Версия для печати

Александр Абрамов, Сергей Абрамов
Рассказы

Новый Аладдин
Спокойной ночи!
Комната для гостей
Тень императора
Принц из седьмой формации
Гамма времени


   Александр Абрамов, Сергей Абрамов.
   Новый Аладдин

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Тень императора". М., "Детская литература", 1967.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 4 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------


КОЛДОВСКАЯ РОЩА. БРАСЛЕТ-НЕВИДИМКА

   Озеров оглянулся. Директор школы остановился на краю оврага,  поросшего
ядовито-зеленой осокой.
   - Сворачивай, - сказал он. - Махнем  через  овраг,  а  там  напрямик  к
поселку.
   - А если  рощей?  -  спросил  Озеров,  указывая  на  березовую  рощицу,
подсвеченную солнцем, как на пейзажах Куинджи.
   Директор поморщился.
   - Не люблю я ее. Орешник кругом разросся, зараза. По лицу ветки хлещут.
   Озеров почему-то подумал, что дело не в орешнике.
   - А мне нравится, - сказал он.
   - Брось. Знаешь, как ее в поселке прозвали?  Колдовская  роща!  Чепуха,
конечно, суеверие. А все-таки странные штучки творятся в этом орешнике.  В
апреле, например, когда еще почки не набухли и лес насквозь просвечивался,
тут прямо на опушке синий куст вырос. Как синька - и ветки, и листики. Сам
видел: мне Клава Мышкина из девятого "Б"  веточку  принесла.  Утром  мы  с
ботаничкой туда побежали, да зря. Ночью заморозки ударили, и  куст  погиб.
Да и погиб-то чудно: одна слизь осталась, синяя каша. Я собрал  немного  в
конверт и вместе с веткой в Тимирязевку послал. Там до сих пор  ворожат  -
ни ответа, ни привета.
   -  Может  быть,  семена  какие-нибудь  ветер  занес?  Экзотические,   -
усомнился Озеров.
   - Я тоже так объяснял, а люди не  верят.  Очень  уж  невероятно.  Какие
семена, откуда? Земля только оттаивать начала, а тут целый  куст  вымахал.
Не по дням, а по часам, как в сказке. А сейчас уже другие разговоры пошли.
Будто по ночам какие-то огоньки светятся. Белые-белые, как при  сварке.  А
какая в лесу сварка? Милиция всю  рощу  насквозь  прочесала  -  ничего  не
нашла.
   Озеров  еще  более  заинтересовался  и,   расставшись   с   директором,
категорически отказавшимся  ему  сопутствовать,  пошел  напрямик  к  буйно
разросшемуся  орешнику.  "Белые  огоньки,  -  засмеялся  он,   -   сварка!
Кто-нибудь костер жег, варил, а не сваривал".
   На следы этой "сварки" он и наткнулся, выйдя сквозь заросли орешника на
солнечную полянку в белых бусинках ландышей. Трава посредине была примята,
и в лучах позднего солнца вызывающе  поблескивали  полупустые  жестянки  и
осколки недопитых бутылок. Развлекавшуюся ночью компанию,  видимо,  кто-то
или что-то спугнуло.
   И  вдруг  Озеров  увидел  нечто  совсем  диковинное:  над  бело-зеленой
ландышевой полянкой прямо из воздуха показалась рука или что-то похожее на
руку. В пальцах у нее - Озеров не был  уверен,  что  это  пальцы,  -  ярко
сверкнул  какой-то  предмет,  не  то  осколок  зеркала,  не   то   кусочек
полированного металла. Сверкнул, взлетел, вычертив в воздухе  двухметровую
радужную параболу, и погас в траве.
   Озеров побежал к тому месту,  где  закончился  путь  сверкнувшей  дуги,
разбросал ногой бутылочные  осколки  и  увидел  совсем  прозрачный,  будто
хрустальный  браслет.  По  форме  он  напоминал  японские   браслеты   для
гипертоников, но был сплошной, без звеньев и словно пустой внутри.  В  нем
как бы вспыхивало и затухало отраженное солнце.  При  этом  он  был  почти
невесомым и теплым, словно еще хранил человеческое тепло. Впрочем,  почему
человеческое?  Может  быть,  свое  внутреннее,  вызываемое  какими-то  его
собственными физическими свойствами.
   Озеров попробовал надеть его на руку; браслет легко растянулся и  снова
сжался,  плотно  обхватив  запястье,  но  кожа   даже   не   почувствовала
прикосновения металла, а может быть, и не металла, а какого-то незнакомого
Озерову пластика. Он поднес его к глазам и... ничего не увидел. Дотронулся
до  запястья  -  браслет  был  на  месте,  по-прежнему  теплый,  выпуклый,
неотличимый  на  ощупь  от  тела  и  прозрачный  до  невидимости.   Озеров
попробовал снять его и не мог: браслет  словно  прирос  к  руке,  стал  ее
частью, только недоступной для глаза. И в то  же  время  он  вращался  или
что-то в нем вращалось, когда его поворачивали у запястья.  "Ладно,  потом
сниму", - подумал Озеров и поспешил домой.
   Жил он при школе  в  подмосковном  селе  Федоскине,  где  по  окончании
института преподавал английский язык. Обычно он ездил сюда из  Москвы,  но
на время майских экзаменов переселился в  предоставленную  ему  директором
небольшую  комнатушку  под  лестницей.   В   комнате   помещались   только
кровать-раскладушка да  письменный  столик,  за  которым  Озеров  проверял
ученические тетради. Сейчас, когда солнце уже  зашло  и  сумерки  наложили
свою печать на все окружающее, браслет  опять  открылся  глазу,  чуть-чуть
мерцающий, полупрозрачный, точно нездешний. Но когда загорелась настольная
лампочка, он снова исчез, по-прежнему невидимый, неотличимый  от  руки.  И
по-прежнему его невозможно было ни сдвинуть, ни снять.
   Рассказать о случившемся кому-нибудь в школе  Озерову  и  в  голову  не
пришло: он уже понял, что без помощи специалистов никогда не разгадает эту
загадку. Но каких специалистов? Разве есть у нас специалисты по чуду? Ведь
все, что произошло, иначе и не назовешь.  Показать  руку  хирургу?  Озеров
представил себя на  приеме  в  райполиклинике.  Врач  ощупывает  запястье,
качает головой, приглашает коллегу из соседнего кабинета,  потом  уже  оба
качают головами,  пожимают  плечами,  не  веря  ни  себе,  ни  Озерову,  и
предлагают обратиться к физикам. А что скажут физики? Браслет?  Невидимый?
Приживленный к телу? Н-да... Проще, пожалуй, написать папе римскому. Он-то
уж наверняка найдет объяснение.
   Внезапно погасла лампочка - перегорела, должно быть. Запасной под рукой
не было, а Озерову не хотелось идти за ней  к  коменданту.  Он  с  грустью
вспомнил об удобствах своей московской квартиры, где лампочки зажигались с
помощью фотореле, устроенного приятелем-физиком на входной  двери,  и  где
входящего встречали не дощатые стены и колченогий столик с  тетрадками,  а
книжные стеллажи и бюро с выдвижными полками  и  магнитофоном  для  записи
устных уроков. Даже вид из окна радовал  глаз:  оно  выходило  на  широкую
набережную Москвы-реки. Озеров ясно представил себе, как выглядят  река  и
набережная в этот вечерний час, когда сумерки на улице еще  не  сгустились
до темноты и фонари еще не зажглись, заглядывая  в  почерневшую  реку.  Но
здесь браслет засветился, как фонарик. Озеров машинально тронул его, и  он
легко повернулся под пальцами. И сразу стало светлее...  Стены  комнаты  в
углу раздвинулись или растаяли. Озерову показалось, что  он  в  зрительном
зале   кинотеатра,   перед   ним   экран,   а   на   экране   Москва-река,
буро-зеленоватая, с нефтяными пятнами, с гранитными откосами набережной  и
зеленым лесом, бегущим в гору. "А  что  на  другом  берегу?"  -  мелькнула
мысль, и он увидел Лужники с большой ареной  вдали  и  Дворцом  спорта  на
первом  плане.  Проплыл  мимо  белый  катерок,  оставляя  позади  пенистую
дорожку. "А еще дальше наша набережная, и наш восьмиэтажный дом на  углу",
- словно подсказал кому-то Озеров, безотчетно предполагая, что  экран  все
это покажет. И не ошибся. Берег пронесся мимо него, словно он наблюдал его
с  самолета;  смутная  линия   домов   вдруг   прояснилась,   и   знакомый
восьмиэтажный дом  вырос  перед  ним  с  декорированными  цветной  фанерой
балконами. "А вон и  мое  окно!"  Оно  приблизилось,  как  в  кино,  когда
съемочный аппарат наезжает на объект съемки, и  Озеров  узнал  и  рамы,  и
подоконник, и тюлевые занавески со знакомым рисунком, и  даже  забытую  на
подоконнике авторучку. Все это было в натуральную величину, как в  цветном
фильме  на  экране,  словно  окаймленном  светящейся  синей  ленточкой   и
загадочно повисшей  перед  ним  в  крохотном  воздушном  пространстве  его
здешнего обиталища.
   Седая женщина в синем платье, неожиданно  возникшая  в  кадре,  открыла
окно и исчезла за рамкой экрана. "Мария Ивановна,  -  вспомнил  Озеров,  -
пришла с работы, хату проветривает". Мария  Ивановна  была  его  соседкой,
любезно  согласившейся  следить  за  пустовавшей  комнатой  во  время  его
отлучек. Находившаяся в действительности  за  сорок  километров  от  него,
Мария Ивановна стояла так близко, что он мог, не вставая,  дотронуться  до
ее руки. Ему вдруг захотелось поглядеть в окно из комнаты, чтобы проверить
или погасить это удивительное волшебство.  И  оно  опять  не  подвело:  он
увидел  из  комнаты  и  реку,  и  набережную,  и  одинокого  удильщика  со
спиннингом у ее парапета. Это была его комната; никакой телевизор  не  мог
воспроизвести ее детальнее и точнее. То стол, покрытый клеенкой,  возникал
перед ним, то книжный шкаф, то - крупным планом - русско-испанский словарь
на столе, то волновая шкала старенького  радиоприемника.  Волшебный  экран
отвечал буквально на каждую мысль. Вспомнилась  полочка  с  английскими  и
французскими  книгами  -  и  вот  уже  их  пестрые   обложки   выстроились
разноцветной шеренгой корешков. И буквально в  каком-нибудь  полуметре  от
Озерова - протяни руку и бери.
   Ничего объяснить себе он не мог да и не пытался: он  просто  приказывал
невидимому джинну", как Аладдин, овладевший чудесной лампой: "На улицу!" -
и тотчас же изображение последовало за мыслью. Он видел даже не  отражение
и не зрительное воспроизведение действительности, а саму  действительность
в ее сиюминутном состоянии. Именно так выглядела и шумела сейчас  улица  у
его дома в Москве, именно эти  автомобили  проезжали  по  ней,  именно  их
колеса шуршали по асфальту, именно эти люди проходили и голоса их  звучали
рядом. Озерову даже показалось, что он сам идет среди них и улица медленно
плывет  навстречу  со  своими  витринами,  киосками,   регулировщиком   на
перекрестке и плакатами чахлого кинотеатрика  на  углу  переулка.  "О  чем
они?" - спросил он мысленно, и афиши послушно  приблизились,  демонстрируя
черные буквы на красном фоне: "Десять шагов к востоку".
   "Старье! - подумал Озеров. - А что бы еще посмотреть?"  Он  вспомнил  о
футбольном матче в Лужниках: московское "Динамо" играет с торпедовцами. Но
перед ним по-прежнему тянулась улица: браслет не реагировал.
   "Вперед!" - подсказал Озеров.
   Улица поплыла навстречу, словно в окне невидимого автобуса.
   "Быстрее!"
   Невидимый  автобус  превратился  в  гоночную  машину.  Улица   утратила
очертания, сливаясь в мерцающую туманность. Мелькнул  горб  вала  Окружной
железной дороги.
   "Сквозь вал! - приказал Озеров. - К стадиону! На трибуны!"
   На него надвинулась чаша  стадиона.  Он  вошел  в  нее,  в  кипучую  ее
неподвижность, как нож в каравай хлеба, и незримо повис над полем.
   "А если ближе?"
   Теперь он стоял как бы на боковой линии поля. В  полуметре  от  него  в
мокрой от пота футболке Валерий Воронин вбрасывал мяч в игру.
   "К воротам!"
   Он был уже за сеткой ворот, позади  приготовившегося  к  прыжку  Яшина.
Озеров зажмурился: мяч  летел  прямо  на  него,  вот-вот  ударит  в  стену
чуланчика. Но Яшин прыгнул.  Озеров  услышал  глухой  удар  мяча  в  грудь
человека и оглушительный рев трибун.
   В дверь постучали.
   - Кто? - крикнул Озеров.
   - Телевизор привезли? - спросил голос коменданта за  дверью.  -  Слышу,
футбол передают. Как это вы без антенны?
   - Налаживаю, - неопределенно ответил Озеров. - Звук есть, а изображение
исчезает.
   Изображение и в самом деле исчезло. Светящаяся  синяя  каемка  погасла.
Стенки комнаты снова соединились. Окно в пространстве закрылось.



ОКНО В ПРОСТРАНСТВЕ. НИТКА ЖЕМЧУГА

   Озеров открыл его на  следующий  день,  когда  разошлась  вторая  смена
учащихся. Невидимый и неощутимый браслет не тяготил его. Он даже позабыл о
нем, просматривая предэкзаменационные работы десятиклассников  -  перевод,
продиктованный им из текста о Лондоне.
   - "Пикадилли - самая шумная и людная улица  в  английской  столице",  -
вслух прочел он первую строчку из взятой на выбор тетрадки.  И  машинально
подкрутил браслет.
   Чужой уличный шум ворвался в комнату. Удивленный Озеров  -  он  еще  не
разучился удивляться своей способности творить чудеса - увидел  проехавший
перед ним двухэтажный автобус с рекламой  шотландского  виски  на  кузове.
Пестрая лондонская толпа двигалась  по  тротуару.  До  Озерова  доносились
обрывки английских фраз, истошные  крики  газетчиков,  сигналы  автомашин.
Приглушить этот голос вечернего Лондона,  как  приглушают  звук  поворотом
регулятора, Озеров не мог. "А вдруг есть кто-нибудь в школе?" -  испугался
он и свернул на улицу потише, пересек  знакомую  по  фотографиям  площадь,
скользнул мимо освещенных витрин и замер.
   То была выставка  большого  ювелирного  магазина,  изысканно  и  пестро
декорированная. Никогда и нигде он не видал драгоценностей такой формы и в
таком изобилии. Но глазу мешала какая-то едва заметная, но все же ощутимая
пленка. Может быть, не совсем чистое стекло магазинной витрины?  Тогда  он
придвинул ее еще ближе, проникнув  уже  за  стекло.  Теперь  драгоценности
лежали перед ним, отделенные  только  воздушным,  пространством  в  тысячи
километров. Он,  не  задумываясь,  к  чему  это  приведет,  еще  чуть-чуть
подкрутил браслет, и  синяя  светящаяся  каемка  его  "окна"  вдруг  стала
оранжевой. Все в этом "окне" виднелось уже так близко и так отчетливо, что
легкий слой пыли на  хрустальной  подставке,  поддерживавшей  ожерелье  из
крупных жемчужин, исчез от его дыхания. Или это ему только показалось.  Он
невольно протянул  руку,  пытаясь  проверить  впечатление,  и  пальцы  его
ощутили нежнейшую прохладу жемчужин. Он придирчиво ощупал их и положил  на
руку. Теперь они лежали перед глазами на его чуть дрожавшей ладони. Только
секунда понадобилась им, чтобы с лондонской выставки,  преодолев  стены  и
расстояние, очутиться здесь, совсем в другой точке земного  шара.  Значит,
браслет мог не только акустически и оптически сближать две такие  точки  -
он сближал их и геометрически. Окно в пространстве превращалось в дверь.
   Душевное смятение Озерова было прервано стуком в дверь.  "Опять!"  -  в
отчаянии  подумал  он,  понимая,  что  сейчас  и  сама   витрина,   и   ее
драгоценности  бесследно  пропадут,  как  только  его  мысль   отключится,
потеряет контакт.
   И действительно, все пропало, кроме нитки жемчуга в потной руке. Озеров
испуганно сунул жемчуг в карман и открыл дверь.
   - Чем это ты занимаешься, Андрей Петрович? - спросил  директор,  видимо
собравшийся уже уходить. - Смотрю: свет у тебя  из-под  двери.  Да  какой!
Постучал - свет погас. Сварку, что ли, ведешь, как в колдовской роще?
   Озеров еще больше смутился.
   - Лампочку пробую, - соврал он, - тетрадки классные надо проверить.
   - Так иди ко мне в кабинет -  я  ухожу.  А  сюда...  -  он  поморщился,
оглядев  неуютный  озеровский  интерьер,  -  кресло,  что  ли,  возьми  из
приемной. Все уютней будет.
   Он ушел, оставив Озерова в состоянии полной растерянности: чудо  чудом,
а он фактически украл жемчуг. Совсем как  тот  идиот,  проходивший  сквозь
стены в немецком фильме. Но разве Озеров прошел только сквозь  стены?  Он,
не двигаясь с места, прошел сквозь тысячи километров пространства. У  него
противно задрожали колени: кажется, он забыл  улицу,  где  находилась  эта
витрина.
   Как он увидел ее? Сперва попал на  Пикадилли,  потом  свернул  куда-то,
потом... Он снова и снова повторял тот же путь,  заглядывал  в  окна  всех
больших магазинов, но знакомой витрины не  находил.  Тщетно  взывал  он  к
своему джинну: либо тот не понимал его, либо не  мог  помочь.  Браслет  не
умел самостоятельно мыслить, он только вел  по  требуемому  пути,  а  цели
найти не мог. Он, например, не мог показать ювелирный магазин,  он  только
показывал улицы, причем Озеров выбирал их сам наугад и случайно и  сам  же
искал на них потерянную витрину.
   Наконец он устал. Это овеществление мысли утомляло, как трудная  партия
в шахматы. Ну что ж,  сейчас  он  получил  мат,  когда-нибудь  отыграется,
найдет эту проклятую ювелирную выставку, откроет "дверь". Ему вдруг  опять
захотелось открыть эту соблазнительную дверь в пространстве. Он вспомнил о
своей  московской  комнате,  овеществил   воспоминание,   подождал,   пока
синеватая каемка станет оранжевой, и  осторожно  тронул  ногой  московский
паркет. Теперь он был буквально одной ногой в  Подмосковье,  другой  -  за
сорок километров, в Москве. Он тяжело вздохнул, как  перед  прыжком  через
пропасть, и решительно  шагнул  в  Москву.  Теперь  он  был  в  московской
квартире; школьное окружение исчезло.
   - Как же вы попали сюда? - удивилась соседка, приоткрыв дверь. - Слышу:
кто-то шагает в комнате. Смотрю - вы! А ведь я все время внизу стояла.  По
воздуху, что ли?
   - В окно, - засмеялся Озеров.
   "Дверь в пространстве следует открывать обдуманно  и  осторожно,  а  то
люди шарахаться будут", - подумал он и еще раз пожалел, что никому до  сих
пор не рассказал о браслете. Добрый совет  друга  -  вот  что  ему  сейчас
особенно требовалось. Он мысленно перебрал всех своих знакомых и  вспомнил
о  Хмелике.  С  Хмеликом  он  познакомился  и  даже  подружился  во  время
пароходной  поездки  по  Волге  два  года  назад.  Хмелик   был   физиком,
кибернетиком или кем-то в этом роде, что-то читал  на  физфаке,  о  чем-то
писал в научных журналах. Озерова он звал стариком  и  полиглотом,  иногда
консультировал с ним переводы с английского каких-то специальных, и подчас
непереводимых для  Озерова  текстов,  но  разные  профессии,  разный  круг
знакомств, интересов и обязанностей не привлекали их друг  к  другу,  хотя
жили они в одном доме и даже на одном этаже. Встречались редко и случайно,
но при встречах всегда улыбались,  закуривали  и  обменивались  репликами,
вроде: "Ну как, старик?", "Ты где, все там  же?",  "За  кого  болеешь?  За
"Торпедо" по-прежнему?", "А когда в отпуск, летом?"
   Озеров подкрутил браслет, мысленно позвав Хмелика. Ничего не  возникло.
Он представил себе, как  выглядел  в  последнюю  встречу  Хмелик.  Тот  не
появился ни лично, ни на фотографии. Браслет сам не мог отыскать  Хмелика;
надо было помочь ему. "А если сквозь стены,  мы  же  на  одном  этаже!"  -
подумал Озеров, и  перед  ним  тотчас  же  повисла  в  воздухе  обстановка
соседней квартиры. Тучный доктор-ушник,  лежа  на  диване,  читал  газету.
"Дальше!" - мысленно приказал  Озеров,  и  невидимый  объектив  телевизора
ринулся дальше по этажу. Еще одна квартира, другая, третья... "Хмелик же с
краю в этом крыле", - вспомнил Озеров и увидел невысокий полированный стол
и за ним Хмелика в пижаме, что-то смущенно рисующего. Валя,  его  жена,  с
круто взбитой прической и очень  сердитым  лицом,  стояла  рядом.  Зрелище
стало более отчетливым, и Озеров услышал конец ее реплики:
   - ...а где взять?
   - До четверга не могу, - сказал, не  подымая  глаз,  Хмелик,  -  ты  же
знаешь, у нас зарплата пятого и двадцатого.
   - А ты думал об этом, когда давал деньги Сидоркину?
   - Честно говоря, эта мысль меня не озарила.
   - А что озарило?
   - Сочувствие. У Сидоркина, между прочим, вытащили бумажник в метро.  Ни
гроша не осталось. Нуль в кубе.
   - И у нас нуль в кубе.
   - Может, продать что-нибудь? Мои часы, скажем.
   - Покупают только золотые.
   - Значит, элементарное уравнение с одним неизвестным: где взять золото?
   - Вот и реши.
   - Я не Мидас.
   Тут Озеров  сократил  поле  зрения  до  размеров  хмеликовского  стола,
приблизил его, повернул браслет так, что синяя ленточка стала оранжевой, и
легонько бросил на стол злополучную нитку жемчуга. При этом не  отключился
мысленно, он только подождал, пока оранжевый контур "окна" не  стал  вновь
синим, и продолжал слушать.
   Валя первая заметила жемчуг.
   - Что это? - удивилась она, взяв ожерелье.
   - Штукатурка, наверно, - сказал Хмелик.
   - С ума сошел. Это жемчуг. И каждая жемчужина в золотой оправе.
   - Откуда у нас жемчуг?
   - Тебя надо спросить. Твои штучки.
   - Не понимаю.
   - Я же все видела. Ты протянул руку и бросил жемчуг.
   - Я с места не сдвинулся.
   - А я видела руку.
   - Чью?
   - Кроме нас, в комнате никого нет. А в привидения я не верю.
   - Теоретически это вполне объяснимо, - сказал  Хмелик.  -  Параллельный
мир с одинаковым знаком. Соприкосновение не дает аннигиляции.  Поверхность
касания незначительна. Сопротивление нуль.
   - Ну и что?
   - Сигнал из другого мира.
   - С парижской маркой? "Луи Сарсэ. Мэзон де ботэ". Читай!
   Она протянула жемчуг Хмелику.
   Озеров выключил "окно". Вернее, перестал о нем думать. Для консультации
с Хмеликом была явно не подходящая обстановка.



ВОКРУГ ШАРИКА. ЧЕЛОВЕК ИЗ РИО

   Освоение   чудесной   "двери"   открыло   фантастические   возможности.
Мгновенное переселение из московской квартиры в школу  и  тот  же  путь  в
обратном порядке стали уже прочно усвоенным опытом. А опыт все расширялся.
Озеров  побывал  всюду,  куда  осмеливался  прежде   только   заглядывать.
Упоителен был первый шаг по камням Парижа.  Зачиналось  теплое  воскресное
утро. Озеров сидел один в московской квартире: соседка  его  еще  накануне
уехала к родственникам в деревню. Он кое-как позавтракал и "вызвал" Париж.
Город возник перед ним знакомой по фильмам площадью с  Триумфальной  аркой
посредине. Он огляделся, двинул "окно"  дальше,  к  аркадам  Лувра,  почти
вплотную приблизив  его  к  древним  каменным  стенам.  Между  Озеровым  и
столицей Франции было не более полуметра. Он подкрутил  браслет,  подождал
оранжевой каемки и шагнул на парижскую землю. "Окно" исчезло.
   Сначала осторожно, то и дело робко  оглядываясь,  он  двинулся  вперед,
смешавшись с прохожими, и вскоре понял, что осторожность ни к чему. На его
ковбойку и джинсы никто не  обращал  внимания.  Идет  ничем  не  приметный
паренек  с   окраины,   должно   быть   провинциал,   потому   что   часто
останавливается и глазеет на то, к чему парижане привыкли с  детства.  Но,
пройдя  два-три   квартала,   он   перестал   останавливаться,   даже   не
интересовался названиями улиц, потому что рю де Ришелье звучало  для  него
так же прекрасно, как и рю Риволи; он просто шел, сворачивая  куда-нибудь,
одних  обгоняя,  другим  уступая   дорогу,   смущенно   отворачиваясь   от
насмешливых  глаз  своих   парижских   ровесниц.   Порой,   проходя   мимо
какого-нибудь магазина, он, словно не веря  себе,  дотрагивался  до  окна,
украшенного товарами, и пальцы  ощущали  прохладу  стекла  или  осторожно,
незаметно, чуть-чуть касались ствола дерева на обочине тротуара -  дерева,
которое помнило, должно быть, и коммунаров Парижа, и Гюго, и  Золя.  Может
быть, именно отсюда любовался Маяковский перспективой улочки, сбегавшей  к
набережной Сены; может, именно здесь  пришло  ему  в  голову  стихотворное
объяснение в любви к красивейшему городу мира. "Я в Париже,  в  Париже,  -
шептал Озеров, - слышите, Петр Кузьмич, уважаемый  директор!  Вы  думаете,
что я сижу сейчас у вас в Федоскине, а я шагаю по набережной Вольтера!"
   Так он прошел мимо грузовичка, с которого шофер  в  вельветовой  куртке
сгружал на тротуар какие-то ящики.
   - Эй, Жан! - позвал шофер.
   Озеров оглянулся.
   - Вы мне? - спросил он по-французски.
   - А кому же еще?
   - Я не Жак.
   - Ну, Жак.  Помоги-ка  ящики  перетаскать  на  третий  этаж.  Профессор
заплатит.
   Озеров носил ящики, пока у него не заболела спина, но когда наконец все
они были водворены в профессорскую квартиру, ее хозяин, молчаливый  старик
с седой эспаньолкой, не говоря ни слова, уплатил ему двадцать франков.
   - А я что говорил? - озорно ухмыльнулся шофер. - Поехали.
   - Куда?
   - Тут бистро за углом. Согреемся.
   - Так ведь не холодно.
   - Для аппетита, чудак.
   Бистро оказалось узкой, длинной комнатой, похожей на трамвайный  вагон.
Озеров, как истый парижанин, не моргнув  глазом  выпил  бокальчик  чего-то
горячительного, но безвкусного, к тому же еще противно молочного  цвета  и
пахнущего анисовыми каплями. Но как это называется, спросить не рискнул. К
тому же шофер торопился:
   - Шагай, Жак. Может, еще встретимся. Чао.
   - Чао, - шиканул Озеров.
   В голове у  него  шумело.  Сердце  пело:  "Я  в  Париже,  в  Париже,  в
Па-ри-же!" Домой он вернулся только к вечеру, истратив все свои франки. Он
съел кусок мяса в теоном кабачке у рынка, попробовал  кавальдоса,  который
оказался не вкуснее самогона, проехался на метро и добрый час отдыхал  под
кронами Тюильрийского  парка.  Где-то  на  окраине  у  забора,  оклеенного
афишами велогонок, он "вызвал" свою  московскую  комнату  и  повалился  на
постель, даже не  сняв  ботинок,  -  так  гудели  ноги.  И,  уже  засыпая,
вспомнил, что, пожалуй, никто и не заметил, как он появился в Париже и как
оттуда исчез.
   После парижской прогулки у Озерова, что называется, разыгрался аппетит.
"Окно" уже не удовлетворяло его: он стремился к открытой  двери.  И  сезам
отворялся поочередно то в Риме, то в Лондоне, то на каналах Венеции, то на
пляжах Дубровника или Ниццы.  Озеров  где-то  читал,  что  Валерий  Чкалов
мечтал полетать, "вокруг шарика", имея  в  виду  нашу  планету.  А  Озеров
осуществил эту мечту без самолета, без риска и без гроша в кармане: добрый
джинн, к сожалению, не  снабжал  Аладдина  валютой,  а  случаев,  подобных
встрече с парижским шофером, увы,  больше  не  было.  Приходилось  поэтому
сокращать свои прогулки по глобусу или закусывать,  скажем,  в  лондонском
Гайд-парке на травке захваченными  из  дому  бутербродами  с  любительской
колбасой. Однажды он угостил этой колбасой  бродягу  на  побережье  Тихого
океана, и тот объявил, что в жизни не ел ничего  более  вкусного.  Колбасу
запивали краснодарским чаем из  термоса,  а  в  ответ  бродяга  попотчевал
Озерова пивом в закусочной мотеля на федеральном шоссе.
   Волшебная дверь далеко  не  всегда  сулила  только  одни  удовольствия.
Однажды Озеров открыл ее в часы занятий в школе,  когда  у  него  не  было
уроков. Он осторожно, стараясь, чтобы никто его  не  увидел,  пробрался  к
себе, закрыл дверь и начал волнующую игру  с  браслетом,  когда  тот,  как
живой, отвечая на прикосновение пальцев, отдавал  им  свое  тепло.  Теперь
нужно было только указать точку на карте. Озеров задумался: города надоели
- вечная сутолока на улицах,  бензиновая  вонь,  крикливая,  как  базарная
торговка, реклама. Может быть, в горы, на альпийские луга или вершины?  Но
костюма нет подходящего: пиджак да рубашка -  пожалуй,  холодно  будет.  А
если в джунгли? Куда-нибудь в Индонезию или на Соломоновы острова? Но  тут
же подумалось о разнице во времени, хотя он и не помнил точно, какая  она,
- вдруг там уже поздний вечер? А на берегах Амазонки, пожалуй, даже  ночь.
Лучше всего махнуть по  Пулковскому  меридиану  в  Экваториальную  Африку.
Озеров попытался представить себе каргу африканского материка и сейчас  же
запутался: где Конго, где Нигерия, - по  памяти  не  сориентируешься.  Еще
попадешь  в  Анголу,  к  португальским  колонизаторам.  Впрочем,   Ангола,
кажется, много западнее,  на  Атлантическом  побережье.  Южная  Африка  не
манила. Из книг Озеров знал о вельде - степь, полупустыня, - в  общем,  не
очень интересно. Тут вспомнилась как-то прочитанная книга о путешествии по
Верхнему Нилу: леса, озера, болота - как раз то, что нужно. Озеров  тотчас
же дал указание: где-нибудь у истоков Нила. Браслет в таких случаях, когда
указание не было точным, давал движущийся пейзаж.
   Так и  случилось.  Показалась  порожистая  река,  мутная  накипь  пены,
красноватые отмели. Промелькнула  лодка  с  неграми  в  белых  рубахах.  В
илистой пойме дремали неподвижные,  как  бревна,  крокодилы.  Вспучивались
пузыри в густом сером  иле,  что-то  противно  булькало.  Мимо!  В  "окне"
показалось грязное озерко или большая заводь со  скалистыми  берегами;  на
желтых   камнях   сидели   незнакомые   птицы.   Озеров   перемахнул    на
противоположный  берег,  где  деревья  подымались  словно  из   воды:   их
обнаженные корни уходили в тихую рыжеватую муть. Он  "подвигал"  берег  то
вправо, то влево в поисках прохода, и проход нашелся - даже  не  тропа,  а
дорога, по которой сквозь заросли как будто тащили к берегу связку бревен.
"Слоновый водопой? - подумал Озеров. - А есть ли здесь  слоны?"  Географию
он знал плохо и раздумывать над этим не стал.  Он  только  помедлил  минут
пять, но в "окне" все было спокойно.  Тогда  он  приблизил  устье  дороги,
перевел синеву рамки в оранжевость и вышел на берег  неведомой  и  поэтому
уже манящей реки.
   Когда он впоследствии вспоминал об  этом,  первым  возникало  в  памяти
ощущение удивления и взволнованности, родственное тому, что он испытал  во
время своей прогулки в Париже. Волновала необычайность самого приключения,
чудесная его основа, и это волнение, уже притупившееся в неоднократных его
прогулках  по  глобусу,  снова  овладело  им  со  всей  остротой  и  силой
первоначальности. Он то и дело повторял вслух: "Неужели  же  это  возможно
или я схожу с ума?" Каждый шаг поражал, каждый шорох в траве ли, в кустах,
каждый хруст ветки под  ногами  или  крик  птицы  над  головой  заставляли
вздрогнуть, оглянуться и вновь изумиться увиденному. Казалось, он  был  на
другой планете: все кругом было незнакомо  -  деревья,  кустарник,  цветы,
бабочки.  Возможно,  он  где-то  читал   об   этих   сине-зеленых,   точно
лакированных листьях на невысоких - в человеческий рост - кустах, но  одно
дело читать, а другое - сорвать лист с  куста  и  видеть,  как  стекает  с
излома желтовато-изумрудный, густой, как мед, сок.  В  эти  минуты  Озеров
чувствовал себя самым счастливым человеком на земле - он жил  в  атмосфере
сказки, в которую можно было поверить только во сне, но которая  стала  до
жути реальной явью.
   Иногда он кричал, как грибники  в  подмосковном  лесу:  "Ау!  О-го-го!"
Никто не отвечал ему, кроме звуков  леса,  никто  и  не  пугал  его  -  ни
человек, ни зверь - в этом странно молчаливом и безлюдном лесу. Даже  змеи
не шуршали в придорожной траве.  "Может  быть,  это  особый  изолированный
заповедник?" - подумал Озеров и тут же убедился  в  обратном.  Не  обратив
внимания  на  явно   кем-то   разбросанную   по   тропе   большую   охапку
свежесрубленных  веток,  он  легкомысленно  ступил  на  нее  и  сразу   же
провалился в темную и глубокую, как колодец, яму.
   Он упал, удачно миновав крепкий, двухметровый, заостренный,  как  пика,
кол, врытый  посреди  ямы,  видимо  рассчитанный  на  существа  крупнее  и
массивнее человека. Но столь же острый камень на дне ее больно порезал ему
губу и щеку. Губа тотчас же  вспухла,  и  рот  наполнился  кровью.  Озеров
сплюнул кровь раз, другой, облизал порез  языком  -  крови  уже  не  было.
"Теперь йодом бы смазать, - подумал он, - мало ли какие бактерии  на  этом
проклятом камне". Но йода тоже не было. Он встал и огляделся - проникающий
сверху, сквозь продавленные ветки свет позволял рассмотреть окружающее.  В
яме было сухо, а стены ее  казались  отвесными,  даже  немного  наклонными
внутрь. Но не это испугало Озерова, заставило его  в  ужасе  отпрыгнуть  в
сторону, а  большая,  как  кошка,  бледно-зеленая  ящерица  с  выпученными
по-крокодильи глазами. Ящерица, однако, испугалась не меньше его,  молнией
метнулась вверх по стене, но, не  осилив  и  полутора  метров,  беспомощно
сползла на дно: яма была вырыта так хитро, что ни одно животное  не  могло
преодолеть ее отвесных и в то же время сыпучих стен.
   "Надо удирать отсюда, пока  не  поздно",  -  решил  Озеров  и  повернул
браслет. Мгновенно стены ямы превратились в знакомые  стены  его  комнаты.
Еще шаг, и все, принадлежавшее прошедшим минутам, - река, заросли,  яма  и
ящерица  -  осталось  только   смутным   воспоминанием.   Увы,   не   все!
Бледно-зеленое чудище теперь сидело в углу его школьной каморки. "Когда же
она проскользнула?" - перепугался Озеров и  предусмотрительно  вскочил  на
кровать. Ящерица по-прежнему сидела в  углу  под  стулом,  рядом  с  парой
стоптанных тапочек. Диковинное соседство!
   - Только прыгни! - сказал Озеров и поискал глазами оружие.
   Над кроватью висела только гитара. Сойдет! Он схватил ее, как теннисную
ракетку, и приготовился отбить нападение. Но ящерица  не  нападала  -  она
по-прежнему только изучала  его  своими  выпуклыми  неподвижными  глазами.
Тогда он дотянулся до двери гитарой и толкнул. Зеленая  тварь  шмыгнула  в
щель с такой быстротой, что Озеров, выглянув в коридор, увидел  только  ее
плоский хвост, скрывшийся в приоткрытой двери седьмого "А", где  шел  урок
географии.
   Дикий вопль и стук двери последовали одновременно. Из класса  выскочила
географичка и помчалась наверх в учительскую.  Озеров  заглянул  в  класс.
Сказать, что там творилось нечто неописуемое, - значит ничего не  сказать.
Кутерьма  в  комическом  фильме,  схватка  у  входа  на   стадион,   когда
какой-нибудь смельчак рискнет объявить, что у него есть лишний билет, лишь
приблизительно передали бы дух великой охоты, овладевший  семиклассниками.
Девчонки  забрались  на  парты  и  визжали,  перепрыгивая  друг  к  другу.
Мальчишки ползали на коленях под партами, барабаня по  полу  кто  книжкой,
кто ремнем. Визг, хохот  и  крики  сливались  в  невообразимый  галдеж,  в
котором  разобрать  что-либо  было  совершенно  невозможно.  Только  Пашка
Сысоев,  знаменитый  школьный  юннат,   пытался   придать   ему   какие-то
организованные формы. В  одной  майке,  размахивая  сброшенной  капроновой
курточкой и стараясь перекричать всех, он истошно  взывал:  "Гоните  ее  к
доске! В угол! Сюда!" Тут Озеров,  опасаясь  последствий,  к  каким  могла
привести неосторожность Пашки, бросился ему на  помощь.  И  когда  наконец
обезумевшая ящерица пошла на них, как гонимый волк  на  охотников,  Пашка,
вырвавшись вперед, грохнулся на пол  плашмя  и  прикрыл  ее  курткой,  как
сетью. Восторг охотников и мытарства пойманной  жертвы  не  заинтересовали
Озерова. Он поскорее ушел, стараясь не  встретиться  с  бежавшими  уже  по
лестнице директором и комендантом.
   Потом он узнал, что ящерицу ребята отвезли в Москву в Зоопарк и там  ее
забрали в террариум и очень удивились, почему это дитя тропиков  оказалось
на  воле  в  подмосковном  селе  Федоскине.  Из  Зоопарка  даже   приезжал
специалист и всех об этом  расспрашивал,  но  Озеров  из  предосторожности
уклонился от встречи.
   Второй случай опасной  игры  с  браслетом  произошел  отчасти  по  вине
географички, той самой, которая так испугалась заморской гостьи. Звали  ее
Зоей Павловной, но все учителя называли ее Зоей, а за глаза  даже  Зойкой,
потому что, как выразился  директор,  она  была  "безбожно  моложе  всех".
Озеров ей нравился, она откровенно с ним кокетничала, но  все  ее  женские
хитрости обезоруживала его застенчивость и внешняя мрачноватость.  В  этот
поздний майский вечер Зоя почему-то задержалась в школе до темноты и,  уже
уходя, заметила сидевшего у себя Озерова.
   - Что это вы в такой духоте сидите? - удивилась она. - На  улице  лето.
Пошли гулять.
   - Не хочется, - поежился Озеров.
   - Пошли, пошли, - атаковала Зоя, - закругляйтесь - и на пруд. Я уже раз
купалась. Вода как в ванне.
   Озеров, успевший за эти дни выкупаться в Средиземном  море  и  в  Тихом
океане, брезгливо поморщился:
   - В таком болоте? На дне ил. Берег грязный.
   - Конечно, это вам не  Рио-де-Жанейро.  В  море  лучше.  Только  мы,  к
сожалению, не можем перенести море в Федоскино.
   - А вдруг? - загадочно сказал Озеров. Его словно что-то подхлестнуло. -
Хотите в Рио?
   -  Вы  мечтатель,  Андрюша.  Только  не  повторяйте   Остапа   Бендера.
Удовлетворимся нашим благословенным прудом.
   - Серьезно, хотите? - жарко зашептал Озеров,  теряя  последние  остатки
осторожности.  -  Хотите,  будут  и  море,  и  пляж?  Знаменитейший   пляж
Копакобана.
   - А вы не рехнулись, Андрюша?
   Но Озеров уже повернул браслет. К ногам Зои выплеснулась и  откатилась,
шурша  по  песку,  невысокая  пенистая  волна.  Берег  казался   кремовым,
сверкавшим  на  солнце,  как  перламутровая   раковина.   Комнату   залило
ослепительным  светом.  "Кто-нибудь  увидит  с  улицы,  испугается,  будет
кричать: "Пожар!" Ведь у нас уже вечер, темнеет, - подумал Озеров. - Ну да
ладно, будь что будет!"
   - Идем! -  крикнул  он  и  вытолкнул  онемевшую  от  удивления  Зою  за
оранжевую рамку на пляж.
   Она оглянулась и умолкла.  Ни  школы,  ни  Подмосковья,  ни  темнеющего
вечера не было. Океан сверкал,  как  хрустальное  зеркало.  Над  жемчужным
берегом пылала беспримесная  тропическая  лазурь.  Пляж  был  пустынный  и
ровный; чуть поодаль, ближе к городу, на нем уже гоняли футбольный мяч.  А
еще дальше, где тянулась  вдоль  берега  белая  полоса  небоскребов,  пляж
пестрел шезлонгами и купальщиками, как пятнистая картинка абстракциониста.
   - Где мы, Андрюша? - прошептала Зоя.
   - В Рио-де-Жанейро, - весело сказал Озеров. - В бухте, за городом.
   Он разделся и бросился навстречу волне.
   - Идите сюда! - крикнул он Зое. - Что вы стоите, как сомнамбула? Вы  же
хотели купаться.
   Зоя, действительно как сомнамбула, медленно сбросила платье и  вошла  в
воду.
   - Это какое-то колдовство, Андрюша. Где мы?
   - Я же сказал: в Рио.
   Зоя стояла по пояс в воде, растерянно озираясь. Она все еще  ничего  не
понимала. Набежавшая волна накрыла ее с головой.
   - Море! - закричала она. - Ей-богу, море! Настоящее, соленое! Ничего не
понимаю!
   - А вы плывите сюда и все забудьте.
   Минуту спустя они уже ни о чем не думали и  ничего  не  ощущали,  кроме
моря и солнца, теплой, солоноватой волны и жемчужного берега.
   - Кто-то идет, Андрюша, - вдруг сказала Зоя, - к нашей одежде идет. Вон
посмотрите.
   По берегу к воде шел человек в форменной фуражке и куртке.
   - Полицейский, наверно, - всмотрелся Озеров.
   - Я боюсь, Андрюша.
   - Чего? Мы никого не  убили  и  не  ограбили.  Что  может  сделать  нам
полицейский? - с наигранной бодростью проговорил Озеров.
   Впрочем, он сам был не очень в этом уверен.
   - Нет-нет, я боюсь, - испуганно твердила Зоя. -  Мне  страшно.  Я  хочу
домой.
   Озеров, стоя по пояс  в  воде,  повернул  браслет,  и  на  море,  почти
вплотную над водой, возникла знакомая  школьная  комнатка.  В  тусклой  на
солнце, но все же заметной оранжевой каемке они  увидели  постель,  темное
окно, настольную лампу.
   - Влезайте скорее, а я одежду принесу.
   Озеров помог Зое забраться в комнату, как в лодку  из  воды,  -  и  все
пропало, Зоя и комната. Он был один в  Бразилии,  один  в  океане.  Только
вдали на берегу стоял у воды полицейский.
   - А девчонка где? - спросил он, когда Озеров  вышел  на  залитую  водой
кромку пляжа.
   "Ну и ну, я же его понимаю, - весело удивился Озеров, - выучил все-таки
португальский. И без пластинок, с одним словарем. И  разговаривать  смогу.
Пусть  спрашивает".  Стараясь  держаться  как  можно  непринужденнее,   он
торопливо оделся и взял брошенные Зоей платье и туфли.
   - Где девчонка? - повторил полицейский. -  Вы  вдвоем  были.  Где  она?
Утонула?
   - Почему? - картинно удивился Озеров. - Просто вынырнула в другом месте
и убежала.
   - Куда? На берегу ее нет.
   - Прячется, - засмеялся Озеров. - Она не любит полиции.
   - А ты иностранец, - сказал полицейский.
   Озеров  пожал  плечами:  что  ж,  мол,   тут   поделаешь.   Полицейский
подозрительно оглянулся: его явно беспокоило отсутствие спутницы Озерова.
   - Где тут спрячешься? - с сомнением произнес он. - А утопить ты ее мог.
Думал, от берега далеко - не заметим. Иностранец к тому же. И  полиции  не
любишь. Пойдешь со мной.
   Дело осложнялось. Перспектива познакомиться с  полицейским  участком  в
Рио Озерова не прельщала. Он огляделся: на пляже никого не было,  песчаное
поле простиралось до города. "Рискнуть, что ли? Рискну". То, что произошло
дальше, оказалось для полицейского  больше  чем  неожиданностью.  На  фоне
пустынного пляжа и зеленой океанской волны возник, как  привидение,  образ
молодой женщины в мокром купальнике. Она стояла как бы на полу  деревянной
хижины, у которой срезали переднюю стенку. Ожившая фотография или кадр  из
фильма, неизвестно каким образом проецированного на морском берегу.
   - Как видишь, не утопил, - насмешливо заметил Озеров.
   - Санта Мария! - заикаясь, проговорил полицейский и перекрестился.
   Озеров  измерил  глазами  расстояние  между  собой  и   полицейским   -
"три-четыре шага, не меньше: не успеет" - и одним прыжком  очутился  возле
Зои, в то же мгновение исчезнув для человека из Рио, как и тот  исчез  для
него. А у Зои даже губы задрожали, не от испуга - от радости.
   - Идите в класс и переоденьтесь. Потом все объясню, - сказал  Озеров  и
чуть не вытолкнул ее из комнаты.
   Ему очень хотелось посмотреть, как выглядит сейчас полицейский из  Рио,
но  он  удержался  от  искушения.  Надо  было  срочно  придумать  разумное
объяснение. Любое, кроме правды. В то, что произошло, не поверил  бы  даже
Эйнштейн.
   Зоя вернулась переодетая наспех - даже платье поправить не успела:  так
томило ее любопытство.
   - Я с ума схожу, Андрюша. Что это было?
   - Ничего особенного.
   - Но где, где мы купались?
   - В пруду.
   - Не разыгрывайте. Ведь утро было или день, а у нас сейчас ночь! И море
было, и пляж. И полицейский на берегу.
   - Вы приняли за полицейского рыболова с ведерком. Он ставил вершу.
   - Ничего не понимаю. Как же я здесь очутилась?
   - Вы бросили одежду и убежали.  Должно  быть,  испугались.  Иногда  это
бывает во время внушения.
   - Какого внушения?
   - Честно говоря, я проделал с вами небольшой  психологический  опыт,  -
начал  импровизацию  Озеров.  -  Помните,   вы   сказали:   это   вам   не
Рио-де-Жанейро. Вот мне и захотелось пошутить.
   Она все еще не понимала.
   - Вы, конечно, знаете,  что  такое  внушение.  Можно  внушить  желание,
требование, действие какое-нибудь. Но можно  внушить  и  ложные  ощущения,
ложные чувства - галлюцинации. Одна из форм гипноза,  если  хотите.  Чисто
природное свойство, как у Куни  или  Вольфа  Мессинга.  Я  совсем  недавно
обнаружил его у себя. Ну и внушил вам свое представление о Рио-де-Жанейро,
вызвал у вас ощущение утра, моря, незнакомого вам пейзажа. Вы плескались в
пруду, а вам казалось, что вас подымает волна океана. Просто, в сущности.
   Зоя вдруг облегченно вздохнула.
   - Наконец-то все объяснилось по-человечески. А то я боялась и подумать:
колдун вы или черт?
   - Зоенька, - взмолился Озеров, - вы же диамат изучали!
   - Подумаешь, диамат! - Она почти восхищенно взглянула на Озерова. -  Вы
теперь можете сеансы давать. В Колонном зале или в  Политехничке.  Честное
слово, можете.
   Озеров вскипел.
   - Молчите лучше - сеансы! В школе узнают -  проходу  не  дадут.  Только
имейте в виду: я все отрицать буду. Вы же в дурочках останетесь.
   - Не злитесь, - миролюбиво согласилась  Зоя.  -  Не  подведу.  Но  хоть
передо мной не скромничайте, вы  же  талант.  И  потом,  я  опять  хочу  в
Рио-де-Жанейро! Пусть неправда, но  это  так  чудесно!  Внушите,  Андрюша,
умоляю.
   - Только не приставайте, - вздохнул Озеров, - как-нибудь, в свое время.



