Версия для печати

Юрий Сотник.
Рассказы

УЧИТЕЛЬ ПЛАВАНИЯ.
ГАДЮКА.
КАК Я БЫЛ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ.
"НА ТЕБЯ ВСЯ НАДЕЖДА...".
ДУДКИН ОСТРИТ.
МАСКА.
ВНУЧКА АРТИЛЛЕРИСТА.
Приключение не удалось.
На школьном дворе.
НЕВИДАННАЯ ПТИЦА.
"АРХИМЕД" ВОВКИ ГРУШИНА.
"ФЕОДАЛ" ДИМКА.
ДРЕССИРОВЩИКИ.
ИССЛЕДОВАТЕЛИ.
"ЧЕЛОВЕК БЕЗ НЕРВОВ".
КИНОХРОНИКА.
БЕЛАЯ КРЫСА.


   Юрий Сотник.
   УЧИТЕЛЬ ПЛАВАНИЯ.

Мы с Витей Гребневым и еще пятнадцать ребят из школьного туристического
кружка собирались в большой лодочный поход по речке Синей. Нам предстояло
подняться вверх по течению на семьдесят километров, а потом спуститься
обратно.

Грести против течения - дело нелегкое, особенно без тренировки. Но тут-то
нам с Витей повезло. За две недели до начала похода муж моей сестры купил
двухвесельную лодку. Он позволил нам кататься на ней, пока у него не
начался отпуск. И вот мы с Витей уже несколько дней тренировались в гребле.

Правда, тренировался больше я один. Витя - малый упитанный, грузный и не то
чтобы ленивый, а какой-то флегматичный. Он предпочитал быть за рулевого. В
одних трусах, в огромной соломенной шляпе, привезенной его мамой из Крыма,
он сидел на корме, правил и командовал:

- Вдох, выдох! Вдох, выдох!

Я размеренно греб, стараясь правильно дышать и не зарывать весел в воду.

Хорошо было в тот день на речке! Слева медленно полз назад высокий,
обрывистый берег, на котором среди зелени белели домики городской окраины.
Справа берег был низкий, заболоченный. Там у самой воды, словно тысячи
зеленых штыков, торчали листья осоки; за осокой тянулся луг, а за лугом
виднелись ржаные поля. Иногда к нам на борт садилась отдохнуть стрекоза или
бабочка, иногда из воды выскакивала рыба, словно для того, чтобы взглянуть,
кто это плывет на лодке.

Мы проплыли под небольшим пешеходным мостиком. Здесь город кончался. Дальше
на левом берегу зеленели огороды, а внизу, под обрывом, тянулся узкий пляж
с чистым песком. По выходным дням на этом пляже собиралось много
купающихся, но сейчас тут были только два человека: Сережа Ольховников и
Женя Груздев.

Мы причалили недалеко от них, вытащили лодку носом на берег и сели на
песок, но ни Сережа, ни Женя нас не заметили. Они стояли метрах в трех от
берега. Долговязому Сергею вода была по грудь, а коротенькому Женьке - по
горло. Оба они отплевывались, тяжело дышали, и лица у них были совсем
измученные.

- Ты... ты, главное, спокойней! - говорила торчащая из воды круглая
Женькина голова. - Ты не колоти по воде, а под себя подгребай, под себя
подгребай!

Сергей ничего не отвечал. Он смотрел на Женьку злым левым глазом. Правый
глаз его был закрыт длинным мокрым чубом, прилипшим к лицу.

- Давай! - сказала Женькина голова. - Еще разочек. Главное, спокойно!

Сергей лег на воду и с такой силой заколотил по ней длинными руками и
ногами, что брызги полетели во все стороны метров на пять, а Женькина
голова совсем исчезла в белой пене. Но он продолжал выкрикивать:

- Спокойно!.. Подгребай! Не торопись, под себя подгребай!

Сергей быстро пошел ко дну. Женька хотел его поддержать, по по ошибке
схватил не за руку, а за ногу.

Наконец они вылезли на берег. У обоих кожа была синяя и покрыта
пупырышками. Они теперь заметили нас, но даже не поздоровались. Сергей сел
на песок рядом с Витей, обхватив ноги руками и положив подбородок на
колени. Женька остался на ногах. Оба они стучали зубами.

- Не па-па-па-падай духом! - сказал Женька. - Посте-пе-пе-пе-пепно
научишься.

- По-по-подохнешь от та-такой науки! Мы с Витей переглянулись. Витя лег на
спину и стал пригоршнями сыпать песок себе на грудь.

- Да, Сереженька, - сказал он, - хорошую шуточку с тобой твой друг устроил!

- Убить его ма-ма-мало, та-та-такого друга!

Мы с Витей опять переглянулись, и я подумал про себя:

"Кому-кому, а Витьке повезло в дружбе. Кто-кто, а я-то уж никогда не
подведу его, как Женька подвел Сергея".

Сергей и Женька тоже собирались в лодочный поход. Пеших экскурсий и походов
в нашей школе всегда проводилось очень много, а лодочный устраивался
впервые. Нечего и говорить, с каким увлечением мы все к нему готовились, с
каким нетерпением ждали первого июля, на которое был назначен старт. Сергей
был одним из самых заядлых наших туристов, а тут он прямо помешался на
лодках, на рыболовных снастях, на всяких фарватерах, ватерлиниях и
кильватерных колоннах.

Дней за десять до начала похода все собрались в пионерской комнате.
Начальник похода - учитель географии Трофим Иванович распределил
обязанности и сказал, какие вещи нужно взять. Вдруг он приложил ладонь ко
лбу:

- Да, товарищи, о самом главном я и забыл! Поднимите руку, кто не умеет
плавать!

Никто не поднял руку. Я знал, что Витя плавать не умеет, но, конечно, не
стал его выдавать. А Женька вдруг повернулся к Сергею и громко сказал:

- Сережка! Ну, чего ты прячешься? Ты же не умеешь плавать!

Сергей страшно покраснел. Он так посмотрел на Женьку, что у другого язык
отнялся бы, но Женька продолжал:

- Чего ты злишься, Сережка? Ну, чего ты злишься? Скажешь, конечно, что я
плохой товарищ, раз тебя выдаю! А я тебе отвечу: ведь до похода не два дня,
а целых десять - значит, ты можешь научиться плавать. Ты вот все говоришь,
что уже учился, что у тебя ничего не получается, потому что ты худой, но
тяжелый, и что у тебя удельный вес слишком большой для плаванья. А я тебе
скажу: враки все это. Просто у тебя настойчивости нет. Ну и вот! Случится с
тобой что-нибудь, на чьей совести это будет? На моей.

- Евгений прав, - сказал Трофим Иванович. - Делу помочь нетрудно, я уже
договорился с Василием Васильевичем. Ты завтра, Сергей, зайди к нему домой
в десять утра. Отправитесь на речку заниматься плаванием. Но предупреждаю,
друг: если ты к двадцать восьмому числу не научишься хотя бы держаться на
воде, тогда уж извини. На реке всякое может случиться.

Когда окончилось собрание, Сергей ушел из школы, даже не взглянув на
Евгения.

На следующее утро он отправился к преподавателю физкультуры, но оказалось,
что Василий Васильевич заболел ангиной и лежит в постели. Тогда Женька
сказал Сергею, что он сам научит его плавать. Сергей сначала и
разговаривать с Женькой не захотел, но потом согласился. Как-никак, а
Женька был одним из лучших наших пловцов.

С тех пор во время наших тренировок мы с Витей каждый день видели, как они
мучаются. Вот и теперь мы смотрели на них и очень сочувствовали Сергею. До
начала похода осталась только неделя, а он все еще плавал, как топор.

Вите было хорошо! Он поступил в нашу школу этой осенью, и никто, кроме
меня, не знал, что он не умеет плавать.


Женька прилег на песок, подперев голову рукой. Сергей по-прежнему сидел,
положив подбородок на острые колени. Он сказал, ни к кому не обращаясь:

- Я все свои деньги истратил на этот поход... Литературу купил, удочки... А
теперь... теперь все прахом пошло!

- Ничего но прахом. Научишься, - ответил Женька. Сергей повернулся к нему и
вдруг закричал тонким, почти плачущим голосом:

- "Научишься, научишься"! Уже три дня из реки не вылезаем, а чему я
научился? Чему? Воду литрами глотать - вот чему я у тебя научился!

Женька спокойно разглядывал на ладони какую-то песчинку.

- Ты, главное, духом не падай. Еще неделя впереди.

- "Неделя впереди, неделя впереди"! - опять закричал Сергей. - Говорят
тебе, что у меня организм такой! Не приспособлен я к плаванью.

- Выдумываешь ты все. "Организм"! - проворчал Женька.

Тон у него был такой спокойный и уверенный, что я не выдержал:

- А откуда ты знаешь, что он выдумывает? Может, и правда у него удельный
вес слишком большой!

- Тебе хорошо говорить: "Не падай духом"! - проворчал Виктор. - Ты-то в
поход пойдешь. Подвел товарища, чтобы принципиальность свою показать, а
теперь утешает: "Не падай духом"!

Женька встал, отряхнул песок с трусов, натянул на ноги старые черные брюки,
закатанные до колен, и, не надев рубашки, стал подниматься по тропинке,
ведущей с пляжа наверх.

- Обиделся! - усмехнулся Виктор.

- Женя! Куда ты? - окликнул я.

- Домой. Сейчас приду.

Женькин дом был совсем недалеко.

Минут через десять он вернулся. Он нес длинную толстую веревку, свернутую в
кольцо. Он остановился над Сергеем и сказал усталым голосом:

- Вставай! Пошли.

Сергей только голову приподнял:

- Куда еще?

- По новому способу учиться.

- По какому еще способу?

- У тебя на мелком месте ничего не получается: ты, чуть что, ногами на дно
становишься. Теперь давай на глубоком месте попробуем. Я тебя спущу на
веревке с моста, а ты старайся плавать. Как пойдешь ко дну, я тебя вытащу.

- Ничего не выйдет, - сказал Сергей и отвернулся. Женька подождал немного,
потом повысил голос:

- Идем! Слышишь? Долго я над тобой буду стоять? Тут уж мы с Виктором
поддержали Женьку.

- В самом дело, Сергей, почему не попробовать! - сказал я. - Мне говорили,
что такой способ помогает.

- Чудак человек! - сказал Виктор. - Последнюю надежду теряешь. А вдруг
все-таки научишься да пойдешь в поход?

Как видно, Сергей не захотел терять последнюю надежду. Он поднялся, и
Женька обмотал его грудь веревкой, завязав тройной узел на спине.

- Идем! А вы, ребята, стойте на всякий случай поближе к воде.

Дойдя с Сергеем до середины моста, Женька остановился:

- Тут будем. Здесь глубоко. Полезай!

Я знал, что под мостом Сергею было не больше чем по шею, да и вообще в
нашей речке возле города трудно найти место, где было бы глубже. Сергей с
опаской посмотрел вниз, и я подумал, что он сейчас увидит дно. Однако вода
была довольно мутная. Сергей потоптался некоторое время на месте и,
вздохнув так громко, что даже мы с Виктором услышали с берега, перенес
через перила сначала одну ногу, потом другую. Стоя за перилами, он снова
посмотрел на воду, потом на Женьку.

- Полезай, полезай! - сказал тот.

Сергей обхватил руками сваю и пополз вниз, а Женька начал постепенно
вытравливать веревку, но так, чтобы она оставалась все время натянутой.

Вот Сергей погрузился в воду по плечи. Перегнувшись через перила, Женька
наблюдал за ним.

- Плыви! - скомандовал он.

Сергей забарахтался было, но как только Женька ослабил веревку, он снова
обнял сваю и повис на ней.

- Отпусти сваю! - сказал Женька. Сергей молчал и отплевывался.

- Отпусти, говорю! Что ты вцепился?

                                  [Image]

Сергей отпустил сваю и со страшной силой заколотил руками и ногами по воде.
Женька быстро оттащил его подальше от сваи и закричал:

- Спокойно! Спокойно! Плавно под себя подгребай, плавно!

Но Сергей уже не слышал его - он исчез под водой, только круги пошли от
веревки. Женька подождал секунды две, надеясь, что он выплывет, затем
вытащил своего ученика на поверхность.

- Отдохни немного, - сказал он.

Сергей отдохнул, а потом Женька снова скомандовал ему:

"Плыви!" - и снова тот начал барахтаться, а его учитель кричать: "Спокойно!
Под себя подгребай!" И снова Сергей исчез под водой, и снова Женька вытащил
его, перепуганного и задыхающегося. Так повторялось много раз.

Минут через пятнадцать Сергей таким голосом крикнул:

"К черту! Не могу больше!", что Евгений тут же подтащил его к свае и помог
взобраться на мост.

- К че-че-черту все это плаванье! К че-че-черту весь этот по-по-ход! -
сказал Сергей и стал быстро ходить по пляжу, чтобы согреться.

Женька сел на песок. Он весь блестел от пота, и вид у него был такой
усталый, что ни я, ни Витя больше не решались его ругать.

- Не надо мне никакого похода! - повторил Сергей, проходя мимо. Мы
посмотрели ему вслед. Витя негромко сказал:

- Сейчас говорит "не надо", а как будет старт, заболеет с горя.

- Конечно, - ответил я. - Во всех наших путешествиях он самый активный был.
А тут все пойдут, а он один будет дома сидеть.

Женька машинально сгребал руками песок, строил из него пирамиду.

- А я, думаете, пойду, если Сергея не возьмут? - сказал он, не поднимая
головы. - Думаете, у меня совести нет?

Скоро Витя отошел от нас и принялся вычерпывать консервной банкой воду из
лодки. Женька о чем-то думал, поглядывая то на лодку, то на ушедшего в
другой конец пляжа Сергея. Вдруг он, понизив голос, обратился ко мне:

- Отдохнем чуток и еще один способ попробуем. Только вы мне помогите.

Я присел перед ним на корточки:

- А что за способ?

- Мне Юрка Поспелов рассказывал. Говорит, его так отец научил. Посадил в
лодку, отплыл от берега и выбросил его за борт. Юрка подумал, что там
глубоко, стал изо всех сил барахтаться, чтобы жизнь свою спасти, и поплыл.
Поможете?

- Помочь, конечно, поможем. Только где ты найдешь глубокое место?

- А глубокого как раз и не нужно искать. Нужно только сказать Сергею, что
там с ручками.

- Против ивовых кустов есть такое место, - сказал я. - Там вода какая-то
зеленая, темная, кажется, что и дна нет, а на самом деле совсем неглубоко.

Договорившись обо всем, мы окликнули Сергея и предложили ему покататься.
Сергей ответил, что для него "плавать на лодке - значит только растравлять
себя", но тут же стал помогать Виктору вычерпывать воду. Покончив с водой,
они столкнули лодку и забрались в нее. Нам так и не удалось предупредить
Витю о том, что мы задумали. Мы усадили Сергея править, я примостился рядом
с ним на корме, Женька сел на весла, чтобы быть поближе к нам, а Витя
расположился на носу.

До ивовых кустов было метров пятьсот. Наша лодочка, тяжело нагруженная,
сильно осевшая, медленно подвигалась против течения. Песчаный пляж
кончился. Справа потянулся почти отвесный глиняный обрыв со множеством
крошечных пещерок. Десятки ласточек носились в этом месте над рекой, то
пикируя к самой воде, то высоко взлетая. Временами какая-нибудь из них
исчезала в одной из пещерок и через несколько секунд выпархивала оттуда
снова.

Наконец мы добрались до места, где под обрывом росли кусты ивы, окунувшие
нижние ветки в воду. Я мигнул Женьке и, как было условлено, громко спросил:

- Женька! А что, здесь глубоко?

- У-у!.. - протянул он. - Тут даже я не доныриваю.

Сергей посмотрел на темную воду.

Мы с Женькой перемигнулись. Я обеими руками уперся Сергею в плечо и толкнул
его.

- Ой, что ты делаешь! - вскрикнул он и вцепился в борта. Лодка сильно
качнулась.

- Хватит дурить, вы! Перевернемся! - сказал Витя, но Женька вскочил и
бросился ко мне на помощь.

Я отклонился в сторону и всем корпусом что было силы толкнул Сергея в бок...

Раздался крик, я почувствовал, что куда-то лечу, потом вокруг меня зашумела
вода.

Окунувшись, я стал на дно. Вода была мне по грудь. Через секунду в метре от
меня показалась Женькина голова.

- Где Сережка? Сережки нет! - сказал он и нырнул. Я оглянулся и не увидел
ни Виктора, ни Сергея. Только лодка плыла кверху килем да Витина соломенная
шляпа. Я тоже нырнул и увидел илистое дно, редкие кустики каких-то
водорослей да Женьку, проплывшего мимо меня, словно огромная лягушка. И
больше ничего и никого!

Мы вынырнули одновременно друг против друга. Лицо у Женьки было серое.

- Сережки нет... Сережка утонул! - сказал он хрипло.

- И Витьки нет! - ответил я, глотая воздух.

Мы снова нырнули.

Чего я только не передумал за эти несколько секунд, пока был под водой!
Иной раз за целый день столько не передумаешь. И о том, что я скажу
Витькиным родителям, и о том, что, если бы я выучил его вовремя плавать,
все обошлось бы благополучно, и о том, что мы с ним не доделали
фотоаппарата под кинопленку, и о том, что же теперь будет с Женькой и с
Сережиной мамой, и о том, каким образом все-таки могли утонуть два
здоровенных малых в таком мелком месте.

Почувствовав, что вот-вот открою рот и вздохну, я снова стал ногами на дно
и оглянулся. Берег был пуст. Не увидел я никого и на воде. Но из-за
перевернутой лодки, которая шла боком к течению и которую отнесло уже
метров на двадцать, доносились два испуганных, сердитых голоса:

- Женька! Володька! Сюда!

- Женька, где ты там?

Женькина голова на секунду появилась над водой:

- Нету их!

Голова снова исчезла.

Женька, наверно, сам умер бы под водой от разрыва сердца, если бы я
насильно не вытащил его. Только теперь он услышал крики и все понял.
Быстрыми саженками мы догнали лодку, поймав по дороге плывшее отдельно
весло и Витькину соломенную шляпу. Обогнув лодку, мы увидели возле кормы -
Сергея, а возле носа - Виктора. Уцепившись за борт, они били по воде ногами.

- Становитесь на дно. Здесь мелко, - сказал Евгений. Мы с Женькой страшно
переволновались, пробыли под водой, наверно, в общей сложности минуту,
потом гнались за лодкой и теперь тащили ее к берегу из последних сил.

Я только и думал о том, как бы преодолеть эти пять-шесть метров, отделявших
нас от берега, и лечь на узкой, поросшей травой полоске земли под обрывом.
Наконец мы добрались, но и тут нам не сразу удалось отдохнуть. Едва мы
вышли на берег, как Сергей начал наступать на нас, приговаривая:

- Я вам покажу, как такие шуточки шутить! Я вам покажу, как такие шуточки
шутить!

Он даже шлепнул меня ладонью по затылку. Витя вытряхивал из свой шляпы воду
и громко одобрял Сережку:

- Так им!.. Дай им еще! Знают, что люди плавать не умеют, и такие штуки
выкидывают!

Потом они вскарабкались на обрыв и ушли. В другой раз ни я, ни Женька не
спустили бы Сергею такого обращения, но теперь нам было все равно. Мы не
окликнули их; мы рады были, что они ушли. Сели на траву и стали отдыхать.


На следующий день я зашел к Вите, чтобы объяснить ему вчерашнее
происшествие и позвать тренироваться в гребле. Его не оказалось дома - мать
послала в магазин. Я оставил записку, в которой сообщал, что буду ждать его
возле мостика, и, взяв лодку, отправился туда.

На пляже я увидел такую же картину, что и вчера: по грудь в воде стоял
Сергей, а возле него торчала Женькина голова.

- Ты не волнуйся. Ты вот так делай. Вот так! Смотри! Женька медленно
проплыл около Сергея.

- Ну, а я не так, что ли, делаю?.. Я же так и делаю!

- Значит, не так. Ну давай! Еще раз!

Через несколько минут сверху спустился Витя. Я стал рассказывать ему,
почему мы вчера перевернули лодку и как мы искали его и Сергея на дне реки.
Рассказывал я долго, подробно и вдруг остановился.

Все время мы слышали, как Женька выкрикивает свое обычное: "Не волнуйся!",
"Подгребай!", "Держи руки под водой!", а тут он вдруг закричал:

- Ну-ну-ну-ну! Ну еще... Ну так! Ну-ну-ну-ну! Мы оглянулись на речку, но
Сергея не увидели. Однако через секунду он высунулся из воды.

- Что? Проплыл? - спросил он почему-то испуганным тоном.

А Женька так же испуганно ответил:

- Сережка, честное пионерское! Метра полтора!

Сергей ничего не сказал. Он откинул чуб со лба, лег на воду и, взбивая
ногами пену, страшно вытаращив глаза, то открывая рот, то надувая щеки,
двинулся к берегу.

- Сережка! Хочешь - верь, хочешь - не верь! Два метра!

Похоже было, что Сергей и в самом деле не поверил. Стоя уже по колени в
воде, он с улыбкой посмотрел на нас и спросил:

- Проплыл? Да?

- Чудак! Конечно, проплыл!

Женька вышел на берег и бросился на песок.

- Всё! - сказал он. - Теперь он и сам из воды не вылезет. Женька не ошибся.
Мы уже начали кричать Сергею, что он весь посинел, что он зря так
переутомляется, но Сергей все барахтался, все барахтался и с каждым разом,
несмотря на утомление, держался на воде все дольше.

- Женька! Друг! - закричал он неожиданно, выскочил на берег, обнял Женьку и
стал кататься с ним по песку.

Когда Женьке кое-как удалось от него отбиться, Сергей стал один прыгать и
кувыркаться. Наконец он уселся, улыбаясь, весь облепленный песком.

- С девяти лот не мог научиться! - выкрикивал он. - Теперь посмотрим,
Трофим Иванович!.. Отдохну немного - на боку попробую! Женька! Женечка!
Друг! - И он снова бросился обнимать Женьку и катать его по песку.

Согревшись, Сергей опять бросился в речку. Женька лежал, подперев голову
рукой, улыбался, помалкивал и, как видно, был очень доволен, что ему не
надо лезть в воду.

Переговариваясь с Сергеем, давая ему всякие советы, я не сразу заметил, что
Витю что-то не слышно. Я оглянулся на него. Витя сидел грустный, притихший
и покусывал поля своей огромной шляпы.

Я догадался, о чем он думает. О том, что теперь он один из всего нашего
туристического кружка не умеет плавать, и, может быть, о том, будь у него
такой друг, как Женька, он бы уже плавал.

Я мигнул Женьке и сказал:

- Виктор, а тебе Женя говорил о проверке?

- О какой еще проверке? - спросил он нехотя.

- Ну, о том, что Трофим Иванович собирается перед походом всех по плаванью
проверить.

- Врешь!

- Не веришь? Спроси Женьку.

- Ну да, - отозвался тот. - Двадцать восьмого в двенадцать ноль-ноль будет
проверка! Я вчера Трофима Ивановича встретил, и он мне сказал.

Витя посмотрел на меня, на Евгения, помолчал...

- Женька! Поможешь, а? А то меня Володька пробовал учить, да ничего как-то
не вышло.

Женя не сразу ответил. Он поковырял пальцем в песке, извлек оттуда
половинку ракушки, осмотрел ее, отбросил и, вздохнув, медленно поднялся.

- Давай! Иди, - сказал он усталым голосом. - Ты, главное, не волнуйся. Дыши
спокойно и подгребай под себя.

Витя научился быстрее Сергея: он поплыл на следующий день.



   Юрий Сотник.
   ГАДЮКА.

Мимо окна вагона проплыл одинокий фонарь. Поезд остановился. На платформе
послышались торопливые голоса:

- Ну, в час добрый! Смотри из окна не высовывайся!

- Не буду, бабушка.

- Как приедешь, обязательно телеграмму!.. Боря, слышишь? Мыслимое ли дело
такую пакость везти! Поезд тронулся.

- До свиданья, бабушка!

- Маму целуй. Носовой платок я тебе в карман... Старичок в панаме из
сурового полотна негромко заметил:

- Так-с! Сейчас, значит, сюда пожалует Боря. Дверь отворилась, и Боря
вошел. Это был мальчик лет двенадцати, упитанный, розовощекий. Серая кепка
сидела криво на его голове, черная курточка распахнулась. В одной руке он
держал бельевую корзину, в другой - веревочную сумку с большой банкой из
зеленого стекла. Он двигался по вагону медленно, осторожно, держа сумку на
почтительном расстоянии от себя и не спуская с нее глаз.

Вагон был полон. Кое-кто из пассажиров забрался даже на верхние полки.
Дойдя до середины вагона, Боря остановился.

- Мы немного потеснимся, а молодой человек сядет здесь, с краешку, - сказал
старичок в панаме.

- Спасибо! - невнятно проговорил Боря и сел, предварительно засунув свой
багаж под лавку.

Пассажиры исподтишка наблюдали за ним. Некоторое время он сидел смирно,
держась руками за колени и глубоко дыша, потом вдруг сполз со своего места,
выдвинул сумку и долго рассматривал сквозь стекло содержимое банки. Потом
негромко сказал: "Тут", убрал сумку и снова уселся.

Многие в вагоне спали. До появления Бори тишина нарушалась лишь
постукиванием колес да чьим-то размеренным храпом. Но теперь к этим
монотонным, привычным, а потому незаметным звукам примешивался странный
непрерывный шорох, который явно исходил из-под лавки.

Старичок в панаме поставил ребром на коленях большой портфель и обратился к
Боре:

- В Москву едем, молодой человек? Боря кивнул.

- На даче были?

- В деревне. У бабушки.

- Так, так!.. В деревне. Это хорошо. - Старичок немного помолчал. - Только
тяжеленько, должно быть, одному. Багаж-то у вас вон какой, не по росту.

- Корзина? Нет, она легкая. - Боря нагнулся зачем-то, потрогал корзину и
добавил вскользь: - В ней одни только земноводные.

- Как?

- Одни земноводные и пресмыкающиеся. Она легкая совсем.

На минуту воцарилось молчание. Потом плечистый рабочий с темными усами
пробасил:

- Это как понимать: земноводные и пресмыкающиеся?

- Ну, лягушки, жабы, ящерицы, ужи...

- Бррр, какая мерзость! - сказала пассажирка в углу. Старичок побарабанил
пальцами по портфелю:

- Н-да! Занятно!.. И на какой же предмет вы их, так сказать...

- Террариум для школы делаем. Двое наших ребят самый террариум строят, а я
ловлю.

- Чего делают? - спросила пожилая колхозница, лежавшая на второй полке.

- Террариум, - пояснил старичок, - это, знаете, такой ящик стеклянный,
вроде аквариума. В нем и содержат всех этих...

- Гадов-то этих?

- Н-ну да. Не гадов, а земноводных и пресмыкающихся, выражаясь научным
языком. - Старичок снова обратился к Боре: - И... и много, значит, у вас
этих земноводных?

Боря поднял глаза и стал загибать пальцы на левой руке:

- Ужей четыре штуки, жаб две, ящериц восемь и лягушек одиннадцать.

- Ужас какой! - донеслось из темного угла. Пожилая колхозница поднялась на
локте и посмотрела вниз на Борю.

- И всех в школу везешь?

- Не всех. Мы половину ужей и лягушек на тритонов сменяем в соседней школе.

- Ужотко попадет тебе от учителей...

Боря передернул плечами и снисходительно улыбнулся:

- "Попадет"! Вовсе не попадет. Наоборот, даже спасибо скажут.

- Раз для ученья, стало быть, не попадет, - согласился усатый рабочий.

Разговор заинтересовал других пассажиров: из соседнего отделения вышел
молодой загорелый лейтенант и остановился в проходе, положив локоть на
вторую полку; подошли две девушки-колхозницы, громко щелкая орехи; подошел
высокий лысый гражданин в пенсне; подошли два ремесленника. Боре, как
видно, польстило такое внимание. Он заговорил оживленнее, уже не дожидаясь
расспросов:

- Вы знаете, какую мы пользу школе приносим... Один уж в зоомагазине семь
пятьдесят стоит, да еще попробуй достань! А лягушки... Пусть хотя бы по
трешке штука, вот и тридцать три рубля... А самый террариум!.. Если такой в
магазине купить, рублей пятьсот обойдется. А вы говорите "попадет"!

Пассажиры смеялись, кивали головами.

- Молодцы!

- А что вы думаете! И в самом деле пользу приносят.

- И долго ты их ловил? - спросил лейтенант.

- Две недели целых. Утром позавтракаю - и сразу на охоту. Приду домой,
пообедаю - и опять ловить, до самого вечера. - Боря снял кепку с головы и
принялся обмахиваться ею, - С лягушками и жабами еще ничего... и ящерицы
часто попадаются, а вот с ужами... Я раз увидел одного, бросился к нему, а
он - в пруд, а я не удержался - и тоже в пруд. Думаете, не опасно?

- Опасно, конечно, - согласился лейтенант. Почти весь вагон прислушивался
теперь к разговору. Из всех отделений высовывались улыбающиеся лица. Когда
Боря говорил, наступала тишина. Когда он умолкал, отовсюду слышались
приглушенный смех и негромкие слова:

- Занятный какой мальчонка!

- Маленький, а какой сознательный!

- Н-нда-с! - заметил старичок в панаме. - Общественно полезный труд. В наше
время, граждане, таких детей не было. Не было таких детей!

- Я еще больше наловил бы, если бы не бабушка, - сказал Боря. - Она их до
смерти боится.

- Бедная твоя бабушка!

- Я и так ей ничего про гадюку не сказал.

- Про кого?

- Про гадюку. Я ее четыре часа выслеживал. Она под камень ушла, а я ее
ждал. Потом она вылезла, я ее защемил...

- Стало быть, и гадюку везешь? - перебил его рабочий.

- Ага! Она у меня в банке, отдельно. - Боря махнул рукой под скамью.

- Этого еще недоставало! - простонала пассажирка в темном углу.

Слушатели несколько притихли. Лица их стали серьезнее. Только лейтенант
продолжал улыбаться.

- А может, это и не гадюка? - спросил он.

- "Не гадюка"! - возмутился Боря. - А что же тогда, по-вашему?

- Еще один уж.

- Думаете, я ужа отличить не могу?

- А ну покажи!

- Да оставьте! - заговорили кругом. - Ну ее!

- Пусть, пусть покажет. Интересно.

- Ну что там интересного! Смотреть противно!

- А вы не смотрите.

Боря вытащил из-под лавки сумку и опустился перед ней на корточки. Стоявшие
в проходе расступились, сидевшие на скамьях приподнялись со своих мост и
вытянули шеи, глядя на зеленую банку.

- Сорок лет прожил, а гадюку от ужа не сумею отличить, - сказал гражданин в
пенсне.

- Вот! - наставительно отозвался старичок. - А будь у вас в школе
террариум, тогда смогли бы.

- Уж возле головы пятнышки такие желтые имеет, - сказал Боря, заглядывая
сбоку внутрь банки. - А у гадюки таких пятнышек... - Он вдруг умолк. Лицо
его приняло сосредоточенное выражение. - У гадюки... у гадюки таких
пятнышек... - Он опять не договорил и посмотрел на банку с другой стороны.
Потом заглянул под лавку. Потом медленно обвел глазами пол вокруг себя.

- Что, нету? - спросил кто-то.

Боря поднялся. Держась руками за колени, он все еще смотрел на банку.

- Я... я совсем недавно ее проверял... Тут была... Пассажиры
безмолвствовали. Боря опять заглянул под скамью:

- Тряпочка развязалась. Я ее очень крепко завязал, а она... видите?

Тряпочка никого не интересовала. Все опасливо смотрели на пол и переступали
с ноги на ногу.

- Черт знает что! - процедил сквозь зубы гражданин в пенсне. - Выходит, что
она здесь где-то ползает.

- Н-да! История!

- Ужалит еще в тесноте!

Пожилая колхозница села на полке и уставилась на Борю:

- Что же ты со мной сделал! Милый! Мне сходить через три остановки, а у
меня вещи под лавкой. Как я теперь за ними полезу?

Боря не ответил. Уши его окрасились в темно-красный цвет, на физиономии
выступили капельки пота. Он то нагибался и заглядывал под скамью, то стоял,
опустив руки, машинально постукивая себя пальцами по бедрам.

- Доигрались! Маленькие! - воскликнула пассажирка в темном углу.

- Тетя Маша! А, теть Маш! - крикнула одна из девушек.

- Ну? - донеслось с конца вагона.

- Поаккуратней там. Гадюка под лавками ползает.

- Что-о? Какая гадюка?

В вагоне стало очень шумно. Девушка-проводница вышла из служебного
отделения, сонно поморгала глазами и вдруг широко раскрыла их. Двое
парней-ремесленников подсаживали на вторую полку опрятную старушку:

- Давай, давай, бабуся, эвакуируйся!

На нижних скамьях, недавно переполненных, теперь было много свободных мест,
зато с каждой третьей полки свешивались по нескольку пар женских ног.
Пассажиры, оставшиеся внизу, сидели, поставив каблуки на противоположные
скамьи. В проходе топталось несколько мужчин, освещая пол карманными
фонарями и спичками.

Проводница пошла вдоль вагона, заглядывая в каждое купе:

- В чем дело? Что тут такое у ваг? Никто ей не ответил. Со всех сторон
слышались десятки голосов, и возмущенных и смеющихся:

- Из-за какою-то мальчишки людям беспокойства сколько!

- Миша! Миша, проспись, гадюка у нас!

- А? Какая станция?

Внезапно раздался истошный женский визг. Мгновенно воцарилась тишина, и в
этой тишине откуда-то сверху прозвучал ласковый украинский говорок:

- Та не боитесь! Це мий ремешок на вас упал. Боря так виновато помаргивал
светлыми ресницами, что проводница уставилась на него и сразу спросила:

- Ну?.. Чего ты здесь натворил?

                                  [Image]

- Тряпочка развязалась... Я ее завязал тряпочкой, а она...

- Интересно, какой это педагог заставляет учеников возить ядовитых змей! -
сказал гражданин в пенсне.

- Меня никто не заставлял... - пролепетал Боря. - Я... я сам придумал,
чтобы ее привезти.

- Инициативу проявил, - усмехнулся лейтенант. Проводница поняла все.

- "Сам, сам"! - закричала она плачущим голосом - Лезь вот теперь под лавку
и лови! Как хочешь, так и лови! Я за тебя, что ли, полезу? Лезь, говорю!

Боря опустился на четвереньки и полез под лавку. Проводница ухватилась за
его ботинок и закричала громче прежнего:

- Ты что? С ума сошел... Вылезай! Вылезай, тебе говорят!

Боря всхлипнул под лавкой и слегка дернул ногой:

- Сам... сам упустил... сам и... найду.

- Довольно, друг, не дури, - сказал лейтенант, извлекая охотника из-под
лавки.

Проводница постояла, повертела в растерянности головой и направилась к
выходу:

- Пойду старшему доложу.

Она долго не возвращалась. Пассажиры устали волноваться. Голоса звучали
реже, спокойнее. Лейтенант, двое ремесленников и еще несколько человек
продолжали искать гадюку, осторожно выдвигая из-под сидений чемоданы и
мешки. Остальные изредка справлялись о том, как идут у них дела, и
беседовали о ядовитых змеях вообще.

- Что вы мне рассказываете о кобрах! Они на юге живут.

- ...перевязать потуже руку, высосать кровь, потом прижечь каленым железом.

- Спасибо вам! "Каленым железом"!

Пожилая колхозница сетовала, ни к кому не обращаясь:

- Нешто я теперь за ними полезу!.. В сорок четвертом мою свояченицу такая
укусила. Две недели в больнице маялась. Старичок в панаме сидел уже на
третьей полке.

- Дешево отделалась ваша свояченица. Укус гадюки бывает смертелен, -
хладнокровно отозвался он.

- Есть! Тут она! - вскрикнул вдруг один из ремесленников.

Казалось, сам вагон облегченно вздохнул и веселее застучал колесами.

- Нашли?

- Где "тут"?

- Бейте ее скорей!

Присевшего на корточки ремесленника окружило несколько человек. Толкаясь,
мешая друг другу, они заглядывали под боковое место, куда лейтенант светил
фонариком.

                                  [Image]

- Под лавкой, говорите? - спрашивали их пассажиры.

- Ага! В самый угол заползла.

- Как же ее достать?

- Трудненько!

- Ну, что вы стоите? Уйдет!

Явился старший, и с ним девушка-проводница. Старший нагнулся и, не отрывая
глаз от темного угла под лавкой, помахал проводнице отведенной в сторону
рукой:

- Кочережку!.. Кочережку! Кочережку неси! Проводница ушла. Вагон притих в
ожидании развязки. Старичок в панаме, сидя на третьей полке, вынул часы:

- Через сорок минут Москва. Незаметно время прошло. Благодаря... гм...
благодаря молодому человеку.

Кое-кто засмеялся. Все собравшиеся вокруг ремесленника посмотрели на Борю,
словно только сейчас вспомнили о нем.

Он стоял в сторонке, печальный, усталый, и медленно тер друг о дружку
испачканные ладони.

- Что, друг, пропали твои труды? - сказал лейтенант. - Охотился, охотился,
бабушку вконец допек, а сейчас этот дядя возьмет да и ухлопает кочергой
твое наглядное пособие.

Боря поднял ладонь к самому носу и стал соскребать с нее грязь указательным
пальцем.

- Жалко, охотник, а? - спросил ремесленник.

- Думаете, нет! - прошептал Боря. Пассажиры помолчали.

- Похоже, и правда нехорошо выходит, - пробасил вдруг усатый рабочий. Он
спокойно сидел на своем месте и курил, заложив ногу за ногу, глядя на носок
испачканного глиной сапога.

- Что - нехорошо? - обернулся старший.

- Не для баловства малый ее везет. Убивать-то вроде как и неудобно.

- А что с ней прикажете делать? - спросил гражданин в пенсне.

- Поймать! "Что делать"! - ответил ремесленник. - Поймать и отдать охотнику.

Вошла проводница с кочергой. Вид у нее был воинственный.

- Тут еще? Не ушла? Посветите кто-нибудь. Лейтенант осторожно взял у псе
кочергу:

- Товарищи, может, не будем, а? Помилуем гадюку?.. Посмотрите на мальчонку:
ведь работал человек, трудился!

Озадаченные пассажиры молчали. Старший воззрился на лейтенанта и покраснел:

- Вам смех, товарищ, а нашего брата могут привлечь, если с пассажиром что
случится!

- А убьете гадюку, вас, папаша, за другое привлекут, - серьезно сказал
ремесленник.

- "Привлекут"... - протянула проводница. - За что это такое привлекут?

- За порчу школьного имущества, вот за что. Кругом дружно захохотали, потом
заспорили. Одни говорили, что в школе все равно не станут держать гадюку;
другие утверждали, что держат, но под особым надзором учителя биологии;
третьи соглашались со вторым, но считали опасным отдавать гадюку Боре:
вдруг он снова выпустит ее в трамвае или в метро!

- Не выпущу я! Вот честное пионерское, не выпущу! - сказал Боря, глядя на
взрослых такими глазами, что даже пожилая колхозница умилилась.

- Да не выпустит он! - затянула она жалостливо. - Чай, теперь ученый! Ведь
тоже сочувствие надо иметь: другие ребятишки в каникулы бегают да резвятся,
а он со своими гадами две недели мытарился.

- Н-да! Так сказать, уважение к чужому труду, - произнес старичок в панаме.

Гражданин в пенсне поднял голову:

- Вы там философствуете... А проводили бы ребенка до дому с его змеей?

- Я? Гм!.. Собственно... Лейтенант махнул рукой:

- Ну ладно! Я провожу... Где живешь?

- На улице Чернышевского живу.

- Провожу. Скажи спасибо! Крюк из-за тебя делаю.

- Ну как, охотники, убили? - спросил кто-то с другого конца вагона.

- Нет. Помиловали, - ответил ремесленник. Старший сурово обвел глазами
"охотников":

- Дети малые! - Он обернулся к проводнице: - Совок неси. Совок под нее
подсунем, а кочережкой прижмем! Неси!

- Дети малые! - повторила, удаляясь, проводница. Через десять минут гадюка
лежала в банке, а банка, на этот раз очень солидно закрытая, стояла на
коленях у лейтенанта. Рядом с лейтенантом сидел Боря, молчаливый и сияющий.

До самой Москвы пассажиры вслух вспоминали свои ученические годы, и в
вагоне было очень весело.



   Юрий Сотник.
   КАК Я БЫЛ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ.

День, когда я впервые почувствовал себя самостоятельным, врезался мне в
память на всю жизнь. Я до сих пор вспоминаю о нем с содроганием.

Накануне вечером мама и папа сидели на лавочке у подъезда нашего большого
нового дома и спорили.

- Парню десятый год! - сердито говорил папа. - Неужели он дня не может
прожить самостоятельно? До коих же пор ему нянька будет нужна!

- Говори что хочешь, Михаил, а я знаю одно, - твердила мама, - если мы
Лешку оставим здесь, для меня вся поездка будет испорчена. Здесь даже
соседей нет знакомых, чтобы присмотреть за ребенком. Я просто вся изведусь
от беспокойства.

Решалась моя судьба на весь завтрашний день. Папин товарищ по работе,
полковник Харитонов, пригласил родителей провести воскресенье у него на
даче, но меня туда брать было нельзя, потому что сынишка Харитонова болел
корью. Мама никогда не оставляла меня надолго одного - ей все казалось, что
я еще маленький ребенок. В новом доме мы поселились несколько дней тому
назад, ни с кем из соседей еще не познакомились, поэтому мама хотела
"подбросить" меня на воскресенье к своей приятельнице, жившей на другом
конце города. Папа возражал, говоря, что неудобно беспокоить приятельницу и
что пора приучать меня к самостоятельности.

Я стоял и слушал этот спор, от волнения выкручивая себе пальцы за спиной.
Провести хотя бы один день без присмотра взрослых и так было моей давнишней
мечтой, а теперь, когда мы переехали в новый дом, мне этого хотелось с
удвоенной силой. Причиной тому была Аглая - смуглая темноглазая девчонка,
известная как заводила среди здешних ребят. Эта Аглая мне очень нравилась,
но я чувствовал, что она относится ко мне с пренебрежением, считая меня
маленьким мальчиком, да к тому же маменькиным сынком. Мне казалось, что
день, проведенный самостоятельным человеком, позволит мне возвыситься в ее
глазах.

К моему огорчению, Аглая находилась тут же, во дворе. Она прыгала на одной
ноге, толкая перед собой камешек, слыша весь унизительный для меня разговор
папы с мамой и время от времени вставляла, ни к кому не обращаясь:

- У! Я с шести лет одна дома оставалась, и то ничего! - Или: - У! Я сколько
раз себе сама обед готовила, не то что разогревала.

Я косился на Аглаю и тихонько, но вкладывая в слова всю душу, убеждал:

- Ну мама! Ну мама же! Ну что со мной может случиться? Ну ты только
послушай, как я буду жить: вы уедете, я пойду немножко погуляю...

- Дверь захлопнешь, а ключ оставишь дома...

- И вовсе нет! Я ключ еще вечером положу в карман... Значит, пойду
погуляю...

- Тебе домашнюю работу надо делать, а не гулять. Скоро первое сентября, а
ты и половины примеров не решил.

- Ой, мама, ну ладно! Я гулять не буду. Значит, вы уезжаете, я сажусь
делать примеры, потом захотел есть - включаю газ...

- Еще с газом что-нибудь натворит, - пробормотала мама.

- У! Я давно уже газ... - начала было Аглая, но в этот момент прибежал
Антошка Дудкин с большим листом бумаги в руках.

- Готово! Куда вешать? - сказал он Аглае, и они вдвоем прикрепили к
парадному написанную чернилами афишу.

Она гласила, что завтра в пять часов вечера в клубе имени Полипы
Кожемякиной состоится спектакль пионерского драматического кружка.

Наконец нам с папой удалось уговорить маму. Было решено, что родители уедут
с шестичасовым поездом, а я встану, как обычно, в восемь, сам уберу
квартиру, сам приготовлю себе чай, сам накормлю и выведу погулять таксу
Шумку, сам (то есть без понуканий) решу десять примеров и сам разогрею себе
обед. Я был на седьмом небе. Для меня все это было так ново, так радостно,
как иному мальчишке возможность пожить на необитаемом острове.

Весь вечер мама мне давала наставления. Ночью я долго не мог уснуть, а
когда проснулся солнечным утром, в квартире стояла необычная тишина. Только
Шумка, чесавшая себя за ухом, мягко постукивала лапой по полу. Я был один!
Я был полным хозяином квартиры. Я мог как угодно распоряжаться самим собой.
Я вскочил с постели и в одних трусах, уперев кулаками в бока, громко
насвистывая какой-то марш, отправился обозревать свои владения. Я тут же
наметил себе огромную программу действий. Убирая квартиру, я не просто
подмету паркетный пол, а заново натру его воском; я даже вычищу и повешу в
шкаф папин старый мундир, оставленный им на спинке стула. Примеров я решу
не десять, как мы с мамой уговорились, а все двадцать штук. Вечером, если
папа с мамой задержатся, я разогрею для них ужин, заверну его в старое
одеяло, как это иногда делала мама, а сам лягу спать, оставив на столе
записку: "Котлеты и картошка горячие, в кухне, на табурете". Словом, теперь
мама узнает, как глупо было с ее стороны бояться оставить меня одного.

Я быстро оделся, умылся и собрался было вывести Шумку, которая уже скулила
у двери, но тут меня осенила такая мысль: а что, если заодно пойти в
магазин и купить чего-нибудь себе к завтраку? Ведь одно дело, когда в
магазин тебя посылает мама, и совсем другое, когда ты сам захотел
чего-нибудь, пошел и купил. Ради такого удовольствия не жалко было
истратить трешку из пятнадцати рублей, скопленных на аквариум.

Хлеб, масло и колбаса у меня к чаю были. Подумав немного, я решил, что мне
хочется сыру.

Через минуту, держа Шумку на поводке, я шел по двору, шел неторопливо,
степенно, поглядывая на окна квартиры в нервом этаже, где жила Аглая. Вдруг
как раз из ее окна вылетела и шмякнулась к моим ногам дохлая ворона. Шумка
тявкнула от неожиданности.

- А ну, чтоб духу вашего здесь больше не было! - послышался из окна
сердитый женский голос. - Ишь нанесли всякой дряни! Репетировать им надо!
На то клуб есть, чтобы репетировать, там и ходите на головах, а людям покой
надо дать. Ну! Сколько раз мне говорить? Марш отсюда!

Вслед за этим из подъезда выскочил и подхватил на бегу ворону рыжий
мальчишка с лицом, казалось, состоявшим из одних веснушек. За плечами у
него в виде мантии болталось синее одеяло, на котором были нашиты узоры из
серебряной бумаги от чая, на голове сидела корона, обклеенная той же
бумагой. За ним, прижимая к груди ворох цветных тряпок, выскочила такая же
рыжая девчонка, за девчонкой - Антошка Дудкин, одетый как обычно, а за
Антошкой выбежала Аглая. Я взглянул на нее, да так и застыл.

Аглая мне правилась даже в самой затрапезной своей одежде, даже тогда,
когда она выбегала во двор в старом материнском жакете, доходившем ей до
колен, и в драных валенках на тонких ногах. А тут... она предстала предо
мной в наряде сказочной принцессы. На ней было платье из марли,
раскрашенной голубой, розовой и желтой красками; на шее блестело ожерелье
из разноцветных стеклянных бус, какими украшают елки; два крупных шарика от
этих бус болтались на ниточках под ушами, надо лбом в темных волосах
блестела мохнатая елочная звезда, а две такие звезды, но поменьше, украшали
стоптанные тапочки.

Заглядевшись на всю эту красоту, я даже палец сунул в рот от восхищения.
Пробегая мимо, Аглая едва кивнула мне, но вдруг остановилась и спросила
через плечо:

- Ну что, уехали твои?

Я быстро вынул палец изо рта и сказал как можно небрежней:

- Конечно, уехали.

- И тебя одного оставили?

- Конечно, одного. Вот еще!.. Не знаешь, магазин открыт? Хочу сыру купить
себе к завтраку.

- Открыт, - сказала Аглая, о чем-то думая. - Ты потом домой придешь?

- Ага. Вот только сыру куплю. Сыру чего-то захотелось.

- Эй! Идите-ка! - крикнула Аглая своим приятелям и, когда те подошли,
обратилась ко мне: - Тебя Лешей зовут, да? Леша, можно мы к тебе придем? А
то нам репетировать надо, а нас отовсюду гонят и клуб закрыт... а ты один в
квартире. Ладно?

- Пожалуйста, конечно! - обрадовался я. - Я вот только квартиру уберу,
примеры сделаю, и приходите. Лицо Аглаи стало каким-то скучным.

- У-у! Примеры. А тебя что, заставляют с утра заниматься? Меня, например,
никто не заставляет. Когда хочу, тогда и занимаюсь.

- А меня разве заставляют? Меня вовсе никто и не заставляет, это я сам
хотел, - заторопился я. - Пожалуйста! Хоть сейчас пойдемте! Я и квартиру
могу не убирать... Когда захочу, тогда и уберу. Пожалуйста! Шумка, домой!

Большими уверенными шагами я зашагал впереди артистов к своему подъезду,
поднялся вместе с ними на второй этаж, открыл ключом дверь и широко
распахнул ее.

- Пожалуйста! Вы в какой комнате хотите? В этой или в той? В какой хотите,
в той и репетируйте. Пожалуйста!

Артисты прошли в большую комнату, служившую столовой и одновременно моей
спальней. Я из кожи лез, чтобы показать, какой я независимый человек и
гостеприимный хозяин.

- Аглая, ты не стесняйся, говори, что нужно. Стол мешает? Стол можно
отодвинуть, и очень даже просто. Шумка, на место! Не путаться под ногами!
Как нужно, так и сделаем, как захотим, так и устроим. Да, Аглая?

Принцесса разглядывала себя в большом зеркале, стоявшем у стены.

- У тебя губная помада есть? - спросила она.

- Помада? У! - воскликнул я, совсем как Аглая. - Я тебе не только помаду
могу дать, я и пудру могу, и краску для бровей, и одеколон даже...

Удалившись в другую комнату, я взял там большую коробку с парфюмерным
набором "Белая сирень", захватил еще коробочку с краской для бровей и
притащил все это Аглае.

- Вот! Пожалуйста! Выбирай что хочешь. Очень даже просто!

Аглая напудрила себе лоб и нос, накрасила губы и подрумянила щеки. То же
самое проделала Зина - рыжая девчонка, игравшая пожилую королеву. Кроме
того, ей густо напудрили волосы, чтобы она казалась седой.

- Антошка! - сказала Аглая. - Давай теперь ты загримируйся. Знаешь, как
артисты делают, чтобы красивей быть? На носу белую черту проводят, а под
бровями розовой краской мажут. И губы тоже.

Но Дудкин, скрестив руки на груди, повесив голову, с угрюмым видом бродил
по комнате.

- А ну тебя! "Загримируйся"! Мне козел покоя не дает, а ты -
"загримируйся"...

- Какой козел? - спросил я.

Мне объяснили, что Дудкин играет Иванушку-дурачка и по ходу пьесы должен
приехать к принцессе верхом на козле и с дохлой вороной в руках. Вот этим
козлом, наскоро выпиленным из фанеры, Антошка был очень недоволен.

- Дохлую ворону и ту настоящую достали, а козла курам на смех сделали.
Надо, чтобы он на четырех ногах был, чтобы я мог сесть на него и меня бы на
нем за веревочку и втащили. А на фанерного разве сядешь! Волочи его между
ног, а сам топай на своих на двоих. Публика только смеяться будет.

Король уныло кивнул:

- Ага. Я говорил Наталье Петровне, что надо другого козла, а она свое: "Мы,
говорит, сказку ставим, а в сказке и фанерный сойдет".

Артисты замолчали в раздумье. Я тоже молчал и все поглядывал на Аглаю. Мне
очень хотелось узнать, что она думает обо мне, убедилась ли наконец, что я
человек, достойный ее уважения. Но Аглая не смотрела на меня. Как назло,
она обратила внимание на стоявшего у кровати большого коня из папье-маше,
на котором я еще недавно ездил верхом по квартире, гоняясь за Шумкой и
стреляя в нее из жестяного пистолета.

- Это твой конь? - спросила она. Я очень любил своего скакуна, относился к
нему как к живому существу, но теперь я отрекся от пего:

- Нет, не мой... То есть мой, но я в него давно не играю. Он просто так
стоит. Что я, маленький, что ли!

Ковыряя в носу, принцесса задумчиво смотрела на коня.

- Антон! Вот бы из этой лошади козла сделать... У нее даже колесики есть.
Леша, одолжи нам этого коня. А?

- Конечно, одолжу! Пожалуйста! Что мне, жалко? Я в него вовсе и не играю...
Он просто так стоит...

Присев на корточки, Дудкин внимательно осмотрел коня.

- Этот, факт, лучше фанерного, - сказал он. - А хвост куда девать?.. Ты
козлов с такими хвостами видела? И тут я окончательно предал своего старого
друга.

- А хвост... а хвост можно отрезать! - звенящим голосом выпалил я и
завертел головой, глядя, какое это произведет на всех впечатление.

- Тебе от матери попадет, - пробасила Зинаида.

- Что? Попадет? Вот еще!.. "Попадет"! Это моя лошадь: что хочу, то и делаю.
Сейчас отрежем, и все! И очень даже просто!

Я снова сбегал в другую комнату, вернулся оттуда с ножницами и присел перед
конем. Через минуту пышный мочальный хвост лежал на полу, а я поднялся,
мокрый от испарины.

- Вот и все! Вот и пожалуйста! И ничего тут такого нет...

Сделать из лошади козла оказалось работой сложной и трудной. Мне пришлось
искать, где у папы лежат плитки сухого столярного клея, потом толочь его,
чтобы он быстрее размок, потом варить его в маленькой кастрюльке
(подходящей банки в доме не оказалось). Потом мы принялись делать рога.
Сначала Аглая свернула из бумаги узенькие фунтики, и мы приклеили их к
лошадиной голове, но Антошка сказал, что таких прямых рогов у козлов не
бывает. Тогда мы стали делать их плоскими, вырезая из картона, и извели
кучу всяких коробок от настольных игр, прежде чем Дудкину понравилась форма
рогов.

Для бороды мы, конечно, использовали часть отрезанного мной хвоста, но и
тут пришлось помучиться, потому что руки у нас были все в клею и мочалка
больше прилипала к пальцам, чем к лошадиной морде. Когда борода была
наконец готова, Дудкин заявил, что лошадь надо перекрасить из
светло-коричневого в другой какой-нибудь цвет, хотя бы в белый. Зубной
пасты оказалось мало, и Зина предложила покрасить мукой. Я достал муки, и
мы разболтали ее в тазике, так что получилось нечто вроде теста для блинов.
Чем дольше мы работали, тем больше у меня скребли кошки на сердце, когда я
смотрел на паркетный пол, заляпанный клеем, жидким тестом и облепленный
кусочками мочалки.

Пробило два часа. Королева заторопилась:

- Васька, пойдем, обедать пора. Антон, кончай скорей. В пять часов
спектакль, а мы и не репетировали сегодня из-за твоего козла.

Только теперь я вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего вечера. В животе у
меня бурчало, в голове неприятно шумело.

Держа в левой руке тазик с тестом, а в правой - старую кисточку для бритья,
Дудкин мазнул по коню еще разок, отошел шага на два и склонил голову набок.
Потом он бросил кисточку в таз, а таз поставил на стол и вздохнул:

- Зря только коня испортили. Аглая передернула плечами:

- У, какой-то!.. Тебе все плохо! Фанерный ему плох, этот тоже плох...

- А по-твоему, хорош, да, хорош? - закричал Дудкин. - Ты посмотри на него:
у тебя мурашки по спине не бегают? Ведь он на черта похож, с которого
содрали шкуру, а ты - хорош!

Я не представлял себе, как выглядит черт без шкуры, но то существо, которое
у нас получилось, и правда имело вид жутковатый.

Непросохшее тесто блестело скользким блеском, один картонный рог надломился
и свесился набок, куцый хвост, испачканный клеем, превратился в какую-то
сосульку, а рыжая борода, наоборот, была слишком пышна и топорщилась во все
стороны.

Как видно, и Аглае стало не по себе, потому что она больше не возражала
Антону. На некоторое время в комнате воцарилось унылое молчание.

- Аглая! - закричали вдруг за окном сразу несколько голосов. - Эй, Аглая!
Дудкин!

- Мы здесь! - отозвалась Аглая, подбежав к окну.

- "Здесь! Здесь"! Мы вас два часа ищем. Ушли куда-то и не предупредили.
Хотите спектакль сорвать?

- Идите сюда. Мы здесь репетируем, в двадцать второй. - Аглая отошла от
окна. - Леша, поди открой, это еще артисты идут... Антошка, мы Сене
Ласточкину козла покажем. Он староста кружка: пусть как хочет, так и решает.

Я открыл входную дверь, и в квартиру ввалились еще человек шесть ребят.
Среди них выделялся плечистый мальчишка с самоуверенной физиономией.

- Сеня, гляди! - сказала ему Аглая. - Мы вот какого козла вместо фанерного
сделали, а Дудкину и этот не нравится.

Мальчишка посмотрел на наше страшилище маленькими, узкими глазками.

- Халтура! - проворчал он и добавил: - Я вам получше козла достану. Живого.
Настоящего.

- Вот! Настоящего! - обрадовались артисты. - Конечно, хорошо бы настоящего,
только где ты его возьмешь?

- У моего дяди есть козел. В сарайчике живет. Только бодливый, черт!

- Это ничего, что бодливый, - сказал Дудкин. - Лишь бы дядя позволил взять.

- А мы его и спрашивать не будем. Потихоньку возьмем, а потом обратно...
Вот где бы его спрятать до спектакля? А то дядя скоро вернется, тогда
ничего не получится.

Все помолчали, обдумывая этот вопрос.

- В закоулке каком-нибудь привязать, и все.

- В закоулке украсть могут.

- Сторожить по очереди будем. Сеня качнул головой:

- Не годится. Дядя увидит, что козла нет, и пойдет его искать по дворам да
закоулкам. - Он помолчал. - У Юрки спрячем. Юра, у тебя отец с матерью по
воскресеньям работают и квартира отдельная. В квартирах козлов не ищут.

Мальчик, которого звали Юрой, попятился от него:

- Ты что, с ума сошел? Ты знаешь, что мне за это будет! На Юру напали со
всех сторон:

- Не хочешь помочь товарищам, да?

- Вот Сеня наверняка знает, что от дяди попадет, а и то не боится для
общего дела.

- Ругайтесь себе сколько хотите, - ответил Юра. - Я лучше из кружка совсем
уйду, а козла в квартиру пускать не буду. У меня голова на плечах еще есть.

- А я знаю, где козла спрятать! - воскликнула Аглая. - Леша, мы к тебе его
приведем. Хорошо?

Тут уж я оторопел. Я почувствовал, что козел в квартире, да еще почти что
краденый, - это уж слишком.

- Я... ко мне козла...

У меня пересохло в горле, я поперхнулся. Аглая этим воспользовалась. Быстро
поглядывая на меня, она заговорила с воодушевлением:

- К Леше поставим. Леша не такой нюня, как Юрка. Правда, Леша? Он мальчишка
самостоятельный, не какой-нибудь маменькин сынок - да, Леша? Мы к нему
поставим козла в прихожую и все пойдем обедать. Он часочка два всего
постоит, а перед спектаклем заберем. И никто даже ничего и не узнает. Леша,
верно я говорю? Ты не забоишься, как Юрка, да, Лета?

- Я... мне...

Я снова запнулся. Все ждали моего ответа, ждала и Аглая. Она раскраснелась,
маленькие черные глаза ее блестели, цветные зеркальные шарики покачивались
под розовыми ушами. И я не смог отказаться. Я посмотрел на Юру, которому
Аглая ставила меня в пример, и слегка расправил плечи:

- Я... Пожалуйста, конечно... Мне, конечно, ничего не стоит... Только...
только он, наверное, будет кричать, а соседи...

- У! Кричать? Зачем ему кричать? А соседям ты не открывай. Это твоя
квартира, ты хозяин, и пусть они не суются. - И, как видно испугавшись, что
я пойду на попятный, Аглая снова принялась меня хвалить: - Ну, что я
говорила? Говорила, что Леша по забоится, - он и не забоялся. Он не то что
Юрка, он знаете какой отчаянный!

- Ладно! Пошли тогда, - сказал Сеня и кивнул мне: - Ты жди, значит. Мы
скоро...

Артисты повалили к выходу. В передней королева сказала, что ей с Васькой
давно пора обедать.

- После пообедаешь, - отрезал староста. - Нам рабочая сила нужна. Он знаешь
какой здоровый? Вот такущую собаку насмерть забодал.

Услышав эту фразу, я совсем расстроился, но было уже поздно: артисты ушли.

Я принялся слоняться по квартире. Я понимал, что следует привести в порядок
комнату, попытаться хотя бы соскрести тесто с коня, а в первую очередь
чего-нибудь перекусить, но от тревоги у меня ни к чему не лежали руки. То и
дело я забирался на подоконник.

Наш дом был первым многоэтажным зданием, построенным в этом районе. Его со
всех сторон обступили деревянные дома и домишки, в свою очередь окруженные
многочисленными сарайчиками и клетушками. В одной из таких клетушек,
па-верное, и жил этот проклятый козел.

Прошло двадцать минут, потом полчаса. Артисты не возвращались. Я стал
подумывать, что, пожалуй, не так уж легко протащить чужого козла в летний
воскресный день по проходным дворам. Может, на мое счастье, артистов еще и
застукают на месте преступления. Когда часы пробили три, у меня совсем
отлегло от сердца, и я направился на кухню разогревать себе обед.

- Леша! Леша! Открывай! - донесся в этот момент всполошенный Аглаин голос.

Остановившись на полдороге, я подбежал к окну, но во дворе уже никого не
было. В отвратительном настроении побрел я в переднюю и открыл дверь.
Артистов я не увидел. Я только услышал, что под моей площадкой идет
приглушенная, по, как видно, отчаянная борьба. Там сопели, пыхтели,
кряхтели и шаркали ногами. Временами кто-то яростно фыркал. Иногда что-то
шмякалось не то об стену, не то о ступеньки.

- Рога! Рога держите! Рога не отпускайте! - хрипло шептали внизу.

- Ыть!.. Еще немного! Ыть! Еще разок!..

- Ой! У-юй!

- Тише! Услышат!

- Подымай ему ногу! Подымай ему ногу! Подымай ногу... Уп!.. Есть!

- Чего - есть?

- По губе копытом!

- Ыть! Еще разок! Ыть!.. Мне за штаны влетит. Ыть!.. Не починишь теперь.

Но вот на лестнице, ведущей к площадке, показалась куча рук, ног, стриженых
затылков и растрепанных кос. Она шевелилась, судорожно дергалась и
постепенно приближалась ко мне.

Полумертвый от страха, я отступил и переднюю, однако двери не закрыл. Вот
куча артистов показалась на площадке. С минуту они трепыхались перед
дверью, потом что-то случилось, и в переднюю разом влетели Дудкин, с
окровавленной губой, еще два артиста и козел. Он был черный с белыми
пятнами. Одного глаза на белой половине морды у него не было, а глаз на
черной половине был открыт и смотрел безумным взглядом, каким смотрит с
картины Иван Грозный, убивший своего сына. На нравом роге его, как чек в
магазине, был наколот квадратный кусочек синей материи.

- Двери! - закричал мне Дудкин, устремляясь к выходу. - Закрывай все двери!
А то пропадешь!

Козел повернулся, красиво встал на дыбы, Дудкин ойкнул и захлопнул за собой
дверь. В следующий момент рога так треснули по ней, что сверху побелка
посыпалась.

Я оцепенел. Секунд пять я не двигал ни рукой, ни ногой. Как сквозь вату, я
услышал, что в дверь слабо застучали кулаком.

- Мальчик! Мальчик! - запищал топкий девчачий голосок. - У него на роге мой
карман от передника остался. Мальчик, а мальчик, у него на роге мой
карман...

Мне, конечно, было не до кармана. Козел снова повернулся, опустил рога и
мелкими шажками потопал ко мне. Я шмыгнул в комнату и запер дверь на крючок.

- Черта с два я на такого сяду! - донесся со двора голос Дудкина. - Я уж
лучше на фанерном. Что мне, жизнь не дорога?

Я не расслышал, что ему ответили. Шумка, которая до сих пор лишь нервно
тявкала в соседней комнате, вдруг закатилась отчаянным лаем. Я сунулся было
туда и отскочил назад. Козел был уже в комнате родителей. Он проник туда
через другую дверь, которую я не догадался закрыть. Он медленно вертелся,
подставляя Шумке рога, а та, захлебываясь от ярости, прижимаясь грудью к
полу, в свою очередь, вертелась вокруг козла и норовила схватить его за
пятку. Крючка на двери в эту комнату не было. Я забаррикадировал ее тяжелым
плюшевым креслом.

И началась катавасия! Лай, топот, фырканье постепенно удалились в кухню,
причем там загремело что-то железное, потом шум битвы снова переместился в
соседнюю комнату. Я был отрезан от всей квартиры. Я не мог взять из кухни
продукты. Мне была недоступна даже уборная, куда я стремился всей душой.
Ломая себе пальцы в тоске, я слонялся по комнате и думал о том, как же я
открою артистам, когда они придут за козлом, и придут ли они вообще до
спектакля, если Дудкин отказался на нем ездить.

Шумка была из тех собачонок, которых называют "заводными". Обычно стоило
кому-нибудь пройти по лестнице мимо нашей квартиры, как она впадала в
истерику минут на пять. Козел появился у нас примерно в четверть
четвертого. Ровно в четыре в квартире продолжался все тот же тарарам, и
Шумка даже не охрипла. Со двора уже давно доносились голоса:

- Безобразие какое!

- Это в двадцать второй!

И Шумка, как говорится, допрыгалась. Лай ее вдруг прервался, она громко
икнула, а в следующий момент заверещала таким дурным, таким страшным
голосом, что я подумал: "Все! Шумке конец".

- Эй! Двадцать вторая! Что вы там, с ума посходили? - закричали во дворе.

- Прекратите это хулиганство, слышите?

Сам не зная зачем, я подошел к окну. По ту сторону двора стоял двухэтажный
бревенчатый дом. Из многих окон его выглядывали жильцы. Несколько мужчин и
женщин стояли на крыльце и возле него, подняв головы к окнам нашей
квартиры. Стоило мне показаться, как они накинулись на меня:

- Эй, малый! Это ты там безобразничаешь?

- У тебя совесть есть так собаку мучить?

- Мать с отцом уехали, он и распоясался! В голове у меня звенело от
Шумкиного визга, сердце измученно колотилось, но все же я еще разок
попробовал показать свою самостоятельность. Печально глядя в окно, голосом
слабым, как у тяжелобольного, я пролепетал:

- Вас... вас не касается. Я... я сам... я сам знаю, что делаю. Это наша
квартира. И... и вас не касается.

Я отошел от окна. Шумка вдруг перестала верещать и затявкала где-то на
кухне, визгливо, обиженно.

"Хам! Грубиян! - как бы говорила она, лежа, очевидно, под газовой плитой. -
С тобой и дела-то иметь нельзя". Потявкав немного, она успокоилась. В
квартире наступила тишина. Я забрался с ногами на кровать, прижался спиной
к стене и тоже затих. На противоположной стене висело зеркало, в котором
маячило мое отражение. Никогда еще я не казался себе таким бледным, таким
тощим. Я смотрел в зеркало и грустно думал о том, что у меня, наверное,
будет рак. Я слышал, как взрослые говорили, что рак развивается на нервной
почве и первым признаком его бывает исхудание.

Пробило половину пятого, но я уже не ждал артистов. Я понимал, что они не
смогут взять у меня козла, когда во дворе столько народа.

В соседней комнате что-то полилось, потом из-под двери ко мне потекла лужа.
Меня это уже не взволновало. Мне уже было все равно.

Потом то ли козел проголодался, то ли ему захотелось домой, но только он
начал блеять. Он блеял настойчиво, требовательно, хриплым басом.



- Ишь какой зловредный мальчишка! - послышался со двора старушечий голос. -
То собаку мучил, теперь козлом кричит. Все назло!



- Нет, тут что-то не то, - отозвался мужчина. - Разве мальчишка сможет так
реветь? У него и голоса не хватит. Странное дело!

- Дядь Терентий? Дядь Терентий! - вдруг взволнованно крикнула какая-то
девушка.

- А-я! - донеслось издалека.

- Ты козла ищешь? Поди-ка сюда! Это не твой орет?

Прошло несколько секунд молчания, потом со двора послышалось:

- Ага! Он и есть! Ах люди! Ну что за люди! Средь бела дня!

Дядя Терентий принялся кричать нам в окно, чтобы ему немедленно вернули
козла и что он нам покажет, как скотину воровать. Я не отвечал. Собравшиеся
во дворе успокаивали дядю Терентия, говорили, что тут, очевидно, какое-то
недоразумение, что квартира принадлежит солидному человеку, подполковнику,
который едва ли станет заниматься такими делами. Говорили также, что
подполковника сейчас нет и что дома только его сынишка, то есть я.

- А мне шут с ним, кто там дома, кого нет. Мой козел - стало быть, отдай! -
сказал дядя Терентий. - Верка! Стой здесь! Пойду участкового приведу.

Козел притих, словно понял, что освобождение близко. Я не боялся прихода
милиционера, я был даже рад, что он придет, и думал только о том, как он
попадет в квартиру. И вдруг у меня мелькнула такая мысль: козел сейчас в
комнате родителей. Что, если я в одну секунду проскочу переднюю, открою
входную дверь... А там лестница, а там двор, а там люди, от которых мне
попадет, но которые избавят меня от козла...

Я прислушался. В квартире было тихо. Я и не подозревал, что козел уже
перебрался в переднюю и стоит у самой двери моей комнаты. Я на цыпочках
подкрался к этой двери, тихонько снял с нее крючок, затем сразу распахнул
ее и... чуть по напоролся на козлиные рога.

В следующий момент я был на середине комнаты. Козел направился ко мне. Я
вскочил с ногами на подоконник. Козел подошел к подоконнику и, мотая
головой, глядя на меня своим страшным глазом, хрипло заблеял. И тут я
окончательно забыл про свою самостоятельность. Я отодвинулся почти к самому
карнизу, свесил ноги наружу, поднял лицо к небу и заревел на весь двор, где
уже собралось очень много народу. Однако я недолго ревел. Вскоре еще
больший ужас потряс меня так, что я и голос потерял.

Во двор вошли папа и мама. Они шли не под руку, как обычно, а на расстоянии
метра друг от друга. Лицо у папы было красное и очень сердитое. Уже потом я
узнал, что мама испортила папе все удовольствие от поездки, потому что все
время беспокоилась за меня и говорила, что у нее какое-то тяжелое
предчувствие. Они уехали от полковника Харитонова, даже не пообедав, и всю
дорогу ссорились.

Папа был так рассержен, что даже не заметил толпы, которая глазела на мое
окно. Увидев меня, он остановился и почти закричал маме:

- На! Смотри! Целехонько твое сокровище, здоровехонько! И что вообще с ним
могло случиться?

Не слушая папы, мама закричала мне, чтобы я лез обратно в комнату, что я
могу свалиться. Но я не послушался.

- Дядя Терентий! Дядя Терентий! - сказали в это время в толпе. - Вот как
раз товарищ подполковник. Вернулся!

Во двор вошел низенький, грязно одетый дядька с полуседой щетиной на лицо,
а с ним круглолицый, розовощекий милиционер. Тут папа впервые обратил
внимание на толпу и как-то притих. Милиционер подошел к нему и отдал честь:

- Товарищ подполковник, разрешите обратиться!

- Пожалуйста! Слушаю! Милиционер смущенно улыбнулся:

- Не знаешь, как и начать... Короче, вот от гражданина поступило заявление,
что у вас в квартире... ну, домашнее животное.

- Что за чушь? Какое животное?

- Козел, - пояснил милиционер, зачем-то понизив голос.

- Что-о?

- Козел, товарищ подполковник.

Папа вскинул голову. Глаза его сверкали.

- Алексей? В чем дело? Что там такое у тебя? "Ме-е-е!" - закричал козел за
моей спиной. Что было дальше, рассказывать незачем, об этом каждый
догадается. Скажу лишь одно: я много вынес в тот день, но самый тяжелый
удар, удар в самое сердце, постиг меня на следующее утро.

Папа был на службе, мама ушла в магазин. Мне запретили выходить. Я лежал на
подоконнике и смотрел во двор. Подо мной на лавочке сидели Аглая и другие
театральные деятели. Вчерашний спектакль прошел у них успешно, несмотря на
то что пришлось удовольствоваться фанерным козлом. За живого козла им,
конечно, тоже нагорело, но они уже забыли об этом и обдумывали новую
постановку.

- Валенки для партизан достанем, полушубки найдутся, - говорил Сеня
Ласточкин. - А вот портупею, кобуру и полевую сумку - это надо поискать.

- Лешка достанет, - сказала Аглая. - У него отец военный.

- Какой Лешка? Из двадцать второй? - вмешался Дудкин. - Нет! Не достанет.
Теперь ему отец ничего не даст.

- Лешка-то? У! Я ему скажу, что он самостоятельный, - он и без спроса
возьмет Я им как хочу, так и верчу.



   Юрий Сотник.
   "НА ТЕБЯ ВСЯ НАДЕЖДА...".

Из-за переезда в новый дом мы не сняли дачу. Я, правда, побывал в
пионерском лагере, но родители мои почти все лето провели в городе. Только
два раза они выезжали на природу, и каждый раз со мной в это время
что-нибудь случалось.

Про историю с козлом я уже рассказал. Вторая история случилась уже в
середине августа, когда папа только что получил отпуск. Знакомые предложили
родителям отправиться дней на десять в байдарочный поход. Папа с мамой
никогда на байдарках не ходили, им очень хотелось узнать, что это за
удовольствие, но взять меня с собой они отказались.

- Дай мы сами научимся весла держать, - сказал папа. - Тогда купим на
следующий год байдарку - будешь с нами плавать.

Снова родители стали советоваться, на кого меня оставить. В этот раз такой
человек нашелся быстро. Мама поехала зачем-то в центр города и вернулась
очень довольная.

- Все устроилось! Тетя Сопя у нас поживет.

- Тетя Соня? Тихомирова? - слегка удивился папа.

- Ну да! Я се в автобусе встретила. Она сказала, что с восторгом
переберется к нам и присмотрит за Лешкой.

- С восторгом? - тем же тоном переспросил папа. Я тоже был несколько
удивлен, что за мной будет присматривать именно тетя Соня и что она будет
делать это с восторгом. Она была замужем за приятелем моего покойного
дедушки. Папа знал его с детства, мама - тоже очень давно, но после смерти
дедушки родители бывали у Тихомировых редко, а я последний раз виделся с
тетей Соней, когда мне было лет шесть или семь.

Мама объяснила, почему тетя Соня пришла в такой восторг. К ее мужу приехала
куча родственников из Хабаровска, и она вынуждена была готовить на них, да
мыть посуду, да водить их по магазинам. Теперь она скажет, что у нее
заболел кто-то из близких, что она должна уехать, и пусть эти родственники
сами моют посуду.

- Она уверена, что поладит с Лешей, - добавила мама. - Она говорит, что у
нее прирожденный педагогический талант.

- А у самой детей не было, - заметил папа.

- Хорошо! - рассердилась мама. - Что тебе, собственно, не нравится? Ну,
пусть она преувеличивает и у нее нет педагогического таланта. А у кого из
наших близких он есть?

Папа не ответил, а мне было все равно, кто за мной будет присматривать и
есть ли у него педагогический талант. Я слишком был огорчен, что меня но
берут в поход.

Всю вторую половину дня накануне отъезда папа с мамой ползали на
четвереньках среди разложенных по полу вещей, все время что-то теряли, то и
дело ссорились. Я тогда не читал еще "Трое в одной лодке" и не знал, что
все туристы так собираются в путь.

Часов в восемь раздался звонок.

- Тетя Соня, - сказала мама, и мы все пошли в переднюю. Я слышал, что тете
Соне около шестидесяти, но выглядела она моложе. У нее были светло-желтые,
кудряшками, волосы и короткое пестрое платье. Молча сжав красные губы
бантиком, она подставила маме для поцелуя одну щеку, папе - другую. Затем
она наклонилась ко мне и ткнула себя пальцем куда-то рядом с узким
напудренным носом.

- Целуй сюда! - сказала она и снова сжала красные губы бантиком.

Я вяло чмокнул ее. Тетя Соня прошлась по передней, заглянула в одну
комнату, в другую.

- Блаженство! - сказала она без всякого выражения.

- Что? - не понял папа.

- После того кошмара, который у нас в доме, здесь рай. Мы вошли в комнату.
Тетя Соня села на стул, вынула из сумочки плитку шоколада.

- Алеха!.. Это тебе.

Я взял шоколад, поблагодарил. Тетя подняла указательный палец.

- Но только, Леха, уговор: пока я здесь, ты будешь получать сладкое только
после обеда и после ужина. - Склонив голову набок, она посмотрела на меня
круглыми светло-серыми глазами. - Ну как, лады?

- Угу, - промычал я. Что-то не понравилось мне это "лады" и вообще манера
тети Сони разговаривать со мной. А она протянула руку и сказала:

- Молодец! Давай лапу на уговор!

Это мне тоже не понравилось, но я пожал руку. Покосившись на папу с мамой,
я заметил, что они переглянулись.

Больше в тот вечер тетя Сопя со мной не разговаривала. Меня послали гулять
с Шумкой, а потом уложили спать.

На следующее утро тете Соне было не до меня. Она спрашивала маму, где лежит
мое белье, как варить кашу "Геркулес" (ей никогда не приходилось этого
делать), по какому адресу сообщить, если со мной случится что-нибудь
особенное. На это мама сказала, что она сама будет звонить из каждого
поселка, где есть переговорный пункт.

Папа сходил за такси и приехал в нем к нашему подъезду. Антошка Дудкин,
Аглая и рыжие Зинка и Васька Брыкины подошли к машине и стали смотреть, как
в нее засовывают рюкзаки, авоськи, удочки и таксу Шумку (родители решили
взять ее с собой).

- Лешк! Куда едешь? - спросил Дудкин.

- Никуда, - ответил я.

- Опять один остаешься? - спросила Аглая.

- Нет, голубчики, - сказала мама. - Теперь мы ученые, больше вы нам в
квартиру козла не притащите.

- А мы и не собираемся, - буркнула Аглая, и все четверо отошли от машины.

Родители поцеловали меня, тетю Соню... Такси двинулось и скоро исчезло за
воротами.

Вот тут тетя Соня за меня и принялась.

- Лешка! Пошли к Антону, - сказала Аглая, - Ему белых крыс подарили.

Я двинулся к ребятам, но тут услышал за спиной очень негромкий голос тети
Сони:

- Алеша, можно тебя на минуточку? Я вернулся, подошел к ней.

- Понимаешь, какое дело, Алеха, - почти шепотом проговорила она. - Нам
нужно очень серьезно потолковать. Идем, а?

Я сказал ребятам, что скоро вернусь, и пошел за тетей Соней наверх. В кухне
она села спиной к окну, положила ногу на ногу, чиркнула спичкой, затянулась
сигаретой и заговорила:

- Слушай, Леха... Ты парень взрослый, голова у тебя работает - во! - Она
показала большой палец. - Значит, мы можем говорить, как человек с
человеком. Ага?

- Ага, - промычал я.

- Так вот, я хотела спросить: как ты расцениваешь свой поступок?

- Какой поступок?..

- А вот сейчас, во дворе...

Я молчал, обалдело глядя на эту странную тетку. А тетка отвела руку с
сигаретой далеко в сторону, и тоже молчала, и тоже смотрела на меня
круглыми светлыми глазами со слипшимися от краски ресницами.

- Я... я не помню никакого поступка, - пробормотал я.

- Очень жаль! - молвила тетя Соня и снова застыла, сжав губы бантиком.

Я взмок от напряжения, но так и не понял, что ей от меня надо.

- Хорошо. Я тебе подскажу, - смилостивилась наконец тетя Сопя, - Вот тебя
ребята позвали смотреть белых крыс. Я понимаю, крысы, конечно, дело важное,
но я-то все-таки не пустое место. А?

Тут я молча кивнул.

- А как же ты поступил? Тебя позвали, и ты, не оглянувшись на меня, не
спросив, как я к этому отнесусь, взял да и пошел к ребятам. Словно и нет
меня. По-товарищески это, как ты полагаешь?

Я совершенно не понимал, что в моем поступке могло быть нетоварищеского, но
на всякий случай качнул головой.

Тетя Соня затянулась сигаретой, выпустила дым.

- Так что же, по-твоему, теперь надо сделать?

- Попросить прощения, - в страшной тоске промямлил я.

- Умница! - воскликнула тетя Соня. - Давай лапу! Я была уверена, что мы с
тобой душа в душу заживем.

- Лешка! Ну, скоро ты? - донеслось со двора. Я уже знал, как надо себя
вести.

- Тетя Соня, можно я пойду?

- К этим самым... крысам? - Тетя Соня помолчала. - Крысы, я понимаю, - это
очень интересно, только знаешь, что я тебе скажу!.. Давай такой уговор:
сначала дело, а потом развлечения. Ага?

Я спросил, какое дело она имеет в виду.

- А дело оч-чень, оч-чень важное. Мы сейчас займемся составлением
распорядка дня.

Я не стал возражать. Я пошел в комнату, лег на подоконник и сказал ребятам,
что к Антону не пойду.

- Эта... длинноносая не пускает? - приглушенно спросила Аглая.

Я молча кивнул.

Тетя Соня так увлеклась составлением распорядка дня, что забыла приготовить
обед, и мы пообедали "Геркулесом", сваренным, правда, на молоке. Теперь,
согласно "распорядку", я мог гулять только два часа перед обедом и столько
же перед ужином, а остальную часть дня мне предстояло заниматься
"осмысленным времяпрепровождением". Под этим тетя Соня подразумевала
утреннюю гимнастику (я ее и так делал), уборку своей комнаты, мытье чайной
посуды (столовую посуду тетя Соня взяла на себя), повторение пройденного в
школе, чтение художественной литературы (два часа), послеобеденный отдых
(один час). Где-то между этим отдыхом и вечерней прогулкой тетя Соня
написала: "Свободное время". Но потом она спросила меня, чем я люблю в
свободное время заниматься. Я сдуру ответил, что люблю мастерить, что
сейчас клею из картона фрегат. Тут тетя Соня зачеркнула "свободное время",
а сверху написала: "Труд".

Я попытался объяснить, что уже сделал всю домашнюю работу, которую получил
на лето, пытался втолковать тете Соне, что я люблю читать, но привык это
делать, когда мне захочется, пытался я возразить и против пункта о
прогулках... Тетя Соня долго смотрела на меня, склонив голову набок, потом
проговорила:

- Лешка!.. Ты слышал когда-нибудь о знаменитом русском ученом Павлове?

- Слышал, - сказал я.

- Что же ты слышал?

- Он делал опыты с собаками... и еще там... эти... рефлексы всякие.

- Правильно! - сказала тетя Соня. - Так вот, этот академик в журнале
"Здоровье" недавно написал, что для человека имеет колоссальное значение
размеренный ритм жизни. - Тетя Соня закурила очередную сигарету. - Леха! Ты
же совершенно взрослый парень! Ты же не можешь не понимать, что папа с
мамой тебя немного разболтали. Верно ведь? Да? Я промолчал.

- Так вот, давай устроим пане с мамой сюрприз. Они вернутся и не узнают
своего сына: подтянутый, дисциплинированный - словом, во человек!

Я спорить не стал. Я не додумался, а просто почувствовал, что это
бесполезно.

Из-за составления распорядка дня мне перед обедом погулять не пришлось. Не
удалось и почитать: это положено было делать перед дневной прогулкой. Зато
сразу же после обеда я начал жить в строго размеренном ритме: мне пришлось
достать подушку, плед и лечь на диван. Читать в это время не разрешалось.

Я лежал, смотрел в потолок и думал об академике Павлове. Почему-то мне
казалось, что он давно умер, а он, выходит, жив и пишет в журнале
"Здоровье". Я удивлялся: неужели и он читает художественную литературу
только в строго определенные часы, даже тогда, когда читать ему совсем не
хочется? Что-то, казалось мне, здесь не так.

Через час в комнату вошла тетя Соня и, вскинув голые руки к потолку, весело
закричала:

- Подъе-е-ем! - И тут же спросила: - Итак, чем сейчас будем заниматься?

- Трудом, - вздохнул я.

- Умница! - сказала тетя Соня и исчезла.

Убрав подушку и плед, я сел за маленький столик, над которым висели
кое-какие инструменты и на котором стоял остов моего фрегата.

Как сделать его, меня научил папа. Я уже вырезал из картона киль и приклеил
к нему округлые картонные шпангоуты. Края шпангоутов были часто надрезаны и
загнуты так, чтобы к ним можно было приклеивать обшивку, состоящую из
множества узких, тоже картонных полосок. Часть обшивки была уже готова,
оставалось доделать примерно две трети.

Безо всякого удовольствия наклеил я одну полоску, другую, но потом я
вспомнил, что мне надо еще сделать в бортах люки для пушек. Мне стало вдруг
интересно, и я принялся за работу уже с увлечением.

Дверь открылась, вошла тетя Сопя.

- Молодец малый! - сказала она и, придвинув стул, подсела к столику. - До
чего приятно смотреть на человека, который не собак гоняет, а что-то такое
создает, соображает что-то такое...

Я скрючился над своим столиком. Тетя Соня долго рассказывала, какие ценные
качества развивают в человеке занятия трудом, а я все макал да макал
кисточку в клей и все водил да водил этой кисточкой по одной и той же
картонной полоске, лежащей на старой газете.

Вдруг тетя Соня переменила тон:

- Между прочим, Леха, я подметила в тебе одну слабую черточку.

- Какую? - не поднимая головы, спросил я.

- Ты работаешь старательно, но очень медленно. Ты подумай: я уж сколько
здесь сижу, а ты все мажешь, мажешь эту штучку... А когда же приклеивать?
Надо так: намазал - приклеил, намазал - приклеил!.. Ну? Ты согласен со мной?

Я перестал мазать и начал приклеивать полоску картона к этому распроклятому
кораблю.

...Когда я вышел гулять, во дворе на лавочке сидели Аглая и Антошка Дудкин.
Дудкин спросил меня, почему я все время торчу дома.

- Небось эта тетка не пускает, - сказала Аглая. - Кто она тебе?

Как я ни сдерживался, а все-таки начал всхлипывать. Аглая и Дудкин
встревожились:

- Чего это с ним?

- Лешка!.. Ты чего?

- Из-за вас все это... - проплакал я.

- Что из-за нас?

Я напомнил им, как родители попробовали оставить меня на целый день одного
и что из этого получилось. И вот теперь мне не доверяют. Я поведал, как
"эта тетка" мне вздохнуть не дает, рассказал про распорядок дня, про
занятия трудом. Увлекшись, я даже приврал, что тетя Соня ходит за мной по
пятам, подглядывает и все время читает нотации.

- Чокнутая какая-то, - сказала Аглая.

- А у тебя что, языка нет? - спросил Дудкин.

- Какого языка?

- А вот такого! Чтобы сказать: "Я вам не маленький, и нечего вам
командовать. Буду жить, как при родителях жил, и все! И не привязывайтесь!"

Этот совет засел у меня в голове, но ни в тот день, ни на следующий я не
решился его выполнить. Я взбунтовался лишь на третий день после отъезда
родителей.

Утро началось как обычно. Тетя Соня усадила меня за повторение пройденного,
Я положил перед собой учебник географии, которую знал назубок, и как только
тетя Соня ушла в продуктовый магазин, взялся читать "Приключения Тома
Сойера". Тетя Соня вернулась, проверила меня по учебнику, похвалила и ушла
в кухню, напомнив, что теперь я должен заняться чтением художественной
литературы.

Я не возражал. Я как раз дочитал до того места, где Том и Гек решают
отправиться ночью на кладбище сводить бородавки. До сих пор "чтение
художественной литературы" было для меня самым приятным пунктом в
"распорядке дня". Тетя Соня готовила в это время обед и ко мне не заходила.
Однако на этот раз все получилось иначе.

...По спине у меня ползали мурашки, в животе было холодно. Я читал, как на
кладбище, где притаились мальчишки, явились гробокопатели: индеец Джо, Мефф
Поттер и доктор Робинсон. "Теми же лопатами они подняли крышку, выволокли
мертвеца и бесцеремонно бросили его на землю", - прочел я.

- Умница! - послышался голос тети Сони. Она стояла в дверях, скрестив руки
на груди. - Я вот уже минут пять наблюдаю за тобой и вижу, что ты читаешь
не абы как, а внимательно, с интересом... Вот так всегда читай! Чтение
только ради чтения никакой пользы не приносит. - Она подсела к столу
(совсем как тогда, с фрегатом) и взяла книгу. - "Приключения Тома Сойера".
Должно быть, очень интересно. Да?

Я понял, что тетя Соня "Тома Сойера" не читала; а она полистала книгу и
спросила:

- Ну, кто тебе из героев больше нравится: Бекки Тэчер или этот... Как его?
- Она снова полистала книгу. - Или индеец Джо?

- Бекки Тэчер, - прохрипел я, начиная дрожать. Тетя Соня положила книгу,
поставила локти на стол и подперла подбородок тыльной стороной ладоней.

- Ну, давай расскажи мне содержание. Мне хочется знать, как ты усваиваешь
прочитанное.

Я молчал. Я слова не мог вымолвить.

- Погоди! Не рассказывай! - вдруг воскликнула тетя Соня. Ее осенила новая
идея.

Она велела мне взять чистую тетрадку и надписать: "Дневник чтения". Когда я
выполнил это, она поднялась.

- Теперь я пойду готовить обед, а ты продолжай читать.

Когда дочитаешь, запиши фамилию автора, название и краткое содержание. Идет?

Я слез со стула и тихо сказал:

- Не буду я записывать.

- Что? - переспросила тетя Соня.

- Ничего я не буду записывать, - повторил я уже громче. - И... и вообще я
сейчас пойду гулять.

Тетя Соня слегка попятилась, сцепила пальцы перед грудью и уставилась на
меня.

- Алексей!.. Я хотела бы знать, что это за тон и что это значит: "Я пойду
гулять"?

- А то и значит: пойду гулять, и все! - Крикнув это, я выбежал в переднюю и
там обернулся: - И вообще... и вообще буду делать что хочу. Вот! И не
привязывайтесь!.. Вот!

Тетя Соня повернулась в сторону передней, но ничего не ответила.

Ребята во дворе одобрили мой бунт. Всю первую половину дня я проболтался
вместе с ними, но так и не запомнил, во что мы играли, о чем говорили. Я
думал о том, как вести себя, когда вернусь домой.

Во время игры Аглая вдруг зашептала:

- Лешк! Смотрит!.. На тебя смотрит!

Оглянувшись, я увидел в окне тетю Соню. Она вытирала тарелку и смотрела на
меня с каменным лицом. Я поспешил отвернуться. Когда я снова покосился на
окно, тети Сони уже не было.

Но вот ребята разошлись: настало время обедать. Поплелся домой и я. Открыл
дверь своим ключом, вошел в переднюю на цыпочках, надеясь проскользнуть к
себе в комнату бесшумно. Только ничего не получилось.

- Можешь идти обедать, - сказала тетя Соня из кухни. Вымыв руки, я вошел в
кухню и сел перед тарелкой с красным борщом. Тетя Соня сидела напротив.
Перед ней тоже стоял прибор, но в тарелке у нее ничего не было.

Ел я без аппетита. Прошло, наверное, минут десять, пока я одолел
полтарелки. Все это время тетя Соня сидела, подперев подбородок руками, и
не шевелилась. Но вот она негромко спросила:

- Ты ничего не замечаешь?

Я посмотрел на нее, на ее пустую тарелку и ответил:

- Замечаю.

- Что же именно ты замечаешь?

- Что вы ничего но едите.

После этого тетя Соня молчала еще минуты две, потом заговорила:

- Так вот, Алексей: я никогда детей не наказывала и наказывать не стану.
Таков мой принцип. Но имей в виду: я до тех пор ничего не буду есть, пока
ты не извинишься передо мной и не начнешь вести себя, как мы уговорились.
Дошло?

Я так и застыл с полной ложкой во рту. Уж казалось, я испытал на себе все
приемы, к которым прибегают взрослые, воспитывая детей: мне делали ласковые
замечания, читали строгие нотации, со мной часами не разговаривали, меня
наказывали по-всякому. Папа раза два даже угостил ремнем... Но чтобы из-за
меня объявляли голодовку - такого я еще не знал.

Я проглотил наконец ложку борща и стал думать, как быть. Не извиняться,
согласиться на то, чтобы тетя Соня продолжала голодать, - что-то в этом
было нехорошее. Но если я попрошу прощения, мне сегодня же придется в
обязательном порядке клеить фрегат. И вдруг меня осенило. Я вылез из-за
стола и сказал:

- Я тоже не буду есть.

Тетя Соня выпрямилась и приоткрыла рот. Такого хода с моей стороны она не
ожидала. Но она очень скоро пришла в себя и холодно отчеканила:

- Не ешь.

У себя в комнате я лег на диван и натянул плед на голову. Это я проделал на
тот случай, если тетя Соня вздумает войти и завести разговор. Но она не
вошла.

Я лежал и подсчитывал, сколько же мне еще осталось терпеть. Выходило - не
меньше недели. Я представил себе три байдарки, скользящие вдоль зеленых
берегов, а в одной из них - папу с мамой. Они плывут себе, переговариваясь
с друзьями, по вечерам ставят палатки и, наверное, подолгу болтают у
костра... И небось они воображают, что мне очень даже хорошо с этой теткой,
вообразившей себя великим педагогом. Они там развлекаются в свое
удовольствие, а мне вот мучайся из-за них.

Я всхлипнул. Я почувствовал, что сердце мое ожесточилось. Мне захотелось
выкинуть что-нибудь такое, что мама с папой надолго бы запомнили. Одним
словом, мне захотелось проучить своих родителей и эту самую тетю Соню.

Я откинул плед, посмотрел на часы. Прошло минут тридцать, как я лег. В
квартире не было слышно ни звука. Нет!.. Какой-то звук все-таки доносился
из соседней комнаты: вроде бы похрапывание... Я встал, прошел в одних
носках в переднюю. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта...

Так и есть! Тетя Соня лежала на тахте и спала. Рядом с ней на полу валялась
книга и стояла пепельница, в которой еще дымился окурок.


Примерно еще через полчаса я вышел из подъезда. На мне было драповое
пальто, зеленая вязаная шапка и шерстяные брюки. Под мышкой я держал
школьный портфель. В нем навалом лежали шесть котлет, граммов триста
колбасы, "Приключения Тома Сойера", полбатона, полпачки сахара и куча
сухарей, которые мама сушила в духовке на котлеты. Сухарей было так много,
что портфель из-за них не закрывался.

Под аркой ворот я встретил Аглаю. Она несла в авоське пакеты с молоком.
Увидев меня, она застыла, поставив исцарапанные ноги носками внутрь.

- Чего это ты? Как на Северный полюс...

Я всегда чувствовал, что Аглая относится ко мне свысока, считая меня
размазней или маменькиным сыпком. Вот теперь она поймет, с кем имеет дело!
Я остановился и, понизив голос, сказал загадочно:

- Ничего! Зато вот ночью мне не будет холодно.

- Как это... ночью?

- А вот так! Никому не скажешь?

- Чего не скажу? Вот тебе честное - никому! А что такое?..

- Я из дому убежал.

Аглая неподвижно смотрела на меня черными глазками. Одна растрепанная коса
свисала ей на грудь, а другая была за спиной.

- Вот... да-а-а! - протянула она тихо. - Насовсем?

- Насовсем. То есть... пока родители не вернутся.

- Тебя эта тетка довела?

Я кивнул. Аглая разглядывала меня так, словно мы только что познакомились.

- Вот... да-а-а! - снова протянула она в раздумье. - А где ты жить будешь?

Я сказал, что днем буду скитаться по улицам, а ночевать - в парке на
лавочке. Не зря я так тепло оделся.

- Тебя в милицию заберут.

- Ну и пусть. Так ей и надо. - Я имел в виду не милицию, а тетю Соню.

- А если простудишься и помрешь?

- И пожалуйста! В другой раз они будут знать.

- Кто "они"?

- Родители.

- Во дурной! Да ведь другого раза тогда уже не будет: ты ведь помрешь!

Я промолчал. Я почувствовал, что тут не всё до конца мной продумано.

Аглая замотала головой:

- Лешка, не! В парке на лавочке - это все глупости... Гляди, какая туча, и
еще по радио говорили - сегодня похолодание и дождь. Лешка, знаешь что? Иди
пока в "ущелье" и там жди. Я молоко отнесу, ребят позову, и мы что-нибудь
придумаем. Мы над тобой шефство возьмем: спрячем где-нибудь и будем тебе
пищу носить и все такое.

Аглая убежала, а я остался под аркой слегка ошеломленный.

Уходя из дома, я рисовал перед собой такую картину: вечер, людная,
освещенная фонарями улица... Куда-то спешат веселые, беззаботные
прохожие... А недалеко в пустом и темном парке лежит на скамейке
бесприютный мальчик. У меня даже в горле першило от очень приятной жалости
к себе. Теперь все получилось не так трогательно, зато куда интересней. Вся
Аглаина компания узнает, какой я отчаянный. Все они будут волноваться из-за
меня, хлопотать, шушукаться, и сама Аглая будет заботиться о моем
пропитании.

"Ущельем" назывался узкий тупичок между бетонным забором нашего двора и
большой трансформаторной будкой. Я пробирался в него через весь двор,
держась под самой стеной дома, чтобы тетя Соня не увидела из окна. Во дворе
сидели на лавочках старушки, перед ними играли малыши, но никто не обратил
на меня внимания.

В "ущелье" стоял какой-то старый ящик. Я положил на него портфель, снял
пальто, шапку и стал прохаживаться, ожидая ребят. Я решил держаться перед
ними очень хладнокровно, как будто побег из дома для меня самое плевое дело.

Прошло минут двадцать. Я забеспокоился, вдруг Аглаю почему-либо задержали
родители? Но только я об этом подумал, как в мой тупичок вбежали четверо:
Зина и Васька Брыкины, Аглая и Антошка.

- Лешка, порядок! - объявил Дудкин. - Аглая мне сказала, у меня сразу мозги
завертелись, и я в момент все придумал.

- У тебя квартира будет шикарная, - пояснила Аглая, - Четыре комнаты, кухня
и два телефона.

- Только ты смотри ничего не трогай, - сказала Зинаида.

- Ага! - кивнул Васька. - А то нам знаешь как попадет! Он и его сестра были
двойняшки и очень походили друг на друга: оба рыжие, круглолицые, оба в
веснушках и почти без бровей. Но характеры у них были разные: Зина -
властная, деловитая, а Ваську ребята часто называли "лопухом" - он только
поддакивал сестре да во всем подчинялся ей.

Я ничего не понял. Какая квартира? Какие комнаты? Какие там еще телефоны?..
Но постепенно мне все объяснили. На одной площадке с Брыкиными квартира
профессора Грабова. Сейчас профессор с семьей жил на даче, а ключи от его
квартиры были оставлены Брыкиным, которые взялись поливать цветы в горшках
на подоконниках. Вот в этой квартире мне и предлагали поселиться. Поливкой
цветов занимались Зина и Вася. Два ключа, связанные тесемочкой, болтались
сейчас на указательном пальце Зинаиды. Она сказала;

- Я бы ни в жизнь не согласилась, если бы не Антон. Он говорит, что ты
из-за нас страдаешь.

- Ага, - кивнул Вася. - Из-за козла.

Я как-то скис. Ночевать в пустой чужой квартире показалось мне страшнее,
чем ночевать в парке. Но признаться я в этом не захотел и попытался
выкрутиться другим способом.

Я поблагодарил и сказал, что не хочу подводить Зину и Васю: ведь им может
попасть из-за меня.

- Да откуда им попадет! - воскликнула Аглая, - Ты, главное, сиди тихо, свет
не включай и ничего не трогай. Тогда никто ничего и не узнает.

Услышав "свет не включай", я еще больше скис. Я сказал, что тетя Соня может
обратиться в милицию, оттуда пришлют собаку-ищейку, и она найдет меня по
следам. Зинаида помрачнела.

- Тогда отец с меня шкуру сдерет.

- И с меня тоже, - сказал Вася.

- Придумал! - вскричал Антон. - Ни одна собака его не найдет. Мы с Васькой
его на руках отнесем, и он никаких следов не оставит.

- На четвертый этаж? - усомнилась Аглая.

- А чего? Мы только до лифта. А там чуток подержать его на руках, и лифт
нас подымет.

Всем понравилась эта идея, и я понял, что мне уже не отвертеться. Девочки
взяли мой портфель и пальто, Вася с Антоном скрестили руки, и я сел на них,
обхватив мальчишек за шею. Они двинулись по двору мелкими шажками. Девочки
шли рядом, загораживая меня от малышей и старушек.

- Как бы в подъезде... как бы в подъезде на кого не нарваться! - прокряхтел
Дудкин.

Дверь подъезда, как всегда, была открыта только на одну створку. Антону с
Васькой пришлось попыхтеть, втаскивая меня боком. Нам повезло: в подъезде
мы никого не встретили и кабина лифта оказалась внизу. Зина побежала наверх
пешком, Антошка с Васькой внесли меня в лифт, за нами вошла Аглая. Она
закрыла двери и нажала кнопку.

Зина взбежала на четвертый этаж почти одновременно с нами. Тяжело дыша, она
открыла сначала внутренний замок, потом английский.

- Тащите! - прошептала она.

Дудкин с Васькой снова запыхтели, протаскивая меня в дверь. Войдя в
переднюю, Антон споткнулся о резиновый коврик для ног, и мы все трое
грохнулись на пол. Девчонки юркнули за нами и бесшумно закрыли дверь.

- Вроде тощий, а какой тяжелый! - заметил Дудкин, подымаясь и потирая
голову над ухом.

Отдышавшись, мы пошли осматривать мое новое жилище. Тут действительно было
четыре комнаты: кабинет профессора, спальня профессора и его жены, комната
их взрослой дочери и ее мужа и еще большая общая комната вроде гостиной.
Мебель везде была новая, низкая, и только в спальне стояли две старомодные
кровати никелированными спинками к двери. На них Зинаида обратила мое
особое внимание.

