Версия для печати

   Антон Геращенко. 
   "Бомбар-1". Повесть о необыкновенных приключениях двух отважных путешественников. 
 
   Посвящаю дочке Аленушке
   ЗАВТРА - СТАРТ
   Вечером на балконе окончательно был утвержден план полета  и  предстоящей
операции.
   - Вы там что? - проговорил в комнате дед Гриша. - И ночевать собираетесь?
Путешественники!.. Чего это вы прижухли?
   Вот дед Гриша!.. Не угодишь ему ничем. Заговоришь- шумит, молчишь - опять
недоволен.
   - А ну расходитесь сейчас  же!..  Не  нашепчетесь  все!..  Рано  еще  вам
договариваться, постройте вначале, а потом уж секретничайте. Полетят  они!..
С кровати на пол.
   Колька и Сашка подмигнули друг другу и, чтобы  не  расхохотаться,  зажали
руками рты. "Ничего, ничего, дед Гриша! Мы вот завтра вылетим, будет тебе "с
кровати на пол", а когда  вернемся  с  Гаврилой  Охримовичем,  он  тебе  уши
нарвет!"  Дед  не  знал,  что  корабль  уже  готов,  что   осталось   только
вмонтировать аппарат Сашкиного старшего брата. Сашкин брат уже закончил свой
аппарат, не испытал только: помешала срочная командировка.
   -  Я  кому  говорю?!  -сердился  уже  всерьез  дед  Гриша.-   Сейчас   же
расходитесь!
   В комнате свет выключили, кровать скрипнула, дед улегся спать.
   Опершись локтями о перила балкона, мальчишки смотрели на город и  звезды.
Везде - и на земле, и в небе - им мерещились корабли.
   В небе густо роились звезды, светились окна  в  домах,  и  дома  казались
теплоходами. Проспект - лунная дорога в ночном море, а  они,  мальчишки,  на
балконе девятого этажа - будто на капитанском мостике.
   - Значит, завтра?
   - Да, завтра вылетаем... Как план?
   - Тю на тебя! - произнес Сашка и повернулся к свету.- Сколько  раз  можно
проверять?!
   Сашка - худенький, рыжеволосый и веснушчатый  парнишка  с  длинной  шеей,
острой мордочкой, оттопыренными ушами, выдумщик и непоседа.
   - Сколько раз, а?
   - Тихо, тихо!.. Чего ты?-остановил его Колька, который был  ниже  ростом,
коренаст, круглоголов и лобаст - серьезный мужичок. Сбычившись, он уставился
из-под черной боксерской челки на своего друга. - А как же? Это же серьезное
дело!..
   Помолчал, а потом тихо с расстановкой произнес:
   - Значит, мы попадаем на скачки... Захватываем  лошадей...  Вскакиваем  в
седла...
   - Да захватили, захватили уже! - перебил Сашка. Он злился.
   - Значит, захватили мы лошадей, скачем...
   -  Скачем  мы  уже,  скачем!  -  подстегивал  нетерпеливо  Сашка.   -   А
беляки-казаки - за нами! Н-но! - выдохнул  Сашка  и  произнес  спокойнее.  -
Оглянусь я, посмотрю... А потом закричу: "Колька, Колька!  Давай  сюда!"  Ты
подскачешь ко мне, возьмешь конец шнура. Новенький он у нас. Мать для  белья
купила, капроновый, тонну выдержит, а может, и две. Разлетимся мы с тобой  в
разные стороны перед конниками, опустимся к  стременам.  "А  шо,  пацаны!  -
закричит, обернувшись к  нам,  Гаврила  Охримович.  Тяжело  ранен  он,  едва
держится в седле и не может стрелять.  -  Есть  еще  порох  в  пороховницах?
Крепка еще пионерская сила? Не гнутся  еще  красные  следопыты?"-"Есть  еще,
председатель, порох в пороховницах!  Крепка  еще  пионерская  сила,  еще  не
гнутся красные следопыты!"-закричим мы с  тобой  в  ответ  и  изо  всех  сил
натянем шнур так, что он зазвенит как струна. И!.. - взмахнул  Сашка  рукой,
опустил резко. - Полетят вверх тормашками кони с всадниками... Вот так,  вот
так, кубарем!..
   И Сашка начал показывать глазами, головой, руками и  ногами,  как  именно
полетят кони и всадники...
   - Ну как... план? - придвинувшись вплотную к Кольке, шепотом, прерывистым
от волнения, спросил Сашка. - Ведь здорово мы их, а?
   - А про пороховницу... - не отвечая, зашептал и Колька. - И  вообще,  что
Гаврила Охримович нам кричит, а мы ему отвечаем, ты когда придумал? Сейчас?
   - Да нет, не сейчас, - смущаясь, признался Сашка.  -  Это  я  из  "Тараса
Бульбы" придумал, помнишь? - А-а,  -  разочарованно  протянул  Колька,  -  я
думал, сам...
   -  Какая  разница!  -  вскинулся,  обидевшись,  Сашка.  -  Что   ты   все
придираешься! Ты лучше о плане скажи, годится он или нет?!
   -  Ну  что?..  Неплохой  план,  хороший,  можно  даже   сказать.   Не   с
бухты-барахты, а продумано все.
   Колька говорил, как дед Гриша. Сашка заглянул ему в лицо - не смеется  ли
его друг, как это обычно делает дед,  -  сам  говорит  серьезно,  а  глазами
смеется.
   Нет, Колька не шутил, смотрел прямо и честно, глаза в глаза. Увидев,  что
губы у Сашки расплываются от удовольствия в улыбке, он горячо произнес:
   - Нет, правда, хороший план. Ты не  зазнавайся  только...  По  проспекту,
жужжа и подвывая, проплыл полупустой троллейбус со светящимися окнами.
   - Вот будет здорово! - произнес  Сашка  вполголоса.  -  Вечером  летим  с
Гаврилой Охримовичем над Красным городом-садом...
   И они увидели, как, возвращаясь,  по  широкой  дуге  снижаются  к  своему
двору, показывают  с  высоты  Гавриле  Охри-мовичу  дома,  торговые  центры,
детскую железную дорогу с электровозом, авиалайнер "АН-10",  в  котором  для
детей  показывают  кинофильмы,  аттракционы  "Луна-парка",  Бульвар   роз...
Опускаются на землю, выходят, идут в свой подъезд,  поднимаются  в  лифте  к
деду Грише...
   Гаврила Охримович - Колькин прадед - до  революции  жил  в  этих  местах.
Раньше здесь была степь, разрезала ее надвое заросшая по дну камышом,  а  по
склонам терном балка. Над пей когда-то самозахватом, без разрешения  царских
властей, селились рабочие. Приходил в Ростов-на-Дону  человек  с  семьей,  а
жить-негде. Вот тогда собирались рабочие, выбирали площадку, заготавливали в
укромном месте саман и в одну ночь строили своему  товарищу  мазанку.  Утром
придет жандарм, а на хозяйской земле уже "прописалась" рабочая семья - валит
в небо из трубы теплый дым! Жандарм собьет ведро-трубу и-поскорее ходу-ходу:
иначе не сдобровать ему, поднимется  вся  пролетарская  окраина.  Здесь  жил
очень гордый народ. Работал он в железнодорожных мастерских  и  славился  на
всю Россию своими забастовками, демонстрациями и стачками. В честь стачек  и
пролег теперь по дну балки широченный проспект, а по обе его  стороны  вырос
просторный город.
   - Посмотрит Гаврила Охримович, удивится, -  проговорил  Сашка,  оглядывая
пустынный проспект.
   - А может, и не удивится нисколько, - раздумчиво в  тон  другу  продолжал
Колька. - Он же очень серьезным человеком был, любил  мечтать.  Ты  вспомни,
что нам дед Гриша про хутор рассказывал.
   Перед революцией Колькин прадед сбежал с германского фронта и вернулся  в
родной хутор, к семье. Здесь когда-то жили все его предки. В хуторе  Гаврилу
Охримовича,  первого  большевика  среди   казаков,   избрали   председателем
хуторского Совета.
   Хутор этот находился, по мнению Кольки и  Сашки,  недалеко  от  нынешнего
Красного города-сада, раньше полынного взгорья, где под  бугром  неторопливо
текла речушка среди осоки и камышей, чуть дальше - Дон,  потом  простирались
степи, болотистые плавни Азовского моря... И вот  в  плавнях-то,  в  большом
хуторе с головастой церковью на площади  жил,  боролся  первый  председатель
сельсовета Гаврила Охримович Загоруйко. Погиб  он  в  гражданскую  войну,  в
августе 1918 года, из-за своего сына-мальчишки,  Колькиного  дедушки  Гриши.
Так уж нечаянно получилось...
   Завтра будет именно тот день, когда погиб Гаврила Охримович. К этому  дню
Колька и Сашка готовились очень давно. Зимой они занимались в  авиамодельном
и радиотехническом кружках при школе. А все лето работали. Конечно, если  бы
дед Гриша не давал им деньги из своей пенсии на детали, клей, краски и  если
бы не учил работать различными инструментами,  корабль  они  никогда  бы  не
построили. Но вот главного в устройстве их корабля дед Гриша как  раз  и  не
знал. Наверно, он не очень-то и верил в их корабль, потому что глаза у  него
всегда  смеялись,  когда  они  втроем  пилили,   рубили,   шабрили,   паяли,
закручивали гайки, клеили и, работая, мечтали о том, как полетят в  хутор  и
спасут председателя. -
   Расставались до утра Колька и Сашка в темноте.
   Жили они, хотя и в разных  квартирах,  но  рядом,  -  кровати  их  стояли
впритык, разделяла их лишь гипсолитовая перегородка. Каждый вечер и по утрам
они  переговаривались  стуком.  По  азбуке  Морзе:   один   короткий,   один
длинный-"а", один длинный три коротких- "б", и так далее, весь алфавит.
   Лежа в постели, Колька потихоньку,  чтобы  не  разбудить  деда,  отбил  в
стену: "С-п-и н-а-б-и-р-а-й-с-я с-и-л тчк з-а-в-т-р-а с-т-а-р-т".
   Но вот сам заснуть он как раз и не мог.
   Колька лежал неподвижно под одеялом и крепился изо всех  сил:  ему  вдруг
стало жаль родителей и деда Гришу. Он только сейчас  по-настоящему  осознал,
как их любит. Оказывается, при расставании чувствуешь одновременно и  грусть
и радость так остро, что кажется, заплачешь - станет легче.
   Он думал о завтрашнем дне, об испытании аппарата Саш-киного брата.
   Портрет Гаврилы Охримовича  висел  над  кроватью  деда  Гриши,  напротив.
Месяц, заглядывая в комнату, освещал его.
   Прадедом, то есть глубоким стариком, он на портрете не был.  Это  молодой
дядька, плечистый, крепкий, ладный, гимнастерка на нем чуть не лопалась,  да
она, вероятно, и разъехалась  бы  по  швам,  если  бы  не  стягивалась  туго
крест-накрест ремнями.
   Гаврила Охримович был таким напружиненным, что казалось он вот-вот шагнет
из портретной рамки. С шашкой! С наганом!.. Когда долго  смотришь  на  него,
кажется, что он оживает. Губы, усы, крючковатый нос неподвижны, а глаза...
   Гаврила Охримович смотрел с портрета на Кольку так, словно хотел сказать:
"Ну-ну, правнучек, не робей, действуй!"
 
   ПОЕХАЛИ!..
   Утро выдалось ясным и прохладным. Лето было на исходе, начинался один  из
тех удивительных августовских дней, когда  и  солнце  греет,  и  чувствуется
студеность приближающейся осени.  Цветы,  деревья,  травы  источали  медовый
запах. Воздух был чист, свеж и густ ароматами.
   Солнышко  едва  поднялось  над  домами,  в  Красном  городе-саде   стояла
воскресная   тишина.   Буравили   ее   изредка   лишь   нетерпеливые   рожки
мотороллерщиков, которые привезли к домам  хлеб,  молоко,  творог  и  теперь
ждали покупателей.
   Двор пуст, трава - седая от росы, нетронутая.
   Колька и Сашка, подчиняясь торжественной  минуте,  молча  шли  к  гаражу.
Аппарат - черный пластмассовый ящик с приборами и гнездами  для  штекеров  -
они отнесли еще вечером.
   Двери со скрипом отворились,  мальчишки  юркнули  в  гараж,  оставив  его
открытым.
   Корабль стоял носом к выезду, на старте. Смотровое  окно,  кроме  лобовой
фары, было наглухо заклепано листом алюминия.  На  лбу  кабины,  продолжаясь
лучами во все стороны по небесно-голубой краске, какой был выкрашен корабль,
сияло  оранжевое  солнце.  Из  боков,  расходясь  широким   углом,   как   у
сверхзвукового лайнера, торчали крылья,  над  крытым  кузовом  возвышался  с
раскрылками хвост.
   На бортах кузова такой же краской, как и солнце на кабине, было  написано
"Бомбар-1".
   В первую очередь мальчишки вмонтировали аппарат в кузов. Обращались с ним
они с величайшей осторожностью:  чер-ный  ящик  они  взяли  без  спроса,  на
время...
   Все началось с названия корабля, точнее,  "вначале  появилось  слово",  а
потом уж и сам корабль. Мальчишки запоем читали о  путешествиях  по  Африке,
Индии и вдоль Северной и Южной Америки, но больше всех поразил их  описанием
своих приключений Ален Бомбар в книге "За бортом по  своей  воле".  Вот  это
книга!.. Оказывается, на нашей планете  ежегодно  после  кораблекрушений  до
пятидесяти тысяч человек умирает в спасательных шлюпках.  Человек  без  воды
может жить около десяти суток, без пищи - до тридцати, но большинство  людей
после катастроф гибнет в первые три дня! Французский врач Ален Бомбар  решил
доказать, что любой человек, не знающий мореходного  дела,  может  выжить  в
открытом море. Над ним смеялись: в Атлантический океан он вышел на резиновой
лодке,  на  которой  можно  было  плавать  лишь  вдоль  пляжа.  Но  он   без
друзей-товарищей, без запасов пищи и воды пустился в плавание и доказал, что
нет ничего в  мире  сильнее  Человека!  Дав  своему  кораблю  имя  отважного
врача-"Бомбар-1",- Колька  и  Сашка  верили,  что  и  они  преодолеют  океан
времени, влетят в восемнадцатый год,  подавив  в  себе  страх,  вмешаются  в
события и спасут хуторского председателя.
   Сейчас, в ранний утренний час, наступал тот  исторический  момент,  когда
аппарат должен был превратить крылатую машину в корабль времени.
   Быстро и согласными движениями Колька и Сашка проверили еще раз  механизм
корабля.
   Теперь все было готово к старту, оставалось лишь сесть в кабину,  закрыть
дверцы и... взлет!
   Мальчишки взглянули друг на друга.
   Челка у Кольки растрепалась, на верхней губе  серебрился  пот,  не  лучше
выглядел и Сашка. Он, правда, крепился, отворачивался, но  побледневшие  уши
выдавали волнение.
   Они стояли на крыльях по обе стороны кабины перед  отворенными  дверцами,
каждый у своего места.
   Колька смотрел в усыпанное веснушками лицо друга, на его вихры и уши и  с
тревогой подумал вдруг, что Сашка, непоседа, выдумщик и несерьезный человек,
теперь в его экипаже, и он, командир,  вот  с  этой  секунды  должен  твердо
держать его в железной дисциплине. И дисциплина  эта  должна  быть  потверже
той, чем когда он  по  просьбе  учителей  и  родителей  занимался  с  Сашкой
дополнительно. Теперь от того, как  будут  выполняться  задания,  зависит  -
вернутся они в сегодняшний день или нет.
   - Чего ты... уставился? - рассердился Сашка. - Опять будешь проверять?
   - Нет, - ответил Колька. - Только предупреждаю  -  без  фокусов!  Смотри,
чуть что не так сделаешь - немедленно высаживаю, ясно?
   В последний раз они взглянули на двор, в проеме гаража  им  виден  был  и
проспект - залитый солнцем Красный город-сад...
   - По местам! - тихо сказал Колька, не давая разрастаться в себе тревоге и
печали.
   Они влезли в  кабину,  уселись  в  пилотские  седла,  захлопнули  дверцы,
закрыли на предохранители.
   - Включить передачи! - приказал Колька. - Контакт с аппаратом!-и принялся
вместе с Сашкой отжимать и тянуть на себя рычаги.
   - Отсечься от времени! Вакуум!
   - Энергопитание! - отрывисто и четко скомандовал затем Колька.
   Включатель  сухо  щелкнул  -  электромотор  запел  вначале  тонко,  потом
басовитым авиационным гулом.
   Корабль затрясся,  напружинился.  От  аппарата  под  ногами  у  мальчишек
засверкали молнии электрозарядов... Стрелка мощности поползла  и  замерла  у
красной цифры, необходимой для бросков во времени.
   Не хватало всего лишь нескольких миллиметров!
   - Термостат!
   В  стеклянных  трубках  от  ламп  дневного  света  полыхнуло,  замерцало,
загорелось оранжевым огнем.  Стрелка  вновь  дрогнула  и...  утвердилась  на
красной цифре!
   - Пять!.. Четыре!.. Три!.. Два!.. Один!.. Пуск!!! Экипаж впился глазами в
экран, на нем видны были угол гаража с воротами, часть девятиэтажного  дома,
проспект, уходящий к горизонту, как взлетная полоса. В небо!
   - Ну!..-выдохнул Колька и лихо, по-гагарински, бросил: -Поехали!..
   Все на экране вздрогнуло, стало зыбким... У-ди-ви-тель-но!.. Это было так
здорово, что мальчишки уже ни о чем не могли ни говорить, ни думать и только
со страхом и удивлением смотрели, как гараж деда Гриши, построенный недавно,
растворяется в воздухе.
   - Ур-ра! Действует! Действует! - заорал Сашка, ошалев от радости.
   Колька с ужасом увидел, как второй пилот без его команды, не  постепенно,
а сразу крутанул ручку хронометра и  стрелка  с  разгона  съехала  в  август
восемнадцатого года.
   Корабль будто пришпорили, встряхнули, все части его  дико  взвизгнули,  в
аппарате что-то завыло, повышаясь до беспредельной тонкости,  так,  что  уже
вроде бы ничего и не слышалось, но вой ощущался в голове острой болью.
   Командир корабля силился закричать второму пилоту и не мог. Ни  язык,  ни
губы не подчинялись ему. Сердце замерло, дыхание отключилось, Кольку вдавило
в стенку кабины. Он ужо не мог пошевелиться и  лишь  видел,  как  на  экране
проспект и  дома,  весь  Красный  город-сад  превращаются  в  расплывающееся
облако.
   Исчез город!
   На минуту в степи показалось солнце, но и оно вдруг поехало по небу... Да
не с востока на запад, а наоборот - с запада на восток,  ускоряя  и  ускоряя
свой бег!.. Теперь их уже было не одно, а десятки, сотни, тысячи солнц!  Они
слились, как спицы в колесе, в сплошной желтый полукруг, то  возвышаясь  над
горизонтом - в кабине становилось  жарко,  то  снижаясь  -  и  тогда  экипаж
охватывало стужей.
   Чудовищная сила подхватила мальчишек и понесла сквозь годы.
 
   АВАРИЯ
   Кургузую, крылатую  машину  с  курносой  кабиной,  словно  ястреба  косым
ветром, перебросило через Дон.
   Колька и Сашка, ни живы ни мертвы, сидели, вцепившись руками  в  рогатые,
как в самолете, штурвалы.
   В щелях кабины свистело, за бортом гудел  ветер.  Упругие  струи  воздуха
подхватывали "Бомбар-1" под крылья, стремились перевернуть. Экипаж с  трудом
удерживал корабль в горизонтальном положении.
   Кольку и Сашку то возносило ветром, то неудержимо увлекало вниз.
   Череа боковые окна и  на  экране  видна  была  степь.  Земля  разделялась
лесополосами на огромные квадраты, в которых грузовики и тракторы тянули  за
собой хвосты из поднятой пыли - это были колхозные поля. Вскоре  они  начали
дробиться на узкие полоски, исчезли лесополосы, машины...
   Степь теперь исполосовывалась узкими делянками вкривь, вкось,  словно  ее
исхлестали нагайками.
   "Это  мы  в  дореволюционное  время   залетели!"-едва   успели   подумать
мальчишки, как в аппарате  вновь  завыло,  уши  им  заложило  болью,  и  они
увидели,  что  степь  с  делянками  вдруг  начала  запрокидываться  в  небо,
наваливаться на корабль.
   Узенькой ленточкой вилась к небу голубая речка под ува-листой кручей,  за
речкой - заросли камыша, блестящие зеркала озер и лиманов...
   Это были родные места Гаврилы Охримовича и  деда  Гриши.  Корабль  теперь
несло будто по мелкой и частой зыби. Зыбь увеличивалась.  Экипаж  швыряло  в
тесной кабине из стороны в сторону, цепляло рубашками о  рычаги,  и  рубашки
обвисли клочьями. Неожиданно мальчишек подняло высоко, бросило вниз, подняло
еще выше и вновь бросило - раз! другой! третий!
   Экран погас,  раздался  оглушительный  треск.  Кабина  заполнилась  дымом
горящей резины, густой копотью.
   Задыхаясь, Колька и Сашка стали  открывать  дверцы.  Захлебнулись  свежим
воздухом. Кашляя и отплевываясь, вывалились из кабины на траву. Отдышавшись,
на четвереньках сошлись у носа  корабля,  уселись  у  кабины  под  оранжевым
солнцем.
   Черные, как  трубочисты,  со  всклокоченными  волосами,  в  изорванных  и
грязных рубахах, с синяками и шишками, они ошалело озирались вокруг и  никак
не могли прийти в себя.
   Вокруг колыхались ромашки, стояли высокие, опутанные  горошком  травы,  -
нераспаханная степь. Звенели жаворонки в прозрачном небе, сердито  урчали  в
цветах неповоротливые шмели.
   Справа возвышался курган  с  голой  глинистой  лысиной,  Густой  высохший
бурьян рос на его склонах,  а  за  курганом  зеленели  до  самого  горизонта
заросли камыша, плавни...
   Оглянувшись, мальчишки увидели, что солнце едва поднялось над  частоколом
из  пирамидальных  тополей,  за  которым  поблескивал   богатырским   шлемом
церковный купол.
   Колька и Сашка смотрели на курган и хутор. В головах у командира  корабля
и второго пилота - пусто, звонко, соображали они с трудом. "Это хутор... Тот
самый... Где же гражданская война?.."
   Никаких признаков войны они не находили. Не  горели  хаты,  не  слышалось
гула  снарядов,  треска  пулеметных  очередей...  И  не  скакали  по   степи
буденновские конники в островерхих шлемах, не шли им навстречу в атаке  цепи
белогвардейских офицеров.
   Ближе к хутору  трава  не  росла  так  густо,  как  около  корабля.  Там,
очевидно, пасли скот - полынь  торчала  обдерганными  и  ершистыми  кустами.
Тянулись вверх и струились на ветру выцветшие  ковыли.  Если  прищуриться  и
смотреть вдаль, то ковыли начинали переливаться под ветром белесыми волнами.
   Седая степь!..
   Красный  город-сад  с  его  проспектами,  домами  из  стекла  и   бетона,
троллейбусами, автобусами, похожими на пузатые авиалайнеры,  что,  снижаясь,
пролетали к аэропорту, - все это теперь оставалось где-то, было сном.
   Далеким сном. Теперь они одни в степи, и над ними - выгоревшее от летнего
зноя небо.
   - Что будем делать? - спросил растерянно Сашка.
   - Как что? - удивился Колька. - Действовать!
   - А может... - начал было Сашка, отворачиваясь, и осекся. У
   - Что может, что может?! - вскочил на ноги Колька. И вот всегда  так!  То
Сашку не удержишь, то его нужно подталкивать, влиять на самолюбие: уж  очень
быстро у него  меняется  настроение.  -  Вставай  вот  лучше.  Что  мы  сюда
рассиживаться прилетели? Делом давай заниматься! А то придумывать ты мастер,
а как... Так ты сразу начинаешь... ныть!
   Сашка с трудом встал, у него от дикой скачки в корабле болело все тело. А
Кольке - хоть бы что! Маленький, коренастенький, он уже растворял кузов, лез
в аппаратуру.
   - Как он там? - спросил Сашка. - Цел?
   - А что ему сделается? - ответил  Колька  из  кузова.  -  Штекеры  только
выбило.
   Выпрыгнув из кузова, он пошел к кабине. Сашка поплелся за ним.  Ему  было
что-то уж очень тоскливо; не так представлял себе приземление корабля.
   - Предохранители перегорели! - доложил весело из кабины Колька. - Видать,
короткое замыкание... Даже изоляция сгорела! Во дела!.. И рычаги сорвало!
   Закончив осмотр, он взглянул на загрустившего Сашку, засмеялся:
   - А ты чего такой, а?
   - А-а! - махнул Сашка рукой и  отвернулся,  чтобы  Колька  не  рассмотрел
синяк у него под глазом.
   Чудак!  Разве  можно  смеяться  над  ранами,  полученными  в  схватке  со
стихиями.
   - Глаз болит, что ли?
   - Да нет, - нехотя ответил Сашка. - Все как-то у нас не так получилось.
   - А я думал, что ты...
   - Струсил? - быстро спросил Сашка.
   - Да.
   - Ну знаешь! - обиделся Сашка, намереваясь уйти от корабля в степь.
   - Да ладно тебе, - остановил его Колька. - Главное же - долетели!
   - Да, несло здорово! - согласился Сашка.
   - Вот видишь!.. Хорошо хоть живыми остались.
   - Сейчас будем ремонтировать или...  потом?  Как  ты,  Коль,  думаешь?  -
спросил Сашка.
   Заниматься ремонтом корабля сейчас ему  не  хотелось.  Колька  подумал  и
решил:
   - Потом!.. Нужно же узнать, как и что, скоро  ли  скачки.  Давай  корабль
бурьяном накроем.
 
