Версия для печати

   Алексей Николаевич Толстой.
   Хождение по мукам



   Алексей Николаевич Толстой.
   Хождение по мукам (книга 1)

---------------------------------------------------------------
   Изд. "Художественная литература", М., 1976.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 10 Jul 2000
---------------------------------------------------------------




         * КНИГА ПЕРВАЯ. СЕСТРЫ * 


                                                 О, Русская земля!..
                                                 ("Слово о полку Игореве")


        1

   Сторонний наблюдатель из какого-нибудь  заросшего  липами  захолустного
переулка, попадая в Петербург, испытывал в минуты внимания сложное чувство
умственного возбуждения и душевной придавленности.
   Бродя по прямым и туманным улицам, мимо мрачных домов с темными окнами,
с дремлющими дворниками у ворот, глядя подолгу  на  многоводный  и  хмурый
простор Невы, на голубоватые линии мостов  с  зажженными  еще  до  темноты
фонарями, с колоннадами  неуютных  и  нерадостных  дворцов,  с  нерусской,
пронзительной  высотой  Петропавловского  собора,  с  бедными   лодочками,
ныряющими  в  темной  воде,  с  бесчисленными  барками  сырых  дров  вдоль
гранитных набережных, заглядывая в лица прохожих - озабоченные и  бледные,
с глазами, как городская муть, - видя  и  внимая  всему  этому,  сторонний
наблюдатель - благонамеренный -  прятал  голову  поглубже  в  воротник,  а
неблагонамеренный начинал думать, что хорошо бы  ударить  со  всей  силой,
разбить вдребезги это застывшее очарование.
   Еще во времена Петра Первого дьячок из Троицкой церкви,  что  и  сейчас
стоит близ Троицкого  моста,  спускаясь  с  колокольни,  впотьмах,  увидел
кикимору - худую бабу и простоволосую, - сильно испугался и затем кричал в
кабаке: "Петербургу, мол, быть пусту", -  за  что  был  схвачен,  пытан  в
Тайной канцелярии и бит кнутом нещадно.
   Так с тех пор, должно  быть,  и  повелось  думать,  что  с  Петербургом
нечисто. То видели очевидцы, как по улице Васильевского  острова  ехал  на
извозчике черт. То в полночь, в бурю и высокую воду, сорвался с  гранитной
скалы и скакал по камням медный император. То к проезжему в карете тайному
советнику липнул к стеклу и приставал мертвец -  мертвый  чиновник.  Много
таких россказней ходило по городу.
   И совсем еще недавно поэт Алексей Алексеевич Бессонов, проезжая ночь на
лихаче, по дороге на острова, горбатый мостик, увидал  сквозь  разорванные
облака в бездне неба звезду и, глядя на нее  сквозь  слезы,  подумал,  что
лихач, и нити фонарей, и весь за спиной его спящий Петербург - лишь мечта,
бред, возникший в его голове, отуманенной вином, любовью и скукой.
   Как сон, прошли два столетия:  Петербург,  стоящий  на  краю  земли,  в
болотах и пусторослях, грезил безграничной  славой  и  властью;  бредовыми
видениями мелькали дворцовые перевороты, убийства императоров,  триумфы  и
кровавые казни;  слабые  женщины  принимали  полубожественную  власть;  из
горячих и смятых постелей решались судьбы народов; приходили ражие  парни,
с могучим сложением и черными от  земли  руками,  и  смело  поднимались  к
трону, чтобы разделить власть, ложе и византийскую роскошь.
   С ужасом оглядывались соседи на эти бешеные взрывы фантазии. С  унынием
и страхом внимали русские люди бреду столицы. Страна питала и  никогда  не
могла досыта напитать кровью своею петербургские призраки.
   Петербург  жил  бурливо-холодной,   пресыщенной,   полуночной   жизнью.
Фосфорические летние ночи, сумасшедшие и сладострастные, и бессонные  ночи
зимой, зеленые столы и шорох золота, музыка, крутящиеся  пары  за  окнами,
бешеные тройки, цыгане, дуэли на  рассвете,  в  свисте  ледяного  ветра  и
пронзительном  завывании  флейт  -  парад  войскам  перед  наводящим  ужас
взглядом византийских глаз императора. - Так жил город.
   В последнее десятилетие с невероятной быстротой создавались грандиозные
предприятия. Возникали, как из воздуха, миллионные состояния. Из  хрусталя
и цемента строились банки, мюзик-холлы, скетинги, великолепные кабаки, где
люди оглушались музыкой,  отражением  зеркал,  полуобнаженными  женщинами,
светом, шампанским.  Спешно  открывались  игорные  клубы,  дома  свиданий,
театры, кинематографы, лунные парки. Инженеры и капиталисты  работали  над
проектом постройки новой, не виданной еще роскоши столицы,  неподалеку  от
Петербурга, на необитаемом острове.
   В городе была  эпидемия  самоубийств.  Залы  суда  наполнялись  толпами
истерических женщин, жадно внимающих кровавым  и  возбуждающим  процессам.
Все было доступно - роскошь и женщины. Разврат проникал всюду, им был, как
заразой, поражен дворец.
   И во дворец, до императорского трона, дошел  и,  глумясь  и  издеваясь,
стал шельмовать над Россией неграмотный мужик  с  сумасшедшими  глазами  и
могучей мужской силой.
   Петербург,  как  всякий  город,  жил  единой  жизнью,   напряженной   и
озабоченной. Центральная сила руководила этим движением, но  она  не  была
слита с тем,  что  можно  было  назвать  духом  города:  центральная  сила
стремилась создать порядок, спокойствие  и  целесообразность,  дух  города
стремился разрушить эту силу.  Дух  разрушения  был  во  всем,  пропитывал
смертельным  ядом  и  грандиозные  биржевые  махинации  знаменитого  Сашки
Сакельмана, и мрачную злобу рабочего на сталелитейном заводе, и вывихнутые
мечты модной поэтессы, сидящей в пятом часу утра в  артистическом  подвале
"Красные  бубенцы",  -  и  даже  те,  кому  нужно  было  бороться  с  этим
разрушением, сами того  не  понимая,  делали  все,  чтобы  усилить  его  и
обострить.
   То было время,  когда  любовь,  чувства  добрые  и  здоровые  считались
пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные,
припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.
   Девушки  скрывали  свою  невинность,  супруги  -  верность.  Разрушение
считалось хорошим вкусом,  неврастения  -  признаком  утонченности.  Этому
учили  модные  писатели,  возникавшие  в  один  сезон  из  небытия.   Люди
выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными.
   Таков  был  Петербург  в  1914  году.  Замученный  бессонными   ночами,
оглушающий тоску свою вином, золотом,  безлюбой  любовью,  надрывающими  и
бессильно-чувственными звуками танго  -  предсмертного  гимна,  -  он  жил
словно в ожидании рокового и страшного дня. И тому были предвозвестники  -
новое и непонятное лезло изо всех щелей.



        2

   - ...Мы ничего не хотим помнить. Мы говорим:  довольно,  повернитесь  к
прошлому задом! Кто там у меня за спиной? Венера Милосская?  А  что  -  ее
можно кушать? Или она способствует ращению волос! Я не понимаю,  для  чего
мне нужна эта каменная туша? Но искусство, искусство,  брр!  Вам  все  еще
нравится щекотать себя этим понятием? Глядите  по  сторонам,  вперед,  под
ноги. У вас на ногах американские  башмаки!  Да  здравствуют  американские
башмаки!  Вот  искусство:  красный  автомобиль,  гуттаперчевая  шина,  пуд
бензину и сто верст в час. Это возбуждает меня пожирать пространство.  Вот
искусство: афиша в шестнадцать аршин, и  на  ней  некий  шикарный  молодой
человек в сияющем, как солнце, цилиндре. Это -  портной,  художник,  гений
сегодняшнего дня! Я хочу пожирать  жизнь,  а  вы  меня  потчуете  сахарной
водицей для страдающих половым бессилием...
   В конце узкого зала, за стульями, где тесно стояла молодежь с курсов  и
университета,  раздался  смех  и  хлопки.  Говоривший,  Сергей   Сергеевич
Сапожков, усмехаясь влажным ртом, надвинул на большой нос прыгающее пенсне
и бойко сошел по ступенькам большой дубовой кафедры.
   Сбоку, за длинным столом, освещенным двумя  пятисвечными  канделябрами,
сидели члены общества "Философские  вечера".  Здесь  были  и  председатель
общества, профессор богословия  Антоновский,  и  сегодняшний  докладчик  -
историк Вельяминов, и философ Борский, и лукавый писатель Сакунин.
   Общество "Философские вечера" в эту зиму выдерживало сильный натиск  со
стороны мало кому известных, но зубастых молодых людей.  Они  нападали  на
маститых писателей и почтенных философов с такой яростью и говорили  такие
дерзкие и соблазнительные  вещи,  что  старый  особняк  на  Фонтанке,  где
помещалось  общество,  по  субботам,  в  дни  открытых  заседаний,   бывал
переполнен.
   Так было и сегодня. Когда Сапожков при рассыпавшихся  хлопках  исчез  в
толпе, на кафедру поднялся небольшого роста человек с шишковатым стриженым
черепом, с молодым скуластым и желтым лицом - Акундин. Появился  он  здесь
недавно, успех, в особенности в задних рядах  зрительного  зала,  бывал  у
него огромный, и когда спрашивали: откуда и  кто  такой?  -  знающие  люди
загадочно улыбались. Во  всяком  случае,  фамилия  его  была  не  Акундин,
приехал он из-за границы и выступал неспроста.
   Пощипывая редкую бородку,  Акундин  оглядел  затихший  зал,  усмехнулся
тонкой полоской губ и начал говорить.
   В это время  в  третьем  ряду  кресел,  у  среднего  прохода,  подперев
кулачком подбородок, сидела молодая девушка,  в  суконном  черном  платье,
закрытом до шеи. Ее  пепельные  тонкие  волосы  были  подняты  над  ушами,
завернуты в большой узел и сколоты гребнем. Не шевелясь и не улыбаясь, она
разглядывала  сидящих  за  зеленым  столом,  иногда   ее   глаза   подолгу
останавливались, на огоньках свечей.
   Когда  Акундин,  стукнув  по  дубовой  кафедре,  воскликнул:   "Мировая
экономика наносит первый удар железного кулака по  церковному  куполу",  -
девушка Вздохнула не сильно  и,  приняв  кулачок  от  покрасневшего  снизу
подбородка, положила в рот карамель.
   Акундин говорил:
   - ...А вы все еще грезите туманными снами о царствии божием на земле. А
он, несмотря на все ваши усилия, продолжает спать. Или вы  надеетесь,  что
он все-таки проснется и заговорит, как валаамова ослица? Да, он проснется,
но разбудят его не сладкие голоса ваших поэтов, не  дым  из  кадильниц,  -
народ могут разбудить только фабричные свистки. Он проснется и  заговорит,
и голос его будет неприятен для слуха. Или вы надеетесь на  ваши  дебри  и
болота? Здесь можно подремать еще с полстолетия, верю. Но не называйте это
мессианством.  Это  не  то,  что  грядет,  а  то,  что  уходит.  Здесь,  в
Петербурге, в этом великолепном зале, выдумали русского мужика. Написали о
нем сотни томов и сочинили оперы. Боюсь, как бы эта забава  не  окончилась
большой кровью...
   Но здесь председатель остановил говорившего. Акундин  слабо  улыбнулся,
вытащил из пиджака большой платок и  вытер  привычным  движением  череп  и
лицо. В конце зала раздались голоса:
   - Пускай говорит!
   - Безобразие закрывать человеку рот!
   - Это издевательство!
   - Тише вы, там, сзади!
   - Сами вы тише!
   Акундин продолжал:
   - ...Русский мужик - точка  приложения  идей.  Да.  Но  если  эти  идеи
органически не  связаны  с  его  вековыми  желаниями,  с  его  первобытным
понятием о справедливости, понятием всечеловеческим, то идеи  падают,  как
семена на камень. И до тех пор, покуда не  станут  рассматривать  русского
мужика просто как человека с голодным желудком и натертым работою хребтом,
покуда  не  лишат  его  наконец  когда-то  каким-то  барином   придуманных
мессианских его особенностей, до тех пор будут трагически существовать два
полюса: ваши великолепные идеи, рожденные в темноте кабинетов, и народ,  о
котором вы ничего не хотите знать... Мы здесь даже и не критикуем  вас  по
существу. Было бы странно терять время  на  пересмотр  этой  феноменальной
груды - человеческой фантазии. Нет.  Мы  говорим:  спасайтесь,  покуда  не
поздно. Ибо ваши идеи и ваши сокровища будут  без  сожаления  выброшены  в
мусорный ящик истории...
   Девушка в черном суконном платье не была расположена вдумываться в  то,
что говорилось с дубовой кафедры. Ей казалось, что все эти слова и  споры,
конечно, очень важны и многозначительны, но самое важное было иное, о  чем
эти люди не говорили...
   За зеленым столом в это время появился новый человек. Он не  спеша  сел
рядом с председателем, кивнул направо и налево, провел покрасневшей  рукой
по русым волосам, мокрым от снега, и, спрятав под стол руки, выпрямился, в
очень узком черном сюртуке: худое матовое лицо, брови дугами, под ними,  в
тенях, - огромные серые глаза, и  волосы,  падающие  шапкой.  Точно  таким
Алексей Алексеевич Бессонов был изображен в последнем номере еженедельного
журнала.
   Девушка    не    видела    теперь    ничего,    кроме    этого    почти
отталкивающе-красивого лица. Она словно с  ужасом  внимала  этим  странным
чертам, так часто снившимся ей в ветреные петербургские ночи.
   Вот он, наклонив ухо к соседу, усмехнулся, и улыбка - простоватая, но в
вырезах тонких ноздрей, в слишком женственных бровях,  в  какой-то  особой
нежной силе этого лица было вероломство, надменность и еще  то,  чего  она
понять не могла, но что волновало ее всего сильнее.
   В это время докладчик Вельяминов, красный и бородатый, в золотых  очках
и  с  пучками  золотисто-седых  волос  вокруг  большого  черепа,   отвечал
Акундину:
   - Вы правы так же, как права лавина, когда обрушивается с гор. Мы давно
ждем пришествия страшного века, предугадываем торжество вашей правды.
   Вы овладеете стихией, а не мы. Но мы знаем, высшая  справедливость,  на
завоевание  которой  вы  скликаете  фабричными  гудками,  окажется  грудой
обломков, хаосом, где будет бродить оглушенный человек. "Жажду" - вот  что
скажет он, потому что в нем самом не окажется ни капли божественной влаги.
Берегитесь, - Вельяминов поднял длинный,  как  карандаш,  палец  и  строго
через очки посмотрел на ряды слушателей, - в раю, который вам грезится, во
имя которого вы хотите превратить  человека  в  живой  механизм,  в  номер
такой-то, -  человека  в  номер,  -  в  этом  страшном  раю  грозит  новая
революция, самая страшная изо всех революций - революция Духа.
   Акундин холодно проговорил с места:
   - Человека в номер - это тоже идеализм.
   Вельяминов развел над столом руками.  Канделябр  бросал  блики  на  его
лысину. Он стал говорить о грехе, куда отпадает мир, и о будущей  страшной
расплате. В зале покашливали.
   Во  время  перерыва  девушка  пошла  в  буфетную  и  стояла  у  дверей,
нахмуренная и независимая. Несколько присяжных поверенных  с  женами  пили
чай и громче, чем все люди, разговаривали. У  печки  знаменитый  писатель,
Чернобылин, ел рыбу с брусникой  и  поминутно  оглядывался  злыми  пьяными
глазами на проходящих. Две, средних лет,  литературные  дамы,  с  грязными
шеями  и  большими  бантами  в  волосах,  жевали  бутерброды  у  буфетного
прилавка. В стороне,  не  смешиваясь  со  светскими,  благообразно  стояли
батюшки. Под люстрой, заложив руки сзади под длинный  сюртук,  покачивался
на каблуках полуседой человек с подчеркнуто растрепанными волосами - Чирва
- критик, ждал, когда к нему  кто-нибудь  подойдет.  Появился  Вельяминов;
одна из литературных дам бросилась  к  нему,  вцепилась  в  рукав.  Другая
литературная  дама  вдруг  перестала  жевать,  Отряхнула  крошки,  нагнула
голову, расширила глаза. К  ней  подходил  Бессонов,  кланяясь  направо  и
налево смиренным наклонением головы.
   Девушка в черном всей своей кожей почувствовала,  как  подобралась  под
корсетом литературная дама. Бессонов говорил ей что-то с ленивой усмешкой.
Она всплеснула полными руками и захохотала, подкатывая глаза.
   Девушка дернула плечиком и пошла из буфета. Ее окликнули. Сквозь  толпу
к ней протискивался  черноватый  истощенный  юноша,  в  бархатной  куртке,
радостно кивал, от удовольствия морщил нос и взял ее за руку.  Его  ладонь
была влажная, и на лбу влажная прядь волос, и влажные длинные черные глаза
засматривали с мокрой нежностью. Его звали Александр  Иванович  Жиров.  Он
сказал:
   - Вот? Что вы тут делаете, Дарья Дмитриевна?
   - То же, что и вы, - ответила она, освобождая руку, сунула ее в муфту и
там вытерла о платок.
   Он захихикал, глядя еще нежнее:
   - Неужели и на этот раз вам не понравился Сапожков? Он говорил сегодня,
как пророк. Вас раздражает его резкость и своеобразная манера  выражаться.
Но самая сущность его мысли - разве это не то, чего мы все  втайне  хотим,
но сказать боимся? А он смеет. Вот:

   Каждый молод, молод, молод.
   В животе чертовский голод,
   Будем лопать пустоту...

   Необыкновенно, ново  и  смело,  Дарья  Дмитриевна,  разве  вы  сами  не
чувствуете, - новое, новое прет! Наше, новое, жадное, смелое. Вот  тоже  и
Акундин. Он слишком логичен, но как вбивает гвозди!  Еще  две,  три  таких
зимы, - и все затрещит, полезет по швам, - очень хорошо!
   Он говорил тихим голосом, сладко и нежно  улыбаясь.  Даша  чувствовала,
как все в нем дрожит мелкой дрожью, точно от ужасного возбуждения. Она  не
дослушала, кивнула головой и стала протискиваться к вешалке.
   Сердитый швейцар с медалями, таская вороха  шуб  и  калош,  не  обращал
внимания на Дашин протянутый номерок. Ждать пришлось долго, в ноги дуло из
пустых с махающими дверями  сеней,  где  стояли  рослые,  в  синих  мокрых
кафтанах, извозчики и весело и нагло предлагали выходящим:
   - Вот на резвой, ваше сясь!
   - Вот по пути, на Пески!
   Вдруг за Дашиной спиной голос Бессонова проговорил раздельно и холодно:
   - Швейцар, шубу, шапку и трость.
   Даша почувствовала, как легонькие иголочки пошли по спине.  Она  быстро
повернула голову и прямо взглянула  Бессонову  в  глаза.  Он  встретил  ее
взгляд спокойно, как должное, но затем веки его дрогнули, в  серых  глазах
появилась живая влага, они словно подались, и Даша  почувствовала,  как  у
нее затрепетало сердце.
   - Если не ошибаюсь, - проговорил он, наклоняясь к ней, - мы встречались
у вашей сестры?
   Даша сейчас же ответила дерзко:
   - Да. Встречались.
   Выдернула у швейцара шубу и побежала к парадным дверям. На улице мокрый
и студеный ветер подхватил ее платье, обдал ржавыми каплями. Даша до  глаз
закуталась в меховой воротник. Кто-то, перегоняя, проговорил ей над ухом:
   - Ай да глазки!
   Даша быстро шла по мокрому асфальту, по зыбким  полосам  электрического
света. Из распахнувшейся двери ресторана вырвались вопли скрипок -  вальс.
И Даша, не оглядываясь, пропела в косматый мех муфты:
   - Ну, не так-то легко, не легко, не легко!



        3

   Расстегивая в прихожей мокрую шубу, Даша спросила у горничной:
   - Дома никого нет, конечно?
   Великий Могол, - так называли горничную Лушу  за  широкоскулое,  как  у
идола, сильно  напудренное  лицо,  -  глядя  в  зеркало,  ответила  тонким
голосом, что барыни действительно дома нет, а барин дома,  в  кабинете,  и
ужинать будет через полчаса.
   Даша прошла в гостиную, села у рояля, положила ногу на ногу и  охватила
колено.
   Зять, Николай Иванович, дома, - значит, поссорился с женой,  надутый  и
будет жаловаться. Сейчас  -  одиннадцать,  и  часов  до  трех,  покуда  не
заснешь, делать нечего. Читать, но  что?.  И  охоты  нет.  Просто  сидеть,
думать - себе дороже станет. Вот, в самом деле, как жить иногда неуютно.
   Даша вздохнула, открыла крышку рояля и, сидя боком, одною рукою  начала
разбирать Скрябина.  Трудновато  приходится  человеку  в  таком  неудобном
возрасте, как девятнадцать лет, да еще  девушке,  да  еще  очень  и  очень
неглупой, да еще по нелепой  какой-то  чистоплотности  слишком  суровой  с
теми, - а их было немало, - кто выражал охоту развеивать девичью скуку.
   В прошлом году Даша приехала из Самары в Петербург на юридические курсы
и поселилась у старшей сестры, Екатерины Дмитриевны Смоковниковой. Муж  ее
был адвокат, довольно известный; жили они шумно и широко.
   Даша была  моложе  сестры  лет  на  пять;  когда  Екатерина  Дмитриевна
выходила замуж,  Даша  была  еще  девочкой;  последние  годы  сестры  мало
виделись, и теперь между ними начались новые отношения: у Даши влюбленные,
у Екатерины Дмитриевны - нежно любовные.
   Первое время Даша подражала сестре во всем,  восхищалась  ее  красотой,
вкусами, уменьем вести себя с людьми. Перед Катиными знакомыми она робела,
иным от застенчивости говорила дерзости. Екатерина  Дмитриевна  старалась,
чтобы дом  ее  был  всегда  образцом  вкуса  и  новизны,  еще  не  ставшей
достоянием  улицы;  она  не  пропускала  ни  одной  выставки  и   покупала
футуристические картины. В последний год из-за  этого  у  нее  происходили
бурные разговоры с мужем,  потому  что  Николай  Иванович  любил  живопись
идейную, а Екатерина Дмитриевна со всей  женской  пылкостью  решила  лучше
пострадать за новое искусство, чем прослыть отсталой.
   Даша  тоже  восхищалась  этими  странными  картинами,  развешанными   в
гостиной, хотя  с  огорчением  думала  иногда,  что  квадратные  фигуры  с
геометрическими лицами, с большим,  чем  нужно,  количеством  рук  и  ног,
глухие краски, как головная боль, - вся эта  чугунная,  циническая  поэзия
слишком высока для ее тупого воображения.
   Каждый  вторник  у  Смоковниковых,  в  столовой  из   птичьего   глаза,
собиралось к ужину шумное и веселое  общество.  Здесь  были  разговорчивые
адвокаты, женолюбивые и внимательно следящие за  литературными  течениями;
два или три журналиста, прекрасно понимающие, как нужно вести внутреннюю и
внешнюю  политику;  нервно  расстроенный  критик   Чирва,   подготовлявший
очередную литературную катастрофу.  Иногда  спозаранку  приходили  молодые
поэты, оставлявшие тетради со стихами в прихожей, в пальто. К началу ужина
в гостиной появлялась какая-нибудь знаменитость, шла не спеша  приложиться
к хозяйке и с достоинством усаживалась в кресло. В  средине  ужина  бывало
слышно, как в прихожей с грохотом снимали кожаные калоши и бархатный голос
произносил:
   "Приветствую Тебя,  Великий  Могол!"  -  и  затем  над  стулом  хозяйки
склонялось бритое, с отвислыми жабрами, лицо любовника-резонера:
   - Катюша, - лапку!
   Главным человеком для Даши во  время  этих  ужинов  была  сестра.  Даша
негодовала на тех, кто был мало внимателен к милой, доброй и  простодушной
Екатерине Дмитриевне, к тем же, кто бывал слишком внимателен, ревновала, -
глядела на виноватого злыми глазами.
   Понемногу она начала разбираться в  этом  кружащем  непривычную  голову
множестве лиц. Помощников присяжных поверенных  она  теперь  презирала:  у
них, кроме мохнатых визиток,  лиловых  галстуков  да  проборов  через  всю
голову,  ничего  не  было  важного  за   душой.   Любовника-резонера   она
ненавидела: он не имел права сестру звать Катей, Великого Могола - Великим
Моголом, не имел никакого основания, выпивая рюмку водки, щурить  отвислые
глаза на Дашу и приговаривать:
   "Пью за цветущий миндаль!"
   Каждый раз при этом Даша задыхалась от злости.
   Щеки  у  нее  действительно  были  румяные,  и  ничем  этот   проклятый
миндальный цвет согнать было нельзя, и Даша  чувствовала  себя  за  столом
вроде деревянной матрешки.
   На лето Даша не поехала к отцу в пыльную и знойную Самару, а с радостью
согласилась остаться у сестры на взморье, в Сестрорецке. Там  были  те  же
люди, что и зимой, только все виделись чаще, катались на лодках, купались,
ели мороженое в сосновом бору, слушали по вечерам музыку и  шумно  ужинали
на веранде курзала, под звездами.
   Екатерина  Дмитриевна  заказала  Даше  белое,  вышитое  гладью  платье,
большую шляпу из белого газа с черной  лентой  и  широкий  шелковый  пояс,
чтобы завязывать большим бантом на спине, и в Дашу неожиданно,  точно  ему
вдруг раскрыли глаза, влюбился помощник зятя - Никанор Юрьевич Куличек.
   Но он был из "презираемых". Даша возмутилась, позвала его в лес и  там,
не дав ему сказать в оправдание  ни  одного  слова  (он  только  вытирался
платком, скомканным в кулаке), наговорила, что она не позволит смотреть на
себя, как на какую-то "самку", что она возмущена, считает его личностью  с
развращенным воображением и сегодня же пожалуется зятю.
   Зятю она нажаловалась в тот же вечер. Николай Иванович выслушал  ее  до
конца, поглаживая холеную бороду и с удивлением взглядывая  на  миндальные
от негодования Дашины щеки, на  гневно  дрожащую  большую  шляпу,  на  всю
тонкую, беленькую Дашину фигуру,  затем  сел  на  песок  у  воды  и  начал
хохотать, вынул платок, вытирал глаза, приговаривая:
   - Уйди, Дарья, уйди, умру!
   Даша ушла, ничего не понимая, смущенная и расстроенная. Куличек  теперь
не смел даже глядеть на нее, худел и уединялся. Дашина честь была спасена.
Но вся эта история  неожиданно  взволновала  в  ней  девственно  дремавшие
чувства. Нарушилось тонкое равновесие, точно  во  всем  Дашином  теле,  от
волос до пяток, зачался какой-то  второй  человек,  душный,  мечтательный,
бесформенный  и  противный.  Даша  чувствовала  его  всей  своей  кожей  и
мучилась, как от  нечистоты;  ей  хотелось  смыть  с  себя  эту  невидимую
паутину, вновь стать свежей, прохладной, легкой.
   Теперь по целым часам она играла в теннис, по два раза на дню купалась,
вставала ранним утром, когда на листьях еще горели большие капли росы,  от
лилового, как зеркало, моря  шел  пар  и  на  пустой  веранде  расставляли
влажные столы, мели сырые песчаные дорожки.
   Но, пригревшись на солнышке или ночью в мягкой постели, второй  человек
оживал, осторожно пробирался к сердцу и  сжимал  его  мягкой  лапкой.  Его
нельзя было ни отодрать, ни смыть с себя, как кровь с заколдованного ключа
Синей Бороды.
   Все знакомые, а  первая  -  сестра,  стали  находить,  что  Даша  очень
похорошела за это лето и словно хорошеет с каждым днем. Однажды  Екатерина
Дмитриевна, зайдя утром к сестре, сказала:
   - Что же это с нами дальше-то будет?
   - А что, Катя?
   Даша в рубашке сидела на постели, закручивала большим узлом волосы.
   - Уж очень хорошеешь, - что дальше-то будем делать?
   Даша строгими, "мохнатыми" глазами поглядела на сестру  и  отвернулась.
Ее щека и ухо залились румянцем.
   - Катя, я  не  хочу,  чтобы  ты  так  говорила,  мне  это  неприятно  -
понимаешь?
   Екатерина Дмитриевна села на кровать, щекою прижалась к  Дашиной  голой
спине и засмеялась, целуя между лопатками.
   - Какие мы рогатые уродились: ни в ерша, ни в ежа, ни в дикую кошку.
   Однажды на теннисной площадке появился англичанин -  худой,  бритый,  с
выдающимся  подбородком  и  детскими  глазами.  Одет  он   был   до   того
безукоризненно, что несколько молодых людей из свиты Екатерины  Дмитриевны
впали в уныние. Даше  он  предложил  партию  и  играл,  как  машина.  Даше
казалось, что он за все время ни разу на нее не взглянул  -  глядел  мимо.
Она проиграла и предложила вторую партию. Чтобы было  ловчее,  -  засучила
рукава белой блузки. Из-под пикейной ее шапочки выбилась прядь волос,  она
ее не поправляла. Отбивая сильным  дрейфом  над  самой  сеткой  мяч,  Даша
думала:
   "Вот ловкая русская девушка с неуловимой грацией во всех  движениях,  и
румянец ей к лицу".
   Англичанин выиграл и на этот раз,  поклонился  Даше  -  был  он  совсем
сухой, - закурил душистую папироску и сел невдалеке, спросив лимонаду.
   Играя третью партию  со  знаменитым  гимназистом,  Даша  несколько  раз
покосилась в сторону англичанина,  -  он  сидел  за  столиком,  охватив  у
щиколотки ногу в шелковом носке, положенную на колено, сдвинув  соломенную
шляпу на затылок, и, не оборачиваясь, глядел на море.
   Ночью, лежа в постели, Даша  все  это  припомнила,  ясно  видела  себя,
прыгавшую по площадке, красную, с выбившимся клоком волос, и  расплакалась
от уязвленного самолюбия и еще чего-то, бывшего сильнее ее самой.
   С  этого  дня  она  перестала  ходить  на  теннис.  Однажды   Екатерина
Дмитриевна ей сказала:
   - Даша, мистер Беильс о тебе справляется каждый день, -  почему  ты  не
играешь?
   Даша раскрыла рот - до того вдруг испугалась. Затем с  гневом  сказала,
что не желает слушать "глупых сплетен", что никакого  мистера  Беильса  не
знает и знать не хочет, и он вообще ведет себя нагло, если  думает,  будто
она из-за него не играет в "этот  дурацкий  теннис".  Даша  отказалась  от
обеда, взяла в карман хлеба и крыжовнику  и  ушла  в  лес,  и  в  пахнущем
горячею смолою сосновом бору,  бродя  между  высоких  и  красных  стволов,
шумящих вершинами, решила, что  нет  больше  возможности  скрывать  жалкую
истину: влюблена в англичанина и отчаянно несчастна.
   Так, понемногу поднимая голову, вырастал в Даше второй человек. Вначале
его  присутствие  было  отвратительно,  как  нечистота,  болезненно,   как
разрушение. Затем Даша привыкла к этому сложному состоянию, как  привыкают
после лета, свежего ветра, прохладной воды - затягиваться зимою в корсет и
суконное платье.
   Две недели продолжалась ее самолюбивая влюбленность в англичанина. Даша
ненавидела себя и негодовала  на  этого  человека.  Несколько  раз  издали
видела, как он лениво и ловко  играл  в  теннис,  как  ужинал  с  русскими
моряками, и в отчаянии думала, что он самый обаятельный человек на свете.
   А потом появилась около него высокая, худая  девушка,  одетая  в  белую
фланель, - англичанка, его невеста, - и они уехали. Даша  не  спала  целую
ночь, возненавидела себя лютым отвращением и под утро  решила,  что  пусть
это будет ее последней ошибкой в жизни.
   На этом она успокоилась, а потом ей стало даже удивительно, как все это
скоро и легко прошло. Но прошло не все. Даша чувствовала теперь, как тот -
второй человек - точно слился с ней,  растворился  в  ней,  исчез,  и  она
теперь вся другая - и легкая и свежая, как прежде, - но  точно  вся  стала
мягче, нежнее, непонятнее, и словно кожа стала тоньше, и лица  своего  она
не узнавала в зеркале,  и  Особенно  другими  стали  глаза,  замечательные
глаза, посмотришь в них - голова закружится.
   В середине августа Смоковниковы вместе с Дашей переехали в Петербург, в
свою большую  квартиру  на  Пантелеймоновской.  Снова  начались  вторники,
выставки картин, громкие премьеры в  театрах  и  скандальные  процессы  на
суде,  покупки  картин,  увлечение  стариной,  поездки  на  всю   ночь   в
"Самарканд", к цыганам.  Опять  появился  любовник-резонер,  скинувший  на
минеральных водах двадцать три фунта весу,  и  ко  всем  этим  беспокойным
удовольствиям прибавились неопределенные, тревожные и  радостные  слухи  о
том, что готовится какая-то перемена.
   Даше некогда было теперь ни думать, ни  чувствовать  помногу:  утром  -
лекции, в четыре - прогулка с сестрой, вечером - театры, концерты,  ужины,
люди - ни минуты побыть в тишине.
   В один из вторников, после ужина, когда пили ликеры, в  гостиную  вошел
Алексей   Алексеевич   Бессонов.   Увидев   его   в   дверях,    Екатерина
Дмитриевна-залилась яркой краской. Общий разговор прервался. Бессонов  сел
на диван и принял из рук Екатерины Дмитриевны чашку с кофе.
   К нему подсели знатоки литературы - два присяжных  поверенных,  но  он,
глядя на хозяйку длинным, странным взором, неожиданно заговорил о том, что
искусства вообще никакого нет, а есть шарлатанство, факирский фокус, когда
обезьяна лезет на небо по веревке.
   "Никакой поэзии нет. Все давным-давно умерло, - и люди и  искусство.  А
Россия - падаль, и стаи воронов на ней, на вороньем пиру. А те, кто  пишет
стихи, все будут в аду".
   Он говорил негромко, глуховатым  голосом.  На  злом  бледном  лице  его
розовели два пятна. Мягкий воротник был помят, и сюртук засыпан пеплом. Из
чашечки, которую он держал в руке, лился кофе на ковер.
   Знатоки литературы затеяли было спор, но Бессонов, не слушая их, следил
потемневшими глазами за Екатериной Дмитриевной. Затем поднялся, подошел  к
ней, и Даша слышала, как он сказал:
   - Я плохо переношу общество людей. Позвольте мне уйти.
   Она робко попросила его почитать. Он замотал головой и,  прощаясь,  так
долго оставался прижатым к руке Екатерины Дмитриевны, что у нее порозовела
спина.
   После  его  ухода  начался  спор.  Мужчины  единодушно   высказывались:
"Все-таки есть некоторые границы, и нельзя  уж  так  явно  презирать  наше
общество". Критик Чирва подходил ко всем и повторял: "Господа, он был пьян
в лоск". Дамы же решили: "Пьян ли был Бессонов или просто  в  своеобразном
настроении, - все  равно  он  волнующий  человек,  пусть  это  всем  будет
известно".
   На  следующий  день,  за  обедом,  Даша  сказала,   что   Бессонов   ей
представляется  одним  из  тех  "подлинных"  людей,  чьими  переживаниями,
грехами, вкусами, как отраженным  светом,  живет,  например,  весь  кружок
Екатерины Дмитриевны. "Вот, Катя, я  понимаю,  от  такого  человека  можно
голову потерять".
   Николай Иванович возмутился: "Просто тебе, Даша, ударило в нос, что  он
знаменитость". Екатерина Дмитриевна промолчала. У  Смоковниковых  Бессонов
больше не появлялся. Прошел слух, что он пропадает за кулисами  у  актрисы
Чародеевой. Куличек с товарищами ходили смотреть  эту  самую  Чародееву  и
были разочарованы: худа, как мощи, - одни кружевные юбки.
   Однажды Даша встретила  Бессонова  на  выставке.  Он  стоял  у  окна  и
равнодушно перелистывал  каталог,  а  перед  ним,  как  перед  чучелом  из
паноптикума,  стояли  две  коренастые  курсистки  и  глядели  на  него   с
застывшими улыбками. Даша медленно прошла мимо и уже в другой зале села на
стул, - неожиданно устали ноги, и было грустно.
   После этого Даша купила карточку Бессонова и  поставила  на  стол.  Его
стихи - три белых томика - вначале произвели на  нее  впечатление  отравы:
несколько дней она ходила сама не своя, точно стала соучастницей какого-то
злого и тайного дела. Но читая их и перечитывая,  она  стала  наслаждаться
именно этим болезненным  ощущением,  словно  ей  нашептывали  -  забыться,
обессилеть, расточить,  что-то  драгоценное,  затосковать  по  тому,  чего
никогда не бывает.
   Из-за Бессонова она начала бывать на "Философских вечерах". Он приезжал
туда  поздно,  говорил  редко,  но  каждый  раз  Даша  возвращалась  домой
взволнованная и была рада, когда дома - гости. Самолюбие ее молчало.
   Сегодня пришлось в одиночестве разбирать Скрябина. Звуки,  как  ледяные
шарики, медленно падают в грудь, в глубь  темного  озера  без  дна.  Упав,
колышут влагу и тонут, а влага приливает  и  отходит,  и  там,  в  горячей
темноте, гулко, тревожно ударяет сердце, точно скоро, скоро, сейчас, в это
мгновение, должно произойти что-то невозможное.
   Даша  опустила  руки  на  колени  и  подняла  голову.  В  мягком  свете
оранжевого абажура глядели  со  стен  багровые,  вспухшие,  оскаленные,  с
выпученными  глазами  лица,  точно  призраки  первозданного  хаоса,  жадно
облепившие в первый день творения ограду райского сада.
   - Да, милостивая государыня, плохо наше дело,  -  сказала  Даша.  Слева
направо стремительно проиграла гаммы, без стука закрыла крышку  рояля,  из
японской коробочки вынула папироску, закурила, закашлялась и  смяла  ее  в
пепельнице.
   - Николай Иванович, который час? - крикнула Даша так, что  было  слышно
через четыре комнаты.
   В кабинете что-то упало, но не ответили.  Появилась  Великий  Могол  и,
глядя в зеркало, сказала, что ужин подан.
   В столовой Даша села перед вазой с  увядшими  цветами  и  принялась  их
ощипывать на скатерть. Могол подала чай, холодное мясо и яичницу. Появился
наконец Николай Иванович в новом синем костюме, но без воротничка.  Волосы
его были растрепаны, на бороде, отогнутой влево, висела пушинка с диванной
подушки.
   Николай Иванович хмуро  кивнул  Даше,  сел  в  конце  стола,  придвинул
сковородку с яичницей и жадно стал есть.
   Потом он облокотился о край стола,  подпер  большим  волосатым  кулаком
щеку,  уставился  невидящими  глазами  на  кучу  оборванных  лепестков   и
проговорил голосом низким и почти ненатуральным:
   - Вчера ночью твоя сестра мне изменила.



        4

   Родная сестра, Катя, сделала  что-то  страшное  и  непонятное,  черного
цвета. Вчера ночью ее голова лежала  на  подушке,  отвернувшись  от  всего
живого,  родного,  теплого,  а  тело  было  раздавлено,  развернуто.  Так,
содрогаясь, чувствовала Даша то, что Николай Иванович назвал изменой. И ко
всему Кати не было дома, точно ее и на свете больше не существует.
   В первую минуту Даша обмерла, в глазах потемнело. Не дыша,  она  ждала,
что Николай Иванович либо зарыдает, либо закричит как-нибудь  страшно.  Но
он ни слова не прибавил к своему сообщению и вертел  в  пальцах  подставку
для вилок. Взглянуть ему в лицо Даша не смела.
   Затем, после очень долгого молчания, он с  грохотом  отодвинул  стул  и
ушел в кабинет. "Застрелится", - подумала Даша. Но и этого не случилось. С
острой и мгновенной жалостью она вспомнила, какая у него волосатая большая
рука на столе. Затем он уплыл из ее зрения, и Даша только повторяла:  "Что
же делать? Что делать?" В голове звенело, - все, все, все было изуродовано
и разбито.
   Из-за суконной занавески появилась Великий Могол с  подносом,  и  Даша,
взглянув на нее, вдруг поняла, что теперь никакого больше Великого  Могола
не будет. Слезы залили ей глаза,  она  крепко  сжала  зубы  и  выбежала  в
гостиную.
   Здесь все до мелочей было с любовью расставлено  и  развешано  Катиными
руками. Но Катина душа ушла из этой комнаты, и все в  ней  стало  диким  и
нежилым. Даша села на диван. Понемногу ее взгляд  остановился  на  недавно
купленной картине. И в первый раз она  увидела  и  поняла,  что  там  было
изображено.
   Нарисована была голая женщина, гнойно-красного цвета, точно с содранной
кожей. Рот - сбоку, носа не было совсем, вместо него - треугольная  дырка,
голова - квадратная, и к ней приклеена тряпка - настоящая  материя.  Ноги,
как поленья - на шарнирах. В руке цветок. Остальные подробности ужасны.  И
самое страшное было угол, в котором она  сидела  раскорякой,  -  глухой  и
коричневый. Картина называлась  "Любовь".  Катя  называла  ее  современной
Венерой.
   "Так вот почему Катя так восхищалась  этой  окаянной  бабой.  Она  сама
теперь такая же - с цветком, в углу". Даша легла лицом в подушку и,  кусая
ее, чтобы  не  кричать,  заплакала.  Некоторое  время  спустя  в  гостиной
появился   Николай   Иванович.   Расставив    ноги,    сердито    зачиркал
зажигательницей, подошел к роялю и стал тыкать в клавиши. Неожиданно вышел
- "чижик". Даша похолодела. Николай Иванович хлопнул крышкой и сказал:
   - Этого надо было ожидать.
   Даша несколько раз про себя повторила эту фразу, стараясь  понять,  что
она означает. Внезапно в прихожей раздался резкий звонок. Николай Иванович
взялся за бороду, но, произнеся сдавленным голосом: "О-о-о!" -  ничего  не
сделал и быстро ушел в кабинет.  По  коридору  простукала,  как  копытами,
Великий Могол. Даша соскочила с дивана, - в глазах было темно, так  билось
сердце, - и выбежала в прихожую.
   Там неловкими  от  холода  пальцами  Екатерина  Дмитриевна  развязывала
лиловые ленты мехового капора  и  морщила  носик.  Сестре  она  подставила
холодную розовую щеку для  поцелуя,  но,  когда  ее  никто  не  поцеловал,
тряхнула головой, сбрасывая капор, и пристально серыми  глазами  взглянула
на сестру.
   - У вас что-нибудь произошло? Вы поссорились? -  спросила  она  низким,
грудным, всегда таким очаровательно милым голосом.
   Даша стала глядеть на кожаные калоши Николая Ивановича, они  назывались
в доме "самоходами" и сейчас стояли сиротски. У нее дрожал подбородок.
   - Нет, ничего не произошло, просто я так.
   Екатерина Дмитриевна медленно  расстегнула  большие  пуговицы  беличьей
шубки, движением голых плеч освободилась от нее, и теперь была вся теплая,
нежная и усталая. Расстегивая гамаши, она низко наклонилась, говоря:
   - Понимаешь, покуда нашла автомобиль, промочила ноги.
   Тогда Даша, продолжая глядеть на  калоши  Николая  Ивановича,  спросила
сурово:
   - Катя, где ты была?
   - На литературном ужине, моя милая, в  честь,  ей-богу,  даже  не  знаю
кого. Все то же самое. Устала до смерти и хочу спать.
   И она пошла в столовую. Там, бросив на скатерть кожаную сумку и вытирая
платком носик, спросила:
   - Кто это нащипал цветов? А где Николай Иванович, спит?
   Даша была сбита с толку: сестра ни  с  какой  стороны  не  походила  на
окаянную бабу и была  не  только  не  чужая,  а  чем-то  особенно  сегодня
близкая, так бы ее всю и погладила.
   Но все же с огромным присутствием духа, царапая ногтем скатерть  в  том
именно месте, где полчаса тому назад Николай  Иванович  ел  яичницу,  Даша
сказала:
   - Катя!
   - Что, миленький?
   - Я все знаю.
   - Что ты знаешь? Что случилось, ради бога?
   Екатерина Дмитриевна села к столу, коснувшись коленями Дашиных ног, и с
любопытством глядела на нее снизу вверх.
   Даша сказала:
   - Николай Иванович мне все открыл.
   И не видела, какое было лицо у сестры, что с ней происходило.
   После молчания, такого  долгого,  что  можно  было  умереть,  Екатерина
Дмитриевна проговорила злым голосом:
   - Что же такое потрясающее сообщил про меня Николай Иванович?
   - Катя, ты знаешь.
   - Нет, не знаю.
   Она сказала это "не знаю" так, словно получился ледяной шарик.
   Даша сейчас же опустилась у ее ног.
   - Так, может быть, это неправда?  Катя,  родная,  милая,  красивая  моя
сестра, скажи, - ведь это  все  неправда?  -  И  Даша  быстрыми  поцелуями
касалась Катиной нежной, пахнущей духами руки с синеватыми,  как  ручейки,
жилками.
   -  Ну  конечно,  неправда,  -  ответила  Екатерина  Дмитриевна,  устало
закрывая глаза, - а ты и плакать сейчас же. Завтра  глаза  будут  красные,
носик распухнет.
   Она приподняла Дашу и надолго прижалась губами к ее волосам.
   - Слушай, я дура! - прошептала Даша в ее грудь.
   В это время громкий и отчетливый голос Николая Ивановича проговорил  за
дверью кабинета:
   - Она лжет!
   Сестры быстро обернулись, но дверь была затворена. Екатерина Дмитриевна
сказала:
   -  Иди-ка  ты  спать,  ребенок.  А  я  пойду  выяснять  отношения.  Вот
удовольствие, в самом деле, - едва на ногах стою.
   Она проводила Дашу до ее комнаты, рассеянно поцеловала, потом вернулась
в столовую, где захватила сумочку,  поправила  гребень  и  тихо,  пальцем,
постучала в дверь кабинета:
   - Николай, отвори, пожалуйста.
   На это ничего не ответили. Было зловещее молчание, затем  фыркнул  нос,
повернули ключ, и Екатерина Дмитриевна, войдя, увидела широкую спину мужа,
который, не оборачиваясь, шел к столу, сел в кожаное кресло, взял слоновой
кости нож  и  резко  провел  им  вдоль  разгиба  книги  (роман  Вассермана
"Сорокалетний мужчина").
   Все это делалось так, будто Екатерины Дмитриевны в комнате нет.
   Она села на, диван, одернула юбку на ногах и, спрятав носовой  платочек
в сумку, щелкнула замком. При этом  у  Николая  Ивановича  вздрогнул  клок
волос на макушке.
   - Я не понимаю только одного, - сказала она, - ты волен думать все, что
тебе угодно, но прошу Дашу в свои настроения не посвящать.
   Тогда он живо повернулся в кресле, вытянул шею и бороду  и  проговорил,
не разжимая зубов:
   - У тебя хватает развязности называть это "моим настроением?
   - Не понимаю.
   - Превосходно! Ты не понимаешь? Ну, а вести себя, как уличная  женщина,
кажется, очень понимаешь?
   Екатерина Дмитриевна немного только раскрыла рот на эти слова. Глядя  в
побагровевшее до пота, обезображенное лицо мужа, она проговорила тихо:
   - С каких пор, скажи, ты начал говорить со мной неуважительно?
   - Покорнейше прошу извинить! Но другим тоном я разговаривать  не  умею.
Одним словом, я желаю знать подробности.
   - Какие подробности?
   - Не лги мне в глаза.
   - Ах, вот ты о чем, - Екатерина Дмитриевна закатила, как  от  последней
усталости, большие глаза. - Давеча я тебе  сказала  что-то  такое...  Я  и
забыла совсем.
   - Я хочу знать - с кем это произошло?
   - А я не знаю.
   - Еще раз прошу не лгать...
   - А я не лгу. Охота тебе лгать. Ну, сказала. Мало ли что  я  говорю  со
зла. Сказала и забыла.
   Во время этих слов лицо Николая Ивановича было как каменное, но  сердце
его нырнуло и задрожало от радости: "Слава богу, наврала  на  себя".  Зато
теперь можно было безопасно и шумно ничему не верить - отвести душу.
   Он поднялся с кресла и,  шагая  по  ковру,  останавливаясь  и  разрезая
воздух взмахами костяного ножа, заговорил о  падении  семьи,  о  растлении
нравственности, о священных, ныне забытых  обязанностях  женщины  -  жены,
матери своих детей, помощницы мужа.  Он  упрекал  Екатерину  Дмитриевну  в
душевной пустоте, в легкомысленной трате денег, заработанных  кровью  ("не
кровью, а  трепанием  языка",  -  поправила  Екатерина  Дмитриевна).  Нет,
больше, чем кровью, - тратой нервов. Он попрекал ее беспорядочным подбором
знакомых, беспорядком в доме,  пристрастием  к  "этой  идиотке",  Великому
Моголу, и даже "омерзительными картинами, от которых меня тошнит  в  вашей
мещанской гостиной".
   Словом, Николай Иванович отвел душу.
   Был  четвертый  час  утра.  Когда  муж  охрип  и  замолчал,   Екатерина
Дмитриевна сказала:
   - Ничего не может быть противнее толстого и  истерического  мужчины,  -
поднялась и ушла в спальню.
   Но Николай Иванович теперь даже и не обиделся на  эти  слова.  Медленно
раздевшись, он повесил платье на спинку  стула,  завел  часы  и  с  легким
вздохом влез в свежую постель, постланную на кожаном диване.
   "Да, живем плохо. Надо перестроить всю жизнь.  Нехорошо,  нехорошо",  -
подумал  он,  раскрывая  книгу,  чтобы  для  успокоения  почитать  на  сон
грядущий. Но сейчас же опустил ее и прислушался. В доме было тихо.  Кто-то
высморкался, и от этого звука забилось сердце. "Плачет, -  подумал  он,  -
ай, ай, ай, кажется, я наговорил лишнего".
   И когда он стал вспоминать весь  разговор  и  то,  как  Катя  сидела  и
слушала, ему стало ее жалко. Он приподнялся на локте, уже готовый  вылезть
из-под одеяла, но по всему телу поползла  истома,  точно  от  многодневной
усталости, он уронил голову и уснул.
   Даша, раздевшись в своей чистенько прибранной комнате, вынула из  волос
гребень, помотала головой так, что сразу вылетели все  шпильки,  влезла  в
белую постель и, закрывшись  до  подбородка,  зажмурилась.  "Господи,  все
хорошо! Теперь ни о чем не думать, спать". Из угла глаза выплыла  какая-то
смешная рожица. Даша улыбнулась, подогнула  колени  и  обхватила  подушку.
Темный сладкий сон покрыл ее, и вдруг явственно в  памяти  раздался  Катин
голос: "Ну конечно, неправда". Даша открыла глаза.  "Я  ни  одного  звука,
ничего не сказала Кате, только спросила -  правда  или  неправда.  Она  же
ответила так, точно отлично понимала, о  чем  идет  речь".  Сознание,  как
иглою, прокололо все тело: "Катя меня  обманула!"  Затем,  припоминая  все
мелочи  разговора,  Катины  слова  и  движения,  Даша  ясно  увидела:  да,
действительно обман. Она была потрясена. Катя изменила мужу, но,  изменив,
согрешив, налгав, стала точно еще очаровательнее. Только слепой не заметил
бы в ней чего-то нового, какой-то особой усталой нежности. И лжет она так,
что можно с ума сойти - влюбиться. Но ведь она преступница. Ничего, ничего
не понимаю.
   Даша была взволнована и сбита с толку.  Пила  воду,  зажигала  и  опять
тушила лампочку и до утра ворочалась в постели, чувствуя, что не может  ни
осудить Катю, ни понять того, что она сделала.
   Екатерина Дмитриевна тоже не могла заснуть в эту ночь.  Она  лежала  на
спине, без сил, протянув руки поверх шелкового одеяла, и, не вытирая слез,
плакала о том, что ей смутно, нехорошо и нечисто, и она  ничего  не  может
сделать, чтобы было не так, и никогда не будет такой, как Даша, - пылкой и
строгой, и еще плакала о том,  что  Николай  Иванович  назвал  ее  уличной
женщиной и сказал про гостиную, что это - мещанская гостиная. И уже горько
заплакала о том, что Алексей Алексеевич Бессонов вчера в полночь завез  ее
на лихом извозчике в загородную гостиницу и там,  не  зная,  не  любя,  не
чувствуя ничего, что было у нее близкого  и  родного,  омерзительно  и  не
спеша овладел ею так, будто она была куклой, розовой куклой,  выставленной
на Морской, в магазине парижских мод мадам Дюклэ.



        5

   На Васильевском острове в только что отстроенном доме, по  19-й  линии,
на пятом этаже, помещалась так называемая "Центральная станция по борьбе с
бытом", в квартире инженера Ивана Ильича Телегина.
   Телегин снял эту квартиру под "обжитье" на год по дешевой цене. Себе он
оставил  одну  комнату,  остальные,  меблированные  железными   кроватями,
сосновыми столами и табуретками, сдал с  тем  расчетом,  чтобы  поселились
жильцы "тоже холостые  и  непременно  веселые".  Таких  ему  сейчас  же  и
подыскал его бывший одноклассник и приятель, Сергей Сергеевич Сапожков.
   Это были - студент юридического факультета  Александр  Иванович  Жиров,
хроникер и журналист Антошка Арнольдов, художник Валет  и  молодая  девица
Елизавета Расторгуева, не нашедшая еще себе занятия по вкусу.
   Жильцы вставали поздно, когда Телегин приходил с завода  завтракать,  и
не спеша принимались каждый за свои занятия. Антошка Арнольдов  уезжал  на
трамвае на Невский, в кофейню, где узнавал новости, затем  -  в  редакцию.
Валет обычно садился писать свой автопортрет. Сапожков запирался на ключ -
работать, - готовил речи и статьи о новом искусстве.  Жиров  пробирался  к
Елизавете Киевне и мягким, мяукающим голосом обсуждал с ней вопросы жизни.
Он писал стихи, но из самолюбия никому их не показывал.  Елизавета  Киевна
считала его гениальным.
   Елизавета Киевна,  кроме  разговоров  с  Жировым  и  другими  жильцами,
занималась вязанием из  разноцветной  шерсти  длинных  полос,  не  имеющих
определенного назначения, причем пела грудным, сильным и фальшивым голосом
украинские песни, или устраивала себе необыкновенные прически, или, бросив
петь и распустив волосы, ложилась на кровать с книгой,  -  засасывалась  в
чтение до головных болей. Елизавета Киевна была красивая, рослая и румяная
девушка, с близорукими, точно нарисованными глазами и одевавшаяся с  таким
безвкусием, что ее ругали за это даже телегинские жильцы.
   Когда в доме появлялся новый  человек,  она  зазывала  его  к  себе,  и
начинался головокружительный  разговор,  весь  построенный  на  остриях  и
безднах, причем  она  выпытывала  -  нет  ли  у  ее  собеседника  жажды  к
преступлению? способен ли он,  например,  убить?  не  ощущает  ли  в  себе
"самопровокации"?  -  это   свойство   она   считала   признаком   всякого
замечательного человека.
   Телегинские жильцы даже прибили на дверях у нее таблицу этих  вопросов.
В  общем,  это  была  неудовлетворенная  девушка  и  все  ждала   каких-то
"переворотов", "кошмарных событий", которые сделают  жизнь  увлекательной,
такой, чтобы жить во весь дух, а не томиться у серого от дождя окошка.
   Сам Телегин немало потешался над своими жильцами, считал  их  отличными
людьми и чудаками, но за недостатком времени мало принимал  участия  в  их
развлечениях.
   Однажды, на рождестве,  Сергей  Сергеевич  Сапожков  собрал  жильцов  и
сказал им следующее:
   - Товарищи, настало время действовать. Нас много, но мы  распылены.  До
сих пор мы выступали разрозненно и робко. Мы должны  составить  фалангу  и
нанести удар буржуазному обществу. Для этого, во-первых, мы фиксируем  вот
эту инициативную группу, затем выпускаем прокламацию, вот она: "Мы - новые
Колумбы! Мы - гениальные возбудители! Мы - семена нового человечества!  Мы
требуем   от   заплывшего   жиром   буржуазного   общества   отмены   всех
предрассудков. Отныне нет добродетели! Семья, общественные приличия, браки
- отменяются. Мы этого требуем. Человек - мужчина и женщина - должен  быть
голым и свободным. Половые отношения  есть  достояние  общества.  Юноши  и
девушки, мужчины и женщины, вылезайте из насиженных логовищ, идите,  нагие
и счастливые, в хоровод под солнце дикого зверя!.."
   Затем Сапожков сказал, что необходимо издавать  футуристический  журнал
под названием: "Блюдо богов", деньги  на  который  отчасти  даст  Телегин,
остальные нужно вырвать из пасти буржуев - всего три тысячи.
   Так была создана "Центральная станция по  борьбе  с  бытом",  название,
придуманное Телегиным, когда, вернувшись с завода, он до слез хохотал  над
проектом Сапожкова. Немедленно было приступлено к изданию  первого  номера
"Блюда богов". Несколько богатых меценатов,  адвокаты  и  даже  сам  Сашка
Сакельман дали требуемую сумму - три  тысячи.  Были  заказаны  бланки,  на
оберточной бумаге, с непонятной надписью - "Центрофуга", и  приступлено  к
приглашению ближайших сотрудников и  к  сбору  материала.  Художник  Валет
подал  идею,  чтобы  комната  Сапожкова,  превращенная  в  редакцию,  была
обезображена  циничными  рисунками.  Он  нарисовал  на  стенах  двенадцать
автопортретов. Долго думали о меблировке. Наконец убрали  в  комнате  все,
кроме большого стола, оклеенного золотой бумагой.
   После выхода первого номера в городе заговорили о "Блюде  богов".  Одни
возмущались, другие, утверждали,  что  не  так-то  все  это  просто  и  не
пришлось бы в недалеком будущем Пушкина  отослать  в  архив.  Литературный
критик Чирва растерялся - в "Блюде богов" его назвали сволочью.  Екатерина
Дмитриевна Смоковникова немедленно подписалась на журнал  на  весь  год  и
решила устроить вторник с футуристами.
   Ужинать к Смоковниковым был  послан  от  "Центральной  станции"  Сергей
Сергеевич Сапожков. Он появился в  грязном  сюртуке  из  зеленой  бумазеи,
взятом напрокат в театральной парикмахерской, из пьесы "Манон  Леско".  Он
подчеркнуто  много  ел  за  ужином,  пронзительно,  так  что  самому  было
противно, смеялся, глядя на Чирву, обозвал критиков "шакалами, питающимися
падалью". Затем развалился и курил, поправляя пенсне  на  мокром  носу.  В
общем, все ожидали большего.
   После выхода второго номера решено было устраивать вечера под названием
"Великолепные кощунства". На одно из таких кощунств пришла Даша.  Парадную
дверь ей отворил Жиров и сразу засуетился, стаскивая с Даши ботики, шубку,
снял даже какую-то ниточку с суконного ее  платья.  Дашу  удивило,  что  в
прихожей пахнет капустой. Жиров, скользя бочком  за  ней  по  коридору,  к
месту кощунства, спросил:
   - Скажите, вы какими духами душитесь? Замечательно приятные духи.
   Затем  удивила  Дашу  "доморощенность"  всего  этого,  так  нашумевшего
дерзновения. Правда, на стенах были разбросаны глаза, носы, руки,  срамные
фигуры, падающие небоскребы, - словом, все, что составляло портрет Василия
Веньяминовича Валета, молча стоявшего здесь же с  нарисованными  зигзагами
на щеках. Правда, хозяева и гости, - а среди них были  почти  все  молодые
поэты, посещавшие вторники у  Смоковниковых,  -  сидели  на  неоструганных
досках, положенных на обрубки  дерева  (дар  Телегина).  Правда,  читались
преувеличенно наглыми голосами стихи про автомобили, ползущие по небесному
своду, про "плевки в старого небесного сифилитика", про  молодые  челюсти,
которыми автор разгрызал, как орехи, церковные купола,  про  какого-то  до
головной боли непонятного кузнечика в коверкоте, с бедекером  и  биноклем,
прыгающего из окна на мостовую. Но Даше почему-то все эти  ужасы  казались
убогими. По-настоящему понравился ей только Телегин. Во время разговора он
подошел к Даше и спросил с застенчивой улыбкой, не  хочет  ли  она  чаю  и
бутербродов.
   - И чай и колбаса у нас обыкновенные, хорошие.
   У него было загорелое лицо, бритое и простоватое, и добрые синие глаза,
должно быть, умные и твердые, когда нужно.
   Даша  подумала,  что  доставит  ему  удовольствие,   если   согласится,
поднялась и пошла в столовую. Там на столе стояло блюдо с  бутербродами  и
помятый самовар. Телегин сейчас же собрал грязные тарелки  и  поставил  их
прямо на пол в угол комнаты, оглянулся, ища  тряпку,  вытер  стол  носовым
платком, налил Даше чаю и выбрал бутерброд наиболее "деликатный". Все  это
он делал не  спеша,  большими  сильными  руками,  и  приговаривал,  словно
особенно стараясь, чтобы Даше было уютно среди этого мусора:
   -  Хозяйство  у  нас  в  беспорядке,  это  верно,  но  чай  и   колбаса
первоклассные, от Елисеева. Были конфеты, но съедены, хотя,  -  он  поджал
губы и поглядел  на  Дашу,  в  синих  глазах  его  появился  испуг,  затем
решимость, -  если  позволите?  -  и  вытащил  из  жилетного  кармана  две
карамельки в бумажках.
   "С таким не пропадешь", - подумала Даша и тоже чтобы ему было  приятно,
сказала:
   - Как раз мои любимые карамельки.
   Затем  Телегин,  бочком  присев  напротив  Даши,  принялся  внимательно
глядеть на горчичницу. На его большом и широком лбу от напряжения налилась
жила. Он осторожно вытащил платок и вытер лоб.
   У Даши губы сами растягивались в улыбку: этот большой красивый  человек
до того в себе не уверен, что  готов  спрятаться  за  горчичницу.  У  него
где-нибудь в Арзамасе, - так ей показалось, -  живет  чистенькая  старушка
мать и пишет оттуда строгие письма насчет его  "постоянной  манеры  давать
взаймы денежки разным дуракам", насчет того,  что  только  "скромностью  и
прилежанием получишь, друг мой, уважение среди  людей".  И  он,  очевидно,
вздыхает над этими письмами, понимая, как далеко ему до совершенства. Даша
почувствовала нежность к этому человеку.
   - Вы где служите? - спросила она.
   Телегин сейчас же поднял глаза, увидел ее улыбку и широко улыбнулся.
   - На Балтийском заводе.
   - Интересная работа у вас?
   - Не знаю. По-моему, всякая работа интересна.
   - Мне кажется, рабочие должны вас очень любить.
   - Вот не думал никогда об этом. Но, по-моему, не должны любить. За  что
им  меня  любить?  Я  с  ними  строг.  Хотя  отношения  хорошие,  конечно.
Товарищеские отношения.
   - Скажите, - вам действительно нравится все, что сегодня делалось в той
комнате?
   Морщины сошли со лба Ивана Ильича, он громко рассмеялся.
   - Мальчишки. Хулиганы  отчаянные.  Замечательные  мальчишки.  Я  своими
жильцами  доволен,  Дарья  Дмитриевна.  Иногда   в   нашем   деле   бывают
неприятности, вернешься  домой  расстроенным,  а  тут  преподнесут  чепуху
какую-нибудь... На следующий день вспомнишь - умора.
   - А мне эти кощунства очень не понравились, - сказала  Даша  строго,  -
это просто нечистоплотно.
   Он о удивлением посмотрел ей в  глаза.  Она  подтвердила  -  "очень  не
понравилось".
   - Разумеется, виноват прежде всего  я  сам,  -  проговорил  Иван  Ильич
раздумчиво, - я их к этому поощрял.  Действительно,  пригласить  гостей  и
весь вечер говорить непристойности... Ужасно, что вам  все  это  было  так
неприятно.
   Даша с улыбкой глядела ему в лицо. Она  могла  бы  что  угодно  сказать
этому почти незнакомому ей человеку.
   -  Мне  представляется,  Иван  Ильич,  что  вам  совсем  другое  должно
нравиться. Мне кажется, - вы хороший человек. Гораздо лучше,  чем  сами  о
себе думаете. Правда, правда.
   Даша, облокотясь, подперла подбородок и мизинцем трогала губы. Глаза ее
смеялись, а  ему  казались  они  страшными,  -  до  того  были  потрясающе
прекрасны: серые, большие, холодноватые. Иван Ильич в величайшем  смущении
сгибал и разгибал чайную ложку.
   На его счастье, в столовую  вошла  Елизавета  Киевна,  -  на  ней  была
накинута турецкая шаль и на ушах бараньими рогами закручены две косы. Даше
она подала длинную мягкую руку, представилась:  "Расторгуева",  -  села  и
сказала:
   - О вас много, много рассказывал Жиров. Сегодня я  изучала  ваше  лицо.
Вас коробило. Это хорошо.
   - Лиза, хотите холодного чаю? - поспешно спросил Иван Ильич.
   - Нет, Телегин, вы знаете, что я никогда не  пью  чаю...  Так  вот,  вы
думаете, конечно, что за странное существо говорит  с  вами?  Я  -  никто.
Ничтожество. Бездарна и порочна.
   Иван Ильич, стоявший у стола,  в  отчаянии  отвернулся.  Даша  опустила
глаза. Елизавета Киевна с улыбкой разглядывала ее.
   - Вы изящны, благоустроены и очень хороши собой.  Не  спорьте,  вы  это
сами знаете. В вас, конечно, влюбляются десятки мужчин. Обидно думать, что
все это кончится очень просто, - придет самец, народите ему  детей,  потом
умрете. Скука.
   У Даши от обиды задрожали губы.
   - Я и не собираюсь быть необыкновенной, - ответила она, -  и  не  знаю,
почему вас так волнует моя будущая жизнь.
   Елизавета  Киевна  еще  веселее  улыбнулась,  глаза  же  ее  продолжали
оставаться грустными и кроткими.
   - Я же вас предупредила, что я ничтожная как  человек  и  омерзительная
как женщина. Переносить меня могут очень немногие, и то из  жалости,  как,
например, Телегин.
   - Черт знает, что вы говорите, Лиза,  -  пробормотал  он,  не  поднимая
головы.
   - Я ничего от вас не  требую,  Телегин,  успокойтесь.  -  И  она  опять
обратилась к Даше: - Вы переживали  когда-нибудь  бурю?  Я  пережила  одну
бурю. Был человек, я его любила, он меня ненавидел, конечно. Я жила  тогда
на Черном море. Была буря. Я говорю этому человеку: "Едем..." От злости он
поехал со  мной...  Нас  понесло  в  открытое  море...  Вот  было  весело.
Чертовски весело. Я сбрасываю с себя платье и говорю ему...
   - Слушайте, Лиза, - сказал Телегин, морща  губы  и  нос,  -  вы  врете.
Ничего этого не было, я знаю.
   Тогда Елизавета Киевна с непонятной улыбкой поглядела на него  и  вдруг
начала смеяться. Положила локти на стол, спрятала в них  лицо  и,  смеясь,
вздрагивала полными плечами. Даша поднялась и сказала Телегину, что  хочет
домой и уедет, если можно, ни с кем не прощаясь.
   Иван Ильич подал Даше шубку так осторожно, точно шубка была тоже частью
Дашиного существа, сошел вниз по темной лестнице, все время зажигая спички
и сокрушаясь, что так темно, ветрено и скользко,  довел  Дашу  до  угла  и
посадил на извозчичьи санки,  -  извозчик  был  старичок,  и  лошадка  его
занесена снегом. И долго еще стоял и смотрел,  без  шапки  и  пальто,  как
таяли и расплывались в желтом тумане  низенькие  санки  с  сидящей  в  них
фигурой девушки. Потом, не спеша, вернулся домой, в столовую. Там, у стола
все так же - лицом в руки  -  сидела  Елизавета  Киевна.  Телегин  почесал
подбородок и проговорил, морщась:
   - Лиза.
   Тогда она быстро, слишком быстро, подняла голову.
   - Лиза, для чего, простите меня, вы всегда заводите такой разговор, что
всем делается неловко и стыдно?
   - Влюбился, - негромко проговорила Елизавета Киевна, продолжая  глядеть
на него близорукими, грустными, точно нарисованными глазами, - сразу вижу.
Вот скука.
   - Это совершенная неправда. - Телегин побагровел. - Неправда.
   - Ну, виновата. - Она лениво встала и ушла, волоча  за  собой  по  полу
пыльную турецкую шаль.
   Иван Ильич походил некоторое время в задумчивости, выпил холодного чаю,
потом взял стул, на котором сидела Дарья Дмитриевна, и отнес  его  в  свою
комнату. Там примерился, поставил его в угол и, взяв себя всей горстью  за
нос, проговорил точно с величайшим изумлением:
   - Чепуха. Вот ерунда-то!
   Для Даши эта встреча  была  как  одна  из  многих,  -  встретила  очень
славного человека, и только. Даша была в том еще возрасте, когда  видят  и
слышат плохо: слух оглушен шумом крови, а глаза повсюду, - будь  даже  это
человеческое лицо, - видят, как в  зеркале,  только  свое  изображение.  В
такое  время  лишь  уродство  поражает  фантазию,  а  красивые   люди,   и
обольстительные  пейзажи,   и   скромная   красота   искусства   считаются
повседневной свитой королевы в девятнадцать лет.
   Не так было с Иваном Ильичом. Теперь, когда  с  посещения  Даши  прошло
больше недели, ему стало казаться удивительным, как могла незаметно (он  с
ней не сразу даже и поздоровался) и просто (вошла, села, положила муфту на
колени)  появиться  в  их  оголтелой  квартире  эта  девушка   с   нежной,
нежно-розовой  кожей,  в  черном  суконном  платье,  с  высоко   поднятыми
пепельными волосами и надменным детским ртом. Непонятно было, как  решился
он спокойно говорить с ней про колбасу от Елисеева.
   А теплые карамелечки вытащил из кармана, предложил съесть? Мерзавец!
   Иван Ильич за свою жизнь (ему недавно исполнилось двадцать девять  лет)
влюблялся раз шесть: еще реалистом, в Казани, - в  зрелую  девицу,  Марусю
Хвоеву, дочь ветеринарного врача, давно уже и бесплодно  гуляющую,  все  в
одной и той же плюшевой шубке, по главной улице в четыре часа;  но  Марусе
Хвоевой  было  не  до  шуток,  -  Ивана  Ильича   отвергли,   и   он   без
предварительного перехода  увлекся  гастролершей  Адой  Тилле,  поражавшей
казанцев тем, что в опереттах, из какой бы эпохи ни были они,  появлялась,
по возможности, в костюме  для  морского  купанья,  что  и  подчеркивалось
дирекцией в афишах: "Знаменитая Ада  Тилле,  получившая  золотой  приз  за
красоту ног".
   Иван Ильич дошел даже до того, что пробрался  к  ней  в  дом  и  поднес
букет, нарванный в городском саду. Но Ада Тилле, сунув эти цветы  понюхать
лохматой собачонке, сказала Ивану  Ильичу,  что  от  местной  пищи  у  нее
совершенно испорчен желудок, и попросила его сбегать в аптеку. Тем дело  и
кончилось.
   Затем,  уже  студентом,  в  Петербурге,  он   увлекся   было   медичкой
Вильбушевич и даже ходил к ней  на  свидание  в  анатомический  театр,  но
как-то, само собой, из этого ничего не вышло, и Вильбушевич уехала служить
в земство.
   Однажды Ивана Ильича  полюбила  до  слез,  до  отчаяния  модисточка  из
большого магазина, Зиночка, и он от смущения  и  душевной  мягкости  делал
все, что ей хотелось, но, в общем, облегченно вздохнул, когда она вместе с
отделением фирмы уехала в Москву, - прошло  постоянное  ощущение  каких-то
неисполненных обязательств.
   Последнее нежное чувство было у него в позапрошлом году, летом, в июне.
На дворе, куда выходила его комната, напротив, в окне, каждый  день  перед
закатом появлялась худенькая бледная девушка и, отворив окно,  старательно
вытряхивала и чистила щеткой свое, всегда одно и то же, рыженькое  платье.
Потом надевала его и выходила посидеть в парк.
   Там, в парке, Иван Ильич в тихие сумерки разговорился с ней, - и с  тех
пор каждый  вечер  они  гуляли  вместе,  хвалили  петербургские  закаты  и
беседовали.
   Девушка эта,  Оля  Комарова,  была  одинокая,  служила  в  нотариальной
конторе и все хворала, - кашляла. Они беседовали об этом кашле, о болезни,
о том, что по вечерам тоскливо бывает одинокому человеку,  и  о  том,  что
какая-то ее знакомая, Кира, полюбила хорошего человека и уехала за  ним  в
Крым. Разговоры были скучные. Оля Комарова до того уже не  верила  в  свое
счастье, что, не стесняясь, говорила Ивану Ильичу о самых заветных  мыслях
и даже о том, что иногда рассчитывает, - вдруг он  полюбит  ее,  сойдется,
отвезет в Крым.
   Иван Ильич очень жалел ее и уважал, но полюбить  так  и  не  мог,  хотя
иногда, после их беседы, лежа на диване в  сумерках,  думал,  -  какой  он
эгоист, бессердечный и плохой человек.
   Осенью Оля Комарова простудилась  и  слегла.  Иван  Ильич  отвез  ее  в
больницу, а оттуда  на  кладбище.  Перед  смертью  она  сказала:  "Если  я
выздоровею, вы женитесь на мне?" - "Честное слово, женюсь", - ответил Иван
Ильич.
   Чувство к Даше не было похоже на те, прежние, Елизавета Киевна сказала:
"Влюбился". Но влюбиться можно было во что-то предполагаемое доступным,  и
невозможно, например, влюбиться в статую или в облако.
   К  Даше  было  какое-то  особенное,  незнакомое  ему  чувство,   притом
малопонятное, потому что и причин-то к нему было мало  -  несколько  минут
разговора да стул в углу комнаты.
   Чувство это было даже и не особенно острое, но  Ивану  Ильичу  хотелось
самому теперь стать тоже особым, начать очень следить за собой.  Он  часто
думал:
   "Мне скоро тридцать лет, а жил я до сих пор - как трава рос. Запустение
страшное. Эгоизм и безразличие к людям. Надо подтянуться, пока не поздно".
   В конце марта, в  один  из  тех  передовых  весенних  дней,  неожиданно
врывающихся в белый  от  снега,  тепло  закутанный  город,  когда  с  утра
заблестит, зазвенит капель с карнизов и крыш, зажурчит вода по водосточным
трубам, верхом потекут под ними зеленые кадки, развезет  на  улицах  снег,
задымится асфальт и высохнет  пятнами,  когда  тяжелая  шуба  повиснет  на
плечах, глядишь, - а уж какой-то мужчина с острой бородкой  идет  в  одном
пиджаке, и все оглядываются на него, улыбаются, а поднимешь голову -  небо
такое бездонное и синее, словно вымыто водами, - в такой день, в  половине
четвертого, Иван Ильич вышел  из  технической  конторы,  что  на  Невском,
расстегнул хорьковую шубу и сощурился от солнца.
   "На свете жить все-таки недурно".
   И в ту же минуту увидел  Дашу.  Она  медленно  шла,  в  синем  весеннем
пальто, с краю тротуара и махала левой рукой со сверточком;  на  синей  ее
шапочке покачивались белые ромашки; лицо было задумчивое и  грустное.  Она
шла с той стороны, откуда по лужам, по рельсам трамваев, в стекла, в спины
прохожим, под ноги им, на спины и медь экипажей светило  из  синей  бездны
огромное солнце, косматое, пылающее весенней яростью.
   Даша точно вышла из этой синевы и света и прошла, пропала в толпе. Иван
Ильич долго смотрел в ту сторону. Сердце медленно било в грудь. Воздух был
густой, пряный, кружащий голову.
   Иван Ильич медленно дошел до угла и, заложив за спину руки, долго стоял
перед  столбом  с  афишами.  "Новые  и   интересные   приключения   Джека,
потрошителя животов", - прочел он и сообразил, что ничего  не  понимает  и
счастлив так, как в жизни с ним еще не бывало.
   А отойдя от столба, во второй раз увидел Дашу.  Она  возвращалась,  все
так же - с ромашками и сверточком, по краю тротуара.  Он  подошел  к  ней,
снял шляпу.
   - Дарья Дмитриевна, какой день чудесный...
   Она чуть-чуть вздрогнула. Затем подняла на него холодноватые глаза, - в
них от света блестели зеленые точки, - улыбнулась ласково и подала руку  в
белой лайковой перчатке, крепко, дружески.
   - Вот как хорошо, что я вас встретила. Я даже думала сегодня  о  вас...
Правда, правда, думала. - Даша кивнула  головой,  и  на  шапочке  закивали
ромашки.
   - У меня, Дарья Дмитриевна, было дело на Невском, и  теперь  весь  день
свободный. И день-то какой... -  Иван  Ильич  сморщил  губы,  собирая  все
присутствие духа, чтобы они не расплылись в улыбку.
   Даша спросила:
   - Иван Ильич, вы могли бы меня проводить до дома?
   Они свернули в боковую улицу и шли теперь в тени.
   - Иван Ильич, вам не будет странно, если я спрошу вас  об  одной  вещи?
Нет, конечно, с вами-то я и  поговорю.  Только  вы  отвечайте  мне  сразу.
Отвечайте, не раздумывая, а прямо, - как спрошу, так и ответьте.
   Лицо ее было озабочено и брови сдвинуты:
   - Раньше мне казалось так, - она провела рукой по воздуху, - есть воры,
лгунишки, убийцы... Они существуют где-то в стороне,  так  же,  как  змеи,
пауки,  мыши.  А  люди,  все  люди,  -  может  быть,  со   слабостями,   с
чудачествами, но все - добрые и ясные... Вон, видите - идет барышня, -  ну
вот,  какая  она  есть,  такая  и  есть.  Весь  свет  мне  казался   точно
нарисованным чудесными красками. Вы понимаете меня?
   - Но это прекрасно, Дарья Дмитриевна...
   - Подождите. А теперь я точно проваливаюсь в эту картину, в темноту,  в
духоту... Я вижу, - человек может быть обаятельным, даже каким-то особенно
трогательным, прямо на ощупь, и грешить, грешить ужасно при  этом.  Вы  не
подумайте, - не пирожки таскать из буфета, а грех настоящий: ложь, -  Даша
отвернулась, подбородок ее дрогнул, - человек этот прелюбодей.  Женщина  -
замужняя. Значит, можно? Я спрашиваю, Иван Ильич.
   - Нет, нет, нельзя.
   - Почему нельзя?
   - Этого сейчас сказать не могу, но чувствую, что нельзя.
   - А вы думаете, я сама этого не чувствую? С двух часов брожу  в  тоске.
День такой ясный, свежий, а мне  представляется,  что  в  этих  домах,  за
занавесками,  попрятались  черные  люди.  И  я  должна  быть  с  ними,  вы
понимаете?
   - Нет, не понимаю, - быстро ответил он.
   - Нет, должна. Ах, какая тоска у меня. Значит, просто я -  девчонка.  А
этот город не для девчонок построен, а для взрослых.
   Даша  остановилась  у  подъезда  и  носком   высокого   башмака   стала
передвигать взад и вперед по асфальту коробку от папирос,  с  картинкой  -
зеленая дама, изо рта дым. Иван Ильич, глядя на лакированный носок Дашиной
ноги, чувствовал, как Даша  словно  тает,  уходит  туманом.  Он  бы  хотел
удержать ее, но какой силой? Есть такая сила, и  он  чувствовал,  как  она
сжимает ему сердце, стискивает горло. Но для Даши  все  его  чувство,  как
тень на стене, потому что и он сам не  более  как  "добрый,  славный  Иван
Ильич".
   - Ну, прощайте, спасибо вам, Иван Ильич. Вы очень славный и добрый. Мне
легче не стало, но все же я вам очень, очень благодарна. Вы  меня  поняли,
правда? Вот какие дела на свете. Надо быть взрослой, ничего не  поделаешь.
Заходите к нам в свободный часок, пожалуйста. - Она улыбнулась, встряхнула
ему руку и вошла в подъезд, пропала там в темноте.



        6

   Даша растворила дверь своей комнаты и остановилась в недоумении:  пахло
сырыми цветами, и сейчас же она увидела на  туалетном  столике  корзину  с
высокой ручкой и синим бантом, подбежала и опустила в нее лицо.  Это  были
пармские фиалки, помятые и влажные.
   Даша была взволнована. С утра ей  хотелось  чего-то  неопределимого,  а
сейчас она поняла, что хотелось именно фиалок.  Но  кто  их  прислал?  Кто
думал о ней сегодня так внимательно, что угадал даже то, чего она сама  не
понимала? Вот только бант совсем уж здесь не к месту. Развязывая его, Даша
подумала:
   "Хоть и беспокойная, но не плохая девушка. Какими бы вы там грешками ни
занимались, - она пойдет своей Дорогой. Быть может, думаете,  что  слишком
задирает нос? Найдутся люди, которые поймут задранный нос и даже оценят".
   В банте оказалась  засунутой  записка  на  толстой  бумаге,  два  слова
незнакомым  крупным  почерком:  "Любите  любовь".  С   обратной   стороны:
"Цветоводство Ницца". Значит, там, в магазине, кто-то и  написал:  "Любите
любовь". Даша с корзинкой в руках вышла в коридор и крикнула:
   - Могол, кто мне принес эти цветы?
   Великий Могол посмотрела на корзину и чистоплотно вздохнула, - эти вещи
ее ни с какой стороны не касались.
   - Екатерине Дмитриевне мальчишка  из  магазина  принес.  А  барыня  вам
велела поставить.
   - От кого, он сказал?
   - Ничего не говорил, только сказал, чтобы передали барыне.
   Даша вернулась к себе и стала у окна. Сквозь стекла был виден закат,  -
слева, из-за кирпичной  стены  соседнего  дома,  он  разливался  по  небу,
зеленел и линял. Появилась звезда в этой зеленеющей пустоте,  переливаясь,
сверкала, как вымытая. Внизу, в узкой и затуманившейся теперь улице, сразу
во всю ее длину, вспыхнули электрические шары, еще не яркие и не светящие.
Близко покрякал автомобиль, и  было  видно,  как  покатил  вдоль  улицы  в
вечернюю мглу.
   В комнате стало совсем темно, и нежно пахли фиалки. Их прислал  тот,  с
кем у Кати был грех. Это ясно. Даша стояла и  думала,  что  вот  она,  как
муха, попала во что-то, как паутина, - тончайшее  и  соблазнительное.  Это
"что-то" было во влажном запахе цветов, в двух  словах:  "Любите  любовь",
жеманных и волнующих, и в весеннем очаровании этого вечера.
   И вдруг ее сердце сильно и часто забилось.  Даша  почувствовала,  точно
прикасается пальцами, видит, слышит, ощущает  что-то  запретное,  скрытое,
обжигающее сладостью. Она внезапно, всем духом словно разрешила себе, дала
волю. И нельзя было понять, как случилось, что в то же мгновенье она  была
уже по эту сторону. Строгость, ледяная стеночка растаяла дымкой, такой же,
как та, в конце улицы, куда беззвучно унесся автомобиль с двумя  дамами  в
белых шляпах.
   Только билось сердце, легко кружилась голова, и во  всем  теле  веселым
холодком сама собою пела музыка: "Я живу, люблю. Радость, жизнь, весь свет
- мои, мои, мои!"
   - Послушайте, моя милая, - вслух проговорила Даша, открывая глаза, - вы
- девственница, друг мой, у вас просто несносный характер...
   Она пошла в дальний угол комнаты, села в большое мягкое  кресло  и,  не
спеша, обдирая бумагу с шоколадной  плитки,  стала  припоминать  все,  что
произошло за эти две недели.
   В доме ничего не изменилось. Катя даже стала особенно нежной с Николаем
Ивановичем. Он ходил веселый и собирался строить дачу  в  Финляндии.  Одна
Даша переживала молча  эту  "трагедию"  двух  ослепших  людей.  Заговорить
первая с сестрой она не решалась, а  Катя,  всегда  такая  внимательная  к
Дашиным настроениям, на этот  раз  точно  ничего  не  замечала.  Екатерина
Дмитриевна заказывала себе и Даше весенние костюмы к  пасхе,  пропадала  у
портних  и  модисток,  принимала  участие  в  благотворительных   базарах,
устраивала по просьбе Николая Ивановича литературный спектакль с негласной
целью сбора в пользу комитета левого крыла социал-демократической  партии,
- так называемых большевиков, - собирала гостей, кроме вторников, еще и по
четвергам, - словом, у нее не было ни минуты свободной.
   "А вы в это время трусили, ни на  что  не  решались  и  размышляли  над
вещами, в которых, как овца, ничего не понимали и не поймете, покуда  сами
не обожжете крылышки", - подумала Даша и тихо засмеялась. Из того  темного
озера, куда падали ледяные шарики и  откуда  нельзя  было  ожидать  ничего
хорошего, встал,  как  часто  бывало  за  эти  дни,  едкий  и  злой  образ
Бессонова. Она разрешила себе, и он овладел ее мыслями. Даша  притихла.  В
темной комнате тикали часики.
   Затем далеко в доме хлопнула дверь, и было  слышно,  как  голос  сестры
спросил:
   - Давно вернулась?
   Даша поднялась с кресла и вышла в прихожую. Екатерина Дмитриевна сейчас
же сказала:
   - Почему ты красная?
   Николай  Иванович,  снимая  драповое  пальто,   отпустил   остроту   из
репертуара любовника-резонера. Даша, с ненавистью поглядев ему  на  мягкие
большие губы, пошла за Катей в ее спальню. Там, присев у туалета, изящного
и хрупкого, как все  в  комнате  сестры,  она  стала  слушать  болтовню  о
знакомых, встреченных во время прогулки.
   Рассказывая, Екатерина Дмитриевна наводила порядок в зеркальном  шкафу,
где лежали перчатки, куски кружев, вуальки, шелковые башмачки, - множество
маленьких пустяков, пахнущих ее духами. "Оказывается, что Керенский  опять
проворонил процесс и сидит без денег;  встретила  его  жену,  плачется,  -
очень трудно стало жить. У Тимирязевых корь.  Шейнберг  опять  сошелся  со
своей истеричкой, передают, что она даже стрелялась у  него  на  квартире.
Вот весна-то, весна. А день какой сегодня?  Все  бродят,  как  пьяные,  по
улицам. Да, еще новость,  -  встретила  Акундина,  уверяет,  что  в  самом
ближайшем времени у нас будет революция. Понимаешь, на заводах, в деревнях
- повсюду брожение. Ах, поскорее бы. Николай Иванович до того обрадовался,
что повел меня к Пивато, и мы выпили бутылку шампанского, ни с того  ни  с
сего, за будущую революцию".
   Даша,  молча  слушая  сестру,  открывала  и   закрывала   крышечки   на
хрустальных флаконах.
   - Катя, - сказала она внезапно, - понимаешь, -  я  такая,  какая  есть,
никому не нужна. - Екатерина Дмитриевна, с шелковым чулком,  натянутым  на
руку, обернулась и внимательно взглянула на сестру. - Главное, я не  нужна
самой себе такая. Вроде того,  если  бы  человек  решил  есть  одну  сырую
морковь и считал бы, что это его ставит гораздо выше остальных людей.
   - Не понимаю тебя, - сказала Екатерина Дмитриевна.
   Даша поглядела на ее спину и вздохнула.
   - Все нехороши, всех я осуждаю. Один  глуп,  другой  противный,  третий
грязный. Одна я хороша. Я здесь чужая, мне очень тяжело от этого. Я и тебя
осуждаю, Катя.
   - За что? - не оборачиваясь, тихо спросила Екатерина Дмитриевна.
   - Нет, ты пойми. Хожу с задранным  носом,  -  вот  и  все  достоинства.
Просто - это глупо, и мне надоело быть чужой среди вас всех. Одним словом,
понимаешь, мне очень нравится один человек.
   Даша проговорила это, опустив  голову;  засунула  палец  в  хрустальный
флакончик и не могла его оттуда вытащить.
   - Ну, что же, девочка, слава богу,  если  нравится.  Будешь  счастлива.
Кому же и счастье, как не тебе, - Екатерина Дмитриевна легонько вздохнула.
   - Видишь ли, Катя, все это не так просто. По-моему, - я не люблю его.
   - Если нравится, - полюбишь.
   - В том-то и дело, что он мне не нравится.
   Тогда Екатерина Дмитриевна закрыла дверцу шкафа  и  остановилась  около
Даши.
   - Ты же только что сказала, что нравится... Вот" действительно...
   - Катюша, не придирайся. Помнишь англичанина в Сестрорецке, вот  тот  и
нравился, была даже влюблена.
   Но тогда я была сама собой... Злилась, пряталась, по  ночам  ревела.  А
этот... Я даже не знаю, - он ли это... Нет, он, он, он... Смутил меня... И
вся я другая теперь. Точно дыму какого-то нанюхалась... Войди он сейчас ко
мне в комнату, - не пошевелюсь... делай, что хочешь...
   - Даша, что ты говоришь?
   Екатерина Дмитриевна присела на стул к сестре, привлекла ее,  взяла  ее
горячую  руку,  поцеловала  в  ладонь,  но  Даша  медленно   освободилась,
вздохнула, подперла голову и долго глядела на синеющее окно, на звезды.
   - Даша, как его зовут?
   - Алексей Алексеевич Бессонов.
   Тогда Катя пересела на стул, рядом, положила руку на горло и сидела  не
двигаясь. Даша не видела ее лица, - оно все было в тени, - но чувствовала,
что сказала ей что-то ужасное.
   "Ну, и тем лучше", - отворачиваясь,  подумала  она.  И  от  этого  "тем
лучше" стало легко и пусто.
   - Почему, скажи, пожалуйста, другие все могут, а я не  могу?  Два  года
слышу про шестьсот шестьдесят шесть соблазнов, а  всего-то  за  всю  жизнь
один раз целовалась с гимназистом на катке.
   Она вздохнула громко и замолчала. Екатерина  Дмитриевна  сидела  теперь
согнувшись, опустив руки на колени.
   - Бессонов очень дурной человек,  -  проговорила  она,  -  он  страшный
человек, Дашенька. Ты слушаешь меня?
   - Да.
   - Он всю тебя сломает.
   - Ну, что же теперь поделаешь.
   - Я не хочу этого. Пусть лучше другие... Но не ты, не ты, милочка.
   - Нет, вороненок не хорош, он черен телом и душой, -  сказала  Даша,  -
чем же Бессонов плох, скажи?
   - Не могу сказать... Не знаю... Но я содрогаюсь, когда думаю о нем.
   - А ведь он тебе тоже, кажется, нравился немножко?
   - Никогда... Ненавижу!.. Храни тебя господь от него.
   - Вот видишь, Катюша... Теперь уж я наверно попаду к нему в сети.
   - О чем ты говоришь?.. Мы с ума сошли обе.
   Но Даше именно этот разговор и  нравился,  точно  шла  на  цыпочках  по
дощечке. Нравилось, что волнуется Катя.  О  Бессонове  она  почти  уже  не
думала, но  нарочно  принялась  рассказывать  про  свои  чувства  к  нему,
описывала встречи, его лицо. Все это преувеличивала, и выходило так, будто
она ночи напролет томится и чуть ли не сейчас готова бежать  к  Бессонову.
Под конец ей самой  стало  смешно,  захотелось  схватить  Катю  за  плечи,
расцеловать: "Вот уж кто  дурочка,  так  это  ты,  Катюша".  Но  Екатерина
Дмитриевна вдруг соскользнула со стула на коврик,  обхватила  Дашу,  легла
лицом в ее колени и, вздрагивая всем телом, крикнула как-то страшно даже:
   - Прости, прости меня... Даша, прости меня!
   Даша перепугалась. Нагнулась к  сестре  и  от  страха  и  жалости  сама
заплакала, всхлипывая, стала спрашивать, - о чем она говорит,  за  что  ее
простить? Но Екатерина Дмитриевна стиснула зубы и только  ласкала  сестру,
целовала ей руки.
   За обедом Николай Иванович, взглянув на обеих сестер, сказал:
   - Так-с. А нельзя ли и мне быть посвященным в причину сих слез?
   - Причина слез - мое гнусное настроение, - сейчас же ответила  Даша,  -
успокойся, пожалуйста, и без тебя понимаю, что  не  стою  мизинчика  твоей
супруги.
   В конце обеда, к кофе, пришли гости. Николай  Иванович  решил,  что  по
случаю семейных  настроений  необходимо  поехать  в  кабак.  Куличек  стал
звонить в гараж, Катю и Дашу послали переодеваться. Пришел Чирва и, узнав,
что собираются в кабак, неожиданно рассердился:
   - В конце концов от этих  непрерывных  кутежей  страдает  кто?  Русская
литература-с. - Но и его взяли в автомобиль вместе с другими.
   В "Северной Пальмире" было  полно  народа  и  шумно,  огромная  зала  в
подвале ярко залита белым светом хрустальных люстр. Люстры, табачный  дым,
поднимающийся из партера, тесно поставленные столики,  люди  во  фраках  и
голые плечи женщин, цветные парики на них  -  зеленые,  лиловые  и  седые,
пучки снежных  эспри,  драгоценные  камни,  дрожащие  на  шеях  и  в  ушах
снопиками оранжевых, синих, рубиновых лучей, скользящие в  темноте  лакеи,
испитой человек с поднятыми  руками  и  магическая  его  палочка,  режущая
воздух перед занавесом малинового бархата, блестящая медь труб, - все  это
множилось в зеркальных стенах, и  казалось,  будто  здесь,  в  бесконечных
перспективах, сидит все человечество, весь мир.
   Даша, потягивая через соломинку  шампанское,  наблюдала  за  столиками.
Вот, перед запотевшим ведром и кожурой от лангуста, сидит бритый человек с
напудренными  щеками.  Глаза  его  полузакрыты,  рот  презрительно   сжат.
Очевидно, сидит и думает о том, что в конце концов электричество  потухнет
и все люди умрут, - стоит ли радоваться чему-нибудь.
   Вот заколыхался и пошел в обе  стороны  занавес.  На  эстраду  выскочил
маленький японец с трагическими морщинами, и замелькали вокруг  в  воздухе
пестрые шары, тарелки, факелы. Даша подумала:
   "Почему Катя сказала - прости, прости?"
   И вдруг точно обручем стиснуло голову, остановилось сердце.  "Неужели?"
Но она тряхнула головой, вздохнула глубоко, не дала  даже  подумать  себе,
что - "неужели", и поглядела на сестру.
   Екатерина Дмитриевна сидела на другом  конце  стола  такая  утомленная,
печальная и красивая, что у Даши  глаза  налились  слезами.  Она  поднесла
палец к губам и незаметно дунула на него.  Это  был  условный  знак.  Катя
увидела, поняла и нежно, медленно улыбнулась.
   Часов около двух  начался  спор  -  куда  ехать?  Екатерина  Дмитриевна
попросилась домой. Николай Иванович говорил, что как  все,  так  и  он,  а
"все" решили ехать "дальше".
   И тогда Даша сквозь  поредевшую  толпу  увидела  Бессонова.  Он  сидел,
положив локоть далеко на стол, и внимательно слушал  Акундина,  который  с
полуизжеванной папироской во рту говорил ему что-то, резко чертя ногтем по
скатерти. На этот  летающий  ноготь  Бессонов  и  глядел.  Его  лицо  было
сосредоточенно и бледно. Даше показалось, что сквозь шум  она  расслышала;
"Конец,  конец  всему".  Но  сейчас  же  их  обоих  заслонил  широкобрюхий
татарин-лакей. Поднялись Катя и Николай Иванович, Дашу  окликнули,  и  она
так и осталась, уколотая любопытством и взволнованная.
   Когда вышли на улицу, - неожиданно бодро и сладко пахнуло  морозцем.  В
черно-лиловом небе пылали созвездия. Кто-то за Дашиной  спиной  проговорил
со смешком: "Чертовски шикарная ночь!"  К  тротуару  подкатил  автомобиль,
сзади, из бензиновой гари, вынырнул оборванный человек, сорвал  картуз  и,
приплясывая, распахнул перед Дашей дверцу мотора. Даша, входя, взглянула -
человек был худой, с небритой щетиной, с перекошенным ртом и весь  трясся,
прижимая локти.
   - С благополучно проведенным вечером  в  храме  роскоши  и  чувственных
удовольствий! - бодро крикнул он хриплым голосом, живо подхватил брошенный
кем-то двугривенный и салютовал рваной фуражкой. Даша  почувствовала,  как
по ней царапнули его черные свирепые глаза.
   Домой вернулись поздно. Даша, лежа на спине в постели, даже не заснула,
а забылась, будто все тело у нее отнялось, - такая была усталость.
   Вдруг, со стоном сдергивая с груди одеяло, она села, раскрыла глаза.  В
окно на паркет светило солнце... "Боже мой, что за ужас был только  что?!"
Было так страшно, что она едва не заплакала, когда же собралась с духом, -
оказалось, что забыла все. Только в  сердце  осталась  боль  от  какого-то
отвратительно страшного сна.
   После завтрака Даша пошла на курсы, записалась держать экзамен,  купила
книг и до обеда действительно вела суровую,  трудовую  жизнь.  Но  вечером
опять пришлось натягивать шелковые чулки (утром решено было носить  только
нитяные), пудрить руки и плечи, перечесываться. "Устроить  бы  на  затылке
шиш, вот и хорошо, а то все  кричат:  делай  модную  прическу,  а  как  ее
сделаешь, когда волосы сами рассыпаются". Словом, была мука. На  новом  же
синем шелковом платье оказалось спереди пятно от шампанского.
   Даше вдруг стало до  того  жалко  этого  платья,  до  того  жаль  своей
пропадающей жизни,  что,  держа  в  руке  испорченную  юбку,  она  села  и
расплакалась. В дверь сунулся было Николай Иванович, но, увидев, что  Даша
в одной рубашке и плачет, позвал жену. Прибежала  Катя,  схватила  платье,
воскликнула: "Ну, это сейчас отойдет", - кликнула Великого Могола, которая
появилась с бензином и горячей водой.
   Платье отчистили, Дашу одели. Николай Иванович чертыхался из  прихожей:
"Ведь премьера же,  господа,  нельзя  опаздывать".  И,  конечно,  в  театр
опоздали.
   Даша, сидя в ложе рядом с Екатериной Дмитриевной, глядела,  как  рослый
мужчина с наклеенной бородой и неестественно  расширенными  глазами,  стоя
под плоским деревом, говорил девушке в ярко-розовом:
   "Я люблю вас, люблю вас", - и держал ее за руку. И хотя пьеса  была  не
жалобная, Даше все время хотелось плакать, жалеть девушку в  ярко-розовом,
и было досадно, что действие не так поворачивает. Девушка, как выяснилось,
и любит и не любит, на объятие ответила русалочьим  хохотом  и  убежала  к
мерзавцу, белые брюки которого мелькали на втором плане. Мужчина схватился
за голову, сказал, что уничтожит какую-то рукопись -  дело  его  жизни,  и
первое действие окончилось.
   В ложе появились  знакомые,  и  начался  обычный  торопливо-приподнятый
разговор.
   Маленький Шейнберг, с голым черепом и бритым измятым лицом, словно  все
время выпрыгивающим  из  жесткого  воротника,  сказал  о  пьесе,  что  она
захватывает.
   - Опять проблема пола, но проблема,  поставленная  остро.  Человечество
должно наконец покончить с этим проклятым вопросом.
   На это ответил угрюмый, большой  Буров,  следователь  по  особо  важным
делам, - либерал, у которого на  рождестве  сбежала  жена  с  содержателем
скаковой конюшни:
   - Как для кого - для меня вопрос решенный. Женщина  лжет  самым  фактом
своего существования, мужчина лжет при помощи искусства. Половой вопрос  -
просто мерзость, а искусство - один из видов уголовного преступления.
   Николай Иванович захохотал, глядя на жену. Буров продолжал мрачно:
   - Птице пришло время нести яйца, - самец одевается в пестрый хвост. Это
ложь, потому что природный хвост у него серый, а  не  пестрый.  На  дереве
распускается цветок - тоже ложь, приманка, а суть в безобразных корнях под
землей. А больше всего лжет человек. На нем цветов  не  растет,  хвоста  у
него нет, приходится пускать в дело язык; ложь сугубая и отвратительная  -
так называемая любовь и все, что вокруг нее  накручено.  Вещи,  загадочные
для барышень в нежном возрасте только, - он покосился на Дашу,  -  в  наше
время - полнейшего отупения -  этой  чепухой  занимаются  серьезные  люди.
Да-с, Российское государство страдает засорением желудка.
   Он с катаральной гримасой нагнулся над коробкой конфет, покопал  в  ней
пальцем, ничего не выбрал и поднял к глазам морской  бинокль,  висевший  у
него на ремешке через шею.
   Разговор перешел на застой в политике и реакцию. Куличек  взволнованным
шепотом рассказал последний дворцовый скандал.
   - Кошмар, кошмар, - быстро проговорил Шейнберг.
   Николай Иванович ударил себя по коленке:
   - Революция, господа, революция нужна нам немедленно. Иначе  мы  просто
задохнемся. У меня есть сведения, - он понизил голос, - на  заводах  очень
неспокойно.
   Все десять пальцев Шейнберга взлетели от возбуждения на воздух.
   - Но когда же, когда? Невозможно без конца ждать.
   - Доживем, Яков Александрович, доживем, - проговорил  Николай  Иванович
весело,   -   и   вам   портфельчик   вручим   министра   юстиции,    ваше
превосходительство.
   Даше  надоело  слушать  об  этих  проблемах,  революциях  и  портфелях.
Облокотись о бархат ложи и другою рукою обняв Катю за талию, она глядела в
партер, иногда с улыбкой кивая знакомым. Даша знала и видела,  что  они  с
сестрой нравятся, и эти удивленные в толпе взгляды - нежные мужские и злые
женские, - и обрывки фраз,  улыбки  возбуждали  ее,  как  пьянит  весенний
воздух. Слезливое  настроение  прошло.  Щеку  около  уха  щекотал  завиток
Катиных волос.
   - Катюша, я тебя люблю, - шепотом проговорила Даша.
   - И я.
   - Ты рада, что я у тебя живу?
   - Очень.
   Даша раздумывала, что бы ей еще сказать  Кате  доброе.  И  вдруг  внизу
увидела Телегина. Он стоял в черном сюртуке,  держал  в  руках  фуражку  и
афишу  и  давно  уже  исподлобья,  чтобы  не  заметили,  глядел  на   ложу
Смоковниковых.  Его  загорелое  твердое  лицо  заметно  выделялось   среди
остальных лиц, либо слишком белых, либо испитых. Волосы его  были  гораздо
светлее, чем Даша их представляла, - как рожь.
   Встретясь глазами с Дашей, он сейчас же поклонился,  затем  отвернулся,
но у него упала шапка. Нагибаясь, он толкнул сидевшую  в  креслах  толстую
даму, начал извиняться, покраснел, попятился и наступил на ногу  редактору
эстетического журнала "Хор муз". Даша сказала сестре:
   - Катя, это и есть Телегин.
   - Вижу, очень милый.
   - Поцеловала бы, до чего мил. И если бы ты  знала,  до  чего  он  умный
человек, Катюша.
   - Вот, Даша...
   - Что?
   Но сестра промолчала. Даша  поняла  и  тоже  приумолкла.  У  нее  опять
защемило сердце, - у себя,  в  улиточьем  дому,  было  неблагополучно:  на
минуту забылась, а заглянула опять туда - тревожно-темно.
   Когда зал погас и занавес поплыл в обе стороны, Даша вздохнула, сломала
шоколадку, положила в рот и внимательно стала слушать.
   Человек  с  наклеенной  бородой  продолжал  грозиться  сжечь  рукопись,
девушка издевалась над ним, сидя у рояля. И было очевидно, что эту  девицу
поскорее нужно выдать замуж, чем тянуть еще канитель на три акта.
   Даша  подняла  глаза  к  плафону  зала,  -  там  среди  облаков  летела
прекрасная полуобнаженная женщина с радостной и ясной улыбкой.  "Боже,  до
чего похожа на меня", -  подумала  Даша.  И  сейчас  же  увидела  себя  со
стороны: сидит существо в ложе, ест шоколад, врет, путает  и  ждет,  чтобы
само собою случилось что-то необыкновенное.  Но  ничего  не  случится.  "И
жизни мне нет, покуда не пойду к нему, не услышу его голоса, не почувствую
его всего. А остальное - ложь. Просто - нужно быть честной".
   С этого вечера Даша не раздумывала более. Она знала теперь, что  пойдет
к Бессонову, и боялась этого часа. Одно время она  решила  было  уехать  к
отцу в Самару,  но  подумала,  что  полторы  тысячи  верст  не  спасут  от
искушения, и махнула рукой.
   Ее здоровая девственность негодовала, но что  можно  было  поделать  со
"вторым человеком", когда ему помогало все  на  свете.  И,  наконец,  было
невыносимо оскорбительно так долго страдать и думать  об  этом  Бессонове,
который и знать-то ее не хочет, живет в  свое  удовольствие  где-то  около
Каменноостровского проспекта, пишет стихи об актрисе с кружевными  юбками.
А Даша вся до последней капельки наполнена им, вся в нем.
   Даша теперь нарочно гладко причесывала волосы, закручивая их  шишом  на
затылке, носила старое  -  гимназическое  -  платье,  привезенное  еще  из
Самары, с тоской, упрямо зубрила римское право, не  выходила  к  гостям  и
отказывалась от развлечений. Быть честной оказалось нелегко.  Даша  просто
трусила.
   В  начале  апреля,  в  прохладный  вечер,  когда  закат  уже  потух   и
зеленовато-линялое небо светилось фосфорическим светом, не  бросая  теней,
Даша возвращалась с островов пешком.
   Дома она сказала,  что  идет  на  курсы,  а  вместо  этого  проехала  в
трамвайчике до Елагина  моста  и  бродила  весь  вечер  по  голым  аллеям,
переходила мостики, глядела на воду, на  лиловые  сучья,  распластанные  в
оранжевом зареве  заката,  на  лица  прохожих,  на  плывущие  за  мшистыми
стволами огоньки экипажей. Она не думала ни о чем и не торопилась.
   Было спокойно на душе, и всю ее, словно до  костей,  пропитал  весенний
солоноватый воздух взморья.  Ноги  устали,  но  не  хотелось  возвращаться
домой. По  широкому  проспекту  Каменноостровского  крупной  рысью  катили
коляски, проносились длинные автомобили,  с  шутками  и  смехом  двигались
кучки гуляющих. Даша свернула в боковую улочку.
   Здесь было совсем тихо  и  пустынно.  Зеленело  небо  над  крышами.  Из
каждого  дома,  из-за  опущенных  занавесей,   раздавалась   музыка.   Вот
разучивают сонату, вот -  знакомый-знакомый  вальс,  а  вот  в  тусклом  и
красноватом от заката окне мезонина поет скрипка.
   И у Даши, насквозь пронизанной звуками, тоже все пело и все  тосковало.
Казалось, тело стало легким и чистым.
   Она свернула за угол,  прочла  на  стене  дома  номер,  усмехнулась  и,
подойдя к парадной двери, где над  медной  львиной  головой  была  прибита
визитная карточка - "А.Бессонов", сильно позвонила.



        7

   Швейцар  в  ресторане  "Вена",  снимая  с  Бессонова   пальто,   сказал
многозначительно:
   - Алексей Алексеевич, вас дожидаются.
   - Кто?
   - Особа женского пола.
   - Кто именно?
   - Нам неизвестная.
   Бессонов, глядя пустыми глазами поверх голов,  прошел  в  дальний  угол
переполненного ресторанного зала. Лоскуткин - метрдотель, повиснув у  него
за плечом седыми бакенбардами, сообщил о необыкновенном бараньем седле.
   - Есть не хочу, - сказал Бессонов, - дадите белого вина, моего.
   Он сидел строго и прямо, положив руки на скатерть. В этот час,  в  этом
месте, как обычно, нашло на него привычное состояние мрачного вдохновения.
Все впечатления дня сплелись в стройную и осмысленную форму, и  в  нем,  в
глубине, волнуемой завыванием румынских скрипок, запахами  женских  духов,
духотой людного зала, - возникала тень этой вошедшей извне  формы,  и  эта
тень была - вдохновение. Он чувствовал, что  каким-то  внутренним,  слепым
осязанием постигает таинственный смысл вещей и слов.
   Бессонов поднимал стакан и пил вино, не разжимая зубов. Сердце медленно
билось. Было  невыразимо  приятно  чувствовать  всего  себя,  пронизанного
звуками и голосами.
   Напротив, у столика под зеркалом, ужинали Сапожков, Антошка Арнольдов и
Елизавета Киевна. Она вчера написала Бессонову  длинное  письмо,  назначив
здесь свидание, и сейчас сидела  красная  и  взволнованная.  На  ней  было
платье из полосатой материи, черной с желтым, и такой же бант  в  волосах.
Когда вошел Бессонов, ей стало душно.
   - Будьте осторожны, - прошептал ей Арнольдов и показал сразу  все  свои
гнилые и золотые зубы, - он бросил актрису, сейчас без женщины  и  опасен,
как тигр.
   Елизавета Киевна засмеялась, тряхнула полосатым бантом  и  пошла  между
столиками к Бессонову. На нее оглядывались, усмехались.
   За последнее время жизнь Елизаветы Киевны складывалась совсем уныло,  -
день за днем без дела, без надежды на лучшее, - словом  -  тоска.  Телегин
явно невзлюбил ее, обращался  вежливо,  но  разговоров  и  встреч  наедине
избегал. Она же с отчаянием чувствовала, что  он-то  именно  ей  и  нужен.
Когда в прихожей  раздавался  его  голос,  Елизавета  Киевна  пронзительно
глядела на дверь. Он шел по коридору, как всегда, на цыпочках. Она  ждала,
сердце останавливалось, дверь расплывалась в глазах, но он опять  проходил
мимо. Хоть бы постучал, попросил спичек.
   На днях, назло Жирову, с кошачьей осторожностью ругавшему все на свете,
она купила  книгу  Бессонова,  разрезала  ее  щипцами  для  волос,  прочла
несколько раз подряд, залила кофеем, смяла в постели и, наконец, за обедом
объявила, что он гений... Телегинские жильцы возмутились. Сапожков  назвал
Бессонова грибком на разлагающемся теле буржуазии. У  Жирова  вздулась  на
лбу жила. Художник Валет разбил тарелку. Один Телегин остался безучастным.
Тогда  у  нее  произошел  так  называемый  "момент  самопровокации",   она
захохотала, ушла к себе, написала Бессонову восторженное, нелепое письмо с
требованием свидания, вернулась в столовую и молча бросила письмо на стол.
Жильцы прочли его вслух и долго совещались. Телегин сказал!
   - Очень смело написано.
   Тогда Елизавета Киевна отдала письмо кухарке, чтобы немедленно опустить
в ящик, и почувствовала, что летит в пропасть.
   Сейчас, подойдя к Бессонову, Елизавета Киевна проговорила бойко:
   - Я вам писала. Вы пришли. Спасибо.
   И сейчас же села напротив него, боком к столу, - нога на  ногу,  локоть
на скатерть, - подперла подбородок и стала глядеть на Алексея  Алексеевича
нарисованными глазами. Он молчал. Лоскуткин подал второй  стакан  и  налил
вина Елизавете Киевне. Она сказала:
   - Вы спросите, конечно, зачем я вас хотела видеть?
   - Нет, этого я спрашивать не стану. Пейте вино.
   - Вы правы, мне нечего рассказывать. Вы живете, Бессонов, а я нет.  Мне
просто - скучно.
   - Чем вы занимаетесь?
   - Ничем. - Она засмеялась и сейчас же  залилась  краской.  -  Сделаться
кокоткой - скучно. Ничего не делаю. Я  жду,  когда  затрубят  трубы,  и  -
зарево... Вам странно?
   - Кто вы такая?
   Она не ответила, опустила голову и еще гуще залилась краской.
   - Я - химера, - прошептала она.
   Бессонов криво усмехнулся. "Дура, вот дура", - подумал он. Но у нее был
такой милый девичий пробор в русых волосах, сильно открытые  полные  плечи
ее казались такими непорочными, что Бессонов усмехнулся еще раз -  добрее,
вытянул стакан вина сквозь зубы, и вдруг ему захотелось напустить  на  эту
простодушную девушку черного дыма своей фантазии.  Он  заговорил,  что  на
Россию опускается ночь для совершения страшного  возмездия.  Он  чувствует
это по тайным и зловещим знакам:
   - Вы видели, - по городу расклеен плакат:  хохочущий  дьявол  летит  на
автомобильной шине вниз по гигантской лестнице... Вы  понимаете,  что  это
означает?..
   Елизавета Киевна глядела в ледяные его глаза, на  женственный  рот,  на
поднятые тонкие брови и на то, как слегка дрожали  его  пальцы,  державшие
стакан, и как он пил, - жаждая, медленно. Голова ее упоительно  кружилась.
Издали Сапожков начал делать  ей  знаки.  Внезапно  Бессонов  обернулся  и
спросил, нахмурясь:
   - Кто эти люди?
   - Это - мои друзья.
   - Мне не нравятся их знаки.
   Тогда Елизавета Киевна проговорила, не думая:
   - Пойдемте в другое место, хотите?
   Бессонов взглянул на нее пристально. Глаза ее слегка косили, рот  слабо
усмехался, на висках выступили капельки  пота.  И  вдруг  он  почувствовал
жадность к этой здоровой близорукой девушке, взял  ее  большую  и  горячую
руку, лежавшую на столе, и сказал:
   - Или уходите сейчас же... Или молчите... Едем. Так нужно...
   Елизавета Киевна только вздохнула коротко, щеки ее побледнели.  Она  не
чувствовала, как поднялась, как взяла Бессонова под руку, как  они  прошли
между столиками. И когда садились на извозчика, даже ветер не  охладил  ее
пылающей кожи. Пролетка тарахтела по камням. Бессонов, опираясь  о  трость
обеими руками и положив на них подбородок, говорил:
   - Мне тридцать пять лет, но жизнь окончена. Меня не  обманывает  больше
любовь. Что может быть грустнее, когда увидишь вдруг, что рыцарский конь -
деревянная лошадка? И вот еще много, много времени нужно тащиться по  этой
жизни, как труп... - Он обернулся, губа его  приподнялась  с  усмешкой.  -
Видно, и мне, вместе с вами, нужно подождать, когда  затрубят  иерихонские
трубы. Хорошо, если бы на этом кладбище вдруг  раздалось  тра-та-та!  И  -
зарево по всему небу... Да, пожалуй, вы правы...
   Они подъехали к загородной гостинице. Заспанный  половой  повел  их  по
длинному коридору в единственный  оставшийся  незанятым  номер.  Это  была
низкая комната с красными обоями,  в  трещинах  и  пятнах.  У  стены,  под
выцветшим балдахином, стояла  большая  кровать,  в  ногах  ее  -  жестяной
рукомойник. Пахло непроветренной сыростью и табачным перегаром.  Елизавета
Киевна, стоя в дверях, спросила чуть слышно:
   - Зачем вы привезли меня сюда?
   - Нет, нет, здесь нам будет хорошо, - поспешно ответил Бессонов.
   Он снял с нее пальто и шляпу и положил на сломанное  креслице.  Половой
принес бутылку шампанского, мелких яблочков и кисть винограда с пробковыми
опилками, заглянул в рукомойник и скрылся все так же хмуро.
   Елизавета Киевна отогнула штору на окне, - там  среди  мокрого  пустыря
горел газовый фонарь и ехали огромные бочки с  согнувшимися  под  рогожами
людьми на козлах. Она усмехнулась, подошла к зеркалу  и  стала  поправлять
себе волосы какими-то новыми, незнакомыми самой себе  движениями.  "Завтра
опомнюсь, - сойду с ума", - подумала она спокойно и  расправила  полосатый
бант. Бессонов спросил:
   - Вина хотите?
   - Да, хочу.
   Она села на диван, он опустился у ее  ног  на  коврик  и  проговорил  в
раздумье:
   - У вас страшные глаза: дикие и кроткие. Русские глаза. Вы любите меня?
   Тогда она опять растерялась, но сейчас же подумала; "Нет.  Это  и  есть
безумие". Взяла из его рук стакан, полный вина,  и  выпила,  и  сейчас  же
голова медленно закружилась, словно опрокидываясь.
   - Я вас боюсь и, должно быть, возненавижу, - сказала Елизавета  Киевна,
прислушиваясь, как словно издалека звучат ее и не ее слова. - Не  смотрите
так на меня, мне стыдно.
   - Вы странная девушка.
   - Бессонов, вы очень опасный человек. Я ведь из раскольничьей семьи,  я
в дьявола верю... Ах, боже мой, не смотрите же так на меня. Я знаю,  зачем
я вам понадобилась... Я вас боюсь.
   Она громко засмеялась, все тело  ее  задрожало  от  смеха,  и  в  руках
расплескалось вино из стакана. Бессонов опустил ей в колени лицо.
   - Любите  меня...  Умоляю,  любите  меня,  -  проговорил  он  отчаянным
голосом, словно в ней было сейчас все его спасение. -  Мне  тяжело...  Мне
страшно... Мне страшно одному... Любите, любите меня...
   Елизавета Киевна положила руку ему на голову, закрыла глаза.
   Он говорил, что каждую ночь находит на  него  ужас  смерти.  Он  должен
чувствовать около себя близко, рядом живого  человека,  который  бы  жалел
его, согревал, отдавал бы  ему  себя.  Это  наказание,  муки...  "Да,  да,
знаю... Но я весь окоченел. Сердце остановилось. Согрейте  меня.  Мне  так
мало нужно. Сжальтесь, я погибаю. Не оставляйте меня одного. Милая,  милая
девушка..."
   Елизавета Киевна молчала, испуганная и взволнованная. Бессонов  целовал
ее ладони все более долгими поцелуями. Стал целовать большие и сильные  ее
ноги. Она крепче зажмурилась, показалось, что остановилось сердце,  -  так
было стыдно.
   И  вдруг  ее  всю  обвеял  огонек.  Бессонов  стал  казаться  милым   и
несчастным... Она приподняла его голову и крепко, жадно поцеловала в губы.
После этого уже без стыда поспешно разделась и легла в постель.
   Когда Бессонов заснул, положив голову  на  ее  голое  плечо,  Елизавета
Киевна еще долго вглядывалась близорукими глазами в его  желтовато-бледное
лицо, все в усталых морщинках - на висках,  под  веками,  у  сжатого  рта:
чужое, но теперь навек родное лицо.
   Глядеть на спящего было так тяжело, что Елизавета Киевна заплакала.
   Ей казалось, что Бессонов проснется,  увидит  ее  в  постели,  толстую,
некрасивую, с распухшими глазами, и постарается поскорее  отвязаться,  что
никогда никто не сможет ее  полюбить,  и  все  будут  уверены,  будто  она
развратная, глупая и пошлая женщина, и  она  нарочно  станет  делать  все,
чтобы так думали: что она любит одного человека, а сошлась с другим, и так
всегда ее жизнь будет полна мути, мусора, отчаянных оскорблений. Елизавета
Киевна осторожно всхлипывала и  вытирала  глаза  углом  простыни.  И  так,
незаметно, в слезах, забылась сном.
   Бессонов глубоко втянул носом воздух,  повернулся  на  спину  и  открыл
глаза. Ни с чем  не  сравнимой  кабацкой  тоской  гудело  все  тело.  Было
противно подумать, что нужно начинать заново день. Он  долго  рассматривал
металлический шарик кровати, затем решился и поглядел налево. Рядом,  тоже
на спине, лежала женщина, лицо ее было прикрыто голым локтем.
   "Кто такая?" Он напряг мутную память, но ничего не вспомнил,  осторожно
вытащил из-под подушки портсигар и закурил: "Вот так черт!  Забыл,  забыл.
Фу, как неудобно".
   - Вы, кажется, проснулись, - проговорил он вкрадчивым голосом, - доброе
утро. - Она помолчала, не отнимая локтя. - Вчера мы были чужими, а сегодня
связаны таинственными узами этой ночи. - Он поморщился, все  это  выходило
пошловато. И, главное, неизвестно, что она сейчас начнет делать - каяться,
плакать, или охватит ее прилив родственных чувств? Он  осторожно  коснулся
ее локтя. Он отодвинулся. Кажется, ее звали Маргарита. Он сказал грустно:
   - Маргарита, вы сердитесь на меня?
   Тогда она села в подушках и, придерживая  на  груди  падающую  рубашку,
стала глядеть на него выпуклыми, близорукими глазами.  Веки  ее  припухли,
полный рот кривился в  усмешку.  Он  сейчас  же  вспомнил  и  почувствовал
братскую нежность.
   - Меня зовут не Маргарита, а Елизавета Киевна, - сказала она. -  Я  вас
ненавижу. Слезьте с постели.
   Бессонов сейчас же вылез из-под  одеяла  и  за  пологом  кровати  около
вонючего  рукомойника  оделся  кое-как,  затем  поднял  штору  и   загасил
электричество.
   - Есть минуты, которых не забывают, - пробормотал он.
   Елизавета Киевна продолжала следить за ним темными  глазами.  Когда  он
присел с папироской на диван, она проговорила медленно:
   - Приеду домой - отравлюсь.
   - Я не понимаю вашего настроения, Елизавета Киевна.
   - Ну, и не понимайте. Убирайтесь из комнаты, я хочу одеваться.
   Бессонов вышел в коридор, где пахло угаром  и  сильно  сквозило.  Ждать
пришлось долго. Он сидел на подоконнике и курил; потом пошел в самый конец
коридора, где из маленькой кухоньки слышались негромкие голоса полового  и
двух горничных, - они пили чай, и половой говорил:
   - Заладила про свою деревню. Тоже Расея.  Много  ты  понимаешь.  Походи
ночью по номерам - вот тебе и Расея. Все сволочи. Сволочи и охальники.
   - Выражайтесь поаккуратнее, Кузьма Иваныч.
   - Если я при этих номерах  восемнадцать  лет  состою,  -  значит,  могу
выражаться.
   Бессонов вернулся обратно. Дверь в его  номер  была  отворена,  комната
была пуста. На полу валялась его шляпа.
   "Ну, что же, тем лучше", - подумал он и, зевнув, потянулся,  расправляя
кости.
   Так начался новый день. Он отличался от  вчерашнего  тем,  что  с  утра
сильный ветер разорвал дождевые облака, погнал их на север и там свалил  в
огромные  побелевшие  груды.  Мокрый  город  был  залит  свежими  потоками
солнечного  света.  В  нем  корчились,  жарились,  валились   без   чувств
студенистые чудовища, неуловимые глазу, - насморки, кашли,  дурные  хвори,
меланхолические палочки чахотки, и  даже  полумистические  микробы  черной
неврастении забивались за занавеси, в полумрак комнат и сырых подвалов. По
улицам  продувал  ветерок.  В  домах  протирали  стекла,  открывали  окна.
Дворники в синих рубахах подметали мостовые. На Невском порочные девочки с
зелеными личиками  предлагали  прохожим  букетики  подснежников,  пахнущих
дешевым одеколоном. В магазинах спешно убирали все зимнее, и,  как  первые
цветы, появились за витринами весенние, веселенькие вещи.
   Трехчасовые газеты вышли все с  заголовками:  "Да  здравствует  русская
весна". И несколько стишков  были  весьма  двусмысленны.  Словом,  цензуре
натянули нос.
   И, наконец,  по  городу,  под  свист  и  улюлюканье  мальчишек,  прошли
футуристы от группы "Центральная станция". Их было трое:  Жиров,  художник
Валет и никому тогда еще не известный Аркадий Семисветов, огромного  роста
парень с лошадиным лицом.
   Футуристы были одеты в короткие, без пояса, кофты Из оранжевого бархата
с черными зигзагами и в  цилиндры.  У  каждого  был  монокль,  и  на  щеке
нарисованы - рыба, стрела и буква "Р". Часам к пяти пристав Литейной части
задержал их и на извозчике повез в участок для выяснения личности.
   Весь   город   был   на   улицах.   По   Морской,   по   набережным   и
Каменноостровскому двигались сверкающие экипажи и  потоки  людей.  Многим,
очень многим казалось, что сегодня должно случиться что-то необыкновенное;
либо в Зимнем дворце подпишут какой-нибудь манифест, либо  взорвут  бомбой
совет министров, либо вообще где-нибудь "начнется".
   Но опустились синие сумерки  на  город,  зажглись  огни  вдоль  улиц  и
каналов, отразившись зыбкими иглами в черной воде, и  с  мостов  Невы  был
виден  за  трубами  судостроительных  заводов  огромный  закат,  дымный  и
облачный. И  ничего  не  случилось.  Блеснула  в  последний  раз  игла  на
Петропавловской крепости, и день кончился.
   Бессонов много и хорошо работал в тот день. Освеженный  после  завтрака
сном, он долго читал Гете, и чтение возбудило его и взволновало.
   Он ходил вдоль книжных шкафов и думал вслух; подсаживался к письменному
столу и записывал слова и строки. Старушка нянька, жившая при его холостой
квартире, принесла фарфоровый, дымящийся моккой кофейник.
   Бессонов переживал хорошие минуты. Он писал о том, что опускается  ночь
на Россию, раздвигается занавес трагедии, и народ-богоносец чудесно, как в
"Страшной  мести"  казак,  превращается  в  богоборца,  надевает  страшную
личину. Готовится всенародное совершение Черной обедни.  Бездна  раскрыта.
Спасения нет.
   Закрывая глаза, он представлял  пустынные  поля,  кресты  на  курганах,
разметанные ветром кровли и вдалеке, за холмами, зарева пожарищ.  Обхватив
обеими руками голову, он думал, что любит именно такою эту страну, которую
знал  только  по  книгам  и  картинкам.  Лоб  его   покрывался   глубокими
морщинками, сердце было полно ужаса предчувствий. Потом, держа  в  пальцах
дымящуюся папиросу, он исписывал крупным  почерком  хрустящие  четвертушки
бумаги.
   В сумерки,  не  зажигая  огня,  Бессонов  прилег  на  диван,  весь  еще
взволнованный, с горячей головой и влажными руками. На этом  кончался  его
рабочий день.
   Понемногу сердце стало биться ровнее  и  спокойнее.  Теперь  надо  было
подумать, как провести этот вечер  и  ночь.  Брр...  Никто  не  звонил  по
телефону и не приходил  в  гости.  Придется  одному  справляться  с  бесом
уныния. Наверху, где жила английская семья, играли на  рояле,  и  от  этой
музыки поднимались смутные и невозможные желания.
   Вдруг в тишине дома раздался  звонок  с  парадного.  Нянька  прошлепала
туфлями. Заносчивый женский голос проговорил:
   - Я хочу его видеть.
   Затем  легкие,  стремительные  шаги  замерли  у  двери.  Бессонов,   не
шевелясь, усмехнулся. Без стука распахнулась дверь,  и  в  комнату  вошла,
освещенная сзади из прихожей, стройная, тоненькая девушка, в большой шляпе
с дыбом стоящими ромашками.
   Ничего не различая со света, она остановилась посреди комнаты; когда же
Бессонов молча поднялся с дивана, - попятилась было,  но  упрямо  тряхнула
головой и проговорила тем же высоким голосом:
   - Я пришла к вам по очень важному делу.
   Бессонов подошел к столу и повернул выключатель. Между книг и рукописей
засветился синий абажур, наполнивший всю комнату спокойным полусветом.
   - Чем могу быть полезен? - спросил Алексей Алексеевич; показав вошедшей
на стул, сам спокойно  опустился  в  рабочее  кресло  и  положил  руки  на
подлокотники. Лицо его было прозрачно-бледное, с синевой под веками. Он не
спеша поднял глаза на гостью и вздрогнул, пальцы его затрепетали.
   - Дарья Дмитриевна, - проговорил он тихо. - Я вас  не  узнал  в  первую
минуту.
   Даша села на стул решительно, так же, как и вошла, сложила  на  коленях
руки в лайковых перчатках и насупилась.
   - Дарья Дмитриевна, я счастлив, что  вы  посетили  меня.  Это  большой,
большой подарок.
   Не слушая его, Даша сказала:
   - Вы, пожалуйста, не подумайте, что я ваша поклонница.  Некоторые  ваши
стихи мне нравятся, другие не нравятся, - не понимаю их, просто не  люблю.
Я пришла вовсе не затем, чтобы разговаривать о стихах... Я пришла  потому,
что вы меня измучили.
   Она низко нагнула голову, и Бессонов увидел, что у нее покраснели шея и
руки между перчатками и рукавами черного платья. Он молчал, не шевелился.
   - Вам до меня, конечно, нет никакого дела. И я бы  тоже  очень  хотела,
чтобы мне было все равно. Но  вот,  видите,  приходится  испытывать  очень
неприятные минуты.
   Она быстро подняла голову и строгими, ясными глазами  взглянула  ему  в
глаза. Бессонов медленно опустил ресницы.
   - Вы вошли в меня, как болезнь. Я постоянно  ловлю  себя  на  том,  что
думаю о вас. Это, наконец, выше  моих  сил.  Лучше  было  прийти  и  прямо
сказать. Сегодня - решилась. Вот, видите, объяснилась в любви...
   Губы ее дрогнули. Она поспешно отвернулась и стала смотреть  на  стену,
где, освещенная  снизу,  усмехалась  стиснутым  ртом  и  закрытыми  веками
любимая в то время всеми поэтами маска Петра Первого. Наверху, в семействе
английского пастора, четыре голоса фуги пели: "Умрем". "Нет,  мы  улетим".
"В хрустальное небо". "В вечную, вечную радость".
   - Если вы  станете  уверять,  что  испытываете  тоже  ко  мне  какие-то
чувства, я уйду сию минуту, - торопливо и горячо проговорила  Даша.  -  Вы
меня даже не можете уважать - это ясно. Так не  поступают  женщины.  Но  я
ничего не хочу и не прошу от вас. Мне нужно было только сказать, что я вас
люблю мучительно и очень сильно... Я разрушилась вся от этого чувства... У
меня даже гордости не осталось...
   И она подумала: "Теперь встать, гордо  кивнуть  головой  и  выйти".  Но
продолжала  сидеть,  глядя  на  усмехающуюся  маску.  Ею  овладела   такая
слабость, что - не поднять руки, и она почувствовала теперь все свое тело,
его тяжесть и теплоту. "Отвечай же, отвечай", -  думала  она  сквозь  сон.
Бессонов прикрыл ладонью лицо и стал говорить тихо, как беседуют в  церкви
- немного придушенно.
   - Всем моим духом я могу только благодарить вас за это  чувство.  Таких
минут, такого благоухания, каким вы меня овеяли, не забывают никогда...
   - Не требуется, чтобы вы их помнили, - сказала Даша сквозь зубы.
   Бессонов помолчал, поднялся и, отойдя, прислонился  спиной  к  книжному
шкафу.
   - Дарья Дмитриевна, я вам могу только поклониться  низко.  Я  недостоин
был слушать вас. Я никогда, быть может, так не проклинал себя, как  в  эту
минуту.  Растратил,  размотал,  изжил  всего  себя.  Чем  я  вам   отвечу?
Приглашением за город, в гостиницу? Дарья Дмитриевна, я честен с вами. Мне
нечем любить. Несколько лет назад я бы поверил, что могу еще испить вечной
молодости. Я бы вас не отпустил от себя.
   Даша чувствовала, как он впускает в нее иголочки.  В  его  словах  была
затягивающая мука...
   - Теперь я только расплескаю драгоценное вино. Вы должны  понять,  чего
мне это стоит. Протянуть руку и взять...
   - Нет, нет, - быстро прошептала Даша.
   - Нет, да. И вы  это  чувствуете.  Нет  слаще  греха,  чем  расточение.
Расплескать. За этим вы и пришли ко мне. Расплескать чашу девичьего  вина.
Вы принесли ее мне...
   Он медленно зажмурился. Даша, не дыша, с ужасом глядела в его лицо.
   - Дарья Дмитриевна, позвольте мне быть откровенным. Вы  так  похожи  на
вашу сестру, что в первую минуту...
   - Что? - крикнула Даша. - Что вы сказали?
   Она сорвалась с кресла и остановилась перед ним. Бессонов не понял и не
так истолковал это волнение. Он чувствовал, что теряет голову. Его  ноздри
вдыхали  благоухание  духов  и  тот  почти  неуловимый,  но  оглушающий  и
различимый для каждого запах женской кожи.
   - Это сумасшествие... Я знаю... Я не могу... - прошептал он,  отыскивая
ее руку. Но Даша рванулась и побежала. На пороге оглянулась дикими глазами
и скрылась. Сильно хлопнула парадная дверь. Бессонов  медленно  подошел  к
столу и застучал ногтями по хрустальной коробочке,  беря  папиросу.  Потом
сжал ладонью глаза и со всей ужасающей силой воображения почувствовал, что
Белый орден, готовящийся к решительной борьбе, послал к нему  эту  пылкую,
нежную и соблазнительную девушку, чтобы привлечь его, обратить  и  спасти.
Но он уже безнадежно в руках Черных, и теперь спасения нет. Медленно,  как
яд, текущий в крови, разжигали его неутоленная жадность и сожаление.



        8

   - Даша, это ты? Можно. Войди.
   Екатерина Дмитриевна стояла перед зеркальным шкафом, затягивая  корсет.
Даше  она  улыбнулась  рассеянно  и  продолжала  деловито   повертываться,
переступая на ковре  тугими  туфельками.  На  ней  было  легкое  белье,  в
ленточках и кружевцах, красивые руки и плечи напудрены,  волосы  причесаны
пышной короной. Около, на низеньком столике, стояла чашка с горячей водой;
повсюду - ножницы для ногтей, пилочки, карандашики, пуховки.  Сегодня  был
пустой вечер, и Екатерина Дмитриевна "чистила перышки", как это называлось
дома.
   - Понимаешь, - говорила она,  пристегивая  чулок,  -  теперь  перестают
носить корсеты с прямой планшеткой.  Посмотри,  этот  -  новый,  от  мадам
Дюклэ. Живот гораздо свободнее и даже чуть-чуть обозначен. Тебе нравится?
   - Нет, не нравится,  -  ответила  Даша.  Она  остановилась  у  стены  и
заложила за спину руки. Екатерина Дмитриевна удивленно подняла брови:
   - Правда, не нравится? Какая досада. А в нем так удобно.
   - Что удобно, Катя?
   - Может быть, тебе кружева не  нравятся?  Можно  положить  другие.  Как
все-таки странно, - почему не нравится?
   И она опять повернулась и правым и левым боком у зеркала. Даша сказала:
   - Ты, пожалуйста, не у меня спрашивай, как нравятся твои корсеты.
   - Ну, Николай Иванович совсем в этом деле ничего не понимает.
   - Николай Иванович тоже тут ни при чем.
   - Даша, ты что?
   Екатерина Дмитриевна даже приоткрыла рот от  изумления.  Только  теперь
она заметила, что Даша едва сдерживается, говорит сквозь зубы, на щеках  у
нее горячие пятна.
   - Мне кажется, Катя, тебе бы надо бросить вертеться у зеркала.
   - Но должна же я привести себя в порядок.
   - Для кого?
   - Что ты, в самом деле!.. Для самой себя.
   - Врешь.
   Долго после этого обе сестры молчали.  Екатерина  Дмитриевна  сняла  со
спинки кресла верблюжий халатик на синем  шелку,  надела  его  и  медленно
завязала  пояс.  Даша  внимательно  следила  за   ее   движениями,   затем
проговорила:
   - Ступай к Николаю Ивановичу и расскажи ему все честно.
   Екатерина Дмитриевна продолжала стоять, перебирая пояс. Было видно, что
у нее по горлу несколько раз прокатился  клубочек,  точно  она  проглотила
что-то.
   - Даша, ты что-нибудь узнала? - спросила она тихо.
   - Я сейчас была у Бессонова. (Екатерина Дмитриевна взглянула невидящими
глазами  и  вдруг  страшно   побледнела,   подняла   плечи.)   Можешь   не
беспокоиться, - со мной там ничего не случилось. Он вовремя сообщил мне...
   Даша переступала с ноги на ногу.
   - Я давно догадывалась, что ты... именно с ним...  Только  слишком  все
это было омерзительно, чтобы верить... Ты трусила и лгала. Так  вот,  я  в
этой мерзости жить не желаю... Пойди к мужу и все расскажи.
   Даша не могла  больше  говорить,  -  сестра  стояла  перед  ней,  низко
наклонив голову. Даша ждала всего, но только не  этой  повинно  и  покорно
склоненной головы.
   - Сейчас пойти? - спросила Катя.
   - Да. Сию минуту... Ты сама должна понять...
   Екатерина Дмитриевна коротко вздохнула и пошла к двери. Там,  замедлив,
она сказала еще:
   - Я не могу, Даша. - Но Даша молчала. - Хорошо, я скажу.
   Николай Иванович сидел в гостиной  и,  поскребывая  в  бороде  костяным
ножом, читал статью  Акундина  в  только  что  полученной  книжке  журнала
"Русские записки".
   Статья была  посвящена  годовщине  смерти  Бакунина.  Николай  Иванович
наслаждался. Когда вошла жена, он воскликнул:
   - Катюша, сядь. Послушай, что он пишет, вот это  место...  "Даже  не  в
образе мыслей и не в  преданности  до  конца  своему  делу  обаяние  этого
человека - то есть Бакунина, - а в  том  пафосе  претворенных  в  реальную
жизнь идей, которым было проникнуто каждое его  движение,  -  и  бессонные
беседы с Прудоном, и мужество, с каким он бросался в самое пламя борьбы, и
даже тот романтический жест, когда мимоездом он наводит пушки  австрийских
повстанцев, еще не зная хорошо, с кем и за что они дерутся. Пафос Бакунина
есть прообраз той могучей силы, с какою выступят на борьбу  новые  классы.
Материализация идей - вот  задача  наступающего  века.  Не  извлечение  их
из-под груды фактов, подчиненных  слепой  инерции  жизни,  не  увод  их  в
идеальный мир, а процесс обратный; завоевание физического мира миром идей.
Реальность - груда горючего, идеи - искры. Эти два мира,  разъединенные  и
враждебные, должны слиться в пламени мирового переворота..." Нет, подумай,
Катюша... Ведь это черным по белому - да здравствует  революция.  Молодец,
Акундин! Действительно, живем, -  ни  больших  идей,  ни  больших  чувств.
Правительством  руководит  только  одно  -  безумный  страх  за   будущее.
Интеллигенция обжирается и опивается. Ведь  мы  только  болтаем,  болтаем,
Катюша, и - по уши в  болоте.  Народ  -  заживо  разлагается.  Вся  Россия
погрязла в сифилисе и водке. Россия сгнила, дунь на нее  -  рассыплется  в
прах. Так жить нельзя...  Нам  нужно  какое-то  самосожжение,  очищение  в
огне...
   Николай Иванович говорил возбужденным и бархатным  голосом,  глаза  его
стали круглыми, нож полосовал воздух. Екатерина Дмитриевна  стояла  около,
держась за спинку кресла. Когда он выговорился и опять принялся  разрезать
журнал, - она подошла и положила ему руку на волосы:
   - Коленька, тебе будет очень больно то, что я скажу. Я  хотела  скрыть,
но вышло так, что нужно сказать...
   Николай Иванович освободил голову от ее руки и внимательно вгляделся:
   - Да, я слушаю, Катя.
   - Помнишь, мы как-то с тобой повздорили, и я тебе сказала со зла, чтобы
ты не был очень спокоен на мой счет... А потом отрицала это...
   - Да, помню. - Он положил книгу и совсем  повернулся  в  кресле.  Глаза
его, встретясь с простым и спокойным взором Кати, забегали от испуга.
   - Так вот... Я тебе тогда солгала... Я была тебе неверна...
   Он жалобно сморщился, стараясь улыбнуться. У  него  пересохло  во  рту.
Когда молчать уже дольше было нельзя, он проговорил глухо:
   - Ты хорошо сделала, что сказала... Спасибо, Катя...
   Тогда она взяла его руку, прикоснулась к ней губами и прижала к  груди.
Но рука выскользнула, и она ее не удерживала. Потом  Екатерина  Дмитриевна
тихо опустилась на ковер и положила голову на кожаный выступ кресла:
   - Больше тебе не нужно ничего говорить?.
   - Нет. Уйди, Катя.
   Она поднялась и вышла. В дверях столовой  на  нее  неожиданно  налетела
Даша, схватила, стиснула и зашептала, целуя в волосы, в шею, в уши:
   - Прости, прости!.. Ты, дивная, ты  изумительная!..  Я  все  слышала...
Простишь ты меня, простишь ты меня, Катя?.. Катя?..
   Екатерина  Дмитриевна  осторожно  высвободилась,   подошла   к   столу,
поправила морщину на скатерти и сказала:
   - Я исполнила твое приказание, Даша.
   - Катя, простишь ты меня когда-нибудь?
   - Ты была права, Даша. Так лучше, как вышло.
   - Ничего я не была права! Я от злости... Я от злости... А теперь  вижу,
что тебя никто не смеет осуждать. Пускай мы все страдаем, пускай нам будет
больно, но ты - права, я это чувствую, ты  права  во  всем.  Прости  меня,
Катя.
   У Даши катились крупные, как горох, слезы. Она стояла позади, на шаг от
сестры, и говорила громким шепотом:
   - Если ты не простишь, - я больше не хочу жить.
   Екатерина Дмитриевна быстро повернулась к ней:
   - Что ты еще хочешь от  меня?  Тебе  хочется,  чтобы  все  опять  стало
благополучно и душевно... Так я тебе скажу... Я потому  лгала  и  молчала,
что только этим и можно было продлить еще немного нашу  жизнь  с  Николаем
Ивановичем... А вот теперь - конец. Поняла? Я Николая Ивановича  давно  не
люблю и давно ему неверна. А Николай Иванович любит меня или не любит - не
знаю, но он мне не близок. Поняла? А ты, как зяблик, все голову под  мышку
прячешь, чтобы не видеть страшных вещей. Я их видела и знала,  но  жила  в
этой мерзости, потому что - слабая женщина. Я видела, как тебя  эта  жизнь
тоже затягивает. Я старалась сберечь тебя, запретила Бессонову приезжать к
нам... Это было еще до того, как он... Ну, все равно... Теперь всему этому
конец...
   Екатерина Дмитриевна вдруг подняла голову,  прислушиваясь.  У  Даши  со
страха похолодела  спина.  В  дверях,  из-за  портьеры,  боком,  появлялся
Николай Иванович. Руки его были спрятаны за спиной.
   - Бессонов? - спросил он, с улыбкой покачивая головой, и продвинулся  в
столовую.
   Екатерина Дмитриевна не ответила. На щеках ее  выступили  пятна,  глаза
высохли. Она стиснула рот.
   - Ты, кажется, думаешь, Катя, что наш разговор окончен. Напрасно.
   Он продолжал улыбаться:
   - Даша, оставь нас одних, пожалуйста.
   - Нет, я не уйду. - И Даша стала рядом с сестрой.
   - Нет, ты уйдешь, если я тебя попрошу.
   - Нет, не уйду.
   - В таком случае мне придется удалиться из дома.
   - Удаляйся, - глядя на него с яростью, ответила Даша.
   Николай Иванович побагровел, но сейчас же в  глазах  мелькнуло  прежнее
выражение - веселенького сумасшествия.
   - Тем лучше, оставайся. Вот в чем дело, Катя... Я сейчас сидел там, где
ты меня оставила, и, в сущности говоря, за несколько минут пережил то, что
трудно вообще переживаемо...  Я  пришел  к  выводу,  что  мне  нужно  тебя
убить... Да, да...
   При этих словах Даша быстро прижалась  к  сестре,  обхватив  ее  обеими
руками. У Екатерины Дмитриевны презрительно задрожали губы:
   - У тебя истерика... Тебе нужно принять валерьянку, Николай Иванович...
   - Нет, Катя, на этот раз - не истерика...
   - Тогда делай то, за чем пришел, -  крикнула  она,  оттолкнув  Дашу,  и
подошла к Николаю Ивановичу вплоть. - Ну, делай. В лицо тебе  говорю  -  я
тебя не люблю.
   Он попятился, положил на скатерть  вытащенный  из-за  спины  маленький,
"дамский" револьвер, запустил концы пальцев в рот, укусил их, повернулся и
пошел к двери. Катя глядела ему вслед. Не оборачиваясь, он проговорил:
   - Мне больно... Мне больно...
   Тогда она кинулась к нему, схватила его за плечи, повернула к себе  его
лицо:
   - Врешь... Ведь врешь... Ведь ты и сейчас врешь...
   Но он замотал головой и ушел. Екатерина Дмитриевна присела у стола:
   - Вот, Дашенька, - сцена из третьего акта, с выстрелом. Я уеду от него.
   - Катюша... Господь с тобой.
   - Уйду, не хочу так жить.  Через  пять  лет  стану  старая,  будет  уже
поздно. Не могу больше жить так... Гадость, гадость!
   Она закрыла лицо руками, опустила его в локти  на  стол.  Даша,  присев
рядом, быстро и  осторожно  целовала  ее  в  плечо.  Екатерина  Дмитриевна
подняла голову:
   - Ты думаешь - мне его не жалко?  Мне  всегда  его  жалко.  Но  ты  вот
подумай, - пойду сейчас  к  нему,  и  будет  у  нас  длиннейший  разговор,
насквозь  фальшивый...  Точно  бес  какой-то  всегда  между  нами  кривит,
фальшивит. Все равно как играть на расстроенном рояле, так  и  с  Николаем
Ивановичем разговаривать... Нет, я уеду... Ах, Дашенька, если бы ты знала,
какая у меня тоска!
   К концу вечера Екатерина Дмитриевна все же пошла в кабинет.
   Разговор с мужем был долгий, говорили оба тихо  и  горестно,  старались
быть честными, не щадили друг друга, и  все  же  у  обоих  осталось  такое
чувство, что ничего этим разговором не  достигнуто,  и  не  понято,  и  не
спаяно.
   Николай Иванович, оставшись один, до рассвета сидел у стола и  вздыхал.
За эти часы, как впоследствии узнала Катя, он продумал и  пересмотрел  всю
свою жизнь. Результатом было огромное письмо жене, которое кончалось  так:
"Да, Катя, мы все в нравственном тупике. За последние пять лет у  меня  не
было ни одного сильного чувства, ни одного крупного движения. Даже  любовь
к  тебе  и  женитьба  прошли  точно  впопыхах.  Существование  -   мелкое,
полуистерическое; под непрерывным наркозом. Выходов два - или покончить  с
собой, или разорвать эту лежащую на моих  мыслях,  на  чувствах,  на  моем
сознании душевную пелену. Ни того, ни другого сделать я не в состоянии..."
   Семейное несчастье произошло так внезапно и домашний мир развалился  до
того легко и окончательно, что Даша была оглушена, и думать о себе ей и  в
голову не приходило; какие уже там девичьи настроения, - чепуха,  страшная
коза на стене, вроде той, что давным-давно нянька показывала им с Катей.
   Несколько раз на  дню  Даша  подходила  к  Катиной  двери  и  скреблась
пальцем. Катя отвечала:
   - Дашенька, если можешь, оставь меня одну, пожалуйста.
   Николай Иванович в эти дни должен был выступать в суде. Он уезжал рано,
завтракал и обедал в ресторане, возвращался ночью. Его речь в защиту  жены
акцизного чиновника Ладникова, Зои Ивановны, зарезавшей ночью, в  постели,
на Гороховой улице, своего любовника, сына  петербургского  домовладельца,
студента Шлиппе, потрясла судей и весь зал. Дамы рыдали.  Обвиняемая,  Зоя
Ивановна, билась головой о спинку скамейки и была оправдана.
   Николай Иванович, бледный, с провалившимися глазами,  был  окружен  при
выходе из  суда  толпой  женщин,  которые  бросали  цветы,  взвизгивали  и
целовали ему руки. Из суда он приехал домой и объяснился с Катей с  полной
душевной размягченностью.
   У Екатерины Дмитриевны оказались  сложенными  чемоданы.  Он  по  чистой
совести посоветовал ей поехать на юг Франции и дал на  расходы  двенадцать
тысяч. Сам же он, тоже во время разговора, решил передать дела помощнику и
поехать в Крым - отдохнуть и собраться с мыслями.
   В сущности, было неясно и неопределенно - разъезжаются ли они на  время
или навсегда и кто кого покидает?  Эти  острые  вопросы  были  старательно
заслонены суетой отъезда.
   О Даше они забыли. Екатерина Дмитриевна спохватилась только в последнюю
минуту, когда, одетая в серый дорожный  костюм,  в  изящной  шапочке,  под
вуалькой, похудевшая,  грустная  и  милая,  увидела  Дашу  в  прихожей  на
сундуке. Даша болтала ногой и ела хлеб с мармеладом,  потому  что  сегодня
обед заказать забыли.
   - Родной мой, Данюша, - говорила Екатерина Дмитриевна, целуя  ее  через
вуальку, - ты-то как же? Хочешь, поедем со мной.
   Но Даша сказала, что останется одна в квартире с Великим Моголом, будет
держать экзамены и в конце мая поедет на все лето к отцу.