- Ты, если услышишь три звонка, не бойся: это значит - я пришла или Вася. А
если услышишь, кто-то без звонка входит, - сразу под кровать ныряй: это
значит - мама пришла или, еще хуже, отец.

Получил я и другие инструкции. Мне велено было держать пальто и провизию
под кроватью, чтобы в случае тревоги не оставить где-нибудь на виду.

Меня предупредили, чтобы я не зажигал электричества даже в передней и в
коридоре, потому что двери в комнатах застекленные и свет будет заметен со
двора. Потом все собрались уходить.

- Я тебе сегодня горячий ужин принесу, - сказала Аглая. - Я сразу пять
звонков позвоню, и ты открой. А то для желудка вредно без горячей пищи.

Оставшись один, я присел на тахту в большой комнате. Конечно, это очень
здорово, что Аглая принесет мне горячий ужин, но сидеть одному было
скучновато, и вообще меня смущала мысль о том, что я буду тут делать, когда
стемнеет. Когда же я подумал о ночи, которую мне придется провести, не
зажигая света, в этой огромной квартире, мне совсем стало тошно.

Я решил еще раз осмотреть квартиру. Заглянул в кухню, в комнату дочки
профессора, зашел в его кабинет. Там две боковые стены от пола до потолка
были заняты некрашеными полками с книгами. Я прошел вдоль левой стены,
читая названия на корешках. Тут все было что-то научное, как я понял,
медицинское. Я перешел № полкам на противоположной стене и начал двигаться
от окна к двери. Здесь попадались книги, которые были и у нас: Достоевский,
Чехов, Паустовский... Я стал высматривать, не попадется ли что-нибудь
приключенческое. Прошел почти вдоль всей стены, но ничего не попалось.

Двери из гостиной были распахнуты внутрь кабинета. Одна из створок
закрывала от меня самые крайние книги. Я потянул к себе створку и... тут же
скакнул назад. В углу на полке вровень с моей физиономией стоял
грязно-желтый человеческий череп. Нескольких зубов у него не хватало, а во
лбу над черной глазницей чернела неровная дыра.

Даже когда я был маленьким, меня нельзя было напугать ни Бабой-Ягой, ни
Кощеем Бессмертным, ни другими сказочными страшилищами. Но всего, что
связано с мертвыми, я боялся до судороги.

Я выскочил в большую комнату. Я знал теперь одно: надо сматываться отсюда!
Но только я об этом подумал, как услышал, что кто-то открывает входную
дверь без всяких предварительных звонков. Я влетел в спальню и так
стремительно бросился на паркет, что на полтуловище въехал под кровать
юзом. Едва я заполз туда целиком, послышались шаги и знакомый голос:

- Лешка! Эй! Это мы пришли. Я вылез и увидел Зину с Васькой. Они объяснили,
что не позвонили нарочно: хотели проверить, как я умею прятаться.

- Топаешь очень, - сказала Зина. - Ты ботинки сними. - Она присмотрелась ко
мне. - Во бледный какой! Испугался? Да?

- Ага! - кивнул Васька. - Он испугался, когда мы вошли.

- Нет, я не испугался, - заговорил я быстро, осененный прекрасной идеей. -
Я знаете... Мне что-то очень нездоровится... У меня, наверное... - Я
помолчал, стараясь придумать такую болезнь, чтобы ребята сами поняли: мне
надо немедленно вернуться домой и лечь в постель. Но придумать я ничего не
успел: один за другим прозвенели пять звонков.

- Наши! - сказала Зина.

Брат и сестра побежали открывать.

Я за ними не последовал, а только вышел в большую комнату.

Это пришли Аглая, Дудкин и еще один мальчишка - Юра Кузнецов. Взрослые
говорили, что это самый интеллигентный мальчик в нашем доме. Он был чуть
постарше меня, всегда спокойный, вежливый, аккуратно одетый. Когда наши
решили похитить козла для своего спектакля, он единственный отказался
участвовать в этом мероприятии.

- Лешка! - возбужденно заговорила Аглая. - Мы рассказали все Юре... и он
такое придумал!.. Ты, может быть, уже сегодня вернешься домой, а тетка эта
самая будет перед тобой на задних лапках ходить.

- Ультиматум ей надо послать, - вставил Дудкин.

- Что? - не понял я.

- Ультиматум, - повторила Аглая. - Юр! Объясни ему! Юра стал передо мной и
заговорил как можно убедительней:

- Слушай! Чего ради тебе торчать в этой квартире целую неделю?

У меня сразу стало очень хорошо на душе. Две минуты назад я ломал голову,
под каким предлогом унести отсюда ноги, а тут меня самого убеждают, что
торчать мне здесь вовсе не нужно. Но я промолчал, а Юра продолжал меня
уговаривать:

- Во-первых, ты здесь умрешь от скуки. Да еще без свежего воздуха.
Во-вторых, что, если профессор возьмет да и приедет с дачи?.. Ты прогноз
слушал? Похолодание и дожди до последней пятидневки месяца.

- Ой, граждане! - заговорила Зина. - Профессор наверняка приедет, если
дожди... Лешка! Ты уж, так и быть, эту ночь переночуй, а завтра иди еще
куда-нибудь. А то нам такое будет!..

- Да он сегодня еще уйдет. Не мешай! - сказал Антон, и Юра продолжал:

- Ну вот! А с другой стороны, твоя тетка тоже не заинтересована, чтобы ты
пропадал. Ты пойми ее положение: ей поручили присматривать за ребенком, а
ребенок взял да смылся!

Короче говоря, когда Юра объяснил мне, что такое ультиматум, я понял, что
передо мной могучего ума человек. Зина сказала, что у нее просто гора с
плеч свалилась, а Васька поддакнул:

- Ага. И у меня тоже... гора.

У Юры уже все было готово для написания этого важного документа. Он дал мне
листок бумаги и ручку. Я присел за низкий круглый столик, на котором стоял
телефон.

- Заглавие написать - "Ультиматум"? - спросил я. Юра сказал, что не надо.
Как видно, он и содержание ультиматума уже обдумал, потому что продиктовал
его мне почти без запинки:

- "Уважаемая тетя Соня!

Я категорически не согласен с Вашим педагогическим методом, которым Вы меня
воспитываете. Я привык жить, как меня приучили мои родители, а Вы только и
знаете, что нарушаете мою свободу и вмешиваетесь в мои дела. Вы думаете,
что все это очень педагогично, а на самом деле Вы только потеряли для меня
всякий авторитет. И вот результат! Мне пришлось бежать из дому, потому что
лучше быть бесприютным бродягой, чем жить в Ваших невыносимых условиях.

Но для Вас еще не все потеряно. Если Вы дадите честное слово, что я получу
свободу, как при маме с папой, я готов вернуться домой.

Если вы согласны на мой ультиматум, вывесите в форточку белое полотенце.

С уважением - Леша Тучков".

Несколько минут мы только и делали что расхваливали Юру. Особенно поразила
всех великолепная фраза: "Но для Вас не все потеряно". Решено было, что
Аглая бросит ультиматум в щель для почты на двери нашей квартиры, а Юра
позвонит тете Соне по телефону и скажет измененным голосом: "Возьмите
письмо от Леши".

Я был уверен, что тетя Соня вывесит полотенце еще до наступления вечера. Я
так приободрился, что мне захотелось пофорсить перед ребятами.

- Хотите посмотреть одну забавную штучку? - сказал я небрежным голосом и
повел ребят в кабинет профессора. Увидев череп, Аглая вся передернулась:

- Ввввввв!..

Антошка Дудкин и Брыкины молча попятились. Один Юра ничуть не испугался.

- Пуля, наверное, круглую дыру бы сделала, - сказал он. - А это...
возможно, его холодным оружием убили: копьем каким-нибудь или чем-нибудь
еще.

- Ввввввв!.. - снова сказала Аглая и пошла из комнаты. - И как Лешке не
страшно с ним в одной квартире!

- Я бы ни в жизнь не осталась, - сказала Зинаида. Я промолчал. Форсить мне
что-то больше не хотелось.

Я понял, что сейчас все уйдут, а мне-то придется "с ним" остаться еще на
несколько часов.

- Мы, как увидим полотенце, сразу сообщим, - сказал на прощание Дудкин.

Я поплелся провожать своих гостей. В переднюю я за ними не пошел, а остался
за углом длинного коридора. И хорошо сделал. Когда ребята выходили на
площадку, я услышал, как распахнулась дверь квартиры Брыкиных и сердитый
мужской голос громко спросил:

- А это еще что за визитеры?

Секунды три длилась полная тишина. Потом Зинаида залепетала:

- Папа... я... мы... мы им только цветы... Я им только цветы хотела
показать...

- Они... цветы... - пропищал Васька.

- "Цветы"! Тебе ключи для того дали, чтобы ты весь двор водила? (Голос
папаши Брыкина донесся уже из передней, и я на цыпочках пустился в
спальню.) Давай сюда ключи! А с матерью я еще поговорю. Ее люди об
одолжении попросили, а она это дело соплякам перепоручила!

Я слышал, как отец Зины и Васьки обошел всю квартиру, как зашел в спальню,
постоял там немного.

- Черт их носит! - сказал он негромко и удалился.

Хлопнула входная дверь, потом чуть слышно дважды щелкнул ключ в замке.
Страшная догадка потрясла меня. Подождав немного, убедившись, что настала
полная тишина, я вылез из-под кровати и пошел в переднюю. Там я повернул
ручку английского замка и потрогал дверь. Так я и знал: папаша Брыкин запер
меня на внутренний замок.

Вернувшись в комнату, я машинально остановился перед большим зеркалом.
Тогда я не обратил внимания, как выглядит мое отражение, а сейчас
припоминаю: что-то вроде близкого к обмороку небольшого червячка с
взъерошенной челкой над белым лицом.

Прошло некоторое время, прежде чем я начал что-то соображать. Может, Зина
проследит, куда отец положил ключи, а потом утащит их?..

Я прикрыл дверь кабинета и сел подальше от нее на уголке тахты. Не знаю,
сколько времени я так просидел. Послышалось пять звонков. Я пошел в
переднюю и прошептал:

- Кто там?

Металлическая крышка над щелью для почты приподнялась, и за дверью
зашелестело:

- Лешка! Это я, Антон... Тебя на внутренний замок заперли.

- Знаю, - прошептал я.

- Лешк! Мы твой телефон разведали. Будем по-особому звонить: сначала один
звонок дадим и сразу положим трубку... А когда снова позвоним, ты подходи.
А если просто будут звонить, ты не подходи. Понял?

- Понял, - прошептал я и услышал, как Дудкин понесся по ступенькам вниз.

Минут через десять зазвонил телефон и умолк. Когда он снова зазвонил, я
взял трубку.

- Леш! Это я говорю, Аглая. Во какая ужасная вещь получилась! Зинкин отец
ключи забрал к себе и в ящик запер... А ключ от ящика всегда у него.

- А... а как же я?

- А ты... ты, Лешка, пока потерпи... Мы потом что-нибудь придумаем...
Сообразим что-нибудь...

- А... а сколько мне терпеть?

- Леша! Мы пока еще ничего не знаем. Если бы Зинкин папа на работе был, он
бы ключи матери оставил, и тогда мы уж как-нибудь... Но только Зинкин папа
отгул взял на четыре дня: стены обоями оклеивать.

- А я? Вы меня, значит, не выпустите?

- Не, Леш... выпустим. Только не сегодня.

- Завтра? - с ужасом в сердце спросил я.

- Не, Леш... не завтра и не послезавтра... - Аглая объяснила мне, что цветы
поливают через два дня на третий, а сегодня их уже поливали. Значит, только
через два дня Зинин папа отдаст Зининой маме ключи, и тогда их можно будет
попытаться стащить.

Я молчал. Я просто не знал, что мне сказать на все это.

- Леша, ты слушаешь? - спросила Аглая.

- Слушаю.

- Леш, ты только не подведи, в окна не выглядывай и свет не зажигай. А то
знаешь, что Зинке с Васькой от отца будет! Они сейчас сидят у нас в
подъезде и ревут оба... Леша, и нам всем попадет, на тебя вся надежда... Не
подведешь? Леша, пока!.. Мама из гастронома вернулась...

Послышались частые гудки.

В другой раз я лопнул бы от гордости, услышав, как Аглая сказала: "На тебя
вся надежда". Но сейчас я никакой гордости не испытывал. Я вернулся на
уголок тахты. Мне хотелось плакать, но я почему-то сдерживался и только
тихонечко кряхтел, не замечая, что у меня течет из носа.

За окном что-то стало тихо постукивать. Это пошел дождь.

Через какое-то время телефон снова зазвонил, умолк и зазвонил опять. На сей
раз это был Дудкин.

- Лешка! Твоя тетка ходит по квартирам и спрашивает, куда ты мог деваться.

- А про ультиматум она говорит?

Дудкин ответил, что про ультиматум тетя Сопя ничего не говорит, хотя он
наверняка ею получен: Аглая отнесла его, как было условлено, а Юра позвонил
и лично разговаривал с тетей Соней.

- А полотенце она вывесила?

- Не, не вывесила. Она говорит, что если до вечера тебя не найдет, в
милицию заявит. - Антошка помолчал. - Леш! А вдруг такое дело получится:
ультиматум дадут понюхать ищейке, и она Аглаю найдет... А та с перепугу и
признается...

Антошка не подозревал, как меня обрадовали эти слова. Не то чтобы я верил в
ищейку, но я верил в милицию вообще. Ее работники не такие тайны
раскрывали, уж наверное они сумеют быстро узнать, куда меня запрятали.

После разговора с Дудкиным у меня даже аппетит появился. Я съел три
котлеты, запил их водой из крана и стал ждать дальнейших сообщений.

Но телефон молчал, а на дворе быстро темнело. Скоро сделалось так темно,
что я смог подойти к окну, не боясь, что меня увидят. Уже светились окна в
двухэтажных бревенчатых домишках напротив нашего нового дома... Вот
зажглись яркие фонари в нашем большом дворе. Я придвинул к подоконнику
стул, забрался на него коленями и принялся смотреть вниз: не появится ли
там милиция. Я смотрел так внимательно, так напряженно, что даже забыл на
некоторое время про череп. Но съежившиеся фигуры, которые иногда пробегали
под дождем, на милиционеров не походили. И вот опять зазвонил телефон.

                                  [Image]

- Лешк! - почему-то встревоженно проговорил Дудкин. - Твоя тетка полотенце
вывесила. Уже часа два как висит.

- А как же в милицию?.. Не заявила? - разочарованно спросил я.

- Не... Похоже, не заявила. А чего ей заявлять? Она знает, что ты живой и
здоровый... Где-то поблизости прячешься. - Голос Антона снова зазвучал
тревожно: - Лешка, слушай! Меня и Глашку уже родители допрашивали... "По
лицам, говорят, видим, что вы в этом деле замешаны. Если, говорят, узнаем,
что это так..." Лешка, одним словом, сам понимаешь: мы из-за тебя можем все
пропасть. Ты, главное, свет не зажигай. Лешка, ну, пока! Я из автомата...
Тут очередь... - Я уже собрался положить трубку, как из нее послышалось: -
Лешка! Эй!

                                  [Image]

- Ну? - спросил я грустно.

- Лешка, Аглая велела тебе передать, чтобы ты этого не боялся... Ну,
который у профессора на полке... Чего его бояться? Ну, кость и кость... Ты
что, костей не видел? Лешка, пока! До завтра! Тут стучат...

Я остался в темноте и в тишине. Теперь я уже не мог не думать о "кости",
как назвал эту штуку Дудкин. Я потоптался возле столика, потом снова сел в
кресло и почти ощупью набрал номер нашей квартиры. Я не знал, о чем буду
говорить. Мне просто хотелось услышать человеческий голос.

- Да! Слушаю!

- Тетя Соня, это вы?

- Лешка! Ты... ты жестокий, бесчувственный мальчишка! У меня больное
сердце! Я из-за тебя "неотложку" собиралась вызывать. Где ты находишься?

Мне представилась светлая, такая уютная комната, моя полка с книгами, мой
недостроенный фрегат... Но тут же я вспомнил о Зинке с Васькой, которые
ревели от страха в подъезде у Дудкина, вспомнил слова Аглаи: "На тебя вся
надежда". И я почувствовал, что в этот момент решается вся моя судьба: или
я промолчу, или навсегда сделаюсь самым последним человеком. И я промолчал.

- Где ты находишься, тебя спрашивают!

- В одном месте, - почти плача ответил я. Тетя Соня не заметила моего
жалобного тона.

- Впрочем, мне наплевать, где ты находишься. Кончай свои глупости и
немедленно являйся домой.

- Тетя Соня... я сейчас не могу...

- Что "не могу"?

- Домой прийти не могу.

- Почему это "не могу"?

- По... по одной причине.

- По какой еще причине? Алексей! Я, кажется, полотенце вывесила. Когда ты
явишься, наконец?

- Тетя Соня... Я... явлюсь... Только не сегодня и не завтра...

- Будь я трижды проклята, что связалась с этим кретином. Алексей! Ты
понимаешь, что я отвечаю за тебя перед родителями? Ты хочешь меня до
сердечного приступа довести?

Мы разговаривали очень долго. Я был бы рад, если бы наша беседа продлилась
до утра, но голос тети Сони с каждой минутой становился спокойней. Наконец
она сказала:

- В общем, спасибо за то, что позвонил! Теперь я вижу, что с тобой ничего
не случилось, а ты попросту хулиганишь. Скорее всего, сидишь у
какого-нибудь своего дружка. Интересно, где только его родители?

Поговорив с тетей Соней, я пробрался по коридору и нащупал выключатель
рядом с дверью ванной. Уж здесь-то я мог зажечь свет. В ванной было очень
хорошо: яркая лампа, белые кафельные стены, белый ящик для белья, белая
табуретка рядом с ним. Я сел на эту табуретку, однако спокойней себя не
почувствовал. Здесь-то было хорошо, светло, но я знал, что недалеко, в
темной комнате профессора, стоит на полке череп с пробитым лбом. Я старался
не думать о нем, но у меня ничего не получалось.

И вдруг я понял, что мне поможет отвлечься. Ведь у меня в портфеле лежит
"Том Сойер"! Очень долго я собирался с духом, чтобы выйти из светлой
ванной. Наконец вышел, оставив дверь чуть приоткрытой, пробрался, весь
дрожа, в спальню, нащупал под кроватью портфель и, схватив его, сломя
голову бросился обратно, рассыпая по дороге сухари.

В ванной я запер дверь на задвижку, отдышался, извлек "Тома Сойера" из кучи
съестных припасов, открыл книгу на заложенной бумажкой странице и тут же
прочитал: "В этот момент луна выплыла из-за туч и осветила бледное лицо
мертвеца". Я захлопнул книгу, положил ее на ящик для белья и остался сидеть
почти не дыша.

Не знаю, сколько я просидел: может быть, двадцать минут, а может быть, час.
Меня била дрожь. Неожиданно я услышал, что где-то за стеной шумно льется
вода. И тут же мужской голос отчетливо произнес:

- Я тебя потом крикну. Спину потрешь.

Я понял, что моя ванная примыкает к ванной другой квартиры, дверь которой
выходит в соседний подъезд, понял, что там, совсем близко от меня, люди,
живые люди...

Меня осенила такая идея: я тоже наполню свою ванну и залезу в нее. Лежа в
теплой воде, зная, что за стеной - совсем близко от меня - человек, я
прочитаю самое страшное место в книге, а потом смогу читать "Тома Сойера"
хоть целую ночь.

Я отвернул краны как можно сильнее, чтобы моя ванна успела наполниться,
пока в соседней квартире шумит вода, и стал раздеваться.

Удивительная вещь - теплая вода! Погрузившись в нее, я почувствовал, как из
меня выгнало весь мой страх. Я даже стал "назло" думать о черепе и
нисколечко не боялся. Я встал, вытер о полотенце руки, взял книгу, раскрыл
ее на самой страшной странице и снова погрузился в воду. Я прочел всю
историю с гробокопателями и тоже ничуть не испугался.

Человек за стеной плескался, то снова пускал воду, то закрывал ее и с
кем-то громко переговаривался:

- А? Что? Да не похоже. Он, наверное, в кино пошел. Чего? В кино, говорю,
пошел.

И вдруг я услышал другой голос. Он звучал уже не за стеной, а за дверью
ванной. Это был густой спокойный бас.

- Я думаю, тут метеоспутники свою роль сыграли в прогнозировании: за это
лето было очень мало ошибок. - Человек за дверью помолчал, потом заметил: -
Интересно, какой дурак оставил свет в ванной?

Я замер. Дверь дернули снаружи. Тот же бас произнес:

- Черт! Почему-то она еще и заперта.

Женский голос сказал:

- Что заперто?

- Да дверь вот заперта. По-видимому, кто-то хлопнул ею и задвижка сама
собой закрылась.

Я встал в ванне, вода с меня полилась, и это услышали.

- Кто там? - тревожно крикнул бас, и дверь снова дернули, на этот раз очень
сильно. Я понял, что надо заговорить.

- Одну минутку... Я сейчас...

За дверью воцарилось такое молчание, словно там никого и не было. Потом
женский голос произнес, на этот раз совсем тихо:

- Ираклий!.. Что все это значит?

- Шут его знает! - так же тихо произнес Ираклий и снова повысил голос: -
Кто там?!

Я открыл дверь. Перед ней, сунув руки в карманы брюк, стоял гражданин лет
шестидесяти, в светлом костюме. Он был весь какой-то квадратный: невысокого
роста, но очень широкий в плечах. И голова его мне показалась квадратной:
широкий угловатый подбородок и седые волосы, стриженные бобриком... И
стекла очков у него были не круглые, а прямоугольной формы.

За спиной профессора (я, конечно, понял, что это он) стояла дородная
пожилая женщина. Она попятилась, сцепив руки на груди, и тихо произнесла:

- Господи ты боже мой!

- М-да! - промычал профессор. Он дал мне застегнуть последнюю пуговицу и
спросил: - Каким образом ты очутился в нашей квартире?

Я ничего не ответил.

- Ну что ж!.. Пойдемте в комнату, - сказал профессор.

Все трое мы пошли в большую комнату. Профессор включил свет, уселся в
низкое кресло, закурил. Я стал напротив него. Его жена тоже не села. Она
стояла рядом со мной и все время смотрела на меня.

- Что ты здесь делаешь? - спокойно спросил профессор.

- Живу, - ответил я.

- А почему именно здесь?

- Так... - сказал я.

- Господи! Ираклий! - воскликнула жена профессора. - Да это же из двадцать
второй квартиры. Ну, помнишь, он козла к себе в дом пустил?

- А-а! - сказал профессор и затянулся сигаретой, продолжая смотреть на
меня. - Так кто же тебя сюда поселил? Зинаида? Или Василий?

- Никто не поселил... Я сам...

- Что - сам?

- Поселился... - с трудом выдавил я.

- Так! Значит, сам. А каким образом ты попал в квартиру, кто тебе открыл
дверь?

Я хотел было сказать, что случайно увидел дверь открытой и вошел, но тут же
подумал, что Зинке с Васькой и за это может попасть.

- Я... я сам дверь открыл...

- Сам, значит. Отмычкой? Или подобрал ключи?

- Подобрал, - сказал я чуть слышно.

- Господи ты боже мой! - снова прошептала жена профессора, но сам он
остался невозмутимым.

- Так! Подобрал сразу два ключа. И где же они? Я огляделся по сторонам.

- Тут где-то... Я, кажется... кажется, я их где-то потерял.

- Так! Потерял. - Профессор придвинулся вместе с креслом поближе ко мне. -
Слушай! Но что все-таки тебя заставило обосноваться в нашей квартире да еще
принимать ванну?

Тут я заплакал.

- Ну довольно тебе его мучить! - вскрикнула профессорша. - Не видишь - он
весь трясется! Ему валерьянки надо дать!

Она ушла из комнаты. Профессор побарабанил пальцами по ручке кресла.

- Так-так, старый взломщик! Ну, а дома у тебя кто-нибудь есть?

- Есть... - ответил я.

Профессорша принесла мне рюмку с валерьяновыми каплями, заставила подобрать
рассыпанные по коридору сухари, и мы все трое пошли ко мне домой. Я сразу
юркнул к себе в комнату и не слышал толком, о чем разговаривали взрослые.

Тетя Соня говорила приглушенно, но очень взволнованно, а профессор и его
жена то и дело смеялись, причем профессор смеялся не басом, а, наоборот,
тоненьким голоском.


И ночью (я вернулся в одиннадцать), и на следующее утро тетя Соня со мной
не разговаривала. Но в конце завтрака она все-таки обратилась ко мне:

- Алексей! Так уж и быть, я о твоих художествах отцу с матерью не скажу, но
в таком случае и ты не проговорись. А то получится, будто я тебя покрываю.

Я кивнул, а сам понял: тете Соне не хочется, чтобы родители узнали о ее
педагогических "успехах".

Дождь на некоторое время перестал. Выглянув в окно, я увидел, что возле
мокрой скамейки стоят Аглая, Дудкин и оба Брыкины. Они взволнованно о
чем-то говорили, указывая то на окна профессорской квартиры, то на мои. Я
решил выйти и объяснить им, что я никого не выдал.

Когда я появился во дворе, все они повернулись в одну сторону и уставились
на меня. У Аглаи было примерно такое выражение: "Ой! Что-то он сейчас
скажет?!" У Дудкина - такое: "Сейчас я ему морду набью!" Лица Брыкиных
ничего не выражали: рты у них были полуоткрытые, а глаза мутные.

Я не чувствовал за собой никакой вины, но все-таки приближался к ним с
опаской, не торопясь. Но прежде чем я к ним подошел, все они стали смотреть
куда-то в другую сторону. Посмотрел туда же и я.

Из своего подъезда вышел профессор. Он был в плаще и в берете, с сумкой для
продуктов в руке. Он собирался пройти мимо, но вдруг увидел меня, увидел
ребят и направился к нам.

- Василий и Зинаида! - сказал он строгим голосом. - За то, что вы
добросовестно поливали цветы, вам полагается по плитке шоколада. Если
подождете с полчаса, я их принесу.

Он подмигнул мне и пошел к воротам.

Вот и все!

Тетя Соня перестала меня воспитывать, зато и утратила ко мне всякий
интерес. Наскоро приготовив обед, она исчезала до вечера, а раза два и
ночевать не пришла, сказав по телефону, что плохо себя чувствует. В такие
вечера Аглая, Брыкины, Дудкин и Юра собирались у меня и пили чай.

Дождь теперь лил почти не переставая, и папа с мамой вернулись из своей
поездки на четыре дня раньше срока.

На этот раз в квартире у меня был полный порядок.



   Юрий Сотник.
   ДУДКИН ОСТРИТ.

Аглая, Дудкин, Брыкины и я были крупными знатоками по части меблировки.
Наши семьи одними из первых вселились в новый дом, а после этого мы успели,
наверное, раз семьдесят посмотреть, как вселяются другие. Мне кажется, нам
были знакомы все фасоны диван-кроватей, шкафов и сервантов, которые
выпускает наша промышленность.

Но к осени в нашем доме достроили последнюю секцию, стали въезжать новые
жильцы, и однажды во двор приехала машина с такой мебелью, какой мы раньше
не видели.

Почти вся она была сделана из какого-то особого, очень красивого дерева;
ножки столов, мягких стульев с овальными спинками были изогнуты и все в
резьбе, а на овальной раме большого зеркала лежали два "пацаненка с
крылышками" - так Васька Брыкин назвал амуров. Только пианино да шкафы были
обыкновенные.

Не одних нас заинтересовала эта мебель. Взглянуть на нее подошли несколько
взрослых, даже профессор Грабов подошел.

- Старина! - вздохнула какая-то женщина.

- Старина... а вот не старье, - заметил Дудкин.

Действительно, шелковая малиновая обивка на стульях и на диване была новая,
а все деревянные завитушки блестели приятным матовым блеском.

Профессор Грабов взъерошил Антошкины волосы и сказал:

- Молодец! Продолжай в том же духе!

Никто из нас не понял, чем понравились профессору Антошкины слова, но мы
обратили на это внимание.

Нам показалось странным, что хозяева старинных вещей очень уж обыкновенные:
бледная востроносенькая женщина в джинсах и здоровенный дяденька в старой
майке.

Но вот последние вещи втащили на третий этаж, и грузовик с рабочими уехал.
Буквально через минуту во двор вкатило такси, и тут нам стало ясно, кому
принадлежит старинная мебель. Из машины вышла дородная прямая женщина, с
очень пышными седыми волосами и розовым лицом, почти без морщин. Платье на
ней было длинное.

- Во! Екатерина Вторая! - шепнул Дудкин. Аглая и Зина хихикнули. Женщина и
в самом деле походила на Екатерину Вторую, которую мы недавно видели в
кино. Вслед за женщиной появилась девочка нашего возраста.

- Мама! Мы идем! - крикнул сверху мужчина.

- Сами управимся! - ответила "Екатерина Вторая".

Она расплатилась с шофером, нагрузила девочку какими-то свертками, сама
взяла два больших чемодана и легко пошла с ними к подъезду.

- Спасибо, дорогой! - сказала она, когда Дудкин открыл перед нею дверь.

Девчонки пошли к управдому раздобывать сведения о новых жильцах и
примчались обратно с вытаращенными глазами. Оказалось, что "Екатерина
Вторая" - не кто иная, как заслуженная артистка республики Вера Федоровна
Двинская.

На следующее утро Дудкин уехал с отцом по грибы. Аглая, Зина, Васька и я
весь день слонялись по двору, ожидая, что внучка знаменитой артистки выйдет
погулять и нам удастся познакомиться с ней. Но она все не выходила.

Под вечер начались обычные мучения Сени Ласточкина и его старшего брата
Бориса. Дело в том, что они построили кордовую авиамодель и вот уже неделю
маялись, стараясь заставить ее взлететь.

Сегодня у них тоже что-то не ладилось. Модель трещала бензиновым
моторчиком, носилась большими кругами по асфальту, но отрываться от земли
не хотела.

Вот тут-то и появилась не только внучка Двинской, но и сама Двинская.
"Екатерина Вторая" сразу очень заинтересовалась моделью. Она остановилась
рядом с нами, сцепила руки перед грудью и стала смотреть во все глаза.

- Ты посмотри, как интересно! Ну просто копия самолета! Оля! Да ты только
взгляни!

А Оля, довольно хорошенькая девочка, смотрела на модель внимательно, однако
без всякого выражения на продолговатом бледном лице.

- Занятный самолетик, - согласилась она.

- Бегает, бегает, а не взлетает! - переживала Двинская. - А почему он не
взлетает? Или он не должен взлететь? Вот! Теперь совсем остановился!

Моторчик у модели заглох, и конструкторы принялись колдовать над ним. Тут
появился Дудкин с кошелкой, полной грибов.

- Рожденный ползать - летать не может, - сказал он громко и пошел дальше в
свой подъезд.

Двинскую он, кажется, не заметил, а та уставилась ему вслед.

- Ишь ты какой остряк! Оля, слышала?

- Остроумно сказано, - медленно и серьезно проговорила Оля.

Двинская посмотрела на нас.

- Молодец какой! Он здесь живет? В этом доме?

- Здесь, - ответила Зинаида. - Он еще про вашу мебель сказал... Аглая,
помнишь? Тогда еще Антона профессор похвалил!..

Аглая кивнула:

- Ага. Он про вашу мебель сказал, что она "старина, а не старье".

Это Вере Федоровне тоже очень понравилось.

- Смотри, Оля, это уже не цитата, это он уже собственную мысль выразил... И
как точно!

Тут Аглая сообщила Двинской, что Дудкин назвал ее "Екатериной Второй". И
это ей понравилось.

- Слушай, Оля! Да ведь это просто интересный человек!

- Остроумный человек, - согласилась Оля.

- Обязательно познакомьте нас с ним, - сказала Вера Федоровна, - Оля! Да
ведь с такими острословами ты просто можешь светский салон открыть!

- Интересно будет познакомиться, - без всякого выражения проговорила Оля.

На следующее утро, сидя за завтраком, я услышал, как Аглая и Зинаида
надрываются во дворе:

- Антошка! Дудкин! Антошка, выйди скорей!

Я появился во дворе в ту минуту, когда туда вышел Антон. Девчонки так и
налетели на него. Приплясывая от возбуждения, они рассказывали, какой вчера
получился разговор и как понравились Вере Федоровне и ее внучке все
Антошкины изречения.

- Она знаешь что про тебя сказала? Что ты очень интересный человек! -
сообщила Зинаида. - Во как!

- Кто сказал? - вертел головой Антон.

- Да ну Двинская! - кипятилась Аглая. - Так прямо и говорит: "Это, говорит,
наверное, исключительно интересный человек! Мне прямо, говорит, оч-чень,
оч-чень хочется с ним познакомиться!"

- С кем познакомиться?

- Тьфу! Да у тебя в голове мозги или что? С тобой ей хочется познакомиться!
С тобой!

- Кому?

- Господи!.. Ну Двинской! Артистке! Заслуженной!

- Глашк! Погоди! - перебила Зинаида. - И Оля эта... она тоже хочет с ним
познакомиться. Она так и сказала: "Это очень интересный человек!"

- Нет, Зинка, ну что ты путаешь! Она "интересный" не говорила!

- Ага! Верно, не говорила! Она сказала, что ты очень... этот... остроумный
человек, и потом говорит: "Я тоже... это... я ужасно, с большим
удовольствием с ним познакомлюсь". Они из-за тебя какой-то салон даже
открывать собираются!

- Выставку, что ли!..

- Не... какой-то другой... светский какой-то.

- Да ну вас! Дуры психованные! - вдруг обозлился Дудкин и ушел домой.

Как видно, он подумал, что его разыгрывают. После этого девчонки, наверное,
полчаса завывали у него под окном: "Анто-о-ошка! Ну на мину-у-уточку! Ну
вы-ыйди!"

Но Дудкин так и не вышел к ним.

Зато после обеда он явился ко мне. Вид у него был серьезный, озабоченный.

- Ты чего делаешь? Ты один?

- Один. А что?

- Так...

Мы прошли в комнату. Насупив брови, Антон заложил руки за спину и уставился
на меня исподлобья.

- Слушай!.. Это правда, чего девчонки говорили?

- Правда, - ответил я. Антошка еще больше насупился.

- И значит, эта Двинская так и сказала, что я... ну, это... ну...
остроумный?

- Нет, Двинская сказала, что ты интересный человек.

- Двинская?

- Ага. А Оля сказала, что ты остроумный. Антошка присел на край дивана,
подпер подбородок рукой.

- Черт! А я думал, я просто так болтаю, безо всякого остроумия... - Он
помолчал, потом взглянул на меня снизу вверх. - А по-твоему, я остроумный?
Только честно!

Я никогда над этим вопросом не задумывался, но из деликатности ответил:

- По-моему, остроумный.

- И значит, они познакомиться хотят?

- Да. Я сам слышал.

- Вот черт! - Дудкин вздохнул так сокрушенно, что я спросил, почему его это
огорчает.

- По-моему, для тебя только лестно, что с тобой хотят познакомиться
Двинская и ее внучка. Он поднялся и заходил взад-вперед.

- Тебе хорошо говорить - "лестно"! А мне... Они же познакомятся и все время
будут думать: вот, мол, интересный пришел, остроумный! Вот, мол, сейчас
чего-нибудь такое сострит! А чего я им буду острить, если я сам не знаю,
что остроумно, а что нет!

Я понял, что положение у Антошки действительно трудноватое, но ничего
дельного посоветовать не мог. Антон побыл у меня еще немного, повздыхал и
ушел в подавленном настроении. Однако минуты через две снова раздался
звонок. Это вернулся Дудкин.

- Лешк... - сказал он, стоя в дверях. - А если я им так скажу: "Вы живете
на третьем, а я как раз под этим". Это остроумно будет?

Я слегка оторопел.

- А что это такое: "Я как раз под этим"?

- Ну, в том смысле, что я на втором этаже живу. Правда, в другом
подъезде... Но ведь все равно же можно сказать, что "как раз под этим"?

- По-моему, это все-таки не очень остроумно, - деликатно ответил я.

Дудкин помолчал, вздохнул:

- Вот я тоже думаю, что не очень... Ладно! Пока!

Прошло дня три. Аглая и Зинаида познакомились с Олей, и она прыгала вместе
с ними через скакалку и играла в мяч. Антошкой Оля, как видно, не очень
интересовалась, зато Аглае с Зинкой ужасно хотелось их познакомить.

А Дудкин как раз этого и боялся. Он даже не выходил во двор, когда видел
там наших девчонок в обществе Оли. Если же родители посылали его в магазин,
он сначала затаивался в подъезде, выбирая подходящий момент, затем
выскакивал и летел к воротам с такой скоростью, что не видно было ни пяток
его, ни локтей.

Глашка с Зинкой все-таки засекали Дудкина и бросались ему наперерез. Погоня
каждый раз была упорной, большой двор оглашался воплями:

- Антошка, погоди-и-и!

- Антошка, чего скажу-у-у!

- Да ну ладно вам! - хрипел на бегу Дудкин. - Ну некогда мне! Да ну
отстаньте вы!

Однажды, когда девчонки вернулись после очередной погони, Оля тихо заметила:

- Все-таки он какой-то странный, этот Антон.

- Чего - странный? Почему? - насторожилась Зинаида.

- Дикий какой-то.

- И ничего не дикий! Просто стеснительный немножко!

- Ой, Зинка, ну что ты врешь! - возмутилась Аглая. - Вовсе он не
стеснительный, просто в нем гордости очень много!

А между собой наши девчонки решили: "Влюбился он в эту Ольку. Вот чего!"

Они были недалеки от истины. Антону очень хотелось познакомиться с Олей. Но
девчонки не знали, что он дни и ночи мучается, стараясь придумать для этого
что-нибудь остроумное. В эту Антошкину тайну был посвящен только я. По
нескольку раз в день у нас звонил телефон и в трубке слышался усталый голос:

- Лешк!.. А вот так остроумно будет: "Эх, Оля, Оля, какая у тебя тяжелая
доля"?

- А почему "тяжелая доля"?

- Ну... ну, может быть, она на что-нибудь пожалуется. Может, скажет, что,
мол, в школу, скоро идти... еще что-нибудь... Вот я ей и скажу.

- По-моему, не остроумно, - отвечал я и советовал: - Ты зря стихами начал
острить. Ведь раньше ты прозой острил, и у тебя получалось.

- Знаю, что прозой... А вот сейчас все почему-то в рифму... Ну ладно! Пока!

На четвертый день вместе с Олей во двор вышла Вера Федоровна и объявила:

- Ну-с, уважаемые!.. С устройством квартиры у нас покончено, на носу начало
учебного года, посему приглашаем вас в воскресенье к Оле на новоселье.
Шампанского не обещаем, но чай со сладким будет.

Я первым догадался сказать "спасибо". Девчонки тоже поблагодарили, сказали,
что обязательно придут, потом Аглая спросила:

- А Дудкину можно прийти?

- Это остроумцу-то вашему? Разумеется! Он будет украшением нашего раута! -
Вера Федоровна вдруг подняла указательный палец: - Но одно условие,
дорогие: все вы тут люди талантливые, театральной деятельностью
занимаетесь... Олины друзья тоже не без дарований. Так что давайте устроим
маленький концерт. Пусть каждый выступит хотя бы с одним номером, но уж с
таким, чтобы им можно было блеснуть.

Это было в четверг. С того же вечера началась подготовка к концерту. Все мы
почему-то считали, что Олины друзья должны быть такие же необыкновенные,
как мебель ее бабушки, что все они по-настоящему талантливы, не в пример
нам, грешным. Ударить в грязь лицом никому не хотелось.

Моя мама принялась разучивать со мной стихи Барто "Лешенька, Лешенька...".
Аглаина мама призвала на помощь соседку, и та стала обучать Глашку с Зинкой
танцу "летка-енка". Проходя мимо раскрытого окна Аглаи, я слышал звуки
хриплого магнитофона и видел две подпрыгивающие головы: одну - рыжую,
другую - темную.

Всех удивил Васька. Он вдруг написал стихи. Никогда в жизни стихов не
писал, а тут вдруг взял и выдал. О чем были стихи, Зина дала Ваське слово
никому не говорить, но сказала, что стихи - "мировецкие".

А вот Антошка ходил как потерянный, и с каким номером выступать в концерте,
он не знал. Девчонки ему, конечно, сказали, что он будет "украшением
раута". Он так маялся, словно ему не в гости надо было идти, а к зубному
врачу.

Я однажды ему посоветовал:

- Ну что тебе мучиться! Выучи какое-нибудь стихотворение - и все!

Он набросился на меня:

- "Выучи! Выучи"! Васька Брыкин такой лопух, а и тот собственные стихи
прочтет. А я... Они знаешь что скажут? "Тоже мне украшение! Только чужие
стихи учить умеет. Это каждый дурак сможет!"

На следующее утро, когда я еще лежал в постели, раздался звонок. Через
минуту мама заглянула в мою комнату:

- Леша! Антон к тебе!

Мама скрылась, и вошел Дудкин. Давно я не видел его таким веселым. В руке
он почему-то держал бутылку.

- Лист бумаги есть? - спросил он. - Давай скорей!

- Какой бумаги?

- Какой хочешь. Хоть газетной!

Я вырвал лист из какого-то старого журнала. Антошка положил лист на стол,
поставил на него бутылку и сказал:

- Если я дерну за эту бумажку, что будет?

- Разобьется бутылка, - сказал я.

- Ладно! Теперь гляди! Только внимательно гляди!

Заложив руки за спину, Антон стал прохаживаться перед столом, делая вид,
что разглядывает потолок моей комнаты и стены. Внезапно он схватил край
бумаги, на которой стояла бутылка, и резко дернул за него. Бумага выскочила
из-под бутылки, а сама бутылка осталась на столе, даже не шелохнулась.

- Видал! Это папин знакомый вчера к нам пришел, меня научил. Тут главное -
быстро дернуть. Если забоишься и тихо потянешь - хана! А если пошире
какую-нибудь посудину и потяжелей, так можно не то что бумагу, а салфетку
выдернуть!

С некоторой тревогой в душе я принес небольшой горшок с алоэ, стоящий на
тарелочке, подстелил под него носовой платок, и Дудкин этот платок
великолепно выдернул.

Мы показали этот фокус Зинаиде и Аглае, и они пришли от него в восторг.
Зинаида напомнила, что мы приглашены на новоселье, а новоселам полагается
делать подарки. Она предложила купить в складчину керамическую вазу для
цветов, которая продавалась неподалеку, в художественном салоне, и стоила
два рубля. Вазу тут же купили. Аглая принесла салфетку, белую
хлопчатобумажную, на которой красными нитками был вышит страховидный
котенок. Дудкин несколько раз подряд выдернул салфетку из-под вазы, и все
обошлось великолепно.

У Антошки словно гора с плеч свалилась.

- Мне теперь и острить не нужно! - радовался он, когда мы остались одни. -
Я буду молчать, вроде бы совсем дурачок, а потом как подойду и как спрошу:
"Что это за салфеточка?" Потом как дерну, и сразу все поймут: "Это он
только прикидывался дурачком! А на самом деле он - во какой!"

И весь остаток дня он тренировался. Тренировался и у меня дома и у себя.
Когда ему надоело выдергивать салфетку из-под вазы, он стал выдергивать ее
из-под стакана с водой... Он даже выдернул ее из-под круглого пенала,
поставленного на попа.

И вот настало воскресенье. В половине пятого мы уже стояли на площадке
лестницы перед квартирой Двинских. Васька держал в руках вазу, Аглая - свою
салфетку, завернутую в бумагу.

Некоторое время мы подталкивали друг друга и шепотом спорили, кому первому
входить. Наконец решилась Аглая. Она позвонила. Ей открыла нарядная и очень
хорошенькая Оля, и мы все вслед за Аглаей втянулись в переднюю. Из комнаты
вышла Вера Федоровна, а из кухни, которая виднелась в конце узкого
коридорчика, появились Олины мама и папа и еще несколько взрослых.

Вера Федоровна поклонилась нам:

- Милости просим, дорогие гости! - И повернулась ко взрослым: - Разрешите
вам представить: это - Аглая, это - Зина, это - ее брат Вася, это - Леша, а
это, если я не ошибаюсь, сам Антон Дудкин. Некоторые его мо я вам
цитировала.

При слове "мо" мы все переглянулись, а Дудкин почему-то скривил рот и часто
заморгал.

Васька и Аглая вручили Оле подарки (взрослых привел в восторг вышитый
Аглаей кот). Потом Вера Федоровна объявила:

- Ну! Пусть взрослые идут к себе в кухню и нам не мешают. Взрослые очень
скучный народ.

Из комнаты уже давно выглядывали Олины друзья. Их оказалось только двое:
толстый черномазый мальчишка в круглых очках с темной оправой и такая же
черномазая девчонка, но тощая и востроносая. Нас познакомили. Мы вошли в
комнату, куда Вера Федоровна внесла и нашу вазу.

- Куда же его поставить, ваш подарок? Пока сюда поставим.

Она поставила вазу на подоконник. Аглая подошла к ней и сказала:

- Нет, Вера Федоровна, вот так надо.

Она постелила свою салфетку на подоконник, а на нее поставила вазу...

- Понятно! - кивнула Вера Федоровна, - Салфетка, оказывается, в комплекте с
вазой.

Она пригласила нас в смежную комнату и усадила на свои старинные стулья за
овальный, накрытый для чая стол.

Сначала все, конечно, немного стеснялись, но Вера Федоровна сумела нас
расшевелить. Она стала расспрашивать о школе, в которой нам предстояло
учиться. Олины друзья стали рассказывать истории о своей школе... Словом,
минут через пятнадцать все так перезнакомились, что Аглая с Лялей
(черномазой девчонкой) принялись щипать друг друга за бока и очень при этом
хохотали, а очкарик, рассмеявшись, так фыркнул чаем на скатерть, что Вера
Федоровна похлопала наконец в ладоши и сказала:

- Леди и джентльмены! Убедительно прошу вас держаться в рамках элементарных
приличий!

Молчали только двое. Молчала Оля - просто потому, что она всегда
предпочитала слушать, а не говорить. Молчал Антон. Но молчал он не просто
так, а, я бы сказал, со значением. Он сидел на своем стуле прямой как
жердь, чай отхлебывал из ложечки и поглядывал на разговаривающих так
высокомерно, словно за столом сидели не его сверстники, а воспитанники
детского сада.

Вера Федоровна даже обратила внимание на него:

- Слушай! Что это ты такой молчаливый? Быть может, у тебя какая-нибудь
печаль на душе?

Антошка и тут ничего не сказал. Он только прикрыл глаза и молча пожал
плечами.

Вера Федоровна посмотрела на него.

- Ну, я вижу, ты у нас загадочная натура, - сказала она.

Мне показалось, что она шутит, но Дудкин принял это всерьез. Физиономия у
него сделалась довольной, щеки порозовели, а уши стали совсем красными.

Чай кончился. Вера Федоровна велела перенести стулья в первую комнату.
Затем она вышла в коридор и позвала:

- Товарищи взрослые, просим на концерт! Взрослые уселись на диване и на
трех стульях, поставленных в ряд перед ним. Мы разместились на стульях,
расставленных вдоль стен.

- Ну! - обратилась к нам Вера Федоровна. - Кто самый храбрый? Кто начнет
концерт?

Вышел очкарик, расставил пошире ноги, заложил руки за спину и объявил:

- Маяковский, отрррывок. - И, сердито уставившись на взрослых, начал: - "Я
земной шар чуть не весь обошел, и ж-ж-жизнь хор-р-роша, и жжжить
хор-р-рошо".

Взрослые сидели ко мне боком, и я видел, как они сдерживаются, чтобы не
расхохотаться, но когда очкарик кончил, они хлопали и кричали "браво".

Затем набрался храбрости Васька. Перед этим Зинаида сообщила, что он будет
читать собственное стихотворение. Он вышел, покраснел как рак и выпалил:

С новосельем поздравляю

я вас всех,

И желаю всем здоровья

и успех.

Ему хлопали не меньше, чем очкарику. Вера Федоровна спросила:

- Ну, кто следующий хочет выступить? Антоша, может быть, ты?

Антон и на этот раз ничего не сказал: только плечи приподнял и опустил.
Аглая хихикнула, покосилась на вазу и потерла ладошки.

Вера Федоровна не упрашивала Антона. Под ее аккомпанемент Аглая с Зиной
благополучно отпрыгали свою "летку-енку". Наступила моя очередь. Пока я
читал "Лешенька, Лешенька...", Ляля поднялась и куда-то вышла. Когда я
кончил, Вера Федоровна снова села к пианино.

- А теперь - кабардинская лезгинка!

Она заиграла, и в комнату влетела переодетая Ляля. На ней был красный
бешмет, красные сапожки и что-то похожее на белую папаху. На поясе болтался
маленький кинжал.

Это уж был по-настоящему хороший номер. Ляля плясала так, что редкий
мальчишка с ней сравнится. То она шла по кругу, вытянувшись в струнку, на
одних только носках, то вдруг неслась широким шагом, зыркая черными
глазищами и оскалив белые зубы. Видно, Вере Федоровне очень нравился танец.
Она играла, глядя на Лялю через плечо, и все время улыбалась. Взрослые
хлопали в такт и кричали "асса!".

И вдруг случилось такое: Ляля снова прошлась по кругу приблизилась к окну,
на котором стояла Антошкина ваза, раскинула руки, вскрикнула "асса!",
поскользнулась и смахнула вазу с подоконника... Ваза разбилась, а Ляля
хлопнулась затылком об пол.

Взрослые повскакали, стали спрашивать, как она себя чувствует, но
танцовщица сказала, что с ней все в порядке, что ее голову защитила папаха.

Вера Федоровна принесла щетку и стала заметать осколки.

- Ну, Ольга, тебе повезло! Битая посуда - это к счастью.

Аглая, Брыкины и я сидели в одном углу комнаты, а Дудкин - в
противоположном по диагонали от нас. Мы не издали ни звука. Мы только
переглядывались между собой да смотрели на Дудкина. А он сидел весь
какой-то серый, сидел согнувшись, вцепившись пальцами в коленки и глядя в
пол.

- Домолчался! - прошептала наконец Зинаида, и все поняли, что она хотела
этим сказать: ведь Антошка не только никак не сострил, он весь вечер молчал
дурак дураком, чтобы потом ошеломить всех фокусом с вазой.

- Ну, в заключение небольшой вокальный номер, - сказала Вера Федоровна,
садясь за пианино. - Гурилев. "Однозвучно звенит колокольчик"! Оля, прошу!

Оля стала к пианино, и тут мы впервые узнали, что она хорошо поет, что у
нее очень приятный голос. При первых же словах песни взрослые притихли.
Даже я заслушался, на несколько секунд забыв про Антошку.

Однозвучно громит колокольчик,

И дорога пылится слеша.

И уныло по ровному полю

Разливается песнь ямщика...

В этот момент Аглая стукнула меня кулаком в бок.

- Лешк! Гляди! - шепнула она и кивнула в сторону Дудкина.

Я взглянул. Недалеко от стула, на котором сидел Антон, стояла тумбочка.
Единственная ножка ее была вырезана в виде трех змей, которые переплелись
между собой. Три хвоста этих змей служили тумбочке опорой, а на трех
змеиных головах с раздвоенными языками покоился круглый верх тумбочки. На
нем лежала шелковая желтая салфетка, на салфетке стоял тяжелый стеклянный
поднос, а на подносе - графин резного хрусталя и три таких же резных
стакана.

Пока Оля пропела первые строчки песни, Антошка успел подняться и теперь
стоял рядом с тумбочкой, разглядывая графин, поднос и особенно салфетку.

Васька и Зина тоже заметили это и заерзали.

Столько чувства в той песне унылой.

Столько грусти в напеве родном... -

пела Оля, а в нашем уголке тревожно шушукались.

- Глядите! Приглядывается! Приглядывается! - зашептала Зинаида.

- Дернет! Вот гад буду, дернет! - шепотом заволновался Васька. - Как только
она кончит петь, так он... это самое!..

И припомнил я ночи другие,

И родные поля и леса...

Дудкин неслышно подошел к тумбочке с другой стороны и потрогал уголок
салфетки.

...и на очи давно уж сухие

Набежала, как искра, слеза...

- Дудкин! - громко зашептала Зина. - Дудкин, слышишь? Ты не вздумай...

Но Антон был далеко. Он не слышал. Он вернулся на свой стул и сидел теперь
прямо, скрестив руки на груди. Лицо у него было решительное. Даже, я бы
сказал, вдохновенное.

Аглая приподнялась и забубнила вполголоса:

- Антон! Дудкин! Ты давай не дури! Антон, слышишь?

Дудкин взглянул на нее и ничего не ответил. Вера Федоровна обернулась через
плечо:

- Дорогая! Надо все-таки уважать исполнительницу!

После этого мы перестали шептаться. Мы сидели съежившись и ждали, что будет.

И умолк мой ямщик, а дорога

Предо мной далека, далека.

Умолк ямщик, замолкла и Оля. Ей долго хлопали, потом Вера Федоровна
объявила, что взрослые могут снова удалиться в кухню, что сейчас начнутся
танцы. И тут Дудкин вскочил.

- Одну минуточку! - воскликнул он каким-то особенно резким голосом и
подошел к тумбочке. - Какая интересная салфеточка!...

- Антошка! Не смей! - взвизгнула Аглая.

Но было поздно: Антон рванул салфетку. Может, он и выдернул бы ее, но
тумбочка оказалась слишком шаткой. Она грохнулась на пол. Разбился поднос,
графин и два стакана. Только третий почему-то уцелел.

                                  [Image]

Мертвая тишина стояла в комнате секунд десять. Побледневшая "Екатерина
Вторая" во все глаза смотрела на неподвижного Дудкина.

- Ну, знаешь, уважаемый... - выдавила она наконец дрожащими губами. - После
такого... после таких штучек... Ты, надеюсь, сам догадаешься, что надо
сделать.

Она протянула указательный палец в сторону двери. Приподняв плечи, держа
руки по швам, Антон молча прошагал в переднюю. Мы услышали, как хлопнула
входная дверь. Вера Федоровна снова сходила за щеткой, снова принялась
подметать. Взрослые о чем-то негромко говорили, но я не слушал их. Я думал
о том, сколько теперь придется заплатить Антошкиным родителям за этот
графин и каково теперь будет Антошке дома.

- Он что у вас - всегда такой! - сердито спросила Вера Федоровна Аглаю.

- Он не хотел разбить. Он хотел только фокус показать...

Вера Федоровна перестала подметать.

- Фокус?! Ничего себе фокус!

- Он хотел вот эту салфетку из-под нашей вазы выдернуть... - пояснила
Зинаида. - А Ляля ее разбила. Вот он, значит, и... ну... вашу...

Словом, мы рассказали, как готовил Антон свой номер, как мы покупали
вазу... А Васька закончил наш рассказ:

- Он хотел неожиданно фокус показать. Чтобы остроумно получилось.

Вера Федоровна посмотрела на взрослых:

- Слыхали?

Те негромко засмеялись. Вера Федоровна повернулась к Аглае:

- А куда он убежал? Небось плачет где-нибудь...

Аглая только плечами пожала: мол, само собой разумеется.

- Подите приведите его!

Мы не двинулись с места, только переглядывались.

- Идите, идите! Скажите, что я не сержусь. Мне никогда не нравился этот
графин: безвкусица!

Мы побежали искать Антона, но нигде его не нашли. Потом выяснилось, что он
до позднего вечера прошатался по улицам, боясь явиться домой. Но родители
его так ничего и не узнали о разбитом графине.

Несколько дней подряд Антошка бегал от Двинских, а Вера Федоровна, встречая
его, всякий раз звала:

- Эй, фокусник! Ну иди же сюда! Давай мириться!

Наконец Антон подошел однажды к ней, и они помирились. Дудкин скоро забыл,
что он остроумный, и его временное поглупение прошло.



   Юрий Сотник.
   МАСКА.

Мы были в красном уголке. Сеня Ласточкин и Антошка Дудкин играли в
пинг-понг, Аглая листала старые журналы, а я просто так околачивался, без
всякого дела. Вдруг Аглая спросила:

- Сень! Что такое маска?

- А ты чего, не знаешь?

- Я знаю маски, которые на маскараде, а тут написано: "Маска с лица
Пушкина".

Сеня поймал шарик, подошел к Аглае и взглянул на страницу растрепанного
журнала. Мы с Дудкиным тоже подошли и посмотрели.

- Маска как маска. С лица покойника.

- Сень... А для чего их делают?

- Ну, для памяти, "для чего"! Для музеев всяких.

- А трудно их делать?

- Ерунда: налил гипса на лицо, снял форму, а по форме отлил маску.

- Ас живого человека можно? - спросил Дудкин. Сеня только плечами пожал;

- Ничего сложного: вставил трубочки в нос, чтобы дышать, и отливай!

Все мы очень уважали Сеню, и не только потому, что он был старше нас: он
все решительно знал. Если мы говорили о том, что хорошо бы научиться
управлять автомобилем, Сеня даже зевал от скуки.

- Тоже мне премудрость! Включил зажигание, выжал сцепление, потом - носком
на стартер, а пяткой - на газ.

Заходила речь о рыбной ловле, и Сеня нам целую лекцию прочитывал: щуку
можно ловить на донную удочку, на дорожку, на кружки, а жерех днем ловится
внахлест и впроводку, а ночью со дна...

Управление машиной да рыбная ловля - дела все-таки обычные. Но отливка
масок с живых людей... Мы до сих пор даже не подозревали, что такое занятие
вообще существует. Узнав, что Ласточкин и в этом деле "собаку съел", мы
только молча переглянулись между собой: вот, мол, человек!

- Пошли! - сказал Сеня и направился обратно к столу для пинг-понга.

Дудкии пошел было за ним, как вдруг Аглая вскрикнула:

- Ой! Антон! Для выставки маску сделаем! Антошка сразу забыл про игру.

- В-во! - сказал он и оглядел всех нас, подняв большой палец.

Каждый год к первому сентября в нашей школе советом дружины устраивался
смотр юных умельцев. Ребята приносили на выставку самодельные приборы,
модели, рисунки, вышивки. Специальное жюри оценивало эти работы, и лучшие
из них оставались навеки в школьном музее. Аглая с Дудкиным все лето
мечтали сделать что-нибудь такое удивительное, чтобы их творение
обязательно попало в музей. Это было не так-то просто: на выставку ежегодно
представлялось больше сотни вещей, а в музей попадали две-три.

- В-во! - повторил Дудкин. - А гипс в "Стройматериалах" продается. Я сам
видел. Сень! Покажешь нам, как отлить?

- Ага, Сень... - подхватила Аглая. - Ты только руководи. Мы все сами будем
делать, ты только руководи.

Сеня у нас никогда не отказывался руководить. В свое время он был старостой
нашего драмкружка (это когда ко мне в квартиру притащили живого козла),
руководил оборудованием красного уголка (тогда еще Дудкин перебил зубилом
внутреннюю электропроводку). Теперь он тоже согласился:

- Ладно уж. Только быстрее давайте: мне в кино идти на пять тридцать.

Стали думать, с кого отлить маску. Ласточкин сказал, что хорошо бы найти
какого-нибудь знаменитого человека: тогда уж маску наверняка примут в
музей. Дудкин вспомнил было, что в нашем доме живет профессор Грабов,
лауреат Ленинской премии, но тут же сам добавил, что профессор едва ли
позволит лить себе на лицо гипс. И вдруг меня осенило.

- Гога Люкин! - сказал я.

Аглая с Дудкиным сразу повеселели.

Гога Люкин жил в нашем доме. Он учился во втором классе, но его знала вся
школа. Дело в том, что он был замечательный музыкант. Во всех концертах
школьной самодеятельности он играл нам произведения Шуберта, Моцарта и
других великих композиторов. Он был курчавый, большеглазый и очень
щупленький, с большой головой на тонкой шее. Когда мы слушали его, нас
всегда удивляло, как это он, такой крохотуля, может выбивать из рояля такие
звуки. Но еще больше нас удивляло, что он в свои восемь лет сам сочиняет
вальсы и польки и они получаются у него совсем как настоящие. Я сам слышал,
как педагоги называли его "удивительно одаренным ребенком", и все мы были
уверены, что Гога станет композитором.

- У него башка варит, - сказал Дудкин, кивнув на меня.

- "Варит"! - вскричала Аглая. - Да нам с тобой такого в жизни не придумать!
Когда Гошка станет знаменитым, маску не то что в школьном - в настоящем
музее с руками оторвут.

Мы надели плащи (на улице шел дождь) и побежали искать композитора.

На ловца, как говорится, и зверь бежит: мы встретили Гошку во дворе. Он был
в зеленом дождевике из пластика, доходившем ему до пят, в таком же
капюшоне, спускавшемся почти до носа.

Мы окружили Гошу. Аглая, Дудкин и я, перебивая друг друга, объяснили, зачем
он нам нужен. Нам не терпелось, мы хотели заняться отливкой маски
немедленно. Композитор выслушал нас и остался совершенно равнодушным.

- Я сейчас не могу, - сказал он из-под капюшона. Мы заговорили о том, что
он своего счастья не понимает, что это большая честь для него, если его
маска будет висеть в школьном музее. Но и это не произвело на него никакого
впечатления. Похоже было, что ему наплевать на то, что он композитор и что
его ожидает слава.

- Мне некогда, - сказал он. - Я в галантерею иду.

- А чего тебе делать в галантерее? - спросил Дудкин.

- У мамы завтра день рождения, и мне надо ей подарок купить.

- А чего ты ей хочешь подарить?

- Пудреницу. За рубль пятнадцать. - Композитор разжал ладонь и показал
несколько двугривенных и пятиалтынных.

- Тю-ю! "Пудреницу"! - передразнила Аглая и обратилась к Ласточкину: -
Сень, а две маски можно сделать?

- Да хоть десять. Была бы форма.

И тут мы все накинулись на композитора. Мы хором кричали о том, что глупо
покупать грошовую пудреницу, когда можно сделать маме ценнейший подарок:
ведь гипсовую маску можно повесить на стенку, она провисит там десятки лет,
и мама будет любоваться ею, когда ее сын станет совсем большим.

Это на Гошу подействовало. Он сдвинул капюшон и, подняв голову, посмотрел
на нас. У него были черные, густые, как у взрослого, брови, и они всё время
шевелились, пока он раздумывал.

- А это долго? - спросил он наконец.

- Полчаса хватит, - ответил Сеня. Композитор опять подвигал бровями.

- А со мной ничего не будет?

- Ну, чего с тобой может быть?! - воскликнул Антошка. - Полежишь чуток
неподвижно - и готово!

Аглая добавила, что мы даже денег на гипс с Гоши не возьмем и он может
купить на них, что ему вздумается.

Композитор наконец согласился. Магазин "Стройматериалы" помещался в нашем
доме. Минут через десять мы вошли в квартиру Антона. Папа и мама его были
на работе.

- Ну, Сень, руководи, - сказал Дудкин. - С чего начнем? Ласточкин прижал
широкий подбородок к груди, потеребил толстую нижнюю губу.

- Халат давай. Или фартук. Мне! - приказал он низким голосом.

Мы поняли, что на этот раз он собирается не только руководить. Мы не
возражали. Уж очень это было необычное дело - отливать маску.

Антошка принес старый материнский халат, в котором он занимался
фотографией. Ласточкин облачился в него и подпоясался матерчатым пояском.
Халат был не белый, а пестрый, весь в каких-то пятнах, но Сеня все равно
походил в нем на профессора, который готовится к операции.

- Теперь чего? - спросил Антон.

Ласточкин велел нам устлать старыми газетами диван с высокой спинкой и пол
возле него.

Мы быстро исполнили приказание и молча уставились на Сеню. Он кивнул на
композитора.

- Кладите его!

- Давай, Гоша, ложись, - сказал Дудкин. - Пластом ложись, на спину.

Все это время композитор стоял поодаль, сдвинув ноги носками внутрь,
склонив курчавую голову набок и ковыряя в носу. Вид у него был такой,
словно все наши хлопоты его не касаются. Пошуршав газетами, он улегся на
диван и принялся что-то разглядывать на потолке.

- Сень! - сказала Аглая. - А разве гипс у него на лице удержится? Он же
весь стечет!

Наш руководитель почему-то задумался. Он присел и посмотрел на Гошу сбоку,
потом подошел к его ногам и стал смотреть композитору в лицо. Смотрел он
долго, почесывая у себя за правым ухом. Наконец он обернулся к Дудкину:

- Кусок картона есть? Вот такой.

Антон достал из-за шкафа пыльную крышку от какой-то настольной игры. Сеня
вырезал в ней ножницами овальную дыру и надел эту рамку композитору на
голову так, чтобы из отверстия высовывалось только лицо. Затем Антон принес
отцовские папиросы "Беломор". Ласточкин отрезал от них два мундштука и
сунул их Гоше в ноздри.

Теперь композитор стал проявлять некоторый интерес к тому, что мы с ним
делаем. С лицом, обрамленным грязным картоном, с белыми трубочками,
торчащими из носа, он уже не смотрел на потолок, а, скосив глаза, следил за
нами. Удивительные брови его то сходились на переносице, то ползли вверх,
то как-то дико перекашивались.

А работа у нас кипела вовсю. Сунув ладони за поясок на халате, Сеня
прохаживался по комнате и командовал:

                                  [Image]

- Таз!.. Воды кувшин!.. Ложку столовую!.. Вазелин!.. Нету? Тогда масло
подсолнечное. Шевелитесь давайте, мне в кино скоро идти.

Мы и без того шевелились. В какие-нибудь три минуты и таз, и вода, и
подсолнечное масло оказались на покрытом клеенкой столе.

- Все! - сказал Дудкин. - Валяй, Сеня, действуй! Наступил самый
ответственный момент. Сеня смазал Гошино лицо постным маслом, потом засучил
рукава по локти и принялся разводить гипс. Он работал, не произнося ни
слова, только сопел. Он то подливая в таз воды, то добавлял гипса и быстро
размешивал его ложкой. Аглая, Дудкин и я стояли тихо-тихо. Мне захотелось
чихнуть, но я побоялся это сделать и стал тереть переносицу.

Скосив глаза на Сеню, композитор следил за его работой. Он тоже молчал, но
брови его прямо ходуном ходили. Кроме того, он зачем-то высунул язык и
зажал его в уголке рта.

- Готово! - тяжело вздохнул Ласточкин. Он сел на край дивана рядом с Гошей,
поставив таз себе на колени. - Закрой рот. И глаза закрой.

Композитор спрятал язык и так зажмурился, что вся физиономия его сморщилась.

- Спокойно! Начинаю, - сказал Сеня. Он горстью зачерпнул из таза
сметанообразную массу и ляпнул ее композитору на лоб.

Лишь в последнюю секунду я заметил, что на лбу у Гоши темнеют выбившиеся
из-под картона кудряшки. Я подумал, что не мешало бы их убрать, но как-то
не решился делать замечания Сене.

Очень скоро Гошкино лицо скрылось под толстым слоем гипса. Кончики
мундштуков от папирос торчали из него не больше чем на сантиметр. Ласточкин
поставил таз на стол.

- Дышать не трудно? - спросил он.

- Осторожно! Прольешь! - вскрикнули Дудкин и Аглая. Дело в том, что Гоша
качнул головой, и гипс стал растекаться по картону.

Сеня подправил гипс, а Дудкин дал Гоше карандаш и большой альбом для
рисования.

                                  [Image]

- Ты пиши нам, если нужно. На ощупь пиши.

После этого мы сели на стулья и стали ждать.

- Гош! Ну как ты себя чувствуешь? - спросила через минуту Аглая.

Композитор подогнул коленки, прислонил к ним альбом и вывел огромными
каракулями "ХАРАШО".

Через некоторое время Сеня потрогал гипс. Тот уже не прилипал к рукам.

- Порядок! - сказал руководитель. - Теперь скоро. В этот момент композитор
снова принялся писать. "ЖМЕТ И ЖАРКО", - прочли мы.

- Нормальное явление, - успокоил его Сеня, - При застывании гипс
расширяется и выделяет тепло.

Еще минуты через три он постукал пальцами по затвердевшему гипсу и
обратился к нам;

- Значит так: самое трудное сделано. Я форму сейчас сниму, а маску вы сами
отольете. Мне в кино пора. - Он уперся коленом в диван и схватился за край
картона. - Гошка, внимание! Держи голову крепче. Крепче голову!

Сеня потянул за картон, но форма не отделялась. Ласточкин дернул сильней...
Композитор вцепился ему в руки и так взбрыкнул ногами, что альбом полетел
на пол.

- Ты чего? - спросил руководитель.

- Гош, на, держи, пиши! - Аглая подала композитору упавший альбом.

"ВОЛОСЫ", - написал тот каракулями и, подумав, добавил: "НА ЛБУ И ОКОЛО
УХ". Потом он еще немного подумал и начертал поверх написанного: "И БРОВИ".

- Чего? Какие брови? - спросил Ласточкин. "ПРИЛИПЛО", - написал композитор.
После этого мы очень долго молчали.

- Вот это да-а! - прошептал наконец Дудкин.

- Ладно! Без паники! - сипло сказал Сеня, а сам покраснел как рак.

Он кусками оборвал картонную рамку и снова потянул, но композитор опять
забрыкался.

- Не учли немножко, - пробормотал руководитель. Он подступался и так и
этак... Он хватался за гипсовый ком и со стороны подбородка, и сбоку, и
сверху... Он то сажал Гошу, то снова укладывал его. Ничего не помогло!
Всякий раз, как Сеня дергал за форму, композитор отчаянно лягался и
размахивал руками.

Аглая, Дудкин и я почти с ужасом следили за этой возней. Смуглое лицо Аглаи
стало каким-то зеленоватым, темная прядка волос повисла вдоль носа, и она
ее не убирала. Антошка стоял, подняв плечи до самых ушей, свесив руки по
швам... Самым страшным было то, что Гоша не издавал ни звука. Он только со
свистом дышал через папиросные мундштуки.

- Небось даже плакать не может, - прошептала Аглая.

- Как в могиле, - кивнул Дудкин. Зазвонил телефон.

- Лешк, подойди, - сказал Антон, не спуская глаз с композитора. Я взял
трубку. В ней послышался женский голос:

- Это квартира Дудкиных?

- Да.

- Гога Люкин у вас?

- У нас, - машинально ответил я.

- Скажите, чтобы он немедленно шел домой! - раздраженно заговорила женщина,
- Я его по всему дому ищу. Скажите, что, если он через минуту не вернется,
я сама за ним приду и ему уши надеру.

Когда я передал ребятам этот разговор, Дудкин чуть не заплакал от злости.

- У тебя в голове мозги или что? Не мог сказать, что его у нас нет!

- Недоразвитый какой-то! - прошипела Аглая. Сеня поднялся с дивана. Он
сделался вдруг каким-то очень спокойным.

- Так, значит... Где у вас руки вымыть? - спросил он и, не дожидаясь
ответа, сам направился в ванную. Там он стал перед умывальником, а мы - за
его спиной.

- Сень... Как же теперь? - спросила Аглая.

- Что - как? - буркнул тот и открыл кран.

- Как же с Гошей-то?

- К родителям его отведете, и все. Тут без взрослых не обойдешься.

Несколько минут мы оторопело молчали.

- Сеня, а ты? - спросил наконец Дудкин.

- Мне в кино пора. Меня Боря ждет.

И снова наступило молчание. Руководитель скреб ладони под струёй, а Дудкин
и Аглая смотрели на его короткую шею, на толстые уши. И шея и уши были
сейчас красные.

Потом Сеня быстро вытер руки полотенцем, потом он бочком, отвернувшись к
стене, выбрался в переднюю... Там, стоя лицом к вешалке, он принялся
надевать плащ. Он делал вид, будто совсем не торопится, но долго не мог
попасть рукой в рукав.

- Значит... пока! - буркнул он, шмыгнул к двери, мгновенно открыл ее и
затарахтел подметками по лестнице.

Только тут Аглая перестала молчать. Она выскочила на площадку.

- Трус паршивый! - крикнула она плачущим голосом и затопала правой ногой. -
Трус паршивый! Трус паршивый! Трус паршивый!

Дудкин молча втащил ее за локоть в переднюю.

- Хватит тебе! - сказал он сердито. - Давай жребий тянуть.

- Какой еще жребий? - всхлипнула Аглая.

- Ну кто его домой поведет... Уж лучше пусть кто-нибудь один страдает, чем
сразу все.

Но Аглая замотала головой и закричала, что не надо никакого жребия, что она
скорей умрет, чем одна поведет Гошу к родителям.

Решили вести его все вместе.

Наше счастье, что дождь усилился и во дворе никого не было, когда мы вели
Гошу к подъезду. Собственно, вели его Аглая с Дудкиным, а я шел сзади. В
своем зеленом дождевике до пят композитор семенил мелкими-мелкими шажками.
От этого казалось, что он не идет, а будто плывет, совсем как танцовщица из
ансамбля "Березка". Капюшон был натянут ему на голову, вместо лица белела
гипсовая блямба. Гоша поддерживал ее ладонями, чтобы она не тянула за
волосы, а его, в свою очередь, держали под руки Дудкин и Аглая. Они тоже
семенили, чтобы идти в ногу с композитором.

Наконец мы добрались до квартиры Люкиных. Аглая и Дудкин взглянули на
кнопку звонка, но никто из них не подошел к ней. Дудкин вынул скомканный
платок и принялся вытирать им лицо и светлые вихры на темени. Покончив с
этим, он снова взглянул на кнопку и стал откусывать заусеницу на большом
пальце. Аглая его не торопила.

- Противный мальчишка! Ну и наподдам я ему сейчас! - послышался сердитый
голос.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина, похожая на испанку, в
красном шелковом плаще. Она застыла в красивой позе, положив левую руку на
бедро, а правой держась за дверь чуть повыше головы.

- Что это еще у тебя? А ну-ка сними! Композитор не шевельнулся.

- Я кому говорю? Сними сию минуту!

- Оно не снимается, - чуть слышно сказал Антон.

- Это гипс... Он... он прилип... - пролепетала Аглая. Гошина мама оглядела
нас большими глазами и бросилась в переднюю.

- Аркадий! Аркадий! Иди сюда! - крикнула она. Появился папа композитора,
очень высокий и толстый. Над ушами у него курчавились волосы, а на темени
поблескивала лысина. Брови у него были такие же густые, как у Гоши. Он мне
понравился гораздо больше, чем мама. Он вышел вместе с ней на площадку,
посмотрел на Гошу и сказал только одно слово:

- Любопытно!

Мама гневно зыркнула на него глазами, но промолчала.

- Он не отлипает, этот гипс... - снова залопотала Аглая и повернулась к
маме: - Мы хотели маску сделать... чтобы вам... ко дню рождения...

- А как он дышит? - спросил папа.

- Вот... трубочки, - показал Антон. Папа нагнулся, посмотрел на трубочки и,
взяв своего сына за плечи, повел его в квартиру.

- Заходите, пожалуйста, - сказал он нам.

В комнате Аглая с Дудкиным невнятно объяснили ему, что у Гоши прилипли
волосы на лбу и возле ушей, что брови тоже, может быть, прилипли... Папа
сел на стул и, поставив Гошу между колен, слегка подергал маску.

- Неплохо тебя упаковали!

- Тебе все шуточки! - сказала Гошина мама. Скрестив руки на груди, она
сидела на краешке письменного стола. Папа встал, вынул из ящика стола
лезвие от безопасной бритвы и снова вернулся к Гоше.

- Теперь не вертись, а то порежу. - Осторожно сунув лезвие под край формы,
он стал подрезать прилипшие к ней волосы.

- Я не могу на это смотреть, - сказала мама и ушла из комнаты.

Минут пять папа занимался своей работой. Наконец он вынул лезвие и передал
Дудкину.

- Ну, а брови, наверное, пострадают. Держись! - Он дернул за форму, и та
осталась у него в руках. В ней темнели волосы из Гошиных бровей, но их было
немного.

Все мы смотрели на Гошу. Он стоял, крепко зажмурившись. Лицо его, сначала
бледное, постепенно розовело. Вот он приоткрыл глаза и тут же снова
зажмурился (как видно, он отвык от света). Но вот он снова их открыл и
больше не закрывал. Мы думали, что он набросится на нас с кулаками или, по
крайней мере, заплачет, но он ничего этого не сделал. Он посмотрел на
форму, на всех нас, на папу и тихо спросил:

- Получится?

- Несомненно, - сказал папа и позвал, разглядывая форму: - Томочка!
Операция окончена. Мама быстро вошла в комнату.

- Мама, получится! - сообщил ей композитор. Она присела перед своим сыном,
разглядывая, повертела его в разные стороны.

- Выкиньте эту гадость! - сказала она, кивнув на форму.

- Что ты, голубушка! Твой сын такие муки перенес, и теперь, когда главное
сделано... Нет, это дудки!

Антон принес гипс к Люкиным, и мы отлили две маски. Гошина мама очень
смеялась: с каждой маски на нас смотрела такая сморщенная, такая
перекошенная физиономия с зажмуренными глазами, что в школу ее неловко было
нести.

С Сеней мы долго не разговаривали. Повстречавшись с нами, он обычно круто
сворачивал и обходил нас, делая большую дугу.



   Юрий Сотник.
   ВНУЧКА АРТИЛЛЕРИСТА.


Кончился урок. Зоя Галкина первой выскочила из-за парты и закричала:

- Второе звено, никуда не уходить! Обсуждаем вопрос о Леше Тучкове!

Затем она стала спиной к двери и приготовилась отпихивать от нее тех из
нашего звена, кто попытается улизнуть. Впрочем, никто и не пытался: Зоя
была маленькая, худющая, по очень сильная.

Меня еще никогда не обсуждали, и с непривычки у меня было довольно скверно
на душе.

Когда посторонние ушли, звеньевая стала за учительский стол и обратилась ко
мне:

- Ну, вот объясни теперь, почему ты до такого дошел? Третьего дня
арифметику не приготовил, вчера тоже столбом стоял, и сегодня... Вот
объясни: какие у тебя причины?

В глубине души я чувствовал, что причина у меня только одна: мама давно не
просматривала мой дневник и я позволил себе немного отдохнуть в середине
учебного года.

Но говорить об этой причине мне как-то не хотелось, поэтому я сидел, водил
указательным пальцем по парте и молчал,

- Даже ответить не может! - сказала Зоя. - А двенадцать человек из-за него
сидят после уроков. У кого есть предложения? Нету предложений? Тогда у меня
есть: мы должны пойти и подействовать на Лёшкиных родителей. Вот!

Я помертвел. "Действовать на родителей" было самым любимым занятием Зои и
еще трех девочек из нашего звена. Все мальчишки в звене уклонялись от этого
дела. Аглая и Зина Брыкина тоже не принимали в нем участия, но я по
слабости характера однажды не смог отвертеться и отправился с четырьмя
девчонками "действовать" на родителей Петьки Будильникова.

Мы явились, конечно, вечером, когда Петины отец с матерью были дома. Нас
пригласили в комнату, предложили сесть, но мы не сели. Стоя перед
Петькиными родителями, Зоя вытянула руки по швам, склонила голову набок и
заговорила тоненьким, не то чтобы вежливым, а даже каким-то жалобным
голоском:

- Здравствуйте! Вы извините нас, пожалуйста, но мы пришли вас просить,
чтобы вы поговорили с вашим Петей.

- Понима-а-аете, - простонала Тоня Машукина, - у Пети уже целых две
дво-о-ойки по чтению и три по истории, и он каждый день нарушает дисциплину.

- Он все-е-е звено-о тянет назад, - запела третья. Так они высказывались
поочередно все четверо. Петькин папа стоял перед ними со стаканом чая в
руке, постепенно краснел и свирепо поглядывал то на Петьку, то на его маму.
Сам Петька, тоже красный и злой, смотрел, набычившись, куда-то в угол.

Когда девчонки закончили свое выступление, Петькина мама закричала,
указывая пальцем на сына:

- Вот! Вот до чего докатился! Свои же товарищи потеряли от него терпение. И
не стыдно тебе в глаза-то им смотреть? Олух несчастный!

На следующее утро Будильников снова нарушил дисциплину. Хотя я во время
нашего визита молчал как рыба, он девчонок почему-то не тронул, а меня
поймал на улице и отлупил. Но я на него даже не обиделся.

Теперь я представил себе, как эти четверо стоят у нас в квартире и
"действуют" на мою маму и на моего папу. Меня такая тоска взяла, такое
отчаяние, что я стал дергать носом, готовый расплакаться.

И вот тут поднялась Аглая.

- Зойка! - сказала она. - Ты, может быть, очень даже сознательная, а вот
чуткости в тебе ни на столечко! Ты сначала спроси человека, почему он стал
плохо учиться, а потом уж...

Зоя вытаращила глаза:

- Что-о-о? Я не спрашивала? Я не спрашивала? Граждане, вы слышали?! Я его
не спрашивала!!!

- Не кричи, - пробасила Зинаида. - Спросить спросила, а ответить человеку
не дала.

- "Не дала"! Его спрашивали, а он молчал...

- Он очень стеснительный, вот и молчал, - сказала Аглая. - И вообще, Зоя,
мы с ним в одном дворе живем, и уж нам лучше знать: Тучков не такой
человек, чтобы без причины двойку получить.

- Ну факт! - подтвердил Антошка Дудкин. Теперь даже Тоня из Зоиной четверки
вступилась за меня:

- Зой! А может, и правда, тут нужно чуткость проявить! Может, у него
условия какие-нибудь тяжелые или что-нибудь еще...

Зоя помолчала, глядя на меня, потом спросила уже другим тоном:

- Правда это? У тебя что, условия плохие? Я молча кивнул и стал напряженно
думать, какие у меня могут быть плохие условия. Зоя тоже кивнула.

- Ну, так! А что тебе мешает заниматься?

- Шу... Шумка, - прошептал я.

- Что? Шум?..

- Шумка, - повторил я громче.

- Какая Шумка?

- Ну, собаку ихнюю так зовут, - пояснила Аглая, а Зина добавила:

- Ее небось за то и прозвали Шумкой, что от нее шум ужасный!

- Лает очень? - спросила меня Зоя.

Я снова кивнул. Шумка действительно временами тявкала.

- Чего же твои родители смотрят?.. - начала было Зоя, по ее перебила Таня
Высокова - очень ехидная девчонка:

- Между прочим, как-то странно! У нас целых две собаки и кошка, а я, между
прочим, двоек не получаю. На нее накинулась Зинаида:

- Да ты что, совсем некультурная, да? Ты что, не знаешь - у разных людей
нервы разные бывают! Мы вон с Васькой как запустим радиолу на полную силу -
и нам хоть бы хны, а сосед сверху прибегает и весь трясется: у него от
радиолы давление подпрыгивает.

Вот тут Антошка вскочил, выбежал вперед и закричал:

- А я знаю, почему у Лешки такие нервы никудышные! Вспомните! Вы только
вспомните, чего он за лето пережил! С козлом - раз!

- Ой! Правда же! - вскрикнула Аглая. - С Бармалеем - два!

- А с черепом! - подхватила Брыкина. - Зойка, если бы ты такое пережила, ты
бы до сих пор в психиатричке сидела.

Все, кто не знал о моих приключениях, попросили рассказать о них. Мои
защитники принялись за дело с большим жаром.

- Откуда мы знали, что козел такой злющий! - закончил Дудкин. - Мы-то все
пошли обедать, а Лешка полтора часа от него по квартире бегал.

На других этот рассказ тоже произвел сильное впечатление. Наверное, не
меньше минуты ребята молчали.

Я не смотрел на них, но чувствовал, что они поглядывают на меня.

- Бледный какой! - тихо заметил кто-то.

Мне стало очень жалко себя, О других приключениях Аглая, Зина и Дудкин не
успели рассказать. В класс вошла наша учительница Дина Федоровна, высокая,
полная, седая.

- Долго заседаете, - сказала она. - Так что же вы решили относительно Леши
Тучкова?

Звеньевая отошла от стола, и учительница села за него.

- Дина Федоровна, мы все выяснили, - взволнованно заговорила Зоя. - У Леши
очень тяжелые условия дома.

- А-а-а! - протянула учительница и медленно кивнула.

- И еще знаете что, Дина Федоровна... У Тучкова очень плохая нервная
система. Просто ужасная нервная система!

- Ах вот оно что! - Учительница снова медленно кивнула.

Тут звеньевая заявила, что мне не строгость нужна, а товарищеская помощь, и
несколько человек вызвались со мной заниматься.

- Ну зачем же! - сказала учительница. - Мы уж попросим Климову. Она,
правда, не из вашего звена, зато у нее круглые пятерки по арифметике.

Хотя Зоя и стала под конец на мою сторону, Аглая, Зина и Дудкин бранили ее
всю дорогу от школы до дома.

- Зойка всегда так, - говорила Аглая, - сначала накинется на человека, а
потом разбирается.

- Ну факт! - сказал Дудкин. - А завтра будет удивляться, почему он опять
уроков не сделал. А разве он сможет заниматься после сегодняшнего! Глядите
- весь скрюченный! Лешка, ну разве ты сегодня заниматься сможешь?

Я еще больше скрючился и отрицательно помотал головой.

- Выбрали звеньевую на свою голову! - вздохнула Зинаида.

Уж не помню, как я доплелся до своей квартиры. У меня еле хватило сил
дотянуться до звонка. Мама открыла дверь, и я предстал перед ней, подогнув
коленки, свесив голову. Лямки ранца сползли у меня по рукавам до локтей.

- Что с тобой? - спросила мама. Я молчал.

- Побил кто-нибудь?

Мне хотелось поделиться с мамой, рассказать, как плохие условия и
расшатанные нервы привели к тому, что я заработал три двойки. Но, даже
находясь на грани безумия, я смекнул, что этого делать не стоит. Я шепнул
только:

- Нездоровится.

Мама ввела меня в переднюю, сняла ранец, шубу, шапку, пощупала лоб,
забралась рукой мне за пазуху.

- Температуры вроде нет. Может, желудок? Не тошнит? Что ты вообще
чувствуешь?

- Что-то с нервами, - тихо ответил я.

Мама рассмеялась и шлепнула меня пониже спины.

- Иди! Полежи немного, отдохни и - обедать! На какое-то время я забыл о
своем недуге. С аппетитом поел, потом гонял с ребятами во дворе. Дудкин и
прочие тоже не вспоминали, что перед ними несчастный человек. Они так
вываляли меня в снегу, что мама устроила мне нагоняй.

- Пей молоко и садись делать уроки, - сказала она, надевая шубу. - Я по
магазинам пойду.

Вот тут-то и началось!

Только я открыл арифметику, как в комнату явилась Шумка. Заметив, что я
смотрю на нее, она села и стала, в свою очередь, смотреть на меня. Я знал,
что, если на нее пристально глядеть, она обязательно тявкнет. И она
тявкнула. Я отвернулся, уставился в задачу, которую надо было решить, и
стал думать о том, как трудно жить в одной квартире с собакой.

Шумка удалилась. Но заниматься я не мог. Я подозревал, что Шумка ушла в
переднюю. А находясь там, она может в любой момент залаять, если услышит,
что кто-то идет по лестнице. Я просидел минут пятнадцать затаив дыхание,
так и не дождался Шумкиного лая и пошел узнать, где она находится. Она
дремала под столом в кухне.

Вернувшись к себе в комнату, я снова сел за учебник и прислушался. Теперь в
квартире стояла полная тишина. Хотя нет! Слышно было, как вода капает из
крапа в умывальнике. Я ужаснулся: вот до чего у меня сдали нервы! Ведь
раньше я никогда не замечал таких пустяков.

Я до отказа завернул кран, закрыл дверь ванной и, снова сев за стол,
попытался вникнуть в содержание задачи. Но наверху кто-то стал ходить и
двигать стулья...

А потом пришла мама и вернулся с работы папа, и мама стала кормить его на
кухне. Невнятные голоса родителей доносились оттуда, и не было никакой
возможности сосредоточиться.

Я сказал маме, что сделал уроки, а сам решил положиться на помощь Даши
Климовой.

Так как в дневнике моем еще не было маминых подписей, я "забыл" его утром
дома. Но Дина Федоровна в тот день не вызвала меня. Только в конце дня она
взглянула в мою сторону, потом посмотрела на Климову:

- Где там Матрена у нас?

Дашка встала. Она и в самом деле походила на Матрешку: круглолицая,
румяная, со светлыми косами. У нее была одна особенность: всякий раз, когда
ее вызывали, она шла к доске с таким сияющим видом, словно ее приглашали не
урок отвечать, а получать премию.

Вот и теперь она стояла, смотрела на учительницу и улыбалась во весь рот.

- Ну, как там у вас, - спросила Дина Федоровна, - порядок в доме?

- Гы-гы! - засмеялась Климова. - Порядок. За моей спиной сидели Нюся и Тоня.

- Гогочет да гогочет! - шепнула Нюся.

- Как дурочка! Ей палец покажи... - зашептала Тоня. Дина Федоровна
покосилась на них, и они умолкли.

- Так вот, Матрена, довольно тебе только для себя отметки зарабатывать.
Пора и другим помочь. Я попрошу тебя подзаняться с Лешей Тучковым. У
человека очень тяжелые условия дома. Поможешь ему?

- Гы-гы! Помогу, - ответила Дашка, и девчонки за моей спиной снова зашипели.

Это было на предпоследнем уроке. В перемену Даша подошла ко мне. Она уже не
улыбалась.

- Если хочешь сегодня заниматься, так пошли ко мне сразу после уроков. У
нас нельзя вечером: родители с работы вернутся, брат придет...

Когда уроки кончились, она тут же бросилась вон из класса.

- Эй, Тучков! Ты поскорей, у меня ни минуты...

Выйдя из школы, Климова зашагала так быстро, что мне скоро стало жарко.
Некоторое время она молча поглядывала на меня, потом вдруг сказала:

- Тучков! Хочешь, правду скажу?

- Какую правду?

- Дина Федоровна тебя на пушку взяла.

- Что? - не понял я.

- Понимаешь, Дина Федоровна знает, что у меня условия сейчас хуже всех в
классе. Она с нами на одной площадке живет.

Я невольно стал замедлять шаги, но Дашка повысила голос:

- Только ты, если хочешь идти, давай не останавливайся. У меня времени -
во! - Она провела рукой по горлу. - В общем, понимаешь, Дина Федоровна мне
еще вчера сказала: "Пусть, говорит, этот Тучков увидит, в каких условиях
люди живут и умудряются хорошо учиться". А вообще-то она знает, что мне с
тобой некогда возиться: дай бог самой не отстать.

- А... зачем же мне тогда идти?.. - наконец проговорил я.

- Ну, посмотришь, как мы живем. Если захочешь - потренируешься немножко.

- Потренируюсь?

- Ну да. Решать задачки в трудных условиях. Мы с братом тоже не сразу
привыкли. Нас дедушка натренировал.

- Дедушка?!

- Ага. Он артиллерист бывший. В войну батареей командовал.

Я хотел было спросить Дашу, какая связь между решением задачек и
командованием артиллерийской батареей, но она стала рассказывать, почему у
них дома тяжелые условия. От быстрой ходьбы она запыхалась не меньше меня и
говорила отрывисто:

- К нам тетя приехала... мамина сестра... А с нею - три сынишки...
Маленькие. Тетя дня на два остановилась... Проездом... И сломала ногу...
Скоро месяц в больнице... А сынишки у нас. Бандиты законченные... Ходят на
головах... Хоть что им ни говори!

- А... а при чем тут дедушка-артиллерист?

- А при том, что он объяснил нам с братом. Ему знаешь какие задачки
приходилось решать?.. Чтобы цель накрыть... Тригонометрические! Мы их еще
когда проходить будем! А тут бой идет, грохот кругом... Убьют, того и
гляди... Попробуй сосредоточиться! Один раз дедушку ранило, а он всё равно
расчеты производил...

- И вы натренировались?

- Живенько! Тут главное - не обращать внимания.

Некоторое время я шагал молча. Я чувствовал, что мне следует обидеться на
Дину Федоровну, которая не захотела понять, как у меня плохо с нервами. И в
то же время было интересно ощутить себя в положении командира батареи и
попробовать решить задачку, не обращая внимания на Дашкиных "бандитов".

Улица, куда мы свернули, состояла из ветхих домишек в один или два этажа.
Мы шли вдоль правой стороны улицы, а всю левую ее сторону сносили. Одни
строения стояли там без стекол в окнах, без крыш, от других остались груды
мусора, перемешанного со снегом. Зубастые экскаваторы захватывали этот
мусор и с грохотом вываливали его в кузова самосвалов. В иных местах даже
мусора не оставалось, и там ползали, утюжа землю, бульдозеры. Рычание
моторов, лязг, грохот наполняли улицу. Где-то, как пулеметы, тарахтели
отбойные молотки.

- Летом и нас переселят! - прокричала Даша. - Сюда! Пришли!

Дом, в котором она жила, был двухэтажный, деревянный. Когда мы поднялись на
второй этаж, дверь, обитая старой клеенкой, открылась, и из нее выскочил
мальчишка лет тринадцати, похожий на Дашу. Пальто на нем было распахнуто,
фуражка сидела криво. В руке он держал портфель.

- Я пошел... Тебя в окно увидел... Мне еще тетради надо купить, - сказал он
и помчался вниз.

Прямо с площадки мы попали в просторную кухню с дощатым полом и с
маленькими окнами. Газовая плита здесь была, а водопровода я не заметил.

- Раздевайся! Вешалка тут!

Снимая шубу, я поглядывал на открытую дверь в соседнюю комнату. Там что-то
тяжело шаркало и скребло по полу, и несколько голосов кричало хором:

- Дыр-дыр-дыр-дыр-дыр!.. Иногда кто-то выкрикивал:

- Жжжжадный ход!.. Передний ход!..

Звуки эти приближались, и вот я увидел, как из двери в кухню въехал стул.
Его толкало в ножки оцинкованное корыто. В корыте сидел мальчишка лет трех,
с совершенно круглой головой и оттопыренными ушами. Сзади, елозя по полу на
коленках, толкали корыто еще двое мальчишек, такие же круглоголовые и
лопоухие. Только одному было лет пять, а другому, наверное, шел седьмой.

- Дашк! Во! Бульдозер! - сказал старший, и все закричали с удвоенной силой:

- Дыр-дыр-дыр-дыр-дыр!..

Стул наехал на мусорное ведро и уперся в стену.

- Жжжжжадний ход! - прокричал "водитель", и его поволокли обратно в комнату.

- Видал? Хочешь потренироваться? - спросила Даша. Я молча кивнул.

- Тогда садись и доставай задачник. А то мне их кормить минут через
двадцать. За столом места не хватит.

Я сел за стол, накрытый клеенкой, вынул из ранца учебник и нашел задачу,
которую не смог решить вчера. Даша поставила на плиту большую кастрюлю и
зажгла газ.

- Читай условие! - приказала она.

- "Два поезда вышли из двух городов навстречу друг другу в одиннадцать
часов утра..."

Снаружи дома что-то зарычало, и через секунду там так бухнуло, что посуда
на полках зазвенела.

- Опять начала! - заметила Даша, пробуя с ложки суп.

- Кто начала? - спросил я.

- Блямба.

- Кто?..

- Ну, блямбой мы ее зовем. Вон она за окном.

Через дорогу стоял полуразрушенный кирпичный домишко, а возле него
подъемный кран на гусеницах. К стреле его была подвешена огромная чугунная
гиря, ростом с меня, но только потолще. Я понял, что это и есть "блямба".
Рыча, кран повернулся, отвел стрелу с блямбой от дома, затем мотор его
взревел, и кран стал быстро поворачиваться в обратную сторону. Блямба
ухнула со всего размаха в кирпичную стену, посыпались обломки, взметнулось
облако красной ныли, и посуда зазвенела снова.

- Ну, читай давай, не отвлекайся!

- "Два поезда вышли навстречу друг другу в одиннадцать часов утра и
встретились в четырнадцать часов того же дня..."

- Дыр-дыр-дыр-дыр-дыр! Жжжжадний ход!

- "Первый поезд проходил в час по сорок пять километров, а второй -
пятьдесят километров..."

                                  [Image]

Бух!

- "Найти расстояние между городами".

- Передний ход! Дыр-дыр-дыр-дыр!..

- Ну, что сначала надо узнать? Сообрази!

Я принялся было соображать, но невольно покосился на открытую дверь слева
от меня. Комната за дверью была большая. В глубине ее, боком к двери,
стояли две раскладушки, накрытые одеялами. Они как-то странно дергались.
Скоро я увидел, как, проталкиваясь между раскладушками, ползет спинка еще
одного стула, за нею движется голова "водителя", а за ней - приподнятые
зады его братьев.

                                  [Image]

- Жадний ход!

- Не! Сюда поворачивай! Сюда же, ну! Дыр-дыр-дыр-дыр!..

- Сообразил? - спросила Климова.

Я не только не сообразил. Я начисто забыл условие задачи.

- Ты все-таки думай! А то этак никогда не натренируешься.

Я-то думал... Только не о задачах, а о своих нервах.

- Сообразил?

- Дыр-дыр-дыр-дыр!..

Дашка подошла ко мне, заглянула в мое опущенное лицо.

- Ты что, совсем слабенький, да? Они же в той комнате играют! В таких
условиях что хочешь можно решить.

Бух! Этот звук напомнил мне о Дашкином дедушке-артиллеристе, который даже
раненый командовал батареей. И мне стало досадно: неужели я не такой
человек? Неужели я никогда не смогу командовать батареей?

- Ну, вот чего! - рассердилась Дашка. - Или говори, что первым делом надо
узнать, или уматывай отсюда! Некогда мне с тобой...

Я вцепился руками в края стула и, стиснув зубы, уставился в задачник. Даша
отошла к плите.

- Дыр-дыр-дыр-дыр-дыр!.. В кухню ехай!

"Никакого мне дела нет до вашего "дыр-дыр-дыр"! - говорил я себе. - Я знаю
одно: поезда вышли в одиннадцать часов, а встретились в четырнадцать..."

- Ну! - крикнула Даша.

- Сейчас! - ответил я. - "Вышли в одиннадцать часов, а встретились в
четырнадцать..."

- Дыр-дыр-дыр-дыр!.. (Стул, толкаемый "бульдозером", появился в кухне.)
Поворачивай! К столу поворачивай!

Краешком глаза я заметил, что стул теперь движется прямо на меня. Я
вскочил, передвинул свой стул к другой стороне стола и притянул к себе
учебник... "Вышли в одиннадцать часов, а встретились в четырнадцать..."

- Жадний ход! - завопил "водитель". Бух! - раздалось за окном.

- Есть! - закричал я. - Первый вопрос: "Сколько часов пробыли в пути два
поезда".

- Во! А ты говоришь! - обрадовалась Дашка. - Решай теперь!

Стул, толкаемый "бульдозером", уперся спинкой в край стола.

- Жжжадний ход! - снова крикнул "водитель", но братья почему-то продолжали
толкать.

Ножки стула подъехали под стол, и стул свалился, треснув "водителя" по
голове. Тот заревел, но я не обратил на это никакого внимания. Я был в
полном восторге от себя.

- От четырнадцати отнять одиннадцать равняется три! - закричал я так,
словно вокруг и в самом деле гремела канонада.

- Правильно! - одобрила Даша, вытаскивая "водителя" из-под стула. - Дальше
давай!

Я решил задачу, когда три Дашкиных "бандита" играли уже в другую игру:
старший ползал по кухне на четвереньках с перевернутым корытом на спине.

- Дашк! Я черепаха, во панцирь у меня! Гав! Гав! Рррр!

Два других братца лупили по корыту старой кастрюлькой и игрушечным ружьем.
"Черепаха" бросалась на них и почему-то лаяла, а я в это время кричал:

- Ррррасстояние между городами равняется двести восемьдесят пять
километррров!

"Черепаха" налетела на меня и стукнула ребром корыта под коленку. Я чуть не
взвыл, но вспомнил, что Дашкин дедушка тоже был ранен.

Я ушел от Климовой, хромая на одну ногу, зато со здоровой нервной системой.



   Юрий Сотник.
   Приключение не удалось.

I

Для шестилетнего Вовки не было большего мучения, чем оставаться дома
наедине с сестрой Варей. Ему хотелось плакать всякий раз, когда мама,
уходя, говорила:

- Итак, Варя, ты сегодня в доме за старшую. Смотри за Вовкой. А ты, Вова,
дай мне слово, что будешь во всем слушаться Варю.

Варя уже почти месяц училась в четвертом классе. Куклы ее больше не
интересовали, поэтому она все свое внимание перенесла на братишку.
Оставаясь за старшую, она с таким рвением занималась уходом за Вовкой и его
воспитанием, что у того, как говорится, темнело в глазах. То она стригла
ему ногти, и без того короткие, то чистила на нем костюм, больно стукая
щеткой по бокам и по спине, то вдруг заявляла, что у Вовки, "должно быть,
жар", и заставляла его подолгу вылеживать с градусником под ворохом теплых
одеял. Чтобы Вовка не избаловался, она в обращении с ним придерживалась
двух очень простых правил: а) чего бы он ни захотел и о чем бы ни попросил,
ни в коем случае ему этого не разрешать; б) как можно чаще делать ему
замечания.

В то воскресенье Вовке пришлось особенно туго. Отец был в командировке,
мама с утра уехала в деревню к внезапно заболевшей бабушке, предупредив,
что вернется только через несколько дней. Варя, Вовка и их старший брат
Федя остались в доме одни, и Варя вовсю развернула свою педагогическую
деятельность.

Они обедали с Вовкой вдвоем, потому что Федя ушел прогуляться с приятелями
и куда-то запропал. Варя, одетая в голубой сарафанчик, сидела напротив
братишки, вытянувшись, прижав локти к бокам, подняв голову с прозрачной
золотистой челкой на лбу и куцыми, связанными на затылке косичками.
Постукивая ножом по краю тарелки, она говорила мягко, но очень внушительно:

- Ну кто так держит вилку? Вовонька, ну кто так держит вилку? А? Как мама
тебя учила держать вилку?

Вовка подавил судорожный вздох, тоскливо взглянул на вилку, зажатую в
кулаке, и долго вертел ее, прежде чем взять правильно. И без того
маленький, он так съежился, что подбородок и нос его скрылись за краем
стола, а над тарелкой остались только большой, пятнистый от загара лоб да
два грустных серых глаза.

- Не горбись, - мягко сказала Варя. - Вот будешь горбиться и вырастешь
сутулым. Вовонька, я кому говорю!

Вовка выпрямлялся медленно, постепенно, словно его тянула за шею невидимая
веревка.

Варя взглянула на стенные часы, потом подошла к раскрытому окну и,
высунувшись в него, посмотрела в одну сторону улицы, в другую...

- Безобразие прямо! Федька гуляет себе как барин, а мне ему обед потом
снова разогревать!