   БАБА ДУНЯ
   Вышли на проселочную дорогу.
   -  Сынки,  а  сынки!  -  услышали  они  вдруг  позади   себя.   Мальчишки
оглянулись-к ним бежала какая-то женщина.
   - Погодьте, сынки, погодьте!
   Когда женщина приблизилась, Колька и Сашка увидели,  что  это  невысокая,
худенькая старушка в черной длинной юбке и белой навыпуск блузке.
   Тяжело дыша и прихрамывая, старушка подошла к ним.  Когда  она  оказалась
рядом, Колька и Сашка разглядели под белой косыночкой, надвинутой  козырьком
на самые брови, ее маленькое, с кулачок, лицо с  запавшим  ртом,  изрезанное
морщинами и выжженное солнцем. Зато глаза у  нее  были  большие  и  какие-то
по-детски ясные.
   - Сынки! Добре ранку! - поздоровалась старушка, переводя  дух  и  сбавляя
шаг. - Фу, господи, как заморилась, пока вас догоняла!.. Откуда вы  взялись,
а? Не было ж никого на дороге - я на кургане стояла... Когда иду,  глядь,  а
впереди - вы. Вы шо, по степу шли, навпрямки?
   - Ага, - ответил, усмехаясь, Сашка. - Навпрямки.
   - Так по степу и шли из самого Ростова? - удивилась старушка.
   - Так и шли... из самого  Ростова,  -  ответил  вновь  Сашка,  подмигивая
Кольке здоровым глазом. Уж что-что, а разыгрывать и придумывать он любит.
   Старушка, нисколько не усомнилась в его словах, заговорила со вздохом:
   - Да-а... А  оно  и  правильно.  По  дорогам  теперь  опасно.  Гляди,  на
какой-нибудь отряд нарвешься, приставать начнут: "Откель да куда? Чи красный
ты, чи белый?" А попробуй угадай, кто тебя перестрел, все ж одинаково  одеты
- не миновать беды! Ох, беда, ох, беда, тай годи!..  Ужасть,  што  на  белом
свете творится, сын на отца поднялся, брат на брата, вот лихо-то, а?..
   - Революция, - как бы объясняя этим  все,  ответил  односложно  Колька  и
добавил: - Гражданская война.
   Старушка помолчала, через минуту спросила:
   - Так вы, значит,  из  Ростова?  Из-под  Краснова  тикаете?..  Он  шо  за
человек... лютый?
   - Очень, - ответил Сашка. - Не человек, а зверь. Белогвардейский  офицер,
одним словом, генерал.
   - Лютый, - повторила старушка в раздумье. - Вот и люди  ж  так  кажуть...
Ох, страх, ох, страх! А шо у вас в Ростове делается, а? Я весной  там  была,
на базар ездила. Ну вторговала на керосин, на соль та  спички,  так  у  меня
уркаганы, жулье ростовское, все и вытянули из пазухи. С  платочком,  зувсим.
Бездомных уркаганов там у вас - ужасть. Я около столов торговала, где хлебом
торгуют, где борщом,  пирожками  кормят,  знаете?  Около  собора  Александра
Невского, знаете?
   - Знаем, знаем, - так  обрадованно  подхватил  Сашка,  что  Кольке  стало
немного не по себе от его вранья.
   - Там теперь Дом Советов стоит.
   - Шо?
   - Это я так, - испуганно оглянувшись на Кольку, быстро ответил  Сашка.  -
Собор знаю... Как же не знать! И лавки, о которых вы говорите.
   - Ага, - ничего не заметив, продолжала старушка. -  Торгую.  Чувал  между
ног держу одной рукой, а другой- платочек с грошами под кофтой. А кругом  же
шпаны той - тьма!.. Смотрю, отстали  от  меня,  у  хлебных  ларей  крутятся.
Мужики там мордастые, ножи у них  гострые!  Длинные!  Как  сашки,  ей  богу!
Стучат они ими по  прилавку,  кричат:  "Подходи,  у  кого  деньги  завелись,
торгуем хлебом - пышным, душистым, за  аромат  пятачок,  а  сам-хлеб-даром".
Складно кричат. И вот такой, как вы, малец. Есть, видать, захотел. Потянулся
кусок хлеба спереть. А верзила ножом своим  длинным  как  секанет  со  всего
маху! Так мальчишкины пальцы и остались на прилавке  колбасками.  Кровищи!..
Ой, страх, ой, страх, как озверели люди.
   - Это буржуи, бабушка, озверели, - сказал  Сашка,  -  потому  как  у  них
власть трудовые люди решили забрать.
   - Ото ж и оно, сынок, -  охотно  согласилась  с  ним  старушка.  -  Война
идет... Только не поймешь с кем. Раньше с германцем воевали  -  так  то  все
ясно. У них и одежа другая, и говорят они не  по-нашему,  анчихристы,  одним
словом. А теперь поди разберись-все ж свои, казаки, хохлы, кацапы.
   - У наших знамена красные и в буденовках они, - сказал  Сашка.  Что-то  в
речах бабки ему не нравилось, настораживало...
   "Уж не белогвардейка ли она?-встревожился  и  Колька.  -  Может,  шпионка
загримированная или темная такая?  Уж  больно  беспонятливая  -  красных  от
помещиков и капиталистов отличить не может..."
   Старушка,  взглянув   в   посерьезневшие   лица   мальчишек,   заговорила
примиряюще:
   - Конешно, конешно... А як же... Чтобы замять разговор, она продолжала  с
того, с чего начала.
   - А я на кургане стояла... Смотрю: чтой-то в  степу  сверкнуло,  гухнуло.
Ой, думаю, никак гром-молонья, гроза збирается? Гляжу  -  чистое  небо.  Ой,
думаю, это, наверное, страженья начинаются!..  Я  и  покатилась  с  кургана,
когда смотрю - вы впереди.
   - Да, сверкнуло и гухнуло здорово, - усмехнулись разом  Колька  и  Сашка,
вспоминая последние минуты полета в дымящей кабине.
   - Я ж и говорю, шо страженье  где-то  началось...  А  вы,  хлопчики,  шо?
Бездомные, мабуть? - спросила мальчишек старушка и, приглядевшись к их лицам
и одежде, висящей клочьями, всплеснула ладошками: -Ой,  лышечко!  Яки  ж  вы
оборвани та грязни! Беспризорничаете, мабуть,  а?  По  вагонам,  на  поездах
мотаетесь, а? - запричитала старушка, ласково оглаживая мальчишек по  вихрам
и спинам. - От война, от война! Шо наделала, а? Батьков и  матерей,  мабуть,
постреляли?.. От гады, от  гады  -  люди!  Пересказылысь!  Р-революция!  Вся
власть Советам! Это мой все Гаврила взбаламутил. Это такие, как  он,  людыны
все закрутили. Не хотят жить так, как батьки жили, новой им жизни подавай, в
красные вырядились.
   Колька и Сашка тотчас же отстранились от ее рук.
   - Вы что, бабушка! - закричали они на нее с двух  сторон.-С  ума  сошли?!
Говорить так!.. Люди за справедливость борются!
   Старушка со вскинутыми руками застыла на месте. Она не  понимала,  почему
это мальчишки на нее рассердились.
   "Притворяется,-решил Колька.-И вправду шпионка, видать..."
   - Вы шо, сынки? Шо вы... повытрищалисъ на меня?
   - А ты что говоришь, а? Ты что это о революции говоришь?  -  закричал  на
нее Сашка, забывая о вежливости и правилах поведения.
   - Вы... наверно, богатая? - спросил ее Колька.  -  Что  против  революции
выступаете?
   Старушка усмехнулась запавшим ртом, глаза  ее  наполнились  слезами.  Она
махнула черной и корявой, как ветка акации, рукой:
   - Та какие мы там, сынки, богатые... Голь мы! Перекатная... Гаврила  мой,
младший сын, в Ростове работал, а  теперь  вот,  после  германского  хронта,
когда голод придавил, в свой хутор с семьей вернулся... Я за то, шоб тихо  в
мире було, шоб мою семью  не  изничтожили.  Расказаченные  мы.  Раньше,  при
мужике моем, мы в казаках ходили, быков, хозяйство имели, а  теперь,  окромя
хаты-завалюхи, - ничего. Конь, правда, строевой еще у  сына  есть,  это  для
стражений.  К  людям  мы  работать  нанимаемся  Как   босяки   какие-нибудь,
иногородние.
   - А отчего ж  так  случилось?  -  спросил  Колька,  догадавшись,  кто  им
встретился:  "Да  это  же  мать  Гаврилы  Охримовича,  баба   Дуня".   Чтобы
окончательно удостовериться, спросил:
   - Почему у вас землю отобрали, за что?
   - Та из-за Охрима моего, мужа, будь он неладен!..  "Точно!..  Баба  Дуня,
она это!"
   - Прости мою душу грешную, шо о  покойнике  так  приходится  говорить,  -
перекрестилась старушка и продолжала, заглядывая Кольке и Сашке  в  лица:  -
Сердобольным он у  меня  был,  жалостливым  очень...  Хороший  человек.  Их,
понимаете, сынки, - наших казаков с хутора  -  усмирять  ткачей  бросили.  В
девятьсот пятом это. Они бунтовать собрались, а мой болящий-то, Охрим, начал
у казаков нагайки выхватывать, не давать  бить  безоружных.  Ну,  а  наши  ж
хуторские - скаженные! - на него. От тогда-то он и сашку выхватил, вместе  с
ткачами на казаков бросился. Те - с булыжниками, а он - с сашкой.
   - Ну и  правильно  поступил  ваш  Охрим!  -  брякнул  Сашка.  Он  еще  не
догадывался, кто им  встретился.  -  Значит,  он  действительно  у  вас  был
человеком хорошим, если на защиту пролетариата стал.
   - Так-то оно так, коне-ешно, - печально согласилась с ним  баба  Дуня.  -
Бить беззащитных, голодных - кто ж  на  такое  сможет  смотреть  спокойно...
Зверь кроме, не человек... Только нужно и о  своей  семье  думать,  о  своих
детях. А их у меня четверо было, сынов-то: Тарас, Степан, Остап,  Гаврила...
А тут еще земли лишили. Охрима в Сибирь сослали, на каторгу.  Пришлось  моим
сынам идти в работники... Протопал Охрим дорогу своим детям  в  Сибирь.  Два
сына старших потом за бунт там сгинули, они уже здесь, в хуторе, на богатеев
руку подняли. Два младших в город ушли пролетарьятом, Гаврила вот  только  с
семьей вернулся. А какие работники  росли!  Дубки!  Выкорчевали  мою  семью,
разлетелись мои дети  по  белу  свету,  разорено  наше  гнездо...  Вот  так,
сынки!.. А теперь вот за младшего сына боюсь, за  Гаврилу...  Да  и  как  не
бояться, когда в девятьсот пятом красным в хуторе один Охрим был, а  теперь,
считай, полхутора. Сколько ж это сирот будет?
   - Значит, уж теперь-то победят! - уверенно сказал Сашка.
   Баба Дуня посмотрела на его рыжие вихры, задержала  взгляд  на  синяке  и
ничего не сказала.
   Шли молча.
   Хутор был уже близко, оттуда тянуло запахами горьковатого  дыма,  парного
молока, свежеиспеченного хлеба. Слышалось  мычание  коров,  тявканье  собак.
Какая-то из дворняжек заливалась лаем.
   Перед хутором выгон был так вытоптан, что уже ничто не росло. А по  кругу
- дорогу загораживали заборы, рвы, насыпи.
   - Скачки завтра будут, - сказала баба Дуня. - Праздник же, спас, яблоки с
медом будем есть.
   - Когда-когда скачки? - всполошился, останавливаясь, Сашка.
   - Завтра, - ответила баба Дуня, вглядываясь в растерянные лица мальчишек.
- А шо?
   - Да так... Это мы так, к слову, - разом заговорили  Колька  и  Сашка  и,
чтобы отвлечь бабу Дуню, спросили: - Что вы на кургане высматривали?
   - Та Деникина, Деникина ж,-быстро и словоохотливо ответила старушка
   - Кого? Кого? - враз отпрянули от нее мальчишки, прищуриваясь.
   "Ну и родственница же у меня! - в горьком отчаянии от всех неудач подумал
Колька.-Страшнее не придумаешь".
   -  Та  Деникина  же,  енерала,-  робко,  чувствуя,  что  попала  впросак,
произнесла баба  Дуня.  -  Краснов  же  у  вас,  в  Ростове.  Зверюга  этот.
Корнилова, люди кажуть, в  хуторе  Свинячьем  под  Екатеринодаром  убили.  А
теперь, значить, на его месте Деникин сидит...  Глядишь,  подобрее  он,  чем
Краснов ваш. Вот я его и высматривала, он в Екатеринодаре...
   - В Краснодаре, - строго поправил Колька.
   - Я ж и говорю ...даре, - проглотив начало незнакомого  названия  города,
согласно произнесла баба Дуня. - Так вот, мы теперь посередке  сидим,  между
енсралами. У нас не поймешь, шо  за  власть  -  Гаврила  на  окраине  делами
заправляет, а в центре богатые казаки с ружьями та с кинжалами  шастают.  От
така у нас жизнь...
   -  Так,  а  Деникин  вам  зачем?  -  терял  уже  терпение   Сашка   из-за
бестолковости старушки.-Вы-то зачем его ждете?!
   - А шоб перестреть! Перестреть та поговорить, -  ответила  баба  Дуня.  -
Люди ж кажуть, шо он добрый. Вот я ему бы и кинулась  в  ноги,  сказала  бы:
"Отец родной, енерал, не убивай моего  Гаврилу,  он  у  меня  один  кормилец
остался, не разоряй мою семью. Прости его за то, шо он в  Совете  заправлял.
Его народ выбрал. Это он по  доброте  к  людям  не  отказался".  А  Деникин,
глядишь, и смиловался бы, вошел  в  мое  положение,  восстановил  бы  нас  в
казачьих правах.
   - Ага! Так прямо бы и восстановил! - усмехнулся Сашка уже с  нескрываемым
злорадством. - Знаем! По фильмам знаем!.. Он бы, знаете, что сделал?.. Он бы
вашего сына повесил первым, вот!
   - Свят, свят! - замахала на него руками баба Дуня. - Ой, сынок, ты  такое
говоришь, шо у меня сердце захолонуло.
   - Так поэтому думать нужно! Головой думать! -  закричал  Сашка.  -  А  то
ходите еще... встречать!
   - А шо ж делать, сынок? Научи!.. Научите, сынки. А то ж темная  я,  а  вы
грамотные, видать, все знаете. Вы вот  буденовцев  помянули.  А  это  какие?
Цвета они какого?
   - Это наши, бабушка, красные. Красные! Они такие же, как и  ваш  Гаврила,
против генералов всяких, чтоб  бедным  хорошо  жилось.  Вы  что,  о  них  не
слышали, что ли?
   - Та вроде б то, - устало произнесла  баба  Дуня.  -  Гаврила  говорил  о
каких-то... У меня они все перепутались в голове, всех разве упомнишь?.. Где
ж они? И шо они за люди? Сильнее  ли  они  Краснова,  Деникина?..  Простите,
сынки, если я шо не так сказала.
   - Вот вы, бабушка, забитая!..-подобрел Сашка, уже жалея  старушку.-Кошмар
просто, какая вы темная!.. Верно в истории об этом пишут о таких, как вы. Вы
прямо всех боитесь.
   - Жизнь у нас такая, - тускло ответила баба Дуня. "Буденовцы,  буденовцы,
- думал Колька. - Почему баба Дуня о них ничего не знает?.." И догадался! Да
ведь сейчас август восемнадцатого года! Буденный Семен Михайлович  сейчас  в
Царицыне, он еще не отправлялся в поход со  своими  конниками,  и  потому  в
хуторе о них ничего не слышали.
   Вот Сашка! Вечно он все напутает... Говорить об этом не стоило, баба Дуня
вроде бы приободрилась, и лишать ее надежды в скором приходе красных  Колька
не хотел. Растолковать бы Сашке, что к  чему...  И  вообще!  Что  делать  до
завтрашнего дня?
   Они были уже у подставок с лозами.
   - А куда ж вы теперь, сынки? - спросила мальчишек баба  Дуня  и,  увидев,
как они тотчас загрустили, сказала, как давно решенное: - Ходить до нас.  Шо
вы по-пид хатами будете огинаться? У нас, правда, не  очень-то  разживешься,
но где есть шестерым шо покушать, там и для двух найдется. А?
   Колька и Сашка стояли  в  нерешительности.  Разве  они  думали,  что  так
получится?  Собирались   только   спасти   Гаврилу   Охримовича...   А   все
оборачивается совсем по-другому...
   Из хуторской широкой улицы им навстречу шел  мальчишка  такого  возраста,
как и Сашка с Колькой. Штаны подвернуты до колен, рубаха не  заправлена.  Он
нес узелок на палке, который за спиной при каждом шаге мотался из стороны  в
сторону.
   - А вот и Гриша наш, - увидев мальчишку, сказала баба Дуня и закричала: -
Гриша! Гриша!..
   Мальчишка направился к ним. Подойдя, исподлобья задиристо оглядел  Кольку
и Сашку. Выгоревшие волосы топорщились во  все  стороны,  щека  расцарапана,
пять бороздок тянулись от глаза к подбородку.
   - Чего? - сказал он  бабе  Дуне  шепеляво  и  с  присвистом,  потому  как
передних зубов у него не было.
   - Куда ж это ты, работничек наш, спозаранку направился? -  спросила  баба
Дуня, пытаясь обнять внука, но Гришка, уклоняясь от  руки,  не  выпускал  из
поля зрения незнакомцев.
   - За раками!.. Куда ж  еще!  Наловлю-холодного  борща  соберете.  Вам  не
добудешь пропитания, так вы ж с голоду попухнете.
   - А ты, никак, опять дрался? Шо это у тебя щека разодрана?
   - Дрался. Это меня атаманский внук ошкарябал.
   - Опять обзывали?.. Кацапом?
   - Опять...
   - А ты не обращай вниманья, Гришенька, пусть! Подразнятся, подразнятся да
и перестанут. Сам-то ты знаешь, шо мы из старого казацкого роду. Они  еще  в
холопах ходили, а мы уже в казаках  были.  Наш  вон  диду  Чуприна  даже  по
Египту-стране гулял, был ли в ихнем роду  такой  лыцарь?  То-то  и  оно,  не
обращай вниманья.
   Гришка быстро, искоса взглянул на бабу Дуню, промолчал.
   - От помощничек, от ты мой работничек, - переполняясь. к нему нежностью и
жалостью, запричитала баба Дуня и потянулась  рукой  уже  настойчиво  к  его
вихрам.
   Гришка боднул ее руку головой и с  открытой  враждебностью  посмотрел  на
Кольку с Сашкой, словно перед ним стояли  именно  те  мальчишки,  с  кем  он
дрался.
   - Кто это? -требовательно и жестко спросил он  бабку.  -  Опять  каких-то
уркаганов приблудных в хату ведешь? Кормить-поить будешь?
   - Та не  уркаганы  они,  Гришенька,  -  униженно,  будто  перед  взрослым
работником  семьи,  принялась  оправдываться  баба   Дуня.-   Хорошие   они,
грамотные. Ух, какие  они,  Гришенька,  грамотные-  ужасть!  Они  бездомные,
внучек, из Ростова идут. Ты бы их взял с собой, а?.. Я б пока  хлеб  в  печь
посадила, узвару наварила, а вы б раков насбирали к борщу, а? Шо ты вот  все
один та один, дерешься со  всеми,  Прямо  Григорий  наш  Победоносец,  да  и
только. А так бы ты с ребятами побыл... А Григорий? Ты  прямо  вылитый  диду
Чуприна, наш лыцарь, тот тоже никому спуску не давал.
   Взгляд Гришки оттаял. Ему, видно, лестно было слышать, что  он  похож  на
какого-то далекого своего предка рыцаря Чуприну.
   - Возьми их с собой, Гриша. Они хорошие, а, Гриш?
   Сашка и Колька  мальчишку  уже  хорошо  разглядели:  обычный  деревенский
парнишка с выгоревшими добела волосами, загорелый, как негритенок.
   Впрочем, мальчишкой Гришка казался  лишь  поначалу.  А  заглянешь  в  его
спокойные глаза, увидишь твердо сжатые губы  и  тотчас  поймешь,  что  перед
тобой не сорванец, не куга зеленая,  у  которой  только  забавы  на  уме,  а
человек уже почти взрослый.
   С особой внимательностью,  с  каким-то  страхом,  нежностью  и  затаенной
улыбкой всматривался ему в лицо Колька. Ведь это его дед Гриша!..
   - У тебя, Гриша, есть шо нибудь из еды, шоб покормить их, а?  -  спросила
баба Дуня.
   - Та найдется, - лениво ответил Гришка и мотнул узелком на палке. - Хлеба
взял, луку надергал... На речку ж идем, там пропитания всегда найдешь.
   - Вот и гарно, вот и гарно, - подхватила обрадованно баба  Дуня,  увидев,
что внук на нее не сердится. - Заморите червячка, а вечером я холодный  борщ
соберу, вот и будет нам еда на праздник.
   Колька и Сашка переминались с ноги на ногу.
   - Ну я пошла, внучек, - сказала баба Дуня. - Пошла я до хаты,  не  обижай
их только, ладно?- И, дождавшись, когда внук кивнул, она скорым шагом  пошла
от них к хутору.
   Отойдя немного, обернулась и закричала Кольке с Сашкой:
   - А вечером приходьте, слышите? Не огинайтесь по-пид хатами.
 
   ЛЫСЫЙ КУРГАН
   - Ого-го-го-го-о!-закричал что есть силы Гришка, когда  они  остановились
передохнуть на вершине кургана.
   Крик его скатился вниз по круче, отозвался в берегах речки... И пошло,  и
пошло скакать эхо в глубь плавней, многократно повторяясь и дробясь, пока не
погасло где-то у самого горизонта. Казалось, что Гришкин голос  закатился  и
за горизонт, скачет там, за окоемом.
   Попробовали и Колька с Сашкой:
   - Ого-го-о!
   - Ого-го-го-о!
   Послушали... Здорово! И их голоса закатились за горизонт,  звучат  теперь
над Азовским морем. -
   - Видал?! - поддергивая свободной рукой штаны  и  одновременно  умудряясь
плечом утереть под носом, сказал Гришка. Он держался так,  словно  все,  что
простиралось под кручей, - накрытая прозрачной пленкой тумана речка, камыши,
стоящие  высокой  стеной  на  том  берегу  и  продолжающиеся  до  горизонта,
блестящие окна лиманов среди зеленых зарослей,- словно все это  принадлежало
ему, и он приглашал своих новых приятелей вступить в его царство.
   Приглушив голос, будто его мог кто-нибудь услышать, добавил:
   - Батько мой там в чибиях ховаться будет, когда белые придут. Чибии - это
шалаши такие, верхушки свяжешь, внутри сена настелишь - живи хоть все  лето.
Я и вас, если в красные пойдете, с собой возьму.
   Разговор не  получался.  Мешало  что-то.  Колька  вообще  ничего  не  мог
сообразить, смотрел и смотрел на Гришку, угадывая в нем деда и от этого  все
больше робея.
   - А что это курган такой? - нашелся наконец что спросить Сашка. - Плоский
такой.
   - Хе-хе! - вырвалось обрадованно у Гришки. Он оглядел с интересом, словно
впервые увидел, окаменевшую глинистую лысину кургана.
   - Про это у нас в хуторе байку рассказывают.  Тут  когда-то  такое  было!
Такое было! - воскликнул Гришка и замолчал.
   - Что... было? - задохнулся Сашка.
   - Да тут смертоубийство было!.. Ехали два брата по степу  ночью,  сено  в
арбе везли. А до-ождь,  ну  та-кой  ливень  прошел,  ну  стра-ашный!..  Ага.
Увидели братья со стога: блестит что-то на кургане. Слезли  они  с  арбы.  С
вилами! Глядишь, это волчьи глаза  блестят!  Взобрались  на  курган,  видят;
золото из земли торчит, дождь клад вымыл. Руки у них и  затрусились.  Делить
давай! Ну и задрались, за вилы схватились. А в это время  луна  всходила.  В
полнеба, ей-бог! Вот и отпечатались братья на ней. Их тени отпечатались, как
они друг дружку вилами под ребра поддевают. Вы вот для  антиресу  посмотрите
как-нибудь на луну, так прям все и увидите.
   Сашка засмеялся, но промолчал.
   - А золото как же? - спросил Колька. Он любил, чтоб все было  расставлено
по своим местам и объяснено.
   - Золото? - удивился Гришка. - Так его ж степной орел  унес.  Здоровенный
такой, он у нас в степу где-то живет. Мой батько, когда хлопчиком  был,  его
видел. Диду нашего Чуприну кулаки убивали, так орел еще гонял их  по  степу,
да!.. Он за бедных завсегда заступается. У нас в хуторе як шо,  так  кажуть:
"Погодьте,  погодьте,  куркули-богатеи,  и  на  вас  орел  найдется,  животы
пораспускает вам". Ага. А золото у братьев в узлы уже  было  завязано,  орел
узлы в когтях унес. Вот так! - и Гришка показал, как именно, словно Колька и
Сашка не могли сами представить, как орел бы мог унести узлы с золотом.-Один
узел в правой, другой-в левой. Это казацкий клад, орел братьев испытывал, шо
они за люди? А вот не подрались бы они, то счастье всем людям было бы.  Орел
этот еще не раз будет наших хуторян испытывать, до тех пор, пока они в  ладу
с друг другом не будут жить. От, яка байка!
   Сашка, уже не сдерживаясь, засмеялся.
   Гришка уставился на него:
   - Чего ты регочешь?
   - Да так, - ответил Сашка. - Смешно, как ты про луну  рассказывал...  Про
курган, и вообще.
   - А шо про луну, а шо про луну? - задиристо закричал на  него  Гришка.  -
Скажешь, братьев с вилами не видать?
   - Никаких братьев там нет. Это  моря,  понимаешь,  мо-ря!  -  закричал  и
Сашка. - Это моря такие, в которых воды нет, понимаешь? Ямы. В них одна пыль
и камни...
   Сашка хотел было уже окончательно сразить самоуверенного Гришку тем,  что
он сам, своими глазами видел по телевизору, как по  дну  этих  морей  ходили
космонавты и  ползал  "Луноход",  но  его  толкнул  в  плечо  Колька,  и  он
опомнился.
   - Морями они только называются, - закончил он, остывая. Вот жизнь! Знаешь
и доказать не можешь. - И про курган все не так, как ты говоришь. Сказка это
для детей дошкольного возраста.
   - Чего-о? - грозно протянул Гришка и,  чувствуя,  что  одними  словами  с
Сашкой не обойтись, снял с плеча палку с узелком, опустил его  на  землю;  -
Чего ты сказал?
   - А то и сказал, что слышал! Сказка для дошколят!  -  отрезал  Сашка,  не
сдвигаясь с места. Терпеть то, что знаешь и не можешь сказать, он  еще  мог,
но вот то, что и защищаться нельзя - это  уж  извините!  -  Ты  же  здоровый
парень, а таким сказкам веришь. Курган скифы насыпали. И никак не может быть
золото наверху, до него, знаешь, сколько нужно  копать?  Ни  один  дождь  не
размоет. Это могила, понимаешь?
   Увидев, что Гришка действительно его не понимает, Сашка смилостивился над
ним и пояснил:
   - Скифы в курганах своих вождей хоронили. Это люди такие  когда-то  здесь
жили, коней пасли. Тысячи лет тому назад. Тогда в степи даже леопарды жили.
   - Ну-у, знаешь!.. - задохнулся  от  возмущения  Гришка  и,  забывая,  что
Колька заодно со своим приятелем, посмотрел на него так,  будто  призывал  в
свидетели. - Глянь на него!.. Видал я брехунов, сам брехун - не перебрешешь,
но таких, как ты, отродясь не слышал. Ты ври-ври га хоть не завирайся. То ты
о морях говоришь, в которых воды нет. На луне причем! То о  людях  каких-то,
которые тысячи лет тому назад здесь жили. Как это, антиресно,  ты  обо  всем
этом мог узнать, а? Ты шо на луну прыгал или тысячи лет тому назад жил?
   Сашка вскинулся было ответить, что не обязательно  прыгать  и  жить:  для
этого есть книги, музеи, кинофильмы, телевидение, радио, но, наткнувшись  на
предостерегающий Колькин взгляд, осекся.  А  ведь  о  скифах  и  он  бы  мог
подтвердить: вместе бегали на раскопки кургана, который разрывали в  Красном
городе-саде перед тем, как на его месте построили многоквартирный дом.
   - Ага! Вот видишь! Сразу язык проглотил! - обрадовался Гришка,  по-своему
истолковав Сашкино молчание. - Брешешь ты, хлопчик, все. Никакие скифы около
нашего хутора не жили. Если бы они жили, то о них бы у нас знали. Это раз! А
в Ростове своем ты бы и вовсе о них  не  мог  узнать,  ясно?  Зачем  ты  еще
леопарду какую-то приплел?.. А? Это шо, тигра такая, чи шо?
   - Да. Тигра. Только не в полосочку, а в крапинку. Гришка с минуту смотрел
на Сашку во все глаза: его всерьез озадачивал этот невесть откуда  взявшийся
рыжий враль с синяком под глазом, рассказывающий о каких-то морях из  камней
и пыли, о неизвестных людях, тиграх...
   - Это ты об луну стукнулся? - улыбнувшись щербатым ртом, спросил Гришка и
показал на синяк. - Когда прыгал?
   - Именно, когда прыгал, только уже с луны! Гришка посмотрел-посмотрел  на
бледного  Сашку  и,  решив,  что  тот  все  придумал  и  теперь   упрямится,
великодушно улыбнулся:
   - Ладно!.. О братьях - это, может быть, и правда, сказка для кошенят, как
ты говоришь. Вообще-то веселый ты, видать, хлопец, с тобой не соскучишься. А
если хочешь знать правду о кургане,  почему  он  такой,  то  слухай  та  ума
набирайся. Плоский он  оттого,  шо  его  макушку  казаки  в  речку  ссыпали.
Кубанками. Ясно?
   - Как это? - удивились одновременно Сашка и Колька; - Как это кубанками?
   - А вот так! - упиваясь своей победой над городскими грамотеями,  отрезал
Гришка. - Все это вы брешете, шо это могилка чья-то. На  самом  деле  курган
этот, знаете, как получился?.. Его казаки насыпали. Чего  глаза  вытаращили?
Когда казаки ходили воевать в  Туретчину,  то,  если  приходили  с  добычей,
привозили в тороках и по кубанке басурманской земли. И всю  ее  здесь  перед
хутором высыпали. А когда без  добычи  возвращались,  то  по  кубанке  земли
высыпали в речку. Из кургана брали. О как! А вы говорите...
   Нет, это уж слишком. Этого не мог стерпеть даже и  Колька.  Ведь  они  же
хорошо знали, как на самом деле насыпали курганы.
   Курган вначале  срезали  ножами  бульдозеры,  и  на  гладкой,  как  стол,
поверхности четко обозначились границы захоронения. Скифы рыли  для  умерших
глубокую яму, а сбоку в ней выдалбливали пещеру, в каких  когда-то  жили  их
предки, дикие люди, а потом - насыпали курган, строили мертвому шатер  вроде
того, в каком жили и сами. Видели Колька и Сашка в полусумраке подземелья  и
истлевший скелет в остатках кожаной одежды с металлическими бляшками, колчан
стрел,  от  которых  остались  одни  наконечники,  древнегреческую   посуду,
черно-белые эмалевые блюда и  глиняные  амфоры,  где  хранились  окаменевшие
зерна пшеницы и слой темно-красной пыли, оставшейся от вина. А  на  дне  дне
ямы - скелет коня. Ведь сами же все  видели,  а  их  вот  так,  запросто,  и
дурачками и лгунами выставляют.
   - Глядить теперь, сколько добра наши казаки  домой  принесли!  -  добивал
мальчишек Гришка. - То-то и оно. А! - безнадежно махнул он на них  рукой.  -
Разве ж вам, иногородним, понять это? Нашу казачью славу!
   - Ой, ой! - хлопая себя по коленям и приседая, захохотал  Сашка.  -  Тоже
мне, казак отозвался!
   Он не видел, что тотчас сделалось с Гришкиным лицом. А Колька видел!
   Лицо у  Гришки  вдруг  пошло  бурыми  пятнами,  потом  побледнело,  глаза
ожесточились, сузились, весь он напружинился и сжал кулаки.
   - Какой же ты казак, когда вас из казаков вывели? -  продолжал  Сашка.  -
Бабка ж  твоя  нам  все  рассказывала.  Вы  же  теперь,  как  все,  батраки,
пролетариат, можно сказать.
   - А вот за это... я тебе уж точно дам! - сказал Гришка, бросая узелок  на
землю, и Сашка только теперь увидел, какая перед ним собралась гроза.
   - Ты чего? - растерялся он. - Я же не смеюсь над тем, что ты пролетариат,
наоборот...
   - А я тебе дам такого наоборота! Такого наоборота!..- Гришка  двинулся  к
Сашке с кулаками. - Я хоть и пролетарьят революционный, как батя говорит,  а
все ж таки казак!
   Сашка, увидев, что драки не миновать, приготовился  к  бою  в  боксерской
стойке. Но Гришка без всяких правил размахнулся и въехал ему кулаком куда-то
за ухо, другим по боку, и Сашка шлепнулся на землю.
   - А ну бросьте, бросьте драться! - кинулся к  ним  Колька.  Но  в  ту  же
минуту у него зазвенело в ушах от оплеухи, и  он  оказался  рядом  со  своим
другом.
   - Ага-а! - закричал Гришка. - Вы заодно! Двое на одного! - и бросился  на
них, молотя кулаками и получая в ответ пинки и тычки.
   - На лежачих, да?!
   - А вы - двое на одного? Гах!
   - На вот тебе! На! На!
   Несколько минут они  перекатывались,  вскрикивая  и  тыча  кулаками  куда
придется, пока не обессилели.  Отряхиваясь  от  глины,  уселись  друг  подле
друга.
   - А вы ничего, хлопцы! - сказал наконец  Гришка,  вытирая  щеку,  где  из
царапин выступила кровь. - Не трусливые... Он вдруг засмеялся.
   - Знаете отчего курган такой?.. - спросил он ребят и сам  же  ответил  со
смехом: - Та мы ж его растолкли! Мальчишки улыбнулись.
   - Это мы курган растолкли, лысину ему сделали! - радовался  Гришка  своей
выдумке и тому, что его новые друзья смеются. - Мы теперь  в  хуторе  никому
спуску не дадим... Давайте знакомиться!
 