КОНЕЦ ДЯДИ МИКИ. КЕНТЕРВИЛЬСКОЕ ПРИВИДЕНИЕ

   Наступила экзаменационная пора. Преподаватели и директор  задерживались
в школе до вечера, и Озерову только затемно удавалось уединиться. Прогулки
по глобусу прекратились. Он понимал, что в такой обстановке трудно было бы
сохранить тайну, и он не был уверен в том, имеет  ли  право  открывать  ее
кому-нибудь, кроме специалистов-ученых. К браслету  он  не  притрагивался,
хотя и тянулся к нему, как тянется к  папиросе  заядлый  курильщик,  вдруг
давший зарок не курить. О  происхождении  браслета  он  уже  и  не  думал.
Подслушанное суждение Хмелика, хотя и высказанное  в  шутку,  наводило  на
мысль, как будто бы  все  объясняющую.  Что  сказал  Хмелик,  когда  нитка
жемчуга  упала  к  нему  на  стол?  "Теоретически  это  вполне  объяснимо.
Параллельный мир с одинаковым знаком. Незначительная поверхность  касания.
Сопротивление - нуль". Что же лучше может  объяснить  появление  браслета?
Рука в воздухе и  сверкнувшая  дуга.  Ниоткуда,  из  пустоты.  Воображение
Озерова рисовало ему логически построенные картины. Лаборатория  соседнего
мира,   определившая   и   открывшая    поверхность    касания.    Кому-то
предназначенный  браслет,  которым  пользуются  как  средством   связи   и
транспорта. Случайность или преднамеренность,  благодаря  которой  браслет
сверкающей радугой попадает в наш мир. Озеров  улыбнулся  своим  догадкам:
фантазер! Недаром отец говорил ему:  "Быть  тебе,  Андрюшка,  писателем  -
воображения у тебя много".
   Не сбылось отцовское пророчество,  да  и  жизнь  отцовская  оборвалась,
когда, пожалуй, еще опрометчиво было предполагать будущую судьбу Андрюшки.
В последний раз Андрей увидал отца,  когда  ему  исполнилось  восемь  лет.
Случилось это в январе сорок  четвертого  года  в  оккупированной  Одессе.
Теснимые со  всех  сторон  наступавшими  советскими  войсками,  гитлеровцы
особенно ожесточенно прочесывали  город.  Полицаи,  шпики,  провокаторы  и
эсэсовцы старались изо всех сил пополнить подвалы гестапо. В тот ветреный,
с изморозью январский день отец пришел из депо не к вечеру, как обычно,  а
днем и сказал матери: "Меня возьмут сейчас, я их опередил минут  на  пять.
Скажи Женьке из комиссионного, что Дмитрий всех предал. Обоих Луценко  уже
взяли, и Доманьковского, и Минкевича. Пусть Максим тоже  предупредит  кого
надо о Волчанинове. Оказывается, он уже давно связан с гестапо".
   Потом отец обнял Андрюшку и жестко, как отрубил, сказал: "О  дяде  Мике
запомни, не дядя он тебе, а враг. На всю жизнь запомни: не  должен  ходить
по  земле  этот  человек.  Это  мой  наказ  тебе,  сынок".   Женьку   мать
предупредить не успела: его тоже взяли. А дядя Мика пришел на другой  день
к вечеру. Но мать стала в дверях каменной бабой и  тоже  отрубила,  как  и
отец: "Ты сюда не ходи больше. Нет у тебя сестры, а у меня брата. А придут
наши - сочтемся". Но дядя успел удрать еще до освобождения Одессы, и  след
его пропал во тьме. Тьма-то ведь осталась и после суда в Нюрнберге. Многих
тьма эта укрыла в Европе, и только годы спустя, когда Озеров с матерью жил
уже в Запорожье, он прочел  в  "Правде"  о  военных  преступниках,  выдачи
которых требовало советское  правительство.  Среди  них  упоминалось  и  о
Дмитрии Волчанинове.
   О дяде Мике вспомнилось не случайно. Совсем недавно, во время своих еще
"телевизорных" странствий по глобусу, Озеров  набрел  на  широкую  грязную
реку. Произошло это так. По какой-то забытой ассоциации пришли  на  память
знакомые с детства строчки Гейне: "Прохладой сумерки  веют,  и  Рейна  тих
простор". И браслет тотчас же показал мутные, с радужной нефтяной  пленкой
воды большой реки,  серые  склады  на  берегу,  кирпичные  трубы  заводов,
кабачки у причалов  и  виллы  с  ухоженными  лесистыми  парками.  Медленно
двигаясь вдоль  реки,  Озеров  вышел  к  городу,  начавшемуся  складами  и
пристанями и перешедшему в аккуратные набережные с каменными  ступенями  к
воде, готические шпили церквей и  зеркальные  витрины  больших  магазинов.
Город как город - без названия,  без  знакомых  архитектурных  деталей,  с
неведомыми Озерову памятниками и привычной автомобильной давкой на улицах.
Озеров  пропустил  мимо  витрины   универмага,   поражавшие   многоцветным
изобилием выставленных товаров, задержался у подъезда и замер.
   На улицу вышел пожилой человек в коричневом пальто и зеленой  велюровой
шляпе, с аккуратно  упакованным  свертком.  Но  не  пальто  и  не  сверток
привлекли внимание Озерова. Он узнал их  владельца.  Это  был  дядя  Мика,
постаревший, обрюзгший, уже не с черными, а седыми  стрелочками  усов,  но
все с той же  хитрецой  и  наглостью  во  взгляде,  с  той  же  брезгливой
складочкой поджатых губ, с той же бычьей шеей.  Знакомый  облик  изменился
ровно настолько,  что  не  узнать  его  Озеров  не  мог.  Но  он  все  еще
сомневался, не веря ни памяти, ни интуиции,  и  с  напряженным  вниманием,
боясь упустить, проследовал за ним до пивной на перекрестке двух улиц,  до
столика с мраморной пятнистой  доской,  за  который  он  уселся  привычно,
по-домашнему, без слов просигнализировав о чем-то официанту. Озеров  жадно
наблюдал за каждым его движением, как глотал  он  желтую  пену  с  пива  в
большой глиняной кружке и ковырял зубочисткой в противно знакомом  рту.  И
все же Озеров сомневался до тех пор,  пока  к  столику  не  подсел  серый,
обшарпанный  человек,  видимо  давно  уже   утративший   и   самолюбие   и
самоуважение.
   - Пришел, как вы приказали, Дмитрий Силыч, - сказал он по-русски.
   И Озеров понял, что не  ошибся,  что  не  подвели  его  ни  память,  ни
интуиция, что перед ним действительно дядя  Мика,  переживший  и  драп  из
Одессы, и разорение своих хозяев, и процессы над  военными  преступниками.
Новых хозяев нашел дядя Мика, и, должно быть, платили ему не плохо - очень
уж  величественно  и  надменно  заказал  он  подсевшему   кружку   черного
мюнхенского и начал разговор с этаким пренебрежительным превосходством:
   - Стрелять еще не разучился?
   - Никак нет, Дмитрий Силыч. В яблочко.
   - Далеко придется ехать, Титов.
   Подсевший поставил кружку на стол и отодвинулся:
   - В Россию не поеду, Дмитрий Силыч.
   - В России ты нам и не нужен. Не по уму тебе.
   - Куда ж тогда?
   - В жаркие края, Титов. В Африку.
   - А стрелять кого?
   - Кого прикажут. Тебе-то не  все  равно?  Харч  и  выпивка  обеспечены.
Автомат дадут. И крой. - Он пожевал губами и написал  что-то  на  бумажной
салфетке. - Прочел? Запомнил? Скажешь:  от  Волчанинова.  Там  и  контракт
подпишешь и получишь... Как их, ну как они в  родимой  стране  называются?
Подъемные! - вспомнил он и хохотнул, вытирая рукой усы.  -  Не  забыл  еще
родимую-то страну, Титов?
   Серый, обшарпанный человечек молча допил пиво и встал:
   - Премного благодарен, Дмитрий Силыч.
   А Озеров все ждал и ждал, пока не  вышел  на  улицу  дородный  господин
Волчанинов, пока не дошел он до скучного дома у реки, пока не  поднялся  к
себе на пятый этаж и не отомкнул длинным, затейливым  ключом  неприбранную
холостяцкую комнату. Тут и отключился Озеров:  что-то  перехватило  горло,
чуть не вытошнило.
   А сейчас, после экзаменационной шумихи, в  десятом  часу,  когда  школа
наконец опустела и  Озеров  вытянулся  у  себя  на  кровати  и  ждал  сна,
перебирая в памяти цепи ассоциаций,  вот  сейчас  и  вспомнились  опять  и
одесский дядя Мика, и нынешний господин Волчанинов. А главное,  вспомнился
отцовский наказ. Не должен ходить по земле этот человек. А он ходит. И  от
расплаты ушел. "Копейка тебе цена, Андрюшка Озеров!"
   Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, сердце бьется в груди  все
сильнее и на лбу выступают капельки пота. А ведь есть все-таки возможность
расплаты - сама жизнь предоставляет ее. Озеров глубоко  вздохнул,  стиснул
зубы и все забыл, кроме одного. Он припомнил большую грязную реку,  склады
и пристани на берегу и проделал снова тот же "телевизорный" путь,  который
прошел уже раз и который снова привел его в город на Рейне, в неприбранную
холостяцкую комнату. Впрочем, сейчас она была уже  прибрана,  стол  покрыт
зеленой плюшевой скатертью, а знакомый господин  с  седыми  подстриженными
усами пересчитывал, раскладывая по столу, хрустящие денежные купюры.
   Озеров передвинул изображение так, что и стол, и  дядя  Мика  оказались
сбоку, и, повернув браслет, бесшумно шагнул в комнату. Но у дяди Мики  был
волчий слух. Он сейчас же повернулся, прикрыл деньги руками и крикнул:
   - Кто? - и сразу же повторил по-немецки: - Вер ист да?
   Озеров не двигался и молчал, изучающе рассматривая Волчанинова, а тот с
удивительной  для  его  комплекции  быстротой  загнул  над  деньгами  угол
плюшевой скатерти и выхватил из кармана пистолет, похожий на "ТТ":  Озеров
не очень-то разбирался в оружии.
   - Руиг!
   - А вы не узнали меня, дядя Мика? - спросил Озеров, не двигаясь.
   - Руки на стол! - крикнул Волчанинов.
   - У меня нет оружия, - сказал Озеров. -  Вы  приглядитесь,  дядя  Мика:
говорят, я очень на отца похож.
   Волчанинов вгляделся.
   - Петр? - спросил он неуверенно. - То есть... неужели Андрюшка?
   - Вот и узнали, - усмехнулся Озеров.
   - Вроде действительно Петр. Вылитый. Оттуда?
   - Конечно.
   - А зачем? Турист?
   Озеров кивнул.
   - А сюда как вошел? Я дверь запер.
   - Длинным таким ключиком, - засмеялся Озеров.
   Волчанинов  насторожился.  Рука  с  пистолетом  чуть-чуть  дрогнула   и
поднялась.
   - Откуда знаешь?
   - Я многое знаю.
   - Отмычкой открыл? Сдается мне, что ты совсем не турист. Подослали?
   - А что, страшно? Сколько душ вы загубили,  дядя  Мика?  Сколько  людей
продали? И думаете, ушли от расплаты? Не ушли.
   - А ну, клади оружие! - скомандовал Волчанинов. - На стол! Разведчик из
тебя липовый. И учти, не промахнусь.
   Озеров вывернул карманы брюк. Посыпались семечки и крошки хлеба.
   - Нет у меня оружия, видите?
   Волчанинов оскалился недоброй улыбкой.
   - На свои руки рассчитываешь? На приемчики? Как эго у  вас  называется,
самбо или дзюдо? Да я из тебя, милок, одной левой паштет сотворю.
   - Я драться не буду, - сказал Озеров и шагнул вперед.
   - Стоять на месте! - приказал Волчанинов. - Стреляю.
   Озеров повернул браслет. Что увидал Волчанинов, когда  воздушная  среда
между ними  превратилась  в  комнату  Озерова?  Может  быть,  непрозрачную
туманность, какое-нибудь завихрение воздуха, игру света - Озеров не  знал.
Да и не стремился узнать. Укрывшись за своей синей каемкой, невидимый  для
дяди Мики, он продолжал наблюдать за ним. Тот глупо моргал глазами, протер
их, подошел к двери, открыл ее, выглянул и опять закрыл, заглянул под стол
и даже в окно, как будто Озеров мог спрятаться на карнизе.  От  разведчика
всего можно было ожидать, и это отождествление  его,  тихони  и  мямли,  с
представителями одной из  самых  героических  в  нашей  стране  профессий,
пожалуй, больше всего рассмешило Озерова. Но на  войне  -  как  на  войне,
говорят  французы.  Если  тебя  приняли  за  разведчика,  продолжай  игру.
Противник растерян? Атакуй. Чем? Его же оружием.
   Пистолет дяди Мики лежал на столе, охраняя денежные купюры, которые тот
опять принялся пересчитывать. Но былого спокойствия уже не было. Он  то  и
дело озирался, к чему-то прислушивался, оглядывался  то  на  окно,  то  на
дверь. Озеров приблизил изображение, взяв, как говорят  в  кино,  пистолет
крупным планом, создал проходимость, подождал, пока  Волчанинов  потянулся
за очередной пачкой денег, и незаметно, беззвучно снял пистолет со  стола.
Тут даже  волчье  чутье  бывшего  гестаповца  не  обнаружило  исчезновения
пистолета. Дядя Мика продолжал свою бухгалтерскую работу.
   И тут Озеров вышел снова, на этот раз из предосторожности оставив между
собой и противником стол. Дядя Мика  так  и  застыл  с  разинутым  ртом  и
остекленевшим взглядом. Одно чувство владело им - ужас. Он уже ни о чем не
спрашивал и ничего не старался понять. Только  правая  рука,  как  протез,
механически шарила по столу.
   - Он у меня, - сказал Озеров и показал пистолет.
   - Когда взял?
   - А разве это важно? - рассмеялся Озеров.
   - Застрелишь?
   - Обязательно.
   - За что?
   - Умный вы человек, дядя Мика, а задаете глупейший вопрос. Знаете,  что
мне отец сказал перед арестом? "Не должен ходить по земле  этот  человек".
Это о вас.
   - Так когда это было? - с наигранным смирением заговорил Волчанинов.  -
Война тогда шла, Андрюша. Все воевали - кто с кем. Ну, мы с твоим отцом  в
разных лагерях оказались, бывает. Да ведь кончилась война-то. Давным-давно
кончилась.
   Озеров не выдержал. До сих пор он говорил спокойно и тихо, а  здесь  не
смог.
   - Для кого кончилась? - закричал он. - Для честных людей  кончилась.  А
для вас - нет. Это  ваша  профессия.  Чужой  кровью  торговать.  И  сейчас
подторговываете. Продали Титова? Продали.
   - Я ошибся, - прошептал Волчанинов.
   - В чем?
   - В тебе. Сказал, что ты липовый разведчик. А ты даже об  этом  знаешь.
От него?
   - Кому что скажет этот проданный человек? - Озеров указал пистолетом на
пачку денег. - Вот это больше говорит. Плата за головы?
   - Бери! - прохрипел Волчанинов и подвинул деньги на край стола.
   - Ничему вы не научились, дядя Мика, - вздохнул Озеров.
   "Неужели выстрелю? - подумал он. - Выстрелю".
   Должно быть, это понял и дядя Мика.
   - Это самосуд, Андрюша, - заторопился он. - Не похвалят за это  у  вас.
Судить еще будут за самоволку.
   - Оправдают, - убежденно сказал Озеров и прицелился.
   - Цу хильфе! - завизжал Волчанинов. - Шнель! Шнель!
   Но Озеров уже нажал курок. Пистолет негромко хлопнул несколько  раз,  и
тело Волчанинова начало медленно оседать на  пол.  Дальнейшего  Озеров  не
увидел: отшвырнув пистолет, он ушел к себе в комнату,  а  через  несколько
минут все происшедшее приобрело какую-то отчужденность,  словно  случилось
не с ним, а где-то было прочитано или  увидено  в  кино.  Словно  не  было
совсем в его  жизни  ни  далекого  города  на  Рейне,  ни  дяди  Мики,  ни
автоматического пистолета с глушителем. Даже волнения не было -  наоборот,
какое-то чувство облегчения  наполняло  его,  дышалось  легко  и  думалось
беззаботно, как в детстве.
   И вместе с тем в нем подымалось, росло, тревожило и требовало  каких-то
важных  решений  другое  чувство  -  желание  покончить  с  браслетом,   с
единоличным владением этой лампой  Аладдина,  с  одинокими  прогулками  по
глобусу, с их неразделенными радостями и неоправданным риском. Конец  дяди
Мики был последним приключением, которое привело Озерова  к  сознанию  его
ответственности перед государством и обществом. Он понимал,  что  обладает
секретом огромного научного значения, может быть государственной важности,
и что новая Шехеразада должна была придумать и новый конец его сказки.  "А
я знаю эту Шехеразаду", - весело подумал Озеров и взглянул на  часы.  Было
около одиннадцати. "Хмелик, наверно, еще не спит. Хорошо  бы  поймать  его
одного".
   И Хмелик, к счастью, был совсем один, сидел у того же стола, на который
с неба свалилась к нему нитка жемчуга, и  что-то  писал.  Озеров  вошел  к
нему, как Мефистофель к Фаусту, и остановился у  стола,  ожидая  привычной
реакции на чудо.
   Но ее не последовало. Хмелик не вскочил, не разинул рта  и  не  выпучил
глаз; он просто поднял голову, критически посмотрел на него, оглянулся  на
дверь, сразу поняв, что этим путем Озеров войти не мог, и спросил:
   - Ты не галлюцинация?
   - Нет, - улыбнулся Озеров, - это я сам.
   - И не привидение?
   - Кентервильское привидение у Оскара Уайльда жаловалось на ревматизм, -
со вздохом произнес Озеров. - Я тоже хочу пожаловаться.
   - И тоже на ревматизм?
   - Нет, на чудеса. Например, я только что убил человека.
   - Бывает, - сказал Хмелик. - Садись, старик. Рассказывай.



ГЕОМЕТРИЧЕСКИЙ ПАРАДОКС. ПОИСК В СЕВЕРНОМ МОРЕ

   Озеров  рассказал.  Рассказчик  он  был  плохой,  то  и  дело  путался,
повторялся, мямлил и все время подозрительно и  с  опаской  поглядывал  на
Хмелика: поверит ли? Он словно пристреливался к слушателю, повторяясь  так
часто, так упорно возвращался к совсем  уже  несущественным  деталям,  что
даже железный Хмелик не выдержал и улыбнулся.
   - Не веришь? - насторожился Озеров.
   - Почему? - пожал плечами Хмелик. - Верю.
   - А улыбаешься.
   - Медлитель ты. Типичный. Открыл  второстепенные  свойства  браслета  и
умиляешься. Главное же не в этом.
   - Перехожу к главному. Между прочим, оно с тобой связано.
   Если Озеров рассчитывал удивить Хмелика, то он опять ошибся.
   - Знаю, - сказал Хмелик и бросил на стол злополучную нитку жемчуга. - С
этого все и пошло?
   - С этого?
   - Где взял?
   - Где-то в Лондоне. На витрине. Потом не мог вспомнить где.  А  тут  ты
подвернулся с Валей.
   - В синей каемке?
   - Потом в оранжевой.
   - Понятно, - усмехнулся Хмелик, - нуль-переброска украденных ценностей.
   - Почему же ты не загнал?
   - Между прочим, красная цена этой цацке три рубля. Дешевле "Столичной".
   - А как же золото?
   - Оно той самой пробы, которую негде ставить. Валяй дальше.
   Дальше пришлось рассказать о ящерице и  о  приключении  в  Рио.  Хмелик
поморщился. Зато конец дяди Мики вызвал у него поощрительное оживление.
   - Неужели выстрелил? Врешь!
   - Честное слово.
   - И попал?
   - Как будто. Я не дожидался... - Озеров не удержался от вздоха.
   Хмелик захохотал:
   - Неужто жалко?
   - Ну, знаешь... все-таки убить человека!
   - Во-первых, ты не знаешь, убил или только ранил. А во-вторых,  это  не
человек. Клопов морят, гадюк давят, а таких вешают.  А  тут  вместо  петли
пуля. Даже гуманно. В общем, не будем задерживаться на  сей  полезной  для
человечества акции. Закругляйся.
   - Все.
   - Что - все?
   - Последний опыт. Кентервильское привидение в гостях у  физика.  Теперь
ты знаешь не меньше меня.
   - Но и не больше. - Хмелик оттолкнулся от кресла и зашагал по  комнате.
- Чем дальше мы ушли  от  пресловутого  Аладдина?  У  него  лампа,  у  нас
браслет. Он тер ее тряпочкой и получал, что заказывал. Ты крутишь  браслет
и получаешь  примерно  то  же.  Словом,  в  руках  у  тебя  устройство,  о
конструкции и принципах работы  которого  мы  знаем  только  то,  что  оно
настроено на твои биотоки и создает в реальной действительности  физически
достоверный геометрический парадокс.
   - Почему парадокс?
   - А по-твоему,  не  парадоксально  то,  что  пространство,  которое  ты
считаешь  плоским,  искривляется  настолько,  что  любые  две  его   точки
соединяются в одну, притом с полнейшей физической достоверностью.
   - А почему браслет не снимается?
   - Потому что соединилось несоединимое - синтетический материал браслета
с живой тканью руки. У нас это уже  делается:  полубиологические  протезы.
Есть  такая  белковая  ткань  -  коллаген.  Она  и  приживает   синтетику,
рассасываясь в организме. Но как произошел сплав живого и неживого в твоем
случае, гадать трудно. Приживление полное, даже с утратой видимости.
   - А происхождение браслета? Откуда он? Ты же физик.
   Хмелик воздел руки к небу.
   - Падре, я верил в вас, как в бога! Нет, старик, я не Саваоф, а простой
кибернетик, и двери в антимир мне  не  подчиняются.  Не  выпучивай  глаза:
антимир - к слову. В данном случае - просто сосуществующий мир  с  тем  же
знаком. Ну вот, должно быть, там и нашли  способ  сближения  пространства,
этакого нуль-перехода в пределах планеты. И к нам такой переход ищут. Я бы
в  твою  колдовскую  рощу,  -  назидательно  прибавил  Хмелик,  -  научную
экспедицию послал, встретились бы  наши  братья  по  разуму  с  понимающим
товарищем. А то напоролись на полиглота-собственника.
   - Кончай треп! - вскипел Озеров. - Я и не собираюсь скрывать  от  науки
эту штуковину. Ты первый...
   Хмелик измерил его насмешливым взглядом.
   - Садись, благодетель человечества. Лингвист-филантроп. Блаженствовал с
кругосветным  билетом  Кука  без  паспортов  и  виз,  а  теперь:  "Хмелик,
объясни!" Да за эту неделю мы бы доклад в Академию наук подготовили.
   - Между прочим, из "Хмелик, объясни" ничего не вышло, - заметил Озеров.
   - А что ты хочешь? Формулу? Да ее сам Колмогоров  не  выведет.  Система
сложная, что-то вроде "черного ящика", о конструкции которого мы ничего не
знаем. Математическим языком ее не запишешь. Алгоритм неизвестен.  Что  же
можно  предположить?  То,  что  у  нее,  как  у  всякого  кибернетического
устройства, есть "входы" и "выходы". На "входы"  поступает  географическое
понятие или зрительное представление о нем, а с "выходов" - окно  с  синей
каемочкой или дверь с  оранжевой.  Сиречь  нуль-проход.  Географию  машина
знает лучше нас с тобой, может найти любую точку на карте.
   - Я все удивляюсь почему. Ведь это география нашего мира.
   - А может быть, у них та же география. И Лондон  на  том  же  месте,  и
Париж. Вероятно, совсем другие, но место-то одно. На том же меридиане.
   Оба умолкли, подавленные сложностью удивительной и едва  ли  объяснимой
загадки.
   - Будем ставить опыт, - сказал Хмелик. - Сначала положим на место  этот
фальшивый жемчуг. Туда, где ты его взял.
   - Я не помню, где я его взял, - печально промолвил Озеров.
   - Улицу не помнишь?
   - Ни улицу, ни дом. Кто знает, сколько ювелирных магазинов в Лондоне. А
браслет сам найти не может.
   -  Ты  забываешь,  что  это,  возможно,   кибернетическое   устройство.
Следовательно, у него есть "память". Если он  показал  тебе  эту  витрину,
значит, он ее запомнил. А что ты запомнил на этой витрине?
   - Только подставку, на которой лежало ожерелье.
   - Вот и представь себе эту подставку. Поотчетливей и покрупней.
   Озеров задумчиво повернул браслет.  И  мгновенно  перед  ними  в  синем
"окошке" материализовалась хрустальная подставка с точно такой  же  ниткой
жемчуга, какая лежала у них на столе. Оба захохотали.
   - Дай-ка я положу, - возбужденно сказал Хмелик.
   Озеров  превратил  "окно"  в  "дверь",  и  Хмелик  с   каменным   лицом
осторожно-осторожно водрузил одно ожерелье на другое. Подставка с жемчугом
растаяла в воздухе.
   - Чудовищно интересно, - сказал Хмелик. Он уже не глядел на Озерова,  о
чем-то задумавшись.
   Оба молчали. Один - с  чувством  гордости,  как  обладатель  Аладдинова
чуда, другой - сосредоточенно  размышляя  о  каких-то  неведомых  партнеру
перспективах. Хмелик молчал долго. Озеров уже два раза спрашивал его: "Ну,
а теперь что?" Но Хмелик словно  не  слышал  вопроса.  Наконец  он  достал
тоненькую папку бумаг,  скрепленных  в  скоросшивателе,  просмотрел  их  и
сказал, словно подумал вслух, явно не обращаясь к Озерову:
   - Они выехали в четверг, - он загнул два пальца,  -  значит,  только  к
утру будут в Лондоне. Сейчас, должно быть, где-то в Северном море.  У  нас
первый час; у них, очевидно, десятый. Самое время - никто не спит.
   - Ты о чем? - спросил Озеров.
   - Надо найти наш теплоход. Следует курсом  Ленинград  -  Лондон,  через
Кильский канал и Северное море.
   - Зачем тебе?
   - Треба одного человечка повидать. Срочно. Едет в Лондон  на  симпозиум
по вопросам машинного перевода.
   - А ты при чем?
   - Материалы к докладу вместе готовили. И тема общая: задачи  дискретной
экстраполяции. Да ты, гуманитарий, все равно не поймешь.
   - Почему? - обиделся Озеров. - Как-никак  имею  некоторое  отношение  к
языкам.
   - Вот именно:  некоторое.  Не  зная  языка,  не  переведешь.  А  машина
переводит. Когда Игорь уже уехал - этот самый хлопец и есть, - мы  кое-что
сделали в группе. Буквально позавчера. У  нас  было  шестнадцать  образцов
перевода с грузинского на арабский. И ничего больше -  ни  грамматики,  ни
словарей. И представь себе: чисто формальными автоматными методами удалось
правильно перевести кусок совсем нового текста. Ты  соображаешь,  что  это
для математики?
   - Почему математики? - не понял Озеров.
   -  Чудак,  суть-то  ведь  в  алгоритмах,   перерабатывающих   буквенную
информацию. Игорь с этого и начнет. А вот  с  такой  тетрадкой,  -  Хмелик
торжественно потряс скоросшивателем, - совсем другой вес получится. Как  в
боксе. Из полусреднего в полутяжелый.
   Озеров задумался. Идея Хмелика казалась все более неосуществимой.
   - А  как  искать  теплоход?  Телевизорным  способом?  Елозить  по  морю
туда-сюда? Между прочим,  это  сотни  тысяч  квадратных  километров.  И  в
темноте. Это тебе не улица - фонарей нет.
   - Там другой пояс времени. Еще не ночь.
   - Сам по себе браслет не найдет, - продолжал сомневаться Озеров, - а  я
этот теплоход даже на фото не видел.
   - Другие видел. А все пассажирские лайнеры примерно на одно лицо. Кроме
того, я дам координаты. Это во-первых. Теплоход  белый,  однотрубный,  над
трубой,  вероятно,  витки  дыма,  на  корме  крупно   название   "Эстония"
латинскими буквами. На носу тоже. Представить сможешь. А во-вторых, у  нас
есть карта с маршрутными рейсами. - Хмелик достал  атлас,  раскрыл  его  и
ткнул карандашом в Кильский канал. - Пунктирчик видишь?  Это  и  есть  наш
рейс. Заводи игрушку и веди карандашом по пунктирной линии прямо к берегам
Англии. До конца не доводи: они еще в пути. Браслет  -  устройство  умное:
поймет.
   Озеров  посмотрел  на  карту,  повернул  браслет,   провел   карандашом
требуемую линию и представил себе вечернее море без берегов, темную, почти
черную пучину с завихряющимися барашками волн. Таким оно и предстало перед
ними,  обрезав  половину  комнаты;  возникло  в   кипучем,   стремительном
движении, как  будто  они  с  Хмеликом  наблюдали  его  с  низко  летящего
вертолета или с борта морского быстроходного катера, Хмелик даже взвыл  от
восторга:
   - Настоящее! Чудеса в решете!
   - Все настоящее, - сухо сказал Озеров, - только теплохода нет.
   - Найдем, - объявил Хмелик, - я в эту игрушку верю. Настраивай  его  на
теплоход, настраивай! - закричал он. - Большой, высокий, широченная труба,
дым клубится, на корме - "Эстония" латинскими буквами. Что такое латинский
шрифт, браслет, конечно, не  знает,  ты  представь  зрительно.  Подхлестни
мозг, старик, воспроизведи картину. Ей-богу, не трудно.
   Озеров вспомнил теплоходы в одесском  порту  и  моментально  представил
себе круглую высокую корму с крупной латинской надписью. И  она  появилась
перед ними, вырванная невидимым  джинном  из  бескрайней  водяной  пучины,
слитного свинца моря и неба.
   - Нашли! - радостно прошептал Хмелик и толкнул Озерова. - Объезжай.
   Озеров повиновался, и лайнер повернулся к  ним  боком;  его  высоченный
борт уходил под потолок комнаты, обрезанный  синей  светящейся  ленточкой.
Казалось, можно было коснуться белой металлической обшивки. Хмелик  так  и
сделал, но его рука вошла в борт, как в воздух.
   - Понятно,  -  сказал  он,  -  касание  не  полное.  Следующий  этап  -
нуль-проход. А какая каемочка?
   - Оранжевая, я говорил уже. А почему они светятся?
   - Откуда я знаю? Перед нами физически  необъяснимое  чудо.  По  крайней
мере, законами нашей физики. Во всяком случае, это не аргон и неон.  Можно
предположить  какие-то  атмосферные  явления  на  границах  слоев  воздуха
различной плотности, но лучше подумать скопом. Тут много умов понадобится.
   Белая  стена  борта  растворилась  в  пустынной  прогулочной  палубе  с
покинутыми уже шезлонгами и закрытыми оконными жалюзи кают первого класса,
- это Озеров подумал о населении теплохода. Невидимый объектив телевизора,
как ножом, разрезал всю линию примыкающих к борту кают, но Игоря Хмелик не
обнаружил. Звуки рояля, доносившиеся из открытых дверей, привели в голубой
салон, где одиноко музицировала седая горбоносая дама.  За  мелькнувшей  в
коридоре белой  курткой  официанта  проследовали  в  ресторан,  светлый  и
шумный. Медленно маневрировали  между  столиков,  разглядывая  пассажиров.
Озеров чувствовал, как пальцы Хмелика все сильнее впиваются в его руку,  и
наконец Хмелик вскрикнул:
   - Стой! Он.
   Озеров  увидел  близорукого  блондина   лет   тридцати,   с   аппетитом
обсасывающего куриную  косточку.  Его  модный  элегантный  костюм  радужно
поблескивал в свете люстры, как нефтяная пленка на мокром асфальте.
   - Где будем выходить? - спросил Озеров.
   - Погоди, не отключайся, - заторопился Хмелик, открыл шкаф и принес два
пиджака. - Мы с тобой примерно одной комплекции, а то  как-то  неудобно  в
одних рубашках. Все-таки заграничный рейс.
   Озеров поднял "окно" до шлюпочной палубы. Здесь в  окружении  огромных,
затянутых брезентом шлюпок можно  было  высадить  целый  десант.  В  свете
далекого фонаря виднелись надраенные доски  палубы  с  просмоленно-черными
стыками. Озеров, перешагнув оранжевую ленточку, постучал каблуком по  этим
доскам.
   - Еще один парадокс - арифметический, - обернулся он к Хмелику. -  Чему
равен человеческий шаг? В данном случае  тысяче  километров.  А  может,  и
двум.
   - Давай, давай, - подтолкнул его  Хмелик,  -  пошли,  -  и  прыгнул  на
палубу.
   За ним Озеров. И сразу все, что осталось позади, - Москва,  набережная,
их восьмиэтажный дом, комната Хмелика - скрылось за сумеречной мглой  моря
и неба. В пролете  палубы  гулял  соленый  морской  ветер.  Глубоко  внизу
пенились неразличимые в брызгах вороненые волны.
   - Валька, наверно, уже пришла и потрясена: меня нет и  записки  нет.  А
как хорошо, Андрей! - проговорил Хмелик, впервые называя Озерова по имени.
Глаза его искрились неподдельным восторгом. - Как жаль,  что  человечество
еще не владеет этим открытием!
   Они спустились по трапу двумя этажами ниже и вошли в  ресторан.  Хмелик
решительно подошел к уже знакомому столику и, указав Озерову на  свободное
место, спросил не без лукавинки в голосе:
   - Может быть, разрешите присесть?
   Блондин в поблескивающем костюме, не узнавая, а может быть,  просто  не
вглядываясь, кивнул.
   - Недели не прошло, а он уже не узнает друзей и соратников. Ау,  Игорь,
ку-ку!
   Игорь положил на стол обкусанный ломтик хлеба и надел очки.
   - Севка! - воскликнул он. - Ты или не ты?
   - "Кто знает, ты явь или призрак... ты будешь ли, есть ли, была ль?"  -
продекламировал Хмелик.
   Зрачки Игоря за очками разлились до белков.
   - Откуда вы? Каким образом? - И вдруг с  ноткой  испуга:  -  Что-нибудь
случилось?
   - Случилось. - Хмелик положил на стол  свою  папку.  -  Пока  ты  плыл,
Лялька целый кусок выдала.
   - Какая Лялька? - спросил Озеров.
   - Наше кибернетическое сокровище.  Не  мешай,  -  отмахнулся  Хмелик  и
продолжал, почти гипнотизируя Игоря. - Еще при тебе  Мишка  Поливанов  над
программой работал?
   - При мне, - кивнул Игорь. - С грузинского на арабский. Не поет.
   - Запела, - сказал Хмелик. - Данелия произвольный текст взял. Из  курса
статистической физики на грузинском. В  основе  программы  те  же  образцы
перевода. Мы даже  букв  не  знаем,  ни  грузинских,  ни  арабских,  -  он
обернулся к Озерову, - а она выдала.
   - А верно? - усомнился Игорь. - Вдруг абракадабра?
   - Сверяли. Вот погляди, - он  подтолкнул  папку  к  Игорю,  -  тут  все
данные.
   Игорь медленно перелистал подшитые записи, потом начал читать. О чем-то
спросил Хмелика, тот ответил. Еще вопрос и ответ, но для Озерова  с  таким
же успехом разговор мог продолжаться и по-грузински и по-арабски.
   - ...точнейшая обработка буквенной информации.
   - ...дискретная экстраполяция отображения.
   - ...а правила эквивалентных преобразований?
   - ...а язык для сокращенных записей алгоритмов?
   - А закусить здесь можно? - не выдержал Озеров: с подноса  проходившего
мимо официанта пахло чем-то невыносимо вкусным.
   - Идея!  -  хохотнул,  отвлекаясь  от  разговора,  Хмелик  и  остановил
официанта: - Сообразите нам что-нибудь из ужина. Только быстро.
   - Шницель?
   - Два и бутылку рижского. А ты, Игорь, рассчитайся  и  ступай  к  себе.
Доклад дополнять придется: как-никак новый компонент!
   Игорь нерешительно поднялся; что-то его смущало.
   - А как вы догнали нас? На самолете?
   - На вертолете. Иди.
   - А с каютой как? Устроились?
   - В салоне на рояле. Иди, иди!
   - Мистика, - пробормотал Игорь, - ей-богу, мистика.
   - Физика! - заорал Хмелик. - Чистая физика!
   Игорь ушел с драгоценной  папкой,  а  Хмелик  с  Озеровым  молча  доели
принесенный официантом шницель и так же молча поднялись на  палубу.  Из-за
облака выглянула луна,  разрезав  черную  гладь  моря  блестящим  клинком.
Хмелик сказал мечтательно:
   - Теперь только я понимаю твои приключения, Андрейка. Это  как  магнит.
Неплохо бы так скоротать ночь в каком-нибудь шезлонге, а утром в Лондон.
   - Зачем ночь коротать? - равнодушно заметил Озеров. - Можно и  прямо  в
Лондон. Хоть сейчас.
   - Нет уж, не надо, - вздохнул Хмелик. - Давай в Москву.



