      Я не хотел бы, впрочем, чтобы вы были о воробьях плохого мнения.
      Бесхвостый их убедил, что со мной надо обращаться  строго, без всяких
поблажек, церемоний и цацканья. Они поверили  ему  и  действовали  соответ-
ственно. Бывали они порой, быть может, не слишком приятными соседями. Но не
все. Были между ними и такие,  которые приходили ко мне не только для того,
чтобы я их накормил. Прилетали и поговорить со мной. Часто навещал меня Яч-
менек. Он садился на открытую форточку, заглядывал в комнату и щебетал:
      "Ты тут? Что у тебя слышно? Чир, чир, чир!"
      Он рассказывал мне всякую всячину.  Понять  мне  его было трудновато,
потому что  чирикал он быстро, поспешно,  словно икал. Рассказывал  все так
живо, с  таким жаром, что ни минуты не мог посидеть на месте. Все время пе-
рескакивал то туда, то сюда, крутился, вертелся, нервно дергал хвостиком.
      И маленькая воробьиха -- та самая, которая всегда не вовремя выскаки-
вала с вопросами, -- частенько навещала меня. Она не задерживалась на окош-
ке, а прямо влетала  в комнату. Не видал я существа более  любопытного, чем
эта малышка. Все ее интересовало. Тысячу раз осматривала она каждую  вещь и
тысячу раз спрашивала: "Что это? Что? Чир, чир, чир!"
      Однажды зимой -- а зима в тот год была очень суровая -- воробьиха за-
летела в кухню. Она увидела над раковиной открытый кран, из которого тонкой
струйкой сочилась вода. Самочка села на край раковины.
      Некоторое время прислушивалась к шуму текущей воды. И вдруг запела:
      "Весна! Весна! Весна"
      Потом выпорхнула во  двор. Убедилась, что  там еще нигде  нет  весны.
Весна только  на кухне, над раковиной. И вернулась,  чтобы снова спеть свою
весеннюю песенку. С тех пор она  прилетала каждый день и уже не интересова-
лась вещами  в комнатах,  а прямиком летела в кухню,  к раковине. Если кран
был закрыт, кричала: "Сделайте весну! Почему нет весны?" Мы открывали кран,
и маленькая воробьиха пела свою песенку.
      Я уверен, что на  воробьиных  собраниях, когда другие жаловались, что
так еще далеко до настоящей весны, воробьиха выскакивала с собственным мне-
нием на этот счет. И ей  наверняка попадало от Бесхвостого, потому что Бес-
хвостый не переносил, чтобы ему противоречили.

      9

      Пришла наконец  весна,  настоящая,  долгожданная. Игрались свадьбы. В
один прекрасный день липа опустела. В саду остался только Патриарх.  Был он
бездомен--  скворцы  выгнали  его  из скворечника -- и  одинок.  Бесхвостый
что-то там  устроил,  сплел  какую-то  интригу,  словом, старейшина остался
один-одинешенек. Внезапно лишиться власти,  доверия,  оказаться отщепенцем,
никому не нужным, лишним  -- это очень неприятно, правда? Мне было  от души
жаль старика. С того времени, когда он, изгнанный из скворечника, поселился
на веранде, под самым потолком  --  на проводе от электрического звонка,  я
делал все что мог, чтобы  смягчить  ему горечь одиночества и старости.  Ибо
воробушек старел, слабел с каждым  днем.  Он, правда, приходил ко мне.  Но,
сидя на  столе, тяжело опирался  на хвост.  Ел пшенную кашу,  но клевал  ее
как-то нехотя, без аппетита. Смотрел на меня и время от времени ронял:
      "Чир! Болят у меня крылья, знаешь?"
      Или:
      "Мир уже не тот, что прежде! Да!"
      А иногда:
      "Чир! Солнце теперь уже не греет так, как во времена моей
юности, правда?"
      А порой чирикал грустно-грустно, словно вздыхал: "О, как одинока ста-
рость!"
      С каждым днем старый воробей становился все неподвижнее, равнодушнее,
скучнее. Почти не сходил со своего  места под потолком. Входя на веранду, я
кричал ему:
      -- Как дела, старина? -- и насвистывал нашу воробьиную мелодию.
      Он тогда отвечал мне сверху:
      "Чир! Я тут! Спасибо, что не забыл меня! Но я к тебе не полечу. Устал
я слишком!"
      И вот как-то в разгаре лета, перед самым вечером, на веранду залетела
упрямая воробьиха, Ячменек и еще несколько  воробьев.  Они  что-то  кричали
старику, что-то  рассказывали ему, доказывали.  Патриарх слетел к ним. И на
окне веранды состоялось совещание.
      "Видно, Бесхвостый оскандалился и воробьи хотят  от него избавиться",
-- подумал я, видя, что  старик  неожиданно оживился и начал куда-то  соби-
раться. Он  тщательно умылся в  миске для питья, отряхнулся, причесался. Он
казался помолодевшим,  когда прощался со мной и напоследок  ел пшено у меня
из рук.  Воробушек торопился, разбрасывал  зерна, -- он, который всегда так
старательно выбирал каждое зернышко!
      "Будь здоров! Спасибо тебе  за все!" -- чирикнул он и поглядел  мне в
глаза так сердечно, как это умел только он.
      Хотел было взлететь. И  вдруг  наклонился вперед, потом сильно покач-
нулся назад. Поглядел на меня и упал навзничь. Все маленькие птички умирают
лапками вверх. Мы похоронили Патриарха под розой, белой махровой розой, ко-
торая росла возле южной стены нашего дома. Там было кладбище  животных, ко-
торые жили с нами и были близки нашему сердцу.


      ЕВРОПА

      1

      Европа? Часть света? Так о чем пойдет речь -- о географии, что ли?
      Ничего подобного.  Европа -- это  кот, вернее, кошка. Она свалилась к
нам как снег на голову. Вернее,  как дождь. Было это ранней весной. Зарядил
проливной Дождь и надолго. Было холодно. Уже несколько дней не хотелось но-
са на улицу показать. Собаку на двор не выгонишь.
      Видали такую чудную погодку? Видали? Тогда не удивляйтесь, что Крися,
моя племянница, изо всех сил старалась  не скучать и, несмотря на это, ску-
чала. Я заметил это по вопросам, которые она мне задавала. Не сказать, что-
бы они были особенно умные:
      -- А что было бы, если бы на дубе росли груши? А что было бы, если бы
вода была не мокрая?
      Слыхали такие  вопросы? Ну, так позвольте мне их  вам не повторять. Я
люблю Крисю, и, поверьте мне, она девочка милая и неглупая. Но затянувшаяся
непогодь хоть кого выведет из равновесия.
      Наконец Крисенька вытащила свою  любимую  куклу Розочку, Что-то ей не
понравилось в куклиной юбке. Начались примерки, кройка, шитье. Ножницы щел-
кали, да  и языку доставалось. Потому  что Крися, когда  что-нибудь делала,
мучила свой язычок, будто именно на него взъелась. Прикусывала его то с од-
ной стороны, то с другой. И, если только язык шел в ход, можно было не сом-
неваться, что Крися чем-то серьезно занялась.
      -- Ты слышишь?
      -- Что?
      -- Послушай-ка!
      Крися оставила свои лоскутки. Мы  навострили  уши.  За окном слышался
явственный писк.
      -- Ребенок плачет, -- говорит Крися.
      -- Тогда, наверно, очень маленький.
      -- Наверно, ребенок, -- повторяет Крися. -- Темно на дворе, он заблу-
дился и не может попасть домой. А там мама волнуется!
      -- Так зачем же она отпустила такого малыша?
      -- Потому что не могла с ним пойти. Может, у нее еще дети есть, боль-
ные? О боже, как плачет! Пойдем! Надо ему помочь. Возьмем его, погреем, уз-
наем, где живет...
      Крися уже готова была выйти.
      -- Давай откроем окошко, -- говорю ей. -- Плачет-то за окном. Посмот-
рим, кто там такой.
      -- Нет, нет! Чего там  смотреть!  Надо принести малыша в комнату,  --
упрямо твердила Крися. Она уже направилась к выходу.
      -- Погоди-ка, -- говорю я ей, открывая окно. -- Может, этот ребенок к
нам сам придет.
      Мы услышали  жалобный писк, хныканье, плач.  Но того, кто  плакал, не
было видно. Крися высунулась в окошко. Я посветил лампой.
      -- Вот он! Вот он! Господи, какой мокрый!
      На подоконнике сидел котенок. Он весь  пропитался  водой  и,  видимо,
озяб. С  него так  и лило, когда мы внесли его в  комнату. Вид  у него  был
очень несчастный. Бедняжка плакал, широко открывая розовый ротик.
      -- Тетя Катерина, тетя Катерина!  У  вас есть огонь в кухне?  Дорогая
тетя, разведите огонь! -- кричала Крися.
      Она потащила котенка в кухню. Там, вдвоем с  Катериной, они принялись
вытирать его, сушить, кормить, поить.
      Вы видели когда-нибудь мокрую  кошку?  Ох, и безобразно она выглядит!
Она перестает быть кошкой. Становится какой-то облизанной кишкой на четырех
ногах. Ничего пушистого! Мерзость!
      И наш гость в первую минуту показался мне очень некрасивым. Поэтому я
решил познакомиться с ним лишь после того, как его туалет будет окончен.
      Я зашел в кухню. На теплой плите лежал тряпичный сверточек.
      -- Спит, -- шепнула мне Крися. -- Не буди его, дядя!
      -- Погоди, дай котенку выспаться, -- буркнула и Катерина, когда я по-
тянулся к свертку. -- Насмотришься досыта, когда бедняжка отдохнет!
      "Ого, -- думаю, -- Крисенька завербовала Катерину на сторону кота!"
      Учтите: наша Катерина всегда заявляла, что все кошки фальшивые твари,
рассказывала, будто знала  семью, где кошка задушила ребенка, твердила, что
при одном виде кошки ей делается дурно.
      -- А как же нам быть с собаками? -- спрашиваю.
      -- Пусть хоть одна попробует его тронуть, я ей покажу! -- говорит Ка-
терина. -- Ты тут зачем? Кто тебя звал? -- крикнула  она  на Тупи, который,
привлеченный голосами  в кухне, зашел  поглядеть, что тут происходит, в на-
дежде -- не дадут ли случайно лишний раз вылизать миски.
      Тупи исчез молниеносно.  Тем  более, что Катерина схватила выбивалку.
Выбивалки этой  все собаки боялись  как огня. Неизвестно почему. Никогда ни
одну из них никто не тронул выбивалкой.
      -- Тетя, вы разбудили котеночка!  --  с  укоризной воскликнула Крися,
видя, что сверток пошевелился.
      Она подбежала к плите. Склонилась над тряпками и Катерина. Обе пробо-
вали убаюкать котенка. Но ничего у них не вышло.
      Из свертка высунулась белая мордочка. Огляделась,  с аппетитом зевну-
ла. Потом вылез  весь котенок. Посмотрел направо, посмотрел налево, посмот-
рел на нас.
      -- Смеется!  Смеется! -- крикнула  Крися и хотела схватить котенка на
руки.
      -- Вот  еще -- кошка смеется! --  оборвала ее  Катерина. -- Не  тронь
его, Крися. Поглядим, что он сделает!
      Малыш отряхнулся.
      -- Дядя,  да ты погляди,  какой хорошенький! Правда ведь прелесть? --
восхищалась Крися.
      -- Посмотрите,  -- говорю, -- какое у него  забавное пятно на спинке.
Как будто у него там карта нарисована. Карта Европы.
      -- Да, да! Европа! -- радовалась  Крися. -- Пусть так и называется --
Европа. Дядя, пусть называется Европой! Не так, как все!
      -- Ладно. Европа так Европа, -- согласился я.
      Катерина возмущенно загромыхала кастрюлей:
      -- Слыханное ли дело, чтобы кто  так называл кошку?! Да как можно так
издеваться над божьей тварью? Все у нас не так, как у людей! Одна собака --
Тупи, другая -- Чапа, как на смех!
      -- Да тетя же... -- начала Крися.
      -- И  слышать не  хочу таких глупостей! Брысь ты!  -- крикнула она на
котенка, который покатил по плите пробку.
      -- Катеринушка,--  говорю,-- Европа --  это часть света, в которой мы
живем.
      -- Я не в Европе живу, а в Раве!
      -- И  еще Европой звали  красивую женщину, такую красивую, что, когда
ей однажды  захотелось покататься, греческий  бог Зевс превратился в быка и
сам катал ее на своей спине, понимаешь?
      -- Знать ничего не хочу про каких-то греческих чучел! Ладно,  для вас
Европа, а для меня Милок. Милок, и все. На, Милок, попей молочка!
      Так и стал наш пятнистый котенок  носить двойное имя: для нас с, Кри-
сей был Европой, для Катерины --  Милком. Получалось, как будто у него есть
имя и фамилия. Дальнейший ход событий  показал, что его надо было звать Ев-
ропа Милок, а не Милок Европа. Почему? Скоро сами узнаете.

      2

      Вы, конечно, знакомы с маленькими котятами и знаете,  какие это весе-
лые создания.
      -- А наша Европа  -- самый веселый котеночек на свете, --  твердила с
глубоким убеждением Крися.
      -- Да, такого озорника, как наш  Милок, я еще не видывала! -- вторила
ей Катерина.
      Целых три дня шел дождь. Что в это время у нас творилось, трудно себе
представить. Котенок наполнял собой весь дом. Только что прыгал по бумагам,
а вот он уже на шкафу. Гоп!  -- и  она занавеске.  С занавески -- на буфет.
Гуляет по  стаканам, по бокалам. Как-то  он прыгнул на  горящую керосиновую
лампу. Обжег себе  лапки. Но и  не подумал плакать,  жаловаться.  Взъерошил
шерстку, посмотрел на лампу сердито и  фыркнул: "Пфф! Пфф!" -- да так силь-
но, что ламповое стекло, не выдержав кошачьего презрения,  лопнуло и разле-
телось вдребезги.
      Котенок ездил  в корзинке для  бумаг, катал катушки по всем комнатам,
разматывал все клубки. Катерина однажды целый день искала моток, который он
затащил под кушетку в гостиной.
      -- Милок, смотри у меня! --  грозила она ему. Но что можно было поде-
лать с котеночком, который в ответ на все упреки лишь озорно косился на вас
и смеялся во весь рот!  Потом  он потягивался, выгибал дугой спинку,  хвост
ставил трубой и с места прыгал  вам на плечо. Потрется, ласково мурлыкая, о
вашу щеку, раз, два -- и его уже  нет  и  в помине! Вот он, как бомба, упал
среди кастрюль, в следующий миг сидит  уже на печке, а спустя еще мгновение
гоняет катушку под шкафом.
      Не подумайте, однако, что котенок только забавлялся. Нет, он исследо-
вал, изучал окружающий мир. И особенно занимали его три вещи.  Прежде всего
-- маятник стенных часов. Котенок заметил его, когда сидел на шкафу. Прита-
ившись, долго наблюдал за ним.
      "Блестит и танцует! Интересная штука. Впервые вижу!"
      Он осторожненько подкрался к часам. Часы были старые, с гирями. Коте-
нок попробовал лапкой схватить маятник, но не мог дотянуться. Высунулся по-
дальше и снова замахал лапкой.
      -- Киска, а ну-ка, брысь со шкафа! -- говорю котенку. Мне эти махина-
ции не очень понравились, тем более, что происходило это уже после случая с
лампой. Киска посмотрела на меня с презрением:
      "Будет мне еще тут мешать, когда у меня такое интересное дело!"
      Осмотрела часы с одной стороны, осмотрела с другой.  Еще раз попробо-
вала достать лапкой. "Нет, так ничего не выйдет. Дай попробуем с полу!" Од-
ним прыжком  она очутилась на полу. Подобралась вплотную  к стене и смотрит
вверх: "Прыгнуть с земли, что ли?" И как даст свечку! Едва не сорвала часы.
      -- А ну-ка, пойди сюда, дружочек, -- говорю котенку. -- Поломаешь мне
часы. Знаем мы вашего брата!
      Беру его на руки. Вырывается,  царапается,  фыркает  от злости. Отдал
его Крисе. Она его чем-то заняла. До вечера было тихо.
      Катерина вносит ужин. С опозданием.  Она  не любит, когда ей об  этом
говорят, и все-таки начинает сама:
      -- Ах, батюшки, уже семь! Это, значит, я с бельем провозилась...
      -- Уже полвосьмого, -- говорю.
      -- Как полвосьмого?! Как раз семь бьет!
      Действительно, часы бьют. Бим! Бим!  Бим!  Считаем.  Что такое? Семь,
восемь... двенадцать, тринадцать, двадцать...
      -- Иисусе! Что же это?--кричит Катерина и -- бух миску на стол. А ча-
сы бьют и бьют.
      Это котенок  вцепился когтями в гирю для боя и едет с ней на пол. Как
же тут часам не бить!
      Я отцепил котенка. Он дал стречка под кровать.  Но, думаете, испугал-
ся? Не тут-то было!
      На другой день, поутру --  еще  ставни были закрыты-- слышу грохот  и
кошачьи вопли. Вскакиваю с постели.
      Часы едут по полу. Тянет их Европа, которая запуталась в цепочке и от
ужаса кричит во все горло.
      -- Прощайте, часы!  После часов Европа приступила к исследованию ван-
ной. Едва услышав, что из крана льется вода, мчалась туда из самой отдален-
ной комнаты. Вскакивала на край ванны и впивалась глазами в  водяную струю.
Потом подбиралась как можно ближе и -- хвать лапкой!
      "Шумящая, прозрачная палка? И мокрая! Тьфу!" -- кривилась она и отря-
хивала лапку.
      Пробовала подобраться к струе с другой стороны, обойдя по краю ванну.
Снова -- хвать! И снова отряхивалась.
      "Странно, странно! Где же у  этой  палки конец? -- размышляла она  и,
нагибаясь, заглядывала в глубь .ванны. -- А, знаю!"
      И забиралась под ванну. Там она долго искала конец струи. Потом опять
-- скок! И все повторялось сначала.  "Что за чудеса!" -- думала Европа. На-
конец однажды она чуть не утонула. Решив схватить струю сразу  двумя лапка-
ми, поскользнулась и бухнулась в почти полную ванну! Крися как  раз собира-
лась купаться.
      Сколько тут было плача, жалоб! Европа с перепугу орала так,  словно с
нее живьем шкуру сдирали.
      Думаете, после  купания она потеряла  охоту к этим экскурсиям? Как бы
не так!
      На другой день она снова была в ванной. Исследовала дно ванны. Разгу-
ливала, все внимательно осматривала и мурлыкала, словно чайник на плите.
      Тут ей,  видно,  пришло  в голову, что тайна скрыта не в ванне и не в
кране, а в колонке.  И без долгих размышлений она прыгнула прямо  на раска-
ленный верх колонки.
      "Яу! Ой-ой!" -- крикнула она некошачьим голосом. Долго потом бедняжка
как ошалелая носилась по квартире.
      И с  тех  пор  уже  избегала данной. Тем более, что в это время у нее
нашлось другое занятие.
      У Криси на  окне стояла большая  стеклянная банка. Там  жили  золотые
рыбки. Европа целыми часами просиживала перед этой банкой.
      Ей  не  давало  покоя то, что вот она видит в прозрачной банке рыб, а
добраться до них не может.
      Вот какая-то рыбешка плывет прямо на нее. Европа притаилась, не спус-
кает с нее глаз. Ну вот сейчас поймаю, сейчас, сейчас! Прыгнуть--и всё! Ко-
шечка напряженно ждет.  Потом  прыгает -- и как  мячик  отлетает от стекла.
Стукнулась головой о банку -- вот и вся радость!
      "Что ж, не удалось! Попробуем еще  раз!" -- говорит про себя Европа и
подкрадывается к банке с другой стороны.
      И снова  -- бах  головой в стекло! И все-таки,  несмотря на все удары
судьбы, охота не прекращается.
      На беду, кошке пришло в голову влезть на банку. Балансируя,  как цир-
ковой эквилибрист, прохаживалась она по краешку банки и, не спуская  глаз с
рыбок, обдумывала, как бы до них добраться. Всунет лапку --  мокро. Вытянет
ее поскорей и с  отвращением стряхнет воду. А рыбы, как назло,  плавают под
самым носом.  Ну  вот  же, вот они! Никак нельзя не сунуть лапку еще раз. И
опять мокро! А испуганные рыбешки уходят на дно. Европа решительно  села на
край банки.
      "Ладно, будь  что будет! Намокну --  пускай, зато поймаю!"  -- решила
она и наклонилась... Результат?
      Результатом было то,  что  банка брякнулась  на  пол, а Европа  одним
скачком очутилась на шкафу!
      А уцелевших рыбок пришлось посадить в другую банку и запереть  в кла-
довой...
      -- Крися,  -- говорю,  -- не слишком ли много  хлопот с этой Европой?
Банка-то ладно, а вот часы! Не знаю, можно ли их будет починить.
      -- Милок же  не  нарочно, -- вмешивается Катерина.--  Разве  он что в
кухне тронул хоть раз? Часы упали, потому что крючок ослаб. -- А банка?
      -- Если бы Европа знала, что  банка может упасть, то она бы, наверно,
ее не трогала, правда, тетя? --  говорит Крися. -- Вот вы, дядя, вчера сами
разбили стакан. Все знают, что это вы нечаянно. Каждый может  случайно раз-
бить стакан. Это всем известно!
      Всем, кстати, было известно и то, что я выпустил стакан из рук, пото-
му что Европа неожиданно вскочила мне на плечо.
      Но не  ссориться же мне было с Катериной и Крисей! Я уж больше в дела
Европы не вмешивался.

