А.ГОРЬКИЙ
 
   РАССКАЗЫ.
 
   http://textshare.da.ru	http://textshare.tsx.org
 
   М.Горький. Избранные сочинения.
   М., Художественная литература, 1986, сс.20-130
 
   В квадратных скобках [] номер страницы.
   Номер страницы предшествует странице.
 
 
 
   СОДЕРЖАНИЕ
 
   Макар Чудра
   Старуха Изергиль
   Челкаш
   Песня о Соколе
   Коновалов
   Песня о Буревестнике
   Человек
 
 
 
 
   МАКАР ЧУДРА
 
   С моря дул влажный, холодный ветер, разнося по степи  задумчивую  мелодию
плеска набегавшей на берег волны и шелеста прибрежных  кустов.  Изредка  его
порывы приносили с собой сморщенные, желтые листья и бросали  их  в  костер,
раздувая пламя; окружавшая нас мгла  осенней  ночи  вздрагивала  и,  пугливо
отодвигаясь,  открывала  на  миг  слева  -  безграничную  степь,  справа   -
бесконечное море и прямо против меня - фигуру Макара Чудры, старого  цыгана,
- он сторожил коней своего табора, раскинутого шагах в пятидесяти от нас.
   Не обращая внимания на то, что холодные волны ветра,  распахнув  чекмень,
обнажили его волосатую грудь и безжалостно бьют ее, он полулежал в красивой,
сильной позе, лицом ко мне, методически потягивал из своей громадной трубки,
выпускал изо рта и носа  густые  клубы  дыма  и,  неподвижно  уставив  глаза
куда-то через мою голову в мертво молчавшую темноту степи,  разговаривал  со
мной, не умолкая и не делая ни одного движения к  защите  от  резких  ударов
ветра.
   - Так ты ходишь? Это хорошо! Ты славную долю выбрал себе,  сокол.  Так  и
надо: ходи и смотри, насмотрелся, ляг и умирай - вот и все!
   - Жизнь? Иные люди? - продолжал он, скептически выслушав  мое  возражение
на его "Так и надо". - Эге! А тебе что до того? Разве ты  сам  -  не  жизнь?
Другие люди живут без тебя и проживут без тебя. Разве  ты  думаешь,  что  ты
кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя никому.
   - Учиться и учить, говоришь ты?  А  ты  можешь  научиться  сделать  людей
счастливыми? Нет, не можешь. Ты поседей  сначала,  да  и  говори,  что  надо
учить. Чему учить? Всякий знает, что ему нужно. Которые умнее, те берут  что
есть, которые поглупее - те ничего не получают, и всякий сам учится...
   - Смешные они, те твои люди. Сбились в кучу и давят друг друга,  а  места
на земле вон сколько, - он широко повел рукой на степь. -  И  всш  работают.
Зачем? Кому? Никто не знает. Видишь, как человек пашет, и думаешь: вот он по
капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в  нее  и  сгниет  в
ней. Ничего по нем не останется, ничего он не видит с своего поля и умирает,
как родился, - дураком.
   - Что ж, - он родился затем, что ли, чтоб поковырять землю, да и умереть,
не успев даже могилы самому себе выковырять? Ведома ему воля?  Ширь  степная
понятна? Говор морской волны  веселит  ему  сердце?  Он  раб  -  как  только
родился, всю жизнь раб, и все тут! Что он  с  собой  может  сделать?  Только
удавиться, коли поумнеет немного.
   - А я, вот смотри,  в  пятьдесят  восемь  лет  столько  видел,  что  коли
написать все это на бумаге,  так  в  тысячу  таких  торб,  как  у  тебя,  не
положишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И  не  скажешь.  Ты  и  не
знаешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди - и все тут. Долго
не стой на одном месте - чего в нем? Вон как день  и  ночь  бегают,  гоняясь
друг за другом, вокруг земли, так и ты бегай  от  дум  про  жизнь,  чтоб  не
разлюбить ее. А задумаешься - разлюбишь жизнь, это всегда так бывает.  И  со
мной это было. Эге! Было, сокол.
   - В тюрьме я сидел, в Галичине. "Зачем я живу на свете?" - помыслил я  со
скуки, - скучно в тюрьме, сокол, э, как скучно! -  и  взяла  меня  тоска  за
сердце, как посмотрел я из окна на поле, взяла  и  сжала  его  клещами.  Кто
скажет, зачем он живет? Никто не скажет, сокол! И спрашивать себя про это не
надо. Живи, и все тут! И похаживай да посматривай кругом себя, вот  и  тоска
не возьмет никогда. Я тогда чуть не удавился поясом, вот как!
   - Хе! Говорил я с одним человеком. Строгий человек,  из  ваших,  русских.
Нужно, говорит он, жить не так, как ты сам хочешь,  а  так,  как  сказано  в
божьем слове. Богу покоряйся, и он даст тебе все, что попросишь  у  него.  А
сам он весь в дырьях, рваный. Я и сказал ему, чтобы  он  себе  новую  одежду
попросил у бога. Рассердился он и прогнал меня, ругаясь. А до того  говорил,
что надо прощать людей и любить их. Вот бы и  простил  мне,  коли  моя  речь
обидела его милость. Тоже - учитель! Учат они меньше есть, а  сами  едят  по
десять раз в сутки.
   Он плюнул в костер и замолчал, снова набивая трубку. Ветер выл жалобно  и
тихо, во тьме ржали кони, из табора плыла нежная  и  страстная  песня-думка.
Это пела красавица Нонка, дочь Макара. Я знал  ее  голос  густого,  грудного
тембра, всегда как-то странно, недовольно и требовательно звучавший  -  пела
ли она песню, говорила ли "здравствуй". На ее смуглом, матовом лице  замерла
надменность  царицы,  а  в  подернутых  какой-то  тенью  темно-карих  глазах
сверкало сознание неотразимости ее красоты и презрение ко всему, что не  она
сама.
   Макар подал мне трубку.
   - Кури! Хорошо поет девка? То-то! Хотел бы,  чтоб  такая  тебя  полюбила?
Нет? Хорошо! Так и надо - не верь девкам и  держись  от  них  дальше.  Девке
целоваться лучше и приятней, чем мне трубку  курить,  а  поцеловал  ее  -  и
умерла воля в твоем сердце. Привяжет она тебя к себе чем-то, чего не  видно,
а порвать - нельзя, и отдашь ты ей всю душу.  Верно!  Берегись  девок!  Лгут
всегда! Люблю, говорит, больше всего на свете, а ну-ка, уколи  ее  булавкой,
она разорвет тебе сердце. Знаю я! Эге, сколько я знаю!  Ну,  сокол,  хочешь,
скажу одну быль? А ты ее  запомни  и,  как  запомнишь,  -  век  свой  будешь
свободной птицей.
   "Был на свете Зобар, молодой цыган, Лойко Зобар. Вся Венгрия, и Чехия,  и
Славония, и все, что кругом моря, знало его, - удалый был малый! Не было  по
тем краям деревни, в которой бы пяток-другой жителей не  давал  богу  клятвы
убить Лойко, а он себе жил, и уж коли ему понравился  конь,  так  хоть  полк
солдат поставь сторожить того коня  -  все  равно  Зобар  на  нем  гарцевать
станет! Эге! разве он кого боялся? Да приди к  нему  сатана  со  всей  своей
свитой, так он бы, коли б не пустил  в  него  ножа,  то  наверно  бы  крепко
поругался, а что чертям подарил бы по пинку в рыла - это уж как раз!
   И все таборы его знали или слыхали о нем. Он любил только коней и  ничего
больше, и то недолго - поездит, да и продаст, а деньги,  кто  хочет,  тот  и
возьми. У него не было заветного - нужно тебе его сердце, он сам  бы  вырвал
его из груди, да тебе и отдал, только бы тебе от того хорошо  было.  Вот  он
какой был, сокол!
   Наш табор кочевал в то время по Буковине, - это годов десять назад  тому.
Раз - ночью весенней - сидим мы: я,  Данило-солдат,  что  с  Кошутом  воевал
вместе, и Нур старый, и все другие, и Радда, Данилова дочка.
   Ты Нонку мою знаешь? Царица девка! Ну, а Радду с  ней  равнять  нельзя  -
много чести Нонке! О ней, этой Радде, словами и  не  скажешь  ничего.  Может
быть, ее красоту можно бы на скрипке сыграть, да и то тому, кто эту скрипку,
как свою душу, знает.
   Много посушила она сердец молодецких, ого, много! На Мораве один  магнат,
старый, чубатый, увидал ее и остолбенел. Сидит на коне и смотрит, дрожа, как
в огневице. Красив он был, как черт в праздник, жупан шит золотом,  на  боку
сабля, как молния, сверкает, чуть конь ногой топнет, вся эта сабля в  камнях
драгоценных, и голубой бархат на шапке,  точно  неба  кусок,  -  важный  был
господарь старый! Смотрел, смотрел,  да  и  говорит  Радде:  "Гей!  Поцелуй,
кошель денег дам". А та отвернулась в сторону, да и  только!  "Прости,  коли
обидел, взгляни хоть поласковей", -  сразу  сбавил  спеси  старый  магнат  и
бросил к ее ногам кошель - большой кошель, брат! А она его  будто  невзначай
пнула ногой в грязь, да и все тут.
   - Эх, девка! - охнул он, да и плетью  по  коню  -  только  пыль  взвилась
тучей.
   А на другой день снова явился. "Кто ее отец?" - громом гремит по  табору.
Данило вышел. "Продай дочь, что хочешь возьми!" А Данило и скажи  ему:  "Это
только паны продают все, от своих свиней до своей совести,  а  я  с  Кошутом
воевал и ничем не торгую!" Взревел было тот, да и за саблю, но кто-то из нас
сунул зажженный трут в ухо коню, он и унес  молодца.  А  мы  снялись,  да  и
пошли. День идем и два, смотрим - догнал! "Гей вы, говорит,  перед  богом  и
вами совесть моя чиста, отдайте девку в жены мне: все поделю с вами, богат я
сильно!" Горит  весь  и,  как  ковыль  под  ветром,  качается  в  седле.  Мы
задумались.
   - А ну-ка, дочь, говори! - сказал себе в усы Данило.
   - Кабы орлица к ворону в гнездо по своей воле вошла, чем бы она стала?  -
спросила нас Радда. Засмеялся Данило, и все мы с ним.
   - Славно, дочка! Слышал, господарь?  Не  идет  дело!  Голубок  ищи  -  те
податливей. - И пошли мы вперед.
   А тот господарь схватил шапку, бросил ее оземь и поскакал так, что  земля
задрожала. Вот она какова была Радда, сокол!
   - Да! Так вот раз ночью сидим мы и  слышим  -  музыка  плывет  по  степи.
Хорошая музыка! Кровь загоралась в жилах от нее, и звала она  куда-то.  Всем
нам, мы чуяли, от той музыки захотелось чего-то такого, после чего бы и жить
уж не нужно было, или, коли жить, так - царями над всей землей, сокол!
   Вот из темноты вырезался конь, а на нем человек сидит и играет, подъезжая
к нам. Остановился у костра, перестал играть, улыбаясь, смотрит на нас.
   - Эге, Зобар, да это ты! - крикнул ему Данило радостно. Так вот он, Лойко
Зобар!
   Усы легли на плечи и смешались с кудрями, очи, как ясные звезды, горят, а
улыбка - целое солнце, ей-богу! Точно его  ковали  из  одного  куска  железа
вместе с конем. Стоит весь, как в крови, в огне костра  и  сверкает  зубами,
смеясь! Будь я проклят, коли я его не любил уже, как себя,  раньше,  чем  он
мне слово сказал или просто заметил, что и я тоже живу на белом свете!
   Вот, сокол, какие люди бывают! Взглянет он тебе  в  очи  и  полонит  твою
душу, и ничуть тебе это не стыдно, а еще и гордо для тебя. С таким человеком
ты и сам лучше становишься. Мало, друг, таких людей! Ну, так и  ладно,  коли
мало. Много хорошего было бы на свете, так его и за хорошее не  считали  бы.
Так-то! А слушай-ка дальше.
   Радда и говорит: "Хорошо ты, Лойко, играешь! Кто это делал  тебе  скрипку
такую звонкую и чуткую?" А тот смеется: "Я сам делал!  И  сделал  ее  не  из
дерева, а из груди молодой девушки, которую любил крепко,  а  струны  из  ее
сердца мною свиты. Врет еще немного скрипка, ну, да я умею  смычок  в  руках
держать!"
   Известно, наш брат старается сразу затуманить  девке  очи,  чтоб  они  не
зажгли его сердца, а сами подернулись бы по тебе грустью, вот и  Лойко  тож.
Но - не на ту попал. Радда отвернулась в сторону и, зевнув, сказала: "А  еще
говорили, что Зобар умен и ловок, - вот лгут люди!" - и пошла прочь.
   - Эге, красавица, у тебя остры зубы! - сверкнул  очами  Лойко,  слезая  с
коня. - Здравствуйте, браты! Вот и я к вам!
   - Просим гостя! - сказал Данило в ответ ему. Поцеловались,  поговорили  и
легли спать... Крепко спали. А наутро,  глядим,  у  Зобара  голова  повязана
тряпкой. Что это? А это конь зашиб его копытом сонного.
   Э, э, э! Поняли мы, кто тот конь, и улыбнулись в усы, и Данило улыбнулся.
Что ж, разве Лойко не стоил Радды? Ну, уж нет! Девка как ни хороша, да у ней
душа узка и мелка, и хоть ты пуд золота повесь ей на шею, все  равно,  лучше
того, какова она есть, не быть ей. А, ну ладно!
   Живем мы да живем на том месте, дела у нас о  ту  пору  хорошие  были,  и
Зобар с нами. Это был товарищ! И мудр, как  старик,  и  сведущ  во  всем,  и
грамоту русскую и мадьярскую понимал. Бывало, пойдет говорить -  век  бы  не
спал, слушал его! А играет - убей меня гром, коли на  свете  еще  кто-нибудь
так играл! Проведет, бывало, по струнам смычком - и вздрогнет у тебя сердце,
проведет еще раз - и замрет оно, слушая, а он играет и улыбается. И  плакать
и смеяться хотелось в одно время, слушая его. Вот тебе сейчас кто-то  стонет
горько, просит помощи и режет тебе грудь, как ножом.  А  вот  степь  говорит
небу сказки, печальные  сказки.  Плачет  девушка,  провожая  добра  молодца!
Добрый молодец кличет девицу в степь. И вдруг - гей! Громом гремит  вольная,
живая песня, и само солнце, того и гляди, затанцует по небу  под  ту  песню!
Вот как, сокол!
   Каждая жила в твоем теле понимала ту песню, и весь  ты  становился  рабом
ее. И коли бы тогда крикнул Лойко: "В ножи, товарищи!" - то и  пошли  бы  мы
все в ножи, с кем указал бы он. Все он мог сделать с человеком, и все любили
его, крепко любили, только Радда одна не смотрит на парня; и ладно, коли  бы
только это, а то еще и подсмеивается над ним. Крепко она  задела  за  сердце
Зобара, то-то крепко! Зубами скрипит, дергая себя за ус, Лойко,  очи  темнее
бездны  смотрят,  а  порой  в  них  такое  сверкает,  что  за  душу  страшно
становится. Уйдет ночью далеко в степь Лойко, и плачет до утра его  скрипка,
плачет, хоронит Зобарову волю. А мы лежим да слушаем и думаем: как  быть?  И
знаем, что, коли два камня друг на друга  катятся,  становиться  между  ними
нельзя - изувечат. Так и шло дело.
   Вот сидели мы, все в сборе, и говорили о делах. Скучно  стало.  Данило  и
просит Лойко: "Спой, Зобар, песенку,  повесели  душу!"  Тот  повел  оком  на
Радду, что неподалеку от него лежала кверху лицом, глядя в небо, и ударил по
струнам. Так и заговорила скрипка, точно это и вправду девичье сердце  было!
И запел Лойко:
 