ЧЕЛОВЕК-БРАСЛЕТ. ПО МАРШРУТАМ ЖЮЛЯ ВЕРНА

   Озеров пришел к Хмелику обычным евклидовым путем, поднявшись  на  лифте
вместе с высоким, тщательно одетым и похожим на  англичанина  человеком  с
проседью в коротко подстриженных  волосах.  Это  был  коллега  Хмелика  по
университету, профессор с физфака Сошин. Следом пришел уже  совсем  седой,
но значительно менее отутюженный профессор-геолог Гиллер. Их уже ожидали и
бурно приветствовали хозяин и его ровесники -  хирург  Губин  и  океанолог
Минченко.
   Стол из комнаты был вынесен, хотя  Озеров  уверял,  что  он  ничему  не
помешает. Вместо стола водрузили на тумбочке привезенный  с  электрозавода
прожектор.
   - Это зачем? - удивился Озеров.
   - Увидишь, - загадочно ответил Хмелик.
   Он зашторил окно, и в полумраке  браслет  Озерова  тотчас  же  приобрел
видимость, освещенный изнутри слабым розоватым мерцанием. А в  двух  шагах
сквозь щель между шторами властно пробивался воскресный солнечный день,  и
его пронизанные пляшущими пылинками лучики делили затемненную  комнату  на
две зоны. В одной разместились  хозяин  и  гости,  в  другой  должно  было
открыться им непостижимое озеровское "окно".
   - Леди и джентльмены, - с иронической торжественностью начал Хмелик,  -
коллеги!  Наша  авторитетная  аудитория  включает  двух  докторов  и  трех
кандидатов наук  по  специальностям,  непосредственно  заинтересованным  в
эксперименте. Каждый о  нем  уже  в  общих  чертах  информирован.  Поэтому
симпозиум по вопросам работы уникального кибернетического  устройства  под
условным названием "человек-браслет" можно считать открытым.
   - Нельзя ли серьезнее? - недовольно  откликнулся  Сошин.  -  Я  вас  не
узнаю, Хмелик.
   - Это совершенно сознательно, Павел Викторович.  Эксперимент  настолько
необычен, настолько граничит с чудом, что какая-то  доза  юмора  -  просто
средство  самозащиты.  Когда  я  увидал  это  в   первый   раз,   сознание
собственного бессилия, невозможности научно объяснить увиденное  подавляло
чуть ли не до отчаяния.
   Хмелик  воспользовался  паузой,  последовавшей  за  его   репликой,   и
продолжал:
   -  Озеров   уверяет,   что   нашел   обыкновенный   металлический   или
пластмассовый браслет. Правда, странно теплый для  металла  или  пластика.
После того  как  надел  его  на  руку,  браслет  исчез.  При  дневном  или
электрическом свете он невидим. Почему? Только  в  темноте  возникает  это
мерцающее розовое свечение. Опять почему? Каковы причины этой прозрачности
и свечения? Какова их физическая природа? Мы не  можем  объяснить  это  ни
умозрительно, ни экспериментально. А каким  образом  браслет  стал  частью
организма человека, как произошло это сращение живого и неживого? Это твой
департамент, Губин. Проверь.
   Губин осторожно пощупал светящееся кольцо на руке Озерова.
   - Это живая ткань, - сказал он. - Твердая и в то  же  время  подвижная.
Впечатление перемежающейся опухоли. Дичь какая-то. Медицина знает  примеры
приживления синтетических материалов. Есть даже средства специальные.
   - Колларген? - спросил Хмелик.
   - Не  только.  Здесь  и  вещества,  препятствующие  свертыванию  крови.
Полагаю, однако, - задумчиво прибавил Губин, - что  вживление  происходило
другим путем, нам неизвестным. Может быть,  это  совсем  не  синтетика,  а
биоткань.
   - Но ведь это же механизм, - заметил кто-то.
   - Я назвал его микрокибернетическим устройством чисто условно, - сказал
Хмелик. - Возможно, это еще более сложная, неизвестная  нам  система.  То,
что удалось обнаружить экспериментально, - она, сращиваясь с  человеческим
организмом, настраивается на его биотоки и, как волшебная лампа  Аладдина,
выполняет мысленные приказы хозяина. Какие именно и как именно, вы  сейчас
увидите. Предпошлю только маленькое  введение.  Помните  старый  пример  с
двумя точками на листе бумаги? Согнув этот лист, вы совмещаете их в  одну.
Браслет Озерова делает это с нашим  трехмерным  пространством  в  пределах
планеты, причем ни расстояния, ни природные или искусственные  препятствия
не играют никакой роли. Видимо, в  мире,  откуда  появился  этот  браслет,
известны   какие-то   свойства   пространства   -   времени,   позволяющие
регулировать положение  двух  точек  на  карте  с  максимальной  точностью
наводки.   Парадокс   неевклидовой   геометрии   приобретает    физическую
достоверность, сказка о сапогах-скороходах становится былью.
   Хмелик понимал,  что  не  объяснит  и  сотой  доли  того,  что  покажет
демонстрация браслета в действии, но не мог отказать себе  в  удовольствии
изложить уже продуманные и выношенные умозаключения.
   - Загадочную для нас  "работу"  браслета,  -  торопливо  продолжал  он,
словно боясь, что его прервут особенно  нетерпеливые  слушатели,  -  можно
сравнить  с  нейронными  процессами  в  мозгу:   он   принимает   сигналы,
поступающие на "входы", и выдает  с  "выходов"  готовые  решения.  Есть  в
кибернетике  устройство,  реализованное  Ньюэллом,  Шоу  и  Саймэном.  Оно
последовательно  преобразует  исходную  ситуацию,  пока  она   не   станет
"конечной". Аналогично, по-моему,  функционирует  и  браслет.  К  примеру,
исходная ситуация - мысленный приказ Озерова: найти и показать  набережную
Ист-ривер в Нью-Йорке. Ситуация преображается так: на  запрограммированной
карте мира устройство находит  Нью-Йорк,  остров  Манхэттен  и  набережную
Восточной реки.  Затем  сближаются  исходная  и  конечная  точки.  Границы
касания очерчены синим светом. Видите?
   В повисшем посреди комнаты широком озеровском "окне"  возникло  видение
ночной набережной - черный каменный парапет, электрический  фонарь  и  его
отражение в черной воде. Проплыла мимо такая же черная спина полицейского.
Громыхнул высоко нагруженный бочками  грузовик.  Где-то  на  реке  загудел
катер.
   Все молчали, как бы соглашаясь, что словами  тут  ничего  не  выразишь.
Только Валя спросила робко:
   - А почему так темно?
   - Потому что в Нью-Йорке ночь, - отрезал Хмелик  и  кивнул  Озерову.  -
Отключайся, старик.
   Видение вместе с "окном" растаяло в воздухе.
   - Видите, как точно и безошибочно работает  устройство,  -  возбужденно
продолжал  Хмелик.  -  Допустим  теперь,  что  на  "входы"  поступает   не
географическое понятие, а конкретный зрительный образ. Андрей, давай  нашу
набережную.
   В синей, светящейся каемке вновь появившегося "окна" зашумела в пламени
июньского солнца знакомая всем набережная Москвы-реки возле их дома.
   - Обратите внимание, наводка почти  мгновенна.  Воспроизводится  образ,
уже когда-то  запечатленный  браслетом  в  своей  механической  памяти.  А
емкость этой памяти колоссальна. Она вмещает, во-первых, всю  карту  мира,
точнейший  оттиск  планеты,  без  масштабных  приближений.  Ни   в   одном
генеральном  штабе  такой  карты  нет.  Во-вторых,  она  хранит  все,  что
воспроизводит. Все увиденное с ее помощью  Озеровым  в  течение  всей  его
жизни будет вложено в эту  память.  А  я  думаю,  что  время  действия  ее
практически не ограничено каким-либо числом человеческих жизней. И  мы  не
знаем, первым ли ее информатором стал Озеров или  ему  предшествовали  его
братья по разуму? И сколько их было? И какую информацию накопила машина? И
почему мы тогда не  можем  поставить  знак  равенства  между  емкостью  ее
биомеханической памяти и вместимостью памяти современного человека? А  эта
вместимость достигает гигантской  цифры,  в  десять  в  двадцатой  степени
условных единиц информации, что,  в  общем,  равно  всему  информационному
фонду любой из крупнейших мировых библиотек. Павел Викторович морщится:  я
не привожу источников этих подсчетов, кстати говоря, не моих, а математика
Джона Неймана. Профессору они известны, а  остальные  могли  прочитать  об
этом в одном из наших журналов.
   Последовавшее молчание было  долгим  и  почему-то  неловким.  Озеров  с
любопытством отметил, что все глядели на браслет - не на него. Для них  он
был только уникальным кибернетическим устройством. "Как в цирке, - подумал
он, - человек-змея, человек-молния, человек-браслет. Смешно".  А  с  каким
удовольствием он снял бы этот проклятый браслет и подарил тому же Хмелику.
Увы!
   Гиллер первым нарушил молчание.
   - Считаю себя не вправе участвовать в  экспертизе.  Я  не  физик  и  не
географ и не вижу, возможности использовать эту штуку для  нас,  геологов.
Разве только как средство транспорта или для спасательных работ. Не знаю.
   Вместо ответа Хмелик подтолкнул Озерова:
   - Режь вниз, Андрей.
   - Куда? - не понял тот.
   - Под землю. Вообрази, что ты бур и со скоростью автомашины  врезаешься
в недра. Крой насквозь. До Австралии...
   - Вы с ума сошли, Хмелик, - оборвал его Гиллер, но продолжить не успел.
   В синей каемке "окна" посреди комнаты поползло что-то  мутное,  ровное,
то светлея, то темнея до черноты, то опять светлея и перемежаясь белеющими
прожилками.
   - Валя, прожектор! - крикнул Хмелик. - Вполсилы. Не полный.
   Включенный прожектор осветил светло-серые неровные массы.
   - Граниты, - прошептал Гиллер, резко выдвинув стул вперед.
   Сейчас он мог дотронуться до скользящей вверх гранитной стены.
   Серая стена вдруг рассыпалась разноцветной мозаикой.
   - Ого! - сказал кто-то.
   Озеров по голосу не разобрал кто, но не оглянулся, боясь "отключиться".
   - На сколько мы спустились? - спросил тот же голос.
   - Наверно, на  несколько  километров,  -  откликнулся  Хмелик.  -  Ведь
спускаемся с автоскоростью. Что это?
   - Кристаллы горного хрусталя, - пояснил Гиллер и тихо спросил  Озерова:
- А можно глубже?
   Пестрая, с отливами каменная стена помутнела,  стала  матово-черной,  и
вдруг  чернота,  сначала  слабо,  а  потом  все   сильнее   отсвечивающая,
превратилась в сверкающий поток расплавленного металла.
   - Магма, - сказал Гиллер. - Прожектор не нужен.
   - Какая глубина?
   -  Трудно  сказать.  Думаю,  больше  пятидесяти  километров.  Вы   что,
действительно собираетесь добраться к центру Земли?
   - Хотите сию минуту?
   - Никоим образом. Попрошу прекратить опыт.
   - Озеров, не отключайся, - предупредил Хмелик. - Почему, профессор?
   - Опыт должен быть  поставлен  научно.  Мне  потребуется  киносъемочная
аппаратура, звукозаписывающие приборы, другая сила освещения.
   - Может быть, создать проходимость? - засмеялся Хмелик.
   - Вам двойка по геологии, - сказал  Гиллер.  -  Даже  на  этой  глубине
температура больше двух тысяч градусов.
   - Я пошутил, профессор. Отбой, Андрей.
   "Окно" исчезло.
   - Твоя очередь, Минченко. Ставь задачу.
   - Я тоже? - растерялся океанолог.
   - Я тебя не в кино приглашал. Давай точку в океане, где поглубже.
   - Может быть, Тускарору?
   - Я там плавал, - вмешался Губин. - Скучные воды. А если  Атлантический
океан?  Я  где-то  читал,  что  для  глубоководных  экспедиций   Атлантика
интереснее.
   - Глупости вы читали, - поморщился Минченко. - Но  можно  и  Атлантику.
Там  есть  глубоководные  впадины.  Например,  близ  острова  Мадейра.  На
параллели Северной Африки.
   Хмелик опять подтолкнул Озерова.
   - Может быть, Атлантиду найдем, - засмеялся он. - Давай, Андрюша. Океан
синий-синий, густое индиго. Южное солнышко. Какая-нибудь мурена  плещется.
Следите, товарищи: на "входы" устройства поступает  точка  на  карте  плюс
зрительный образ. Подождем "выходов". У меня секундомер. Засекаю.
   Озеров подумал: "А зачем спешить?" Браслет не им повинуется, а ему. И в
каких дьявольских ситуациях! По маршрутам Жюля Верна: путешествие к центру
Земли и восемьдесят тысяч лье  под  водой.  И  почему  она  синяя?  Скорее
темно-зеленая. А на поверхности, наверно, стальная, как в Одессе. И  ветер
гонит волну с барашками. А где это? На параллели Северной Африки.  Значит,
южнее Гибралтара. Близ острова Мадейра. Ну что ж, браслет найдет.
   И браслет нашел: океан возник в комнате в двух шагах от них, не синий и
не зеленый,  а  перламутровый,  расцвеченный  солнцем  и  в  то  же  время
зловещий, с высоким кипеньем волн, как на полотнах Айвазовского. Редко кто
видит такой океан  так  близко.  Только  смельчаки  спортсмены,  участники
океанских регат. С берегов он не тот,  а  с  борта  лайнеров  далек  и  не
страшен. Здесь же, в комнате, шла волна высотой в три  метра  и  таяла  за
синей горящей  полоской.  Даже  привыкший  к  метаморфозам  "окна"  Озеров
невольно поежился, а сидевшие рядом отодвигались все дальше и дальше - так
пугающе близко вздымалась сверкающая водяная стена.
   - А ведь красиво! - вздохнул Губин.
   Шум волны заглушил его.
   - А что, если создать проходимость?
   - С ума сошел, захлестнет!
   Озеров поднял "окно" повыше.  Океан  теперь  шумел  внизу.  Из  комнаты
открывалась его бескрайняя серо-голубая даль.
   - Тут и дна нет.
   - Дно есть, - сказал Минченко. - Шесть километров вниз.
   - С автоскоростью? - спросил Озеров.
   - Зачем? Как в лифте. Четверть часа - и песочек.
   За "окном" встала  темно-зеленая  водяная  толща.  Солнечный  свет  еще
пронизывал  ее.  Медленно   скользнула   наискосок   большая,   отливающая
начищенной медью рыба  Засветились  розовато-хрустальные  колокола  медуз.
Вода почернела, что-то  сверкнуло  в  темноте  и  потухло.  Валя  включила
прожектор,  но  луч,  ударивший  в  черно-бурую   муть,   растаял   где-то
далеко-далеко. Какая-то  уродливая  рыбья  морда  показалась  в  "окне"  и
пропала. Невидимый батискаф опускался все ниже  и  ниже,  а  видимая  муть
уходила вверх, не поражая никакими жюльверновскими видениями. Только  один
раз  что-то  большое  заслонило  "окно"  бледно-розовым  телом,  и  Озеров
услышал, как Минченко громко шепнул соседу:  "Кальмар!"  А  в  "окне"  уже
появились слабо очерченные зубцы темно-красной скалистой поверхности.
   - Вот вам и Атлантида, - усмехнулся Минченко. -  Боюсь,  что  ее  здесь
днем с огнем не найдешь.
   - Я подумал о проходимости, - сказал Губин. - С какой силой  ударил  бы
водяной столб?
   - Считайте. На дне давление свыше шестисот атмосфер. Более полутонны на
каждый квадратный сантиметр.
   - Боюсь, что нас размазало бы по стенам.
   - А вместе с ними - по городу. И вместе с городом - по земле. Что могло
бы остановить эту тысячетонную ударную силу? Где оказался бы Атлантический
океан? Где была бы Европа?
   Зловещая тишина наполнила комнату, отделенную  только  одним  поворотом
браслета от мировой катастрофы.
   - Дети играют с термоядерной бомбой, -  сказал  до  сих  пор  молчавший
Сошин. - С чем-то пострашнее термоядерной бомбы. Возвращайтесь  на  Землю,
молодой человек.
   Озеров устало протер глаза, и "окно" вместе с подводным  царством  ушло
за пределы видимости. Кто-то громко и облегченно вздохнул.
   - Предлагаю воздержаться от легкомысленных опытов,  -  сердито  заметил
Сошин. - Для  докладной  записки  в  Академию  наук  материала  более  чем
достаточно.
   Хмелик сухо возразил:
   - У нас  с  профессором  Сошиным,  видимо,  разный  взгляд  на  понятия
легкомысленного. У меня еще один опыт, для Губина. Возможность  проникнуть
за покровы человеческого тела.  Меня  не  испугает,  даже  если  именно  я
окажусь объектом опыта. Но, может быть,  мы  согласимся  с  профессором  и
оставим это для экспертизы академии?
   Губин подумал и согласился. Озеров взглянул на Хмелика: у того был  вид
бомбардира, приготовившегося пробить одиннадцатиметровый удар.
   - Ну что ж, - сказал он, -  переходим  к  решающему  эксперименту.  Его
нельзя отложить.
   - Что значит "решающему"? - прозвучал резкий вопрос Сошина.
   - Смысл, вам известный из научной практики, Павел Викторович. Ньютон  в
таких случаях прибегал к латинскому названию "экспериментум круцис".



EXPERIMENTUM CRUCIS. АЛАДДИН У КАЛИТКИ В СТЕНЕ

   Отклика не последовало. Кто-то взглянул смущенно, кто-то  быстро  отвел
глаза. "Испугались", - подумал Озеров.
   Хмелик объявил, что ожидал этого и сейчас успокоит встревоженные умы.
   - Мы еще не познакомились с главнейшей особенностью устройства - с  его
способностью превращать эффект присутствия в само присутствие.  Со  времен
Дедала, первым преодолевшего закон  тяготения,  люди  не  знали  подобного
ощущения. Мы  первые  преодолеваем  ложное  или,  скажем  мягко,  неточное
представление о  протяженности  пространства,  о  незыблемости  декартовых
координат. Возьмите любую точку на карте, любой из европейских городов,  и
мы прямо из этой комнаты выйдем на его улицы, пройдемся по  набережной  По
или Сены и вернемся сюда же, к этим обоям и стульям. Уверяю  вас,  это  не
страшнее, чем перешагнуть лужицу на тротуаре или вон тот порог.
   - Париж - это соблазнительно, - сказала Валя.
   Губин снисходительно усмехнулся.
   - Без валюты? Глазеть на  витрины  и  облизываться?  Даже  сигареты  не
купишь.
   - Возьми свои. А может быть, в Лондон, профессор? - Хмелик обернулся  к
молчавшему Гиллеру. - Вы только что оттуда приехали. Будете нашим гидом.
   - Пожалуй, - оживился Гиллер. - Скажем, в Сити. Любопытно. Переулки еще
Скруджа помнят.
   - В Сити по воскресеньям даже мухи со скуки дохнут, - опять не  утерпел
Губин. - В Малаховке и то интереснее.
   - Может быть, Гималаи? - робко вмешался Минченко. Он был альпинистом.
   - Озеров, покажи ему Гималаи! - крикнул Хмелик.
   В синем "окне" возникло  облачное  столпотворение.  Облака  пенились  и
громоздились на скатах снежных вершин и обледенелых  утесов.  Завыл  почти
физически ощутимый ветер.
   - Это ты в твидовом пиджачке думаешь сюда выйти?  -  съязвил  Хмелик  и
прибавил: - Ну, в общем, все: Гималаи  отменяются.  Арктика  и  Антарктика
тоже. Присоединим сюда еще север Канады и юг Аргентины. Что остается?
   - А если соединить прогулку со зрелищем, - предложил Губин.  -  Скажем,
что-нибудь вроде "Медисон-сквер гарден" в Нью-Йорке. Мировой зал!
   - В Нью-Йорке ночь, невежда. Ты же видел.
   - Ну, коррида в Мадриде.
   - В Мадриде сиеста. Полдень. Все спят. До корриды шесть или семь часов.
   - Где-нибудь дерби или регата...
   - Где?
   - Сегодня с утра в Монте-Карло автомобильные гонки, - неожиданно сказал
Озеров.
   До сих пор он молчал, стесняясь вдвойне: и как объект наблюдения, и как
"лирик" среди "физиков". "Физики" поглядели на него с любопытством.
   - Откуда вы знаете? - спросил Губин.
   - В "Советском спорте" читал.
   - Ралли?
   - Нет, скоростные. На сто кругов. От  московского  автоклуба  участвуют
двое наших - Туров и Афанасьев.
   - Я, пожалуй, останусь, - заробела Валя. - Автогонки - это страшно.
   Но никому страшно не было.
   - Ты, старик, сначала Монте-Карло найди,  -  сказал  Хмелик.  -  Город,
конечно, а не казино, и где-нибудь у шоссе трибуны  пошукай.  Должны  быть
длинные высокие трибуны, как на скачках.
   - Погодите, - повелительно вмешался Сошин.
   Все обернулись к нему - на  худощавом  его  лице  читалось  откровенное
негодование. Так он  держал  себя  на  экзаменах  с  отважными,  но  плохо
подготовленными студентами. На  чисто  выбритых  щеках  багровела  пятнами
прилившая кровь.
   - Я категорически против эксперимента.
   - Почему, Павел Викторович? - сдерживая накипавшее раздражение, спросил
Хмелик.
   - Жаль, что не понимаете. Студентом вы  были  более  понятливым.  Я  не
допущу никакого риска прежде всего  для  этого  молодого  человека.  -  Он
кивком указал на Озерова.
   - Мы не дети, Павел Викторович, и не играем водородной бомбой,  как  вы
изволили заметить. - Хмелик взял тот  же  тон.  -  Эксперимент  совершенно
безопасен. Прежде чем ко мне обратиться, Озеров  успел  побывать  во  всех
частях света, а позавчера вечером мы с ним высадились на борту теплохода в
Северном море и в тот же час тем же путем вернулись вот в эту комнату.  Ни
малейшего риска не было. Даже давление не повысилось.
   - Думаю, что классическое понимание легкомыслия с моим  не  расходится.
Очень жаль, что молодой человек...
   - У него, между прочим, есть имя и фамилия.
   - Все равно молодой человек, как все студенты, - нетерпеливо отмахнулся
Сошин и, поймав невысказанное возражение на лице Озерова, улыбнулся. - Уже
не студент? Все равно юноша. И меня  бы  не  заинтересовала  судьба  этого
юноши, если бы он не стал обладателем  открытия,  которое  перевернет  всю
нашу науку о пространстве  -  времени.  Оно  подчиняется  его  биотокам  и
действует, пока будет принимать эти биотоки. Так как по-вашему: при  каких
условиях можно будет снять с него этот браслет?
   - Всем ясно при каких, Павел Викторович.
   - Ага, всем ясно. Тем лучше. Во время  ваших  самодеятельных  экскурсий
ничего не случилось, но ведь могло случиться!  Всегда  можно  предполагать
худшее: человек смертен. А что тогда?  Если  браслет  остается  невидимым,
открытие погибает навсегда для  науки,  для  человечества.  Если  же  нет,
браслет снимет  первый  попавшийся  санитар  или  полицейский.  Вы  можете
предположить судьбу открытия, даже если он  сам  не  наденет  браслета,  а
продаст его старьевщику или ювелиру?
   Хмелик молчал. "Растерялся, -  подумал  Озеров.  -  И  что  этот  Сошин
паникует. Без риска и улицу не перейдешь".
   - Зачем предполагать худшее, профессор?  -  пришел  на  помощь  Хмелику
Губин. - Озеров не ребенок, да и мы будем рядом. Вы тоже, надеюсь?
   - Не надейтесь, я остаюсь.
   Лицо Сошина окаменело, глаза погасли. Ни на кого не глядя, он произнес:
   - Жаль, что не убедил вас. Очень жаль.
   - А мы вернемся самое большее через полчаса, -  обрадовался  Хмелик.  -
Живей, Андрей, поворачивайся.
   Озеров не задержал очередного видения. Город возник на перекрестке двух
не очень широких  улиц.  Южное  солнце  купалось  в  блистании  магазинных
стекол,  в  укатанном  шинами  асфальте.  Полицейские  в  белых  перчатках
оттесняли  прохожих,  толпившихся  на  тротуарах.  Уличное  движение  было
перекрыто. И сейчас же по перекрестку в адской стрельбе моторов  сверкнуло
несколько разноцветных молний. Одна за другой - белая, зеленая, красная.
   - Трасса, - сказал Хмелик. - Гонки уже  идут.  Поднимись  над  городом,
старик. Над крышами.
   Озеров мысленно повторил требование, и  город  упал  вниз,  закружился,
обтекая высокий холм, возглавленный спесивого  вида  зданием  с  пальмовым
парком  и  широкими  автомобильными  подъездами.   Показалась   гавань   с
расплавленной лазурью моря и белыми крыльями парусных яхт. Уличная  трасса
загибалась внизу двумя виражами к  трибунам,  похожим  издали  на  палитру
художника. Озеров спикировал на них и  увидел  сплошной  карнавал  цветов,
вернее, женских платьев  самых  причудливых  расцветок  и  форм.  Белые  и
кремовые костюмы мужчин только подчеркивали это неистовое пиршество цвета.
   - А мест-то нет, - сказал Губин.
   - Найдем. Гони в самый край, старик. Там три ряда свободных.
   Выбрали средний. Озеров превратил "окно" в "дверь"  и  кивнул  Хмелику.
Тот выскочил со словами: "За мной, не задерживайтесь.  Озеров  последний".
Тут же вышел Губин небрежно и невозмутимо,  как  на  прогулке.  Неожиданно
выпрыгнула Валя, до сих пор чего-то робевшая. Спокойно шагнул Минченко,  и
осторожно Гиллер, выбирая где ступить, как на размытом  дождями  проселке.
Озеров оглянулся на хмуро сидевшего Сошина и спросил:
   - Вы остаетесь,  профессор?  Зря.  Тогда  не  пугайтесь  -  сейчас  все
исчезнет.
   Он шагнул  на  трибуны,  где  все  уже  уселись  тесной  группочкой  на
почему-то пустом островке в кипевшем море болельщиков. И тотчас же  внизу,
по шоссе, обгоняемые стрельбой моторов  мелькнули  теми  же  разноцветными
молниями гоночные машины. И в том же порядке: белая, зеленая,  красная.  В
репродукторе рядом торопливо грассировал диктор. Озеров перевел:
   - Впереди по-прежнему Реньяк. За  ним  Козетти.  Третьим  упрямо  идет,
никого не пропуская вперед, советский гонщик Туров.
   На ближайшем, хорошо видном с трибун  вираже  красная  машина  каким-то
немыслимым змеиным маневром проскользнула у края шоссе, неожиданно обогнав
зеленую. На трибунах ахнули. Диктор хрипло закричал:
   - Москва обошла Милан! Туров вырвался на второе место. Он все больше  и
больше отрывается от Козетти. Следите за красной машиной!
   Озеров переводил, а диктор продолжал, упоенно захлебываясь:
   - Если Козетти не сумеет достать советского гонщика,  шансы  Италии  на
победу ничтожны. Вся  борьба  на  финише  развернется  между  французом  и
русским.
   - Кажется, мы не увидим финиша, - сказал Хмелик.
   Мимо свободной нижней  скамьи  к  ним  приближались  юноша-контролер  и
пожилой крепыш с подстриженными седыми усами.
   - Ваши билеты, мосье, - вежливо потребовал контролер.
   - Они у нашего спутника,  -  мгновенно  нашелся  Озеров.  -  Он  сейчас
подойдет.
   - А где он находится?
   - В ресторане.
   - В каком?
   - Ну, в этом... внизу, - замялся Озеров.
   - Внизу два ресторана, мосье.
   - Поищите в обоих. Высокий блондин в светлом костюме. Зовут  его  мосье
Турофф. Родной брат участника гонок.
   Контролер вопросительно взглянул на стоявшего позади крепыша. Тот молча
кивнул, и контролер удалился, а  седоусый  сочувственно,  даже  дружелюбно
улыбнулся и присел в полуоборот к ним на нижней скамье.
   - Брата вы сами придумали или он действительно существует? - спросил он
по-русски. - Я  что-то  не  слыхал  о  нем.  А  уж  газетчики  обязательно
пронюхали бы о его приезде.
   - А почему мы, собственно, должны отвечать на ваши вопросы? - с вызовом
спросил Губин.
   Седоусый ответил не сразу. Он был не молод, должно быть, завершал  свой
шестой десяток.  Белоснежный  костюм  и  дорогая  панама  довершали  облик
солидного, самоуверенного, знающего людей буржуа,  "Власовец",  -  подумал
Озеров.
   - Ну что ж,  давайте  познакомимся,  -  все  еще  приветливо  улыбнулся
незнакомец. - Карачевский-Волк, сын свитского генерала, гимназистом пятого
класса уехавший из России и все еще не забывший  родной  язык.  Любопытно,
слышится у меня акцент?
   - Пожалуй, нет, - сказал Озеров.
   - Приятно слышать. А вопросы я вам задаю, конечно, не по  сомнительному
праву соотечественника.  Разные  бывают  соотечественники.  Не  со  всяким
приятно встретиться. Возможно, и для вас - со  мной.  Служу  я  в  здешней
полиции,  господа.  Нечто  вроде  частного  пристава.  Подчиняюсь   только
полицейскому  комиссару,  а  потому,   так   сказать,   облечен   властью.
Удовлетворены?
   - Вполне, - засмеялся Хмелик. - Спрашивайте.
   - Откуда вы появились, господа? Я сидел выше.  Была  пустая  скамья,  и
вдруг ниоткуда, из воздуха, возникли вы. Прислушался: говорят по-русски. Я
не марксист, но в привидения не верю.  Отсюда  мой  первый  вопрос:  каким
образом вы здесь? Никакого брата у господина Турова на трибунах  нет.  Это
мне известно.
   - Это ты выдумал брата? - спросил Хмелик у Озерова.
   - Надо же было что-то придумать.
   - Короче говоря, у нас нет билетов, господин полицейский.
   - Как же вы прошли контроль?
   - Вы же не верите в привидения.
   - А есть ли у привидений документы? Скажем, паспорта, визы?
   - Остались в отеле, - нашелся Хмелик.
   - В каком?
   Хмелик смущенно взглянул на Озерова: может быть, тот  знает  хоть  один
отель в Монте-Карло? Но седоусый перебил:
   - Не выдумывайте второго брата русского гонщика. Кстати, он  имеет  все
шансы на  гран-при.  А  вас,  господа,  попрошу  проследовать  за  мной  в
управление.
   - Что же делать? - испуганно зашептал Гиллер на ухо Хмелику. - Ведь это
пахнет международным скандалом.
   - Выкрутимся.
   В полицейской дежурке, как это  ни  странно,  было  чисто  и  безлюдно.
Только  отполированная  до  блеска  скамья  перед  деревянным   загончиком
свидетельствовала о том, что здесь  сиживало  великое  множество  клиентов
полицейского  комиссара.  Стол  за  барьером  с   полудюжиной   телефонных
аппаратов и пухлых телефонных справочников тоже пустовал.
   - Все на гонках, - пояснил Карачевский-Волк. -  А  вам,  увы,  придется
подождать, - с деланным сожалением прибавил он.  -  Комиссар,  видимо,  не
уйдет до финиша, хотя  я  и  поспешу  предупредить  его.  Надеюсь,  вы  не
соскучитесь в  своей  компании,  да  и  осталось  до  финиша  каких-нибудь
двадцать минут - не больше. О результатах  узнаете,  если  откроете  окно:
отсюда все слышно. - Он поскучнел и присовокупил: - А бежать  не  советую:
окно выходит во двор и все выходы охраняются. О ревуар, господа.
   Он ушел. В наступившей тишине гулко отсчитывала минуты большая  стрелка
на круглых стенных часах. Валя сидела с видом наказанной школьницы.  Губин
с наигранным равнодушием  разглядывал  ногти.  Остальные  просто  молчали:
Только Гиллер, нервничая,  то  вскакивал  к  деревянному  барьеру,  словно
пытался достать телефонную трубку, то садился опять.
   - Да перестаньте же, профессор, - сказал Хмелик.
   - А вы понимаете, что произошло? - гневно спросил геолог. -  Сошин  был
прав, говоря о вашем легкомыслии. Полицейский участок  в  чужой  стране  -
финал вашего экспериментум круцис! Что мы скажем комиссару?
   - Ничего не скажем. Комиссар найдет  только  пустую  скамейку.  Озеров,
давай!
   И за деревянным барьером  дежурки  показался  знакомый  уголок  комнаты
Хмелика - навощенный паркет, стулья в  беспорядке  и  диван  у  стены,  на
котором одиноко сидел озабоченный Сошин.
   Полицейская  дежурка  исчезла.  Все  уселись  с  веселым   недоумением,
перебивая друг друга:
   - Как будто ничего и не было.
   - Мираж.
   - Расскажешь кому - никто не поверит.
   - Ничего вы никому уже не расскажете, - требовательно вмешался Сошин. -
Это первое. О браслете  забудьте  -  это  второе.  Кстати,  ваша  авантюра
продолжалась не полчаса, а час десять минут.
   - Произошло осложнение, - сказал Хмелик.
   - Я это предвидел.
   - У меня такое  впечатление,  -  обиженно  заметил  Хмелик,  -  что  вы
расцениваете наши действия как нечто противозаконное.
   Профессор ответил не сразу. Он прищурил один глаз и то ли с иронией, то
ли всерьез сказал:
   -  Конечно,  противозаконное.  Переход  границы   без   соответствующих
документов. Ни один прокурор не помилует.
   - Какой же это переход границы? Это нуль-переход.
   - А чем он отличается  от  перелета  на  самолете  без  опознавательных
знаков? Или на воздушном шаре? Или под водой с аквалангом? Во всех случаях
использование техники для одной цели. - Увидев смущенные, даже растерянные
лица, Сошин улыбнулся и прибавил: - Но нам, я думаю,  это  простят.  Из-за
техники. Очень уж она необыкновенна...
   - Простите, профессор, -  перебил  Губин,  -  вы  предложили  забыть  о
браслете. Я не ослышался?
   - Не ослышались. Я имел в виду, конечно, не нашу  докладную  записку  в
Академию наук,  а  обывательские  пересуды  о  происшедшем.  Предположите,
друзья, что за границей узнают об этой  штуковине?  Какие  средства  будут
ассигнованы, какие силы приложены, чтобы раздобыть ее! С этой минуты жизнь
Озерова будет в опасности величайшей: ведь только она будет  стоять  между
ним и браслетом. И наша задача с этой минуты оберегать ее, и наша удача  в
том, что находка Озерова досталась не какому-нибудь крупному  или  мелкому
хищнику, не болвану, мнящему себя гением,  а  просто  честному  советскому
человеку. Великий соблазн таит в себе эта лампа Аладдина. А владелец ее не
соблазнился ничем, кроме нескольких туристских  походов  в  майн-ридовском
вкусе.
   - Кстати,  один  туристский  поход  все-таки  понадобится...  -  сказал
Хмелик. - Вы о роще забыли.
   - Верно, - согласился Сошин. - С нее-то мы и начнем. Кто знает,  может,
именно там и состоится встреча, о которой мы  до  сих  пор  и  мечтать  не
могли.
   Прошла только минута молчания, но  в  эту  минуту  в  сознании  Озерова
промелькнула вся его жизнь. Где-то далеко -  детство,  ближе  -  институт,
лекции и лингафон, Диккенс и Уэллс в подлинниках, первые  шаги  учителя  и
робкие мечты об аспирантуре. И  вдруг  как  вспышка  магния  -  диковинный
браслет,   одинокие   забавы   глобтроттера   и   вмешательство   Хмелика,
поставившего последнюю точку. И потом вспышка гаснет - еще закрыт занавес,
еще не засветился экран  перед  первыми  кадрами  нового  фильма,  еще  не
открылась калитка в стене. Она так и не открылась перед героем Уэллса,  но
Озеров знает, что нужно только толкнуть ее.
   И знает, что за калиткой. Новое дело, новые обязанности, новая жизнь.
   Может быть, риск, может быть, подвиг.
   Может быть.



   Александр Абрамов, Сергей Абрамов.
   Спокойной ночи!

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Тень императора". М., "Детская литература", 1967.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 4 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------


1

                            "Внимание: тот, кто выходит из рамок всеобщего
                         каталога снов, - уже потенциальный враг!"
                                   Из речи шефа Системы Всеобщего Контроля