        9

   Даша осталась одна в доме. Большие комнаты казались ей теперь неуютными
и вещи в них - лишними. Даже кубические  картины  в  гостиной  с  отъездом
хозяев перестали пугать и поблекли. Мертвыми складками висели портьеры.  И
хотя Великий Могол каждое утро молча, как привидение, бродила по комнатам,
отряхивая пыль метелкой из петушиных перьев, все же словно иная, невидимая
пыль все гуще покрывала дом.
   В комнате сестры можно было, как по  книге,  прочитать  все,  чем  жила
Екатерина  Дмитриевна.  Вот  в  углу  маленький   мольбертик   с   начатой
картиночкой, - девушка в белом венке и  с  глазами  в  пол-лица.  За  этот
мольбертик Екатерина Дмитриевна уцепилась было, чтобы как-нибудь вынырнуть
из бешеной суеты,  но,  конечно,  не  удержалась.  Вот  старинный  рабочий
столик, в беспорядке набитый начатыми  рукоделиями,  пестрыми  лоскутками,
все не окончено и заброшено, - тоже попытка. Такой же беспорядок в книжном
шкафу, - видно,  что  начали  прибирать  и  бросили.  И  повсюду  брошены,
засунуты  наполовину  разрезанные  книги,  йоги,  популярные   лекции   по
антропософии, стишки, романы. Сколько попыток и бесплодных  усилий  начать
добрую жизнь! На туалетном столе Даша нашла серебряный блокнотик, где было
записано: "Рубашек 24, лифчиков 8, лифчиков кружевных 6...  Для  Керенских
билеты на "Дядю Ваню"..." И затем, крупным детским почерком: "Даше  купить
яблочный торт".
   Даша вспомнила - яблочный торт так никогда и не был куплен. Ей до  слез
стало жалко сестру. Ласковая, добрая, слишком деликатная для  этой  жизни,
она цеплялась за вещи и вещицы,  старалась  укрепиться,  оберечь  себя  от
дробления и разрушения, но нечем и некому было помочь.
   Даша вставала рано, садилась за книги и сдавала экзамены, почти  все  -
"отлично". К телефону, без устали  звонившему  в  кабинете,  она  посылала
Великого Могола, которая  отвечала  неизменно;  "Господа  уехали,  барышня
подойти не могут".
   Целые вечера Даша играла на рояле. Музыка не возбуждала ее, как прежде,
не хотелось чего-то неопределенного и  не  замирало  мечтательное  сердце.
Теперь, сидя строго и мирно перед тетрадью нот, озаренная  с  боков  двумя
свечками, Даша словно очищала себя торжественными звуками, наполнявшими до
последних закоулков весь этот пустынный дом.
   Иногда среди музыки являлись маленькие враги - непрошеные воспоминания.
Даша опускала руки и хмурилась. Тогда в доме  становилось  так  тихо,  что
было слышно, как потрескивала свеча. Затем Даша шумно вздыхала, и вновь ее
руки с силой касались холодных клавиш, а маленькие  враги,  точно  пыль  и
листья, гонимые ветром, летели из большой  комнаты  куда-нибудь  в  темный
коридор, за шкафы и картонки... Было навек покончено с той Дашей,  которая
звонила у подъезда Бессонова  и  говорила  беззащитной  Кате  злые  слова.
Ополоумевшая девчонка чуть было не натворила бед. Удивительное дело! Будто
один свет в окошке - любовные настроения, и любви-то никакой не было.
   Часов в одиннадцать Даша закрывала рояль, задувала свечи и шла спать, -
все это делалось без колебаний, деловито. За  это  время  она  решила  как
можно скорее начать самостоятельную жизнь -  самой  зарабатывать  и  взять
Катю к себе.
   В конце мая, едва сдав экзамены, Даша поехала к отцу через  Рыбинск  по
Волге.  Вечером,  прямо  с  железной  дороги,  она  села  на  белый,  ярко
освещенный среди ночи и темной воды пароход, разобрала в чистенькой  каюте
вещи,  заплела  косу,  подумала,  что  самостоятельная  жизнь   начинается
неплохо, и, положив под голову локоть и улыбаясь от счастья,  заснула  под
мерное дрожание машины.
   Разбудили ее тяжелые шаги и беготня  по  палубе.  Сквозь  жалюзи  лился
солнечный свет, играя на красном дереве  рукомойника  жидкими  переливами.
Ветерок,  отдувавший  чесучовую  штору,  пахнул  медовыми   цветами.   Она
приоткрыла  жалюзи.  Пароход  стоял   у   пустынного   берега,   где   под
свежеобвалившейся, в корнях и  комьях,  невысокой  кручей  стояли  возы  с
сосновыми ящиками. У воды, расставив худые, с  толстыми  коленками,  ноги,
пил коричневый жеребенок. На круче красным крестом торчала маячная веха.
   Даша соскочила с койки, развернула на полу тэб и, набрав  полную  губку
воды, выжала ее на себя. Стало до того свежо и боязно,  что  она,  смеясь,
начала поджимать к животу колени. Потом  надела  приготовленные  с  вечера
белые чулки, белое платье и белую шапочку, - все это сидело на ней  ловко,
- и, чувствуя себя независимой, сдержанная, но страшно  счастливая,  вышла
на палубу.
   По всему белому пароходу играли жидкие отсветы солнца, на  воду  больно
было смотреть, - река сияла и переливалась. На дальнем  берегу,  гористом,
белела, по пояс в березах, старенькая колокольня.
   Когда пароход отчалил и, описав полукруг, побежал вниз,  навстречу  ему
медленно двигались берега. Из-за бугров,  точно  завалившись,  выглядывали
кое-где потемневшие соломенные крыши изб. В небе стояли кучевые  облака  с
синеватыми днищами, и от них в небесно-желтоватую бездну реки падали белые
тени.
   Даша сидела в плетеном кресле, положив ногу на ногу, обхватив колено, и
чувствовала, как  сияющие  изгибы  реки,  облака  и  белые  их  отражения,
березовые холмы, луга и струи воздуха, то  пахнущие  болотной  травой,  то
сухостью вспаханной земли, медовой кашкой и полынью, текут сквозь нее, - и
тихим восторгом ширится сердце.
   Какой-то  человек  медленно  подошел,  остановился  сбоку  у  перил  и,
кажется, поглядывал. Даша несколько раз забывала про него, а он все стоял.
Тогда она твердо решила не оборачиваться, но у  нее  был  слишком  горячий
нрав, чтобы спокойно переносить  такое  разглядывание.  Она  покраснела  и
быстро, гневно обернулась. Перед ней стоял Телегин, держась за  столбик  и
не решаясь  ни  подойти,  ни  заговорить,  ни  скрыться.  Даша  неожиданно
засмеялась, - он ей напомнил что-то неопределенно веселое и доброе.  Да  и
весь Иван Ильич, широкий, в белом кителе,  сильный  и  застенчивый,  точно
необходимым  завершением  появился  из  всего  этого  речного  покоя.  Она
протянула ему руку. Телегин сказал:
   - Я видел, как вы садились на пароход. В сущности, мы ехали  с  вами  в
одном вагоне от Петербурга. Но я не  решался  подойти,  -  вы  были  очень
озабочены... Я вам не мешаю?
   - Садитесь, - она пододвинула ему плетеное кресло, - еду к отцу,  а  вы
куда?
   - Я-то, в сущности говоря, еще не знаю. Пока - в Кинешму, к родным.
   Телегин сел рядом и снял шляпу. Брови  его  сдвинулись,  по  лбу  пошли
морщины. Суженными глазами он глядел на воду, вогнутой, пенящейся  дорогой
выбегавшую из-под парохода. Над ней за кормой летели острокрылые  мартыны,
падали на воду, взлетали с хриплыми, жалобными криками и,  далеко  отстав,
кружились и дрались над плывущей хлебной коркой.
   - Приятный день, Дарья Дмитриевна.
   - Такой день, Иван Ильич, такой день! Я сижу и думаю:  как  из  ада  на
волю вырвалась! Помните наш разговор на улице?
   - Помню до последнего слова, Дарья Дмитриевна.
   - После этого такое началось, не дай бог! Я вам как-нибудь расскажу.  -
Она задумчиво покачала головой. - Вы были единственным человеком,  который
не сходил с ума в Петербурге, так мне представляется. - Она  улыбнулась  и
положила ему руку на  рукав.  У  Ивана  Ильича  испуганно  дрогнули  веки,
поджались губы. - Я вам очень  доверяю,  Иван  Ильич.  Вы  очень  сильный?
Правда?
   - Ну, какой же я сильный.
   - И верный человек. - Даша почувствовала, что все мысли  ее  -  добрые,
ясные и любовные, и такие же добрые, верные и сильные мысли были  у  Ивана
Ильича. И особая радость была в том, чтобы говорить - выражать  прямо  эти
светлые волны чувств, подходящие к  сердцу.  -  Мне  представляется,  Иван
Ильич, что если вы любите, то мужественно, уверенно.  А  если  чего-нибудь
захотите, то не отступитесь.
   Не отвечая, Иван Ильич медленно полез в карман,  вытащил  оттуда  кусок
хлеба и стал бросать птицам. Целая стая белых мартынов с тревожным  криком
кинулась ловить крошки. Даша и Иван Ильич поднялись с кресел и  подошли  к
борту.
   - Вот этому киньте, - сказала Даша, - смотрите, какой голодный.
   Телегин далеко в воздух швырнул остаток хлеба. Жирный головастый мартын
скользнул на недвигающихся, распластанных, как ножи,  крыльях,  налетел  и
промахнулся, и сейчас же штук десять их понеслось вслед за падающим хлебом
до самой воды, теплой пеной бьющейся из-под борта. Даша сказала:
   - Мне хочется быть, знаете, какой женщиной? На будущий год кончу курсы,
начну зарабатывать много денег, возьму жить к  себе  Катю.  Увидите,  Иван
Ильич.
   Во время этих слов Телегин морщился, удерживался и наконец раскрыл рот,
с крепким, чистым рядом крупных зубов, и захохотал так весело, что взмокли
ресницы. Даша вспыхнула, но и у нее запрыгал подбородок, и  не  хотела,  а
рассмеялась, так же как Телегин, сама не зная чему.
   - Дарья Дмитриевна, - проговорил он наконец, -  вы  замечательная...  Я
вас боялся до смерти... Но вы прямо замечательная!
   - Ну, вот что - идемте завтракать, - сказала Даша сердито.
   - С удовольствием.
   Иван Ильич велел  вынести  столик  на  палубу  и,  глядя  на  карточку,
озабоченно стал скрести чисто выбритый подбородок.
   - Что вы думаете, Дарья Дмитриевна, относительно бутылки легкого белого
вина?
   - Немного выпью с удовольствием.
   - Белого или красного?
   Даша так же деловито ответила!
   - Или то, или другое.
   - В таком случае - выпьем шипучего.
   Мимо  плыл  холмистый  берег  с  атласно-зелеными   полосами   пшеницы,
зелено-голубыми - ржи и розоватыми - зацветающей  гречихи.  За  поворотом,
над глинистым обрывом, на навозе, под шапками соломы,  стояли  приземистые
избы, отсвечивая  окошечками.  Подальше  -  десяток  крестов  деревенского
кладбища и шестикрылая, как  игрушечная,  мельница  с  проломанным  боком.
Стайка мальчишек бежала  вдоль  кручи  за  пароходом,  кидая  камнями,  не
долетавшими даже до воды. Пароход повернул, и на пустынном берегу - низкий
кустарник и коршуны над ним.
   Теплый ветерок поддувал под белую скатерть, под платье Даши. Золотистое
вино в граненых больших рюмках казалось божьим даром.  Даша  сказала,  что
завидует Ивану Ильичу, - у него есть свое дело, уверенность в жизни, а вот
ей еще полтора года корпеть над книгами, и притом такое несчастье, что она
- женщина. Телегин, смеясь, ответил:
   - А меня ведь с завода выгнали.
   - Что вы говорите?
   - В двадцать четыре часа, чтобы духу не было.  Иначе,  зачем  бы  я  на
пароходе оказался. Вы разве не слышали, какие у нас дела творились?
   - Нет, нет...
   - Я-то вот дешево отделался. Да... -  Он  помолчал,  положив  локти  на
скатерть. - Вот, подите же, до чего у нас все делается глупо и бездарно  -
на редкость. И черт знает какая слава о нас  идет,  о  русских.  Обидно  и
совестно. Подумайте, -  талантливый  народ,  богатейшая  страна,  а  какая
видимость? Видимость: наглая писарская  рожа.  Вместо  жизни  -  бумага  и
чернила. Вы не можете себе представить, сколько у нас изводится  бумаги  и
чернил. Как начали отписываться при Петре Первом, так до сих пор не  можем
остановиться. И ведь, оказывается, кровавая вещь  -  чернила,  представьте
себе.
   Иван Ильич отодвинул стакан  с  вином  и  закурил.  Ему,  видимо,  было
неприятно рассказывать все дальнейшее.
   - Ну, да что вспоминать. Думать надо, что и у нас  когда-нибудь  хорошо
будет, не хуже, чем у людей.
   Весь этот день Даша  и  Иван  Ильич  провели  на  палубе.  Постороннему
наблюдателю показалось бы, что они  говорят  чепуху,  но  это  происходило
оттого, что они разговаривали шифром. Слова, самые обычные, таинственно  и
непонятно получали двойной  смысл,  и  когда  Даша,  указывая  глазами  на
пухленькую  барышню,  с  отдувающимся  за  спиной  лиловым  шарфом,  и  на
сосредоточенно шагающего рядом с ней второго помощника капитана, говорила:
"Смотрите, Иван Ильич, у них, кажется, дело идет на  лад",  -  нужно  было
понимать: "Если бы у нас с вами что-нибудь случилось - было бы  совсем  не
так". Никто из них не мог бы вспомнить по чистой совести, что он  говорил,
но Ивану Ильичу казалось, что Даша гораздо умнее, тоньше и  наблюдательнее
его; Даше казалось, что Иван Ильич добрее ее, лучше, умнее раз в тысячу.
   Даша  собиралась  несколько  раз  с  духом,  чтобы  рассказать  ему   о
Бессонове, но раздумывала; солнце грело колени, ветер касался щеки,  плеч,
шеи, словно круглыми и ласковыми пальцами. Даша думала:
   "Нет, расскажу ему завтра. Пойдет дождик - тогда расскажу".
   Даша, любившая наблюдать и наблюдательная, как  все  женщины,  знала  к
концу дня приблизительно всю подноготную  про  всех  едущих  на  пароходе.
Ивану Ильичу казалось это почти чудом.
   Про декана Петербургского университета, угрюмого  человека  в  дымчатых
очках и крылатке, Даша решила почему-то, что это крупный пароходный шулер.
И, хотя Иван Ильич знал, что это декан, теперь ему тоже запало  подозрение
- не шулер ли это? Вообще его представление о действительности пошатнулось
за этот день. Он чувствовал не то головокружение, не то сон в яви и, почти
не в силах выдерживать время от времени подступающую волну любви ко всему,
что видит и слышит, присматривался - хорошо бы сейчас, например, броситься
в воду вон за той стриженой девочкой, если она  упадет  за  борт.  Вот  бы
упала!
   В первом часу ночи Даша до того сразу и сладко захотела спать, что едва
дошла до каюты и, прощаясь в дверях, сказала, зевая:
   - Покойной ночи. Смотрите присматривайте за шулером-то.
   Иван  Ильич  сейчас  же  пошел  в  рубку  первого  класса,  где  декан,
страдающий  бессонницей,  читал  сочинения  Дюма-отца,  поглядел  на  него
некоторое время, подумал, что это прекрасный человек, несмотря на то,  что
шулер, затем вернулся  в  ярко  освещенный  коридор,  где  пахло  машиной,
лакированным деревом, духами Даши, на цыпочках прошел мимо ее  двери  и  у
себя в каюте, повалившись на спину на койку и закрыв глаза,  почувствовал,
что весь потрясен, весь полон звуками, запахами, жаром  солнца  и  острой,
как боль в сердце, радостью.
   В седьмом часу утра его разбудил рев  парохода.  Подходили  к  Кинешме.
Иван Ильич быстро оделся и выглянул в коридор. Все двери были закрыты, все
еще спали. Спала и Даша. "Мне слезть  необходимо,  иначе  получается  черт
знает что", - подумал Иван Ильич и вышел на палубу,  глядя  на  эту  самую
некстати подоспевшую Кинешму на крутом и  высоком  берегу,  с  деревянными
лестницами, с деревянными, точно кое-как нагороженными домишками и  яркими
по-утреннему, желтовато-зелеными липами  городского  парка,  с  неподвижно
висящим облаком пыли над возами, тянущимися по городскому спуску.  Матрос,
твердо ступая по палубе пятками босых  ног,  появился  с  рыжим  чемоданом
Телегина.
   - Нет, нет, я передумал, назад несите, -  взволнованно  проговорил  ему
Иван Ильич, - я, видите ли, до Нижнего решил ехать. В  Кинешму  мне  и  не
особенно было нужно. Вот сюда ставьте, под койку. Благодарю вас, голубчик.
   В каюте Иван Ильич просидел часа три, придумывая,  как  объяснить  Даше
свой, по его пониманию, пошлый и навязчивый поступок,  и  было  ясно,  что
объяснить невозможно: ни соврать, ни сказать правду.
   В одиннадцатом часу, раскаиваясь, ненавидя и презирая себя, он появился
на палубе, - руки за спиной, походочка какая-то ныряющая, лицо  фальшивое,
- словом, тип пошляка. Но, обойдя кругом палубу  и  не  найдя  Даши,  Иван
Ильич взволновался, стал заглядывать повсюду. Даши не было нигде.  У  него
пересохло во рту. Очевидно, что-то случилось. И вдруг он  прямо  наткнулся
на нее. Даша сидела на вчерашнем месте,  в  плетеном  кресле,  грустная  и
тихая. На коленях у нее лежали книжка  и  груша.  Она  медленно  повернула
голову к Ивану Ильичу, глаза ее расширились,  точно  от  испуга,  залились
радостью, на щеки взошел румянец, груша покатилась с колен.
   - Вы здесь? Не слезли? - проговорила она тихо.
   Иван Ильич проглотил волнение, сел рядом и сказал глухим голосом:
   - Не знаю, как вы взглянете на мой поступок, но я намеренно не вылез  в
Кинешме.
   - Как я посмотрю на  ваш  поступок?  Ну,  этого  я  не  скажу.  -  Даша
засмеялась и неожиданно, так что  у  Ивана  Ильича  снова  на  весь  день,
сильнее вчерашнего, пошла кружиться голова, положила  ему  в  ладонь  свою
руку просто и нежно.



        10

   На самом деле на механическом заводе произошло следующее.  В  дождливый
вечер, затянувший ветреными облаками фосфорическое небо, в узком переулке,
вонючем и грязном той особенной,  угольно-железной  грязью,  какою  бывают
сплошь залиты прилегающие к большим заводам улицы, в толпе рабочих, идущих
после свистка по домам, появился неизвестный человек в резиновом  плаще  с
поднятым капюшоном.
   Некоторое время он шел вслед за всеми, затем остановился  и  направо  и
налево стал раздавать листки, говоря вполголоса:
   - От Центрального Комитета... Прочтите, товарищи.
   Рабочие на ходу брали листки и прятали в карманы и под шапки.
   Когда человек в резиновом плаще роздал почти все листочки, около  него,
сильно протиснувшись плечом сквозь толпу, появился  сторож  и,  проговорив
поспешно: "Погоди-ка", - схватил сзади  за  плащ.  Но  человек,  мокрый  и
скользкий, вывернулся и побежал. Раздался резкий свисток, в ответ издалека
заверещал другой. По редеющей толпе прошел  глухой  говор.  Но  дело  было
сделано, и человек в плаще исчез.
   Дня через два на механическом заводе, неожиданно для  администрации,  с
утра не стал на работу слесарный цех и предъявил требования,  не  особенно
серьезные, но решительные.
   По длинным заводским корпусам, мутно освещенным сквозь грязные  окна  и
закопченные стеклянные крыши, полетели, как искорки, неопределенные фразы,
замечания и злые словечки. Рабочие, стоя у станков, странно поглядывали на
проходящее  начальство  и  в  сдержанном  возбуждении   ждали   дальнейших
указаний.
   Старшему мастеру Павлову, доносчику и нашептывателю, вертевшемуся около
гидравлического  пресса,  нечаянно  раздавили   всю   ступню   раскаленной
болванкой. Он дико закричал, и тогда по заводу  пошел  слух,  что  кого-то
убили. В девять часов на заводской двор, как буря, влетел огромный лимузин
главного инженера.
   Иван Ильич Телегин, придя в обычный час в литейную, огромную  постройку
в виде цирка, с разбитыми кое-где стеклами,  с  висящими  цепями  мостовых
кранов, с плавильными горнами у  стен  и  земляным  полом,  остановился  в
дверях,  передернул  плечами  от  утреннего  холодка  и  за  руку   весело
поздоровался с подошедшим мастером Пунько.
   В литейной был получен спешный заказ на моторные станины, и Иван  Ильич
заговорил с Пунько о предстоящей работе, деловито и вдумчиво  советуясь  с
ним о тех вещах, которые были для  них  обоих  несомненны.  Эта  маленькая
хитрость вела к тому, что Пунько, поступивший в  литейную  пятнадцати  лет
тому назад простым чернорабочим, а теперь - старший мастер,  очень  высоко
ставивший свои знания и опыт, остался вполне  доволен  беседой,  самолюбие
его было удовлетворено, а Телегин был уверен, что если Пунько доволен,  то
работа пойдет споро.
   Обойдя литейную, Иван Ильич поговорил с литейщиками и  формовщиками,  с
каждым  тем  полушутливо-товарищеским  тоном,   который   наиболее   точно
определял их взаимоотношения: мы оба  стоим  на  одной  работе,  значит  -
товарищи, но я инженер, вы рабочий, и по существу мы - враги, но  так  как
мы друг друга уважаем, то нам ничего не остается, как подшучивать друг над
другом.
   К одному из горнов, стуча спускающейся  цепью,  подкатил  кран.  Филипп
Шубин и Иван Орешников, мускулистые и рослые  рабочие,  один  -  черный  с
проседью и в круглых очках, другой -  с  кудрявой  бородой,  со  светлыми,
повязанными  ремешком  волосами,  голубоглазый  и   атлетически   сильный,
принялись: один - ломом отдирать каменную доску, с лицевой стороны  горна,
другой - наводить на белый от жара высокий тигель клещи.  Цепь  затрещала,
тигель подался и, шипя, светясь и роняя корки нагара, поплыл по воздуху  к
середине мастерской.
   - Стоп, - сказал Орешников, - снижай.
   Опять  загромыхала  лебедка,  тигель  опустился,  ослепительная   струя
бронзы, раскидывая лопающиеся зеленые  звезды,  озаряя  оранжевым  заревом
шатровый  потолок  мастерской,   полилась   под   землю.   Запахло   гарью
приторно-сладкой меди.
   В  это  время  двустворчатые  двери,   ведущие   в   соседний   корпус,
распахнулись, и в литейную быстро и решительно  вошел  молодой  рабочий  с
бледным и злым лицом.
   - Кончай работу... Снимайся! - крикнул он отрывистым, жестким голосом и
покосился на Телегина. - Слышали? Али нет?
   - Слышали, слышали, не кричи, - ответил  Орешников  спокойно  и  поднял
голову к лебедке: - Дмитрий, не спи, вытравливай.
   - Ну, слышали - понимайте сами, второй раз просить не станем, -  сказал
рабочий, сунул руки в карманы и, бойко повернувшись, вышел.
   Иван Ильич, присев над свежей отливкой,  осторожно  расковыривал  землю
куском проволоки. Пунько, сидя на высоком стуле у дверей перед  конторкой,
быстро начал гладить серую козлиную бородку и сказал, бегая глазами:
   - Хочешь не хочешь; значит, а дело бросай.  А  ребятишек  чем  кормить,
если тебе по шапке дадут с завода, об этом молодцы эти думают али нет?
   - Этих делов ты бы  лучше  не  касался,  Василий  Степаныч,  -  ответил
Орешников густым голосом.
   - То есть это как же - не касаться?
   - Так это наша каша. Ты-то уж забежишь к начальству, в глаза  прыгнешь.
По этому случаю - молчи.
   -  Из-за  чего  забастовка?  -  спросил,  наконец,  Телегин.  -   Какие
требования?..
   Орешников, на которого он взглянул, отвел глаза. Пунько ответил:
   - Слесаря забастовали. На  прошлой  неделе  у  них  шестьдесят  станков
перевели на  сдельную  работу,  для  пробы.  Ну,  вот  и  получается,  что
недорабатывают, сверхурочные часы приходится выстаивать. Да  у  них  целый
список в шестом корпусе на двери прибит, требования разные, небольшие.
   Он сердито обмакнул  перо  в  пузырек  и  принялся  сводить  ведомость.
Телегин заложил руки за спину, прошелся вдоль горнов, потом сказал,  глядя
в круглое отверстие, за которым в белом нестерпимом огне танцевала, ходила
змеями кипящая бронза:
   - Орешников, как бы штука-то эта у нас не перестоялась, а?
   Орешников, не отвечая, снял кожаный  фартук,  повесил  его  на  гвоздь,
надел барашковую шапку и длинный добротный  пиджак  и  проговорил  густым,
наполнившим всю мастерскую басом:
   - Снимайтесь, товарищи. Приходите в шестой корпус, к средним дверям.
   И пошел к выходу. Рабочие молча побросали инструменты, кто спустился  с
лебедки, кто вылез из ямы в полу, и толпою  двинулись  за  Орешниковым.  И
вдруг  в  дверях  что-то  произошло,  -  раздался  срывающийся   на   визг
исступленный голос:
   -  Пишешь?..  Пишешь,  сукин  сын?..  На,  записывай   меня!..   Доноси
начальству!..  -  Это  кричал  на   Пунько   формовщик,   Алексей   Носов;
изможденное, давно не бритое лицо его, с провалившимися  мутными  глазами,
прыгало и перекашивалось, на тонкой  шее  надулась  жила;  крича,  он  бил
черным кулаком в край конторки: - Кровопийцы!.. Мучители!..  Найдем  и  на
вас ножик!..
   Тогда Орешников схватил Носова за туловище, легко отодрал от конторки и
повел к дверям. Тот сразу стих. Мастерская опустела.
   К полудню забастовал  весь  завод.  Ходили  слухи,  что  неспокойно  на
Обуховском и Невском машиностроительном. Рабочие большими группами  стояли
на заводском дворе и ждали, к чему  поведут  переговоры  администрации  со
стачечным комитетом.
   Заседали в конторе. Администрация струсила и шла на  уступки.  Задержка
теперь была только за дверцей в дощатом заборе, которую рабочие  требовали
открыть, иначе им приходится обходом  месить  четверть  версты  по  грязи.
Дверца никому, в сущности, была не нужна,  но  дело  пошло  на  самолюбие,
администрация вдруг уперлась, и начались длинные прения. И в это время  по
телефону  из  министерства  внутренних  дел  получили   приказ:   отказать
стачечному комитету во всех требованиях и, впредь до особого распоряжения,
ни в какие разговоры с ним не вступать.
   Приказ этот настолько портил все дело, что старший  инженер  немедленно
умчался в город  для  объяснений.  Рабочие  недоумевали,  настроение  было
скорее мирное. Несколько инженеров, выйдя к толпе, объяснялись,  разводили
руками. Кое-где раздавался даже смех. Наконец на крыльце конторы  появился
огромный, тучный, седой инженер Бульбин и  прокричал  на  весь  двор,  что
переговоры отложены на завтра.
   Иван Ильич, пробыв в мастерской до вечера и видя, что горны  все  равно
погаснут, почесал в затылке и поехал домой. В столовой сидели футуристы и,
оказывается, живо интересовались тем, что  делается  на  заводе.  Но  Иван
Ильич ничего  рассказывать  не  стал,  задумчиво  сжевал  подложенные  ему
Елизаветой Киевной бутерброды и ушел к себе, заперся на ключ и лег спать.
   На следующий день, подъезжая к заводу, он еще издали увидал,  что  дело
неладно. По всему переулку стояли кучки рабочих и совещались. Около  ворот
собралась  огромная  толпа  в  несколько  сот  человек   и   гудела,   как
потревоженный улей.
   Иван Ильич был в мягкой шляпе и штатском пальто, на  него  не  обращали
внимания, и он, прислушиваясь к  отдельным  кучкам  спорящих,  узнал,  что
ночью был арестован весь стачечный  комитет,  что  и  сейчас  продолжаются
аресты  среди  рабочих,  что  выбран  новый   комитет,   что   требования,
предъявленные ими теперь, - уже  политические,  что  весь  заводской  двор
полон казаками, и, говорят, был дан  приказ  разогнать  толпу,  но  казаки
будто бы отказались, и что, наконец, Обуховский, Невский судостроительный,
Французский и несколько мелких заводов присоединились к забастовке.
   Иван Ильич решил пробраться в контору - узнать новости, но с величайшим
трудом протискался только до ворот. Там, около знакомого сторожа  Бабкина,
угрюмого  человека,  в  огромном  тулупе,  стояли  два  рослых  казака   в
надвинутых на ухо бескозырках и с бородами на две стороны. Весело и дерзко
поглядывали они  на  невыспавшиеся,  нездоровые  лица  рабочих,  были  оба
румяны, сыты и, должно быть, ловки драться и зубоскалить.
   "Да, эти мужики стесняться не станут", - подумал Иван Ильич  и  захотел
было войти во двор, но ближайший к нему казак загородил дорогу и,  в  упор
глядя дерзкими глазами, сказал:
   - Куда? Осади!
   - Мне нужно пройти в контору, я инженер.
   - Осади, говорят!
   Тогда из толпы послышались голоса:
   - Нехристи! Опричники!
   - Мало вами нашей крови пролито!
   - Черти сытые! Помещики!
   В это время в  первые  ряды  протискался  низенький  прыщавый  юноша  с
большим и кривым носом, в огромном, не по росту, пальто и неловко  надетой
высокой шапке на курчавых волосах. Помахивая слабой рукой,  он  заговорил,
картавя:
   - Товарищи казаки! Разве мы не  все  русские?  На  кого  вы  поднимаете
оружие? На своих же братьев. Разве мы ваши враги, чтобы нас расстреливать?
Чего мы хотим? Мы хотим счастья  всем  русским.  Мы  хотим,  чтобы  каждый
человек был свободен. Мы хотим уничтожить произвол...
   Казак, поджав губы, презрительно  оглядел  с  головы  до  ног  молодого
человека, повернулся и  зашагал  в  ворота.  Другой  ответил  внушительно,
книжным голосом:
   -  Никаких  бунтов  допустить  мы  не  можем,  потому  что  мы  присягу
принимали.
   Тогда первый, очевидно, придумав ответ, крикнул курчавому юноше:
   - Братья, братья... Штаны-то подтяни, потеряешь.
   И оба казака засмеялись.
   Иван Ильич отодвинулся от ворот, движением толпы его понесло в сторону,
к забору,  где  валялся  заржавленный  чугунный  лом.  Он  попытался  было
взобраться  туда  и  увидел  Орешникова,  который,  сдвинув   на   затылок
барашковую шапку, спокойно жевал хлеб. Телегину он кивнул бровями и сказал
басом:
   - Вот дела-то хороши, Иван Ильич.
   - Здравствуйте, Орешников. Чем же это все кончится?
   - А мы покричим малое время, да и шапку снимем. Только и  всех  бунтов.
Пригнали казаков, А чем мы с ними воевать будем? Вот этой разве  луковицей
кинуть - убить двоих.
   В это время по толпе прошел ропот и стих. В  тишине  у  ворот  раздался
отрывистый командный голос:
   -  Господа,  прошу  вас  расходиться  по  домам.  Ваши  просьбы   будут
рассмотрены. Прошу вас спокойно разойтись.
   Толпа заволновалась, двинулась назад,  в  сторону.  Иные  отошли,  иные
продвинулись. Говор усилился. Орешников сказал:
   - Третий раз честью просят.
   - Кто это говорит?
   - Есаул.
   - Товарищи, товарищи, не расходитесь, - послышался взволнованный голос,
и сзади Ивана Ильича на гору чугунного лома вскочил бледный,  возбужденный
человек в большой  шляпе,  с  растрепанной  черной  бородой,  под  которой
изящный пиджак его был заколот английской булавкой на горле.
   - Товарищи, ни в коем случае не  расходиться,  -  зычно  заговорил  он,
протянув руки со сжатыми кулаками, - нам достоверно известно,  что  казаки
стрелять отказались. Администрация ведет переговоры через третьих  лиц  со
стачечным комитетом. Мало того, железнодорожники обсуждают сейчас всеобщую
забастовку. В правительстве паника.
   - Браво! - завопил чей-то исступленный голос.  Толпа  загудела,  оратор
нырнул в нее и скрылся. Было видно, как по переулку подбегали люди.
   Иван Ильич поискал глазами Орешникова, но тот стоял уже далеко у ворот.
Несколько раз до слуха долетало: "революция, революция".
   Иван  Ильич  чувствовал,  как  все  в  нем  дрожит  испуганно-радостным
возбуждением. Взобравшись на чугунный лом, он  оглядывал  огромную  теперь
толпу и вдруг в двух шагах от себя увидел Акундина, - он был  в  очках,  в
кепке с большим козырьком и в черной накидке. К нему протиснулся  господин
с дрожащими губами, в котелке. Телегин слышал, как он сказал Акундину:
   - Идите, Иван Аввакумович, вас ждут.
   - Я не приду, - коротко, зло ответил Акундин.
   - Собрался весь комитет. Без вас, Иван Аввакумович, не хотят  принимать
решения.
   - Я остаюсь при особом мнении, это известно.
   - Вы с ума сошли. Вы видите, что делается. Я вам говорю,  с  минуты  на
минуту начнется расстрел... - У господина в котелке запрыгали губы.
   - Во-первых; не кричите, - проговорил Акундин, -  ступайте  и  выносите
компромиссное решение. Я в провокации не участвую...
   - Черт знает, черт знает, сумасшествие какое-то! - проговорил  господин
в котелке и протискался в толпу. К Акундину боком  пододвинулся  вчерашний
рабочий, снявший людей в мастерской Телегина. Акундин что-то  сказал  ему,
тот кивнул и скрылся. Затем то же самое - короткая фраза и кивок головы  -
произошло с другим рабочим.
   Но в это время в толпе предостерегающе закричали, и вдруг раздались три
коротких сухих выстрела. Сразу настала тишина. И придушенный голос,  точно
по-нарочному, затянул: "а-а-а". Толпа подалась и отхлынула  от  ворот.  На
разбитой ногами грязи лежал  ничком,  с  подогнутыми  к  живому  коленями,
казак. И сейчас же пошел крик по всему народу: "Не  надо,  не  надо".  Это
отворяли  ворота.  Но  откуда-то  сбоку  хлопнул  четвертый   револьверный
выстрел, и полетело несколько камней, ударившись о железо.  В  эту  минуту
Телегин увидел Орешникова, стоявшего без шапки, с открытым  ртом,  одного,
впереди уже беспорядочно бегущей толпы. Он точно врос  от  ужаса  в  землю
огромными сапогами. И одновременно  полоснули,  как  удары  бича,  длинные
винтовочные выстрелы - один, два, и  залп,  -  и,  мягко  сев  на  колени,
повалился навзничь Орешников.
   Через неделю было окончено расследование происшествия на  заводе.  Иван
Ильич попал в список лиц, подозреваемых в сочувствии рабочим. Вызванный  в
контору, он, неожиданно для  всех,  наговорил  резкостей  администрации  и
подписал отставку.



        11

   Доктор Дмитрий Степанович Булавин, отец Даши, сидел  в  столовой  около
большого, валившего паром самовара и читал  местную  газету  -  "Самарский
листок". Когда папироса догорала до ваты, доктор брал из  толсто  набитого
портсигара новую,  закуривал  ее  об  окурок,  кашлял,  весь  багровея,  и
почесывал под раскрытой рубашкой волосатую грудь. Читая, он прихлебывал  с
блюдца жидкий чай, сыпал пепел на газету, на рубаху, на скатерть.
   Когда за дверью послышался скрип кровати, затопали ноги  и  в  столовую
вошла Даша в накинутом на рубашку халатике,  все  еще  розовая  и  сонная,
Дмитрий Степанович посмотрел на дочь поверх треснувшего пенсне  холодными,
как у Даши, насмешливыми глазами и подставил ей щеку. Даша поцеловала  его
и села напротив, отодвинув хлеб и масло.
   - Опять ветер, - сказала она. Действительно, второй  день  дул  сильный
горячий ветер. Известковая пыль тучей висела над городом, заслоняя солнце.
Густые, колючие облака пыли порывами проносились вдоль улиц, и было видно,
как спиною к ним поворачивались редкие прохожие.  Пыль  проникала  во  все
щели, сквозь рамы окон, лежала на подоконниках тонким слоем,  хрустела  на
зубах. От ветра дрожали стекла и громыхала железная крыша. При  этом  было
жарко, душно, и даже в комнатах пахло улицей.
   - Эпидемия глазных заболеваний. Недурно, - сказал  Дмитрий  Степанович.
Даша вздохнула.
   Две недели тому назад на сходнях парохода она простилась  с  Телегиным,
проводившим ее в конце концов до Самары, и с тех пор без дела жила у  отца
в новой, ей незнакомой, пустой квартире, где в зале стояли нераспечатанные
ящики с книгами, до сих пор  не  были  повешены  занавеси,  ничего  нельзя
найти, некуда приткнуться, как на постоялом дворе.
   Помешивая чай в стакане, Даша с тоской  глядела,  как  за  окном  летят
снизу вверх клубы серой пыли. Ей казалось, что вот - прошли два года,  как
сон, и она опять дома, а от всех надежд, волнений, людской пестроты, -  от
шумного Петербурга, - остались только вот эти пыльные облака.
   - Эрцгерцога убили, - сказал Дмитрий Степанович, переворачивая газету.
   - Какого?
   - То есть как - какого? Австрийского эрцгерцога убили в Сараево.
   - Он был молодой?
   - Не знаю. Налей-ка еще стакан.
   Дмитрий Степанович бросил в рот маленький  кусочек  сахару,  -  он  пил
всегда вприкуску, - и насмешливо оглядел Дашу.
   - Скажи на милость,  -  спросил  он,  поднимая  блюдечко,  -  Екатерина
окончательно разошлась с мужем?
   - Я же тебе рассказывала, папа.
   - Ну, ну...
   И он опять принялся за газету. Даша подошла к окну. Какое уныние! И она
вспомнила белый пароход и, главное, солнце повсюду, -  синее  небо,  река,
чистая палуба, и  все,  все  полно  солнцем,  влагой  и  свежестью.  Тогда
казалось, что этот сияющий путь - широкая, медленно извивающаяся  река,  и
пароход "Федор Достоевский", вместе с Дашей и Телегиным, вольются,  войдут
в синее, без берегов, море света и радости - счастье.
   И Даша тогда не торопилась, хотя понимала,  что  переживал  Телегин,  и
ничего не имела против этого переживания. Но к чему спешить, когда  каждая
минута этого пути без того была  хороша,  и  все  равно  они  приплывут  к
счастью.
   Иван Ильич, подъезжая к Самаре, осунулся, перестал шутить. Даша  думала
- плывем к счастью,  и  чувствовала  на  себе  его  взгляд,  такой,  точно
сильного, веселого человека переехали колесом. Ей было жалко его,  но  что
она могла поделать, как допустить его до  себя,  хотя  бы  немножко,  если
тогда - она это понимала - сразу начнется то, что должно было случиться  в
конце пути. Они  не  доплывут  до  счастья,  а  на  полдороге  нетерпеливо
разворуют его. Поэтому она была нежна с Иваном Ильичом, и только.  Ему  же
казалось, что он оскорбит Дашу, если хоть словом  намекнет  на  то,  из-за
чего не  спал  уже  четвертую  ночь,  и  чувствовал  себя  в  том  особом,
наполовину призрачном мире, где все внешнее скользило  мимо,  как  тени  в
голубоватом тумане, где грозно и тревожно горели  серые  глаза  Даши,  где
действительностью были лишь запахи, свет солнца  и  неперестающая  боль  в
сердце.
   В Самаре Иван Ильич пересел на другой пароход и уехал обратно. А Дашино
сияющее море, куда она так спокойно плыла, исчезло, рассыпалось, поднялось
клубами пыли за дребезжащими стеклами.
   - А зададут австрияки  трепку  этим  самым  сербам,  -  сказал  Дмитрий
Степанович, сняв с носа пенсне и бросил его на газету.  -  Ну,  а  ты  что
думаешь о славянском вопросе, кошка?
   Даша, стоя у окна, пожала плечами.
   - Обедать приедешь? - с тоской спросила она.
   - Ни под каким видом. У меня скарлатина-с на Постниковой даче.
   Дмитрий Степанович не спеша взял со  стола,  надел  манишку,  застегнул
чесучовый пиджак, осмотрел по карманам - все ли  на  местах,  и  сломанным
гребешком начал начесывать на лоб седые кудрявые волосы.
   - Ну, так как же все-таки насчет славянского вопроса, а?
   - Ей-богу, не знаю, папа. Что ты в самом деле пристаешь ко мне.
   - А я кое-какое имею  собственное  мнение,  Дарья  Дмитриевна.  -  Ему,
видимо, очень не хотелось ехать на дачу, да и  вообще  Дмитрий  Степанович
любил поговорить утром за самоваром о политике. - Славянский вопрос, -  ты
слушаешь меня? - это гвоздь мировой политики. На этом много народу сломает
себе шею. Вот почему место происхождения славян, Балканы, не что иное, как
европейский аппендицит. В чем же дело? - ты хочешь меня спросить.  Изволь.
- И он стал загибать  толстые  пальцы:  -  Первое,  славян  более  двухсот
миллионов, и они плодятся, как кролики. Второе, - славянам удалось создать
такое мощное военное государство, как Российская империя. Третье, - мелкие
славянские группы, несмотря на ассимиляцию, организуются в самостоятельные
единицы и тяготеют к так называемому всеславянскому  союзу.  Четвертое,  -
самое главное, -  славяне  представляют  морально  совершенно  новый  и  в
некотором смысле  чрезвычайно  опасный  для  европейской  цивилизации  тип
"богоискателя". И "богоискательство", - ты слушаешь меня,  кошка?  -  есть
отрицание и разрушение всей современной цивилизации. Я ищу бога,  то  есть
правды, - в самом себе. Для этого я должен быть абсолютно  свободен,  и  я
разрушаю моральные устои, под которыми я погребен,  разрушаю  государство,
которое держит меня на цепи.
   - Папочка, поезжай на дачу, - сказала Даша уныло.
   - Нет, ищи правду там. - Дмитрий  Степанович  потыкал  пальцем,  словно
указывая на подполье, но вдруг замолчал и обернулся к  двери.  В  прихожей
трещал звонок.
   - Даша, поди отвори.
   - Не могу, я раздета.
   - Матрена! - закричал Дмитрий Степанович. - Ах, баба проклятая. - И сам
пошел отворять парадное и сейчас же вернулся, держа в руке письмо.
   - От Катюшки, - сказал он. - Подожди,  не  хватай  из  рук,  я  сначала
доскажу...  Так  вот,  -  "богоискательство"  прежде  всего   начинает   с
разрушения, и этот период очень опасен и заразителен. Как раз этот  момент
болезни Россия сейчас и переживает... Попробуй выйти  вечером  на  главную
улицу - только и слышно - орут: "Караууул!" По улице шатаются  горчишники,
озорство такое, что полиция  с  ног  сбилась.  Эти  ребята  -  без  всяких
признаков морали - "богоискатели". Поняла, кошка? Сегодня они  озоруют  на
главной улице, завтра начнут озоровать во всем государстве Российском. А в
целом народ переживает первый фазис "богоискательства" - разрушение основ.
   Дмитрий Степанович засопел, закуривая папиросу. Даша вытащила у него из
пальцев Катино письмо и ушла к себе. Он  же  некоторое  время  еще  что-то
доказывал, ходил, хлопая дверями, по большой, наполовину  пустой,  пыльной
квартире с крашеными полами, затем уехал на дачу.
   "Данюша, милая, - писала Катя, - до сих пор ничего не знаю ни  о  тебе,
ни о Николае. Я живу в Париже. Здесь сезон в разгаре.  Носят  очень  узкие
внизу платья, в моде шифон. Париж очень красив. И все решительно, - вот бы
тебе посмотреть, - весь Париж танцует танго. За завтраком,  между  блюд  -
встают и танцуют, и в пять часов, и за обедом, и так до утра. Я никуда  не
могу укрыться от  этой  музыки,  она  какая-то  печальная,  мучительная  и
сладкая. Мне все кажется, что хороню молодость, что-то невозвратное, когда
гляжу на этих женщин с глубокими вырезами платьев, с глазами, подведенными
синим, и на их кавалеров. В общем, у меня тоска. Все думается, что  кто-то
должен умереть. Очень боюсь за папу. Он ведь совсем не молод. Здесь  полно
русских, все наши знакомые: каждый день собираемся где-нибудь, точно и  не
уезжала из Петербурга. Кстати, здесь мне рассказывали о  Николае,  что  он
был близок будто бы с одной женщиной. Она - вдова,  у  нее  двое  детей  и
третий маленький. Понимаешь?  Мне  было  очень  больно  вначале.  А  потом
почему-то стало ужасно жалко этого маленького... Ах,  Данюша,  иногда  мне
хочется иметь ребенка. Но ведь это  можно  только  от  любимого  человека.
Выйдешь замуж, - рожай, слышишь".
   Даша прочла письмо несколько раз, прослезилась, в особенности над  этим
ни в чем не повинным ребеночком, и села писать  ответ,  прописала  его  до
обеда, обедала одна, - так,  только  пощипала  что-то,  -  затем  пошла  в
кабинет и начала рыться в старых журналах,  отыскала  длиннейший  какой-то
роман, легла на диван  посреди  разбросанных  книг  и  читала  до  вечера.
Наконец приехал отец, запыленный и усталый;  сели  ужинать,  отец  на  все
вопросы отвечал "угу"; Даша выведала: оказывается - скарлатинный  больной,
мальчик трех лет, умер. Дмитрий Степанович, сообщив это, засопел,  спрятал
пенсне в футляр и ушел спать. Даша легла в постель,  закрылась  с  головой
простыней и всласть наплакалась о разных грустных вещах.
   Прошло два дня. Пыльная буря кончилась грозой и ливнем, барабанившим по
крыше всю ночь, и утро воскресенья настало тихое и влажное - вымытое.
   Утром, как Даше встать, зашел к ней старый  знакомый,  Семен  Семенович
Говядин, земский статистик - худой и сутулый, всегда  бледный  мужчина,  с
русой бородой и зачесанными за уши волосами. От него  пахло  сметаной;  он
отвергал вино, табак и мясо и был на счету у полиции. Здороваясь с  Дашей,
он сказал без всякой причины насмешливым голосом:
   - Я за вами, женщина. Едем на Волгу.
   Даша подумала: "Итак, все кончилось  статистиком  Говядиным",  -  взяла
белый зонтик и пошла за Семеном Семеновичем вниз к Волге, к пристани,  где
стояли лодки.
   Между длинных дощатых бараков с хлебом, бунтов  леса  и  целых  гор  из
тюков с шерстью и  хлопком  бродили  грузчики  и  крючники,  широкоплечие,
широкогрудые мужики и парни, босые, без шапок, с голыми шеями. Иные играли
в орлянку, иные спали на мешках  и  досках;  вдалеке  человек  тридцать  с
ящиками на плечах сбегали по зыбким  сходням.  Между  телег  стоял  пьяный
человек, весь в грязи и пыли, с окровавленной щекой, и, придерживая обеими
руками штаны, ругался лениво и матерно.
   - Этот элемент не знает  ни  праздников,  ни  отдыха,  -  наставительно
заметил Семен Семенович, - а вот мы с вами, умные и  интеллигентные  люди,
едем праздно любоваться природой.
   И он перешагнул через огромные босые ноги грудастого и губастого парня,
лежавшего навзничь; другой сидел на бревне и жевал французскую булку. Даша
слышала, как лежащий сказал ей вслед:
   - Филипп, вот бы нам такую.
   И другой ответил с набитым ртом:
   - Чиста очень. Возни много.
   По широкой  желтоватой  реке  в  зыбких  солнечных  отсветах  двигались
силуэты лодочек, направляясь к дальнему песчаному берегу.  Одну  из  таких
лодок нанял Говядин; попросил Дашу править рулем, сам сел на весла и  стал
выгребать против течения. Скоро на бледном лице у него выступил пот.
   - Спорт, - великая вещь, - сказал Семен Семенович и принялся стаскивать
с себя пиджак, стыдливо отстегнул помочи и сунул их под нос лодки. У  него
были худые, с длинными волосами, слабые руки и гуттаперчевые манжеты. Даша
раскрыла зонт и, прищурясь, глядела на воду.
   -  Простите  за  нескромный  вопрос,  Дарья  Дмитриевна,  -  в   городе
поговаривают, что вы выходите замуж. Правда это?
   - Нет, неправда.
   Тогда  он   широко   ухмыльнулся,   что   было   неожиданно   для   его
интеллигентного озабоченного лица, и жиденьким  голоском  попробовал  было
запеть: "Эх, да вниз по матушке по Волге", - но застыдился и со всей силой
ударил в весла.
   Навстречу проплыла лодка,  полная  народу.  Три  мещанки  в  зеленых  и
пунцовых кашемировых платьях грызли семечки  и  плевали  шелухой  себе  на
колени. Напротив сидел совершенно пьяный горчишник,  кудрявый,  с  черными
усиками, закатывал, точно умирая,  глаза  и  играл  польку  на  гармонике.
Другой шибко греб, раскачивая лодку,  третий,  взмахнув  кормовым  веслом,
закричал Семену Семеновичу:
   - Сворачивай с дороги, шляпа, тудыть твою душу. -  И  они  с  криком  и
руганью проплыли совсем близко.
   Наконец лодка с шорохом скользнула по песчаному дну. Даша выпрыгнула на
берег. Семен Семенович опять надел помочи и пиджак.
   - Хотя я городской житель, но искренне  люблю  природу,  -  сказал  он,
прищурясь, - особенно когда ее дополняет фигура девушки, в этом  я  нахожу
что-то тургеневское. Пойдемте к лесу.
   И они побрели по горячему песку, увязая в  нем  по  щиколотку.  Говядин
поминутно останавливался, вытирая платком лицо, и говорил:
   - Нет, вы взгляните, что за очаровательный уголок.
   Наконец песок кончился, пришлось взобраться на небольшой обрыв,  откуда
начинались луга с кое-где уже скошенной травой,  вянущей  в  рядах.  Здесь
горячо пахло медовыми цветами. По  берегу  узкого  оврага  над  водой  рос
кудрявый орешник. В низинке, в сочной траве, журчал ручей,  переливаясь  в
другое озерцо - круглое. На берегу его росли старые липы и корявая сосна с
одной, отставленной, как рука, веткой. Дальше, по узкой гривке, цвел белый
шиповник. Это было место, излюбленное  вальдшнепами  во  время  перелетов.
Даша и Семен Семенович сели на траву. Под их ногами синела небом, зеленела
отражением листвы вода по извилистым овражкам. Неподалеку от Даши в  кусте
прыгали, однообразно посвистывая, две серые  птички.  И  со  всей  грустью
покинутого любовника где-то в чаще дерева ворковал, ворковал, не  уставая,
дикий голубь. Даша сидела, вытянув ноги, уронив руки на колени, и слушала,
как в ветвях покинутый любовник бормотал нежным голосом:
   "Дарья Дмитриевна, Дарья Дмитриевна,  ах,  что  происходит  с  вами,  -
почему вам так грустно, хочется плакать? Ведь ничего еще не  случилось,  а
вы грустите, будто жизнь уж  кончена,  прошла,  пролетела.  Вы  просто  от
природы плакса".
   - Мне хочется быть с вами откровенным, Дарья Дмитриевна,  -  проговорил
Говядин, - позвольте мне, так сказать, отбросить в сторону условности?..
   - Говорите, мне все равно, - ответила Даша и, закинув руки  за  голову,
легла на спину, чтобы видеть небо, а не бегающие глазки Семена Семеновича,
который исподтишка, поглядывал на ее белые чулки.
   - Вы гордая, смелая девушка. Вы молоды, красивы, полны кипучей жизни...
   - Предположим, - сказала Даша.
   - Неужто  вам  никогда  не  хотелось  разрушить  эту  условную  мораль,
привитую воспитанием и средой? Неужто во имя этой всеми  авторитетами  уже
отвергнутой морали вы должны сдерживать свои красивые инстинкты!
   - Предположим, что я не хочу  сдерживать  свои  красивые  инстинкты,  -
тогда что? - спросила Даша и с ленивым любопытством ждала, что он ответит.
Ее разогрело солнце, и было так хорошо глядеть в небо, в  солнечную  пыль,
наполнившую  всю  эту  синюю  бездну,  что  не  хотелось  ни  думать,   ни
шевелиться.
   Семен Семенович молчал, ковыряя в земле пальцем.  Даша  знала,  что  он
женат на акушерке Марье Давыдовне. Раза два в год Марья Давыдовна забирала
троих детей и уходила от мужа к матери,  живущей  напротив,  через  улицу.
Семен Семенович в земской управе объяснял сослуживцам эти семейные разрывы
чувственным и беспокойным характером Марьи Давыдовны.  Она  же  в  земской
больнице объясняла их тем, что муж каждую минуту готов ей изменить  с  кем
угодно, только об этом и думает, и не изменяет по трусости и вялости,  что
уже совсем обидно,  и  она  больше  не  в  состоянии  видеть  его  длинную
вегетарьянскую физиономию. Во время  этих  размолвок  Семен  Семенович  по
нескольку раз в день без шапки переходил улицу. Затем супруги мирились,  и
Марья Давыдовна с детьми и подушками перебиралась в свой дом.
   -  Когда  женщина  остается  вдвоем  с  мужчиной,   у   нее   возникает
естественное желание принадлежать, у него - овладеть ее телом, - покашляв,
проговорил наконец Семен Семенович. - Я вас зову быть  честной,  открытой.
Загляните в глубь себя, и вы увидите, что среди предрассудков и лжи в  вас
горит естественное желание здоровой чувственности.
   - А у меня сейчас никакого желания не горит, что это значит? - спросила
Даша. Ей было смешно и лениво. Над головой, в бледном цветке шиповника,  в
желтой пыльце ворочалась пчела. А покинутый любовник продолжал бормотать в
осиннике: "Дарья Дмитриевна, Дарья Дмитриевна, не влюблены ли вы, в  самом
деле? Влюблены, влюблены, честное слово, - оттого и горюете". Слушая, Даша
тихонько начала смеяться.
   - Кажется, у вас забрался песок в туфельки. Позвольте,  я  вытряхну,  -
проговорил  Семен  Семенович  каким-то  особенным,  глуховатым  голосом  и
потянул ее за каблук. Тогда Даша быстро  села,  вырвала  у  него  туфлю  и
шлепнула ею Семена Семеновича по щеке.
   - Вы - негодяй, - сказала она, - я никогда  не  думала,  что  вы  такой
омерзительный человек.
   Она надела туфлю, встала, подобрала зонтик и, не взглянув на  Говядина,
пошла к реке.
   "Вот дура, вот дура, не спросила даже адреса, - куда писать,  -  думала
она, спускаясь с обрыва, - не то в Кинешму, не то в Нижний. Вот  теперь  и
сиди с Говядиным. Ах, боже мой". Она обернулась. Семен Семенович шагал  по
спуску, по траве, подымая ноги, как журавль, и глядел в  сторону.  "Напишу
Кате:  "Представь  себе,  кажется,  я  полюбила,  так  мне  кажется".   И,
прислушиваясь  внимательно,  Даша  повторила  вполголоса!  "Милый,  милый,
милый, Иван Ильич".
   В это время неподалеку раздался голос: "Не полезу и не  полезу,  пусти,
юбку оборвешь". По колена в воде у берега бегал голый человек, пожилой,  с
короткой бородой, с желтыми ребрами, с черным гайтаном  креста  на  впалой
груди. Он был непристоен и злобно, молча тащил в воду унылую женщину.  Она
повторяла: "Пусти, юбку оборвешь".
   Тогда Даша изо всей силы побежала вдоль  берега  к  лодке,  -  стиснуло
горло от омерзения и стыда. Покуда она сталкивала лодку в  воду,  подбежал
запыхавшийся Говядин. Не отвечая  ему,  не  глядя,  Даша  села  на  корму,
прикрылась зонтом и молчала всю обратную дорогу.
   После этой прогулки у Даши каким-то особым, непонятным ей  самой  путем
началась обида на Телегина, точно он  был  виноват  во  всем  этом  унынии
пыльного, раскаленного солнцем провинциального города, с вонючими заборами
и гнусными подворотнями, с кирпичными, как ящики, домишками, с телефонными
и трамвайными столбами вместо деревьев, с тяжелым зноем в  полдень,  когда
по серовато-белой, без теней, улице  бредет  одуревшая  баба  со  связками
вяленой рыбы на коромысле и кричит, глядя на пыльные окошки; "Рыбы воблой,
рыбы", - но остановится  около  нее  и  понюхает  рыбу  какой-нибудь  тоже
одуревший  и  наполовину  взбесившийся  пес;  когда  со   двора   издалека
дунайской, сосущей скукой заиграет шарманка.
   Телегин виноват был в том, что Даша  воспринимала  сейчас  с  особенной
чувствительностью весь этот окружавший ее  утробный  мещанский  покой,  не
намеревающийся, видимо, во веки веков сдвинуться с места, хоть  выбеги  на
улицу и закричи диким голосом: "Жить хочу, жить!"
   Телегин был виноват в том, что чересчур уж был скромен и застенчив:  не
ей же, Даше, в самом  деле,  говорить:  "Понимаете,  что  люблю".  Он  был
виноват  в  том,  что  не  подавал  о  себе  вестей,  точно  сквозь  землю
провалился, а может быть, даже и думать забыл.
   И в прибавление ко всему этому унынию в одну из знойных, как  в  печке,
черных ночей  Даша  увидела  сон,  тот  же,  что  и  в  Петербурге,  когда
проснулась в слезах, и так же, как и тогда,  он  исчез  из  памяти,  точно
дымка с запотевшего  стекла.  Но  ей  казалось,  что  этот  мучительный  и
страшный сон предвещает какую-то беду. Дмитрий Степанович посоветовал Даше
вспрыскивать мышьяк. Затем  было  получено  второе  письмо  от  Кати.  Она
писала: - "Милая Данюша, я очень тоскую по тебе, по своим и по России. Мне
все сильнее думается, что я виновата и в разрыве с Николаем. Я  просыпаюсь
и так весь день живу с этим чувством вины и какой-то душевной затхлости. И
потом - я не помню, писала ли я тебе,  -  меня  вот  уже  сколько  времени
преследует один человек. Выхожу из дому, - он идет навстречу. Поднимаюсь в
лифте в большом магазине, - он по пути впрыгивает в  лифт.  Вчера  была  в
Лувре, в музее, устала и села на скамеечку, и вдруг чувствую, - точно  мне
провели рукой по спине, -  оборачиваюсь  -  неподалеку  сидит  он.  Худой,
черный, с сильной проседью, борода точно наклеенная на щеках. Руки положил
на трость, глядит  сурово,  глаза  ввалившиеся.  Он  не  заговаривает,  не
пристает ко мне, но я его боюсь. Мне кажется,  что  он  какими-то  кругами
около меня ходит..."
   Даша показала письмо отцу. Дмитрий Степанович на другое утро за газетой
сказал между прочим"
   - Кошка, поезжай в Крым.
   - Зачем?
   - Разыщи этого Николая Ивановича и скажи ему,  что  он  разиня.  Пускай
отправляется в Париж, к жене. А  впрочем,  как  хочет...  Это  их  частное
дело...
   Дмитрий Степанович рассердился и  взволновался,  хотя  терпеть  не  мог
показывать своих чувств. Даша вдруг  обрадовалась:  Крым  ей  представился
синим, шумящим волнами, чудесным простором. Длинная тень от пирамидального
тополя,  каменная  скамья,  развевающийся  на  голове   шарф,   и   чьи-то
беспокойные глаза следят за Дашей.
   Она  быстро  собралась  и  уехала  в  Евпаторию,  где  купался  Николай
Иванович.



        12

   В это лето в Крыму был необычайный наплыв приезжих с севера.  По  всему
побережью бродили с облупленными носами колючие петербуржцы с  катарами  и
бронхитами, и шумные, растрепанные москвичи с ленивой и  поющей  речью,  и
черноглазые киевляне, не знающие различия гласных "о" и "а", и презирающие
эту российскую суету богатые сибиряки; жарились и обгорали дочерна молодые
женщины, и голенастые юноши, священники, чиновники, почтенные  и  семейные
люди, живущие, как и  все  тогда  жило  в  России,  расхлябанно,  точно  с
перебитой поясницей.
   В середине лета от соленой воды,  жары  и  загара  у  всех  этих  людей
пропадало ощущение стыда, городские платья начинали казаться пошлостью,  и
на  прибрежном  песке  появились  женщины,  кое-как  прикрытые  татарскими
полотенцами, и мужчины, похожие на изображения на этрусских вазах.
   В этой необычайной обстановке синих волн, горячего песка и голого тела,
лезущего отовсюду, шатались семейные устои. Здесь все  казалось  легким  и
возможным. А какова будет расплата потом, на севере, в  скучной  квартире,
когда за окнами дождь, а в прихожей трещит телефон и  все  кому-то  чем-то
обязаны, - стоит ли думать о  расплате.  Морская  вода  с  мягким  шорохом
подходит к берегу, касается ног, и вытянутому  телу  на  песке,  закинутым
рукам и закрытым векам - легко,  горячо,  сладко.  Все,  все,  даже  самое
опасное, - легко и сладко.
   Нынешним летом легкомыслие и шаткость среди приезжих  превзошли  всякие
размеры,  словно  у  этих  сотен  тысяч  городских   обывателей   каким-то
гигантским протуберанцем, вылетевшим в одно июньское утро из  раскаленного
солнца, отшибло память и благоразумие.
   По всему побережью не было  ни  одной  благополучной  дачи.  Неожиданно
разрывались прочные связи. И казалось, самый воздух  был  полон  любовного
шепота, нежного смеха и неописуемой чепухи,  которая  говорилась  на  этой
горячей земле, усеянной  обломками  древних  городов  и  костями  вымерших
народов. Было похоже, что к осенним  дождям  готовится  какая-то  всеобщая
расплата и горькие слезы.
   Даша подъезжала к Евпатории  после  полудня.  Незадолго  до  города,  с
дороги, пыльной белой лентой бегущей по  ровной  степи,  мимо  солончаков,
ометов соломы, она увидела против солнца большой  деревянный  корабль.  Он
медленно двигался в полуверсте, по  степи,  среди  полыни,  сверху  донизу
покрытый  черными,  поставленными  боком,  парусами.  Это  было  до   того
удивительно, что Даша ахнула. Сидевший рядом с ней  в  автомобиле  армянин
сказал, засмеявшись: "Сейчас море увидишь".
   Автомобиль  повернул  мимо  квадратных  запруд  солеварен  на  песчаную
возвышенность, и с нее  открылось  море.  Оно  лежало  будто  выше  земли,
темно-синее,  покрытое  белыми  длинными  жгутами  пены.   Веселый   ветер
засвистел в ушах. Даша стиснула на коленях кожаный чемоданчик и подумала:
   "Вот оно. Начинается".
   В  это  же  время  Николай  Иванович  Смоковников  сидел  в  павильоне,
вынесенном на столбах в море, и пил кофе с любовником-резонером. Подходили
после обеденного  отдыха  дачники,  садились  за  столики,  перекликались,
говорили о пользе йодистого лечения,  о  морском  купанье  и  женщинах.  В
павильоне было прохладно. Ветром трепало края белых  скатертей  и  женские
шарфы. Мимо прошла однопарусная яхта,  и  оттуда  что-то  весело  кричали.
Толпой  появились  и  заняли  большой  стол  москвичи,   все   -   мировые
знаменитости.  Любовник-резонер  поморщился  при  виде  их   и   продолжал
рассказывать содержание драмы, которую задумал написать.
   - У меня глубоко продумана вся тема, но написан только  первый  акт,  -
говорил он, вдумчиво и благородно глядя в лицо Николаю Ивановичу. - У тебя
светлая голова, Коля,  ты  поймешь  мою  идею:  красивая  молодая  женщина
тоскует, томится, кругом нее пошлость. Хорошие люди, но жизнь засосала,  -
гнилые чувства и пьянство. Словом, ты понимаешь... И вдруг она говорит: "Я
должна уйти, порвать с этой жизнью, уйти туда, куда-то  к  светлому..."  А
тут - муж и друг... Оба страдают... Коля, ты пойми,  -  жизнь  засосала...
Она уходит, я не говорю, к кому, - любовника нет, все на  настроении...  И
вот двое мужчин сидят в кабаке молча и пьют... Глотают слезы с коньяком...
А ветер в каминной  трубе  завывает,  хоронит  их...  Грустно...  Пусто...
Темно...
   - Ты хочешь знать мое мнение? - спросил Николай Иванович.
   - Да. Ты только скажи: "Миша, брось писать, брось", - и я брошу.
   - Пьеса твоя замечательная. Это  -  сама  жизнь.  -  Николай  Иванович,
закрыв глаза, помотал головой. - Да,  Миша,  мы  не  умели  ценить  своего
счастья, и оно ушло, и вот мы - без надежды, без воли - сидим  и  пьем.  И
воет ветер над нашим кладбищем... Твоя пьеса меня чрезвычайно волнует...
   У любовника-резонера задрожали мешочки  под  глазами,  он  потянулся  и
крепко поцеловал Николая Ивановича, затем налил по рюмочке. Они чокнулись,
положили локти на стол и продолжали душевную беседу.
   - Коля, - говорил любовник-резонер, тяжело глядя на  собеседника,  -  а
знаешь ли ты, что я любил твою жену, как бога?
   - Да. Мне это казалось.
   - Я мучился, Коля, но ты был мне  другом...  Сколько  раз  я  бежал  из
твоего дома, клянясь не переступать больше порога... Но я приходил опять и
разыгрывал шута... И ты, Николай, не смеешь ее винить. - Он  вытянул  губы
свирепо.
   - Миша, она жестоко поступила со мною.
   - Может быть... Но мы все перед ней виноваты... Ах, Коля,  одного  я  в
тебе не могу понять, - как ты, живя с такой женщиной,  -  прости  меня,  -
путался в то же время с какой-то вдовой - Софьей Ивановной. Зачем?
   - Это сложный вопрос.
   - Лжешь. Я ее видел, обыкновенная курица.
   - Видишь ли, Миша, теперь дело прошлое, конечно... Софья Ивановна  была
просто добрым человеком. Она давала мне минуты радости и никогда ничего не
требовала. А дома  все  было  слишком  сложно,  трудно,  углубленно...  На
Екатерину Дмитриевну у меня не хватало душевных сил.
   - Коля, но неужели - вот мы вернемся в Петербург, вот настанет вторник,
и я приеду к вам после спектакля... И твой дом  пуст...  Как  мне  жить?..
Слушай... Где жена сейчас?
   - В Париже.
   - Переписываешься?
   - Нет.
   - Поезжай в Париж. Поедем вместе.
   - Бесполезно...
   - Коля, выпьем за ее здоровье.
   - Выпьем.
   В павильоне, между столиками, появилась актриса  Чародеева,  в  зеленом
прозрачном платье, в большой шляпе, худая, как змея,  с  синей  тенью  под
глазами. Ее, должно быть, плохо держала спина,  -  так  она  извивалась  и
клонилась. Ей навстречу поднялся редактор эстетического журнала "Хор муз",
взял за руку и не спеша поцеловал в сгиб локтя.
   - Изумительная женщина, - проговорил Николай Иванович сквозь зубы.
   - Нет, Коля, нет, Чародеева - просто падаль. В  чем  дело?..  Жила  три
месяца с Бессоновым, на концертах мяукает  декадентские  стихи...  Смотри,
смотри, - рот до ушей, на шее жилы. Это не женщина, это - гиена.
   Все же, когда Чародеева,  кивая  шляпкой  направо  и  налево,  улыбаясь
большим ртом с розовыми губами, приблизилась  к  столу,  любовник-резонер,
словно пораженный, медленно поднялся,  всплеснул  руками,  сложил  их  под
подбородком.
   - Милая... Ниночка... Какой туалет!.. Не хочу, не хочу... Мне  прописан
глубокий покой, родная моя...
   Чародеева потрепала костлявой рукой его щеку, сморщила нос.
   - А что болтал вчера про меня в ресторане?
   - Я тебя ругал вчера в ресторане? Ниночка!
   - Да еще как!
   - Честное слово, меня оклеветали.
   Чародеева со смехом положила мизинчик ему на губы: "Ведь знаешь, что не
могу  на  тебя  долго  сердиться".  И  уже  другим  голосом,  из  какой-то
воображаемой светской пьесы, обратилась к Николаю Ивановичу:
   - Сейчас  проходила  мимо  вашей  комнаты:  к  вам  приехала,  кажется,
родственница, - прелестная девушка.
   Николай Иванович быстро взглянул на друга, затем взял с блюдечка окурок
сигары и так принялся его раскуривать, что задымилась вся борода.
   - Это неожиданно, - сказал он, - что бы это могло означать?..  Бегу.  -
Он бросил сигару в море и стал спускаться  по  лестнице  на  берег,  вертя
серебряной тростью, сдвинув шляпу на затылок. В гостиницу Николай Иванович
вошел уже запыхавшись...
   - Даша, ты зачем? Что случилось?  -  спросил  он,  притворяя  за  собой
дверь. Даша сидела на полу около раскрытого  чемодана  и  зашивала  чулок.
Когда вошел зять, она не спеша поднялась, подставила ему щеку для  поцелуя
и сказала рассеянно:
   - Очень рада тебя видеть. Мы с папой решили, чтобы ты ехал в  Париж.  Я
привезла два письма от Кати. Вот. Прочти, пожалуйста.
   Николай Иванович схватил у нее  письма  и  сел  к  окну.  Даша  ушла  в
умывальную  комнату  и  оттуда,  одеваясь,  слушала,   как   зять   шуршит
листочками, вздыхает. Затем он затих. Даша насторожилась.
   - Ты завтракала? -  вдруг  спросил  он,  -  Если  голодна  -  пойдем  в
павильон.
   Тогда она подумала: "Разлюбил ее совсем", - обеими руками надвинула  на
голову шапочку и решила разговор о Париже отложить до завтра.
   По дороге к павильону Николай Иванович молчал и  глядел  под  ноги,  но
когда Даша спросила: "Ты купаешься?" - он весело поднял голову и заговорил
о  том,  что  здесь  у  них  образовалось  общество  борьбы  с  купальными
костюмами, главным образом, преследующее гигиенические цели.
   - Представь, за месяц купанья на этом  пляже  организм  поглощает  йода
больше, нежели за это время можно искусственно ввести  его  внутрь.  Кроме
того, ты поглощаешь солнечные лучи и теплоту от нагретого  песка.  У  нас,
мужчин, еще терпимо, только небольшой пояс, но женщины закрывают почти две
трети тела. Мы с этим решительно начали бороться... В воскресенье я  читаю
лекцию по этому вопросу.
   Они шли вдоль воды по светло-желтому, мягкому,  как  бархат,  песку  из
плоских, обтертых прибоями  раковинок.  Неподалеку,  там,  где  на  отмель
набегали и разбивались кипящей пеной небольшие  волны,  покачивались,  как
поплавки, две девушки в красных чепчиках.
   - Наши адептки, - сказал Николай Иванович деловито. У Даши все  сильнее
росло чувство не то возбуждения, не то беспокойства. Это  началось  с  той
минуты, когда она увидела в степи черный корабль.
   Даша остановилась, глядя, как вода тонкой пеленой взлизывает на песок и
отходит, оставляя ручейки, и это Прикосновение воды  к  земле  было  такое
радостное и вечное, что Даша  присела  и  опустила  туда  руки.  Маленький
плоский краб шарахнулся боком, пустив облачко песка, и  исчез  в  глубине.
Волной замочило руки выше локтя.
   - Какая-то с тобой перемена, - проговорил Николай Иванович,  прищурясь,
- не то ты еще похорошела, не то похудела, не то замуж тебе пора.
   Даша обернулась, взглянула на него странно,  поднялась  и,  не  обтирая
рук, пошла к павильону, откуда любовник-резонер махал соломенной шляпой.
   Дашу   кормили   чебуреками   и   простоквашей,    поили    шампанским;
любовник-резонер суетился, время  от  времени  впадал  в  столбняк,  шепча
словно про себя: "Боже мой, как хороша!" - и подводил  знакомить  каких-то
юношей - учеников драматической студии, говоривших придушенными, голосами,
точно на исповеди. Николай  Иванович  был  польщен  таким  успехом  "своей
Дашурки".
   Даша пила вино, смеялась, протягивала кому-то для поцелуев руку  и,  не
отрываясь, глядела на сияющее  голубым  светом  взволнованное  море.  "Это
счастье", - думала она.
   После купанья и прогулки пошли ужинать в гостиницу. Было шумно,  светло
и нарядно. Любовник-резонер  много  и  горячо  говорил  о  любви.  Николай
Иванович, глядя на Дашу, подвыпил и загрустил. А  Даша  все  время  сквозь
щель в занавеси окна видела, как невдалеке появляются, исчезают и скользят
какие-то жидкие блики. Наконец она поднялась и вышла  на  берег.  Ясная  и
круглая луна,  совсем  близкая,  как  в  сказках  Шехерезады,  висела  над
чешуйчатой дорогой через все море. Даша засунула пальцы  между  пальцев  и
хрустнула ими.
   Когда послышался голос Николая Ивановича,  она  поспешно  пошла  дальше
вдоль воды, сонно лижущей берег. На песке сидела женская фигура и  другая,
мужская, лежала  головой  у  нее  на  коленях.  Между  зыбкими  бликами  в
черно-лиловой воде плавала человеческая голова,  и  на  Дашу  взглянули  и
долго следили за ней два глаза с лунными  отблесками.  Потом  стояли  двое
прижавшись; миновав их, Даша услышала вздох и поцелуй.
   Издалека звали: "Даша, Даша!" Тогда она села на песок,  положила  локти
на колени и подперла подбородок. Если бы сейчас подошел Телегин, опустился
бы рядом, обнял рукой за спину и голосом суровым и тихим спросил: "Моя?" -
ответила бы: "Твоя".
   За бугорком песка пошевелилась  серая,  лежащая  ничком  фигура,  села,
уронив голову, долго глядела на играющую, точно на  забаву  детям,  лунную
дорогу, поднялась и побрела мимо Даши, уныло, как мертвая.  И  с  отчаянно
бьющимся сердцем Даша увидела, что это - Бессонов.
   Так начались для Даши эти  последние  дни  старого  мира.  Их  осталось
немного, насыщенных зноем догорающего  лета,  радостных  и  беспечных.  Но
люди, привыкшие  думать,  что  будущий  день  так  же  ясен,  как  вдалеке
синеватые очертания гор, даже умные и прозорливые люди не могли ни видеть,
ни знать ничего, лежащего  впереди  мгновения  их  жизни.  За  мгновением,
многоцветным, насыщенным запахами, наполненным биением всех  соков  жизни,
лежал" непостижимый мрак... Туда ни на волосок не проникали ни взгляд,  ни
ощущение, ни мысль, и только, быть может, неясным чувством, какое бывает у
зверей перед грозой, воспринимали иные то, что  надвигалось.  Это  чувство
было, как необъяснимое беспокойство. А в это  время  на  землю  опускалось
невидимое облако, бешено крутящееся какими-то торжествующими, и яростными,
и какими-то падающими, и изнемогающими очертаниями. И  это  было  отмечено
лишь полосою солнечной тени, зачеркнувшей с  юго-востока  на  северо-запад
всю старую, веселую и грешную жизнь на земле.



        13

   Бессонов целыми днями валялся  у  моря.  Разглядывая  лица:  женские  -
смеющиеся, покрытые солнечной пылью загара, и мужские  -  медно-красные  и
возбужденные, он с унынием чувствовал, что сердце его ледяным куском лежит
в груди. Глядя на море, думал, что вот оно  тысячи  лет  шумит  волнами  о
берег. И берег был когда-то пуст, и вот он населен людьми, и они умрут,  и
берег опять опустеет, а море будет все так же набегать на песок. Думая, он
морщился, сгребал пальцами раковинки в кучку и засовывал  в  нее  потухшую
папироску. Затем шел купаться. Затем лениво обедал. Затем уходил спать.
   Вчера неподалеку от него быстро села в песок какая-то девушка  и  долго
глядела на лунный свет, от нее слабо пахло фиалками. В  оцепеневшем  мозгу
прошло воспоминание. Бессонов заворочался,  подумал:  "Ну,  нет,  на  этот
крючок не зацепишь, к черту, спать", - поднялся и побрел в гостиницу.
   Даша после этой встречи струсила. Ей казалось, что петербургская  жизнь
- все эти воробьиные ночи - отошла  навсегда  и  Бессонов,  непонятно  чем
занозивший ее воображение, - забыт.
   Но от одного взгляда, от этой минутки, когда он черным силуэтом  прошел
перед светом месяца, в ней все поднялось  с  новой  силой,  и  не  в  виде
смутных и неясных переживаний, а теперь было точное желание, горячее,  как
полуденный жар: она жаждала почувствовать этого человека.  Не  любить,  не
мучиться, не раздумывать, - а только ощутить.
   Сидя в залитой лунным светом  белой  комнате,  на  белой  постели,  она
повторяла слабым голосом:
   - Ах, боже мой, ах, боже мой, что же это такое?
   В седьмом часу утра Даша пошла на берег, разделась, вошла по  колена  в
воду и загляделась. Море было выцветшее, бледно-голубое и  только  кое-где
вдалеке тронутое матовой рябью. Вода не спеша всходила то выше  колен,  то
опускалась ниже. Даша протянула руки, упала на  эту  небесную  прохладу  и
поплыла. Потом, освеженная и вся соленая, закуталась в  мохнатый  халат  и
легла на песок, уже тепловатый...
   "Люблю одного Ивана Ильича, - думала она, лежа щекой на локте, пахнущем
свежестью, - люблю, люблю Ивана Ильича.  С  ним  чисто,  свежо,  радостно.
Слаба богу, что люблю Ивана Ильича. Выйду за него замуж".
   Она закрыла глаза и заснула, чувствуя, как рядом, набегая, будто  дышит
вода в лад с ее дыханием.
   Этот сон был сладок. Она, не переставая, чувствовала, как ее телу тепло
и легко лежать на песке. И во сне она ужасно любила себя.
   На  закате,  когда  солнце  сплющенным  шаром  опускалось  в  оранжевое
безоблачное  зарево,  Даша  встретила  Бессонова,  сидевшего  на  камне  у
тропинки, вьющейся через плоское полынное поле. Даша забрела сюда,  гуляя,
и сейчас, увидев Бессонова, остановилась, хотела повернуть,  побежать,  но
давешняя легкость опять исчезла, и ноги, отяжелев, точно приросли,  и  она
исподлобья глядела, как он подходил, почти  не  удивленный  встречей,  как
снял соломенную шляпу и поклонился по-монашески - смиренным наклонением.
   - Вчера я не ошибся, Дарья Дмитриевна, - это вы были на берегу?
   - Да, я...
   Он помолчал, опустив глаза, потом взглянул мимо Даши в глубину степи.
   - На этом поле во время заката чувствуешь  себя  как  в  пустыне.  Сюда
редко кто забредет. Кругом - полынь, камни, и  в  сумерки  представляется,
что на земле никого уже не осталось.
   Бессонов засмеялся, медленно открыв белые зубы. Даша глядела  на  него,
как дикая птица. Потом она пошла рядом с ним по тропинке.  С  боков  и  по
всему полю росли высокие, горько  пахнувшие  кустики  полыни;  от  каждого
ложилась на сухую землю еще не яркая лунная тень. Над  головами,  вверх  и
вниз, неровно и трепеща, летали две мыши, ясно видимые в полосе заката.
   -  Соблазны,  соблазны,  никуда  от  них  не  скроешься,  -  проговорил
Бессонов, - прельщают, заманивают, и снова попадаешь в обман. Смотрите, до
чего лукаво подстроено, - он показал палкой на невысоко висящий шар  луны,
- всю ночь будет ткать сети, тропинка прикинется ручьем, каждый  кустик  -
населенным, даже труп покажется красивым и женское лицо - таинственным.  А
может быть, действительно так и нужно: вся мудрость в этом обмане... Какая
вы счастливая, Дарья Дмитриевна, какая вы счастливая...
   - Почему же это обман? По-моему, совсем не обман. Просто - светит луна,
- сказала Даша упрямо.
   - Ну конечно, Дарья Дмитриевна, конечно... "Будьте, как дети". Обман  в
том, что я не верю ничему этому. Но - "будьте так же, как змеи". А как это
соединить? Что нужно для  этого?  Говорят,  соединяет  любовь?  А  вы  как
думаете?
   - Не знаю. Ничего не думаю.
   - Из каких она приходит пространств?  Как  ее  заманить?  Каким  словом
заклясть? Лечь в пыли и взывать: о господи, пошли на меня любовь!..  -  Он
негромко засмеялся, показав зубы.
   - Я дальше не пойду, - сказала Даша, - я хочу к морю.
   Они повернулись и  шли  теперь  по  полыни  к  песчаной  возвышенности.
Неожиданно Бессонов сказал мягким и осторожным голосом:
   - Я до последнего слова помню все, что  вы  говорили  тогда  у  меня  в
Петербурге. Я вас спугнул. (Даша, глядя пред  собой,  шла  очень  быстро.)
Тогда меня потрясло одно ощущение... Не  ваша  особенная  красота,  нет...
Меня поразила, пронизала всего  непередаваемая  музыка  вашего  голоса.  Я
глядел тогда на вас и думал: здесь мое спасение - отдать сердце вам, стать
нищим, смиренным, растаять в вашем  свете...  А  может  быть,  взять  ваше
сердце? Стать бесконечно богатым?.. Подумайте, Дарья  Дмитриевна,  вот  вы
пришли, и я должен отгадать загадку.
   Даша, опередив его, взбежала на песчаную дюну. Широкая  лунная  дорога,
переливаясь, как чешуя, в тяжелой громаде воды, обрывалась  на  краю  моря
длинной и ясной полосой, и там, над этим светом, стояло темное  сияние.  У
Даши так билось сердце, что пришлось закрыть глаза. "Господи,  спаси  меня
от него", - подумала она. Бессонов несколько раз вонзил палку в песок.
   - Только уж нужно решаться, Дарья Дмитриевна... Кто-то  должен  сгореть
на этом огне... Вы ли... Я ли... Подумайте, ответьте...
   - Не понимаю, - отрывисто сказала Даша.
   - Когда вы станете  нищей,  опустошенной,  сожженной,  -  тогда  только
настанет для вас настоящая жизнь, Дарья Дмитриевна...  без  этого  лунного
света - соблазна на три копейки. Будет - мудрость. И всего только и  нужно
для этого развязать девичий поясок.
   Бессонов ледяной рукой взял Дашину руку и заглянул  ей  в  глаза.  Даша
только и  могла,  что  -  медленно  зажмурилась.  Через  несколько  долгих
молчаливых минут он сказал!
   - Впрочем, пойдемте лучше по домам - спать. Поговорили, обсудили вопрос
со всех сторон, - да и час поздний...
   Он довел Дашу до гостиницы, простился учтиво, сдвинул шляпу на  затылок
и пошел вдоль  воды,  вглядываясь  в  неясные  фигуры  гуляющих.  Внезапно
остановился, повернул и подошел к  высокой  женщине,  стоящей  неподвижно,
закутавшись в белую шаль. Бессонов перекинул трость через плечо, взялся за
ее концы и сказал:
   - Нина, здравствуй.
   - Здравствуй.
   - Ты что делаешь одна на берегу?
   - Стою.
   - Почему ты одна?
   - Одна, потому что одна, - ответила Чародеева тихо и сердито.
   - Неужели все еще сердишься?
   - Нет, голубчик. Давно успокоилась.
   - Нина, пойдем ко мне.
   Тогда она, откинув голову, молчала  долго,  потом  дрогнувшим,  неясным
голосом ответила:
   - С ума ты сошел?
   - А ты разве этого не знала?
   Он взял ее под руку, но она резко выдернула ее и пошла медленно,  рядом
с ним, вдоль лунных отсветов, скользящих по масляно-черной воде  вслед  их
шагам.
   Наутро Дашу разбудил Николай Иванович, осторожно постучав в дверь:
   - Данюша, вставай, голубчик, идем кофе пить.
   Даша спустила с кровати ноги и посмотрела на чулки и туфельки, - все  в
серой пыли. Что-то случилось. Или опять приснился тот  омерзительный  сон?
Нет, нет, было гораздо хуже, не  сон.  Даша  кое-как  оделась  и  побежала
купаться.
   Но вода утомила ее, и  солнце  разожгло.  Сидя  под  мохнатым  халатом,
обхватив голые коленки, она подумала, что здесь ничего хорошего  случиться
не может.
   "И не умна, и трусиха, и бездельница. Воображение преувеличенное.  Сама
не знаю, чего хочу. Утром одно, вечером другое. Как  раз  тот  тип,  какой
ненавижу".
   Склонив голову, Даша глядела на море, и даже слезы навернулись у нее, -
так было смутно и грустно.
   "Подумаешь - великое сокровище берегу. Кому  оно  нужно?  -  ни  одному
человеку на свете. Никого по-настоящему не люблю. И  выходит  -  он  прав:
лучше уж сжечь все, сгореть и стать трезвым человеком. Он позвал, и  пойти
к нему нынче же вечером, и... Ох, нет!.."
   Даша опустила лицо на колени, - так  стало  жарко.  И  было  ясно,  что
дальше жить этой двойной жизнью нельзя. Должно прийти наконец освобождение
от невыносимого дольше девичества? Или уж - пусть будет беда.
   Так, сидя в унынии, она раздумывала:
   "Предположим, уеду отсюда. К отцу. В  пыль.  К  мухам.  Дождусь  осени.
Начнутся занятия. Стану работать по двенадцати  часов  в  сутки.  Высохну,
стану уродом. Наизусть выучу международное право. Буду  носить  бумазейные
юбки: уважаемая юрист-девица Булавина. Конечно, выход очень почтенный".
   Даша стряхнула прилипший к коже песок и пошла в дом.  Николай  Иванович
лежал на террасе, в шелковой пижаме, и  читал  запрещенный  роман  Анатоля
Франса. Даша села к нему на ручку качалки и, покачивая туфелькой,  сказала
раздумчиво:
   - Вот мы с тобой хотели поговорить насчет Кати.
   - Да, да.
   - Видишь ли, Николай,  женская  жизнь  вообще  очень  трудная.  Тут,  в
девятнадцать-то лет, не знаешь, что с собой делать.
   - В твои годы, Данюша, надо жить вовсю,  не  раздумывая.  Много  будешь
думать, - останешься на бобах. Смотрю на тебя, - ужасно ты хороша.
   - Так и  знала!  Николай,  с  тобой  бесполезно  разговаривать.  Всегда
скажешь не то, что нужно, и бестактно. От этого-то и Катя от тебя ушла.
   Николай Иванович засмеялся, положил роман Анатоля  Франса  на  живот  и
закинул за голову толстые руки.
   - Начнутся дожди, и птичка сама прилетит в  дом.  А  помнишь,  как  она
перышки чистила?.. Я Катюшу, несмотря ни на что, очень люблю. Ну, что же -
мы квиты.
   - Ах, ты вот как теперь разговариваешь! А вот я на месте Кати точно так
же бы поступила с тобой...
   И она сердито отошла к перилам балкона.
   - Станешь  постарше  и  увидишь,  что  слишком  серьезно  относиться  к
житейским невзгодам - вредно и неумно, - проговорил  Николай  Иванович,  -
это ваша закваска, булавинская, -  все  усложнять...  Проще,  проще  надо,
ближе к природе...
   Он вздохнул и замолчал, рассматривая ногти. Мимо террасы проехал потный
гимназист на велосипеде, - привез из города почту.
   - Пойду в сельские учительницы, - проговорила Даша мрачно.
   Николай Иванович переспросил сейчас же:
   - Куда?
   Но она не ответила и ушла к себе. С почты  принесли  письма  для  Даши:
одно было от Кати, другое от отца. Дмитрий Степанович писал:
   "...Посылаю тебе  письмо  от  Катюшки.  Я  его  читал,  и  мне  оно  не
понравилось. Хотя - делайте, как  хотите.  У  нас  все  по-старому.  Очень
жарко. Кроме того, Семена  Семеновича  Говядина  вчера  в  городском  саду
избили горчишники, но за что - он скрывает. Вот и все  новости.  Да,  была
тебе еще открытка от какого-то Телегина, но я ее потерял. Кажется, он тоже
в Крыму, не то еще где-то".
   Даша внимательно перечла эти  последние  строчки,  и  неожиданно  шибко
забилось сердце. Потом, с досады,  она  даже  топнула  ногой,  -  извольте
радоваться: "Не то в  Крыму,  не  то  еще  где-то..."  Отец  действительно
кошмарный человек, неряха и эгоист. Она скомкала его письмо и долго сидела
у письменного столика, подперев подбородок. Потом  стала  читать  то,  что
было от Кати:
   "Помнишь, Данюша, я писала тебе о  человеке,  который  за  мной  ходит.
Вчера вечером в Люксембургском саду он подсел ко мне. Я вначале  струсила,
но осталась сидеть. Тогда он мне сказал: "Я вас преследовал, я  знаю  ваше
имя и кто вы такая. Но затем со мною случилось большое несчастье, - я  вас
полюбил". Я посмотрела на  него,  -  сидит  важно,  лицо  строгое,  темное
какое-то, обтянутое. "Вы не должны бояться меня, - я старик,  одинокий.  У
меня грудная жаба, каждую минуту я могу умереть. И вот - такое несчастье".
У него по щеке потекла слеза. Потом он проговорил, покачивая головой:  "О,
какое милое, какое милое ваше  лицо".  Я  сказала:  "Не  преследуйте  меня
больше". И хотела уйти, но мне стало его жалко, я осталась  и  говорила  с
ним... Он слушал и, закрыв глаза, покачивал  головой.  И  представь  себе,
Данюша, - сегодня получаю от какой-то женщины, кажется, от консьержки, где
он жил, письмо... Она, "по его поручению", сообщает, что он умер  ночью...
Ох, как это было страшно... Вот и  сейчас  -  подошла  к  окну,  на  улице
тысячи, тысячи огней, катятся экипажи, люди идут  между  деревьями.  После
дождя - туманно. И мне кажется, что все это уже бывшее,  все  умерло,  эти
люди - мертвые, будто я вижу то, что кончилось,  а  того,  что  происходит
сейчас, когда стою и гляжу, - не вижу, но знаю, что все кончилось.  Должно
быть, мне совсем плохо. Иногда лягу  -  и  плачу,  -  жалко  жизни,  зачем
прошла. Было какое ни на есть, но все-таки  счастье,  любимые  люди,  -  и
следа не осталось... И сердце во мне стало сухонькое -  высохло.  Я  знаю,
Даша, предстоит еще какое-то большое горе, и все это в расплату за то, что
мы все жили дурно".
   Даша показала это письмо Николаю Ивановичу.
   Читая, он принялся вздыхать, потом  заговорил  о  том,  что  он  всегда
чувствовал вину свою перед Катей.
   - Я видел, - мы живем  дурно,  эти  непрерывные  удовольствия  кончатся
когда-нибудь взрывом отчаяния. Но что я мог поделать,  если  занятие  моей
жизни, и Катиной, и всех, кто нас окружал, -  веселиться.  Иногда,  здесь,
гляжу на море и думаю: существует  какая-то  Россия,  пашет  землю,  пасет
скот,  долбит  уголь,  ткет,  кует,  строит,  существуют   люди,   которые
заставляют  ее  все  это  делать,  а  мы  -  какие-то  третьи,  умственная
аристократия страны, интеллигенты, - мы ни с какой стороны этой России  не
касаемся. Она нас содержит. Мы - папильоны. Это -  трагедия.  Попробуй  я,
например, разводить овощи или еще что-нибудь полезное, - ничего не выйдет.
Я обречен до конца дней  порхать  папильоном.  Конечно,  мы  пишем  книги,
произносим  речи,  делаем  политику,  но  это  все  тоже  входит  в   круг
времяпрепровождения, даже  тогда,  когда  гложет  совесть.  У  Катюши  эти
непрерывные удовольствия кончились душевным опустошением. Иначе и не могло
быть... Ах, если бы ты знала, какая это была прелестная, нежная и  кроткая
женщина! Я развратил ее. опустошил... Да, ты права, нужно к ней ехать...
   Ехать в Париж решено было обоим  и  немедленно,  как  только  получатся
заграничные паспорта. После обеда Николай Иванович ушел в  город,  а  Даша
принялась переделывать в дорогу соломенную шляпу, но только разорила ее  и
подарила горничной. Потом написала письмо отцу и  в  сумерки  прилегла  на
постель, - такая внезапно напала усталость, - положила ладонь под  щеку  и
слушала, как шумит море, все отдаленнее, все приятнее.
   - Потом показалось, что кто-то наклонился над ней, отвел с  лица  прядь
волос и поцеловал в глаза, в щеки, в уголки губ, легко -  одним  дыханием.
По всему телу разлилась сладость этого поцелуя. Даша медленно пробудилась.
В открытое окно виднелись редкие звезды, и  ветерок,  залетев,  зашелестел
листками  письма.  Затем  из-за  стены  появилась   человеческая   фигура,
облокотилась снаружи на подоконник и глядела на Дашу.
   Тогда Даша проснулась совсем, села и поднесла руки к  груди,  где  было
расстегнуто платье.
   - Что вам нужно? - спросила она едва слышно.  Человек  в  окне  голосом
Бессонова проговорил:
   - Я вас ждал на берегу. Почему вы не пришли? Боитесь?
   Даша ответила, помолчав:
   - Да.
   Тогда он перелез через подоконник, отодвинул стол и подошел к кровати:
   - Я провел омерзительную ночь, - я хотел повеситься. В  вас  есть  хоть
какое-нибудь чувство ко мне?
   Даша покачала головой, но губ не раскрыла.
   - Слушайте, Дарья Дмитриевна, не сегодня,  завтра,  через  год,  -  это
должно случиться. Я не могу без  вас  существовать.  Не  заставляйте  меня
терять образ человеческий. - Он говорил тихо и хрипло  и  подошел  к  Даше
совсем близко. Она вдруг глубоко, коротко вздохнула и  продолжала  глядеть
ему в лицо. - Все, что я вчера говорил, - вранье... Я жестоко страдаю... У
меня нет силы вытравить память о вас... Будьте моей женой...
   Он наклонился к Даше, вдыхая ее запах, положив руку сзади ей на шею,  и
прильнул к губам. Даша уперлась в грудь ему, но руки ее согнулись. Тогда в
оцепеневшем сознании прошла спокойная мысль: "Это то,  чего  я  боялась  и
хотела, но это похоже на убийство..."  Отвернув  лицо,  она  слушала,  как
Бессонов, дыша вином, бормотал ей что-то на ухо. И Даша  подумала:  "Точно
так же было у него с Катей". И тогда  уже  ясный,  рассудительный  холодок
поджал все тело, и резче стал запах вина, и омерзительнее бормотанье.
   - Пустите-ка, - проговорила она, с силой отстранила Бессонова и, отойдя
к двери, застегнула наконец ворот на платье.
   Тогда Бессоновым овладело бешенство: схватив Дашу за руки, он  притянул
ее к себе и стал целовать в горло. Она, сжав губы, молча  боролась.  Когда
же он поднял ее и понес, - Даша проговорила быстрым шепотом:
   - Никогда в жизни, хоть умрите...
   Она с силой оттолкнула его, освободилась  и  стала  у  стены.  Все  еще
трудно дыша, он опустился на стул и  сидел  неподвижно.  Даша  поглаживала
руки в тех местах, где были следы пальцев.
   - Не нужно было спешить, - сказал Бессонов.
   Она ответила:
   - Вы мне омерзительны.
   Он сейчас же положил голову боком на спинку стула, Даша сказала:
   - Вы с ума сошли... Уходите же...
   И повторила это несколько раз. Он наконец  понял,  поднялся  и  тяжело,
неловко вылез через окно. Даша затворила  ставни  и  принялась  ходить  по
темной комнате. Эта ночь была проведена плохо.
   Под утро Николай Иванович, шлепая босиком,  подошел  к  двери,  спросил
заспанным голосом:
   - У тебя зубы, что ли, болят, Даша?
   - Нет.
   - А что это за шум был ночью?
   - Не знаю.
   Он,  пробормотав:  "Удивительное  дело",  -  ушел.  Даша  не  могла  ни
присесть, ни лечь, - только ходила, ходила от окна до двери, чтобы утомить
в себе это острое, как зубная боль, отвращение к себе.  Если  бы  Бессонов
совладал с ней, -  кажется,  было  бы  лучше.  И  с  отчаянной  болью  она
вспоминала белый, залитый солнцем,  пароход  и  еще  то,  как  в  осиннике
ворковал, бормотал, все лгал, все лгал  покинутый  любовник,  уверяя,  что
Даша влюблена. Оглядываясь на белевшую в сумраке постель, страшное  место,
где  только  что  лицо  человеческое  превращалось  в  песью  морду,  Даша
чувствовала, что жить с этим знанием нельзя. Какую бы угодно взяла муку на
себя, - только бы не  чувствовать  этой  брезгливости.  Горела  голова,  и
хотелось точно содрать с лица, с шеи, со всего тела паутину.
   Наконец свет сквозь ставни стал совсем яркий.  В  доме  начали  хлопать
дверьми, чей-то звонкий голос позвал: "Матреша, принеси воды..." Проснулся
Николай Иванович и за стеной чистил зубы, Даша ополоснула лицо и, надвинув
на глаза шапочку, вышла  на  берег.  Море  было  -  как  молоко,  песок  -
сыроватый. Пахло водорослями.  Даша  повернула  в  поле  и  побрела  вдоль
дороги. Навстречу, поднимая пыльцу колесами, двигалась  плетушка  об  одну
лошадь. На козлах сидел татарин, позади него - какой-то  широкий  человек,
весь в белом. Взглянув, Даша подумала,  как  сквозь  сон  (от  солнца,  от
усталости слипались глаза): "Вот еще хороший, счастливый  человек,  ну,  и
пускай его - и хороший и счастливый", - и она отошла с  дороги.  Вдруг  из
плетушки послышался испуганный голос:
   - Дарья Дмитриевна!
   Кто-то спрыгнул на землю и побежал. От этого голоса у  Даши  закатилось
сердце, ослабли ноги. Она обернулась. К ней подбегал  Телегин,  загорелый,
взволнованный,  синеглазый,  до   того   неожиданно   родной,   что   Даша
стремительно положила  руки  ему  на  грудь,  прижалась  лицом  и  громко,
по-детски, заплакала.
   Телегин твердо держал ее  за  плечи.  Когда  Даша  срывающимся  голосом
попыталась что-то объяснить, он сказал:
   - Пожалуйста, Дарья Дмитриевна, пожалуйста, потом. Это не важно...
   Парусиновый пиджак на груди у него промок от Дашиных слез. И  ей  стало
легче.
   - Вы к нам ехали? - спросила она.
   - Да, я проститься приехал, Дарья Дмитриевна... Вчера только узнал, что
вы здесь, и вот, хотел проститься...
   - Проститься?
   - Призывают, ничего не поделаешь.
   - Призывают?
   - Разве вы ничего не слыхали?
   - Нет.
   - Война, оказывается, вот в чем дело-то.
   Даша взглянула на него, поморгала и  так  в  эту  минуту  ничего  и  не
поняла...



        14

   В кабинете редактора большой  либеральной  газеты  "Слово  народа"  шло
чрезвычайное редакционное заседание, и  так  как  вчера  законом  спиртные
напитки были запрещены, то к редакционному чаю, сверх обычая, были  поданы
коньяк и ром.
   Матерые, бородатые либералы сидели в глубоких креслах, курили  табак  и
чувствовали себя сбитыми  с  толку.  Молодые  сотрудники  разместились  на
подоконниках и на знаменитом кожаном диване, оплоте оппозиции, про который
один известный писатель выразился неосторожно, что там - клопы.
   Редактор, седой и румяный, английской повадки мужчина, говорил чеканным
голосом, - слово к слову, - одну из  своих  замечательных  речей,  которая
должна была и на самом деле дала линию поведения всей либеральной печати.
   - ...Сложность нашей  задачи  в  том,  что,  не  отступая  ни  шагу  от
оппозиции царской  власти,  мы  должны  перед  лицом  опасности,  грозящей
целостности Российского государства, подать руку  этой  власти.  Наш  жест
должен быть честным и открытым.  Вопрос  о  вине  царского  правительства,
вовлекшего Россию в войну, есть в эту  минуту  вопрос  второстепенный.  Мы
должны победить, а затем судить виновных. Господа, в то время как мы здесь
разговариваем, под Красноставом происходит кровопролитное сражение, куда в
наш прорванный фронт брошена наша гвардия. Исход сражения еще не известен,
но помнить надлежит, что опасность грозит Киеву. Нет сомнения,  что  война
не может продолжаться долее трех-четырех месяцев, и какой  бы  ни  был  ее
исход, - мы с гордо поднятой  головой  скажем  царскому  правительству:  в
тяжелый час мы были с вами, теперь мы потребуем вас к ответу...
   Один из старейших членов редакции -  Белосветов,  пишущий  по  земскому
вопросу, не выдержав, воскликнул вне себя:
   - Воюет царское правительство, при чем  здесь  мы  и  протянутая  рука?
Убейте, не понимаю. Простая логика говорит, что мы должны отмежеваться  от
этой авантюры, а вслед за нами - и вся интеллигенция. Пускай  цари  ломают
себе шеи, - мы только выиграем.
   - Да, уж знаете,  протягивать  руку  Николаю  Второму,  как  хотите,  -
противно, господа, - пробормотал Альфа,  передовик,  выбирая  в  сухарнице
пирожное, - во сне холодный пот прошибет...
   Сейчас же заговорило несколько голосов:
   - Нет и не может быть таких условий, которые заставили бы нас пойти  на
соглашение...
   - Что же это такое - капитуляция? - я спрашиваю.
   - Позорный конец всему прогрессивному движению?
   - А я, господа, все-таки хотел бы, чтобы кто-нибудь объяснил  мне  цель
этой войны.
   - Вот когда немцы намнут шею, - тогда узнаете.
   - Эге, батенька, да вы, кажется, националист!
   - Просто - я не желаю быть битым.
   - Да ведь бить-то будут не вас, а Николая Второго.
   - Позвольте... А Польша? а Волынь? а Киев?
   - Чем больше будем биты, - тем скорее настанет революция.
   - А я ни за какую вашу революцию не желаю отдавать Киева...
   - Петр Петрович, стыдитесь, батенька...
   С трудом восстановив порядок,  редактор  разъяснил,  что  на  основании
циркуляра о военном положении военная цензура закроет газету  за  малейший
выпад против правительства и будут уничтожены зачатки свободного слова,  в
борьбе за которое положено столько сил.
   - ...Поэтому  предлагаю  уважаемому  собранию  найти  приемлемую  точку
зрения. Со своей  стороны,  смею  высказать,  быть  может,  парадоксальное
мнение,  что  нам  придется  принять   эту   войну   целиком,   со   всеми
последствиями. Не забывайте, что война чрезвычайно популярна в обществе. В
Москве ее объявили второй отечественной. - Он тонко  улыбнулся  и  опустил
глаза. - Государь был встречен в Москве почти  горячо.  Мобилизация  среди
простого населения проходит так, как этого ожидать не могли и не смели...
   - Василий Васильевич, да вы шутите  или  нет?  -  уже  совсем  жалобным
голосом воскликнул Белосветов. - Да ведь вы целое мировоззрение  рушите...
Идти помогать правительству? А десять тысяч лучших русских людей,  гниющих
в Сибири?.. А расстрелы рабочих?.. Ведь еще кровь не обсохла.
   Все это были  разговоры  прекраснейшие  и  благороднейшие,  но  каждому
становилось ясно, что соглашения с правительством не миновать, и  поэтому,
когда из типографии принесли  корректуру  передовой  статьи,  начинавшейся
словами: "Перед лицом" германского нашествия  мы  должны  сомкнуть  единый
фронт", - собрание молча просмотрело гранки, кое-кто  сдержанно  вздохнул,
кое-кто  сказал   многозначительно:   "Дожили-с".   Белосветов   порывисто
застегнул на все пуговицы черный сюртук, обсыпанный пеплом, но не  ушел  и
опять  сел  в  кресло,  и  очередной  номер  был  сверстан  с  заголовком:
"Отечество в опасности. К оружию!"
   Все же в сердце каждого было смутно и тревожно. Каким  образом  прочный
европейский мир в двадцать четыре часа взлетел на воздух и почему гуманная
европейская цивилизация,  посредством  которой  "Слово  народа"  ежедневно
кололо глаза правительству и  совестило  обывателей,  оказалась  карточным
домиком (уж, кажется, выдумали книгопечатание,  и  электричество,  и  даже
радий, а настал час, - и под накрахмаленной рубашкой объявился все тот  же
звероподобный, волосатый  человечище  с  дубиной),  -  нет,  это  редакции
усвоить было трудно и признать - слишком горько.
   Молча  и  невесело  окончилось  совещание.  Маститые   писатели   пошли
завтракать к Кюба, молодежь собралась  в  кабинете  заведующего  хроникой.
Было  решено  произвести  подробнейшее   обследование   настроения   самых
разнообразных сфер и кругов. Антошке  Арнольдову  поручили  отдел  военной
цензуры. Он под горячую руку взял аванс и на лихаче "запустил" по Невскому
в Главный штаб.
   Заведующий отделом печати, полковник Генерального штаба Солнцев, принял
в своем кабинете Антошку Арнольдова и учтиво выслушал его, глядя  в  глаза
ясными,  выпуклыми,  веселыми  глазами.  Антошка  приготовился   встретить
какого-нибудь чудо-богатыря, - багрового, с львиным лицом генерала, - бича
свободной прессы, но перед ним сидел изящный,  воспитанный  человек  и  не
хрипел, и не рычал басом, и ничего не готовился давить и пресекать, -  все
это плохо вязалось с обычным представлением о царских наемниках.
   -  Так  вот,  полковник,  надеюсь,  вы  не  откажете   осветить   вашим
авторитетным мнением  означенные  у  меня  вопросы,  -  сказал  Арнольдов,
покосившись на темный, во весь рост, портрет императора  Николая  Первого,
глядевшего  неумолимыми  глазами  на  представителя  прессы,  точно  желая
сказать ему: "Пиджачишко короткий, башмачишки  желтые,  нос  в  поту,  вид
гнусный, - боишься, сукин сын". - Я не сомневаюсь, полковник, что к Новому
году русские войска  будут  в  Берлине,  но  редакцию  интересуют  главным
образом некоторые частные вопросы...
   Полковник Солнцев учтиво перебил:
   - Мне кажется, что русское общество недостаточно уясняет  себе  размеры
настоящей войны. Конечно, я не  могу  не  приветствовать  ваше  прекрасное
пожелание нашей доблестной армии войти в Берлин, но опасаюсь, что  сделать
это труднее, чем вы думаете. Я, со своей стороны, полагаю,  что  важнейшая
задача прессы в настоящий момент - подготовить общество к мысли  об  очень
серьезной опасности, грозящей нашему государству, а также  о  чрезвычайных
жертвах, которые мы все должны принести.
   Антошка  Арнольдов  опустил  блокнот  и  с  недоумением   взглянул   на
полковника. Солнцев продолжал:
   - Мы не искали  этой  войны,  и  сейчас  мы  пока  только  обороняемся.
Германцы имеют преимущество перед нами в количестве артиллерии  и  густоте
пограничной сети железных дорог. Тем не менее мы  сделаем  все  возможное,
чтобы не допустить врага перейти наши границы.  Русские  войска  исполняют
возложенный на них долг. Но было бы весьма желательно, чтобы общество,  со
своей стороны, тоже прониклось  чувством  долга  к  отечеству.  -  Солнцев
поднял брови. - Я понимаю, что чувство патриотизма среди некоторых  кругов
несколько осложнено. Но опасность настолько серьезна, что - я уверен - все
споры и счеты будут отложены до лучшего времени. Российская империя даже в
двенадцатом году не переживала столь острого момента. Вот все, что я хотел
бы, чтобы вы отметили. Затем нужно привести в известность, что имеющиеся в
распоряжении правительства  военные  лазареты  не  смогут  вместить  всего
количества раненых. Поэтому и с этой стороны обществу нужно быть готовым к
широкой помощи...
   - Простите, полковник, я не понимаю, какое  же  может  быть  количество
раненых?
   Солнцев опять высоко поднял брови:
   - Мне кажется, в ближайшие недели нужно ожидать тысяч двести  пятьдесят
- триста.
   Антошка Арнольдов проглотил слюну, записал цифры и спросил  совсем  уже
почтительно:
   - Сколько же нужно считать убитых в таком случае?
   - Обычно мы считаем от пяти до десяти процентов от количества раненых.
   - Ага, благодарю вас.
   Солнцев поднялся. Антошка быстро пожал ему руку  и,  растворяя  дубовую
дверь,  столкнулся  с  входившим   Атлантом,   чахоточным,   взлохмаченным
журналистом в помятом пиджаке, уже со вчерашнего дня не пившим водки.
   - Полковник, я к вам  насчет  войны,  -  проговорил  Атлант,  прикрывая
ладонью грязную грудь рубахи. - Ну, как, - скоро берем Берлин?
   Из Главного штаба Арнольдов вышел на Дворцовую площадь, надел  шляпу  и
стоял некоторое время, прищурясь.
   - Война до победного конца, - пробормотал он сквозь зубы,  -  держитесь
теперь, старые калоши, мы вам покажем "пораженчество".
   На огромной, чисто выметенной  площади,  с  гранитным  грузным  столбом
Александра,  повсюду  двигались  кучки  бородатых,   нескладных   мужиков.
Слышались резкие выкрики команды. Мужики строились, перебегали,  ложились.
В  одном  месте  человек  пятьдесят,  поднявшись  с  мостовой,   закричали
нестройно: "уряяя" - и  побежали  спотыкливой  рысью...  "Стой!  Смирно...
Сволочи, сукины дети!.." - перекричал их осипший  голос.  В  другом  месте
было слышно: "Добегишь - и коли в туловище, штык сломал - бей прикладом".
   Это были те самые  корявые  мужики  с  бородами  веником,  в  лаптях  и
рубахах, с проступавшей на лопатках солью, которые двести лет  тому  назад
приходили на эти топкие берега строить город. Сейчас их  снова  вызвали  -
поддержать плечами дрогнувший столб империи.
   Антошка повернул на Невский, все время думая о  своей  статье.  Посреди
улицы, под завывавший, как осенний ветер, свист  флейт,  шли  две  роты  в
полном походном снаряжении, с мешками, котелками и лопатами.  Широкоскулые
лица солдат были усталые и  покрыты  пылью.  Маленький  офицер  в  зеленой
рубашке, с новенькими ремнями - крест-накрест, - поминутно  поднимаясь  на
цыпочки, - оборачивался и выкатывал глаза. "Правой!  Правой!"  Как  сквозь
сон, шумел нарядный, сверкающий экипажами  и  стеклами  Невский.  "Правой.
Правой. Правой".  Мерно  покачиваясь,  вслед  за  маленьким  офицером  шли
покорные тяжелоногие мужики.  Их  догнал  вороной  рысак,  брызгая  пеной.
Широкозадый кучер осадил его. В коляске поднялась красивая дама и  глядела
на проходивших солдат. Рука ее в белой перчатке стала крестить их.
   Солдаты прошли, их заслонил поток экипажей. На тротуарах было  жарко  и
тесно, и все словно чего-то  ожидали.  Прохожие  останавливались,  слушали
какие-то разговоры и выкрики, протискивались,  спрашивали,  в  возбуждении
отходили к другим кучкам.
   Беспорядочное  движение  понемногу  определялось,  -  толпы  уходили  с
Невского на Морскую. Там уже двигались прямо по улице. Пробежали, молча  и
озабоченно, какие-то мелкорослые парни.  На  перекрестке  полетели  шапки,
замахали зонтики.  "Урра!  Урра!"  -  загудело  по  Морской.  Пронзительно
свистели мальчишки.  Повсюду  в  остановленных  экипажах  стояли  нарядные
женщины. Толпа валила валом к Исаакиевской площади,  разливалась  по  ней,
лезла через решетку сквера. Все окна, и крыши, и гранитные ступени Исаакия
были полны народом. И все эти десятки тысяч людей  глядели  туда,  где  из
верхних  окон  матово-красного  тяжелого  здания  германского   посольства
вылетали клубы дыма. За разбитыми  стеклами  перебегали  люди,  швыряли  в
толпу пачки бумаг, и они, разлетаясь, медленно  падали.  С  каждым  клубом
дыма, с каждой новой вещью, выброшенной из окон, - по толпе проходил  рев.
Но вот на фронтоне дома, где два  бронзовых  великана  держали  под  уздцы
коней, появились те же хлопотливые человечки. Толпа затихла, и послышались
металлические удары молотков. Правый из великанов  качнулся  и  рухнул  на
тротуар. Толпа завыла, кинулась к нему, началась давка,  бежали  отовсюду.
"В Мойку их! В  Мойку  окаянных!"  Повалилась  и  вторая  статуя,  Антошку
Арнольдова схватила за плечо полная дама в пенсне и кричала ему: "Всех  их
перетопим, молодой человек!" Толпа двинулась к Мойке. Послышались пожарные
рожки, и вдалеке засверкали медные шлемы. Из-за углов  выдвинулась  конная
полиция. И  вдруг  среди  бегущих  и  кричащих  Арнольдов  увидел  страшно
бледного человека, без шляпы, с неподвижно раскрытыми стеклянными глазами.
Он узнал Бессонова и подошел к нему.
   - Вы были там? - сказал Бессонов. - Я слышал, как убивали.
   - Разве было убийство? Кого убили?
   - Не знаю.
   Бессонов отвернулся  и  неровной  походкой,  как  невидящий,  пошел  по
площади. Остатки толпы отдельными кучками бежали теперь  на  Невский,  где
начинался разгром кофейни Рейтера.
   В  тот  же  вечер  Антошка  Арнольдов,  стоя  у  конторки  в  одной  из
прокуренных комнат редакции, быстро писал на узких полосах бумаги:
   "...Сегодня мы видели весь размах и красоту народного гнева. Необходимо
отметить, что в погребах германского посольства не было  выпито  ни  одной
бутылки вина, - все разбито и вылито в Мойку.  Примирение  невозможно.  Мы
будем воевать до победного конца, каких бы жертв это нам ни стоило.  Немцы
рассчитывали застать Россию спящей, но при громовых словах:  "Отечество  в
опасности" - народ поднялся, как один  человек.  Гнев  его  будет  ужасен.
Отечество - могучее, но забытое нами слово. С первым выстрелом  германской
пушки оно ожило во всей своей  девственной  красоте  и  огненными  буквами
засияло в сердце каждого из нас..."
   Антошка  зажмурился,  мурашки  пошли  у  него  по  спине.  Какие  слова
приходилось писать! Не то что  две  недели  тому  назад,  когда  ему  было
поручено составить обзор летних развлечений. И он вспомнил,  как  в  Буффе
выходил на эстраду человек, одетый свиньей, и  пел:  "Я  поросенок,  и  не
стыжусь. Я поросенок, и тем горжусь. Моя маман была свинья, похож на  маму
очень я..."
   "...Мы вступаем в героическую эпоху. Довольно мы гнили заживо. Война  -
наше очищение", - писал Антошка, брызгая пером.
   Несмотря на сопротивление пораженцев во главе  с  Белосветовым,  статья
Арнольдова была напечатана. Уступку прежнему сделали  только  в  том,  что
поместили ее на третьей странице и под  академическим  заглавием:  "В  дни
войны". Сейчас же в редакцию стали приходить письма от читателей,  -  одни
выражали восторженное удовлетворение по поводу статьи,  другие  -  горькую
иронию. Но первых было гораздо больше. Антошке прибавили построчную  плату
и спустя неделю вызвали в кабинет главного редактора, где седой и румяный,
пахнущий  английским  одеколоном  Василий  Васильевич,  предложив  Антошке
кресло, сказал озабоченно:
   - Вам нужно ехать в деревню.
   - Слушаюсь.
   - Мы должны знать, что думают и говорят мужики. - Он ударил ладонью  по
большой пачке писем.  -  В  интеллигенции  проснулся  огромный  интерес  к
деревне. Вы  должны  дать  живое,  непосредственное  впечатление  об  этом
сфинксе.
   - Результаты мобилизации указывают на огромный  патриотический  подъем,
Василий Васильевич.
   - Знаю. Но откуда он,  черт  возьми,  у  них  взялся?  Поезжайте,  куда
хотите, послушайте и поспрошайте. К субботе я жду  от  вас  пятьсот  строк
деревенских впечатлений.
   Из редакции Антошка пошел на  Невский,  где  купил  дорожный,  военного
фасона, костюм, желтые краги и фуражку; переодевшись во  все  это,  поехал
завтракать к Донону, где один вытянул бутылку французского шампанского,  и
пришел к решению, что проще всего поехать ему в деревню  Хлыбы,  -  там  у
своего брата Кия гостила Елизавета Киевна. Вечером он занял место  в  купе
международного  вагона,  закурил  сигару  и,  поглядывая  на   мужественно
поскрипывающие желтые гетры, подумал: "Жизнь!"
   Деревня Хлыбы, в шестьдесят с лишком дворов,  с  заросшими  крыжовником
огородами и старыми липами посреди улицы, с большим, на  бугорке,  зданием
школы, переделанным из помещичьего дома, лежала в низинке, между болотом и
речонкой Свинюхой. Деревенский надел был небольшой, земля тощая, -  мужики
почти все ходили в Москву на промыслы.
   Когда Антошка, под вечер, въехал на плетушке в деревню  -  его  удивила
тишина. Только кудахтнула глупая курица,  выбежав  из-под  лошадиных  ног,
зарычала под амбаром старая собака, да где-то на речке колотил  валек,  да
бодались два барана посреди улицы, стуча рогами.
   Антошка расплатился с глухим старичком, привезшим  его  со  станции,  и
пошел по тропинке туда, где за зеленью берез виднелся  старый  бревенчатый
фасад школы. Там, на крыльце, на полусгнивших ступенях, сидели Кий  Киевич
- учитель - и Елизавета Киевна  и  не  спеша  беседовали.  Внизу  по  лугу
протянулись от огромных ветел длинные  тени.  Переливаясь,  летали  темным
облачком скворцы. Играл вдалеке рожок, собирая  стадо.  Несколько  красных
коров вышли из тростника, и одна,  подняв  морду,  заревела.  Кий  Киевич,
очень похожий на сестру, с такими же нарисованными глазами, говорил, кусая
соломинку:
   - Ты, Лиза,  ко  всему  тому,  чрезвычайно  неорганизованна  в  области
половой  сферы.  Типы,  подобные  тебе,  -  суть  отвратительные   отбросы
буржуазной культуры.
   Елизавета Киевна с ленивой улыбкой глядела туда, где на  лугу  в  свете
опускающегося солнца желтели и теплели трава и тени.
   - Удивительно тебя скучно слушать. Кий, все  ты  наизусть  выучил,  все
тебе ясно, как по книжке.
   - Каждый человек, Лиза, должен заботиться о  том,  чтобы  привести  все
свои идеи в порядок, в систему, а не о том, чтобы  скучно  или  не  скучно
разговаривать.
   - Ну, и заботься на здоровье.
   Вечер был  тих.  Неподвижно  перед  крыльцом  висели  прозрачные  ветви
плакучих  берез.  Тыркал  дергач  под  горою.  Кий  Киевич  грыз  травяной
стебелек.  Елизавета  Киевна  мечтательно  глядела  на  расплывающиеся   в
синеватых сумерках деревья. Между ними появился юркий маленький человек  с
чемоданом.
   - Ну, вот и она, - закричал Антошка. - Лиза, здравствуй, красавица...
   Елизавета Киевна ужасно  ему  обрадовалась,  стремительно  поднялась  и
обняла.
   Кий Киевич поздоровался суховато и продолжал грызть  стебелек.  Антошка
развалился на ступеньках, раскурил сигару.
   - А я к вам за информацией, Кий Киевич, расскажите-ка мне  поподробнее,
что в ваших Хлыбах думают и говорят о войне...
   Кий Киевич криво усмехнулся.
   - А черт их знает, что они думают... Молчат... Волки тоже молчат, когда
собираются в стаи.
   - Стало быть, сопротивления мобилизации не было?
   - Нет, сопротивления не было.
   - Понимают, что немец - враг?
   - Нет, тут не в немце дело.
   - А в ком же?
   Кий Киевич усмехнулся.
   - Дело не в немце - дело в винтовке... Винтовочку в руки заполучить.  А
уж у человека с винтовкой другая психология... Поживем, увидим - в  каком,
собственно, направлении намерены стрелять винтовки... Так-то...
   - Ну, а все-таки, разговаривают они о войне?
   - Подите на деревню, послушайте...
   В сумерки Антошка и Елизавета Киевна  пошли  на  деревню.  Августовские
созвездия высыпали по  всему  холодеющему  небу.  Внизу,  в  Хлыбах,  было
сыровато, пахло еще не осевшей пылью от стада и парным  молоком.  У  ворот
стояли распряженные телеги. Под липами, где  было  совсем  темно,  скрипел
журавель колодца, фыркнула лошадь, и было слышно, как она пила, отдуваясь.
На открытом месте, у деревянной амбарушки, накрытой соломенной крышей,  на
бревнах сидели три девки и напевали негромко. Елизавета Киевна  и  Антошка
подошли и тоже сели в стороне. Девки пели:

   Хлыбы-то деревня,
   Всем она украшена -
   Стульями, букетами,
   Девчоночки патретами...

   Одна из них, обернувшись к подошедшим, сказала тихо:
   - Что же, девки, спать, что ли, пора?
   И они сидели не двигаясь. В амбарушке кто-то возился,  потом  скрипнула
дверца, и наружу вышел лысый мужик в расстегнутом полушубке; кряхтя, долго
запирал висячий замок, потом подошел к девкам, положил руки  на  поясницу,
вытянул козлиную бороду.
   - Соловьи-птицы, все поете?
   - Поем, да не про тебя, дядя Федор.
   - А вот я вас сейчас кнутом отсюда!..  Каки-таки  порядки  -  по  ночам
песни петь...
   - А тебе завидно?
   И другая сказала со вздохом:
   - Только нам и осталось, дядя Федор, про Хлыбы-то наши петь.
   - Да, плохо ваше дело. Осиротели.
   Федор присел около девок. Ближняя к нему сказала:
   - Народу,  нонче  Козьмодемьянские  бабы  сказывали,  народу  на  войну
забрали - полсвета.
   - Скоро, девки, и до вас доберутся.
   - Это нас-то на войну?
   Девки засмеялись, и крайняя опять спросила:
   - Дядя Федор, с кем у нашего царя война?
   - С иным царем.
   Девки  переглянулись,  одна  вздохнула,  другая  поправила   полушалок,
крайняя проговорила:
   - Так нам и Козьмодемьянские бабы сказывали, что, мол, с иным царем.
   Тогда из-за бревен поднялась лохматая голова и прохрипела, натягивая на
себя полушубок:
   - А ты - будет тебе врать. Какой иной царь, - с немцем у нас война.
   - Все может быть, - ответил Федор.
   Голова опять скрылась. Антошка Арнольдов, вынув папиросницу,  предложил
Федору папироску и спросил осторожно:
   - А что, скажите, из вашей деревни охотно пошли на войну?
   - Охотой многие пошли, господин.
   - Был, значит, подъем?
   - Да, поднялись. Отчего не пойти? Все-таки посмотрят - как там и что. А
убьют - все равно и здесь помирать. Землишка у нас скудная, перебиваемся с
хлеба на квас. А там, все говорят, - два раза мясо едят, и сахар, и чай, и
табак, - сколько хочешь кури.
   - А разве не страшно воевать?
   - Как не страшно, конечно, страшно.



        15

   Телеги,  покрытые  брезентами,  возы  с  соломой  и  сеном,  санитарные
повозки, огромные корыта понтонов,  покачиваясь  и  скрипя,  двигались  по
широкому, залитому жидкой грязью шоссе. Не переставая лил дождь,  косой  и
мелкий. Борозды пашен и канавы с боков  дороги  были  полны  водой.  Вдали
неясными очертаниями стояли деревья и перелески.
   Под крики и ругань, щелканье кнутов и треск осей  об  оси,  в  грязи  и
дожде, двигались сплошной лавиной.  обозы  наступающей  русской  армии.  С
боков пути валялись дохлые и издыхающие лошади,  торчали  кверху  колесами
опрокинутые телеги. Иногда  в  этот  поток  врывался  военный  автомобиль.
Начинались крики, кряканье, лошади становились на дыбы, валилась под откос
груженая телега, скатывались вслед за ней обозные.
   Далее,  где  прерывался  поток  экипажей,  шли,  далеко   растянувшись,
скользили по грязи солдаты в накинутых  на  спины  мешках  и  палатках.  В
нестройной их толпе двигались возы с поклажей, с ружьями, торчащими во все
стороны, со скорченными наверху денщиками. Время от  времени  с  шоссе  на
поле сбегал человек  и,  положив  винтовочку  на  траву,  присаживался  на
корточки.
   Далее опять колыхались возы,  понтоны,  повозки,  городские  экипажи  с
промокшими в них фигурами в офицерских плащах. Этот  грохочущий  поток  то
сваливался в лощину, теснился,  орал  и  дрался  на  мостах,  то  медленно
вытягивался в гору и пропадал за перекатом. С боков в него вливались новые
обозы с хлебом, сеном и снарядами. По полю, перегоняя, проходили небольшие
кавалерийские части.
   Иногда в обозы с треском  и  железным  грохотом  врезалась  артиллерия.
Огромные грудастые лошади и ездовые на них, татары, с бородатыми свирепыми
лицами, хлеща по лошадям и по людям, как плугом, расчищали  шоссе,  волоча
за собой подпрыгивающие тупорылые пушки. Отовсюду бежали люди, вставали на
возах и махали руками. И опять смыкалась  река,  вливалась  в  лес,  остро
пахнущий грибами, прелыми листьями и весь мягко шумящий от дождя.
   Далее с обеих сторон дороги торчали из мусора и головешек печные трубы,
качался разбитый фонарь, на кирпичной стене развороченного снарядами  дома
хлопала афиша кинематографа. И здесь же,  в  телеге  без  передних  колес,
лежал  раненый  австриец,  в  голубом  капоте,  -  желтое  личико,  мутные
тоскливые глаза.
   Верстах в двадцати пяти от этих мест  глухо  перекатывался  по  дымному
горизонту гром орудий. Туда вливались эти войска и обозы день и ночь. Туда
со всей России тянулись поезда, груженные хлебом, людьми и снарядами.  Вся
страна всколыхнулась от грохота пушек. Наконец настала воля всему,  что  в
запрете и духоте копилось в ней жадного, неутоленного, злого.
   Население городов, пресыщенное обезображенной, нечистой жизнью,  словно
очнулось от душного сна. В грохоте пушек был  возбуждающий  голос  мировой
грозы. Стало казаться, что прежняя жизнь невыносима  далее.  Население  со
злорадной яростью приветствовало войну.
   В деревнях много не спрашивали - с кем война и за  что,  -  не  все  ли
равно. Уж давно злоба и ненависть кровавым туманом застилали глаза.  Время
страшным делам приспело. Парни и молодые мужики,  побросав  баб  и  девок,
расторопные и жадные, набивались в товарные вагоны, со свистом и похабными
песнями проносились мимо городов. Кончилось старое житье,  -  Россию,  как
большой ложкой, начало  мешать  и  мутить,  все  тронулось,  сдвинулось  и
опьянело хмелем войны.
   Доходя до громыхающей на десятки верст полосы  боя,  обозы  и  воинские
части разливались и таяли.  Здесь  кончалось  все  живое  и  человеческое.
Каждому отводилось место в земле, в окопе. Здесь он спал, ел, давил вшей и
до одури "хлестал" из винтовки в полосу дождевой мглы.
   По ночам  по  всему  горизонту  багровыми  высокими  заревами  медленно
разливались пожарища,  искряные  шнуры  ракет  чертили  небо,  рассыпались
звездами, с настигающим воем налетали снаряды и взрывались столбами  огня,
дыма и пыли.
   Здесь сосало в животе от тошного страха, съеживалась кожа и поджимались
пальцы.  Близ   полночи   раздавались   сигналы.   Пробегали   офицеры   с
перекошенными губами, - руганью, криком, побоями поднимали опухших от  сна
и сырости солдат. И, спотыкаясь, с матерной бранью и звериным воем  бежали
нестройные кучки  людей  по  полю,  ложились,  вскакивали  и,  оглушенные,
обезумевшие, потерявшие память от ужаса и злобы, врывались в окопы врагов.
   И потом никогда никто не помнил, что делалось там, в этих окопах. Когда
хотели похвастаться геройскими подвигами, - как всажен был штык,  как  под
ударом приклада хрястнула голова, - приходилось  врать.  От  ночного  дела
оставались трупы.
   Наступал новый день, подъезжали кухни. Вялые и прозябшие солдаты ели  и
курили. Потом разговаривали о дерьме, о бабах и тоже много  врали.  Искали
вшей  и  спали.  Спали  целыми  днями   в   этой   оголенной,   загаженной
испражнениями и кровью полосе грохота и смерти.
   Точно так же, в грязи и сырости, не раздеваясь и по неделям  не  снимая
сапог, жил и Телегин. Армейский  полк,  куда  он  зачислился  прапорщиком,
наступал с боями. Больше половины офицерского и солдатского  состава  было
выбито, пополнений они не получали, и все ждали только одного:  когда  их,
полуживых от усталости и обносившихся, отведут в тыл.
   Но высшее командование стремилось до наступления зимы во что бы  то  ни
стало вторгнуться через Карпаты  в  Венгрию  и  опустошить  ее.  Людей  не
щадили, - человеческих запасов было много. Казалось, что  этим  длительным
напряжением  третий  месяц   не   прекращающегося   боя   будет   сломлено
сопротивление отступающих в беспорядке австрийских армий, падут  Краков  и
Вена, и левым крылом русские смогут выйти в незащищенный тыл Германии.
   Следуя  этому  плану,  русские  войска  безостановочно  шли  на  запад,
захватывая  десятки  тысяч  пленных,   огромные   запасы   продовольствия,
снарядов, оружия и одежды. В прежних войнах лишь  часть  подобной  добычи,
лишь одно из  этих  непрерывных  кровавых  сражений,  где  ложились  целые
корпуса, решило бы участь кампании. И несмотря даже на то, что в первых же
битвах погибли  регулярные  армии,  ожесточение  только  росло.  На  войну
уходили все, от детей до стариков, весь народ. Было что-то  в  этой  войне
выше человеческого понимания. Казалось, враг  разгромлен,  изошел  кровью,
еще усилие - и будет решительная победа. Усилие совершалось, но  на  месте
растаявших армий врага вырастали новые, с унылым упрямством шли на  смерть
и гибли. Ни татарские орды, ни полчища персов не дрались так жестоко и  не
умирали так легко, как  слабые  телом,  изнеженные  европейцы  или  хитрые
русские мужики, видевшие, что они только бессловесный скот, - мясо в  этой
бойне, затеянной господами.


   Остатки полка, где служил Телегин, окопались по берегу узкой и глубокой
речки. Позиция была дурная, вся на виду, и окопы мелкие. В полку с часа на
час ожидали приказа  к  наступлению,  и  пока  все  были  рады  выспаться,
переобуться, отдохнуть, хотя с той стороны речки, где  в  траншеях  сидели
австрийские части, шел сильный обстрел.
   Под вечер, когда часа на три, как обычно, огонь затих, Иван Ильич пошел
в штаб полка, помещавшийся в покинутом замке, верстах в двух от позиции.
   Лохматый туман лежал по всей извивающейся в зарослях речке  и  вился  в
прибрежных кустах. Было тихо, сыро и пахло мокрыми  листьями.  Изредка  по
воде глухим шаром катился одинокий выстрел.
   Иван Ильич перепрыгнул через канаву на шоссе, остановился и закурил.  С
боков, в тумане, стояли облетевшие огромные деревья, казавшиеся  чудовищно
высокими. По сторонам их на топкой низине было словно  разлито  молоко.  В
тишине жалобно свистнула пулька. Иван Ильич глубоко вздохнул и зашагал  по
хрустящему гравию, посматривая вверх на призрачные деревья. От этого покоя
и оттого, что он один идет  и  думает,  -  в  нем  все  отдыхало,  отходил
трескучий шум дня, и в сердце пробиралась тонкая, пронзительная грусть. Он
еще раз вздохнул, бросил папиросу, заложил руки за шею и так шел, словно в
чудесном мире, где были только призраки деревьев,  его  живое,  изнывающее
любовью сердце и незримая прелесть Даши.
   Даша была  с  ним  в  этот  час  отдыха  и  тишины.  Он  чувствовал  ее
прикосновение каждый раз, когда затихали железный вой снарядов,  трескотня
ружей, крики, ругань, - все эти лишние в божественном мироздании звуки,  -
когда можно было уткнуться где-нибудь в углу землянки,  и  тогда  прелесть
касалась его сердца.
   Ивану Ильичу казалось, что если придется умирать, - до последней минуты
он будет испытывать это счастье соединения. Он не  думал  о  смерти  и  не
боялся ее. Ничто теперь не могло оторвать его от  изумительного  состояния
жизни, даже смерть.
   Этим летом, подъезжая к Евпатории,  чтобы  в  последний  раз,  как  ему
казалось, взглянуть на Дашу, Иван Ильич грустил, волновался  и  придумывал
всевозможные извинения. Но встреча по дороге, неожиданные слезы  Даши,  ее
светловолосая голова, прижавшаяся к нему, ее волосы, руки, плечи, пахнущие
морем, ее детский  рот,  сказавший,  когда  она  подняла  к  нему  лицо  с
зажмуренными мокрыми ресницами: "Иван Ильич, милый, как я  ждала  вас",  -
все эти свалившиеся, как с неба, несказанные вещи  там  же,  на  дороге  у
моря, перевернули в несколько минут всю жизнь  Ивана  Ильича.  Он  сказал,
глядя в любимое лицо:
   - На всю жизнь люблю вас.
   Впоследствии ему даже казалось, что он, быть может, и не выговорил этих
слов,  только  подумал,  и  она  поняла.  Даша  сняла  с  его  плеч  руки,
проговорила:
   - Мне нужно очень многое вам сообщить. Пойдемте.
   Они пошли и сели у воды на песке. Даша взяла горсть камешков и не спеша
кидала их в воду.
   - Дело в том, что  еще  вопрос,  -  сможете  ли  вы-то  ко  мне  хорошо
относиться, когда узнаете про все. Хотя все равно, относитесь, как хотите.
- Она вздохнула. - Без вас я очень нехорошо жила, Иван Ильич. Если  можете
- простите меня.
   И она начала рассказывать, все честно и подробно, - о Самаре и  о  том,
как приехала сюда и встретила Бессонова, и у нее пропала охота жить, - так
стало омерзительно от  всего  этого  петербургского  чада,  который  снова
поднялся, отравил кровь, разжег любопытством...
   - До каких еще пор было топорщиться? Захотелось шлепнуться  в  грязь  -
туда и дорога. А вот ведь  струсила  в  последнюю  минуту...  Иван  Ильич,
милый... - Даша всплеснула руками. - Помогите мне. Не хочу, не могу больше
ненавидеть себя... Но ведь не все же  во  мне  погибло...  Я  хочу  совсем
другого, совсем другого...
   После этого разговора Даша молчала очень долго. Иван Ильич  глядел,  не
отрываясь, на сияющую солнцем зеркальную голубоватую  воду,  -  душа  его,
наперекор всему, заливалась счастьем.
   О том, что началась война и Телегин должен ехать завтра догонять  полк,
Даша сообразила только  потом,  когда  от  поднявшегося  ветра  волною  ей
замочило ноги.
   - Иван Ильич?
   - Да.
   - Вы хорошо ко мне относитесь?
   - Да.
   - Очень?
   - Да.
   Тогда она подползла ближе к нему по песку на коленях  и  положила  руку
ему в руку, так же, как тогда на пароходе.
   - Иван Ильич, я тоже - да.
   Крепко сжав его задрожавшие пальцы, она спросила после молчания:
   - Что вы мне сказали тогда на дороге?.. - Она  сморщила  лоб.  -  Какая
война? С кем?
   - С немцами.
   - Ну, а вы?
   - Уезжаю завтра.
   Даша ахнула и опять  замолчала.  Издали,  по  берегу,  к  ним  бежал  в
полосатой пижаме, очевидно, только что  выскочивший  из  кровати,  Николай
Иванович, взмахивая газетным листом, и кричал что-то.
   На Ивана  Ильича  он  не  обратил  внимания.  Когда  же  Даша  сказала:
"Николай, это мой самый большой друг", - Николай Иванович схватил Телегина
за пиджак и заорал в лицо:
   - Дожили,  молодой  человек.  А?  Вот  вам  -  цивилизация!  А?  Это  -
чудовищно! Вы понимаете? Это - бред!
   Весь день Даша не отходила от Ивана Ильича, была смирная и  задумчивая.
Ему же казалось, что этот день, наполненный голубоватым  светом  солнца  и
шумом моря, неимоверно велик. Каждая минута  будто  раздвигалась  в  целую
жизнь.
   Телегин и Даша бродили по берегу, лежали на песке, сидели на террасе  и
были как отуманенные. И, не  отвязываясь,  всюду  за  ними  ходил  Николай
Иванович, произнося огромные речи по поводу войны и немецкого засилья.
   Под вечер удалось наконец  отвязаться  от  Николая  Ивановича.  Даша  и
Телегин ушли одни далеко по берегу пологого залива. Шли  молча,  ступая  в
ногу. И здесь Иван Ильич начал думать, что  нужно  все-таки  сказать  Даше
какие-то слова.  Конечно,  она  ждет  от  него  горячего  и,  кроме  того,
определенного объяснения. А  что  он  может  пробормотать?  Разве  словами
выразить то, чем он полон весь? Нет, этого не выразишь.
   "Нет, нет, - думал он, глядя под ноги, - если я и скажу ей эти слова  -
будет бессовестно: она не может меня любить,  но,  как  честная  и  добрая
девушка, согласится, если я предложу-ей руку. Но это будет насилие. И  тем
более не имею права говорить, что мы расстаемся на  неопределенное  время,
и, по всей вероятности, я с войны не вернусь..."
   Это был один  из  приступов  самоедства.  Даша  вдруг  остановилась  и,
опершись о его плечо, сняла с ноги туфельку.
   - Ах, боже мой, боже мой, - проговорила она и стала высыпать  песок  из
туфли, потом надела ее, выпрямилась и вздохнула глубоко. -  Я  буду  очень
вас любить, когда вы уедете, Иван Ильич.
   Она положила руку ему на шею и, глядя в глаза ясными,  почти  суровыми,
без улыбки, серыми глазами, вздохнула еще раз, легко:
   - Мы и там будем вместе, да?
   Иван Ильич осторожно привлек ее и поцеловал в нежные, дрогнувшие  губы.
Даша закрыла глаза. Потом, когда им обоим не хватило больше воздуху,  Даша
отстранилась, взяла Ивана Ильича под руку, и они  пошли  вдоль  тяжелой  и
темной воды, лижущей багровыми бликами берег у их ног.