Пока Варя обозревала улицу, Вовка проделал следующий маневр: он торопливо
затолкал в рот все оставшиеся на тарелке куски помидоров, картошки, лука
так, что щеки его раздулись до предела, затем глотнул, подумал было, что
пришел ему конец, затем глотнул еще раз, потом еще... И, тяжело дыша, с
покрасневшими глазами обратился к Варе:

- Варь!.. Я уже покушал. Варя, я можно пойду Федю поищу?

Варя снова подошла к столу:

- А что нужно сказать, когда покушал?

- Варя, спасибо, я уже покушал, спасибо! - отчаянно заторопился Вовка. -
Варя, я можно пойду на улицу?

- Лишнее это, - отрезала Варя и, подумав, добавила: - У тебя шея грязная.
Сейчас будем шею мыть. Ужас, до чего запустили ребенка!

Вовка помертвел. Мытье шеи было самой страшной процедурой, которую сестра
учиняла над ним в отсутствие родителей. В таких случаях Вовка подолгу стоял
без рубашки, положив шею на край фаянсового умывальника, а Варя терла,
терла и терла его жесткой мочалкой и лила на него сначала нестерпимо
горячую воду, потом холодную, прямо из-под крана, а после этого снова
терла, терла и терла его, на этот раз уже мохнатым полотенцем.

Вовка заговорил было о том, что Варя вчера два раза мыла ему шею, но сестра
перебила его:

- Вчера мыла, а сегодня опять грязная. Я прямо вся измучилась с тобой!

Она составила тарелки друг на друга и ушла с ними в кухню. Вовка сполз со
стула и, держась руками за край стола, затаив дыхание, прикусив язык,
бесшумно шагнул к двери, ведущей в переднюю. Постоял секунду,
прислушиваясь, и снова шагнул.

Не вышло! Варя появилась на веранде. Через плечо у нее было перекинуто
мохнатое полотенце, концы которого свисали ниже ее колен. В руках она
держала страшную мочалку, похожую на лошадиный хвост.

- Идем! - сказала она.

- Варя, погоди, - заговорил Вовка с необычайным воодушевлением. - Варя,
знаешь, чего я тебе скажу? Я тебе, Варя, вот чего скажу... Знаешь, Варя,
чего я тебе скажу?

Варя постучала по спинке стула маленьким указательным пальцем:

- Владимир! Без возражений у меня!

Вовка притих, потоптался немного на одном месте, раза два вздохнул и,
втянув голову в плечи, двинулся на кухню.

II

Пока Варя тиранила Вовку, их старший брат Федя прогуливался в другом конце
улицы. С ним были его приятели: Слава Панков и Ната Белохвостова, по
прозвищу "Луна". Они вели разговор о школьных делах.

- И вот вам, пожалуйста! - говорила Ната. - Никогда в нашем классе
воровства не было, а с этого года началось. И я знаю, кто этим занимается:
новенький этот... Пашка Бакланов. Помните, как у Гриши Тетеркина черные
тараканы пропали? Он оставил коробку на парте и вышел из класса. И,
заметьте, последним вышел... А Бакланов дежурил в этот день. А потом
Тетеркин вернулся - глядь! - ни коробки, ни тараканов! И, главное, в класс
никто не входил. Мы с Федькой всю перемену тогда у двери стояли,
разговаривали. Помнишь, Федя?

- Ага, - промычал Федя и больше ничего не сказал.

Он был сегодня какой-то очень рассеянный. Он тащился рядом с Натой,
загребая ногами сухие кленовые листья, усыпавшие тротуар, свесив набок
курчавую голову, думая о чем-то своем. Всякий раз он отвечал невпопад или
вообще ничего не отвечал.

- А как у меня с авторучкой получилось? - продолжала Ната. - Исчезла
куда-то авторучка, и все! Я думала, что просто потеряла, а через день
смотрю - она у Бакланова из кармана торчит. Я к нему: "Бакланов! Это моя
ручка!" - "Докажи", - говорит. "И докажу! Вот трещинка на колпачке: я ее
сразу узнала". А он: "Мало ли авторучек с трещинками! Ты докажи, что это
твоя трещинка". Так и не отдал! Славка! Вот ты председатель совета отряда,
вот ты скажи: и это правильно, что такой человек в пионерской организации
находится?

Председатель шагал, заложив руки за спину, прижав широкий подбородок к
воротнику гимнастерки.

- Не пойман - не вор, милая моя. Пашка еще что! Ты его старшего брата
знаешь? В девятом классе учится. Так про него говорят, что он с настоящими
ворами путается. Говорят-то говорят, а сделать ничего не могут. Ты сначала
докажи, тогда уж и принимай меры. Верно, Федор, я говорю?

- Тараканы? Ага, - кивнул головой Федя. Ната посмотрела на него:

- Федька! Федя вздрогнул:

- А?

- Федька, что это ты сегодня... вроде не в себе какой-то? О чем ты
мечтаешь? Федя слегка улыбнулся:

- Так! Ни о чем. Просто так...

По ту сторону улицы на крыше одноэтажного дома копошились четверо парнишек,
прилаживая к трубе шест для антенны. Увидев их, Федя замедлил шаги, а потом
совсем остановился и крикнул:

- Эй, радисты!

Ната и Слава встревожились и стали тянуть его за рукава.

- Федька, опять за свое, да? - проговорила Ната.

- Федор, идем! Федор, не валяй дурака! Федор, слышишь? Но Федя уперся:

- Эй! Радисты-аферисты!

Радисты бросили свою возню и вытянули шеи.

- Чего надо?

- Вы на свою антенну скворечник повесьте: толку больше будет.

- Давай катись отсюда, пока цел, - сказал долговязый малый лет пятнадцати.

- А чего ты мне сделаешь?

- Давай уходи, говорю, а то как дам сейчас! - закричал долговязый и поднял
с крыши деревянную рейку длиной с полметра.

- Федор, мы уходим! Федька, последний раз говорю, - сказал Слава.

Но Федя отмахнулся от приятелей и, скрестив на груди руки, уставился на
долговязого.

- Ну, брось! Ну, бросай! Ну, чего же ты не бросаешь?

Рейка, крутясь, перелетела через улицу и угодила Славе в плечо. Радисты
бросились к приставной лестнице и стали быстро спускаться во двор.

- Всё! Теперь газуем! - удовлетворенно сказал Федя и легко, вприпрыжку,
понесся по тротуару.

III

Радиолюбители хотя и выбежали на улицу, но от дальнейшей погони отказались.

Пробежав метров сто, ребята пошли шагом. - Здорово, а? - сказал Федя. -
Если бы мы тому, длинному, попались - тогда всё! Тогда бы от нас только
мокрое место осталось.

- Дурак! Идиот! - прошептала Луна. Председатель поднялся на цыпочки и,
вытаращив на Федю глаза, затряс перед ним головой.

- Знаешь, Федор... Я думал, что ты хоть за лето поумнеешь, а ты ведешь себя
как... как дошколенок. И вот что, Федор: если ты... если ты еще раз
выкинешь при мне такую штуку, тогда... тогда... давай кончим нашу дружбу.
Хватит с меня!

Федя долго и очень серьезно посмотрел на Славу и ничего не ответил. Прошли
полквартала, Федя молчал. Прошли целый квартал, Федя не произнес ни слова.
Ната несколько раз искоса взглянула на него. Жесткие каштановые волосы,
которые вились упругими колечками, торчащие скулы, большой рот, вздернутый
нос с широкими ноздрями - все это было у Феди грубоватое, мальчишеское,
зато глаза у него были такие, что могла бы позавидовать любая девочка:
огромные, темные, с густыми и длинными ресницами. Сейчас эти глаза смотрели
вдаль так грустно, так меланхолично, что у Луны запершило в горле.

- Вот ты, Федя, обижаешься, - мягко заговорила она, - но ты, Федя, со
стороны посмотри: ведь с тобой прямо ходить опасно! Ведь когда ты по
Московской улице идешь, тебе все вагоновожатые еще издали кулаками грозят.
Думаешь, им приятно, когда кто-нибудь на рельсах станет да еще руки на
груди скрестит? Ведь если тебя задавят, кто будет отвечать? Они! А со
вчерашними мальчишками!.. Играли себе ребята в футбол, а ты пристал:
"Мазилы да мазилы!" Тебе развлечение, а мне из-за тебя полкосы, наверное,
выдрали. Думаешь, приятно?

- Что - полкосы! - вмешался Слава. - Поглядите, что мне собаки с брюками
сделали. Это еще мать заштуковала, потому не так заметно. А из-за кого?
Из-за Федора! Ведь его все собаки в районе ненавидят! Вот, пожалуйста, вот,
давайте понаблюдаем за той собакой, как она себя вести будет? Давайте
понаблюдаем!

Метрах в двадцати впереди, на каменном крыльце лежал средних размеров пес с
длинной грязно-белой шерстью. Он дремал, прикрыв морду хвостом.

- Вот! Обратите внимание: мимо люди идут, а она хоть бы что, - сказал Слава.

Мимо крыльца в это время прошли двое мужчин, один даже протянул к собаке
руку и щелкнул на ходу пальцами, но пес только приподнял голову.

- Во! Видели? - воскликнул Слава. - Даже не тявкнула! А теперь мы пройдем.
Погодите, не заметила еще. Во! Теперь заметила.

Пес повернул голову в сторону ребят, секунду посмотрел на них и встал на
ноги. Еще немного посмотрел... Спрятал хвост под живот. Бесшумно, словно на
цыпочках, сбежал с крыльца и исчез под воротами. Через секунду оттуда
послышался такой лай, словно во двор сбежалось штук двадцать
собак-истеричек. Когда ребята миновали ворота и немного от них отошли, лай
внезапно оборвался.

Ната оглянулась назад:

- Вот видишь! Вот посмотри, Федя, как она удивляется, что ты ей ничего не
сделал. Федя обернулся. Пес сидел посреди тротуара, расставив передние
лапы, развесив уши, остолбенело глядя вслед удаляющимся ребятам.

Некоторое время Федя шел молча. Но вот он тяжко вздохнул. Вот еще раз
вздохнул:

- Ребята! Хотите, я вам откровенно скажу?

- Ну, что еще скажешь? - проворчал Слава.

- Я вот сам много раз думал: отчего у меня такой характер?

- Ну?

- И вот я недавно понял, в чем тут дело.

- В чем, Федя? - спросила Луна.

- Понимаете, это у меня от избытка энергии.

- Что?

- От чего?

                                  [Image]

- От избытка энергии. Это давно известно. И в книгах об этом пишут: если у
человека очень много энергии, а использовать ее на какое-нибудь полезное
дело он не может, тогда он начинает хулиганить. Он даже на преступление
может пойти, до того доводит его эта самая энергия.

Слава замедлил шаги:

- Бедненький! Энергии ему некуда девать! Ты в пионерской организации
состоишь?

- Сам знаешь, что состою. Чего ты глупые вопросы задаешь?

- Ладно! Ты в строительстве школьного стадиона участвовал?

- Ну, участвовал... Тоже сам знаешь.

- Прекрасно! Металлический лом собирал?

- Собирал, почти тонну один приволок.

- В спектакле "Снежная королева" играл?

- Играл...

- Деревья перед школой сажал?

- Сажал...

- Так что же ты жалуешься, что энергию некуда девать? По-твоему у нас дел
мало?

- А я и не говорил, что мало. Тут вопрос в том, какие это дела.

- Ну какие? Какие?

- Все это спокойные дела. Ясно вам? Председатель пожал плечами:

- Луна, ты что-нибудь понимаешь? Луна тоже пожала плечами и ничего не
ответила. Федя ударил себя ладонями по бедрам, тяжко вздохнул, досадливо
крутнул головой:

- Вот в том-то и дело, что вы ничего не понимаете! Вот вы говорите, что я
веду себя как дошколенок, а сами ни на столечко не понимаете в психологии
другого человека.

- Ну, что не понимаем, ну, что? - спросил Слава.

- А то! Полезное дело полезному делу - рознь! Один человек может всю жизнь
прожить на одном месте, а другому спокойная жизнь хуже каторги. Великие
путешественники с детства мечтали о путешествиях и всяких там
исследованиях. Почему? Потому, что характеры у них такие. Одним людям
посадкой деревьев приятно заниматься, стадионы строить... Я про них ничего
не говорю, и очень даже хорошо, что им приятно этим заниматься, но сам я...
сам лично... ну не могу! Задыхаюсь прямо в спокойной обстановке!

Слава усмехнулся:

- Понятно! Тебе, значит, приключения нужны.

- Да, приключения! И ничего здесь смешного нет.

- И подвиги? - Да вот, и подвиги! Председатель некоторое время шел молча.

- Ты говорил, что хочешь стать полярным исследователем, да? - негромко
спросил он.

- Да вот, хочу стать полярным исследователем! - с вызовом ответил Федя. Его
злило, что Слава иронически улыбается.

- А почему не исследователем космоса?

- А потому, что тут способности к технике нужны и... к математике... а у
меня их нет. И нечего тебе, Славка, улыбаться, если не понимаешь.

Слава сделал серьезное лицо:

- Я и не думаю улыбаться. Я только вот о чем хотел спросить: полярным
исследователем ты станешь, когда вырастешь, а до этого ты будешь собак
дразнить, чтобы энергию использовать?

- Нет, Станислав Михайлович, - медленно ответил Федя. - Собак дразнить я
больше не собираюсь. Хватит!

- А что же думаешь делать?

- А вот что. - Федя помолчал, подыскивая слова. - Вот ты скажи, Славка...
скажи, как по-твоему: это только в книжках так бывает, чтобы ребята убегали
из дому, а потом становились моряками, путешественниками и всё такое?

Слава присвистнул:

- Эге! А ты что: собрался того... махнуть?

- Н-ну, может, еще и не собрался, а думать, может быть, и думаю.

Слава покачал головой:

- Ну и ну! Луна, видела дошколенка? Итак, куда же вы уезжаете, сэр? В
Арктику или в Антарктиду?

Федя совсем обиделся, заморгал длинными ресницами и собрался было что-то
сказать, но Луна предупредила его.

- Знаешь, Славка... С тобой человек откровенно, как с товарищем,
разговаривает... он, можно сказать, душу тебе открывает... и это очень
глупо с твоей стороны шуточки шутить. И, если хочешь знать, ничего тут
смешного нет, что человек о приключениях и опасностях мечтает. Я, если бы
была мальчишкой, может быть, и сама мечтала из дому удрать. Вот!

Ната умолкла.

Слава прижал руку к сердцу и поклонился ей и Феде.

- В общем, знаете что? Я с детским садом разговаривать не умею. Валяйте,
дуйте оба хоть в Южную Африку, а я обедать пошел. Всего вам хорошего!

И он быстро зашагал по переулку. Ната посмотрела ему вслед:

- Славка вообще неплохой парень, только скучный какой-то, правда?

Федя не ответил, о чем-то раздумывая. Вдруг он резко обернулся к Нате:

- Луна!

- Что?

- Луна, хочешь узнать одну интересную вещь?

- Хочу. А какую вещь?

- Идем. Зайдем на минутку ко мне.

IV

Вовка уже четверть часа как был поставлен Варей "в угол носом". За что его
сестра так поставила, он как следует не понимал, да это его и не
интересовало. Он был один в трехкомнатной квартире, однако не решался не
только выйти из угла, но даже оглянуться, хотя Варвара заявила ему, что
уходит в магазин. Вовка прекрасно знал, что ни в какой магазин она не
пошла, а сидит сейчас на лавочке у ворот и шепчется с подругами. Временами
он слышал за своей спиной царапанье, сдержанное кряхтенье и понимал, что
это Варвара, забравшись на выступ в стене и уцепившись за открытую оконную
раму, заглядывает в комнату. Окажись Вовка в такой момент где-нибудь вне
угла, темный чулан был бы ему обеспечен. Поэтому он терпеливо стоял,
заложив руки назад, чтобы не колупать пальцами обоев, и дожидался
возвращения Феди, к которому можно было бы обратиться с просьбой о
помиловании.

Наконец он услышал, как Варя за окном проговорила:

- Федя, я уже два раза обед разогревала и больше разогревать не буду.
Разогревай сам. Потому что это безобразие просто.

Вот в передней раздались шаги. Вовка понял, что Федя идет не один. Вот
распахнулась дверь в комнату. Створка ее прикрыла тот угол, в котором
томился Вовка, и он собрался было подать оттуда голос, но в этот момент
Федя тихонько проговорил:

- Только, Натка, дай слово... дай самое настоящее честное слово, что ни за
что никому не скажешь.

По мнению Вовки, секреты существовали только для того, чтобы он, Вовка, о
них узнавал. Угол, в котором он стоял, из места заключения сразу
превратился в очень удобное убежище. Вовка высунул на сторону язык,
прикусил его и стал ждать, что будет дальше.

- Даю честное слово, - ответила Ната. - А в чем дело, Федька?

- Идем!

Федя провел Нату к себе в "кабинет", отгороженный от остальной комнаты
двумя шкафами. Здесь стояли диван, стол с книгами, сваленными в кучу, и
стул.

- Значит, Натка, даешь слово, что будешь молчать, даешь?

- Даю, - тихо проговорила Ната.

- Ладно! - Федя подошел к дивану и поднял сиденье. - Держи!

Ната уперлась руками в край поставленного на ребро матраца. И тут Федя
молча, энергичными рывками стал вытаскивать спрятанные в диване вещи. Раз!
- и на полу очутился туго набитый рюкзак, из которого торчали подшитые
валенки. Два! - Федя бросил рядом с мешком стеганые ватные брюки и
телогрейку. Три! - и к этим предметам присоединилась шапка-ушанка.

- Всё! Опускай!

Ната опустила матрац. Федя застыл над своими вещами, расставив ноги,
упершись кулаками в бока. Муха села ему на нос, но он и не шевельнулся,
чтобы ее прогнать.

- Что это? Для чего это? - тихо спросила Ната.

- Завтра вечером бегу на Север, - отчеканил Федя и стал смотреть, как
открывается у Луны рот, как ползут вверх чуть заметные брови и как глаза из
узких, похожих на щелочки, постепенно становятся круглыми.

- Федька-а! Сумасшедший! - протянула она чуть слышно.

- Да, Натка! Решил, понимаешь, так: если уж задумал работать на Севере, так
надо готовиться к этому теперь.

- Ой, ма-мочки! - простонала Луна и села на диван.

Федя подошел к ней поближе и слегка усмехнулся:

- Ну, что ты охаешь? Только сейчас говорила, что сама убежала бы, если б
была мальчишкой...

- Ой, Федька! Но я же вообще говорила... Я же просто так говорила, а ты...
Ой, какой ты сумасшедший!

- Натка! Ты не ойкай, а лучше послушай, как у меня все продумано. И тогда
поймешь - сумасшедший я или нет. Ребячья это у меня фантазия или нет.
Будешь слушать?

- Буду. (Ой, мамочки!)

Федя помолчал немного, прохаживаясь взад-вперед, и заговорил:

- Ну вот! Предположим, какой-нибудь мальчишка решил бы бежать на Север,
чтобы сразу стать великим исследователем. Кем бы он был? Дураком ведь!

- Ага, - кивнула поникшей головой Луна.

- Теперь так. А если бы этот мальчишка удрал из дому, чтобы не великим
исследователем стать, а только юнгой на ледоколе. Кем бы такой мальчишка
был?

- Ой, Федька... По-моему, тоже дураком.

- Во! А я что говорю? Конечно, дураком! И знаешь почему? Потому что человек
должен сначала получить образование. Ну, теперь скажи: глупости я говорю?
Фантазирую?

Луна замотала головой, словно на нее набросили темный мешок.

- Ой, Федька! Но ты же все-таки бежишь!

- Бегу. Но ты послушай сначала, как я бегу! Ты о школах-интернатах в тундре
читала?

                                  [Image]

- Читала.

- Ну вот! Понимаешь, вот тебе тундра, кругом на сотни километров никакого
жилья, только оленеводы кочуют со своими стадами. И вот, для детей
оленеводов устроены такие школы-интернаты: дети там живут и учатся. Кругом
тундра, снега, а тут маленький поселочек, школа с интернатом, больница,
фактория - культбаза, одним словом. Теперь смотри: есть тут фантазия или
нет? Родителей сейчас дома нет, мама вернется не раньше чем через три дня.
Завтра ночью, когда Варвара уляжется, я забираю свои вещи и отправляюсь в
Москву, а оттуда - в Архангельск. И конечно, пишу с дороги родным письмо:
так, мол, и так, не беспокойтесь, пожалуйста, это мне не какая-нибудь
ребячья дурь в голову взбрела, а просто я еду учиться в другое место.
Ладно! Приезжаю в Архангельск, а оттуда пробираюсь в тундру, в
школу-интернат, километров за сто. А там уж зима наступит... Куда им меня
девать? Не выгонять же на мороз! Волей-неволей, а примут. А за год я
докажу, что умею хорошо учиться, общественную работу буду вести... Меня и
на следующий год оставят. А главное, родным нечего за меня беспокоиться: из
школы им напишут, что, мол, ваш Федя хорошо учится, никакие фантазии ему в
голову не лезут, он хорошо поправился, потому что здесь чистый воздух.

- Федька! Да ведь тебя на первом вокзале поймают!

- Во-первых, я до Москвы не поездом, а попутной машиной поеду. А во-вторых,
пока дома хватятся, я знаешь где буду!

- Ой! Все равно... все равно ты первому милиционеру подозрительным
покажешься.

- Вот чудачка! Ты этим летом к бабушке ездила за двести километров. Ты
кому-нибудь подозрительной показалась?

- Ну ладно, Федька! Ну пускай я неправа. Но где ты деньги возьмешь на
дорогу?

- И это продумано! У меня знакомый мальчишка есть - в другой школе учится,
- так мы сговорились, что он фотоаппарат у меня купит, "Зоркий". Я ему на
десять рублей дешевле, чем в магазине, продам. Потому я и задерживаюсь, что
он только завтра вечером деньги получит. Ну, что, Луна, может, и теперь
скажешь, что я сумасшедший?

Ната вскочила и в смятении забегала по комнате.

- Не знаю! Ой, Федька, я прямо ничего, ничего не знаю, что и сказать. Ой,
ну неужели ты решишься! Это такой отчаянный поступок, такой отчаянный!..

- Владимир! Ко мне! - крикнула в этот момент Варя за окном.

V

Вовка все это время простоял так, словно его приклеили носом к углу. Теперь
он на цыпочках выбрался оттуда и скоро предстал перед сестрой, сидевшей на
лавочке рядом с двумя подругами.

- Ну, Вова, ты больше не будешь? - спросила она, сдвинув брови.

- Не буду, - с готовностью ответил Вовка.

- Ну ладно! Я тебя, так и быть, прощаю, но чтобы это было в последний раз.
Хорошо?

- Хорошо, - сказал Вовка, не поинтересовавшись, что именно должно быть в
последний раз.

- Иди погуляй немного.

В другое время Вовка вприпрыжку умчался бы от сестры, но сейчас он
медленно, бесшумно отошел от нее лишь на несколько шагов и остановился,
весь переполненный замечательной осенившей его еще в углу идеей.

Федя бежит на Север, в чудесную страну, о которой ему читали в сказке
"Снежная королева" и в других интересных книгах. Почему бы ему, Вовке, не
удрать вместе с Федей. Ведь дураком надо быть, чтобы стоять ни за что ни
про что по углам, терпеть мытье шеи и глотать кашу "Геркулес", в то время
как можно вести привольную жизнь, катаясь на добрых и умных оленях, любуясь
полярным сиянием и глядя (издали, конечно) на живых моржей и белых медведей.

Решено! Вовка бежит вместе с Федей. - Возможно, правда, что Федя не
пожелает взять его с собой, но у Вовки был накоплен богатый опыт. Этим
летом в деревне Федя часто отказывался брать Вовку на рыбалку или в лес за
грибами, а все-таки Вовка и рыбачил вместе с ним, и грибы собирал.
Добивался он этого очень просто: он тайком, на почтительном расстоянии
следовал за братом, пока не отходил далеко от дома, а потом объявлялся
Феде. Тот, конечно, бранился, но прогнать Вовку не решался, боясь, что он
заблудится на обратном пути. Так можно поступить и теперь. Главное - это не
упустить момент, когда Федя побежит из дому, и следовать за ним тайком как
можно дальше. Ведь Не станет же Федя портить себе все дело только для того,
чтобы доставить его, Вовку, обратно домой!

Занятый своими мыслями, Вовка стоял среди тротуара, ничего не видя перед
собой, а в это время прямо на него, тоже ничего не видя перед собой, шла
Ната. Она наткнулась на Вовку, машинально обогнула его и пошла дальше
расслабленной походкой, временами приостанавливаясь и бормоча свое "ой,
мамочки". Только сейчас она обещала Феде прийти еще раз вечером и помочь
ему спрятать походное снаряжение на одном пустыре, чтобы Феде не пришлось
заходить за ним домой после того, как он продаст аппарат. И еще она обещала
сшить для Феди мешочек со шнурком, чтобы вешать на шею. В этот мешочек Федя
собирался зашить ученический билет и записку с указанием, куда сообщить о
его смерти, если он погибнет в тундре, заметенный пургой.

VI

Вечером к Капустиным пришла старушка соседка, чтобы вместе с Варей
приготовить на завтра обед. Мешая гречневую кашу, Варя с увлечением
рассказывала ей, как она измучилась за время отсутствия родителей:

- Это прямо ужас какой-то, Анна Валерьяновна! Целый день, ну целый день,
как белка в колесе! Чай приготовить - я! На стол накрыть - я! В комнатах
убрать - я! Ни Федор, ни Вовка ну прямо палец о палец не ударят. Просто
ужас какой-то!

- Уж такая наша доля с тобой, - весело поддакивала Анна Валерьяновна. - От
мужиков помощи не жди. Какой в них прок, в мужиках...

И конечно, ни она, ни Варя не догадывались, что оба "мужика", каждый
по-своему, готовятся к тому, чтобы навсегда покинуть отчий дом.

Сидя у себя в "кабинете", Федя писал прощальное письмо родителям.

Вовка начал подготовку к побегу с того, что принялся запасаться продуктами.
Послонявшись немного по квартире в поисках подходящей тары, он обнаружил на
вешалке в передней Варин мешок для галош и стащил его. Затем, выждав
удобный момент, он пробрался к буфету и сунул в мешок полбатона хлеба, две
горсти сахарного песку и несколько ломтиков свиного сала. Все эти запасы
Вовка спрятал в свой ящик с игрушками.

Что еще полагается брать с собой при поездке в Арктику, Вовка не знал.
Расспрашивать об этом Федю он не рискнул и решил проконсультироваться у
Анны Валерьяновны.

Потоптавшись с минуту на кухне, он спросил:

- Баба Аня, как вы думаете, Север далеко?

- Далё-о-ко, - протянула Анна Валерьяновна.

- А вы там никогда не бывали?

- А как же! Бывала. У меня муж из Вологды. Я в последний раз туда в
тридцать восьмом году ездила гостить.

Вовка никак не ожидал такой удачи. Он подошел поближе к старушке, резавшей
луковицу на доске.

- Баба Аня, а вы в шубе туда ездили?

- Зачем - в шубе! Я летом ездила. Летом в шубе жарко.

- А какие вещи вы с собой брали?

- Да разве сейчас вспомнишь! Ведь это до войны еще было. Помню вот, швейную
машину возила свекрови в подарок...

Вовка отметил про себя, что швейная машина ему ни к чему, и перешел к
следующему вопросу:

- Баба Аня... А вот если бы на вас медведь напал, а ружья нет... Чем бы вы
его тогда убили?

- Ма-атушки! Да я померла бы со страха, и дело с концом.

- Ну, а если бы не вы, а другой кто-нибудь... Чем бы он тогда медведя убил,
если ружья нет?

- Ну как - чем! В старину, говорят, с рогатиной на него ходили, а вот когда
я еще молодая была, так наш сосед топором медведя у себя на пасеке зарубил.

VII

Часов в десять, когда Вовка уже заснул, пришла Ната.

Федя поднялся из-за стола:

- Ты как раз вовремя. Я только что кончил всякой писаниной заниматься.
Мешочек сшила?

- Сшила, - чуть слышно прошептала Луна. Она сунула Феде в руки маленький
мешочек из голубого крепдешина, отвернулась и стала быстро краснеть.

Федя увидел, что на мешочке розовыми буквами вышито: "Помни Н. Б." Он тоже
слегка покраснел.

- Спасибо, Натка. Дай руку. Я... я, знаешь, считаю, что ты... одним словом,
самый лучший товарищ. Не такая, как все девчонки.

Он взял Натину руку и несколько раз встряхнул ее, а Луна подергала носом,
раза два что-то глотнула, но все же не заплакала и только сказала:

- Я с собой... иголку с нитками принесла. Ты положи в него что нужно, я
зашью.

Федя вынул из ящика тетрадочный листок и, прежде чем сунуть его в мешочек,
перечитал, что там было написано. Прочла и Ната, заглядывая через Федино
плечо:

"Труп принадлежит бывшему ученику Третьей черемуховской средней школы
Капустину Федору Васильевичу. О смерти прошу сообщить по адресу: г.
Черемухов, ул. Чехова, 6. Капустину Василию Капитоновичу. Труп прошу
похоронить здесь же, в тундре".

Луна тихонько, но очень глубоко вздохнула и молча прошлась до
противоположной стены и обратно.

Пока она зашивала мешочек, Федя достал из дивана стеганку. То и дело
прислушиваясь, не идет ли Варя, он ремнем связал ватник в компактный узел.

- У тебя готово? Спасибо! Теперь знаешь что? Попрощайся с Варей, будто
домой идешь, а сама выйди на улицу и стань под окном. Я тебе передам вещи,
а потом сам выйду, и мы пойдем на пустырь.

Операция с багажом прошла благополучно. Закрыв окно, Федя крикнул Варе, что
идет прогуляться перед сном, и вышел на улицу. Там он взвалил на спину
рюкзак. Луна взяла под мышку ватник, и оба пустились в путь.

Стоял конец сентября, но вечер был по-летнему теплый. Многие окна в домах
были открыты, и почти из каждого окна слышались мягкие звуки вальса. В такт
этому вальсу под большими кленами прохаживались юноши и девушки. На
ступеньках крылец, на лавочках у ворот сидели, негромко разговаривая, люди
постарше.

Теплый, ласковый ветер, грустный вальс, яркий месяц над поредевшей уже
листвою кленов - все это подействовало на Федю. Он вздохнул:

- Да, Натка! Кто его знает, может, увидимся мы завтра в последний раз, и
все, больше не встретимся. Как ты думаешь, а?

Ната ничего не ответила.

- С Севером шуточки плохи, - продолжал Федя. - Мне, может быть, километров
сто придется идти по этой самой тундре, там небось снег уже будет. Задула
пурга, и готово - нет Федора Капустина. Может, и не найдут меня никогда...
Так твой мешочек со мной и сгинет. А, Натка?

Ната вдруг резко, всем корпусом повернулась к Феде:

- Ох, Федька! Знаешь, как я весь сегодняшний день переживала! Я вот дала
тебе слово, что никому не скажу, а может, мне нужно было бы выдать тебя и
пусть бы ты меня сначала презирал, зато потом все равно спасибо сказал, что
я тебе помешала такую глупость совершить.

- Ну и почему же не выдала? - с холодком в голосе спросил Федя.

- Потому что... Потому что я потом подумала: а вдруг ты и в самом деле
такой... о которых в книжках пишут. Мало ли мы читали, как мальчишки
убегали из дому и их сначала никто не понимал, а потом они всякими
знаменитостями становились. Может быть, и тебя тоже никто не понимает и я
не понимаю, а у тебя и в самом деле такой характер, что ты не можешь в
спокойной обстановке... Может, у тебя и в самом деле такое призвание, чтобы
всякие "белые пятна" исследовать. Ой, Федька!.. Одним словом, ничего,
ничего я не знаю, только никогда я не думала, что ты такой... такой
необыкновенный.

Федя с великим удовольствием слушал Нату, и ему очень хотелось теперь же на
деле доказать Луне свою необыкновенность. Но как это сделать, он не знал.

По обеим сторонам дороги вместо домов уже тянулся пустырь. Раньше здесь
стоял барачный поселок. Этим летом бараки снесли, чтобы строить на их месте
стадион. Груды невывезенных еще обломков при тусклом свете месяца казались
какими-то особенно корявыми и большими. Поглядывая на них, Ната
приблизилась к Феде так, что их плечи касались друг Друга, и сказала,
понизив голос:

- Федька!.. Вот уже даже сейчас про нас можно было бы рассказ написать: как
ты в побег собираешься, как я тебе помогаю и как мы ночью идем прятать вещи
на глухой пуст... - Она вдруг запнулась, остановилась и, испуганно раскрыв
глаза, прошептала: - Ой, слышишь?

Со стороны пустыря донесся страшный стон... Нет, это был не стон, а
какой-то гнусавый вой, страдальческий и вместе с тем полный нечеловеческой
злобы. У Феди ёкнуло сердце. Вой постепенно замер, но через секунду
послышался снова. Луна вцепилась Феде в локоть:

- Федька, что это?

"Коты дерутся", - смекнул про себя Федя, а вслух сказал хладнокровно и
деловито:

- Эге! Надо расследовать! Дай-ка стеганку. Я спрячу вещи и заодно посмотрю,
что там такое.

Он бесстрашно запрыгал по обломкам и исчез в темноте.

Луна стояла среди дороги, чувствуя, как дрожат коленки, а по спине словно
льется холодная струйка. Но вот она тоже догадалась, кто это так страшно
воет.

- Федя! Это коты! - смеясь, закричала она, когда тот минуты через две снова
вышел на дорогу.

- Да-а, коты, - не очень охотно согласился Федя. Луна вдруг перестала
смеяться. Подойдя к Феде, она заглянула ему в лицо:

- Федька! Но ведь ты-то не знал, что это коты! Ну неужели ты ни капельки не
боялся?

Федя усмехнулся чуть заметной усмешкой.

- Скоро мне придется слушать, как целые волчьи стаи воют, - очень медленно
выговорил он. - Что ж, прикажешь мне их бояться?

И всю обратную дорогу Луна шла рядом с Федей притихшая, молчаливая,
временами сбоку осторожно поглядывая на своего удивительного спутника, а
Федя тоже молчал, не желая нарушать благоговейной, очень приятной для него
тишины.

VIII

Утром Варя, учившаяся в первой смене, разбудила Федю, но после ее ухода он
снова заснул, потому что ночью проворочался часов до четырех.

Вовка, оставшись без надзора, развил лихорадочную деятельность. Он вытащил
из чулана большой топор, необходимый для обороны от медведей, и сунул его к
себе под кровать, потом бесшумно, как мышь, начал шнырять по квартире,
стараясь угадать, куда мама запрятала на лето его шубу и валенки. Он
выдвинул и перерыл все ящики комода, осмотрел платяной шкаф, вскрыл чемодан
и корзину, стоявшие друг на друге в передней. Он так перекопал хранившиеся
там вещи, что потом не смог закрыть ни корзины, ни чемодана, да к тому же
ему оказалось не под силу снова поставить их друг на друга. Он понимал, что
за это ему грозит от Вари суровая кара, но не страшился ее. Он ведь не
знал, что ему предстоит пострадать зря, что Федя собирается, уйдя в школу,
больше не возвращаться домой.

                                  [Image]

Нигде шубы и валенок не оказалось. Осталось обследовать еще один чемодан,
хранившийся на шкафу. Придвинув к шкафу стул, Вовка поставил на него
принесенное из кухни пустое ведро. Забравшись на стул, он оттуда поднялся
на днище ведра и, уцепившись за верх шкафа, стал на спинку стула сначала
одной ногой, потом - двумя. Стул подвернулся и упал, и Вовка полетел на
кадку с фикусом, стоявшую на табурете. Ведро загремело, кадка бухнула об
пол, Вовка, сидя на полу, тоненько завыл, и Федя, всклокоченный, в одних
трусах, выскочил из "кабинета".

- Что это ты? Откуда ты свалился?

- Отту-у-уда! - проплакал Вовка, показав глазами на шкаф.

- Зачем ты туда полез? За каким чертом тебя туда понесло?

- Хотел прове-ерить, не завелась ли в чемодане мо-о-о-оль, - рыдая, соврал
Вовка.

Такая Вовкина хозяйственность рассмешила Федю, да к тому же он вспомнил,
что видит братишку последние часы. Он ласково успокоил Вовку, водрузил
неповрежденный фикус на место и даже запер и поставил друг на друга корзину
с чемоданом, в которых Вовка, по его словам, тоже искал моль.

У Феди все было готово к побегу, он мог бы пуститься в путь хоть сейчас, но
задерживал Миша Полозов - мальчик, с которым Федя сговорился о продаже
фотоаппарата. Мать обещала Мише подарить деньги только сегодня вечером, по
возвращении с работы. Миша не хотел ей говорить, что покупает аппарат с
рук, поэтому было условлено, что покупатель и продавец встретятся для
совершения сделки на улице сегодня в половине восьмого.

Уроков Федя делать не стал, все учебники его лежали в рюкзаке на пустыре.
Он и в школу-то собирался пойти лишь для того, чтобы попрощаться с ней да
убить время. Позавтракав, он стал слоняться по дому, то и дело поглядывая
на часы. Вовка всюду бродил за ним и временами спрашивал, пойдет ли сегодня
Федя в школу, когда он вернется из школы домой и что он собирается делать
сегодня вечером.

В половине первого пришла Варя. Сели обедать. За столом Варя, как всегда,
воспитывала Вовку, а Федя с грустным умилением смотрел на них.

Но вот часы пробили половину второго.

- Пора! - шепнул сам себе Федя.

Он резко поднялся, на минуту удалился к себе в "кабинет" и вернулся с
портфелем, в котором лежали фотоаппарат да старые тетрадки.

- Ну! - сказал он неестественно громко. - Я, значит, пошел. Вы тут живите
мирно без меня...

Секунду поколебавшись, он подошел к Варе, затем к Вовке, все еще сидевшим
за столом, быстро чмокнул каждого из них в макушку и исчез.

IX

Занятное это положение - прийти в знакомый класс, вести себя как ни в чем
не бывало, видеть, что все смотрят на тебя как на самого простого
смертного, и знать, что дня через два вся школа будет потрясена твоим
отчаянным поступком и имя твое будет на устах у всех, начиная от
первоклассника и кончая седовласым педагогом.

Смешными и незначительными казались Феде волнения, радости и огорчения,
которыми жили его товарищи в тот день.

Когда он вошел в класс, председатель Слава Панков вешал на дверь объявление:

"Внимание!

Завтра после пятого урока состоится сбор отряда. Обсуждаем план работы на
первую четверть.

Пионеры! Вносите свои предложения!"

Увидев Федю, Слава сказал:

- Вот Фантазер Васильевич! Ты говоришь, что энергию тебе некуда девать...
Вот, давай завтра такое предложение, чтобы было куда ее девать. А то
мечтать о великих делах ты мастер, а как конкретное что-нибудь - так в
кусты.

Федя ничего не ответил на это. Славка был неплохим малым, но уж больно он
стал воображать себя важным руководящим работником после того, как его
снова выбрали председателем. А ведь выбрали его не потому, что он был очень
уж хорош как председатель, а просто так, по привычке. Учился он отлично, по
дисциплине имел пятерки, в прошлом году аккуратно выполнял все указания
вожатых и классной руководительницы и ни с кем из ребят не ссорился. Вот
его и выбрали снова, чтобы не спорить из-за других кандидатов.

Дежурные сегодня запоздали, и в класс до начала уроков набилось много
народу. Стоял изрядный галдеж, крик и визг. Сквозь весь этот шум Федя
расслышал голос, который звучал то в одном углу класса, то в другом, то в
третьем:

- Нина, Нин! Напиши заметочку. Леш!.. Леша! Заметочку напиши, а? Сеня, а
Сеня! Ну, будь человеком, напиши!

Дошла очередь и до Феди. К нему приблизилась редактор Соня Лакмусова -
худенькая бесцветная девочка с большим тонким носом.

- Федя, Федь! Напиши заметочку, а! Федя пожал плечами:

- Писать не о чем.

- Ну, о чем-нибудь напиши: об учебе, о дисциплине, о пионерской работе...

Слава с деланным возмущением набросился на редактора:

- Ты что, с ума сошла? Ты знаешь, к кому обращаешься? К знаменитому
исследователю "белых пятен"! К нему с какими просьбами можно обращаться?
Отправиться в космос, спуститься к центру Земли... А ты с какой-то там
заметкой, да еще о какой-то там пионерской работе!.. Тьфу! Станет он
мараться с такой ерундой!

- Ладно! Напишу заметку! - сказал вдруг Федя, сердито взглянув на
председателя. - Завтра получишь.

Он быстро подошел к своей парте и сел на скамью. Он покажет Славке, как
смеяться над ним. На прощание он напишет письмо в стенгазету. Он так его и
озаглавит: "Открытое письмо в пионерскую организацию Третьей черемуховской
школы". В этом письме он напомнит о статьях, прочитанных им в "Правде" и
"Комсомолке", о статьях, призывающих "покончить со скукой и формализмом в
работе пионерской организации". В этих статьях говорится, что пионерам
нужна романтика, что каждый пионер должен иметь возможность проявить свою
смелость, энергию, инициативу. Федино письмо и сам побег его будет суровым
упреком пионерской дружине Третьей школы, где его, Федино, стремление к
подвигам так и осталось неудовлетворенным.

Зазвенел звонок. Слава сел на свое место рядом с Федей. Скоро в класс
одновременно вошли преподавательница русского языка и Ната Белохвостова.
Обычно свежая розовая физиономия Луны выглядела сегодня бледной,
расстроенной. Она еще с порога отыскала глазами Федю, а потом, уже сидя за
партой, все время поглядывала на него, но он в течение всего урока ни разу
не посмотрел в ее сторону. Новый замечательный замысел созревал в его
голове, новые чудесные перспективы открывались перед ним.

Мало того, что он напишет письмо в стенгазету, копию письма он пошлет в
"Пионерскую"... нет, еще лучше - в "Комсомольскую правду", и, может быть,
скоро в этой газете появится большая статья: "Почему убежал Федя Капустин?"
Комсомольцы, пионеры, родители, педагоги - все будут взволнованы этой
статьей, во всех газетах будут напечатаны отклики на нее, и вот, когда Федя
появится, наконец, в далекой школе-интернате, его встретят там не как
подозрительного, неизвестно откуда явившегося мальчишку, а как человека,
имя которого известно всей стране. Его, конечно, сразу же изберут
председателем совета дружины, и вот тогда-то он покажет, что такое
настоящий пионерский вожак! Он не будет, как Славка, подражать
ответственному работнику, не расстающемуся с портфелем и выступающему на
всяких заседаниях да совещаниях. В суровых условиях Заполярья он со своими
новыми друзьями совершит столько смелых подвигов, прославит дружину такими
героическими делами, что к нему специально пришлют писателя, который
напишет книгу, озаглавленную: "Школа бесстрашных..." Нет! Лучше: "Дружина
юных полярников". Нет! Еще лучше: "Юные герои полуночных стран".

Не слыша голоса учительницы, объяснявшей новые правила, Федя открыл
портфель, вынул оттуда фотоаппарат, чтобы он не мешал, и стал рыться в
старых тетрадках, ища бумагу для своего письма.

- Зачем ты фотоаппарат притащил? - шепотом спросил Слава.

- Так просто, - ответил Федя, продолжая копаться в портфеле.

- Можно посмотреть?

- Смотри.

Председатель расстегнул футляр и стал вертеть в руках новенький, блестящий
матовым блеском аппарат, то рассматривая его спереди, то заглядывая в
окошечки дальномера и видоискателя.

Ни Слава, ни Федя не заметили, что еще один человек заинтересовался
"Зорким". Это был сидевший позади них Пашка Бакланов - небольшого роста
смазливый мальчишка. Увидев в руках у Славы фотоаппарат, он уже не отрывал
от него больших светло-серых глаз и даже несколько раз приподнялся, чтобы
получше его разглядеть.

Х

Впервые в жизни Федя трудился над таким литературным произведением, которое
собирался послать в редакцию настоящей газеты. Это вам была не какая-нибудь
контрольная по литературе. На протяжении четырех уроков он выдирал из
тетрадок чистые листки, писал, зачеркивал и снова писал. Слава скоро
заметил, что Федины занятия не имеют никакого отношения к урокам, и стал
спрашивать, что он сочиняет, но Федя лишь загораживал написанное рукой да
бормотал:

- Отстань. Потом узнаешь.

Как только закончился урок, Луна подошла к Феде и зашептала:

- Федя, ну как? Может быть, ты все-таки раздумал? Ой, Федька, я из-за тебя
сегодня почти всю ночь не спала! И я ни одного, ни одного урока не
приготовила, так волновалась. Теперь я прямо не знаю, что буду делать,
когда меня спросят...

Всю первую перемену и всю вторую Луна не отставала от Феди и все шептала о
том, как она волнуется.

Наконец он сказал;

- Не подходи больше ко мне. Видишь, за нами наблюдают!

И действительно, ребята уже посматривали на них с ехидными усмешечками.

- Хорошо, - покорно согласилась Луна. - Федя, а можно я тебя потом провожу?

На это Федя согласился. До конца уроков Луна больше не приближалась к нему
и бродила на переменах одна, сторонясь подруг, томимая страшной тревогой,
которая все росла, по мере того как учебный день приближался к концу.

Томился и Пашка Бакланов. Обычно он все перемены проводил на втором этаже,
где у него были какие-то приятели, но сегодня он ни разу не спустился туда.
На переменах он слонялся по классу, сунув руки в карманы брюк, что-то
насвистывая и равнодушно, но слишком уж часто поглядывая на Федину парту,
куда тот сунул свой аппарат. Когда же дежурные выгоняли его из класса, он
становился у дверей и, продолжая свистеть, так же равнодушно следил за
Федей большими светло-серыми слегка навыкате глазами.

После пятого урока Федя отвел Нату в сторонку. Он передал ей конверт с
письмом к родителям и переписанное начисто послание в стенгазету.

- Письмо завтра опустишь в почтовый ящик. А вот эту статью передашь Соне
Лакмусовой. Понятно? Статью можешь прочесть, если хочешь.

Два последних урока прошли скучно. Феде очень хотелось, чтобы преподаватели
поинтересовались, сделал ли он домашние задания. Он не стал бы врать, не
стал бы выкручиваться. Он поднялся бы и вежливо, но твердо сказал учителю
заранее приготовленную фразу:

"По причинам, о которых я не могу говорить, я сегодня уроков не приготовил".

Федя нарочно вертелся на парте, громко заговаривал со Славой, чтобы на него
обратили внимание, но никто из учителей его так и не спросил. Зато Луну,
которая не приготовила ни одного домашнего задания и от волнения забыла
все, что раньше учила, таскали к доске на каждом уроке. Получив очередную
двойку и идя к своей парте, она с укором взглядывала на Федю: "Из-за тебя,
мол, все это!"

Но вот зазвенел последний звонок. Для всех ребят это был звонок как звонок,
а в Фединых ушах он загремел как набат. С бьющимся сердцем путешественник
встал со скамьи. Ребята, толкаясь в дверях, хлопая друг друга портфелями по
спинам, выбегали в коридор. Когда класс почти опустел, бледная, как стенка,
Ната подошла к Феде.

- Не надо торопиться, - тихо сказал он. - А то еще кто-нибудь пристанет на
улице, чтобы вместе домой идти.

Они постояли минуты две на площадке лестницы, глядя, как почти кубарем
летит по ступенькам то один класс, то другой; когда же движение на лестнице
затихло, стали спускаться сами.

- Федя, может, ты все-таки отдумаешь? - с тоской в голосе спросила Луна.

- Отдумаю? Плохо ты меня знаешь, Наточка. Луна помолчала.

- Федька, но ты мне писать будешь, да? Обязательно? Федя, я вся изведусь от
волнения, пока не получу от тебя письма.

- Я тебе с дороги напишу. Как только сяду в поезд в Москве, так и напишу.

В раздевалке было почти пусто. Лишь в дальнем конце ее одевались несколько
девочек, которым мамы уже запрещали выходить без пальто.

Федя остановился. Грустно улыбаясь, он медленно обвел глазами длинные ряды
вешалок за деревянным барьером, четырехгранные колонны, поддерживающие
потолок, красные полотнища с лозунгами на недавно выбеленных стенах.

- Ну что ж, - сказал он полушутя-полусерьезно, - прощай, раздевалочка!
Одним человеком меньше будет толкаться в тебе по утрам. - Федя взглянул на
Луну, заметил, что та моргает и дергает носом, и ему захотелось еще больше
ее растрогать. - И вообще вся школа, прощай! Не поминай лихом твоего
ученика Федора Капустина... И вообще... Черт! - сказал он вдруг совсем
другим тоном и хлопнул кулаком по портфелю. - Аппарат в парте забыл!
Подожди, я сейчас.

XI

Федя взбежал на второй этаж, где уже стояла мертвая тишина, и стал
подниматься на третий, откуда тоже не доносилось ни звука. Путешественник
одолевал уже последнюю дюжину ступенек, глядя на дверь своего класса,
приходившуюся напротив лестницы, как вдруг эта дверь бесшумно отворилась и
из нее выбежал Пашка Бакланов. Он выбежал и, увидев Федю, сразу
остановился... В следующую секунду он низко-низко опустил голову, сорвался
с места и понесся вниз с невероятной быстротой, тарахтя подметками по
ступенькам.

У Феди ёкнуло сердце. Он сразу вспомнил, что говорила Натка о Бакланове.
Мгновенно он успел заметить, что Пашка, держа портфель в одной руке, другую
прижимает к груди и что гимнастерка под этой рукой у него чем-то
оттопырена. В несколько прыжков достиг он двери класса, кинулся к своей
парте и поднял крышку. Аппарата не было! Федя по локоть засунул руку в
парту и пошарил там... Пусто! Федя побежал было обратно, но тут же вернулся
и поднял крышку парты там, где сидел Слава. Тоже пусто! Сломя голову
путешественник бросился вон из класса, за несколько секунд пролетел всю
лестницу и промелькнул в раздевалке с такой быстротой, что Луна,
разговаривавшая с девочками, его не заметила.

Он вовремя выскочил на улицу: как раз в тот момент, когда Пашка бегом
завернул в переулок в сотне метрах от школы. Федя пробежал это расстояние
куда быстрее, чем требовалось по нормам БГТО, и тоже свернул, ожидая
увидеть перед собой удирающего Пашку, но Пашки впереди не оказалось. Федя
остановился, растерянно оглянулся и вдруг увидел Бакланова в двух шагах от
себя. Тот стоял, прислонившись к стене дома рядом с тремя какими-то
парнями, стоял спокойно, заложив руки за спину, и только тяжело дышал.
Путешественник бросился к нему:

- Отдай аппарат!

Пашка выкатил на Федю большие светлые глаза:

- Чего?

- Отдай аппарат, слышишь!

- Какой аппарат?

- Такой! Который ты у меня из парты взял.

- Я?

- Да, ты! Ты!

- А ты видал?

- А вот и видел! Ты его под гимнастеркой нес. Отдавай, слышишь? Отдавай, а
то худо будет!

- Леша, во псих-то! - пробормотал Пашка, оглянувшись на одного из парней, и
вдруг грудью полез на Федю. - Чего ты, гад, лезешь, чего пристаешь! Ну
докажи, что я взял, ну докажи!

- Паш!.. Спокойно! - произнес в этот момент чей-то голос, и рослый,
широкоплечий парень отделился от стены.

Он был такой же смазливый, как Пашка, у него были такие же золотистые
волосы, сочные губы и светлые чуть навыкате глаза.

"Пашкин брат", - сообразил путешественник, и ему вдруг стало очень не по
себе.

- Слушай-ка... Ну-ка постой... Тебя как зовут? - тихо спросил парень,
подойдя вплотную к Феде. Тот слегка попятился:

- Ну, Федором зовут... А в чем дело... в чем дело? Чуть слышно, медленно и
даже вроде как благожелательно, парень заговорил:

- Ты что же это, Федя, а? Ты соображаешь, что делаешь? У тебя вот тут
что-нибудь есть, чтобы человека в таких делах обвинять? Ведь за такие дела
людям срок дают, ты соображаешь это, а? Ты Пашу видел, как он взял аппарат?
Ну где у него аппарат, а ну, где?

Федя покосился на Пашку. Под гимнастеркой у него теперь и в самом деле
ничего не было. Федя машинально скользнул взглядом по фигуре Пашкиного
брата и вдруг увидел, что пиджак его над правым карманом брюк оттопырен и
из-под него петелькой свисает узкий кожаный ремешок, ремешок от футляра
"Зоркого".

Парень заметил, куда смотрит Федя, но нисколько не смутился. Он даже не
спрятал ремешок. Он лишь придвинулся поближе к путешественнику, как бы
навис над ним, и продолжал по-прежнему тихо, неторопливо, не спуская с Феди
светлых неподвижных глаз:

- Ты, Федя, меня послушай. Зря свистеть на человека - это дело нехорошее.
Ты это учти. За такое дело по головке, Федя, не гладят. За такое дело можно
и по рогам получить. Понятно, Федя?

Путешественник не издал ни звука. Весь съежившись, он только озирался по
сторонам. Справа и слева к нему подступили два других парня, и один из них,
низкорослый, веснушчатый, в красной майке под распахнутым пиджаком и в
кепке почти без козырька, хрипел ему в самое ухо:

- Слуш-ка!.. Ты где живешь, а? Ты на какой улице живешь? Ты скажи, где
живешь?

- Но-но! - остановил его Пашкин брат. - Ты у меня Федю не трогай. Федя
парень свой. А ты, Федя, больше таких поступков не допускай. Давай, чтобы
все было по-хорошему. Для твоей пользы говорю. Ясно, Федя? Так что давай!

                                  [Image]

Он кивнул оцепеневшему путешественнику, взял обоих парней под руки, и все
они вместе с Пашкой не спеша пошли по тротуару.

Пройдя шагов десять, Пашкин брат обернулся через плечо и еще раз кивнул.

- Федя, учти! - напомнил он.

Федя стоял и смотрел, как удаляются в густые сумерки воры, как уплывает
вместе с ними его аппарат. Федя стоял неподвижно, словно окаменелый, а
вместе с тем каждая жилка в нем кричала: "Да что ж ты стоишь! Ведь это не
аппарат ты теряешь, это идет насмарку сегодняшний побег, летят к черту
мечты о чудесной жизни, полной увлекательных приключений. Ну, действуй же!
Выручай аппарат! Зови прохожих, кричи на весь переулок!" Но стоило Феде
открыть рот, чтобы закричать, напрячь мускулы ног, чтобы броситься за
ворами, как в ушах его начинало звучать:

"Федя, учти; за такое дело и по рогам можно получить". Рот у искателя
приключений сам собой закрывался и ноги становились хлипкими, как вареные
макароны.

XII

- Я тебе сколько раз говорила, ложись спать! Я тебе сколько раз говорила,
ложись спать! Я тебе сколько раз говорила, ложись спать! - Шлепая братишку
пониже спины, Варя притащила его на кухню, где хозяйничала Анна
Валерьяновна, и поставила его перед умывальником. - Руки! Мыло возьми! Это
просто ужас, что за ребенок! Половина десятого, а он, вместо того чтобы
спать... Зубы! Вот порошок... Такие штучки выкидывает! Воображает, что если
залез под стол, так я его не найду. С мылом лицо! Вот здесь три! Уши,
Владимир, уши!

Вовка был так расстроен, что даже ни разу не пожаловался, что вода
холодная, что мыло ест глаза. Он пребывал в страшной тревоге с того
момента, как увидел в окно возвращающихся из школы Фединых одноклассников.
У Вовки все было готово к отправлению в путь. Топор для обороны от медведей
лежал под кроватью, в мешок для галош он добавил еще кусок хлеба и два
больших помидора. Теплых вещей он не нашел и решил, что обойдется
как-нибудь осенним пальто, кепкой и галошами. Вовка ждал Федю, а Феди все
не было.

С девяти часов он стал избегать встречи с Варварой, боясь, что та уложит
его спать. Для этого он заперся в уборной. Напрасно сестра колотила в дверь
кулаками и кричала:

- Владимир, выходи немедленно! Это еще что за новости, по целому часу
сидеть!

- Ва-ря, у меня жживо-о-от болит, - трагически тянул Вовка и в
подтверждение старательно кряхтел, стоя перед дверью.

И он не дрогнул даже тогда, когда Анна Валерьяновна громко сказала из кухни:

- Раз живот болит, стало быть, клизму надо поставить. А ну, Варя, грей-ка
воду, да побо-ольше, чтобы как следует его пробрало.

Вдруг раздался стук в дверь. Вовка разом выскочил в переднюю, но это пришел
не Федя, пришла Ната Белохвостова, бледная, с блуждающим взглядом.

- Федя дома?

- Не приходил еще, - ответила Варя. - Я сама прямо не знаю, куда он делся.

Луна без приглашения вошла в комнату, постояла там, вертя головой, и
спросила:

- А он из школы приходил?

- Я же только сейчас сказала, что не приходил.

Луна вышла в переднюю, по ошибке ткнулась было в кухонную дверь, потом,
словно ощупью, нашла входную и исчезла, даже не сказав "до свидания".

Вовка вернулся к своей прежней политике и спрятался было под обеденный
стол, но сестра быстро его обнаружила и извлекла оттуда.

После умывания, сидя на своей кровати за ширмой, он в течение пятнадцати
минут расшнуровывал один ботинок и занимался бы этим еще дольше, но Варе
это надоело, и она разом сдернула с него всю одежду. И вот, когда, натянув
до носа одеяло, Вовка понял, что все кончено, что Федя один мчится сейчас
на Север в попутном грузовике, а ему предстоит все та же унылая жизнь под
надзором Варвары, именно в этот момент раздался стук. Это был Федин стук -
три удара каблуком в дверь! Вовка вскочил на кровати, сдерживая от радости
дыхание, и осторожно выглянул поверх ширмы. Он не успел разглядеть лица
брата потому, что тот быстро прошел к себе за шкафы, но он увидел Варю,
заглянувшую следом за Федей в комнату.

- Федя, что будешь ужинать: сырники или рыбу с картошкой? - спросила она,
стоя у двери.

Из Фединого "кабинета" не донеслось ни звука.

- Федя, ты что будешь ужинать, ты скажешь?

- Отстань, - глухо послышалось из-за шкафов. Варя помолчала немного,
держась рукой за дверь.

- Федя, имей в виду: Анна Валерьяновна уходит, а я скоро спать ложусь.
Никто тебе потом разогревать не будет.

- Отстань, тебе говорят! Не буду я ужинать! - рявкнул Федя так сильно, что
Вовка в испуге нырнул под одеяло.

- Ну и сиди голодный!

Хлопнула дверь в комнате, а потом и кухонная дверь. Вовка лежал и
соображал, как быть. Федя, наверное, пустится в дорогу, как только Варя
заснет. Значит, ему надо быть к тому времени совершенно готовым, чтобы
выйти следом за Федей. Вовка решился на отчаянный поступок. Он тихонько
встал с кровати, босиком, в одной коротенькой рубашонке, из которой давно
вырос, подкрался к двери, открыл ее и шмыгнул к вешалке в передней.
Поднявшись на цыпочки, он стащил с нее свое пальто, подхватил с полу галоши
и бросился с ними в комнату, а оттуда за ширму. "Кепку забыл!" - мелькнуло
у него в голове. Снова пришлось красться в переднюю. Кепка висела очень
высоко, до нее было не допрыгнуть. Оглянувшись, Вовка заметил в углу
половую щетку, схватил ее и длинной ручкой сковырнул с крючка свой головной
убор. Небрежно поставленная щетка с треском упала, дверь в комнату, слишком
резко закрытая Вовкой, хлопнула, но Варя, занятая разговором с Анной
Валерьяновной, так ничего и не заметила.

Вовка отдышался после пережитых волнений и, приподнявшись на локте, стал
прислушиваться к тому, что делает брат. Федя быстро ходил у себя за
шкафами. При этом он почему-то кряхтел, а временами даже тихонько стонал.
Это встревожило Вовку. Федя вел себя точно так же недели три тому назад,
когда у него разболелся коренной зуб. Вовка понимал, что с больным зубом на
Север не побежишь. Надо было как-то помочь делу. Он сел, обхватив руками
колени.

- Федя! Федя! - позвал он тихо. Федя не откликнулся.

- Федя, у тебя опять зуб болит, да?

За шкафами по-прежнему слышались шаги, но вздохи прекратились. Вовка встал
на ноги и высунул голову над ширмой.

- Федя, ты у Анны Валерьяновны те капли попроси. Помнишь, она тогда дала
тебе капель, и сразу все прошло... Федя, я, хочешь, схожу попрошу капель?
Федя, ладно?

- Отстань ты! Ничего у меня не болит! - рявкнул Федя.

Вовка лег и больше не приставал к брату, решив, что он просто волнуется
перед побегом.

Скоро он услышал, как уходит Анна Валерьяновна. Потом в комнату вошла Варя.
Раздевшись, она щелкнула выключателем, и в комнате наступил полумрак. Лишь
настольная лампа у Феди продолжала гореть, освещая потолок над шкафом
зеленым светом.

Федя все ходил и ходил, и это мешало Варе уснуть. Потерпев минут десять,
Варя попросила Федю прекратить свое хождение. Он огрызнулся в ответ, однако
ходить перестал. Варя стала уже засыпать, как вдруг вспомнила, что не
завела будильник, поставленный на обеденный стол. Вылезать из теплой
постели ей очень не хотелось. Пока Варя медлила, Вовка затеял у себя
какую-то тихую возню. Это отвлекло Варю от мыслей о будильнике.

- Владимир! Ты почему не спишь? Чего ты там все вертишься? - спросила она
шепотом.

- Никак... никак не улягусь. Чего-то... чего-то все мешает, - прокряхтел
Вовка.

Он затих на минуту. Варя уже почти уснула, забыв о будильнике, как вдруг за
ширмой грохнуло что-то тяжелое.

- Владимир! Что там такое у тебя? - уже еле ворочая языком, спросила Варя.

- Топор... то есть, Варя, я ботинки уронил. Я хотел поставить ботинки,
чтобы они аккуратно стояли, а они...

Варя уже ничего не слышала. Она спала.

А Федя, не постелив себе постели, даже не подложив под голову подушки,
ничком лежал на диване.

Весь вечер провел он на улицах, то строя самые смелые планы поимки воров,
то снова впадая в отчаяние. Несколько раз он бросался бежать к отделению
милиции и с ликованием представлял себе, как в Пашкин дом являются
милиционеры, как волокут в отделение Пашкиного брата, как ему, Феде,
возвращают фотоаппарат и выносят благодарность за смелость и находчивость,
проявленную в борьбе с преступниками.

И всякий раз, когда он приближался к дому, где над подъездом горела
красно-синяя вывеска "Милиция", ноги путешественника сами собой переходили
с бега на шаг.

А что, если фотоаппарат не найдут и Пашка с братом останутся на свободе, а
он так и не сможет сейчас же бежать на Север? Ну ладно, пусть даже аппарат
найдется и воров заберут. Но ведь у них есть друзья, их может быть целая
шайка! Ведь не приставят же к Феде специального милиционера, чтобы тот
охранял его от мести баклановских приятелей! Федя, может быть, и до пустыря
не дойдет, чтобы взять свои вещи, а его уже настигнет тот парень в кепке
почти без козырька, который гудел ему в ухо: "Где живешь? На какой улице
живешь?"

Искатель приключений останавливался, с минуту стоял в трех шагах от входа в
отделение, потом поворачивался и, всхлипывая, чувствуя отвращение к самому
себе, брел обратно.

Всхлипывал он и теперь, лежа ничком на диване. И думал о том, что ему
больше ничего не остается, как встать утром пораньше, пока не проснулась
Варя, принести с пустыря свои вещи и вернуться к жизни самого обыкновенного
ученика Третьей черемуховской школы.

Федя всхлипывал и чихал в подушку. В довершение ко всему он еще и
простудился, слоняясь по улицам без пальто холодным осенним вечером.

XIII

В своем классе Варя считалась одной из самых дисциплинированных учениц. Она
очень гордилась тем, что за все три учебных года ни разу не опоздала в
школу. И вот, в то утро она проснулась, взглянула на будильник, чтобы
узнать, сколько еще ей можно нежиться в постели, и тут же вскочила с
выражением дикого ужаса на розовом лице. Стрелки будильника показывали без
четверти девять.

В несколько секунд одевшись, Варя бросилась к Феде сказать, чтобы он сам
готовил завтрак и кормил Вовку, но брата в "кабинете" не оказалось. Варя
побежала за ширму к Вовке.

- Вовка, вставай немедленно, без четверти девять, я в школу опо... - начала
было она и вдруг умолкла в страшном удивлении.

Вовкино одеяло сползло на пол. Сам Вовка крепко спал, хотя пот струился по
его лицу. Спал одетый в пальто, с шеей, обмотанной кашне. На подушке
валялась его кепка, съехавшая ночью с головы. Справа от Вовки лежал большой
топор-колун, слева - Варин мешок для галош, из-под которого растекалась по
простыне лужа темно-коричневой жидкости.

Только этого Варе недоставало!

- Вовка! Дурак! Ты что, совсем с ума сошел? - взвизгнула она плачущим
голосом.

                                  [Image]

Вовка открыл глаза и сладко потянулся. Потягиваясь, он взбрыкнул ногами, и
Варя увидела на них ботинки и галоши.

Варя знала, что, когда воспитываешь маленьких детей, повышать голос и тем
более ругаться нельзя, но Тут вся педагогика выскочила у нее из головы. Она
сжала кулаки, затопала ногами и даже зажмурилась, чтобы громче кричать.

- Вставай, идиот ненормальный! Черт, дурак сумасшедший, вставай, тебе
говорят!

Вовка сел, свесив ноги с кровати и стараясь сообразить, что с ним
происходит, а сестра продолжала топать и кричать:

- Тебе кто позволил в пальто и галошах ложиться! Это еще что за безобразие
такое, с топором спать! Что у тебя течет? Что у тебя по простыне течет? Я
тебя спрашиваю, что это такое течет?

- Помидоры, - машинально ответил Вовка, взглянув на красноватую лужу. Вдруг
он вспомнил все, и на лице у него появилась тревога. - Варя, а Федя дома? -
спросил он и, не дожидаясь ответа, позвал: - Федя! Федя!

- Нету твоего Феди. И ты мне зубы не заговаривай! Зачем надел пальто?
Отвечай!

Но Вовка не ответил: он выбежал из-за ширмы и бросился в Федин "кабинет".
Брата не было! Мало того: на диване не оказалось ни простынь, ни подушки,
ни одеяла, а никогда еще не случалось, чтобы Федя до завтрака убрал свою
постель. Ясно было, что он ее и не стелил.

Вовка вышел в большую комнату, прислонился к стене, скривил рот и поднес к
глазам сначала один кулак, потом другой. Затем он открыл рот пошире, сполз
по стенке на пол и завыл сначала тихонько, потом все громче и громче.

- Чего ты? Что с тобой? - спросила Варя.

- Федька-а! Какой-то-о! - провыл Вовка и вдруг заколотил по полу ногами в
галошах. - Вот все равно убегу, Федька убежал, и я убегу-у-у!

- Куда еще убежишь? Куда Федька убежал? - вытаращила глаза Варвара.

- На Се-е-евер...

- Чего? На какой такой Север? Отвечай!

- В А-а-арктику. И я-а-а убегу, все равно-о-о-о убегу... - заливался Вовка.

XIV

Прошло минут двадцать. По тротуару бежали Слава Панков и Варя.
Растрепанная, кое как одетая, она тихонько плакала, размазывая кулаками
слезы по сморщенной физиономии, и причитала:

- Папы нет, мама только послезавтра приедет... Ну что я теперь с ними буду
делать, что я буду делать!

- Дошкольником был, дошкольником и остался, - пыхтел на бегу председатель.

Навстречу им брел Гриша Тетеркин с пустой базарной корзиной. Мать его
послала на рынок за картошкой, а он таких поручений терпеть не мог. Он шел,
еле волоча ноги, опустив лопоухую голову, сердито выпятив нижнюю губу.

- Чего она ревет? - угрюмо спросил он председателя, когда тот поравнялся с
ним.

- Чего реву! Чего реву! - выкрикнула Варя. - Федька из дому убежал!

- Врешь! - живо обернулся Тетеркин. - Славка, правда?

- Ага. В Арктику рванул. Мы к Евгению бежим, к вожатому.

- Ух ты-ы! - совсем просиял Тетеркин и, забыв о картошке, пустился за
председателем с Варварой.

Навстречу по противоположному тротуару шел Сурен Багдасаров - самый сильный
мальчишка из Фединого класса. У него на закорках сидел Родя Иволгин,
которого силач взялся на пари протащить до конца улицы и обратно.

- Эй! Сюда! Федька Капустин в Арктику убежал! - закричал им Тетеркин.

Сурен повернул голову, переглянулся со своим седоком. Тот соскочил на
тротуар. Оба пересекли мостовую и присоединились к бегущим. Через минуту за
ними семенила Люба Морозова, держа подальше от себя бидон с молоком. На
бегу она заскочила в какой-то двор и закричала там:

- Нюра! Толька! Скорее! Федя Капустин из дому убежал!

Теперь, как говорится в старинных романах, прервем на время наше
повествование и обратим свои взоры к героине, о которой мы столь долго не
вспоминали.

XV

Как всегда по утрам, Луна была одна. Скатерть на обеденном столе была
отвернута, и на клеенке были разложены учебники и тетради, но Ната и не
прикасалась к ним. Еще более бледная, чем вчера, с заплаканными глазами,
она медленно бродила вокруг стола, то наматывая на палец кончик светлой
тяжелой косы, то теребя его зубами, и все думала, думала и думала о Феде.

Вчера, ожидая Федю в раздевалке, она всего на несколько секунд подошла к
болтавшим в уголке одноклассницам. Как раз за эти несколько секунд, никем
не замеченные, в раздевалке мелькнули Пашка и Федя. Скоро девочки ушли.
Удивленная долгим отсутствием Феди, Ната поднялась наверх, но никого там не
нашла.

Разошлись по домам педагоги, школу заперли, а Ната еще долго стояла на
крыльце, вглядываясь в обе стороны освещенного фонарями переулка.

Потом Луна отправилась к Капустиным, узнала, что Федя домой не приходил, и
тут, как ей показалось, поняла все. Почему-то Федя не захотел, чтобы она
его провожала. И почему-то он не сказал ей об этом прямо, а предпочел
обмануть ее, сбежать не попрощавшись. Горькая обида охватила Луну. Ну чем
она заслужила такое хамское отношение?

Ночью Луна долго плакала, утром встревожила папу и маму своим удрученным
видом. Когда они стали расспрашивать, что с ней, она ничего не ответила и
только снова расплакалась, и родители ушли на работу огорченные.

Чувствуя, что и сегодня уроки ей в голову не полезут, она все же вынула из
портфеля учебники с тетрадями, и тут ей попалось письмо, которое Федя
просил передать редактору стенной газеты.

"Дудки!" - сердито подумала Ната. Очень ей нужно передавать Федькину
писанину и тем самым выдавать себя как его сообщницу. Хватит с нее и других
огорчений. Она собралась тут же разорвать послание, но потом ей захотелось
узнать, что там такое Федька написал. Присев на край кушетки, Луна стала
читать:

"Прошу редакцию поместить в стенгазете это письмо, так как я хочу высказать
причины, по которым я уехал искать новую жизнь на далеком Севере.

Конечно, некоторые пионерские активисты будут осуждать меня за мой поступок
и отпускать насмешливые словечки, вроде "фантазер", "дошколенок" и тому
подобные тонкие остроты, но не лучше ли сначала разобраться, что заставило
этого "фантазера" пуститься на такой решительный поступок.

С малых лет я рос непоседливым и любознательным ребенком и мной владела
страсть к исследованиям и приключениям. Уже в шестилетнем возрасте я чуть
не утонул, решившись один переплыть верхом на бревне широкую реку, которое
подо мной перевернулось. Потом я почувствовал, что цель моей жизни - стать
полярным исследователем, и твердо решил ее достичь..."

Ната вздохнула. Ей всегда туго давались литературные сочинения, и ребят,
хорошо их писавших, она считала людьми очень умными, какими-то совсем
особенными. Федино письмо, по ее мнению, было написано так "складно", так
"по-взрослому", что прямо хоть сейчас печатай в настоящей газете.

"Три года тому назад я вступил в пионерскую организацию нашей школы, и я
думал, что она поможет воспитать во мне мужество, выносливость и ловкость,
но что же я увидел?

Приведу конкретные цифры. За весь прошлый год в нашем отряде был проведен
только один двухдневный поход и только одна лыжная вылазка. И как же они
были проведены? За весь поход мы прошли всего лишь тридцать километров и
ночевали не под открытым небом, а на туристской базе, а вся лыжная вылазка
прошла с утра и до обеда. Когда же я предложил провести лыжный поход в
глухие леса на все зимние каникулы, питаться только тем, что добудешь
охотой, и спать в снежных хижинах - в ответ мне были только насмешливые
улыбки.

И вот я подумал: может быть, тем, кто любит вести спокойную жизнь, такая
пионерская работа и нравится, но тем, кто презирает спокойную жизнь, кто
стремится к трудностям и опасностям, девать свою кипучую энергию некуда. И
я понял тогда, что мне больше ничего не остается делать, как покинуть
родную школу и бежать на далекий Север, где есть еще "белые пятна", которые
можно исследовать, и есть опасности и трудности в борьбе с суровой природой.

Вот что заставило меня совершить мой поступок. Федор Капустин".

Ната встала и принялась ходить вокруг стола. Новые черты богатой Фединой
натуры раскрылись перед ней. Теперь он был в её глазах не просто отважным
мальчишкой, жаждущим романтических приключений, а юным общественным
деятелем, принципиальным и литературно одаренным. И от сознания того, что
ее, Натиной, дружбой пренебрегла такая выдающаяся личность, Луне стало еще
горше, еще обиднее.

Вдруг Ната остановилась среди комнаты и стала прислушиваться.

В открытое окно со двора все время доносились голоса игравших там ребят. К
этому шуму Луна давно привыкла, а потому не замечала его, но сейчас ей
показалось, что голоса звучат громче обычного, тревожно, взволнованно.
Похоже было, что там что-то произошло.

- Федька... Арктику... Белохвостова... - доносились до Наты отрывочные
слова.

Не веря своим ушам, она на цыпочках подошла к окну. Во дворе, окруженном
пятиэтажными корпусами, галдела толпа ребят. Тут были Натины соседи по
дому, тут было много ее одноклассников и одноклассниц. В центре толпы стоял
коренастый парнишка. Ярко-рыжие, стриженные бобриком волосы его показались
Нате знакомыми, но от волнения она не могла припомнить, кто это такой.

- В Арктику бежал... сегодня ночью... Луна ему помогала...

И вдруг она подумала совсем о другом. А что, если Федя и не собирался ее
вчера обманывать? Что, если он, поднявшись наверх за аппаратом, каким-то
образом обнаружил, что его замысел раскрыт, что его хотят задержать?

Тут Нате припомнилось, как она стояла с девочками в раздевалке, как ей
послышалось, будто кто-то быстро пробежал... Ната больше не сомневалась. Ну
конечно же, что-то случилось, и Федя вынужден был спасаться, вынужден был
бежать, не предупредив ее. Может быть, сейчас, именно в эту минуту, он
пишет ей письмо, объясняя, что произошло...

- Вон она! В окно глядит! - закричали в толпе. Рыжий парнишка поднял лицо с
большими очками в прозрачной оправе, и Ната узнала его: это был
девятиклассник Женя Снегирев, совсем недавно назначенный пионервожатым ее
отряда.

- Вон она! Пошли к ней! Эй, Луна, мы к тебе идем!

Ната в испуге отскочила от окна, но тут же остановилась.

Нет! Она не будет прятаться, не будет хныкать! Она при всех передаст
редактору послание Федора Капустина. Она не станет скрывать своего участия
в этом деле и стойко вынесет любую кару, которая постигнет ее. Она
постарается быть достойной своего замечательного друга.

Она сунула в карман передника Федино письмо и вышла из комнаты.

XVI

На лестнице стоял такой галдеж, что Нате стало ясно: к ней идут человек
пятьдесят. У подруги отважного путешественника затряслись поджилки, но она
все-таки скрестила руки на груди, гордо подняла голову и в такой позе стала
ждать ребят.

Гомон и топот ног становился все ближе. Слышно было, как жильцы на нижних
этажах открывают двери и спрашивают, почему такой шум.

- Ревет небось! - доносились до Наты голоса.

- Черта с два она нам откроет!.. Притаится и будет сидеть.

- А мне, девочки, жалко Натку. Представляете, что она сейчас переживает!

Вот толпа зашумела под ногами у Наты на площадке четвертого этажа. Вот она
увидела ребят, плотной колонной поднимающихся к ней на пятый.

Впереди шли Слава, Варя и Женя Снегирев. Лицо у председателя совета отряда
было важное и строгое, у Вари - злое и зареванное. У вожатого блестели
мелкие капельки пота на малиновом лице, блестели стекла очков, блестели
голубые глаза за этими стеклами. Если бы Луна была поспокойней, она бы
заметила, что Женя не меньше ребят увлечен этой кутерьмой.

Добравшись до площадки между этажами, передние увидели Луну и
приостановились.

- Вон она! Сама вышла! - воскликнул кто-то. От неожиданности все даже
притихли. Задние подтянулись, заполнили весь лестничный марш и, выворачивая
себе шеи, смотрели на Луну. Передние застыли словно в нерешительности.
Первая нарушила молчание Варя.

- У, какая-то!.. Говори, где Федька! - сердито потребовала она.

Ната молчала. Все замерло в ней, дыхание у нее остановилось, но она
продолжала стоять со вздернутым носом, со скрещенными на груди руками.

Держась за перила, вожатый поднялся еще на несколько ступенек:

- Здравствуй, Белохвостова. Ты вот что: давай не отпираться, а выкладывай
все начистоту. Капустину в Арктику бежать помогала?

- Помогала! - громко, на все парадное ответила Луна и, помолчав, еще громче
добавила: - Из принципа.

Вожатый немного опешил:

- Что? Из чего?

- Из принципа помогала! - отчаянным голосом повторила Луна. - Капустин
убежал потому... потому, что у нас процветает формализм и скука в
пионерской работе, и я ему помогала из принципа.

- Ого! Вот это выдала! - заметил кто-то. Толпа загудела. Женя озадаченно
смотрел на Нату, пощипывая редкие волоски, проросшие на подбородке.

- Постой! Что-то я ничего не понимаю. При чем тут формализм?

- Прочитайте письмо Капустина, тогда поймете. Вот, пожалуйста! - Ната
протянула вожатому Федино послание и снова скрестила руки на груди, крепко
зажав под мышками кончики пальцев.

Женя быстро пробежал глазами одну страницу, другую, потом вдруг вернулся к
самой первой строчке и стал изучать Федино послание так внимательно, так
серьезно, что ребята, глядя на него, немного притихли.

- Женя, чего там? Женя, вслух читай!

- Тише! Не мешайте! - отмахнулся тот и снова уставился очками в письмо.

Лишь несколько человек, стоявших ближе всех к вожатому, могли заглянуть в
странички, исписанные Федей. Читал послание и Слава. Чуть ли не каждые
десять секунд он повторял:

- Вот дошколенок! Правда, Женя? Ну и дошколенок! Верно, Женя, я говорю?

- Помолчи! - сказал Снегирев.

Слава прикусил язык, а ребята еще больше притихли.

Наконец вожатый дочитал последнюю страницу, сложил письмо и спрятал его в
задний карман брюк. На лестнице воцарилась полная тишина.

- Ну, в общем, так, Белохвостова: идем! В школу идем!

- В школу я пойду, но только знайте: что бы со мной ни делали, я ничего не
скажу. Хоть на куски меня режьте.

Несколько человек фыркнули, другие громко рассмеялись, но вожатый даже не
улыбнулся.

- Ладно, пошли! - только и сказал он. Луна захлопнула дверь и стала
спускаться по лестнице. Она была довольна, что стойко выдержала первую
встречу с ребятами, и решила остаться героиней до конца.

Вышли на улицу. Ребята теснились вокруг, сыпали шуточками, приставали к
Нате с расспросами, но она не произносила ни слова.

- Прибавьте шагу, чего вы тащитесь! - говорил вожатый и убегал вперед.

Луна не прибавляла шагу. Она выступала медленно, торжественно, с гордо
поднятой головой. Женя видел, что сильно оторвался от ребят, однако идти
медленней не мог: он только укорачивал шаги, начинал мелко-мелко семенить.
Взъерошенный, взволнованный, он казался всем очень сердитым, но это было не
так.

Всего неделю тому назад Женя метал громы и молнии на заседании комитета
комсомола. Потрясая вырезками из "Комсомольской правды" и из других газет,
он кричал, что пора не формально, но по-настоящему взяться за перестройку
пионерской организации. Он почти в тех же выражениях, что и Федя в своем
письме, кричал о том, что пионерская работа, которая до сих пор велась в
школе, не дает ребятам простора для инициативы, не удовлетворяет их
стремления к романтике.

"Критикуешь ты здорово, - прервал его секретарь. - А возьмешься ты сам
работу наладить, если мы тебя назначим вожатым в отряд?"

"Возьмусь, если мне предоставят свободу действий. Возьмусь!" - заявил Женя,
и его назначили вожатым в шестой "Б".

На днях он провел выборы совета отряда и звеньевых и до сегодняшнего утра
со своими пионерами больше не виделся. Теперь он шел и радовался: как
хорошо, что работа начинается в обстановке такого чрезвычайного
происшествия, когда волнение объединяет всех ребят и когда ему сразу можно
будет показать своим пионерам, какой он энергичный, какой деятельный, как
интересна будет жизнь отряда с таким боевым вожатым.

За Федю Женя не беспокоился: он был уверен, что тот не пропадет. Другие
мысли занимали Снегирева. Стоит ли немедленно сообщать обо всем директору?
Может, будет лучше самому зайти в милицию и заявить о побеге Капустина?
Может быть, еще лучше поподробней расспросить Луну и самостоятельно всем
отрядом организовать поиски беглеца? Тут Женя с сожалением вспомнил, что
его отряд, да и он сам все-таки люди учащиеся и что уроки у них начинаются
в два часа.

Он стал думать о Федином письме. Прежде всего он обсудит письмо с ребятами.
Он так проведет это обсуждение, что ребята поймут: Федя прав в своем
стремлении к жизни яркой и увлекательной, но он не прав, пустившись в бега:
увлекательную жизнь надо строить в своей дружине, а не искать ее за
тридевять земель.

Нет! Можно будет сделать еще лучше: можно будет послать Федино письмо в
"Пионерскую правду" и...

Тут произошло такое, что все планы вылетели у Жени из головы. Ребята
подходили к перекрестку. До него уже оставалось несколько шагов... Вдруг
из-за угла появилась сгорбленная фигурка с огромным мешком на спине и
бесформенным узлом под мышкой.

- Капустин! - вскрикнули сразу несколько человек.

Увидев ребят, Федя замер на несколько секунд, подогнув коленки, потом
повернулся и скрылся за углом.

- Держи-и! - истошно завизжал кто-то, и все, словно ветром подхваченные,
понеслись по переулку.

Побежала и Ната. Тяжело нагруженный путешественник не смог, конечно, далеко
уйти: свернув за угол, Луна увидела своего друга, уже окруженного ребятами.
Он озирался с глуповатым видом, часто моргая длинными ресницами.

К нему протиснулась сердитая, плачущая Варя:

- Федька! Вот скажу, вот про все скажу маме! Я из-за тебя на два урока
опоздала! На два урока опоздала!

Федя ничего не ответил. Он обалдело посмотрел на сестренку, потом
отвернулся и чихнул. Варя увидела, что за брата теперь беспокоиться нечего,
и принялась расталкивать ребят.

- Пустите! Я на два урока опоздала! На два урока опоздала!

- Так! - сказал вожатый, пробравшись к Феде. - Идем!

- Куда? - угрюмо спросил Федя и снова чихнул.

- В школу, конечно. Ты думаешь, удрать из дому - это такой пустяк, что об
этом и поговорить не стоит?

                                  [Image]

- А я что, удрал? Никуда я не удрал. Я домой иду.

Ребята расхохотались:

- "Домой иду"! А валенки зачем?

- А рюкзак?

- А стеганка! Товарищи! Это он просто гуляет! Взвалил на себя два пуда и
гуляет.

Стараясь перекричать поднявшийся шум, Федя стал объяснять, что он раздумал,
что он сначала и в самом деле хотел убежать, но потом раздумал.

Однако никто ему не поверил.

- Ладно! В школе разберемся. Сурен! Возьми у него мешок: он устал небось.

Силач вскинул на правое плечо Федин рюкзак, кто-то взял у него стеганку, и
все двинулись в школу.

Ната забыла о том, что ей самой предстоят неприятности. Растерянная,
недоумевающая, она шла и думала только о том, как бы перекинуться с Федей
хотя бы двумя словами, но к путешественнику даже приблизиться было нельзя,
не то что поговорить, - так тесно окружили его мальчишки.

Одни изощрялись в остроумии на его счет, другие расспрашивали серьезно,
даже с сочувствием:

- Ты по какому маршруту хотел бежать? Через Мурманск? Через Архангельск?

- Эх ты, тёпа! Чего ж ты днем бежать задумал? Ночью надо было бежать!

Федя не отвечал и лишь изредка шептал, чуть шевеля губами:

- Отстаньте вы!..

Он встал сегодня за полчаса до того, как проснулась Варя, и, не умываясь,
побежал за вещами на пустырь. Но, придя туда, Федя обнаружил, что не
запомнил места, где спрятал свой багаж. Часа полтора он бродил среди
обломков, пока не нашел рюкзак и ватник, и вот теперь так глупо попался с
ними ребятам на глаза.

Перед дверью школы Женя остановился и поднял руку:

- Стоп! Не забывайте, что в первой смене идут уроки. Пока не будет полной
тишины, никто не войдет. Ребята затихли.

- Успокоились? Пошли!

Гуськом, чуть слышно перешептываясь, ребята вошли в раздевалку. К ним
навстречу двинулась пожилая нянечка. Она смотрела на ребят тревожно и
подозрительно.

- Иван Лукич у себя? - вполголоса спросил ее Женя.

- Заняты они. Комиссия у них.

- А завуч?

- Тоже заняты: комиссия.

Женя был только рад, что ему придется во всем разбираться самому.

- Дайте нам, пожалуйста, ключ от пионерской комнаты.

- А вам кто из старших разрешил? - спросила нянечка.

Женя несколько секунд обдумывал, что ему ответить.

- Агриппина Федоровна, мы не банда с улицы, а пионерский отряд этой школы,
- сказал он негромко, но очень внушительно. - Нам срочно нужно обсудить
один очень важный вопрос. Если вы не дадите ключ, я немедленно пожалуюсь
директору.

Оторопевшая нянечка молча посмотрела на Женю, потом открыла стеклянную
дверцу шкафчика, висевшего на стене, и протянула вожатому ключ.

Федя оставил свой багаж в раздевалке, и все пошли наверх. Пионерская
комната находилась на четвертом этаже. Вожатый шагал через две ступеньки,
ребята еле поспевали за ним, и Федя с Натой и Славой сильно отстали от них.
На площадке второго этажа Луна остановилась.

- Федька, рассказывай скорей! - зашептала она. - Куда ты вчера исчез? И
почему ты в городе? Ой, Федька, ты не знаешь, что я из-за тебя пережила!

Федя отвернулся от нее и ничего не ответил.

Председатель тоже зашептал:

- Знаешь, Федька... Я всегда говорил, что ты любишь пофантазировать, но,
чтобы ты на деле пустился на такое, этого я не думал... А ты, Натка...
Ты-то не соображала, что делаешь, когда ему помогала? Ведь вы знаете, какая
заваруха теперь начнется!.. С директором вам придется говорить - это факт!
На совете отряда вас будут обсуждать - это тоже факт! И еще педсовет этим
делом займется, вот увидите!

Федя два раза чихнул, потом сердито уставился на Славу и застучал себе
пальцем в грудь.

- Ну что вы ко мне все пристали! - вполголоса, но очень горячо заговорил
он. - Ну, зачем меня обсуждать, когда я никуда не бежал!

Председатель только рукой махнул:

- Брось, Федька! Уж кому-кому, а близким товарищам врать - это знаешь... Ты
бы еще Луне сказал, что не бежал!

- Да пойми ты, глупая голова, что я не мог бежать! Хотел бежать, но не мог!
У меня денег нет на дорогу, у меня фотоаппарат украли, который я хотел
продать!

Луна вытаращила глаза:

- Украли! Федька, кто украл? Когда?

- Тогда! Когда я в парте его забыл. Подхожу к классу, а навстречу
Бакланов... и что-то под гимнастеркой несет. Вбегаю в класс - аппарата
нет... Я - за Пашкой...

- И не догнал?

- Догнал. А что я мог сделать? Пашка фотоаппарат своему братцу отдал, а он
знаешь какой здоровенный! И с ним еще парень... плечи вот такие!

Федя рассказал, как он гнался за Пашкой, как наткнулся на парней за углом
переулка. Рассказал он и о своем разговоре с Пашкиным братом.

- Н-нда! - сказал председатель. Он как-то сразу скис.

- Федька! Но ведь прохожие!.. Ведь на улице были прохожие! Почему ты их не
позвал? - спросила Луна.

- Так как-то... не сообразил, - промямлил Федя.

- А в милицию... И в милицию не заявил? Федя молча кивнул головой.

- Так чего же ты сейчас молчал! - вскричала Луна. - Бежимте, может, не
поздно еще. Бежимте, Жене расскажем!

Ната бросилась было вверх по лестнице, но председатель догнал ее и так
дернул за рукав, что нитки затрещали.

- Тихо! Тихо! - сказал он вполголоса. - Ты что, совсем дурочка, да?

Ната смотрела на него и только моргала, ничего не понимая. Председатель
помолчал, огляделся, не подслушивает ли их кто, и почти вплотную приблизил
свой нос к носу Луны.

- Ты что: совсем маленькая, да? - сказал он снова тем же шепотом. - Ты
понимаешь, с кем имеешь дело? Ты понимаешь, что Баклановы настоящие
уголовники и тот парень, наверное, тоже настоящий уголовник?

- Так в том-то и дело, что они... - начала было Ната.

Но Слава прервал ее.

- Тихо ты, еще раз говорю! - вскрикнул он и снова понизил голос. - Ты что:
донести на них хочешь? А ты знаешь, что они тебе могут сделать? Ножом
пырнуть! Встретить на темной улице и пырнуть... И не только тебя, но и
Федьку, и меня, может быть... Федька, вон, дошколенок, а все-таки вовремя
сообразил. - Председатель еще раз оглянулся, перевел дух и заговорил уже
более спокойно: - Так вот, значит, намотай себе на ус: нам в это дело
нечего соваться, милиция и без нас ими когда-нибудь займется.

На этот раз Луна ничего не ответила. Бледная, какая-то вся окаменевшая, она
смотрела на Федю, а тот молчал и делал вид, что не замечает пристального
взгляда Луны.

Председатель повернулся к путешественнику:

- И ты, Федька, про аппарат молчи. Почему тебе не удалось удрать - это
никого не интересует. Ясно? Тут главное, что ты собирался удрать и еще
письмо свое дурацкое оставил.

Федя молча кивнул.

- И вообще знаешь что? - уже совсем благодушно продолжал Слава. - Ты,
главное, не расстраивайся. Ну, обсудят тебя, ну влепят, может быть, выговор
на линейке, а насчет того, чтобы из школы выгнать или из пионеров исключить
- до этого дело не дойдет. Так что ты не расстраивайся.

- Я и не расстраиваюсь, - пробормотал Федя.

- Ну и прекрасно! И на меня не обижайся: дружба дружбой, а мне как
председателю придется тебя покритиковать. Сам понимаешь. Так что не
обижайся. Ну ладно, в общем... Пошли!

Слава двинулся вверх по лестнице, Федя пошел за ним. Ната не шевельнулась.
Она стояла на площадке и смотрела в одну точку.

- Луна, пошли! - обернулся к ней председатель. Луна не двинулась. На
лестнице послышался топот. Сверху сломя голову летели Женя и несколько
мальчишек. Увидев Федю, Славу и Нату, они сразу остановились.

- Фу! - сказал вожатый, тяжело дыша. - Куда вы делись?

- Мы думали, Капустин опять удрал, - пояснил Славе Тетеркин.

- Не волнуйтесь. Никуда он не денется! - сказал председатель и снова
повернулся к Луне: - Луна! Тебе особое приглашение нужно?

Только тут Луна вышла из своего оцепенения. Она пошла вверх по лестнице,
впившись зубами в верхнюю губу, широко открытыми глазами глядя прямо перед
собой.

XVII

Большая пионерская комната была битком набита. Собственно, сбором отряда
это собрание нельзя было назвать; на нем присутствовали не только Федины
одноклассники, но и много ребят из параллельных классов, и из пятых, и из
седьмых. Ребята облепили длинный стол, накрытый красной скатертью, сидели
на скамьях, стоящих вдоль стен, сидели на подоконниках, составив горшки с
цветами на пол. Все были настроены довольно весело.

- Встать! Суд идет! - крикнул кто-то.

- Освободите место для подсудимых! - закричали из другого угла.

Девочки, сидевшие за столом, быстро исполнили это требование и раскланялись
перед Натой и Федей.

- Присаживайтесь, товарищи подсудимые! Просим!

Ната и не взглянула на этих девочек. Стоя с Федей возле двери, она смотрела
на один из подоконников. Там, сунув руки в карманы брюк, слегка болтая
широко раздвинутыми ногами, сидел Пашка Бакланов. Сидел и как ни в чем не
бывало разглядывал "подсудимых". Разглядывал и ухмылялся, словно не он
стащил у Капустина аппарат.

Ната перевела взгляд на Федю и увидела, как тот встретился глазами с
Пашкой: секунду посмотрел на него угрюмо и опустил ресницы.

Почему-то вся напружившись, мягкими шагами подошла Луна к столу и села на
освобожденное для "подсудимых" место. Она услышала, как рядом с ней садится
отважный путешественник, отодвинулась подальше от него и сузившимися,
холодными глазками стала следить за председателем и вожатым.

Те прошли к концу стола. Женя поднял руку:

- Внимание! Ти-ши-на!

Слава стоял возле него и с очень озабоченным. видом вполголоса говорил.

- Женя! Женя, послушай... Я, значит, так выступлю... - слышалось
неразборчивое бормотание. - Ладно, Женя. В общем, правильно, да?

- Ладно... Правильно... - рассеянно отвечал вожатый и постучал ладонью по
столу. Шум затих.

- Валяй объявляй! - сказал Женя. - Первое слово мне предоставишь.

Ната быстро оглянулась на Пашку. Тот сидел и что-то жевал. Слава повернулся
лицом к собравшимся и оперся растопыренными ладонями о стол.

- Ребята! Внимание! - провозгласил он уверенным громким голосом. -
Экстренный сбор отряда считаю открытым. На повестке дня вы сами знаете
какой вопрос. Это вопрос о... - Он остановился, подбирая слова. - Это
вопрос о непионерском поступке Феди Капустина и Наты Белохвостовой.

Ната встала и отодвинула стул.

- Непионерском, да? - процедила она сквозь сжатые зубы. - Непионерском, да?
Непионерском? Непионерском?..

И вдруг на секунду Луна исчезла. Какой-то растрепанный ком сорвался с того
места, где она только что сидела...

Трах! - и Пашка Бакланов полетел с подоконника на пол.

- Белохвостова! - вскрикнул Женя.

- Натка! - ахнул Слава.

Красная, с перекошенным от злости лицом, Луна повернулась к нему.

- А-а-а! - вдруг завизжала она и бросилась туда, где стоял председатель.

Хлопнула затрещина. Председатель с дико вытаращенными глазами отлетел к
стене и плюхнулся на колени сидевшей возле нее девочки.

Женя схватил Нату за руки. Начался переполох.

- С ума сошла!

- Что с ней?

- Воды дайте! Воды принесите!

Все повскакали со своих мест, все устремились к вожатому, который боролся с
Луной. А та вырывалась, заливаясь слезами, и выкрикивала:

- Трепетесь, трепетесь!.. Мужество! По-пионерски! А сами воров боитесь,
воров скрываете...

Вдруг она увидела, что Пашка за спинами ребят пробирается к двери. Со
страшной силой Луна вырвалась из рук Жени, растолкала ребят и вцепилась в
Бакланова.

- Не пускайте! Держите его! Он у Федьки аппарат украл! Он хочет брата
предупредить! Он брату отдал аппарат, а тот Капустину пригрозил! Держите
его!

- А ну, пусти! Во, дура... Пусти, ну! - бормотал Бакланов, стараясь
освободиться.

Первым смекнул, в чем дело, Гриша Тетеркин.

- Эге! - сказал он Сурену. - Баклан, кажется, попался.

Сурен приблизился к Нате, тронул ее за плечо и, когда она обернулась,
демонстративно подсучил оба рукава.

- Натка! Отпусти, не уйдет! Я здесь. Давай спокойно рассказывай.

Луна несколько пришла в себя. Горячо, но уже связно она рассказала все, что
узнала от Феди, передала, что говорил по этому поводу Слава.

- Чего ты врешь, чего ты врешь! - закричал притихший было Бакланов. - Ты
видела, да? Спроси у него, я брал аппарат? Капустин, скажи, я брал? - И
Пашка уставился в сторону путешественника, слегка прищурив левый глаз.

Все повернулись к Феде, который как поднялся со своего места, так и стоял,
опустив голову. Все разом притихли.

- Брал, - ответил Федя чуть слышно, потом повернулся к Пашке и повторил уже
отчетливей: - А вот и брал!

Вожатый стоял среди этой суматохи, вертел ярко-рыжей головой и машинально
протирал снятые с носа очки. Он посмотрел на Пашку и припомнил его старшего
брата, о котором ходили темные слухи и которого даже десятиклассники
боялись. Жене стало немножко не по себе. Но, как только он понял, что
начинает бояться, он сунул платок в карман, надел очки и бросился к двери.
На пороге он обернулся:

- Внимание! Слушайте! До моего прихода никого отсюда не выпускать и никого
не впускать! Понятно вам?

- Понятно!

- Не выпустим!

- Сурен! На твою ответственность!..

- Есть на мою ответственность!

Когда Женя ушел, Пашка снова рванулся:

- Пустите! Мне умыться... Она мне лицо разбила! Пустите, ну!

- Сиди! Ничего не разбила. Синяк поставила. - сказал Сурен и силой усадил
Бакланова на стул.

- Он не зря спешит! Он не зря спешит! - приговаривал Тетеркин. - Наверное,
плохо спрятал аппарат, вот и спешит...

- Он брата хочет предупредить. Брат в первой смене учится, - догадался еще
кто-то.

Пашка внезапно выпрямился и повернул к Нате злое, залитое слезами лицо:

- Ну, сволочь!.. Теперь узнаешь! Теперь будет тебе!

Маленькая Тося Кукушкина подскочила к Бакланову и показала ему кукиш:

- А это видел? Ничего ей не будет! Мы Луну всем классом станем провожать,
вот!

- Мы за вас все примемся! - подхватили ребята. - Комсомольцы возьмутся! Мы
бас, как клопов, из школы выведем!

Лишь два человека держались в сторонке от окруживших Бакланова ребят. Это
были председатель и отважный путешественник. Слава стоял спиной ко всем у
окна, Федя присел на краешек стула в углу. Никто на них не обращал
внимания. Только однажды к путешественнику подошла Луна.

- Мешочек, который я шила, при тебе? - процедила она вполголоса.

- При мне... - чуть шевеля губами, ответил Федя.

- А ну отдай!

Путешественник покраснел и заморгал ресницами. Неловко, задевая за нос и
уши, он снял через голову тесемку и отдал Нате голубой мешочек,
предварительно вынув из него ученический билет. Но в мешочке еще что-то
шелестело. Луна раскрыла его и извлекла исписанный листок: "Труп
принадлежит бывшему ученику Третьей черемуховской средней школы Капустину
Федору"...

- На, "труп"! - сказала Ната и, сунув бумажку Феде, отошла к ребятам.

Дверь открылась, появился Женя.

- Бакланов, Капустин, Белохвостова и Панков! К директору! - объявил он.

* * *

Здесь, пожалуй, можно закончить эту историю. Когда Луна, Пашка и Федя
появились в кабинете директора, там их уже поджидали два сотрудника
милиции. Пашка продолжал отрицать, что взял аппарат.

Десятые классы занимались в первую смену. В кабинет директора привели брата
Пашки, Виктора Бакланова. Тот был настолько уверен, что Федя не станет
жаловаться, что даже не потрудился спрятать как следует аппарат. Смекнув,
что обыска не избежать, он заявил, что его младший братишка вчера
действительно принес какую-то фотокамеру, сказав, будто он взял ее на время
у товарища и что эту камеру он положил на шкаф. Тут Пашка разревелся и
выложил всю правду.

Феде снова пришлось рассказать, как все произошло, и его рассказ записали в
протокол. При этом путешественник все время чихал и шмыгал носом.

Когда братьев Баклановых увели, директор пощупал Федин лоб.

- У тебя, брат, температура, - сказал он. - Иди домой да ложись в постель.

Когда Федя вышел на улицу, он вспомнил о дружках Виктора Бакланова, но
мысль о них теперь не испугала его. Наоборот, ему даже хотелось, чтобы эти
парни напали на него, избили, пусть даже искалечили бы... Идя домой, он
мечтал о том, как он, больной, изнемогающий, дерется с этими парнями до тех
пор, пока не теряет сознание, а позднее ребята узнают о его изумительной
стойкости и поймут, что не такой уж он трус. Но никто на Федю не напал.
Придя домой, он бросил на диван подушку и лег не раздеваясь.

Скоро появилась Варвара. Всю дорогу домой она с удовольствием думала о том,
как будет читать нотацию старшему брату. Но только Варя раскрыла рот, как
Федя так на нее посмотрел, что она сразу испарилась из его "кабинета".

До вечера Федя брался то за одну книжку, то за другую... То включал радио,
то выключал его... Часов в восемь вечера к нему пришел Слава.

- Здравствуй! - буркнул он. - У тебя что, грипп? Я подальше сяду от твоих
вирусов.

Он сел на стул метрах в трех от Феди и, угрюмо глядя на больного, продолжал:

- Я по поручению отряда. Проведать... Температура высокая?

- Не мерил, - сквозь зубы ответил Федя. Ему стало очень обидно, что ребята
послали именно Славу. Председатель поморгал, потирая коленки.

- Твой аппарат, говорят, уже в милиции. Тебе расписаться за него надо будет.

Федя сел, подперев голову рукой:

- Что потом было? Когда я ушел...