   Красный глазок над дверью мигнул и погас. Ли подвинул кресло к пульту и
включил микрофон внешней связи.
   - Младший блок-инспектор Ли Джексон к смене готов.
   На светящихся экранах  над  пультом  появились  расплывающиеся  зеленые
полосы.  Ли  подкрутил  верньер  настройки.  Полосы  исчезли,   и   четкий
металлический голос произнес:
   -  Блок  номер  триста  семнадцать.  Двадцать  часов  ноль   минут   по
меридиальному времени. Восемьсот шестьдесят каналов под  контролем  блока.
Дополнительные подключения регистрируются.
   Ли  довольно  откинулся  в  кресле.   Вот   и   началось   его   первое
самостоятельное дежурство. В Особом отделе Системы с  новичками  долго  не
церемонятся. Краткий курс теории механического контроля  сна,  два  сеанса
гипнопедии, отведенных на заучивание библии спящего человека или Всеобщего
Каталога снов, и час практической демонстрации  аппаратуры.  Только  вчера
старший инспектор  Бигль  показал  ему  весь  подконтрольный  им  механизм
аппаратной, а уже сегодня Ли сам сидит перед пультом. Конечно, обязанности
блок-инспектора  не  так   уж   сложны:   просматривай   сны,   отобранные
автоконтролем как отклонения от каталогических норм, и сообщай  о  них  по
начальству. А уж кто прав и кто виноват, без него разберутся.
   За спиной Ли почти бесшумно открылась дверь, но он  все  же  услышал  и
обернулся.
   - Привыкаешь, сынок? - спросил вошедший Бигль.
   Он  был  высок,  грузен  и  не  очень  подвижен,  как  бросивший  спорт
тяжеловес. Ему было явно жарко в его черном инспекторском мундире: он то и
дело вытирал вспотевший лоб и шею большим клетчатым  платком,  -  прогресс
техники ничем не оснастил этот вид туалетного сервиса.
   - Я посижу у тебя немного, ладно? - прибавил он.
   Ли согласно  кивнул.  Ему  нравился  Бигль,  его  ободряющая  улыбка  и
добродушная интонация в обращении. Но было чуточку обидно,  что  инспектор
все-таки не доверяет ему. Ну что ж, пусть лишний раз убедится, что  на  Ли
можно положиться в любую минуту дежурства.
   Впрочем, Бигль как будто и  не  заметил  этой  маленькой  обиды  своего
подчиненного. Он лениво расстегнул мундир и развязал галстук.
   - Ну и жара, - сказал он, отдуваясь.
   Ли, все еще обиженный, сидел, склонившись над пультом. Бигль  посмотрел
на его стриженый затылок  и  подумал  с  отеческой  теплотой:  "Мальчишка.
Чертовски хороший мальчишка. И  ничто  его  не  тревожит,  -  ни  шеф,  ни
сонники. А ты крутишься тут как белка в колесе:  Бигль  -  туда,  Бигль  -
сюда. И вдобавок тебе подсовывают эту  темную  историю  с  доктором.  Поди
разберись, когда сам шеф разобраться не может. "Бигль, проследи". А тут не
следить, а кончать надо. Привезти и допросить".
   - И чего это людям не хватает?  -  вздохнул  он.  -  Ложишься  спать  -
загляни в каталог. Выбери что-нибудь по вкусу  и  спи  на  здоровье.  Тебе
хорошо, и нам спокойно. Хочешь из классики что-нибудь про ковбоев или  про
гангстеров, хочешь  про  супермена  или  про  наших  парней  с  Юпитера  -
пожалуйста!  Хочешь  стриптиз  какой-нибудь  или  спортивную   драку   для
полировки крови - тоже не возражаем. Хочешь музыки  -  только  выбирай:  в
каталоге снов все джазы с сотворения  мира  подобраны.  Набери  индекс  на
сомнифере и смотри до утра. Так нет - им обязательно запретное подай!
   Бигль замолчал, обмахиваясь, как веером,  своим  огромным  платком.  Ли
слушал, не поворачиваясь и все время краснея: он не знал,  как  воспринять
неожиданную откровенность начальника. А Бигль словно и не замечал смущения
юноши.
   - Один мой приятель всех кинозвезд во сне пересмотрел, - продолжал  он,
вспоминая и улыбаясь, - самые сенсационные боевики  выбирал.  Как  сейчас,
помню его коронный сон: Марджори Кинг на съемках фильма "Марс, Марс,  черт
его побери!" Мировой боевик. Ты уже парнишкой был, небось видел.
   - Это тот, где она все время цвет меняет? - спросил Ли.
   - Вот-вот, - радостно подтвердил Бигль. - Совсем  идиотская  чепуха,  а
ему нравился. Ну и пожалуйста - каталог не запрещает. "Кинозвезды во время
съемок. Индекс эс-ка-эс, восемнадцать "А" прописное",  -  процитировал  он
параграф Всеобщего Каталога снов.
   - А где этот ваш приятель?
   - В сумасшедшем доме, сынок. Насмотрелся до чертиков. - Бигль  помолчал
и прибавил грустно: - Тоже меру знать нужно, Головы не терять.
   - Бывает, - равнодушно заметил Ли.
   Бигль неожиданно рассердился.
   - Что ты понимаешь? "Бывает"! - передразнил он. - Знал бы ты  все,  что
бывает, поседел бы, как я!
   Он тяжело вздохнул; злость прошла, и он уже досадовал на  себя  за  эту
ненужную вспышку: сказывалось напряжение последних дней. "Проклятый док! -
поморщился он. - Опять следить и ждать, когда, в сущности, все уже ясно. А
посоветоваться  не  с  кем".  Он  критически  посмотрел  на  Ли,  обиженно
нахохлившегося у пульта.
   -  На  что  обиделся?  Непонятно?  Старику  Биглю  самому  еще   многое
непонятно. - Его передернуло от одной мысли о досье доктора. -  Сомниферы,
видите ли, им не нравятся. Природу им подавай!
   - Скажите, сэр... - В наступившей тишине вопрос Ли прозвучал неожиданно
громко. Юноша испуганно замолчал и прибавил почти шепотом: - Как появились
эти сомниферы? Откуда? Нам в школе о них не говорили. И в учебниках ничего
не было.
   - "В учебниках"! - насмешливо  повторил  Бигль.  -  Какой  дурак  будет
писать об этом в учебниках? У нас  не  любят  подробностей  о  прошлом.  А
зря... - Он помолчал, глядя куда-то поверх Ли, и  спросил:  -  Ты  что  же
думаешь, Система Всеобщего Контроля существовала всегда?
   Ли так не думал. Его  вообще  не  волновал  этот  вопрос.  Он  вырос  в
обыкновенной  семье,  учился  в  обыкновенной   школе,   по   обыкновенным
учебникам, у обыкновенных учителей. Прошлое он знал, как  галерею  великих
людей: фараоны, Ксеркс, Александр Македонский, Тимур, Наполеон, Гитлер.  В
Штатах были свои герои:  Морган,  Рокфеллер,  Форд,  Маккарти,  Голдуотер.
Свободный  мир  удалось  отстоять  от  красной  лавины,  залившей  большую
половину планеты только потому, что  власть  вовремя  взяли  в  свои  руки
творцы Системы Всеобщего Контроля. Она казалась Ли незыблемой, как  солнце
днем или звезды ночью.  Она  просвещала,  воспитывала,  учила,  вела.  Она
обеспечивала работу и отдых. И сомниферы были  такой  же  неотъемлемой  ее
частью, как и вытеснившие автомобили спиды, телеинформация и  юниэкраны  -
универсальные зрелища, пришедшие на смену таким древним  увеселениям,  как
театр, телевидение и кино. И  сомневаться  в  полезности  сомниферов  было
столь же бессмысленно, как не признавать реле искусственного климата.
   - Ах, сынок, сынок, - ласково проговорил Бигль, -  мало  и  плохо  тебя
учили! -  Он,  кряхтя,  полез  в  задний  карман  брюк  и  вытащил  оттуда
засаленную синюю книжку в твердом пластиковом  переплете.  -  Посмотри  на
букву "С" - "сомниферы". - И он перебросил книжку Ли.
   Тот взглянул на обложку. Выцветшее золото  букв  сообщало:  "Инструкция
для старшего персонала блоков СВК".  И  чуть  ниже,  помельче:  "Секретные
материалы". Ли почти с  благоговением  открыл  ее,  медленно  перелистывая
страницы.
   - Зачем листаешь? - нетерпеливо остановил его Бигль.  -  Я  же  сказал:
смотри на "С".
   Ли открыл страницу на указанной букве: саванна, селектор... Ага, вот  и
"сомнифер". Он вопросительно взглянул на инспектора.
   - Читай, читай, - кивнул тот.
   - "Сомнифер, - прочел Ли, - прибор - транслятор снов. На входы  прибора
поступает программа, откорректированная по Всеобщему Каталогу снов  (см.).
Сомнифер дает направленное излучение, действующее на кору головного мозга.
Рассчитан  на  непрерывное  восьмичасовое  действие.  Изобретен  в   конце
прошлого века Джакомо Секки, впоследствии основавшим и возглавившим  фирму
"Сны на заказ". В политической  борьбе  сомниферизация  стала  программным
лозунгом  победившей  и  находящейся  ныне  у  власти  партии.   Платформа
парламентской оппозиции  "сонников",  возражавших  против  сомнифериэации,
была объявлена антигосударственной. Фирма Секки со всеми ее гипностанциями
переходит в собственность государства, превращаясь  в  один  из  важнейших
рычагов Системы Всеобщего Контроля. В коммунистическом секторе запрещена".
   Ли молча дочитал до конца. Почему он не знал об этом? Почему даже  этот
чисто информационный параграф инструкции относится к секретным материалам?
Почему так тщательно скрывается,  что  мир  не  так  еще  давно  прекрасно
обходился без сомниферов, а в коммунистическом секторе планеты они  вообще
запрещены? В какой это политической борьбе  победила  находящаяся  ныне  у
власти партия? О каком парламенте идет речь, когда в стране уже давно  нет
никакого парламента и  подобные  ему  демократические  институты  даже  не
упоминаются в школьных учебниках. Обо всем этом  Ли  хотелось  спросить  у
Бигля, но он подумал и, возвращая инспектору  книжку,  задал  только  один
несущественный и, как ему казалось, невинный вопрос:
   - А  кого,  собственно,  мы  называем  "сонниками"?  И  почему  их  так
называют?
   Бигль поморщился, вызывая в памяти когда-то слышанные им комментарии  к
инструкции, и неохотно пояснил:
   - В древности хаос был. Каждый видел во сне то,  что  виделось.  Всякую
всячину. А сонники - как бы это тебе объяснить? - толковали ее  по-своему.
По косточкам разбирали.  А  косточки  разные  бывают.  Иную  проглотишь  -
подавишься. - Бигль по  выражению  лица  своего  подчиненного  понял,  что
запутался, и сердито оборвал: - Вот мы и называем  сонником  всякого,  кто
свои сны смотрит не по каталогу.
   - Занятно, - сказал Ли, не сумев сдержать улыбки.
   - "Занятно"?! - неожиданно вспылил Бигль.  -  Тебе  занятно,  а  я  эти
двадцать жеваных строк своей шкурой писал. Годы и годы. Жизнь. Таким  вот,
как ты, начинал, самым молодым шерифом на побережье.  Бил,  стрелял,  жег,
вешал. Ну и заметили. И отметили. Произвели. Подняли. -  Инспектор  рванул
полу расстегнутого мундира. - Думаешь, дешево обошлась мне эта курточка? А
ты ее сразу надел. Со школьной скамьи.
   Ли с восхищением смотрел на сидевшего  перед  ним  рыхлого  человека  в
черном мундире. Какую грозную жизнь прожил он, чтобы стать в конце  концов
хозяином спящего города. Как ангел-хранитель обходит он  блок  за  блоком,
благословляя верных и поражая лукавых. Спящие не  обманут.  Еще  днем  они
могут  укрыться  за  лживыми  заверениями  в  преданности,  а  ночью   сон
когда-нибудь выдаст их. Аппарат зарегистрирует опасную мысль, затаенную  в
сновидении. Ли занесет ее в контрольную  сводку,  и  сонник  отмечен.  Что
происходит с ними в дальнейшем, Ли  не  знал,  и  спрашивать  об  этом  не
полагалось.  Судьбу  их  вершил  Георгий-победоносец  в  мундире  старшего
блок-инспектора.
   Бигль, казалось, понимал,  что  творилось  в  душе  юноши.  Его  самого
воспитывали, и он воспитывал. И знал, как воспитывать.  Немножко  истории,
немножко патетики, несколько устрашающих намеков - и мальчишка готов!  Зря
их не учат как следует  в  школах.  Мямли,  плясуны!  Им  бы  только  сарт
танцевать или завывать под гипномузычку. Нет, Бигль  сам  отшлифует  этого
парня. До блеска. Будет сонников, как орехи, колоть.
   - Разные сны бывают, - сказал  он  поучающе,  -  можно  и  по  каталогу
заказать, а  потом  повернуть  по-своему.  Скажем,  президентские  выборы.
Порядок! А они закажут  выборы  Рузвельта  или  Кеннеди.  Тут  аппарат  не
поможет: ты соображать должен. Или, возьмем, полет на луну. Можно заказать
сон по книгам - их в каталоге сотни три. А  они  героев  подменят:  вместо
Джона - Иван. Или такое придумают: закажут полет  в  космос  по  замкнутой
орбите. Все правильно. По каталогу? По каталогу. А в кабине кто? Гагарин!
   - Кто? - не понял Ли.
   - Не  знаешь?  Понятно.  Берегут  вас,  не  учат.  А  тут  волков  надо
растить...
   Бигль не кончил. Осветился экран внешней связи, и молодой женский голос
произнес:
   - Шеф вызывает старшего блок-инспектора Бигля.
   Бигль метнулся к пульту, включил микрофон.
   - Бигль слушает.
   На экране появилось огромное одутловатое лицо шефа, до каждой  черточки
знакомое Ли по всем каналам информации на юниэкранах.
   - Как с двадцать третьим, Бигль? - Шеф говорил быстро и резко.
   - По-прежнему,  шеф.  Опять  не  включил  сомнифер.  Блок  триста  семь
контролирует сон. Так  как  сновидение  естественное,  передача  не  очень
четкая. Картины детства, старая  женщина,  ребятишки  в  вишневом  саду...
Какие будут приказания, шеф?
   - Включите в список. Как его?
   - Доктор Стоун, сэр.
   - Зайдите ко мне.
   Экран погас. Бигль торопливо застегнул мундир и пошел к выходу. У двери
он обернулся.
   - Включи контрольный обзор, сынок. Сны сейчас в  самом  разгаре.  Нужен
глаз да глаз... - Он хотел что-то добавить, но передумал и вышел.
   Дверь бесшумно закрылась. Ли остался один. Честно говоря, он так  и  не
понял, о чем шел  разговор,  видимо  очень  важный,  если  проявляет  свою
заинтересованность сам шеф.  Доктор  Стоун?  Ли  никогда  не  слышал  этой
фамилии.



2

                       Вопрос: Вы кому-нибудь рассказывали о своих снах?
                       Ответ: Нет. В наши дни люди не доверяют друг другу.
                                            Из стенограммы допроса Иоганна
                                            Фебера в Особой комиссии

   Неоновая девица над входом в бар, периодически загораясь, сбрасывала  с
себя  остатки  одежды.  Огненные  буквы  вспыхивали  на  черном  стекле  и
фейерверком осыпались на горячий от зноя асфальт. Ли долго пытался  понять
этот оптический фокус, но, так и  не  разгадав  его,  подошел  к  двери  и
заглянул в ее большое чистое и прозрачное, как воздух, стекло.  Ему  очень
хотелось войти в зал, протолкаться сквозь вибрирующую в сарте толпу к тому
пустому столику около эстрады, который он заприметил, стоя у двери, но  он
боялся. То был слишком фешенебельный для  него  ресторан:  сюда  приходили
вернувшиеся из рейса  космонавты,  забывшие  запах  земли  шахтеры  Марса,
суровые лоцманы венерианских морей. Он был не похож на пестрые и крикливые
кабаки Главной авеню и на  дешевые  забегаловки  ее  переулков.  Сюда  Ли,
наверное, не пустили бы - не стоило и пытаться.
   - Что задумались? Входите. - Чья-то рука легла ему на плечо.
   Ли обернулся: на него ласково смотрел  высокий  рыжеволосый  мужчина  в
черном селеновом свитере. Он ободряюще усмехнулся и подтолкнул Ли к двери:
   - Пошли.
   - Меня не пустят, наверно... - неуверенно проговорил Ли.
   Вместо ответа незнакомец взял его под руку и открыл дверь. Эскалаторная
пластиковая дорожка подвела их ко входу в зал. Танец только что  кончился,
и возбужденные гипномузыкой люди  спешили  к  своим  покинутым  спутникам,
недопитым коктейлям и прерванным разговорам.
   -  Хотите  получить  свои  семь  футов  под  килем?  -  весело  спросил
незнакомец.
   - Семь футов? - не понял Ли.
   - Это же название ресторана. Разве не слыхали?
   - Странное название, - удивился Ли.
   - Старое напутствие морякам, отправлявшимся в плавание. Семь футов  под
килем - достаточно, чтобы не сесть на мель.
   - Разве сейчас есть такие суда?
   Незнакомец засмеялся: мальчик был глуповат или наивен; вероятно, только
что вышел  из  школы,  где  ничему  не  учат,  кроме  умения  пользоваться
современной техникой.
   - Мы любим вспоминать прошлое только для рекламы, - сказал  он.  -  Или
вспоминаем о былых неудобствах только для того, чтобы сказать: "Как хороша
жизнь!"
   - А разве она не хороша? - спросил Ли.
   Незнакомец молча повел его  по  залу  как  раз  к  тому  столику  возле
перламутровой раковины эстрады, который Ли увидел сквозь  дверное  стекло.
Неизвестно откуда возникший метр услужливо подвинул стулья.
   - Как всегда, док? - спросил  он  с  заботливой  фамильярностью  слуги,
прочно усвоившего привычки хозяина.
   - Конечно,  Рид,  за  столом  я  консерватор.  А  молодому  человеку  -
семифутовый. Самое безвредное пойло из всех ваших коктейлей, кроме  чистой
воды. К тому же молодой человек у вас впервые.
   Ли послышалась явная ирония в реплике незнакомца, но юноша не  ответил.
Радости жизни, о которых намекнул его спутник, уже начинались.  С  музыки,
неизвестно откуда звучавшей и наполнявшей  все  его  существо.  С  мигания
мерцающих огней в воздухе, то вспыхивающих,  то  погасающих,  то  внезапно
сменяющих цвет прямо над головой, перед глазами. С пения невидимого  хора,
доносившегося с пустой эстрады. Звуки томили, будили, звали, спрашивали. О
чем-то волнующем и сладостно  непонятном.  Ли  хотелось  петь,  танцевать,
прыгать,  кружиться  с  кем-нибудь  в  бесконечном,  смеющемся   хороводе,
хотелось кричать что-нибудь очень веселое, объясняться в любви и хохотать,
хохотать - он еле сдерживался, стиснув  зубы  и  сжимая  руками  прыгающие
колени.
   - Вы что-нибудь чувствуете? - спросил незнакомец.
   Голос его прозвучал глухо, словно из-за стены.  Ли  тупо  посмотрел  на
него:
   - Вы о чем?
   - По-моему, вы что-то чувствуете. Радость, да? Приступ веселья?
   - Откуда вы знаете?  -  спросил  Ли.  Ему  было  трудно  оторваться  от
охватившего его настроения, как от нахлынувшей теплой морской волны.
   - Нетрудно догадаться: в этом кабаке хорошая гипноустановка.
   - Вот оно что! - протянул Ли. - А я и не подумал.
   Он постепенно приходил в себя.  Как  и  все  волевые  люди,  Ли  хорошо
сопротивлялся  массовому  гипнозу,  особенно  рассеянному,   когда   поле,
модулируемое пси-установкой, не имеет четкого направления.
   - Обидно. - Ли  смущенно  посмотрел  на  своего  визави.  -  Влип,  как
мальчишка. Не люблю, когда мне навязывают чужую волю.
   - Сэ ля ви, говорили когда-то французы.  Такова  жизнь,  -  невозмутимо
заметил док, смакуя принесенный метром изумрудный напиток в бокале,  таком
чистом, что казалось, он был соткан из воздуха. - Не  принимайте  все  это
так близко  к  сердцу:  таких  "мальчишек",  которые  здесь  "влипают"  и,
главное, стремятся к этому, в одном только нашем городе десяток миллионов,
а сколько их в стране, осчастливленной Всеобщим Контролем!
   Ли опять послышалась ирония в голосе незнакомца, настолько откровенная,
что он спросил:
   - Что вы подразумеваете? Я вас не понимаю.
   - Неужели? - засмеялся незнакомец и нарочито  гнусаво  пропел  знакомые
каждому пошловатые строки: - "Столько наслаждения свыше всяких мер... вам,
как провиденье, дарит  сомнифер!"  Этот  оплаченный  государством  рифмач,
по-моему, очень точно сформулировал отпущенные нам радости жизни.
   Ли все еще не понимал: при чем  здесь  сомниферы?  Неужели  этот  чудак
ставит их  рядом  со  здешней  пси-установкой.  Он  даже  улыбнулся  столь
очевидной нелепости.
   - Чему вы улыбаетесь? - спросил незнакомец.
   - Простите, сэр... - начал было Ли.
   Но тот перебил его:
   - Зовите меня док. Так меня все называют. И здесь... и в других местах,
- загадочно прибавил он.
   - Хорошо, док, - согласился Ли. - Я только хотел сказать, что сомниферы
и гипноустановки совершенно разные вещи.
   - Технически, - улыбнулся док.
   - Не только технически, - с горячностью возразил Ли.  -  Гипноустановки
одурачивают людей, а сомниферы действительно  украшают  жизнь,  делают  ее
более интересной и, если хотите, насыщенной.
   Рыжий человек в селеновом свитере, сидевший напротив, отставил бокал  с
таинственной смесью и пристально смотрел на Ли.  В  его  взгляде  сквозили
любопытство  и  жалость.  Так  смотрят  на  первого  ученика   в   классе,
пытающегося объяснить жизнь по школьным программам.
   - Милый мальчик, - грустно сказал незнакомец, - вы нелогичны, но это по
молодости. Если жизнь недостаточно хороша, то зачем же улучшать ее  только
во сне?
   Ли подумал немного и не согласился. Док что-то упрощает или усложняет.
   - Это же развлечения, как и юниэкраны! - воскликнул он.
   -  Кстати,  наши  универсальные   юниэкраны   рассчитаны   на   собачью
неприхотливость. Думающий человек  только  разучится  думать.  Но  он,  по
крайней мере, может встать и уйти, - сказал док. - А сомнифер не выключишь
и во сне не уйдешь. Так и смотри до утра навязанный тебе  сон.  Или  чужую
волю - ваше выражение, юноша.
   Ли закипел от негодования: ведь он имел в виду только гипноустановки.
   - Ну и что? - Док  словно  читал  его  мысли.  -  В  одном  случае  вам
навязывают чужую радость, в другом - чужие сны. А разницы никакой: и тут и
там - чужое.
   Ли задумался в поисках возражения. Нет, док в чем-то неправ.
   - Почему чужое?  Ведь  я  сам  выбираю  сон  по  каталогу.  Мне  только
подсказывают образы, мой мозг сам воспроизводит их. Один и тот же сон  два
человека видят по-разному.
   - Но по одной подсказке.
   - Почему? Я могу выбрать одно, вы - другое.
   - По одному каталогу.
   - В конце концов, я сам могу придумать сон.
   - И станете сонником.
   - Да нет же! - Голос Ли даже зазвенел от обиды. - Кто-кто, а я-то знаю!
Сонники смотрят запрещенные каталогом сны.
   - А какие сны запрещены? - лукаво спросил док.
   Ли  вспомнил  свой  разговор  с  Биглем,  но  почему-то  все  ухищрения
сонников, описанные инспектором, показались  ему  неубедительными.  Сейчас
док их высмеет.
   - Каталог разрешает  президентские  выборы,  а  они  заказывают  выборы
Рузвельта или Кеннеди, - робко повторил он слова Бигля.
   - А кто такой Рузвельт? - спросил Док.
   - Президент, - неуверенно сказал Ли.
   - Какой?
   - Нас не учили.
   - А Кеннеди?
   - Его убили, - вспомнил Ли.
   - За что?
   - Не знаю.
   - В том-то и дело, что вы не знаете, - сказал док. - И никто из вас  не
знает. А  если  знает,  молчит.  Запрещено  все,  что  не  имеет  индекса,
указанного в каталоге. Как по-вашему, можно посмотреть  во  сне  сказку  о
Красной Шапочке?
   - Конечно, - улыбнулся Ли.  Глупый  вопрос.  Впрочем,  сказочку  он  не
помнил.
   - Один мой знакомый, по имени Иоганн Фебер, - задумчиво произнес док, -
попробовал рассказать ее во сне  по-своему.  Там  все  было  -  и  Красная
Шапочка, и волк, и бабушка, только в их словах и делах был  особый  смысл.
Вот и все.
   - Что - все? - поинтересовался Ли.
   - Дело Фебера разбиралось в Особой комиссии...
   - Где он сейчас?
   - Не знаю. И никто не знает... Кроме... -  грустно  усмехнулся  док.  -
Впрочем, оставим это.
   Ли был оглушен услышанным. Что такое сонники, он узнал в школе. Что они
смотрят запрещенные сны, он  услышал  от  Бигля.  Рузвельт  и  Кеннеди  не
убедили, а лишь насторожили его. Но  Красная  Шапочка...  Какой  же  новый
смысл можно вложить в детскую сказку?
   - Пока есть только одна возможность  почувствовать  себя  человеком,  -
негромко продолжал док. - Начать с оглупляющих снов...
   - Как?
   - Не включать сомнифер.
   - Я бы не заснул без него, - усомнился Ли.
   - Конечно. Это как наркотик.  И  так  же  раздражает  нервную  систему.
Сначала просто любопытно, потом  втягиваешься.  Круговорот  развлечений  -
наяву и во сне. Вечером - гипномузыка, ночью - гипносон. И уже  не  можешь
без сомнифера, как без снотворного. Но я, слава богу, не наркоман.
   - Сомниферы же не обязательны,  -  не  совсем  уверенно  сказал  Ли.  -
Смотрите естественные сны. Это же не запрещается.
   - Кто знает? - горько сказал док. - Странное у нас время.
   Он поднялся и подозвал метра.  Расплатившись,  он  наклонился  к  Ли  и
спросил:
   - Надеюсь, я не сделал вас сонником?
   Он рассмеялся не без горечи и,  не  оглядываясь,  пошел  к  выходу.  Ли
недоуменно посмотрел ему вслед.
   - Кто это? - спросил он у метра.
   - Доктор психологии Роберт Стоун, - почтительно сказал тот.  -  Хороший
человек, только со странностями.



3

                             К показательному допросу можно прибегать лишь
                          в том случае, когда вина подсудимого не вызывает
                          сомнений.
                             Инструкция для старшего персонала блоков СВК.

   Ли посмотрел на часы: хорошо, что дежурство кончается.
   Он устало потянулся в кресле, закрыл глаза.
   И снова, в  который  раз,  будто  из  затемнения,  перед  ним  возникло
грустное лицо доктора. "Кто знает? - сказал он. - Странное у  нас  время".
Почему странное? Ли  мучительно  искал  разрешения  неожиданно,  возникших
сомнений. Не то чтобы  доктор  поколебал  его  веру  в  систему,  нет:  Ли
по-прежнему был убежден в ее великой целесообразности. Просто  Стоун,  сам
того не ведая, приоткрыл  ему  дверцу  в  вечный  мир  вопросов  "как?"  и
"почему?", тревоживших человечество с первой попытки мыслить.
   Ли  машинально  повернул  верньер  настройки  экрана   координационного
центра. Изображение еще не возникло, но звук  уже  был,  вернее,  гуденье,
слабое и неровное. И вдруг в привычной тишине  блока  раздался  негромкий,
так хорошо знакомый Ли голос:
   - Я к вашим услугам, сэр. Спрашивайте.
   Изображение прояснилось, и сквозь  розоватую  дымку  экрана  Ли  увидел
огромный кабинет шефа и его самого за старинным, нелепым  в  этом  царстве
модерна  столом,  а  напротив  в  овальном  кресле  высокого  рыжеволосого
человека, который так внезапно и так тревожно ворвался  в  жизнь  младшего
блок-инспектора. Почему он возник в кабинете шефа? Что  случилось?  Ошибка
диспетчера, забывшего выключить внешнюю  связь,  или  заранее  продуманный
акт? Показательный допрос, - Ли слыхал и об этом. Но при чем здесь  доктор
Стоун? Ли недоумевал, а  док  почему-то  казался  даже  довольным,  только
чуть-чуть возбужденным.
   -  Спрашивайте.  -  Голос  его  звучал  вежливо,  но  иронически.  -  Я
постараюсь удовлетворить вашу любознательность.
   - Этого я и хочу. - Шеф встал, обошел свой  гигантский  стол  и  сел  в
соседнее с доктором кресло.
   "Играет в демократичность", - почему-то неприязненно подумал Ли.
   - Вы, конечно, догадываетесь, зачем сюда вас пригласили, - начал шеф.
   - Привели, - поправил Стоун.
   Шеф поморщился: он не любил резких определений.
   - Допустим, - сказал он. - Назовем это так.  Сами  бы  вы  наверное  не
пришли.
   - Не пришел бы, - усмехнулся доктор. -  Но  я  понимаю  причину  вашего
"приглашения".
   - Отлично, - обрадовался шеф. - Люблю говорить с умным человеком.
   Ли в  глубине  души  испугался.  Даже  кончики  пальцев  похолодели  от
напряжения. Чего добивается  шеф?  В  чем  он  подозревает  доктора?  "Кто
знает?" - вспомнил Ли последние слова Стоуна там, в ресторане. Неужели  он
был прав?
   А Стоун на экране не разделял опасений Ли.  Он  поудобнее  устроился  в
кресле, даже ноги вытянул, как будто отдыхал у себя в кабинете, а не сидел
перед лицом самого грозного судьи в государстве.
   - Почему вы не включаете сомнифер, док? - вдруг спросил шеф.
   - Не хочу. Он вреден для здоровья.
   - Чушь! - грубо оборвал шеф. - Действие прибора неоднократно  проверяли
специалисты-медики.
   - И тем не  менее,  -  вежливо  заметил  Стоун,  -  частое  пользование
сомнифером   приводит   к   расстройству   гипногенных   систем.   Вы   не
интересовались причиной роста психических заболеваний за последние годы?
   - Кому, по-вашему, я должен верить: светилам современной  медицины  или
заштатному эскулапу, возомнившему себя спасителем человечества?
   - Я бы поверил заштатному  эскулапу,  -  засмеялся  Стоун.  -  Хотя  бы
потому, что он вас не боится.
   - Действие сомнифера проверялось электронной  машиной.  По-вашему,  она
тоже боялась? - Шеф с трудом сдерживался: простеганные, как ватное одеяло,
щеки его покрылись красными пятнами.
   Вместо ответа Стоун протянул ему красную коробочку с выпуклой крышкой.
   - Это  витаген,  -  сказал  он.  -  Моментально  успокаивает.  Поверьте
заштатному эскулапу.
   Шеф молча встал, обошел свой  письменный  саркофаг  и  уселся  напротив
доктора.
   - Вы не ответили на мой вопрос.
   - Боялись программисты. Нужный ответ  машины  всегда  можно  обусловить
заранее.
   - Кокетничаете смелостью? Зря.
   - Это не смелость. Это уверенность в своей правоте.
   - И эта уверенность оказалась настолько сильной, - засмеялся шеф, - что
вы даже перестали включать "Спон".
   -  Включать  что?  -  переспросил  доктор.  -  Я   не   понимаю   вашей
терминологии.
   - Поясню, - с язвительной вежливостью  ответил  шеф.  -  "Спон"  -  это
электронный   мозг   модели   "эс-пе-четыре".   Биополе   спящего    мозга
переключается на "Спон", и тот видит сны вместо человека. Очень удобно для
сонников. Улыбаетесь?
   - Улыбаюсь. Я называл его "соней".
   - Почему же вы так быстро от него отказались?
   - Потому что узнал, что частота волн, характерных  для  так  называемых
"машинных"   снов,   ниже   частоты   альфа-ритма,    свойственного    сну
человеческому.
   - От кого вы узнали?
   - У меня много друзей.
   - За последнее время вы ни с кем не встречаетесь.
   - Есть разные формы общения.
   - Аппаратура? Мы ее не нашли, - устало сказал шеф. -  Но  вы  с  кем-то
связаны, у вас есть единомышленники.
   -  О,  Система  Всеобщего  Контроля!  -  воскликнул  доктор   с   такой
откровенной издевкой, что Ли даже содрогнулся у пульта: так  разговаривать
с шефом, и о чем - о Системе! Но доктор разговаривал  именно  _так_,  и  о
_Системе_! - Всесильное божество, промывающее наши мозги и днем и ночью, -
издевался он, - почему же ты не можешь промыть  их  ничтожному  заштатному
эскулапу? И требуется так немного! Только узнать, кто его друзья,  сколько
их и о чем они думают.  Я  бы  сказал  вам,  да  вы  не  поймете...  -  Он
отвернулся и замолчал.
   - Я жду, - насторожился шеф.
   - Один поэт сказал... - задумчиво начал доктор.
   - Кто, кто? - перебил шеф.
   - Лорка. Федерико Гарсиа. Вы никогда не слышали  о  нем,  невежда?  Так
услышьте хотя бы его слова.
   Доктор поднялся с кресла, почти заполнив собой экран.
   - "Я обвиняю всех... - услышал  Ли,  -  кто  забыл  о  другой  половине
мира...  неискупимой  и  неискупленной,  воздвигающей  цементные   громады
мышцами своих сердец... биенье которых  пробьет  стены  в  час  последнего
суда..."
   - Выключить! - закричал шеф. Рука его нервно шарила по столу.
   - "Я плюю вам в лицо, и та половина мира слышит меня!" -  Доктор  успел
закончить строфу.
   Но рука шефа уже нащупала тумблер, а может быть, призыв его был наконец
услышан дежурным диспетчером связи, только экран  вдруг  вспыхнул  зеленым
светом и погас.
   - Передача  прекращается  по  техническим  причинам...  по  техническим
причинам,  -  повторял  диспетчер,  словно  убеждая  себя  в   правдивости
официального сообщения.
   Ли тупо смотрел на потухший экран. Мыслей не было.  Был  смутный  поток
воспоминаний, рвущихся из  глубины  бездонного  колодца  памяти.  Какая-то
фраза знакомо мелькнула в нем. Ли попытался схватить ее,  как  бабочку  за
крыло, но она ускользала, оставляя на ладони мягкий след пыльцы.  И  вдруг
он поймал ее, такую непонятную  тогда  на  фоне  ресторанной  гипномузыки:
"_Странное у нас время_".
   Теперь она стала почти понятной.



4

                                         Уходящим из ночи, убивающим тьму,
                                         факелам рассвета - песня моя!
                                                  Из посмертных стихов
                                                  казненного поэта-сонника

   Бигль был явно в хорошем  настроении.  Он  весело  насвистывал  что-то,
искоса наблюдая за Ли, молча сидевшим у пульта. Ему не нравилось состояние
Ли: похоже, что мальчишка не выспался. Проболтался, наверно, с  девчонкой,
а сейчас зевает.
   - Включаю информационную запись блока, - сказал Ли.
   На экране появилась диспетчерская космического  корабля,  и  знаменитый
космонавигатор Нэд Гарроу что-то  прокричал  в  микрофон.  Изображение  на
экране мелко затряслось, и металлический голос произнес:
   - Канал номер  шестьсот  семьдесят  три.  Первая  экспедиция  на  Марс.
Космический корабль "Реджинальд" попал  в  метеоритный  поток.  Добавочная
информация к шифру АЮ-восемнадцать - сорок два.
   - Конец прошлого века, - сказал-Бигль. - Гарроу тогда бы  не  выбрался,
если б не русские. Какой дурак это смотрит?
   Ли нажал клавишу на пульте. Металлический голос снова заговорил:
   - Номер шестьсот семьдесят три. Айвен Лоу, студент Харперс-колледжа.
   - Студент...  -  удовлетворенно  протянул  Бигль.  -  Я  так  и  думал.
Возьму-ка его на заметку.
   Ли неприязненно посмотрел на Бигля  и  выключил  экран.  Откинувшись  в
кресле, закрыл глаза: мучительно хотелось спать.
   - Что с тобой, малыш? Заболел? - услышал он встревоженный голос Бигля.
   - Просто не выспался, - неохотно процедил Ли.
   - Поменьше надо гулять, - наставительно заметил Бигль. - Я в твои  годы
всегда знал меру.
   Ли передернулся.
   - Я не гулял. Просто не мог заснуть, потому что не включал сомнифера.
   - Вот тебе и раз, - присвистнул Бигль.
   Он поднялся и медленно подошел к пульту.
   - А что тебе помешало включить его? - Голос Бигля показался Ли  плоским
и бесцветным, как изображение на черно-белом экране блока.
   - Я слушал вчерашний допрос, - сказал Ли.  -  И  я  знаком  с  доктором
Стоуном.
   - Плохо, - задумчиво произнес Бигль, - совсем плохо.
   - Почему?
   Вместо ответа Бигль только вздохнул.
   - Что с ним сделают? - спросил Ли. Он с трудом  сдерживался,  чтобы  не
разрыдаться.
   - Что надо, то и сделают, - сурово сказал Бигль  и,  заметив  состояние
Ли, прибавил с былой ласковостью: - Иди-ка, малыш, отдохни. А я  покараулю
твоих подопечных.
   Ли встал, растерянно оглядываясь по  сторонам.  Он  не  знал,  как  ему
говорить с Биглем и что он должен сделать.
   - Иди, иди, - подтолкнул его Бигль.
   Оставшись один, он долго смотрел на дверь, словно  пытаясь  увидеть  за
ней Ли, медленно бредущего к выходу.
   - Да-а, - протянул Бигль, - жаль парня.
   Он грузно уселся в кресло гоноши, подумал и недрогнувшей рукой  включил
микрофон.
   - Старший блок-инспектор Бигль вызывает шефа.
   На экране возникло желтое, измятое лицо начальника Главного  управления
Системы.
   - Что случилось, Бигль?
   - Довожу до вашего  сведения,  шеф,  о  нелояльном  поведении  младшего
блок-инспектора Джексона.
   - Из новеньких?
   - Да. Недоглядели. Встречался с доктором Стоуном, шеф.
   - Параграф? - быстро спросил шеф.
   - Тридцать пятый.
   - Значит, сомневается, - засмеялся шеф. - Что  ж,  действуйте  согласно
тридцать пятому.
   Его лицо начало расплываться, бледнеть и наконец совсем исчезло.
   Бигль выключил  микрофон  и  подошел  к  окну.  Далеко  внизу  под  ним
маленькая фигурка Ли пересекала дорогу. Вот она уже скрылась за поворотом.
   - Да-а, - опять протянул Бигль, - жаль парня.
Last-modified: Wed, 04 Oct 2000 21:45:09 GMT
Оцените этот текст:Не читал10987654321





   Александр Абрамов, Сергей Абрамов.
   Комната для гостей

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Тень императора". М., "Детская литература", 1967.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 4 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                     Во всех наших рассказах о встречах  с
                                  привидениями очень много общего, но это,
                                  уж конечно, не наша вина, а  вина  самих
                                  привидений...
                                                           Джером К.Джером