   Все это Иван Ильич вспоминал с  неуставаемым  волнением  всякий  раз  в
минуты тишины. Бредя сейчас с закинутыми  за  шею  руками,  в  тумане,  по
шоссе, между деревьями, он снова видел внимательный взгляд Даши, испытывал
долгий ее поцелуй.
   - Стой, кто идет? - крикнул грубый голос из тумана.
   - Свой, свой, - ответил Иван Ильич, опуская руки в  карманы  шинели,  и
повернул под дубы к неясной громаде замка, где в нескольких  окнах  желтел
свет. На крыльце кто-то, увидев Телегина, бросил  папироску  и  вытянулся.
"Что, почты не было?" - "Никак нет, ваше благородие, ожидаем". Иван  Ильич
вошел в прихожую. В глубине  ее,  над  широкой  дубовой  лестницей,  висел
старинный гобелен, на нем, среди тонких деревцев, стояли Адам и  Ева,  она
держала в руке яблоко, он - срезанную ветвь с цветами. Их выцветшие лица и
голубоватые тела неясно освещала свеча, стоящая в  бутылке  на  лестничной
тумбе.
   Иван Ильич отворил дверь направо и вошел  в  пустую  комнату  с  лепным
потолком, рухнувшим в углу, там,  где  вчера  в  стену  ударил  снаряд.  У
горящего камина, на койке, сидели  поручик  князь  Вольский  и  подпоручик
Мартынов.  Иван  Ильич  поздоровался,  спросил,  когда  ожидают  из  штаба
автомобиль, и присел неподалеку на патронные жестянки, щурясь от света.
   - Ну что, у вас все постреливают? - спросил Мартынов.
   Иван Ильич не ответил, пожал плечами. Князь Бельский продолжал говорить
вполголоса:
   - Главное - это вонь. Я написал домой, -  мне  не  страшна  смерть.  За
отечество я  готов  пожертвовать  жизнью,  для  этого  я,  строго  говоря,
перевелся в пехоту и сижу в окопах, но вонь меня убивает.
   - Вонь - это  ерунда,  не  нравится,  не  нюхай,  -  отвечал  Мартынов,
поправляя аксельбант, - а вот что здесь нет женщины - это существенно. Это
- к добру не приведет. Суди сам, - командующий армией - старая  песочница,
и нам здесь устроили монастырь, - ни водки, ни женщин. Разве это забота об
армии, разве это война?
   Мартынов поднялся с койки и сапогом стал пихать пылающие поленья. Князь
задумчиво курил, глядя на огонь.
   - Пять миллионов солдат, которые гадят, -  сказал  он,  -  кроме  того,
гниют трупы и лошади. На всю жизнь у меня останется воспоминание  об  этой
войне, как о том, что дурно пахнет. Брр...
   На дворе послышалось пыхтенье автомобиля.
   - Господа, почту привезли! - крикнул в дверь взволнованный голос.
   Офицеры вышли на крыльцо. Около  автомобиля  двигались  темные  фигуры,
несколько человек бежало по двору. И  хриплый  голос  повторял:  "Господа,
прошу не хватать из рук".
   Мешки с почтой и посылками были внесены в прихожую, и на лестнице,  под
Адамом и Евой, их стали распаковывать. Здесь была почта  за  целый  месяц.
Казалось, в этих грязных парусиновых мешках было скрыто целое море любви и
тоски - вся покинутая, милая, невозвратная жизнь.
   - Господа, не хватайте из рук, - хрипел штабс-капитан  Бабкин,  тучный,
багровый человек. - Прапорщик Телегин, шесть писем и посылка...  Прапорщик
Нежный, - два письма...
   - Нежный убит, господа...
   - Когда?
   - Сегодня утром.
   Иван Ильич пошел к камину. Все шесть  писем  были  от  Даши.  Адрес  на
конвертах написан крупным почерком. Ивана Ильича заливало нежностью к этой
милой  руке,  написавшей  такие  большие  буквы.  Нагнувшись  к  огню,  он
осторожно  разорвал  первый  конверт.  Оттуда  пахнуло   на   него   таким
воспоминанием, что пришлось на минуту закрыть глаза. Потом он прочел:
   "Мы проводили вас и уехали с  Николаем  Ивановичем  в  тот  же  день  в
Симферополь и вечером сели в  петербургский  поезд.  Сейчас  мы  на  нашей
старой квартире. Николай Иванович очень встревожен: от Катюши нет  никаких
вестей, где она - не знаем. То, что у нас с вами случилось, так  велико  и
так внезапно, что я еще не могу опомниться. Не вините меня, что я вам пишу
на "вы". Я вас люблю. Я буду вас верно и очень  сильно  любить.  А  сейчас
очень смутно, - по улицам проходят войска с  музыкой,  до  того  печально,
точно счастье уходит вместе с трубами, с этими солдатами. Я знаю,  что  не
должна этого писать, но вы все-таки будьте осторожны на войне".
   - Ваше благородие. Ваше благородие. - Телегин  с  трудом  обернулся,  в
дверях стоял вестовой. -  Телефонограмма,  ваше  благородие...  Требуют  в
роту.
   - Кто?
   - Подполковник Розанов. Как можно скорей просили быть.
   Телегин сложил недочитанное  письмо,  вместе  с  остальными  конвертами
засунул под рубашку, надвинул картуз на глаза и вышел.
   Туман теперь стал еще гуще, деревьев не было видно, идти пришлось как в
молоке, только по хрусту гравия определяя дорогу, Иван Ильич повторял:  "Я
буду  вас  верно  и  очень   сильно   любить".   Вдруг   он   остановился,
прислушиваясь. В тумане не было ни звука,  только  падала  иногда  тяжелая
капля с дерева. И вот неподалеку он стал различать  какое-то  бульканье  и
мягкий шорох. Он двинулся дальше, бульканье стало  явственнее.  Он  сильно
откинулся назад, - глыба земли, оторвавшись  из-под  ног  его,  рухнула  с
тяжелым плеском в воду.
   Очевидно,  это  было  то  место,  где  шоссе  обрывалось  над  рекой  у
сожженного моста. На той стороне, шагах в ста отсюда, он это знал, к самой
реке подходили австрийские окопы. И действительно, вслед за плеском  воды,
как кнутом, с той стороны хлестнул выстрел и покатился по  реке,  хлестнул
второй, третий, затем словно рвануло железо - раздался длинный залп,  и  в
ответ ему захлопали отовсюду заглушенные туманом торопливые выстрелы.  Все
громче, громче загрохотало, заухало, заревело  по  всей  реке,  и  в  этом
окаянном шуме хлопотливо затакал пулемет. Бух! -  ухнуло  где-то  в  лесу.
Дырявый грохочущий туман плотно висел над землей, прикрывая это обычное  и
омерзительное дело.
   Несколько раз около Ивана Ильича с чавканьем  в  дерево  хлопала  пуля,
валилась ветка. Он свернул с шоссе на поле и  пробирался  наугад  кустами.
Стрельба так же внезапно начала затихать и  окончилась.  Иван  Ильич  снял
фуражку и вытер мокрый лоб. Снова было тихо, как под  водой,  лишь  падали
капли с кустов. Слава богу. Дашины письма он сегодня прочтет.  Иван  Ильич
засмеялся и перепрыгнул через канавку. Наконец совсем  рядом  он  услышал,
как кто-то, зевая, проговорил:
   - Вот тебе и поспали, Василий, я говорю - вот тебе и поспали.
   - Погоди, - ответили отрывисто. - Идет кто-то.
   - Кто идет?
   - Свой, свой, - поспешно сказал Телегин и  сейчас  же  увидел  земляной
бруствер окопа и запрокинувшиеся  из-под  земли  два  бородатых  лица.  Он
спросил:
   - Какой роты?
   - Третьей, ваше благородие,  свои.  Что  же  вы,  ваше  благородие,  по
верху-то ходите? Задеть могут.
   Телегин прыгнул в окоп и пошел по нему до хода  сообщения,  ведущего  к
офицерской землянке. Солдаты, разбуженные стрельбой, говорили:
   - В такой туман, очень просто, он речку где-нибудь перейдет.
   - Ничего трудного.
   - Вдруг - стрельба, гул - здорово живешь... Напугать, что ли, хочет или
он сам боится?
   - А ты не боишься?
   - Так ведь я-то что же? Я ужас пужливый.
   - Ребята, Гавриле палец долой оторвало.
   - Заверещал, палец вот так кверху держит.
   - Вот ведь кому счастье... Домой отправят.
   - Что ты! Кабы ему всю руку оторвало. А с пальцем - погниет поблизости,
и опять пожалуйте в роту...
   - Когда эта война кончится?
   - Ладно тебе.
   - Кончится, да не мы это увидим.
   - Хоть бы Вену, что ли бы, взяли.
   - А тебе она на что?
   - Так, все-таки.
   - К весне воевать не кончим, - все равно  все  разбегутся.  Землю  кому
пахать - бабам? Народу накрошили -  полную  меру.  Будет.  Напились,  сами
отвалимся.
   - Ну, енералы скоро воевать не перестанут.
   - Это что за разговор?.. Кто это тут говорит?..
   - Будет тебе собачиться, унтер... Проходи...
   - Енералы воевать не перестанут.
   - Верно, ребята. Первое дело, -  двойное  жалованье  идет  им,  кресты,
ордена. Мне один человек сказывал: за каждого, говорит, рекрута  англичане
платят нашим генералам по тридцать восемь целковых с полтиной за душу.
   - Ах, сволочи! Как скот продают.
   - Ладно, потерпим, увидим.
   Когда Телегин вошел  в  землянку,  батальонный  командир,  подполковник
Розанов, тучный, в очках, с редкими вихрами, проговорил, сидя в  углу  под
еловыми ветками, на попонах:
   - Явился, голубчик.
   - Виноват, Федор Кузьмич, сбился с дороги - туман страшный.
   - Вот что, голубчик, придется нынче ночью потрудиться...
   Он положил в рот корочку хлеба, которую  все  время  держал  в  грязном
кулаке. Телегин медленно стиснул челюсти.
   - Штука в том, что нам приказано, милейший Иван  Ильич,  батенька  мой,
перебраться на  ту  сторону.  Хорошо  бы  это  дело  соорудить  как-нибудь
полегче. Садитесь рядышком. Коньячку  желаете?  Вот  я  придумал,  значит,
такую штуку... Навести мостик как раз против большой ракиты. Перекинем  на
ту сторону два взвода...



        16

   - Сусов.
   - Здесь, ваше благородие.
   - Подкапывай... Тише, не кидай в  воду.  Ребята,  подавайте,  подавайте
вперед... Зубцов!
   - Здесь, ваше благородие.
   -  Погоди-ка...  Наставляй  вот  сюда...  Подкопни  еще...   Опускай...
Легче...
   - Легче, ребята, плечо оторвешь... Насовывай...
   - Ну-ка, посунь...
   - Не ори, тише ты, сволочь!
   - Упирай другой конец... Ваше благородие, поднимать?
   - Концы привязали?
   - Готово.
   - Поднимай...
   В облаках тумана, насыщенного лунным светом, заскрипев,  поднялись  две
высокие жерди, соединенные перекладинами, - перекидной  мост.  На  берегу,
едва  различимые,  двигались  фигуры  охотников.   Говорили   и   ругались
торопливым шепотом.
   - Ну что - сел?
   - Сидит хорошо.
   - Опускай... осторожнее...
   - Полегоньку, полегоньку, ребята...
   Жерди, упертые концами в берег речки, в самом узком месте ее,  медленно
начали клониться и повисли в тумане над водой.
   - Достанет до берега?
   - Тише опускай...
   - Чижол очень.
   - Стой, стой, легче!..
   Но все же дальний конец моста с громким всплеском лег на воду.  Телегин
махнул рукой.
   - Ложись!
   Неслышно в траве на берегу прилегли, притаились фигуры охотников. Туман
редел, но стало темнее, и воздух жестче перед рассветом.  На  той  стороне
было тихо. Телегин позвал:
   - Зубцов!
   - Здесь!
   - Лезь, настилай!
   Пахнущая  едким  потом   рослая   фигура   охотника   Василия   Зубцова
соскользнула мимо Телегина с берега в воду. Иван Ильич увидел, как большая
рука, дрожа, ухватилась за траву, отпустила ее и скрылась.
   - Глыбко, - зябким шепотом проговорил Зубцов откуда-то снизу. - Ребята,
подавай доски...
   - Доски, доски давай!
   Неслышно и быстро, с рук на руки, стали подавать  доски.  Прибивать  их
было нельзя, - боялись шума. Наложив первые ряды, Зубцов вылез из воды  на
мостик и вполголоса приговаривал, стуча зубами:
   - Живей, живей подавай... Не спи...
   Под мостом журчала студеная вода, жерди  колебались.  Телегин  различал
темные очертания кустов на той стороне, и, хотя это были  точно  такие  же
кусты, как и на нашем берегу, вид их казался жутким. Иван  Ильич  вернулся
на берег, где лежали охотники, и крикнул резко:
   - Вставай!
   Сейчас  же  в  беловатых  облаках  поднялись   преувеличенно   большие,
расплывающиеся фигуры.
   - По одному бегом!..
   Телегин повернул к мосту. В ту же минуту, словно луч  солнца  уперся  в
туманное облако, осветились желтые доски, вскинутая в испуге  чернобородая
голова Зубцова. Луч прожектора  метнулся  вбок,  в  кусты,  вызвал  оттуда
корявую ветвь с голыми сучьями и снова  лег  на  доски.  Телегин,  стиснув
зубы, побежал через мост. И сейчас же словно  обрушилась  вся  эта  черная
тишина, громом отдалась в голове. По мосту  с  австрийской  стороны  стали
бить ружейным и пулеметным огнем. Телегин  прыгнул  на  берег  и,  присев,
обернулся. Через мост бежал высокий  солдат,  -  он  не  разобрал  кто,  -
винтовку прижал к груди, выронил ее, поднял руки  и  опрокинулся  вбок,  в
воду. Пулемет хлестал по мосту, по воде,  по  берегу...  Пробежал  второй,
Сусов, и лег около Телегина...
   - Зубами заем, туды их в душу!
   Побежал второй, и третий, и четвертый, и еще один сорвался  и  завопил,
барахтаясь в воде...
   Перебежали все и залегли, навалив лопатами земли немного  перед  собой.
Выстрелы исступленно теперь грохотали по всей реке.  Нельзя  было  поднять
головы, - по месту, где залегли охотники, так и поливало, так  и  поливало
пулеметом. Вдруг ширкнуло невысоко -  раз,  два,  -  шесть  раз,  и  глухо
впереди  громыхнули  шесть  разрывов.  Это  с  нашей  стороны  ударили  по
пулеметному гнезду.
   Телегин и впереди него Василий Зубцов вскочили, пробежали шагов сорок и
легли. Пулемет опять заработал, слева, из темноты. Но  было  ясно,  что  с
нашей стороны огонь сильнее, - австрийца  загоняли  под  землю.  Пользуясь
перерывами стрельбы, охотники подбегали к тому месту, где еще вчера  перед
австрийскими  траншеями  нашей  артиллерией  было  раскидано   проволочное
заграждение.
   Его опять начали было заплетать за  ночь.  На  проволоках  висел  труп.
Зубцов перерезал проволоку, и труп упал мешком перед Телегиным.  Тогда  на
четвереньках, без ружья,  перегоняя  остальных,  заскочил  вперед  охотник
Лаптев и лег под самый бруствер. Зубцов крикнул ему:
   - Вставай, бросай бомбу!
   Но  Лаптев  молчал,  не  двигаясь,  не  оборачиваясь,  -  должно  быть,
закатилось  сердце  от  страха.  Огонь  усилился,  и  охотники  не   могли
двинуться, - прильнули к земле, зарылись.
   - Вставай, бросай, сукин сын, бомбу! - кричал Зубцов. - Бросай бомбу! -
и, вытянувшись, держа винтовку за приклад, штыком совал Лаптеву в торчащую
коробом шинель. Лаптев обернул ощеренное лицо, отстегнул от пояса  гранату
и вдруг, кинувшись грудью на бруствер, бросил бомбу и, вслед за  разрывом,
прыгнул в окоп.
   - Бей, бей! - закричал Зубцов не своим голосом...
   Поднялись человек десять охотников, побежали и исчезли  под  землей,  -
были слышны только рваные, резкие звуки разрывов.
   Телегин метался по брустверу, как  слепой,  и  все  не  мог  отстегнуть
гранату, прыгнул наконец в траншею и побежал, задевая  плечами  за  липкую
глину, спотыкаясь и крича во  весь  разинутый  рот...  Увидел  белое,  как
маска, лицо человека, прижавшегося во впадине  окопа,  и  схватил  его  за
плечи, и человек, будто во сне, забормотал, забормотал...
   - Замолчи ты, черт, не трону, - чуть не  плача  закричал  ему  в  белую
маску Телегин и побежал, перепрыгивая через трупы. Но  бой  уже  кончался.
Толпа серых людей, побросавших оружие, лезла из траншеи на поле. Их пихали
прикладами. А шагах в сорока, в крытом гнезде, все еще  грохотал  пулемет,
обстреливая  переправу.  Иван  Ильич,  протискиваясь  среди  охотников   и
пленных, кричал:
   - Что же вы смотрите, что вы смотрите!.. Зубцов, где Зубцов?
   - Здесь я...
   - Что же ты, черт окаянный, смотришь!
   - Да разве к нему подступишься?
   Они побежали.
   - Стой!.. Вот он!
   Из траншеи узкий ход  вел  в  пулеметное  гнездо.  Нагнувшись,  Телегин
побежал по нему,  вскочил  в  блиндаж,  где  в  темноте  все  тряслось  от
нестерпимого грохота, схватил кого-то за  локти  и  потащил.  Сразу  стало
тихо, только, борясь, хрипел тот, кого он отдирал от пулемета.
   - Сволочь, живучая, не хочет, пусти-ка, - пробормотал  сзади  Зубцов  и
раза три ударил прикладом тому в череп, и тот,  вздрагивая,  заговорил:  -
бу, бу, бу, - и затих... Телегин выпустил его и пошел из блиндажа.  Зубцов
крикнул вдогонку:
   - Ваше благородие, он прикованный.
   Скоро стало совсем светло. На желтой глине были видны пятна  и  подтеки
крови. Валялось несколько ободранных телячьих кож,  жестянки,  сковородки,
да трупы, уткнувшись, лежали мешками. Охотники, разморенные и вялые, - кто
прилег, кто ел консервы, кто обшаривал брошенные австрийские сумки.
   Пленных давно уже угнали за реку. Полк переправлялся, занимал  позиции,
и артиллерия била по вторым  австрийским  линиям,  откуда  отвечали  вяло.
Моросил дождик, туман развеяло. Иван Ильич, облокотившись  о  край  окопа,
глядел на поле, по которому они бежали ночью.  Поле  как  поле,  -  бурое,
мокрое, кое-где - обрывки проволок, кое-где  -  черные  следы  подкопанной
земли да несколько трупов  охотников.  И  речка  -  совсем  близко.  И  ни
вчерашних огромных деревьев, ни жутких кустов. А  сколько  было  затрачено
силы, чтобы пройти эти триста шагов!


   Австрийцы  продолжали  отходить,   и   русские   части,   не   отдыхая,
преследовали  их  до  ночи.  Телегину  было  приказано  занять  со  своими
охотниками лесок, синевший на горке, и он после короткой перестрелки занял
его к вечеру. Наспех окопались, выставили сторожевое охранение,  связались
со своей частью телефоном, поели, что было в мешках, и под мелким  дождем,
в темноте и лесной прели, многие заснули,  хотя  был  приказ  поддерживать
огонь всю ночь.
   Телегин сидел на пне, прислонившись к мягкому от мха стволу дерева.  За
ворот иногда падала капля,  и  это  было  хорошо,  -  не  давало  заснуть.
Утреннее возбуждение давно прошло, и прошла даже страшная усталость, когда
пришлось идти верст десять по разбухшим жнивьям, перелезать через плетни и
канавы, когда одеревеневшие ноги ступали куда попало и распухла голова  от
боли.
   Кто-то подошел по листьям и голосом Зубцова сказал тихо:
   - Сухарик желаете?
   - Спасибо.
   Иван Ильич взял у него сухарь и стал его жевать, и он был сладок, так и
таял во рту. Зубцов присел около на корточки:
   - Покурить дозволите?
   - Осторожнее только, смотри.
   - У меня трубочка.
   - Зубцов, ты зря все-таки убил его, а?
   - Пулеметчика-то?
   - Да.
   - Конечно, зря.
   - Спать хочешь?
   - Ничего, не посплю.
   - Если я задремлю, ты меня толкни.
   Медленно, мягко падали капли на прелые  листья,  на  руку,  на  козырек
картуза.  После  шума,  криков,  омерзительной   возни,   после   убийства
пулеметчика, - падают капли, как стеклянные шарики. Падают  в  темноту,  в
глубину, где пахнет прелыми листьями. Шуршат,  не  дают  спать...  Нельзя,
нельзя... Иван Ильич разлеплял глаза и  видел  неясные,  будто  намеченные
углем, очертания ветвей... Но стрелять всю ночь -  тоже  глупость,  пускай
охотники отдохнут... Восемь убитых, одиннадцать раненых...  Конечно,  надо
бы поосторожней на  войне...  Ах,  Даша,  Даша!  Стеклянные  капельки  все
примирят, все успокоят...
   - Иван Ильич!..
   - Да, да, Зубцов, не сплю...
   - Разве не зря -  убить  человека-то...  У  него,  чай,  домишко  свой,
семейство какое ни на есть, а ты ткнул в него штыком,  как  в,  чучело,  -
сделал дело. Я в первый-то раз  запорол  одного,  -  потом  есть  не  мог,
тошнило... А теперь - десятого или девятого кончаю... Ведь страх-то какой,
а? Значит, грех-то этот кто-то уж взял за это за самое?..
   - Какой грех?
   - Да хотя бы мой... Я говорю - грех-то мой на себя кто-нибудь  взял,  -
генерал какой или в Петербурге какой-нибудь человек, который  всеми  этими
делами распоряжается...
   - Какой же твой грех, когда ты отечество обороняешь?
   - Так-то так... я говорю, слушай, Иван Ильич, - кто-нибудь да  окажется
виновный, - мы разыщем. Кто эту войну допустил - тот и  отвечать  будет...
Жестоко ответят за эти дела...
   В  лесу  гулко  хлопнул  выстрел.  Телегин  вздрогнул.  Раздалось   еще
несколько выстрелов с другой стороны.
   Это было тем более удивительно,  что  с  вечера  враг  не  находился  в
соприкосновении. Телегин побежал к телефону. Телефонист высунулся из ямы.
   - Аппарат не работает, ваше благородие.
   По всему лесу теперь кругом слышались частые выстрелы, и  пули  чиркали
по сучьям. Передовые посты подтягивались, отстреливались.  Около  Телегина
появился охотник Климов,  степным  каким-то,  дурным  голосом  проговорил:
"Обходят, ваше благородие!" - схватился за лицо и  сел  на  землю,  -  лег
ничком. И еще кто-то закричал в темноте:
   - Братцы, помираю!
   Телегин различал между стволами рослые, неподвижные  фигуры  охотников.
Они все глядели в его сторону, - он это  чувствовал.  Он  приказал,  чтобы
все, рассыпавшись поодиночке, пробивались к северной стороне леса,  должно
быть, еще  не  окруженной.  Сам  же  он  с  теми,  кто  захочет  остаться,
задержится, насколько можно, здесь, в окопах.
   - Нужно пять человек. Кто желающий?
   От деревьев отделились и подошли к нему Зубцов, Сусов и Колов - молодой
парень. Зубцов крикнул, обернувшись:
   - Еще двоих! Рябкин, иди!
   - Что ж, я могу...
   - Пятого, пятого.
   С земли поднялся низкорослый солдат в полушубке, в мохнатой шапке.
   - Ну вот я, что ли.
   Шесть человек залегли шагах в двадцати друг от друга и  открыли  огонь.
Фигуры за деревьями исчезли. Иван Ильич выпустил несколько пачек и вдруг с
отчетливой ясностью увидел, как  завтра  поутру  люди  в  голубых  капотах
перевернут на спину его оскаленный труп, начнут обшаривать, и грязная рука
залезет за рубаху.
   Он положил винтовку, разгреб рыхлую сырую землю и, вынув Дашины письма,
поцеловал их, положил в ямку и засыпал, запорошил сверху прелыми листьями.
   "Ой, ой, братцы!" - услышал он голос Сусова слева. Осталось  две  пачки
патронов, Иван Ильич подполз к Сусову, уткнувшемуся головой, лег  рядом  и
брал пачки из его сумки. Теперь стреляли  только  Телегин  да  еще  кто-то
направо. Наконец патроны  кончились.  Иван  Ильич  подождал,  оглядываясь,
поднялся и начал звать по именам охотников. Ответил один голос: "Здесь", -
и подошел Колов, опираясь о винтовку. Иван Ильич спросил!
   - Патронов нет?
   - Нету.
   - Остальные не отвечают?
   - Нет, нет.
   - Ладно. Идем. Беги!
   Колов перекинул винтовку через спину и побежал, хоронясь  за  стволами.
Телегин же не прошел и десяти шагов, как сзади в  плечо  ему  ткнул  тупой
железный палец.



        17

   Все  представления  о  войне  как  о   лихих   кавалерийских   набегах,
необыкновенных маршах и геройских подвигах солдат и офицеров  -  оказались
устарелыми.
   Знаменитая атака кавалергардов, когда три  эскадрона,  в  пешем  строю,
прошли  без  одного  выстрела  проволочные  заграждения,  имея  во   главе
командира полка  князя  Долгорукова,  шагающего  под  пулеметным  огнем  с
сигарой во рту и, по обычаю, ругающегося  по-французски,  была  сведена  к
тому, что кавалергарды, потеряв половину состава убитыми и ранеными, взяли
две тяжелых пушки,  которые  оказались  заклепанными  и  охранялись  одним
пулеметом.
   Есаул казачьей сотни говорил по этому поводу: "Поручили бы мне, я бы  с
десятью казаками взял это дерьмо".
   С первых же  месяцев  выяснилось,  что  доблесть  прежнего  солдата,  -
огромного, усатого и геройского вида человека, умеющего скакать, рубить  и
не кланяться пулям, - бесполезна. На главное место на войне были выдвинуты
техника и организация  тыла.  От  солдат  требовалось  упрямо  и  послушно
умирать в тех местах, где указано на карте.  Понадобился  солдат,  умеющий
прятаться, зарываться в землю, сливаться с  цветом  пыли.  Сентиментальные
постановления Гаагской конференции, - как нравственно и как безнравственно
убивать,  -  были  просто  разорваны.  И  вместе  с  этим  клочком  бумаги
разлетелись последние пережитки  никому  уже  более  не  нужных  моральных
законов.
   Так в несколько месяцев война завершила работу целого  века.  До  этого
времени еще очень многим  казалось,  что  человеческая  жизнь  руководится
высшими законами добра. И что в конце концов добро должно победить зло,  и
человечество станет совершенным. Увы, это  были  пережитки  средневековья,
они расслабляли волю и тормозили ход цивилизации. Теперь даже  закоренелым
идеалистам стало ясно, что добро и зло суть понятия  чисто  философские  и
человеческий гений - на службе у дурного хозяина...
   Это  было  время,  когда  даже  малым  детям  внушали,  что   убийство,
разрушение, уничтожение целых наций - доблестные  и  святые  поступки.  Об
этом твердили, вопили, взывали ежедневно миллионы газетных листков. Особые
знатоки каждое утро предсказывали исходы сражений.  В  газетах  печатались
предсказания знаменитой  провидицы,  мадам  Тэб.  Появились  во  множестве
гадальщики, составители гороскопов и предсказатели  будущего.  Товаров  не
хватало. Цены росли. Вывоз сырья из России остановился. В  три  гавани  на
севере  и  востоке,  -  единственные  оставшиеся  продухи  в  замурованной
насмерть  стране,  -  ввозились  только  снаряды  и  орудия  войны.   Поля
обрабатывались дурно. Миллиарды бумажных денег уходили в деревню, и мужики
уже с неохотой продавали хлеб.
   В Стокгольме на  тайном  съезде  членов  Оккультной  ложи  антропософов
основатель ордена говорил, что  страшная  борьба,  происходящая  в  высших
сферах, перенесена сейчас на землю, наступает мировая катастрофа и  Россия
будет принесена в жертву во искупление грехов. Действительно, все разумные
рассуждения тонули в океане крови,  льющейся  на  огромной  полосе  в  три
тысячи верст, опоясавшей Европу. Никакой разум не  мог  объяснить,  почему
железом, динамитом и голодом человечество  упрямо  уничтожает  само  себя.
Изливались какие-то вековые гнойники. Переживалось наследие прошлого. Но и
это ничего не объясняло.
   В  странах  начинался  голод.  Жизнь  повсюду  останавливалась.   Война
начинала казаться лишь первым действием трагедии.
   Перед  этим  зрелищем  каждый   человек,   еще   недавно   "микрокосм",
гипертрофированная  личность,  -  умалялся,  превращался   в   беспомощную
пылинку. На место его  к  огням  трагической  рампы  выходили  первобытные
массы.
   Тяжелее  всего  было  женщинам.  Каждая,  соразмерно   своей   красоте,
очарованию и умению, раскидывала паутинку, - нити  тонкие  и  для  обычной
жизни довольно прочные. Во всяком случае, тот, кому назначено, попадался в
них и жужжал любовно.
   Но война разорвала и эти сети. Плести заново - нечего было и  думать  в
такое жестокое время. Приходилось ждать лучших  времен.  И  женщины  ждали
терпеливо, а время уходило, и  считанные  женские  годы  шли  бесплодно  и
печально.
   Мужья, любовники, братья и сыновья - теперь нумерованные  и  совершенно
отвлеченные единицы - ложились под земляные холмики на полях,  на  опушках
лесов, у дорог. И никакими усилиями нельзя  было  согнать  новых  и  новых
морщинок с женских стареющих лиц.



        18

   - Я говорю брату, - ты  начетчик,  ненавижу  социал-демократов,  у  вас
людей пытать будут, если кто в слове одном ошибется. Я ему  говорю,  -  ты
астральный человек. Тогда он все-таки выгнал меня  из  дому.  Теперь  -  в
Москве,  без  денег.  Страшно  забавно.  Пожалуйста,   Дарья   Дмитриевна,
попросите Николая Ивановича. Мне бы все равно какое место, - лучше  всего,
конечно, в санитарном поезде.
   - Хорошо, я ему скажу.
   - Здесь у меня - никого знакомых. А помните нашу "Центральную станцию"?
Василий Веньяминович Валет - чуть ли не в Китай уехал...  Сапожков  где-то
на войне. Жиров на Кавказе, читает лекции о футуризме. А  где  Иван  Ильич
Телегин, - не знаю. Вы, кажется, были с ним хорошо знакомы?
   Елизавета Киевна и  Даша  медленно  шли  между  высокими  сугробами  по
переулку. Падал снежок, похрустывал  под  ногами.  Извозчик  на  низеньких
санках, высунув из козел заскорузлый валенок, протрусил мимо и прикрикнул:
   - Барышни, зашибу!
   Снега было очень много в эту зиму.  Над  переулком  висели  ветви  лип,
покрытые снегом. И все белесое снежное небо было  полно  птиц.  С  криком,
растрепанными стаями, церковные галки взлетали над  городом,  садились  на
башню, на купола, уносились в студеную высоту.
   Даша остановилась на углу и поправила белую косынку. Котиковая шубка ее
и муфта были покрыты снежинками. Лицо ее похудело,  глаза  были  больше  и
строже.
   - Иван Ильич пропал без вести, - сказала она, - я о нем ничего не знаю.
   Даша подняла глаза и глядела на птиц. Должно быть, голодно было  галкам
в городе, занесенном снегом. Елизавета Киевна с  застывшей  улыбкой  очень
красных губ стояла, опустив голову в ушастой шапке. Мужское пальто на  ней
было тесно в груди, меховой воротник слишком широк, и короткие  рукава  не
прикрывали покрасневших рук. На ее желтоватой шее таяли снежинки.
   - Я сегодня же поговорю с Николаем Ивановичем, - сказала Даша.
   - Я на всякую работу пойду, - Елизавета Киевна посмотрела  под  ноги  и
покачала головой. - Страшно любила Ивана Ильича, страшно, страшно  любила.
- Она засмеялась, и ее близорукие глаза налились слезами. - Значит, завтра
приду. До свидания.
   Она простилась и пошла, широко шагая  в  валеных  калошах  и  по-мужски
засунув озябшие руки в карманы.
   Даша глядела ей вслед, потом сдвинула брови и, свернув за угол, вошла в
подъезд особняка,  где  помещался  городской  лазарет.  Здесь,  в  высоких
комнатах, отделанных дубом, пахло йодоформом, на койках  лежали  и  сидели
раненые, стриженые и в халатах. У окна двое играли в шашки. Один ходил  из
угла в угол - мягко, в туфлях. Когда появилась Даша, он живо оглянулся  на
нее, сморщил низкий лоб и лег на койку, закинув за голову руки.
   - Сестрица, - позвал слабый голос. Даша подошла к одутловатому большому
парню с толстыми губами.  -  Поверни,  Христа  ради,  на  левый  бочок,  -
проговорил он, охая через каждое слово. Даша обхватила его, изо всей  силы
приподняла и повернула,  как  мешок.  -  Температуру  мне  ставить  время,
сестрица. - Даша встряхнула градусник и засунула ему  под  мышку.  -  Рвет
меня, сестрица, крошку съем, - все долой. Мочи нет.
   Даша покрыла его одеялом и отошла. На соседних койках  улыбались,  один
сказал:
   - Он, сестрица, только ради вас рассолодел, а сам здоровый, как боров.
   - Пускай его, пускай помается, - сказал другой голос, -  он  никому  не
вредит, - сестрице забота, и ему томно.
   - Сестрица, а вот Семен вас что-то спросить хочет, робеет.
   Даша подошла к сидящему на  койке  мужику  с  круглыми,  как  у  галки,
веселыми глазами и медвежьим маленьким ртом; огромная - веником  -  борода
его была расчесана. Он выставил бороду, вытянул губы навстречу Даше.
   - Смеются они, сестрица, я всем доволен, благодарю покорно.
   Даша улыбнулась. От сердца отлегла давешняя  тяжесть.  Она  присела  на
койку к Семену и, отогнув рукав, стала осматривать перевязку.  И  он  стал
подробно описывать, как и где у него мозжит.
   В Москву Даша приехала в октябре, когда  Николай  Иванович,  увлекаемый
патриотическими  побуждениями,  поступил  в  московский  отдел  Городского
союза,  работающего  на  оборону.  Петербургскую   квартиру   он   передал
англичанам из военной миссии и в Москве жил с  Дашей  налегке  -  ходил  в
замшевом  френче,  ругал  мягкотелую  интеллигенцию  и  работал,  по   его
выражению, как лошадь.
   Даша читала уголовное право, вела маленькое  хозяйство  и  каждый  день
писала Ивану Ильичу. Душа  ее  была  тиха  и  прикрыта.  Прошлое  казалось
далеким, точно из чужой жизни. И  она  жила  словно  в  половину  дыхания,
наполненная тревогой, ожиданием вестей и заботой о  том,  чтобы  сохранить
себя Ивану Ильичу в чистоплотности и строгости.
   В начале ноября, утром за кофе, Даша развернула  "Русское  слово"  и  в
списках пропавших без  вести  прочла  имя  Телегина.  Список  занимал  два
столбца петитом. Раненые - такие-то,  убитые  -  такие-то,  пропавшие  без
вести - такие-то, и в конце - Телегин, Иван Ильич, прапорщик.
   Так было отмечено это, затмившее  всю  ее  жизнь,  событие,  -  строчка
петита.
   Даша почувствовала, как эти мелкие  буквы,  сухие  строчечки,  столбцы,
заголовки  наливаются  кровью.  Это  была  минута  неописуемого  ужаса,  -
газетный лист превращался в то, о чем там было написано, - в  зловонное  и
кровавое месиво. Оттуда дышало смрадом, ревело беззвучными голосами.
   Душу трясло ознобом. Даже ее отчаяние тонуло в этом  животном  ужасе  и
омерзении. Она легла на диван и прикрылась шубой.
   К обеду пришел Николай Иванович, сел в ногах у Даши и молча  гладил  ее
ноги.
   - Ты подожди, главное - подожди, Данюша, - говорил Николай Иванович.  -
Он пропал без вести, - очевидно, в плену. Я знаю тысячу подобных примеров.
   Ночью ей  приснилось:  в  пустой  узкой  комнате,  с  окном,  затянутым
паутиной и пылью, на железной койке сидит человек  в  солдатской  рубашке.
Серое лицо его обезображено болью. Обеими руками он  ковыряет  свой  лысый
череп, лупит его, как яйцо, и то, что под кожурой, берет и ест, запихивает
в рот пальцами.
   Даша так закричала среди ночи, что Николай  Иванович,  в  накинутом  на
плечо одеяле, очутился около ее постели  и  долго  не  мог  добиться,  что
случилось. Потом накапал в рюмочку валерьянки, дал  выпить  Даше  и  выпил
сам.
   Даша, сидя в постели, ударяла себя в грудь сложенными щепоткой пальцами
и говорила тихо и отчаянно:
   - Понимаешь, не могу жить больше. Ты понимаешь, Николай,  не  могу,  не
хочу.
   Жить после того, что случилось, было очень трудно, а жить так, как Даша
жила до этого, - нельзя.
   Война только коснулась железным пальцем Даши, и теперь все смерти и все
слезы были также и ее делом. И когда прошли первые дни  острого  отчаяния,
Даша стала делать то единственное, что могла и  умела:  прошла  ускоренный
курс сестер милосердия и работала в лазарете.
   Вначале было очень трудно. С фронта прибывали раненые, по многу дней не
менявшие перевязок; от  марлевых  бинтов  шел  такой  запах,  что  сестрам
становилось дурно. Во время операций Даше приходилось держать  почерневшие
ноги и руки, с которых кусками  отваливалось  налипшее  на  ранах,  и  она
узнала, как сильные люди скрипят зубами и тело у них трепещет беспомощно.
   Этих страданий было столько, что не хватило бы во всем свете милосердия
пожалеть о них. Даше стало казаться, что она  теперь  навсегда  связана  с
этой обезображенной и окровавленной жизнью и другой  жизни  нет.  Ночью  в
дежурной комнате горит зеленый абажур лампочки, за стеной кто-то  бормочет
в бреду, от проехавшего  автомобиля  зазвенели  склянки  на  полочке.  Это
уныние и есть частица истинной жизни.
   Сидя в ночные  часы  у  стола  в  дежурной  комнате,  Даша  припоминала
прошлое, и оно все яснее казалось ей, как сон. Жила на высотах, откуда  не
было  видно  земли;  жила,  как  и  все  там  жили,  влюбленная  в   себя,
высокомерная. И вот пришлось упасть с этих облаков в  кровь,  в  грязь,  в
этот лазарет, - где пахнет  больным  телом,  где  тяжело  стонут  во  сне,
бредят, бормочут. Сейчас вот умирает татарин-солдат, и через десять  минут
нужно идти впрыскивать ему морфий.
   Сегодняшняя встреча с Елизаветой Киевной разволновала  Дашу.  День  был
трудный, из Галиции привезли раненых в таком  виде,  что  одному  пришлось
отнимать кисть руки, другому - руку по плечо,  двое  предсмертно  бредили.
Даша устала за день, и все же из памяти не выходила  Елизавета  Киевна,  с
красными руками, в мужском пальто, с жалкой улыбкой и кроткими глазами.
   Вечером, присев отдохнуть, Даша глядела на зеленый абажур и думала, что
вот бы уметь так плакать на перекрестке, говорить постороннему человеку  -
"страшно, страшно любила Ивана Ильича..."
   Даша усаживалась в большом кресле то боком, то  поджав  ноги,  раскрыла
было книгу - отчет  за  три  месяца  "деятельности  Городского  союза",  -
столбцы цифр и  совершенно  непонятных  слов,  -  но  в  книжке  не  нашла
утешения. Взглянула на часы, вздохнула, пошла в палату.
   Раненые спали, воздух был  тяжелый.  Высоко  под  дубовым  потолком,  в
железном кругу люстры, горела несветлая лампочка. Молодой  татарин-солдат,
с отрезанной рукой,  бредил,  мотаясь  бритой  головой  на  подушке.  Даша
подняла с пола пузырь со льдом, положила ему на пылающий лоб и  подоткнула
одеяло. Потом обошла все койки и присела  на  табуретке,  сложив  руки  на
коленях.
   "Сердце не наученное, вот что, -  подумала  она,  -  любило  бы  только
изящное и красивое. А жалеть, любить нелюбимое - не учено".
   - Что, ко  сну  морит,  сестрица?  -  услышала  она  ласковый  голос  и
обернулась. С койки глядел на нее Семен - бородатый. Даша спросила:
   - Ты что не спишь?
   - Днем наспался.
   - Рука болит?
   - Затихла... Сестрица!
   - Что?
   - Личико у тебя махонькое, - ко  сну  морит?  Пошла  бы  вздремнула!  Я
посмотрю, - если нужно, позову.
   - Нет, спать я не хочу.
   - Свои-то у тебя есть на войне?
   - Жених.
   - Ну, бог сохранит.
   - Пропал без вести.
   - Ай, ай. - Семен замотал бородой, вздыхая. -  У  меня  брательник  без
вести пропал, а потом письмо от него пришло, - в плену. И человек  хороший
твой-то?
   - Очень, очень хороший человек.
   - Может, я слыхал про него. Как зовут-то?
   - Иван Ильич Телегин.
   - Слыхал. Постой, постой.  Слыхал.  Он  в  плену,  сказывали...  Какого
полка?
   - Казанского.
   - Ну, самый он. В плену. Жив. Ах, хороший  человек!  Ничего,  сестрица,
потерпи. Снега  тронутся  -  войне  конец,  -  замиримся.  Сынов  еще  ему
народишь, ты мне поверь.
   Даша слушала, и слезы подступали  к  горлу,  -  знала,  что  Семен  все
выдумывает, Ивана Ильича не знает, и была  благодарна  ему.  Семен  сказал
тихо:
   - Ах ты, милая...
   Снова  сидя  в  дежурной  комнате,  лицом   к   спинке   кресла,   Даша
почувствовала, словно ее, чужую, приняли с любовью, - живи с  нами.  И  ей
казалось, что она жалеет сейчас всех больных и спящих. И, жалея  и  думая,
она вдруг представила с потрясающей ясностью, как Иван Ильич тоже,  где-то
на узкой койке, так же, как и эти, - спит, дышит...
   Даша начала ходить по комнате.  Вдруг  затрещал  телефон.  Даша  сильно
вздрогнула, - так резок в этой сонной тишине и  груб  был  звонок.  Должно
быть, опять привезли раненых с ночным поездом.
   - Я слушаю, - сказала  она,  и  в  трубку  поспешно  проговорил  нежный
женский взволнованный голос:
   - Пожалуйста, попросите к телефону Дарью Дмитриевну Булавину.
   - Это я, - ответила Даша, и сердце ее страшно забилось.  -  Кто  это?..
Катя?.. Катюша!.. Ты?.. Милая!..



        19

   - Ну, вот, девочки, мы и опять все вместе, - говорил Николай  Иванович,
одергивая  на  животе  замшевый  френч,  взял  Екатерину   Дмитриевну   за
подбородок и сочно поцеловал в щеку.  -  С  добрым  утром,  душенька,  как
спала? - Проходя за стулом Даши, поцеловал ее в волосы.
   - Нас с ней, Катюша, теперь  водой  не  разольешь,  молодец  девушка  -
работница.
   Он сел  за  стол,  покрытый  свежей  скатертью,  пододвинул  фарфоровую
рюмочку с яйцом и ножом стал срезать ему верхушку.
   - Представь, Катюша, я полюбил яйца по-английски - с горчицей и маслом,
необыкновенна вкусно, советую тебе попробовать. А вот у  немцев-то  выдают
по одному яйцу на человека два раза в месяц. Как это тебе понравится?
   Он открыл большой рот и засмеялся.
   - Вот этим самым яйцом ухлопаем Германию всмятку. У них,  говорят,  уже
дети без кожи начинают родиться.  Бисмарк  им,  дуракам,  говорил,  что  с
Россией нужно жить в  мире.  Не  послушали,  пренебрегли  нами,  -  теперь
пожалуйте-с - два яйца в месяц.
   - Это ужасно, - сказала Екатерина Дмитриевна, опуская  глаза,  -  когда
дети рождаются без кожи, - это все равно ужасно, у кого рождаются - у  нас
или у немцев.
   - Прости, Катюша, ты несешь чепуху.
   - Я только знаю, - когда ежедневно убивают, убивают,  это  так  ужасно,
что не хочется жить.
   - Что же поделаешь, моя милая, приходится на собственной  шкуре  начать
понимать, что такое государство. Мы только читали у разных Иловайских, как
какие-то там мужики воевали землю на разных Куликовых и Бородянских полях.
Мы думали - ах, какая Россия большая! - взглянешь на карту. А  вот  теперь
потрудитесь дать определенный процент жизней для сохранения  целости  того
самого, что на карте выкрашено зеленым через всю Европу и Азию.  Невесело.
Вот если ты говоришь, что государственный механизм у нас  плох,  -  тут  я
могу согласиться. Теперь, когда я иду умирать  за  государство,  я  прежде
всего спрашиваю, - а вы, те,  кто  посылаете  меня  на  смерть,  вы  -  во
всеоружии государственной мудрости? Могу я спокойно пролить свою кровь  за
отечество? Да, Катюша, правительство еще  продолжает  по  старой  привычке
коситься на общественные организации, но уже ясно, что без нас ему  теперь
не обойтись. Дудки-с! А мы сначала за пальчик, потом и за руку  схватимся.
Я очень оптимистически настроен.  -  Николай  Иванович  поднялся,  взял  с
камина спички, стоя закурил и бросил догоревшую спичку в скорлупу от яйца.
- Кровь не будет пролита даром. Война кончится тем, что у государственного
руля встанет наш брат, общественный деятель. То,  чего  не  могли  сделать
"Земля и воля", революционеры и  марксисты,  -  сделает  война.  Прощайте,
девочки. - Он одернул френч и вышел, со спины похожий на переодетую полную
женщину.
   Екатерина Дмитриевна вздохнула и села у окна с вязаньем. Даша присела к
ней на подлокотник кресла и обняла сестру за плечи. Обе они были в  черных
закрытых платьях и теперь, сидя молча  и  тихо,  очень  походили  друг  на
друга. За окном медленно падал снежок, и  снежный,  ясный  свет  лежал  на
стенах комнаты. Даша прижалась щекой к Катиным волосам, чуть-чуть пахнущим
незнакомыми духами.
   - Катюша, как ты жила это время? Ты ничего не рассказываешь.
   - О чем же, котик, рассказывать? Я тебе писала.
   - Я все-таки, Катюша, не понимаю, - ты  красивая,  прелестная,  добрая.
Таких, как ты, я больше не знаю. Но почему ты несчастлива?" Всегда у  тебя
грустные глаза.
   - Сердце, должно быть, несчастливое.
   - Нет, я серьезно спрашиваю.
   - Я об этом, девочка, сама  думаю  все  время.  Должно  быть,  когда  у
человека есть все, - тогда он по-настоящему и несчастлив. У меня - хороший
муж, любимая сестра, свобода... А  живу,  как  в  мираже,  и  сама  -  как
призрак... Помню, в Париже думала, - вот бы жить мне где-нибудь  сейчас  в
захолустном городишке, ходить за птицей, за огородом, по вечерам бегать  к
милому другу за речку... Нет, Даша, моя жизнь кончена.
   - Катюша, не говори глупостей...
   - Знаешь, - Катя потемневшими, пустыми глазами взглянула на  сестру,  -
этот день  я  чувствую...  Иногда  ясно  вижу  полосатый  тюфяк,  сползшую
простыню, таз с желчью... Я лежу мертвая, желтая, седая...
   Опустив шерстяное вязанье, Екатерина Дмитриевна глядела на  падающие  в
безветренной тишине снежинки. Вдалеке под островерхой кремлевской  башней,
под раскоряченным  золотым  орлом,  кружились  галки,  как  облако  черных
листьев.
   - Я помню, Дашенька, я встала рано, рано утром.  С  балкона  был  виден
Париж, весь в голубоватой дымке, и повсюду поднимались белые, серые, синие
дымки. Ночью был дождик, - пахло свежестью, зеленью, ванилью. По улице шли
дети  с  книжками,  женщины  с  корзинками,  открывались  съестные  лавки.
Казалось - это прочно и вечно. Мне захотелось сойти туда, вниз,  смешаться
с толпой, встретить какого-то человека с  добрыми  глазами,  положить  ему
руки на грудь. А когда я спустилась на Большие бульвары - весь  город  был
уже сумасшедший. Бегали газетчики, повсюду - взволнованные кучи людей.  Во
всех газетах - страх смерти и  ненависть.  Началась  война.  С  этого  дня
только и слышу - смерть, смерть... На что же еще надеяться?..
   Помолчав, Даша спросила:
   - Катюша...
   - Что, родненькая?
   - Как ты с Николаем?
   - Не знаю, кажется - мы простили друг друга. Смотри,  уж  вот  три  дня
прошло, - он со мной очень нежен. Какие там женские счеты. Страдай,  сойди
с ума, - кому сейчас это нужно? Так, пищишь, как  комар,  и  себя-то  едва
слышно. Завидую старухам - у  них  все  просто:  скоро  смерть,  к  ней  и
готовься.
   Даша поворочалась  на  подлокотнике  кресла,  вздохнула  несколько  раз
глубоко и сняла руку с Катиных плеч. Екатерина Дмитриевна сказала нежно:
   - Дашенька, Николай Иванович мне сказал, что ты  невеста.  Правда  это?
Бедненькая. - Она взяла Дашину руку, поцеловала и, положив на грудь, стала
гладить. - Я верю, что Иван Ильич жив. Если ты его очень  любишь,  -  тебе
больше ничего, ничего на свете не нужно.
   Сестры опять замолчали, глядя на падающий  за  окном  снег.  По  улице,
среди сугробов, скользя сапогами, прошел взвод юнкеров с вениками и чистым
бельем под мышками. Юнкеров  гнали  в  баню.  Проходя,  они  запели  одной
глоткой, с присвистом:

   Взвейтесь, соколы, орлами,
   Полно горе горевать...

   Пропустив несколько дней, Даша снова начала ходить в лазарет. Екатерина
Дмитриевна оставалась одна в квартире, где все  было  чужое:  два  скучных
пейзажа на стене - стог сена и  талая  вода  между  голыми  березами;  над
диваном в гостиной - незнакомые фотографии; в углу - сноп пыльного ковыля.
   Екатерина Дмитриевна пробовала  ездить  в  театр,  где  старые  актрисы
играли Островского, на выставки картин, в музеи, -  все  это  казалось  ей
бледным, выцветшим, полуживым и сама она себе - тенью, бродящей  по  давно
всеми оставленной жизни.
   Целыми часами Екатерина Дмитриевна просиживала у окна, у теплой батареи
отопления, глядела на снежную тихую Москву, где в мягком  воздухе,  сквозь
опускающийся  снег,  раздавался  печальный  колокольный  звон,  -  служили
панихиду либо хоронили привезенного с фронта. Книга валилась из рук,  -  о
чем читать? о чем мечтать? Мечты и прежние думы,  -  как  это  все  теперь
ничтожно!
   Время шло от утренней газеты до вечерней. Екатерина Дмитриевна  видела,
как все окружающие ее люди жили только  будущим,  какими-то  воображаемыми
днями победы и мира, - все, что укрепляло  эти  ожидания,  переживалось  с
повышенной радостью, от неудачи все мрачнели,  вешали  головы.  Люди,  как
маниаки,  жадно  ловили  слухи,  отрывки  фраз,  невероятные  сообщения  и
воспламенялись от газетной строчки.
   Екатерина Дмитриевна решилась  наконец  и  поговорила  с  мужем,  прося
пристроить ее на какое-нибудь дело. В начале марта она начала  работать  в
том же лазарете, где служила и Даша.
   В первое время у нее, так же как у Даши,  было  отвращение  к  грязи  и
страданию. Но она преодолела себя и  понемногу  втянулась  в  работу.  Это
преодоление было радостно. Впервые она почувствовала близость жизни вокруг
себя. Она полюбила грязную  и  трудную  работу  и  жалела  тех,  для  кого
работала. Однажды она сказала Даше:
   - Почему это выдумано было, что мы должны жить какой-то необыкновенной,
утонченной жизнью? В сущности, мы с тобой такие же бабы,  -  нам  бы  мужа
попроще, да детей побольше, да к травке поближе...
   На страстной сестры говели у Николы на Курьих Ножках, что на  Ржевском.
Екатерина Дмитриевна  возила  святить  лазаретские  пасхи  и  разговлялась
вместе с Дашей в лазарете. У Николая Ивановича в эту ночь было  экстренное
заседание, и он заехал за сестрами в  третьем  часу  ночи  на  автомобиле.
Екатерина Дмитриевна сказала, что они с Дашей спать  не  хотят,  а  просят
повезти их кататься. Это было нелепо, но  шоферу  дали  стакан  коньяку  и
поехали на Ходынское поле...
   Было чуть-чуть морозно, - холодило щеки. Небо - безоблачно,  в  редких,
ясных звездах. Под колесами хрустел  ледок.  Катя  и  Даша,  обе  в  белых
платочках, в серых шубках, тесно прижались друг к другу в глубоком сиденье
автомобиля. Николай Иванович, сидевший с шофером, оглядывался  на  них,  -
обе были темнобровые, большеглазые.
   - Ей-богу, не знаю, - какая из вас моя жена, - сказал он тихо. И кто-то
из них ответил:
   - Не угадаешь. - И обе засмеялись.
   Над огромным смутным полем начинало  чуть  у  краев  зеленеть  небо,  и
вдалеке проступали черные очертания Серебряного Бора.
   Даша сказала тихо:
   - Катюша, любить очень хочется. - Екатерина Дмитриевна слабо  сжала  ей
руку. Над лесом, в  зеленоватой  влаге  рассвета,  сияла  большая  звезда,
переливаясь, точно дыша.
   -  Я  и  забыл  сказать,  Катюша,  -   проговорил   Николай   Иванович,
поворачиваясь  на  сиденье  всем  телом,  -   только   что   приехал   наш
уполномоченный  -  Чумаков,  рассказывает,  что  в  Галиции,  оказывается,
положение очень серьезное. Немцы лупят нас таким ураганным огнем, что  под
гребенку уничтожают целые полки. А у нас снарядов, изволите ли видеть,  не
хватает... Черт знает что такое!..
   Катя не ответила, только подняла глаза к звездам. Даша прижалась  щекой
к  ее  плечу.  Николай  Иванович  чертыхнулся  еще  раз  и  велел   шоферу
поворачивать домой.
   На третий день праздника Екатерина Дмитриевна почувствовала себя плохо,
не пошла на дежурство и слегла.  У  нее  оказалось  воспаление  легких,  -
должно быть, простудилась на сквозняках.



        20

   - Такие у нас дела - сказать страшно.
   - Будет тебе на огонь пучиться, ложись спать.
   - Такие дела... Эх, братцы мои, пропадет Россия!
   У глиняной стены сарая, крытого высокой, как омет, соломенной крышей, у
тлеющего костра сидело трое  солдат.  Один  развесил  на  колышках  сушить
портянки, поглядывал, чтобы не  задымились;  другой  подшивал  заплату  на
штаны, осторожно тянул нить;  третий,  сидя  на  земле,  подобрав  ноги  и
засунув руки глубоко в карманы шинели, рябой и носатый,  с  черной  редкой
бородкой, глядел на огонь запавшими, сумасшедшими глазами.
   - Все продано, вот какие дела, -  говорил  он  негромко.  -  Чуть  наши
перевес начинают брать, - сейчас приказ -  отойти.  Только  и  знаем,  что
жидов на сучках вешать, а измена, гляди, на самом верху гнездится.
   - Так надоела мне эта война, ни в одной  газете  не  опишут,  -  сказал
солдат, сушивший портянки, и осторожно  положил  хворостинку  на  угли.  -
Пошли наступать, отступили, опять наступление, ах, пропасти на них нет!  -
и тем же порядком опять возвращаемся  на  свое  место.  Безрезультатно!  -
выговорил он и сплюнул в огонь.
   - Давеча ко мне подходит поручик  Жадов,  -  с  усмешкой,  не  поднимая
головы, проговорил солдат, штопавший штаны, - ну, хорошо.  Со  скуки,  что
ли, черти ему покоя не дают. Начинает придираться. Отчего дыра на портках?
Да - как стоишь? Я молчу. И кончился наш разговор очень просто,  -  хлысть
меня в зубы.
   Солдат, сушивший портянки, ответил:
   - Ружьев нет, стрелять нечем. На нашей батарее снарядов - семь штук  на
орудие. Одно остается - по зубам чесать.
   Штопавший штаны с удивлением взглянул на него, покачал головой,  -  ну,
ну! Черный, страшноглазый солдат сказал:
   - Весь народ подняли, берут теперь до сорока трех лет. С такой бы силой
свет можно пройти. Разве мы отказываемся? Только уж и ты свое исполняй,  -
мы свое исполним.
   Штопавший штаны кивнул:
   - Правильно...
   - Видел я поле под Варшавой, - говорил черный, -  лежат  на  нем  тысяч
пять али шесть сибирских стрелков. Все побитые лежат,  как  снопы.  Зачем?
Отчего? А вот отчего... На военном совете стали решать, что,  мол,  так  и
так, и сейчас же один генерал выходит оттудова и  тайком  -  телеграмму  в
Берлин. Понял? Два сибирских корпуса прямым маршем с вокзала  -  прямо  на
это поле - и попадают под пулеметы. Что ты мне говоришь  -  в  зубы  дали.
Отец мой, бывало, не так хомут засупонишь, - подойдет и бьет меня по лицу,
и правильно, - учись,  страх  знай.  А  за  что  сибирских  стрелков,  как
баранов, положили? Я вам говорю, ребята, пропала Россия,  продали  нас.  И
продал нас наш же мужик, односельчанин  мой,  села  Покровского,  бродяга.
Имени-то его и говорить не хочу... Неграмотный он, озорник,  сладкомордый,
отбился от работы, стал лошадей  красть,  по  скитам  шататься,  привык  к
бабам, к водке сладкой... А теперь в Петербурге за царя  сидит,  министры,
генералы кругом его так и крутятся.  Нас  бьют,  тысячами  в  сырую  землю
ложимся, а у них в Петербурге электричество так и пышет.  Пьют,  едят,  от
жира лопаются.
   Он вдруг замолчал. Было тихо и сыро, в сарае похрустывали лошади,  одна
глухо ударила в стену. Из-за крыши на  огонь  скользнула  ночная  птица  и
пропала, жалобно крикнув. И в это  время  вдалеке,  в  небе,  возник  рев,
надрывающий, приближающийся, точно с неимоверной  быстротой  летел  зверь,
разрывая рылом темноту, и ткнулся  где-то,  и  вдалеке  за  сараем  рванул
разрыв, затрепетала земля. Забились  лошади,  звеня  недоуздками.  Солдат,
зашивавший штаны, проговорил опасливо:
   - Вот это так двинуло!
   - Ну и пушка!
   - Подожди!
   Все трое подняли головы.  В  беззвездном  небе  вырастал  второй  звук,
длился, казалось, минуты две, и где-то совсем близко, за  сараем,  по  эту
сторону сарая, громыхнул второй разрыв, выступили  конусы  елей,  и  опять
затрепетала земля. И сейчас же стал слышен полет  третьего  снаряда.  Звук
его был захлебывающийся, притягивающий... Слушать было так нестерпимо, что
останавливалось сердце. Черный солдат поднялся с земли и начал пятиться. А
сверху дунуло, - скользнула точно  черная  молния,  и  с  рваным  грохотом
взвился черноогненный столб.
   Когда столб опустился, - от места, где  был  костер  и  люди,  осталась
глубокая воронка. Над развороченной стеной  сарая  загорелась  и  повалила
желтым дымом соломенная  крыша.  Из  пламени,  храпя,  вылетела  гривастая
лошадь и шарахнулась к выступавшим из темноты соснам.
   А  уж  за  зубчатым  краем  равнины  мигали  зарницы,  рычали   орудия,
поднимались длинными червями ракеты, и огни их,  медленно  падая,  озаряли
темную сырую землю. Небо буравили, рыча и ревя, снаряды.



        21

   Этим же вечером, неподалеку от сарая, в офицерском убежище,  по  случаю
получения капитаном Тетькиным сообщения о рождении сына,  офицерами  одной
из рот Усольского полка был устроен "бомбаус".  Глубоко  под  землей,  под
тройным накатом,  в  низком  погребе,  освещенном  пучками  вставленных  в
стаканы стеариновых свечей, сидели у стола восемь офицеров, доктор  и  три
сестры милосердия из летучего лазарета.
   Выпито было сильно. Счастливый отец, капитан Тетькин, спал,  уткнувшись
в тарелку с объедками, грязная кисть руки его висела над лысым черепом. От
духоты,  от  спирта,  от  мягкого  света  свечей  сестры  казались   очень
хорошенькими; они были в серых платьях и  в  серых  косынках.  Одну  звали
Мушка, на висках ее были закручены два черных локона; не  переставая,  она
смеялась,  показывая  беленькое  горло,  в  которое   впивались   тяжелыми
взглядами два ее соседа и двое сидящих напротив. Другая,  Марья  Ивановна,
полная, с  румянцем  до  бровей,  необыкновенно  пела  цыганские  романсы.
Слушатели, вне себя, стучали по  столу,  повторяя:  "Эх,  черт!  Вот  была
жизнь!" Третьей у стола сидела Елизавета Киевна. В глазах у нее дробились,
лучились огоньки свечей, лица белели  сквозь  дым,  а  одно  лицо  соседа,
поручика Жадова, казалось страшным  и  прекрасным.  Он  был  широкоплечий,
русый, бритый, с прозрачными глазами. Сидел  он  Прямо,  туго  перетянутый
ремнем, пил много и только бледнел. Когда рассыпалась смешком черноволосая
Мушка, когда Марья Ивановна брала гитару,  скомканным  платочком  вытирала
лицо и запевала грудным басом: "Я в степях  Молдавии  родилась",  -  Жадов
медленно улыбался углом прямого рта и подливал себе спирту.
   Елизавета Киевна глядела близко ему в  чистое,  без  морщин,  лицо.  Он
занимал ее приличным и незначительным разговором, рассказал, между прочим,
что у них в полку есть штабс-капитан Мартынов, про которого  ходит  слава,
будто он фаталист; действительно, когда  он  выпьет  коньяку,  то  выходит
ночью за проволоку, приближается к неприятельским окопам и  ругает  немцев
на четырех языках; на днях он поплатился за свое честолюбие раной в живот.
Елизавета Киевна, вздохнув, сказала, что, значит, штабс-капитан Мартынов -
герой. Жадов усмехнулся:
   - Извиняюсь, есть честолюбцы и есть дураки, но героев нет.
   - Но когда вы идете в атаку, - разве это не геройство?
   - Во-первых, в атаку не ходят, а заставляют идти, и  те,  кто  идут,  -
трусы. Конечно, есть люди, рискующие своей жизнью без принуждения, но  это
те, у кого - органическая жажда убивать. - Жадов постучал жесткими ногтями
по столу. - Если  хотите,  -  то  это  люди,  стоящие  на  высшей  ступени
современного сознания.
   Он, легко приподнявшись, взял с дальнего края стола большую  коробку  с
мармеладом и предложил Елизавете Киевне.
   - Нет, нет, не хочу, - сказала она и чувствовала,  как  стучит  сердце,
слабеет тело. - Ну, скажите, а вы?
   Жадов наморщил кожу на лбу, лицо  его  покрылось  мелкими  неожиданными
морщинами, стало старое.
   - Что - а вы? - повторил он резко. - Вчера я застрелил жида за  сараем.
Хотите знать - приятно это или нет? Какая чепуха!
   Он стиснул острыми зубами папиросу и чиркнул спичку, и плоские  пальцы,
державшие ее, были тверды, но папироса  так  и  не  попала  в  огонек,  не
закурилась.
   - Да, я пьян, извиняюсь, - сказал он и  бросил  спичку,  догоревшую  до
ногтей. - Пойдемте на воздух.
   Елизавета Киевна поднялась, как во сне, и пошла за ним к узкому лазу из
убежища. Вдогонку закричали пьяные,  веселые  голоса,  и  Марья  Ивановна,
рванув гитару, затянула басом: "Дышала ночь восторгом сладострастья..."
   На воле остро пахло весенней прелью, было темно и  тихо.  Жадов  быстро
шел по мокрой траве, засунув руки в карманы. Елизавета Киевна шла  немного
позади него, не переставая улыбаться. Вдруг  он  остановился  и  отрывисто
спросил:
   - Ну, так что же?
   У нее запылали уши. Сдержав спазму в горле, она ответила едва слышно:
   - Не знаю.
   - Пойдемте.  -  Он  кивнул  в  сторону  темнеющей  крыши  сарая.  Через
несколько шагов он опять остановился и крепко  взял  Елизавету  Киевну  за
руку ледяной рукой.
   - Я сложен, как бог, - проговорил он с неожиданной горячностью. - Я рву
двугривенные.  Каждого  человека  я  вижу  насквозь,  как   стеклянного...
Ненавижу! - Он запнулся, точно вспомнив о чем-то, и топнул  ногой.  -  Эти
все хи-хи, ха-ха, пенье, трусливые разговоры  -  мерзость!  Они  все,  как
червяки в теплом навозе... Я их давлю... Слушайте... Я вас  не  люблю,  не
могу! Не  буду  любить...  Не  обольщайтесь...  Но  вы  мне  нужны...  Мне
отвратительно это чувство зависимости... Вы должны понять...  -  Он  сунул
руки свои под локти Елизаветы Киевны, сильно привлек ее и прижался к виску
губами, сухими и горячими, как уголь.
   Она рванулась, чтобы освободиться, но он так стиснул ее, что  хрустнули
кости, и она уронила голову, тяжело повисла на его руках.
   - Вы не такая, как те, как все, - проговорил он, - я вас научу... -  Он
вдруг замолчал, поднял голову. В темноте вырастал резкий, сверлящий звук.
   - А, черт! - сказал Жадов сквозь зубы.
   Сейчас же вдалеке грохнул разрыв. Елизавета Киевна опять рванулась,  но
Жадов еще сильнее сжал ее. Она проговорила отчаянно:
   - Пустите же меня!
   Разорвался второй снаряд. Жадов продолжал  что-то  бормотать,  и  вдруг
совсем рядом за  сараем  взлетел  черно-огненный  столб,  грохотом  взрыва
швырнуло высоко горящие пучки соломы.
   Елизавета Киевна рванулась из его рук и побежала к убежищу.
   Оттуда, из лаза, поспешно выходили  офицеры,  оглядываясь  на  пылающий
сарай, рысцой побежали по черно-изрытой от косого света земле,  -  одни  -
налево к леску, где были окопы,  другие  -  направо  -  в  ход  сообщения,
ведущий к предмостному укреплению. За рекой, далеко за холмами,  грохотали
немецкие батареи. Обстрел начался с двух мест, - били направо - по  мосту,
и налево - по переправе, которая вела к фольварку, недавно занятому на той
стороне реки ротой Усольского полка.  Часть  огня  была  сосредоточена  на
русских батареях.
   Елизавета Киевна видела, как Жадов, без шапки, засунув руки в  карманы,
шагал прямо через поле к пулеметному гнезду. И вдруг на месте его  высокой
фигуры вырос  косматый,  огненно-черный  круг.  Елизавета  Киевна  закрыла
глаза. Когда она опять взглянула, - Жадов шел левее, все так же  раздвинув
локти. Капитан  Тетькин,  стоявший  с  биноклем  около  Елизаветы  Киевны,
крикнул сердито:
   - Говорил я - на какой  нам  черт  этот  фольварк!  Теперь,  пожалуйте,
глядите, - всю переправу разворочали. Ах, сволочи! - И опять  уставился  в
бинокль. - Ах, сволочи, лупят прямо по фольварку! Пропала шестая рота. Эх!
- отвернулся и шибко поскреб голый затылок. - Шляпкин!
   - Здесь, - быстро ответил маленький носатый человек в папахе.
   - Говорили с фольварком?
   - Сообщение прервано.
   - Передайте в восьмую роту, чтобы послали подкрепление на фольварк.
   - Слушаюсь, - ответил Шляпкин, отчетливо отнимая руку от виска,  отошел
два шага и остановился.
   - Поручик Шляпкин! - свирепо опять позвал капитан.
   - Здесь.
   - Потрудитесь исполнить приказание.
   - Слушаюсь. - Шляпкин отошел подальше и, нагнув голову, стал тросточкой
ковырять землю.
   - Поручик Шляпкин! - заорал капитан.
   - Здесь.
   - Вы человеческий язык понимаете или не понимаете?
   - Так точно, понимаю.
   - Передайте в восьмую роту приказание. От себя скажите,  чтобы  его  не
исполняли. Они и сами не идиоты, чтобы посылать туда людей. Пускай  пошлют
человек пятнадцать  к  переправе  отстреливаться.  Сейчас  же  сообщите  в
дивизию, что восьмая рота молодецким ударом форсирует переправу. А  потери
мы покажем из шестой роты. Идите. Да убирайтесь вы, барышня,  -  обернулся
он к Елизавете Киевне, -  убирайтесь  к  чертовой  матери  отсюда,  сейчас
начнется обстрел.
   В это время с шипом пронесся снаряд и ударил поблизости.



        22

   Жадов лежал у  самой  щели  пулеметного  блиндажа  и  с  жадностью,  не
отрываясь от бинокля, следил за боем. Блиндаж был вырыт на скате лесистого
холма. У подножья его пологой дугой загибалась река; направо валил клубами
только что загоревшийся мост; за ним на  той  стороне  в  травяном  болоте
виднелась изломанная линия окопов, где сидела первая рота усольцев,  левее
их вился в камышах ручей, впадающий в речку; еще левее, за ручьем,  пылали
три здания фольварка; за ними в  вынесенных  углом  окопах  сидела  шестая
рота. Шагах в трехстах от нее  начинались  немецкие  линии,  идущие  затем
направо вдаль, к лесистым холмам.
   От пламени двух пожаров река казалась грязно-багровой,  и  вода  в  ней
кипела от множества падающих  снарядов,  взлетала  фонтанами,  окутывалась
бурыми облаками.
   Наиболее сильный артиллерийский огонь был  сосредоточен  на  фольварке.
Над пылающими зданиями поминутно блистали разрывы шрапнелей, и по сторонам
углом сломанной черты окопов взлетали космато-черные столбы. Из-за  ручья,
в тростниках и траве, вспыхивали иголочки ружейной стрельбы.
   Рррррах, ррррррах, - сотрясали воздух разрывы тяжелых  снарядов.  Ппах,
ппах, ппах, - слабо лопалась шрапнель над рекой,  над  лугами  и  на  этой
стороне, над окопами второй, третьей и четвертой роты. Ррррруу, рррруу,  -
катился громовой грохот из-за холмов, где зарницами вспыхивали  двенадцать
немецких батарей. Сссык, сссык, -  свистали  в  воздухе,  уносясь  за  эти
холмы, ответные наши снаряды. От шума ломило в уши,  давило  грудь,  злоба
подкатывала под сердце.
   Так продолжалось долго, очень долго. Жадов взглянул на светящиеся часы:
показывало половину третьего, значит - уже светает, и надо ждать атаки.
   Действительно, грохот артиллерийской  стрельбы  усилился,  еще  сильнее
закипела вода в реке, снаряды били по переправам и холмам по этой стороне.
Иногда глухо начинала дрожать земля, и сыпались глина и камешки со стен  и
потолка блиндажа. Но на площади догоравшего фольварка стало тихо. И  вдруг
издалека, наискось к реке, взвились огненными  лентами  десятки  ракет,  и
земля озарилась, как будто солнцем. Когда огни погасли, на несколько минут
стало совсем темно. Немцы поднялись из убежищ и пошли в атаку.
   В неясном сумраке рассвета  Жадов  разглядел  наконец  далеко  на  лугу
двигающиеся фигурки, они то припадали, то перегоняли друг друга. Навстречу
им с фольварка не вспыхнул ни один огонек. Жадов, обернувшись, крикнул:
   - Ленту!
   Пулемет задрожал, как от дьявольской ярости, торопливо стал выплевывать
свинец, удушать едкой Гарью. Сейчас  же  быстрее  задвигались  фигурки  по
лугу, иные припали. Но  уже  все  поле  было  полно  точками  наступающих.
Передние из  них  подбегали  к  разрушенным  окопам  шестой  роты.  Оттуда
поднялось десятка два человек. И около этого места быстро, быстро  сбилась
толпа.
   Этот бой за фольварк был  лишь  ничтожной  частью  огромного  сражения,
разыгравшегося на фронте протяжением в несколько  сот  верст  и  стоившего
обеим сторонам несколько сот тысяч жизней.
   Русскими фольварк был занят две  недели  тому  назад  для  того,  чтобы
обеспечить себе плацдарм в случае наступления  через  реку.  Немцы  решили
занять фольварк для того, чтобы вынести ближе к реке наблюдательный пункт.
Та и другая цель была важна только для начальников дивизий  -  немецкой  и
русской, входила в глубоко обдуманный ими во всех  мелочах  стратегический
план весенней кампании.
   Командующий русской дивизией  генерал  Добров,  полгода  тому  назад  с
высочайшего соизволения переменивший на  таковую  свою  прежнюю  нерусскую
фамилию, сидел за преферансом в то время, когда было получено сообщение  о
наступлении немцев в секторе Усольского полка.
   Генерал оставил преферанс и вместе с обер-офицерами и двумя адъютантами
перешел в залу, где  на  столе  лежали  топографические  карты.  С  фронта
доносили  об  обстреле  переправы  и  моста.  Генерал  понял,  что   немцы
намереваются отобрать фольварк, то есть то именно  место,  на  котором  он
построил свой знаменитый план наступления, одобренный уже штабом корпуса и
представленный командующему армией на одобрение.  Немцы  атакой  фольварка
разбивали весь план.
   Поминутно телефонограммы подтверждали  это  опасение.  Генерал  снял  с
большого носа пенсне и, играя им, сказал спокойно, но твердо:
   - Хорошо. Я не отступлю ни на пядь от занятых мной позиций.
   Тотчас была  дана  телефонограмма  о  принятии  соответствующих  мер  к
обороне фольварка.  Кундравинскому  третьеочередному  полку,  стоявшему  в
резерве, приказано было двинуться в составе двух батальонов к переправе на
подкрепление Тетькина. В это время от  командира  тяжелой  батареи  пришло
донесение, что снарядов мало, одно орудие уже подбито и отвечать в должной
мере на ураганный огонь противника нет возможности.
   На это генерал Добров сказал, строго взглянув на присутствующих:
   - Хорошо. Когда выйдут снаряды, - мы будем драться холодным оружием.  -
Вынув из кармана серой, с красными отворотами, тужурки белоснежный платок,
встряхнув его, протер пенсне и наклонился над картой.
   Затем в дверях появился  младший  адъютант,  граф  Бобруйский,  корнет,
облитый, как перчаткою, темно-коричневым хаки.
   - Ваше превосходительство, - сказал он, чуть заметно  улыбаясь  уголком
красивого юношеского рта, - капитан  Тетькин  доносит,  что  восьмая  рота
молодецким ударом  форсирует  переправу,  невзирая  на  губительный  огонь
противника.
   Генерал поверх пенсне  взглянул  на  корнета,  пожевал  бритым  ртом  и
сказал:
   - Очень хорошо.
   Но, несмотря на бодрый тон, донесения  с  фронта  приходили  все  более
неутешительные. Кундравинский полк дошел до  переправы,  лег  и  окопался.
Восьмая рота продолжала молодецкие удары, но не  переправлялась.  Командир
мортирного дивизиона, капитан Исламбеков, донес, что у  него  подбито  два
орудия и мало  снарядов.  Командир  первого  батальона  Усольского  полка,
полковник Бороздин,  доносил,  что  вследствие  открытых  позиций  вторая,
третья и четвертая роты терпят большие потери в людях, и потому он  просит
либо разрешить ему броситься и опрокинуть дерзкого врага,  либо  отойти  к
опушке. Донесений от шестой роты, занимающей фольварк, не поступало.
   В половине третьего пополуночи был созван военный совет. Генерал Добров
сказал, что он сам пойдет впереди вверенных ему войск, но  не  уступит  ни
вершка занятого плацдарма. В это  время  пришло  донесение,  что  фольварк
занят и шестая рота до последнего человека уничтожена. Генерал  стиснул  в
кулаке батистовый  платок  и  закрыл  глаза.  Начальник  штаба,  полковник
Свечин, поднял полные плечи и, наливаясь кровью  в  мясистом  чернобородом
лице, проговорил отчетливым хрипом:
   - Ваше превосходительство, я неоднократно вам докладывал, что вынесение
позиций на правый берег - рискованно. Мы уложим на этой переправе  два,  и
три, и четыре батальона, и, если  даже  отобьем  фольварк,  удержание  его
будет крайне затруднительно.
   - Нам нужен плацдарм, мы его  должны  иметь,  мы  его  будем  иметь,  -
проговорил генерал Добров, и на носу его выступил пот. - Дело идет о  том,
что с потерей плацдарма мой план наступления сводится к нулю.
   Полковник Свечин возражал, еще более багровея:
   - Ваше превосходительство, войска физически не могут  переходить  речку
под ураганным огнем, не будучи в должной мере поддержаны  артиллерией,  а,
как вам известно, артиллерии поддерживать их нечем.
   На это генерал отвечал:
   - Хорошо. В таком случае передайте войскам, что на той стороне реки  на
проволоках висят Георгиевские кресты. Я знаю моих солдат.
   После этих долженствующих войти в  историю  слов  генерал  поднялся  и,
вертя за спиной в коротких пальцах золотое пенсне, стал глядеть в окно, за
которым на лугу в нежно-голубом  утреннем  тумане  стояла  мокрая  береза.
Стайка  воробьев  обсела  ее  тонкие  светло-зеленые   сучья,   зачиликала
торопливо и озабоченно и вдруг снялась и улетела. И весь  туманный  луг  с
неясными  очертаниями  деревьев  уже  пронизывали  косые  золотистые  лучи
солнца.


   На восходе солнца бой кончился. Немцы занимали фольварк и  левый  берег
ручья. Из всего плацдарма в руках русских осталась только низина по правую
сторону ручья, где сидела первая рота. Весь день через ручей  шла  ленивая
перестрелка, но было ясно,  что  первая  рота  находилась  под  опасностью
окружения, - непосредственной связи у нее с этим  берегом  не  было  из-за
сгоревшего моста, и самым разумным казалось -  очистить  болото  в  ту  же
ночь.
   Но после  полудня  командующий  первым  батальоном  полковник  Бороздин
получил приказание готовиться этой ночью к переходу бродом на  болото  для
усиления позиции первой роты. Капитану Тетькину приказано накапливаться, в
составе пятой и седьмой рот, ниже фольварка, и переправляться на понтонах.
Третьему  батальону  усольцев,  стоявшему  в  резерве,  -  занять  позиции
атакующих. Кундравинскому  полку  -  переправляться  по  мелкому  месту  у
сожженной переправы и ударить в лоб.
   Приказ был серьезный, диспозиция ясная: фольварк обхватывался  клещами,
справа - первым и слева - вторым батальоном, запасной  Кундравинский  полк
должен привлечь на себя все внимание и огонь врага. Атака была назначена в
полночь.
   В сумерки Жадов пошел ставить пулеметы на переправе и  один  пулемет  с
величайшими предосторожностями перевез на лодке на небольшой, в  несколько
десятков квадратных саженей, островок, поросший лозняком.  Здесь  Жадов  и
остался.
   Весь день русские батареи поддерживали ленивый  огонь  по  фольварку  и
глубже - по вынесенным к реке немецким позициям. Кое-где по  реке  хлопали
одиночные ружейные выстрелы. В полночь в молчании началась переправа войск
сразу в трех местах. Чтобы отвлечь внимание врага,  части  Белоцерковского
полка,  стоящие  верстах  в  пяти  выше  по  течению,  начали   оживленную
перестрелку. Немцы, насторожась, молчали.
   Раздвинув опутанные паутиной ветви лозняка, Жадов следил за переправой.
Направо желтая немигающая звезда стояла невысоко над лесистыми холмами,  и
тусклый  отсвет  ее  дрожал  в  черной  реке.  Эту  полосу  отсвета  стали
пересекать темные  предметы.  На  песчаных  островках  и  мелях  появились
перебегающие фигуры. Недалеко от Жадова  человек  десять  их  двигалось  с
негромким плеском, по грудь в воде, держа  в  поднятых  руках  винтовки  и
патронные сумки. Это переправлялись кундравинцы.
   Вдруг, далеко на той стороне, вспыхнули быстрые огни, запели,  налетая,
снаряды, и - пах, пах, пах - с металлическим треском  залопались  шрапнели
высоко над рекой. Каждая вспышка освещала поднятые из воды бородатые лица.
Вся отмель кишела бегущими людьми.  Пах,  пах,  пах  -  разорвалась  новая
очередь. Раздались крики. Взвились  и  рассыпались  ослепительными  огнями
ракеты по всему небу. Загрохотали русские батареи. К ногам Жадова течением
нанесло барахтающегося человека. "Голову, голову  пробили!"  -  сдавленным
голосом повторял он и цеплялся за лозы. Жадов перебежал на другую  сторону
острова. Вдалеке через реку двигались понтоны, полные людей, и было видно,
как переправившиеся части перебегали по полю. Сейчас,  как  и  вчера,  над
рекой, на переправах и по  холмам  оглушающе,  ослепляюще  грохотала  буря
ураганного огня. Кипящая вода была точно червивая: сквозь черные и  желтые
клубы дыма,  меж  водяных  столбов,  лезли,  орали,  барахтались  солдаты.
Достигшие той стороны ползли на берег. С тыла хлестали жадовские пулеметы.
Рвались  впереди  русские  снаряды.  Обе  роты  капитана   Тетькина   били
перекрестным огнем  по  фольварку.  Передние  части  кундравинцев,  -  как
оказалось впоследствии, потерявших при переправе половину состава, - пошли
было в штыки, но захлебнулись и  легли  под  проволоку.  Из-за  ручья,  из
камышей высыпали густые цепи первого батальона. Немцы отхлынули из окопов.
   Жадов лежал, у пулемета и, вцепившись в бешено дрожащий замок,  поливал
настильным огнем позади немецкой траншеи травянистый изволок, по  которому
пробегали то два, то три, то кучка людей, и неизменно все они  спотыкались
и тыкались ничком, набок.
   "Пятьдесят восемь. Шестьдесят", - считал Жадов.  Вот  поднялась  щуплая
фигурка и, держась за голову, поплелась на изволок.  Жадов  повел  стволом
пулемета, фигурка  села  на  колени  и  легла.  "Шестьдесят  один".  Вдруг
нестерпимый обжигающий свет возник перед глазами, Жадов почувствовал,  как
его подняло на воздух и острой болью рвануло руку.


   Фольварк и все прилегающие к нему линии окопов были  заняты:  захвачено
около двухсот пленных; на рассвете затих  с  обеих  сторон  артиллерийский
огонь. Началась уборка раненых  и  убитых.  Обыскивая  островки,  санитары
нашли в поломанном лозняке опрокинутый пулемет,  около  -  уткнувшегося  в
песок нижнего чина с оторванным затылком, и  саженях  в  пяти,  на  другой
стороне островка, лежал ногами в воде Жадов. Его подняли, он застонал,  из
запекшегося кровью рукава торчал кусок розовой кости.
   Когда Жадова привезли  в  летучку,  доктор  крикнул  Елизавете  Киевне:
"Молодчика вашего привезли. На стол, немедленно  резать".  Жадов  был  без
сознания, с обострившимся  носом,  с  черным  ртом.  Когда  с  него  сняли
рубашку, Елизавета Киевна увидела на белой широкой груди его татуировку  -
обезьяны, сцепившиеся хвостами. Во время операции он стиснул зубы, и  лицо
его стало сводить судорогой.
   После  мучения,  перевязанный,  он  открыл  глаза.   Елизавета   Киевна
нагнулась к нему.
   - Шестьдесят один, - сказал он.
   Жадов бредил до утра и потом заснул. Елизавета Киевна просила, чтобы ей
самой разрешили отвезти его в большой лазарет при штабе дивизии.



        23

   Даша вошла в столовую. Николай Иванович и приехавший  третьего  дня  по
срочной телеграмме из Самары Дмитрий Степанович замолчали.  Придерживая  у
подбородка  белую  шаль,  Даша  взглянула  на  красное,  с   растрепанными
волосами, лицо отца, сидевшего, поджав ногу, взглянула на перекосившегося,
с воспаленными веками, Николая Ивановича. Даша тоже села у стола. За окном
в синеватых сумерках стоял ясный узкий серп месяца.
   Дмитрий Степанович курил,  сыпля  пеплом  на  мохнатый  жилет.  Николай
Иванович старательно сгребал кучечку  крошек  на  скатерти.  Сидели  долго
молча.
   Наконец Николай Иванович проговорил сдавленным голосом:
   - Почему все оставили ее? Нельзя же так.
   - Сиди, я пойду, - ответила Даша, поднимаясь. Она уже не чувствовала ни
боли во всем теле, ни усталости. - Папочка, поди впрысни  еще,  -  сказала
она, закрывая рот шалью. Дмитрий Степанович сильно сопнул  носом  и  через
плечо бросил догоревшую  папиросу.  Весь  пол  вокруг  него  был  забросан
окурками.
   - Папочка, впрысни еще, я тебя умоляю.
   Тогда Николай Иванович раздраженно и тем же, точно театральным, голосом
воскликнул:
   - Не может она жить одной камфарой. Она умирает, Даша.
   Даша стремительно обернулась к нему.
   - Ты не смеешь так говорить! Не смеешь! Она не умрет.
   Желтое лицо Николая Ивановича передернулось. Он обернулся к окну и тоже
увидел пронзительный, тонкий серп месяца в синеватой пустыне.
   - Какая тоска, - сказал он, - если она уйдет, - я не могу...
   Даша на цыпочках прошла по гостиной, еще раз взглянула на  окна,  -  за
ними был ледяной, вечный холод, - проскользнула  в  Катину  спальню,  едва
освещенную ночником.
   В глубине комнаты, на широкой и низкой постели, все так же  неподвижно,
на  подушках  лежало  маленькое  личико  с   закинутыми   наверх   сухими,
потемневшими волосами, и пониже -  узенькая  ладонь.  Даша  опустилась  на
колени перед кроватью. Катя едва слышно дышала. Спустя  долгое  время  она
проговорила тихим, жалобным голосом:
   - Который час?
   - Восемь, Катюша.
   Подышав, Катя опять спросила так же, точно жалуясь:
   - Который час?
   Она повторяла это  весь  день  сегодня.  Ее  полупрозрачное  лицо  было
спокойно, глаза закрыты... Вот уже долгое время она идет по мягкому  ковру
длинного желтого коридора. Он весь  желтый  -  стены  и  потолок.  Справа,
высоко из пыльных окон, - желтоватый мучительный свет. Налево -  множество
плоских дверей. За ними, - если распахнуть их, - край земли, бездна.  Катя
медленно, так медленно, как во сне, идет мимо этих дверей и пыльных  окон.
Впереди - длинный, плоский коридор, весь в желтоватом свету. Душно, и веет
смертной тоской от каждой дверцы. Когда же, господи,  конец?  Остановиться
бы, прислушаться... Нет, не слышно... А за дверями в тьме начинает гудеть,
как пружина в стенных часах, медленный, низкий звук... О,  какая  тоска!..
Очнуться бы... Сказать что-нибудь простое, человеческое...
   И Катя с усилием, точно жалуясь, повторяла:
   - Который час?
   - Катюша, о чем ты все спрашиваешь?
   "Хорошо, Даша здесь..." И снова мягкой тошнотою простирался под  ногами
коридорный ковер, лился жесткий, душный свет  из  пыльных  окон,  издалека
гудела часовая пружина...
   "Не слышать бы...  Не  видеть,  не  чувствовать...  Лечь,  уткнуться...
Скорее бы конец... Но мешает Даша, не дает  забыться...  Держит  за  руку,
целует, бормочет, бормочет... И словно от нее в пустое легкое тело  льется
что-то живое... Как это неприятно... Как  бы  ей  объяснить,  что  умирать
легко, легче, чем чувствовать в себе это живое... Отпустила бы".
   - Катюша, люблю, люблю тебя, ты слышишь?
   "Не отпускает, жалеет... Значит -  нельзя...  Девочка  останется  одна,
осиротеет..."
   - Даша!
   - Что, что?
   - Я не умру.
   Вот, должно быть, подходит отец, пахнет табаком. Наклоняется,  отгибает
одеяло, и в грудь острой, сладкой болью входит игла. По крови  разливается
блаженная  влага  успокоения.  Колеблются,  раздвигаются   стены   желтого
коридора,  веет  прохладой.  Даша  гладит  руку,  лежащую  поверх  одеяла,
прижимается к ней губами, дышит теплом. Еще минуточка, и тело  растворится
в сладкой темноте сна. Но  снова  жесткие  желтенькие  черточки  выплывают
сбоку, из-за глаз и - чирк, чирк - самодовольно, сами по себе, существуют,
множатся, строят мучительный душный коридор...
   - Даша, Даша, я не хочу туда.
   Даша обхватывает голову, ложится рядом на подушку, прижимается, живая и
сильная, и точно льется из нее грубая, горячая сила, - живи!
   А коридор уж опять протянулся, нужно подняться и брести  со  стопудовой
тяжестью на каждой ноге. Лечь нельзя. Даша обхватит,  поднимет,  скажет  -
иди.
   Так трое суток боролась Катя со смертью. Непрестанно чувствовала она  в
себе Дашину страстную волю и,  если  бы  не  Даша,  давно  бы  обессилела,
успокоилась.


   Весь вечер и ночь третьих суток Даша не  отходила  от  постели.  Сестры
стали точно одним существом, с одной болью и с одной волей. И вот под утро
Катя покрылась наконец испариной и легла на бок. Дыхания ее почти не  было
слышно. Встревоженная Даша позвала отца. Они решили ждать. В седьмом  часу
утра Катя вздохнула и повернулась на другой бок. Кризис миновал,  началось
возвращение к жизни.
   Здесь же, у кровати, в большом кресле заснула и Даша, в первый  раз  за
эти дни. Николай Иванович, узнав,  что  Катя  спасена,  обхватил  мохнатый
жилет Дмитрия Степановича и зарыдал.
   Новый день настал радостный, - было тепло и солнечно, все казались друг
другу добрыми. Из цветочного  магазина  принесли  дерево  белой  сирени  и
поставили в гостиной. Даша чувствовала, как своими руками оттащила Катю от
черной, холодной дыры в вечную темноту. Нет, нет, на земле ничего не  было
дороже жизни, - она это знала теперь твердо.


   В конце мая Николай Иванович перевез Екатерину Дмитриевну  под  Москву,
на дачу, в  бревенчатый  домик  с  двумя  террасами,  -  одна  выходила  в
березовый, с вечно двигающейся зеленой  тенью  лесок,  где  бродили  пегие
телята, другая - на покатое волнистое поле.
   Каждый вечер Даша и Николай Иванович  вылезали  из  дачного  поезда  на
полустанке и шли по болотистому лугу. Над головой толклись комарики. Потом
проходилось идти в гору. Здесь  обычно  Николай  Иванович  останавливался,
будто бы для того, чтобы взглянуть на закат, и говорил, отдуваясь:
   - Ах, как хорошо, черт его возьми!
   За потемневшей волнистой равниной,  покрытой  то  полосами  хлебов,  то
кудрями ореховых и березовых перелесков, лежали-тучи, те,  что  бывают  на
закате, - лиловые, неподвижные и бесплодные. В их  длинных  щелях  тусклым
светом догорало небесное зарево, и  неподалеку,  внизу,  в  заводи  ручья,
отсвечивала оранжевая щель неба. Ухали, охали  лягушки.  На  плоском  поле
темнели ометы и крыши деревни. В поле горел костер. Там когда-то за  валом
и высоким частоколом сидел Тушинский  вор.  Протяжно  свистя,  из-за  леса
появлялся поезд, увозил солдат на запад, в тусклый закат.
   Подходя по опушке леса к даче, Даша и Николай  Иванович  видели  сквозь
стекла террасы накрытый стол, лампу с матовым шаром. Навстречу с  вежливым
лаем прибегала дачная собачка Шарик и, добежав и вертя хвостом, на  всякий
случай отходила в полынь и лаяла в сторону.
   Екатерина Дмитриевна барабанила пальцами в стекло террасы, - в  сумерки
ей было еще  запрещено  выходить.  Николай  Иванович,  затворяя  за  собой
калитку, говорил:  "Премилая  дачка,  я  тебе  скажу".  Садились  ужинать.
Екатерина Дмитриевна рассказывала  дачные  новости:  из  Тушина  прибегала
бешеная собака и покусала у Кишкиных двух  цыплят;  сегодня  переехали  на
симовскую дачу Жилкины,  и  сейчас  же  у  них  украли  самовар;  Матрена,
кухарка, опять выпорола сына.
   Даша молча ела, - после города она уставала страшно.  Николай  Иванович
вытаскивал из портфеля пачку газет и  принимался  за  чтение,  поковыривая
зубочисткой зуб; когда он доходил  до  неприятных  сообщений,  то  начинал
цыкать зубом, покуда Катя не говорила: "Николай,  пожалуйста,  не  цыкай".
Даша выходила на крыльцо, садилась,  подперев  подбородок,  и  глядела  на
потемневшую равнину, с огоньками костров  кое-где,  на  высыпающие  мелкие
летние звезды. Из садика пахло политыми клумбами.
   На террасе Николай Иванович, шурша газетами, говорил:
   - "Война уже по одному тому не может долго длиться, что страны согласия
и мы - союзники - разоримся.
   Катя спрашивала:
   - Хочешь простокваши?
   - Если только холодная... Ужасно, ужасно! Мы потеряли Львов  и  Люблин.
Черт знает что! Как можно воевать, когда предатели вонзают  нож  в  спину!
Невероятно!
   - Николай, не цыкай.
   - Оставь меня в покое! Если мы потеряем Варшаву, будет такой позор, что
нельзя жить. Право, иногда приходит в голову, - не лучше ли заключить хоть
перемирие какое-нибудь да и повернуть штыки на Петербург.
   Издалека доносился свист поезда, - было слышно, как он стучал по  мосту
через тот ручей, где давеча  отражался  закат:  это  везли,  должно  быть,
раненых в Москву. Николай Иванович опять шуршал газетой:
   - Эшелоны отправляются на фронт без ружей, в окопах  сидят  с  палками.
Винтовка - одна на каждого  пятого  человека.  Идут  в  атаку  с  теми  же
палками, в расчете, когда  убьют  соседа,  -  взять,  винтовку.  Ах,  черт
возьми, черт возьми!..
   Даша сходила с крыльца и облокачивалась у калитки. Свет с террасы падал
на глянцевитые лопухи у забора, на дорогу. Мимо, опустив голову,  загребая
босыми ногами пыль, нехотя - с горя, шел Матренин сын, Петька. Ему  ничего
более не оставалось, как вернуться на кухню, дать  себя  выпороть  и  лечь
спать.
   Даша выходила за калитку и медленно шла до речки Химки.
   Там, в темноте, стоя на обрыве, она прислушивалась, -  где-то,  слышный
только ночью, журчал ключ; зашуршала, покатилась к воде и плеснула земля с
сухого обрыва. По сторонам неподвижно стояли черные очертания деревьев,  -
вдруг сонно начинали шуметь листья, и опять было тихо.  "Когда  же,  когда
же, когда?" - негромко говорила Даша и хрустела пальцами.


   В первых числах июня, в праздник, Даша встала рано и, чтобы  не  будить
Катю, пошла мыться на кухню. На столе лежала куча овощей и поверх какая-то
зеленоватая открытка, должно быть, зеленщик захватил ее на почте вместе  с
газетами. Петька, Матренин сын, сидел на  пороге  и,  сопя,  привязывал  к
палочке куриную ногу. Матрена вешала на акации белье.
   Даша налила в глиняный  таз  воды,  пахнущей  рекою,  спустила  с  плеч
рубашку и опять поглядела, - что за странная открытка? Взяла ее за  кончик
мокрыми пальцами, там было написано: "Милая Даша, я беспокоюсь, почему  ни
на одно из моих писем не было ответа, неужели они пропали?"
   Даша быстро села на стул, потемнело в глазах, ослабли ноги... "Рана моя
совсем зажила. Теперь я каждый день  занимаюсь  гимнастикой,  вообще  себя
держу в руках. А также изучаю  английский  и  французский  языки.  Обнимаю
тебя, Даша, если ты меня еще помнишь. И.Телегин".
   Даша подняла рубашку на плечи и прочла письмо во второй раз.
   "Если ты меня еще помнишь"!.. Она вскочила и побежала к Кате в спальню,
распахнула ситцевую занавеску на окне.
   - Катя, читай вслух!..
   Села на постель к испуганной Кате и, не дожидаясь, прочла сама и сейчас
же вскочила, всплеснула руками.
   - Катя, Катя, как это ужасно!
   - Но ведь, слава богу, он жив, Данюша.
   - Я люблю его!.. Господи, что мне делать?.. Я спрашиваю тебя,  -  когда
кончится война?
   Даша схватила открытку и побежала к Николаю Ивановичу. Прочтя письмо, в
отчаянии, она требовала от него самого точного ответа,  -  когда  кончится
война?
   - Матушка ты моя, да ведь этого никто теперь не знает.
   - Что же ты тогда делаешь  в  этом  дурацком  Городском  союзе?  Только
болтаете чепуху с утра до  ночи.  Сейчас  еду  в  Москву,  к  командующему
войсками... Я потребую от него...
   - Что от него потребуешь?.. Ах, Даша, Даша, ждать надо.


   Несколько дней Даша  не  находила  себе  места,  потом  затихла,  будто
потускнела; по вечерам рано уходила в свою комнату,  писала  письма  Ивану
Ильичу, упаковывала, зашивала в холст посылки. Когда Екатерина  Дмитриевна
заговаривала с ней о Телегине, Даша обычно молчала; вечерние прогулки  она
бросила, сидела больше с Катей, шила, читала, - казалось, как можно глубже
нужно было загнать в себя все  чувства,  покрыться  будничной,  неуязвимой
кожей.
   Екатерина Дмитриевна хотя и совсем оправилась за лето, но так же, как и
Даша, точно погасла. Часто сестры говорили о том, что  на  них,  да  и  на
каждого теперь человека, легла, как жернов, тяжесть.  Тяжело  просыпаться,
тяжело ходить, тяжело думать, встречаться с людьми; не дождешься  -  когда
можно лечь в постель, и  ложишься  замученная,  одна  радость  -  заснуть,
забыться. Вот Жилкины вчера позвали гостей на новое  варенье,  а  за  чаем
приносят газету, - в списках убитых - брат Жилкина: погиб на  поле  славы.
Хозяева ушли в дом, гости посидели  на  балконе  в  сумерках  и  разошлись
молча. И так - повсюду. Жить стало дорого. Впереди неясно, уныло.  Варшаву
отдали. Брест-Литовск взорван и пал. Всюду шпионов ловят.
   На реке Химке, в овраге, завелись разбойники.  Целую  неделю  никто  не
ходил в лес, - боялись. Потом стражники выбили их из оврага, двоих  взяли,
третий  ушел,  перекинулся,  говорят,  в  Звенигородский  уезд  -  очищать
усадьбы.


   Утром однажды на площадку близ смоковниковской дачи примчался,  стоя  в
пролетке, извозчик. Было видно, как со всех сторон побежали к  нему  бабы,
кухарки,  ребятишки.  Что-то  случилось.  Кое-кто  из  дачников  вышел  за
калитку. Вытирая руки, протрусила через сад  Матрена.  Извозчик,  красный,
горячий, говорил, стоя в пролетке:
   - ...Вытащили его  из  конторы,  раскачали  -  да  об  мостовую,  да  в
Москву-реку, а на заводе еще пять душ скрывается - немцев... Троих  нашли,
- городовые отбили, а то быть им тем же порядком в речке... А по  всей  по
Лубянской площади шелка, бархата так и летают. Грабеж по  всему  городу...
Народу - тучи...
   Он со всей силой  хлестнул  вожжами  лихацкого  жеребца,  присевшего  в
выгнутых оглоблях - шалишь! - хлестнул еще, и захрапевший, в мыле, жеребец
скачками понес по улице валкую пролетку, завернул к шинку.
   Даша и Николай Иванович были в Москве. Оттуда в сероватую,  раскаленную
солнцем мглу неба поднимался черный столб дыма и стлался тучей. Пожар  был
хорошо виден с деревенской  площади,  где  стояло  кучками  простонародье.
Когда  к  ним  подходили  дачники,  -  разговоры  замолкали:   на   господ
поглядывали не то с усмешкой,  не  то  со  странным  выжиданием.  Появился
плотный человек, без шапки,  в  рваной  рубахе,  и,  подойдя  к  кирпичной
часовенке, закричал:
   - В Москве немцев режут!
   И - только крикнул - заголосила  беременная  баба.  Народ  сдвинулся  к
часовне, побежала туда и Екатерина Дмитриевна. Толпа волновалась, гудела.
   - Варшавский вокзал горит, немцы подожгли.
   - Немцев две тысячи зарезали.
   - Не две, а шесть тысяч, - всех в реку покидали.
   - Начали-то с немцев,  потом  пошли  подряд  чистить.  Кузнецкий  мост,
говорят, разнесли начисто.
   - Так им и надо. Нажрались на нашем поте, сволочи!
   - Разве народ остановишь, - народ остановить нельзя.
   -  В  Петровском  парке,  ей-богу,  не  вру,  -  сестра  сейчас  оттуда
прибежала, в парке, говорят, на одной даче нашли беспроволочный  телеграф,
и  при  нем  двое  шпионов  с  привязанными  бородами  -  убили,  конечно,
голубчиков.
   - По всем бы дачам пойти, вот это дело!
   Затем было видно, как под гору, к  плотине,  где  проходила  московская
дорога, побежали девки с пустыми мешками. Им стали кричать вдогонку.  Они,
оборачиваясь, махали мешками, смеялись. Екатерина  Дмитриевна  спросила  у
благообразного древнего мужика, стоявшего около нее с высоким посохом:
   - Куда это девки побежали?
   - Грабить, милая барыня.
   Наконец в шестом часу на извозчике из города приехали  Даша  и  Николай
Иванович. Оба были возбуждены и, перебивая друг друга,  рассказывали,  что
по всей Москве  народ  собирается  толпами  и  громит  квартиры  немцев  и
немецкие магазины. Несколько домов подожжены. Разграблен магазин  готового
платья  Манделя.  Разбит  склад  беккеровских  роялей  на  Кузнецком,   их
выкидывали из окон второго этажа и  валили  в  костер.  Лубянская  площадь
засыпана медикаментами и битым стеклом. Говорят  -  были  убийства.  После
полудня пошли патрули, начали разгонять народ. Теперь все спокойно.
   - Конечно, это варварство, - говорил Николай Иванович,  от  возбуждения
мигая глазами, - но  мне  нравится  этот  темперамент,  силища  в  народе.
Сегодня разнесли немецкие лавки, а завтра баррикады, черт  возьми,  начнут
строить. Правительство нарочно допустило  этот  погром.  Да,  да,  я  тебя
уверяю, - чтобы выпустить излишек озлобления. Но народ через  такие  штуки
получит вкус к чему-нибудь посерьезнее...
   Этой же ночью у Жилкиных был очищен погреб,  у  Свечниковых  сорвали  с
чердака белье. В шинке до утра горел свет. И спустя еще неделю на  деревне
перешептывались, поглядывали непонятно на гуляющих дачников.
   В начале августа Смоковниковы переехали в город, и Екатерина Дмитриевна
опять стала работать в лазарете. Москва в эту осень была  полна  беженцами
из Польши. На Кузнецком,  Петровке,  Тверской  нельзя  было  протолкаться.
Магазины, кофейни, театры - полны, и  повсюду  было  слышно  новорожденное
словечко; "извиняюсь".
   Вся эта суета, роскошь, переполненные театры и гостиницы, шумные улицы,
залитые электрическим светом,  были  прикрыты  от  всех  опасностей  живой
стеной двенадцатимиллионной армии, сочащейся кровью.
   А военные дела  продолжали  быть  очень  неутешительными.  Повсюду,  на
фронте  и  в  тылу,  говорили  о  злой  воле  Распутина,  об   измене,   о
невозможности далее бороться, если Никола-угодник не выручит чудом.
   И вот, во время уныния и развала, генерал Рузский неожиданно, в  чистом
поле, остановил наступление германских армий.



        24

   В осенние сумерки на  морском  побережье  северо-восточный  ветер  гнул
дугою голые тополя, потрясал рамы в  старом,  стоящем  на  холме,  доме  с
деревянной башней, грохотал крышей так, что казалось,  будто  по  железной
крыше ходит тяжеловесный человек, дул в трубы, под двери, во все щели.
   Из окон дома было видно, как на бурых плантажах  мотались  голые  розы,
как над изрытым свинцовым морем летят рваные тучи. Было холодно и скучно.
   Аркадий Жадов сидел на  ветхом  диванчике,  во  втором  этаже  дома,  в
единственной обитаемой комнате.  Пустой  рукав  его  когда-то  щегольского
френча был засунут за пояс. Лицо с припухшими веками выбрито чисто, пробор
тщательно приглажен, на скулах два двигающихся желвака.
   Прищурив  глаза  от  дыма  папироски,  Жадов  пил  красное  вино,   еще
оставшееся в бочонках в погребе  отцовского  его  дома.  На  другом  конце
диванчика сидела  Елизавета  Киевна,  тоже  пила  вино  и  курила,  кротко
улыбаясь. Жадов приучил ее молчать по целым дням,  -  молчать  и  слушать,
когда он, вытянув бутылок шесть старого каберне, начнет  высказываться.  А
мыслей  у  него  за  войну,  за  голодное  сиденье   в   "Шато   Каберне",
полуразрушенном  доме  на  двух  десятинах  виноградника  -   единственном
достоянии, оставшемся у него после смерти отца, - жестоких мыслей у Жадова
накопилось много.
   Шесть месяцев тому назад в тыловом лазарете, в одну из скверных  ночей,
когда у Жадова была несуществующая, отрезанная рука, он  сказал  Елизавете
Киевне с раздражением, зло и обидно:
   - Чем таращиться на меня всю ночь влюбленными глазами, мешать спать,  -
позвали бы завтра попа, чтобы покончить эту канитель.
   Елизавета  Киевна  побледнела,  потом  кивнула  головой,  -  хорошо.  В
лазарете их обвенчали. В декабре Жадов эвакуировался  в  Москву,  где  ему
сделали вторую операцию, а ранней весной они с Елизаветой Киевной приехали
в Анапу и поселились в "Шато Каберне". Средств к жизни у  Жадова  не  было
никаких,  деньжонки  на  хлеб  добывались  продажей  старого  инвентаря  и
домашней  рухляди.  Зато  вина  было  вволю   -   любительского   каберне,
выдержанного за годы войны.
   Здесь, в пустынном, полуразрушенном доме с башней, засиженной  птицами,
наступило долгое и безнадежное безделье. Разговоры все давно переговорены.
Впереди пусто. За Жадовыми словно захлопнулась дверь наглухо.
   Елизавета Киевна пыталась заполнить  собою  пустоту  мучительно  долгих
дней, но ей удавалось это плохо: в  желании  нравиться  она  была  смешна,
неряшлива и неумела. Жадов дразнил ее этим, и она с отчаянием думала, что,
несмотря на широту мыслей, ужасно чувствительна как женщина. И все  же  ни
за какую другую она не отдала бы  эту  нищую  жизнь,  полную  оскорблений,
засасывающей скуки, преклонения перед мужем и  редких  минут  сумасшедшего
восторга.
   В последнее время, когда засвистала осень по  голому  побережью,  Жадов
стал  особенно  раздражителен:  не  пошевелись,  -  сейчас   же   у   него
вздергивалась губа над злыми зубами, и сквозь зубы, отчетливо рубя  слова,
он  говорил  ужасные  вещи.  Елизавета  Киевна  иногда  только   внутренне
содрогалась, тело ее покрывалось гусиной кожей от оскорблений. И все же по
целым часам, не сводя глаз с  красивого,  осунувшегося  лица  Жадова,  она
слушала его бред.
   Он посылал ее за вином в сводчатый кирпичный погреб, где бегали большие
пауки. Там, присев у бочки, глядя, как в глиняный  кувшин  бежит  багровая
струйка каберне,  Елизавета  Киевна  давала  волю  мыслям.  С  упоительной
горечью она думала, что Аркадий когда-нибудь убьет ее здесь, в погребе,  и
закопает под бочкой.  Пройдет  много  зимних  ночей.  Он  зажжет  свечу  и
спустится сюда к паукам. Сядет перед бочкой и, глядя вот так же на струйку
вина, вдруг позовет: "Лиза..." И только побегут  пауки  по  стенам.  И  он
зарыдает в первый раз в жизни от одиночества, от  смертельной  тоски.  Так
мечтая, Елизавета Киевна искупала все обиды, - в конце-то концов не он,  а
она возьмет верх.
   Ветер усиливался. Дрожали стекла от его порывов. На башне заревел дикий
голос и пошел реветь, видимо, на всю ночь. Ни одной звезды  не  зажигалось
над морем.
   Елизавета Киевна уже три раза спускалась в  погреб,  наполняла  кувшин.
Жадов продолжал сидеть неподвижно и молча. Надо было ждать сегодня в  ночь
особенных разговоров.
   - Картошка хотя бы есть у нас? - неожиданно и Громко проговорил  Жадов.
- Ты, кажется, могла бы заметить, что я не ел со вчерашнего дня.
   Елизавета Киевна обмерла. Картошка, картошка... С  утра  она  так  была
занята своими мыслями, отношением к ней Аркадия, что не подумала об ужине.
Она рванулась с диванчика.
   - Сядь, неряха, - ледяным голосом сказал Жадов, - я и  без  тебя  знаю,
что картошки у нас нет. Должен тебе сообщить, что ты в жизни ни на что  не
способна, кроме как думать всевозможную чепуху.
   - Я сбегаю  к  соседям,  можно  обменять  на  вино  несколько  хлеба  и
картошки.
   -  Ты  это  сделаешь,  когда  я  кончу  говорить.  Сядь.  Сегодня  мною
окончательно решен вопрос о допустимости преступления.  (При  этих  словах
Елизавета Киевна запахнула шаль, ушла  в  угол  дивана).  С  детства  меня
занимал этот вопрос.  Женщины,  с  которыми  я  встречался,  считали  меня
преступником и с особенной жадностью отдавались мне. Но идея  преступности
мною разрешена только в истекшие сутки.
   Он потянулся за стаканом, жадно выпил вино, закурил папиросу.
   - Я сижу в окопах, в трехстах шагах от неприятеля. Почему я не  вылезаю
через бруствер, не иду в неприятельскую траншею, не убиваю там,  кого  мне
нужно, не граблю деньги, одеяла, кофе и табак? Если бы я был уверен, что в
меня не станут стрелять или станут, но не попадут,  -  то,  разумеется,  я
пошел бы, убил и ограбил. И  мой  портрет,  как  героя,  напечатали  бы  в
газетах. Кажется - ясно, логично. Теперь, если я сижу не в траншеях,  а  в
шести верстах от Анапы, в "Шато Каберне", то почему не иду ночью в  город,
не взламываю ювелирный магазин Муравейчика, не беру себе камни и золото, а
если подвертывается сам Муравейчик, то и его с удовольствием - клинком вот
сюда. - Он твердо показал пальцем на  то  место,  где  начинается  шея.  -
Почему я этого до сих пор не делаю? Тоже только потому, что боюсь.  Арест,
суд, казнь. Кажется, я логично говорю? Вопрос  об  убийстве  и  ограблении
врага решен  государственной  властью,  то  есть  высочайше  установленной
моралью, то есть сводом уголовных и гражданских законов,  в  положительном
смысле. Стало быть, вопрос сводится  к  моему  личному  ощущению,  кого  я
считаю своим врагом.
   - Там - враг государства, а здесь  только  твой  враг,  -  едва  слышно
проговорила Елизавета Киевна.
   - Поздравляю, вы мне еще о социализме что-нибудь  расскажите.  Чушь!  В
основе морали положено право личности, а  не  коллектив.  Я  утверждаю,  -
мобилизация блестяще удалась во всех  странах  и  война  идет  третий  год
полным ходом, сколько бы там ни протестовал папа римский, - только потому,
что мы все, каждая личность, выросли из детских пеленок. Мы хотим, а  если
прямо и не хотим, то ничего не имеем против убийства и грабежа. Убийство и
грабеж организованы государством. Дурачки,  соплячки  продолжают  называть
убийство и грабеж убийством и грабежом. Я же  отныне  называю  это  полным
осуществлением права личности. Тигр берет то, что хочет. Я выше тигра. Кто
смеет ограничить мои права? Свод законов? Его съели черви.
   Жадов  подобрал  ноги,  легко  поднялся  и  зашагал  по  комнате,  едва
освещенной сквозь грязные стекла тусклой полосой заката.
   - Миллиард людей находится в  состоянии  военного  действия,  пятьдесят
миллионов мужчин дерутся на фронтах. Они организованы  и  вооружены.  Пока
они представляют собою два враждебных коллектива. Но им ничто не мешает  в
один прекрасный день прекратить стрельбу и соединиться. И это будет тогда,
когда какой-нибудь человек скажет тому  пятидесятимиллионному  коллективу:
"Болваны, стреляете не  по  той  цели".  Война  должна  кончиться  бунтом,
революцией, мировым  пожаром.  Штыки  обратятся  внутрь  стран.  Коллектив
окажется  хозяином  жизни.  На  трон  посадят  нищего  в  гноище   и   ему
преклонятся. Пусть будет так. Но тем  более  у  меня  развязаны  руки  для
борьбы. Там - закон масс, здесь - закон личности, обнаженной  личности  на
полном  дыхании.  Вы  -  социализм,  а  мы  -  закон  джунглей,  а  мы   -
организованную железной дисциплиной священную анархию.
   У Елизаветы Киевны безумно билось сердце.  Это  были  именно  те  самые
"бездны", о которых она мечтала когда-то на квартире у Телегина. Но уже не
веселенькие  шуточки   в   виде   двенадцати   пунктов   "самопровокации",
вывешиваемых на Лизиной двери телегинскими жильцами... Сейчас, в сумерках,
мимо окон ходил человек, действительно страшный, как пума в клетке.  Он  и
разговаривал только оттого, что был  не  на  свободе.  Вслушиваясь  в  его
слова, Елизавета Киевна чувствовала, почти видела какую-то бешеную  скачку
коней, - степи, зарева... Она почти слышала крики, шум битвы,  смертельные
вопли, степные песни.



        25

   Среди всеобщего уныния и безнадежных ожиданий в начале зимы 16-го  года
русские  войска,  прорывая  глубокие  туннели  в  снегах,  карабкаясь   по
обледенелым скалам, неожиданно взяли штурмом крепость Эрзерум. Это было  в
то время, когда англичане терпели военные  неудачи  в  Месопотамии  и  под
Константинополем, когда на западном фронте шла  упорная  борьба  за  домик
паромщика на  Изере,  когда  отвоевание  нескольких  метров  земли,  густо
политой кровью, уже считалось победой, о которой по всему свету  торопливо
бормотала Эйфелева башня.
   На австрийском фронте русские армии, под командой  генерала  Брусилова,
так же неожиданно перешли в решительное наступление.
   Произошел  международный  переполох.  В  Англии   выпустили   книгу   о
загадочной русской душе. Действительно, противно логическому смыслу, после
полутора лет войны,  разгрома,  потери  восемнадцати  губерний,  всеобщего
упадка духа, хозяйственного разорения и политического развала Россия снова
устремилась в наступление  по  всему  своему  трехтысячеверстному  фронту.
Поднялась обратная волна свежей и точно неистощенной силы.
   Сотнями тысяч потянулись пленные в глубь России.  Австрии  был  нанесен
смертельный удар, после которого она через два года  легко,  как  глиняный
горшок,  развалилась  на  части.  Германия  тайно  предлагала  мир.  Рубль
поднялся. Снова воскресли надежды военным ударом окончить  мировую  войну.
"Русская душа" стала чрезвычайно популярна. Русскими  дивизиями  грузились
океанские  пароходы.  Орловские,  тульские,  рязанские  мужики   распевали
"соловья-пташечку" на улицах Салоник, Марселя, Парижа и  бешено  ходили  в
штыковые атаки, спасая европейскую цивилизацию.
   Все  лето  шло  наступление.  Призывались  все  новые  годы   запасных.
Сорокатрехлетних  мужиков  брали  с  поля,  с  работ.  По   всем   городам
формировались  пополнения.  Число  мобилизованных  подходило  к   двадцати
четырем миллионам. Над Германией, над всей Европой нависала древним ужасом
туча азиатских полчищ.
   Москва сильно опустела за это лето,  -  война,  как  насосом,  выкачала
мужское население. Николай Иванович уехал на фронт, в Минск. Даша  и  Катя
жили в городе тихо и уединенно, - работы  было  много.  Получались  иногда
коротенькие и грустные открытки от Телегина, -  он,  оказывается,  пытался
бежать из плена, но был пойман и переведен в крепость.
   Одно  время  к  сестрам  ходил  очень  милый  человек,  капитан  Рощин,
откомандированный в Москву для приема снаряжения.  Его  однажды  привез  к
обеду Николай Иванович из Городского союза на своем автомобиле. С тех  пор
Рощин стал захаживать.
   Каждый вечер, в  сумерки,  раздавался  на  парадном  звонок.  Екатерина
Дмитриевна сейчас же осторожно вздыхала и шла к буфету - положить  варенье
в вазочку или нарезать к чаю лимон. Даша заметила,  что,  когда  вслед  за
звонком в столовой появлялся Рощин,  Катя  не  сразу  оборачивала  к  нему
голову, а минуточку медлила, потом на  губах  у  нее  появлялась  обычная,
нежная улыбка. Вадим Петрович Рощин молча кланялся. Он  был  худощавый,  с
темными невеселыми глазами, с обритым ладным черепом... Не спеша, присев к
столу, он тихим голосом рассказывал военные новости.  Катя,  притихнув  за
самоваром, глядела ему в лицо, а по глазам ее, с большими  зрачками,  было
видно, что она слушает его  особенно.  Встречаясь  с  ее  взглядом,  Рощин
слегка как будто хмурился. Вздрагивали под столом  его  шпоры.  Иногда  за
столом наступало долгое молчание, и  вдруг  Катя  вздыхала  и,  покраснев,
виновато улыбалась. Часам к одиннадцати  Рощин  поднимался,  целовал  руку
Кате - почтительно, Даше - рассеянно, и уходил, прося не провожать его  до
прихожей.  По  пустой  улице  долго  слышались  его  твердые  шаги.   Катя
перетирала чашки, запирала буфет и,  все  так  же,  не  сказав  ни  слова,
уходила к себе и поворачивала в двери ключ.
   Однажды, на закате, Даша сидела у раскрытого окна.  Над  улицей  высоко
летали стрижи. Даша слушала их тонкие  стеклянные  голоса  и  думала,  что
завтра будет жаркий и ясный день, если стрижи высоко, и что стрижи  ничего
не знают о войне, - счастливые птицы.
   Солнце закатилось, и над городом стояла золотистая пыль. В  сумерках  у
ворот и подъездов сидели люди. Было грустно, и Даша ждала, и вот невдалеке
вековечной, мещанской вечерней скукой заиграла шарманка. Даша облокотилась
о подоконник. Высокий,  до  самых  чердаков,  женский  голос  пел:  "Сухою
корочкой питалась, студеную воду я пила..."
   Сзади к Дашиному креслу подошла Катя и тоже, должно быть,  слушала,  не
двигаясь.
   - Катюша, как поет хорошо.
   - За что? - проговорила вдруг Катя низким и диким каким-то  голосом.  -
За что нам это послано? Чем мы виноваты? Когда кончится это, -  ведь  буду
старухой, ты поняла? Я  не  могу  больше,  не  могу,  не  могу!..  -  Она,
задыхаясь, стояла у стены, у  портьеры,  бледная,  с  выступившими  у  рта
морщинками, глядела на Дашу сухими, потемневшими глазами.
   - Не могу больше, не могу! - повторяла она тихо и хрипло. - Это никогда
не кончится!.. Мы умираем... мы никогда больше  не  узнаем  радости...  Ты
слышишь, как она воет? Заживо хоронит...
   Даша  обхватила  сестру,  гладила  ее,  хотела   успокоить,   но   Катя
подставляла локти, отстранялась.
   В прихожей позвонили. Катя отстранила сестру и глядела на дверь.  Вошел
Рощин в грубой суконной рубашке, в новых смазных сапогах. Усмехнувшись, он
поздоровался с Дашей, подал руку Кате и вдруг удивленно взглянул на нее  и
нахмурился. Даша сейчас же ушла в столовую. Ставя чайную посуду  на  стол,
она услышала, как Катя сдержанно, но тем же низким и  хрипловатым  голосом
спросила у Рощина:
   - Вы уезжаете?
   Покашляв, он ответил сухо:
   - Да.
   - Завтра?
   - Нет, через час с четвертью.
   - Куда?
   - В действующую  армию.  -  И  затем,  после  некоторого  молчания,  он
заговорил:
   - Дело вот  в  чем,  Екатерина  Дмитриевна,  мы  видимся,  очевидно,  в
последний раз, и я решился сказать...
   Катя перебила его поспешно:
   - Нет, нет... Я все знаю... И вы тоже знаете обо мне...
   - Екатерина Дмитриевна, вы...
   Отчаянным голосом Катя крикнула:
   - Да, видите сами!.. Умоляю вас - уходите...
   У Даши в руках задрожала чашка. Там, в гостиной, молчали. Наконец  Катя
проговорила совсем тихо:
   - Уходите, Вадим Петрович...
   - Прощайте.
   Он вздохнул коротко. Проскрипели его смазные сапоги, хлопнула  парадная
дверь. Катя вошла в столовую, села у стола, изо всей силы прижала  к  лицу
руки.
   С тех пор об уехавшем  она  не  говорила  ни  слова.  Катя  мужественно
переносила боль,  хотя  по  утрам  вставала  с  покрасневшими  глазами,  с
припухшим ртом. Рощин прислал  с  дороги  открытку  -  поклон  сестрам,  -
письмецо положили на камин, где его засидели мухи.
   Каждый вечер сестры  ходили  на  Тверской  бульвар  -  слушать  музыку,
садились на скамью и глядели, как под деревьями гуляют девушки и подростки
в белых, розовых платьях, - очень много  женщин  и  детей;  реже  проходил
военный, с подвязанной рукой, или  инвалид  на  костыле.  Духовой  оркестр
играл вальс "На сопках Маньчжурии". Ту, ту, ту,  -  печально  пел  трубный
звук, улетая в вечернее небо. Даша брала Катину слабую, худую руку.
   - Катюша, Катюша, - говорила она, глядя на  свет  заката,  проступающий
между ветвями, - ты помнишь:

   О любовь моя незавершенная,
   В сердце холодеющая нежность...

   Я верю, - если мы будем мужественны, мы доживем  -  когда  можно  будет
любить не мучаясь... Ведь мы знаем теперь, -  ничего  на  свете  нет  выше
любви. Мне иногда кажется, - приедет из плена Иван Ильич  и  будет  совсем
иной, новый. Сейчас я люблю его одиноко, бесплотно. И мы  встретимся  так,
точно мы любили друг друга в какой-то другой жизни.
   Прислонившись к ее плечу, Екатерина Дмитриевна говорила:
   - А у меня, Данюша, такая горечь, такая темнота на сердце,  совсем  оно
стало старое. Ты увидишь  хорошие  времена,  а  уж  я  не  увижу,  отцвела
пустоцветом.
   - Катюша, стыдно так говорить.
   - Нет, девочка, нужно быть мужественной.
   В один из таких вечеров на скамейку, на другой ее конец,  сел  какой-то
военный. Оркестр играл старый вальс. За деревьями  зажглись  неяркие  огни
фонарей. Сосед по скамейке глядел так пристально, что Даше  стало  неловко
шее. Она обернулась и вдруг испуганно, негромко воскликнула:
   - Нет!
   Рядом с ней сидел Бессонов, тощий, облезлый, в мешком висящем френче, в
фуражке  с  красным  крестом.  Поднявшись,  он  молча  поздоровался.  Даша
сказала:  "Здравствуйте",  -  и   поджала   губы.   Екатерина   Дмитриевна
отклонилась на спинку скамьи, в  тень  Дашиной  шляпы,  и  закрыла  глаза.
Бессонов был не то весь пыльный, не то немытый - серый.
   - Я видел вас на бульваре вчера и  третьего  дня,  -  сказал  он  Даше,
поднимая брови, - но подойти не решался... Уезжаю воевать. Вот видите, - и
до меня добрались.
   - Как же вы едете воевать, вы же в Красном Кресте?  -  сказала  Даша  с
внезапным раздражением.
   - Положим, опасность сравнительно, конечно,  меньшая.  А  впрочем,  мне
глубоко все безразлично,  -  убьют,  не  убьют...  Скучно,  скучно,  Дарья
Дмитриевна. - Он поднял голову и поглядел ей на губы тусклым  взглядом.  -
Так скучно от всех этих трупов, трупов, трупов...
   Катя спросила, не открывая глаз:
   - Вам скучно от этого?
   - Да,  весьма  скучно,  Екатерина  Дмитриевна.  Раньше  оставалась  еще
кое-какая  надежда...  Ну,  а  после  этих  трупов  и  трупов  надвинулась
последняя ночь... Трупы и кровь, хаос. Так  вот...  Дарья  Дмитриевна,  я,
строго говоря, подсел к вам для того,  чтобы  попросить  пожертвовать  мне
полчаса времени.
   - Зачем? - Даша глядела ему в  лицо,  чужое,  нездоровое,  и  вдруг  ей
показалось с такой ясностью, что закружилась голова, - этого человека  она
видит в первый раз.
   - Я много думал над тем, что  было  в  Крыму,  -  проговорил  Бессонов,
морщась. - Я бы хотел с вами побеседовать, - он медленно полез  в  боковой
карман френча за портсигаром, - я бы хотел рассеять  некоторое  невыгодное
впечатление...
   Даша прищурилась, - ни следа на этом противном лице волшебства.  И  она
сказала твердо:
   - Мне кажется, - нам не о чем говорить  с  вами.  -  И  отвернулась.  -
Прощайте, Алексей Алексеевич.
   Бессонов скривился усмешкой, приподнял  картуз  и  отошел  прочь.  Даша
глядела на его слабую спину,  на  слишком  широкие  штаны,  точно  готовые
свалиться, на тяжелые пыльные сапоги, - неужели это  был  тот  Бессонов  -
демон ее девичьих ночей?
   - Катюша, посиди, я сейчас, - проговорила она поспешно  и  побежала  за
Бессоновым. Он свернул в боковую аллею. Даша, запыхавшись, догнала  его  и
взяла за рукав. Он остановился, обернулся, глаза его, как у больной птицы,
стали прикрываться веками.
   - Алексей Алексеевич, не сердитесь на меня.
   - Я-то не сержусь, вы сами не пожелали со мной разговаривать.
   - Нет, нет, нет... Вы не так меня  поняли...  Я  к  вам  ужасно  хорошо
отношусь, я вам хочу всякого  добра...  Но  о  том,  что  было,  не  стоит
вспоминать, прежнего ничего не осталось... Я чувствую себя виноватой,  мне
вас жалко...
   Он поднял плечи, с усмешкой поглядел мимо Даши на гуляющих.
   - Благодарю вас за жалость.
   Даша вздохнула, - если бы Бессонов был маленьким мальчиком - она повела
бы его к себе, вымыла теплой водой, накормила бы  конфетками.  А  что  она
поделает с этим, - сам себе выдумал муку и мучается, сердится, обижается.
   - Алексей Алексеевич, если хотите - пишите  мне  каждый  день,  я  буду
отвечать, - сказала Даша, глядя ему в лицо как можно добрее.  Он  откинул,
голову, засмеялся деревянным смехом:
   - Благодарю... Но у меня отвращение к бумаге и чернилам... - сморщился,
точно хлебнул кислого. - Либо вы  -  святая,  Дарья  Дмитриевна,  либо  вы
дура... Вы - адская мука, посланная мне заживо, поняли?
   Он сделал усилие отойти, но точно не мог  оторвать  ног.  Даша  стояла,
опустив голову - она все поняла, ей было печально, но на  сердце  холодно.
Бессонов глядел на ее склоненную шею, на нетронутую, нежную грудь,  видную
в прорези белого платья, и думал, что, конечно, - это смерть.
   - Будьте милосердны, - сказал он простым, тихим, человеческим  голосом.
Она, не поднимая головы, прошептала сейчас же: "Да, да", - и прошла  между
деревьями.  В  последний  раз  Бессонов  отыскал  взглядом  в   толпе   ее
светловолосую голову, - она не обернулась.  Он  положил  руку  на  дерево,
вцепился пальцами в зеленую кору -  земля,  последнее  прибежище,  уходила
из-под ног.



        26

   Тусклым шаром над торфяными пустынными болотами  висела  луна.  Курился
туман по канавам брошенных траншей. Повсюду торчали пни,  кое-где  чернели
низкорослые сосны. Было влажно и тихо. По узкой гати медленно,  лошадь  за
лошадью, двигался санитарный обоз. Полоса фронта была всего верстах в трех
за зубчатым очертанием леса, откуда не доносилось ни звука.
   В одной из телег в сене навзничь лежал Бессонов,  прикрывшись  попоной,
пахнущей лошадиным потом. Каждую ночь с закатом солнца у  него  начиналась
лихорадка, постукивали зубы от озноба, все тело точно высыхало, и в  мозгу
с холодным кипением проходили  ясные,  легкие,  пестрые  мысли.  Это  было
дивное ощущение потери телесной тяжести.
   Натянув попону до подбородка, Алексей  Алексеевич  глядел  в  мглистое,
лихорадочное небо, - вот он - конец земного пути:  мгла,  лунный  свет  и,
точно колыбель, качающаяся  телега;  так,  обогнув  круг  столетий,  снова
скрипят скифские колеса. А все, что было, - сны: огни Петербурга,  строгое
великолепие  зданий,   музыка   в   сияющих   теплых   залах,   обольщение
взвивающегося театрального занавеса,  обольщение  снежных  ночей,  женских
рук, раскинутых  на  подушках,  -  темных,  безумных  зрачков...  Волнения
славы... Упоение славы... Полусвет  рабочей  комнаты,  восторгом  бьющееся
сердце  и  упоение  рождающихся  слов...  Девушка  с   белыми   ромашками,
стремительно вошедшая из света  прихожей  в  его  темную  комнату,  в  его
жизнь... Все это сны... Качается телега... Сбоку  идет  мужик  в  картузе,
надвинутом на глаза: две тысячи лет он шагает  сбоку  телеги...  Вот  оно,
раскрытое в лунной мгле, бесконечное пространство  времени...  Из  темноты
веков надвигаются тени, слышно, - скрипят телеги, черными колеями бороздят
мир. А там, в тусклом тумане, - торчащие печные трубы, среди пожарищ  дымы
до самого неба и скрип и грохот колес. И скрип и грохот громче, шире,  все
небо полно душу потрясающим гулом...
   Вдруг  телега  остановилась.  Сквозь  гул,  наполняющий  белесую  ночь,
слышались испуганные голоса обозных. Бессонов  приподнялся.  Невысоко  над
лесом, в свете луны, плыла  длинная,  поблескивающая  гранями,  колонна  -
повернулась, блеснула,  ревя  моторами,  и  из  брюха  ее  появился  узкий
синевато-белый луч  света,  побежал  по  болоту,  по  пням,  по  сваленным
деревьям, по ельнику и уперся в шоссе, в телеги.
   Сквозь гул послышались слабые звуки, точно быстро застучал  метроном...
С телег  посыпались  люди.  Санитарная  двуколка  повернула  на  болото  и
опрокинулась... И вот,  в  ста  шагах  от  Бессонова,  на  шоссе  вспыхнул
ослепительный куст света, черной кучей поднялась на воздух лошадь, телега,
взвился огромный столб дыма, и грохотом  и  вихрем  раскидало  весь  обоз.
Лошади с передками поскакали по болоту, побежали люди. Телегу,  где  лежал
Бессонов, дернуло, повалило, и Алексей Алексеевич покатился  под  шоссе  в
канаву, - в спину ему ударило тяжелым мешком, завалило соломой.
   Цеппелин бросил вторую бомбу, затем гул моторов его стал  отдаляться  и
затих. Тогда Бессонов, охая, начал разгребать солому, с трудом  выполз  из
навалившейся на него поклажи,  отряхнулся  и  взобрался  на  шоссе.  Здесь
стояло несколько телег, боком, без передков;  на  болоте,  закинув  морду,
лежала лошадь в оглоблях и, как заведенная, дергала задней ногой.
   Бессонов потрогал лицо и голову, - около уха было липко, он приложил  к
царапине платок и пошел по шоссе к лесу. От испуга и падения  так  дрожали
ноги, что через несколько шагов пришлось  присесть  на  кучу  заскорузлого
щебня. Хотелось выпить коньяку, но фляжка осталась с  поклажей  в  канаве.
Бессонов с трудом  вытянул  из  кармана  трубочку,  спички  и  закурил,  -
табачный дым был горек и противен. Тогда он вспомнил о  лихорадке  -  дело
плохо, во что бы то ни стало нужно дойти до леса, там, ему говорили, стоит
батарея. Бессонов поднялся, но ноги совсем отнялись, как деревянные,  едва
двигались внизу живота. Он опять опустился на землю и стал  их  растирать,
вытягивать, щипать и, когда почувствовал боль, поднялся и побрел.
   Месяц теперь стоял высоко, дорога вилась во мгле через  пустые  болота,
казалось - не было ей конца. Положив  руки  на  поясницу,  пошатываясь,  с
трудом поднимая и волоча пудовые сапоги, Бессонов сам говорил с собой:
   "Тащись, тащись, покуда не переедут колесами... Писал стишки, соблазнял
глупеньких женщин... Взяли тебя и вышвырнули, - тащись на закат, покуда не
упадешь... Можешь протестовать, пожалуйста.  Протестуй,  вой...  Попробуй,
попробуй, закричи пострашнее, завой..."
   Бессонов вдруг обернулся. С шоссе вниз скользнула серая тень... Холодок
прошел  по  спине.  Он  усмехнулся   и,   громко   произнося   отрывочные,
бессмысленные фразы, опять  двинулся  посреди  дороги...  Потом  осторожно
оглянулся, - так и есть, шагах в пятидесяти за ним тащилась большеголовая,
голенастая собака.
   - Черт знает что такое! - пробормотал Бессонов. И пошел быстрее и опять
поглядел через плечо. Собак было пять штук, они шли позади  него  гуськом,
опустив морды, - серые, вислозадые. Бессонов бросил в них камешком: -  Вот
я вас!.. Пошли прочь, пакость...
   Звери молча шарахнулись вниз, на болото. Бессонов набрал камней и время
от времени останавливался и кидал их... Потом шел дальше, свистал, кричал:
"Эй, эй..." Звери вылезли из-под шоссе и опять тащились за ним гуськом.
   С боков дороги начался низкорослый ельник. И вот на  повороте  Бессонов
увидел впереди себя человеческую фигуру. Она остановилась, вглядываясь,  и
медленно отступила в тень ельника.
   - Черт! - прошептал Бессонов и тоже попятился в  тень  и  стоял  долго,
стараясь  преодолеть  удары  сердца.  Остановились  и  звери   неподалеку.
Передний лег, положил морду на лапы. Человек впереди не двигался. Бессонов
с отчетливой ясностью видел белое, как плева, длинное облако, находящее на
луну. Затем раздался звук, иглой вошедший в мозг, - хруст сучка под ногой,
должно быть, того человека. Бессонов быстро вышел  на  середину  дороги  и
зашагал, с бешенством сжимая кулаки. Наконец, направо он увидал его, - это
был высокий солдат, сутулый, в накинутой шинели, длинное,  безбровое  лицо
его было, как неживое, - серое, с полуоткрытым ртом. Бессонов крикнул:
   - Эй ты, какого полка?
   - Со второй батареи.
   - Поди проводи меня на батарею.
   Солдат молчал, не двигаясь, - глядел на Бессонова мутным взором,  потом
повернул лицо налево:
   - Это кто же энти-то?
   - Собаки, - ответил Бессонов нетерпеливо.
   - Ну, нет, это не собаки.
   - Идем, поворачивайся, проводи меня.
   - Нет, я не пойду, - сказал солдат тихо.
   - Послушай, у меня лихорадка, пожалуйста, доведи  меня,  я  тебе  денег
дам.
   - Нет, я туда не пойду, - солдат повысил голос, - я дезертир.
   - Дурак, тебя же поймают.
   - Все может быть.
   Бессонов покосился через плечо, - звери исчезли, должно быть,  зашли  в
ельник.
   - А далеко до батареи?
   Солдат не ответил. Бессонов повернулся, чтобы идти, но солдат сейчас же
схватил его за руку у локтя, крепко, точно клещами:
   - Нет, вы туда не ходите...
   - Пусти руку.
   - Не пущу! -  Не  отпуская  руки,  солдат  смотрел  в  сторону,  повыше
ельника. - Я третий день не евши... Давеча  задремал  в  канаве,  слышу  -
идут... Думаю, значит, часть идет. Лежу. Они идут,  множество,  -  идут  в
ногу по шоссе. Что за история? Я из канавы  гляжу  -  идут  в  саванах,  -
конца-краю нет... Как туман...
   - Что ты мне говоришь? - закричал Бессонов диким голосом и рванулся.
   - Говорю верно, а ты верь, сволочь!..
   Бессонов вырвал руку и побежал, точно на ватных,  не  на  своих  ногах.
Вслед затопал солдат сапожищами, тяжело дыша, схватил за  плечо,  Бессонов
упал, закрыл шею и голову  руками.  Солдат,  сопя,  навалился,  просовывая
жесткие пальцы к горлу, - стиснул его и замер, застыл.
   - Вот ты кто, вот ты кто оказался! - шептал солдат сквозь  зубы.  Когда
по телу лежащего прошла длинная дрожь, оно вытянулось,  опустилось,  точно
расплющилось в пыли, солдат отпустил  его,  встал,  поднял  картуз  и,  не
оборачиваясь на то, что было сделано, пошел по дороге. Пошатнулся,  мотнул
головой и сел, опустив ноги в канаву.
   - Что ж теперь, куда ж теперь? -  проговорил  солдат  про  себя.  -  О,
смерть моя!.. Жрите меня, сволочи...