   Гей-гей! В груди горит огонь,
   А степь так широка!
   Как ветер, быстр мои борзый конь,
   Тверда моя рука!
 
   Повернула голову Радда и, привстав, усмехнулась в очи  певуну.  Вспыхнул,
как заря, он.
 
   Гей-гоп, гей! Ну, товарищ мои!
   Поскачем, что ль, вперед!?
   Одета степь суровой мглой,
   А там рассвет нас ждет!
   Гей-гей! Летим и встретим день.
   Взвивайся в вышину!
   Да только гривой не задень
   Красавицу луну!
 
   Вот пел! Никто уж так не поет теперь!  А  Радда  и  говорит,  точно  воду
цедит:
   - Ты бы не залетал так высоко, Лойко, неравно упадешь, да - в лужу носом,
усы запачкаешь, смотри. - Зверем посмотрел на нее Лойко, а ничего не  сказал
- стерпел парень и поет себе:
 
   Гей-гоп! Вдруг день придет сюда,
   А мы с тобою спим.
   Эй, гей! Ведь мы с тобой тогда
   В огне стыда сгорим!
 
   - Это песня! - сказал Данило. - Никогда не слыхал такой песни;  пусть  из
меня сатана себе трубку сделает, коли вру я!
   Старый Нур и усами поводил, и плечами пожимал, и всем нам  по  душе  была
удалая Зобарова песня! Только Радде не понравилась.
   - Вот так однажды комар гудел, орлиный клекот  передразнивая,  -  сказала
она, точно снегом в нас кинула.
   - Может быть, ты, Радда, кнута хочешь? - потянулся Данило к ней, а  Зобар
бросил наземь шапку, да и говорит, весь черный, как земля:
   - Стой, Данило! Горячему коню - стальные удила! Отдай мне дочку в жены!
   - Вот сказал речь! - усмехнулся Данило. - Да возьми, коли можешь!
   - Добро! - молвил Лойко и говорит Радде: -  Ну,  девушка,  послушай  меня
немного, да не кичись! Много я вашей сестры видел, эге, много! А ни одна  не
тронула моего сердца так, как ты. Эх, Радда, полонила ты мою душу! Ну что ж?
Чему быть, так то и будет, и... нет такого коня, на котором от  самого  себя
ускакать можно б было!.. Беру тебя в жены перед богом, своей  честью,  твоим
отцом и всеми этими людьми. Но смотри, воле моей не  перечь  -  я  свободный
человек и буду жить так, как я хочу!  -  И  подошел  к  ней,  стиснув  зубы,
сверкая глазами. Смотрим мы, протянул он ей руку, - вот,  думаем,  и  надела
узду на степного коня  Радда!  Вдруг  видим,  взмахнул  он  руками  и  оземь
затылком - грох!..
   Что за диво? Точно пуля ударила в сердце малого. А это Радда  захлестнула
ему ременное кнутовище за ноги, да и дернула  к  себе,  -  вот  отчего  упал
Лойко.
   И снова уж лежит девка не шевелясь да усмехается молча. Мы  смотрим,  что
будет, а Лойко сидит на земле и сжал руками голову, точно боится, что она  у
него лопнет. А потом встал тихо, да и пошел в степь, ни на  кого  не  глядя.
Нур шепнул мне: "Смотри за ним!" И пополз я за Зобаром по  степи  в  темноте
ночной. Так-то, сокол!"
   Макар выколотил пепел из трубки и снова стал  набивать  ее.  Я  закутался
плотнее в шинель и, лежа, смотрел в его старое  лицо,  черное  от  загара  и
ветра. Он, сурово и строго качая головой, что-то шептал про себя; седые  усы
шевелились, и ветер трепал ему волосы на голове. Он был похож на старый дуб,
обожженный молнией, но все еще мощный, крепкий и гордый  силой  своей.  Море
шепталось по-прежнему с берегом, и ветер все  так  же  носил  его  шепот  по
степи. Нонка уже не пела, а собравшиеся на небе тучи  сделали  осеннюю  ночь
еще темней.
   "Шел Лойко нога за ногу, повеся голову и  опустив  руки,  как  плети,  и,
придя в балку к ручью, сел на камень и охнул. Так охнул, что у  меня  сердце
кровью облилось от жалости, но все ж не  подошел  к  нему.  Словом  горю  не
поможешь - верно?! То-то! Час он сидит, другой сидит и третий не  шелохнется
- сидит.
   И я лежу неподалеку. Ночь светлая, месяц  серебром  всю  степь  залил,  и
далеко все видно.
   Вдруг вижу: от табора спешно Радда идет.
   Весело мне стало! "Эх, важно! - думаю, - удалая  девка  Радда!"  Вот  она
подошла к нему, он и не слышит. Положила ему руку на плечо; вздрогнул Лойко,
разжал руки и поднял голову. И как вскочит, да за нож!  Ух,  порежет  девку,
вижу я, и уж хотел, крикнув до табора, побежать к ним, вдруг слышу:
   - Брось! Голову разобью! - Смотрю: у Радды в руке пистоль, и  она  в  лоб
Зобару целит. Вот сатана девка! А ну, думаю, они теперь равны по  силе,  что
будет дальше?
   - Слушай! - Радда заткнула за пояс пистоль и говорит Зобару: - Я не убить
тебя пришла, а мириться, бросай нож! - Тот бросил и хмуро смотрит ей в  очи.
Дивно это было, брат! Стоят два человека и зверями смотрят друг на друга,  а
оба такие хорошие, удалые люди. Смотрит на них ясный месяц да я - и все тут.
   - Ну, слушай меня, Лойко: я тебя  люблю!  -  говорит  Радда.  Тот  только
плечами повел, точно связанный по рукам и ногам.
   - Видала я молодцов, а ты удалей и краше их душой и лицом. Каждый из  них
усы себе бы сбрил - моргни я ему глазом, все они пали бы мне в ноги,  захоти
я того. Но что толку? Они и так не больно-то удалы, а я бы их всех  обабила.
Мало осталось на свете удалых  цыган,  мало,  Лойко.  Никогда  я  никого  не
любила, Лойко, а тебя люблю. А еще я люблю волю!  Волю-то,  Лойко,  я  люблю
больше, чем тебя. А без тебя мне не жить, как не жить и тебе без  меня.  Так
вот я хочу, чтоб ты был моим и душой и телом, слышишь? - Тот усмехнулся.
   - Слышу! Весело сердцу слушать твою речь! Ну-ка, скажи еще!
   - А еще вот что, Лойко: все равно, как ты ни вертись, я тебя одолею, моим
будешь. Так не теряй же даром времени - впереди тебя  ждут  мои  поцелуи  да
ласки... крепко целовать я тебя буду, Лойко! Под  поцелуй  мой  забудешь  ты
свою удалую жизнь... и живые песни твои, что так радуют  молодцов-цыган,  не
зазвучат по степям больше - петь  ты  будешь  любовные,  нежные  песни  мне,
Радде... Так не теряй даром времени, - сказала  я  это,  значит,  ты  завтра
покоришься мне как старшему товарищу юнаку. Поклонишься  мне  в  ноги  перед
всем табором и поцелуешь правую руку мою - и тогда я буду твоей женой.
   Вот чего захотела чертова девка! Этого и слыхом не слыхано было; только в
старину у черногорцев так было, говорили  старики,  а  у  цыган  -  никогда!
Ну-ка, сокол,  выдумай  что  ни  то  посмешнее?  Год  поломаешь  голову,  не
выдумаешь!
   Прянул в сторону Лойко и крикнул на всю  степь,  как  раненный  в  грудь.
Дрогнула Радда, но не выдала себя.
   - Ну, так прощай до завтра, а завтра ты  сделаешь,  что  я  велела  тебе.
Слышишь, Лойко?
   - Слышу! Сделаю, - застонал Зобар  и  протянул  к  ней  руки.  Она  и  не
оглянулась на него, а он зашатался, как сломанное ветром дерево,  и  пал  на
землю, рыдая и смеясь.
   Вот как замаяла молодца проклятая Радда. Насилу я привел его в себя.
   Эхе! Какому дьяволу нужно,  чтобы  люди  горе  горевали?  Кто  это  любит
слушать, как стонет, разрываясь от горя, человеческое сердце?  Вот  и  думай
тут!..
   Воротился я в табор и  рассказал  о  всем  старикам.  Подумали  и  решили
подождать да посмотреть -  что  будет  из  этого.  А  было  вот  что.  Когда
собрались все мы вечером вокруг костра, пришел и  Лойко.  Был  он  смутен  и
похудел за ночь страшно, глаза ввалились;  он  опустил  их  и,  не  подымая,
сказал нам:
   - Вот какое дело, товарищи: смотрел в свое сердце этой ночью и  не  нашел
места в нем старой вольной жизни моей. Радда там живет только - и  все  тут!
Вот она, красавица Радда, улыбается, как царица! Она любит свою волю  больше
меня, а я ее люблю больше своей воли, и решил я Радде  поклониться  в  ноги,
так она велела, чтоб все видели,  как  ее  красота  покорила  удалого  Лойко