- Ничего. Ребят отправили домашнее задание делать. - Слава усмехнулся. -
Луну полкласса провожало: нападения боялись. И в школу она под конвоем шла:
Сурен и еще шестеро мальчишек. Завтра снова сбор устроят - всякие реформы
будут проводить. - Слава опять усмехнулся. - Меня из совета отряда - вон!
Думают, я очень расстроюсь!..

Слава принялся нудно рассуждать о том, что он-де боролся за честь отряда и
потому не хотел поднимать шума из-за Бакланова, что Бакланова можно было бы
самим перевоспитать и это было бы по-настоящему, по-пионерски. Постепенно
он увлекся и стал доказывать, что Луна и Женя Снегирев - плохие патриоты
своей школы, что именно из-за них на всю дружину, на всю школу легло темное
пятно.

Федя слушал председателя и думал: а не вскочить ли ему с дивана и не
влепить ли Славке такую же затрещину, какую влепила ему сегодня утром Луна!
Но Слава вовремя почувствовал, что с Федей творится что-то неладное, и
поспешил удалиться.

В девять часов Федя постелил постель и лег спать. Варя была с Анной
Валерьяновной на кухне, а за шкафами мерно посапывал Вовка. Ему сегодня
пришлось особенно тяжело. После всего, что случилось, Варя решила, что
недостаточно занималась его воспитанием, и принялась наверстывать
упущенное. Весь этот день она так Вовку воспитывала, что он сам раньше
времени запросился в постель и сразу заснул как убитый.



   Юрий Сотник.
   На школьном дворе.


Глава I

Мне очень трудно было начать эту повесть. Хотелось бы сделать так, чтобы
самые волнующие события сразу захватили читателя. Вместе с тем как они
могут читателя захватить, если он не будет знать того, что предшествовало
этим волнующим событиям? И вот я решил начать повесть неторопливо и
вспомнить о том, что случилось до того, как девятилетний Демьян и
десятилетняя Альбина решили воспрепятствовать женитьбе директора второй
восьмилетней школы города Иленска.

Деревянное здание этой школы возвышалось над немощеной Береговой улицей. С
одной стороны ее, там, где стояли дома, тянулся дощатый тротуарчик, с
другой стороны от улицы круто спускался откос к усеянному галькой берегу
реки Большой. Здание школы было старинное. Его построил богатый
золотопромышленник, построил, как говорится, на века, памятником самому
себе. Оно было сложено из толстенных бревен лиственницы, древесина которой
не поддается гниению, и украшено роскошным входом с резными деревянными
колоннами и резной деревянной балюстрадой.

Этим парадным входом пользовались только первого сентября да во время
выпускного вечера. В остальные дни в школу входили со двора через скромную
одностворчатую дверь.

Рядом со школой, отделенный от нее всегда открытыми воротами да коротким
забором, стоял еще один дом, построенный так недавно, что бревенчатые стены
его еще не утратили веселой желтизны. Здесь, в небольших, но отдельных
квартирах жили несколько педагогов, завхоз, уборщица и сам директор школы
Данила Акимович Бурундук. С улицы сюда входа не было, а во двор выходило
широкое и высокое, в восемь ступенек, крыльцо. С легкой руки кого-то из
педагогов это крыльцо стали называть "летним клубом". Напротив жилого дома
по другую сторону двора стоял еще один домик, старенький одноэтажный. После
того, как крыльцо стали называть "летним клубом", рядом с дверью этого
домика кто-то из ребят прибил фанерку с надписью: "Зимний клуб". "Клубы"
эти сыграли значительную роль в нашей истории, поэтому о них надо
рассказать подробней.

"Зимним клубом" назвали слесарную и столярную мастерские, которыми
руководил преподаватель труда, он же и завхоз Федор Болиславович Савко.
Дело в том, что он часто проводил здесь зимние вечера, что-нибудь мастеря,
а ребята заходили сюда на огонек. Сидя на скамьях, на верстаках, а то и на
корточках у стены, они болтали между собой и с Федором Болиславовичем,
любившим поговорить. Заглядывал сюда и директор - старый друг завхоза.
Интересы у двух приятелей были широкие, и притихшие ребята слушали их
разговоры о том, каким образом через спутник связи будут передаваться
телевизионные изображения (в те годы телевидение в Иленск еще "не
доставало") или о том, почему в окрестной тайге появилось много голодных
медведей-шатунов, хотя лето для них было благоприятным в смысле корма.
Иногда кто-нибудь из ребят вставлял свое замечание или задавал какой-нибудь
вопрос, и взрослые отвечали ему обстоятельно, независимо от того, в каком
классе он учится - в третьем или восьмом.

История "летнего клуба" такова. Строительство жилого дома заканчивалось.
Директор и завхоз каждый день приходили сюда посмотреть, как ведутся
отделочные работы. Однажды Данила Акимович присел на ступенях крыльца. За
компанию с ним присел и завхоз. В школьном дворе даже во время летних
каникул всегда околачивалось несколько ребят. Увидев педагогов, они подсели
к ним, и сам собой начался разговор. Потом так и пошло. Ребята облюбовали
это крыльцо и стали усаживаться на него даже в отсутствие взрослых. Здесь
велись дебаты, отсюда наблюдали за футбольными матчами во дворе, иногда
кто-нибудь демонстрировал перед сидящими на крыльце недавно разученный
прием самбо или боксерский удар, а иногда просто выяснялись отношения с
помощью кулаков, и в таких случаях разученные приемы почему-то забывались.

Словом, летний клуб функционировал с начала мая, когда еще не стаял снег,
но уже пригревало солнце, и до середины октября, когда в этих местах уже
начинались снегопады.

Те события, о которых я сейчас расскажу, начались удивительно ранней и
дружной весной. Местная газета писала, что подобная весна была
зарегистрирована сто три года тому назад. Уже в середине апреля сошел снег,
а к середине мая во дворе вдоль стен и заборов зеленела высокая трава, а по
углам выросли лопухи и крапива.

Вот этой весной директор присел однажды на крыльце, к нему подсело
несколько ребят, и один семиклассник спросил: правда ли, что где-то в
Африке и даже в Болгарии есть племена, люди которых могут ходить босыми
ногами по раскаленными углям? Данила Акимович ответил, что никогда об этом
не слышал, но тут появился преподаватель труда и вступил в разговор.
Оказалось, что он читал где-то о таких чудесах.

- Тут, понимаешь, Данила Акимович, никакой мистики, - заговорил он, двигая
торчащими серыми усами. - Обыкновенное физическое явление. Подошва у
человека, она влажная, понимаешь? Наступил на угли - моментом начинается
испарение, а где испарение, там и охлаждение. Так что никаких ожогов.

Директор молчал, глядя на дымок сигареты.

- Боюсь я, однако, что этот ученый свою теорию на себе не проверил, -
заметил он.

К этому времени возле крыльца собрались все, кто находился во дворе:
примерно человек двенадцать. Завхоз был человек горячий, он раскипятился,
взлохматил густую темно-серую, как и усы, шевелюру.

- Ну, Акимыч! Ну, не будет же человек просто так в солидный журнал писать!
Ведь статья то ли в "Науке и жизни" напечатана, то ли в "Знании - сила".

                                  [Image]

Сдерживая улыбку, директор посмотрел на ребят.

- Так что, товарищи? Может, попросим Федора Болиславовича эксперимент
провести? Запалим костерок посреди двора, а когда жарку поднакопится, Федор
Болиславович прогуляется по уголькам, как это там, в Африке, делается.

Ребята засмеялись, а директор продолжал:

- Потом в районную газету напишем: так, мол, и так, эксперимент удался...
Или, наоборот: эксперимент не удался и преподаватель труда товарищ Савко
стал жертвой науки. Ну как, товарищ Савко, готовить костерок?

Ребята опять засмеялись, засмеялся и завхоз. Он встал, собираясь уйти.

- Не! Стар я для таких экспериментов. Пусть разве помоложе кто.

Оба педагога не заметили, что среди членов "летнего клуба", следящих за их
спором, присутствуют такие личности, при которых о хождении по раскаленным
углям даже в шутку говорить не следует. На следующий день в школе стало
известно, что некий Ленька Хмелев из четвертого класса лежит (точнее сидит)
дома с серьезным ожогом правой стопы.

Он расценил отказ Федора Болиславовича провести эксперимент как проявление
трусости, и ему захотелось самому стать либо героем, либо жертвой науки. Он
пригласил участвовать в эксперименте свою соседку и одноклассницу Мокееву
Луизу, и та отважно согласилась. Они развели на галечном берегу реки
неплохой костер, позаботились даже сунуть в него несколько тонких березовых
поленьев, которые дают побольше жару. Когда костер прогорел, они разулись,
палками сделали из углей узкую полоску такой длины, что, стоя рядом, можно
было одновременно ступить на нее. Затем они взялись за руки, и Ленька
скомандовал: "Раз! Два! Три!" Тут он ступил босой ногой на угли, а Луиза
струсила в последний момент, но Ленину руку не отпустила. Ленька взвыл,
попытался было левой ногой дотянуться до противоположной стороны
раскаленной полоски, но Луиза с перепугу крепко вцепилась в его руку, и ему
ничего не осталось делать, как скакнуть назад.

Конечно, родители допросили обоих, как они додумались до подобной глупости.
Родители Хмелева лишь посмеялись, слушая рассказ сына, хотя он и кряхтел от
боли, но не так повел себя отец Луизы. Будучи заместителем председателя
райпотребсоюза, он считал себя важной фигурой в городе, а его дочка
приносила тройки и даже двойки, и такие отметки товарищ Мокеев воспринимал
как оскорбление, нанесенное лично ему, и как подрыв его авторитета. После
истории с угольками он написал жалобу заведующему районо и ее копию
отправил в редакцию районной газеты. В жалобе говорилось, что директор
Бурундук допускает панибратские отношения с учащимися, сидит с ними на
ступеньках крыльца и ведет безответственные разговоры, провоцирующие детей
на шалости, которые ведут к несчастным случаям. В жалобе указывалось также,
что директор позволяет рядовым преподавателям обращаться к нему при детях
на "ты", что дети фамильярно зовут директора Акимычем, а это
свидетельствует о полной утрате к нему уважения.

Здесь товарищ Мокеев сознательно допустил неточность: ребята действительно
звали директора Акимычем, но только за глаза, а при встрече с ним всегда
обращались к нему по имени-отчеству.

Заведующий районо Иван Карпович Лыков знал, что на каждую жалобу положено
отвечать и лучше всего в ответе указывать, что виновные наказаны, но Иван
Карпович очень ценил Данилу Акимыча как директора и педагога. Хотя его
старший сын учился в десятилетке, свою младшую дочь он отдал во вторую
восьмилетнюю школу, считая, что там "самый здоровый микроклимат". Иленск -
городишко маленький, деятели районного масштаба встречаются между собой
часто на всевозможных совещаниях, и Лыков тщетно пытался убедить Мокеева,
что ничего зазорного нет в сидении директора школы с ребятами на крылечке,
что общение в свободные часы сближает педагогов с учениками, что, наконец,
Луиза с Ленькой могли задумать хождение по углям, прочитав об этом заметку
в каком-нибудь журнале.

Примерно то же самое говорили Мокееву в редакции, но это лишь подлило масла
в огонь. Луизин папа заявил, что теперь он напишет жалобу в областной отдел
народного образования и в областную газету, напишет о том, как в Иленске
зажимают критику.

К счастью, товарища Мокеева привлекли к ответственности за какие-то
злоупотребления служебным положением, и он забыл о своей войне против
директора школы.

Эта история основательно потрепала нервы обоим педагогам. Как ни противно
было товарищу Лыкову, но ему пришлось вызвать их к себе и попросить хотя бы
для проформы написать объяснительные записки. Редактору газеты пришлось
направить в школу одного из сотрудников, и тот беседовал с директором и
преподавателем труда, с другими педагогами и учениками.

Но этим дело не кончилось. Слух о научном подвиге Хмелева и Мокеевой быстро
разнесся не только в школе, но и по всему городку. Пострадавший Хмелев
несколько дней просидел дома, а Луиза в это время ходила задрав нос,
окруженная всеобщим вниманием. Она давала интервью не только
одноклассникам, но и ребятам из старших классов и даже взрослым. При этом
она слегка привирала, утверждая, что Ленька ступил на угли без нее лишь
потому, что сделал это, не досчитав до трех.

Но вот в школе распространился другой слух: о том, что отец Луизы пишет
жалобы на директора. Этот слух подтвердился тем, что директора больше не
видели сидящим на ступеньках. Избегал теперь крылечка и Федор Болиславович.
И этому слуху окончательно поверили после визита в школу сотрудника газеты.
Теперь даже стали поговаривать, что Акимычу и преподавателю труда грозит
увольнение.

Луиза больше не ходила с задранным носом. Обычно розовая физиономия ее
побледнела, и только возле глаз были красные круги.

Глава II

Однажды после уроков в дверь директорского кабинета постучала молоденькая
руководительница четвертого "Б" Раиса Петровна.

- Заходите! - послышался баритон Данилы Акимовича.

Учительница вошла.

- Данила Акимович, у меня к вам разговор. Директор привстал.

- Присаживайтесь, Раиса Петровна.

Учительница уже год проработала в школе, но все никак не могла отделаться
от ощущения, что нормальный письменный стол слишком мал для могучего Данилы
Акимовича, да и сама она - женщина стройная, спортивная, в присутствии
директора казалась себе тщедушной и маленькой. Она села перед столом,
поставив на колени портфель.

- Так какой разговор? - спросил директор, рисуя домик на клочке бумаги.

- Похоже, Данила Акимович, Мокеевой в классе объявили бойкот.

Директор отложил в сторону шариковую ручку. Он теперь пристально смотрел на
учительницу большими голубыми глазами.

- Этого еще не хватало! - тихо заметил он. - А в каком смысле - бойкот?

Молодая учительница была явно взволнована, но говорила сдержанно, деловым
тоном.

- Вчера я обратила внимание, что Мокеева сидит зареванная, а ее подруга
Зырянова отсела от нее, сидит на месте больного Хмелева. Затем я обратила
внимание, что в Мокееву кидают комочки бумаги... записки какие-то. Мокеева
их читает и рвет. А сегодня повторилось снова: Мокеева опять одна, и в нее
опять кидают...

- А вы замечаний им не делали?

- Вчера делала, а сегодня не стала. Я заметила, что Мокеева записок не
поднимает, и захотела узнать, в чем тут дело. Когда все вышли из класса, я
эти записки собрала. Вот, пожалуйста!

Учительница раскрыла портфель и выложила перед директором с десяток смятых
записок. Данила Акимович стал читать одну за другой.

"Стукачка!" - гласила одна.

"Ябеда-колябеда!!!" - было написано в следующей.

"Ну, Мокееха, погоди!" (Восклицательные знаки занимали здесь полторы
строки.)

Остальные записки были, примерно, такого же содержания. Директор погладил
широкий подбородок. Учительница помолчала в нерешительности.

- Данила Акимович, вы извините, что я вмешиваюсь, но ведь всем известно,
что у вас с этим Мокеевым неприятности.

- Ну, ну! - кивнул Данила Акимович.

- И вот я думаю, что в классе об этом узнали и расплачиваются с Луизой
Мокеевой за действия ее отца.

- Похоже, - согласился директор.

- Я боюсь, что Мокеева показала отцу записки и он теперь будет говорить,
что это под вашим влиянием они такое организовали.

- Мн-да! Час от часу... - Директор перечитал записки и снова посмотрел на
учительницу. - Вы говорите, что вчера Мокеева записки рвала?

- Рвала.

- А сегодня их не поднимала?

- Не поднимала.

- Тогда выходит, что она отцу их не показывала. Учительница подумала,
склонив голову набок.

- Данила Акимович, а ведь вы это очень логично! Вам бы следователем быть!

Директору польстило такое замечание. Он усмехнулся, склонил русую с
проседью голову набок и опять стал рисовать на бумажке домики.

- Теперь, Раиса Петровна, давайте думать, как нам девку выручить, спасти от
этой травли. Вы этих писак заметили, кто записки бросал?

- Только некоторых.

- Ну, и кто да кто?

Загибая пальцы на руках, учительница медленно перечислила фамилии, а Данила
Акимович записал их на бумажке рядом с домиками.

В списке оказалось шесть мальчишек и две девочки.

- Тут, значит, писак восемь, а записок одиннадцать, - сказал директор. -
Остальных не упомнили?

- Не упомнила. - Учительница улыбнулась. Ей захотелось показать директору,
что из нее тоже может получиться следователь. - Данила Акимович, остальных
знаете как можно выявить? Я отберу тетради по русскому и сравню почерки в
тетрадях с почерками в записках.

Теперь директор вместо домиков стал чертить какие-то цифры.

- Их у вас тридцать шесть человек, а записок одиннадцать. Помножьте
тридцать шесть тетрадей на одиннадцать записок. Вы своим анализом до седых
волос будете заниматься. И еще: в таком возрасте почерк не установился. В
тетради парень так напишет, а в записке - этак.

Поговорили еще несколько минут, и директор принял такое решение: ни он, ни
Раиса Петровна со своим классом беседовать не будут. Просто учительница
завтра прикажет восьми "писакам" явиться к Даниле Акимовичу после уроков.

Назавтра, после того, как прозвенел последний звонок, в дверь кабинета
робко постучали. Восемь "писак" гуськом вошли. Последней в кабинет
заглянула Раиса Петровна, но не вошла и тут же закрыла дверь. Директор
понял, что она конвоировала своих питомцев до его кабинета.

Угрюмые "писаки" столпились кучкой поодаль от директорского стола. Было
заметно, что каждый не прочь спрятаться за других, но устраивать толкотню
никто не решается. Довольно долго все молчали, потом кто-то догадался
сказать:

- Здравствуйте, Данила Акимович!

- Здравствуйте, здравствуйте! - негромко и спокойно ответил директор. - Вы
подойдите сюда поближе и станьте вот тут около меня.

Писаки молча придвинулись к столу и стали около него полукольцом.

Данила Акимович был издерган действиями Мокеева, расстроен травлей Луизы, и
все же он не удержался от того, чтобы немного поиграть с ребятами,
произвести на них впечатление. Он вынул из ящика все одиннадцать записок и
стал аккуратно раскладывать их на столе. "Писаки" молчали. Они и раньше
подозревали, зачем их пригласили сюда, но теперь окончательно убедились -
зачем. Директор взял наугад одну из записок своими крупными пальцами и стал
поводить ею из стороны в сторону, показывая ее текст ребятам. Он
поворачивал ее медленно, словно светя ею как фонариком на каждое лицо.
Почти все смотрели на записку довольно равнодушно, и только Оганесян вдруг
стал чесать нос над правой ноздрей и разглядывать настенный календарь,
висевший слева от стола.

- Оганесян, - сказал Данила Акимович, - ведь это ты написал!

Оганесян поднял плечи почти до самых ушей.

                                  [Image]

- Данила Акимович! Ну вот честное слово!.. Ну вот никогда в жизни такого не
писал. Директор отложил записку в сторону.

- Ну, что ж! Честному слову надо верить. А мне показалось, что это ты
писал. - Он взял другую записку и продемонстрировал ее ребятам.

Круглолицая, почти совсем беловолосая Нюша Морозова стала быстро краснеть.
Буквально за несколько секунд и лицо ее, и уши, и шея сделались малиновыми.

- Ты писала?

Нюша спрятала глаза под локоть и заплакала.

- Ничего я не писала! Ничего я такого не писала! Ничего я не писала! -
запищала она.

- Ладно! Присядь, успокойся!

Всхлипывая, Нюша села на один из стульев около стены, а директор взял
следующую записку. Теперь его подозрение пало на смазливого блондинчика
Игоря Цветова. Тот глаз от записки не отвел, но стал слишком часто моргать.

- Ты писал?

- И не думал, - спокойно ответил Игорь и заморгал еще чаще.

Данила Акимович показал еще семь записок. Двое "писак" хоть и отрицали свое
авторство, но тем или иным способом выдали себя, а вот маленькая, как
второклашка. Тома Зырянова и толстый Иван Иванов нисколько не изменились в
лице. А с последней запиской получилось следующее: директор заметил, что
эвенка Гришу Иннокентьева очень забавляет вся эта процедура. Он все время
щурил в улыбке и без того узкие глаза, скалил большие зубы и временами даже
слегка приплясывал от возбуждения. При этом он то и дело поглядывал на
крайнюю слева от него бумажку. Когда директор взял ее, Гриша стал потирать
ладони, словно предвкушая большое удовольствие.

- Твоя записка?

- Ага! Моя! - радостно отозвался Иннокентьев и тут же спросил: - Данила
Акимович, а как вы узнаете, кто чего писал?

Этот вопрос доставил директору большое удовольствие. Пусть в отношении
Иванова и Зыряновой его опыт не совсем удался, зато остальные не меньше
Иннокентьева удивлены его проницательностью.

- Да ведь у меня, понимаешь ли, - ответил он Гришке, - разведка неплохо
поставлена.

Укладывая записки в стол, директор не заметил, что угрюмые лица "писак"
стали уже совсем злыми, что Оганесян помахивает сжатым, опущенным к бедру
кулаком, грозя им неизвестно кому, а остальные тихонько кивают, как бы
соглашаясь в чем-то с Оганесяном.

- Успокоилась, Морозова? - сказал директор, задвигая ящик. - Теперь давай
подойди сюда.

Морозова подошла, все еще шмыгая носом, а директор подался вперед, положив
на стол большие кулаки, и заговорил негромко, с расстановкой, поглядывая то
на одного "писаку", то на другого.

- Значит, такой у нас будет разговор. Я знаю, что эти дипломатические ноты
не вы одни писали, писал кое-кто еще. Пригласил я не всех, потому что
кабинет у меня маловат, тесно будет. Знаю я также, по какой причине вы
пошли войной на Мокееву, почти всем классом на одну. Я знаю, и вы знаете.
Так что не будем об этом вслух говорить. Теперь, значит, я вам заявляю и
даю в этом честное слово: Луиза Мокеева ни в чем не виновата. Ни перед
вами, ни передо мной. А травить ни в чем не виновного человека - это,
знаете ли, не годится. - Данила Акимович помолчал. - А отсюда следует: если
такое дело будет продолжаться - нашей дружбе конец. И не только дружбе
конец: буду наказывать. Крепко буду наказывать. - Директор опять помолчал.
- Вот, пожалуй, и все. Теперь, как говорят в армии, можете быть свободными.
До завтра!

"Писаки" молча двинулись к выходу, и последний очень осторожно закрыл за
собой дверь.

Глава III

На следующий день Даниле Акимовичу позвонил завроно и сказал, что отца
Луизы привлекают к партийной ответственности за какие-то злоупотребления.

- Так что теперь, - закончил Лыков, - ему будет не до военных действий
против нас и ваших педагогов.

Эту новость директор, конечно, передал Федору Болиславовичу. И неверующий
преподаватель труда перекрестился.

- Ну, и слава богу! Только знаешь, Данила Акимович... ну его к бесу, этот
летний клуб! Сидеть с этим народом на крылечке да лясы точить... Сам теперь
увидел, что из этого получается. Ты им в шутку слово сказал, будто со
взрослыми, а они его на свой лад обернули и тут же действовать начинают...
И пиши потом объяснительные записки.

Данила Акимович согласился со своим другом. В тот же день, встретив Раису
Петровну, он спросил ее, продолжают ли бросать Мокеевой записки, и
учительница ответила, что больше никто не бросает.

- У них теперь какое-то новое увлечение появилось: капроновыми чулками.

- Чулками?

- Да. Как видно, старыми. На первом уроке Оганесян стал учебники из сумки
вынимать, а из нее капроновый чулок вывалился. Веду урок, гляжу, а Иванов с
Зыряновой (они на одной парте сидят) друг другу чулки показывают. У Иванова
- черный, а у Зыряновой - коричневый. Потом еще у двоих чулки видела. Не
понимаю, что это за игра такая.

- Да это, пожалуй, не игра, - сказал директор. - Лето наступает, а из
капроновых чулок можно сачки делать: натянул его одним концом на обруч из
проволоки, другой конец укоротил, перевязал, вот вам и сачок... Хочешь -
мальков для наживки лови, хочешь - бабочек для коллекции.

Весь этот день Данила Акимович пребывал в прекрасном настроении: больше ему
не грозила опасность со стороны Мокеева, теперь и с Луизой все уладилось...
А на следующий день после уроков дверь его кабинета приоткрылась и чей-то
голос тихо спросил:

- Данила Акимович, можно войти?

- Входи! - ответил директор и тут же встал, увидев, что к нему явился с
визитом сам Леня Хмелев.

- О! Жертва науки! - воскликнул Данила Акимович. - Давай, давай, заходи!

Хмелев приблизился к столу. Он шел прихрамывая, ступая правой ногой лишь на
пятку.

- Ты давай садись, - сказал директор и сам опустился в кресло. Но Ленька
продолжал стоять. Глядя на Хмелева, директор подумал, что он похож на
птенца, выпавшего из гнезда. Он был небольшого роста, худенький, с носом
клювиком. Каштановые волосы его почему-то никак не хотели причесываться и
торчали длинными прямыми вихрами во все стороны.

- Так! Поправился, слава богу, - проговорил директор. - Ну, что скажешь?

Глядя на левую ладонь, Хмелев стал почесывать ее правым указательным
пальцем.

- Данила Акимович, - забормотал он, волнуясь, - я вот... ну, значит, насчет
этой... Мокеевой... Луизы Мокеевой... которая со мной по углям ходила...
"Опять эта Мокеева!" - с тревогой подумал директор. Он поднялся, взял один
из стульев у стены и придвинул его к столу.

- Ты давай все-таки садись. Разговаривать трудно, когда ты на пятке стоишь.

Хмелев сел, опираясь ладонями о колени, но красноречивей от этого не стал.

- Так вот эта Мокеева... Луиза, которая... Ну, значит, которая со мной по
углям... Ну, и вот, значит...

Директор не вытерпел:

- Да не топчись ты на одном месте! Говори толком, что с этой самой Луизой?

- С ней разделаться хочут, - выпалил Хмелев и тут же поправился: - Не
хочут, а хотят.

- Как разделаться? За что?

Описывать, как директор клещами вытягивал из Леньки информацию, будет
слишком долго, поэтому я перескажу ее вкратце.

Оказывается, и мать Луизы и сама она очень рассердились на Мокеева, когда
он стал писать жалобы на директора школы. Навещая каждый день Леню, Луиза
даже плакала, говоря, что ей теперь стыдно появляться в школе, потому что
там подумают, будто она заодно с отцом. Ее опасения оправдались, когда ей
стали кидать записки. Она хотела рассказать об этом отцу, чтобы тот понял,
как из-за него страдает дочь, но, к счастью, сначала рассказала о записках
матери, а та объяснила ей, что отец и это использует против Данилы
Акимовича. К концу своего рассказа Хмелев немного успокоился, и речь его
стала более связной.

- Ну, вот, значит... Прихожу я сегодня в школу, а ко мне подходят... Ну,
там... некоторые. "Мы, - говорят, - завтра Мокееву казнить будем. Примешь
участие или у тебя еще нога болит?"

Директор резко откинулся на спинку кресла.

- Тьфу ты! Что за люди такие?! Да я же им третьего дня толковал, что она
тут ни при чем!

- И я им тоже сказал, что наоборот. Мокеева очень переживает, что отец
такое затеял, а они мне говорят: "Врет твоя Луиза! И тебе врет, и Акимычу".

- Ас чего они взяли, что она врет?

- Я вот их тоже спросил - почему? А они говорят: "Мы, - говорят, - теперь
совсем поняли, что она вообще врунья и ябеда. Она отдала наши записки
Акимыч... Даниле Акимычу и еще донесла, кто какую записку писал".

Директор поерзал в кресле, почесал подбородок.

- Так вот что я тебе скажу, Хмелев. Записки эти мне принесла Раиса
Петровна. Она их в классе подобрала, когда все ушли. А кто какую записку
писал - тут уж я сам догадался. По лицам. Ты понимаешь, как по лицу можно
узнать?

Хмелев кивнул. Он уже нисколько не волновался. Он серьезно посмотрел на
директора.

- Тогда, значит, Данила Акимович, вы виноваты.

- Я?

- Вы им сказали: "У меня разведка хорошо поставлена". Вот они и решили, что
Луиза - она и есть эта самая разведка.

- Да-а! Здесь, пожалуй, моя вина, - пробормотал директор. - Так что,
говоришь, они собираются с ней сделать?

- Крапивой отхлестать. В бане.

- В сгоревшей?

- Ну, не в той же, где моются. Скоро Данила Акимович был посвящен в план
расправы над Мокеевой.

Луиза показала себя способной актрисой, играя в школьном спектакле.
Руководитель "взрослого" драмкружка при районном Доме культуры пригласил ее
на роль дочери одного из героев пьесы, чем Луиза и отец ее гордились.
Спектакль готовился к областному смотру художественной самодеятельности,
который был, как говорится, на носу, поэтому репетиции шли не только по
субботам и воскресеньям, но и в будние дни по вечерам, и репетиции эти
заканчивались после девяти часов. Мать Луизы ворчала, что дочь из-за них
поздно ложится спать, поэтому Мокеева возвращалась домой не по улице, а
через пустырь мимо бани, сгоревшей несколько лет назад. Пожарные успели
отстоять часть ее бревенчатых стен, но баню решили не восстанавливать,
потому что уже заканчивалось строительство другой бани, каменной. Рядом со
сгоревшим строением стояла кочегарка, сложенная из кирпича. От огня она
уцелела, но из нее вывезли котел и другое оборудование, и теперь этот домик
стоял без дверей и без рам в окнах. Штакетник, окружавший двор бани,
обветшал, кое-где его растащили, а сам двор превратился в пустырь,
зараставший летом крапивой и лопухами. Среди этих зарослей вилась тропинка,
которой мало кто пользовался и по которой теперь бегала с репетиций Луиза,
торопясь домой. Вот здесь, между кочегаркой и обуглившимися бревенчатыми
стенами бани, и собирались напасть на Луизу мстители. Свою информацию
Хмелев закончил так:

- Они во всякую рвань хотят одеться, чтобы Луиза их не узнала, а на головы
чулки натянуть, как в кино, которое сейчас идет. Я им говорю, что Луиза ни
в чем не виновата, не такой она человек, чтобы директору записки
показывать, я ведь ее с двух лет знаю, а они свое: "Она, мол, и тебе врет.
Ты, - говорят, - если не хочешь, можешь не участвовать, а если скажешь кому
- тебе еще хуже будет, чем Мокеевой".

- Но ты все-таки Луизу предупредил?

- Ага. Только вы не знаете, она какая. "Спасибо, - говорит, - что сказал, а
то я бы испугалась. А теперь я из принципа там пойду. Я палку хорошую
возьму. Я, - говорит, - их палкой, а сама кричать буду, Взрослые услышат и
прибегут. А ты, - говорит, - со мной не ходи, потому что у тебя нога". И
ведь ее не отговоришь!

- Так-так! - со вздохом сказал директор. - И ты, значит...

- Я сначала решил, что с ней пойду, хоть у меня и нога... И тоже с палкой,
конечно... А потом подумал, подумал и... - Хмелев помолчал немного и
продолжал, почему-то понизив голос, глядя прямо в глаза директору: - Данила
Акимович, ведь они Мокееву возненавидели, потому что ее отец... У вас из-за
ее отца... Ну, вы же сами понимаете...

- Понимаю, понимаю, - торопливо сказал директор и поморщился. Ему было
досадно, что каждый мальчишка знает об истории с Мокеевым.

- Ну, и вот, - продолжал Ленька. - А если все такое в бане случится - они
же сами обо всем раззвонят... И будут говорить, что они это... ради вас
старались. И у вас, значит, опять начнутся... Ну, вы же сами понимаете.

Данила Акимович подумал, что Хмелев не по возрасту умен, и вместе с тем у
директора шевельнулось недоброе чувство по отношению к этому умнику. Похоже
было, что Ленька старается припугнуть его, как бы шантажирует: если, мол,
вы в это дело не вмешаетесь, вам новых неприятностей не избежать.

- Ну что ж, - сказал он подчеркнуто равнодушно. - Я с ними завтра поговорю,
скажу, что весь класс будет наказан, если с Луизой что случится. Только
ведь они поймут, от кого я все узнал, и тебе потом не поздоровится.

- Ну и пусть не поздоровится! А чего они на невинного человека! - сказал
Хмелев и мрачно добавил: - Я сейчас пойду к кому-нибудь из них домой и
скажу, что я вам все рассказал. Пусть не думают, что я тайком.

Эта фраза сразу изменила отношение директора к Леньке. Он помолчал,
раздумывая.

- Знаешь... Ты пока ничего никому не говори. И Луизе о нашем разговоре не
говори. Я тут посоветуюсь кое с кем, а ты загляни ко мне часиков в шесть,
мы решим, как нам с этим делом быть.

Глава IV

Сорокалетний Данила Акимович был холост. Отец его давно умер. Большую часть
зимы в его маленькой двухкомнатной квартире жила мать. С начала весны и до
поздней осени она уезжала к себе в деревню, где работала на колхозной
пасеке да еще держала и собственные ульи. В такое время Данила Акимович
столовался у Лидии Георгиевны - жены Федора Болиславовича и матери двух
девочек, из которых одна училась в восьмом классе, а другая уже собиралась
поступать в институт в областном центре.

Как всегда, так и в этот раз, Лидия Георгиевна накрыла стол в кухне,
поставила перед директором и своим мужем по тарелке щей и ушла в комнату.
Данила Акимович встал, прикрыл плотней дверь и, вернувшись на свое место,
вполголоса спросил учителя:

- Скажи: у Лидии Георгиевны капроновые чулки есть?

Федор Болиславович опустил ложку в тарелку и уставился на друга сквозь
стекла очков.

- Откуда мне знать? Я в ее гардеробе не копаюсь. А зачем тебе?

- Нам бы три штуки, - не отвечая на вопрос, продолжал директор. - Тебе, мне
и Раисе Петровне.

- Да ты скажи толком, зачем?

Когда директор изложил наконец свой план действий на завтра, учитель даже
вскочил от возмущения. Очки его засверкали, серые усы ощетинились.

- Данила Акимович! Ну ты... ну ты извини меня!.. - Он оглянулся на дверь и
продолжал уже хриплым шепотом: - Ну... ну ты, право, как маленький:
только-только у нас гора с плеч свалилась в смысле этого Мокеева, а ты уж
такое затеял, что про нас не только в районной, в "Учительской газете"
фельетон готов!

У Данилы Акимовича была такая черта: чем сильнее кипятился в споре его
собеседник, тем мягче говорил он сам.

- Федор Болиславович, да ты сядь! Давай потолкуем спокойно.

- Не могу я сидеть, когда ты такое говоришь! Мне как-никак шестой десяток
пошел, а ты черт-те что предлагаешь! Может, скоро на карачках прикажешь
перед ними бегать.

- Ну, не хочешь сидеть, так стой, но спокойно выслушай меня. Ты сколько лет
уже преподаешь?

- Да с тех пор, как ты меня сюда заманил. Остался бы мастером на
промкомбинате - горя бы не знал.

- Ну ты, однако, их психологию за это время изучил? Я говорю вот о таких...
которые только четвертый класс кончают?

- А чего ее изучать? У меня своих двое, выросли уже.

- Так вот пойми, какое у нас положение...

- С тобой весь обед остынет, - проворчал учитель. Он сел и снова принялся
за щи. - Говори. Слушаю.

- Нам с тобой известно, что девку ни за что собираются крапивой отхлестать.
Тебе совесть позволит такое допустить?

- Ну нет, конечно.

- Так как же ты думаешь это дело пресечь? Административными мерами?

Федор Болиславович молчал и думал, работая ложкой. Данила Акимович
продолжал:

- Ну ладно, положим, я завтра приду к ним в класс и скажу: "Так, мол, и
так, мне известно, что вы собираетесь учинить. Если учините - вызовем
родителей, весь класс будет наказан. Каково после этого будет Мокеевой и
Хмелеву? Да их же со свету сживут, сам знаешь, каким этот народ бывает
порой жестоким.

- Да. Тут вопрос, конечно, - задумчиво пробормотал учитель.

- Ну, вот! А если мы это дело на игру перевернем? Ты понимаешь, что это у
них наполовину игра? Какого-то фильма насмотрелись и давай чулки на лицо
напяливать... А если мы сами включимся в эту игру, потом по-хорошему с ними
поговорим, они же обо всех конфликтах позабудут!

- Да ведь кто-нибудь из них уделается с перепугу, если ты перед ними с
чулком на голове возникнешь да еще в темноте или в сумерках хотя бы.

- А мы недолго будем в чулках. Подойдем только и сразу снимем.

- И пойдет про нас славушка. Кто-нибудь возьмет и скажет родителям: мы,
мол, гуляли себе спокойно, а директор и еще один взрослый псих наскочили на
нас в темноте и давай пугать.

- Да они же объяснят родителям, с какой целью мы такое затеяли.

- Десять человек объяснят, а один еще наврет чего-нибудь для пущего
эффекта. И потом не забывай, что среди родителей есть такие вот... вроде
Мокеева.

Обычно сдержанный, директор вдруг рассердился. Он бросил ложку в тарелку и
откинулся на спинку стула.

- Так как, по-твоему, нам в нашей работе надо на Мокеевых ориентироваться,
на дураков, которые шуток не понимают? Это первый вопрос. А второй такой
будет: что ты сам-то предлагаешь? Какую альтернативу? Или, по-твоему, нам
самоустраниться от этого дела нужно, пусть творят, что хотят?

Никакой альтернативы Федор Болиславович придумать не смог и наконец сдался.

- Только знаешь, что я тебя попрошу, - сказал он. - Ты хоть Раису Петровну
не заставляй чулок напяливать. Мы с тобой люди в возрасте, нас они давно
знают, так что авторитета у нас от всего этого, пожалуй, не убавится, а она
ведь совсем молоденькая, они после такого дела станут фамильярничать с ней
да на головах ходить: она, мол, своя в доску.

С этим директор сразу согласился, но сказал, что учительница должна будет
находиться где-то поблизости и появиться, когда ее позовут для разговора с
ребятами.

После того, как план операции "Капроновый чулок" был разработан, Федор
Болиславович поднялся.

- Ладно! Пойду узнаю, как там у нас с этой... с материальной частью.

Он ушел в комнату, где Лидия Георгиевна гладила белье.

- Мать! У тебя случаем не найдется пары капроновых чулок, вышедших из
употребления?

- Посмотреть надо. - Лидия Георгиевна даже не поинтересовалась, зачем ее
супругу капроновые чулки. Он часто выпрашивал то лоскуты материи, то другой
какой-нибудь хлам для всяких поделок в школьной мастерской.

Глава V

Ровно в шесть часов, как было условлено, к Даниле Акимовичу явился Хмелев.
Он слушал, вытаращив глаза, когда директор излагал свой план операции
"Капроновый чулок", потом вдруг вскинул голову и осклабился.

- Данила Акимович, а вы ведь это... и правда!.. Они знаете как ржать будут,
когда узнают, что это вы! И они вас еще больше зауважают, вот увидите!

Потом состоялся разговор с Раисой Петровной, которая жила в том же доме. К
ней Данила Акимович пришел вместе с Федором Болиславовичем. Когда ей
рассказали о готовящейся расправе над Мокеевой, она возмутилась и заявила,
что завтра проведет беседу со всем классом о том, как постыдно такое
намерение. Директор и учитель попросили ее этого не делать, сказали, что
сами проведут такую беседу, застав заговорщиков на месте преступления.
Узнав, что эти два немолодых человека собираются сидеть в засаде, подобно
ее четвероклашкам, учительница так растерялась, что оба друга, не
сговариваясь, решили умолчать о своих капроновых чулках.

Оказалось, что знакомые Раисы Петровны живут в доме с палисадником как раз
напротив бани, и она согласилась посидеть вечерком в этом палисаднике
вместе с Хмелевым, ожидая, когда их позовут.

Директор и завхоз ушли, а учительница впала в раздумье: или у этих двоих не
все в порядке с головой, или она ничего не смыслит в педагогике и напрасно
выбрала такую профессию.

Когда друзья вышли от Раисы Петровны, Федор Болиславович предложил:

- Ну, как, может, прогуляемся до этой самой бани, глянем как там и что?

- Давай, - согласился директор. - Произведем рекогносцировку на местности.

Скоро оба стояли на пустыре между обуглившейся стеной бревенчатой бани и
стеной кочегарки с закопченной штукатуркой над черным проемом окна. Здесь,
среди сорной травы, тянулась тропинка, протоптанная местными жителями от
улицы Кирова до улицы Кедровой.

- Неуютное местечко, - заметил директор. - Особенно, если вечером.

- Н-нда! - согласился Федор Болиславович. Оба понимали, что устраивать
засаду в бане или в кочегарке нельзя: ведь сами заговорщики выберут именно
это место. Друзья прошли до конца тропинки, где она выходила на Кедровую
улицу сквозь пролом в старом штакетнике. Тут Федор Болиславович сказал:

- Вот тебе, смотри!

По эту сторону забора тянулись густые заросли малинника. Большинство ягод
поедалось ребятней еще незрелыми, но некоторым удавалось уцелеть. Этому
способствовала крапива, которая любит расти рядом с малиной и служит ей
своего рода телохранителем. Заросли малины постепенно наступали от забора в
глубь двора, а в авангарде двигалась крапива.

- Вот! - повторил учитель труда. - Залезай сюда поглубже и играй себе на
здоровье... Хочешь - в индейцев, хочешь - в казаки-разбойники. А я с той
стороны засяду, чтобы их потом в клещи взять.

Данила Акимович увидел, что такие же заросли топорщатся у забора вдоль
улицы Кирова. Он отметил про себя стратегическую мудрость своего друга, и
еще он подумал, что Федор Болиславович начинает втягиваться в игру.

Глава VI

Было ясно, что заговорщики соберутся заблаговременно, поэтому на следующий
вечер часов в восемь директор уже сидел в зарослях, метрах в двух от того
места, где тропинка выходила на Кедровую улицу. На нем был брезентовый
рыболовецкий плащ с капюшоном, поэтому он не пострадал от крапивы. В
кармане плаща лежал капроновый чулок. Данила Акимович сидел, привалившись
спиной к забору. Чуть раздвинув листву перед собой, он мог видеть тропинку,
проход между баней и кочегаркой и заросли у противоположного забора, где
затаился Федор Болиславович.

Директору недолго пришлось скучать. Справа, совсем близко от него,
послышались приглушенные голоса, и на тропинке появились двое: толстый
мальчишка и маленькая девочка. Они были одеты обычно, по-домашнему, но
каждый держал под мышкой какой-то узел. Директор мог видеть их только со
спины, но все же догадался, что это Ваня Иванов и Томка Зырянова. Так оно и
оказалось. Пройдя несколько шагов, Иванов вдруг остановился.

- Э!.. А крапива?! Давай лучше здесь наберем, там она жухлая какая-то.

Оба повернулись и направились прямо к тому месту, где сидел директор.
Данила Акимович внутренне съежился. Ведь одно дело - эффектно, в нужный
момент появиться перед ребятами, и совсем другое - предстать перед ними
сидящим в кустах именно сейчас, а потом объяснять им, зачем он сюда
забрался. Однако эти двое были слишком заняты своим делом и ничего не
заметили.

- Ой!.. Кусается!.. - тихо сказала Зырянова.

- А ты ее под самый низ бери, у самого корня, потом в газетку. На, держи!
Вот так ее оберни. - Иванов достал из своего узла газету, оторвал от нее
кусок и передал Зыряновой.

Только они покончили с этим, как на тропинке, тоже со стороны Кедровой,
появился Оганесян. Иванов с Зыряновой посоветовали ему, как и они,
вооружиться крапивой, и он тоже был снабжен клочком газеты. Когда все трое
вернулись на тропинку, Зырянова сказала:

- А вон еще наши идут.

И правда, со стороны улицы Кирова появились еще трое. Одного из них Данила
Акимович сразу узнал - это был эвенк Гриша Иннокентьев, а двоих он хоть и
встречал много раз, но не знал по фамилии.

Иванов, Оганесян и Зырянова двинулись было навстречу пришедшим, но Иванов
вдруг снова остановился:

- Э!.. А вдруг у них репетиция раньше закончится! Вдруг она уже теперь сюда
идет!

- Ой, и правда! - пискнула Томка Зырянова и исчезла из поля зрения
директора. Тот понял, что она подбежала к пролому в заборе и обозревает
Кедровую улицу, на которой метрах в двухстах находился Дом культуры. Через
несколько секунд она вернулась.

- Никого! Давайте я тут останусь наблюдать. Я знаете какая зоркая, папа
говорит - у меня глаза, как у ястреба.

- Валяй, - согласился Иванов. - Только ты замаскируйся сперва, чтобы потом
не суетиться.

Томка развернула узел, который держала под мышкой. Оказалось, что это
старый мужской пиджак. Он был такой огромный, что, когда Зырянова надела
его на себя, и шея и грудь ее оказались совершенно открытыми, а сам пиджак
не мог удержаться на ее узеньких плечах. Кроме того, Зырянова не могла
самостоятельно застегнуть пуговицы на нем, потому что рукава свисали на
четверть метра ниже ее рук.

- Не могла чего-нибудь поменьше достать? - проворчал Иванов.

- Ничего, Вань, мы сейчас уладим, - примирительно сказал Оганесян. Он
вытянул ремень из петель на потрепанных брюках (они хорошо держались и без
ремня) и шагнул к Зыряновой. - Запахнись как следует.

Зырянова запахнула пиджак, и одна его пола оказалась у нее на спине.
Оганесян опоясал ее своим ремнем, потом оба мальчишки закатали рукава
пиджака, чтобы Томка могла держать крапиву. Платье Зыряновой оказалось
короче пиджака, так что из-под него были видны лишь тонкие ноги в синих
носках и полу кед ах.

- Надо было брюки какие надеть, - снова проворчал Иванов. - Теперь Мокеева
догадается, что ты девчонка. Да еще по росту поймет, кто ты такая.

Зырянова не успела ответить, потому что со стороны улицы Кедровой появились
еще четверо: Нюша Морозова, которая ревела у директора в кабинете,
хладнокровный красивый блондинчик Игорь Цветов и девочка с мальчишкой,
фамилий которых директор не знал. Иванов с Оганесяном устремились к бане, а
Томка снова исчезла из поля зрения директора, заняв свой пост у пролома.

"Так! Ровно десять. Десять на одну, - сказал про себя директор. - И все
писаки тут... Как видно, это самое ядро у них, самые заводилы. И еще
девчонки тут!"

Он подумал было о том, что в его школьные годы девочки были другими, но тут
же вспомнил, как здорово его однажды отлупили две представительницы слабого
пола, с которыми он учился в третьем классе, вспомнил и пришел к мысли о
том, что молодежь, и дети в том числе, не так уж сильно меняются со
временем, как думают взрослые люди и особенно старики. Просто с возрастом у
людей меняется отношение к молодежи. Как и раньше, так и теперь среди ребят
есть умные и дураки, есть подлецы и рыцари, есть любознательные и ко всему
равнодушные.

Между тем заговорщики продолжали топтаться между кочегаркой и стеной бани,
не переодеваясь, не прячась, явно рассчитывая на бдительность Зыряновой.
Как видно, главную роль играл среди них толстый Ванька Иванов, который
протягивал руку то в сторону бани, то в сторону кочегарки, давая какие-то
руководящие указания.

Как-то неожиданно для себя директор заметил, что солнце уже зашло. Впрочем,
сумерки были светлые, ведь приближалась пора белых ночей. Заговорщики уже
не суетились, не жестикулировали, а стояли почти неподвижно, глядя в
сторону Кедровой улицы. И вдруг директор увидел, как по тропинке понеслась
Томка, хрипло повторяя:

- Идет! Приближается! Идет!

Томкин хрип мог расслышать только директор, но заговорщики и так поняли,
что к чему. Одни бросились в кочегарку, другие полезли в обгоревшие оконные
проемы бани. Вскоре и Томка нырнула в кочегарку.

Зырянова хвасталась остротой своего зрения, однако не сразу распознала
Мокееву, и та появилась гораздо раньше, чем ожидал директор. На Луизе были
джинсы, сверху, несмотря на очень теплый для сибирского мая вечер, Мокеева
надела синтетическую, под кожу, куртку, на голову - зимнюю шапку-ушанку, а
на руки - варежки. В левой руке у нее болталась пустая сумка для продуктов
(в ней, как видно, Луиза спрятала до времени свои доспехи), в правой руке
она держала недлинную, но увесистую дубинку, пряча ее за спиной. Небольшого
роста, но коренастенькая, она шла медленно, все время оглядываясь вправо,
влево и назад, так что директор мог временами видеть ее широкую решительную
физиономию со втянутыми внутрь губами и большими настороженными глазами.

"Смелая девчонка!" - с уважением подумал директор. Он откинул капюшон,
натянул на голову вынутый из кармана чулок и снова закрыл ее капюшоном. Тут
ему пришло в голову тоже сорвать несколько стеблей крапивы, а когда он
сделал это, до него донесся звонкий голос Луизы:

- Только тронь!.. Только тронь!.. Ну, подходите! Ну, только тронь!..

Выбравшись из зарослей, директор увидел, что Мокеева уже окружена
непонятными фигурками без лиц, что она вертится на одном месте, размахивая
дубинкой и повторяя свое приглашение "подходить". В следующий момент он
увидел, что туда же бежит Федор Болиславович в длинном дождевике, с кепкой
на голове и с лицом, затянутым чулком. Увидел и тоже побежал туда. Оба
прибыли на театр военных действий почти одновременно.

- Ы-ыить!.. - сказал завхоз страшным голосом. - Вот мы вас всех сейчас!

- Так! Попались! - в тон ему пробасил директор. Оцепеневшие заговорщики
выглядели живописно. Голова у каждого была затянута чулком, зато в костюмах
царило великое разнообразие. Один надел на себя пестрое девчоночье платье
(очевидно, старшей сестры), из-под которого виднелись брюки, другой был в
полосатой матросской тельняшке, болтавшейся ниже колен, третий нарядился в
старую мужскую рубаху, бывшую когда-то белой...

                                  [Image]

Глава VII

Всеобщее молчание длилось так долго, что директор счел нужным разрядить
обстановку. Он откинул капюшон и сдернул с головы чулок. То же самое сделал
и Федор Болиславович. Эти действия педагогов вызвали обратный эффект:
оцепеневшие фигуры оцепенели еще больше, только одна Луиза стянула с себя
шапку-ушанку и стала обмахивать ею взмокшую, с куцыми косичками голову.

- Так! - приглаживая растрепанные чулком волосы, заговорил Данила Акимович.
- Маски вы можете не снимать, меня ваши личности не интересуют, а вот штаны
снимайте! Снимайте, снимайте штаны, и я вас сейчас крапивой, как вы Мокееву
хотели. Ну, что вы стоите?! Снимайте штаны!

И еще несколько секунд продлилось молчание. Потом одна из масок поднесла
ладошку тыльной стороной к губам, и оттуда послышалось:

- Хи-хи!

- Хи-хи-хи! - донеслось из-под черного чулка, владелец которого был одет в
женское платье.

- Снимайте, говорю, штаны! - повысил голос директор, размахивая пучком
крапивы.

Тут заговорщик в женском платье сдернул с головы черный чулок, и оказалось,
что это эвенк Гриша Иннокентьев. Он сказал, улыбаясь:

- Данила Акимович, нам неловко снимать: тут у нас и девочки.

Директор с удовольствием отметил, что атмосфера разрядилась.

- Ишь какой смелый нашелся! - сказал он, а Федор Болиславович тут же
продолжил игру:

- Данила Акимович! Так вот давай с этого храбреца и начнем: отведем его в
сторонку и пусть он за всех трусов пострадает маленько.

- А что? Дельное предложение! - сказал директор. И он увидел, как Оганесян
тоже сорвал с себя чулок, его примеру последовала Томка Зырянова, за ней -
Игорь Цветов, за Игорем - Нюша Морозова, а за ними и все остальные.
Последним снял маску руководитель операции Ваня Иванов. Все заговорщики
улыбались, но глаза их смотрели настороженно: мол, а что будет дальше?

Директор снова заговорил:

- Так, Федор Болиславович: я думаю, что сегодня наказание крапивой можно
отложить, но проведем это мероприятие завтра по окончании уроков перед всем
классом. Девочек помилуем, все-таки слабый пол, а остальных гангстеров
будем класть на учительский стол и поочередно, значит, крапивой. Чтобы на
всю жизнь запомнили.

- Есть! Будет исполнено, - сказал преподаватель труда, и тут же все
заговорщики расхохотались вовсю, а некоторые даже запрыгали от
удовольствия. Одна только Луиза оставалась серьезной и вертела головой со
своими куцыми, торчащими над ушами косичками.

Данила Акимович поднял руку.

- Так! Тихо, граждане! Нам еще одно дело предстоит: следствие проведем.
Запомните: обвиняемых тут до поры не будет, все будут только свидетелями.

"Свидетели" перестали улыбаться. Они старались понять, затевает ли директор
новую игру или разговор пойдет серьезный.

Данила Акимович сложил ладони рупором и крикнул:

- Раиса Петровна, просим!

Учительница и Хмелев появились очень быстро. До этого они уже стояли у
пролома, прислушиваясь к разговорам возле бани. Увидев, как одеты ее
воспитанники, учительница прижала пальцы к щекам, сказала с ужасом: "Боже
ты мой!", но тут же рассмеялась и добавила: "Ой, не могу!"

Не так держал себя Хмелев. Он по-прежнему опирался правой ногой только на
пятку, но стоял слегка выпятив грудь, плотно сжав губы. Весь его мрачный
вид говорил: "Да, это я вас выдал. Теперь делайте со мной что хотите".
Заговорщики в свою очередь угрюмо смотрели на него и переглядывались между
собой. Атмосфера снова начала сгущаться. На этот раз ее разрядил Федор
Болиславович.

- Я так полагаю, - сказал он, - допрашивать свидетелей стоя утомительно
будет. Может, пройдемте вон туда, на бревнышках посидим? - И он указал на
дальний угол двора, где начинали строить какой-то дом.

Директор одобрил это предложение, и скоро все очутились внутри будущего
сруба, в который строители успели заложить только два венца. Директор и
Федор Болиславович сели на бревна в самом углу сруба, остальные
разместились по обе стороны от них.

- Так! - сказал Данила Акимович. - С кого начинать - нам все равно. Может,
кто захочет первым давать показания?

Гришка Иннокентьев поднял руку, улыбаясь, и встал.

- Я хочу. А про что?

- Да вот нужно, понимаешь, узнать, кто что видел во вторник, когда Мокеевой
бросали записки, а она их не читала. Ты готов отвечать?

- Ага. Готов.

- Значит, такой вопрос: во вторник по окончании последнего урока ты когда
вышел из класса? Иннокентьев немного подумал.

- Я, значит, так... Я вскочил, когда раздался звонок, а Раиса Петровна
сказала: "Иннокентьев, садись и запиши домашнее задание". Я, значит, сел, а
потом Раиса Петровна сказала: "Все, ребята, до завтра!" И я рванул.

- А с тобой еще кто-нибудь рванул? - спросил Федор Болиславович.

- Ну, как же! Еще несколько человек рванули. В дверях толкучка получилась.

- А кто да кто с тобой рванул, не помнишь? - спросил директор.

Иннокентьев молчал, стараясь припомнить, но тут поднялся Ваня Иванов.

- Данила Акимович, я с ним тоже рванул. Гришка тогда в дверях мне локтем в
глаз заехал. А еще я помню, Игорь Цветов тоже рванул. Он чего-то застрял, я
ему дал сзади, и он вылетел в коридор.

Иванов сел, но тут встал Игорь Цветов.

- Я тоже там был, в этой куче!

- Спасибо! Садись! - сказал Данила Акимович. - Продолжаем допрос
Иннокентьева. Скажи, свидетель: выйдя из школы, ты сразу пошел домой?

- Нет, чуток во дворе задержался.

- Почему задержался?

- Ну... остановился послушать, как Жорка Ярыгин из шестого про свою
деревенскую тетку рассказывает, как у нее корову вместо медведя застрелили.

- Кто застрелил? - спросила Томка.

- Практиканты какие-то. То ли геологи, то ли еще кто. В потемках подумали,
что это зверь приближается, ну и жахнули с перепугу.

Кто-то попросил рассказать об этом подробней, но директор сказал, что
судьба коровы отношения к данному расследованию не имеет, и задал следующий
вопрос:

- А кто еще из вашего класса слушал про корову? Иннокентьев назвал четырех
человек и, помолчав немного, добавил:

- Потом уж Оганесян в самом конце подошел.

- Спасибо! Садись. Допросим теперь Оганесяна. С бревна поднялся
большеглазый, с мохнатыми ресницами Эрик Оганесян.

- Скажи, Оганесян, почему ты так поздно подошел слушать про корову?

- Задержался в классе. Я ручку искал. Думал, она куда-то закатилась, а она
у меня в кармане...

- Ты не заметил, в классе, кроме тебя, еще кто-нибудь оставался?

- Оставался кто-то. И еще Раиса Петровна.

- А из ребят кто оставался, не обратил внимание?

- Не обратил. Я ручку искал. Вдруг со своего места быстро поднялась Раиса
Петровна.

- Данила Акимович! Позвольте мне задать несколько вопросов свидетелю
Оганесяну! - сказала она быстро и громко. Обычно всегда серьезная с детьми,
молодая учительница теперь улыбалась, и даже в сумерках было видно, что
лицо ее порозовело от какого-то веселого волнения, охватившего ее.

"Вот и эта включилась в игру", - с удовольствием отметил директор, а вслух
произнес:

- Пожалуйста, Раиса Петровна! Просим! Раиса Петровна согнала с лица улыбку
и сурово обратилась к Оганесяну:

- Скажи, Эрик, а где ты ручку искал?

- Ну... под партами, в проходах... Я ведь в среднем ряду.

Учительница оживилась:

- Так! В проходах и под партами в среднем ряду. Ты, может быть, ползал под
партами?

- Ну... ползал немножко.

- А ты какой-нибудь сор на полу видел? Оганесян с недоумением уставился на
учительницу.

- Сор?

- Ну, бумажки такие скомканные... Ну, короче говоря, записки, которые
Мокеевой бросали?

Эрик понял, к чему клонит учительница. Он обвел взглядом ребят, как бы
спрашивая, что ему отвечать, но те молчали.

- Записки... Вроде видел, - пробормотал он, помолчал немного и сказал уже
уверенно: - Да. Видел записки.

- Много их было?

- Я не считал, но... порядочно.

- Все! Вопросов больше не имею. - Учительница села и снова заулыбалась, как
видно, весьма довольная собой.

- Садись, Оганесян, - сказал директор. - Теперь как бы нам найти того, кто
видел Мокееву сразу по окончании уроков?

Вдруг вскочил и отбежал от своего места небольшого роста круглолицый и
круглоглазый мальчишка. Он был одет в рваную мужскую рубашку с закатанными
рукавами.

- Я видел! - сказал он. - Сначала Мокеева из класса вышла, а я - за ней.

- Извини, - сказал директор, - я не упомнил твою фамилию.

- Грибов. Егор.

- Так, Егор. А когда вы из класса вышли?

- Как толкучка в дверях кончилась, так мы и вышли.

- А куда потом Мокеева делась?

- Ну, как - куда? За ворота.

- А ты?

- И я тоже - за ворота. Только Мокеева налево пошла, а я - направо.

- Задачка! - проворчал Федор Болиславович.

- Почему - задачка? - не понял директор.

- А может, Мокеева потом вернулась в школу, чтобы подобрать записки?

- Вопрос серьезный, - согласился директор. - Кто-нибудь видел, как Мокеева
вернулась в школу?

Все молчали, но Зырянова подняла тоненькую руку, которая смешно
высовывалась из рукава отцовского пиджака.

- Садись, Егор. Давай, Зырянова, говори! Томка встала. Она поглядывала то
на директора, то на Луизу. Та сидела насупившись, машинально разгребая
дубинкой щепки возле своих ног.

- Данила Акимович, я могу сказать, что, по крайней мере, полчаса, после как
окончились занятия, Мокеева в класс не заходила, вот! - Она умолкла и
посмотрела маленькими темными глазками на своих сообщников точно так же,
как смотрел недавно на них Хмелев: я, мол, свой нравственный долг
выполнила, теперь делайте со мной что хотите. Но сообщники смотрели на
Томку не враждебно, а просто с большим любопытством.

- Интересно! - заметил директор. - А у тебя какие основания, чтобы так
утверждать? Томка проглотила слюну.

- Основания... основания у меня такие. Мы с Милой Вологодской договорились
вместе на берег пойти. Она выскочила, когда другие рванули, и нет ее... Я
вышла в коридор - там тоже нет, коридор уже пустой... В класс на всякий
случай опять заглянула - там Раиса Петровна одна.

- Так-так! А ты больше Раису Петровну не видела?

Томка помолчала немного.

- Видела.

- Когда видела?

- Понимаете... я не сразу ушла. Я сначала по раздевалке немного походила и
там Раису Петровну встретила.

- Откуда она шла?

- Сверху. Со второго этажа...

- А что, она домой пошла или в учительскую? Томка опять помолчала немного.

- Она... она к вам пошла, - громче чем обычно, словно догадавшись о чем-то,
сказала она и повторила еще громче: - К вам в кабинет пошла.

Глава VIII

Солнце уже совсем закатилось, но полная темнота так и не наступила, ведь
приближалось лето. Директор мог видеть лица всех заговорщиков, сидевших по
обе стороны от него. Кто-то попытался улыбнуться, кто-то переглядывался
друг с другом, но лица у всех были напряженными. Когда Томка закончила
давать свои показания, кто-то закашлялся, а еще кто-то шепнул ему:

- Да тише ты!

- Спасибо, Зырянова, садись, - сказал Данила Акимович. - Вызывается
свидетельница Раиса Петровна Борисова.

На этот раз никто не улыбнулся, когда директор назвал учительницу
"свидетельницей". Молоденькая учительница встала.

- Скажите, Раиса Петровна, что вы делали в классе после того, как все
оттуда ушли?

Раиса Петровна ждала этого вопроса, поэтому отвечала твердо, без малейшей
запинки.

- Сначала я убрала в портфель тетради, - сказала она и на секунду умолкла,
чтобы директор задал ей следующий, заранее известный ей вопрос. Он тут же
последовал:

- Потом?

- Затем присела на минутку и стала думать, почему Мокеевой бросают какие-то
записки. И еще о том, почему Мокеева вчера эти записки читала и рвала, а
сегодня даже не поднимала.

- Ив тот момент, когда вы думали, в класс заглянула Зырянова?

- Кто-то заглянул, но я не обратила внимания кто.

- А когда Зырянова ушла, что вы делали?

- Я собрала эти записки... - Тут учительница немного запнулась. - Я,
конечно, понимаю, что чужую переписку читать... - Раиса Петровна опять
умолкла, но ей пришел на помощь Федор Болиславович.

- Да какая же тут переписка, если одни кидают записки, а она их читать не
желает. Раиса Петровна благодарно кивнула.

- Вот именно! Я так и подумала. И прочитала эти записки.

- А потом? - спросил в мертвой тишине директор, и в его голосе появилась
несвойственная ему жесткость.

И в тон директору звонко и жестко отчеканила Раиса Петровна:

- А потом, Данила Акимович, вы сами знаете: я пришла к вам и показала вам
эти записки.

Учительница замолчала. Молчали Данила Акимович с Федором Болиславовичем,
молчали и все остальные. Луиза сидела, закусив нижнюю губу, и было видно,
как, стекая рядом с ее носом, поблескивая в сумерках, капают редкие, но
крупные слезы.

- Я могу быть свободна? - спросила наконец учительница.

- Да нет, свидетельница. Еще несколько вопросов. Директор отметил, что,
хотя он продолжает называть учительницу "свидетельницей", ни у кого даже
тени улыбки не появилось на лице.

- Вы помните, товарищ Борисова, о чем я вас спросил, когда прочел записки?

- Вы спросили, кто эти записки написал, - твердо и громко ответила Раиса
Петровна.

- А вы что ответили?

- Я сказала, что заметила только восьмерых... кто бросал записки. Остальных
не заметила.

- А я что сказал?

- А вы сказали, чтобы я этих восьмерых прислала завтра к вам в кабинет.

- Спасибо, свидетельница! Вы свободны. Раиса Петровна вернулась на свое
место, а директор встал.

- Теперь вопрос ко всем: что я ответил на вопрос Гриши Иннокентьева:
откуда, мол, вы узнали, кто какую записку написал?

Подняли руки все восемь "писак", но директор смотрел только на Иванова. Тот
встал.

- Так о чем же меня спросил Иннокентьев?

- Он спросил, откуда вы узнали, кто какую записку написал.

- По-яс-ня-ю, - сказал Данила Акимович раздельно и громко. - Кто какую
записку написал, я узнавал по лицам, по тому, как ведут себя эти... авторы.
Морозова тут же разревелась, когда увидела свою записку, Цветов стал
моргать слишком уж часто, Оганесян принялся нос тереть да глаза прятать, и
так далее, и тому подобное. Только Иванова да Зырянову не удалось мне
раскусить: уж больно хорошо собой владеют. Как говорится, ни один мускул не
дрогнул у них на лице.

Польщенный Иванов улыбнулся и оглянулся на Томку. Та хихикнула и потерла
ладошки. А Данила Акимович продолжал:

- Скажи, свидетель, что я ответил, когда Иннокентьев спросил меня, почему я
так ловко угадываю?

Лицо Иванова сразу стало серьезным. Теперь он понял, к чему клонит
директор, и покосился на опущенную голову Луизы.

- Вы ответили, что у вас разведка хорошая, - проговорил он глухо.

- Правильно! Так я и ответил. А теперь еще один вопрос: что вы все
подумали, когда я сказал, что у меня разведка хорошая? Что вы подразумевали
под этой самой разведкой?

- Вернее будет не "что", а "кого", - поправил директора Федор Болиславович.

- Да, вот именно, кого? Кого вы подозревали, что он принес все эти записки
и еще указал, кто какую из них написал?

Упитанная физиономия Иванова вдруг сделалась какой-то несчастной. Он явно
понимал, что должен по совести ответить, но собраться с силами не мог.

И тут ему помогла сама Мокеева. Она уронила дубинку и сумку с меховой
шапкой и зарыдала так, что затряслась и голова ее, и плечи, и вся спина.

Луиза сидела самой крайней, рядом с учительницей. Раиса Петровна утешала
ее, поглаживая по голове, по трясущейся спине. Нюша Морозова сорвалась со
своего места, села с другого бока Мокеевой и обняла ее за плечи.

- Луиз!.. Ну, Лиза, Лизынька, ну не надо!.. Лизынька, ну перестань! Лиза!..
Ну, Луиз!.. - Глаза у Нюшки Морозовой всегда были на мокром месте. Прошло
несколько секунд, и она, склонив голову вровень с головой Мокеевой, завыла
тоненьким голоском.

К Луизе подбежала Томка Зырянова и присела перед ней на корточки, стараясь
пальцами поднять Луизин подбородок.

- Луиза, ну ты чего?! Луиза, я завтра обратно к тебе пересяду. Луиза, ну ты
слышишь или что?..

Среди заговорщиков началось движение. Практичный Иванов топтался на месте,
поворачиваясь в разные стороны, и говорил неизвестно кому:

- Истерика у нее. Воды бы надо или капель каких...

Никто его не слушал. Многие поднялись со своих мест. Оганесян стал позади
Зыряновой, слегка согнувшись и прижав руку к сердцу.

- Мокеева, слушай! - кричал он. - Мокеева, тут, конечно, ошибка вышла, мы
это... мы извиняемся перед тобой. Ребята, ведь правда, мы извиняемся?

- Ага!

- Ошибка вышла!

- Извиняемся!

Поняв, что все признают ее невинно пострадавшей, Мокеева прониклась такой
жалостью к себе, что зарыдала еще сильней, а Нюша завыла вдвое громче, а
остальные стали еще громче кричать, что тут ошибка вышла и что все
извиняются.

Директор решил прекратить этот концерт. Он встал и сказал очень громко и
властно:

- Луиза Мокеева!

Луиза тотчас умолкла и обратила к директору мокрое лицо.

- Перестань! - так же властно сказал Данила Акимович. - Расследование еще
не окончено, а ты мешаешь.

Луиза протерла ладонями глаза и щеки, подняла с земли сумку и даже
попыталась улыбнуться. Перестала выть Морозова, умолкли и все остальные,
возвращаясь на свои места. Данила Акимович продолжал говорить стоя:

- Итак, расследованием установлено, что некоторые лица (он перечислил
фамилии заговорщиков) решили учинить расправу над Мокеевой без суда и
следствия, не собрав никаких доказательств ее вины. А посему указанные лица
являются теперь уже не свидетелями, а подсудимыми, вина которых полностью
доказана. За попытку учинить самосуд они приговариваются к пятнадцати
розгам по мягкому месту каждый. Причем розгами будет служить крапива.

- Во! - тихо сказал кто-то.

- Хи-хи! - отозвался другой.

Но нашлись и такие, которые переглянулись довольно озабоченно: мол, кто его
знает, а вдруг он всерьез! Поэтому Данила Акимович поспешил добавить, что
приговор условный, что исполнение его откладывается впредь до совершения
осужденными нового преступления.

Начался веселый галдеж. Кто-то заявил, что не боится порки, и требовал,
чтобы приговор исполнили немедленно, кто-то кричал, что ожоги крапивой
очень полезны для организма, кто-то спрашивал, какое бы новое преступление
ему тут же совершить. Луиза улыбалась, хотя и вытирала еще глаза, улыбалась
учительница, улыбался и директор, поглядывая на своего друга, как бы
спрашивая его: "Ну, кто из нас оказался прав?" А завхоз поднялся и, положив
директору руку на плечо, пробубнил ему в ухо;

- Данила Акимович, про Хмелева что-нибудь скажи.

Директор взглянул на Леньку и увидел, что это единственный человек, который
не принимает участия в общем веселье: сидит насупившись, плотно сжав губы.

Директор молча поднял руку, но этого не заметили и гомон продолжался.

- Ти-хо! - крикнул Федор Болиславович. - А ну, все по местам!

Все оглянулись, увидев директора с поднятой рукой, и через несколько секунд
воцарились порядок и тишина.

- Теперь нам надо рассмотреть дело Леонида Хмелева, - Директор нарочно
сделал паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова.
Стояла такая тишина, что было слышно, как где-то на улице негромко
разговаривают прохожие.

- Вот так, значит, - пробасил в тишине Федор Болиславович, и опять
наступило долгое молчание. Наконец директор негромко заговорил:

- Ну, вот он, Хмелев, перед вами. Вы ведь ему пригрозили: если донесешь о
нашем заговоре - тебе еще хуже будет, чем Мокеевой. А он взял да и донес.
Так вы как его будете: крапивой или просто так, кулаками?

Опять несколько секунд длилось молчание.

- Да ну-у, Данила Акимович! - с обидой в голосе протянул Иннокентьев: мол,
что вы нас за дураков принимаете.

- Но он же ябеда, по-вашему, доносчик. Может, вы нас стесняетесь? Может,
взрослым уйти?

- Да ну-у! - также обиженно протянула Зырянова.

И тут Федор Болиславович счел нужным вмешаться:

- Однако хватит, Данила Акимович. Люди сами понимают, что к чему.

- Правильно, хватит, - согласился директор. - Итак, дорогие граждане,
собрание считаю закрытым. До свидания и спокойной вам ночи!

- До свидания! Спокойной ночи! До свидания! - облегченно и радостно кричали
заговорщики, а Гришка Иннокентьев подбежал к Леньке.

- Данила Акимович, глядите, как я сейчас Хмелева бить буду!

Эту забаву подхватили другие мальчишки.

- Ну, Хмель, держись!

- Ну, Хмель, сейчас тебе будет!

И мальчишки принялись тузить Хмелева, чуть касаясь его кулаками, а тот
отбивался от них, улыбаясь, как видно, даже забыв о своей больной ноге.

- А я защищать его буду, - закричала Томка Зырянова, - потому что он
благородство проявил!

- И я защищать, и я защищать! - подхватила Луиза.

- И я защищать! - запищала Нюша Морозова. Все три девочки ввязались в
потасовку и стали награждать мальчишек уже довольно увесистыми тумаками.

Так, веселой возней, закончилась операция "Капроновый чулок".

Наступили летние каникулы, но в школе было по-прежнему оживленно. Данила
Акимович производил ремонт, как он выражался "хозяйственным способом", то
есть он вместе с Федором Болиславовичем ремонтировал и красил крышу, а
старшие ребята чинили парты, красили оконные рамы... Не пусто было и в
школьном дворе. Там прямо на земле были разостланы старенькие палатки, на
них сидели девочки-старшеклассницы и ставили заплаты на другие палатки.
Параллельно с ремонтом школы шла подготовка к походу, который должен был
состояться через месяц.

Дело в том, что Данила Акимович был страстным краеведом. Заболел он этой
"болезнью", когда был еще лишь учителем географии, а когда стал директором,
он заразил и своего друга Федора Болиславовича.

Маленький городок Иленск был столицей таежного района, простиравшегося
километров на четыреста в длину и ширину. Когда-то в зимнюю пору сюда
съезжались старатели с отдаленных приисков, чтобы отдохнуть и прокутить
добытые тяжелым трудом деньги. А с тридцатых годов сюда стали все чаще
наведываться люди иного сорта. Иленский район был "белым пятном" на
геологической карте страны. И вот сюда каждое лето стали приезжать партии
геологов-разведчиков. Они-то и увлекли Данилу Акимовича поисками полезных
ископаемых. Побывав раза два во время отпуска в Сочи и в Ялте, он нашел,
что лучше проводить время в путешествиях по таежным речкам, собирая образцы
геологических пород. Позднее, став директором, он начал проводить походы со
старшими ребятами, и тут к занятиям геологией прибавились другие занятия, о
которых я вам потом расскажу.

Когда директор школы и учитель труда спускались с крыши, чтобы передохнуть
на ступеньках "летнего клуба", их тут же облепляли ребята.

После операции "Капроновый чулок" Луиза Мокеева так полюбила директора,
что, сев рядом с Бурундуком, не стеснялась брать его под руку и даже
склонять золотоволосую голову к нему на плечо, надменно поглядывая на
окружающих. Ленька вел себя гораздо скромнее.

Но на душе у каждого из них было грустно. Они ничего не понимали в том, о
чем говорили старшие ребята с двумя педагогами: о каких-то "обнажениях",
"шурфах", "шлихах" и тому подобном.

Перед крыльцом вместе с остальной малышней вертелась маленькая худенькая
девочка с круглой головой на тонкой шее и короткой светлой челкой на лбу.
Это была десятилетняя Альбина - дочь заведующего отделом народного
образования Ивана Карповича Лыкова. Ее отец тоже решил провести свой отпуск
в походе с ребятами. Геология его не интересовала, но врачи запретили ему
ездить на южные курорты, да и сам он давно хотел половить рыбу в чистых
водах здешних рек, посидеть вечерком у костра перед палаткой.

Альбина прыгала перед крыльцом на одной ножке и пропускала мимо ушей всякие
там "отложения" да "обнажения". Они ее нисколько не интересовали.

Глава IX

А в это время Иван Карпович находился далеко от Иленска. Он был участником
конференции, организованной областным отделом народного образования.

В числе участников конференции был и редактор областной газеты товарищ
Тимофеев. Он рассказал, как его газета освещает передовой опыт лучших
педагогов. Он перечислил очерки и статьи, в которых некоторые педагоги
ставились почти наравне с Макаренко, Ушинским и Сухомлинским.

Это выступление взбудоражило грузного, но экспансивного Ивана Карповича.
Когда ему предоставили слово, он взошел на трибуну и стал критиковать
редактора.

Он говорил, что областная газета пишет лишь о тех педагогах, которые живут
или в городе или поблизости от него, а о тех, кто работает в глубинке - ни
слова. Как видно, редактор жалеет денег на такие "пустяки".

- До нашего Иленска без малого тысяча километров, а там есть педагоги, у
которых могли бы поучиться лица, прославленные газетой товарища Тимофеева.
Я имею в виду директора второй восьмилетней школы Данилу Акимовича
Бурундука.

Иван Карпович так долго превозносил достоинства Данилы Акимовича, что
председателю пришлось постучать по графину, напоминая о регламенте. Лыков
сказал, что Бурундук сумел установить удивительный контакт с учащимися,
заставил оценить в нем не только педагога, но и Человека с большой буквы.

Когда председатель второй раз постучал по графину, Лыков воскликнул:

- Еще одну минуту, товарищи, ровно минуту! И он поведал о некоем Юрке
Чебоксарове, одно имя которого приводило в трепет педагогическую
общественность Иленска. За свою короткую жизнь он уже трижды побывал в
милиции, и Лыков перевел его из первой восьмилетки в десятилетку, где
педагоги покрепче. Но и там с Чебоксаровым не справились. Тогда завроно
решил отдать его на попечение Бурундука. И что же? За минувшую половину
учебного года ни одного замечания, без особых пятерок, но вполне
благополучно перешел в восьмой класс... Словом, переродился человек!

- Вот так, товарищи! - заключил Иван Карпович. - Все это я говорю к тому,
что современные Макаренки, Ушинские да Сухомлинские живут не только
поблизости от областного центра, но и в так называемых "медвежьих углах".
Извините, что затянул выступление, и благодарю за внимание.

Пока Иван Карпович говорил, сидевший в президиуме редактор газеты что-то
записывал в блокноте, а когда Лыков сошел с трибуны, он попросил слова для
реплики, сказал, что считает критику в свой адрес справедливой, и пообещал
исправить некоторые недоработки редакции по данному вопросу. Впрочем, он
скоро забыл о своем обещании и не вспоминал о нем около месяца.

Но вот однажды в кабинет товарища Тимофеева вошла секретарша и положила
перед ним лист бумаги с отпечатанным на машинке текстом:


                                 "Главному редактору газеты "Сибирская новь"
                                                        тов. Тимофееву А. И.
                                         от литсотрудника Шапошниковой И. С.

                                 Заявление

В связи с создавшимся в редакции отношением ко мне прошу освободить меня от
занимаемой должности".

Дальше, конечно, стояла подпись и число. Редактор потер пальцами лоб.

- Кто она такая, эта Шапошникова?

- Ну, Инна Шапошникова, ну... Инна, Инночка!

- Ах, Инночка! - вспомнил редактор. - Где она сейчас?

- Там, у меня, - секретарша кивнула на дверь.

- Пригласите ее ко мне.

Секретарша ушла, а вместо нее появилась миловидная шатеночка лет двадцати
трех, маленькая, тоненькая, очень стройная. На ней были хорошо сшитые синие
брюки, светлая блузка и синий жакетик, которые ей очень шли. Лицо Инночки
было так бледно, что даже слегка подкрашенные губы выделялись на нем ярким
пятном.

- Садитесь, Инночка! - сказал пожилой редактор.

- Спасибо, Александр Иванович, я уже насиделась.

Редактор не настаивал и спросил Инночку, глядя на ее заявление:

- Скажите, что вы подразумеваете под "сложившимся в редакции к вам
отношением"?

- Под этим, Александр Иванович, я подразумеваю, что меня уже скоро год
лишают возможности хоть какого-нибудь творческого роста...

Инночка проговорила это таким ровным, спокойным голосом, что многоопытный
редактор понял: она вот-вот заплачет. И он сказал как можно более
сочувственным тоном:

- Так-так! Значит, вам уже скоро год как не дают серьезных поручений...

Но этот маневр произвел как раз обратное действие: в голосе Инночки уже
отчетливо слышались слезы.

- Да, Александр Иванович! Мне с детства твердили, что на ошибках учатся, и
я вполне осознала тогда свою ошибку и ни слова не сказала, когда меня
перевели на самую примитивную работу. Но ведь сколько же можно, Александр
Иванович!.. Сколько можно сидеть на коротких заметках о том, что где-то
открылась выставка о том, как милиционер задержал пьяного шофера, о том...
Александр Иванович с тревогой следил за тем, как слезы постепенно
накапливаются в глазах его сотрудницы, как Инночкино лицо постепенно
краснеет, как одна слеза побежала вдоль правильного, но чуть вздернутого
носа, как за первой слезой по другой щеке поползла вторая.

- ...и... и, что на какой-то улице открылся новый универсам, - торопливо
договаривала Инночка. - Простите меня, Александр Иванович! - Она села на
стул, недавно ею отвергнутый, выдернула из жакетика носовой платочек и
уткнулась в него, слегка вздрагивая.

Редактор подождал, пока это вздрагивание прекратится, потом заговорил как
можно мягче:

- Ну что ж, Инночка... Ваши слова, что на ошибках учатся, совершенно
правильны. И разумеется, на поручениях, которые вам сейчас дают, творчески
не вырастешь. Ну, а если мы вам дадим задание посерьезней, вы свое
заявление обратно возьмете?

Инночка поспешно вытерла лицо и выпрямилась на стуле.

- Конечно возьму, Александр Иванович! А какое задание?

- И прежних ошибок больше не повторите?

- Ну, Александр Иванович! Ну, как вы можете такое говорить!

Прежде чем продолжать эту историю, надо рассказать, какую ошибку Инна
совершила в начале своей профессиональной деятельности.

Она окончила в Москве факультет журналистики и попросила, чтобы ее
направили в Сибирь. В редакции областной газеты быстро оценили и полюбили
молоденькую хорошенькую сотрудницу, которая даже в самых простеньких
заметках обходилась без газетных штампов и умела двумя-тремя штрихами
нарисовать обстановку того или иного события или портреты действующих лиц.
Инночка (так ее стали звать все в редакции) проработала всего полгода, а ей
уже дали серьезное задание; написать развернутый очерк о директоре
животноводческого совхоза Осипове, который вывел отстающее хозяйство в
передовые.

Все в этом директоре очаровало Инну: и его хорошие манеры, и отлично сшитый
костюм, и умение водить машину, не пользуясь услугами шофера, и его
открытое лицо этакого русского доброго молодца. Проникнувшись доверием к
этому обаятельному человеку, Инна сказала ему, что выполняет свое первое
серьезное задание, и ее тронула та заботливость, с которой Осипов принялся
ей помогать. В течение трех дней, которые Инна провела в совхозе, он
буквально не отходил от нее ни на шаг. Он указывал Инне, с кем из людей ей
интересней всего будет поговорить, он сам возил ее по отделениям и фермам,
с которыми Инне стоило познакомиться.

Очерк понравился в редакции, его напечатали, а через несколько месяцев
директор совхоза Осипов оказался на скамье подсудимых вместе с большой
группой своих сообщников. Пунктов обвинения было множество: тут и взятки за
предоставление выгодной должности или благоустроенной квартиры в новеньком
коттедже, тут было и строительство роскошной виллы для директора из
материалов для возведения клуба, но все это были пустяки по сравнению с
главным. Осипов окружил себя людьми толковыми, знающими, но лишенными
совести. Совхоз и в самом деле стал сдавать государству больше мяса и
молока, чем при старом директоре, возросло и поголовье скота, только
возросло оно гораздо больше, чем указывалось в отчетах: значительная часть
приплода утаивалась, молодых бычков выкармливали на отдаленной ферме, потом
забивали, а мясо продавали втридорога на рынке, с директором которого
Осипов находился в преступном сговоре. Главный редактор Александр Иванович
получил выговор от обкома партии и был сердит на Инну. Он хотел уволить ее,
но за нее вступились другие сотрудники. Как можно, говорили они, обвинять
молоденькую Инну за то, что ее обвели вокруг пальца, если мошенники в
течение нескольких лет обманывали специалистов районного и даже областного
масштаба?! Инну оставили в редакции, но больше серьезных работ ей не
поручали.

Вернемся к разговору в кабинете редактора.

- Значит, не повторите свою ошибку, - снова сказал он.

- Ну, Александр Иванович!.. Ну, как вы можете... - простонала Инна, и
редактор сказал, что может послать ее в командировку в Иленск с поручением
написать очерк об очень хорошем, как ему сообщили, педагоге по фамилии
Бурундук.

- Только смотрите, Инночка, - сказал Тимофеев в заключение, - во-первых,
этот завроно слишком уж горячо расхваливал своего Бурундука, а во-вторых, в
этих маленьких городишках каждый друг другу и сват и брат, так что держите
ухо востро. Ну, да вы ведь теперь у нас ученая, а за битого двух небитых
дают.

Когда в редакции шел этот разговор, у дебаркадера Иленска стояла
пассажирская баржа, которая ходила вверх по Иленге - притоку реки Большой -
и обратно. В корму этой баржи уперся тупым носом небольшой
буксировщик-толкатель. К обоим бортам буксировщика были привязаны шитики -
большие лодки, грузоподъемностью около двух тонн. Корма и нос у этих лодок
были такой формы, что каждый шитик напоминал огромное корыто с высокими
бортами. На буксире у каждого шитика чуть покачивалась моторная лодка
типичной для здешних мест конструкции: узкая, длинная, с довольно мощным
стационарным мотором, такая лодка легко ходила против течения быстрых
притоков Большой. В шитики сейчас были погружены ящики с консервными
банками, запасные канистры с горючим для моторок - словом, все, что не
боится дождя.

Пассажирская баржа должна была доставить юных краеведов до притока Иленги -
реки Луканихи, а там уж они двинутся вверх по этой безлюдной речке на своих
шитиках, которые потащат за собой моторные лодки.

На верхней палубе баржи среди других пассажиров стояли тридцать пять ребят,
окончивших седьмой класс. Бурундук, Федор Болиславович Савко и заведующий
районо Иван Карпович Лыков. Провожающих на пристань не пускали. Они
толпились на высоком берегу, откуда к дебаркадеру тянулась длинная
деревянная лестница. Тут собрались родители отъезжающих и школьники,
которые не уехали на лето в деревни к бабушкам, дедушкам и прочим
родственникам.

Сирена буксировщика завыла, вода за его кормой закипела. Баржа начала
отваливать от дебаркадера.

- Счастливого пути! Всего доброго! - закричали с берега.

С баржи что-то кричали в ответ, но за стуком двигателя и рокотом воды слов
нельзя было разобрать.

Скоро все увидели, как баржа стала поворачивать направо, туда, где в реку
Большую впадала Иленга. Минуты через две она исчезла за поворотом. А потом
исчез и толкатель, тащивший по бокам два шитика, словно домашняя хозяйка
две сумки.

Провожающие стали расходиться. Побрели в одном направлении Луиза и Ленька.
Побрели молча, потому что на душе у каждого было грустно: в поход ребят их
возраста не брали.

Никто из них не подозревал, что скоро им придется пережить столько волнений
и приключений, что хватит еще на полкниги.

Глава Х

Прошло десять дней после отъезда экспедиции. В Иленске осталось мало детей.
Одни уехали с родителями на курорты, другие разъехались по деревням, но все
же "летний клуб" не пустовал.

Сибирское лето почти всегда жаркое, но в этом году солнце палило особенно
яростно. Около пяти часов вечера оно светило в лица членам "летнего клуба",
сидящим на крыльце, и так их припекало, что они постепенно стали нарушать
давний обычай: покидали крыльцо жилого дома во дворе и перебирались в тень
на парадном крыльце школы.

Впрочем, ребят привлекала сюда не только тень. Если членов "летнего клуба"
собиралось мало, на них навевал тоску вид пустынного школьного двора, а
здесь, с парадного крыльца, было хотя бы на что посмотреть. Перед ними
текла широкая река Большая, на которой все время что-то двигалось: сновали
в разных направлениях моторки и утлые стружки, которые управлялись
двухлопастным веслом; время от времени проходили узкие, длинные суда -
сухогрузы и танкеры; изредка появлялся белый пассажирский пароход, а иногда
можно было увидеть, как по реке плывет что-то, похожее на четырехугольный
кусочек огорода. Дело в том, что некоторые жители сами занимались
заготовкой на зиму дров. Желающим выделялись небольшие участки вверх по
Иленге, и они отправлялись туда на своих моторках. Заготовленные бревна
связывались в плоты, а в щели между бревнами втыкались пучки заготовленной
там же черемши, так чтобы стебли ее находились в воде. Мелко нарубленная
засоленная черемша представляла собой очень вкусную, пахнущую чесноком
приправу или закуску. Пучки ее, рядами торчащие между бревнами, и делали
плоты похожими на плавучие огороды.

В тот день на парадном крыльце школы сидели четверо: Луиза Мокеева, Леня
Хмелев, Юра Чебоксаров, о чудесном перевоспитании которого говорил на
конференции завроно Лыков, и его одноклассница Надя Волкова.

Было скучно. Луиза и Хмелев молчали, глядя на реку, а Чебоксаров учился
играть на гитаре, подаренной ему по случаю благополучного окончания
седьмого класса. Неумело пощипывая струны, он тихонько напевал:

Эх, от малого и до старого -

Все боятся меня - Чебоксарова.

Мотив, по замыслу Юры, должен был соответствовать разухабистым словам
песни, но, разморенный жарой и скукой, он пропел эти строки так лениво, так
мирно, словно мурлыкал себе под нос, собираясь уснуть. Заметив, что гитара
издает совсем не те звуки, которые ему требуются, Чебоксаров затих, и
слышалось только шарканье пил, доносившееся с галечного берега, который с
крыльца не был виден. Там заготовители дров распиливали свои плоты на
короткие чурбаки, и оттуда сильно пахло разогретым смолистым деревом.

Помолчав, Чебоксаров снова затренькал на гитаре и снова замурлыкал:

Эх, от малого и до старого -

Все боятся меня - Чебоксарова.

Почувствовав, что гитара на этот раз его послушалась, он промурлыкал
следующие строчки уже уверенней, но по-прежнему тихо, благодушно:

Все дрожат передо мной, перед Юркою,

В закоулки-переулки сразу юркают.

Чебоксаров снова сделал паузу, склоняя красивую, с длинными кудрями голову
то к одному плечу, то к другому, как бы прислушиваясь к тому, что у него
только сейчас получилось. Убедившись, что кое-что получилось, он вдруг
воспрянул духом, ударил всеми четырьмя пальцами по струнам и, не обращая
внимания на то, как звучит гитара, заорал во все горло:

Эх натура моя, ты ужасная,

Не воспитуют меня - дело ясное!

Дело ясное - безусловное -

Элементом расту уголовным я.

Закончив песню, он умолк, как-то сразу скис и грустно уставился на реку.

Его сверстница Надя Волкова тоже смотрела на реку. Лицо у нее было
скуластое, как у эвенки, но не смуглое, а розовое, глаза длинные, слегка
раскосые, но не темные, а чисто-серые, и волосы не черные, а темно-русые.
Она держала на коленях прозрачный мешочек с кедровыми орешками, грызла их и
время от времени, не оборачиваясь, наделяла ими Луизу и Леню. Когда
Чебоксаров умолк, она, тоже не оборачиваясь, протянула ему кулак с зажатыми
в нем орешками.

- Грызи! Сам эту песню сочинил?

- Ну. А кто же еще?

- Давно?

- До отъезда Акимыча.

Надя по-прежнему смотрела на реку, щелкая орешки.

- Никто его не боится, а он - "Все дрожат передо мной, перед Юркою". Кто же
это перед тобой дрожит-то?

- Дрожали некоторые.

- Ну, кто?

                                  [Image]

- Во-первых, учителки, во-вторых, ябеды, в-третьих, общественники всякие,
которые воспитывать любят. А нормальных людей я не трогал.

Тут только Надя повернула к Чебоксарову скуластое лицо.

- Ну, ты все-таки скажи: ты был хулиганом или не был?

Юра помолчал, грызя орешки.

- Хулиганом, по-моему, не был, а был... ну, так сказать, затейником с
хулиганским уклоном.

- Да ну тебя! - рассердилась Надя. - Ты и словечка по-простому не скажешь.

Надя сердито умолкла, а Луиза обратилась к Чебоксарову:

- Чебоксаров, скажи... Мне не верится... Вот все кругом говорят, что тебя
из десятилетки в нашу школу перевели и тебя Акимыч за один день взял да и
перевоспитал. Ведь такое только в книжках бывает.

- В антихудожественных, - вставила Надя.

Чебоксаров помолчал, грызя орешки, глядя вдаль перед собой. Он, повторяю,
очень любил производить впечатление.

- Не за один день, - наконец сказал он.

- А... а за сколько же? - спросил Хмелев.

- Н-ну... минут, примерно, за пятнадцать. Надя снова вмешалась в разговор:

- Юрка, ну довольно тебе! Люди серьезно тебя спрашивают.

- А я серьезно и отвечаю.

- За пятнадцать минут?

- Ну... В крайнем случае - за шестнадцать, может быть, даже за шестнадцать
с половиной... Я ведь на часы не смотрел...

Теперь Луиза умолкла, Юру допрашивала только Надя:

- Каким же это способом Акимыч тебя перевоспитал?

- Нашел такой педагогический прием. Надино лицо из сердитого сделалось
несчастным - такое ее взяло любопытство.

- Ю-урка! Ну, ты скажи: какой педагогический прием?

- Сказать не могу. Тайна. Дал слово Акимычу.

- А ну тебя! Любишь ты изображать из себя черт-те кого! - Надя отвернулась
и умолкла. Молчали и Леня с Луизой. А Юра самокритично думал о том, что
Надя права, что, примерно, так же сказал о нем и сам Данила Акимович.

Глава XI

В последний день зимних каникул Юра сам явился к директору второй
восьмилетки, потребовал, чтобы никто из родителей его не сопровождал. Он
хотел удивить Бурундука, о котором много слышал, совсем неожиданным для
того поведением. Вот, мол, думал он, директор ожидает увидеть развязного,
грубого, расхристанного парня, а к нему войдет подтянутый, с хорошими
манерами молодой человек. Во как будет озадачен этот Бурундук!

Но Бурундук тоже неплохо подготовился к встрече. Ему сообщили о всех
"подвигах" Чебоксарова, он внимательно их изучил и еще вечером, лежа в
постели, продумал линию своего поведения. В результате встреча получилась
очень галантной.

Послышался деликатный стук в дверь.

- Войдите, - сказал директор.

Дверь открылась, и на пороге появился подросток с правильными чертами лица,
в аккуратной школьной форме, правда, с несколько длинноватыми для ученика
волосами.

- Данила Акимович? Здравствуйте! Чебоксаров Юрий, - отрекомендовался он.

- А! Знаменитый хулиган Юра Чебоксаров! - улыбаясь, сказал Данила Акимович
и привстал, указывая ладонью на стул перед столом. - Прошу! Садись!

Юра сдержанно поблагодарил и сел, не прислоняясь к спинке стула, держа
ладони на коленях. Данила Акимович придвинул к себе одну из папок и вынул
из нее мелко исписанный листок бумаги.

- Так, Юра. Я о твоих подвигах информацию получил. Теперь давай вместе
проверим, насколько эта информация точна.

- Пожалуйста, - согласился Юра.

- Значит, ты три раза в милиции побывал?

- Три раза.

- Значит, за медведя, за хулиганство на воде и за девочек?

- Нет, тут в другом порядке: сначала за девочек, потом за историю на реке,
а потом уж за медведя.

- Ну, расскажи, как ты напал на девочек.

- Это, когда я в пятом классе был. После того, как я на урок в виде негра
пришел.

- Это как - в виде негра?

- Ну... вы же знаете, моя мама драмколлективом в Доме культуры руководит.
Вот она принесла домой негритянский парик... Починить что-то там... Я им и
воспользовался.

- А чем лицо намазал?

- Гримом, конечно. У мамы его навалом. Она даже на свои деньги его
накупила, когда на областном смотре была.

- А с девочками как получилось?

- А с девчонками... Меня, конечно, несмотря на грим, разоблачили и
отправили к директору. А эти две девчонки вечером к моим родителям явились
и заявили, что они по поручению всего класса, хотя никто им этого не
поручал... И говорят, значит, что весь класс просит моих родителей, чтобы
они пресекли мое хулиганство. Ну... а когда они ушли, я вышел вслед за
ними... А у них косы у обеих длинные... Я, значит, их за эти косы друг к
другу притянул, а косы связал тугим узлом. Они, конечно, реветь, а тут,
хотя и темно, прохожих много. И еще милиционер, а одна из девчонок его
племянницей оказалась... Вот я и попал...

- Ну, а что за хулиганство на воде?

- Насчет хулиганства на воде - я думаю, это несправедливо: это просто
несчастный случай. И тут не столько я, сколько Оська Кубов виноват, хотя,
правда, это я его в ту историю втравил.

И Чебоксаров рассказал, что, увидев в кино катание на водных лыжах, он
захотел стать первым человеком в Иленске, который овладел этим видом
спорта. Но в городке такие лыжи не продавались, пришлось их делать самому.

Когда одна из обычных лыж ломается, выходит из строя вся пара и ее
оставляют в какой-нибудь кладовке. У себя дома и у знакомых Юра насобирал
несколько таких разрозненных лыж, соединил их попарно с помощью деревянных
планочек, а примерно в середине прибил к каждой паре по дощечке, к которой
привинтил шурупами старые мамины тапочки. Затем он раздобыл веревку длиной
метров в двадцать и привязал ее к середине короткой палки, за которую
собирался держаться.

Теперь осталось найти подходящий катер для буксировки спортсмена. Чуть ли
не каждый десятый житель Иленска имел моторную лодку, узкую, длинную и, как
правило, со стационарным мотором. Но несмотря на все уважение к Чебоксарову
(он тогда окончил шестой класс), никто из его друзей не согласился похитить
у отца ключ от моторки и взять Чебоксарова на буксир. Все знали, что в
начале июня вода в реке еще очень холодная и что Юра пловец неважный.
Пришлось обратиться к Оське Кубову, который окончил только четвертый класс,
но легко управлялся с лодочным мотором, потому что с дошкольного возраста
помогал отцу разбирать его, собирать и заводить. Оська был очень польщен
тем, что знаменитый Чебоксаров предлагает ему стать соучастником своего
очередного подвига. Взять ключ от лодки в будний день ему ничего не стоило:
и мать, и отец оба работали.

Но Юре одного Оськи было мало, ему нужны были восторженные зрители. Поэтому
он (под большим секретом) распространил слух о дне и часе, когда он поедет
по воде на лыжах, а также о месте, где он собирался стартовать.

В назначенное время на окраине городка собрались человек восемьдесят юных
зрителей. Одни, как на трибуне стадиона, расположились на откосе,
тянувшемся к реке от улицы Береговой, другие спустились на галечный пляжик,
полого уходивший в воду. На немощеной улице остановились несколько
взрослых, заинтересованных таким скоплением мальчишек и девчонок.

Конец веревки был привязан к корме моторки Оськи Кубова, другой конец ее, с
палкой, лежал на гальке. Оська на малых оборотах крейсировал вдоль берега,
глядя, как Юра в голубых плавках засовывает ноги в мамины тапочки на лыжах.

Вот он поднял палку и вошел вместе с лыжами в воду. Июньское солнце грело
хорошо, но вода, даже возле самого берега, показалась Юре ледяной. Однако
он решил не отступать. Он слегка присел, вцепившись руками в концы палки, и
скомандовал Оське:

- Пошел!

Оська направил лодку к середине реки и прибавил газа. Лыжи заскребли по
гальке, но не подымались на поверхность, а Юра все больше погружался в
ледяную воду.

- Полный газ! Полный! - закричал он. Моторка рванула вперед, так что
спортсмен едва не потерял равновесия, но через две-три секунды он с
торжеством увидел, что концы спаренных лыж вылезают из воды. На берегу
зааплодировали, закричали "ура", а Юра медленно выпрямился. Между тем
моторка набрала полную скорость, и тут стало твориться нечто ужасное: лыжа
на правой ноге вдруг пошла направо, а левая с такой же неудержимостью
устремилась влево. Еще несколько секунд - и спортсмена разодрало бы на две
половинки, но, к счастью, мамины тапочки были велики для него и лыжи
слетели с ног. Оська и так больше смотрел на Юру, чем по курсу лодки, а
теперь он и вовсе забыл о том, что моторкой надо управлять. Перебирая
руками веревку, он стал подтягивать к себе Чебоксарова, который, как
говорят специалисты, уже вышел на редан, то есть его грудь наполовину
вылезла из воды и устроила перед его лицом такой бурун и такой каскад
брызг, в которых Юра захлебывался.

В это время, пересекая реку наискосок, плыл в стружке бородатый дед. Он
безмятежно помахивал двухлопастным веслом, радуясь удачной утренней
рыбалке. Вдруг он услышал приближающийся рокот мотора, оглянулся и с ужасом
увидел, что прямо на него несется пустая моторная лодка: выуживая
Чебоксарова, Оська так согнулся на корме, что дед его не заметил. Старик
закричал что-то невнятное и отчаянно заработал веслом. И он ушел бы от
моторки, но та, словно по злому умыслу, вдруг рыскнула влево и со всего
хода ударила острым носом в борт стружка. Оська полетел на спину и чуть не
расшиб голову о двигатель. Стружок не опрокинулся, но так качнулся, что дед
слетел с седулки (так называется дощечка, на которой сидят) прямо в воду.
Он был в тяжелых резиновых сапогах, но успел ухватиться за борт стружка.
Забраться обратно в свое шаткое судно он не мог, но его спасло то, что
моторка, проломив верхнюю часть стружка, как бы вклинилась в него и обе
лодки на какое-то время сцепились. Это дало возможность рыболову добраться
до моторки.

                                  [Image]

К счастью, упавший Оська очухался и остановил движок. Юра тут же погрузился
в воду, но он был уже рядом с моторкой и без труда влез в нее. Забрался в
лодку и дед. Первым делом он сильно шлепнул Оську по затылку, затем
бросился на нос, умудрился схватить стружок, который уже отцепился от
лодки, и скомандовал мотористу:

- А ну, поехали, сукин сын!

Так они прибыли к берегу, где взрослые помогли доставить воднолыжника и
моториста в отделение милиции.

Глава XII

- Ну, а с медведем как? - спросил Бурундук. Он мог бы не задавать такого
вопроса, потому что знал эту историю так же хорошо, как и весь город, но
считал, что с педагогической точки зрения будет полезно, если Юра сам
расскажет ее.

Юра помрачнел. Историю с медведем ему неприятно было вспоминать, но он
все-таки рассказал ее.

Двум геологам пришлось убить медведицу, напавшую на них, чтобы защитить
своих медвежат. Медвежат легко поймали и привезли в Иленск к родителям Юры,
у которых геологи квартировали перед отправлением в тайгу и по возвращении
из нее. Однако Борис Евгеньевич наотрез отказался взять на воспитание сразу
трех медведей и взял только одного, а других геологам пришлось увезти с
собой в областной центр.