        27

   Иван Ильич Телегин пытался бежать из концентрационного лагеря,  но  был
пойман и переведен в крепость, в одиночное заключение. Здесь  он  замыслил
второй побег и в продолжение шести недель подпиливал  оконную  решетку.  В
середине  лета  неожиданно  всю  крепость  эвакуировали,  и  Телегин,  как
штрафной, попал в  так  называемую  "Гнилую  яму".  Это  было  страшное  и
удручающее место: в широкой  котловине  на  торфяном  поле  стояли  четыре
длинных барака, обнесенные колючей  проволокой.  Вдалеке,  у  холмов,  где
торчали кирпичные трубы, начиналась узкоколейка,  ржавые  рельсы  тянулись
через все болото и кончались неподалеку от бараков, у  глубокой  выемки  -
месте прошлогодних работ, на которых от тифа и  дизентерии  погибло  более
пяти  тысяч  русских  солдат.  На  другой  стороне   буро-желтой   равнины
поднимались неровными зубцами лиловые Карпаты. На север от бараков, далеко
по болоту, виднелось множество сосновых крестов. В жаркие дни над равниной
поднимались испарения, жужжали  оводы,  солнце  стояло  красновато-мутное,
разлагая это безнадежное место.
   Содержание здесь было суровое и голодное. Половина  заключенных  болела
желудками,  лихорадкой,  нарывами,  сыпью.  Но  все  же  в   лагере   было
приподнятое настроение: Брусилов с сильными  боями  шел  вперед,  французы
били немцев в Шампани и под Верденом,  турки  очищали  Малую  Азию.  Конец
войны, казалось, теперь уже по-настоящему недалек.
   Но миновало лето, начались дожди.  Брусилов  не  взял  ни  Кракова,  ни
Львова, затихли кровавые  бои  на  французском  фронте.  Союз  и  Согласие
зализывали раны. Ясно, что  конец  войны  снова  откладывался  на  будущую
осень.
   Вот тогда-то в "Гнилой яме" началось отчаяние. Сосед Телегина по нарам,
Вискобойников, бросил вдруг бриться и умываться,  целыми  днями  лежал  на
неприбранных нарах, не отвечая на вопросы. Иногда привставал и, ощерясь, с
ненавистью скреб себя ногтями. На теле его  то  появлялись,  то  пропадали
розовые лишаи. Ночью однажды он разбудил Ивана  Ильича  и  глухим  голосом
проговорил:
   - Телегин, ты женат?
   - Нет.
   - У меня жена и дочь в Твери. Ты их навести, слышишь!
   - Перестань, спи.
   - Я, братец мой, крепко засну.
   Под утро, на  перекличке,  Вискобойников  не  отозвался.  Его  нашли  в
отхожем месте висящим на тонком ременном поясе. Весь  барак  заволновался.
Заключенные  теснились  около  тела,  лежащего  на  полу.  Фонарь  освещал
изуродованное гадливой мукой лицо и на груди,  под  разорванной  рубашкой,
следы расчесов. Свет фонаря  был  грязный,  лица  живых,  нагнувшиеся  над
трупом, - опухшие, желтые, искаженные. Один из них, подполковник  Мельшин,
обернулся в темноту барака и громко сказал:
   - Что же, товарищи, молчать будем?
   По толпе, по нарам прошел глухой ропот. Входная дверь бухнула, появился
австрийский офицер, комендант лагеря, толпа раздвинулась, пропустила его к
мертвому телу, и сейчас же раздались резкие голоса!
   - Молчать не будем!
   - Замучили, человека!
   - У них система!
   - Я сам заживо гнию!
   - Мы не каторжники.
   - Мало вас били, окаянных...
   Поднявшись на цыпочки, комендант крикнул:
   - Молчать! Все по местам! Русские свиньи!
   - Что?.. Что он сказал?..
   - Мы русские свиньи?!
   Сейчас  же  к  коменданту  протиснулся  коренастый  человек,   заросший
спутанной бородой, штабс-капитан Жуков. Поднеся короткий  палец  к  самому
лицу австрийского офицера, он закричал рыдающим голосом:
   - А вот кукиш мой видел, сукин ты сын,  это  ты  видел?  -  И,  замотав
косматой головой, схватил коменданта за плечи, бешено затряс его,  повалил
и навалился.
   Офицеры, тесно сгрудясь над борющимися,  молчали.  Но  вот  послышались
хлюпающие по  доскам  шаги  бегущих  солдат,  и  комендант  закричал:  "На
помощь!" Тогда Телегин растолкал товарищей и, говоря: "С ума сошли, он  же
его задушит!" - обхватил Жукова за  плечи  и  оттащил  от  австрийца.  "Вы
негодяй!" - крикнул он коменданту по-немецки. Жуков тяжело дышал.  "Пусти,
я ему покажу - свиньи", - проговорил он тихо. Но комендант  уже  поднялся,
надвинул смятую кепи, быстро и пристально,  точно  запоминая,  взглянул  в
лицо Жукову, Телегину, Мельшину и еще  двум-трем  стоявшим  около  них  и,
твердо звякая шпорами, пошел прочь из барака. Дверь сейчас же  заперли,  у
входа поставили часовых.
   В это утро не было ни переклички,  ни  барабана,  ни  желудевого  кофе.
Около  полудня  в  барак  вошли  солдаты  с  носилками  и   вынесли   тело
Вискобойникова. Дверь опять была заперта. Заключенные разбрелись по нарам,
многие легли. В бараке  стало  совсем  тихо,  -  дело  было  ясное:  бунт,
покушение и - военный суд.
   Иван Ильич начал этот день, как обычно, не отступая ни от одного из  им
самим предписанных правил, которые строго соблюдал вот уже больше года:  в
шесть утра накачал в ведро коричневую воду,  облился,  растерся,  проделал
сто одно гимнастическое движение, следя за тем,  чтобы  хрустели  мускулы,
оделся, побрился и, так как кофе сегодня не было, натощак сел за  немецкую
грамматику.
   Самым трудным и разрушающим в плену  было  физическое  воздержание.  На
этом многие пошатнулись: один вдруг начинал пудриться, подмазывать глаза и
брови, шушукался целыми днями с таким же напудренным  молодцом,  другой  -
сторонился товарищей, валялся, завернувшись с головой в  тряпье,  немытый,
неприбранный,  иной  принимался  сквернословить,  приставать  ко  всем   с
чудовищными рассказами и наконец выкидывал что-нибудь  столь  неприличное,
что его увозили в лазарет.
   От всего этого было одно спасение - суровость. За время  плена  Телегин
стал молчалив, тело его, покрытое броней мускулов, подсохло, стало  резким
в движениях, в глазах появился холодный, упрямый блеск, - в  минуту  гнева
или решимости они были страшны.
   Сегодня Телегин тщательнее, чем обычно, повторил  выписанные  с  вечера
немецкие слова и раскрыл истрепанный томик Шпильгагена.  На  нары  к  нему
присел Жуков, Иван Ильич, не оборачиваясь,  продолжал  читать  вполголоса.
Вздохнув, Жуков проговорил:
   - Я на суде, Иван Ильич, хочу сказать, что я сумасшедший.
   Телегин быстро взглянул на него.  Розовое  добродушное  лицо  Жукова  с
широким носом, кудрявой бородой, с мягкими, теплыми губами, видными сквозь
заросли спутанных усов, было  опущено,  виновато;  светлые  ресницы  часто
мигали.
   - Дернуло с этим кукишем проклятым соваться, - сам теперь не пойму, что
я и доказать-то хотел.  Иван  Ильич,  я  понимаю,  -  виноват,  конечно...
Выскочил, подвел товарищей... Я так решил,  -  скажусь  сумасшедшим...  Вы
одобряете?
   - Слушайте, Жуков, - ответил Иван Ильич, закладывая  пальцем  книгу,  -
несколько человек из нас, во всяком случае, расстреляют... Вы это знаете?
   - Да, понимаю.
   - Не проще ли будет не валять дурака на суде... Как вы думаете?..
   - Так-то оно так, конечно.
   - Никто из товарищей вас не винит. Только цена за  удовольствие  набить
австрияку морду слишком уж высока.
   - Иван Ильич, а мне-то самому каково - подвести товарищей  под  суд!  -
Жуков замотал волосатой головой. -  Хоть  бы  они,  сволочи,  меня  одного
закатали.
   Он долго еще говорил в том же роде,  но  Телегин  уже  не  слушал  его,
продолжая  читать  Шпильгагена.  Затем  встал  и,  потянувшись,   хрустнул
мускулами. В это время с треском  распахнулась  наружная  дверь,  и  вошли
четыре солдата с примкнутыми штыками, встали по сторонам  двери,  брякнули
затворами винтовок; вошел  фельдфебель,  мрачный  человек  с  повязкой  на
глазу, оглянул барак и глухим, свирепым голосом крикнул:
   -  Штабс-капитан  Жуков,  подполковник  Мельшин,   подпоручик   Иванов,
подпоручик Убейко, прапорщик Телегин...
   Названные подошли. Фельдфебель  внимательно  оглянул  каждого,  солдаты
окружили  их  и  повели  из  барака  через  двор  к  дощатому   домику   -
комендантской. Здесь стоял недавно прибывший военный  автомобиль.  Колючие
рогатки, закрывающие проезд через проволоку на  дорогу,  были  раздвинуты.
Около полосатой будки неподвижно стоял часовой. В автомобиле,  завалившись
на сиденье у руля, сидел шофер, мальчишка с  припухшими  глазами.  Телегин
тронул локтем, идущего рядом с ним Мельшина.
   - Умеете управлять машиной?
   - Умею, а что?
   - Молчите.
   Их  ввели  в  комендантскую.  За  сосновым  столом,  прикрытым  розовой
промокательной бумагой, сидело трое приехавших австрийских  обер-офицеров.
Один, иссиня-выбритый, с багровыми пятнами на толстых щеках, курил сигару.
Телегин заметил, что он не взглянул даже на вошедших, - руки его лежали на
столе, пальцы сунуты в пальцы,  толстые  и  волосатые,  глаз  прищурен  от
сигарного дыма, воротник врезался в  шею.  "Этот  уже  решил",  -  подумал
Телегин.
   Другой судья, председательствующий, был худой старик с длинным грустным
лицом, в редких и чисто промытых морщинах, с пушисто-белыми  усами.  Бровь
его была приподнята моноклем. Он внимательно оглядел  обвиняемых,  перевел
большой сквозь стекло серый глаз на Телегина, - глаз был  ясный,  умный  и
ласковый, - усы у него вздрогнули.
   "Совсем плохо", - подумал Иван Ильич  и  взглянул  на  третьего  судью,
перед которым лежали  черепаховые  очки  и  четвертушка  мелко  исписанной
бумаги. Это был приземистый, землисто-желтый человек с  жесткими  волосами
ежиком, с большими, как пельмени, ушами. По  всему  было  видно,  что  это
служака из неудачников.
   Когда подсудимые выстроились перед столом, он не  спеша  надел  круглые
очки, разгладил исписанный листок сухонькой ладонью и  неожиданно,  широко
открыв желтые вставные зубы, начал читать обвинительный акт.
   Сбоку стола, сдвинув брови, сжав  рот,  сидел  пострадавший  комендант.
Телегин напрягал внимание, чтобы вслушаться в слова обвинения, но,  помимо
воли, мысль его остро и торопливо работала в ином направлении.
   "...Когда тело самоубийцы было  внесено  в  барак,  несколько  русских,
воспользовавшись  этим,  чтобы  возбудить  своих  товарищей  к   открытому
неповиновению  власти,  начали  выкрикивать   бранные   и   возмутительные
выражения,  угрожающе  потрясая  кулаками.  Так,  в  руках   подполковника
Мельшина оказался раскрытый перочинный нож..."
   Через окно Иван Ильич видел, как мальчик-шофер ковырял пальцем в  носу,
потом повернулся бочком на сиденье и надвинул  на  лицо  огромный  козырек
фуражки. К автомобилю подошли два низкорослых солдата в накинутых на плечи
голубых капотах, постояли, поглядели: один, присев, потрогал пальцем шину.
Затем оба они повернулись, - во двор въезжала кухня; из трубы ее мирно шел
дымок. Кухня повернула к казармам, куда лениво побрели и солдаты. Шофер не
поднял  головы,  не  обернулся,  -  значит,  заснул.  Телегин,  кусая   от
нетерпения губы, опять стал вслушиваться в скрипучий голос обвинителя:
   "...Вышеназванный штабс-капитан Жуков, с явным намерением угрожая жизни
господина коменданта, предварительно показал ему пять  сложенных  пальцев,
причем пятый торчал между  указательным  и  средним;  этот  отвратительный
жест, очевидно, имел целью  опорочить  честь  императорского  королевского
мундира..."
   При этих словах комендант поднялся  и,  покрывшись  багровыми  пятнами,
подробно  начал  объяснять  судьям   малопонятную   историю   с   пальцами
штабс-капитана.  Сам  Жуков,  плохо  понимая  по-немецки,  изо  всей  мочи
вслушивался, порывался вставить  словечко,  с  доброй,  виноватой  улыбкой
оглядывался на товарищей и, не выдержав, проговорил по-русски, обращаясь к
обвинителю:
   - Господин полковник, позвольте доложить - я ему говорю: за что вы нас,
за что?..  По-немецки  не  знаю,  как  выразиться,  значит,  пальцами  ему
показываю.
   - Молчите, Жуков, - сказал Иван Ильич сквозь зубы.
   Председатель постучал карандашом. Обвинитель продолжал чтение.
   Описав, каким образом и за какое именно место Жуков схватил  коменданта
и, "опрокинув его навзничь, надавливал ему большими пальцами  на  горло  с
целью причинить смерть", полковник перешел к  наиболее  щекотливому  месту
обвинения! "Русские толчками и криками подстрекали убийцу;  один  из  них,
именно прапорщик Иоганн Телегин, услышав шаги бегущих солдат,  бросился  к
месту происшествия, отстранил  Жукова,  и  только  одна  секунда  отделяла
господина коменданта от смертельной развязки". В  этом  месте  обвинитель,
приостановившись, самодовольно улыбнулся.  "Но  в  эту  секунду  появились
дежурные нижние чины, и прапорщик  Телегин  успел  только  крикнуть  своей
жертве; "Негодяй".
   За этим следовал остроумный психологический разбор  поступка  Телегина,
"как  известно,  дважды  пытавшегося  бежать  из   плена...".   Полковник,
безусловно, обвинял Телегина, Жукова  и  Мельшина,  который  подстрекал  к
убийству, размахивая перочинным ножом.  Чтобы  обострить  силу  обвинения,
полковник даже выгородил Иванова  и  Убейко,  "действовавших  в  состоянии
умоисступления".
   По окончании чтения комендант подтвердил, что именно так  все  и  было.
Допросили солдат; они показали, что первые трое  обвиняемых  действительно
виновны, про вторых двух - ничего не  могут  знать.  Председательствующий,
потерев худые руки, предложил Иванова и Убейко от обвинения освободить, за
недоказанностью улик. Багровый офицер, докуривший до  губ  сигару,  кивнул
головой; обвинитель, после некоторого колебания,  тоже  согласился.  Тогда
двое из конвойных вскинули ружья. Телегин  сказал:  "Прощайте,  товарищи".
Иванов опустил голову, Убейко молча, с ужасом взглянул на Ивана Ильича.
   Их вывели, и председательствующий предоставил слово обвиняемым.
   - Считаете вы себя виновными в подстрекательстве к бунту и в  покушении
на жизнь коменданта лагеря? - спросил он Телегина.
   - Нет.
   - Что же именно вы желаете сказать по этому поводу?
   - Обвинение, от первого до последнего слова, - чистая ложь.
   Комендант с бешенством вскочил, требуя объяснения, председательствующий
знаком остановил его.
   - Больше вы ничего не имеете прибавить к вашему заявлению?
   - Никак нет.
   Телегин  отошел  от  стола  и  пристально  посмотрел  на  Жукова.   Тот
покраснел, засопел и на вопросы повторил  слово  в  слово  все,  сказанное
Телегиным. Так же ответил и Мельшин. Председательствующий выслушал ответы,
устало закрыл глаза.  Наконец  судьи  поднялись  и  удалились  в  соседнюю
комнату,  где  в  дверях  багровый  офицер,  шедший  последним,   выплюнул
докуренную до губ сигару и, подняв руки, сладко потянулся.
   - Расстрел, - я это понял, как мы вошли, - сказал Телегин вполголоса  и
обратился к конвойному: - Дайте мне стакан воды.
   Солдат торопливо подошел к столу и, придерживая винтовку, стал наливать
из графина  мутную  воду.  Иван  Ильич  быстро,  в  самое  ухо,  прошептал
Мельшину:
   - Когда нас выведут, постарайтесь завести мотор.
   - Понял.
   Через   минуту   появились    судьи    и    заняли    прежние    места.
Председательствующий не спеша снял монокль и, близко держа  перед  глазами
слегка дрожащий  клочок  бумаги,  прочел  краткий  приговор,  по  которому
Телегин, Жуков и Мельшин приговаривались к смертной казни через расстрел.
   Когда были произнесены эти слова, Иван  Ильич,  хотя  и  был  уверен  в
приговоре, все же почувствовал, как кровь отлила от сердца,  Жуков  уронил
голову, Мельшин, крепкий, широкий, с ястребиным носом, - медленно облизнул
губы.
   Председательствующий потер уставшие глаза, затем, прикрыв  их  ладонью,
проговорил отчетливо, но тихо:
   -  Господину  коменданту  поручается  привести  приговор  в  исполнение
немедленно.
   Судьи встали. Комендант одну еще секунду сидел, вытянувшись, бледный до
зелени в лице. Он встал, одернул чистенький мундир и преувеличенно  резким
голосом скомандовал двоим оставшимся  солдатам  вывести  приговоренных.  В
узких дверях Телегин замешкался и дал возможность Мельшину  выйти  первым.
Мельшин, будто  теряя  силы,  схватил  конвойного  за  руку  и  забормотал
заплетающимся языком:
   - Пойдем, пойдем, пожалуйста, недалеко,  вот  еще  немножечко...  Живот
болит, мочи нет...
   Солдат в недоумении глядел на него, упирался,  испуганно  оборачивался,
не понимая, как ему в этом непредвиденном случае поступить. Но Мельшин уже
дотащил  его  до  передней  части  автомобиля  и  присел   на   корточках,
гримасничая, причитывая, хватаясь дрожащими пальцами то за пуговицы  своей
одежды, то за ручку автомобиля. По лицу конвойного  было  видно,  что  ему
жалко и противно.
   - Живот болит, ну, садись, - проворчал он сердито, - живее!
   Но Мельшин вдруг  с  бешеной  силой  закрутил  ручку  стартера.  Солдат
испуганно нагнулся к нему, оттаскивая.  Мальчик-шофер  проснулся,  крикнул
что-то злым голосом, выскочил из автомобиля. Все  дальнейшее  произошло  в
несколько секунд. Телегин, стараясь держаться ближе ко второму конвойному,
наблюдал исподлобья за движениями Мельшина. Раздалось пыхтенье мотора, и в
такт этим резким, изумительным ударам забилось сердце.
   -  Жуков,  держи  винтовку!  -  крикнул  Телегин,   обхватывая   своего
конвойного поперек туловища, поднял его на воздух, с силой швырнул о землю
и в несколько прыжков достиг автомобиля, где Мельшин боролся  с  солдатом,
вырывая винтовку. Иван Ильич с налета ударил солдата кулаком в шею, -  тот
ахнул и сел. Мельшин кинулся к  рулю  машины,  нажал  рычаги.  Иван  Ильич
отчетливо   увидел   Жукова,   лезущего   с   винтовкой   в    автомобиль,
мальчишку-шофера, крадущегося вдоль стены  и  вдруг  шмыгнувшего  в  дверь
комендантской, в окне длинное искаженное лицо с моноклем,  выскочившую  на
крыльцо фигурку коменданта, револьвер, пляшущий  в  его  руке...  Выстрел,
выстрел... "Мимо. Мимо. Мимо". Показалось, что автомобиль врос колесами  в
торф. Но взвыли шестерни, машина рванулась. Телегин перевалился на кожаное
сиденье. В лицо сильнее подул ветер, быстро стала  приближаться  полосатая
будка и часовой, взявший винтовку на прицел. Пах! Как буря, промчался мимо
него автомобиль. Сзади по всему двору бежали солдаты, припадали на колена.
Пах! Пах! Пах! - раздались слабые выстрелы. Жуков,  обернувшись,  погрозил
кулаком. Но мрачный квадрат бараков становился все меньше, ниже, и  лагерь
скрылся за поворотом. Навстречу летели, яростно мелькая  мимо,  -  столбы,
кусты, номера на камнях.
   Мельшин обернулся, лоб его, глаз и щека были залиты кровью. Он  крикнул
Телегину:
   - Прямо?
   - Прямо и через мостик - направо, в горы.



        28

   Пустынны и печальны Карпаты в осенний ветреный вечер. Тревожно и смутно
было беглецам, когда по извилистой, вымытой  дождями  до  камня  беловатой
дороге они взобрались на перевал. Три, четыре высокие  сосны  покачивались
над обрывом. Внизу, в закурившемся тумане, почти  невидимый,  глухо  шумел
лес. Еще глубже, на дне пропасти, ворчал и  плескался  многоводный  поток,
грохотал каменьями.
   За стволами сосен, далеко за лесистыми, пустынными вершинами гор, среди
свинцовых туч, светилась длинная щель заката. Ветер дул вольно и сильно на
этой высоте, хлопал кожей автомобильного фартука.
   Беглецы сидели молча. Телегин рассматривал карту, Мельшин, облокотясь о
руль, глядел в сторону заката. Голова его была забинтована тряпкой.
   - Что же нам с автомобилем делать? - спросил  он  негромко.  -  Бензина
нет.
   - Машину так оставлять нельзя, сохрани бог, - ответил Телегин.
   - Спихнуть ее под кручу, только и всего. - Мельшин,  крякнув,  спрыгнул
на дорогу, потопал ногами, разминаясь, стал трясти Жукова за плечо. -  Эй,
капитан, будет спать, приехали!
   Жуков, не раскрывая глаз, вылез на дорогу, споткнулся и сел на камешек.
Иван Ильич вытащил из автомобиля кожаные плащи  и  погребец  с  провизией,
приготовленной судьям для обеда в  "Гнилой  яме".  Провизию  разложили  по
карманам, надели плащи и, взявшись за крылья машины, покатили ее к обрыву.
   - Сослужила, матушка, службу, - сказал Мельшин. - Ну-ка, навались!
   Передние колеса повисли над  пропастью.  Пыльно-серая  длинная  машина,
обитая кожей, окованная бронзой, послушная,  как  живое  существо,  осела,
накренилась и вместе с камнями и щебнем рухнула  вниз;  на  выступе  скалы
зацепилась, затрещала, перевернулась и, со  все  увеличивающимся  грохотом
летящих камней и осколков железа, загудела вниз, в поток. Отозвалось эхо и
далеко покатилось по туманным ущельям.
   Беглецы свернули в лес и пошли вдоль дороги.  Говорили  мало,  шепотом.
Было теперь совсем темно. Над головами важно шумели сосны, и  шум  их  был
подобен падающим в отдалении водам.
   Время от времени Телегин спускался на шоссе смотреть верстовые  столбы.
В одном месте, где предполагался  военный  пост,  сделали  большой  обход,
перелезли через несколько оврагов,  в  темноте  натыкались  на  поваленные
деревья, на горные ручьи, - промокли и ободрались. Шли всю ночь. Один  раз
под утро послышался шум автомобиля, - тогда они легли в канаву, автомобиль
проехал неподалеку, были даже слышны голоса.
   Утром беглецы выбрали место для отдыха в глухой лесной балке, у  ручья.
Поели, опорожнили до половины фляжку с коньяком, и Жуков  попросил  обрить
его найденной в автомобиле заржавленной бритвой. Когда были сняты борода и
усы, у него неожиданно оказался детский  подбородок  и  припухшие  большие
губы. Телегин и Мельшин долго хохотали, указывая на него  пальцами.  Жуков
был в восторге, мычал и мотал губами,  -  он  просто  оказался  пьян.  Его
завалили листьями и велели спать.
   После этого Телегин и  Мельшин,  разложив  на  траве  карту,  срисовали
каждый для себя маленький топографический  снимок.  Назавтра  решено  было
разделиться: Мельшин с Жуковым  пойдут  на  Румынию,  Телегин  свернет  на
Галицию. Большую карту зарыли в землю. Нагребли листьев, зарылись в них  и
сейчас же уснули.
   Высоко на краю шоссе над балкой стоял человек,  опершись  на  ружье,  -
часовой, охраняющий мост. Вокруг, у ног его, в лесной пустыне, было  тихо,
лишь тяжелый тетерев пролетал через поляну, задевая крыльями об ельник, да
где-то однообразно падала вода. Часовой постоял и отошел, вскинув ружье.
   Когда Иван Ильич открыл глаза, - была ночь;  между  черных  неподвижных
ветвей светились ясные звезды. Он начал  припоминать  вчерашний  день,  но
ощущение душевного напряжения  на  суде  и  во  время  побега  было  столь
болезненно, что он отогнал от себя эти мысли.
   - Вы не спите, Иван Ильич? - спросил тихий голос Мельшина.
   - Нет, давно не сплю. Вставайте, будите Жукова.
   Через час Иван Ильич шагал один вдоль белеющей в темноте дороги.



        29

   На десятые сутки Телегин достиг прифронтовой полосы. Все это  время  он
шел только по ночам, с началом дня  забирался  в  лес,  а  когда  пришлось
спуститься на равнину, выбирал для ночлега  местечко  подальше  от  жилья.
Питался сырыми овощами, таская их с огородов.
   Ночь была дождливая и студеная. Иван Ильич пробирался  по  шоссе  между
идущими за запад санитарными фурами, полными раненых, телегами с  домашним
скарбом, толпами женщин и стариков,  тащившими  на  руках  детей,  узлы  и
утварь.
   Навстречу, на восток, двигались военные обозы и  воинские  части.  Было
странно подумать, что  прошел  четырнадцатый  и  пятнадцатый  и  кончается
шестнадцатый год, а все так же по разбитым дорогам скрипят обозы, бредут в
покорном отчаянии жители  из  сожженных  деревень.  Лишь  теперь  огромные
воинские лошади - едва волочат ноги, солдаты -  ободрались  и  помельчали,
толпы бездомных людей - молчаливы и равнодушны. А там, на востоке,  откуда
резкий ветер гонит низкие облака, все еще  бьют  люди  людей  и  не  могут
истребить друг Друга.
   На топкой низине, на мосту через вздувшуюся речку, шевелилось в темноте
огромное  скопище  людей  и  телег.  Громыхали   колеса,   щелкали   бичи,
раздавались крики команды, двигалось множество фонарей, и свет их падал на
крутящуюся между сваями мутную воду.
   Скользя по скату шоссе, Иван Ильич добрался до моста. По нему  проходил
военный обоз. Раньше дня нечего было и думать пробраться на ту сторону.
   При въезде на мост лошади приседали в оглоблях, цеплялись  копытами  за
размокшие доски, едва выворачивали возы. С краю, у въезда, стоял всадник в
развеваемом ветром плаще, держал фонарь и кричал хрипло.  К  нему  подошел
старик, сдернул картузик, - что-то, видимо, просил. Всадник вместо  ответа
ударил его в лицо железным фонарем, и старик повалился под колеса.
   Дальний конец моста тонул в темноте, но по пятнам огней  казалось,  что
там - тысячи беглецов.  Обоз  продолжал  медленно  двигаться.  Иван  Ильич
стоял, прижатый к телеге, - на ней в накинутом одеяле сидела худая женщина
с нависшими на глаза волосами. Одною рукой она обхватила птичью клетку,  в
другой держала вожжи. Вдруг обоз стал. Женщина с ужасом обернулась. С  той
стороны моста вырастал  гул  голосов,  быстрее  двигались  фонари.  Что-то
случилось. Дико, по-звериному, завизжала лошадь.  Чей-то  протяжный  голос
крикнул по-польски: "Спасайся!" И сейчас же ружейный залп  рванул  воздух.
Шарахнулись лошади, затрещали телеги, завыли, завизжали  женские,  детские
голоса.
   Направо,  издалека,  мелькнули  редкие  искорки,   донеслись   ответные
выстрелы. Иван Ильич взлез на колесо, всматриваясь. Сердце колотилось, как
молоток. Стреляли, казалось, отовсюду, по всей  реке.  Женщина  с  клеткой
полезла с воза, задралась юбкой и упала. "Ой! ратуйте!" - басом  закричала
она. Клетка с птицей покатилась под откос.
   С криками и треском обоз снова двинулся через  мост  на  рысях.  "Стой,
стой!" - донеслись сейчас же надрывающиеся голоса. Иван Ильич увидел,  как
большая повозка накренилась к краю  моста,  перевалилась  через  перила  и
рухнула в реку. Тогда он соскочил с колеса, перепрыгивая  через  брошенные
узлы, догнал обоз и бросился ничком на идущую телегу. Сейчас же  в  голову
ему ударил сладкий запах печеного хлеба.  Иван  Ильич  просунул  руку  под
брезент, отломил от каравая горбушку и, задыхаясь от жадности, стал есть.
   В суматохе, среди выстрелов, обоз перешел наконец на ту сторону  моста.
Иван Ильич спрыгнул с телеги, пробрался между экипажами беглецов на поле и
пошел вдоль дороги. Из отрывочных фраз, уловленных из темноты,  он  понял,
что стрельба была по неприятельскому, то есть  русскому,  разъезду.  Стало
быть, линия фронта верстах в десяти, не дальше, от этих мест.
   Несколько раз Иван Ильич останавливался  -  перевести  дух.  Идти  было
трудно против ветра и дождя. Ноги ломило в  коленях,  лицо  горело,  глаза
воспалились и припухли. Наконец он сел на бугор канавы и опустил голову  в
руки. За шею текли ледяные капли дождя, все тело болело.
   В это время до слуха его дошел круглый глухой звук, точно где-то далеко
провалилась земля. Через минуту возник второй такой же  вздох  ночи.  Иван
Ильич поднял  голову,  вслушиваясь.  Он  различал  между  этими  глубокими
вздохами  глухое  ворчание,  то  затихающее,  то  вырастающее  в  сердитые
перекаты. Звуки доносились не с той стороны, куда Иван Ильич шел, а слева,
почти со стороны противоположной.
   Он присел на другую сторону канавы:  теперь  ясно  были  видны  низкие,
рваные облака, летящие в небе, грязном и железном. Это  был  рассвет.  Это
был восток. Там была Россия.
   Иван Ильич поднялся, затянул пояс и, разъезжаясь ногами по грязи, пошел
в ту сторону  через  мокрые  жнивья,  канавы  и  полузавалившиеся  остатки
прошлогодних окопов.
   Когда совсем разъяснело, Телегин опять увидел в  конце  поля  шоссейную
дорогу, полную людей и экипажей. Он остановился, оглядываясь.  В  стороне,
под огромным, наполовину облетевшим деревом, стояла белая часовенка. Дверь
была сорвана, на круглой крыше и на земле валялись вялые листья.
   Иван Ильич решил здесь подождать сумерек, зашел в часовенку  и  лег  на
зеленый от мха пол. Нежный и томительный  запах  листьев  туманил  голову.
Издалека доносились громыхание колес и  удары  бичей.  Эти  шумы  казались
удивительно  приятными  и  вдруг  провалились.  На  глаза  точно  надавили
пальцами. В свинцовой тяжести сна понемногу появилось живое пятнышко.  Оно
словно силилось стать сновидением, но не могло. Усталость была так велика,
что Иван Ильич мычал и поглубже зарывался в сон.  Но  пятнышко  тревожило.
Сон становился все тоньше, и опять загромыхали вдалеке колеса. Иван  Ильич
вздохнул и сел.
   В дверь были видны плотные плоские тучи; солнце, склонившись к  закату,
протянуло широкие лучи под их свинцово-мокрыми днищами. Жидкое пятно света
легло на ветхую стену  часовенки,  осветило  склоненное  лицо  деревянной,
полинявшей от времени божьей матери в золотом венчике; младенец, одетый  в
ситцевое истлевшее платьице, лежал у нее на коленях, благословляющая  рука
ее была отломлена.
   Иван Ильич вышел из часовни. На пороге ее, на каменной ступени,  сидела
молодая  женщина  с  ребенком  на  коленях.  Она  была  одета   в   белую,
забрызганную грязью свитку. Одна рука ее подпирала щеку, другая лежала  на
пестром одеяльце младенца. Она медленно подняла голову, взглянула на Ивана
Ильича, - взгляд был светлый и странный, исплаканное лицо дрогнуло,  точно
улыбнулось, и тихим голосом она сказала по-русински:
   - Умер хлопчик-то.
   И опять склонила лицо на ладонь. Телегин нагнулся к  ней,  погладил  по
голове, - она порывисто вздохнула.
   - Пойдемте. Я его понесу, - сказал он ласково.
   Женщина качнула головой.
   - Куда я пойду? Идите один, пан добрый.
   Иван Ильич постоял еще минуту, дернул картуз на глаза и отошел.  В  это
время из-за часовни рысью выехали  два  австрийских  полевых  жандарма,  в
мокрых и грязных капотах, усатые и  сизые.  Проезжая,  они  оглянулись  на
Ивана Ильича, сдержали лошадей, и тот из них,  кто  был  впереди,  крикнул
хрипло:
   - Подойди!
   Иван Ильич приблизился. Жандарм, нагнувшись с седла, внимательно ощупал
его карими глазами, воспаленными  от  ветра  и  бессонницы,  -  вдруг  они
блеснули.
   - Русский! - крикнул он, хватая Телегина за  воротник.  Иван  Ильич  не
вырывался, только усмехнулся криво.
   Телегина заперли в  сарае.  Была  уже  ночь.  Явственно  доносился  гул
орудийной стрельбы. Сквозь щели был виден тускло-красный свет зарева. Иван
Ильич доел остаток хлеба, взятого вчера  с  воза,  походил  вдоль  дощатых
стен, осматривая - нет ли где лаза, споткнулся о тюк спрессованного  сена,
зевнул и лег. Но заснуть ему не  пришлось,  -  после  полуночи  неподалеку
начали бухать орудия. Красноватые  вспышки  проникали  сквозь  щели.  Иван
Ильич привстал, прислушиваясь.  Промежутки  между  очередями  уменьшались,
дрожали стены сарая, и вдруг совсем близко затрещали ружейные выстрелы.
   Ясно, что бой приближался. За стеной послышались встревоженные  голоса,
запыхтел  автомобиль.  Протопало  множество  ног.  Чье-то   тяжелое   тело
ударилось снаружи о стену. И только тогда Иван Ильич различил, как в стену
точно бьют горохом. Он сейчас же лег на землю.
   Даже здесь, в сарае, пахло  пороховым  дымом.  Стреляли  без  перерыва,
очевидно  -  русские  наступали  со  страшной  быстротой.  Но   эта   буря
раздирающих душу звуков продолжалась недолго. Послышались лопающиеся удары
- разрывы ручных гранат, точно давили орехи. Иван Ильич вскочил, заметался
вдоль стены. Неужели отобьют? И наконец раздался хрипло-пронзительный рев,
визг, топот. Сразу стихли выстрелы. В долгую секунду  тишины  были  слышны
только удары в мягкое, железный лязг. Затем  испуганно  закричали  голоса:
"Сдаемся, рус, рус!.."
   Отодрав в двери щепу, Иван Ильич увидел бегущие фигуры, - они закрывали
головы руками. Справа на них налетели огромные тени всадников, врезались в
толпу, закрутились. Трое  пеших  повернули  к  сараю.  Вслед  им  рванулся
всадник со взвившимся за спиною  башлыком.  Лошадь  -  огромный  зверь,  -
храпя, тяжело поднялась на дыбы. Всадник, как пьяный,  размахивал  шашкой,
рот его был широко разинут. И когда лошадь опустила перед, он  со  свистом
ударил шашкой, и лезвие, врезавшись, сломалось.
   - Выпустите меня! - не своим голосом закричал Телегин, стуча  в  дверь.
Всадник осадил лошадь:
   - Кто кричит?
   - Пленный. Русский офицер.
   - Сейчас. - Всадник швырнул рукоять шашки, нагнулся и отодвинул  засов.
Иван Ильич вышел, и тот, кто выпустил его, офицер  Дикой  дивизии,  сказал
насмешливо!
   - Вот так встреча!
   Иван Ильич всмотрелся.
   - Не узнаю.
   - Да Сапожков, Сергей Сергеевич. - И он захохотал резким смехом.  -  Не
ожидал?.. Вот, черт его возьми, вот война!



        30

   Последний час до Москвы поезд с протяжным свистом катил мимо опустевших
дач; белый дым его путался в осенней листве, в прозрачно-желтом березняке,
в пурпуровом осиннике, откуда  пахло  грибами.  Иногда  к  самому  полотну
свисала  багровая  лапчатая  ветвь  клена.  Сквозь  поредевший   кустарник
виднелись кое-где стеклянные шары на клумбах, и в дачных домиках - забитые
ставни, на дорожках, на ступенях - облетевшие листья.
   Вот пролетел  мимо  полустанок;  два  солдата  с  котомками  равнодушно
глядели на окна поезда, и на скамье сидела в клетчатом пальтишке грустная,
забытая барышня, чертя концом зонтика узор на мокрых досках платформы. Вот
за поворотом, из-за  деревьев,  появился  деревянный  щит  с  нарисованной
бутылкой: "Несравненная рябиновая Шустова". Вот кончился лес, и направо  и
налево потянулись длинные ряды бело-зеленой капусты, у шлагбаума -  воз  с
соломой,  и  баба  в  мужицком  полушубке  держит  под  уздцы  упирающуюся
лошаденку. А вдали, под длинной тучей, уже видны  острые  верхи  башен,  и
высоко над городом - сияющий купол Христа-спасителя.
   Телегин сидел у вагонного окошка, вдыхая густой запах  сентября,  запах
листьев, прелых грибов,  дымка  от  горящей  где-то  соломы  и  земли,  на
рассвете хваченной морозцем.
   Он чувствовал позади себя дорогу двух мучительных лет и конец  ее  -  в
этом чудесном долгом  часе  ожидания.  Иван  Ильич  рассчитывал:  ровно  в
половине третьего он нажмет пуговку звонка в этой  единственной  двери,  -
она ему представлялась светло-дубовой, с двумя окошками наверху, - куда он
притащился бы и мертвый.
   Огороды кончились, и с  боков  дороги  замелькали  забрызганные  грязью
домишки предместий, грубо мощенные улицы с грохочущими ломовыми, заборы  и
за ними сады, с древними липами, протянувшими ветви до середины переулков,
пестрые вывески, прохожие, идущие по своим пустяковым  делам,  не  замечая
гремящего поезда и его - Ивана Ильича - в вагонном окошке; внизу в глубину
улицы побежал,  как  игрушечный,  трамвай;  из-за  дома  выдвинулся  купол
церковки, - колеса застучали по стрелкам. Наконец, наконец  -  после  двух
долгих лет - поплыл вдоль  окон  дощатый  перрон  московского  вокзала.  В
вагоны полезли чистенькие и равнодушные старички в  белых  фартуках.  Иван
Ильич далеко высунул голову, взглядываясь. Глупости, он же  не  извещал  о
приезде.
   Иван Ильич вышел на вокзальный подъезд и не мог - рассмеялся:  шагах  в
пятидесяти  на  площади  стоял  длинный  ряд  извозчиков.  Махая  с  козел
рукавицами, они кричали:
   - Я подаю! Я подаю! Я подаю!
   - Ваше здоровье, вот на вороной!
   - Вот, на резвой, на дудках!
   Лошади, осаженные вожжами, топали, храпели, взвизгивали. Крик стоял  по
всей площади. Казалось, еще немного - и весь  ряд  извозчиков  налетит  на
вокзал.
   Иван Ильич взобрался  на  очень  высокую  пролетку  с  узким  сиденьем;
наглый, красивый лихач с ласковой снисходительностью спросил у него  адрес
и для шику, сидя боком и держа в  левой  руке  свободно  брошенные  вожжи,
запустил рысака, - дутые шины запрыгали по булыжнику.
   - С войны, ваше здоровье?
   - Из плена бежал.
   - Да неужто? Ну, как у них? Говорят  -  есть  нечего.  Эй,  поберегись,
бабушка. Национальный герой... Много бегут  оттуда.  Ломовой,  берегись...
Ах, невежа!.. Ивана Трифоныча не знаете?
   - Какого?
   - С Разгуляя,  сукном  торгует!..  Вчера  ездил  на  мне,  плачет.  Ах,
история!.. Нажился на поставках, денег девать некуда, а жена его возьми  -
с полячишком третьего дня и убежала. Наши извозчики всю Москву  оповестили
о происшествии. Ивану-то Трифонычу хоть на улицу теперь не  выходи...  Вот
тебе и наворовал...
   - Голубчик, скорее, пожалуйста, - проговорил Иван Ильич, хотя  лихацкий
высокий жеребец и без того как ветер летел по переулку, задирая от  дурной
привычки злую морду.
   - Приехали, ваше здоровье, второй подъезд. Тпру, Вася!..
   Иван Ильич быстро, с трепетом, взглянул на шесть окон белого  особняка,
где покойно и чисто висели кружевные шторы, и спрыгнул у  подъезда.  Дверь
была старая, резная, с львиной  головой,  и  звонок  не  электрический,  а
колокольчик. Несколько секунд Иван Ильич постоял, не в силах поднять  руки
к звонку, сердце билось редко и больно. "В сущности говоря, ничего еще  не
известно, - может, дома никого нет, может, и не примут", -  подумал  он  и
потянул медную ручку. В глубине звякнул колокольчик. "Конечно, никого дома
нету". И сейчас же послышались быстрые женские шаги. Иван Ильич растерянно
оглянулся, - веселая рожа  лихача  подмигивала.  Затем  звякнула  цепочка,
дверь приоткрылась, и высунулось рябенькое лицо горничной.
   - Здесь проживает Дарья Дмитриевна  Булавина?  -  кашлянув,  проговорил
Телегин.
   -  Дома,  дома,  пожалуйте,  -  ласково,  нараспев  ответила  рябенькая
девушка, - и барыня и барышня дома.
   Иван Ильич, как во  сне,  прошел  через  сени-галерейку  со  стеклянной
стеной, где стояли корзины и  пахло  шубами.  Горничная  отворила  направо
вторую дверь, обитую черной клеенкой, - в  полутемной  маленькой  прихожей
висели женские пальто, перед зеркалом лежали перчатки, косынка  с  красным
крестом и пуховый платок. Знакомый, едва заметный запах изумительных духов
исходил от всех этих невинных вещей.
   Горничная, не  спросив  имени  гостя,  пошла  докладывать.  Иван  Ильич
коснулся пальцами пухового платка и  вдруг  почувствовал,  что  связи  нет
между этой чистой, прелестной жизнью и  им,  вылезшим  из  кровавой  каши.
"Барышня, вас спрашивают", - услышал он в глубине  дома  голос  горничной.
Иван Ильич закрыл  глаза,  -  сей.  час  раздастся  гром  небесный,  -  и,
затрепетав с ног до головы, услышал голос быстрый и ясный:
   - Спрашивают меня? Кто?
   По комнатам зазвучали шаги. Они летели из бездны двух лет  ожидания.  В
дверях прихожей из света окон появилась Даша. Легкие волосы ее золотились.
Она казалась выше ростом и тоньше. На ней была вязаная  кофточка  и  синяя
юбка.
   - Вы ко мне?
   Даша запнулась, ее лицо задрожало, брови взлетели, рот приоткрылся,  но
сейчас же тень мгновенного  испуга  сошла  с  лица,  и  глаза  засветились
изумлением и радостью.
   - Это вы? - чуть слышно проговорила она, закинув  локоть,  стремительно
обхватила шею Ивана Ильича и нежно-дрожащими губами поцеловала его.  Потом
отстранилась:
   - Иван Ильич, идите сюда. - И Даша побежала в гостиную, села  в  кресло
и, пригнувшись к коленям, закрыла лицо руками.
   - Ну, глупо, глупо, конечно... - прошептала она, изо всей силы  вытирая
глаза. Иван Ильич стоял  перед  ней.  Вдруг  Даша,  схватившись  за  ручки
кресел, подняла голову:
   - Иван Ильич, вы бежали?
   - Убежал.
   - Господи, ну?
   - Ну, вот и... прямо сюда.
   Он сел напротив в кресло, изо всей силы прижимая к себе фуражку.
   - Как же это произошло? - с запинкой спросила Даша.
   - В общем - обыкновенно.
   - Было опасно?
   - Да... То есть - не особенно.
   Так они сказали друг другу еще какие-то слова. Понемногу  обоих  начала
опутывать застенчивость; Даша опустила глаза:
   - Сюда, в Москву, давно приехали?
   - Только чти с вокзала.
   - Я сейчас скажу кофе...
   - Нет, не беспокойтесь... Я сейчас в гостиницу.
   Тогда Даша чуть слышно спросила:
   - Вечером приедете?
   Поджав губы, Иван Ильич кивнул. Ему нечем было дышать.
   Он поднялся.
   - Значит, я поеду. Вечером приеду.
   Даша протянула ему руку. Он взял ее нежную и сильную руку, и  от  этого
прикосновения стало горячо, кровь хлынула в лицо. Он стиснул ее  пальцы  и
пошел в прихожую, но в дверях оглянулся. Даша  стояла  спиной  к  свету  и
глядела исподлобья.
   - Часов в семь можно прийти, Дарья Дмитриевна?
   Она кивнула. Иван Ильич выскочил на крыльцо и сказал лихачу:
   - В гостиницу, в хорошую, в самую лучшую!
   Сидя, откинувшись, в пролетке, засунув руки в рукава шинели, он  широко
улыбался. Какие-то голубоватые тени - людей, деревьев, экипажей  -  летели
перед глазами. Студеный, пахнувший русским городом ветерок  холодил  лицо.
Иван Ильич поднес к носу ладонь, еще горевшую от Дашиного прикосновения, и
засмеялся: "Колдовство!"
   В это время Даша, проводив Ивана Ильича, стояла у окна  в  гостиной.  В
голове  звенело,  никакими  силами  нельзя  было  собраться  с   духом   -
сообразить, - что же случилось? Она крепко  зажмурилась  и  вдруг  ахнула,
побежала в спальню к сестре.
   Екатерина Дмитриевна сидела у окна, шила и думала. Услышав Дашины шаги,
она спросила, не поднимая головы:
   - Даша, кто был у тебя?
   Катя вгляделась, лицо ее дрогнуло.
   - Он... Не понимаешь, что ли... Он... Иван Ильич.
   Катя опустила шитье и медленно всплеснула руками.
   - Катя, ты пойми, я даже и не рада, мне только страшно,  -  проговорила
Даша глухим голосом.



        31

   Когда наступили сумерки, Даша начала  вздрагивать  от  каждого  шороха,
бежала в гостиную и прислушивалась... Несколько  раз  раскрывала  какую-то
книжку - все на одной и той же странице: "Маруся любила  шоколад,  который
муж привозил ей от Крафта..." В морозных сумерках, напротив  в  доме,  где
жила актриса Чародеева, вспыхнули два окна,  -  там  горничная  в  чепчике
накрывала на стол; появилась худая, как скелет, Чародеева в  накинутой  на
плечи бархатной шубке, села к столу и зевнула, -  должно  быть,  спала  на
диване; налила  себе  супу  и  вдруг  задумалась,  уставилась  стеклянными
глазами на вазочку с увядшей розой. "Маруся любила шоколад", - сквозь зубы
повторила Даша. Вдруг позвонили. У Даши кровь отлила  от  сердца.  Но  это
принесли вечернюю газету. "Не придет", - подумала Даша и пошла в столовую,
где горела одна лампочка над белой скатертью и тикали часы. Было без  пяти
семь. Даша села у стола: "Вот так с каждой секундой уходит жизнь..."
   В парадной опять позвонили. Задохнувшись, Даша вскочила  и  выбежала  в
прихожую... Пришел сторож из лазарета, принес пакет с бумагами. Иван Ильич
не придет, конечно, и прав: ждала два года, а дождалась - слова  не  нашла
сказать.
   Даша вытащила платочек и стала кусать его с уголка.  Чувствовала  ведь,
знала, что именно так это и случится. Два года  любила  своего  какого-то,
выдуманного, а пришел живой человек... и ока растерялась.
   "Ужасно, ужасно", - думала Даша. Она  не  заметила,  как  приотворилась
дверь и появилась рябенькая Лиза.
   - Барышня, к вам пришли.
   Даша глубоко вздохнула, легко, точно не касаясь пола, пошла в столовую.
Катя увидела Дашу первая и улыбнулась ей. Иван  Ильич  вскочил,  мигнул  и
выпрямился.
   Одет он был в новую суконную рубаху, с  новеньким,  через  одно  плечо,
снаряжением, чисто выбрит и подстрижен. Теперь особенно было заметно,  как
он высок ростом, подтянут и широк в плечах. Конечно, это был совсем  новый
человек. Взгляд светлых глаз его тверд, по сторонам прямого, чистого рта -
две морщины, две черточки... У Даши забилось сердце, она поняла, что это -
след смерти, ужаса и страдания. Его рука была сильна и холодна.
   Даша взяла стул и села рядом с Телегиным. Он положил руки на  скатерть,
стиснул их и, поглядывая на Дашу, быстро, мельком,  начал  рассказывать  о
плене и о побеге из плена... Даша, сидя совсем близко, глядела ему в лицо,
рот ее приоткрылся.
   Рассказывая, Иван Ильич чувствовал, как голос его звучит, точно  чужой,
издалека, а сам он весь потрясен и взволнован. И рядом, касаясь его колена
платьем,  сидит  не  выразимое  никакими  словами  существо   -   девушка,
непонятная совершенно, и пахнет от нее чем-то теплым, кружащим голову.
   Иван Ильич рассказывал весь вечер. Даша переспрашивала, перебивала его,
всплескивала руками, оглядывалась на сестру:
   - Катюша, понимаешь, - приговорили к расстрелу!
   Когда Телегин описывал борьбу за автомобиль, секундочку, отделявшую  от
смерти, рванувшуюся машину и ветер, кинувшийся в лицо, - свобода, жизнь! -
Даша страшно побледнела, схватила его за руку:
   - Мы вас никуда больше не отпустим!
   Телегин засмеялся:
   - Призовут опять, ничего не  поделаешь.  Я  только  надеюсь,  что  меня
отчислят куда-нибудь на военный завод.
   Он  осторожно  сжал  ее  руку.  Даша  стала  смотреть  ему   в   глаза,
вглядывалась внимательно, на щеки ее взошел легкий румянец, она освободила
руку...
   - Почему вы не курите? Я вам принесу спички.
   Она  быстро  вышла  и  сейчас  же  вернулась   с   коробочкой   спичек,
остановилась перед Иваном Ильичом и начала чиркать  спички,  держа  их  за
самый кончик, они ломались - ну уж и спички наша Лиза покупает! -  наконец
спичка зажглась. Даша осторожно поднесла к папиросе Ивана  Ильича  огонек,
осветивший ее подбородок. Телегин закурил, жмурясь. Он не знал, что  можно
испытать такое счастье, закуривая папиросу.
   Катя все это время молча следила за Дашей и Телегиным. Она  была  рада,
очень рада за Дашу, и все же ей было очень грустно. Из памяти  не  выходил
не забытый, как она надеялась, совсем не забытый Вадим Петрович Рощин:  он
так же сидел с ними за столом, и так же однажды она принесла ему спичек  и
сама зажгла, не сломав ни одной.
   В полночь  Телегин  ушел.  Даша,  обняв,  крепко  поцеловала  сестру  и
заперлась у себя. Лежа в постели, закинув руки за голову, она думала,  что
вот вынырнула наконец из тоскливого безвременья, кругом еще дико, и пусто,
и жутковато, но все - синее, но это счастье.



        32

   На пятый день приезда Иван Ильич получил из Петрограда казенный пакет с
назначением немедленно Явиться на Балтийский завод.
   Радость по поводу этого, остаток дня, проведенный с Дашей  в  суете  по
городу, торопливое прощание на Николаевском вокзале,  затем  купе  второго
класса с сухим теплом и пощелкивающим отоплением, и неожиданно найденный в
кармане пакетик, перевязанный ленточкой, и в нем  два  яблока,  шоколад  и
пирожки, - все это было, как во сне.  Иван  Ильич  расстегнул  пуговки  на
воротнике суконной рубахи, вытянул ноги и,  не  в  силах  согнать  с  лица
глупейшей улыбки,  глядел  на  соседа  напротив  -  неизвестного  строгого
старичка в очках.
   - Из Москвы изволите ехать? - спросил старичок.
   - Да, из Москвы. - Боже, какое это  было  чудесное,  любовное  слово  -
Москва!.. Переулки, залитые осенним  солнцем,  сухие  листья  под  ногами,
легкая, тонкая Даша, идущая по этим листьям, ее умный, ясный голос, - слов
он не помнил никаких,  -  и  постоянный  запах  теплых  цветов,  когда  он
наклонялся к ней или целовал ее руку.
   - Содом, содомский город,  -  сказал  старичок.  -  Три  дня  прожил  в
Москве... Насмотрелся... - Он раздвинул ноги, обутые в  сапоги  и  высокие
калоши, и плюнул. - На  улицы  выйдешь:  люди  -  туда-сюда,  туда-сюда...
Ночью: свет, шум, вывески,  вертится,  крутится...  Народ  валом  валит...
Бессмыслица!!! Да, это Москва... Отсюда  земля  пошла...  А  вижу  я,  что
бесовская, бессмысленная беготня. Вы, молодой человек, в сражениях бывали,
ранены?.. Это я сразу вижу... Скажите мне, старику, - неужели за эту суету
окаянную у нас там кровь  льется?  Где  отечество?  Где  вера?  Где  царь?
Укажите мне. Я вот за нитками сейчас в Петроград еду... Да провались  они,
эти нитки!.. Тьфу!.. С чем я в Тюмень вернусь, что привезу - нитки?.. Нет,
я не нитки привезу, а приеду, скажу: люди, пропали мы все,  -  вот  что  я
привезу... Попомните мое слово, молодой  человек,  -  поплатимся,  за  все
поплатимся... За эту бессмыслицу отвечать придется... - Старичок, опираясь
о колени, поднялся и опустил шторку на окне, за которым в  темноте  летели
паровозные искры огненными линиями. - Бога забыли, и бог нас забыл...  Вот
что я вам скажу... Будет расплата, ох, будет расплата жестокая...
   - Что же вы думаете: немцы нас, что ли, завоюют? - спросил Иван Ильич.
   - Кто их знает. Кого господь  пошлет  карателем  -  от  того  и  примем
муку... У меня, скажем, в лавке молодцы начали безобразничать... Потерплю,
потерплю, да ведь одному - по затылку, другого -  взашей,  третьего  -  за
порог... А Россия - не моя лавочка, эва какое хозяйство. Господь милосерд,
но когда люди к нему дорогу забыли, - надо дорогу расчистить или  нет,  а?
Вот про что я говорю... Бог от мира отошел... Страшнее этого  быть  ничего
не может...
   Старичок сложил руки на животе,  закрыл  глаза  и,  строго  поблескивая
очками, потряхивался в углу серой койки. Иван Ильич вышел из купе и стал в
проходе у окна, почти касаясь стекла лицом.
   Сквозь щелку проникал свежий,  острый  воздух.  За  окном,  в  темноте,
летели, перекрещивались, припадали к  земле  огненные  линии.  Проносилось
иногда серое облако дыма. Постукивали послушно колеса вагонов.  Вот  завыл
протяжно паровоз, заворачивая, осветил огнем из топки черные конусы  елей,
- они выступили из темноты и пропали. Простучала стрелка, мягко колыхнулся
вагон, мелькнул зеленый щиток фонаря, и снова  огненным  дождем  понеслись
вдоль окна длинные линии.
   Глядя на них, Иван Ильич с внезапной потрясающей радостью  почувствовал
во всю силу все, что случилось с ним за эти пять  дней.  Если  бы  он  мог
рассказать кому-нибудь это свое чувство, - его бы  сочли  сумасшедшим.  Но
для  него  не  было  в  этом  ничего  ни  странного,  ни  безумного:   все
необыкновенно ясно.
   Он чувствовал: в  ночной  темноте  живут,  мучаются,  умирают  миллионы
миллионов людей. Но они живы лишь условно, и все, что происходит на земле,
- условно, почти кажущееся. Настолько почти кажущееся, что,  если  бы  он,
Иван Ильич, сделал еще одно усилие, все бы изменилось, стало иным.  И  вот
среди этого кажущегося существует живая сердцевина: это его, Ивана Ильича,
пригнувшаяся к окну фигура. Это - возлюбленное существо. Оно вышло из мира
теней и в огненном дожде мчится над темным миром.
   Это необыкновенное чувство любви к себе продолжалось несколько  секунд.
Он вошел в купе, влез на верхнюю  койку,  поглядел,  раздеваясь,  на  свои
большие руки и в первый раз в жизни подумал, что они красивы.  Он  закинул
их за голову, закрыл глаза и сейчас  же  увидел  Дашу.  Она  взволнованно,
влюбленно глядела ему  в  глаза.  (Это  было  сегодня,  в  столовой.  Даша
заворачивала пирожки. Иван Ильич, обогнув стол, подошел к ней и  поцеловал
ее в теплое плечо, она быстро обернулась, он  спросил:  "Даша,  вы  будете
моей женой?" Она только взглянула.)
   Сейчас, на койке, видя Дашино лицо и не насыщаясь этим  видением,  Иван
Ильич, также в первый раз в жизни, почувствовал ликование, восторг оттого,
что Даша любит его - того, у кого большие и красивые руки.


   По приезде в Петербург Иван Ильич в тот же день  явился  на  Балтийский
завод и был зачислен в мастерские, в ночную смену.
   На заводе многое изменилось за эти три года: рабочих увеличилось втрое,
часть была молодые, часть - переведенные с Урала или из западных  городов,
часть взята из действующей армии. Рабочие  читали  газеты,  ругали  войну,
царя, царицу, Распутина и генералов, были злы и  все  уверены,  что  после
войны "грянет революция".
   В особенности злы были все на то,  что  в  городских  пекарнях  в  хлеб
начали примешивать труху, и на то, что на рынках по нескольку дней  иногда
не бывало мяса, а бывало - так вонючее; картошку привозили мерзлую,  сахар
- с  грязью,  и  к  тому  же  -  продукты  все  вздорожали,  а  лавочники,
скоробогачи и спекулянты, нажившиеся на поставках, платили в это время  по
пятьдесят рублей за коробку конфет, по  сотне  за  бутылку  шампанского  и
слышать не хотели замиряться с немцем.
   Иван Ильич получил для устройства личных дел трехдневный отпуск  и  все
это время бегал по городу  в  поисках  квартиры.  Он  пересмотрел  десятки
домов, - ему ничто не нравилось. Но в последний день неожиданно  он  нашел
именно то, что представилось ему тогда в вагоне: пять небольших  комнат  с
чисто вымытыми  окнами,  обращенными  на  закат.  Квартира  эта,  в  конце
Каменноостровского, была дороговата для Ивана Ильича, но он ее  сейчас  же
снял и написал об этом Даше.
   На четвертую ночь он поехал на завод. На черном от угольной грязи дворе
горели на высоких столбах фонари. Дым из труб сыростью и ветром сбивало  к
земле, желтоватой и душной гарью был насыщен воздух.  Сквозь  полукруглые,
огромные и пыльные окна  заводских  корпусов  было  видно,  как  крутились
бесчисленные  шкивы  и  ремни  трансмиссий,  двигались  чугунные   станины
станков, сверля, стругая, обтачивая сталь и бронзу. Вертелись вертикальные
диски штамповальных машин. В вышине  бегали,  улетали  в  темноту  каретки
подъемных кранов. Розовым и белым  светом  пылали  горны.  Потрясая  землю
ударами, ходила гигантская крестовина  парового  молота.  Из  низких  труб
вырывались в темноту  серого  неба  столбы  пламени.  Человеческие  фигуры
двигались среди этого скрежета, грохота станков...
   Иван Ильич вошел в мастерскую, где работали прессы, формуя  шрапнельные
стаканы. Инженер  Струков,  старый  знакомый,  повел  его  по  мастерской,
объясняя некоторые неизвестные Телегину особенности работы. Затем вошел  с
ним в дощатую конторку в углу мастерской, где  показал  книги,  ведомости,
передал ключи и, надевая пальто, сказал:
   - Мастерская  дает  двадцать  три  процента  брака,  этой  цифры  вы  и
держитесь.
   В его словах и в том, как он сдавал мастерскую, Иван Ильич почувствовал
равнодушие к делу, а Струков, каким  он  его  знал  раньше,  был  отличный
инженер и горячий человек. Это его огорчило, он спросил:
   - Понизить процент брака, вы думаете, невозможно?
   Струков, зевая, помотал головой, надвинул глубоко на  нечесаную  голову
фуражку и вернулся с Иваном Ильичом к станкам.
   - Плюньте, батюшка. Не все ли вам равно, - ну, на двадцать три процента
убьем меньше немцев на фронте. К тому же ничего сделать нельзя,  -  станки
износились, ну их к черту!
   Он остановился около пресса. Старый  коротконогий  рабочий,  в  кожаном
фартуке,  наставил  под  штамп  раскаленную  болванку,  рама   опустилась,
стержень штампа вошел, как в масло, в розовую сталь, выпыхнуло пламя, рама
поднялась, и на земляной пол упал шрапнельный стакан. И сейчас же старичок
поднес новую болванку, Другой, молодой высокий рабочий, с черными усиками,
возился у горна. Струков, обращаясь к старичку, сказал:
   - Что, Рублев, стаканчики-то с брачком?
   Старичок усмехнулся, мотнул в сторону редкой бородкой и  хитро  щелками
глаз покосился на Телегина.
   - Это верно, что с брачком. Видите, как она работает? - Он положил руку
на зеленый от жира столбик, по которому скользила рама  пресса.  -  В  ней
дрожь обозначается. Эту бы чертовину выкинуть давно пора.
   Молодой рабочий у горна, сын Ивана Рублева, Васька, засмеялся:
   - Много бы надо отсюда повыкидать. Заржавела машина.
   - Ну, ты, Василий, полегче, - сказал Струков весело.
   - Вот то-то, что легче. - Васька тряхнул  кудрявой  головой,  и  худое,
слегка скуластое  лицо  его,  с  черными  усиками  и  злыми,  пристальными
глазами, осклабилось недобро и самоуверенно.
   - Лучшие рабочие в мастерской, - отходя, негромко сказал Струков  Ивану
Ильичу. - Прощайте. Сегодня  еду  в  "Красные  бубенцы".  Никогда  там  не
бывали? Замечательный кабачок, и вино дают.


   Телегин с любопытством начал приглядываться к отцу и сыну Рублевым. Его
поразил тогда в разговоре почти условный язык слов,  усмешек  и  взглядов,
каким обменялся с ними Струков, и то, как  они  втроем  словно  испытывали
Телегина: наш он или враг? По особенной легкости, с  какою  в  последующие
дни Рублевы вступали с ним в беседу, он понял, что он - "наш".
   Это "наш" относилось, пожалуй, даже и не к политическим взглядам  Ивана
Ильича, которые были у него непродуманными и неопределенными, а  скорее  к
тому ощущению доверия, какое испытывал всякий в его присутствии: он ничего
особенного не говорил и не делал, но было ясно, что это  честный  человек,
добрый человек, насквозь ясный, свой.
   В ночные дежурства Иван Ильич часто, подходя к  Рублевым,  слушал,  как
отец и сын заводили споры.
   Васька Рублев был начитан и только и  мог  говорить,  что  о  классовой
борьбе и о диктатуре пролетариата, причем выражался книжно  и  лихо.  Иван
Рублев был старообрядец, хитрый, совсем  не  богобоязненный  старичок.  Он
говаривал:
   - У нас, в пермских лесах, по скитам, в книгах  все  прописано:  и  эта
самая война, и как от войны будет разорение - вся земля наша разорится,  и
сколько останется народу, а народу останется самая малость... И как выйдет
из лесов, из одного скита, человек и  станет  землей  править,  и  править
будет страшным божьим словом.
   - Мистика, - говорил Васька.
   - Ах ты подлец, невежа, слов нахватался... Социалистом  себя  кличет!..
Какой ты социалист - станичник! Я  сам  такой  был.  Ему  бы  ведь  только
дорваться, - шапку на ухо, в глазах все дыбом, лезет,  орет:  "Вставай  на
борьбу..." С кем, за что? Баклушка осиновая.
   - Видите, как старичок выражается, - указывая на отца большим  пальцем,
говорил Васька, - анархист самый вредный, в социализме ни уха ни  рыла  не
смыслит, а меня в порядке возражения каждый раз лает.
   - Нет, - перебивал Иван Рублев, выхватывая из горна  брызжущую  искрами
болванку, - нет, господа, - и, описав ею полукруг,  ловко  подставлял  под
опускающийся стержень пресса, - книги вы читаете, а не те  читаете,  какие
нужно. А смиренства нет ни у кого, об этом они не думают... Понятия нет  у
них, что каждый человек должен быть духом нищий по нашему времени.
   - Путаница у тебя в голове, батя, а  давеча  кто  кричал:  я,  говорит,
революционер?
   - Да, кричал. Я, брат, если что - первый эти вилы-то схвачу. Мне  зачем
за царя держаться? Я мужик. Я сохой за тридцать лет, знаешь, сколько земли
исковырял? Конечно, я революционер: мне, чай,  спасение  души  дорого  али
нет?


   Телегин писал Даше каждый день, она отвечала ему реже. Ее  письма  были
странные,  точно  подернутые  ледком,  и  Иван  Ильич  испытывал   чувство
легонького озноба, читая их. Обычно он садился  к  окну  и  несколько  раз
прочитывал листок Дашиного письма, исписанный крупными, загибающимися вниз
строчками. Потом глядел на лилово-серый лес на островах, на облачное небо,
такое же мутное, как вода в канале, - глядел и думал,  что  так  именно  и
нужно, чтобы Дашины  письма  не  были  нежными,  как  ему,  по  неразумию,
хочется.
   "Милый друг мой, - писала она, - вы сняли квартиру в целых пять комнат.
Подумайте - в какие расходы вы вгоняете себя. Ведь если даже придется  вам
жить не одному, то и это много: пять комнат! А прислуга, -  нужно  держать
двух женщин, это по нашему-то времени. У нас, в  Москве,  осень,  холодно,
дожди - просвета нет... Будем ждать весны..."
   Как тогда, в день отъезда Ивана Ильича, Даша ответила  только  взглядом
на вопрос его - будет ли она его женой, так и в письмах она никогда  прямо
не упоминала ни о свадьбе, ни о будущей жизни  вдвоем.  Нужно  было  ждать
весны.
   Это ожидание весны и смутной, отчаянной надежды на какое-то  чудо  было
теперь у всех. Жизнь останавливалась, заваливалась на зиму - сосать  лапу.
Наяву, казалось, не было больше сил пережить это новое  ожидание  кровавой
весны.
   Однажды Даша написала:

   "...Я не хотела ни говорить вам, ни писать о смерти Бессонова. Но вчера
мне опять рассказывали подробности об  его  ужасной  гибели.  Иван  Ильич,
незадолго до его отъезда на фронт я встретила его на Тверском бульваре. Он
был очень жалок, и, мне кажется, - если бы я его тогда не  оттолкнула,  он
бы не погиб. Но я оттолкнула его. Я не могла сделать иначе, и я бы так  же
сделала, если бы пришлось повторить прошлое".
   Телегин просидел полдня над ответом на это письмо... "Как можно думать,
что я не приму всего, что с вами, - писал он очень  медленно,  вдумываясь,
чтобы не покривить ни в одном слове. - Я иногда проверяю себя, -  если  бы
вы даже полюбили другого человека, то есть случилось бы самое страшное  со
мной... Я принял бы и это... Я  бы  не  примирился,  нет:  мое  бы  солнце
потемнело... Но разве любовь моя к вам в одной радости?  Я  знаю  чувство,
когда хочется отдать жизнь, потому  что  слишком  глубоко  любишь...  Так,
очевидно, чувствовал Бессонов, когда уезжал на фронт... И вы, Даша, должны
чувствовать, что вы бесконечно свободны... Я ничего не прошу у  вас,  даже
любви... Я это понял за последнее время..."

   Через два дня Иван Ильич вернулся на рассвете с завода, принял ванну  и
лег в постель, но его сейчас же разбудили, - подали телеграмму:
   "Все хорошо. Люблю страшно. Твоя Даша".
   В одно из воскресений инженер Струков заехал за Иваном Ильичом и  повез
его в "Красные бубенцы".
   Кабачок помещался в подвале. Сводчатый потолок и стены  были  расписаны
пестрыми птицами, младенцами с развращенными личиками и многозначительными
завитушками. Было шумно и дымно. На эстраде сидел маленький лысый  человек
с нарумяненными щеками и перебирал клавиши рояля. Несколько офицеров  пили
крепкий  крюшон  и  отпускали  громкие  замечания  о  входивших  женщинах.
Кричали, спорили присяжные  поверенные,  причастные  к  искусству.  Громко
хохотала царица подвала,  черноволосая  красавица  о  припухшими  глазами.
Антошка Арнольдов, крутя прядь волос, писал корреспонденцию  с  фронта.  У
стены, на возвышении, уронив пьяную голову, дремал родоначальник футуризма
- ветеринарный врач  с  перекошенным  чахоточным  лицом.  Хозяин  подвала,
бывший актер, длинноволосый,  кроткий  и  спившийся,  появлялся  иногда  в
боковой дверце, глядя сумасшедшими глазами на гостей, и скрывался.
   Струков, захмелевший от крюшона, говорил Ивану Ильичу:
   -  Я  почему  люблю  этот  кабак?  Такой  гнили  нигде  не  найдешь   -
наслаждение!..  Посмотри  -  вон  в  углу  сидит  одна  -  худа,  страшна,
шевелиться даже не  может:  истерия  в  последнем  градусе,  -  пользуется
необыкновенным успехом.
   Струков хохотнул, хлебнул крюшона  и,  не  вытирая  мягких,  оттененных
татарскими усиками губ, продолжал  называть  Ивану  Ильичу  имена  гостей,
указывать пальцами на непроспанные, болезненные, полусумасшедшие лица.
   - Это  все  последние  могикане...  Остатки  эстетических  салонов.  А!
Плесень-то какая. А! Они здесь закупорились - и делают  вид,  что  никакой
войны нет, все по-старому.
   Телегин слушал, глядел... От жары, табачного дыма и вина  все  казалось
будто  во  сне,  кружилась  голова.  Он  видел,  как   несколько   человек
повернулись к входной двери;  разлепил  желтые  глаза  ветеринарный  врач;
высунулось из-за стены  сумасшедшее  лицо  хозяина;  полумертвая  женщина,
сидевшая сбоку Ивана Ильича, подняла сонные веки, и вдруг глаза ее  ожили,
с непонятной живостью она  выпрямилась,  глядя  туда  же,  куда  и  все...
Неожиданно стало тихо в подвале, зазвенел упавший стакан...
   Во входной двери стоял среднего роста пожилой человек, выставив  вперед
плечо, засунув руки в карманы суконной поддевки. Узкое лицо его  с  черной
висящей бородой весело улыбалось двумя глубокими привычными  морщинами,  и
впереди всего лица горели серым светом внимательные, умные,  пронзительные
глаза. Так продолжалось минуту.  Из  темноты  двери  к  нему  приблизилось
другое лицо, чиновника, с тревожной усмешкой, и прошептало что-то на  ухо.
Человек нехотя сморщил большой нос.
   - Опять ты со своей глупостью... Ах, надоел. - Он еще  веселее  оглянул
гостей в подвале, мотнул бородой и сказал громко, развалистым  голосом:  -
Ну, прощайте, дружки веселые.
   И сейчас же скрылся.  Хлопнула  дверь.  Весь  подвал  загудел.  Струков
впился ногтями в руку Ивана Ильича.
   - Видел? Видел? - проговорил он, задыхаясь. - Это Распутин.



        33

   В четвертом часу утра Иван Ильич шел пешком  с  завода.  Была  морозная
декабрьская ночь. Извозчика не попадалось, теперь их трудно было доставать
даже в центре города в такой час. Телегин  быстро  шел  посреди  пустынной
улицы, дыша паром в поднятый воротник.
   В свете редких фонарей весь воздух  был  пронизан  падающими  морозными
иглами. Громко похрустывал снег под ногами. Впереди, на желтом  и  плоском
фасаде дома, мерцали красноватые отблески. Свернув за угол, Телегин увидел
пламя костра в решетчатой жаровне и кругом  закутанные,  в  облаках  пара,
обмерзшие фигуры,  Подальше  на  тротуаре  стояли,  вытянувшись  в  линию,
неподвижно  человек  сто  -  женщины,  старики  и  подростки:  очередь   у
продовольственной лавки. Сбоку потоптывал валенками, похлопывал рукавицами
ночной сторож.
   Иван Ильич шел вдоль очереди, глядя на приникшие к стене, закутанные  в
платки, в одеяла скорченные фигуры.
   - Вчерась на Выборгской три лавки  разнесли,  начисто,  -  сказал  один
голос.
   - Только и остается.
   - Я вчерась спрашиваю  керосину  полфунта,  -  нет,  говорит,  керосину
больше совсем не будет, а Дементьевых кухарка тут же приходит  и  при  мне
пять фунтов взяла по вольной цене.
   - Почем?
   - По два с полтиной за фунт, девушка.
   - Это за керосин-то?
   - Так это не пройдет этому лавошнику, припомним, будет время.
   - Сестра моя сказывала: на Охте так же  вот  лавошника  за  такие  дела
взяли и в бочку с рассолом головой его засунули, - утоп он,  милые,  а  уж
как просился отпустить.
   - Мало мучили, их хуже надо мучить.
   - А пока что - мы мерзни.
   - А он в это время чаем надувается.
   - Кто это чаем надувается? - спросил хриплый голос.
   - Да все они чаем надуваются. Моя генеральша встанет в двенадцать часов
и до самой до ночи трескает, - как ее, идола, не разорвет.
   - А ты мерзни, чахотку получай.
   - Это вы совершенно верно говорите, я уже кашляю.
   - А моя барышня, милые мои, - кокотка. Я вернусь с рынка, у нее - полна
столовая гостей,  и  все  они  пьяные.  Сейчас  потребуют  яишницу,  хлеба
черного, водки, - словом, что погрубее.
   - Английские деньги пропивают, - проговорил чей-то голос уверенно.
   - Что вы, в самом деле, говорите?
   - Все продано, - уж я вам говорю - верьте: вы  тут  стоите,  ничего  не
знаете, а вас всех продали, на пятьдесят лет вперед. И армия вся продана.
   - Господи!
   Опять чей-то застуженный голос спросил:
   - Господин сторож, а господин сторож?
   - Что случилось?
   - Соль выдавать будут нынче?
   - По всей вероятности, соли выдавать не будут.
   - Ах, проклятые!
   - Пятый день соли нет.
   - Кровь народную пьют, сволочи.
   - Ладно вам, бабы, орать - горло  застудите,  -  сказал  сторож  густым
басом.
   Телегин миновал очередь. Затих злой гул голосов, и опять  прямые  улицы
были пустынны, тонули в морозной мгле.


   Иван Ильич дошел до набережной, свернул на мост и, когда  ветер  рванул
полы его пальто, - вспомнил, что надо  бы  найти  все-таки  извозчика,  но
сейчас же забыл об этом. Далеко на  том  берегу,  едва  заметные,  мерцали
точки фонарей. Линия тусклых огоньков пешего  перехода  тянулась  наискось
через лед. По всей темной  широкой  пустыне  Невы  летел  студеный  ветер,
звенел снегом,  жалобно  посвистывал  в  трамвайных  проводах,  в  прорези
чугунных перил моста.
   Иван Ильич останавливался, глядел в эту мрачную темноту  и  снова  шел,
думая, как часто он думал теперь все об одном и том же: о Даше, о себе,  о
той минуте в вагоне, когда он, словно огнем, был охвачен счастьем.
   Кругом все было неясно, смутно, противоречиво, враждебно этому счастью.
Каждый раз приходилось делать  усилие,  чтобы  спокойно  сказать:  я  жив,
счастлив, моя жизнь будет светла и прекрасна. Тогда, у  окна,  среди  искр
летящего вагона, сказать это было легко,  -  сейчас  нужно  было  огромное
усилие, чтобы отделить себя от тех  полузастывщих  фигур  в  очередях,  от
воющего смертной тоской декабрьского ветра, от всеобщей убыли,  нависающей
гибели.
   Иван Ильич был уверен в одном: любовь его к  Даше,  Дашина  прелесть  и
радостное ощущение  самого  себя;  стоявшего  тогда  у  вагонного  окна  и
любимого Дашей, - в этом было добро. Уютный, старый, может  быть,  слишком
тесный, но дивный храм жизни  содрогнулся  и  затрещал  от  ударов  войны,
заколебались колонны, во  всю  ширину  треснул  купол,  посыпались  старые
камни, и вот,  среди  летящего  праха  и  грохота  рушащегося  храма,  два
человека, Иван Ильич и Даша, в радостном безумии любви,  наперекор  всему,
пожелали быть счастливыми. Верно ли это?
   Вглядываясь в мрачную темноту ночи, в мерцающие  огоньки,  слушая,  как
надрывающей тоской посвистывает ветер, Иван Ильич думал:  "Зачем  скрывать
от себя, - выше всего желание счастья. Я хочу наперекор  всему,  -  пусть.
Могу я уничтожить очереди, накормить голодных, остановить войну? - Нет. Но
если не могу, то должен ли я также исчезнуть в этом мраке,  отказаться  от
счастья? Нет, не должен. Но могу ли я, буду ли счастлив?.."
   Иван Ильич перешел мост и, уже  совсем  не  замечая  дороги,  шагал  по
набережной. Здесь  ярко  горели  высокие,  качаемые  ветром  электрические
фонари. По оголенным торцам летела с  сухим  шорохом  снежная  пыль.  Окна
Зимнего дворца были темны и  пустынны.  У  полосатой  будки  в  нанесенном
сугробе стоял великан-часовой в тулупе и с винтовкой, прижатой к груди.
   На ходу вдруг Иван Ильич остановился, поглядел на окна  и  еще  быстрее
зашагал, сначала борясь с ветром, потом подгоняемый в спину. Ему казалось,
что он мог сказать сейчас всем, всем, всем людям ясную, простую истину,  и
все бы поверили в нее. Он бы сказал: "Вы видите, - так жить дальше нельзя:
на ненависти построены государства, ненавистью проведены  границы,  каждый
из вас -  клубок  ненависти  -  крепость  с  наведенными  во  все  стороны
орудиями. Жить - тесно и страшно. Весь мир задохнулся в ненависти, -  люди
истребляют друг друга, текут  реки  крови.  Вам  этого  мало?  Вы  еще  не
прозрели? Вам нужно, чтобы и  здесь,  в  каждом  доме,  человек  уничтожал
человека? Опомнитесь, бросьте оружие, разрушьте границы, раскройте двери и
окна жизни... Много земли для хлеба, лугов для стад,  горных  склонов  для
виноградников... Неисчерпаемы недра земли, - всем достанет места...  Разве
не видите, что вы все еще во тьме отжитых веков..."
   Извозчика и в этой части города не оказалось. Иван Ильич опять  перешел
Неву  и  углубился  в  кривые   улочки   Петербургской   стороны.   Думая,
разговаривая вслух, он наконец потерял дорогу и брел наугад по  темноватым
и пустынным улицам, покуда не вышел на набережную какого-то канала. "Ну  и
прогулочка!" Иван Ильич, переводя дух, остановился, рассмеялся и  взглянул
на часы. Было ровно пять. Из-за ближнего  угла,  скрипя  снегом,  вынырнул
большой открытый автомобиль с потушенными фонарями. На руле сидел офицер в
расстегнутой шинели; узкое бритое лицо его было бледно,  и  глаза,  как  у
сильно пьяного, - остекленевшие. Позади него второй офицер в съехавшей  на
затылок фуражке - лица его не  было  видно  -  обеими  руками  придерживал
длинный рогожный сверток. Третий в автомобиле  был  штатский,  с  поднятым
воротником пальто и в высокой котиковой шапке. Он привстал  и  схватил  за
плечо сидевшего у руля. Автомобиль остановился неподалеку от мостика. Иван
Ильич видел, как все трое соскочили на снег, вытащили сверток,  проволокли
его несколько шагов по снегу, затем с усилием подняли, донесли до середины
моста, перевалили через перила и сбросили  под  мост.  Офицеры  сейчас  же
вернулись к машине, штатский  же  некоторое  время,  перегнувшись,  глядел
вниз, затем, отгибая воротник, рысью догнал товарищей. Автомобиль рванулся
полным ходом и исчез.
   - Фу-ты, пакость какая,  -  пробормотал  Иван  Ильич,  все  эти  минуты
стоявший, затаив дыхание. Он пошел к мостику, но сколько ни вглядывался  с
него, - в черной большой полынье под мостом ничего не было  видно,  только
булькала вонючая и теплая вода из сточной трубы.
   - Фу-ты, пакость какая, - пробормотал  опять  Иван  Ильич  и,  морщась,
пошел по тротуару вдоль  канала.  На  углу  он  нашел  наконец  извозчика,
обмерзшего древнего старичка на губастой лошади, и, когда, сев в  санки  и
застегнув мерзлую полость, закрыл  глаза,  -  все  тело  его  загудело  от
усталости. "Я люблю - вот это истинно,  -  подумал  он,  -  как  бы  я  ни
поступал, если это от любви - это хорошо".



        34

   Сверток в рогоже, сброшенный тремя людьми с моста в полынью, был  телом
убитого Распутина. Чтобы умертвить  этого  не  по-человечески  живучего  и
сильного мужика, пришлось напоить  его  вином,  к  которому  был  подмешан
цианистый калий, "затем выстрелить ему в грудь, в спину  и  в  затылок  и,
наконец, раздробить голову кастетом. И все же, когда его тело было найдено
и вытащено из полыньи, врач установил, что Распутин перестал дышать только
уже подо льдом.
   Это убийство было словно  разрешением  для  всего  того,  что  началось
спустя два месяца. Распутин не раз говорил, что с его смертью рухнет  трон
и погибнет династия Романовых. Очевидно, в этом диком и яростном  человеке
было то смутное предчувствие беды, какое бывает у собак  перед  смертью  в
доме, и он умер с  ужасным  трудом  -  последний  защитник  трона,  мужик,
конокрад, исступленный изувер.
   С его смертью во дворце наступило зловещее  уныние,  а  по  всей  земле
ликование; люди поздравляли друг друга. Николай  Иванович  писал  Кате  из
Минска:  "В  ночь  получения  известия  офицеры  штаба  главнокомандующего
потребовали в общежитие восемь дюжин шампанского. Солдаты по всему  фронту
кричат "ура"..."
   Через несколько дней в России забыли об этом убийстве, но не забыли  во
дворце:  там  верили  пророчеству  и  с  мрачным  отчаянием  готовились  к
революции. Тайно Петроград был разбит на секторы, у великого князя  Сергея
Михайловича были затребованы пулеметы, когда же он в пулеметах отказал, то
их выписали из  Архангельска  и  в  количестве  четырехсот  двадцати  штук
разместили на чердаках, на  скрещениях  улиц.  Было  усилено  давление  на
печать, газеты  выходили  с  белыми  столбцами.  Императрица  писала  мужу
отчаянные письма, стараясь пробудить в нем волю и твердость духа. Но царь,
как зачарованный, сидел в Могилеве среди верных, - в этом у него  не  было
сомнения, - десяти миллионов штыков. Бабьи бунты и вопли  в  петроградских
очередях казались ему менее страшными, чем армии трех империй, давившие на
русский фронт. В это же время, тайно от  государя,  в  Могилеве  начальник
штаба верховного главнокомандующего, генерал Алексеев, готовил план ареста
царицы и уничтожения немецкой партии.
   В  январе,  в  предупреждение   весенней   кампании,   было   подписано
наступление на северном фронте. Бой начался  под  Ригой,  студеной  ночью.
Вместе с открытием артиллерийского огня - поднялась снежная буря.  Солдаты
двигались в глубоком снегу, среди воя метели и пламени  ураганом  рвущихся
снарядов. Десятки аэропланов, вылетевших  в  бой  на  подмогу  наступавшим
частям, ветром прибивало к земле, и они во мгле  снежной  бури  косили  из
пулеметов врагов и  своих.  В  последний  раз  Россия  пыталась  разорвать
сдавившее ее железное кольцо, в последний раз  русские  мужики,  одетые  в
белые саваны, гонимые полярной  вьюгой,  дрались  за  империю,  охватившую
шестую часть света, за самодержавие, некогда построившее землю  и  грозное
миру  и  ныне  ставшее  лишь  слишком   долго   затянувшимся   пережитком,
исторической нелепостью, смертельной болезнью всей страны.
   Десять дней длился свирепый бой, тысячи  жизней  легли  под  сугробами.
Наступление было остановлено и замерло. Фронт снова застыл в снегах.



        35

   Иван Ильич рассчитывал на рождество съездить в Москву, но вместо  этого
получил заводскую  командировку  в  Швецию  и  вернулся  оттуда  только  в
феврале; сейчас же исхлопотал трехнедельный отпуск и телеграфировал  Даше,
что выезжает двадцать шестого.
   Перед отъездом пришлось целую неделю  отдежурить  в  мастерских.  Ивана
Ильича  поразила  перемена,  происшедшая  за  его  отсутствие;   заводское
начальство стало, как никогда, вежливое и заботливое, рабочие же  до  того
все были злы, что вот-вот, казалось, кинет кто-нибудь  о  землю  ключом  и
крикнет: "Бросай работу, выходи на улицу..."
   Особенно возбуждали их в эти дни отчеты Государственной думы,  где  шли
прения по продовольственному вопросу. По этим отчетам было ясно видно, что
правительство, едва сохраняя присутствие духа и достоинство, из  последних
сил отбивается от нападения, и что царские министры разговаривают  уже  не
как чудо-богатыри, а на человеческом языке, и что речи министров и то, что
говорит Дума, - неправда, - а настоящая правда на устах у всех: зловещие и
темные слухи о всеобщей, и в самом близком времени, гибели фронта  и  тыла
от голода и разрухи.
   Во время последнего дежурства Иван Ильич заметил  особенную  тревогу  у
рабочих. Они поминутно  бросали  станки  и  совещались,  -  видимо,  ждали
каких-то вестей. Когда он спросил у  Василия  Рублева,  о  чем  совещаются
рабочие, Васька вдруг со злобой накинул на плечо ватный пиджак и вышел  из
мастерской, хлопнув дверью.
   - Ужасно, сволочь, злой стал Василий, - сказал Иван Рублев, - револьвер
где-то раздобыл, с собой носит.
   Но Василий скоро появился опять, и в глубине  мастерской  его  окружили
рабочие, сбежались от всех станков. "Командующего войсками  Петербургского
военного округа генерал-лейтенанта  Хабалова  объявление...  -  громко,  с
ударениями начал читать Васька белую афишку. - В последние дни отпуск муки
в пекарнях и выпечка  хлеба  производится  в  том  же  количестве,  что  и
прежде..."
   - Врет, врет! - сейчас же крикнули  голоса.  -  Третий  день  хлеба  не
выдают...
   - "Недостатка в продаже хлеба не должно быть..."
   - Приказал, распорядился!
   - "Если же в некоторых лавках хлеба не хватило, то потому, что  многие,
опасаясь недостатка хлеба, скупали его в запас на сухари..."
   - Кто это сухари печет? Покажи эти сухари, - завопил  чей-то  голос.  -
Ему самому в глотку сухарь!
   - Молчите, товарищи! - перекрикнул Васька. - Товарищи, мы должны  выйти
на улицу... С Обуховского завода четыре тысячи рабочих идут на  Невский...
И о Выборгской идут...
   - Верно! Пускай хлеб покажут!
   - Хлеба вам не покажут, товарищи. В городе только на три  дня  муки,  и
больше хлеба и муки не будет. Поезда все  стоят  за  Уралом...  За  Уралом
элеваторы забиты хлебом... В Челябинске три миллиона пудов мяса  гниет  на
станции. В Сибири колеса мажут сливочным маслом...
   Вся мастерская загудела. Василий поднял руку:
   - Товарищи... хлеба нам никто не даст, покуда сами  его  не  возьмем...
Вместе с другими заводами выходим, товарищи, на  улицу  с  лозунгом:  "Вся
власть Советам"...
   - Снимайся!.. Бросай работу!..  Гаси  горны!..  -  заговорили  рабочие,
разбегаясь по мастерской.
   К Ивану Ильичу подошел Василий Рублев. Усики у него вздрагивали.
   - Уходи, - проговорил он внятно, - уходи, покуда цел!
   Иван Ильич дурно спал остаток этой ночи и  проснулся  от  беспокойства.
Утро было пасмурное: снаружи на железный карниз падали капли... Иван Ильич
лежал,  собираясь  с  мыслями.  Нет,  беспокойство  его  не  покидало,   и
раздражительно, словно в самый мозг, падали капли. "Надо не ждать двадцать
шестого, а ехать завтра", - подумал он, скинул  рубаху  и  голый  пошел  в
ванну, пустил душ и стал под ледяные секущие струи.
   До отъезда было много дел. Иван Ильич наспех выпил кофе, вышел на улицу
и вскочил в  трамвай,  полный  народу;  здесь  опять  почувствовал  ту  же
тревогу. Как и всегда, едущие хмуро молчали,  поджимали  ноги,  со  злобой
выдергивали полы одежды из-под соседа, под ногами  было  липко,  по  окнам
текли  капли,  раздражительно  дребезжал  звонок  на  передней   площадке.
Напротив Ивана Ильича сидел военный чиновник  с  подтечным  желтым  лицом;
бритый рот его застыл в кривой усмешке, глаза с явно  не  свойственной  им
живостью глядели вопросительно. Приглядевшись, Иван Ильич заметил, что все
едущие именно так - недоумевая  и  вопросительно  -  поглядывают  друг  на
друга.
   На углу Большого проспекта вагон остановился.  Пассажиры  зашевелились,
стали оглядываться, несколько человек спрыгнуло с площадки.  Вагоновожатый
снял ключ, сунул его за пазуху синего тулупа и, приоткрыв переднюю дверцу,
сказал со злой тревогою:
   - Дальше вагон не пойдет.
   На Каменноостровском и по всему Большому проспекту, куда хватал  только
глаз, стояли трамвайные вагоны.  На  тротуарах  было  черно,  -  шевелился
народ. Иногда с грохотом опускалась железная ставня  на  магазинном  окне.
Падал мокрый снежок.
   На крыше одного вагона появился человек в длинном расстегнутом  пальто,
сорвал  шапку  и,  видимо,  что-то  закричал.  По  толпе  прошел  вздох  -
о-о-о-о-о... Человек начал привязывать  веревку  к  крыше  трамвая;  опять
выпрямился и опять сорвал шапку. О-о-о-о! - прокатилось по толпе.  Человек
прыгнул на мостовую. Толпа отхлынула, и тогда  стало  видно,  как  плотная
кучка людей,  разъезжаясь  по  желто-грязному  снегу,  тянет  за  веревку,
привязанную  к  трамваю.  Вагон  начал  крениться.   Толпа   отодвинулась,
засвистали мальчишки. Но вагон покачался и стал на место, слышно было, как
стукнули колеса. Тогда к кучке  тянущих  побежали  со  всех  сторон  люди,
озабоченно и молча стали хвататься за веревку. Вагон  опять  накренился  и
вдруг рухнул, - зазвенели стекла. Толпа, продолжая  молчать,  двинулась  к
опрокинутому вагону.
   - Пошла писать губерния! - проговорил  сзади  Ивана  Ильича  тот  самый
чиновник с желтым  подтечным  лицом.  И  сейчас  же  несколько  нестройных
голосов затянуло:

   Вы жертвою пали в борьбе роковой...

   По пути к Невскому  Иван  Ильич  видел  те  же  недоумевающие  взгляды,
встревоженные лица. Повсюду, как маленькие  водовороты,  вокруг  вестников
новостей собирались жадные слушатели.  В  подъездах  стояли  раскормленные
швейцары, высовывала нос горничная, оглядывая улицу. Какой-то  господин  с
портфелем, с холеной бородой, в расстегнутой хорьковой шубе,  спрашивал  у
дворника:
   - Скажите,  мой  дорогой,  что  там  за  толпа?  Что  там,  собственно,
происходит?
   - Хлеба требуют, бунтуют, барин.
   - Ага!
   На перекрестке стояла бледная дама, держа на руке склерозную собачку  с
висящим дрожащим задом, у всех проходящих дама спрашивала:
   - Что там за толпа?.. Чего они хотят?
   -  Революцией  пахнет,  сударыня,  -  проходя,  уже  весело  воскликнул
господин в хорьковой шубе.
   Вдоль  тротуара,  шибко  размахивая  полами  полушубка,  шел   рабочий,
нездоровое лицо его подергивалось.
   - Товарищи, - вдруг,  обернувшись,  крикнул  он  надорванным,  плачущим
голосом, - долго будут кровь нашу пить?..
   Вот толстощекий офицер-мальчик остановил извозчика и, придерживаясь  за
его кушак, глядел на волнующиеся кучки народа, точно на затмение солнца.
   - Погляди, погляди! - рыданул, проходя мимо него, рабочий.
   Толпа увеличивалась, занимала  теперь  всю  улицу,  тревожно  гудела  и
двинулась по направлению к мосту. В трех  местах  выкинули  белые  флажки.
Прохожие, как щепки по пути, увлекались этим потоком. Иван  Ильич  перешел
вместе с толпою мост. По туманному, снежному и рябому  от  следов  Марсову
полю проскакало несколько всадников. Увидев толпу, они повернули лошадей и
шагом приблизились. Один из них, румяный полковник с раздвоенной бородкой,
смеясь, взял под козырек. В толпе грузно и уныло запели. Из  мглы  Летнего
сада, с темных голых ветвей,  поднялись  взъерошенные  вороны,  испугавшие
некогда убийц императора Павла.
   Иван  Ильич  шел  впереди;  горло  его  было   стиснуто   спазмой.   Он
прокашливался, но снова и снова  поднималось  в  нем  волнение.  Дойдя  до
Инженерного замка, он свернул налево и пошел по Литейному.
   На Литейный проспект с Петербургской стороны  вливалась  вторая  толпа,
далеко  растянувшись  по  мосту.  По  пути  ее  все  ворота  были   набиты
любопытными, во всех окнах - возбужденные лица.
   Иван Ильич остановился у ворот рядом со старым чиновником,  у  которого
тряслись собачьи щеки. Направо, вдалеке, поперек улицы стояла цепь солдат,
неподвижно опираясь на ружья.
   Толпа подходила, ход  ее  замедлялся.  В  глубину  полетели  испуганные
голоса:
   - Стойте, стойте!..
   И сейчас же начался вой тысячи высоких женских голосов:
   - Хлеба, хлеба, хлеба!..
   - Нельзя допускать, -  проговорил  чиновник  и  строго,  поверх  очков,
взглянул на Ивана Ильича. В это время из ворот вышли два рослых дворника и
плечами налегли на любопытных. Чиновник затряс щеками, какая-то барышня  в
пенсне воскликнула: "Не смеешь, дурак!" Но ворота закрыли. По  всей  улице
начали закрывать подъезды и ворота.
   - Не надо, не надо! - раздавались испуганные голоса.
   Воющая толпа надвигалась. Впереди нее  выскочил  юноша  с  краснощеким,
взволнованным лицом, в широкополой шляпе.
   - Знамя вперед, знамя вперед! - пошли голоса.
   В это же время перед цепью солдат  появился  рослый,  тонкий  в  талии,
офицер в заломленной папахе. Придерживая у  бедра  кобуру,  он  кричал,  и
можно было разобрать:
   - Дан приказ стрелять... Не хочу кровопролития... Разойдитесь!..
   - Хлеба, хлеба, хлеба! - дико завыли голоса...  И  толпа  двигалась  на
солдат... Мимо Ивана Ильича  начали  протискиваться  люди  с  обезумевшими
глазами...  -  Хлеба!..  Долой!..  Сволочи!..  -  Один  упал  и,   задирая
сморщенное лицо, вскрикивал без памяти: - Ненавижу... ненавижу!
   Вдруг точно рванули коленкор вдоль улицы. Сразу  все  стихло.  Какой-то
гимназист обхватил фуражку и нырнул в толпу... Чиновник  поднял  узловатую
руку для крестного знамения. Залп дан  был  в  воздух,  второго  залпа  не
последовало, но толпа отступила, частью  рассеялась,  часть  ее  с  флагом
двинулась к Знаменской площади. На желтом снегу  улицы  остались  шапки  и
калоши. Выйдя на Невский, Иван Ильич опять услышал гул множества  голосов.
Это двигалась третья  толпа,  перешедшая  Неву  с  Васильевского  острова.
Тротуары были  полны  нарядных  женщин,  военных,  студентов,  незнакомцев
иностранного вида. Столбом стоял английский офицер с розово-детским лицом.
К  стеклам  магазинных  дверей  липли  напудренные,  с  черными   бантами,
продавщицы. А посреди улицы, удаляясь в туманную ее ширину, шла злая толпа
работниц и рабочих, завывая:
   - Хлеба, хлеба, хлеба!..
   Сбоку тротуара извозчик, боком навалившись  на  передок  саней,  весело
говорил багровой, испуганной барыне:
   - Куда же я, сами посудите, поеду, - муху здесь не пропускают.
   - Поезжай, дурак, не смей со мной разговаривать!..
   - Нет, нынче я уж не дурак... Слезайте с саней...
   Прохожие на тротуаре толкались, просовывали головы, слушали, спрашивали
взволнованно:
   - Сто человек убито на Литейном?..
   - Врут... Женщину беременную застрелили и старика...
   - Господи, старика-то за что же?
   - Протопопов всем распоряжается. А он, изволите видеть, сумасшедший...
   - Господа, новость... Невероятно! Всеобщая забастовка!
   - Как - и вода и электричество?..
   - Вот бы дал бог наконец...
   - Молодцы рабочие!..
   - Не радуйтесь, - задавят...
   - Смотрите - вас бы раньше не задавили, с вашим выражением лица...
   Иван Ильич, досадуя, что потерял много времени,  пошел  по  нужным  ему
адресам, но никого  не  застал  дома  и,  рассерженный,  снова  побрел  по
Невскому.
   По  улице  опять  катили  санки,  дворники  вышли  сгребать  снег,   на
перекрестке появился великий  человек  в  черной  шинели  и  поднимал  над
возбужденными головами, над растрепанными  мыслями  обывателей  магический
жезл порядка -  белую  дубинку.  Перебегающий  улицу  злорадный  прохожий,
оборачиваясь на городового, думал: "Погоди, голубчик, дай срок". Но никому
и в голову не могло войти, что срок уже  настал,  и  этот  колоннообразный
усач с дубинкой был уже не более как призрак, и что назавтра он исчезнет с
перекрестка, из бытия, из памяти...
   - Телегин, Телегин! Остановись, глухой тетерев!..
   К Ивану Ильичу подбежал инженер Струков в картузе на затылке, с яростно
веселыми глазами.
   - Куда идешь? Зайдем-ка в кофейню...
   Он подхватил Телегина под руку и втащил в кофейню. Здесь  от  сигарного
дыма ело глаза. Люди в котелках, в котиковых шапках,  в  раскинутых  шубах
спорили, кричали, вскакивали. Струков протолкался к окну и сел  за  столик
напротив Ивана Ильича.
   - Рубль падает! - воскликнул он, хватаясь обеими руками  за  столик.  -
Бумаги все летят к черту. Вот где сила!.. Рассказывай, что видел...
   - Был на Литейном, там стреляли, но, кажется, в воздух...
   - Что же на все это скажешь?
   - Не знаю. По-моему, правительство серьезно теперь  должно  взяться  за
подвозку продовольствия.
   - Поздно! - закричал Струков, ударяя по  стеклянной  доске  столика.  -
Поздно!.. Мы сами свои собственные кишки сожрали... Войне конец,  баста!..
Знаешь, что на заводах кричат? Созыв Совета рабочих депутатов  -  вот  что
они кричат. И никому, кроме Советов, не верить!
   - Что ты говоришь?
   - Это самый настоящий конец, голубчик! Самодержавие  лопнуло...  Протри
глаза... Это и не бунт... Это даже не  революция...  Это  начало  хаоса...
Хаосище... - На лбу Струкова, поперек, под каплями пота, надулась жила.  -
Через три дня - ни государства, ни армии, ни губернаторов, ни городовых...
Сто восемьдесят миллионов косматых людей. А  ты  понимаешь,  -  что  такое
косматый  человек?  Тигры  и  носороги   -   детские   игрушки.   Клеточка
распавшегося организма  -  вот  что  такое  косматый  человек.  Это  очень
страшно. Это - когда в капле воды инфузории грызут инфузорий.
   - А ну тебя к черту, - сказал Телегин, - ничего такого нет и не  будет.
Ну да, - революция. Так ведь и слава богу.
   - Нет! То, что  ты  видел  сегодня,  -  не  революция.  Это  распадение
материи. Революция придет еще, придет... Да мы-то ее с тобой не увидим.
   - А может быть, и так, - сказал Иван Ильич, вставая, - Васька Рублев  -
вот это революция... А ты,  Струков,  нет.  Уж  очень  ты  шумишь,  заумно
разговариваешь...


   Иван Ильич вернулся домой рано и сейчас же лег спать. Но  забылся  сном
лишь на минуту, - вздохнул, тяжело повернулся на бок, открыл глаза.  Пахло
кожей чемодана, стоявшего раскрытым на стуле. В этом чемодане, купленном в
Стокгольме, лежал чудесной кожи серебряный несессер -  подарок  для  Даши.
Иван Ильич чувствовал к нему нежность и каждый день  разворачивал  его  из
шелковистой бумаги и рассматривал. Он  даже  ясно  представлял  себе  купе
вагона с длинным, как в нерусских поездах, окном  и  на  койке  -  Дашу  в
дорожном платье; на коленях у нее эта пахнущая духами  и  кожей  вещица  -
знак беззаботных, чудесных странствий.
   Иван  Ильич  глядел,  как  за  окном  в   мглистом   небе   разливались
грязно-лиловым светом отражения города. И он ясно почувствовал -  с  какою
тоскливой ненавистью должны смотреть на этот свет те, кто завывал  сегодня
о хлебе. Нелюбимый, тяжкий, постылый город... Мозг и воля страны... И  вот
он поражен смертельной болезнью... Он в агонии...
   Иван Ильич вышел из дому часов в двенадцать. Туманный широкий  проспект
был пустынен. За слегка  запотевшим  окном  цветочного  магазина  стоял  в
хрустальной вазе пышный букет  красных  роз,  осыпанных  большими  каплями
воды. Иван Ильич с нежностью взглянул на него сквозь падающий снег.
   Из боковой улицы появился казачий разъезд - пять  человек.  Крайний  из
них повернул  лошадь  и  рысью  подъехал  к  тротуару,  где  шли,  тихо  и
взволнованно разговаривая, трое людей в кепках. Люди эти  остановились,  и
один, что-то весело говоря, взял под уздцы казачью  лошадь.  Движение  это
было так необычно, что у Ивана Ильича дрогнуло сердце. Казак же засмеялся,
вскинул головой и, пустив топотавшую зобастую лошадь, догнал товарищей,  и
они крупной рысью ушли во мглу проспекта.
   Близ  набережной  Иван  Ильич  начал  встречать   кучки   взволнованных
обывателей,  -  видимо,  после  вчерашнего  никто  не   мог   успокоиться:
совещались, передавали слухи и новости, - много народу ушло к  Неве.  Там,
вдоль  гранитного  парапета,  черным  муравейником  двигалось   по   снегу
несколько тысяч любопытствующих. У самого моста шумела кучка  горланов,  -
они кричали солдатам, которые, преграждая проход, стояли поперек  моста  и
вдоль до самого его конца, едва видного за мглой падающего снега.
   - Зачем мост загородили! Пустите нас!
   - Нам в город нужно.
   - Безобразие, - обывателей стеснять...
   - Мосты для ходьбы, не для вашего брата...
   - Русские вы или нет?.. Пустите нас!
   Рослый унтер-офицер, с четырьмя "Георгиями", ходил от перил  до  перил,
звякая большими шпорами. Когда ему  крикнули  из  толпы  ругательство,  он
обернул к горланам хмурое, тронутое оспой, желтоватое лицо:
   - Эх, а еще господа, - выражаетесь. - Закрученные усы его  вздрагивали.
- Не могу допустить проходить по  мосту...  Принужден  обратить  оружие  в
случае неповиновения...
   - Солдаты стрелять не станут, - опять закричали горланы.
   - Поставили тебя, черта рябого, собаку...
   Унтер-офицер опять оборачивался и говорил, и  хотя  голос  у  него  был
хриплый и отрывистый - военный, в словах было то же, что и у  всех  в  эти
дни, - тревожное недоумение. Горланы чувствовали это, ругались и  напирали
на заставу.
   Какой-то длинный, худой человек, в  криво  надетом  пенсне,  с  длинной
шеей, обмотанной шарфом, вдруг заговорил громко и глухо:
   -  Стесняют  движение,  везде  заставы,   мосты   оцеплены,   полнейшее
издевательство. Можем мы свободно передвигаться по городу  или  нам  уж  и
этого нельзя? Граждане, предлагаю не обращать внимания на солдат и идти по
льду на ту сторону...
   - Верно! По льду! Урра!.. - И сейчас же несколько  человек  побежало  к
гранитной, покрытой снегом лестнице, спускающейся к реке. Длинный  человек
в развевающемся шарфе решительно зашагал  по  льду  мимо  моста.  Солдаты,
перегибаясь сверху, кричали:
   - Эй, воротись, стрелять будем... Воротись, черт длинный!..
   Но он шагал, не оборачиваясь. За ним, гуськом, рысью, пошло все  больше
и больше народу. Люди горохом скатывались  с  набережной  на  лед,  бежали
черными  фигурками  по  снегу.  Солдаты  кричали  им  с   моста,   бегущие
прикладывали руки ко рту и тоже  кричали.  Один  из  солдат  вскинул  было
винтовку, но другой толкнул его в плечо, и тот не выстрелил.


   Как выяснилось впоследствии, ни у кого из вышедших  на  улицу  не  было
определенного плана, но  когда  обыватели  увидели  заставы  на  мостах  и
перекрестках, то всем, как повелось издавна, захотелось именно  того,  что
сейчас не было дозволено: ходить через эти мосты  и  собираться  в  толпы.
Распалялась и без того болезненная фантазия. По городу полетел  слух,  что
все эти беспорядки кем-то руководятся.
   К концу второго дня  на  Невском  залегли  части  Павловского  полка  и
открыли  продольный  огонь  по  кучкам  любопытствующих  и  по   отдельным
прохожим. Обыватели стали понимать,  что  начинается  что-то,  похожее  на
революцию.
   Но где был ее очаг и кто руководил ею, - никто не знал. Не знали  этого
ни командующий войсками, ни полиция, ни тем более  диктатор  и  временщик,
симбирский суконный фабрикант, которому в свое время в Троицкой  гостинице
в Симбирске помещик Наумов проломил голову, прошибив им  дверную  филенку,
каковое повреждение  черепа  и  мозга  привело  его  к  головным  болям  и
неврастении,  а  впоследствии,  когда  ему  была  доверена  в   управление
Российская империя, - к роковой растерянности. Очаг революции был повсюду,
в каждом доме, в  каждой  обывательской  голове,  обуреваемой  фантазиями,
злобой и недовольством. Это ненахождение  очага  революции  было  зловеще.
Полиция хватала призраки. На самом  деле  ей  нужно  было  арестовать  два
миллиона четыреста тысяч жителей Петрограда.
   Весь этот день Иван Ильич провел на улице, -  у  него  так  же,  должно
быть, как и у всех, было странное чувство не перестающего  головокружения.
Он чувствовал, как в городе росло возбуждение, почти сумасшествие,  -  все
люди растворились в общем, массовом головокружении и эта  масса,  бродя  и
волнуясь по улицам, искала, жаждала знака, молнии, которая, ослепив, слила
бы всех в один комок.
   Стрельба вдоль Невского мало кого пугала. Люди по-звериному  собирались
к двум трупам - женщины  в  ситцевой  юбке  и  старика  в  енотовой  шубе,
лежавшим на углу Владимирской улицы... Когда  выстрелы  становились  чаще,
люди разбегались и снова крались вдоль стен.
   В сумерки стрельба затихла. Подул студеный ветер,  очистил  небо,  и  в
тучах, грудами наваленных за морем, запылал  мрачный  закат.  Острый  серп
месяца встал над городом низко, в том месте, где небо было угольно-черное.
   Фонари не зажглись в эту ночь. Окна были темны, подъезды закрыты. Вдоль
мглистой пустыни Невского стояли в козлах ружья. На перекрестках виднелись
рослые фигуры часовых. Лунный свет поблескивал то на зеркальном  окне,  то
на полосе рельсов, то на стали штыка.  Было  тихо  и  спокойно.  Только  в
каждом  доме  неживым  овечьим   голосом   бормотали   телефонные   трубки
сумасшедшие слова о событиях.
   Утром 25 февраля Знаменская площадь была  полна  войсками  и  полицией.
Перед  Северной  гостиницей  стояли  конные  полицейские  на   золотистых,
тонконогих  танцующих  лошадках.  Пешие  полицейские,  в  черных  шинелях,
расположились вокруг памятника Александру III и - кучками  по  площади.  У
вокзала стояли казаки в заломленных папахах, с тороками сена, бородатые  и
веселые. Со стороны Невского виднелись грязно-серые шинели павловцев.
   Иван  Ильич  с  чемоданчиком  в  руке  взобрался  на  каменный   выступ
вокзального въезда, отсюда хорошо была видна вся площадь.
   Посреди  ее  на  кроваво-красной  глыбе  гранита,  на  огромном   коне,
опустившем от груза седока бронзовую голову,  сидел  тяжелый,  как  земная
тяга, император, - угрюмые плечи его и кругленькая  шапочка  были  покрыты
снегом. К его подножию на площади напирали  со  стороны  пяти  улиц  толпы
народа с криками, свистом и руганью.
   Так же, как и вчера на мосту, солдаты, в  особенности  казаки,  попарно
шагом подъезжавшие к напирающему со всех сторон народу, перебранивались  и
зубоскалили. В кучках городовых, рослых и хмурых людей,  было  молчание  и
явная нерешительность. Иван Ильич  хорошо  знал  эту  тревогу  в  ожидании
приказа к бою, - враг уже на плечах, всем ясно, что  нужно  делать,  но  с
приказом медлят, и минуты тянутся мучительно.  Вдруг  звякнула  вокзальная
дверь, и появился на лестнице бледный жандармский офицер  с  полковничьими
погонами, в короткой шинели. Вытянувшись, он оглянул  площадь,  -  светлые
глаза его скользнули по лицу  Ивана  Ильича...  Легко  сбежав  вниз  между
расступившихся казаков, он стал говорить  что-то  есаулу,  подняв  к  нему
бородку. Есаул с кривой усмешкой слушал его, развалясь в седле.  Полковник
кивнул  в  сторону  Старого  Невского  и  пошел  через  площадь  по  снегу
подпрыгивающей походкой. К нему подбежал пристав,  туго  перепоясанный  по
огромному животу, рука у него тряслась под козырьком. А со стороны Старого
Невского увеличивались крики подходившей толпы, и наконец стало  различимо
пение.  Ивана  Ильича  кто-то  крепко  схватил  за  рукав,  рядом  с   ним
вскарабкался возбужденный человек без шапки,  с  багровой  ссадиной  через
грязное лицо.
   - Братцы, казаки! - закричал он тем  страшным,  надрывающимся  голосом,
каким кричат перед убийством и кровью, диким, степным голосом, от которого
падает сердце, безумием застилает глаза. - Братцы, убили  меня...  Братцы,
заступитесь... Убивают!
   Казаки, повернувшись в седлах, молча глядели на него. Лица их бледнели,
глаза расширялись.
   В это же время на Старом  Невском  черно  и  густо  волновались  головы
подошедшей толпы колпинских рабочих. Ветром трепало мокрый кумачовый флаг.
Конные полицейские  отделились  от  фасада  Северной  гостиницы,  и  вдруг
блеснули в руках их выхваченные широкие шашки. Неистовый крик  поднялся  в
толпе.  Иван  Ильич  опять  увидел  жандармского  полковника,  он   бежал,
поддерживая кобуру револьвера, и другой рукой махал казакам.
   Из толпы колпинских полетели осколки льдин и камни  в  полковника  и  в
конных городовых. Тонконогие  золотистые  лошадки  пуще  заплясали.  Слабо
захлопали револьверные выстрелы, появились дымки у подножия  памятника,  -
это городовые стреляли в колпинских. И сейчас же в строю казаков, в десяти
шагах от Ивана Ильича, взвилась на дыбы рыжая, горбоносая донская  кобыла;
казак, нагнувшись к шее, толкнул ее,  в  несколько  махов  долетел  он  до
жандармского полковника и на ходу, выхватив шашку, наотмашь свистнул ею  и
снова поднял кобылу на  дыбы.  Всем  строем  двинулись  к  месту  убийства
казаки. Толпы народа, прорвав заставы,  разлились  по  площади...  Кое-где
хлопнули выстрелы и были покрыты общим криком:
   - Урра... уррра-а...
   - Телегин, ты что тут делаешь?
   - Я должен во что бы ни стало сегодня уехать. На  товарном  поезде,  на
паровозе - все равно...
   - Плюнь, сейчас нельзя  уезжать...  Голубчик,  -  ведь  революция...  -
Антошка Арнольдов, небритый, облезлый, с красными веками выкаченных  глаз,
впился пальцами Ивану Ильичу в  отворот  пальто.  -  Видел,  как  жандарму
голову смахнули?.. Как футбольный мяч покатилась, - красота!.. Ты,  дурак,
не понимаешь, - революция! - Антошка бормотал, точно в бреду. Стояли  они,
прижатые толпой, в проходе вокзала. - Утром Литовский  и  Волынский  полки
отказались стрелять... Рота Павловского полка с оружием вышла на  улицу...
В городе кавардак, никто ничего не понимает...  На  Невском  солдаты,  как
мухи, шатаются, боятся идти в казармы...



        36

   Даша и Катя в шубах и в пуховых платках, накинутых  на  голову,  быстро
шли по еле освещенной Малой Никитской. Хрустели под ногами  тонкие  пленки
льда. На захолодевшее зеленоватое небо поднимался  двурогий  ясный  месяц.
Кое-где брехали за воротами собаки. Даша, смеясь во влажный пушок  платка,
слушала, как хрустят льдинки.
   - Катя, если бы выдумать такой инструмент и  приставить  сюда,  -  Даша
положила руку на грудь, - можно бы  записывать  необыкновенные  вещи...  -
Даша тихо запела. Катя взяла ее под руку.
   - Ну, идем, идем!
   Через несколько шагов Даша опять остановилась.
   - Катя, а ты веришь, что - революция?
   Вдали колола глаза электрическая лампочка  над  подъездом  Юридического
клуба, где сегодня в половине десятого вечера,  под  влиянием  сумасшедших
слухов из Петрограда, было устроено кадетской фракцией публичное  собрание
для обмена впечатлениями и для нахождения общей  формулы  действия  в  эти
тревожные дни.
   Сестры вбежали по лестнице во второй этаж  и,  не  снимая  шуб,  только
откинув платки, вошли в полную народу залу, напряженно слушавшую румяного,
бородатого, тучного барина с приятными движениями больших рук.
   - ...События нарастают с головокружительной  быстротой,  -  говорил  он
красивым баритоном. - В Петрограде вчера вся  власть  перешла  к  генералу
Хабалову, который расклеил по городу следующую афишу: "В последние  дни  в
Петрограде   произошли    беспорядки,    сопровождавшиеся    насилием    и
посягательством на жизнь воинских и полицейских  чинов.  Воспрещаю  всякое
скопление на улицах. Предваряю население Петрограда, что мною подтверждено
в войсках употреблять в дело оружие, не останавливаясь ни  перед  чем  для
водворения порядка в столице..."
   - Палачи! - прогудел чей-то семинарский бас из глубины зала.
   - Это объявление, как и следовало ожидать, переполнило  чашу  терпения.
Двадцать пять тысяч солдат  всех  родов  оружия  петроградского  гарнизона
перешли на сторону восставших...
   Он не успел договорить,  -  зал  треснул  от  рукоплесканий.  Несколько
человек вскочило на стулья и кричало что-то, делая жесты,  будто  протыкая
насквозь старый порядок. Оратор с широкой улыбкой глядел на бунтующий зал,
- затем поднял руку и продолжал:
   - Только что получена чрезвычайной важности телефонограмма. - Он  полез
в карман клетчатого  пиджака  и  развернул  листочек  бумажки.  -  Сегодня
председателем Государственной думы, "Родзянко, послана государю телеграмма
по прямому проводу: "Положение серьезное. В столице анархия. Правительство
парализовано.  Транспорт,  продовольствие  и  топливо  пришли   в   полное
расстройство. На улице происходит беспорядочная  стрельба.  Частью  войска
стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу,  пользующемуся
доверием страны, составить новое  правительство.  Медлить  нельзя.  Всякое
промедление смерти подобно. Молю бога, чтобы в этот час ответственность не
пала на венценосца".
   Румяный барин опустил листочек и блестящими глазами обвел  зал.  Такого
захватывающего дух спектакля не помнили москвичи.
   - Мы стоим, господа, на грани готового совершиться величайшего  события
нашей истории, - продолжал он бархатным, рокочущим голосом. - Быть  может,
в эту минуту там, - он вынул руку,  как  на  статуе  Дантона,  -  там  уже
свершилось  чаяние  стольких  поколений,  и  скорбные   тени   декабристов
отомщены...
   - Ох, господи! - не выдержав, ахнул женский голос.
   - Быть может, завтра вся Россия сольется в одном светлом братском хоре,
- свобода!..
   - Ура!.. Свобода!.. - закричали голоса.
   Барин опустился на стул  и  провел  обратной  стороной  ладони  по  лбу
своему. С угла стола  поднялся  высокий  человек  с  соломенными  длинными
волосами, с узким лицом, с рыжей мертвой бородой. Не глядя ни на кого,  он
начал говорить насмешливым голосом:
   - Только что я слышал,  -  какие-то  товарищи  кричали:  ура,  свобода.
Правильно. Чего лучше: арестовать в Могилеве Николая Второго,  отдать  под
суд министров,  пинками  прогнать  губернаторов,  городовых...  Развернуть
красное знамя революции... Начало правильное... По имеющимся сообщениям  -
революционный процесс начался правильно, энергично. По всей видимости,  на
этот раз не сорвется. Но вот только что передо мной очень красиво  говорил
один  барин.  Он  сказал,  -  или  я  ослышался,  -  он   выражал   полное
удовлетворение по поводу готовящейся совершиться революции и предполагал в
самом недалеком будущем слиться со всей Россией в одном братском хоре...
   Человек с соломенными волосами вытащил носовой платок и приложил его ко
рту, будто бы стараясь скрыть усмешку. Но скулы его покрылись пятнами,  он
закашлялся, подняв костлявые плечи. Позади Даши, сидевшей на одном стуле с
сестрой, кто-то спросил:
   - Кто это говорит?
   - Товарищ Кузьма, - ответили быстрым  шепотом,  -  в  тысяча  девятьсот
пятом году был в Совете рабочих депутатов. Недавно вернулся из ссылки.
   - Я бы немного обождал с восторгом  на  месте  предыдущего  оратора,  -
продолжал  товарищ  Кузьма,  и  вдруг  восковое  лицо  его  стало  злым  и
решительным. - Двенадцать миллионов крестьян приготовлены к убою, они  еще
на фронтах... Миллионы рабочих задыхаются в подвалах, голодают в очередях.
На спинах рабочих и крестьян, что ли, станете вы распевать братский хор...
   В зале раздалось шиканье, возмущенный голос крикнул: "Это  провокация!"
Румяный барин пожал плечами и тронул колокольчик. Товарищ Кузьма продолжал
говорить:
   -  ...Империалисты  швырнули  Европу  в  чудовищную  войну,  буржуазные
классы, сверху донизу, провозгласили ее  священной,  -  войну  за  мировые
рынки,   за   неслыханное   торжество    капитала...    Желтая    сволочь,
социал-демократы поддержали хозяина  под  ручку,  признали:  так  точно-с,
война национальна и священна. Крестьян и рабочих погнали на убой... Кто, я
спрашиваю, кто поднял голос в эти кровавые дни?
   - Что он говорит?..  Кто  он  такой?..  Заставьте  его  замолчать!..  -
раздались злые голоса. Поднялся шум. Иные вскочили, жестикулируя.
   - ...Час пробил... Пламя революции должно перекинуться  в  самую  толщу
крестьян и рабочих...
   Дальнейшего  совсем  уже  нельзя  было  расслышать  за  шумом  в  зале.
Несколько человек в визитках подбежало к столу. Товарищ Кузьма попятился с
эстрады и скрылся за дверью. На его месте появилась знаменитая деятельница
по детскому воспитанию.
   - Возмутительная речь предыдущего оратора...
   В это время кто-то у самого уха прошептал Даше взволнованно и нежно:
   - Здравствуй, родная моя...
   Даша, даже не оборачиваясь, стремительно поднялась, -  в  дверях  стоял
Иван Ильич. Она  взглянула:  самый  красивый  на  свете,  мой  собственный
человек. Он снова, как это не раз с ним бывало, был потрясен тем, что Даша
совсем не та, какой он  ее  мысленно  представлял,  но  бесконечно  краше:
горячий румянец залил ее щеки, сине-серые глаза бездонны, как  два  озера.
Она была совершенна, ей ничего не было больше нужно.  Даша  сказала  тихо:
"Здравствуй", - взяла его под руку, и они вышли на улицу.
   На улице Даша  остановилась  и,  улыбаясь,  глядела  на  Ивана  Ильича.
Вздохнула, подняла руки и поцеловала его в губы. От нее пахло  женственной
прелестью горьковатых духов. Молча Даша опять взяла его под  руку,  и  они
пошли по хрустящим корочкам льда, поблескивающим от света  лунного  серпа,
висящего низко в глубине улицы.
   - Ах, я тебя люблю, Иван! Как я ждала тебя...
   - Я не мог, ты знаешь...
   - Ты не сердись, что я тебе писала дурные письма, - я не умею писать...
   Иван Ильич остановился и глядел ей в поднятое к нему, молча улыбающееся
лицо. Особенно милым, простым оно было  от  пухового  платка,  -  под  ним
темнели  полоски  бровей.  Он  осторожно  приблизил  Дашу  к   себе,   она
переступила ботиками и прижалась к нему, продолжая  глядеть  в  глаза.  Он
опять поцеловал ее, и они опять пошли.
   - Ты надолго, Иван?
   - Не знаю, - такие события...
   - Да, знаешь, ведь - революция.
   - Ты знаешь, - я на паровозе приехал...
   - Знаешь, Иван, что... - Даша пошла с ним в ногу и глядела  на  кончики
своих ботиков.
   - Что?
   - Я теперь поеду с тобой - к тебе...
   Иван Ильич не ответил. Даша только почувствовала, как он несколько  раз
пытался глубоко вдохнуть в себя воздух. Ей стало нежно и жалко его.



        37

   Следующий день был замечателен тем, что им  подтверждалось  понятие  об
относительности времени. Так, извозчик вез Ивана  Ильича  из  гостиницы  с
Тверской до Арбатского переулка приблизительно года полтора. "Нет,  барин,
прошло время за полтиннички-то ездить, - говорил извозчик. - В  Петрограде
волю взяли. Не нынче-завтра в Москве будем брать. Видишь  ты  -  городовой
стоит. Подъехать к нему, сукиному сыну, и кнутом по морде ожечь. Погодите,
барин, со всеми расправимся".
   В дверях столовой Ивана Ильича встретила Даша.
   Она была в халатике, пепельные волосы ее были наскоро сколоты.  От  нее
пахло свежей водой. Колокол времени ударил, время  остановилось.  Все  оно
было наполнено Дашиными словами, смехом, ее сияющими от  утреннего  солнца
легкими волосами. Иван Ильич испытывал беспокойство даже тогда, когда Даша
уходила на другой конец стола. Даша раскрывала  дверцы  буфета,  поднимала
руки, с них соскальзывали широкие рукава халатика. Иван Ильич думал, что у
людей таких рук быть  не  может,  только  две  белые  оспинки  выше  локтя
удостоверяли, что это все-таки человеческие руки. Даша доставала чашку  и,
обернув светловолосую голову, говорила что-то удивительное и смеялась.
   Она заставила Ивана Ильича выпить несколько чашек  кофе.  Она  говорила
слова, и Иван Ильич говорил слова, но, очевидно, человеческие слова  имели
смысл только во времени, движущемся обыкновенно, -  сегодня  же  в  словах
смысла не было. Екатерина Дмитриевна, сидевшая тут же в столовой, слушала,
как Телегин и Даша, удивляясь восторженно и  немедленно  забывая,  говорят
необыкновенную  чепуху  по  поводу  кофе,  какого-то  кожаного  несессера,
срубленной в Петрограде головы, Дашиных волос, рыжеватых - как  странно  -
на ярком солнце.
   Горничная принесла газеты.  Екатерина  Дмитриевна  развернула  "Русские
ведомости", ахнула и начала читать  вслух  приказ  императора  о  роспуске
Государственной думы. Даша и Телегин страшно этому  удивились,  но  дальше
читать "Русские ведомости" Екатерина Дмитриевна стала уже про  себя.  Даша
сказала Телегину: "Пойдем ко мне", - и повела его через темный  коридорчик
в свою комнату. Войдя туда первая,  она  проговорила  поспешно:  "Подожди,
подожди, не смотри", - и что-то белое спрятала в ящик комода.
   В первый раз в жизни Иван Ильич увидел комнату  Даши,  -  ее  туалетный
столик, со множеством  непонятных  вещей;  узкую  белую  постель  с  двумя
подушками -  большой  и  маленькой:  на  большой  Даша  спала,  маленькую,
засыпая, клала под локоть; затем у окна - широкое кресло  с  брошенным  на
спинку пуховым платком.
   Даша сказала Ивану Ильичу сесть в это кресло, пододвинула  табуреточку,
села сама напротив, облокотилась о колени, подперла подбородок и, глядя не
мигая, в лицо Ивану Ильичу, велела ему говорить, как он ее любит.  Колокол
времени ударил второе мгновение.
   - Даша, если бы мне подарили все, что есть, -  сказал  Телегин,  -  всю
землю, мне бы от этого не стало лучше, -  ты  понимаешь?  -  Даша  кивнула
головой. - Если я один, на что я сам  себе,  правда  ведь?..  На  что  мне
самого себя? - Даша кивнула. - Есть, ходить, спать - для  чего?  Для  чего
эти руки, ноги?.. Что из того, что я, скажем, был бы сказочно богат...  Но
ты представляешь, - какая тоска быть одному? - Даша кивнула. - Но  сейчас,
когда ты сидишь вот так... Сейчас меня больше нет... Я чувствую  только  -
это ты, это счастье. Ты - это все. Гляжу на тебя,  и  кружится  голова,  -
неужели ты дышишь, ты живая и ты - моя... Даша, понимаешь что-нибудь?
   - Я помню, - сказала Даша, -  мы  сидели  на  палубе,  дул  ветерок,  в
стаканах блестело вино,  я  тогда  вдруг  почувствовала,  -  мы  плывем  к
счастью...
   - А помнишь, там были голубые тени?
   Даша кивнула, и сейчас же  ей  стало  казаться,  что  она  тоже  помнит
какие-то  прекрасные  голубые  тени.  Она  вспомнила  чаек,  летевших   за
пароходом, невысокие берега,  вдали  на  воде  сияющую  солнечную  дорогу,
которая, как ей казалось, разольется в конце в синее сияющее море-счастье.
Даша вспомнила даже, какое на ней было платье... Сколько ушло  с  тех  пор
долгих лет...
   Вечером  Екатерина  Дмитриевна   прибежала   из   Юридического   клуба,
взволнованная и радостная, и рассказала:
   - В  Петрограде  вся  власть  перешла  к  Думскому  комитету;  министры
арестованы, но ходят страшно тревожные слухи:  говорят,  государь  покинул
ставку,  и  на  Петроград  идет  на  усмирение  генерал  Иванов  с   целым
корпусом... А здесь на завтра назначено брать штурмом Кремль и  арсенал...
Иван Ильич, мы с Дашей прибежим к вам завтра с утра смотреть революцию...



        38

   Из окна гостиницы  было  видно,  как  внизу  по  узкой  Тверской  улице
движется медленным черным потоком  народ,  -  шевелятся  головы,  картузы,
картузы, картузы, шапки,  платки,  желтые  пятна  лиц.  Во  всех  окнах  -
любопытные, на крышах - мальчишки.
   Екатерина Дмитриевна, в поднятой до бровей вуали, говорила, стоя у окна
и беря то Телегина, то Дашу за руки:
   - Как это страшно!.. Как это страшно!
   - Екатерина Дмитриевна, уверяю вас, - настроение в городе самое мирное,
- говорил Иван Ильич. - До вашего прихода я бегал к Кремлю -  там  ведутся
переговоры, очевидно, арсенал будет сдан без выстрела...
   - Но зачем они туда идут?.. Смотрите - сколько народу... Что они  хотят
делать?..
   Даша глядела на волнующийся поток голов, на  очертания  крыш  и  башен.
Утро было мглистое и мягкое.  Вдали,  над  золотыми  куполами  кремлевских
соборов, над раскоряченными орлами на островерхих башнях,  кружились  стаи
галок.
   Даше казалось, что какие-то великие реки прорвали лед и разливаются  по
земле и что она, вместе с милым ей человеком, подхвачена этим  потоком,  и
теперь - только крепко держаться за его руку.  Сердце  билось  тревогой  и
радостью, как у птицы в вышине.
   - Я хочу все видеть, пойдемте на улицу, - сказала Катя.
   Кирпично-грязное  здание  с  колоннами,  похожими  на  бутылки,  все  в
балясинах, балкончиках и башенках, - главный штаб  революции  -  городская
дума, - было убрано красными флагами. Кумачовые полосы  обвивали  колонны,
висели над шатром главного крыльца. Перед  крыльцом  на  мерзлой  мостовой
стояли  четыре  серые  пушки  на  высоких  колесах.  На  крыльце   сидели,
согнувшись, пулеметчики с пучками красных лент на погонах.  Большие  толпы
народа глядели с веселой жутью на красные  флаги,  на  пыльно-черные  окна
думы. Когда на балкончике над крыльцом появлялась  маленькая  возбужденная
фигурка,  и,  взмахивая  руками,  что-то  беззвучно  кричала,  -  в  толпе
поднималось радостное рычание.
   Наглядевшись на флаги и пушки, народ уходил по  изъеденному  оттепелью,
грязному снегу через глубокие арки Иверской  на  Красную  площадь,  где  у
Спасских и у Никольских ворот восставшие воинские части вели переговоры  с
выборными от запасного полка, сидевшего, затворившись, в Кремле.
   Катя, Даша и Телегин были принесены толпой к самому  крыльцу  думы.  От
Тверской по всей площади, все усиливаясь, шел крик.
   -  Товарищи,  посторонитесь...  Товарищи,  соблюдайте   законность!   -
раздались молодые взволнованные  голоса.  Сквозь  неохотно  расступавшуюся
толпу пробивались к крыльцу думы, размахивая винтовками, четыре гимназиста
и хорошенькая растрепанная барышня с саблей в руке. Они вели  арестованных
десять человек городовых,  огромного  роста,  усатых,  с  закрученными  за
спиной руками, с опущенными  хмурыми  лицами.  Впереди  шел  пристав,  без
фуражки: на сизо-бритой голове  его  у  виска  чернела  запекшаяся  кровь;
рыжими яркими глазами он торопливо перебегал по ухмыляющимся лицам  толпы;
погоны на пальто его были сорваны с мясом.
   - Дождались, соколики! - говорили в толпе.
   - Пошутили над нами, - будя...
   - Поцарствовали...
   - Племя проклятое!.. Фараоны!..
   - Схватить их и зачать мучить...
   - Ребята, наваливайся!..
   - Товарищи, товарищи, пропустите, соблюдайте революционный  порядок!  -
сорванными голосами кричали гимназисты; взбежали,  подталкивая  городовых,
на крыльцо думы и скрылись в больших дверях. Туда же за ними  протиснулось
несколько человек, в числе их - Катя, Даша и Телегин.
   В голом, высоком, тускло освещенном вестибюле на мокром полу сидели  на
корточках пулеметчики у аппаратов. Толстощекий студент, одуревший, видимо,
от крика и усталости, кричал, кидаясь ко всем входящим:
   - Знать ничего не хочу! Пропуск!..
   Иные показывали ему пропуска, иные просто,  махнув  рукой,  уходили  по
широкой лестнице во второй этаж. Во втором этаже, в широких  коридорах,  у
стен сидели и лежали пыльные, сонные и молчаливые солдаты, не выпуская  из
рук винтовок. Иные жевали хлеб, иные похрапывали, поджав обмотанные  ноги.
Мимо толкался  праздный  народ,  читая  диковинные  надписи,  прибитые  на
бумажках  к  дверям,  оглядываясь  на  бегающих  из  комнаты  в   комнату,
возбужденных до последней человеческой возможности, осипших комиссаров.
   Катя, Даша и Телегин, наглядевшись на все эти  чудеса,  протискались  в
двусветный зал  с  линяло-пурпуровыми  занавесями  на  огромных  окнах,  с
обитыми пурпуром  полукруглыми  скамьями  амфитеатра.  На  передней  стене
двухсаженными черными заплатами зияли пустые золоченые рамы  императорских
портретов, перед ними, в  откинутой  бронзовой  мантии,  стояла  мраморная
Екатерина, улыбаясь приветливо и лукаво народу своему.
   На скамьях амфитеатра сидели, подпирая  головы,  потемневшие,  обросшие
щетиной, измученные люди. Несколько  человек  спало,  уткнувшись  лицом  в
пюпитры. Иные нехотя сдирали кожицу с кусочков колбасы, ели  хлеб.  Внизу,
перед улыбающейся Екатериной, у зеленого с золотой бахромой длинного стола
сидели в черных рубашках молодые люди с осунувшимися лицами. Среди них был
один - рыжебородый и длинноволосый...
   - Даша! Видишь - товарищ Кузьма за столом, - сказала Катя.
   К товарищу Кузьме в это время подошла стриженая востроносая  девушка  и
начала что-то шептать. Он слушал, не оборачиваясь, потом встал и сказал:
   - Городской голова Гучков вторично заявил, что рабочим оружие выдано не
будет.  Предлагаю  голосовать   без   прений   протест   против   действий
Революционного комитета.
   Телегин наконец допытался (спросив у малорослого гимназиста, озабоченно
курившего папиросу), что  здесь,  в  Екатерининском  зале,  происходит  не
прерывающееся вторые сутки заседание Совета рабочих депутатов.
   В обеденное время солдаты запасного полка, сидевшие в  Кремле,  увидели
дымок походных кухонь на Красной площади, - сдались и отворили ворота.  По
всей площади пошел крик,  полетели  шапки.  На  Лобное  место,  где  лежал
когда-то нагишом, в овечьей маске, со скоморошьей дудкой на животе, убитый
Лжедимитрий, откуда выкрикивали и скидывали царей, откуда читаны были  все
вольности и все неволи народа русского, на небольшой этот  бугорок,  много
раз зараставший лопухами и снова  заливаемый  кровью,  взошел  солдатик  в
заскорузлой шинелишке и, кланяясь и обеими руками надвигая на уши  папаху,
начал говорить что-то, - за шумом никто не разобрал. Солдатик  был  совсем
захудалый, выскребленный последней мобилизацией из захолустья,  -  все  же
барыня какая-то, в съехавшей набок шляпке с перьями, полезла его целовать,
потом его стащили с Лобного места, подняли на руки и с криками понесли.
   На Тверской в это время  против  дома  генерал-губернатора  молодец  из
толпы взобрался на памятник Скобелеву  и  привязал  ему  к  сабле  красный
лоскут.  Кричали  "ура".  Несколько  загадочных  личностей  пробрались   с
переулка в охранное отделение, и было слышно, как там летели стекла, потом
повалил дым. Кричали "ура". На Тверском  бульваре,  у  памятника  Пушкину,
известная писательница, заливаясь слезами, говорила о заре новой  жизни  и
потом, при помощи какого-то гимназиста, воткнула в руку задумчиво стоящему
Пушкину красный флажок. В толпе кричали "ура". Весь город был  как  пьяный
весь этот день. До поздней ночи никто не шел по домам, собирались кучками,
говорили, плакали от радости, обнимались, ждали каких-то телеграмм.  После
трех лет уныния, ненависти и крови переливалась через  край  обывательская
душа города.
   Катя, Даша и Телегин вернулись домой в сумерки. Оказалось, -  горничная
Лиза ушла на Пречистенский бульвар, на  митинг,  кухарка  же  заперлась  в
кухне и воет глухим голосом. Катя насилу допросилась,  чтобы  она  открыла
дверь:
   - Что с вами, Марфуша?
   - Царя нашего уби-и-и-и-ли, - проговорила она, закрывая рукой  толстый,
распухший от слез рот. От нее пахло спиртом.
   - Какие вы глупости говорите, - с досадой сказала Катя, - никто его  не
убивал.
   Она поставила чайник на газ и пошла накрывать на стол.  Даша  лежала  в
гостиной на диване, в ногах ее сидел Телегин. Даша сказала:
   - Иван, милый, если я  нечаянно  засну,  ты  меня  разбуди,  когда  чай
подадут, - очень чаю хочется.
   Она поворочалась, положила ладони под щеку  и  проговорила  уже  сонным
голосом:
   - Очень тебя люблю.
   В сумерках белел пуховый платок, в который завернулась Даша. Ее дыхания
не было слышно. Иван Ильич сидел не двигаясь, - сердце его было  полно.  В
глубине комнаты появился в дверной  щели  свет,  потом  дверь  раскрылась,
вошла Катя, села рядом с Иваном Ильичом на валик дивана, обхватила  колено
и после молчания спросила вполголоса:
   - Даша заснула?
   - Она просила разбудить к чаю.
   - А на кухне Марфуша ревет, что царя убили. Иван  Ильич,  что  будет?..
Такое чувство, что все плотины прорваны... И сердце  болит:  тревожусь  за
Николая Ивановича... Дружок, я попрошу вас, пораньше,  завтра,  -  пошлите
ему телеграмму. Скажите, - а когда вы думаете ехать с Дашей в Петроград?
   Иван Ильич не  ответил.  Катя  повернула  к  нему  голову,  внимательно
вгляделась в  лицо  большими,  совсем  как  Дашины,  но  только  женскими,
серьезными глазами, улыбнулась, привлекла Ивана Ильича и поцеловала в лоб.
   С утра, на следующий день, весь город высыпал на  улицу.  По  Тверской,
сквозь гущу народа, под несмолкаемые крики  "ура"  двигались  грузовики  с
солдатами, ощетиненные штыками и  саблями.  На  громыхающих  пушках  ехали
верхом мальчишки. По грязным кучам снега, вдоль тротуаров, стояли, охраняя
порядок, молоденькие барышни с поднятыми саблями и напряженными личиками и
вооруженные гимназисты, не знающие пощады, -  это  была  вольная  милиция.
Лавочники; взобравшись на лесенки, сбивали с вывесок  императорские  орлы.
Какие-то болезненные девушки - работницы с табачной фабрики  -  ходили  по
городу  с  портретом  Льва  Толстого,  и  он  сурово  посматривал   из-под
насупленных бровей на все эти чудеса. Казалось, - не может быть больше  ни
войны, ни ненависти, казалось, - нужно еще куда-то, на какую-то высоченную
колокольню вздернуть-красное знамя, и весь мир поймет, что мы все  братья,
что нет другой силы на свете, - только радость, свобода, любовь, жизнь...
   Когда телеграммы принесли потрясающую  весть  об  отречении  царя  и  о
передаче державы Михаилу и  об  его  отказе  от  царского  венца,  в  свою
очередь, - никто особенно не был потрясен: казалось, - не таких еще  чудес
нужно ждать в эти дни.


   Над неровными линиями крыш, над оранжевым закатом в  прозрачной  бездне
неба переливалась звезда. Голые сучья лип  чернели  неподвижно.  Под  ними
было  совсем  темно,  хрустели  застывшие   лужицы   на   тротуаре.   Даша
остановилась и, не размыкая соединенных рук,  которыми  держала  под  руку
Ивана Ильича, глядела через  низенькую  ограду  на  затеплившийся  свет  в
глубоком окошечке церкви Николы на Курьих Ножках.
   Церковка и дворик были в тени, под липами. Вдалеке  хлопнула  дверь,  и
через дворик пошел, хрустя валенками,  низенький  человек  в  длинном,  до
земли, пальто, в шляпе грибом. Было слышно, как он зазвенел ключами и стал
не спеша подниматься на колокольню.
   - Пономарь звонить пошел, - прошептала Даша и подняла голову. На золоте
небольшого купола колокольни лежал отсвет заката.
   Бумм - ударил колокол, триста лет созывавший жителей к покою души перед
сном грядущим. Мгновенно в памяти  Ивана  Ильича  встала  часовенка  и  на
пороге ее молча плачущая женщина в белой свитке,  с  мертвым  ребенком  на
коленях. Иван Ильич крепко прижал локтем Дашину руку.  Даша  взглянула  на
него, как бы спрашивая: что?
   - Ты хочешь? - спросила она быстрым шепотом. - Пойдем...
   Иван Ильич широко улыбнулся. Даша нахмурилась, потопала ботиками.
   - Ничего нет смешного, - когда идешь под  руку  с  человеком,  которого
любишь больше всего  на  свете,  и  видишь  огонь  в  окошке,  -  зайти  и
обвенчаться... - Даша опять  взяла  Ивана  Ильича  под  руку.  -  Ты  меня
понимаешь?



        39

   - Граждане, солдаты отныне свободной русской армии, мне  выпала  редкая
честь поздравить вас со светлым праздником: цепи рабства  разбиты.  В  три
дня, без единой капли крови, русский народ совершил величайшую  в  истории
революцию. Коронованный царь Николай отрекся от престола, царские министры
арестованы, Михаил, наследник престола, сам отклонил от  себя  непосильный
венец. Ныне вся полнота власти передана народу. Во главе государства стало
Временное  правительство,  для  того  чтобы  в  возможно  скорейший   срок
произвести выборы во Всероссийское  учредительное  собрание  на  основании
прямого,  всеобщего,  равного  и  тайного  голосования...  Отныне   -   да
здравствует Русская революция, да здравствует Учредительное  собрание,  да
здравствует Временное правительство!..
   - Урра-а-а! - протяжно заревела  тысячеголосая  толпа  солдат.  Николай
Иванович Смоковников вынул из кармана замшевого френча  большой  защитного
цвета платок и вытер шею, лицо и бороду. Говорил он, стоя  на  сколоченной
из досок трибуне, куда нужно  было  взбираться  по  перекладинам.  За  его
спиной  стоял  командир  батальона,  Тетькин,  недавно   произведенный   в
подполковники, - обветренное, с короткой бородкой, с мясистым носом,  лицо
его  изображало  напряженное  внимание.  Когда  раздалось  "ура",   -   он
озабоченно поднес ладонь ребром к козырьку. Перед трибуной на ровном  поле
с черными проталинами и грязными пятнами снега стояли солдаты, тысячи  две
человек, без оружия, в железных шапках, в распоясанных, мятых  шинелях,  и
слушали, разинув рты, удивительные слова, которые говорил им багровый, как
индюк, барин. Вдалеке, в серенькой мгле, торчали обгоревшие трубы деревни.
За ней начинались немецкие позиции. Несколько лохматых ворон летело  через
это унылое поле.
   - Солдаты! -  вытянув  перед  собой  руку  с  растопыренными  пальцами,
продолжал Николай Иванович, и шея его налилась кровью. - Еще вчера вы были
нижними чинами, бессловесным стадом, которое  царская  ставка  бросала  на
убой. Вас не  спрашивали,  за  что  вы  должны  умирать...  Вас  секли  за
провинности и расстреливали  без  суда.  (Подполковник  Тетькин  кашлянул,
переступил с ноги на ногу, но промолчал и вновь нагнул голову, внимательно
слушая). Я, назначенный Временным правительством комиссар армий  Западного
фронта, объявляю вам, - Николай Иванович стиснул пальцы, как бы захватывая
узду, - отныне нет больше нижних чинов. Название  отменяется.  Отныне  вы,
солдаты, равноправные граждане государства Российского: разницы больше нет
между солдатами и командующим армией. Названия  -  ваше  благородие,  ваше
высокоблагородие,  ваше  превосходительство  -   отменяются.   Отныне   вы
говорите: "здравствуйте, господин генерал", или "нет,  господин  генерал",
"да, господин генерал". Унизительные ответы: "точно так" и "никак  нет"  -
отменяются. Отдача чести солдатом какому бы то ни было офицерскому чину  -
отменяется навсегда. Вы можете здороваться за руку с генералом,  если  вам
охота...
   - Го-го-го, - весило прокатилось по толпе солдат. Улыбался  и  Тетькин,
помаргивая испуганно.
   - И, наконец, самое  главное:  солдаты,  прежде  война  велась  царским
правительством,  нынче  она  ведется  народом  -  вами.  Посему  Временное
правительство предлагает вам образовать во всех армиях солдатские комитеты
- ротные, батальонные,  полковые  и  так  далее,  вплоть  до  армейских...
Посылайте в комитеты товарищей, которым вы доверяете!.. Отныне  солдатский
палец будет гулять по военной  карте  рядом  с  карандашом  главковерха...
Солдаты, я поздравляю вас с главнейшим завоеванием революции!..
   Криками "ура-а-а" опять зашумело все  поле.  Тетькин  стоял  навытяжку,
держа под козырек. Лицо у него стало серое. Из толпы начали кричать:
   - А скоро замиряться с немцем станем?
   - Мыла сколько выдавать будут на человека?
   - Я насчет отпусков. Как сказано?
   - Господин комиссар, как же у нас теперь,  -  короля,  что  ли,  станут
выбирать? Воевать-то кто станет?
   Чтобы лучше отвечать на вопросы, Николай Иванович слез с трибуны, и его
сейчас же окружили возбужденные солдаты. Подполковник Тетькин,  облокотись
о перила трибуны, глядел, как в гуще железных шапок двигалась,  крутясь  и
удаляясь, непокрытая стриженая голова и жирный затылок военного комиссара.
Один из солдат,  рыжеватый,  радостно-злой,  в  шинели  внакидку  (Тетькин
хорошо знал его - из  телефонной  роты),  поймал  Николая  Николаевича  за
ремень френча и, бегая кругом глазами, начал спрашивать:
   - Господин военный комиссар, вы нам  сладко  говорили,  мы  все  сладко
слушали... Теперь вы на мой вопрос ответьте.
   Солдаты радостно зашумели и  сдвинулись  теснее.  Подполковник  Тетькин
нахмурился и озабоченно полез с трибуны.
   - Я вам поставлю вопрос, - говорил солдат, почти касаясь черным  ногтем
носа Николая Ивановича. - Получил я из деревни письмо, сдохла у меня  дома
коровешка, сам я безлошадный, и хозяйка моя с детьми пошла по миру просить
у людей куски... Значит, теперь имеете  вы  право  меня  расстреливать  за
дезертирство, я вас спрашиваю?..
   - Если личное благополучие вам дороже свободы, - предайте ее,  предайте
ее, как Иуда, и Россия вам бросит в глаза:  вы  недостойны  быть  солдатом
революционной армии... Идите домой! - резко крикнул Николай Иванович.
   - Да вы на меня не кричите!
   - Ты кто такой на нас кричать!..
   - Солдаты, - Николай Иванович поднялся на цыпочки, -  здесь  происходит
недоразумение... Первый завет революции, господа,  -  это  верность  нашим
союзникам... Свободная революционная русская армия со свежей силой  должна
обрушиться на злейшего врага свободы, на империалистическую Германию...
   - А ты сам-то кормил вшей в окопах? - раздался грубый голос.
   - Он их сроду и не видал...
   - Подари ему тройку на разводку...
   - Ты нам про свободу не говори, ты нам про войну говори, - мы три  года
воюем... Это вам хорошо в тылу брюхо отращивать, а  нам  знать  надо,  как
войну кончать...
   - Солдаты, - воскликнул  опять  Николай  Иванович,  -  знамя  революции
поднято, свобода и война до последней победы...
   - Вот черт, дурак бестолковый...
   - Да мы три года воюем, победы не видали...
   - А зачем тогда царя скидывали?..
   - Они нарочно царя скинули, он им мешал войну затягивать...
   - Товарищи, он подкупленный...
   Подполковник Тетькин, раздвигая локтем солдат, протискивался к  Николаю
Ивановичу и видел,  как  сутулый,  огромный,  черный  артиллерист  схватил
комиссара за грудь и, тряся, кричал в лицо:
   - Зачем ты сюда приехал?.. Говори - зачем к нам приехал? Продавать  нас
приехал, сукин сын...
   Круглый затылок Николая Ивановича  уходил  в  шею,  вздернутая  борода,
точно нарисованная на щеках, моталась. Отталкивая солдата, он разорвал ему
судорожными пальцами ворот рубахи. Солдат,  сморщившись,  сдернул  с  себя
железный шлем и с силой ударил им Николая Ивановича несколько раз в голову
и лицо...



        40

   У дверей  ювелирного  магазина  "Муравейчик"  сидели  ночной  сторож  и
милицейский, разговаривали вполголоса. Улица была пуста, магазины закрыты.
Мартовский ветерок посвистывал в еще голых акациях, шурша отклеившейся  на
заборе рекламой "займа  свободы".  Луна,  по-южному  яркая  и  живая,  как
медуза, высоко стояла над городом.
   - А он, аккурат,  в  Ялте  на  своей  даче  прохлаждался,  -  не  спеша
рассказывал ночной сторож. - Выходит он  прогуляться,  как  полагается,  в
белых портках, при всех орденах, и тут ему  на  улице  подают  телеграмму:
отречение государя императора. Прочел, голубчик,  эту  телеграмму  да  как
зальется при всем народе слезами.
   - Ай, ай, ай, - сказал милицейский.
   - А через неделю ему отставка.
   - За что?
   - А за то, что он - губернатор, нынче этого не полагается.
   - Ай, ай, ай, - сказал милицейский, глядя на  поджарого  кота,  который
осторожно пробирался по своим делам в лунной тени под акациями.
   - ...А государь император жил в  ту  пору  в  Могилеве  посреди  своего
войска. Ну, хорошо, живет не тужит. Днем выспится, ночью депеши  читает  -
где какое сражение произошло.
   - Непременно он, подлец, пить  хочет,  к  воде  пробирается,  -  сказал
милицейский.
   - Ты про что?
   - Из табачного магазина Синопли кот гулять вышел.
   - Ну, хорошо. Вдруг говорят государю  императору  по  прямому  проводу,
что, мол, так и так, народ в Петербурге бунтуется, солдаты  против  народа
идти не хотят, а хотят они разбегаться по домам. Ну,  думает  государь,  -
это еще полбеды. Созвал он всех генералов, надел ордена,  ленты,  вышел  к
ним и говорит: "В Петербурге народ бунтует, солдаты против народа идти  не
хотят, а хотят они разбегаться по домам. Что мне делать? -  говорите  ваше
заключение". И что же ты думаешь, смотрит он  на  генералов,  а  генералы,
друг ты мой, заключение свое не говорят и все в сторону отвернулись...
   - Ай, ай, ай, вот беда-то!
   - Один только из них  не  отвернулся  от  него  -  пьяненький  старичок
генерал. "Ваше величество, говорит, прикажите, и я сейчас  грудью  за  вас
лягу". Покачал государь головой и горько усмехнулся. "Изо  всех,  говорит,
моих подданных, верных слуг, один мне верный остался, да и тот каждый день
с утра пьяный. Видно, царству моему  пришел  конец.  Дайте  лист  гербовой
бумаги, подпишу отречение от престола".
   - И подписал?
   - Подписал и залился горькими слезами.
   - Ай, ай, ай, вот беда-то...
   По улице в это время мимо магазина  быстро  прошел  высокий  человек  в
низко надвинутом на глаза огромном козырьке кепи. Пустой рукав его  френча
был засунут за кушак. Он повернул лицо к сидящим у магазина,  -  отчетливо
блеснули его зубы.
   - Четвертый раз человек этот проходит, - тихо сказал сторож.
   - По всей видимости - бандит.
   - С этой самой войны развелось бандитов, - и-и, друг  ты  мой.  Где  их
сроду и не бывало - наехали. Артисты.
   Вдалеке на колокольне пробило три часа, сейчас же запели вторые петухи.
На улице опять появился однорукий. На этот раз он шел прямо на сторожей, к
магазину.  Они,  замолчав,  глядели   на   него.   Вдруг   сторож   шепнул
скороговоркой:
   - Пропали мы, Иван, давай свисток.
   Милицейский потянулся было за свистком, но однорукий подскочил к нему и
ударил ногой в грудь и  сейчас  же  ручкой  револьвера  ударил  по  голове
ночного сторожа. В ту же минуту  к  подъезду  подбежал  второй  человек  в
солдатской шинели, коренастый, о  торчащими  усиками,  и,  навалившись  на
милицейского, быстрым и сильным движением закрутил ему руки за спиной.
   Молча однорукий и коренастый  начали  работать  над  замком.  Отомкнули
магазин  Муравейчика,  втащили  туда  оглушенного  сторожа  и   связанного
милицейского. Дверь за собой прикрыли.
   В несколько минут все  было  кончено,  -  драгоценные  камни  и  золото
увязаны в два узелка. Затем коренастый сказал:
   - А эти? - и пхнул сапогом милицейского, лежащего на полу у прилавка.
   - Милые, дорогие, не надо, -  негромко  проговорил  милицейский,  -  не
надо, милые, дорогие...
   - Идем, - резко сказал однорукий.
   - А я тебе говорю - донесут.
   - Идем, мерзавец! - И Аркадий Жадов, схватив узелок  в  зубы,  направил
маузер на своего компаньона. Тот усмехнулся, пошел к двери. Улица была все
так же пустынна. Оба они спокойно вышли, свернули за  угол  и  зашагали  к
"Шато Каберне".
   - Мерзавец, бандит, пачколя, - по пути  говорил  Жадов  коренастому.  -
Если хочешь со мной работать, - чтобы этого не было. Понял?
   - Понял.
   - А теперь - давай узелок. Иди сейчас и готовь лодку. Я пойду за женой.
На рассвете мы должны быть в море.
   - В Ялту пойдем?
   - Это уж не твое дело. В Ялту ли, в Константинополь... Я распоряжаюсь.