      3

      Знакомство Европы с нашими собаками произошло  в  первый  же  погожий
день.
      Европа вышла на порог. Солнышко пригрело, было светло и тепло. Кошеч-
ка с наслаждением потянулась. Огляделась. На пристенке, возле которого сто-
яли собачьи миски, чирикали воробьи. Кошка припала к земле. Началась охота.
"Простите, барышня, что вы тут делаете?"
      Европа оглянулась.
      "Прочь, прочь! -- фыркнула она,  увидев  Чапу,  который приближался к
ней, вежливо виляя хвостиком.
      "Не надо плеваться, это нехорошо, -- заметил ей Чапа и  попятился. --
Очень прошу меня извинить, но я хотел бы выяснить, откуда вы, барышня, взя-
лись?"
      "Из дома я пришла, из дома!"--объясняла ему Европа.
      "Видите ли, мы, собаки, не верим никому до тех пор, пока не удостове-
римся лично. Разрешите..." -- шепнул Чапа и вытянул к кошке морду. Понюхал.
Но еще не поверил:
      "Как  будто  пахнет нашей хозяйкой... И кухней... Простите,  пожалуй-
ста..."
      И снова придвинулся ближе. Обнюхал кошечку с ног до головы.
      "Да, да, да! Странно,  но  факт! Несомненно, несомненно! -- удивлялся
он и придвинул нос к самой  кошачьей мордочке. -- Молоко, слышнее всего мо-
локо. Ну что ж, молоко тоже неплохо, хотя я предпочитаю мясо".
      Он лизнул котенка в ухо.
      "Простите, я умываюсь  сама!" -- пискнула Европа. Но не отодвинулась.
Чапа, пес  веселый и вежливый, решил,  что теперь, когда  знакомство состо-
ялось, можно и поиграть.
      "Так вы охотились на  воробьев?  Вы совершенно правы! Эти бездельники
вечно все таскают у нас из мисок! Айда за ними!"
      И с  такой готовностью бросился на  воробьев, словно веселее  игры не
было. Прыгал, бегал. Оглядывается, а Европа не тронулась с места.
      "Надоело вам, барышня? Тогда поиграем во что-нибудь другое. Я тоже не
очень люблю гоняться за птицами. Еще ни разу не удалось  мне  ни одной пой-
мать, -- признался он откровенно. -- Так во что будем играть? Я больше все-
го люблю французскую борьбу. Кто положит другого на лопатки, тот и победил.
Поиграем? Ладно? Начали! Внимание!" -- и прыгнул на Европу.
      Он моментально прижал ее к земле, кошка жалобно запищала.
      "Защищайся, что ж ты!" -- уговаривал ее Чапа и делал вид, что собира-
ется ее укусить.
      Но кошечка плакала все жалобнее.
      "Пусти, пусти!--кричала она.--Отстань!"
      Чапа отскочил. Кошечка села и не на шутку разревелась.
      "Никогда не думал, что ты такая плакса, -- удивлялся Чапа.  -- Больно
тебе? Что ж ты молчишь? Ну и странная ты личность!"
      На дворе появились остальные собаки, и Чапа поспешил  сообщить им но-
вость:
      "Знаете что? Тут есть какое-то такое, пахнет Крисей  и теткой Катери-
ной, ест только молоко и хнычет ни с того ни с сего!"
      "Где, где?"
      "А вон на завалинке. Слышите, как ревет?"
      "Это кошка", -- говорит Тупи. Он был солидный пес и Чапу ни во что не
ставил.
      "Кошка, кошка"! -- передразнил с возмущением Чапа. -- Ты погляди, как
пахнет!"
      Все собаки направились  к рыдавшей Европе. Обнюхали ее сперва издали,
потом долго водили носами по ее шерстке.
      "Ну что? Ну что?"--допытывался Чапа.
      "Гм, гм! Пахнет нашим домом, это точно".
      "Так что же?"
      "Так, значит, это наша кошка", -- решил Тупи -- самый сильный и самый
старший.
      "Понятно, наша", -- согласились другие собаки.
      "А как с ней играть?" -- добивался Чапа.
      "Никогда не играю с кошками",  --  с достоинством отвечал ему Тупи  и
пошел прочь. За ним -- остальные.
      Вот как Европа была принята на  дворе. Обращались с ней вежливо, но и
только.
      Один Чапа завел с ней дружбу. Он был ужасный лакомка. Стоило звякнуть
тарелкой, чтобы он все бросил и помчался на террасу, где мы в хорошую пого-
ду ели. В этом отношении Европа ему не уступала.
      Задолго до начала завтрака, обеда и  ужина оба они уже сидели на тер-
расе на скамейке.
      -- Ну, гости уже  тут!  Надо поторапливаться, -- говаривала Катерина,
заметив эту парочку.
      И надо  признаться, что они никогда не отнимали  друг у друга кусков.
Чапа только всегда проверял, что  получила  Европа,  обнюхивая ее мордочку,
когда она кончала есть.
      "Ага, знаю,  булка! С маслом! И  мне, и мне!"--просил  он, заглядывая
нам в глаза и переступая от волнения с ноги на ногу.
      Ворчал порой на Европу лишь один соседский Лорд, пес глупый и грубый,
готовый жрать с утра до вечера. Он не позволял ей подходить к собачьим мис-
кам. Исподлобья глядел он на приближавшуюся Европу: "Ты  зачем? Не тррронь!
Пошла вон!"  И раз  даже укусил ее. Европа закричала.  Тут за нее вступился
Тупи.
      "Наш кот,--говорит он Лорду, -- или не наш?"
      "Ваш, но нечего ему тут вертеться!"
      "А миска твоя?"
      "Моя!"
      "Ах, так?!" -- крикнул Тупи, и в мгновение ока Лорд очутился на земле
вверх ногами.
      "Ай-ай, больше не буду!" -- скулил он.
      "Смотри у меня", -- пригрозил Тупи  и пошел прочь. А Европа сидела на
крыше сарая  и старательно  умывалась. С тех пор она  могла делать на дворе
все, что хотела, по двору, и так сжилась с собаками,  что  спала всегда ис-
ключительно в собачьей конуре.
      Только раз  у нее с  собаками едва  не вышел скандал.  И из-за  чего?
Из-за мыши. Вот как это было.
      В одном месте пол сарая прогнил. И возле этой дырки Европа просижива-
ла целыми часами. Она чуяла мышей.  Но, вместо того чтобы тихонько сидеть и
терпеливо ждать, когда  мышь  выйдет из норки, она  сама  залезала в дырку.
Только хвостик ее виднелся.
      Однажды входит в сарай Куцый, приятель  наших  собак.  Видит  Европин
хвост, мелькающий в отверстии. "Кошечка, что ты там  делаешь?" Европа вышла
из норы и на него с упреками:  "Ты мою  мышь спугнул!  Это ты во всем вино-
ват!" Куцый заглянул  в дырку, понюхал. "Есть,--говорит,--есть там мышь, не
сомневайся".
      "Я сама знаю, -- говорит Европа,  -- третий день уже сижу у этой дыр-
ки".
      "Да? -- усмехнулся Куцый. -- И до сих пор ее не поймала?"
      "Попробуй сам!"--буркнула Европа. Куцый ничего не  ответил. Он повер-
нулся и ушел. Подождал, когда Европа  выйдет из сарая во двор. Шмыг туда! И
уселся перед норой.
      Ждет Куцый и ждет. Выглянула мышка. Куцый не шевельнется. А когда ос-
мелевшая мышь начала подбираться к миске, пес -- хап! -- и сцапал ее.
      С мышью в зубах он вприпрыжку выскочил во двор. Сбежались все собаки.
Куцый милостиво  позволил им обнюхать мышь. Лорд хотел  ее отнять. Больше в
шутку, чем  всерьез, потому что  собаки неохотно едят мышей. Началась гонка
по всему двору. Вдруг на  крыше  сарая появляется Европа. "Отдай мышь!  Это
моя мышь!" -- кричит она  Куцему.  Куцый не обращает внимания и  продолжает
носиться
      Увертываясь от Тупи, он оказался как раз под сараем.
      Только этого  Европа и ждала. Камнем  свалилась она на  собаку. Куцый
бросил мышь. Пустился наутек. Но кошка вцепилась ему  в затылок. Куцый--да-
вай бог ноги. А Европа сидит у него на шее и лупит по морде!
      "Ай, ай!"--скулит Куцый. Рванулся, подскочил, сбросил с себя кошку --
и поминай как звали. Европа -- за ним. Проводила его  до  самых ворот. "Ну,
ну, ну! -- сказал Тупи. -- Дала она ему взбучку! Я сам видел, как у него из
носа кровь шла. Надо с кошкой поосторожнее!"
      Европа вернулась запыхавшись. Подбежала к собачьей  миске и принялась
лакать похлебку.
      "Такая маленькая  и  такая  отчаянная!"--удивлялся  Тупи, наблюдая за
кошкой. И хотя он не мог спокойно видеть, когда другой ест, -- только высу-
нул язык и облизнулся. А к миске подойти не посмел.
      ...Европа росла. Она перестала быть котенком, превратилась в красивую
кошку.
      С собаками она совсем ежилась. И многому от них научилась.  Даже лас-
калась она так, как не ласкается ни одна кошка. Она не только терлась о лю-
дей, мурлыкала, танцевала кошачьи танцы, переступая с ноги на ногу, выгиба-
ясь, извиваясь. Ведь это делает каждая кошка, правда?
      Но Европа  делала то, чего ни одна  кошка не  делает. Она лизала  нам
своим розовым язычком руки, щеки! Видали вы таких кошек?
      От собак научилась она и бежать к воротам, как только там показывался
кто-нибудь чужой.  Мало того: ходила у ноги хозяина,  как собака, и прыгала
на грудь, когда кто-нибудь из нас возвращался домой.
      Словом, кошка была не совсем обыкновенная.  Неудивительно, что собаки
наши ее полюбили.
      А как она жила с другими собаками? Всяко бывало. С теми, которые при-
ходили в  гости  к нам во двор, она была в хороших отношениях. Ведь все они
были народ весьма приличный. Например, Амур. Это был пес, состоявший в род-
стве с самыми лучшими собачьими фамилиями. Морда у него была как у его дяди
-- гончака, мастью он  был  в другого дядю--волкодава, туловище необычайной
длины явно напоминало о  том, что в числе его близких родственников  есть и
таксы. А поскольку люди отрубили ему хвост, он походил и на фокса.
      Помимо  Амура,  посещал нас рыжий барбос, которого, неведомо  почему,
звали Малиной. Шерсть у него была жесткая, как щетина, а хвост изящно завит
в двойную баранку.  Но душой общества  был Куцый, тоже  родственник  фокса,
волкодава, гончей  и вдобавок ищейки. Был  это умнейший пес,  хитрец, каких
мало. Он всегда умел так организовать  игру, что все собаки с лаем носились
по двору, а он один всегда был у  цели,  то  есть у миски с едой. Его всюду
любили, потому что он был весел, добродушен и большой мастер на выдумки.
      Никогда игры на дворе не удавались так, как тогда, когда  ими руково-
дил Куцый.
      Европа в это время обычно сидела  на крыше сарая. Она не играла с со-
баками, а лишь наблюдала за игрой.  И ни одной собаке не приходило в голову
обидеть ее или хотя бы сказать ей чтонибудь неприятное.
      Обижали ли ее другие собаки? Ну,  среди собак, как и среди людей, по-
падаются разные личности. В  непосредственном  соседстве с нами обитал один
пес. Звали его Рекс, что, как вы знаете, по-латыни означает  "король". Надо
признаться, что  комукому, а  нашему Рексу имя это было  весьма к лицу. Был
это огромный, красивый,  могучий волкодав. У него имелись какие-то дипломы,
медали с выставок. Словом, король.
      Но... Зазнался он, что ли? Пожалуй. Он всегда портил игру.  Все гоня-
ются друг за другом, а он  стоит посреди улицы и брешет неизвестно на кого.
Идет  шуточная  драка,  а он всерьез оскалит зубы -- и давай бог ноги! Трус
был отчаянный.
      Раз-другой он, незваный, появился у  нас.  Европа  не показывалась. В
третий раз  он явился неожиданно,  когда наши  собаки и их  гости играли  в
прятки. Ни о чем не спросив, он прямо стал прыгать на сарай, где, как обыч-
но, лежала Европа.
      "Кошка! Кошка! -- лает. -- Лови, держи!"
      Амур бросил играть, приковылял на своих кривых лапах к сараю  и гово-
рит:
      "Рекс, оставь ее в покое! Это их кошка!"
      "А мне какое дело!  Кот! Кот! Хватай кота!" -- лает Рекс  и старается
вскочить на крышу.
      Европа насторожилась, взъерошила шерсть и зашипела:
      "Прочь, прочь! Что это такое?"
      Тупи бочком подходит к Рексу.
      "Рекс, отойди от нашей кошки!" -- советует он волкодаву.
      Куцый, который за словом в карман не лез и ругался, как торговка, то-
же налетает на Рекса:
      "Ах ты, такой-сякой! Как ты себя ведешь в гостях?"
      Всякая другая собака сразу бы образумилась и отстала. Но Рексу  это и
в голову не пришло. Он разинул  пасть, подскочил и чуть не ухватил зубищами
Европу.
      Ну, это  было уж слишком! Тупи вцепился ему в горло, Амур -- в бок, а
Куцый, который был небольшого роста и при этом весьма осторожен, занялся --
и всерьез! -- королевским брюхом.
      Бой закипел. Набежали другие собаки. Подробностей сражения пересказы-
вать вам не буду. Во всяком случае, факт, что Рекс с тех пор уже не мог де-
монстрировать свою красоту  ни на каких  выставках. Он вернулся  домой  без
большого куска уха!
      "Ай, ай, ай!"--визжал он, перебегая улицу.
      "Будешь трогать нашу Европу?" -- кричали вслед ему наши собаки.
      "Хам, хам! -- лаял Куцый, разрывая лапами землю. -- Нельзя  тебя пус-
кать в приличное общество! Вести себя не умеешь!"
      Любила ли Европа собак? Думаю, что да. Хотя должен заметить,  что со-
бачья дружба была ей довольно тягостна. Почему? Потому, что благодаря соба-
кам она  была лишена более  подходящего общества. Она скучала. Целыми днями
дремала, позевывала. Вы хотите знать, страдала ли она от одиночества? Да, и
очень. Представьте  себе, что вы  находитесь в обществе существ, которые не
понимают ни вас, ни ваших забот и интересов. Вы им говорите про мышей в ам-
баре, а они вам отвечают: "Идем охотиться на кроликов!" Сами понимаете, что
это не очень-то весело. С крыши Европа иногда видела и других кошек. По со-
седству с нами жил один белый  кот. Иногда они беседовали, но издалека. Ев-
ропа, которая  почти нигде не бывала, узнавала от  него новости о помойках,
сплетни о соседях. Она была бы рада побеседовать с ним с глазу на глаз, по-
толковать о том о сем. Но об этом не могло быть и речи.
      Пусть бы показался на дворе какой-нибудь кот!
      "Кот! Кот!--голосит пес, который первым  его  заметил.  -- Чужой кот!
Чужой кот!"
      И начинался содом! Все живое набрасывалось на пришельца. Миски, ведра
взлетали в воздух. Преследователи  вламывались  в огород. Клумбы, грядки --
все гибло.
      "Обходи его!  Забегай слева!" -- кричал  Тупи на Чапу,  который пулей
летел за котом.
      "Вот, вот, вот!" -- лаял в ответ фокс и уже готов был схватить чужого
кота, а тот -- скок! -- и сидит уже на дереве.
      И тут  начиналась руготня: "Ах ты,  такой-сякой! Зачем явился?  Что у
нас своих кошек нет? Кто тебя звал? Слезай, сию минуту слезай, понял?"
      Кот, естественно, и не думал слезать с дерева. Он сидел  полчаса, си-
дел час. Собаки хрипли от лая. Тупи прибегал ко мне, тянул в сад, показывал
перепуганного котофея.
      "Достань его! Достань! -- просил Тупи, прыгая вокруг меня и облизывая
мне руки. -- Еще будет ходить тут к нашей Европе! Нужен он ей! Достань его!
Мы уж ему покажем, где раки зимуют!"
      Я отзывал собак к другому дереву. Делал вид, что заметил там на ветке
другого кота. Обманутые собаки  прыгали  на дерево, стараясь найти несущес-
твующего кота, Тем временем несчастный узник исчезал.
      Оттого-то Европа была одинока. У меня было предчувствие, что это пло-
хо кончится. Так и случилось.
      Однажды утром Европа пропала. Как в воду канула.  Молоко осталось не-
выпитым. На обед она не пришла. Не появилась и к ужину. Плохо дело!
      Крися плачет. Катерина ходит злая, гремит кастрюлями:
      -- Это Рекс задушил Милочка! Ирод, а не пес!
      С этой минуты между теткой Катериной и волкодавом  началась война. Он
не смел показаться ей на глаза.  Доставалось ему щеткой и даже лопатой. Но-
вая выбивалка была изломана о его спину в куски.
      Прошло несколько недель. О Европе ни слуху ни  духу. Крися безутешна.
На нашем дворе произошли некоторые перемены: Куцый переехал к нам навсегда.
Его хозяева уехали и не могли взять его с собой.
      Наступили именины Криси. Праздновались они всегда торжественно, а тут
Катерина решила особенно блеснуть.
      -- Сделаю шоколадный крем и пироги с вишнями -- Крися их очень любит.
Только ты, Ян, не позволяй Крисе  ходить на кухню, а то сюрприза не выйдет,
-- предупредила она меня накануне.
      Собрались гости. Веселье идет вовсю.  Уже  пора  ужинать, все готово.
Через минуту появится именинный крем.
      -- Боже  праведный! Вон отсюда!  Вон отсюда, проклятый! -- несется из
кухни. Мы все бежим туда. Крема как не бывало! Куцый!
      Куцый получил  свое, конечно. Но крем  пропал. Пришлось пить  чай без
крема. Но и так было очень весело. Только поздним вечером гости разошлись.
      Куцый не показывался весь день. Но так как он любил спать в кухне под
печкой, в конце концов  не утерпел и, когда все стихло, забрался  в уголок.
Исподлобья поглядывал оттуда на Катерину, и морда у него была  явно обижен-
ная.
      "Столько шуму -- и из-за чего?  Из-за такой малости. Да мне эта слад-
кая слизь и не понравилась! Еще и сейчас меня от нее тошнит".
      Тетка Катерина заметила собаку, когда зажигала лампу.
      -- Ах, ты сюда  залез! -- грозно сказала она и направилась  к Куцему,
держа в руке порядочную лучинку.
      Куцый вскочил. Но, вместо того чтобы убежать во двор, потянул носом и
побежал по  лестнице вверх.  Уселся на верхней ступеньке и  лает. А сам все
время поглядывает на Катерину:
      "Прошу мне не  мешать!  Я знаю,  что  делаю! Откройте дверь  чердака.
Отоприте, говорю!"
      Катерина бегом за мной:
      -- Воры! Конечно, воры! Куцый так и надрывается!
      -- Где?
      -- На чердаке.  Залезли  туда, куда никто не  ходит,  чтобы нас ночью
обокрасть, ограбить, зарезать...
      -- Да не говори ты, Катерина, таких глупостей! -- пытаюсь  ее успоко-
ить.
      -- Глупости? -- обиделась она. -- Не снились мне разве сливы? А когда
мне сливы снятся, обязательно беда будет.
      -- Как они туда могли пробраться,  когда там только и есть что слухо-
вое окно, в которое и кошке не пролезть!
      --  А  сливы?  Я же говорю, мне сливы снились! -- отвечает мне на это
тетка Катерина.
      Вот и  толкуй с  ней! Беру свечку, иду. Куцый  лает, из себя выходит.
Отворяю дверь чердака. Собака кинулась туда и сразу пропала где-то  в соло-
ме. Я пошел за ней.
      -- Катерина, Катерина, позови Крисю и сама иди сюда!
      -- Буду я еще ребенка звать!
      -- Крися, Крися, скорей иди сюда!..
      Котят было трое. Один  белый, а два рыженьких. Кто их видел  -- сразу
согласился бы,  что самым подходящим  именем для кошки было Европа Милочка!
Такая она была милая мамаша.
      -- Какие прелестные! -- восхищалась Крися.
      -- Уже  видят! А глазки-то  у них голубенькие, словно бусинки! Ропка,
чудные у тебя дети! Как на картинке! -- вторила Катерина.
      Как видите, и Катерина  примирилась  с именем кошки, только сократила
его по-своему.
      -- Ян, Ян, ты что же  не хвалишь котят! Кошка бросит малышей, если их
не похвалят! -- напомнила мне она.
      Я хвалил,  восхищался. Но больше всех  радовался Куцый. Он  скулил от
радости, лизал кошку, обнюхивал котят.
      "Правда, они милые?" -- мурлыкала Европа, поглядывая то на нас, то на
Куцего.
      -- А где же твои жулики? -- спрашиваю у тетки Катерины.
      -- Снились  мне сливы, наверно, к тому,  что Куцый  у меня крем  сож-
рет...
      -- Зато он Европу нашел! -- вступилась за собаку Крися.
      -- Ну ладно уж, Куцый, иди сюда, -- согласилась Катерина  и погладила
пса.
      "Ура, Европа нашлась, Европа нашлась!"--отвечал ей  Куцый виляя хвос-
том и бегая то к кошке, то к Катерине и обратно.
      Европа с детьми осталась на чердаке. И, видимо, тетка Катерина хорошо
знала кошек, а может быть, наша Европа была исключительно самолюбивой мама-
шей: стоило мне один день не побывать на чердаке, Европа появлялась у меня.
Она клала передо мной на стол котенка.
      "Видишь, какой красавец?"--мурлыкала она.
      -- Кися,  кисонька! Чудесный котеночек! --  отвечал я. Европа  с гор-
достью смотрела  мне в глаза,  забирала пищащего детеныша и возвращалась на
чердак.
      Наконец однажды  поутру, когда мы все  сидели в кухне,  вошла Европа.
Мурлычет, кричит, оглядывается.
      -- Дядя, дядя, смотри! -- кричит Крися.
      -- Она детей в  кухню ведет! -- сказала Катерина и развела  руками от
удивления. Первым показался беленький. За ним двое остальных.
      Европа терлась о  ноги тетки Катерины, подлизывалась: "Дайте моим де-
тям молока, пожалуйста! Они уже такие большие, что я их  сама  не могу про-
кормить!" Так дети Европы вышли в свет. Собаки наши приняли  котят ласково.
Заботливый Чапа  даже старательно вымыл их. Правда, однажды  вышло у него с
ними небольшое недоразумение. Два  рыжих  котенка заняли корзину для карто-
фельной шелухи -- любимое  место  послеполуденного отдыха Чапы. Сперва Чапа
попробовал объяснить котятам, что они залезли в чужие владения.
      "Простите, но это моя корзинка!"--убеждает он их, виляя хвостом.
      Уговоры не помогают: котята носятся по корзинке и  превесело играют в
прятки.
      "Тогда простите",--повторяет Чапа и пробует, несмотря ни на что, заб-
раться в корзинку.
      Он сел  с краешку. Котята  ничего. Залез поглубже. Еще глубже, еще...
Занял всю корзинку. Котята фыркнули и скок на ящик.
      У Чапы вовсе не было охоты лежать в корзинке. Он проворчал:
      "Буду я еще валяться, когда на свете столько интересного!"
      А тут Куцый как раз  выгреб  откуда-то старую, побелевшую кость и  со
скуки грыз ее.
      "Куцый, Куцый,  дай косточку!"--просит Чапа.  Глаза у него на лоб ле-
зут, так  ему эта  кость полюбилась. И вдруг что-то  защекотало ему лоб. Он
отряхнулся. Нет, опять что-то щекочет.
      "Наверно, муха надоедная!"--думает Чапа и снова  отряхивается, а глаз
с кости не сводит, тем более что КУЦЫЙ начал ее катать по двору и подбрасы-
вать, явно приглашая его принять участие в игре.
      И тут Чапу больно царапнуло. Он  подскочил.  Ящик  закачался.  Что-то
ужасно острое впилось Чапе в голову. Песик взвыл от боли.
      "Ой, ой!  Как больно! Колет! Щиплет!"  -- завизжал он,  улепетывая во
всю прыть.
      "Не приставай к Европкиным детям!" -- поддразнил его Куцый.
      С тех пор котятки полностью завладели Чапиной корзинкой.
      Однажды все европейское семейство  играло  на дворе. Мама лежала, как
обычно, на крыше сарая. Было тепло. Она дремала и лишь время от времени от-
крывала один  глаз и посматривала по  сторонам. Собаки спали.  Чапа вытянув
все четыре ноги, дергался и глухо взлаивал во сне.
      Ему снилось,  что он ловит  кролика. Вдруг возле калитки появился ка-
кой-то пес. Совершенно незнакомый. Заглянул во двор, потом спрятался за за-
бором. Потом высунул морду из-за угла, снова нерешительно шагнул вперед.
      Порядочная собака, которая приходит в гости, никогда так  себя не ве-
дет.
      Незнакомец, крадучись как вор, наконец вошел. Шел он волчьей походкой
-- на самых кончиках когтей. Хвост у него был поджат. Он осмотрелся, увидел
ведро с утиным кормом. Хлебнул оттуда раз, оглянулся, хлебнул еще  раз. По-
тянул носом, долго принюхивался.
      И, крадучись,  оглядываясь  исподлобья,  начал подбираться к собачьей
миске, к  самой маленькой. Надо же было случиться,  чтобы оттуда пил молоко
беленький котенок.
      Чужой пес оскалил зубы. Еще секунда -- и он бросится на малыша!
      Одним прыжком  Европа очутилась у него на загривке.  Но пес был боль-
шой, сильный, голодный и потому готовый на все.
      Почувствовав когти  Европы,  ослепленный жестокими ударами по глазам,
он подскочил и упал на спину. Притиснул кошку к земле.  Перевернулся. Ухва-
тил ее страшными зубами, Европа жалобно вскрикнула.
      Все собаки бросились ей на помощь. Чужак должен был отпустить кошку и
защищаться, потому что Тупи уже сидел у него на голове, Куцый рвал ему брю-
хо, Чапа впился в бок, а Амур схватил за горло.
      Европа  с  трудом поднялась с земли. Душераздирающим голосом  позвала
детей.
      -- Иисусе! Что там делается?!--кричала Катерина.
      Мы вбежали во двор.
      -- Киска, кисонька, Ропонька! Что с тобой? --  плакала тетка Катерина
над Европой.
      Я принес котят. Европа укрыла их своим телом.  Подняла голову тяжело,
с трудом. Облизала детей. И голова ее упала...
      Но не думайте, что она  заплатила  жизнью за свою отвагу. Болела  она
очень долго. Но теперь снова, как прежде, спит на крыше сарая.


      ПИПУШ

      1

      История Пипуша начинается весьма загадочно. Однажды утром -- было это
в самом разгаре лета -- возле наших ворот появился никому не известный муж-
чина. Он  непременно желал повидаться со мной. Катерина  сказала ему, что я
ушел и вернусь никак не раньше чем через час.
      -- Гм, гм, -- пробормотал себе под нос таинственный незнакомец  и по-
качал головой.
      Обратите внимание: только пробормотал что-то себе под нос и не произ-
нес ни  единого разумного слова. Не менее упорно  молчал он, когда Катерина
попыталась выведать, какое у него ко  мне дело. Он делал вид, что не слышит
ее вопросов. Сел на ступеньки, которые вели к террасе, поставил  возле себя
корзинку, самую обыкновенную плетеную корзину с крышкой, и стал ждать.
      Катерина потом  рассказывала,  что  этот таинственный незнакомец ждал
"нахально". Почему? Потому  что  не только не обращал  на  нее внимания, но
якобы даже слегка насвистывал.
      Мне так и не удалось установить,  правда ли все было так, как расска-
зывала Катерина. В известной мере сомневаюсь я также, можно ли  вообще "на-
хально ждать". Впрочем, в нашей истории  речь пойдет не о том. Самое важное
то, что,  когда я  вернулся домой, неведомый гость с  корзинкой не сказал и
мне ни одного слова. Он только подал мне конверт, В нем было письмо. Значи-
лось там следующее:
      "Вы как-то говорили мне, что хотели бы достать  ворона. Прошу принять
его от меня".
      Под этим было изображено несколько замысловатых завитков. И все.
      Повертел я этот листок  и так и сяк... Ничего не понимаю.  Понятия не
имею, кто бы это мог прислать мне в подарок ворона. Да, а где же посланный?
Его и след простыл. Исчез, растворился, улетучился! Осталась только корзин-
ка, а в ней, в этой корзинке, -- Пипуш.
      Ну, как по-вашему, разве это не таинственная история?
      Я, конечно, сразу же открыл корзинку. Из нее немедленно выскочил клюв
и разинулся во всю ширь, до крайних пределов. Казалось, что, заглянув в эту
алую пропасть, можно просмотреть всю птицу насквозь, от лба до  конца хвос-
та. Клюв глухо орал: "Ррррааа!" Вот вам и весь Пипуш!
      С этой минуты и за все долгое детство Пипуша мы  только  и видели что
этот разинутый клюв. И слышали  неустанное,  сдавленное,  хриплое  "рррааа,
рррааа!", что в переводе на человеческий язык означало "жрать!"
      Вы знакомы со щенятами, правда? Вы знаете, что бывает у них порой ап-
петит, который действительно невозможно  утолить.  Я сам знал такого песика
-- вы, вероятно, догадываетесь, что речь идет о Душеке,--который единым ма-
хом съедал целый коврик, а закусывал его половой щеткой. Так-то оно так, но
этот щенок  в свободные от обжорства минуты все-таки  жил: спал, играл, бе-
гал, безобразничал. Наш Пипуш существовал только для того,  чтобы жрать. Ни
на один миг не закрывал он клюва, ни на секунду  не  переставал орать душе-
раздирающим своим голосом:
      "Рррааа! Рррааа! Жрать! Жрать!" Кроме еды, его ничто не интересовало.
Он старался проглотить все, что только можно было захватить вечно разинутым
клювом. Кто-то, например, сидел на скамейке в саду и на минуту свесил руку.
Пипуш уже  хватал его за палец и делал все, что мог, чтобы этот палец прог-
лотить. Свисал со стола угол скатерти -- Пипуш глотал скатерть. Кто-то дер-
жал в руке тросточку  так, что конец ее ^йе касался земли.  Пипуш запихивал
себе в горло кончик тросточки и глотал!
      Целый день, с утра до вечера, бегал за мной, за Катериной, заКрисей и
орал без передышки:
      "Рррааа! Рррааа!" -- И клюв его всегда был разинут и поднят кверху.
      Выглядел он  как  какой-то  диковинный,  бегающий, Орущий, озверевший
цветок. Ибо, надо отметить,  горло  Пипуша было превосходного, чистого, яр-
ко-алого цвета. Как коралл! И человеку делалось как-то не по себе, когда из
такой прелести вырывался  этот ужасный крик: "Рррааа! Рррааа!", которым Пи-
пуш раздирал наши уши с утра до ночи.
      Ворон приставал не только  к нам, людям. Он бегал за Тупи,  за Чапой,
за кошкой, за курами, за утками, за гусями. Никто из наших солидных, благо-
разумных животных не мог избавиться от приставаний назойливого крикуна. Пи-
пуш заглатывал хвост Тупи, уши Чапы,  лапы Имки, кошки, добирался даже и до
клюва Малгоси. И не переставал вопить.
      С того времени, когда  на нашем дворе появился Пипуш, и речи  быть не
могло о том, чтобы после обеда  сладко подремать на солнышке. Все наши мох-
натые и пернатые друзья, привыкшие считать себя полными хозяевами на дворе,
теперь всячески старались убежать от этого прожорливого надоеды.
      Это и развратило Пипуша. Когда попытались умерить наглость вороненка,
было уже поздно. Ибо Пипуш рос и  мужал не  по дням,  а по часам. Вскоре он
уже умел в случае необходимости вскочить  на высокий забор или на крышу са-
рая. И ищи ветра в поле!..
      Однажды Имка, кошка,  попробовала  разделаться с вороном всерьез. Она
прыгнула вслед за ним на забор и двинулась к Пипушу с таким выражением, что
я подумал:  конец нашему  ворону! Куда там! Пипуш вскочил  кошке на спину и
так отколотил ее своим клювом, что бедняжка с плачем убежала от него.
      Да, Пипуш, потеряв красивые желтые усы и научившись есть с земли, по-
чувствовал свою силу и уже  никого  не  боялся.  Что я говорю -- не боялся!
После битвы с Имкой началось самодержавное правление Пипуша на нашем дворе.
      До того  как в нашем доме  появился ворон, животные  строго соблюдали
кодекс дворового права  и  жили между собой в  примерном  согласии. Куры не
таскали корм из собачьих мисок,  утки  не обижали кур, собаки тоже  уважали
чужую собственность; Имка жила с собаками в ладу и спала с ними в одной ко-
нуре, а гусыня Малгося ухаживала за котятами, как родная мать. Никто никого
не угнетал, и все жили в дружбе и согласии.
      Конечно, и в дворовом мире бывали иногда мелкие  недоразумения, а по-
рой даже и довольно крупные разговоры. Не раз приходилось прибегать к помо-
щи шланга с водой или даже выбивалки, чтобы привести в себя распетушившихся
жителей. Однако я должен подчеркнуть,  что  виновником  всех  недоразумений
почти всегда была мелкота: какие-нибудь сопливые щенята или котята, у кото-
рых в голове ветер и которые еще не успели изучить законов нашего двора.
      Неприятности с Пипушем начались,  наоборот,  как только он вырос. Он,
повзрослев, пришел к  убеждению, что на  дворе творятся одни  безобразия  и
дальше так продолжаться не может. Решил навести на дворе настоящий порядок.
И не мешкая принялся за работу.

      2

      Должен вам сказать, что я  в  жизни знал многих животных. Были  среди
них умные,  очень умные, но такой мудрой  бестии, как  Пипуш, я никогда  не
встречал.
      Пипуш умел целыми  часами просиживать где-нибудь на возвышении и раз-
мышлять. Жмурил  то один, то дру гой  глаз, кивал  головой. Смотрел на  все
вокруг так  равнодушно, словно его ничто  не интересует. Лишь  всесто ронне
обдумав свой замысел, он начинал  действовать.  И выполнял он свои планы  с
таким упорством, что сопротивление было невозможно. Что решено  -- то реше-
но!
      Удивляться  ли  тому,  что Пипуш зажал в кулак весь двор? Ведь он и в
доме делал все, что хотел. На меня, на Катерину, на Крисю смотрел свысока и
ни капельки с нами не считался.
      Впрочем, меня он никогда не наказывал. Не клевал. А почему?  Да пото-
му, что он -- единственный из всех животных! -- догадался, что главное лицо
в доме не  Катерина, а все-таки я, и решил со мной не ссориться. Но Крисе и
даже Катерине от него доставалось на орехи, если  они осмеливались противо-
речить. Причем возмездие наступало не сразу. Пипуш брал  провинность на за-
метку и  ожидал подходящего случая.  Решив, что время настало, клевал прес-
тупницу в ногу  или в руку. И смотрел ей в глаза: "Говорил я тебе, чтобы ты
со мной  не спорила?" А потом старался побыстрее  удрать, чтобы не получить
по голове скалкой или тряпкой.
      Ну конечно,  и ему попадало за такие выходки.  Но это не действовало.
Он  удирал  на  забор или на крышу, чистил перья, вытирал клюв, и по глазам
было видно, что он презирает людскую злобу...
      "Ну и что ж, попало  так попало,  -- бормотал он. -- Но уж я тебе дал
так дал! Долго, дорогая, будешь помнить, как со мной связываться!"
      И меня Пипуш, конечно, тоже воспитывал. Еще как! Я курил  трубку. Та-
кую, знаете, короткую английскую трубку. Покурив, клал ее  всегда в пепель-
ницу. Пипуш пришел к убеждению, что  это никуда не годится. Моя трубка дол-
жна лежать на печке в гостиной -- кончено!
      Стоило только мне  оставить трубку в пепельнице, Пипуш мгновенно хва-
тал ее клювом и тащил на печку. Он клал трубку всегда в одно и то же место,
на карниз. Возвращался. Усаживался передо мной и смотрел на меня с укором:
      "Когда я только приучу тебя к порядку? Неужели не будешь  класть свою
трубку, куда следует? Ай-ай-ай!"
      Как-то Пипуш сидел на столе, дожидаясь того счастливого момента, ког-
да можно будет стащить у меня трубку. Смотрю я на него и думаю, что неплохо
бы над ним подшутить. Беру трубку в руку, встаю. Пипуш следит за мной одним
глазом. Я  иду  к печке. Пипуш уже там. Я положил трубку туда, куда ее клал
ворон, и  вернулся. Пипуш ошалел от радости! Он  пищал, махал крыльями, пе-
реступал с  ноги на ногу, что у него  было признаком величайшего ликования.
Потом спорхнул с печки,  уселся мне на плечо и своим твердым  носиком начал
осторожно врыться в моих волосах. Это была у него самая большая ласка.
      "Умница! Наконец-то ты понял! Молодец! Всегда меня слушайся!"--ворко-
вал он мне на ухо.
      Ну, и с тех пор я всегда клал трубку на печь. Что же мне было делать?
      Или вспомнить, как Пипуш добился возможности подпадать в прачечную, в
которой он соизволил поселиться, непременно через окно! Он бил стекла. Одно
за другим.  Пока  я  наконец  не устроил там форточку. Так и на этот раз он
настоял на своем!
      Словом, в нашем доме Пипуш делал все, что хотел. Недаром, недаром его
прозвали "ангелом-хранителем"!
      А на дворе он был поистине неограниченным властелином. Собаки, кошка,
домашняя птица --  все  боялись его как огня.  Пипуш  всегда, бывало, сидел
где-нибудь на вышке  и  видел все, что происходит  вокруг.  Пусть бы только
кто-нибудь вышел  из его воли!  Ворон молнией обрушивался на непослушного и
клевал его куда попало.  И прежде чем избитый успевал прийти в  себя, Пипуш
уже снова сидел где-то под небесами и кричал во всю глотку: "Так! Так! Так,
как я велю! Да!"