Зобара, который до нее играл с девушками, как кречет с утками. А  потом  она
станет моей женой и будет ласкать и целовать меня, так что уже мне  и  песен
петь вам не захочется, и воли моей я не пожалею! Так ли, Радда? - Он  поднял
глаза и сумно посмотрел на нее. Она молча и строго кивнула головой  и  рукой
указала себе на ноги. А мы смотрели и ничего не понимали. Даже уйти  куда-то
хотелось, лишь бы не видеть, как Лойко Зобар упадет в ноги девке - пусть эта
девка и Радда. Стыдно было чего-то, и жалко, и грустно.
   - Ну! - крикнула Радда Зобару.
   - Эге, не торопись, успеешь, надоест еще... - засмеялся он.  Точно  сталь
зазвенела, - засмеялся.
   - Так вот и все дело, товарищи! Что  остается?  А  остается  попробовать,
такое ли у Радды моей крепкое сердце, каким она мне его показывала. Попробую
же, - простите меня, братцы!
   Мы и догадаться еще не успели, что хочет делать Зобар, а уж Радда  лежала
на земле, и в груди у нее по рукоять торчал кривой нож Зобара. Оцепенели мы.
   А Радда вырвала нож, бросила его в сторону и,  зажав  рану  прядью  своих
черных волос, улыбаясь, сказала громко и внятно:
   - Прощай, Лойко! я знала, что ты так сделаешь!.. - да и умерла...
   Понял ли девку, сокол?!  Вот  какая,  будь  я  проклят  на  веки  вечные,
дьявольская девка была!
   - Эх! да и поклонюсь же я тебе в ноги, королева гордая! -  на  всю  степь
гаркнул Лойко да, бросившись наземь, прильнул устами к ногам мертвой Радды и
замер. Мы сняли шапки и стояли молча.
   Что ты скажешь в таком деле, сокол? То-то! Нур сказал было: "Надо связать
его!.." Не поднялись бы руки вязать Лойко Зобара, ни у кого не поднялись бы,
и Нур знал это. Махнул он рукой, да и отошел в сторону. А Данило поднял нож,
брошенный в сторону Раддой, и долго смотрел на него, шевеля седыми усами, на
том ноже еще не застыла кровь Радды, и был он такой кривой и острый. А потом
подошел Данило к Зобару и сунул ему нож в спину как раз против сердца.  Тоже
отцом был Радде старый солдат Данило!
   - Вот так! - повернувшись к Даниле, ясно сказал  Лойко  и  ушел  догонять
Радду.
   А мы смотрели. Лежала Радда, прижав  к  груди  руку  с  прядью  волос,  и
открытые глаза ее были в голубом небе, а у ног ее  раскинулся  удалой  Лойко
Зобар. На лицо его пали кудри, и не видно было его лица.
   Стояли мы и думали. Дрожали усы у старого  Данилы,  и  насупились  густые
брови его. Он глядел в небо и молчал, а Нур, седой, как лунь, лег вниз лицом
на землю и заплакал так, что ходуном заходили его стариковские плечи.
   Было тут над чем плакать, сокол!
   ... Идешь ты, ну и иди своим путем, не сворачивая в сторону. Прямо и иди.
Может, и не загинешь даром. Вот и все, сокол!"
   Макар замолчал и, спрятав в кисет  трубку,  запахнул  на  груди  чекмень.
Накрапывал дождь, ветер стал сильнее, море рокотало глухо и сердито. Один за
другим к угасающему костру подходили кони и, осмотрев  нас  большими  умными
глазами, неподвижно останавливались, окружая нас плотным кольцом.
   - Гоп, гоп, эгой! - крикнул им ласково  Макар  и,  похлопав  ладонью  шею
своего любимого вороного коня, сказал, обращаясь ко мне:  -  Спать  пора!  -
Потом завернулся с головой в чекмень и, могуче вытянувшись на земле, умолк.
   Мне не хотелось спать. Я смотрел во тьму степи, и в воздухе  перед  моими
глазами плавала царственно красивая и гордая фигура Радды. Она прижала  руку
с прядью черных волос к ране на груди, и сквозь ее  смуглые,  тонкие  пальцы
сочилась капля по капле кровь, падая на землю огненно-красными звездочками.
   А за нею по пятам плыл удалой молодец  Лойко  Зобар;  его  лицо  завесили
пряди густых черных кудрей, и из-под них капали частые, холодные  и  крупные
слезы...
   Усиливался дождь, и море распевало мрачный и  торжественный  гимн  гордой
паре красавцев цыган - Лойко Зобару и Радде, дочери старого солдата Данилы.
   А они оба кружились во тьме ночи плавно  и  безмолвно,  и  никак  не  мог
красавец Лойко поравняться с гордой Раддой.
 
 
 
 
   СТАРУХА ИЗЕРГИЛЬ
 
   I
 
   Я слышал эти рассказы под Аккерманом, в Бессарабии, на морском берегу.
   Однажды вечером,  кончив  дневной  сбор  винограда,  партия  молдаван,  с
которой я работал, ушла на берег моря, а я и старуха Изергиль  остались  под
густой тенью виноградных лоз и, лежа на земле, молчали, глядя,  как  тают  в
голубой мгле ночи силуэты тех людей, что пошли к морю.
   Они шли, пели и смеялись; мужчины - бронзовые, с пышными, черными усами и
густыми кудрями до плеч, в коротких куртках и широких шароварах;  женщины  и
девушки - веселые,  гибкие,  с  темно-синими  глазами,  тоже  бронзовые.  Их
волосы, шелковые и черные, были распущены, ветер,  теплый  и  легкий,  играя
ими, звякал монетами, вплетенными в них. Ветер тек широкой,  ровной  волной,
но иногда он точно прыгал через что-то невидимое и,  рождая  сильный  порыв,
развевал волосы женщин в фантастические гривы, вздымавшиеся вокруг их голов.
Это делало женщин странными и сказочными. Они уходили все дальше от  нас,  а
ночь и фантазия одевали их все прекраснее.
   Кто-то играл на  скрипке...  девушка  пела  мягким  контральто,  слышался
смех...
   Воздух был пропитан острым запахом  моря  и  жирными  испарениями  земли,
незадолго до вечера обильно смоченной дождем. Еще и теперь по  небу  бродили
обрывки туч, пышные, странных очертаний и красок, тут -  мягкие,  как  клубы
дыма,  сизые  и  пепельно-голубые,  там  -   резкие,   как   обломки   скал,
матово-черные или коричневые.  Между  ними  ласково  блестели  темно-голубые
клочки неба, украшенные золотыми крапинками звезд. Все это - звуки и запахи,
тучи и люди - было  странно  красиво  и  грустно,  казалось  началом  чудной
сказки. И все как бы остановилось в своем росте, умирало; шум  голосов  гас,
удаляясь, перерождался в печальные вздохи.
   - Что ты не пошел с ними? - кивнув головой, спросила старуха Изергиль.
   Время согнуло ее пополам, черные когда-то глаза были тусклы и  слезились.
Ее сухой голос звучал странно, он хрустел, точно старуха говорила костями.
   - Не хочу, - ответил я ей.
   - У!.. стариками родитесь вы, русские. Мрачные все, как демоны...  Боятся
тебя наши девушки... А ведь ты молодой и сильный...
   Луна взошла. Ее диск был велик, кроваво-красен, она казалась вышедшей  из
недр этой степи, которая на своем веку  так  много  поглотила  человеческого
мяса и выпила крови, отчего, наверное, и стала такой жирной и щедрой. На нас
упали кружевные тени от листвы, я и старуха покрылись  ими,  как  сетью.  По
степи, влево от нас, поплыли тени облаков, пропитанные голубым сиянием луны,
они стали прозрачней и светлей.
   - Смотри, вон идет Ларра!
   Я  смотрел,  куда  старуха  указывала  своей  дрожащей  рукой  с  кривыми
пальцами, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из  них,  темней  и
гуще, чем другие, плыла быстрей и  ниже  сестер,  -  она  падала  от  клочка
облака, которое плыло ближе к земле, чем другие, и скорее, чем они.
   - Никого нет там! - сказал я.
   - Ты слеп больше меня, старухи. Смотри - вон, темный, бежит степью!
   Я посмотрел еще и снова не видел ничего, кроме тени.
   - Это тень! Почему ты зовешь ее Ларра?
   - Потому что это - он. Он уже стал теперь как  тень,  -  пора!  Он  живет
тысячи лет, солнце высушило его тело, кровь и кости, и  ветер  распылил  их.
Вот что может сделать бог с человеком за гордость!..
   - Расскажи мне, как это было! - попросил я старуху, чувствуя впереди одну
из славных сказок, сложенных в степях. И она рассказала мне эту сказку.
 