   - Я бы не советовал вам ехать: дорога плохая да и машина у вас барахлит
- застрянете.
   Стюарт Грейвс зябко повел плечами и подвинулся ближе к огню.  За  окном
темнело. Комната медленно тонула во мраке, едва освещаемая зыбким пламенем
камина.
   - Пустяки, - отмахнулся я, - всего какая-нибудь сотня миль.
   - По прямой, - уточнил Грейвс.
   - Ну, сто двадцать, - согласился я.  -  Не  уговаривайте,  Стюарт,  все
равно не останусь. Только вечер потеряем. Поедем лучше вместе.
   - Спасибо за приглашение... - Грейвс поудобнее устроился  в  кресле.  -
Лучше потерять вечер, чем  рисковать  ночью.  Я  уж  как-нибудь  обойдусь.
Глазго хороший город, а  "Красный  петух"  отличная  гостиница.  Утром  же
Гартман обязательно пришлет автобус. Он по-немецки точен, хоть и  живет  в
Шотландии. Так что, мистер  Торопыга,  завтра  увидимся...  если  с  вами,
конечно, ничего не случится по дороге.
   - А что со мной может случиться?
   Грейвс долго молчал, задумчиво попыхивая сигарой.
   - Мало ли что,  -  уклончиво  заметил  он,  -  шотландская  ночь  полна
странных вещей.
   Он так  и  сказал:  "странных  вещей".  Типично  по-английски,  даже  с
ударением. Но я не внял.
   - Бред! На вас,  Стюарт,  коньяк  плохо  действует:  вы  склоняетесь  к
мистике, а я марксист и в "странные вещи" не верю.
   Но, уже сев за руль старенького "воксхолла", я понял, что  поторопился.
Грейвс, наверное, был прав. Не в предсказании "странных вещей", а в  своем
английском благоразумии.  Ночь  сразу  же  навалилась  на  меня  безлунной
дождливой темью. Робингудовский черный  лес  казался  непроницаемым.  Фары
освещали грязные,  засыпанные  хворостом  рытвины  -  точь-в-точь  как  на
знакомых российских проселках. Шотландская грунтовка в лесу  оказалась  не
лучше, и  моя  дряхлая  "автостарушка"  только  поскрипывала,  наезжая  на
обнаженные корни дубов или вязов - я не различал их в  темноте.  В  общем,
как говорится, не хвались отъездом, а хвались приездом. Но отступать  было
поздно: позади ждал Грейвс, набитый дурацкими остротами.
   Я давно мечтал проехаться по дорогам Шотландии: почему-то казалось, что
в шотландской "глубинке" все сохранилось, как в романах Вальтера Скотта, -
и скалистые горные склоны, и малахитовые луга, и овечьи стада с  пастухами
в классических юбочках, и родовые замки в  запущенных  охотничьих  парках.
Когда в  Глазго  открылся  симпозиум  физиков-"нулевиков",  на  котором  я
присутствовал в качестве единственного советского делегата, меня все время
томило невысказанное желание удрать  в  "глубинку"  к  вальтер-скоттовской
старине.
   И случай представился, когда профессор Гартман, круглолицый розовощекий
директор   экспериментальной   лаборатории   по   изучению    дискретности
пространства, пригласил Грейвса и меня к себе в лабораторию и даже  весьма
любезно пообещал прислать за нами автобус.
   По  каким-то  неведомым  мне   причинам   для   изучения   дискретности
пространства англичане не  нашли  лучшего  места,  чем  старый  Ардеонейг,
захудалый городишко в ста с лишним милях от Глазго,  на  берегу  длинного,
похожего на интеграл озера  Лох-Тей.  Но  это  и  была  вальтерскоттовская
Шотландия, и потому я, пренебрегая благоразумными  советами  Грейвса,  так
храбро  ринулся  по  бездорожью  в  дождливую  шотландскую  ночь,   полную
"странных вещей". Я уже слышал в лесу рог, возвещавший о начале рыцарского
турнира, и предвкушал встречу с самим Роб Роем, ожидавшим меня за  кружкой
пива в деревенском кабачке у дороги. Но время шло,  а  кабачок  так  и  не
возник в темноте, и рог уже не звучал, и Роб Рой, должно быть, устал ждать
и ушел к себе в горы, а дорога тянулась все в том же густом и черном лесу,
двигатель моей "старушки" чихал и кашлял, и к часу ночи,  должно  быть,  я
проскочил поворот на Лох-Тей.
   Нехорошо помянув английских дорожников, я развернул  машину  и  включил
дальний свет: фары выхватили из ночи матово-серые  стволы  дубов  и  узкую
ленту грунтовки, пропадающую  где-то  впереди  в  бездонной  синеве  леса.
Машину трясло и бросало  из  стороны  в  сторону.  Невольно  напрашивалось
фантастическое  сравнение   с   космонавтом-пионером,   пробивающимся   на
супервездеходе в джунглях Венеры, но "старушка" тут  же  вернула  меня  от
фантастики к действительности, тряхнув так, что я едва  не  разбил  лоб  о
ветровое стекло. А дорога то исчезала,  то  снова  возникала  в  танцующем
свете фар, извивалась перед машиной, вставала на дыбы, пытаясь перевернуть
и накрыть меня. Вдруг  она  дернулась  и  затихла.  Я  понял,  что  дальше
придется идти пешком: мой "супервездеход" не выдержал тряски.
   Чертыхаясь и проклиная ни в  чем  не  повинного  Грейвса,  розовощекого
Гартмана и собственную бесшабашность, я вылез из машины  и  открыл  капот.
Зачем - непонятно: двигатель я знал плохо и тусклая лампочка  под  капотом
ничего не объяснила, кроме моей беспомощности.  Что  делать?  Я  осторожно
потянул какой-то проводок, и лампочка,  издевательски  вспыхнув,  погасла.
Мой нервный смех в темноте  ничего  не  изменил,  его  попросту  никто  не
услышал. Где-то в чемодане у меня валялся  карманный  фонарик.  Я  кое-как
нашел  его,  щелкнул  выключателем  и,  развернув  карту,  начал   изучать
обстановку. По-видимому, мой "воксхолл" застрял в шести милях от  Лох-Тея,
маленького городка на берегу озера. Шесть миль - это полтора часа  хорошей
ходьбы. Не торчать же мне всю ночь посреди  леса!  "Дойду  до  Лох-Тея,  -
подумал я, - а там до Ардеонейга наверняка ходит автобус". Словом, я запер
машину, подхватил чемодан и зашагал по грунтовке.
   Пройдя сотню метров, я чуть не вскрикнул: где-то впереди мерцал огонек.
Я побежал к нему, спотыкаясь о корни и сучья, роняя поминутно  то  фонарь,
то чемодан. А огонек то пропадал за лесом, то появлялся вновь и,  наконец,
распался на несколько огней, которые показали мне, что  стоял  я  у  ворот
самого настоящего старинного замка.
   То был типичный вальтер-скоттовский замок - трехэтажный, с  непременной
башней  на  правом  крыле.  Длинная  узкая  терраса  опоясывала  стены   и
скрывалась в густом плюще; издали он казался мохом.
   Я вспомнил о грейсовском предсказании и закрыл глаза:  не  исчезнет  ли
наваждение? Но замок стоял по-прежнему громоздкий  и  мрачный,  освещенный
лишь фонарем у ворот и светом из окон. Однако даже этот слабый, рассеянный
свет позволял различить и силуэты подстриженных кустов и деревьев,  желтый
песок дорожек и даже  цветочные  клумбы  под  узкими  готическими  окнами.
"Кажется, спасен", - подумал я и потянул ручку звонка. Послышался  далекий
металлический  звон  колокольчика.  Грейвс  был  прав:   "странные   вещи"
прогрессировали.
   Не помню уже, сколько я прождал, переминаясь с ноги  на  ногу  и  зябко
вздрагивая от ночной сырости. Где-то в глубине сада залаяла собака  лениво
и привычно. Впереди осветился четко очерченный прямоугольник двери,  и  по
песку зашуршали чьи-то частые, поспешные шаги. Собака тявкнула еще  раз  и
умолкла. Шаги приблизились, кто-то встал у калитки, и дрожащий  старческий
голос спросил:
   - Кто здесь?
   Я помолчал, подыскивая объяснение своего ночного визита.
   - Кто? - повторил голос. Он уже не спрашивал, он требовал ответа, в нем
звучала угроза. - Кто?
   Я вышел в полосу света, чтобы страж у  калитки  мог  разглядеть  своего
ночного гостя.
   - Простите меня... простите бога ради, но  у  меня...  -  я  подыскивал
английское слово, - несчастный  случай,  автомобильная  авария...  Оставил
машину в лесу и дошел пешком...
   Слова чужого языка сопротивлялись, пропадали в глубинах памяти, и  я  с
трудом извлекал их, склеивая в неуклюжие фразы:
   - Ехал в Ардеонейг, и вот - машина... Недалеко отсюда...  Миля,  должно
быть... Вы позволите мне где-нибудь у вас подождать до рассвета?
   -  В  Ардеонейг?  -  В  спрашивающем  голосе  послышалось  удивление  и
недоверие. - По этой дороге вы не попадете в Ардеонейг.
   - Как же не попаду? - смутился я, сознавая весь идиотизм ситуации: мало
того что вломился к людям ночью, но еще  и  солгал  при  этом!  -  Что  же
делать? - взмолился я, вглядываясь в черный  силуэт  за  узорной  чугунной
оградой.
   Силуэт вздохнул и, зазвенев ключами, проговорил:
   - Входите.
   Калитка  открылась  с  древним,  пронзительным   скрипом,   таинственно
прозвучавшим в сонной тишине ночи. Пес снова залаял и уже не умолкал, пока
мы пробирались среди мокрых кустов по  узенькой  садовой  дорожке.  Я  шел
позади открывшего мне  стража  и  наспех  придумывал,  как  правдоподобнее
объяснить в замке свое  ночное  вторжение.  Так  мы  добрались  до  входа,
поднялись по неровным ступенькам на  каменную  террасу  и  увидели  дверь,
вернее, открытый пролом в стене.
   - Прошу. - Мой спутник жестом пригласил меня войти.
   Я машинально перешагнул порог и тут же зацепился за что-то  ногой.  Уже
падая, я услышал крик:
   - Осторожней! Храни вас бог!
   Нечто темное и тяжелое пролетело мимо и глухо  шмякнулось  об  пол.  Не
вставая, я  разглядел  огромный,  искусно  отлитый  из  чугуна  кулак.  От
широкого кольца у запястья уходила вверх ржавая массивная цепь.  "Странные
вещи" уж очень настойчиво следовали одна за другой.
   - Он не ушиб вас? Не больно?
   Я поднялся и наконец разглядел при свете своего спутника.  Он  оказался
старушкой, подвижной и маленькой, с проворными руками,  которые  заботливо
отряхивали меня.
   - Это от грабителей, еще покойный сэр Джон придумал, а  мистер  Родгейм
не успел снять. Надеюсь, вы не ушиблись? Слава богу, нет - вижу!
   Ее доброе морщинистое лицо улыбалось. Зловещая  тень  в  полутьме  сада
превратилась здесь в диккенсовскую  бабушку,  что-то  вроде  похудевшей  и
постаревшей Пеготти, когда Копперфильд уже вырос и мог бы  стать  хозяином
точь-в-точь такого же замка в Шотландии. Впрочем, нет, не  такого!  Чем-то
далеким, средневековым веяло от окружавшего меня зала  с  земляным  полом.
Потолка не было,  высоко  наверху  черные  деревянные  балки  поддерживали
ветхую  крышу.  Два  газовых  фонаря  освещали  длинный  дубовый  стол   с
массивными ножками, а позади на  возвышении  у  незажженного  камина,  где
могли бы пылать  целые  бревна,  стояли  два  кресла  с  высокими  резными
спинками. Я легко представил себе свору пьяных  рыцарей  за  столом,  а  у
камина в кресле какого-нибудь сэра Ланселота с чугунными плечами и  рыжими
космами. Вот он  встанет  сейчас  во  весь  свой  огромный  рост  и  зычно
провозгласит...
   - Что случилось, Маргарет? Что происходит в этом доме?
   Я вздрогнул от неожиданности. Голос, который  вполне  мог  принадлежать
воображаемому Ланселоту, доносился из-за стены.
   - Чертова дыра! Средневековый идиотизм! Где эта проклятая дверь,  никак
не могу ее нащупать.
   В стене открылась незаметная раньше дверь,  и  в  проеме  показался  не
рыцарь и не латник, а вполне современный и  респектабельный  англичанин  в
халате и туфлях, с электрическим фонариком в руке.
   - Что происходит, Маргарет? - повторил он. - Кто  звонил?  Кто  гремел?
Мне осточертела вся эта таинственность.
   Тут  он  заметил  меня  и  замолчал,   видимо   удивленный   появлением
незнакомого человека, да еще в не  совсем  обычный  для  визитов  час.  Но
благовоспитанность  и  гостеприимство  тотчас   же   подавили   невежливое
любопытство.
   - Оказывается, у нас гость? Ну что ж, располагайтесь как дома,  сэр.  -
Он широко улыбнулся и пошел ко  мне  навстречу,  протягивая  руку.  -  Что
занесло вас в эту проклятую богом глушь?
   Я пожал плечами.
   - Автомобильная авария.
   Услышав акцент, он чуть повел бровью.
   - Иностранец? Впрочем, простите. Я еще не представился. Сайрус Родгейм,
к вашим услугам.
   - Андрей Зотов, - назвал я себя, - и тоже к вашим услугам.
   - Зотофф, Зотофф... - повторил он, прищурившись. - Югослав, поляк?
   - Русский.
   Он  захохотал  сочно  и  оглушительно,  обнажая  идеально   ровные   и,
по-видимому, фальшивые зубы. Впрочем, может быть, и  настоящие:  очень  уж
моложаво выглядел этот атлетически сложенный крепыш.
   - Зотофф? - опять повторил он. - Конечно, русский. Я же читал  недавно.
У вас историческое имя, сэр. Зотофф! Премьер-министр Екатерины Второй.
   Я улыбнулся.
   - Вы ошибаетесь, мистер Родгейм. Был такой временщик. Только  Зубов,  а
не Зотов.
   - Какая разница! У русских труднейшие имена. Кстати, какой русский?  Из
Москвы  или  перемещенный?  Погодите,  не  отвечайте.  -  Он  оглядел  мой
промокший и забрызганный грязью костюм. - Безбожный акцент и неевропейский
крой. Москва, угадал? - И  в  ответ  на  мой  утвердительный  кивок,  явно
довольный, продолжил: - Попробую  дальше.  Торговый  представитель?  Может
быть, интересуетесь консервированным беконом? У меня в  Йоркшире  завод  и
ферма...
   - В Йоркшире? - удивился я. - Почему же вы здесь, в  этом  макбетовском
замке?
   Ему понравилось сравнение; он опять захохотал.
   - А ведь родовой  замок  Родгеймов  в  самом  деле  может  поспорить  с
макбетовским. Здесь даже дух Банко есть... -  Он  вдруг  замолчал,  словно
сказал что-то лишнее, и спросил уже совсем  другим  тоном:  -  А  как  вы,
русский из Москвы, попали в этот макбетовский замок?
   Я кратко описал свое путешествие и попросил разрешения  воспользоваться
его гостеприимством до утра. Он согласился охотно и дружелюбно:
   - Пройдемте в родовую  опочивальню,  сэр.  Единственный  цивилизованный
уголок в этом средневековье.  Правда,  электричества  нет,  только  газ  и
свечи. Зато тепло и удобно - уютные кресла,  книжки,  медвежья  шкура  под
ногами, приличный камин. Вы голодны? - Не дожидаясь ответа, он обернулся к
стоявшей позади Маргарет. - Сандвичи, Маргарет. Пусть  попробует  отборный
родгеймовский бекон. И еще виски.  Или  русские  предпочитают  бренди!  Не
упадите! - крикнул он, когда я храбро шагнул  за  ним  в  темный  проем  в
стене. - Здесь лестница.
   Он пошел впереди, освещая карманным фонариком каменные ступени, которые
привели нас в довольно большую комнату с  тяжелыми  портьерами  на  окнах.
Здесь были и кресла, и медвежья шкура, и горевший камин. И повсюду мерцали
свечи в стенных и настольных подсвечниках - множество свечей, должно быть,
два или три десятка.
   - Я их уже целую тонну сжег, - сказал мой хозяин.
   - А почему вы не проведете электричество?
   - Потому что я меньше месяца владею  этой  макбетовской  рухлядью.  Это
наследство, мистер Зотов. - Он впервые попытался  произнести  мою  фамилию
правильно, не искажая ее на английский манер, - еще один признак  вежливой
внимательности к гостю. - Да, да, наследство! Мой дядя, сэр Джон  Родгейм,
скончался месяц назад, оставив мне в наследство все родовые воспоминания и
это древнее капище. Здесь все пахнет средневековьем, заметили?
   - Заметил, - сказал я, вспомнив чугунный кулак на цепи.
   Вспомнился он без обиды и раздражения, мне было тепло  и  уютно,  камин
трещал, родгеймовский бекон был превосходен, а подогретое  Маргарет  виски
согревало и убаюкивало. И  само  диковинное  наследство  Родгейма  уже  не
казалось мне ни смешным, ни обременительным. Но Родгейм свирепствовал.
   - А на  что  мне,  йоркширскому  сквайру  и  бизнесмену,  эта  каменная
мышеловка? Я уже двадцать дней торчу здесь, а  еще  не  знаю  толком  всех
ходов и выходов. Даже на слом это старье продать не могу. Написал  Беккету
и сыновьям - есть такая комиссионная фирма,  -  так  агент  даже  сюда  не
поднялся. Заглянул в  тронный  зал  -  ну  тот,  с  земляным  полом,  -  и
ретировался. Модернизация, мол, не окупится.
   - Говорят, такие замки покупают на вывоз в Америку.
   - Кто? Где? Рекомендуйте, если  знаете.  Очаровательный  древний  замок
времен короля Дункана Шотландского. Все  есть  -  и  тайники,  и  мыши,  и
привидения!
   - Даже привидения? - засмеялся я, вспомнив о "духе Банко". - Фамильные?
   Родгейм внезапно помрачнел и ответил не очень охотно:
   - Мне бы не хотелось говорить об этом в таком тоне. Но  сам  виноват  -
сболтнул. А фамильные или нет, не знаю. Они появились совсем  недавно,  но
уже успели причинить зло.  Вы  думаете,  почему  мой  дядя  переселился  в
семейный склеп?
   Я промолчал: не хотелось обижать хозяина.
   - Не верите? Я тоже не верил. Но выслушайте свидетельские  показания  и
тогда уже судите. Сначала мое: дядю я почти не знал. Он  был  чудаковатым,
суровым и нелюдимым стариком, не встречавшимся  даже  с  соседями.  Только
Маргарет и Себастьян, ездивший в город за  продуктами,  прислуживали  ему.
Другие не уживались, не выдерживая неудобств здешнего средневекового быта.
Теперь второе показание - Себастьяна. Он  вызвал  меня  телеграммой  после
смерти дяди, рассказал обо всем,  что  произошло,  и  тотчас  же  попросил
расчета, не согласившись даже дня провести под этой  крышей.  А  произошло
вот что. Примерно месяц назад Себастьян заметил что-то неладное в  комнате
для гостей - есть такая в каждом  приличном  замке.  Ее  убирали  редко  -
гостей никогда не было, но раз в  месяц  Себастьян  выбивал  ковры,  менял
постельное белье и выметал пыль. Делал он это по вечерам, порой даже ночью
- заедала старика бессонница, да днем и некогда было. И в ту самую ночь он
пришел туда, когда Маргарет и дядюшка уже спали. Подошел к двери и обмер -
за дверью свет. Хотел бежать, да любопытство пересилило. Приоткрыл дверь и
видит: не фонарь, не свеча, а какое-то  странное  оранжевое  сияние  около
камина. И все ширилось  оно,  как  пламя  костра,  сопровождаясь  каким-то
монотонным жужжанием. А когда в комнате стало светло как днем,  Себастьян,
по его словам, совершенно отчетливо увидал в этом  оранжевом  ореоле  двух
человек. Это я говорю - "человек", а Себастьян сказал  -  "чертей,  только
голых и белых". Один из них будто бы повернулся к  нему  и  сказал  что-то
вроде "спасибо". Себастьян охнул и грохнулся на пол. Там  его  и  нашел  в
глубоком обмороке услышавший шум дядя.
   - Бывает, - сказал я, щелкнув по бутылке виски, стоявшей на столике,  -
если вот этим лечишься от бессонницы.
   - Я тоже так подумал сначала. Но слушайте дальше. Дядя Джон  пуританин,
ни виски, ни пива в рот не брал да и слугу-пьяницу не стал бы  держать.  А
уж в расстроенном воображении его никак не обвинишь - спросите кого угодно
в округе, хоть судью, хоть каноника. Но  он  в  точности  дублировал  опыт
Себастьяна. Кажется, на следующую же ночь. И все повторилось.
   - Что именно?
   - Все. Не похожее на огонь сияние и голые черти. Себастьян клялся  мне,
что дядя так именно ему и сказал. Дядя  Джон  даже  разговаривал  с  ними,
вернее, слышал их разговор. Один из них шагнул к нему,  направил  на  него
какую-то штуку - Себастьян так и не понял из слов дяди какую - и раздельно
произнес: "Ты... кто?" Старый Джон, человек не робкого десятка, обомлел  и
молчит, только губы дрожат. Тогда другой черт или призрак говорит первому:
"Отключайся... он нас боится". И все исчезло -  и  привидения  и  свет.  А
дядя, еле живой, добрался до  постели.  Когда  Себастьян  на  другой  день
привез врача, старику было совсем плохо. Инфаркт миокарда.
   - И вы поверили Себастьяну?
   - Дядя рассказал не только ему. И врачу.
   - Любопытно. Что же говорит врач?
   - Что может сказать врач? - пожал плечами Родгейм. -  Девяносто  девять
из ста скажут то же самое. Расстроенные нервы, самовнушение, галлюцинация.
Дублированная галлюцинация? Чушь, конечно.
   - Значит, привидения? - засмеялся я.
   Но Родгейм даже не улыбнулся.
   - Не знаю, - искренне сказал он. - Хочу узнать. Потому и торчу здесь, в
каменной мышеловке. Уже три раза ночевал в этой  проклятой  комнате.  И  -
ничего. Но  я  не  сдаюсь,  у  меня  йоркширское  упрямство  -  жду.  Даже
литературу подобрал по этой части.
   Он с шумом  отодвинул  кресло  и  пнул  ногой  стопку  древних  книг  в
пожелтевших кожаных переплетах.
   Я поднял одну из них.  Старый,  пропахший  сыростью  том  инкварто.  На
пергаментном титульном листе  затейливой  черной  вязью  надпись:  "Двести
сорок возможных способов избавления от привидений, а также домашних духов,
пенатов  и  ларов,  собранные  магистром  богословских  наук   преподобным
Стивеном Хоуардом". Открыв наугад страницу, прочел: "...а также  зажечь  в
тигле черную смолу и, положив правую руку на библию, выплеснуть содержимое
тигля в лицо призрака". Я захлопнул книгу.
   - Полезная книжечка. Остальные такие же?
   - Такие же, - засмеялся Родгейм. - Только время зря потерял.
   - Ну ладно. - Я встал и возбужденно потер руки. - Сегодня же я ночую  в
комнате для гостей!
   - Э-э... как же так? - неуверенно произнес Родгейм.  -  Ведь  вы  гость
все-таки.
   - Вот именно, - подтвердил я. - Священное  право  гостя  -  ночевать  в
комнатах с привидениями. Разве не об этом говорится в ваших книгах?
   Родгейм все  еще  колебался:  любопытный  шотландец  боролся  в  нем  с
осторожным хозяином.
   - Ну хорошо, действуйте. - Он решительно поднялся. - В случае опасности
стучите по полу. Моя комната под вашей.
   - Принято, - сказал я. - Ведите.
   Место моего будущего ночлега оказалось небольшой  комнатой  с  красными
шелковыми обоями. Узкая кровать, покрытая клетчатым пледом,  находилась  в
глубокой  нише,  а  напротив,  рядом  с   камином,   возвышалось   большое
прямоугольное зеркало без рамы; в нем отражалась пышная стать  хозяина  со
свечой, моя улыбающаяся физиономия и за  нами  -  вся  комната,  темная  и
страшноватая в неверном свете свечи.
   - С богом, - сказал Родгейм. - Я вам свечу оставлю.  Все-таки  веселее.
Значит, если что - стучите.
   Он поставил подсвечник на каминную доску рядом с  зеркалом,  пожал  мне
руку и вышел. Я остался один.
   Сначала  огляделся,  потрогал  зачем-то  кровать,  подошел  к  зеркалу.
Непонятная неуверенность возникала во мне, я уже готов был  сожалеть,  что
отважился на этот идиотский эксперимент.
   - Кретин, - сказал я вслух.
   И тут же понял, что боюсь. А затем рассердился: мне ли, посланцу  самой
антирелигиозной науки, трепетать перед привидениями.
   - Глупости, - громко продолжал я и насильственно  улыбнулся.  Улыбка  в
зеркале получилась кривая и болезненная.
   "Плохо раньше зеркала делали, - подумал я. - Ложусь  спать  и  плюю  на
всех призраков, хоть голых, хоть одетых".
   С проворством солдата третьего  года  службы  я  разделся  и  юркнул  в
постель. Дрожащий огонь свечи отражался в  зеркале  и,  падая  на  красную
стену, вызывал на ней причудливую игру  теней.  Вспомнились  строки:  "Как
ложен свет! На стенах тают тени.  Тропические  жаркие  цветы,  престранные
забавные виденья - капризы уязвленной темноты". Кажется,  я  сам  когда-то
написал их. А может, не я? Веки сонливо смыкались, мысли расплывались, как
тени; надвигался сон.
   Проснулся я от странного металлического стука, как будто неопровержимый
метроном четко отсчитывал секунды. Я открыл глаза. Блеклый оранжевый  свет
исходил из зеркала.  С  каждой  секундой  он  становился  ярче,  и  в  нем
появились серебристые  искорки.  Они  загорались  и  гасли,  вспыхивая  на
пределе. Звук  метронома  участился,  превращаясь  в  монотонное  гудение:
казалось, огромный мохнатый шмель, заблудившись, влетел в комнату и  бился
о зеркало, пытаясь найти спасительный выход. Искорки вспыхивали все чаще и
чаще, сливаясь в сплошную серебряную завесу, и вдруг в ней, как на  экране
на месте зеркала, на фоне незнакомых приборов  возник  голый,  улыбавшийся
человек. Нет, нет, не голый -  в  туго  обтянутом  по  телу  белом  трико.
Широкий красный ремень сильно  оттягивала  какая-то  машинка,  похожая  на
игрушечный кольт. Заметив, что я выжидающе смотрю на  него,  он  отстегнул
"кольт" и направил дуло мне в грудь.
   Я ожидал закономерного "Руки вверх", но услышал:
   - Не бойся.
   Вернее, это не было произнесено. Слова  возникли  в  моем  мозгу  сами,
голоса я не услышал. "Телепатия", - подумал я. В трубке у "призрака" опять
что-то щелкнуло.
   - Не совсем телепатия, но, в общем, ты прав.  Мы  давно  отказались  от
звуковой передачи понятий. Это сенсорная связь.
   - Кто это "мы"? - Я не без страха взглянул на  привидение,  знакомое  с
телепатией.
   - Меня зовут Лен. - Слова его доходили раздельно, отчетливо, с большими
паузами. - Мы из другого мира. Он касается вашего или пересекает его.
   Я осознал наконец невероятность происходящего.
   - Антимир?
   В трубке опять что-то щелкнуло.
   - Пока не знаю. Мы еще не определили, однозначны или нет наши  миры.  И
не ставим задачи проникнуть к вам материально. Пока это только  визуальная
встреча.
   Я вспомнил о серебристо-оранжевой завесе и спросил:
   - Барьер?
   - Ты спрашиваешь об экране?  Это  лишь  оптическая  иллюзия.  Магнитная
защита плюс энергетическое поле, обеспечивающее связь. Ты меня понимаешь?
   Я прочел тревогу в его лице и сказал:
   - Я физик.
   Снова щелчок и радостная улыбка гостя.
   - Нам повезло: мы коллеги.
   - Неизвестно, кому повезло больше, - усмехнулся я. - Даже научный поиск
у нас один. Я лично занимаюсь проблемой дискретности  пространства,  проще
говоря  -  пробиваем  окошечко  в  антимир.  Только  нам  еще  далеко   до
результатов, ох как далеко! - Я вздохнул.
   - Не огорчайся, мы же сможем работать вместе.
   Его лицо отразило обуревавшие его чувства - уверенность поиска, радость
удачи, дружеское внимание к братьям по разуму.
   "Как эмоциональны эти антимиряне", -  подумал  я  и  тут  же  смутился,
боясь, что он поймает мою мысль. Так и случилось.
   - Ты прав, у нас очень развиты эмоциональные центры. Да и у  вас  тоже!
Двое твоих предшественников... - Мысль его оборвалась.
   Но я уже понял.
   - Они не были подготовлены к встрече с вами. И ничего не поняли, считая
вас привидениями...
   - Привидениями? - услышал я его мысль.  -  Понимаю.  Ты  подразумеваешь
души умерших?
   - Вы верите в души умерших? - удивился я.
   - Нет, конечно. Но у вас кто-то верит?
   - Старики, - сказал я. - Жертвы религиозного мировоззрения.  Вы  имеете
представление, что такое религия? - Я поймал непонимание  в  его  лице.  -
Идея бога, как творца мира.
   Мой "призрак" пощелкал "кольтом" и засмеялся.
   - Древняя идея. Мы уже забыли о ней.
   "Как мы отстали от них, - подумал я, - и  как  непохожи,  должно  быть,
наши миры!"
   - Сходство - необязательное условие взаимопонимания, - услышал я ответ,
- и ты очень похож на нас, только одет иначе.
   Я оглядел себя и ужаснулся. Я был никак не одет, - в одних трусах,  как
вскочил с постели. Сказать, что спал? Неловко. Может быть, у  них  спят  в
каких-нибудь особых пижамах?
   - Это костюм для спортивных упражнений, для  физкультурной  зарядки,  -
сказал я и густо покраснел, поняв, что он  уже  прочел  все  мои  мысли  и
потому улыбается.
   Только почему он при этом все время щелкает "кольтом"?
   - Что это за трубка у тебя? - не выдержал я.
   - Ретранслятор понятий, - пояснил Лен. -  Дает  эквиваленты  непонятных
нам слов.
   Я вспомнил таинственные щелчки, сопровождавшие нашу беседу.
   - Антимир, привидения, зарядка?
   - Да, я не понимал этих слов. Теперь понимаю.
   Я попытался  собрать  воедино  разбегавшиеся  мысли.  До  сих  пор  наш
разговор напоминал бег с барьерами. Преодолев барьер страха,  я  наткнулся
на  барьер  удивления.  Встреча  с  неведомым  ошеломляла,   а   вряд   ли
ошеломленный человек способен задавать разумные вопросы. Опрос надо  вести
планомерно.
   - Почему вы избрали для проникновения в наш мир именно эту  комнату?  -
спросил я.
   -  Мы  ничего  не  выбирали.  Просто  наша  лаборатория   геометрически
совпадает с ней. Вероятно, из соседнего зала мы попали бы в другое место.
   - В лес бы вы попали, - сказал я. - Тебе не  кажется,  что  вероятность
нашей встречи была более чем сомнительна?
   - Конечно, -  согласился  Лен.  -  Мы  можем  проникать  к  вам  только
статически. Минус-поле  не  предполагает  динамических  переходов.  Вопрос
транспозиции еще в стадии разработки.
   - Минус-поле?
   -  Ну,  если  хочешь,  переходное  поле.   Его   впервые   применил   к
нуль-переходу Дан Лоер. А разве вы идете другим путем?
   Я кратко объяснил ему суть наших поисков. Когда я  упомянул  о  высоком
вакууме, он перебил:
   - Вакуум Аллая? Понятно. Но ведь он совсем не исключает минус-поля. Как
же вы подойдете к транспозиции?
   Мне показалось, что я глохну. Лен продолжал говорить,  а  мой  мозг  не
воспринимал понятий. В чем смысл транспозиции? Какова природа  минус-поля?
Что такое квазистатус? Мне оставалось только хлопать ушами - ведь  у  меня
не было ретранслятора.
   Должно быть, Лен понял это и умолк.
   - Не смущайся, - добавил он утешающе. - Непреодолимых трудностей нет.
   Я вздохнул.
   - А почему вы появляетесь только по ночам? - спросил я только для того,
чтобы не молчать дальше.
   - Почему по ночам? - удивился Лен. - У нас день.
   - Стало быть, встречное время  предполагает  такую  несовместимость,  -
вслух подумал я.
   - Безусловно. Ваш мир не полностью зеркален нашему.
   - Значит, ваша лаборатория...
   - Находится совсем не там, где у вас эта комната. И наше время, и  наша
география отличны от ваших.
   - Вы знаете нашу географию?
   - Узнаем в конце концов. Как и все о вашем мире. А вы - о нашем.
   Мне не хотелось ждать новых встреч, я торопился узнать побольше:
   - Подожди. Хотя бы вкратце: ваша планета тоже Земля?
   - Разве дело в названии?
   - Что значит иная география? Другие материки и моря?
   - У нас три больших материка, которые занимают примерно треть  планеты,
остальные две трети - океан, теплый  у  экватора  и  холодный  к  полюсам.
Вероятно, как и у вас.
   - И на трех материках разные государства?
   - У нас нет понятия  "государства".  Человечество  управляется  советом
лучших людей планеты. - Лен помолчал и неожиданно спросил: -  А  почему  у
вас в комнате нет никаких приборов?
   Я мысленно перенес свою лабораторию в этот средневековый  замок.  Стало
смешно.
   - Это не моя комната, - сказал я. - И все здесь очень далеко от  науки.
Даже этот единственный прибор. - Я указал  на  забытый  кем-то  на  камине
прибор для бритья.
   - Как же мы будем... работать? - впервые испугался Лен.
   - Не беспокойся. Уже завтра к вечеру здесь будет столько не  верящих  в
привидения физиков, что не забудь ретранслятор.
   - О, это самое легкое, - счастливо улыбнулся Лен. - А теперь мне  пора.
Слышишь?
   Где-то за его спиной вспыхнул радужный глазок и загудел зуммер. Звук не
был похож  на  то  шмелиное  жужжание,  которым  сопровождалось  появление
"призрака". То было тревожное гудение, напоминавшее об опасности.
   - Что это?
   - Энергия на пределе. Нужно отключить поле. Кстати, я  так  и  не  знаю
твоего имени.
   - Андрей, - сказал я.
   - Андрей, - медленно повторил он. -  Трудное  имя.  Но  я  запомню.  До
завтра, Андрей.
   Светящаяся завеса между нами стала темнеть. Снова появились серебристые
искорки, сплетавшиеся в какой-то  замысловатый  узор.  Гудение  нарастало,
заполняя  комнату,  и  неожиданно  смолкло.  А  из  невесть  откуда  вновь
возникшего зеркала на меня взглянули мой курносый нос и  глаза,  затаившие
чудо открытия. Не моего открытия, не мной подготовленного, но я увидел то,
что не видел ни один человек на земле.
   Я подошел к окну. Где-то за лесом уже всходило солнце,  размывая  сырую
шотландскую ночь, полную "странных вещей".


   Наконец мой "воксхолл" выбрался на асфальт шоссе, оставив далеко позади
макбетовский замок. Исправить машину оказалось не так уж трудно, и Родгейм
отлично справился с этим.
   Любопытно началась и окончилась наша встреча. Я не поверил его рассказу
о привидениях, он не поверил моей истории о встрече с  ними.  Выслушал  он
меня, ни разу не перебив и все более мрачнея. Когда я закончил,  он  долго
молчал, пожевывая сигарету и стараясь не глядеть на меня.
   - Не верите?
   - Не люблю мистификаций.
   - А когда к вам обратятся по этому поводу английские  физики,  вы  тоже
сочтете это мистификацией?
   - Не обратятся ко мне английские физики. Вы просто  посмеетесь  с  ними
над глупым шотландцем, поверившим в привидения.
   - Послушайте, Родгейм, - рассердился я.  -  Вы  способны  разговаривать
серьезно или нет?
   Он все еще недоверчиво пожевал губами и не ответил.
   - Вы можете верить в привидения и не верить  в  антимир,  это  в  конце
концов ваше дело. Но у  вас  в  замке  в  комнате  для  гостей  необходимо
поставить самый сенсационный научный эксперимент нашего века. Подумайте не
только об интересах науки, но и о ваших собственных интересах,  о  будущей
мировой славе вашего родового поместья! Завтра к вам явятся  первые  гости
из гартмановской лаборатории. Они, вероятно, тоже не поверят в привидения,
пока лично с ними не встретятся. Но эту встречу вам  надлежит  устроить  и
всячески ей способствовать.
   Так я убедил Родгейма. И когда он, измазанный  в  масле,  вылез  из-под
машины, оставленной мною в лесу, он  все  еще  бормотал,  пожевывая  давно
потухшую сигарету:
   - Антимир? Я и не знал,  что  это  такое.  А  родгеймовский  бекон?  Вы
представляете теперь, как пойдет родгеймовский бекон?!
   Таким я и запомнил его:  грязный,  счастливый,  он  махал  мне  гаечным
ключом и кричал: "Возвращайтесь скорее! И везите всю вашу ученую братию!"
   Я представил себе саркастическую физиономию  Грейвса,  немое  изумление
толстяка  Гартмана,  ледяное  недоверие  Эмили  Кроуфорд  -   единственной
женщины, занимающейся дискретным пространством.  Ничего-ничего,  я  силком
притащу их к Родгейму - пусть сами  встретятся  с  Леном.  Зато  потом  их
оттуда не выманишь. Я представил  себе  газетный  бум,  пресс-конференции,
встречу с соотечественниками в  Москве.  Я  представил  себе  макбетовский
замок, отремонтированный и модернизованный, с  медной  доской  у  калитки:
"Замок Родгейм. Лаборатория  по  исследованию  дискретности  пространства.
СССР - Великобритания". Я представил себе...
   Нет, здесь я поставлю точку. Говорят, Архимед,  открыв  свой  закон,  с
криком "Эврика!" бегал по улицам Сиракуз. Я  тоже  кричу:  "Эврика!"  -  и
выжимаю  предельную  скорость  моей  "старушки".  Мечты  так  дерзки,  что
кружится голова и ветровое стекло застилает мираж. Он начинается  дорожным
жестяным указателем с надписью: "Ардеонейг, 10 миль"  -  и  ведет  к  трем
далеким материкам за светящейся завесой в комнате для гостей.



   Александр Абрамов, Сергей Абрамов.
   Тень императора

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Тень императора". М., "Детская литература", 1967.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 4 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                      Ты станешь самой точною наукою!
                                      Ты станешь! Ты должна!
                                      Мы так хотим.
                                          Роберт Рождественский, "История"


1

   Крис был не кельтом  и  не  англосаксом,  а  чистейшим  русаком  из-под
Брянска. И само имя его  было  исконно  русское,  правда,  редкое,  совсем
забытое за последние полстолетия и даже не упомянутое  в  словаре  русских
имен, какой у нас обычно дарят молодоженам, - Хрисанф. Он так и  объяснял,
когда у него спрашивали, почему его зовут по-английски:
   - А как же сократить?  Хрис?  Что-то  вроде  Христа  получается.  Ну  и
переделали дома на Крис. Так и пошло.
   Обедал Крис на  одиннадцатом  этаже  столовой  Объединенных  институтов
истории. Одиннадцатый был прославлен Ситой, дегустатором мясной  и  рыбной
синтетики. Уверяли, что ее вкусовая партитура острей и разнообразней,  чем
у самого шефа кулинарии с пятого этажа,  где  обедали  только  магистры  и
доктора наук. Вадим, работавший над кандидатской диссертацией в  Институте
истории театра, обедал на третьем, но, соблазненный слухами  о  волшебстве
Ситы, перекочевал на одиннадцатый.  Здесь  он  и  познакомился  с  Крисом,
присев как-то за его столик.
   - Не берите камбалу в красном  вине,  -  предупредил  Крис.  -  Сита  в
командировке, а без нее здесь все жеваная вата. Закажите лучше овощи.
   - Все одно химия, - сказал Вадим.
   Крис обиженно  замолчал.  Потребовался  пламенный  панегирик  искусству
Ситы, чтобы заслужить его прощение. В конце концов Крис смилостивился и за
сладким спросил у Вадима:
   - У вас в институте  нет  грифонотеки.  Куда  же  вы  ходите  послушать
прошлое? В общий фонд? Там ни одной чистой записи нет - все захриплено.
   - Кое-что есть у киношников, - робко заметил Вадим.
   Крис усмехнулся: он знал, что есть у киношников.
   - Мэри Пикфорд на приеме  у  старика  Голдвина?  Чаплин  на  банкете  в
лондонской "Олимпии"? Или что-нибудь попозже - скажем, ссора Софи Лорен  с
ее продюсером? Чепуха! Приходите ко мне. На прошлой неделе записал  Рашель
на гастролях в Москве. Куски из "Федры" очень чистые, почти без фона, а  в
антракте - песенку вполголоса подвыпившим баритоном. Должно быть, в буфете
или у артистического подъезда. Что-то вроде: "Я видел, как богиню на  небо
вознесли... четыре офицера и пятый - генерал..."  И  все  это  в  середине
девятнадцатого века, учтите.  А  запись  как  в  консерватории  -  чистота
ангельская!
   - Кто декодировал? - спросил Вадим. Он не очень доверял грифонозаписи.
   - Квятковский, - сказал Крис.
   Квятковский  считался  лучшим  знатоком  голосов  прошлого.  Он   почти
безошибочно  разгадывал  труднейшие  загадки  записей,  от  которых  давно
отказались специалисты. Такой загадкой долго была  записанная  кем-то  лет
десять назад уничтожающая характеристика Александра  Второго.  Грифонологи
терялись в догадках, кому принадлежали этот низкий басовитый голос  и  эти
убийственные слова. Называли Герцена, народовольцев,  Нечаева.  Но  только
Квятковский,  прослушав  и  сопоставив   тысячи   записей,   сумел   точно
декодировать автора. Им оказался узник Алексеевского равелина  гвардейский
поручик Бейдеман.
   Авторитет Квятковского рассеял все  сомнения  Вадима  -  он  поверил  в
грифонотеку Криса. Она принадлежала Институту  истории  нравов,  но  Крису
разрешалось записывать все, что он найдет интересным. В результате у  него
имелись такие уникумы,  как  речь  Цезаря  в  сенате  или  полемика  между
Гладстоном и Дизраэли в английской  палате  общин.  В  семье  Объединенных
институтов репутация Криса была высока и устойчива, но сам он  говорить  о
себе не  любил,  на  голубых  экранах  не  позировал,  а  в  разговорах  с
незнакомыми и малознакомыми людьми выдавал себя за архивариуса. Таким  его
знала и Сита, пока познакомившийся с нею Вадим не раскрыл инкогнито друга.
   - А вы, оказывается, знаменитость, - сказала она, подсев к  их  столику
во время обеда, - только так и не  знаю  в  чем.  Какая-то  грифонозапись,
грифонотека... Ничего не понимаю. А кого ни спросишь,  без  математики  не
могут объяснить.
   - Недостаток нашего образования, - философски заметил  Вадим.  -  Поэты
все  дальше  уходят  от  математики,  а  математики  от  поэзии.   Ты   же
универсален, Крис, поэтому и объясняй.
   С девушками Крис был застенчив и косноязычен, а с Ситой в  особенности.
И вообще он ничего не умел рассказать толком - студенты бы его  освистали.
Так и сейчас, услышав вопрос Ситы, Крис беспомощно взглянул на Вадима. Тот
внутренне усмехнулся: "Влюблен мальчик или  накануне  влюбленности?  Пусть
сам и выкручивается".
   Крис вздохнул и, не дождавшись поддержки, отважно  ринулся  в  страшный
для него водоворот объяснений:
   - Ну как вам сказать...  В  общем-то,  просто.  Сначала  Гришин,  потом
Фонда...  -  Он  растерянно  оглянулся,  как  лектор  в   поисках   кнопки
кинопроектора. - В целом это теория незатухающих  звуковых  волн...  если,
скажем, подтянуть их уровень до тридцати децибелов...
   Крис скучно жевал слова, пытаясь по-своему объяснить  суть  величайшего
открытия века. Вадим сострил про себя, что Крис сейчас напоминает  Сизифа,
уныло созерцающего свой  камень,  мерно  сбегающий  под  гору.  "Но  Сизиф
Сизифом, - подумал он, - а Сита вот-вот уйдет. Надо спасать науку".
   - Может быть, лучше математически, - промямлил Крис, - есть,  понимаете
ли, формула...
   - Погоди, - перебил Вадим, - формула эта для Ситы все  равно,  что  для
нас ингредиенты вкусовой палитры. Ты отдохни, а  я  займусь  переводом.  В
общем, все гораздо сложнее,  чем  пробурчал  Крис.  Слушайте  и  внимайте.
Началось в конце  прошлого  века  в  заснеженных  Альпах,  в  обвалившейся
пещере, до тех пор неизвестной. Обнаружил ее спелеолог Бергонье,  впопыхах
спустился, ходил-бродил, умилялся сталактитам и вдруг увидел,  что  выхода
нет.
   - Как - нет? - заинтересовалась Сита.
   - Вот так и нет. Завал. Тривиальный завал, Ситочка, гроза альпинистов и
спелеологов. К счастью, у него  был  телесвязник  и  "луч"  -  портативный
приборчик для определения толщины завала. Он включил его и услышал голоса.
Очень слабые, едва различимые, они походили  на  шум  зрительного  зала  в
антракте. Пещера шушукалась и переговаривалась на сотни голосов мужских  и
женских.  Сильно  мешал  фон  -  то  гром,  то  выстрелы,   то   завывание
автомобильной сирены, то колокольный звон, далекий и  близкий.  Пораженный
спелеолог выключил прибор - и все  смолкло.  Снова  включил,  и  голоса  в
пещере снова ответили. Бергонье  не  был  мистиком,  но  материалистически
объяснить этот феномен не мог. Забыв о телесвязи, о том, что его уже ищут,
ученый начал экспериментировать. Через полчаса он уже знал, что дело не  в
приборе, а в его дочерней части - амплифере, повышающем частоту волн.  Это
он извлекал из великого безмолвия пещеры  все  странные  звуки  и  голоса,
усиливал их, позволяя даже различать слова: то французские, то английские,
то на неизвестных Бергонье языках. Когда его наконец нашли,  обнаружилось,
что  амплифер  работал  в  необычных  условиях   -   в   зоне   повышенной
радиоактивности. Вот тут и выступает  на  сцену  советский  физик  Николай
Гришин,  теоретически  обосновавший  эффект  Бергонье.  Экспериментируя  в
пещере и в лаборатории, он открыл, что  звуковые  волны  в"  атмосфере  не
затухают  полностью,  а  движутся  с  постоянной  амплитудой  и  частотой,
приближающимися к нулю. Цепью обратной связи,  поддерживающей  жизнь  этих
звуковых колебаний, является сама атмосфера. Это как бы кашица из  звуков,
как планктон в океане. Все есть. И первые архейские катастрофы,  и  голоса
юрских джунглей, и все автомобильные гудки, когда-либо прогудевшие, и  все
телефонные звонки, когда-либо прозвеневшие, и звон всех мечей, и  шпаг,  и
столовых ножей, и  грохот  всех  войн  с  сотворения  мира,  и  все  звуки
человеческой речи на всех языках и  диалектах.  Даже  не  триллионы  и  не
квинтильоны,  а  какие-то  немыслимые   количества   звуковых   волн,   не
сливающихся друг с другом. Потому что ни один звук  не  умирает,  Ситочка.
Закричал на охоте пещерный человек  -  до  сих  пор  кричит;  сказал  речь
Цицерон - и бежит она вокруг света второе  тысячелетие.  Давно  истлели  в
гробах все великие актеры прошлого и все великие трибуны прошлого,  а  все
когда-либо ими сказанное еще звучит, и наша с вами болтовня  не  умрет,  а
останется в эфире и может быть записана и воспроизведена через тысячу лет.
И все это открыл нам амплифер Бергонье, поднявший уровень "вечных  звуков"
до порога слышимости, до испугавших вас тридцати децибелов.
   На этот раз децибелы не испугали Ситу. Крис же  внимал  с  нескрываемой
завистью: так свободно он мог разговаривать только у себя в студии записи,
да и то разве так! А Вадим, немножко рисуясь - еще бы,  ведь  он  уже  был
знаком с интонационным  богатством  великих  актеров  прошлого,  -  кратко
закончил рассказ. Он  упомянул  об  англичанине  Фонда,  сконструировавшем
прибор для записи неумирающих звуков, о том, как в поисках нового  термина
соединили два имени - Гришина и Фонда - и как это пополнило  международный
словарь. Раскройте его на букву "Г"  и  прочтите:  грифон,  грифонозапись,
грифонограмма,  грифонотека  и  даже  грифонология.  Так  родилась  наука,
определяющая, кому принадлежит "пойманная" фраза, речь, обрывок разговора,
совещания или спектакля.
   - И учтите, - прибавил Вадим, - грифонотека - это не  просто  хранилище
таких "пойманных" звуков. Это храм, где их извлекают из  атмосферы  и  где
священнодействует верховный жрец записи.
   Крис поморщился: таких шуток он не любил.
   - Не сердитесь, верховный жрец, - сказала  Сита.  -  Я  все  поняла.  И
любопытство у меня не обывательское, а научное. Вы мне поможете.
   - Как? - удивился Крис.
   - Интересуюсь рецептами  древних  забытых  блюд.  Век  семнадцатый  или
восемнадцатый. Кулинария французских монастырей  в  особенности.  Рецептов
тогда не записывали, они передавались изустно. А если звуки не умирают...
   - Понятно, - сказал Крис.
   -  Можно  конец  девятнадцатого.  Петербургский  Донон  или  московский
Эрмитаж. Или, допустим, любительские новации. Есть преинтересные, например
"зубрик". Придумал его актер Малого театра Климов...
   - Читал, - подтвердил Вадим. - В чьих-то мемуарах упоминается.
   - А рецепт не упоминается. Попробуйте поймать. Трудно?
   Крис задумался.
   - Самое трудное угадать волну. Микрошкала допускает до двухсот  проб  в
минуту. Можно и чаще, но надо  прислушаться.  А  хотите,  спросим  у  него
самого? - прибавил он с непонятной многозначительностью. - Как вы  сказали
- Климов?
   Сита и Вадим переглянулись: может быть,  Крис  оговорился?  Но  он  уже
встал.
   - Я не знаю, когда смогу выполнить вашу просьбу, Сита. Но я обязательно
ее выполню.
   И ушел.
   - Что он хотел сказать? - спросила Сита Вадима.
   - Может быть, он имел в виду подборку высказываний?
   - Какую подборку?
   - Многократные пробы на одной волне. Я у него спрошу вечером.
   Но ни в этот, ни в следующие дни спросить  Криса  не  удалось.  Он  был
недосягаем. В столовую он не заходил - обеды и ужины доставлялись  ему  по
термоканалам. Когда Вадим звонил ему, автомат,  подключенный  к  телефону,
вежливо отвечал, что старший экспериментатор на записи  и  беспокоить  его
нельзя. Вадим попробовал зайти сам, но над дверью  святилища  Криса  горел
сигнал: "Тихо! Идет запись". Да и дверь  не  открылась,  хотя  обычно  она
открывалась автоматически, как только Вадим подходил к ней вплотную: в  ее
электронной памяти была его фотокарточка. Дома у Криса повторилось  то  же
самое,  а  на  записку,  посланную  по  пневмопочте,   он   ответил,   что
откликнется, как только освободится. Пришлось ждать.
   Недели через две Крис  появился  в  столовой  еще  более  похудевший  и
взлохмаченный; по его словам, он даже ночевал у себя в студии.
   - Зубрика  не  поймал,  но  кое-что  все-таки  выловил,  -  сказал  он,
передавая королеве дегустаторов  перфорированную  по  краям  продолговатую
карточку. - Это уникальный рецепт гурьевской каши.  Не  тот,  что  есть  в
поваренных книгах, а первозданный, изложенный самим  автором  на  каком-то
банкете. Кто сей Гурьев, вы, конечно, не знаете. Каша - это  единственное,
что спасло от забвения министра финансов императора Александра Первого.
   Как выудил  это  Крис  из  многокилометровой  толщи  звукового  океана,
сколько тысяч проб сделал, чтобы найти ту единственную каплю, какая  могла
обрадовать Ситу? Этот вопрос все время задавал себе Вадим, но, когда  Сита
ушла, спросил совсем о другом:
   - А поговорить с ним так и не удалось?
   - С кем?
   - Я просто вспомнил твое обещание Сите.
   - Не удалось, -  отрезал  Крис  и  прибавил,  ничего,  в  сущности,  не
объясняя: - Да и не стоило.  Жалкая  и  ничтожная  личность,  как  говорил
Паниковский.