        41

   Катя осталась одна. Телегин и Даша уехали в Петроград.  Катя  проводила
их на вокзал, - они были до того рассеянные, как во  сне,  -  и  вернулась
домой в сумерки.
   В доме было пусто. Марфуша и Лиза ушли на митинг домашней  прислуги.  В
столовой, где еще остался запах папирос и цветов, среди неубранной  посуды
стояло цветущее деревцо - вишня.  Катя  полила  ее  из  графина,  прибрала
посуду и, не зажигая света, села у стола, лицом к окну, - за ним  тускнело
небо, затянутое облаками. В столовой постукивали стенные  часы.  Разорвись
от тоски сердце, они все равно так же постукивали бы. Катя долго сидела не
двигаясь, потом взяла с кресла пуховый платок, накинула на плечи и пошла в
Дашину комнату.
   Смутно, в сумерках, был различим полосатый матрац  опустевшей  постели,
на стуле стояла пустая  шляпная  картонка,  на  полу  валялись  бумажки  и
тряпочки. Когда Катя увидела, что Даша взяла с собой все свои  вещицы,  не
оставила, не забыла ничего, ей стало обидно до слез. Она села на  кровать,
на полосатый матрац, и здесь, так же как в столовой, сидела неподвижно.
   Часы в столовой гулко пробили десять. Катя поправила на плечах платок и
пошла на кухню. Постояла,  послушала,  -  потом,  поднявшись  на  цыпочки,
достала с полки  кухонную  тетрадь,  вырвала  из  нее  чистый  листочек  и
написала карандашом: "Лиза и Марфуша, вам должно быть стыдно на весь  день
до самой ночи бросать дом". На листок капнула слеза. Катя положила записку
на кухонный стол и пошла в  спальню.  Там  поспешно  разделась,  влезла  в
кровать и затихла.
   В  полночь  хлопнула  кухонная  дверь,  и,  громко   топая   и   громко
разговаривая, вошли Лиза и Марфуша, заходили по кухне,  затихли,  и  вдруг
обе засмеялись, - прочли записку. Катя поморгала глазами, не пошевелилась.
   Наконец на кухне стало тихо. Часы бессонно и гулко  пробили  час.  Катя
повернулась на спину,  ударом  ноги  сбросила  с  себя  одеяло,  с  трудом
вздохнула несколько раз, точно ей не хватало воздуху, соскочила с кровати,
зажгла электричество и, жмурясь от  света,  подошла  к  большому  стоячему
зеркалу.  Дневная  тоненькая  рубашка  не  доходила  ей  до  колен.   Катя
озабоченно и быстро, как очень знакомое, оглянула себя, - подбородок у нее
дрогнул, она близко придвинулась  к  зеркалу,  подняла  с  правой  стороны
волосы. "Да, да, конечно, - вот, вот, вот еще..." Она оглядела  все  лицо.
"Ну, да, - конечно... Через год  -  седая,  потом  старая".  Она  потушила
электричество и опять легла в постель, прикрыла глаза  локтем.  "Ни  одной
минуты радости за всю жизнь. Теперь уж кончено... Ничьи руки не  обхватят,
не сожмут, никто не скажет - дорогая моя, милочка моя, радость моя..."
   Среди горьких дум и сожалений Катя внезапно вспомнила  песчаную  мокрую
дорожку, кругом поляна, сизая от дождя, и большие липы... По дорожке  идет
она сама - Катя - в коричневом платье и черном  фартучке.  Под  туфельками
хрустит песок. Катя чувствует, какая она  вся  легкая,  тоненькая,  волосы
треплет ветерок, и рядом, - не по дорожке, а по мокрой траве, - идет, ведя
велосипед, гимназист Алеша. Катя отворачивается,  чтобы  не  засмеяться...
Алеша  говорит  глухим  голосом:  "Я  знаю,  -  мне  нечего  надеяться  на
взаимность. Я только приехал,  чтобы  сказать  это  вам.  Я  окончу  жизнь
где-нибудь на железнодорожной станции, в глуши. Прощайте..." Он садится на
велосипед и едет по лугу, за ним в траве тянется сизый  след...  Сутулится
спина его в серой куртке, и  белый  картуз  скрывается  за  зеленью.  Катя
кричит: "Алеша, вернитесь!"
   ...Неужели она, измученная сейчас бессонницей, стояла когда-то  на  той
сырой дорожке и летний ветер, пахнущий дождем, трепал ее черный  фартучек?
Катя села в кровати, обхватила голову, оперлась локтями о голые колени,  и
в памяти ее  появились  тусклые  огоньки  фонарей,  снежная  пыль,  ветер,
гудящий в голых деревьях, визгливый, тоскливый, безнадежный  скрип  санок,
ледяные глаза  Бессонова,  близко,  у  самых  глаз...  Сладость  бессилия,
безволия... Омерзительный холодок любопытства...
   Катя опять легла. В тишине дома резко затрещал звонок. Катя похолодела.
Звонок повторился. По коридору, сердито  дыша  спросонок,  прошла  босиком
Лиза, зазвякала цепочкой парадного и через  минуту  постучала  в  спальню:
"Барыня, вам телеграмма".
   Катя, морщась, взяла узкий конвертик, разорвала заклейку, развернула, и
в глазах ее стало темно.
   - Лиза, - сказала она, глядя на девушку, у  которой  от  страха  начали
трястись губы. - Николай Иванович скончался.
   Лиза вскрикнула и заплакала. Катя сказала ей: "Уйдите". Потом во второй
раз перечла безобразные буквы  на  телеграфной  ленте:  "Николай  Иванович
скончался тяжких ранений полученных славном посту исполнения  долга  точка
тело перевозим Москву средства союза..."
   Кате стало тошно под грудью, на глаза поплыла темнота, она потянулась к
подушке и потеряла сознание...
   На следующий день к Кате явился тот самый румяный и бородатый  барин  -
известный  общественный  деятель  и  либерал  князь  Капустин-Унжеский,  -
которого она слышала в первый день революции в Юридическом клубе, - взял в
свои руки обе ее руки и, прижимая их к мохнатому жилету, начал говорить  о
том, что от имени организации, где он работал вместе с  покойным  Николаем
Ивановичем, от имени города Москвы, товарищем комиссара которой он  сейчас
состоит, от имени России и революции приносит Кате неутешные  сожаления  о
безвременно погибшем славном борце за идею.
   Князь Капустин-Унжеский был весь по природе  своей  до  того  счастлив,
здоров и весел и так искренне сокрушался, от его бороды и жилета так уютно
пахло сигарами, что Кате на минуту стало легче на  душе,  она  подняла  на
него свои блестевшие от бессонницы глаза, разжала сухие губы:
   - Спасибо, что вы так говорите о Николае Ивановиче...
   Князь вытащил огромный платок и вытер глаза. Он исполнил тяжелый долг и
уехал, - машина его чудовищно заревела в переулке. А Катя снова  принялась
бродить по  комнате,  -  останавливаясь  перед  фотографическими  снимками
чужого генерала с львиным лицом, брала в руки  альбом,  книжку,  китайскую
коробочку, - на крышке ее была цапля, схватившая лягушку, - опять  ходила,
глядела на обои, на шторы... Обеда она не коснулась. "Что же  вы,  скушали
бы хоть киселя", - сказала горничная Лиза. Не разжимая зубов, Катя мотнула
головой. Написала было Даше коротенькое письмо, но сейчас же порвала.
   Лечь бы, заснуть. Но лечь в постель, - как  в  гроб,  -  страшно  после
прошедшей  ночи...  Больнее  всего  была  безнадежная  жалость  к  Николаю
Ивановичу: был он хороший, добрый, бестолковый человек... Любить его  надо
было таким, какой он есть... Она же мучила. Оттого он так рано и  поседел.
Катя глядела в окно на тусклое, белесое небо. Хрустела пальцами.
   На следующий день была панихида, а еще через сутки - похороны  останков
Николая  Ивановича.  На  могиле  говорились  прекрасные  речи:   покойника
сравнивали с альбатросом, погибшим в пучине, с человеком, пронесшим  через
славную  жизнь  горящий   факел.   Запоздавший   на   похороны   известный
социалист-революционер, низенький мужчина в очках, сердито  буркнул  Кате:
"Ну-ка, посторонитесь-ка, гражданка", - протиснулся к самой могиле и начал
говорить о том, что  смерть  Николая  Ивановича  лишний  раз  подтверждает
правильность аграрной политики, проводимой его,  оратора,  партией.  Земля
осыпалась из-под его неряшливых башмаков и падала со  стуком  на  гроб.  У
Кати горло сжималось тошной  спазмой.  Она  незаметно  вышла  из  толпы  и
поехала домой.
   У нее было одно желание - вымыться и заснуть. Когда она вошла в дом, ее
охватил ужас: полосатые обои, фотографии  и  коробочка  с  цаплей,  смятая
скатерть в столовой, пыльные окна, - какая тоска!  Катя  велела  напустить
ванну и со стоном легла в теплую воду. Все тело ее  почувствовало  наконец
смертельную усталость.  Она  едва  доплелась  до  спальни  и  заснула,  не
раскрывая постели. Сквозь сон ей чудились  звонки,  шаги,  голоса,  кто-то
постучал в дверь, она не отвечала.
   Проснулась Катя, когда было совсем темно, - мучительно сжалось  сердце.
"Что, что?" - испуганно, жалобно спросила она, приподнимаясь на кровати, и
с  минутку  надеялась,  что,  быть  может,  все  это  страшное  ей  только
приснилось... Потом, тоже с минутку, чувствовала обиду и несправедливость,
- зачем меня мучают? И, уже совсем проснувшись, поправила  волосы,  надела
туфельки на босу ногу и ясно и покойно подумала: "Больше не хочу".
   Не  торопясь,  Катя  открыла  дверцу  висящего  на   стене   кустарного
шкафчика-аптечки и начала читать надписи на пузырьках. Склянку  с  морфием
она раскрыла, понюхала и зажала в кулачке и пошла в столовую за  рюмочкой,
но по пути остановилась, - в гостиной был свет. "Лиза,  это  вы?"  -  тихо
спросила Катя, приотворила дверь и увидела  сидящего  на  диване  большого
человека в военной рубашке, бритая голова его была перевязана  черным.  Он
торопливо встал. У Кати начали дрожать колени, стало  пусто  под  сердцем.
Человек глядел на нее расширенными страшными глазами. Прямой рот  его  был
сжат. Это был Рощин, Вадим Петрович.  Катя  поднесла  обе  руки  к  груди.
Рощин, не опуская глаз, сказал медленно и твердо:
   - Я зашел к вам,  чтобы  засвидетельствовать  почтение.  Ваша  прислуга
рассказала мне о несчастии. Я остался потому, что счел нужным сказать вам,
что вы можете располагать мной, всей моей жизнью.
   Голос его дрогнул, когда он выговорил последние  слова,  и  худое  лицо
залилось коричневым румянцем. Катя со всей силой прижимала руки  к  груди.
Рощин  понял  по  глазам,  что  нужно  подойти  и  помочь  ей.  Когда   он
приблизился. Катя, постукивая зубами, проговорила:
   - Здравствуйте, Вадим Петрович...
   Невольно он поднял руки, чтобы обхватить Катю, - так она была хрупка  и
несчастна, с судорожно зажатым в кулаке пузырьком, - но сейчас же  опустил
руки, насупился.  Чутьем  женщины  Катя  поняла  вдруг:  она,  несчастная,
маленькая, грешная, неумелая, со всеми своими  невыплаканными  слезами,  с
жалким пузырьком морфия, стала нужна и  дорога  этому  человеку,  молча  и
сурово ждущему - принять ее душу в  свою.  Сдерживая  слезы,  не  в  силах
сказать ничего, разжать зубы, Катя наклонилась к руке Вадима  Петровича  и
прижалась к ней губами и лицом.



        42

   Положив локти на мраморный подоконник, Даша глядела в окно. За  темными
лесами, в конце Каменноостровского, полнеба было охвачено закатом. В  небе
были сотворены чудеса. Сбоку Даши сидел Иван Ильич  и  глядел  на  нее  не
шевелясь, хотя мог шевелиться сколько угодно, - Даша все равно  бы  никуда
теперь не исчезла из этой комнаты с багровым отсветом зари на белой стене.
   - Как грустно, как хорошо,  -  сказала  Даша.  -  Точно  мы  плывем  на
воздушном корабле...
   Иван Ильич кивнул. Даша сняла руки с подоконника.
   - Ужасно хочется музыки, - сказала она. - Сколько времени я не  играла?
С тех пор, как началась война... Подумай, - все еще война... А мы...
   Иван Ильич пошевелился. Даша сейчас же продолжала:
   - Когда кончится война - мы займемся музыкой... А помнишь, Иван, как мы
лежали с тобой на песке и море находило на песок? Помнишь, какое было море
- выцветшее голубое... Мне представляется, что я любила тебя всю жизнь.  -
Иван Ильич опять пошевелился, хотел что-то сказать, но Даша  спохватилась:
- А чайник-то кипит! - и побежала из комнаты, но в дверях остановилась. Он
видел в сумерках только ее лицо, руку, взявшуюся  за  занавес,  и  ногу  в
сером чулке. Даша скрылась. Иван Ильич закинул руки  за  голову  и  закрыл
глаза.
   Даша и Телегин приехали сегодня в два часа дня. Всю  ночь  им  пришлось
сидеть в коридоре переполненного вагона  на  чемоданах.  По  приезде  Даша
сейчас же начала раскладывать вещи,  заглядывать  во  все  углы,  вытирать
пыль, восхищалась квартирой и решила все переставить  по-другому.  Сделать
это нужно было немедленно. Снизу позвали швейцара, который вместе с Иваном
Ильичом возил из комнаты в комнату шкафы и диваны. Когда перестановка была
кончена, Даша попросила Ивана Ильича  открыть  повсюду  форточки,  а  сама
пошла мыться. Она  очень  долго  плескалась,  что-то  делала  с  лицом,  с
волосами и не позволяла входить то в  одну,  то  в  другую  комнату,  хотя
главная задача Ивана Ильича за весь этот день была -  поминутно  встречать
Дашу и глядеть на нее.
   В сумерки Даша наконец угомонилась. Иван  Ильич,  вымытый  и  побритый,
пришел в гостиную и сел около Даши. В первый раз  после  Москвы  они  были
одни, в тишине. Словно опасаясь этой тишины, Даша  старалась  не  молчать.
Как она потом призналась Ивану Ильичу, ей  вдруг  стало  страшно,  что  он
скажет ей "особым" голосом: "Ну, что же, Даша?.."
   Она ушла посмотреть чайник. Иван Ильич сидел с закрытыми  глазами.  Она
ушла,  а  воздух  был  еще  полон  ее  дыханием.   Невыразимой   прелестью
постукивали на  кухне  Дашины  каблучки.  Вдруг  там  что-то  зазвенело  -
разбилось и Дашин жалобный голос: "Чашка!" Горячая  радость  залила  Ивана
Ильича: "Завтра, когда проснусь, будет не обыкновенное  утро,  а  будет  -
Даша". Он быстро поднялся, Даша появилась в дверях.
   - Разбила чашку... Иван, неужели ты хочешь чаю?
   - Нет...
   Она подошла к Ивану Ильичу и, так как  в  комнате  было  совсем  темно,
положила руки ему на плечи.
   - О чем думал? - спросила она тихо.
   - О тебе.
   - Я знаю. А что обо мне думал?
   Ее неясное лицо в сумерках казалось  нахмуренным,  на  самом  деле  оно
улыбалось. Ее грудь дышала ровно, поднималась и опускалась.
   - Думал о том, что как-то плохо у меня связано: ты - и  что  ты  -  моя
жена, - потом я вдруг понял это и пошел тебе сказать, а  сейчас  опять  не
помню.
   - Ай, ай, - сказала Даша, - садись, а я  сбоку.  -  Иван  Ильич  сел  в
кресло, Даша присела сбоку, на подлокотник. - А еще о чем думал?
   - Я здесь сидел, когда ты была в кухне, и  думал:  "В  доме  поселилось
удивительное существо..." Это плохо?
   - Да, - ответила Даша задумчиво, - это очень плохо.
   - Ты любишь меня, Даша?
   - О, - она снизу вверх кивнула головой, - люблю до самой березки.
   - До какой березки?
   - Разве не знаешь: у каждого в конце жизни - холмик и над ним  плакучая
береза.
   Иван Ильич взял Дашу за плечи. Она с нежностью дала себя  прижать.  Так
же, как давным-давно на берегу моря, поцелуй их был долог, им  не  хватило
дыхания. Даша сказала: "Ах, Иван", - и обхватила его за шею. Она  слышала,
как тяжело стучит его сердце, ей стало жалко его. Она вздохнула, поднялась
с кресла и сказала просто:
   - Идем, Иван.


   На пятый день по приезде Даша получила от сестры письмо. Катя писала  о
смерти Николая Ивановича.
   "...Я пережила время уныния и отчаяния. Я с ясностью почувствовала, что
во веки веков - одна. О, как это страшно!.. Это так страшно, что я  решила
поскорее избавиться от этого... Ты понимаешь?.. Меня спасло чудо...  Может
быть - случайность... Нет, нет, это было как чудо... Я  не  могу  об  этом
писать... Я расскажу, когда мы увидимся..."
   Известие о смерти зятя, Катино письмо, потрясло  Дашу.  Она  немедленно
собралась ехать в Москву, но на другой день получилось  второе  письмо  от
Кати, - она писала,  что  укладывается  и  выезжает  в  Петроград,  просит
приискать ей недорогую комнату. В письме  была  приписка:  "К  вам  зайдет
Вадим Петрович Рощин. Он расскажет вам обо мне все подробно.  Он  мне  как
брат, как отец, как друг жизни моей".


   Даша и Телегин шли по  аллее.  Было  воскресенье,  апрельский  день.  В
прохладе еще по-весеннему синего неба летели  слабые  обрывки  тающего  от
солнца облака. Солнечный  свет,  точно  сквозь  воду,  проникал  в  аллею,
скользил по белому платью Даши. Навстречу двигались красновато-сухие мачты
сосен, - шумели их вершины, шелестели листья. Даша  поглядывала  на  Ивана
Ильича, - он снял фуражку и опустил брови, улыбаясь. У  нее  было  чувство
покоя и наполненности - прелестью  дня,  радостью  того,  что  так  хорошо
дышать, так легко идти и что так отдана душа этому  дню  и  этому  идущему
рядом человеку.
   - Иван, - сказала Даша и усмехнулась.
   Он спросил с улыбкой:
   - Что, Даша?
   - Нет... подумала.
   - О чем?
   - Нет, потом.
   - Я знаю о чем.
   Даша быстро обернулась:
   - Честное слово, ты не знаешь...
   Они дошли до большой сосны. Иван Ильич отколупнул чешую коры,  покрытую
мягкими каплями смолы, разломал в пальцах и ласково из-под бровей  смотрел
на Дашу:
   - Нет, знаю.
   У Даши задрожала рука.
   - Ты понимаешь, - сказала она шепотом, - я чувствую, как я  вся  должна
перелиться в какую-то еще большую радость... Так я вся полна...
   Иван  Ильич  покивал   головой.   Они   вышли   на   поляну,   покрытую
цыплячье-зеленой травкой и желтыми, треплющимися от ветра лютиками.  Ветер
подхватил Дашино платье. Она на ходу озабоченно несколько раз  нагибалась,
чтобы одергивать юбку, и повторяла!
   - Наказанье что за ветер!
   В конце поляны тянулась высокая дворцовая решетка  с  потускневшими  от
времени золочеными копьями. Даше в  туфельку  попал  камешек.  Иван  Ильич
присел, снял туфлю с Дашиной теплой ноги в белом чулке  и  поцеловал  ногу
около пальцев. Даша надела туфлю, потопала ногой и сказала:
   - Хочу, чтобы от тебя был ребенок, вот что...



        43

   Екатерина  Дмитриевна  поселилась  неподалеку  от  Даши,  в  деревянном
домике, у двух старушек. Одна из них,  Клавдия  Ивановна,  была  в  давние
времена певицей, другая, Софочка, ее  компаньонкой.  Клавдия  Ивановна,  с
утра  подрисовав  себе  брови  и  надев  парик  воронова  крыла,  садилась
раскладывать пасьянс.  Софочка  вела  хозяйство  и  разговаривала  мужским
голосом. В доме  было  чистенько,  тесновато,  по-старинному  -  множество
скатерочек, ширмочек, пожелтевших  портретов  из  невозвратной  молодости.
Утром в комнатах пахло хорошим кофе, когда начинали готовить обед, Клавдия
Ивановна страдала от запаха съестного и нюхала  соль,  а  Софочка  кричала
мужским голосом из кухни: "Куда же я  вонищу  дену,  не  на  одеколоне  же
картошку жарить". По вечерам зажигали керосиновые лампы с матовыми шарами.
Старушки заботливо относились к Кате.
   Она жила тихо в этом старозаветном уюте,  уцелевшем  от  бурь  времени.
Вставала она рано, сама прибирала комнату  и  садилась  к  окну  -  чинить
белье, штопать чулки или переделывать из  своих  старых  нарядных  платьев
что-нибудь попроще. После завтрака обычно Катя шла  на  острова,  брала  с
собой книгу или вышиванье и, дойдя до любимого места, садилась  на  скамью
близ маленького озера и глядела на детей, играющих на горке песка, читала,
вышивала, думала. К  шести  часам  она  возвращалась  обедать  к  Даше.  В
одиннадцать Даша и Телегин провожали ее  домой:  сестры  шли  впереди  под
руку, а Иван Ильич, в сдвинутой на  затылок  фуражке  и  посвистывая,  шел
сзади, "прикрывая тыл", потому что по вечерам теперь ходить по улицам было
небезопасно.
   Каждый день Катя писала Вадиму Петровичу Рощину, бывшему все это  время
в командировке, на фронте. Внимательно и честно она рассказывала в письмах
все, что делала  за  день  и  что  думала;  об  этом  просил  ее  Рощин  и
подтверждал  в  ответных  письмах:  "Когда  вы   мне   пишете,   Екатерина
Дмитриевна, что сегодня переходили Елагин мост, начал накрапывать дождь, у
вас не было зонта и вы пережидали дождь под деревьями, - мне  это  дорого.
Мне дороги все мелочи вашей жизни, мне кажется даже, что я  бы  теперь  не
смог без них жить".
   Катя понимала, что Рощин преувеличивает и прожить бы, конечно, смог без
ее мелочей, но подумать - остаться хотя бы на один день снова одной, самой
с собой, было так страшно, что Катя старалась не  раздумывать,  а  верить,
будто вся ее жизнь нужна и дорога Вадиму Петровичу. Поэтому все,  что  она
теперь ни делала, - получало  особый  смысл.  Потеряла  наперсток,  искала
целый час, а он был на пальце: Вадим Петрович, наверно, уж  посмеется,  до
чего она стала рассеянная. К самой себе  Катя  теперь  относилась,  как  к
чему-то не совсем своему. Однажды, работая у окна и думая,  она  заметила,
что дрожат пальцы; она подняла голову и, протыкая иголкой юбку на  колене,
долго глядела перед собой, наконец взгляд ее различил  напротив,  где  был
зеркальный шкаф, худенькое лицо с большими печальными глазами, с волосами,
причесанными просто, - назад,  узлом...  Катя  подумала:  "Неужели  -  я?"
Опустила глаза и продолжала шить, но сердце  билось,  она  уколола  палец,
поднесла его ко рту и опять взглянула в зеркало, - но теперь уже это  была
она, и похуже той... В тот же вечер она писала Вадиму Петровичу:  "Сегодня
весь день думала о вас. Я по вас соскучилась, милый мой  друг,  -  сижу  у
окна и поджидаю. Что-то со мной происходит давным-давно забытое,  какие-то
девичьи настроения..."
   Даже Даша, рассеянная и поглощенная своими сложными, как ей казалось  -
единственными с сотворения мира, отношениями с Иваном Ильичом, заметила  в
Кате перемену и однажды за вечерним чаем долго доказывала, что Кате всегда
теперь нужно носить гладкие  черные  платья  с  глухим  воротом.  "Я  тебя
уверяю, - говорила она, - ты себя не видишь, Катюша, тебе  на  вид,  ну  -
девятнадцать лет... Иван, правда, она моложе меня?"
   - Да, то есть не совсем, но, пожалуй...
   - Ах, ты ничего не понимаешь, - говорила Даша, -  у  женщины  молодость
наступает совсем не от лет, совсем  от  других  причин.  Лета  тут  совсем
никакой роли не играют...
   Небольшие деньги, оставшиеся у Кати после  кончины  Николая  Ивановича,
подошли к концу. Телегин посоветовал ей  продать  ее  старую  квартиру  на
Пантелеймоновской, пустовавшую с марта месяца. Катя согласилась и вместе с
Дашей поехала на Пантелеймоновскую - отобрать кое-какие вещи,  дорогие  по
воспоминаниям.
   Поднявшись во второй этаж и взглянув на памятную  ей  дубовую  дверь  с
медной  дощечкой  -  "Н.И.Смоковников",  -  Катя  почувствовала,  что  вот
замыкается круг жизни. Старый, знакомый швейцар, который, бывало,  сердито
сопя спросонок и прикрывая горло воротником накинутого пальто, отворял  ей
за полночь парадную и гасил электричество всегда раньше, чем Катя успевала
подняться к себе, - отомкнув сейчас своим ключом дверь,  снял  фуражку  и,
пропуская вперед Катю и Дашу, сказал успокоительно:
   - Не сумневайтесь, Екатерина Дмитриевна, крошки не пропало, день и ночь
за жильцами смотрел. Сынка у них убили на фронте, а то бы и  сейчас  жили,
очень были довольны квартирой...
   В прихожей было темно и пахло нежилым, во всех комнатах спущены  шторы.
Катя вошла в столовую и повернула выключатель, - хрустальная  люстра  ярко
вспыхнула над покрытым серым сукном столом, посередине которого все так же
стояла фарфоровая корзина для  цветов  с  давно  засохшей  веткой  мимозы.
Равнодушные свидетели отшумевшей здесь веселой жизни - стулья  с  высокими
спинками и  кожаными  сиденьями  -  стояли  вдоль  стен.  Одна  створка  в
огромном,  как  орган,   резном   буфете   была   приотворена,   виднелись
перевернутые бокалы. Овальное  венецианское  зеркало  подернуто  пылью,  и
наверху его все так же спал золотой мальчик,  протянув  ручку  на  золотой
завиток...
   Катя стояла неподвижно у двери.
   - Даша, - тихо проговорила она, - ты помнишь, Даша!.. Подумай, и никого
больше нет...
   Потом она прошла в гостиную, зажгла большую люстру, оглянулась и пожала
плечами. Кубические и футуристические картины, казавшиеся когда-то  такими
дерзкими и жуткими, теперь висели на стенах, жалкие,  потускневшие,  будто
давным-давно брошенные за ненадобностью наряды после карнавала.
   - Катюша, а эту помнишь? - сказала Даша, указывая на  раскоряченную,  с
цветком, в желтом углу, "Современную Венеру". - Тогда  мне  казалось,  что
она-то и причина всех бед.
   Даша засмеялась и стала перебирать  ноты.  Катя  пошла  в  свою  бывшую
спальню. Здесь все было точно таким же, как три  года  тому  назад,  когда
она, одетая по-дорожному, в вуали, вбежала в последний раз в эту  комнату,
чтобы взять с туалета перчатки.
   Сейчас на всем лежала  какая-то  тусклость,  все  было  гораздо  меньше
размером, чем казалось раньше. Катя раскрыла шкаф, полный остатков  кружев
и шелка. тряпочек, чулок, туфелек. Эти вещицы,  когда-то  представлявшиеся
ей нужными, все еще слабо пахли духами. Катя без цели перебирала их,  -  с
каждой вещицей было связано воспоминание навсегда отошедшей жизни...
   Вдруг тишина во всем доме дрогнула и наполнилась звуками музыки, -  это
Даша играла ту самую сонату, которую разучивала, когда три года тому назад
готовилась к экзаменам. Катя захлопнула дверцу шкафа, пошла в  гостиную  и
села около сестры.
   -  Катя,  правда  -  чудесно?  -  сказала  Даша,  полуобернувшись.  Она
проиграла еще несколько  тактов  и  взяла  с  пола  другую  тетрадь.  Катя
сказала:
   - Идем, у меня голова разболелась.
   - А как же вещи?
   - Я ничего не хочу отсюда брать. Вот только рояль перевезу  к  тебе,  а
остальное - пусть...


   Катя пришла к обеду, возбужденная от быстрой ходьбы, веселая,  в  новой
шапочке, в синей вуальке.
   - Едва успела, - сказала она, касаясь теплыми губами Дашиной щеки, -  а
башмаки все-таки промочила. Дай мне переменить. - Стаскивая перчатки,  она
подошла в гостиной к окну. Дождь, примерявшийся уже  несколько  раз  идти,
хлынул сейчас серыми потоками,  закрутился  в  порывах  ветра,  зашумел  в
водосточной трубе. Далеко внизу были видны  бегущие  зонтики.  Потемневший
воздух мигнул перед окнами белым светом, и так треснуло, что Даша ахнула.
   - Ты знаешь, кто будет у вас сегодня вечером? -  спросила  Катя,  морща
губы в улыбку. Даша спросила, - кто? - но  в  прихожей  позвонили,  и  она
побежала отворять. Послышался смех  Ивана  Ильича,  шарканье  его  ног  по
половичку, потом они с Дашей,  громко  разговаривая  и  смеясь,  прошли  в
спальню. Катя стащила перчатки, сняла шляпу, поправила волосы, и  все  это
время лукавая и нежная усмешка морщила ее губы.
   За обедом Иван Ильич, румяный, веселый, с мокрыми волосами, рассказывал
о событиях. На Балтийском заводе, как  и  повсюду  сейчас  на  фабриках  и
заводах, рабочие волнуются. Советы неизменно поддерживают  их  требования.
Частные предприятия начали мало-помалу закрываться, казенные - работают  в
убыток, но теперь война, революция - не до  прибылей.  Сегодня  на  заводе
опять был митинг. Выступали большевики, и все в один голос кричали:  "Надо
кончать  войну,  никаких  уступок   буржуазному   правительству,   никаких
соглашений с предпринимателями, вся власть Советам!" - а  уж  они  наведут
порядок!..
   - Я тоже вылез разговаривать. Куда тут, -  с  трибуны  стащили.  Васька
Рублев подскочил: "Ведь я знаю, говорит, что ты  нам  не  враг,  зачем  же
чепуху несешь, у тебя в голове мусор".  Я  ему:  "Василий,  через  полгода
заводы станут, жрать - нечего". А он мне:  "Товарищ,  к  Новому  году  вся
земля, все заводы отойдут трудящимся, буржуя ни  одного  в  республике  не
оставим даже на разводку. И денег больше не будет. Работай,  живи,  -  все
твое. Пойми ты, - социальная революция!" Так  это  все  к  Новому  году  и
обещал.
   Иван Ильич сдержанно засмеялся,  но  покачал  головой  и  стал  пальцем
собирать крошки на скатерти. Даша вздохнула:
   - Предстоят большие испытания, я чувствую.
   - Да, - сказал Иван Ильич, - война не  кончена,  в  этом  все  дело.  В
сущности - что изменилось с февраля?  Царя  убрали,  да  беспорядка  стало
больше. А кучечка адвокатов и профессоров, несомненно, людей образованных,
уверяют  всю  страну:  "Терпите,  воюйте,  придет  время,  мы  вам   дадим
английскую конституцию и даже много  лучше".  Не  знают  они  России,  эти
профессора.  Плохо  они  русскую  историю  читали.  Русский  народ  -   не
умозрительная  какая-нибудь  штуковина.   Русский   народ   -   страстный,
талантливый, сильный народ. Недаром русский мужик допер в лаптях до Тихого
океана. Немец будет на месте сидеть, сто лет своего добиваться, терпеть. А
этот - нетерпеливый. Этого можно  мечтой  увлечь  вселенную  завоевать.  И
пойдет, - в посконных портках, в  лаптях,  с  топоришком  за  поясом...  А
профессора желают одеть взбушевавшийся  океан  народный  в  благоприличную
конституцию. Да, видимо, придется увидеть нам очень серьезные события.
   Даша, стоя у стола,  наливала  в  чашечку  кофе.  Вдруг  она  поставила
кофейник и прижалась к Ивану Ильичу - лицом в грудь.
   - Ну, ну, Даша, не волнуйся, - сказал он, гладя ее по волосам. - Ничего
пока еще не случилось ужасного... А мы бывали в переделках и похуже... Вот
я помню, - ты послушай меня, - помню, пришли мы на Гнилую Липу...
   Он стал вспоминать про военные невзгоды.  Катя  оглянулась  на  стенные
часы и вышла из столовой. Даша смотрела на спокойное, крепкое  лицо  мужа,
на серые его  смеющиеся  глаза  и  успокаивалась  понемногу:  с  таким  не
страшно.  Дослушав  историю  про  Гнилую  Липу,  она   пошла   в   спальню
припудриться. Перед туалетным зеркалом  сидела  Катя  и  что-то  делала  с
лицом.
   - Данюша, - сказала она тоненьким голосом, - у  тебя  не  осталось  тех
духов, помнишь - парижских?
   Даша присела на пол  перед  сестрой  и  глядела  на  нее  в  величайшем
удивлении, потом спросила шепотом:
   - Катюша, перышки чистишь?..
   Катя покраснела, кивнула головой.
   - Катюша, что с тобой сегодня?
   - Я хотела сказать, а ты не  дослушала,  -  сегодня  вечером  приезжает
Вадим Петрович и  с  вокзала  заедет  прямо  к  вам...  Ко  мне  неудобно,
поздно...


   В половине десятого раздался звонок. Катя, Даша и  Телегин  выбежали  в
прихожую. Телегин отворил,  вошел  Рощин  в  измятой  шинели  внакидку,  в
глубоко надвинутой фуражке. Его худое,  мрачное,  темное  от  загара  лицо
смягчилось улыбкой, когда  он  увидел  Катю.  Она  растерянно  и  радостно
глядела на него. Когда он, сбросив шинель и фуражку на стул и  здороваясь,
сказал сильным и глуховатым голосом: "Простите, что так поздно врываюсь, -
хотелось  сегодня  же  увидеть  вас,  Екатерина  Дмитриевна,  вас,   Дарья
Дмитриевна", - Катины глаза наполнились светом.
   - Я рада, что вы приехали, Вадим Петрович, - сказала она  и,  когда  он
наклонился к ее руке, поцеловала его в голову дрожащими губами.
   - Напрасно без вещей приехали, - сказал Иван Ильич,  -  все  равно  вас
ночевать оставим...
   - В гостиной на турецком диване, если будет коротко, подставим  кресла,
- сказала Даша.
   Рощин, как сквозь сон, слушал, что ему говорят  эти  ласковые,  изящные
люди. Он вошел сюда, еще весь ощетиненный после бессонных  ночей  в  пути,
лазанья в вагонные окошки за  "довольствием",  непереставаемой  борьбы  за
шесть вершков места в купе и вязнущей в ушах ругани. Ему  еще  было  дико,
что эти три человека, почти немыслимой красоты и чистоты, хорошо пахнущие,
стоящие на зеркальном паркете, обрадованы именно появлением его, Рощина...
Точно сквозь сон, он видел прекрасные глаза Кати, говорившие: рада,  рада,
рада...
   Он одернул пояс, расправил плечи, вздохнул глубоко.
   - Спасибо, - сказал он, - куда прикажете идти?
   Его повели в ванную - мыться, потом в столовую -  кормить.  Он  ел,  не
разбирая, что ему подкладывали, быстро  насытился  и,  отодвинув  тарелку,
закурил. Его суровое,  худое,  бритое  лицо,  испугавшее  Катю,  когда  он
появился в прихожей, теперь смягчилось и казалось еще более  усталым.  Его
большие руки, на  которые  падал  свет  оранжевого  абажура,  дрожали  над
столом, когда он зажигал спичку. Катя, сидя в тени абажура,  всматривалась
в Вадима Петровича и чувствовала, что любит каждый волосок  на  его  руке,
каждую пуговичку на его  темно-коричневом  измятом  френче.  Она  заметила
также, что, разговаривая, он иногда сжимал челюсти и говорил сквозь  зубы.
Его фразы были отрывочны и беспорядочны. Видимо,  он  сам,  чувствуя  это,
старался побороть в себе какое-то давно  длящееся  гневное  возбуждение...
Даша, переглянувшись с сестрой и мужем, спросила Рощина, что, быть  может,
он устал и хотел бы лечь? Он неожиданно вспыхнул, вытянулся на стуле.
   - Право, я не для того приехал, чтобы спать... Нет...  Нет...  -  И  он
вышел на балкон и стал под мелкий ночной дождь. Даша показала  глазами  на
балкон и покачала головой. Рощин проговорил оттуда:
   - Ради бога, простите, Дарья Дмитриевна...  это  все  четыре  бессонных
ночи...
   Он появился, приглаживая волосы на темени, и сел на свое место.
   - Я еду прямо из ставки, -  сказал  он,  -  везу  очень  неутешительные
сообщения военному министру... Когда я увидел  вас,  мне  стало  больно...
Позвольте уж я все скажу: ближе вас, Екатерина Дмитриевна, у меня  ведь  в
мире нет человека. - Катя побледнела. Иван Ильич  стал,  заложив  руки  за
спину, у стены. Даша страшными  глазами  глядела  на  Рощина.  -  Если  не
произойдет чуда, - сказал он, покашляв, - то мы погибли. Армии  больше  не
существует...  Фронт  бежит...  Солдаты  уезжают  на   крышах   вагонов...
Остановить разрушение фронта нет  человеческой  возможности...  Это  отлив
океана... Русский солдат потерял представление, за что он  воюет,  потерял
уважение к войне, потерял уважение ко всему, с чем связана эта война, -  к
государству, к России. Солдаты уверены, что стоит крикнуть: "Мир", - в тот
же самый день войне конец... И не хотим замиряться только мы -  господа...
Понимаете, - солдат плюнул на то  место,  где  его  обманывали  три  года,
бросил винтовку, и заставить его воевать больше нельзя... К  осени,  когда
хлынут  все  десять  миллионов...  Россия  перестанет   существовать   как
суверенное государство...
   Он стиснул челюсти так, что надулись желваки на скулах. Все молчали. Он
продолжал глухим голосом:
   - Я везу план военному министру. Несколько господ  генералов  составили
план спасения фронта... Оригинально... Во всяком случае, союзникам  нельзя
будет упрекнуть наших генералов в отсутствии желания воевать. План  такой:
объявить полную  демобилизацию  в  быстрые  сроки,  то  есть  организовать
бегство  и   тем   спасти   железные   дороги,   артиллерию,   огневые   и
продовольственные запасы. Твердо заявить нашим союзникам, что мы войны  не
прекращаем. В то же время выставить в бассейне Волги заграждение из верных
частей - таковые найдутся; в Заволжье начать формирование совершенно новой
армии, ядро которой должно быть из добровольческих частей; поддерживать  и
формировать одновременно  партизанские  отряды...  Опираясь  на  уральские
заводы, на сибирский уголь и хлеб, начать войну заново...
   - Открыть фронт немцам... Отдать  родину  на  разграбление!  -  крикнул
Телегин.
   - Родины у нас с вами больше нет, - есть место, где была наша родина. -
Рощин стиснул руки,  лежащие  на  скатерти.  -  Великая  Россия  перестала
существовать с той минуты, когда народ бросил оружие... Как вы  не  хотите
понять, что уже началось... Николай-угодник вам теперь поможет? - так  ему
и молиться забыли... Великая Россия теперь - навоз под пашню... Все надо -
заново: войско, государство, душу надо другую втиснуть в нас...
   Он сильно втянул воздух сквозь ноздри, упал головой в руки  на  стол  и
глухо, собачьим, грудным голосом заплакал...


   В этот вечер Катя не пошла ночевать домой, - Даша положила ее с собой в
одну постель: Ивану Ильичу постлали в кабинете; Рощин, после  тяжелой  для
всех сцены, ушел на  балкон,  промок  и,  вернувшись  в  столовую,  просил
простить его; действительно, самое разумное было лечь спать. И он  заснул,
едва успев раздеться. Когда Иван Ильич на цыпочках зашел потушить  у  него
лампу, Рощин спал на спине, положив на грудь руки, ладонь на  ладонь;  это
худое лицо с крепко зажмуренными глазами, с морщинами, резко проступавшими
от синеватого рассвета, было как у человека, преодолевающего боль.
   Катя и Даша, лежа под одним одеялом, долго разговаривали шепотом.  Даша
время от времени прислушивалась. Иван Ильич все еще не мог  угомониться  у
себя в кабинете. Даша сказала: "Вот, все ходит, а в  семь  часов  надо  на
завод..." Она вылезла из-под одеяла и босиком побежала к мужу. Иван Ильич,
в одних панталонах со спущенными помочами, сидел на  постланном  диване  и
читал огромную книгу, держа ее на коленях.
   - Ты еще не спишь?  -  спросил  он,  блестящими  и  невидящими  глазами
взглянул на Дашу. - Сядь... Я нашел...  ты  послушай...  -  Он  перевернул
страницу и вполголоса стал читать:
   - "Триста лет  тому  назад  ветер  вольно  гулял  по  лесам  и  степным
равнинам, по огромному кладбищу, называвшемуся Русской  землей.  Там  были
обгоревшие стены городов, пепел  на  местах  селений,  кресты  и  кости  у
заросших травою дорог, стаи воронов да волчий вой по ночам. Кое-где еще по
лесным тропам пробирались  последние  шайки  шишей,  давно  уже  пропивших
награбленные за десять лет  боярские  шубы,  драгоценные  чаши,  жемчужные
оклады с икон. Теперь все было выграблено, вычищено на Руси.
   Опустошена и безлюдна была Россия. Даже  крымские  татары  не  выбегали
больше на Дикую степь - грабить было нечего. За десять лет  Великой  Смуты
самозванцы, воры и польские наездники прошли саблей и огнем из края в край
всю русскую землю. Был страшный голод, - люди ели конский навоз и солонину
из человеческого мяса. Ходила черная язва. Остатки  народа  разбрелись  на
север к Белому морю, на Урал, в Сибирь.
   В эти тяжкие дни к  обугленным  стенам  Москвы,  начисто  разоренной  и
опустошенной и с великими трудами очищенной  от  польских  захватчиков,  к
огромному этому пепелищу везли  на  санях  по  грязной  мартовской  дороге
испуганного мальчика, выбранного, по совету патриарха, обнищалыми боярами,
бесторжными торговыми гостями и суровыми  северных  и  приволжских  земель
мужиками в цари московские. Новый царь умел только плакать и  молиться.  И
он молился и плакал, в страхе и унынии глядя в окно возка  на  оборванные,
одичавшие толпы  русских  людей,  вышедших  встречать  его  за  московские
заставы. Не было большой веры в нового царя у русских людей. Но жить  было
надо. Начали жить. Призаняли денег у купцов  Строгановых.  Горожане  стали
обстраиваться, мужики - запахивать пустую землю. Стали высылать  конных  и
пеших добрых людей бить воров по дорогам. Жили  бедно,  сурово.  Кланялись
низко и Крыму, и Литве, и шведам.  Берегли  веру.  Знали,  что  есть  одна
только сила: крепкий, расторопный, легкий народ. Надеялись  перетерпеть  и
перетерпели. И снова начали заселяться пустоши, поросшие бурьяном..."
   Иван Ильич захлопнул книгу:
   - Ты видишь... И теперь не пропадем... Великая Россия  пропала!  А  вот
внуки этих самых драных мужиков, которые с кольями ходили выручать Москву,
- разбили  Карла  Двенадцатого  и  Наполеона...  А  внук  этого  мальчика,
которого силой в Москву на санях притащили, Петербург построил...  Великая
Россия пропала!.. Уезд  от  нас  останется,  -  и  оттуда  пойдет  русская
земля...
   Он фыркнул носом и стал глядеть в окно, за которым рассветало серенькое
утро. Даша прислонилась головой ему к плечу, он погладил, поцеловал  ее  в
волосы:
   - Иди спать, трусиха...
   Даша засмеялась, простилась с ним, пошла и обернулась в дверях:
   - Иван, а как его Катя любит...
   - Ну, - прекрасный же человек...


   Вечер был безветренный и жаркий. В воздухе  пахло  бензиновой  гарью  и
гудроном деревянных мостовых. По Невскому среди испарений, табачного  дыма
и пыли  двигались  пестрые,  беспорядочные  толпы  народа.  Ухая,  крякая,
проносились  с   треплющимися   флажками   правительственные   автомобили.
Мальчишеские,  пронзительные  голоса  газетчиков  выкрикивали  потрясающие
новости, которым никто уже не верил. Шныряли  в  толпе  продавцы  папирос,
спичек и краденых вещей.  В  скверах  валялись  на  газоне,  среди  клумб,
солдаты, грызли семечки.
   Катя возвращалась одна с Невского. Рощин условился  с  ней,  что  около
восьми часов будет поджидать ее на набережной. Катя свернула на  Дворцовую
площадь. В черных окнах во втором этаже кроваво-красного  угрюмого  дворца
желтели лампочки.  У  главного  подъезда  стояли  автомобили,  похаживали,
смеялись солдаты  и  шоферы.  Треща,  пролетел  мотоциклет  с  курьером  -
мальчишкой в автомобильной фуражке, в надутой за спиною рубахе. На угловом
балконе дворца, облокотившись, неподвижно стоял какой-то старый человек  с
длинной седой  бородой.  Огибая  дворец,  Катя  обернулась,  -  над  аркой
Генерального штаба все так же взвивались навстречу закату легкие бронзовые
кони. Катя перешла набережную и села  у  воды  на  гранитной  скамье.  Над
лениво текущей Невой висели мосты  голубоватыми  прозрачными  очертаниями.
Ясным золотом блестел, отражался в  реке  шпиль  Петропавловского  собора.
Убогая лодочка двигалась по отблескам воды. За Петербургской стороной,  за
крышами, за дымами, в оранжевое зарево опускался угасающий шар солнца.
   Сложив на коленях руки, Катя тихо глядела на это угасание, ждала смирно
и  терпеливо  Вадима  Петровича.   Он   подошел   незаметно,   сзади,   и,
облокотившись о гранит, глядел сверху  на  Катю.  Она  почувствовала  его,
обернулась, улыбаясь,  встала.  Он  глядел  на  нее  странным,  изумленным
взглядом. Она поднялась по лестнице на набережную, взяла Рощина под  руку.
Они пошли, Катя спросила тихо:
   - Что?
   Рот его исказился, он пожал плечом, не ответил.  Они  перешли  Троицкий
мост, и в  начале  Каменноостровского  Рощин  кивнул  головой  на  большой
особняк, облицованный коричневыми изразцами.  Широкие  окна  зимнего  сада
были ярко освещены. У подъезда стояло несколько мотоциклеток.
   Это был особняк знаменитой балерины, где сейчас находился главный  штаб
большевиков. День и ночь здесь сыпали горохом пишущие машинки. Каждый день
перед особняком собиралась большая толпа рабочих, фронтовиков, матросов, -
на балкон выходил глава партии большевиков и говорил о том, что рабочие  и
крестьяне  должны  с  боем  брать  власть,  немедленно  кончать  войну   и
устанавливать у себя и во всем мире новый, справедливый порядок.
   - Давеча я был здесь в толпе, я слушал, - проговорил Рощин сквозь зубы.
- С этого балкона хлещут огненными  бичами,  и  толпа  слушает...  О,  как
слушает!.. Я не понимаю теперь: кто чужой в этом городе - мы или они?  (Он
кивнул на балкон особняка.) Нас не хотят  больше  слушать...  Мы  бормочем
слова, лишенные смысла... Когда я ехал сюда - я знал, что я  -  русский...
Здесь я - чужой... Не понимаю, не понимаю...
   Они пошли дальше по Каменноостровскому. Их  обогнал  человек  в  рваном
пальто, в соломенной шляпе, - в одной руке он держал ведерко, в  другой  -
пачку афиш...
   - Я понимаю только одно, - глухо сказал Рощин и отвернулся,  чтобы  она
не видела его исказившегося лица, - ослепительная живая точка в этом хаосе
- это ваше сердце, Катя... Нам с вами разлучаться нельзя...
   Катя тихо ответила:
   - Я не смела этого вам сказать... Ну, где  же  нам  расставаться,  друг
милый...
   Они дошли до того места, где человек с ведерком только что  налепил  на
стену белую небольшую афишу,  и  так  как  оба  были  взволнованы,  то  на
мгновение остановились. При свете фонаря можно было  прочесть  на  афишке:
"Всем! Всем! Всем! Революция в опасности!.."
   - Екатерина Дмитриевна, - проговорил Рощин, беря в  руки  ее  худенькую
руку и продолжая медленно идти по затихшему в сумерках широкому проспекту,
в конце которого все еще не могла догореть вечерняя заря, - пройдут  года,
утихнут войны, отшумят революции, и  нетленным  останется  одно  только  -
кроткое, нежное, любимое сердце ваше.
   Сквозь раскрытые окна больших домов доносились веселые  голоса,  споры,
звуки музыки. Сутулый человек с ведерком опять перегнал Катю и  Рощина  и,
наклеивая  афишку,  обернулся.  Из-под  рваной  соломенной  шляпы  на  них
взглянули пристальные, ненавистью горящие глаза.

        1922



   Алексей Николаевич Толстой.
   Хождение по мукам (книга 2)

---------------------------------------------------------------
   Изд. "Художественная литература", М., 1976.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 10 Jul 2000
---------------------------------------------------------------

         * КНИГА ВТОРАЯ * 


                               В трех водах топлено, в трех кровях купано,
                               в трех щелоках варено. Чище мы чистого.


        1

   Все было кончено. По опустевшим улицам притихшего  Петербурга  морозный
ветер гнал бумажный мусор - обрывки военных  приказов,  театральных  афиш,
воззваний к "совести  и  патриотизму"  русского  народа.  Пестрые  лоскуты
бумаги, с присохшим на них клейстером, зловеще  шурша,  ползли  вместе  со
снежными змеями поземки.
   Это было все, что осталось от еще  недавно  шумной  и  пьяной  сутолоки
столицы. Ушли праздные толпы с площадей и  улиц.  Опустел  Зимний  дворец,
пробитый сквозь крышу снарядом с "Авроры". Бежали  в  неизвестность  члены
Временного  правительства,  влиятельные  банкиры.  знаменитые  генералы...
Исчезли с ободранных и грязных улиц блестящие экипажи,  нарядные  женщины,
офицеры, чиновники, общественные деятели со взбудораженными  мыслями.  Все
чаще по ночам стучал молоток, заколачивая досками двери магазинов. Кое-где
на витринах еще виднелись: там - кусочек сыру, там - засохший пирожок.  Но
это лишь увеличивало тоску по исчезнувшей жизни. Испуганный прохожий жался
к стене, косясь на патрули - на кучи решительных людей, идущих  с  красной
звездой на шапке и с винтовкой, дулом вниз, через плечо.
   Северный ветер дышал стужей в темные окна домов, залетал  в  опустевшие
подъезды, выдувая призраки минувшей роскоши. Страшен был Петербург в конце
семнадцатого года.
   Страшно, непонятно, непостигаемо. Все  кончилось.  Все  было  отменено.
Улицу, выметенную  поземкой,  перебегал  человек  в  изодранной  шляпе,  с
ведерком и кистью. Он  лепил  новые  и  новые  листочки  декретов,  и  они
ложились белыми заплатками на вековые цоколи домов. Чины, отличия, пенсии,
офицерские погоны, буква ять, бог, собственность и  само  право  жить  как
хочется - отменялось. Отменено! Из-под шляпы свирепо поглядывал  наклейщик
афиш туда, где за  зеркальными  окнами  еще  бродили  по  холодным  покоям
обитатели в валенках, в шубах, - заламывая пальцы, повторяли:
   - Что же это? Что будет? Гибель России, конец всему... Смерть!..
   Подходя  к  окнам,  видели:  наискосок,  у  особняка,  где   жило   его
высокопревосходительство и где, бывало, городовой вытягивался,  косясь  на
серый фасад, - стоит длинная фура, и какие-то вооруженные люди выносят  из
настежь  распахнутых  дверей  мебель,  ковры,  картины.  Над  подъездом  -
кумачовый флажок,  и  тут  же  топчется  его  высокопревосходительство,  с
бакенбардами, как у Скобелева, в легком  пальтишке,  и  седая  голова  его
трясется.  Выселяют!  Куда  в  такую  стужу?  А  куда  хочешь...   Это   -
высокопревосходительство-то,    нерушимую    косточку     государственного
механизма!
   Настает ночь. Черно - ни  фонаря,  ни  света  из  окон.  Угля  нет,  а,
говорят, Смольный  залит  светом,  и  в  фабричных  районах  -  свет.  Над
истерзанным, простреленным городом  воет  вьюга,  насвистывает  в  дырявых
крышах: "Быть нам пу-у-усту". И бухают выстрелы  во  тьме.  Кто  стреляет,
зачем, в кого? Не там ли, где мерцает зарево, окрашивает  снежные  облака?
Это  горят  винные  склады...  В  подвалах,  в  вине  из  разбитых  бочек,
захлебнулись люди... Черт с ними, пусть горят заживо!
   О, русские люди, русские люди!
   Русские люди, эшелон за эшелоном, валили миллионными толпами  с  фронта
домой, в деревни, в степи, в болота, в  леса...  К  земле,  к  бабам...  В
вагонах с выбитыми окнами стояли вплотную, густо, не шевелясь, так  что  и
покойника нельзя было вытащить из тесноты, выкинуть  в  окошко.  Ехали  на
буферах, на крышах. Замерзали, гибли под колесами, проламывали  головы  на
габаритах мостов. В сундучках, в узлах везли  добро,  что  попадалось  под
руку, - все пригодится в хозяйстве:  и  пулемет,  и  замок  от  орудия,  и
барахло, взятое с мертвеца, и ручные гранаты, винтовки, граммофон и  кожа,
срезанная с вагонной койки. Не везли только денег - этот хлам  не  годился
даже вертеть козьи ножки.
   Медленно ползли  эшелоны  по  российским  равнинам.  Останавливались  в
изнеможении у станции с  выбитыми  окнами,  сорванными  дверями.  Матерным
ревом встречали эшелоны каждый вокзал. С крыш  соскакивали  серые  шинели,
щелкая затворами винтовок, кидались искать начальника станции,  чтобы  тут
же прикончить прихвостня мировой буржуазии. "Давай  паровоз!..  Жить  тебе
надоело,  такой-сякой,  матерний  сын?  Отправляй  эшелон!.."   Бежали   к
выдохшемуся паровозу, с которого и машинист  и  кочегар  удрали  в  степь.
"Угля, дров! Ломай заборы, руби двери, окна!"
   Три года тому назад много не спрашивали - с кем воевать и за что. Будто
небо раскололось, земля затряслась: мобилизация, война! Народ понял: время
страшным делам надвинулось. Кончилось старое житье.  В  руке  -  винтовка.
Будь что будет, а к старому не вернемся. За столетия накипели обиды.
   За три года узнали, что  такое  война.  Впереди  пулемет  и  за  спиной
пулемет, - лежи в дерьме, во  вшах,  покуда  жив.  Потом  -  содрогнулись,
помутилось в головах - революция... Опомнились, - а мы-то  что  же?  Опять
нас обманывают? Послушали агитаторов: значит, раньше мы были  дураками,  а
теперь надо быть умными... Повоевали,  -  повертывай  домой  на  расправу.
Теперь знаем, в чье пузо - штык. Теперь -  ни  царя,  ни  бога.  Одни  мы.
Домой, землю делить!
   Как плугом прошлись фронтовые эшелоны по российским равнинам,  оставляя
позади развороченные вокзалы, разбитые железнодорожные составы, ободранные
города. По селам и хуторам  заскрипело,  залязгало,  -  это  напильничками
отпиливали обрезы. Русские люди серьезно садились на землю.  А  по  избам,
как в старые-старые времена, светилась лучина, и бабы натягивали основы на
прабабкины ткацкие станки. Время, казалось, покатилось  назад,  в  отжитые
века. Это было в зиму, когда начиналась вторая революция. Октябрьская...
   Голодный, расхищаемый деревнями, насквозь прохваченный полярным  ветром
Петербург,  окруженный  неприятельским  фронтом,  сотрясаемый  заговорами,
город без угля и хлеба, с погасшими трубами заводов, город, как обнаженный
мозг человеческий, -  излучал  в  это  время  радиоволнами  Царскосельской
станции бешеные взрывы идей.


   - Товарищи, - застужая глотку, кричал с гранитного цоколя худой малый в
финской шапочке задом наперед, - товарищи дезертиры, вы повернулись спиной
к гадам-имперьялистам... Мы, питерские рабочие,  говорим  вам:  правильно,
товарищи...  Мы  не  хотим  быть  наемниками  кровавой  буржуазии.   Долой
имперьялистическую войну!
   - Лой... лой... лой... - лениво прокатилось по кучке бородатых  солдат.
Не снимая с плеч винтовок и узлов с добром, они  устало  и  тяжело  стояли
перед памятником императору Александру III. Заносило снегом черную громаду
царя и - под мордой его куцей лошади - оратора в распахнутом пальтишке.
   -  Товарищи...  Но  мы  не  должны  бросать   винтовку!   Революция   в
опасности... С четырех концов света  поднимается  на  нас  враг...  В  его
хищных руках - горы золота и  страшное  истребительное  оружие...  Он  уже
дрожит от радости, видя нас захлебнувшимися в крови... Но мы не дрогнем...
Наше оружие - пламенная вера в мировую социальную революцию... Она  будет,
она близко...
   Конец фразы отнес ветер. Здесь же, у памятника,  остановился  по  малой
надобности широкоплечий человек с поднятым  воротником.  Казалось,  он  не
замечал ни памятника, ни оратора, ни солдат с узлами.  Но  вдруг  какая-то
фраза привлекла его внимание, даже не фраза, а исступленная вера, с  какой
она была выкрикнута из-под бронзовой лошадиной морды:
   - ...Да ведь поймите же вы... через полгода  навсегда  уничтожим  самое
проклятое зло - деньги... Ни голода, ни нужды, ни  унижения...  Бери,  что
тебе нужно, из общественной кладовой... Товарищи, а из золота мы  построим
общественные нужники...
   Но тут снежный ветер залетел глубоко в глотку оратору. Сгибаясь со злой
досадой, он закашлялся - и не мог остановиться: разрывало легкие.  Солдаты
постояли, качнули высокими шапками и пошли, - кто на  вокзалы,  кто  через
город за реку.  Оратор,  полез  с  цоколя,  скользя  ногтями  по  мерзлому
граниту. Человек с поднятым воротником окликнул его негромко:
   - Рублев, здорово.
   Василий Рублев, все еще кашляя, застегивал пальтишко. Не подавая  руки,
глядел недобро на Ивана Ильича Телегина.
   - Ну? Что надо?
   - Да рад, что встретил...
   - Эти черти, дуболомы, - сказал Рублев, глядя на неясные за  снегопадом
очертания вокзала, где стояли кучками у  сваленного  барахла  все  те  же,
заеденные вшами, бородатые фронтовики,  -  разве  их  прошибешь?  Бегут  с
фронта, как тараканы. Недоумки... Тут нужно - террор...
   Застуженная рука его схватила снежный ветер... И кулак  вбил  что-то  в
этот ветер. Рука повисла, Рублев студено передернулся...
   - Рублев, голубчик, вы меня знаете хорошо (Телегин отогнул  воротник  и
нагнулся к землистому лицу Рублева)... Объясните мне, ради бога... Ведь мы
в петлю лезем...  Немцы,  захотят,  через  неделю  будут  в  Петрограде...
Понимаете, - я никогда не интересовался политикой...
   - Это как так, - не интересовался? - Рублев весь взъерошился,  угловато
повернулся к  нему.  -  А  чем  же  ты  интересовался?  Теперь  -  кто  не
интересуется - знаешь кто? - Он бешено взглянул в глаза  Ивану  Ильичу.  -
Нейтральный... враг народа...
   - Вот именно, и хочу с тобой поговорить... А ты говори по-человечески.
   Иван Ильич тоже взъерошился от злости.  Рублев  глубоко  втянул  воздух
сквозь ноздри.
   -  Чудак  ты,  товарищ  Телегин...  Ну,  некогда   же   мне   с   тобой
разговаривать, - можешь ты это понять?..
   - Слушай, Рублев, я сейчас вот в каком состоянии... Ты слышал: Корнилов
Дон поднимает?
   - Слыхали.
   - Либо я на Дон уйду... Либо с вами...
   - Это как же так: либо?
   - А вот так - во что поверю... Ты за революцию, я за Россию... А может,
и я - за революцию. Я, знаешь, боевой офицер...
   Гнев погас в  темных  глазах  Рублева,  в  них  была  только  бессонная
усталость.
   - Ладно, - сказал он, - приходи завтра  в  Смольный,  спросишь  меня...
Россия... - Он покачал головой, усмехаясь. - До того остервенеешь  на  эту
твою Россию... Кровью глаза зальет... А между прочим, за нее помрем все...
Ты вот пойди сейчас на Балтийский вокзал. Там тысячи три дезертиров третью
неделю валяются по полу... Промитингуй с ними,  проагитируй  за  Советскую
власть... Скажи: Петрограду хлеб нужен,  нам  бойцы  нужны...  (Глаза  его
снова высохли.) Скажи им: а будете на печке пузо чесать -  пропадете,  как
сукины дети. Пропишут вам революцию по мягкому месту... Продолби им  башку
этим словом!.. И никто сейчас не спасет России,  не  спасет  революции,  -
одна только Советская власть... Понял? Сейчас нет ничего на  свете  важнее
нашей революции...


   По обмерзлой лестнице в темноте, Телегин поднялся к себе на пятый этаж.
Ощупал дверь. Постучал три раза, и  еще  раз.  К  двери  изнутри  подошли.
Помолчав, спросил тихий голос жены:
   - Кто?
   - Я, я, Даша.
   За дверью вздохнули. Загремела цепочка.  Долго  не  поддавался  дверной
крюк. Слышно было, как Даша прошептала: "Ах, боже мой, боже мой".  Наконец
открыла и сейчас же в темноте ушла по коридору и где-то села.
   Телегин тщательно запер двери на все крючки и  задвижки.  Снял  калоши.
Пощупал, - вот черт, спичек нет. Не раздеваясь, в  шапке,  протянул  перед
собой руки, пошел туда же, куда ушла Даша.
   - Вот безобразие, - сказал он, - опять не горит. Даша, ты где?
   После молчания она ответила негромко из кабинета:
   - Горело, потухло.
   Он вошел в кабинет; это была самая теплая комната во всей квартире,  но
сегодня и здесь было прохладно. Вгляделся, -  ничего  не  разобрать,  даже
дыхания Дашиного не было слышно. Очень хотелось  есть,  особенно  хотелось
чаю. Но он чувствовал: Даша ничего не приготовила.
   Отогнув воротник пальто, Иван Ильич сел в  кресло  у  дивана,  лицом  к
окошку. Там, в снежной тьме,  бродил  какой-то  неясный  свет.  Не  то  из
Кронштадта, не то ближе откуда-то, - щупали прожектором небо.
   "Хорошо бы печурку затопить,  -  подумал  Иван  Ильич.  -  Как  бы  так
спросить осторожно, где у Даши спички?"
   Но он не решался. Знать бы точно, что она - плачет, дремлет? Слишком уж
было тихо. Во всем многоэтажном доме -  пустынная  тишина.  Только  где-то
слабо, редко похлопывали выстрелы. Внезапно шесть лампочек в люстре слегка
накалились, красноватый  свет  слабо  озарил  комнату.  Даша  оказалась  у
письменного стола, - сидела, накинув шубку поверх  еще  чего-то,  отставив
одну ногу в валенке. Голова ее лежала на столе, щекой на промокашке.  Лицо
худое, измученное, глаз открыт, - даже глаз не закрыла,  сидела  неудобно,
неестественно, кое-как...
   - Дашенька, нельзя же так все-таки, -  глуховато  сказал  Телегин.  Ему
совершенно нестерпимо стало жаль ее. Он пошел к столу. Но красные  волоски
в лампочках затрепетали и погасли. Только и было света  что  на  несколько
секунд.
   Он остановился за спиной Даши, нагнулся,  сдерживая  дыхание.  Чего  бы
проще, - ну хоть погладить ее молча. Но она, как труп, ничем  не  ответила
на его приближение.
   - Даша, не мучь же так себя...
   Месяц тому назад Даша родила. Ребенок ее, мальчик, умер на третий день.
Роды были раньше срока, - случилось после страшного потрясения. В  сумерки
на Марсовом поле на Дашу  наскочили  двое,  выше  человеческого  роста,  в
развевающихся саванах. Должно быть,  это  были  те  самые  "попрыгунчики",
которые, привязав к ногам  особые  пружины,  пугали  в  те  фантастические
времена весь Петроград. Они заскрежетали, засвистали на Дашу.  Она  упала.
Они сорвали с нее пальто и запрыгали через Лебяжий мост.  Некоторое  время
Даша лежала на земле. Хлестал дождь порывами, дико  шумели  голые  липы  в
Летнем саду. За  Фонтанкой  протяжно  кто-то  кричал:  "Спасите!"  Ребенок
ударял ножкой в животе Даши, просился в этот мир.
   Он требовал, и  Даша  поднялась,  пошла  через  Троицкий  мост.  Ветром
прижимало ее к чугунным перилам, мокрое  платье  липло  между  ногами.  Ни
огня, ни прохожего. Внизу - взволнованная черная Нева. Перейдя мост,  Даша
почувствовала  первую  боль.  Поняла,  что  не  дойдет,  хотелось   только
добраться до дерева, прислониться за ветром. Здесь, на улице Красных Зорь,
ее  остановил  патруль.  Солдат,  придерживая  винтовку,  нагнулся  к   ее
помертвевшему лицу:
   - Раздели. Ах, сволочи! Да, смотри, брюхатая.
   Он и довел Дашу до дому, втащил на  пятый  этаж.  Грохнув  прикладом  в
дверь, закричал на высунувшегося Телегина:
   - Разве это дело - по ночам дамочку одну  пускать,  на  улице  едва  не
родила... Черти, буржуи бестолковые...
   Роды начались в ту же ночь. В квартире появилась  говорливая  акушерка.
Муки окончились через сутки. Мальчик был без дыхания  -  наглотался  воды.
Его хлопали, растирали, дули в рот. Он сморщился и заплакал.  Акушерка  не
унывала, хотя у  ребенка  начался  кашель.  Он  все  плакал  жалобно,  как
котенок, не брал груди. Потом перестал плакать и только кряхтел. А  наутро
третьего дня Даша  потянулась  к  колыбели  и  отдернула  руку  -  ощупала
холодное тельце. Схватила его, развернула, - на высоком черепе его светлые
и редкие волосы стояли дыбом.
   Даша дико закричала. Кинулась с постели к окну: разбить, выкинуться, не
жить... "Предала, предала... Не могу, не могу!" - повторяла  она.  Телегин
едва ее удержал, уложил. Унес трупик. Даша сказала мужу:
   - Покуда спала, к нему пришла смерть. Пойми же - у него волосики  стали
дыбом... Один мучился... Я спала...
   Никакими уговорами нельзя было отогнать от нее видения одинокой  борьбы
мальчика со смертью.
   - Хорошо, Иван, я больше не буду, - отвечала  она  Телегину,  чтобы  не
слышать мужнина рассудительного голоса, не видеть его здорового, румяного,
несмотря на все лишения, "жизнерадостного" лица.
   Телегинского здоровья с излишком хватало на то,  чтобы  с  рассвета  до
поздней ночи летать  в  рваных  калошах  по  городу  в  поисках  подсобной
работишки, продовольствия, дровишек и прочего. По нескольку раз на дню  он
забегал домой, был необычайно хлопотлив и внимателен.
   Но именно эти нежные заботы Даше меньше всего и были нужны сейчас.  Чем
больше  Иван  Ильич  проявлял  жизненной  деятельности,  тем   безнадежнее
отдалялась от него Даша. Весь день сидела одна в холодной комнате. Хорошо,
если находила дремота, - подремлет, проведет рукой по глазам, и как  будто
ничего. Пойдет на кухню, вспоминая, что Иван Ильич просил что-то  сделать.
Но самая пустячная работа валилась из рук. А ноябрьский  дождик  стучал  в
окна. Шумел ветер над Петербургом. В этом холоде  на  кладбище  у  взморья
лежало мертвое тельце сына, не умевшего даже пожаловаться...
   Иван Ильич понимал, что она  больна  душевно.  Погасшего  электричества
было достаточно, чтобы  она  приткнулась  где-нибудь  в  углу,  в  кресле,
закрыла голову шалью и затихла в смертельной тоске. А надо было жить, надо
жить... Он писал о Даше в  Москву,  ее  сестре  Екатерине  Дмитриевне,  но
письма не  доходили.  Катя  не  отвечала,  или  с  ней  приключилось  тоже
что-нибудь недоброе. Трудные были времена.
   Топчась за Дашиной спиной, Иван  Ильич  случайно  наступил  на  коробку
спичек. Сейчас же все понял: когда погасло электричество, Даша боролась  с
темнотой, с тоской, зажигая временами спички. "Ай-ай-ай, - подумал  он,  -
бедняжка, ведь одна целый день".
   Он осторожно поднял коробку, - в ней оставалось еще  несколько  спичек.
Тогда он принес из кухни заготовленные еще с утра  дровишки,  -  это  были
тщательно распиленные части  старого  гардероба.  В  кабинете,  присев  на
корточки, стал разжигать небольшую печку, обложенную кирпичом, с  железной
трубой - коленом через всю комнату. Приятно  запахло  дымком  загоревшейся
лучины. Завыл  ветерок  в  прорезях  печной  дверки.  Круг  зыбкого  света
появился в потолке.
   Эти самодельные печки  получили  впоследствии  широко  распространенное
название "буржуек" или "пчелок". Они честно послужили человечеству во  все
время военного коммунизма. Простые - железные, на четырех ножках, с  одной
конфоркой, или хитроумные, с духовым шкафом, где можно было испечь лепешки
из кофейной  гущи  и  даже  пирог  с  воблой,  или  роскошные,  обложенные
изразцами, содранными с камина, - они  и  грели,  и  варили,  и  пекли,  и
напевали вековечную песню огня под вой метели.
   К их горячим уголькам люди собирались, как в старые  времена  к  очагу,
грели иззябшие руки, поджидая, когда  запляшет  крышка  на  чайнике.  Вели
беседы, к сожалению никем  не  записанные.  Придвинув  поближе  изодранное
кресло,  профессора,  обросшие  бородами,  в  валенках  и  пледах,  писали
удивительные книги. Прозрачные от голода поэты сочиняли стихи  о  любви  и
революции. Кружком сидящие заговорщики, сдвинув головы, шепотом передавали
вести, одна страннее другой, фантастичнее. И много великолепных  старинных
обстановок вылетело через железные трубы дымом в эти годы.
   Иван Ильич очень уважал свою печку, смазывал щели ее глиной, подвешивал
под трубы жестянки, чтобы деготь не капал на пол. Когда вскипел чайник, он
вытащил из кармана пакет и насыпал сахару в стакан,  послаще.  Из  другого
кармана вытащил лимон, чудом попавший  ему  в  руки  сегодня  (выменял  за
варежки у инвалида  на  Невском),  приготовил  сладкий  чай  с  лимоном  и
поставил перед Дашей.
   - Дашенька, тут с лимончиком... А сейчас я спроворю моргалку.
   Так называлось приспособление из железной баночки, где  в  подсолнечном
масле плавал фитилек.  Иван  Ильич  принес  моргалку,  и  комната  кое-как
осветилась.
   Даша уже по-человечески сидела в кресле,  кушала  чай.  Телегин,  очень
довольный, сел поблизости.
   - А знаешь, кого  я  встретил?  Василия  Рублева.  Помнишь,  у  меня  в
мастерской работали отец и сын Рублевы? Страшные мои приятели.  Отец  -  с
хитрейшим глазком, - одна нога в деревне, другая на заводе.  Замечательный
тип! А Василий тогда уже был большевиком, -  умница,  злой,  как  черт.  В
феврале первый вывел наш завод на улицу.  Лазил  по  чердакам,  разыскивал
городовых: говорят, сам  запорол  их  чуть  ли  не  полдюжины...  А  после
Октябрьского переворота стал шишкой. Так вот, мы с ним и поговорили...  Ты
слушаешь меня, Даша?
   - Слушаю, - сказала она.  Поставила  пустой  стакан,  подперлась  худым
кулачком, глядела на  плавающий  огонек  моргалки.  Серые  глаза  ее  были
равнодушны ко  всему  на  свете.  Лицо  вытянутое,  нежная  кожа  казалась
прозрачной,  носик,  такой  прежде   независимый,   даже   легкомысленный,
обострился.
   -  Иван,  -  сказала  она  (должно  быть,  для  того,  чтобы  высказать
признательность за чай с лимоном), - я искала  спички,  нашла  за  книгами
коробку с папиросами. Если тебе нужно...
   - Папиросы! Ведь это еще старые, Дашенька, мои любимые!  -  Иван  Ильич
преувеличенно обрадовался, хотя коробку с папиросами сам спрятал за  книги
про черный день. Он закурил, искоса поглядывая на Дашин  неживой  профиль.
"Увезти ее нужно подальше отсюда, к солнцу".
   - Ну-с, так вот, поговорили с Василием Рублевым, и он мне здорово помог
Даша... Я не верю, чтобы эти большевики так вдруг и исчезли. Тут корень  в
Рублеве, понимаешь?.. Действительно, их никто не выбирал. И власть-то их -
на волоске,  -  только  в  Питере,  в  Москве  да  кое-где  по  губернским
городам... Но тут весь секрет в  качестве  власти...  Эта  власть  связана
кровяной жилой  с  такими,  как  Василий  Рублев...  Их  немного  на  нашу
страну... Но у них вера. Если его львами и тиграми травить или живым жечь,
он и тут с восторгом запоет "Интернационал"...
   Даша продолжала молчать. Он помешал в печке. Сидя  на  корточках  перед
дверцей, сказал:
   - Понимаешь, к чему говорю?.. Нужно  куда-нибудь  качнуться.  Сидеть  и
ждать, покуда все образуется, как-то, знаешь, неудобно... Сидеть у дороги,
просить милостыню - стыдно. Я здоровый человек. Я не саботажник... У меня,
по совести говоря, руки чешутся.
   Даша вздохнула. Веки ее сжались, из-под  ресниц  поползла  слеза.  Иван
Ильич засопел:
   - Разумеется, прежде всего нужно решить вопрос  о  тебе,  Даша...  Тебе
нужно найти силы, встряхнуться... Ведь так, как ты живешь, это угасание.
   Он не удержался, - с раздражением подчеркнул это слово: угасание. Тогда
Даша проговорила жалобным детским голосом:
   - Разве я виновата, что не умерла тогда! А теперь мешаю вам жить...  Вы
лимон приносите... Я же не прошу...
   "Вот, поди, разговаривай!" Иван  Ильич  походил  по  комнате,  постучал
ногтями в запотевшее стекло. Крутился снег, пела вьюга, мчался лютый ветер
с такою силой,  будто  опережая  само  время,  летел  в  грядущие  времена
оповещать о необычайных событиях. "За границу ее отправить? -  думал  Иван
Ильич. - В Самару, к отцу? Как  все  это  сложно...  Но  так  жить  нельзя
дольше..."


   Дашина сестра, Екатерина  Дмитриевна,  увезла  мужа,  Вадима  Петровича
Рощина, в Самару к отцу, где можно было спокойно переждать  до  весны,  не
дрожа за каждый кусок хлеба. К весне, разумеется, большевики  должны  были
кончиться. Доктор Дмитрий Степанович Булавин намечал даже точные  даты,  а
именно: между концом морозов и началом весенней распутицы немцы  развернут
наступление по всему фронту, где  митинговали  остатки  русских  армий,  а
солдатские комитеты  среди  хаоса,  предательства  и  дезертирства  тщетно
пытались найти новые формы революционной дисциплины.
   Дмитрий Степанович постарел за эти  годы,  жил  неважно  и  еще  больше
разговаривал о политике.  Он  чрезвычайно  обрадовался  приезду  дочери  и
сейчас же взял в политическую обработку Рощина. По целым часам сидели  они
в столовой за самоваром (двухведерной измятой машиной, пропустившей  через
нутро свое целое озеро кипятку и от старости наловчившейся, - чуть  только
брось в нее уголек,  -  подолгу  петь  провинциальные  самоварные  песни).
Дмитрий Степанович, одетый крайне неряшливо, обрюзгший  и  потучневший,  с
седыми нечесаными кудрями, курил вонючие папироски,  кашлял,  багровея,  и
говорил, говорил...
   -  Странишка  наша  провалилась   к   чертовой   матери...   Войну   мы
проиграли-с... Не в гнев вам сказано, господин подполковник. Надо  было  в
пятнадцатом году заключать мир-с... И идти к немцам в кабалу и  выучку.  И
тогда бы они нас кое-чему научили, тогда бы мы еще могли стать  людьми.  А
теперь конечно-с... Медицина, как говорится,  в  сем  случае  бессильна...
Оставьте, пожалуйста!.. Чем мы будем  обороняться,  -  вилами-тройчатками?
Этим же летом немцы займут всю южную и среднюю  полосу  России,  японцы  -
Сибирь, мужепесов наших со знаменитыми  тройчатками  загонят  в  тундры  к
Полярному кругу, и начнется порядок, и культура, и уважительное  отношение
к личности... И будет у нас Русланд... чему я весьма доволен-с...
   Дмитрий Степанович был старым либералом  и  теперь  с  горькой  иронией
издевался над прошлым "святым". Даже на  всем  доме  его  лежал  отпечаток
этого самооплевывания. Комнаты с пыльными окнами не  прибирались,  портрет
Менделеева в кабинете густо затянуло паутиной, растения в кадках  высохли,
книги, ковры, картины так и лежали в ящиках под диванами с тех пор, как  в
последний раз, летом четырнадцатого года, здесь была Даша.
   Когда в Самаре власть перешла к совдепу и большинство врачей отказалось
работать  с  "собачьими  и  рачьими  депутатами",  -  Дмитрию  Степановичу
предложили пост заведующего всеми городскими больницами. Так  как  по  его
расчетам выходило, что все равно к весне в Самаре будут немцы,  он  принял
назначение. С медикаментами обстояло плохо, и Дмитрий Степанович пользовал
одними клистирами. "Все дело в кишке, - говорил он ассистентам,  глядя  на
них с ироническим превосходством через треснувшее пенсне. - За время войны
население  не  чистило  желудка.   Покопайтесь   в   первопричинах   нашей
благословенной  анархии  -  и  упретесь  в  засоренный  желудок.   Так-то,
господа... Безусловный и поголовный клистир..."
   На Рощина разговоры за чайным столом производили тягостное впечатление.
Он еще не оправился от контузии, полученной  первого  ноября  в  Москве  в
уличном бою.  Тогда  он  командовал  ротой  юнкеров,  защищая  подступы  к
Никитским воротам. Со стороны Страстной  площади  наседал  с  большевиками
Саблин. Рощин знал его по Москве еще гимназистиком, ангельски  хорошеньким
мальчиком с голубыми глазами и застенчивым румянцем. Было дико сопоставить
юношу  из  интеллигентной  старомосковской  семьи  и  этого  остервенелого
большевика или левого эсера, - черт их там разберет, - в длинной шинели, с
винтовкой,  перебегающего  за  липами  того  самого,  воспетого  Пушкиным,
Тверского бульвара, где совсем еще так недавно добропорядочный гимназистик
прогуливался с грамматикой под мышкой.  "Предать  Россию,  армию,  открыть
дорогу немцам, выпустить на волю дикого зверя, - вот, значит,  за  что  вы
деретесь, господин Саблин!..  Нижним  чинам,  этой  сопатой  сволочи,  еще
простить можно, но вам..." Рощин сам лег за пулеметом (в окопчике, на углу
Малой Никитской, у молочной лавки Чичкина), и когда опять выскочила  из-за
дерева тонкая фигура в длинной шинели, полил  ее  свинцом.  Саблин  уронил
винтовку и сел, схватившись за ляжку около паха. Почти в ту  же  минуту  с
Рощина сорвало осколком фуражку. Он выбыл из строя.
   В седьмую ночь боя на Москву опустился  густой  желтый  туман.  Затихло
бульканье  выстрелов.  Еще  дрались  кое-где  отдельные  несвязные   кучки
юнкеров, студентов, чиновников. Но Комитет общественной  безопасности,  во
главе с земским доктором  Рудневым,  перестал  существовать.  Москва  была
занята войсками ревкома. На другой же день на  улицах  можно  было  видеть
молодых людей в штатском, в руке  -  узелок,  в  глазах  -  недоброе.  Они
пробирались к вокзалам - Курскому и Брянскому... И хотя  на  ногах  у  них
были военные обмотки или кавалерийские сапоги, - никто их не задерживал.
   Если бы не контузия, ушел  бы  и  Рощин.  Но  у  него  случился  легкий
паралич, затем слепота (временная); затем какая-то чертовщина  с  сердцем.
Он  все  ждал  -  вот-вот  подойдут  войска  из  ставки  и   начнут   бить
шестидюймовыми с  Воробьевых  гор  по  Кремлю.  Но  революция  только  еще
начинала углубляться в народные толщи. Катя уговорила мужа уехать,  забыть
на время о большевиках, о немцах. А там будет видно.
   Вадим Петрович подчинился. Сидел в  Самаре,  не  выходя  из  докторской
квартиры. Ел,  спал.  Но  -  забыть!  Разворачивая  каждое  утро  "Вестник
Самарского совета", печатающийся на оберточной бумаге, стискивал  челюсти.
Каждая строчка полосовала, как хлыст.
   "...Всероссийский  съезд  Советов  крестьянских   депутатов   призывает
крестьян, рабочих и солдат  Германии  и  Австро-Венгрии  дать  беспощадный
отпор  империалистическим  требованиям  своих  правительств...   Призывает
солдат, крестьян  и  рабочих  Франции,  Англии  и  Италии  заставить  свои
кровавые правительства немедленно заключить  честный  демократический  мир
всех народов... Долой империалистическую войну!  Да  здравствует  братство
трудящихся всех стран!"
   - Забыть! Катя,  Катя!  Тут  нужно  забыть  себя.  Забыть  тысячелетнее
прошлое. Былое величие... Еще века не прошло, когда Россия диктовала  свою
волю Европе... Что же, - и все  это  смиренно  положить  к  ногам  немцев?
Диктатура  пролетариата!..  Слова-то   какие!   Глупость!   Ох,   глупость
российская... А мужичок? Ох, мужичок! Заплатит он горько за свои дела...
   - Нет, Дмитрий Степанович, - отвечал Рощин на  пространные  рассуждения
доктора за чайным столом, - в  России  еще  найдутся  силы...  Мы  еще  не
выдохлись... Мы не навоз для ваших немцев... Поборемся! Отстоим Россию!  И
накажем... Накажем жестоко... Дайте срок...
   Катя, третья собеседница за самоваром, понимала  из  всех  этих  споров
только одно, что любимый человек, Рощин,  несчастен  и  страдает,  как  на
медленной  пытке.  Коротко  стриженная,  круглая  голова  его  подернулась
серебром. Худое лицо с ввалившимися темными глазами было точно обугленное.
Когда он говорил,  сжимая  тяжелые  руки  на  рваной  клеенке  стола:  "Мы
отомстим! Мы накажем!" - Кате представлялось только,  что  вот  он  пришел
домой, обиженный, обессиленный, замученный, и грозит кому-то:  "Погоди  ты
там, ужо с тобой расправимся..." Кому, на самом деле, мог отомстить  Рощин
- нежный, деликатный, смертельно уставший? Не этим же  оборванным  русским
солдатам,  выпрашивающим  на  студеных  улицах  хлеба  и  папирос?..  Катя
осторожно садилась рядом с мужем и гладила его руку. Ее заливала  нежность
и жалость к нему. Она не могла ощущать зла: ощутив его к кому-нибудь,  она
осудила бы прежде всего себя.
   Она ничего не понимала  в  происходящем!  Революция  представлялась  ей
грозовой ночью,  опустившейся  на  Россию.  Она  боялась  некоторых  слов:
например, совдеп казался ей свирепым словом, ревком -  страшным,  как  рев
быка, просунувшего  кудрявую  морду  сквозь  плетень  в  сад,  где  стояла
маленькая  Катя  (было  такое   происшествие   в   детстве).   Когда   она
разворачивала коричневый газетный лист и читала "Французский империализм с
его  мрачными  захватными  планами  и  хищническими   союзами..."   -   ей
представлялся тихий в  голубоватой  летней  мгле  Париж,  запах  ванили  и
грусти, журчащие ручейки вдоль тротуаров, вспоминала о  незнакомом  старом
человеке, который ходил за Катей повсюду и за день до смерти  заговорил  с
ней на скамейке в саду: "Вы не должны меня бояться, у меня грудная жаба, я
старик. Со мной случилось большое несчастье, - я  вас  полюбил.  О,  какое
милое, какое милое ваше лицо..." "Ну, какие же они империалисты", - думала
Катя.
   Зима кончалась. По городу  ходили  слухи,  один  другого  удивительнее.
Говорили, что англичане и французы тайно мирятся с немцами,  с  тем  чтобы
общими силами двинуться на  Россию.  Рассказывали  о  легендарных  победах
генерала Корнилова, который с горсточкой офицеров разбивает  многотысячные
отряды Красной гвардии, берет станицы, отдает их за ненадобностью и к лету
готовит генеральное наступление на Москву.
   - Ах, Катя, - говорил Рощин, - ведь я сижу в тепле,  а  там  дерутся...
Нельзя, нельзя...
   Четвертого февраля мимо окон докторской квартиры пошли толпы  народа  с
флагами и лозунгами... Падал  крупный  снег,  поднималась  метель,  медные
трубы ревели "Интернационал". Шумно ввалился в столовую доктор в  шапке  и
шубе, засыпанный снегом.
   - Господа, мир с немцами!
   Рощин молча  взглянул  на  ерническое,  широкое,  мокрое,  самодовольно
ухмыляющееся лицо доктора и подошел к  окошку.  Там  за  сплошной  пеленой
бурана шли бесчисленные толпы - в обнимку, кучами, крича и смеясь: шинели,
шинели, полушубки, бабы, мальчишки, - валила серая, коренная Русь.  Откуда
взялось их столько?
   Серебряный затылок Рощина, напряженный и недоумевающий, ушел  в  плечи.
Катя щекой коснулась его плеча. За высоким окном проходила не понятная  ей
жизнь.
   - Смотри, Вадим, - сказала она, - какие радостные лица...  Неужели  это
конец войне? Не верится, - какое счастье...
   Рощин отстранился от нее, сжал за  спиной  руки,  разрез  рта  его  был
жесток.
   - Рано обрадовались...


   В небольшой сводчатой комнате сидело за столом пять человек - в помятых
пиджаках, в солдатских суконных рубахах. Их лица были темны от бессонницы.
На прожженном сукне, покрывавшем  стол,  среди  бумаг,  окурков  и  кусков
хлеба,  стояли  чайные  стаканы  и  телефонные  аппараты.   Иногда   дверь
отворялась в длинный, гудящий  народом  коридор,  входил  широкоплечий,  в
ременном снаряжении, военный, приносил бумаги для подписи.
   Председательствующий, пятый за  столом,  небольшого  роста  человек,  в
сером куцем пиджаке, сидел в кресле, слишком  высоком  по  его  росту,  и,
казалось, дремал. Левая рука его лежала на лбу, прикрывая глаза и нос; был
виден только прямой рот с жесткими усиками и небритая щека  с  двигающимся
мускулом. Только тот, кто близко знал его, мог заметить, что в щель  между
пальцами, устало прикрывшими лицо его,  глядит  острый,  лукавый  глаз  на
докладчика, отмечает игру лиц собеседников.
   Почти непрерывно звонили телефоны. Тот же широкоплечий в ремнях  снимал
трубки, говорил вполголоса, отрывисто: "Совнарком.  Совещание.  Нельзя..."
Время от времени кто-то наваливался на дверь из коридора, крутилась медная
ручка. За окнами бушевал ветер со взморья, бил в стекла крупой и дождем.
   Докладчик кончил. Сидящие - кто опустил голову, кто обхватил ее руками.
Председательствующий передвинул ладонь  выше  на  голый  череп  и  написал
записочку, подчеркнув одно слово  три  раза,  так  что  перо  вонзилось  в
бумагу. Перебросил записочку третьему слева, худощавому, с черными  усами,
со стоячими волосами.
   Третий слева прочел, усмехнулся  в  усы,  написал  на  той  же  записке
ответ...
   Председательствующий не спеша, глядя  на  окно,  где  бушевала  метель,
изорвал записочку в мелкие клочки.
   - Армии нет, продовольствия нет, докладчик прав, мы мечемся в  пустоте,
- проговорил он глуховатым голосом. - Немцы наступают и  будут  наступать.
Докладчик прав...
   - Но это конец? Какой же выход? Капитулировать? Уходить в  подполье?  -
перебили голоса.
   - Какой  выход?  (Он  сощурился.)  Драться.  Драться  жестоко.  Разбить
немцев. А если сейчас не разобьем, -  отступим  в  Москву.  Немцы  возьмут
Москву, - отступив на Урал. Создадим  Урало-Кузнецкую  республику.  Там  -
уголь, железо и боевой пролетариат.  Эвакуируем  туда  питерских  рабочих.
Разлюбезное дело. А придет нужда - будем отступать хоть до Камчатки. Одно,
одно надо помнить: сохранить цвет рабочего класса, не дать его вырезать. И
мы  снова  займем  Москву  и  Питер...  На   Западе   еще   двадцать   раз
переменится... Вешать носы, хвататься за голову -  не  большевистское  это
дело...
   С неожиданной живостью он вскочил с высокого кресла, побежал, - руки  в
карманах, - к дубовым дверям, распахнул половинку. Из коридора, из  густых
испарений и тусклого света придвинулись к нему усатые, худые,  морщинистые
лица,  горящие  глаза  питерских  рабочих...  Он  поднял   большую   руку,
запачканную чернилами:
   - Товарищи, социалистическое отечество в опасности!..



        2

   В начале зимы на узловых станциях южнорусских  дорог  сталкивались  два
человеческих потока. С  севера  в  донские,  кубанские,  терские,  богатые
хлебом места  бежали  от  апокалипсического  ужаса  общественные  деятели,
переодетые военные, коммерсанты, полицейские, помещики из пылающих усадеб,
аферисты,  актеры,  писатели,  чиновники,  подростки,  почуявшие   времена
Фенимора Купера, - словом, еще недавно шумное и  пестрое  население  обеих
столиц.
   Навстречу с юга двигалась сплошной массой закавказская миллионная армия
с оружием, пушками,  снарядами,  вагонами  соли,  сахара,  мануфактуры.  В
скрещениях  получалась  теснота,  где  работали  белогвардейские   шпионы.
Казаки-станичники выезжали к поездам скупать оружие, богатые мужики меняли
хлеб и сало на мануфактуру. Шныряли  бандиты  и  мелкое  жулье.  Пойманных
пришибали тут же на путях.
   Красногвардейские заслоны были мало действительны,  их  прорывали,  как
паутину. Здесь были степи, воля. Здесь еще в седую старину ходили, заломив
шапки.  Все  было  непрочно,   текуче,   неясно.   Сегодня   перекрикивали
иногородние, малоземельные и выбирали совдеп, а назавтра станичные  казаки
разгоняли шашками коммунистов и слали гонца, - с грамотой  в  шапке,  -  в
Новочеркасск к атаману Каледину. Чихали здесь на питерскую власть.
   Но с конца ноября питерская власть начала уже  разговаривать  серьезно.
Создавались первые революционные отряды,  -  это  были  передвигающиеся  в
растерзанных вагонах эшелоны матросов, рабочих, бездомных фронтовиков. Они
плохо подчинялись командованию, бушевали, дрались свирепо, но при малейшей
неудаче  откатывались  и  на  грандиозных  митингах  после  боя  грозились
разорвать командиров.
   По тогда уже задуманному плану Дон и Кубань окружались по трем основным
направлениям: с северо-запада двигался Саблин,  отрезая  Дон  от  Украины,
полукольцом к Ростову и Новочеркасску подходил  Сиверс,  из  Новороссийска
надавливали отряды черноморских матросов. Изнутри готовилось  восстание  в
заводских и угольных районах.
   В  январе  красные  отряды  приблизились   к   Таганрогу,   Ростову   и
Новочеркасску. В донских станицах рознь между казаками и  иногородними  не
достигла еще того напряжения, когда нужно браться за оружие. Дон еще лежал
недвижим. Реденькие войска атамана Каледина под давлением красных без  боя
уходили с фронта.
   Красные нависали смертельной угрозой. В Таганроге  восстали  рабочие  и
выбили из города добровольческий полк  Кутепова.  Красный  отряд  урядника
Подтелкова разбил и  уничтожил  под  Новочеркасском  последний  атаманский
заслон.
   Тогда атаман Каледин обратился к Дону с последним, безнадежным призывом
- послать казаков-добровольцев в единственное стойкое военное  образование
- в Добровольческую армию, формируемую в  Ростове  генералами  Корниловым,
Алексеевым и Деникиным... Но на призыв атамана никто не отозвался.
   Двадцать  девятого  января  Каледин  созвал  в  новочеркасском   дворце
атаманское  правительство.  В  белом  зале  за  полукруглым  столом   сели
четырнадцать окружных  старшин  Войска  Донского,  знаменитые  генералы  и
представители "московского центра по борьбе с  анархией  и  большевизмом".
Большого  роста,  хмурый,  с  висячими  усами  атаман  сказал  с   мрачным
спокойствием:
   - Господа, должен заявить вам,  что  положение  наше  безнадежно.  Силы
большевиков с каждым днем увеличиваются. Корнилов отзывает все свои  части
с нашего фронта. Решение его непреклонно. На мой призыв о  защите  Донской
области нашлось всего сто сорок семь штыков. Население Дона  и  Кубани  не
только не поддерживает нас - оно нам враждебно. Почему  это?  Как  назвать
этот позорный ужас? Шкурничество погубило нас. Нет больше  чувства  долга,
нет чести. Предлагаю вам, господа, сложить с себя  полномочия  и  передать
власть в другие руки. - Он сел и затем прибавил, ни на кого  не  глядя:  -
Господа, говорите короче, время не ждет...
   Помощник атамана, "донской соловей" Митрофан  Богаевский,  крикнул  ему
злобно:
   - Иными словами - вы предлагаете передать власть большевикам?..
   На это атаман ответил, что пусть войсковое правительство поступает так,
как ему заблагорассудится, и тотчас  покинул  заседание,  -  ушел,  тяжело
ступая, в боковую дверь, к себе. Он взглянул в окно  на  мотающиеся  голые
деревья парка, на безнадежные снежные тучи, позвал жену; она не  ответила.
Тогда он пошел дальше, в спальню, где  пылал  камин.  Он  снял  тужурку  и
шейный крест, в последний раз, словно  не  вполне  еще  уверенный,  близко
взглянул на военную карту, висевшую над  постелью.  Красные  флажки  густо
обступили Дон и кубанские степи. Игла с трехцветным флажком была  воткнута
в черной точке Ростова. И только. Атаман вытянул из заднего кармана  синих
с лампасами штанов плоский теплый браунинг и выстрелил себе в сердце.
   Девятого февраля генерал Корнилов вывел свою маленькую  Добровольческую
армию, состоящую сплошь из офицеров, юнкеров и кадет, - обозы генералов  и
особо важных беженцев из Ростова за Дон, в степи.
   Маленький, с калмыцким лицом, сердитый генерал шел в  авангарде  войск,
пешком, с солдатским мешком за плечами. В одной из телег, в  обозе,  ехал,
прикрытый тигровым одеялом, несчастный, больной бронхитом генерал Деникин.


   За вагоном плыли бурые степи, оголенные от снега. В разбитое  окно  дул
свежий, ветер, пахнущий талой землей. Катя глядела в  окно.  Ее  голову  и
грудь покрывал оренбургский платок, завязанный на спине  узлом.  Рощин,  в
солдатской шинели и рваном  картузе,  протянув  ноги,  дремал.  Поезд  шел
медленно. Вот потянулись голые,  с  прижатыми  ветвями,  высокие  деревья,
густо обсаженные гнездами. Тучи грачей кружились над  ними,  раскачивались
на сучьях. Катя придвинулась ближе к окну. Грачи кричали тревожно, дико  -
по-весеннему, так же, как кричали в далеком детстве, - о вешних  водах,  о
туманах, о первых грозах.
   Катя и Рощин ехали на юг, - куда? В Ростов, в Новочеркасск, в  донецкие
станицы? Туда, где запутывался узел гражданской войны. Рощин спал,  уронив
голову, небритое лицо было обтянуто,  жесткие  морщины  выступали  у  рта,
сложенного брезгливо. И вдруг Кате стало страшно: это было не его лицо,  -
чужое, остроносое... В  окно  ветер  нес  крики  грачей.  Потряхиваясь  на
стрелках, медленно шел вагон. По грязному  шляху,  наискосок  уходящему  в
степь, тянулись воза - лохматые  лошаденки,  телеги,  залепленные  грязью,
бородатые, чужие, страшные люди. Рощин затянул во сне не то  храп,  не  то
стон, хриповатый, мучительный. Тогда Катя дрожащими руками  коснулась  его
лица:
   - Вадим, Вадим...
   Он резко оборвал страшную ноту. Разлепил бессмысленные глаза.
   - Фу, черт, снится мерзость...
   Вагон  остановился.  Теперь  слышались,  кроме  грачиных,  человеческие
голоса. Пробежали в мужичьих сапогах бабы с мешками,  толкаясь,  показывая
белые ляжки, полезли в  товарный  вагон.  В  окно  купе,  прямо  на  Катю,
просунулась в засаленном картузе косматая голова, от самых медвежьих  глаз
заросшая бородой, свалянной в косицы.
   - Случаем пулеметика не продадите?
   На верхней полке крякнули, кто-то сильно  повернулся,  веселым  голосом
ответил:
   - Пушечки имеются, а пулеметики все продали.
   - Пушки нам ни к чему, - сказал мужик, раздвигая большой рот,  так  что
борода пошла в  стороны  веником.  Он  влез  с  локтями  в  окошко,  хитро
оглядывая внутренность купе, - нельзя ли к  чему  прицениться?  С  верхней
койки соскочил рослый солдат,  -  широкое  лицо,  голубые  детские  глаза,
ладный бритый череп. Затянул сильным движением ремень на шинели.
   - Тебе, отец, не воевать, на печку пора, шептунов пускать.
   - Это верно, - сказал мужик, - что на печку. Нет, солдат, нынче на печи
не поспишь. Спать не дадут. Ино кормиться надо.
   - Разбоем?
   - Ну, ты скажешь...
   - А зачем тебе пулемет?
   - Как тебе сказать? - Мужик  закрутил  нос,  корявой  рукой  разворочал
шерсть на лице, и все это затем, чтобы скрыть блеск глаз, - так они у него
лукаво засмеялись. - Сынишка у меня с войны вернулся.  Съезди  да  съезди,
говорит, на станцию, приценись к пулеметику. Пуда за четыре пшенички я  бы
взял. А?
   - Кулачье, - сказал солдат и засмеялся, - черти гладкие!  А  сколько  у
тебя лошадей, папаша?
   - Восемь бог дал. А из вещей каких или оружия, ничего для продажи  нет?
- Он еще раз оглянул сидящих в купе и - вдруг и улыбка  пропала,  и  глаза
погасли - отвернулся, будто это не люди были в купе, а дерьмо, и пошел  по
грязи, по перрону, помахивая кнутиком.
   - Видели его? - сказал солдат, ясно взглянув на Катю. - Восемь лошадей!
А сыновей у него душ двенадцать. Посадит их на коней, и  пошли  гулять  по
степи, - добытчики. А сам - на печку, задницей в зерно. добычу копить.
   Солдат перевел глаза на вощина,  и  вдруг  брови  его  поднялись,  лицо
просияло.
   - Вадим Петрович, вы?
   Рощин быстро оглянулся на Катю, но, - делать нечего. - "Здравствуй",  -
протянул руку; солдат крепко пожал ее, сел рядом. Катя видела, что  Рощину
не по себе.
   - Вот встретились, - сказал он  кисло.  -  Рад  видеть  тебя  в  добром
здравии, Алексей Иванович... А я, как видишь, - маскарад...
   Тогда Катя поняла, что этот солдат  был  Алексей  Красильников,  бывший
вестовой Рощина. О нем Вадим  Петрович  не  раз  рассказывал,  считал  его
великолепным типом умного, даровитого русского мужика. Было  странно,  что
сейчас Рощин так холодно с ним обошелся. Но, видимо, Красильников понял  -
почему. Улыбаясь, закурил. Спросил вполголоса, деловито:
   - Супруга ваша?
   - Да, женился. Будьте знакомы. Катя, это тот самый мой ангел-хранитель,
помнишь - я рассказывал... Повоевали, Алексей Иванович... Ну,  что  же,  -
поздравляем  с  похабным  миром...  Русские  орлы,  хе-хе...  Вот   теперь
пробираюсь  с  женой  на  юг...  Поближе  к  солнышку...  (Это  "солнышко"
прозвучало плохо, Рощин резко поморщился, Красильников и бровью не повел.)
Ничего другого не остается... Благодарное отечество наградило нас - штыком
в брюхо... (Он дернулся, точно по всему телу его обожгла вошь.) Вне закона
- враги народа... Так-то...
   -  Положение  ваше  затруднительное!  -  Красильников  качнул  головой,
прищурясь  на  окошко.  Там  за  сломанным   забором   в   железнодорожном
палисаднике сбивалась толпа. - Положение -  как  в  чужой  стране!  Я  вас
понимаю, Вадим Петрович, а другие не поймут. Вы народу нашего не знаете.
   - То есть как не знаю?
   - А так... И никогда не знали. И вас сроду обманывали.
   - Кто обманывал?
   - Обманывали мы - солдаты, мужики... Отвернетесь,  а  мы  смеемся.  Эх,
Вадим Петрович! Беззаветную отвагу, любовь к царю, отечеству - это господа
выдумали, а мы долбили по солдатской словесности... Я - мужик.  Сейчас  за
братишком моим еду в Ростов, - он  там  раненый  лежит,  офицерской  пулей
пробита  грудь,  -  возьму  его   и   -   назад,   в   деревню...   Может,
крестьянствовать будем, может, воевать... Там увидим... А будем воевать по
своей охоте, - без барабанного боя, жестоко... Нет, не ездите на юг, Вадим
Петрович. Добра там не найдете...
   Рощин,  глядя  на  него  блестящими  глазами,  облизнул   сухие   губы.
Красильников  все  внимательнее  всматривался  в  то,  что  происходило  в
палисаднике. А там нарастал злой гул голосов. Несколько человек полезло на
деревья - смотреть.
   - Я говорю - с народом все  равно  не  справитесь.  Вы  все  равно  как
иностранцы,  буржуи.  Это  слово  сейчас  опасное,  все  равно  сказать  -
конокрады. На что генерал Корнилов вояка, - лично мне  Георгиевский  крест
приколол. А что же, - думал поднять станицы за Учредительное  собрание,  и
получился - пшик: слова не те, а уж он народ знает  как  будто...  И  слух
такой, что мечется сейчас в кубанских степях, как собака в волчьей стае...
А мужики говорят: "Буржуи бесятся, что им воли в Москве не дано..."  И  уж
винтовочки, будьте надежны, на всякий случай  вычистили  и  смазали.  Нет,
Вадим Петрович, вернитесь с  супругой  в  столицу...  Там  вам  безопаснее
будет, чем с мужичьем... Смотрите, что  делают...  (Он  внезапно  возвысил
голос, нахмурился.) Убьют сейчас его...
   В палисаднике, видимо, дело подходило к концу. Двое  коренастых  солдат
крепко, со зверскими лицами, держали  хилого  человека  в  разодранной  на
груди куртке из байкового одеяла. Небритое лицо его с припухшим носом было
смертно бледное, струйка крови текла  с  края  дрожащих  губ.  Блестящими,
побелевшими глазами он следил за молодой разъяренной бабой. Она то рвала с
головы своей теплый платок, то приседала,  тормоша  юбки,  то  кидалась  к
бледному человеку, схватывала его за взъерошенные дыбом волосы, кричала  с
каким-то даже упоением:
   - Украл, вытащил из-под подола, охальник! Отдай деньги! - Она  схватила
его за щеки, замерла.
   Бледный человек неожиданно вывернулся  из  ее  пальцев,  но  коренастые
насели на него.  Баба  взвизгнула.  Тогда,  расталкивая  народ,  на  месте
происшествия появился давешний мужик с медвежьей головой, плечом отстранил
бабу и коротко, хозяйственно ударил бледного человека в зубы: "И-эх!"  Тот
сразу осел. На ближайшем дереве, перегнувшись, закричал кто-то с  длинными
рукавами: "Бьют!" Толпа сейчас  же  сдвинулась.  Над  телом  нагибались  и
разгибались, взмахивая кулаками.
   Окно вагона поплыло мимо  толпы.  Наконец-то!  У  Кати  в  горле  стоял
клубочек  задавленного  крика.  Рощин  брезгливо  морщился.   Красильников
покачивал головой:
   - Ай, ай, ай,  и  ведь,  наверно,  убили  зря.  Бабы  эти  кого  хочешь
растравят. Не так мужик лют, как они. Что с ними сделалось за  четыре  эти
года - не поверите! Вернулись мы с войны, смотрим  -  другие  бабы  стали.
Теперь ее не погладишь вожжами, - сам сторожись,  гляди  веселей.  Ах,  до
чего бойки стали бабы...


   На первый взгляд  кажется  непонятным,  почему  "организаторы  спасения
России" - главнокомандующие Алексеев  и  Лавр  Корнилов  -  повели  горсть
офицеров и юнкеров - пять тысяч человек - с жалкой артиллерией, почти  без
снарядов и патронов, на юг к  Екатеринодару,  в  самую  гущу  большевизма,
охватившего полукольцом столицу кубанских казаков.
   Строго стратегического плана здесь  усмотреть  нельзя.  Добровольческая
армия была выпихнута из Ростова, который защищать не  могла.  В  кубанские
степи ее гнала буря революции. Но  был  план  политический,  оправдавшийся
двумя месяцами позднее. Богатое казачество неминуемо должно было подняться
против иногородних - то есть всего пришлого  населения,  живущего  арендой
казачьих земель и не владеющего никакими правами и привилегиями. На Кубани
на один миллион четыреста тысяч казачества приходилось иногородних миллион
шестьсот тысяч.
   Иногородние неминуемо должны были стремиться к захвату земли и  власти.
Казачество неминуемо - с оружием  восстать  за  охрану  своих  привилегий.
Иногородними руководили большевики. Казачество вначале не хотело над собой
никакой руки: чего было лучше - сидеть помещиками по станицам! Но когда  в
феврале авантюрист,  родом  казак,  Голубов  с  двадцатью  семью  казаками
ворвался в Новочеркасске на заседание походного штаба атамана Назарова  и,
потрясая наганом, под  щелканье  винтовочных  замков,  закричал:  "Встать,
мерзавцы, советский атаман Голубов пришел принять власть!" -  и  на  самом
деле на следующий день в  роще  за  городом  расстрелял  атамана  Назарова
вместе со штабом (с тем, чтобы самому взять атаманскую булаву), расстрелял
еще около двух тысяч казачьих  офицеров,  кинулся  в  степи,  схватил  там
Митрофана Богаевского, стал возить его по митингам,  агитируя  за  вольный
Дон и за свое атаманство, и, наконец, сам был убит на  митинге  в  станице
Заплавской, - словом, в феврале казачество осталось без головы. А тут  еще
с севера наседала нетерпеливая, голодная, взъерошенная Великороссия.
   Стать головой казачества, сев в Екатеринодаре, мобилизовать  регулярное
казачье войско, отрезать от большевистской России  Кавказ,  грозненскую  и
бакинскую нефть, подтвердить свою верность союзникам, - вот каков  был  на
первое время план командования Добровольческой армии, отправлявшейся в так
названный впоследствии "ледяной поход".
   Матрос Семен Красильников (брат Алексея) лег вместе с другими на пашню,
на гребне  оврага,  невдалеке  от  железнодорожной  насыпи.  Рядом  с  ним
торопливо, как крот, ковырял лопаткой армеец. Закопавшись, высунул  вперед
себя винтовку и обернулся к Семену:
   - Плотней в землю уходи, братишка.
   Семен с трудом  выгребал  из-под  себя  липкие  комья.  Пели  пули  над
головой. Лопата зазвенела о кирпич. Он выругался, поднялся на  коленях,  и
сейчас же горячим толчком ударило его в грудь. Захлебнулся и упал лицом  в
вырытую ямку.
   Это был  один  из  многочисленных  коротких  боев,  преграждавших  путь
Добровольческой армии. Как всегда почти, силы красных  были  значительнее.
Но они могли драться, могли и отступить без большой беды: в  бою,  в  этот
первый период войны, победа  для  них  не  была  обязательна.  Позиция  ли
неудачна или слишком огрызались "кадеты", - ладно, наложим в другой раз, и
пропускали Корнилова.
   Для Добровольческой армии каждый бой был ставкой на смерть  или  жизнь.
Армия должна была победить и продвинуться вместе с обозами и ранеными  еще
на дневной переход. Отступать было некуда. Поэтому в каждый бой корниловцы
вкладывали всю силу отчаяния - и побеждали. Так было и в этот раз.
   В  полуверсте  от  залегших  под  пулеметным  огнем  цепей,  на   стогу
прошлогоднего сена, стоял, расставив ноги, Корнилов. Подняв локти,  глядел
в бинокль. За спиной у него вздрагивал  холщовый  мешок.  Черный  с  серой
опушкой нагольный полушубок расстегнут. Ему  было  жарко.  Из-под  бинокля
упрямо торчал подбородок, покрытый седой щетиной.
   Внизу,  прижавшись  к  стогу,   стоял   поручик   Долинский,   адъютант
командующего, - большеглазый, темнобровый юноша, в  офицерской  шинели,  в
лихо смятой фуражке. Глотая волнение, катающееся по горлу, он глядел снизу
вверх на седой подбородок командующего, точно  в  этой  щетине  -  страшно
человечной, близкой - было сейчас все спасение.
   - Ваше превосходительство, сойдите, умоляю вас, подстрелят, -  повторял
Долинский. Он видел, как разлепились у Корнилова лиловые  губы,  судорогой
оскалился рот. Значит, дело плохо.  Долинский  не  глядел  уже  туда,  где
черными  крошечными  фигурками  поднимались   над   буро-зеленой   степью,
перебегали густые цепи большевиков. Туда  -  сссссык,  сссссык  -  уходили
шрапнели. Но он же знал, - снарядов мало, черт, мало... Бумммм, - серьезно
ухала за  взорванным  мостом  красная  шестидюймовка...  Торопливо  стучал
пулемет. И пчелками пели пули близко где-то над головой командующего.
   - Ваше превосходительство, подстрелят...
   Корнилов опустил бинокль. Коричневое калмыцкое лицо его, с черными, как
у жаворонка, глазами, собралось в морщины. Топчась по сену,  он  обернулся
назад, нагнулся к стоявшим за стогом  спешенным  текинцам  -  его  личному
конвою. Это были худые, кривоногие  люди,  в  огромных,  круглых  бараньих
шапках и в полосатых, цвета семги, черкесках. Не шевелясь,  картинно,  они
держали под уздцы худых лошадей.
   Резким лающим  голосом  Корнилов  отдал  приказание,  показав  рукой  в
сторону оврага. Текинцы, как кошки, вскочили  на  коней,  -  один  крикнул
гортанно, по-своему, - выхватил кривые сабли и  на  рысях,  затем  галопом
пошли в степь, в сторону оврага, где чернела  пашня  и  за  ней  виднелась
полоска железнодорожной насыпи.
   Семен Красильников теперь лежал на боку, - так было легче. Еще час тому
назад сильный и злой, сейчас он слабо, часто стонал,  с  трудом  сплевывая
кровью. Справа и слева от него беспорядочно стреляли товарищи. Они глядели
туда же, куда и он, - на бурый, покатый бугор по  ту  сторону  оврага.  По
нему вниз мчались верхоконные, человек пятьдесят, лавой.  Это  была  атака
конного резерва.
   Сзади подбежал кто-то, упал на колени рядом с Красильниковым и  кричал,
кричал, надсаживаясь, размахивал маузером. Он был в черной кожаной куртке.
Верхоконные ссыпались в овраг. Человек в куртке кричал не по-военному,  но
ужасно напористо:
   - Не сметь отступать, не сметь отступать!
   И вот над этим  краем  оврага  поднялись  огромные  шапки,  -  раздался
протяжный вой, как ветер. Выскочили текинцы. Лежа в полосатых бешметах над
гривами лошадей, они скакали по вязкой пашне, где по  бороздам  еще  лежал
грязный снег. Летели в воздух комья  грязи  с  копыт.  "И-аааа-и-аааа",  -
визжали оскаленные смуглые личики с усами  из-под  папах.  Вот  уже  виден
водяной блеск кривых сабель. Ох, не  выдержат  наши  конной  атаки!  Серые
шинели поднимаются с пашни. Стреляют, пятятся. Комиссар в  кожаной  куртке
заметался - наскочил, ударил одного в спину.
   - Вперед, в штыки!
   Красильников  видит,  -  один  полосатый  бешмет   будто   по-нарочному
покатился с коня, и добрый конь, озираясь испуганно, поскакал  в  сторону.
Рванул по цепи железный лязг, дымными  шарами,  желтым  огнем  разорвалась
очередь шрапнели. И армеец Васька,  балагур,  в  шинели  не  по  росту,  -
сплоховал. Бросил винтовку.  Весь  -  белый,  и  рот  разинул,  глядит  на
подлетающую смерть. Они все ближе,  вырастают  вместе  с  конями.  Один  -
впереди - конь стелется, как собака, опустив  морду.  Текинец  разогнулся,
стоит в стременах разлетаются полы халата.
   - Сволочь! - Красильников тянется за винтовкой. - Эх, пропал  комиссар!
- Текинец рванул коня на кожаную куртку. - Стреляй же, черт!
   Красильников видел  только,  как  полоснула  кривая  сабля  по  кожаной
куртке... И сейчас же вся конная лава обрушилась на цепь.  Дунуло  горячим
лошадиным потом.
   Текинцы проскочили, повернули во  фланг.  А  на  пашню  из  оврага  уже
выбегали,  спотыкаясь,  светло-серые  и  черные  шинели,   барски   блестя
погонами.
   - Уррррра!
   Бой отодвинулся к полотну. Красильников долгое время слышал только, как
стонал  комиссар,  порубленный  саблей.  Все  реже  раздавались  выстрелы.
Замолчали пушки. Красильников закрыл глаза,  -  гудело  в  голове,  ломило
грудь. Ему жалко было себя, не хотелось умирать. Отяжелевшее тело тянуло к
земле. С жалостью вспомнил жену Матрену. Пропадет одна. А ведь  как  ждала
его, писала  в  Таганрог  -  приезжай.  Увидала  бы  сейчас  его  Матрена,
перевязала бы рану, принесла бы пить. Хорошо бы воды с простоквашей...
   Когда Красильников услыхал матерную ругань и голоса, не свои - барские,
он приоткрыл глаз. Шли четверо: один в серой черкеске, двое  в  офицерских
пальто, четвертый в  студенческой  шинели  с  унтер-офицерскими  погонами.
Винтовки - по-охотничьи - под мышкой.
   - Гляди - матрос, сволочь, пырни его, - сказал один.
   - Чего там - сдох... А этот - живой.
   Они остановились, глядя на лежавшего Ваську-балагура. Тот,  кто  был  в
черкеске, вдруг гаркнул бешено:
   - Встань! - ударил его ногой.
   Красильников видел, как поднялся Васька, половина лица залита кровью.
   - Стать руки по швам! - крикнул в черкеске, коротко ударил его в  зубы.
И сейчас же все четверо взяли винтовки наперевес. Плачущим голосом  Васька
закричал:
   - Пожалейте, дяденька.
   Тот, кто был в черкеске, отскочил от  него  и,  резко  выдыхая  воздух,
ударил его штыком в живот. Повернулся и  пошел.  Остальные  нагнулись  над
Васькой, стаскивая сапоги.
   Когда  добровольцы,  пристрелив  пленных  и  запалив,  -  чтобы  вперед
помнили, - станичное управление, ушли дальше к югу,  Семена  Красильникова
подобрали на пашне казаки. Они вернулись  с  женами,  детьми  и  скотом  в
станицу, едва только обозы "кадетов" утонули за  плоским  горизонтом  едва
начинающей зеленеть степи.
   Семен боялся умереть среди чужих людей. Деньги у него были с  собой,  и
он упросил одного человека отвезти его на телеге в Ростов.  Оттуда-написал
брату, что тяжело ранен в грудь  и  боится  умереть  среди  чужих,  и  еще
написал, что хотел бы повидать Матрену. Письмо послал с земляком.
   До восемнадцатого года Семен служил в Черноморском  флоте  матросом  на
эскадренном миноносце "Керчь".
   Флотом командовал адмирал Колчак. Несмотря на ум, образованность и, как
ему казалось, бескорыстную любовь к России, - Колчак ничего не понимал  ни
в том, что происходило, ни в том, что неизбежно должно было случиться.  Он
знал составы и вооружения всех флотов  мира,  мог  безошибочно  угадать  в
морском тумане профиль любого военного судна, был лучшим знатоком  минного
дела и одним из инициаторов поднятия боеспособности русского  флота  после
Цусимы, но если бы кто-нибудь (до семнадцатого года)  заговорил  с  ним  о
политике, он ответил бы, что политикой не интересуется, ничего  в  ней  не
понимает  и  полагает,  что  политикой  занимаются  студенты,   неопрятные
курсистки и евреи.
   Россия представлялась ему дымящими в кильватерной  колонне  дредноутами
(существующими и предполагаемыми) и андреевским флагом, гордо, - на  страх
Германии, - веющим на флагмане. Он любил строгий и чинный (в стиле великой
империи) подъезд военного министерства  со  знакомым  швейцаром  (отечески
каждый раз, - снимая пальто:  "Плохая  погода-с  изволит  быть,  Александр
Васильевич"), - воспитанных, изящных  товарищей  по  службе  и  замкнутый,
дружный  дух  офицерского  собрания.  Император  был  возглавлением   этой
системы, этих традиций.
   Колчак, несомненно, любил и другую Россию, ту, которая выстраивалась на
шканцах корабля, - в бескозырках  с  ленточками,  широколицая,  загорелая,
мускулистая. Она прекрасными голосами  пела  вечернюю  молитву,  когда  на
закате спускался флаг. Она  "беззаветно"  умирала,  когда  ей  приказывали
умереть. Ею можно было гордиться.
   В семнадцатом году Колчак не колеблясь присягнул на верность Временному
правительству и остался командовать Черноморским флотом. С едкой  горечью,
как неизбежное, он перенес падение главы империи, стиснув зубы,  принял  к
сведению матросские комитеты и революционный порядок, все только для того,
чтобы флот и Россия находились в состоянии войны с немцами. Если бы у него
оставалась одна минная лодка, кажется - и тогда он продолжал  бы  воевать.
Он ходил в Севастополе на матросские митинги и, отвечая на задирающие речи
ораторов, приезжих и местных - из рабочих, говорил, что лично ему не нужны
проливы - Дарданеллы и Босфор, - так как у него нет ни земли, ни фабрик  и
вывозить ему из России нечего, но он требует войны, войны,  войны  не  как
наемник буржуазии (гадливая гримаса искажала его  бритое  лицо  с  сильным
подбородком, слабым ртом и глубоко запавшими глазами), -  "но  говорю  это
как русский патриот".
   Матросы смеялись. Ужасно! Верные, готовые еще вчера в огонь и  воду  за
отечество  и  андреевский  флаг,  они  кричали  своему  адмиралу:   "Долой
наемников имперьялизма!" Он произносил эти  слова,  "русский  патриот",  с
силой, с открытым жестом, сам в эту минуту готовый беззаветно  умереть,  а
матросы, - черт их попутал, - слушали адмирала, как врага, пытающегося  их
коварно обмануть.
   На митингах Семен Красильников слышал, что войну  хотят  продолжать  не
"патриоты", а заводчики и крупные помещики,  загребающие  на  ней  большие
капиталы, а народу эта война не нужна. Говорили, что немцы такие же мужики
и рабочие, как и наши,  и  воюют  по  причине  того,  что  обмануты  своей
кровавой  буржуазией  и  меньшевиками.  "Братва"  на  митингах  лютела  от
ненависти... "Тысячу лет обманывали русский народ! Тысячу лет кровь из нас
пили! Помещики, буржуи, - ах гады!" Глаза открылись: вот отчего жили  хуже
скотов... Вот где враг!.. И Семен, хотя и сильно  тосковал  по  брошенному
хозяйству и по молодой жене Матрене, - стискивал кулаки, слушая  ораторов,
пьянел, как и все, вином революции, и забывалась в  этом  хмеле  тоска  по
дому, по жене, красивой Матрене...
   Однажды из Питера приехал видный  агитатор,  Василий  Рублев.  Поставил
вопрос: "Долго ли  вам,  братишки,  ходить  дураками,  зубами  ляскать  на
митингах? Керенский вас давно  уже  капиталистам  продал.  Дадут  вам  еще
небольшое время погавкать, потом контрреволюционеры всем головы пооторвут.
Покуда   не   опоздали,   скидывайте   Колчака,   берите   флот   в   свои
рабоче-крестьянские руки..."
   На другой день с линейного корабля дано  было  радио:  разоружить  весь
командный состав. Несколько офицеров застрелилось, другие  отдали  оружие.
Колчак  на  флагмане  "Георгий  Победоносец"  велел  свистать  наверх  всю
команду. Матросы, посмеиваясь, вышли на шканцы. Адмирал  Колчак  стоял  на
мостике в полной парадной форме.
   - Матросы, -  закричал  он  треснутым,  высоким  голосом,  -  случилась
непоправимая  беда:  враги  народа,  тайные  агенты   немцев,   разоружили
офицеров.  Да  какой  же  последний  дурак  может  серьезно  говорить   об
офицерском контрреволюционном заговоре! Да и  вообще,  должен  сказать,  -
никакой контрреволюции нет и в природе не существует.
   Тут адмирал забегал по мостику, гремя саблей, и стал отводить душу.
   -  Все,  что  произошло,  я  рассматриваю  прежде  всего   как   личное
оскорбление мне, старшему из  офицеров,  и,  конечно,  командовать  больше
флотом не могу и не желаю и сейчас же телеграфирую правительству -  бросаю
флот, ухожу. Довольно!..
   Семен видел, как адмирал схватился за золотую  саблю,  сжал  ее  обеими
руками, стал отстегивать, запутался, рванул, - даже губы у него посинели.
   - Каждый честный офицер должен поступить на моем месте так!..
   Он поднял саблю и бросил ее в море. Но  и  этот  исторический  жест  не
произвел никакого впечатления на матросов.
   С того времени пошли крутые события во флоте, - барометр упал на  бурю.
Матросы, связанные тесною жизнью  на  море,  здоровые,  смелые  и  ловкие,
видавшие океаны и чужие земли, более  развитые,  чем  простые  солдаты,  и
более чувствующие непроходимую черту  между  офицерской  кают-компанией  и
матросским кубриком, - были легко воспламеняемой силой. Ею в первую голову
воспользовалась революция. "Братва" со всей  неизжитой  страстью  пошла  в
самое  пекло  борьбы  и  сама  разжигала  силы  противника,  который,  еще
колеблясь, еще не решаясь, выжидал, подтягивался, накоплялся.
   Семену некогда было теперь и думать о доме, о жене. В октябре кончились
прекрасные слова, заговорила винтовка. Враг был на каждом шагу.  В  каждом
взгляде, испуганном, ненавидящем,  скрытном,  таилась  смерть.  Россия  от
Балтийского моря до Тихого океана, от Белого до Черного  моря  волновалась
мутно и зловеще. Семен перекинул через плечо винтовку  и  пошел  биться  с
"гидрой контрреволюции".


   Рощин и Катя, с узелком  и  чайником,  протискивались  через  толпу  на
вокзале, вместе с  человеческим  потоком  прошли  через  грозящую  штыками
заставу и побрели вверх по главной улице Ростова.
   Еще полтора месяца тому назад здесь гулял, от магазина к магазину, цвет
петербургского общества. Тротуары пестрели от гвардейских фуражек, щелкали
шпоры, слышалась французская речь, изящные дамы прятали  носики  от  сырой
стужи в драгоценные меха. С  непостижимым  легкомыслием  здесь  собирались
только перезимовать, чтобы к белым ночам  вернуться  в  Петербург  в  свои
квартиры и особняки с почтенными швейцарами,  колонными  залами,  коврами,
пылающими каминами. Ах, Петербург! В конце концов должно же все  обойтись.
Изящные дамы решительно ни в чем не были виноваты.
   И вот великий режиссер хлопнул в ладоши: все исчезло, как на вертящейся
сцене.  Декорация   переменилась.   Улицы   Ростова   пустынны.   Магазины
заколочены,  зеркальные  стекла  пробиты  пулями.  Дамы  припрятали  меха,
повязались платочками.  Меньшая  часть  офицерства  бежала  с  Корниловым,
остальные с театральной  быстротой  превратились  в  безобидных  мещан,  в
актеров, куплетистов, учителей танцев и прочее. И февральский ветер  понес
вороха мусора по тротуарам...
   - Да, опоздали, - сказал Рощин. Он шел, опустив голову. Ему казалось  -
тело России разламывается на  тысячи  кусков.  Единый  свод,  прикрывавший
империю, разбит  вдребезги.  Народ  становится  стадом.  История,  великое
прошлое,  исчезает,  как  туманные  завесы  декорации.  Обнажается  голая,
выжженная пустыня - могилы,  могилы...  Конец  России.  Он  чувствовал,  -
внутри его дробится и мучит колючими осколками что-то, что он  сознавал  в
себе незыблемым, - стержень его жизни... Спотыкаясь, он шел на шаг  позади
Кати. "Ростов пал, армия Корнилова, последний бродячий клочок  России,  не
сегодня-завтра будет уничтожена, и тогда - пулю в висок".
   Они шли наугад. Рощин помнил адреса кое-кого из товарищей  по  дивизии.
Но, быть может, они убежали или расстреляны? Тогда - смерть  на  мостовой.
Он поглядел на Катю. Она шла спокойно и  скромно  в  коротенькой  драповой
кофточке, в оренбургском платке. Ее милое лицо, с большими серыми глазами,
простодушно оборачивалось на содранные вывески, на выбитые витрины. Уголки
ее губ чуть ли не улыбались. "Что она, - не понимает  всего  этого  ужаса?
Что это за всепрощение какое-то?"
   На углу стояла кучка безоружных солдат. Один,  рябой,  с  заплывшим  от
кровоподтека глазом, держа серый хлеб под мышкой, не спеша  отрывал  кусок
за куском, медленно жевал.
   - Тут не разберешь - какая власть, чи советская, чи еще какая, - сказал
ему другой, с деревянным сундучком, к которому были  привязаны  поношенные
валенки. Тот, кто ел, ответил:
   - Власть - товарищ Броницкий. Добейся до него, даст эшелон, уедем. А то
век будем гнить в Ростове.
   - Кто он такой? Какой чин?
   - Военный комиссар, что ли...
   Подойдя к солдатам, Рощин спросил, как пройти по такому-то адресу. Один
недоброжелательно ответил:
   - Мы не здешние.
   Другой сказал:
   - Не вовремя, офицер, заехал на Дон.
   Катя сейчас же дернула мужа за рукав, и они перешли на  противоположный
тротуар. Там, на сломанной скамейке под  голым  деревом,  сидел  старик  в
потертой шубе и соломенной шляпе. Положив щетинистый подбородок на  крючок
трости, он вздрагивал. Из закрытых глаз его текли слезы по впалым щекам.
   У Кати затряслось лицо. Тогда Рощин дернул ее за рукав:
   - Идем, идем, всех не пережалеешь...
   Они долго еще бродили по грязному и ободранному городу, покуда не нашли
нужный им номер дома. Войдя  в  ворота,  увидели  короткого,  толстоногого
человека с голым,  как  яйцо,  черепом.  На  нем  была  ватная  солдатская
безрукавка, до последней степени замазанная.  Он  нес  котел,  отворачивая
лицо от вони. Это был однополчанин Рощина, армейский подполковник Тетькин.
Он поставил котел на землю и поцеловался  с  Вадимом  Петровичем,  стукнул
каблуками, пожал Кате руку.
   - Вижу, вижу, и слов не  говорите,  устрою.  Придется  только  в  одной
комнатке. Зато  -  зеркало-трюмо  и  фикус.  Жена  моя,  изволите  видеть,
здешняя... Сначала-то мы тут жили (он  показал  на  кирпичный  двухэтажный
дом), а нынче, по-пролетарски, сюда перебрались (он показал на  деревянный
покосившийся флигелишко). И я гуталин, как видите, варю.  На  бирже  труда
записался - безработным... Если соседки не донесут, как-нибудь перетерпим.
Люди мы русские, не привыкать стать.
   Открыв  большой  рот  с  превосходными  зубами,  он  засмеялся,   потом
проговорил задумчиво: "Да, вот какие дела творятся",  -  и  ладонью  потер
череп, вымазал его гуталином.
   Супруга  его,  такая  же  низенькая  и  коренастая,   певучим   голосом
приветствовала гостей, но по карим глазам было заметно, что она не  совсем
довольна. Катю и  Рощина  устроили  в  низенькой  комнатке  с  ободранными
обоями. Здесь действительно стояло в углу, зеркалом  к  стене,  плохонькое
трюмо, фикус и железная кровать.
   - Зеркальце мы для безопасности  к  стене  лицом  повернули,  знаете  -
ценная вещь, - говорил Тетькин. - Ну, придут  с  обыском  и  сейчас  же  -
стекло вдребезги. Лика своего не переносят. - Он  опять  засмеялся,  потер
череп. - А впрочем, я отчасти понимаю: такая, знаете, идет ломка, а тут  -
зеркало, - конечно, разобьешь...
   Супруга его чистенько накрыла на стол, но вилки  были  ржавые,  тарелки
побитые, видимо - добро припрятали. Рощин и Катя с едким наслаждением  ели
вяленый  рыбец,  белый  хлеб,  яичницу  с  салом.  Тетькин  суетился,  все
подкладывал. Супруга его, сложив полные руки  под  грудью,  жаловалась  на
жизнь:
   - Такое кругом безобразие, притеснение, - прямо - египетские казни.  Я,
знаете, второй месяц не выхожу  со  двора...  Хоть  бы  уж  поскорее  этих
большевиков прогнали... В столице насчет этого как у вас говорят? Скоро их
уничтожат?..
   - Ну, уж ты выпалишь, - смущенно сказал Тетькин. - За такие слова тебя,
знаешь, нынче не пожалеют, Софья Ивановна.
   - И не буду молчать, расстреливайте! - У  Софьи  Ивановны  глаза  стали
круглыми, крепко подхватила руки под грудью. - Будет у нас царь,  будет...
(Мужу, - колыхнув грудью.) Один ты ничего не видишь...
   Тетькин виновато сморщился. Когда супруга с досадой вышла, он заговорил
шепотом:
   - Не обращайте внимания, она душевный человек, превосходнейшая хозяйка,
знаете, "но от событий стала как бы ненормальная... (Он поглядел на Катино
раскрасневшееся от чая лицо, на Рощина, свертывающего папиросу.) Ах, Вадим
Петрович, не просто это все... Нельзя - огулом - тяп да ляп...  Приходится
мне соприкасаться с людьми, много вижу...  Бываю  в  Батайске,  -  на  той
стороне Дона, - там  преимущественно  беднота,  рабочие...  Какие  же  они
разбойники, Вадим Петрович? Нет, - униженное, оскорбленное человечество...
Как они ждали Советскую власть!.. Вы только, ради бога, не подумайте,  что
я большевик какой-нибудь... (Он  умоляюще  приложил  к  груди  коротенькие
волосатые руки, будто ужасно извиняясь.) Высокомерные и неумные  правители
отдали Ростов Советской власти... Посмотрели бы вы, что у нас делалось при
атамане  Каледине...  По  Садовой,  знаете   ли,   блестящими   вереницами
разгуливали  гвардейцы,  распущенные  и  самоуверенные:  "Мы  эту  сволочь
загоним обратно в подвалы..." Вот что они говорили.  А  эта  сволочь  весь
русский народ-с... Он сопротивляется, в подвал идти не хочет. В декабре  я
был в Новочеркасске. Помните - там на главном проспекте стоит  гауптвахта,
- чуть ли еще не атаман Платов соорудил ее при Александре  Благословенном,
- небольшая построечка во вкусе ампир. Закрываю глаза, Вадим Петрович,  и,
как сейчас, вижу ступени этого портика, залитые кровью... Проходил я тогда
мимо - слышу страшный  крик,  такой,  знаете,  бывает  крик,  когда  мучат
человека... Среди белого дня, в  центре  столицы  Дона...  Подхожу.  Около
гауптвахты  -  толпа,  спешенные  казаки.  Молчат,  глядят,  -  у   колонн
происходит экзекуция, на страх населению. Из караулки  выводят,  по  двое,
рабочих, арестованных, за  сочувствие  большевизму.  Вы  понимаете,  -  за
сочувствие.  Сейчас  же  руки  им  прикручивают  к  колоннам,  и   четверо
крепеньких казачков бьют их нагайками по  спине  и  по  заду-с.  Только  -
свист, рубахи, штаны летят клочками, мясо - в клочьях,  и  кровь,  как  из
животных, льет на ступени... Трудно меня  удивить,  а  тогда  удивился,  -
кричали очень страшно... От одной физической боли так не кричат...
   Рощин слушал, опустив глаза. Пальцы его, державшие папироску,  дрожали.
Тетькин ковырял горчичное пятно на скатерти.
   - Так вот, - уж атамана нет в живых,  цвет  казачьей  знати  закопан  в
овраге за городом, -  кровь  на  ступенях  возопила  об  отмщении.  Власть
бедноты... Персонально мне безразлично - гуталин ли  варить  или  еще  что
другое... Вышел живым из мировой  войны  и  ценю  одно  -  дыхание  жизни,
извините за сравнение: в окопах много книг  прочел,  и  сравнения  у  меня
литературные... Так вот...  (Он  оглянулся  на  дверь  и  понизил  голос.)
Примирюсь со всяким строем  жизни,  если  увижу  людей  счастливыми...  Не
большевик, поймите, Вадим Петрович... (Опять руки - к груди.)  Мне  самому
много не нужно: кусок хлеба, щепоть табаку да истинно душевное  общение...
(Он смущенно засмеялся.) Но в том-то и дело, что у нас рабочие ропщут, про
обывателей и  не  говорю...  О  военном  комиссаре,  товарище  Бройницком,
слыхали? Мой совет: увидите - мчится его автомобиль, - прячьтесь. Выскочил
он немедленно после взятия Ростова. Чуть что: "Меня, кричит, высоко  ценит
товарищ Ленин, я  лично  телеграфирую  товарищу  Ленину..."  Окружил  себя
уголовным элементом, - реквизиции, расстрелы. По ночам на улицах раздевают
кого ни попало. Ведет себя как бандит...  Что  же  это  такое?  Куда  идет
реквизированное?.. И, знаете, ревком  с  ним  поделать  ничего  не  может.
Боятся... Не верю я, чтобы он был идейным человеком...  Пролетарской  идее
он больше вреда наделает, чем... (Но тут Тетькин, видя, что далеко  зашел,
отвернулся, сопнул и опять, уже без слов, стал прикладывать руки к груди.)
   - Я вас не понимаю, господин подполковник, - проговорил Рощин  холодно.
- Разные там Бройницкие и  компания  и  есть  Советская  власть  девяносто
шестой пробы... Их не оправдывать, - бороться с ними, не щадя живота...
   - Во имя чего-с? - поспешно спросил Тетькин.
   - Во имя великой России, господин подполковник.
   - А что это такое-с? Простите, я по-дурацки спрошу: великая Россия, - в
чьем,  собственно,  понимании?  Я  бы  хотел   точнее.   В   представлении
петроградского  высшего  света?  Это   одно-с...   Или   в   представлении
стрелкового полка, в котором мы с  вами  служили,  геройски  погибшего  на
проволоках? Или московского торгового  совещания,  -  помните,  в  Большом
театре Рябушинский рыдал о великой России? Это  -  уже  дело  третье.  Или
рабочего,  воспринимающего  великую  Россию  по  праздникам   из   грязной
пивнушки? Или - ста миллионов мужиков, которые...
   - Да, черт вас возьми... (Катя быстро под столом  сжала  Рощину  руку.)
Простите,  подполковник.  До  сих  пор  мне  было  известно,  что  Россией
называлась  территория  в  одну  шестую  часть  земного  шара,  населенная
народом,   прожившим   на   ней    великую    историю...    Может    быть,
по-большевистскому это и не так... Прошу прощения... (Он горько усмехнулся
сквозь трудно подавленное раздражение.)
   - Нет, именно так-с... Горжусь... И лично я вполне удовлетворен,  читая
историю государства Российского. Но сто миллионов  мужиков  книг  этих  не
читали.  И  не  гордятся.  Они  желают  иметь  свою  собственную  историю,
развернутую не в прошлые, а в будущие времена... Сытую историю...  С  этим
ничего не поделаешь. К тому же у них вожди -  пролетариат.  Эти  идут  еще
дальше - дерзают творить, так сказать,  мировую  историю...  С  этим  тоже
ничего не поделаешь... Вы меня вините  в  большевизме,  Вадим  Петрович...
Себя я виню в созерцательности, - тяжелый грех. Но извинение -  в  большой
утомленности от окопной жизни. Со временем надеюсь стать более активным  и
тогда, пожалуй, не возражу на ваше обвинение...
   Словом, Тетькин ощетинился, покрасневший  череп  его  покрылся  каплями
пота. Рощин торопливо, не попадая крючками  в  петли,  застегивал  шинель.
Катя,  вся  сморщившись,  глядела  то  на  мужа,  то  на  Тетькина.  После
тягостного молчания Рощин сказал:
   - Сожалею, что потерял товарища. Покорно благодарю за гостеприимство...
   Не подавая руки, он пошел из комнаты. Тогда Катя, всегда молчаливая,  -
"овечка", - почти крикнула, стиснув руки:
   - Вадим, прошу тебя - подожди... (Он обернулся, подняв  брови.)  Вадим,
ты сейчас не прав... (Щеки у нее вспыхнули.) С таким настроением, с такими
мыслями жить нельзя...
   - Вот как! - угрожающе проговорил Рощин. - Поздравляю...
   - Вадим, ты никогда не спрашивал меня, я не требовала, не вмешивалась в
твои дела... Я тебе верила... Но пойми, Вадим, милый, то, что ты  думаешь,
- неверно. Я давно, давно хотела сказать...  Нужно  делать  что-то  совсем
другое... Не то, зачем ты приехал сюда... Сначала нужно понять... И только
тогда, если ты уверен (опустив руки,  от  ужасного  волнения  она  их  все
заламывала под столом)... если ты так уверен, что можешь взять это на свою
совесть, - тогда иди, убивай...
   - Катя! - зло, как от удара, крикнул Рощин. - Прошу тебя замолчать!
   - Нет!.. Я говорю так потому, что безумно тебя люблю...  Ты  не  должен
быть убийцей, не должен, не должен...
   Тетькин, не смея кинуться ни к ней, ни к нему, повторял шепотом:
   - Друзья мои, друзья мои, давайте поговорим, договоримся...
   Но договориться было уже нельзя. Все накипевшее в Рощине  за  последние
месяцы взорвалось бешеной ненавистью. Он стоял в дверях,  вытянув  шею,  и
глядел на Катю, показывая зубы.
   - Ненавижу, - прошипел. - К черту!.. С вашей  любовью...  Найдите  себе
жида... Большевичка... К черту!..
   Он издал горлом тот же мучительный звук, как тогда в  вагоне.  Вот-вот,
казалось,  он  сорвется,  будет  беда...  (Тетькин  двинулся  даже,  чтобы
загородить Катю.) Но Рощин медленно зажмурился и вышел...


   Семен Красильников,  сидя  на  лазаретной  койке,  хмуро  слушал  брата
Алексея. Гостинцы, присланные Матреной - сало, курятина, пироги, -  лежали
в ногах на койке. Семен на них не глядел. Был  он  худ,  лицо  нездоровое,
небритое, волосы от долгого лежания свалялись, худы  были  ноги  в  желтых
бязевых подштанниках. Он перекатывал из руки в руку  красное  яичко.  Брат
Алексей, загорелый, с золотистой бородкой, сидел на  табуретке,  расставив
ноги в хороших сапогах, говорил приятно, ласково, а с  каждым  его  словом
сердце Семена отчуждалось.
   - Крестьянская линия - само собой, браток,  рабочие  -  само  собой,  -
говорил Алексей. - У нас на руднике "Глубоком" сунулись рабочие в шахту  -
она затоплена, машины не работают, инженеры все разбежались. А жрать надо,
так или нет? Рабочие все до одного ушли в Красную  гвардию.  Их  интересы,
значит, углублять революцию. Так или нет? А наша, крестьянская революция -
всего шесть вершков чернозему. Наше углубление - паши, сей, жни.  Верно  я
говорю? Все пойдем воевать, а  работать  кто  будет?  Бабы?  Им  одним  со
скотиной дай бог справиться. А земля любит уход, холю.  Вот  как,  браток.
Поедем домой, на своих харчах легче поправишься. Мы теперь с  землицей.  А
рук нет. Боронить, сеять, убирать, - разве мы одни с  Матреной  справимся?
Кабанов у нас теперь восемнадцать штук, коровешку  вторую  присмотрел.  На
все нужны руки.
   Алексей потащил из кармана шинели кисет с махоркой. Семен кивком головы
отказался курить: "Грудь еще больно". Алексей,  продолжая  звать  брата  в
деревню, перебрал гостинцы, взял пухлый пирог, потрогал его.
   - Да ты съешь, тут масла одного Матрена фунт загнала...
   - Вот что, Алексей Иванович, - сказал Семен,  -  не  знаю,  что  вам  и
ответить. Съездить домой -  это  даже  с  удовольствием,  покуда  рана  не
зажила. Но крестьянствовать сейчас не останусь, не надейтесь.
   - Так. А спросить можно - почему?
   - Не могу я, Алеша... (Рот Семена свело, он пересилился.) Ну, пойми  ты
- не могу. Раны я  своей  не  могу  забыть...  Не  могу  забыть,  как  они
товарищей истязали... (Он обернулся к окошку с той же судорогой  и  глядел
залютевшими глазами.) Должен ты войти в мое положение... У  меня  одно  на
уме, - гадюк этих... (Он прошептал что-то, затем -  повышенно,  стиснув  в
кулаке красное яичко.) Не успокоюсь... Покуда гады кровь нашу  пьют...  Не
успокоюсь!..
   Алексей  Иванович  покачал  головой.  Поплевав,  загасил  окурок  между
пальцами, оглянулся, - куда? - бросил под койку.
   - Ну что ж, Семен, дело твое, дело святое... Поедем домой поправляться.
Удерживать силой не стану.