   "ЕГИПЕТСКАЯ ЗЕМЛЯ"
   - Гайда вниз! - подхватываясь с кургана,  крикнул  Гришка  и,  петляя  по
склону кручи, побежал к реке.
   Кинулись за ним и Колька с  Сашкой.  Не  сумев  соразмерить  свой  бег  с
крутизной склона, они с разгона  влетели  в  заросли  чакана,  споткнувшись,
упали в воду.
   - Ха-ха-ха! Ой, не могу! - хохотал на берегу, держась за живот, Гришка. -
Вот так городские! Тюхи-матюхи!..
   Колька и Сашка выбрались на берег. Рубашки и брюки облепили их тела, ноги
по колено в черной грязи-"муляке". Мальчишки  чувствовали  себя  смешными  и
жалкими. Вода и грязь стекали с них ручьями.
   Видя, что они обиделись, Гришка посерьезнел, погасил улыбку.
   - Та вы не горюйте, хлопцы, - утешил он. - Вам же и умыться как раз нужно
было. Раздевайтесь. Мы пока раков наловим, ваша одежа и высохнет.
   Мальчишки молча подчинились его  совету,  умылись,  отстирали  рубашки  и
брюки от грязи и копоти, выкрутили, разложили их на берегу по траве.
   День под кручей еще не начинался. Реку накрывала тень,  было  сумрачно  и
студено. Над водой плотным одеялом стлался  туман.  Сверху  он  взвихривался
космами, таял в медленно теплеющем воздухе.
   Из зарослей камыша на том берегу коротко слышалось тюрлюканье  камышовок,
да на середине речки изредка всплески-вались рыбы.
   Спало еще все в воде и над ней, зоревало.
   - Ничего... Вот солнышко над бугром поднимется  -  мы  тогда  и  в  речку
полезем, - сказал Гришка.
   Втроем они сидели на корточках, тесно прижавшись  друг  к  другу.  Сверху
накрылись сухой Гришкиной рубахой, а колени прикрыли его штанами.
   У ног их по воде что-то быстро проносилось, поднимая бугорком воду.
   - Щурята, - объяснил Гришка. - Щучки маленькие. Разыгрались!.. Ну ничего,
ничего, играйтесь пока. На сковородке сегодня у бабы  Дуни  будете.  Мы  вас
достанем. И щучек, и карасей, и линьков наловим.
   - Чем это ты их наловишь? - недоверчиво и с насмешкой спросил его  Сашка.
Он все еще никак не мог простить Гришке,  что  тот,  без  всяких  боксерских
правил, влепил ему оплеуху.
   - А рубахой! - не замечая насмешки,  ответил  ему  Гришка.  -  Карасей  и
линьков руками, а щурят - рубахой.
   Сашка   покосился-покосился,   промолчал.   Он   уже   понемногу    начал
догадываться, с кем ему пришлось драться.
   - Вот тут у вас камышей!..-сказал Колька,-Заблудиться запросто можно.
   - А то! - подхватил обрадованно Гришка. - Плавни ж! Зайдешь-так вовек  не
выберешься, не знаешь если, конечно.
   - А ты знаешь?
   - А то! Я тут на несколько верст все лиманы, все броды, все гати знаю,  с
батей все исходил. Он же у меня охотник! И рыбак!  Зимой  мы  с  ним  вьюнов
ходим ловить в копанках. Зимой же все замерзает, легче ходить по льду-то. Да
и камыш косят на крыши да на топку. Видать далеко-о!.. Камыш  желтый  стоит,
сухой, подпалишь его, так он как начнет полыхать! До самых корней горит, лед
только сверху тает. Огонь гудит,  ревет,  скачет  по  камышовым  метелкам  -
успевай только убегать. Месяцами, бывает, горят плавни.
   - А вьюнов, вьюнов, как вы ловите? - напомнил  ему  Колька.  -  Это  что?
Такие рыбы, которые на змей похожи? - Эге. Пищат  они.  Вот  так,  -  Гришка
смешно сложил губы:-Пз! Пз! Чудно! Зимой их очень удобно  ловить.  Прорубишь
копанку, а под землей-вода. Летом идешь как будто по земле, а это корни  все
камышовые, трава растет, а ты на этой земле гайдаешься. Ну вот, прорубишь, а
вьюны и соберутся все тут, головы, как гадюки, из  Воды  высовывают,  дышат.
Душно им зимой, все ж льдом покрывается. А они подышать любят, летом  мы  их
даже на огородах в капустных кочанах находим. Это  они  по  ночам  в  другие
речки ползут, а в жару  среди  росы  в  капустных  листах  спасаются.  Вырыл
копанку - не зевай. Они кишмя кишат. Черпаком их подхватывай, выбрасывай  на
снег: мороз их  тотчас  же  в  кочерыжки  замораживает.  Вот  таким  манером
наберешь их мешок, принесешь домой и тут уж опять не зевай, а то они в тепле
оттают- расползутся по всей хате. Они даже на сковородке так долго прыгают и
пищат, шо умучаешься. Иной раз аж жалко их станет, животная все ж таки. Зато
когда угомонятся - ску-усные!.. Ужасть! В них и костей-то нет, один хребет с
ребрышками.
   - Да-а, - не зная, что сказать, произнесли Колька с Сашкой. - Хорошо вам.
   - Хорошего вообще-то мало, - оборвал их Гришка. - Рыба она и  есть  рыба.
Не от сытной жизни приходится ее есть.
   - Расказаченные вы? - спросил Сашка, как можно позадушевнее, чтобы  вновь
не обидеть Гришку.
   - Да, - ответил тот тихо и грустно.
   Колька и Сашка почувствовали, что это Гришка принимает
   к сердцу ближе, нежели баба Дуня: уж больно у него несчастным стало лицо.
   - Мне на улице проходу нет,  особенно  на  площади,  где  богатеи  живут.
Кажный день драться приходится. Я уже и  сам  -  увижу  их,  у  меня  кулаки
чешутся. Привык.
   - Это тебя сегодня поцарапали?
   - А когда ж еще? Сотников хлопец это,  атаманский  внук.  Кулаками  ж  не
может, ногтями только, как девчонка... - Гришка помолчал, добавил грозно:  -
Ну, ничего! Я вот возьму да к ним сегодня на бахчу заберусь,  попротыкаю  им
все арбузы! Будут знать!..
   - Они что... богатые?
   - А ты думал шо, бедные? - быстро и отрывисто спросил  Гришка  Кольку.  -
Самые шо ни на есть богатеи. Чужим горбом все нажили. Коней у них  -  табун,
овец этих, коров, быков... А земля какая? У нас гадючьи озлобки по кручам, а
у них - степь. А сколько еще у них земли гуляет из года в год? А распахать -
не моги, цепами забьют до смерти. Все они позахватывали.  Полхутора  на  них
работает, всех хуторской атаман в руке держит. И паровик у него,  шо  веялки
крутит...
   Да все! А мы... Не казаки мы, ни земли у нас, ни газырей, ни черкески...
   Когда Гришка это сказал, Колька вздрогнул.  Вот  оно!  Вот  именно  из-за
красноверхой кубанки и  погибнет  Гаврила  Охримович!  Как  же  растолковать
Гришке, что не в этом счастье?
   - Вы вот шо, - сказал им Гришка строго. - Вы над этим не смейтесь! Потому
как я за это бить буду. Ух, как я за это буду бить!  -  и  показал  кулак  с
побелевшими суставами.
   Мальчишкам стало даже немного не по себе под яростным взглядом его  глаз.
Как легко,  как  все-таки  несерьезно  они  представляли  свое  путешествие.
Думали, если  увидят  Гришку,  скажут  ему  все,  и  все  уладится.  Думали:
достаточно только с ним поговорить!.. А тут  нужно  было  в  первую  очередь
понять самим все глубоко, а  потом  уж  действовать.  Да  и  как  еще  нужно
действовать?
   - А кто это у вас диду Чуприна, о котором баба Дуня говорила?  -  спросил
Сашка. - Рыцарь, с которым она тебя сравнивала.
   - А-а! - расплылся от удовольствия  Гришка,  показывая  выбитые  зубы.  -
Диду... Диду лыцарь, это точно.
   - Как он в Египет попал?
   - Та это он туда еще хлопцем попал. Он наших казаков  потом  в  Туретчину
водил. Ух и вояка, кажуть, был добрый!.. Здоровенный! Усы у него во! Чуб во!
- Гришка, мотая рукой, показал, какие у диду были и усы и чуб.-Ему,  кажуть,
за сто лет было, когда его цепами,  шо  хлеб  молотят,  в  степу  убили.  Он
гулевую землю хотел распахать без спроса. А так бы он и еще, мабуть, лет сто
жил.
   - Ну, а в Египет как попал?
   - Очень просто. Беда с ним случилась. Рыбалил он в  лимане,  а  поднялась
буря. Вот его в байде и унесла непогода в море. Унесла и  унесла...  Пропал,
думает, Чуприна. Чуприной его уже и тогда в хуторе звали, по имени даже баба
Дуня не знает. Несет и несет его по морю, а куда -  и  сам  не  знает:  море
большое!.. Поднимется байда на волну, как на гору - далеко видно.  Бегут  по
морю, будто отары овец, волны - не видать берега! Опустится  байда  -  як  у
пропасть!-душно между волнами,  тяжко,  темно,  хоть  глаз  выколи,  и  шуму
морского не слышно. Как в могилке. Да-а,  натерпелся  он...  И  от  так  его
девять дней носило по морю. Выбился он из сил, свалился на дно байды,  уснул
как помер. А продрал очи - фелюга! Паруса штопани, снасти оборвани, турки  в
ней, с борта на него смотрят, чи жив он? Это Чуприну уже из Азовского моря в
Черное бурей вынесло. Взяли его в полон турки. Три года он у них работал,  а
потом убег. Пришлось ему, хлопцы, погулять! По всей Туретчине, во как! Курды
их гоняли, он там своих нашел, сотню сбил. А курды народ - у-у! Дуже  вояки,
кажуть, лихие та зверские, при всех султанах они в лучшем войске. Вот они  и
гоняли казаков по Туретчине. Сбились наши с пути,  им  бы  нужно  на  север,
промеж захода и восхода идти, а их в ущелье узкое  загнали,  не  выпрыгнешь,
солнце в затылок светит. В пустыню их выгнали. И ни конца пустыне, ни  краю,
ей пра! Сколько им друзьяков пришлось позарывать у  песок,  сколько  могилок
ятаганами вырыть-страсть!.. Чуть все не померли без воды. Но прошли-таки,  к
речке вышли. Нил-река. Египет эта страна называется. Богатая там земля.  Три
урожая собирают, там зимы не бывает, с одного колоса  в  две  мои  пригоршни
зерно не вберешь, во как! А народ худой, черный, богатеи  весь  урожай  себе
забирают. И у нас земля богатая,  хлеб  бывает  такой  выгонит,  шо  кубанку
бросишь, она на колосьях, как на воде, держится. А  живут,  видишь,  не  все
одинаково. Везде, наверно, так несправедливо живут!
   Гришка замолчал, задумался, принялся грызть травинку. Он и вправду теперь
не  был  похож  на  мальчишку,  а  на  серьезного,   много   пережившего   и
передумавшего человека.
   - Вот ты, Гриш, много знаешь! - воскликнул  Сашка.  Гришка  посмотрел  на
него отчужденно, обронил:
   - Не дурень, хотя и не учусь. Посмотрел-посмотрел на камыши  и  продолжал
задумчиво:
   - Добрая у нас земля. Она у нас сложена особо. На  манер  египетской.  На
добрую саженю - черный перегной, а ниже - песок  и  вода;  море  ж  когда-то
здесь  было.  Ежели  засуха  -  землица  тянет  воду  снизу,  песок  ей   не
препятствует. А ежели много дождей  выпадет  -  песок  всю  воду  принимает,
хранит про запас. Сказочная египетская земля!.. Тут шо не камышовые заросли,
закуток из куги - то загадочное ему название; шо не ерик, лиман,  речка  или
болото-то и сказ. А плавни!.. Не обойти их, не объехать за всю  жизнь.  Есть
такие у плавнях места, шо там и человек ни разу не  был,  кабаны  непугаными
живут.  Гнилым  раньше  Азов-море  звалось.  Вся  гниль  в  нем  из  плавней
сбиралась, дурная вода. Рыба и та не водилась. Давно это было, даже  Чуприна
не помнил.
   - Вот видишь!-перебил его Сашка.- А нас за скифов упрекаешь!
   - Ну и гонористый же  ты,  -  ответил  ему  Гришка  и,  уже  раздражаясь,
оборвал:-Замовкни!.. Слухай, шо люди кажуть. А то о Гнилом море знають, а  о
твоих... как их... не знають. Грамотный он! Книжки читает!  Меня  тоже  батя
нескольким буквам научил, сейчас некогда ему, а то б я тоже мог  читать!  Не
хвастайся дуже. Ты вот слухай та запоминай, шо тебе умные кажуть! Не было  у
нас скифов! А море Гнилым звалось! А потом поднялась страшенная буря, и  всю
дурную воду из моря Гнилого в Черное выплеснуло, а сюда  с  Дона  та  Кубани
набралось воды доброй, сладкой, а та - дурная - на дне в Черном!
   - Правильно, кто ж с этим спорит. Сероводород на дне  в  Черном  море!  -
успел вставить Сашка.
   - Ну все он знает, все знает, ты  глянь  на  него!  Шо  ты  своей  школой
хвастаешься? Я, может, тоже скоро буду учиться. Вот победим, батя говорит, и
буду учиться. Я ж тебе не за книжки рассказываю, а за землю, шо ты  про  нее
знаешь?.. - Гришка уставился на Сашку, тот смутился: то ли оттого, что с ним
опять расправятся не по-боксерски, то ли  оттого,  что  он  действительно  о
земле ничего не знал.-То-то и оно!.. Шо вякаешь, хочешь знающим  показаться,
а ничего не знаешь. Ты знаешь, шо в нашем море даже рыба  не  водилась?..  А
потом развелось столько, шо один богатей мост по плавням для гостя из  бочек
с черной осетровой икрой вымостил?.. А земля какая? Ты знаешь, шо один казак
у нас вырастил для атамана Войска Кубанского кабак у семь  пудов,  в  четыре
обхвата, еле его втащили в арбу, а везли волами. Зажиточно на ней всем можно
жить, и все бы хлопцы могли в школах учиться, если б по  справедливости  все
делалось. А у нас часто еды даже вдоволь нет! Летом только и живем сытно...
   - А зимой как? - спросил Колька.
   - Зимой?..-Гришка настороженно посмотрел  на  него.  Колька  ответил  ему
спокойным взглядом. Гришке, очевидно, больше  нравился  этот  черноглазый  и
молчаливый, нежели рыжий Сашка. - Да  потихоньку,  не  жируем.  До  глубокой
осени батя на паровике работает у атамана, хлеб  молотит,  веет.  Хлеба  нам
дадут, картошки соберем, а зимой, бывает, и денег  подрабатываем.  Граммофон
или сепаратор починит батя, он у нас мастеровой человек, башковитый  человек
- Гаврила Охримович. Так и живем, с хлеба на рыбку перебиваемся.
   Солнце выкатилось из-за кургана, затопило все радостным и теплым  светом.
Туман над рекой поредел, держался овечьими отарками  только  в  бухточках  у
камышей. В зарослях его тотчас завозились, затренькали камышовки.
   На середине реки то появлялись, то пропадали в воде черные уточки.
   - Нырки,-шепнул Гришка, собрался было добавить что-то еще, как вдруг...
   Нет, никогда уже до самого конца жизни Колька не  забудет  того,  что  им
вдруг открылось в Гришкиной "египетской земле".
   Солнце  разогнало  туман,  космы  его  лишь  изредка  взлохмачивались   с
поверхности реки, как пар с остывающего кипятка, и таяли тотчас бесследно. И
вот в эту минуту из камышей выплыли лебеди.
   Они выплыли, как из сказки! Белоснежные, красивые...  Быстро  и  бесшумно
заскользили по воде... Не  видно  было  ни  одного  движения,  ни  малейшего
усилия, лебеди будто скользили по глади льда!
   На середине неширокой речки  лебеди  внезапно  "разъехались"  в  стороны,
плавно, как балерины в танце, взмахнули раз-другой крыльями,  оторвались  от
воды  и...  поплыли  по  воздуху.  Сверху  они  будто   пролили   серебряную
курлыкающую трель, река отозвалась им прощальным отзвуком, и сказочные птицы
растаяли в небе.
   С минуту мальчишки сидели не шелохнувшись и лишь потом, когда  погасли  в
плавнях отзвуки лебединой трели, взглянули друг на друга с изумлением.
   А солнце между тем набирало силу. Река и ее берега  наполнились  криками,
щебетом, всплесками. За щурятами с карканьем носилась голодная  ворона.  Она
опускалась к  воде,  во  внезапном  броске  загребала  ее  ногами,  пыталась
несколько раз ухватить добычу клювом. Но рыба ускользала, и ворона, злясь, с
недовольным карканьем шарахалась от воды вверх, тяжело  взмахивая  намокшими
крыльями.
   - Пора! - сказал Гришка мальчишкам и  с  разгона,  взметая  ногами  вееры
брызг, влетел в речку.
   Полезли за ним и Сашка с Колькой, осторожно, не  спеша,  и  тут  же  вода
обожгла их тела ледяным холодом.
   - Вы вглубь, вглубь скорийше!-закричал им от камышей Гришка. - Там же под
яром ключи бьют, а тут - теплынь, как молоко парное.
   В том, что это так,  они  убедились  тотчас,  лишь  только  оказались  на
середине реки. Вода здесь и вправду, как теплое молоко, ласково приняла  их,
согрела. А дно - мягкое, будто застеленное мягчайшим пухом.
   - Это куширь, - сказал мальчишкам Гришка и, нырнув,  показался,  держа  в
руках  изумрудно-зеленые  водоросли  -  тонкие,  как  паутина,  а   в   них,
запутавшись, бился золотой карасик. - Видите, как мы потом рыбы наловим?
   У камышей было тревожно. Толстые, как бамбуковые удилища,  стебли  стояли
над водой плотным лесом. Ветер шевелил их  вершины  с  пушистыми  султанами,
жестко шелестел листьями, а  в  глубине  зарослей  -  ничто  не  шелохнется,
изредка слышались лишь короткое движение и всплеск.  Там  была  своя  жизнь,
таинственная и притягательная, в которую мальчишки собирались вторгнуться.
   Гришка раздвинул камыши, Колька и Сашка  полезли  следом.  Стебли  камыша
подавались легко, будто они держались в воде наплаву.
   - А теперь глядите, -  прошептал  Гришка.  -  Как  рака  увидите,  так  и
хватайте.
   Сашка и Колька впились глазами в воду, в пугающий  ее  зеленый  полумрак,
где причудливо переплетались корни камыша и образовывали настил. На  этом-то
настиле и должны лежать, высунув из воды усы и перекатывая в ноздрях  влагу,
раки. Так должны лежать из них те, кому надоела  жизнь  в  реке  и  кому  не
терпелось попасть в котел с кипятком.
   Вода между корнями неподвижна, сонна...
   И едва  мальчишки  усомнились  было  в  том,  есть  ли  тут  какие-нибудь
обитатели, как в следующее мгновение они увидели  на  корневищах  нескольких
раков.
   Зеленых! Матерых! С огромными клешнями и колючими боками!..
   Раков Колька и Сашка увидели внезапно, как в  озарении!..  Так  начинаешь
замечать грибы, когда, разглядев один  из  них,  присядешь  и  его  собратья
возникнут перед тобой всем семейством, начнут будто выскакивать из земли!  А
вот он я! Возьми меня! И меня, и меня!..
   Раки, как вельможи, лежали на корневищах, растянув шейки, выпучив глаза и
лениво поводя усами.
   Ха-ха! Ждут, гаврики!
   Колька и Сашка осторожно подвели под шейку раскрытые ладони.  Рак  ударил
шейкой и- гоп-ля! - оказался в руках.
   - Ура! Поймал! Есть почин!
   Дальше пошло еще веселее. Колька и Сашка приспособились ловить раков даже
в корневищах, да так, что те не  успевали  опомниться  и  схватить  за  руки
клешнями. Сумка быстро наполнялась, и мальчишки по очереди переносили ее  на
берег, высыпали в Гришкин мешок и вновь возвращались.
   Когда в камышах стало жарко, раков в корневищах поубавилось.
   - Шабаш! - объявил Гришка. - Айда купаться.  Рак  обедать  на  дно  речки
пошел.
   И они купались. Нырнув в глубину с открытыми глазами  и  загребая  руками
воду, скользили у самого дна, где клубились водоросли. Мальчишки, поддев  их
со дна, скатывали как снежный ком, выныривали на поверхность и, улегшись  на
спину, искали в водорослях запутавшихся карасиков и линьков.
   С Гришкой было легко и просто. А главное - интересно!
   Хорошо им было и потом, когда Гришка  расстелил  на  траве  чистую  белую
тряпицу и разложил на  ней  содержимое  узелка  -  краюху  хлеба,  луковицы,
вкрутую сваренные яйца и помидоры.
   Рядом весело горел костер, пеклись раки.
   Гришка взял  луковицу,  зажал  между  ладонями,  сдавил,  и-раз!-луковица
выскочила  из  его  рук  голенькой,  без  кожуры.  Ай  да  Гришка,   ай   да
молодец-удалец! Руки у него были ловкими, сильными.
   В одно мгновение он разделил хлеб на три равных куска и  очистил  лук.  И
все было таким аппетитным, что Колька с Сашкой тотчас почувствовали, как они
голодны.
   Будто из полузабытого сна выплыла картина Красного города-сада с  гудками
мотороллерщиков, звоном молочных бутылок и  ароматом  белого  хлеба.  Сейчас
матери Кольки и Сашки, наверное, стоят у  газовых  плит,  сбивают  в  мисках
сырые  яйца  с  молоком,  готовят   омлеты,   заваривают   ароматный   кофе,
разворачивают чайный сыр...
   Но разве может сравниться все это с завтраком на природе -  с  кисловатым
ароматом ржаного хлеба,  испеченного  в  капустных  листах,  со  сладковатой
горечью лука, с жаренными в костре раками,  которых  приходится  очищать  от
обуглившейся кожуры, как испеченную картошку. Гришкина еда была так вкусна и
с таким аппетитом поглощалась, что никакие  продукты  из  торгового  центра,
упакованные в стерильные целлофановые пакеты, не  могли  сравниться  с  этой
простой и здоровой снедью.
   - Вы, хлопцы, не горюйте, - говорил им весело Гришка, уплетая за обе щеки
все, что ему подворачивалось под руку.- Это вам не город, здесь с голоду  не
умрете. Со мной, хоть зимой, хоть летом, никогда не пропадете. Хоть в речке,
хоть в степу, я завсегда найду, чем можно пропитаться.
   И они, взглянув в его глаза, почувствовали, что с  Гришкой  не  пропадут.
Колька и Сашка откинулись на  спину,  подставив  свои  туго  набитые  животы
солнцу.
   - Правильно! - одобрил их действия Гришка. -  Пусть  жирок  вокруг  пупка
завяжется, - но сам не лег, принялся рыться в мешке.  Он  не  мог  и  минуты
посидеть без дела. Гришка выбирал в мешке раков-линьков и  выбрасывал  их  в
речку. Когда покончил с этим делом, прилег рядом с мальчишками и сказал:
   - Так правильней будет. Сам живешь - давай и другим жить.
   Мальчишки ничего не поняли.
   - Да то, шо я повыбрасывал раков, которые шкуру меняют. У нас про  это  в
хуторе байку рассказывают... - Гришка, оглянувшись на Сашку, добавил:  -  Не
знаю, правда это или байка.
   - Да ты не бойся, рассказывай, рассказывай,  -  ободряюще  улыбнулся  ему
Сашка. - Не все ли равно!..
   Гришка молчал. Лицо у него стало серьезным, глаза испуганными. Он любил и
искренне верил всем сказкам, байкам, легендам и потому, готовясь  рассказать
что-либо такое, уже переживал.
   - Ловили как-то, кажуть, наши хуторские хлопцы раков...  Под  вечер  дело
было. А раки как раз икру высиживали. У них же рачки маленькие так потом под
шейкой и живут, как цыплятки под квочкой. Ага. Ну и набрали ребята  рачих  с
икрой, мабуть, всех в речке выловили.  Сели  у  костра  ужинать.  Как  вдруг
всколыхнулась вода, и из нее вырос огромный, как двухгодовалая  телка,  рак.
Усы у него - ну... хорошие батоги пастушеские. Голова - с чамайдан, а из нее
глаза торчат - тонкие, узкие, и на концах  их  -  огонь  горит,  как  фонари
красные. Это был царь всех раков, из  плавней  приполз.  Подсунулся  рачиный
царь к костру, в ноздрях булькает, та ка-ак гаркнет:  "Ах  вы,  такие-сякие!
Разбойники! Почему моих жен-матерей с икрой ловите?!" Ребята  поперепужались
та как дунули от мешков в гору,  так,  шо  и  не  заметили,  как  на  курган
взлетели. Оглянулись, а у костра рак-царь ихние мешки  трусит,  а  им  вслед
другой  своей  агромадной  клешней  щелкает.  Клац!  Клац!  Такими  клешнями
человека можно напополам перекусить.  Ух  и  бушевал  же,  говорят,  рачиный
царь!.. Мол, ловишь раков-лови, но не выгребай же дочиста,  потому  как  сам
потом и в убытке будешь, без еды останешься. Ага! Да потом ка-ак свистнет!..
   Едва Гришка успел  это  произнести,  выкатывая  глаза  от  ужаса,  плавни
вздрогнули от трубного звука. Да с переливами, да с переборами! И как  пошло
и как пошло дробиться да откликаться, будто в плавнях засвистели не один,  а
сотни раков-великанов!
   Мальчишки вскочили. Взглянули на курган и увидели всадника. На выгоревшем
от зноя небе четко обозначался силуэт коня и человека с красным  флажком  на
длинном древке. Привстав на стременах и подавшись с трубой вперед, он  играл
сбор.
   - Наши! Наши! - закричали Колька с Сашкой и принялись натягивать на  себя
одежду.
   Засобирался и Гришка. Налет на бахчу был забыт. Зреть, не киснуть  теперь
атаманским арбузам!
   Подхватив мешок с раками за углы, мальчишки взбирались на кручу. Всадник,
не дожидаясь их, пришпорил коня, и тот, испугавшись, взвился свечой, прыгнул
прочь от кручи, понес его галопом к хутору.
   В хуторскую улицу втягивалась колонна из телег,  вокруг  которых  по  обе
стороны ехали конники.
 