      3

      Некогда, в доброе старое  время,  когда "ангел-хранитель" еще не цар-
ствовал, Имка, кошка, знала  все, что происходит на свете. Ей для  этого не
нужно было даже выходить за ворота.  По нескольку раз в день посещал ее не-
кий рыжий  кот. Это была  солидная, серьезная личность. Наши собаки уважали
Рыжего и никогда  не позволяли себе  его задевать. Имкин  гость--это  Имкин
гость. Никому до него нет дела!'
      Порой Рыжий приводил с собой еще нескольких приятелей. Имка принимала
тогда своих гостей на крыше сарая, где было достаточно места, чтобы спокой-
но побеседовать и повеселиться в дружеском кругу.
      Пипуш решил, что так не годится. И постановил:  кошачьих вечеринок на
нашем дворе не будет!
      Как раз на крыше сарая происходило какое-то оживленное кошачье собра-
ние. Имка пела грустное танго, Рыжий ей вторил. Остальные коты развлекались
как умели. Было весело, уютно и мило. И вдруг на развеселившееся общество с
небес падает что-то черное. И начинает долбить клювом по головам.
      "Караул!"--завопили  коты  и шарахнулись с сарая, словно их  кипятком
ошпарили.
      Пипуш прошелся  по полю битвы  взад и вперед, крикнул: "Рррааа! Ррра-
аа!" Это прозвучало, как победная фанфара. Так началась война с кошками.
      Прочие коты больше  уже не появлялись  на крыше, Рыжий  был,  однако,
упорен. Пипуш прогонял его без всякого милосердия. Но кот был тертый калач.
Он приходил только тогда, когда Пипуша не было. Пел Имке свое танго и исче-
зал, прежде чем ворон успевал на него наброситься. Наконец Пипушу  эта игра
в кошки-мышки  надоела. Он решил  показать Рыжему, что хитрости не помогут.
Чужие коты не будут ходить к Имке -- и кончено!
      Одна стена сарая  вся заросла густым виноградом. Пипуш несколько дней
подряд  просидел  в  чаще. И даже носа на свет божий не показывал. На дворе
могло происходить  все что  угодно -- Пипуш не обращал  на это ни малейшего
внимания.
      Он караулил. Он позволял Рыжему даже входить на крышу и начинать свои
вокализы. Только тогда, когда кот, чувствуя  себя  в  полной  безопасности,
брал высокую ноту, Пипуш молнией налетал на него. Клевал его, лупил клювом,
вырывал шерсть целыми клоками. И прежде чем Рыжий успевал понять,  что про-
исходит, Пипуш уже сидел, укрывшись в глубине виноградной чащи.
      Так-то Пипуш  одолел и Рыжего. И  добился-таки своего. Ни  один чужой
кот больше уже никогда не показывался на нашем дворе. Бедной  Имке пришлось
с тех  пор ежедневно ходить на крышу некоего  дома, где сооиралось светское
кошачье общество. Там она отводила душу в жалобах на Пипуша.
      "Ах, как я несчастна!--говорила  она  своим плаксивым голосом. -- Это
черное чудовище погубило мою жизнь... Нет у меня никого близкого!"
      Рыжий поддакивал ей. Вносили свою лепту и другие коты, бывавшие преж-
де на приемах у Имки. Каждый  мог кое-что рассказать о Пипуше. И, таким об-
разом, Пипуш стал пугалом кошачьего народа во всем местечке. Надо  ли удив-
ляться, что даже самые отважные коты  обходили наш дом и двор на почтитель-
ном расстоянии.
      Ворон был весьма систематичен. Он никогда не брался за два  дела сра-
зу. А потому лишь тогда, когда покончил с котами, принялся за собак.
      Надо вам знать,  что наш двор  был популярным собачьим  салоном.  Нас
часто посещали псы, и не только те, что жили по соседству. Я уже не говорю,
понятно, о Лорде -- добермане, который жил напротив, на другой стороне ули-
цы, и  был у нас постоянным гостем. Часто гостил у нас другой Лорд -- буль-
дог, личность в высшей степени надутая, сопящая и  слюнявая, но премирован-
ная на многих выставках не только  в Польше, но и за границей. Однако самым
почетным нашим гостем  был Куцый. Куцый, благородный потомок всех известных
и некоторых неизвестных пород, мохнач на кривых ногах,  с обрубленным хвос-
том, всегда  свернутым в неполную баранку.  Но кого могла  интересовать его
внешность? Каждый  знал, что в мохнатой, цвета кофе  с молоком груди Куцего
бьется благородное сердце. И это было  для нас во сто крат дороже, чем слю-
нявая, сопящая, дипломированная важность Лорда-бульдога.
      Где бы ни появлялся Куцый,  там  немедленно  начиналась веселая игра,
оживление, жизнь била ключом. Куцый был душой собачьих  собраний на помойке
около казарм. Он, и никто  другой,  обучал всех наших щенят изысканным  со-
бачьим манерам. Указывал, как и что следует за собой закапывать.  Учил, где
и при каких обстоятельствах надо оставлять визитные карточки. О, Куцый, это
был Куцый!
      И кончился Куцый.
      Пипуш потратил несколько долгих недель на борьбу с  собаками. Не хочу
ее описывать. Изгнание  собак -- это было единственное серьезное огорчение,
которое  вороненок  мне доставил. Но я  ничего  не мог поделать. Пипуш  был
сильнее меня.  И  в  конце концов он добился того, что ни один чужой пес не
смел даже заглянуть в наш садик. А Лорд-доберман  отваживался только ругать
Пипуша с той стороны улицы. Зато -- целыми часами!

      4

      Пипуш разделался с собаками. И немедленно принялся за самых нахальных
гостей на нашем дворе -- за воробьев.
      Войну с  воробьями он начал, будучи  еще желторотым птенцом.  Бегал с
разинутым клювом по кухонному крыльцу, не  подпуская  воробьев  к  собачьим
мискам. Миски эти, по правде говоря, были всегда пусты. Самое большее оста-
валась там какая-нибудь вареная морковь или петрушка.
      Пипушу овощи вовсе не  были нужны, он их не любил. Если  он неутомимо
бегал от миски к миске, отгонял  воробьев от утиного корыта, не позволял им
подходить к курятнику, то  только  потому, что считал совершенно недопусти-
мым, чтобы кто-то смел  разгуливать по двору и совать куда-то свой  нос без
его, Пипуша, позволения.
      Пипуш гонял и гонял воробьев, пугал  их и пугал. Но на опыте убедился
в том, что толку от этого  мало. Он начал размышлять. Долго что-то обмозго-
вывал. Тем временем воробьи  так обнаглели, что чуть ли не садились  ему на
голову. Но Пипуш об этом не печалился.
      Наконец план созрел.
      Вы знаете о том, что воробьи ежевечерне проводили  совещания на высо-
кой липе,  которая росла в углу нашего двора. И вот Пипуш узнал об этих во-
робьиных сборищах. Как  это вышло--неизвестно. Ведь Пипуш был отчаянный со-
ня. Едва  начинало смеркаться--он уже клевал  носом и ложился  спать раньше
кур. Как бы то ни было, не раз и не два кто-то  из нас видел Пипуша в саду,
когда уже смеркалось.
      Во мраке, исподтишка, прячась за кустами, он наблюдал за воробьями на
липе.
      "Ого! Что-то  готовится!  Будет дело! "Ангел-хранитель" замышляет ко-
го-то осчастливить по-своему!" -- сказали мы  и  стали  ожидать  дальнейших
действий Пипуша.
      И дело закипело. Однажды днем Пипуш, этот лентяй, которому трудно бы-
ло лишний раз взмахнуть  крыльями,  неожиданно вспорхнул. Полетел на крышу.
Вприпрыжку обошел  ее из  конца в конец. Заглянул в  трубу с одной стороны,
потом ,с другой. Взлетел на трубу. Осмотрелся. Слетел на землю.  Снова под-
нялся в воздух и тяжело взлетел на ясень. Прыгая с ветки на ветку, забрался
на самую верхушку. Посидел там минутку  и снова опустился на землю. Пока он
этим ограничился.
      Но уже  на другой день  все стало  ясно. Сразу же  после обеда  Пипуш
вспорхнул на крышу, притаился  за трубой так, что с липы его  совершенно не
было видно, и стал ждать. Каждую минуту осторожно выглядывал он из-за трубы
и посматривал на дерево, на котором происходили воробьиные сборища.
      Воробьи собрались  в обычное  время. В ушах так и  звенит от их чири-
канья. А Пипуш не шевелится. Ждет. Вдруг как заорет: "Крисяаааа!"  -- един-
ственное человеческое слово, которому он  научился  неизвестно  где. Да как
кинется на липу!
      Что там  началось! В воздухе  загудело -- так улепетывали воробьи. И,
видимо, Пипуш как следует всыпал .нескольким  зазевавшимся воробьишкам, по-
тому что не раз доносился оттуда очень жалобный писк.
      Пипуш посидел на липе, время от времени грозно возглашая: "Крисяаааа!
Крисяаааа!"
      Наконец слетел вниз и спокойно, с достоинством пошел  по лужайке. Че-
рез каждые несколько шагов он останавливался, оглядывался на липу и кричал:
      "Крисяааа!  Крисяаааа!"  -- что, несомненно, означало: "Покончил я  с
вами! Хватит вам, безобразники, собираться в моем саду! Прекратить вечерин-
ки! Убью!"
      И несколько вечеров подряд сторожил липу. Теперь он  уже не прятался.
Сидел на верхушке трубы и наблюдал за всем садом.
      Воробьи попробовали созвать на ясене совещание -- Пипуш его разогнал.
Спугнул воробьев и с другого ясеня. С липы на другой стороне улицы.
      "Ну, я покончил со сборищами! Навел порядок! Больше в нашем  доме нет
воробьев", -- решил он и снова, как обычно, стал укладываться  спать раньше
кур.
      И этим все испортил. Потому что  воробьи  переждали  день,  переждали
другой, а  на третий уже несколько десятков их  разгуливало по двору. Через
неделю они  уже  гарцевали как ни в чем не бывало по забору. Пипуш их выго-
нял, а  воробьи возвращались.  Так без конца. Нелегкое это  дело -- война с
воробьями!

      5

      Пипуш уже давно пришел к убеждению, что мы, люди, далеко не так умны,
как о нас говорят. Ну почему мы, например, разрешаем разгуливать  по нашему
дому, по двору, по саду разным темным личностям?
      Кому, скажем, нужно, чтобы приходила прачка? Лезет такая баба прямо в
прачечную, в ту самую прачечную, которая, как известно всем и  каждому, це-
ликом принадлежит Пипушу! И хоть бы она себя прилично вела при этом. Как не
так! Едва войдет,  сразу начинает безобразничать. Летят мыльные брызги, пар
стоит столбом... Невыносимо! Хоть и не заходи туда! И это  называется поря-
док?
      "Крисяаааа!  Крисяаааа!"--кричал  Пипуш при виде прачки и кидался  на
нее яростно.
      Получал за это по лбу и мокрым бельем и щепками. Все это не помогало.
Если он не  мог  забраться в  прачечную,  то подкарауливал прачку,  прячась
где-нибудь на заборе. С криком налетал на несчастную женщину и  клевал куда
попало.
      Приходилось его  на все время  стирки запирать и зорко следить, чтобы
он не вырвался на волю.
      Ненавидел Пипуш и печника, который перекладывал в прачечной печку. Не
мог простить ему, что тот хозяйничал в его владениях, не спрашивая разреше-
ния. И как только мог старался проучить печника. Но почему  Пипуш измывался
над маленькой  Гертрудой, посыльной из лавочки, этого я  никогда не мог по-
нять. Она  боялась ворона, как чумы. Не входила в наш двор иначе как с зон-
тиком над головой. А  Пипуш, бывало, на нее и не глядит.  Повидимому, Пипуш
презирал людей, которые его боялись, не любил трусов.
      Зато он от всего сердца любил пана Лампарчика, нашего почтальона. Пан
Лампарчик был великим знатоком животных. Он часами мог рассказывать о своей
белке. Правда, в то время, когда мы с ним познакомились, белка пана Лампар-
чика давно уже находилась на том свете. Однако для пана Лампарчика его Лод-
зя была вечно жива и навсегда осталась умнейшим существом на свете.
      Когда письмоносцу рассказывали  о  проказах Пипуша или еще какого-ни-
будь обитателя нашего дома, он всегда слушал с  огромным интересом, забавно
наклонив  голову  набок -- пан Лампарчик  неважно  слышал одним ухом, --  и
вдруг разражался негромким, пискливым смехом.
      -- Ну и безобразник! -- радовался он. -- До чего же хитер! -- И сразу
же начинал: --А моя Лодзя...
      И мы, неведомо в который раз, слушали рассказы о белке пана Лампарчи-
ка, о ее уме, привязанности к  хозяину. И всегда с одинаковым интересом. Не
много я встречал людей, которые бы  так знали и понимали животных, как этот
старый, высохший, маленький и вечно улыбающийся почтальон.
      Пан Лампарчик всегда умел шепнуть на ухо Тупи, Ча-пе или  Имке ласко-
вое словцо. И животные прекрасно его понимали. Ворону  он осторожно почесы-
вал  голову.  Пипуш  извивался  от удовольствия, жмурил  глаза,  подставлял
крылья и сам отвечал ему лаской. И поскольку Пипуш, ласкаясь, любил переби-
рать людям  волосы, а голова пана Лампарчика была  лысая, как колено, Пипуш
перебирал его щетинистые усики.
      -- Хочет, бесстыдник, со мной поцеловаться, -- посмеивался польщенный
пан Лампарчик. Ведь он знал, как скуп Пипуш на ласку.
      И к нашим гостям Пипуш относился по-разному. Одних явно любил, следил
за ними, ходил вокруг них, садился  рядом на скамейке. Трогал клювом, -- но
осторожно, вежливо. Только для  того, чтобы напомнить им, что он тут  и что
печенье он очень любит. Никогда не делал им ни малейших  неприятностей. Са-
мое большее -- развязывал шнурки от ботинок или обрывал пуговицы.
      А  за  обрывание пуговиц на Пипуша нельзя  было  сердиться.  Пуговицы
всегда были ему нужны. У него было несколько складов, где он их прятал. Вы,
может быть, подумали, что в этих хранилищах пуговицы лежали вперемешку? Ни-
чего подобного! Под террасой лежали одни большие пуговицы, а в  баке храни-
лись  самые  драгоценные сокровища Пипуша -- перламутровые пуговицы.  Пипуш
крал пуговицы,  как профессиональный воришка. Крал их на  ходу, на глазах у
хозяев. Откручивал  клювом с пальто, с тужурок. И  никогда не удавалось его
поймать на месте преступления. Но так  как мы отлично знали, где Пипуш пря-
чет свои сокровища, то и ходили за пуговицами в его тайные хранилища, как в
магазин.
      Итак, одних наших  знакомых Пипуш любил, зато других ненавидел. Поче-
му? Неизвестно.  Бывал у нас, например,  один молодой офицер.  Казалось бы,
Пипуш должен быть от него в  восторге. Масса блестящих пуговиц! Да еще шпо-
ры! Роскошь! Между тем Пипуш не  хотел ничего знать ни о серебряных пугови-
цах,  ни  о  шпорах. Он прятался в куст бузины, возле стола, где гости пили
чай. Не спускал шельмовских глаз с офицера. Улучив удобную минуту, выскаки-
вал из кустов, клевал своего врага куда попало -- и наутек!
      Или ходил за своей жертвой по пятам. И так ловко увертывался, что нам
не удавалось его поймать и запереть в прачечную. Он провожал офицера до во-
рот, взлетал на ясень и ждал. Как только калитка хлопала, закрываясь за его
врагом, ворон махал крыльями и орал во все горло:
      "Крисяааа! Крисяааа!" -- что на этот раз должно  было означать страш-
ное проклятие.
      Очень не любил Пипуш и хозяйку Лорда-добермана -- того, что  жил нап-
ротив.
      Была это  дама веселая, живая и  немного чудаковатая. Частенько  ни с
того ни с сего принималась распевать цыганские романсы. И думается мне, что
именно за цыганские романсы и возненавидел Пипуш эту музыкальную даму.
      Внешне он был с ней чрезвычайно учтив. Держался от нее поодаль, смот-
рел на  нее без злобы. Брал даже крошки печенья у нее из рук, позволял себя
гладить. И вдруг,  совершенно неожиданно, певица подскакивала на стуле, от-
чаянно крича:
      -- Ах, проклятый ворон!
      И на  свежий синяк на ноге  нам приходилось прикладывать  компресс. И
просить за Пипуша извинения.  А этот прохвост ходил себе по клумбе  и делал
вид, будто ищет что-то очень нужное в рододендронах.
      Вот так-то пытался  Пипуш упорядочить наши отношения с друзьями. Если
ему не удалось целиком поставить на своем, то только потому, что салфетка и
выбивалка, особенно выбивалка, были все же сильнее его.

      6

      Нелюбовь Пипуша  к цыганским романсам,  к пению, к музыке вообще была
вызвана серьезными  причинами. В ту пору Пипуш был  еще сущим недорослем --
только-только лишился желтых усов вокруг клюва. Его тогда все интересовало.
Он заглядывал в каждый угол, в  каждый горшок, в каждый ящичек. И, понятно,
не мог обойти  своим  вниманием и  патефон.  Его ужасно заинтересовал  этот
ящик, из которого вырывались  незнакомые  звуки. Еще больше занимало ворона
то, что порой из волшебной шкатулки доносились голоса, словно бы очень зна-
комые и близкие, а все-таки совсем не такие. Кто-то пел. Ну совсем как буд-
то Крися или Катерина. Но явно не они!
      Стоило поставить пластинку и завести пружину, Пипуш был  тут как тут.
Он прислушивался, наклоняя голову то к  правому, то к левому крылу. И вдруг
молниеносно всовывал клюв в рупор. Но, к его великому удивлению, там никого
не было.
      Тогда он  снова  прислушивался,  снова вертел головой, подкарауливал.
Опять залезал  как можно глубже  во внутренность патефона, и оттуда доноси-
лось сдавленное "рррааа!" (Кричать "Крися"  он  научился  значительно  поз-
днее.) Так продолжалось с месяц.
      Однажды, когда я читал газету, вдруг слышу, Крися кричит мне  из сто-
ловой:
      -- Дядя! Скорей! Ты только посмотри, что Пипуш вытворяет!
      Вбегаю и вижу незабываемую сцену: ошалелый ворон выделывает фантасти-
ческие пируэты, словно медведь на раскаленной сковороде!
      Пипуш, видимо, дорвался до открытого  патефона.  И  стал его исследо-
вать. Стоя на середине  диска, он тронул клювом рычажок и пустил  пружину в
ход. Диск завертелся. А на нем завертелся ошалевший от страха вороненок.
      Широко разинув клюв, вытаращив глаза, растопырив крылья, ворон кричал
необычайно глухо и хрипло: "Рррааа! Рррааа! Рррааа!"
      При этом  он уморительно топтался на месте и  дергался. Уверяю вас --
было на что посмотреть!
      Наконец завод  кончился,  диск  остановился. Пипуш покружился вправо,
потом влево и вдруг упал. Упал навзничь!
      Очевидно, у него закружилась голова. Крися схватила его  на руки. Пи-
пуш спрятал голову ей  под мышку и принялся жаловаться. Очень тихо  и очень
грустно. Еще никогда его "рррааа!" не звучало так печально и жалобно.
      И с  этой поры Пипуш  возненавидел патефон. Всегда обходил его сторо-
ной. Смотрел на все черные ящики  с явным недоверием. Возненавидел он и му-
зыку и пение. Убегал в прачечную  и не показывался в доме, если только слы-
шал, что там поют или играют.  Не раз, когда Пипуш становился слишком надо-
едливым,  мы  избавлялись от него благодаря тому,  что  кто-нибудь  начинал
громко напевать. Ворон останавливался, настороженно смотрел  на нас, вертел
головой и кричал свое "рррааа!" с явной укоризной.
      "Что же вы? Опять за свое! Вы разве не знаете, что я этого не люблю?"
      Скок, скок -- он живехонько направлялся к двери. На пороге оглядывал-
ся, кричал еще раз "рррааа!", что означало: "Не играю с  вами!"  -- и исче-
зал. Но со временем он поумнел. И уже не удавалось его так легко, как преж-
де, любым мурлыканьем выставить за дверь.  Он понял, что наше пение и грам-
мофонная пластинка  -- вещи совершенно  разные. Но, сделав это открытие, он
не полюбил музыку и не перестал ненавидеть играющий ящик.
      Услышав пение Криси или  мою  игру на пианино, старался немилосердным
карканьем заглушить ненавистные звуки. А патефон продолжал обходить сторон-
кой и  смотрел на  него с откровенным отвращением. Не  мог он простить этой
проклятой штуковине пережитого ужаса и невольной пляски.
      Как-то летом у Криси были гости, школьные подруги. Пипуш не любил шу-
ма, а потому и не показывался в обществе. Тем более что под липой играл па-
тефон.
      Появился Пипуш только в ту минуту,  когда все стихло. И за столом ни-
кого не  было. Он  всегда любил проверить, не осталось  ли после гостей че-
го-нибудь вкусненького. Пипуш важно ковылял по лужайке к липе и  вдруг уви-
дел патефон с открытой крышкой, стоявший на скамейке.
      Минуту Пипуш поколебался. Потом вскочил на скамейку. Осторожно, изда-
ли осмотрел патефон. Опасливо заглянул в его нутро. Отскочил. Посидел мину-
ту на скамейке, подумал. Заглянул еще раз внутрь. И у него созрел план.
      Он соскочил со скамейки. Быстро, стремительно, как всегда, когда при-
нимал решение, поскакал к дикому винограду, обвивавшему стену. Сорвал боль-
шущий лист. Принес его, воткнул в раструб патефона. И побежал за следующим.
      Каждый раз, запихнув лист в трубу, на всякий случай отскакивал и про-
верял: вертится или не вертится. Видя, что все тихо, Пипуш осмелел. Он стал
клювом трамбовать листья.  Когда совсем заткнул отверстие, положил еще нес-
колько листьев сверху. Полюбовался результатом своих трудов. Постукал тут и
там клювом.
      Наконец осторожно, медленно залез на край ящика. Подождал. Снова пос-
тучал клювом. Наконец решился. Забрался на кучу листьев. Закричал радостно:
      "Крисяааа! Покончил я с этим проклятым ящиком навсегда!" -- И вскочил
на стол -- собирать крошки от печенья. Вот какой был Пипуш!

      7

      Все, что  Пипуш делал, имело  смысл. Было всегда глубоко продумано. И
выполнялось самым тщательным образом.
      Должен признаться, что я, однако, не всегда понимал, что ворон думает
и к чему стремится. Я чуть  голову не сломал, пытаясь понять, почему Пипуш,
например, упорно рвал все  белые цветы в саду. Одни белые. Зачем  он стара-
тельно складывал  их в  вырытую для этого ямку? И  не где-нибудь в укромном
месте, а посередине клумбы. Ну зачем ему надо было класть туда эти цветочки
и засыпать землей?
      Или еще. С какой целью Пипуш утащил у Катерины старую соломенную шля-
пу, разорвал ее на полоски  и  развесил  их  в кустах? А ведь он защищался,
клевался, кричал, когда мы снимали эти его пугала.
      Не мог я понять и того, почему Пипуш не позволял ставить собачьи мис-
ки возле кухни. Ежедневно он перетаскивал  их через весь двор и ставил ряд-
ком около  террасы. При этом  поднимался такой  звон и гром,  что весь  дом
знал: Пипуш  ставит миски на место.  Например, курам было  строго запрещено
выходить из  курятника, а уткам  -- из загородки. Это понятно. "Ангелхрани-
тель" пришел к убеждению, что курятник  для того и существует, чтобы куры в
нем сидели, а не разгуливали по всему двору. А утки должны держаться у сво-
его корыта. Но почему же  Имке,  кошке, не разрешалось даже дотронуться  до
костей, не доглоданных собаками?
      Правда, с Имкой у Пипуша были  особые счеты -- из-за права охоты. Пи-
пуш охотился на мышей и крыс не хуже кошки. И очень не любил, когда кто-ни-
будь пытался браконьерствовать на его территории. Едва он замечал, что Имка
несет мышь, как отбирал у нее добычу без разговоров.
      Однажды Имка  схватила кость. И спряталась с нею  в старый чугунок. В
этом проеденном ржавчиной чугунке  Катерина  держала уголь для утюга. Пипуш
сидел на перилах я, как всегда,  наблюдал за всем, что происходит на дворе.
Он заметил, что Имка обрабатывает в  чугунке кость. Слетел вниз. Сел на чу-
гун. Заглянул внутрь. Имка, чувствуя себя в безопасности, так как  она зна-
ла, что чугунок защищает ее  сверху  от клюва Пипуша, сказала ворону  чтото
очень неприятное. Пипуш заглянул в чугунок  еще раз. Понял, что с этой сто-
роны к Имке не подберешься. Повернулся. И, заметив  кончик Имкиного хвоста,
высунувшийся в дырку на дне, ухватил его клювом и дернул.
      Имка завопила как ошпаренная.  Бросила  кость. На кость кинулся Тупи.
Имка -- не со зла, но единственно ради спасения -- изо всех сил вцепилась в
уши Тупи. Тупи дал стречка. Имка  с чугунком покатилась за ним. Тогда Пипуш
отпустил ее хвост, повернулся и клюнул Имку сверху. Кошка отпустила уши Ту-
пи и вскочила на забор. После этого она перестала даже смотреть на кости...
      Впрочем, если бы ей и пришла в голову мысль поживиться  собачьим доб-
ром, Пипуш  ее бы проучил. Ибо, раз уж он решил, что Имке нечего мешаться в
собачьи дела, вопрос можно было считать исчерпанным.
      Но, разумеется, умел наш Пипуш быть и милым и добрым.  Правда, случа-
лось это с ним довольно редко. Тем более ценили мы его доброту. Я бы сказал
-- великодушие. Ведь он даже делал нам подарки -- сюрпризы.
      Не раз  он появлялся, вскакивал  на стол  и клал передо  мной то  ка-
кой-нибудь изодранный цветок, то листик.  А  порой и лягушку. Да, да,  соб-
ственноклювно пойманную лягушку. И ласково смотрел мне в глаза:
      "Пожалуйста!--говорил он мне.--Это тебе. Делай с  ней  все,  что  хо-
чешь!"
      И ждал. Как тут быть? Надо  было поблагодарить его. И я гладил ворона
по голове, что он очень любил, или чесал ему грудку, что он любил еще боль-
ше. Приласкавшись, он изо всех сил  вытирал клюв о край стола, вскакивал на
мое плечо и начинал перебирать волосы. При этом поминутно заглядывал  мне в
глаза.
      "Приятно тебе, правда? Ты ведь больше всего любишь, когда я тебя при-
чесываю, верно?" -- допытывался он.
      Я старался изобразить величайшую радость. Ведь не мог же я  быть неб-
лагодарным! Хотя порой он своим вниманием доставлял нам немало хлопот.
      Помню, как-то летом  мы, по обыкновению, обедали на террасе. Катерина
только что  внесла суп. Сняла крышку с кастрюли, держит ее в руке, а сама о
чем-то разговаривает  с Крисей. Тут  Пипуш, откуда ни возьмись, скок, скок,
скок по столу. Плюх! Бросил в кастрюлю большую рыжую мышь.
      Он явно решил приправить наш  постный  суп, чтобы придать ему вкус  и
аромат. И смех и грех!

      8

      Зимой Пипуш  притихал. Становился удивительно ласковым, милым, друже-
любным. Не устраивал никому неприятностей. Вся его энергия и ум  уходили на
то, чтобы  тишком забраться в комнату и незаметно  залезть за печку. Целыми
часами дремал  он там нахохлившись. Старался  не привлекать к  себе ничьего
внимания. Ворон прекрасно знал, что стоит кому-нибудь его  заметить -- сей-
час поднимется крик, начнутся выговоры,  и  Пипушу  придется отправляться в
прачечную, а там холодно и совершенно  неуютно. Самое большее -- ему из ми-
лости позволят посидеть на кухне.
      А кухню Пипуш не любил. Не  только потому, что не слишком доверял ха-
рактеру Катерины. В кухне была печка. Теплая, даже весьма. Только  не очень
безопасно было греться у этой печки.
      Пипуш отлично помнил печальный опыт времен  своего безрассудного дет-
ства. Тогда он познакомился с раскаленной плитой. И  со сковородкой, напол-
ненной кипящим маслом. Он однажды прыгнул на нее с полу, привлеченный запа-
хом жареного мяса. Едва мы спасли его после этой катастрофы.
      И после этого  прыжка  в адский огонь Пипуш  долго  избегал ходить на
кухню, а  плиту обходил как можно дальше.  Если уж  судьба обрекала его  на
пребывание в кухне, он усаживался на шкаф. Там было безопаснее  всего. Туда
даже тряпкой не дотянуться. Но выбивалка -- другое дело, выбивалка достава-
ла всюду. И поэтому Пипуш, птица мудрая, увидев выбивалку в  руке Катерины,
вопил: "Крисяаааа!"--и одним прыжком оказывался на раковине.
      Это  должно  было означать, что он,  Пипуш-де,  ничего, а в кухне  он
только потому, что хочет пить. И просит, чтобы открыли кран.
      Он уморительно  нацеливался на струйку  воды клювом, хватал ее и пил.
При этом он так потешно махал крыльями, качался, танцевал, что  Катерина не
могла удержаться от смеха. Пипуш пил,  а сам искоса следил за ней. Когда он
замечал, что выбивалка опять висит на  гвоздике, жажда у него сразу же про-
ходила, и он снова взлетал на  шкаф, откуда мог сверху вниз глядеть на весь
белый свет.
      Но Катерину  далеко не всегда было так просто  умаслить. Ей вообще не
нравилось, чтобы Пипуш вертелся на кухне.
      Ведь Пипуш и на кухне старался навести свои порядки. Хорошо  зная уп-
рямство Катерины, зная, что пытаться ее переубедить --  значит даром терять
время, он действовал на свой страх и риск.
      Он справедливо  считал, например, что ложки,  ножи и вилки  не должны
валяться где попало, и тайком укладывал их на место: в корзину с углем. Все
тряпки, все лоскутки  старательно запихивал за шкаф. Остальные мелкие пред-
меты, лежавшие на столе, топил в кринке с молоком.
      Радел Пипуш и о том, чтобы все съедобное было заперто  в  шкафу, а не
лежало на виду.  Чтобы добиться этого,  буквально не щадил  живота  своего:
котлеты глотал, как пилюли, а яйца разбивал одним ударом клюва.
      Понятно, все это он делал исключительно для пользы Катерины. Но разве
от людей  дождешься благодарности? За  все свои труды, советы и наставления
Пипуш неизменно получал тряпкой по лбу и пулей вылетал из кухни.
      И понятно: стоило Катерине, заговорившись с кем-нибудь, на минуту по-
забыть о Пипуше, ворон  потихоньку подкрадывался к ней и клевал ее  в ногу.
Клевал даже не очень больно, просто в виде намека на то, что он, Пипуш, мог
бы сделать, не будь он так добр, великодушен и снисходителен к слабости че-
ловеческой...