   Едва Алексей Красильников вышел из лазарета, - повстречался ему  земляк
Игнат, фронтовик. Остановились, поздоровались. Спросили - как живы?  Игнат
сказал, что работает шофером в исполкоме.
   - Идем в "Солейль", - сказал Игнат, - оттуда ко мне  ночевать.  Сегодня
там бой. Про комиссара Бройницкого слыхал? Ну, не  знаю,  как  он  сегодня
вывернется. Ребята у него такие фартовые, - город воем воет. Вчера днем на
том углу двух мальчишек, школьников, зарубили, и ни за что,  наскочили  на
них с шашками. Я вот тут стоял у столба, так меня - вырвало...
   Разговаривая, дошли до  кинематографа  "Солейль".  Народу  было  много.
Протолкались, стали около оркестра. На небольшой сцене, перед столом,  где
сидел президиум (круглолицая женщина в солдатской шинели, мрачный солдат с
забинтованной грязною марлей головой, сухонький старичок рабочий в очках и
двое молодых в гимнастерках), ходил, мелко ступая, взад и  вперед,  как  в
клетке, очень бледный, сутулый человек  с  копной  черных  волос.  Говоря,
однообразно помахивал слабым  кулачком,  другая  рука  его  сжимала  пачку
газетных вырезок.
   Игнат шепнул Красильникову:
   - Учитель - у нас в Совете...
   - ...Мы не можем молчать... Мы не  должны  молчать...  Разве  у  нас  в
городе Советская  власть,  за  которую  вы  боролись,  товарищи?..  У  нас
произвол...  Деспотизм  хуже  царского...  Врываются  в   дом   к   мирным
обывателям... В сумерки нельзя выйти на улицу, раздевают...  Грабят...  На
улицах убивают детей... Я  говорил  об  этом  в  исполнительном  комитете,
говорил в ревкоме... Они бессильны...  Военный  комиссар  покрывает  своей
неограниченной властью все эти преступления... Товарищи...  (Он  судорожно
ударил  себя  в  грудь  пачкой  вырезок.)   Зачем   они   убивают   детей?
Расстреливайте нас... Зачем вы убиваете детей?..
   Последние слова его  покрылись  взволнованным  гулом  всего  зала.  Все
переглядывались в страхе и возбуждении. Оратор  сел  к  столу  президиума,
закрыл сморщенное лицо газетными листками. Председательствующий, солдат  с
забинтованной головой, оглянулся на кулисы:
   -  Слово   предоставляется   начальнику   Красной   гвардии,   товарищу
Трифонову...
   Весь зал зааплодировал. Хлопали, подняв руки. Несколько женских голосов
из глубины закричало: "Просим,  товарищ  Трифонов".  Чей-то  бас  рявкнул:
"Даешь Трифонова!" Тогда Алексей Красильников заметил  у  самого  оркестра
стоящего спиной к залу и теперь, как пружина,  выпрямившегося  -  лицом  к
орущим, - рослого и стройного  человека  в  щегольской  кожаной  куртке  с
офицерскими, крест-накрест ремнями.  Светло-стальные  выпуклые  глаза  его
насмешливо, холодно скользили по лицам, - и  тотчас  же  руки  опускались,
головы  втягивались  в  плечи,  люди  переставали  аплодировать.   Кто-то,
нагибаясь, быстро пошел к выходу.
   Человек  со  стальными  глазами   презрительно   усмехнулся.   Коротким
движением поправил кобуру. У него было актерское, длинное, чисто  выбритое
лицо. Он  опять  повернулся  к  сцене,  положил  оба  локтя  на  загородку
оркестра. Игнат толкнул в бок Красильникова.
   - Бройницкий. Вот, брат ты мой, взглянет, - так страшно.
   Из-за кулис, стуча тяжелыми сапогами, вышел начальник  Красной  гвардии
Трифонов. Рукав байковой его куртки был перевязан куском кумача.  В  руках
он держал картуз, также перевязанный  по  околышу  красным.  Весь  он  был
коренастый, спокойный. Не спеша  подошел  к  краю  сцены.  Серая  кожа  на
обритом черепе зашевелилась. Тени от надбровий закрыли  глаза.  Он  поднял
руку (настала тишина) и полусогнутой ладонью  указал  на  стоявшего  внизу
Бройницкого.
   - Вот, товарищи, здесь находится товарищ Бройницкий, военный  комиссар.
Очень хорошо. Пусть он нам ответит на вопрос. А не захочет отвечать  -  мы
заставим...
   - Ого! - угрожающе проговорил снизу Бройницкий.
   - Да, заставим.  Мы  -  рабоче-крестьянская  власть,  и  он  обязан  ей
подчиниться.  Время  такое,   товарищи,   что   во   всем   сразу   трудно
разобраться... Время мутное... А,  как  известно,  дерьмо  всегда  наверху
плавает... Отсюда мы  заключаем,  что  к  революции  примазываются  разные
прохвосты...
   - То есть?.. Ты  имя,  имя  назови,  -  крикнул  Бройницкий  с  сильным
польским акцентом.
   - Дойдем и до имени, не спеши... Кровавыми усилиями рабочих и  крестьян
очистили мы, товарищи, город Ростов от белогвардейских  банд...  Советская
власть твердой ногой стоит на Дону. Почему же  со  всех  сторон  раздаются
протесты?  Рабочие  волнуются,   красногвардейцы   недовольны...   Бунтуют
эшелоны, - зачем, мол, гноите нас на путях... Только что мы слышали  здесь
голос представителя интеллигенции (ладонью - на  предыдущего  оратора).  В
чем же дело? Как будто все недовольны Советской властью. Говорят, -  зачем
вы грабите, зачем пьянствуете, зачем  убиваете  детей?  Предыдущий  оратор
даже сам предложил себя расстрелять... (Смех в двух-трех местах, несколько
хлопков.) Товарищи! Советская власть не грабит и не убивает детей.  А  вот
разная сволочь, примазавшаяся к Советской власти, грабит  и  убивает...  И
тем самым подрывает веру в Советскую власть, и тем самым дает нашим врагам
в руки беспощадное оружие...  (Пауза,  тишина,  не  слышно  дыхания  сотен
людей.) Вот я и хочу задать товарищу Бройницкому вопрос... Известно ли ему
о вчерашнем убийстве двух подростков?
   Ледяной голос снизу:
   - Да, известно.
   - Очень хорошо. А известно ему о ночных грабежах, о поголовном пьянстве
в гостинице "Палас"? Известно ему, в  чьи  руки  попадают  реквизированные
товары? Молчите, товарищ Бройницкий? Вам нечего отвечать.  Реквизированные
товары пропиваются шайкой бандитов... (Гул в зале. Трифонов поднял  руку.)
И вот что еще нам стало известно... Никто вам власти в Ростове не давал, и
ваш мандат подложный, и ваши  ссылки  на  Москву,  тем  паче  на  товарища
Ленина, - наглая ложь...
   Бройницкий стоял теперь выпрямившись. По красивому  побледневшему  лицу
его пробегали судороги. Внезапно он кинулся вбок, где стоял, разинув  рот,
белобрысый парень-армеец, схватил его за шинель и, указывая на  Трифонова,
крикнул страшным голосом:
   - Застрели его, подлеца!
   У парня зверски исказилось лицо - потащил со спины  винтовку.  Трифонов
стоял неподвижно, раздвинув ноги, только нагнул голову  бычьим  движением.
Выскочив из-за кулисы, около него  появился  рабочий,  торопливо  защелкал
затвором винтовки, сейчас же - другой, третий, и вся  сцена  зачернела  от
курток, бекеш, шинелей, зазвенели, Сталкиваясь, штыки. Тогда  председатель
влез на стул и, поправляя лезущую на глаза  марлю,  закричал  простуженным
голосом:
   -  Товарищи,  прошу  не  вносить  паники,  ничего  непредвиденного   не
случилось.  Там,  позади,  закройте  двери.  Товарищ  Трифонов  в   полной
безопасности. Слово для ответа предоставляю товарищу Бройницкому.
   Но Бройницкий исчез.  Один  белобрысый  армеец  с  винтовкой  продолжал
стоять у оркестра, изумленно разинув рот.



        3

   Под  станицей  Кореневской  Добровольческая   армия   встретила   очень
серьезное сопротивление. Все же, с большими потерями, станица была  взята,
и здесь подтвердилось то, что скрывали от  армии  и  чего  боялись  больше
всего на свете: несколько дней тому назад столица Кубани, Екатеринодар,  -
то есть цель похода, надежда на отдых и  база  для  дальнейшей  борьбы,  -
сдалась  без  боя  большевикам.   Кубанские   добровольцы   под   командой
Покровского, кубанский атаман и Рада бежали в неизвестном направлении. Так
неожиданно, в трех переходах от цели похода, армия оказалась в мешке.
   Обманула и надежда на радушие Кубани. Казаки, видимо,  рассудили  сами,
без помощи "кадетов", разобраться в происходящем.  Хутора  по  пути  армии
оказывались покинутыми, в каждой станице ждала засада, за гребнем  каждого
холма сторожил пулемет. На что теперь могла  рассчитывать  Добровольческая
армия? На то ли, чтобы кубанские  казаки,  -  выходцы  с  Украины,  -  или
черкесы, вспоминавшие древнюю вражду к русским, или застрявшие на  богатой
Кубани эшелоны кавказской армии - вдруг запели бы вместе с  золотопогонным
офицерством и безусыми юнкерами: "Так за Корнилова, за родину, за веру  мы
грянем дружное "ура!". Но это, только эту формулу, несъедобную и  стертую,
как царский двугривенный,  и  могла  предложить  Добровольческая  армия  и
богатым казачьим станицам, насторожившимся - "а не время ли  уже  объявить
свою, казачью, независимую республику?", и  иногородним,  качнувшимся  под
красные знамена, чтобы драться за равенство прав на  донские  и  кубанские
земли и рыбные ловли, за станичные Советы...
   Правда, в обозе за армией ехал  знаменитейший  агитатор,  матрос  Федор
Баткин,  кривоногий,  черноватый  мужчина  в  бушлате  и   бескозырке,   с
георгиевскими ленточками. Много раз офицеры  пытались  его  пристрелить  в
обозе как жида и красного  сукина  сына.  Но  его  охранял  сам  Корнилов,
считавший, что знаменитый матрос Баткин вполне восполняет  все  недостатки
по части идеологии в армии. Когда главнокомандующему приходилось  говорить
перед народом (в  станицах),  он  выпускал  перед  собой  Баткина,  и  тот
хитроумно  доказывал  поселянам,  что  Корнилов  защищает   революцию,   а
большевики, напротив, - контрреволюционеры, купленные немцами.
   Сдаться армии было нельзя, - в плен в то время не брали.  Рассеяться  -
перебьют поодиночке. Был даже план пробиться через астраханские  степи  на
Волгу  и  уйти  в  Сибирь.  Но  Корнилов  настоял:  продолжать  поход   на
Екатеринодар, чтобы брать город штурмом. От Кореневской армия свернула  на
юг и перешла с  тяжелыми  боями  у  станицы  Усть-Лабинской  реку  Кубань,
вздувшуюся и бурную в это время года. Армия шла не останавливаясь, таща за
собой обозы с большим количеством раненых. Но все же  она  настолько  была
страшна и так больно огрызалась,  что  каждый  раз  кольцо  красных  войск
разрывалось, пропуская ее.
   Армия двигалась в направлении  на  Майкоп,  обманывая  противника,  но,
дойдя до станицы Филипповской, перешла реку Белую  и  круто  повернула  на
запад, в тыл Екатеринодару. Здесь, за Белой, в узком  ущелье  ее  охватили
большие  силы  красных.  Положение  казалось  безнадежным.  Розданы   были
винтовки легко раненным из обоза... Бой продолжался весь день.  Красные  с
высот били из пушек и мели пулеметами по переправам, по обозу,  не  давали
подняться цепям. Но в сумерки, когда  растрепанные  части  добровольцев  с
последним,  отчаянным  усилием  двинулись  в   контрнаступление,   красные
отхлынули с высот и пропустили корниловское войско на запад. Произошло  то
же, что и раньше: победили военный опыт и сознание, что  от  исхода  этого
боя зависит жизнь.
   Всю ночь кругом пылали станицы. Погода портилась, дул  северный  ветер.
Небо заволокло непроглядными грядами туч. Начался дождь и лил как из ведра
всю ночь.  Пятнадцатого  марта  армия,  двигавшаяся  на  Ново-Дмитровскую,
увидела перед собой сплошные пространства  воды  и  жидкой  грязи.  Редкие
холмы с колеями дорог пропадали в тумане, стлавшемся над землей. Люди  шли
по колено в воде, телеги и пушки вязли  по  ступицу.  Валил  мокрый  снег,
закрутилась небывалая вьюга.


   Рощин вылез из товарного вагона,  оправил  винтовку  и  вещевой  мешок.
Оглянулся. На путях шумели кучки солдат Варнавского полка...  Тут  были  и
шинели,  и  нагольные  полушубки,   и   городские   пальто,   подпоясанные
веревочками. У многих - пулеметные ленты, гранаты, револьверы.  У  кого  -
картуз, у кого - папаха на голове, у кого - отнятый у спекулянта  котелок.
Топкую грязь месили  рваные  сапоги,  валенки,  ноги,  обернутые  тряпьем.
Сталкиваясь штыками, кричали: "Вали, ребята, на митинг!  Сами  разберемся!
Мало нас на убой гоняли!"
   Возбуждение  было  по  поводу,  как  всегда  преувеличенных,  слухов  о
поражении красных частей под Филипповской. Кричали: "У Корнилова пятьдесят
тысяч кадетов, а на него по  одному  полку  посылают  на  убой...  Измена,
ребята! Тащи командира!"
   На станционный  двор,  сейчас  же  за  станцией  переходящий  в  степь,
задернутую дождевой мглой, сбегались бойцы. В товарных вагонах с  грохотом
отъезжали двери,  выскакивали  одичавшие  люди  с  винтовками,  озабоченно
бежали туда же, где над толпой свистел ветер  в  еще  голых  пирамидальных
тополях и орали,  кружились  грачи.  Ораторы  влезали  на  дерновую  крышу
погреба, вытягивая перед собой кулак - кричали: "Товарищи, почему нас бьют
корниловские банды?.. Почему кадетов подпустили к  Екатеринодару?..  Какой
тут план?.. Пускай командир ответит".
   Тысячная толпа рявкнула "К ответу!" - с такой силой, что грачи взвились
под самые тучи.  Рощин,  стоя  на  крыльце  вокзала,  видел,  как  в  гуще
шевелящихся голов поплыла к дерновому погребу  смятая  фуражка  командира:
костлявое, бритое лицо  его,  с  остановившимся  взором,  было  бледное  и
решительное. Рощин узнал старого знакомого, Сергея Сергеевича Сапожкова.
   Когда-то, еще до войны, Сапожков выступал от группы  "людей  будущего",
разносил  в  щепки  старую  мораль.  Появлялся  в  буржуазном  обществе  с
соблазнительными рисунками на щеках и в сюртуке из  ярко-зеленой  бумазеи.
Во время войны ушел вольноопределяющимся в кавалерию,  был  известен,  как
отчаянный разведчик и бретер. Получил чин подпоручика. Затем неожиданно, в
начале семнадцатого года, был арестован, отвезен в Петроград и  приговорен
к расстрелу за  принадлежность  к  подпольной  организации.  Освобожденный
Февральской революцией, выступал некоторое время от  группы  анархистов  в
Совете солдатских депутатов.  Затем  куда-то  исчез  и  снова  появился  в
октябре, участвуя во взятии  Зимнего  дворца.  Одним  из  первых  кадровых
офицеров пошел на службу в Красную гвардию.
   Сейчас он, скользя и срываясь, влез на дерновую крышу и, собрав складки
под  подбородком,  засунул  большие  пальцы  за  пояс,  глядел  на  тысячи
задранных к нему голов.
   - Хотите знать, дьяволы горластые, почему  золотопогонная  сволочь  вас
бьет? А вот из-за этого крика и безобразия, - заговорил он насмешливо и не
особенно громко, но так, что было слышно повсюду. - Мало того, что  вы  не
слушаете приказов главковерха, мало того, что по всякому поводу  начинаете
гавкать... Оказывается, тут еще и паникеры!..  Кто  вам  сказал,  что  под
Филипповской  нас  разбили?  Кто  сказал,   что   Корнилова   предательски
подпустили к Екатеринодару? Ты, что ли? (Он быстро выкинул руку с  наганом
и  указал  им  на  кого-то  из  стоящих  внизу.)  Ну-ка,  влезь  ко   мне,
поговорим... Ага, это не ты  сказал...  (Он  нехотя  засунул  револьвер  в
карман.) Думаете, я такой дурак и мамкин сын - не понимаю, из-за  чего  вы
гавкаете... А хотите, скажу - из-за чего? Вон  -  Федька  Иволгин  -  раз,
Павленков - два, Терентий  Дуля  -  три  -  получили  по  прямому  проводу
сообщение, что на станции Афинской стоят  цистерны  со  спиртом...  (Смех.
Рощин криво усмехнулся: "Вывернулся, мерзавец, шут гороховый".) Ну,  ясное
дело - эти ребята рвутся в бой. Ясное дело, главком - предатель,  а  вдруг
цистерны со спиртом  попадут  корниловским  офицерам...  Вот  горе-то  для
республики... (Взрыв смеха, и опять - грачи  под  небо.)  Инцидент  считаю
ликвидированным, товарищи... Читаю последнюю оперативную сводку.
   Сапожков вытащил листки и начал громко читать. Рощин отвернулся,  вышел
через вокзал на перрон и, присев  на  сломанную  скамью,  стал  свертывать
махорочку. Неделю тому назад он  записался  (по  фальшивым  документам)  в
идущий на фронт красногвардейский эшелон. С Катей кое-как  было  устроено.
После тяжелого разговора у Тетькина за чаем Рощин прошатался весь  остаток
дня по городу, ночью вернулся к Кате и, не  глядя  ей  в  лицо,  чтобы  не
дрогнуть, сказал сурово:
   - Ты поживешь здесь месяц-два, - не знаю... Вы с ним,  надеюсь,  вполне
сойдетесь в убеждениях... При первой возможности я ему заплачу за  постой.
Но настаиваю, - будь добра, сообщи  ему  сейчас  же,  что  не  даром,  без
благодеяний... Ну-с, а я на некоторое время пропаду.
   Слабым движением губ Катя спросила:
   - На-фронт.
   - Ну, это, знаешь, совершенно одного меня касается...
   Плохо, плохо было устроено с Катей. Прошлым летом, в июльский день,  на
набережной, где в зеркальной Неве отражались очертания мостов и  колоннада
Васильевского острова, - в тот далеко отошедший солнечный  день,  -  Рощин
сказал Кате, сидевшей  у  воды  на  гранитной  скамье:  "Окончатся  войны,
пройдут революции, исчезнут царства, и  нетленным  останется  одно  только
сердце ваше..." И вот расстались  врагами  на  грязном  дворе...  Катя  не
заслужила такого конца... "Но, черт ли, когда всей России - конец..."
   План Рощина был прост: добраться вместе с  красногвардейской  частью  в
район боев с Добровольческой армией и при первом же случае  перебежать.  В
армии его лично знали генерал Марков и полковник Неженцев. Он мог сообщить
им ценные сведения о расположении и  состоянии  красных  войск.  Но  самое
главное - почувствовать  себя  среди  своих,  сбросить  проклятую  личину,
вздохнуть наконец полной грудью, - выплюнуть вместе с пачкой пуль  в  лицо
"обманутому дурачью, разнузданным дикарям" кровавый сгусток ненависти...
   - Командир правильно выразился насчет спирта.  Шумим  много.  Громадный
шум устроили, а  как  разбираться  будем,  тут,  брат,  призадумаешься,  -
проговорил невзрачный человек в нагольном полушубке с торчащей под мышками
и на спине овчиной. Он присел на скамью к Рощину и попросил табачку. -  Я,
знаешь,  по-стариковски  -  трубочку  покуриваю.  (Он   повернул   хитрое,
обветренное лицо с бесцветной бородкой и сощуренными  глазами.)  В  Нижнем
служил у купцов при амбарах, ну и привык к трубочке. С четырнадцатого года
воюю, все перестать не могу, вот, брат, вояка-то, ей-богу.
   - Да, пора бы уж тебе на покой, - с неохотой сказал Рощин.
   - На покой! Где этот твой покой? Ты, парень, я  вижу,  из  богатеньких.
Нет, я воевать  не  брошу.  Я  вот  как  хлебнул  горя-то  от  буржуев!  С
шестнадцати лет по людям, и все в караульщиках.  Возвысился  до  кучера  у
Васенковых-купцов, - может, слыхал, - да опоил пару  серых,  хорошие  были
кони, опоил, прямо сознаюсь;  прогнали,  конечно.  Сын  убит,  жена  давно
померла. Ты теперь мне говори - за кого мне  воевать:  за  Советы  или  за
буржуев? Я сыт, сапоги вот на прошлой неделе снял с покойничка. Сырость не
пропускают, - смотри, какой товар. Занятие: пострелял, сходил  на  ура,  и
садись у котла. И трудишься за  свое  дело,  парень.  Бедняки,  голь,  как
говорится, бесштанная, у кого горе-злочастье в избе на лавке сидит, -  вот
наша армия. А Учредительное собрание, - я видел в Нижнем, как выбирали,  -
одни интеллигенты да беспощадные старцы.
   - Ловко ты насобачился разговаривать, - сказал Рощин, скрытно скользнув
взглядом по собеседнику. Звали его Квашин.  С  ним  он  таскался  вот  уже
неделю в одном вагоне, спал рядом на верхних нарах. Квашина в вагоне звали
"дедом". Всюду, где можно,  он  пристраивался  с  газетой,  -  надевал  на
сухонький  нос  золотое  пенсне  и  читал  вполголоса.  "Эту   пенсне,   -
рассказывал он, - получил я в Самаре по ордеру. Эту  пенсне  заказал  себе
Башкиров, миллионер. А я пользуюсь".
   - Это верно, что насобачился, -  ответил  он  Рощину,  -  я  ни  одного
митинга не пропускаю. Придешь на вокзал, все декреты,  постановления,  все
прочту. Наша пролетарская сила - разговор. Чего  мы  стоим  молчаливые-то,
без сознания? Плотва!
   Он вынул газету, осторожно развернул ее, степенно надел пенсне  и  стал
читать передовицу, выговаривая слова  так,  будто  они  были  написаны  не
по-русски:
   -  "...Помните,  что  вы  сражаетесь  за  счастье  всех  трудящихся   и
эксплуатируемых, вы  сражаетесь  за  право  строить  лучшую,  справедливую
жизнь..."
   Рощин отвернулся  и  не  заметил,  что  Квашин,  произнося  эти  слова,
пристально глядит на него поверх пенсне.
   - Вот, парень, и видно, что ты из богатеньких,  -  другим  уже  голосом
сказал Квашин. - Мое чтение тебе не нравится. А ты не шпион?


   От станции Афинской эшелон Варнавского полка в пешем строю  двинулся  к
станице Ново-Дмитровской. В полуночной тьме свистал ветер на штыках,  рвал
одежду, сек лицо ледяной крупой. Ноги проваливались  сквозь  корку  снега,
уходили в липкую грязь. Сквозь шум ветра доносились  крики:  "Стой!  Стой!
Легче! Не напирай, дьяволы!"
   Стужа дула сквозь шинелишку, застывали кости. Рощин думал:  "Только  бы
не упасть, - конец, затопчут..." Мучительнее всего были  эти  остановки  и
крики впереди. Ясно, что сбились с дороги, бродили где-то по  краю  не  то
оврага,  не  то  речки:  "Братцы,  не  могу  больше",  -  прощался  чей-то
срывающийся голос. "Не Квашин ли это крикнул?  Он  все  время  шел  рядом.
Догадывается, не верит ни одному  слову".  (Рощин  насилу  от  него  вчера
отвязался.) Вот  опять  впереди  остановились.  Рощин  уткнулся  в  чью-то
коробом замерзшую спину. Стоя с засунутыми в рукава окоченевшими руками, с
опущенной головой, подумал: "Вот так четыре  года  преодолеваю  усталость,
исходил тысячи верст - затем, чтобы  убивать.  Это  очень  важно  и  очень
значительно. Обидел и  бросил  Катю,  -  это  менее  значительно.  Завтра,
послезавтра перебегу и в такую  же  метель  буду  убивать  этих,  русских.
Странно. Катя говорит, что я благородный и добрый человек. Странно,  очень
странно".
   Он с любопытством отметил эти мысли. Они оборвались.  "Э-э,  -  подумал
он, - плохо. Замерзаю. Проходят последние, главные мысли.  Значит,  сейчас
лягу в снег".
   Но замерзшая спина впереди качнулась и пошла. Качнулся и пошел  за  нею
Рощин. Вот ноги уже стали  вязнуть  по  колено.  Пудовый  сапог  с  трудом
выворачивался из глины. Донесло ветром обрывок  крика:  "Река,  ребята..."
Раскатилась ругань. А ветер все свистал в штыках, навевая странные  мысли.
Неясные, согнувшиеся фигуры брели мимо Рощина. Он собрал силы,  со  стоном
вытащил ногу и опять побрел.
   Темной чертой на снегу проступал бурный поток,  дальше  все  занавесило
летящим снегом. Ноги скользили по  откосу.  Бешено  неслась  темная  вода.
Крики:
   - Мост залило...
   - Назад, что ли?
   - Это кто - назад? Ты, что ли? Ты - назад?
   - Пусти... Товарищ, да пусти.
   - Дай ему прикладом...
   - Ой... ой... ой...
   Внизу за краем берега вспыхнул конус света от электрического  фонарика.
Осветилась горбушка моста, залитого серой, стремительно  несущейся  водой,
расщепленный кусок перил. Фонарик  взмахнул  высоко,  зигзагом,  -  погас.
Хриплый, страшный голос:
   - Отделение... Переходи... Винтовки, патроны на голову. Не  напирай,  -
по двое... Пошел!
   Подняв винтовку, Рощин вошел по пояс в воду, и она была все же  не  так
холодна, как ветер. Она сильно  била  в  правый  бок,  толкала,  старалась
унести в эту серо-белую тьму, в  пучину.  Ноги  скользили,  едва  ощупывая
доски разбитого моста.
   Варнавский полк был переброшен  на  Ново-Дмитровскую  для  подкрепления
местных сил. Все население  станицы  рыло  окопы,  -  укрепляли  станичное
управление  и  отдельные  дома,  ставили  пулеметы.   Тяжелая   артиллерия
находилась южнее, в станице Григорьевской.  В  том  же  районе  стоял  2-й
Северокавказский  полк  под  командой   Дмитрия   Жлобы,   преследовавшего
Добровольческую  армию  от  самого  Ростова.  Западнее,  на  Афинской,   -
гарнизон, артиллерия и бронепоезда. Силы красных оказались  разбросанными,
что было недопустимо в такую топь и бездорожье.
   Под вечер  через  площадь  к  станичному  управлению  прискакал  казак,
залепленный мокрым снегом и грязью. Осадил  у  крыльца.  От  раздувающихся
конских боков валил пар.
   - Где товарищ командир?
   На крыльцо выскочили, торопливо застегивая шинели,  несколько  человек.
Расталкивая их, появился Сапожков в кавалерийском полушубке.
   - Я командир.
   Переведя дух, навалясь на луку, казак сказал:
   - Застава вся перебита. Один я ушел.
   - Еще что?
   - А то еще, - к ночи ждите сюда Корнилова, идет всей силой...
   На крыльце переглянулись. Среди стоящих были  коммунисты,  организаторы
обороны станицы. Сапожков засопел, собрал складками подбородок: "Я  готов,
как вы, товарищи?.." Казак, слезши с  коня,  стал  рассказывать,  как  всю
заставу порубили черкесы из бригады генерала Эрдели. Тесная толпа  бойцов,
казачек, мальчишек сбилась у крыльца. Слушали молча.
   Подошел и Рощин, обвязанный башлыком. Ночью  ему  удалось  выспаться  и
обсушиться в жаркой и вонючей хате, где вповалку среди портянок  и  мокрой
одежи лежало человек пятьдесят красноармейцев. Хозяйка на рассвете испекла
хлебы, сама разрезала и раздала ребятам ломти.
   - Уж постарайтесь, солдаты, не допустите офицеров в нашу станицу.
   Красноармейцы отвечали молодой хозяйке:
   - Ничего не бойся... Одного бойся...
   И ввертывали такое словцо, что она замахивалась краюхой:
   - А ну вас, кабаны, - перед смертью - все про то же...
   От вчерашнего ночного похода у Рощина осталась ломота и тупая  боль  во
всем теле. Но решение его было твердо. С утра он копал  мерзлую  землю  на
огородах. Потом носил жестянки с патронами с подвод в станичное правление.
В обед выдали по чашке спирту, и от огненной влаги у Рощина прошла ломота,
отмякли кости, и он решил - не откладывать, кончить сегодня же.
   Сейчас он вертелся  у  крыльца,  ища  случая  попроситься  в  передовую
заставу. Продумано было все, вплоть до капитанских погон, зашитых на груди
в гимнастерке. Как он ожидал,  так  и  случилось.  Стоявший  с  Сапожковым
коренастый матрос спустился с крыльца и стал вызывать охотников на опасное
дело.
   - Братишки, - сказал он  чугунным  голосом,  -  а  ну,  кому  жизнь  не
дорога...
   Через час с одной из партий в пятьдесят бойцов Рощин выходил из станицы
на равнину, затянутую непроглядным  туманом.  Спускались  гнилые  сумерки.
Снег теперь перестал, порывистый ветер хлестал  крупным  дождем.  Шли  без
дорог по сплошной воде, как по озеру, в направлении холмов, где нужно было
рыть окопы.


   В сырой утренней мгле блеснула зарница.  Бухнуло.  Завыло,  уходя...  И
сейчас же по холмам, по  берегу  речки  беспорядочно  захлопали  выстрелы.
Снова - зарница, пушечный выстрел,  и  там,  впереди,  в  тумане,  затукал
пулемет.
   Это подходил Корнилов. Его передовые части были уже на том берегу реки.
Рощину  показалось,  что  он  различил   две-три   фигуры,   перебежавшие,
нагнувшись, к самой воде, в кусты.  Колотилось  сердце.  Он  высунулся  из
окопчика, вырытого у кручи над речкой.
   Мутная  желто-оловянного  цвета  река  неслась  водоворотами  высоко  в
берегах. Налево, посреди нее, был виден наполовину  затопленный  мост.  На
него из  воды  вылезло  десятка  два  тех  неясных  фигур,  -  нагнувшись,
перебежали. Все беспорядочнее, все учащеннее стреляли с холмов по реке, по
мосту. Совсем близко, на том берегу, ударило  длинное  пламя  орудия.  Над
окопчиком, где сидел Рощин, разорвалась шрапнель.  Из-за  гребня,  вниз  к
переправе, посыпались серые и черные фигуры, - сбегали, сползали на  заду,
скатывались, падали. У всех черточками на плечах виднелись погоны.
   Снова орудийный удар и рваный грохот над окопчиком. "Ой, ой, братцы..."
- затянул голос. Сквозь треск стрельбы кто-то завопил:
   - Обходят!.. Ребята, отступайте!..
   Рощин чувствовал: вот, вот, - жданная минута. Он быстро прилег  ничком,
не шевелился. Пронеслось в голове: "Платка нет, кусок рубашки  на  штык  и
кричать, - непременно по-французски..." На спину ему тяжело  кто-то  упал,
навалился, обхватил за шею, кряхтя полез к горлу пальцами. Рощин вскинулся
- увидел за плечом своим лицо, залитое кровью, с выпученным рыжим  глазом,
с разинутым беззубым ртом. Это опять был  Квашин.  Он  повторял,  будто  в
забытьи:
   - Крестишься... своих увидал...
   Рощин, отдирая его со спины, поднялся  во  весь  рост,  закачался.  Как
клещ, вцепился Квашин в  плечи.  Борясь,  Рощин  опрокинулся  на  бруствер
окопчика, в бешенстве вцепился зубами в вонючий  полушубок.  Чувствовал  -
локти и колени начинают скользить по жидкой глине, - обрыв был в  полутора
шагах.
   - Пусти же! - зарычал наконец Рощин.
   Земля под ним осела, и он вместе с Квашиным покатился под обрыв к реке.


   От орудийной стрельбы гудело все вокруг, вздрагивала земля от  взрывов.
Через  реку  переправлялись  главные  силы  армии.  По   переправам   била
артиллерия из станицы Григорьевской. Гранаты ложились повсюду по  снежному
полю, падали в реку - взлетали столбами воды.
   Пехота белых переправлялась - по двое  -  на  конях.  Лошади  пятились,
заходя в быструю реку, их кололи штыками. С крутого и разъезженного берега
вскачь съезжала орудийная запряжка. Валясь со стороны на  сторону,  орудие
скрывалось  под  водой.  Ездовые  били   плетями,   тощие   кони   кое-как
выволакивали пушку на горб полузатопленного  моста.  По  сторонам  падали,
рвались снаряды,  кипела  вода.  Кони  становились  на  дыбы,  путались  в
постромках.
   Поскакали вниз пулеметные двуколки,  мимо  моста  -  в  реку.  Поплыли,
закрутились. Одну  перевернуло,  понесло  вместе  с  конями  и  с  людьми,
вцепившимися в колеса. С неба скользнула в  эту  кашу  граната,  и  высоко
поднялись в водяном столбе осколки дерева и клочки разорванных тел.
   На берегу вертелся на грязной лошадке небольшой человек с  бородкой,  в
коричневой байковой куртке, в  белой,  глубоко  надвинутой  папахе.  Грозя
нагайкой, он кричал высоким, фатовским голосом. Это  был  генерал  Марков,
распоряжавшийся переправой. О его  храбрости  рассказывали  фантастические
истории.
   Марков был из тех людей, дравшихся в мировую  войну,  которые  навсегда
отравились ее трупным  дыханием:  с  биноклем  на  коне  или  с  шашкой  в
наступающей цепи, командуя страшной игрой боя, он, должно быть,  испытывал
ни с чем не сравнимое наслаждение. В конце концов он мог бы воевать с  кем
угодно и за что угодно. В его мозгу помещалось немного  готовых  формул  о
боге, царе и отечестве. Для него это были абсолютные истины,  большего  не
требовалось. Он, как шахматный игрок, решая  партию,  изо  всего  мирового
пространства видел только движение фигур на квадратиках.
   Он был честолюбив,  надменен  и  резок  с  подчиненными.  В  армии  его
боялись, и многие таили обиды на этого человека, видевшего в людях  только
шахматные фигуры. Но он был храбр и хорошо  знал  те  острые  минуты  боя,
когда командиру для  решающего  хода  нужно  пошутить  со  смертью,  выйдя
впереди цепи с хлыстиком под секущий свинец.
   Час, и другой, и третий продолжалась переправа.  Реку  и  берега  снова
затянуло снежной метелью. Ветер усилился,  поворачивая  на  север.  Быстро
холодало. Рощин, лежавший с вывихнутым плечом у воды под кручей, давно уже
бросил надеяться, что его кто-нибудь заметит. Несмотря на боль в плече, он
вытащил  из-за  пазухи  погоны,  кое-как   пристегнул   их   булавками   к
гимнастерке, сорвал пятиконечную звезду  с  картуза.  Труп  Квашина  давно
унесло рекой. Раненые валялись повсюду, было не до них.
   Переходившая   армия,   не   останавливаясь,   с   боем   уходила    на
Ново-Дмитровскую. На людях замерзала одежда,  покрывалась  ледяной  корой.
Земля застывала и звенела под копытами и колесами,  кочки  и  колеи  рвали
обувь, раздирали ноги. Кое-кто из раненых поднялся и полез  на  обрывистый
берег, ковыляя и срываясь. Рощин чувствовал, что  ноги  его  примерзают  к
земле. Стиснув зубы (болели плечо, поясница, разбитое  колено),  он  также
поднялся и побрел за вереницей раненых.  На  него  не  обращали  внимания.
Большого труда стоило взобраться на кручу. Там, наверху, подхватила метель
и  посвистывали  пули.  Ковылявший  впереди  сутулый  человек,  в  мерзлой
офицерской шинели и в торчащем конусом башлыке, неожиданно рванулся  вбок,
упал. Рощин только ниже нагнулся, преодолевая ветер.
   Занесенная  снегом,  валялась  лошадь  с  задранной  задней  ногой.   У
брошенного орудия стояли, низко опустив морды, две костлявые  клячи,  бока
их смерзлись и на спины нанесло сугробики.  А  впереди  все  грознее,  все
настойчивее стучали пулеметы. Добровольческая армия дралась за  то,  чтобы
этой ночью залезть в теплые хаты, не сдохнуть во вьюжном поле.
   По наступающим била артиллерия  из  Григорьевской.  Но  остальные  силы
красных, также и резервы из  Афинской,  не  были  брошены  в  бой.  Второй
Кавказский полк получил приказ о наступлении только уже  после  того,  как
Варнавский был окружен в Ново-Дмитровской и погибал в  рукопашном  бою  на
улицах. Второй Кавказский  прошел  десять  верст  по  сплошным  болотам  и
плавням, потеряв целую роту утонувшими и замерзшими, и ударил в тыл белым,
дав возможность остаткам варнавцев прорвать окружение.
   Такая же путаница и неразбериха происходила и у белых. Кубанский  отряд
Покровского, который должен был атаковать станицу с юга, заупрямился и  не
пошел по болотам. К тому же Покровский, получивший генеральские погоны  не
от царя, а от кубанского правительства,  был  жестоко  обижен  на  военном
совещании   генералом   Алексеевым,    сказавшим    ему    с    вельможной
презрительностью: "Э, полноте, полковник, - извините,  не  знаю,  как  вас
теперь величать..." За этого "полковника"  Покровский  и  не  пошел  через
болото. Коннице генерала Эрдели, направленной в обхват станицы  с  севера,
не удалось перейти через разлившийся овраг, и к ночи она вернулась к общей
переправе.
   Первым у  Ново-Дмитровской  оказался  офицерский  полк.  Полузамерзшие,
остервенелые  офицеры,  матерые  вояки,  услышали  жилой  запах  кизяка  и
печеного  хлеба,  увидели  теплый  свет  в   окошках   и,   не   дожидаясь
подкреплений,  поползли  по  снежно-грязному  месиву,  по  сплошной  воде,
подернутой ледком.  У  самых  подступов  их  заметили  и  открыли  по  ним
пулеметный огонь. Офицеры бросились в штыки. Каждый из них знал, как и что
в каждую секунду он должен делать. Повсюду мелькала белая папаха  Маркова.
Это  был  бой  командного  состава   с   неумело   руководимой   и   плохо
дисциплинированной толпой солдат.
   Офицеры ворвались в станицу и  перемешались  в  рукопашной  схватке  на
улицах с варнавцами и партизанами. В темноте  и  свалке  пулеметчики  были
заколоты или разорваны гранатами у своих  пулеметов.  К  белым  непрерывно
подходили подкрепления. Красные были окружены и стали отступать к площади,
где в станичном правлении сидел ревком.
   Стреляли из-за каждого прикрытия,  дрались  на  каждом  перекрестке.  В
вихре грязи подскакала орудийная запряжка, развернулась  с  краю  площади,
орудие уставилось рылом в фасад станичного правления и  ударило  гранатой:
бух-дззын! бух-дзын! Из окон начали выскакивать люди, повалил желтый  дым,
- от орудийного огня начали рваться жестянки с патронами.
   В  это  как  раз  время  2-й  Кавказский  полк  обстрелял   с   востока
наступающих. Варнавцы услышали бой в тылу у  неприятеля  и  приободрились.
Сапожков, сорвавший  голос  от  крика  и  ругани,  выхватил  у  знаменосца
полковое знамя,  обернутое  клеенкой,  и,  размахивая  им,  побежал  через
площадь к высоким мотающимся тополям, где  гуще  всего  скоплялись  белые.
Варнавцы стали выскакивать из-за ворот и  заборов,  подниматься  с  земли,
бежали со  всех  сторон  со  штыками  наперевес.  Опрокинули  заграждение,
прорвались и вышли из станицы на запад.
   Эту ночь Рощин провел в брошенной телеге, вытащив из нее два  застывших
трупа и зарывшись в сено. Всю ночь одиноко бухали пушки, рвалась  шрапнель
над  Ново-Дмитровской.  С  утра  туда   потянулись   обозы   добровольцев,
ночевавшие в станице Калужской. Рощин вылез из телеги и  прошел  за  обоз.
Возбуждение его было так велико, что он не чувствовал боли.
   Ветер, все еще сильный, дул теперь  с  востока,  разметывая  снежные  и
дождевые тучи. Часам к восьми  утра  сквозь  несущиеся  в  вышине  обрывки
непогоды засинело вымытое небо. Прямыми, как мечи, горячими  лучами  падал
солнечный свет. Снег таял. Степь  быстро  темнела,  проступали  изумрудные
полоски зеленей и желтые полоски жнивья. Блестели воды,  бежали  ручьи  по
дорожным колеям. Трупы, обсохшие на буграх,  глядели  мертвыми  глазами  в
лазурь.
   - Гляди-ка, да это Рощин, ей-богу! Рощин, ты как сюда попал? - крикнули
с проезжавшего воза.
   Рощин обернулся. В грязной и разломанной телеге, которой правил  хмурый
казак, накрывшийся прелым тулупом, сидели трое с замотанными  головами,  с
подвязанными  руками.  Один  из  них,  длинный,  худой,  с  вылезающей  из
воротника шеей, приветствовал Рощина частыми кивками головы, растянутым  в
улыбку запекшимся ртом. Рощин едва признал в нем товарища по полку  Ваську
Теплова, когда-то румяного весельчака, бабника и пьяницу. Молча подошел  к
телеге, обнял, поцеловал:
   - Скажи, Теплов, к кому мне нужно явиться? Кто у вас  начальник  штаба?
Как-никак,  видишь,  у  меня  погоны  булавкой  приколоты.  Вчера   только
перебежал...
   - Садись. Стой, остановись, сволочь! - крикнул Теплов извозному.  Казак
заворчал, но остановился. Рощин влез  на  угол  телеги,  свесив  ноги  над
колесом. Это было блаженно - ехать под горячим солнцем. Сухо, как  рапорт,
он рассказал свои приключения с самого отъезда из Москвы.  Теплов  сказал,
мелко покашливая:
   - Я сам с тобой пойду к генералу  Романовскому...  Доедем  до  станицы,
пожрем, и я устрою тебя в два счета. Чудак! Что же, ты хотел прямо явиться
по начальству: так, мол, и так - перебежал из красной  шайки,  честь  имею
явиться... Ты наших не знаешь. До штаба не довели бы, прикололи... Смотри,
смотри. - Он указал на длинный труп в  офицерской  шинели.  -  Это  Мишка,
барон Корф, валяется... Ну,  помнишь  его...  Эх,  был  парень...  Слушай,
папиросы есть? А утро-то, утро! Понимаешь, душка моя, послезавтра въезжаем
в Екатеринодар, выспимся на постелях, и -  на  бульвар!  Музыка,  барышни,
пиво!
   Он громко, рыдающе засмеялся. Его  обтянутое  до  костей  больное  лицо
сморщилось, лихорадочные пятна пылали на скулах.
   - И так по всей  России  будет:  музыка,  барышни,  пиво.  Отсидимся  в
Екатеринодаре с месяц, почистимся и - на расправу.  Ха-ха!  Теперь  мы  не
дураки,  душка  моя...  Кровью  купили  право   распоряжаться   Российской
империей. Мы им порядочек устроим... Сволочи! Вон, гляди, валяется.  -  Он
указал на гребень канавы, где, неестественно растопырившись, лежал человек
в бараньем кожухе. - Это непременно какой-нибудь ихний Дантон...
   Телегу перегнал неуклюжий плетеный тарантас. В нем, залепленные грязью,
в чапанах с отброшенными на спину воротниками и в мокрых  меховых  шапках,
сидели двое: тучный, огромный человек с темным оплывшим лицом и другой - с
длинным мундштуком в углу проваленного рта, с запущенной седоватой бородой
и мешочками под глазами.
   - Спасители отечества, - покивал на них Теплов. - За неимением  лучшего
- терпим. Пригодятся.
   - Это, кажется, Гучков, толстый?
   - Ну да, и будет в свое время расстрелян, можешь быть покоен... А  тот,
с мундштуком, - Борис Суворин, тоже, брат, рыльце-то в пушку... Как  будто
он  монархии  хочет,  и  -  не  вполне  монархии;  виляет,  но   способный
журналист... Его не расстреляем...
   Телега въехала  в  станицу.  Хаты  и  дома  за  палисадниками  казались
опустевшими. Дымилось пожарище. Валялось  несколько  трупов,  до  половины
вбитых в грязь. Кое-где слышались отдельные выстрелы, -  это  приканчивали
иногородних, вытащенных из погребов и сеновалов. На площади  в  беспорядке
стоял обоз. Кричали  с  возов  раненые.  Между  телег  бродили  одуревшие,
измученные  сестры  в  грязных  солдатских  шинелях.  Откуда-то  со  двора
слышался животный крик и удары нагаек. Скакали верхоконные. У забора кучка
юнкеров пила молоко из жестяного ведра.
   Все ярче, все горячее светило солнце из голубой ветреной бездны.  Между
деревом и телеграфным  столбом,  на  перекинутой  жерди,  покачивались  на
ветру, свернув шеи, опустив носки  разутых  ног,  семь  длинных  трупов  -
коммунисты из ревкома и трибунала.


   Наступил  последний  день  корниловского  похода.  Конные   разведчики,
заслоняясь от солнца, увидели в утреннем мареве, за мутной рекой  Кубанью,
золотые купола Екатеринодара.
   Задачей передовой конной части было - отбить у красных  единственный  в
тех местах паром на переправе через Кубань, близ  станицы  Елизаветинской.
Это  была  новая  хитрость  Корнилова.  Его  могли  ждать  с  юга   -   от
Ново-Дмитровской,  с  юго-запада  -  по  железной  дороге  Новороссийск  -
Екатеринодар. Но предположить, что для штурма  города  он  выберет  крайне
опасный обход в сторону, на запад от города, и переправу  без  мостов,  на
одном пароме, всей армии через стремительные воды  Кубани,  отрезывая  тем
себе всякую возможность  отступления,  -  такого  тактического  хода  штаб
командующего красными силами - Автономова - предположить не мог. Но именно
этот, наименее охраняемый путь, дающий два-три дня  передышки  от  боев  и
выводящий армию прямо в сады и огороды Екатеринодара, и выбрал хитрый, как
старая лиса, Корнилов.
   Недостаток   в   огневом   снаряжении   был   пополнен   при    занятии
железнодорожной станции Афинской, где  добровольцы  взорвали  пути,  чтобы
обезопасить себя от огня броневых поездов. Все же  пулеметы  с  одного  из
красных поездов доставали до фланга наступающих, которые шли  по  сплошной
талой воде. Когда полоса пуль, поднимая фонтанчики воды, добегала до  них,
- они падали в воду, уходили с головой, как утки. Высунувшись, перебегали.
Гарнизон Афипской защищался отчаянно. Но красные были обречены, потому что
они только защищались, а противник их наступал.
   Медленно,  змейками  цепей,  части  Добровольческой  армии  окружали  и
обходили Афипскую. Солнце заливало синюю  равнину,  с  торчащими  из  воды
деревьями, стогами, крышами хуторов, с  пролетающими  по  заливным  озерам
тенями  весенних  облаков.  Корнилов  в  коротком  полушубке   с   мягкими
генеральскими погонами, с биноклем и картой,  двигался  на  коне,  впереди
своего  штаба,  по  этому  зеркальному  мареву.  Он   отдавал   приказания
ординарцам, и они в вихре брызг мчались на лошаденках. Одно время он попал
под обстрел и рядом с ним легко ранило генерала Романовского.
   Когда станция была обойдена с запада и начался  общий  штурм,  Корнилов
ударил коня плетью и рысью поехал прямо в Афипскую.  Он  не  сомневался  в
победе. Там, между путями, вереницами вагонных составов,  железнодорожными
зданиями, пакгаузами и казармами ворвавшиеся части истребляли красных. Это
была последняя и самая кровавая победа Добровольческой армии.
   Полковник Неженцев, краснощекий, моложавый, возбужденный, прыгая  через
трупы, подбежал к Корнилову, - блеснув стеклами пенсне, рапортовал:
   - Станция Афинская занята, ваше превосходительство.
   Корнилов перебил тотчас же с нетерпением:
   - Снаряды взяты?
   - Так точно, семьсот снарядов и четыре вагона патронов.
   - Слава богу! - Корнилов широко перекрестился, царапая  ногтем  мизинца
по заскорузлому полушубку. - Слава богу...
   Тогда  Неженцев  глазами  указал  ему  на  стоявших  толпой  у  вокзала
ударников - особый полк  из  отчаянных  головорезов,  носивших  на  рукаве
трехцветный угол. Как люди, взошедшие на крутую гору, они стояли, опираясь
на винтовки. Лица их застыли в усталых гримасах бешенства, руки и у многих
лица - в крови, блуждающие глаза.
   -   Два   раза   спасали   положение   и   ворвались   первыми,    ваше
превосходительство.
   - Ага! - Корнилов ударил коня и во весь карьер,  хотя  расстояние  было
невелико, подскакал к ударникам (они  сейчас  же  заволновались  и  быстро
стали  выстраиваться),  изо  всей  силы,  как  это  обычно  изображают  на
памятниках, осадил коня, откинул голову, крикнул отрывисто:
   - Спасибо, мои орлы! Благодарю вас за блестящее дело и еще раз  за  то,
что захватили снаряды... Низко вам кланяюсь...


   Получив запас огневого снаряжения, армия  начала  переправляться  через
Кубань на дощатом пароме, захваченном передовым конным отрядом. Силы армии
к этому времени исчислялись в девять тысяч штыков и сабель и четыре тысячи
лошадей. Переправа продолжалась три дня. Огромным табором  раскинулись  по
сторонам ее воинские части, обозы, повозки, парки. Весенний  ветер  трепал
лохмотья вымытого белья, развешанного на оглоблях. Дымили костры.  Паслись
на лугах стреноженные лошади. Повеселевшие офицеры влезали  на  возы  и  в
бинокли старались рассмотреть в синеющей  дали  сады  и  купола  заветного
города.
   - Честное слово... Вот так же крестоносцы подходили к Ерусалиму.
   - Там, господа, были жидовочки, а здесь - пролетарочки...
   - Объявим женскую социализацию... Хо-хо...
   - В баню, на бульвар, и - пива!
   Со стороны Екатеринодара не было  попыток  помешать  переправе.  Иногда
только постреливали разведчики. Красные решили  защищаться.  Спешно,  всем
населением - женщины и дети - рыли окопы, путали проволоку,  устанавливали
орудия. Из Новороссийска подъезжали эшелоны  черноморских  моряков,  везли
пушки и снаряды. Комиссары говорили в воинских частях о классовой сущности
корниловских добровольцев, о том, что за их  спиной  "беспощадная  мировая
буржуазия, которой, товарищи,  мы  даем  решительный  бой",  -  и  клялись
умереть, а не отдавать Екатеринодара.
   На четвертый день Добровольческая  армия  двинулась  на  штурм  столицы
Кубани.
   Ураганным  огнем  батарей,  со  стороны  Черноморского  вокзала  и   от
пристаней  на  Кубани,   были   встречены   бешено   наступающие   колонны
добровольцев. Но неровная местность, сады, канавы, изгороди и русла ручьев
дали возможность без больших потерь подойти к городу.
   Здесь завязался бой. Близ так называемой "фермы", -  у  белого  домика,
стоявшего на опушке тополевой, еще голой рощи на высоком берегу Кубани,  -
красные оказали упорное  сопротивление,  были  выбиты,  но  снова  густыми
толпами бросились на пулеметы, овладели фермой и через час  вторично  были
выбиты кубанскими пластунами полковника Улагая.
   На ферме, в одноэтажном домике,  сейчас  же  расположился  Корнилов  со
штабом. Отсюда, как на ладони, виднелись прямые улицы Екатеринодара, белые
высокие дома, палисадники, кладбище, Черноморский вокзал  и  впереди  всей
панорамы - длинные ряды окопов. Был яркий весенний ветреный день.  Повсюду
взлетали  дымки  выстрелов,  и  сияющий  простор  тяжело,  надрывая  душу,
грохотал от непереставаемого рева пушек. Ни красные, ни  белые  не  щадили
жизней в этот день.
   В белом домике главнокомандующему  Корнилову  отвели  угловую  комнату,
поставили полевые телефоны, стол и кресло. Он сейчас же вошел туда, сел за
стол, разложил карту и погрузился в размышления над ходами затеянной игры.
Два его адъютанта - подпоручик Долинский и хан Хаджиев - стояли -  один  у
двери, другой у телефонов.
   Калмыцкое, обтянуто-морщинистое лицо главнокомандующего,  с  полуседыми
волосами ежиком, было мрачно, как никогда. Сухая маленькая рука с  золотым
перстнем безжизненно лежала на карте. Он один, вопреки советам  Алексеева,
Деникина и остальных генералов, решился на этот штурм, и теперь, к  исходу
первого дня, самоуверенность его поколебалась. Но он не сознался бы в этом
и самому себе.
   Допущены были две ошибки: первая - это то, что треть войск, с генералом
Марковым, была оставлена на переправе для  охраны  обоза;  поэтому  первый
удар по Екатеринодару оказался недостаточно сосредоточенным  и  не  принес
того, что ожидали: красные выдержали, уцепились за окопы и засели, видимо,
прочно.  Вторая  ошибка  заключалась  в  том,  что  к  Екатеринодару  была
применена тактика карательной экспедиции, та же, что и раньше, в пути -  к
станицам: город обкладывался со всех сторон (на правом фланге -  движением
пехоты и пластунов вдоль реки к кожевенным заводам, на  левом  -  глубоким
обходом конницей Эрдели) с  тем,  чтобы  запереть  все  ходы  и  выходы  и
расправиться с защитниками города и  с  населением  как  с  "бандитами"  и
"взбунтовавшимися хамами", -  расстрелом,  виселицей  и  шомполами.  Такая
тактика приводила к тому, что сопротивляющиеся решали -  лучше  умереть  в
бою, чем на виселицах. "Корнилов всех собрался  погубить!"  -  кричали  по
городу. Женщины, девушки, дети, старый и малый бежали под пулями в окопы с
кувшинами молока, с варениками и пирогами: "Кушайте,  матросики,  кушайте,
солдатики, товарищи  родные,  постойте  за  нас..."  И  продолжали  носить
защитникам пищу и жестянки с патронами, хотя повсюду, особенно  к  вечеру,
скакали верхоконные, крича: "Долой с улиц! По домам! Туши огни!.."
   Так первый день принес преимущество  красным.  Белые  в  этот  же  день
потеряли троих лучших  командиров,  около  тысячи  офицеров  и  рядовых  и
расстреляли, без ощутимой цели, свыше трети огневого снаряжения.
   А из Новороссийска,  прорываясь  сквозь  огневые  завесы,  прибывали  и
прибывали растрепанные поезда с матросами, снарядами и пушками.  Бойцы  из
вагонов бежали прямо в окопы. Из-за скученности и отсутствия  командования
потери были огромны.
   Корнилов, не выходя из угловой комнаты на ферме, сидел над  картой.  Он
уже понимал, что иного выхода нет - или взять город, или умереть всем. Его
мысли  подошли  к  черте  самоубийства...  Армия,  которой  он  единолично
командовал, таяла, как брошенные  в  печь  оловянные  солдатики.  Но  этот
бесстрашный и неумный человек был упрям, как буйвол.
   На церковной паперти в  станице  Елизаветинской  на  солнцепеке  сидели
десятка два раненых  офицеров.  С  востока,  то  усиливаясь,  то  западая,
доносился орудийный гром. А здесь, в  безоблачное  небо  над  колокольней,
пробитой снарядом, то и дело взлетали голуби. Площадь перед церковью  была
пуста. Хаты с выбитыми окнами - покинуты. У плетня, где на сирени  лопнули
почки, лежал лицом вниз полузакрытый труп, покрытый мухами.
   На паперти говорили вполголоса:
   - Была у меня невеста, красивая, чудная  девушка,  так  и  помню  ее  в
розовом платье с оборками. Где она теперь - не знаю.
   - Да, любовь... Как-то даже дико... А тянет, тянет к  прежней  жизни...
Чистые женщины, ты великолепно одет, спокойно сидишь  в  ресторане...  Ах,
хорошо, господа...
   - А пованивает этот большевичек. Засыпать бы его...
   - Мухи сожрут.
   - Тише... Постойте, господа... Опять ураганный огонь...
   - Поверьте мне, это - конец... Наши уже в городе.
   Молчание. Все повернулись, глядят  на  восток,  где  серо-желтой  тучей
висят дым и пыль над Екатеринодаром. Ковыляя, подходит рыжий,  худой,  как
скелет, офицер, садится, говорит:
   - Валька сейчас умер... Как кричал: "Мама, мама, слышишь ты меня?.."
   Сверху с паперти проговорил резкий голос:
   - Любовь! Барышни с оборками... Еррррунда. Обозные  разговоры.  У  меня
жена покрасивее твоей невесты с оборками... и ту послал к... (Зло  фыркнул
носом.) Да и врешь ты все, никакой у  тебя  невесты  не  было...  Наган  в
кармане да шашка - вот тебе вся семья и прочее...
   Рощин,  ходивший  с  винтовкой  в  карауле  у  церкви,  остановился   и
внимательно взглянул на  говорившего,  -  у  него  было  мальчишеское,  со
вздернутым носом, светловолосое лицо, две резкие морщины у рта  и  старые,
тяжелые, мутно-голубого цвета глаза непроспавшегося убийцы.  Рощин  оперся
на винтовку (все  еще  болела  нога),  и  непрошеные  мысли  овладели  им.
Воспоминание о брошенной Кате острой жалостью прошло в памяти.  Он  прижал
лоб к холодному железу штыка. "Полно, полно, это - слабость,  это  все  не
нужно..." Он встряхнулся и зашагал по свежей травке. "Не время жалости, не
время для любви..."


   У кирпичной  стены,  разрушенной  снарядом,  стоял,  глядя  в  бинокль,
коренастый, нахмуренный человек. Щегольская кожаная куртка, кожаные  штаны
и мягкие казацкие сапоги его были забрызганы засохшей грязью. Около него в
кирпичную стену время от времени цокали пули.
   Ниже, в ста шагах от него, расположилась батарея  и  зеленые  снарядные
ящики. Лошадей только что отвели к забору, и они  стояли  понуро,  навалив
дымящийся  навоз.  Прислуга,  сидя  на  лафетах,   смеялась,   курила,   -
поглядывали в сторону командира с биноклем. Почти все были матросы,  кроме
троих оборванных бородачей-артиллеристов.
   Дым и пыль заслоняли горизонт - линии окопов, складки земли, сады.  То,
что разглядывал командир, неясно появлялось и  исчезало  из  поля  зрения.
Из-за дома, где он стоял,  вывернулся  медно-красный,  в  одном  тельнике,
матрос, проскользнул по-кошачьи  вдоль  стены  и  сел  у  ног  коренастого
человека, обхватил колени татуированными сильными  руками,  чуть  прищурил
рыжие, как у ястреба, глаза.
   - У самого берега два дерева, глядишь? - сказал он вполголоса.
   - Ну?
   - За ними - домишко, стеночка белеется, глядишь?
   - Ну?
   - То ферма.
   - Знаю.
   - А правее - гляди - роща. А вон дорога.
   - Вижу.
   - С четырех  часов  там  верхоконные  пробегли,  народ  начал  ползать.
Вечером две коляски приехали. Там и сидит дьявол, больше нигде.
   - Катись вниз, - повелительно сказал коренастый  и  подозвал  командира
батареи. На пригорок влез бородатый человек в овчинном тулупе.  Коренастый
передал ему свой бинокль, и он долго всматривался.
   - Хутор Слюсарева, ферма, - сказал он простуженным голосом, - дистанция
четыре версты с четвертью. Можно и по Слюсареву двинуть.
   Он вернул бинокль, неуклюже сполз вниз и, надув горло, рявкнул:
   - Батарея, готовьсь!.. Дистанция... Первая очередь... Огонь...
   Ахнули громовыми глотками орудия,  отскочили  стволы  на  компрессорах,
выпыхнуло пламя, и тяжелые гранаты ушли,  бормоча  о  смерти,  к  высокому
берегу Кубани; к двум голым тополям, где в белом домике перед картой сидел
угрюмый Корнилов.


   На второй день штурма был вызван из обоза генерал Марков  с  офицерским
полком. В этой колонне шел Рощин рядовым. Семь верст до Екатеринодара, еще
гуще, чем вчера, заволоченного пылью канонады, пробежали за  час  времени.
Впереди шагал в сдвинутой на затылок папахе, в расстегнутой ватной  куртке
Марков. Обращаясь к едва  поспевающему  за  ним  штабному  полковнику,  он
ругался и сволочился по адресу высшего командования:
   - Раздергали по частям бригаду, в обозе меня - трах-тарарах - заставили
сидеть... Пустили бы меня с бригадой, - я бы  давно  -  трах-тарарах  -  в
Екатеринодаре был...
   Он перескочил через канаву, поднял нагайку и, обернувшись к  растянутой
по зеленому полю колонне, скомандовал, - от крика  надулись  жилы  на  его
шее...
   Запыхавшиеся офицеры, с потными серьезными  лицами,  стали  перебегать,
колонна повертывалась, как на оси, и растянулась в  виду  города  четырьмя
зыбкими лентами по полю. Рощин оказался  недалеко  от  Маркова.  Несколько
минут стояли. Пробовали затворы. Поправляли, осматривали патронные  сумки.
Марков  опять  скомандовал,  растягивая  гласные,   -   тогда   отделилось
сторожевое охранение и бегом ушло далеко вперед. За ним двинулись цепи.
   Слева, навстречу, по разъезженной дороге плелись унылые телеги, - везли
раненых. Иные шли пешком, уронив головы. Много раненых сидело  на  гребнях
канав, на опрокинутых телегах. И казалось - телегам и раненым нет числа  -
вся армия.
   Обгоняя полк, на вороной лошади  проехал  рослый  и  тучный  человек  с
усами, в фуражке с красным околышем и в отлично сшитом френче со жгутами -
погонами  конюшенного  ведомства.  Он  весело  закричал  что-то   генералу
Маркову, но тот отвернулся и не ответил. Это был  Родзянко,  отпросившийся
из обоза - взглянуть глазком на штурм.
   Полк опять остановился. Издалека донеслась команда, - многие  закурили.
Все молчали, смотрели туда, где среди канав и бугров скрывалось сторожевое
охранение. Генерал Марков, помахивая нагайкой, ушел по направлению высокой
тополевой рощи. Там, из глубины едва  тронутых  зеленой  дымкой  деревьев,
через небольшие  промежутки  времени  поднимались  лохматые  столбы  дыма,
высоко взлетали ветви и комья земли.
   Стояли долго. Был уже пятый час. Из-за рощи  показался  всадник,  -  он
скакал, пригнувшись к шее коня. Рощин глядел, как взмыленная лошаденка его
завертелась  у  канавы,  боясь  перепрыгнуть,  затем,  взмахнув   хвостом,
прыгнула, всадник потерял фуражку. Подскакивая к полку, он закричал:
   - Наступать... артиллерийские казармы... генерал впереди... там...
   Он кинул рукой туда, где на бугорке маячило несколько фигур;  на  одной
из них белела папаха. Раздалась команда:
   - Цепь, вперед!
   Рощину стиснуло горло, глаза высохли, - была секунда страха и восторга,
тело стало бесплотным, было желание - бежать, кричать, стрелять, колоть  и
чтобы сердце в минуту восторга залилось кровью: сердце - в жертву...
   Отделилась первая цепь, и в ней с левого  фланга  пошел  Рощин.  Вот  и
холмик, где, расставив ноги, лицом к наступающему полку, стоял Марков.
   - Друзья, друзья, вперед! - повторял он, и всегда прищуренные глаза его
казались сейчас расширенными, страшными.
   Затем Рощин увидел торчащие сухие  стебли  травы.  Повсюду  между  ними
валялись, как мешки, - тычком и на боку, - неподвижные люди  в  солдатских
рубашках, в матросских куртках, в офицерских шинелях.  Он  увидел  впереди
невысокую изгородь из плитняка и  колючие  кусты  без  листьев.  Спиной  к
изгороди сидел длиннолицый человек в стеганом солдатском жилете, разевал и
закрывал рот.
   Рощин перескочил через изгородь и увидел широкую дорогу. По ней  быстро
приближались  фонтанчики  пыли.  Это   большевики   мели   пулеметами   по
наступающим. Он остановился, попятился, захватило дыхание,  оглянулся.  Те
из наступающих, кто перескочил через  изгородь,  -  ложились.  Рощин  лег,
прижался щекой к колючей земле. С усилием заставил  себя  поднять  голову.
Цепь лежала. Впереди на поле, шагах в  пятидесяти  тянулся  бугор  канавы.
Рощин вскочил и, низко нагибаясь, перебежал эти  пятьдесят  шагов.  Сердце
неистово колотилось. Он упал в канаву, в липкую Грязь. За  ним  поодиночке
побежала вся цепь. Один, другой, не  добежав,  ткнулись.  Лежа  в  канаве,
тяжело дышали. Над головами по гребню мело пулями.
   Но вот впереди что-то  переменилось,  откуда-то  засвистали  снаряды  в
сторону казарм. Огонь пулеметов ослаб.
   Цепь с усилием поднялась и двинулась вперед. Рощин видел  свою  длинную
красновато-черную тень, скользящую по неровному полю.  Она  кривилась,  то
укорачивалась, то убегала бог знает куда. Подумал: "Как странно, - все еще
жив и даже - тень от меня".
   Снова усилился огонь со стороны казарм, но поредевшая цепь уже  залегла
в ста шагах от них в глубокой водомоине.  Там  по  серому  глинистому  дну
расхаживал Марков со страшными глазами.
   - Господа, господа, - повторял он, - небольшая  передышка...  покурите,
черт возьми... И - последний удар... Чепуха, всего сто шагов...
   Рядом с Рощиным низенький  лысый  офицер,  глядя  на  пылящий  от  пуль
верхний край оврага, повторял негромко одно и то же матерное ругательство.
Несколько человек лежало, закрыв лицо руками. Один, присев  и  держась  за
лоб, рвал кровью. Многие, как гиены в клетках, ходили взад и вперед по дну
оврага. Раздалась команда: "Вперед, вперед!" Никто как  будто  не  услыхал
ее. Рощин судорожным движением затянул ременный кушак, ухватился за  куст,
полез наверх. Сорвался, скрипнул зубами, полез  опять.  И  наверху  оврага
увидел присевшего на корточках Маркова. Он кричал:
   - В атаку! Вперед!
   Рощин увидел в нескольких шагах  впереди  мелькающие  дырявые  подметки
Маркова. Несколько человек  обогнало  его.  Кирпичная  стена  казарм  была
залита заходящим солнцем. Пылали в окнах осколки стекол. Какие-то  фигурки
убегали от казарм по полю к далеким домикам с палисадниками...


   Кучка штатских и солдат стояла около сломанной гимнастики  на  песчаном
дворе артиллерийских казарм. Лица были бледны,  обтянуты,  сосредоточенны,
глаза впущены, руки висели безжизненно.
   Перед ними стояла кучка поменьше, - офицеров, - опираясь  на  винтовки.
Они с тяжелой ненавистью глядели на пленных. Те и другие молчали,  ожидая.
Но вот на дворе показался быстро, вприскочку, идущий ротмистр  фон  Мекке,
тот самый, - Рощин узнал его, - с глазами непроспавшегося убийцы.
   - Всех, - крикнул весело, - приказано - всех... Господа, десять человек
- выходите...
   Прежде чем десять офицеров, щелкая затворами, выступили вперед, - среди
пленных произошло движение. Один грудастый и рослый, потащил через  голову
суконную рубашку. Другой - штатский,  чахоточный  и  беззубый,  с  прямыми
черными усами, закричал рыдающе:
   - Пейте, паразиты, рабочую кровь!
   Двое крепко обнялись. Чей-то хриплый голос нескладно затянул  "Вставай,
проклятьем..." Десять офицеров вжались плечами  в  ложа  винтовок.  В  это
время Рощин почувствовал пристальный взгляд. Поднял голову. (Он  сидел  на
ящике,  переобувался.)  На  него  глядели  глаза  (лица   не   увидал)   с
предсмертным укором,  с  высокой  важностью...  "Знакомые,  родные,  серые
глаза, боже мой!"
   - Пли!
   Не враз, торопливо ударили  выстрелы.  Раздались  стоны,  крики,  Рощин
низко нагнулся, обматывая грязной портянкой ногу, царапнутую пулей.
   Второй день, как и первый, не принес победы  добровольцам.  Правда,  на
правом  фланге  были  заняты  артиллерийские  казармы,  но  в  центре   не
продвинулись ни на шаг, и дравшийся там корниловский полк  потерял  убитым
командира, подполковника Неженцева, любимца  Корнилова.  На  левом  фланге
конница Эрдели отступала. Красные проявляли небывалое до сих пор упорство,
хотя в Екатеринодаре в каждом почти доме лежали раненые.  Много  женщин  и
детей было убито вблизи окопов и  на  улицах.  Будь  на  месте  Автономова
боевое,  умелое  командование  общим   наступлением   красных   войск,   -
Добровольческая армия, растрепанная, с перемешавшимися частями,  неминуемо
была бы опрокинута и уничтожена.
   На третий день кое-как и кое-кем пополненные полки  добровольцев  снова
были брошены в атаку и снова отхлынули к исходным линиям.  Многие,  бросив
винтовки, пошли в тыл, в обоз. Генералы пали  духом.  На  позиции  приехал
Алексеев, покачал седой головой, уехал. Но никто не смел пойти  и  сказать
главнокомандующему,  что  игра  уже  проиграна  и  что,   -   если   чудом
каким-нибудь и ворваться в Екатеринодар, - все равно  теперь  не  удержать
города.
   Корнилов, после  того  как  поцеловал  в  мертвый  лоб  любимца  своего
Неженцева, привезенного на телеге на ферму  под  его  окно,  -  больше  не
раскрывал рта и ни с кем не говорил.  Только  раз,  когда  у  самого  дома
разорвалась шрапнель и одна из пуль сквозь  окно  впилась  в  потолок,  он
мрачно указал на эту пулю сухим пальцем и  сказал  для  чего-то  адъютанту
Хаджиеву:
   - Сохраните ее, хан.
   В ночь  на  четвертые  сутки  по  всем  полевым  телефонам  последовало
распоряжение главнокомандующего: "Продолжать штурм".
   Но на четвертый день всем стало ясно, что темп  атаки  сильно  ослабел.
Генерал Кутепов, сменивший убитого Неженцева, не мог поднять корниловского
(лучшего в армии) полка, лежавшего в огородах. Части дрались вяло. Конница
Эрдели продолжала отступать. Марков, сорвавший от крика  и  ругани  голос,
засыпал на ходу, его офицеры не могли высунуть нос дальше казармы.
   В середине дня в комнате Корнилова собрался военный совет из  генералов
Алексеева, Романовского,  Маркова,  Богаевского,  Филимонова  и  Деникина.
Корнилов,  уйдя  маленькой  серебряной  головой  в  плечи,  слушал  доклад
Романовского:
   "Снарядов нет, патронов нет. Добровольцы-казаки расходятся по станицам.
Все полки растрепаны. Состояние подавленное. Многие  нераненые  из  боевой
линии уходят в обоз..." и так далее...
   Генералы слушали, опустив глаза. Марков, приткнувшись на чье-то  плечо,
спал. В полумраке (так как окно было завешено)  скуластое  лицо  Корнилова
было похоже на высохшую мумию. Он сказал глуховатым голосом:
   - Итак, господа, положение действительно тяжелое.  Я  не  вижу  другого
выхода, как взятие Екатеринодара. Я решил  завтра  на  рассвете  атаковать
город по всему фронту. В резерве остался полк Казановича. Я его сам поведу
в атаку.
   Он внезапно  засопел.  Генералы  сидели,  опустив  головы.  Плотный,  с
полуседой  бородкой,  похожий  на  служаку-чиновника,   генерал   Деникин,
страдавший  бронхитом,  воскликнул  невольно:  "О,  господи,  господи!"  -
закашлялся и пошел к двери. В спину его Корнилов сверкнул черными глазами.
Он выслушал возражения, встал и  отпустил  совет.  Решительный  штурм  был
назначен на первое апреля.
   Через полчаса в комнату вернулся Деникин, все еще свистя грудью. Сел  и
сказал с мягкой душевностью:
   -  Ваше  высокопревосходительство,  позвольте,  как  человек  человеку,
задать вам вопрос.
   - Я слушаю вас, Антон Иванович.
   - Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны?
   Корнилов ответил сейчас же, как будто давно уже приготовил этот ответ:
   - Другого выхода нет. Если не возьмем Екатеринодара, я пущу пулю в лоб.
(Пальцем, с отгрызенным до корня ногтем, он указал себе на висок.)
   - Вы этого не сделаете! - Деникин  поднял  полные,  очень  белые  руки,
прижал их к груди. - Перед богом, перед родиной... Кто поведет армию, Лавр
Георгиевич?..
   - Вы, ваше превосходительство...
   И нетерпеливым жестом Корнилов дал понять, что кончает этот разговор.
   Жаркое утро 31 марта было безоблачно. От зазеленевшей земли поднимались
волны испарений. Лениво в крутых берегах текли мутно-желтые  воды  Кубани,
нарушаемые лишь плеском рыбы. Было тихо. Лишь изредка  хлопал  выстрел  да
бухала вдалеке пушка, посвистывая,  проносилась  граната.  Люди  отдыхали,
чтобы назавтра начать новый кровавый бой.
   Подпоручик Долинский курил на крыльце дома. Думал: "Помыть бы  рубашку,
кальсоны, носки... Хорошо бы искупаться".  Даже  птица  какая-то  залетная
весело посвистывала в роще. Долинский  поднял  голову.  Фюить  -  ширкнула
граната прямо в зеленую рощу. С  железным  скрежетом  разорвалась.  Птичка
больше не пела. Долинский бросил окурок в глупую курицу, непонятно как  не
попавшую в суп, вздохнул, вернулся в  дом,  сел  у  двери,  но  сейчас  же
вскочил и вошел в полутемную комнату. Корнилов стоял у  стола,  подтягивая
брюки.
   - Что, чай еще не готов? - спросил он тихо.
   -  Через  минуту  будет   готов,   ваше   высокопревосходительство,   я
распорядился.
   Корнилов сел к столу, положил на него локти, поднес сухонькую ладонь ко
лбу, потер морщины.
   - Что-то я вам хотел сказать,  подпоручик...  Вот  не  вспомню,  просто
беда...
   Долинский, ожидая, что он скажет, нагнулся над столом. Все это было так
непохоже на главнокомандующего - тихий голос,  растерянность,  -  что  ему
стало страшно.
   Корнилов повторил:
   - Просто беда... Вспомню, конечно, вы не  уходите...  Сейчас  глядел  в
окно - утро превосходное - Да, вот что...
   Он замолчал и поднял голову, прислушиваясь. Теперь и Долинский различал
приближающийся, надрывающий вой гранаты, казалось - прямо  в  занавешенное
окно. Долинский попятился. Страшно треснуло над головой.  Рвануло  воздух.
Сверкнуло пламя. По  комнате  метнулось  снизу  вверх  растопыренное  тело
главнокомандующего...
   Долинского выбросило в окно. Он сидел на траве, весь белый от известки,
с трясущимися губами. К нему побежали...


   У тела Корнилова,  лежавшего  на  носилках  и  до  половины  прикрытого
буркой, возился на корточках доктор.  Поодаль  стояли  кучкой  штабные,  и
ближе их к носилкам - Деникин, - в неловко надетой широкополой фуражке.
   Минуту  назад  Корнилов  еще  дышал.  На  теле  его  не  было   видимых
повреждений, только небольшая царапина на  виске.  Доктор  был  невзрачный
человек, но в эту минуту он понимал, что все взгляды обращены на него, и -
хотя ему было ясно, что все уже кончено, - он  продолжал  со  значительным
видом осматривать тело.  Не  торопясь,  встал,  поправил  очки  и  покачал
головой, как бы говоря: "К сожалению, здесь медицина бессильна".
   К нему подошел Деникин, проговорил придушенно:
   - Скажите же что-нибудь утешительное.
   - Безнадежен! - Доктор развел руками. - Конец.
   Деникин судорожно выхватил платок, прижал к глазам и затрясся.  Плотное
его тело все осело. Кучка штабных придвинулась к нему,  глядя  уже  не  на
труп, а на него. Опустившись на колени, он перекрестил желто-восковое лицо
Корнилова и поцеловал  его  в  лоб.  Двое  офицеров  подняли  его.  Третий
проговорил взволнованно:
   - Господа, кто же примет командование?
   - Да я, конечно,  я  приму,  -  высоким,  рыдающим  голосом  воскликнул
Деникин. - Об этом было раньше распоряжение Лавра Георгиевича, об этом  он
еще вчера мне говорил...
   В эту  же  ночь  все  части  Добровольческой  армии  неслышно  покинули
позиции, и пехота, кавалерия, обозы, лазареты и  подводы  с  политическими
деятелями ушли на север, в направлении хуторов Гначбау, увозя с собой  два
трупа - Корнилова и Неженцева.
   Корниловский поход не удался. Главные вожди и половина  участников  его
погибли. Казалось - будущему историку понадобится  всего  несколько  слов,
чтобы упомянуть о нем.
   На самом деле корниловский "ледяной поход" имел чрезвычайное  значение.
Белые нашли в  нем  впервые  свой  язык,  свою  легенду,  получили  боевую
терминологию  -   все,   вплоть   до   новоучрежденного   белого   ордена,
изображающего на георгиевской ленте меч и терновый венец.
   В дальнейшем, при наборах и мобилизациях, в  неприятных  объяснениях  с
иностранцами и во время недоразумений с местным населением - они выдвигали
первым  и  высшим  аргументом  венец  великомученичества.  Возражать  было
нечего: ну, что же, например, что генерал такой-то  перепорол  целый  уезд
шомполами   (шомполовал,   как   тогда    кратко    выражались).    Пороли
великомученики, преемники великомучеников, с них и взятки гладки.
   Корниловский  поход  был  тем  началом,  когда,  вслед   за   прологом,
взвивается занавес трагедии и сцены, одна  страшнее  и  гибельнее  другой,
проходят перед глазами в мучительном изобилии.



        4

   Алексей Красильников  спрыгнул  с  подножки  вагона,  взял  брата,  как
ребенка, на руки, поставил на перрон. Матрена стояла у вокзальной двери, у
колокола. Семен не сразу узнал ее: она была  в  городском  пальто,  черные
блестящие волосы ее покрывал завязанный очипком, по новой советской  моде,
белый опрятный платок. Молодое, круглое, красивое лицо ее было  испуганно,
губы плотно сжаты.
   Когда Семен, поддерживаемый братом, подошел, еле передвигая ноги, карие
глаза Матрены замигали, лицо задрожало...
   - Батюшка мой, - сказала она тихо, - дурной какой стал.
   Семен с болью вздохнул, положил руку на плечо жене, коснулся губами  ее
чистой прохладной щеки. Алексей взял у нее кнут. Постояли  молча.  Алексей
сказал:
   - Вот тебе и муж предоставлен. Убивали, да не убили. Ничего,  -  косить
вместе будем. Ну, поедемте, дорогие родственники.
   Матрена нежно и сильно обняла Семена за спину, довела  до  телеги,  где
поверх домотканого коврика лежали вышитые подушки.  Усадила,  села  рядом,
вытянув ноги в новых,  городского  фасона,  башмаках.  Алексей,  поправляя
шлею, сказал весело:
   - В феврале один кавалер от эшелона отбился. Я его двое суток самогоном
накачивал. Ну, и пятьсот целковых дал еще керенками, вот тебе и конь. - Он
ласково похлопал сильного  рыжего  мерина  по  заду.  Вскочил  на  передок
телеги, поправил барашковую шапку,  тронул  вожжами.  Выехали  на  полевую
дорогу в едва зазеленевшие поля, над которыми в солнечном  свете,  трепеща
крыльями, жарко пел жаворонок. На небритое, землистое лицо  Семена  взошла
улыбка, Матрена, прижимая его к себе, взором спросила, и он ответил:
   - Да, вы тут пользуетесь...


   Приятно было Семену  войти  в  просторную,  чисто  выбеленную  хату.  И
зеленые ставни на маленьких окошках, и новое тесовое  крыльцо,  и  вот,  -
шагнул через знакомую низкую дверь, - теплая, чисто вымазанная мелом печь,
крепкий стол, покрытый вышитой скатертью, на полке -  какая-то  совсем  не
деревенская посуда из  никеля  и  фарфора,  налево  -  спальня  Матрены  с
металлической широкой  кроватью,  покрытой  кружевным  одеялом,  с  грудой
взбитых подушек, направо - комната Алексея (где прежде жил покойный отец),
на стене - уздечка, седло, наборная сбруя, шашка, винтовка, фотография,  и
во всех трех комнатах - заботливо расставленные цветы в горшках, фикусы  и
кактусы, - весь этот достаток и чистота удивили Семена. Полтора года он не
был дома, и - гляди - фикусы, и кровать,  как  у  принцессы,  и  городское
платье на Матрене.
   - Помещиками живете, - сказал он, садясь на лавку и с трудом разматывая
шарф. Матрена положила городское  пальто  в  сундук,  подвязала  передник,
перебросила скатерть изнанкой кверху и живо накрыла на стол. Сунула в печь
ухват и, присев под тяжестью, так что голые до локтей руки ее  порозовели,
вытащила на шесток чугун с борщом. На столе уже стояли и сало, и  копченая
гусятина, и вяленая рыба. Матрена сверкнула глазами на Алексея, он мигнул,
она принесла глиняный жбанчик с самогоном.
   Когда братья сели за стол,  Алексей  поднес  брату  первому  стаканчик.
Матрена поклонилась. И когда Семен выпил огненного первача, едва  отдулся,
- оба - и Матрена и Алексей - вытерли глаза. Значит, сильно были рады, что
Семен жив и сидит за столом с ними.
   - Живем, браток, не то чтобы в диковинку, а - ничего,  хозяйственно,  -
сказал Алексей, когда кончили  хлебать  борщ.  Матрена  убрала  тарелки  с
костями и села близко к мужу. - Помнишь,  на  княжеской  даче  клин  около
рощи, землица - золотое дно? Много  я  пошумел  в  обществе,  шесть  ведер
самогону загнал крестьянам, - отрезали. Нынче мы с Матреной его распахали.
Да летось неплохой был урожай на полосе  около  речки.  Все,  что  видишь:
кровать, зеркало, кофейники, ложки-плошки, разные  тряпки-барахло,  -  все
этой зимой добыли. Матрена твоя очень люта до хозяйства. Ни один  базарный
день не пропускает. Я еще по старинке - на денежки продаю, а  она  -  нет:
сейчас кабана, куренков заколет, муки там, картошки -  на  воз,  подоткнет
подол и - в город... И на базар не выезжает, а прямо идет к разным  бывшим
господам на квартиру, глазами шарит: "За эту, говорит, кровать - два  пуда
муки да шесть фунтов сала... За эту,  говорит,  покрывалу  -  картошки..."
Прямо смех, как с базара едем, - чистые цыгане - на возу хурда-бурда.
   Матрена, пожимая мужнину руку, говорила:
   - Двоюродную мою сестру, Авдотью, помнишь? Старше меня на годочек, - за
Алексея ее сватаем.
   Алексей смеялся, шаря в кармане:
   -  Бабы  эти  прежде  меня  решили...  А  и  верно,   браток,   надоело
вдовствовать. Напьешься и - к сводне, такая грязь, потом не отплюешься...
   Он вынул  кисет  и  обугленную  трубочку  с  висящими  на  ней  медными
побрякушками, набил доморощенным табаком, и  заклубился  дым  по  хате.  У
Семена от речей и от самогона кругом пошла голова. Сидел, слушал, дивился.
   В сумерки Матрена повела его  в  баньку,  заботливо  вымыла,  попарила,
хлестала веником, закутала в тулупчик, и опять сидели за столом,  ужинали,
прикончили глиняный жбанчик до последней капли. Семен хотя еще  был  слаб,
но лег спать с женой и заснул, обвитый за шею ее горячей рукою. А наутро -
открыл глаза - в хате было прибрано, тепло. Матрена, посверкивая  глазами,
белозубой улыбкой, месила тесто. Алексей скоро должен был приехать с  поля
завтракать. Весенний свет лился в чистые окошечки, блестели листы фикусов.
Семен сел на кровати, расправился: как будто  вдвое  прибыло  здоровья  за
вчерашний день, за эту  ночь,  проспанную  с  Матреной.  Оделся,  помылся,
спросил - где у брата бритва? - в его  комнате  у  окошка  перед  осколком
зеркала побрился. Вышел на улицу, стал у ворот и  поклонился  сидевшему  у
соседей в палисаднике древнему старику,  помнившему  четырех  императоров.
Старик снял шапку, важно нагнул голову - и  опять  сидел,  ровно  поставив
мертвые ноги в валенках, ровно сложив жиловатые руки на клюке.
   Знакомая улица в этот час была пуста.  Между  хатами  виднелись  далеко
уходящие  полосы  зеленей.  На  курганах,  на  горизонте,  кое-где  стояли
распряженные телеги. Семен поглядел налево, - над меловым  обрывом  лениво
вертели крыльями две мельницы. Пониже, на склоне, среди садов и соломенных
крыш белела колокольня. За еще прозрачной  рощей  горели  от  солнца  окна
бывшего княжеского дома. Кричали грачи над гнездами. И  роща,  и  красивый
фасад дома отражались в заливном озере. Там у воды лежали  коровы,  бегали
дети.
   Семен стоял и поглядывал исподлобья, засунув руки в просторные  карманы
братниной свитки. Глядел, и находила печаль ему  на  сердце,  и  понемногу
сквозь прозрачные волны "жара, струящиеся над селом, над лиловыми садами и
вспаханной землей, видел он уже не этот мир и тишину. Подъехал Алексей  на
телеге, еще издали весело окликнул. Отворяя ворота,  внимательно  взглянул
на  Семена.  Распряг  мерина  и  стал  мыть  руки  на  дворе  под  висячим
рукомойником.
   - Ничего, браток, обтерпишься,  -  сказал  он  ласково.  -  Я  тоже,  с
германского фронта вернулся, ну - не глядел бы ни на что: кровь в  глазах,
тоска... Ах, будь она, эта война, проклята... Идем завтракать.
   Семен промолчал. Но и Матрена заметила, что муж невесел. После завтрака
Алексей опять уехал в поле. Матрена,  босая,  подоткнувшись,  ушла  возить
навоз на второй лошади. Семен лег на братнину постель. Ворочался,  не  мог
уснуть. Печаль томила сердце. Стиснув зубы, думал: "Не поймут, и  говорить
нечего с ними". Но вечером,  когда  вышли  втроем  посидеть  у  ворот,  на
бревнышке, Семен не выдержал, сказал:
   - Ты, Алексей, винтовку бы все-таки вычистил.
   - А ну ее к шуту... Воевать, браток, теперь сто лет не будем.
   - Рано обрадовались. Рано фикусы завели.
   - А ты не  серчай  раньше-то  времени.  -  Алексей  раскурил  трубочку,
сплюнул между ног. - Давай говорить по-мужицки, мы не на митинге.  Я  ведь
это все знаю, что на митингах говорят, - сам  кричал.  Только  ты,  Семен,
умей слушать, что тебе нужно, а  чего  тебе  не  нужно  -  это  пропускай.
Скажем, - землю  трудящимся.  Это  совершенно  верно.  Теперь,  скажем,  -
комитеты бедноты. У нас в селе мы этих комитетчиков  взнуздали.  А  вон  в
Сосновке комитет бедноты что хочет, то и делает, такие  реквизиции,  такое
безобразие, - хоть беги. Именье графа Бобринского  все  ушло  под  совхоз,
мужикам земли ни вершка не  нарезали.  А  кто  в  комитете?  Двое  местных
бобылей безлошадные, остальные -  шут  их  знает  кто,  пришлые,  какие-то
каторжники... Понял али нет?
   - Эх, да не про то я... - Семен отвернулся.
   - Вот то-то, что не про то, а я про то самое. В семнадцатом году и я на
фронте кричал про буржуазию-то. А хлопнуло, - дай бог  ему  здоровья,  кто
меня хлопнул тогда пулей в ногу, -  сразу  эвакуировался  домой.  Вижу,  -
сколько ни наешь, на другой день опять есть хочется. Трудись...
   Семен постучал ногтями по бревну:
   - Земля под вами горит, а вы спать легли.
   - Может быть, у вас во флоте, - сказал Алексей твердо, - или в  городах
революция и не кончилась... А  у  нас  она  кончилась,  как  только  землю
поделили. Теперь вот что будет: уберемся мы с посевом, и  примемся  мы  за
комитетчиков. К петрову дню ни одного комитета бедноты не оставим.  Живыми
в землю закопаем. Коммунистов мы не боимся. Мы ни дьявола не  боимся,  это
ты запомни...
   - Будет тебе, Алексей Иванович, гляди - он весь дрожит,  -  проговорила
Матрена тихо. - Разве можно с больного спрашивать?
   - Не больной я... Чужой я здесь! - крикнул  Семен,  встал  и  отошел  к
плетню.
   На том разговор и кончился.
   В полосе уже погасшей зари летали две мыши, два чертика. Кое-где  горел
свет в окошках, - кончали ужинать. Издалека  доносилась  песня  -  девичьи
голоса. Вот песня оборвалась, и по широкой,  погруженной  в  сумрак  улице
понесся дробный стук  копыт.  Скакавший  приостановился,  что-то  крикнул,
опять пустил коня. Алексей вынул изо рта трубку, прислушиваясь. Поднялся с
бревен.
   - Несчастье, что ли? - сказала Матрена дрогнувшим голосом.
   Наконец показался верхоконный, - парень без шапки скакал, болтая босыми
ногами...
   - Немцы идут! - крикнул он. - В Сосновке уже четырех человек убили!..


   После заключения мира, к середине марта  по  новому  стилю,  германские
войска по всей линии от Риги до  Черного  моря  начали  наступление  -  на
Украину и Донбасс.
   Немцы должны были получить по мирному договору с Центральной  радой  75
миллионов пудов хлеба, 11 миллионов пудов живого скота, 2 миллиона гусей и
кур, 2 1/2 миллиона пудов сахару, 20 миллионов литров спирта, 2 1/2 тысячи
вагонов яиц, 4 тысячи пудов сала, кроме того - масло, кожу, шерсть, лес  и
прочее...
   Немцы наступали на Украину по всем правилам - колоннами зелено-пыльного
цвета в стальных шлемах. Слабые заслоны красных  войск  сметались  тяжелой
германской артиллерией.
   Шли  войска,  автомобильные  обозы,  огромные  артиллерийские  парки  с
орудиями, выкрашенными изломанными линиями в пестрые цвета, гремели  танки
и броневые автомобили, везли понтоны, целые мосты для переправ. Жужжали  в
небе вереницы аэропланов.
   Это было нашествие техники на почти безоружный народ. Красные отряды, -
из фронтовиков, крестьян, шахтеров и городских рабочих, -  разрозненные  и
во много раз уступающие немцам численностью, уходили с боями на север и на
восток.
   В Киеве на  место  Центральной  рады,  продавшей  немцам  Украину,  был
посажен свитский генерал Скоропадский;  одетый  в  любезную  самостийникам
синюю свитку,  подбоченясь,  держал  гетманскую  булаву:  "Хай  живе  щира
Украина! Отныне и навеки - мир, порядок и благолепие. Рабочие - к станкам,
землеробы - к плугу! Чур, чур! - сгинь, красное наваждение!"


   Через неделю после того, как  по  улице  села  Владимирского  проскакал
страшный вестник, ранним утром  на  меловом  обрыве  у  мельниц  показался
конный разъезд, - двадцать всадников на рослых вороных конях,  -  крупные,
нерусского вида, в коротких зелено-серых мундирах  и  уланских  шапках  со
шнурами. Посмотрели вниз на село и спешились.
   В селе был еще народ, -  многие  сегодня  не  выехали  в  поле.  И  вот
побежали от ворот к воротам мальчишки, перекликнулись бабы через плетни, и
скоро на церковной площади собралась  толпа.  Глядели  наверх,  где  около
мельниц - ясно было видно - уланы ставили два пулемета.
   А вскоре затем, с другой стороны, по селу загромыхали  кованые  колеса,
защелкал бич, и на площадь широкой рысью влетела пара  караковых  в  мыле,
запряженная в военную тележку. На  козлах  правил  белоглазый,  с  длинной
нижней челюстью, нескладный солдат в бескозырке и в узком  мундире.  Сзади
него, - руки в бока, - сидел германский офицер, строгого  и  чудного  вида
барин, со стеклышком в глазу и в новенькой, как  игрушечной,  фуражке.  По
левую сторону его жался старый знакомец, княжеский управляющий,  сбежавший
прошлой осенью из имения в одних подштанниках.
   Сейчас он сидел,  насупясь,  в  хорошем  пальто,  в  теплом  картузе  -
круглолицый, бритый, в золотых очках, -  Григорий  Карлович  Миль.  Ох,  и
зачесались мужики, когда увидели Григория Карловича.
   - Шапки долой! - внезапно крикнул по-русски чудной  офицер.  Некоторые,
кто стоял поближе, нехотя стащили шапки. На площади притихло. Офицер, сидя
все  так  же,  подбоченясь,  поблескивая   стеклышком,   начал   говорить,
отчеканивая слова, с трудом, но правильно произнося:
   -  Землепашцы  села  Владимирского,  вы  увидели  там,  на  горке,  два
германских пулемета, они отлично действуют... Вы,  конечно,  благоразумные
землепашцы. Я бы  не  хотел  причинять  вам  вреда.  Должен  сказать,  что
германские войска императора Вильгельма  пришли  к  вам  для  того,  чтобы
восстановить среди вас жизнь честных людей. Мы, германцы, не любим,  когда
воруют  чужую  собственность,  за  это  мы  наказуем   очень   беспощадно.
Большевики  вас  учили  другому,  не  правда  ли?  За  это   мы   прогнали
большевиков, они никогда больше к вам не вернутся. Советую вам  хорошенько
подумать о своих дурных поступках, а также о  том,  чтобы  незамедлительно
вернуть владельцу этого имения то, что вы у него украли...
   В толпе даже крякнули после этих  слов.  Григорий  Карлович  все  время
сидел, опустив козырек на глаза, -  внимательно  всматривался  в  мужиков.
Один раз на полном лице его мелькнула  усмешка  торжества,  -  видимо,  он
узнал кого-то. Офицер окончил речь. Мужики молчали.
   - Я исполнил мой долг. Теперь скажите вы, господин Миль, - обратился  к
нему офицер.
   Григорий  Карлович  в  очень  почтительных  выражениях   отклонил   это
предложение:
   - Господин лейтенант, мне с ними говорить не  о  чем.  Они  и  так  все
поняли.
   - Хорошо, - сказал офицер, которому было наплевать. - Август, пшел!
   Солдат в бескозырке хлопнул бичом, и военная тележка покатилась  сквозь
раздавшуюся толпу к княжескому дому, где еще три дня тому назад  находился
волисполком. Мужики глядели вслед.
   - Подбоченился немец, - проговорил в толпе чей-то голос.
   - А Григорий Карлович, ребята, помалкивает.
   - Подожди, он еще разговорится.
   - Вот беда-то, господи, - да за что же это?..
   - А теперь скоро жди исправника.
   - В Сосновку уж прибыл. Созвал сход и давай мужиков ругать, - вы,  мол,
такие-сякие, грабители, бандиты, забыли  девятьсот  пятый  год?  Часа  три
чистил, и все по матери. Всю политику объяснил.
   - А чего же теперь будет?
   - А пороть будут.
   - Постой, а как же запашка? Чья она теперь?
   - Запашку исполу. Убраться дадут, половина - князю...
   - Эх, черт, уйду я...
   - Куда пойдешь, дура?..
   Поговорили мужики, разошлись.  А  к  вечеру  понесли  в  княжеский  дом
диваны,  кресла,  кровати,  занавески,  золоченые  рамы  с   зеркалами   и
картинами.


   У Красильникова ужинали, не  зажигая  огня.  Алексей  каждый  раз  клал
ложку, оглядывался на окно, вздыхал. Матрена ходила  тихо,  как  мышь,  от
печи до стола. Семен сидел сутуло, вьющиеся темные волосы  падали  ему  на
лоб. Убирая ли куски, ставя ли миску с новой едой, Матрена  нет-нет  да  и
касалась его то рукой, то грудью. Но он не поднимал головы, молчал упрямо.
   Вдруг Алексей шатнулся к окну, ударил в него ногтями, выглянул.  Теперь
в вечерней тишине был ясно слышен издалека  дикий,  долгий  крик.  Матрена
сейчас же села на лавку, стиснула руки между коленями.
   - Ваську Дементьева порют, - тихо  проговорил  Алексей,  -  давеча  его
провели на княжеский двор.
   - Это уже третьего, - прошептала Матрена.
   Замолчали, слушали. Крик человека все тем же отчаянием и  ужасом  висел
над вечерним селом.
   Семен порывисто встал. Коротким движением подтянул ремень на  штанах  и
пошел к брату в комнату. Матрена также молча кинулась за ним. Он снимал со
стены винтовку. Матрена обхватила его за  шею,  повисла,  закинув  голову,
стиснув белые зубы - замерла. Семен хотел оттолкнуть ее и не мог. Винтовка
упала на глиняный пол. Тогда он повалился  на  кровать  лицом  в  подушку.
Матрена присела около, торопливо гладила мужа по жестким волосам.


   Не надеясь на силы стражников и нового гетманского войска - гайдамаков,
управляющий  Григорий  Карлович  Миль  ходатайствовал  о  посылке  в  село
Владимирское гарнизона. Немцы охотно соглашались в  таких  случаях,  и  во
Владимирское вошли два взвода с пулеметами.
   Солдат расквартировали по хатам. Говорили, будто Григорий Карлович  сам
отмечал дворы под постой. Во  всяком  случае,  все  те  из  крестьян,  кто
принимал участие в прошлогоднем разгроме княжеской усадьбы,  и  все  члены
волисполкома из беспартийных (человек десять молодежи скрылись из села еще
до появления немцев) получили на кормежку по солдату с конем.
   Так и к Алексею Красильникову постучался  в  ворота  бравый  германский
солдат, в полной амуниции, при  винтовке  и  в  шлеме.  Непонятно  лопоча,
показал Алексею ордер, похлопал по плечу:
   - Карашо, друг...
   Солдату отвели Алексееву комнату, убрали только сбрую и оружие.  Солдат
сейчас же устроился - постелил хорошее одеяло, на стену повесил фотографию
Вильгельма, велел подмести пол почище.
   Покуда Матрена мела, он собрал грязное бельишко и  попросил  выстирать:
"Шмуциг,  фуй,  -  говорил  он,  -  битте  стиркать".  Потом,  очень  всем
довольный, брякнулся в сапогах на постель и закурил сигару.
   Солдат был толстый, с плоскими усами, вздернутыми кверху. Одежда на нем
была хорошая, ладная. И есть был здоров,  как  боров.  Жрал  все,  что  ни
приносила ему в комнату Матрена, особенно понравилось ему  соленое  свиное
сало. Матрене жалко было до смерти кормить салом немца, но Алексей сказал:
"Брось, пусть его трескает да спит, только бы носу никуда не совал".
   Когда нечего было делать, солдат напевал про  себя  военные  марши  или
писал письма на родину на открытках с видами Киева. Не  озорничал,  только
ходил очень громко, - топал сапогами, как хозяин.
   У Красильниковых было теперь - будто покойник в доме: садились за стол,
вставали молча, Алексей - невесел,  на  лбу  морщины.  Матрена  осунулась,
вздыхала, украдкой вытирала слезы фартуком. Больше всего  боялась  она  за
Семена, как бы он не сорвался сгоряча. Но  он  за  эти  дни  будто  затих,
затаился.
   Теперь  каждый  день  в  волостной  избе  и  на   воротах   по   дворам
расклеивались универсалы гетмана о возврате земли  и  скота  помещикам,  о
реквизициях и поборах, о принудительной продаже хлеба, о беспощадных карах
за попытки к бунтам, за укрывательство коммунистов и так далее...
   Мужики читали универсалы, помалкивали. Потом  стали  доходить  зловещие
слухи о том, что в таком-то селе скупщики под охраной  немецкой  кавалерии
вывезли  даже  немолоченый   хлеб,   расплатились   какими-то   нерусскими
бумажками, которых и бабы брать не хотят, в таком-то селе угнали  половину
скота, а в таком-то не оставили будто бы и воробью клюнуть.
   По ночам в укромных местах мужики стали собираться небольшими  кучками,
слушали рассказы,  кряхтели.  Что  тут  было  делать?  Чем  помочь?  Такая
навалилась сила, что только дух пускай, а не пикни.
   Семен стал хаживать на эти собрания - на зады,  к  ручью,  под  иву.  В
пиджаке  внакидку  сидел  на  земле,  курил,  слушал.  Иной  раз  хотелось
вскочить, кинуть  пиджак,  развернуть  плечи:  "Товарищи!.."  Напрасно,  -
только напугаешь их, затрясут мужики мотнями, разбегутся.
   Однажды в сумерки на выгоне  он  встретил  какого-то  человека,  -  тот
стоял, скалился. Семен пошел было мимо, человек окликнул негромко:
   - Братишка!
   Семен вздрогнул: неужели свой? Спросил, искоса оглядывая того:
   - А что надо?
   - Ты Ликсеев брат?
   - Ну, скажем.
   - Своих не признаешь... Команду на "Керчи" помнишь?
   - Кожин! Ты? - Семен крепко сунул руку ему в руку.
   Стояли, глядели друг на друга. Кожин, быстро оглянувшись, сказал:
   - Обрезы-то пилите?
   - Нет, у нас пока еще тихо.
   - А бойкие ребята есть?
   - Кто их знает, пока не видать. Ждем, что дальше будет.
   - Что же вы, ребята, делаете? - заговорил Кожин, и глаза его все  время
бегали, вглядывались в сумеречные очертания. - Чего вы смотрите? Так  вас,
как гусей, общиплют, а вы и головки подставили. А знаете вы, - у  нас  уже
село  Успенское  все  сожгли   артиллерийским   огнем.   Бабы,   ребятишки
разбежались кто куда, мужики в лес... Из  Новоспасского  народ  бежит,  из
Федоровки, из Гуляй-Поля - все к нам...
   - Да к кому - к вам?
   - Дибривский лес знаешь? Туда собираются... Ну,  ладно...  Ты  вот  что
шепни ребятам: чтобы от вашей Владимировки сорок обрезов,  да  винтовок  с
патронами штук десять, да гранат ручных - сколько соберете,  -  и  это  вы
прячьте в стог, в поле... Понял? В Сосновке уже под стога  прячут,  ребята
только меня дожидаются... В Гундяевке  тридцать  мужиков  на  конях  ждут.
Уходить надо.
   - Да куда? К кому?
   - Ну, к атаману... Зовут - Щусь. Сейчас мы  по  всей  Екатеринославщине
отряды  собираем...  На  прошлой   неделе   разбили   гайдамаков,   сожгли
экономию... Вот, братишка, была потеха: спирт этот, сахар даром крестьянам
кидали... Так помни - через неделю приду...
   Он подмигнул Семену, перескочил через плетень и побежал, пригнувшись, в
камыши, где голосисто квакали лягушки.
   Слухи об атаманах, о налетах доходили до Владимировки, но не  верилось.
И вот - появился живой свидетель. Семен в тот же  вечер  рассказал  о  нем
брату. Алексей выслушал серьезно.
   - Атамана-то как звать?
   - Щусь, говорят.
   - Не слыхал. Про Махно, Нестора Ивановича, бродят слухи, будто бы шайка
у него человек в двадцать пять головорезов, - налетают на экономии. А  про
Щуся не слыхал... Все может быть: теперь мужик на все способен.  Что  ж  -
Щусь так Щусь, дело святое... Только вот что, Семен: мужикам ты покуда  не
говори. Когда нужно будет, скажу сам.
   Семен усмехнулся, пожал плечом:
   - Ну, ждите, покуда не ощиплют догола.
   В тот же вечер Кожин виделся, должно быть, не с одним Семеном. По  селу
зашептали про обрезы, гранаты, про атаманские отряды. Кое-где  по  дворам,
ночью, - если прислушаться, - начали ширкать напильники. Но пока  что  все
было тихо. Немцы даже  навели  порядок,  издали  приказ  -  с  субботы  на
воскресенье мести улицу. Ничего, - и улицу подмели.
   Затем пришла и беда. В ранний час, когда еще не выгоняли поить скотину,
по выметенной улице пошли стражники и десятники  с  бляхами,  застучали  в
окошки:
   - Выходи!
   Мужики стали выскакивать за ворота  босиком,  застегиваясь,  и  тут  же
получали казенную бумагу: с такого-то двора -  столько-то  хлеба,  шерсти,
сала и яиц  представить  германскому  интендантству  по  такой-то  цене  в
марках. На площади у церкви уже стоял военный обоз.  По  дворам,  у  ворот
ухмылялись постояльцы-немцы, в шлемах, с винтовками.
   Зачесались мужики. Кто божиться стал. Кто шапку кинул об землю:
   - Да нет же у нас хлеба, боже ж ты мой! Хоть режь, - нет ничего!..
   И тут по улице на дрожках проехал управляющий. Не  столько  солдат  или
стражников испугались  мужики,  сколько  его  золотых  очков,  потому  что
Григорий Карлович все знал, все видел.
   Он  остановил  жеребца.  К  дрожкам  подошел   исправник.   Поговорили.
Исправник гаркнул стражникам, те вошли в первый Двор и сразу  под  навозом
нашли зерно. У Григория Карловича только очки блеснули, когда он  услышал,
как закричал мужик-хозяин.
   В это время Алексей ходил у себя по двору, - до  того  растерялся,  что
жалко было смотреть. Матрена, опустив на глаза платок, плакала на крыльце.
   - На что мне  деньги,  марки-то  эти,  на  что?  -  спрашивал  Алексей,
поднимал чурку или сломанное колесо, бросал в  крапиву  к  плетню.  Увидал
петуха, затопал на него: - Сволочь! - Хватался за замок  на  амбарушке:  -
Жрать-то мы что будем? Марки эти, что ли? Значит, -  по  миру  хотят  нас?
Окончательно разорить? Опять в окончательную кабалу?
   Семен, сидя около Матрены, сказал:
   - Хуже еще будет... Мерина твоего отберут.
   - Ну уж нет! Тут я, брат, - топором!
   - Поздно спохватился.
   - Ой, милые, - провыла Матрена, - да я им горло зубами переем...
   В ворота громыхнули прикладом. Вошел жилец, толстый немец, -  спокойно,
весело, как к себе  домой.  За  ним  -  шесть  стражников  и  штатский,  с
гетманской,  в  виде  трезубца,  кокардой  на  чиновничьей   фуражке,   со
шнурованной книгой в руках.
   - Тут - много, - сказал ему немец, кивнув на амбарушку, - сал, клеб.
   Алексей бешено взглянул на него, отошел, и со всей силы швырнул большой
заржавленный ключ под ноги гетманскому чиновнику.
   - Но, но, мерзавец! - крикнул тот. - Розог захотел, сукин сын!
   Семен локтем откинул Матрену, кинулся с крыльца, но в грудь ему  сейчас
же уперлось широкое лезвие штыка.
   - Хальт! - крикнул немец жестко и повелительно. - Русский, на место!


   Весь день грузились военные телеги, и поздней  ночью  обоз  ушел.  Село
было ограблено начисто. Нигде не зажигали огня, не  садились  ужинать.  По
темным хатам выли бабы, зажав в кулаке бумажные марки...
   Ну, поедут мужик с бабой в город с этими марками, походят по лавкам,  -
пусто: ни гвоздика, ни аршина материи, ни куска кожи. Фабрики не работают.
Хлеб, сахар, мыло, сырье - поездами уходит в Германию. Не рояль же  мужику
с бабой, не старинную же голландскую картину, не  китайский  чайник  везти
домой. Поглазеют  на  чубастых,  с  висячими  усами,  гайдамаков  в  синих
свитках, в смушковых, с алым верхом, шапках, потолкаются на главной  улице
среди сизобритых, в  котелках,  торговцев  воздухом  и  валютой.  Вздохнут
горько и едут домой ни с чем. А по дороге  -  верст  двадцать  отъехали  -
стоп, загорелись оси на вагонах, -  нет  смазки,  машинного  масла:  немцы
увезли. Песочком засыплют, поедут дальше, и опять горят оси.
   От этого всего бабы и выли, зажав в кулаке смятые германские  марки,  а
мужики прятали скотину в лесные овраги, подальше от греха: кто ведь знает,
какой назавтра расклеят гетманский универсал!
   В селе не зажигали огня, все хаты были  темны.  Только  за  рощей,  над
озером, ярко светились окна княжеского  дома.  Там  управляющий  чествовал
ужином германских  офицеров.  Играла  военная  музыка,  -  странной  жутью
неслись звуки немецких вальсов над темным селом. Вот огненным шнуром, черт
знает в какую высь, поднялась ракета на потеху немецким солдатам, стоявшим
на усадебном дворе, куда выкатили бочонок с пивом. Лопнула.  И  соломенные
крыши, сады, ивы, белая колокольня, плетни  озарились  медленно  падающими
звездами. Много невеселых лиц поднялось к этим огням. Свет был  так  ярок,
что каждая угрюмая морщина выступала на лицах. Жаль, что  их  нельзя  было
заснять в эту минуту при помощи какого-нибудь невидимого  аппарата.  Такие
снимки дали бы  большой  материал  для  размышления  германскому  главному
штабу.
   Даже в поле, за версту от  села,  стало  светло,  как  днем.  Несколько
человек, пробиравшихся к одинокому стогу, быстро легли  на  землю.  Только
один  у  стога  не  лег.  Задрав  голову  к  падающим  с  неба   огонькам,
ухмыльнулся:
   - Ишь ты, курицына мать!
   Огоньки погасли, не долетев до земли,  стало  черно.  У  стога  сошлись
люди, зазвякало бросаемое на землю оружие.
   - Сколько всего?
   - Десять обрезов, товарищ Кожин, четыре винтовки.
   - Мало...
   - Не успели... Завтра ночью еще принесем.
   - А патроны где?
   - Вот держи, - в карманах... Патронов много.
   - Ну, прячь, ребята, под  стог...  Гранат,  гранат,  ребята,  несите...
Обрез - стариковское оружие, - сидеть за кустом  в  канаве.  Выстрелил,  в
портки навалил, и - все сражение. А молодому  бойцу  нужна  винтовка  и  -
первая вещь - граната. Поняли? Ну, а уж кто может, то -  шашка.  Она  всем
оружиям оружие.
   - Товарищ Кожин, а нынче ночью бы это устроить.
   - Ей-богу, всем селом поднимемся... Такая злоба, - ну, живое  отняли...
С вилами, с косами, можно сказать, со всем трудовым снарядом пойдем...  Да
их, сонных, перерезать легче легкого...
   - Это кто, ты - командир? - крикнул Кожин  рубящим  голосом.  Помолчал.
Заговорил сначала вкрадчиво, потом все  повышая.  -  Кто  здесь  командир?
Антиресно... Али я с дураками говорю? Али я сейчас уйду, пусть вас  немцы,
гайдамаки бьют и грабят... (Шепотом матерное.) Дисциплины не  знаете?  Али
мало я шашкой голов срубил за это? Когда едешь в  отряд  -  клятву  должен
дать о полном, беспрекословном повиновении атаману... Иначе - не  ходи.  У
нас - воля, пей, гуляй, а гикнул батько: "На коня!" - и  ты  уж  не  свой.
Поняли? (Помолчал. Примирительно, но строго.) Ни нынче и ни завтра  немцев
трогать нельзя. Тут нужна большая сила.
   - Товарищ Кожин, нам бы хоть до Григория Карловича добраться, - он  нам
все равно жить не даст.
   - Что касается управляющего, то - можно, не раньше  будущей  недели,  -
иначе я с делами не управлюсь. На днях  в  Осиповке  германец  изнасиловал
бабу. Хорошо. Та ему в вареники иголок подсыпала. Поел он, выскочил  из-за
стола, - на двор. Брякнулся, и скоро из него - дух вон. Немцы эту бабу тут
же прикончили. Мужики - за топоры... Что тут немцы сделали - и  вспоминать
не хочется... Теперь и места этого, где Осиповка стояла, не найдешь... Вот
как самосильно-то, тяп да ляп! Поняли?


   Матрена вздыхала, ворочаясь на постели. Начинало светать, пели  петухи.
Ложилась роса на подоконник открытого  окна.  Жужжал  комарик.  На  шестке
проснулась кошка, мягко спрыгнула и пошла нюхать сор в углу.
   Братья вполголоса разговаривали у непокрытого стола: Семен  -  подперев
руками голову, Алексей - все наклоняясь к нему, все заглядывая в лицо:
   - Не могу я, Семен, пойми ты, родной. Матрене  одной  не  управиться  с
хозяйством. Ведь тут годами коплено, -  как  бросить?  Разорят  последнее.
Вернешься на пустое место.
   - Как бросить? - сказал Семен. - Пропадет твое хозяйство - скажи  какая
важность. Победим - каменный дом построишь. (Он усмехнулся.)  Партизанская
война нужна, а ты со своим хозяйством.
   - Опять говорю, - кто вас кормить будет?
   - А ты и так не нас кормишь, - немцев, да гетмана,  да  всякую  сволочь
кормишь... Раб...
   - Постой. В семнадцатом году я не дрался  за  революцию?  В  солдатский
комитет меня  не  выбирали?  Имперьялистического  фронта  я  не  разлагал?
То-то... Погоди меня срамить, Семен... И сейчас,  -  ну,  подойди  Красная
Армия, я первый схвачу винтовку. А куда я пойду в лес, к каким атаманам?
   - Сейчас и атаманы пригодятся.
   - Так-то так.
   - Рана проклятая связала меня. - Семен вытянул руки по столу. - Вот моя
мука... А наших черноморских  ребят  много  пошло  в  эти  отряды.  Зажжем
Украину с четырех концов, дай срок...
   - Кожина ты видел еще?
   - Видел.
   - Что говорит?
   - А мы с ним говорили, что скоро освещение устроим у вас в селе.
   Алексей взглянул на брата, побледнел, опустил голову.
   - Да, конечно  бы,  следовало...  Торчит  эта  проклятая  усадьба,  как
бельмо... Покуда Григорий Карлович жив, он нам дышать не даст...
   Матрена спрыгнула с постели, в одной рубашке, - только накинула шаль  с
розами, - подошла и несколько раз постучала косточками кулака по столу:
   - Мое добро берут, я терпеть не буду! Мы, бабы, скорее вас  расправимся
с этими дьяволами.
   Семен неожиданно весело взглянул на нее:
   - Ну? Как же вы, бабы, станете воевать? Интересно.
   - Будем воевать по-бабьему. Сядет он жрать,  -  мышьяку...  Порошки  мы
достанем. На сеновал его заманю или в баню, - вязальной иглы,  что  ли,  у
меня нет? Так суну в это место - не ахнет. Мы-то начнем, вы не сробейте...
А надо - и мы с винтовками пойдем, не хуже вас...
   Семен топнул ногой, засмеялся во все горло:
   - Вот это - баба, ух ты, черт!
   - Пусти! - Махнув шалью, Матрена у порога сунула босые ноги в  башмаки,
постучала ими и ушла, должно быть, посмотреть  скотину.  Семен  и  Алексей
долго качали головами, усмехаясь: "Атаман баба, ну  и  баба".  В  открытое
окошко  залетел  предрассветный  ветерок,  зашуршал  листами  фикусов,   и
донеслось бормотанье и обрывки какой-то нерусской песни.  Это  возвращался
из усадьбы пьяный жилец-немец, греб пыль сапогами.
   Алексей со злобой захлопнул окошко.
   - Пошел бы ты, Семен, к себе, лег.
   - Боишься?
   - Да привяжется пьяный черт... Он помнит, как ты на него кидался.
   - И еще раз кинусь. - Семен поднялся, пошел было к себе. -  Эх,  Алеша,
революция из-за этого погибает, что вас раскачать трудно... Корнилова  вам
мало? Гайдамаков, немцев мало? Чего вам еще? (Он вдруг оборвал.) Постой...
   На дворе послышалось бормотанье, тяжело, неуверенно затопали  сапогами.
Раздался злой женский крик: "Пусти!.." Затем - возня,  сопенье,  и  опять,
еще громче, как от боли, закричала Матрена: "Семен, Семен!.."
   На  кривых  ногах,  бешено  выскочил  Семен  из  хаты.  Алексей  только
схватился за лавку, остался сидеть, - все  равно,  он  знал,  что  бывает,
когда так кидаются люди. Подумал: "Давеча в  сенях  топор  оставил,  им  -
значит..." Диким голосом вскрикнул Семен на дворе. Раздался хряский  удар.
На дворе что-то зашипело, забулькало, грузно повалилось.
   Вошла Матрена, белая как полотно, - тащила за собой шаль.  Прислонилась
к печи, дыша высокой грудью. Вдруг замахала руками на  Алексея,  на  глаза
его...
   В дверях показался Семен, спокойный, бледный:
   - Брат, помоги, - унести его надо куда-нибудь, закопать...



        5

   Немецкие войска дошли до рубежей Дона и Азовского моря и  остановились.
Немцы овладели богатейшей областью, большей, чем вся Германия.  Здесь,  на
Дону, так же как на Украине, германский главный штаб немедленно вмешался в
политику  и  укрепил  крупное   землевладение   -   станичников,   богатое
казачество, которое всего года четыре тому назад хвалилось с налета  взять
Берлин. Эти самые коренастые, с красными  лампасами,  широколицые  казаки,
крепкие, как литые из стали, - казались теперь ручными овечками.
   Еще немцы не подходили к Ростову, как уже десятитысячная казачья армия,
под командой  походного  атамана  Попова,  бросилась  на  донскую  столицу
Новочеркасск. В кровопролитном бою на высоком плоскогорье - по-над Доном -
красные  казаки  новочеркасского  гарнизона  и  подоспевшие   из   Ростова
большевики стали одолевать донцов. Но дело решил фантастический случай.
   Из Румынии пешком шел добровольческий отряд полковника Дроздовского. 22
апреля он неожиданно ворвался в Ростов, держал его до вечера и был  выбит.
Дроздовцы шли в степи - искать корниловскую  армию.  В  пути,  25  апреля,
услышали под Новочеркасском шум битвы. Не спрашивая, - кто, почему и зачем
дерется, - повернули к городу, врезались с броневиком в резервы красных  и
произвели отчаянный переполох. Увидев с  неба  свалившуюся  помощь,  донцы
перешли в контратаку,  опрокинули  и  погнали  красных.  Новочеркасск  был
занят. Власть от ревкома перешла к "Кругу спасения Дона". А затем  подошли
и немцы.
   Под их покровительством Казачий круг  в  Новочеркасске,  -  куда  немцы
благоразумно не ввели  гарнизона,  -  вручил  атаманский  пернач  генералу
Краснову - как он сам выражался: "Личному  другу  императора  Вильгельма".
Зазвонили малиновые колокола в соборе. На огромной булыжной площади  перед
собором станичники закричали: "Ура!"  И  седые  казаки  говорили:  "Ну,  в
добрый час".
   Дальше Ростова, в глубь Дона и Кубани, немцы не пошли.  Они  попытались
было замирить  Батайск  -  станицу,  лежавшую  на  левом  берегу  напротив
Ростова,  населенную  рабочим  людом  ростовских  мастерских  и  фабрик  и
пригородной беднотой. Но, несмотря на  ураганный  огонь  и  кровопролитные
атаки, взять его так и не смогли. Батайск, почти весь залитый  половодьем,
сопротивлялся отчаянно и остался независимым.
   Немцы  остановились  на  этой  черте.  Они   ограничились   укреплением
атаманской власти и подвозом оружия, взятого из русских военных складов на
Украине. Так же осторожно был разрешен колкий вопрос об отношении к  обеим
добровольческим  группам:  деникинской  армии   и   дроздовскому   отряду.
Добровольцы  исповедовали  две   заповеди:   уничтожение   большевиков   и
возобновление войны с немцами, то есть верность союзникам до гроба. Первое
казалось немцам разумным и хорошим, второе они считали не слишком  опасной
глупостью.  Поэтому  они  сделали  вид,  что  не  знают  о   существовании
добровольцев. Дроздовцы и деникинцы тоже  сделали  вид,  что  не  замечают
немцев на русской земле.
   Так, дроздовскому отряду во время похода из Кишинева на Ростов пришлось
однажды переходить реку. С одной стороны ее, в Бориславле стояли немцы,  с
другой, у Каховки, - большевики.
   Немцы не могли  форсировать  мост  через  реку.  Тогда  дроздовцы  сами
форсировали мост, выбили красный отряд  из  Каховки  и,  не  дожидаясь  от
немцев благодарности, пошли дальше.
   Такое же, но в более крупных  размерах,  противоречие  встало  и  перед
Деникиным.  В  конце  апреля  растерзанные  под   Екатеринодаром   остатки
Добровольческой армии кое-как добрались  до  района  станиц  Егорлыцкой  и
Мечетинской, верстах  в  пятидесяти  от  Новочеркасска.  Здесь  неожиданно
пришло  спасение  -  весть,  что  Ростов  занят  немцами.  Новочеркасск  -
атаманскими донцами. Красные оставили в  покое  добровольцев  и  повернули
фронт против нового врага - немцев.
   Добровольцы могли передохнуть, подлечить раненых, собраться с силами. В
первую голову необходимо было пополнить материальную часть армии.
   Все станции, от Тихорецкой до Батайска, были забиты огромными  запасами
военных материалов для готовящегося контрнаступления  красных  на  Ростов.
Генералы Марков, Богаевский и Эрдели тремя колоннами бросились в ближайший
тыл красных, на станциях Крыловская,  Сосыка  и  Ново-Леушковская  разбили
эшелоны, взорвали бронепоезда и с огромной добычей ушли  назад,  в  степь.
Наступление Красной Армии на немцев было сорвано.
   Вывихнутое плечо, ничтожные царапины, полученные в боях, зажили.  Рощин
окреп, обгорел и за последние дни в тихой станице отъелся.
   Задача, мучившая его, как душевная болезнь, с самой Москвы -  отомстить
большевикам за позор, - была выполнена. Он мстил.  Во  всяком  случае,  он
помнил одну минуту... Подбежал к железнодорожной насыпи... Была  победа...
Дрожали колени, било в виски. Он снял мягкую  фуражку  и  вытер  ею  штык.
Сделал это невольно, как старый солдат, берегущий чистоту оружия.  У  него
не было прежней сумасшедшей  ненависти  -  свинцовых  обручей  на  черепе,
крови, бросающейся в глаза. Он просто -  настиг  врага,  вонзил  лезвие  и
вытер его: значит, был прав, прав? Прояснившийся ум силится понять, - прав
он? Да? Прав? Так почему же он спрашивает самого себя об этом?
   Был воскресный день. Шла обедня  в  станичной  церкви.  Рощин  опоздал,
потолкался на паперти среди свежевыбритых затылков и побрел за церковь  на
старое кладбище. Походил по траве, где цвели одуванчики,  сорвал  травинку
и, кусая ее, сел на холмик. Вадим Петрович был честным и  -  как  говорила
Катя - добрым человеком.
   Из полуоткрытого, заросшего  паутиной  окна  доносилось  пение  детских
голосов,  и  густые  возгласы   дьякона   казались   такими   гневными   и
беспощадными, что - вот-вот - сейчас испугаются детские голоса, вспорхнут,
улетят. Невольно мысли Вадима Петровича заблуждали по прошлому, словно ища
светлое, самое безгрешное...
   Он просыпается от радости. За чистым высоким  окном  -  весеннее  небо,
темно-синее, - такого неба он не видел с  тех  пор  никогда.  Слышно,  как
шумят  деревья  в  саду.  На  стуле  у  деревянной  кроватки  лежит  новая
сатинетовая рубашка - голубая в горошек. От нее  пахнет  воскресеньем.  Он
думаете том, что будет делать весь долгий день и с кем встретится,  -  это
так заманчиво и радостно, что хочется еще полежать... Он глядит  на  обои,
где повторяются: китайский домик с загнутой крышей, крутой  мостик  и  два
китайца под зонтиками, а третий китаец, в шляпе, похожей на абажур,  ловит
с мостика рыбу. Добрые, смешные китайцы, как им хорошо живется в домике  у
ручья... Из  коридора  слышен  голос  матери:  "Вадим,  ты  скоро?  Я  уже
готова..." И этот милый,  покойный  голос  раздается  по  всей  его  жизни
благополучием и счастьем... В рубашке горошком он стоит около матери.  Она
в нарядном шелковом платье. Целует его, вынимает из своих волос гребень  и
причесывает ему голову: "Ну, вот, теперь хорошо. Поедем..."  Спускаясь  по
широкой лестнице, она раскрывает зонт. На подметенной площадке, со следами
метлы на земле, едва стоит нетерпеливая  тройка  рыжих:  левая  пристяжная
балует, солидный коренник нарыл яму копытом. Кучер, сытый и  довольный,  в
малиновых рукавах, в бархатной безрукавке, оборачивает пугачевскую бороду,
говорит: "С праздничком". Матушка удобно усаживается в  коляску,  нагретую
солнцем. Вадим прижимается к матери от счастья и предчувствия - как сейчас
засвистит ветер в ушах, полетят навстречу деревья. Тройка  мчится,  огибая
усадьбу.  Вот  и  широкая  улица  села,  -  степенно  кланяющиеся  мужики,
раскудахтавшиеся куры,  выбегающие  из-под  колес.  Белая  ограда  церкви,
зеленый луг, мелко распустившиеся березки, под ними  покосившиеся  кресты,
холмики... Паперть с нищими... Знакомый запах ладана...
   Церковь эта и березы стоят и посейчас там.  Вадим  Петрович  как  будто
видит их зеленое кружево на синеве... Под одной - пятой от церковного угла
- давно уж лежит матушка, холмик над ней обнесен оградой.  Года  три  тому
назад  старый  дьячок  писал  Вадиму  Петровичу,  что   ограда   поломана,
деревянный  крест  сгнил...  И  только  сейчас  с  ужасным  раскаянием  он
вспомнил, что так и не ответил на письмо.
   Милое лицо, добрые  руки,  голос,  будивший  его  утром  и  наполнявший
счастьем на весь день... Любовь к каждому волосочку, каждой  царапинке  на
его теле... Боже мой, - какое бы ни было у  него  горе,  -  он  знал,  оно
всегда потонет в ее любви. Все это  легло  с  немым  лицом  под  холмик  в
березовой тени, распалось землей...
   Вадим Петрович положил локти на колени, закрыл лицо руками.
   Прошли долгие годы. Всегда казалось, что еще какое-то одно преодоление,
и он проснется от счастья в  такое  же,  как  в  былом,  синее  утро.  Два
китайчика под  зонтиками  поведут  его  через  горбатый  мостик  в  дом  с
приподнятой  крышей...  Там  ждет  его  невыразимо   любимая,   невыразимо
родная...
   "Моя родина, - подумал Вадим  Петрович,  и  опять  вспомнилась  тройка,
мчавшаяся по селу. - Это - Россия... То, что было Россией... Ничего  этого
больше нет и не повторится... Мальчик в сатинетовой рубашке стал убийцей".
   Он быстро встал и заходил по траве, заложив  руки  за  спину  и  хрустя
пальцами. Мысли  сами  занесли  его  туда,  куда  он,  казалось,  наотмашь
захлопнул дверь. Ведь он верил, что идет на смерть... И  вот,  не  умер...
Как было бы  просто  сейчас  валяться,  осыпанному  мухами,  где-нибудь  в
степной водомоине...
   "Ну, что же, - думал он, - умереть  легко,  жить  трудно...  В  этом  и
заслуга каждого из нас - отдать погибающей родине не  просто  живой  мешок
мяса и костей, а все  свои  тридцать  пять  прожитых  лет,  привязанности,
надежды, и китайский домик, и всю свою чистоту..."
   Он даже застонал и оглянулся, - не слышит ли кто? Но детские голоса все
так же пели. Ворковали голуби на ржавом карнизе... Поспешно, точно  воруя,
он вспомнил еще одну минуту нестерпимой жалости. (Он  никогда  об  ней  не
поминал Кате.) Это было год тому назад, в Москве,  Рощин  еще  на  вокзале
узнал, что в этот день были похороны мужа Екатерины Дмитриевны и  что  она
сейчас - совсем одна. Он пришел к ней в сумерки, прислуга сказала, что она
спит, он остался ждать и сел в гостиной. Прислуга шепотом рассказала,  что
Екатерина Дмитриевна все плачет: "Повернется к стеночке на постельке и ну,
как ребенок, - заведет, так мы уж в кухню  дверь  затворяем..."  Он  решил
ждать хотя бы всю ночь, сидел на  диване  и  слушал,  как  тикает  маятник
где-то, уводя время, отнимая секунды жизни, кладя морщины на любимое лицо,
серебря волосы - беспощадно, неумолимо... Рощину казалось, что  если  Катя
не спит, то именно думает об этом, слушая стук часов. Потом он услышал  ее
шаги, слабые и неуверенные, точно у нее подвертывался каблучок. Она ходила
в спальне и будто что-то шептала. Останавливалась, подолгу не  шевелилась.
Рощин начал тревожиться, как будто  понимал  сквозь  стену  Катины  мысли.
Скрипнула дверь, она прошла в  столовую,  зазвенела  хрусталем  в  буфете.
Рощин вытянулся, готовый кинуться. Она приотворила дверь: "Лиза, это  вы?"
Она была в верблюжьем халатике, в одной руке сжимала  рюмку,  в  другой  -
какой-то жалкий пузыречек... Хотела этими средствами избавиться от  тоски,
от  одиночества,  от  неумолимого  времени,  от  всего...  Ее   сероглазое
осунувшееся лицо было, как у  ребенка,  брошенного  всеми...  Ее  бы  -  в
китайский домик. Вадим Петрович сказал ей тогда: "Располагайте мной,  всей
моей жизнью..." И она поверила, что может все свое одиночество,  все  годы
оставшейся жизни утопить в его жалости, в любви...
   Какого черта, в самом деле, какого черта! Конечно, он всегда знал,  что
ни на одно мгновение Катя не отступала от  него  -  и  когда,  его  давила
ненависть свинцовыми обручами,  и  в  этот  страшный  месяц  боев.  Словно
незримой тенью, раскинув руки, беззвучно моля, она преграждала ему путь, и
он, охрипший от бешеного крика,  вонзал  штык  в  красноармейскую  шинель,
вонзал сквозь эту неотступную тень и, сняв фуражку, вытирал лезвие...
   Обедня  кончилась.  Из  церкви  повалила  толпа  загорелых  юнкеров   и
офицеров. Не спеша пошли знаменитые генералы с привычно строгими  глазами,
в чистых гимнастерках, с орденами и крестами: высокий,  картинно  стройный
красавец, с раздвоенной бородкой и фуражкой набекрень - Эрдели; мухрастый,
в  грязной  папахе  -  колючий  Марков;  низенький  -  Кутепов,  курносый,
коренастый, с медвежьими глазками; казак Богаевский с закрученными  усами.
Затем вышли, разговаривая, Деникин и холодный, "загадочный", как  называли
его  в  армии,  с  красивым,  умным  лицом   -   Романовский.   При   виде
главнокомандующего  все  подтянулись,  курившие  под  березами  -  бросили
папироски.
   Деникин был теперь  уже  не  тот  несчастный,  в  сбитых  сапогах  и  в
штатском, больной бронхитом "старичок", увязавшийся без багажа в обозе  за
армией. Он выпрямился, был даже щегольски  одет,  серебряная  бородка  его
внушала каждому сыновнее почтение,  глаза  округлились,  налились  строгой
влагой, как у орла. Разумеется, ему далеко было до Корнилова, но все же из
всех генералов он был самый  опытный  и  рассудительный.  Прикладывая  два
пальца к фуражке, он важно прошел в  церковные  ворота  и  сел  в  коляску
вместе с Романовским.
   К Рощину подошел долговязый Теплов; левая рука его была на перевязи, на
плечи накинута измятая кавалерийская шинель. Он побрился для  праздника  и
был в отличном настроении.
   - Новости слыхал,  Рощин?  Немцы  и  финны  не  сегодня-завтра  возьмут
Петербург.  Командует  Маннергейм  -  помнишь   его?   Свитский   генерал,
молодчина, отчетливый рубака... В Финляндии всех социалистов  вырезал  под
гребенку. И большевики, понимаешь, уже  драпают  из  Москвы  с  чемоданами
через Архангельск. Факт, честное слово... Приехал поручик  Седельников  из
Новочеркасска, рассказывает... Ну, а в Новочеркасске -  елочки  точеные  -
баб шикарных, девчонок! Седельников рассказывает - на одного  -  десять...
(Он раздвинул худые, согнутые в коленях ноги и захохотал так, что кадык  у
него вылез из ворота гимнастерки.)
   Рощин не поддержал разговора  об  "елочках  точеных",  и  Теплов  опять
свернул на политические новости, которыми в глуши степей жила армия.
   - Оказывается, вся Москва  минирована  -  Кремль,  храмы,  театры,  все
лучшие здания, целые  кварталы,  -  и  электрические  провода  отведены  в
Сокольники, какая-то там есть таинственная дача, охраняется днем  и  ночью
чекистами... Мы  подходим  -  представляешь  -  бац!  Москва  взлетает  на
воздух...  (Он  наклонился,   понизив   голос.)   Факт,   честное   слово.
Главнокомандующий принял соответствующие меры:  в  Москву  посланы  особые
разведчики - найти эти провода и - когда будем подходить  к  Москве  -  не
допустить до взрыва... Но зато  уж  повешаем!  На  Красной  площади!  Елки
точеные! Публично, с барабанным боем.
   Рощин поморщился, поднялся:
   - Ты бы уж лучше про девочек рассказывал, Теплов.
   - А что - не нравится?
   - Да, не нравится. - Рощин твердо посмотрел в  рыжеватые  глупые  глаза
Теплова.
   У того длинный рот углом пополз на сторону.
   - То-то видно, ты забыть не можешь красный паек...
   - Что? - Рощин сдвинул брови, придвинулся. - Что ты сказал?
   - То сказал, что у нас в полку все говорят...  Пора  тебе  дать  отчет,
Рощин, по работе в Красной Армии...
   - Мерзавец!
   Только то обстоятельство, что у Теплова одна рука была на перевязи и он
еще считался на положении, раненого, спасло  его  от  пощечины.  Рощин  не
ударил его. Заведя  руку  за  спину,  он  круто  повернулся  и,  весь  как
деревянный, с поднятыми плечами, пошел между могил.
   Теплов поднакинул сползшую шинель и, обиженно усмехаясь, глядел на  его
прямую спину. Подошли корнет фон Мекке и  неразлучный  с  ним  веснушчатый
юноша  с  большими  светлыми,  мечтательными  глазами,  -  сын   табачного
фабриканта из Симферополя, Валерьян Оноли, одетый в  поношенную,  в  бурых
пятнах, студенческую шинель с унтер-офицерскими погонами.
   - Что тут у вас произошло - поругались? - резким голосом, как бывает  у
глуховатых людей, спросил фон Мекке. Все еще недоумевающий Теплов,  дергая
себя за висячие усы, передал весь разговор с подполковником Рощиным.
   - Странно, вы все еще удивляетесь, господин штабс-капитан, -  скучающе,
с мечтательными глазами, проговорил Оноли. - Мне с первого дня было  ясно,
что подполковник Рощин - шпион.
   -  Брось,  Валька.  -  Фон  Мекке  мигнул  всей  левой  стороной  лица,
пораженного контузией. - Гвоздь в том, что его лично знает генерал Марков.
Тут сплеча не руби... Но я ставлю  мой  шпалер,  что  Рощин  -  большевик,
сволочь и дерьмо...