   ВОЛЬНИЦА
   Обоз мальчишки догнали уже на площади - просторном пустыре, огороженном с
четырех сторон кирпичными домами. Красные остановились у церкви, в ее  узкой
и длинной тени, косо протянувшейся через площадь.
   Это было похоже на табор  или  сельскую  ярмарку  -  мешанина  из  людей,
раскрылистых арб, повозок  и  лошадей,-лишь  без  веселого  базарного  гула.
Наездники шли между телегами, верховые кони с коротким ржанием  вскидывались
на дыбы, звенели удилами, их усмиряли короткими взмахами нагаек.
   На лошадях и людях - плотный слой пыли.
   Белые повязки мелькали тут и там. Слышались приглушенные стоны. Кое-где у
изголовья раненых сидели, склонившись, женщины. Лица у всех - обуглившиеся в
зное - угрюмы, сосредоточены.
   Мальчишки, держа мешок за углы, пробирались между бричками.
   Впереди- коренастый человек в кожаной тужурке и фуражке. Рядом  с  ним  -
трубач. Тот, что играл сбор на кургане.
   Трубач шел легко,  почти  вприпрыжку,  поигрывая  коротенькой  плеточкой,
которой нет-нет да и ударял себя по голенищу сапога.  Медная  труба  у  него
висела на ремне, сбоку под рукой -  длинный,  похожий  на  обрезанное  ружье
пугач с деревянной, грубо вытесанной ручкой.
   Человек  в  кожанке  двигался  медленно  и   грузно.   Около   телег   он
останавливался, говорил что-то сидящим в них и шел дальше. Ему так  же  тихо
отвечали, смотрели вслед с задумчивой улыбкой.
   Мальчишки приблизились к "кожаному" человеку. Тот поравнялся  с  раненым,
который сидел на облучке подводы, свесив ноги  и  покачивая,  как  младенца,
руку, толсто перевязанную  тряпками.  Она  у  него,  видать,  очень  болела:
зажмурившись и сложив  губы  трубочкой,  раненый  дул  на  руку,  словно  ее
остуживал. Это был молодой парень.
   - Что, Харитон, худо? - спросил его человек  в  кожанке.  Харитон  открыл
глаза.
   - Та ничего, - разжимая бледные  губы,  ответил  он.  Пошевелил  пальцами
больной руки, добавил, улыбаясь:-Однако, ничего, Василь Палыч. Действует! Не
одному еще беляку снесет голову.
   - Давай, Харитон, давай! У нас теперь, сам знаешь, каждая рука на учете.
   - Не беспакойсь, Василь Палыч! Отобьемся, - ответил Харитон. -  Я  все  ж
таки при деле.  -  И  он  высунул  здоровой  рукой  между  грядинами  телеги
винтовку. - И с левой бью! Заряжать только трудно. Ну ничего,  эта  загоится
быстро!.. На мне, Василь Палыч, все, как на собаке, заживает.
   - Командир!.. Ихний командир!-зашептал горячо Гришка мальчишкам,  которые
с жадной завистью оглядывали не человека в кожанке, а трубача.
   Во рту у них пересохло от волнения. Это же надо, даже  отряд  красных  им
удалось увидеть!.. Они смотрели то на выгоревшую красную повязку на  кубанке
трубача, то на парабеллум, трубу с вмятинами от пуль и сабельных ударов,  то
на его тонконогого поджарого коня  -  под  стать  своему  седоку,  такой  же
молодой, не конь, а конек.  Антрацитовым  глазом  он  с  шаловливым  испугом
косился на мальчишек, всхрапывая и раздувая ноздри, вскидывал гривкой.
   - Товсь, товсь, Мальчик! Не шали! - покрикивал на него.  не  оглядываясь,
трубач. Обернулся командир.
   - А вы чего здесь? - спросил он мальчишек, окинув их усталым взглядом.
   Лицо у Василия Павловича было худое, словно высушенное солнцем.  Выпирали
и бугрились широкие скулы.
   - Я вас спрашиваю! - тихо, но твердо сказал командир, а трубач насмешливо
улыбнулся.
   - Они из плавен прибежали, думали, шо мы их в отряд  скликаем.  В  армию,
батя, наверно, хотят, повоевать не терпится, -  сказал  трубач  по-взрослому
покровительственно и насмешливо. А сам-то он года на три-четыре  был  старше
мальчишек!
   Василий Павлович улыбнулся:
   - Все трое, что ли?
   - Ага!!! - ответили ему хором.
   Глаза у командира озорно блеснули. От него веяло  силой,  спокойствием  и
добродушием. Кожаная куртка блестела  под  солнцем.  Хорошо  пахло  от  него
лошадьми и степными травами.
   - Мы, конечно, хотели бы вступить в Красную Армию, - шагнул вперед Сашка.
- Но у нас тут дела есть в хуторе. А так, мы все, за что вы боретесь, знаем.
Знаем даже, что победите.
   - Ишь ты! - удивленно и весело воскликнул Василий Павлович.  -  Даже  это
знаете!.. Правильно, в победу надо обязательно верить.
   - Да, - сказал Сашка. - Мы все-все... Колька локтем незаметно дал ему под
дых, а сам торопливо за него продолжил:
   - Вы не смейтесь, товарищ командир. Мы действительно верим в победу.
   -  Очень  хорошо,  -  мгновенно  посерьезнел  Василий  Павлович   (улыбка
оставалась лишь в глубине его глаз) и повторил с  нажимом:  -  Очень,  очень
хорошо!
   - Они много чего знают, - вступил в разговор Гришка. - Грамотные они,  из
Ростова. Они все, шо хочешь, знают.
   - Да ну-у?-произнес командир и уже с интересом всмотрелся Кольке и  Сашке
в лица. Протянул руку: - Давайте знакомиться. Василь Палыч.
   Мальчишки поочередно, замирая от робости и восторга, вложили свои руки  в
его ладонь. Она у Василия Павловича была теплой, широкой и  жесткой,  словно
вытесанной из ракушечника.
   - Василь Палыч! Василь Палыч! - закричали  где-то  в  голове  колонны.  -
Товарищ командир!
   Командир обернулся. К нему пробирался юркий  человек  в  туго  облегающей
черкеске. Вместо патронов из карманчиков газырей у него торчали папиросы.
   - Сейчас! - крикнул ему Василий Павлович, поднимая руку,  мол,  я  здесь,
погодите только, а сам вновь  повернулся  к  мальчишкам.  Указав  на  мешок,
спросил: - Что это у вас?
   - Та раки, - смущаясь и краснея, ответил Гришка. - Ловить ходили.
   - А-а!.. Вы вот что, хлопчики. Несите пока раков домой. А то подохнут они
у  вас  в  мешке.  Жарища  ведь.  А  вечером  приходите,  я  вас  о  Ростове
порасспрашиваю, договорились? Человек в черкеске уже был рядом с ним.
   - Ну чего, Михейкин? - взял его под руку командир.
   - Да вот, Василь Палыч, человек тут  вас  ищет.  Местный  он,  хуторской.
Советует с площади уйти.
   - Почему?
   - Неспокойно у них в хуторе. А тут, на площади, как  раэ  все  зажиточные
казаки живут. Перережут, говорит, вас здесь ночью.
   - Где этот человек?
   Михейкин привстал на носках, завертел головой, как уж. Он и  вправду  был
похож на ужа - в мягких,  обтягивающих  ноги  сапогах-азиятах,  в  тесной  и
длинной черкеске, и сам - худой и длинный, с маленькой оплешивевшей головой.
   - Вот, тот человек сюда идет.
   И тут Колька с Сашкой чуть не упали.
   Прямо на них... шел Гаврила Охримович.
   Живой, здоровый!..
   Прядь волос у него свисала из-под кубанки, гимнастерка распущена  поверху
и подпоясана узким кавказским ремешком с  металлическими  бляшками.  Он  был
точь-в-точь как на портрете!
   Здоровенный дядя, на котором гимнастерка чуть не лопалась, так  распирали
ее могучие плечи и грудь.  Вот  только...  ремней  с  шашкой  и  наганом  не
хватало. Да и ниже гимнастерки на нем были  не  военные  брюки,  а  какие-то
полосатые штаны, заправленные в белые шерстяные носки. А на ногах  чирики  -
остроносые тапочки из кожи, стянутые вокруг ступней шнурком.
   - Ха-ха! - закричал обрадованно Василий Павлович. - Да  это  же  Гаврила!
Загоруйко! Старый знакомый!
   Увидев Василия Павловича, обрадовался и Гаврила Охримович.  Сойдясь,  они
обнялись, похлопывая друг друга ладонями по спине. Расцеловались.
   Наверное, они были большими друзьями: обрадовались  встрече  так,  что  у
обоих повлажнели глаза.
   - Ростов, мастерские помнишь? Наш котельный цех, где  горбили,  а?  Балку
нашу, Камышевахскую! Темерник пролетарский?  Помнишь,  как  мы  тебе  гуртом
халупу   строили,   а?   Как   в   сказке,   за   одну   ночь!   Не    забыл
друзьяков-товарищей?
   - А как же! - отвечал, посмеиваясь, Гаврила Охримович. -  Разве  ж  такое
забывается?! А ты, я вижу, тоже в степь подался?
   - Жизнь! - развел руками Василий Павлович. - Не ушел бы при Каледине, так
при Краснове давно бы с семьей на том свете был. А  ну  сколько  они  нашего
брата-рабочего повешали на фонарях! Ох, и  зверствуют  сейчас,  Гаврила,  за
Темерником!..
   - А сейчас куда ж правишь?
   - Да вот тикаю. Из своего хутора теперь. Я на Кагальнике, на хитрой ричке
Кагальничке, жил. Народ вот теперь собираю  та  по-над  плавнями  к  Темрюку
двигаюсь. Говорят, в Тамани целая армия наших собралась. Не пойдешь же  мимо
Ростова и Новочеркасска к Царицыну. Не пробьешься, а тут,  по-над  плавнями,
авось, прорвемся. Да и народу по плавням можно собрать. Сбегается  народ  до
кучи, гуртом же легче пробиться.
   Гаврила Охримович посуровел - будто черная туча набежала на его лицо. Лоб
прорезала морщина, глубокие складки  легли  и  вокруг  усов.  Колька  только
сейчас заметил, что и виски у  него  седые,  словно  их  Гавриле  Охримовичу
прихватило инеем.
   - Надолго это? Как думаешь?  -  спросил  председатель  хуторского  Совета
Василия Павловича. - Надолго нас беляки обложили со всех сторон?
   - Да нет, - задумчиво ответил Василий Павлович. - Я  от  Кагальника  иду,
считай, от самого Ростова... И вижу, где они с  войсками  стоят,  там  вроде
крепко держатся. А так - по хуторам мелким - вольница. Беднота  поднимается.
Не думаю, чтоб беляки долго продержались. Продержатся они до тех  пор,  пока
мы не соберемся в армии. А гнать их, думаю, начнут от Царицына.
   "Точно! Это же надо! - с восхищением  подумал  Колька,-  Предвидеть  так.
Ведь точно же! Так и в  Большой  Советской  Энциклопедии  написано.  Красная
Армия прорвется из обороны Царицына. И  пойдет,  и  пойдет-  на  Ростов!  На
Кубань!.."
   К словам Василия Павловича он  уже  прислушивался  с  каким-то  суеверным
почтением, и вид у него, вероятно, был такой же, как  у  Гришки,  когда  тот
собирался рассказывать сказку.
   - На Царицын по-над Манычем-Гудило, озером соленым, много наших пошло.  И
шахтеры с Донбасса, из наших шахт, и казаки из сальских степей. Огромная там
собралась армия. Надают офицерью, как пить дать, надают!
   - Да-а... Время круто заворачивается, - протянул Гаврила Охримович, а сам
руками начал себя  охлопывать  по  карманам,  отыскивая  курево.  -  Вечером
ложишься спать, не знаешь - поднимешься ли утром.
   - Погоди, погоди закуривать, - остановил его Василий Павлович. -  Успеешь
еще, - а сам поманил к себе пальцем старика в огромных очках и с длинными до
плеч седыми волосами.
   Старик шел с каким-то ящиком, из которого торчали палки.
   - Исаак Моисеевич! - позвал его Василий Павлович. -  Будь  ласка!  Сделай
патрет моего дружка. Он тоже с Темерника, рабочий.
   - А что ж, - приветливо ответил ему старик  и,  тотчас  раздвинув  палки,
установил ящик над землей. - Извольте!
   Гаврила Охримович растерялся, рванулся в сторону, словно хотел убежать от
нацеленного на него круглого "глаза" ящика и старика-фотографа, который  уже
с головой накрывался черной материей.
   - Да как-то... Василь Палыч, -  заговорил  он,  мотая  своими  грабастыми
руками. - Стыдно ж, Василь Палыч. Шо  ты  затеял,  ей  пра!..  Не  до  этого
сейчас, тут земля под ногами горит, а ты патреты задумал делать.
   - Ничего, ничего! -  отвечал,  снимая  с  себя  шашку  и  наган,  Василий
Павлович. - Земля у нас уже какой день горит, от Кагальника! А  патреты  для
истории нужны, для внуков-правнуков, чтоб они знали о нас, вспоминали,  если
головы сложим... На мою сбрую одягай, чтоб покрасивше выглядел.
   Гаврила Охримович, видя, что ничего не сможет поделать со  своим  другом,
подчинился. Он  быстро  надел  на  себя  ремни  с  оружием,  выпятив  грудь,
уставился в аппарат. Фотографировался он, пожалуй, впервые в жизни.
   "Так   вот   как   получился    портрет!"-подумал    Колька,    несколько
разочаровываясь в том, что в жизни  все  происходило  проще,  нежели  в  его
фантазиях.
   Пока фотографировали Гаврилу Охримовича, Василий  Павлович  распорядился,
чтобы колонна двинулась на окраину хутора.
   На площади вновь все ожило, пришло  в  движение:  заскрипели  рассохшиеся
деревянные колеса подвод, послышались понукания и короткие щелчки кнутами.
   Обоз двинулся с площади.
   - Внимание! - закричал старик из-под черной бархатной тряпки  и,  высунув
руку, щелкнул пальцами, как фокусник. - Глядеть!.. Птичка  вылетает!..  -  И
когда Гаврила Охримович готов  был  влезть  в  ящик,  фотограф  чем-то  тихо
клацнул у "глаза" аппарата, вынырнув из-под материи, объявил:-Готов портрет!
   Гаврила Охримович аж взопрел от усердия, вытер со лба рукавом пот.
   - Ну вот! - будто поздравляя, говорил ему Василий Павлович, натягивая  на
себя "сбрую".-И увековечили мы тебя для истории. А то б прожил бы  жизнь,  и
никто б не знал каким-таким ты был.  -  И,  обернувшись,  старику:  -  Исаак
Моисеевич, много у тебя еще этих... Ну, как их? Чем патреты делать?
   - Не очень, - ответил  фотограф.  -  Вы,  Василь  Палыч,  весь  отряд  же
перефотографировали. Где ж я наберусь пластинок.
   - Ничего, ничего, Исаак  Моисеевич.  Пластинки  что?  Так,  стеклышко.  А
теперь на ней - человек! Живые люди, о которых память останется.
   Старик передернул плечами: мол, конечно, кто с  этим  спорит,  и,  сложив
треногу,  затрусил  вслед  за  тронувшейся  телегой,  где  сидел  Харитон  с
перевязанной рукой.
   - Вот чудо, Гаврила!- сказал Василий Павлович Гавриле Охримовичу и как-то
по-детски засмеялся.-Стеклышко, а потом - патрет. Убей, не могу понять!  Или
вот еще на пластинках голос записан. Уголь же, бороздочки, а иглу  направишь
в них да накрутишь как следует ручку  граммофона  и  -  пожалте,  как  Исаак
Моисеевич говорит, орет в трубе баба какая-нибудь або мужик.
   - Техника! - ответил ему, не увлекаясь,  Гаврила  Охримович.  -  Она  все
может.
   - То-то ж и оно - может, а вот как?!
   - Не до этого сейчас, Василь...
   Солнце уже склонялось к горизонту, смотрело в глаза и пекло  нещадно.  От
людей и земли, от лошадей дышало жаром. Воздух дрожал в мареве.
   На площади у домов все также безлюдно. Лишь возле церкви, на ступенях,  в
тени сидели нищие и безучастно смотрели на движущихся мимо  порога  пеших  и
конных.
   Широкие двустворчатые двери  церкви,  похожие  из-за  своей  величины  на
ворота, распахнуты настежь. Видно было, что  там  желтыми  огоньками  горели
свечи, блестели ризы икон, стояли старушки в  черном,  слышались  непонятные
слова.
   Василий Павлович, оглядев  площадь,  только  сейчас  почувствовал,  какая
настороженная тишина и пустынность окружает их.
   - Туго тебе здесь? - спросил он Гаврилу  Охримовича.  Председатель  криво
усмехнулся:
   - Нелегко.
   - Уходить не собираешься?
   - Нет, кто-то ж должен и здесь нашу власть утверждать.  Василий  Павлович
вздохнул, с минуту помолчал, спросил:
   - В плавнях будешь пережидать? Гаврила Охримович кивнул.
   - Ты раненых возьмешь у меня?
   - А куда ж я денусь, - ответил Гаврила Охримович.  -  У  меня  уже  целая
инвалидная команда в чибиях живет. Кажный же оставляет.
   - А с продуктами как?.. Крупой, фуражом поможешь?
   - Да придумаем шо-нибудь.
   - Ну спасибо, Гаврила, что выручаешь.
   - Когда уходить думаете?
   - Да вот переночуем. Заморились  дуже  люди,  вторые  сутки  идем.  Перед
зорькой, думаю.
   - Эге!.. Ты вот шо, - приглушая  голос  и  придвигаясь  ближе  к  Василию
Павловичу, заговорил председатель хуторского Совета. - Уходи не на рассвете.
А чуть позже. Завтра скачки у нас будут, весь народ на выгоне соберется. Вот
тогда вы и уйдете, так незаметней будет. У нас тут слушок  есть,  шо  казаки
подниматься завтра собираются, уходить будем  и  мы.  Баб,  детей  во  время
праздника попрячем, а сами - уж как придется. Со  скачек  будем  уходить.  В
скачках  мы  для  блезиру  будем  участвовать,  будто   ничего   не   знаем,
понимаешь?..
   Мимо них  проехала  арба  с  высокими  ребристыми  бортами.  Сверху  было
натянуто одеяло, в его тени лежали раненые.
   Колонна уже въехала в улицу, которая шла под гору, и арба  с  окружающими
ее всадниками была последней.
   Василий Павлович и Гаврила  Охримович,  тихо  переговариваясь,  двинулись
вслед. Мальчишки, подхватив мешок с раками, - за  ними,  по-над  забором  из
камыша, где не так убийственно жгло солнце.
   У высоких камышовых заборов они почувствовали, что дома  обитаемы,  и  за
всем, что происходит на площади, наблюдают  сквозь  приотворенные  ставни  и
щели в заборах.
   - Ну, большевички,  держитесь!  -  угрожающе  прошипели  где-то  рядом  с
мальчишками.-Устроим мы вам... Попляшете! Говорил это  взрослый  человек.  У
следующего забора мальчишеский голос тявкнул:
   - Кацапы! Ваксоеды!
   А из-за другого-весело, с нажимом на "г", издевательски пропели:
   - Г-гришка, г-гад, подай г-гребенку, г-гниды г-голову г-грызут!
   Гришка вздрогнул. Со сжатыми кулаками бросился к лазу в  заборе,  но  там
уже никого не было.
   - Кацап!
   - Расказаченный!
   - Голодранец!
   Казалось, злые крики раздавались во всех домах, за всеми заборами.
   Гришка затравленно оглянулся, в глазах у него стояли слезы. Почувствовали
себя на безлюдной и  прокаленной  зноем  площади  бесприютными  и  Колька  с
Сашкой. Они ощущали на себе взгляды. Будто  сквозь  все  прорези  в  ставнях
домов, оставленных для  продыху,  сквозь  щели  всех  заборов  на  них  были
нацелены винтовки. Достаточно,  казалось,  сделать  какое-либо  неосторожное
движение, и тотчас отовсюду грянут выстрелы.
 
   ВРАГИ
   Заборы кончились. Потянулась изгородь из плотно стоящих друг подле  друга
стволов колючего держи-дерева. Шеренга  их  спускалась  со  взгорья  площади
полого вниз, сливалась с зеленью камышей, которые простирались в  низине  до
самого горизонта.
   По левую сторону в беспорядке, то выбегая на середину улицы, то прячась в
купе деревьев, лепились низкие белые хаты.  Не  дома,  а  землянки,  похожие
из-за своей скученности и беспорядка на  колонию  ласточкиных  гнезд.  А  по
правую - возвышалась стена из колючих деревьев.
   Ветви  держи-дерева  с  длинными  и  ершистыми   колючками   так   плотно
переплетались  между  собой,  что  с  трудом  можно   было   разглядеть   за
неприступной стеной ухоженный сад.
   Сад был такой просторный, что стоны иволг отдавались в  нем  многократным
эхом. Из сада веяло медовыми запахами. Краснобокие и  золотые  яблоки  своей
тяжестью сгибали ветки, низко висели над вспаханной землей, покачивались...
   Гришка выпустил угол мешка. Колька  и  Сашка  оглянулись-глаза  у  Гришки
блудливо блестели, палец прижат ко рту. Согнувшись, он с опаской  смотрел  в
спину Гавриле Охримовичу.
   -  Хлопцы!..-зашептал  он  умоляюще.-Вы  ходить  пока...  с  батей!  А  я
мигом,-Гришка кивнул на сад; -Смотаюсь!.. Сейчас усадьба будет, так я вас за
ней догоню. Не могу, понимаете, - оглядываясь на яблоки в разрыве изгороди и
облизываясь, признался он.
   Мальчишки не успели ему ничего ответить, как он упал  животом  на  землю,
нырнул под колючки, извиваясь, пополз под ними.
   - Батю догоняйте! - чуть слышно сказал  он  уже  из-под  яблони.  -  Если
спросит, скажить, шо до ветра... - и исчез в саду.
   Гаврила Охримович и Василий Павлович были уже на краю взгорья,  там,  где
площадь оканчивалась и начинался спуск в улицу.  В  зеленой  стене  деревьев
показался широкий разрыв - распахнутые ворота в сад. Привалившись к столбу у
ворот, стоял  какой-то  брюхатый  мужик,  смотрел  на  движущееся  по  улице
воинство.
   Увидев мужика,  Гаврила  Охримович  остановился,  громко  сказал  Василию
Павловичу:
   - Ну езжай! А мне вон, - кивнул в сторону ворот, - побалакать надо.
   Что-то добавил еще, но тихо, и командир отряда заспешил к  арбе,  которая
уже затарахтела, подпрыгивая на колдобинах.
   Гаврила Охримович постоял, глядя ей вслед, и  потом  с  какой-то  ленцой,
загребая кожаными чириками-тапочками пыль, направился вразвалку к брюхатому,
к которому в этот момент по-над  деревьями  подходили  и  Сашка  с  Колькой.
Отношения у  Гаврилы  Охримовича  с  брюхатым,  видать,  были  не  простыми.
Улыбаться мужику он начал загодя и вид на себя напустил уж  больно  какой-то
простецкий.
   - Здорово, Мирон Матвеевич! - закричал он мужику у ворот, вскидывая  руку
и помахивая ею, растопыренной, в воздухе
   Брюхатый не ответил, ждал, когда к нему подойдут.  Кубанка  у  него  была
надвинута на брови, глаза в тени. И оттого казалось, что усы и борода торчат
прямо из кубанки. О столб он опирался плечом,  ноги  переплел,  живот,  туго
натягивая цветастую рубаху, вываливался из брюк  и  свисал,  как  подошедшее
тесто из кастрюли.
   - С наступающим праздничком вас, Мирон Матвеевич! Брюхатый  отвалился  от
столба, утвердился на земле на  коротких  и  кривых  ногах,  открывая  лицо,
сдвинул кубанку на затылок. Пухлые щеки подпирали ему глаза так,  что  видны
были только узенькие щелки.
   Мужик улыбался. Да хорошо и радушно  так,  будто  только  что  попробовал
сладкого.
   - Здорово, здорово, Гаврила!.. И  тебя  с  тем  же,  -  проговорил  Мирон
Матвеевич писклявым голосом.
   "Тоже, наверно, из бедных казаков",-подумал о нем Колька,  оглядывая  его
ситцевую рубаху, простые штаны и такие же, как у Гаврилы Охримовича, чирики.
   Колька  стоял  между  председателем   хуторского   Совета   и   брюхатым,
посматривая при разговоре взрослых то на  того,  то  на  другого.  Последний
опустил руку Кольке на голову. Колька не воспротивился,  хотя  и  не  любил,
когда его гладили по голове. Но когда почувствовал, что рука его не  гладит,
а сжала волосы между пальцами и как бы пробует - крепко ли они держатся,  он
высвободился, всмотрелся в лицо мужика.
   Глаза у Мирона Матвеевича не улыбались...
   Растягивался в улыбке только обросший черной шерстью рот. Глаза же, будто
злые иглы, ненавидяще впились в лицо Гавриле Охримовичу. Седые  концы  усов,
сливаясь с клиньями густой седины по обе стороны подбородка, были похожи  на
белые клыки.
   Рот растянут в улыбке, а клыки не спрячешь, торчат!
   Колька отступил от брюхатого и уже зорко стал следить за  всем:  как  оба
собеседника держатся, о чем говорят.
   Они оба - и Гаврила Охримович  и  Мирон  Матвеевич-держались  так,  будто
собирались играть в ловитки.
   - Родычей  опять  встречаешь?  -  спрашивал  Мирон  Матвеевич,  кивая  на
уходящую вниз колонну.
   - Да, - отвечал Гаврила Охримович как бы  мимоходом,  а  сам  смотрел  во
двор, где по кругу бегал черный блестящий от сытости конь.
   Вслед за конем поворачивался, щелкая бичом, человек. Был он  без  рубахи,
лишь в плотно облегающих брюках и хромовых сапогах.
   - Богатый ты, Гаврила, на родычей. Который раз встречаешь.
   - Кто на шо, кто на шо, Мирон Матвеевич,  -  отвечал  Гаврила  Охримович,
глядя, как конь, выгнув по-лебединому шею, переходит с галопа на рысь.
   - Вся Расея у тебя, Гаврила, в родычах!
   В голосе Мирона Матвеевича звенела уже злость.
   - А шо  ж,  так  оно,  мабуть,  и  есть,  -  добродушно  отвечал  Гаврила
Охримович, ничего не видя, кроме  коня,  и  как  будто  ничего  и  не  желая
замечать. Спросил:
   - Иноходца готовите? Рысь добрая!
   - Ать, Ворон, ать! - закричали во дворе,  стрельнули  бичом  и  попустили
повод. - Наметом! Наметом!
   - И куда ж твои родычи  идуть?  -  продолжал  Мирон  Матвеевич  медленно,
словно цедя по слову.
   - А не знаю... Чи на Каневскую, чи на Ростов,  не  знаю...-весело  и  как
будто даже беззаботно отвечал Гаврила Охримович.
   Борода и усы у брюхатого перекосились в кривой усмешке, клыки разъехались
- словно волк оскалился!
   - Рассказывай!.. Ростов! Каневская! Север, юг, восток и запад!..
   - Много казаков завтра будет участвовать в  скачках?  -  спросил  Гаврила
Охримович, как ни в чем не бывало.
   Брюхатый промолчал. А Гаврила Охримович, решив, что  ответа  от  него  не
дождаться, крикнул во двор:
   - Здорово, Павло!
   Джигитовщик взглянул на него, кивнул. Конь уже летел, распластавшись  над
землей, словно и не прикасаясь к ней.
   - Джигитуешь? Застоялся?  -  закричал  Гаврила  Охримович.  -  К  скачкам
готовишь?
   Павло внезапно потянул к себе лоснящегося от пота коня. Тот  заплясал  на
месте и попытался вскинуться на дыбы.
   Ах и красавец! Тонконогий, в  белых  чулках,  мускулы  на  груди  у  него
перекатывались упруго, будто резиновые, а голова, худая, с белым  пятном  на
лбу - звездочкой, вскидывалась вверх на тонкой высокой шее.
   Конь дико всхрапывал, скалил желтые зубы и пытался укусить Павла, который
освобождал от вожжи уздечку.
   - А ну не балуй! Не балуй, Ворон! - покрикивал на него Павло и, освободив
от привязи, ударил коня ладонью по крупу. - Ать, Ворон! В конюшню!
   Распугивая кур, гусей и  уток,  что  выводками  бродили  по  двору,  конь
послушно  побежал  за  изгородь  из  деревьев.  А  Павло  -   разгоряченный,
улыбающийся, - отирая пот со лба, направился к воротам, волоча за  собой  по
траве вожжу так, словно за ним ползла змея.
   - К скачкам, говорю, готовишься? - спросил его вновь Гаврила Охримович. -
Объезжаешь?
   - Да, застоялся малость.  Нужно,-задумчиво  и  устало  улыбаясь,  отвечал
Павло, словно Ворон все еще скакал перед его глазами.
   - А побывка как? Долго еще гулять?
   - Да в праздник закончатся мои гулянки. Сотня соберется - служить пойду.
   "Сотник! Хуторской сотник! Его казаки потом  будут  рыскать  за  Гаврилой
Охримовичем по плавням!-вспомнил Колька. - Вот же хитрый какой  председатель
Совета! Все узнал!
   И что казаки завтра соберутся, и что Павлу скоро нужно будет  уходить  из
хутора!"
   Теперь мальчишки  могли  хорошо  разглядеть  сотника.  Это  был  красивый
молодой дядька. Широкие плечи, узкие бедра, мускулистая грудь. Брюки у Павла
из дорогого материала и пошиты так, что не было ни единой  морщины.  Лицо  -
открытое, продолговатое, с яркими и полными губами,  нос  -  с  горбинкой  и
щегольские черкесские усики.
   -  Сам-то  ты...  будешь?  -  остывая  от  джигитовки,  спросил   Гаврилу
Охримовича Павло и уставился ему в лицо. Чем-то затаенным, звероватым он был
похож на брюхатого.
   "Да это ж... хуторской атаман! - наконец-то разобрался  во  всем  Колька,
взглянув на Мирона Матвеевича. - Вот тебе... и бедный казак! Для  маскировки
вырядился".
   - А як же, - еще  шире  улыбаясь,  ответил  Гаврила  Охримович.  -  Разве
утерпишь? Кто ж честь нашей окраины защищать будет?.. На нашем краю, считай,
коней пять, которых можно выставить.
   - Ну если вы на клячах  скакать  собираетесь,  тогда  коне-ешно,-протянул
насмешливо Павло.-Потеха!.. Как они костьми по выгону загремят. Ты-то сам на
том раненом будешь? Шо тебе железнодорожники ростовские оставили?
   - Да. Он, знаешь, выправился. Не ровня твоему иноходцу, конешно, но  конь
ничего, скакать можно... С площади сколько выставят?
   - Да все! - грубо бросил Павло, подбоченясь. - Шо у нас коней мало?
   - Эт  точно,  эт  точно,  -  подтвердил  Гаврила  Охримович  и,  внезапно
спохватившись, сам себя  оборвал:  -Ну  ладно,  забалакался  я  с  вами.  До
завтрева!
   - Э, не-ет! - сказал Мирон Матвеевич, расставляя руки. - Раз уж  подошел,
то давай по душам балакать. - С притворным осуждением сощурился: -Шо  ж  это
ты так, Гаврила!.. Хоть ты и работник мой, но мы с тобой теперь главные люди
в хуторе. Ты - председатель Совета, я - хуторской атаман,  нам  есть  о  чем
побалакать. А то, глядишь, и не увижу табя... живым, время-то вон какое.  Шо
вот ты антирисуешься, много ли али мало будет участвовать в  скачках?  Шо  у
тебя за антирес к этому?
   - Да так, - засмеялся Гаврила Охримович. - Интересно, я  тоже  ведь  буду
скакать.
   - Э-э, нет, Гаврила, меня не проведешь.  Знаем  мы  вас.  Родычей  хочешь
сплавить, шоб мы их не посекли в степу, как капусту?
   Павло уже остыл от джигитовки. Пощелкивая тихонько  бичом,  он  жестко  и
требовательно смотрел в лицо председателю Совета, ждал ответа.
   - При чем здесь родычи? Скачки скачками, а люди есть люди. Куда  им  путь
лежит, пусть туда и идут. Хоть сейчас, хоть ночью.
   - Кре-епко, значит, дают им в хвост и в гриву, шо  бежать  приходится,  -
продолжал Мирон Матвеевич так, словно ничего не слышал. - Видел  я,  сколько
среди них раненых.
   Павло осклабился, усмехнулся в сторону отца.
   - Это вы только ушами хлопаете. В других хуторах не  ждут,  когда  войско
придет. Они, - Павло кивнул  на  Гаврилу  Охримовича,  -  с  вами  не  будут
цацкаться. Я встречался с ними, знаю. У них разговор короткий - к стенке!
   - Ну ты уж, Павло, скажешь, - проговорил председатель Совета. -  Можно  и
без этого.
   - А нам с вами - иначе нельзя! - отрубил Павло.
   - Почему это?
   - Потому как  вас,  голодранцев,  в  три-четыре  раза  больше,  чем  нас!
Говорить с вами нужно только пулями!
   - А языком, шо ж, нельзя?
   - Нельзя! Вы хотите жить по-своему, поделить все поровну. А мы не  хотим.
Нас меньше, и потому мы должны говорить только огнем.
   - Шо ж, спасибо и  на  этом,  -  серьезно  и  спокойно  отве-тил  Гаврила
Охримович. Он их не боялся.
   А Мирон Матвеевич и Павло смотрели с лютой ненавистью на него и боялись!
   "Почему они такие? Почему?"-думал Колька, заглядывая во двор.
   Земля там была вытоптана, много скота и  птицы  держал  Мирон  Матвеевич!
Влево, за  изгородью  держи-дерева,  громоздились  сараи:  оттуда  слышались
мычание, рев быка, блеяние и перханье овец, звяканье уздечек.
   По двору бродили куры, гуси, утки, индюки. А справа, перед лужайкой,  где
Павло  джигитовал  иноходца,  стояла  про-сторная  и  приземистая  хата  под
почерневшей и заросшей зеле-ным  мхом  камышовой  крышей.  Крыша,  казалось,
давила стены, и они под окнами выпирались дугами.
   Окна хаты, как глаза  у  Мирона  Матвеевича,  будто  подпирались  жирными
щеками и смотрели из-под крыши на мир неприветливо, зло,
   Богатый двор! Но Кольке стало смешно, ну и что же, что полно во  дворе  и
коней, и овец, и коров, и птицы! Зачем им столько?!
   Припоминая рассказы деда Гриши, который мальчишкой бывал  в  доме  Мирона
Матвеевича, представил и все,  что  есть  под  крышей  -  окованные  медными
полосами сундуки, кровати с шишками  на  спинках,  горы  -  под  потолок!  -
пуховых подушек, лезгинские  ковры,  старинные  шашки,  ружья  и  пистолеты.
Полусумрак  комнат.  Неяркий  свет  от  керосиновых  ламп.  Павла  и  Мирона
Матвеевича у  стола,  наевшихся  и  напившихся,  не  знающих,  чем  заняться
вечером. Наелись и - спать.
   Одни, как байбаки, в своих темных норах!
   И вот держатся Мирон Матвеевич и Павло за свое, не уступают места людям -
таким, как Василий Павлович и  Гаврила  Охримович,  которые  хотят  изменить
жизнь. Живут атаман и сотник как собаки на сене: сам не  гам  и  другому  не
дам.
   Видел Колька затуманенным взором широкое поле, трудятся в нем  с  песнями
люди. Пашет землю бородатый и могучий старик - диду Чуприна.  Ветер  треплет
его седые и длинные, как у Тараса Бульбы, усы и чуб.  Дид  выпрямляется  над
дер-жаками плуга, оглядывает поле из-под распухшей от труда руки.  Жаворонки
над ним звенят, степь терпко и пьяно пахнет.  Хорошо  жить  и  трудиться  на
земле!.. И всем хватает в  ней  места,  всех  обласкивает  теплом  солнце  и
обвеивает пахучим ветром - живи, радуйся!.. Ведь что же хотел  дид  Чуприна?
Жить, пахать, кормить семью.  Не  дали!  Измолотили  его,  старика,  в  поле
цепами. Убили... Звери!
   - Разговор у нас с вами должен быть коротким. Вот какой, - Павло  вскинул
кнутовище, словно дуло пистолета, нацеливаясь в лицо Гавриле  Охримовичу.  -
На мушку и - готов! И чем больше и скорее - тем лучше!
   - А ты не спеши, сынок, - остановил Павла  Мирон  Матвеевич  тихо  и  как
будто ласково, но так, что Кольку проняло ознобом с головы до ног. - Убить -
дело нехитрое. Надо так казнить, шоб их внуки и правнуки зареклись  на  век.
Да и пули... не по-хозяйски это. Нужно балакать по-нашему, по-свойски.  -  И
уже не сдерживаясь, закричал, затрясся: -  Мы  освежуем  их!  С  живых  кожу
посдираем! Вы нас хозяйства лишить собираетесь, а мы с вас-кожу! На барабаны
вас пустим!
   - Ладно, ладно, батя, успокойся, пожалей свое больное сердце, -  приобнял
его за плечи Павло и принялся легонько похлопывать другой рукой  по  жирному
животу отца. Оскаливаясь золотыми зубами, выдохнул Гавриле Охримовичу:
   - Мы как-нибудь без вас, стариков, управимся.  Вот  сотня  моя  соберется
завтра к вечеру, я с ними... быстро!..
   Председатель хуторского Совета усмехнулся, окинул их обоих, побледневших,
с трясущимися губами, взглядом, сказал:
   - Добре! Душу отвели и добре. Только, Павло, слово-то последнее  за  нами
будет! Ты сам это знаешь, потому и боишься, шо  ничего  сделать  не  можешь.
Кончилось ваше время! И сейчас идут так... денечки!
   Мирон Матвеевич и Павло прямо-таки задохнулись  после  его  слов,  хотели
что-то быстро ответить и не нашли слов.
   - Покедова, до скачек! - насмешливо бросил им  Гаврила  Охримович  и,  не
оглядываясь, двинулся вдоль зеленой изгороди, спокойный, уверенный  в  своих
словах и силе.
   "Таким, наверно, был и рыцарь диду Чуприна  в  молодости",-подумал  вдруг
Колька: несокрушимым мужеством веяло от Гаврилы Охримовича.
   Павло вскинул бичом. Сашка и Колька шарахнулись с мешком от него,  думая,
что он ударит их, но кнутовище вскинулось и опустилось бессильно.
   Мальчишки бросились вслед за Гаврилой Охримовичем.
   Они видели, как из-под изгороди высунулся было Гришка, но, заметив  отца,
вновь спрятался. Раздувшаяся от яблок рубашка вываливалась  из  штанов,  как
живот у Мирона Матвеевича.
   Гаврила Охримович, поравнявшись с тем местом, где прятался Гришка,  ловко
выхватил его из веток за ухо.
   - Ты шо ж это, а? - сказал он грозно. - Батько  председательствует,  учит
людей честно жить, а ты по чужим садам шастать? -  и,  еще  не  остыв  после
разговора с атаманом и сотником, принялся трепать сына за ухо.
   Трепал он крепко, всерьез. Гришка изгибался, кривился  от  боли  и  водил
головой вслед за рукой так, чтобы ему не оторвали ухо.
   - Батя, батя родненький! Ой, не буду! Ой, больше не  буду!  -  вскрикивал
он. А когда отец отпустил, он со слезами на глазах признался: - Чуть вухо не
оторвал! - и с осуждением наступая на отца: -За шо? За мироновские  яблоки?!
За богатейские? Шо они, обедняют? Сам же говоришь, шо у них нужно  хозяйство
эксп... эксп...
   Гришка споткнулся на трудном слове.
   - Экс-про-при-и-ро-вать, - выговорил он по  складам.  Гаврила  Охримович,
отвернувшись, улыбнулся. Гришка осмелел:
   - Завтра спас, а у нас - десяток яблочек-кислиц. А у Мирона вон  сколько,
и гниют же. Вот я и экспро-прии-ровал.
   Как революционный пролетариат. Ты  ж  хуторскими  делами  занят,  а  кто,
окромя меня, о пропитании семьи подумает? Ты?
   - Будет, будет, Григорий! - потрепал по вихрам сына Таврила Охримович.  -
Ну погорячился, прости!.. Только шоб, Григорий, это в  последний  раз  было.
Нехорошо, сынок, по чужим садам шастать.
   Гаврила Охримович легонько дал Гришке подзатыльника и пошел от  мальчишек
к бричкам, что табором расположились в низине перед  камышами.  А  сын  его,
потирая раскрасневшееся ухо, сунул Кольке и Сашке по яблоку.
   - Нехорошо, нехорошо! - ворчал он - Будто я сам не знаю, шо  нехорошо.  А
ну-ка убежи от кобеля, когда он тебя молчком хочет за штаны схватить!..
   Гришка обтер рукавом дымок с яблока, вонзился зубами так, что сок брызнул
ему в лицо.
   - Рубайте! - приказал он мальчишкам, проглотив, добавил: - Со мной  нигде
не пропадете. Мы этих богатеев еще не так потрусим.
 