      9

      Пипуш, эта чудо-птица, этот умница, каких мало на свете, к сожалению,
сам страдал одним пороком. Человеческим пороком, который и довел его до мо-
гилы.
      Неприятно мне об этом говорить. Но что поделаешь, если так  было. Пи-
пуш был горьким пьяницей. Да, да, горчайшим пьяницей. И никто в этом не ви-
новат, кроме нас. Ведь если бы он не жил с нами, он  не знал бы и вкуса ви-
на.
      Началось это совершенно невинно. Пипуш однажды наелся пьяных вишен. И
охмелел. Вел себя, как настоящий пьянчуга: шатался, кричал какую-то чепуху,
лез к Имке целоваться, а Тупи чуть не выклевал глаз.  Потом  уснул прямо на
траве, чего трезвый никогда не делал.
      Вскоре после этого случая Пипуш опрокинул бокал, в котором оставалось
порядочно медовой наливки. Он выпил все  до капельки. И снова охмелел и на-
безобразничал. С тех  пор  он охотился за всеми  недопитыми  рюмками. Мы же
всячески старались, чтобы больше у Пипуша не было случая напиться. Можно ли
было позволить нашему Пипушу, этой мудрой птице, топить свой разум  в бока-
ле!
      Некоторое время все шло хорошо. Пипуш  не нюхал ни вина, ни водки. Но
вот в один прекрасный день мы с Катериной разливали бочку смородиновой нас-
тойки по бутылкам. Кто-то нам помешал, и мы закончили работу  поздним вече-
ром. Катерина вынесла бочку, на дне которой оставалось немного гущи,  в чу-
лан. Заперла ее там, а утром собиралась вычистить бочку и окурить ее серой.
      Но ворон проснулся раньше Катерины. И когда мы вошли в чулан, мы зас-
тали Пипуша мертвым.
      Затычка была вынута. Бедняга сунул  голову  в отверстие и не смог  ее
вытащить. Так погиб Пипуш. Похоронили мы нашего Пипуша среди роз...
      Прошло несколько дней.  Однажды днем --  звонок. Я выхожу.  В  дверях
стоит мой  знакомый, впрочем довольно далекий. Беседуем  мы с  ним о том  о
сем. Наконец гость оглядывается кругом и спрашивает:
      -- А  как поживает вороненок, которого я вам  послал четыре года тому
назад?
      -- Его уже нет, -- говорю.
      -- Нет? -- удивился он. -- Ну, значит, я проиграл. Знаете, я ведь па-
ри держал.
      -- Какое пари?
      -- Я  рассказывал одному  человеку о вас и о  вашей любви к животным.
Оказалось, он  пробовал держать у себя ворона,  и тот  так ему надоел,  что
пришлось его пристрелить. Он ручался, что  с вороном и вы не уживетесь. Ре-
шили сделать  проверку. Я держал за  вас, -- засмеялся  гость,--и, выходит,
проиграл.
      -- Да  неужели вы  думаете, что я мог бы  убить живое существо только
потому, что не сумел с ним ужиться? Могу вас уверить, что ворон, наш Пипуш,
был большим нашим другом и мы никогда не перестанем его оплакивать.
      И -- я готов поклясться! --  едва я произнес эти слова, как откуда-то
из-за куста сирени послышалось милое "Крисяаааа! Крисяааа!" нашего Пипуша.
      -- Так  он у вас пропал? -- догадался гость. -- Но вы все же согласи-
тесь, что ворон -- птица надоедливая и противная.
      И вдруг мой гость скорчил гримасу и подскочил на стуле.
      Хотите -- верьте, хотите -- нет,  но я уверен, что это Пипуш выскочил
из засады и по своему обычаю клюнул несимпатичного гостя в ногу!


      СОЛДАТСКИЙ КОТ

      1

      Никто не знал, откуда взялся этот таинственный котофей.
      Он неожиданно появился на нашем дворе. Вошел, повидимому, через садо-
вую калитку. И с первых же  шагов доказал, что он -- кот превосходно воспи-
танный, образец светских манер и природного такта.
      Судите, пожалуйста,  сами. Имка, наша кошка,  в это время  дремала на
крыше сарая. Когда Мурлыка  вошел во двор, она приоткрыла один глаз  и пос-
мотрела не слишком любезно на незваного  гостя. Наша кошка, как вы уже зна-
ете, отличалась тяжелым характером и не любила заводить знакомств с кем по-
пало. Она ожидала, как себя проявит  этот незнакомец, не двигаясь с места и
даже не открыв второго глаза.
      Мурлыка, заметив Имку,  изогнулся в учтивую дугу, несколько раз изыс-
канно повел  хвостом и промяукал  несколько вежливых слов хозяйке дома. Был
это, очевидно,  какой-то  исключительно  удачный кошачий комплимент, потому
что Имка поднялась, потянулась, мяукнула нежным голосом: "Мрррау! Мрррау!",
переложила пушистый  хвост с левой стороны  на правую и  начала старательно
мыть себе левую заднюю лапу.
      Тем самым она как нельзя более ясно дала Мурлыке понять,  что считает
его вполне своим в доме и нисколько не тяготится его присутствием.
      Подошел к Мурлыке Тупи -- наш барбос. Другой кот, не так тонко воспи-
танный, немедленно  выгнулся бы в подкову,  взъерошил хвост, --  показал бы
собаке, что готов защищаться. Мурлыка не шелохнулся.
      "Я порядочный кот! -- спокойно сообщил он Тупи. -- Мне скрывать нече-
го. Пожалуйста!"
      И позволил псу обнюхать себя от кончика носа до кончика хвоста.
      Теперь все зависело от того, как  поведет себя Чапа, фокс. Он спал на
солнышке. Но при виде кота приоткрыл один глаз.
      Если бы Чапа кинулся  теперь на Мурлыку -- прощай, кот! Ведь  и Тупи,
волей-неволей, должен был бы на него броситься. Просто из собачьей солидар-
ности, правда?
      Но Чапа был очень сытый, сонный, и двигаться ему не хотелось.
      "Что это за кот?" -- спросил он только сквозь сон у Тупи.
      "Кот как кот,  вроде ничего... Наверно, какой-нибудь Имкин гость!" --
доложил ему Тупи.
      Чапа на всякий случай приподнял губу и показал клыки.
      Мурлыка решил, что  вежливость требует сделать вид, что он испугался.
И он изобразил готовность в любую секунду вскочить на забор.
      "Умеет себя вести!" -- успокоился Чапа и перевернулся на другой бок.
      Так Мурлыка уладил все дела во дворе. Оставался ему еще дом, ну и мы,
люди.
      Кот, учтиво подняв обрубок  хвоста,  спокойно, с достоинством вошел в
кухню. Там никого не было. Он проследовал дальше. Вошел в комнату. На поро-
ге задержался и вежливо мяукнул: "Добрый день! Мое почтение!" -- и, не ожи-
дая приглашения, решительно направился к креслу.
      Но не воображайте, что Мурлыка нахально разлегся на сиденье и заснул.
Ничего подобного! Кот уселся чинно, как полагается в  гостях, подвернул ос-
таток хвоста, поглядел на меня, на Крисю и начал:
      "Разрешите  мне,  уважаемые хозяева, на минутку занять вас  рассказом
обо мне самом. Родился я..."
      И пошел, пошел, пошел! Я  совершенно  уверен, что он рассказал нам  о
событиях всей своей, несомненно весьма пестрой жизни.
      Всегда я жалел, что не знаю кошачьего языка. Как было бы чудесно, ес-
ли бы я  мог повторить вам слово в слово все то, что мы слышали от Мурлыки.
Увы! Не могу этого сделать. Хотя очень хочется. И не мог я, увы, достаточно
ясно выразить Мурлыке, как глубоко я ему сочувствую. Правда, я  кивал голо-
вой на всякий случай, но не уверен, что всегда в нужных местах.
      Мурлыка, очевидно, заметил, что с этим киванием что-то  не так. Время
от времени он прерывал  свой рассказ и смотрел нам в глаза,  словно спраши-
вая:  "Что  вы на это скажете?  Необыкновенно,  правда?" Тогда мы с  Крисей
изображали величайший интерес и удивление.
      Это успокаивало кота.  И  он продолжал свое повествование, совершенно
нами довольный.
      Но даже  понимая рассказ Мурлыки через  пятое на десятое,  мы видели,
что жизнь этого кота не была ни слишком счастливой, ни спокойной. Там и сям
у Мурлыки шерсть была выдрана до самой кожи, уши изодраны... А хвост! Лучше
не будем говорить о хвосте. Был это жалкий обрубок, немногим  длиннее спич-
ки. Грустное воспоминание о некогда прекрасном кошачьем хвосте, не более!
      Мурлыка, очевидно, решил,  что мы -- аудитория довольно приятная. Со-
чувственная, отзывчивая, не то что  другие  люди. Ибо он стал навещать  нас
ежедневно. А  то и по нескольку раз в день. И что самое удивительное -- ре-
шительно ничего не желал у  нас  взять  в  рот! Пил, правда, молоко, но без
всякого аппетита. Просто из вежливости. Чтобы нас не обидеть.
      "Да не беспокойтесь вы из-за меня! -- просил он. --  Я  прихожу к вам
только ради вас самих. А не из-за каких-нибудь лакомств, понимаете? Мне хо-
чется с вами потолковать. Так приятно иногда поболтать с милыми людьми".
      И болтал, рассказывал. Коты вообще все любят поговорить. А наш Мурлы-
ка был самым завзятым говоруном, какого я когда-либо видел!
      Однако не подумайте, что Мурлыка был надоедлив. Нет,  это было вопло-
щение такта и наилучших манер. Он сразу понял: когда я пишу, я не склонен к
разговорам. И молчал как убитый.
      Укладывался где-нибудь поблизости от моего письменного  стола и прит-
ворялся, что дремлет. Достаточно было,  однако,  взглянуть на него -- и  он
немедленно поднимался,  зевал,  потягивался, садился, подвертывал хвостик и
начинал: "Я как раз хотел рассказать тебе..." И рассказывал до тех пор, по-
ка не убеждался, что я занят  чем-то другим, так как ни словом не отзываюсь
на его  повесть. Тогда он чаще всего шел к Крисе. Она выделывала с ним вся-
кие чудеса.  Одевала его в кукольные платья, возила  в тележке по комнатам,
носила его на руках, пеленала, как ребенка. Мурлыка позволял делать с собой
все, что только могло доставить ей удовольствие.
      Как-то кот вскочил в корзину для бумаг. Корзина опрокинулась, накрыла
его, и Мурлыка заметался по комнате. Нас это очень позабавило.  Мурлыка это
запомнил. Когда  хотел нас развлечь,  опрокидывал на себя корзину. И умори-
тельно прыгал с ней по всем комнатам.
      "Смейтесь! Смейтесь же! -- призывал он нас. -- Ведь я напялил на себя
эту корзину только для того, чтобы вас развлечь!"
      Напрыгавшись, выскакивал из корзины, садился на  излюбленное свое ко-
есло и начинал мыться, причесываться.  Тогда  кто-нибудь  из нас спрашивало
деланным равнодушием:
      -- Так как же это было, Мурлышка?
      Кот поспешно  заканчивал  свой  туалет,  чинно  усаживался, подвернув
хвост, и начинал:
      "Если это вас  действительно интересует, то я вам расскажу. Слушайте,
пожалуйста!" И рассказывал.
      Вот какой удивительный котишка был этот наш таинственный Мурлыка!
      Прошла осень, зима, весна... Летом приехала к нам погостить некая да-
ма. Она  не  была  ни молода, ни красива. Но у нее было золотое сердце. Она
любила весь мир, а о  любви  к животным писала ученые книжки.  Красноречиво
убеждала она своих читателей, что всех животных, мало того, все  живое надо
любить, как родных братьев.
      Хорошо! Очень хорошо! Правда? Но этой родной сестре  всего живого Ту-
пи, наш  Тупи. добродушнейший пес на свете, всегда  показывал зубы! А Чапа,
фокс, как-то укусил ее за ногу! Почему? Потому что великая любительница жи-
вотных боялась собак, как чумы.
      Очевидно, она действительно  хотела  любить животных. И потому писала
красивые и умные слова о необходимости любви ко всему живому. Сама же, увы,
не умела обращаться с животными просто,  сердечно, действительно по-челове-
чески. И потому собаки ее кусали, бедняжку.
      И потому вышла у нее с  Мурлыкой такая неприятность, что мы на долгое
время лишились нашего приятеля.
      Эта дама целыми днями играла на  рояле. Нам это не мешало. Пусть себе
играет!  Зато  Мурлыка был диаметрально противоположного мнения. Ведь  этот
постоянный шум мешал ему разговаривать!
      Вначале он ходил за нами по  пятам, стараясь убедить нас, что эта му-
зыка никуда не годится. Конечно, он не дождался от нас помощи.
      Тогда он попытался своими силами растолковать нашей гостье, что нико-
му не нравится, когда барабанят по клавишам.
      Он садился на рояль и орал во всю мочь! Любительница животных, в свою
очередь, не одобряла кошачьего пения.
      Что-то там  между ними вышло.  В общем, Мурлыка якобы больно оцарапал
ей руку.
      Большое дело! Казалось бы, у  кота  на то и когти, чтобы  царапаться.
Помазала йодом, и конец! Но разве ей можно было это втолковать? Неизвестный
кот! Бродячий кот! Бешеный кот! И все это о нашем Мурлыке!
      Дама твердо решила, что Мурлыку необходимо отправить к ветеринару. На
исследование!
      Пришлось ей это пообещать. А что  мне было делать? Но легче было обе-
щать, чем  исполнить. Потому что Мурлыка пропал. Исчез,  сгинул! И никто из
нас не знал, где его искать.
      Прошел месяц.  Рояль замолчал. Как-то днем сидим мы  себе с Крисей на
террасе. Вдруг слышим: "Мрррау! Это я!"
      Оглядываемся -- Мурлыка! Шагает  к  нам не спеша, торжественно задрав
обрубок хвоста. Сел около Криси, выпрямился и завел:
      "Наконец  прекратился  этот несносный шум и можно спокойно  побеседо-
вать! А с того времени как  мы виделись в последний раз, было столько собы-
тий, что прямо не знаю, с чего начать. Так вот..."
      И начал нам рассказывать историю  своих  одиноких  странствий. Где он
был, мы узнали потом. Но, к сожалению, не со слов нашего Мурлыки. Как я вам
уже говорил, я недостаточно владею кошачьим языком. Никогда не перестану об
этом жалеть! Это ужасно затрудняет мне общение с самыми симпатичными котами
и кошками.

      2

      Не помню зачем,  понадобилось мне побывать в казармах. Отправился ту-
да. Вхожу  во двор. И слышу: "Мрррау! Мрррау!  Как поживаешь?" Готов голову
дать на  отсечение, что это  голос нашего Мурлыки! Оглядываюсь кругом. Вижу
-- слоняются по  двору  несколько собак,  больших  и маленьких, лохматых  и
гладких, но котом и не пахнет.
      И тут снова -- умильное и задушевное: "Мрррау! Мрррау!"
      На этот  раз голос  явно идет откуда-то с неба.  Смотрю на деревья --
никакого кота нет. Гляжу на крышу. Ну что я говорил?  Вот  он, наш Мурлыка!
Сидит на  карнизе! Смотрит  на меня, мило улыбается и  кричит: "Тут я, тут!
Как хорошо, что ты нас навестил!"
      -- Иди, старина, поболтаем! -- приглашаю его. Но Мурлыка и  не думает
слезать с крыши. Идет по карнизу, оглядывается на меня и приговаривает:
      "Слишком много у нас на дворе собак болтается.  Понимаешь? Ведь среди
них попадаются  сущие барбосы! От них всего можно  ожидать. Нашему брату на
крыше куда безопаснее. Но ты иди, пожалуйста, прямо! Я сейчас спущусь к те-
бе".
      И действительно: через  минутку Мурлыка соскочил на землю. Потерся об
меня раз, другой. Поставил свой  обрубок  хвоста  свечкой. Изящно изогнулся
вправо, влево и зашагал впереди меня, поминутно поднимаясь вдобавок на зад-
ние лапы. Я понял, что мне был оказан самый торжественный прием. Он вошел в
отворенную дверь кухни.  Крикнул что-то по-кошачьи  и вскочил на  стол.  За
столом сидел Клепка.
      У Клепки  на кончике  носа были очки, и он  водил пальцем по странице
большой книжки, лежавшей перед ним. Нетрудно было догадаться,  что он зани-
мается какой-то бухгалтерией и мешать ему не следует. Он строго крикнул ко-
ту: "Разговоры отставить!"
      Но Мурлыка не послушался команды. Он еще раз мяукнул каким-то особен-
ным голосом, какого мы  от него никогда не слышали. Тут Клепка  оглянулся и
заметил меня.
      --  Если  бы  Байбук не доложил о вашем приходе, я бы вас не заметил!
Мне сейчас  все едино -- хоть из пушек над головой пали! -- сказал он, про-
тягивая руку.
      Я очень давно не видел Клепки.  И, понятно, у нас нашлось о чем пого-
ворить.
      Мы беседуем, а Мурлыка разгуливает  по  столу  и удовлетворенно машет
хвостом.
      "Беседуйте,  беседуйте!  -- уговаривает он. -- Люблю приятное  общес-
тво!"
      Вдруг Клепка из-под  очков посмотрел на кота довольно грозно. Видимо,
ему что-то не понравилось.
      -- Байбук!  Смирно! -- скомандовал он. И что  вы скажете? Мурлыка не-
ожиданно окаменел. Сел, вылупил глаза на своего хозяина и не шевельнется.
      -- Отдать честь! -- крикнул Клепка. Мурлыка мигом  поднялся на задние
лапы -- столбиком,  как собака, которая  служит, а правой  передней  лапкой
притронулся к голове.
      -- Вольно! -- прозвучал приказ. Кот опустился на все четыре  ноги. Но
глаз с Клепки не спускал.
      -- Кругом  марш! -- приказал  старый повар. Мой Мурлыка повернулся на
месте, сделал  несколько шагов, остановился  на самом краю стола и поглядел
на меня. Ей-богу, по-моему, он мне плутовски подмигнул.
      "Ну, что скажешь? Много ты видал таких котов?" -- явно спрашивал он.
      Я был в таком восторге, что  ничего не мог ответить. С уважением гля-
дел я на нашего милого, славного Мурлыку.
      Значит, он не был обычным, простым  котом-болтуном,  каких  на  свете
хоть пруд пруди. Это был кот-солдат! Да, такого ученого кота  я  в жизни не
видал!
      Сказал я об этом Клепке. Он, довольный, засмеялся. Снял очки. Положил
их на стол. Продолжает разговаривать  со  мной о разных разностях. И  вдруг
как закричит:
      -- Байбук, а где мои очки?!
      А Мурлыка уже тут как тут. "Вот они! Вот!"--кричит.
      -- Подай! -- говорит Клепка.
      И представьте себе, кот взял зубами очки за  дужку, которая соединяет
стекла, осторожно слез на колени к  Клепке и положил очки! Старик взял очки
и погладил кота по голове.
      -- Умный котишка, -- говорит. --  Только дома ему не сидится. Любит в
гости ходить. Да, по правде говоря, я и не удивляюсь. Когда я занят, скучно
ему!
      Рассказал я Клепке о нашем знакомстве с Мурлыкой. И о  том,  как он у
нас пропал на целый месяц. Клепка засмеялся.
      -- То-то я не мог понять, -- говорит, -- что это наш Байбук вздумал с
полком на маневры уйти! Никогда он этого не делал.
      -- Видно, ему духовой оркестр больше нравится, чем фортепиано! -- за-
метил я.
      А тут Мурлыка вдруг отозвался с другого края стола: "Мрррау! Мрррау!"
      -- Ого! Опять болтовня? -- осадил кота Клепка. -- Отставить разговоры
в строю!
      И Мурлыка немедленно умолк, словно воды  в рот набрал. И уже ни звука
не издал до конца моего визита.
      Нетрудно было догадаться, почему Мурлыка ходил к нам в гости. "Разго-
воры отставить!"  Для такого любителя поговорить  -- это же  сущее мучение,
правда?
      Мне захотелось, конечно, показать Крисе фокусы Байбука. И в первый же
день, когда  Мурлыка удостоил нас посещением, я сделал  строгое лицо и ско-
мандовал:
      -- Байбук! Смирно!
      Ну и  осрамился я! Кот  посмотрел на меня такими удивленными глазами,
словно хотел сказать:
      "Что? И ты? Ишь чего захотел! Оставь меня, ради бога, в покое!"
      Он и не подумал меня слушаться. Преспокойно улегся на колени к Крисе.
      "Я для вас Мурлыка! помните об этом. Байбук в отпуске. Лучше поболта-
ем. Так приятно побеседовать с хорошими людьми..."
      И  пошел  рассказывать свои истории. В сущности,  он  был  совершенно
прав, наш милый болтунишка.
      Он ведь имел право быть у нас только Мурлыкой, верно?
      Но Крися обязательно желала посмотреть кошачьи  штуки.  И  мы  как-то
пошли в казармы.
      Там-то Байбук  был действительно Байбуком! Отдавал честь, маршировал.
По приказу мяукал и по приказу  умолкал. Делал повороты направо и налево. И
даже играл  на барабане! Ударял  лапками в жестяное ведерко, которое Клепка
ставил перед ним.
      Ручаюсь, у вас глаза вылезли бы  на лоб от изумления, если бы вам по-
казать такого ученого кота! Крися визжала от восторга.
      -- Но я  всегда  буду называть Мурлыку --  Мурлыкой,  -- сообщила она
нам, когда  кошачье  представление  окончилось.  --  Ладно, Мурлышенька? --
спросила она кота.
      А Мурлыка мяукал ей в ответ свое "мрррау" так радостно, что с тех пор
кот уже навсегда оставался для нас  Мурлыкой и только. И никогда мы не про-
сили его показывать нам фокусы, которым он выучился на военной службе.
      Вы только не  подумайте, что Байбук  не любил быть  Байбуком.  Стоило
только поглядеть на  его гордую и  довольную мордочку, когда  его  хвалили!
"Нравится вам?  Еще бы!  Чудеса, правда?" И когда он  был в хорошем настро-
ении, сам просил Клепку, чтобы тот  давал ему новые приказы. Или вдруг ни с
того ни с сего вскакивал и отдавал честь. Расчудесный был котишка!
      Я допытывался у  Клепки, каким образом  сумел он сделать  из  Байбука
восьмое чудо света. Ведь правда, научить кота чемунибудь, а тем более таким
трудным  штукам  -- это очень и  очень  непросто. Всем известно, что  кошка
всегда делает только то, что ей нравится. И не заботится о том, что нравит-
ся другим.
      -- Уж такой умный кот, и  все тут! -- отвечал мне Клепка. -- Разгова-
риваю я  с ним каждый день, когда только время есть, вот он и научился меня
понимать. А потом вот еще что:  добротой и лаской можно зайца научить папи-
росы курить!.. -- засмеялся старый повар и совершенно серьезно спросил Мур-
лыку:
      -- Байбук! А ты будешь папиросы курить?
      "Мрррау! Мрррау!"--согласился кот. Больше об этом  разговора не было.
Но я был уверен, что, если Клепка захочет, может случиться  и  так, что наш
милый Мурлыка когда-нибудь, прервав свою повесть, обратится ко мне:
      "У тебя нет, случайно, папироски? А то мне что-то охота затянуться!"
      Ведь это был не  кто-нибудь, а Клепка! Он знал животных как  мало кто
другой. Вдобавок  глаза у него слегка косили,  так что  он сразу видел  обе
стороны вещи: и хорошую, и плохую. Поэтому никогда не нервничал.
      Всегда веселый, улыбчивый, он  для  каждого находил ласковое слово. А
улыбкой и сердечным словом многого, очень многого можно добиться.
      Да, сердце у Клепки было из  чистого золота. Это я вам говорю! Я, ко-
торый знал Клепку как облупленного!

      3

      Когда Клепка вступил добровольцем в армию, у него уже крепко поседели
усы. Что он делал прежде? Об  этом он никогда не вспоминал. Можно было лишь
догадываться, что поколесил он по всему белому свету.
      Где он  бывал? Не  знаю. Клепка никогда не рассказывал  о себе, не то
что некоторые  другие, которые, не  ожидая вопросов, выкладывают все по по-
рядку: и где родились, и где учились, и в каком городе работали. И беспоко-
ятся лишь о том, чтобы в своем рассказе не упустить ни одной подробности.
      Да, Клепка был не такой. Заметит он, например, что какойнибудь новоб-
ранец пыжится и важничает, словно провел всю жизнь на войне, и говорит ему:
      -- Ах ты, фазан,  фазан! Смотри, чтобы с тобой не случилось  того же,
что с  тем щегленком,  который вообразил себя слоном! --  И смеется во весь
рот.
      -- А как же это было, Клепка? -- спрашивает его кто-нибудь.
      Клепка пыхнет своей короткой трубочкой, сплюнет, утрет губы и начнет:
      -- Было это так. Позвал слон однажды щегла на обед. Слониха наготови-
ла разных разностей. Сняла горшок с огня и ждет.
      -- А большой горшок-то?
      -- В самый раз для слона. Но он не доверху полный был: боялась слони-
ха, чтобы  не убежал, когда закипит.  Летит щегол. Поздоровался  со слоном.
Чирикает, а сам на горшок  глядит.  Слониха его приглашает к столу.  Летает
щегол вокруг горшка, летает, а в горшок сунуться боится -- чересчур глубоко
ему. Понятно? Заметил  это  слон. Покачал головой, подумал  и  сунул ногу в
горшок. Варево по  земле разлилось. Щегол давай подбирать. Наелся, поблаго-
дарил, как полагается, и говорит: "А  завтра прошу вас ко мне на обед пожа-
ловать. Хочу вас отблагодарить за приятное угощение!" Слон и согласился.
      Полетел щегол домой и говорит жене: мол, так и так, завтра к нам слон
обедать придет. Щеглиха -- в слезы!  "Да чем я его кормить буду?!" -- гово-
рит. Щегол велел  ей замолчать. "Я,  -- говорит,--у слона  научился  гостей
принимать. Ты приготовь, что у тебя есть, и подавай на стол, а об остальном
я сам  позабочусь". Ну ладно.  Наварила щеглиха червей в ореховой скорлупе.
Ждет. Пришел  слон. Смотрит на эту скорлупку и не знает, как же ему к обеду
приступить. А  щегол напыжился, ногу в  скорлупу поставил и  говорит слону:
"Кушай, браток, не стесняйся!" Слон затрубил в свой хобот и пошел домой.
      С  тех  пор все звери смеются  над  щеглом. Захотел, вишь, со  слоном
сравняться! Понятно? -- спрашивает Клепка и добродушно на всех поглядывает.
      -- Откуда вы эту сказку знаете? -- спрашиваю его.
      А Клепка в ответ невозмутимо:
      -- Да каждый ребенок эту сказку знает там, где я по речке на пароходе
ходил!
      -- Где  же это было?--допытываюсь я.  И Клепка называет  мне какое-то
место, которого в школьном атласе лучше не искать. Одно только я понял: бы-
ло это где-то в дебрях Африки.
      В другой раз, помню, еще на фронте, начали ребята говорить, что, мол,
неплохо бы около землянки огородик устроить.  Но дело у них с места не дви-
галось: они все спорили, что сажать, никак договориться не могли. Спрашиваю
как-то Клепку, как дела с огородом.
      -- Как с тем обезьяньим домом, -- отвечает и весело смеется.
      -- С каким еще обезьяньим домом?
      Клепка усмехается и начинает:
      -- А это, пан поручик, была, с вашего разрешения, одна  такая малень-
кая обезьянка. Обезьяний детеныш, можно сказать. Сидит она себе на  ветке и
чихает. И  голова  у нее болит. Чихает, чихает, а сама думает о том, что на
свете все вверх тормашками и никак  не поймешь, что к чему. Вот, к примеру,
если вода  внизу,  искупаться  в  ней -- милое дело. И голова не болит и не
чихнешь ни разу. А когда вода сверху падает, то приятного тут ничего нет. И
чихать начинаешь,  и голова болит! Понимаете,  пан поручик? Скачет  эта ма-
ленькая обезьянка с ветки на ветку,  прячется. А дождь и не думает переста-
вать, все мокрей становится. Но всё на свете кончается, кончился  и ливень.
Пошла обезьяна гулять. Видит, черепаха тащится.
      Обезьяна ее  и спрашивает: "Что  это за вода сверху льется?" Черепаха
объясняет, что это дождь. Обезьяна говорит: "А как бы сделать,  чтобы дождь
этот не падал, чтобы не чихать  и голова не болела?" -- "Построй себе дом",
-- отвечает ей черепаха. А что,  мол, такое дом? Ну. черепаха ей все объяс-
нила. Очень  это обезьяне понравилось. "Ты, -- говорит,  -- и правда мудрее
всех зверей! Расскажу я своим родным о том, что от тебя услышала, и, навер-
но, будет у нас дом!" Попрощались они. Пошла обезьяна к  своим. Рассказыва-
ет, что  услышала от черепахи. Обезьяны крик подняли!  Завтра же начнут дом
строить! Собрались они на другой день, начали советоваться.  Одна хочет дом
строить тут, а вторая -- там! Одна говорит--из веток, а другая -- из листь-
ев. Спорили,  спорили и  не заметили, как сухое время  прошло и снова начал
лить дождь. И снова им за шиворот заливало. Опять они  чихали.  Опять у них
голова болела. Как прошли  дожди,  отправились обезьяны гулять. И встретили
черепаху. Черепаха их и спрашивает: "Ну что, есть у вас дом?"
      А та обезьянка, что год назад  с ней встретилась, как чихнет! Тут че-
репаха сразу догадалась, что у обезьян дома так и нет.  "Спорили, ссорились
вы  целый  год,  -- говорит, -- а работать и не начали! Будете вы ссориться
еще не  год,  не  два,  а две тысячи лет, а дома не построите! Годитесь вы,
обезьяны, только скандалить, а работать не годитесь!" Сказала и пошла своей
дорогой. И права она была -- ведь у обезьян и доныне дома нет!
      Спрашиваю у Клепки, откуда он знает такую сказку. А Клепка потягивает
свою трубочку, вытирает усы рукой и говорит:
      -- Да рассказывал мне один, с которым я по Амазонке плавал.
      И опять больше ничего мне от Клепки узнать не удалось.
      На мои расспросы он только махнул рукой, усмехнулся  и сказал медлен-
но:
      -- Да, потаскался я по  белу  свету... А под старость пришел  человек
отдать Польше  то, что она ему дала, -- жизнь. Тут, на родине, хочу я кости
сложить. Должен я вам, пан поручик, признаться, что мне эта  бродячая жизнь
здорово надоела!
      Очень я  любил слушать рассказы  Клепки. Он и сам любил рассказывать,
лишь бы не о себе.
      Большой он  был любитель поговорить, что там греха  таить! Я даже так
думаю, что у них с котом нашла коса на камень. И не потому ли Мурлыка ходил
в гости,  чтобы выговориться? Ведь  когда два болтуна соберутся, так всегда
одному молчать приходится -- второй не даст ему и рта раскрыть, верно?