2

   Объяснение Вадим  услышал  позже,  когда  зашел  прослушать  записанную
Крисом Ермолову. Она играла вместе с Южиным  и  Лешковской  в  скрибовском
"Стакане воды". Из театральных мемуаров Вадим знал, что спектакль этот шел
в Малом театре почти сто лет и за  эти  годы  в  нем  сменилось  несколько
сценических поколений. Записанный Крисом отрывок относился, по-видимому, к
началу двадцатого века. То был поистине фейерверк  актерского  мастерства,
блеск диалога, неподражаемых интонаций и пауз. Так уж давно не  играли,  и
не  только  потому,  что  театр  и  кино  сменили  новые   формы   зрелищ,
потребовавшие иной артистической  техники,  изменился  самый  язык,  строй
речи, ее компоненты и ее ритм. Но эти голоса из прошлого покоряли и  силой
звучания, и забытой красотой языка. Вадим слушал их как музыку.
   - Интересная у тебя профессия, Крис, - сказал он не без зависти.
   Крис вздохнул:
   - Кому как. Мне уже нет.
   - Кокетничаешь.
   - С какой стати? Все исчерпано. Я уже о другом думаю.
   - О чем?
   Крис ответил не сразу, словно сомневался, сказать или не говорить.
   - Как ты относишься к спиритизму? - вдруг спросил он.
   Вадим даже не понял, шутит ли Крис или  нет,  настолько  неожиданным  и
нелепым показался ему этот вопрос.
   - Не моргай, - насмешливо уточнил Крис. - Именно к  спиритизму.  Ты  не
ослышался.
   - Как Энгельс, - пожал плечами Вадим. - Могу процитировать.
   - Не надо. Самое дикое из всех суеверий, помню. И многое другое  помню.
Шарлатанство, жульнические комбинации медиумов,  даже  промышленность  для
обмана  доверчивых  дурачков  -  надувные  гости  из  загробного  мира   и
вертящиеся блюдца. "Плоды просвещения" я тоже читал. Но задавал ли ты себе
вопрос, почему спиритизмом увлекались и кое-какие серьезные  люди?  Крукс,
например. В свое время крупный ученый-физик.
   -  Мало  ли  было  деистов  и  мистиков  в  тогдашней  науке?  Ты   еще
средневековье вспомни.
   - Крукс не средневековье. И Конан-Дойл не средневековье. Не крупный, но
довольно рациональный писатель. А столы вертел. Почему?
   - А ты не переутомился? - осторожно спросил Вадим. - От навязчивых идей
избавляются сейчас легко и быстро. Один сеанс энцефалогена.
   Крис не ответил, вернее, ответил  чуть  позже  и  не  по  существу.  Он
поиграл пальцами на пульте хранилища, набрал нужный  индекс,  и  где-то  в
соседнем  зале  искомый  кристаллик  записи  автоматически  подключился  к
звуковоспроизводящей сети.
   - Прослушай внимательно, - сказал Крис,  -  это  запись  спиритического
сеанса у князя Вадбольского в Санкт-Петербурге в 1901 году. Кстати говоря,
запись отличная, чистота ноль девять.  А  тебе,  наверно,  будет  особенно
интересно  то,  что  среди  участников  несколько  артистов  императорских
театров. Да и  медиум  тоже  корифей,  хотя  и  не  из  крупных,  -  актер
Александринки Фибих. У спиритов он, между прочим, знаменитость да и вообще
личность по тем  временам  примечательная.  Лет  пять  до  этого  убил  из
ревности свою жену и был оправдан судом присяжных. А жена - артистка  того
же театра  Карелина-Бельская.  О  ней  что-то  в  истории  есть.  Помнишь,
наверное. Да ты не кривись, все проверено. Сам декодировал.
   Он включил звук, и в комнату словно издалека донеслись голоса  и  смех.
Сначала едва слышные, почти неразличимые, они звучали все ближе и  громче,
как будто вместе с ними входили люди, смеясь и переговариваясь. Не  прошло
и полминуты, как Вадим уже отчетливо различал в этой разноголосице:
   - Пожалуйста, пожалуйста, господа, располагайтесь.
   - Ой, как много свечей! Даже семисвечник.
   - Как в церкви.
   И укоризненный шепот:
   - Не надо таких сравнений, Люба.
   Люди, должно быть, расходились по комнате: голоса звучали уже отовсюду.
   - За этот стол, господа. Прошу.
   - Я не вижу блюдечка, ваше сиятельство.
   - Сегодня без блюдечка.
   - Значит, что-нибудь особенное, да?
   - Неужели общение душ?
   - Ой!
   А из угла комнаты осторожным, откровенно насмешливым шепотком:
   - Чудит его сиятельство. Ты веришь?
   - Тес... все-таки меценат.
   - А ужин будет?
   Снова чей-то голос из-за стола:
   - А где же Фибих? Аркадий Львович!
   - Я здесь, господа.
   - Вы остаетесь на том диване? Так далеко?
   - Должна быть дистанция, господа. Между миром живым и миром  загробным.
- Бархатный голос модулировал, играл интонациями.
   - А можно не тушить свечи? Я боюсь.
   - Ни в коем случае. Оставьте только одну свечу. И  где-нибудь  в  углу,
подальше.
   Барственный, хозяйский голос из-за стола:
   - Ваше слово - закон, Аркадий Львович. Я сейчас позвоню дворецкому.
   - Зачем, ваше сиятельство? Мы сами. Мигом.
   - Туши, Родион.
   Шаги по комнате. Стук каблучков. Визг.
   - Ай! Палец обожгла.
   - Сядьте, шалунья.
   И снова модулирующие интонации избалованного вниманием гостя:
   - Руки на стол, господа. Цепь. Не разомкните ее, пока  я  в  трансе.  И
тишина. Я засыпаю  быстро...  минуту,  две...  Когда  почувствуете  чье-то
присутствие в комнате,  можете  спрашивать.  И  еще:  попрошу  не  шутить.
Неверие  нарушает  трансцендентальную  связь.  Так  к   делу,   господа...
Начинаем.
   В  наступившей  тишине  слышалось  чье-то  покашливание,   поскрипывали
стулья, кто-то  астматически  тяжело  дышал.  С  закрытыми  глазами  Вадим
представлял себе хозяина с седой эспаньолкой  и  блудливым  взглядом,  его
гостей - артистов со следами грима на лицах, не очень  тщательно  стертого
после спектакля, и медиума с  уже  заметной  синевой  на  впалых  щеках  и
дергающимся  ртом  неврастеника.  Он  даже  угадывал,   где   сидит   этот
великосветский плут и где стоит единственная непогашенная свеча.
   - Не жмите так руку... больно, - услышал он подавленный женский шепот.
   - Тише!
   И вновь покашливающая, поскрипывающая тишина.
   - Зачем тебе эта петрушка? - спросил Вадим.
   - Погоди, - предупредил Крис. - Слушай.
   И тотчас же вслед за ним как будто ничем не отделенная реплика князя:
   - Я чувствую чье-то присутствие. Он среди нас.
   - Кто, кто?
   - Ой!
   - Тише!
   Сквозь тишину еще один голос, явно  женский,  но  приглушенный,  словно
что-то его экранировало, тушило его:
   - Где я?
   - Вы у меня в гостях. Я князь Вадбольский.
   Глуховатый женский голос отвечал в той же однотонной, мертвой манере:
   - Мой князенька... такой добряк. Никогда не  сердится...  Прощает  даже
мое увлечение Зиги... А на рождение... подарил мне такой чудесный кулон...
Агат с бриллиантами. И Аркадий даже не разгневался...
   И сейчас же за столом чей-то взволнованный тихий шепот:
   - Ей-богу, я ее знаю!
   - Катрин!
   - Она помнит вас, ваше сиятельство.
   - Господи боже мой, как страшно...
   - Екатерина Петровна, здесь все ваши друзья...
   Снова глухой, однотонный голос:
   - Разве у меня есть друзья? Меня все, все ненавидят... Все  нашептывают
Аркадию. Обо мне и о Зиги...
   И опять шепот за столом:
   - Кто это Зиги?
   - Сигизмунд, не знаешь разве?
   - Какой Сигизмунд?
   - Корнет Вишневецкий, балда! Из-за него ее и зарезали.
   - Кто, Аркадий?
   - А кто же? Я, по-твоему?
   - Тише! Она опять говорит. Слышите?
   - ...вчера Аркадий нас видел на Невском. На лихаче. Зиги  встал,  чтобы
поправить полость, и я узнала Аркадия... Он стоял у елисеевской витрины...
Вы ему не  говорите,  о  князе  он  не  знает.  И  Зиги  не  знает...  Он,
глупенький, даже не догадывается, что мы с князем весной уезжаем в Виши...
   Смятение за столом.
   - Это неправда, господа.
   - Души не лгут, ваше сиятельство.
   - Мы вас не выдадим, князенька.
   - И потом, он спит.
   - Но это неправда, ей-богу, неправда! Я никогда никому...
   - Екатерина Петровна!
   Тишина.
   - Вы здесь, Катрин?
   Тишина. Потом звук отодвигаемого стула.
   - Доктор, вы разомкнули цепь.
   - Сомкните ее без меня. Я иду к нему.
   - Не делайте этого, доктор. Вы ее спугнете!
   - Все равно. Я должен проверить. Он не спит. Не верю.
   Шаги, минутная тишина и удивленный голос издалека:
   - Представьте себе, господа, спит. Пульс замедленный.
   Крис щелкнул тумблером.
   - Дальше разрывы. Фон. Я выключил.
   Вадим молчал.
   - Ну, что скажешь?
   - Ничего.
   - А все-таки?
   - Балаган.
   - И медиум?
   - Подумаешь, загадка! Плут и чревовещатель.
   - А доктор?
   - Одна шайка-лейка.
   - Так... А ты  обратил  внимание  на  то,  что  Фибих  не  знал  об  ее
отношениях с князем? Тем более о поездке в Виши?
   - Кто поверит, - сказал Вадим. - Древняя история.
   Крис улыбнулся загадочно и лукаво.
   - Тогда спросим у него самого.
   "О чем он?" - подумал Вадим. Но Крис уже пояснил:
   - Устроим сейчас еще один спиритический  сеанс.  Я  за  медиума.  А  ты
спрашивай.
   - Кого?
   - Сейчас услышишь. Я только выключу  свет,  как  полагается  на  каждом
порядочном спиритическом сеансе.
   Вадим насмешливо пожал плечами, но  Крис  уже  не  видел  его.  Комната
погрузилась во мрак, только горели зеленые и красные  огоньки  индикаторов
на панелях Криса. "Сумасшедший,  -  подумал  опять  Вадим,  -  определенно
сумасшедший. Тут уже никакой энцефалоген не поможет".
   - Кто меня ждет, господа? - прозвучал из темноты знакомый голос.
   Вадим только что слышал его - бархатный,  интонационно  играющий  голос
избалованного любимца сцены. Но каким образом? Новая запись?
   - Отвечай, к тебе обращаются, - шепнул Крис.
   - Медиумы не разговаривают, - огрызнулся Вадим.
   Он обращался к Крису, но ответил тот же голос из темноты:
   - Сейчас я не в трансе. Просто думаю. Я всегда думаю о ней, когда один.
   Вадим даже отшатнулся: "Кто же из нас сошел с ума? А  если  я  все-таки
спрошу его? Ответит или нет?"
   И спросил:
   - За что вы убили ее?
   - Лживая, - сказал голос со вздохом. - Измучила меня с этим корнетом.
   Вадим подумал и спросил еще:
   - А вы знали об ее отношениях с князем?
   - О кулоне? Конечно.
   - Не только о кулоне. Например, о поездке в Виши.
   - О чем?
   - Они же собирались ехать за границу. Во Францию.
   - Болтовня.
   - Но вы знали об этом?
   - В первый раз слышу.
   - Странно, - сказал Вадим, - вы же говорили об  этом  на  спиритическом
сеансе.
   - Где?
   - У князя Вадбольского.
   Голос засмеялся совсем как человек, сидевший напротив.
   - На сеансах я почти не разговариваю. Трансцендентальная связь  требует
молчаливой сосредоточенности перед трансом.
   - А во время транса?
   - Я, естественно, сплю.
   "Удобно или неудобно сказать ему, что считаю  его  обманщиком?  Черт  с
ним, скажу. К тому же это, наверное, какой-нибудь фокус Криса", -  подумал
Вадим и сказал вслух:
   - О поездке в Виши говорил якобы дух вашей жены, но, уж извините,  я  в
духов не верю.
   - Многие не верят, - равнодушно  отозвался  голос.  -  "Биржевка"  даже
статейку тиснула. Почему это я на сеансах вызываю только дух своей  бывшей
жены? Потому, мол, что меня до сих пор мучает совесть. И дух, дескать,  не
дух, а я сам с собой разговариваю. Только все это неправда:  я  никого  не
обманываю. О Кате я действительно думаю: имел ли я право ее убить? У  меня
бессонница, не сплю по ночам... Лежу и думаю, думаю...  И  разговариваю  с
ней. Не с духом, конечно, а с  воображаемым  собеседником.  А  на  сеансах
сплю. И когда  мне  говорят  потом,  что  слышали  голос  покойницы,  даже
говорили с ней о том-то и о том-то, я только  плечами  пожимаю:  спал,  не
слышал, не помню. И действительно, не помню. Я пробовал  подражать  голосу
Кати, но только наедине и, по-моему, неудачно. А на сеансах - зачем? Я  не
чревовещатель да и денег за это не беру...
   Крис в темноте подтолкнул Вадима:
   - Ну что?
   -  Врет,  наверно.  Или  ты  врешь.  Или  кто-то  еще  врет!  -   Давно
накопившееся раздражение прорвалось у Вадима.
   - Я устал, господа, - сказал голос.
   Что-то щелкнуло в темноте: вероятно, Крис выключил звук. Потом вспыхнул
свет.
   - Все, - сказал Крис, - сеанс окончен. Дух покинул земные пределы.
   Вадим в первый момент даже не нашел что ответить - так он был ошеломлен
происшедшим. Да и в освещенной теперь комнате ничто не свидетельствовало о
материальном происхождении голоса.  Он  тщетно  искал  глазами  что-нибудь
новое, ранее здесь не  присутствовавшее,  -  какой-нибудь  новый  аппарат,
экран, пульт или динамик. Может быть, говорящий робот? Нет, все оставалось
по-прежнему: ничего не прибавилось, ничто  не  переменило  места.  Видимо,
передача из хранилища. Но в хранилище только кристаллы грифонозаписи.  Где
же тогда звучал голос, - в записи?  Странная  запись.  Монтаж  разговорных
фраз со специально рассчитанными  паузами,  с  подстроенными  ответами  на
заранее подготовленные вопросы? Но ведь вопросы Вадим  задавал  по  своему
выбору! В нем уже нарастал нетерпеливый протест человека,  не  признающего
необъяснимых явлений.
   - Что это было? - спросил он.
   - Общение душ.
   - Не валяй дурака. Новая запись?
   - С записью не разговаривают. Ее прослушивают.
   - Все равно не верю. Это какой-то механический фокус.
   - Робот-чревовещатель, - засмеялся Крис.
   - Не остри. Это ты говорил, да?
   - А вдруг? Допусти, что я медиум. Ведь это был настоящий  спиритический
сеанс.
   - Спиритический розыгрыш! - закричал Вадим. - Мистифицируй  лаборанток,
а я уже стар для этого.
   Он встал, злой и обиженный. Объяснить происшедшее ему так и не удалось.
   - Садись. - Крис дружески подтолкнул его в кресло. - Из всего,  что  ты
тут набурчал, верно только одно слово - механический. Но это не фокус и не
жульничество. Это наука. Не грифонология - другая. Мы стоим у порога новой
науки, старик.
   Вадим молча открыл и закрыл рот. Он уже понимал, что Крис не шутит.
   - Может быть, я сошел с ума или просто кретин, - наконец проговорил он,
- но, каюсь, я ничего не понял.
   - Ты не сошел с ума, и, скорее всего, ты не кретин. - Крис говорил  без
улыбки. - У этой науки еще нет названия, и  состоявшаяся  здесь  беседа  с
твоим  участием  -  ее  первый  публичный  эксперимент.  До  сих   пор   я
экспериментировал в одиночку.
   - Как?
   - Вызывал духов. Не злись, это просто разрядка перенапряжения.  У  этой
науки еще и названия нет - не придумал. А в  основе  ее  -  спиритизм.  Не
делай больших глаз - я не  шучу.  Не  спиритизм  как  явление,  с  которым
связаны сто лет дури, обмана и мошенничества, а, если хочешь, как толчок к
идее, вроде ньютонова яблока. Ты только не перебивай меня, а то я  собьюсь
с фарватера и запутаюсь в отступлениях. Так вот, по роду занятий  я  часто
сам декодирую записи, роюсь в старых архивах. Набрел  как-то  на  "Ребус",
журнал  не  то  московских,  не  то  петербургских  спиритов,   потом   из
любопытства перелистал  английский  "Спиритуалистик  джернал".  И  обратил
внимание на одно обстоятельство. Оказывается, не все,  а  только  немногие
медиумы пытались связывать  своих  клиентов  с  загробным  миром,  и  были
случаи, когда так называемые духи великих  покойников  вещали  на  сеансах
довольно грамотно и  толково  с  учетом  примет  их  профессии,  звания  и
времени.   Никого,   кроме   адептов   спиритизма,   эти   сообщения    не
заинтересовали: наука закономерно прошла мимо. Но я задал себе вопрос:  "А
что, если в этих сообщениях есть хоть крупица правды, когда медиумы никого
не обманывали, а находились, скажем,  в  телепатическом  трансе,  принимая
своеобразные пси-посылки из прошлого?"
   - Ну и допущеньице, - сказал Вадим, - совсем для папы римского.
   - Неважно для кого, но я его сделал. До сих пор, Горацио,  не  устарела
реплика  Гамлета  насчет  неведомого  науке.   До   сих   пор   наука   не
реабилитировала ни Сен-Жермена, ни Калиостро, а кое-что в их  деятельности
никак не объяснишь только гипнозом и шарлатанством. Если в бездонной  реке
Времени не гаснут звуки человеческой речи, может быть, не гаснут и  мысли?
Ведь и звук - волна, и мысль - волна. Одну создают механические колебания,
другую  -  импульсы  наших  мозговых  клеток.  И  если  закон  Гришина   о
незатухающих звуковых волнах применим к телепатии, значит,  можно  создать
прибор для записи таких пси-посылок из прошлого.
   - Но ведь человек мыслит и образами, - усомнился Вадим.  -  Как  же  их
запишешь?
   - Никак. Но мысль, выраженную в словах,  записать  можно.  И  представь
себе, не так уж гигантски сложно:  тот  же  принцип  амплифера.  При  этом
прибор  оказался  особенно  чувствительным  к   перенапряженной   мозговой
деятельности, создающей порой огромные скопления мыслей - ну как  бы  тебе
сказать? - какие-то своеобразные психогалактики. Не улыбайся, я  не  поэт.
Это понятие  из  другого  ряда  здесь  очень  уместно.  Именно  галактики,
звездные системы в мире информации, которой  пользовалось  и  обменивалось
человечество на протяжении всей его сознательной жизни. Такие  "галактики"
образуются в процессах  интенсивной  творческой  деятельности,  в  периоды
одиночества, заключения или болезни,  обрекающей  человека  на  длительную
изоляцию.  Представь  себе  мысленную  "галактику"  слепого  Мильтона  или
глухого Бетховена, гениев вынужденного одиночества. Я не нащупал  их:  еще
ненадежен для записи сам прибор, еще сложнее  настройка.  Но  все  же  мне
удалось записать какого-то безвестного  узника  в  римском  замке  Святого
Ангела, потом я  открыл  Фибиха  и  последние  полгода  -  Наполеона.  Вот
послушай...
   Вадим всегда любовался  столом  Криса  с  перемежающимися  панелями  из
металла и пластика разных цветов и форм. Каких только знаков  не  было  на
этих панелях - римские и арабские цифры, латинский  и  греческий  алфавит,
математические символы! На  этот  раз  выдвинулась  миниатюрная  панель  с
золотистым отливом и дисковой системой набора.
   - Не удивляйся смысловой бессвязности записи, - сказал Крис. - Это  еще
не речь. Мысль часто  хаотична,  ассоциативна,  причем  ассоциации  подчас
понятны только мыслящему. И обрати внимание на паузы: это зрительный образ
вторгается в ассоциативную цепь.
   Он включил запись.
   - ...конечно же, виноват Груши... не сумел догнать пруссаков...  одного
Веллингтона я бы раздавил, как козявку... на правом фланге замок Угумон...
слева Сен Жан, чем левее -  тем  выше,  а  в  тылу  лес  Суаньи  -  вообще
отступать  некуда...  и  Ней  так  удачно  начал  атаку...  а  Груши  ждал
приказа...  идиот...  это  писец  из  префектуры  кланяется  приказам,   а
военачальник думает... только дурак не  мог  сообразить,  что  повторяется
ситуация при Маренго...  ему  бы  дерзость  Дезе,  тот  сообразил,  пришел
вовремя... а Бурмон просто падаль... почему так больно в желудке... Что  я
ел?.. Да-да, Бурмон... под Неем убивают пятую лошадь, а этот шакал продает
императора... а потом смеялись, что я мог спать  под  канонаду...  а  меня
неудержимо клонило ко сну, как вчера у камней...  спать,  спать  -  а  тут
принимай исторические решения...
   - Явная гипотония, -  сказал  Крис,  воспользовавшись  паузой.  -  Одна
таблетка ксеногина, и кто знает, чем бы  окончилась  битва  при  Ватерлоо.
Выключить? - спросил он и, не дожидаясь ответа,  нажал  кнопку.  -  Дальше
муть, все перепутано.
   - А при чем здесь битва при Ватерлоо? - спросил Вадим.
   - Он же о  ней  вспоминает.  Генерал  Дезе  выручил  его  при  Маренго:
подоспел  вовремя.  А  Груши  при  Ватерлоо  не  спешил.   Ждал   приказа.
Тактический просчет. А Наполеон был уже болен и не может забыть  об  этом.
Таких записей у меня тысячи. Вру: десятки тысяч. А это миллионы  импульсов
нервных клеток. Одного лишь Бонапарта. - Крис вздохнул.  -  Только  зачем?
Чтобы помочь какому-то чудаку уточнить биографию великого императора?
   Что-то в  тоне  Криса  насторожило  Вадима.  "Он  и  сам,  кажется,  не
понимает, как это гениально. Даже одна только запись мышления. А Фибих?  -
вдруг вспомнил он. - Как же можно разговаривать с записью?"
   Он повторил это вслух.
   - Нельзя, конечно, - согласился Крис. - Общения не было да и  не  могло
быть.
   - А у медиумов?
   - Тоже не было. Даже у самых честных. Мозг  работал  односторонне,  как
амплифер. Принимал телепатические посылки и переводил на речевой механизм.
Вот и все! Остальное домысливалось,  по-актерски  доигрывалось.  Сочетание
самовнушения с жульничеством.
   - Пример: Фибих, - усмехнулся Вадим. - Только я  все-таки  не  понимаю,
как ты заставил его разговаривать. Ведь это же не запись.
   -  Конечно,  нет.  Просто  следующий  шаг.   Моделирование   психологии
мышления.  Записав  миллионы  нейроимпульсов  и  проанализировав   на   их
основании исследуемую психологию мышления, не так  уж  трудно  было  найти
принципы устройства,  ее  моделирующего.  Ты  говорил  не  с  духом,  а  с
электронным  агрегатом  типа   "Нил"   из   серии   вероятностных   машин,
изготовляемых каирским комбинатом. Я не слишком,  доволен:  Фибих  малость
ограничен - не хватило записей. Но с императором получилось  удачнее.  Это
почти уникальная модель искомого мышления. Удалось передать  даже  эмоции,
правда, определенной окраски - все  записи  относятся  к  последним  шести
годам его жизни на острове Святой Елены. Ты можешь  разговаривать  с  ним,
как с человеком, только беседа будет носить, как мы говорим, когитационный
характер. Живой человек может быть  с  тобой  искренним  или  неискренним,
откровенным  или  неоткровенным,  может  о   чем-то   умалчивать,   что-то
недоговаривать или просто лгать, говорить не то, что думает. Здесь же тебе
отвечает  чистая   мысль,   не   отягощенная   никакими   изменяющими   ее
побуждениями. И еще: обладая какими-то заложенными в ней эмоциями,  модель
лишена способности удивляться. Ты можешь говорить с ней,  как  человек  из
будущего, не маскируясь под современника. Только  не  забывай,  что  узник
Святой Елены, хотя и бывший, но все-таки император.
   - Он уже здесь? - спросил Вадим.
   - Конечно, - сказал Крис.



3

   Прошла минута или две, а может быть, больше - ни один из них не  глядел
на часы. Ничто не изменилось в комнате. Не скрипнула таинственно дверь, не
погас свет, не переместилась ни одна панель, и не мигнул ни один  световой
индикатор. Все было, как и минуту назад, - тихо, пусто, обыкновенно.  Крис
сидел рядом и загадочно улыбался.
   - Что же ты молчишь? - спросил он. - Начинай.
   Вадим еще раз неуверенно оглядел комнату.
   - Не вертись. Модель в аппаратной. Звук включен. Говори.
   - Не знаю, с чего начать, - замялся Вадим.
   - Представь себе,  что  ты  в  императорском  дворце  в  Тюильри.  Или,
нет-нет, на острове Святой Елены на вилле Лонгвуд. Это  его  резиденция  в
ссылке... Ты входишь в  кабинет  и  у  камина  в  кресле  видишь  великого
человека в лосинах и треуголке.
   - Тоже мне историк - в треуголке! Это у камина? И в кресле?
   - Ну, без треуголки. Ты робко кланяешься и  почтительнейше  произносишь
что-нибудь, добавляя при этом "ваше величество".
   - Обязательно?
   - Обязательно: этикет.
   - А где этот чертов камин локально?
   - Перед вами, шевалье.
   Перед Вадимом ничего не было. Но он невольно приподнялся  с  кресла  и,
буквально выдавливая из себя слова, спросил по-французски:
   - Мы вам не помешали, ваше величество?
   В  ответ  послышался  властный  мужской  голос,  не  ослабленный  и  не
усиленный механической записью, - живой голос  человека,  находившегося  в
двух шагах от вас. Он говорил не спеша, без неприязни,  но  и  без  особой
симпатии к собеседнику, однотонно, скорее задумчиво, чем  равнодушно,  как
говорят обычно пожилые, много видевшие и усталые люди.
   - Кто может мне помешать здесь, когда я один и берег впереди пуст, а на
рейде  три  английских  фрегата?  Да  еще  справа   за   пиком   береговые
артиллерийские батареи, а слева в лесу лагерь шотландской пехоты... Нет, я
не принимаю здесь, господа. Обратитесь к гофмаршалу Бертрану.
   - Вы  у  себя  в  кабинете,  ваше  величество,  и  мы  уже  говорили  с
гофмаршалом, - без тени улыбки произнес Крис.
   Все это показалось бы Вадиму смешной детской игрой,  если  бы  не  этот
голос, продолжавший в той же задумчивой интонации:
   - Это моя единственная привилегия, господа.  Двадцать  лет  воевать  со
всей Европой и добиться в конце  концов  только  права  не  принимать  без
доклада...
   - Кого?
   Это спрашивал опять Крис, а Вадим все еще молчал, - только сейчас дошла
до него угнетающая особенность этого  разговора,  в  котором  им  отвечала
пустая комната, ярко освещенное  ничто,  воздух,  игра  света  и  тени  на
мерцающих стенах.
   - Кого, ваше величество? - поправился Крис.
   - Не люблю, когда забывают об этикете, - сказал голос, -  и  совершенно
не выношу узаконенного здесь обращения "мой генерал".
   - Кем узаконенного, ваше величество?
   - Шефом моих тюремщиков, сэром Гудзоном Лоу. Был у Веллингтона болван с
графским титулом, для которого не нашлось места  в  свите.  Чтобы  унизить
меня, его и прислали  сюда  комиссаром.  Что  же  мне  остается,  господа?
Выдерживать его по часу в приемной и забывать, что он "сэр  Гудзон",  если
он забывает, что я "его величество". "Хотя вы и  кавалерийский  полковник,
мосье Лоу, - сказал я ему, - но у меня в кавалерии Мюрат разжаловал бы вас
в конюшие". Он раздулся, как пудинг: "Вы оскорбляете меня, мой генерал". -
"Разве? - удивился я. - Так это не я,  а  Мюрат.  Я  бы  попросту  вас  не
заметил". В отместку он запретил мне ездить верхом по  берегу.  На  это  я
предложил ему к трем фрегатам на рейде добавить еще  один.  Он  затребовал
два и убавил мой двор на одного человека...
   - У вас здесь свой двор, ваше величество? - спросил наконец Вадим.
   - Двор из пяти глупцов,  поехавших  со  мной  в  ссылку.  И  дворня.  К
сожалению, у богов нет друзей. Так было  и  в  Тюильри.  Хочешь  управлять
людьми - ищи пороки, а не добродетели.
   - Но вас выдвинула революция, ваше величество, - осуждающе сказал Крис.
   В ответ послышался совсем человеческий смешок.
   - Я участвовал в шестидесяти великих сражениях, Какое вы считаете  моей
самой большой победой?
   - Аустерлиц... - назвал Вадим и прибавил не очень уверенно: -  Маренго?
Итальянский поход?
   - Восемнадцатое брюмера! - торжественно отчеканил голос. - День,  когда
я сломал хребет революции.
   - Вы бы могли ее возглавить, ваше величество.
   - Зачем? - последовал равнодушный ответ. - Я ее ненавидел.  Даже  после
Ватерлоо я мог бы опять подняться на ее гребне.  Любой  нищий  Жак  охотно
пойдет с топором на богатых. Но я не хотел быть королем жакерии...
   Вадим внутренне усмехнулся абсурдной необычайности ситуации. Он  задает
давно истлевшему узнику Святой Елены тот же вопрос, который  когда-то  был
задан ему самому на экзамене по  истории:  почему  Наполеон  не  возглавил
революционные силы Франции?
   - А если это была ошибка, ваше величество?
   - Нет. Были ошибки - другие. Непоправимые.
   - Россия?
   Послышался вздох и тут же шепот Криса:
   - Ты слышишь оттенки? Ирония, горечь... и  этот  вздох?  Между  прочим,
звук синтетический.
   Вадим не ответил - он ждал.
   - Россия? -  повторил  голос.  -  Я  мог  бы  спасти  империю  и  после
катастрофы в России. Бросить пол-Европы союзникам, примириться с  границей
на Рейне. Для реванша мне  нужна  была  диктатура,  деспотия,  цезаризм  -
называйте как хотите, только не повторяйте вслед за Фуше:  я  не  разделяю
вашего мнения, сир.
   Снова звякнул смешок, и голос прибавил с досадой:
   - Вот моя роковая ошибка: Талейран  и  Фуше.  Почему  я  не  расстрелял
обоих, когда вернулся из Испании? В особенности Фуше.
   Вадим слушал с закрытыми глазами - так было  легче.  Когда  он  подымал
веки, в комнату вместе с голосом  входило  повернутое  вспять  время.  Оно
казалось дном колодца, налитого тьмой, которую из высокого-высокого далека
пронзал тоненький лучик света. Он освещал не эпоху, не  события,  даже  не
тайну последних дней императора, а его душу.
   - А ведь Фуше был полезен вам, ваше величество, - сказал Крис.  -  Ведь
это не вы, а он заложил основы полицейского государства.
   Голос засмеялся опять тихо и коротко.
   - Я уже обучился этой науке  -  создал  свою  полицию  против  министра
полиции. Если б не тяжкое бремя полководца, я связал бы ею народы... Через
головы  королей  и  парламентов.  Как-то  я  сказал  Меттерниху:   "Такому
человеку, как я, наплевать на  миллионы  жизней".  Смешно!  Я  не  моргнув
глазом уничтожил бы десять миллионов, если бы шла речь о судьбе  династии.
А оставшиеся в живых кричали бы: "Да здравствует император!"
   - Не прошло и  полутораста  лет,  как  у  вашего  величества  объявился
последователь, - снова оборвал паузу Крис. - Он тоже душил Европу и плевал
на миллионы жизней.
   - Кто-нибудь из королей Франции? Неужели Бурбон?
   - Немецкий ефрейтор, ваше величество.
   Снова смешок.
   - Мельчают великие...
   - Выключай, - рванулся Вадим. - Довольно!



4

   Они долго молчали, медля начать разговор.
   - Злишься? - спросил Крис.
   - Злюсь. Гений в предбаннике. Скинул все до рубахи, а под ней горилла.
   - Поправка к истории, - сказал Крис.
   Но Вадим уже думал  о  другом:  "А  вдруг  в  открытии  Криса  окажется
соблазнительным само моделирование? Что получится?"
   - Ерунда получится, - ответил он сам себе. -  Электронный  пантеон  или
загробный паноптикум.  Командированные  и  школьники  задают  вопросы  вне
очереди: "Что вы сделали с яблоком, сэр Исаак?" - "С каким яблоком?" -  "А
которое вам помогло открыть закон тяготения".
   - Не остри. Не будет такого паноптикума. Гении умирают вместе с  веком.
И  спрашивать  у  них  некому  и  не  о  чем.   Сейчас   любой   грамотный
физик-лаборант знает больше Резерфорда... А в общем, ты прав,  -  вздохнул
Крис, - ерунда получается. Хочется взять молоток и разнести вдребезги  эту
модель!..
   - Ты тоже умрешь вместе с веком, а модель, мой милый, останется, -  зло
оборвал Вадим: его уже начинала раздражать стратегическая  глухота  Криса,
упрямо не слышавшего победной поступи своего открытия. - Оно для  истории,
глухарь! С его помощью мы как  лазером  высветим  все  ее  глубины,  самые
далекие, самые сокровенные... Может быть, еще при жизни мы узнаем  наконец
тайну Железной маски, секрет Дмитрия Самозванца и убийцу  Кеннеди.  Чуешь?
История станет самой точной  наукой.  -  Вадим  говорил  уже  с  привычной
увлеченностью лектора. - Мы  очистим  ее  от  всех  искажений  и  выдумок,
исправим все заблуждения и домыслы,  оправдаем  оклеветанных  и  заклеймим
виноватых...
   - Погоди, - остановил его Крис.
   Он набрал индекс на панели хранилища.
   - Только запись некачественная, - предупредил он, - и кто - не знаю. Не
декодировал. Поэт, должно быть.
   Сквозь оглушительный скрежет и визг в комнату  прорвался  низкий,  чуть
заикающийся, глуховатый голос:
   - ...как ты зависела от вкусов мелочных... от суеты, от тупости души...
Как ты боялась властелинов, мерящих... тебя на свой, придуманный  аршин...
Тобой клянясь, народы одурманивали... Тобою прикрываясь, земли  грабили...
Тебя подпудривали и подрумянивали... и перекрашивали... и  перекраивали...
Ты наполнялась  криками  истошными...  и  в  великаны  возводила  хилых...
История! Гулящая  история!  К  чему  тогда...  вся  пыль  твоих  архивов?!
Довольно врать!! Сожми сухие пальцы...
   И снова фон, как вой глушителя, смазал слова. Крис выключил звук.
   А Вадиму вдруг  показалось,  что  по  белой  блестящей  дверной  панели
скользнула к выходу какая-то тень. Он понимал, что это только шутка света,
отраженно  играющего  на  полированных  поверхностях  комнаты,   но   тень
определенно походила на человека в старинной треуголке и длинном, до  икр,
сюртуке.



   Александр Абрамов, Сергей Абрамов.
   Принц из седьмой формации

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Тень императора". М., "Детская литература", 1967.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 4 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Было около одиннадцати часов утра. Я просматривал у себя  дома  расчеты
ребят из нашего проектно-конструкторского бюро. Вдруг что-то  мелькнуло  у
меня позади. Я заметил это в зеркале для бритья и оглянулся.  На  тахте  у
стены  возникло  нечто  призрачное  и  прозрачное,  напоминавшее  огромный
мыльный пузырь.
   Оно  мерцало  и  вытягивалось,  приобретая  формы  сидевшего  на  тахте
человека. Он был мутный снаружи и пустой внутри,  как  куклы  на  выставке
чехословацкого стекла. Узорный рисунок ковра  на  стене  проступал  сквозь
него, металлически поблескивая на месте уплотнявшегося лица.
   Я разинул рот и застыл.
   Стекловидный  человек  на  тахте  уплотнялся  и   темнел,   окрашиваясь
почему-то в защитный цвет. Лицо и руки обретали оттенки человеческой кожи.
Рыжевато блеснули волосы. Только ноги по-прежнему оставались прозрачными.
   В этот момент заглянувшая  в  комнату  черная  кошка  Клякса  буквально
прошла сквозь них и остановилась, так и не выйдя  из  заколдованной  зоны.
Человек на тахте, не двигаясь, с ужасом посмотрел на меня. Именно  ужас  и
мольбу прочитал я в его еще не живом, не человеческом взоре.  Но  я  понял
или меня принудили понять.
   - Пшла! - взвизгнул я.
   Клякса  шарахнулась,  вспрыгнув  на  подоконник.  Человек  вздохнул.  Я
явственно услышал вздох облегчения и радости, словно вздыхающий только что
избежал смертельной опасности. Это  был  уже  не  призрак,  не  стеклянный
фантом, а реальный человек, живой с головы до  ног,  полностью  утративший
свою диковинную прозрачность. Он выглядел тридцатилетним, моим ровесником,
атлетическим красивым парнем  с  очень  правильными  чертами  лица,  какие
встречаешь обычно на рекламных рисунках в  американских  журналах.  Только
одет он был очень странно: в нелепую, травянистого цвета куртку  и  штаны,
сужающиеся  у  колен  и  обтягивающие  икры.  Вероятно,   так   одели   бы
красноармейца в  каком-нибудь  голливудском  боевике  из  жизни  советских
комиссаров.
   - Если бы ты не прогнал это животное, - сказал он,  -  могла  произойти
катастрофа. Распад материи.
   Он говорил по-русски чисто и правильно,  тщательно  выговаривая  слова,
как знающий язык иностранец. На лбу у него поблескивал такой же  странный,
как и  его  костюм,  сетчатый  металлический  обруч.  Он  то  исчезал,  то
появлялся снова, отражая перебегавшие по нему искорки света.
   - Трудно  предвидеть  подобные  случаи  даже  при  абсолютной  точности
наводки, - продолжал он, как бы разговаривая  сам  с  собой.  -  Воздушное
пространство казалось совершенно свободным.
   Я  молчал,  пытаясь  сообразить,  что  же,   в   сущности,   произошло.
Галлюцинация?  Но  я   был   психически   здоров,   никогда   не   страдал
галлюцинациями, да и в человеке напротив не было ничего иллюзорного. Может
быть, сон? Но я не спал и не дремал, и все  вокруг  не  походило  на  сон.
Материализация человека из  ничего,  из  света,  из  воздуха?  Невозможно.
Наваждение? Мистика. Чушь!
   На секунду мне стало страшно.
   - Ты боишься меня? - спросил гость.
   Я только пожевал губами: голоса не было.
   - Столкновение с непознаваемым, удивление, страх, - задумчиво продолжал
он, - все это мешает общению. Я сниму лишнее.
   Он медленно провел рукой в воздухе, и мой страх исчез. Удивление  тоже.
Я смотрел на него только с пытливым любопытством.
   - Кто вы? - наконец вырвалось у меня. - Каким образом вы возникли?
   - Почему "вы"? Ведь я один. У нас так не говорят.
   - Где это "у вас"? Ты откуда?
   - Из седьмой формации. - Он улыбнулся. - Непонятно?
   - Непонятно.
   - Хочешь проще? Изволь: из будущего. Из будущего этой планеты.
   Я молча поискал глазами вокруг него.
   - Что ты ищешь?
   - Машину времени.
   Он засмеялся. Звонко, по-детски, как смеются у нас на земле.
   - Нет никакой машины. Все осталось там. Огромный  комплекс  аппаратуры.
Очень сложной. Даже  громоздкой,  излишне  громоздкой,  как  говорят  наши
ученые. Но мы только начинаем преодолевать время.  Только  первые  шаги  и
гигантские трудности. Мне пришлось преодолеть  четыреста  танов.  Думаешь,
это легко?
   - А что такое тан? - спросил я робко.
   - Единица сопротивления времени.
   Я все еще плохо понимал его. Необычность  случившегося  подавляла.  Мне
хотелось задать тысячу вопросов,  но  я  не  мог  задать  ни  одного.  Они
буквально  толпились  в  сознании,  создавая  суматоху  и  давку.  Наконец
вырвался один, далеко не самый нужный.
   - У вас по-русски говорят?
   - Нет. Я изучил ваш язык перед опытом.
   - В каком веке?
   Он улыбнулся моему нетерпению  и  не  без  лукавства  даже  помедлил  с
ответом. Он знал, чем поразить меня, этот  молодой  человек  из  неведомых
временных далей.
   - По-вашему? В двадцать четвертом.
   - А по-вашему? - чуть не  закричал  я,  вспомнив  заинтриговавшую  меня
"седьмую формацию".
   - У нас другая система отсчета, - сказал он.
   - Формации?
   - Да. Мы считаем формации в  развитии  коммунистического  общества.  По
тому основному, самому главному,  что  отличает  их.  Единый  язык,  новая
психика, отмирание государства, переделка планеты...
   - А седьмая? - перебил я.
   - Время. Мы учимся управлять  временем,  как  одной  из  форм  движения
материи.
   Я с трудом проглотил слюну, слова застревали в горле. Только мысль тупо
долбила мозг: "Неужели все это возможно?" Реальность с трудом  постижимого
чуда требовала ясности  размышлений.  А  ясности  не  было.  Я  машинально
скользнул взглядом по комнате: все было на своих местах. Все, как  прежде.
Только у меня на диване сидело Чудо.
   Вот  оно  встало,  потянулось,  присело,  выбросило  и  опустило  руки,
точь-в-точь как я,  делающий  разминку  под  радиомузыку;  зевнуло  совсем
по-человечески и подошло к окну. Испуганная Клякса фыркнула и скрылась под
столом.
   - Смешной зверек, - сказал человек из  будущего,  -  никогда  таких  не
видел. Даже в зоариях.
   - Разве у вас нет кошек? - удивился я.
   - У нас вообще нет домашних животных.
   - И собак?
   Он промолчал, глядя на улицу, а его далекий  мир  вдруг  показался  мне
чуточку обедненным. Ни пушистой Кляксы, ни разговорчивого  попугая  Мишки,
ни барбоса Тимура у меня в том мире бы не было. Малость скучновато.
   - Почему дома напротив стоят рядом, как стена? - вдруг спросил он.
   - Улица, - сказал я.
   - А за домами?
   - Тоже улица.
   - У нас дома в лесу...  -  проговорил  он  задумчиво.  -  Есть  города,
плавающие в океане. Есть летающие... Но улиц нет.
   Он все еще смотрел в окно.
   - Маленькие - это автомобили, а большие - автобусы? -  спросил  он,  не
оборачиваясь. - Я знаю о них. И движение одноярусное, - усмехнулся он.
   - А у вас многоярусное?
   - Мы отказались от него лет двести тому назад. Передвигаемся в каплях.
   Я не понял.
   - Их прозвали так  из-за  капельной  формы.  Впрочем,  она  меняется  в
зависимости от  движения,  горизонтального  или  вертикального.  Их  очень
много. Они висят в воздухе в ожидании седоков. Правильно я говорю?
   Теперь я улыбнулся снисходительно и тут же представил себе лес,  полный
цветных воздушных шаров. Красиво? Не знаю. Что-то вроде парка культуры или
ярмарки в пригороде.
   Он улыбнулся, видимо уловив мою мысль.
   - Они  прозрачны,  почти  невидимы,  -  пояснил  он.  -  Подзываются  и
управляются мысленным приказанием. Гравитация, - прибавил он, обернувшись.
- А у вас еще не освоили воздуха?
   - Почему? - обиделся я  за  свой  век.  -  У  нас  и  самолеты  есть  и
вертолеты.
   - Самолеты... - о чем-то вспомнив, повторил он, - знаю.  Они  прилетают
звеньями. По ночам. А как вы затемняетесь?
   Я опять ничего не понял.
   - Зачем?
   - Освещенное окно может быть ориентиром для воздушных бомбардировщиков.
   - Ты перепутал время, - засмеялся я. - Война  окончилась  двадцать  лет
назад.
   Он побледнел, именно побледнел, как чем-то очень напуганный человек.
   - Окончилась... - пробормотал он. - Значит, у вас послевоенный период?
   - Именно.
   Мне показалось, что он даже зашатался от горя. Оно было написано у него
на лице, видимо не умевшем скрывать эмоций. Потом я услышал шепот:
   - Ошибка в наводке... Я так боялся этого. Какие-нибудь пять-шесть танов
- и катастрофа!
   - Почему катастрофа? - удивился я. - Ты жив и можешь еще вернуться.  Да
разве так важны в этих масштабах какие-нибудь двадцать лет?
   - Ты не знаешь, кто я. Я ресурректор.
   Для меня это прозвучало столь же бессмысленно, как если бы  он  сказал:
ретактор, ремиттер или релектор.
   - Я воскрешаю образы прошлого.  Звуковые  совмещаются  со  зрительными.
Разновидность историографии. - В его голосе звучало почти отчаяние. -  Для
этого мне и нужна была ваша последняя война.
   - Разве последняя? - обрадовался я.
   -  К  сожалению,  последняя.  Иначе  не  пришлось  бы  лезть  в   такую
историческую глубь.
   Он рассуждал явно эгоистически. Но мне было жаль его, перебравшего  или
недобравшего нескольких танов и напрасно проделавшего свой  магеллановский
пробег по истории.
   Напрасно ли?
   Мне пришла в голову одна идея.
   - Не огорчайся, - сказал я утешительно, - ты увидишь войну.  Ту  самую.
Полностью и сейчас. В трех остановках от нас идет двухсерийная кинохроника
"Великая Отечественная война".
   Теперь уже он спрашивал робко и уважительно:
   - Что значит "в трех остановках"?
   - Ну, на автобусе.
   - А что такое двухсерийная?
   - На три часа удовольствия.
   - А кинохроника?
   - Тоже воскрешение образов прошлого. И  звуковые  тоже  совмещаются  со
зрительными.
   Мой век брал реванш.
   - Только костюмчик некондиционный, - сказал  я,  критически  осматривая
его "голливудское" одеяние. - Для маскарада разве.
   - Что, что? - не понял он.
   - Вот что, - уточнил я,  доставая  из  шкафа  свои  старые  сандалии  и
джинсы.
   - Мы старались в точности воспроизвести вашу военную форму,  -  пояснил
он, но,  встретив  мой  смеющийся  взгляд,  понял,  что  "ресуррекция"  не
удалась.
   Надо отдать ему справедливость: он не канителился. Свой нелепый  костюм
он стянул почти мгновенно, и тот буквально растаял у него между  пальцами.
Без костюма он выглядел загорелым штангистом-перворазрядником,  облаченным
в загадочную комбинацию из плавок и майки чересчур выразительных,  на  мой
взгляд, тонов. Ее мы решили оставить: упрятанная до половины в джинсы, она
превращалась в импортную вестсайдку вполне европейской расцветки. Обруч на
голове, с которым он не захотел расстаться, прикрыли вышитой тюбетейкой.
   Мой гость из будущего радовался от души, разглядывая себя в зеркале.  Я
радовался меньше: эмоции нашего века сдержаннее. Парень, однако, легко мог
сойти за иностранца, побывавшего в  магазине  сувениров.  Оставалось  лишь
узнать его имя. Произнесенное с каким-то немыслимым придыханием, гортанно,
оно звучало, как Прэнс или Принс.  Я  поискал  подходящее  по  созвучию  и
сказал:
   - Ну, будешь Принцем. А я Олег. Пошли.