   СТРАТЕГИЯ
   С волнением подходил Колька  к  хате  своих  предков.  Сейчас  он  увидит
родовое гнездо Загоруйко, откуда вышли могучий дид Чуприна, первый хуторской
бунтарь Охрим, Гаврила Охримович, первый председатель народной  власти,  его
братья, погибшие в Сибири, на каторгах...
   Хата оказалась именно такой, какой она и представлялась ему, -  аккуратно
побеленная, приземистая, маленькая, под свежей резки камышовой крышей. Будто
бабушка Дуня под светлой косыночкой! Чем-то похожими на ее глаза были и окна
- на улицу они смотрели промытыми стеклами чисто, ясно, бесхитростно.
   Знакомо было  все  и  в  хате:  земляной  пол-доливка,  перед  праздником
смазанный смесью глины и  конского  помета  для  крепости,  печь  посредине,
топчаны   по-над   стенами,   застеленные   домотканым   полосатым   рядном,
выскобленный, без скатерти, стол под окнами...
   Бедность!..
   Поразила Кольку икона в углу. Из-под расшитого полотенца с  черной  доски
смотрели страдальческие глаза бабушкиного бога, от которых нигде нельзя было
скрыться.
   Колька вышел из хаты; там ему показалось неуютно  под  жалеющим  взглядом
бога, с непривычки душно от аромата чабреца, разбросанного по доливке.
   - Шо, в городе получше люди живут?  -  спросила  баба  Дуня,  увидев  его
грустное лицо. - Гарнийше?
   Колька неопределенно гмыкнул, мотнул головой, промолчал.
   - Не горюй, сынок, - подбодрила старушка. - Главное ж не в том, как  люди
живут, а какие они сами! У иного всего вдоволь, а куска хлеба не  выпросишь.
А у нас так: в тесноте, да не в обиде -  любого  накормим,  напоим  и  спать
уложим. Чем богаты, тем и рады, нараспашку в миру живем.
   Бабушка Дуня хлопотала в летней кухне. Согнувшись  и  будто  уменьшившись
ростом, она бегала то в хату к жене Гаврилы Охримовича, которая  сидела  там
над больными детьми - мальчиком и девочкой,  то  к  печке,  где  в  огромном
чугуне варились раки.
   - Борщ у нас  славный  получится,  ложка  будет  стоять,  такой  густой,-
говорила старушка, успевая на ходу ласково оглаживать мальчишек по головам и
спинам. - Мои ж вы помощнички! Мои ж вы кормильцы!
   Слова из нее сыпались беспрерывно и слушать ее не надоедало. Бабушка Дуня
говорила не кому-то конкретно, а как бы сама с собой.
   - Вон Мирон, атаман наш. Чего у него только в хате нет! И все хапает, все
хапает, все ему мало. Морду разъел - во! Живот в штанах не помещается, а  на
сердце  жалится,  завсегда  за  грудь  держится.  Порок   сердца,   говорит.
Какой-такой порок, шо за порок? У нас ни  у  кого,  сколько  помню,  никогда
такой болезни не было. Ни у диду Чуприны, ни у Охрима моего, ни у меня. Я до
семидесяти года считала, а теперь бросила - надоело и никогда не знала,  шоб
у меня сердце болело. От жалости -  да,  чувствую  его,  а  когда  роблю,  -
никогда. Я думаю, шо оно у Мирона от безделья болит. А жил  бы  справедливо,
не жадничал бы, не злился на весь мир, никакого у него б порока и  не  было.
Злые люди завсегда чем-нибудь да болеют, их злость  гложет.  И  умирают  они
завсегда в муках. Во как она, жизня, устроена. Как ты к ней,  так  и  она  к
тебе. За всем бог следит!..
   Мальчишки слушали, помогали  ей-ломали  сухой  камыш,  засовывали  его  в
печку, а когда раки сварились, принялись их очищать от кожуры, бросали шейки
в котел с квасом, куда накрошили сваренных вкрутую яиц,  зелени  и  насыпали
отваренной фасоли.
   Бабушке ни в чем невозможно было отказать: такой веяло от нее добротой  и
лаской.
   А когда все дела были сделаны и баба Дуня накормила их  холодным  борщом,
напоила узваром - компотом из сухих груш, - они побежали к табору.
   В беготне и заботах они не заметили, как схлынул жаркий день, как утонуло
в плавнях солнце  и  над  землей  начали  устаиваться  и  густеть  сиреневые
сумерки. Все  в  них  -  кони,  подводы,  люди  -  теперь  казались  тенями,
размытыми, без четких очертаний.
   В таборе жгли костры, рушили на жерновах  кукурузу  и  пшеницу  в  крупу,
готовили  пищу  в  походных  котлах,  чистили  винтовки,  починяли   одежду,
перевязывали раны. Мальчишки переходили от подводы  к  подводе,  глазели  на
все, но вскоре и это закончилось для них,  когда  люди  начали  укладываться
спать.
   Костры  погасили,  по  краям  табора  залегли  с  заряженными  винтовками
часовые. Раненых, кто не мог ходить, хуторские люди с окраины  на  связанных
чаканом жердях, самодельных  носилках,  унесли  куда-то  по-над  камышами  в
темноту.
   "В чибии",-догадался Колька, вспомнив о тех камышовых шалашах, о  которых
на речке рассказывал Гришка.
   - Их к Марийкиному броду понесли. Это почти там,  где  мы  раков  ловили,
бахча еще там мироновская, - шепнул Гришка Кольке и  Сашке,  забыв,  что  на
бахче-то им сегодня и не пришлось побывать. - Там мелко. Брод потому  так  и
называется, шо там даже девчонка подола не замочит.
   Пропали куда-то Гаврила Охримович и Василий Павлович.
   Гришка объяснил:
   - Малшрут пошли смотреть: терновые балки, переправы на ериках, гати. А то
ж утопнешь в болоте, если, не зная, в плавни сунешься.
   Вернулись председатель и командир отряда поздно, в  таборе  уже  улеглись
спать.
   - Гаврила, у тебя тут хлопцы из  Ростова  должны  быть,  земляки  мои,  -
сказал Василий Павлович перед тем, как войти в хату, где горела  керосиновая
лампа и из отворенной двери ложился на траву длинный коврик света.
   - Та есть вроде бы. Бегали тут... - очищая  на  свету  чирики  от  грязи,
устало проговорил Гаврила Охримович. - Гришка!.. Где  хлопцы,  которых  баба
Дуня в степу нашла?
   - А ось они, - откликнулся Гришка и подтолкнул Кольку с Сашкой к двери.
   - Проходите, казачата, у хату, там погутарим, - сказал мальчишкам Василий
Павлович и, обернувшись, - Гавриле Охримовичу: - Я их хочу порасспросить кой
о чем. Они, знаешь, Гаврила, что к чему - во всем разбираются!
   - А шо ж тут такого? Если они грамотные та из города, то они  и  во  всем
должны разбираться, - спокойно ответил Гаврила Охримович. - Грамота ж, она -
свет!
   На столе перед керосиновой лампой расстелили карту.
   - Ну, донцы-молодцы, давайте погутарим,  -  усаживаясь  за  стол,  сказал
Василий Павлович мальчишкам. - Как там, в Ростове? Знаете  вы  что-нибудь  о
войсках?
   Колька и Сашка передернули  плечами,  нет,  вроде  бы  им  ничего  такого
неизвестно, хотя и читали Большую Советскую Энциклопедию.
   - Может, ты, рыженький, что знаешь? Ты вроде бы побойчее своего дружка.
   Сашка вскинул вихрами, открыл рот и  -  ни  звука.  Когда  он  с  Колькой
собирался в полет, ему казалось, что он знает очень много. И о прошлом, и  о
настоящем. А вот сейчас, когда  нужно  было  сказать  что-то  конкретное  об
августе восемнадцатого года, почувствовал, что  он  вроде  бы  ничего  и  не
знает. Ни-че-го!..
   Эх, знали бы, взяли бы с собой том энциклопедии, посвященный  гражданской
войне на Дону и Кубани, со  всеми  картами...  И  как  они  не  догадались?!
Лекарство  для  детей  Гаврилы  Охримовича  нашли  -  стрептоцид:  он  очень
помогает, когда болит горло. Малыши его уже  пожевали,  и  Колька  с  Сашкой
надеялись, что к завтрашнему дню им  станет  легче.  Дустовые  шашки  взяли,
капроновый шнур, замки-"собачки", а вот энциклопедию - не догадались.  Да  и
кто же знал, что им встретится отряд?
   - Коль, может, ты, а? - взмолился Сашка. - Ты же... внимательнее.
   Колька презрительно искоса взглянул на него. Сашке стало так стыдно,  что
почувствовал, как нестерпимо у него горят уши. "Вот видишь, - как бы  сказал
ему Колька, - торопыга! Хвастаться можешь, а как до дела дойдет, так тебе  и
сказать нечего".
   "Это точно!"-стыдясь себя и ненавидя, согласился в душе Сашка.
   Ругать поздно!.. Сашка вдруг почувствовал уверенность, что  уж  теперь-то
он возьмется за воспитание железной воли. Ведь как он читает книги? Выбирает
только интересное, все, что начинается со слова "вдруг", приключения всякие,
а описания природы и все остальное пропускает. Вот и допропускался!
   Глаза у Сашки стали вконец несчастными. Он смотрел на друга, умолял:  "Ну
вспомни, Коль, вспомни!.."
   Колька отвернулся: он сам был не уверен, хорошо ли запомнил то, что много
раз читал в Большой Советской  Энциклопедии.  Подошел  к  столу,  маленький,
коренастенький, так сосредоточившийся, что на верхней  губе  у  него  мелким
бисером проступил пот.
   Карта оказалась и знакомой  и  незнакомой.  Вместо  надписей  "Ростовская
область" и "Краснодарский край" - "Область войска Донского", "Область войска
Кубанского", но  самое  главное  -  не  было  стрел,  которыми  обозначались
наступления красных!..
   И все-таки Колька сумел разобраться: недаром он вечерами любил сидеть над
картой боев гражданской войны на Дону и Кубани. Тогда в Красном  городе-саде
ему интересно было представлять,  в  какой  обстановке  приходилось  жить  и
бороться Гавриле Охримовичу, теперь вот это пригодилось.  Понять  карту  ему
помогли изгибы рек, а стрелы вспомнились уже сами по себе. Его даже холодным
потом прошибло оттого, что он все так легко вспомнил. Не  знал  Колька  лишь
одного - как рассказывать. Ведь нужно сообщить все-все, это  ж  не  игра,  а
жизнь, и одновременно так, чтобы ему поверили.  Не  скажешь  ведь,  что  они
прилетели из будущего и все знают из книг!
   - Значит, так, - проговорил он,  наклоняясь  над  картой,  круглоголовый,
лобастый, с короткой челкой, невозмутимый  и  внушающий  своей  серьезностью
доверие. - Деникин с войсками занял Екатеринодар, и  теперь  белые  идут  по
Кубани к Темрюку. Войска красных отступили. Большая часть -  к  Армавиру.  А
меньшая.., - Колька подумал с минуту и вспомнил: - около двадцати пяти тысяч
- оказалась отрезанной в низовье реки Кубани. Теперь они вот здесь.
   Колька  ткнул  пальцем  в   кружочки,   около   которых   было   написано
"Верхне-Баканский" и "Тоннельная".
   - Разрезали,  выходит,  наших  надвое,  -  задумчиво  проговорил  Василий
Павлович. - Хитро!..  Одних  на  Таманском  полуострове  заперли,  других  в
голодные калмыцкие степи гонят зимовать. Хитро, хитро, ничего не скажешь...
   - Идти к Армавиру вам нельзя: к городу подступают  белые,  -  невозмутимо
продолжал Колька, и палец его двинулся  к  черноморскому  побережью.  -  Вам
нужно идти по-над плавнями, к вот этим станицам  -  Гривенской,  Петровской,
Анастасиевской. Здесь вы можете соединиться с красными.
   - Откуда вы это все знаете? - спросил Василий Павлович.
   - В городе услышали, на вокзале!.. -  быстро  ответил  Колька,  не  глядя
командиру в глаза.
   Василий Павлович посмотрел на его изорванную рубашку, на Сашкин  синяк  и
ничего больше не спросил, склонился над  картой.  Лицо  у  него  помрачнело.
Заскучал рядом с Василием Павловичем, теребя усы, и Гаврила Охримович.
   - Да-а,-выдохнули они разом, всматриваясь в  карту,  словно  видели  весь
долгий  путь  сквозь  дебри  камышей,  топи  и  болота,   заросшие   колючим
терновником и шиповником балки, неуютные хутора и прокаленные зноем степи.
   - Веселый тебе,  Василь,  выпадает  малшрут!  -  горько  пошутил  Гаврила
Охримович.
   Командир отряда лишь крякнул, прикрыл козырьком ладони глаза и ничего  не
ответил.
   - Но нужно так идти, - сказал Колька и,  не  зная,  как  убедить  Василия
Павловича в том, что он прав, поклялся: - Только так, честное... пионерское!
   Услышав  незнакомое  слово,  командир  взглянул  из-под  ладони,   хотел,
вероятно, спросить, что оно обозначает, но... нужно было думать,  как  вести
отряд.
   - Главное - в хутора не заходите. Там кулацкие восстания.
   Василий Павлович отнял руку ото лба,  воспаленными  глазами  взглянул  на
Кольку, невесело усмехнулся:
   - Это мы и без вас, хлопцы, знаем. Только куда ж денешься! Патроны нужны,
продовольствие, люди, наконец. У нас же что ни день-ночь, то мы и  своих  не
досчитываемся.
   Сашка мучительно думал: неужели же он ничем не сможет помочь красным? Так
долго мечтал о полете, забывался так, что в школе его вызывали к доске, а он
не слышал своей фамилии. "Школа, школа..." - споткнулся он вдруг  и  тотчас,
как наяву, увидел свой класс, актовый зал, когда  их  с  Колькой  и  другими
ребятами принимали в  пионеры.  Давно  это  было,  а  Сашка  помнил  все  до
мельчайших подробностей. К ним тогда еще в гости пришел участник  Таманского
похода, ветеран гражданской войны. Стоп!.. Да  ведь  ветеран  рассказывал  о
том, как осенью  восемнадцатого  года  они  прорывались  из  Темрюка  сквозь
блокаду белых, сквозь их пули, огонь, картечь и сабельные заслоны!..
   - А что если... - вслух думал Василий Павлович. Глаза у него сузились, на
скулах вздулись  желваки.  -  Что  если  прорваться,  а?  Темрюк,  Таманский
полуостров-это же мешок. Соединишься да не вырвешься. А  от  Армавира  через
калмыцкие степи можно к Царицыну выйти. И голод, и  холод,  на  каждом  шагу
погибель, да зато ж хоть есть надежда!..
   - Не надо, Василий Павлович! - звонко воскликнул Сашка, отталкивая Кольку
от стола в сторону. - Вы не бойтесь! Прорветесь к Темрюку!  Красных  успеете
догнать. Они только  в  конце  августа  на  Новороссийск  двинутся.  Там  их
немецкие и турецкие корабли обстреляют, и они по-над Черным морем пойдут.  А
с ними и вы!.. И победите!.. И все равными будут, грамотными, ни богачей, ни
казаков не будет. А напрямую к Армавиру - погибнете. Ведь сколько вас, а там
- войска! В "Железном потоке" Александра  Серафимовича  вон...  Да  мы  весь
Таманский поход и в кино...
   Колька толкал Сашку в бок - ничего не помогает! И когда его друг  вот-вот
должен был выболтать, откуда он это все знает, Колька,  уже  не  церемонясь,
вытолкал его в дверь. Сашка обиженно косился на него неподбитым  глазом,  но
подчинялся; он и сам чувствовал, что наговорил много лишнего.
   Гаврила Охримович и Василий Павлович смотрели во все глаза.
   - Как это? - заговорили они одновременно. - Вы знаете... что будет?
   Колька испугался: ну все, конец! Сейчас все рухнет!.. Ведь  это  так  же,
как если бы ему в Красном городе-саде встретились мальчишки и  сказали,  что
они прилетели из 2000 года. Поверил бы он им сразу? Нет, вначале  принял  бы
за выдумщиков, а потом - долго бы выспрашивал, проверял. А сейчас - нет  для
этого времени у командира и председателя: дорог каждый час!
   - Василий Павлович! Гаврила Охримович! - заметался между ними  Колька,  а
распоротые штанины - вслед за ним, как подол юбки. - Вы не обращайте на него
внимания. Он немного того...
   Колька покрутил пальцем у виска.
   - Он тронулся малость. Блаженный он! Но то, что он говорил,  это  правда.
Честное пионерское! Вы догоните красных. Спешите! Сделайте только  так,  как
мы вам сказали. Я вас очень прошу.
   Голос у Кольки задрожал, и он впервые в своей жизни чуть не расплакался.
   - Будет, будет, хлопчик!-успокоили его.-Мы верим. Не реви,  мужику  слезы
не к лицу. Не хорошо нам тут мокреть разводить.
   Над картой вновь склонились, а Колька попятился к двери.
   - Чудные хлопцы какие-то.  Слова  у  них...  -  сказал  Василий  Павлович
негромко Гавриле Охримовичу, но Колька, затаившись на  улице  у  двери,  все
слышал. - И вправду, видать, блаженные.
   - С горя, мабуть, - ответил Гаврила Охримович. -  Из  самого  же  Ростова
идут. Избитые, в синяках, рваные. Досталось  горя  хлебнуть.  А  горя  нынче
столько, шо и у взрослого ум за  разум  заходит...  А  они  ж  хлопчики  ще,
хвантазеры...
   В комнате замолчали.
   - Ну что ж, - послышался вновь голос Василия Павловича. - Хоть так,  хоть
эдак, а нам - по плавням идти.  О  красных  на  Таманском  полуострове  и  я
слышал. А если правда то, что хлопцы о Тоннельной говорят, то тем лучше.
   - Да,- согласился с ним Гаврила Охримович, - шлях у вас один, -  и  через
минуту добавил задумчиво: - А мне тут придется партизанить,  не  бросишь  же
раненых та детей с бабами!.. Однополчане должны сойтись, с кем на германском
фронте пришлось в окопах сидеть. Отбиваться будем!
   - Не отбиваться, а сидеть нужно тихо в  камышах,-по-слышался  из  глубины
хаты женский визгливый голос. Это заговорила жена Гаврилы Охримовича, худая,
с заплаканными глазами женщина. - Прижухнуть и  сидеть,  будто  и  нет  вас.
Вояки! Не навоевались еще!
   - Ты, мать, помолчи, - ответил Гаврила Охримович. -  Не  твоего  ума  это
дело.
   - Как не моего! Как не моего! Сиротами детей хочешь пооставлять?
   - А я еще раз кажу, - слегка повышая голос, медленно  проговорил  Гаврила
Охримович, - не бабьего ума это дело!..  Помолчи,  когда  мужики  говорят...
Кому ж умирать охота?-И после, когда ему не возразили,  добавил  грустно:  -
Тут хочешь или не хочешь, а воевать придется. Завернулось все так -  или  мы
их, или они нас, середки нет. Отобъемся! Казаки, мои фронтовики, сойдутся  -
отобъемся.
   - Чтой-то не видать твоих хронтовиков, какой день  обещались,  а  их  все
нет.
   - Ладно, ладно, мать. Придут. Не сегодня, так завтра. Они  сами  в  своих
хуторах, как я, будто на горячих угольях сидят. Так  у  нас  хоть  есть  где
сховаться - плавни рядом. А у них - степь! Того и гляди, в спину  из  обреза
жахнут или живьем в хате спалят.
   Во двор выскользнул Гришка, налетел в темноте на Кольку.
   - Гайда на сено, баба Дуня  нам  на  копне  постелила,  -  сказал  он  и,
оглянувшись на дверь, махнул рукой: -Ну ее!.. Мать с батей лаются.  Отсталая
она у нас, стратегии не понимает. Одно слово -  баба,  разве  ж  она  казака
поймет?
 