      4

      Некоторое время  Мурлыка не показывался в  нашем доме. Я  не особенно
огорчался. Но  Крися очень  волновалась. Она решила, что или  кот на нас за
что-то обиделся,  или же  нашел другой дом, где его  лучше принимают, чем у
нас.
      Как-то встретил я Клепку на рынке и спрашиваю его про Байбука.
      -- Улетел мой фазан неведомо куда! -- говорит. -- Боюсь, как бы с ним
чего худого не случилось. Байбук -- он ведь службу знает  досконально! Слу-
чая не было, чтобы он не являлся на утреннюю поверку!..
      Дернула меня нелегкая передать об этом разговоре Крисе.  Что тут слез
было! Ужас!
      С тех пор по  нескольку раз в день она забегала в  казарму. Обсуждали
они там с Клепкой, что могло случиться с котом.
      Крися возвращалась оттуда грустная-прегрустная. Глаза у ней распухли.
Нос светился, как фонарик. Она говорила,  что это от насморка. А ведь жарко
было,  как  в  бане, солнце так и жгло. Видно, это был насморк имени Мурлы-
ки...
      Прошло так недели две, а может,  и больше. Однажды, когда мы с Крисей
сидели на веранде, кто-то вдруг прыгнул к нам на стол. Мурлыка!
      Но, прежде  чем Крися успела  до него дотронуться, кот что-то крикнул
хриплым голосом и опять исчез. Только обрубок Мурлыкиного хвоста мелькнул у
нас перед глазами, когда кот перемахнул через заросший виноградом забор.
      Крися шапку в охапку --  и  за  котом.  Я за ней. Добежали до казарм.
Вошли в ворота. Успели увидеть кончик котиного хвоста,  мелькнувший на кры-
ше.  Спешим  в  кухню. И входим в тот самый момент, когда Байбук прыгает на
колени Клепки.
      Ручаться не могу, но кажется мне, что старый повар тоже плохо перено-
сил  жару,  и  в этот день у него тоже был насморк. Как-то странно блестели
его глаза. И незнакомо прозвучал его голос, когда он строго, может быть да-
же слишком строго, крикнул на кота:
      -- Где ж тебя носило, фазан?
      А "фазан",  встав на задние лапы, ткнул несколько  раз носом Клепку в
жесткий, небритый подбородок.
      И, представьте себе, стал "смирно"  и  отдал  честь. Так старательно,
как никогда!
      Клепка покатился со смеху. Он не подал команды "кругом марш", а схва-
тил кота и засунул его себе  за пазуху, так глубоко, что только голова Мур-
лыки выглядывала.
      "Так вот  какая история..." -- заговорил  Мурлыка. Он так  спешил все
рассказать, что у него заметно заплетался язык.
      Я уже не раз говорил вам о  том, как  мне грустно,  что не знаю я ко-
шачьего языка.
      Я ничего не понял из его рассказа. Но, видимо, Клепка  понимал больше
меня. Иначе отчего бы он смеялся так весело, да еще и кивал головой в самых
неожиданных местах? Спрашиваю Клепку:
      -- Вы понимаете, о чем кот рассказывает?
      -- Тут и понимать нечего,--отвечает мне старик.-- Все само собой объ-
яснится! И объяснилось!
      Кот  выложил  нам  всю историю. Решил, что мы уже в курсе дела и пора
действовать.
      Он вылез из-за пазухи Клепки, соскочил на пол. Крикнул нам:
      "Прошу обо мне не беспокоиться! Через минутку вернусь!"  -- И куда-то
пошел. Его не было минут пятнадцать. Потом послышалось мяуканье. Вошел Мур-
лыка.
      А за ним -- оробевшая рыжая кошка и три крошечных, черных, как негри-
тята, котенка!
      Мы так и покатились со смеху! Клепка развел руками и говорит:
      -- Кто же тебе, фазан, разрешил жениться?
      Байбук снова  вскочил на стол. Отдал  честь и начал  выделывать такие
развеселые фокусы, что  Клепке не оставалось ничего другого, как предложить
угощение всему кошачьему семейству.
      С тех пор в полковой кухне стало полным-полно кошек.
      Надо ли вам говорить, что маленькие Мурлышки стали  частыми гостями в
нашем доме. Что эти черные дьяволята  делали с нами, что хотели. И что один
из них в конце концов остался у нас навсегда. Думаю, это ясно само собой.
      Оговорюсь: я лично никогда не верил, что эти черные котята  -- потом-
ство нашего Мурлыки. Я уверен, что он где-нибудь  нашел осиротевшее кошачье
семейство и привел несчастную вдову, обремененную детьми, в полковую кухню.
Байбук знал, какое золотое сердце у Клепки, и был уверен, что уж он не даст
беднягам умереть с голоду!


      ТУЗИК, РЫЖИЙ И ГОСТИ

      Глава первая

      День не сулил ничего хорошего.
      Во-первых, была стирка.  Во-вторых -- большая стирка. Из дверей кухни
на двор валил пар и пахло мылом. Одно это может довести любую собаку до об-
морока. Но и это еще не все!
      Хуже всего  то, что, когда тетка Катерина стоит  у корыта, упаси боже
показаться ей на глаза.
      Из-за каждого  пустяка сразу крик,  скандал, брань! Да и очень просто
можно заработать мокрой тряпкой по спине.
      На дворе тоже ничего интересного не было. Не на чем глазу отдохнуть.
      На что тут полюбоваться? На кур? Да кого они могут интересовать!
      Утки? Еще того лучше! Топчутся по грязи и лопают такую дрянь, которой
ни одна собака и нюхать не станет даже от скуки!
      Попадались, правда,  время от времени  воробьи. Но Тузик уже вышел из
того возраста,  когда охотятся на воробьев.  Пусть за ними  Рыжий гоняется,
если ему охота. Хотя Тузик и ему не очень позволял гоняться за воробьями.
      Вот как раз  какой-то артист-воробей появился на дворе. Рыжик кинулся
за ним.
      "Рыжий! -- крикнул Тузик. -- Сказано тебе -- не смей гонять воробьев!
Слышал или нет?"
      "А почему?" -- дерзко ответил Рыжий, который последнее время явно на-
чинал отбиваться от рук.
      "Он еще спрашивает! -- рявкнул Тузик.  -- Нельзя -- и точка! Я не ве-
лю!"
      "Подумаешь!" -- проворчал Рыжик и помчался дальше.
      А воробей, прохвост, словно нарочно дразнил собаку. Отпорхнет на нес-
колько шагов и сядет,  ждет. Рыжик-- за ним. Воробей -- фррр!  Повертится в
воздухе и снова -- хлоп на землю.
      Рыжик носится по всему двору -- взад, вперед. Запыхался, умаялся.
      Он бы и сам  рад бросить охоту, да стыдно перед Тузиком.  Прыгнул еще
раз, подскочил как только мог выше.
      И уже почти что поймал воробья. Но только почти что.
      Зато шишку действительно поймал. Падая, он  здорово треснулся головой
о колоду, на которой кололи дрова. И на лбу выросла шишка.
      "Щенок! Щенок! --  ворчал себе под  нос Тузик. --  Воспитываешь  его,
стараешься вырастить приличного пса, а у него все одни щенячьи  глупости на
уме! Ох, получишь ты от меня  на орехи за этих воробьев!" -- грозно рявкнул
он на Рыжика.
      "А что  я должен делать?" --  спросил Рыжик, отряхиваясь  от налипших
опилок и стружек.
      "Ну и вопрос! Что делают приличные собаки в такую жарищу? Спят!"
      "А ты почему не спишь?"
      "Потому, что должен следить за тобой!" -- отпарировал Тузик.
      "Уж как-нибудь сам обойдусь!"
      "Рыжий, ты смотри у меня!.."--начал Тузик и остановился.
      Из-за куста сирени выпорхнула большая бабочка.  Тузику ужасно захоте-
лось поохотиться на нее. Но он  не был уверен, прилично ли взрослой собаке,
собаке, с которой Рыжик должен брать пример, ловить бабочек. Он только под-
нялся и стал наблюдать, что делает Рыжик.
      А Рыжиком в этот день явно овладел дух противоречия. Он,  заметив ба-
бочку, сразу же помчался за ней. "Вот увидишь, поймаю!" -- крикнул он Тузи-
ку. Тузик из осторожности ничего не ответил на эту похвальбу.  Он подождет.
Вдруг и правда хвастунишке удастся поймать бабочку?
      "Я, если захочу, поймаю любого летучего зверя!" -- сказал он  на вся-
кий случай.
      Тем временем Рыжик из кожи вон лез, стараясь сцапать мотылька.
      Как назло, бабочка была большущая, тяжелая и летела над самой землей.
      Наконец Рыжику показалось, что стоит ему только подпрыгнуть, и добыча
от него не уйдет.
      "Поймал, поймал!"  -- завопил он с  торжеством, отделился от  земли и
взлетел высоко-высоко. "Что  поймал-то? Шиш!" -- съязвил Тузик. Бабочка пе-
релетела в сад и исчезла. А Рыжик с трудом поднял с земли свои побитые кос-
точки.
      "Щенок!" -- бросил с презрением Тузик и повернулся к нему хвостом.
      На этот раз Рыжик обиделся не на шутку. "Щенок, щенок"!  -- передраз-
нил он, подскочив к Тузику.
      "Подумаешь, какой взрослый!  Забыл, наверно, как ты от Лорда улепеты-
вал?"
      "Не "улепетывал",  а покинул его  общество! Не желаю водиться с плохо
воспитанными собаками".
      "И сейчас ты злишься, потому что никакой приличной игры не можешь вы-
думать!"
      "Просто мне неохота играть".
      "Ах, неохота?" -- издевательски переспросил его Рыжик.
      "Да, не хочется. Не хочется, да будет тебе известно! -- настаивал Ту-
зик. -- Если бы я только захотел -- ого-го!"
      "Что -- ого-го?"
      "Ничего!" -- буркнул Тузик и, дабы  показать,  что  считает  разговор
оконченным, перевернулся на другой бок.
      Рыжик понял, что с Тузиком не договоришься. Он поплелся под веранду.
      Там был собачий склад.  Лежали  там кости -- обглоданные, облизанные,
обсосанные дочиста. Ни одной собаке не приходило в голову подкрепиться эти-
ми мослами. Они служили только для игры. И то лишь тогда, когда ничего дру-
гого, лучшего, не находилось.
      Из-за этого склада игрушек шла неустанная война между собаками и тет-
кой Катериной.
      Но разве  можно было сладить с нашими барбосами!  Не раз Катерина ус-
траивала в их конурах уборку. На  двор летело все: тряпки, солома, кости. И
все отправлялось на помойку.  Кроме,  конечно, разных щеток, гребенок, шле-
панцев и иных полезных вещей, каковые возвращались их  владельцам. Увы, это
был сизифов труд.
      Не проходило и дня, как Тузик, Рыжик и прочие обитатели  нашего двора
натаскивали столько сокровищ в свои будки, что исчезали все следы уборки.
      Итак, Рыжик  пошел к своему тайнику и достал  баранью лопатку. Он сам
притащил ее некогда со  свалки возле казарм. Схватив кость в зубы,  он при-
нялся ее терзать. И ворчал при  этом так грозно, что Тузик счел необходимым
обернуться и посмотреть, что такое происходит.
      "Рыжий, ты что там вытворяешь?" -- спросил он  с деланным равнодушием
и нарочно едва приоткрыл глаз, не желая подавать вида, что  баранья лопатка
его сколько-нибудь интересует.
      А Рыжик вошел в дикий азарт. Он носился с костью как ошалелый. Уже не
ворчал, а  рычал. И так свирепо, словно  сражался по  меньшей мере с  самим
львом.
      Тузик все еще не двигался. Лишь когда Рыжик махнул костью перед самым
его носом, он не  выдержал. Вскочил и как гаркнет: "Рыжий, ты  положишь эту
кость или нет?"
      "Отвяжись!"
      "Ах, ты  так?!" --  рявкнул Тузик и кинулся на  Рыжего. Что тут нача-
лось, трудно описать. Белье взлетело в  воздух! Да что там белье -- все по-
летело к черту!
      Чуть не погибла  курица Лысуха. Едва  не раздавили петуха  Беляша.  К
счастью,  он  успел  вскочить на пенек, а оттуда на сарай. Сбили с ног утку
Меланью. Селезню Кашпереку угодили костью в лоб.
      Напрасно Беляш с крыши сарая вопил отчаянным голосом:
      "Караул! Разбой! Спасайся кто может!"
      Кашперек-селезень, как  только немного очнулся, заковылял к птичнику,
за решетку. Он качал своей побитой головой и приговаривал:
      "Так, так, так! Страх, страх, страх, что эти псы вытворяют!  Я сейчас
же ухожу отсюда! Сейчас, щас, щас! Меланка, идем!" -- позвал он жену.
      Меланка пыталась ответить ему, но  слышался  только  хрип. И неудиви-
тельно.
      Со страху, пытаясь удрать от собак, она просунула голову в  петлю ре-
шетки, а вытащить ее обратно никак  не могла. Чем она больше дергалась, тем
крепче застревала. "Спасите! Задыхаюсь!" -- хрипела она в отчаянии. И может
быть, и  вправду бы удавилась, если бы не те же собаки. С разгона они нале-
тели на Меланку, отскочили от нее и со всего размаху треснулись о сетку за-
городки - - только гул пошел!
      И голова Меланки сама выскочила из петли. Утка  отпрянула и помчалась
к мужу.
      "Ах, ах, ах! Как я расстроилась!"--жаловалась она Кашпереку.
      Но Кашперек не принимал близко к сердцу ничьих огорчений, кроме своих
собственных.
      "Где собаки, там вечно драки!"  --  крякнул он важно и снова  разинул
клюв, словно собирался привести еще какую-то утиную пословицу.
      Однако лишь потряс раза два своим зеленым хвостиком  и коротко прика-
зал: "В огород!"
      И, не дожидаясь Меланки, заковылял вперевалочку к забору.
      Там был выкопан лаз. Сквозь него птицы попадали в огород.
      Кашперек пролез в дырку, за ним  -- Меланка. Когда они были уже по ту
сторону забора, Кашперек приостановился и крякнул жене:
      "Если не ошибаюсь, скандал на дворе не прекращается".
      "Ты прав, дорогой,  скандал  на дворе не прекращается",-- подтвердила
Меланка, которая всегда соглашалась с мужем.
      "Если не ошибаюсь, причиной этого скандала опять собаки, -- продолжал
селезень. -- Да, Меланьюшка, порядка на  свете не будет, пока человек в юб-
ке, вместо того чтобы кормить только нас, будет кормить и  этих безобразни-
ков, которых называют собаками!"
      "Совершенно согласна с тобой, Кашперушка..." -- начала было Меланка и
не окончила.
      Ибо со двора донесся  такой вопль, такой крик, такой визг, что  у Ме-
ланки слова застряли в клюве. Кашперек затоптался на  месте, потом крикнул:
"Бегом!" -- и, как пушечное ядро, полетел куда глаза глядят.
      За ним вперевалку бежала Меланка, пытаясь на ходу что-то сказать Каш-
переку. Тут во дворе снова раздался грохот. Кашперек завопил: "За  мной!" И
оба покатились к пруду.

      Глава вторая

      А во дворе действительно творилось  нечто  ужасное.  Собаки  гонялись
друг за другом с такими воплями, что это услыхала тетка Катерина. Она выле-
тела из кухни и окаменела на пороге.
      -- Иисус,  Мария! Ах  вы, проклятые псы, чтоб вас!  -- крикнула она и
недолго думая схватила ведро с мыльной водой и -- хлюсь! -- прямо на Рыжего
и Тузика.
      Тузик был как раз сверху. Ему досталась почти вся порция.
      Рыжик получил только  тряпкой по морде. Воспользовавшись тем, что Ту-
зик зажмурился от едкого мыла, он схватил кость -- и ходу.
      Оглядевшись в поисках места, где бы ее погрызть  в свое удовольствие,
он заметил лежащую на земле простыню. Вскочил на нее.
      Но там его снова настигла  тетка  Катерина и схватила за шиворот.  Он
вывернулся и кинулся бежать к калитке.
      Он бы благополучно  улизнул  на улицу,  но  тут дернула его  нелегкая
обернуться. Теткин башмак угодил ему прямо в голову. Угодил с  такой силой,
что, отскочив, рикошетом хлопнулся о забор.
      Долго, долго тетка  Катерина собирала с земли разбросанное белье, от-
ряхивала с него песок, отбирала самое измазанное для перестирки.
      Тузик наш все это время тихо, как мышка, просидел в углу между сараем
и забором, не показывая носа во двор. Он только осторожно  поглядывал одним
глазком, что и как.
      Наконец, когда Катерина вошла  в кухню и дверь за ней с  треском зах-
лопнулась, Тузик вылез из угла. На нем сухой шерстинки не  было.  Да к тому
же еще  мерзкий запах  мыла! Бедняге чуть не стало  дурно, когда он обнюхал
себя.
      "Так я и знал, что этот  сопляк Рыжий, этот щенок, втравит меня в ка-
кую-нибудь неприятность, -- простонал он. -- Боже, как от меня  пахнет! Те-
перь недели две нельзя будет показаться в приличном обществе!"
      Песик огляделся в  поисках чего-нибудь, обо что можно вытереться. Но,
как назло, ничего такого, что заменяет собакам парфюмерию, во дворе  не бы-
ло. Ни дохлой мыши, ни птички,  -- ничего... Удалось ему найти лишь немного
гнилой моркови и картошки, которые мы не успели закопать под виноградом.
      "Ну, это  еще сойдет  за духи", -- подумал Тузик  и давай кататься по
земле.
      Измазался так, что  шерсть у него  стала как мочалка.  Обнюхал  себя,
чихнул и удовлетворенно произнес:
      "Теперь можно терпеть! Только хорошо бы обтереться".
      На веревке  висели сорочки и воротнички. "Это в  самый раз для меня",
-- решил Тузик и прошелся между бельем раз, прошелся другой...
      После каждого раза на сорочках оставались  грязные полосы. Воротнички
выглядели так, словно их окунули в кофе.
      "Теперь не мешает поспать. Но лучше где-нибудь подальше  от тетки Ка-
терины. Стирка! То-то она и злится. Пойдем-ка в сад". Пошел.
      А там  под окном росли канны -- довольно  редкие цветы, недавно выпи-
санные из Варшавы.
      Милый Тузик  решил, что место это прямо создано  для него. Улегся. Но
молодые побеги канн кололи его в бок -- пришлось встать.
      "Всегда там, где лучшее место для сна, должен расти какой-то чертопо-
лох! Колется--ну просто мочи нет  терпеть!"--ворчал  он  сердито: его очень
клонило ко сну.
      И  немедленно  принялся за расчистку местности. Схватил одну  молодую
ветку --  вырвал. Рванул другую, третью... Чего не  мог вырвать, то поломал
или примял.
      Наконец устроил себе логово как полагается. Уютно устроился, зевнул и
немедленно заснул. Сначала спал как камень, без всяких сновидений. Но через
некоторое время начали ему сниться приключения с костью.
      Вот он гонится за Рыжиком. А тот удирает так быстро, что Тузик никак,
ну никак не может его догнать.
      Напрасно он перебирает лапами во сне и тихонько взлаивает, повизгива-
ет.
      Он бежит, бежит, и вдруг Рыжик--фрр!--и в воздух!
      Смотрит на него изумленный Тузик  и  тут только замечает, что это  не
Рыжик. И не воробей. А бабочка!
      -- Я тебе еще дам, не  бойся! Получишь за свои дела! Только приди до-
мой! -- обещала она собачонке.
      "Нашла дурака!"--шепнул Тузик в ответ и легкой рысцой двинулся в сто-
рону рынка.
      До угла бежал с поджатым хвостом, боязливо озираясь. На углу  еще раз
обернулся.  Преследовательницы  уже не было видно. Тогда  он  гордо  поднял
хвост и спокойно, с достоинством двинулся вперед.
      На рынке у  колодца  всегда собиралось изысканнейшее собачье общество
со всего города. Там в любое  время можно было встретить кого-нибудь, с кем
и поговорить приятно и поиграть любо.
      Машет крыльями, машет, крылья становятся все больше, краснеют, на них
появляются какие-то пятна, не то полосы. Что такое?
      Батюшки! Да это  же  тетка Катерина летает по  воздуху!  Этого еще не
хватало! Как же теперь от нее прятаться?
      Носится по  двору бедный Тузик, увертывается  как может, а  тетка все
над ним тряпкой размахивает... "Ай!" -- взвизгнул он во сне -- и проснулся.
Огляделся вокруг. Тетки,  правда,  в  воздухе не обнаружил, но  в  бок  его
что-то кололо. Последняя уцелевшая ветка канны.
      Отхватил ее зубами у самой земли, перевернулся на другой бок  и вновь
закрыл глаза.  На этот раз ему приснился чудесный  сон. Чудилось ему, будто
он стоит перед  лавкой  мясника -- того самого,  к  которому тетка Катерина
всегда ходит за мясом. Мясник этот был грубиян и человек совершенно невыно-
симый: никогда не позволял собакам зайти в магазин, хоть на самую маленькую
минутку.
      А тут вдруг он позволил Тузику войти вслед за теткой Катериной в лав-
ку. Не  закричал на него, не схватил за шиворот и не выкинул за дверь. Мало
того! Даже сделал вид, будто  не  замечает, как Тузик лакомится из  лоханки
обрезками, требухой  -- лакомством, от  одного вида которого текли слюнки у
всех собак в округе.
      Тузик так увлекся едой,  что забыл обо всем на свете. Тут  ворвался в
лавку Каро -- бульдог, страшилище. Заклятый  враг Тузика и всех собак в го-
роде. Тузик  -- на него. Каро --  наутек. В  погоню! Выскочили на  рыночную
площадь.
      Но что это? Какие-то камни летят с неба. Один, другой,  третий... Ой,
больно, больно!.. "Ай-ай-ай!"  -- закричал Тузик и проснулся. Открыл глаза,
глянул и как ошалелый кинулся бежать,  поджав хвост. Не остановился он и за
воротами. Только оглянулся. Тетка Катерина издали все еще  грозила ему пал-
кой.
      -- Я тебе еще дам, не  бойся! Получишь за свои дела! Только приди до-
мой! -- обещала она собачонке.
      "Нашла дурака!"--шепнул Тузик в ответ и легкой рысцой двинулся в сто-
рону рынка.
      До угла бежал с поджатым хвостом, боязливо озираясь. На углу  еще раз
обернулся.  Преследовательницы  уже не было видно. Тогда  он  гордо  поднял
хвост и спокойно, с достоинством двинулся вперед.
      На рынке у  колодца  всегда собиралось изысканнейшее собачье общество
со всего города. Там в любое  время можно было встретить кого-нибудь, с кем
и поговорить приятно и поиграть любо.
      Сегодня играми руководил Куцый, пес высоко ценимый всеми за свой дей-
ствительно милый характер.
      "В салки или наперегонки? -- вежливо спросил он. -- Что  вы предпочи-
таете?"
      Выбрали салки.  И уже решили начинать,  когда вдруг в  самую середину
круга влетел Рыжий.
      "Убью! -- крикнул Тузик и кинулся на него. -- Из-за тебя все неприят-
ности! Уже пора ужинать, а я  не смею домой показаться!" Рыжик успел только
крикнуть:
      "Большие новости!" -- и  сразу  пустился бежать, потому что выражение
морды Тузика ясно показывало, что шутить с ним опасно.
      "Трус!" --  прорычал Тузик, не  снижая скорости. Рыжик тоже несся изо
всех сил. Но каждую минуту он оборачивался и кричал: "Тузик!  Хватит! Боль-
шие новости!"
      "Я тебе покажу новости!"
      "Бричка у ворот!"
      "Я тебе покажу бричку!" -- рычал Тузик не останавливаясь.
      "И хозяин и Крися уже сидят!"
      "Я тебе покажу сидят! Стой!"
      Рыжик, может быть, и  остановился бы, но не мог. Он с  разгона подка-
тился под  ноги какой-то даме и чуть не сбил ее с ног; отскочив, налетел на
прохожего, который ел вишни. Пакет выпал из рук, вишни рассыпались, человек
кинулся за палкой... А Рыжик, толкнув лоток торговки и чудом увернувшись от
колеса телеги, очутился  на противоположном тротуаре. Оттуда он снова крик-
нул:
      "Тузик, торопись, -- уезжают!"
      Тут Тузик поверил, что Рыжик говорит правду. И помчался за ним.
      По дороге получил по голове зонтиком от дамы, палкой -- от человека с
вишнями, гнилым помидором -- от торговки.
      Ошеломленный, он присел на тротуаре. Осмотрелся.
      Рыжий уже исчез.
      Побежал к дому. Смотрит -- и  у ворот пусто. Что делать? Тут где-то в
самом конце улицы замаячило что-то. Как будто Рыжий.
      "Ой-ой-ой!" -- взвизгнул Тузик и понесся бешеным карьером. Уши у него
так и прыгали.
      Наконец вот она, бричка. Тузик, вывалив язык до самой земли  и пыхтя,
немного сбавил аллюр. "Ну что? Не говорил я тебе? -- спросил Рыжик. -- А то
бы ты опоздал!"
      Тузик ответил ему признательным  взглядом:  "Мир, мир! Дружба до гро-
ба!" Им встретилась Сплетня -- противная собачонка. "Сюда, сюда! -- залаяла
она. -- Кролики в саду!"
      "Не  морочь  нам  голову! Ты что, не видишь -- мы с хозяином едем?" И
морды у обоих были такие гордые и важные, словно они и впрямь ехали.