Медвежонка назвали Потапычем, потом для краткости стали звать Топкой, а
потом и еще короче: Топ. Обстоятельства так совпали, что одновременно с
Топом во дворе у Чебоксаровых появился щенок лайки, которому Юра из любви к
оригинальности дал имя Бамбук. Щенок был слишком юн, чтобы в нем
пробудилась врожденная ненависть к "зверю", и скоро подружился с Топом. Они
и спали вместе, и затевали безобидную возню... Скоро в этой возне стал
принимать участие и Юра. Надев старую ватную телогрейку и такие же брюки,
он становился на четвереньки и атаковал Топа с Бамбуком. Те в свою очередь
нападали на него и теребили его костюм, впрочем, довольно осторожно.

К середине зимы Топ сильно подрос. Он уже сравнялся в размерах с крупной
собакой и намного перегнал маленького Бамбука. Однажды, во время очередной
возни, он вошел в такой азарт, что наполовину отодрал рукав стеганки,
повредил рукав свитера под ним и оцарапал Юре плечо. Тут супруги
Чебоксаровы поняли, что у них растет не собачка, а зверь, который,
повзрослев, станет опасным.

Начали думать, как избавиться от Топа. Один знакомый Чебоксаровых предлагал
отдать Топа ему, вернее, в промыслово-охотничье хозяйство. Таежники очень
ценят собак, бесстрашных перед медведем. Трусливый пес при встрече с ним
жмется к ногам хозяина и этим сковывает его движения, а смелый "висит у
зверя на штанах", то есть держится все время сзади него, заливаясь лаем и
хватая за ноги, заставляя медведя вертеться на месте и давая человеку
возможность спокойно прицелиться. Для тренировки собак и для проверки их
качеств охотники время от времени устраивают медвежью травлю. Зверя держат
на длинной цепи, прикрепленной к чему-нибудь так, чтобы он мог свободно
двигаться в пределах определенной площадки. На медведя поочередно спускают
собак и смотрят, как они себя ведут. Хозяин самой смелой и ловкой собаки
получает приз.

Все Чебоксаровы наотрез отказались уготовить для Топа такую жестокую
судьбу. Юрин отец связался с зоопарком в областном центре. Оттуда ответили,
что в медведях они не нуждаются, но могут принять медвежонка, чтобы
передать его в какой-нибудь другой зверинец или в цирк. Борис Евгеньевич
заказал прочную клетку для транспортировки Топа грузопассажирским самолетом.

Узнав о предстоящей разлуке с медвежонком, Юра задумал на прощанье устроить
грандиозное представление. На этот раз уже не для класса, не для школы, а
для всего города.

Во дворе у Чебоксаровых были небольшие санки, не детские, а прочные
хозяйственные, на которых возили ведра с водой от утепленной колонки. Юра
выведал у знакомых, как устроена упряжь для ездовых собак в тундре за
полярным кругом, и сделал ее. Управлять Топом он решил с помощью маленького
шеста, который он называл хореем. Юра считал, что стоит ему стукнуть Топа
хореем справа, как тот свернет налево, и наоборот.

На этот раз у Юры недостатка в помощниках не было бы. Многие его
одноклассники, не говоря уж о соседях, часто заходили во двор к
Чебоксаровым, чтобы посмотреть на Топа и поиграть с ним. Но Юра хотел
поразить окружающих именно неожиданностью появления медведя в упряжке,
поэтому он посвятил в свою затею лишь ближайшую соседку Милку, которая
сразу согласилась стать его ассистенткой.

В назначенный час, когда старшие были на работе, Милка приступила к своим
обязанностям: она угощала Топа кусочками хлеба в меде, чтобы он не
вертелся, пока Юра его запрягал.

Доев последний сладкий кусочек, Топ с недоумением обнаружил упряжь, надетую
на него. Юра уже сидел на санках, держа в руке тоненький, больше похожий на
удилище, хорей.

- Открывай! - скомандовал он Милке.

Та бросилась к воротам, откинула железный засов и распахнула обе створки
настежь. Топ между тем вертелся, пытаясь ухватить зубами брезентовые ремни
справа и слева от него. Юра легонько стукнул его хореем по голове, и
внимание медвежонка переключилось на открытые ворота. До недавних пор Топ
свободно разгуливал по двору вместе с Бамбуком, но после инцидента с
оторванным рукавом его посадили на цепь, чтобы он не порвал одежду на
каком-нибудь посетителе Чебоксаровых. Когда Топа освободили от цепи и стали
угощать сладким, он был этому рад, надетая на него упряжь его озадачила, но
распахнутые ворота сразу заставили забыть о ней. Он с интересом устремился
к ним, раздражаясь на то, что приходится тащить за собой что-то тяжелое, но
с каждой секундой ускоряя шаг.

Как только упряжка оказалась на улице, Милка, не закрывая ворот, выскочила
вслед за ней. От того, что она увидела, ей сделалось нехорошо.

В Иленске чуть ли не в каждом доме была собака, а то и две. Местные власти
предписывали гражданам не выпускать их на улицу, но никто такого
предписания не выполнял, и начальство смотрело на это сквозь пальцы: ведь
большинство лаек, если их не сажали на цепь, вели себя по отношению к людям
совершенно безобидно. Но не такое отношение у них было к медведям. Когда
Топ, еще совсем маленький, появился у Чебоксаровых, собаки в двух соседних
дворах принялись рычать за своими заборами, временами истерически
взлаивать. Так продолжалось несколько дней. Потом ближайшие собаки
поуспокоились (как видно, привыкли к запаху Топа), но те, что жили
подальше, пробегали мимо ворот Чебоксаровых, не спуская с них злобного
взгляда, оскалив зубы и вздыбив шерсть на загривке. Если Топ находился
где-нибудь поблизости от ворот, они останавливались и лаяли. Об отношении к
Топу собак Юра прекрасно знал, но, организуя свою поездку, забыл об этом.

Топ затрусил по укатанному снегу по проезжей части улицы. Он не успел
пробежать и тридцати метров, как на него не то чтобы с лаем, а с каким-то
хриплым воем бросился большой черный пес, за ним какая-то маленькая шавка,
за ней еще собака, за той еще и еще... Все это смахивало на историю с
водными лыжами, только вместо утлой лодчонки в ней принимал участие большой
тяжелый грузовик. Испугавшись собак, Топ бросился прямо под колеса
грузовика, мирно катившегося по совершенно свободной от транспорта улице.
Если старик в стружке спасал собственную жизнь, то теперь водитель
грузовика спас мальчишку, сидевшего в санках. Он так резко свернул вправо,
что сломал дощатый тротуар и ударился в стену дома, смяв крыло и разбив
фару.

Но Юра даже не заметил этого. На Топа уже налетали не меньше полдюжины
собак, а он, встав на дыбы, отчаянно защищался от них когтями и зубами. Юра
о колено сломал хорей и толстым концом его принялся лупить озверевших псов,
а те стали бросаться не только на Топа, но и на него. На помощь Чебоксарову
подбежали трое прохожих. Один подобрал вторую половинку хорея и стал
орудовать ею, двое других били собак ногами в валенках и просто кулаками.
Бамбук вертелся поблизости, отчаянно лаял, но вступиться за своего друга не
решался. На другой стороне улицы стоял старик, как видно, бывший охотник, и
сердито кричал беззубым ртом:

- Пошто шобак портитя?! Трави жверя, трави! Юра схватил Топа за ошейник и
потащил его к своим воротам. Обезумевший от страха и ярости, Топ снова
порвал на своем хозяине рукав, но теперь это был рукав не старой стеганки,
а хорошей меховой куртки.

Наконец они проскользнули в ворота, которые догадливая Милка успела
полуприкрыть. Она их тут же заперла, не впустив ни одной собаки. Трое
мужчин собрались войти в калитку, чтобы сказать Юре пару теплых слов, но
тут к ним подошел шофер грузовика.

- Здравствуйте! - сказал он угрюмо и, помолчав, спросил: - Ну как,
граждане... может, кто свидетелем будет, а то ведь мне из своего кармана
платить. - И он кивнул на свою машину.

Автомобилей в Иленске было очень мало и дорожные инциденты случались
чрезвычайно редко. На место происшествия прибыла целая группа сотрудников
милиции. Один фотографировал грузовик, все еще стоявший передним колесом на
тротуаре, двое других измеряли тормозной путь машины и путь, проделанный
упряжкой от ворот и обратно. Руководил расследованием молодой, с виду очень
хладнокровный лейтенант, которому льстило внимание зрителей, сбежавшихся со
всей улицы на истошный собачий лай.

У Топа было порвано ухо, по всем четырем лапам текла кровь, пострадала и
шея, но, к удивлению местного ветеринара, он быстро оправился от этих ран.

                                  [Image]

Чебоксаровым пришлось уплатить солидный штраф, да еще компенсацию за
разбитую фару и смятое крыло. Об очередном похождении Чебоксарова из
милиции сообщили, конечно, в школу.

Бурундук еще поговорил с Юрой о разных мелких спектаклях, которые тот
устраивал в классе, в школьном коридоре или просто на улице. Потом он
спросил:

- Ну, а как твои родители ко всему этому относятся?

Юра пожал плечами.

- Отрицательно, конечно.

Он не знал, что его родители ведут себя по-разному дома и в школе. Дома они
отчитывали Юру, случалось, целыми днями не разговаривали с ним, а когда их
приглашали в школу для беседы с классным руководителем или директором, они
во многом винили эту самую школу, говоря, что здесь скучно проводятся
уроки, запущена внеклассная работа, в том числе пионерская и кружковая. Все
это старшие Чебоксаровы говорили со слов Юры и его одноклассников; такое
поведение родителей, конечно, раздражало директора и педагогов. Они
жаловались на Чебоксаровых заведующему роно Ивану Карповичу, а Чебоксаровы
жаловались ему же на школу. Наконец это Лыкову надоело, и он предложил
перевести Юру к Бурундуку, сказав, что сам определил к нему свою дочку, и
пообещав, что по окончании восьмилетки у Бурундука перевоспитавшийся Юра
снова будет переведен в десятилетку в девятый класс.

Глава XIII

Данила Акимович всю свою жизнь занимался воспитанием детей, а вот
перевоспитывать кого-либо ни ему, ни его педагогам не приходилось. В школе
случались драки, иногда звенели оконные стекла, разбитые мячом, время от
времени учителя притаскивали к директору какого-нибудь мальчишку, который
мяукал на уроке или стрелял из резинки бумажкой по затылкам впереди
сидящих, иногда из туалета извлекали начинающих курильщиков, но никто из
тех, кого Данила Акимович в глаза называл хулиганом, в милицию не угодил.
Может быть, Бурундуку просто везло, а может быть, и правда, "микроклимат" в
его школе был такой, что "трудные" подростки там не заводились.

Теперь Даниле Акимовичу поручили именно перевоспитывать парня, да еще
такого, о котором слава шла по всему городу.

...Когда Юра закончил рассказ про Топа, Данила Акимович помолчал,
постукивая пальцами по столу, потом спросил:

- Дерешься?

- Бывает. Но первым не лезу.

- Так-так! Первым не лезешь. - Данила Акимович снова умолк и молчал на этот
раз довольно долго. В его голове зародился один педагогический прием, но
этот прием даже ему, проведшему операцию "Капроновый чулок", показался
слишком уж оригинальным. Но тут он подумал, что в педагогике стандартных
приемов быть не может, и решил попробовать.

- Ну... Хочешь, давай займемся психоанализом, - предложил он.

- Это как? - спросил Юра.

- Ты знаешь, что такое психоанализ?

- Ну... Приблизительно.

- Так вот давай вместе с тобой проанализируем: какие, так сказать,
психологические мотивы побудили тебя совершить все вот эти поступки. -
Бурундук постукал ногтем указательного пальца по лежащей перед ним папке. -
Ну как: давай?

- Давайте, - чуть улыбнувшись, согласился Юра. Перелистывая бумаги в папке,
Данила Акимович медленно заговорил:

- Судя по этим документам да по тому, что ты сам рассказал, ты человек
незлой, в твоих деяниях злого умысла нет, за исключением случая с
девчонками, которых ты косами связал. Теперь вот давай подумаем вместе: что
тебя заставило явиться на урок в виде негра, что тебя заставило медведя в
санки запрячь, хотя ты знал, что он к этому не приучен. Вот подумай: что?

Юра опять пожал плечами.

- Ну... интересно было посмотреть, что получится. Данила Акимович смотрел
на Юру с такой довольной улыбкой, с какой любитель шахмат объявляет
противнику мат, которого тот не ожидал.

- Вот тут, брат мой, ты и попался! Ты сейчас занимаешься не самоанализом, а
самообманом. Сам того не сознавая, пытаешься обмануть и меня и самого себя.
Так я говорю или нет?

- А почему вы так думаете?

- Вот почему. Передо мной ведь фактики, - Бурундук опять постучал по папке,
- и твои собственные показания. Вот, например, такой вопрос: почему ты, еще
не испытав своих водных лыж, собрал такую большую толпу народа, чтобы на
тебя любовались. А?

Юра промолчал. Он не нашел, что ответить.

- Второй вопрос: зачем ты негром загримировался? Отвечу: да ведь затем, что
хотел весь класс поразить - вот, мол, какой удивительный этот Юрка
Чебоксаров!

Юра опять промолчал.

- Ас медведем? Тут ты не класс хотел удивить, не школу, а уже целый город.
Чтобы, значит, по городу шла молва: "Вот какой у нас Юрка Чебоксаров живет!
На медведях по улицам катается!" - Данила Акимович сделал паузу и понизил
голос: - Но только здесь вот какое дело: меня-то ты не удивишь. Ну как ты
сможешь меня удивить, если я заранее знаю, что ты из кожи лезешь, чтобы
всех удивлять?

Юра опять не ответил. Он улыбался, но улыбка была уже какая-то кривая,
деланная.

- Удивлять людей таким способом легче легкого. - Данила Акимович вдруг
уставился на Юру своими голубыми глазами и заговорил еще тише: - А вот
хочешь, я тебя сейчас переудивлю? Только чтобы это осталось между нами.
Обещаешь?

- Обещаю, - тихо ответил Юра, крайне заинтересованный.

- Значит, даешь слово, что все будет между нами?

- Даю! - теперь Юра улыбался уже во весь рот.

- Хорошо! - Данила Акимович поднялся, затем быстро и ловко встал на руки,
поднял ноги к потолку и пошел на руках к двери. Там, стоя на одной руке, он
другой взялся за ручку, приоткрыл дверь, выглянул в вестибюль, снова
прикрыл и пошел на руках обратно к столу, говоря по дороге:

- К сожалению, там кто-то ходит, а то бы я и подальше прогулялся. - Возле
своего стола он вернулся в нормальное положение и снова сел в кресло. Лицо
его слегка покраснело от прилива крови. - Ну как: удивил я тебя?

- Удивили, - сдержанно смеясь, сказал Юра.

- А я вот думаю, что не удивил, а именно переудивил. Где это ты видел,
чтобы директор школы перед учеником на руках ходил?

- Не видел, - весело согласился Юра.

- Вот так-то! А теперь давай проанализируем, для чего я этот фокус проделал
и для чего ты своими фокусами занимаешься.

- Давайте, - Юра перестал улыбаться.

- Я перед тобой на руках ходил, имея серьезную цель, педагогическую. Да-да!
Не ухмыляйся! Мне важно было показать тебе, что удивить человека
какой-нибудь глупостью - легче легкого, главное, чтобы получилось
неожиданно. Ну, а ты для чего свои номера откалываешь? Да только для того,
чтобы внимание на себя обратить, впечатление произвести.

Юра стал уже совсем серьезным, а Бурундук продолжал:

- Понимаешь, людей можно разделить на тех, кто выпендривается, и на тех,
перед кем выпендриваются. Тот, кто выпендривается, может выделывать самые
отчаянные трюки, а внутри у него каждая жилка просит об одном: "Ну,
граждане, ну, миленькие! Ну обратите на меня внимание, ну посмотрите, какой
я оригинальный, какой я отчаянный, как я плюю на всякие там правила
поведения!" А тот, перед кем выпендриваются, спокойно смотрит и думает про
себя: "Эк его корежит!" Конечно, есть и такие, которые выпендрягой
восхищаются, но это ведь самые глупенькие, и их немного.

Слушая Данилу Акимовича, Юра все больше мрачнел, под конец его лицо стало
даже сердитым.

В заключение Бурундук сказал;

- Ну... теперь ты знай, что я тебя раскусил и педагогам своим объясню.
Чтобы они тебя шибко не наказывали. Имели, так сказать, снисхождение к
твоей слабости. А теперь, пока! Разговор наш окончен, всего тебе хорошего!

- До свидания! - глухо ответил Чебоксаров. Он встал и направился к двери,
но тут услышал голос Бурундука:

- Да! Юра, погоди минуту! Юра остановился, обернулся.

- Ты, я слышал, стихи пишешь?

- Немножко.

- И, говорят, неплохие. Их даже по местному радио передавали. Вот ты бы и
развивал такие свои способности. Вдруг возьмешь да по-настоящему удивишь
всю страну: вот, мол, какой в городишке Иленске поэт объявился!

- Попробую, - буркнул Чебоксаров. - До свидания!

Юра ушел. К своим частушкам да шутливым песенкам он относился несерьезно,
поэтом себя не считал, а вот слова Бурундука о выпендрягах его сильно
задели, и Юра чувствовал неприязнь к Бурундуку. Впрочем, кое-что в
директоре его восхищало: а именно то, что этот немолодой, даже с проседью в
русых волосах, человек так легко ходит на руках. Вернувшись домой, Юра
попытался стать на руки, но тут же упал, хлопнув пятками об пол. Но он
тренировался до возвращения с работы родителей и к их приходу смог
выдерживать равновесие несколько секунд.

Терпение и труд все перетрут. Недели через три Чебоксаров уже ходил на
руках не хуже Данилы Акимовича, но что делать с этим своим достижением, он
не знал. Пройтись таким образом по школьному коридору он не решался, он
понимал, что Бурундук обязательно подумает про него: "Опять этого
Чебоксарова корежит!" Оставалось только продемонстрировать свое искусство
дома перед ближайшими друзьями, а потом продолжать тренировки и
поддерживать спортивную форму, ожидая, когда подвернется более подходящий
случай.

Глава XIV

Случай этот не подвернулся, а прямо-таки обрушился на него. Вскоре после
беседы Юры с Бурундуком заболела учительница математики, преподававшая в
старших классах. Болела она долго, а все учителя в Иленске работали с
перегрузкой и не могли ее заменить. Тут в Иленск прилетела к родителям в
отпуск некая Татьяна Игоревна. Иван Карпович Лыков, знавший Татьяну
Игоревну с детства, упросил ее помочь школе Бурундука, провести с ребятами
хотя бы несколько уроков, чтобы ребята могли наверстать упущенное. Татьяна
Игоревна поколебалась (педагогического опыта у нее не было), потом
согласилась. Оказалось, что никакой педагогический опыт ей не нужен, что
дар преподавателя у нее от природы. Свой первый урок она провела так
спокойно, уверенно, даже интересно, словно всю жизнь была учительницей. И
вот в эту женщину влюбился Чебоксаров.

Татьяна Игоревна была стройна, красива лицом. Ярко-синий свитер очень шел к
ее золотистым, аккуратно уложенным волосам. Но особенно пленило Юру то, что
она прилетела в Иленск из самой столицы и, как он узнал, была не простой
"учителкой", а научным работником в области кибернетики.

Тут Юра забыл неприятный разговор с Бурундуком о тех, кто "выпендривается"
и о тех, перед кем "выпендриваются". Математика давалась ему нелегко, и
теперь он часа по два просиживал над учебником. Многое ему было непонятно,
и он донимал расспросами отца. Тот диву давался усердию своего
троечника-сына и начинал верить в поразительную особенность школы, которой
руководит Бурундук.

А на уроках математики Юра сидел развалясь на парте, со скучающим видом
глядя на потолок, на стены, но только не на учительницу. Он нарочито зевал
и потягивался, а иногда опускал подбородок на грудь, делая вид, что
дремлет. И он все время ждал, что учительница наконец обратит на него
внимание, и вот тут-то он покажет, кто перед ней: из разболтанного
сонливого ученика он вдруг превратится в подтянутого, прекрасно
соображающего математика.

Но урок шел за уроком, а Татьяна Игоревна не приглашала Чебоксарова к доске
и даже не предлагала ответить на какой-нибудь вопрос с места, как будто его
и вовсе не было в классе.

Отчаявшись, Чебоксаров решил использовать свое умение ходить на руках.

Урок математики был самым первым в тот день. Юра пришел в школу раньше всех
одноклассников, сунул портфель в парту, чтобы руки были свободными, а потом
долго околачивался в конце коридора. Когда коридор опустел, он встал перед
дверью класса на руки, открыл дверь, стоя на одной руке, вошел в класс,
аккуратно закрыл дверь и, идя на руках к свой парте, проговорил заранее
подготовленную фразу:

- Извините, пожалуйста! Я немного задержался. Весь класс тихонько, но
дружно ахнул, а Татьяна

Игоревна спокойно спросила Юру, когда он встал на ноги:

- Твоя фамилия Чебоксаров?

- Чебоксаров...

- Хорошо. Садись, Чебоксаров. Прошу тишины, ребята!

И она продолжала урок как ни в чем не бывало, а Юра сидел и чувствовал, что
у него все внутренности корчатся от стыда и унижения. Ведь придя впервые в
класс, Татьяна Игоревна взяла журнал и устроила беглую перекличку. При этом
она лишь мельком взглядывала на того, кто вставал, услышав свою фамилию. К
Юре она с тех пор ни разу не обращалась, а теперь вдруг сразу поняла, что
он - Чебоксаров. Ну, ясно! Бурундук предупредил ее, что есть в седьмом
классе такой Чебоксаров, который из кожи лезет вон, чтобы произвести
впечатление, проще говоря, любит "выпендриваться", а вы, мол, Татьяна
Игоревна, не обращайте на это внимание.

                                  [Image]

И вот теперь за учительским столом стоит она, красивая, спокойная, словом,
та, перед кем выпендриваются, а за три парты от нее сидит он - гот, кто
выпендривается, жалкий, съежившийся от стыда.

И конечно, именно в такой день Татьяна Игоревна вызвала Юру к доске,
предложила доказать теорему Пифагора. Никакой радости это ему не доставило,
хотя он прекрасно знал теорему. Как видно, на нервной почве у него стало
першить в горле и ему чуть ли не после каждого слова приходилось
откашливаться.

- Пятерка, Чебоксаров. Садись, - равнодушно сказала Татьяна Игоревна, и он
уныло поплелся на свое место.

По окончании урока наступило самое худшее. Зазвенел звонок, ребята повалили
в коридор, и когда Юра проходил мимо учительницы, та сказала негромко:

- Чебоксаров, задержись на минуту. - А когда класс опустел, она добавила: -
Мы сейчас пройдем с тобой к директору.

На душе у Юры стало уже совсем тошно. Он хотел бы крикнуть: "А я не хочу,
не желаю!" и убежать, но понял, что это будет расценено как трусость, и
сказал хладнокровно:

- Пожалуйста! Пойдемте.

Татьяна Игоревна рассказала Бурундуку, как Чебоксаров вошел в класс на
руках, и Юра увидел, что директор заметно покраснел.

- Гм! Да! Садитесь, пожалуйста! - сказал он после долгой паузы.

Учительница села, а Чебоксаров предпочел остаться на ногах. Бурундук после
этого еще долго молчал. Наконец он заговорил:

- Понимаете, Татьяна Игоревна... Тут в этом деле моя вина. Это я подсказал
Чебоксарову такую мысль, чтобы на руках ходить. Это я, понимаете ли, сам
перед ним на руках ходил.

Юра заметил, что учительница если не ошеломлена, то, по крайней мере,
озадачена. А Бурундук продолжал. Он говорил, что ходил на руках, желая
показать Чебоксарову, как это дешево дается - произвести эффект
какой-нибудь глупостью.

- Так что вы уж извините меня! - закончил он. - Мой педагогический
эксперимент, если так его можно назвать, не удался. Не сообразил я. Не
сообразил, с кем имею дело. А Юру уж давайте не наказывать. И родителям его
не сообщать. Тут я сам виноват. Я виноват.

Даже всегда невозмутимая Татьяна Игоревна оторопела от такого признания
директора.

- Хорошо, Данила Акимович, - пробормотала она и, не добавив ни слова, вышла
из кабинета.

Данила Акимович придвинул к себе какую-то деловую бумагу и стал
просматривать ее. В это время зазвенел звонок об окончании перемены.

- Иди, Чебоксаров. На урок опоздаешь, - сказал директор, не отрываясь от
бумаги.

И самолюбивый, так жаждущий популярности Юра не то чтобы ушел, а, как ему
показалось, уполз из кабинета. И когда он поднимался на второй этаж, ему
продолжало казаться, что он не идет, а ползет по лестнице, извиваясь, как
червяк.

В тот же день Юра получил две двойки, потому что думал только о своем. В
конце учебного дня он сменил в раздевалке тапочки на валенки, надел теплую
куртку и шапку-ушанку и стал ждать во дворе, когда появится Данила Акимович.

Наконец директор вышел. Мороз был за тридцать, но Бурундук, по своему
обыкновению, бегал домой в одном костюме и без шапки: ведь между школьным
крыльцом и крыльцом жилого дома было не больше двадцати метров. Вот тут ему
загородил дорогу Юра Чебоксаров.

- Данила Акимович, разрешите с вами поговорить! - сказал он каким-то
особенным, звенящим голосом. При этом правый уголок губы да и правая щека
его слегка подергивались.

- Знаешь, - сказал директор, - пойдем-ка в сени. А то ведь ты во как одет,
а я - во как!

Они поднялись на крыльцо "летнего клуба", открыли и закрыли за собой две
утепленные двери и поднялись по деревянной лестнице на площадку между
этажами.

- Ну... здесь тоже не тропики, а разговаривать можно. Что ты хотел сказать?

Правая щека у Юры задергалась сильней. Он пристально смотрел на директора.

- Данила Акимович! Хотите... хотите, теперь я вас удивлю? Даже переудивлю.
Хотите?

- А каким же образом переудивишь?

- А вот каким: больше я ни одного замечания не получу.

Данила Акимович улыбнулся.

- Это интересно! Только погоди! Какой срок ты устанавливаешь, чтобы меня
переудивить: три дня, неделю, месяц?

- Нет! Просто до окончания школы. Вот этой школы.

Данила Акимович улыбался, поглаживая подбородок.

- Да-а! Это действительно... Если это тебе удастся, ты, и правда, меня
переудивишь. Ну, давай, поглядим.

Тут Юра почувствовал, что лучше будет резко оборвать разговор именно в этот
момент.

- Хорошо, Данила Акимович! До свидания! - сказал он и, не добавив ни слова,
убежал вниз по лестнице.

А в июне, когда почти все, окончившие седьмой класс, готовились к
экспедиции в тайгу, Данила Акимович случайно встретил Юру на улице и
остановился.

- А ты, Чебоксаров, и впрямь умеешь удивлять. Ведь с тех пор ни одного
замечания! Юра усмехнулся:

- Погодите, Данила Акимович. Ведь я сказал - до окончания школы.

- Это правда. Но и три с половиной месяца кое-что значат. В поход идешь?

- Иду, конечно.

Юра ответил так, будто он не сомневался, что этот вопрос решенный. На самом
деле он не был уверен, что его возьмут в поход, но самолюбие не позволило
ему прямо спросить об этом Акимыча. Вдруг тот скажет:

"Погоди, голубчик, я еще не уверен, что ты не выкинешь чего-нибудь там, в
лесу". Он прилетел домой, как говорится, на крыльях радости и сразу
принялся за сборы, но через день слег с острой болью в горле и с
температурой в 39. Выздоровел он лишь через две недели после отправления
экспедиции в тайгу. Теперь он сидел на крыльце рядом с подругой по
несчастью Надей.

Глава XV

Слева послышалось постукивание палкой по деревянному тротуару. Все
посмотрели в ту сторону.

К крыльцу приближалась сгорбленная старая женщина. Несмотря на жару, на ней
был длинный серый плащ и очень большой черный берет. За ней шла маленькая,
коротко остриженная девчонка со светлой челкой на лбу. Это была Альбина -
дочка заведующего роно Лыкова, перешедшая в третий класс. За Альбиной шел
Демьян - сын школьной уборщицы тети Вали, жившей в одном доме с Бурундуком.
Оба они следовали за старухой, подражая ей, опираясь на палки - точнее, на
какие-то ветки с обломанными сучками, делая рожи за спиной старухи и
показывая языки.

Увидев это, Чебоксаров встал, прислонил гитару к перилам крыльца и, сбежав
с него, шлепнул по затылку сначала Альбину, потом Демьяна. Старуха в это
время остановилась, оглядываясь, увидела расправу Чебоксарова над малышами
и, постукивая палкой, мелкими шажками приблизилась к нему.

- Ты... ты как смеешь драться?! - закричала она. - Твоя... твоя фамилия!
Говори!

- Чебоксаров, Ядвига Михайловна... - слегка растерянно ответил Юра.

Ядвига Михайловна смотрела на него глубоко запавшими выцветшими глазами с
очень маленькими, в булавочную головку, зрачками.

- А почему... почему, Чебоксаров, ты не в классе? Почему разгуливаешь во
время урока? - Ее подбородок под крючковатым носом дрожал, и она мелко
постукивала палкой.

Юра знал странности бывшей учительницы, но теперь он опешил и отступил на
шаг.

- Сейчас нет уроков, Ядвига Михайловна, - напомнил он. - Ведь сейчас лето,
каникулы.

Ядвига Михайловна вдруг притихла и стала оглядываться, проводя двумя
пальцами по лбу.

- Да!... Каникулы... - пробормотала она растерянно.

Пока она оглядывалась, Юра шагнул к Наде и шепнул:

- Дуй что-нибудь про литературу! Про Есенина какого-нибудь! Надя встала.

- Здравствуйте, Ядвига Михайловна! Вы меня узнали?

Ядвига Михайловна спокойно смотрела на Надю бесцветными глазами.

- Нет. Извини! Не узнаю.

- Я - Надя! Надя Волкова.

- Надя Волкова... Какая же это Надя Волкова?

- Ну... вы помните, мы с вами третьего дня о поэзии толковали, о Блоке, о
Есенине...

Ядвига Михайловна помолчала и снова обратила на Надю свои глаза,
прищуренные на этот раз в улыбке.

- А! Это - которой Александр Блок не понравился. Не удостоился такой чести.

- Не! - обрадовалась Надя. - Вот вы меня и признали! - Она повернулась и
для вида смахнула мешком с орешками пыль с одной из ступенек. - Садитесь,
Ядвига Михайловна, присаживайтесь.

- Благодарю, - вцепившись одной рукой в перила, а другой опираясь на палку,
учительница медленно села.

Надя села рядом с ней, Юра остался стоять, заложив руки за спину. Луиза с
Хмелевым то поглядывали на старуху, то переглядывались между собой, а
Демьян с Альбиной предпочли остаться в сторонке. Некоторое время все
молчали. Ядвига Михайловна смотрела на тот берег реки. Вдруг она произнесла:

- А где же сарай? На том берегу стоял? Или снесли его?

- Его не снесли, Ядвига Михайловна, - сказал Юра. - Он против вашего
старого дома так и стоит. А вы теперь живете при школе.

Ядвига Михайловна положила обе ладони на палку и склонила к ним подбородок.

- Да... При школе, - тихо подтвердила она. - Вот что делается с головой!

Надя оглянулась на Чебоксарова. Тот сделал зверское лицо и беззвучно
зашевелил губами: мол, о литературе, дура, говори! Надя сумела прочитать по
губам эту фразу и обратилась к старухе:

- Ядвига Михайловна... Я вот после разговора с вами Блока читала и Есенина
перечитала. И все-таки, мне кажется, что Блок более великий поэт.

Ядвига Михайловна помолчала.

- Очень неуклюжая фраза: "более великий поэт". Ядвига Михайловна опять
помолчала, по-прежнему положив ладони на палку и склонившись к ним
подбородком.

- Почему же тебе Есенин не приглянулся?

- Потому, Ядвига Михайловна, что Есенин подражал Блоку.

- Это где же он подражал?

- А вот помните, у Блока есть стихотворение:

"Русь опоясана реками и дебрями окружена с болотами и журавлями и с мутным
взором колдуна".

Ядвига Михайловна повернула голову к Наде.

- Помню, - твердо сказала она и продолжала: - "Там ведуны с ворожеями
чаруют злаки на полях и ведьмы тешатся с чертями в дорожных снеговых
столпах". Ну и что?

- А вот то, Ядвига Михайловна, что у Есенина есть стихотворение... Тоже
"Русь" называется: "Как совиные глазки над ветками смотрят в шали пурги
огоньки. И стоят за дубовыми сетками, словно нечисть лесная, пеньки".

- И это знаю, - сказала Ядвига Михайловна. - "Запугала нас сила нечистая,
что ни прорубь, - везде колдуны"... - Она оборвала чтение. Действительно,
много общего.

Надя уже забыла, что Чебоксаров велел ей "о литературе говорить", чтобы
отвлечь старуху. Она увлеклась разговором.

- И еще, Ядвига Михайловна, я дату под каждым стихотворением вычитала. Блок
написал свое стихотворение в тысяча девятьсот шестом году, а Есенин - в
пятнадцатом. Вот и выходит, что он подражал Блоку.

Учительница улыбнулась сжатыми губами.

- Дотошный из тебя литературовед получится. Ну, так слушай. Есенин написал
свою "Русь", когда был начинающим поэтом, а стихотворение Блока написано в
период расцвета его творчества. Для молодого поэта некоторая
подражательность вполне простительна: ведь он еще не нашел себя, он ищет.
Блок, скажу я тебе, начал печататься, когда Есенину было всего два года. А
кроме того, по-моему, таких поэтов сравнивать вообще нельзя. Слишком разные
они. Каждый сам по себе. Да! И еще могу тебе сказать, что ранние
стихотворения Блока тоже оригинальностью не отличались. Он подражал и Фету,
и Полонскому, и Апухтину. Так-то!

Ядвига Михайловна замолчала. Молчали и ребята. За рекой послышался
протяжный гудок.

- Это какой же пароход отваливает? - спросила Ядвига Михайловна. -
"Буревестник"?

- Это не пароход, - ответила Надя. - Это на промкомбинате, конец рабочего
дня.

- Конец рабочего дня... Ну, и мне пора домой. Спасибо за интересный
разговор! - Ядвига Михайловна поднялась с помощью Нади и зашагала в ту
сторону, откуда пришла.

Юра окликнул ее:

- Ядвига Михайловна, вы же не туда идете, вы же теперь здесь, при школе,
живете!

Старуха остановилась, медленно оглядываясь по сторонам.

- Да, действительно. При школе. Вот что делается с головой! - Она
повернулась и направилась к воротам.

Хмелев вскочил.

- Ядвига Михайловна, пойдемте я вас провожу.

- Благодарю! Я уж сама... Я уж как-нибудь сама. Когда она скрылась во
дворе, Надя посмотрела на Чебоксарова.

- Видал? Домой дорогу забывает, а Блока с Есениным помнит.

Юра не ответил. Он обратился к Альбине с Демьяном, все еще стоявшим поодаль:

- А вы... если еще раз позволите себе... не то еще от меня получите.

- А я помогу, - добавила Надя.

- И я помогу, - сказал Хмелев. - Акимыч не для того ее сюда поселил, чтобы
ей рожи строили.

И он, и Луиза помнили то время, когда Ядвига Михайловна проходила по
школьному коридору с пачкой тетрадей в руках или стояла где-нибудь в
уголке, что-то объясняя любопытным старшеклассникам. Однако постепенно в
школе стали замечать, что у Ядвиги Михайловны что-то неладное творится с
головой. Она по-прежнему знала и любила свой предмет, но иногда вместо
седьмого класса приходила в четвертый, чтобы вести там урок, а иногда вдруг
начинала говорить ученикам о том, что они прошли недели две тому назад.
Пришлось проводить ее на пенсию. Но вскоре от соседей бывшей учительницы,
жившей на другом конце города, стали поступать сведения, что она не может
управиться со своим домашним хозяйством: положит, например, масло на
горячую сковородку, а все остальное положить забудет. Когда одна из
учительниц вышла замуж и переехала в квартиру мужа, Бурундук переселил
Ядвигу Михайловну в освободившуюся комнату. Здесь, в доме при школе, ей
помогали все, кто чем мог.

Надя продолжала сердито смотреть на Демьяна с Альбиной.

- Человек всю жизнь положил на таких, как вы. А как состарился, да заболел
склерозом, да остался совсем один - теперь можно ему языки показывать, да?

Альбина с Демьяном молчали, потупившись. Потом Альбина спросила:

- А... а у нее что, своих детей нет?

- И не было, - отрезала Надя.

- А почему не было?

- Потому что замуж не вышла, все с вами возилась.

- Моя мама за ней присматривает, - пробормотал Демьян.

Надя, как говорят, умела заводиться. Увидев на лицах третьеклашек
раскаяние, она не смягчилась, а, наоборот, еще больше озлобилась.

- "Моя мама"! А ты сам? - она перевела гневный взгляд на Альбину. - А ты?

- А я... а мы... - заговорила Альбина, - мы можем сейчас пойти в магазин и
чего-нибудь ей купить... Что нужно - то и купить...

- В булочную свежий хлеб привезли, - вставил Демьян.

Но даже такой благой порыв не смягчил Надиного сердца. Она обратилась к
Чебоксарову:

- Во-во! Я однажды подошла к Акимычу и говорю: "Данила Акимович, я сегодня
Ядвиге Михайловне два ведра воды из колонки принесла". А он мне: "Ты,
говорит, мне о своих ведрах не рапортуй. Ты два ведра принесла и забыла про
них. А она так и останется с твоими ведрами да со своим одиночеством".

Тут тягостный для Альбины с Демьяном разговор оборвался. К крыльцу подошла
мать Демьяна, уборщица тетя Валя. В одной руке она держала сумку с
продуктами, а в другой - конверт с письмом.

- Почтальоншу встретила, - сказала она. - На-ко, Демка, сунь Бурундуку в
ящик. А то уж я по магазинам набегалась, чтобы карабкаться на второй этаж.
- Тетя Валя взглянула на конверт, прежде чем отдать его сыну. - Никогда ему
никто, кроме сестры, не писал, а теперь какая-то Родионова все пишет.

Тетя Валя передала сыну конверт.

- Какая еще Родионова? - спросила Надя.

- А кто ее знает! Как слетал на зимние каникулы к сестре, погулял на
свадьбе, так и пошла писать эта самая Родионова.

В присутствии матери Демьян уже не побаивался старших. Он сел на крыльцо,
разглядывая конверт. Рядом с ним поместился Хмелев, а по другую сторону -
Юра. Через плечо Демьяна он прочитал обратный адрес.

- Точно! Базаринская тринадцать, Родионова Е. А.

Тетя Валя тоже присела на крыльцо.

- Частенько пишет эта Родионова. Считай, каждую неделю, а то и чаще.

- Ой! - вдруг вскричала Альбина. Она сбежала на дорогу и уставилась на
сидящих круглыми глазами, прижав растопыренные пальцы ко рту. - Ой!

- Чего это с тобой? - сказала тетя Валя.

- Ой, граждане, какая у меня мысль в голове явилась!

- Ну, какая мысль? - это спросила Надя.

- А вдруг Акимыч погостил у своей сестры, познакомился с этой самой
Родионовой и, может, даже собирается жениться на ней!

- Во дает! - усмехнулся Хмелев. - Акимыч - и вдруг жениться!

- Да когда ему было влюбляться?! - сказала тетя Валя. - Ведь он у сестры не
больше недели гостил.

- А можно не за неделю, а за одну минуту влюбиться, - возразила Альбина. -
Раз! - и на всю жизнь! Правда, Демьян?

- А я почем знаю, - буркнул тот.

Тетя Валя вскочила, сильно рассерженная.

- Альбина! Ты же от горшка два вершка! Ну, не совестно тебе о таких вещах
уже рассуждать?! В разговор вмешался Чебоксаров:

- Тут дело может оказаться посерьезней, чем вы думаете, - негромко, с
расстановкой сказал он.

- Какое дело? Ну, какое еще дело? - кипятилась тетя Валя.

- А вот какое. Мала Альбина или не мала, а фактик-то остается.

- Какой-такой фактик?

- А вот эта самая: Родионова. Письма-то она пишет! Раньше не писала, а
теперь пишет.

- Ну, ты говори яснее - куда ты гнешь? - сказала Надя.

- А вот куда: Акимыч - человек?

- Ну. Не медведь.

- А если он человек - с ним всякое может случиться.

- В каком смысле - всякое?

- А вот в смысле любви. Что, если эта Родионова и в самом деле его
подцепила?

- Жди! - проворчала Надя. - Станет он жениться на всякой дуре!

- А если она не дура? Если разочков в десять поумней тебя?

Длинные серые Надины глаза стали еще злее.

- Ну, ладно, пусть умней! А дальше что?

Юра поерзал на ступеньке, усаживаясь поудобней.

- А теперь мы к самому главному подошли. Эта Родионова в областном центре
живет. Поедет ли она к нам сюда, в Иленск?

- Гм! Навряд ли! - согласился Хмелев и кивнул с глубокомысленным видом.

Надя, тетя Валя и все остальные молчали, задумавшись, а Юра продолжал:

- То-то и оно! Она, скорей всего, Акимыча к себе переманит.

- Па-аехали! - воскликнула тетя Валя. - Одна невесту директору школы
присватала, другой его из родного города куда-то отправляет... Ну и народ!
Ну, и любят же языком молоть! - Она шагнула к Демьяну и вырвала у него
письмо. - Дай-ка сюда, я сама отнесу, а то потеряешь еще. А тебе, Юрка...
ну, не стыдно тебе?! Альбина еще маленькая, ей так и положено всякую
глупость молоть, а ты-то через год восьмилетку кончаешь, чего ж ты эти
глупости подхватываешь?! Тьфу!

Тетя Валя ушла.

- Действительно, Юрка, мелешь ты незнамо чего, - пробормотала Надя.

Глава XVI

Больше никому не хотелось говорить на грустную тему о том, что Акимыч может
жениться на иногородней и уехать. Старшие поболтали о всяких пустяках и
разошлись. На крыльце остались Демьян да Альбина. Они посидели, помолчали,
потом Демьян спросил:

- У тебя деньги есть, хоть сколько?

- Ни копеечки, - вздохнула Альбина.

- А я вчера на дебаркадере рубль нашел и уже двадцать копеек истратил.
Пошли в ресторан! Завтра отдашь?

- Отдам, конечно.

Этот странный для непосвященных разговор объясняется просто. В полутора
километрах от окраины городка был расположен аэропорт, и там к бревенчатому
зданию аэровокзала прилепился небольшой поселок из нескольких жилых и
служебных построек. Через дорогу, напротив двухэтажного здания вокзала,
стоял одноэтажный дом с большой и яркой вывеской над входом: "Ресторан".
Здесь, как и во всяком приличном ресторане, клиентов обслуживали
официантки, но в уголке имелся закуток, где продавалось мороженое. Никто не
интересовался, откуда оно берется: то ли его делают здесь, то ли привозят
самолетом.

По обе стороны от аэровокзала, огражденный от летного поля штакетником,
тянулся крохотный лесок, который именовался "лесопарком". Здесь, среди
беспорядочно растущих кустов и деревьев, кое-где стояли скамейки и даже
ярко раскрашенные урны, а на некоторых деревьях висели объявления,
призывающие пассажиров не засорять территорию лесопарка. Летом пассажиры,
конечно, предпочитали ожидать самолет на свежем воздухе. Одни сидели на
скамьях, другие располагались прямо на траве: кто дремал под тенью дерева,
кто закусывал полулежа, расстелив рядом с собой газету, кто потягивал из
бутылки лимонад или пиво.

Выйдя из ресторана с холодным бумажным стаканчиком в одной руке и с
деревянной палочкой в другой, Демьян с Альбиной вошли в лесопарк,
приблизились к ограде и, экономно слизывая мороженое с палочек, стали
ждать, когда приземлится какой-нибудь самолет. Иленский аэродром был
маленький, всего одна взлетно-посадочная полоса, и та не бетонная, а
грунтовая. Большие лайнеры здесь не приземлялись, но самолеты помельче
садились и взлетали довольно часто. Для одних Иленск был пунктом
назначения, другие садились здесь для заправки, чтоб лететь дальше на
Север; здесь взлетали и приземлялись "Аннушки", которые связывали Иленск с
отдаленными деревнями и поселками.

Взлетавшие самолеты ребят не интересовали. Их интересовали только
прибывающие. Ведь с ними могли прилететь какие-нибудь знакомые, которые
успели побывать в Крыму, на Кавказе, а может быть, даже и за границей.
Увидев, как приземлился "ИЛ-14", они поспешили на остановку автобуса,
который принимал пассажиров у самого здания аэровокзала. На остановке было
несколько скамеек, и Демьян с Альбиной сели на одну из них; продолжая
микроскопическими порциями выскребать оставшееся в стаканчиках мороженое.

Скоро из вокзала стали выходить пассажиры. Их было много, и стало ясно, что
это прибыл не транзитный самолет, а тот, что летел только до Иленска.
Четыре скамейки быстро заполнились, и большинству пассажиров пришлось
ожидать автобуса стоя, поставив чемоданы на землю. Близких знакомых Демьян
с Альбиной не обнаружили, зато им сразу бросилась в глаза хорошенькая Инна.
На ней был темно-синий, ладно скроенный брючный костюм и такой же синий
берет. На плече висел плащ-болонья, в руке Инна держала маленький
чемоданчик.

Демьян слегка толкнул Альбину в бок.

- Приезжая!

- Ага, - кивнула Альбина и решила показать, что у них в Иленске живут
хорошо воспитанные дети. Она вскочила.

- Садитесь!

Инна поблагодарила, но не села. Она уступила место пожилой женщине с
большим рюкзаком.

Специальных машин для авиапассажиров у аэропорта не было. По Иленску
курсировали два стареньких автобуса. Они объезжали городок по главным
улицам, потом направлялись к аэровокзалу, где была конечная остановка.
Кто-то из местных жителей сказал, что один из автобусов сломался, кто-то
заметил, что всем не уместиться в другом. Часть пассажиров с легким багажом
двинулась к городу пешком, растянувшись длинной цепочкой.

- Здесь до гостиницы далеко? - спросила Инна женщину с рюкзаком.

- Какое там далеко! Если бы не этот сидор, я бы минут за сорок дошла.

- Пойдемте, тетенька! - вдруг предложил Демьян. - Мы вам покажем, где
гостиница.

- Спасибо! Пойдемте!

Демьян с Альбиной бросили в урну пустые стаканчики и засеменили рядом с
Инной по мощенной гравием дороге.

Инна вспомнила поговорку: на ловца и зверь бежит. Вдруг эти двое или хотя
бы один из них учатся У Бурундука! Она приступила к расспросам очень
осторожно: сначала узнала, как зовут ее спутников, потом - сколько им лет и
лишь после этого спросила, в какой школе они учатся.

- В восьмилетке, - ответил Демьян.

- В какой восьмилетке - в первой или во второй? Этот вопрос заставил
Альбину с Демьяном переглянуться.

- Во второй, - ответил Демьян и тут же спросил: - А вы что, в Иленске
бывали?

- Нет, - неосторожно ответила Инна.

- А почему вы знаете, что в Иленске две восьмилетки?

Инна слегка замялась.

- Н-ну... у меня здесь кое-какие знакомые живут - вот они мне и сказали.

- Бурундук? - вдруг спросил Демьян, за что Альбина незаметно лягнула его
ногой.

Инна понимала, что сделала промах, но выпутываться было поздно.

- И Бурундук тоже. Кстати, как он теперь поживает?

- Так он же в тайге! - сказала Альбина. Для Инны это было так неожиданно,
что она остановилась.

- А разве вы не знаете? - Демьян снова мигнул Альбине. - Он со
старшеклассниками уехал. В поход.

- А... а когда он вернется? - оторопело спросила Инна.

- Через недельку, примерно, - сказал Демьян. - А вы что, к нему приехали?

- Н-ну... отчасти. - Тут Инна догадалась, что глупо так стоять посреди
дороги с растерянным видом. Она двинулась дальше.

Теперь она раздумывала: стоит ли ей возвращаться немедленно или задержаться
в городе, собрать сведения о Бурундуке, а потом снова прилететь сюда, чтобы
повидать его лично. Она решила остановиться на втором варианте.

Пока Инна думала, ребята отстали от нее метров на семь и горячо шептались:

- Она! - шепнула Альбина.

- Факт - она! - кивнул Демьян. Альбина вытаращила глаза:

- Ну, вот скажи: разве Акимычу такая подходит?

- Да на что ему такая сдалась!

Инна заметила, что ее спутники куда-то исчезли. Оглянувшись, она увидела,
что те стоят почти нос к носу, о чем-то говорят и усиленно жестикулируют.

- Ребята, ну пошли! - сказала она. Ребята поспешили к ней, и все трое снова
зашагали. Инна опять приступила к делу осторожно. Сначала она спросила
ребят, нравится ли им школа, и услышала в ответ, что это "школа как школа";
спросила, нравится ли им классная руководительница, и услышала: "Так себе".
Спросила, какой у них завуч, и получила в ответ: "Нормальная". Наконец Инна
добралась до Бурундука.

- Ну, а директор школы Данила Акимович хороший человек?

И тут Демьяна осенило вдохновение.

- Пьет в у смерть, - громко и с сожалением выпалил он.

Дело в том, что его отец - рабочий промкомбината - любил выпить, и мать
неоднократно говорила при сыне, что он ей жизнь испортил, и несколько раз
грозила мужу разводом. Поэтому Демьян решил, что лучшего способа отпугнуть
"невесту" не придумаешь.

Ошеломленная, Инна опять остановилась.

- Это как - пьет в усмерть?

- Ну, просто спасу с ним нет!

Инна много раз читала в книжках такую фразу: "От волнения ее (или его)
бросало то в жар, то в холод". Всегда она думала, что это фраза чисто
литературная, а в жизни такого не бывает, но теперь убедилась, что бывает.
Сначала ей стало очень жарко, а потом вдруг по спине побежали мурашки. У
нее в голове не укладывалось: как может заведующий отделом народного
образования держать такого человека на посту директора школы да еще
восхвалять его с трибуны? А может, этот мальчишка с девчонкой врут? Или
хотя бы преувеличивают? Инна продолжала расспрашивать:

                                  [Image]

- Ну, хорошо. Пусть он выпивает иногда. А как он к вам относится?

- Бьет! - отрезал Демьян.

Но Альбине было не по душе такое наглое вранье. Она предпочитала не врать,
а привирать.

- Демьян, ты уж не преувеличивай. Никого он особенно не бьет, а вот насчет
бани - это да!

- Какой бани? - спросила Инна, и Альбина пояснила.

- Он натянул на голову чулок и засел около сгоревшей бани. А когда ребята
мимо пошли, он выскочил и давай их крапивой хлестать.

- Пьяный?

- А кто его знает! Он и трезвый такой, - сказал Демьян. И снова
вдохновился: - Альбин! А помнишь, как он с Хмелевым? Помнишь, как Ленька
из-за него всю ногу пожег?

- А что случилось с этим... с Хмелевым? - спросила Инна.

Вопрос был обращен к Демьяну, но тот кивнул на Альбину.

- Вот пусть она расскажет. У нее складней получится.

И Альбина поведала следующее.

- У нас в школе есть мальчишка один... Ленька Хмелев зовут... Он хоть и в
шестой класс перешел, а все-таки дурак дураком. Вот Акимыч... то есть
Данила Акимыч и подговорил его. "Ты, - говорит, - разожги на берегу костер,
а когда жару много накопится, разгреби угли, пока они красные, и гуляй по
ним босиком. Вот, - говорит, - честное слово даю, ничего тебе не будет. Это
по науке доказано". Ну, Ленька (он ведь дурак) развел костер, нагреб углей
и - босиком по ним... Всю ногу себе обжег.

Инна надолго замолчала. Молчали и Демьян с Альбиной, поглядывая на
"невесту" и стараясь угадать, какое впечатление они на нее произвели.

А впечатление они произвели сильное. Выходило, что Бурундук был не только
пьяницей, но и человеком с ненормальной психикой. Почему же Лыков так
расхваливал его на конференции и приглашал корреспондентов, чтобы они
написали о Бурундуке? Неужели он не понимал, что корреспондент поговорит со
многими людьми и быстро узнает правду? А с другой стороны, зачем этим милым
ребятам так клеветать на директора школы? Ну, пусть они преувеличивают! Но
ведь, преувеличивая, они подчеркивают лишь дурные качества Бурундука.
Почему? Как видно, потому, что они его не любят. А если детям есть за что
не любить педагога, то какой же он хороший педагог?

Смятение Инны вдруг сменилось азартом. А что, если вместо очерка ей удастся
написать фельетон о Лыкове и его подчиненном?! У нее даже название сразу
придумалось: "Очковтиратель районного масштаба". Но тогда ей ни в коем
случае нельзя раскрывать свое инкогнито, нельзя появляться в гостинице, где
придется предъявлять свое командировочное удостоверение.

Инна знала, что в маленьких городках, где гостиницы летом всегда
переполнены, местные жители сдают за небольшую плату комнаты или койки и
даже обеспечивают приезжих питанием, пока те не дождутся вертолета или
другого транспорта, чтобы отправиться в лес.

Инна спросила у ребят, не знают ли они, кто может сдать ей комнату. Те
опять переглянулись, и Альбина спросила в свою очередь:

- Вы хотите Данилу Акимыча дождаться?

- Да. Не мешает, - неопределенно ответила Инна. Она давно обратила
внимание, что ее спутники то и дело переглядываются и смотрят на нее с
каким-то напряженным интересом.

- Да ведь у моей мамы ключ от его квартиры! - вскричал Демьян. - Она даст
вам ключ - и живите сколько хотите.

Демьян объяснил, кем работает его мама, но такой план показался Инне
слишком уж авантюрным, и она отвергла его.

- У Хмелевых! - вдруг сказала Альбина. - Ленькин отец зимой охотится, а
летом - рабочим у всяких этих... изыскателей. Может, Ленькина мама вас
пустит.

- Факт пустит! - оживился Демьян. - Пойдемте! Это как раз тот Ленька
Хмелев, который себе ногу пожег.

Глава XVII

В начале восьмого часа все трое подошли к дому Хмелевых в конце немощеной
Луговой улицы. Альбина и Демьян знали, где живут Хмелевы, знали, как
выглядит их дом, но с Лёниной мамой знакомы не были. Поэтому они
остановились перед калиткой в нерешительности. Когда Демьян брякнул
щеколдой и приоткрыл калитку, к ним навстречу бросились два пса изрядных
размеров. Инна попятилась, но иленские ребята собак не боялись. Собаки
полаяли, гостеприимно виляя хвостами, и убежали по каким-то своим делам, а
в конце цементной дорожки, ведшей от калитки к крыльцу, пришельцы увидели
Леньку, сидевшего на корточках среди частей разобранного велосипеда.
Альбина очень обрадовалась. Она оттолкнула локтем шедшего впереди Демьяна и
остановилась перед Хмелевым.

- Леня! Вот мы тут привели... - Только сейчас Альбина догадалась обернуться
и спросить Инну, как ее имя-отчество. И, получив ответ, она продолжала: -
Вот мы привели к вам Инну Сергеевну... Она - знакомая Данилы Акимыча.
Вот... где бы ей остановиться на квартире и подождать, когда он из леса
вернется?

Продолжая сидеть на корточках, Хмелев, наверно, полминуты смотрел на
вытаращенные глаза Альбины, на окаменевшее лицо Демьяна, втянувшего губы в
рот, на хорошенькую молодую женщину в брючном костюме. Наконец он понял,
почему Альбина так таращит на него глаза, и вскочил.

- Сейчас! - сказал он, взлетел на высокое крыльцо и исчез в доме.

Его мама Полина Александровна готовила ужин в кухне. Это была веселая
энергичная женщина с быстрыми движениями, звонким голосом и курносым,
удивительно выразительным лицом. Гнев, радость, удивление так отчетливо
выражались на этом лице, что знакомые в шутку советовали Полине
Александровне ехать в Москву и предложить себя какой-нибудь студии на
должность киноактрисы. Но такой совет был невыполним: Полина Александровна
не умела вызывать то или иное выражение на своем лице по заказу, наоборот,
ей огромных усилий стоило скрывать от окружающих свои эмоции.

Когда Леня рассказал матери о загадочных письмах, которые стал получать
Бурундук, о страшных подозрениях, какие они у ребят вызвали, Полина
Александровна реагировала примерно так же, как тетя Валя.

- Ох и любят же у вас языками молоть! Чуть случится какой пустяк - и сразу
начинается: "Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля!" Ну, мало ли кто кому пишет?!
Это еще не резон, чтобы по городу сплетни пускать.

Но вот теперь Ленька возник на пороге кухни и сказал глухим голосом:

- Мама! Приехала... эта...

- Какая-такая - "эта"?

- Ну... знакомая Данилы Акимовича. И просит, чтобы у нас остановиться.
Чтобы, значит, его подождать.

- А откуда она про нас-то узнала?

Пришлось Леньке объяснять, что "эту тетеньку" привели Демьян с Альбиной,
которые познакомились с ней в аэропорту, что она прилетела к Даниле
Акимовичу, не зная, что он в отлучке.

Больше Полина Александровна не говорила с Ленькой. Бросив на сына очень
серьезный взгляд, она быстро вытерла руки полотенцем, выключила
электроплитку под сковородкой и через несколько секунд стояла на верхней
ступеньке крыльца. Руки ее были стиснуты перед грудью, губы растянулись в
приветливой улыбке, а прищуренные глаза сверкали любопытством.

- Милости просим, милости просим! - заговорила она своим звонким голосом. -
Вы, мой сын сказал, остановиться у нас желаете?

- Да. Хотела бы, - сдержанно сказала Инна.

- Вы, говорят, знакомая Данилы Акимовича?

- Да... В какой-то мере (врать взрослым Инне было еще труднее, чем ребятам).

- Ну, выходит, нам с вами повезло! - снова зазвенела Полина Александровна.
- Только два дня назад от меня таксаторы съехали, так что комната вполне
свободная и в полном вашем распоряжении. Милости прошу, идемте в комнату, а
то вдруг она вам не приглянется.

Когда Инна поднималась на крыльцо, мимо нее проскочил во двор ошалелый
Ленька. Комната Инне понравилась, и она быстро договорилась с хозяйкой о
цене.

В это время во дворе разыгрывалась очень тяжелая сцена. Альбина с Демьяном
рассказали Хмелеву о том, что они наговорили Инне, после этого он загнал
обоих в дальний угол двора и теперь приплясывал перед ними в страшном
гневе, скаля зубы и потрясая кулаками.

- Ну, парррразиты! - рычал он. - Теперь вам покажут, как на Акимыча
клеветать! Теперь попробуйте суньтесь на школьный двор, вы живьем оттуда не
уйдете, тррррепачи проклятые!

Демьян с Альбиной тихо плакали и твердили, что они наврали "этой тетке" из
самых лучших побуждений, чтобы она не увезла Акимыча из Иленска.

Это не смягчило Хмелева.

- Вот вам покажут, как соваться во взрослые дела, - продолжал
неистовствовать он. - Вот сейчас позову Луизу и посмотрю, как она вам по
шее надает! А ну, пошли!

И он поволок Демьяна с Альбиной на улицу, куда выходило окно той комнаты в
соседнем доме, где жила Луиза.

Окно это было закрыто белой занавеской, но обе створки рамы были
распахнуты. Леньке не хотелось, чтобы его услышали взрослые, поэтому он
подобрался к самому окну и, став на цыпочки, тихо позвал:

- Луиза! Лиз!..

Через несколько секунд Луиза откинула занавеску и молча посмотрела на
своего соседа.

- Луиза, выйди скорей! Дело есть! Важное! Луиза исчезла в глубине комнаты и
скоро вышла из своей калитки на улицу.

С некоторых пор она стала следить за своей внешностью, и в прическе ее
произошли большие перемены:

Луиза отказалась от косичек с бантами, отпустила волосы подлинней и сделала
из них две золотистые метелочки, которые под ушами были стянуты не лентами,
а простыми аптекарскими резиночками и спускались не на спину, а на грудь.

- Ну? - коротко спросила Луиза.

Хмелев сообщил, что приехала "эта тетка" - то есть знакомая Акимыча, и,
снова рассвирепев, рассказал о гнусном поклепе, возведенном на Бурундука
Альбиной и Демьяном. Те снова заплакали и залопотали, что они хотели "как
лучше". В отличие от Хмелева, Луиза на них не разгневалась. Ее широкое лицо
оставалось серьезным, невозмутимым.

- Где эта тетка? - спросила она.

- В дом ушла. Комнату смотрит.

- Идем, глянем на нее.

Дверь в комнату Инны оказалась распахнутой настежь, и ребята увидели, что
Ленькина мама сидит рядом с новой жилицей на старомодном диване с высокой
спинкой и о чем-то беседует. Луиза остановилась в дверях этой комнаты.

- Здравствуйте, Полина Александровна! - очень вежливым тоном сказала она.

- Ну, здравствуй, здравствуй! - Полина Александровна усмехнулась. - Мы что,
сорок раз на дню теперь будем здороваться?

Луиза ничего не ответила на это замечание и перевела свой взгляд на гостью,
которая уже сняла свой берет и привела в порядок темные стриженые волосы.

- Здрасте! - сказала она сквозь зубы, медленно, с достоинством наклоняя
голову и не спуская с Инны своих синих глаз.

Инна ответила на ее приветствие, Луиза еще несколько секунд посмотрела на
нее, затем направилась в большую комнату, служившую Хмелевым гостиной и
столовой (обычно Хмелевы обедали в кухне). Ленька последовал за ней.

- Любопытствуют! - улыбаясь, кивнула им вслед Полина Александровна.

В гостиной висело большое зеркало, и Луиза довольно долго изучала в нем
свое отражение, поворачиваясь то одним боком, то другим и проводя рукой
сверху вниз по своим золотистым метелочкам из волос. Наконец она
повернулась к Хмелеву.

- Ленька! - сказала она тихо. - Неужели ты думаешь, что такая Акимычу
подойдет?!

Ленька пожал плечами. Как видно, он в подобных делах разбирался хуже
Демьяна.

- Пошли поговорим! - сказала Луиза. На улице за палисадником маячили Демьян
и Альбина. Каким-то особым чутьем они угадали, что Луиза может стать их
защитницей перед свирепым Хмелевым, и не ошиблись. Рядом с калиткой, как
возле многих домов Иленска, была сколочена лавочка. Луиза села на нее. Леня
тоже сел, а Демьян и Альбина продолжали стоять, напряженно глядя на старших.

То оглядываясь на дом за ее спиной, то взглядывая на Леньку, Луиза негромко
повторила свой вопрос:

- Ну, вот ты честно скажи: годится ему такая? - И она кивнула на дом.

- Н-ну... не совсем, - вяло согласился Леня.

- Во! А я чего говорил?! - обрадовался Демьян, но тут же прикусил язык,
потому что Луиза вскочила и уперлась кулаками в бока.

- А ну-ка, вы, тут!.. Немедленно валите домой и больше в такие дела не
мешайтесь! - Она посмотрела на растерянные, огорченные лица ребят и немного
смягчилась. - Вы, конечно, правильно наврали про Акимыча этой самой, но
только больше к ней не суйтесь. Наплетете еще чего-нибудь и все дело
испортите. - Видя, что Альбина с Демьяном приободрились, она снова стала
суровой. - Ну, домой! И не мешайте нам разговаривать! Я кому сказала? Домой!

И Альбина с Демьяном засеменили прочь, обиженные и недоумевающие.

Когда они ушли, Луиза снова тихонько заговорила, продолжая оглядываться
через плечо.

- Ну, ты подумай, ведь она ему в дочки годится! А во-вторых, Акимыч человек
простой, скромный... а эта... Спорим, что она только о тряпках и думает?

Ленька сидел ссутулившись, опустив голову, а Луиза продолжала:

- Вот женится сгоряча Акимыч на такой, а потом всю жизнь будет мучиться. И
еще школа без Акимыча останется.

Ленька вдруг вскочил и закричал:

- Ну, не могу я врать про Акимыча, что он пьет, как...

Луиза тоже вскочила и зажала ему рот рукой.

- Тише ты, дурак! - прошипела она и, подумав, снова заговорила: - А ты
знаешь, что ложь двух сортов бывает?

- Каких еще двух сортов?

- Обыкновенная и благородная. Ты "Тома Сойера" читал?

- Ну. Ты его сама мне давала.

- Помнишь, как Том соврал, будто это он испортил книгу, чтобы выпороли его,
а не Бекки? А Беккин отец узнал об этом и говорит: "Это, говорит, была
благородная ложь, святая ложь!"

Словом, то, что наплели Демьян с Альбиной про Бурундука, было, по мнению
Луизы, благородной ложью: ведь они сделали все от них зависящее, чтобы
Акимыч не женился на недостойной его женщине и чтобы не покинул Иленска.

- Луиза! - послышался голос Мокеевой-старшей.

- Ленька, ужинать! - крикнула Полина Александровна.

Луиза встала с лавочки.

- Ну, совсем как петухи! - заметила она, отряхивая сзади юбку. - Только
одна прокукарекает и тут же другая откликается.

И правда: стоило одной из мам позвать дочку или сына ужинать, как тут же
другая звала своего ребенка домой.

Ужин оказался очень тягостным для всех троих. Полина Александровна считала
неудобным расспрашивать постоялицу, в каких отношениях находится она с
Бурундуком, а Инна в свою очередь не решалась расспрашивать о директоре,
боясь навлечь на себя подозрение. Ленька же не проронил ни слова: он
пожирал котлеты с картошкой, почти не разжевывая, стараясь удрать поскорее,
чтобы гостья не спросила его о чем-нибудь и не заставила его плести "святую
ложь" про Акимыча, да еще в присутствии собственной матери.

Конечно, обе женщины не молчали за столом, они беседовали о том о сем, но
избегали разговоров о Бурундуке. И всякий раз, когда Полина Александровна
называла гостью по имени-отчеству, Хмелеву становилось как-то не по себе:
ему казалось, что он должен что-то сейчас же сообразить, о чем-то
немедленно вспомнить, но что именно он должен был сделать, Хмелев понять не
мог.

Поужинав и отказавшись от чая, Ленька выскочил на улицу. Но он не стал
околачиваться возле дома, как обычно делал это перед сном, а сломя голову
улетел в один из ближайших переулков.

После того, как Ленька удрал, Полина Александровна стала угощать Инну чаем
с вареньем, и тут журналистка наконец решилась задать ей такой вопрос:

- Скажите, вы хорошо знаете Бурундука? Полина Александровна положила чайную
ложку на блюдце.

- Ну... в гости он меня к себе не приглашал, но в школе виделась. А муж к
нему домой хаживал. Да и вообще-то, кто в городе Данилу Акимовича не знает!
Прекрасной души человек!

Инна оторопела. Ей захотелось спросить Хмелеву, каким образом ее сын обжег
себе ногу, но тут же она подумала: а вдруг эта Полина Александровна боится
Бурундука и не захочет говорить о нем плохо?! Поэтому она завела разговор
на другую тему.

- Какие славные ребятишки привели меня к вам! Вы знаете их?

- Немножко знаю. Девчонка - это Альбинка Лыкова, а мальчишку Демьянкой
зовут.

Услышав фамилию Альбины, Инна насторожилась.

- Лыкова... Лыкова... - пробормотала она, будто стараясь что-то вспомнить,
- где-то я слышала эту фамилию.

- Так Лыков - отец Альбинки - заведующий районо. Может, Данила Акимович вам
про него и говорил. Они друг друга очень уважают.

- Да. Может быть, - почти шепотом согласилась Инна: у неё от волнения
перехватило дыхание. Полина Александровна между тем продолжала:

- А Демьян - сын уборщицы школьной. Он в одном доме с Бурундуком живет. Еще
чайку?

Инна сказала, что ей чайку больше не хочется, что она предпочитает немножко
прогуляться перед сном. Полина Александровна заулыбалась;

- А вот тут вам опять повезло! Мы ведь на самом красивом месте в городе
живем. Наши дома, считайте, как раз в том месте стоят, где Иленга в Большую
впадает. Вы только пройдите мимо крайнего дома, сверните налево за угол и
увидите самую красоту. Наш сосед даже скамеечку там поставил, чтобы видом
любоваться.

Инна поблагодарила и удалилась. Выйдя за калитку и взглянув налево, она
убедилась, что пустынная Луговая улица как бы обрывается метрах в
пятидесяти впереди, а под обрывом или откосом блестит оранжевая от
заходящего солнца вода. Инна пошла было в ту сторону, как вдруг увидела,
что возле соседнего самого крайнего дома сидит на лавочке уже знакомая ей
девчонка в голубом платье с желтыми метелочками вместо кос на груди. Это
была Луиза, которая ждала Хмелева для продолжения важного разговора, не
зная, что тот задал стрекача. Инна узнала ее и решила с ней поговорить.

Когда она подошла, Луиза приподнялась, подвинулась к самому краю скамьи и,
с достоинством наклонив голову, негромко сказала:

- Добрый вечер! Садитесь, пожалуйста! Инна села, со вздохом сказала, как
здесь хорошо дышится. Обе немного помолчали, потом Луиза спросила:

- Вы не знаете, чего там Ленька дома застрял?

- Так он давно убежал куда-то.

- Вот дурак! - шепнула себе под нос Луиза. И тут Инна решила, как
говорится, идти на штурм:

- Скажи, что за глупости мололи мне эти малыши... ну, которые привели меня
сюда... Будто этот Леня по раскаленным углям босиком ходил...

- И никакие это не глупости. Он взаправду ходил, - твердо ответила Луиза.
Она сидела выпрямившись, скрестив руки на груди, глядя не на Инну, а на
противоположный дом.

Инна. притворилась очень удивленной.

- Ну, а чего ради, с какой стати он это сделал?

- Потому что он дурак, вот и сделал.

- Неужели он сам до этого додумался? Или его кто-нибудь надоумил?

- Наш директор его надоумил, а он взял и надоумился.

- И обжегся?

- С неделю на одной ноге скакал.

- Странно! Очень странно! - с озадаченным видом произнесла Инна.

А Луиза была очень довольна. Весь этот разговор протекал для нее так
гладко, словно она записала его по заранее разработанному сценарию, они с
"этой теткой" старательно прорепетировали его и теперь вели беседу, как две
актрисы, твердо знающие свои роли.

Однако следующего вопроса Луиза ждала с тревогой. Ей, как и Хмелеву,
претило выставлять Акимыча пьяницей. Она, как и Хмелев, предпочитала
отпугнуть невесту иными средствами. К счастью, Инна спросила, не врут ли
малыши о какой-то сгоревшей бане, о каком-то капроновом чулке на голове
директора. Дальше все опять шло как по маслу.

- А чего им врать?! Как они говорят, так все и было.

- Ну, ты расскажи толком: что именно было-то? Луизе не хотелось придумывать
какие-то свои подробности, поэтому ничего нового Инна от нее не узнала.

- Ну, выскочил, значит... а на лицо чулок натянут... а в руке, значит,
крапива... пучок целый... И значит, кричит: "Снимайте, значит, штаны!"

- Ну, а вы?

- А мы испугались и убежали. Собеседницы помолчали.

- Он что у вас, со странностями? - спросила Инна.

Луиза проговорила негромко, но отчетливо:

- Вот ему уже сорок лет, а никто замуж за него не идет. Из-за этих самых
странностей.

Только теперь Луиза скосила свои большие синие глаза на собеседницу, чтобы
посмотреть, какое впечатление произвели ее слова. И увидела, что
впечатление вышло изрядное: Инна смотрела на нее неподвижно, чуть приоткрыв
подкрашенные губы и распахнув темные ресницы. Луиза быстро отвела глаза и
решила, что благоразумно будет именно сейчас закончить разговор. Она встала.

- Извините, пожалуйста, мне домой пора. А то мама заругает.

Инна пожелала ей спокойной ночи и еще несколько минут просидела, стараясь
осмыслить полученную за день информацию. Особенно ее удивило, что Альбина,
первой рассказавшая ей о диких выходках Бурундука, оказалась дочкой самого
заведующего районным отделом народного образования Лыкова. Инна видела
этого солидного пожилого человека на трибуне и в кулуарах конференции, и он
не произвел на нее впечатления лицемера. Почему же он призывал редакцию
областной газеты осветить передовой педагогический опыт Бурундука?

Инна чувствовала, что от всех этих раздумий у нее мутится в голове. Она
решила немного отдохнуть и полюбоваться на красоту, о которой ей говорила
Полина Александровна. Пройдя до угла крайнего дома, она свернула налево и
тут же увидела ярко окрашенную скамейку с удобной спинкой, совсем непохожую
на скромные лавочки возле калиток на улице. На скамейке сидел тучный
гражданин в полосатой пижаме, с соломенной шляпой на голове и с очками на
носу.

- Разрешите? - спросила Инна.

- Прошу! - ответил гражданин. Он снял очки, сложил газету и сунул ее в
карман пижамы. Из этого Инна сделала вывод, что он не прочь поговорить. Она
вздохнула и сказала:

- Господи! Как здесь хорошо!

- Да. Красиво, - согласился ее сосед, но больше ничего не добавил.

Вид и правда был отсюда прекрасный. От скамейки до начала откоса было не
больше полутора метров, здесь не могла проехать никакая машина, а пролегла
лишь тропинка, с обеих сторон обросшая травой. Внизу текла быстрая, но не
бурная Иленга, по ней как раз в этот момент бесшумно скользил зеленый плот
с черемшой. За Иленгой по низкому берегу тянулись заливные луга, особенно
яркие сейчас, в лучах заходящего солнца, а за лугами черной зубчатой стеной
стоял лес. Слева Иленга в какой-нибудь сотне метров отсюда впадала в реку
Большую, и там, возле самого устья Иленги, проходил белый пассажирский
пароход.

Инна указала соседу на плот и спросила его, почему он весь в какой-то
зелени, тот объяснил и сказал уверенно:

- Вы, конечно, приезжая.

- Приезжая.

- Из области?

Инна и это подтвердила.

- А по какому вопросу, если не секрет?

- Да вот надо было с директором одной из школ повидаться, а он уехал.

- Ас директором какой школы? Я их всех тут знаю.

- С Бурундуком. Его вы тоже знаете?

- А как же! Моя дочь из его школы регулярно двойки таскает. - Он повернулся
к Инне всем корпусом и смотрел теперь очень внимательно.

- Вы из облоно?

- Нет, не из облоно.

- Из газеты? По сигналу?

- Н-нет... Я не из газеты, я... я по личному делу, - пролепетала испуганная
Инна. Она не умела врать, и ее собеседник сразу догадался, что она именно
из газеты. Немного оправившись, она спросила: - А почему вы так думаете?

- Да так вот... Подумалось, - значительным тоном ответил гражданин. - В
гостинице остановились или на частной квартире?

- На частной. Я у вашей соседки остановилась.

- У Хмелевой, значит. Ну, и что же вам рассказывала Полина Александровна о
нашем директоре? Небось хвалила его?

- Очень хвалила.

- Так, так! Хвалила, значит. Ну, а насчет того, как ее сын чуть не до кости
себе ногу прожег, она вам рассказывала?

Инна встрепенулась. Она подумала, что ей сегодня очень везет на
собеседников.

- Нет, не рассказывала. А что?

- И не расскажет.

- Почему?

- Потому что эти Хмелевы вот где у Бурундука! - гражданин сжал мясистые
пальцы в кулак. Инна еще больше насторожилась, но попыталась скрыть это.

- Извините, я ничего не понимаю... Почему Леня прожег себе ногу и при чем
тут Бурундук?

После этого Инна получила информацию куда более подробную, чем та, которой
снабдили ее ребята. Она узнала, что Бурундук сначала предложил развести
костер прямо среди школьного двора, чтобы желающие могли ходить по углям,
узнала, что Бурундук находится в панибратских отношениях со своими
педагогами, узнала, что дети фамильярно зовут его Акимычем, что
свидетельствует о полной утрате директором авторитета. Инна перебила
собеседника, чтобы осторожно спросить:

- Скажите, а вот когда он костер предлагал развести... Он трезвый был?

Гражданин чуть улыбнулся, глядя на нее с каким-то насмешливым состраданием.

- Ну, вы сообразите сами: может ли трезвый человек такое предлагать? Да еще
детям, собственным ученикам?!

И отец Луизы рассказал Инне о том, как он сигнализировал о безобразиях,
творящихся во второй восьмилетке и в районо, и в редакцию местной газеты,
но это ни к чему не привело.

- И заметьте, - добавил он, - я не анонимки писал, я с открытым забралом,
так сказать... Кстати, разрешите представиться: Мокеев Павел Павлович,
заместитель председателя райпотребсоюза. - Он привстал, пожал Инне руку.
Инна тоже привстала и назвала себя, только не назвала свою должность. После
этого она спросила:

- А чем вы объясните, что Бурундуку все сходит с рук?

                                  [Image]

- Чем? Да объяснить легче легкого: с заврайоно Лыковым их водой не
разольешь, с редактором Бурундук тоже в приятельских отношениях, а более
мелкая сошка, - Мокеев ткнул большим пальцем себе за спину, - вон вроде
Хмелевых, например, - они Бурундуку пятки лижут. Вот их сынок в шестой
класс почти на одних пятерках перепрыгнул, а моя на тройках еле переползла.
Так что непробиваемая стена.

- А в райком вы не обращались? - спросила Инна.

- В райком! - Мокеев закашлялся. Он вспомнил, как райком обсуждал его
персональное дело в связи с злоупотреблением служебным положением,
вспомнил, как был рад, что отделался лишь строгим выговором. - В райком, вы
знаете, я не обращался. Секретари и так завалены работой, а кто поменьше,
дела не решит. - После упоминания о райкоме интерес к разговору у Мокеева
сразу упал, и он поднялся. - Ну, знаете ли... мне пора. Приятных вам
сновидений.

Он свернул за угол и исчез. Инна тоже пошла домой. Был уже одиннадцатый
час, но Ленька все еще отсутствовал. Когда Инна выразила по этому поводу
удивление, Полина Александровна засмеялась:

- Да у нас во время каникул для них свобода. Взрослые раньше ложатся,
потому что на работу вставать, а они гоняют, пока ноги не отвалятся. Вы,
перед тем как свет зажечь, окно закройте, а то комары налетят.

Глава XVIII

Ваня Иванов сидел на лавочке с Томкой Зыряновой. Они не присутствовали при
разговоре на школьном крыльце, и подбежавший Ленька сообщил им о страшной
угрозе, нависшей над школой, о том, что наврали Демьян с Альбиной про
Акимыча и о том, как Луиза уговорила Леньку поддерживать эту "святую ложь".
Ваня помолчал немного, потом сказал:

- Надавать бы вам по шее за вашу "святую ложь".

Томка вступилась за ребят, сказала, что, по ее мнению, они действовали
вполне разумно, и Ваня обернулся к ней.

- Тебе природа мозги дала?

- Ну, дала. Чего ты орешь?!

- А если дала, так ты ими наперед думай, а потом языком болтай. - Иванов
похлопал себя пальцами по лбу. - Ведь понимать же надо: ну, добились они
своего, опорочили Акимыча, и эта тетка решила за него не выходить... Так
она вернется к себе и на весь город растрепет, что директор такой-то школы
- алкаш да еще и ненормальный. И такие слухи могут до начальства областного
дойти... Мало что ли у Акимыча было неприятностей из-за Ленькиной ноги и
Луизиного папаши?

- Ладно, Вань... - сказал Хмелев. - Что они наврали, того уж не вернешь. А
как же теперь нам действовать?

- Эта самая... Кстати, как ее зовут?

- Инна Сергеевна, - ответил Леня и снова почувствовал какую-то непонятную
тревогу.

- Выгнать ее надо, - жестко сказал Иванов.

- А как?

Иванов вдруг поднялся.

- Ждите здесь. Я для начала кое-что придумал.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять он вернулся с листом бумаги, на
котором кое-как был намалеван череп и скрещенные кости.

- Вот! Я по углам живицей намазал. Кто пойдет и к ее окну приклеит?

Хмелев замялся, а Томка закричала:

- Я! Я наклею. Только пойдемте со мной, я капроновый чулок на голову надену.

Надо сказать, что после известной вам "операции" капроновые чулки вошли в
моду среди учеников Бурундука, особенно в младших классах. Пользуясь ими,
ребята нападали друг на друга из засады, обстреливали "врагов" шишками, а
иногда и лупили кого-нибудь, если считали, что он этого заслуживает.

В углу комнаты Инны справа от окна стоял маленький столик, накрытый чем-то
вроде скатерти. Задернув белую занавеску и включив свет, Инна вынула из
своего чемоданчика большой блокнот. Ее с момента прибытия в Иленск так и
тянуло записывать, что говорят о Бурундуке, но она не делала этого ради
конспирации. Теперь она сидела за столиком перед раскрытым блокнотом, но
работала очень медленно; она старательно припоминала, что сказал Демьян,
что добавила Альбина, что говорили ее другие собеседники, и лишь припомнив
почти дословно ту или иную фразу, Инна ее записывала.

Вдруг Инне послышался какой-то негромкий шум за окном - то ли шорох, то ли
царапанье. Потом отчетливо дрогнула оконная рама. Инна вскочила, отдернула
занавеску и при свете летней ночи увидела, как от окна отпрянула небольшая
фигурка с головой, обтянутой черным чулком. Фигурка быстро исчезла из поля
зрения, но Инна успела заметить, что это несомненно девчонка: на ней была
пестрая юбка и серая кофта. К стеклу был приклеен лист писчей бумаги с
намалеванным черепом и скрещенными костями.

Желая узнать, что это значит, Инна вышла в коридор. За дверью Полины
Александровны было тихо, и в щель под дверью не пробивался свет. Значит,
хозяйка спала. Выйдя на крыльцо, Инна увидела распахнутую настежь калитку.
Она подошла к своему окну и отлепила от стекла бумагу с черепом.

Инна вернулась в дом, захлопнула входную дверь английским замком, заперла
на крючок дверь своей комнаты и снова села за столик, чтобы продолжать свои
записи. Однако она то и дело посматривала на лежащий рядом лист с черепом,
намалеванным отнюдь не рукой мастера.

Череп и скрещенные кости, размышляла она. Это же символ угрозы. Наклеила
рисунок на стекло девчонка, притом Инне совсем незнакомая. Выходит, ее за
что-то возненавидели местные дети. А за что? Чем она перед ними провинилась
за эти несколько часов?

Вдруг Инна подумала: а ведь Лени-то до сих пор нет в доме! Неужели и он
принимал участие в истории с черепом?! А может быть, он вернулся, когда она
разговаривала с Мокеевым?

Инна снова вышла в коридор и подошла к небольшой Лениной комнате, но за ней
было тихо и ни в одну щелочку не пробивался свет. Инна осторожно постучала.

- Кто там? - послышался сонный голос. Инна слегка толкнула дверь, и тут же
она открылась. В полумраке белой ночи Инна увидела Ленькино лицо на
подушке, точнее - лишь половину его, потому что он натянул одеяло себе на
нос. Впрочем, увидев Инну, он сдернул одеяло до подбородка.

- Инна Сергеевна, вам чего? - спросил он слабым голосом только что
разбуженного человека.

- Извини, Леня, я не туда попала. Спи! Спи! - прошептала Инна и удалилась.

Она не знала, что Ленька, проследив за тем, как Томка Зырянова приклеила
рисунок к стеклу, пробрался окольными путями на огород, а оттуда к себе в
окно. Не зажигая света, он быстро разделся и нырнул под одеяло.

Сконфуженная Инна вернулась в свою комнату. Она чувствовала себя разбитой,
но все же занесла в блокнот разговор с Мокеевым и странный эпизод с мрачным
рисунком, прежде чем улечься спать.

Проснулась она только в половине десятого. В доме стояла полная тишина.
Захватив принадлежности для умывания, Инна вышла из комнаты. Проходя через
веранду, она увидела на столе приготовленный для нее завтрак. Входная дверь
была защелкнута на английский замок (Полина Александровна дала Инне
отдельный ключ). Выйдя во двор, где на сосне висел рукомойник, а под ним
стояла табуретка с тазом, Инна услышала какое-то движение за невысоким
забором, но определить, что там происходит, она не могла, потому что перед
забором густо росла малина и лишь сквозь решетку калитки можно было увидеть
улицу.

Только Инна брякнула клапаном рукомойника, как тут же раздался хор ребячьих
голосов:

Жених и невеста

Тили-тили тесто...

Инна оглянулась. Прямо перед калиткой подпрыгивали и пели небольшие
существа, и у каждого из них лицо было затянуто капроновым чулком: у кого -
бежевым, у кого - коричневым, у кого - черным. С трудом сдерживая себя,
Инна продолжала умываться, а за калиткой прыгали и пели:

Тесто засохло,

Невеста подохла.

Пение и приплясывание продолжалось все время, пока Инна умывалась, а
умывалась она с нарочитой медлительностью, стараясь понять, почему ее
дразнят невестой и, главное, за что ее дразнят, что она сделала плохого.
Неторопливо вытирая лицо и руки, косясь глазом на пляшущую банду за
калиткой, Инна заметила, что многие из этих танцоров и певцов даже не
потрудились отрезать лишний кусок чулка, который не нужен был, чтобы скрыть
лицо. Они натянули лишь верхнюю часть чулка себе на голову, а остальное
свисало у них за спиной в виде диковинной косы, которая болталась при
каждом прыжке ее обладателя.

Спокойно повесив полотенце на сучок сосны, Инна неожиданно рванулась к
калитке в надежде схватить за косу кого-нибудь из певцов и выудить у него
признание, за что ее так дразнят. Существа с чулками на голове мгновенно
разлетелись.

Инна поднялась на веранду и села завтракать, а ее дразнильщики снова
скопились у калитки и снова принялись за свое. Вернувшись в комнату, Инна
села за стол, чтобы продолжать свои записи, но ей пришлось закрыть окно.
Крики про невесту слышались теперь за забором прямо перед ее окном. Как ни
сдерживалась Инна, но все же она несколько раз вставала, желая взглянуть,
что делается там, на улице. Ничего интересного она не увидела, кроме
бежевых, коричневых и черных пятен, то появлявшихся, то исчезавших за
листвой малины.

Вдруг даже через закрытое окно Инна услышала голоса взрослых.

- Вы что, долго будете тут безобразить?! - грянул могучий, по-видимому,
стариковский бас.

Инна распахнула окно.

- Держи, держи их, Гаврила Гаврилович! - откликнулся женский голос. -
Цельное утро людям покоя не дают! Клавка, а ты чего стоишь?! Вон того
черного лови! Заходи, заходи наперекрёст! Мы вот глянем на его лицо, и
пусть его родители узнают, как хулиганов воспитывать! Клавка, ну чего ты
там растерялась-то?! Ведь уйдет он сейчас, уйдет! Тьфу, колода неповоротная!

К этим голосам примешивались голоса других взрослых, послышался писк, визг,
затем все стихло. Как видно, Инниным ненавистникам удалось избежать
пленения. Инна вернулась к столу и подробно изложила в блокноте, как ее
дразнили. Потом она взяла шариковую ручку с красной пастой и написала:

"Вывод. По неосторожности я сказала детям, что являюсь знакомой Бурундука.
Отсюда следует, что их неприязнь по отношению ко мне вызвана ненавистью к
Бурундуку".

Тут Инна услышала, как брякнула щеколда на калитке. Выглянув в окно, она
увидела, что к веранде направляется Луиза, и вышла, чтобы открыть ей дверь.

- Здрасте! - сказала Луиза, как-то очень серьезно, даже тревожно взглянув
на Инну. - А Леня дома?

- Его нет.

- А вы не знаете, куда он ушел?

- Не знаю. Я еще спала, когда он ушел.

- Извините! - почти прошептала Луиза. Она быстро дошла до калитки и
затрусила рысцой куда-то направо по улице.

Глава XIX

Всю дорогу до школы Луиза бежала и остановилась лишь перед крыльцом
"летнего клуба". Там сидели Чебоксаров и Хмелев.

Луиза обратилась к Юре:

- Ленька тебе все рассказал?

- Все, конечно.

Луиза оглянулась по сторонам.

- Знаете что? Пойдемте отсюда.

- Зачем? А что такое? - в один голос спросили ребята.

- Пойдемте! А то придет сюда еще кто-нибудь, а я не хочу при них говорить.
Если они узнают, они с нас шкуру сдерут. И с Демьяна, и с Альбины, и с меня.

Заинтересованные, мальчишки встали, сбежали с крыльца. Скоро все трое
шагали по Береговой улице. Деревянный тротуарчик был для троих слишком
узок, поэтому Леня шел рядом по проезжей части.

- Ну, говори! - сказал Чебоксаров.

Луиза уперлась кулаками в бока и отчеканила:

- Очень может быть, что это никакая не невеста, а корреспондент. И может
быть, даже не из областной газеты, а из самой "Правды".

Ленька с Юрой помолчали, оторопев.

- Во! С чего ты взяла? - спросил Хмелев.

- Мой отец сказал. Он вчера с ней разговаривал. Лично!

Чебоксаров серьезно смотрел на Луизу.

- Это что: она сама ему так и заявила? Что она корреспондент?

- Чудно!, - заметил Ленька. - От других скрывает, а ему так и доложила.

Луиза снова зашагала по тротуару.

- Она ему не доложила, но папа говорит, что это ему чутье подсказывает. И
еще он говорит, что чутье никогда его не обманывает.

Мальчишки захохотали.

- Во! - кричал Хмелев. - А ты помнишь, как в прошлом году он на весь город
звонил, что Акимыч нарочно хотел нам с тобой ноги спалить? Это ему тоже
чутье подсказало?

Луиза обиделась и хотела как-то возразить, но вдруг остановилась,
уставилась куда-то вперед и почти прошептала:

- Она!

- Она! - так же тихо подтвердил Хмелев. Навстречу им шла Инна. На ней
сегодня не было берета, но был тот же легкий брючный костюм, а на плече
висела белая дамская сумочка. Луиза сошла с тротуарчика, чтобы уступить
Инне дорогу.

- Здрасте! - коротко сказала она.

- Здрасте, Инна Серг... - начал было Ленька, но вдруг умолк, словно чем-то
подавился.

Инна поздоровалась с ребятами и прошла дальше. На ходу она оглянулась на
Чебоксарова (ей бросилось в глаза его красивое нервное лицо). Чебоксаров в
свою очередь смотрел Инне вслед. Наконец он обратил внимание на Хмелева.
Тот все еще стоял с отвисшей челюстью и застывшим взглядом.

- Что с тобой? - спросил Юра. Это разбудило Леньку. Он вышел из транса и
теперь, наоборот, стал приплясывать от возбуждения.

- Ой! Слушайте! Я не знаю, корреспондентка она или нет, но только я знаю,
что она - не та, которая Акимычу пишет.

- А чем ты это докажешь? - спросил Юра. Ленька перестал приплясывать и
заговорил спокойней;

- Понимаете... Я вчера весь вечер дергался. Как только мама скажет "Инна
Сергеевна", так меня словно током дергает. Ну, не током, а... что-то в
голове делается. А что - понять не могу. А сейчас, как только сказал "Инна
Сергеевна", так сразу и дошло: да ведь эту же Инной Сергеевной зовут, а на
вчерашнем конверте какие-то совсем другие эти... Ну, как их зовут? Ну, как
они называются?

- Инициалы, - подсказал Юра.

- Ага! Во! Инициалы! Если бы эта писала, то на конверте стояли бы инициалы
"И. С.", а на конверте какие-то другие. А вот какие - хоть убей, забыл!

Чебоксаров был очень заинтересован сообщением Леньки.

- Вот это да! - медленно сказал он. - А я отлично помню: в обратном адресе
написано: "Е. А. Родионова".

Снова помолчали.

- Выходит, наша-то никакая не Родионова, - заметил Хмелев.

- Значит, мой папа прав: корреспондентка, - сказала Луиза.

Вдруг Чебоксаров приостановился.

- Стоп! Нашел! - воскликнул он и добавил: - Пошли, сядем вон там! Я вам
скажу, кто такая Родионова.

Все трое дошли до ближайшей лавочки, стоявшей у высокого дощатого забора.
Чебоксаров сел посредине, а Луиза и Леня по бокам.

- Ну, говори, что ты хотел сказать, - потребовал Хмелев. Чебоксаров
помолчал для пущего эффекта, потом изрек медленно и раздельно:

- Родионова - это не кто иной, как родная сестра Данилы Акимовича Бурундука.

- Что? Чего? - одновременно сказали Хмелев с Луизой, а Чебоксаров сидел с
невозмутимым лицом, хотя и очень довольный собой. Он чувствовал себя
Шерлоком Холмсом, которому приходится объяснять доктору Уотсону, каким
образом ему удалось раскрыть роковую, казалось бы, совершенно непостижимую
тайну. Впрочем, он пользовался несколько иными выражениями, чем знаменитый
сыщик.

- Вот проследите, как я до этого допер. - Приоткрыв рты, Луиза с Хмелевым
стали усердно следить, а Чебоксаров продолжал: - Вы помните, что сказала
тетя Валя, когда принесла письмо?

Луиза и Ленька молча помотали головой.

- Не помните? А я помню слово в слово. Цитирую: "Вот как слетал Данила
Акимович к сестре да погулял у нее на свадьбе, так и пошла писать эта самая
Родионова. Должно быть, он на свадьбе с ней и познакомился". Вам это что-то
говорит?

Два "доктора Уотсона" - один в юбке, другой в брюках - снова помотали
головой, что доставило Чебоксарову еще большее удовольствие.

- А теперь слушайте и соображайте! Когда женщина выходит замуж, она что
делает?

- Детей, наверно, рожает, - предположил Ленька.

- Кретин! Я не про это говорю. Она со своей фамилией остается или принимает
фамилию мужа?

Оба "доктора Уотсона" переглянулись. Они начали кое-что соображать.

- Меняет фамилию, - сказал Хмелев.

- Мужа фамилию берет, - сказала Луиза. Чебоксаров привалился спиной к
забору, закинул ногу на ногу и обнял колено руками.

- Ну, и вот вам, пожалуйста: она раньше была по фамилии Бурундук, а теперь
стала Родионовой.

Юра умолк, чуть улыбаясь плотно сжатыми губами, но Ленька вдруг заерзал на
скамейке и бурно запротестовал:

- Э!.. Э!.. А ведь сестру Данилы Акимовича Катей зовут, Катериной, а здесь
"Е. А." какая-то! Может, Елена, а может, Евгения или еще как-нибудь.

Чебоксаров вскочил, прошелся взад-вперед и остановился перед Ленькой,
расставив ноги, сунув руки в карманы брюк.

- Я ждал этого вопроса. Да будет вам известно, сэр, что имя "Катерина"
только так произносится, а пишется "Екатерина". Значит, инициалы "Е. А."
вполне могут означать "Екатерина Акимовна". - Юра снова сел на свое место.
- Ясненько?

Пораженные "Уотсоны" молчали. Потом Луиза пожала плечами.

- Не понимаю! Почему же тетя Валя об этом не догадалась?

- Не у каждого такие мозги... - вздохнул Ленька. - Ну, а кто же тогда
наша-то будет? Может, другая какая невеста или в самом деле корреспондентка?

- Может, все-таки невеста? - жалобно предположила Луиза. - Тогда мы хоть не
зря ей про Акимыча наговорили.

Юра уже не играл в великого сыщика. Он был серьезен и задумчив.

- Теперь вот и мне кажется, что папаша Мокеевой прав: корреспондент. Луиза
вскинулась.

- Да? - сердито, с вызовом сказала она. - А вот моя мама говорит, что папа
все выдумал.

- Спокойно, не психуй, - осадил ее Чебоксаров и продолжал: - Ну вы
прикиньте: какая невеста или просто знакомая полетит к Бурундуку за тысячу
километров, даже не предупредив его? А вот корреспондент - может. Особенно
если про Акимыча какую-нибудь клевету написали. Корреспондент обязан
сначала фактики на стороне проверить, с людьми поговорить, а потом уже
встретиться с тем, про кого написали.

Луиза и Ленька мрачно молчали, а Чебоксарову пришла в голову новая мысль:

- И скорее всего письмецо это написал Луизин папаша. Снова принялся за
старое. Интересно, о чем он вчера с ней говорил?

Луиза сморщила нос, перекосила губы каким-то удивительным образом, и из
глаз ее, вдогонку одна другой, покатились крупные слезы.

- А еще ей Демка про пьянство наврал! - плача проговорила она. - А еще ей
Альбина наболтала! За это за одно с работы выгнать могут!

- А чего ты сама наболтала? - ехидно спросил Ленька и передразнил: "Святая
ложь"! "Благородная ложь"!

Тут уж Луиза совсем разревелась:

- Да! Сама наболтала! Потому что Акимычу добра хотела! И школе добра
хотела, чтобы из нее Акимыч не ушел!

Она вдруг умолкла, поставила пятки на край скамьи, ненадолго уткнулась в
колени лицом, потом выпрямилась и обратила к Хмелеву красное, мокрое, но
уже спокойное лицо.

- Слушай, Ленька. Если ты сегодня же не узнаешь, корреспондентка она или
нет, так и знай: я в Иленгу брошусь и утоплюсь. Я не выдержу, пока не
узнаю, что мы с Акимычем натворили.

Ленька вздохнул.

- Ну, как я узнаю - корреспондентка она или нет?! Сама она на вопросы не
очень-то отвечает... Правда, паспорта мама у приезжих забирает, так милиция
велит, но она их в комод запирает, а ключ всегда у нее.

- Нам паспорт и не нужен, - сказал Юра. - В паспорте профессия не
указывается. - Он повернулся к Леньке. - Слушай! Ты ее белую сумочку видел?

- Ну, видел, конечно.

- Вот в этой сумочке должен еще какой-нибудь документ находиться:
корреспондентский билет, командировочное удостоверение или еще что-нибудь.
Словом, ты должен заглянуть в эту сумочку и посмотреть, что там внутри.

Леню взяла тоска.

- А как я это сделаю? Как?

Луиза держала подбородок на коленях и большими глазами смотрела на ребят.
Чебоксаров спросил Хмелева:

- Она запирает свою комнату, когда выходит из нее ненадолго, к умывальнику,
обедать или в туалет?

- Ну, не запирает, конечно, если дома кто есть.

- Вот так, значит. Ты выберешь удобный момент и, когда ее не будет в
комнате, проникнешь туда и обследуешь сумочку.

- Я этого не сделаю, - мрачно ответил Хмелев. - Эта тетка может вспомнить,
что забыла что-нибудь в комнате, и вернуться. И... и значит, увидит, как я
в ее сумочке роюсь. За кого она меня примет? За ворюгу самого настоящего! -
Помолчав немного, Леня добавил тихо и грустно: - Не, Юра. Мой отец завсегда
честным человеком считался. И марать его этими... своими поступками я не
хочу. Не желаю, одним словом.

- В общем, я завтра топлюсь, - сказала Луиза так спокойно, словно она не
топиться собиралась, а в магазин сходить.

Чебоксаров усмехнулся:

- А тебе легче будет, если мы завтра узнаем, что она корреспондентка?

Луиза даже привскочила.

- Ну, ты большой, а дурак! Конечно, легче станет! Ведь мы тогда всех к ней
притащим: и Альбину с Демьяном проклятых (ведь это они всю кашу заварили),
и Зырянову с Ивановым, и дразнильщиков с чулками на голове... Все вместе
придем к ней и скажем, какая тут ошибка получилась.

- Так это и сейчас можно ей сказать, - пробормотал Хмелев, а Луиза снова
вскинулась:

- "Сейчас"! А если она взаправду какая-нибудь невеста? Хочешь, чтобы мы
наговорили ей, какой Акимыч прекрасный человек? Хочешь, чтобы она в него
еще больше влюбилась? Хочешь, чтобы наверняка увезла с собой?! Нетушки!

Внезапно Юра хлопнул себя ладонями по коленям.

- Все! Этим делом придется заняться мне. Луиза и Ленька с удивлением и
надеждой уставились на него, а Юра продолжал:

- Только Хмелев должен мне помочь: подготовить плацдарм и обеспечить
прикрытие.

- Чего-о-о-о? - протянул Хмелев.

Чебоксаров объяснил. Подготовкой плацдарма Юра называл следующее. По словам
Хмелева, окна у них всегда были открыты в летние дни, если в доме
кто-нибудь находился. Но после истории с черепом и выступления
дразнильщиков "эта самая", возможно, будет запирать свое окно, даже выходя
из комнаты на минуту. Операцию решено было провести во время обеда, и
Ленькиной обязанностью будет под каким-нибудь предлогом уйти якобы в свою
комнату, а на самом деле заглянуть в комнату Инны и, если окно окажется
запертым, - отпереть его.

- Ну да! - заныл Хмелев. - А если она хорошо запомнит, что окно своими
руками заперла... На кого она подумает - кто его открыл?!

На Хмелева накинулась Луиза:

- Знаешь, Ленька, ты просто другой какой-то стал с прошлого года. Ведь
Чебоксаров на какой риск идет! Ведь он не в свой, а в чужой дом заберется!
Да еще через окно! Если его застукают, думаешь, кто-нибудь поверит, что он
не воровать полез?! А ты все канючишь... "Ах как бы чего не вышло!.. Ах
кабы на меня не подумали!.." Ты... ты не человек, а... а... (Луиза
помолчала, подбирая самое точное выражение), а какая-то канючка противная.

И Хмелев устыдился.

- Ладно. Отопру, - мрачно сказал он.

- Только вот что, - провозгласил Чебоксаров, - поклянитесь своей жизнью,
что никто, кроме нас троих, об этом знать не будет. Сами понимаете, какие
тут звонари. Очень мне надо, чтобы по всему городу пошло: мол, Юрка
Чебоксаров уже по чужим квартирам лазит!

Луиза и Хмелев дали эту страшную клятву, после чего все трое стали во всех
деталях разрабатывать план операции "Белая сумочка". О том, что такое
"обеспечить прикрытие", как выражался Юра, вы узнаете в ходе самой операции.

Глава XX

Инна решила немного расслабиться, отдохнуть. Она побродила по местному
базарчику, где дорого продавались редиска, молодые огурцы, зеленый лук и
дешево - черника, голубика и черемша. Инна спросила у продавца, сколько
стоит один листок черемши, тот отказался от платы и преподнес ей лист таким
жестом, каким кавалер преподносит своей даме розу. В городе Инна пробовала
соленую черемшу, привезенную из глубинки. Свежая черемша ей тоже
понравилась, и она сжевала целиком довольно большой продолговатый лист, не
замечая, что от нее теперь пахнет так, будто она съела головку чеснока.

Потом Инна прогулялась по улице Береговой, любуясь оживленным движением
больших судов и всевозможных лодок на ее широком плесе, сочными лугами на
другом берегу и синей тайгой вдали.