   ПОД ЗВЕЗДАМИ
   Сашку они нашли на копне сена, что  стояла  позади  хаты.  Там,  наверху,
бабушка расстелила  для  них  колючее  рядно  и  теплое  одеяло  из  цветных
лоскутьев. Спать на сене укладывался и трубач, сын Василия Павловича. Увидев
его, Колька ничего не сказал Сашке, лишь наддал ему в бок, мол, погоди, я  с
тобой еще не так поговорю.
   Все вчетвером они укрылись одним одеялом. И только улеглись, как во  двор
вышли Гаврила Охримович и Василий Павлович.
   Спать они собирались под копной.
   Все небо усыпано большими и малыми звездами. Да  густо  так,  будто  они,
роясь, терлись друг о друга, крошились, и  весь  небосвод  от  горизонта  до
горизонта наполнялся светящейся звездной пылью.
   Под копной долго говорили о том, как и что нужно сделать завтра. Говорили
тихо, так, что наверху слышались лишь  отдельные  слова.  И  оттого,  что  о
завтрашнем дне говорилось шепотом, остро чувствовалась настороженная тишина,
в которой затаился на взгорье хутор...
   Верещали сверчки, где-то в плавнях изредка вскрикивала спросонья какая-то
птица, двигались звезды в безлунном небе.
   - Да-а, - вздохнули под копной. Это был голос Василия Павловича. -  Много
нам еще придется горя хлебнуть, много!..
   - Не кажи, - поддержал его Гаврила Охримович. - И доживем ли до того дня,
когда все кончится?..
   Сено  захрустело,  хуторской  председатель  повернулся  лицом   к   небу,
разбросив руки, мечтательно произнес:
   - А зирочки горять!.. Светють. И потом будут гореть, когда нас не станет.
Жизнь получшает, а нас не будет.
   - Да тут уж о себе не думаешь,  -  сказал  Василий  Павлович.  -  Сам  уж
как-нибудь. Главное, чтоб хоть дети наши, внуки счастливую жизнь увидели.
   - А самому шо? Увидеть не хочется? - возразил с коротким смешком  Гаврила
Охримович. - Хоть краем глаза поглядеть? Глянуть да потом бы и, шут  с  ним,
на тот свет можно.
   Колька встрепенулся: "Вот оно! Значит, и его прадеду хочется  побывать  у
нас..."  И  радуясь  тому,  что  как  вовремя  они  с  Сашкой   залетели   в
восемнадцатый год, он прислушивался уже к каждому слову.
   - Ну что ты, Гаврила!..-рассмеявшись тихо,  сказал  Василий  Павлович.  -
Конечно, хочется. Вспомни, как мы в Ростове жили, халупы наши  да  как  горб
гнуть приходилось в мастерских. Да война потом, кровь, вши... Ведь по-людски
и одного дня не прожили. Так... колотились! Одно только и радостно вспомнить
- забастовки наши, хоть тогда гуртом чувствовали мы себя  людьми...  Я  вот,
знаешь, сейчас, как цыган, можно сказать, живу. Людей веду. В нас  стреляют,
а мы идем. И вот... понимаешь... может, только смерть у нас  впереди,  а  мы
все довольны. Честное слово! Не знаю почему,  а  вот  счастливый  я  сейчас!
Может, вольным наконец себя чувствую, никаких хозяев  надо  мной,  сам  себе
голова. Человек я сейчас, понимаешь?!
   - А шо ж тут не понять. Очень даже понятно, Василь. Но я вот о чем сейчас
думал... О  хлопчиках  этих  приблудных,  шо  баба  Дуня  привела.  Вот  они
говорили, шо ни казаков, ни богатых не будет,  все  равными  будут.  А  ведь
верно они кажуть, а? Хоть и хвантазеры они, но ведь верно! И  шо  грамотными
все будут, и никто никого давить не будет. Справедливость, одним словом, как
Ленин Владимир Ильич говорит. Верно хлопчики кажуть, мы ж как  раз  к  такой
жизни и правим, а?
   - Эт то-очно! - подтвердил Василий Павлович.  -  Должна  же  когда-нибудь
справедливость настать. Иначе нельзя! Да и сколько  может  трудовой  человек
терпеть? Сколько же это людей - да и каких людей! - за  эту  мечту  погибло?
Пора бы уж, а? Должно же и у нас счастье быть.
   - А мы теперь победим! - сказал твердо  Гаврила  Охримович.  -  Весь  мир
поднялся, вся голытьба. Назад в ярмо нас уже не загнать. Победим мы, Василь!
Об этом даже и думать не нужно.
   - Дай-то бог! Хоть и не верю я в него, бородатого, ко дай бог! - вздохнул
Василий Павлович и, поудобнее укладываясь, добавил: - Ну что?  Давай  спать?
Завтра день у нас веселым будет. В особенности у тебя. Под копной затихли.
   Звезд в небе вроде прибавилось. На земле  посветлело,  табор  стал  виден
темными пятнами. Что это - каждое в отдельности, - разглядеть невозможно,  и
лишь по звону уздечек можно было догадаться, что там ночуют кони.
   Колька лежал  и  думал  о  разговоре  председателя  хуторского  Совета  и
командира отряда. О том, сколько людей погибло, чтобы он, Колька  Загоруйко,
правнук председателя, мог ходить в школу, расти свободным человеком... И дид
Чуприна мечтал о жизни в справедливом мире, и муж бабы Дуни  -  сердобольный
Охрим, и дети его-Тарас, Степан, Остап, и вот теперь... Гаврила Охримович.
   Рядом с ним заворочался Сашка, заслоняя головой  звезды,  наклонился  над
ним и чуть слышно прошептал:
   - Ты не обижайся на меня, Коль. Я же как лучше хотел. Они  же  на  смерть
идут, нужно, чтоб они верили. Колька молча обнял его за плечи.
   - Ничего, - сказал он. - Все правильно. И им должно помогать будущее.
   Трубач при последнем слове зашевелился, придвинулся к ребятам ближе.
   - Эх, - сказал он, приподнявшись на локтях, - я вот тут лежал, на  звезды
смотрел и думал... Ростов, Темерник наш  вспоминал,  глиняные  мазанки...  И
знаете, что надумал?.. Как мы победим, город надо над  Камышевахской  балкой
построить. Уж очень красивое место. Взгорье!  Воздух  завсегда  свежий,  Дон
далеко виден, заречье, вольно там,  просторно.  Построить  бы  высокие  дома
белые, да чтоб окна в них были не такими, как в наших мазанках,  а  поширше!
Во всю стену! Чтоб подошел человек к окну и увидел, какая перед ним красота,
как Дон на солнце играет. И вот таких домов  -  целый  город!  Высоченных!..
Чтоб человек не червяком земляным себя чувствовал, а птицей! И чтоб  жили  в
этом городе простые рабочие люди. Такие, как мы, к примеру.
   Сашка улыбнулся в глаза Кольке, отстранился, затаил  дыхание.  Вот  чудо!
Ведь не они, а трубач рассказывает им об их Красном городе-саде.
   Колька будто в волшебном свете  увидел  -  ярко!  четко!  весь  разом!  -
белокаменный город. Его просторные дворы - продолжения каждой квартиры. Ворс
зеленых ковров во дворах - щетинистую траву. Притаптывается она  с  утра  до
вечера ребятней. Когда они утром высыплют с этажей разноцветной  ватажкой  -
зеленые ковры будто цветами покрываются...
   Видел Колька широченные  черные  асфальтовые  реки,  по  которым  плывут,
словно пароходы, стеклянные вагоны троллейбусов и автобусов и,  обгоняя  их,
летят юркие лодки-такси... Бульвар Роз между девятиэтажными громадами, белую
шестнадцатиэтажную  свечу-небоскреб  над  площадью  и  парком...  Сверкающие
стеклами, как аквариумы, торговые центры,  кафе,  университетское  здание  с
круглой башенкой планетария... Огромную белую глыбу  будущего  кинотеатра  с
двумя залами, где в один и тот же миг  будут  лететь  на  экранах,  взметнув
сабли" краснозвездные конники и, разрезая ночное небо, звездные корабли...
   - Не-ет, - продолжал паренек мечтательно, - я это обязательно сделаю. Вот
закончится война, выучусь и обязательно такой город построю. Эх, и  красивая
жизня будет в нем! И школы там, и кинематограф, и магазины  просторные,  как
для богатеев сейчас.
   - Да отлипни ты! - дернув плечом, сказал трубачу Гришка. -  Навалился  та
еще на ночь о магазинах балакаешь. Там же канхветами торгуют, а у меня слюни
текуть!..
   Паренек лег на свое место, с осуждением произнес:
   - Эх вы... мелкота. А!.. Ну вас! Разве ж вам, соплякам, понять...
   Все перепуталось!
   В августе одна  тысяча  девятьсот  восемнадцатого  рода  Колька  и  Сашка
встретили людей из своего дня.
   Да, да, да! Из их дня были и Гаврила Охримович, и Василий Павлович, и его
сын-трубач, и еще десятки людей, которых они видели сегодня,  но  не  успели
хорошо узнать.
   Колька долго лежал без сна, прислушиваясь к ночной  тишине,  которая  его
уже не пугала. Он думал обо всем, что увидел и понял за сегодняшний день.
   Все уже спали. Крутился во сне Сашка, толкался коленями  и  локтями.  Что
ему, интересно, снилось?.. Завтрашний ли день со скачками или...  тот  день,
из которого они прилетели?
   Звезды разгорались. И Колька, глядя на них, подумал  вдруг,  что  там,  в
космосе, горят далекие планеты, и на землю они пробиваются звездной  манящей
россыпью.
 
   РАССТАВАНИЕ
   Будто спал и не спал Колька. Побаюкало его среди звезд, а открыл глаза  -
светло вокруг, петухи горланят  к  изо  всех  хат  на  косогоре  поднимаются
прозрачные дымки, словно вырос за ночь голубой лес!
   С минуту он озирался с копны, разглядывая незнакомое  взгорье,  камыши  в
низине, белую хатку под развесистой акацией, жадно втягивая студеный воздух,
боясь выбраться из-под нагретого одеяла. А когда вспомнил все и увидел,  что
Гришки уже нет, разбудил Сашку.
   Сна как не бывало!
   Они разом вскочили, съехали вниз по мокрому от росы сену  и  остановились
под копной, не зная, где искать Гришку.
   - Встали, сынки? С праздничком вас, со  спасом,  -  услышали  они  позади
себя.
   Оглянулись - во двор с улицы входила бабушка Дуня с кошелкой,  сплетенной
из чакана. Мальчишки поздоровались, спросили о Гришке.
   - А он в хате, - ответила бабушка Дуня. - Я ж в церковь  ходила,  мед  та
яблоки святила, шоб сытным год у нас был, а он, мабуть, в хате ждет.  Ходить
и вы, сейчас разговляться будем.
   В хате все уже сидели за столом. На  выскобленные  желтые  доски  бабушка
Дуня поставила глиняную миску с медом, высыпала из кошелки  яблоки  -  бери,
какое нравится! И все - Гаврила Охримович, его жена, худая, бледная женщина,
бабушка Дуня без платочка, с жиденьким пучочком волос на затылке,  Гришка  и
Колька с Сашкой, - выбрав по яблоку, принялись обмакивать их в мед и есть.
   Неуютно как-то стало в хате! На топчане  возвышались  вещи,  увязанные  в
узлы. Около них сидели в платках мальчик и девочка детсадовского возраста  с
яблоками в ручонках. Платки на груди у детей  были  завязаны  крест-накрест,
отчего они были похожи на маленькие узелки. Сегодня дети  смотрели  веселее,
не куксились. Колька сунул им еще по одной  таблетке  стрептоцида  -  малыши
зажали их в кулачках.
   Ели все молча, только яблоки хрустели.
   - Невеселый у нас нынче спас, - сказала вдруг бабушка Дуня и заплакала.
   - Только без рева! -  нахмурился  Гаврила  Охримович.  -  Решила  в  хате
остаться - оставайся, не бередь душу. Мне и без рева тошно.
   Всхлипнула и его жена, потянула к глазам подол кофты.
   - Начинается! Начинается потоп! - поднялся из-за стола Гаврила Охримович.
- Мы  не  навсегда  из  хаты  уходим!  Уведет  Павло  казаков  своих,  мы  и
вернемся!.. Хватит, хватит реветь, а то и вправду беду накличите.
   Женщины затихли, но в глазах у них стояли слезы.
   - Переживем! Не горюйте! -сказал Гаврила Охримович, доставая из-под узлов
шашку в старых, вытертых до блеска ножнах и наган с длинным и тонким дулом.
   Крутанул барабан, проверяя патроны, сунул  в  карман,  шашку  прицепил  к
поясу.
   - Переживем, - повторил он. - Сойдутся  фронтовики-казаки,  мы  тут  сами
справимся. - И - бабушке Дуне: - Гришка с тобой  останется,  если  шо  -  он
знает, где мы будем.
   Бабушка Дуня встала из-за стола,  глядя  на  икону,  беззвучно  пошептала
что-то. Сложив пальцы в  щепотку,  молча  перекрестила  стоящего  перед  ней
Гаврилу Охримовича, его жену, ребятишек около  узлов  и  потом  -  Кольку  с
Сашкой, Гришку.
   - Спаси вас, бог!
   - Я пошел... - нерешительно сказал  Гаврила  Охримович,  задерживаясь  на
пороге.
   Бабушка Дуня еще раз перекрестила  его  в  спину,  а  жена  попросила  со
слезами в глазах:
   - Ты не очень-то там, на скачках, Гаврила, на рожон лезь. Не кипятись, не
встревай, если драка затеется.  А  то  я  знаю  тебя,  скаженного!..  Побудь
сколько надо и к нам в плавни тикай.
   - Ладно, мать, - ответил Гаврила Охримович, отворяя дверь и уже с порога:
- Вам люди помогут тут. До вечера!
   Дверь скрипнула, щеколда клацнула.
   Без  Гаврилы  Охримовича  в  хате  и  вовсе  стало   неуютно.   Мальчишки
посидели-посидели за столом и тоже к двери направились.
   - А вы, хлопчики, после скачек сюда приходьте.  Не  мотайтесь  по  хутору
зря, - сказала им бабушка Дуня. - А то ж бачите, шо у нас творится, долго ли
до беды? Приходьте, я вам хоть рубашки та штаны позашиваю.
   Солнце еще не показалось в низине,  но  на  улице  уже  потеплело.  После
прохладного полусумрака хаты приятно было дышать  свежим  воздухом,  греться
под солнышком.
   - Ну шо, уркаганы ростовские? - спросил Гришка Кольку с Сашкой и,  кивнув
на Гаврилу Охримовича, который шел по зеленому лугу к табору,  предложил:  -
Пойдем попрощаемся?
   Табор встретил их молчанием. И хотя люди сидели у  костров,  лошади  были
еще не запряжены в брички, но чувствовалось, что  все  здесь  уже  готово  к
отъезду.
   Гаврила Охримович шел между повозками и кострами,  здоровался  и  тут  же
прощался.
   - Счастливый путь вам, люди добрые!.. Счастливый путь.
   Люди у костров улыбались ему, кивали, желали удачи.
   - Где атаман ваш?
   - Вон там, с Михейкиным и Харитоном совещаются,  -  показали  на  арбу  с
высокими бортами.
   - А... легкий на помине, - встретил председателя Василий Павлович. -  Тут
вот, Гаврила, идея у нас появилась. Подсобить тебе  хотим.  У  меня  охотник
нашелся, - Василий Павлович кивнул на худого Михейкина в черкеске, -  помочь
тебе на скачках в случае чего. Если заварушка какая начнется  или  еще  что,
понимаешь? Так ведь, Михейкин?
   Михейкин кивнул. Был человек этот похож на высушенный корень -  будто  из
одних сухожилий, гибкий, коричневый от -загара.
   - Он, Гаврила, лихой у меня человек. Джигитовщик, диких  коней  объезжал,
жокеем по городам ездил, в цирках выступал, такие номера  может  показывать,
что  ахнешь!  Стреляет  не  глядя  с  коня,  откуда  хочешь  и  никогда   не
промахивается. Артист, одним словом!
   - Э-эх, - взмахнул перевязанной рукой Харитон. - Жаль, шо я  но  могу,  а
тоб мы с Михейкиным устроили катавасию!
   - Ладно, ладно!-оборвал его  Василий  Павлович.-Тебе  б  Харитон,  только
катавасии устраивать.
   У Сашки глаза вмиг помутнели, перед собой он уже ничего не видел, мечтал.
Колька знал, о чем это он...
   Видел Сашка вновь погоню, как он с Колькой  спасают  Гаврилу  Охримовича.
Только скачут с ними уже и Михейкин, и Харитон.  Они  будут  отстреливаться.
Харитон вскидывает винтовку здоровой рукой, прижимается  щекой  к  прикладу.
Выстрелив, вставит новый патрон: неудобно ему все делать одной рукой,  но...
куда денешься, когда наседает на тебя орава белогвардейцев.
   - Тикай, тикай, Харитон! -  закричит  им  Михейкин.  -  Я  прикрою,  -  и
примется стрелять враз из двух наганов.
   Барабаны крутятся, выщелкивают в  беляков  пули.  Заряжает  он  их  прямо
горстью. Не глядя, всовывает патроны: привык к фокусам. Стреляет и скачет  -
залюбуешься! То под брюхо коню нырнет, то откинется от летящей в него пули в
сторону, и после каждого его  выстрела  валятся  через  головы  своих  коней
хуторские богачи. А Колька и Сашка рядом -  с  Михейкиным!  Наготове  держат
шнур и дустовые шашки. Им с Харитоном и  Михейкиным  ничуть  не  страшно,  а
даже... весело!
   Все  это  и  Колька  увидел,  да  так  ярко,  будто   и   он   уже   стал
Сашкой-мечтателем. Наверное, это у него оттого, что он привык мечтать вместе
с другом. И потому, боясь, как бы Сашка не вступил в беседу, Колька взял его
за локоть, приводя в чувство, сжал.
   Сашка пришел в себя... оглянулся.
   Рука у Харитона сегодня  болела  не  так,  как  вчера,  щеки  румянились,
кучерявый чуб выбивался облачком из-под донской казачьей фуражки.
   - А що? - вскинулся Харитон. - Не устроили б, чи що?
   - Ты руку вон залечивай... казащок донской, - передразнил добродушно  его
произношение Василий  Павлович.  -  "Пощем,  казащек,  лущок?  Три  копеещки
пущок!" Это вам не забава и никаких катавасий  не  нужно.  Военная  хитрость
нужна, ясно? Время выиграть и себя сохранить!
   - Та не нужно, Василь, ничего, - сказал Гаврила Охримович. -  Мы  уж  тут
как-нибудь сами, без вас обойдемся.
   - Смотри, Гаврила, - помрачнел Василий Павлович. - Я хотел как лучше.
   - А лучше будет, если ничего не будет. Главное - нам с тобой людей  своих
сохранить.
   Да, все оказывалось не так-то просто.  Мог  бы  помочь  Михейкин  Гавриле
Охримовичу и - нельзя!
   - У тебя хоть на всякий случай есть, - Василий  Павлович  выставил  дулом
указательный палец, - оборониться чем?
   - Имеется, - улыбнулся Гаврила Охримович. - Не беспокойся, Василь,  -  и,
посерьезнев, спросил: - Ты как? Запом-нил дорогу... Вот так  пойдете,  -  он
показал глазами узкий проход по луговым кочкам между огородами и камышом,  в
котором терялась речка.
   - Хутор объедете, три балки начнутся, так  вы  езжайте  по  средней.  Она
самая глубокая. В ней вас не будут искать, потому  как  она  короткая  и  на
ровное место выходит. А по сте-пу немного проедете, камыши  опять  начнутся,
там брод будет, так вы прямо в плавни въезжайте и верст пятьдесят с гаком  в
камышах поховаетесь. А дальше - как вам судьба укажет.
   - Спасибо, Гаврила. Век не забуду.
   - Не за шо! -  отмахнулся  Гаврила  Охримович.  -  Как  в  наших  газетах
пишется? Пролетарии всех стран, соединяйтесь? Вот мы к соединяемся!.. Ну шо,
давай, мабудь, прощаться?.. Нет-нет, только  без  обнимок,  -  остановил  он
Василия Павловича, который, расставляя руки, шагнул к нему  с  повлажневшими
глазами. - За нами с бугра, - Гаврила Охримович кивнул головой на косогор  с
хатами, - сейчас в оба смотрят. Удачи тебе, Василь!
   - Удачи и тебе, Гаврила! - грустно улыбнулся Василий Павлович. - Глядишь,
еще свидимся?
   - А как же!  Не  навсегда  ж  мы  расстаемся,  -  и,  вероятно,  вспомнив
вчерашний ночной разговор, Гаврила Охримович добавил; - Надо верить, шо мы в
счастливой жизни встретимся!.. Ну, мне пора! Бывай здоров!
   Придерживая шашку, чтобы она не била по  ноге,  председатель  пружинистой
походкой пошел прочь от своего друга. Он ?ыл  спокоен,  собран  и  уверен  в
собственных силах.
   Василий Павлович, глядя ему вслед, сказал:
   - Отважный мужик!..
   А Колька вспомнил почему-то о казацком кладе,  о  сказочном  орле,  лысом
кургане, где родные братья закололи друг друга вилами. Вот  дураки!  Гаврила
Охримович и Василий Павлович, найдя клад, уселись бы около  узлов  и  начали
думать, как бы так разделить все золото между бедняками, чтобы все они стали
счастливы. И не братья они, не родственники...
   - А патрет я  постараюсь  тебе  передать  вскорости,  слышишь?  -  сказал
Василий Павлович в спину председателю и, повернувшись, спросил фотографа;  -
Так ведь, Исаак Моисеевич?
   - Да, да! Конечно! - тотчас откликнулся старик  из  ар-бы.  -  Непременно
доставим. Не извольте беспокоиться, Гаврила Охримович!
   Председатель, обернувшись, улыбнулся, кивнул.
   - А-а, это вы, хвантазеры! - заметил наконец Василий Павлович около  себя
мальчишек. - Прощайте и вы, хлопчики. И вам  от  красного  воинства  большое
спасибо. Взяли б мы вас с собой, нам такие убежденные  красноармейцы  нужны.
Но...- Василий Павлович поднял вверх палец. - Растите пока, договорились?
   - А то! - сказал Гришка и шмыгнул носом от переполняющих  его  чувств,  -
это мы бы-ыстро!
   - Вот и хорошо! - Василий Павлович потрепал его по вихрам. - Батю  только
слухай, понятно? Батя у тебя убежденный большевик,  справедливый  человек  и
товарищ хороший. Будь таким, как он, понял? А  ты,  я  слышал,  неслухмя-ный
хлопчик, по чужим садам шастаешь.
   - А они богатейские, вот я и шастаю, - ответил задиристо Гришка и, увидев
подошедшего к Василию Павловичу трубача, добавил с язвительной улыбкой: -  Я
не мечтаю, как некоторые, о канхветах, которые  в  магазинах  будут!  А  ужа
сейчас своей семье пропитание добываю!
   Трубач покраснел.
   Прощаясь, Колька и Сашка всмотрелись в лицо трубача. Белобрысый паренек с
облупившимся  носом  и  выгоревшими  бровями,  смутившись  под   насмешливым
взглядом Гришки, отвернулся. На шее у него чернела с голубиное яйцо родинка.
Вот и примета,  может,  встретится  он  когда-нибудь  мальчишкам  в  Красном
городе-саде?
   Василий Павлович рассмеялся.
   - Ну коль так, то ладно, - произнес он и посмотрел на взгорье.
   Солнце уже всходило над гребнем пологой кручи, пригревало.
   Окраина затаилась, ждала. Решительный и страшный день для нее настал!
 