      Глава третья

      Бричка остановилась перед  вокзалом. Там было уже полно народу. Поезд
из Варшавы ожидался с минуты на минуту.
      Тузик, пес бывалый, который часто  ходил  на  станцию, шепнул Рыжему:
"Ты только берегись вон того, что стоит в дверях. Ужасный грубиян!"
      Рыжик подошел к двери. Улучив момент, когда контролер,
отбирая билеты, отвернулся, он прошмыгнул у него между ног.
      -- Куда? Вон отсюда, паршивец! -- закричал на него контролер.
      Но Рыжика это уже мало трогало. Отскочив на несколько шагов,  он пос-
мотрел на контролера с презрением и тявкнул: "Очень я испугался! Не видишь,
что я иду с хозяевами?"
      Поскреб задними лапами землю и вприпрыжку двинулся вперед.
      Исполненный важности, он и не заметил, что как раз подходил поезд.
      Что-то загудело, застучало  прямо у него над головой, паровоз пронзи-
тельно засвистел. Бедный Рыжик присел, распластался на земле. "Спасите!" --
завопил он не своим голосом. Поджал хвост -- и ходу!
      Как сумасшедший несся  он по платформе.  Ничего не видел,  ничего  не
слышал. Треснулся  головой о какую-то тумбу,  отлетел, свалился в  канаву и
исчез в траве.
      "Так я и знал! Этот Рыжий всегда ведет себя как щенок!" -- поморщился
Тузик, свысока наблюдавший недостойное поведение Рыжего.
      Тем временем из вагонов начали выходить  пассажиры. Тузик внимательно
принюхивался к каждому выходящему.
      "Одни чужие, -- удивлялся он.  --  Ага, понятно, это мясник. От  этой
бабы пахнет молоком. А что, интересно, у этой в корзинке? -- заинтересовал-
ся он и побежал за  женщиной,  у  которой  на каждом плече было по огромной
корзине. -- А, ясно: масло, масло! -- проворчал он успокоенно.  Внезапно он
повел носом и зафыркал.
      -- Что это такое? -- произнес  он. -- Это же тот самый мерзкий запах,
каким несет из шкафа, в котором тетка Катерина прячет на зиму мех!"
      Полный любопытства,  он уставился туда, откуда доносился удивительный
запах.
      Из дверей вагона выехал сначала маленький саквояж. За ним чемодан по-
больше. Потом еще больший. Крися принимала один чемодан за другим у кого-то
невидимого и  ставила их возле себя на землю.  После чемоданов пришел черед
корзинам, корзинкам, корзиночкам, баулам, узлам, сверткам.
      Образовалась целая гора всякого добра. Тузик так и  сел от изумления.
Но по-настоящему изумился он тогда, когда вслед за баулами показалась длин-
ная, сухая, костлявая фигура, с носом, напоминающим кочергу. На кочерге си-
дели очки размером с тарелку.
      "Кто это?  -- поражался Тузик.  -- Тетка Катерина, только еще похуже?
Мало одной, решили вторую завести, что ли?"
      У костлявой дамы в  руках были две корзиночки. Она подала их  Крисе и
сказала скрипучим и слащавым голосом:
      -- Только осторожно, деточка, только  осторожно  --  Микадочка  спит!
Спит... --  повторила она озабоченно. -- А Сандик  всю дорогу очень нервни-
чал. Боюсь за него -- он такой нежный. И так привязан ко мне!
      Крися взяла в руки обе корзиночки. Тузик втягивал в себя запах.
      "Ай, ай! Не может быть!.." -- подумал он.  Подпрыгнул, стараясь дотя-
нуться до корзинки. Дама это заметила.
      -- Вон!  Вон отсюда! --  закричала она и попыталась оттолкнуть Тузика
от корзин, в которых хранились ее сокровища.
      -- Это наш Тузик! -- представила Крися.
      -- Ваша собака? -- переспросила дама. -- Надеюсь, она хорошо воспита-
на и не обидит моих сокровищ?
      -- Тузик? Обидит? Что вы, никогда в жизни! Тузик, поздоровайся  с те-
тей!
      Тузик был хорошо воспитанным псом и умел держаться в обществе.
      Вежливо, хотя и без особой охоты (незнакомка ему не слишком пригляну-
лась) он подбежал к ней и принялся тявкать, прыгать ей на грудь, ласкаться.
      -- Боже,  какой несносный барбос! --  отмахивалась дама. --  Не люблю
таких нежностей!  Смотрите, какие у него  грязные лапы. Кристинка,  ты ког-
да-нибудь купаешь своих собак?
      Тузик был  умный пес и сразу почувствовал, что  приезжая дама тоже не
испытывает к нему симпатии. Он отскочил в сторону. Хотел было сказать: "Ми-
лая дама,  я  сам  купаюсь -- лишь бы была вода! Никогда не был неряхой, не
беспокойтесь!", но, подумав,  промолчал и побежал к Рыжему, который наконец
решился показаться на платформе.
      "Видал? -- шепнул он ему.  --  Милая дама, нечего сказать! А  знаешь,
что в этих корзинках?"
      "Ну?"
      "Собаки!"
      "Собаки?" -- ахнул Рыжий.
      "Да, собаки. И должен я тебе  сказать, что в жизни еще не видел соба-
ки, которая бы так пахла, как  они. Что будет, если они покажутся на рынке?
Срамота!"
      "И все будут знать, что они из нашего дома!" -- помертвел Рыжик.
      "Как мы знакомым на глаза покажемся?"
      "Да ты гляди, гляди!" -- завопил  Рыжий и даже чихнул от изумления, а
глаза у него сделались большие, как плошки.
      Да и каждый бы удивился,  не  только собака. Приезжая дама вынула  из
корзинки Сандика. На  нем  была попонка, вроде фрака,  в  зеленую и красную
клетку!
      "Стыд и позор! -- решительно заявил Тузик. -- Идем отсюда!"
      Оба помчались без оглядки.

      Глава четвертая

      Вернувшись на рынок, друзья застали  общество  в  полном сборе. Куцый
остановил игру. Старательно обнюхал обоих, вежливо осведомился: "Как пообе-
дали? Что слышно нового?"  Рыжик уже открыл пасть и хотел что-то  ляпнуть о
приезжих, но Тузик немедленно осадил его: "Молчи! Успеем еще осрамиться!"
      "Поиграем?" -- сказал он Куцему. И согласился на первую же  игру, ко-
торую Куцый предложил, хотя это было против его правил.
      Прошло некоторое время. Игра была в разгаре. Вдруг Рыжий -- он совер-
шенно не умел терпеть голода -- остановил Тузика:
      "Тузик, довольно баловаться! Пошли ужинать!"
      Тузик смерил его взглядом. Поморщился: "Ты что? Не знаешь, что, когда
гости, ужин всегда опаздывает? Можешь сколько угодно скулить -- не получишь
ни крошки!"
      "О господи!" -- простонал Рыжик в ответ. Он и не подумал о том, какие
невзгоды принесли с собой непрошеные гости. Но Тузик не мог  ошибаться. Ту-
зик знал жизнь, знал и тетку Катерину...
      Спешить домой  было незачем. Друзья пытались продолжать развлекаться.
Но какая игра на пустой желудок! Рыжий бегал все тише, лаял неохотно, вяло.
Наконец он крикнул Тузику: "Будь что будет, а я иду домой!" И помчался. Ту-
зик -- за ним.
      Влетели во двор. Рыжий опрометью понесся прямо на кухню. Заперто!
      "Что же это такое!" -- крикнул он в полном отчаянии.
      "Гости, вот что! -- проворчал Тузик. -- Да, начнутся у нас теперь фо-
кусы-покусы! Я уже ученый! Научишься и ты".
      "Фокусы? Какие там еще фокусы? Не буду я учиться фокусам!" -- каприз-
ничал Рыжий.
      Надо вам знать, что Рыжик  был  ужасно  неспособным, даже, откровенно
говоря, тупым учеником. А вернее  --  лентяем. Ничему не желал он  учиться.
Даже самым простым вещам.
      В углу за буфетом у нас была собачья школа. Все  наши  псы по очереди
ходили туда. И почти все охотно учились.
      Были среди них  даже и выдающиеся  ученые. Тузик, например,  умел  не
только служить  и ходить на задних лапах. Стоило  лишь сказать "Тузик, тан-
цуй!" и засвистать какой-нибудь мотив, как он подымался, становился в пози-
цию и отплясывал такой собачий краковяк, что приятно было смотреть.
      Умел он еще подавать лапу, по приказу открывать дверь, прыгая на зад-
вижку. Словом, это был действительно ученый пес. Пес-артист.
      Еще он умел умываться. Надо было только упрекнуть его:
      -- Тузик, фу, какие у тебя грязные ушки!
      И Тузик тут  же  садился на задние лапки,  а  передними протирал себе
уши. С таким пылом, что казалось -- он вот-вот их оторвет.
      Умел он и речи произносить. Причем публично. Делал такие доклады, что
мое почтение!
      Во время обеда или ужина Тузик  обычно сидел на кресле, возле стола и
не спускал взгляда со скатерти.  Время  от времени заглядывал нам в  глаза,
ожидая приказа:
      -- Ну, Тузик, скажи нам речь!
      Тогда он вскакивал, опирался передними лапками на стол и начинал тяв-
кать с серьезным видом, словно что-то рассказывал. Кто-нибудь говорил:
      -- Неужели так было, Тузик? Подумать только! Бедный песик!
      Сочувствие воодушевляло Тузика. Речь его становилась все жалобнее.
      Правда, он немедленно обрывал рассказ, когда  получал чтонибудь съес-
тное.
      Схватив подачку, он бежал в угол, где лежала газета. Это была собачья
скатерть. Все наши собаки ели в комнате только на скатерти.
      Вот какие светила науки ходили по нашему дому! А Рыжий? Рыжий был су-
щим выродком.  Ходил  и он, правда, в школу, в угол за буфетом. Но это было
не ученье, а мученье!
      До хрипоты можно  было ему повторять: "Служи, служи", показывать, как
надо ходить на  задних лапах, соблазняя  его колбасой, которую  он  обожал.
Толку не было никакого.
      Рыжик делал вид, что никак не может устоять в углу. Как колода валил-
ся на пол.
      И всегда ухитрялся упасть поближе к колбасе, чтобы ее можно  было не-
нароком схватить зубами.
      Крися с ним мучилась, и я с ним бился, и даже тетка Катерина, которая
пыталась убедить его и добрым словом и розгой. И все  зря:  Рыжик не подда-
вался. "Напрасно беспокоитесь!  --  говорил он нам. --  Не  на того напали!
Раньше вам надоест, чем мне!"
      И одолел. В конце концов мы  сдались. Никто уже не пытался сделать из
Рыжика ученую  собаку. Остался он  на всю жизнь неучем. Обычной дворняжкой,
которая даже служить не умеет.
      Теперь вам понятно, почему при одном упоминании о  фокусах Рыжик рас-
строился не на шутку. И расплакался.
      Тузик с презрением слушал его сетования. А Рыжий  все скулил. Наконец
Тузик не выдержал:
      "Рыжий, молчи!  Влетит тебе от  тетки, смотри!" -- предупредил он. Он
как в воду смотрел!
      Дверь кухни открылась.  Рыжий проскользнул туда.  И в ту  же  секунду
раздался жалобный  визг, мелькнула рука  тетки Катерины, и Рыжий полетел по
воздуху на середину двора. "Ой, ой, ой!" -- рыдал Рыжик.
      "Вот видишь!  -- проворчал Тузик. -- Не говорил  я, что будут фокусы?
Вот тебе и первый фокус!"
      Рыжик, немного придя в себя после падения, отправился на поиски пищи.
      Первым делом вылизал дочиста свою миску, отчаянно ею громыхая.
      Увы, там почти ничего не было: жалкая морковь и петрушка. Обычно он и
смотреть на них не хотел и вытаскивал их из похлебки, с отвращением придер-
живая кончиками зубов.
      Съел. Они только раздразнили аппетит.
      Пес решил заглянуть в миску Тузика. Но едва он сунул  в  нее нос, как
Тузик вскочил и рявкнул:
      "Ты куда полез? Воровать?"
      И ухватил преступника за шиворот.
      "Тузинька, прости! -- взвизгнул Рыжик. -- Там же ничего нет!"
      Тузик отпустил Рыжего. Заглянул в свою миску. Там действительно ниче-
го не было. Для порядка, однако, вылизал миску дочиста. И тявкнул:
      "Знаешь, как говорят приличные собаки? "Что не доем, то досплю!"
      Что оставалось делать бедным псинам? Пошли спать. Улеглись они, одна-
ко, так, чтобы даже во сне не терять из виду кухонную дверь. И улицу тоже.
      Проспали они порядочно.  Неожиданно  Тузик поднял голову и насторожил
уши. Рыжик тихонько спросил его: "Что там?"
      "Тихо! -- шепнул Тузик. -- В кусты!"
      Собаки залезли под куст жасмина. "Ничего не вижу!" -- пожаловался Ры-
жик. "Вот  тяпну тебя, тогда увидишь! Гляди!" Но  улице не спеша, осторожно
бежал Лорд-бульдог. В зубах он что-то нес. Какую-то большую вещь.  Пес бес-
покойно оглядывался по сторонам. Смотрел, не следит ли кто за ним.
      "Вперед! -- скомандовал Тузик. -- Только ни гугу!" Друзья выбежали на
улицу и, прячась под забором, поспешили за бульдогом.
      Бульдог добежал до конца улицы и повернул направо. Там, сразу  за до-
мами, начиналось вспаханное поле.
      Лорд еще раз оглянулся. Не заметил ничего подозрительного. Быстро вы-
копал в  мягкой земле  яму, бросил туда то, что  принес, снова осмотрелся и
тщательно засыпал яму землей.
      Закончив работу, оглянулся кругом еще раз. Как раз в эту минуту Рыжий
вылез из-под  забора. Тузик тут же кинулся на  него. Оба клубком покатились
по земле.
      Лорд искоса кровавыми глазами  поглядел  на собак. Собирался уже бро-
ситься на них, но потом передумал.
      "Грызутся? Ну и хорошо! Они не  видели, где я закопал свое добро", --
подумал он и спокойно побежал назад.
      Едва только Лорд скрылся из виду, как Тузик отпустил Рыжего.
      "Еще не так получишь, если не будешь слушаться! -- строго  сказал он.
-- А теперь пошли!"
      Собаки подбежали  к тому месту,  где копал яму Лорд. Тузик немедленно
выкопал клад.
      "Печенка! Целая печенка!" -- захлебнулся он от восторга.
      Это действительно была  бычья  печенка, которую Лорд где-то раздобыл.
Для бульдога, большого и сильного, эта ноша была пустяком. Но Тузик и Рыжик
немало попотели, пока дотащили свою добычу в наш сад.
      Тут они спокойно сели рядком и принялись за еду.
      Ели, ели и ели. Остаток зарыли. И пошли спать в конуру.
      Когда тетка  Катерина налила им супу в миски,  они уже видели десятый
сон. Тузик едва соизволил приоткрыть глаза. Но Рыжик не утерпел:  вскочил и
подбежал к своей миске.
      Зато  и  привередничал он за едой!  Выбрал  из миски мясо, кашу  едва
удостоил своим  вниманием, а на морковку, петрушку и  картошку даже не пос-
мотрел.

      Глава пятая

      Тем временем в доме происходили необыкновенные  события. Хозяйка Сан-
дика и Микадо...  назовем  ее панной Агатой, ладно?  Собакам  же оставим их
настоящие имена.
      Микадо назывался так потому, что, как утверждала его  хозяйка, он был
японской породы. А как вы знаете, микадо -- это титул японского императора.
      А Сандик  получил такое имя за то,  что панна  Агата приобрела его  в
воскресенье. Так как он якобы был английской породы, и притом очень редкой,
то и  назывался он по-английски  -- Санди, что значит воскресенье. (Пишется
это совершенно иначе, но произносится приблизительно так.)
      Странное имя, правда? Но раз у  Робинзона мог быть свой Пятница, то и
у панны Агаты могло быть свое Воскресенье.
      Словом, как бы то ни было, гости у наших собак  были,  как видите, не
простые, а породистые. Собачьи аристократы!
      Не такие дворняги, как Тузик и Рыжий, которые  вроде обещали когда-то
стать фоксами, но, едва немного подросли, оказались чистокровными шавками.
      Итак, оба эти перла -- Микадо и Сандик -- были в своих корзинках пог-
ружены на бричку. Всю дорогу  панна  Агата дрожала от беспокойства, как  бы
езда  по  тряской  мостовой  не  повредила  ее  сокровищам.  Ехать пришлось
еле-еле, словно мы везли треснутые горшки.
      Едва бричка остановилась у ворот -- начались новые треволнения. Легко
ли Микадик  привыкнет к новой квартире?  Понрапятся ли Сандику  котлетки из
печенки?
      Можете себе представить, как обрадовалась тетка Катерина, когда узна-
ла, что английскому франту надо три раза в день жарить рубленые котлетки на
свежем масле и из свежайшей телячьей  печенки! Огонь пробежал по ее лицу. Я
видел, что на языке у нее вертится какое-то неосторожное слово. А тетка бы-
ла весьма остра на язык, особенно когда злилась.
      Едва удалось мне  ее  умиротворить. Но к собачонкам  она  не желала и
притронуться.
      Крися вынула дорогих гостей из брички и внесла их прямо в корзиночках
в дом. Она было хотела поместить их на кухне.
      Панна Агата,  возмущенная до глубины  души, вырвала у нее корзинки из
рук.
      -- Санди только что после простуды. Он не выносит сквозняков! Его на-
до устроить в теплом месте! -- закричала она.
      И началась беготня по всему дому в поисках комфортабельного помещения
для Сандика.  Наконец его поместили под столом в  столовой. Микадо со своей
корзинкой отправился за шкаф, поближе к печке. Почему?
      Вероятно, потому, что он происходил из жарких стран. Хотя, правду го-
воря, на дворе было лето, солнце палило нещадно, а значит,  было достаточно
тепло даже для японского аристократа. Зато печь была холодная, как ледник.
      Сандик, едва его уложили на место, поднялся со  своей подушки, громко
зевнул, сморщился, словно у него был во рту лимон, и презрительно обвел все
вокруг своими вытаращенными глазами.
      "Мне тут  вовсе не нравится! Что это за дом? Что за люди? Ходят и хо-
дят! А бедная больная собака не знает покоя!" -- жаловался он.
      Но, видимо,  все же решил ближе познакомиться с  нашим домом -- вылез
из корзины.  Боже, какие длинные были у этой  собачонки ноги! Казалось, что
он стоит на ходулях. На ходу он так высоко поднимал  ноги,  словно из грязи
их вытаскивал.  Весь он был какой-то  изломанный, нескладный... И  злой! По
глазам видно было, что он с  большим удовольствием укусил бы каждого из нас
в отдельности и всех вместе своими желтыми зубами.
      Может, этот Сандик и был там каким-то особенно  породистым, но красо-
той он не отличался, это факт.
      Он обошел своей нескладной трусцой всю столовую, заглянул  даже в ко-
ридор, который вел в кухню.
      И там наткнулся прямо на кошку Имку, которая, соскочив со  шкафа, шла
на прогулку.
      При виде пса во фраке кошка остолбенела. Сначала она припала к земле,
потом вдруг  как выгнется дугой,  как фыркнет, как закричит: "Прочь, прочь,
прочь!" И хлоп по морде -- раз, два! Он заскулил,  запищал,  завизжал н ки-
нулся к своей хозяйке. Скандал!
      -- Как можно  держать  в доме такую бешеную  тварь!  Мой Санднк такой
нервный. О, как у него сердечко бьется! Искалечила его эта бешеная кошка! А
может, она и вправду бешеная?
      Тут уж тетка Катерина не выдержала:
      -- Может, ваш пес и нервный, но чтобы наша кошка была бешеная или су-
масшедшая -- прошу прощения!
      И ушла в кухню, с треском  захлопнув за собой дверь. Несмотря на это,
не желая быть негостеприимной, тетка все же выставила Имку во двор и запер-
ла дверь на замок.
      Потому-то собаки и не могли попасть в кухню. Сандик в  утешение полу-
чил котлетку. Он был  так снисходителен, что съел ее. А котлета  была, увы,
хотя и рубленая, но из  обычной  телятины: вечером печенки достать не  уда-
лось. Микадо... О, Микадо был совсем иной. Он не капризничал, не ломался.
      Вышел из корзинки, обошел и старательно обнюхал все углы в  доме. Де-
лал он это не спеша, тщательно. Осмотрел всех нас по очереди.
      Если бы не то, что он был такой маленький, меньше нашего Тузика -- то
есть не  доставал  мне  даже  и до колена, -- можно было бы сказать, что он
смотрел на нас свысока.
      "Что вы за публика?" -- спрашивал он взглядом.  Крися попробовала его
погладить. Песик оскалил зубки.
      "Прошу без фамильярностей!"--коротко сообщил он.
      --Микадик, золотко, душечка!--пыталась умилостивить его панна Агата.
      Она взяла пса на руки.  Микадо,  однако, явно не любил нежностей.  Он
вырвался из рук хозяйки и вскочил на кресло. Посмотрел на нас с таким высо-
комерным видом, что без палки и не подходи!
      -- Вы видите, видите?  Какой  царственный вид, какое величие! Микадо,
настоящий микадо! -- восторгалась панна Агата  поведением японской собачки,
которая действительно восседала на кресле словно на золотом троне.
      Во время обеда Сандик -- скажу  это сразу и без обиняков -- был невы-
носим, поистине невыносим. В жизни не видал такой надоедливой собачонки!
      Он забрался  к Крисе  на колени. Но вовсе не  затем, чтобы лежать там
спокойно. Он пытался оттуда вскочить на стол.
      Не хватало нам еще, чтобы собаки гуляли по  скатерти между тарелками!
У нас этого не водилось!
      Крися крепко держала сокровище панны  Агаты.  Санди  бесился: как это
ему осмеливаются противоречить? Он ворчал, фыркал,  визжал, норовил укусить
Крисю за руку.
      Надо признать,  что злился он так забавно, был  такой смешной в своем
раздражении, что хотелось еще  немного  подразнить этого барина, который ни
на минуту не переставал гневаться.
      Зато Микадо не соизволил даже оглянуться, когда накрыли на стол.
      Когда его позвали, подошел, обошел вокруг стола, присмотрелся ко всем
сидевшим и  наконец прыгнул на колени ко  мне. Посмотрел  на стол, а  потом
укоризненно взглянул мне в глаза:
      "Ты разве не знаешь,  что я вечером пью сладкий, очень сладкий  чай с
булочкой?"
      Налили ему  блюдечко чаю, накрошили булки. Он все  съел. Ел так акку-
ратно, так изящно, что, пожалуй, кое-кто  из людей мог бы у Микадо поучить-
ся, как надо вести себя за столом.
      Потом тщательно облизал свою косматую мордочку  и немедленно соскочил
на пол.
      Залез на свое  кресло и улегся, одним глазком снисходительно наблюдая
за всем окружающим. Тут со двора донесся лай Рыжика. Вернее -- вопль.
      Лаял он всегда так, как будто кто-то пел и одновременно икал.
      Мы с Крисей  переглянулись. Оба подумали: "Что-то будет завтра!.. Как
наши домашние сокровища встретят гостей?"