   До конца мая  на  Северном  Кавказе  было  сравнительное  затишье.  Обе
стороны готовились к решительной  борьбе.  Добровольцы  -  к  тому,  чтобы
захватить главные узлы железных дорог, отрезать Кавказ и с помощью  белого
казачества очистить область от красных. ЦИК Кубано-Черноморской республики
- к борьбе на три фронта: с  немцами,  с  белым  казачеством  и  со  вновь
ожившими - "бандами Деникина".
   Красная кавказская армия, состоявшая в подавляющей массе из фронтовиков
бывшей царской закавказской армии, из иногородних и малоземельной казачьей
молодежи, насчитывала до ста  тысяч  бойцов.  Главком  ее  -  Автономов  -
подозревался членами Кубано-Черноморского ЦИКа в диктаторских  стремлениях
и непрерывно ссорился с правительством. На огромном митинге  в  Тихорецкой
он обозвал ЦИК немецкими шпионами и провокаторами.  В  ответ  на  это  ЦИК
"заклеймил" Автономова и примкнувшего к нему Сорокина бандитами и  врагами
народа и предал их проклятию и вечному позору.
   Вся  эта  "буза"  парализовала  армию.   Вместо   того   чтобы   начать
концентрическое  наступление  тремя  группами  на  Добровольческую  армию,
находившуюся в центре расположения этих групп, Красная Армия  волновалась,
митинговала, скидывала командиров и  в  лучшем  случае  способна  была  на
трагическую гибель.
   Наконец  московские  декреты  продолбили  упрямство  краевых   властей.
Автономов был назначен инспектором фронта, командование  северной  группой
армии перешло к угрюмому латышу, подполковнику  Калнину.  Сорокин  остался
командующим западной группой.
   В это как раз время к  Добровольческой  армии  присоединился  полковник
Дроздовский с трехтысячным отрядом отборных и свирепых офицеров,  стоивших
в бою каждый десяти  рядовых  бойцов;  подтягивалось  на  конях  станичное
казачество;  из  Петрограда,  Москвы,  со   всей   России   просачивалось,
поодиночке  и  кучками,  офицерство,  прослышавшее  про  чудеса  "ледяного
похода"; атаман Краснов, хотя и скуповато, снабжал оружием и  деньгами.  С
каждым днем Добровольческая армия  крепла,  и  настроение  ее  раскалялось
умелой пропагандой генералов и общественных деятелей, неумелыми действиями
краевой советской власти и рассказами прибывающих с севера очевидцев.
   В конце мая ее уже не могли раздавить местные силы  красных.  Она  сама
перешла в наступление и нанесла  северной  группе  Красной  Армии  Калнина
страшный удар на станции Торговая.
   - Что же вы, ребята, бросили петь?
   - Охрипли.
   - А ну-ка, я уголек достану. - Иван Ильич Телегин присел  у  костра,  в
котором ярко горел  брошенный  сверху  железнодорожный  щит,  и,  раскурив
трубку, остался послушать.
   Час был поздний. Почти все костры вдоль полотна  погасли.  Свежая  ночь
пышно раскинулась звездами. Огонь освещал  наверху,  на  насыпи,  товарные
составы  -  кирпично-красные  вагончики,  ободранные  и   разбитые.   Иные
прибежали от берегов Тихого океана, иные  из  полярных  болот,  из  песков
Туркестана, с Волги, из  Полесья.  На  каждом  имелась  пометка:  "Срочный
возврат". Но все  сроки  давно  прошли.  Построенные  для  мирной  работы,
многотерпеливые  вагончики  с  немазаными  осями  и  проломанными   боками
готовились  сейчас,  -  отдыхая  под  звездами,   -   к   совершенно   уже
фантастической деятельности. Их будут сбрасывать целыми составами со  всем
содержимым  под  откосы;  набив  в  них,  как  сельдь  в  бочку,   пленных
красноармейцев и наглухо заколотив двери и окошки, угонят за тысячи  верст
с пометкой мелом: "Непортящийся груз, медленная скорость". Они превратятся
в кладбище сыпнотифозных, в рефрижераторы для перевозки мороженых  трупов.
Они будут взлетать в огненных взрывах под самое небо... В сибирских дебрях
их двери и стенки будут растаскиваться на заборы и скотные дворы...  И,  -
уцелевшие, обгорелые, разбитые,  -  они  еще  не  скоро,  очень  не  скоро
приплетутся по требованию срочного возврата и станут  на  ржавых  путях  в
ремонт.
   -  А  что,  товарищ  Телегин,  как  в  Москве  пишут,  скоро   кончится
гражданская война?
   - Покуда не победим.
   - Видишь ты... Значит - надеются на нас...
   Несколько  человек  у  костра,  бородатые,  обгорелые,  черные,  лежали
лениво... Спать не хотелось, шибко разговаривать тоже  не  хотелось.  Один
попросил у Телегина махорки.
   - Товарищ Телегин, а кто это такие - чехословаки? Откуда они взялись  у
нас? Раньше будто бы не было таких людей...
   Иван Ильич объяснил, что чехословаки -  австрийские  военнопленные,  из
них царское правительство начало формировать корпус, чтобы  перебросить  к
французам, но не успело...
   - А теперь Советская власть не может их  выпустить,  раз  они  едут  на
империалистический фронт... Потребовали, чтобы  они  разоружились.  Они  и
взбунтовались...
   - Что же, товарищ Телегин, неужели и с ними будем воевать?
   - Никто сейчас ничего  не  знает...  Сведения  самые  неопределенные...
Думаю, что вряд ли... Их всего тысяч сорок...
   - Ну, это побьем...
   Опять замолчали  у  костра.  Тот,  кто  попросил  табачку  у  Телегина,
покосившись, сказал, видимо, только так, для уважения:
   - Гнали нас при царе под Саракамыш. Ничего нам  не  объясняли:  за  что
должны бить турок,  за  что  мы  должны  помирать.  А  горы  там  ужасные.
Посмотришь - ах, думаешь, родила тебя мать не в добрый час... А  теперь  -
не то: эта война - для себя, отчаянная... И все понятное  -  и  кто  и  за
что...
   - Ну, вот я, скажем, по  прозвищу  -  Чертогонов,  -  густо  проговорил
другой солдат, поднявшись на локте, и сел так близко  к  огню,  что  стало
удивительно, как не загорится у него борода. Вид его был страшный,  черные
волосы падали на лоб, на дубленом лице горели круглые глаза.  -  Два  раза
был на Дальнем Востоке, в кутузках сидел без  счета  за  бродяжничество...
Хорошо. Все-таки меня заключили  -  в  казарму,  воинский  билет  и  -  на
войну... Шесть ранений... Вот, гляди. - Он залез пальцем  в  рот,  отодрал
его на сторону, показал корешки выбитых зубов. - Изловчился  я  попасть  в
Москву, в лазарет, а тут -  и  большевики...  Конец  моим  мукам.  Вопрос:
"Социальное положение?" Я им: "Дальше не ищите,  я  -  тут,  потомственный
почетный батрак, роду-племени не знаю". Как они засмеются! Мне - винтовку,
мне - мандат. И стали мы в то  время  обходить  город,  искать  буржуев...
Зайдешь в хорошую квартиру, хозяева, конечно, заробеют... Смотришь - где у
них  что  попрятано:  мука,  сахар...  Сволочи,  ведь  боятся,  дрожат,  а
разговору не выходит и не выходит... Иной раз остервенишься, - не человек,
что ли, гладкая  твоя  морда,  -  разговаривай,  ругайся,  умоляй  меня...
Пустишь его матюгом, а разговора не выходит... В чем, думаю, дело?.. И так
мне стало обидно, - весь век молчал, на них,  дьяволов  гладких,  работал,
кровь за них проливал... И меня за человека не считают... Вот они,  думаю,
каковы, буржуи! И стала меня жечь классовая ненависть. Хорошо... Надо было
реквизировать особняк купца Рябинкина. Пошли мы туда четверо с  пулеметом,
для  паники.  Стучим  в  парадное.  Через  некоторое  время  отворяет  нам
аккуратненькая горничная, вся, голубушка, побледнела и заметалась: ах,  ах
- на цыпочках... Мы ее отстранили, входим в залую, - громадная комната  со
столбами, посереди стоит стол, за ним Рябинкин с гостями едят блины.  Дело
было на масленицу, все, конечно, пьяные... Это в  то  самое  время,  когда
пролетариат погибает от голоду!.. Как я винтовкой стукнул об пол, как я на
них за это закричал! Смотрю, -  сидят,  улыбаются...  И  подбегает  к  нам
Рябинкин, красный весь,  веселый,  глаза  выпученные:  "Дорогие  товарищи,
говорит, ведь я  давно  знаю,  что  вы  мой  особняк  со  всем  имуществом
реквизируете! Дайте доесть блины, а между прочим, садитесь с  нами...  Это
не стыдно, потому что это все  народное  достояние",  -  и  показывает  на
стол... Мы потоптались, но сели к столу, держим  винтовки,  хмуримся...  А
Рябинкин нам - водки, блинов, закуски... И говорит и хохочет... Про что он
только не рассказывал, все в лицах, с подковыркой... Гости хохочут,  и  мы
стали смеяться. Пошли разные шутки про похождения буржуев, начались споры,
но чуть кто из нас ощетинится, хозяин глушит его водкой: чайный стакан,  -
из другой посуды не пили... Начали откупоривать шампанское, и мы  винтовки
поставили в уголок... "Чертогонов, думаю,  ты  ли  это  ходишь  по  залую,
цепляешься за столбы?" Песни начали петь хором. А к  вечеру  поставили  на
крыльце пулемет, чтобы никто посторонний не вломился. Полтора суток  пили.
Отыгрался я за всю  мою  бессловесную  жизнь.  Но  все-таки  Рябинкин  нас
обманул, - ах, дошлый купец!.. Покуда мы гуляли, он успел, - горничная ему
помогала,  -  все  бриллианты,  золото,  валюту,  разные  стоящие   вещицы
переправить  в  надежное  место...  Реквизировали   мы   одни   стены   да
обстановку... Уж как  с  нами  прощался  Рябинкин,  с  похмелья,  конечно:
"Дорогие товарищи, берите, берите все, мне ничего не жалко,  из  народа  я
вышел, в народ и вернусь..." И в тот же день скрылся за границу. А меня  -
в Чеку. Я им: "Виноват, расстреливайте". За  бессознательность  только  не
расстреляли. А я и сейчас рад, что погулял... Есть что вспомнить...
   - Много злодеев среди буржуев, но и среди нас  не  мало,  -  проговорил
кто-то сидевший за дымом. В его сторону  посмотрели.  Тот,  кто  спрашивал
махорку у Телегина, сказал:
   - Раз уж кровь переступили в четырнадцатом году, народ теперь ничем  не
остановишь...
   - Я не про то, - повторил голос из-за дыма. -  Враг  -  враг,  кровь  -
кровь... А я - про злодеев.
   - А сам-то ты кто?
   - Я-то? Я и есть злодей, - ответил голос тихо.
   Тогда все замолчали, стали глядеть на угли в догоревшем костре. Холодок
пробежал по спине Телегина. Ночь была свежа. Кое-кто у костра  поворочался
и лег, положив шапку под щеку.
   Телегин поднялся, потянулся, расправляясь.  Теперь,  когда  дым  сошел,
можно было видеть по ту сторону огня сидевшего, поджав  ноги,  злодея.  Он
кусал стебелек полыни. Угли  освещали  его  худое,  со  светлым  и  редким
пушком, почти женственно мягкое, длинное лицо.  На  затылке  -  заношенный
картуз, на узких плечах  -  солдатская  шинель.  Он  был  по  пояс  голый.
Рубашка, в которой он, должно быть, искал, - лежала подле  него.  Заметив,
что на него смотрят, он  медленно  поднял  голову  и  улыбнулся  медленно,
по-детски.
   Телегин узнал - это был боец из его роты, Мишка Соломин, из-под  Ельца,
из пригородных крестьян, взят был как доброволец еще в Красную  гвардию  и
попал на Северный Кавказ из армии Сиверса.
   Он только на секунду встретился взором с Телегиным и сейчас же  опустил
глаза, будто от смущения, и тут только  Иван  Ильич  вспомнил,  что  Мишка
Соломин славился в роте как сочинитель стихов и безобразный пьяница,  хотя
пьяным видали его редко. Ленивым движением плеча он сбросил шинель и  стал
надевать рубашку. Иван Ильич полез  по  насыпи  к  классному  вагону,  где
бессонно в одном окошке у командира полка,  Сергея  Сергеевича  Сапожкова,
горела керосиновая лампа, Отсюда, с насыпи,  были  яснее  видны  звезды  и
внизу, на земле, - красноватые точки догорающих костров.
   - Кипяток есть, иди, Телегин, - сказал Сапожков, высовываясь  с  кривой
трубкой в зубах в окошко.
   Керосиновая лампа,  пристроенная  на  боковой  стене,  тускло  освещала
ободранное  купе  второго  класса,  висящее  на  крючках  оружие,   книги,
разбросанные повсюду, военные карты. Сергей Сергеевич Сапожков, в  грязной
бязевой рубашке и подтяжках, обернулся к вошедшему Телегину:
   - Спирту хочешь?
   Иван Ильич сел на койку. В открытое  окно  вместе  с  ночной  свежестью
долетало бульканье перепела. Пробухали спотыкающиеся  шаги  красноармейца,
вылезшего спросонок из теплушки за надобностью. Тихо тренькала  балалайка.
Где-то совсем близко загорланил петух, - был уже первый час ночи.
   - Это как так - петух? - спросил Сапожков, кончая возиться с  чайником.
Глаза его были красны, и румяные пятна  проступали  на  худом  лице...  Он
пошарил позади себя на койке, нашел пенсне и, надев его, стал  глядеть  на
Телегина: - Каким образом в расположении полка мог оказаться живой петух?
   - Опять беженцы прибыли, я уже доложил  комиссару.  Двадцать  подвод  с
бабами, ребятами... Черт знает что такое, - сказал  Телегин,  помешивая  в
кружке с чаем.
   - Откуда?
   - Из станицы Привольной. Их большой обоз шел, да казаки по пути побили.
Все иногородние, беднота. У них в станице  два  казачьих  офицера  собрали
отряд, ночью налетели, разогнали Совет, сколько-то там повесили.
   -  Словом,  обыкновенная  история,  -  проговорил  Сапожков,  отчетливо
произнося каждую букву. Кажется, он был сильно  пьян  и  зазвал  Телегина,
чтобы отвести душу... У Ивана Ильича от  усталости  гудело  все  тело,  но
сидеть на мягком и прихлебывать из кружки было  так  приятно,  что  он  не
уходил, хотя мало чего  могло  выйти  толкового  из  разговора  с  Сергеем
Сергеевичем.
   - Где у тебя, Телегин, жена?
   - В Питере.
   -  Странный  человек.  В   мирной   обстановке   вышел   бы   из   тебя
преблагополучнейший  мещанин.  Добродетельная  жена,  двое  добродетельных
детей и граммофон... На кой  черт  ты  пошел  в  Красную  Армию?  Тебя  же
убьют...
   - Я тебе уже объяснял...
   - Ты что же, в партию, быть может, ловчишься?
   - Нужно будет для дела, пойду и в партию.
   - А меня, - Сапожков прищурился за мутными стеклами пенсне,  -  вари  в
трех котлах, коммунистом не сделаешь...
   - Вот уж, если кто странный, так это ты странный, Сергей Сергеевич...
   - Ничего подобного. У меня мозги не диалектические... Дикая  порода,  -
один глаз всегда в лес смотрит. Гм! Так ты  говоришь  -  я  странный?  (Он
усмехнулся,  видимо,  с  удовлетворением.)  С  октября  месяца  дерусь  за
Советскую власть. Гм! А ты Кропоткина читал?
   - Нет, не читал...
   - Оно и видно... Скучно, братишка... Буржуазный мир подл  и  скучен  до
адской изжоги... А победим мы, - коммунистический мир будет тоже скучен  и
сер, добродетелен и скучен... А Кропоткин хороший старик:  поэзия,  мечта,
бесклассовое общество. Воспитаннейший старик:  "Дайте  людям  анархическую
свободу,  разрушьте  узлы  мирового  зла,  то  есть  большие   города,   и
бесклассовое человечество устроит сельский  рай  на  земле,  ибо  основной
двигатель в человеке - это любовь к ближнему..." Хи-хи...
   Сапожков,  точно  обижая  кого-то,   пронзительно   засмеялся,   пенсне
запрыгало на костлявом его носу. Смеясь, полез под койку, вытащил жестяной
бидончик со спиртом, налил  в  чашку,  выпил  и  хрустко  разгрыз  кусочек
сахару.
   - Наша трагедия, милый друг, в  том,  что  мы,  русская  интеллигенция,
выросли в безмятежном лоне крепостного права и революции испугались не  то
что до смерти, а прямо - до мозговой рвоты... Нельзя же так пугать  нежных
людей! А? Посиживали в тиши сельской беседки, думали под пенье птичек:  "А
хорошо бы, в самом деле, устроить так, чтобы все люди  были  счастливы..."
Вот откуда мы пошли... На Западе  интеллигенция  -  это  мозговики,  отбор
буржуазии - выполняют железное  задание:  двигать  науку,  промышленность,
индустрию, напускать на белый свет утешительные  миражи  идеализма...  Там
интеллигенция знает, зачем живет...  А  у  нас,  -  ой,  братишки!..  Кому
служим?  Какие  наши  задачи?  С  одной  стороны,  мы  -  плоть  от  плоти
славянофилов, духовные  их  наследники.  А  славянофильство,  знаешь,  что
такое? - расейский помещичий идеализм. С другой стороны, деньги нам платит
отечественная буржуазия, на ее иждивении живем... А при  всем  том  служим
исключительно  народу...  Вот  так  чудаки:  народу!..  Трагикомедия!  Так
плакали над горем народным, что слез не хватило. И когда у нас  эти  слезы
отняли, - жить стало нечем... Мы мечтали - вот-вот дойдут наши мужички  до
Цареграда, влезут на  кумпол,  воздрузят  православный  крест  над  Святой
Софией... Земной  шар  мечтали  мужичкам  подарить.  А  нас,  энтузиастов,
мечтателей, рыдальцев, - вилами... Неслыханный скандал! Испуг ужасный... И
начинается, милый друг, саботаж...  Интеллигенция  попятилась,  голову  из
хомута тащит: "Не хочу, попробуйте-ка - без меня обойдитесь..." Это  когда
Россия на краю чертовой бездны... Величайшая, непоправимая ошибка. А все -
барское воспитание, нежны очень: не в состоянии постигнуть  революции  без
книжечки... В книжечках про революцию прописано так занимательно... А  тут
- народ бежит с германского фронта, топит офицеров, в клочки  растерзывает
главнокомандующего,  жжет  усадьбы,  ловит  купчих  по  железным  дорогам,
выковыривает у них из непотребных мест бриллиантовые сережки...  Ну,  нет,
мы с таким народом не играем, в наших книжках про такой  народ  ничего  не
написано... Что тут делать? Океан слез пролить у себя в квартире,  так  мы
же и плакать разучились, -  вот  горе!..  Вдребезги  разбиты  мечты,  жить
нечем... И мы - со страха и отвращения - головой под  подушку,  другие  из
нас - дерка за границу, а кто позлее -  за  оружие  схватился.  Получается
скандал  в  благородном  семействе...  А  народ,  на  семьдесят  процентов
неграмотный, не знает, что ему делать  с  его  ненавистью,  мечется,  -  в
крови, в ужасе... "Продали, говорит, нас, пропили! Бей зеркала, ломай  все
под  корень!"  И  в  нашей  интеллигенции  нашлась  одна  только  кучечка,
коммунисты. Когда гибнет корабль, - что делают? Выкидывают все  лишнее  за
борт...  Коммунисты  первым  делом  вышвырнули  за  борт  старые  бочки  с
российским идеализмом... Это все "старик"  орудовал  -  российский,  брат,
человек... И народ сразу звериным чутьем почуял: это свои, не господа, эти
рыдать не станут, у этих счет короткий... Вот почему, милый друг,  я  -  с
ними, хотя произращен в кропоткинской оранжерее, под стеклом, в  мечтах...
И нас не мало таких, - ого!  Ты  зубы-то  не  скаль,  Телегин,  ты  вообще
эмбрион, примитив жизнерадостный... И  есть,  видишь  ли,  такие,  которым
сознательно приходится вывернуть себя наизнанку, мясом наружу и,  чувствуя
каждое прикосновение, утвердить в себе одну волевую  силу  -  ненависть...
Драться без этого нельзя... Мы сделаем все, что в  силах  человеческих,  -
поставим впереди цель, куда пойдет народ... Но ведь нас - кучка... А враги
-  повсюду...  Ты  слыхал  про  чехословаков?  Придет  комиссар,  он  тебе
расскажет... Знаешь, чего боюсь? Боюсь, что у  нас  это  самоубийство.  Не
верю, - месяц, два, полгода - больше не продержимся...  Обречены,  брат...
Кончится  все  -  генералом...  И  я  тебе  говорю,  -  виноваты  во  всем
славянофилы... Когда началось освобождение крестьян,  надо  было  кричать:
"Беда, гибнем, нам нужно интенсивное сельское хозяйство, бешеное  развитие
промышленности, поголовное образование... Пусть  приходит  новый  Пугачев,
Стенька Разин, все равно, - вдребезги разбить  крепостной  костяк..."  Вот
какую мораль нужно было тогда бросить в  массы,  вот  на  чем  воспитывать
интеллигенцию... А мы изошли в потоках счастливых  слез:  "Боже  мой,  как
необъятна, как самобытна Россия! И мужичок теперь свободен, как воздух,  и
помещичьи усадьбы с тургеневскими барышнями целы, и  таинственная  душа  у
народа нашего, - не то что на скаредном Западе..." И вот я теперь -  топчу
всякую мечту!
   Сапожков больше не мог говорить. Лицо его пылало.  Но,  видимо,  самого
главного он так и не  сказал.  Телегин,  оглушенный  водопадом  его  слов,
сидел, открыв рот,  с  остывшей  кружкой  на  коленях.  В  проходе  вагона
послышались шаги, как будто шел  кто-то  неимоверно  тяжелый.  Дверь  купе
приотворилась, и показался широкий, среднего роста человек с прилипшими  к
большому лбу темными волосами. Он молча сел под лампой, положив на  колени
большие руки. На обветренном  грубом  лице  его  редкие  морщины  казались
шрамами, глаз не было видно в тени глазниц  и  нависших  бровей.  Это  был
начальник особого отдела полка, товарищ Гымза.
   - Опять шпирт достал? - спросил  он  негромко  и  серьезно.  -  Смотри,
товарищ...
   - Какой такой спирт? Ну тебя к свиньям.  Видишь,  чай  пьем,  -  сказал
Сапожков.
   Гымза, не шевелясь, прогудел:
   - Так еще хуже, что врешь. Спиртищем из окна так и тянет,  в  теплушках
шевеление началось, бойцы принюхиваются... Бузы  у  нас  мало?  Во-вторых,
опять философию завел, дурацкую волынку, отсюда я заключаю, что ты пьяный.
   - Ну, пьяный, ну, расстреляй меня.
   - Расстрелять мне тебя недолго, это ты хорошо знаешь, и если я  терплю,
то принимая во внимание твои боевые качества...
   - Дай-ка табаку, - сказал Сапожков.
   Гымза важно достал из  кармана  тряпичный  кисет.  Затем,  обращаясь  к
Телегину, продолжал медленным голосом, точно тер жернова:
   - Каждый раз одна и та  же  недопустимая  картина:  на  прошлой  неделе
расстреляли троих подлецов, я сам допрашивал, - гниль, во всем  сознались.
И он сейчас же достает шпирту... Сегодня  расстреляли  заведомую  сволочь,
деникинского контрразведчика, он же сам его и поймал в камышах...  Готово:
нализался и тянет философию. Такая у него получается капуста,  ну,  вот  я
сейчас стоял под окном,  слушал,  -  рвет,  как  от  тухлятины...  За  эту
философию другой, не я, давно бы его отправил в особый отдел,  потому  что
он же  разлагается...  Он  потом  два  дня  болен,  не  может  командовать
полком...
   - А если ты расстрелял  моего  университетского  товарища?  -  Сапожков
прищурился, ноздри у него затрепетали.
   Гымза ничего не ответил, будто и не слышал этих слов.  Телегин  опустил
голову... Сапожков говорил, придвигая потный нос к Гымзе:
   -  Деникинский  разведчик,  ну  да.  А  мы  вместе  с  ним  бегали   на
"Философские вечера". Черт его знает, зачем  он  полез  в  белую  армию...
Может быть, с отчаяния... Я сам его к тебе привел... Довольно с тебя,  что
я исполнил долг? Или тебе нужно, чтобы я камаринского плясал, когда его  в
овраг повели?.. Я сзади шел, я видел. - Он в упор глядел  Гымзе  в  темные
впадины глаз. - Могу я иметь человеческие чувства, или я уже все должен  в
себе сжечь?
   Гымза ответил не спеша:
   - Нет, не можешь иметь... Другой кто-нибудь, там уж не знаю... А ты все
должен в себе сжечь... От такого гнезда,  как  в  тебе,  контрреволюция  и
начинается.
   Долго молчали. Воздух был тяжелый. За темным окном затихли  все  звуки.
Гымза налил себе чаю, отломил большой кусок серого хлеба и  медленно  стал
есть, как очень голодный человек. Потом глухим голосом начал  рассказывать
о чехословаках. Новости были тревожны. Чехословаки взбунтовались  во  всех
эшелонах, растянутых от Пензы до Владивостока. Советские власти не  успели
опомниться, как железные дороги и  города  оказались  под  ударами  чехов.
Западные эшелоны очистили Пензу, подтянулись к Сызрани, взяли ее и  оттуда
двигаются на Самару. Они  отлично  дисциплинированы,  хорошо  вооружены  и
дерутся умело и отчаянно. Пока еще  трудно  сказать,  что  это  -  простой
военный мятеж или ими руководят какие-то силы извне? Очевидно, -  и  то  и
другое. Во  всяком  случае,  от  Тихого  океана  до  Волги  вспыхнул,  как
пороховая нить, новый фронт, грозящий неимоверными бедствиями.
   К окну снаружи кто-то подошел. Гымза замолчал, нахмурился, обернулся.
   Голос позвал его:
   - Товарищ Гымза, выдь-ка...
   - Что тебе? Говори...
   - Секретное.
   Опустив брови на впадины глаз, Гымза оперся руками о койку,  сидел  так
секунду, пересиленным движением поднялся и  вышел,  задев  плечами  за-оба
косяка двери. На площадке он сел на ступени, наклонился. Из темноты к нему
пододвинулась высокая  фигура  в  кавалерийской  шинели,  звякнули  шпоры.
Человек этот торопливо зашептал ему у самого уха.
   Сапожков, как  только  Гымза  вышел,  стал  шибко  раскуривать  трубку,
яростно плюнул  несколько  раз  в  окно.  Снял,  швырнул  пенсне  и  вдруг
рассмеялся.
   - Вот в чем весь секрет: прямо ответить на поставленный вопрос...  Есть
бог? - нет. Можно человека убить? - можно. Какая ближайшая цель? - мировая
революция... Тут, братишка, без интеллигентских эмоций...
   Он вдруг оборвал,  вытянулся,  слушая.  Весь  вагон  вздрогнул,  -  это
кулаком в стенку ударил Гымза. Свирепо-хриплый голос его прорычал:
   - Ну, уж если ты мне соврал, сукин сын...
   Сергей Сергеевич схватил Телегина за руку...
   - Слышишь? А знаешь - в  чем  дело?  Ходят  неприятные  слухи  о  нашем
главкоме Сорокине... Это товарищ из особого отдела вернулся оттуда.  Понял
- почему Гымза как черт мрачный...


   Звезды уже блекли перед рассветом. Опять закричал петух  между  возами.
На спящий лагерь опускалась роса. Телегин пошел  к  себе  в  купе,  стащил
сапоги и со вздохом лег на койку, заскрипев пружинами.
   Телегину порой казалось, что короткое счастье жизни  только  приснилось
ему где-то в зеленой степи под стук колес...  Была  жизнь  -  удачливая  и
тихая:  студенчество,  огромный,  бездонный  Питер,  служба,   беззаботная
компания чудаков, живших у него в квартире на Васильевском острове.  Тогда
казалось - будущее ясно, как на ладони. Он и  не  задумывался  о  будущем:
полет годов над крышей его дома был неспешен и  неутомителен.  Иван  Ильич
знал, что честно выполнит положенный ему труд и, - когда голова  поседеет,
- оглянется на пройденное и увидит, что прошел  долгую-долгую  дорогу,  не
сворачивая в опасные закоулки, как тысячи таких же Иванов Ильичей.  В  его
простые будни повелительно вошла Даша, и грозным счастьем засияли ее серые
глаза. Правда, у  него  всегда,  очень  тайно,  нет-нет  да  и  появлялось
коротенькое сомнение: счастье назначалось не ему! Но он гнал это сомнение,
он намеревался - вот только минуют дни войны - построить счастливый  домик
для Даши. И даже когда рухнули капитальные стены империи, и все смешалось,
и зарычал от гнева и боли стопятидесятимиллионный народ, - Иван Ильич  все
еще думал, что буря пролетит и лужайка у  Дашиного  домика  мирно  засияет
после дождя.
   И вот он - снова на койке, в военном эшелоне. Вчера  -  бой,  завтра  -
бой. Теперь ясно: к прошлому возврата нет. Стыдно ему было  и  вспоминать,
как он год тому назад суетился, устраивая квартирку на  Каменноостровском,
- приобрел кровать красного дерева, чтобы  Даша  на  ней  родила  мертвого
младенца.
   Даша первая ударилась о дно водоворота. "Попрыгунчики", наскочившие  на
нее у Летнего сада, дыбом вставшие волосики  у  мертвого  ребенка,  голод,
темнота, декреты, где каждое слово дышало гневом и ненавистью, - вот какой
предстала ей революция. По ночам революция свистела  над  крышами,  кидала
снегом в замерзшие окна, - чужая! - кричала она  Даше  вьюжными  голосами.
Когда серенькая петербургская весна подула серым ветром, закапали крыши  и
с грохотом по дырявым трубам полетели вниз ледяные сосульки, Даша  сказала
Ивану Ильичу (он пришел домой оживленный, в пальто нараспашку, и  особенно
блестящими глазами поглядел на Дашу, - она вся  поджалась,  завернулась  в
платок до подбородка):
   - Как бы я хотела, Иван, - сказала она,  -  разбить  себе  голову,  все
забыть навсегда... Тогда бы еще могла  быть  тебе  подругой...  А  так,  -
ложиться в страшную постель, снова начинать проклятый день, - пойми же ты:
не могу, не могу жить. Не думай, мне не нужно никакого изобилия, - ничего,
ничего... Но только жить - полным дыханием...  А  крохи  мне  не  нужны...
Разлюбила... Прости...
   Сказала и отвернулась.
   Даша всегда была сурова в чувствах.  Теперь  она  стала  жестока.  Иван
Ильич спросил ее:
   - Быть может, нам лучше на некоторое время расстаться, Даша?..
   И тогда в первый раз за всю  зиму  увидел,  как  радостно  взлетели  ее
брови, странной надеждой блеснули глаза, жалобно  задрожало  ее  худенькое
лицо...
   - Мне кажется, - нам лучше расстаться, Иван.


   Тогда же он начал решительно хлопотать через Рублева о зачислении своем
в Красную Армию и в конце марта уехал с эшелоном на юг. Даша провожала его
на перроне Октябрьского вокзала и, - когда окно вагона поплыло,  -  горько
заплакала, опустив вязаную шаль на лицо.
   Много сотен верст исколесил с  тех  пор  Иван  Ильич,  но  ни  бой,  ни
усталость, ни лишения не заставили его забыть любимого заплаканного лица в
толпе женщин у прокопченной стены вокзала. Даша прощалась с ним  так,  как
прощаются навсегда. Он силился  понять,  -  в  чем  же  не  угодил  ей?  В
последнем счете, конечно, только в нем лежала причина ее охлаждения:  ведь
не у нее же одной родился мертвый ребенок. Не революция же вырвала  у  нее
сердце... Сколько супружеских пар, -  он  перебирал  в  памяти,  -  теснее
прижались друг к другу в это грозное, смутное время... В чем же  была  его
вина?
   Иногда в нем подымалось возмущение: хорошо, найди, милая, поищи другого
такого, кто будет с тобой так же тютькаться... Мир трещит по всем швам,  а
ей дороже всего  свои  переживания...  Просто  -  распущенность,  привычка
питаться сдобными булочками; а не хочешь ли - черненького, с мякиной?
   Все это верно, все так, но отсюда был дальнейший вывод, что Иван  Ильич
сам отменно хорош и не любить его преступно. На этом каждый раз Иван Ильич
спотыкался...  "Действительно,  ну-ка,  что  во  мне  такого   особенного?
Физически здоров - раз. Умен и интересен чрезвычайно? - нет, нормален, как
десятый номер калош... Герой, большой человек?  Увлекательный  самец,  что
ли? Нет, нет...  Серый,  честный  обыватель,  каких  миллионы...  Случайно
выхватил номер в лотерее: полюбила обольстительная девушка, в  тысячу  раз
страстнее, умнее, выше меня, и так же непонятно разлюбила..."
   Так, оглядываясь на себя, он думал: не в том ли причина, что он  не  по
росту этому времени, мал, - что и воюет-то он даже по-обывательски,  будто
служит в конторе? Ему не раз теперь приходилось встречать людей,  страшных
во зле и добре, непомерной тенью шагавших по кровавым  побоищам...  "А  ты
бы, Иван Ильич, хотя бы врага во всю  силу  возненавидел,  смерти  бы  как
следует испугался..."
   Ивана Ильича все это очень огорчало. Сам не замечая того, он становился
одним из самых надежных, рассудительных и мужественных работников в полку.
Ему поручали опасные операции, он выполнял их блестяще.
   Разговор  с  Сергеем  Сергеевичем  заставил  его   сильно   задуматься.
Развеселый, казалось, командир тоже корчился от муки... Да еще какой...  А
Мишка Соломин? А Чертогонов?  А  тысячи  других,  мимо  которых  проходишь
бездумно? Все они в рост со временем, косматые,  огромные,  обезображенные
муками. У иных и слов нет сказать, одна винтовка в руке, у  иных  -  дикий
разгул и раскаяние... Вот она - Россия, вот она - революция...


   - Товарищ ротный... Проснись...
   Телегин сел на койке. В вагонное окно  глядел  золотистый  шар  солнца,
вися над краем цыплячье-желтой  степи.  Широколицый,  рыжебородый  солдат,
красный как утреннее солнце, еще раз тряхнул Ивана Ильича.
   - Срочно, командир требует...
   В купе у Сапожкова все еще горела вонючая  лампочка.  Сидели  -  Гымза;
комиссар полка Соколовский, черноволосый  чахоточный  человек  с  бессонно
горящими черными глазами; двое батальонных;  несколько  человек  ротных  и
представитель  солдатского  комитета,  с  независимым  и  даже   обиженным
выражением лица... Все курили. Сергей  Сергеевич,  уже  во  френче  и  при
револьвере, держал в дрожащей руке телеграфную ленту.
   - "...таким образом, неожиданный  захват  станции  противником  отрезал
наши части и поставил их под двойной удар,  -  хриповато  читал  Сапожков,
когда Иван Ильич остановился у двери купе. -  Во  имя  революции,  во  имя
несчастного населения, которое ждет неминуемой  смерти,  казней  и  пыток,
если мы бросим его на произвол белым бандам, - не  теряйте  минуты,  шлите
подкрепление".
   - Что же мы сделаем без распоряжения главкома? - крикнул Соколовский. -
Я еще раз пойду попытаюсь соединиться с ним по Юзу...
   - Иди попытайся, - зловеще сказал Гымза, (Все посмотрели на него.) -  А
я вот что скажу: ступай ты, возьми четырех бойцов, вот Телегина возьми,  и
дуйте вы в штаб на дрезине... И  ты  без  распоряжения  не  возвращайся...
Сапожков, пиши бумагу главкому Сорокину...


   На травянистом кургане стоял всадник и внимательно, приложив  ладонь  к
глазам, глядел на полоску  железнодорожного  полотна,  -  по  нему  быстро
приближалось облачко пыли.
   Когда облачко скрылось в выемке, всадник  коснулся  шенкелем  и  шпорой
коня, худой рыжий жеребец вздернул злую морду, повернул и сошел с кургана,
где по обоим склонам перед только что набросанными  кучками  земли  лежали
добровольцы - взвод офицеров.
   - Дрезина, - сказал фон  Мекке,  соскакивая  с  седла,  и  стеком  стал
похлопывать жеребца по передним  коленям.  -  Ложись.  -  Норовистый  конь
подбирал ноги, прядал ушами, все же, переупрямленный, с  глубоким  вздохом
опустился, касаясь мордой земли, и лег. Ребристый бок его вздулся и затих.
   Фон Мекке присел на корточки наверху кургана рядом с Рощиным. Дрезина в
это время выскочила из выемки, теперь можно было различить шестерых  людей
в шинелях.
   - Так и есть, красные! - Фон Мекке повернул голову налево: - Отделение!
- Повернул направо: - Готовьсь! По движущейся цели беглый огонь... Пли!
   Как накрахмаленный коленкор, разорвался  воздух  над  курганом.  Сквозь
облако пыли было видно, что с дрезины упал человек, перевернулся несколько
раз и покатился под откос, рвя руками траву.
   На уносящейся дрезине стреляли - трое из винтовок, двое из револьверов.
Через  минуту  они  должны  были  скрыться  во  второй  выемке  за  будкой
стрелочника. Фон Мекке, свистя в воздухе хлыстом, бесновался:
   - Уйдут, уйдут! Ворон вам стрелять! Стыдно!
   Рощин считался хорошим стрелком. Спокойно ведя мушкой  на  фут  впереди
дрезины,  он  выцеливал  широкоплечего,   рослого,   бритого,   видимо   -
командира... "До чего похож на Телегина! - подумалось  ему.  -  Да...  это
было бы ужасно..."
   Рощин выстрелил. У того слетела фуражка, и в это время дрезина  нырнула
во вторую выемку. Фон Мекке швырнул хлыст.
   - Дерьмо. Все отделение дерьмо. Не стрелки, господа офицеры, - дерьмо.
   И он с выпученными  глазами  непроспавшегося  убийцы  "ругался,  покуда
офицеры не поднялись с земли и, отряхивая коленки, не начали ворчать:
   - Вы бы, ротмистр, попридержали язык, тут есть и повыше вас чином.
   Вкладывая свежую пачку  патронов,  Рощин,  почувствовал,  что  все  еще
дрожат руки. Отчего бы? Неужели от одной мысли, что этот человек  был  так
похож на Ивана Телегина? Вздор, - он же в Петрограде...


   Комиссар Соколовский  и  Телегин  с  обвязанной  головой  поднялись  на
крыльцо кирпичного двухэтажного дома - станичного  управления,  стоявшего,
по обычаю, напротив собора на  немощеной  площади,  где  в  прежнее  время
бывали ярмарки. Сейчас лавки стояли  заколоченными,  окна  выбиты,  заборы
растащены. В соборе помещался лазарет, на  церковном  дворе  трепалось  на
веревках солдатское тряпье.
   В  станичном  управлении,  где  помещался  штаб  главкома  Сорокина,  в
прихожей,  забросанной  окурками  и  бумажками,  сбоку  лестницы,  ведущей
наверх, сидел на венском стуле красноармеец,  держа  между  ног  винтовку.
Закрыв глаза, он мурлыкал что-то степное. Это был  широкоскулый  парень  с
вихром, - знаком воинской  наглости,  -  выпущенным  из-под  сдвинутой  на
затылок фуражки с красным околышком. Соколовский торопливо спросил:
   - Нам нужно к товарищу Сорокину... Куда пройти?
   Боец открыл глаза, мутноватые от сонной скуки. Нос у него  был  мягкий,
несерьезный. Он посмотрел на Соколовского - на лицо, на одежду, на сапоги,
потом так же - на Телегина. Комиссар нетерпеливо придвинулся к нему.
   - Я вас спрашиваю,  товарищ...  Нам  по  чрезвычайному  делу  -  видеть
главкома.
   - А с часовым не полагается разговаривать, - сказал вихрастый.
   - Фу-ты, черт. Это всегда  в  штабах  такая  сволочь  -  формалисты!  -
крикнул Соколовский. - Я требую, чтобы вы ответили, товарищ: дома  Сорокин
или нет?
   - Ничего не известно...
   - А где начальник штаба? В канцелярии?
   - Ну, в канцелярии.
   Соколовский дернул Ивана Ильича за рукав,  кинулся  было  на  лестницу.
Тогда часовой сделал падающее движение, но остался сидеть на стуле, только
выпростал из-за ног винтовку:
   - Вы куда же идете?
   - То есть, как - куда? - к начштабу.
   - А пропуск имеется?
   У комиссара даже пена выступила на  губах,  когда  он  начал  объяснять
часовому, по какому делу они примчались на дрезине. Тот слушал,  глядя  на
пулемет, стоявший перед входом, на декреты, приказы,  извещения,  которыми
сплошь были залеплены стены в прихожей. Замотал головой.
   - Надо понимать, товарищ, а еще вы сознательный, - сказал он с  тоской.
- Есть пропуск - иди, нет пропуска - беспощадно буду стрелять.
   Приходилось подчиниться, хотя пропуска выдавали где-то на  другом  краю
площади и присутствие, наверное, было заперто, комендант ушел, - скажут  -
до завтра. Соколовский сразу даже как-то устал... В это время с площади  в
дверь кинулась, бухая сапогами, низенькая фигура  в  разодранной  до  пупа
рубашке, крикнула:
   - Митька, мыло выдают...
   Часового  как  ветром  сдунуло  со  стула.  Он  выскочил  на   крыльцо.
Соколовский и Телегин беспрепятственно поднялись во второй этаж и, - после
того как припухлоглазые хорошенькие  гражданочки,  в  шелковых  кофточках,
посылали их то направо, то налево, - нашли наконец комнату начштаба.
   Там, с ногами на ободранном диване,  лежал  щегольски  одетый  военный,
рассматривая  ногти.  С  крайней   вежливостью   и   вдумчиво-пролетарским
обхождением,  через  каждое  слово  поминая  "товарищ"  (причем  "товарищ"
звучало у  него  совсем  как  "граф  Соколовский",  "князь  Телегин"),  он
расспросило сути дела, извинился и вышел, поскрипывая желтыми,  до  колена
шнурованными башмаками. За стеной начался шепот, хлопнула вдалеке дверь, и
все затихло.
   Соколовский горящими глазами глядел на Телегина:
   - Ты понимаешь что-нибудь? Куда мы приехали? Ведь это что же,  -  белый
штаб?
   Он поднял худые плечи - и  так  и  остался  натопорщенным  от  крайнего
изумления. Опять за стеной зашептали. Дверь широко распахнулась,  и  вошел
начальник штаба, средних лет, плотный, с большим лысым  лбом,  нахмуренный
человек, в грубой солдатской  рубашке,  подпоясанный  по  большому  животу
кавказским ремешком. Он пристально, бегло  взглянул  на  Телегина,  кивнул
Соколовскому и сел  за  стол,  привычным  движением  положив  перед  собой
волосатые руки. Лоб его был влажен, как у  человека,  который  только  что
хорошо поел и  выпил.  Почувствовав,  что  его  рассматривают,  он  жестче
нахмурил одутловатое красивое лицо.
   - Дежурный мне передал, что вы, товарищи, прибыли по срочному  делу,  -
сказал он важно и холодно. - Меня удивило, почему командир полка  или  вы,
товарищ комиссар, не воспользовались прямым проводом...
   - Я три раза пытался соединиться. - Соколовский вскочил  и  вытащил  из
кармана телеграфную ленту, протянул ее начштабу. - Как мы  можем  спокойно
ждать, когда погибают товарищи... От штаба армии распоряжений  нет...  Нас
умоляют о помощи... Полк "Пролетарской свободы" гибнет, при нем обоз в две
тысячи беженцев...
   Начштаба мельком взглянул на ленту и бросил  ее,  -  она  запуталась  о
массивную чернильницу.
   - О том,  что  сейчас  идут  бои  в  расположении  полка  "Пролетарской
свободы", нам, товарищи, известно... Хвалю ваше усердие, ваш революционный
пыл. (Он как бы подыскивал слова.) Но впредь  я  просил  бы  не  развивать
паники... Тем более что операции противника  носят  случайный  характер...
Словом,  все  меры  приняты,  вы  можете  спокойно   вернуться   к   вашим
обязанностям.
   Он поднял голову. Взгляд  был  строг  и  ясен.  Телегин,  понимая,  что
разговор окончен, поднялся. Соколовский сидел, точно его пришибли.
   - Я не могу вернуться в полк  с  таким  ответом,  -  проговорил  он.  -
Сегодня же бойцы сбегутся на митинг, сегодня же полк  самовольно  выступит
на помощь "пролетарцам"... Предупреждаю, товарищ, что на  митинге  я  буду
говорить за выступление...
   Начштаба начал багроветь, - голый огромный  лоб  его  заблестел.  Шумно
откинув кресло, он  встал  в  наполовину  свалившихся  солдатских  штанах,
засунул руки за пояс:
   - И вы ответите перед ревтрибуналом армии, товарищ! Не забывайте, у нас
не семнадцатый год!
   - Не запугаете, товарищ!
   - Молчать!
   В это время дверь быстро распахнулась, и вошел  высокий,  необыкновенно
стройный человек в синей черкеске тонкого  сукна.  Мрачное  красивое  лицо
его, с  темными  волосами,  падающими  на  лоб,  с  висячими  усами,  было
нежно-розового цвета, какой бывает у запойно пьющих и  у  жестоких  людей.
Губы его были влажны и красны, черные глаза  расширены.  Размахивая  левым
рукавом черкески, он вплоть подошел к Соколовскому и Телегину, взглянув им
в  глаза  диким  взглядом.  Повернулся  к  начштабу.  Ноздри  его   гневно
вздрогнули:
   - Опять старорежимные ухватки! Это что такое  за  "молчать"?  Если  они
виноваты,   они   будут   расстреляны...   Но    -    без    генеральского
издевательства...
   Начштаба  выслушал  замечание  молча,  опустив  голову.  Возражать   не
приходилось - это был сам главком Сорокин.
   - Садитесь, товарищи, я слушаю вас, -  проговорил  Сорокин  спокойно  и
присел на подоконник.
   Соколовский снова принялся объяснять цель поездки: добиться  разрешения
Варнавскому  полку,  немедленно  выступить  на  помощь  соседним   с   ним
"пролетарцам"; кроме революционного долга, это продиктовано также  простым
расчетом; если "пролетарцы"  будут  разбиты  -  Варнавский  полк  окажется
отрезанным от базы.
   Сорокин только секунду сидел на  подоконнике.  Он  принялся  бегать  от
двери  к  двери,  задавая  короткие  вопросы.  Ладная  шапка   волос   его
разлеталась, когда он стремительно поворачивался. Солдаты  любили  его  за
пылкость и храбрость. Он умел говорить на митингах. И то  и  другое  в  те
времена часто заменяло военную науку. Он был из казачьих офицеров, в  чине
подъесаула, воевал  в  армии  Юденича  в  Закавказье.  После  октябрьского
переворота вернулся  на  Кубань  и  у  себя,  в  станице  Петропавловской,
организовал из станичников партизанский отряд, с которым удачно дрался при
осаде Екатеринодара. Звезда его быстро всходила.  Слава  туманила  голову.
Силы плескались через край, - хватало времени и воевать и гулять.  К  тому
же начштаба с особенной заботой окружал его хорошенькими женщинами и  всей
подходящей обстановкой для разгула души.
   - Что вам ответили в  моем  штабе?  -  спросил  он,  когда  Соколовский
окончил и судорожно вытирал лоб грязным комочком платка.
   Начштаба сказал поспешно:
   - Я ответил, что нами приняты все меры к спасению  полка  "Пролетарской
свободы". Я ответил, что штаб Варнавского полка вмешивается в распоряжения
штаба армии, что совершенно недопустимо, и кроме того - создается  паника,
которой нет основания.
   - Э,  вы,  товарищ,  не  так  подходите  к  этому  делу,  -  неожиданно
примиряюще проговорил Сорокин. - Дисциплина - конечно... Но  есть  вещи  в
тысячу раз важнее вашей дисциплины... Воля масс! Революционный порыв нужно
поощрять, хотя бы  это  шло  вразрез  с  вашей  наукой...  Пусть  операция
Варнавского полка будет бесполезна,  пусть  вредна,  черт  возьми!  У  нас
революция... Запретите им сейчас, они кинутся на митинг,  -  я  знаю  этих
горлопанов, опять будут кричать, что я пропиваю армию...
   Он отбежал к печке и уже бешено взглянул на Соколовского:
   - Подайте рапорт!
   Телегин сейчас же вынул бумагу и положил на стол. Главком  схватил  ее,
пробежал бегающими зрачками и, брызгая пером, начал писать:
   "Приказываю Варнавскому полку немедленно выступить в походном порядке и
выполнить свой революционный долг".
   Начштаба глядел на него с  усмешкой,  когда  же  главком  протянул  ему
бумагу, он отступил, заложив руки за спину:
   - Пусть меня предадут суду, но этого приказа я не скреплю...
   В ту же минуту Иван Ильич бросился и схватил Сорокина за руку у  кисти,
не давая ему поднять револьвер. Соколовский заслонил собою  начштаба.  Все
четверо тяжело дышали. Сорокин вырвался, сунул револьвер в карман и вышел,
бухнув дверью так, что полетела штукатурка...
   Хлопнули двери, затихли бешеные шаги главкома.
   Начштаба проговорил примиряюще басовито:
   - Могу вас уверить, товарищи: если  бы  я  подписал  приказ,  несчастье
могло бы принять крупные размеры.
   - Какое несчастье? - кашлянув, хриповато спросил Соколовский.
   Начштаба странно взглянул на него.
   - Вы не догадываетесь, о чем я говорю?
   - Нет. - У Соколовского задрожали углы глаз.
   - Я говорю о своей армии...
   - Что такое?
   - Я не имею права раскрывать военные тайны перед комиссаром  полка.  Не
так ли, товарищ? За это вы первый должны меня расстрелять... Но  мы  зашли
слишком далеко. Хорошо... Берите все на свою ответственность...
   Он  подошел  к  карте,  утыканной  флажками.  Соколовский  и   Телегин,
придвинувшись, стали за его спиной. Видимо, близость горячего дыхания двух
ртов была  несколько  неприятна  начштабу,  -  лопатки  его  под  рубашкой
задвигались. Но он спокойно  вытащил  грязную  зубочистку,  и  изгрызенный
кончик ее скользнул по карте от трехцветных флажков в южном направлении  в
густое расположение красных.
   - Вот где белые, - сказал начштаба.
   - Где, где? - Соколовский вплоть придвинулся  к  карте,  бродя  по  ней
ослепшими глазами. - Но это же Торговая...
   - Да, это Торговая. С ее падением для белых путь наполовину расчищен.
   - Не понимаю... Мы считали, что белые севернее, по крайней мере,  верст
на...
   - То мы считали, товарищ комиссар, а не  белые.  Торговая  в  настоящий
момент находится под концентрическим ударом. У белых  аэропланы  и  танки.
Это не прежняя корниловская банда... Они действуют по  внутренним  линиям,
наносят удары, где хотят. Инициатива в их руках.
   -  Севернее  Торговой  -  Стальная  дивизия  Дмитрия  Жлобы,  -  сказал
Телегин...
   - Разбита...
   - А кавбригада?..
   - Разбита...
   Соколовский дернул шеей, придвинулся к карте.
   - Вы очень выдержанный человек, товарищ, -  проговорил  он.  -  Вы  как
будто уже примирились с падением Торговой... Тот разбит, и этот разбит.  -
Он повернулся к начштабу. - А наша армия?
   - Мы ждем распоряжения главковерха. У товарища  Калнина  свои  расчеты.
Штаб главкома не может, стуча кулаками,  требовать  у  ставки  главковерха
наступления, - как вы думаете? Война не митинг.
   Начштаба тонко улыбнулся. Соколовский, не дыша, глядел  в  его  толстое
спокойное лицо. Начштаба выдержал взгляд.
   - Вот какие дела, товарищи, - сказал он, возвращаясь  к  столу.  -  Вот
почему я не имею права снять ни одной части с фронта, хотя бы это казалось
совершенно разумным и необходимым... Наше положение весьма нелегкое. Итак,
возвращайтесь немедленно в свою часть. Все, что  я  вам  сказал,  пока  не
подлежит оглашению.  Нужно  сохранить  полное  спокойствие  в  армии.  Что
касается  полка  "Пролетарской  свободы",  -  за  участь  его  можете   не
тревожиться, я получил успокоительные сведения...
   Брови начштаба сдвинулись  над  крючковатым  носом.  Кивком  головы  он
отпустил посетителей. Соколовский и Телегин вышли из кабинета. В  соседней
комнате  дежурный  чистил  ногти,  стоя  у  окна.  Он  вежливо  поклонился
уходящим.
   - Сволочь, - прошептал Соколовский.
   Когда вышли на улицу, он схватил Телегина за рукав:
   - Ну? Что ты скажешь?
   - Формально он прав. А по существу - саботаж, конечно.
   - Саботаж? Ну, нет... Тут игра покрупнее... Я вернусь, застрелю его...
   - Брось, Соколовский, не глупи...
   - Измена, я тебе говорю - здесь измена, - бормотал Соколовский. - Гымзе
каждый день доносят, - в штабе пьянство. Сорокин  разогнал  комиссаров.  А
поди, подступись. Сорокин - царь и бог в армии, черт его знает,  любят  за
храбрость, - свой человек. А начштаба,  ты  знаешь,  кто  такой?  Беляков,
царский полковник... Понял - какой узел? Ну,  едем...  Проскочим,  как  ты
думаешь?


   Начштаба тронул колокольчик, - в дверях отчетливо появился дежурный.
   - Узнайте, в каком состоянии главком, - сказал Беляков, сурово глядя  в
бумаги.
   - Товарищ Сорокин в столовой. Состояние в полградуса.
   Дежурный  ждал,   покуда   начштаба   не   усмехнется   нехотя,   тогда
многозначительно улыбнулся и он:
   - С ним - Зинка.
   - Хорошо. Ступайте.
   Беляков прошел в отделение  службы  связи.  Просмотрел  телефонограммы.
Подписал четко мелким почерком несколько бумаг  и  в  коридоре  у  крайней
двери задержался на секунду. За дверью слышался тихий звон гитарных струн.
Начштаба вынул платок, отер крепкую красную шею, постучал и  не  дожидаясь
ответа, вошел.
   Посреди комнаты у стола, покрытого развернутыми газетами и уставленного
грязной  посудой  и  рюмками,  сидел  Сорокин,  отмахнув  широкие   рукава
черкески. Красивое лицо его было все так же  мрачно.  Прядь  темных  волос
падала на мокрый лоб. Расширенными  зрачками  он  уставился  на  Белякова.
Сбоку у него на табуретке сидела Зинка, положив  ногу  на  ногу,  так  что
видны были подвязки и  кружева,  и  перебирала  струны  гитары.  Это  была
молоденькая женщина с яркой окраской синих глаз и влажных губ, с тоненьким
и решительным носиком, со спутанными, высоко поднятыми русыми волосами,  и
только больные складочки у рта, правда  -  едва  приметные,  придавали  ее
нежному лицу выражение зверька, умеющего кусаться. По документам она  была
откуда-то из Омска, дочь железнодорожного рабочего, чему,  конечно,  никто
не верил, не верили и в то, что ей восемнадцать лет, ни  в  ее  фамилию  -
Канавина, ни в имя - Зинаида. Но она отлично  писала  на  пишмашине,  пила
водку, играла на гитаре и пела  увлекательные  романсы.  Сорокин  обещался
собственноручно  застрелить  ее  при  первой  попытке  разводить  в  штабе
белогвардейскую гниль и плесень. На том и успокоились.
   - Хорош, нечего сказать, -  проговорил  Беляков,  качая  головой  и  на
всякий случай держась около двери. - В какое ты  меня  ставишь  положение?
Являются  два  явных  цекиста,   грозят   митингами,   и   ты   немедленно
перекидываешься на их сторону... Чего проще, иди к аппарату,  телеграфируй
в Екатеринодар, - немедленно тебе пришлют еврейчика,  он  тебе  сформирует
штаб, он с тобой в постели будет спать, ходить с тобой в сортир, все мысли
твои возьмет под учет. Действительно, ужас! У главкома  Сорокина  уклон  к
диктатуре! Ну и ступай под контроль... А меня уволь... Расстрелять меня ты
можешь... Но в присутствии подчиненных грозить револьвером я не позволю...
Какая же после этого дисциплина!.. Черт тебя возьми, в самом деле.
   Продолжая  глядеть  на  начштаба,  Сорокин  протянул  руку,  большую  и
сильную, и, промахнувшись, сжал воздух вместо горлышка  бутылки.  Короткая
судорога свела его рот, усы взъерошились. Он все же взял бутылку  и  налил
две стопки:
   - Садись пей.
   Беляков покосился  на  кружево  Зинкиных  панталон,  подошел  к  столу.
Сорокин сказал:
   - Не будь ты умен  -  быть  бы  тебе  в  расходе...  Дисциплина...  Моя
дисциплина - бой. Ну-ка, поди кто из вас, - подними массы... А я поведу, и
дай срок, - никто не может, один я раздавлю белогвардейскую сволочь... Мир
содрогнется...
   Ноздри его захватили воздух, багровые жилы запульсировали на висках:
   - Без цекистов и Кубань вычищу, и Дон, и Терек... Мастера  они  петь  в
Екатеринодаре, комитетчики... Сволочи, трусы... Ну, так что  же,  -  я  на
коне, в бою, я - диктатор... Я веду армию!
   Он протянул руку к стакану со спиртом, но Беляков быстро опрокинул  его
стакан:
   - Довольно пить...
   - Ага. Приказываешь?
   - Прошу, как друга...
   Сорокин откинулся на  стуле,  несколько  раз  коротко  вздохнул,  начал
оглядываться, покуда зрачки  его  не  уставились  на  Зинку.  Она  провела
ноготком по струнам.
   - "Дышала ночь..." - запела она, лениво подняв брови.
   Сорокин слушал,  и  жилы  сильнее  пульсировали  на  висках.  Поднялся,
запрокинул Зинкину голову и жадно стал  целовать  в  рот.  Она  перебирала
струны, затем гитара соскользнула с ее колен.
   - Вот это другое дело, - добродушно  сказал  Беляков.  -  Эх,  Сорокин,
люблю я тебя, сам не знаю за что - люблю.
   Зинка наконец освободилась и, вся красная,  низко  нагнулась,  поднимая
гитару. Яркие глаза ее блеснули из-под  спутанных  волос.  Кончиком  языка
облизнула припухшие губы:
   - Фу, больно сделал...
   - А знаете что, друзья? У меня припасена заветная бутылочка...
   Беляков оборвал, подавившись словом.  Рука  с  растопыренными  пальцами
повисла в воздухе. За окном хлопнул выстрел,  загудели  голоса.  Зинка,  с
гитарой, точно на нее дунули, вылетела  из  комнаты.  Сорокин  нахмурился,
пошел к окну...
   - Не ходи, я раньше узнаю, в чем дело, - торопливо проговорил начштаба.
   Скандалы  и  стрельба  в  расположении  ставки  главкома  были  обычным
явлением.  В  состав  сорокинской  армии  входили  две  основные   группы:
кубанская - казачья,  ядро  которой  было  сформировано  Сорокиным  еще  в
прошлом году, и другая - украинская, собранная из остатков отступивших под
давлением немцев украинских красных армий... Между кубанцами и  украинцами
шла затяжная вражда. Украинцы плохо держали фронт на чужой им земле и мало
стеснялись насчет фуража и продовольствия, когда случалось проходить через
станицы.
   Драки и скандалы происходили ежедневно. Но то,  что  началось  сегодня,
оказалось более серьезным. С криками мчались конные казаки. От  заборов  и
садов перебегали испуганные кучки красноармейцев.  В  направлении  вокзала
слышалась отчаянная стрельба. На площади перед окнами штаба  дико  кричал,
ползая по пыли и крутясь, раненый казак.
   В штабе начался переполох. Еще с  утра  сегодня  телеграфная  линия  не
отвечала, а сейчас оттуда посыпался  ворох  сумасшедших  донесений.  Можно
было разобрать только, что белые, быстро двигаясь в направлении  Сосыка  -
Уманская, гонят перед собой спасающиеся в панике эшелоны красных. Передние
из них, докатившись до ставки, начали  грабеж  на  станции  и  в  станице.
Кубанцы открыли стрельбу. Завязался бой.
   Сорокин вылетел за ворота на рыжей,  рослой,  злой  кобыле.  За  ним  -
полсотни конвоя в черкесках, с вьющимися за спиной  башлыками,  с  кривыми
саблями. Сорокин сидел как влитый в седле. Шапки на нем не было, чтобы его
сразу узнали в лицо. Красивая голова откинута, ветер рвал волосы, рукава и
полы черкески. Он был все  еще  пьян,  решителен,  бледен.  Глаза  глядели
пронзительно, взор их был страшен. Пыль  тучей  поднималась  за  скачущими
конями.
   Близ  вокзала  из-за  живой  изгороди  раздались  выстрелы.   Несколько
конвойцев громко вскрикнули, один покатился с коня,  но  Сорокин  даже  не
обернулся. Он глядел туда, где между товарными составами кричала, кишела и
перебегала серая масса бойцов.
   Его узнали издали. Многие полезли на  крыши  вагонов.  В  толпе  махали
винтовками, орали. Сорокин,  не  уменьшая  хода,  перемахнул  через  забор
вокзального садика и вылетел на  пути,  в  самую  гущу  бойцов.  Коня  его
схватили под уздцы. Он поднял над головой руки и крикнул:
   - Товарищи, соратники, бойцы! Что случилось? Что  за  стрельба?  Почему
паника? Кто вам головы крутит? Какая сволочь?
   - Нас предали! - провыл панический голос.
   - Командиры нас продали! Сняли  фронт!  -  закричали  голоса...  И  вся
многотысячная толпа на путях, на поле, в вагонах заревела:
   -  Продали  нас...  Армия  вся  разбита...  Долой   командующего!   Бей
командующего!
   Раздался  свист,  вой,  точно  налетел  дьявольский  ветер.  Завизжали,
поднимаясь на  дыбы,  лошади  конвойных.  К  Сорокину  уже  протискивались
искаженные лица, черные руки. И он  закричал  так,  что  сильная  шея  его
раздулась:
   - Молчать! Вы не революционная армия... Стадо  бандитов  и  сволочей...
Выдать  мне  шкурников   и   паникеров...   Выдать   мне   белогвардейских
провокаторов!
   Он вдруг толкнул кобылу, и она,  махнув  передом,  врезалась  глубже  в
толпу. Сорокин, перегнувшись с седла, указал пальцем:
   - Вот он!
   Невольно толпа повернулась к тому, на кого он указал. Это был  высокий,
с большим носом, худой человек. Он побледнел,  растопырил  локти,  пятясь.
Знал ли его действительно Сорокин или жертвовал им, как первым попавшимся,
спасая положение, - неизвестно... Толпе нужна была кровь. Сорокин выхватил
кривую шашку и, наотмашь свистнув ею, ударил высокого человека по  длинной
шее. Кровь сильной струей брызнула в морду лошади.
   - Так революционная армия расправляется с врагами народа.
   Сорокин  опять  толкнул  кобылу  и,  помахивая  окровавленной   шашкой,
страшный и бледный, вертелся в толпе, ругаясь, грозя, успокаивая:
   - Никакого разгрома нет... Разведчики и белые агенты нарочно  раздувают
панику... Это они толкают вас на грабеж, срывают дисциплину... Кто сказал,
что нас разбили? Кто видел, как нас били? Ты,  что  ли,  мерзавец,  видел?
Товарищи, я водил вас в бой, вы меня  знаете...  У  меня  самого  двадцать
шесть ран! Требую немедленно прекратить грабеж! Все по эшелонам! Сегодня я
поведу вас в наступление... А трусов и шкурников ждет  расправа  народного
гнева...
   Толпа слушала. Дивились, лезли на  плечи,  чтобы  взглянуть  на  своего
главкома. Еще рычали голоса, но уже сердца разгорались.  То  тут,  то  там
слышалось: "А что ж, он правду говорит...  И  пусть  ведет.  И  пойдем..."
Появились попрятавшиеся было ротные командиры,  и  понемногу  части  стали
отходить к своим эшелонам. Черкеска на груди Сорокина была  разорвана,  он
отдирал ее, показывал старые раны... Лицо его было  исступленно  бледно...
Паника утихла, навстречу подходившим эшелонам  были  выдвинуты  пулеметные
заставы. По всей линии летели телеграммы самого решительного содержания.
   Все же нельзя было избежать отступления армии. Только  через  несколько
дней, в районе станции Тимашевской, удалось привести войска  в  порядок  и
начать встречное наступление. Красные двинулись двумя колоннами на Выселки
и  Кореневку.  Где  только  колебался  бой,  всюду  красноармейцы   видели
мчавшегося Сорокина на рыжем коне. Казалось, одной своей  страстной  волей
он поворачивал судьбу  войны,  спасая  Черноморье.  ЦИКу  Северокавказской
республики оставалось только  официально  признать  за  ним  главенство  в
военных операциях.



        6

   В те же дни конца мая, когда деникинская  армия  выступила  во  "второй
кубанский поход", - над Российской Советской Республикой  собралась  новая
гроза. Три чешские дивизии, продвигаясь с украинского  фронта  на  восток,
взбунтовались почти одновременно во всех эшелонах от Пензы до Омска.
   Этот бунт был первым,  заранее  подготовленным  ударом  интервенции  по
Советскому  Союзу.  Чешские  дивизии,   начавшие   формироваться   еще   с
четырнадцатого года из живших в России чехов, затем  из  военнопленных,  -
оказались после  Октября  чужеродным  телом  внутри  страны  и  вооруженно
вмешались во внутренние дела.
   Склонить их на вооруженное выступление против  русской  революции  было
делом не простым.  У  чехов  еще  жило  отношение  к  России  как  будущей
освободительнице чешского народа от австрийской имперской власти.  Чешские
крестьяне, откармливая гусей к рождеству,  по  старой  традиции  говорили:
"Еднего гуса для руса". Чешские дивизии, уходя с боями от  наступающих  на
Украину немцев, готовились  к  переброске  во  Францию,  чтобы  на  фронте
демонстрировать перед всем миром за свободу Чехии, за участие ее в  победе
над австро-германцами.
   Навстречу чешским эшелонам, направлявшимся  во  Владивосток,  двигались
военнопленные немцы и особенно  ненавистные  венгры.  На  остановках,  где
сталкивались  два  встречных  потока,  бушевали  страсти.  Белогвардейские
агенты нашептывали чехам о коварных замыслах большевиков, о  их  намерении
будто бы разоружить и выдать немцам чешские эшелоны.
   Четырнадцатого мая на станции Челябинск произошла серьезная драка между
чехами  и  венграми.  Челябинский  совдеп  арестовал  несколько   особенно
задиравшихся чехов. Весь эшелон схватился за  оружие.  У  совдепа,  как  и
повсюду по линии, были одни  лишь  кое-как  вооруженные  красноармейцы,  -
пришлось  уступить.  Весть  о  челябинском  инциденте  полетела  по   всем
эшелонам. И взрыв произошел, когда  в  ответ  на  эти  события  был  издан
предательский и провокационный приказ председателя Высшего военного совета
республики:
   "Все   совдепы   обязаны   под   страхом   ответственности   разоружить
чехословаков: каждый чехословак, найденный вооруженным на  железнодорожной
линии, должен быть расстрелян на месте, каждый эшелон, в котором  окажется
хотя бы один  вооруженный  солдат,  должен  быть  выгружен  из  вагонов  и
заключен в лагерь для военнопленных".
   Так как у чехов была превосходная дисциплина, спаянность и боевой опыт,
в изобилии пулеметы и пушки, а у совдепов плохо вооруженные отряды Красной
гвардии, без опытного командования, - то не  совдепы,  а  чехи  разоружили
совдепы и стали хозяевами по всей линии от Пензы до Омска.
   Бунт начался в Пензе, где совдеп выслал навстречу четырнадцати  тысячам
чехов пятьсот красногвардейцев. Они повели наступление на  железнодорожную
станцию и были почти все перебиты. Чехи вывезли из Пензы  печатный  станок
Экспедиции заготовления  государственных  бумаг,  в  большом  бою  разбили
красных под Безенчуком и Липягами и заняли Самару.
   Так образовался  новый  фронт  гражданской  войны,  быстро"  охвативший
огромное пространство Волги, Урала и Сибири.


   Доктор Дмитрий Степанович Булавин лежал  животом  в  раскрытом  окне  и
слушал глухие раскаты артиллерийской стрельбы.  Улица  была  пуста.  Белое
солнце  нестерпимо  жгло  стены  невысоких  домов,  пыльные  окна   пустых
магазинов, ненужные вывески  и  асфальтовую  улицу,  покрытую  известковой
пылью.
   Направо, куда глядел доктор, на площади торчал деревянный с  выцветшими
лохмотьями,  обелиск,  прикрывавший  памятник  Александру  Второму;  сбоку
стояла пушка; кучка обывателей ворочала  булыжники,  что-то  копала,  явно
бессмысленное. Тут были  и  протоиерей  Словохотов,  и  краса  и  гордость
самарской  интеллигенции  нотариус  Мишин,  и  владелец  гастрономического
магазина Романов, и  бывший  член  земской  управы  Страмбов,  и  когда-то
большой барин, седой красавец, помещик Куроедов.  Все  -  клиенты  Дмитрия
Степановича, партнеры в винт... Красноармеец, поставив винтовку между ног,
курил, сидя на тумбе.
   Пушки за рекой Самаркой ухали. Тихо позванивали оконные стекла. От этих
звуков доктор ехидно кривил рот, фыркал ноздрей в седые усы. Пульс у  него
был - сто пять. Значит, жила еще в нем старая  общественная  закваска.  Но
большим проявлять свои чувства было пока опасно. Как раз напротив, на  той
стороне улицы, на досках, прикрывавших забитое зеркальное окно  ювелирного
магазина  Ледера,  бельмом  белел  приказ  ревкома,  грозивший  расстрелом
контрреволюционным элементам.
   На пустынной улице показалась странная фигура испуганного  человека,  в
шляпе "здравствуйте-прощайте" из кокосовой мочалки и в  чесучовом  пиджаке
довоенной постройки. Человек крался вдоль  стены  и,  поминутно  озираясь,
подпрыгивал, как будто над ухом его стреляли. Мочального цвета волосы  его
висели до плеч, рыжеватая борода казалась  приклеенной  к  очень  бледному
длинному лицу.
   Это был  Говядин,  земский  статистик,  некогда  безуспешно  пытавшийся
пробудить в Даше "красивого зверя". Он шел к Дмитрию Степановичу, и  дело,
видимо, было настолько серьезно, что он пересиливал страх пустой  улицы  и
уханье орудийных взрывов.
   Увидев доктора в окошке, Говядин отчаянно взмахнул  рукой,  что  должно
было означать: "Ради бога,  не  глядите,  за  мной  следят".  Оглядываясь,
прижался к стене под объявлением ревкома,  затем  кинулся  через  улицу  и
скрылся под воротами. Через минуту он постучал  в  докторскую  квартиру  с
черного хода.
   - Ради бога, закройте окно, за нами следят, - громко прошептал Говядин,
входя в столовую. - Спустите шторы... Нет, лучше не  спускайте...  Дмитрий
Степанович, я послан к вам...
   - Чем могу служить? - насмешливо спросил доктор, присаживаясь за  стол,
покрытый прожженной и грязной клеенкой. - Садитесь, рассказывайте...
   Говядин схватил стул,  кинулся  на  него,  поджав  под  себя  ногу,  и,
брызгаясь, громко зашептал в самое ухо доктору:
   - Дмитрий Степанович... Только что на конспиративном заседании комитета
Учредительного собрания проголосовано  предложить  вам  портфель  товарища
министра здравоохранения.
   - Министра? - переспросил  доктор,  опуская  углы  рта,  так  что  весь
подбородок собрался складками. - Так, так. А какой республики?
   - Не республики, а правительства... Мы берем  в  свои  руки  инициативу
борьбы... Мы создаем фронт... Мы получаем машину для печатания денег...  С
чехословацким  корпусом  во  главе   двигаемся   на   Москву...   Созываем
Учредительное собрание... И это -  мы,  понимаете  -  мы...  Сегодня  была
горячая стычка. Эсеры и меньшевики требовали все портфели. Но  мы,  земцы,
отстояли вас, провели ваш портфель... Я горжусь. Вы согласны?
   В это как раз время так страшно ухнуло за речкой Самаркой, -  на  столе
зазвенели стаканы, - что Говядин вскочил, схватившись за сердце:
   - Это чехи...
   -  Громыхнуло  опять,  и,  казалось,  совсем  рядом  застучал  пулемет.
Говядин, совсем белый, снова сел, подвернув ногу.
   - А это красная сволочь. У них пулеметы на элеваторе... Но  сомневаться
нельзя, - чехи берут город... Они возьмут город...
   - Пожалуй, я согласен, - пробасил Дмитрий  Степанович.  -  Хотите  чаю,
только холодный?
   Отказавшись от чаю, в забытьи, Говядин шептал:
   -  Во  главе  правительства  стоят   патриоты,   -   честнейшие   люди,
благороднейшие личности... Вольский, вы его знаете, - присяжный поверенный
из Твери, прекраснейший человек... Штабс-капитан Фортунатов... Климушкин -
это  наш,   самарский,   тоже   благороднейший   человек...   Все   эсеры,
непримиримейшие борцы... Ожидают даже самого Чернова, - но это  величайшая
тайна... Он  борется  с  большевиками  на  севере...  Офицерские  круги  в
теснейшем блоке с  нами...  От  военных  выдвигается  полковник  Галкин...
Говорят, что это новый Дантон... Словом, все готово. Ждем только штурма...
По всем данным, чехи назначили штурм на сегодня в ночь... Я - от  милиции.
Это ужасно опасно и хлопотливо... Но  надо  же  воевать,  надо  жертвовать
собой...
   За  окном  раздались  громкие  и  нестройные  звуки  военных   труб   -
"Интернационал".  Говядин  согнулся,  лег   головой   на   живот   Дмитрию
Степановичу; соломенные волосы его казались неживыми, как у куклы.


   Солнце закатилось за грозовую тучу. Ночь не принесла  прохлады.  Звезды
затянуло мглой. Орудийные удары за рекой стали чаще и громче. От  разрывов
дрожали дома. Шестидюймовая батарея большевиков,  стоящая  за  элеватором,
отвечала в тьму. Стучали пулеметы на крышах. За Самаркой, в слободе,  куда
вел деревянный мост, слабо  хлопали  выстрелы  красноармейских  сторожевых
охранении.
   Туча  наползала,  ворча  громовыми  раскатами.  Наступала  непроглядная
темень. Ни одного огонька не виднелось ни в городе,  ни  на  реке.  Только
мигали зарницами орудия.
   В городе никто не  спал.  Где-то  в  таинственном  подполье  непрерывно
заседал  комитет  Учредительного  собрания.  Добровольцы   из   офицерских
организаций нервничали  по  квартирам,  одетые  и  вооруженные.  Обыватели
стояли у окон, вглядываясь в ночную жуть. По улицам перекликались патрули.
В промежутки тишины слышались  уныло-дикие  свистки  паровозов,  угонявших
составы на восток.
   Глядевшие в окна видели извилистую молнию, перебежавшую от края неба до
края. Мрачно осветились мутные воды Волги.  Проступили  очертания  барж  и
пароходов у пристаней. Высоко над рекой,  над  железом  крыш  появились  -
громада  элеватора,  острый  шпиль  лютеранской  кирки,  белая  колокольня
женского монастыря, по преданию, построенная на  деньги  бродячей  монашки
Сусанны. Погасло. Тьма...
   Раскололось небо. Налетел ветер. Страшно завыло в печных  трубах.  Чехи
шли на приступ.


   Чехи  наступали  редкими  цепями  со  стороны   станции   Кряж   -   на
железнодорожный мост и мимо салотопенных заводов -  на  заречную  слободу.
Пересеченная местность, дамба, заросли тальника задерживали продвижение.
   Ключом  к  городу  были  оба  моста  -  деревянный  и  железнодорожный.
Артиллерия большевиков, на площади за элеватором,  обстреливала  подступы.
Ее тяжкие удары и вспышки  поддерживали  мужество  в  красных  частях,  не
уверенных в опытности комсостава.
   В конце ночи чехи пошли на хитрость.  Близ  элеватора  в  бараках  жили
остатки польских беженцев с женами и  детьми.  Чехам  это  было  известно.
Когда их снаряды стали  рваться  над  элеватором,  -  поляки  высыпали  из
бараков и заметались в поисках убежища. Артиллеристы  гнали  их  от  пушек
матюгом  и  банниками.  Когда  шестидюймовки  грохали   -   оглушенные   и
ослепленные беженцы кидались прочь... Но вот  от  амбаров  побежала  новая
толпа женщин. Они кричали:
   -  Не  стреляйте,  проше  пане,  не  стреляйте,  умоляем,   не   губите
несчастных.
   Со всех сторон они окружили орудия.
   Странные польские женщины хватались за банник, за колеса пушек,  плотно
брали под руки, тяжело  висели  на  одуревших  от  грохота  артиллеристах,
вцеплялись им в бороды, валили на  мостовую...  Под  кофтами  у  баб  были
мундиры, под юбками - галифе...
   - Ребята, это чехи! - закричал кто-то, и голову ему разнес револьверный
выстрел... Одни боролись, другие кинулись бежать...  А  чехи  уже  снимали
замки с орудий и отступали, отстреливаясь. И затем, как сквозь землю, ушли
в щели между амбарами.
   Батарея  была  выведена  из  строя.  Пулеметы  сбиты.  Чехи  продолжали
наступать, охватывая засамарскую слободу до самой Волги.


   Наутро ушли тучи. Сухое  солнце  ударило  в  непромытые  окна  квартиры
Дмитрия Степановича. Доктор сидел у стола,  тщательно  одетый.  Глаза  его
провалились, - он не ложился спать.  Полоскательница,  поднос  и  блюдечки
были наполнены окурками. Иногда он вынимал сломанный гребешок и причесывал
на лоб седые кудри. Каждую минуту  он  мог  ожидать,  что  его  позовут  к
исполнению министерских обязанностей. Оказалось,  что  он  был  дьявольски
честолюбив.
   Мимо его окон по Дворянской улице тянулись  раненые.  Они  шли  как  по
вымершему городу. Иные садились на тротуар у  стен,  кое-как  перевязанные
окровавленными тряпками. Глядели на пустые окна,  -  но  не  у  кого  было
попросить воды и хлеба.
   Солнце разжигало улицу, не освеженную ночной грозой. За  рекой  бухало,
ахало,  стукало.  Промчался  автомобиль,  наполнив   Дворянскую   облаками
известковой пыли, мелькнуло перекошенное лицо военного комиссара с  черным
ртом. Автомобиль ушел вниз  через  деревянный  мост  и,  как  рассказывали
потом, был разорван  вместе  с  седоками  артиллерийским  снарядом.  Время
останавливалось, - бой  казался  нескончаемым.  Город  не  дышал.  Женщины
общества, уже одетые в белые  платья,  лежали,  закрыв  головы  подушками.
Комитет  Учредительного  собрания  кушал   утренний   чай,   сервированный
владелицей  мукомольной  мельницы.  В  подполье  лица  министров  казались
трупными. А за рекой бухало, стукало, ахало...
   В полдень Дмитрий Степанович подошел к окну и, засопев, раскрыл его, не
в силах дольше сидеть в сизом дыму табака. На улице уже не было ни  одного
раненого. Многие из окон приоткрывались, - там косил глаз из-за шторы, там
металось взволнованное лицо. Из подъездов выглядывали  головы,  прятались.
Как будто было похоже, что нет больше большевиков... Но частая стрельба за
речкой?.. Ах, как было томительно!..
   Вдруг - чудо - из-за угла появился, постоял с секунду и  пошел  посреди
улицы длинноногий офицер в белом, как снег, кителе с  высокой  талией.  По
голенищу  его  била  шашка.   На   плечах   горели   полдневным   солнцем,
старорежимным счастьем золотые погоны...
   Что-то забытое шевельнулось в сердце Дмитрия Степановича, как будто  он
что-то  вспомнил,  на  что-то  вознегодовал.  С  непонятной  живостью   он
высунулся в окно и крикнул офицеру:
   - Да здравствует Учредительное собрание!
   Корнет сейчас же подмигнул толстому лицу доктора и ответил загадочно:
   - Там увидим...
   А изо всех окон высовывались, звали, спрашивали:
   - Господин офицер... Ну, что? Мы взяты? Большевики ушли?
   Дмитрий Степанович надел белый картуз, взял трость и,  оглянув  себя  в
зеркало, вышел. На улицу валил народ, как из церкви.  И  впрямь  -  где-то
малиново  зазвонили  колокола.  Радостно  шумящая   толпа   сбивалась   на
перекрестке. Дмитрия Степановича  схватила  за  рукав  пациентка,  дама  с
тройным подбородком, искусственные цветы  на  ее  громоздкой  шляпе  пахли
нафталином.
   - Доктор, глядите же - чехи!
   На скрещении улиц, окруженные женщинами, стояли с винтовками  наперевес
два чеха: один сизобритый, другой с черными усищами. Напряженно  улыбаясь,
они быстро оглядывали крыши, окна, лица.
   Их щегольские шапочки, френчи с кожаными пуговицами и нашитым на  левом
рукаве отличительным щитком, крепкие сумки и  патронташи,  их  решительные
лица - все  вызывало  восторг,  почтительное  удивление.  Эти  двое  будто
свалились на Дворянскую улицу из другого мира.
   - Ура! - закричали в толпе несколько чиновников. - Да здравствуют чехи!
Качать их! Берись!
   Дмитрий Степанович, протиснувшись и сопя,  хотел  произнести  достойное
приветствие, но от волнения у него  пересохло  горло,  и  он  поспешил  на
конспиративную квартиру, где его ожидали высокие обязанности.
   В  подполье  у  мукомольши  было  пусто,  -  только  табачный  перегар,
ощетиненные окурками пепельницы, и в конце стола спал блондин,  уткнувшись
в изрисованные носатыми рожами бумажки. Дмитрий Степанович тронул  его  за
плечо. Блондин глубоко  вздохнул,  поднял  бородатое  лицо  с  блуждающими
спросонья светло-голубыми глазами:
   - В чем дело?
   - Где правительство? - строго спросил  Дмитрий  Степанович.  -  С  вами
говорит товарищ министра здравоохранения.
   - А, доктор Булавин, - сказал блондин. - Фу, черт, а  я  того-с...  Ну,
как в городе?
   - Не все еще ликвидировано. Но  это  конец.  На  Дворянской  -  чешские
патрули.
   Блондин раскрыл зубастый рот и захохотал:
   - Здорово! Ах, черт, ловко! Значит, правительство соберется здесь ровно
в три. Если все  будет  благополучно  -  к  вечеру  переберемся  в  лучшее
помещение...
   - Простите... - У Дмитрия Степановича мелькнула  жуткая  догадка.  -  Я
говорю с членом ЦК партии?! Вы не Авксентьев?
   Блондин ответил неопределенным жестом, как бы  говорящим:  "Что  ж  тут
поделаешь..." Зазвонил телефон. Он схватил со стола трубку.
   - Идите, доктор, ваше место сейчас на улице... Помните,  мы  не  должны
допустить  эксцессов...  Вы  представитель  буржуазной  интеллигенции,   -
умерьте их пыл... А то,  знаете,  -  он  подмигнул,  -  будет  неудобно  в
дальнейшем...
   Доктор вышел. Весь город теперь вывалил на улицы. Здоровались,  как  на
пасху. Поздравляли. Сообщали новости...
   -  Большевики  тысячами  кидаются  в  Самарку...  Дуют  вплавь  на  эту
сторону...
   - Ну и бьют же их...
   - А потонуло сколько... Гибель...
   - Совершенно верно, - ниже города вся Волга в трупах...
   - И - слава создателю, я скажу... За грех это не считаю...
   - Верно, собакам собачья смерть...
   - Господа, слышали? Пономаря с колокольни скинули...
   - Кто? Большевики?
   - Чтобы не звонил... Называется - хлопнули дверью... Я  еще  понимаю  -
кого-нибудь, но пономаря-то за что?
   - Куда вы, куда, папаша?
   - Вниз. Хочу амбар посмотреть. Цело ли...
   - С ума сошли. На пристанях еще большевики.
   - Дмитрий Степанович, дождались денечка!.. Вы куда такой озабоченный?
   - Да вот - избрали товарищем министра...
   - Поздравляю, ваше превосходительство...
   - Ну, пока еще не с чем... Пока еще Москвы не взяли...
   - Э, доктор, нам бы подышать свежим воздухом, и на том спасибо.
   В толпе воинственно проплывали золотые погоны.  Это  был  символ  всего
старого, уютного, охраняемого. Решительным шагом  прошел  отряд  офицеров,
сопровождаемый кривляющимися мальчишками. Смеялись нарядные женщины. Толпа
сворачивала с Садовой на Дворянскую мимо  нелепо  роскошного,  выложенного
зелеными изразцами, особняка Курлиной. Какой-то малый кинулся в толпу...
   - Что такое? Что случилось?
   - Господин офицер, в этом дворе большевики, двое за дровами...
   - Ага... Господа, господа, проходите...
   - Куда это офицеры побежали?
   - Господа, господа, никакой паники...
   - Чекистов нашли!
   - Дмитрий Степанович, отойдем все-таки, а то как бы...
   Раздались выстрелы. Толпа шарахнулась. Побежали, роняя  шапки.  Дмитрий
Степанович, запыхавшись,  снова  очутился  на  Дворянской.  Он  чувствовал
ответственность за все происходящее. Дойдя до площади,  он  прищурился  на
обелиск, прикрывающий памятник Александру Второму. Протянув  руку,  сказал
сердито и громко:
   - Большевики готовы  уничтожить  все  русское.  Они  добиваются,  чтобы
русский народ забыл свою историю. Здесь стоит никому не вредящий  памятник
царю-освободителю. Снимите же с  него  эти  глупые  доски  и  это  гнусное
тряпье.
   Такова была его  первая  речь  к  народу.  Сейчас  же  бойкие  парни  в
картузиках - по виду приказчики - закричали:
   - Ломай!
   Раздался треск срываемых с памятника досок.  Дмитрий  Степанович  пошел
дальше.  Толпа  редела.  Здесь  громче  раздавались   заречные   выстрелы.
Навстречу доктору, со стороны Самарки, бежал почти голый человек  в  одних
мокрых подштанниках. Темные волосы падали ему на глаза. Широкая грудь была
татуирована. Несколько женщин, завизжав, бросились от него к  воротам.  Он
вдруг вильнул и кинулся к спуску, вниз к Волге. За ним  бежали  еще  трое,
потом еще и еще, - мокрые, полуголые, запыхавшиеся... На улице закричали:
   - Большевики! Бей их!
   Все они, как кулики от выстрела, сворачивали  к  спуску,  к  пристаням.
Дмитрий Степанович заволновался, тоже побежал,  схватил  какого-то  хилого
человека без ресниц, с извилистым носом:
   - Я - министр нового правительства... Сюда  нужен  немедленно  пулемет!
Бегите же, я приказываю...
   - Не понимай по-русски, - с  неудовольствием  ворочая  языком,  ответил
хилый человек...
   Доктор оттолкнул его... Нужно  было  спешить  действительно...  Он  сам
пошел разыскивать чехов с пулеметом... И вот у  чугунного  подъезда,  где,
наполовину сшибленная, висела красная звезда, увидел еще одного большевика
- дочерна загорелого человека  с  бритой  головой  и  татарской  бородкой.
Военная рубаха на нем была разорвана, из пятнышка на плече  ползла  кровь.
Показывая мелкие зубы, он по-собачьи вертел головой, огрызался,  -  видно,
что страшно умирать.
   Толпа напирала на него. Особенно женщины выкрикивали  неистовые  слова.
Многие размахивали зонтиками, палками, стиснутыми кулаками...  Тут  же  на
ступеньках крыльца отставной генерал силился всех  перекричать,  махая  на
большевика лиловыми руками. Огромная фуражка поползла по  его  плеши,  под
дряблой шеей мотался орден.
   - Решительнее, господа... Это комиссар... Без пощады... У меня у самого
сын красный... Такое горе... Прошу, господа,  найдите,  приведите  ко  мне
моего сына... Здесь же при всех убью. Убью  моего  сына...  И  с  этим  не
должно быть никакой пощады...
   "В данном случае  вмешательство  бесполезно",  -  взволнованно  подумал
Дмитрий Степанович и,  отойдя,  оглянулся...  Крики  затихли...  Там,  где
только что стоял раненый комиссар, взмахивали трости  и  зонтики...  Стало
совсем тихо, слышались только удары. Отставной генерал  глядел  с  крыльца
вниз, слабо, как дирижер, помахивая рукой над сползшей на нос фуражкой.
   Дмитрия Степановича догнал нотариус Мишин. Он был в  грязном  балахоне,
застегнутом до шеи, лицо опухшее, в пенсне не хватало стеклышка.
   - Убили... Заколотили зонтами... Ужасно - эти самосуды... Ах, доктор, а
говорят, что делается сейчас на берегу Самарки - ужасно...
   - В таком случае идем туда... Вы знаете, - я в правительстве...
   - Знаю, радуюсь...
   Именем правительства Дмитрий Степанович остановил  офицерский  отряд  в
шесть человек и потребовал сопровождать себя до  берега,  где  происходили
нежелательные эксцессы. Теперь уже повсюду на перекрестках стояли  чешские
патрули. Нарядные женщины украшали их цветами,  тут  же  обучали  русскому
языку, звонко смеялись, стараясь, чтобы иностранцам нравились и женщины, и
город, и вообще Россия,  которая  опротивела  чехам  за  годы  плена  хуже
горькой редьки.
   На грязном берегу Самарки  добровольцы  кончали  с  остатками  красных,
бежавших из  слободы.  Дмитрий  Степанович  пришел  туда  слишком  поздно.
Красные,  успевшие  еще  перебежать  через  деревянный  мост,  переплывшие
наискосок Самарку, садились на баржи и пароходы и уходили вверх по  Волге.
На берегу в ленивой волне лежало несколько трупов. Многие сотни  мертвецов
уже уплыли в Волгу.
   На перевернутой гнилой лодке сидел Говядин,  рукав  его  был  перевязан
трехцветной лентой. Мочальные волосы мокры от пота. Глаза,  совсем  белые,
точками зрачков глядели на солнечную реку. Дмитрий Степанович,  подойдя  к
нему, окликнул строго:
   - Господин помощник начальника милиции, мне было  сообщено,  что  здесь
происходят нежелательные эксцессы... Воля правительства, чтобы...
   Доктор не договорил, увидев в руках Говядина дубовый  кол  с  прилипшей
кровью и волосами. Говядин прошипел шерстяным голосом, беззвучно:
   - Вон еще один плывет...
   Он вяло слез с лодки и подошел к самой воде, глядя на стриженую голову,
медленно плывущую наискосок течения. Человек пять парней с кольями подошло
к Говядину. Тогда Дмитрий Степанович вернулся  к  своим  офицерам,  пившим
баварский квас у расторопного квасника в опрятном  фартуке,  непонятно  по
какой бойкости уже  успевшего  выехать  с  тележкой.  Доктор  обратился  к
офицерам с речью о прекращении излишней жестокости. Он указал на  Говядина
и на плывущую голову.  Давешний  длинноногий  ротмистр  в  снежном  кителе
шевельнул белыми от квасной  пены  усами,  поднял  винтовку  и  выстрелил.
Голова ушла под воду.
   Тогда Дмитрий Степанович, чувствуя, что он все-таки сделал все, что  от
него зависело, вернулся в город. Надо было не опоздать на первое заседание
правительства. Доктор пыхтел, поднимаясь в гору,  пылил  башмаками.  Пульс
был   не   менее   ста   двадцати.   Перед   взором   его   развертывались
головокружительные перспективы: поход на  Москву,  малиновый  звон  сорока
сороков, - черт его знает, быть может, даже и  кресло  президента...  Ведь
революция такая штучка: как покатится  назад,  не  успеешь  оглянуться,  -
всякие эсеры, эсдеки, смотришь, уж и валяются с выпущенными кишками у  нее
под колесами... Нет, нет, довольно левых экспериментов.



        7

   Екатерина Дмитриевна сидела в низенькой гостиной за фикусом и, сжимая в
кулаке мокрый от слез платочек, писала письмо сестре Даше.
   В пузырчатое окошко хлестал дождь, на дворе мотались акации. От  ветра,
гнавшего тучи с Азовского моря, колебались на стене отставшие обои.
   Катя писала:
   "Даша, Даша, моему отчаянию нет-границ. Вадим убит. Мне сообщил об этом
вчера хозяин, где я живу, подполковник Тетькин. Я не поверила, спросила  -
от кого он узнал. Он дал адрес Валерьяна Оноли, корниловца, приехавшего из
армии. Я ночью побежала к нему в гостиницу. Должно быть, он был  пьян,  он
втащил меня в номер, стал предлагать вина...  Это  было  ужасно...  Ты  не
представляешь, какие здесь  люди...  Я  спросила:  "Мой  муж  убит?.."  Ты
понимаешь,  -  Оноли  его  однополчанин,  товарищ,  вместе  с  ним  был  в
сражениях... Видел его каждый день... Он ответил  с  издевательством:  "Да
убит, успокойтесь, деточка, я сам видел, как его  ели  мухи..."  Потом  он
сказал: "Рощин у нас был на подозрении, счастье для него, что он  погиб  в
бою..." Он не сказал ни про день, в какой это случилось, ни про место, где
убит Вадим... Я умоляла, плакала... Он крикнул: "Не помню - где кто убит".
И предложил мне себя взамен... Ах, Даша!..  Какие  люди!..  Я  без  памяти
убежала из гостиницы...
   Я не могу поверить, что Вадима больше нет... Но  не  верить  нельзя,  -
зачем было лгать этому человеку?  И  подполковник  говорит,  что,  видимо,
так... От  Вадима  с  фронта  за  все  время  я  получила  одно  письмо  -
коротенькое и непохожее  на  него...  Это  было  на  второй  неделе  после
пасхи... Письмо без обращения... Вот слово в слово: "Посылаю тебе денег...
Видеть тебя не могу... Помню твои слова при расставании...  Я  не  знаю  -
может ли человек перестать быть убийцей... Не понимаю  -  откуда  взялось,
что я стал убийцей... Стараюсь не думать, но, видимо, придется и думать, и
что-то  сделать...  Когда  это  пройдет,  -  если  это  пройдет,  -  тогда
увидимся..."
   И - все.  Даша,  сколько  я  пролила  слез.  Он  ушел  от  меня,  чтобы
умереть... Чем мне было удержать его, вернуть, спасти? Что я могу? Прижать
его к сердцу изо всей силы... Ведь только... Но он и  не  замечал  меня  в
последнее время. Ему в лицо глядела во все глаза революция. Ах,  я  ничего
не понимаю. Нужно ли нам всем жить?  Все  разрушено...  Мы,  как  птицы  в
ураган, мечемся по России...  Зачем?  Если  всей  пролитой  кровью,  всеми
страданиями,  муками  вернут  нам  дом,  чистенькую  столовую,   знакомых,
играющих в преферанс... Так мы и снова будем счастливы?  Прошлое  погибло,
погибло навсегда, Даша... Жизнь кончена, пусть приходят другие. Сильные...
Лучшие..."
   Катя положила перо и скомканным платочком вытерла глаза. Потом  глядела
на дождь, струившийся по  четырем  стеклам  окошка.  На  дворе  гнулась  и
моталась акация, как будто сердитый ветер трепал ее за волосы. Катя  снова
начала писать:
   "Вадим уехал на фронт. Настала весна. Вся моя жизнь была -  ждать  его.
Как печально, как это никому ни  было  нужно...  Я  помню,  перед  вечером
глядела в окно. Распускалась акация,  большие  почки  лопались.  Суетилась
стайка воробьев... Мне стало так обидно, так одиноко...  Чужая,  чужая  на
этой земле... Прошла война, пройдет революция. Россия станет уже  не  той.
Воюем, гибнем, мучимся. А  дерево  распускается  так  же,  как  и  прошлой
весной, как много весен назад. И это дерево, и воробьи  -  вся  природа  -
отошли от меня в страшную даль и  там  живут  своей,  уже  непонятной  мне
жизнью...
   Даша, зачем же все наши муки? Не  может  быть,  чтобы  напрасно...  Мы,
женщины, ты, я, - знаем свой маленький  мирок...  Но  то,  что  происходит
вокруг, - вся Россия, - какой это пылающий очаг! Должно  же  там  родиться
новое счастье... Если бы  люди  не  верили  в  это,  разве  бы  стали  так
ненавидеть, уничтожать друг друга... Я потеряла все... Я не нужна  себе...
Но вот - живу, потому, что стыдно, - не страшно, а стыдно  пойти  положить
голову под паровоз... привязать на крюк веревку.
   Завтра уезжаю из Ростова, чтобы ничто больше не напоминало...  Поеду  в
Екатеринослав... Там есть знакомые. Мне советуют поступить в кондитерскую.
Может быть, Даша, приедешь на юг и ты...  Рассказывают,  в  Питере  у  вас
очень плохо...
   Вот разница: женщина никогда бы не  покинула  любимого  человека,  будь
хоть конец мира... А Вадим ушел...  Он  любил  меня,  покуда  был  в  себе
уверен... Помнишь, в июне в Петербурге,  -  какое  солнце  светило  нашему
счастью... Не забуду до смерти бледного солнца  на  севере...  У  меня  не
осталось от Вадима ни одной фотографии, ни одной вещицы... Как  будто  все
было сном... Не мигу, Даша, не могу понять, что  он  убит...  Наверное,  я
сойду с ума... Как грустно и ненужно прожита жизнь..."
   Дальше Катя не могла писать... Платочек весь вымок... Но все  же  нужно
было сообщить сестре все то обыденное и  обыкновенное,  что  больше  всего
ценят в письмах... Под шум дождя она написала эти слова,  не  вкладывая  в
них ни мысли, ни чувства... О стоимости продуктов, о дороговизне  жизни...
"Нет никаких материй, ниток... Иголка стоит полторы тысячи рублей или  два
живых поросенка... Соседка по двору, семнадцатилетняя  девушка,  вернулась
ночью голая  и  избитая,  -  раздели  на  улице.  Главное  -  охотятся  за
башмаками..." Написала про немцев,  что  они  устроили  в  городском  саду
военную музыку и  велят  подметать  улицы,  а  хлеб,  масло,  яйца  увозят
поездами в Германию... Простонародье и рабочие ненавидят  их,  но  молчат,
так как помощи ждать неоткуда.
   Все это ей рассказывал подполковник Тетькин. "Он очень мил, но, видимо,
тяготится лишним ртом... А жена его, уже не стесняясь, говорит  об  этом".
Катя еще написала: "Позавчера мне минуло  двадцать  семь  лет,  но  вид  у
меня... Да бог с ним... Теперь это не важно... Не для кого..."
   И снова взялась за платочек.
   Это письмо  Катя  передала  Тетькину.  Он  обещался  с  первой  оказией
переправить в Питер. Но  еще  долго,  по  Катином  отъезде,  носил  его  в
кармане. Сообщение с севером было  очень  трудно.  Почта  не  действовала.
Письма доставляли особые ходоки, отчаянные головы, и брали за это  большие
деньги.


   Перед отъездом Катя продала все то  немногое,  что  увезла  из  Самары;
оставила только одну вещицу - изумрудное колечко, его подарили Кате в день
рождения. Это было давно, до войны, в  весеннее  петербургское  утро.  Оно
отошло в такую далекую память, что ничто  уже  не  связывало  Катю  с  тем
туманным городом, где  пролетела  ее  молодость.  Даша,  покойный  Николай
Иванович и Катя пошли на  Невский...  Выбрали  колечко  с  изумрудом.  Она
надела на палец зеленый огонек и только его унесла из той жизни...
   С ростовского вокзала отходило сразу несколько поездов. Катю затолкали,
впихнули в какой-то вагон третьего класса.  Она  села  у  окна,  узелок  с
заштопанным бельем пристроила на коленях. Поплыли заливные  луга,  донские
плавни, дымы на горизонте,  туманные  очертания  не  покорившегося  немцам
Батайска.  Под  обрывистым  берегом  -  полузатопленные  рыбачьи  деревни,
мазаные хаты, сады, перевернутые  баркасы,  мальчики,  идущие  с  бреднем.
Потом молочной пеленой разостлалось Азовское море, вдали - несколько косых
парусов.  Потом  погасшие  трубы  таганрогских  заводов.  Степи.  Курганы.
Брошенные шахты. Огромные села на склонах меловых холмов. Коршуны в  синем
небе.  Печальный,  как  эти  просторы,  свист  поезда.  Хмурые  мужики  на
станциях. Железные каски немцев...
   Катя смотрела в окно, согнувшись, как старушка. Должно  быть,  лицо  ее
было такое печальное и прекрасное, что какой-то немецкий солдат,  сидевший
напротив, долго глядел на эту чужую русскую женщину.  Худое.  в  никелевых
очках, усталое лицо его тоже будто подернулось печалью.
   - Виновные понесут расплату за все, мадам, настанет время,  -  негромко
сказал он по-немецки. - Так будет и у нас в Германии, так  будет  во  всем
мире: великий суд... Социализмус - будет имя судьи...
   Катя не сообразила сначала, что обращаются  именно  к  ней,  -  подняла
глаза на большие чистые никелевые очки. Немец покивал ей дружески:
   - Мадам говорит по-немецки?
   - Да.
   - Когда человек много страдает - утешением ему служит  целесообразность
тех причин, из-за которых он страдает, - сказал немец, подбирая  ноги  под
лавку и опуская лоб, так что глаза его  теперь  смотрели  на  Катю  поверх
очков. - Я много изучал историю человечества.  После  долгого  затишья  мы
снова входим в полосу катастроф. Вот мой вывод. Мы присутствуем при начале
гибели великой цивилизации. Однажды арийский мир уже пережил подобное. Это
было в четвертом веке, когда варвары разрушили Рим. Многие готовы провести
параллели с нашим  временем.  Но  это  ничего.  Рим  был  разложен  идеями
христианства.  Варвары  разорвали  уже  только  труп   Рима.   Современная
цивилизация будет переорганизована социализмом. Там было  разрушение,  тут
будет  созидание.  Наиболее  разрушительными  идеями  христианства   были:
равенство,  интернационализм  и  моральное  превосходство   бедности   над
богатством. Это были идеи варваров, кормивших чудовищного паразита -  Рим,
утопавший в  роскоши.  Вот  почему  римляне  так  боялись  и  так  жестоко
преследовали христиан. Но в христианстве не было созидающей идеи,  оно  не
организовывало труда. На земле оно довольствовалось только разрушением,  а
все остальное обещало на небесах.  Христианство  -  это  был  только  меч,
разрушающий и карающий. И даже на небесах, и в  идеальной  жизни,  оно  не
могло  обещать  ничего,  кроме   вывернутого   наизнанку   иерархического,
классового и чиновничьего строя Римской империи. Таковы были его  основные
ошибки. В противовес  ему  Рим  выдвигал  идею  порядка.  Но  тогда  самый
беспорядок - всеобщий хаос - и был  заветной  мечтой  варваров,  ожидавших
часа, чтобы полезть штурмом на стены  Рима.  Час  этот  настал.  На  месте
городов задымились развалины. Трупы лежали по дорогам,  распятые  кольями,
раздавленные телегами варваров. Спасения не было, потому что Европа, Малая
Азия, Африка пылали от края до  края.  Римляне,  как  птицы,  метались  по
мировому пожарищу. Их умерщвляли варвары, в лесах раздирали  дикие  звери,
они гибли в пустынях от голода, зноя и стужи. Я читал рассказ современника
о том, как Проба, жена римского префекта, бежала ночью  в  лодке  с  двумя
дочерьми из  Рима,  куда  ворвались  германцы  Алариха.  Плывя  по  Тибру,
римлянки видели пламя, пожиравшее Вечный город. Это был конец мира...
   Немец развязал вещевой мешок, со дна  его  достал  пухлую,  в  потертой
коже, записную книжку и некоторое время со сдержанной улыбкой перелистывал
ее.
   - Вот, - сказал он, пересаживаясь на Катину лавку, -  чтобы  вам  лучше
представить, каковы из себя были римляне, перед гибелью,  послушайте  одно
место из Аммиана Марцеллина. Он так описывает этих владык вселенной:
   "Длинные одежды  из  пурпура  и  шелка  развеваются  по  ветру  и  дают
возможность рассмотреть под ними  богатую  тунику,  украшенную  вышивками,
изображающими  различных  животных.  Сопровождаемые  свитой  в   пятьдесят
человек прислуги, их закрытые колесницы потрясают мостовую и  дома,  мчась
по улице с необыкновенной быстротой. Если кто-нибудь из них входит в бани,
обычно соединенные с магазинами, ресторанами и местами для прогулок, -  он
повелительным тоном  требует,  чтобы  предметы  общего  употребления  были
отданы в его исключительное  пользование.  Выходя  из  бани,  он  надевает
перстни и пряжки с драгоценными камнями  и  облекается  в  дорогой  халат,
полотна которого хватило бы на двенадцать человек. Затем  следуют  верхние
одежды, которые льстят его самолюбию; при  этом  он  не  забывает  принять
величественную  осанку,  которой  нельзя  было  бы  простить  и   великому
Марцеллу, завоевателю Сиракуз. Впрочем, иногда и он  предпринимает  смелые
походы  с  огромной  свитой  слуг,  поваров,  клиентов   и   отвратительно
обезображенных евнухов в свои итальянские поместья, где забавляется охотой
на птиц и кроликов. Если случайно, особенно в  жаркий  полдень,  он  имеет
храбрость переплыть на раззолоченной барке озеро  Лукрин,  отправляясь  на
свою приморскую дачу, он  сравнивает  потом  это  путешествие  с  походами
Цезаря и Александра. Если муха проникает за шелковую занавеску палубы  или
сквозь складки упадет луч солнца, он оплакивает свое бедствие, сетуя,  что
не родился в странах киммерийских, где  вечный  мрак.  Лучшими  гостями  у
знатных считаются паразиты и льстецы, умеющие рукоплескать  каждому  слову
хозяина. Они смотрят с восторгом на мраморные колонны комнат  и  мозаичные
полы. За столом птицы и рыбы  необыкновенной  величины  вызывают  всеобщее
удивление. Приносят весы, чтобы удостовериться в полновесности этих  яств,
и в то время, когда благоразумные гости  отворачиваются  от  такой  сцены,
паразиты требуют  нотариуса,  чтобы  составить  протокол  в  достоверности
подобных чудес..."
   - Да, sic transit... [так проходит... <слава  мира>  (лат.)]  -  сказал
немец, захлопывая записную книжку. - Эти  люди  пошли  бродить  в  поисках
пропитания по дорогам и разрушенным городам. А волны  варваров  продолжали
катиться с востока, опустошая и грабя. В  какие-нибудь  пятьдесят  лет  от
Римской империи не осталось и следа. Великий Рим  зарастал  травой,  среди
покинутых дворцов паслись козы. Почти на семь столетий опустилась ночь над
Европой.
   Это произошло потому, что христианство могло  разрушать,  но  не  знало
идеи организации труда. В заповедях не говорится  о  труде.  Их  моральные
законы применимы к человеку, который не сеет, не жнет, а за которого  сеют
и жнут рабы. Христианство стало религией императоров и завоевателей.  Труд
остался неорганизованным и вне морали. Религию труда принесут в мир вторые
варвары, которые разрушат второй Рим. Вы читали Шпенглера? Это римлянин от
головы до пят, он прав лишь в том, что для его Европы закатывается солнце.
Но для нас оно восходит. Ему не удастся увлечь за собою в  могилу  мировой
пролетариат. Лебеди кричат перед смертью.  Так  вот,  буржуазия  заставила
Шпенглера кричать лебедем... Это ее последний  идеалистический  козырь.  У
христианства сгнили зубы. У нас они железные... Ему  мы  противопоставляем
социалистическую   организацию   труда...   Нас   заставляют   воевать   с
большевиками... Ого!.. Вы думаете, мы не понимаем, кто толкает нашу руку и
против кого? О, мы гораздо больше понимаем, чем это кажется...  Раньше  мы
презирали русских. Теперь мы начинаем удивляться русским и уважать их...
   Протяжно свистя, поезд шел мимо большого села: мелькали  крепкие  избы,
крытые железом, длинные ометы соломы, сады за палисадами,  вывески  лавок.
Рядом с поездом, по пыльной дороге, ехал мужик в военной рубашке без пояса
и в бараньей шапке.  Раздвинув  ноги,  он  стоял  в  небольшой  телеге  на
железном ходу и крутил концами вожжей. Сытая, рослая  лошадь  заскакивала,
силясь перегнать поезд. Мужик обернулся к вагонным окнам и что-то крикнул,
широко показывая белые зубы.
   - Это Гуляй-Поле, - сказал немец, - это очень богатое село.
   В дороге пришлось несколько раз пересаживаться. (Катя по ошибке села не
в прямой поезд.) Суета, вокзальные ожидания, новые лица, никогда прежде не
виданные просторы степей, медленно плывущие за вагонным окном, отвлекли ее
от тяжелых мыслей. Немец давно уже слез, - на  прощанье  крепко  встряхнул
Катину  руку.  Этот  человек  несокрушимо  был  уверен  в   закономерности
происходящего и, казалось, с точностью  определял  и  долю  своего  в  нем
участия. Его спокойный оптимизм изумил и  встревожил  Катю.  То,  что  все
считали гибелью,  ужасом,  даосом,  для  него  было  долгожданным  началом
великого начала.
   За этот год Катя только  и  слышала  бессильное  скрежетание  зубов  да
вздохи последнего отчаяния, только и видела, - как в то мартовское утро  в
отцовском доме, - искаженные лица, стиснутые кулаки. Правда, не вздыхал  и
не  скрежетал  подполковник  Тетькин,  но  он  был,  по  его  же   словам,
"блаженный" и революцию приветствовал от какой-то своей "блаженной" веры в
справедливость.
   Весь круг людей, где жила Катя, видел в революции окончательную  гибель
России и  русской  культуры,  разгром  всей  жизни,  мировую  пугачевщину,
сбывающийся Апокалипсис. Была  империя,  механизм  ее  работал  понятно  и
отчетливо. Мужик пахал, углекоп ломал уголь, фабрики изготовляли дешевые и
хорошие товары, купцы бойко торговали,  чиновники  работали,  как  часовые
колесики. Наверху кто-то от всего этого  получал  роскошные  блага  жизни.
Поговаривали, что такой строй несправедлив. Но - что же поделаешь, так бог
устроил. И вдруг все разлетелось вдребезги, и -  развороченная  муравьиная
куча на месте империи... И пошел обыватель, ошалело шатаясь, с  белыми  от
ужаса глазами...
   Поезд долго стоял в тишине на полустанке. Катя  высунулась  в  окно.  В
темноте  тихо  шелестели  листья  высокого  дерева.  Необъятным   казалось
звездное небо над этой непонятной землей.
   Катя облокотилась о  раму  спущенного  окна.  Шелест  листьев,  звезды,
теплый запах земли напомнили  ей  одну  ночь.  Это  было  под  Парижем,  в
парке... Несколько человек, все хорошие  знакомые,  петербуржцы,  приехали
туда на двух автомобилях... В беседке над прудом, где ужинали, было  очень
хорошо. Как серебристые облака, над водой стояли плакучие ивы.
   Среди ужинавших был незнакомый Кате человек, немец, живавший в  России.
Он хорошо говорил по-французски. Он был в  вечернем  костюме,  без  шляпы.
Худой, с продолговатым нервным лицом, с большим залысым  лбом  и  тяжелыми
веками серьезных глаз.  Он  сидел  спокойно,  положив  длинные  пальцы  на
донышко винного бокала. Когда Кате кто-нибудь нравился, становилось  тепло
и ласково. Июльская ночь над озером словно прикасалась к  ее  полуоткрытым
плечам.  Сквозь  листья  ползучего  винограда  наверху  беседки  виднелись
звезды. Свечи тепло освещали лица  друзей,  ночных  бабочек  на  скатерти,
задумчивое лицо незнакомого человека. Катя чувствовала, что он  задумался,
поглядывая на нее. Должно быть, она была очень хороша в тот вечер.
   Когда встали из-за стола и пошли по темной, как высокие своды аллее,  в
конец парка к террасе, чтобы оттуда смотреть на огни Парижа,  немец  пошел
рядом с Катей.
   - Вы не находите, сударыня, что красота не  позволена,  недопустима?  -
сказал он суровым голосом, подчеркивая, что он не хотел бы придать  словам
двусмысленность. Катя шла медленно. Как хорошо, что  этот  человек  с  ней
заговорил, и голос его не заглушал шелеста темного свода деревьев. Идя  по
левую сторону от Кати, немец глядел  перед  собой  в  глубину  аллеи,  где
разливалось лиловое зарево города. - Я инженер. Мой отец  очень  богат.  Я
работаю в крупных предприятиях. Мне приходится иметь дело с сотнями  тысяч
людей. Я вижу и знаю многое из того, что  вам  неизвестно.  Простите,  вам
скучен этот разговор?
   Катя повернула к нему голову, молча улыбнулась.  В  полусвете  далекого
зарева он разглядел ее глаза и улыбку и продолжал:
   - Мы живем, к  несчастью,  на  стыке  двух  веков.  Один  закатывается,
великолепный и  пышный.  Другой  рождается  в  скрежете  машин  и  суровых
однообразных фабричных улиц. Имя этому веку масса, человеческая масса, где
уничтожены все различия. Человек -  это  только  умные  руки,  руководящие
машинами. Здесь иные законы, иной счет времени, иная правда. Вы, сударыня,
- последняя из старого века. Вот почему мне так грустно  глядеть  на  ваше
лицо. Оно не  нужно  новому  веку,  как  все  бесполезное,  неповторяемое,
способное  возбуждать  отмирающие  чувства  -  любовь,  самопожертвование,
поэзию,  слезы  счастья...  Красота!..  К  чему?   Это   тревожно...   Это
недопустимо... Я вас уверяю, - в будущем  станут  издавать  законы  против
красоты... Вам приходилось слышать о работе на  конвейере?  Это  последняя
американская новинка. Философию работы у двигающейся ленты нужно  внедрять
в массы... Воровство,  убийство  должно  казаться  менее  преступным,  чем
секунда рассеянности у конвейера... Теперь представьте:  в  железные  залы
мастерских входит красота, то, что волнует... Что же получается?  Путаница
движений, дрожь мускулов, руки допускают секунды опозданий, неточностей...
Из секундных ошибок складываются часы, из часов - катастрофа... Мой  завод
начинает выбрасывать продукцию низшего  качества,  чем  завод  соседний...
Гибнет  предприятие...  Где-то  лопается  банк...  Где-то  биржа  ответила
скачком на понижение... Кто-то пускает пулю в сердце... И все из-за  того,
что  по  заводскому  цеху  прошла,  шурша  платьем,  преступно  прекрасная
женщина.
   Катя засмеялась. Она ничего не знала о конвейере. Она никогда не бывала
на  заводах,  видела  только  прокопченные  трубы,   портившие   пейзаж...
Человеческую массу - толпу - она очень  любила  на  больших  бульварах,  и
ничего зловещего в ней не чудилось. Двое  из  ее  знакомых,  ужинавших  на
озере, были социал-демократы. Стало быть,  со  стороны  совести  тоже  все
обстояло благополучно. То, что говорил ее спутник,  медленно,  с  поднятой
головой, идущий в теплой  темноте  аллеи,  было  интересно  и  ново,  как,
например, кубические картинки, висевшие когда-то у Кати в гостиной... Но в
тот вечер ей было не до философии...
   - Должно быть, вам  досталось  от  красивых  женщин,  если  вы  их  так
ненавидите, - сказала она и  опять  тихо  засмеялась,  думая  о  другом...
Другое было неопределенное, как эта ночь, с запахом цветов и  листьев,  со
звездными лучами в  просветах  между  вершин,  -  сладко  кружащее  голову
приближение любви. Не к этому высокому человеку, - может быть, и  к  нему.
Он вызвал в ней желание. То, что еще недавно казалось таким трудным и даже
безнадежным, - легко подошло, легко охватило...
   Неизвестно, что бы случилось с ней в те дни в Париже...  Но  сразу  все
оборвалось...  Заревели  пушки  мировой  войны...  Немца  Катя  так  и  не
встретила больше. Знал ли  он  о  приближении  войны  или  догадывался?  В
дальнейшей беседе у каменной балюстрады, откуда  любовались  разбросанными
по темному горизонту, переливающимися, как алмазы, "огнями  Парижа,  немец
несколько раз заговаривал с какой-то суровой безнадежностью о неизбежности
катастрофы. Им словно владела навязчивая мысль о том, что все напрасно:  и
прелесть ночи, и очарование Кати.
   Она не помнила, что говорила ему, должно быть, вздор. Но  это  было  не
важно. Он стоял, облокотясь о балюстраду,  почти  касаясь  щекой  Катиного
плеча. Катя знала, что ночной воздух смешивался с  запахом  ее  духов,  ее
плеч, ее волос... Должно быть, - или теперь ей показалось, - если бы тогда
он положил большую руку ей на спину, она бы не отодвинулась... Нет,  этого
ничего не случилось...
   Ветер бил в щеку, трепал волосы. Неслись искры из паровоза.  Поезд  шел
по степи. Катя оторвалась от окна, все еще ничего  не  видя.  Прижалась  в
углу койки. Стиснула холодные пальцы.
   Она теперь раскаивалась. Что же это было такое? Недели не  прошло,  как
узнала о смерти  Вадима,  и  хуже,  чем  изменила,  хуже,  чем  предала...
Размечталась о небывалом любовнике... Немец этот, конечно, убит... Он  был
офицером  запаса.  Убит,  убит...  Все  умерли,  все  погибло,  разорвано,
развеяно,  как  та  ночь  в  парке  на  террасе,  над  рекой,  -   исчезло
невозвратно.
   Катя сжала губы, чтобы не застонать. Закрыла глаза. Пронзительная тоска
разрывала ей грудь... В грязном вагоне, где тускло мерцала свечка, было не
много народу. Колебались  черные  бессонные  тени  от  поднятой  руки,  от
всклокоченной бороды, от разутых ног, спущенных с верхней койки. Никто  не
спал, хотя час был поздний. Разговаривали вполголоса.
   - Самый скверный этот район, я уж вам говорю...
   - А что? Неужели и здесь небезопасно?
   -  Извиняюсь,  что  вы  говорите?  Так  здесь  тоже  грабят?   Это   же
удивительно, чего же немцы  смотрят?  Они  же  обязаны  охранять  проезжую
публику... Оккупировали страну, так и наводи порядок.
   -  Немцам,  извините,  господа,  на  нас  высочайше  наплевать...  Сами
справляйтесь, мол, голубчики, - заварили кашу... Да. В природе это у  нас,
- бандитизм... Сволочь народ...
   На это уверенный голос ответил:
   - Всю русскую литературу надо зачеркнуть и сжечь всемирно...  Показали!
Честного человека на всю Россию, может быть, ни одного... Вот, помню,  был
я в Финляндии и оставил в гостинице калоши... Верхового послали с калошами
вдогонку,  и  калоши-то  рваные...  Вот  это  честный  народ.  И  как  они
расправлялись с коммунистами. С  русскими  вообще.  В  городе  Або,  после
подавления восстания, финны жгли  и  пытали  начальника  тамошней  Красной
гвардии. За рекой было слышно, как кричал этот большевик.
   - Ох, господи, когда у нас вроде порядка что-нибудь сделается...
   - Извиняюсь, я был в Киеве... Шикарные магазины, в  кофейных  музыка...
Дамы открыто ходят в бриллиантах. Полная жизнь...  Очень  хорошо  работают
конторы по скупке золота и прочего...  Уличная  жизнь  процветает,  и  все
такое... Чудный город...
   - А на брюки отрез - полугодовое жалованье. Задушили нас  спекулянты...
И вы знаете - все такие лобастые, все в синих шевиотовых костюмах... Сидят
по кофейным, торгуют накладными... Утром встал - нет в  городе  спичек.  А
через неделю коробок - рубль. Или эти иголки. Я вот жене  на  именины  две
иголки подарил и шпульку ниток. А раньше дарил  серьги  с  бриллиантами...
Интеллигенция гибнет, вымирает...
   - Расстреливать спекулянтов, без пощады...
   - Ну, господин товарищ, здесь вам все-таки не большевизия...
   - А что, какие слухи в Киеве, - гетман крепко сидит?
   - Покуда немцы держат... Говорят, появился еще претендент на Украину  -
Василий Вышиванный. Сам он габсбургский принц, но ходит  в  малороссийском
костюме.
   - Граждане, спать пора, потушили бы свечку.
   - То есть как - свечку? Это же вагон...
   - А так - безопаснее как-то... С поля все окна видны - мелькают...
   В вагоне сразу замолчали.  Особенно  ясно  постукивали  колеса.  Летели
паровозные искры в темноту  степи.  Затем  кто-то  прохрипел  в  последнем
негодовании:
   - Кто  сказал:  "тушить  свечку"?  (Молчание.  Стало  жутковато.)  Ага,
свечку... А самому по чемоданам лазить. А  вот  найти,  кто  сказал,  и  с
площадки - под откос.
   Кто-то в тоске стал цыкать зубом. Панический голос проговорил:
   - На прошлой неделе  я  ехал,  -  у  одной  женщины  два  узла  крючком
выхватили...
   - Это непременно махновцы.
   - Станут тебе махновцы из-за двух узлов мараться...  Поезд  ограбить  -
это их дело.
   - Господа, на ночь-то не стоило бы про них...
   И пошли разговоры один страшнее другого.  Вспоминались  такие  истории,
что буквально мороз подирал по коже.  И  тут  выяснилось,  что  места,  по
которым, не особенно торопясь, тащился поезд, - самое разбойничье  гнездо,
где немцы избегают даже ездить, и что на предыдущей остановке даже  охрана
слезла... По селам здесь мужики гуляют в бобровых шубах, девки - в шелку и
бархате. Не  проходит  дня,  -  тра-та-та,  -  либо  обстреляют  поезд  из
пулемета, или отцепят задние вагоны, гонят самокатом, а то на полном  ходу
вдруг раскрывается дверь, и входят бородатые, с топорами,  обрезами:  руки
вверх! Русских оставляют в чем мать родила, а попадется им еврей...
   - Что еврей? При чем тут еврей? - дико закричал бритый человек в  синем
шевиотовом костюме, тот, кто восхищался Киевом. - Почему во  всем  виноват
еврей?..
   От этого крика  стало  совсем  страшно.  Голоса  притихли.  Катя  опять
закрыла глаза. Грабить у нее было нечего, - разве изумрудное колечко. Но и
ею овладел томительный страх. Чтобы отвязаться  от  неприятного  замирания
сердца, она попыталась снова вспомнить очарованье той несбывшейся ночи. Но
только  стучали  колеса  в   черной   пустоте:   Ка-тень-ка,   Ка-тень-ка,
Ка-тень-ка, кон-че-но, кон-че-но, кон-че-но...
   ...Резко, будто влетев в тупик, вагон остановился,  тормоза  взвизгнули
железным воплем, громыхнули цепи, зазвенели  стекла,  несколько  чемоданов
тяжело упало с верхней койки. Удивительнее всего, что никто даже не ахнул.
Повскакали с мест, озирались, прислушивались. И без слов  было  ясно,  что
влипли в историю.
   В темноте грохнули  винтовочные  выстрелы.  Бритый  человек  в  шевиоте
метнулся по вагону, куда-то нырнул, притаился. За окнами под самой насыпью
побежали люди. Бах, бах - блеснуло в  глаза,  ударило  в  уши...  Страшный
голос  закричал:  "Не  высовываться!"  Рвануло  гранату.  Качнуло   вагон.
Мелко-мелко у пассажиров застучали  зубы.  На  площадку  полезли.  Бухнули
прикладами в дверь. Толкаясь, ввалилось человек десять в бараньих  шапках,
грозя гранатами, сталкиваясь в тесноте оружием. Шумно дышали груди.
   - Забирай вещи, выходи в поле!
   - Живей шевелись, а то...
   - Мишка, крой гранатой буржуев...
   Пассажиры шарахнулись. Светловолосый  парень  со  злым,  бледным  лицом
кинулся всем корпусом вперед, подняв гранату, и так на  секунду  застыл  с
поднятой рукой...
   - Выходим,  выходим,  выходим,  -  зашелестели  голоса.  И,  больше  не
протестуя, не говоря ни слова,  пассажиры  полезли  из  вагона,  -  кто  с
чемоданчиком, кто захватив только подушку или чайник... Один, в пенсне, со
сбитой набок бородкой, даже улыбался, пробираясь между разбойничками.
   Ночь была свежая. Роскошным покровом  раскинулись  звезды  над  степью.
Катя с узелком села на штабель гнилых шпал. Не убили сразу, - теперь уж не
убьют. Она чувствовала такую слабость, точно после обморока.  "Не  все  ли
равно, думала, сидеть здесь на шпалах или бродить по  Екатеринославу,  без
куска хлеба..." Плечам было зябко. Она зевнула.  В  вагоне  рослые  мужики
тащили с полок чемоданы, выкидывали их  через  окошки.  Человек  в  пенсне
полез было на откос к вагону:
   -  Господа,  господа,  там  у  меня  физические  приборы,  ради   бога,
осторожнее, это хрупкое...
   На него зашипели, схватив сзади за непромокаемый плащ, втащили в  толпу
пассажиров. В это время из темноты со звоном и  топотом  примчался  конный
отряд. На два лошадиных  корпуса  впереди  него  скакал,  подбрасываясь  в
седле, кто-то невероятно крепкий, в высокой шапке. Пассажиры  шарахнулись.
Отряд с поднятыми ружьями и шашками остановился у вагона. Крепкий в  шапке
крикнул зычно:
   - Потерь никаких, хлопцы?
   - Не, не... Выгружаем... Гони тачанки, - ответили голоса.
   Крепкий в шапке повернул коня и въехал в толпу пассажиров.
   - Представь документы, - приказал он,  играя  конем,  так  что  пена  с
конской морды летела в выпученные от страха глаза пассажиров. - Не  бойся.
Вы под защитой народной армии батьки  Махно.  Расстреливать  будем  только
офицеров, стражников, -  он  угрожающе  повысил  голос,  -  и  спекулянтов
народного достояния.
   Опять  человек  в  непромокаемом  плаще  выдвинулся  вперед,  поправляя
пенсне.
   - Виноват, могу дать честное слово, что  среди  нас  нет  вышеуказанных
вами категорий... Здесь только мирные обыватели...  Моя  фамилия  Обручев,
учитель физики...
   - Учитель, учитель, - укоризненно  проговорил  крепкий  в  шапке,  -  а
связываешься со всякой  сволочью.  Отойди  в  сторону.  Хлопцы,  этого  не
трогать, это учитель...
   Из вагона принесли свечу. Началась проверка документов.  Действительно,
ни офицеров, ни стражников не оказалось. Бритый человек в шевиоте суетился
тут же, ближе всех к свечке... Но был он уже не в шевиоте, а в потрепанной
крестьянской свитке и в солдатском картузе. Было непонятно, где он все это
раздобыл, - должно быть, возил с собой в чемодане. Он дружески похлопал по
плечам суровых разбойничков.
   - Я певец, очень рад  с  вами  познакомиться,  друзья.  Артистам  нужно
изучать жизнь, я артист...
   Он кашлял, прочищая горло, покуда кто-то не сказал ему загадочно:
   - Там разберут - какой ты артист, рано не радуйся...
   Подъехали тачанки  -  небольшие  тележки  на  железном  ходу.  Махновцы
покидали на них чемоданы, корзины, узлы, вскочили сверху на  вещи,  ямщики
засвистели По-степному, сытые тройки рванули вскачь,  -  и  со  свистом  и
топотом обоз исчез в степи.
   Ускакал и конный отряд. Несколько махновцев еще  ходили  около  вагона.
Тогда пассажиры простым поднятием рук выбрали делегацию, чтобы  просить  у
разбойничков  разрешения  ехать  дальше.  Подошел  светловолосый   парень,
увешанный бомбами.  Вихор  из-под  козырька  фуражки  закрывал  ему  глаз.
Другой, синий, глаз глядел ясно и нагло.
   - Что такое? - спросил он, оглядывая от головы до ног каждого делегата.
- Куда ехать? На чем?  Ах,  дурные...  А  когда  же  машинист  стрекнул  с
паровоза в степь, теперь верст за  десять  чешет.  Я  вас  здесь  не  могу
бросить  в   ночное   время,   мало   ли   тут   кто   по   степи   бродит
неорганизованный...  Граждане,  слушай  команду...  (Он  сошел  с  откоса,
поправил тяжелый пояс. К нему спустились остальные  махновцы,  перекидывая
за спины винтовки.) Граждане, стройся по четверо в колонну... С  вещами  в
степь...
   Проходя мимо Кати, он нагнулся, тронул ее за плечо.
   - Ай, девка... Не горюй, не обидим... Бери узелок, шагай рядом со  мной
вне строя.


   С узелком в руке, опустив платочек до бровей, Катя шла по ровной степи.
Парень с вихром шагал по левую сторону от нее, поглядывая через  плечо  на
молчаливую кучу уныло бредущих пленных. Он тихо посвистывал сквозь зубы.
   - Вы кто  ж  такая,  откуда?  -  спросил  он  Катю.  Она  не  ответила,
отвернулась.  Теперь  у  нее  не  было  ни  страха,  ни  волнения,  только
безразличие, - все казалось ей как в полусне. Парень опять спросил про  то
же.
   - Значит, не желаете себя  унижать,  разговаривать  с  бандитом.  Очень
жаль, дамочка. Только барскую спесь надо бы сбавить, - не те времена...
   Обернувшись, вдруг он сорвал с плеча  винтовку,  зло  крикнул  какой-то
неясной фигуре, ковылявшей в стороне от пленных:
   - Эй, сволочь, - отстаешь... Стрелять буду!
   Фигура поспешно кинулась в толпу. Он удовлетворенно усмехнулся.
   - А куда ему бежать, дураку?.. По видимости  -  оправиться  хотел.  Вот
такие дела, дамочка... Не желаете говорить, а молчать-то - страшнее...  Не
бойтесь, я не пьяный. Я пьяный - молчалив... Нехорош... Познакомимся, - он
подкинул два пальца к козырьку, - Мишка Соломин. Дезертир Красной Армии...
Скорее всего - бандит по своей природе, надо понимать. Злодей. Тут  вы  не
ошиблись...
   - Куда мы идем? - спросила Катя.
   - В село, в штаб полка. Проверят вас, опросят, кое-кого носом в  землю,
некоторых отпустят. Вам, как  молодой  женщине,  бояться  нечего...  Кроме
того, я с вами.
   - Вас-то, я вижу, и надо больше всех бояться, - сказала  Катя,  мельком
покосившись на своего спутника, Она не ждала, что эти  слова  так  обожгут
его. Он весь вытянулся, вздохнул порывисто через ноздри,  -  длинное  лицо
его сморщилось, бледное от света звезд. "Сука", - прошептал он. Шли молча.
Мишка на ходу свернул собачью ногу, закурил.
   - Хоть и будете отпираться, я знаю, кто вы. Из офицерского сословия.
   - Да, - сказала Катя.
   - Муж, конечно, в белых бандах.
   - Да... Мой муж убит...
   - Не поручусь, что не моя пуля его хлопнула...
   Он показал зубы. Катя быстро взглянула, споткнулась. Мишка поддержал ее
под локоть. Она освободила руку, покачала головой.
   - Я же с кавказского фронта... Здесь только четыре недели, все время  с
белобандитами воевал. Из этой винтовки  не  одну  пулю  вогнал  в  голубые
косточки...
   Катя опять затрясла  головой.  Он  некоторое  время  шел  молча,  потом
засмеялся:
   - Ну, и влипли же мы в  переплет  под  станицей  Уманьской.  От  нашего
Варнавского полка пух  остался.  Комиссара  Соколовского  убили,  командир
полка Сапожников ушел прямо с горстью бойцов, все израненные... А я дернул
через германский фронт к батьке. Здесь веселей. Над душой никто не  стоит,
- народная армия. Партизане мы, дамочка, а не бандиты. Командиров выбираем
сами... Скидываем сами: взял наган и хлопнул... Один и есть  над  нами,  -
батько... Вы думаете, поезд ограбили, так это все в шинках пропьем? Ничего
подобного. Все добро - в штаб. Оттуда - распределение. Одно -  крестьянам,
одно - армии. Поезда - это наше интендантство. А  мы,  -  народная  армия,
значит, сам народ, -  в  состоянии  войны  с  Германией.  Вот  как  вопрос
поставлен. Помещиков вырезаем. Стражники, гетманские офицеры -  лучше  нам
не попадайся, уничтожаем холодным  оружием.  Мелкие  отряды  австрийцев  и
германцев оттесняем к Екатеринославу. Вот какие мы бандиты.
   Звездам в степи, казалось, не было конца. В одном краю, там, куда  шли,
небо чуть начало зеленеть. Катя все чаще спотыкалась, сдержанно  вздыхала.
А Мишке хоть бы что, как с гуся вода, -  шел  бы  и  шел  с  винтовкой  за
плечами тысячу верст. Катина забота теперь была об одном: не показать, что
ослабела, чтобы этот свистун и хвастун не начал ее жалеть...
   -  Все  вы  хороши!  -  Она  остановилась,  поправила   платок,   чтобы
передохнуть, и опять пошла по полыни, по  сусликовым  норам.  -  Роди  вам
сыновей, чтобы их убивали. Нельзя убивать, вот и весь сказ.
   - Эту песню мы слыхали. Эта песня бабья, старинная, - сказал Мишка,  ни
минуты не думая. - Наш комиссар, бывало, так на это: "Глядите с  классовой
точки зрения..." Ты прикладываешься  из  винтовки,  и  перед  тобой  -  не
человек, а классовый факт. Понятно? Жалость тут ни при чем и даже - чистая
контрреволюция. Есть другой вопрос, голубка...
   Странно вдруг изменился голос у него - глуховатый, будто он сам  слушал
свои слова:
   - Не вечно  мне  крутиться  с  винтовкой  по  фронтам.  Говорят,  Мишка
пропитая душа, алкоголик, туда ему к черту дорога, - в овраг. Верно, да не
совсем... Умирать скоро не собираюсь, и даже очень не  хочу...  Эта  пуля,
которая меня убьет, еще не отлита.
   Он отмахнул вихор со лба:
   - Что такое теперь человек - шинель да винтовка? Нет, это не  так...  Я
бы черт знает чего хотел! Да вот - сам не знаю чего... Станешь думать: ну,
воз денег? Нет. Во  мне  человек  страдает...  Тем  более  такое  время  -
революция, гражданская война. Сбиваю ноги, от стужи, от ран страдаю -  для
своего  класса,  сознательно...  В  марте  месяце  пришлось  в  сторожевом
охранении лежать полдня в проруби под пулеметным огнем... Выходит, я герой
перед фронтом? А перед собой - втихомолку - кто ты? Налился алкоголем и, в
безрассудочном гневе на себя, вытаскиваешь нож из-за голенища...
   Мишка снова весь вытянулся, вдыхая ночную свежесть. Лицо  его  казалось
печальным, почти женственным. Руки он глубоко засунул в карманы  шинели  и
говорил уже не Кате, а будто какой-то тени, летевшей перед ним:
   - Знаю, слышал, - просвещение...  У  меня  ум  дикий.  Мои  дети  будут
просвещенные. А я сейчас какой есть -  злодей...  Это  моя  смерть...  Про
интеллигентных пишут романы. Ах, как много интересных слов. А  почему  про
меня не написать роман? Вы думаете, только интеллигентные с ума сходят?  Я
во сне крик слышу... Просыпаюсь, - и во второй бы раз убил...
   Из темноты наскакали всадники,  крича  еще  издалека:  "Стой,  стой..."
Мишка сорвал винтовку. "Стой, так твою мать! Своих не узнаешь!.."  Оставив
Катю, он пошел к всадникам и долго о чем-то совещался.
   Пленные стояли, тревожно перешептывались. Катя села на землю,  опустила
лицо в колени. С востока, где  яснее  зеленел  рассвет,  тянуло  сыростью,
дымком кизяка, домовитым запахом деревни.
   Звезды этой нескончаемой ночи начали блекнуть, исчезать. Снова пришлось
подняться и  идти.  Скоро  забрехали  собаки,  показались  ометы,  журавли
колодцев, крыши села.  Проступили  на  лугу  комьями  снега  спящие  гуси.
Коралловая заря отразилась в плоском озерце. Мишка подошел, нахмурясь:
   - С другими вы не ходите, вас я устрою отдельно.
   - Хорошо, - ответила Катя, слыша словно издалека.
   Все равно куда было идти, только - лечь, заснуть...


   Сквозь слипающиеся веки она увидела большие  подсолнечники  и  за  ними
зеленые ставни, разрисованные цветами и птицами. Мишка постучал ногтями  в
пузырчатое  окошечко.  В  белой  стене  хаты  медленно  раскрылась  дверь,
высунулась всклокоченная голова мужика. Усы его поползли  вверх,  зубастый
рот зевнул. "Ну, ладно, - сказал он, - идемте, что ли..."
   Пошатываясь, Катя пошла в хату, где зазвенели потревоженные мухи. Мужик
вынес из-за перегородки тулуп и подушку: "Спите", - и ушел. Катя очутилась
за перегородкой на постели. Кажется, Мишка наклонялся над  ней,  поправляя
под головой подушку. Было блаженно провалиться в небытие...
   ...Тревожил стук  колес.  Они  катились,  гремели.  Катилось  множество
экипажей. И солнце отсвечивало позади них от окон  высоких-высоких  домов.
Полукруглые графитовые крыши.  Париж.  Мимо  мчатся  экипажи  с  нарядными
женщинами.  Все  что-то  кричат,   оборачиваются,   указывают...   Женщины
размахивают кружевными зонтиками... Все больше мчится экипажей. Боже  мой!
Это погоня!.. В  Париже-то,  на  бульварах!  Вот  они.  Огромные  тени  на
косматых конях в зеленоватом рассвете. Ни  двинуться,  ни  убежать!  Какой
топот! Какие крики! Захватило дух!..
   ...Катя села на постели. Гремели колеса, ржали кони  за  окном.  Сквозь
незанавешенную дверь перегородки она увидела входящих и  выходящих  людей,
увешанных оружием. В хате гудели голоса, топали сапожищи. Многие теснились
у стола, что-то на нем рассматривали. Отпускали ядреные словечки. Был  уже
белый день, и несколько дымных лучей било  в  сизый  махорочный  дым  хаты
сквозь маленькие окна.
   На Катю никто не обращал внимания. Она поправила платье  и  волосы,  но
осталась сидеть на постели.  Очевидно,  в  село  вошли  новые  войска.  По
тревожному гулу толпившихся в хате  людей  было  понятно,  что  готовилось
что-то серьезное. Резкий голос, с  запинкой,  с  бабьим  оттенком  крикнул
повелительно:
   - Чтоб его черти взяли! Позвать его, подлеца!
   И полетели голоса, крики из хаты на двор, на улицу,  туда,  где  стояли
запряженные тройками тележки, оседланные  кони,  кучки  солдат,  матросов,
вооруженных мужиков.
   - Петриченко... Где Петриченко?.. Беги за ним...
   - Сам беги, кабан гладкий... Эй, браток, покличь полковника...  Да  где
он, черт его душу знает?.. Здесь он, на возу спит, пьяный... Из ведра его,
дьявола, окатить... Слышь, там, с ведром, добеги до колодца, -  полковника
не добудимся... Эй, братва, водой его не отлить, мажь ему  рыло  дегтем...
Проснулся, проснулся... Скажи ему, - батько гневается... Идет... идет...
   В хату вошел давешний рослый человек  в  высокой  шапке.  Он  до  того,
видимо, крепко спал, что на усатом багровом лице его с трудом  можно  было
разобрать заплывшие глаза... Ворча, он протолкался к столу и сел.
   - Ты что же, негодяй, -  армию  продаешь!  Купили  тебя!  -  взвился  с
запинкою высокий скрежещущий голос.
   - А что? Ну - заснул, ну, и все тут, - прогудел  полковник  так  густо,
будто говорил это, сидя под бочкой.
   - А то. А то, тебе говорю... А то! - голос захлебнулся.  -  А  то,  что
проспал немцев...
   - Как я немцев проспал? Я ничего не проспал...
   - Где твои заставы? Мы шли всю ночь, - ни одной заставы... Почему армия
в мешке?
   - Да ты что кричишь? Кто ж их  знает,  откуда  немцы  взялись...  Степь
велика...
   - Ты виноват, мерзавец!
   - Но, но...
   - Виноват!
   - Не хватай!
   Сразу в хате стало тихо. Отхлынули стоявшие от  стола.  Кто-то,  тяжело
дыша, боролся. Взлетела рука с револьвером. В нее вцепилось несколько рук.
Раздался выстрел. Катя зажала уши, быстро прилегла на подушку.  С  потолка
посыпалась штукатурка. И снова, уже  весело,  загудели  голоса.  Полковник
Петриченко поднялся, доставая бараньей шапкой чуть  не  до  потолка,  и  с
толпой молодцов важно вышел на улицу.
   За окном началось движение. Повстанцы садились на коней,  вскакивали  в
тачанки. Вот захлопали бичи, затрещали оси, поднялась неимоверная  ругань.
Хата опустела, и тогда Катя поняла, почему до сих  пор  Не  могла  увидеть
того, кто так  повелительно  кричал  бабьим  голосом.  Это  был  маленький
человек. Он сидел у стола, спиной к Кате, положив локти на карту.
   Прямые, каштанового цвета длинные волосы падали ему  на  узкие,  как  у
подростка,  плечи.  Черный  суконный   пиджак   был   перекрещен   ремнями
снаряжения, за  кожаным  поясом  -  два  револьвера  и  шашка,  ноги  -  в
щегольских сапогах со шпорами - скрещены под  стулом.  Покачивая  головой,
отчего жирные волосы его  ползли  по  плечам,  он  торопливо  писал,  перо
брызгало и рвало бумагу.
   Осторожно со двора вошел давешний мужик, уступивший Кате постель.
   Лицо у него было розовое, умильное.  В  волосах  -  сено.  Придурковато
моргая, он сел на лавку, напротив пишущего человека, подсунул под себя обе
руки и зачесал босой ногой ногу.
   - Все в заботах, все в заботах, Нестор Иванович, а  я  чаял  -  обедать
останешься. Вчера телку резали, будто бы я так и знал, что ты заедешь...
   - Некогда... Не мешай...
   - Ага... (Мужик помолчал, перестал  мигать.  Глаза  его  стали  умными,
тяжелыми. Некоторое время он следил за рукой пишущего.)  Значит,  как  же,
Нестор Иванович, бой принимать не собираетесь у нас в селе?
   - Как придется...
   - Ну да, само собой, дело военное...  А  я  к  тому,  если  бой  будете
принимать, - надо бы насчет скотины... На хутора, что ли, ее угнать?
   Длинноволосый человек бросил перо и запустил маленькую руку  в  волосы,
перечитывая написанное. У  мужика  зачесалось  в  бороде,  зачесалось  под
мышками. Поскребся. И будто сейчас только вспомнил:
   - Нестор Иванович, а как же нам с мануфактурой? Сукно ты пожертвовал, -
доброе сукно. Интендантское, в глаза кидается... Ведь шесть возов.
   - Мало вам? Не сыты? Мало?
   - Ну, что ты, - какой мало... И за это не знаем, как благодарить... Сам
знаешь - сорок бойцов от села к тебе послали...  Сынишка  мой  пошел.  "Я,
говорит, батько, должен кровь пролить за крестьянское дело..." Мало  будет
- мы пойдем, старики возьмутся... Ты только воюй,  поддержим...  А  вот  с
мануфактурой в  случае  чего,  -  ну,  не  дай  боже,  нагрянут  германцы,
стражники... сам  знаешь,  какая  у  них  расправа,  -  вот  как  же  нам:
сомневаться или не сомневаться насчет боя?
   Спина у длинноволосого вытянулась. Он выдернул руку из волос, схватился
за край стола. Слышно было  -  задышал.  Голова  его  закидывалась.  Мужик
осторожно стал отъезжать от него по лавке, выпростал из-под  себя  руки  и
бочком-бочком вышел из хаты.
   Стул закачался, длинноволосый отшвырнул его ногой. Катя  с  содроганием
увидела наконец  лицо  этого  маленького  человека  в  черном  полувоенном
костюме. Он казался переодетым  монашком.  Из-под  сильных  надбровий,  из
впадин глядели на  Катю  карие,  бешеные,  пристальные  глаза.  Лицо  было
рябоватое, с желтизной, чисто выбритое - бабье, и что-то  в  нем  казалось
недозрелым и свирепым, как у подростка. Все, кроме глаз, старых и умных.
   Еще сильнее содрогнулась бы Катя, знай, что перед ней стоит сам  батько
Махно. Он рассматривал сидевшую на  кровати  молодую  женщину,  в  пыльных
башмаках, в помятом, еще  изящном  шелковом  платье,  в  темном  платочке,
повязанном по-крестьянски, и, видимо, не мог угадать - что  это  за  птица
залетела в избу. Длинную верхнюю губу его перекосило  усмешкой,  открывшей
редко посаженные зубы. Спросил коротко, резко:
   - Чья?
   Катя не поняла, затрясла головой. Усмешка сползла с  его  лица,  и  оно
стало таким, что у Кати затряслись губы.
   - Ты  кто?  Проститутка?  Если  сифилис  -  расстреляю.  Ну?  По-русски
говорить умеешь? Больна? Здорова?
   - Я пленная, - едва слышно проговорила Катя.
   - Что умеешь? Маникюр знаешь? Инструменты дадим...
   - Хорошо, - еще тише ответила она.
   - Но разврата не заводить в армии... Поняла? Оставайся. Вернусь вечером
после боя, - почистишь мне ногти.
   Много россказней ходило в  народе  про  батьку  Махно.  Говорили,  что,
будучи на каторге в Акатуйской тюрьме,  он  много  раз  пытался  бежать  и
убежал, но был накрыт в дровяном сарае и топором бился  с  солдатами.  Ему
переломали прикладами все кости, посадили на цепь; и три года он сидел  на
цепи, молчал, как хорек, только день и ночь стаскивал и не мог  стащить  с
себя железные наручники. Там,  на  каторге,  он  подружился  с  анархистом
Аршиновым-Мариным и стал его учеником.
   Родом Нестор Махно был из Екатеринославщины, из  села  Гуляй-Поле,  сын
столяра. Бить его начали с малых лет, когда он служил в мелочной лавке,  и
тогда же прозвали хорьком за злость и карие глаза. Когда  после  порки  он
ошпарил кипятком старшего приказчика, -  мальчишку  выгнали.  Он  подобрал
себе шайку, - лазили на бахчи, в сады,  хулиганили,  жили  вольно,  покуда
отец не отдал его в типографское дело. Там будто бы  его  увидел  анархист
Волин, ставший через восемнадцать лет начальником штаба и  ученой  головой
всего дела у Махно. Мальчик будто бы так понравился Волину, что  тот  стал
учить его грамоте и анархизму, отдал в школу, и Махно  сделался  учителем.
Но это неверно. Махно учителем никогда не был, и вернее  полагать,  что  и
Волина он узнал лишь  впоследствии,  а  с  анархизмом  познакомился  через
Аршинова, на каторге.
   С 1903 года Махно опять начинает пошаливать в Гуляй-Поле, но уже не  на
бахчах и огородах, а по  барским  поместьям,  по  амбарам  лавочников:  то
уведет коней, то очистит  погреб,  то  напишет  записку  лавочнику,  чтобы
положил деньги под камень. С полицией у него в то время велась странная  и
пьяная дружба.
   Махно стали серьезно побаиваться, но мужики  его  не  выдавали,  потому
что, чем ближе подходило время к  революции  1905  года,  тем  решительнее
Махно  досаждал  помещикам.  И  когда  наконец  запылали  усадьбы,   когда
крестьянство выехало распахивать барскую землю, - Махно кинулся  в  города
на большую работу. В начале 1906 года он напал с молодцами в Бердянске  на
казначейство, застрелил трех чиновников,  захватил  кассу,  но  был  выдан
товарищем и попал в Акатуй на каторгу...
   Через двенадцать лет, освобожденный Февральской  революцией,  он  снова
появился в Гуляй-Поле, где крестьяне, не слушая двусмысленных распоряжений
Временного  правительства,  выгнали  помещиков  и  поделили  землю.  Махно
помянул о старых заслугах и был выбран товарищем председателя в  волостное
земство. Он сразу взял крутую линию на "вольный  крестьянский  строй",  на
заседании местной управы объявил земцев буржуями и кадетами; разгорячась в
споре, застрелил тут же, на заседании, члена управы  и  сам-назначил  себя
председателем и районным комиссаром.
   Временное правительство ничего с  ним  поделать  не  могло.  Через  год
пришли немцы. Махно пришлось бежать. Некоторое время он колесил по России,
покуда, летом восемнадцатого года, не попал в Москву, кишевшую в то  время
анархистами. Здесь  были  и  старый  Аршинов,  меланхолически  созерцающий
события революции, которыми, по непонятной  ему  игре  судьбы,  руководили
большевики, и никогда в жизни не чесавший бороды и волос, могучий теоретик
и столп анархии - "матери порядка"  -  Волин,  и  нетерпеливый  честолюбец
Барон, и Артен, и Тепер, и  Яков  Алый,  и  Краснокутский,  и  Глагзон,  и
Цинципер, и Черняк, и много других великих людей, которые никак  не  могли
вцепиться в революцию, сидели в Москве без денег, с единственной повесткой
ежедневных заседаний: "Постановка организации и финансовые  дела"...  Одни
из них впоследствии стали вождями махновской анархии, другие - участниками
взрыва Московского комитета большевиков в Леонтьевском переулке.
   Несомненно, что приезд Махно  произвел  впечатление  на  тосковавших  в
московских  кофейнях  анархистов.  Махно  был  человек  дела,   и   притом
решительный. Было надумано - ехать Нестору Ивановичу в Киев и перестрелять
гетмана Скоропадского и его генералов.
   Вдвоем с подручным анархистом Махно  перешел  в  Беленихине  украинскую
границу, обманув бдительность сидевшего там на путях  страшного  комиссара
Саенко. Переоделся офицером, но в Киев ехать раздумал: в  нос  ему  ударил
вольный ветер степей, и не по вкусу показалась конспиративная  работа.  Он
махнул прямо в Гуляй-Поле.
   В родном селе он собрал пятерку надежных ребят. С  топорами,  ножами  и
обрезами засел в овраге близ экономии помещика Резникова, ночью  пробрался
в дом и вырезал без особого шума помещика с тремя братьями,  служившими  в
державной варте.  Дом  поджег.  На  этом  деле  он  добыл  семь  винтовок,
револьвер, лошадей, седла и несколько полицейских мундиров.
   На теряя теперь времени, хорошо вооруженный и на конях, он врывается со
своей пятеркой на хутора, зажигает  их  с  четырех  концов.  Он  пополняет
отряд. С бешеной страстью кидается  из  одного  конца  уезда  в  другой  и
очищает его от помещиков. Наконец он решается на одни дело, которое широко
прославило его.
   Было это на троицу. Степной магнат, помещик Миргородский, выдавал, дочь
за гетманского полковника. Ко дню свадьбы прибыли кое-кто из  соседей,  не
испугавшихся в такое лихое время промчаться по  степному  шляху.  Приехали
гости и из губернии и из Киева.
   Усадьба Миргородских крепко охранялась стражниками. На чердаке барского
дома был поставлен пулемет, да  и  сам  жених  прибыл  с  однополчанами  -
рослыми  молодцами  в  широких  синих  шароварах  с  мотней,  которая,  по
старинному обычаю, должна мести по земле, в  свитках  из  алого  сукна,  в
смушковых, шапках с золотой кистью без малого не до пояса. У  всех  висели
сбоку кривые сабли,  бившие  на  ходу  по  козловым  сапогам  с  загнутыми
носками.
   Невеста не так давно приехала из  Англии,  где  кончала  образование  в
закрытом пансионе, и уже неплохо  говорила  по-украински,  носила  вышитые
рукава, бусы, ленты и красные сапожки. Пану  отцу  прислали  из  Киева  по
особому заказу бархатный жупан,  отороченный  мехом,  точь-в-точь  как  на
известном   портрете   гетмана    Мазепы.    Свадьбу    хотели    справить
по-стародавнему, и хотя столетние меды трудно  было  достать  на  пылающей
Украине, но для широкого пира всего наготовили вдоволь.
   После обедни невесту  повели  через  парк  в  новую  каменную  церковь.
Подружки, что шли с невестой и пели песни,  были  чудо  хороши,  а  она  -
совсем как из казацкой думки. "Эге, - сказали дружки жениха, поджидавшие у
ограды, - эге, видно, вернулись на Украину добрые времена..." После  венца
молодых  осыпали  на  паперти  овсом.  Пан  отец,  в  мазепинском  жупане,
благословил их древней иконой из Межигорья. Выпили шампанского,  крикнули:
"Хай живе", - разбили бокалы, молодые на автомобиле  уехали  на  поезд,  а
гости остались пировать.
   Сошла ночь на широкий двор усадьбы, где слуги  и  стражники  выделывали
ногами замысловатые кренделя. Все окна в доме весело сияли. Привезенный из
Александровска еврейский оркестр пилил и дудел что было силы. Уже пан отец
отхватил чертовского гопака и  пил  содовую.  Уже  девицы  и  дамы  искали
прохлады в раскрытых окнах, а  жениховы  дружки  -  все  куренные  батьки,
хорунжий и подполковники - вернулись к столам с закуской и, гремя саблями,
грозились идти бить проклятых москалей, дойти до самой Москвы.
   В это время среди пирующих появился маленького роста офицер  в  мундире
гетманской варты. Ничего в том не было странного, что на усадьбу  в  такой
день  завернула  полиция.  Вошел  он  скромно,  молча  поклонился,   молча
покосился на музыкантов. Лишь кое-кто заметил что мундир ему был как будто
велик, да одна дама с тревогой  вдруг  сказала  другой:  "Кто  это?  Какой
страшный!.." Хотя неизвестный офицер и старался держать глаза  опущенными,
но, помимо воли, они у него горели, как у  дьявола...  Но  мало  ли  какая
ерунда может причудиться спьяна...
   Музыканты после мазурок  и  вальсов  заиграли  танго.  Два-три  красных
жупана, еще  твердо  стоявшие  на  ногах,  подхватили  дам.  Кто-то  велел
потушить  верхний  свет.  В  полуосвещении,   под   расслабленные   звуки,
долетавшие,  казалось,  из  глубины  навек   отжитых   лет,   пары   пошли
изламываться, изнемогать, изображая сладострастие смерти.
   И тогда раздались выстрелы. Толпа гостей окаменела. Музыка  оборвалась.
Махно, одетый в форму вартового офицера, стоял позади закусочного стола  у
полуоткрытой двери и стрелял  из  двух  револьверов  по  красным  жупанам.
Рослый багровый подполковник, друг жениха, раскинув руки, тяжело повалился
на стол и опрокинул его. Пронзительно закричали женщины. Другой вытаскивал
саблю и, так и не вытащив, ткнулся лицом в ковер...  Еще  трое  с  саблями
кинулись на Махно, - двое сейчас же упали, третий выскочил в  окно  и  там
закричал, как заяц. В противоположных дверях появились  двое,  свирепых  и
чубастых, тоже в мундирах варты, и открыли  стрельбу  по  гостям.  Женщины
метались. Падали. Пан отец не мог подняться с кресла,  и  Махно,  подойдя,
вогнал ему пулю в рот. Раздавалась стрельба и на  дворе  и  в  парке,  где
бегали выскочившие в окна гости. Немногим удалось спрятаться в  кустах,  в
осоке на пруду. Перебиты были  дворовая  челядь  и  стражники.  Махновские
молодцы запрягли телеги и до рассвета грузили их добром и оружием.  Солнце
встало над пылающей усадьбой.
   На Гуляй-Поле этот смелый налет произвел сильное  впечатление.  К  тому
времени  крестьяне  совсем  уже  приуныли  под   немцами,   под   сажеными
помещиками, под скорой на расправу державной вартой. Не  доверяя  мужикам,
помещики отказывались сдавать землю в аренду и требовали не только  урожая
нынешнего лета, но и возращения зерном убытков прошлого  года.  Оставалось
выть по-волчьи. Явился Махно и объявил террор. По деревням и селам полетел
слух, что нашелся батько.
   Мужики  спохватились.  Запылали  усадьбы.  Запылали  в  степях   скирды
пшеницы. Партизанские отряды дерзко нападали на пароходы и баржи с хлебом,
вывозимым в Германию. Волнения  перекидывались  на  правый  берег  Днепра.
Австрийским и германским войскам  отдан  был  приказ  пресечь  беспорядки.
Сотни карательных отрядов рассыпались по стране. И тогда Махно  первый,  с
небольшим,  хорошо  вооруженным  отрядом,  стал  нападать  на  австрийские
войска.
   В то время армия батьки Махно была  еще  не  велика.  Постоянное  -  не
разбегавшееся - ядро ее состояло из двух-трех сотен отчаянных голов. Здесь
были и черноморские матросы, и фронтовики, кому по разным  обстоятельствам
нельзя было показаться на родной  деревне,  и  мелкие  батьки,  со  своими
отрядами влившиеся к Махно, и люди без  роду  и  племени,  воевавшие  ради
удали и веселой жизни.
   Тогда  же  к  армии  начали  прибиваться  и   анархисты-одиночки,   так
называемые "боевики", прослышавшие про новую гайдаматчину, вольно гулявшую
на конях. Приходя пешком в махновский стан, рваные и голодные, с бомбой  в
одном кармане и с томом Кропоткина в другом, анархисты говорили батьке:
   - Слышали мы, будто ты гениальная личность. Гм! Посмотрим.
   - Посмотрите, - отвечал батько.
   - Что ж, - говорили они, - если ты действительно таков,  попадешь  ведь
на страницы мировой истории. Черт тебя знает, а вдруг тебе  суждено  стать
вторым Кропоткиным.
   - Возможно, - отвечал батько.
   Анархисты стали ездить за  батькой  в  обозе,  пить  с  батькой  спирт,
говорить ему удивительные слова, до которых он был страшный охотник, - про
историю и про славу.  И  понемногу  кое-кто  из  них  начал  проходить  на
ответственные и командные места. И уже  за  каждым  потащилась  тачанка  с
добычей, взятой в боях: ящик коньяку, бочонок с золотом, мешок с  одеждой.
Такими одиночками были - Чалдон, Скоропионов, Юголобов, Чередняк, Энгарец,
Француз и много других. На  длительных  стоянках  они  раздобывали  целыми
публичными домами веселых девиц и устраивали афинские ночи, уверяя батьку,
что такой подход к половому вопросу  раскрепощает  быт,  что  же  касается
сифилиса - то это мелочь и вздор, когда осуществляется абсолютная свобода.
Махно  называл  своих  анархистов  ползучими  гадами,  не  раз  грозил  их
перестрелять, но все же терпел как людей книжных и хорошо понимающих,  что
такое мировая слава.
   У  армии   не   было   постоянной   ставки.   Номере   надобности   она
перебрасывалась из конца в конец  губернии  на  конях  и  тачанках.  Когда
задумывался налет или предстоял бой, Махно слал гонцов по деревням и сам в
людном месте говорил зажигательную речь, после чего его подручные кидали с
тачанок в толпу штуки сукна и ситца. В один день ядро его армии  обрастало
мужиками-партизанами.  Кончался  бой,  и   добровольцы   так   же   быстро
разбредались по селам, прятали оружие и, - будто они  не  они,  -  стоя  у
ворот, лениво почесывались, когда мимо громыхала германская  артиллерия  в
поисках врага. Австрийцы и  германские  отряды,  преследуя  Махно,  всегда
ударяли в пустоту, и всегда  в  тылу  у  них  оказывался  этот  вездесущий
дьявол. Партизаны, как древние кочевники, не принимали  решительного  боя,
рассыпались с воем, свистом и пальбой на конях и  тачанках  и,  собравшись
снова там, где их не ждали, нападали невзначай.