   СКАЧКИ
   На  выгоне  -  толчея,  базарный  гул,  всплески  смеха,  визга,  криков,
лошадиное ржание. Хороводили молодицы в цветастых блузках и юбках, мужчины в
темных  черкесках  водили  коней  под  седлами,  шныряли  вокруг   хуторские
мальчишки и девчонки.
   Такое Колька часто видел на Дону, когда дует низовка, - вода прибывает до
крайней береговой черты, волны под напором ветра вскидываются,  толкутся  на
одном месте, пляшут.
   Жизнь  бурлила  под  тенью  белолистных  тополей,  что  шеренгой  стояли,
огораживая крайний двор.
   Самое удобное место - под густой  и  развесистой  шелковицей  -  занимали
пожилые степенные мужики во главе с Мироном Матвеевичем.
   Атаман сидел  на  бревне,  распарившийся,  красный,  в  черной  черкеске,
которая едва  не  лопалась  на  его  животе.  Бородатые  казаки  в  нарядных
черкесках, с длинными кинжалами у пояса - по обе стороны атамана.
   А те, кто был победнее одет, стояли за их  спинами,  охватывая  бородачей
полукольцом и не заслоняя собою выгон. Ко всему,  о  чем  говорили  сидящие,
они,  вытягивая  шеи  и  наклонившись,  прислушивались...  Если   говорилось
что-либо серьезное - лица у них суровели, смеялись на бревне - подхихикивали
разом и они. Пристроились сбоку и мальчишки, прислушались...
   - Да-а, вот раньше скачки были, так ото скачки!  -  важно  говорил  Мирон
Матвеевич. - Мороженщиков даже из города  привозили.  А  однажды  и  циркачи
приехали, фокусы показывали, видмедя на  цепу  водили,  во  как!..  А  базар
какой, скоту сколько сгонялось?! Ярманка! Три дня гуляли.
   Непонятно!  Все  вокруг  сладко  заулыбались,  а  почему?   Подумаешь   -
мороженое, цирковое представление с медведями!..
   - А теперь так, лишь бы очередь отбыть, - махнул рукой Мирон Матвеевич  и
насупился.
   Заскучали и все вокруг, исподлобья смотрели на коновязь из  жердей,  куда
уже вели лошадей.
   - Дак все потому, Мирон Матвеевич, шо р-революция! -  тоненько  поддержал
кто-то. - Закрутилось усе, не до мороженщиков.
   - Ото ж и оно, - не повернувшись, сказал атаман. - Шо пораспускали мы их.
   - Кого? Кого пораспускали. Мирон Матвеевич? - спросили  вновь,  и  Колька
увидел плюгавенького мужичонку в цветастой косоворотке, которая  выглядывала
в отвороте его выгоревшей и рваной черкески.
   - Народ! Кого?! Пораспускали мы им вожжи, вот они и понесли. А держали  б
узду натянутой, то не було б этого. Поработал хорошо на  хозяина  -  получай
овса для поддержки сил, побайдыковал - арапника! Да так, шоб на задние  ноги
садился! Так и народ надо - год горби, шоб света не  видел,  а  на  праздник
можно и пряник дать, пусть позабавится.
   - Дак, не удержишь, Мирон Матвеевич! Ить народу вон сколько!..
   - Кто это говорливый такой? - грозно произнес Мирон  Матвеевич,  медленно
поворачивая кабанью шею. - Шкода, чи шо?
   - Эге! Шкода, Шкода, Мирон Матвеевич! -  подтвердили  те,  кто  стоял,  и
вытолкнули на видное место мужичка в длинной, с чужого плеча, черкеске.
   - Ха! - выдохнул атаман ему в лицо. - Ты гля, и наше  теля  туда!  Уже  и
Шкода заговорил!.. Может, ты еще и агитировать меня начнешь, а? Шоб  я  тебе
хозяйство свое отдал? Так ты ж тому, шо есть у тебя, ладу  не  можешь  дать.
Кто мне еще с прошлой осени два чувала гарновки должен, а?
   - Отдам! Я как-никак, казак! - крутанул плечом Шкода самолюбиво. Черкеска
съехала набок, обнажая косоворотку. - Своим хозяйством живу.
   - Вошь у тебя на привязи, вот твое хозяйство! Под шелковицей засмеялись.
   - А если красные придут, так и ту обчественной сделают.
   - Га-га-га! - заржали мужики. - Вот так Мирон Матвеевич! Врезал!
   - Впрягут в плуг, землю будут пахать. Много хлеба тебе наробят!
   - Га-га-га! Гы-гы-гы! Ого-го-го!..
   - Братцы! - заметался Шкода, но его отовсюду отталкивали. -  Як  же  так,
а?! - кричал он чуть не плача. - Братцы!  Мы  ж  казаки  усе,  за  що  ж  вы
насмехаетесь надо мной, а? Я ж з вами! Я ж завсегда з вами!
   - Да вы что?! - не вытерпев, крикнул Колька. - Взрослый, а не видите, что
они против вас!..
   В тени тотчас затихло: все уставились на мальчишек.
   - Ты не верь им! Не верь! - поддержал друга  Сашка,  отступая  на  всякий
случай от мужиков. - Не верь им,  товарищ  Шкода!  Красные  победят,  ты  на
тракторе пахать будешь.
   - Это Загоруйкин хлопец! Гаврилин! Ух я тебя, больше-витский выкормыш!  -
Вскочил атаман и, видя, что ему не догнать мальчишек, затопав  им  вслед  на
месте толстыми ногами,  закричал  визгливо:  -От  оно,  от!  Дождались!  Уже
пацанва агитирует!
   Мальчишки бросились вдоль тополей, найдя лазейку  в  за-боре,  юркнули  в
нее, выглянули... За ними никто не бежал. Там, под шелковицей,  кричали  все
разом и так махали рука-ми, словно дрались.
   - От мы им дали, так дали! Будут теперь нас знать,  богатеи  чертовые!  -
отдышавшись, сказал Гришка. - Молодцы хлопцы! Так им и надо.
   Наблюдая за всем, что происходит на выгоне, присели около забора,  дальше
бежать они побоялись: в глубине двора белела хата  с  растворенными  настежь
окнами.
   Солнце еще высоко не поднялось, а пекло уже  нещадно.  Воздух  накалился,
уплотнился - дышалось трудно.
   - Дождь, мабудь, к вечеру соберется, - отирая пот со лба, сказал Гришка.
   Тень от тополей укорачивалась - люди пятились  вместе  с  ней,  и  вскоре
возле деревьев сгрудились все.
   Под шелковицей страсти улеглись.  Мальчишки  посидели-посидели,  осмелев,
выбрались со двора, прячась, пошли вдоль забора к шелковице, где, по  словам
Гришки, рос развесистый тополь, с которого им будет все видно.
   Дерево оказалось и вправду хорошим. Взобравшись повыше, мальчишки уселись
на его толстых и гладких ветвях. Сверху, как на ладони, видно  и  атамана  с
его свитой, и коновязь посредине круга, и финиш скачек напротив шелковицы.
   Удобное место!
   У коновязи лошадям было тесно. Их уже держали на поводе.  Мужчины  ходили
между конями, хлопали их по крупам, ощупывали  грудь,  ноги,  заглядывали  в
зубы и между  собой  разговаривали  так  громко,  что  голоса  слышали  даже
мальчишки.
   А внизу, под деревьями, - гул.
   Чувствовался праздник,  ожидание  развлечения,  зрелища.  И  одновременно
напряженность!.. Тревога закрадывалась Кольке в  сердце:  уж  больно  как-то
настороженно стояли товарищи Гаврилы Охримовича. И как мало ведь их!..
   Все - не здесь, а там, на окраине хутора,  помогают  сейчас  перебираться
женщинам и детям в плавни.
   Тронулся в путь, вероятно, со своими людьми и Василий Павлович...
   Колька оглядел круг. Почти рядом с финишем путь перегораживали  камышовые
заборы, рвы, насыпи - препятствия. Огибая  выгон,  шла  гладкая  вытоптанная
дорога. А после финиша наискось  круг  прорезали  две  дорожки,  огороженные
лозами. Лозу срубить должны те, кто победит на скачках.
   - Хороший у твоего отца конь?-спросил Колька у Гришки. На выгон  они  так
спешили, что не успели даже забежать в сарайчик позади хаты, где стоял  конь
Гаврилы Охримовича.
   Гришка передернул плечами.
   - Та ничего вроде... Дерноватый только малость. Его на хронте перепужали.
Он ранетый был. От такая  на  груди  рана!  -  Гришка  соединил  обе  ладони
вместе.-Та вон он, вон! - и принялся показывать на коновязь. -  Черный!  Его
Депом зовут, нам его железнодорожники  оставили.  Видите?  На  худую  собаку
похожий, с которой на лису охотятся.
   Колька и Сашка  смотрели,  смотрели,  вспотели  от  усердия,  но  никакой
лошади, похожей на гончую собаку, не увидели.
   - С норовом у нас Депоша! - оживляясь, хвастался  Гришка.  -  Я  бате  не
говорил, но он меня три раза нес. Чуть не поубивались с ним вместе,  правда!
Как Депошу  какой  конь  обгонит,  так  он  прям  себя  забывает,  самошечим
становится. Пока не обгонит - никак ты его не удержишь. Самолюбивый он дуже!
С карахтером! Норов у него такой. Я с ребятами купать его  не  езжу.  Потому
как боюсь - запалится конь по своей дурости.
   Колька уже все обдумал. Как они с Сашкой и  предполагали,  у  забора  под
тополями стояли лошади тех казаков, кто не участвовал в скачках. Кони лениво
отмахивались хвостами от  оводов,  перебирали  ногами  и...  вроде  бы  были
смирными... Главное - успеть добежать до них, отвязать и вскочить в седла.
   - Жди моего сигнала, - шепнул Колька Сашке, чтобы не  услышал  Гришка.  -
Как скажу - мигом вниз и - к лошадям, понял?
   Уши у Сашки побледнели. Вид у него был... совсем не  геройский,  синяк  в
полщеки, веснушки, рыжие вихры торчали во все стороны.
   - Жаль, что Михейкин не с нами, - разжались наконец у него губы. - Если б
он...
   - Если б да кабы, - передразнил  его  Колька,  -  то  во  рту  выросли  б
грибы!.. Ты вроде Харитона, с катавасиями в голове. Слышал же,  что  Гаврила
Охримович сказал? Ты вот лучше выполняй, что тебе говорят. Как  скомандую  -
сразу вниз, понял?
   Сашка кивнул, от решимости закусил губу. Колька в нем не  сомневался.  Уж
что-что, а друга его трусом назвать нельзя.
   - Шашки с дустом бросать буду я.
   - Ага, - согласился Сашка. - Ты только не спеши. Внизу и  около  коновязи
закричали:
   - Павло! Павло! Сотник едет!
   На выгон из улицы вынесло всадника на черном коне в  белых  чулках.  Конь
шел боком, рысью, приплясывая: его  сдерживали.  Ворон  выгибал  дугой  шею,
оборачиваясь к всаднику, пытался схватить зубами его за колено.
   На сотнике  белоснежная  черкеска  с  красными  атласными  отворотами  на
рукавах, папаха из седого каракуля, желтым  блеском  сияют  погоны,  головки
газырей на груди, кинжал, ножны шашки сбоку.
   - Вот это казак!
   - Картина!
   - Прям загляденье, ей пра!
   Выехав на выгон, Павло отпустил повод -  конь  сорвался  в  галоп.  Перед
коновязью всадник вздернул его на дыбы, и Ворон, поджав передние ноги, встал
свечой, заплясал на задних ногах, заржал.
   - Здоровеньки булы, братцы-казаки! - по-военному рявкнул Павло, вскидывая
над головой руку с короткой плетью.
   Братцы-казаки у  коновязи  нестройным  хором  ответили,  а  под  тополями
загалдели все враз.
   - Что братцы?! -  закричал  вновь  Павло,  перекрывая  шум.-  Начнем,  а?
Раструсим жирок?!
   У коновязи  лишь  этого  и  ждали.  Вскочив  в  седла,  все  поскакали  к
шелковице, останавливались там перед чертой на земле.
   Хуторские ребятишки брызнули от коновязи к тополям. Ломая ветки,  полезли
на деревья.
   Когда всадники собрались у черты, под шелковицей сухо щелкнул выстрел,  и
конная лавина сорвалась с места.
   Иноходец сотника тотчас же вырвался вперед, легко перемахнул через первый
забор из камыша, через другой, третий. Невесомо  и  легко  перепрыгнул  рвы,
насыпи... А те, кто шел за ним, табуном навалились на забор, все  смешалось,
только пыль поднялась столбом. Раздались крики, визг лошадей.
   Когда немного рассеялось, то видно стало, что забор упал. На земле бились
кони.  Запутавшись  в  стременах,  барахтались  казаки.  Несколько  лошадей,
распустив по ветру хвосты и гривы, носились по  полю,  а  вслед  за  ними  -
незадачливые всадники.
   - На видмедя сидайте, хуторяне! - закричали под деревьями.
   - На верблюда! Ха-ха-ха!
   - Не казаки!.. Бабы!
   - Ба-бы!
   А пыльный клубок коней и всадников катился по кругу  дальше.  Препятствия
остались уже позади. Выгибаясь дугой на повороте, клубок распутывался,  кони
растягивались по дороге друг за другом, цепочкой. Среди  черкесок  разглядел
Колька  и  выгоревшую  гимнастерку  Гаврилы  Охримовича.  Он  скакал  где-то
посредине.
   Вытянув вперед узкую голову на тонкой шее, поджарый Депоша  шел  наметом,
весь как бы растянувшись над землей струной. Издали он и вправду  был  похож
на гончую.
   На прямой цепочка всадников начала сокращаться. Позади Ворона кони  вновь
сбились в кучу.
   - Да-а-ва-ай! Давай!
   - Жми, казаки! Жми! - закричали под тополями и прихлынули к дороге.
   Гимнастерка Гаврилы Охримовича мелькала где-то впереди. Но вот она начала
медленно вырываться даже из первых. Гришка замер рядом с Колькой. И когда на
повороте Депоша обошел всех, будто вцепился зубами в расстелившийся по ветру
хвост Ворона, Гришка отпустил ствол тополя, за который  держался,  замолотил
что есть силы кулаками по Колькиной спине.
   - Депоша! Налягай, Депоша! Батя, давай, давай, родненький! - заорал он  и
принялся подпрыгивать на ветке, будто это как-то могло помочь его отцу.
   Колька, боясь оторвать глаза  от  поединка  всадников,  вцепился  мертвой
хваткой в толстый сук, чтобы не свалиться вместе с Гришкой с дерева.
   Внизу ошалели. Свист! Топот! Крики! Те, кто стояли  позади,  наседали  на
передних. Чтобы не попасть под лошадей, передние пятились, сдерживая напор.
   - Гаври-ила! Гаври-ила! - разрывался выгон.
   - Давай! Жми, большевичек!
   - Так им, так!
   - А-а!!.. Ар-ря! Ар-ря! -  будто  собак  науськивали  казаки.  Гул  копыт
приближался.
   Вот два всадника выскочили уже на прямую" которая вела к шелковице.
   Павло и Гаврила Охримович, согнувшись над гривами коней, будто слились  с
ними. Лица у ведущих всадников были смертельно-бледными.
   А за ними неслась лавина. Надвигалась она с гиком, свистом. Рты всадников
были искажены криком. Клочьями срывалась  с  лошадей  пена,  из  раздувшихся
ноздрей с храпом вырывался  воздух,  голова,  шея,  грудь  мокрые  от  пота,
мускулы, перекатываясь, отсвечивали маслянистым блеском.
   Ворон опережал теперь лишь на две трети корпуса-голова Депоши была  почти
у колена сотника. Тот тянул Ворона за уздечку  вправо,  ставил  своего  коня
поперек, загораживая путь Гавриле Охримовичу.
   Делоша забирал еще правее, несся на людей. От него шарахались  к  забору,
со стоном и криками устремлялись вновь  к  дороге,  а  перед  лавиной  опять
пятились к забору и вновь  устремлялись  вперед-так  волна  откатывается  от
берега и набегает на него вновь!
   - У-у! В-ва! Ар-ря!
   - Гаврила! Гаврила!-улюлюкали, встречая и провожая Депошу.
   - Давай, Загоруйко!
   - Милай! Не уступай, не уступай!
   - Знай наших!..
   Голова Депоши уже вровень с коленом Павла. Миллиметр за миллиметром  конь
Гаврилы Охримовича продвигался вперед. Вот он уже почти вровень  с  Вороном,
идет голова в голову!..
   Перед самым финишем, когда Депоша вот-вот должен  был  опередить  Ворона,
Павло оглянулся на  Гаврилу  Охримовича,  вскинул  плеть  и  изо  всей  силы
хлестнул его по лицу.
   Выгон ахнул и... затих.
   Гаврила Охримович упал лицом в гриву, Депоша сбился с шага и, отставая от
Ворона на полкорпуса, пересек черту.
   Когда Павло и Гаврила Охримович развернулись,  Колька  увидел,  что  лицо
председателя залито кровью.
   - Позор! Нечестно! -  закричали  внизу.  Все  бросились  к  шелковице.  -
Куркули!.. Плетью?!
   - Срам!!
   Павло скакал по своему ряду. Лозу рубил он с оттягом вниз, обрубки  веток
втыкались тут же, у подставок. Рубака он был классный!
   Закончив с рубкой лозы, сотник  направился  к  женщинам,  которые  начали
выскакивать на дорогу и бросать ему белые узелки. Павло подхватывая  их,  то
подныривал коню под брюхо, то выбрасывался из седла вперед.
   - Гроши! Гроши кидают! - кричал мальчишкам Гришка, жадно наблюдая за тем,
как Павло засовывает узелки за пазуху черкески. - В  платочках!  Упустишь  -
позор.
   Он не заметил, что произошло перед финишем, следил лишь  за  сотником.  А
Колька видел, как Гаврила Охримович, увернув от  лозы  Депошу  и  не  бросая
шашку в ножны, кинулся к Павлу.
   Спокойного  и  рассудительного  Гаврилу  Охримовича  теперь  трудно  было
узнать: в нем словно разжалась пружина. Ему бы теперь вытереть со лба кровь,
плюнуть - ведь он же сделал все так, как хотел, - и помчаться бы в хутор,  а
он летел на Павла с шашкой. Колька всем нутром почувствовал обиду хуторского
председателя,   в   котором   текла   не   жидкая   водица,   что    прощает
несправедливость, а горячая, дерзкая казачья кровь.
   Гаврила Охримович скакал, угнув голову Депоше в гриву.
   - Уж не обабился, казак бывший? - встречая, закричали ему  женщины,  и  в
воздух взлетело несколько узелков.
   - Покажь, пролетарчик!
   Узелки председатель подхватил на лету.
   И тут из-под шелковицы начали выскакивать богатые мужики.
   - Вот тебе!
   - От нас гостинец!
   - Получай! - закричали они, бросая в Гаврилу Охримовича камни.
   Депоша заплясал под их  градом,  боком  его  понесло  на  Ворона.  Увидев
председателя с обнаженной шашкой, сотник выхватил и свою из ножен.
   Кони столкнулись, шашки звонко звякнули друг о друга и замерли.
   Ударив  неожиданно  коня  шпорами,  Павло  поднырнул  под  шашку  Гаврилы
Охримовича,  развернулся!  Готовясь  сразить   председателя,   привстал   на
стременах, но занесенный над ним  удар  Гаврила  Охримович  отбил  снизу,  и
шашка, вылетев из рук сотника, воткнулась в землю.
   -  А-а!..  Кара-ул!-истошно  завопили  женщины,  разбегаясь  перед  конем
Павла.-Ой, рятуйте! Убива-ають! В-ва-а!!!
   - Сашка, давай! - закричал Колька и, обхватив гладкий ствол тополя руками
и ногами, устремился вниз.
   Через секунду они оказались рядом, на земле. Краем глаз мальчишки видели,
что Депоша летит вслед за Вороном. Павло  с  перекошенным  от  страха  лицом
пытался что-то вытащить из кармана, но это "что-то"  не  давалось  ему.  Под
деревьями он сиганул из седла, перелетел через  забор,  покатился  по  земле
кубарем.
   - Ой, рятуйте, ой, смерть! - завопили в толпе. Там кого-то  уже  сбили  с
ног.
   - А, гады! - рассыпаясь, кричали в толпе. - Давить нас!
   - Кугуты чертовые! Плетьми нас! - вытягивая  на  ходу  жерди  из  забора,
кричали мужчины. - Как не берет ваша - так плетьми?!
   - Бей куркулей!
   - Бей!!!
   Хуторяне сгрудились в  кучу,  толпу  закрутило  водоворотом,  плеснуло  к
шелковице. К лошадям мальчишки уже не  могли  прорваться.  Они  прижались  к
стволу тополя - мимо них бежали хуторяне с кольями.
   Когда Гаврила Охримович  нырнул  под  деревья,  из-под  шелковицы  в  его
сторону грянул выстрел.
   - Братцы! Братцы! - послышался голос Шкоды. -  Своих  ведь,  а!  В  своих
стреляете!
   Под шелковицей все смешалось, замахали кулаками, полетели  прочь  кубанки
Там уже выдергивали из ножен кинжалы.
   Оглянувшись, Колька увидел, что Депоша перепрыгивает через  забор.  Павло
бежал по огороду к хате. А вслед за ним летел с занесенной для удара  шашкой
Гаврила Охримович.
   Перед окном Павло, вытягивая вперед  руки,  прыгнул  головой  вперед,  но
ножны зацепились за раму, и он застрял!
   Сотник дрыгнул ногами, полы черкески разъехались и удар  шашки  обрушился
на его туго обтянутый штанами  зад.  Гаврила  Охримович  ударил  еще  и  еще
раз!...
   Забор около шелковицы рухнул - во двор хлынула толпа.
   - Бей кугутов! - кричали там. - Дрючком их!
   - Бей кровопивцев!
   - Наша власть!
   Несколько казаков с наганами в руках бежали к Гавриле Охримовичу.
   - Тикай, Гаврила! Ти-икай!!!
   Председатель оглянулся,  вскинул  Депошу  на  дыбы,  с  крутого  поворота
бросился со двора вон. Вслед загремели выстрелы. С тополей полетели  листья,
срезанные пулями ветки и, как град, посыпались хуторские ребятишки.
   Обернувшись, бородачи принялись разряжать наганы в надвигающуюся толпу. В
толпе вскрикнули. На несколько  секунд  наступила  тишина,  а  потом  воздух
раскромсался разбойничьими свистами.
   Кони, отдыхавшие на выгоне после скачек, словно ужаленные  этим  свистом,
все разом,  сметая  с  пути  заборы,  бросились  табуном  во  двор  к  своим
всадникам. А  от  выгона,  рассыпаясь  по  всей  улице,  бежали  молодицы  и
ребятишки: праздник кончился.
 
   ГОТОВНОСТЬ № 1
   Казаков и коней смешало  круговертью-крики,  визг,  свист,  выстрелы!  Во
дворе  будто  вздыбился  степной  вихрь,  и  всех,  кого  он  испугал  своей
свирепостью и силой, разметало в стороны.
   Колька и Сашка бежали до тех пор, пока у них не подкосились ноги.
   Со стороны хутора мальчишки уже  не  слышали  ни  криков,  ни  выстрелов.
Конных и пеших несло в улицу и рассыпало по всем  дворам.  Обезлюдел  выгон.
Немой стражей возвышались там лишь тополя.
   Мальчишки огляделись. Впереди - знакомый курган с отполированной  ветрами
и дождями глинистой лысиной.
   Ну и ну! Ноги сами вынесли их к кораблю времени!
   Все  получалось  не  так,  как  задумывалось.  Ни  коней,  ни   погони...
Бесполезными оказались и дустовые шашки, и капроновый шнур, и замки-собачки.
Теперь нужно было действовать иначе. Но прежде  всего  необходимо  устранить
неисправности в корабле и подготовить его к полету.
   Когда все было сделано и оставалось лишь испытать  "Бомбар-1",  Колька  и
Сашка, разгибая спины, выпрямились. И только сейчас заметили,  что  в  степи
сумрачно и душно. Взглянули на плавни, а там - темно! Вот это да! Туча!..
   Прав оказался Гришка - дождь собрался!
   В суматохе Колька и Сашка потеряли его, и теперь Гришку нужно во  что  бы
то ни стало отыскать.
   Терять уже нельзя было ни одной минуты. Влезли в  кабину,  уселись  перед
приборной доской и экраном.
   - Включай ты! - разрешил Колька Сашке. Мотор он проверил, все вроде бы  в
порядке, но ведь, кро-ме него, есть еще  электроннолучевая  трубка,  аппарат
Сашки-ного брата. Все это не проверишь: сложнейшая  аппаратура!  Что  с  ней
произошло за время полета в восемнадцатый год?..
   Руки у Кольки дрожали, сердце билось с перебоями - сейчас все решится.
   - Включить передачи! - тихо сказал он. - Контакт  с  аппаратом!  Мопедный
моторчик завелся, загудел электромотор.
   - Термостат!  -  произнес  погромче  Колька,  чутко  улавливая  все,  что
происходит в корабле. В стеклянных трубках вспыхнуло.  Левый  рычаг  вперед,
правый - до отказа назад.
   - Контакт!.. - выдохнул Колька, впиваясь в экран.
   - Есть контакт! - ответил Сашка.
   Щелчок включателя. Экран прорезала светлая полоса, внезапно  развернулась
кадром, и мальчишки увидели курган.
   "Ах ты ж умница-разумница! - с нежностью подумал  об  аппарате  Сашкиного
брата Колька. - Выдержал! Как только его не встряхивало, а он выдержал!"
   - Отсечься от времени! Вакуум! Кнопка-лампочка со словом "пуск" вспыхнула
радостным зеленым светом.
   - Энергопитание! - рявкнул Коля уже с металлом в голосе.
   Моторы, разгоняясь, чуть слышно свистнули, взревели!  "Бомбар-1"  ожил  и
был готов для бросков во времени!
   Переполняемый  энергией  и  уже  наполовину   оторвавшийся   от   августа
восемнадцатого  года,  он  весь  напружинился,  приподнялся  для  прыжка  на
рессорах, закачал над травой крыль-ями. Оставалось только добавить  мощности
- стрелка дрожала у красной цифры, - надавить кнопку "пуск"  и...  Прочь  от
хутора с озверевшими бородачами!  Останутся  позади  кровь,  нищета,  голод,
гражданская война!
   Гул  моторов  казался  мальчишкам  нежнейшей  музыкой,  повеяло   родным,
близким... И от этого так защемило сердце, что еще секунда - и рука у Кольки
сама, бесконтрольно потянувшись к хронометру, поставила бы его на будущее.
   - Выключай, - отворачиваясь от экрана, где курган уже подмывался  маревом
и был готов исчезнуть, глухо приказал Колька.
   Сашка не сдвинулся с места.
   Колька испуганно взглянул на него.
   Лицо у его друга было мертвенно-бледным, не  лицо,  а  маска,  Сашка  был
похож на измученного, изголодавшегося по  домашнему  уюту  беспризорника.  И
потому Колька еле слышно сказал:
   - Ну что ж!.. Тогда включай "пуск".
   Сашка вправе был поступить и так:  Гаврила  Охримович  Загоруйко  не  его
прадед. Все, что намечалось,  они  попытались  сделать,  а  теперь...  и  он
человек, и он мог захотеть вернуться домой к родным.
   - Включай, включай! - подстегивал его Колька. - Чего ждешь?
   Белесые ресницы у Сашки  дрогнули,  губы  сжались:  он  чувствовал  обиду
своего друга.
   - Нет, - сказал Сашка твердо и принялся  выключать  один  за  другим  все
приборы и механизмы.
   Корабль мягко опустился на землю, свет в экране сбежался в одну  точку  и
погас.
   Мальчишки молча выбрались из кабины, оглянулись на горизонт  -  туча  над
плавнями разрослась уже в половину неба.
   Обойдя вокруг корабля, Сашка, как шофер, ударил ногой по пустым  без  шин
колесным барабанам.
   - Жаль, что мы камер и покрышек не нашли,-сказал он.
   - Да, жаль.
   - Мы бы запросто могли его в хутор откатить. А так, Гришку пока найдем да
пока с ним в плавни  за  Гаврилой  Охримовичем  смотаемся,  сколько  же  это
времени пройдет?.. Не подумали мы как-то об этом  варианте,  не  по-научному
все организовали. А теперь вон сколько придется бегать.
   - Ладно,-прервал его Колька, больше всего он  не  любил  в  своем,  друге
привычки ныть.-Чего зря болтать? Если б да кабы. Не найдешь же ты ни шин, ни
покрышек в хуторе!.. Там ведь и не знают, что это такое... А время идет!
   Сашка слушал внимательно. Поныть он любил  перёд  тем  как  приступить  к
делу. Потом - его не остановишь. Он за  эти  два  дня  крепко  стал  уважать
Кольку.  По-настоящему!  Что-то  было  в  Кольке  от  его  прадеда,  Гаврилы
Охримовича,-  спокойствие,  обдуманность  во  всех   словах   и   поступках,
уверенность в своих силах, настойчивость.
   - Да, время идет,-согласился Сашка.-Нам пора!
   И они скорым шагом направились через степь к хутору.
 
   ОКРАИНА В ОГНЕ
   На выгоне - ни души. Лежали на земле поваленные препятствия,  заборы  под
тополями...  Лишь  свежий  перед  дождем  ветер  гулял  вовсю.  Извивающейся
поземкой он гонял по вытоптанной земле шелуху от семячек,  тревожно  лотошил
листья  тополей.  Оборачиваясь  серебристой  стороной,  листья  трепетали  в
шквалах ветра, отчего тополя казались заснеженными.
   Пусто!.. И напоминали о скачках лишь поваленные заборы, срезанные  пулями
ветки деревьев да чья-то сбитая в драке  кубанка,  которую  ветер  катил  по
беговой дороге, как колесо.
   На площадь мальчишки вышли  с  опаской.  Здесь  кое-кто  из  богачей  мог
запомнить их в лицо. Не сдобровать, если встретят!
   Согнувшись, они проскользнули под стены церкви. Отдышались.
   Быстро темнело.
   Небо над площадью заполнялось темно-синими  тучами.  Громоздясь  друг  на
друга, они тяжело шевелились, опускались к земле.
   Колька и Сашка взглянули вверх и отшатнулись: купол церкви  в  движущихся
тучах опрокидывался на них! Они рванулись от стен, проскочили мимо  закрытых
ворот-дверей, замерли у. ступеней винтовой лестницы колокольной башни.
   Вход в колокольню забыли закрыть, ветер играл дверью, и она сухо и  ржаво
скрипела петлями.
   На площадь ворвался вихрь. С  грохотом  он  захлопнул  дверь  колокольни,
подхватил с земли ошметки сена, бумажки, тряпки, закрутил  столбом.  Веревки
наверху, под крышей колокольной башни, раскачивались  теперь  из  стороны  в
сторону, "языки" сдвинулись с места и колокола отозвались глухим  похоронным
звоном.
   Над  спуском  в  улицу  вдруг  начало  светлеть.  Запахло  дымом,  гарью.
Мальчишки похолодели. Они кинулись через площадь, выскочили на гребень...  и
отшатнулись! По склону разливалось пламя. В  ярком  свете  между  хатами  на
конях метались черные всадники с факелами.
   - Ах, негодяи!.. Это они, богатые казаки!
   Всадники исчезли только тогда, когда огонь начал подниматься столбами  из
всех тесно сгрудившихся хат. Сухой камыш на крышах горел, как порох.
   Взметнулись столбы пламени, с устрашающим гулом закрутились  в  вышине  в
один гигантский жгут, и во  все  стороны  рассыпался  густой  рой  искр.  Из
плавней налетел шквал влажного ветра. Обрушившись на  окраину,  он  придавил
столб пламени к земле, огонь лизнул плотоядно  склон  кручи,  овладевая  уже
безраздельно всем - сараями, копнами сена,  деревьями.  В  крышах  затрещало
так,  словно  там  рвались  патроны,  -  это  стрелял  камыш.  Состоящий  из
"баллончиков" с воздухом, он обугливался  сверху,  внутри  скапливался  дым.
Найдя отверстие,  дым  вырывался  тонкими  струями,  взметал  камышины,  как
ракеты, вверх. Тучи таких стрел-ракет разбрызгивались из  крыш  так  далеко,
что залетали и на гребень кручи. Колька и Сашка стремглав бросились вниз  по
склону. Огонь уже проник сквозь крыши и в хаты, ярко осветил изнутри окна  и
весь тот нехитрый скарб, что стоял в комнатах.
   Древние старики и старушки, спасаясь от пожарища, стояли  по-над  зеленой
изгородью атаманского сада и смотрели, как горят  их  дома,  в  которых  они
прожили жизнь. Они не кричали, не суетились, лишь прикрывали руками лица  от
нестерпимого жара и плакали.
   Пожарище обожгло Кольку и Сашку своим дыханием,  оглушило  ревом  огня  и
собачьим воем. Вниз пробраться можно было только там, где стояли  старики  и
старушки, но даже и около деревьев было  так  жарко,  что  листья  испуганно
скручивались в трубки. Густой синий дым разъедал глаза,  легким  не  хватало
воздуха. Разбушевавшееся пожарище своим ревом  уже  заглушало  все.  Взметая
тучи искр, пыли и пепла, проваливались крыши, рушились стены.
   Где-то наверху, над площадью, вдруг хлестнула ослепительная ветвь молнии,
осветила горящую окраину, всю, без теней, до мельчайших подробностей.  Вслед
за  вспышкой  небо  раскололось  от  чудовищного   удара   грома.   Урча   и
погромыхивая, раскатом отозвался он над всем хутором.
   Сорвались первые  крупные  капли  дождя.  С  шипением  они  забарабанили,
поднимая вулканчиками пыль, по горячей земле, все чаще, гуще...  На  площадь
будто вырвался табун диких лошадей, загудела земля под их копытами!..
   Ливень нарастал и катился вниз копытным гулом. Он накрыл мальчишек уже  в
низине. Одежда на них вмиг промокла, отяжелела.
   Во дворе Гаврилы Охримовича яркими факелами было объято все  -  сарайчик,
где стоял Депоша, копна сена, где спали мальчишки, хата... Под  обрушившимся
дождем огненные языки на крыше хаты просочились сквозь камыш в комнату. Ожив
там, огонь обрадованно осветил сквозь окна луг перед камышами,  где  ночевал
табор. Там было пусто, чернели лишь кружилины от костров.
   Бабушка Дуня металась перед окнами.
   Колька и Сашка  подбежали,  потащили  старушку  прочь  от  горящей  хаты.
Косынки на бабушке Дуне не было, мокрые волосы  облепили  лицо,  она  что-то
кричала и рвалась к хате.
   Передняя стена с окнами вдруг наклонилась внутрь, горящая крыша  поползла
вперед и вниз.
   Стена рухнула, а вслед за ней и крыша!..
   Освещаемый огнем бабушкин бог  теперь  смотрел  на  улицу.  По  расшитому
яркими петухами и цветами полотенцу бежали язычки пламени.  Дымились  уже  и
углы  иконы.  Краска  на  черной  доске   надувалась   пузырями,   лопалась,
вспыхивала,  как  крупинки  пороха.  Глаза  бабушкиного  бога-заступника   с
жалостью  взирали  на  мир  еще  какое-то  мгновение,  но  огненное   кольцо
сомкнулось вокруг них, и взгляд потух.
   Бабушка Дуня вырвалась из рук Сашки и Кольки и бросилась на улицу.
   - Господи! - закричала она, протягивая руки к церковному  куполу.-Куда  ж
ты смотришь?! Господи!! Чего ж ты не  обороняешь  нас!  Зло  ведь  творится,
зло!!!
   В ответ ей только рев огня.
   - Молчишь?! Молчишь?!
   Руки у бабушки Дуни сжались в кулаки, потрясая ими, она закричала:
   - Так будь же ты проклят! Будь  проклят!  Будь  проклят  во  веки  веков,
проклят!
   Небо после ее слов глухо и как-то бессильно проворчало и затихло.
   - Будьте и вы прокляты! - закричала с новой силой бабушка Дуня и кинулась
с воздетыми кулаками к площади. - Все! Все! Вы не люди! Звери! Звери!!!
   Если  бы  не  шум  дождя,  голос  ее,  вероятно,  разнесся  бы  над  всем
хутором-так много силы вкладывала она в слова.
   Колька и Сашка пытались ее удержать, говорили наперебой о том, что они ее
не оставят, возьмут с собой, но старушка не слушала, бежала к площади.
   По склону низвергалась ручьями вода, бабушка Дуня оскальзывалась, падала,
вновь поднималась...
   Дождь лил сплошной стеной. В свете затихающего пожарища его длинные струи
казались стальными проволоками между небом и землей:  ни  продраться  сквозь
них, ни протиснуться!.. А бабушку Дуню, будто сверхчеловеческая сила  влекла
вверх!
   - Загоруйко! Род мой! -  кричала  она.  -  Диду  Чуприна!  Лыцарь  наш  и
заступник!.. Охрим! Муж мой!..  Сыны  мои,  орлики  мои!  Тарас!..  Остап!..
Степан!..
   Бабушка взмахнула рукой, словно за ней бежали люди.
   - Дети мои! Убивайте их, я дозволяю вам! Бейте! Карайте их! От них миру -
зло!..
   Ознобом проняло мальчишек от ее слов. Они оглянулись, словно  за  ними  и
вправду стояли молчаливые всадники: седоусый "лыцарь" диду Чуприна,  пообочь
- ладный Охрим в надвинутой на глаза кубанке, а по обе их  стороны-кряжистые
с широкими плечами молодые парни - Тарас, Остап, Степан... И все в черных  в
полнеба бурках. А под ними - могучие кони.
   Видение  сказочных  всадников  так  ослепило  Кольку  и  Сашку,  что  они
зажмурились, а когда открыли глаза, то увидели, что  рать  бабушки  Дуни  на
минуту соткалась из туч, дыма и теперь рассеивалась...
   Нет у бабы Дуни ни отважного диду Чуприны,  ни  сердобольного  заступника
Охрима, ни одного из сыновей в  живых,  кроме  последнего,  младшего-Гаврилы
Охримовича!..
   Колька и Сашка вновь попытались остановить старушку, но ни уговорить  ее,
ни удержать было невозможно. Ей, с помутившимся от горя  разумом,  казалось,
что за ней по пятам едут молчаливой и грозной ратью защитники.
   Не зная как быть, мальчишки остановились, отстали. Что же делать, что?..
 