 
 
   "Многие тысячи лет прошли с той поры,  когда  случилось  это.  Далеко  за
морем, на восход солнца, есть страна  большой  реки,  в  той  стране  каждый
древесный лист и стебель травы дает столько тени,  сколько  нужно  человеку,
чтоб укрыться в ней от солнца, жестоко жаркого там.
   Вот какая щедрая земля в той стране!
   Там жило могучее племя людей, они пасли  стада  и  на  охоту  за  зверями
тратили свою силу и мужество, пировали после охоты, пели песни  и  играли  с
девушками.
   Однажды, во время пира, одну из них, черноволосую  и  нежную,  как  ночь,
унес орел, спустившись с неба. Стрелы, пущенные  в  него  мужчинами,  упали,
жалкие, обратно на землю. Тогда пошли искать девушку, но - не  нашли  ее.  И
забыли о ней, как забывают об всем на земле".
   Старуха вздохнула и замолчала. Ее скрипучий голос звучал так,  как  будто
это роптали все забытые века, воплотившись в ее груди  тенями  воспоминаний.
Море тихо вторило началу одной  из  древних  легенд,  которые,  может  быть,
создались на его берегах.
   "Но через двадцать лет она сама пришла, измученная, иссохшая, а с нею был
юноша, красивый и сильный, как сама она двадцать  лет  назад.  И,  когда  ее
спросили, где была она, она рассказала, что орел унес ее в горы и жил с  нею
там, как с женой. Вот его сын, а отца нет уже; когда  он  стал  слабеть,  то
поднялся в последний раз высоко в небо и, сложив крылья, тяжело упал  оттуда
на острые уступы горы, насмерть разбился о них...
   Все смотрели с удивлением на сына орла и видели, что он  ничем  не  лучше
их, только глаза его были холодны и горды, как у царя птиц. И  разговаривали
с ним, а он отвечал, если  хотел,  или  молчал,  а  когда  пришли  старейшие
племени, он говорил с ними, как с равными себе. Это  оскорбило  их,  и  они,
назвав его неоперенной стрелой с неотточенным наконечником, сказали ему, что
их чтут, им повинуются тысячи таких, как он, и тысячи вдвое  старше  его.  А
он, смело глядя на них, отвечал, что таких, как он, нет больше; и  если  все
чтут их - он не хочет делать этого. О!.. тогда уж совсем  рассердились  они.
Рассердились и сказали:
   - Ему нет места среди нас! Пусть идет куда хочет.
   Он засмеялся и пошел, куда захотелось ему, - к  одной  красивой  девушке,
которая пристально смотрела на него; пошел к ней и, подойдя, обнял ее. А она
была дочь одного из старшин, осудивших его.  И,  хотя  он  был  красив,  она
оттолкнула его, потому что боялась отца. Она  оттолкнула  его,  да  и  пошла
прочь, а он ударил ее и, когда она упала, встал ногой на ее грудь, так,  что
из ее уст кровь брызнула к небу, девушка, вздохнув, извилась змеей и умерла.
   Всех, кто видел это, оковал страх, - впервые при них так убивали женщину.
И  долго  все  молчали,  глядя  на  нее,  лежавшую  с  открытыми  глазами  и
окровавленным ртом, и на него, который стоял один против всех, рядом с  ней,
и был горд, - не опустил своей головы, как бы вызывая на  нее  кару.  Потом,
когда одумались, то схватили его, связали и так оставили, находя, что  убить
сейчас же - слишком просто и не удовлетворит их".
   Ночь росла и  крепла,  наполняясь  странными,  тихими  звуками.  В  степи
печально посвистывали суслики, в листве винограда дрожал стеклянный  стрекот
кузнечиков,  листва  вздыхала  и  шепталась,  полный   диск   луны,   раньше
кроваво-красный, бледнел, удаляясь от земли, бледнел и все обильнее  лил  на
степь голубоватую мглу...
   "И вот они собрались, чтобы придумать  казнь,  достойную  преступления...
Хотели разорвать его лошадьми - и это казалось мало  им;  думали  пустить  в
него всем по стреле, но отвергли и это; предлагали сжечь его, но дым  костра
не позволил бы видеть его мучений; предлагали много - и не  находили  ничего
настолько хорошего, чтобы понравилось всем. А его мать стояла перед ними  на
коленях и молчала, не находя ни слез, ни слов, чтобы умолять о пощаде. Долго
говорили они, и вот один мудрец сказал, подумав долго:
   - Спросим его, почему он сделал это? Спросили его об этом. Он сказал:
   - Развяжите меня! Я не буду говорить связанный! А когда развязали его, он
спросил:
   - Что вам нужно? - спросил так, точно они были рабы...
   - Ты слышал... - сказал мудрец.
   - Зачем я буду объяснять вам мои поступки?
   - Чтоб быть понятым нами. Ты, гордый, слушай! Все равно ты умрешь ведь...
Дай же нам понять то, что ты сделал. Мы остаемся жить, и нам  полезно  знать
больше, чем мы знаем...
   - Хорошо, я скажу, хотя я,  может  быть,  сам  неверно  понимаю  то,  что
случилось. Я убил ее потому, мне кажется, - что меня оттолкнула она... А мне
было нужно ее.
   - Но она не твоя! - сказали ему.
   - Разве вы пользуетесь только своим? Я вижу,  что  каждый  человек  имеет
только речь, руки и ноги... а владеет он животными, женщинами,  землей...  и
многим еще...
   Ему сказали на это, что за все, что человек берет, он платит собой: своим
умом и силой, иногда - жизнью. А он отвечал, что  он  хочет  сохранить  себя
целым.
   Долго говорили с ним и наконец увидели, что он  считает  себя  первым  на
земле и, кроме себя, не видит ничего. Всем даже страшно стало, когда поняли,
на какое одиночество он обрекал себя. У него не было ни племени, ни  матери,
ни скота, ни жены, и он не хотел ничего этого.
   Когда люди увидали это, они снова принялись судить о  том,  как  наказать
его. Но теперь недолго они говорили, - тот, мудрый, не мешавший  им  судить,
заговорил сам:
   - Стойте! Наказание есть. Это страшное наказание; вы не выдумаете  такого
в тысячу лет! Наказание ему - в нем  самом!  Пустите  его,  пусть  он  будет
свободен. Вот его наказание!
   И тут произошло великое. Грянул гром с небес, - хотя на них не было  туч.
Это силы небесные подтверждали речь мудрого. Все поклонились и разошлись.  А
этот юноша, который теперь  получил  имя  Ларра,  что  значит:  отверженный,
выкинутый вон, - юноша громко смеялся  вслед  людям,  которые  бросили  его,
смеялся, оставаясь один, свободный, как отец его.  Но  отец  его  -  не  был
человеком... А этот - был человек. И вот он стал жить, вольный,  как  птица.
Он приходил в племя и похищал  скот,  девушек  -  все,  что  хотел.  В  него
стреляли, но стрелы не могли пронзить его тела, закрытого невидимым покровом
высшей кары. Он был ловок, хищен, силен, жесток и  не  встречался  с  людьми
лицом к лицу. Только издали видели его. И  долго  он,  одинокий,  так  вился
около людей, долго - не один десяток годов. Но вот однажды он подошел близко
к людям и, когда они бросились на него, не  тронулся  с  места  и  ничем  не
показал, что будет защищаться. Тогда  один  из  людей  догадался  и  крикнул
громко:
   - Не троньте его. Он хочет умереть!
   И все остановились, не желая облегчить участь того, кто делал им зло,  не
желая убивать его. Остановились и смеялись над ним. А он дрожал, слыша  этот
смех, и все искал чего-то на своей груди, хватаясь за нее руками. И вдруг он
бросился на людей, подняв камень.  Но  они,  уклоняясь  от  его  ударов,  не
нанесли ему ни одного, и когда он, утомленный, с тоскливым  криком  упал  на
землю, то отошли в сторону и наблюдали  за  ним.  Вот  он  встал  и,  подняв
потерянный кем-то в борьбе с ним нож, ударил им себя в  грудь.  Но  сломался
нож - точно в камень ударили им. И снова он упал  на  землю  и  долго  бился
головой об нее. Но земля отстранялась от  него,  углубляясь  от  ударов  его
головы.
   - Он не может умереть! - с радостью сказали люди. И ушли, оставив его. Он
лежал кверху лицом и видел - высоко в небе черными точками  плавали  могучие
орлы. В его глазах было столько тоски, что можно было бы  отравить  ею  всех
людей мира. Так, с той поры остался он один, свободный, ожидая смерти. И вот
он ходит, ходит повсюду... Видишь, он стал уже как тень и таким будет вечно!
Он не понимает ни речи людей, ни их поступков - ничего. И все  ищет,  ходит,
ходит... Ему нет жизни, и смерть не улыбается ему. И  нет  ему  места  среди
людей... Вот как был поражен человек за гордость!"
   Старуха  вздохнула,  замолчала,  и  ее  голова,  опустившись  на   грудь,
несколько раз странно качнулась.
   Я посмотрел на  нее.  Старуху  одолевал  сон,  показалось  мне.  И  стало
почему-то страшно жалко ее.  Конец  рассказа  она  вела  таким  возвышенным,
угрожающим тоном, а все-таки в этом тоне звучала боязливая, рабская нота.
   На берегу запели, - странно запели. Сначала  раздался  контральто,  -  он
пропел две-три ноты, и раздался другой  голос,  начавший  песню  сначала,  а
первый все лился впереди его... - третий, четвертый, пятый вступили в  песню
в том же порядке. И вдруг ту же песню, опять-таки сначала, запел хор мужских
голосов.
   Каждый  голос  женщин  звучал  совершенно  отдельно,  все  они   казались
разноцветными ручьями и,  точно  скатываясь  откуда-то  сверху  по  уступам,
прыгая и звеня, вливаясь в густую волну  мужских  голосов,  плавно  лившуюся
кверху, тонули в ней, вырывались из нее, заглушали ее и снова один за другим
взвивались, чистые и сильные, высоко вверх.
   Шума волн не слышно было за голосами...
 