Неожиданно Инна вспомнила, как Демьян говорил, что живет с родителями в
доме при школе. Ей пришло в голову, что в этом же доме может жить еще
кто-нибудь, с кем ей стоит поговорить. Узнав у прохожего, что школа
находится на той же Береговой, Инна ускорила шаги.

На крыльце "летнего клуба" восседала тетя Валя, поставившая дома на плитку
вариться картофель, рядом с ней сидели Томка Зырянова и Ваня Иванов. Перед
крыльцом слонялись Альбина, Демьян и другие дразнильщики. Спрятав чулки в
карманы, они похвалялись своими подвигами.

Один из дразнильщиков сказал, что ему пора домой, но только он свернул за
угол жилого дома, чтобы идти к воротам, как тут же бросился назад и
запрыгал перед крыльцом.

- Она! Сюда идет! Приближается! - страшным голосом сообщил он. - Пошли!

Выдернув из кармана чулок, он помчался к противоположному углу дома и
скрылся за ним. Другие дразнильщики последовали за ним и тоже исчезли, но
Альбина и Демьян остались, не зная, как отнесется тетя Валя к тому, что
произойдет на ее глазах.

- Здравствуйте! - сказала Альбина, когда Инна остановилась перед крыльцом.

- Здрасте! - шепнул Демьян. При этом оба покраснели, вспомнив, что уж
слишком много наврали вчера про Акимыча этой миловидной и, как видно,
безобидной женщине.

Инна кивнула им и обратилась к тете Вале:

- Добрый день! Скажите, вы здесь живете? Тетя Валя умела владеть своим
широким, в веснушках, лицом и своим голосом. Ничем не выдала своего
отчаянного любопытства, охватившего ее.

- Здесь живу. А вам кого нужно? - сказала она спокойно и приветливо.

Инна спросила ее, не знает ли она, когда вернется Бурундук.

- Вот уж чего не знаю, того не знаю. Знаю только, что он с ребятами в лесу.
Комаров кормит.

- Скажите... - начала было Инна, но закончить не успела.

Из-за угла выскочили несколько маленьких существ с лицами, затянутыми
чулками, и заскакали вокруг Инны, как бесенята, выкрикивая пискливыми
голосами:

Жених и невеста

Тили-тили тесто.

Тетя Валя знала об утренних подвигах дразнильщиков и не порицала их, потому
что заранее настроилась против "невесты", но сейчас она не могла стерпеть,
чтобы на ее глазах творилось такое безобразие.

- Ну, черти!.. - сказала она и исчезла в доме. Дразнильщики не успели
дважды повторить свою дразнилку, как тетя Валя вихрем слетела с крыльца,
держа в руке разлапистый березовый веник, и принялась обрабатывать им зады
дразнильщиков, да не для вида, а так сильно, что двое от ее ударов полетели
носом в землю. Еще у одного дразнильщика она сдернула с лица чулок и
одновременно схватила его за плечо.

                                  [Image]

- А-а-а-а! - закричала она. - Это Минька Федосеев! Ну, погоди, Минька,
теперь твои родители узнают, какого хулигана воспитывают, какая личность у
них в доме растет!

"Личность" истекала слезами, не в силах вымолвить слова, а тетя Валя трясла
ее за плечо и продолжала греметь:

- Ты думаешь, тебя во второй класс теперь пустят?! У нас, брат, в школе
таких не учат. Вот пойди да так и скажи своим родителям!

Напоследок тетя Валя еще разок шлепнула веником "личность", и та улетела
вслед за остальными, а тетя Валя вернулась на свое место. Во дворе вдруг
воцарилась такая тишина, что Инне показалось, будто недавний шабаш ей
только привиделся. Первой нарушила молчание Альбина. Она пожала узенькими
плечами и пробормотала:

- Просто идиоты какие-то!

- Психи! - вздохнул Демьян и проверил, не торчит ли из кармана его брюк
капроновый чулок.

Тетя Валя посмотрела на обоих долгим взглядом, но промолчала. Улыбаясь,
Инна спросила ее:

- Что это они? Меня за чью-то невесту приняли? Тетя Валя предпочла скрыть
от Инны правду.

- Да за какую там невесту! - отмахнулась она. - Просто делать им нечего,
вот и хулиганничают.

Наступила пауза. Ваня и Томка плотно молчали, как будто их здесь и не было,
и лишь глазели на Инну. Наконец тетя Валя осмелилась спросить:

- А вы по какому делу к Даниле Акимовичу или так... просто знакомая?

Инна была готова к такому вопросу.

- Да отчасти по делу... Но вообще-то мы немного знакомы с Бурундуком.

Видя, что "невеста" к откровенности не склонна, тетя Валя сочла бестактным
проявлять и дальше свое любопытство. Зато когда Инна спросила ее, работает
ли она при школе, тетя Валя в свое удовольствие поработала языком.

- Я-то? А как же! Я ведь тут за все про все: я и сторож, я тут и уборщица,
а зимой еще вроде как половина истопника. Истопником мой муж по
совместительству работает (основная у него на промкомбинате), а я ему
помогаю. - И тетя Валя продолжала говорить о том, что отопление у них до
сих пор печное, тогда как в других школах уже наладили центральное, она с
какой-то непонятной гордостью сообщила, как много в школе печей, да как
трудно их истопить еще затемно, чтобы к началу уроков было тепло, да как
трудно натаскать еще с вечера охапки дров к печам, особенно на второй этаж,
да как трудно...

Инна терпеливо ждала, когда тетя Валя приостановится, чтобы перевести дух,
и как только это произошло, прервала ее вопросом:

- Скажите, а в этом доме кроме вас сейчас кто-нибудь живет?

- Да считайте, что все разъехались. Только и живет одна... Ядвигой
Михайловной звать. Пенсионерка давно.

- Ас ней можно сейчас поговорить? Тетя Валя поднялась.

- Пойду узнаю, какое у нее сейчас настроение. Она ведь старенькая, голова
уже не та. А как сказать-то ей про вас?

Инне очень не хотелось снова врать, но она пересилила себя.

- Передайте, что знакомая Бурундука - Инна Сергеевна.

Тетя Валя ушла и скоро вернулась, улыбаясь.

- Пожалуйте! Их превосходительство вас просят.

Инна поднялась на крыльцо и очутилась в сенях, куда справа и слева выходили
двери, обитые войлоком. Тетя Валя распахнула левую дверь и ввела Инну в
небольшой коридор, куда тоже выходили обитые войлоком двери.

- В этом коридоре у нас холостые да одинокие живут, - пояснила она. - А
весь остальной дом семейными заселен, там у нас условия получше; хоть
маленькие, но двухкомнатные квартирки, даже с кухоньками, а тут одна
большая кухня на всех.

Тетя Валя постучала костяшками пальцев в косяк одной из дверей.

- Войдите! - послышалось за дверью, и обе женщины очутились в комнате
бывшей учительницы.

- Вот, Ядвига Михайловна, гражданочка, о которой я говорила. - Сказав это,
тетя Валя ушла, тихонько прикрыв дверь.

Комната была небольшая и обстановка в ней небогатая: справа железная
кровать, похожая на больничную койку, слева старомодный дешевый шкаф,
называвшийся когда-то "славянским", за ним - узкий столик, накрытый
скатертью, на столике - книга, на книге - очки. А у самого окна, высокой
спинкой к нему, стояло явно старинное кресло. Инна назвала бы его
"вольтеровским", если бы знала, как вольтеровское кресло выглядит.

Посреди комнаты стояла сама ее хозяйка. Ей можно было бы дать лет под
девяносто, если смотреть только на ее лицо: на глубоко запавшие темные
глаза под кустистыми с проседью бровями, на бескровные губы, на хрящеватый,
с горбинкой, нос...

Но держалась она прямо, вскинув голову, хотя и опиралась на палку, и волосы
у нее были пышные, только совсем белые, в отличие от бровей.

- Милости просим, - сказала она отчетливым голосом. - Присаживайтесь!

Инна села на стул, втиснутый между шкафом и столиком. Хозяйка опустилась в
свое кресло.

- Так что вас привело ко мне, дорогая? Инна давно придумала, что ей
говорить. Она сказала, что в Иленске она проездом, собиралась повидаться с
Данилой Акимовичем, которого знает с детства, но не застала его. Услышав,
что Ядвига Михайловна много лет проработала с Данилой Акимовичем, она
захотела спросить ее, как он теперь живет.

Ядвига Михайловна усмехнулась бесцветными губами и заговорила, продолжая
улыбаться, словно вспоминая что-то веселое.

- Да уж поработала я с ним, поработала! Раз двадцать за учебный год из
класса выставляла. Ужасный неслух был. Неслух и безобразник. Но способный!
В этом ему не откажешь, этого отрицать не буду.

- Но сейчас ведь он директор школы, - напомнила Инна. - Как он, легко
справляется с этой должностью?

- С должностью директора и я бы справилась хоть сейчас. А как человек он, я
вам скажу, очень необязательный. Бестолковый и необязательный.

- А... а это в каком смысле - бестолковый и необязательный? - осторожно
спросила Инна.

- А вот в каком смысле, - отчеканила Ядвига Михайловна. - Вчера перед
обедом обещал, что зайдет ко мне сегодня утром, и вот уже скоро ужин, а он
не изволит явиться.

Инне стало не по себе. Она догадалась, что перед ней человек не совсем
нормальный. Но она не отступилась от своего намерения узнать у этой старухи
хоть что-нибудь о директоре школы. Однако ей это не удалось. Ноздри Ядвиги
Михайловны вдруг задергались, и она встала, опираясь на палку:

- Простите, уважаемая... Вы недавно ели чеснок? А может быть, даже и
черемшу?

- Да... Извините... Черемшу... - пролепетала Инна и тоже встала.

Старуха медленно приближалась к ней. Подбородок ее подрагивал, и в такт
этому подрагиванию постукивала палка.

- Прошу вас немедленно покинуть мой дом! Я не выношу этого запаха.

- Извините!.. Я... я... конечно, уйду. - Инна повернулась и направилась к
двери, а вслед ей послышалось громко и отчетливо:

- И позвольте вам заметить, уважаемая, что, наевшись черемши, чеснока или
лука, с визитами не ходят!

Глава XXI

Пока Инна переживала все эти страсти, к крыльцу подошла Надя с кедровыми
орешками в прозрачном мешочке. Ей, конечно, тут же сообщили, что приехала
"эта самая", и поведали о том, что наврали про Акимыча, поведали о
блестящем представлении дразнильщиков, а Томка, сильно приукрасив свою
отвагу, рассказала, как она, чуть ли не с риском для жизни, приклеила
изображение черепа к окну.

- Сейчас с Ядвигой Михайловной о чем-то толкует, - добавила тетя Валя. -
Побеседовать захотелось.

Наделив всех орешками, Надя села спиной к перилам, так, чтобы можно было
смотреть на дверь в ожидании, когда появится "эта самая". Ждать пришлось
лишь несколько секунд. Быстро сбежав по ступенькам, Инна, смущенно
улыбаясь, обратилась к сидевшим на крыльце:

- Вы знаете... Она меня выгнала... Я в этом сама виновата: черемши наелась.
Тетя Валя засмеялась.

- Да-а! Ядвига Михайловна у нас старушка нравная. Так давайте
присаживайтесь, может, мы вам расскажем, что вас интересует.

Но Инна поблагодарила, сказав, что ее, должно быть, обедать ждут, и ушла.
Она не прочь была побеседовать с тетей Валей, но не в присутствии Альбины,
Демьяна и других ребят.

- По-моему, очень симпатичная дамочка, - сказала тетя Валя и снова
заулыбалась. - А наш Данила Акимович не дурак. Вы глядите, без малого сорок
лет прожил, и на всех ноль внимания, а тут приглядел себе - и красивая, и
скромная, и, видать, образование есть.

Помолчали.

- Красивая-то красивая, - вздохнула Надя. - Только увезет она Акимыча, и
школа без директора останется.

- Без директора школа не останется, другого назначат, - возразила тетя
Валя. - А Даниле Акимовичу в самом деле пора свою личную жизнь устраивать.
Мало он, что ли, на таких охламонов лет потратил, пора и своих детишек
заводить.

- Ну, и пусть себе! - вдруг обиженно закричала Альбина. - Ну, и пусть
уезжает себе, если ему какая-то личная жизнь дороже, чем школа.
Единоличник! - Это слово Альбина подслушала в разговоре отца с матерью и
решила, что здесь оно придется весьма кстати.

В это время на пороге появилась Ядвига Михайловна.

- Добрый вечер! - сказала она.

- Добрый день, Ядвига Михайловна, - поправила ее тетя Валя. - Ведь мы с
вами еще не обедали.

Ядвига Михайловна посмотрела на небо, подергала подбородком.

- Да. Действительно. Добрый день. - Бочком, опираясь на палку, она стала
спускаться с крыльца. Ваня и Надя вскочили, чтобы помочь ей, но она
отстранила их: - Не надо. Благодарю. Я сама. Я уж как-нибудь сама.

Когда Ядвига Михайловна спустилась, тетя Валя спросила ее, куда она идет.
Ядвига Михайловна приостановилась, обернулась.

- Я на свою старую квартиру. Я там тарелку забыла. Это еще мамина тарелка.
От старого сервиза дедушки осталась. Мама ею очень дорожила.

- Ядвига Михайловна, вас проводить? - предложила Надя.

- Благодарю! Я теперь в пространстве кое-как научилась ориентироваться. А
вот со временем у меня что-то не получается. Путаю день с вечером, обед с
ужином. Словом, не та уже голова.

И она пошла со двора, опираясь на палку, слегка опустив голову и улыбаясь
каким-то своим мыслям. Все молча смотрели ей вслед, а когда она скрылась за
углом, тетя Валя сказала:

- Вот так-то! Одна тарелочка осталась на память о родне. - Она сердито
уставилась на Альбину и Демьяна, стоявших перед крыльцом. - А эти да еще
тут некоторые, у которых солома в голове, такую же судьбу Даниле Акимовичу
уготовили.

- Это почему - уготовили? - хмуро спросил Иванов.

Тетя Валя постукала себя пальцем по лбу.

- А ты сам сообразить не можешь? Разве пойдет она за Акимыча, когда про
него такого наговорили?

И пьяница он, и не в своем уме, просто чудо, как его в директорах держут!
Она первым же рейсом отсюда махнет.

- Ну и пусть, - сказала Надя. - Акимыч завтра другую найдет.

Это замечание так взъярило тетю Валю, что она приподнялась, но тут же снова
села.

- Надежда! - почти закричала она. - Ну, вокруг тебя дети, ребята... Но
ты-то, ты! Ты ведь без пяти минут невеста! Тебе бы уж пора разбираться!

- В чем разбираться? - буркнула Надя.

- В людях! Ну, ты пойми, что Акимыч за человек! Сколько женщин на него
заглядывались, а он на них и смотреть не хотел. А уж если приглянулась
одна, так уж это на всю жизнь. Думаешь, если она улетит, так он на другой
женится? Нет, матушка, таких людей однолюбами зовут. Теперь останется
бобылем до самой старости. Как Ядвига Михайловна. - Тут тетя Валя протянула
указательный палец в сторону Альбины и Демьяна. - И все это вы сделали:
решили судьбу человека, который на вас столько сил положил.

Круглоголовая, с короткой светлой челкой Альбина тихо заплакала, а довольно
косматый Демьян прикусил нижнюю губу, чтобы не последовать ее примеру.

Внезапно в разговор вмешалась Томка Зырянова:

- Тетя Валя! Ну зачем вы людей зря расстраиваете?! У Ядвиги Михайловны из
родни никого нет, а у Акимыча - сестра.

- "Сестра"! - передразнила ее тетя Валя. - У сестры кто всегда на первом
месте? Муж да ребята собственные. Престарелому брату она-то будет помогать,
это, конечно, да только так, как мы Ядвиге Михайловне помогаем. А вот жена,
если она настоящая, она с мужем до гроба не расстанется.

И тут Надя вдруг переметнулась на сторону тети Вали. Она сузила глаза, не
вставая со ступеньки, всем корпусом подалась в сторону Альбины и Демьяна и
загремела на весь двор:

- Ну, что? Добились своего, да?! Испортили жизнь человеку, да?! Ну, вот
теперь радуйтесь, радуйтесь, хвалитесь перед всеми! А что он вам сделал
худого, Акимыч? Ну, что?

Альбина завыла тоненьким голоском и поплелась к воротам, Демьян заплакал
молча и побрел в противоположную сторону. Скоро она скрылась за одним
углом, а он - за другим.

Глава XXII

Между двенадцатью и часом Луиза, Юра и Ленька подошли к дому Хмелевых,
продолжая обсуждать план действий. Прежде всего Чебоксаров узнал, в какое
из окон (все они были сейчас закрыты) ему предстояло залезать. Затем Леня
предупредил, что дорожка, ведущая от калитки к дому, хорошо просматривается
с веранды и по ней Юре идти не стоит. Он указал Чебоксарову дыру в
штакетнике, где не хватало трех планок. Сквозь нее можно было свободно
пролезть и без всякой опасности подобраться к окну. Потом договорились о
сигнале, который должен был известить Чебоксарова о том, что плацдарм
подготовлен. После этого Чебоксаров перешел на противоположный тротуар и
стал прохаживаться в стороне от дома Хмелевых. Луиза пошла домой.

С большой тоской на душе Леня отпер дверь веранды и вошел в пустой дом.
Полина Александровна дежурила сегодня в аэропорту и там же обедала. В такие
дни Хмелев сам разогревал приготовленный накануне обед, затем мыл посуду.
Сегодня он должен был угощать обедом Инну Сергеевну, предварительно
подготовив плацдарм для Юрки. Этим Леня попытался заняться сразу, не теряя
времени. Он подергал ручку двери в комнату Инны, но та оказалась запертой.
Выходило, что подготовкой плацдарма придется заниматься, когда в доме будет
"эта самая". Леньку охватила еще большая тоска.

Выйдя на веранду, он увидел, что перед его калиткой стоит Луиза, что-то
жует и вертит золотоволосой головой то вправо, то влево, напоминая синицу,
которая схватила что-то вкусное и теперь поглядывает, как бы ее самое не
сцапали. Леня подошел к ней.

- Уже пообедала? - сказал он уныло.

- Ага, - Луиза перестала жевать. - Что, не пришла еще?

- Не...

Маячивший в стороне Чебоксаров похлопал себя по запястью левой руки, где
обычно носят часы: мол, пора бы уже, почему так долго?

Леня в ответ только плечами пожал. И тут Луиза, взглянув налево, вдруг
шепнула:

- Идет!

Она мгновенно отошла от калитки, а Ленька побежал в дом. Там он зашел в
кухню, взял стопку тарелок и вышел в коридор, который вел на веранду.
Услышав шаги на ступеньках, он выбежал со своими тарелками и очутился на
веранде одновременно с Инной.

- Здрасте, Инна Сергеевна! Мы как, сейчас обедать будем или погодим?

- Не погодим, а подождем. Перед обедом обычно руки моют.

Ленька весь напрягся.

- А я... а я, между прочим, уже руки вымыл, - с истеричной веселостью
провозгласил он, - и вообще как следует умылся, именно как следует, потому
что жара...

- Ну и молодец, - сказала Инна.

Ленька почти не дыша следил, как она вынула из белой сумочки ключ, открыла
дверь и исчезла за ней. Он бросился на веранду, расставил тарелки на столе
и принялся смотреть в коридор. Инна задержалась в комнате дольше, чем
Хмелев предполагал. Но вот она вышла с полотенцем через плечо и мыльницей в
руке. Вместо брючного костюма на ней был теперь короткий пестрый халатик.
Пропустив Инну мимо себя, Ленька стал следить за ней сквозь стекла веранды.
Он увидел, как Инна повесила полотенце на сучке рядом с умывальником,
положила мыльницу на полочку, прибитую к сосне, но умываться она не стала,
а направилась к деревянной будочке в дальнем углу двора. Ленька возликовал:
на какую-то минуту у него прибавилось времени. Он вбежал в комнату Инны.

Сразу ему бросилась в глаза белая сумочка, небрежно брошенная на серое
шерстяное одеяло. У него появилась мысль: а что, если самому заглянуть в
эту сумочку?! Ленька схватил ее, попробовал открыть, но замок на ней
оказался какой-то чудной, не такой, как на сумочке его мамы, и Ленька не
стал терять драгоценные секунды. Положив сумочку на кровать, он подошел к
окну. Рама была заперта, но лишь на один нижний крючок, привинченный к
подоконнику. Ленька попытался выдернуть его из петли на раме, но не тут-то
было: крючок не поддавался, он слишком туго сидел в петле. Хмелев сделал
еще одну попытку, другую, третью... Сердце у него колотилось, он весь взмок
от страха и от физических усилий. Наконец он догадался встать на цыпочки,
левой рукой изо всех сил дернуть раму на себя, а правой рвануть крючок. И
крючок сдался, выскочил из петли. Ленька толкнул тугую раму, чтобы чуть
приоткрыть ее, и выскочил из комнаты. Первый этап подготовки плацдарма был
завершен. Теперь надо было дождаться, когда "эта самая" вплотную примется
за еду, и сигнализировать Чебоксарову.

Инна умывалась долго. Когда она вернулась, стол на веранде был полностью
накрыт, а на плитке стояла сковорода с поджаренной утром рыбой.

- Пожалуйста, Инна Сергеевна! Сначала холодной окрошечки...

- Подожди. Я полотенце пока отнесу.

Ленька обмер. Вдруг она заметит, что рама слегка приоткрыта. Но Инна
вернулась быстро и совершенно спокойная.

- Ну... Чем ты меня будешь кормить?

- Вот, Инна Сергеевна... сначала окрошечки... Соседи говорят, что у мамы
самая лучшая окрошка получается.

Инна наполнила свою тарелку окрошкой, только что вынутой из холодильника,
попробовала.

- Действительно, очень вкусно! - она придвинулась поближе к столу и с
увлечением принялась за еду. "Пора!" - подумал Ленька.

- Извините, Инна Сергеевна, я на минуточку... Бросив на Инну дикий взгляд
через плечо, он вышел на крыльцо. - Луиза-а-а! - закричал он. - Ты на речку
после обеда пойдешь?

Это был условный сигнал для Чебоксарова. Ленька вернулся на веранду, сел на
свой стул перед пустой тарелкой, но есть не стал. Он мысленно следил за
тем, что в данный момент делает Чебоксаров. Вот он, должно быть, уже пролез
сквозь дыру в заборе... Интересно: заметили это с улицы? Вот теперь
подбирается к окну... А сейчас, наверное, уже открывает окно... Как бы его
не увидели с улицы, когда будет лезть!

- А ты почему не ешь? - вдруг спросила Инна.

Леня вздрогнул.

- Я? А! Да!.. Я просто... я просто задумался. - Он плеснул себе немного
окрошки, но есть опять-таки не стал. - Инна Сергеевна, хотите, я вам одну
историю расскажу? Просто ужасная история! Прямо-таки очень ужасная история!

Он не успел придумать, какую ужасную историю рассказать, чтобы "эта самая"
подольше оставалась за столом. Инна снова обратилась к нему.

- Ты что, купался?

- Я? В каком смысле - купался?

- У тебя волосы мокрые. Да и сам ты... как будто только что из воды.

Хмелев пощупал волосы. Действительно, они были влажные. От волнения, от
спешки, от суеты перед гостьей он весь взмок, словно и правда искупался.

- Не, Инна Сергеевна, я не купался, это я просто вспотел. Ведь тут жарко
как!..

- Да. Духотища ужасная, - согласилась Инна. - А ты не мог бы открыть вон ту
раму, что у тебя за спиной? Ветер как раз с той стороны.

- Во! Правильно! Это мы в одну минуточку, Инна Сергеевна.

Оба они сидели боком к входной двери. Ленька - спиной к застекленной стене
веранды, позади Инны были окно кухни, выходившее на веранду, и дверь,
ведущая в коридор. Шпингалет, запиравший решетчатую раму, был расположен
высоко, поэтому Ленька встал на свой табурет.

- Сейчас, Инна Сергеевна, это мы в одну минуточку... - Тут он услышал, что
Инна отодвинула свой стул, и оглянулся. Секунды на две он замер от ужаса, и
за это время Инна успела войти в коридор. - Инна Сергеевна, вы куда?! -
завопил Ленька.

- Хочу свою комнату проветрить. Там настоящая душегубка.

- Инна Сергеевна, да вы не беспокойтесь! Инна Сергеевна, давайте я сам... -
Ленька споткнулся о высокий порог, растянулся на полу в коридоре и, уже
лежа, увидел, как Инна распахнула дверь в комнату.

Глава XXIII

...Распахнула и оцепенела. Посреди комнаты стоял красивый, с тонким лицом,
паренек, держа раскрытую белую сумочку и запустив в нее руку.

В отличие от Инны, Юра давно уже оцепенел, со страхом прислушиваясь к
голосам в коридоре. Но через какое-то мгновение немая сцена кончилась.
Бросив сумочку на пол, Юра вскочил на подоконник, скрючился, чтобы пролезть
в тесное окно, и пропал за ним. Инна недаром занималась в секции легкой
атлетики. Она бросилась сквозь окно вслед за Чебоксаровым, но подол ее
халатика зацепился за крючок на подоконнике, это чуть-чуть задержало ее, и
Чебоксаров успел выскочить за калитку. Однако Инна была не из тех, от кого
легко уйти. Размашистым, спортивным бегом она быстро настигла Юру и
схватила его правой рукой за шиворот, левой - за локоть. Чебоксаров стал
вырываться.

- Граждане, помогите! - крикнула Инна.

- Держим, держим, гражданочка. - И в руку Юры вцепился высокий старик в
линялой красно-черной ковбойке и в старой форменной фуражке речника.

- Держитя, держитя его! - услышала Инна еще один голос, и к ним вразвалочку
подбежала толстая немолодая женщина. - Я своими глазами видела, как он из
хмелевского окошка сиганул.

                                  [Image]

- А я, что ль, не видел?! - заметил старик. Женщина остановилась прямо
перед Юрой.

- Такой молодой, а уже по квартирам лазит! Нет, брат, таких делов у нас в
городе не прощают. В старину за такие дела самостоятельно до смерти били, а
теперь - в милицию и под суд. - Она оглянула Инну, ее халатик и тапочки. -
Вы, милая, выбегли по-домашнему, а в милицию так идти не годится. Пойдите
переоденьтесь, а мы его подержим, никуда от нас не уйдет.

- Спасибо! - сказала Инна. - Я буквально через пять минут. Кстати,
документы захвачу.

Когда она подбежала к калитке, над ней торчала голова Хмелева с лицом
бескровным, как у покойника. Он отскочил от калитки, чтобы пропустить Инну,
и засеменил за ней.

- Инна Сергеевна, что случилось? - пропищал он незнакомым ему самому
голосом.

- Сам знаешь, что случилось, - прорычала Инна. Она поднялась на веранду,
Ленька последовал за ней, но в коридор не вошел, остался на веранде
полумертвый от страха.

Скоро Инна вышла из комнаты в брючном костюме, в берете, с белой сумочкой,
висящей на плече.

- Где мой паспорт? - грозно спросила она.

- Так ведь... мама его в комод... а ключ у нее...

- Передай матери, что я у нее больше не живу. Сегодня вечером рассчитаюсь и
верну ключ. Ворье несчастное! - Инна сбежала с крыльца.

- Инна Сергеевна! Ну, как вы можете так говорить? - захныкал Ленька.

- А вот могу! Я хорошо помню, как запирала окно. Я все пальцы себе ободрала
об этот крючок.

Чебоксарова повели в милицию. Впереди шел сам Юра и высокий старик,
вцепившийся ему в руку повыше локтя, сзади - Инна и толстая женщина,
которая приговаривала:

- Вот и доигрался, милок! Раньше озоровал только да шуточки шутил, а
теперь...

- Какие к черту шуточки! - перебил ее старик. - Я из-за него чуть не утоп в
одночасье, а потом две недели лодку чинил. Фулюган известный, его милиция
знает.

Юра молчал и думал о том, как он будет разговаривать с дежурным по
отделению милиции. Сказать, что хотел проверить, кто из ребят прав: ведь
одни утверждают, что гражданка - корреспондент областной или даже
центральной газеты, а другие говорят, что ничего подобного, это просто
знакомая директора школы Бурундука. Но кто же в такое поверит?!

Когда Чебоксаров и его конвоиры достаточно удалились, Хмелев подбежал к
дому Мокеевых. Луиза, как и он минуту назад, стояла за калиткой, вцепившись
руками в штакетник.

- Видала?

- А то нет?! - Луиза всхлипнула.

- Надо Юрку спасать.

- А как?

- Пошли в милицию и все расскажем: так, мол, и так, хотели проверить.

- Ага! Так тебе и поверят! Проверяльщик нашелся!

Хмелев обозлился:

- Ты что, не понимаешь?! Ведь Юрку судить будут за воровство! И меня вместе
с ним. Эта тетка сказала, что знает, кто открыл окно.

Луиза молчала, прикусив губу.

- Ну, и сиди тут, трусиха! А я пошел. Сам на себя заявлять пошел и Юрку
спасать. - Ленька повернулся и быстро зашагал прочь. Луиза открыла калитку,
захлопнула ее за собой и молча пошла за Хмелевым.

Они пришли в милицию, когда Инна успела изложить дежурному суть дела и
теперь женщина и старик давали свои показания. Остановившись у двери в
комнату дежурного, возле которой стоял милиционер, ребята услышали, как
старик говорил:

- Я, товарищ лейтенант, своими глазами видел, как этот прохвост из окна
скакнул, а следом за ним вот эта гражданочка выпрыгнула. И ведь моментом
она его настигла! Вот что значит современная молодежь! Физкультура, так
сказать!

Милиционер у двери, как видно, был сам заинтересован происходящим и не
сразу заметил Луизу с Хмелевым, потому что стоял к ним спиной, а те, не
решаясь войти, прослушали дальнейший разговор.

- Ну, Чебоксаров Юрий - личность нам известная, - сказал сидевший за
барьером дежурный. - Документов у него требовать не будем...

Инна слегка вздрогнула. Она взяла с собой стенограмму выступления завроно
Лыкова, где тот расхваливал Бурундука, перечитывала ее в самолете и хорошо
запомнила имя и фамилию Чебоксарова, которого Бурундук якобы чудесным
образом перевоспитал.

- А у вас, гражданка, придется попросить документы, - продолжал дежурный. -
Для протокола.

- Мой паспорт заперт у хозяйки дома Хмелевой, где я остановилась, а она на
работе, - ответила Инна. - Но вот мое командировочное удостоверение от
редакции, а вот - корреспондентский билет.

Ребята переглянулись. Дежурный пробормотал невнятно, что командировка
почему-то не отмечена, а Инна отчеканила:

- Сегодня в райкоме отмечу. По билету аэрофлота можно понять, когда я
прибыла.

Дежурный явно проникся к Инне уважением. Он вернул ей документы.

- Ну, так, товарищ Шапошникова. Давайте займемся. Изложите, пожалуйста, еще
раз, как было дело.

Тут зазевавшийся милиционер наконец оглянулся и увидел ребят.

- А вам что здесь нужно? Кино смотреть пришли? А ну давайте отсюда, тут вам
не кино.

Но Хмелев не ушел, а, наоборот, перешагнул порог. За ним перешагнула
Мокеева.

- Извините, пожалуйста!.. Разрешите, пожалуйста!.. - то ли пропищал, то ли
прохрипел Ленька.

- Мы не в кино, а мы... мы как свидетели, - пролепетала Луиза.

- Скажи лучше, как сообщники, - заметила Инна, оглянувшись на Леньку.

- Кто это там? А ну-ка, граждане, посторонитесь! - сказал дежурный. Старик
с Чебоксаровым подвинулись в одну сторону, Инна с женщиной - в другую, и
ребята увидели молодого дежурного, сидевшего за барьером. У него были
рыжеватые усики и большие, почти круглые глаза. Он взглянул на ребят и тут
же обратился к Инне:

- Как вы сказали? Сообщники?

- По крайней мере, вот этот, - Инна кивнула на Леньку и объяснила, почему
она уверена, что это именно он открыл Чебоксарову окно.

Дежурный обратился к Леньке:

- Ну, а ты что скажешь?

И Хмелева вдруг обуяла храбрость.

- Да! - сказал он звонко, - я признаю, я сам открыл окно, чтобы Чебоксаров
в него залез... Только мы не для воровства, а чтобы проверить...

Круглые глаза дежурного были неподвижны, как днем у совы.

- Что проверить?

- Документы у этой гражданки.

- Зачем?

Ленька молчал. Ведь для того, чтобы объяснить, почему все так получилось,
надо было начать рассказ с "доисторических времен" - с того самого момента,
когда у ребят зародилось подозрение о том, что Бурундук собирается
жениться. Хмелев сознавал, что говорить он не мастер и, если начнет
излагать всю эту историю, так запутается, что никто ничего не поймет.
Выручила Мокеева, которая тоже набралась храбрости. Она решила обойтись без
подробностей.

- Хотели проверить, потому что эта гражданка показалась подозрительной, -
сказала она. - Все чего-то расспрашивает, расспрашивает, а кто она сама
такая, толком не говорит.

- Неправда! - возразила Инна. - Я сказала, что я знакомая Бурундука.

Тут Ленька даже немножко обнаглел.

- Вот интересненько, - обратился он к Инне, - почему вы прилетели к Даниле
Акимовичу, а сами даже не знали, что его в городе нет?

- Это не твое дело, - процедила сквозь зубы Инна, а дежурный спросил:

- Ну, а Чебоксаров здесь при чем?

- А он... он помог нам, чтобы... вот... проверить, - неуверенно сказала
Луиза.

Старик и женщина негромко засмеялись. Усмехнулся и дежурный:

- Да-а! Врать вы еще не научились.

- Не научились, молоды еще, - подтвердил старик.

- А Леньку-то родители и не научат, - сказала женщина, - я знаю их, сколько
лет из окна в окно живем.

Дежурный сказал Хмелеву с Луизой:

- Пока мы ваши фамилии запишем, а потом родителей вызовем. - Он записал
имена и фамилии ребят и велел им идти домой.

Прямо от комнаты дежурного шел длинный коридор с рядами дверей, а буквально
в двух метрах налево был еще один совсем короткий коридорчик. Он вел к
выходу на улицу. Ленька и Луиза свернули в него и остановились за углом.
Отсюда было слышно все, что говорилось в дежурной.

Инна давала показания медленно. Дежурный повторял каждую ее фразу, потом
умолкал, как видно записывая, затем говорил:

- Так! Продолжайте.

Это повторилось с женщиной и со стариком. Наконец дошла очередь до
Чебоксарова.

- Ну, а ты что скажешь? - спросил его дежурный.

- А что мне говорить? Как ребята сказали, так все и было.

- Так. Запишем, значит: "Забрался через окно в комнату гражданки
Шапошниковой и открыл ее сумочку с целью проверить документы". Так?

- Ну, так.

- Добавить нечего?

- Добавить нечего, - угрюмо ответил Юра. Он понимал, что ему все равно не
поверят.

- Нам можно идти? - спросила Инна. - Минутку, товарищ Шапошникова. -
Дежурный обратился к Юре: - Вот тут распишись. - Он помолчал, как видно,
пока Чебоксаров расписывался, и заговорил снова: - Вот так! Раньше мы тебя
только задерживали в детской комнате, а теперь тебе придется погостить у
нас. Поживешь денечка три, а там - как прокурор решит. Путин, проводи его.

И Луиза с Леней увидели, как по коридору прошел Юра, а за ним - милиционер.
Ребят Чебоксаров не заметил.

- Пошли! - сказал Хмелев. - А то сейчас эта выйдет.

Очнувшись на улице, ребята зашагали в сторону своей Луговой. Они говорили
вполголоса, хотя и знали, что никто их не подслушивает.

- Слышал, как дежурный сказал: "Погостишь денечка три, а там - как прокурор
решит"?

- Юрку судить, наверно, будут, - отозвался Хмелев. - За эту... за
квартирную кражу.

- А что с Акимычем будет? Ты понимаешь, что теперь с Акимычем будет?! -
заговорила Луиза, еще больше понизив голос. - Ведь она же его в газете
опозорит! Может быть, на всю жизнь! - Несколько секунд Луиза помолчала
угрюмо и добавила: - Теперь нам не видать Акимыча: его из школы прогонят, и
он уедет к сестре. Без всяких там невест.

Ленька не удержался, чтобы не съязвить:

- Вот тебе твоя "святая ложь"! Луиза вскипела:

- Ну, что ты пристал ко мне: "святая ложь, святая ложь"! Все мы дураки
кругом, а ты, думаешь, умнее всех? Ты не только дурак, но еще и трус:
побоялся сам в сумочку заглянуть, и теперь из-за тебя Юрка за решеткой
сидит.

От таких упреков Хмелев побледнел, а шагавшая рядом Луиза, наоборот,
раскраснелась.

- Ты вот лучше думай, как распутать всю эту чепуху: и Юрку спасти, и
Акимыча выручить.

После этого они шли молча очень долго, потому что оба думали. Но вот Луиза
остановилась.

- Надо, значит, так: собрать ребят, которые все это заварили, прийти к
"этой самой" вроде как делегацией и объяснить: так, мол, и так - ошибка
получилась.

- Ага! А куда ты Чебоксарова денешь? Кто поверит, что он из любопытства
полез?! Так что давай придумай что-нибудь еще.

- И ты думай.

Они опять молча зашагали, и вдруг Ленька сказал:

- К Акимычу надо ехать.

- Куда?

- Сама знаешь, что у них базовый лагерь там, где Луканиха в Иленгу впадает.
Мы уже и так сколько дров наломали и можем еще хуже наломать. А вот Акимыч,
если ему все рассказать, он что-нибудь придумает, как эту кашу расхлебать.

- Это верно, - задумчиво согласилась Луиза. Потом помолчала и вдруг
оживилась: - И знаешь, если корреспондентка только взглянет на Акимыча, она
сразу поймет, что это за человек. Значит, поедешь?

- Поеду. Если ты со мной поедешь. Луиза приуныла.

- А ты что, один боишься?

- Да, вот боюсь, - с вызовом ответил Ленька. - Пятьдесят километров вверх
по Иленге, думаешь - шутка. И еще движок у нашей лодки старенький, папа все
собирался его перебрать, да так и не перебрал. Что я буду делать один, если
движок забарахлит, да еще ночью?! Да еще на такой реке! Скорость течения
семь или восемь километров! А я по этим движкам не очень-то специалист.

- Ладно. А как я тебе помогу?

- Ну, ты вроде как за матроса будешь... В случае чего, подгребешь маленько,
пока я движок налаживать буду. И потом... и потом, ну Лиз!.. Ну, я признаю:
ведь страшно там ночью одному!

Луиза сказала, что родители очень волноваться будут. Ленька ответил, что им
записку надо оставить, чтобы не волновались. Луиза вздохнула.

- Попадет мне за это. Ох, попадет!..

- А меня, думаешь, мороженым угостят?

- Ладно. Что брать с собой?

- Теплые вещи и еды дня на два. Мало ли что в дороге случится.

В общем, когда заговорщики пришли домой, подробный план побега был ими
разработан.

Глава XXIV

Луговая улица спускалась к галечному пляжу довольно круто, но не настолько,
чтобы на нее с берега не мог подняться грузовик или телега с напиленными на
дрова плахами. Слева от Луговой берег выступал в реку, это ослабляло силу
течения, и здесь, под самыми окнами дома Мокеевых, разместилась маленькая
гавань. У деревянных мостков, служивших своего рода пирсами, покачивалось
больше десятка лодок, прикованных цепями к толстым железным стержням,
глубоко вколоченным в грунт. Среди них была и лодка Хмелева со старым
стационарным мотором.

Беглецам надо было спешить. Во-первых, эта лодочная гавань хорошо
просматривалась из дома Мокеевых, во-вторых, по окончании рабочего дня
всегда можно было наткнуться на владельцев других лодок.

Для Луизы выход с большим багажом через веранду был блокирован мамой,
которая любила почитать после обеда, лежа на поставленной там раскладушке.
Однако мама в такие часы не очень прислушивалась к тому, что делается в
доме, и это позволило Луизе, безбоязненно шмыгая из комнаты в комнату, из
кухни в кладовку, отыскать старый рюкзак, затолкать в него теплую одежду,
буханку хлеба, несколько банок консервов, кружку, ложку, вилку и даже
мыльницу с полотенцем. Рюкзак она оттащила в переднюю комнату, распахнула
одно из окон, оглянулась по сторонам - не идет ли кто - и спустила свой
багаж на лавочку, где любил отдыхать ее отец. Закрыв окно, она спокойно
прошла через веранду (мать не обратила на нее внимания) и скоро была возле
своего рюкзака. Убедившись, что груз на месте, она прошла немного дальше,
туда, где начинался дощатый, довольно высокий забор, отделявший огород
Мокеевых от дорожки над берегом, и стала ждать.

У Хмелева мамы дома не было, но ему пришлось трудней, чем Луизе. Он открыл
сарайчик, стоявший в стороне от жилого дома, и вытащил два весла, багор,
две тяжеленных канистры с горючим и небольшой ящик с инструментами. Таскать
по улице все это плюс мешок с теплыми вещами и продуктами да плюс ружье (у
Хмелева-старшего их имелось несколько) было, конечно, рискованно: могли
увидеть люди, живущие напротив. Ленька пошел другим путем: он перетащил
свой груз в огород Мокеевых, затем доставил все вещи к их дощатому забору.
Но этот забор оказался слишком высок для Леньки, и ему пришлось принести из
сарая деревянный ящик из-под каких-то консервов. Став на него, Хмелев смог
увидеть стоявшую недалеко Луизу. Он тихонько окликнул ее, и она подбежала.

- Я здесь.

- Отойди маленько. - То спрыгивая с ящика, то влезая на него, Хмелев
перебросил через забор мешок, весла, багор и ящик с инструментами. Потом он
подозвал Луизу и передал ей в руки ружье. Физической силой Хмелев не
отличался, и когда ему пришлось поднимать над головой и переваливать через
забор тяжеленную канистру, он почти закричал: - Ой!.. Лизка, держи! Горючее!

Луиза успела подхватить канистру и мягко поставить ее на землю. Со второй
канистрой тоже обошлось благополучно. Хмелев запер сарай, вернулся в дом и
написал записку: "Мама, не волнуйся, мы с Луизой вернемся денечка через
три". Беглецы сообразили: если Луиза оставит такую же записку своей маме,
то ее отец, вернувшись с работы, сразу догадается, в каком направлении они
поехали, и тут же пустится в погоню. А его мама вернется с дежурства в
аэропорту лишь в одиннадцатом часу, и, когда она ознакомит соседей с
содержанием Ленькиной записки, беглецы будут уже далеко.

Через несколько минут, скользя, падая, то съезжая присев на корточки на
подошвах, а то и на собственном заду, путешественники спустились вместе со
своей кладью с крутого откоса, и началась торопливая, с постоянной оглядкой
по сторонам погрузка.

Примерно в это же время Инна вышла из двухэтажного дома райкома партии. В
ее белой сумочке лежал небольшой листок бумаги. Это была бронь на номер в
маленькой местной гостинице.

Глава XXV

Лодку благополучно загрузили, Луиза села на переднюю скамью, а Ленька
продолжал хлопотать. Отвинтив пробку на баке, он вставил воронку, кряхтя,
налил из большой канистры горючего, потом вылез на "пристань", быстро
отомкнул замок на цепи, связывающий лодку с землей, вернулся на корму и
оттолкнулся от мостков багром. Лодку сразу понесло боком по течению, а
Луиза с благоговением смотрела, как Хмелев колдует над движком: как
открывает какой-то краник, потом резко, изо всех сил нажимает ногой на
какой-то рычаг где-то внизу...

Движок чихнул и умолк. Ленька вполголоса чертыхнулся, чего-то еще подкрутил
и с новой силой ударил пяткой по кикстартеру. На этот раз движок застучал,
лодка двинулась, и Ленька сел бочком на корме, держась одной рукой за
палку, которая у моряков зовется румпелем.

- Поехали! - с облегчением сказал он. Луиза заметила, что Ленька ведет
лодку не вдоль левого берега, на котором расположен город, а направляет ее
чуть наискосок против течения к далекому правому берегу.

- Леньк!.. Ты куда едешь-то? - прокричала она под стук движка.

Хмелев объяснил ей свой маневр. Конечно, было удобнее сразу плыть вдоль
левого берега Иленги, тем более что течение здесь было потише. Но на этом
берегу стояло множество домов, откуда ребят могли увидеть, а тот берег был
безлюден: там зеленели только пойменные луга, а за ними на холмах с
обрывами чернела тайга. В этом месте ширина Иленги достигала полутораста
метров, и едва ли с такого расстояния кто-либо мог увидеть из города, что
за люди плывут там в лодке.

Приблизившись к этому берегу, Хмелев круто свернул направо, и они
двинулись, поглядывая на домишки на том берегу.

Но вот городок кончился. На том берегу потянулись тоже луга, потом, вместо
лугов, появились веселые молодые деревца, потом деревья стали выше и
темней, а за ними пошел настоящий лес.

А к правому берегу как-то незаметно подполз отвесный известковый обрыв, над
которым тоже корежилась тайга. Нижняя часть обрыва размывалась весенними
половодьями, поэтому он слегка нависал над рекой, верхняя часть хоть
медленней, но разрушалась дождями да ветрами, и большие деревья, которые
подступали к обрыву вплотную, уже накренились, цепляясь за землю лишь
половиной своих корней, а другая их половина страшными растопыренными
когтями висела в воздухе. Некоторые деревья уже рухнули, уткнувшись комлем
в край обрыва и выставив мертвые сучья из воды.

- Нетушки! - сказал Ленька. - Давай лучше к тому берегу, а то еще напоремся
на чего.

Левый берег оказался приветливей, чем правый. Здесь вместо деревьев и
страшных обрывов над водой свисали кустарники, да и течение тут было
послабей, лодка пошла шибче, и движок застучал веселей. К тому же солнце,
садившееся над тем берегом, стало пригревать ребят последним теплом.

С Леньки спало напряжение, и он блаженно размяк. Луиза повеселела и
заулыбалась.

- Ленька, мы, правда, совсем как из книжки: искатели приключений?!

- Ага, - отозвался Хмелев. - Вот Акимыч удивится, когда нас увидит! Ты
давай перелезай сюда, а то говорить трудно.

Бочком, цепляясь за борт и стараясь не задеть горячий движок, Луиза
перебралась на корму и села рядом с Хмелевым.

- Закусим? - предложила она.

Перед погрузкой ребята переложили сахар и хлеб в пластиковый мешок, который
Хмелев сунул под свое сиденье. Банки с консервами лежали тут же на дне.
Леня попросил Луизу подержать руль и открыл ножом банку судака в томате.
Затем он снова взял на себя управление, а Луиза принялась хозяйничать.
Нарезав хлеб прямо на досках широкого сиденья, она постелила себе на колени
старую газету и стала готовить бутерброды, выковыривая куски рыбы из банки
и укладывая их на хлеб. Первый бутерброд она передавала Леньке, у которого
одна рука была занята, следующий готовила для себя.

Так они долго, не торопясь, ужинали, восхищаясь собственной отвагой и
продолжая сравнивать себя с героями книг и кинофильмов. Закончив трапезу,
Луиза переложила оставшиеся консервы из банки в эмалированную кружку, в
другую кружку зачерпнула забортной воды (Ленька утверждал, что выше города
вода в Иленге совершенно чистая), дала запить ужин Хмелеву и напилась сама.
Сполоснув кружку и протерев газетой нож и вилку, Луиза обхватила руками
колени и притихла. Притих и Ленька. Луиза молча любовалась на солнце,
которое медленно спускалось к противоположному берегу, постепенно краснея и
увеличиваясь в размерах. Хмелев тоже поглядывал на это солнце, но лишь
одним глазом. Он знал, что течение у берегов всегда слабее, чем на стрежне,
поэтому старался держаться ближе к земле, но знал также, что у берега легче
всего напороться на какую-нибудь корягу, и это заставляло его нервничать.

Когда красное солнце коснулось слева черной зубчатой стены тайги, у Луизы в
голосе появились деловитые нотки;

- Ленька, а ты знаешь, который теперь час?

- Откуда мне знать? Часов нет.

- Сын охотника, а не умеешь по солнцу определять время.

- Мой отец тоже не умеет определять, потому что у него часы. А вот мой дед,
говорят, определял время и по солнцу и по звездам, да еще хоть зимой, хоть
летом.

Через несколько минут солнце и вовсе скрылось, оставив только зарево над
тайгой.

- Ну его! - сказал Хмелев. - Давай ночлег искать, а то еще напоремся.

Скоро он заметил что-то вроде бухточки и, сбавив газ, осторожно вошел в
нее. Но это оказалась не бухточка, а устье маленькой речушки, берега
которой сплошь поросли нависшим над водой кустарником. Ленька выключил
движок, но течение в речке было такое слабое, что лодка по инерции
продолжала двигаться вперед.

- Бери багор! Лезь на нос! Цепляйся за что попало! - скомандовал Хмелев.

Луиза быстро исполнила приказание и стала шарить багром по кустам, но вдруг
лодка стукнулась обо что-то, остановилась и стала медленно подаваться
назад. Речушку перегородила упавшая лесина. Луиза успела зацепить ее
багром, подтянуть лодку вплотную к лесине и ухватиться руками за влажный
ствол.

- Ленька, держу! Быстрей давай! Комары жрут!

Хмелев от самого Иленска был в одних плавках, поэтому страдал от комаров
еще сильнее. Он перелез через борт. Вода оказалась чуть выше колен.
Пробравшись к бревну, за которое цеплялась Луиза, он понял, что лучшего
причала не найдешь.

- Все! Тут ночевать будем. - Он выбрал веревку, привязанную к кольцу в носу
лодки, и надежно примотал ее к лесине. Не вылезая из воды, он покопался в
своем мешке и достал флакон с антикомариной жидкостью.

- На "Репудин"! Намажься и иди в кусты. - Взяв свой мешок, он прошлепал с
ним к корме.

- Костерок бы развести, - вздохнула Луиза, слезая в воду.

- Кой шут тебе костерок! Устали как собаки.

Луиза промолчала. Для нее сидение ночью у костра было романтикой, а для
Леньки, которого отец нередко брал с собой в ночь на рыбалку, заготовка и
уборка корявого валежника да и возня с самим костром была обыденной работой.

Когда путешественники побывали по очереди в кустах, Луиза уже не думала о
романтическом сидении у костра. Вернувшись в лодку, она быстро вытерла ноги
полотенцем, надела старенький красный свитер, теплую юбку и, завернувшись в
старое одеяло, улеглась в самом носу. Ленька зарядил ружье двумя
единственными патронами с жаканами и сунул мокрые ноги в брюки отцовской
ватной стеганки. Штаны были так длинны, что Ленькины ступни не высовывались
из них, а куртка этой стеганки была для него такой просторной, что он не
стал надевать ее в рукава, а просто завернулся в нее с головой, как Луиза в
свое одеяло.

Думаю, что, если бы через минуту медведь подошел и зарычал у них над ухом,
это их не потревожило бы.

Придя домой в начале одиннадцатого, Полина Александровна прочитала
оставленную Ленькой записку. С этой запиской она хотела было побежать к
Мокеевым, но тут пришла Инна, сказала, что она хочет рассчитаться и забрать
свои вещи. Полина Александровна отнеслась к этому совершенно равнодушно.
Она двигалась как автомат. Машинально достала из комода Паспорт,
машинально, не пересчитывая, взяла деньги... И лишь когда Инна собиралась
уходить, вдруг сказала:

- А вы знаете, мой Ленька-то... Из дому сбежал. Вот записку оставил. - И
она протянула Инне записку.

Инне нравилось простое и красивое лицо Полины Александровны. Она
чувствовала, что такая женщина не могла быть замешанной в проделках ребят.
Она поведала о том, что случилось во время обеда, сочувственно пожала
Полине Александровне руку, сказала, что ее Леня славный мальчик, только
попал под дурное влияние.

Когда Инна ушла, Полина Александровна всплакнула, потом, вытерев слезы,
побежала с запиской к Мокеевым.

Мать Луизы - Мария Васильевна, такая же энергичная, коренастая и
золотоволосая, как ее дочь, уже больше часа находилась в тревоге. Она то
подходила к калитке и выглядывала на улицу, то возвращалась в дом и
приближалась к окну передней комнаты, под которым читал газету ее супруг,
сидя в пижаме на своей любимой лавочке над рекой.

- Паш!.. Скоро десять, а Луизы все нет.

- Вернется - сделаю выговор, - отвечал товарищ Мокеев, не отрываясь от
газеты.

Но вот появилась Хмелева и показала Марии Васильевне записку. О разговоре с
Инной она предпочла умолчать.

- На, истукан! Читай! - рыдая, крикнула Мокеева, протягивая через окно
супругу Ленькино послание.

Ознакомившись с ним, Павел Павлович встал, взглянул на лодочную гавань и
убедился, что моторка Хмелева отсутствует. Но хладнокровия он не потерял.
Вернувшись в дом, он предложил обеим женщинам посмотреть, какие вещи дети с
собой захватили. Скоро ему было доложено о пропаже старых, но теплых вещей,
значительного количества продуктов, двух канистр с горючим, не говоря уж о
веслах и багре.

Трое взрослых устроили совет в большой парадной комнате Мокеевых. Павел
Павлович сидел на диване, расставив ноги, держась толстыми пальцами за
колени. Обе женщины поместились напротив возле большого круглого стола,
накрытого зеленой плюшевой скатертью.

- В общем, таким образом, - заговорил Мокеев. - Нигде по реке Большой ни у
нас, ни у Хмелевых знакомых нет. Горючего захватили достаточно, чтобы
добраться до Луканихи. Отсюда какой вывод? Они к своим дружкам махнули: к
Бурундуку и его воспитанникам. Так называемым.

                                  [Image]

Все населенные пункты в этих местах издавна располагались только по берегам
рек, поэтому каждая районная организация имела свой катер, чтобы летом
руководящие товарищи могли общаться с работниками на местах. Обе женщины
вскочили и стали уговаривать Мокеева немедленно взять катер райпотребсоюза
и ехать в погоню. Но тот выставил вперед ладонь.

- Спокойно! Садитесь! - Женщины покорно сели, а он продолжал: - Скоро
одиннадцать, а они не позднее шести уехали. Наш катер побыстрей их лодки,
но ведь Ленька-то парень с головой, хоть и дурак. Он ночью не пойдет, и они
где-нибудь под кустами спрячутся. Где их там искать?

- Ладно, - согласилась Мария Васильевна. - Только я всю ночь не засну.

- Я тоже глаз не сомкну, - вздохнула Полина Александровна.

- А я буду спать, - сказал Мокеев. - Ленька как-никак сын охотника. На
Иленге бывал, с лодкой управляется. Луиза с ним не пропадет. Сейчас
переоденусь и схожу к Петру, к мотористу. Попрошу поработать в субботний
день. Надеюсь, войдет в положение.

Глава XXVI

Муж тети Вали, Михаил Никандрович, любил поспать подольше в выходной день,
а тетя Валя и Демьян проснулись как обычно, в восемь часов. Демьян понес
Ядвиге Михайловне на блюдце стакан с крепким чаем без сахара, каким старая
учительница привыкла начинать свой завтрак. Демьян приоткрыл дверь, которая
никогда не запиралась, и увидел, что Ядвига Михайловна спокойно лежит на
боку, подсунув руку под подушку. Он вернулся к матери и доложил:

- Спит еще.

- Спит, ну и пускай поспит. Может, ночью плохо спала.

Однако примерно через час тетя Валя забеспокоилась и пошла сама к Ядвиге
Михайловне. Она пробыла там минуты две и вдруг ворвалась в квартиру,
отчаянно крича:

- Мертвая! Она мертвая лежит! Мишка, проснись, она мертвая!

Михаил Никандрович к этому времени уже проснулся, поэтому сразу понял, в
чем дело, и быстро оделся. Начались хлопоты. Ключи от всех помещений школы
хранились у тети Вали. Из директорского кабинета она позвонила в больницу.
На счастье, прибыл врач, который не только давно наблюдал Ядвигу
Михайловну, но и учился у нее лет двадцать тому назад. Он не стал требовать
вскрытия, а просто написал заключение о том, что Ядвига Михайловна
Полонская в возрасте восьмидесяти девяти лет скончалась во сне в результате
остановки сердца. Он же пообещал позаботиться о том, чтобы на местном
кладбище быстрей приготовили могилу. Жара стояла сильная, и с похоронами
надо было торопиться.

Муж тети Вали - столяр промкомбината - уже делал гроб в мастерской "зимнего
клуба". Учительский дом стоял пустым, если не считать семьи тети Вали, но
люди, жившие рядом со школой, узнав о случившемся, быстро пришли на помощь.
Между тем Демьян обежал с мрачной вестью знакомых ребят, те сообщили другим
ребятам, а через них о смерти Ядвиги Михайловны узнали и взрослые. Узнал об
этом и редактор районной газеты - тоже бывший ученик покойной. Он позвонил
в местный радиоузел, и скоро весь город был оповещен о смерти старейшей
учительницы Иленска.

К трем часам дня гроб с телом Ядвиги Михайловны стоял перед ступеньками
"летнего клуба". Цветов в Иленске специально не выращивали, но поверх
черного платья учительницы лежали ветки пихты да ели, и среди хвои горели
ярко-оранжевые жарки, сорванные в ближайшем лесу. На ступеньках стояли тетя
Валя и Надя. К ним жались Альбина и дразнильщики, все какие-то особенно
пришибленные. Рядом с крыльцом поместились другие школьники, в том числе
Иванов и Зырянова. Никто из них не обратил внимания на отсутствие Хмелева,
Мокеевой и Чебоксарова. Точнее - все подсознательно считали, что они где-то
здесь, но никому не пришло в голову поискать их глазами.

По ту сторону двора, а также и справа, и слева тоже стояли ребята и
взрослые. Взрослых было человек полтораста. Хмуро глядя на них, тетя Валя
негромко сказала Наде:

- Ишь!.. Как померла - вон сколько их набралось, а пока жива была - ни один
не навестил.

На крыльцо поднялся редактор. Он предложил считать траурный митинг открытым
и произнес небольшую речь. Он сказал, что именно Ядвига Михайловна научила
его любить литературу и это привело его к профессии журналиста. Потом
несколько теплых слов сказала тетя Валя, потом от имени школьников
выступила Надя, которая успела записать свою речь на бумажку. Когда
редактор спросил, кто еще желает выступить, все молчали.

- Ну что ж, товарищи... Вот мы и попрощались с Ядвигой Михайловной, -
сказал директор и спустился с крыльца.

Стоявший поодаль грузовик с траурными полотнищами на бортах, пятясь, стал
приближаться к гробу. Вдруг тетя Валя крикнула: "Погодите маленько!",
исчезла в доме и тут же вернулась. В руке у нее была мелкая тарелка с
волнистыми краями. Дно ее украшал большой цветок розы, а по краям были
рассыпаны розочки помельче. Подойдя к гробу, тетя Валя чуть сдвинула
хвойные ветки и под сложенные руки покойной подсунула вверх дном тарелку.

- Ну что вы делаете?! Что делаете?! - громко прозвучал в тишине
раздраженный женский голос.

- Она знает, что делает, - так же громко и резко и в той же тишине
откликнулась Надя.

Больше никто не говорил.

Гроб поставили в кузов грузовика, и тот двинулся со двора. В Иленске не
было принято хоронить умерших со скоростью шестьдесят километров в час, как
это поневоле делается в больших городах. Машина двигалась не быстрее
пешехода, а за ней нестройной толпой шли провожающие. Из самодеятельных
музыкантов Дома культуры удалось отыскать только четверых: трубача,
барабанщика и двух баянистов. Когда процессия вышла на улицу, этот
маленький оркестр заиграл траурный марш Шопена. Но скоро трубач понял, что
его инструмент звучит как-то не в лад с баянами, и умолк. Марш продолжали
играть два баяна да барабан, который мягко, но гулко отбивал такт.

Первой проснулась Луиза. Сначала она удивленно разглядывала висящую над ней
зелень, вместо привычного белого потолка, потом все вспомнила и выпуталась
из своего одеяла.

- Ленька, вставай! Утро ведь!

Ленька выбрался из своих ватников (он был мокрый от пота) и взглянул на
небо. Тут без векового опыта его дедушки можно было понять, что они поспали
неплохо. Солнце уже так грело, что Хмелеву не было противно лезть в
холодную воду. Но он с этим и не торопился. Каким-то прутиком он замерил
уровень горючего в бачке, добавил туда из канистры и только тогда вылез из
лодки, отвязал ее от лесины и, придерживаясь за борт, вернулся на корму.
Слабым течением лодку вынесло в Иленгу, а та подхватила ее и понесла
обратно к городу.

                                  [Image]

- Цепляйся! Цепляйся за что-нибудь! - закричал Ленька, нажимая ногой на
рычаг, которым заводился движок. Луиза без всякого багра уцепилась за
какой-то куст и стала удерживать лодку. Это ей удавалось, потому что у
самого берега течение было слабее. Ленька что-то подвинчивал, что-то
подкручивал, затем топал пяткой по кикстартеру. Движок только фыркал да
чихал, вдруг начинал тарахтеть, но через две секунды умолкал. Ленька
бормотал что-то о зажигании, которое барахлит. Это бормотание вызывало у
Луизы еще большее уважение к Леньке как к великому мастеру своего дела, но
сдвинуться с места лодке не помогало.

И вдруг, когда Ленька уже без всякой надежды топнул пяткой по рычагу,
движок заревел и лодка двинулась так быстро, что Луиза чуть не осталась
висеть на кусте, за который цеплялась. Скоро она сидела рядом с Ленькой на
корме и удивлялась, как сильно изменилась река. Вчера, когда оба смотрели
на берег, выискивая место для остановки, они не обращали внимания на то,
что делается по другую сторону лодки, а вот теперь они увидели, что река
стала раза в три шире, чем была у Иленска, но не потому, что сделалась
полноводней, а потому, что ее загромоздил длинный архипелаг островов с
бесчисленными протоками между ними. От некоторых островов тянулись уютные
песчаные отмели. Вот где можно было бы развести костерок, да напиться
сладкого чая, да поваляться на теплом песке, но путешественники не думали
об этом.

Они ругали себя за то, что проспали так долго. Луиза правильно догадалась,
что ее отец не пустится в погоню ночью, но она была уверена, что он сделает
это рано утром. Катер райпотребсоюза был намного быстроходнее лодки
Хмелева, значит, они каждую минуту могут увидеть его у себя за кормой. И у
Леньки возник хитроумный план. Он вспомнил, как отец говорил, что все суда
идут вверх по Иленге вдоль ее низкого левого берега (вдоль которого шли они
сейчас), потому что здесь течение слабей, а вниз спускаются вдоль правого,
где течение такое, что хоть выключай двигатель да только подгребай веслами.

- Лизка, слушай и понимай, какая у меня голова! Мы с той стороны спрячемся
за каким-нибудь островом, лодку привяжем, а сами заляжем и будем наблюдать
за этим фарватером. Увидим, как твой папаша проедет, - костер разожжем,
поедим горячего... Потом вернемся к тихому бережку и поплывем дальше к
Акимычу. А твой папаша пусть себе едет! Приедет к Луканихе, найдет, где
наши табором стали, и начнет орать: "Где эти самые, такие-рассякие?!" А ему
- в ответ: "Извините-пардон, никаких таких-сяких мы и в глаза не видели".
Он, конечно, поколбасится и - назад, и, конечно, по быстрой воде... А мы за
островами, за островами... и опять мимо него! Ну? Есть у Хмелева голова или
нет?

Луиза признала, что у Леньки есть голова да притом еще "мировецкая".

- Сворачивай! - сказала она, увидев ближайшую протоку.

Ленька свернул налево, прошел небольшую протоку, затем повернул направо.
Лодка сразу замедлила ход, такое сильное здесь было течение, а движок все
чаще чихал и работал с перебоями. Островок, мимо которого они плыли,
ребятам не понравился. Он был низкий, поросший лишь кустарником, над
которым не возвышалось ни одного деревца.

- Тут, однако, и дров не найдешь, - пробормотал Ленька.

Они миновали островок. Перед ними метров на двести потянулось открытое
пространство, а там, впереди, ребята увидели солидный, с настоящим лесом
остров. Хмелев двинулся к нему. Течение становилось все сильнее, движок
работал все хуже, явно выбиваясь из последних сил.

- Не! Надо к бережку, - сказал Хмелев и направил лодку не к тому берегу, у
которого они ночевали, а к более близкому теперь - скалистому, с торчащими
лишь у самой воды редкими кустиками. Он вел лодку наискосок против течения,
держа на один из тех кустиков, однако чувствовал, что их постепенно сносит
назад. Ленька понял, что так дело не пойдет. Он решил не идти больше
наискосок, а направить лодку прямо поперек стремнины, чтобы скорей
проскочить ее и попасть в нечто похожее на бухту - большое округлое
углубление в скалистом обрыве. Там уж, надеялся Ленька, течение будет
послабее. Через несколько секунд он с ужасом понял, куда угодил.

- Крюк! - выкрикнул он страшное для иленчан слово.

- Водоворот! - отозвалась Луиза не менее страшным в этих местах словом.

Движок, хоть и с перебоями, еще работал, но лодку очень быстро несло боком
на скалистый мыс, выступавший далеко в русло реки. Те, кто летал над ним в
самолете или вертолете, говорили, что он действительно похож сверху на
огромный каменный крюк, направленный острием против течения. Казалось,
природа поставила его здесь служить ловушкой для самой быстрой протоки
Иленги, перехватывать ее воды и заставлять обратиться вспять.

- Лезь вперед! - закричал Ленька. - Дай багор! Упирайся веслом в случае
чего!

Луиза не выполнила этих приказаний. Она не успела добраться с кормы до
своего места, как лодка была уже в трех метрах от отвесной стены Крюка.
Однако их не ударило об эту стену. Отбитая скалой вода сделала крутой
поворот направо, и теперь лодку понесло в глубину каменной впадины к
округлой стене, смотревшей на реку. Но ведь лодка была повернута носом
именно к этой, внутренней стене, а движок-то еще работал, так что
путешественники с удвоенной скоростью помчались прямо на скалу.

Ленька сам не ожидал, что окажется таким молодцом: он налег на руль, лодка
повернула и с той же удвоенной скоростью понеслась теперь вдоль внутренней
стены, то есть против течения Иленги, а потом вдоль боковой стены, к той
самой стремнине, которую Ленька так глупо пытался пересечь. Теперь Ленька
действовал умнее. Попав в стремнину, он не стал ее пересекать под прямым
углом, а направил лодку по течению, но наискосок, надеясь таким образом
проскользнуть мимо Крюка. Не вышло! Лодку опять поволокло к отвесной стене,
и опять они проделали тот же круг, уже не пытаясь выбраться из него. Ленька
проклинал себя, мысленно ругал дураком. Ну, как он мог не узнать этого
страшного места, которое отец несколько раз издали показывал ему! Очевидно,
это произошло потому, что Ленька сразу повел лодку вдоль островка, не
оглянувшись назад, а там-то и торчал этот самый Крюк, который не мог не
броситься в глаза.

Вдруг ребята почувствовали, как что-то вокруг них изменилось. Скоро они
поняли: заглох движок. Теперь вместо привычного его стука было слышно
только, как шипит вода у берегов, шипит, словно нарзан, только что налитый
в стакан. Потеряв собственный ход, лодка уже не слушалась руля и ее
вертело, как щепку. Ленька велел Луизе вынуть из уключины и передать ему
правое весло и грести одним левым, чтобы лодка держалась носом по течению,
поворачиваясь вместе с потоком. Своим веслом он тоже подгребал, а иногда и
отталкивался от скалы, если слишком заносило корму.

Так они вертелись круг за кругом, час за часом. Как видно, давно пришла
пора обедать, а они даже не завтракали. Они с тоской поглядывали на реку:
ведь была суббота, и многие иленцы могли двинуться вверх на рыбалку да и
Луизин отец должен был давно пуститься за ними в погоню. Теперь они только
и мечтали о том, чтобы попасть ему в руки.

- Дай мне свитер, - сказал Леня. - В случае чего а махать буду.

Улучив минуту, Луиза положила весло на борт, выдернула из рюкзака красный
свитер, в котором спала, и, скомкав, бросила Хмелеву. Тот нацепил свитер на
конец багра и поставил багор стоймя, воткнув его между бортом и своим
мешком. И только он это проделал, как послышался отчаянный крик Луизы:

- Ленька, смотри!

Из-за низкого острова, которым они пренебрегли, показался желтый катер
райпотребсоюза.

- Лизка, отгребайся одна, - скомандовал Хмелев. - Кричи.

Положив весло поперек лодки, он вскочил, схватил багор с красным свитером
на конце и стал размахивать им.

- Папа-а! - закричала Луиза.

- Павел Павлович! - одновременно с ней закричал Хмелев.

Но катер продолжал двигаться вдоль того берега. Сидевшие в нем не слышали
криков, не видели "красного флага" на шесте. Путешественники готовы были
разреветься от отчаяния: ведь еще секунд двадцать - и катер скроется за
поросшим лесом островом, где они собирались устроить роскошный привал.

И тут снова спасла находчивость Леньки. Он схватил заряженное ружье, взвел
оба курка и пальнул в небо раз, потом другой. После этого он снова схватил
багор и стал им махать, продолжая кричать вместе с Луизой.

И вот они увидели: катер замедлил ход, потом почти остановился и стал
медленно поворачивать в их сторону.

В катере были двое: товарищ Мокеев в поношенном пиджаке и соломенной шляпе
и моторист - крупный мордастый парень. Как видно, он хорошо знал это место
да к тому же был неглуп.

Пройдя рядом со стремниной, он спустился ниже Крюка и повернул обратно.
Затем он сбавил газ настолько, чтобы катер, борясь с течением, стоял почти
неподвижно напротив середины впадины, внутри которой примерно раз в минуту
проносилась лодка с беглецами.

Мокеев ему не мешал. Дома он был суров с Луизой, но все же дочку любил.
Теперь, бледный, он стоял на катере во весь рост, с ужасом наблюдая, как
лодка с Луизой несется на отвесную скалу, но каким-то чудом сворачивает в
нескольких метрах от нее и устремляется с такой же скоростью к другой скале
внутри впадины. Временами он поворачивал лицо к мотористу и говорил:

- Петя! Петь!.. Что будем делать? Петь, а Петь!..

Говорил он так тихо, что Петя не слышал его за рокотом мотора. Он
раздумывал, как ему быть. Он мог бы, когда лодка приблизится, приказать
Леньке стать на носу, а когда лодку снова понесет мимо, бросить ему веревку
и направить катер в сторону от стремнины. Но это было рискованно, ведь
когда Ленька поймает веревку, она будет ослаблена, а когда катер даст
полный ход, веревка так дернет Леньку, что тот может вылететь из лодки.
Когда путешественники очередной раз проносились рядом с катером, Петя
спросил Леньку, указывая на шест с красным свитером:

                                  [Image]

- Это у тебя не багор?

- Багор! - отозвался Ленька.

- Брось эту тряпку на фиг! - крикнул Петя. Он не боялся водоворота. Мотор
на его катере стоял автомобильный, и он часто щеголял перед другими
катеристами и владельцами моторных лодок, входя в водоворот и легко из него
выбираясь. Но теперь задача была сложнее: если он подойдет вплотную к лодке
и сцепится с ней бортами, то сможет ли он за считанные секунды вытащить из
стремнины оба судна? Ведь общая площадь их и тяжесть значительно
увеличатся, а маневренность катера уменьшится, он уже не будет так послушен
рулю.

Увидев, что в руках у Хмелева багор уже без свитера, моторист крикнул ему:

- Лезь на нос, а когда я подойду, цепляйся багром за корму. Вот за это
место цепляйся.

- Есть! - донесся до него голос Леньки, которого стремнина уже унесла влево.

Моторист Петя не стал торопиться. Он сделал несколько кругов, следя за
движением лодки, прикидывая в уме, с какого места и в какой момент ему надо
будет идти на сближение с ней. Наконец он решил, что рассчитал как надо.
Увидев, что лодку несет вдоль внутренней стены впадины, он проплыл с
десяток метров выше водоворота, затем повернул обратно и, сильно сбавив
газ, пошел к водовороту. Расчет был верен: когда лодка вылетела в
стремнину, корма его катера оказалась примерно в метре впереди нее. В тот
же момент Петя увидел, как Ленька выбросил вперед багор и уцепился им за
корму. Моторист свернул налево и дал полный газ. Увидев, что лодку начинает
заносить боком к течению, он крикнул:

- Держишься?

- Ага! - неслышно прохрипел Ленька, хотя и чувствовал, что багор вот-вот
вырвется у него из рук.

Они выбрались на фарватер в тот момент, когда лодка чуть не стукнулась об
острие Крюка. Моторист вытер платком лоб и щеки и показал Лёне большой
палец.

- Ну, знаешь... Ты парень - во!

Затем он велел Лёне передать ему веревку, привязанную к носу лодки,
закрепил ее у себя на корме, взял таким образом ребят на буксир и, наконец,
присел отдохнуть возле своего мотора.

Вот тут-то, видя, что его дочка спасена, Мокеев разразился гневной речью. О
Хмелеве он ничего не говорил. Он свою речь посвятил Луизе. Он кричал, что
из таких детей, как она, вырастают сначала малолетние преступники, потом
взрослые уголовники, а под конец и законченные рецидивисты.

- Павел Павлович, гляньте! - вдруг сказал моторист, указывая вперед.

Мокеев умолк и оглянулся. К этому времени катер с лодкой на буксире уже
вышел на то место Иленги, которое не было загромождено островами, и все
увидели, как им навстречу, высоко задрав нос, мчится знакомый всем красный
райкомовский полуглиссер. Увидев друг друга, оба судна сблизились. Петя
выключил газ, водитель полуглиссера сделал то же самое, и они двинулись
рядышком вниз по течению.

Райкомовское судно сильно отличалось от катера райпотребсоюза. У последнего
сиденья для пассажиров и моториста были деревянные, а полуглиссер по своему
комфорту ничем не отличается от автомобиля "Волга", только тент у него был
откидной. Перед передним сиденьем было ветровое стекло, слева помещалась
такая же "баранка", как на автомобиле.

Перед "баранкой" сидел небольшого роста, сухонький человек, со впалыми
щеками и глубоко запавшими темными глазами, которые, однако, смотрели живо
и даже весело из-под темных с проседью бровей.

Павел Павлович приподнял шляпу и слегка поклонился. Ведь за "баранкой"
сидел сам первый секретарь райкома Борис Евгеньевич Глебов.

- Приветствую вас, Борис Евгеньевич! - сказал Мокеев.

- Здравствуйте! Куда путь держите? - чуть улыбаясь, отозвался Глебов.

- Да вот везем этих... Сбежали из дома, чуть в водовороте не погибли...
Целые сутки мы их искали... И все, заметьте, воспитанники Бурундука!

- А мы как раз к Бурундуку и едем, - улыбаясь, сказал Глебов.

Только теперь Мокеев вгляделся в женщину, сидевшую рядом с секретарем. Инна
не смогла купить в Иленске подходящей штормовки и по-прежнему была в своем
синем костюме. Темные волосы ее трепал ветер.

- Во-во! - сказал он Глебову, - вы ему передайте мою благодарность за то,
как он воспитует подрастающее поколение. Строителей коммунизма, так сказать!

- Передам, - усмехнувшись, ответил Глебов, и суда расстались. Луизу и
Леньку снова потащили на буксире.

- Корреспондентка, - шепнул Хмелев.

- Узнала нас! Чего теперь с Акимычем будет? Ведь она секретарю про него
такого наговорила! - Луиза, которая никогда не сентиментальничала с
Ленькой, обняла его и заплакала у него на груди.

Глава XXVII

После истории с Чебоксаровым Инна решила, что ей таиться больше незачем, а
лучше пойти в райком партии и попросить, чтобы там помогли вывести на
чистую воду Бурундука и его покровителя Лыкова.

На ее счастье, у первого секретаря оказался лишь один посетитель, который
скоро ушел, секретарша отнесла Иннино командировочное удостоверение
товарищу Глебову, и тот сразу принял ее.

К корреспондентам из областной газеты он привык, но все они приезжали по
другим делам, а не школьным, и все были старше Инны, которая ему годилась в
дочки и явно очень волновалась, хотя и пыталась это скрыть.

- Борис Евгеньевич, - сказала она голосом как можно более твердым, - наш
разговор займет примерно тридцать минут. Если вы сейчас заняты, назначьте,
пожалуйста, день и час, когда мне прийти.

- Тридцать минут у меня найдутся, - сказал Глебов. - Слушаю вас.

- В таком случае прошу ознакомиться вот с таким документом. Это стенограмма
выступления товарища Лыкова на конференции в облоно.

Товарищ Глебов ознакомился, а Инна вынула из сумочки и раскрыла свой
блокнот. - Теперь позвольте прочитать вам характеристики!, которые дали
директору школы Бурундуку его ученики. Вот, например, Демьян Кожин - сын
уборщицы, живущий в одном доме с Бурундуком: "Пьет в усмерть". Это я точно
записала.

Я не буду сейчас рассказывать о том, как перечисляла Инна мнимые пороки
Бурундука. Я это сделаю в более драматичный момент. Скажу только, что Инна
закончила рассказом о том, как Чебоксаров рылся сегодня у нее в сумочке и
теперь сидит в милиции. Тот самый Чебоксаров, о чудесном перевоспитании
которого разглагольствовал на конференции Лыков.

Товарищ Глебов тут же позвонил в милицию и узнал, что Чебоксаров
действительно задержан и находится под стражей. Положив трубку, первый
секретарь подпер кулаком щеку и задумался. Он знал, что Мокеев поднял
скандал по поводу хождения Хмелева по углям, но знал также, что Хмелев сам
додумался до такого подвига. Он слышал, что директор, натянув на голову
чулок, спас дочку Мокеева от обозленных на нее ребят. Но почему эти ребята,
включая дочку Мокеева и дочку самого Лыкова, стали вдруг так клеветать на
Бурундука? И почему Чебоксаров копался в сумочке именно у Инны Сергеевны -
корреспондента газеты? Здесь определенно была какая-то тайна, и Глебов
понимал, что разговоры с Инной в его кабинете ни к чему не приведут.
Помолчав довольно долго, он заговорил:

- Инна Сергеевна! Я полагаю, что вам как журналистке интересно было бы
лично познакомиться с человеком, о котором вы собираетесь писать.

- Конечно! - согласилась Инна. - Только он где-то в лесу...

Борис Евгеньевич отогнул листок календаря.

- Так! Завтра у нас суббота. До обеда я буду занят, а после двух мы сядем
на полуглиссер и еще до ужина будем в районе Луканихи. Познакомитесь с
Бурундуком, с Лыковым, переночуем там, а в воскресенье вчетвером приедем в
Иленск и займемся расследованием этого дела. Мне кажется, здесь какая-то
чепуха.

И вот теперь они мчались вверх по реке. Глебов, одетый в штормовку, сам вел
полуглиссер, для него это был лучший отдых, а Инна любовалась дикой
красотой Иленги.

Они встретили катер, тащивший на буксире лодку с Луизой и Хмелевым,
прослушали речь Мокеева о воспитанниках Бурундука. Когда поехали дальше,
Глебов сказал коротко:

- К Бурундуку пытались бежать.

- Зачем? - спросила Инна.

- Потом узнаем, - пообещал Глебов. Скалистый обрывистый берег слева
кончился. Теперь там потянулась довольно узкая полоска лугов, над которыми
возвышались не очень крутые, поросшие лесом холмы.

Глава XXVIII

- Луканиха, - сказал Глебов. - Приехали. Инна увидела устье небольшой
речки, впадавшей в Иленгу, а сразу за ним - поросшую травой полосу берега.
У берега стояли два шитика и узкая моторная лодка. На узком лугу
выстроились в ряд старенькие выцветшие палатки, а сразу за палатками
начинался лес.

Глебов пришвартовался к одному из шитиков, помог Инне перебраться на эту
лодку, а с нее - на берег. Затем он сбросил на берег их багаж: две
свернутые палатки и два спальных мешка в зеленых чехлах.

- Так, Инна Сергеевна, будьте настороже: аборигены нас уже заметили.
Действительно, "аборигены" уже начали сходиться к тому месту, где Инна с
Глебовым высадились. Все они были одеты так, что невозможно было отличить,
кто из них какого пола. Все они были в брюках, поношенных куртках разного
фасона, и у каждого на голове был накомарник с откинутой сеткой. Все они
уставились на приезжих и настороженно молчали.

- Привет, друзья! - сказал Глебов. - А где ваше начальство?

- Вон Федор Болиславович. Околот делает, - послышалось из-под одного
накомарника. "Абориген" махнул рукой куда-то себе за плечо.

- Федор Болиславович! Федор Болиславович! - закричали другие "аборигены",
до Инна с Глебовым уже прошли несколько шагов и увидели такую картину: под
лиственницей было разостлано белое полотнище размером примерно три на три
метра. Как видно, оно было разрезано до середины, потому что охватывало
весь комель дерева. Возле комля, упираясь в землю, стоял шест длиной метров
в пять, на верхнем конце которого сидел деревянный чурбак в виде головки
огромного молотка. Возле шеста работали трое: два довольно крепких парнишки
и пожилой человек с очками в железной оправе на носу и с серыми щетинистыми
усами.

- Ать!.. Ать!.. Ать!... - командовал он. В такт его команде все трое
оттягивали пружинящий шест от дерева, а потом бухали огромным молотком по
стволу. От сотрясения на полог что-то сыпалось.

- Околот делают, - заметил Глебов.

- Околот?

- Таким образом добывают кедровые орешки; стучат по дереву колотом, и шишки
падают. Но ради чего они лиственницу так мучают - понять не могу.

- Федор Болиславович! Федор Болиславович! - продолжали кричать "аборигены",
и Федор Болиславович со своими помощниками наконец услышали этот крик. Они
отбросили колот и шагнули к приезжим.

Лицо у Федора Болиславовича было одновременно и радостное, и настороженное.

- Борис Евгеньевич, какими судьбами?! - проговорил он. вытирая ладони о
штаны. - Извините, руки грязные, не могу подать.

- Что же вы лиственницу мучаете? - сказал Глебов. - На ней же орешков нет.

- А это так... по просьбе лесхоза. Попросили делать околот на
энтомологический полог. Чтобы узнать, не завелся ли какой вредитель в
опасных количествах. - Федор Болиславович скосил глаза на полог. - Митя,
смотри: сейчас гусеница под твоим носом уползет.

На белом полотнище лежали старые хвоинки, чешуйки хвои и прочий сор, среди
них беспомощно бились два мотылька (как видно, ночные бабочки) и ползли в
разные стороны три гусеницы. Ребята подобрали их и куда-то унесли. А Федор
Болиславович спросил Глебова:

- Вы как, Борис Евгеньевич... чтобы отдохнуть или по делу?

- Да больше по делу. Вот корреспондент "Сибирской нови" Инна Сергеевна.
Интересуется Бурундуком.

- Очень приятно! Очень приятно! - Федор Болиславович поклонился, снова
потер ладони о брюки и снова извинился, что руки не подает. - Данила
Акимович на Черный ручей поехал. С минуты на минуту ждем. А пока мы
товарищу корреспонденту наше открытие покажем. Пойдемте, милости прошу!

Учитель подвел гостей к костру с таганом, на котором висели два бака с
водой, а рядом два кашевара чистили и разделывали несколько рыбин на
большом листе фанеры.

- Ну-ка, Петя, моментом: раздобудь консервную банку с водой.

Петя "моментом" выполнил приказание. Инна увидела, что в траве рядом с
костром лежат несколько черных от копоти камней.

- Внимание, товарищи! - Федор Болиславович осторожно двумя пальцами взял
один из камней и опустил его в банку с водой.

Вода тотчас закипела, забурлила, камень стал распадаться, сажа куда-то
исчезла, и скоро на дне банки осела белоснежная мучнистая масса. Сидя на
корточках перед банкой, учитель посмотрел на Глебова.

- Ну, как, Борис Евгеньевич?

- Известь, - сказал секретарь.

- Да какая известь! Ведь никакой примеси! Мы похуже за девяносто километров
таскаем, а тут... пятьдесят километров и вниз по течению.

- Где вы ее нашли?

- Да здесь, на Луканихе, можно сказать, за углом! Туда каждую субботу
рыболовы-любители приезжают, и хоть бы кто внимание обратил! А вот Бурундук
обратил: давай, говорит, попробуем обжечь.

- Много ее?

- Гора целая. На много лет для всего города хватит.

Секретарь посмотрел на банку.

- Дело серьезное. Надо будет заняться. - Он помолчал, оглядываясь. - А где
тут Лыков проживает? Нам бы с ним поговорить.

- Да вон он! Спиннингом орудует. Вы поговорите пока, а я тут по хозяйству
займусь.

Далеко в стороне от других палаток стояла еще одна. Перед ней дымился
костерок, а на краю берега стоял человек, время от времени взмахивая
спиннингом. Инна с Глебовым направились к нему. По дороге они увидели
нескольких ребят, которые сидели у самой кромки воды, держа по алюминиевой
миске в руках. В мисках была вода и немножко песка. "Аборигены"
разбалтывали эту смесь, ждали, когда песок осядет, осторожно сливали из
миски мутную воду, заменяли ее свежей и снова начинали ее мутить.

- Шлихи учатся отмывать, - улыбаясь, сказал Глебов после того, как
поздоровался с ребятами. - Золотишко мечтают обнаружить или другое полезное
ископаемое.

Лыков их приближения не заметил. Одетый в старую военную форму и резиновые
сапоги, он водил спиннингом, осторожно наматывая леску, и довольно громко
говорил рыбе, попавшейся на крючок:

- Нет, брат! Нет, теперь ты не уйдешь, теперь ты от меня никуда не уйдешь.

Наконец большой ленок упал на луг и забился в траве.

- С уловом, Иван Карпович! - сказал Глебов.

- А? - Лыков быстро оглянулся. - Мое почтение, Борис Евгеньевич!.. - Он
умолк, вопросительно глядя на Инну, а Глебов заговорил:

- Иван Карпович, вы на конференции сетовали, что областная пресса не
уделяет внимания хорошим педагогам в глубинке. Теперь это упущение
исправлено. Вот перед вами корреспондент Инна Сергеевна Шапошникова.
Прилетела в Иленск писать очерк о Бурундуке, но не застала его там.

Иван Карпович оживился:

- А! Наконец-то! Рад вас приветствовать! Извините - рыба, не подаю руки. И
еще минуточку: не пропадать же такой добыче. - Он повозился немного с
ленком, снял его с крючка, сунул в садок и снова обратился к Инне: - Рад
вас приветствовать! Чрезвычайно рад!

- Иван Карпович, - заговорил Глебов. - У Инны Сергеевны возникли некоторые
сложности в связи с Бурундуком. Может, присядем?

При упоминании о каких-то сложностях Лыков сразу посерьезнел.

- Пожалуйста! Только здесь сыровато, а там посуше будет. И костерок от
комаров.

Все трое прошли к костерку возле палатки. Лыков бросил на огонь несколько
хвойных веток для дыма, после чего они разместились по разные стороны
костра. Инна подстелила свой плащ-болонью и села на нее. Глебов прилег,
подперев голову ладонью. Лыков сидел полубоком, и, опираясь одной рукой на
землю, смотрел на Инну.

Глебов понимал, что он имеет дело с какой-то "чертовщиной", и это его
веселило.

- Иван Карпович, у вас нитроглицерин или валидол при себе? - спросил он с
улыбкой. Завроно насторожился:

- А зачем мне это? Я сердечными заболеваниями не страдаю.

- А вот теперь застрадаете. Инна Сергеевна, изложите все подробно, как вы
мне рассказали. Не читайте ваш талмуд. Главное - живые впечатления.

Инна подметила веселый блеск в глазах секретаря, услышала, как он шутливо
предлагал Лыкову лекарство для сердца, и внутренне сжалась. Неужели и он -
секретарь райкома - заодно с этим обманщиком Лыковым?! Неужели над ней
хотят как-то подшутить?! И ее взяла злость против этого благодушного
рыболова и "цинично усмехающегося" секретаря.

- Хорошо, - обратилась она к Лыкову. - Я расскажу вам все по порядку.

И она рассказала, как, прилетев в Иленск, встретила двух ребят на
автобусной остановке, как пошла с ними в город пешком. Узнав, что
директором у них в школе Бурундук, она, естественно, спросила, что он, по
их мнению, за человек, и получила ответ: "Пьет в усмерть".

При этих словах Лыков приподнялся и сел на колени.

- Как?

- Пьет в усмерть, - холодно повторила Инна.

- Кто пьет? - тупо спросил завроно.

- Директор школы Бурундук. Это мне сказал некий Демьян - сын школьной
уборщицы, который живет в одном доме с Бурундуком.

- То есть... как это он пьет? - задыхаясь, опять спросил Лыков.

- В усмерть, - бесстрастно повторила Инна. - Демьян мне сказал, что с ним
спасу никакого нет, а ваша дочка не только этого не отрицала, но еще и
добавила кое-что.

- Простите! Моя дочь?

- Ваша дочь Альбина Лыкова. Белобрысенькая такая, худенькая, с короткой
челкой на лбу.

- Да... Она... И... и что же она вам сказала?

- Что Бурундук не только пьет, но и ведет себя как человек с нездоровой
психикой: подговаривает ходить босиком по раскаленным углям, а иногда,
натянув на голову чулок, выскакивает из кустов и пугает детей. Лыков
вскочил.

- Борис Евгеньевич! Ведь Альбина знает, как все было, я же при ней всё жене
рассказывал!

- А вы расскажите сейчас Инне Сергеевне, - посоветовал Глебов.

Лыков, сбиваясь от волнения, объяснил, как Ленька сам додумался ходить по
углям, рассказал, что с помощью капронового чулка Бурундук спас Луизу
Мокееву от злых на нее ребят.

- Странно! - пробормотала Инна. - А эта самая Мокеева сказала мне, что
Бурундук - плохой человек.

Грузный Иван Карпович снова вскочил.

- Кто-о? Луиза? Ну, знаете!.. Да она на него как на бога молится, на
Бурундука!

- Ничего себе помолилась, - усмехнулся Глебов. Лыков опять сел.

- Продолжайте, - сказал он усталым голосом. Инна продолжала. Она поведала о
черепе на окне, о дразнильщиках в чулках на голове, которые плясали перед
домом, в котором она жила, и в школьном дворе, куда она заглянула.
Закончила она сообщением о том, что Чебоксаров, прославленный Лыковым с
трибуны конференции, сидит сейчас в милиции, потому что залез к ней в
сумочку.

Выслушав это, Иван Карпович стал тереть ладонью лоб.

- Да!.. Тут какая-то муть в голове... У меня в голове какая-то муть...
Разрешите, я прилягу. - И он откинулся на спину, прикрыв тыльной частью
ладони глаза.

Глебов встревожился. Он встал на колени и вынул из нагрудного кармана
штормовки алюминиевый цилиндрик.

- Иван Карпович! А может, в самом деле одну таблеточку. Под язык? Как-никак
сосуды расширяет.

Но завроно только коротко мыкнул и качнул головой.

Инна чувствовала себя нелепо. Слева от нее сидел на коленях переставший
улыбаться секретарь райкома, по другую сторону костра в полуобморочном
состоянии лежал заведующий роно.

И вдруг послышались крики:

- Едут! Едут! Возвращаются! Только что умиравший Иван Карпович поднялся с
удивительной живостью.

- Пойдемте! - сказал он Инне сердито и требовательно. - Пойдемте и
познакомьтесь лично с Данилой Акимовичем Бурундуком!

- Да-да! Пойдемте, - так же сурово поддержал его секретарь.

Вниз по течению скользила моторная лодка, узкая и длинная, как у Леньки с
Луизой. Мотор ее не работал, она шла по течению, только сидящий на корме
человек подгребал время от времени веслом. На шитиках, служивших здесь
плавучими пристанями, стояли уже все ребята. Инна увидела, как "аборигены"
соскакивают с шитика, неся с собой багаж приезжих; три ружья и рюкзак,
чем-то наполовину наполненный. Наконец с высокого борта шитика спрыгнули на
землю и путешественники. Это были два паренька и сам Бурундук в штормовке и
кирзовых сапогах. Вместо накомарника на нем была старая соломенная шляпа, а
из-под куртки выглядывали ножны большого охотничьего ножа.

Увидев секретаря райкома, он сказал как бы шутя, но все же с некоторой
настороженностью:

- Здравствуйте! Тут, я вижу, большое начальство собралось. Как мое, так и
районное.

Он озадаченно смотрел на Инну, а в это время ребята спрашивали его:

- Данила Акимович, ну как с марганцем?

- Данила Акимович, нашли чего? Глебов представил ему Инну. Он осторожно
взял в свою большую руку хрупкую руку Шапошниковой.

                                  [Image]

- Здравствуйте! Очень приятно! - сказал он и обратился к Глебову: - Зря
только бензин пожгли. Понимаете, смотрел я однажды на карту нашего района и
заинтересовался: почему ручей Черный называется Черным?

- Ну, и что? - спросил Глебов.

- Ну, и вспомнил я, как в областном геологическом музее видел образец
марганцевой руды. Это такой конгломерат, понимаете ли, состоящий из гальки,
как бы сцементированной окисью марганца. А окись марганца - она ведь
черная. Вот и зародилась у меня мыслишка проверить этот Черный ручей.

- Ну, и как? - снова спросил Глебов.

- Вот мы и совершили небольшую экскурсию к этому Черному ручью. Только туда
на лодке не пробиться: сплошные завалы. Надо пешую экспедицию организовать.

Тут Иван Карпович Лыков заговорил вдруг громко и решительно:

- Извините, что перебиваю, но Инну Сергеевну интересуют несколько иные
вопросы, чем окись марганца. Поэтому прошу вернуться к моему костру.

Данила Акимович и Федор Болиславович озадаченно посмотрели на секретаря
райкома, но тот лишь молча кивнул.

Глава XXIX

Через несколько минут четверо взрослых разместились у костра Лыкова. Инна
видела открытое и неглупое лицо Бурундука, видела, как встретили его
ребята. Все это очень не вязалось с тем, что она испытала в Иленске. Стало
не по себе и Глебову. Он сосредоточенно молчал. Бурундук чувствовал, что
секретарь и корреспондент приехали не с добром, но не подал вида, что
обеспокоен. Он обратился к учителю:

- Болиславович! У тебя ночные дневальные всегда с оружием сидят?

- Всегда с оружием. А что?

- Да в здешних краях Хозяин объявился. Как бы к нам не забрел.

- Видел кто?

- Самого не видели, но лежку видели и помет видели.

- Ладно. Учтем.

Разговор оборвался, но его решила поддержать Инна. Она спросила Лыкова,
почему он свою палатку поставил так далеко от остальных.

- Для тишины, Инна Сергеевна, - ответил Иван Карпович и в свою очередь
обратился к Инне: - Ну, так что ж, давайте, Инна Сергеевна, повторите
товарищу Бурундуку, что вам про него наговорили.

Инна потупилась.

- Знаете... мне, право... право, как-то неловко. Глебов нахмурился.

- Ну, уж это вы оставьте, Инна Сергеевна. Вам не было неловко, когда я
согласился потерять с вами субботу и воскресенье, вам не было неловко,
когда вы товарища Лыкова чуть до инсульта не довели... В конце концов, надо
же объяснить, зачем мы собираемся товарища Бурундука на пару деньков увезти.

При этих словах Федор Болиславович резко выпрямился.

- Это в каком смысле - увезти?

- Сейчас узнаете, - Глебов снова обратился к Инне: - Так вот, Инна
Сергеевна, мы ждем.

Инна вынула из кармана платочек и стала протирать им уголки глаз. Лицо у
нее было такое несчастное, что Глебов сжалился над ней.

- Ладно! Я сам расскажу, а вы поправляйте меня, если я где ошибусь. Начнем
с того, что Данила Акимович, по словам его учеников, законченный алкоголик.

- Что-о? - закричал Федор Болиславович и вскочил.

Бурундук остался сидеть.

- Так-так! Интересно, - негромко сказал он. Словом, Инна и Глебов
пересказали все, о чем недавно услышал Иван Карпович. Бурундук по-прежнему
был внешне спокоен и только изредка вставлял:

- Так-так! Ну-ну!

Зато Федор Болиславович бегал вокруг сидящих у костра и, не стесняясь
присутствия начальства, выкрикивал:

- Ну, пррррохиндеи! Ну, шарлатаны! - Когда же речь зашла об операции
"Капроновый чулок", он остановился напротив Инны и заколотил себя кулаком в
грудь. - Да я же сам, Инна Сергеевна, сам на них с чулком на голове
выскакивал, чтобы эту окаянную Мокееву спасти!

От такого заявления Инна оторопела, а учитель еще немного побегал и
остановился на этот раз перед секретарем.

- Не, товарищ Глебов! Я Луизу Мокееву знаю, она девочка хорошая, она сама и
не подумает, чтобы на Данилу Акимовича клеветать. Если она и пошла на это -
значит, под давлением, под очень большим давлением, скорей всего под
угрозами. А вот ее папаше товарищу Мокееву (Луиза не в него пошла) было бы
очень приятно, чтобы Бурундука в газете ославили. Не вышло в районной, так
бери выше: в областной!

- Позвольте! - вмешался Лыков. - А под чьим же давлением моя дочь лгала на
Бурундука перед корреспондентом областной газеты?

И тут заговорила Инна:

- Извините! Но ведь никто не знал, что я из газеты.

- Что? - Федор Болиславович продолжил было свой путь вокруг костра, но
остановился, словно на что-то наткнулся.

- Никто не знает, - повторила Инна. - Кроме Бориса Евгеньевича. А я ему об
этом сказала только вчера.

Федор Болиславович строго уставился на Инну.

- Извините! А позвольте спросить, почему вы расспрашивали малолетних детей,
а сами не сказали им, кто вы такая?

Инне пришлось объяснить, как после разговора с Альбиной и Демьяном она еще
по дороге из аэропорта решила прибыть в Иленск инкогнито и даже не
останавливаться в гостинице, чтобы не показывать своего командировочного
удостоверения. Рассказывая о своей конспиративной деятельности, Инна снова
вынула платочек и поднесла его к глазам, и тут даже свирепый Федор
Болиславович смягчился:

- Ну, ясненько: эти прохиндеи вас за кого-то другого приняли. - Он
обратился к Бурундуку: - Так что, Данила Акимович, ты поезжай с товарищем
Глебовым и с товарищем корреспондентом, расследуй всю эту заваруху, а я
пока тут за всем погляжу. Надеюсь, райком тебя денечка через два обратно
доставит.

- Обещаю, - сказал Глебов. Он вдруг повалился на спину, подложил ладони под
голову и затрясся от беззвучного смеха.

- Вы чего? - спросил его Федор Болиславович.

- Как "чего"? Думаете, часто секретарям райкомов приходится распутывать
такие детективные истории?!

Глава XXX

В воскресенье в доме Мокеевых томились два узника. Накануне Павел Павлович
доставил Леньку с Луизой в Иленск, и над ними тотчас учинили суд.
Председателем суда был сам Мокеев, его членами - Полина Александровна и
мать Луизы Мария Васильевна,

- Первый вопрос заключается в чем? - заговорил Мокеев. - Вот этих надо
изолировать от других элементов хотя бы до понедельника. А там, я надеюсь,
прокурор разберется и привлечет Чебоксарова к настоящей ответственности.

- Я уж свою изолирую, - процедила Мария Васильевна. - Неделю из дома не
выйдет.

- А я тебе помогу. Завтра воскресенье, ты иди по магазинам или еще куда, а
я посторожу. Буду художественную литературу читать, а она пусть сидит в
этой же комнате и вникает в свои поступки.

Но тут Хмелева объявила, что ей завтра снова на дежурство и Леньку
сторожить будет некому.

- Ну, повешу я замок на веранду, - сказала она, - так он в окошко удерет. -
Она вдруг обратилась к сыну: - Лень! Может, твоему честному слову поверить?
Даешь честное слово, что не убежишь?

- Не дам, - твердо ответил Ленька. Он ненавидел сейчас Мокеева, и понимал,
что должен предупредить ребят: мол, "эта самая" вовсе не невеста Акимыча,
а, наоборот, корреспондент областной газеты.

Полина Александровна развела руками:

- Ну вот! Слышали?

- Этот вопрос мы решим таким образом, - сказал Мокеев. - Вы, Полина
Александровна, утречком доставляете вашего сына к нам, и они будут вдвоем
сидеть у меня. Всякие разговоры будут запрещены. Могут книжки читать, но
только учебники, а не какие-нибудь "Томы Сойеры". Питанием его обеспечим.
После этих слов Мария Васильевна заметно помрачнела, а Луиза, словно на
уроке, подняла руку. Она была зла на отца не меньше Хмелева.

- Папа, скажи, пожалуйста... А если мне, например, захочется в этот... в
туалет... а он-то у нас во дворе... Тогда как?

- Не беспокойся. Если мать будет дома, она тебя проводит, ну, а если я
останусь с вами один, на оправку буду обоих сопровождать. Пока один там
сидит, я другого посторожу.

- В общем, как в тюрьме настоящей! - буркнула Луиза.

Мария Васильевна поджала губы и вопросительно посмотрела на Хмелеву, но та
решила быть непреклонной.

- Что ж, и правильно! - сказала она, обращаясь к сыну. - Вот теперь будете
знать, как родителям нервы портить.

На следующий день началось тюремное заключение, тем более тяжкое, что
тюремщик все время находился при узниках. Когда Полина Александровна
привела сына к Мокеевым, там его и Луизу посадили за круглый стол, накрытый
зеленой плюшевой скатертью, и положили перед ними стопку учебников,
предоставив каждому выбирать себе чтение по вкусу. Павел Павлович сидел за
своим письменным столом и временами щелкал счетами. Пока узников сторожили
два тюремщика, заключенным было не так томительно. Мария Васильевна время
от времени заходила в большую комнату, разговаривала с мужем о всяких
хозяйственных делах, и ребятам это доставляло хоть какое-то развлечение.

Но вот все четверо пообедали на веранде, такой же, как у Хмелевых, и после
этого началась настоящая пытка. Мария Васильевна ушла в город за покупками.
Павел Павлович лег на диван и стал читать какую-то книгу. Луиза и Ленька
сидели, уткнувшись носом в учебники, и следили за ним. Прошло около часа.
Луиза написала что-то на задней обложке старого учебника и осторожно
придвинула книгу к Хмелеву. Тот прочитал: "Когда он уснет - бежим". Хмелев
обдумал это предложение и, написав ответ, так же осторожно придвинул
учебник к Луизе. На обложке было написано: "А тебе что за это будет?"

Учебник снова пополз по зеленой плюшевой скатерти к Леньке. Ответ был
короткий: "Плевать!"