      Глава шестая

      На дворе у нас стояла всего одна собачья конура. Зато двухэтажная.
      Второй этаж образовался сам собой. Как-то зимой тетка Катерина устро-
ила в конуре потолок  из циновки, чтобы собакам было теплее. Но  Рыжику эта
идея почему-то не понравилась.
      Он до тех пор  трудился, теребил зубами циновку, пока не порвал  ее с
одного бока. Так между оторванным потолком и крышей конуры образовался вто-
рой этаж, или чердак. Он пригодился. Вскоре на втором этаже  появился жилец
-- Европа. Так и повелось: на первом этаже конуры спали собаки, а на черда-
ке -- кошки. Теперь там была спальня Имки.
      С самого  утра, как только  тетка Катерина скрипнула дверями сеней, в
собачьей будке началось движение. Первым выкатился наружу Рыжий. Его вытол-
кнул Тузик.
      Тузик,, как всегда, вышел из конуры не спеша. Вытянул одну заднюю ла-
пу, потом другую. Отряхнулся. Посмотрел на Рыжего' и строго сказал: "Рыжий,
проснись! Пора уже! Понял или нет?"  Рыжий был соня из сонь. Он стоял перед
конурой и качался как пьяный.
      "Рыжий! -- крикнул на него Тузик. -- Просыпайся, слышишь!"
      Рыжий открыл один глаз -- мутный  и сонный. Ничего не ответил. Сел на
собственный хвост. Разинул пасть и начал зевать. Но как! Его так и шатало!
      Далее он  отчаянно чихнул. Раз, другой.  Оглянулся и вдруг  кинулся в
конуру. "Ты куда?" -- спрашивает его Тузик. "Дай мне выспаться",  -- умолял
Рыжинька. "Ты что,  не  знаешь, что тетка Катерина  через  минуту выйдет во
двор?"
      "Все равно мне!" -- пробормотал Рыжий и полез было в конуру.
      Но оттуда легкой  походкой, дотягиваясь и выгибаясь, выходила Имка. У
нее не было ни малейшего желания уступать дорогу Рыжему.
      "А ну не вертись под ногами, ты, соня несчастный!"-- крикнула  она на
него.
      Рыжий, не отвечая, продолжал протискиваться в конуру. Тогда кошка ра-
за два смазала его по заспанной морде. Рыжий завопил:
      "Да что же это такое! Что за порядки!" -- и удрал под курятник.
      Надо вам знать, что Имка держала собак в строгости. Она обычно сидела
где-нибудь на возвышении и поглядывала сверху на играющих  щенят. Водила за
ними своими янтарными глазами. Следила, как они себя ведут.
      Стоило только собачонкам чересчур разыграться, поднять  крик на дворе
или в комнате -- беда!
      Как молния с ясного неба, обрушивалась Имка на собак.
      И получали они нахлобучку, и притом солидную, ибо кошка шутить не лю-
била.
      Тузик и Рыжик,  когда были маленькими, смертельно боялись Имки. Поба-
ивались они ее и сейчас, хотя и подросли. Спали с ней вместе, не раз вместе
играли, но относились к ней с почтением.
      Потому-то Рыжий скромненько отступил, когда кошка  приказала ему уби-
раться. Он  устроился возле курятника и  начал свой утренний  туалет. Водил
мордой по всему телу, не исключая хвоста. Яростно щелкал зубами.
      Что он  делал? Легко догадаться: сражался  с блохами. Как  вы знаете.
Рыжий боялся воды как огня, а потому война с многочисленным неприятелем бы-
ла нелегкая и продолжительная.
      Открылась дверь. Показалась тетка Катерина.  Она  несла  в миске корм
для птицы.
      Тузик взглянул на нее, но не пошевелился. Зато Рыжий сорвался с места
и кинулся следом. Шел за ней по пятам, задрав нос.
      "Рыжий, на  место! --  крикнул на него Тузик. --  Как тебе не стыдно!
Разве ты не знаешь, что тетка Катерина не любит, когда  суют  нос в куриную
еду?"
      Рыжий сделал  вид, что не  слышит. Прячась за широкой теткиной юбкой,
он проскользнул за решетку и притаился.
      Тузик молча одним глазком следил за махинациями Рыжего.
      Катерина засыпала курам  корм. Положила уткам толченой картошки с от-
рубями. Налила воды в корытца, в поилки и ушла. Дверца за ней захлопнулась.
      "Ну, попался  ты, брат! -- сказал Тузик. --  Интересно, как ты оттуда
теперь выберешься?"
      Рыжий однако, не обратил никакого внимания на слова  друга. Он набро-
сился на утиный корм. И стал  лопать картошку с отрубями, забыв обо всем на
свете.
      И кто же это так уписывал утиный корм? Рыжий! Тот  самый привередник,
которому морковь и петрушка в супе не лезли в глотку! Тот, кто воротил нос,
если ему предлагали кусок хлеба! Кашперек и Меланка  стояли поодаль, погля-
дывая на обжору то одним, то другим глазом.
      "Меланьюшка, если не ошибаюсь, корм, который пожирает этот пес, пред-
назначен для нас, уток", -- прокрякал Кашперек.
      "Ты не ошибаешься, Кашперек, -- ответила всегда согласная с мужем Ме-
ланка. -- Это наш корм".
      "Кто рано встает, тому голод жить не дает! -- сказал  Кашперек, кото-
рый очень любил утиные поговорки. --  Я опасаюсь, что, если этот пес не пе-
рестанет лопать, вскоре нам нечего будет даже попробовать!"
      Меланка промолчала. Широко разинув клюв, она как зачарованная смотре-
ла на корыто.
      "Меланьюшка, я уже напоминал тебе, что не следует так широко разевать
клюв. Я как раз хотел тебе сказать, что я намерен..."  --  начал Кашперек и
запнулся.
      Ибо Меланка, не ожидая указаний супруга, сама догадалась, что делать.
Она недолго  думая набросилась на  еду, стараясь лишь держаться подальше от
собаки. Утка так торопливо глотала корм, что едва  поспевала разевать клюв,
горло у  нее раздулось, как тыква.  Дрожа от жадности,  Кашперек немедленно
последовал ее примеру.
      Тут Рыжий заметил утиный  маневр.  "Вон отсюда, крякушки!" -- рявкнул
он и подскочил к Кашпереку.
      "Караул, караул,  караул!" -- заорал  Кашперек не своим голосом и ки-
нулся бежать.
      Меланка, на которую Рыжий бросился в свой черед, завопила еще отчаян-
нее и шариком покатилась по земле.
      С разгона Меланка налетела на Беляша, Беляш -- на Лысуху.  Лысуха от-
летела от Кашперека и наскочила на Чернушку.
      Вопли, крики, шум! Но все перекрыл голос Тузика: "Рыжий, -- тетка Ка-
терина!" Увы, это было правдой.
      Привлеченная шумом, тетка Катерина выбежала  на  улицу.  В ярости она
схватила  резиновый  шланг для поливки огорода, отвинтила  кран  и  пустила
струю воды в курятник.
      Куры вскочили на насест. Утки спрятались в свои ящички. На  месте ос-
тался только Рыжий.
      Вы, вероятно,  не забыли, что Рыжий  отчаянно боялся воды.  Так пред-
ставьте же себе, как ему было  приятно, когда тетка Катерина обдала его ле-
дяной струей...
      Он извивался вьюном,  визжал, метался как ошалелый. А дверца закрыта!
Тетка поливает и приговаривает:
      -- Будешь лазить в курятник? Будешь уток объедать?
      "Ой, не буду, не буду!" -- визжал Рыжий, стараясь ускользнуть  от во-
дяной струи.
      Наконец тетка Катерина угомонилась, завернула кран и отворила дверцу.
      Рыжий вылетел во двор. Единым духом очутился на улице и испарился.
      Тузик, проводив его презрительным взглядом, с  достоинством подошел к
тетке, вильнул несколько раз хвостом и сказал ей вежливо: "Вот я никогда не
вхожу в курятник". И подсунул  свою  голову под руку Катерине, ожидая,  что
она его погладит.
      Но Катерина была не расположена к нежностям, а потому отпихнула соба-
ку и ушла на кухню.
      Она забыла закрыть за собой дверь. И, улучив минуту, когда она отвер-
нулась. Тузик осторожненько пробрался в сени. Вошел в кухню.
      Старательно вылизал там все, что можно было лизать. Заглянул в комна-
ту. Тишина. Вошел. И сразу ему ударил в нос изумительнейший запах. "Что это
такое? -- подумал он. -- Мясо?" Пошел на запах. В углу около буфета -- там,
где помещалась собачья школа, -- стоял столик. Обыкновенно  на этом столике
не было  ничего интересного. Ну чашка или  там кринка  из-под молока --  не
стоило обращать внимания. Но сегодня! Сегодня там стояла тарелка, а на этой
тарелке -- о чудо! -- котлеты!
      Тузик глазам своим не поверил. Он тщательно обнюхал мясо, облизнулся.
      "Тузик, не тронь! --  сказал он сам себе. -- Тузинька, ты  ведь поря-
дочный пес. Нельзя, Тузик!"
      Он снова и снова повторял себе эти предостережения.
      Трудно понять, как  это  получилось, но  котлета  попала ему в  зубы.
Ей-богу, сама подвернулась! "Тузик, опомнись!" -- сказал себе  пес. Но кот-
леты уже не было.
      Вторая котлета тоже таинственным образом оказалась на полу. И как она
ухитрилась? Непонятно! Ну что  же -- оставить ее валяться на полу?  Да кому
нужна  такая  грязная  котлета?  Что было делать бедному  Тузику?  Пришлось
съесть и вторую котлету. При этом он так спешил, что чуть не подавился.
      Вылизав пол дочиста, проследовал дальше.  Зашел  в  другую комнату. И
сразу же наткнулся  на Санди. Английское чудо-юдо лежало, свернувшись клуб-
ком, в корзиночке и дрожало от холода, несмотря на свой клетчатый фрак.
      Оно злыми глазами  посмотрело на Тузика, который как хорошо воспитан-
ный пес приближался  к  нему, приветливо  оскалив  зубы и дружелюбно  виляя
хвостом.
      "Куда лезешь, дворняга несчастная?" -- злобно заворчал Сандик.
      "Ты что-то сказал?" -- спросил его Тузик совершенно спокойно.
      "Я сказал, что ты дворняга! И пахнет от тебя так противно, что я сей-
час чихну, если ты не уберешься! А я, да будет тебе известно, недавно пере-
нес простуду, и чихать  мне вредно!" Тузик пропустил все это мимо  ушей. Он
был занят  кое-чем другим. Ему  очень понравилась подушка, на которой лежал
Сандик. И корзинка. "Неплохая постелька", -- сказал он с уважением.
      "Будь уверен!" -- буркнул Сандик и  перевернулся, устраиваясь поудоб-
нее на своем ложе.
      "Мягко тут,  наверно", -- продолжал Тузик.  Но Санди не  удостоил его
ответом. Он закрыл глаза и притворился спящим.
      "Я тебя спрашиваю -- мягкая подушка или нет?" -- повторил Тузик. Сан-
ди молчал.
      Что ж делать  псу, который на  серьезный вопрос не  получает  ответа?
Нужно попытаться найти ответ самому, правда? Так Тузик и поступил.
      Осторожно, полегонечку, чтобы не показаться нахалом, он поставил одну
лапу  на  подушку. Подождал минутку. Поставил вторую.  "Мягко  тут  лежать,
очень мягко",  -- сказал  он вежливо Сандику и оперся  левой задней лапой о
край корзины.
      Потом поставил правую лапу. И уселся  на  краю  подушки,  наслаждаясь
тем, как тут мягко и уютно. Сандик не шевелился.
      Тогда Тузик осторожненько  лег на подушку. На самый краешек, понятное
дело.
      "Тебе тут достаточно места, правда?" -- вежливо спросил он.
      Не получив ответа, понял, что действительно никому не  мешает. Тут он
улегся  поудобнее.  Вытянул  лапы. "Убирайся отсюда!"--зарычал  разъяренный
Сандик.
      "Фу, какой ты жадюга! -- укоризненно сказал Тузик. -- Съем я твою по-
душку, что ли?"
      "Да мне уже лежать негде, я сейчас упаду!" -- бесился Сандик.
      "Нет, нет, не падай -- тебе это может повредить. Лучше сойди сам!" --
посоветовал Тузик и разлегся так привольно, что Санди очутился на полу.
      "Ай-ай-ай! Отняли корзинку! Спихнули  меня  с подушки!" -- скулил ан-
гличанин.
      "Фу-у, как нехорошо жаловаться! Да не будь ты таким жадным!  -- выго-
варивал ему Тузик. -- Погоди, дай мне немножко полежать. Сейчас пущу тебя".
      Но Санди не угомонился. Он долго скулил, визжал. Наконец с плачем по-
бежал к своей хозяйке.
      Вскоре они оба появились  в  комнате. Впереди, не переставая скулить,
бежал Санди. За ним, в шлепанцах и халате, спешила панна Агата.
      Ужасная  картина  предстала ее взору. Уютно свернувшись клубочком,  в
корзине лежал Тузик.
      -- Вон!  Вон отсюда! Убирайся!  -- налетела она на злодея, обидевшего
ее сокровище.
      У Тузика  была своя гордость. Он терпел, когда  на него кричала тетка
Катерина. Тетка Катерина --это тетка Катерина. Как никак, первое лицо в до-
ме. Все должны ее слушаться, потому что она всех кормит.
      Но чтобы эта чужачка, неизвестно откуда взявшаяся, смела орать на хо-
зяйского пса в его родных стенах?.
      "Нет, это уж слишком!" -- твердо сказал себе Тузик. Он оскалил зубы и
глухо заворчал: "Прошу не повышать голоса!"
      -- Сойди с подушки! Вон отсюда, дворняга несчастная! -- И панна Агата
попыталась схватить Тузика за шиворот.
      "Теперь пеняй на себя!" -- зарычал Тузик. И -- тяп панну Агату за па-
лец. А зубки у него были, как иголки!
      -- Ах, ты кусаться! Ну погоди же! -- закричала дама и побежала в свою
комнату.
      "Ага! Чья взяла?"--крикнул Тузик ей вслед. И, чтобы  показать, что он
победил и презирает побежденного врага,  снова  свернулся  клубком и улегся
хвостом в сторону гостиной.
      Но панна Агата тут же вернулась. С зонтиком в руке.  Она приближалась
к Тузику, раскрыв зонтик и  выставив  его вперед, как копье. Песик  разинул
пасть, превесело  улыбаясь. "Вот  это потеха! - - подумал  он. -- Никогда я
еще так не веселился!"
      И прежде чем панна  Агата  успела что-нибудь предпринять, Тузик вско-
чил,  подбежал  к  ней, схватил зонтик за край, там где была кисточка, и ну
дергать, вырывать, трепать.
      Началась борьба. В пылу  сражения  все завертелось. Халат панны Агаты
надулся, как парус. Мазнул Тузика по носу.
      "Хватит  играть  с  зонтиком!  --  решил  Тузик.  --Давай  ловить эти
крылья!"
      Он выпустил зонтик и вцепился зубами в край халата. Тут  пошла насто-
ящая карусель!
      Панна Агата,  стремясь  освободиться  от собаки, завертелась волчком.
Завертелся и Тузик.
      Он с размаху налетел на Сандика и загнал его под шкаф. Потом треснул-
ся головой о ножную скамеечку. Скамеечка полетела, как бомба. И ударилась о
столик -- шаткий столик на трех тонких ножках.
      А на этом трехногом столике стояла пальма -- любовь и  гордость тетки
Катерины.
      Столик с  пальмой не придумал  ничего лучшего, как покачнуться в одну
сторону, потом  в другую! Пальма зашаталась и грохнулась  на пол! Прямо под
ноги панне Агате. И наша гостья во весь рост растянулась на полу.
      -- Ой, Иисусе! -- воскликнула, войдя в комнату, тетка Катерина.
      Увидев ее, Тузик понял, что пришло время удалиться.  Он уже собирался
вот-вот прошмыгнуть мимо тетки Катерины, но тут почувствовал на шее ее кос-
тлявые пальцы...
      Катерина за шиворот потащила Тузика из комнаты. По  дороге выдала ему
полной мерой и за то, что он свалил пальму, и за то, что обидел гостью. От-
весив последний шлепок, крикнула в виде напутствия:
      -- Не смей мне на глаза попадаться!
      И выкинула беднягу на двор.
      Тузик, припадая  на левую заднюю лапу,  поплелся в конуру.  Рыжий был
уже там  и глодал излюбленную их  игрушку -- баранью  лопатку, единственное
утешение во всех невзгодах собачьей жизни.
      Тузик потянул  кость к себе и нехотя, только  чтобы убить время, при-
нялся глодать баранью лопатку с другого конца.
      Рыжий не  протестовал. Он сочувствовал  Тузику от всей души. Ведь оба
они пострадали из-за тетки Катерины!
      Собаки глодали кость, глодали, пока наконец не заснули носом к носу.
      Так общее несчастье объединило измученные собачьи души, а  сон их ис-
целил.

      Глава седьмая

      Миновал обеденный час. Выспавшийся Рыжик  заметил,  что  дверь  кухни
приотворена. Ну как  было  устоять перед таким искушением?  Он  сунул нос в
щель. Но на пороге его встретила Имка.
      "Мой юный друг, -- мяукнула она, -- будь ты постарше, я бы с тобой не
стала и  говорить, но так как ты  молод и  неопытен, предупреждаю тебя:  не
входи, а то достанется".
      "Ну да еще! Сама-то была в кухне, а мне нельзя?" -- обиделся Рыжик.
      Кошка была весьма  самолюбива и постеснялась признаться, что ее самое
только что изгнали из комнат. Она нахмурилась и проворчала:
      "Как хочешь, дружок! Во всяком случае, ты предупрежден. Тетка Катери-
на объяснит тебе все остальное".
      Она перескочила  через Рыжика, не  спеша пересекла двор и заняла свой
обычный наблюдательный пост на крыше сарая.
      В душе Рыжика происходила мучительная борьба. С одной стороны, не ве-
рить кошке  нельзя.  Ведь и у Тузика болят все кости... И сам он знает, что
тетка Катерина сущее чудовище...
      С другой стороны... Из кухни долетают такие ароматы, что камень бы не
выдержал, не только что собака!
      Бедняга вертелся возле порога и тихонько повизгивал. То и дело загля-
дывал в сени. Если в кухне слышался подозрительный шум, Рыжик сразу прятал-
ся. Но и у собачьего терпения есть границы.
      Ежедневно после обеда  тетка  Катерина ополаскивала горячей водой все
кастрюли, тарелки, сковородки. И этот  вкуснейший  соус  выливала в собачьи
миски -- для вкуса.
      Собаки прекрасно знали, когда это происходит.  Они  узнавали  это  по
звону посуды.
      И не  было силы,  которая тогда могла бы удержать  их от вторжения на
кухню.
      Они стояли над своими мисками  --  ждали, пока их кушанье остынет.  А
тем временем наслаждались чудесным запахом.
      Каждый из вас, бог знает сколько раз, забегал на кухню, когда там ва-
рили варенье. Так что вы понимаете Тузика и Рыжего, правда?
      И вот, когда Катерина загремела кастрюлями, Рыжик не утерпел.
      "Тузик! Пора!" -- крикнул он и одним прыжком очутился в кухне.
      Но, оказавшись с  глазу  на глаз с теткой  Катериной,  даже присел со
страху. Сейчас она схватит выбивалку -- и конец!
      Однако... О чудо!  Тетка Катерина дружелюбно улыбнулась Рыжику и лас-
ково сказала:
      -- Молодец,  Рыжик, иди сюда! Гости -- гостями.  Но чтобы из-за чужих
обижать своих собак, -- это не по мне! На-ка, Рыженький, поешь!
      Рыженький  не  поверил собственным глазам: тетка Катерина кинула  ему
солидный кусок мяса! Тузик сидел  у  порога, не решаясь войти. Он  выжидал,
как развернутся события. Если Рыжий вылетит из кухни -- значит,  лезть туда
незачем. Но Рыжего все нет и нет. Как знать, может  быть,  у тетки Катерины
переменился характер?  "Войти или не  войти?" -- размышлял он, то приседая,
то переступая с ноги на ногу от нетерпения.  Наконец, набравшись храбрости,
осторожно сунул нос в щель, и  первое, что ему бросилось в глаза, -- широко
расставленные задние лапы Рыжика и вытянутый, как палка, хвост.
      Тузик остолбенел.
      "Неужели он ест? -- изумился он. -- Если так, то ура!"
      Осмелев, Тузик вошел в кухню. Оскалив зубы в улыбке, припал  к земле,
учтиво кланяясь тетке Катерине. "Пальму я ведь не нарочно", --  объяснял он
умильно. Тетка  Катерина покосилась на него  сердито. Вся шерсть  на Тузике
встала дыбом. "Наверняка влетит", -- с отчаянием подумал он.
      И вдруг произошла неожиданная вещь: тетка Катерина расхохоталась. Ту-
зик не  знал, что  и думать. А Катерина хохотала  и хохотала. Она вспомнила
карусель с халатом  панны Агаты. Наконец  она достала с  противня  какую-то
кость и  бросила Тузику. Он схватил ее  на лету  и, не ожидая  продолжения,
убежал во двор. В этот день собаки роскошно пообедали. "В общем, все идет к
лучшему", -- шепнул Тузик, укладываясь под верандой спать.
      "А может,  чужие уже уехали?"  -- предположил Рыжик. Но Тузик высмеял
его.
      "Во-первых, кто видел, как гости уезжали? Никто. А во-вторых, кто там
сейчас визжит? Разве  не  этот противный франт? Спи  и  не выдумывай всяких
глупостей!" -- заключил Тузик, укрылся собственным хвостом и уснул.
      Спали они долго. Разбудил их скрип садовой калитки. "Тузик, сюда!" --
крикнул Рыжий и помчался в сад. "Куда? Зачем? -- урезонивал его на бегу Ту-
зик. --  На прогулку, что  ли, с  ними пойдешь? Хочешь  опозориться на  всю
жизнь? Вдруг нас в городе кто-нибудь  увидит в такой компании! Даже Куцый и
тот с нами поссорится! Прекратит знакомство!"
      Но любопытство  превозмогло.  Собачонки  подбежали к калитке. Однако,
увидев Сандика и Микадо, гордо восседающих на руках у хозяйки, наши псы пе-
реглянулись, повернулись к  гостям спиной и возмущенно поскребли землю зад-
ними лапами.
      "Тьфу! Они позорят  собачий род!" --  сказали друзья и  вернулись  на
двор.
      Панна Агата, нагруженная своими сокровищами, действительно  отправля-
лась на прогулку. Разумеется, мы с Крисей сопутствовали ей.
      И надо было нам за первым же углом встретить бульдога Лорда! Того са-
мого, который неудачно закопал печенку.
      Был это  пес довольно добродушный,  хотя и выглядел сущим людоедом. С
людьми он был всегда  вежлив и приветлив. Со мной и Крисей  всегда радостно
здоровался. Может быть, даже чересчур радостно: прыгал нам на грудь.
      А так  как был он большой и тяжелый,  приходилось крепко держаться на
ногах, чтобы от этой ласки не потерять равновесие и не упасть навзничь.
      И на этот раз Лорд, увидев  нас издали, завилял обрубком хвоста и ра-
достно запрыгал. Но, вместо того чтобы  вскочить на грудь мне или Крисе, по
ошибке со всего размаху оперся лапами о панну Агату.
      Я еле успел подхватить ее.
      Опоздай я на секунду --  бедняжка  могла во всю длину растянуться  на
тротуаре.
      С перепугу она в первую минуту даже не заметила, что оба ее сокровища
выскользнули у нее из-под мышек и очутились на земле.
      Микадо отскочил в сторону и, стоя в своей  обычной величественной по-
зе, с полным равнодушием взирал на все происходящее.
      А посмотреть было  на что, не  сомневайтесь! Лорд увидел  Сандика  во
фраке. И обомлел. "Что это за зверь?"
      Он повалил на землю помертвевшего от страха Сандика и стал  водить по
нему носом -- от головы к хвосту, от хвоста к голове.
      -- Спасите! -- возопила панна Агата, увидев, что се любимец лежит как
мертвый на спине и не шевелится. -- Пошел вон, паршивец! -- завизжала она.
      Лорд не терпел, чтобы на  него  кричали без причины. Он оскалил  свои
огромные клыки и грозно проворчал: "Не мешать!"
      Мы еле удержали панну Агату. Попытка оттащить Лорда  за шиворот могла
ей дорого обойтись. Крися подошла к бульдогу и ласково сказала:
      -- Лордик, милый, хороший, не трогай Сандика, не трогай! --  и погла-
дила его по шишковатому черепу.
      Бульдог посмотрел на нее своими выпученными глазами.
      "Я же  его не  обижаю! -- сказал он. --  Дайте мне только разглядеть,
что это такое--собака или нет!"
      Он еще несколько раз ткнул носом полуживого от страха Сандика, дотро-
нулся до него лапой.
      Панна Агата чуть не упала в обмооок.
      А Лорд, налюбовавшись Сандиком, подошел к Микадо.
      Крошечный песик  оскалил  зубы.  "Прошу без фамильярностей! Держитесь
подальше!" -- проворчал он предостерегающе. А сам не двинулся с места.
      Микадик был  не больше маленького щенка.  Лорд -- такой  большой, что
мог бы без труда проглотить Микадо целиком. И японская собачка, не испугав-
шаяся огромного  пса, обнаружила такую отвагу, что  не только  я, но и  сам
Лорд был восхищен.  Он  сел. Во взгляде его  светились  интерес и уважение.
Панна Агата подхватила Санди на  руки  и хотела взять Микадо, но  маленький
японец решил иначе. Он подбежал к  Крисе и оперся об ее колено. "Возьми ме-
ня, -- сказал он. -- Вовсе не желаю знакомиться с  этим  Голиафом!" И Крися
взяла собачку на руки. Разумеется, о том, чтобы продолжать прогулку, не бы-
ло и речи: панна Агата была слишком взволнована. Мы повернули домой.
      Сандик плакал всю дорогу, плакал и дома. Он продолжал скулить  и тог-
да, когда тетка Катерина положила перед ним только что зажаренную котлетку,
да еще из печенки!
      Съев котлету, Санди пошел в постельку. Панна Агата забрала его  с со-
бой в комнату на втором  этаже,  куда она решила перебраться. Она  заявила,
что  внизу,  где  бегают собаки и куда в любую минуту может зайти кошка или
даже Лорд, ее Сандик никогда не поправится.
      Тузик и Рыжий видели наше возвращение. Так как дружба с  теткой Кате-
риной была восстановлена,  а  дверь в  комнату  осталась открытой, они  без
опаски вошли.
      Тузик первым делом побежал туда, где вчера на столике лежали котлеты.
Увы, там ничего не было. "Жаль, что вчера не съел всех котлет, -- с грустью
подумал он. -- На сегодня ни крошки не оставили!" Друзья пошли дальше.
      "Батюшки,  это  что такое?" -- удивился Рыжик,  заметив  Микадо,  как
всегда неподвижно сидевшего на подушке.
      "Как будто собака!"  -- засмеялся Тузик. Микадо равнодушно смотрел на
них сверху и не шевелился.
      Рыжик подошел поближе. Втянул в себя воздух и сразу же чихнул.
      "Тузик! -- шепнул он, изумленный до последней степени. -- Это  не со-
бака".
      "А что же это?" -- ухмыльнулся Тузик.
      "Что-то непонятное.  Спереди  пахнет  резедой,  а  сзади  нафталином.
Точь-в-точь как та крыса, что сидела в сундуке с шубами".
      "Будет тебе глупости  болтать!"--оборвал  его Тузик. Он, как подобает
воспитанному псу, несколько раз дружелюбно вильнул хвостом и  начал с того,
что представил гостю себя и Рыжего.
      "Мы -- здешние, домашние собаки", -- вежливо сказал он.
      Микадо даже не кивнул головой. Он едва соизволил прищурить глаза.
      "Это -- Рыжий, а меня зовут Тузиком", -- продолжал Тузик.
      Молчание. Тузик начал  сердиться.  "Может быть, уважаемый гость умеет
играть в какие-нибудь приличные собачьи игры?" -- спросил он не без яда.
      Уважаемый гость  и на этот раз не произнес  ни слова. Рыженький пока-
тился со смеху: "Куда ему играть! Тузик, плюнь ты на это чучело! Только да-
ром время тратишь".
      "А может, уважаемый гость слезет с этой подушки?" -- вдруг заявил он.
И не только заявил, но и ухватил "уважаемого гостя" за длинное косматое ухо
и начал его дергать изо всех сил.
      Тут Микадо ожил. Как вскочит, как кинется! Сразу же сбил Рыжего с ног
и вцепился ему в пузо. А зубки у него были острые!
      Рыжий, поняв, что гость не  шутит,  завопил  диким голосом, извиваясь
как уж. "Будешь лезть?"--спрашивает его Микадо. "Не буду,  никогда не буду!
-- клялся Рыжий. -- Только отпусти!"
      Наконец Микадо отпустил Рыжика, у которого вид был, прямо скажем, да-
леко не геройский. Тузик подошел к Микадо и примирительно сказал: "Ты слав-
ный пес! С тобой можно поиграть!"
      "Я не умею играть!" -- откровенно признался Микадо.
      "Как? Что? Что ты говоришь?" -- изумился Тузик.
      "Говорю, что не умею играть! -- повторил Микадо. -- Говорю  правду. Я
никогда не лгу".
      Тузик посмотрел на Рыжика,  Рыжик -- на Тузика. "Ты что, с  луны сва-
лился? -- не верил Рыжик. -- Не умеешь играть? Правда не умеешь?"
      Микадо молчал. Тузику стало его жаль. "Пошли. Скорей во двор!"-- ска-
зал он.
      "А что такое двор?" -- спросил Микадо.
      "Что тут много разговаривать -- идем!" -- бросил Тузик.
      Пошли. Впереди несся Тузик, за ним -- Микадо,  Рыжий замыкал шествие.
Возле кухни  Тузик предостерег Микадо: "Осторожней!  Иди по стенке!  Как бы
тетка Катерина нас не заметила".
      "А что?" -- удивился Микадо.
      "Он еще спрашивает!" -- хотел  засмеяться  Рыжий,  но Тузик уничтожил
его взглядом. И, чтобы показать Микадо, что встречи с теткой Катериной луч-
ше избегать,  одним скачком пролетел  мимо кухонной двери, перебежал сени и
уже со двора крикнул:
      "Идите смело! Бояться некого! Тетка Катерина в огороде".
      Когда они вышли во двор, Микадо снова спросил Тузика:
      "А почему  нам надо убегать от тетки Катерины?"  Тузик, как пес поря-
дочный, не хотел отделываться от гостя пустыми словами и рассказал  ему все
подробно:
      "Видишь ли, тетка  Катерина  -- самое главное лицо  в  доме. Она всех
кормит. Словом, все зависит от нее. И надо с ней  считаться.  Она не любит,
когда ей противоречат. Сразу же берется за выбивалку".
      "А что такое выбивалка?" -- спросил Микадо. Тут уже и Тузик не выдер-
жал. Он крикнул Рыжику, который в  это время вылизывал миску: "Рыжий, он не
знает, что такое выбивалка!"
      На этот раз Рыжий вступился за Микадо. "А может, его, когда провинит-
ся, бьют ремнем, как Куцего?" -- спросил он.
      "Меня никто никогда не бил!" -- с гордостью сообщил Микадо.
      Тут уж и Тузик и Рыжий поглядели на Микадо круглыми от удивления гла-
зами. "Брешешь!" --  не выдержал Рыжий.  "Однажды моя хозяйка  хотела  меня
шлепнуть, но  я  укусил ее за руку, -- спокойно сказал Микадо. -- С тех пор
никто не  смел меня тронуть". Обе собачонки смотрели  на него с изумлением.
"Ну, ну, ну!" -- ахал Тузик.
      "Погоди! Уж  тетку Катерину не  укусишь, будь покоен!" -- заверил Ры-
жий.
      "Фью, фью,  фью! Не сомневайся!"  -- подтвердил Тузик и предложил для
начала поиграть в салки. Игра началась. Впереди бежал Тузик, за ним Микадо.
      Они описывали восьмерки  около  двух столбов, между которыми Катерина
натягивала веревку для выбивания ковров.
      Японец очень старался. Изо  всех  сил перебирал короткими ножками. Но
бегал плохо.  Пыхтел, сопел. Ноги у него были  словно ватные. Полное отсут-
ствие тренировки  -- ничего удивительного! Ведь  почти всю жизнь  он провел
сидя на подушке.
      Но сдаваться  он не желал.  Мчался за  Тузиком, не сводя  глаз с  его
мелькающего хвоста. "Берегись!"--крикнул Тузик. Увы, было уже поздно.
      Микадо с  разгона стукнулся головой  о столб. Отлетел и кубарем пока-
тился под  сарай. Собаки остановились. "Вот  сейчас визгу будет!  -- шепнул
Рыжий Тузику. -- Еще бы -- такой маменькин сынок!"
      Но "маменькин сынок" даже не пикнул. Хотя ему, видимо, было очень ху-
до. Он с трудом приподнялся. Попробовал встать.
      "Посиди минутку, пусть головокружение пройдет!" -- посоветовал Тузик.
      "Ничего страшного!" -- успокоил его  Микадо.  Он  поднялся, подошел к
друзьям и сказал: "Извините. Я сам виноват. Давайте дальше играть".
      "Вот видишь? Если бы ты так  треснулся головой о столб -- было бы тут
визгу! Все собаки в  городе знали бы, как тебя обидели! --  уничтожил Тузик
Рыжего. --  А  ты парень что надо! -- с уважением обратился он к Микадо. --
Пошли играть!" Снова началась гонка.
      Селезень Кашперек из-за решетки курятника следил  за собачьей забавой
и нервничал.
      "Меланка, -- крякнул он жене, --  мне кажется, на дворе три собаки. А
этого косматого я еще никогда у нас не видел!"
      "Ты прав, муженек, этого косматого ты еще никогда не видел".
      "Где много собак, уткам  жить  нельзя никак!" -- проговорил Кашперек,
большой любитель утиных поговорок.
      "Где много  уток, собакам не до шуток", --  не совсем точно повторила
Меланка.
      Но не только утки с интересом следили за собачьей игрой. Посматривала
на псов  с крыши дровяного сарая и Имка. И ей очень не понравилось, что со-
баки подняли возню и шум.
      Развеселившийся Микадо яростно тявкал. "Эй ты, новенький! -- крикнула
она сверху. -- Перестань лаять!"
      Новенький, то  есть Микадо, даже не услышал ее  и продолжал тявкать в
свое удовольствие.
      Имка повторила предупреждение. Видя, что это не помогает, она молнией
обрушилась на собак.
      Тузик и Рыжий, струсив, поджали хвосты и убрались под террасу.
      Имка подскочила к Микадо и хлопнула его со всего размаху по мордочке.
Микадо бросил на нее грозный взгляд. "Как ты смеешь?" -- тявкнул он. И бро-
сился на кошку. Прежде чем она  успела опомниться, японец схватил ее за ши-
ворот.
      Трогать Имку было весьма и весьма небезопасно. Что правда, то правда,
Микадо  вначале  удалось сбить кошку с  ног  и попортить ей прическу.  Она,
по-видимому, была  ошеломлена его дерзостью. Но  вскоре она пришла  в себя.
Как, эта крошка, этот пришелец осмелился напасть на нее, Имку?
      Кошка мигом вывернулась и очутилась на спине японца.
      Она  даже  не  шипела, не фыркала. Била, била и била. "Ой, ой, ой! --
сочувственно скулил  Тузик. -- Имка, -- пробовал  он ее  убедить, -- он  не
здешний, он не знал..."
      "Теперь будет знать!"  -- отозвалась наконец кошка, бросила свою жер-
тву, прыгнула на забор и принялась вылизывать и причесывать свой растрепан-
ный мех. Микадо поднялся, сел,  оглянулся  кругом.  Ему основательно доста-
лось. Кошка здорово  избила и исцарапала  его. Из разодранных  ушей  капала
кровь. "Больно?" -- спросил подошедший Тузик. Микадо молча  подошел к миске
с водой.  Напился. Оглянулся. Подбежал к забору, где  сидела кошка, и крик-
нул:
      "Мы еще  встретимся! Не думай,  что дело кончено!" Он даже попробовал
вскочить на  забор! Но где ему было  достать кошку,  которая сидела в  трех
метрах от земли.
      Тузик пытался утихомирить своего нового друга. "Микадо, перестань! Ты
не  знаешь,  кто  такая Имка! -- объяснял он. -- Ведь она тебя так отлупит,
что век не забудешь!"
      Тут с забора отозвалась Имка:
      "Не вмешивайся! Пусть попрыгает. Пускай сам убедится, что  со мной не
так легко сладить, как ему кажется!"
      Микадо и  сам понял тщетность своих  усилий. Прыгать не  стал. Уселся
под забором и смотрел на кошку с таким видом, словно хотел ее съесть.
      Имка наклонилась к нему и уставилась на японца  своими янтарными гла-
зами. "Ну что? -- спросила она. -- Съел?"
      "Отойди, Микадо, а то кошка прыгнет на тебя", -- предупредил встрево-
женный Тузик. Кошка усмехнулась кончиком усов: "Не бойся, не прыгну. Должна
тебе сказать. Микадо, что ты мне  нравишься. Видно, что ты не трус, с кашей
тебя не съешь. Мы, кошки, уважаем  смелость. Только имей в виду: ты еще мо-
лод и жизни не знаешь. Тебе нужно многому поучиться. Так вот, запомни: я --
Имка, здешняя кошка и воспитательница всех местных собак. И ты  тоже должен
меня слушаться и уважать. А будешь зря шуметь -- получишь хорошую трепку".
      Сказала она все это тоном  спокойным,  но  не допускающим возражений.
Стала на край забора,  потянулась, махнула два раза хвостом и пошла  в сад.
Микадо проводил ее взглядом.
      "Рыжий, -- шепнул Тузик, -- надо Микадо научить себя вести! Ведь он и
правда недотепа. Он и нас в какую-нибудь неприятность втянет".
      "Ну так ты и учи, -- последовал ответ. -- Я в учителя не гожусь!"
      Уж как там собаки разделили обязанности -- неизвестно.
      Но обучение началось сразу.
      Тузик познакомил Микадо с курами. Научил  его остерегаться петушиного
клюва и шпор -- твердых и  острых. Познакомил с утками. Показал все красоты
двора, сада, огорода. Микадо ко всему молча присматривался, выслушивал все,
что ему говорили Тузик и Рыжий, и восхищался прелестью нового мира.
      "Ну как? -- спросил его Тузик, когда осмотр был окончен. -- Интересно
у нас?"
      Микадо и тут ничего не ответил. Он кивал головой, моргал и быстро об-
лизывался красным язычком.
      "Ну, как же тебе у нас нравится?" -- допытывался Рыжик.
      Микадо помолчал еще минутку. Наконец шепнул: "Вот это  да! Это жизнь!
Не то, что в большом городе, где ничего не видишь, кроме мебели и комнат!"
      Еще поиграли в салки и погонялись за бабочками с Рыжиком. Потом втро-
ем устроили охоту на воробьев.
      Наконец забавы подошли к концу. Собаки замучились. Глаза у них  так и
слипались. Пошли спать в конуру.
      Тузик, полюбивший Микадо, уступил  ему  краешек своего места, а Рыжик
даже выкопал для японца из-под соломы баранью лопатку.
      "На, позабавься перед сном. Это очень приятно", -- предложил он.
      Но Микадо посмотрел на кость с таким отвращением и ужасом,  что Тузик
даже засмеялся. "Что с этим делать?" -- спросил Микадо. "Бери в зубы и гры-
зи, -- отвечал ему Тузик. --  Вот так! Да смелей!" -- уговаривал он японца,
который едва-едва касался зубами грязной кости.
      "Моя хозяйка  никогда не позволяла мне брать в  рот такие грязные ве-
щи", -- оправдывался Микадо.
      "И тетка Катерина не позволяет нам грызть кости в конуре", -- заметил
Тузик.
      "А все-таки нет на свете ничего лучше бараньей  лопатки!" -- вздохнул
Рыжик и лизнул кость.
      Потом взял ее  в  зубы, но тут же  выпустил...  Кость выскользнула из
пасти Рыжика, задела  по  носу Тузика, глаза которого  были  уже закрыты, и
съехала на  солому по шелковистой шерсти Микадо, который  уже храпел в свое
удовольствие.
      Так закончился первый выход в свет японского красавца.