   Первую трудность удалось преодолеть не без риска: он не умел переходить
улицу. У них, оказывается, не бывает несчастных  случаев:  все  движущееся
обходит и пропускает пешеходов, а правил уличного движения совсем  нет.  У
нас же его пришлось легонько переводить за руку, как слепого.
   К счастью, в автобусе оказалось много свободных мест. Я пропустил его к
окну и сел рядом. Он тут же прильнул к стеклу, чуть не выдавив его: они не
знали стекол - повсюду стекло заменял уплотненный воздух, не  пропускавший
пыли и мягко пружинивший, когда вы с ним соприкасались.  Не  знали  они  и
денег: мои два пятачка, опущенные в кассу у двери, вызвали у него усмешку.
С такой же усмешкой оглядывал он и пассажиров на остановках, и  обгонявшие
нас автомобили.
   - Какова максимальная скорость такой машины на открытой дороге? - вдруг
спросил он.
   - В час? - переспросил я. - Километров сто двадцать.
   Он засмеялся так громко, что впереди оглянулись. Я обиделся.
   - А пятьсот лет назад ездили на дровнях  и  розвальнях,  -  процедил  я
сквозь зубы.
   Он принял это как факт, не  заметив  моего  раздражения,  и  дружелюбно
продолжил:
   - Мы говорим о скорости только в локальных поездках  -  на  каплях.  На
спидах ее практически не ощущаешь - так она велика.
   Я не успел спросить его о "спидах" - меня перебил парень, проходивший к
выходу. Должно быть, он слышал наш разговор и тихо спросил:
   - Вы о фантастике? Говорят, журнал такой будет. Не знаете когда?
   - Не о фантастике, - сказал я так же тихо, - мы о действительности. Вот
этот товарищ у окна прибыл к нам из будущего. Из двадцать четвертого века.
   Парень ошалело посмотрел на меня, потом на Принца и рассердился:
   - Я вас по правде спрашиваю, а вы разыгрываете. Дурачков ищешь.
   - Почему он не поверил? - спросил Принц.
   Я вздохнул.
   - Боюсь, что никто не поверит.
   Второй опыт мы проделали в фойе кинотеатра. Принц не привлекал  особого
внимания. Подумаешь, спортсмен в тюбетейке! Ну, красивый  парень,  и  все.
Только необыкновенная рубашка его вызывала зависть у ребят помоложе.
   Здесь же в фойе  я  нашел  знакомых  девушек  с  физфака  -  синеглазую
сибирячку Галю и ее неизменного адъютанта Риту. У Гали откровенно припухли
веки - плакала.
   - Какими судьбами?! - демонстративно обрадовался я.
   - Нечего радоваться, - отрезала  Рита.  -  Галка  статистику  завалила.
Пузаков сегодня не в духе.
   - На чем засыпалась?
   - Фотоны, - всхлипнула Галка, - распределение Бозе - Эйнштейна.
   - Что значит "засыпалась"? - спросил Принц.
   Все шло как по рельсам. Он начинал не  сговариваясь,  и  я  без  улыбки
наставительно пояснил:
   - Не сдала экзамена, провалилась. Очень трудная тема.
   - Пожалуй, - неожиданно согласился Принц, - для вашего уровня, конечно.
Одни выводы Мак-Лоя о гравитонах - это третья степень запоминаемости.
   Только  тут  его  заметили  девушки.  Не  экстравагантная   рубашка   с
тюбетейкой привлекли их внимание - серьезность тона.  А  смысла  никто  не
понял.
   - Какой век? - спросил я невинно.
   - Лет триста назад, - подумал вслух Принц, - может быть, немного позже.
Мак-Лой работал с Гримальди. Двадцать первый, должно быть.
   Я лукаво взглянул на девушек.
   - Вы больны? - холодно осведомилась Рита. - Бредите?
   - Что значит "бредить"?.. У меня бедный словарь.
   - Вы иностранец?
   - Ты ошиблась, Риточка, - бесстрастно вмешался  я,  -  это  человек  из
двадцать четвертого века. Гость из грядущего.
   В глазах Риты я не прочел ничего, кроме злости. В словах тоже.
   - Я всегда думала, что ты трепло, Олег.  Только  мы  не  та  аудитория.
Охмуряйте первокурсниц.
   - Но ведь это правда, - сказал Принц. - Почему вы  не  верите?  Я  могу
рассказать многое о нашем мире.
   Он произнес это так задушевно и просто, что Галя, до сих пор  почти  не
слушавшая, подарила ему долгий и внимательный взгляд. Но  Рита  похолодела
еще больше.
   - Я не интересуюсь детскими сказками. И фантастики не люблю. Играйте  с
мальчишками.
   В этот момент открыли двери в зрительный  зал.  Рита,  не  оглядываясь,
увлекла Галю вперед. Принц кинулся было за ними, но я задержал его:
   - Сядем отдельно. Они будут нам мешать, а  тебе  надо  сосредоточиться.
Будет много впечатлений.
   Принц с ироническим любопытством разглядывал зал, кресла, экран,  но  с
первых же кадров фильма замер, чуть сдвинув свой обруч на лбу.
   - Мешает? - посочувствовал я.
   - Нет, я включил запоминающее устройство. Оно воспроизведет  потом  все
увиденное.
   Мы почти не разговаривали. Он смотрел  молча,  но  так  взволнованно  и
тревожно, словно происходившее на экране было частью его дела и его жизни.
Он, не стесняясь, вытирал слезы, вскрикивал, радовался и хмурился. Это был
идеальный зритель, о каком только  могли  мечтать  наши  кинематографисты.
Зверства гитлеровских убийц вызвали у него  приступ  удушья;  я  поддержал
его, испугавшись, что он  упадет  в  обморок,  но  он  слабо  улыбнулся  и
прошептал:
   - Не беспокойся. Сейчас пройдет.
   Я то и дело отрывался от экрана, стараясь подстеречь любую его реакцию.
Лицо его искажалось при виде выжженных деревень и  разрушенных  городов  и
словно светилось изнутри,  когда  на  экране  возникали  счастливые  толпы
людей, встречающих советских танкистов. Он три раза  коснулся  лба:  когда
говорил Гитлер,  сдавался  Паулюс  и  подписывался  акт  о  безоговорочной
капитуляции Германии. Три раза он что-то повернул или поправил в обруче.
   - Зачем? - поинтересовался я.
   - Вторичное воспроизведение. Я хочу показать это во всех ракурсах.
   Когда кончился фильм, Принц долго сидел, закрыв глаза, и я не  утерпел,
чтобы не спросить:
   - Ну как, понравилось?
   Он вздрогнул.
   - Не то слово. Я не каннибал. Но  я  удовлетворен:  я  видел  последнюю
войну человечества. Я не увидел бы ее так, даже если бы они не ошиблись  в
наводке. Что можно увидеть за несколько  часов?  Какой-нибудь  эпизод,  не
больше.
   Я вспомнил его нелепый костюм и усмехнулся про себя. Он мог  ничего  не
увидеть,  кроме  комендантской  гауптвахты,  куда  бы  отвел  его   первый
встречный патруль.
   - Теперь я покажу все это у нас, - мечтательно прибавил он.
   - Восстановишь фильм?
   - Не понимаю.
   - Покажешь все это так, как видел на экране.
   - Неизмеримо лучше, - улыбнулся он. - Я покажу это так, как оно было  в
действительности.
   Он опять поднялся надо мной, как джинн из волшебной  сказки.  Я  ощутил
пафос дистанции в четыреста лет. Пропала всякая охота смеяться и шутить.
   Выходившая толпа разделила нас. Я потерял его и, уже беспокоясь, сновал
между выходящими, то и дело оглядываясь. Принца не было.
   -  Разыскиваешь?  -  Кто-то  тронул  меня  за  рукав.  -  Сбежала  твоя
тюбетейка.
   Я оглянулся и чуть не сшиб Риту.
   - Ты его видела?
   - Он с Галкой ушел.
   - Как - ушел?
   - Как уходят? Рядышком. Я и моргнуть не успела, как они убежали.
   Я обомлел.
   - Да ты понимаешь,  что  произошло?!  -  почти  закричал  я.  -  Он  же
пропадет! Он же улицу  переходить  не  умеет.  Его  надо  найти,  пока  не
случилось чего-нибудь.
   - Псих! - фыркнула Рита. - Подобрал младенца. У него  плечики,  кстати,
пошире твоих.
   Я даже сплюнул в сердцах. Какой  смысл  было  что-либо  объяснять  этой
бескрылой девице?
   - Куда они могли поехать?
   - А я знаю? Куда-нибудь на природу, соловьев слушать. В  Нескучный  или
на выставку.
   Но я уже мчался к автобусу. Два битых часа я колесил по Москве от парка
к парку, расспрашивал десятки гуляющих парочек, но никто не  мог  сообщить
мне что-либо утешительное о радужной  вестсайдке  на  чугунных  плечах.  Я
звонил поочередно во все отделения  милиции,  справлялся  у  дежурного  по
городу - и всюду безрезультатно.  Принц  исчез,  буквально  растворился  в
сиреневой московской дымке, похищенный сибирячкой с заплаканными  глазами,
а может быть, и пропал в непостижимых глубинах времени.
   ...Оказалось, что не пропал.
   Я стоял на знакомом углу и раздумывал, не пойти  ли  мне  пообедать.  В
этот момент я и услышал знакомый шепот:
   - Подожди меня. Пообедаем вместе.
   Я даже оглянулся, убежденный, впрочем,  что  никого  не  увижу.  Так  и
оказалось. Шепот звучал где-то во мне, а я мысленно отвечал:
   - Где ты пропадал? Я по всей Москве за тобой гонялся.
   - Гуляли.
   - Она поверила?
   - Не знаю.
   - Как ты нашел меня?
   - По настройке. Биолокация.
   - А где находишься?
   - У Курского вокзала. Только я не знаю, что такое вокзал.
   - Станция, откуда идут поезда.
   - Поезда?
   - Ну, спиды. Что-то вроде. В разные города, в разные страны. Понял?
   - Почти.
   - Тогда спроси, где останавливаются троллейбусы "Б" или  "10".  Я  буду
тебя ждать на площади Маяковского. Найдешь?
   - Конечно, по настройке найду. Жди.
   Он вышел из троллейбуса, почти не отличимый от других пассажиров,  даже
рубашка его словно потускнела и слилась с пейзажем.
   - Хорошая девочка, - сказал он без  предисловий.  -  Совсем  как  наши.
Очень похожа.
   Он произнес это печально и тихо, словно вспомнил уже что-то утраченное.
   - О чем ты говорил с ней?
   - О разном. О городах над морем, о каплях в полете, об  утренних  зорях
на Венере.
   - Ты был на Венере?
   - Где я только не был!
   - Она смеялась, конечно?
   - Нет. Она называла меня сказочником, даже поэтом.
   - Значит, все-таки не поверила?
   Он не ответил.
   В столовой пахло щами и шашлыком. Мест не было.  Над  столами  клубился
дым.
   - Странный запах, - сказал Принц, втягивая носом воздух.
   - Придется преодолеть, - посочувствовал я. - Впереди еще более  трудное
испытание:   зеленые   щи   и   биточки   по-казацки.   Недолгое   счастье
путешественника во времени.
   Мы пробирались между столиков, как на базаре. Никто не обращал  на  нас
никакого внимания. Принц сиял. Я знал, что  он  уже  включил  запоминающее
устройство, и знал почему. Столовая его покорила.
   За столиком Красницкого, моего коллеги из проектного бюро, освободилось
два места. Мы приземлились. Красницкий не проявил при этом  ни  удивления,
ни радости. Он молча доедал остатки котлет.
   - Что это? - спросил Принц, рассматривая его тарелку.
   - Почки миньер, соус пикан, - сказал Красницкий. - Фирменное блюдо.
   - Я ни одного слова не понял, - признался Принц.
   - А что, - осведомился Красницкий, - в Средней Азии это называют иначе?
   - Он не из Средней Азии, - сказал я. - Он из двадцать четвертого века.
   Красницкий даже не пошевельнулся.
   - Визит к питекантропам! - хмыкнул он. - Стоило ли ехать в такую  даль,
чтобы полакомиться биточками?
   - А что такое биточки? - спросил Принц.
   - Натуральный эквивалент олимпийской амброзии. У вас  что-нибудь  знают
об Олимпе?
   - Нет, - сказал Принц.
   - Что же вы знаете? - Красницкий спросил с  иронией,  но  Принц  сделал
вид, что ее не заметил.
   - Многое, - улыбнулся он. - Например, как приготовить напиток,  который
заменит мне ваш обед.
   Он протянул над бокалом Пальцы, чуть тронул что-то  похожее  на  ручные
часы, и бокал наполнился мутной бесцветной жидкостью. На наших глазах  она
загустела и вспенилась.
   - Химия или фокус? - спросил Красницкий.
   - Пожалуй, химия,  -  подумав,  ответил  Принц.  -  Молекулы  агалии  и
воздух-катализатор.
   - Занятно, - сказал Красницкий и встал.  -  Может  быть,  вы  умеете  и
недуги исцелять? У меня, например, чертовски болит голова.
   - Прими пирамидон, - сказал я.
   - Не надо, - опять улыбнулся Принц, - у него уже не болит голова.
   Красницкий, шагнувший к выходу, остановился.
   - Кажется, и вправду не болит. - Он  поморгал  глазами.  -  Откуда  сие
чудо, Олег?
   - Ты знаешь.
   - Я знаю только, что у Кио появился соперник.
   Принц грустно допивал свою розовую пену.
   - И этот не поверил, - вздохнул он.
   Я молча пожал плечами.
   - Только теперь я понял, - продолжал он, - как легкомысленна  была  эта
затея... И как мало еще знают о прошлом у нас, в седьмой формации!  И  как
многим я обязан тебе за этот чудесный день! У меня щемит сердце,  когда  я
вспоминаю о Гале. Мне было нелегко расстаться с  ней,  но  еще  труднее  с
тобой. Я надеюсь, что мне позволят вернуться к вам, поэтому вот, возьми...
- Он протянул мне что-то сверкнувшее на свету.
   Это был крохотный синий кристалл странной формы, чистый и теплый. Может
быть, его согрело тепло Принца, а может быть, это  была  его  собственная,
скрытая в нем теплота. От этого он казался почти мягким, живым.
   - Разве уже пора расставаться. Принц?
   - Пора. Я ведь не хозяин своего времени. Меня  зовут...  Отодвинься,  -
прибавил он  и  странно  напрягся,  словно  уже  слышал  и  ощущал  что-то
неслышное и неощутимое для меня.
   Я отодвинулся. На миг мне показалось, что его окутал  синеватый  туман.
Лицо потускнело и стало бесцветным, словно  туман  растворил  и  смыл  все
краски с кожи, бровей и губ. Только глаза еще светились, и я  услышал  уже
совсем далекий шепот:
   - Жди.
   Он стал снова похож на стеклянную куклу и с каждой секундой  становился
прозрачнее. Сквозь  него  уже  ясно  виднелись  герань  на  подоконнике  и
коричневая обивка стула. Столики кругом были пусты, и я не знаю, кто видел
все это, но кто-то определенно видел.
   - Мамочки! - взвизгнула подошедшая сзади официантка. - Что это с ним?
   У нее дрожали губы.
   - Трюк, - сказал я сквозь зубы. - Элементарный  эстрадный  фокус,  -  и
прошел мимо растаявшего в воздухе Принца, от  которого  не  осталось  даже
тюбетейки.


   Мой месячный календарь подходит к концу. Чудес больше нет. О встрече  с
Принцем я никому не рассказываю - опыт показал, что так лучше.
   А синий кристалл лежит у меня в ящике письменного стола в  дерматиновой
коробочке от часов. Он по-прежнему незамутненно чист  и  сохраняет  ту  же
знакомую теплоту. Я показывал его многим специалистам  -  кристаллографам,
оптикам,  химикам,  но  никто  не   смог   определить   его   вещество   и
происхождение. Источник внутренней его теплоты также  оставался  загадкой.
Мне  предлагали  лабораторные  исследования  его  физических   свойств   и
химического состава, но я  не  рискнул.  Кристалл  был  не  мой,  а  _его_
ориентир.
   Иногда я вынимаю его и долго держу в руке, ощущая привычную теплоту,  и
порой мне даже кажется, что я вижу самого Принца.
   Но я знаю, что это только игра воображения.



   Александр Абрамов, Сергей Абрамов.
   Гамма времени

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Тень императора". М., "Детская литература", 1967.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 4 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                      - Что такое гамма, маэстро?
                                      - Это лесенка, по которой взбирается
                                   звук-хамелеон, на каждой  ступени меняя
                                   свою окраску.
                                      - Разве только звук?


ДО

   Мы возвращались с вечернего заседания Совета Безопасности вместе с моим
московским коллегой Ордынским, которого, должно быть, из-за  его  фамилии,
как и меня, все в пресс-центре ООН считали поляком: Ордынский  -  Глинский
не столь уж большая разница для  американского  уха.  По  дороге  домой  я
предложил ему провести где-нибудь оставшиеся  до  ночи  часы,  но  он  был
занят, и мне пришлось удовлетвориться ужином в  одиночестве.  Я  остановил
такси у третьесортного бара "Олимпия" и  вышел.  До  моей  гостиницы  было
всего несколько кварталов, и в любом случае отсюда я мог добраться пешком.
   В баре меня уже знали, и обычно неторопливый бармен Энтони, ни о чем не
спрашивая, молниеносно подал мне пиво и горячие сосиски с какой-то  острой
приправой. Вокруг было пусто или почти пусто, только в углу  за  портьерой
ужинали две незнакомые девушки да у самой стойки  лениво  потягивал  виски
сухощавый старик в коротком дождевике. Он  мельком  взглянул  на  меня,  о
чем-то спросил у Энтони и снова оглянулся с нескрываемым  любопытством.  А
когда я покончил с сосисками, он, не спрашивая разрешения, подсел к  моему
столику. Я поморщился.
   - Непринужденно и откровенно, - засмеялся он.  -  Не  любите  случайных
знакомств?
   - Честно говоря, не очень.
   Он и тут не ушел, а перенес ко мне свое виски.
   - Довольно странно для журналиста, -  сказал  он.  -  Любое  знакомство
может оказаться источником информации.
   - Предпочитаю для информации другие источники.
   - Знаю от Энтони. Толчетесь в  кулуарах  ООН  и  воображаете,  что  это
журналистика?
   Я молча пожал плечами: не  спорить  же  с  чудаком,  а  может  быть,  с
чужаком.
   - Ведь вы поляк, - заговорил он по-польски, с той  элегантно  небрежной
манерой, присущей лишь варшавянину. - К сожалению, не могу  оценить  ваших
корреспонденции: не знаю нынешних польских газет.  "Глос  поранны"  помню.
"Курьер цодзенны" тоже. А  с  сорок  четвертого  вообще  ничего  не  читаю
по-польски.
   - В сорок четвертом мне было четыре года, - сказал я.
   - А мне сорок. Чтобы не было недоразумений, определюсь  политически.  -
Он поклонился сухо, по-военному. - Бывший майор  Армии  крайовой  Лещицкий
Казимир-Анджей.  Здесь  любят  два  имени,  а  тогда  в  Польше  мне  было
достаточно  и  прозвища.  Какого?  Неважно.  Важно  было  только  долбить:
вольность, рувность и неподгледлость. И мы долбили, пока  не  послали  все
это к чертям собачьим. И я послал, когда меня в сорок четвертом  англичане
вывезли в Лондон и тут же... продали в Штаты.
   Я не понял.
   - Как - продали?
   - Ну, скажем мягче: переуступили. Подбросили кое-что мне и моему  шефу,
доктору Холдингу, погрузили в подводную лодку  и  перевезли  через  океан.
Теперь могу представиться  уже  как  бывший  сотрудник  Эйнштейна,  бывший
профессор Принстонского университета и  бывший  автор  отвергнутой  наукой
теории дискретного времени. Печальный итог множества множеств.
   - А сейчас? - спросил я осторожно. - Что же вы делаете сейчас?
   - Пью.
   Он пригладил свои седые, подстриженные ежиком волосы над высоким лбом и
носом с горбинкой. Не то Шерлок Холмс, постаревший лет на двадцать, не  то
Дон-Кихот, сбривший усы и бородку.
   - Не думайте: не опустился и не спился. Просто реакция на  десятилетнюю
изоляцию. Нигде не бывал, никого не видал, ничего не читал. Только работал
до тридцать седьмого пота над одной  рискованной  научной  проблемой.  Вот
так.
   - Неудача? - посочувствовал я.
   - Бывают удачи обиднее неудач.  От  обиды  и  рассеиваюсь.  Тянет,  как
Горького, на дно большого города. А на дне - к соотечественникам.
   - Не так уж их здесь много, - сказал я.
   Он скривился, даже щека дернулась.
   - А что вы видите из коридоров ООН? Или из окна  гостиницы?  Сядьте  на
автобус и поезжайте куда глаза глядят. А потом  сверните  на  какую-нибудь
вонючую улицу. Поищите не драг-соду, а кавиарню с  домашним  тестом.  Кого
только не встретите - от бывших андерсовцев до вчерашних бандеровцев.
   Я опять поморщился: разговор принимал не интересующее меня направление.
Но Лещицкий этого не заметил, на него или действовал алкоголь, или  просто
желание выговориться перед благоприобретенным слушателем.
   - Они многое умеют, - продолжал он, - плакать о  прошлом  и  проклинать
настоящее, метать банк до утра и  стрелять  не  хуже  итальянцев  из  Коза
ностра. Одного только не знают: как нажить капитал или вернуться к пенатам
за Вислу. Их не волнует встреча Гомулки с Яношем  Кадаром,  но  о  письмах
моего однофамильца Лещицкого проговорят всю ночь или убьют вас  только  за
то, что вы знаете, где эти письма спрятаны.
   - Что за письма? - поинтересовался я.
   - Не знаю. Лещицкий был агентом каких-то  подпольных  боссов.  Говорят,
что  его  письма  могут  отправить  одних  на  родину,  а  других   -   на
электрический стул. Кажется, в городе нет ни одного поляка, который бы  не
мечтал найти эти письма.
   - Один есть, - засмеялся я.
   - Вас как зовут? - вдруг спросил он.
   - Вацлав.
   - Значит, Вацек. Мне можно, я тебе в отцы гожусь. Так  вот,  Вацек,  ты
телок, поросенок, кутенок, чиж. Ты даже не жил, ты прорастал. Ты не  тонул
в варшавских катакомбах и не отсиживался в лесах и болотах после войны. Ты
сосал молочко и топал в школу. Потом в университет.  Потом  кто-то  научил
тебя писать заметки в газету, а кто-то устроил заманчивую  командировку  в
Америку.
   - Не так уж мало, - заметил я.
   - Ничтожно мало. Ты даже в этом страшном городе  рассчитываешь,  как  в
коконе, прожить. Думаешь, что ничего с  тобой  не  случится,  если  будешь
возвращаться домой до двенадцати и не заводить  случайных  знакомств.  Дай
руку.
   Он согнул мою руку и пощупал бицепсы.
   - Кое-что есть. Спортом занимался?
   - Занимался.
   - Чем именно?
   - Боксом немножко. Потом бросил.
   - Почему?
   - Бесперспективно, - сказал я равнодушно. - Чемпионом не станешь,  а  в
жизни не понадобится.
   - Как знать? А вдруг понадобится?..
   - А вы не беспокойтесь о моем будущем, - оборвал я его и тут же пожалел
о своей резкости. Глупо откровенничать с посторонним человеком, еще глупее
раздражаться.
   Впрочем, он, казалось, совсем не обиделся.
   - Почему? - спросил он. - Почему бы мне и не побеспокоиться?
   - Хотя бы потому, что не всякое будущее меня устроит.
   - Ты выберешь сам. Я только подскажу.
   Это было уже совсем невежливо, но я не выдержал: рассмеялся.  Он  опять
не обиделся.
   - Как подскажу? А вот так... - Он  подбросил  на  ладони  что-то  вроде
портсигара со странным сиреневым отливом металла и какими-то  кнопками  на
боку.
   - Спасибо, - сказал я, - но я только что курил.
   - Это не портсигар, - назидательно поправил Лещицкий,  тут  же  спрятав
его в карман, словно боялся, что я захочу посмотреть поближе.  -  Если  уж
сравнивать его с чем-нибудь, то, пожалуй, с часами.
   - Я что-то не видел циферблата на этих часах, - съязвил я.
   - Они не измеряют время, они его создают.
   Его  странная  торжественность   не   переубедила   меня.   Все   ясно:
гений-одиночка,   изобретатель    перпетуум-мобиле,    ученый-маньяк    из
фантастических романов Тейна. Встречался я и с такими у себя в  варшавской
редакции.  Но  Лещицкий  даже  не  обратил  внимания  на   мою   невольную
скептическую улыбку. Глядя куда-то сквозь  меня,  он  негромко  продолжал,
словно размышляя вслух:
   - А что мы знаем о времени?  Одни  считают  его  четвертым  измерением,
другие -  материальной  субстанцией.  Смешно!  Эйнштейновский  парадокс  и
звонок будильника по утрам несовместимы. И долго еще  будут  несовместимы,
пока время не откроет нам своих тайн:  произвольно  оно  или  упорядочено,
непрерывно или скачкообразно, конечно или бесконечно. И  есть  ли  у  него
начало или наше прошлое так же безгранично,  как  и  будущее?  И  есть  ли
кванты времени, как уже есть кванты света? Здесь мы и разошлись с  великим
Эйнштейном, здесь споткнулся даже  смелейший  из  смелых  -  Гордон:  "Это
слишком  безумно,  Лещицкий,  слишком  безумно  для   того,   чтобы   быть
правильным".
   - А не кажется ли вам, пан Казимир... - попробовал  было  я  остановить
этот малопонятный мне монолог.
   Но Лещицкий тут же  перебил  меня,  вздрогнув,  как  внезапно  и  грубо
разбуженный:
   - Прости, Вацек. Я забыл о тебе. Ты изучал когда-нибудь математику?
   Я пролепетал что-то о логарифмах.
   - Я так и думал. Ну что ж,  попробую  объяснить  в  этих  пределах.  Мы
слишком упрощенно представляем себе  физическую  сущность  пространства  -
времени. Оно более многообразно, чем нам кажется.  Если  цепь  событий  во
времени не только в мире, но и  в  жизни  каждого  индивидуума  изобразить
некоей условной линией в четырехмерном пространстве, то в каждой ее  точке
будут ветвиться и события, и время, изменяясь и варьируясь  по  бесконечно
разнообразным путям, и в каждой точке этих ветвей будут ветвиться иначе, и
так далее без конца. Это как дерево,  Вацек:  кто  знает,  в  какую  ветку
придет капля сока, подымающаяся из земли?
   - Значит, жертва может уйти от убийцы, а полководец от поражения,  если
вовремя свернуть по другой ветке времени? Вы шутите, пан Лещицкий.
   Я все еще не мог подобрать нужный тон для этого разговора. Но  Лещицкий
не шутил.
   - Бесспорно, - подтвердил он. - Надо только найти точку поворота.
   - А кто ж это может?
   - Немножко я. Интересуешься, почему я?
   - Нет. Почему немножко?
   - Перестройка времени даже  в  масштабе  года  сложный  процесс.  Нужны
большие мощности. Миллиарды киловатт. А я работал  как  алхимик,  как  тот
ученый псих-одиночка, о котором ты, вероятно, подумал. Вот и  создал  пока
только  селектор.  Название,  конечно,  приблизительное.  Но   у   прибора
избирательная направленность: он выбирает вектор, тот поворот времени, где
уже другая система отсчета.  Мощность  его  не  более  часа,  иногда  даже
меньше,  в  зависимости  от   напряженности   твоего   времени.   На   эту
напряженность рассчитана и  настройка:  селектор  может  выбрать  из  всех
вариантов твоего ближайшего будущего самые напряженные четверть часа.  Или
полчаса, даже час...
   - А дальше?
   - Ты возвращаешься к исходной точке. На  большее  мощность  прибора  не
рассчитана. Конечно, при наличии средств и возможностей, какими  обладает,
скажем, ядерная физика, я мог бы перестроить время в масштабе столетий. Но
кто даст мне эти  средства?  Пентагон,  пожалуй,  даст.  Гитлер  отдал  бы
половину Европы за эту возможность в  сорок  третьем  году.  А  когда  это
поймут Рокфеллеры, я стану богом. Но тут  я  честно  говорю:  "Нет!"  -  и
закрываю лавочку.  Человечество  еще  не  выросло,  чтобы  получать  такие
подарки.
   - Есть же социалистические страны, - сказал я.
   - Зачем же им перестраивать будущее? Они сами  строят  его,  исходя  из
разумных предпосылок настоящего.
   - Ну, а интересы науки? - Я старался как-то утешить его.
   - Нынче они сродни  интересам  коммерции.  Представь  себе  рекламочку:
"Параллельное время! Все варианты  будущего!  Возвращение  гарантировано".
Нет уж, моделируйте сами. Не для этого я десять  лет  просидел  в  научном
подполье.
   Я молчал. Энтони  за  стойкой  листал  журнал.  Девушки,  ужинавшие  за
портьерой, давно ушли. Какой-то пьяница, заглянувший с улицы,  заиграл  на
губной гармошке - не песенку, не мелодию даже, просто гамму.  Он  повторял
ее опять и опять, пока Энтони не закричал, что здесь не "Карнеги-холл",  а
драг-сода. Гамма умолкла.
   - Как-то великий  Стоковский  сравнил  гамму  с  лесенкой,  по  которой
взбирается  звук-хамелеон,  -  сказал  Лещицкий.   -   Пожалуй,   я   могу
смоделировать ближайшие полчаса по шкале гаммы. Идет?
   - Лучше не надо, - попросил я. - Да и что может случиться  в  ближайшие
полчаса?
   Он не ответил. Мы вышли молча: я - с тайным  намерением  отделаться  от
него поскорее, он - с непонятной суровостью, сомкнувшей его тонкие,  почти
бесцветные  губы.  Мистификатор  или  маньяк?  Скорее   последнее.   Тихое
помешательство, вероятно.
   Дождь настиг нас минут через десять, причем с такой свирепостью, что мы
едва успели добежать до навеса  над  каменной  лестницей,  спускавшейся  в
полуподвальную овощную лавку.
   Лещицкий почему-то держал  в  руке  свой  псевдопортсигар  в  сиреневой
оболочке, потом, словно спохватившись, снова убрал  его.  Мне  показалось,
что в нем что-то щелкнуло, а в пучке света от уличного фонаря косые  струи
дождя вдруг странно удвоились.



РЕ

   Я взглянул на ручные часы - без пяти десять - и тотчас же  по  привычке
приложил их к уху: идут.
   - И дождь идет, - глухо проговорил Лещицкий, - а такси нет.
   - Что-то есть, - сказал я, вглядываясь в дождливую мглу.
   Два снопа света пронзили ее из-за угла.  Фары  принадлежали  автомобилю
ярко-желтого цвета.
   - Эй! - крикнул я, высовываясь из-под навеса. - Сюда!
   - Это не такси, - сказал Лещицкий.
   Но автомобиль притормозил и медленно двинулся  вдоль  тротуара.  Он  не
остановился, только чуть опустилось дверное  стекло,  и  в  образовавшейся
щели на свету блеснуло черное вороненое дуло.
   - Ложись! - шепнул Лещицкий и рванул меня вниз.
   Но поздно. Две автоматные очереди оказались быстрее. Меня что-то сильно
ударило в  грудь  и  в  плечо,  опрокинув  на  камень.  Лещицкий,  странно
перегнувшись,  медленно  оседал,   словно   сопротивлялись   несгибавшиеся
суставы. Последнее, что я увидел, было красное пенящееся пятно у  него  на
лице вместо рта.
   Надо мной застучали по камню чьи-то подкованные железом каблуки.
   - Один еще жив, - сказал кто-то.
   - Все равно сдохнет.
   Я услышал звонкий плевок о камень.
   - А ведь это не те.
   - Ты думаешь?
   - Вижу.
   Сапог пнул  меня  ногой  в  голову.  Боли  я  не  почувствовал,  только
оборвалось что-то в мозгу.
   И снова чей-то голос:
   - Опять штучки Эльжбеты.
   - Темнит девчонка.
   - Давно темнит.
   - С нее бы и начать.
   - Поди скажи это Копецкому.
   Больше я ничего не слышал. Все погасло - и голоса, и свет.



МИ

   Я открыл глаза и взглянул на часы:  без  пяти  десять.  Мы  по-прежнему
стояли на лестнице под навесом.
   - А дождь идет, - сказал Лещицкий, - и такси нет.
   - Перейдем на угол, - предложил я, - там тоже навес.
   - Зачем?
   - Скорее такси найдем. Там же поворот.
   - Иди. Я здесь останусь, - отказался Лещицкий.
   Я перебежал на противоположный угол улицы. Волосы и плащ сразу намокли.
К тому же навес здесь был короче, и сухая полоска  асфальта  под  ним  еще
меньше: косые струи дождя били уже по ногам. Я  прижался  спиной  к  двери
какого-то магазина или квартиры и вдруг почувствовал,  что  она  подается.
Еще нажим - и я очутился за дверью в полной темноте. Протянул руку, -  она
уперлась во что-то теплое и мягкое. Я вскрикнул.
   - Тише! И осторожнее: вы мне чуть щеку не проткнули, - произнес  кто-то
шепотом, и невидимая рука подтолкнула меня вперед.  -  Дверь  перед  вами.
Увидите свет, коридор. В конце комната. Он пока один. Как войдете...
   - Зачем? - перебил я.
   - Не бойтесь:  он  слепой,  хотя  стреляет  метко,  учтите.  -  Шепоток
принадлежал женщине, лицо которой  находилось  где-то,  рядом  с  моим.  -
Сыграйте с ним в шахматы, он это любит. И подождите меня: я скоро вернусь.
   Дверь на улице приоткрылась и снова захлопнулась, два раза  щелкнув.  Я
потянул ее, она не поддалась, а щеколды я не нащупал. У меня с  собой  был
карманный фонарик - я пользовался им  в  темных  коридорах  гостиницы:  ее
владелица экономила на электролампочках. Фонарик осветил темный  тамбур  и
две двери - на улицу и внутрь помещения. Уличную, видимо, заперли на ключ,
другая же распахнулась легко;  я  увидел  коридор  и  свет  в  конце  его,
падавший из открытой комнаты.
   Стараясь не шуметь, я дошел до нее и остановился  у  входа.  Человек  в
черной бархатной курточке, с длинными  волосами,  небрежно  разбросанными,
как  у  битлсов,  тщательно  вырезывал  в  раскрытой  книге  прямоугольное
углубление. Его можно было принять за юношу, если б  не  тронутая  сединой
шевелюра и лучики морщинок у глаз. Сидел он  против  мощной  электролампы,
должно быть, в пятьсот или в тысячу ватт, и сидел так близко к ней, как не
мог бы сидеть ни один человек с нормальным зрением. Но он был слеп.
   - Я открыл идеальный тайник,  Эльжбета,  -  сказал  он  по-польски,  не
отрываясь от работы. - Все письма укладываются. Сейчас увидишь.
   Он взял пачку писем в продолговатых конвертах и вложил в  искусственное
углубление в книге. Потом смазал клеем соседние, не вырезанные страницы  и
закрыл письма.
   - Теперь встряхиваем. - Он тряхнул  книгой,  держа  ее  за  переплетные
крышки. - Ничто не выпадает, смотри. Никакой Пуаро не найдет.
   Я молчал и не двигался, не зная, что делать.
   -  Почему  молчишь?  Эльжбета?  -  насторожился  он   и   крикнул   уже
по-английски: - Кто здесь? Стоять на месте!
   Он швырнул книжку  на  стол  и  схватил,  видимо,  давно  лежавший  там
пистолет, удлиненный глушителем. По тому, как он держал его  и  как  точно
направил в мою сторону, видно-было, что слепота нисколько не мешает ему  в
умении обращаться с оружием.
   - Малейшее движение - и я  стреляю.  Кто  вы?  -  спрашивая,  он  стоял
вполоборота ко мне; не смотрел, а слушал, как все слепые.
   Не отвечая, я тихо переставил ногу назад.  Тотчас  же  щелкнул,  именно
щелкнул, а не прогремел выстрел. Пуля  врезалась  в  штукатурку  где-то  у
моего уха.
   - С ума сошел, - сказал я по-польски. - За что?
   - Поляк? Я так и думал, - ничуть не удивился он и не опустил пистолета.
- Подойдите к столу и сядьте напротив. И не пытайтесь  достать  оружие:  я
услышу. Ну?!
   Проклиная себя за эту идиотскую авантюру, я  подошел  к  столу  и  сел,
развязно вытянув ноги. Дуло пистолета следовало за мной по той же  орбите.
Теперь оно смотрело мне в грудь; я бы мог схватить его, если  бы  не  имел
дело с сумасшедшим - так я мысленно окрестил своего визави.
   - От Копецкого? - спросил он резко.
   - Не знаю такого, - сказал я.
   - Тогда откуда?
   - Из Польши.
   - Давно?
   - С декабря прошлого года.
   Он свистнул.
   - Не врете?
   - Я бы мог показать вам документ,  только  ведь  вы...  -  Я  деликатно
замялся.
   - Значит, коммунист? - перебил он.
   - Значит, - рассердился я.
   Меня уже начинал раздражать этот допрос.
   - Почему вы здесь?
   Я рассказал.
   - Почему-то я вам верю, - задумался он. - Но... вы видели тайник...
   Я мельком взглянул на книжку с барельефом Мицкевича на обложке.
   - И письма, - с угрозой прибавил он.
   - Плевал я на ваши письма! - совсем уже разозлился я.
   - Тогда подождем, когда за ними придут. Они обязательно придут. Должны.
   - Кто это "они"? - спросил я.
   - Тсс... - прошептал он и прислушался, как-то странно  вытянув  голову,
совсем как Человек-Ухо из сказки Гримм.
   Я ничего не слышал: тишина, смешанная с шумом дождя за окном,  окружала
меня.
   - Кто-нибудь вошел? - спросил я.
   - Тсс... - опять остановил он меня. - Они еще не вошли. Они без машины.
Сейчас открывают дверь своим ключом. Прошли тамбур. Идут.
   Все это он проговорил, почти беззвучно шевеля губами. Я услышал  только
слабый стук подкованных каблуков по коридору.
   - Вы останетесь здесь, а я пройду за портьеру.  Ни  в  коем  случае  не
говорите им, где я. И не бойтесь: они не начнут со  стрельбы  -  им  нужны
письма. Скажите, что они в шкатулке на диване. Хорошо?
   Я кивнул.  Он  легко  и  свободно,  как  зрячий,  прошел  за  портьеру,
наполовину перегораживавшую комнату в ее дальнем углу. Я остался сидеть  в
той же позе, ожидая самого худшего.
   Вошли двое в мокрых дождевиках с автоматами. Смятая  фетровая  шляпа  у
одного была надвинута глубоко на глаза, другой был черен,  небрит,  мокрые
вихры его закручивались колечками. Он отряхивался, как  вылезший  из  воды
пес.
   - Где Жига? - спросили оба одновременно.
   Я понял теперь, почему слепой не удивился тому, что я поляк.  Эти  тоже
были поляками.
   - Я жду его, - сказал я первое, что пришло в голову.
   Небритый оглянулся, скользнул глазами по комнате и вдруг  дал  короткую
очередь из автомата по складкам портьеры. Я ожидал вскрика, стона, падения
тела, но ничего не последовало.
   Тогда оба повернулись ко мне. "Конец", - подумал я и еле выговорил:
   - Вы за письмами? Они в шкатулке.
   - Где?
   Я показал на небольшой ящичек на диване.
   - Подойди и открой, - приказал небритый.
   Я подошел и дрожащими руками, уже не владея ими,  открыл  шкатулку.  На
дне ее белела стопочка продолговатых конвертов.  Небритый  оттолкнул  меня
автоматом и заглянул внутрь.
   - Здесь, - сказал он и ухмыльнулся.
   Больше он ничего не успел. Что-то несколько раз знакомо щелкнуло  из-за
портьеры, и почти одновременно грохнулись  на  пол  и  молчун  в  фетровой
шляпе, и мой небритый собеседник. Я не помню,  что  стукнуло  раньше,  его
затылок или выпавший из рук автомат.
   - Вот и все, - усмехнулся слепой, выходя из-за портьеры.
   Он тронул ногой одного, потом другого и  отдернул  ее,  как  купальщик,
попробовавший, холодна ли вода.
   - А вы хорошо  поработали  и  заслуживаете  награды,  -  продолжал  он,
протягивая мне что-то похожее на большую медную монету.  -  Возьмите.  Эта
медалька при случае может вам  пригодиться.  Жил  для  отчизны,  умер  для
славы, - засмеялся он и умолк, опять к чему-то прислушиваясь.
   И опять я ничего не услышал.
   - Приехали, - сказал он. - Это за  мной.  Вы  мне  не  помогайте  и  не
провожайте: я хожу здесь, как в темноте кошка. Выходите минуты  через  две
после меня. Дверь я оставлю  открытой.  И  не  задерживайтесь.  Встреча  с
полицией в таких случаях далеко не радость. Тем более, что вы иностранец и
коммунист.
   Он взял со стола книгу с вклеенными в  нее  письмами  и,  не  одеваясь,
вышел из комнаты, нигде не замедлив шага. Ничто не скрипнуло в коридоре  -
ни пол, ни дверь. Он действительно ходил бесшумно, как кошка.
   Я подождал две минуты, рассматривая полученную медаль.  Матовый  кружок
из бронзы с барельефом головы в лавровом венке, похожей на головы  римских
императоров. На оборотной стороне  девушка  в  тунике  водружала  урну  на
украшенный постамент. Вокруг царственной головы вилась надпись  латинскими
буквами:
   IOZEF XIAZE PONIATOWSKI
   Вокруг девушки в тунике той же  вязью  завивались  уже  слышанные  мною
слова:
   ZYL DLA OYCZYZNY. UMARL DLA SLAWY
   Понятовский?  Что  я  знал  о  нем?  Наполеоновский  маршал,  племянник
последнего короля, незаурядный военачальник и политический неудачник,  так
и не получивший от Наполеона заветной польской  короны.  Бонапарт  обманул
его,  не  восстановил  Польши,  и  даже  в  наспех  созданном  им  Великом
герцогстве Варшавском Понятовский  получил  только  военное  министерство.
Погиб он доблестно в одной из наполеоновских  битв,  забытый  императором,
трон под которым уже шатался. Не  Бонапарт,  а  польские  патриоты  выбили
тогда эту медаль: "Жил для отчизны, умер для славы". Кому-то  из  нынешних
американских поляков, должно быть, очень нравился этот лозунг. Мне -  нет.
Неточный, без адреса. Почему только для славы? Для какой  славы?  У  кого?
Для славы умирали и недостойные, даже Герострат.  Я  внутренне  усмехнулся
пафосу Жиги, с каким он вручил мне эту медаль: интересно,  когда  и  зачем
она могла мне понадобиться?
   Я сунул ее в карман и, не оглядываясь на мертвых налетчиков,  вышел  из
комнаты. Дверь на улицу, как и было  условлено,  поскрипывала  на  петлях,
открытая настежь. Меня встретили безлюдная улица, плеск дождя на асфальте,
желтый свет фонарей в алмазной дождевой сетке. Я перебежал  под  дождем  к
тому же навесу напротив, где стоял Лещицкий. Он и  теперь  стоял  там  же,
всматриваясь в танец дождевых струй в пучке света. И мне опять показалось,
что   они   раздвоились,   как   в   глазах   у   человека,    страдающего
головокружениями.