   БЕСПРИЮТНАЯ СТАЯ
   Гришка! Да, да! Нужно найти его.
   Сейчас он где-то на  пути  в  плавни.  Когда  бородачи  начали  поджигать
окраину, он побежал к отцу. И искать его сейчас нужно где-то на тропе, между
атаманским садом и  камышами.  Или  дальше  -  уже  за  садом,  на  лугу,  у
Марийкиного брода...
   Нужно спешить. Иначе будет  поздно.  Именно  на  лугу  ему  повстречаются
белоказаки из сотни Павла. Вниз по склону! Сквозь колючие  ветки,  камыши  и
чакан, через ручьи после дождя, по топкой грязи - вперед, вперед!..
   Когда они выскочили на луг, дождь затих. И в  ту  же  секунду  при  свете
далекой зарницы увидели всадников в бурках. А рядом с ними - Гришку.
   Врут ему сейчас казаки, врут!.. Говорят, что Гаврила Охримович  их  друг,
они его ищут, и если Гришка  быстро  отведет  к  нему,  то  вместе  с  отцом
вернутся в хутор и отомстят за разоренную окраину. И Гришка поверит... Э-эх!
   Внезапная мысль пронзила  Кольку...  Да  ведь  Гришка  и  не  мог  им  не
поверить. Верховые - в бурках: погон не увидишь!..
   Гришка знал  только  о  казаках-фронтовиках,  которых  ждал  каждый  день
Гаврила Охримович. Ведь он не был с ними,  когда  его  отец  разговаривал  с
хуторским атаманом и сотником, и  те  проговорились  о  том,  что  соберется
сотня. В это  время  Гришка  шастал  по  атаманскому  саду,  набивая  пазуху
краснобокими яблоками. И вовсе не на кубанку он польстился, когда согласился
вести верховых в плавни к своему отцу!..
   - Гришка! Гриш-ка-а! - припускаясь  изо  всех  сил,  закричали  Колька  и
Сашка. - Стой! Сто-ой!..
   Поздно! Гришке уже нахлобучили на голову кубанку,  подхватили  под  руки,
усадили впереди седла.
   Кони галопом сорвались с места. Поднимая веерами воду в речке,  пересекли
ее, влетели в камыши. А вслед за ними - и Колька с Сашкой. Они еще не теряли
надежды как-либо вырвать Гришку из рук белоказаков.
   Угнаться за верховыми, однако, оказалось не по силам  -  всадники  быстро
удалялись. Мальчишки бежали  так  быстро,  как  никогда  в  своей  жизни,  а
всадники все равно опережали  их!  Кричать  -  бесполезно.  Колька  и  Сашка
преследовали  белоказаков  уже  просто  потому,  что   не   в   силах   были
остановиться.
   Дождь в плавнях прекратился. Над  горизонтом  небо  расчищалось  от  туч,
посветлело, силуэты всадников  обозначались  четко  тенями.  Они  сгрудились
перед камышами, за которыми возвышался длинный стог сена.
   - Шашки наголо! Винтовки к бою! Марш! Мар-рш! - разнеслось над луговиной,
заросшей высокой и острой осокой.
   Гришку сбросили с коня. Последний всадник сорвал с него кубанку, взмахнул
плетью. Колька и Сашка услышали, как Гришка взвыл от боли, увидели, как  он,
закрыв голову руками, согнувшись, побежал к камышам.
   С вершины стога, полыхнув пламенем, грохнул выстрел. Частой и  торопливой
дробью застрочил пулемет.  В  ответ  ему  загремели  выстрелы  из  луговины,
всадники, спешиваясь и рассыпаясь, цепью двинулись к стогу.
   - Ба-тя-я! Бе-ля-ки!-закричал Гришка.-Беляки!! Ба-тя-я!..
   Колька и Сашка бежали напролом сквозь камыш на его крик.  Жесткие  листья
царапали им лица, руки, ноги тонули в грязи. Окончательно выбившись из  сил,
они остановились в густых, как лес, зарослях.
   Выстрелы, повторяясь многократным эхом, гремели уже повсюду.
   Гроза  теперь  бушевала  только  за   хутором,   над   степью.   В   небе
перекрещивались, ломались молнии. В одну из вспышек  мальчишки  увидели  над
собой огромных белоснежных птиц.
   Лебеди!..
   Не находя себе приюта, птицы метались под низко нависшими черными тучами,
бросались из стороны в сторону, но всюду их встречали выстрелы.
   Гришка уже не звал отца.  Колька  и  Сашка,  прислушиваясь  к  тревожному
курлыканью  в  небе,  постояли-постояли  среди  камышей,  побрели  назад   к
луговине. Но ведь нужно что-то делать!
   По рассказам деда, Колька знал, что сейчас женщины  с  детьми  уходят  от
стога все дальше и дальше в глубь плавней. А прикрывает их со своими  людьми
Гаврила Охримович.
   Отстреливаться от казаков из сотни Павла они будут до позднего вечера.  И
вот перед тем, как солнце в последний раз  выглянет  над  горизонтом  и  над
плавнями сомкнется  тьма,  сквозь  сумерки  полетит  пуля!  Полетит  кусочек
свинца, который в  разливе  заката  отыщет  грудь  хуторского  большевика  и
вопьется в его сердце.
   Что нужно сделать, чтобы она не вылетела из белогвардейской винтовки, как
остановить рулю, задержать!?
   Думали мальчишки.
   Они должны, они обязаны спасти Гаврилу Охримовича!
   И время для этого есть.
   Солнце еще гуляет где-то над головой, за тучами,  и  еще  есть  несколько
часов до той минуты, когда оно бросит на плавни свой  прощальный  луч  и  из
белоказачьей винтовки вылетит роковая пуля.
   Фантастические Сашкины планы отвергались Колькой  один  за  другим.  Нет,
нет, не то, нужно что-то необычное, но возможное... Нужно поднять на  борьбу
таких людей, как Шкода.  Таких  казаков,  кто  не  знает,  на  чьей  стороне
воевать, еще много в хуторе. Но это необходимо вообще!.. А  вот  как  сейчас
выманить белоказаков из плавней?
   И  решение  пришло!  Колька  вспомнил  вдруг  лестницу   на   колокольню,
затворенную ветром дверь. Да!..  Нужно  ударить  в  набат,  ударить  во  все
колокола, так, чтобы казаки в плавнях подумали, что в хутор входят  красные.
Не может быть, чтобы после колокольного звона они не поскакали к  хутору.  А
там их встретят те, кого они с Сашкой поднимут на борьбу.
   - Капроновый шнур с тобой? - спросил он друга. Сашка захлопал  руками  по
карманам.
   - Да, - ответил он кратко. Он  теперь  не  говорил  лишнего,  не  спешил,
подчиняясь приказам, готов был идти с другом в огонь и воду.
   - Хорошо, - проговорил Колька, вспоминая, что альпинистские замки-собачки
у них сохранились. Кивнул головой на плавни: - Рано они  радуются!..  Мы  им
еще устроим... катавасию!
 
   КАТАВАСИЯ
   Металлическую "кошку" на конце шнура Сашка лихо, по-ковбойски, зацепил за
перила колокольни  с  первого  броска.  Натянув  шнур  до  звона,  мальчишки
привязали другой его конец за дерево, которое росло далеко от церкви. Теперь
от колокольной башни по наклонной протягивалась  как  бы  подвесная  дорога.
Набросив на шнур замки-собачки, Колька и Сашка  в  случае  опасности  смогут
съехать на землю.
   Что грозит им, они знали.
   Знали очень хорошо.
   Четко и ясно Колька и Сашка предвидели все, что будет происходить сейчас.
Лишь только зазвонят колокола, начнут сбегаться казаки  из  каменных  домов,
что окружают площадь.
   Но нужно бить и бить в набат до тех пор, пока вся площадь  не  заполнится
людьми и на взмыленных  конях  не  появятся  те  белогвардейцы,  что  сейчас
стреляют в плавнях.
   Когда казаки Павла вылетят на площадь, нужно рассказать хуторянам  о  них
все: и о том, что они подожгли окраину и что стреляют в женщин и детей.
   Возможно, их, Кольку и Сашку, схватят, начнут бить, может, даже убьют, но
нужно держаться до тех пор, пока на площади не появятся конники из плавней.
   Первым делом натащили в колокольную башню старых колес,  бочек  и  всякой
рухляди, которая нашлась во дворе церкви. Завалили всем  этим  ход  изнутри.
Сашка придумал привязать остаток шнура к щеколде двери так, что, дернув его,
можно устроить в башне западню.
   Шаги в винтовой лестнице отдавались гулким эхом. Даже шум  дыхания  здесь
усиливался, как в трубе, и слышен  был,  вероятно,  и  наверху  под  крышей,
откуда свешивались колокола. Тьма в башне такая густая, что казалось вот-вот
наткнешься на что-либо острое.
   Наконец, они выбрались на площадку звонницы. Наверху их обдуло холодным и
сырым ветром. Разобрали веревки. Раскачав "языки", мальчишки ударили враз  в
колокола.
   Первые удары прозвучали коротко, невнятно и  тотчас  погасли.  Но  когда,
освоившись, Колька и Сашка стали спина к спине и,  раскачиваясь  с  ноги  на
ногу, начали одновременно дергать веревки с оттяжкой, они тотчас оглохли.
   "Бом! Бомм!! Бом! Вомм!!"-тревожным набатом загудели колокола.
   Собаки во дворах на площади отозвались переполошным лаем. На земле тут  и
там в сумерках вспыхивали огоньки. Вот уже светятся сквозь прорези в ставнях
окна во всех домах: огни везде!.. Огни стронулись с места, двинулись со всех
сторон к площади!
   Сверху Колька и Сашка видели, что это бегут  люди  с  фонарями  в  руках,
охватывают церковь со всех сторон кольцом. Машут руками, что-то  кричат,  но
наверху невозможно что-либо услышать.
   Собрав  в  руки  все  веревки,  какие  свешивались  от  больших  и  малых
колоколов, мальчишки подняли уже такой трезвон, что голуби, которые до этого
летали вокруг башни, испуганно сбились в  кучу  и  метнулись  от  колокольни
прочь.  А  народ  внизу  все  прибывал!..  Провал  в   лестницу   осветился.
Разобрали-таки завал, бегут с фонарями наверх! Сашка  дернул  шнур,  который
протянул от щеколды наверх, и закрыл дверь. Попляшете, попляшете  вы  еще  у
нас, богатеи!..
   Пора!.. Пригодились-таки дустовые  шашки,  которые  мальчишки  так  долго
сберегали.
   Размахнувшись, Колька швырнул их одну за другой в лестничный  проем.  Там
тотчас все заволоклось белой мутью.
   Свет фонарей теперь был едва виден. Как в  тумане!  Послышалось  чиханье,
кашель, рев!..
   Мальчишки кинулись  к  парапету,  которым  между  столбами  огораживалась
площадка звонницы, и  увидели,  что  на  площадь  галопом  влетает  конница.
Удалось, удалось! Спасен Гаврила Охримович!
   Лестница за их спиной гудела от криков:
   - Газы пущают! Га-а-зы!!
   Из проема, как из пробуждающегося вулкана, валил белый  дым.  Продвигался
настойчиво вверх чей-то фонарь. Под сводами башни светлело.
   На земле у колокольни колыхалась огромная толпа.
   - Люди-и!.. Това-а-рищи!..-закричали одновременно Колька и Сашка.
   Голоса мальчишек, отдавшись эхом в  колокольных  зевах,  раскатились  над
площадью металлическим звоном, и толпа замерла.
   Шум нарастал. Нужно было говорить быстро, емко, сжато. Говорить, не теряя
даром ни одной секунды, что-то самое главное! Какие-то  звонкие,  прекрасные
слова, в которых бы было все-и призыв к борьбе, и вера в победу.  Но  таких,
именно таких слов ни Колька, ни Сашка сейчас не могли найти. И потому, когда
под колоколами первым показался хуторской атаман со  вскинутым  над  головой
горящим фонарем, они закричали первое, что пришло на ум.
   - Това-а-рищи!.. Вот они, вот! - указывая  на  белогвардейских  конников,
закричали Колька и Сашка. - Это они  сожгли  окраину!  Стреляли  в  детей  и
женщин!.. Бейте их!  Карайте!  Боритесь  с  богачами!  Поднимайтесь  все  на
борьбу!.. Вы победите!..
   От проема лестницы  к  ним  бежал  хуторской  атаман,  а  за  ним  -  его
прихвостни. Белые! Их будто с головы до ног обсыпали  мукой!..  Они  чихали,
кашляли,  слезы  ручьями  текли  из  глаз.  Запутавшись  в   веревках,   что
свешивались с колоколов, они бились в них и не могли выбраться. Как мухи  из
паутины!
   - А-а!!-вырвавшись, наконец, из  веревок  и  размазывая  по  лицу  слезы,
взревел  Мирон  Матвеевич.  -  Большевистское  семя!  Уже  проросло,   народ
баламутит! - и, навалившись на Кольку брюхатой тушей, облапил его  ручищами,
зажал ему рот.
   Схватили и Сашку.
   "Правды боятся!.. - думал Колька, отбиваясь от  атамана  руками.  -  Нас,
мальчишек, боятся!"
   Их хотели  оттащить  от  парапета,  но  они  цеплялись  за  него,  ногами
упирались, и все, что  происходило  наверху,  видел  народ,  собравшийся  на
площади.
   - Погодьте, сынки, погодьте! - всхлипывали богачи над Колькой  и  Сашкой,
кашляя и отплевываясь от дуста. - Мы счас вам... встроим! И за скачки, и  за
газы, за все!
   -  Хозяйства  меня  лишить   собрались?!   Быков   позабирать?!   Сундуки
по-раструсить?! Мало вам сына, шо задницу изрубили?!-задыхаясь, с присвистом
шипел Мирон Матвеевич. - Ах  вы  ж  гниды!  Загоруйкинские  выкормыши!  Семя
большевистское! Вырастили вас, а?
   Внизу зашумели.
   - Так это хлопчики митинговали?!-послышался удивленный голос Шкоды. - Так
они ж правду, правду сказали!
   - Схватили! Сдужали!  -  загудели  в  толпе  возмущенные  голоса.  -  Рты
позажимали хлопцам!
   - А как же - правда глаза ест!
   - Уже с детьми воюют, казаки называется, лыцари!
   - Озверели. А ну брось!!
   - Бросьте хлопцев!!!-взорвалась единым воплем вся площадь.
   Кольку и Сашку отпустили. Не раздумывая ни  секунды,  мальчишки  кинулись
через площадку колокольни к перилам, где у них был зацеплен шнур.
   Хуторские богачи, выпучив глаза, смотрели, как  они  перешагивают  на  ту
сторону ограждения и  защелкивают  на  натянутом  шнуре  замки.  Шнур  белой
ниточкой тянулся от колокольни вниз и виден был лишь мальчишкам.
   - Пошел! -скомандовал Колька.
   Сашка ухватился за шнур у замка, испугавшись высоты, помедлил  с  секунду
и...  бросился  "солдатиком"  с  колокольни  в  пропасть.  Канатная   дорога
прогнулась под его тяжестью. Сашка, со свистом рассекая воздух, полетел, как
планирующий голубь, над площадью. Рубаха вздувалась, полы ее трепало ветром,
он летел, как на крыльях.
   Отлично! Через несколько секунд Сашка был на земле.
   Увидев это, атаман взвыл, растопырив руки, он бросился к Колыке,  но  тот
уже летел с колокольни вслед за своим другом.
 
   КАЖДОМУ СВОЕ
   Вот они и вновь с Гаврилой  Охримовичем.  Сидят,  привалившись  спиной  к
стогу.
   Перед ними до чащобы  камышей  расстилалась  широкая  луговина,  заросшая
цветущей мятой, фиолетовым горицветом, желтоголовым  донником,  после  дождя
пахнущими так, что мутилось в голове и путались мысли.
   Солнце еще не вышло из-за туч, но уже пробивалось лучами-стрелами  на  их
краю, распиналось столбами света над плавнями.
   Гаврила Охримович, задумавшись, устало смотрел на  луг,  стену  камыша  с
пушистыми султанами и колоннаду солнечных столбов. Жарким у него сегодня был
день!.. Голова перевязана наискось по лбу, кровь из раны  проступала  сквозь
повязку ярко-красным пятном.
   Колька искоса разглядывал  председателя  хуторского  Совета.  Раздвоенный
глубокой ямкой тяжелый  подбородок,  толстые  усы,  горбатый,  как  турецкий
ятаган, нос, густые черные брови, которые  взметались  орлиными  крыльями  к
крутому упрямому лбу.  Молодой  еще  председатель,  а  виски  уже  с  густой
проседью, будто голову Гавриле Охримовичу прихватило легким морозцем.
   Разговора не получалось: мальчишки не знали, с чего начинать. Гришка, как
говорит бабушка Дуня, огинался где-то за скирдой, слышно было, что он  здесь
и не ушел со всеми,  кто  только  что  скрылся  в  плавнях  с  винтовками  и
пулеметом.
   - Ну шо,  хлопцы?  -  отвлекаясь  от  дум,  произнес  Гаврила  Охримович.
Взглянул насмешливо и не обидно на рыжего Сашку с синяком под глазом.-Так  и
будем сидеть? Вы ж хотели шо-то сказать мне по секрету.
   Перевел взгляд на Кольку и... замер!  Он  только  сейчас  разглядел  его,
такого же, как и он сам, -  лобастого,  черноволосого,  с  густыми  широкими
бровями и характерным для его рода горбатым, будто ястребиный клюв, носом.
   - Погодь, погодь... Хлопчик, а ты... чей будешь? Уж  не  Загоруйкиных  ли
ты, а? Больно ты на  всю  нашу  родню  похож.  Колька  смутился,  покраснел,
сдавленно произнес:
   - Да, Загоруйко.
   - Родня нам или так... Однофамилец?
   - Да, родня,-произнес Колька, краснея до слез.-Я правнук ваш.
   Брови у Гаврилы Охримовича полезли на лоб:
   - Как это?
   Удивительный  он  человек!  Вроде  бы  хитрый,  прозорливый  и   такой...
недогадливый.
   - Как это?-растерянно повторил вновь Гаврила Охримович. -  Да  у  меня  ж
Гришка старший, он сам еще куга зеленая!..
   - А вот я его внук! - осмелев, брякнул  Колька,  не  желая  называть  имя
своего деда, потому что Гришка уже  подбирался  к  ним  подслушивать  по-над
стогом. - Но это не имеет значения. Ваш правнук и все!  Об  остальном  долго
рассказывать.
   Говорил он напористо и так решительно, что Сашка еще  раз  уловил  в  нем
что-то от Гаврилы Охримовича.
   - Дело не в этом. Мы не те люди, за которых  вы  нас  принимаете.  Мы  не
беспризорники, понимаете? У нас есть  дом,  родители.  Только  мы...  Мы  из
другого времени, одним словом. Вы только не смейтесь!.. Я вас  очень  прошу!
Вы вот с Василием Павловичем говорили о том, как люди будут жить. Так вот мы
уже в том времени и живем. Мы прилетели оттуда. - Колька показал куда-то  за
плечо, где должно было вот-вот выйти из-за  туч  солнце.  -  У  нас  корабль
такой, на котором мы  к  вам  прилетели.  Машина  у  нас  такая,  понимаете,
ма-ши-на!
   - Так, так, так,-проговорил  Гаврила  Охримович,  слушая  и  одновременно
припоминая вчерашний разговор с мальчишками при Василии Павловиче.  -  То-то
мы с Василем... Чудные слова... И вообще... вы даже знаете, шо будет.
   Момент настолько был серьезный, что Колька уже не мог говорить  вот  так,
привалившись к стогу. Он вскочил. Вслед за ним - и Сашка.
   - Одним  словом,  мы  прилетели!  Из  будущего!  -  сообщили  они  залпом
председателю хуторского Совета.
   - Та шо вы кажете!?-медленно приподнимаясь к ним навстречу, с  удивлением
выдохнул Гаврила Охримович. - И вправду вы... оттуда? Да?!
   - Ага! Да! - перебивая друг друга,  застрочили  Колька  и  Сашка.-Мы  эту
машину сами сделали!.. Не совсем сами, конечно... Но сделали! Прилетели!  Вы
вот механиком работаете, верите, что такую машину можно сделать?
   Гаврила Охримович подумал и твердо ответил:
   - А как же, факт! Я всю жизнь с машинами. Оглядел зачем-то свои  широкие,
как лопаты, ладони с желтыми  подушечками  мозолей  и  въевшимся  в  трещины
черным неотмываемым машинным маслом.
   - Всю жизнь с  локомобилями,  шо  веялки  и  молотилки  крутят  паром,  с
сепараторами, граммофонами... Машину можно любую смастерить. И шо угодно она
будет для человека делать.
   - Значит, вы верите нам! - обрадовались Колька и  Сашка,  приплясывая.  -
Верите?
   Умолкли разом, замерли. То ли оттого, что солнце выкатилось из-за  черной
наволочи туч и охватило их ласковым теплом и светом среди пахучих  трав,  то
ли уж такой исторический момент наступил, только захотелось  им  вдруг  быть
серьезными, почувствовали они себя будто и выше ростом, и шире в плечах.
   Забывшись, Гаврила Охримович попытался было сдвинуть "со лба повязку,  но
поморщился от боли, отдернул руку. Вид у него был ошеломленный, глаза уже не
смеялись. Он смотрел да мальчишек так, словно они были вровень с ним.
   - Так вот! - воскликнул Колька. - Мы из будущего. Мы прилетели  за  вами,
Гаврила Охримович. Вы ведь хотели посмотреть, как все будет, побывать в  тех
местах, где вы когда-то жили в мазанке. В Ростове, понимаете?
   - Там теперь такой город вырос! - подхватил Сашка. - Вы и не узнаете!
   - Полетели с нами! - закончил за друга  Колька.  -  Собирайтесь,  Гаврила
Охримович!
   - Погодьте, погодьте,  хлопчики,  -  остановил  их  председатель,  что-то
быстро обдумывая. - Вы кажете, шо улететь можно, спастись... А шо если... Шо
если мне с вами людей переправить, а? Ведь осень же!.. Позамерзають  бабы  с
детьми и ранеными в чибиях...
   Колька и Сашка смотрели на Гаврилу Охримовича и не могли понять -  о  чем
это он?
   - Добре! -произнес он обрадованно.-Так мы и зробим! - Пока белые  ушьются
с Кубани та Дона, мои люди у вас перебудут. Переправляйте!.. Вначале  баб  с
детьми, потом раненых...
   - Да как же,.. - проговорил Колька растерянно.
   - У нас всего одно место, - сказал Сашка. - Только одного человека  можем
взять.
   - Одного только?!-воскликнул  председатель  и  замолчал.  На  него  будто
дунуло холодным ветром - глаза погасли, лицо потемнело.
   - Мы ж прилетели за вами, - затеребили его мальчишки рукава  гимнастерки.
- Гаврила Охримович!..
   - Э-э, нет, хлопчики, - произнес председатель задумчиво. - Обо мне  и  не
кажить, у меня ж люди. Как бы это  я...  И  вообще!..  Посмотреть,  конешно,
хотелось бы...
   - Ну так и давайте!
   - Посмотрите и назад вернетесь. Мы вас туда и обратно? привезем.
   Гаврила Охримович взглянул на них серьезно и будто отрубил:
   - Нет, хлопцы, нет!.. Некогда мне разъезжать на вашей машине. Тут  каждый
час дорог! Много дел в хуторе. Сейчас вот людей надо спасать, а  потом  хаты
отстраивать, сожгли ж все. А победим - нужно новую жизнь строить.  Не  могу,
хлопцы! Хотелось бы хоть краем глаза глянуть, но не могу. И не уговаривайте.
   Мальчишки  заскучали,  оставили   в   покое   рукава   его   гимнастерки.
Почувствовали:  это  все,  раз  уж  Гаврила  Охримович  решил,  -   его   не
переубедишь.
   "А если... бабушку Дуню взять?"-подумал Колька. Ведь она жила  тяжело,  в
нищете, так, что, вероятно, за всю свою жизнь не смогла бы  припомнить  дня,
когда она не работала с утра до вечера и не думала, чем  накормить  сыновей.
Наверно, ей хорошо бы очутиться в светлой и просторной квартире  на  девятом
этаже, полежать на мягком диване, искупаться  в  белой  ванне,  посидеть  за
праздничным столом.
   - Может, бабушка Дуня полетит? Если вам нельзя.
   - Та вы шо! - вырвалось у Гаврилы Охримовича. Он рассмеялся.  -  Шоб  она
полетела? От нас, от Гришки? Самой, значит, жить хорошо, а внуки пусть здесь
бедствуют? Ни за шо она не согласится. Даже и балакать вам с ней не стоит.
   - Тогда, может, Гришку взять? - предложил Сашка. - Он бы в школу  с  нами
ходил, ему же учиться хочется.
   - Гришку?
   Гаврила Охримович задумался.
   - Вам же трудно с ним, и заниматься некогда, - поддержал друга Колька.  -
Азбуку и ту не можете с ним всю выучить.
   - Так-то оно так, - соглашался председатель. - Да и  когда  учить,  когда
как не одно,  так  другое,  с  людьми  коло-тишься.  Совсем  хлопец  от  рук
отбивается, неслухом растет, как уркаган какой по бахчам шастает...
   - Вот и отправьте его с нами. Пусть хоть он выучится.  Гаврила  Охримович
посмотрел на мальчишек просветленными от задумчивости глазами, спросил:
   - Хоть он?..-и закончил:-Нет, хлопцы,  нельзя,  наверно,  и  ему  с  вами
лететь. Разве ж он  будет  спокойным,  когда  знать  будет,  шо  мы  тут,  в
плавнях... Он же  себя...  хозяином  считает,  о  семье  думает,  пропитание
добывает... Тяжело ему у вас будет. Счастья,  мабуть,  не  бывает  человеку,
если знаешь, што другие бедствуют. Во как оно  в  жизни  получается!  Или  -
всем, или - никому. Середки нет.
   Мальчишки загрустили. Председатель взглянул на них,  улыбнулся,  потрепал
за плечи, заговорил весело:
   - Та вы шо, та вы шо? Хлопчики!.. Вы, это бросьте но-сы  вешать!..  Жизнь
она везде интересная.
   И председатель Совета широко развел руки, как бы охватывая ими и цветущую
пахучую луговину, и камыш, стоящий  вокруг  непроходимой  чащей,  и  солнце,
светящее ему в глаза.
   -  Главное  ведь-для  чего  человек  живет!..  Вы  вот,  к  примеру,  чем
занимаетесь?
   - Книжки читаем, корабль вот строили. В кино ходим, в школу...  -  нехотя
ответили мальчишки.
   - Учитесь, выходит?
   - Ага, - ответили Колька и Сашка разом. - Сейчас нет, каникулы у  нас.  С
первого сентября начнем учиться.
   - Вот и добре! - воскликнул Гаврила Охримович. - Пра-вильно!.. Мы за то и
боремся, шоб вы учились и росли людьми грамотными.  Хорошо  только  учитесь,
ведь вам же наше дело потом продолжать. Мы  делаем  свое  дело,  а  вы-свое.
Добре, гарно только робить его, потому  как  за  него  люди  гибнуть,  кровь
льется.
   Солнце повисло жарким блином  над  горизонтом.  Лучи  его  скользили  над
плавнями, красным цветом окрасились пушистые султаны камышей - будто  факелы
вспыхнули! И тянулась от их зарослей  зубчатая  тень,  подбиралась  к  ногам
мальчишек.
   - Ну, хлопчики, спасибо вам, шо нам подсобили, я уж думал все, побьют нас
всех на стоге. А потом ото в хуторе зазвонили, и ушились казаки,  отцепились
от нас. Здорово вы нас выручили, большое вам за это  спасибо!  -  проговорил
Гаврила Охримович. - Однако... пора и расставаться  нам.  Мне  надо  идти  к
людям, на ночь женщин с детьми устраивать. Побалакать бы  с  вами  хотелось,
порасспросить,  шо  у  вас  и  как,  но...-и  оборвал  сам  себя,  улыбнулся
ласково:-Да и вам ведь домой пора, так ведь? А то заробите на орехи.
   Об этом Сашке и Кольке даже и говорить не хотелось. Поникли у них головы.
   - Вот видите: каждому свое, у всех дела, - Гаврила Охримович потрепал  их
по вихрам, засмеялся. - Летите домой, Соколы!
   Мальчишки улыбнулись ему в ответ: им стало и грустно и светло.
   Гаврила Охримович крепко пожал  им  руки,  оглянувшись  на  стог,  громко
позвал:
   - Гри-ша!.. Где ты там?
   Сухая трава позади председателя ворохнулась, разъехалась,  из  нее  вырос
осыпанный с головы до ног остьями пырея Гришка.
   Вот это фокус!.. Думали, Гришка на той стороне, а он уже здесь,  зарылся,
как крот, в сено и прополз по-над стогом. Нигде от него не скроешься!..
   Истосковавшись в одиночестве,  Гришка  обрадованно  кинулся  к  Кольке  и
Сашке, но его остановил отец:
   -  Гайда,  сынок,  со  мной.  Хлопцы  своим  путем   пойдут.   Гришка   в
растерянности  остановился.  Черноглазый,  загорелый,  как   негритенок,   с
ковыльными от солнца вихрами, из которых во все  стороны  торчало  сено,  он
никак не мог понять, что это от него скрывают. И что-то уже делалось  в  его
лице. Бледнели и подергивались губы: Гришка еще не знал, обидеться ли ему на
друзей или подступить к ним с кулаками.
   - Гайда, Гриш, гайда, - окликнул его Гаврила  Охримович,  продвигаясь  по
лугу с высокой травой к камышам. - Не приставай к хлопцам.
   Гришка  побежал  за  отцом  по  пробитой  им  в  траве  тропке,   догнал,
недоумевая, оглянулся на мальчишек, но  Гаврила  Охримович  опустил  ему  на
плечо руку, что-то сказал, и он  уже  не  оборачивался.  Так  они  вместе  и
уходили все дальше и дальше - большой  человек  и  маленький,  поседевший  в
заботах председатель и мальчишка, отец и сын... Подойдя к стене камыша,  они
разом оглянулись, прощаясь, помахали ребятам и вошли в плавни.
   Пусто и скучно стало на лугу. Лишь край солнца  еще  выглядывал  над  тем
местом, где только что камыш сомкнулся за Гаврилой Охримовичем и  Гришкой...
И ничто не напоминало уже о том, что минуту назад здесь, среди пахучей мяты,
горицвета и донника, встретились люди из двух времен...  Ничто,  кроме  едва
заметной велюжины по примятым и мокрым  травам.  Протянулась  она  от  стога
через луг к плавням. Но и эта тропка утром исчезнет: расправятся под солнцем
травы.
   Колька и Сашка стояли в густеющих над луговиной  сумерках.  Когда  солнце
утонуло в камыше, они нехотя стронулись с  места,  двинулись  к  белеющей  в
закатных лучах громаде кручи. Там, за речкой,  за  лысым  курганом  их  ждал
корабль.
   Колька и Сашка стояли в густеющих  над  луговиной  сумерках.  Камыши  уже
темнели непроходимой  чащей.  Над  травами  голубым  дымком  стлался  туман,
медленно стекая  в  ложбинку  заросшего  ерека,  плыл,  огибая  скирду,  как
скалистый остров, к разрыву в камышах, к реке. Небо  над  головой  было  еще
светло. Край туч, уходящих в степь, горел красной полосой, но над плавнями с
каждой  секундой  будто  растворялась  синька,  и  уже  призывно  сияла  над
горизонтом, как электросварка, яркая Венера - вечерняя звезда.
   "Вот и все,-думали мальчишки,-конец киносеансу". Ни  погони,  ни  бешеной
скачки с Гаврилой Охримовичем на взмыленных конях...
   И, однако, чем-то огромным, как небо, которое невозможно  разом  охватить
взглядом, каким-то новым и пока неясным смыслом наполнились они за два дня и
ночь, проведенные  в  хуторе.  Ощущали  Колька  и  Сашка  себя  так,  словно
увеличилась  у  них  грудь,  больше  теперь  они  вдыхали  воздуха,   полнее
чувствовали простирающийся вокруг мир.
   Их одолевала усталось. Минута примирения с не совсем удавшейся мечтой для
них прошла, не было ни огорчения, ни разочарования, тревожил  лишь  обратный
путь, - как выдержит еще один бросок во времени "Бомбар-1"?
   Растворенный в будущем Красный город-сад мания обжитым уютом улиц,  домов
и парков, звал своих сыновей.
   Прощаясь, мальчишки оглядывали плавни.  Солнце  уже  утонуло  в  камышах,
пожарище заката, остывая, затоплялось синью, надвигалась ночь.
   Колька  и  Сашка  нехотя  стронулись  с  места,  ускорив  шаг,  вошли   в
затравевший ерик с молочной рекой, возвышаясь  над  туманом,  направились  к
белеющей вдали громаде кручи. Там, за речкой,  за  лысым  курганом  с  белым
казацким кладом, их ждал корабль.