 
 
   II
 
   - Слышал ли ты, чтоб  где-нибудь  еще  так  пели?  -  спросила  Изергиль,
поднимая голову и улыбаясь беззубым ртом.
   - Не слыхал. Никогда не слыхал...
   - И не услышишь. Мы любим петь. Только  красавцы  могут  хорошо  петь,  -
красавцы, которые любят жить. Мы любим жить. Смотри-ка, разве не  устали  за
день те, которые поют там? С восхода по закат работали, взошла луна, и уже -
поют! Те, которые не умеют жить, легли бы спать. Те, которым жизнь мила, вот
- поют.
   - Но здоровье... - начал было я.
   - Здоровья всегда хватит на жизнь. Здоровье! Разве ты,  имея  деньги,  не
тратил бы их? Здоровье - то же золото. Знаешь ты, что я делала,  когда  была
молодой? Я ткала ковры  с  восхода  по  закат,  не  вставая  почти.  Я,  как
солнечный луч, живая была и вот должна была сидеть неподвижно, точно камень.
И сидела до того, что, бывало, все кости у меня трещат. А как придет ночь, я
бежала к тому, кого любила, целоваться с ним. И так  я  бегала  три  месяца,
пока была любовь; все ночи этого времени бывала у него. И вот до какой  поры
дожила - хватило крови! А сколько любила! Сколько поцелуев взяла и дала!..
   Я посмотрел ей в лицо. Ее  черные  глаза  были  все-таки  тусклы,  их  не
оживило  воспоминание.  Луна  освещала  ее   сухие,   потрескавшиеся   губы,
заостренный подбородок с седыми волосами на нем и сморщенный нос,  загнутый,
словно клюв совы. На месте щек были черные ямы, и  в  одной  из  них  лежала
прядь пепельно-седых волос, выбившихся из-под красной тряпки,  которою  была
обмотана ее голова. Кожа на лице, шее и руках вся изрезана морщинами, и  при
каждом движении старой  Изергиль  можно  было  ждать,  что  сухая  эта  кожа
разорвется вся, развалится кусками и  предо  мной  встанет  голый  скелет  с
тусклыми черными глазами.
   Она снова начала рассказывать своим хрустящим голосом:
   - Я жила с матерью под Фальчи,  на  самом  берегу  Бырлада;  и  мне  было
пятнадцать лет, когда он явился к  нашему  хутору.  Был  он  такой  высокий,
гибкий, черноусый, веселый. Сидит в лодке и так звонко кричит он нам в окна:
   "Эй, нет ли у вас вина... и поесть мне?" Я посмотрела в окно сквозь ветви
ясеней и вижу: река вся голубая от луны, а он, в белой рубахе  и  в  широком
кушаке с распущенными на боку концами, стоит одной ногой в лодке,  а  другой
на берегу. И покачивается, и что-то поет. Увидал меня, говорит:  "Вот  какая
красавица живет тут!.. А я и не  знал  про  это!"  Точно  он  уж  знал  всех
красавиц до меня! Я дала ему вина и вареной свинины... А  через  четыре  дня
дала уже и всю себя... Мы всш катались с ним в лодке по ночам. Он приедет  и
посвистит тихо, как суслик, а я выпрыгну,  как  рыба,  в  окно  на  реку.  И
едем... Он был рыбаком с Прута, и потом, когда мать узнала про все и  побила
меня, уговаривал все меня уйти с ним в Добруджу и дальше, в дунайские гирла.
Но мне уж не нравился он тогда - только поет  да  целуется,  ничего  больше!
Скучно это было уже. В то время гуцулы шайкой ходили по тем местам, и у  них
были любезные тут... Так вот тем -  весело  было.  Иная  ждет,  ждет  своего
карпатского молодца, думает, что он уже  в  тюрьме  или  убит  где-нибудь  в
драке, - и вдруг он один, а то с двумя-тремя товарищами, как с неба,  упадет
к ней. Подарки подносил богатые - легко же ведь доставалось все им! И пирует
у нее, и хвалится ею перед своими товарищами. А ей любо это. Я  и  попросила
одну подругу, у которой был гуцул, показать мне их... Как ее  звали?  Забыла
как... Все стала забывать теперь. Много  времени  прошло  с  той  поры,  все
забудешь! Она меня познакомила с молодцом.  Был  хорош...  Рыжий  был,  весь
рыжий - и усы, и кудри! Огненная голова. И был он  такой  печальный,  иногда
ласковый, а иногда, как зверь, ревел и дрался. Раз ударил меня в  лицо...  А
я, как кошка, вскочила ему на грудь да и впилась зубами в щеку... С той поры
у него на щеке стала ямка, и он любил, когда я целовала ее...
   - А рыбак куда девался? - спросил я.
   - Рыбак? А он...  тут...  Он  пристал  к  ним,  к  гуцулам.  Сначала  все
уговаривал меня и грозил бросить в воду, а потом - ничего, пристал к  ним  и
другую завел... Их обоих и повесили вместе - и  рыбака  и  этого  гуцула.  Я
ходила смотреть, как их вешали. В Добрудже это  было.  Рыбак  шел  на  казнь
бледный и плакал, а гуцул трубку курил. Идет себе и курит, руки в  карманах,
один ус на плече лежит, а другой  на  грудь  свесился.  Увидал  меня,  вынул
трубку и кричит: "Прощай!.." Я целый год жалела его. Эх!.. Это  уж  тогда  с
ними было, как они хотели уйти в Карпаты к себе. На прощанье пошли к  одному
румыну в гости, там их и  поймали.  Двоих  только,  а  нескольких  убили,  а
остальные  ушли...  Все-таки  румыну  заплатили  после...  Хутор  сожгли   и
мельницу, и хлеб весь. Нищим стал.
   - Это ты сделала? - наудачу спросил я.
   - Много было друзей у гуцулов, не одна я... Кто был их лучшим другом, тот
и справил им поминки...
   Песня на берегу моря уже умолкла, и  старухе  вторил  теперь  только  шум
морских волн, - задумчивый, мятежный  шум  был  славной  второй  рассказу  о
мятежной жизни. Все мягче становилась ночь, и все больше разрождалось в  ней
голубого сияния луны, а неопределенные звуки хлопотливой жизни ее  невидимых
обитателей становились тише, заглушаемые возраставшим  шорохом  волн...  ибо
усиливался ветер.
   - А то еще турка любила я. В гареме у него была, в Скутари. Целую  неделю
жила, - ничего... Но скучно стало... - всш женщины, женщины...  Восемь  было
их у него... Целый день едят, спят и болтают глупые  речи...  Или  ругаются,
квохчут, как курицы... Он был уж немолодой, этот турок. Седой почти и  такой
важный, богатый. Говорил  -  как  владыка...  Глаза  были  черные...  Прямые
глаза... Смотрят прямо в душу. Очень он любил молиться. Я  его  в  Букурешти
увидала... Ходит по рынку, как царь, и  смотрит  так  важно,  важно.  Я  ему
улыбнулась. В тот же вечер меня схватили на улице  и  привезли  к  нему.  Он
сандал и пальму продавал, а в Букурешти приехал  купить  что-то.  "Едешь  ко
мне?" - говорит. "О да, поеду!" - "Хорошо!" И я  поехала.  Богатый  он  был,
этот турок. И сын у него уже был - черненький мальчик, гибкий  такой...  Ему
лет шестнадцать было. С ним я и убежала от турка... Убежала  в  Болгарию,  в
Лом-Паланку... Там меня одна болгарка ножом ударила в грудь за жениха или за
мужа своего - уже не помню.
   Хворала я долго в монастыре одном. Женский монастырь. Ухаживала  за  мной
одна девушка, полька... и к ней из монастыря другого, - около Арцер-Паланки,
помню, - ходил брат, тоже монашек...  Такой...  как  червяк,  все  извивался
предо мной... И когда я выздоровела, то ушла с ним... в Польшу его.
   - Погоди!.. А где маленький турок?
   - Мальчик? Он умер, мальчик. От тоски по дому или  от  любви...  но  стал
сохнуть он, так, как неокрепшее деревцо,  которому  слишком  много  перепало
солнца... так и сох все... Помню, лежит, весь уже прозрачный и  голубоватый,
как льдинка, а все еще в нем горит любовь...  И  все  просит  наклониться  и
поцеловать его... Я любила его и,  помню,  много  целовала...  Потом  уж  он
совсем стал плох - не  двигался  почти.  Лежит  и  так  жалобно,  как  нищий
милостыни, просит меня лечь с ним рядом и греть его. Я  ложилась.  Ляжешь  с
ним... он сразу загорится весь. Однажды я проснулась, а  он  уж  холодный...
мертвый... Я плакала над ним. Кто скажет? Может, ведь это  я  и  убила  его.
Вдвое старше его я была тогда уж. И была такая сильная, сочная... а он - что
же?.. Мальчик!..
   Она вздохнула и - первый раз я видел это у нее -  перекрестилась  трижды,
шепча что-то сухими губами.
   - Ну, отправилась ты в Польшу... - подсказал я ей.
   - Да... с тем, маленьким полячком. Он был смешной  и  подлый.  Когда  ему
нужна была женщина, он ластился ко мне котом и с его языка горячий мед  тек,
а когда он меня не хотел, то щелкал меня словами, как кнутом. Раз как-то шли
мы по берегу реки, и вот он сказал мне гордое,  обидное  слово.  О!  О!..  Я
рассердилась! Я закипела, как смола! Я взяла его на руки и, как  ребенка,  -
он был маленький, - подняла вверх, сдавив ему бока так, что он посинел весь.
И вот я размахнулась и бросила его с берега в реку. Он  кричал.  Смешно  так
кричал. Я смотрела на него сверху, а он  барахтался  там,  в  воде.  Я  ушла
тогда. И больше не встречалась с ним. Я была счастлива на  это:  никогда  не
встречалась после с теми, которых когда-то любила.  Это  нехорошие  встречи,
все равно как бы с покойниками.
   Старуха замолчала, вздыхая. Я представлял себе воскрешаемых ею людей. Вот
огненно-рыжий, усатый гуцул идет умирать, спокойно покуривая трубку. У него,
наверное,  были  холодные,  голубые   глаза,   которые   на   все   смотрели
сосредоточенно и твердо. Вот рядом с ним черноусый рыбак с Прута; плачет, не
желая умирать, и на его лице,  бледном  от  предсмертной  тоски,  потускнели
веселые  глаза,  и  усы,  смоченные  слезами,  печально  обвисли  по   углам
искривленного рта. Вот  он,  старый,  важный  турок,  наверное,  фаталист  и
деспот, и рядом с ним его сын, бледный и хрупкий цветок Востока, отравленный
поцелуями. А вот тщеславный поляк, галантный  и  жестокий,  красноречивый  и
холодный... И все они - только бледные тени, а  та,  которую  они  целовали,
сидит рядом со мной живая, но иссушенная временем, без тела,  без  крови,  с
сердцем без желаний, с глазами без огня, - тоже почти тень.
   Она продолжала.
   - В Польше стало трудно мне. Там живут холодные и лживые люди. я не знала
их змеиного языка. Все шипят.. Что шипят? Это бог дал им такой змеиный  язык
за то, что они лживы.  Шла  я  тогда,  не  зная  куда,  и  видела,  как  они
собирались бунтовать с вами, русскими. Дошла  до  города  Бохнии.  Жид  один
купил меня; не для себя купил, а чтобы торговать мною. Я согласилась на это.
Чтобы жить - надо уметь что-нибудь делать.  Я  ничего  не  умела  и  за  это
платила собой. Но я подумала тогда, что ведь, если я достану немного  денег,
чтобы воротиться к себе на Бырлад, я порву цепи, как бы они крепки ни  были.
И жила я там. Ходили ко мне богатые паны и пировали у меня.  Это  им  дорого
стоило. Дрались из-за меня они, разорялись. Один добивался меня долго и  раз
вот что сделал: пришел, а слуга за ним идет с мешком. Вот пан  взял  в  руки
тот мешок и опрокинул его над моей головой. Золотые монеты стукали  меня  по
голове, и мне весело было слушать их звон, когда они падали  на  пол.  Но  я
все-таки выгнала пана. У него было такое толстое, сырое лицо, и живот -  как