ФА

   Я тут же посмотрел на часы: без пяти десять. Чушь какая-то! Ведь у Жиги
я пробыл верных полчаса. Может, часы забарахлили? Я снова  приложил  их  к
уху: нет, шли.
   - И дождь идет, - так же, не глядя на меня, проговорил  Лещицкий,  -  а
такси нет.
   - Вон оно, пошли, - сказал я и шагнул навстречу вынырнувшему из темноты
такси.
   - Поезжайте без меня, -  решительно  отказался  Лещицкий,  -  не  люблю
желтых машин.
   Убеждать его я не стал, сел рядом с  шофером,  назвал  адрес.  Вольному
воля, пусть остается, если хочется мокнуть. Потом я пожалел, что не  узнал
его адреса: занятный все-таки человек. Но я тут же забыл об этом: в кабине
было светло и жарко, быстрая езда убаюкивала, мысли путались. Я постарался
вспомнить, что произошло со мной до встречи с  Жигой,  и  не  мог.  Кто-то
стрелял или где-то стреляли. Может быть, об этом рассказывал Лещицкий, а я
забыл? Кажется, он действительно  о  чем-то  рассказывал.  О  чем?  Что-то
случилось с  памятью,  какой-то  провал,  вакуум,  муть.  Я  помню  только
происшедшее четверть часа назад. Двух человек убил Жига из-за портьеры.  У
меня на глазах. А я как ни в чем не бывало - даже  сердце  не  дрогнуло  -
перешагнул и ушел. Странно только то, что часы  как  показывали  без  пяти
десять, так и остановились. Да не остановились же,  шли!  Я  посмотрел  на
циферблат: десять. Неужели только пять минут прошло?
   Я обратился к водителю:
   - Сколько на ваших?
   Спросил по рассеянности по-польски, но вместо естественного "что, что?"
услышал обрадованное: "Пся кошць! Земляк!" Усталое, потное лицо его  сияло
доброй улыбкой. Она обнажала розовые десны и выбитые зубы, только по краям
торчали  два  гнилых  корешка.  Однако  он  был  совсем  не   стар,   этот
широкоскулый крепыш в рубашке-расписухе: лет тридцать  семь  -  сорок,  не
больше.
   Мы уже подъезжали к моей гостинице, как он вдруг затормозил и  подрулил
к тротуару:
   - Надо же потрепаться, в кои-то веки земляка встретил. Тоже эмигрант?
   - Нет, - сказал я, - недавно приехал.
   - Откуда?
   - Из Польши.
   Он сразу остыл, улыбка погасла, и в ответ я услышал  уже  нечто  совсем
неопределенное:
   - Бывает, конечно.
   - А ты почему не на родине? - в свою очередь, спросил я.
   - Кому я там нужен без пользы?
   - Шоферы везде нужны.
   Он покрутил ладонями, широкими, как лопаты, и опять засиял:
   - Я и в армии шофером был.
   - В какой армии?
   - "В какой, в какой"! - повторил он с вызовом. - В нашей. Из России  до
Тегерана, туда-сюда, шатало-мотало, из-под  Монтекассино  сутки  на  брюхе
полз... "Червоны маки на Монтекассино..." - зло  пропел  он  и  сплюнул  в
окошко. - А теперь опять баранку кручу. Маюсь по малости.
   - Так подавай заявление, вернешься, - сказал я.
   Он не спрашивал меня о нынешней Польше - это я сразу заметил.  Либо  он
был вполне удовлетворен тем, что знал  о  ней,  либо  это  его  просто  не
интересовало.
   - Кому я там нужен без пользы? - повторил он. - Вот найду кое-что.  Так
и другая цена мне будет. Что здесь, что там. Только бы найти, а уж  кто-то
из наших прячет определенно.
   - Письма, что ли? - спросил я легкомысленно.
   Он весь подобрался, как кошка перед прыжком.
   - А что ты знаешь о письмах?
   - Одни прячут их, другие ищут. Смешно, - сказал я и прибавил: -  Кончай
треп, приехали. Давай к углу.
   - Закурить есть? - спросил он хрипло.
   Мы закурили.
   - Так земляки не прощаются, - заметил он укоризненно. - Есть  тут  одно
местечко. Недалеко. Слетаем?
   Я вспомнил насмешки Лещицкого  над  моей  осторожностью  и  безрассудно
кивнул:
   - Слетаем.
   Он газанул. Рванулись навстречу темные массивы домов без  реклам  -  на
окраине даже в  таких  городах  темновато.  Я  закрыл  глаза,  не  пытаясь
узнавать улиц. Не все ли равно, какое это "местечко", и не  все  ли  равно
где.
   В конце концов машина остановилась у бара с потухшей вывеской.  "Почему
потухла? Не знаю. Перегорело что-нибудь, - равнодушно отмахнулся водитель,
вылезая из машины. - Внутри света хватит", -  прибавил  он.  Внутри  света
действительно хватало, потому что сквозь мутное,  немытое  стекло  витрины
отчетливо  виднелась  высокая  стойка   с   бутылками,   электроплитой   и
никелированным баком. На оконном стекле  в  углу  было  написано  от  руки
черной краской: "Мариам Жубер. Кава, хербата, домове частка"  [кофе,  чай,
домашние пирожные]. Бар был закрыт; мой шофер долго стучал в стекло двери,
и его кто-то долго разглядывал  изнутри.  Потом  щелкнул  замок,  и  дверь
открылась.
   В  крохотном  пространстве  перед  стойкой  стояло   несколько   пустых
столиков, должно быть никем не занимавшихся с прошлой недели,  потому  что
их  черные  пластмассовые  доски  от  пыли  стали   серыми.   Единственный
посетитель бара почти лежал животом на стойке и  сосал  что-то  мутное  из
бокала, болтая с  буфетчицей.  Сначала  я  не  обратил  на  нее  внимания:
обыкновенная девушка из кафетерия,  с  модной  прической  и  подкрашенными
бровями и веками. Здесь их штампуют, наверно, на какой-нибудь фабрике.  Но
уже минуту спустя меня  заинтересовали  ее  глаза.  Необыкновенные  глаза.
Умные и насмешливые, они то вспыхивали,  то  погасали,  и  даже  цвет  их,
казалось, менялся по прихоти их владелицы. У  ее  собеседника  то  и  дело
кривился рот, и от этого дергался шрам на левой щеке. Я уже  пожалел,  что
поехал.
   - Поздно, Янек, - упрекнула девушка за стойкой, - мы уже не работаем.
   Но мой водитель по-хозяйски кивнул мне на пыльный столик, что-то шепнул
красивой буфетчице, перенес ко мне бокалы с виски и  сифон  с  содовой  и,
взяв под руку криворотого, ушел с ним за  стойку,  где  виднелся  спуск  в
освещенный подвал.
   - Тоже поляк? - спросила девушка, равнодушно оглядев мой старый плащ  и
мокрые волосы.
   Я засмеялся.
   - Сейчас вы спросите, давно ли я из Польши.
   - Зачем? Мне это безразлично.
   Она отвернулась. А ко мне уже подсели Янек со своим спутником:  Янек  -
рядом, криворотый - напротив.
   - Янек сказал, что тебе известно  что-то  о  письмах,  -  начал  он.  -
Выкладывай, что знаешь.
   - Я пишу только в "Трибуна люду", - сказал я.
   - Нашел чем пугать. Мы в сорок пятом из таких зразы делали.
   Я озлился.
   - Хотите, чтобы я позвал полицию?
   - Не шуми. Это тебе не Таймс-сквер.  Хоть  свиньей  визжи  -  никто  не
услышит.
   Я обернулся к Янеку:
   - Подонок ты, а не земляк.
   Криворотый мигнул, и ладони-лопаты Янека  крепко  прижали  мои  руки  к
столу. Я рванулся, но без успеха - ладони не сдвинулись.
   - Мы в  гестапо  не  были,  но  кое-что  умеем,  -  сказал  криворотый,
попыхивая сигаретой. - Не хочешь, значит, выкладывать? Так.
   И прижал мне к руке горящую сигарету повыше запястья. Я взвыл.
   - Зря вы его, - лениво сказала буфетчица, - ничего он не знает.
   Криворотый усмехнулся, отчего его рот еще  более  окривел.  Я  подумал,
что, если ему нахлобучить шляпу на  лоб,  это  будет  точь-в-точь  двойник
автоматчика, убитого Жигой.
   - Подбери губы, Эльжбета, пока не разбили, -  огрызнулся  он,  даже  не
взглянув в ее сторону. - Подержи его, Янек, а  я  кое-что  снизу  принесу.
Сразу язык развяжет.
   Он пошел к лестнице в подвал, знакомо стуча подкованными ботинками.  Но
не это заставило меня подскочить на стуле. Имя!  Неужели  и  на  этот  раз
совпадение?
   - Эльжбета! - закричал я. - Вы же знаете, что у меня нет никаких писем.
Ведь это я был у Жиги! Это мне он подарил медаль: "Жил для  отчизны,  умер
для славы!"
   Хватка Янека сразу ослабла. Эльжбета - неужели я все-таки не ошибся?  -
медленно вышла из-за стойки.
   - Отпусти его, Янек.
   Янек безропотно освободил мои руки.
   - Вы умеете управлять машиной?
   Я кивнул утвердительно, не понимая, зачем она это спрашивает.
   - Дай сюда ключи от машины, Янек.
   Он так же послушно протянул ей ключи на цепочке.
   - Задержи Войцеха в подвале и не выходите оба, пока не позову.
   Эльжбета говорила с непонятной властностью, принимая как нечто  должное
солдатскую послушность Янека. На меня она не  смотрела,  просто  вышла  на
улицу, открыла одним  ключом  дверцу  машины,  другим  зажигание  и  молча
указала мне на место водителя.
   - До моста жмите  на  полную,  -  предупредила  она.  -  Они  попробуют
догнать, но у вас минут десять  форы.  Проскочите  мост  раньше,  сверните
куда-нибудь, бросьте машину  и  добирайтесь  пешком  или  на  автобусе.  У
Войцеха желтый "плимут", как и у вас, но мотор  барахлит,  и  я  не  знаю,
хватит ли у него  горючего.  И  не  благодарите,  -  отстранилась  она,  -
некогда.
   Я молча кивнул, выжал сцепление, включил первую  скорость  и  на  самом
малом газу повел машину. Я очень боялся, что забыл что-нибудь -  давно  не
практиковался, - но "плимут" двигался легко и послушно. Выйдя  на  простор
поливаемой дождем улицы, я совсем осмелел, дал полный газ, нагнал  ревущую
впереди машину "скорой помощи"  и  пристроился  в  хвост.  Решение  пришло
сразу: если замечу позади желтый "плимут", обгоню "скорую помощь" и  пойду
впереди. Тогда они, по крайней мере, стрелять не решатся.
   Почему Янек заманил меня в этот бар? Чего они добивались? Откуда  такое
сходство между Войцехом и убитым автоматчиком? Почему Эльжбета,  полностью
равнодушная вначале, вдруг с такой решительностью пришла на помощь? Что ее
побудило: упоминание о Жиге, о медали, о лозунге? Но разумно ответить хотя
бы на один из этих вопросов я так и не мог.
   Да и некогда было. Желтый "плимут" все-таки мелькнул  позади.  Или  мне
это только показалось? Но мы уже подъезжали к мосту, и я, обогнав  "скорую
помощь", вылетел на этот почти иллюминованный мост, мерцающий огнями,  как
зажженная елка.  Мелькнули  постовые  в  дождевиках  с  капюшонами.  Дождь
выручал меня. Без него мне едва ли бы удалось проскочить  здесь  на  такой
скорости. Но я проскочил. Свернул в первый же приглянувшийся  мне  уличный
пролет, на углу потемнее опять свернул, сманеврировал так еще и  еще  раз,
избегая широких и людных улиц, и  затормозил:  перекресток  мне  показался
знакомым. Я открыл дверцу машины и побежал к  навесу  у  фонаря,  где  час
назад мы стояли вместе с Лещицким.



СОЛЬ

   Я прижался к стене, где было посуше, и вздрогнул: Лещицкий  по-прежнему
стоял рядом, рассматривая раздвоившиеся  на  свету  капли.  Как  будто  он
только что возник из ночи, дождя и блеклого фонарного  света.  И  какое-то
смутное, невольное движение мысли потянуло меня взглянуть на часы.  Так  и
есть: без пяти десять. Что-то нелепое происходило со мной, события и  люди
входили и уходили, и само время, казалось,  раздваивалось,  как  дождь  на
свету. В одном ракурсе  я  кружился  в  вихре  загадок  и  неожиданностей,
влекомый случаем, удачей и страхом, в другом - буднично стоял под навесом,
ожидая такси. Бег времени начинался с унылой  фразы  Лещицкого:  "И  дождь
идет, а такси нет". И сейчас он начался с нее же, но остановить его  я  не
мог: я уже не владел собой. Время  владело  мной,  как  и  часами,  упорно
возвращая их и меня к одной и той же минуте. Только на сей раз я не увидел
такси. А что, если пойти пешком? "Не сахарный, не развалишься", - говорили
мне в детстве. И я  решительно  зашагал  под  проливным  дождем,  даже  не
простившись  с  Лещицким:  время,  владевшее  мной,  должно  быть,   опять
подсказало, что это неважно.
   Так я прошел полквартала и остановился: навстречу из темноты вышли двое
в плащах с оттопыренными карманами. "Начинается", - вздохнул я, вспомнив о
комиксах с неизменно повторяющимися персонажами. Один был в надвинутой  на
глаза мокрой фетровой шляпе - я сразу узнал и кривой рот, и шрам на  щеке;
другой стоял поодаль, почти неразличимый в темноте за дождем.
   -  Огонька  не  найдется?  -  спросил  Войцех,  не  узнавая  меня   или
притворяясь.
   Ну что ж, и я могу притвориться. Достал из кармана зажигалку  и  смятую
пачку сигарет. Пока он закуривал, чиркая зажигалкой, каждый раз освещавшей
мое лицо, голос из темноты спросил:
   - А вы не поляк, случайно?
   - Случайно поляк, а что? - спросил я в ответ, переходя на польский.
   - Не знаешь ли местечка поблизости, где земляки могут встретиться?
   - Отчего не знать, знаю, - помедлил я, все еще не понимая их  игры,  но
почему-то не боясь ни чуточки. - У Мариама Жубера. "Кава, хербата,  домове
частка".
   Послышался сдержанный смешок, и Войцех хлопнул меня по плечу.
   - Опаздываешь, пан связной. Давно уже ждем, - и подтолкнул меня к тому,
что было скрыто в дождливом сумраке и оказалось вблизи силуэтом  знакомого
желтого "плимута".
   Севший за руль спутник Войцеха знакомо улыбнулся мне розовыми деснами с
двумя обломанными корешками зубов. Янек! И тоже меня не узнал.
   Я решил идти на таран:
   - А мы не встречались раньше, ребята? Будки у вас знакомые.
   - Меченые,  легавым  на  радость,  -  согласился  Войцех.  -  Может,  и
встречались, разве упомнишь? - и перешел к делу: - Чего Копецкий хочет?
   Я проглотил слюну. Был только один шанс выскочить: угадать.
   - "Чего хочет, чего хочет"! - повторил я как можно небрежнее. - Письма,
конечно.
   - Мы тоже хотим, - ухмыльнулся за рулем Янек.
   - Значит, у Дзевочки письма, - задумчиво произнес Войцех.  -  Я  так  и
думал. Значит, Дзевочку в охапку и Копецкому на стол? А уж письма  он  сам
из него вытянет. Так?
   - Так, - не очень убежденно подтвердил я.
   - Входишь в долю? - вдруг спросил Войцех.
   Я замялся.
   - Он еще думает! Знаешь, сколько потянут письма? Миллион. Так зачем нам
Дзевочку куда-то везти? Мы сами их из него выжмем. А уж миллион кто-нибудь
да заплатит.
   - Многовато, - усомнился я.
   - Скобарь, - презрительно протянул Войцех. - Да тут все отцы  эмиграции
на одной помойке. Покойник такое о них выдал, что даже у нашего  брата  по
сравнению  с  ними  ангельские  крылышки  прорастают.  А  уж  Копецким  да
Крыхлякам и вообще хана - только опубликуй. Либо стул, либо решетка.
   Янек, почти всю дорогу молчавший, остановил машину. Мы вышли у  витрины
со знакомой надписью на оконном стекле. Только вместо "Мариам Жубер"  было
написано такой же черной краской: "Адам Дзевочко". А ниже следовало в  том
же порядке уже традиционное: "Кава, хербата, домове частка".
   Бар был не заперт, но уже закрыт. Столы  и  стулья  стояли  опрокинутые
друг на друга, а мокрые опилки сметал с пола молодой итальянец  с  черными
бачками.
   - Где Адам? - спросил Войцех.
   - Кто? - не понял итальянец.
   - Дзевочко, - рявкнул Войцех и сплюнул жвачку в лицо итальянцу.
   - Сумасшедший! - вскрикнул тот, вытирая щеку.
   Войцех выразительно хлопнул себя по карману  -  жест,  хорошо  знакомый
всем, кто имел дело с налетчиками и полицией, - и повторил:
   - Где Дзевочко? Без штучек, ну!
   - Бывший хозяин? - наконец догадался итальянец.
   - Почему бывший?
   - Бар продан.
   - Кому?
   - Мне.
   Мы  переглянулись,  поняв,  что  дичь   уже   ускользнула.   От   двери
послышалось:
   - Руки вверх!
   В проеме настежь открытой двери стояли полицейские с автоматами.  Мы  с
Янеком подняли руки, а Войцех вдруг пригнулся и всем корпусом с плеча, как
регбист, швырнул меня к двери на полицейских. Еще более сильный  встречный
удар послал меня в темноту.



ЛЯ

   Я очнулся, стоя у стены под навесом. По-прежнему шумел проливной дождь,
и все окружающее теряло очертания в густой водяной сетке. Голова болела, я
с трудом услышал конец фразы стоявшего рядом Лещицкого: "...а такси нет".
   Такси действительно не было. И я не помнил, как давно мы его  ждали.  Я
вообще ничего не помнил. На темени под  волосами  вздулась  огромная,  как
опухоль, шишка. Будто что-то обрушилось мне на  голову.  Когда  и  где?  Я
силился вспомнить и не мог.  Вдруг  всплывало  в  памяти  нечто  знакомое,
искажалось, и мутнело, и лопалось, как пузырьки болотного  газа.  Какие-то
лица, имена, автомобили, "скорая помощь", желтый "плимут"... Я  всмотрелся
и вдруг увидел его воочию. Он стоял на противоположном углу  у  такого  же
фонаря, как и наш. Даже дождливая  муть  не  размыла  его  ядовито-желтого
цвета.
   - Вы видите? - спросил я Лещицкого. - Может быть, довезет?
   - А ты шофера его видишь?
   Тот только что вышел из машины с какой-то палкой или трубкой  и  прошел
под навес над подъездом.
   - Зачем ему палка? - удивился я. - Хромой он, что ли?
   - Это автомат, а не палка. Говори тише, - предупредил Лещицкий.
   И  я  вдруг  вспомнил  и  этот  подъезд,  и  слепого  Жигу,  и  мертвых
автоматчиков. А живой стоял у подъезда и ждал, когда дверь откроется.  Она
действительно открылась, и трое в мокрых плащах вынесли что-то похожее  на
скрученный валиком ковер, завернутый в простыню. Шофер с автоматом  открыл
дверцу машины. Я было устремился к ним.
   - Куда?! - прошипел Лещицкий, хватая меня за рукав.
   - Помочь же надо...
   - Кому? Ты уверен, что это человек, а не труп? А  есть  оружие?  У  них
автоматы, а у тебя? Где же ваша пресловутая осторожность, пан Ламанчский!
   В эту минуту ветер донес к нам их голоса сквозь сумрак и дождь.
   - Это книжка. В руках у него была.
   - Потряси, может, что выпадет.
   - Трясу. Ничего нет.
   - Так брось. Читать ему уже некогда.
   Кто-то швырнул из-за машины мелькнувшую на свету книжку.  Когда  кругом
уже никого не было и я поднял ее,  она  намокла  только  снаружи.  Толстый
переплет с барельефом Мицкевича предохранил ее от дождя. Но я узнал ее  не
только по переплету. Часть страниц слиплась и склеилась в плотную пачку, и
я знал, что в ней скрывалось. Каюсь, я  больше  всего  пожалел  Мицкевича.
Интересно, сколько стихов погибло в  мусоропроводе  вместе  с  вырезанными
страницами?
   Под проливным дождем нельзя рассматривать книги. Я положил Мицкевича  в
карман пиджака, потому что плащ уже промок.
   - Насквозь, - сказал я, вернувшись к Лещицкому. - Как вы  думаете,  что
здесь произошло?
   Он не ответил. Что-то вдруг сместилось - свет ли, дождь ли или  облака,
налитые тоннами теплой воды. Может быть, время?



СИ

   Плащ мой был сух, как будто дождь  только  что  начался  и  мы  вовремя
успели стать под навес. Без пяти десять -  поспешили  сообщить  мне  часы.
Тяжесть, давившая мозг, вдруг исчезла. Я все вспомнил.
   Какую гамму обещал мне Лещицкий? Час или полчаса,  прожитых  по-разному
на каждой ступеньке лестницы. Я посчитал  перемены:  шесть,  эта  седьмая.
Значит, оставалась еще одна.
   Обсуждать  с  Лещицким  им  же  придуманную   одиссею   сейчас   просто
бессмысленно. Это не тот Лещицкий. Это персонаж поставленного  им  фильма.
Человек из другого времени. Сейчас он начнет свой  дубль.  Он  уже  что-то
бормочет... Что, что?
   - ...а такси нет.
   - Вы же только что его видели.
   - Где?
   - На углу напротив. Желтый "плимут".
   - Смеетесь.
   - И шофера его видели. С автоматом. И все, что после произошло.
   - Варшавские штучки. Стенографисток своих разыгрывайте.
   - Значит, вы ничего не видели?
   - Я не пьян.
   Я даже не взглянул на  него.  Сейчас  я  уйду  от  него  еще  по  одной
заколдованной орбите. Вспомнилось предсказание из детской сказки:  направо
пойдешь - несчастье найдешь, налево двинешься - с  бедой  не  разминешься.
Значит, выбирать нечего. Иди, добрый молодец, куда глаза глядят.
   И я пошел... Плащ сразу намок, вода текла по волосам за  шиворот,  и  я
поеживался, хотя, в общем-то,  она  не  была  холодной  -  прогревалась  в
накаленном за день воздухе города. Кто шел мне навстречу, кого я  обгонял,
глаза не примечали - просто скользили мимо размытые дождем тени.  Как  это
ни смешно, от обилия воды мне  захотелось  пить,  но  тусклые  витрины  за
дождевой сетью не обещали ничего пригодного для утоления жажды. Я  уже  не
помнил, сколько минут и ярдов я прошел под дождем, пока не возникло  предо
мной наконец освещенное окно первого кафе или бара. Но я не  вошел  сразу:
остановили меня слова, написанные в  углу  на  стекле.  Я  читал  их,  как
Валтасар на пиру свое предупреждение о гибели:  "Мене,  текел,  фарес",  -
"Кава, хербата, домове частка".
   Конечно, я мог пройти мимо, никто не принуждал меня  войти.  Но  словно
сместилось что-то, уже не вокруг меня - не дождь, не облака  на  небе,  не
дымный силуэт города с пятнами света, - нет, именно  во  мне,  в  каких-то
нервных клеточках мозга. Где-то в этих  невидимых  клеточках  присущая  им
комбинация химических веществ записала  когда-то  сложнейшим  кодом  такие
черты характера, как осторожность, нелюбовь к риску,  стремление  избежать
опасности, обойти неизведанное, - вот здесь  вдруг  и  видоизменился  код,
перестроилась химия, преобразовалась запись.
   Я все-таки оглянулся, прежде чем войти, и увидел у обочины знакомый  до
мелочей желтый "плимут". Водителя не было, и ключ небрежно торчал в замке.
Кто же здесь - Янек или Войцех? Я только усмехнулся предстоящей встрече  и
толкнул дверь.
   Бар закрывался или уже закрылся; меня встретили тишина  и  пощелкивание
счетных костяшек - это бармен, выдвинув ящик кассы,  подсчитывал  выручку.
Удивительно, что все польские кавиарни  в  моей  одиссее  встречали  меня,
ощетинившись опрокинутыми друг на друга столами и стульями.
   Но бармен встретил меня, как все бармены.
   - Хайболл? - спросил он.
   Я пояснил, что вместо стакана-великана с  удовольствием  отведал  бы  и
кофе, и чая, и домашнего печенья.
   - Ничего этого нет, - сказал он. - Могу  предложить  только  хайболл  с
любым уровнем виски.
   В ответ я сказал, что заплачу за четверть стакана виски, но виски пусть
он пьет сам, а мне нальет одного лимонаду. Выпив полный стакан,  я  собрал
всю мелочь в кармане  и  бросил  ее  на  пластмассовую  стойку.  Вместе  с
деньгами звякнула и бронзовая медаль с царственным профилем  Понятовского.
При этом я не столько удивился тому, что она  у  меня  оказалась,  сколько
тому,  как  на  нее  посмотрел  бармен.  Я  моментально  узнал  его  -   и
завивающиеся колечками вихры на лбу, и синеватую небритость  щек.  То  был
один из убитых Жигой ночных гостей. И опять меня не  столько  удивило  то,
что он воскрес, как Войцех, сколько та смесь изумления,  почтительности  и
страха, что отразилась на его побелевшем лице. Я  лихо  подхватил  медаль,
подбросил ее над стойкой, поймал и спрятал.
   - "Жил для отчизны..." - сказал я лукаво.
   - "...умер для славы", - произнес он как отзыв и прибавил  с  послушной
готовностью: - Что будет угодно пану начальнику?
   - Машина Янека? - спросил я, оглянувшись на дверь.
   - Войцеха, - ответил бармен.
   - Кого он привез?
   - Девчонку.
   - Эльжбету? - Мой голос дрогнул.
   - Не знаю. Пошел сказать о ней Копецкому. У нас телефон испортился.
   - Скоро вернется?
   - Должно быть. Тут всего полквартала до будки.
   - Где девочка?
   Он предупредительно указал на дверь в углу.
   - Мне с вами?
   - Не надо.
   Я вошел в комнату, служившую, очевидно, конторой и  складом.  Здесь,  в
окружении ящиков с консервами и пивом, массивных холодильников и стеллажей
с бутылками и сифонами, на раскладной кровати без одеяла лежала завернутая
в простыню Эльжбета. Опять совпадение! Тогда  можно  было  думать,  что  к
машине вынесли  Жигу;  сейчас  предо  мной  в  такой  же  простыне  лежала
Эльжбета. Ноги ее были связаны, руки бессильно опустились вниз. В ее почти
восковом лице не было ни кровинки, и никаких  следов  краски  на  губах  и
ресницах. Она больше походила  на  девочку  из  какой-нибудь  монастырской
школы, чем на ту властную красавицу, которая, уж не  знаю,  сколько  часов
или минут назад, спасла мне жизнь.
   Я нагнулся к ней - ее опущенные веки даже не шевельнулись: она была без
сознания, в глубоком обмороке. Я знал, что мне делать, не колебался  и  не
раздумывал.  Только  одна  мысль  тревожила:  "Успею  ли  до   возвращения
Войцеха?" Я взял ее на руки - она была легкой,  как  девчонки,  которых  я
поднимал когда-то на занятиях в гимнастическом  зале.  Вот  и  пригодились
бицепсы, пан Лещицкий, вы были правы: все-таки пригодились.
   Толкнув ногой дверь, я чуть не  сбил  с  ног  бармена:  он  едва  успел
отскочить - очевидно, подглядывал в щель или в замочную скважину.
   - В  следующий  раз  будьте  осторожнее,  бармен.  Так  можно  и  глаза
лишиться, - усмехнулся я, проходя мимо с девушкой на руках.
   Он не растерялся, только смутился чуть-чуть: очевидно, сама ситуация  и
мой тон поколебали какое-то его решение.
   - Вам помочь? - спросил он.
   - Не надо, - повторил я. - Оставайтесь здесь. Я отнесу ее  в  машину  и
дождусь Войцеха.
   Он с готовностью открыл дверь на улицу и, как мне показалось, присел за
пресловутой валтасаровской надписью на стекле, рассчитывая, что с улицы  я
не  замечу  его  маневра.  Но  я  даже  не  обернулся,  положил  все   еще
бесчувственную Эльжбету на переднее  сиденье  машины,  -  этот  последнего
выпуска "плимут", хотя и  повидавший  виды,  облупленный  и  помятый,  был
удобен внутри и очень широк, а  Эльжбета  оказалась  такой  миниатюрной  и
тоненькой, что улеглась легко и свободно,  только  пришлось  ей  чуть-чуть
согнуть ноги в коленях. Потом я спокойно обошел машину, открыл  дверцу  со
стороны водителя, как вдруг чья-то рука крепко схватила меня за  плечо.  Я
оглянулся: Войцех! В той же фетровой шляпе,  с  тем  же  кривящимся  книзу
ртом.
   - Хотел угнать машину, приятель, - скривился он. -  Садись,  довезу  до
первого "дика" с клобом.
   - Загляни-ка внутрь сначала, - сказал я.
   Он нагнулся, взглянул и выпрямился.  В  эту  секунду  я  вспомнил  свои
последние три раунда на  первенстве  Варшавы  несколько  лет  назад.  Моим
противником был Прохарж с четвертого курса, ученик Валасека, такой же, как
он, подвижный и точный, но со  слабым  ударом.  Я  не  обладал  ни  особой
подвижностью, ни точностью; единственно, на что  я  рассчитывал,  был  мой
удар снизу  слева,  классный,  нокаутирующий  удар.  Прохарж  уже  вчистую
выигрывал по очкам, а я все еще ловил его на этот удар, терпеливо  ожидая,
когда он раскроется. Но он так и не раскрылся, а я проиграл и бросил бокс,
как олимпийский чемпион Шатков после своего проигрыша в Риме. У нас  почти
восторженно рассказывали о  том,  что  он  стал  каким-то  университетским
начальством, даже диссертацию защитил, а боксерские перчатки  до  сих  пор
висят у него в кабинете. Я тоже повесил их у себя как память, хотя  вскоре
забыл обо всем, что с ними связывалось, кроме одного  -  моего  коронного,
так и не нанесенного удара, когда я больше всего на  него  рассчитывал.  Я
помнил его, как условный рефлекс, и, когда Войцех выпрямился,  раскрывшись
так откровенно, как раскрываются только новички на первых  тренировках,  я
ударил левой снизу в его ничем  не  защищенную  челюсть,  ударил  со  всем
напряжением мускулов и со всей тяжестью тела, какие я смог вложить в  этот
удар. Уже с обморочной  беспомощностью  Войцех  медленно  повернулся  всем
телом и грузно рухнул на мостовую. "Ватный подбородок", - сказал бы о  нем
наш тренер.
   Я даже не влез, а нырнул в машину, присел с краешка на сиденье и рванул
с места, низко-низко пригнувшись к рулю. И вовремя! Нечто скрежетнуло  над
головой, оставив в боковом и ветровом стеклах две круглые дырки в  матовой
стеклянной каше. Вторая пуля царапнула по стойке, даже не пробив кузов. От
третьей я ушел на  полном  газу,  обогнав  какой-то  грузовик  с  бочками.
Стрелял, должно быть, бармен, а не Войцех; тот, наверное, еще не очнулся.
   Вести машину в таком положении было трудно  и  неудобно,  я  все  время
сползал вниз, да и темная улица меня пугала: я не знал,  куда  она  ведет.
Поэтому, остановившись и переложив голову Эльжбеты к  себе  на  колени,  я
свернул на более светлую и шумную улицу,  пытаясь  прикинуть  в  уме,  как
добраться до гостиницы или, в крайнем случае, до того перекрестка, где  мы
стояли с Лещицким, - ведь напротив  была  квартира  Эльжбеты.  Девушка  не
шевельнулась, не открыла глаз, когда я приподымал ее, только ресницы  чуть
дрогнули. И мне показалось, что очнулась она уже давно и не открывает глаз
лишь потому, что хочет узнать, что произошло  и  куда  и  зачем  ее  снова
увозят.
   Тогда я начал говорить. Вглядываясь в блеклую смесь дождя,  черного  от
дождя асфальта и рассеченного дождем света  уличных  фонарей,  я  говорил,
говорил, как в бреду:
   - Я Друг, Эльжбета, самый близкий твой друг сейчас,  хотя  ты  даже  не
знаешь, кто я и откуда я взялся. А  ведь  ты  сегодня  спасла  мне  жизнь,
правда, совсем в другом времени - ты этого помнить  не  можешь.  Но  стихи
Мицкевича ты, конечно, помнишь и любишь, - это твою книжку,  наверно,  так
безбожно искромсал Жига. Я напомню тебе только две строчки. Начало сонета,
помнишь? "На жизненном пути различные судьбой - так в море две ладьи -  мы
встретились с тобой". Перечти и-х, если они сохранились. А книжка со  мной
и письма по-прежнему спрятаны в ней, как это сегодня - правда, еще сегодня
- сделал Жига. Он подарил мне медаль, - я уже говорил тебе об  этом.  А  я
хочу отдать ему томик Мицкевича.
   Она открыла глаза и, нисколько не удивляясь тому, что видит перед собой
незнакомого человека, сказала печально и тихо:
   - Убили Жигу. А писем не нашли. Он хотел отвезти их в наше посольство в
Вашингтоне. Только наше ли оно? - прибавила она неуверенно.
   - Наше, Эльжбета! Наше! Моей и твоей родины. Ты  сама  теперь  отвезешь
их. И я поеду с тобой. А потом ты вернешься домой в Варшаву, - продолжал я
все еще в лихорадочном бреду. - Разве есть что на земле красивей Варшавы?
   - Не помню. Девчонкой была. Совсем,  совсем  маленькой,  -  проговорила
она, опустив длинные свои ресницы. - А что осталось от Варшавы? Камни...
   - Ее восстановили, Эльжбета. Тебя обманывали, как обманывают вас всех в
эмиграции. А Старе Място совсем прежнее...
   Я хотел  было  рассказать  ей,  как  восстановили  этот  уголок  старой
Варшавы, но в это мгновение наша машина на полном ходу въехала в  темноту,
где уже не было ни меня, ни города, ни Эльжбеты.



ДО

   Я вышел из затемнения в другом кадре - не в машине, а  все  на  том  же
перекрестке с Лещицким. Дождь, атаковавший  город  коротким  массированным
налетом, уходил на восток, оставляя позади темное, в звездах небо и  такую
же темную, в отраженных огоньках мостовую.
   Было без пяти десять.
   Лещицкий взглянул на меня и улыбнулся.
   - Как видишь, - сказал он, - прошло ровно столько, чтобы дойти от  бара
до этого перекрестка. А гамма уже сыграна.
   Я не спросил у него, какая гамма. Он глядел понимающе  и  сочувственно,
как будто знал все, что я пережил. Но я ошибся.
   - Я ничего не знаю, Вацек, - прибавил он. - Я  не  был  с  тобой.  Тебя
окружали люди из другого времени.
   - Но те же люди?
   - Конечно.
   - Что это было? - спросил я. - Гипногаллюцинация?
   - А сам как думаешь?
   - Никак. Мне очень хочется узнать, чем окончился мой последний дубль.
   - Как ты сказал: дубль? Почему?
   - Дубль - это кинематографический термин, - пояснил я. - Обычно снимают
несколько вариантов одной и той же сцены. Их называют дублями.
   Ему понравилось сравнение.
   - Дубль,  -  повторил  он,  -  дубль...  Может  быть,  твой  дубль  еще
продолжается... в своем времени. Кто знает? Даже я не знаю до  конца,  что
это такое. Время... джинн из бутылки. Я выпустил его,  а  сейчас  радуюсь,
что загнал обратно... - Он протянул мне руку.  -  Не  обижайся,  Вацек.  Я
только хотел помочь тебе проверить себя на прочность. Это всегда помогает.
Может быть, теперь ты уже повзрослел и стал мудрее? Не сердись на старика.
   - Я не сержусь, - сказал я, - только не понимаю...
   - И не надо. Считай, что я пошутил. Бывают такие глупые шутки...  -  Он
вздохнул и, не прощаясь, пошел вперед, обгоняя неизвестно откуда возникших
прохожих; должно быть, они вроде нас где-то пережидали набежавший  ливень,
а теперь спешили по своим делам.
   Только я никуда не спешил, пытаясь уяснить себе, что это было. Сон?  Но
я не спал и не грезил наяву, хотя и терял сознание. Гипноз? Но  я  никогда
не слыхал о такой форме гипноза. Да и возможна ли она вообще? Шесть разных
галлюцинаций  в  одно  мгновение,  в  одну  тысячную,  может   быть   даже
миллионную, долю секунды. И может ли галлюцинация вызвать ожог? Я отдернул
рукав и ясно увидел  сине-багровое  пятнышко,  засохшую  корочку,  -  след
сигареты Войцеха. И сбитая кожа на суставах пальцев левой руки - еще  один
след моей встречи с Войцехом. А медаль? Конечно же, вот она! Я вынул ее из
кармана и посмотрел на  свету.  Не  медаль-фантом,  не  медаль-иллюзия,  а
реальная медаль из старой  бронзы.  И  барельеф  Понятовского  с  лавровым
венком на лбу, и надпись по кругу: "Жил для отчизны, умер  для  славы",  -
совсем не призрачная, не иллюзорная: я мог ощупать каждую букву.
   И томик Мицкевича был на месте.  Я  не  вынимал  его,  только  потрогал
выпуклый портрет на обложке. Значит, все это было! Не галлюцинация, не сон
и не гипнотическое видение. Джинн,  выпущенный  из  портсигара  Лещицкого,
сыграл мне свою гамму, заставив прожить полчаса или  час,  но  каждый  раз
по-иному и каждый раз с полной отдачей сил. Я действительно лежал здесь  с
простреленной грудью, спасал свою жизнь в  бешеной  автогонке,  дрался  за
честь  Эльжбеты  и  стал  обладателем  писем,  опубликование  которых  так
страшило белоэмигрантских подонков.
   Медаль, Мицкевич и письма - гости из другого  времени.  Может  быть,  в
нашем у них есть близнецы, но разве  это  что-нибудь  меняет?  Жига  хотел
отвезти письма в посольство, и я обещал помочь в этом Эльжбете. Не все  ли
равно, в каком это было времени и было ли вообще. Теперь я  хозяин  своего
времени.
   Не сомневаясь и не раздумывая, я решительно пошел через улицу к  хорошо
знакомому подъезду напротив.