   Село опустело. Уехал вслед армии и Махно на тройке, в тележке, покрытой
ковром. Был уже полдень. Толстая заплаканная девка,  в  высоко  подогнутой
юбке, мела хату полынным веником. Хозяин сидел  у  открытого  окошечка  и,
поглядывая на холмы, куда ушли пешие и конные и где сейчас мирно вертелись
две мельницы, тяжело вздыхал: видимо, его не успокоила давешняя  беседа  с
Махно.
   Катя ходила к колодцу, помылась, привела себя в порядок. Хозяин  позвал
ее завтракать, -  она  скушала  две  галушки,  выпила  молока.  И  теперь,
окончательно не зная, что делать, чего ждать, -  сидела  у  другого  окна.
Было знойно. На улице много кур бродило по свежему навозу. В  палисадниках
никли золотые шляпки подсолнухов, наливалась вишня.  Плавали  ястреба  над
селом. Хозяин кряхтел, вздыхал.
   - Ты юбку еще на голову задери, бесстыдница, -  сказал  он  заплаканной
девке. - Эка штука - залапали. Не тебя первую.
   Девка всхлипнула, бросила веник и опустила юбку на толстые белые  икры.
Хозяин некоторое время смотрел на веник.
   - Кто именно? Ты скажи, не бойся, Александра...
   - Да я ж его, проклятого, и не знаю, как звать... Не наш... В очках...
   - Видишь ты, - быстро сказал хозяин, точно обрадовался.  -  В  очках...
Это кто-нибудь из них - анархист. - Он повернулся  к  Кате.  -  Племянница
Александра... Послал ее  на  гумно  за  соломой...  А  гумно  знаете  где?
Вернулась поутру вся ободранная. Тьфу!..
   - Он пьяный. Револьвером грозил. Что же  я  могла?  -  Александра  тихо
завыла. Хозяин топнул на нее босой ногой:
   - Уходи отсюда. Тут сам не знаешь, как жив останешься.
   Девка выбежала. Он опять принялся кряхтеть, поглядывая на холмы.
   - Ну, что ты сделаешь? Рады  мы,  что  ли,  этих  разбойников  кормить?
Скажем, наряд - лошадей под  тачанки.  И  ведь  они  скачут,  дьяволы,  по
восемьдесят верст... Лошадь не машина, с ней надо любовно... У нас  теперь
весь скот калеченый... Эх, война!..
   Задребезжал пузырь в лампе, висевшей над столом, тихо зазвенели оконные
стекла. Горячий воздух будто  вздохнул.  По  земле  прокатился  отдаленный
гром. Хозяин живо высунулся в окно до половины туловища и долго глядел  на
холмы, где  около  мельниц  маячил  одинокий  верховой.  Затем,  отчетливо
прикладывая персты, перекрестился в угол на картинку.
   -  Германская  артиллерия,  по  нашим  кроют,  -  сказал  он,  и  опять
зачесалось у него под линялой рубашкой. - Эх, времечко! - Он поднял веник,
бросил его в угол и пошел на двор, поджимая пальцы на босых  ногах.  Снова
прокатился далекий грохот над селом. Катя не могла больше сидеть в избе  и
вышла на знойный, пахнувший навозом солнцепек.
   По улице в это время  шли  встревоженной  кучкой  вчерашние  пассажиры.
Впереди шагал, глядя поверх пенсне,  учитель  физики  Обручев;  он  был  в
резиновом плаще и калошах и казался предводителем, - в него верили.
   - Присоединяйтесь к нам! - крикнул он Кате. Она подошла.  У  пассажиров
был помятый вид, лица похудевшие; у двух пожилых женщин - потеки от  слез.
Переодетого спекулянта не было видно.
   - Один из нашей партии бесследно исчез - очевидно, расстрелян, - сказал
Обручев бодрым голосом. - Нас всех ожидает его участь, господа, если мы не
найдем в себе достаточного прилива энергии... Мы немедленно должны  решить
вопрос: ждать ли исхода сражения или воспользоваться тем, что  нас  никто,
видимо, не охраняет, и постараться  пешком  дойти  до  железной  дороги...
Оратора ограничиваю одной минутой.
   Тогда заговорили все сразу. Одни указывали на то, что  если  разбойники
нагонят их в открытой степи, то, безусловно, всех уничтожат. Другие -  что
в побеге есть все-таки доля спасения. Третьи, уверенные в  победе  немцев,
настаивали - ждать конца сражения. Когда опять загрохотало за холмами, все
примолкли и, мучительно морщась, глядели туда, где ничего не  было  видно,
только лениво вертелись крылья мельниц. Обручев произнес  четкую  речь,  в
которой сгруппировал все противоречия. Обе дамы смотрели ему  в  рот,  как
проповеднику. Ничего не решив, пассажиры продолжали  стоять  среди  кур  и
воробьев на пустынной улице, где  ни  одна  душа  не  задумается  пожалеть
своего же, русского... Какое там!.. Вон  простоволосая  баба  выглянула  в
окошко,  зевнула,  отвернулась.  Вышел  из-за  угла  хаты  сердитый  мужик
распояской, поглядел мимо, поднял кусок глины,  изо  всей  силы  бросил  в
чужого кабана. И так же равнодушно плавающие над селом коршуны поглядывали
на ограбленных, никому здесь не нужных горожан.
   За холмом  поднялось  облачко  пыли.  От  мельниц  поскакал  и  скрылся
верховой. Кое-кто из пассажиров  предложил  вернуться  назад  в  волостное
управление, где все провели эту ночь. Обе дамы ушли первыми.  Когда  из-за
холмов появились мчавшие во весь дух тройки, - ушли и остальные. На  улице
остались Катя и учитель физики, мужественно скрестивший руки под плащом.
   Троек было всего четыре или пять. Они  обогнули  озеро  и  появились  в
селе. Везли раненых. Передняя остановилась у окон хаты.  Правивший  конями
рослый партизан в расстегнутом кожухе крикнул:
   - Надежда, твоего привезли.
   Из хаты выбежала баба, срывая с себя фартук, заголосила низким голосом,
припала к тачанке. С нее слез до зелени бледный парень, обхватил  бабу  за
шею, уронив голову, сгибаясь поплелся в хату. Тройка подъехала  к  другому
двору, откуда выскочили три пестро разодетые девки.
   - Берите, лебеди, своего - легко раненный, - весело крикнул им возница.
После этого  он  повернул  тройку  шагом,  посматривая,  куда  бы  завезти
последнего раненого. В тачанке сидел с зажмуренными глазами Мишка Соломин,
голова его была обвязана окровавленными лохмотьями рубашки, зубы стиснуты.
Вдруг возница остановил коней:
   - Тпру... Батюшки, никак, вы! Екатерина Дмитриевна?..
   Этого Катя никак уж здесь не ждала. Задохнулась от волнения, побежала к
тачанке. В ней стоял, - широко раздвинув ноги, уперев одну руку в  бок,  в
другой  держа  ременные  вожжи,  -  Алексей  Красильников.  На  щеках  его
кудрявилась борода, светлые глаза глядели  весело.  На  поясе  -  гранаты,
пулеметная лента поверх кожуха, за плечами кавалерийская винтовка.
   - Екатерина Дмитриевна... Как же вы к  нам  попали?  Вы  в  чьей  хате?
Энтой? У  Митрофана?  -  мой  троюродный  брат,  тоже  Красильников.  Вот,
глядите: Мишку жалко, - полголовы шрапнелью разворотило...
   Катя шла рядом с тачанкой. Алексей был весь еще горячий,  пьяный  после
боя. Блестел глазами, зубами, улыбкой:
   - Германцев вчистую искрошили... Вот дурни... Три раза напарывались  на
наши пулеметы. Лежат, голубчики, по всему полю... Батьке  теперь  есть  во
что армию одеть... Тпр-рру... Митрофан!  Вылезай  из  берлоги...  Принимай
раненого героя... А вы вот что, Екатерина Дмитриевна,  от  этого  дома  не
отбивайтесь. У нас здесь нехорошо...
   На  колокольне  ударил  малиновый  звон.  Захлопали  калитки  по  селу,
раскрылись ставни, на улицу побежали  женщины,  вышли  осторожные  мужики,
взялось непонятно откуда великое множество народа;  с  песнями  и  говором
пошли на шлях - встречать победоносную махновскую армию.
   Алексей  Красильников  вместе  с  Катей  отнес  полумертвого  Мишку  на
Митрофанов двор, положил  его  в  холодке,  в  летней  клети,  на  кровать
Александры.  Катя  занялась  перевязкой,  с  трудом  отодрала   от   волос
заскорузлое от крови тряпье. Мишка только  хрустел  зубами.  Когда  начали
промывать страшную рану с правой  стороны  черепа,  Александра,  державшая
таз, ахнула и зашаталась. Алексей, схватив таз, отпихнул ее.
   - Торчит, видите, сбоку востренька косточка, - сказал он Кате. - Сашка,
принеси сахарные щипцы...
   - Ой, нету, сломались.
   Катя ногтями схватила осколок косточки,  торчавший  в  ране.  Потянула.
Мишка зарычал. Это был,  несомненно,  осколок.  Ногти  ее  скользили,  она
перехватила глубже. Вытащила.
   Алексей шумно вздохнул, засмеялся:
   - Вот как воюем - по-мужицки!
   Чистым полотном забинтовали Мишкину голову. Весь мокрый,  дрожа  мелкой
дрожью, он лег под тулуп и открыл глаза. Алексей нагнулся к нему.
   - Ну, как, жив будешь?
   - Вчера ей хвастал, вот и нахвастал, - помертвело улыбаясь,  проговорил
Мишка. Он смотрел на Катю. Она вытирала руки и тоже подошла и  наклонилась
к нему. Он пошевелил губами:
   - Алеша, побереги ее.
   - Знаю, знаю.
   - Я дурное над ней задумал... В город ее надо отправить.
   Он опять уставился на Катю почти исступленным  взором.  Он  преодолевал
боль и жар лихорадки, как пустяк,  ерунду,  досаду.  Прикосновение  смерти
разметало в нем все вихри страстей и противоречий. Он почувствовал  в  эту
минуту, что не пьяница он и злодей, а взметнувшаяся,  как  птица  в  бурю,
российская душа и что для геройских дел он пригоден не хуже другого, -  по
плечу ему и высокие дела...
   Алексей сказал тихо:
   - Теперь пускай спит. Ничего, - парень горячий, отлежится.
   Катя вышла  с  Алексеем  во  двор.  Продолжалось  все  то  же  странное
состояние сна наяву под необъятным небом в этой горячей степи,  где  пахло
древним дымом кизяка, где снова  после  вековой  стоянки  рыскал  на  коне
человек, широко скаля зубы вольному  ветру,  где  страсти  утолялись,  как
жажда, полной чашей.
   Ей не было страшно. Свое горе свернулось  комочком,  никому,  да  и  ей
самой, здесь не нужное. Позови ее сейчас на  жертву,  на  подвиг,  она  бы
пошла с тою же легкостью, не думая. Скажи ей: надо умереть, - ну что же, -
только вздохнула бы, подняв к небу ясные глаза.
   - Вадим Петрович убит, - сказала она. - Я в Москву не  вернусь,  там  у
меня -  никого...  Ничего  нет...  Что  с  сестрой  -  не  знаю...  Думала
куда-нибудь деться - в Екатеринославе, может быть...
   Расставив ноги, Алексей глядел в землю. Покачал головой:
   - Зря пропал Вадим Петрович, хороший был человек...
   - Да, да, - сказала Катя, и слезы наполнили ее глаза. -  Он  был  очень
хорошим человеком.
   - Не послушались вы меня тогда. Конечно, мы - за свое, и вы - за  свое.
Тут обижаться не на что. Но  куда  же  воевать  против  народа!  Разве  мы
сдадимся!.. Видели сегодня мужиков? А справедливый был человек...
   Катя сказала, глядя на свесившуюся из-за плетня тяжелую ветвь черешни:
   - Алексей Иванович, посоветуйте мне, что делать? Жить ведь  нужно...  -
Сказала и испугалась, - слова улетели в пустоту. Алексей ответил не сразу:
   - Что делать? Ну, вопрос самый господский. Это как же так? Образованная
женщина, умеете на разных иностранных языках, красавица, и  спрашиваете  у
мужика - что делать?
   Лицо  у  него  стало  презрительным.  Он  тихо  побрякивал   гранатами,
висевшими у пояса. Катя поджалась. Он сказал:
   - В городе дела для вас найдутся. Можно  в  кабак  -  петь,  танцевать,
можно - кокоткой, можно и в канцелярию - на машинке. Не пропадете.
   Катя опустила голову, - чувствовала, что он смотрит на нее, и от  этого
взгляда не могла поднять головы. И, как и тогда  с  Мишкой,  она  внезапно
поняла, почему взгляд Алексея так зло уперся ей в темя.  Не  такое  теперь
было время, чтобы прощать, миловать. Не свой, - значило - враг.  Спросила,
как ей жить. Спросила у бойца, еще горячего от скачки, от свиста пуль,  от
хмеля победы... Как жить? И Кате диким показался этот вопрос. Спросить - с
каким другом, за какую волю лететь по степи в тачанке? - вот тут бы добром
сверкнули его глаза...
   Катя поняла и пустилась на хитрость, как маленький зверек. За эти сутки
в первый раз попыталась защищаться:
   - Плохо вы меня поняли, Алексей Иванович. Не моя вина, что меня гоняет,
как сухой лист по земле. Что мне любить?  Чем  мне  дорожить?  Не  научили
меня, так и не спрашивайте.  Научите  сначала.  (Он  перестал  постукивать
гранатами, значит - насторожился, прислушался.) Вадим Петрович против моей
воли ушел в белую армию. Я не хотела этого. И он мне бросил упрек,  что  у
меня нет ненависти... Я все вижу, все понимаю, Алексей Иванович, но я -  в
сторонке... Это ужасно. В этом вся моя мука... Вот почему я вас  спросила,
что мне делать, как жить...
   Она  помолчала  и  потом  открыто,  ясно  взглянула  в  глаза   Алексею
Ивановичу. Он моргнул. Лицо  стало  простоватым,  растерянным,  точно  его
здорово провели. Рука полезла в затылок, заскребла.
   - Это - драма, это вы правильно, - сказал он, морща  нос.  -  У  нас  -
просто. Брат убил у меня во дворе германца, хату подожгли и - ушли.  Куда?
К атаману, А вы, интеллигенция... Действительно...
   Катина хитрость удалась. Алексей Иванович, видимо, намеревался  тут  же
разрешить проклятый вопрос: за какую правду бороться таким,  как  Катя,  -
безземельным и безлошадным.
   Это было бесплодное занятие у плетня под черешней, на  которую  глядела
Катя. Ей захотелось сорвать две, висевшие сережкой, черные ягоды,  но  она
продолжала тихо стоять перед Красильниковым, только в больших  глазах  ее,
озаренных небом, мелькали искорки юмора.
   - Если мы, мужики, вас, городских, кормим, - значит, вам  нужно  стоять
за нас,  -  сказал  Алексей  Иванович,  усиливая  впечатление  решительным
жестом.  -  Мы,  крестьянство,  против  немцев,   против   белых,   против
коммунистов, но за сельские вольные Советы. Понятно?
   Она кивнула. Он продолжал говорить. Тогда она поднялась  на  цыпочки  и
левой рукой, так как на правой было  разорвано  под  мышкой,  сорвала  две
ягоды: одну положила в рот, другую стала крутить за хвостик.
   - Быть бы мне деревенской  -  все  бы  стало  ясно,  -  сказала  она  и
выплюнула косточку. - Сколько раз слышала: родина, Россия,  народ,  а  что
это такое, - вот вижу в первый раз. - Она съела  вторую  ягоду,  оглядывая
Алексея Ивановича, его золотистую на свету бородку,  раскинутый  на  груди
кожух, крепкие ноги, страшное вооружение.
   - Народ, народ, - проговорил  он,  все  больше  смущаясь,  -  невидаль,
конечно, небольшая... Но своего не отдадим. - Он крепко схватился за  кол,
торчавший из плетня, пробовал - прочен ли. - Жестоко будем воевать хоть со
всем светом... Вам, Екатерина Дмитриевна, не меня -  наших  бы  анархистов
послушать, они мастера говорить... Только уж... (Брови  его  шевельнулись,
глаза пытливо скользнули по Кате.)  Беда  с  ними  -  ерники  неудержимые,
алкоголики... Пожалуй, что вас не стоит им и показывать...
   - Пустяки, - сказала Катя.
   - То есть как пустяки?
   - Так, я не маленькая, с этим ко мне не сунешься.
   - Это вы хорошо говорите...
   У Кати дрогнул подбородок,  улыбаясь,  потянулась  опять  к  черешневой
ветке. Чувствовала, как все тело пронизывает, ласкает  солнечный  зной.  И
это был сон наяву.
   - Все-таки, - сказала она, - что же я могла бы у  вас  делать,  как  вы
думаете, Алексей Иванович?
   - По просветительной части... У батьки заводится политотдел... Говорят,
газету свою хочет завести.
   - Ну, а вы?
   - Я-то?.. (Он опять взялся за кол, тряхнул плетень.)  Я  простой  боец,
возничий на пулеметной  тачанке,  мое  место  -  в  бою...  Вы,  Екатерина
Дмитриевна, сначала пообсмотритесь, сразу,  конечно,  не  решайте.  Я  вас
сведу с невесткой, братаниной женой Матреной. Мы  вас,  что  ли,  в  семью
примем...
   - А батько Махно приказал мне прийти вечером ногти ему чистить.
   - Что?! - Алексей сразу схватился обеими руками за  пояс  под  кожаном,
даже нос у него заострился. - Ногти?.. А вы что ему ответили?
   - Ответила, что я - пленная, - спокойно сказала Катя.
   - Ладно. Пошлет за вами - идите. Но только я там буду...
   С крыльца в эту минуту, трепля фартуком, сбежала толстая Александра.
   - Едут, едут! - закричала она, кидаясь отворять ворота.  Издалека  были
слышны крики "ура", отдельные выстрелы, топот коней. Возвращался батько  с
армией. Катя и Алексей вышли на улицу. Туча пыли поднималась  над  шляхом.
На буграх, мимо мельниц, мчались всадники, тройки.
   Головная часть армии входила в село. Кругом крутились мальчишки, бежали
девки. Мокрые, вспененные лошади  раздували  боками.  Махновцы  стояли  на
телегах, в пыли, в поту, с заломленными шапками.
   В тачанке с развевающимися краями персидского  ковра  ехал  Махно.  Он,
подбоченясь и держа у бедра  баранью  шапку,  сидел  на  снарядном  ящике.
Бледное лицо его застыло в напряжении, запекшиеся губы были сжаты.
   За ним во второй телеге  ехали  шесть  человек,  городского  вида  -  в
пиджаках, в  мягких  шляпах,  в  соломенных  фуражечках,  все  с  длинными
волосами, с бородками, в очках: анархисты из штаба и политотдела.



        8

   Пять месяцев Даша Телегина прожила одна  в  опустевших  комнатах.  Иван
Ильич, уезжая на фронт, оставил ей тысячу рублей, но  этих  денег  хватило
ненадолго. По счастью, в квартиру ниже этажом, откуда еще в январе бежал с
семьей важный петербургский сановник, вселился  бойкий  иностранец  Матте,
скупавший картины, мебель и всякую всячину.
   Даша продала ему  двуспальную  постель,  несколько  гравюр,  фарфоровые
безделушки. Она равнодушно расставалась с вещами, хранившими в  себе,  как
старый запах, отболевшие воспоминания. С прошлым все, все было покончено.
   На деньги, вырученные от продажи,  она  прожила  весну  и  лето.  Город
пустел. В часе езды от  Петербурга,  за  Сестрой-рекой,  начинался  фронт.
Правительство переехало в Москву. Дворцы гляделись в Неву  расстрелянными,
пустынными окнами. Улицы не освещались. Милиционерам не было большой охоты
охранять покой все равно уже обреченных буржуев. По вечерам появлялись  на
улицах страшные люди, каких раньше никто и не видывал. Они  заглядывали  в
окна, бродили по темным лестницам, пробуя ручки дверей. Не дай  бог,  если
кто не уберегся, не  заложился  на  десять  крючков  и  цепочек.  Слышался
подозрительный шорох, и в квартиру проникали неизвестные. "Руки вверх!"  -
бросались на обитателей, вязали электрическими проводами и затем не  спеша
выносили узлы с добром.
   В городе была холера. Когда поспели ягоды, стало совсем  страшно:  люди
падали  в  корчах  на  улицах  и  на  рынках.  Повсюду  шептались.   Ждали
неслыханной  беды.  Говорили,   что   красноармейцы   сажают   на   картуз
пятиконечную звезду кверху ногами, - и это  есть  антихристова  печать,  и
будто в запертой часовне на мосту лейтенанта Шмидта стал появляться "белый
муж", - и это к тому, что  беды  ждать  надо  от  великих  вод.  С  мостов
указывали на погасшие заводские трубы, - в багровом  закате  они  торчали,
как "чертовы пальцы".
   Фабрики закрывались. Рабочие уходили в продовольственные отряды, иные -
по деревням. На улицах между булыжниками зазеленела травка.
   Даша выходила из дому не каждый день и то только по утрам -  на  рынок,
где бессовестные чухонки заламывали за пуд картошки  две  пары  брюк.  Все
чаще на рынках появлялись красногвардейцы и стрельбой в  воздух  разгоняли
пережитки буржуазного строя - чухонок с картошкой и дамочек со  штанами  и
занавесками. С каждым днем труднее становилось добывать  провизию.  Иногда
выручал тот же Матте, выменивая старинные вещицы на консервы и сахар.
   Даша старалась меньше есть, чтобы меньше было  хлопот.  Вставала  рано.
Что-нибудь  шила,  если  бывали  нитки,  или  брала   книжку,   помеченную
тринадцатым, четырнадцатым годом, читала -  только  чтобы  не  думать;  но
больше всего думала, сидя у окна: вернее, мысли ее блуждали вокруг  темной
точки. Недавнее душевное потрясение, отчаяние, тоска - все словно  сжалось
теперь в этот посторонний  комочек  в  мозгу:  остаток  болезни.  Она  так
похудела, что стала похожа на шестнадцатилетнюю девочку.  Да  и  всю  себя
чувствовала снова по-девичьи, но уже без девичьей игры.
   Проходило лето. Кончались белые ночи, и мрачнее разливались  закаты  за
Кронштадтом. В открытое окно с пятого этажа далеко было  видно:  пустеющие
улицы,  куда  опускался  ночной  сумрак,  темные  окна  домов.   Огни   не
зажигались. Редко слышались шаги прохожего.
   Даша думала: что же будет дальше? Когда кончится это оцепенение?  Скоро
осень, дожди, снова завоет студеный  ветер  над  крышей.  Нет  дров.  Шуба
продана. Может быть, вернется  Иван  Ильич...  Но  будет  снова  -  тоска,
краснеющие угольки в лампочках, ненужная жизнь.
   Найти силы, стряхнуть, оцепенение, уйти из этого дома, где  она  заживо
похоронена, уехать из этого умирающего города!.. Тогда должно же случиться
что-то новое в жизни. Первый раз за этот год Даша подумала о "новом".  Она
поймала себя на этой мысли, взволновалась, изумилась, будто  снова  сквозь
завесу безнадежного уныния почудились отблески сияющего простора  -  того,
что пригрезился ей однажды на волжском пароходе.
   Тогда настали дни грусти об Иване Ильиче:  она  жалела  его  по-новому,
по-сестриному, с жалостью вспоминала его терпеливые заботы,  его  в  конце
концов никому не мешающее добродушие.
   Даша отыскала в книжном шкафу  три  белых  томика  стихов  Бессонова  -
совсем истлевшее воспоминание. Прочла их перед вечером,  в  тишине,  когда
мимо окна летали ласточки, как черные стрелки. В стихах она нашла слова  о
своей грусти, об одиночестве, о темном ветре, который  будет  посвистывать
над ее могилой... Даша помечтала, поплакала. Наутро достала из сундука, из
нафталина, платье, сшитое к свадьбе, и  начала  его  переделывать.  Как  и
вчера,  летали  ласточки,  светило  бледное  солнце.   В   тишине   далеко
раздавались  редкие  удары,  иногда  -  треск,  тяжело  что-то  падало  на
мостовую: должно быть, в переулке ломали деревянный дом.
   Даша не торопясь шила. Наперсток все соскальзывал у нее  с  похудевшего
пальца, один раз чуть не упал за окно. Вспомнилось, как с этим  наперстком
она сидела на сундуке в прихожей у сестры, ела мармелад с хлебом. Это было
в четырнадцатом году. Катя поссорилась с мужем и уезжала в Париж.  На  ней
была маленькая шапочка с трогательно-независимым перышком.  Уже  в  дверях
она обернулась, увидела Дашу на сундуке, спохватилась.  "Данюша,  едем  со
мной..." Даша не поехала. А теперь... Перенестись в  Париж...  Даша  знала
его по Катиным письмам: голубой, шелковый, пахнущий, как коробочка  из-под
духов... Она шила и вздыхала от волнения. Уехать!.. Говорят, поездов  нет,
за границу не выпускают... Пробраться бы пешком,  идти  с  котомкой  через
леса, горы, поля, синие реки,  из  страны  в  страну,  в  дивный,  изящный
город...
   У нее закапали слезы.  Какие  глупости,  ах,  какие  глупости!  Повсюду
война. Немцы стреляют в  Париж  из  огромной  пушки.  Размечталась!  Разве
справедливо - не давать  человеку  жить  спокойно  и  радостно...  "Что  я
сделала им?.." Наперсток закатился под кресло,  солнце  расплылось  сквозь
слезы, с пустынным свистом носились ласточки: этим-то хоть бы что, -  были
бы мухи и комары... "А я уйду все-таки, уйду!" - плакала Даша...
   Затем в прихожей послышалось несколько редких и  настойчивых  ударов  в
дверь. Даша  положила  иголку  и  ножницы  на  подоконник,  вытерла  глаза
скомканным шитьем, бросила его в кресло и пошла спросить - кто стучит...
   - Здесь живет Дарья Дмитриевна Телегина?..
   Даша вместо ответа нагнулась к замочной скважине. С  той  стороны  тоже
нагнулись, и в скважину осторожный голос проговорил:
   - Ей письмо из Ростова...
   Даша сейчас же открыла дверь. Вошел неизвестный  в  измятой  солдатской
шинели, в драном картузишке. Даша струсила, отступила, протянув  руки.  Он
поспешно сказал:
   - Ради бога, ради бога... Дарья Дмитриевна, вы меня не узнаете?..
   - Нет, нет...
   - Куличек, Никанор Юрьевич... помощник присяжного поверенного.  Помните
Сестрорецк?
   Даша опустила руки, вглядываясь в остроносое, давно  не  бритое,  худое
лицо. Морщинки у  глаз,  внимательных  и  быстрых,  говорили  о  привычной
осторожности, неправильный рот - о  решительности  и  жестокости.  Он  был
похож на зверька, высматривающего опасность.
   - Неужели забыли, Дарья Дмитриевна... Был тогда  помощником  у  Николая
Ивановича Смоковникова, покойного мужа вашей сестры... Был в вас  влюблен,
вы меня тогда еще здорово отшили...  Вспоминаете?  -  Он  вдруг  улыбнулся
как-то по-позабытому, по-"довоенному", простодушно, и Даша все  вспомнила:
плоский песчаный берег, солнечную мглу над теплым и ленивым заливом,  себя
- "недотрогу", девичий бант на платье, влюбленного Куличка,  которого  она
от всей своей высокомерной девственности презирала... Запах высоких сосен,
день и ночь важно шумящих на песчаных дюнах...
   - Вы очень изменились, - задрожавшим голосом сказала Даша  и  протянула
ему руку. Куличек ловко подхватил ее, поцеловал.  Несмотря  на  шинелишку,
сразу было видно, что эти годы служил в кавалерии.
   -  Разрешите  передать  письмо.  Разрешите  пройти  куда-нибудь   снять
сапог... Оно, разрешите, у меня в портянке. - Он многозначительно взглянул
и прошел за Дашей в пустую комнату, где сел на пол  и,  морщась,  принялся
стаскивать грязный сапог.
   Письмо  было  от  Кати,  то  самое,  которое  она  передала  в  Ростове
подполковнику Тетькину.
   С первых же строк Даша вскрикнула, схватилась за горло... Вадим убит!..
Не поспевая глазами,  пролетела  по  письму.  Жадно  перечла  еще  раз.  В
изнеможении села на ручку кресла. Куличек скромно стоял в отдалении.
   - Никанор Юрьевич, вы видели мою сестру?
   - Никак нет. Письмо мне было передано десять дней  назад  одним  лицом;
оно сообщило, что Екатерина Дмитриевна уже  больше  месяца,  как  покинула
Ростов...
   - Боже мой! Где же она? Что с ней?
   - К сожалению, не было возможности расспросить.
   - Вы знали ее мужа? Вадим Рощин!.. Убит... Катя пишет, -  ах,  как  это
ужасно!
   Куличек удивленно поднял брови. Письмо так дрожало у Даши  в  худенькой
руке, что он взял его, пробежал те  строки,  где  говорилось  о  Валерьяне
Оноли, рассказавшем о смерти мужа... Угол рта  у  Куличка  недобро  пополз
кверху:
   - Я всегда думал, что Оноли способен на подлость...  По  его  сообщению
выходит, что Рощин убит в мае. Так? Очень странно... Сдается мне - я видел
его несколько позже.
   - Когда? Где?
   Но тут Куличек вытянул хищный носик, колюче уставился на Дашу. Впрочем,
продолжалось  это  лишь  секунду.   Дашины   пылающие   волнением   глаза,
цепляющиеся холодные пальчики яснее ясного говорили, что тут дело  верное:
хотя и жена красного офицера, но не предаст. Куличек спросил,  придвигаясь
к Дашиным глазам:
   - Мы одни в квартире? (Даша поспешно  закивала:  да,  да.)  Послушайте,
Дарья Дмитриевна, то, что я скажу, ставит мою жизнь в зависимость от...
   - Вы деникинский офицер?
   - Да.
   Даша хрустнула пальцами, взглянула с тоской в окно - в эту недостижимую
синеву.
   - У меня вам нечего опасаться...
   - В этом я был уверен... И хочу просить  у  вас  ночлега  на  несколько
дней.
   Он проговорил это твердо, почти угрожающе. Даша нагнула голову.
   - Хорошо...
   - Но, если вы боитесь... (Он отскочил.) Нет? Не боитесь? (Придвинулся.)
Я понимаю, понимаю... Но вам бояться нечего... Я очень  осторожен...  Буду
выходить только по ночам... Ни одна душа не знает, что я в  Питере...  (Он
вытащил из-под подкладки картуза солдатский документ.) Вот... Иван Свищев.
Красноармеец. Подлинник. Своими руками  снял...  Так  вы  хотели  знать  о
Вадиме Петровиче? По-моему, тут какая-то путаница...
   Куличек схватил Дашины руки, сжал:
   - Так вы, стало быть,  с  нами,  Дарья  Дмитриевна?  Ну,  спасибо.  Вся
интеллигенция, все  оскорбленное,  замученное  офицерство  собираются  под
священные знамена Добрармии. Это армия героев... И вы  увидите,  -  Россия
будет спасена, и спасут ее белые руки. А эти хамские  лапищи  -  прочь  от
России!  Довольно  сентиментальностей.  Трудовой  народ!  Сейчас   проехал
полторы тысячи верст на крыше вагона. Видел трудовой народ! Вот зверье!  Я
утверждаю: только  мы,  ничтожная  кучка  героев,  несем  в  своем  сердце
истинную Россию. И мы штыком приколем наш закон  на  портале  Таврического
дворца...
   Дашу оглушил поток слов... Куличек пронзал черным ногтем  пространство,
летела пена с углов его рта.  Должно  быть,  ему  слишком  долго  пришлось
помалкивать на крыше вагона.
   - Дарья Дмитриевна, не буду скрывать от вас... Я послан сюда, на север,
для разведки и вербовки. Многие еще не представляют себе  наших  сил...  В
ваших газетах мы - просто белогвардейские банды, жалкая кучка, которую они
послезавтра окончательно сотрут с лица земли... Не мудрено, что офицерство
боится ехать... А вы знаете, что  на  самом  деле  происходит  на  Дону  и
Кубани? Армия  донского  атамана  растет,  как  снежный  ком.  Воронежская
губерния уже очищена от красных. Ставрополь под ударом... Со дня  на  день
мы ждем, что атаман Краснов выйдет на Волгу, захватит  Царицын...  Правда,
он снюхивается с немцами, но это - временно... Мы, деникинцы, идем, как на
параде, на юг Кубани. Торговая, Тихорецкая и Великокняжеская  нами  взяты.
Сорокин разбит вдребезги. Все станицы восторженно приветствуют  Добрармию.
Под Белой Глиной мы устроили мамаево побоище, мы наступали по таким  горам
трупов, что ваш покорный слуга по пояс вымок в крови.
   Даша побледнела, глядя ему в глаза. Куличек высокомерно усмехнулся:
   - Думаете, это - все? Это только начало расправы. Пожар  перекидывается
на всю страну. Самарская, Оренбургская, Уфимская губернии, весь Урал  -  в
огне. Лучшая часть крестьянства сама организует белые армии.  Вся  средняя
Волга в руках чехов. От Самары до Владивостока - сплошное восстание.  Если
бы не проклятые немцы, вся Малороссия встала бы, как один человек.  Города
верхнего Поволжья - это динамитные погреба, куда  остается  только  сунуть
фитиль... Большевикам я не даю и месяца жизни, не ставлю за них и ломаного
гроша.
   Куличек дрожал от возбуждения. Теперь он уже не казался зверьком.  Даша
глядела в его востроносое лицо, обожженное  ветром  степей,  закаленное  в
огне  боев.  Это  была  горячая  жизнь,  ворвавшаяся   в   ее   прозрачное
одиночество. У Даши остро ломило виски, билось сердце. Когда он, показывая
мелкие зубы, стал свертывать махорку, Даша спросила:
   - Вы победите. Но не будет же война вечно... Что будет потом?
   - Что потом? - затягиваясь, он прищурился. - Потом - война с немцами до
окончательной победы, мирный конгресс, куда мы входим величайшими героями,
и потом - общими силами союзников, всей Европы,  восстановление  России  -
порядка, законности, парламентаризма, свободы... Эго в  будущем...  Но  на
ближайшие дни...
   Он вдруг схватился за правую сторону груди. Ощупал что-то под  шинелью.
Осторожно  вынул  сломанную  пополам  картонку,  -  крышку  от  папиросной
коробки, - повертел в пальцах. Опять уколол Дашу зрачками.
   - Я не могу рисковать... Видите ли, в чем дело... У вас тут  обыски  на
улицах... Я вам передам одну вещь. - Он осторожно  разложил  картоночку  и
вынул  небольшой  треугольник,  вырезанный  из   визитной   карточки.   На
треугольнике были написаны от руки две буквы: О и  К...  -  Спрячьте  это,
Дарья  Дмитриевна,  храните,  как  святыню...  Я  вас  научу,   как   этим
пользоваться. Простите... Вы не боитесь?
   - Нет.
   - Молодчина, молодчина!


   Сама того не зная, просто подхваченная стремительной волей, Даша попала
в самую гущу заговора так называемого "Союза  защиты  родины  и  свободы",
охватившего столицы и целый ряд городов Великороссии.
   Поведение Куличка - эмиссара деникинской ставки - было  легкомысленным,
почти невероятным: с первых же  слов  серьезно  довериться  мало  знакомой
женщине, жене красного офицера. Но  он  когда-то  был  влюблен  в  Дашу  и
теперь, глядя в ее серые глаза, не мог  не  верить,  если  глаза  сказали:
"доверьтесь".
   В то время вдохновение, а не спокойное  раздумье  двигало  человеческой
волей. Ревел ураган событий, бушевало человеческое море, каждый чувствовал
себя спасителем гибнущего корабля и, размахивая  револьвером  на  пляшущем
мостике, командовал - направо или налево руля. И все лишь казалось  тогда,
вокруг необъятной России бродили белогвардейские миражи. Глаза  помутились
от ненависти. То,  что  хотелось,  -  возникало  в  мгновенных  декорациях
миража.
   Так, близкая гибель большевиков казалась несомненной; казалось,  войска
интервентов уже плыли с четырех  сторон  света  на  помощь  белым  армиям;
казалось,  сто  миллионов  русских  мужиков  готовы   были   молиться   на
Учредительное собрание; города единой и неделимой империй только и  ждали,
казалось, знака, чтобы, разогнав совдепы, на следующий  день  восстановить
порядок и парламентарную законность.
   Обманывали  себя,  грезили  миражами  все:  от  петербургской   барыни,
удравшей с одной переменой белья на юг, до премудрого профессора Милюкова,
с высокомерной улыбкой ожидающего конца событий, им самим установленных  в
исторической перспективе.
   Одним из верующих в утешительные миражи был так называемый "Союз защиты
родины и свободы". Основан он  был  в  начале  весны  восемнадцатого  года
Борисом Савинковым, после самоубийства наказного атамана Каледина и  ухода
из Ростова корниловской армии. Союз был как  бы  нелегальной  организацией
Добрармии.
   Во  главе  его  стоял  неуловимый  и  законспирированный  Савинков.  Он
расхаживал с крашеными усами по Москве,  носил  английский  френч,  желтые
гетры и защитное пальто. Союз организовался  по-военному:  штаб,  дивизии,
бригады, полки, контрразведка и всевозможные службы. В  учреждениях  штаба
сидел полковник Перхуров.
   Вербовка в члены союза происходила в строгой конспирации. Один  человек
мог знать только четырех. В случае провала могла быть арестована  пятерка,
дальше концов не шло. Пребывание штаба и имена вождей для всех  оставались
тайной. К желающим вступить в союз являлся на квартиру начальник полка или
части, опрашивал, выдавал денежный аванс и  заносил  шифрованный  адрес  к
себе на  карточку.  Эти  карточки  с  кружками,  обозначающими  количество
членов, и адресами еженедельно поступали в штаб. Смотр  силам  устраивался
на бульварах, около  памятников,  причем  члены  организации  должны  были
приходить или в шинелях, особенным образом распахнутых, или с ленточкой  в
условном месте на шинели.  Служащим  по  связи  выдавался  треугольник  из
визитной карточки с двумя буквами, обозначающими: первая - пароль,  вторая
- город. По представлении треугольник прикладывался к кусочку  картона,  к
тому месту, откуда  был  вырезан.  Союз  располагал  значительными  силами
разведки. В апреле на подпольной конференции было постановлено  прекратить
саботаж и идти работать в советские учреждения. Таким образом, члены союза
проникли  к  центру  государственного  аппарата.  Часть  их  устроилась  в
московской милиции. В Кремле был посажен осведомитель. Они  просочились  в
военный контроль и даже в Высший  военный  совет.  Кремль,  казалось,  был
крепко опутан сетями.
   В то время представлялось неминуемым взятие Москвы  немецкими  войсками
фельдмаршала  Эйхгорна.  И  хотя   среди   членов   союза   было   сильное
германофильское течение - вера в одни только немецкие штыки  на  свете,  -
общая ориентация была на союзников. В  штабе  союза  назначили  даже  день
вступления в Москву  немцев  -  пятнадцатое  июня.  Поэтому  было  решено,
отказавшись от захвата Кремля и Москвы, вывести войсковые  части  союза  в
Казань, взорвать все подмосковные мосты и  водокачки,  в  Казани,  Нижнем,
Костроме, Рыбинске, Муроме  поднять  восстание,  соединиться  с  чехами  и
образовать восточный фронт, опираясь на Урал и богатое Заволжье.
   Даша поверила всему,  до  последнего  слова,  о  чем  говорил  Куличек:
русские патриоты - или, как он назвал их, рыцари духа - сражались  за  то,
чтобы  исчезли  навсегда  наглые  чухонки  с  картошкой,  чтобы  улицы   в
Петербурге ярко осветились и пошла бы  по  ним  веселая,  нарядная  толпа,
чтобы можно было в минуту уныния  надеть  шапочку  с  перышком,  уехать  в
Париж... Чтобы на поле у  Летнего  сада  не  прыгали  попрыгунчики.  Чтобы
осенний ветер не посвистывал над могилой Дашиного сына.
   Все это ей обещал Куличек в разговоре за  чаем.  Он  был  голоден,  как
собака, уничтожил половину запаса консервов,  ел  даже  муку  с  солью.  В
сумерки он незаметно исчез, захватив ключ от двери.
   Даша ушла спать.  Занавесила  окно,  легла,  и,  -  как  это  бывает  в
утомительные часы бессонницы, -  мысли,  образы,  воспоминания,  внезапные
догадки, горячие угрызения понеслись, сбивая, перегоняя друг друга... Даша
ворочалась, совала руки под подушку, ложилась на спину, на живот... Одеяло
жгло, пружины дивана впивались в бок, простыни скользили на пол...
   Скверная была ночь, - долгая, как  жизнь.  Темное  пятнышко  в  Дашином
мозгу ожило, пустило ядовитые корешки во все  тайные  извилины.  Но  зачем
были все эти угрызения, чувство ужасной  неправоты,  виновности?  Если  бы
понять!
   И вот, попозже, когда посинела занавеска на окне, Даша устала крутиться
в фантастическом хороводе мыслей, ослабела и, затихнув, взяла и  просто  и
честно осудила себя с начала до конца, - зачеркнула себя всю.
   Села на постели, собрала волосы в  узел,  сколола  их,  опустила  голые
худые руки в колени и  задумалась...  Одиночка,  мечтательница,  холодная,
никого не любившая женщина - прощай, черт с тобой, не жалко...  И  хорошо,
что тебя напугали попрыгунчики у Летнего  сада:  мало,  страшнее  бы  надо
напугать... Теперь - исчезнуть... Теперь, подхваченная ветром, лети, лети,
душа моя, куда велят, делай, что велят... Твоей воли  нет...  Ты  одна  из
миллиона миллионов... Какой покой, какое освобождение!..


   Куличек пропадал двое суток. Без него приходило несколько человек,  все
рослые, в потертых пиджаках, несколько растерянные, но крайне  воспитанные
люди. Нагибаясь к замочной скважине, они говорили  пароль.  Даша  впускала
их. Узнав, что "Ивана Свищева" дома нет, они уходили не сразу: один  вдруг
принимался рассказывать  о  своих  семейных  бедствиях,  другой,  попросив
разрешения курить, осторожно, как  холеную,  вытаскивал  из  портсигара  с
монограммами советскую вонючку и, грассируя, ругательски ругал  "рачьих  и
собачьих депутатов". Третий пускался в откровенность: и моторный  катер  у
него приготовлен на  Крестовском,  у  дворца  Белосельских-Белозерских,  и
драгоценности удалось выцарапать из  сейфа,  но  вот  дети  сваливаются  в
коклюше... Адски не везет!..
   Видимо, всем было приятно поболтать с худенькой, большеглазой, милейшей
молодой женщиной. Уходя, ей целовали руку. Дашу удивляло только: уж  очень
простоваты  были  эти  заговорщики,  совсем  как  из  какой-нибудь  глупой
комедии... Почти все они справлялись в осторожных выражениях -  не  привез
ли "Иван Свищев" подъемных сумм?  В  конце  концов  они  были  больше  чем
уверены, что "глупейшая история  с  большевиками"  очень  скоро  кончится.
"Немцам занять Петроград, ну, право же, не стоит усилий".
   Наконец  появился  Куличек  -  опять   голодный,   грязный   и   весьма
озабоченный. Он справился - кто приходил без него. Даша подробно передала.
Он оскалился:
   - Подлецы! За авансами приходили!.. Гвардия!  Дворянскую  задницу  лень
отодрать от кресла, желают, чтобы немцы их пришли  освободить:  пожалуйте,
ваши сиятельства,  только  что  повесили  большевиков,  все  в  порядке...
Возмутительно, возмутительно... Из  двухсоттысячного  офицерского  корпуса
нашлось истинных героев духа - три тысячи у Дроздовского, тысяч  восемь  у
Деникина и у нас, в "Союзе защиты родины", пять тысяч. И это все... А  где
остальные? Продали душу и совесть Красной Армии... Другие  варят  гуталин,
торгуют папиросами... Почти весь главный штаб у большевиков... Позор!..
   Он наелся муки с солью, выпил кипятку и  ушел  спать.  Рано  поутру  он
разбудил Дашу. Когда, наскоро одевшись, она пришла  в  столовую,  Куличек,
гримасничая, бегал около стола.
   - Ну, вот вы? - нетерпеливо крикнул он Даше. - Вы  могли  бы  рискнуть,
пожертвовать многим, испытать тысячи неудобств?..
   - Да, - сказала Даша.
   - Здесь я никому не доверяю... Получены тревожные вести... Нужно  ехать
в Москву. Поедете?
   Даша только заморгала, подняла брови... Куличек подскочил, усадил ее  у
стола, сел вплотную, касаясь ее коленками, и стал  объяснять,  кого  нужно
повидать в Москве и что на словах передать  о  петроградской  организаций.
Говоря все это с медленной яростью, он вдалбливал  Даше  в  память  слова.
Заставил ее повторить. Она покорно повторила.
   - "Великолепно! Умница! Нам именно таких и надо. -  Он  вскочил,  шибко
потирая руки. - Теперь, как быть с вашей квартирой? Вы скажете  в  домовом
комитете, что на неделю уезжаете в Лугу. Я здесь  останусь  еще  несколько
дней и затем ключ передам председателю... Хорошо?
   Ото всей этой стремительности у Даши  кружилась  голова.  С  изумлением
чувствовала, что, не сопротивляясь, поедет куда угодно и сделает все,  что
велят... Когда Куличек  помянул  о  квартире,  Даша  оглянулась  на  буфет
птичьего глаза:  "Безобразный,  унылый  буфет,  как  гроб..."  Вспомнились
ласточки, заманивавшие  в  синий  простор.  И  ей  представилось:  счастье
улететь в дикую, широкую жизнь из этой пыльной клетки...
   - Что квартира? - сказала она. - Может быть, я и не  вернусь.  Делайте,
как хотите.


   Один из тех, кто приходил в отсутствии Куличка, -  длинный,  с  длинным
лицом и висячими усами, любезный человек, - усадил Дашу в  жесткий  вагон,
где были выбиты все стекла. Нагнувшись, пробасил в ухо:  "Ваша  услуга  не
будет забыта", - и исчез в  толпе.  Перед  отколом  мимо  поезда  побежали
какие-то люди, с узлами в зубах полезли в  окна.  В  вагоне  стало  совсем
тесно. Залезали на места для чемоданов, заползали под койки и там  чиркали
спичками, с полным удовольствием дымили махоркой.
   Поезд медленно тащился мимо туманных болот с погасшими трубами заводов,
мимо заплесневелых прудов. Проплыла за солнечным светом  вдали  Пулковская
высота,  где  забытые  всеми  на  свете,   премудрые   астрономы   и   сам
семидесятилетний  Глазенап  продолжали  исчислять  количество   звезд   во
вселенной. Побежали сосновые поросли, сосны, дачи.  На  остановках  никого
больше не пускали в вагон, - выставили  вооруженную  охрану.  Теперь  было
хоть и шумно, но мирно.
   Даша сидела, тесно сжатая между двумя фронтовиками.  Сверху,  с  полки,
свешивалась веселая голова, поминутно ввязываясь в разговор.
   - Ну, и что же? - спрашивали на полке, давясь со смеха. - Ну, и как  же
вы?
   Напротив Даши, между озабоченных и молчаливых женщин, сидел одноглазый,
худой, с висячими усами и щетинистым подбородком крестьянин  в  соломенной
шляпе, Рубашка его, сшитая из мешка, была завязана на шее  тесемочкой.  На
поясе висели расческа и огрызок чернильного карандаша, за  пазухой  лежали
какие-то бумаги.
   Даша не следила в первое время за разговором. Но  то,  что  рассказывал
одноглазый, было, видимо, очень  занимательно.  Понемногу  со  всех  лавок
повернулись к нему головы, в вагоне  стало  тише.  Фронтовик  с  винтовкой
сказал уверенно:
   - Ну да, я вас понял, вы, словом, - партизане, махновцы.
   Одноглазый несколько помолчал, хитро улыбаясь в усы:
   - Слыхали вы, братишечки, да не тот звон. - Проведя ребром  заскорузлой
руки  под  усами,  он  согнал  усмешку   и   сказал   с   некоторой   даже
торжественностью: - Это организация  кулацкая.  Махно...  Оперирует  он  в
Екатеринославщине. Там, что ни двор, - то полсотни десятин. А мы -  другая
статья. Мы красные партизане...
   - Ну, и что же вы? - спросила веселая голова.
   -  Район  наших  действий  Черниговщина,  по-русскому  -   Черниговская
губерния, и северные волости Нежинщины. Понятно? И мы  -  коммунисты.  Для
нас, что немец, что  пан  помещик,  что  гетманские  гайдамаки,  что  свой
деревенский  кулак  -  одна  каша...  Выходит,  поэтому  -  мешать  нас  с
махновцами нельзя. Понятно?
   - Ну да, поняли, не дураки, ты дальше-то рассказывай.
   - А дальше рассказывать так... После этого сражения с немцами  мы  пали
духом. Отступили в Кошелевские леса, забрались в такие заросли,  где  одни
волки водились. Отдохнули  немного.  Стали  к  нам  сбегаться  людишки  из
соседних деревень. Жить, говорят, нельзя. Немцы серьезно  взялись  очищать
округу от партизан. А в подмогу немцам - гайдамаки: что ни день, влетают в
село, и по доносам кулаков - порка. От этих рассказов  наших  ребят  такая
злоба разбирала - дышать печем. А к этому времени подошел еще один  отряд.
Собралась в лесу целая армия, человек триста пятьдесят. Выбрали начальника
группы, - веркиевского партизана прапорщика Голту. Стали думать,  в  каком
направлении развить дальнейшие операции, и  решили  взять  под  наблюдение
Десну, а по Десне перевозилось к немцам военное снаряжение. Пошли. Выбрали
местечки, где пароходы проходили у самого берега. Засели...
   - Ух ты, ну и как же? - спросила голова с полки.
   - А вот так же. Подходит пароход. "Стой!" - раздается в передней  цепи.
Капитан не исполнил приказания, - залп. Пароход, натурально, -  к  берегу.
Мы сейчас же на палубу; поставили часовых, - и проверка документов.
   - Как полагается, - сказал фронтовик.
   - На пароходе груз - седла и сбруя. Везут их  два  полковника,  один  -
совсем ветхий, другой - бравый, молодой. Кроме того, груз медикаментов.  А
это нам и нужно. Стою на  палубе,  проверяю  документы;  смотрю,  подходят
коммунисты Петр и Иван Петровские, из Бородянщины. Я сразу  догадался,  не
подал  виду,  что  с  ними  знаком.  Обошелся  официально,  строго:  "Ваши
документы..." Петровский подает мне паспорт и с ним записку на  папиросной
бумаге: "Товарищ Пьявка, я уезжаю с братом из Чернигова, еду в  Россию,  и
прошу вас, - ведите себя по отношению к нам беспощадно, чтобы не  обратить
внимания окружающих, потому что  вокруг  -  шпики..."  Хорошо...  Проверив
документы, разгрузили сбрую, седла, аптеку, а также пятнадцать ящиков вина
для подкрепления наших раненых.  Надо  отдать  справедливость  пароходному
врачу:  вел  себя  геройски.  "Не  могу,  кричит,   отдать   аптеки,   это
противоречит всем законам и, между прочим, международному  трактату".  Наш
ответ был короткий: "У нас у самих раненые, - значит, не международные,  а
человеческие трактаты требуют: давай аптеку!.." Арестовали десять  человек
офицеров, сняли их на берег, а пароход отпустили. Тут же на берегу  старый
полковник стал  плакать,  проситься,  чтобы  не  убивали,  припомнил  свои
военные заслуги. Ну, мы подумали: "Куда его трогать, он и  так  сам  скоро
помрет". Отпустили под давлением великодушия. Он и мотанул в лес...
   Голова на полке залилась  радостным  хохотом.  Кривой  подождал,  когда
отсмеются.
   - Другой,  чиновник  воинского  начальника,  произвел  на  нас  хорошее
впечатление, бойко отвечал на все вопросы, вел себя непринужденно, мы  его
тоже отпустили... Остальных увели в лес...  Там  расстреляли  за  то,  что
никто из них не хотел говорить...
   Даша  глядела,  не  дыша,  на  кривого.  Лицо   его   было   спокойное,
горько-морщинистое. Единственный глаз,  видавший  виды,  сизый,  с  мелким
зрачком, задумчиво следил за  бегущими  соснами.  Спустя  некоторое  время
кривой продолжал рассказ:
   - Недолго пришлось посидеть на Десне - немцы нас обошли, и мы отступили
на Дроздовские леса. Трофеи раздали крестьянам; вина,  правда,  пропустили
по кружке, но остальное отдали в больницу. Левее нас в это время  орудовал
Крапивянский с крупным отрядом, правее - Маруня. Нашей соединенной задачей
было - подобраться к Чернигову, захватить его с  налета.  Была  бы  у  нас
хорошая связь между отрядами... Связи настоящей не было, - и мы  опоздали.
Немцы что ни день гонят войска, артиллерию, кавалерию. Очень  им  досадило
наше существование. Только они уйдут, скажем, из села, - в селе сейчас  же
организуется ревком, - и парочку кулаков - на осину... Тут меня послали  в
отряд Маруни за деньгами,  -  нужны  были  до  зарезу...  За  продукты  мы
уплачивали  населению  наличностью,  мародерство  у  нас  запрещалось  под
страхом смертной казни. Сел я на дрожки, поехал в Кошелевские леса.  Здесь
мы с Маруней поговорили о своих делах, получил я  от  него  тысячу  рублей
керенками, еду обратно... Около деревни  Жуковки,  -  только  я  в  лощину
спустился, - налетают на меня двое верховых, дозорные жуковского  ревкома.
"Куда ты - немцы!.." - "Где?" - "Да уж к Жуковке подходят". Я  -  назад...
Лошадь - в кусты, слез с дрожек... Стали мы  обсуждать  -  что  делать?  О
массовом сопротивлении немцам не могло быть и речи.  Их  -  целая  колонна
двигалась при артиллерии...
   - Втроем против колонны - тяжело, - сказал фронтовик.
   - То-то, что тяжело. И решили мы попугать только немцев.  Поползли  под
прикрытием ржи. Видим: так вот - Жуковка, а отсюда,  из  лесочка,  выходит
колонна, человек двести, две пушки и обоз, и ближе к нам - конный разъезд.
Видно, слава про партизан хорошо прогремела, что даже  артиллерию  на  нас
послали. Залегли мы в огородах. Настроение превосходное - заранее смеемся.
Вот уже разъезд в пятидесяти шагах. Я командую: "Батальон  -  пли!"  Залп,
другой... Одна лошадь кувырком,  немец  полез  в  крапиву.  А  мы  -  пли!
Затворами стучим, шум, грохот...
   У головы на полке даже глаза запрыгали -  зажал  рукой  рот,  чтобы  не
заржать, не пропустить слова. Фронтовик довольно усмехался.
   - Разъезд ускакал к колонне,  немцы  сейчас  же  развернулись,  выслали
цепи, пошли в наступление по всей форме. Орудия - долой с передков, да как
ахнут из трехдюймовок по огородам, а  там  бабы  перекапывали  картошку...
Взрыв, земля кверху. Бабы наши... (Кривой ногтем сдвинул шляпу на ухо,  не
мог - усмехнулся. Голова на полке прыснула.) Бабы наши с  огородов  -  как
куры, кто куда... А немцы беглым шагом подходят к селу...  Тут  я  говорю:
"Ребята, пошутили, давай тягу". Поползли мы опять через рожь - в овраг,  я
сел на дрожки и без приключений уехал в  Дроздовский  лес.  Жуковцы  потом
рассказывали: "Подошли, говорят, немцы, к огородам, к  самым  плетням,  да
как крикнут: "Ура"... А за плетнями - нет никого. Те, кто  это  видел,  со
смеху, говорят, легли. Немцы Жуковку заняли, ни ревкомцев, ни партизан там
не нашли, объявили село на военном  положении.  Дня  через  два  к  нам  в
Дроздовский  лес  поступило  донесение,  что  в  Жуковку   вошел   большой
германский обоз с огневым снаряжением. А нам патроны дороже всего... Стали
мы судить, рядить, у  ребят  разгорелись  аппетиты,  решили  наступить  на
Жуковку и огневое снаряжение отбить. Нас собралось  человек  сто.  Из  них
тридцать бойцов послали на шлях, чтобы в случае  удачи  преградить  немцам
отступление на Чернигов. Остальные  -  колонной  -  пошли  на  Жуковку.  В
сумерки подползли, залегли в жите, около села и  выслали  семь  человек  в
разведку, чтобы они высмотрели все расположение, сообщили нам, и ночью  мы
сделаем неожиданный налет. Лежали мы безо всякого шума, курить  запрещено.
Моросил дождь, спать хочется, сыро... Ждем-ждем, стало  светать.  Никакого
движения. Что такое? Смотрим, уж бабы начали выгонять скот в поле.  И  тут
эти голубчики, наши  разведчики,  ползут  -  семеро...  Оказывается,  они,
проклятые, дойдя до мельницы, прилегли отдохнуть, да так  и  проспали  всю
ночь, покуда бабы не набрели  на  них  со  скотом.  Наступление,  конечно,
сорвано... Нас взяла такая обида, что прямо-таки места себе  не  находили.
Нужно было творить суд и расправу над разведчиками. Единогласно решили  их
расстрелять. Но тут они начали плакать, просить пощады  и  вполне  сознали
свою вину. Хлопцы были молодые, упущение в первый раз... И  мы  решили  их
простить. Но предложили искупить вину в первом бою.
   - Когда и простить ведь нужно, - сказал фронтовик.
   - Да... стали совещаться. Что же: не взяли Жуковку ночью, - возьмем  ее
днем. Операция  серьезная,  ребята  понимали,  на  что  идут.  Рассыпались
реденько, ждем - вот-вот застучат пулеметы, не ползем, а  прямо  чешем  на
карачках...
   - Гыы! - сверху, с лавки.
   - А навстречу нам, вместо немцев, - бабы с лукошками: пошли  по  ягоду,
день был праздничный. И подняли нас на смех: опоздали, говорят, германский
обоз часа два, как ушел по куликовскому шляху. Тут  мы  единодушно  решили
догнать  немцев,  -  хоть  всем  лечь  в  бою.  Захватили  с   собой   для
самоокапывания лопаты; бабы нам  блинов,  пирогов  нанесли.  Выступили.  И
увязалась за нами такая масса народа, - больше конечно, из любопытства,  -
целая  армия.  Вот  что  мы  сделали:  роздали  мужикам,  бабам  колья   и
построились двумя цепями, поставили человека от человека шагов на двадцать
с таким расчетом, чтобы один был вооруженный, другой с палкой, с колом,  -
для видимого устрашения. Растянулись верст на пять. Я  отобрал  пятнадцать
бойцов, между ними этих  наших  горе-разведчиков,  и  взял  двух  нами  же
мобилизованных офицеров, явных  контрреволюционеров,  но  их  предупредил,
чтобы оправдали доверие и тем спасли свою жизнь. Забежали мы этой  группой
вперед германского обоза на шлях... И завязалось, братцы мои, сражение  не
на один день и не на два... (Он нехотя махнул рукой.)
   - Как же так? - спросил фронтовик.
   - А так... Я с группой пропустил колонну и налетел на хвост,  на  обоз.
Отбили телег двадцать со  снаряжением.  Живо  пополнили  сумки  патронами,
роздали мужикам, - кому успели,  -  винтовки  и  продолжаем  наступать  на
колонну. Мы думаем, что мы ее окружили, а оказалось, немцы  нас  окружили:
по трем шляхам двигались к этому месту все части оружия... Разбились мы на
мелкие группы, забрались в  канавы.  Наше  счастье,  что  немцы  развивали
операцию по всем правилам большого сражения, а то бы никто не  ушел...  Из
партизан вот я да, пожалуй, человек  десять  и  остались  живые.  Дрались,
покуда были патроны. И тут решили, что нам тут не дышать, надо пробираться
за Десну, в нейтральную зону, в Россию. Я спрятал  винтовку  и  под  видом
военнопленного направился в Новгород-Северский.
   - Куда же ты сейчас-то едешь?
   - В Москву за директивами.


   Пьявка  много  еще  рассказывал  про  партизанство  и  про  деревенское
житье-бытье. "Из одной беды да в другую - вот как живем. И  довели  мужика
до волчьего состояния: одно остается - горло грызть". Сам  он  был  из-под
Нежина, работал на свеклосахарных заводах. Глаз потерял при Керенском,  во
время несчастного июньского наступления. Он так и говорил: "Керенский  мне
вышиб этот глаз". Тогда же, в окопах, он познакомился с коммунистами.  Был
членом  Нежинского  совдепа,  членом  ревкома,  работал  в   подполье   по
организации повстанческого движения.
   Его рассказ потряс Дашу. В его рассказе была правда. Это понимали и все
пассажиры, глядевшие в рот рассказчику.


   Остаток дня и ночь были утомительны. Даша сидела, поджав  ноги,  закрыв
глаза, и думала до головной боли, до отчаяния. Были  две  правды:  одна  -
кривого, этих фронтовиков, этих похрапывающих женщин с простыми,  усталыми
лицами; другая - та, о которой кричал Куличек. Но двух правд нет. Одна  из
них - ошибка страшная, роковая...
   В Москву приехали в середине дня. Старенький  извозчик  ветхой  трусцой
повез Дашу по грязной и облупленной Мясницкой, где окна  пустых  магазинов
были забрызганы грязью. Дашу поразила пустынность города,  -  она  помнила
его в те дни, когда  тысячные  толпы  с  флагами  и  песнями  шатались  по
обледенелым улицам, поздравляя друг друга с бескровной революцией.
   На  Лубянской  площади  ветер  крутил  пыль.  Брели   двое   солдат   в
распоясанных  рубашках,  с   подвернутыми   воротами.   Какой-то   щуплый,
длиннолицый человек в  бархатной  куртке  оглянулся  на  Дашу,  что-то  ей
крикнул, даже побежал за извозчиком, но пылью  ему  запорошило  глаза,  он
отстал. Гостиница "Метрополь" была исковырена артиллерийскими снарядами, и
тут, на площади, вертелась пыль, и было удивительно увидеть в замусоренном
сквере клумбу ярких цветов, непонятно кем и зачем посаженных.
   На  Тверской  было  живее.  Кое-где  доторговывали  лавчонки.  Напротив
совдепа, на месте памятника  Скобелеву,  стоял  огромный  деревянный  куб,
обитый кумачом. Даше он показался страшным. Старичок извозчик  показал  на
него кнутовищем:
   - Героя стащили. Сколько лет в Москве езжу, и все он тут стоял. А ныне,
видишь, не понравился правительству. Как жить?  Прямо  -  ложись  помирай.
Сено двести рублей пуд. Господа разбежались, -  одни  товарищи,  да  и  те
норовят больше пешком... Эх, государство!.. - Он задергал вожжами. -  Хошь
бы короля какого нам...
   Не доезжая  Страстной,  налево,  под  вывеской  "Кафе  Бом",  за  двумя
зеркальными окнами сидели на диванах праздные молодые люди и вялые девицы,
курили,  пили  какую-то  жидкость.  В  открытой  на  улицу  двери   стоял,
прислонясь плечом, длинноволосый, нечесаный, бритый человек с трубкой.  Он
как будто изумился, вглядываясь в Дашу, и вынул трубку изо  рта,  но  Даша
проехала. Вот розовая башня Страстного, вот и Пушкин. Из-под локтя у  него
все еще торчала на палке выцветшая тряпочка, повешенная во времена  бурных
митингов. Худенькие дети бегали по гранитному пьедесталу, на скамье сидела
дама в пенсне, и в шапочке, совсем такой, как у Пушкина за спиной.
   Над Тверским бульваром  плыли  редкие  облачка.  Прогромыхал  грузовик,
полный солдат. Извозчик сказал, мигнув на него:
   - Грабить поехали. Овсянникова, Василия Васильевича, знаете?  Первый  в
Москве миллионер. Вчера приехали к нему вот так же, на грузовиках, и  весь
особняк дочиста вывезли. Василь Васильевич только покрутил головой,  да  и
по-ошел куда глаза глядят. Бога забыли, вот как старики-то рассуждают.
   В конце  бульвара  показались  развалины  гагаринского  дома.  Какой-то
одинокий человек в жилетке,  стоя  наверху,  на  стене,  выламывал  киркой
кирпичи, бросал  их  вниз.  Налево  громада  обгоревшего  дома  глядела  в
бледноватое небо пустыми окнами. Кругом все дома, как решето, были  избиты
пулями. Полтора года тому назад по этому тротуару бежали  в  накинутых  на
голову пуховых  платочках  Даша  и  Катя.  Под  ногами  хрустел  ледок,  в
замерзших лужах отражались звезды. Сестры бежали  в  адвокатский  клуб  на
экстренный доклад по поводу слухов о  начавшейся  будто  бы  в  Петербурге
революции. Опьяняющим, как счастье, был весенний морозный воздух...
   Даша тряхнула головой. "Не хочу... Погребено..."
   Извозчик выехал на Арбат и  свернул  налево  в  переулок.  У  Даши  так
забилось сердце, что  потемнел  свет...  Вот  двухэтажный  белый  домик  с
мезонином. Здесь с пятнадцатого года она жила с Катей и покойным  Николаем
Ивановичем.  Сюда  из  германского  плена  прибежал  Телегин.  Здесь  Катя
встретила Рощина. Из этой облупленной двери Даша  вышла  в  день  свадьбы,
Телегин подсадил ее на серого лихача, -  помчались  в  весенних  сумерках,
среди еще бледных огней, навстречу счастью... Окна в мезонине были выбиты.
Даша узнала обои в бывшей своей комнате,  они  висели  клочками.  Из  окна
вылетела галка. Извозчик спросил:
   - Направо, налево - как вам?
   Даша справилась по бумажке. Остановились у многоэтажного дома. Парадная
дверь изнутри была забита досками. Так как спрашивать ничего было  нельзя,
Даша долго разыскивала на черных лестницах  квартиру  112-а.  Кое-где  при
звуке Дашиных шагов приотворялись двери на цепочках. Казалось,  за  каждой
дверью стоял человек, предупреждая обитателей об опасности.
   На пятом этаже Даша постучала - три раза и еще раз,  -  как  ее  учили.
Послышались осторожные шаги, кто-то, дыша в скважину,  рассматривал  Дашу.
Дверь отворила пожилая высокая дама с  ярко-синими,  страшными,  выпуклыми
глазами. Даша молча протянула ей картонный треугольник. Дама сказала:
   - Ах, из Петербурга... Пожалуйста, войдите.
   Через кухню, где, видимо, давно уже не готовили, Даша прошла в  большие
занавешенные комнаты. В полутемноте виднелись очертания прекрасной мебели,
поблескивала бронза, но и здесь было что-то нежилое. Дама  попросила  Дашу
на диван, сама села рядом,  рассматривая  гостью  страшными,  расширенными
глазами.
   - Рассказывайте,  -  сурово-повелительно  приказала  она.  Даша  честно
сосредоточилась, честно начала передавать те  неутешительные  сведения,  о
которых ей велел рассказать Куличек. Дама стиснула  красивые,  в  кольцах,
руки на сжатых коленях, хрустнула пальцами...
   - Итак, вам еще ничего не известно в Петрограде? - перебила она. Низкий
голос ее трепетал в горле. - Вам неизвестно, что вчера ночью был  обыск  у
полковника Сидорова... Найден план эвакуации и  некоторые  мобилизационные
списки... Вам неизвестно, что сегодня на рассвете арестован Виленкин...  -
Выпрямив судорожно грудь,  она  поднялась  с  дивана,  отогнула  портьеру,
висевшую на двери, обернулась к Даше:
   - Идите сюда. С вами будут говорить...


   - Пароль, - повелительно сказал человек, стоявший спиной к  окну.  Даша
протянула ему картонный треугольник. - Кто вам передал это?  (Даша  начала
объяснять.) Короче!
   Он держал левой рукой у рта шелковый носовой  платок,  закрывавший  его
смуглое  или,  быть  может,  загримированное   лицо.   Неопределенные,   с
желтоватым ободком  глаза  нетерпеливо  всматривались  в  Дашу.  Он  опять
прервал ее:
   - Вам известно: вступая в организацию, вы рискуете жизнью?
   - Я одинока и свободна, - сказала Даша. - Я почти  ничего  не  знаю  об
организации. Никанор Юрьевич дал мне поручение... Я не могу больше  сидеть
сложа руки. Уверяю вас, я не боюсь ни работы, ни...
   - Вы совсем ребенок.  -  Он  сказал  это  так  же  отрывисто,  но  Даша
настороженно подняла брови.
   - Мне двадцать четыре года.
   - Вы - женщина? (Она не ответила.) В  данном  случае  это  важно.  (Она
утвердительно наклонила голову.) О себе можете не рассказывать, я вас  всю
вижу. Я вам доверяю. Вы удивлены?
   Даша только моргнула. Отрывистые, уверенные фразы, повелительный голос,
холодные глаза быстро связали ее неокрепшую  волю.  Она  почувствовала  то
облегчение, когда у постели  садится  доктор,  блестя  премудрыми  очками:
"Ну-с, ангел мой, с нынешнего дня мы. будем вести себя так..."
   Теперь она внимательно оглянула этого человека с платком у лица. Он был
невысок ростом, в мягкой  шляпе,  в  защитном,  хорошо  сшитом  пальто,  в
кожаных крагах. И одеждой, и точными движениями он походил на  иностранца,
говорил с петербургским акцентом, неопределенным и глуховатым голосом:
   - Вы где остановились?
   - Нигде, я - сюда прямо с вокзала.
   - Очень хорошо. Сейчас вы  пойдете  на  Тверскую,  в  кафе  "Бом".  Там
поедите. К вам подойдет  один  человек,  вы  узнаете,  его  по  галстучной
булавке - в виде черепа. Он скажет пароль: "С богом, в добрый путь". Тогда
вы покажете ему  вот  это.  (Он  разорвал  картонный  треугольник  и  одну
половину отдал Даше.) Покажите так, чтобы никто  не  видел.  Он  даст  вам
дальнейшие инструкции. Повиновение  ему  -  беспрекословное.  У  вас  есть
деньги?
   Он вынул из бумажника две думские ассигнации по тысяче рублей.
   - За вас  будут  платить.  Эти  деньги  старайтесь  сберечь  на  случай
неожиданного провала,  подкупа,  бегства.  С  вами  может  случиться  все.
Ступайте... Подождите... Вы хорошо поняли меня?
   - Да, - с запинкой ответила Даша, складывая тысячные бумажки все мельче
и мельче в квадратик.
   - Ни слова о свидании со мной. Ни слова  никому  о  том,  что  вы  были
здесь. Ступайте.


   Даша пошла на Тверскую. Она была голодна и  устала.  Деревья  Тверского
бульвара, мрачные и редкие прохожие - плыли, как сквозь туман. Все  же  ей
было покойно оттого, что кончилась мучительная неподвижность, и непонятные
ей события подхватили ее чертовым колесом, понесли в дикую жизнь.
   Навстречу, точно кинотени, прошли две женщины в лаптях.  Оглянулись  на
Дашу, сказали тихо:
   - Бесстыдница, на ногах не стоит.
   Дальше проплыла высокая дама с полуседыми, собранными в воронье  гнездо
волосами, с трагически  жалкими  морщинами  у  припухлого  рта.  На  лице,
когда-то, должно быть, красивом, застыло  величайшее  недоумение.  Длинная
черная  юбка  заплатана,  будто  нарочно,  другой  материей.  Под   шалью,
тащившейся  концом  по  земле,  она  держала  связку  книг  и   вполголоса
обратилась к Даше.
   - Есть Розанов, запрещенное, полный Владимир Соловьев...
   Дальше стояли несколько старичков, - наклонившись к  садовой  скамейке,
они что-то делали; проходя, Даша увидела на скамье двух,  плечо  к  плечу,
крепко спавших красногвардейцев с  открытыми  ртами,  с  винтовками  между
колен; старички шепотом ругали их нехорошими словами.
   За деревьями сухой ветер гнал пыль. Прозвонил редкий трамвай,  громыхая
по булыжнику, сломанной подножкой. Серые грозди солдат висели на  поручнях
и сзади на тормозе. У бронзового Пушкина на  голове  попрыгивали  воробьи,
равнодушные к революциям.
   Даша свернула на Тверскую: со спины на  нее  налетело  пыльное  облако,
закутало бумажками, донесло до кафе  "Бом"  -  последнего  оплота  старой,
беспечной жизни.
   Здесь собирались  поэты  всех  школ,  бывшие  журналисты,  литературные
спекулянты, бойкие юноши,  легко  и  ловко  Приспособляющиеся  к  смутному
времени, девицы, отравленные скукой  и  кокаином,  мелкие  анархисты  -  в
поисках острых развлечений, обыватели, прельстившиеся пирожными.
   Едва Даша заняла в глубине кафе место под бюстом знаменитого  писателя,
как кто-то взмахнул руками, кинулся сквозь табачные туманности и шлепнулся
рядом с Дашей, хихикая влажной,  гнилозубой  улыбкой.  Это  был  давнишний
знакомый, поэт Александр Жиров.
   - Я за вами  гнался  по  Лубянке...  Уверен  был,  что  это  вы,  Дарья
Дмитриевна. Какими судьбами, откуда? Вы одна? С мужем?  Вы  помните  меня?
Был когда-то влюблен - вы знали это, правда?
   Глаза его маслились. Ни на один вопрос, он, очевидно, не  ждал  ответа.
Он был все тот же - с  ознобцем  возбуждения,  лишь  одряблела  нездоровая
кожа; на тощем, длинном  лице  значительным  казался  кривоватый,  широкий
внизу нос.
   - А я столько пережил за эти годы... Фантастика... В Москве  недавно...
Я в группе имажинистов: Сережка Есенин,  Бурлюк,  Крученых.  Ломаем...  Вы
проходили мимо Страстного? Видели на стене  аршинные  буквы?  Это  мировая
дерзость...  Даже  большевики  растерялись...  Мы  с  Есениным  всю   ночь
работали... Богородицу  и  Иисуса  Христа  разделали  под  орех...  Такая,
знаете, космическая похабщина, - на рассвете две старушонки прочли - и  из
обеих сразу дух вон... Дарья Дмитриевна, я,  кроме  того,  в  анархической
группе "Черный коршун"... Мы вас привлечем... Нет,  нет,  и  разговору  не
может быть... У нас шефом -  знаете  кто?  Знаменитый  Мамонт  Дальский...
Гений... Кин... Великий дерзатель... Еще  какие-то  две  недели  -  и  вся
Москва в наших руках... Вот начнется эпоха! Москва  под  черным  знаменем.
Победу  мы  задумали  отпраздновать  -  знаете   как?   Объявим   всеобщий
карнавал... Винные склады - на улицу, на площадях  -  военные  оркестры...
Полтора миллиона ряженых. Никакого сомнения, - половина явятся голые...  И
вместо фейерверка - взорвем на Лосином острове  артиллерийские  склады.  В
мировой истории не было ничего подобного...
   За эти  дни  это  была  уже  третья  политическая  система,  с  которой
знакомилась Даша. Сейчас она просто испугалась.  Даже  забыла  про  голод.
Довольный произведенным впечатлением. Жиров пустился в подробности.
   - Разве вас не рвет кровью при виде пошлости современного  города.  Мой
друг, Валет, гениальный художник, - да вы помните  его,  -  составил  план
полного изменения лица города... Сломать и заново построить - мы не успеем
к карнавалу... Кое-что решено взорвать,  -  конечно.  Исторический  музей.
Кремль, Сухареву башню, дом Перцова... Вдоль улицы ставим, во  всю  вышину
домов, дощатые щиты и расписываем их  архитектурными  сюжетами  новейшего,
небывалого стиля... Деревья, - натуральная листва недопустима,  -  деревья
мы  окрашиваем   при   помощи   пульверизаторов   в   различные   цвета...
Представляете  -  черные  липы  Пречистенского  бульвара,  жутко   лиловый
Тверской  бульвар...  Жуть!..  Решено  также  всенародное  кощунство   над
Пушкиным... Дарья Дмитриевна, а  вспоминаете  "великолепные  кощунства"  и
"борьбу с бытом" на квартире Телегина? Ведь над нами тогда издевались.
   Мелко, будто зябко, посмеиваясь, он вспомнил прошлое, ближе  подсунулся
к Даше и уже несколько раз, жестикулируя, задел ее едва выпуклую грудь...
   - А вы помните Елизавету Киевну - с бараньими  глазами?  Еще  до  одури
была влюблена в вашего жениха и сошлась с Бессоновым. Ее муж  -  виднейший
анархист-боевик, Жадов... Он да Мамонт Дальский  -  главные  наши  козыри.
Слушайте, и Антошка Арнольдов здесь! При Временном  правительстве  ворочал
всей прессой, два собственных автомобиля... Жил с аристократками... Одна у
него была, - венгерка из "Вилла Родэ", - такой чудовищной  красоты,  -  он
даже спал с револьвером около  нее.  Ездил  в  Париж  в  прошлом  июле,  -
чуть-чуть его не назначили послом... Осел!.. Не успел перевести валюту  за
границу, теперь голодает, как сукин сын. Да, Дарья Дмитриевна, нужно  идти
в ногу с  новой  эпохой...  Антошка  Арнольдов  погиб  потому,  что  завел
шикарную квартиру  на  Кирочной,  золоченую  мебель,  кофейники,  сто  пар
ботинок. Жечь, ломать, рвать  в  клочки  все  предрассудки...  Абсолютная,
звериная, девственная свобода - вот! Другого такого времени не случится...
И мы осуществим великий опыт. Все, кто тянется к мещанскому  благополучию,
- погибнут... Мы их  раздавим...  Человек  -  это  ничем  не  ограниченное
желание... (Он понизил голос, придвинувшись к Дашиному уху.) Большевики  -
дерьмо... Они только неделю были хороши, в Октябре... И сразу потянули  на
государственность. Россия всегда была анархической страной, русский  мужик
- природный анархист... Большевики хотят превратить  Россию  в  фабрику  -
чушь. Не удастся. У нас - Махно... Перед ним Петр Великий - щенок... Махно
на юге. Мамонт Дальский и Жадов в Москве... С двух концов зажжем.  Сегодня
ночью я вас сведу кое-куда, сами увидите - какой размах... Согласны? Идем?
   Вот уже несколько минут, как за соседний  столик  сел  бледный  молодой
человек с острой бородкой.  Через  пенсне  пристально,  из-за  газеты,  он
глядел на Дашу. Оглушенная фантазией Жирова, она не пыталась протестовать:
в  табачных   облаках,   казалось   ей,   рождались,   как   молния,   эти
сверхъестественные  замыслы,   плавали   странные   лица   с   закушенными
папиросками и расширенными зрачками... Что она могла возразить?  Пропищала
бы жалобно о том, что ее сердчишко трепещет  перед  этими  опытами,  -  и,
конечно, в грохоте дьявольского хохота, улюлюканья, гоготанья  потонул  бы
ее писк.
   Глаза человека с острой бородкой  все  настойчивее  ощупывали  ее.  Она
увидела в его пунцовом галстуке маленький металлический череп - булавку, -
догадалась, что это тот, с кем ей нужно встретиться, приподнялась было, но
он коротко мотнул головой, приказывая сидеть на месте.  Даша  наморщилась,
соображая. Он показал глазами на Жирова. Она  поняла  и  попросила  Жирова
принести ей поесть. Тогда человек с бородкой подошел к ее столу и  сказал,
не разжимая губ:
   - С богом, в добрый путь.
   Даша раскрыла сумочку и показала половину треугольника. Он приложил  ее
к другой половине, разорвал их в мелкие клочки.
   - Откуда вы знаете Жирова? - спросил он быстро.
   - Давно, по Петербургу.
   - Это  нас  устраивает.  Нужно,  чтобы  вас  считали  из  их  компании.
Соглашайтесь на все, что он предложит. А завтра,  -  запомните,  -  в  это
самое время вы придете к памятнику Гоголя на Пречистенский бульвар. Где вы
ночуете?
   - Не знаю.
   - Эту ночь проводите где угодно... Ступайте с Жировым...
   - Я ужасно устала. - У Даши глаза наполнились слезами, задрожали  руки,
но, взглянув ему в недоброе лицо, на  булавочку  с  черепом,  она  покорно
потупилась.
   -  Помните  -  абсолютная  конспирация.  Если  проговоритесь,  хотя  бы
нечаянно, - время боевое - вас придется убрать...
   Он подчеркнул это слово. У Даши поджались  пальцы  на  ногах.  К  столу
проталкивался Жиров с двумя тарелками.  Человек  с  булавочкой  подошел  к
нему, кривя улыбкой тонкий рот, и Даша услышала, как он сказал:
   - Хорошенькая девочка. Кто такая?
   - Ну, это ты, впрочем,  оставь,  Юрка,  не  для  тебя  приготовлена.  -
Улыбаясь, не то грозясь,  Жиров  показал  ему  вдогонку  осколки  зубов  и
поставил перед Дашей черный хлеб, сосиски и стакан с коричневой бурдой.  -
Так как же, сегодня вечером вы свободны?
   - Все равно, - ответила  Даша,  с  мучительным  наслаждением  откусывая
сосиску.


   Жиров предложил пойти к нему, в номер гостиницы "Люкс", наискосок через
улицу.
   - Поспите, помоетесь, а часов в десять я за вами приду.
   Он суетился и хлопотал, все еще по старым воспоминаниям несколько робея
Даши. Постель у него в комнате, - с парчовыми занавесами и розовым ковром,
- была настолько подозрительная, что он и сам это понял, - предложил  Даше
устроиться на диване; убрав газеты, рукописи,  книги,  постелил  простыню,
черный ильковый мех, выпоротый из чьей-то дорогой шубы, хихикнул  и  ушел.
Даша разулась. Поясницу, ноги, все тело ломило. Легла и сейчас же  уснула,
пригретая глубоким мехом, слабо пахнущим духами, зверем и нафталином.  Она
не слышала, как входил Жиров и, наклонившись, разглядывал ее, как в дверях
пробасил рослый бритый человек, похожий на римлянина: "Ну, что  же,  своди
ее туда, я дам записку".
   Был уже глубокий вечер, когда  она,  вздохнув,  проснулась.  Желтоватый
месяц над крышей дома ломался в неровном стекле окна.  Под  дверью  лежала
полоска электрического света. Даша  вспомнила  наконец,  где  она,  быстро
натянула чулки, поправила волосы и платье и пошла к умывальнику. Полотенце
было такое грязное, что Даша подумала, растопырив пальцы, с которых капала
вода, и вытерлась подолом юбки с изнанки.
   Ее охватила острая тоска от всего этого бездолья, отвращением  стиснуло
горло: убежать отсюда домой, к  чистому  окну  с  ласточками...  Повернула
голову, взглянула на месяц,  -  мертвый,  изломанный,  страшный  серп  над
Москвой. Нет, нет... Возврата нет, - умирать  в  одиночестве  в  кресле  у
окна, над пустынным Каменноостровским, слушать, как  заколачивают  дома...
Нет... Пусть будет, что будет...
   В дверь постучались, на цыпочках вошел Жиров.
   - Достал ордер, Дарья Дмитриевна, идемте.
   Даша не спросила - какой ордер и куда нужно идти, надвинула самодельную
шапочку, прижала к боку сумочку с  двумя  тысячами.  Вышли.  Одна  сторона
Тверской была в лунном свету. Фонари не горели. По пустой  улице  медленно
прошел патруль - молча и мрачно пробухали сапогами.
   Жиров свернул на  Страстной  бульвар.  Здесь  лежали  лунные  пятна  на
неровной земле. В непроглядную темноту под  липы  страшно  было  смотреть.
Впереди в эту тень как будто шарахнулся человек. Жиров остановился, в руке
у него был револьвер.
   Постояв, он негромко свистнул. Оттуда ответили. "Полундра", - сказал он
громче. "Проходи, товарищ", - ответил лениво отчетливый голос.
   Они свернули на Малую Дмитровку. Здесь, навстречу  им,  быстро  перешли
улицу двое в  кожаных  куртках.  Оглянув,  молча  пропустили.  У  подъезда
Купеческого клуба, - где со второго этажа над  входом  свешивалось  черное
знамя, -  выступили  из-за  колонн  четверо,  направили  револьверы.  Даша
споткнулась. Жиров сказал сердито:
   - Ну вас к черту, в самом деле, товарищи!  Чего  зря  пугаете.  У  меня
ордер от Мамонта...
   - Покажи.
   При лунном свет четверо боевиков, спрятавших безбородые щеки в поднятые
воротники и глаза - под козырьки кепок, осмотрели ордер. Лицо Жирова,  как
неживое, застыло, растянутое улыбкой. Один из четверых спросил грубо:
   - А для кого же?
   - Вот, для товарища, - Жиров схватил Дашину руку,  -  она  артистка  из
Петрограда... Необходимо одеть... Вступает в нашу группу...
   - Ладно. Заходи...
   Даша и Жиров  вошли  в  тускло  освещенный  вестибюль  с  пулеметом  на
лестнице. Появился комендант - низенький,  с  надутыми  щеками  студент  в
форменной куртке и феске. Он долго вертел и читал ордер, ворчливо  спросил
Дашу:
   - Что из вещей нужно?
   Ответил Жиров:
   - Мамонт приказал - с ног до головы, самое лучшее.
   - То есть как - приказал Мамонт... Пора бы  знать,  товарищ:  здесь  не
приказывают... Здесь не лавочка... (У коменданта в это время зачесалось на
ляжке, он ужасно сморщился, почесал.) Ладно, идемте.
   Он вынул  ключ  и  пошел  впереди  в  бывшую  гардеробную,  где  сейчас
находились кладовые Дома анархии.
   - Дарья Дмитриевна, выбирайте,  не  стесняйтесь,  это  все  принадлежит
народу...
   Жиров широким размахом указал на вешалки, где  рядами  висели  собольи,
горностаевые, черно-бурые  палантины,  шиншилловые,  обезьяньи,  котиковые
шубки. Они лежали  на  столах  и  просто  кучками  на  полу.  В  раскрытых
чемоданах навалены платье, белье, коробки с обувью.  Казалось,  сюда  были
вывезены целые склады роскоши. Комендант, равнодушный  к  этому  изобилию,
только зевал, присев на ящик.
   - Дарья Дмитриевна, берите все,  что  понравится,  я  захвачу;  пройдем
наверх, там переоденетесь.
   Что ни говори о Дашиных сложных переживаниях, - прежде всего  она  была
женщиной. У нее порозовели щеки. Неделю тому назад, когда она увядала, как
ландыш, у окна и казалось, что жизнь кончена  и  ждать  нечего,  -  ее  не
прельстили бы, пожалуй, никакие сокровища. Теперь все вокруг раздвинулось,
- то что она считала в себе оконченным и неподвижным, пришло  в  движение.
Наступило то удивительное состояние, когда желания,  проснувшиеся  надежды
устремляются в тревожный туман  завтрашнего  дня,  а  настоящее  -  все  в
развалинах, как покинутый дом.
   Она не узнавала своего голоса,  изумлялась  своим  ответам,  поступкам,
спокойствию, с каким принимала закрутившуюся вокруг  фантастику.  Каким-то
до сих пор дремавшим инстинктом самосохранения почувствовала,  что  сейчас
нужно, распустив паруса, лететь с выброшенным за борт грузом.
   Она протянула руку к седому собольему палантину:
   - Пожалуйста, вот этот.
   Жиров взглянул на коменданта, тот тряхнул щеками. Жиров снял  палантин,
перекинул через плечо. Даша наклонилась над  раскрытым  кофр-фором,  -  на
секунду стало противно это чужое, - запустила по локоть руку под  стопочку
белья.
   - Дарья Дмитриевна, а туфельки? Берите уж и башмаки для дождя. Вечерние
туалеты - в том гардеробе. Товарищ комендант, дай ключик... Для  артистки,
понимаешь, туалет - орудие производства.
   - Наплевать, берите чего хотите, - сказал комендант.
   Даша и за ней Жиров с вещами поднялись  во  второй  этаж,  в  небольшую
комнату, где было зеркало, пробитое пулей. Среди паутины трещин в туманном
стекле  Даша  увидела  какую-то  другую  женщину,  медленно   натягивающую
шелковые чулки. Вот она опустила на себя тончайшую рубашку, надела белье в
кружевах. Переступая туфельками, отбросила в сторону штопаное. Накинула на
голые худые плечи мех...  Ты  кто  же,  душа  моя?  Кокоточка?  Налетчица?
Воровка?.. Но до чего хороша... Так, значит, - все впереди? Ну, что  ж,  -
потом как-нибудь разберемся...


   Большой  зал  ресторана   в   "Метрополе",   поврежденный   октябрьской
бомбардировкой, уже не работал, но в кабинетах еще подавали  еду  и  вино,
так как часть гостиницы была занята иностранцами, большею частью немцами и
теми из отчаянных дельцов, кто сумел добыть себе иностранный -  литовский,
польский, персидский - паспорт. В кабинетах кутили, как  во  Флоренции  во
время чумы. По  знакомству,  с  черного  хода,  пускали  туда  и  коренных
москвичей, - преимущественно актеров, уверенных, что московские театры  не
дотянут и до конца сезона: и театрам и  актерам  -  беспросветная  гибель.
Актеры пили, не щадя живота.
   Душой этих ночных кутежей был  Мамонт  Дальский,  драматический  актер,
трагик, чье имя в недавнем прошлом гремело не менее звучно, чем Росси. Это
был человек дикого темперамента,  красавец,  игрок,  расчетливый  безумец,
опасный, величественный и хитрый. За последние  годы  он  выступал  редко,
только в гастролях. Его встречали в игорных домах в столицах,  на  юге,  в
Сибири. Рассказывали о его  чудовищных  проигрышах.  Он  начинал  стареть.
Говорил, что бросает сцену. Во время войны участвовал в темных комбинациях
с  поставками.  Когда  началась  революция,  он  появился  в  Москве.   Он
почувствовал гигантскую трагическую сцену и захотел сыграть на ней главную
роль в новых "Братьях-разбойниках".
   Со всей убедительностью гениального актера  он  заговорил  о  священной
анархии и абсолютной свободе, об условности моральных  принципов  и  праве
каждого на все. Он сеял по Москве  возбуждение  в  умах.  Когда  отдельные
группы молодежи, усиленные  уголовными  личностями,  начали  реквизировать
особняки,  -  он  объединил  эти  разрозненные  группы  анархистов,  силой
захватил Купеческий клуб и объявил его Домом анархии. Советскую власть  он
поставил перед совершившимся фактом. Он еще не  объявлял  войны  Советской
власти,  но,  несомненно,  его  фантазия  устремлялась   дальше   кладовых
Купеческого клуба и ночных кутежей, когда во дворе Дома, стоя в  окне,  он
говорил перед народом, и, вслед за его античным жестом, вниз, во  двор,  в
толпу, летели штаны, сапоги, куски материи, бутылки с коньяком.
   Этого человека, - мрачное, точно вылитое из бронзы,  лицо,  на  котором
страсти и шумно прожитая жизнь, как великий скульптор, отчеканили складки,
морщины, решительные  линии  рта,  подбородка  и  шеи,  схваченной  мягким
грязным воротничком, - Даша увидала первого, когда вошла вместе с  Жировым
в кабинет "Метрополя".
   Крышка рояля была поднята. Щуплый, бритый человечек в бархатной куртке,
закинув голову, закусив папиросу, занавесив ресницами масленые глаза, брал
погребальные аккорды. За столом, среди множества  пустых  бутылок,  сидело
несколько мировых знаменитостей. Один из них, курносый,  подперев  ладонью
характерный подбородок, отчего мягкое лицо его сплющилось, пел тенорком за
священника. Остальные - резонер, с кувшинным лицом;  мрачный,  с  отвисшей
губой, комик; герой, не бритый  третьи  сутки  и  с  обострившимся  носом;
любовник, пьяный до мучения; великий премьер, с пламенным  челом,  глубоко
перерезанным морщинами, и на вид совершенно  трезвый,  -  вступали,  когда
нужно, хором.
   Архидьякон от "Христа-спасителя", седеющий красавец в золотых,  полтора
фунта весом, очках, поднесенных ему московским купечеством,  похаживал  по
ковру,   помахивая   рукавом   подрясника,   и   подавал   возгласы.    От
зверино-бархатного баса его  дребезжал  хрусталь  на  столе.  Кабинет  был
затянут темно-красным шелком, с  парчовыми  портьерами  и  трехстворчатыми
ширмочками у входной двери.
   Облокотясь об эти ширмы, стоял Мамонт Дальский. В руке он держал колоду
карт. На нем был полувоенный костюм - английский френч, клетчатые, с кожей
на заду галифе и черные сапоги. Когда Даша вошла,  он  злобно  усмехнулся,
слушая панихиду.
   - С ума сойти - какой красоты женщина! - проговорил человек у рояля.
   Даша заробела. Остановилась. Все поглядели  на  нее,  кроме  Дальского.
Архидьякон сказал:
   - Чисто русская красота.
   - Девушка, идите к нам, - бархатно проговорил премьер.
   Жиров зашептал:
   - Садитесь же, садитесь.
   Даша  села  к  столу.  У  нее  стали  целовать  руки,  с  подходами   и
торжественными  поклонами,  как  у  Марии   Стюарт,   после   чего   пение
продолжалось. Жиров подкладывал икорки, закусочек, заставил выпить чего-то
сладкого, обжигающего. Было душно,  дымно.  После  тягучего  напитка  Даша
сбросила мех, положила голые  руки  на  стол.  Ее  волновали  эти  мрачные
аккорды, древние слова пения. Она не отрываясь глядела на Мамонта.  Только
что, по дороге. Жиров рассказывал о нем. Он продолжал стоять в  стороне  у
ширмы и был не то взбешен, не то пьян до потери сознания.
   - Так что же, господа, - сказал он басом, наполнившим комнату. -  Никто
не хочет?
   - Никто, никто не хочет с тобой играть, и так нам  весело,  и  отстань,
успокойся,  -  скороговоркой,  тенорком  проговорил  тот,  у   кого   было
сплющенное лицо. - Ну-ка, Яшенька, подмахни глас седьмый.
   Яша у рояля,  совсем  закинув  голову,  зажмурясь,  положил  пальцы  на
клавиши. Мамонт сказал:
   - Не на деньги... Плевал я на ваши деньги...
   - Все равно не хотим, не подыгрывайся. Мамонт.
   - Я хочу играть на выстрел...
   После этого с минуту все молчали. Герой с  обострившимся  носом  провел
ладонью по лбу и волосам, поднялся, стал застегивать жилетку.
   - Я играю на выстрел.
   Комик молча схватил его, навалился восемью пудами, усадил на место.
   - Я ставлю мою жизнь, - закричал герой, - у подлеца  Мамонта  крапленые
карты... Наплевать, пусть мечет. Пустите меня...
   Но он уж обессилел. Резонер с расширяющимся книзу лицом сказал мягко:
   - Ну вот, и вина нет ни капли. Мамонт, это же свинство, голубчик...
   Тогда Мамонт Дальский бросил на телефонный столик колоду карт и большой
автоматический пистолет. Чеканно-крупное лицо его побледнело от бешенства.
   - Отсюда никто не уйдет, - произнес он по буквам. -  Мы  будем  играть,
как я хочу... Эти карты не крапленые.
   Он сильно потянул воздух широкими ноздрями, нижняя губа его выпятилась;
Все поняли, что настала опасная минута. Он оглянул лица сидящих за столом.
Яша у рояля одним пальцем заиграл чижика. Вдруг  черные  брови  у  Мамонта
поднялись, в непроглядных глазах мелькнуло изумление. Он  увидал  Дашу.  У
нее поспешно стало холодеть сердце  под  этим  взглядом.  Не  шатаясь,  он
подошел к ней, взял кончики ее пальцев и поднес к запекшимся губам, но  не
поцеловал, только коснулся:
   - Говорите - нет вина... Вино будет...
   Он позвонил, продолжая глядеть на  Дашу.  Вошел  татарин-лакей.  Развел
руками: ни одной бутылки, все выпито,  погреб  заперт,  управляющий  ушел.
Тогда Мамонт сказал:
   - Ступай. - И пошел, как  под  взглядом  тысячи  зрителей  к  телефону.
Вызвал номер. "Да... Я...  Дальский...  Послать  наряд.  "Метрополь"...  Я
здесь... Экстренно... Да... Четырех довольно..."
   Он медленно положил трубку, прислонился во весь рост к стене  и  сложил
на груди руки. Прошло  не  больше  пятнадцати  минут.  Яша  у  рояля  тихо
наигрывал Скрябина. Закружилась голова от этих знакомых  звуков,  летевших
из прошлого. Время исчезло. Серебряная парча на груди Даши  поднималась  и
опускалась, кровь приливала к ушам. Жиров что-то шептал, она не слушала.
   Она  была  взволнована,  чувствовала  счастье  освобождения,   легкость
юности. Казалось ей - она летела, как оторвавшийся  от  детской  колясочки
воздушный шар - все выше, все головокружительней...
   Премьер погладил ее голую руку, пробархатил отечески:
   - Не смотрите так нежно на него,  моя  голубка,  ослепнут  глазки...  В
Мамонте, несомненно, что-то сатанинское...
   Тогда неожиданно раскинулись половинки  входной  двери,  и  за  ширмами
появились четыре головы в кепках, четыре в кожаных рукавах руки, сжимавшие
ручные гранаты. Четыре анархиста крикнули угрожающе:
   - Ни с места! Руки вверх!
   - "Отставить, рее в порядке, - спокойно пробасил Дальский.  -  Спасибо,
товарищи. - Он подошел к ним и,  перегнувшись  через  ширмы,  что-то  стал
объяснять вполголоса. Они кивнули кепками и ушли. Через минуту послышались
отдельные голоса, заглушенный  крик.  Глухой  удар  взрыва  слегка  потряс
стены. Мамонт сказал:
   - Щенки не могут без эффектов.  -  Он  позвонил.  Мгновенно  вскочил  в
кабинет бледный лакей, зубы у него стучали. - Убери все, поставить  чистое
для вина! - приказал Мамонт. - Яшка, перестань  мучить  мои  нервы,  играй
бравурное.
   Действительно, не успели накрыть чистую скатерть, как  анархисты  снова
появились со множеством бутылок. Положив на ковер коньяки, виски,  ликеры,
шампанское, они так же молча скрылись.  За  столом  раздались  восклицания
изумления и восторга. Мамонт объяснил:
   - Я приказал произвести в номерах выемку  только  пятидесяти  процентов
спиртного. Половина оставлена владельцам. Ваша совесть может быть покойна,
все в порядке.
   Яша у рояля грянул туш. Полетели шампанские пробки. Мамонт сел рядом  с
Дашей.  Освещенное  настольной  лампой,  его  лицо  казалось   еще   более
скульптурно-значительным. Он спросил:
   - Сегодня в "Люксе" я вас видел, вы спали... Кто вы такая?
   Смеясь от головокружения, она ответила:
   - Никто... Воздушный шарик...
   Он положил ей большую горячую руку  на  голое  плечо,  стал  глядеть  в
глаза. Даше было хоть  бы  что,  -  только  тепло  прохладному  плечу  под
тяжестью руки. Она подняла за тоненькую ножку бокал с шампанским и  выпила
до дна.
   - Ничья? - спросил он.
   - Ничья.
   Тогда Мамонт с трагическим напевом заговорил над Дашиным ухом:
   - Живи, дитя мое, живи  всеми  силами  души...  Твое  счастье,  что  ты
встретила меня...  Не  бойся,  я  не  обезображу  любовью  твою  юность...
Свободные не любят и  не  требуют  любви...  Отелло  -  это  средневековый
костер, инквизиция, дьявольская гримаса... Ромео и Юлия... О, я знаю, - ты
тайно вздыхаешь по ним... Это  старый  хлам...  Мы  ломаем  сверху  донизу
все... Мы сожжем все книги, разрушим музеи... Нужно, чтобы  человек  забыл
тысячелетия... Свобода в одном:  священная  анархия...  Великий  фейерверк
страстей... Нет! Любви, покоя не жди, красавица... Я  освобожу  тебя...  Я
разорву на тебе цепи невинности... Я дам тебе все, что ты придумаешь между
двумя объятиями... Проси...  Сейчас  проси...  Быть  может,  завтра  будет
поздно.
   Сквозь этот бред слов Даша всей кожей чувствовала рядом с собой тяжелую
закипающую страсть. Ее  охватил  ужас,  как  во  сне,  когда  не  в  силах
пошевелиться, а из тьмы сновидения надвигаются раскаленные глаза чудовища.
Опрокинет, сомнет, растопчет... Еще страшнее было  то,  что  в  ней  самой
навстречу поднимались незнакомые, жгучие, душащие желания...  Ощущала  всю
себя женщиной... Должно быть, она была так  взволнована  и  хороша  в  эту
минуту, что премьер потянулся к ней, чокаясь, и проговорил с завистью:
   - Мамонт, ты мучаешь ребенка...
   Как  от  выстрела  в  упор,  Дальский  вскочил,  ударил  по  столу,   -
подпрыгнули, повалились бокалы.
   - Застрелю! Коснись этой женщины!
   Он устремился к телефонному столику, где лежал револьвер. Роняя стулья,
вскочили все сидевшие за столом. Яша кинулся под  рояль.  Тогда,  сама  не
понимая как, Даша повисла у Мамонта  на  руке,  сжимавшей  револьвер.  Она
молила глазами. Он схватил ниже лопаток  ее  хрупкую  спину,  приподнял  и
прижался ко рту,  касаясь  зубами  зубов.  Даша  застонала.  В  это  время
зазвонил телефон. Мамонт опустил Дашу в кресло (она закрыла глаза  рукой),
сорвал телефонную трубку:
   - Да... Что нужно? Я занят... Ага...  Где?  На  Мясницкой.  Бриллианты?
Стоящие? Через десять минут я буду...
   Он сунул револьвер в задний карман, подошел к  Даше,  взял  в  руки  ее
лицо, несколько раз жадно поцеловал и вышел, сделав прощальный жест рукой,
как римлянин.


   Остаток ночи Даша провела в  "Люксе".  Заснула  как  мертвая,  не  сняв
платья из серебряной  парчи.  (Жиров  из  страха  перед  Мамонтом  спал  в
ванной.) Затем до середины дня сидела у окна  пригорюнясь.  С  Жировым  не
разговаривала, на вопросы не отвечала. Около четырех часов ушла и до  пяти
ждала на Пречистенском бульваре на площадке, где под носатым Гоголем  тихо
возились худенькие дети - делали из пыли и песка пирожки и калачики.
   На Даше снова было старенькое  платье  и  домодельная  шапочка.  Солнце
грело в спину, солнце стояло над бедной жизнью. У детей были маленькие, от
голода старенькие личики. Кругом - тишина и пустота. Ни  стука  колес,  ни
громких голосов. Все колеса укатились на войну,  а  прохожие  помалкивали.
Гоголь в  гранитном  кресле  сутулился  под  тяжестью  шинели,  загаженной
воробьями. Не замечая Даши, прошли двое с бородами: один глядел  в  землю,
другой на деревья. Долетел обрывок разговора:
   - Полный разгром... Ужасно... Что теперь делать?
   - Однако Самара взята, Уфа взята...
   - Ничему теперь не верю... Этой зимы не переживем...
   - Однако Деникин расправляется на Дону...
   -  Не  верю,  ничто  не  спасет...  Погиб  Вавилон,  погиб  Рим,  и  мы
погибнем...
   - Однако Савинков не арестован. Чернов не арестован...
   - Ерунда все это... Да, была Россия, да вся вышла...
   Та же, что и вчера, прошла  седая  дама,  робко  показала  из-под  шали
собрание сочинений  Розанова.  Даша  отвернулась.  К  ее  скамейке  бочком
подходил  молодой  человек  с  булавкой-черепом.  Осмотревшись,   поправил
пенсне, подсел к Даше:
   - Ночь провели в "Метрополе"?
   Даша опустила голову, одними губами ответила: да.
   -  Отлично.  Я  вам  устроил  комнату.  Вечером  переедете.  Жирову  ни
полслова. Теперь - о деле: вы знаете в лицо Ленина?
   - Нет.
   Он вынул  несколько  фотографических  карточек  и  сунул  их  в  Дашину
сумочку. Посидел, захватывая и  покусывая  волоски  бородки.  Взял  Дашины
руки, безжизненно лежавшие на коленях, встряхнул.
   - Дело обстоит так... Большевизм - это Ленин. Вы  понимаете?  Мы  можем
разгромить Красную Армию, но, покуда в Кремле сидит Ленин, -  победы  нет.
Понятно? Этот теоретик, эта волевая сила - величайшая опасность для  всего
мира, не только для нас... Подумайте и ответьте мне  твердо:  согласны  вы
или нет...
   - Убить? - глядя на  голопузого,  переваливающегося  на  кривых  ножках
ребенка, спросила Даша. Молодой человек  передернулся,  поглядел  направо,
прищурился на детей и опять укусил волоски бородки.
   - Никто об этом не говорит... Если вы думаете, то - не кричите вслух...
Вы взяты нами в организацию... Разве вы не поняли, о чем говорил Савинков?
   - Он со мной не говорил... (Молодой человек  усмехнулся.)  Ах,  значит,
тот, с платком, и был...
   - Тише... С вами  говорил  Борис  Викторович...  Вам  оказано  страшное
доверие... Нам нужны свежие  люди.  Были  большие  аресты.  Вам  известно,
конечно: план мобилизации в Казани провален... Работа центра переносится в
другое место... Но здесь мы оставляем организацию... Ваша задача - следить
за выступлениями Ленина, посещать митинги, бывать на  заводах...  Работать
вы будете не одна... Вас  будут  извещать  о  его  поездках  из  Кремля  и
предполагаемых выступлениях... Если завяжете  знакомства  с  коммунистами,
проситесь в партию - это будет самое лучшее. Следите за газетами и читайте
литературу... Дальнейшие инструкции получите завтра утром, здесь же...
   Затем он дал ей адрес явки, пароль и передал ключ от комнаты. Он ушел в
направлении Арбатских ворот. Даша  вынула  из  сумки  фотографию  и  долго
рассматривала ее. Когда, вместо  этого  лица,  она  стала  видеть  другое,
выплывавшее из-за малиновых портьер минувшей ночи, - она резко  захлопнула
сумочку и тоже ушла, нахмуренная, с поджатыми губами. Маленький мальчик на
кривых ножках засеменил было за ней, но шлепнулся на песок дряблым тельцем
и горько заплакал.


   Дашина комната оказалась на Сивцевом Вражке,  в  ветхом  особнячке,  во
дворе. Видимо, дом был покинут. Даша едва достучалась на черном  ходу:  ее
встретила грязная низенькая старуха  с  вывороченными  веками,  с  виду  -
прижившаяся при доме нянька Она долго ничего не понимала. Впустив  наконец
и проводив Дашу до ее комнаты, принялась непонятно рассказывать:
   - Разлетелись ясны соколы - и Юрий Юрич, и Михаил Юрич, и Василий Юрич,
а Васеньке на Фоминой только шестнадцатый годок пошел... Уж  стала  их  за
упокой души поминать...
   Даша отказалась от чая, разделась, влезла под ватное одеяло и в темноте
заплакала в три ручья, зажимая рот подушкой.
   Наутро, у памятника Гоголя, она получила инструкции и приказ  -  завтра
быть на заводе. Думала вернуться домой,  но  передумала  -  пошла  в  кафе
"Бом". Там затоптался около нее Жиров, спрашивая, куда она исчезла, почему
ушла без вещей. "Жду от Мамонта телефонограммы, что ему ответить про вас?"
Даша отвернулась, чтобы он не увидел запылавших щек... Сама, чувствуя, что
лжет, подумала: "В конце концов - инструкция такова, что нужно  продолжать
с ними знакомство..."
   - За вещами зайду, - сказала она сердито, - а там увидим.
   С пакетом, где лежали драгоценный палантин, белье и  вчерашнее  платье,
она вернулась домой. Когда развернула вещи, бросила на кровать, взглянула,
-  ее  охватила  такая  дрожь,  зуб  не  попадал  на  зуб,   плечи   снова
почувствовали  тяжесть  его  руки,  и  зубы  -  холод  его  зубов...  Даша
опустилась перед кроватью и спрятала лицо  в  пахучий  мех.  "Что  же  это
такое, что же это такое?" - бессмысленно повторяла она...


   Наутро она оделась, как велели, в темное ситцевое  платьишко,  повязала
платок по-пролетарски (она должна была выдавать себя за  бывшую  горничную
из богатого дома, изнасилованную барином; платьишко ей  привез  человек  с
булавочкой) и на трамвае поехала на завод.
   У нее не было пропуска. Старик  сторож  у  ворот  подмигнул  ей:  "Что,
девка, на митинг? Ступай в главный корпус". По  гнилым  доскам  она  пошла
мимо свалок ржавого железа и шлака, мимо выщербленных огромных окон. Всюду
было пусто, в безоблачном небе тихо дымили трубы.
   Ей указали  на  замызганную  дверцу  в  стене.  Даша  вошла  в  длинный
кирпичный зал. Мрачный свет проникал сюда  сквозь  закопченную  стеклянную
крышу. Все было голо и  обнажено.  С  мостов  свешивались  цепи  подъемных
кранов. Ниже тянулись валы трансмиссий, неподвижно  на  их  шкивах  висели
приводные ремни. Непривычный глаз изумляли черные станины, то приземистые,
то вытянутые, то раскоряченные очертания строгальных, токарных, фрезерных,
долбежных  станков,  чугунные  диски  фрикционов.  За  широкой  аркой,   в
полутьме, вырисовывалась подбочененная громада тысячепудового молота.
   Здесь строили машины и механизмы,  которые  там,  за  мрачными  стенами
завода, наполняли жизнь светом, теплом, движением, разумностью,  роскошью.
Здесь пахло железными  стружками,  машинным  маслом,  землей  и  махоркой.
Множество людей стояло перед дощатой трибуной, многие сидели  на  станинах
станков, на высоких подоконниках.
   Даша пробралась поближе к трибуне. Рослый парень,  оглянувшись,  открыл
широкой улыбкой зубы -  белые  на  замазанном  лице,  кивнул  на  верстак,
протянул руку. Даша стала на верстаке под окном. Кругом - несколько  тысяч
голов, - лица нахмурены, лбы наморщены, рты сжаты. Каждый день на  улицах,
в трамваях она видела эти лица - обыкновенные, русские, утомленные,  с  не
пускающим в себя взглядом. Однажды, - это было еще до войны,  -  во  время
воскресной прогулки  по  островам,  два  помощника  присяжных  поверенных,
сопровождавших Дашу, завели  разговор  именно  об  этих  лицах.  "Возьмите
парижскую толпу, Дарья Дмитриевна, - она весела, она  добродушна,  пенится
радостью... А у нас -  каждый  смотрит  волком.  Вон  идут  двое  рабочих.
Хотите, подойду, скажу шутку... Обидятся, не  поймут...  Нелепый,  тяжелый
русский народ..."  Теперь  эти  не  любящие  шуток  стояли  взволнованные,
мрачные, сосредоточенно-решительные. Это - те же лица, но  потемневшие  от
голода, те же глаза, но взгляд - зажженный, нетерпеливый.
   Даша забыла, зачем пришла. Впечатления  жизни,  куда  она  кинулась  из
пустынного окна на улице Красных Зорь, захватывали ее, как птицу буря. Она
с нетронутой искренностью вся отдалась этим новым впечатлениям. Она совсем
не была глупенькой женщиной, но - так же, как многие - предоставлена самой
себе, одному своему крошечному опыту. В  ней  была  жажда  правды,  личной
правды, женской правды, человеческой правды.
   Докладчик говорил о положении  на  фронтах.  Утешительного  было  мало.
Хлебная блокада усиливалась: чехословаки отрезывали сибирский хлеб, атаман
Краснов  -  донской.  Немцы   беспощадно   расправлялись   с   украинскими
партизанами. Флот интервентов грозил Кронштадту и Архангельску. "Но все же
революция должна  победить!"  -  докладчик  бросил  лозунги,  вколотил  их
кулаком в  пространство  и,  захватив  портфель,  сбежал  с  трибуны.  Ему
похлопали,  но  вяло,  -  дела  оборачивались  так,  что  не   захлопаешь.
Понурились головы, прикрылись бровями глаза.
   Зубастый парень, - Даша встретилась с ним глазами, -  опять  весело  ей
оскалился:
   - Вот, девка, беда-то, - как мышей, хотят  заморить...  Что  ты  будешь
делать?..
   - А ты испугался? - сказала Даша.
   - Это я-то? Ужас до чего испугался. (На него  сердито  зашикали:  "Тише
ты, дьявол!") А тебя как зовут-то?
   Даша посмотрела на него, - на мускулистой груди раскрыта черная рубаха,
бычья шея, веселая голова, улыбка, потные  кудри,  лютые  до  баб  круглые
глаза, весь чумазый...
   - Хо-орош! - сказала Даша. - Чего ты скалишься?
   - Мамка с лавки уронила. А ты вот что, - послезавтра поедем с  нами  на
фронт. Ладно? Все равно тебе здесь  пропадать,  в  Москве...  С  гармоньей
поедем, девка...
   Слова его заглушил шум аплодисментов. На трибуне стоял новый оратор,  -
небольшого роста человек в сером пиджаке, в измятом поперечными  складками
жилете. Нагнув лысый бугристый  череп,  он  разбирал  бумажки.  Он  сказал
слегка картавящим голосом: "Товарищи!" - И Даша  увидела  его  озабоченное
лицо с прищурившимися, как на солнце, глазами. Руки его опирались о  стол,
о листки записок. Когда он сказал,  что  темой  сегодня  будет  величайший
кризис, обрушившийся на все страны Европы и всего  тяжелее  -  на  Россию,
темой будет - голод, - три тысячи человек под закопченной  крышей  затаили
дыхание.
   Он начал с общих соображений, говорил ровным голосом,  нащупывая  связь
со слушателями. Несколько раз отходил от стола и возвращался  к  нему.  Он
говорил о мировой войне, которую не могут и не хотят окончить  две  группы
хищников, вцепившихся друг другу в горло, о бешеной спекуляции на  голоде,
о том, что войну может кончить только пролетарская революция...
   Он заговорил о двух системах борьбы с голодом:  о  свободной  торговле,
бешено обогащающей спекулянтов, и о государственной монополии. Он отступил
шага на три вбок от стола и, наклонившись  к  аудитории,  заложил  большие
пальцы с боков за жилет. Сразу выступили вперед лобастая голова и  большие
руки, - указательный палец был запачкан чернилами:
   - ...Мы стояли и будем стоять рука об руку с тем классом, с которым  мы
выступили против войны, вместе с которым  свергли  буржуазию  и  вместе  с
которым переживаем всю тяжесть настоящего кризиса.  Мы  должны  стоять  за
хлебную монополию до конца... (Зубастый парень  даже  крякнул  при  этом.)
Перед нами задачей стоит необходимость  победить  голод  или,  по  крайней
мере, уменьшить тяжесть до  нового  урожая,  отстоять  хлебную  монополию,
отстоять  право  Советского  государства,  отстоять  право   пролетарского
государства. Все излишки хлеба мы должны собрать и  добиться  того,  чтобы
все запасы были  свезены  в  те  места,  где  нуждаются,  -  правильно  их
распределить... Это основная задача - сохранение человеческого общества, и
в то же время неимоверный труд, который решается лишь одним путем:  общим,
усиленным повышением труда...
   В бездыханной тишине кто-то вдруг глухо охнул, чья-то  измученная  душа
споткнулась на этом ледяном подъеме, куда вел человек в сером пиджаке. Лоб
его  нависал  над  слушателями,  из-под  выпуклостей   глядели   глаза   -
пристальные, неумолимые:
   -  ...Мы   столкнулись   лицом   к   лицу   с   осуществлением   задачи
революционно-социалистической,  здесь  встали   перед   нами   необычайные
трудности. Это целая эпоха  ожесточеннейшей  гражданской  войны...  Только
разбивая    наголову    контрреволюцию,    только    продолжая    политику
социалистическую в вопросе о голоде, в борьбе  с  голодом,  мы  победим  и
голод и контрреволюционеров, пользующихся этим голодом...
   Рука его вылетела из-за жилета, уничтожила кого-то в воздухе и  повисла
над залом.
   - ...Когда рабочие, сбитые с толку спекулянтскими лозунгами, говорят  о
свободной продаже хлеба, о ввозе грузового транспорта,  мы  отвечаем,  что
это значит - пойти на выручку кулакам... На этот путь мы не  станем...  Мы
будем опираться на трудовой элемент, с  которым  мы  одержали  октябрьскую
победу, будем добиваться  своего  решения  только  введением  пролетарской
дисциплины среди слоев трудового народа. Перед нами  историческая  задача,
мы решим ее... Самый коренной вопрос жизни - о хлебе - поставили последние
декреты. Они все имеют три руководящие идеи. Первая - идея  централизации,
или объединения всех вместе в одну общую работу под руководством центра...
Да,  нам  указывают,  как  на  каждом  шагу  рушится   хлебная   монополия
посредством мешочничества и спекуляции. Все  чаще  приходится  слышать  от
интеллигенции: но ведь мешочники  оказывают  им  услугу,  и  они  все  ими
кормятся... Да... Но мешочники кормят  по-кулацки,  они  действуют  именно
так, как нужно действовать, чтобы укрепить, установить, увековечить власть
кулаков...
   Рука его зачеркнула то, что более никогда уже не будет.
   - ...Наш второй лозунг - объединение рабочих.  Они  выведут  Россию  из
отчаянного и гигантски трудного положения.  Организация  рабочих  отрядов,
организация голодных из неземледельческих голодных уездов, - их  мы  зовем
на помощь, к ним обращается наш комиссариат продовольствия, им мы говорим:
"В крестовый поход за хлебом".
   С  тяжелой  яростью  обрушились  аплодисменты.  Даша  видела,  как   он
отступил, засунув руки в карманы,  поднял  плечи.  На  скулах  его  горели
пятна, веки дрожали, лоб был влажен:
   -  ...Мы  строим  диктатуру...  Мы  строим  насилие  по   отношению   к
эксплуататорам...
   И эти слова потонули в  аплодисментах.  Он  махнул  рукой:  перестаньте
же... И - в тишине:
   - ..."Объединяйтесь, представители бедноты" - вот  наш  третий  лозунг.
Перед  нами  историческая  задача:  нам  нужно  дать  самосознание  новому
историческому классу... Во всем мире  отряды  рабочих  городских,  рабочих
промышленных объединились поголовно. Но почти нигде в  мире  не  было  еще
систематических беззаветных и самоотверженных попыток объединить тех,  кто
по деревням, в мелком земледельческом  производстве,  в  глуши  и  темноте
отуплен всеми условиями  жизни.  Тут  стоит  перед  нами  задача,  которая
сливает в одну цель не только  борьбу  с  голодом,  а  борьбу  и  за  весь
глубокий и важный строй социализма. Здесь перед нами такой бой, на который
стоит отдать все силы и поставить все на карту,  потому  что  это  бой  за
социализм,  потому  что  это  бой  за   последний   строй   трудящихся   и
эксплуатируемых.
   Он быстро ладонью вытер лоб:
   - ...И недалеко от Москвы, и в губерниях, лежащих рядом, -  в  Курской,
Орловской, Тамбовской, - мы имеем, по расчету осторожных специалистов, еще
теперь до десяти миллионов пудов избытка хлеба. Давайте, товарищи, браться
за дело с общими усилиями. Только общие усилия, только  объединение  всех,
кто больше всего страдает в голодных городах и уездах, нам помогут, и  это
- тот путь, на который вас зовет Советская  власть:  объединение  рабочих,
объединение бедноты, их передовых отрядов, для  агитации  на  местах,  для
войны за хлеб против кулаков...
   Он чаще проводил ладонью по лбу, голос его тускнел,  -  он  сказал  уже
все, что хотел. Он  взял  со  стола  листок,  взглянул,  собрал  остальные
листки:
   - Итак, товарищи, если мы  все  это  усвоим,  все  это  сделаем,  тогда
победим наверняка.
   И вдруг улыбка, добродушная и ясная, осветила его лицо. И  все  поняли:
свой, свой! Закричали, захлопали, затопали. Он побежал с трибуны, втягивая
голову в плечи. Зубастый парень около Даши ревел бычьей глоткой:
   - Да здравствует Ильич!


   Даша могла только сказать: видела и слышала  "другое"...  Вернувшись  с
митинга, она сидела на кровати, расширенными глазами  глядела  на  завиток
обоев. На подушке лежала записка от Жирова: "Мамонт ждет в одиннадцать,  в
"Метрополе". На полу у двери валялась другая записка: "Будьте сегодня в  6
у Гоголя..."
   Во-первых,  это  другое  было  сурово  моральное,  значит  -  высшее...
Говорилось о хлебе. Раньше она знала, что хлеб можно купить или выменять -
цена ему известна: пуд муки - пара штанов без заплаток. Но оказалось,  что
этот хлеб революция гневно отталкивает от себя. Хлеб тот  нечистый.  Лучше
умереть, но этот хлеб не есть. Три тысячи голодных людей отреклись сегодня
от нечистого хлеба.
   Отреклись  во  имя...  (Но  тут  в  Дашиной  бедной  голове  снова  все
спуталось.) Во имя униженных и угнетенных... Ведь так  он  сказал?  Отдать
все  силы,  все  поставить   на   карту,   жизнь   -   за   трудящихся   и
эксплуатируемых... Вот почему у них эта трагическая суровость...
   Куличек рассказывал, что со всех сторон света готовы  протянуться  руки
помощи, руки с хлебом... Только - уничтожить советский строй... Уничтожить
- и будет хлеб... Во имя чего? Во имя спасения России.  Спасения  от  кого
же? От самих себя... Но они не хотят "так" спасаться - она сама видела...
   Бедная,  бедная  Дашина   голова!   Поздно   ты,   Дашенька,   занялась
политикой... "Постой... - сказала она, - постой". Заложила руки за спину и
прошлась по комнате, глядя под ноги.
   "Что может быть выше, чем отдать жизнь за униженных и  угнетенных?..  А
Куличек говорит, что от большевиков погибает Россия, и все это говорят..."
- Даша закрыла глаза, силясь представить Россию как нечто такое,  что  она
должна любить больше самой себя. Вспомнилась картина Серова: две лошади на
косогоре, полотнище тучи на  закате  и  растрепанная  соломенная  крыша...
"Нет, это у Серова..." И в закрытые  глаза  ей  весело  и  дико  оскалился
давешний зубастый парень. Даша опять прошлась... "Какая же  такая  Россия?
Почему ее рвут в разные стороны? Ну, я - дура, ну, я ничего не  понимаю...
Ах, боже мой!" Даша стала щепоткой пальцев стучать себя в грудь. Но и  это
не помогло... "К Ленину побежать спросить? Ах, черт, ведь я  же  в  другом
лагере..."
   Все эти ужасные противоречия и смятение души  привели  к  тому,  что  к
шести часам Даша нахлобучила на глаза шапчонку и пошла к памятнику Гоголя.
Человек с булавочкой сейчас же отделился от дерева:
   - Опоздали на три минуты... Ну? Были? Слышали Ленина? Расскажите  самую
суть... Как он приехал, кто его сопровождал, охрана была на трибуне?
   Даша помолчала, собираясь с мыслями:
   - Скажите, во имя чего его хотят убить?
   - Ага! С чего вы взяли? Никто не собирается... Так, так, так...  Значит
- на вас подействовало? Ну, еще бы... Вот поэтому-то он так и опасен.
   - Но он говорит справедливые вещи.
   Вытянув шею, с улыбочкой - тоненькой и влажной, под самые Дашины глаза,
- он спросил вкрадчиво.
   - Так что же, не отказаться ли вам, а?
   Даша отодвинулась. А у него шея вытягивалась, как  резиновая,  в  самые
Дашины зрачки блеснули зайчики его пенсне. Она прошептала:
   - Я ничего не знаю... Я ничего  больше  не  понимаю...  Я  должна  быть
убеждена, я должна быть убеждена...
   - Ленин - агент германского генерального штаба, - просвистал человек  с
булавочкой. Затем он потратил около получаса  на  то,  чтобы  растолковать
Даше про адский план немцев:  они  посылают  нанятых  за  огромные  деньги
большевиков в пломбированном вагоне, большевики разрушают  армию,  дурачат
рабочих, уничтожают отечественную промышленность и  сельское  хозяйство...
Через какой-нибудь месяц немцы возьмут Россию голыми руками.
   - Сейчас большевики  раздувают  гражданскую  войну,  кричат  о  хлебной
блокаде и вместе с тем расстреливают мешочников - наших спасителей...  Они
сознательно организуют голод... Вы видели,  как  сегодня  несколько  тысяч
дураков смотрели в рот Ленину... Хочется кусать себе руки  от  боли...  Он
обманывает массы, миллионы, весь народ... В одном плане, физическом, он  -
"великий провокатор"... В другом... (он качнулся к Дашиному уху  и  шепнул
одним дуновением) антихрист! Помните предсказания? Сроки сбываются.  Север
идет войной на юг. Появляются железные всадники смерти, - это  танки...  В
источники  вод  падает  звезда   Полынь,   -   это   пятиконечная   звезда
большевиков...  И  он  говорит  народу,  как  Христос,   но   только   все
шиворот-навыворот... Сегодня он и вас пытался соблазнить,  но  мы  вас  не
отдадим... Я переведу вас на другую работу.
   Невыясненным остался третий вопрос. (Даша опять вернулась домой,  легла
на кровать, прикрыв локтем глаза.) Ей вдруг осточертело думать... "Да  что
мне, в самом деле, - сто лет? Дурна я, как смертный  грех?  Возьму  и  дам
себе волю... Хочешь идти в "Метрополь" - иди... Для кого прятать все  это,
что не хочет быть спрятано, душить в груди крик счастья? Для кого с  такой
мукой сжимать колени? Для чьих ласк? Дура, дура, трусиха... Да  разожмись,
кинься... Все равно - к черту любовь, к черту себя..."
   Она уже знала, что пойдет в "Метрополь". И если раздумывала, то  только
оттого, что не настало еще время идти, - были сумерки - самый ядовитый час
для раздумья. В доме медленно, по-башенному,  часы  пробили  девять.  Даша
стремительно соскочила  с  постели...  "Унизительно  так  волноваться,  не
хочу!.."
   Она поспешно разделась и в одной рубашке побежала в  ванную,  где  были
свалены дрова, сундуки, рухлядь. Стала под  душ.  Ледяной  дождь  упал  на
спину, Даша почти задохнулась. Мокрая, вернулась к себе, стащила с кровати
простыню, вытерлась, постукивая зубами.
   И даже и в эту минуту не пришло  решение:  она  глядела  то  на  старое
платьишко, сброшенное прямо на пол,  то  на  вечернее,  перекинутое  через
спинку кресла. И опять поняла, что это - трусость, только отсрочка.  Тогда
она стала одеваться. Зеркала не  было,  и  слава  богу!  Накинула  соболий
палантин и, как воровка, вышла на улицу. Были уже  глубокие  сумерки.  Она
шла по бульварам. Мужчины с  изумлением  провожали  ее  глазами,  вдогонку
летели замечания, не слишком успокаивающие. Из-под дерева шатнулись двое в
солдатских шинелях, окликнули: "Паразит, погоди, куда бежишь?"
   На Никитской площади Даша остановилась, - едва дышала,  кололо  сердце.
Отчаянно звоня, проходил освещенный  трамвай  с  прицепом.  На  ступеньках
висели люди. Один, ухватившись правой рукой за медную штангу, а  в  другой
держа плоский крокодиловый чемоданчик, пролетел  мимо  и  обернул  к  Даше
бритое сильное лицо. Это был Мамонт. Даша ахнула и побежала  за  трамваем.
Он увидел ее, чемоданчик в его  руке  судорожно  взлетел.  Он  оторвал  от
поручня другую руку, соскочил на всем ходу,  пошатнулся  навзничь,  тщетно
хватаясь за воздух, задрав одну огромную подошву, и сейчас же его туловище
скрылось под трамвайным  прицепом,  чемоданчик  упал  к  ногам  Даши.  Она
видела, как поднялись  судорогой  его  колени,  послышался  хруст  костей,
сапоги забили по булыжнику. Взвизгнули тормоза, с трамвая посыпались люди.
   Графитовый  свет  поплыл  в  глазах,  мягкой,  как  пелена,  показалась
мостовая, - потеряв сознание, Даша упала руками и  щекой  на  крокодиловый
чемоданчик.



        9

   Переход в наступление Добровольческой  армии,  так  называемый  "второй
кубанский поход", начался с операции против  станции  Торговой.  Овладение
этим железнодорожным узлом было чрезвычайно важно, - с его  захватом  весь
Северный Кавказ отрезывался от России. Десятого июня армия в девять  тысяч
штыков и сабель, под  общим  командованием  Деникина,  бросилась  четырьмя
колоннами на окружение Торговой.
   Деникин находился при колонне Дроздовского. Напряжение  было  огромное.
Все  понимали,  что  исход  первого   боя   решает   судьбу   армии.   Под
артиллерийским  обстрелом  противника,  занавешенные  огнем  единственного
своего орудия, стрелявшего на картечь, дроздовцы  бросились  вплавь  через
речку Егорлык. В передней цепи барахтался в воде, как шар, захлебываясь  и
ругаясь, командир полка штабс-капитан Туркул. Красные отчаянно защищались,
но неумело позволили  опытному  противнику  окружить  себя.  Заставы  были
опрокинуты - с юга колонной  Боровского,  с  востока  -  конницей  Эрдели.
Перемешавшиеся части красных и огромные обозы,  оставив  Торговую,  начали
отступление на север. Но здесь со стороны  Шаблиевки  им  загородила  путь
колонна Маркова.  Победа  добровольцев  оказалась  полной.  Казачьи  сотни
Эрдели рыскали по степи, рубя  бегущих,  захватывая  пленных  и  телеги  с
добром.
   Были уже сумерки. Бой затихал. Деникин, заложив полные руки  за  спину,
красный и нахмуренный, ходил  по  перрону  вокзала.  Юнкера  с  шутками  и
смехом, - как шутят после миновавшей смертельной опасности, - носили мешки
с песком, укладывали их на открытые платформы, устанавливали  пулеметы  на
самодельном бронепоезде. Изредка,  сотрясая  воздух,  доносился  орудийный
выстрел, - это на  севере  за  Шаблиевкой  били  с  красного  бронепоезда.
Последний снаряд оттуда упал около моста через Маныч, там,  где  на  сивой
лошадке сидел генерал Марков. Он не спал, ничего не ел  и  не  курил  двое
суток и был раздражен тем, что занятие Шаблиевки произошло не так, как ему
хотелось. Станция  оказалась  занятой  сильным  отрядом  с  артиллерией  и
броневиками. Вчера,  одиннадцатого,  и  сегодня  весь  день  его  обходная
колонна дралась упорно и без успеха. Быстрое счастье на этот раз  изменило
ему. Потери были огромны. И только к  вечеру,  видимо,  в  связи  с  общей
обстановкой, большевики, занимавшие Шаблиевку, отступили.
   Слегка перегнувшись  с  седла,  он  всматривался  в  неясные  очертания
нескольких трупов, лежавших в застывших позах, в каких их застигла смерть.
Это были его офицеры, каждый из них в бою стоил целого взвода.  Совершенно
бессмысленно,  из-за  какой-то  вялости  его  ума,  было  убито  и  ранено
несколько сот лучших бойцов.
   Он услышал стон,  хрипящие  вздохи  будто  пробуждающегося  от  кошмара
человека, какое-то шипенье. Из предмостного окопа поднялся офицер и сейчас
же упал животом на бруствер. Закряхтев, оперся, с трудом занес ногу, вылез
и уставился на большую ясную звезду в погасающем закате. Покрутил  обритой
головой, застонал, пошел, спотыкаясь, увидел генерала  Маркова.  Взял  под
козырек, оторвал руку.
   - Ваше превосходительство, я контужен.
   - Вижу.
   - Я получил выстрел в спину.
   - Напрасно...
   - Я контужен со спины в голову из револьвера  в  упор...  Меня  пытался
убить вольноопределяющийся Валерьян Оноли...
   - Ваша фамилия? - резко спросил Марков.
   - Подполковник Рощин...
   В эту как раз минуту, в последний раз, выстрелило шестидюймовое  орудие
с уходившего на север красного бронепоезда. Снаряд с  воем  промчался  над
темной степью. Сивая лошадка генерала, беспокоясь, запряла  ушами,  начала
садиться. Снаряд шарахнулся с неба и разорвался в пяти шагах от Маркова.
   Когда рассеялись пыль и дым, Вадим Петрович Рощин, отброшенный взрывом,
увидел на земле сивую лошаденку лягающую  воздух,  и  около  -  раскинутое
маленькое бездыханное тело. Рощин, приподнимаясь, закричал:
   - Санитары! Убит генерал Марков!


   Заняв  Торговую,  Добровольческая  армия   повернула   на   север,   на
Великокняжескую, с двойной целью: чтобы помочь атаману  Краснову  очистить
Сальский округ от большевиков и  чтобы  прочнее  обеспечить  свой  тыл  со
стороны Царицына. Великокняжескую взяли без больших потерь, но и успеха не
удалось развить, так как в ночном бою конный отряд Буденного  опрокинул  и
растрепал казачьи части Эрдели и не дал им переправиться через Маныч.
   Под самой станцией едва не погиб первый добровольческий  бронепоезд.  С
него заметили бегущий  паровоз  под  белым  флагом  и,  полагая,  что  это
парламентеры, приостановили огонь. Но  паровоз  летел,  не  сбавляя  хода,
непрерывно свистя. Лишь в последнюю минуту с бронепоезда  догадались  дать
по нему несколько выстрелов в упор. Все же  столкновение  произошло,  одна
платформа была разбита, и паровоз опрокинулся -  он  был  облит  нефтью  и
обвешен бомбами. На несколько минут все поле битвы  заинтересовалось  этим
кадром из американского фильма.
   Передав район донскому командованию,  предоставив  отрядам  станичников
самим кончать с местными большевиками, Деникин снова повернул  на  юг,  на
овладение  важнейшим  узлом  -  станицей  Тихорецкой,  соединявшей  Дон  с
Кубанью, Черноморье с Каспием. Он шел  навстречу  большим  опасностям.  На
пути лежали два больших иногородних села - Песчанокопское и Белая Глина  -
очаги  большевизма.  Их  спешно  укрепляли.  Армия   Калнина   лихорадочно
окапывалась под Тихорецкой. Армия Сорокина оправилась к этому  времени  от
паники и начинала давить с запада. Перегруппировывались разбитые на Маныче
части  красных,  переходили  с  тыла  в  наступление.  Из  многих   станиц
высылалось ополчение.
   Деникин мог рассчитывать только на одно: несогласованность в  действиях
противника. Но и это могло измениться каждую минуту.  Поэтому  он  спешил.
Местами  ему  приходилось  самому  поднимать  цепи,  лежавшие   в   полном
изнеможении. Пехоту везли на телегах. Впереди армии двигался  все  тот  же
доморощенный бронепоезд.
   Под Песчанокопским вместе  с  красноармейцами  дралось  все  население.
Такой ярости добровольцы еще не видели. От утра и до ночи дрожала степь от
канонады. Полки Боровского и Дроздовского два раза были выбиваемы из села.
И, только увидев себя окруженными со всех сторон, не зная  сил  и  средств
противника, красные покинули  село  до  последнего  человека.  Теперь  все
части, все отряды и толпы беженцев сходились в Белую Глину.
   Здесь  в  центре  десятитысячного  ополчения  стояла  Стальная  дивизия
Дмитрия Жлобы. Все возрасты были призваны к оружию. Укреплялись  подступы,
впервые проявлялись организованность и тактическое понимание. На  митингах
призывали - победить или умереть.
   Ничего не помогло. Противник был  ученый  -  против  храбрости,  против
отчаянности выдвигал науку, учитывал каждую  мелочь  и  двигался,  как  по
шахматному полю, всегда  оказываясь  неожиданно  в  тылу.  Правда,  начало
наступления белых было  неудачно.  Полковник  Жебрак,  ведший  дроздовцев,
напоролся в темноте на хутор -  на  передовые  цепи;  встреченный  в  упор
огнем, кинулся в атаку и упал замертво. Дроздовцы отхлынули и залегли.  Но
уже к  девяти  часам  утра  с  юга  в  Белую  Глину  ворвались  Кутепов  с
корниловцами, конный полк дроздовцев и броневик.  Со  стороны  захваченной
станции подходил Боровский. Начался уличный  бой.  Красные  почувствовали,
что окружены, и заметались.  Броневик  врезывался  в  их  толпы.  Запылали
соломенные  крыши.  Коровы  и  лошади  носились  среди  огня,   выстрелов,
воплей...
   Стальная дивизия Жлобы отступила по единственной еще свободной  дороге.
Там, у железнодорожной будки, стоял на коне Деникин.  Он  сердито  кричал,
приставив ладони  ко  рту,  чтобы  перерезали  дорогу  отступающим,  -  за
остатками Стальной  дивизии  уходили  партизаны,  все  население.  В  угон
бегущим   скакала   конница    Эрдели.    Не    вытерпели    и    конвойцы
главнокомандующего, выхватили шашки, понеслись - рубить.  Штабные  офицеры
завертелись в седлах и, как гончие по зверю, поскакали туда  же,  рубя  по
головам  и  спинам.  Деникин  остался  один.  Сняв  фуражку,  омахивал  ею
возбужденное лицо.  Эта  победа  расчищала  ему  дорогу  на  Тихорецкую  и
Екатеринодар.
   В сумерки в селе, на дворах, слышались короткие  залпы:  это  дроздовцы
мстили за убитого Жебрака - расстреливали пленных красноармейцев.  Деникин
пил чай в хате, полной мух. Несмотря на духоту ночи,  плотная  тужурка  на
нем, с широкими погонами, была застегнута до шеи. После каждого  залпа  он
оборачивался к разбитому окошку и скомканным платочком проводил по лбу и с
боков носа.
   - Василий  Васильевич,  голубчик,  -  сказал  он  своему  адъютанту,  -
попросите ко мне прийти Дроздовского; так же нельзя все-таки.
   Звякнув шпорами, приложив, оторвав руку, адъютант повернулся  и  вышел.
Деникин стал доливать из самовара в чайник.  Новый  залп  раздался  совсем
близко, так что звякнули стекла. Затем в  темноте  завыл  голос:  у-у-у-у.
Кипяток перелился вместе с чаинками  через  край.  Антон  Иванович  закрыл
чайник: "Ай, ай, ай!"  -  прошептал  он.  Резко  раскрылась  дверь.  Вошел
смертельно бледный тридцатилетний человек в измятом френче с мягкими, тоже
измятыми, генеральскими погонами. Свет керосиновой лампы тускло  отразился
в  стеклах  его  пенсне.  Квадратный  подбородок  с   ямочкой   щетинился,
выпячивался, впавшие щеки подергивались. Он остановился в дверях.  Деникин
тяжело приподнялся с лавки, протянул навстречу руку:
   - Михаил Григорьевич, присаживайтесь. Может быть, чайку?
   - Покорно благодарю, нет времени.
   Это был Дроздовский, недавно произведенный в генералы. Он  знал,  зачем
позвал  его  главнокомандующий,  и,  как  всегда  -  ожидая  замечания,  -
мучительно сдерживал бешенство. Нагнув голову, глядел вбок.
   - Михаил Григорьевич, я хотел насчет этих расстрелов, голубчик...
   - У меня нет сил сдержать моих офицеров, - еще более бледнея, заговорил
Дроздовский неприятно высоким, срывающимся на истерику голосом. - Известно
вашему  высокопревосходительству,  -  полковник  Жебрак  зверски   замучен
большевиками... Тридцать пять офицеров...  кого  я  привел  из  Румынии...
замучены и обезображены... Большевики убивают и мучат всех... Да,  всех...
(Сорвался, задохнулся.) Не могу сдержать... Отказываюсь... Не угоден  вам,
ради бога - рапорт... За счастье почту - быть рядовым...
   - Ай, ай, ай, -  сказал