Прошло еще минут двадцать в напряженном молчании. Товарищ Мокеев читал. Но
вот распахнутая книга как-то незаметно легла ему на подбородок, а глаза его
закрылись. Пленники все еще сидели не шевелясь. Через несколько минут они
услышали легкое посапывание, а вскоре и откровенный храп. Ленька сидел
ближе к двери, и Луиза молча указала большими голубыми глазами на нее. С
огромными усилиями, чтобы не скрипнуть отодвигаемыми стульями, пленники
выбрались из-за стола и, замирая на каждом шагу, двинулись к открытой двери
комнаты...

...И, уже подойдя к калитке, они замерли. Перед ними стояла Мария
Васильевна. Несколько секунд она смотрела на них растерянно и грозно и
вдруг усмехнулась:

- Ну, шельмецы, сбежали все-таки! А папа спит? Луиза молча кивнула.

- Ладно! Гуляйте. Я с ним поговорю. "Шельмецы" помчались по улице.

Надя по натуре была доброй девочкой, но иногда в ее характере появлялись
жестокие, даже садистские черточки. Например, она любила наблюдать, как
мучатся в чем-нибудь провинившиеся люди сознанием своей вины и угрызениями
совести.

                                  [Image]

В субботу, идя в хвосте похоронной процессии, она тихо говорила Альбине,
Демьяну и дразнильщикам, что вот такую же смерть, без жены и детей, в
одиночестве, они уготовили своему любимому Акимычу. Когда же Альбина
сообщила, что в травле "невесты* принимали участие Ваня Иванов и Томка
Зырянова, Надя и этим объявила, как подло разрушать личную жизнь Акимыча
ради каких-то своих интересов. Ведь они, окончив школу, станут жить своей
жизнью, возможно, разъедутся кто куда, а вот Акимыч, потеряв единственную
женщину, которую он полюбил (теперь Надя была почему-то в этом уверена),
останется здесь навсегда и умрет таким же одиноким, как Ядвига Михайловна.

Самолюбивый Ваня Иванов ничего на это не ответил, а Томка Зырянова плакала,
когда комья земли стучали о гроб старой учительницы. Плакала беззвучно,
спрятав глаза под локоть.

Сразу после похорон Альбина, Демьян и часть дразнильщиков отправились к
дому Хмелевых, чтобы признаться Инне во всем, но дом оказался на замке. Они
покричали перед домом Мокеевых, вызывая Луизу, но вместо Луизы на крыльцо
вышла сердитая Мария Васильевна и сказала, что не знает, где эта
бездельница прячется.

А на следующее утро Надя встретила на улице Хмелеву.

- Скажите, Полина Александровна, ваша жиличка уже проснулась?

Напоминание о жиличке было для Полины Александровны неприятно, поэтому она
ответила коротко:

- Съехала она с квартиры. Еще вчера.

- Не знаете, куда съехала?

- Наверно, туда, откуда прибыла.

Придя после обеда на школьный двор, Надя сообщила всем собравшимся там о
внезапном отъезде "невесты" и обратилась к младшим ребятам:

- Ну?! Добились своего! Выгнали ее из города, теперь радуйтесь! - Присев
было на крыльцо, она тут же вскочила, уставившись на Альбину, Демьяна и
дразнильщиков.

- А ну, чтоб не торчать здесь у меня на глазах! Пошли вон отсюда, негодяи!

"Негодяи" вон со двора не ушли, они переместились на лавочку возле двери
"зимнего клуба" - то есть мастерской - и обиженно поглядывали на "летний
клуб".

Вбежали Луиза с Хмелевым, и тот закричал:

- Эй вы! Знаете, что мы вам сейчас скажем?!

- Ну, что? Говори! - сказала Надя.

Ленька выдержал длинную паузу для пущего эффекта, потом открыл было рот, но
ничего сказать не успел. Все - и восседавшие на ступеньках "летнего клуба",
и сидевшие на лавочке - вдруг вскочили, и со всех сторон послышалось:

- Здравствуйте, Данила Акимович!

Луиза с Ленькой обернулись и увидели, что сзади них стоят сам Бурундук,
сама "эта самая", сам заврайоно Лыков и сам первый секретарь райкома,
которого все знали в лицо.

- Здравствуйте, здравствуйте! Ну, как вы тут поживаете? - сказал Данила
Акимович.

Ответом на его "как вы тут поживаете" было мертвое молчание. Взрослые
озадаченно переглянулись.

Вдруг со скамейки поднялась и приблизилась к ним маленькая худенькая
девочка с круглой головой на тонкой шейке и короткой светлой челкой на лбу.
Это, конечно, была Альбина. За ней последовал косматый Демьян, а за ним -
остальные дразнильщики. Неестественно тоненьким голоском Альбина запищала,
обращаясь к Инне:

- Извините, пожалуйста! Можно с вами поговорить? - Пожалуйста, говори, -
ответила Инна.

Альбина оглянулась на Демьяна, на дразнильщиков и снова обратилась к ней:

- Нет... нам... нам нужно так... нам, чтобы наедине...

Инна посмотрела на своих взрослых спутников. Глебов слегка улыбался, но
Бурундук и завроно были серьезны.

- Наедине так наедине, - сказала Инна. - Куда же мы пойдем?

- Вон туда, пожалуйста, - сказала Альбина, указывая на дальний угол двора.

Она пошла вперед, за ней Инна, Демьян и дразнильщики.

- Ничего себе "наедине"! - негромко заметил Глебов.

В углу двора все остановились. Все молчали. Ребята смотрели на Альбину, и
та наконец запищала еще более тонким голоском:

- Вы... Вы простите нас, пожалуйста... но мы вам все, все наврали.

- Что наврали? - спросила Инна.

- Про Данилу Акимыча. Он очень хороший человек, и вы будете очень
счастливая.

- Ничего не понимаю! - пробормотала Инна. - Почему - счастливая?

- Когда женитесь на нем, - басом пояснил Демьян.

- В смысле, когда выйдете замуж, - поправила Демьяна одна из дразнильщиц.

Инна долго стояла в оцепенении, глядя на Альбину, на Демьяна, на
дразнильщиков.


Когда проводилось дополнительное расследование, ребята много плакали, а
взрослые много смеялись. Затем Инна отправилась в милицию выручать
Чебоксарова.


Вы, конечно, спросите меня: как же сложилась дальнейшая судьба Данилы
Акимовича - женился ли он или остался таким же одиноким, как покойная
Ядвига Михайловна?

Успокойтесь, пожалуйста, женился. Женился на враче местной больницы,
которая давно любила его.



   Юрий Сотник.
   НЕВИДАННАЯ ПТИЦА.


По тропинке, что вилась над обрывистым берегом реки, шли с удочкой трое
ребят. Впереди шагал Вася в отцовской шинели, просторным балахоном
свисавшей до самых пят, и в пилотке, сползавшей на нос. За ним шел Дима -
сын врача, который жил в доме Васиного отца. Сзади всех, придерживая у
подбородка края накинутого на голову теплого платка, семенила младшая
Васина сестренка Нюша.

Солнце зашло недавно, однако было темно, как ночью, потому что небо
закрывали густые, клубящиеся тучи. Изредка и ненадолго тучи разрывались, и
в образовавшийся просвет проглядывали зеленоватое небо и бледные звезды.
Время от времени набегал ветерок, и тогда большое ржаное поле справа от
тропинки глухо шелестело колосьями.

Слева, под обрывом, поблескивала река, а за речкой, на низком берегу, почти
у самой воды топорщился черный лес.

- Полпути прошли, - не оборачиваясь, сказал Вася. - Теперь еще метров
триста - и вниз, а там такой омут, что ахнешь.

- Такой омут... мне аж с ручками, - подтвердила Нюша. Дима шел, зажав
удочки под мышкой, сунув руки в карманы серого пальто. Вид у него был
сонный, недовольный.

- Глупо! - сказал он, зевнув.

- Чего? - обернулся Вася.

- Глупо было так рано выходить. Могли бы поспать до полуночи.

- Рановато, конечно, зато у костра посидим и самую зорьку застанем. У нас
знаешь какая рыба? Если на самой-самой зорьке придешь - килограмма три
наловишь, а чуть солнышко показалось, - и как отрезало, не клюет.

- Ну, насчет трех килограммов это вы, Васечка, того... немножко хватили.

- Ну, три не три, а знаешь, сколько я прошлый раз наловил? Восемь штук вот
таких ершей да еще две плотвички.

- Так бы и говорил "восемь ершей". А то - три килограмма! Любишь ты
фантазировать!

Вася больше не спорил. Он замедлил шаги и приглушенно сказал:

- Нюшк!

- А?

- Покажем Димке то место?

- Ага! Дима, сейчас мы тебе такое место покажем! Ты прямо умрешь со страху.

- Какое место?

- Увидишь... Васька, ничего ему не говори! Вася прошел еще немного и вдруг
остановился.

- Тут, - сказал он шепотом.

На том берегу у самой воды росли две большие корявые ветлы. За ними
виднелась лужайка, отлого спускавшаяся к реке, а в конце лужайки,
наполовину закрытые ветлами, неясно белели стены большого дома.

Нюша крепко держалась за рукав Диминого пальто;

- Страшно как!.. Вот увидишь.

Вася подошел к ним поближе. Его лицо, овальное, с носом, похожим на кнопку,
было очень серьезно.

- Слушай! - шепнул он и, набрав в легкие воздуху, крикнул: - Эй!

"Эй!" - послышалось с того берега, да так громко, что Дима вздрогнул.

"Эй!" - донеслось еще раз, но уже глуше, отдаленней.

"Эй!" - отозвалось где-то совсем далеко.

- Страшно, да? - спросил Вася. Дима пожал плечами.

- Страшного ничего нет... - начал было он и осекся. "...ашного ничего нет",
- отчетливо сказал противоположный берег.

"...ничего нет", - прокатилось в конце лужайки.

"...чего нет", - замерло вдали.

Дима помолчал и продолжал, на этот раз шепотом:

- Обыкновенное эхо. Отражение звука.

- Сам знаю, что отражение, а все-таки боязно. Будто кто-то в развалинах
сидит и дразнится,

- В каких развалинах?

- А вон там. Видишь, белые? Там санаторий был, а в сорок первом его
разбомбило: фашист не долетел до Москвы и все фугаски тут побросал.

- Восстанавливают его?

- А что восстанавливать? Только две стены остались.

- Говорят, новый построили. В другом месте, - добавила Нюша.

Ребята помолчали. Никому больше не хотелось тревожить эхо. Над рекой стояла
мертвая тишина.

- Идем? - прошептал Вася.

- Пошли! - ответил Дима.

Но ребята не успели двинуться с места.

Нюша случайно оглянулась на ржаное поле, колосья которого сливались вдали в
темную, серую муть. Мальчики заметили, что глаза у Васиной сестренки
странно расширились. Взглянули и они в ту сторону, куда смотрела Нюша.
Взглянули и на мгновение оцепенели.

Над рожью по направлению к ним, быстро увеличиваясь в размерах, неслась
какая-то тень. Прошло не больше секунды. Нюша тихо вскрикнула и присела,
мальчики, словно по команде, припали к земле.

В каких-нибудь трех метрах от ребят пролетела огромная, невиданная птица.
Распластав в воздухе черные крылья, она мелькнула над тропинкой, бесшумно
скользнула над рекой и скрылась в темной листве одной из ветел, что росли
на противоположном берегу. Оттуда донесся легкий шорох, потом все стихло,
как будто ничего и не было.

Очень долго ребята боялись шевельнуться. Нюша сидела на корточках,
закрывшись платком. Мальчики стояли на коленях, опираясь на локти, пригнув
головы к земле. Лишь минуты через две Нюша тихо прошептала:

- Вася!.. Ой, Вася!.. Что это такое было?

Вася осторожно приподнял голову, поправил пилотку.

- Дима... Видел?

Тот молча кивнул головой.

- Птица, да?

Не меняя позы, Дима пожал плечами.

- На ту ветлу села. Да?

Дима опять кивнул.

Вася медленно выпрямился, но продолжал стоять на коленях... Все трое
смотрели на ветлу за рекой. Однако в темной листве ее ничего невозможно
было разглядеть.

- Орлов таких не бывает, - снова зашептал Вася. - И журавлей таких по
бывает: каждое крыло больше метра!

- Такой... только этот... кондор бывает, - сказала Нюша.

- Кто?

- Кондор. Помните, в "Детях капитана Гранта"? Как он мальчишку унес...

Все опять умолкли. Ветлы на том берегу были совершенно неподвижны, и оттуда
не доносилось ни звука.

- Притаилась. Высматривает нас, - прошептал Вася. Дима припал еще ниже к
земле и пополз в том направлении, откуда они пришли. За ним поползла Нюша,
скребя землю носками маленьких сапожек, за Нюшей - Вася, путаясь в своей
шинели.

Пилотка опять съехала Васе на глаза. Он наткнулся лицом на кустик репейника
и вскрикнул.

"Ой! Ой! Ой!" - трижды отозвалось за речкой.

Все трое вскочили, словно подброшенные, и помчались вдоль обрыва.

Метров триста, если не больше, бежали ребята, пока не очутились на улице
маленькой деревушки, у ворот своего дома. Остановившись, они долго не
произносили ни слова. Все трое тяжело дышали. Дима обмахивался кепкой, Нюша
махала приподнятым над головой краем платка, Вася вытирал лицо пилоткой.
Взмокшие светлые волосы его торчали вихрами во все стороны.

- Глупо! - сказал наконец Дима.

- Чего - глупо?

- Кондоры в Советском Союзе не водятся.

- А что же это тогда за птица?

- Такие большие птицы у нас вообще не водятся, - решительно сказал Дима.

Вася пристально смотрел на него:

- Димк!

- Ну?

- А вдруг это взаправду кондор? Случайно залетел...

- Чепуха! Таких случайностей не бывает.

- А вдруг... вдруг это вовсе неизвестная птица!.. Подстрелить бы се, а?
Вдруг это для науки такое значение, что... - Вася помолчал, словно к
чему-то прислушиваясь, и вдруг бросился в калитку. - Погодите! Я сейчас.

Вернулся он скоро. В руках его было отцовское двуствольное ружье, вместо
шинели был надет старенький пиджачок с куцыми рукавами. Пилотку он оставил
дома. Он подбежал к Диме и раскрыл перед его носом ладонь, на которой
поблескивали две медные гильзы:

- Во! Жаль только, что бекасинник. Пошли попытаемся, а?

Дима отодвинулся от него на шаг:

- Что "попытаемся"? Что ты еще выдумал?

- Подстрелим ее, птицу эту. Вдруг - научное значение! Пошли?

Вася зашагал по направлению к околице. Нюша и Дима очень неохотно двинулись
за ним.

- Васька, что ты выдумал! Никуда я не пойду, - сказала Нюша.

- И не ходи. Мы с Димкой вдвоем...

- Со мной? Ну пет! Я не такой дурак. Вася остановился:

- Не пойдешь? Дима пожал плечами.

- Что я там не видел? Думаешь, очень интересно гоняться за какой-то птицей,
которая давно улетела?

- А если не улетела? Если у нее гнездо на той ветле?

- А если нет гнезда?

- В лесу пойду искать.

- А если не найдешь?

- А если найду?

- А если и найдешь, все равно дробью не застрелишь. Только разозлишь ее,
она тюкнет клювом по голове, вот тебе и капут.

- Ну и пусть капут! Значит, погиб за науку.

- Все героя из себя корчишь, да? А хочешь знать: может, это самая
обыкновенная птица. Может, нам только показалось, что она такая большая.

- Так всем сразу и показалось?

- А что ты думал? Бывают оптические обманы.

- Ну тебя! С тобой говорить-то... - Вася махнул рукой и быстро зашагал.

Нюша побежала рядом с ним:

- Вася, я пойду, только я близко подходить не буду. Ладно?

Дима постоял с минуту на месте, пожал плечами.

- Глупо! - сказал он громко и поплелся вслед за уходящими ребятами.


И вот началась охота на невиданную птицу. Идя по тропинке над обрывом, Нюша
все время повторяла:

"Вася, я больше не пойду, я боюсь", но все-таки шла все дальше и дальше.

Немного не доходя до того места, где ребята впервые увидели птицу, Вася
вспомнил, что еще не зарядил ружье.

Он остановился, обтер рукавом гильзы и вложил их в каналы стволов. Запирая
ружье, он тяжело вздохнул:

- Бекасинник! Разве бекасинником такую убьешь!..

- Васька, я боюсь, не ходи! - прошептала Нюша. Вася топтался на месте,
тоскливо озираясь по сторонам.

Тучи стали еще плотнее. Лес за рекой казался чернее, гуще, и река под
обрывом - глубже и холоднее.

                                  [Image]

- Стой тут. В случае чего в рожь спрячься, - тихо сказал Вася и двинулся
вперед, выставив перед собой ружье. Пройдя несколько шагов, он обернулся: -
Нюшк!

- А?

- Если со мной что случится, ты в школе скажи: так, мол, и так...

- Васька, ну тебя!.. Васька, не ходи! - плаксиво начала Нюша, но Вася даже
не оглянулся.

Сзади, метрах в пятидесяти от Нюши, смутно маячила фигура Димы.

- Глупо! - негромко донеслось оттуда.

- Тише ты там! Какой-то! - прошипела Нюша.

...Вот и знакомые ветлы на том берегу, поляна за ними, белые пятна
развалин... Вася задержал дыхание, прислушался.

Ни звука.

Вася поднял ружье, прицеливаясь в ветлу, потом опустил его, облизнул губы и
снова прислушался.

Послышался шорох. Вася резко обернулся: совсем близко от него среди
колосьев торчала Нюшина голова. Она прошептала свое обычное: "Вася, я
боюсь!" Зато у Васи прибавилось храбрости. Он опять прицелился и громко
крикнул:

- Эй!

Эхо трижды повторило его крик и затихло. Ветлы на том берегу не шелохнулись.

- Эй! - снова крикнул Вася. Все было по-прежнему спокойно.

- Улетела, - сказала Нюша.

Вася подошел к самому краю обрыва, прыгнул и съехал но крутой песчаной
осыпи на довольно широкий пляж. Не выпуская ружья из рук, он снял тапочки,
брюки и пошел к воде. В это время наверху послышались шаги. Вася оглянулся:
над обрывом сидела на корточках Нюша, а возле нее стоял Дима

- Ну, что я говорил тебе? Говорил, что ничего не получится? Говорил?

- Здесь не получилось - в лесу поищу, - буркнул Вася и пошел через речку
вброд.

- Вася! Вася! - тихо позвала Нюша. Охотник остановился.

- Вася, а вдруг она это нарочно?.. Вдруг сидит на дереве и виду не подает,
а потом как выскочит...

Вася постоял, подумал, затем очень быстро, по бесшумно вернулся на берег.

Дима тихонько засмеялся:

- Что ж ты выскочил? А еще горой!

Вася не ответил. Нюша и Дима видели, как он ходит по песку, высматривая
что-то у себя под ногами. Скоро он нашел сухую корягу, поднял ее, бросил в
ветлу и тут же вскинул ружье. Послышался плеск: тяжелая коряга, не долетев
до дерева, упала в воду. Вася нашел толстую короткую палку. Вот он взвесил
ее в руке... прицелился, как городошник битой... размахнулся... швырнул...

- Мама! - пискнула Нюша.

- Ой! - басом крикнул Дима.

Они увидели, как большая тень отделилась от ветлы и, быстро снижаясь,
описывая крутую дугу, понеслась над рекой.

Внизу блеснул красноватый огонь, грохнул выстрел, раскатами прокатившийся
по тому берегу. Птица взмыла вверх, перекувырнулась в воздухе и помчалась
прямо на маленькую темную фигурку, застывшую с приподнятым ружьем.

- Ма-ма! - протяжно закричала Нюша.

Снова огонь, снова грохот... Птица подпрыгнула в воздухе и... на глазах у
изумленных ребят распалась на куски.

Первой пришла в себя Нюша. Она прыгнула на осыпь, съехала по ней и подошла
к Васе. То же сделал и Дима.

Около Васи пахло порохом. Даже в темноте было видно, что лицо его
совершенно мокро от пота. Он стоял неподвижно, часто дышал.

Нюша тронула его за руку:

- Вася... Чего ты? Испугался, да?

- Ага! - промычал тот и, глотнув слюну, спросил: - Что это было?

Дима отошел в сторону и поднял один из кусков, на которые распалась
"птица". Это был продолговатый плоский предмет длиной чуть побольше метра.

С минуту Дима вертел находку в руках. Потом сел на песок и расхохотался,
обхватив колени руками и раскачиваясь вперед и назад.

Вася и Нюша приблизились к нему.

- Димка, ты что?

Дима захохотал еще громче.

- Герой! - взвизгнул он, указывая пальцем на Васю. - Охотник! Ты... ты
знаешь, что подстрелил? Модель! Авиамодель подстрелил! - Он повалился на
спину и принялся болтать в воздухе ногами.


Прошло полчаса. Никто из ребят больше не думал о рыбной ловле. Они
притащили Васин охотничий трофей в деревню и теперь рассматривали его на
застекленной веранде у Димы, отец и мать которого были сегодня в Москве.

На столе под яркой керосиновой лампой лежали большой, чуть ли не в рост
человека, фюзеляж и крыло обтекаемой формы. То и другое было сделано из
множества тончайших планочек и папиросной бумаги, покрытой синим лаком.
Хвостовое оперение модели сохранилось, но передняя часть фюзеляжа была вся
измочалена дробью. Немногим лучше выглядело крыло, из которого среди
лоскутков бумаги торчали сломанные планочки. Второго крыла ребята не нашли.
Должно быть, его отбросило в реку и унесло течением.

- Так-с! - проговорил Дима, заглядывая внутрь фюзеляжа. - Резинки нет -
значит, это планер. Фюзеляжная модель планера.

- Откуда она к нам-то попала? - спросил Вася.

- Хотите знать, откуда она прилетела?.. Со Всесоюзных авиамодельных
соревнований. Вы в газетах читали?

- По радио слышал. А где они идут, эти соревнования?

- Не очень уж далеко. На станции С*** по нашей дороге.

- А ты почему знаешь?

- Отец рассказывал, вот почему. Он из вагона видел, как они над аэродромом
летают. - Дима прошелся по веранде. - Ты понимаешь, что наделал? Эта модель
около двадцати километров пролетела. И это только по прямой. Может быть,
она мировой рекорд поставила, а ты ее раздолбал!

Вася стоял, опираясь о ружье, стволы которого почти касались его
подбородка. Он обескураженно поглядывал то на Диму, то на исковерканную
модель.

- Вася, а тут чего-то написано, - сказала Нюша и ткнула пальцем в фюзеляж.

Дима и Вася подошли поближе к столу. К фюзеляжу был приклеен бумажный
ярлычок. Большая часть его была сорвана, а на сохранившемся кусочке можно
было прочесть отпечатанные на машинке слова:

........ дель № 112.

.........росим вернуть.

.........соавиахима".

- Ясно! - сказал Дима. - Тут было написано: "Модель номер сто двенадцать.
Нашедшего просим вернуть туда-то".

- А если я не верну? - спросил Вася.

- Тогда, значит, ты нечестный гражданин. Может, конструктор над этой штукой
полгода работал... Может, она мировой рекорд поставила... А если ты не
вернешь - все это пропало.

Лицо у Васи было очень несчастное.

- Как же... я ее повезу, такую изуродованную? Дима усмехнулся:

- Это уж дело ваше. Не я на нее охотился, а ты... Вася долго молчал,
исподлобья глядя на Диму.

- Попадет, да? - угрюмо сказал он.

- Уж конечно, по головке не погладят. Такую прекрасную модель разбить!

Вася судорожно глотнул.

- А если не повезу... если не повезу - может, и в самом деле у них рекорд
пропадет? Дима пожал плечами:

- А ты как думал?

- Димк!

- Что прикажете, товарищ герой?

- Отвези ее... а? И скажешь: так, мол, и...

- Я? Ну нет! Если сам поедешь, я тебя, так и быть, провожу, чтобы ты не
растерялся. А отдуваться за тебя... Нет уж, спасибо!

- Димк! А ты никому не скажешь на аэродроме?

- О чем не скажу?

- Ну, что это я ее так... Мы знаешь что скажем? Будто мы се так нашли, уже
поуродованную.

- Ладно уж! Не скажу.

На следующий день, примерно около часа, Дима и Вася прибыли в электричке на
станцию С***.

Оба перед отъездом из деревни надели белые-пребелые рубахи, красные
галстуки и тщательно отутюженные брюки. Соломенные Васины волосы были
смочены, расчесаны на пробор и держались в таком положении довольно сносно.

Выйдя из электрички, ребята увидели почти у самой железной дороги несколько
больших брезентовых палаток, а за палатками - ряд учебных самолетов.

Мальчики направились в ту сторону. Вася тащил завернутый в несколько газет
фюзеляж. Вид у "охотника" был такой, словно он идет к зубному врачу. Дима,
наоборот, был весел и шагал бодро, держа под мышкой обернутое газетой крыло.

Возле ворот их остановил парнишка с красной повязкой на рукаве. Дима
объяснил ему, зачем они приехали.

- В штабе никого сейчас нет, - сказал парнишка. - Идите на поле, там
спросите планерный старт.

Ребята пошли на аэродром.

День был ясный, солнечный. То здесь, то там на широком поле колыхались
голубые флажки с белыми буквами на полотнищах. Каждый такой флажок
обозначал место запуска моделей определенного класса, и возле каждого
флажка можно было насчитать несколько десятков авиамоделистов. Здесь
звучала и русская речь, и эстонская, и узбекская, и украинская... Тут были
студенты и студентки, военные, мальчики и девочки в пионерских галстуках,
тут были и пожилые люди, которые годились в отцы этим Мальчикам и девочкам.
Одни куда-то спешили, неся в руках красивых птиц, построенных из планочек и
папиросной бумаги, другие ползали на животе и на коленях по короткой траве,
что-то налаживая в своих хрупких аппаратах, третьи стояли, подняв лица к
высокому небу и следя за полетом моделей.

Над головами ребят с легким стрекотом проносились миниатюрные самолеты с
резиновыми моторчиками, бесшумно парили модели планеров всех цветов и
размеров. Один такой планер, снижаясь, клюнул Диму в затылок. В другой раз
товарищам пришлось удирать от модели с бензиновым мотором, которая
закапризничала и, свирепо треща, принялась носиться кругами над землей.

Дольше всего ребята задержались возле флажка с буквой "С" на полотнище.
Здесь стартовали "схемки" - самые простенькие модели, у которых фюзеляж
заменен четырехгранной планочкой. Одна из девочек, с виду чуть постарше
Нюши, подняла над головой неказистую "схемку" и, придерживая пальцами
пропеллер, обернулась через плечо:

- Иван Андреевич, засеките мне.

Стоявший у флажка человек нажал кнопку секундомера. Девочка выпустила
модель, и та очень быстро набрала высоту. Девочка побежала по полю вслед за
улетающей "схемкой". Сначала за моделью следил только человек с
секундомером. Но та летела все дальше и дальше, девочка упорно бежала за
пей, и авиамоделисты, бывшие на старте, один за другим поднимали головы,
начинали следить за полетом. Когда модель стала чуть заметной точкой, а
девочка маленьким пятнышком, человек с секундомером припал к окулярам
стереотрубы, установленной на треноге. Прошла еще минута.

Люди кругом заволновались:

- Самолет!.. Модель уходит!.. Давайте самолет! Человек с секундомером
оторвался от трубы и побежал к стоявшему недалеко "УТ-2".

Через минуту самолет с ревом пронесся над стартом и помчался в ту сторону,
куда улетела "схемка".

- Димка, видел? - тихонько сказал Вася.

- Что "видел"?

- За такой ерундовской моделью целый самолет послали!

- А ты как думал? Вдруг она рекорд поставила, и никто не узнает. Идем!

Мальчики снова зашагали по аэродрому.

- Дима!

- Что тебе?

- Дима, никому не скажешь, а?.. Здесь такую ерундовскую модель так берегут,
а я такой огромный планер покалечил! Не скажешь, Дима, а?

- Я-то не скажу, только по твоему лицу всякий догадается.

Вася вздохнул и замедлил шаги. Видно было, что ему очень хочется удрать с
аэродрома. Но было поздно: ребята уже подошли к планерному старту.

- Здравствуйте, товарищ, - обратился Дима к девушке в синем комбинезоне с
секундомером в руке. - У вас не пропадала модель?

Та резко обернулась:

- Пропадала. Сто двенадцать? Большая синяя? Неужели нашли? - сказала она
быстро и закричала: - Аббас! Аббас! Позовите Аббаса, модель нашлась!

Это взволновало всех моделистов. С гомоном, с радостными возгласами они
окружили ребят.

- Вчерашний планер нашелся?

- Где нашли? Далеко?

- Аббас! Аббас! Сюда! Скорей!

Сквозь толпу протиснулся мальчишка одного возраста с Димой. Он был смуглый,
большеглазый, с черными курчавыми волосами.

- Нашли? Где она? Где нашли? - проговорил он отрывисто, с восточным
акцентом. Наступил страшный момент.

Дима сунул крыло Васе в руки и отошел в сторонку. Аббас выхватил у Васи
фюзеляж и начал снимать газету.

- Она... она немного попорченная, - пробормотал Вася. Аббас развернул
газету. Моделисты дружно ахнули и затихли, увидев нос планера, превращенный
в мочалку.

- Как же это ее угораздило? - послышался негромкий голос.

Рядом с Васей стоял худощавый военный с черными косматыми бровями. На
плечах у него были погоны полковника, а на груди - золотая звездочка.

Девушка в комбинезоне внимательно рассматривала остатки планера.

- Сама по себе она не могла так изодраться, товарищ полковник.

Полковник молча кивнул и обратился к Васе:

- Где ты ее нашел?

Вася назвал свою деревню и железнодорожную станцию.

- Неплохо полетала, - задумчиво сказал полковник. - Какая же каналья ее так
испортила?

Дима потупил глаза и улыбнулся, не разжимая губ. Вся его круглая физиономия
как бы говорила: "Я-то уж знаю, что это за каналья!"

Вася залопотал:

- Мы... Я так ее и нашел, товарищ полковник. Она такая уже была...

- Какая "такая" была?

- Дробью прошибленная.

- Чем? - повысил голос полковник.

- Дро... - начал было Вася и умолк, почувствовав, что проговорился.

Толпа моделистов загудела. Полковник в упор смотрел на Васю:

- Откуда же ты знаешь, что именно дробью? Я, например, старый охотник, но и
то не догадался.

Вася молчал. Он смотрел в одну точку и часто помаргивал. Он был такой
красный, что казалось, даже волосы его порозовели. Дима улыбался, прикрыв
ладонью рот. Аббас подскочил к Васе и закричал, размахивая руками:

- Я знаю!.. Он сам стрелял! Сам дробью модель стрелял! Смотрите, какой
лицо! Сам стрелял!..

- Тихо, тихо! Не надо кричать, - мягко сказал полковник и обратился к Васе:
- Ну?

Вася теребил пальцами кончики своего галстука и не отрываясь смотрел на них.

- Я... я нечаянно, - еле выдавил он.

- То есть как "нечаянно"?

- Я не знал, что это модель.

- Не знал? За что же ты ее принял? За перепелку? Из левого Васиного глаза
скатилась слеза и задержалась на уголке рта. Он быстро слизнул ее.

- За... за кондора принял, - прошептал он еле слышно.

- За кого?

- Кондор... За кондора...

- Ну-ка, расскажи по порядку. Так мы все равно ничего но поймем.

Вася молчал.

- Не хочешь говорить?

- Пусть он расскажет, - сказал Вася и кивнул на Диму. Моделисты
придвинулись ближе и затихли. Дима потер ладони и, улыбаясь, начал:

- Понимаете, дело, значит, было так. Иду я ночью на рыбалку. Со мной,
значит, вот этот Вася и его сестра. Ну, тут, конечно, они мне рассказывают
всякие рыбацкие истории, что в их речке можно поймать три килограмма рыбы,
но это к делу не относится. Итак, значит, идем. Вдруг мимо нас пролетает
какая-то большая тень, перелетает через речку и скрывается на одном дереве.
И тут вот этот "герой" начинает кричать: "Это кондор! Это какая-то
загадочная птица! Собой пожертвую для науки, а ее подстрелю!"

Дима разошелся. С большим юмором он рассказывал о том, как Вася и Нюша шли
на "охоту", как Вася, полумертвый от страха, кричал над обрывом "эй" и как
он в одних трусах начал переходить реку, но, испугавшись, вернулся.

Рассказывал он так остроумно, что моделисты покатывались со смеху. Даже
сердитый Аббас начал улыбаться. Даже сам Вася улыбнулся слабой,
несчастненькой улыбкой.

Посмеивался и полковник, держа в зубах папироску. Чем дальше подвигался
рассказ, тем он все чаще поглядывал на Васю, и тогда в глубоко запавших
темных глазах его под косматыми бровями появлялось что-то ласковое.

Когда Дима начал рассказывать о самом сражении с невиданной птицей,
полковник, продолжая смеяться, обнял Васю и похлопал его по плечу.

- ...Наш "герой" бабахнул второй раз, его "кондор" развалился, и вот вам
результат, - закончил Дима, плавным жестом указав на разбитую модель.

Долго в толпе стоял такой гул, что ничего нельзя было разобрать. Одни
что-то говорили, другие все еще смеялись. Дима, раскрасневшийся, довольный
собой, обмахивался кепкой.

Вася стоял, опустив плечи, и казалось, что он даже похудел за эти несколько
минут.

- Занятно! - сказал полковник, когда шум немного утих. Он сдунул с папиросы
пепел и обратился к Диме: - Ты, я вижу, человек остроумный, тебе на язычок
не попадайся. Но вот что меня интересует: ты ведь тоже не знал, что это
модель, так ведь?

- Не знал, - сказал Дима.

- Не знал, что это модель, и был уверен, что это не кондор. Что же ты тогда
думал: что это было такое? Дима перестал обмахиваться кепкой.

- Я... я вообще ничего не думал... Я вообще...

- Постой, постой! Как же это "ничего не думал"? Не думает дерево, камень,
улитка, но человек-то всегда что-нибудь думает.

Моделисты негромко засмеялись. Дима покраснел.

- Я, конечно, видел, что это похоже на птицу, по я же знаю, что таких
больших птиц не бывает.

Полковник смотрел на Диму, чуть улыбаясь:

- "Похоже на птицу, но таких птиц не бывает". Стало быть, перед тобой было
некое загадочное явление... И ты даже не попытался его исследовать. Так?

Дима молчал. Молчали и люди, окружавшие его, ожидая, что он ответит. Но
Дима так ничего и не ответил.

- Какое же ты имеешь право смеяться над товарищем? Ты вот сидел сложа руки
да критиковал, а он в это время действовал. Он-то был уверен, что это
какое-то живое чудовище, и не побоялся выйти на него с дробовиком. Пусть он
ошибся, но он был героем в тот момент, отважным исследователем, а ты кем
был?

- А в результате модель все-таки нашлась, - громко сказал кто-то из
моделистов.

- Да, - подхватил полковник, - модель нашлась. Ее вчера выпустили перед
самым закатом солнца, не рассчитывая, что она улетит далеко. Но она пошла и
пошла... Летчик, погнавшийся за ней, потерял ее: солнце в глаза светило.
Модель рекорда не поставила, но результат показала хороший.

- А окажись твой друг таким же, как ты, знаешь, что могло случиться? -
сказала девушка в комбинезоне. - Первым порывом ветра модель бы сбросило в
реку, и поминай как звали!

- И не было бы у Аббаса ни модели, ни ценного подарка, - вставил кто-то из
моделистов.

- Аббас, скажи спасибо охотнику!

- Аббас, извинись!

Аббас взял Васину руку и дважды сильно тряхнул ее.

- Спасибо! Извиняюсь! - сказал он. Моделисты начали расходиться. Полковник
снова обнял Васю за плечи.

- Ты на самолете летал? - спросил он. Вася качнул головой.

- Ну идем, я тебя устрою.

Через пять минут жизнь планерного старта шла обычным порядком.

Моделисты бегали по полю, таща за собой планеры на длинных тонких шнурах -
леерах. Белые, голубые, желтые, синие птицы взмывали в небо и, отцепившись
от лееров, начинали парить.

Дима, хмурый, насупленный, брел по аэродрому, сунув руки в карманы брюк.
Иногда он приостанавливался, подымал плечи и негромко произносил:

- Глупо!

Раздался рев мотора. Низко над Димой промчался учебный самолет. Это Вася
несся к небу.



   Юрий Сотник.
   "АРХИМЕД" ВОВКИ ГРУШИНА.


Я решил записать эту историю потому, что, когда Вовка станет знаменитым,
она будет представлять большую ценность для всего человечества.

Я сам лично принимал участие в испытании одного из Вовкиных изобретений.
Мне за это здорово нагорело от матери и пионервожатых.

Началось все это так.

Андрюшка, его соседка Галка и я готовились к экзамену по географии. Мы
сидели в комнате у Андрюшки. Нам очень не хотелось заниматься. За окном
было лето, выходной день, а у подоконника на карнизе прыгал воробей,
чирикал и точно говорил нам: "Не поймать, не поймать вам меня!" Но мы даже
не обращали внимания на воробья и спрашивали друг у друга названия союзных
и автономных республик.

Вдруг раздался звонок. Через несколько секунд с треском распахнулась дверь
комнаты. Пошатнулась этажерка, полетел на пол стул. Воробей в испуге слетел
с подоконника... Это пришел Вовка Грушин. Он прищурил свои близорукие глаза
и громко спросил:

- Готовитесь?

Вовка, маленький, востроносый, со стриженной под первый номер головой, сам
походил на воробья, который мешал нам заниматься. Галка сердито уставилась
на него и очень строго ответила:

- Да, готовимся.

- А мне некогда готовиться, - сказал Вовка.

- Ну и провалишься! - буркнул Андрюшка.

- А мне некуда больше проваливаться. Я и так уже провалился по двум
предметам!

Галка так и заерзала на своем стуле:

- И он еще радуется!

Вовка вздернул острый, успевший облупиться от загара нос:

- А ты почем знаешь? Может, мне стоило получить переэкзаменовку.

Галка уставилась на Вовку:

- Это ради чего же стоило?

- Ну, хотя бы ради одного изобретения.

- Какого?

Вовкино лицо стало непроницаемым.

- Это тайна.

У Вовки что ни изобретение, то роковая тайна. Мы знали это и не стали
расспрашивать. Он быстро, огромными шагами начал ходить по комнате.

- Я к вам на минутку. Андрюшка, дай мне твои плоскогубцы, мои сломались.
Это, понимаешь, такое изобретение, такое изобретение!.. Я сегодня еду на
дачу... буду там работать. Досада - средств не хватает! Я три месяца в кино
не ходил: все копил средства. Вот увидите, все газеты будут полны!.. Где
достать трубу метра в три длиной? Не знаете? Жаль!.. На этой штуке можно
будет хоть вокруг света объехать...

- Самолет? - спросил Андрюшка, передавая Вовке плоскогубцы.

- "Самолет"! Чудак ты... Получше будет!.. Я за это лето построю...

Тут он вспомнил, что это тайна, и прикусил язык. Галка спросила его с
надеждой:

- А тебе, наверно, здо-орово попало за то, что ты получил переэкзаменовку?

- Попало... Главное, не надо никакого топлива!.. Ну, пока, товарищи! Масса
дел. В лагерь едете?.. А я не поеду. Родные посылали, а я наотрез отказался.

- А за это попало? - спросила Галка.

- Ну и что ж! - отвечал Вовка. - Я все равно отговорился. В лагере мне
нельзя работать.

- А в техкружке?

- Чепуха! В техкружке всякие модельки строят, а у меня - мировое дело...
Ну, пока! Пошел. Да!.. Чуть не забыл! Мы сняли дачу в двух километрах от
лагеря. Буду заходить. Только не болтайте никому. Это такое дело, такое
дело!..

Размахивая руками, Вовка пятился к двери, пока снова не ткнулся в этажерку,
на этот раз так сильно, что с нее упал гипсовый бюст Архимеда. Вовка
подхватил его на лету.

- Это кто? - спросил он.

- Архимед, - ответил Андрюшка.

- Гм! Архимед... Архимед... Это, наверно, какой-нибудь знаменитый
человек... - Вовка помолчал, разглядывая бюст. - У него симпатичное лицо, у
этого Архимеда. О! Вот увидите, это имя благодаря мне станет дважды
знаменитым!

- Не какой-нибудь знаменитый... - начал было Андрюшка, по Вовка уже скрылся.

Галина постукала себя карандашом по лбу и посмотрела на нас.


Как только наступили каникулы, мы переехали в лагерь. Мы прожили там десять
дней, а Вовка не появлялся. Только на одиннадцатый день мы встретились с
ним при загадочных обстоятельствах.

На маленькой речке возле лагеря у нас имелись две плоскодонные лодки. Наши
техкружковцы переоборудовали их в крейсеры "Аврора" и "Марат".

С боков у лодок были сделаны гребные колеса, которые приводились в движение
руками. На носу у каждого крейсера возвышалась броневая башня из фанеры.
Там мог поместиться человек, если сидеть на корточках.

Иногда мы устраивали морские игры. Происходило это так. Человек восемь
занимали места на "Авроре" и десяток - на "Марате". Все вооружались
жестяными кружками.

Река возле лагеря была неглубокая, не больше метра глубиной. Суда
маневрировали друг возле друга, ребята черпали кружками воду и выплескивали
ее в "противника". Дым стоял коромыслом! Каждую секунду десятки кружек воды
выплескивались в лодки; на обоих берегах орали ребята, разделившиеся на
"красных" и "синих". Кончалось тем, что одна из лодок шла ко дну. Экипаж
ее, фыркая, выбирался на берег. Тогда деревянный "крейсер" всплывал и его
уводили победители.

                                  [Image]

                                  [Image]

В тот день я был на "Авроре". "Марат" подошел вплотную и взял нас на
абордаж. После ожесточенной схватки шестеро из нас оказались за бортом. "В
живых" остались только Галина и я. Мы бросились удирать. Голосящий "Марат"
следовал за нами метрах в пяти. Я вертел колеса так, что от меня пар шел.
Толстая Галка пыхтела на корме и плескалась из кружки, целясь в лицо
капитану "Марата".

Вдруг капитан "Марата" взял длинную веревку, сделал из нее петлю и накинул
ее на Галку. Та закричала. Не разобрав, в чем дело, я завертел колеса еще
быстрее. Галина, конечно, выбыла из строя. Только брызги полетели!

Я перестал вертеть колеса. "Марат" подошел вплотную. Капитан его заявил,
что берет нас в плен. "Неприятельские" матросы подтянули на аркане Галину и
втащили ее к себе.

- Все в порядке, - сказал мне капитан. - Принимай буксир!

Но тут мы услышали, что кто-то продолжает плескаться у борта. Я оглянулся:
это был Вовка Грушин. Он отплевывался и тихонько ругался.

- Вовка? Ты откуда?

- Из воды, - ответил он. - Вы меня сбили с моего плота. Во-он мой плот.
Догоните его!

По речке медленно плыли два плохо связанных бревна...

"Марат" подошел к лагерю. За ним на буксире тащились "Аврора" и Вовкин плот.

Капитан "Марата" рапортовал начальнику штаба "синих":

- Крейсером "Марат" под моей командой захвачено неприятельское судно
"Аврора" вместе с остатками экипажа. Кроме того, арестована подозрительная
личность, разъезжавшая вдоль побережья на двух бревнах будто бы с целью
исследования фарватера.

Старшая вожатая Леля поманила Вовку к себе:

- Ну-ка, подозрительная личность, подойди сюда! Вовка подошел. Их окружили
ребята.

- Скажите мне, подозрительная личность, вы, кажется, живете недалеко от
лагеря?

- Два километра.

- А можно узнать, почему вы забыли о своем отряде?

- Я не забыл. Я просто очень занят.

- Чем, позвольте спросить?

- Я работаю над большим изобретением. Я, Леля... Я, понимаешь... Нет, ты
ничего не понимаешь!

- Да, я не понимаю, - серьезно сказала Леля. - Я не понимаю, почему надо
становиться отшельником, когда что-нибудь изобретаешь, почему не работать в
техкружке над своим изобретением, почему надо отделяться от своих ребят, с
которыми столько лет проучился... Ну, скажи мне, что это за изобретение?

Вовка оттянул резинку промокших оранжевых трусов и щелкнул ею себе по
животу:

- Это тайна.

Ребята тихонько засмеялись.

Леля хотела удержать Вовку, но он ушел, пообещав прийти на днях.

Прошло уже две недели, а Вовка не появлялся.

Однажды на костре о нем поставили вопрос. Говорили, что он отошел от
коллектива, говорили, что он увлекается всевозможными фантастическими
проектами, и еще многое говорили и наконец постановили снарядить экспедицию
для розысков Вовки, которая должна его доставить в лагерь для разговора.
Экспедицию составили из Галки и меня, потому что мы самые близкие его
приятели.

На другой день утром мы запаслись бутербродами и тронулись в путь.

В двух километрах от лагеря было три поселка. Мы не знали, в каком из них
живот Вовка. Но нам повезло: в первом же поселке в саду одной из дач мы
увидели на ветке березы оранжевые Вовкины трусы и тут же услышали голос его
матери. Она издали закричала нам:

- Наконец-то пожаловали! Владимир у них целыми днями пропадает, а они даже
носа не покажут!

Мы растерянно переглянулись. Я начал было:

- Как... а разве...

Но Галка толкнула меня в бок. Ничего не понимая, я замолчал.

- Что он у вас там делает? - спросила Вовкина мама. Галина, размахивая
руками, стала смущенно объяснять:

- Да-а... вообще... Вы же знаете... У нас там очень интересно... Всякие
игры, и все такое...

Вовкина мама как-то странно на нас посмотрела и больше ни о чем не
расспрашивала. Она хотела угостить нас земляникой, но мы поблагодарили ее и
ушли.

По дороге в лагерь мы долго шли молча. Наконец Галина сказала:

- Факт! Вовка говорит родным, что он уходит в лагерь, а сам идет работать
где-то над своим изобретением. Интересно...

Она не договорила. В конце просеки, по которой мы шли, показался Андрюшка.
Он быстро семенил нам навстречу. Подойдя к нам, он отрывисто сказал:

- Вышел вас встречать. Получил письмо от Грушина. Я взял у Андрюшки письмо
и стал читать вслух:

- "Андрюшка!

Я пишу тебе, Сережке и Галке, как своим близким друзьям. Сегодня в полночь
решается моя судьба. Я испытываю свое изобретение, на которое истратил все
свои сбережения и ради которого, может, останусь на второй год.

Мне нужна ваша помощь, и, если вы мне друзья, вы мне не откажете. Возьмите
свои броненосцы и ровно в полночь приезжайте на то место, где мы с вами
столкнулись. Пароль - "Архимед".

Если вы мне друзья, вы это сделаете. Если вы кому-нибудь сболтнете, это
будет подлость с вашей стороны.

                                                                    Грушин".

Прочтя письмо, мы долго молчали. Потом Андрюшка проговорил:

- А вдруг опять ракетный двигатель?

Это Андрюшка вспомнил историю с моделью ракетного автомобиля. Когда мы
навещали после аварии Вовку в больнице, он нам объяснил, что взрыв
произошел из-за ошибки в конструкции, и обещал переделать автомобиль.

Долго мы сидели под ветками сосны у придорожной канавы, шевелили, как
тараканы усами, зажатыми в зубах травинками и думали, как быть. Удрать из
лагеря ночью - за такое дело можно вылететь из отряда. Выдать Вовкину тайну
было бы не по-товарищески. Но если Вовка опять строит ракетный двигатель,
то может произойти несчастный случай, и его нельзя оставить одного.

За лесом заиграл горн. Это в лагере звали к обеду. Мы поднялись с земли.

- Так как же? - спросил Андрюшка. Галка стряхнула соринки, приставшие к
юбке. Вдруг она покраснела и ни с того ни с сего разозлилась:

- Вот дурак!.. Ну какой же он дурак!.. Андрюшка задумчиво проговорил:

- Почем ты знаешь? Многих изобретателей сначала считали дураками, а потом
оказывалось, что они гении.

И Андрюшка посмотрел на Галку своими большими глазами. Видно было, что ему
очень хотелось помогать Вовке. Я тоже был не прочь. Я занимался в
литературном кружке, и наш руководитель говорил, что если хочешь быть
писателем, то нужно все видеть и все испытать.

- Ну? - спросил я Галку. Галка набросилась на меня:

- "Ну, ну"! Вот если попадемся сегодня ночью, так уж... так уж я не
виновата!


Мы с большим нетерпением дождались десяти часов вечера, когда лагерь
укладывается спать. Потом ждали еще полчаса, лежа в кроватях, пока лагерь
уснет. Наконец мы осторожно выбрались из дому и встретились у реки, где у
причала из двух досок стоял наш флот.

Галя и Андрей сели на "Марата", я занял "Аврору". Метров сто мы шли на
шестах (боялись, что колеса наделают много шуму), потом пустили в ход
машины.

Медленно двигались наши суда по темной извилистой речке. Над берегами
нависли ивы, и по их верхушкам осторожно пробиралась следом за нами луна.
Плыли мы очень долго. Я уже думал, что мы в потемках проехали место
встречи, как вдруг чей-то голос в кустах на берегу тихо произнес:

- "Архимед"!

Мы застопорили машины и стали смотреть на берег. Ничего не видно. Темно.

- "Архимед"! - тихо повторил Вовка.

Мы стали причаливать. О борта лодок зашуршали листья кувшинок. Кусты
зашевелились. Появился Вовка. Мы высадились на берег и привязали лодки к
большой коряге.

На Вовке была надета бумазейная куртка, такие же штаны, заправленные в
чулки, и большая теплая кепка.

- Спасибо, что пришли, - сказал он. - Пойдемте!

- Вовка! Чего ты еще выдумал? - зашипела Галка.

- Пойдемте! - повторил Вовка.

Он повел нас по темному дну оврага узкой тропинкой между огромных зарослей
каких-то растений. Скоро мы поняли, что это крапива: Галка так взвизгнула,
что в деревне за рекой собаки залаяли.

Спотыкаясь, подымая руки, чтобы не задеть крапиву, мы дошли до какого-то
заброшенного сарая. Тут Грушин остановился.

- Чего ты еще выдумал, Вовка? - снова зашипела Галина и боязливо оглянулась.

Вовка помолчал немного, потом ответил:

- Подводную лодку нового типа. Мы сразу повеселели: испытывать модель
подводной лодки - это вам не ракетный двигатель!

- Вы мне нужны для того, чтобы завинтить меня в люк.

- Ку... куда завинтить? - хрипло спросила Галина.

- В люк, - спокойно ответил Вовка.

Галка тяжело дышала. Я чувствовал, что сейчас выйдет неприятность. К Галине
подошел Андрюшка. Он тихонько проговорил:

- Назвался груздем - полезай в кузов.

Галка ничего не ответила.

Отчаянно заскрипела большая дверь, и мы вошли в сарай. В темноте пахло
масляной краской.

Вовка зажег свечу.

Помещение было завалено всяким хламом. Валялись в куче инструменты и старые
журналы: "Всемирный следопыт", "Мир приключений", "Вокруг света". В углу
стоял примус без ножек, около него - паяльник. Два здоровенных паука
торопливо подтягивались к потолку.

У стены почти во всю ее длину на особых подставках стояла подводная лодка
Вовки Грушина. Она напоминала небольшую байдарку. В носовой части ее
возвышалась труба метра в три вышиной и сантиметра четыре в диаметре. Вся
лодка была выкрашена в зеленый цвет, а на борту красными буквами было
написано: "Архимед".

Вовка объяснил нам ее устройство:

- Судно погружается на глубину двух метров... Движется с помощью винта.
Винт движется с помощью... ногами (там особые педали есть). Находясь в
погруженном состоянии, судно может прицепиться к подводной части любого
парохода (будет устроено специальное приспособление). Пароход идет, а
подводная лодка - за ним. Так можно из Москвы попасть через Беломорканал в
Белое море, а оттуда - хоть в океан! Галина спросила:

- А как же в ней сидеть?

- Сидеть? Сидеть и не нужно. Можно лежать.

- А как же дышать?

- Перископ ведь торчит из воды, через него и дышать. - И Вовка указал на
трубу.

Андрюшка потер ладонью лоб.

- Гм! Ну, а как же ты будешь спускаться и подыматься?

- Специальный резервуар, как в наст... ну, как в обыкновенной подводной
лодке: чтобы опуститься, в него пускают воду, чтобы подняться, накачивают
туда воздух и выдавливают воду обратно.

Вовка открыл крышку маленького люка и показал, как устроен "Архимед" внутри:

- Вот резервуар для воды и воздушный компрессор. Мы увидели бидон от
керосина и приделанный к нему велосипедный насос.

- Вон там педали для винта, а это - иллюминаторы. - Вовка показал на
вделанную в носу лодки пару очковых стекол. - А это карманный фонарик для
освещения.

- Вовка, тут повернуться негде!

- Во всякой подводной лодке тесновато. Это, голубчик, тебе не спортплощадка.

- Ну, а в перископ хорошо видно?

- Он еще не совсем готов. Только труба, чтобы дышать.

Вовка умолк. Мы тоже молчали и осматривали судно.

- Пора, - сказал Вовка. - Ну-ка, ребята, взяли!

- Чудак ты все-таки, Вовка! - проговорила Галина. Все четверо мы подняли
лодку и чуть не уронили ее - такая она была тяжелая. Кое-как мы вытащили
судно наружу. Несли мы его медленно, с передышками, по темному заросшему
оврагу. Вовка всю дорогу причитал:

- Ой, ребята, милые, поосторожней! Ой, ребята, не уроните!

Когда мы пришли к реке, Андрюшка слазил в бронебашню "Марата" и достал
оттуда штатив, фотоаппарат и чашечку для магния.

И вот состоялся торжественный спуск "Архимеда" на воду. Мы спустили сначала
нос, потом налегли на корму. В ту же секунду чихнул Андрюшкин магний.
"Архимед" сполз с берега и, слегка покачиваясь, стал рядом с "Авророй". Я
тихо спросил:

- Вова, а здесь глубоко?

- Два с половиной метра. Я мерил.

- Может быть, где помельче?

Грушин презрительно посмотрел на меня и ничего не ответил. Андрей с
фотоаппаратом, засучив штаны, бродил по воде и, фыркая магнием, снимал
"Архимед" и Вовку на скамье "Марата".

Вовка пожал нам по очереди руки и сказал:

- Пора!

Он старался быть совершенно спокойным, но я-то видел, как дрожала у него
правая коленка.

- Вов, - сказала Галка, - давай-ка мы обвяжем Твоего "Архимеда" веревкой. В
случае чего вытащим.

Вовка даже не посмотрел на нее. Он подошел к люку "Архимеда" и стал влезать
в него. Но, как только он сунул туда голову, "Архимед" качнулся, и Вовка
чуть не искупался. Тогда он велел нам привязать подводную лодку между
"броненосцами" и, когда влезет в люк, обрезать веревки. Так и сделали.
Когда "Архимеда" привязали, Вовка нагнулся, всунул голову в отверстие люка
и вполз туда, громко кряхтя. Там он перевернулся на спину и закрыл люк
изнутри какой-то доской с дыркой в середине.

- Закройте крышку люка так, чтобы винт попал в дырку!

Тут только мы заметили, что на крышке торчит болт с винтовой нарезкой.

Мы исполнили приказание.

- Придержите крышку, пока я не завинчу гайку, - глухо, как из бочки,
пробубнил Вовка.

Мы придержали. Стало совсем тихо. У Андрюшки в руках так и прыгал
фотоаппарат. (К сожалению, карточки не вышли, потому что все снимки он
сделал на одну пластинку.)

В иллюминаторе вспыхнул свет.

- Спускайте! - прогудело внутри "Архимеда".

Мы развязали веревки. "Архимед" очень быстро ушел под воду. Мы оглянуться
не успели, как из воды остался торчать лишь кончик перископа.

Было совсем тихо. Мы сидели на своих "броненосцах" и смотрели, как
маленькие пузырьки появляются в том месте, где погрузился "Архимед". Где-то
очень глубоко, как нам казалось, дрожало светлое пятнышко: это был свет из
иллюминаторов. Прошло минут пять. Андрей припал губами к концу перископа:

- Вовка, ну как?

Нас мороз пробрал по коже, когда мы услышали Вовкин голос из трубы - такой
он был замогильный.

- Я достиг предельной глубины.

- Жив, значит! - вздохнула Галка.

Снова поползли длинные минуты, и снова вопрос:

- Вовк! Жив?

И замогильный ответ:

- Выкачиваю воду из резервуара. Подождали еще.

Начало светать.

- Уж два часа... - проговорил Андрюшка. Галина перебила его:

- Смотрите на перископ! Он сейчас полезет вверх!

Но перископ не лез вверх. Я наклонился к нему:

- Вова, ну как?

Молчание.

- Вова-а! Слышишь! Как?

- Я уже все выкачал.

- Ну, и что же?

- Она не подымается.

- Почему?

- Не знаю.

Мы взволнованно переглянулись. Потом все трое потянулись к трубе.

- Как же теперь, Вовка?

- Не знаю.

- Вот говорила, говорила! - захныкала Галка. - Надо было его за веревку
привязать. А теперь... Как вот теперь?

И вдруг Вовка озабоченным тоном сказал из трубы:

- На меня чего-то капает.

- Откуда капает?

- Из люка капает.

Мы вскочили, ошалело оглядываясь. Что делать? Я крикнул было: "Перископ!" -
и схватился руками за трубу, но оттуда раздался испуганный Вовкин голос:

- Не смейте за перископ! Оторвется.

- Говорила, говорила! - хныкала Галка.

Вовка посоветовал:

- Подденьте меня веревкой.

Мы взяли оба наших причала, связали их, привязали к середине камень,
опустили его на дно и за оба конца стали водить веревку вдоль бортов лодок.
Но "Архимед" слишком глубоко врылся в ил, и его нельзя было поддеть.

- Капает, Вовка?

- Капает! У меня уже здоровая лужа. Поскорей! - кричал Вовка из глубины.

- Надо достать какую-нибудь узенькую баночку. Мы будем опускать ее в
перископ и вытягивать с водой, - сказал Андрюшка.

Это он неплохо придумал. Я помчался через крапиву к сараю. В Вовкиной
мастерской не оказалось ни одной подходящей банки, зато я нашел там
резиновую кишку сантиметра в полтора толщиной. Я измерил ее длину и решил,
что хватит. Вернулся и сообщил свой план ребятам.

- Вовка, держи кишку! Выкачивать будем. Держи так, чтобы конец был все
время в воде! Мы просунули кишку в трубу.

- Галка, выкачивай!

Галина взяла в рот верхний конец и стала тянуть из кишки. Она трудилась изо
всех сил, так что глаза у нее на лоб полезли, но вода почему-то не
выкачивалась. Пока она работала, мы с Андреем старались подковырнуть
"Архимеда" шестами. Но шесты оказались слишком короткими. К тому же их было
очень трудно удержать под водой.

Вовка изредка справлялся о ходе спасательных работ и говорил, что вода у
него хоть и прибывает, но очень медленно.

Уже почти совсем рассвело.

- Хватит! Ничего мы так не сделаем, - сказал я. - Надо ехать за ребятами в
лагерь.

Все согласились со мной. Галина осталась на месте, чтобы Вовке не было
страшно, а мы с Андреем взяли "Аврору" и, подняв два огромных столба брызг,
накручивая изо всех сил колеса, помчались по оранжевой от восходящего
солнца реке.

Я не помню, как мы доехали, только мы были все мокрые от пота.

Выскочив на берег, я зазвонил в колокол; Андрюшка бросился в дом, отчаянно
крича. Из дверей, из всех окон стали выскакивать полуодетые, испуганные
ребята и вожатые. Леля выбежала с одеялом на плечах. Я закричал:

- Скорее! Вовка Грушин тонет! Возьмите веревки! Возьмите багры!

Прошло ровно пять минут. Битком набитая "Аврора" неслась по реке. Каждый
греб чем мог, помогая колесам. За ними сквозь заросли вдоль берега, ломая
ветки, продирался весь лагерь.

По дороге я и Андрюшка сбивчиво рассказали, в чем дело, но никто нас толком
не понял.

Вот и "Марат"... Спокойно застыл над водой конец перископа. На борту
"Марата" сидит Галина, посасывает из кишки и горько плачет.

- Где Вовка? - спросила Леля.

- Тут... - указал Андрюшка под воду.

- Сколько времени?

- Да часа три уже.

Леля побледнела.

- Вовка, ты жив? - спросил я.

- Жив, - со дна речного ответил Вовка и добавил: - Холодно!

Ребята столпились у берега и, разинув рты, уставились на перископ.

И тут началась спасательная работа.

Пятеро лучших пловцов ныряли, стараясь подвести веревки под "Архимеда".
Остальные тыкали в воду баграми, засучив штаны, бродили в воде и подавали
тысячи советов. Стоял галдеж, как на птичьем дворе во время кормежки.
Наконец нашим водолазам удалось подцепить веревками корму и нос подводной
лодки. Они выбрались на берег продрогшие, измученные, но очень гордые.

Ребята посильнее принялись тянуть веревки вверх. Смолкли крики. Наступила
полная тишина. Человек восемьдесят смотрели, как подымается из воды труба
перископа. И когда наконец появился зеленый верх "Архимеда", такое
раздалось "ура", что казалось, солнце подпрыгнуло.

Потом снова наступила тишина. Крышка люка на подводной лодке шевельнулась и
открылась. Из отверстия высунулась сначала одна нога, потом другая, затем
медленно появилась Вовкина спина, затем плечи и голова.

Изобретатель был бледен и лязгал зубами от холода, но важности у него
хватило бы на двадцать капитанов Немо.

Вовка срочно был доставлен в лагерь. Там его переодели и стали согревать
чаем. Мы в это время чувствовали себя очень скверно. Леля, проходя мимо,
так на нас посматривала, что мы поняли: будет крупный разговор.

Огромная толпа ребят окружила Вовку, пока он пил чай, глазела на него и
засыпала вопросами:

- Сколько времени ты строил свою лодку?

- А как ты ее рассчитывал?

- Никак. Построил, да и всё.

- Ты, значит, ошибся в расчете, и потому она затонула. Да?

- Ну конечно, не рассчитал! - сказал кто-то из старших ребят. - Не
рассчитал соотношения между весом лодки и ее объемом.

К Вовке протиснулся маленький Буся Кацман и прижался носом к краю стола:

- А что, Архимед - это рыба такая?

Изобретатель презрительно взглянул на него, отхлебнул из кружки чаю,
прожевал кусок хлеба и только тогда ответил:

- "Рыба"! Чудак ты! Это полководец!

Вот всё, что я могу рассказать об "Архимеде" Вовки Грушина.



   Юрий Сотник.
   "ФЕОДАЛ" ДИМКА.


Большие, чисто вымытые окна школьной читальни были открыты. Тянул мягкий,
пахнущий сырой землей ветерок, и цветы в горшках на подоконниках, всю зиму
простоявшие неподвижно, теперь шевелили листочками.

За одним из столиков, под широким солнечным лучом, сидели трое учкомовцев,
за другим - провинившийся Димка Рожков и пострадавшая Нюся Беленькая.

Оба маленькие, худощавые, коротконосые, они сидели на разных концах стола и
с каменными лицами дожидались начала заседания. На лбу у Нюси красовалась
большая фиолетовая шишка.

Учкомовцев разморила весна. Жмурился от света здоровенный Пашка Грицина,
поеживалась от ветерка, щекотавшего за ушами, черная сухонькая Зоя
Кольцова, тихонько насвистывал какой-то вальс председатель учкома Женя
Глуханский. Глаза его за круглыми очками были прикрыты, а длинный с
горбинкой нос в такт вальсу описывал в воздухе круги и восьмерки.



Хлопнула дверь. Вбежала Оля.

Странная перемена произошла в председателе. Свист оборвался. Женя сидел
теперь выпрямившись, поджав губы...

Сев за стол, Оля одернула рукава белой футболки, поправила светлые курчавые
волосы и улыбнулась во весь рот:

- Ой, товарищи, как на улице хорошо! Ой... я прямо не знаю, как хорошо!

Она быстро взглянула на председателя. А тот сидел прямой как жердь,
рассматривая табличку: "Уходя, гаси свет".

- Очень жаль, что погода хорошая, - сказал он. - Была бы похуже, нам не
пришлось бы ждать, пока Смирнова нагуляется.

Оля замерла с руками на затылке:

- Как не стыдно! Ты сам послал меня домой за протоколами!

Председатель долго, старательно зевал, потом ответил:

- Откуда я знал, что ты будешь наслаждаться природой, пока другие ждут.

- Это свинство! - Оля вскочила. Круглое лицо ее покраснело, синие глаза
расширились. - Это свинство! Я всю дорогу бежала! Я...

- Хватит вам! Вы! - пробасил Грицина.

- Ничего не хватит! Мне надоели эти идиотские придирки! И это очень подло -
переносить свою личную неприязнь на деловые отношения!

Оля села и стала грызть кончик носового платка.

- Истерика - лучший способ самозащиты, - изрек председатель.

С минуту учкомовцы молчали, хмуро поглядывая на "подсудимого" и
"пострадавшую". Те ерзали на стульях, усаживаясь поудобней. Мрачно
покачивая темным, нависшим на лоб чубом, Женя объявил:

- Н-ну... Многих членов учкома не хватает... Одни больны, другие - на
соревновании. Я думаю, что мы и вчетвером сможем обсудить вопрос о
поведении этого вот... типа.

Председатель встал во весь свой длинный рост и направил блестящие стекла
очков на Диму:

- Рожков! Отвечай на вопросы. Был такой факт? В середине этого года, когда
Беленькая впервые пришла к нам в школу, ты обмакнул ее косу в чернильницу.

Димка сидел, опустив голову, держась руками за края стула.

- Был, - ответил он тихо.

- Дальше! Во время зимних каникул, встретив Беленькую на улице, ты ударил
ее снежком в глаз. Верно это или нет?

- Верно...

- Так. Теперь скажи мне, Рожков: ты живую мышь в школу приносил?

Димка молчал. Муха села ему на колено. Он машинально поймал ее и принялся
разглядывать.

- Рожков! Я тебя спрашиваю!

- Приносил, - шепнул Димка, отрывая у мухи лапу.

- А в буфете, во время завтрака, ты сунул эту мышь Беленькой за пазуху?

Димка молчал. Зоя постучала карандашом по столу:

- Рожков! Ты не у себя дома! Брось муху и отвечай!

- За шиворот, а не за пазуху, - сказал Димка и мрачно взглянул на нее
из-под челки.

- Хорошо, - продолжал председатель. - Мы тебя, кажется, предупреждали, что
подобная травля новеньких в советской школе недопустима, что, если ты не
прекратишь своих выходок, тебе не поздоровится. И вот, вместо того чтобы
исправиться, ты вчера подставил Беленькой ножку. Она упала и разбила себе
лоб. Так, если не ошибаюсь?

Дима сидел, оттопырив губы. Он тяжело дышал и часто шмыгал носом. Нюся
встала из-за стола. Держа руки по швам, она проговорила тихим, дрожащим
голосом:

- И еще третьего дня он в меня резинкой стрельнул... Чуть кровь из уха не
пошла...

Она снова села и застыла с неподвижным лицом. Женя тоже сел, откинувшись на
спинку стула и протянув длинные ноги:

- Н-ну... Я думаю, дело тут простое. Говорите свое мнение, и все.

Учкомовцы молчали. Молчали "подсудимый" и "пострадавшая".

За окном, на проводах воздушной сети, уселись две ласточки. Они, перебирая
лапками, боком двигались по проводу и вытягивали шеи, заглядывая в окно.

- Выгнать! - басом сказал Грицина. Зоя подняла указательный палец:

- Нет, товарищи! Не просто выгнать. Мы, конечно, можем ходатайствовать о
переводе его в другую школу, но, товарищи, тут совершенно другое дело. Все
мы здесь старшеклассники, и у нас не наблюдается случаев, чтобы мальчишки
колотили девочек. А в младших классах, товарищи, это массовое бедствие.
Мальчишки...

- Мальчики, - пробасил Грицина.

- Мальчики смотрят на девочек, как на существа низшие, всячески их
притесняют. И я считаю, что это не что иное, как пережиток тех времен,
когда на женщину смотрели, как на рабыню, товарищи...

- Загнула! - сказал Грицина.

- ...И по-моему, товарищи, мы должны организовать над Рожковым товарищеский
суд, мы должны сделать этот случаи достоянием всей школы, должны, товарищи,
вытравить эти феодальные замашки из нашего коллектива.

Она замолчала. "Феодал" Димка кусал нижнюю губу. Нюся посматривала на него.

- Так, - сказал председатель. - Грицина - за исключение. Зоя - за
товарищеский суд. Смирнова! Твое мнение? Нехотя, все еще грызя платок, Оля
проговорила:

- Если бы всех за это исключали, то тебя давно бы в школе не было. Как ты
меня в шестом классе изводил!

Председатель разозлился. Темный чуб снова заболтался над очками.

- Вот что, Смирнова, мы, кажется, говорим о Рожкове... Понятно тебе?
По-моему, дело ясное. Рожкова предупреждали не раз, что такого хулиганства
школа не потерпит и что подобное хулиганство...

- Какое тут хулиганство! - раздался вдруг спокойный тоненький голосок. -
Никакого тут хулиганства нет.

Все обернулись.

Читальня была как бы перегорожена голубоватыми косыми лучами солнца, и за
этими лучами, в дальнем углу, сидела белобрысая девочка лет тринадцати.
Навалившись на стол, закинув красный галстук за плечо, она писала заголовок
для стенгазеты.

- Как? Что ты сказала? - переспросил Женя.

- Никакого тут хулиганства нет.

- Так. А что же это, по-твоему?

Не поднимая головы, девочка ответила спокойно:

- Просто сохнет он. И все.

- Чего? - поднял голову Грицина.

- Сохнет он по ней, говорю. Ну, нравится она ему. Председатель встал, снял
очки и положил их на стол. С него слетела вся официальность:

- Погоди... Что ты чепуху городишь! А зачем бьет тогда?

- Ну, все так делают. Небось, когда по мне Антошкин сохнул, я вся в синяках
ходила и то никому не жаловалась.

- Черт!.. Вот так штука! - пробормотал Женя и, заложив руки за спину,
принялся ходить по читальне.

Димка вскочил весь красный. Маленькие серые глазки метались из стороны в
сторону.

- Ничего я по ней не сохну! - закричал он свирепо. Нюся Беленькая сидела
опустив ресницы, такая же красная, как и Димка.

- Врет она! Ничего я по ней не сохну! - повторил Димка с еще большим
остервенением.

Председатель остановился над ним:

- Ну-ка... Вот что: выйдите-ка на минуту. Димка выбежал из комнаты. За ним,
семеня тонкими ножками, вышла Нюся. Женя снова сел за столик.

- Черт!.. Вот задача! - Он повернулся к девочке: - Послушай!.. Как тебя!..
Ты уверена, что он именно... это... сохнет?

- Угу, - сказала девочка. - Весь класс знает.

- Да-а... - Женя подумал немного, теребя кончик носа. - Как же быть? А?..
Если б он из хулиганства ее лупил, можно было бы ему всыпать. А тут - дело
другое. Тут...

- А нам-то что? - сказал Грицина. - Сохнет не сохнет - все равно морду бьет.

Зоя проговорила очень серьезно:

- Нет, Грицина. Это, знаешь, формальный подход. Перед нами живой человек
все-таки. И может, он даже страдает, товарищи.

Оля наконец вынула изо рта платок, положила его на стол и скомкала двумя
руками.

- Меня интересует один вопрос, - заговорила она медленно, не поднимая глаз.
- Выходит, что если тебе кто-нибудь не нравится и ты его изводишь, то тебя
за это накажут. Если же тебе нравится кто-нибудь, так издевайся над ним
сколько хочешь, и тебя же за это пожалеют. Странно очень!

Председатель слегка покраснел:

- Ничего странного. Тут нужно учитывать психологию.

- Интересно! Какая же это психология?

- А такая: человеку нравится девочка. Он не решается ей об этом сказать, ну
и...

Он запнулся. Зоя помогла ему:

- Понимаешь, он не решается ей сказать, но ему хочется обратить на себя
внимание. Понимаешь?

- И колотит?

- Да. Но не из хулиганства, а чтоб обратить внимание. Оля встала и в упор
посмотрела на Женю:

- Дайте мне слово, товарищ председатель.

- Бери, кто тебе его не дает!

- Вот что я скажу. Рожков у нас не единственный. Вот... У нас много на него
похожих... И даже в десятых классах есть. И я считаю, что Рожкова и ему
подобных нужно судить товарищеским судом, как сказала Зоя... Потому что это
безобразие! Никто не виноват, что им самолюбие не позволяет вести себя
по-человечески. Будь моя воля, я бы этого Рожкова из школы выгнала... Они
воображают, что никто ничего не знает. Нет! Простите, Женечка! О Рожкове
она говорит, что все знают, и о других тоже все знают. И, пожалуйста,
избавьте нас от таких...

Снова наступило молчание.

Лицо председателя было в тени, а уши, сквозь которые просвечивало солнце,
горели, как два светофора.

- Ничего не понимаю, - забормотал он. - Наговорила, наговорила, а чего
наговорила, сама не разберет.

- Разберу великолепно! И ты разберешь, - буркнула Оля и опять вцепилась
зубами в платок.

- Какие-то обобщения... которые никому не нужны... Говорила бы конкретно,
что делать с Рожковым.

- Я знаю, что делать, - сказала Зоя. - Нужно, товарищи, не
администрировать, а создать условия для нормальных дружеских отношений.

- Валяйте. Создавайте, - пожал плечами Грицина.

- Конкретно: нужно Беленькой и Рожкову дать совместную работу.

- Правильно, - сказал председатель.

- Бесполезно, - сказала Оля.

- Почему бесполезно? Общая работа всегда сближает.

- А я знаю, что бесполезно!

Председатель повернулся к ней и почти закричал:

- Вот что, Смирнова! Хочешь говорить, так говори прямо. Понятно?

- Я и так прямо говорю.

- Конкретно: какую работу дадим? Грицина потянулся и зевнул:

- Дать им написать лозунги к Первому мая.

- Нельзя, - сказала Зоя. - Нужна инициативная работа. Они помолчали и стали
думать. Председатель грыз ноготь. Грицина рассматривал свои большие,
измазанные чернилами кулаки. Оля широко открытыми злыми глазами смотрела
перед собой, прижав ко рту платок. Так прошло минуты две.

- Ничего я по ней не сохну, - раздалось за дверью.

Послышался звук затрещин - одной, другой, третьей, затем приглушенный писк.
Учкомовцы повскакали со своих мест.

Один стул полетел на пол.

- Рожков! Опять! - заорал Женя. - А ну-ка, войдите сюда.

За дверью все стихло.

- Войдите сюда, я вам говорю!

Дверь открылась. Вошла Нюся, красная и взъерошенная. Она держалась рукой за
затылок.

- А где Рожков?

- Убег, - тихо ответила Нюся. - То есть он убежал.

- Он опять колотил тебя?

Нюся быстро отняла руку от затылка.

- Я спрашиваю: он опять тебя ударил?

Нюся подумала немного, опустив глаза.

- Не!.. - коротко ответила она.

...В светлой читальне было тихо и пусто. Девочка, трудившаяся над
стенгазетой, встала из-за стола, потянулась и, подойдя к подоконнику, села
на него. Болтая ногами, мурлыча какую-то песенку, она смотрела вниз, на
теплый, тихий переулок. Крыши домов были уже совершенно сухие, но на
мостовой между голубоватыми, розоватыми и серыми булыжниками еще чернела
сырая земля.

Вот из дверей школы вышли Зоя и Грицина. Они пожали друг другу руки и
разошлись в разные стороны.

Вот выбежала Нюся. Она весело поскакала по тротуару на топких прямых ногах.

Вот вышли Оля в сером пальтишке и долговязый председатель в черном костюме.
В каждой руке он держал по портфелю. Они остановились, поговорили немного и
медленно побрели по чистому тротуару, обходя маленькие подсыхающие лужи.
Два портфеля поочередно хлопали председателя по длинным ногам.

Девочка сползла с подоконника и вернулась к своему столу. Наматывая кончик
красного галстука на палец, она с грустью смотрела на испорченный заголовок
стенгазеты. Там было написано: "За отичную учебу".



   Юрий Сотник.
   ДРЕССИРОВЩИКИ.


В передней раздался короткий звонок. Бабушка вышла ид кухни и открыла
дверь. На площадке лестницы стоял мальчик, которого бабушка еще не видела.
Он слегка поклонился и очень вежливо спросил:

- Извините, пожалуйста. Тут живет Гриша Уточкин?

- Ту-ут, - протянула бабушка, подозрительно оглядывая гостя.

Сам мальчик произвел на нее довольно приятное впечатление. Он был одет в
тщательно отутюженные синие брюки и чистенькую желтую тенниску с короткими
рукавчиками. На груди у него алел шелковый галстук, золотистые волосы его
были аккуратно расчесаны на пробор.

При всем этом он держал под мышкой очень грязную и рваную ватную стеганку,
а в другой его руке был зажат конец веревки, привязанной к ошейнику
криволапой, неопределенной масти собаки с торчащей клочьями шерстью. Вот
эта стоганка и эта собака заставили бабушку насторожиться.

- Скажите, а можно видеть Гришу?

- Мо-о-ожно, - после некоторого колебания протянула бабушка. Она хотела
было сказать, что собак не следует водить в комнаты, что от них одна только
грязь, но сдержалась и лишь добавила: - В ту дверь иди.

Однако мальчик не повел собаку в комнату, а строгим голосом сказал:

- Пальма, сидеть! Сидеть! Пальма, кому говорят? Сидеть! Пальма зевнула и
села с выражением безнадежной скуки на бородатой морде. Мальчик привязал
конец веревки к перилам лестницы и только после этого постучал в указанную
бабушкой дверь.

Гриша, коренастый, с копною темных взъерошенных волос и с суровым
выражением лица, пилил в это время какую-то дощечку, прижав ее коленкой к
сиденью стула. Он несколько удивился, узнав в пришельце Олега Волошина, с
которым он учился в параллельных классах и с которым почти не был знаком.
Гриша выпрямился и, заправляя рубаху в штаны, молча уставился на гостя.

- Здравствуй, Уточкин, - сказал тот, прикрыв за собой дверь. - Ты но
удивляйся, что я к тебе пришел. У меня к тебе одна просьба.

- Ну? - коротко спросил Гриша.

- Ты мог бы помочь мне дрессировать собаку? Гриша всегда был готов взяться
за любое дело, но говорить много не любил:

- Мог бы. А как?

- Понимаешь, я ее дрессирую на собаку охранно-сторожевой службы. Я уже
научил ее ходить рядом, садиться по команде, ложиться... Теперь я с ней
отрабатываю команду "фасс"... Чтобы она бросалась, на кого я прикажу. А для
этого нужен ассистент, совсем незнакомый для собаки человек.

- Чтобы она на него бросалась?

- Ага. Мы ее уже дрессировали с ребятами нашего класса, и она очень хорошо
на них бросалась, но теперь она с ними перезнакомилась и больше не
бросается. А надо закрепить рефлекс. Вот я тебя и прошу...

Гриша в раздумье почесал широкий нос:

- А если покусает?

- Во-первых, я ее буду держать на поводке, а во-вторых, ассистент надевает
защитную спецодежду. - Олег развернул стеганку и вынул из нее такие же
драные ватные штаны. - Со мной все мальчишки из нашего класса ее
дрессировали, а она только одного Сережку Лаптева немножко укусила.
Согласен?

- Согласен. А где твоя собака?

- Я ее на лестнице оставил, чтобы она не знала, что мы с тобой знакомы. Я
сейчас выйду с ней и буду ждать тебя на Тихой улице. А ты надевай
спецодежду, приходи туда и подкрадывайся к Пальме, как будто злоумышленник.
Ладно?

- Ладно. Иди!

Олег удалился. Гриша надел кепку и принялся облачаться в спецовку. Это
оказалось делом нелегким, потому что брюки были огромных размеров. Стянув
их ремнем под мышками и завязав тесемочками у щиколоток, Гриша стал похож
на очень большую, диковинной формы гармошку. Ватная куртка, которую он
надел, несколько поправила дело: свисая ниже колен, она почти совсем скрыла
брюки. Рукава, болтавшиеся сантиметров на двадцать ниже кистей рук, Гриша
засучивать не стал.

Грише, конечно, не хотелось, чтобы бабушка увидела его в таком костюме,
поэтому, прежде чем выйти из комнаты, он приоткрыл дверь и прислушался, а
потом уж выскользнул из квартиры.

Улица Тихая была и в самом деле очень тихой улочкой. Здесь вдоль тротуаров
вкривь и вкось росли старые липы, за которыми прятались маленькие домики в
один и два этажа. Движение тут было такое небольшое, что между булыжниками
мостовой зеленела травка.

Придя сюда, Гриша издали увидел Олега, который расхаживал по мостовой,
громко приговаривая:

- Рядом! Пальма, рядом!

- Эй! - негромко крикнул "ассистент".

Дрессировщик остановился, скомандовал Пальме сидеть и кивнул Грише головой:
можно, мол, начинать.

Ассистент надвинул на нос кепку, свирепо выпятил нижнюю челюсть и, слегка
приседая, болтая концами рукавов, зигзагами стал подбираться к собаке.

Пальма заметила ассистента и, сидя, принялась разглядывать его, склоняя
бородатую морду то вправо, то влево. Когда Гриша приблизился к ней метров
на десять, она поднялась и негромко зарычала.

- Пальма! Фу! Сидеть! - сказал Олег.

И Пальма неохотно села, продолжая скалить зубы.

Ассистент стал на четвереньки и тоже зарычал.

- Фасс! - крикнул Олег.

Пальма рявкнула и так стремительно бросилась на Гришу, что дрессировщик еле
удержал ее за веревку. Гриша вскочил и шарахнулся в сторону.

                                  [Image]

- Видал? - тихонько сказал Олег.

- Ага, - так же тихо ответил Гриша. - Только она и без твоего "фасса"
бросилась бы... Ведь я ее дразнил.

- Теперь знаешь что? Теперь давай без дразнения. Ты спрячься за угол, а
потом выйди и спокойно иди по тротуару. И даже не смотри в нашу сторону.
Ладно?

- Ладно!

Гриша добежал до перекрестка, спрятался за угол и, подождав там минуту,
степенно зашагал по противоположному от Олега тротуару. Вот он поравнялся с
ними... Вот прошел мимо...

- Фасс!

"Рррав! Рав-рав!"

Обернувшись, Гриша увидел, как Пальма, натягивая веревку, рвется к нему.

- Здорово! - сказал Олег с другого тротуара. - Всё! Спасибо! Проверка
сделана. Снимай спецодежду и иди сюда.

Гриша снял ватник и, отирая пот со лба, приблизился к дрессировщику. Пальма
попыталась цапнуть его за ногу, но Олег прикрикнул на нее и заставил сесть.
Он улыбался, голубые глаза его блестели, а лицо разгорелось.

- Видел? Видел, что такое дрессировка? Ты даже не взглянул на нее, а она
уже бросилась!

Стоя несколько поодаль от Пальмы, Гриша ковырял в носу.

- Ну и что ж, что бросилась! Я ее дразнил, она меня запомнила, вот и
бросилась. И в такой одежде она на каждого бросится. Вот если бы она на ту
тетеньку бросилась, тогда другое дело было бы! - И Гриша указал глазами на
полную гражданку, которая вразвалочку шла по противоположному тротуару,
держа в руке сумку с продуктами.

Олег перестал улыбаться и тоже посмотрел на гражданку. Когда она прошла
мимо, он присел рядом с Пальмой и, вы тянув руку в направлении прохожей,
тихонько скомандовал:

- Пальма, фасс!

Тотчас же раздался звонкий лай, и веревка дернула Олега за руку.

- Пальма, фу! - Олег с торжеством обратился к Грише: - Ну что, а? Ну что,
видел?

Только теперь Гриша уверовал в силу дрессировки. Держа под мышкой свою
лохматую спецодежду, он присел на корточки перед Пальмой и стал
разглядывать ее.

- Это какая порода? Дворняжка?

- В том-то и дело, что обыкновенная дворняжка!

- Если бы овчарка, она еще лучше бросилась бы, - заметил Гриша.

- А я, ты думаешь, для чего ее дрессирую? Я выучу ее, пойду в питомник, где
служебных собак разводят, покажу, как я умею дрессировать, и мне дадут на
воспитание щенка-овчарку.

Гриша поднялся. Он все еще смотрел на Пальму.

- Наверняка дадут? - спросил он.

- Не совсем наверняка, а просто я так думаю.

- А у нас в городе есть... эти самые... где овчарок разводят?

- Питомники? Конечно, есть... При ДОСААФе есть, при Управлении милиции
есть... Я в ДОСААФ пойду. Вот только отработаю с ней лестницу, барьер и
выдержку и пойду показывать.

- А что такое лестница, барьер и выдержка?

- Лестница - это чтобы она умела подниматься и спускаться по приставной
лестнице. Барьер - это чтобы она умела преодолевать заборы, а выдержка -
это так: я, например, скомандую ей сидеть, потом уйду куда-нибудь, хотя бы
на полчаса, и она не сойдет с места до тех пор, пока я не вернусь.

До сих пор Гриша мало был знаком со служебным собаководством. Он слышал,
что есть собаки-ищейки, раза два он видел в кино замечательно умных
овчарок, совершавших подвиги вместе с пограничниками. Но всегда ему
казалось, что воспитание подобных собак доступно лишь особым специалистам.

И вот теперь он увидел, что не специалист, а простой школьник заставляет не
овчарку, а самую паршивенькую дворняжку по команде садиться, по команде
ходить рядом, по команде бросаться на прохожих.

С виду флегматичный, угрюмый, Гриша был человеком страстным, увлекающимся.
Он представлял себе, как идет рядом с огромной овчаркой, от которой все
шарахаются в стороны, как он приходит с ней в школу и как на глазах у
изумленных ребят этот свирепый, клыкастый зверь по одному его, Гришиному,
слову перебирается через забор, поднимается по приставной лестнице на
чердак сарая и спокойно, не сходя с места, сидит во дворе, пока Гриша
занимается в классе.

- Волошин, а где ты научился... это самое... дрессировать?

- Очень просто. Купил себе в магазине книжку, "Служебное собаководство"
называется, по ней и научился.

- Я себе тоже такую куплю. С собаками вот плохо... Я бы мог какую-нибудь
дворняжку поймать, только бабушка прогонит.

Ребята долго беседовали, стоя на краю тротуара. Олег показал Грише все
штуки, какие умела проделывать Пальма. Гриша был так увлечен этим, что
только раз оглянулся, услышав в отдалении неторопливые, четкие шаги. По
противоположному тротуару шел милиционер - высокий, стройный, подтянутый, с
лейтенантскими погонами. Заложив большие пальцы рук за поясной ремень, он
поглядывал на ребят, возившихся со смешной собакой, и улыбался. Олег тоже
заметил милиционера.

- Смотрит, - тихо сказал он.

Польщенные вниманием лейтенанта, ребята снова оглянулись на него и тоже
улыбнулись. Тот слегка им подмигнул. И вдруг Гриша вспомнил, что, по словам
Олега, в Управлении милиции тоже ведь есть питомник. Он тихонько толкнул
Олега в бок и зашептал:

- Покажи ему! Покажи ему, как она бросается!

- Неудобно.

- Ну, чего неудобно! Шутя ведь. Покажи!

Олег секунду поколебался, потом присел, вытянул руку в направлении
милиционера и громко, чтобы тот слышал, крикнул:

- Пальма, фасс! Фасс!

Пальма рванулась, выдернула веревку из руки Олега и с яростным лаем
понеслась к милиционеру.

- Тикай! - в ту же секунду крикнул Гриша.

Что было дальше с Пальмой, ребята не видели. Кинув стеганку на тротуар,
Гриша юркнул в ближайшие ворота. Олег бросился за ним.

Ребята даже не разглядели двора, в который они забежали, они заметили
только, что у забора, справа от ворот, возвышается большая поленница, а
между поленницей и забором есть щель шириной сантиметров тридцать, если не
меньше. Оба, словно сговорившись, свернули направо, втиснулись в эту щель и
замерли.

Через несколько секунд до них донеслись размеренные шаги, затем стук
пальцев по стеклу окна. Все это слышалось совсем близко, почти у самой
поленницы. Прошло еще несколько секунд. Щелкнула задвижка, скрипнула дверь.
Женский голос немного встревоженно спросил:

- Вам кого?

- Это ваши дети хулиганят, собак на прохожих натравливают?

- Де-ети? - протянула женщина. - У нас во всем доме ни одного ребенка нет.

- Ни одного ребенка нет, а я видел, как двое сюда побежали... Видите, что
она мне сделала? Видите?

- Пожалуйста, войдите да посмотрите, если не верите. Двор у нас проходной.
Вон калитка! Наверно, туда и убежали.

Несколько минут длилось молчание.

- Ну, виноват... - пробормотал наконец лейтенант.

- Пожалуйста, - сухо ответила женщина.

Хлопнула дверь. Шаги милиционера стали удаляться в сторону, противоположную
от ворот, и скоро совсем затихли.

Все это время мальчики простояли не шевелясь, не дыша, стиснутые между
кирпичным забором и поленьями.

- Вылезай, - прошептал Гриша.

- Тише ты, дурак! - прошипел Олег и вцепился пальцами в Гришину руку повыше
локтя. Он весь дрожал от испуга.

- Вылезай! А то вернется - здесь искать будет, - сказал Гриша и силой
вытолкнул Олега из-за поленницы.

Не взглянув во двор, не поинтересовавшись, там ли милиционер или нет,
ребята выскочили за ворота и со всех ног помчались по улице.

Они остановились только в подъезде Гришиного дома. На носу и щеке
ассистента красовались большие ссадины: он ободрал лицо о поленья.
Новенькие синие брюки дрессировщика были испачканы смолой, к ним прилипли
мелкие щепочки и чешуйки сосновой коры.

- Вот это влипли! - медленно проговорил он, когда отдышался. - Дурак я был,
что тебя послушался.

- Дурак, что веревку выпустил, - буркнул Гриша и сел на ступеньку, подперев
подбородок кулаками, надув губы. Олег подошел к Грише и наклонился над ним:

- Ты знаешь, что теперь будет? Думаешь, это дело так оставят? На
представителя власти собак натравливать!

- И ничего не будет. Скажем, что нечаянно: показать хотели, - проворчал
Гриша.

- "Показать хотели"! - передразнил Олег. - А кто тебе поверит, что показать
хотели? Как ты докажешь, что хотели показать?

Гриша угрюмо молчал. На душе у него было тошно.

- А ты еще спецодежду потерял, - продолжал допекать его Олег. - Мне она не
нужна, а знаешь, что теперь будет? Нас найти могут по этой спецовке.

- Как еще - найти? - уныло спросил Гриша.

- А очень даже просто: приведут ищейку, дадут ей понюхать спецодежду, и она
по запаху найдет и меня и тебя, потому что ты тоже ее надевал.

Гришу совсем взяла тоска. Он встал, заложил руки за спину и, вцепившись
пальцами в локти, прошелся по площадке. Через минуту он остановился перед
Олегом:

- Слушай! Давай так: если тебя поймают, ты не говори, где я живу, скажи,
что не знаешь. А если меня поймают, я не буду говорить, ладно?

- Ладно. - Помолчав немного, Олег вздохнул: - Пока! Пошел. Тут еще уроки
надо готовить...

Высунув голову из двери, он посмотрел направо, посмотрел налево и рысцой
затрусил по улице, то и дело оглядываясь... Гриша поплелся на второй этаж,
в свою квартиру.

Бабушка, открывшая ему дверь, сразу заметила ссадины на его лице:

- Ишь ободрался! Где это тебя угораздило?

- Так просто... - буркнул Гриша и прошел в комнату.

До вечера он слонялся по квартире без дела, часто подходил к двери, со
страхом прислушиваясь к шагам на лестнице, ожидая, что вот-вот раздастся
звонок и на пороге появится милиционер с овчаркой.

А на дворе, как назло, стоял чудесный сентябрьский день. На улице, под
окнами у Гриши, происходил напряженный матч между командой ребят из
Гришиного дома, в которой он всегда играл вратарем, и футболистами
соседнего двора.

- Гришк! Иди! Проигрываем без тебя! - кричали ему ребята, когда он
выглядывал в окно.

- Не хочется, - угрюмо отвечал Гриша и отходил в глубину комнаты.

Настал вечер. Пришли папа и мама. Сели ужинать. Глядя себе в тарелку, Гриша
жевал котлету так медленно, так неохотно, что мама встревожилась:

- Гришунь, что это ты скучный такой?

- Так...

Потянувшись через стол, мама пощупала ладонью Гришин лоб:

- Всегда такой аппетит у ребенка, а тут еле жует.

- Похоже, с ребятами чего не поделил. Видишь, нос ему поцарапали, - сказал
папа. - Верно я говорю, Григорий Иванович?

Гриша ничего не ответил. Он молчал до конца ужина и только за чаем
обратился к отцу:

- Пап, вот у нас один мальчишка натравил собаку на милиционера, и она его
укусила. Что ему будет, этому мальчишке, если его поймают?

- Как - что будет? Родителей оштрафуют, в школу сообщат... За такое
хулиганство по головке но погладят.

- Это сегодняшний небось натравил, - заметила бабушка.

- Какой "сегодняшний"? - переспросил папа.

- Да приходил тут к Гришке один. С виду аккуратный такой, а с ним собака...
ну до того отвратительная - прямо глядеть тошно.


На следующий день было воскресенье. Все семейство собралось идти обедать к
Гришиной тетке, которая праздновала день своего рождения.

Гриша хотел было сказать, что ему нездоровится, и остаться дома, но потом
представил себе, как он будет томиться в квартире один-одинешенек в то
время, когда можно было бы сидеть среди веселых тетиных гостей, есть всякие
вкусные вещи и слушать радиолу...

Гриша отважился пойти. Как назло, папа, мама и бабушка решили не ехать на
автобусе, а прогуляться пешком. В каждом милиционере Грише чудился тот
самый лейтенант, и он не шел по улице, а все время маневрировал. Едва
увидев человека в милицейской форме впереди себя, он сразу отставал от
родных и шел за ними, почти уткнувшись лицом в папину спину. Обнаружив
милиционера сзади, он забегал вперед и шел так близко от родителей, что они
наступали ему на пятки.

- Слушай, друг, да иди ты, как люди ходят, что ты вертишься как заведенный!
- не выдержал отец.

В этот момент шагах в пятнадцати от Гриши из какого-то магазина вышел
высокий милиционер и направился прямо к нему. Гриша не успел разглядеть его
лица, не заметил, какие на нем погоны. Он тут же юркнул в ближайший подъезд
и взбежал на площадку второго этажа. Минуты две все семейство Уточкиных
стояло перед подъездом, тщетно покрикивая:

- Григорий! А ну, довольно тебе дурить! Что маленький, в самом деле?

- Гришка, будешь озорничать, домой отправишься, слышишь?

С не меньшими предосторожностями шел Гриша на следующее утро в школу.

У школьного подъезда он встретил Олега. На нем вместо синих брюк были
теперь серые, вместо желтой тенниски была белая рубаха. На голове у Олега
сидела соломенная крымская шляпа с огромными полями, которая делала его
похожим на гриб.

- Ну как? - спросил Гриша, поздоровавшись с Олегом.

- Пока ничего. Я костюм переменил для маскировки. Видишь?

- Пальма вернулась?

- Вчера еще. А у тебя как?

- Пока в порядке.


Прошло три дня. Никаких неприятностей за это время не случилось.

Гриша постепенно осмелел. Он снова начал играть с ребятами в футбол и уже
не шарахался в подъезды при виде милиционера. То же было и с Олегом. Скоро
Гриша опять стал мечтать о воспитании овчарки и однажды, встретив во время
перемены Олега, спросил его:

- Ну как, дрессируешь?

- Нет. У меня Пальма сейчас больна.

- Чем больна?

- Да так что-то... Ничего не ест, не пьет да все лежит...

- Когда будешь опять дрессировать, возьми меня, ладно? Я поучиться хочу.

Дрессировщик обещал позвать Гришу, а в следующее воскресенье случилось вот
что.

Папа, мама и Гриша сидели за обеденным столом. Бабушка ушла зачем-то в
кухню. Вдруг раздался звонок, бабушка открыла дверь и ввела в комнату
Олега. Тот тяжело дышал, не то от волнения, не то от быстрого бега. На лбу
и носу его блестели мелкие капельки нота.

- Здрасте! - сказал он и, помолчав, добавил: - Приятного аппетита!

Затем он помолчал еще немного, вобрал в себя воздуха и вдруг выпалил:

- Уточкин, я пришел тебе сказать, что тебе нужно делать прививки!

В комнате на секунду стало очень тихо.

- Какие прививки? - спросил Гриша.

- От бешенства. У нас Пальма заболела, перестала есть и пить, а потом ушла
куда-то и пропала. Мама пошла в ветеринарную поликлинику, и ей там сказали,
что у Пальмы могло быть бешенство, только тихое. Вот! И теперь мне, маме,
тебе и другим ассистентам надо делать прививки.

- Та-ак! - негромко сказал Гришин папа.

- Ну, вот словно сердце чуяло! - проговорила бабушка. - Только он пришел со
своей собакой, этой, так... ну словно в меня что-то стрельнуло: не бывать
добра от этой собаки, не бывать!

Олег добавил, что прививки надо делать срочно, потому что

Пальма могла болеть уже давно, и ушел. Гриша расспросил отца о том, как
проявляется бешенство, и после этого весь вечер бегал на кухню к крану пить
воду, чтобы проверить, не начинается ли у него водобоязнь.

Он лег спать в очень мрачном настроении, проснулся на следующее утро тоже
не в духе. Но, придя в школу, сразу развеселился.

У школьного крыльца большая толпа ребят встретила его хохотом и громкими
криками:

- Во! Еще один бешеный!

- Привет взбесившемуся!

Оказалось, что у Олега в школе, помимо Гриши, было еще целых тринадцать
ассистентов и всем им нужно было сегодня идти на Пастеровскую станцию.

Вся школа уже знала об этом, и шуткам не было конца. "Бешеные" не
обижались, а, наоборот, сами развлекались вовсю. Среди школьниц нашлось
несколько девочек, которые боялись подходить к помощникам Олега, считая их
уже заразными. К великому удовольствию всех ребят, ассистенты на каждой
перемене гонялись за этими девчонками, щелкая зубами и страшно завывая.

По окончании уроков десятка четыре школьников задумали провожать
ассистентов и дрессировщика на Пастеровскую станцию.

- Олег, командуй!.. Олег, построй своих бешеных! - раздавались крики, когда
наши герои вышли на улицу.

- Бешеные! Построиться! Правое плечо вперед, шагом марш! - скомандовал Олег.

Ухмыляющиеся ассистенты парами замаршировали по тротуару, а провожающие
густой толпой последовали за ними, играя на губах веселый марш.

Войдя во двор, где помещалась станция, ребята подняли такой шум, что все
медицинские работники повысовывались из окон.

Врачи и сестры сначала рассердились на ребят, но, узнав, что это провожают
Олега, о котором они уже слышали вчера от его мамы, и что с ним
четырнадцать ассистентов, они сами начали смеяться.

Провожающие остались во дворе, а дрессировщик и его помощники вошли в
помещение станции и выстроились в очередь у окошка с табличкой: "Запись
первичноукушенных". Эта табличка всех еще больше развеселила. Гриша даже
выбежал во двор, чтобы сообщить ребятам:

                                  [Image]

- Мы теперь не бешеные, а первичноукушенные!

Получив от врача направление на укол, ассистенты вышли во двор. Олег
скомандовал: "Первичноукушенные, построиться!" - и все торжественным маршем
направились в районную амбулаторию, где ассистентам и дрессировщику
впрыснули по порции сыворотки в животы. И, хотя уколы были довольно
болезненны, всем по-прежнему было очень весело.

После прививок "первичноукушенные" и провожающие кучками разошлись по домам
в разные стороны. Гриша и Олег жили дальше всех, поэтому они скоро остались
одни.

Бодро шагая рядом с Гришей, Олег вспомнил все пережитое за сегодняшний день.

- Мы теперь благодаря Пальме на всю школу прославились! - говорил он,
улыбаясь. - Хотя нам и уколы теперь делают...

- Угу, зато смеха было сколько! - вставил Гриша.

- Главное - ко всему относиться с юмором, - философствовал Олег. - Если
будешь ко всему относиться с юмором, то никакие неприятности тебе... - Он
вдруг умолк, глядя куда-то вперед, в одну точку. Он уже не улыбался. Лицо
его побледнело и приняло самое разнесчастное выражение.

Гриша взглянул в том направлении, куда смотрел Олег, и тоже весь как-то
осунулся. Недалеко от них на середине перекрестка стоял постовой милиционер
низенького роста, с большими, закрученными вверх усами.

Секунд пятнадцать ребята молча смотрели на этого милиционера, потом
взглянули друг на друга.

- Э-э, а лейтенант-то?.. - совсем тихо, упавшим голосом сказал Гриша.

Олег молчал. Ребята машинально тронулись дальше и долго шли, не говоря ни
слова.

- А может, она его не покусала, - сказал Гриша.

- Почем я знаю, - почти шепотом ответил Олег.

- А может, она и вовсе не бешеная, да? Олег вдруг остановился.

- А если бешеная? А если покусала, тогда что? - вскрикнул он неожиданно
тоненьким, писклявым голоском.

- Предупредить нужно, да? - глядя себе под ноги, сказал Гриша.

- А ты думаешь, не надо? Думаешь, не надо? А если человек из-за нас умрет?
Тогда что?

- Вот я и говорю: надо.

- "Надо, надо"! А как ты предупредишь? Как предупредишь? Пойдешь и скажешь
ему: "Здравствуйте! Это мы на вас собаку натравили. Теперь идите делать
прививки"? Так ты ему скажешь, да? Знаешь, что он с нами сделает?

Ребята подошли к крыльцу старинного особняка, украшенному каменными львами
со щербатыми мордами. Олег положил на одну из ступенек свой портфель и сел
на него. Сел рядом с ним и Гриша. Глаза у дрессировщика покраснели, он
часто моргал мокрыми ресницами и хлюпал носом.

- Дурак я... Нет... нет, не. дурак, а просто идиот, что послушался тебя, -
причитал он, мотая из стороны в сторону головой, - Послезавтра папа из
отпуска приезжает, а я... я ему такой подарочек... "Платите штраф рубликов
двести за вашего сына".

- И еще из пионеров исключат, - добавил Гриша.