большая подушка. Он смотрел, как сытая свинья. Да, выгнала я его, хотя он  и
говорил, что продал все земли свои, и дома,  и  коней,  чтобы  осыпать  меня
золотом. Я тогда любила одного достойного пана с изрубленным лицом. Все лицо
было у него изрублено крест-накрест саблями турок, с которыми  он  незадолго
перед тем воевал за греков. Вот человек!.. Что ему греки, если он  поляк?  А
он пошел, бился с ними против их врагов. Изрубили его,  у  него  вытек  один
глаз от ударов, и два пальца на левой руке были тоже  отрублены...  Что  ему
греки, если он поляк? А вот что: он любил подвиги.  А  когда  человек  любит
подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно. В жизни, знаешь
ли ты, всегда есть место подвигам. И те, которые не находят их для  себя,  -
те просто лентяи или трусы или не понимают  жизни,  потому  что,  кабы  люди
понимали жизнь, каждый захотел бы оставить после себя свою  тень  в  ней.  И
тогда жизнь не пожирала бы людей бесследно... О, этот, рубленый, был хороший
человек! Он готов был идти на край света, чтобы делать что-нибудь. Наверное,
ваши убили его во время  бунта.  А  зачем  вы  ходили  бить  мадьяр?  Ну-ну,
молчи!..
   И,  приказывая  мне  молчать,  старая  Изергиль  вдруг  замолчала   сама,
задумалась.
   - Знала также я и венгра одного. Он однажды ушел от  меня,  -  зимой  это
было, - и только весной, когда стаял снег, нашли его в поле с  простреленной
головой. Вот как! Видишь - не меньше чумы губит любовь людей; коли посчитать
- не меньше.. Что я говорила? О Польше... Да, там я сыграла  свою  последнюю
игру. Встретила одного шляхтича... Вот был красив! Как черт. Я же  стара  уж
была, эх, стара! Было ли мне четыре десятка лет? Пожалуй, что и было... А он
был еще и горд, и избалован нами, женщинами. Дорого он мне  стал...  да.  Он
хотел сразу так себе взять меня, но я не далась. Я не  была  никогда  рабой,
ничьей. А с жидом я уже кончила, много денег дала ему...  И  уже  в  Кракове
жила. Тогда у меня все было: и лошади, и золото, и слуги... Он ходил ко мне,
гордый демон, и все хотел, чтоб я сама кинулась ему в руки. Мы  поспорили  с
ним... Я даже, - помню, - дурнела от этого. Долго это  тянулось...  Я  взяла
свое: он на коленях упрашивал меня... Но только взял, как уж и бросил. Тогда
поняла я, что стала стара... Ох, это было мне не сладко! Вот уж не сладко!..
Я ведь любила его, этого черта...  а  он,  встречаясь  со  мной,  смеялся...
подлый он был! И другим он смеялся надо мной, а я это знала. Ну,  уж  горько
было мне, скажу! Но он был тут, близко, и я все-таки любовалась  им.  А  как
вот ушел он биться с вами, русскими, тошно стало мне. Ломала я себя,  но  не
могла сломать... И решила поехать за ним. Он около Варшавы был, в лесу.
   Но когда я приехала, то узнала, что уж побили  их  ваши...  и  что  он  в
плену, недалеко в деревне.
   "Значит, - подумала я, - не увижу уже его больше!" А видеть хотелось. Ну,
стала стараться увидать... Нищей оделась, хромой, и пошла, завязав  лицо,  в
ту деревню, где был он. Везде казаки и солдаты...  дорого  мне  стоило  быть
там! Узнала я, где поляки сидят, и вижу, что трудно попасть  туда.  А  нужно
мне это было. И вот ночью поползла я к тому месту, где они  были.  Ползу  по
огороду между гряд и вижу: часовой стоит на моей дороге... А уж слышно мне -
поют поляки и говорят громко. Поют песню одну... к матери бога... И тот  там
же поет... Аркадэк мой. Мне горько стало, как подумала я, что раньше за мной
ползали... а вот оно, пришло время - и я  за  человеком  поползла  змеей  по
земле и, может, на смерть свою ползу. А этот часовой уже  слушает,  выгнулся
вперед. Ну, что же мне? Встала я с земли и пошла на него.  Ни  ножа  у  меня
нет,  ничего,  кроме  рук  да  языка.  Жалею,  что  не  взяла  ножа.  Шепчу:
"Погоди!.." А он, солдат этот, уже приставил к горлу мне штык. Я говорю  ему
шепотом: "Не коли, погоди, послушай, коли у тебя душа  есть!  Не  могу  тебе
ничего дать, а прошу тебя..." Он опустил ружье и также шепотом говорит  мне:
"Пошла прочь, баба! пошла! Чего тебе?" Я сказала ему, что  сын  у  меня  тут
заперт... "Ты понимаешь, солдат, - сын! Ты ведь тоже чей-нибудь сын, да? Так
вот посмотри на меня - у меня есть такой же, как ты, и вон он где!  Дай  мне
посмотреть на него, может, он умрет скоро... и, может, тебя завтра  убьют...
будет плакать твоя мать о тебе? И ведь тяжко будет тебе умереть, не взглянув
на нее, твою мать? И моему сыну тяжко же. Пожалей же себя и его,  и  меня  -
мать!.."
   Ох, как долго говорила я ему! Шел дождь и мочил нас. Ветер выл и ревел, и
толкал меня то в спину, то в грудь. Я стояла и качалась перед этим  каменным
солдатом... А он все говорил:  "Нет!"  И  каждый  раз,  как  я  слышала  его
холодное слово, еще жарче во мне вспыхивало желание видеть того, Аркадэка...
Я говорила и мерила глазами солдата - он был маленький, сухой и все  кашлял.
И вот я упала на землю перед ним и, охватив его колени,  все  упрашивая  его
горячими словами, свалила солдата на землю. Он упал в грязь. Тогда я  быстро
повернула его лицом к земле и придавила  его  голову  в  лужу,  чтоб  он  не
кричал. Он не кричал, а только все  барахтался,  стараясь  сбросить  меня  с
своей спины. Я же обеими руками втискивала его голову глубже в грязь.  Он  и
задохнулся... Тогда я бросилась к амбару, где пели  поляки.  "Аркадэк!.."  -
шептала я в щели стен. Они догадливые, эти поляки, -  и,  услыхав  меня,  не
перестали петь! Вот его глаза против моих. "Можешь ты выйти отсюда?" -  "Да,
через пол!" - сказал он. "Ну, иди же". И вот четверо их вылезло из-под этого
амбара: трое и Аркадэк мой. "Где часовые?" - спросил Аркадэк. "Вон лежит!.."
И они пошли тихо-тихо, согнувшись к земле. Дождь шел, ветер выл  громко.  Мы
ушли из деревни и долго молча шли лесом. Быстро так шли. Аркадэк держал меня
за руку, и его рука была горяча и дрожала.
   О!.. Мне так хорошо было с ним, пока он молчал. Последние это были минуты
- хорошие минуты моей жадной жизни. Но вот мы вышли на луг  и  остановились.
Они благодарили меня все четверо. Ох, как они долго  и  много  говорили  мне
что-то! Я все слушала и смотрела на своего пана. Что же он  сделает  мне?  И
вот он обнял меня и сказал так важно... Не помню,  что  он  сказал,  но  так
выходило, что теперь он в благодарность за то, что я увела его, будет любить
меня... И стал он на  колени  предо  мной,  улыбаясь,  и  сказал  мне:  "Моя
королева!" Вот какая лживая собака была это!.. Ну, тогда я  дала  ему  пинка
ногой и ударила бы его в лицо, да он отшатнулся и вскочил. Грозный и бледный
стоит он предо мной... Стоят  и  те  трое,  хмурые  все.  И  все  молчат.  Я
посмотрела на них... Мне тогда стало - помню - только скучно очень, и  такая
лень напала на меня... Я сказала им: "Идите!" Они, псы, спросили меня:
   "Ты воротишься туда, указать наш путь?" Вот какие  подлые!  Ну,  все-таки
ушли они. Тогда и я пошла... А на другой день  взяли  меня  ваши,  но  скоро
отпустили. Тогда  увидела  я,  что  пора  мне  завести  гнездо,  будет  жить
кукушкой! Уж тяжела стала я, и ослабели крылья, и перья потускнели...  Пора,
пора! Тогда я уехала в Галицию, а оттуда в Добруджу. И вот  уже  около  трех
десятков лет живу здесь. Был  у  меня  муж,  молдаванин;  умер  с  год  тому
времени. И живу я вот! Одна живу... Нет, не одна, а вон с теми.
   Старуха махнула рукой к морю. Там все было тихо. Иногда рождался какой-то
краткий, обманчивый звук и умирал тотчас же.
   - Любят они меня. Много я  рассказываю  им  разного.  Им  это  надо.  Еще
молодые все... И мне хорошо с ними. Смотрю и думаю: "Вот и  я,  было  время,
такая же была... Только тогда, в мое время, больше было в  человеке  силы  и
огня, и оттого жилось веселее и лучше... Да!.."
   Она замолчала. Мне грустно было  рядом  с  ней.  Она  же  дремала,  качая
головой, и тихо шептала что-то... может быть, молилась.
   С моря поднималась туча - черная, тяжелая, суровых очертаний, похожая  на
горный хребет. Она ползла в степь. С ее вершины  срывались  клочья  облаков,
неслись вперед ее и гасили звезды одну за другой. Море шумело.  Недалеко  от
нас, в лозах винограда, целовались, шептали и вздыхали. Глубоко в степи выла
собака... Воздух раздражал нервы странным  запахом,  щекотавшим  ноздри.  От
облаков падали на землю густые стаи теней и ползли по ней, ползли, исчезали,
являлись снова... На месте  луны  осталось  только  мутное  опаловое  пятно,
иногда его совсем закрывал сизый клочок облака. И в степной дали, теперь уже
черной и страшной, как бы притаившейся, скрывшей в себе  что-то,  вспыхивали
маленькие голубые огоньки. То там, то тут они на миг являлись и гасли, точно
несколько людей, рассыпавшихся по степи далеко друг от друга, искали  в  ней
что-то, зажигая спички, которые  ветер  тотчас  же  гасил.  Это  были  очень
странные голубые языки огня, намекавшие на что-то сказочное.
   - Видишь ты искры? - спросила меня Изергиль.
   - Вон те, голубые? - указывая ей на степь, сказал я.
   - Голубые? Да, это они... Значит, летают все-таки! Ну-ну... Я уж  вот  не
вижу их больше. Не могу я теперь многого видеть.
   - Откуда эти искры? - спросил  я  старуху.  Я  слышал  кое-что  раньше  о
происхождении этих искр, но мне хотелось послушать, как расскажет о  том  же
старая Изергиль.
   - Эти искры от горящего сердца  Данко.  Было  на  свете  сердце,  которое
однажды вспыхнуло огнем... И вот от него эти  искры.  Я  расскажу  тебе  про
это... Тоже старая сказка...  Старое,  все  старое!  Видишь  ты,  сколько  в
старине всего?.. А теперь вот нет ничего такого  -  ни  дел,  ни  людей,  ни
сказок таких, как в старину... Почему?.. Ну-ка, скажи! Не скажешь... Что  ты
знаешь? Что все вы знаете, молодые? Эхе-хе!.. Смотрели бы в старину зорко  -
там все отгадки найдутся... А вот вы не смотрите и не умеете жить  оттого...
Я не вижу разве жизнь? Ох, все вижу, хоть и плохи мои глаза! И вижу  я,  что
не живут люди, а все примеряются, примеряются и кладут на это всю  жизнь.  И
когда обворуют сами себя, истратив время, то начнут плакаться на судьбу. Что
же тут - судьба? Каждый сам себе судьба! Всяких людей я нынче  вижу,  а  вот
сильных нет! Где ж они?.. И красавцев становится все меньше.
   Старуха задумалась о том, куда девались из жизни сильные и красивые люди,
и, думая, осматривала темную степь, как бы ища в ней ответа.
   Я ждал ее рассказа и молчал, боясь, что, если спрошу ее о  чем-либо,  она
опять отвлечется в сторону.
   И вот она начала рассказ.
 