      Глава восьмая

      Панна Агата  и мы с Крисей были в тот день на обеде у знакомых. Пото-
му-то никто и не заметил исчезновения Микадо.
      Только тетка Катерина чрезвычайно удивилась, увидев, что японец выле-
зает из конуры.
      -- Смотрите-ка на него!  Уже с нашими снюхался. Н у,раз ты  такой ге-
рой, будешь есть на дворе со всеми собаками! -- решила она и принесла Мика-
до мисочку, как и прочим нашим псам.
      -- Кушай, Микадо, поправляйся! -- сказала она и  погладила собачку по
мягкой шерсти. -- Где это  ты  так разукрасился? -- добавила она,  заметив,
что в шерсти у него полно соломы и репьев.
      Микадо посмотрел на  тетку Катерину своим удивительным взглядом и по-
думал:
      "Пусть я не очень-то нарядно выгляжу, зато мне весело! И очень мило с
вашей стороны, что вы меня кормите здесь, а не вместе с Санди!"
      Он подошел  к миске и стал есть. Аккуратно,  спокойно, не спеша. Зато
Тузик и Рыжий ужасно спешили. Чуть не давились.
      Они всегда так неприлично  торопились.  Не ели, а лопали. Неизвестно,
почему и зачем. Ведь никто у них еды не отбирал.
      Скорее всего -- просто по своей невоспитанности! Тузик все косился на
Микадо, который после  каждого  куска тщательно облизывал мордочку. Наконец
не выдержал.
      "Зачем ты так ломаешься?  -- проворчал он с набитым ртом. --  Ты что,
не знаешь собачьей заповеди: ешь быстрей, ведь что съел --  то  твое, а что
оставил -- чужое! Жми, жми! Торопись! От души тебе советую!"
      Микадо смерил его и Рыжика взглядом и продолжал есть спокойно, с дос-
тоинством. Тузик снова покосился на него.
      "А кто  его знает, -- подумал он,  -- может,  если не спешить,  будет
вкуснее?"
      Он оглянулся, заслонил миску собой, чтобы Рыжик не  мог подглядеть, и
попробовал есть  помедленнее. На обед была каша с  салом. Тузик чмокал язы-
ком, смакуя, облизывался -- все так, как это делал Микадо. "И верно, непло-
хо!" -- думал он.
      Покончили с обедом. Как провести остаток дня? Тузик предложил прогул-
ку к реке.
      По дороге Микадо не отходил от  Тузика. А тот показывал ему, как надо
увертываться от  тележных колес, от  лошадиных копыт, как избегать встреч с
мальчишками, особенно с такими, у которых в руках кнут...
      Наконец город остался позади. Вся троица выбежала к реке.
      Рыжик, как всегда,  зажмурившись от страха, перебежал на другой берег
по мостику. Оттуда закричал:
      "Тузик, не ходи в воду, а  то утонешь. Пожалуйста, не ходи!" Но Тузик
был уже в реке.
      Воды было маловато,  так что Тузик, пес довольно длинноногий, плавать
не мог. Шлепая по воде, он с наслаждением плескался и фыркал. Маленький Ми-
кадо остановился в нерешительности. Он сам не знал, что делать. То ли пере-
бежать по мосту и ждать Тузика на другой стороне речонки, то ли все же пой-
ти в воду?
      "Тузик, а приятно ходить по воде?" -- спросил он с любопытством.
      "Еще как!" -- отвечал ему Тузик. Он хотел что-то добавить,  но послы-
шалось только бульканье -- ему вдруг захотелось пить.
      "Микадо, Микадо, не  подходи близко к реке!" -- надрывался испуганный
Рыжик, увидев, что японец скачет по камушкам все ближе к воде.
      "Не бойся ничего! Прыгай смело!" -- подбадривал японца Тузик.
      Микадо послушался. Прыгнул. Чуть не на середину речонки. И поплыл.
      Но ведь он никогда не плавал в проточной воде. Легкий,  маленький, он
не смог справиться с течением и,  вместо того чтобы плыть к другому берегу,
беспомощно завертелся среди камней.  Рыжий  первым заметил, что дело плохо.
"Микадо, вылезай из воды! -- кричал он. -- Зачем залез в реку? Выходи!"
      Но легче  было дать совет,  чем его выполнить. Течение уносило японца
все дальше и дальше. "Тузик,  спасай  Микадку! -- завопил Рыжик. --  Хватай
его, а то совсем уплывет!"
      Тузик  обернулся.  Головка Микадо еле-еле выглядывала из воды,  дале-
ко-далеко за мостом.
      Он ринулся вперед. Догнал Микадо, вытащил его на берег.
      Японец был еле жив. Тузик схватил его за шиворот, встряхнул  как сле-
дует и крикнул: "А ну в салки! Догоняй!" Микадо вскочил  на  ноги и побежал
за ним. Сначала он спотыкался на  каждом шагу, валился с ног. Он ослабел от
борьбы с течением. Но постепенно оправился. Бегал, тявкал, гонялся не хуже,
чем Тузик и Рыжий.
      Наконец псы остановились запыхавшись. Рыжий решил поддразнить Микадо:
"Ну что, больше не полезешь в  воду? То-то, брат!" Микадо посмотрел на него
свысока. Ничего не ответил и с места прыгнул прямо в реку.
      На этот раз все пошло совсем по-другому. Он .поплыл уверенно.  На се-
редине реки его закружило,  но он справился с течением, переплыл реку  и по
камешкам выскочил на берег. Рыжий так и сел от удивления!
      Тузик тоже перешел на другой  берег  и подошел к Микадо, с  уважением
виляя хвостом.
      "Ну, ты пес настоящий! Один  раз  не вышло -- не испугался.  Молодец!
Так и надо!" Микадо поглядел ему в глаза:
      "Постараюсь не отставать от других!"
      "Пошли! -- закричал Рыженький, которому уже надоело бегать над рекой.
-- Айда на рынок!" Там вечеринка была в разгаре.
      Куцый обнюхал японца от носа до хвоста и вежливо, но  сдержанно спро-
сил: "Вы нездешний?"
      "Я за него ручаюсь", -- сказал Тузик. "Так пойдемте играть,  -- приг-
ласил Куцый. -- Познакомьтесь с обществом!"
      Микадо стоял недвижимо. Все собравшиеся  на  рынке  собаки по очереди
подходили к нему и тщательно обнюхивали. Потом обменялись некоторыми сведе-
ниями возле фонарного столба.
      И все бы окончилось превосходнейшим образом, если бы  не Сплетня. Это
была рыжая сучка, почти  такая же длинноногая, как Санди. Как и  он, всегда
кислая, словно уксусная эссенция. А уж склочница была, каких свет  не виды-
вал. Из-за каждого пустяка поднимала скандал.  Все было не по ней. Вечно ее
кто-то обижал, всегда она жаловалась, ябедничала,  пищала, скулила. Упрямая
она была, как козел. Во всем городе знали о том, что однажды, когда хозяйка
не захотела взять ее с собой на прогулку, Сплетня со злости съела у нее два
чулка и перчатку. Да, да, съела!
      Все порядочные собаки терпеть не могли Сплетню. Стоило ей появиться в
приличном собачьем обществе,  все знали: веселью конец, ничего не поделаешь
-- надо убираться  восвояси.  Сплетня редко приходила на  рынок.  А тут она
вдруг выросла как из-под, земли и  сразу же затеяла интригу. Понятно, она с
первого взгляда  поняла, что  Микадо -- чужак, пришелец и  что с ним играть
неприлично. Но так как она никогда  не действовала в открытую, то не высту-
пила прямо  и против  японца. Ковыляя на трех лапах  (левую заднюю лапу она
всегда держала на  весу, словно хромая),  она нашептывала всем  собакам  по
очереди на ухо: Микадо такой, Микадо сякой. Он, мол, и трус, он и маменькин
сынок, он чужак, никто не знает, где он живет и на чьей кухне кормится. Ко-
роче --  сплетничала, как и полагается Сплетне. Собаки  поумней на эту бол-
товню не обращали внимания.
      Но на рынке оказался черный барбос с белым ухом и белой грудью. Звали
его Умник.  Только  ума  у  этого Умника не было и в помине. Он славился на
весь город своей глупостью. Голова была  у него круглая, как тыква, а глаза
такие бездонно-бессмысленные,  что сразу было видно,  что у этого  пса, как
говорится, не все дома. Словом, был это форменный недотепа. Да еще и редкий
трус. И  как  всякий  трус, был очень храбрым с теми, кто был послабее и не
мог постоять за себя. Над такими он любил издеваться. Однажды мы вырвали из
его зубов маленького щенка, которого этот палач едва не замучил до смерти.
      Вот почему Умник так живо откликнулся  на подстрекательские разговоры
Сплетни. Он  сразу воспылал злобой к Микадо: ведь  японец такой был малень-
кий, низенький, что Умник мог свободно перешагнуть через него. Он подошел к
Микадо, обнюхал его и рявкнул: "Убирайся из нашей компании!"
      Микадо посмотрел на него по-своему. И не шевельнулся.
      "Ты слышал?" -- повторил Умник. И, прежде чем  кто-нибудь успел опом-
ниться, кинулся на японца и прижал его к земле.
      "Так ему и надо, так и надо!" -- тявкнула Сплетня и хотела еще что-то
добавить, но не успела.
      Она еще  не закрыла  рта, а уже полетела вверх  тормашками. Ее сбил с
ног Тузик, кинувшийся на помощь к Микадо. Сплетня взвизгнула: "Что за обра-
щение с дамой! Боже мой!" И пошла скулить! Но никто не слушал ее жалоб. Ту-
зик тем  временем вцепился Умнику в горло. А  Рыжик, по своему обыкновению,
-- в брюхо. Вот тут и началось.
      Как на грех, на рынке оказался еще и Лорд, у  которого,  не далее как
вчера, наши собаки утащили печенку.  Тот  самый Лорд, у которого давно  был
зуб на Тузика и Рыжего.
      "Что за драка?" --  спросил он у Сплетни. "Тузик и Рыжий  душат Умни-
ка!" -- взвизгнула сучка.
      Лорд ринулся в бой. Куцый попытался его остановить.  Вмешались и дру-
гие собаки. И началось на рынке такое, что люди высыпали на улицу -- погля-
деть, что случилось. По всему рынку -- от фонаря до бензоколонки -- катался
клубок разъяренных псов, сметая все на своем пути. Лотки рушились, как кар-
точные домики. Метлы взлетали в воздух. Шарахались испуганные кони. Стихий-
ное бедствие! И на этот бал мы как раз и подоспели.  Крися  и я. Ну и панна
Агата, понятно. Крися первая заметила японца:
      -- Дядя, там Микадо!
      Панна Агата, услышав эти слова, сделала то, чего мы никак не ожидали.
      Она завизжала, затопала ногами, замахала руками.
      -- Ноги  моей не будет в этом городе! -- крикнула она и упала в обмо-
рок.
      Но Крися,  не растерявшись, ринулась  в самую гущу битвы. На счастье,
хвостик японца выглянул из кучи собачьих тел. И она мгновенно  вытащила Ми-
кадо на волю,
      -- Готово, дядя! Вот он! -- закричала она торжествующе.
      Боже, какой же он, бедняжка, был ободранный! От шелковистых, выхолен-
ных ушей остались только окровавленные лохмотья.
      Красавец японец был похож не то  на дохлую кошку, не то на щетку тру-
бочиста. Одним словом -- ужас!
      Надо было  им заняться серьезно. Бедняга  едва дышал. К  счастью, его
хозяйка уже пришла  в  себя. Увидев собак, которые  грызлись  тут же, возле
нее, она опомнилась и что было духу пустилась домой.
      Мы понесли на руках бедного инвалида. Идти он не мог, хотя кости были
целы.
      Первым делом его вымыли в теплой воде. Он перенес эту  процедуру, как
герой. Даже  не морщился,  когда мыло попадало ему в  глаза. Только мигал и
тряс головой. Умытый, ухоженный, лежал он на подушке и смотрел на нас. Вер-
нее, не на нас, а на Крисю. С этого дня он не спускал с  нее глаз. Вечером,
когда мы ложились спать и Крися пошла к себе. Микадо  соскочил  с кресла и,
сильно хромая, заковылял за ней.
      Он подождал, пока она ляжет, и вскарабкался на одеяло. Подполз  к са-
мому ее лицу и лизнул осторожно ее щечку:
      "Спасибо тебе, смелая девочка!" А на дворе до  поздней ночи слышалось
тихое, жалобное поскуливание. Это вернулись наши дворовые герои и оплакива-
ли свои раны. У тетки Катерины было все же доброе сердце: на ужин они полу-
чили двойную порцию.

      Глава девятая

      Прошло несколько дней. Микадо совершенно изменился.
      Не внешне, нет. Длинная  шелковистая  шерсть закрыла рубцы и плешины.
Словом, рыцарские подвиги Микадика не оставили следов на  его внешности. Он
был так же красив, как всегда.  Не сломили полученные в сражении раны и его
духа. Наоборот!
      Он возмужал. Окреп. Стал настоящим псом. Бегал он не хуже наших двор-
няжек. Прыгал  лучше, чем Рыжик. И  заметно повеселел. Круглые  бусинки его
глаз смеялись,  искрились радостью. При  всем этом Микадо ничуть не утратил
своего врожденного достоинства.
      -- Это не собака, а золото! -- говорила о нем тетка Катерина. -- Мож-
но ему прямо на нос положить кусок колбасы -- и не тронет!
      Не думайте, однако, что Микадо не любил пошалить. Еще как любил! Каж-
дый день устраивал он тетке Катерине целый спектакль со скатертью.  Вот как
это происходило.
      Микадо с самого утра выбегал во двор. Там немедленно начинались у со-
бак развлечения, более или менее шумные,  смотря по тому, где была Имка. Но
к завтраку японец всегда приходил в комнату. Он любил чай с сахаром. Усажи-
вался на  кресле рядом с Крисей, смотрел ей в глаза. И время от времени ли-
зал ей руку.
      Ибо со времени битвы на  рынке  Микадо, как я уже говорил,  признавал
только Крисю. Он любил ее и показывал это на каждом шагу.
      Итак, за  завтраком он сидел всегда рядом  с ней.  Целовал ей руку  и
ждал. Не проявлял нетерпения, не  напоминал  о себе, не скулил, как  делают
все собаки. Он знал: без чаю он не останется. И  умел  быть терпеливым. Раз
только, помнится, вышло так, что Крися, вместо того чтобы пить  чай (Микадо
получал свою порцию только тогда, когда Крися заканчивала завтрак), загово-
рилась с теткой Катериной.
      Они говорили, говорили и  говорили,  а песик ждал. Сначала терпеливо,
как всегда.
      Когда разговор начал затягиваться, японец беспокойно зашевелился. Об-
лизываясь, удивленными глазами ловил  взгляд  Криси. "Ты разве позабыла обо
мне? Где же мой чай?" -- недоумевал он.
      Видя, что Крися не обращает на него внимания  и продолжает разговари-
вать с теткой, Микадо поднялся, оперся лапками о  стол, придвинулся поближе
к Крисе.
      Перед Крисей стояла полная чашка чаю. "Выпьет или не выпьет?"  -- ду-
маю. Микадо не дотронулся до чашки. Он только решил обратить на себя внима-
ние. Внезапно вскочив на стол, он  положил лапки на грудь Крисе и лизнул ее
несколько раз в лицо.
      -- Крися, Микадо, видать, чего-то от тебя хочет, -- сказала тетка Ка-
терина.
      Ну конечно  же, Микадо получил свой чай! И  в придачу его приласкали.
Еще бы! Ведь Крися была виновата, и ей следовало извиниться  перед песиком.
Это раз. А во-вторых, Крися любила Микадо.
      Она так полюбила его, что с ужасом думала о предстоящем отъезде панны
Агаты.
      Шли у нее с теткой Катериной  тихие беседы в кухне. Что-то явно гото-
вилось. Но  я не  допытывался, что именно. Да, что  же со скатертью? Сейчас
расскажу.
      После обеда тетка Катерина  убирала  со стола, снимала обеденную ска-
терть и клала парадную, с кистями и бахромой. Микадо только того и дожидал-
ся. Он хватал зубками ближайший край скатерти и тянул к себе. Скатерть, по-
нятно, ехала со стола. Тетка Катерина снимала скатерть. Тогда японец отска-
кивал с  яростным лаем. Но стоило только скатерти  появиться снова на столе
во всей своей красе, как песик начинал игру заново.
      В первый раз тетка Катерина, которая, как известно,  не любила шуток,
сердито топнула  ногой и вырвала скатерть из собачьих  зубов. Надо было ви-
деть Микадо  в эту  минуту! Он поглядел на тетку  шаловливо и как-то удиви-
тельно умильно.
      "Да ведь я шучу! -- сказал он. -- Играю! Не надо сердиться!"
      И снова  потянул скатерть к  себе. Тетка Катерина хлопнула ладонью по
столу. Японец посмотрел на нее с укором, поджал хвост, вскарабкался на свое
кресло и повернулся к тетке спиной.
      -- Вы смотрите, как  он обиделся! -- засмеялась она. -- Микки,  да не
сердись ты!
      Микадо покосился на нее одним глазком.
      -- Микки,  скатерть! -- позвала  тетка Катерина и сама подергала край
скатерти. "Поняла наконец!" -- обрадовался Микадо. Вскочил и схватил в зубы
бахрому. Зарычал, затявкал.
      Тетка Катерина делала вид, что защищает стол. Бегала, топала. Весели-
лась на славу!
      Кончалась забава всегда на том, что тетка говорила Микадо:
      -- Ну, Микки, поиграли и хватит! Надо работать!
      Микки смотрел  на нее вопросительно.  Поняв по выражению ее лица, что
действительно пора кончать игру, подбегал к  ней, прыгал ей на колени и ви-
лял хвостиком. Она гладила его по головке.
      -- Уж и милый-то он, и ласковый, а умный, как человек. Если бы он го-
ворить умел... Ого-го! -- говаривала она о японце.
      И после таких заявлений в кухне возобновлялись беседы на животрепещу-
щую тему: что же будет, когда панна Агата заберет Микадо в Варшаву?
      А тем временем... Тем временем случилось происшествие. Скандал. Беда.
Катастрофа.
      Санди, этот расфранченный  барин,  этот противный визгун, который со-
вершенно не мог ужиться с  нашими  псами,  который  ни на шаг не отходил от
своей хозяйки... пропал! Исчез. Как в воду канул.
      Он утром вышел во двор. Тетка Катерина видела, как он на своих шатких
ножках обходил,  по обыкновению, все закоулки.  Но, вместо того  чтобы, как
обычно, немедленно вернуться в комнату, остался на дворе. Проходит четверть
часа, час... О Сандике ни слуху ни духу.
      Переполох! Беготня!  Розыски!  Панна Агата, растрепанная, носится как
безумная по саду.
      Заглядывает под каждый куст крыжовника, обыскивает  каждый куст сире-
ни, ветку  за веткой. Топчет капусту!  Помидоры перемяты! Салат  -- поминай
как звали!
      Понятно, человек в отчаянии. Чего от него и требовать. Но тетка Кате-
рина взбесилась!  Жалко ей, видите ли, салата. И  капусты. И помидоров. Она
прямо за юбку потащила панну Агату с грядок. А та рвется изо всех сил!..
      Тузик подмигнул Рыжему, Рыжик -- Тузику. "Поможем тетке Катерине!" --
решили друзья.  Боюсь, что они  не столько хотели помочь, сколько обрадова-
лись случаю побезобразничать. Катерина тащит  панну  Агату  в одну сторону.
Тузик тянет в другую, а Рыженький с визгом налетает сзади!
      Панна Агата --- ничего, только во весь голос кричит:
      -- Санди, Санди, Санди!
      И все пронзительнее, все визгливее. Словно кто ножом по стеклу водит.
Эх! Конец света -- и всё тут! А соседям -- потеха!
      Поиски Сандички продолжались до самого обеда. Мне пришлось одолжить у
знакомых бредень  и  лезть  с ним в наш садок, ибо панна Агата вбила себе в
голову,  что  Санди  утонул в этой луже, где было больше грязи, чем воды. Я
покорно месил грязь ногами, хотя, правду говоря, не находил в  этом занятии
не только удовольствия, но и смысла. Потому что не только Санди, но и крыса
не могла бы утонуть в нашем садке.
      Но  чего  не  сделаешь,  чтобы угодить обезумевшей от  горя  женщине,
гостье... Наконец пошли домой. Панна Агата шатается от горя. Едва не падает
мне на руки.
      "За доктором, -- думаю, -- послать, что ли?" Входим мы во двор. Вдруг
Рыжий смотрит на Тузика, Тузик -- на него. Подняли носы, нюхают. "Тузик! --
крикнул Рыжий. -- Чуешь нашу печенку?"
      "Погоди!" -- рявкнул Тузик  и втянул в себя воздух. И вдруг,  как ка-
мень из пращи, полетел к  воротам.  Рыжик  --  за ним. Секунды не прошло --
визг, писк, скулеж где-то за домом, на улице.
      -- Сандичка, Сандичка мой! --  крикнула  панна Агата. Вот она уже  за
воротами. Крися, тетка Катерина и я--за ней! В нескольких десятках шагов от
ворот, там, где начиналось поле, -- видим, клубится пыль... До неба! Ничего
не видно -- только туман, в  котором мелькает то голова, то хвост, то лапа.
И визг стоит неслыханный.
      Подбегаем ближе. Это Тузик и Рыжий обрабатывают Сандика! А из-за чего
сражение? Из-за  печенки! Сандик, видимо, отыскал  ее, выкопал и  утащил из
сада в поле. И там устроил пир горой.
      Он огрызался  вовсе неплохо. Сражался  упорно. Я этого даже не ожидал
от такого недотепы. Но панна Агата приняла это событие так близко к сердцу,
что немедленно начала укладывать вещи.
      -- Ни  секунды не останусь в доме, где  держат таких несносных собак!
Мой Санди научился есть такую тухлятину у ваших дворняг. Они его испортили!
-- упрекала она нас, курсируя между чемоданами и корзинкой, в которой лежа-
ло ее захворавшее сокровище.
      И невозможно было ее убедить в  том, что наши собаки не могли "испор-
тить" ее Сандички, ибо "сокровище" совершенно не водилось ни с  Тузиком, ни
с Рыжим.
      Вечером, во время ужина, Крися не спускала Микадо с колен. И чудилось
мне, что, поглаживая его по голове, она незаметно потягивала носиком. Тетка
Катерина ходила хмурая. После ужина Крися подходит ко мне и говорит:
      -- Дядечка, а как же Микадо?
      -- Что  значит "как же",  дорогая? Собака принадлежит панне Агате. Я,
правда, вижу, что она его меньше любит, чем Сандика, но, очевидно, все-таки
увезет его в Варшаву.
      -- Дядя, а может... -- начала Крися и запнулась.
      -- Что?
      -- Дядечка, а может быть,  вы  попросите панну Агату... Пусть бы  она
нам его оставила!
      -- Детка моя, -- говорю, --  нехорошо поручать другому то, что мы мо-
жем сделать сами. Поговори сама с панной Агатой. Крися пошла.
      Не прошло и минуты, как она вернулась. В слезах. И побежала на кухню.
О чем  уж они там говорили с теткой Катериной -- не знаю. Известно мне лишь
то, что двери во всем доме хлопали, кастрюли гремели, завтрак  на следующий
день опоздал на целых полчаса, а  молоко так пригорело, что его в рот взять
было невозможно!
      Прибыла бричка,  в которой мы должны  были отправить на  вокзал панну
Агату. Начали выносить вещи. А наши собаки и Микадо все  еще  были где-то в
городе. Они появились в самую последнюю минуту. Панна Агата схватила Микадо
и засунула его в корзину.
      "Видал?" -- шепнул сокрушенно Тузик. Рыжий не издал в ответ ни звука.
Зато панна Агата вскрикнула и  выронила  корзинку с Микадо на землю.  Рыжий
укусил ее за ногу. И  тут  же  отскочил.  Кусался он редко, но всегда очень
больно. Панна Агата схватилась за укушенную ногу.
      -- Убейте эту дворняжку! Она, наверно, бешеная! -- крикнула она  и по
ошибке бросилась с зонтиком на Тузика.
      Тузик оскалил на нее зубы  и  рявкнул: "Руки прочь!" Едва мы  кое-как
уладили дело, и тут на тебе  -- новый скандал! Микадо выбрался из корзинки,
хвост под себя -- и ходу на двор!
      Я поймал его, принес, панна Агата вырвала его у меня из рук, упакова-
ла в  корзинку. Поехали. Хлюпала Крися носиком или нет? Да. И еще как! А на
корзинку с Микадо старалась даже и  не смотреть. Мы внесли вещи панны Агаты
в купе. Поставили и корзинки с собаками. Остается несколько минут до отхода
поезда. Панна Агата стоит у открытого  окна.  Последние  пожелания,  напут-
ствия, поцелуи. Поезд трогается, панна Агата машет нам рукой, и вдруг Крися
кричит:
      -- Микадо!
      И какой-то шар отделяется от вагона и падает между нами!
      -- Микки, милый, дорогой!
      Очевидно, корзинка  открылась,  собачонка вскарабкалась по подушке на
окно --  и вырвалась на волю. Она  сделала свой  выбор. "Будет история!  Ну
ладно, как-нибудь уладим", -- подумал я. И решил не портить настроения Кри-
се и Микадо. Они так радовались тому, что снова оказались вместе!
      С той поры Микадо остался у нас навсегда. В конце концов удалось убе-
дить панну Агату, что песику будет у нас лучше. Мы только переменили японцу
имя. Стали  звать его  коротко: Мик. Спал он в  комнате, у изголовья Криси.
Зорко следил  за  всеми,  кто к ней подходил. Не дай бог было до нее дотро-
нуться! Он начинал скулить, просить: "Не обижайте моей хозяйки. Я ее люблю.
Не трогайте ее!" Если  же кто-нибудь шутя делал вид, что хочет  ее ударить,
Мик, не считаясь ни с чем, в бешенстве бросался на него и кусал. С собаками
жил в дружбе и согласии. А  когда выдавался скучный день, отсыпался в кону-
ре. Там ведь  всегда  была баранья лопатка --  утешительница  наших псов во
всех невзгодах.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.