Долго сидели дрессировщик и ассистент на ступеньках крыльца между каменными
львами. Лица обоих выражали такое уныние, что прохожие замедляли шаги,
поглядывая на них.

Уж давно настало время обеда, но ни Гриша, ни Олег не вспомнили об этом.

Каждый из них с тоской представлял себе, как его задерживают в милиции, как
вызывают туда ничего не подозревающих родных и как, наконец, на глазах у
всего класса снимают с него пионерский галстук. И каждый чувствовал, что он
не в силах вынести все это. И каждого вместе с тем мороз подирал по коже,
как только он начинал думать о лейтенанте, который мог умереть мучительной
смертью из-за их малодушия.

- У него, может, дети есть, - медленно проговорил Гриша. Олег помолчал
немного, потом сказал решительным топом;

- До приезда папы из отпуска ничего не будем делать. Послезавтра папа
приедет, я его встречу как следует, а после послезавтра пойдем и заявим.

Гриша не ответил. Олег помолчал еще немного и вдруг быстро поднялся:

- Нет, не могу! Уж лучше сразу, чем еще два дня мучиться. Идем!

Гриша не шевелился. Он сидел на ступеньках, опустив голову, и молчал.

- Ну, пошли! Решили так уж решили, - сказал Олег.

- Куда пошли? - проворчал Гриша, не поднимая головы.

- Ну, в милицию, в третье отделение. Пойдем расскажем все, а там они уж
сами найдут того лейтенанта и предупредят. Пошли!

Но Гриша и на этот раз не шевельнулся.

- А мне чего ходить? Твоя собака, ты и иди.

- Ах, так! Ну и пожалуйста!.. Как хочешь!.. - Олег всхлипнул. - Сам подбил
меня, чтобы натравить, а теперь в кусты... Как хочешь... Пожалуйста!..

И Олег, вытянувшись в струнку, слегка подрагивая узкими плечами, не
оглядываясь, быстро пошел по тротуару.

Тут только Гриша поднял голову и стал смотреть вслед удаляющемуся товарищу.
Через минуту он вскочил и рысцой догнал дрессировщика:

- Ладно. Пошли.

Приятели рядышком зашагали по тротуару. Пройдя два квартала молча, Олег
громко, с какой-то судорожной уверенностью в голосе, заговорил:

- Вот увидишь, что нам ничего не будет! Ну, вот увидишь!.. Ведь они же
должны понимать!.. Ведь мы же благородный поступок... Ведь мы же ему, может
быть, жизнь спасаем, правда? Ведь они должны попять, правда?

Гриша молчал, только сопел.

И вот они остановились перед подъездом, рядом с которым была прибита
вывеска: "Третье отделение милиции".

- Пошли? - чуть слышно сказал Олег, взглянув на Гришу. - Пошли, - прошептал
тот. И оба не сдвинулись с места.

- Ну, идем? - сказал через минуту Олег.

- Идем.

Олег приоткрыл дверь, заглянул в нее, потом тихонько, словно крадучись,
вошел в подъезд. Следом за ним бочком протиснулся и Гриша.

Ребята очутились в длинном коридоре с двумя рядами закрытых дверей. Только
первая дверь справа была открыта. Она вела в комнату, разделенную на две
части деревянным барьером.

Первая половина комнаты была пуста, если не считать милиционера, стоявшего
у двери. За барьером у стола стоял маленький, толстый лейтенант с красным
лицом и что-то сердито кричал в телефонную трубку. За другим столом в
дальнем углу сидел еще один милицейский работник.

- Вам чего тут нужно? - строго спросил милиционер у двери, как только
ребята сунулись в комнату.

- Нам?.. Нам... начальника... - пролепетал Олег.

- Какого начальника? Дежурного? По какому вопросу?

- Нам по вопросу... нам заявить нужно, по очень важному...

- Дежурный занят. Посидите здесь, - сказал милиционер, пропуская ребят в
комнату, и передразнил с усмешкой: - "Заявить"!

Ассистент с дрессировщиком сели на скамью с высокой спинкой. Лица их теперь
стали серыми от страха, потому что толстый лейтенант, сверкая маленькими
глазками и с каждой секундой все больше распаляясь, кричал в телефон:

- А я из-за вас получать взыскания не намерен, товарищ Фролов! Понятно вам?
Не намерен! Я лучше сам на вас взыскание наложу... Письмо получено. Да, да,
получено, товарищ Фролов. - Лейтенант взял со стола какой-то зеленый
конверт, потряс им над головой и с размаху бросил на стол. - И вы дурака не
валяйте, товарищ Фролов! Маленького из себя не стройте!

Тут Гриша почувствовал, как Олег толкнул его в бок, и услышал его
взволнованный шепот.

- Дураки мы! Пойдем скорее! Ведь письмо написать можно... Напишем письмо, и
всё! Ребята поднялись.

- Всё! Кончены разговоры! Всё! - яростно прокричал толстый дежурный,
треснул трубкой о рычаг и, сопя, повернулся к мальчикам: - Так! Слушаю вас!

Мальчики взглянули друг на друга и ничего не ответили.

- Ну? Что вам угодно? - повысил голос дежурный.

- Нам... мы... нам ничего... мы просто так... - пробормотал Олег.

- Как это "просто так"? Гулять, что ли, сюда пришли?

- Мы... мы... Пойдем, Уточкин, - быстро сказал Олег.

Мальчики дернулись было к выходу, но тут же застыли на месте, в ужасе
приоткрыв рты и вытаращив глаза. В дверях стоял тот самый лейтенант.

Гриша так и не запомнил, сколько длилось страшное, леденящее душу молчание.
Ему казалось, что прошли целые часы, прежде чем Олег выговорил сдавленным
голосом:

- Здравствуйте, товарищ лейтенант!

- Здравия желаю! - ответил тот, вглядываясь в мальчишек.

И вдруг дрессировщик и ассистент, словно подхваченные волной отчаяния,
заговорили одновременно, заговорили громко, быстро, перебивая друг друга,
стараясь друг друга перекричать:

- Товарищ лейтенант, вы... вы... нас простите, это мы на вас тогда собаку...

- Ага... нечаянно... мы вам только показать...

- Мы ее дрессировали на собаку охранно-сторожевой службы...

- Он поводок нечаянно упустил. Он вам только показать, а она вырвалась...

- Мы отрабатывали с ней команду "фасс", и мы хотели потом пойти в питомник
и показать, как мы ее дрессируем...

- Вам теперь прививки надо делать...

- И мы хотели попросить, чтобы нам дали настоящую овчарку на воспитание,
и...

- Потому она, может быть, бешеная. Нам тоже делают прививки...

По мере того как дрессировщик с ассистентом несли эту околесицу, лицо
лейтенанта становилось все жестче, все сердитее.

- Ясно! Хватит! - вдруг крикнул он и, сунув руки в карманы брюк, большими
шагами стал ходить по комнате. Ребята умолкли. От них, как говорится, пар
шел.

- А, ч-ч-черт! - прорычал высокий лейтенант. Дежурный сидел, низко склонив
голову над столом, и Гриша заметил, как он покусывает губы, чтобы не
рассмеяться. Милиционер, сидевший в углу, закрыл лицо растопыренными
пальцами правой руки, и плечи у него дрожали. И милиционер, стоявший у
двери, тоже сдерживал улыбку.

- А, ч-черт! - повторил лейтенант и вдруг, вынув руки из карманов, сжав
кулаки, остановился перед мальчишками. - Да вы... Да я вас сейчас... да
я!.. - выкрикнул он громко и, так и не договорив, снова принялся шагать по
комнате.

- Это которая тебе брюки на коленке порвала? - спросил дежурный, все еще
глядя в стол.

Лейтенант не ответил. Тогда дежурный поднял голову и обратился к Грише:

- Так! Твой адрес и фамилия?

- Кузнецов переулок, дом три, квартира восемь, - тихо ответил тот.

Дежурный записал адрес на четвертушке бумаги и посмотрел на Олега:

- Твой?

- Проезд Короленко, дом пятнадцать, квартира один.

- Так. Идите!

Мальчики направились к двери, но через два шага Олег остановился и
обернулся к дежурному:

- Скажите, пожалуйста, а что нам теперь будет?

- Там увидим. Идите, пока целы.

Милиционер, стоявший в дверях, пропуская ребят, легонько щелкнул Гришу по
макушке.

Очутившись на тротуаре, мальчики бросились бежать, словно боясь, что
лейтенант сейчас выскочит и погонится за ними. Когда же свернули в
ближайший переулок, Олег вдруг остановился, сунул руки в карманы брюк и
прислонился спиной к стене дома.

- Дураки, дураки и дураки! - сказал он медленно и негромко.

- Кто... дураки?

- Мы с тобой дураки: зачем мы правдашние адреса дали? Ведь никто не
проверял.

Гриша в ответ на это только вздохнул.

Одиннадцать дней Гриша ждал, что его родителей вызовут в милицию. На
двенадцатый день, когда он был в школе, раздался звонок. Бабушка открыла
дверь и увидела стройного лейтенанта в милицейской форме.

- Виноват! Здесь живет Гриша Уточкин?

- Зде-е-есь, - протянула бабушка упавшим голосом.

- Дома он?

- Не-е-ту... В школе!..

- Разрешите на минуту!..

Бабушка посторонилась, пропуская лейтенанта в переднюю, и тут только
заметила, что лейтенант ведет на поводке щенка-овчарку с острой мордой,
торчащими ушами и высокими толстыми лапами.

- Вот, передайте ему, пожалуйста, - сказал лейтенант, вкладывая конец
поводка в бабушкину - руку. - На ошейнике монограмма есть. И скажите, что
привет им обоим от лейтенанта Самойленко.

Лейтенант приложил руку к козырьку и удалился.

Бабушка выпустила из рук поводок и долго стояла, уперев руки в бока, глядя
на щенка, который расхаживал по передней, потягивая носом. Потом она
сходила в комнату, надела очки и, вернувшись в переднюю, присела на
корточки.

- Ну-ка, ты! Как тебя?.. Поди сюда! - сказала она, чмокнув губами.

Щенок подошел к ней, виляя хвостом и улыбаясь. Придерживая его за спину,
бабушка нашла на ошейнике металлическую пластинку. На ней было
выгравировано:

"Грише Уточкину и Олегу Волошину от работников 3-го отделения милиции".

- Ишь ты!.. - прошептала бабушка.



   Юрий Сотник.
   ИССЛЕДОВАТЕЛИ.


Как-то раз, еще будучи студентом-практикантом, я присутствовал на уроке
Николая Николаевича.

Николай Николаевич стоял, вытянувшись перед классом, чуть приподняв седую
бородку клинышком. Белая, вся в вихрах и завитушках шевелюра его резко
выделялась на фоне классной доски, а черная суконная блуза-"толстовка"
почти сливалась с ней. В правой руке он держал раскрытую книгу, в левой -
пенсне на черной тесемочке. Не глядя в книгу, чуть помахивая пенсне, он
взволнованно читал:

Погиб поэт! - невольник чести -

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Сидя на самой задней парте, я видел перед собой тридцать шесть затылков и
по ним мог судить о том, с каким вниманием слушают ребята Николая
Николаевича. Темные и белобрысые, с косами и без кос - все затылки
держались на слегка вытянутых шеях и были совершенно неподвижны.

Но вдруг два затылка - один рыжий, другой черный - оживленно задвигались.
Двое мальчишек, сидевших на одной парте, принялись указывать друг другу
куда-то под потолок и громко шептаться.

Николай Николаевич укоризненно взглянул на ребят. Те угомонились, но
ненадолго. Вскоре рыжий поднял маленький грязный кулак и кому-то им
погрозил.

Несколько учеников возмущенно взглянули на рыжего. Николай Николаевич
нервно дернул бородкой в его сторону.

- Анатолий, голубчик! Если тебе неинтересно, можешь выйти из класса, но
другим слушать, пожалуйста, не мешай, - сказал он сдержанно и продолжал
чтение.

Дойдя до второй части стихотворения, Николай Николаевич понизил голос.
Гневно поглядывая на класс, он стал читать медленно и тяжело:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

- Хи-хи! - раздалось в классе. Николай Николаевич захлопнул книгу.

- Я не могу... - заговорил он подрагивающим голосом. - Я не могу продолжать
урок при таком отношении к творчеству Михаила Юрьевича. Я убедительно прошу
Анатолия выйти из класса и не мешать коллективу работать.

Рыжий мальчишка сидел за своей партой не шевелясь.

- Толька, выйди!.. Слышишь? Выходи, Толька! - закричало несколько голосов.

Толька вздохнул на весь класс и направился к двери.

- Виноват! Минутку! - проговорил Николай Николаевич. - Подойди, пожалуйста,
сюда.

Мальчишка повернулся и подошел к учителю. Маленькое лицо его было
светло-малинового цвета, на нем такие же рыжие, как волосы, поблескивали
веснушки, и из этого пестрого окружения тоскливо смотрели небольшие голубые
глаза.

Николай Николаевич осторожно приподнял кончик красного галстука, висевшего
на шее у Анатолия.

- Что это такое? - спросил он.

- Галстук, - тихо сказал мальчишка.

- Какой галстук?

- Пионерский.

Мальчишка не проговорил, а прохрипел это, но все в классе услышали его.

Николай Николаевич серьезно посмотрел на класс:

- Обращаю внимание товарищей пионеров на это явление. Анатолия прошу
подождать меня возле учительской.

Николай Николаевич умолк и протянул руку с пенсне по направлению к двери.
Мальчишка с напряженной физиономией вышел из класса.

- Безобразие! До чего разболтались! - пробормотал Николай Николаевич, снова
раскрывая книгу.

Но в это время сдержанно засмеялся один ученик, потом другой, третий, и
через несколько секунд уже громко хохотал весь класс. Все смотрели туда,
куда только что глядел пострадавший Анатолий.

Посмотрел туда и Николай Николаевич. Посмотрел и я.

На стене, под самым потолком, была вентиляционная отдушина, прикрытая
железной решеткой величиной с тетрадь. И за этой решеткой виднелось
человеческое лицо. Николай Николаевич сразу притих. Мягкими шажками он
сошел с кафедры и стал напротив решетки, заложив руки за спину.

- Эт-то что такое? - проговорил он очень тихо. В коридоре раздался звонок.
Учебный день кончился, но в классе царила такая же тишина, как и в начале
урока. Физиономия за решеткой быстро уплыла в темноту. Николай Николаевич
почти выбежал из класса. Я бросился за ним.


Мы разыскали дворника, узнали от него, что попасть в вентиляционную систему
здания можно только через котельную, и вместе с ним спустились в подвальный
этаж. Дверь котельной оказалась запертой. Николай Николаевич шепотом
спросил дворника:

- Матвей Иванович, могу я узнать, как они сюда попали?

- Стало быть, через окно, - ответил тот, ковыряя ключом в замке.

Вошли в котельную. Там было прохладно, пахло сажей. Слева, высоко от пола,
светились два окна с покатыми подоконниками, справа стояли два
бездействующих (был май), коричневых от ржавчины котла. В конце помещения
кирпичная стена имела выступ, похожий на огромную голландскую печь. Внизу
на выступе имелась металлическая дверка, тоже похожая на печную, но только
гораздо больших размеров. Дворник молча указал нам на нее.

- Николай Николаевич... - начал было я.

- Тшшш!

Мы услышали шорох, и все трое тихонько спрятались за котел. Послышалось два
приглушенных голоса:

- Ну, чего ты там застрял?

- Погоди! Я за что-то зацепился.

Железная дверца приоткрылась, и из нее выполз худенький мальчишка лет
двенадцати, с тонкой, очень серьезной физиономией и давно не стриженными
волосами, серыми от осевшей на них пыли. Следом за ним появился другой
мальчишка, толстый, круглоголовый. Он выглядел примерно на год младше
первого.

                                  [Image]

Оба они принялись хлопать ладонями друг друга по бокам, по спине, и пыль,
поднявшаяся от их костюмов, образовала целое облако.

- Знаешь, меня Николай Николаевич, наверно, узнал, - сказал толстый
мальчишка. - Я заглянул к нему в класс, а он как увидит да ка-ак закричит:
"Это что та..."

Николай Николаевич, стоявший согнувшись за котлом, молча выпрямился.
Выпрямились и мы с дворником. У обоих мальчишек челюсти отвисли от ужаса.

Заложив руки за спину, учитель приблизился к ним.

- Итак, что вы делали, позвольте узнать? - ровным голосом спросил он.

Мальчишки молчали. Толстый рассеянно смотрел на кирпичную стену подвала,
тонкий шевелил носком ботинка валявшийся на полу кусочек кокса.

- Ну-с! Я жду!

Толстый поднял на Николая Николаевича полные грусти выпуклые глаза и, снова
опустив их, прошептал:

- Исследовали...

- Просто лазили, - тихо поправил его товарищ.

- И для этого сбежали с урока? "Исследователи" молчали.

- Блестяще! - сказал Николай Николаевич. - А знаете ли, дорогие, как можно
назвать ваш поступок? Растратой государственных средств! Да, да! Самой
настоящей растратой государственных средств. Государство тратит огромные
деньги, чтобы дать вам образование, чтобы сделать из вас людей, а вы что
делаете во время занятий? И сами не учитесь и мешаете другим! Как это можно
назвать?

Толстый растратчик государственных средств тихонько заплакал. Тонкий
наступил каблуком на кусочек кокса и принялся сверлить им цементный пол.

- Идите! И прошу подождать меня возле учительской.

"Исследователи" бесшумно вышли из подвала. Николай Николаевич обратился к
дворнику:

- Матвей Иванович, надо запереть эту дверку. Этак много любителей найдется.

- Да тут был замок... Не знаю, куда делся.

- Очень вас прошу: сейчас же найдите новый и повесьте. Мы с учителем
остались одни. Николай Николаевич прошелся по котельной и улыбнулся,
покачивая головой.

- Ужас, что за народ! - вздохнул он.

Он помолчал, оглядывая котельную, Причем бородка его резко дергалась во все
стороны. Потом вздохнул и заговорил мягко, задумчиво:

- Да, милый вы мой! Удивительно все-таки жизнь устроена! Тридцать лет
преподаю в этой школе, смотрю на эти отдушины с решетками и ни разу не
подумал, что у меня под боком такой лабиринтище.

Он еще раз осмотрелся кругом, нагнулся и зачем-то заглянул под котлы.

- Вот вы живете в доме, живете десятки лет. Уж, казалось бы, вы должны
знать его до последней балки. А вы и сотой части не знаете. А потом вот
такой... как бы вам сказать... шпингалет открывает вам глаза. А? Милый мой,
разве не удивительно?

Я кашлянул и сказал:

- Да... Конечно...

Николай Николаевич теперь прохаживался по котельной и размахивал в воздухе
пенсне;

- В конце концов, настоящая любознательность, то есть чисто биологическая
страсть к познаванию мира, живет в человеке очень недолго... Лет с
пятнадцати-шестнадцати мы уже перестаем замечать весьма многие окружающие
нас явления. Мы сосредоточиваем свое внимание на... как бы вам, милый мой,
сказать... на весьма узкой сфере этих самых явлений... Мм-да!

Николай Николаевич остановился, надел пенсне и принялся разглядывать выступ
в стене.

- По всей вероятности... - Он помолчал, соображая. - По всей вероятности,
такая система вентиляции в современных домах не строится. Стены слишком
тонкие. А это... вы посмотрите... это же целый лабиринт...

Он подошел ближе к выступу:

- Очевидно, это основной, центральный, так сказать, канал... Или шахта. Как
вы думаете? А? От него идут ответвления...

Николай Николаевич открыл железную дверцу и нагнулся, заглядывая в нее:

- Ив этих ответвлениях... в этих ответвлениях создается своего рода
сквозняк...

Голос Николая Николаевича стал еще глуше, потому что он совсем влез в
отверстие и теперь стоял выпрямившись в шахте.

Мне стало скучно:

- Пора, Николай Николаевич. Может быть, пойдемте...

- А вот тут скобы есть, - донеслось из отверстия, - чтобы лазить...
Удивительно, как все предусмотрено! Очевидно, для очистки. Мм-да... Гм! Гм!

Бормотание Николая Николаевича стало еще глуше и отдаленнее. Я сунул голову
в отверстие:

- Пойдемте, Николай Николаевич. Уже, наверно, из школы все ушли.

Откуда-то сверху из темноты донесся голос:

- Гм! Вы только посмотрите: эта шахта... Идите-ка сюда. Да нет, вы идите
сюда... Вот здесь, на стене, металлические скобы, так вы по ним... Вы
обратите внимание, как здесь все предусмотрено... Да вы лезьте сюда. Вот
здесь, около меня, уже боковой ход...

Я подумал, что старик обидится, если я его не послушаюсь, и, нащупав скобы,
полез во тьму... Вскоре я коснулся головой ботинка Николая Николаевича.

- Виноват, - сказал он.

В это время внизу, в котельной, послышались шаги.

- Николай Николаевич, идет кто-то, неудобно.

- Тш-ш! - прошипел Николай Николаевич.

Мы притихли. Шаги приблизились. Глухо хлопнула металлическая дверца, что-то
лязгнуло, потом щелкнуло. Шаги, на этот раз чуть слышные, удалились.

Если раньше можно было видеть слабо освещенное дно шахты, то теперь
наступила абсолютная, кромешная темнота.

- Милый вы мой, - забормотал над моей головой Николай Николаевич, - мы,
кажется, большую оплошность допустили.

- А именно?..

- Несомненно, это дворник приходил. ~ И он запер нас?

- Да, голубчик, по всей вероятности.

- Гм!

- Да-а!

Мы помолчали. Николай Николаевич завозился наверху:

- Вы разрешите мне спуститься. Все-таки, знаете ли, седьмой десяток.

Я сполз по скобам вниз, за мной - педагог. В узкой шахте мы стояли вплотную
друг к другу. Я потрогал дверцу:

- Заперта, Николай Николаевич. Он вздохнул:

- Милый вы мой! Как это все нехорошо получается! Опять помолчали. Потом я
предложил:

- Кричать надо.

- Кричать? Гм! Да... Кричать... Но, знаете, уж больно это будет... как бы
вам сказать... странно. Вы же сами понимаете, занятия кончились, но много
детей еще осталось: кто в кружках, кто в читальне, а мы будем кричать, и в
каждой комнате услышат... "Что такое?" - скажут. "А это Николай Николаевич
в трубу забрался и голос подает". Неловко.

- Так что же делать?

- Честное слово, ничего не могу придумать, милый вы мой. Поверите ли... со
мной никогда подобных приключений не случалось...

Я сказал, что охотно верю. Я начинал злиться. Николай Николаевич дотронулся
до моего плеча:

- Знаете что, голубчик? Вы человек молодой, ловкий... Может быть, вы
слазите в какой-нибудь боковой канал и тихонько, не поднимая шума, скажете
кому-нибудь: так, мол, и так, случилось такое досадное происшествие... А? Я
вам буду очень признателен за это.

Что ж делать? Я снова нащупал шершавые скобы и стал карабкаться в потемках
наверх, жалея, что у меня нет спичек. С каждым движением на меня сыпались
какие-то соринки, было очень пыльно, и я чихал. В темноте я не видел, на
какую высоту залез, но когда я добрался до первого бокового хода, то
вообразил, что вишу над бездонной пропастью. Хорошо, что Николай Николаевич
стал тихонько напевать от скуки.

Боковой канал был четырехгранной трубой длиной метров шесть. В конце его
сквозь решетку проходил свет. Я лег на живот и стал протискиваться в тесной
трубе, засыпанной пылью, кусочками известки и кирпича. Когда я добрался
наконец до решетки и стал смотреть через нее, то долго не мог понять, к
какому помещению попал. Все оно было заполнено какими-то перегородками.
Когда же понял, то полез обратно. Вылезая из трубы, я выгреб своим телом
кучу мусора, и он полетел вниз. Николай Николаевич закашлялся, зачихал,
потом бодро спросил:

- Ну, каковы результаты?

- Раздевалка, Николай Николаевич.

- Жаль, жаль!

Долго я ползал по пыльным и тесным ходам этого дурацкого лабиринта. И
каждый раз попадал или к совершенно пустому классу, или к классу, где
занимался какой-нибудь кружок. В конце концов я подполз к учительской. Там
вокруг большого овального стола сидели все педагоги школы и слушали
выступление директора - высокого человека в кавказской рубахе. Поспешно
отступая от учительской, я заметил, что есть еще один канал,
перпендикулярный тому, по которому я полз. Я залез в него, добрался до
решетки, заглянул сквозь нее и сразу дернулся назад.

Решетка выходила в коридор. В коридоре, как раз напротив решетки, стояли и
тихо разговаривали Анатолий (рыжий мальчишка, изгнанный Николаем
Николаевичем из класса) и два "исследователя", из-за которых мы попали в
эту историю.

Совершенно измученный, я спустился на дно шахты:

- Плохо, Николай Николаевич!

- Никого не нашли?

- Нашел. В учительской заседание педсовета.

- Ох! А я, выходит, не явился.

- А рядом с учительской трое ребят, с которыми у вас должен быть разговор.

Николай Николаевич вздохнул где-то возле моего плеча и прошептал:

- Все еще меня ждут. Мы помолчали с минуту.

- Итак, милый мой, что же вы предложите?

- Что же предлагать! Нужно опять добраться до учительской.

- Ох, милый мой, что вы!.. - взволнованно зашептал Николай Николаевич. - Вы
все-таки войдите в мое положение... Директор наш и все педагоги - милейшие
люди, но... как бы вам сказать... едва ли они смогут понять причины,
побудившие меня, старика...

- Эх, Николай Николаевич! А кто их сможет понять, эти причины!

- Мм-да... Конечно, но... Нет, я против этого. Категорически против.

- Ну так что же... Этим вашим мальчишкам говорить? Николай Николаевич
ответил не сразу:

- Видите ли, голубчик... При условии соблюдения ими полнейшей тайны это был
бы неплохой выход... Они очень хорошо относятся ко мне, по в данном случае
они являются лицами, до некоторой степени от меня зависимыми... Вы ведь
знаете, чего они от меня сейчас ждут... И вот поэтому я не считаю себя
вправе заставить их оказать мне такую...

- Да бросьте, Николай Николаевич! Я пошутил.

- Нет, почему же "бросьте"... Вы знаете, я нашел выход! Отправляйтесь
сейчас к ним...

- К кому?

- К ребятам, разумеется... И скажите, что Николай Николаевич попал в
такую-то беду и обращается к каждому из них, как... ну, как человек к
человеку. Причем обязательно подчеркните, что неприятный разговор у меня с
ними все равно будет, это мой долг, а к ним обращаюсь как человек к
человеку, а не как педагог или там начальство...

- Бросьте, Николай Николаевич. Только что распекли их за это дело, а сами...

- Ну, знаете, милый вы мой... Они прекрасно знают, что я распекал их за
пренебрежение занятиями, а не за вполне естественную любознательность,
здоровую страсть к исследованиям. Если бы, голубчик, не было этой страсти,
Америка не была бы открыта.

- Тогда уж лучше сообщить о нашем положении кому-нибудь одному из них, а не
всем троим. Но вот как это сделать?

- Не надо! Один разболтает. Обязательно разболтает. А трое - никогда.
Ступайте! Ступайте! Они поймут. Только прежде всего возьмите с них слово,
что все останется в тайне.

- Все-таки тайну нужно сохранить? - пробормотал а.

- Ничего не поделаешь. Нужно считаться... как бы вам сказать, со своего
рода условностями. Ступайте, дорогой. Ступайте!

Николай Николаевич тихонько подталкивал меня, пока я снова не полез по
скобам во тьму.

Добравшись до нужной решетки, я долго смотрел через нее на мальчишек. Они
уже не разговаривали, а переминались с ноги на ногу, тоскливо поглядывая в
конец коридора. Рыжий Анатолий присел на корточки у стены, вынул из кармана
карандаш и принялся грызть его, отдирая зубами мелкие щепочки.

Долговязый "исследователь" вентиляционных каналов проговорил:

- Да не придет он. Уже, наверно, из школы ушел. Рыжий даже не взглянул на
него:

- Да, "не придет"! Не знаешь, так молчи уж.

- А что?

"Исследователи" сели рядом с Анатолием.

- А то! Ты в четвертом?

- В четвертом.

- Он у вас не преподаст еще. Вот перейдешь в пятый, тогда узнаешь!

Рыжий некоторое время трудился над своим карандашом, потом вдруг повернулся
к "исследователю":

- Знаешь самое первое правило для хорошего педагога? Никогда с детьми не
трепись зря. Сказал - и делай. А Николай Николаевич знаешь какой педагог? О
нем в "Пионерке" писали.

- Знаю. Только строгий очень, - вздохнул толстый.

- Не будешь с нами строгим, так мы всю школу разнесем. Рыжий снова принялся
за карандаш. Я лежал в своей норе, таращил на них глаза и глотал от
волнения слюну. Лишь минуты через две я собрался с духом и прошептал:

- Мальчики!

Они не услышали. Толстый опять заговорил:

- А кто это молодой такой? С ним был. Анатолий вынул из карандаша графит и
стал писать им у себя на ладони.

- Ерунда. Практикант.

Мне стало душно. От пыли свербило в носу. Хотелось чихнуть.

- Мальчики! Мальчики! Ребята! - шепнул я уже погромче.

Все трое дернули головами, разом поднялись и уставились на меня. Толстый
мальчишка тихонько хохотнул:

- Во! Еще один!

Анатолий швырнул в решетку мусор, оставшийся от карандаша:

- Тебе здорово всыплют! Их уже поймали.

- Ребята!.. Мальчики!.. Я не то... Я говорю, я не тот, кто вы думаете. Я к
вам как человек к человеку (тьфу, черт!)... Одним словом, я к вам по
поручению... ну, от Николая Николаевича... Вернее, не от Николая
Николаевича, а...

- Чего ты там бормочешь? - спросил толстый.

- Я говорю... Видите ли, какая штука... Николай Николаевич... Ну, просто к
вам обращается. Тут маленькая неприятность вышла... Одним словом, нас
заперли... Дворник запер. И вот мы... Нечаянно, конечно, запер...

Рыжий вдруг перестал скалить зубы.

- Вы кто: практикант? - догадался он.

- Ну конечно, практикант! - обрадовался я и стал говорить более внятно: -
По некоторым причинам, ребята, мы с Николаем Николаевичем оказались
запертыми в этой штуке. И вот Николаи Николаевич обращается к вам с
просьбой выручить нас, по так, чтобы никто не знал.

Все мальчишки просияли, как будто я предложил им ехать на Северный полюс.

- Где заперли? Ту дверку? - спросил тощий мальчишка.

- Ну да. Внизу.

Толстый от восторга ударил своего приятеля по спине:

- Вот это Николай Николаевич! Анатолий тянул их обоих за рукава:

- Пошли! Пошли!

- Сейчас выручим, - сказал толстый.

Вся тройка собралась было умчаться, но я остановил их:

- Только, ребята, Николай Николаевич просил дать честное пионерское, что вы
никому - ни слова. Анатолий кивнул головой:

- Конечно! А как же!

Выбравшись из канала и спустившись к учителю, я услышал возню за дверцей и
возбужденный шепот:

- Ты гвоздем! Гвоздем его надо!..

Через полчаса Николай Николаевич сидел за партой в пустом классе. Возле
него стояли трое мальчишек и смотрели на него во все глаза. Разговор о
трудовой дисциплине, о том, как дорог каждый час учебы, был закончен.

- Нет, голубчик. Я думаю, что твое предположение неверно, - говорил Николай
Николаевич, укладывая пенсне в футляр. - Теоретически, может быть, и
возможно, что такая система вентиляции способствует поддержанию более или
менее одинаковой температуры во всех помещениях, по практически... Ведь ты,
наверно, обратил внимание, что...

Толстый мальчишка перебил его:

- Николай Николаевич... а зачем вы туда полезли? Николай Николаевич
посмотрел на него, потом улыбнулся.

- Знаешь, в старину говорили: лукавый попутал...

- Гы-ы! - хором сказали мальчишки и вполне удовлетворились его ответом.



   Юрий Сотник.
   "ЧЕЛОВЕК БЕЗ НЕРВОВ".

У Лоди была одна слабость: ему так хотелось прослыть храбрецом, человеком
исключительным, прошедшим огонь и воду, что он иной раз не мог не приврать.

Когда в пионерском лагере устраивали прогулку на лодках по реке, он всем
своим видом давал понять, что ему скучно катание в "этой посудине для
сухопутных крыс и маменькиных сынков". Если проходил пароход и лодки
начинали покачиваться, а девочки весело и немного испуганно пищать, Лодя
нарочно еще сильнее раскачивал "эту посудину" и говорил:

- Попробовали бы вы пять баллов на Черном море!

- А ты пробовал?

Лодя кивал головой и рассказывал о том, как он, взяв потихоньку лодку,
прошел в пятибалльный шторм из Третьего лагеря Артека к Нижнему лагерю,
чуть не разбившись по дороге о скалу Султанку.

- Ничего страшного нет. Не теряйся - и все в порядке. Струсил - тогда играй
похоронный марш, - закапчивал он.

Особенно Лодя старался поразить своей отвагой двенадцатилетнюю Машу Брыкину
из второго отряда девочек. Ей он рассказывал о том, как он собственными
руками задушил напавшего на него бешеного фокстерьера, и о том, как они с
отцом заблудились однажды в пустыне Каракум и спаслись только благодаря
его, Лодиной, находчивости. Маша всему верила. Ее круглое, очень смуглое
лицо со вздернутым носом застывало от ужаса, большие карие глаза неподвижно
смотрели на щуплого Лодю. Временами она перебивала рассказчика и
взволнованно спрашивала:

- Нет, Лодька, ты сознайся: неужели... неужели ну вот ни капельки не было
страшно?

- Что ж тут страшного! - пожимал плечами Лодя. - Не теряйся - и всё.

Маша от избытка чувств мотала головой, и толстая золотистая коса била ее по
плечам.

- Нет... нет, Лодька... Ты... ты какой-то особенный! Ты просто человек без
нервов!

Сердце Лоди приятно замирало от таких слов. Он начинал мечтать о том, как
бы на деле доказать Маше, что он "человек без нервов".

Однажды под вечер Лоде и Маше поручили сходить в соседнюю деревню и
пригласить на костер председателя колхоза, получившего звание Героя
Социалистического Труда. До деревни было километра полтора.

Слева вдоль проселочной дороги тянулось поле овса, справа вплотную к дороге
подступал лес. У самого края росли молодые светло-зеленые елочки; за ними,
словно охраняя малышей, стояли взрослые ели с тяжелой синеватой хвоей на
опущенных ветках.

Маша то и дело замедляла шаги, всматриваясь в глубь леса.

- Угадай, на сколько тянется этот лес? - говорила она. - Не знаешь? До
самой железной дороги, больше чем на двадцать километров. Евстигней
Иванович, начальник лагеря, сказал, что если кто-нибудь пойдет в этот лес
без вожатых, то его сразу отправят к родным. Знаешь почему? Потому что в
этом лесу не только ребята, а даже здешние колхозники иной раз плутают:
кружат, кружат, а выйти не могут.

- Тоже мне лес! Ты настоящего леса не видела, - отвечал Лодя и ужо
обдумывал новый рассказ о своих приключениях в Уссурийской тайге.

Овес кончился. Дорога отошла от леса и потянулась наискосок через луг. В
конце луга виднелись длинные строения колхозной фермы. На лугу, шагах в
пятнадцати от дороги, пасся большой черный с белыми пятнами бык,
привязанный к стволу одинокой березы. Поравнявшись с быком, ребята
остановились.

- Берендей, - почтительно сказала Маша. Лодя молча кивнул.

- Его неделю тому назад в колхоз привезли. В стадо его еще но пускают.

- Знаю. Карантин, - сказал Лодя.

- Его вся деревня боится, - снова вполголоса заговорила Маша. - На прошлой
неделе, когда его вели в стойло, он лошадь забодал, а во вторник счетовод
на велосипеде ехал, так он на него... Счетовод прямо с велосипеда через
забор прыгнул и поэтому остался живой.

Все это Лодя уже знал. Знал он также, что Берендей не подпускает к себе ни
одного из работников фермы и что ладит с ним лишь колхозный зоотехник,
который и привез Берендея откуда-то из-под Ярославля. Берендей перестал
щипать траву, приподнял голову и, стоя боком к ребятам, следил За ними
блестящим немигающим глазом.

- Идем, - сказала Маша. - Он чего-то смотрит на нас... Лодя побаивался
коров, а о быках и говорить нечего. Именно поэтому он не двинулся с места.

- Лодя, идем! Видишь, он смотрит на нас.

- Не бойся. Не с такими дело имел.

Какое он имел дело с быками, Лодя еще не придумал, но Маша его и не
спрашивала. Она только смотрела то на щуплого Лодю в широких и длинных, не
по росту, трусах, то на здоровенного быка, у которого черная лоснящаяся
шкура туго обтягивала каждый мускул.

Бык, по-видимому, был надежно привязан к березе. Лодю так и подмывало
удивить Машу своим невероятным самообладанием. Он озабоченно сдвинул брови
и сказал:

- Похоже, что веревка возле рогов перетерлась.

- Ой!.. Лодька, правда?

- Да. Я сейчас проверю. Отойди подальше на всякий случай.

- Лодька, вернись! Нет, это прямо сумасшедший какой-то! - закричала Маша,
пятясь назад по дороге.

Лодя не обратил на этот крик никакого внимания. Размеренной поступью он
приближался к быку. Берендей повернулся рогами к Лоде и с шумом выдохнул
воздух: "Хух!" От этого "хух" у Лоди сразу ослабели ноги. Он уголком глаза
посмотрел на Машу.

Та стояла уже возле самого леса и кричала:

- Лодя, не надо! Лодя, что ты делаешь?!

Это подбодрило Лодю. Он сделал еще несколько, на этот раз очень неровных,
шагов и остановился в полутора метрах от быка.

Берендей опустил рога, сильно ударил себя хвостом по боку, и снова
послышалось: "Хух!"

- Но-но у меня!.. Ты не очень-то! - слабеньким голоском сказал Лодя и
сделал бочком еще один шаг.

Берендей крутнул головой, словно желая стряхнуть веревку, двойной
восьмеркой оплетавшую рога, и двинулся к Лоде. Однако веревка натянулась и
вывернула ему голову так, что один глаз стал смотреть в землю, а другой - в
небо. Бык замычал протяжно и раскатисто. Маша завизжала. У Лоди что-то
сжалось в животе. Он было собрался удрать, но увидел, что бык стоит в
прежнем положении и веревка крепко держит его. "Дотронусь до морды и уйду!"

Лодя снова бочком приблизился к Берендею, сильно вытянул левую руку и,
заискивающе приговаривая: "Быченька, быченька...", ткнул "быченьку"
указательным пальцем в мягкий теплый нос. Берендей не шевельнулся. Лодя
разом осмелел.

- Но-но! Не на того напал, - сказал он громко, чтобы Маша могла услышать, и
снова ткнул быка в нос, на этот раз кулаком.

Берендей неуклюже попятился. Теперь можно было с достоинством уйти. Лодя
повернулся и направился к Маше, стараясь не спешить и не оглядываться
назад. Не оглядываться было очень трудно, потому что сзади слышалась
какая-то тяжелая возня. Однако Лодя не повернул головы. Он даже изобразил
на своем лице беспечную улыбку. Так он прошел примерно половину пути. И
вдруг он увидел, как Машино лицо перекосилось, услышал, как она взвизгнула
не своим голосом, увидел, как ее словно ветром сдуло и понесло по дороге к
лагерю. Лодина голова сама собой повернулась.

Берендей, опустив рога, ровной рысцой бежал к нему. "Человек без нервов" не
пискнул, не издал ни звука. В голове его мелькнуло: "Бежать!", а ноги уже
пронесли его метров десять по направлению к лесу... Потом он подумал:

"Спрятаться!", а сам уже секунду лежал под ветками огромной, разлапистой
ели, росшими почти у самой земли. Больше Лодя ни о чем не думал, только
ждал, что бык сейчас доберется до него и забодает...

                                  [Image]

Но Берендей не появлялся. Долго, очень долго Лодя лежал пластом на сухих
еловых иглах, потом приподнял голову и прислушался. Кругом было тихо.
Трудно сказать, сколько времени длилась эта тишина: то ли пять минут, то ли
полчаса. Наконец где-то совсем близко прозвучал тихий, прерывающийся голос:

- Лодя!.. Лодя, где ты? Лодя!

"Человек без нервов" выполз из-под ели, с трудом продрался сквозь густые
заросли молодняка, которых он не заметил, спасаясь от Берендея, и очутился
на дороге.

Маша стояла в трех шагах от него. Круглое лицо ее раскраснелось, ресницы
слиплись от слез, от гладкой прически отделилось множество тонких прядок,
которые слегка шевелились и поблескивали золотыми искорками. Лодя,
наоборот, был бледен. Через нос и правую щеку его тянулась большая ссадина.
Трусы, рубашка и всклокоченные пепельные волосы были унизаны сухими еловыми
иглами.

Маша долго рассматривала его, потом глубоко вздохнула:

- Я уж думала, ты погиб. Лодя постарался улыбнуться.

- З-занятное приключение! - выдавил он, чуть заикаясь.

Оба помолчали, рассеянно оглядываясь по сторонам. Ни на дороге, ни в
деревне, ни на лугу не было видно ни души. Вдруг на лице у Маши снова
появилось испуганное выражение.

- Лодька! А Берендей! Где Берендей?

Лодя равнодушно махнул рукой в сторону леса:

- Там где-то.

Маша подошла поближе и посмотрела ему в глаза.

- Лодька, ты понимаешь, что ты наделал? Понимаешь? - сказала она. Лодя
молчал,

- Он же в лес ушел! Он же пропадет! - почти крикнула Маша.

Только теперь Лодя увидел другую сторону всей этой истории. Из-за него
сорвался с привязи племенной колхозный бык. Бык может уйти далеко в лес,
может заблудиться, погибнуть... Плечи у Лоди опустились, лицо вытянулось.

- Вот что ты наделал!

Маша постояла в раздумье, зажав зубами кончик пионерского галстука, искоса,
уже без всякого восхищения поглядывая на "человека без нервов". Потом она
круто повернулась и скрылась среди молодых елочек. Лодя пошел за ней.

Лес был неровный. Плотные заросли елей походили на материки и острова.
Между ними бухтами и проливами зеленели лужайки с пушистыми шариками
одуванчиков. Маша как будто забыла свой страх перед Берендеем, забыла и о
том, что в этом лесу можно заблудиться. То ей слышался треск сухой ветки, и
она бежала на этот звук. То ей казалось, что за деревьями что-то шевелится,
и она шла в противоположном направлении, продираясь сквозь колючий ельник.

Лодя всюду следовал за ней и думал: что они будут делать с Берендеем, если
даже найдут его? Ведь ни он, ни Маша не решатся подойти к быку и на
двадцать шагов. Не лучше ли пойти в правление колхоза и рассказать обо
всем? Но как рассказать? Неужели так прямо и заявить: "Дорогие товарищи! Я
выпустил вашего быка, и он ушел в лес. Пойдите поищите его". Нот! Уж лучше
продолжать поиски, а там видно будет.

Постепенно Лодя ободрился и стал разглядывать траву, надеясь обнаружить
следы Берендея. Но трава была невысокая и такая упругая, что Лодя даже
собственные следы различал с большим трудом.

Так они петляли по лесу, пока не заметили, что одуванчики на больших
лужайках стали красными от лучей заходящего солнца, а на маленьких
лужайках, окруженных елями, сделалось тускло и серо.

- Лодька!.. Что ты наделал! Ты понимаешь, что ты наделал? - десятый раз
повторяла Маша.

- В колхоз нужно идти. Заявить, - упавшим голосом ответил "человек без
нервов".

Усталые, унылые, они побрели обратно. Маша неуверенно говорила, что им
нужно идти правей. Лодя так же неуверенно предлагал забрать немного влево.
На душе у каждого становилось все тревожней и тревожней.

Скоро, однако, в деревьях показался просвет, и ребята вышли к прямой,
широкой просеке, на которой то здесь, то там росли приземистые кустики
можжевельника. Маша сразу повеселела:

- Ой! Это же та самая! Она к лагерю ведет!

Маша раздвинула ветки, вышла на просеку, посмотрела влево, повернулась,
посмотрела вправо... и попятилась.

Лодя подошел к ней и тоже взглянул направо: на просеке, шагах в пятидесяти
от ребят, пасся Берендей.

Маша вцепилась в Лодину руку чуть повыше локтя и, не спуская глаз с
Берендея, прошептала:

- Лодька, никому в колхозе не говорить, что это он из-за тебя сорвался!

- Вот еще! Буду я прятаться! - прошептал Лодя, тоже внимательно следя за
быком...

- Лодька, тебе ничего не будет, потому что ты мальчишка, а для вожатых -
неприятности.

Лодя помолчал. Маша еще крепче впилась в его руку:

- Лодька, дай мне честное слово, что не будешь близко к нему подходить!

- Л что?

- Я сейчас побегу в лагерь, а оттуда в колхоз... А ты оставайся здесь и
никуда его не пускай, пока люди не придут. Только близко не подходи. Ладно?

- Л-ладно, - вяло ответил Лодя, тоскливо глядя на быка, на темные стены
елей, сходившиеся вдали, на большое красное солнце, которое садилось в
конце просеки.

- А если он все-таки уйдет, то иди за ним и кричи все время "ау". Мы по
голосу тебя отыщем. Хорошо? Лодя только молча кивнул.

- Пока!.. Ой, Лодька, я бы на твоем месте со страху померла!

Маша пустилась бежать. Малиновая от заката кофточка ее еще долго мелькала
среди низких кустов. На просеке стояла тишина. Никогда еще Лодя не
чувствовал себя таким одиноким.

Он поднял с земли большую сухую ветку и стал обламывать с нее сучки. Он
понимал, что палкой от быка не спасешься, но все же с нею было как-то
спокойнее.

Один из сломанных сучков треснул так громко, что Берендей поднял голову.

Лодя юркнул за ближайшую елку. Несколько секунд бык прислушивался, потом он
зашагал по просеке в сторону, противоположную той, куда убежала Маша.

Лодя думал, что он отойдет немного и снова примется за еду. Но Берендей
продолжал идти, слегка покачивая белым хвостом с грязной кистью на конце.
Обрывок привязанной к рогам веревки волочился за ним по траве.

"Уходит! Уйдет!.." - подумал Лодя и побежал за быком.

- Берендей! - крикнул он.

Берендей все шел. У него был такой вид, словно он знает, куда и зачем идет,
и знает также, что путь предстоит далекий. Лодя пришел в такое отчаяние,
что еще ближе подбежал к быку и снова крикнул:

- Берендей!

Берендей остановился и посмотрел на Лодю через плечо. Тот застыл на месте.

Берендей медленно повернулся всем корпусом на сто восемьдесят градусов.
Лодя слегка присел. Берендей подхлестнул себя хвостом и шагом двинулся на
Лодю. "Человек без нервов" большими скачками понесся в ельник.

Когда он снова выбрался на просеку, быка на ней не было. Лодя крадучись
двинулся вперед и услышал, как недалеко в лесу шелестят вотки. Лодя пошел
на этот шорох и скоро увидел среди хвои белый хвост Берендея.

Снова начались блуждания по лужайкам и прогалинам. Постепенно деревья
становились черней и как будто выше, а трава из зеленой превратилась в
темно-серую. Приближалась ночь. Берендей шел все дальше и дальше. Иногда он
останавливался и мычал глухо и тревожно. На некотором расстоянии за
огромным быком следовала маленькая фигурка с корявой палкой в руках.
Фигурка всхлипывала и время от времени принималась кричать:

- Ма-ша-а! Эй, Ма-ша-а!

Никто не отзывался.

Но вот ельник кончился. Берендей пересек узкий луг и пошел к пологому
бугру, где росли редкие высокие, как мачты, сосны и белели то здесь, то там
стволы берез. На склоне этого бугра Берендей остановился и опять замычал
очень тихо, словно боясь, что его услышат. Постепенно настороженность его
исчезла, голова понуро опустилась. Через несколько минут он лег спиной к
Лоде и стал похож на большой черный валун, облитый в нескольких местах
известкой.

Лодя сел на широкий, влажный от росы пень. Его тапочки промокли. Он сильно
замерз и очень хотел есть.

В голове были самые безрадостные мысли. Что, если они ошиблись, думая, что
просека выведет Машу к лагерю? Что, если это какая-нибудь другая просека и
Маша заблудилась, идя по ней, и колхозники ищут сейчас быка где-нибудь
далеко отсюда? С рассветом Берендей снова начнет кружить, по лесу. Идя за
быком, можно проплутать без пищи, без теплой одежды и день, и два, и целую
неделю, можно, наконец, погибнуть в такой глуши, где никто и костей не
найдет!..

Лоде очень захотелось встать и уйти. Ведь Маша не скажет, что это он
выпустил быка, а следовательно, и отвечать ему не придется. Но только Лодя
подумал об этом, как на душе его сделалось невыносимо мерзко.

А что, если Маша не заблудилась? Что, если его сейчас ищут десятки
колхозников, вожатые, старшие пионеры? Может, все они только и надеются,
что он, Лодя, не струсит, задержит быка. И, уж конечно, Маша-то уверена,
что он не подведет.

Лодя понял: если он сейчас покинет Берендея, то никогда потом не избавится
от презрения к самому себе.

Лодя встал со своего пня и подошел поближе к Берендею. Уже совсем настала
ночь. Луна не всходила, но небо было по летнему светлое, с чуть заметными
звездами.

Лодя смог разглядеть рога Берендея, торчавшие из-за черной крутой спины, и
привязанную к ним веревку, конец которой терялся в траве. Лодя вспомнил,
как эта веревка волочилась за быком во время блужданий по лесу. Длиной она
была метра три, может быть, больше.

Лодя перевел взгляд на тонкую сосенку, возле которой лежал Берендей. Хорошо
бы набраться храбрости, подкрасться к быку и привязать его к этой сосенке!
Тогда можно быть уверенным, что Берендей не уйдет, если, конечно, его опять
не раздразнить. Но тут Лодя представил себе, как он подкрадывается к
Берендею, а тот вскакивает и бросается на него. Спрятаться негде: только
пни да редкие деревья с гладкими стволами. Лодя бежит, а бык все ближе,
ближе, ближе...

Долго стоял "человек без нервов, как вкопанный, не спуская глаз с веревки
на рогах Берендея. Сколько раз он рассказывал о своих выдуманных подвигах!
Сколько раз он мечтал о том, как он совершит эти подвиги в
действительности! И вот теперь, когда нужно совершить но подвиг, а просто
смелый поступок, он...

Сердце у Лоди вдруг прерывисто заколотилось, холод куда-то исчез, ему стало
душно. Лодя решился...

Маленькими, чуть заметными шажками, то и дело останавливаясь и задерживая
дыхание, он начал подкрадываться к Берендею.

Чем ближе он подходил к быку, тем шажки становились короче, а остановки
продолжительнее. Вот до Берендея осталось каких-нибудь пять метров.

Минуты через две это расстояние сократилось до трех, еще через несколько
минут Лодя стоял возле сосенки, так близко от быка, что мог бы дотянуться
до него своей палкой, которую он держал в руке, сам не зная для чего.

Берендей не двигался. Лишь округлые бока его слегка подымались и опускались
от дыхания. Лодя по-прежнему видел только рога да еще белые уши быка и не
видел его головы, повернутой в сторону и скрытой за туловищем.

Лодя пошарил глазами в траве, отыскивая веревку. Ему повезло: конец веревки
лежал недалеко от его ног. Не сходя с места, Лодя очень медленно присел,
бесшумно положил в траву палку и дотянулся рукой до веревки.

Потом он начал так же медленно подыматься. Веревка тащилась за его рукой, и
трава хотя очень тихо, по все-таки шуршала.

Уши Берендея шевельнулись. Лодя замер, согнувшись в три погибели, но тут же
понял, что долго так выстоять не сможет. Он потянул веревку к себе, в одну
секунду обмотал ее вокруг сосенки и сделал первый узел.

Берендей повернул голову. Лодя знал, что веревка развяжется, если он не
сделает второго узла. Он отчаянно заторопился, руки его тряслись, он
смотрел уже не на веревку, а на Берендея и поэтому долго не мог просунуть
конец веревки в петлю. Наконец он затянул узел и побежал. За его спиной
раздалось страшное "хух", бык вскочил на ноги. Лодя слетел с бугра,
перенесся через луговину и остановился лишь тогда, когда добежал до милого
его сердцу ельника.

Берендей стоял на прежнем месте. Через несколько минут он снова лег. Лодя
вернулся на бугор и увидел, что веревка, которой он привязал Берендея, цела.

Удивительная легкость охватила "человека без нервов". Голод, холод, мокрые
от росы тапочки - все казалось теперь пустяками. Темный, безлюдный лес
вдруг сделался уютным и ласковым.

Лодя опять спустился на луг и стал расхаживать по нему, дожидаясь рассвета,
громко насвистывая "Марш тореадора" и дирижируя себе обеими руками.

Скоро, однако, он заметил, что к его свисту иногда примешивается какой-то
посторонний звук. Он прервал свой концерт, прислушался, понял все и
протяжно закричал:

- Эй, сюда-а!

Пока люди, искавшие Лодю, наконец добрались до него, стало заметно светлее.

Первыми вышли из леса две девушки-колхозницы и пионервожатый Дима. Потом в
другой стороне появился курчавый парнишка лет восемнадцати. Он вел под
уздцы неоседланную лошадь, на которой сидела Маша, одетая в пальто.

Все окружили Лодю, что-то говорили, перебивая друг друга, а Маша, не слезая
с лошади, тараторила о том, что просека оказалась не та и что она лишь в
одиннадцать ночи попала в лагерь.

Курчавый парнишка оказался колхозным зоотехником. Он подошел к поднявшемуся
с земли Берендею, и тот потянулся губами к карману его пиджака, из которого
торчал кусок хлеба. Угощая хлебом Берендея, зоотехник обернулся к Лоде:

- Это ты его привязал?

- А кто же еще? - пожал плечами Лодя.

- Храбрый ты, однако!

Девушки удивленно заохали, а Маша замотала головой:

- Нет, Лодька, нет! Я всегда говорила, что ты сумасшедший! Ты не знаешь,
какой ты сумасшедший!

Зоотехник отвязал быка и потащил его за собой.

- Нет, - восклицала Маша, - нет, Лодька, ты только скажи: что ты
чувствовал, когда привязывал Берендея. Неужели ну вот ни капельки, ни
капельки не было страшно?

Лодя с минуту молча шагал рядом с конем, потом поднял голову, посмотрел на
Машу и медленно ответил:

- Что чувствовал? Чувствовал, как все поджилки трясутся. Вот что чувствовал!

                                                                     1950 г.



   Юрий Сотник.
   КИНОХРОНИКА.

В ту субботу, придя из школы и пообедав, я вынул из шкафа самодельный
киносъемочный аппарат и приступил к своему обычному занятию: я завел
пружину аппарата, наставил пустой, без пленки, аппарат на кошку,
умывавшуюся посреди комнаты, и нажал на спуск. Аппарат затрещал; кошка
посмотрела на меня долгим взглядом, зевнула, потянулась и ушла под кровать.

Я побрел на кухню и наставил рамку видоискателя на маму, которая мыла
посуду. Кинокамера снова затрещала. Мама тяжело вздохнула и покачала
головой:

- Боже! Как ты мне надоел со своим аппаратом! Я тоже вздохнул и поплелся
прочь из квартиры. Во дворе на лавочке сидела старушка. Перед ней катали
жестяной самосвал двое малышей. Я навел свою камеру на них.

- Все трещит и трещит! - прошамкала старушка. - Которые дети книжки читают
или играют себе, а этот все трещит и трещит...

Больше я трещать не стал. Я вернулся домой, спрятал свой аппарат, сел у
стола и уныло задумался.

Прошло уже десять дней, как я с помощью папы построил свою киносъемочную
камеру и проектор к ней. Выглядела моя камера неказисто, но первая же
пленка, снятая ею, оказалась вполне приличной.

С тех пор и начались мои мучения. Папа купил мне два мотка пленки. Первый
пробный моток я сгоряча извел на всякие пустяки, а стоил он не так уж мало.
Я дал папе слово, что больше не истрачу зря ни одного кадрика. Я решил на
оставшейся у меня пленке снять такую боевую, такую увлекательную
кинохронику, чтобы все зрители были поражены.

Несколько дней я слонялся со своим аппаратом по городу, ожидая, что
случится какое-нибудь происшествие, но ничего не случалось. Я надоел всем
родным и знакомым, расспрашивая их, не готовится ли где-нибудь интересное
событие, но так ничего и но узнал. Моточек пленки лежал нетронутым в моем
столе, а сам я утешался лишь тем, что наводил пустой аппарат то туда, то
сюда и заставлял его трещать на холостом ходу. Этим треском я тоже всем
надоел, да и самому себе порядком надоел.

Раздался звонок. Я вышел в переднюю, открыл дверь и увидел своего
двоюродного брата, пятиклассника Владю Аникеева. Я сразу догадался, что у
Влади что-то произошло. Занятия в школе давно кончились, а он был с
портфелем в руках. Кроме того, обычно солидный, аккуратный, он имел сейчас
какой-то растрепанный вид: пальто его было распахнуто, воротник гимнастерки
расстегнут, а большие круглые очки сидели криво на его носу.

- Здравствуй! Дело есть! - сказал он, хмуро взглянув на меня, и стал
снимать пальто.

- Из школы? - спросил я.

- Ага!

- Что так поздно?

- Сбор проводил.

- Отряда?

- Нет, с третьим звеном.

Владя прошел в комнату и стал разглядывать в зеркале свое лицо.

- П-подлецы! - процедил он сквозь зубы. Тут только я заметил, что правая
дужка его очков сломана, а вдоль щеки тянутся четыре царапины.

- Ты что, дрался, никак? - спросил я.

- Разнимал, - проворчал Владька, не отрываясь от зеркала.

- Кого разнимал?

- Третье звено.

- Вот это звено! На сборе подрались?

- Нет, после. - Владя поправил на носу очки, но они тут же снова съехали
набок.

- А что за сбор у вас был?

- На тему "Дружба поможет в учебе и труде". Я плюхнулся на диван и
захохотал. Владя отошел от зеркала.

- Тебе смех, конечно, а меня как председателя на каждом совете дружины за
это звено прорабатывают. - Он сел на стул, расставив ноги и опершись руками
о колени. - В общем, давай ближе к делу. Твой аппарат работает?

Я сразу перестал смеяться:

- Работает.

- И пленка есть?

- Есть. Только немного. Моточек один. Владя пристально смотрел на меня
сквозь перекошенные очки.

- Кинохронику снять хочешь? Боевую? Тут уж я совсем насторожился:

- Конечно, хочу! А что именно!

- Драку. Настоящую. Четверо мальчишек будут драться и, может быть, три
девчонки.

Я так и подскочил. Я прямо ушам не верил, что мне привалило такое счастье.

- Владька! Ты не врешь? Кто будет драться? Где? Когда?

- Завтра в девять утра. В парке. Третье звено будет драться.

- Опять третье звено!

- Ага! Погоди, я тебе обрисую положение. - Владя придвинулся со стулом
поближе ко мне. - Понимаешь, в нашем отряде с дружбой не совсем
благополучно. Мы с Люсей, нашей вожатой, за один только месяц два
мероприятия по внедрению дружбы провели: сбор отряда на тему "Отлично
учиться и крепко дружить" и литературную викторину на тему "Классики
мировой литературы о дружбе". Мы с Люсей и сами замучились и ребят
замучили, готовя эти мероприятия, а дружба все еще не на высоте. Особенно в
третьем звене. С ним прямо спасу нет! Как перегрызлись летом из-за чего-то,
разделились на две партии, так до сих пор и воюют. Мы с Люсей думали,
думали, как с ними быть, и решили для них специальный сбор звена
организовать, посвященный дружбе. Главарю одной партии, Андрею Тарантасову,
велели доклад подготовить на тему "Зачем нужна дружба", а его врагу, Оське
Дробилкину, поручили сделать содоклад "Что мешает нашей дружбе". Тане
Зарубиной (она у них поэтесса) заказали стихи о дружбе написать и всех
вместе заставили песню разучить - "Дружно шагает наше звено". Сегодня,
значит, и провели. Андрей свой доклад благополучно сделал, а Оська как
начал свой содоклад, так сразу и заявил, что дружбе мешают Андрюшка и его
компания и что все они такие-то и расперетакие-то. Мы с Люсей их кое-как
угомонили, но дальше сбор все равно насмарку пошел: Татьяна стихи читать
отказалась, а песню они такими голосами провыли, меня аж мороз по коже
продрал. А после сбора выхожу из школы на улицу, смотрю, а они уже! Гришка
Тамару за косу ухватил, а Зинаида Гришку портфелем по голове, а Оська...
Словом, каждому дело нашлось. Я вмешался, и вот тебе результат. Мило, а?..

- Ну ладно! Ты давай главное говори: о завтрашнем дне.

- Погоди! Сейчас будет главное. Подоспели старшеклассники, разогнали их, и
они отправились по домам. А я задержался: все пытался дужку к очкам
приладить. Наконец иду домой, вхожу в парадное (мы с Гришкой на одной
лестнице живем) и слышу на верхней площадке голоса. Там уже собрались
Гришка, Андрей и Татьяна. Останавливаюсь, прислушиваюсь и знаешь, что
слышу? Гришка с Андреем сговариваются на Оську засаду устроить. Тот,
понимаешь, завтра в кино собирается на десять утра, а эти хотят с девяти в
парке засесть и его подстеречь. И Татьяна с ними пойдет: из кустов будет
смотреть. Я, значит, послушал их, послушал, тихонько вышел из парадного и
бросился к Оське. Прибегаю к нему и говорю: так, мол, и так, ты завтра по
тропинке, что через парк ведет, не ходи - там тебя Гришка с Андреем
отлупить собираются. А он очень обрадовался и говорит: "Спасибо, что
сказал. Я завтра с собой Никиту возьму и всех наших возьму, и мы сами на
них засаду устроим и так их отделаем, что папа с мамой не узнают". Я прямо
на Оську глаза вытаращил. "Ты что, спятил? - говорю. - Ты думаешь, я,
председатель совета отряда, к тебе прибежал, чтобы такое побоище
организовать?" А он отвечает: "Ты меня не агитируй! Тут вопрос
принципиальный. Гришка с Андреем затеяли хулиганский поступок, а хулиганам
нужно давать отпор. И имей в виду, говорит, если ты Гришку с Андреем
предупредишь, мы тебя самого отлупим, хоть ты и председатель". Я посмотрел,
посмотрел на Оську и вдруг сказал: "Ладно! Поступайте как знаете! Никого я
предупреждать больше не буду". Это знаешь, почему? Я вспомнил о тебе и
принял такое решение: пусть они дерутся завтра сколько им влезет, а ты их
потихоньку сними. А потом мы твою кинокартину в школе покажем. Пусть на них
вся дружина полюбуется! Может, хоть такой позор их перевоспитает!

Я вообще человек сдержанный, но тут я обнял Владьку, чмокнул его в щеку,
потом два раза перекувырнулся через голову на диване. Когда я успокоился,
Владя объяснил мне подробно, в каком месте парка будет засада, и на
прощанье крепко пожал мне руку.

- Желаю удачи. Я бы сам с тобой завтра пошел, да мы с утра за город уезжаем.

Проводив Владю, я подумал, что мне надо заранее осмотреть место завтрашней
съемки. Я побежал в парк.

Местечко, выбранное вояками из третьего звена, было очень удобно для
засады. Парк в нашем городе большой, старинный. Он больше похож на лес, чем
на парк. Полянка, через которую шла тропинка к кинотеатру, была со всех
сторон окружена густым кустарником. Даже находясь в трех метрах от полянки,
нельзя было бы разглядеть, что на ней происходит. А вот выбрать подходящую
позицию для съемки оказалось не так-то просто. С полчаса я лазил по кустам
да раздумывал, как быть. Заберусь поглубже в кусты и вижу, что ветки
обязательно заслонят мне объектив, выберусь поближе к полянке и понимаю,
что этак меня в два счета обнаружат, а этого мне вовсе не хотелось. Судя по
рассказам Владьки, в третьем звене такой народ, что они сначала отлупят
человека, а потом подумают, стоит ли его лупить. Пускай они пятиклассники,
а я шестиклассник, но их-то ведь много, а я один!

На краю полянки рос большой клен. Я осмотрел его. Листва клена уже сильно
поредела, и спрятаться в ней было трудно, но я подумал, что во время драки
люди не интересуются тем, что делается у них над головой. Я решил снимать с
клена.

Дома я весь вечер чистил и проверял свой аппарат и разводил химикалии,
чтобы завтра же проявить пленку.

Когда все легли спать и потушили свет, у меня появилось мрачное
предчувствие, что меня завтра побьют. Но я вспомнил, что настоящим
кинооператорам приходится снимать и на Северном полюсе, и в Антарктиде, и в
лесах, кишащих дикими зверями, и в кровавых сражениях. И мне даже стало
приятно от мысли, что я тоже буду подвергаться опасности.

А утром, около девяти часов, я уже находился на своем боевом посту: лежал
животом на нижней ветке клена, держа перед собой заряженный и заведенный
аппарат.

Утро стояло ясное, солнечное. С высоты трех метров мне открывался красивый
вид. Кустарники, которыми зарос почти весь парк, казались клубами бурого
дыма, а над ними, как языки пламени, подымались красные, желтые, оранжевые
клены, березы и тополя. Сначала я думал, что мне ничего не стоит пролежать
на моей ветке хоть до самого вечера, но чем дольше я лежал, тем больше
обнаруживал под собой каких-то бугров и сучков, которые все больнее
впивались в тело. Минут через десять мне стало совсем невмоготу, и я сел
верхом, чтобы немного передохнуть. Сел... да так и замер.

Вблизи послышался легкий топот, и на полянку со всех ног вылетел мальчишка
в лыжном костюме. Круто свернув с тропинки, он поскользнулся, шлепнулся,
вскочил и нырнул в кусты где-то справа от меня. Не успел я и глазом
моргнуть, как примчались две девчонки: одна блондинка, другая ярко-рыжая.
Они приостановились, повертелись на одном месте с огромной быстротой, потом
бросились в разные стороны и тоже исчезли в кустах. Последним прибежал еще
мальчишка, маленький, худенький. Он прятаться не стал. Он с ходу опустился
на карачки, сделав полукруг, подполз к крайнему кусту и стал выглядывать
из-за него на тропинку.

Тут только я опомнился. Бесшумно и стремительно я снова растянулся на ветке
и так напоролся животом на сучок, что от боли даже крякнул, как утка.
Четверо внизу не заметили этого.

- Идут? Ося, идут? - громким шепотом спрашивали из кустов.

- Не! Не видать, - отвечал маленький мальчишка.

- Ось! Где ты их видел? Где ты их видел?

- Метров двести от нас... Мы уже в парк входили. Я посмотрел назад, а они
из переулка на площадь выходят. Девчата! Зина, Тамара, слушайте: мы с
Никитой на мальчишек нападем, а вы сразу на Таньку наваливайтесь. Ладно?

Блондинка за своим кустом ничего не ответила, а рыжая проворчала почти
басом:

- Ну да еще! Станем мы драться! Что мы, хулиганки какие...

Оська снова взглянул на тропинку и тут же подался назад:

- Идут!

Трое в кустах затихли. Я не мог видеть тропинку, я видел только Оську,
наблюдавшего за ней. Он то припадал грудью к самой земле, то ложился на
бок, то снова поднимался на четвереньки.

- Идут! - шептал он в страшном волнении. - Метров пятьдесят осталось.
Остановились... Ой! Одеваются во что-то... Ой!.. Маски надевают. Маски!
Черные! Идут! - Оська попятился, заполз в кусты и уже оттуда торопливо
прошептал: - Девчата! Зина! Если Танька будет мальчишкам помогать, вы с
Тамаркой свои предрассудки бросьте, слышите?

- Угу, - послышалось из-за куста, сквозь который маячило рыжее пятно.

Больше никто не произнес ни слова.

И вот на полянке появились еще трое заговорщиков. Поэтесса Татьяна имела
наружность, очень подходящую для поэтессы: у нее были темные локоны,
бледное лицо и большие черные глаза с длинными ресницами. Обоих спутников
ее даже без всякой драки стоило снять на кинопленку. Чтобы Оська их не
узнал, они напялили на себя черт знает что: лица обоих были закрыты
масками, вырезанными из темной тряпки. Кроме того, один мальчишка был до
пят закутан в старый байковый халат малинового цвета, а на другом был
драный свитер и огромные брюки галифе шириной чуть ли не в рост самого
мальчишки.

Они остановились среди полянки и стали оглядываться.

- Мальчики, а где кляп? У кого кляп? - нежным голосом спросила поэтесса. -
Гриша, у тебя кляп?

- У меня. - Заговорщик в галифе вынул из кармана скомканный носовой платок
и длиннющую толстую веревку, - Только зря вы все это. Лучше просто
отколотить его, как все люди делают, и порядок.

Татьяна заспорила с ним:

- Знаешь, Гришка... В тебе вот ни на столечко фантазии нет! Ну что
интересного, если вы его отколотите? А тут... Тут прямо как в кино! Он
идет, вдруг на него налетают двое в масках, затыкают рот, привязывают к
дереву и исчезают.

- А первый прохожий его развязывает, - добавил Гришка.

- Ну и пусть развязывает, - вступился Андрей. - Зато он на всю жизнь это
запомнит. А какой толк в твоем колочении? Он к нему с детства привык: его
каждый день кто-нибудь лупит.

Гриша сказал, что ему, в конце концов, все равно, как поступят с
Дробилкиным, и что ому только жалко веревки, которую Оська им, конечно, не
вернет.

Все трое умолкли. Поэтесса отошла от своих спутников и стала разглядывать
их с таким видом, словно это были прекрасные статуи.

Вот она заулыбалась, прищурив глаза и наморщив нос.

- Ой, мальчики, какие вы интересные! - пропищала она тоненьким голоском и,
оглянувшись вокруг, потирая ладошки, добавила: - И вообще, как все это
интересно! Как интересно!..

- Интересно, да? Интересно? - басом рявкнула Зинаида и вылезла из кустов.

- Интересно! Интересно! - закричала вся Оськина компания, выскакивая на
полянку.

Заговорщики оторопели, но не пытались бежать. Они только головами вертели
во все стороны. Я приник глазом к видоискателю. События стали развиваться
очень быстро.

Рыжая коренастая Зинаида, пригнув голову, упершись кулаками в бока, пошла
на поэтессу:

- Тебе интересно, да? Очень интересно, да? Интересно, как человека мучают,
да?

Поэтесса тихонько пятилась, нацелив на Зинаиду две растопыренные пятерни.

- Только тронь, Зинка! Только тронь! Только тронь! Только тронь!..

Белобрысая Тамара прыгала перед Гришкой с Андреем, издеваясь над их
костюмами, и называла их "шутами гороховыми". Никита, ухмыляясь, засучивал
рукава и бормотал, что сейчас кое-кто узнает, как втроем на одного нападать.

- Никита! Никита, дай им! Дай им! - надрывался Оська, держась поближе к
кустам. - Вы слышали? Вы слышали, что они хотели со мной сделать? Кляп в
рот! Как бандиты настоящие! Никита, дай им, чего боишься! Дай им!

Вдруг Тамара подскочила к Грише и сдернула с него маску. Тот вытянул ее
пониже спины сложенной в несколько раз веревкой.

Дальше все пошло как по маслу: Тамара завизжала и ухватилась за веревку;
Никита налетел на Гришу и повалился вместе с ним на землю. На помощь Грише
бросился Андрей. На Андрея, оставив Таню, напала Зинаида, а через секунду
ей в волосы вцепилась сзади поэтесса.

- Ура-а-а! Бей! - завопил Оська, почти совсем исчезая в кустах.

Весь дрожа от радости, чувствуя, что наступила самая счастливая минута в
моей жизни, я поймал в видоискатель кучу малу, которая образовалась подо
мной, нажал на спуск и... прямо похолодел.

Раньше я никогда не обращал внимания на то, как трещит мой киноаппарат.
Только теперь я по-настоящему услышал его. Он тарахтел, как пулемет.
Наверное, во всем парке было слышно.

Драка внизу прекратилась. Куча мала распалась.

Взъерошенные, растрепанные члены третьего звена подняли головы. Оська вылез
из кустов.

Я остановил аппарат. Глубокая тишина наступила вокруг, и в этой глубокой
тишине семь человек смотрели на меня, а я глядел сверху на них.

- Во! Шпион! - сказал наконец Оська.

Не спуская с меня глаз, Андрей зачем-то обошел вокруг клена. Маска его
болталась на шее. У него были раскосые, как у китайца, глаза и под правым
глазом темнел синяк, набитый, как видно, еще во вчерашней драке.

                                  [Image]

- Слезай! - сказал он.

Я пробормотал, что мне незачем слезать, что мне и здесь хорошо.

- Эй, ты! - закричал Оська. - Слезай, когда тебе приказывают! Не слезешь,
так мы сами к тебе заберемся. Тогда кувырком полетишь оттуда... Никита,
Никита! Давай лезь на дерево! Чего ты боишься, давай лезь!

                                  [Image]

Пятиклассника Никиту можно было принять за восьмиклассника - такой он был
здоровый. Я посмотрел, как он неторопливо поплевывает на ладони, и понял,
что мне лучше будет спуститься без его помощи. Сползая со своего клена, я
старался думать о том, что многие кинохроникеры часто подвергаются
опасности и что я должен радоваться тому, что сейчас со мной произойдет,
однако никакой радости так и не почувствовал.

Как только я спустился, вояки окружили меня со всех сторон. Девочки
молчали, а мальчишки ухватили меня за ворот, за рукава и стали трясти.

- Ты кто такой?

- Ты что там делал, на дереве?

- Это что за штука у тебя? Говори! Что это за штука?

- Киноаппарат, - ответил я чуть слышно. Никогда я не думал, что это слово
на них так подействует. Мальчишки сразу сбавили тон.

- Чего-чего? - переспросил Оська.

- Ну, кинокамера съемочная, - повторил я.

Все притихли и переглянулись. Потом Зинаида пробасила:

- Это как такое "кинокамера"? Чтобы в кино снимать?

- Ага!

- В настоящее кино! - воскликнул Оська. - И работает? Взаправду?

- Работает...

- И ты нас снимал?!

- Снимал. Только я не затем на дерево забрался, чтобы вас снимать. Я хотел
пейзаж красивый снять, а тут пришли вы, и...

- И ты нас снял?! В настоящее кино! - еще громче закричал Оська. - И все
получится? И все на экране будет видно, как мы деремся, и все такое?

Я кивнул.

- Во! Слышали? - ухмыляясь, сказал Никита.

- О-о-о-о-ой! - пропищала поэтесса и запрыгала на одном месте.

Затем они пристали ко мне:

- Ты когда проявишь пленку?

- Ты нам покажешь, когда проявишь?

- Слушай! Пойдем сейчас к тебе, ладно? Ты будешь проявлять, а мы тебе
помогать... И сразу нам покажешь...

Теперь, когда опасность миновала, мне стало очень досадно, что моя
киносъемка сорвалась. Я сказал угрюмо:

- А чего ее проявлять! Я вас и снять-то как следует не успел. Три секунды
какие-нибудь...

Вояки огорченно притихли, но Оська быстро нашел выход:

- Так давай мы сейчас додеремся, а ты нас сними. Ребята, пошли на старое
место! Кто кого бил, так и продолжайте. А ты лезь на дерево, снимай!

Я сказал, что хочу снимать настоящую кинохронику, а не спектакль и что зря
тратить пленку ценою в двадцать три рубля я не буду.

- Да ты и снимешь настоящую кинохронику, - сказал Андрей. - Мы взаправду
будем драться. Верно, ребята?

- Конечно, взаправду! - подхватил Оська. - Мы так друг другу надаем - ты
просто пальчики оближешь. Слушай! Тебе пленки жалко, да? Так мы тебе денег
соберем, чтобы ты новую купил! На! Держи пока четыре рубля. Ребята, давайте
у кого сколько есть, остальное потом додадим.

Денег при себе больше ни у кого не оказалось, но все дали мне честное
пионерское, что сегодня же соберут двадцать три рубля и даже сами купят
пленку. Мне, конечно, очень хотелось поработать заряженным аппаратом, а не
трещать им вхолостую. Я согласился. Все обрадовались и вернулись на то
место, где была куча мала. Только Зинаида не пошла с остальными.

- Зина, чего ты? Иди! - позвала ее Таня. Зинаида насупилась и пробасила:

- Не пойду. И тебе, Таня, не советую. Было бы что другое, а в драке
сниматься... Мы, Таня, как-никак девочки все-таки.

- Зина, но ведь это же кино! - сказала поэтесса. - Если бы мы в жизни
дрались, тогда другое дело... А ведь это же в кино!

Зинаида наконец согласилась. На клен я больше не полез, а снял потасовку с
земли. После съемки мы пошли ко мне и подняли дома такой тарарам, что папа
с мамой сбежали к знакомым.

Несколько часов мы проявляли пленку, промывали, отбеливали, засвечивали,
снова проявляли и фиксировали. Пока пленка сохла, мальчишки осмотрели мой
киноаппарат и прикинули, кто какие детали может достать. Девчонки с
Татьяной во главе успели за это время придумать такой киносценарий, что,
если бы снять по нему картину, потребовалось бы пленки на несколько тысяч
рублей.

Наконец лента просохла. Я занавесил окна и установил проекционный аппарат.
Когда я демонстрировал кинокартину, зрители прямо-таки выли от восторга, а
я все губы себе от досады искусал. Это была не хроника, а одно
недоразумение. Участники потасовки все время смотрели в объектив, улыбались
и так нежно касались друг друга кулаками, словно у них были не руки, а
водоросли какие-то. Только у Оськи Дробилкина было зверское лицо, и он
работал кулаками очень энергично, но бил он ими лишь по воздуху перед собой.

Так закончилась моя попытка снять боевую кинохронику. Моточек пленки мне
купили на следующий день, но он до сих пор лежит неиспользованный. Такой
счастливый случай, какой я упустил, еще раз едва ли подвернется. Члены
третьего звена строят киноаппарат, каждый день бегают консультироваться ко
мне и уже собрали тонну металлолома, чтобы купить объектив. Их теперь водой
не разольешь.

1957 г.



   Юрий Сотник.
   БЕЛАЯ КРЫСА.

Боря трубил в горн. Леня бил в барабан. За ними шли Вава и Дима, а впереди
выступала звеньевая Таня Закатова.

Лоб ее был перевязан бинтом (она недавно упала с дерева), на затылке
торчала темная метелочка волос. Эта метелочка резко дергалась, когда Таня
оглядывалась на звено.

- Вава! Почему не в ногу?.. Димка! Отстаешь!

Дело было серьезное: Таня Закатова несла пакет с очень важным посланием. В
этом послании сообщалось, что "карбиды", то есть пионерлагерь завода
"Карбид", вызывают на военную игру "трикотажей" - пионерлагерь трикотажной
фабрики № 2.

Неторопливо, торжественно шагало звено через маленький лес, разделявший оба
лагеря. Трещал барабан, ревел горн, и с освещенных заходящим солнцем
деревьев то и дело шарахались в небо испуганные стаи грачей.

Дорога вышла из леса на большую поляну. В конце ее стоял белый дом с
башенками и остроконечной крышей. Ребята видели, как "трикотажи" сбегаются
на линейку.

- Ждут! Знают, в чем дело! - сказала Таня. - Вавка, опять не в ногу!..
Димка, поправь галстук!.. Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре!

Они вошли в калитку и замаршировали мимо неподвижных рядов "трикотажей".
Возле мачты с флагом их поджидал председатель совета лагеря Миша Бурлак.
Таня остановилась перед ним.

Смолкли горн с барабаном. Стало совсем тихо. Председатель, толстый,
солидный, исподлобья поглядывал на представительницу "карбидов", а она,
тонконогая, худенькая, настороженно смотрела на председателя.

Что-то странное было в поведении председателя. Он старался стоять смирно и
сохранять обычную солидность, но время от времени делал какие-то непонятные
движения: то поводил плечами, то вдруг выпячивал живот, то совсем убирал
его. Таня передала ему пакет, заклеенный смолой. Бурлак взял его и
почему-то поднял правую ногу, согнув ее в колене.

На линейке зашушукались.

Председатель вскрыл пакет. Он опустил ногу, согнулся, точно у него болел
живот, и стал торопливо читать дрожащим голосом, то и дело сбиваясь:

- "Отважным трикотажам от отважных карбидов.

Уважаемые храбрые трикотажи!

Мы, ваши соседи, отважные карбиды, предлагаем вам помериться ловкостью,
выносливостью и смекалкой в большой военной игре. Игру предлагаем начать
завтра, с восьми часов утра, и вести ее до полной победы той или другой
стороны.

Условия игры вам известны.

Примите заверения в большом к вам уважении..."

Миша читал, но никто не слушал его. Вытаращив глаза, все смотрели на левую
ногу председателя: из короткой штанины его трусов медленно выползала...
белая крыса.

- "...Примите... примите... заверения... в большом к вам..."

Крыса упала животом на землю, расставив короткие лапы. И в ту же секунду
отчаянный визг раздался над линейкой. Два "трикотажа", сбитые с ног,
покатились на землю. Чья-то фигура мелькнула над забором и скрылась за ним.

Начался переполох. Полторы сотни кричащих ребят окружили председателя
совета.

- Пустите-ка! В чем тут дело? Бурлак, что произошло? Расталкивая ребят, к
Бурлаку подошел старший вожатый.

- Ни в чем не дело! - бормотал председатель. - Я ее просто сунул за пазуху,
а она - в трусы и на землю... А эта чего-то испугалась...

- Таня! - позвал вожатый.

Над забором показалась забинтованная Танина голова на тонкой шее. Она
угрюмо уставилась на вожатого.

- Чудачка! Чего испугалась? Иди сюда!

- Не пойду, - ответила Таня.

Босоногие "трикотажи" запрыгали и захихикали:

- Трусиха! Крысы боится! От крысы удрала!

- Да, боюсь, - ответила Таня. - Петр Первый храбрым человеком был, а
тараканов боялся!

Вожатый поднял крысу и показал се Тане:

- Ну, Петр Первый, я ее уношу. Иди сюда! ...С кислыми лицами пустились
"карбиды" в обратный путь. До калитки их провожали веселые "трикотажи".

- С самим Петром Первым завтра воюем!

- Пусть крыса нас сторожит! Ни один карбид не тронет!

До леса за ними бежал какой-то маленький мальчишка. Приплясывая, он пищал:

- Петр Первый, а Петр Первый! Петр Первый! В лесу Леня стукнул мальчишку
барабаном по голове, и тот побежал домой.

- Оскандалились! - проворчал барабанщик, - Тоже еще звеньевая! Крыс боится!

- Что-о? - Таня сразу остановилась и повернулась к нему. - Что ты сказал?

Крепкий, коренастый Леня молча попятился.

- А ну-ка, перепрыгни!

Дорогу пересекала глубокая канава, через которую был переброшен мостик.
Леня пробормотал:

- Охота была ноги ломать!

Таня сошла с дорожки, разбежалась и, перелетев через канаву, упала на
противоположной стороне.

Больше никто не роптал на звеньевую. Шли молча и быстро. Впереди было еще
одно очень важное дело.


Настала ночь. Заснули "трикотажи" в своей даче с остроконечными башнями.
Погасли огни в деревенской школе, где жили "карбиды". Яркая кособокая луна
поползла по мерцающему небу, и верхушки деревьев в маленьком лесу
засветились голубоватым светом.

Внизу, под деревьями, было темно и тихо. Осторожно, в молчании пробиралась
сквозь заросли пятерка разведчиков. Таня шла впереди, держа под мышкой
фанерный ящик с самодельным телеграфным аппаратом. Вава несла рюкзак с
провизией, а ее брат Дима, такой же маленький и курчавый, как она, крепко
прижимал к себе четвертную бутыль с кипяченой водой. Сзади всех двигались
Боря и Лена. Согнувшись и сдержанно кряхтя, они тащили большую катушку с
проводом. Катушка медленно вертелась, чуть поскрипывая в ночной тишине, и
черный саперный провод ложился на мокрую от росы траву.

Шли очень медленно. Ветки цеплялись за одежду, невидимые коряги хватали за
ноги, какие-то прутья больно хлестали по головам. Крохотный лесок, такой
уютный днем, теперь глухо ворчал сухим валежником под ногами и не хотел
пропускать.

Исцарапанные, они вышли из леса на край маленького оврага, на дне которого
журчал ручей. Сразу же за оврагом возвышался холм. На вершине его, четко
выделяясь на мерцающем небе, чернели три столба от сгоревшей сторожки в
двускатная крыша заброшенного погреба.

Таня спустилась в овражек и перешла по камням ручей. За ней пошел Дима. Он
стал на камень посредине ручья, выбирая, куда бы шагнуть дальше, но вдруг
зашатался, согнулся и быстро выпрямился. Раздался звон. Дима, опустив руки,
застыл.

- Разбил! - тихонько вскрикнула Таня.

- Упала, - ответил Дима.

- Шляпа!

"Карбиды" шепотом стали бранить Диму. Потом Боря сказал, что нужно сходить
в лагерь и принести другую бутыль.

- Ну да еще! - рассердилась Таня. - Будем всю ночь взад-вперед бегать!..
Пошли!

Они переправились через ручей, взобрались на освещенную луной вершину холма
и остановились там, молчаливые, настороженные. У мальчиков были низко
надвинуты на лбы кепки и у всех подняты воротники пальто.

За холмом тянулась поляна, голубая от лунного света. В дальней стороне ее,
окруженный с трех сторон темными соснами, белел дом "трикотажей". Боря
зачем-то снял кепку. На его макушке, как перо индейца, торчал одинокий
прямой вихор.

- Спят и не знают, что мы им готовим, - прошептал он. Все молча кивнули
головами и продолжали смотреть на белый дом.

Завтра начнется игра. Завтра отряды "карбидов" и "трикотажей" с красными и
синими повязками на руках станут ползать в лесу, стараясь пробраться к
лагерю "противника" и похитить флажок, спрятанный в условном месте. И все
это время пятеро отважных разведчиков будут сидеть на холме под самым носом
у "неприятеля". Они будут следить за каждым движением "противника" и
сообщать обо всем по телеграфу в свой штаб. Это придумала Таня.

- Пошли! - тихо скомандовала она. - Борис, Ленька, тяните провод!

"Карбиды" в молчании направились к погребу. Один за другим вошли в
низенькую дверь между скатами крыши. Таня включила карманный фонарик.

Наземная часть погреба была пуста. В середине дощатого пола чернел открытый
люк. Ребята, стоя вокруг него на четвереньках, заглянули вниз.

В глубокую яму вела приставная лестница. На дне ямы при слабом свете
Таниного фонарика ребята увидели пустые деревянные кадки, лежавшие на боку.

- Капусту квасили, - прошептала Вава.

Леня поправил кепку, съехавшую на нос, и тихонько засмеялся:

- Танька! А вдруг здесь крысы есть!

- Не испугаешь. Они бы здесь с голоду подохли. Чем языком болтать,
устанавливай аппарат.

Вскоре телеграфный аппарат с электромагнитом от звонка, роликом от пишущей
машинки и бумажной лентой, нарезанной из газетных полой, стоял в углу под
скатом крыши. Сидя возле него на корточках, ребята смотрели, как Леня делал
пробу.

- Передай, - сказала Таня. - "Погреб заняли, невзирая на трудности.
Сообщите, как принимаете. Начпункта Закатова".

Леня снял кепку, склонил стриженую голову над аппаратом и стал нажимать на
ключ, приговаривая:

- Точка, тире, тире, точка... Тире, тире, тире... Леня передавал эту депешу
минут пять и весь взмок от напряжения. Под конец он сообщил, что переходит
на прием, и повернул какой-то рычажок. Теперь все смотрели на якорь магнита
с карандашным графитиком. Вот он слегка дернулся. Леня взял копчик бумажной
ленты и стал тянуть ее к себе.

Где-то за лесом, в комнате у вожатого "карбидов", дежурный телеграфист
лагеря Сеня Жуков стучал ключом, а здесь на бумажной ленте появились слабые
черточки и точки. С трудом разбирая их при свете фонаря, Леня читал:

- "При-маем хшо. Же-ла-ем у-пе-ха. Дежурный связе-е-ет Жуков".

Вава тихонько засмеялась и тихо захлопала в ладоши.

- Работает! - в восторге шептали "карбиды". - Работает! После испытания
аппарата они разместились по разным углам, и Таня потушила фонарь.

Стало совсем темно. Только щели в крыше светились слабым ночным светом.
Ребята притихли каждый в своем углу. Было слышно, как журчит ручей под
холмом и пищит одинокий комар, залетевший в погреб. Так прошло полчаса.

- Товарищи! Вы не спите? - зашептал вдруг Боря. "Карбиды" возмущенно
заворчали в темноте:

- Мы и не думали засыпать!

- Знаете что? Вот все наши ребята спят сейчас в теплых постелях, а мы тут
бодрствуем, как на передовых позициях... А, товарищи?

- Угу! - отозвался кто-то.

Таня заворочалась где-то возле двери:

- Слушайте-ка! А что бы нам такое совершить?

- Совершить?.. Что совершить?

- А вот: нас с нашим лагерем соединяет только провод. И вот бы по этому
проводу послать депешу: "Сегодня, положим, в ноль часов пятьдесят минут,
разведчики такие-то совершили то-то и то-то". Что-нибудь особенное, подвиг,
понимаете?

Эта мысль всем понравилась. "Карбиды" стали придумывать, какой бы совершить
подвиг.

- Нет! - сказал Леня, - Такую депешу послать: "Сегодня ночью разведчики
такие-то пробрались... в это... как его... в месторасположение неприятеля
и... сделали чего-нибудь такое".

- А что именно сделали? - спросил Боря.

- Ну, какой-нибудь диверсионный акт.

- Ой, девочки! - пропищала Вава. - У них там две овчарки и ночной сторож.
Они такой "диверсионный акт" покажут, что просто ужас!

- И вообще нельзя: игра еще по началась, - сказала Таня.

Долго ломали голову "карбиды".

Постепенно щели в крыше посветлели. На полу стало заметно черное пятно
люка, а по углам - смутные фигуры ребят. Они сидели кто на корточках, кто
просто на полу и поеживались от утреннего холода.

- Закусим? - предложил Боря.

Вава развязала мешок. Она вынула оттуда буханку хлеба и несколько вареных
картофелин. Затем, хитро посмотрев на ребят, извлекла одну за другой пять
сушеных вобл.

- Сама достала, в сельпо! - сказала она важно, раздавая ребятам порции на
салфетках из газеты.

Разведчики принялись громко чмокать, обсасывая косточки воблы и продолжая
вслух мечтать о подвиге.

- Хоть бы гроза какая-нибудь! - говорила Таня, держа двумя пальцами рыбий
хвост. - "В районе наблюдательного пункта разразилась гроза. Погреб
затоплен. Продолжаем наблюдения по колено в воде".

- А по-моему, лучше так, - предложил Боря, - "В районе наблюдательного
пункта бушует гроза. Огромное дерево упало рядом с погребом. Продолжаем
наблюдения".

- Нет! Не так! Вот как! - Леня даже приподнялся. - "В районе
наблюдательного пункта бушует гроза. Молния ударила в погреб. Часть
разведчиков оглушена. Продолжаем наблюдения среди дымящихся развалин".

- Ой, девочки! - пропищала Вава, - Если все это случится, вожатые прогонят
нас отсюда и прекратят игру.

...Прошло часа три. Щели в крыше стали золотистыми, и от них протянулись
сизые лучи, в которых плавали блестящие пылинки. Мрачную картину осветили
они!

Бледные, осунувшиеся, ребята сидели на своих местах, вытянув шеи, поминутно
делая судорожные глотательные движения. Клочки газеты, обглоданные рыбьи
кости и картофельные очистки валялись на полу.

Прижавшись затылком к стене и перекатывая голову с одного плеча на другое,
Леня громко, с надрывом шептал.

- Ну прямо все кишки выжгло!.. Прямо, наверно, какое-нибудь воспаление
теперь начинается! - И, уставившись на Таню злыми глазами, сказал: - Ну,
чего тебе сделается, если я к ручью сбегаю?

- Не пущу. Трикотажи увидят, - в десятый раз повторила Таня.

- "Увидят"! Они еще спят преспокойно, а ты здесь мучайся!

Таня, бледная, решительная, стояла на коленях, загораживая собою дверь:

- Все хотят пить. И я не меньше тебя.

- "Не меньше"! Две кружки чаю за ужином выпила, а я...

- Не пущу! Понятно?

Боря молча слушал этот разговор. Длинная физиономия его еще больше
вытянулась, Вава коротко всхлипывала, точно икала, а ее брат сидел
неподвижно, страдальчески подняв маленький нос и большие темные глаза.

Вдруг Боря поднялся:

- Товарищи! Зачем ссориться? Если каждый станет бегать к ручью и обратно,
то нас могут заметить. Но кто-нибудь может взять рюкзак и принести воду для
всех.

- Правильно! Он брезентовый и не протекает.

- И очень хорошо! И великолепно! - одобрительно запищала Вава.

- Не пущу!

Но тут терпение у "карбидов" лопнуло. Леня, согнувшись, подошел к
звеньевой. Вава вскочила на ноги. Злое лицо ее выглядывало из-за Лёниной
спины. Шагнул вперед и Боря с торчащим вихром.

- Что ж, нам здесь помирать? - мрачно спросил Леня.

- Не пущу!

- Кричала, кричала о подвиге, а как до дела дошло - одного человека боишься
выпустить!

- Не пущу!!

- Ой, девочки, какая странная у нас звеньевая! Крыс боится, трикотажей
боится и всего боится! Леня бил себя кулаком в грудь:

- Ну, меня, меня пусти! Я так проползу, что...

- Уж ты проползешь! Знаем тебя!

- Ну, сама иди!

- И сама не пойду.

Леня подошел к ней поближе. Неожиданно мягким, ласковым голоском он спросил:

- Струсила?

- Струсила? - пискнула Вава.

Таня вскочила, стукнулась головой о крышу и, держась за макушку, отчеканила:

- Давайте мешок!

- Вот и прекрасно! Вот и прекрасно! И ничего такого не случится, -
миролюбиво заговорила Вава, вытряхивая из рюкзака остатки провизии.

Таня сняла пальто и взяла мешок.

- Струсила, говоришь?

Она открыла дверь, согнулась, чтобы не стукнуться снова о притолоку,
сделала шаг вперед, остановилась на секунду... и вдруг, резко дернувшись
назад, закрыла дверь.

- Чего ты? - удивились ребята.

- Стоят! - чуть слышно ответила Таня.

Все бросились к стене и приникли к щелям в досках. Даже Дима перестал
"умирать".

Повертев удивленно головой, он поднялся и подбежал к двери.

На крыльце дома "трикотажей" стояли двое мальчишек с полотенцами через
плечо: один - маленький, другой - большой. Маленький, протянув руку,
показывал на погреб.

"Карбиды" бросились прочь от стены.

- Идут!

- Ой, девочки, прямо сюда идут! С минуту они метались по погребу, стукаясь
головами о скаты крыши.

- В люк! В бочки! - скомандовала Таня, - Всё убрать! Пальто, катушка из-под
провода, рюкзак, очистки картошки, рыбьи головы и хвосты полетели вниз, в
глубину погреба. Леня отцепил аппарат от провода и съехал на животе по
шаткой приставной лестнице вниз. За ним скатились остальные. Кряхтя,
толкаясь, "карбиды" убрали лестницу и спрятали ее за бочки, лежащие двумя
рядами у стен. Бросили туда же свои вещи и остатки провизии. Затем каждый
забрался в бочку, и все затихли.

Прошла минута, может быть, две. Вот наверху скрипнула дверь. Послышались
два приглушенных голоса. Один, солидный, басистый, похожий на голос
Бурлака, сердито спросил:

- Ну, где твои карбиды?

Другой, тонкий, ответил негромко, но горячо:

- Честное пионерское, видел! Эта, ихняя... Петр Первый... По ковбойке
узнал. Открыла дверь, а потом сразу как захлопнет... А за ней еще
какие-то... Сам видел.

- Сколько? - спросил председатель.

- Десять... Нет, Мишка, человек двадцать! Так и высматривают, так и
высматривают!

- Врешь, - лениво сказал Бурлак.

- Ну вот тебе честное-распречестное слово! Знаю, где они! Внизу сидят.

Притихшие в бочках "карбиды" услышали, как два "трикотажа" подобрались к
люку.

- Эй! - басом крикнул маленький мальчишка. Лёнина бочка лежала против
Таниной. Он взглянул на звеньевую. Таня сидела согнувшись, поджав под себя
колени, прикусив кончик языка. Один глаз ее был закрыт прядью волос, другой
неподвижно смотрел куда-то вверх.

- Эй, Петр Первый! Все равно знаем - в бочках сидите.

Ребята даже дышать перестали. Затекли ноги, болели спины, а шевельнуться
было нельзя: при малейшем движении бочки качались.

- В бочках сидят! Честное пионерское, в бочках! Бежим подымем тревогу! Это
разведчики ихние!

- Чудак ты, право, человек! Подымем тревогу, а здесь никого не окажется.
Смешно прямо!

- Давай спрыгнем, посмотрим.

- И поломаем шеи!

- Ну, давай я один спрыгну, собой пожертвую. Хочешь?

- Собой жертвовать нетрудно. А ты попробуй без жертв захватить. Это другое
дело.

- А как... без жертв?

Два "трикотажа" стали шептаться так тихо, что "карбиды" ничего не могли
услышать. Потом маленький хихикнул и спросил:

- На веревке?

- Ну да, - ответил Бурлак. Они опять зашептались.

- Ладно, сторожи. Я сейчас! - громко сказал Бурлак и вышел из погреба.

Некоторое время стояла полная тишина. Было слышно, как над люком дышит и
шмыгает носом маленький "трикотаж". Вдруг он поворочался наверху и
довольным тоном объявил:

- А Мишка за белой крысой пошел! "Карбиды" почуяли недоброе. Леня снова
взглянул на Таню. Она еще больше сжалась в своей бочке.

- Эй, Петр Первый, выходи лучше! - угрожающе крикнул "трикотаж".

"Карбиды" молчали. Сердца их отчаянно бились. Хотелось шумно, глубоко
вздохнуть, а мальчишка над люком, как назло, притих.

Прошло минут десять. Наверху раздались шаги, и снова послышался шепот:

- Зачем за ногу? За хвост!.. Осторожней, дурак, уронишь!.. Потихоньку!
Потихоньку!

Между бочками Лени и Тани появилась в воздухе белая крыса. Вертясь и
покачиваясь, суча розовыми лапками, она медленно опускалась, привязанная на
шпагате за хвост. Вот она заскребла передними лапками земляной пол и села,
поводя острой мордой с подвижными усиками.

                                  [Image]

- Эй, Петр Первый, выходи! Хуже будет!

Таня, бледная, закусив губу, пристально смотрела на крысу. Сжатые кулаки ее
с острыми косточками дрожали.

Шпагат натянулся и дернул крысу за хвост. Та поползла в сторону Лени,
волоча за собой веревку. Леня знал, что белые крысы не боятся людей. Так
оно и оказалось. Крыса вошла в бочку и, наступив лапой на Ленин мизинец,
стала его обнюхивать. Леня приподнял было другую руку, чтобы схватить крысу
и не пустить ее к Тане, но вспомнил, что "трикотажи" могут дернуть за
веревку, и раздумал.

Шпагат снова натянулся и вытащил крысу в проход между бочками.

- Так все бочки обследовать! Понимаешь? - услышали ребята шепот Бурлака.

- Есть все бочки обследовать!

Белая крыса бесшумно ползала по дну погреба. Она то заползала в одну из
бочек, то снова появлялась на черном земляном полу, и пять пар внимательных
глаз, скрытых от "трикотажей", следили за каждым ее движением.

Вот она снова очутилась между Леней и Таней и снова направилась к Лене...

Веревка натянулась. Крыса остановилась, а потом повернула к Тане.

Бочка, в которой сидела Вава, качнулась. К счастью, "трикотажи" не заметили
этого.

Таня крепко зажмурила глаза. Все сильней и сильней дрожали ее сжатые кулаки
и худенькие плечи.

Крыса часто останавливалась, сворачивала в сторону, но все же приближалась
к ней. Вот она вошла в бочку, обнюхала дрожащий кулак и, неожиданно вскочив
на Танину руку, стала карабкаться на плечо. Не разжимая глаз, Таня широко
открыла рот, и Леня понял, что сейчас раздастся тот истошный, пронзительный
визг, который раздался вчера вечером на линейке "трикотажей". Но визга он
не услышал. Таня сжала зубы и больше не делала ни одного движения. А крыса
забралась на ее плечо и подползла к шее. Ее белые усики шевелились возле
самого Таниного уха.

Снова дрогнула бочка, в которой сидела Вава. Леня не боялся крыс, но по
спине его бегали мурашки, когда он смотрел на звеньевую.

Где-то далеко прозвучал горн. В ту же секунду крыса вылетела из бочки.
Дрыгая лапами, она взвилась вверх и исчезла.

- Хватит дурака валять! - проворчал над люком Бурлак.

- Да честное пионерское, мне показалось... - уже совсем неуверенно сказал
его товарищ.

- Мало чего тебе показалось! Сначала проверь, потом подымай панику. Идем!

И "трикотажи" ушли из погреба.

Один за другим вылезли из бочек измученные, грязные "карбиды". Они собрали
свои вещи и приставили лестницу. Никто из них не сказал ни слова.

Молчали они и наверху. Леня стал прикреплять концы проводов к аппарату,
остальные сели по своим местам и приникли к щелям между досками.

От пережитого волнения жажда усилилась. Каждому казалось, что вот-вот
потрескается кожа на языке. Но все молчали и время от времени поглядывали
на Таню. Она стояла на коленях перед дверью и не отрывалась от щели.

- Аппарат готов, - тихо сказал Леня.

Звеньевая молчала, по-прежнему глядя в щель. Перед белым домом выстроились
четырехугольником "трикотажи". Опять заиграл горн. Послышалась дробь
барабана, и красный, горящий на солнце флаг рывками поднялся вверх.

- Передай, - не оборачиваясь, сказала Таня, - "Флаг у противника поднят".

Леня облизнул пересохшие губы и прислушался к слабому журчанию ручья под
холмом. Он знал теперь, что он и его товарищи будут слушать это журчание
три часа, пять, может быть, восемь, и никто из них не скажет ни слова о
том, что хочется пить.

Склонив голову к аппарату, Леня стал медленно нажимать на ключ, шепча про
себя:

- Точка, точка, тире, точка... точка, тире, точка, точка... "Флаг у
противника поднят!"