 
 
   III
 
   "Жили на земле в старину одни люди, непроходимые  леса  окружали  с  трех
сторон таборы этих людей, а с четвертой -  была  степь.  Были  это  веселые,
сильные и смелые люди. И вот пришла однажды тяжелая пора  явились  откуда-то
иные племена и прогнали прежних в глубь леса. Там были болота и тьма, потому
что лес был старый, и так густо переплелись его ветви,  что  сквозь  них  не
видать было неба, и лучи солнца едва могли  пробить  себе  дорогу  до  болот
сквозь густую листву. Но когда его лучи падали на воду болот,  то  подымался
смрад, и от него люди гибли один за другим. Тогда стали плакать жены и  дети
этого племени, а отцы задумались и впали в тоску. Нужно было уйти  из  этого
леса, и для того были две дороги: одна - назад, - там были  сильные  и  злые
враги, другая - вперед, - там стояли  великаны-деревья,  плотно  обняв  друг
друга могучими ветвями, опустив узловатые корни глубоко в цепкий ил  болота.
Эти каменные деревья стояли молча и неподвижно днем в сером  сумраке  и  еще
плотнее сдвигались вокруг людей  по  вечерам,  когда  загорались  костры.  И
всегда, днем и ночью, вокруг тех людей было кольцо крепкой тьмы,  оно  точно
собиралось раздавить их, а они привыкли к степному простору. А еще  страшней
было, когда ветер бил по вершинам деревьев и весь  лес  глухо  гудел,  точно
грозил и пел похоронную песню тем людям. Это были все-таки сильные  люди,  и
могли бы они пойти биться насмерть с теми, что однажды победили их,  но  они
не могли умереть в боях, потому что у них были заветы, и коли б умерли  они,
то пропали б с ними из жизни и заветы.  И  потому  они  сидели  и  думали  в
длинные ночи, под глухой шум леса, в ядовитом смраде болота. Они  сидели,  а
тени от костров прыгали вокруг них в безмолвной пляске, и всем казалось, что
это не тени пляшут, а торжествуют злые духи леса и болота... Люди всш сидели
и думали. Но ничто - ни работа, ни женщины не изнуряют  тела  и  души  людей
так, как изнуряют тоскливые думы. И ослабли люди  от  дум...  Страх  родился
среди них, сковал им крепкие руки, ужас родили женщины  плачем  над  трупами
умерших от смрада и над судьбой скованных страхом живых, - и трусливые слова
стали слышны в лесу, сначала робкие и тихие, а потом все громче и громче ...
Уже хотели идти к врагу и принести  ему  в  дар  волю  свою,  и  никто  уже,
испуганный смертью, не боялся рабской жизни... Но тут явился  Данко  и  спас
всех один".
   Старуха,  очевидно,  часто  рассказывала  о  горящем  сердце  Данко.  Она
говорила певуче, и голос ее, скрипучий и глухой, ясно рисовал предо мной шум
леса,  среди  которого  умирали  от  ядовитого  дыхания  болота  несчастные,
загнанные люди... "Данко - один из тех людей, молодой красавец.  Красивые  -
всегда смелы. И вот он говорит им, своим товарищам:
   - Не своротить камня с пути думою. Кто ничего не делает, с тем ничего  не
станется. Что мы тратим силы на думу да тоску? Вставайте,  пойдем  в  лес  и
пройдем его сквозь, ведь имеет же он конец  -  все  на  свете  имеет  конец!
Идемте! Ну! Гей!..
   Посмотрели на него и увидали, что он лучший из всех, потому  что  в  очах
его светилось много силы и живого огня.
   - Веди ты нас! - сказали они.
   Тогда он повел..."
   Старуха помолчала и посмотрела в степь, где  все  густела  тьма.  Искорки
горящего  сердца  Данко  вспыхивали  где-то  далеко  и   казались   голубыми
воздушными цветами, расцветая только на миг.
   "Повел их Данко. Дружно все пошли за ним - верили в  него.  Трудный  путь
это был! Темно было, и на каждом шагу болото  разевало  свою  жадную  гнилую
пасть, глотая людей, и деревья заступали дорогу могучей стеной.  Переплелись
их ветки между собой; как змеи, протянулись всюду корни, и каждый шаг  много
стоил пота и крови тем людям. Долго шли они... Все гуще становился лес,  все
меньше было сил! И вот стали роптать на  Данко,  говоря,  что  напрасно  он,
молодой и неопытный, повел их куда-то. А он шел впереди  их  и  был  бодр  и
ясен.
   Но однажды гроза грянула над лесом, зашептали деревья  глухо,  грозно.  И
стало тогда в лесу так темно, точно в нем собрались сразу все ночи,  сколько
их было на свете с той поры,  как  он  родился.  Шли  маленькие  люди  между
больших  деревьев  и  в  грозном  шуме  молний,   шли   они,   и,   качаясь,
великаны-деревья скрипели и гудели  сердитые  песни,  а  молнии,  летая  над
вершинами леса, освещали его на минутку синим, холодным огнем и исчезали так
же быстро, как являлись, пугая людей. И деревья, освещенные  холодным  огнем
молний, казались живыми, простирающими  вокруг  людей,  уходивших  из  плена
тьмы, корявые, длинные руки, сплетая их в густую  сеть,  пытаясь  остановить
людей. А из тьмы  ветвей  смотрело  на  идущих  что-то  страшное,  темное  и
холодное. Это был трудный путь, и люди, утомленные им,  пали  духом.  Но  им
стыдно было сознаться в бессилии, и вот они в злобе и  гневе  обрушились  на
Данко, человека, который шел впереди их. И стали они упрекать его в неумении
управлять ими, - вот как!
   Остановились они и под  торжествующий  шум  леса,  среди  дрожащей  тьмы,
усталые и злые, стали судить Данко.
   - Ты, - сказали они, - ничтожный и вредный человек для нас! Ты повел  нас
и утомил, и за это ты погибнешь!
   - Вы сказали: "Веди!" - и я повел! - крикнул Данко, становясь против  них
грудью. - Во мне есть мужество вести, вот потому я  повел  вас!  А  вы?  Что
сделали вы в помощь себе? Вы только шли и не умели сохранить  силы  на  путь
более долгий! Вы только шли, шли, как стадо овец!
   Но эти слова разъярили их еще более.
   - Ты умрешь! Ты умрешь! - ревели они. А лес все гудел и гудел,  вторя  их
крикам, и молнии разрывали тьму в клочья. Данко смотрел на тех, ради которых
он понес труд, и видел, что они - как звери. Много людей стояло вокруг него,
но не было на лицах их благородства, и нельзя было ему ждать пощады от  них.
Тогда и в его сердце  вскипело  негодование,  но  от  жалости  к  людям  оно
погасло. Он любил людей и думал, что, может быть, без него они  погибнут.  И
вот его сердце вспыхнуло огнем желания спасти их, вывести на легкий путь,  и
тогда в его очах засверкали лучи того могучего огня... А  они,  увидав  это,
подумали, что он рассвирепел, отчего так  ярко  и  разгорелись  очи,  и  они
насторожились, как волки, ожидая, что он будет  бороться  с  ними,  и  стали
плотнее окружать его, чтобы легче им было схватить и убить Данко. А  он  уже
понял их думу, оттого еще ярче загорелось в нем  сердце,  ибо  эта  их  дума
родила в нем тоску.
   А лес все пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь...
   - Что сделаю я для людей?! - сильнее грома крикнул Данко.
   И вдруг он разорвал руками себе грудь и  вырвал  из  нее  свое  сердце  и
высоко поднял его над головой.
   Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче  солнца,  и  весь  лес  замолчал,
освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась  от  света
его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в  гнилой  зев  болота.  Люди  же,
изумленные, стали как камни.
   - Идем! - крикнул Данко и бросился вперед на  свое  место,  высоко  держа
горящее сердце и освещая им путь людям.
   Они бросились за ним, очарованные. Тогда  лес  снова  зашумел,  удивленно
качая вершинами, но его шум был заглушен топотом бегущих людей.  Все  бежали
быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца.
   И теперь гибли, но гибли без жалоб и слез. А Данко  все  был  впереди,  и
сердце его все пылало, пылало!
   И вот вдруг лес расступился  перед  ним,  расступился  и  остался  сзади,
плотный и немой, а Данко и все те люди сразу  окунулись  в  море  солнечного
света и чистого воздуха, промытого дождем Гроза была - там, сзади  них,  над
лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя
и золотом сверкала река... Был  вечер,  и  от  лучей  заката  река  казалась
красной, как та кровь, что била горячей струшй из разорванной груди Данко.
   Кинул взор вперед себя на ширь степи гордый смельчак Данко,  -  кинул  он
радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и - умер.
   Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и  не  видали,
что еще  пылает  рядом  с  трупом  Данко  его  смелое  сердце.  Только  один
осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на  гордое  сердце
ногой... И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло..."
   - Вот откуда они, голубые искры степи, что являются перед грозой!
   Теперь, когда старуха кончила свою красивую сказку, в степи стало страшно
тихо, точно и она была поражена силой  смельчака  Данко,  который  сжег  для
людей свое сердце и умер, не прося у них  ничего  в  награду  себе.  Старуха
дремала. Я смотрел на нее  и  думал:  "Сколько  еще  сказок  и  воспоминаний
осталось в  ее  памяти?"  И  думал  о  великом  горящем  сердце  Данко  и  о
человеческой фантазии, создавшей столько красивых и сильных легенд.
   Дунул ветер и обнажил из-под  лохмотьев  сухую  грудь  старухи  Изергиль,
засыпавшей все крепче. Я прикрыл ее старое тело и сам  лег  на  землю  около
нее. В степи было тихо и темно. По небу все ползли тучи, медленно, скучно...
Море шумело глухо и печально.
 
 
 
   ЧЕЛКАШ
 
   Потемневшее от пыли голубое южное небо - мутно; жаркое солнце  смотрит  в
зеленоватое море, точно сквозь тонкую серую вуаль. Оно почти не отражается в
воде, рассекаемой ударами весел, пароходных винтов, острыми килями  турецких
фелюг и  других  судов,  бороздящих  по  всем  направлениям  тесную  гавань.
Закованные в гранит волны моря подавлены громадными  тяжестями,  скользящими
по их хребтам, бьются о борта судов, о берега, бьются и ропщут,  вспененные,
загрязненные разным хламом.
   Звон  якорных  цепей,  грохот   сцеплений   вагонов,   подвозящих   груз,
металлический вопль железных листов, откуда-то падающих на камень  мостовой,
глухой стук дерева, дребезжание извозчичьих  телег,  свистки  пароходов,  то
пронзительно  резкие,  то  глухо  ревущие,  крики  грузчиков,   матросов   и
таможенных солдат - все эти звуки сливаются в оглушительную музыку трудового
дня и, мятежно колыхаясь, стоят низко в небе над гаванью, - к ним вздымаются
с земли все новые и новые волны звуков - то глухие,  рокочущие,  они  сурово
сотрясают все кругом, то резкие, гремящие, - рвут пыльный, знойный воздух.
   Гранит, железо, дерево, мостовая гавани, суда и люди - все дышит  мощными
звуками страстного гимна Меркурию. Но голоса людей, еле слышные в нем, слабы
и смешны. И сами люди, первоначально родившие этот шум, смешны и  жалки:  их
фигурки, пыльные, оборванные, юркие, согнутые под тяжестью товаров,  лежащих
на их спинах, суетливо бегают то туда, то сюда в тучах пыли, в море  зноя  и
звуков, они ничтожны по сравнению  с  окружающими  их  железными  колоссами,
грудами товаров, гремящими вагонами и всем, что они создали.  Созданное  ими
поработило и обезличило их.
   Стоя  под  парами,  тяжелые  гиганты-пароходы  свистят,  шипят,   глубоко
вздыхают,  и  в  каждом  звуке,  рожденном  ими,  чудится  насмешливая  нота
презрения к серым, пыльным фигурам людей, ползавших по их палубам,  наполняя
глубокие трюмы продуктами своего рабского  труда.  До  слез  смешны  длинные
вереницы грузчиков, несущих на плечах своих тысячи пудов  хлеба  в  железные
животы судов для того, чтобы заработать несколько фунтов того же  хлеба  для
своего желудка. Рваные, потные, отупевшие от усталости, шума и зноя  люди  и
могучие, блестевшие на солнце дородством машины, созданные этими  людьми,  -
машины, которые в конце концов приводились в движение все-таки не  паром,  а
мускулами и кровью своих творцов, - в этом сопоставлении  была  целая  поэма
жестокой иронии.
   Шум - подавлял, пыль, раздражая ноздри, - слепила глаза, зной - пек  тело
и изнурял его, и все кругом казалось напряженным, теряющим терпение, готовым
разразиться  какой-то  грандиозной  катастрофой,  взрывом,  за   которым   в
освеженном им воздухе будет дышаться свободно и легко,  на  земле  воцарится
тишина, а  этот  пыльный  шум,  оглушительный,  раздражающий,  доводящий  до
тоскливого бешенства, исчезнет, и тогда в городе, на  море,  в  небе  станет
тихо, ясно, славно...
   Раздалось двенадцать мерных и звонких ударов в колокол.  Когда  последний
медный звук замер, дикая музыка труда уже звучала тише. Через минуту еще она
превратилась в глухой недовольный ропот. Теперь голоса людей  и  плеск  моря
стали слышней. Это - наступило время обеда.
 
 
 
   I
 
   Когда грузчики, бросив работать, рассыпались по гавани шумными  группами,
покупая себе у торговок  разную  снедь  и  усаживаясь  обедать  тут  же,  на
мостовой, в тенистых уголках, - появился  Гришка  Челкаш,  старый  травленый
волк, хорошо знакомый гаванскому люду, заядлый пьяница и ловкий, смелый вор.
Он был бос, в  старых,  вытертых  плисовых  штанах,  без  шапки,  в  грязной
ситцевой рубахе с разорванным воротом, открывавшим  его  сухие  и  угловатые
кости, обтянутые  коричневой  кожей.  По  всклокоченным  черным  с  проседью
волосам и смятому, острому, хищному лицу  было  видно,  что  он  только  что
проснулся. В одном буром  усе  у  него  торчала  соломина,  другая  соломина
запуталась в щетине левой бритой щеки, а за ухо он заткнул  себе  маленькую,
только что сорванную ветку липы. Длинный,  костлявый,  немного  сутулый,  он
медленно шагал по камням и,  поводя  своим  горбатым,  хищным  носом,  кидал
вокруг  себя  острые  взгляды,  поблескивая  холодными  серыми   глазами   и
высматривая кого-то среди грузчиков. Его бурые усы, густые и длинные,  то  и
дело вздрагивали, как у кота, а  заложенные  за  спину  руки  потирали  одна
другую, нервно перекручиваясь длинными, кривыми и цепкими пальцами.  Даже  и
здесь, среди сотен таких же, как он, резких босяцких фигур, он сразу обращал
на себя внимание своим сходством с степным ястребом, своей хищной худобой  и
этой прицеливающейся походкой, плавной  и  покойной  с  виду,  но  внутренне
возбужденной и зоркой, как лет той хищной птицы, которую он напоминал.
   Когда он поравнялся с одной из групп босяков-грузчиков, расположившихся в
тени под грудой корзин с углем,  ему  навстречу  встал  коренастый  малый  с
глупым, в багровых пятнах, лицом и поцарапанной шеей, должно  быть,  недавно
избитый. Он встал и пошел рядом с Челкашом, вполголоса говоря:
   - Флотские двух мест мануфактуры хватились... Ищут.
   - Ну? - спросил Челкаш, спокойно смерив его глазами.
   - Чего - ну? Ищут, мол. Больше ничего.
   - Меня, что ли, спрашивали, чтоб  помог  поискать?  И  Челкаш  с  улыбкой
посмотрел туда, где возвышался пакгауз Добровольного флота.
   - Пошел к черту! Товарищ повернул назад.
   - Эй, погоди! Кто это тебя изукрасил?  Ишь  как  испортили  вывеску-то...
Мишку не видал здесь?
   - Давно не видал! - крикнул тот, уходя к своим товарищам.
   Челкаш шагал дальше, встречаемый всеми, как человек хорошо  знакомый.  Но
он, всегда веселый и едкий, был сегодня, очевидно, не в духе  и  отвечал  на
расспросы отрывисто и резко.
   Откуда-то из-за бунта товара вывернулся таможенный сторож, темно-зеленый,
пыльный и воинственно-прямой. Он загородил дорогу Челкашу, встав перед ним в
вызывающей позе, схватившись левой рукой за ручку кортика, а правой  пытаясь
взять Челкаша за ворот.
   - Стой! Куда идешь?
   Челкаш отступил шаг назад, поднял глаза на сторожа и сухо улыбнулся.
   Красное, добродушно-хитрое лицо  служивого  пыталось  изобразить  грозную
мину, для чего надулось, стало круглым, багровым, двигало бровями,  таращило
глаза и было очень смешно.
   - Сказано тебе - в гавань не смей ходить, ребра изломаю! А  ты  опять?  -
грозно кричал сторож.
   -  Здравствуй,  Семеныч!  мы  с  тобой  давно  не  видались,  -  спокойно
поздоровался Челкаш и протянул ему руку.
   - Хоть бы век тебя не видать!  Иди,  иди!..  Но  Семеныч  все-таки  пожал
протянутую руку.
   - Вот что скажи, - продолжал Челкаш, не выпуская из своих цепких  пальцев
руки Семеныча и приятельски-фамильярно потряхивая ее, - ты Мишку не видал?
   - Какого еще Мишку? Никакого Мишки  не  знаю!  Пошел,  брат,  вон!  а  то
пакгаузный увидит, он те...
   - Рыжего, с которым я прошлый раз работал на "Костроме", - стоял на своем
Челкаш.
   - С которым воруешь вместе, вот как скажи! В больницу его  свезли,  Мишку
твоего, ногу отдавило чугунной штыкой. Поди, брат, пока честью просят, поди,
а то в шею провожу!..
   - Ага, ишь ты! а ты говоришь - не знаю Мишки... Знаешь вот.  Ты  чего  же
такой сердитый, Семеныч?..
   - Вот что, ты мне зубы не заговаривай, а иди!.. Сторож начал сердиться и,
оглядываясь по сторонам, пытался вырвать свою руку из крепкой руки  Челкаша.
Челкаш спокойно посматривал  на  него  из-под  своих  густых  бровей  и,  не
отпуская его руки, продолжал разговаривать:
   - Ты не торопи меня. Я вот  наговорюсь  с  тобой  вдосталь  и  уйду.  Ну,
сказывай, как живешь?.. жена, детки - здоровы? -  И,  сверкая  глазами,  он,
оскалив зубы насмешливой улыбкой, добавил: - В гости к  тебе  собираюсь,  да
все времени нет - пью все вот...
   - Ну, ну, - ты это брось! Ты, - не шути, дьявол  костлявый!  Я,  брат,  в
самом деле... Али ты уж по домам, по улицам грабить собираешься?
   - Зачем? И здесь на наш  с  тобой  век  добра  хватит.  Ей-богу,  хватит,
Семеныч! Ты, слышь, опять два места мануфактуры слямзил?.. Смотри,  Семеныч,
осторожней! не попадись как-нибудь!..
   Возмущенный Семеныч затрясся, брызгая слюной и  пытаясь  что-то  сказать.
Челкаш отпустил его руку и спокойно зашагал длинными ногами назад к  воротам
гавани. Сторож, неистово ругаясь, двинулся за ним.
   Челкаш повеселел; он тихо посвистывал  сквозь  зубы  и,  засунув  руки  в
карманы штанов, шел медленно, отпуская направо  и  налево  колкие  смешки  и
шутки. Ему платили тем же.
   - Ишь ты, Гришка, начальство-то как тебя оберегает! - крикнул  кто-то  из
толпы грузчиков, уже пообедавших и валявшихся на земле, отдыхая.
   - Я - босый, так вот Семеныч следит, как  бы  мне  ногу  не  напороть,  -
ответил Челкаш.
   Подошли к воротам. Два солдата ощупали Челкаша и легонько вытолкнули  его
на улицу.
   Челкаш перешел через дорогу и сел на тумбочку против  дверей  кабака.  Из
ворот гавани с грохотом выезжала вереница нагруженных  телег.  Навстречу  им
неслись порожние  телеги  с  извозчиками,  подпрыгивавшими  на  них.  Гавань
изрыгала воющий гром и едкую пыль...
   В этой бешеной сутолоке Челкаш чувствовал  себя  прекрасно.  Впереди  ему
улыбался солидный заработок, требуя немного труда и много ловкости.  Он  был
уверен, что ловкости хватит у  него,  и,  щуря  глаза,  мечтал  о  том,  как
загуляет завтра поутру, когда в  его  кармане  явятся  кредитные  бумажки...
Вспомнился товарищ, Мишка, - он очень пригодился бы сегодня ночью,  если  бы
не сломал себе ногу. Челкаш про  себя  обругался,  думая,  что  одному,  без
Мишки, пожалуй,  и  не  справиться  с  делом.  Какова-то  будет  ночь?..  Он
посмотрел на небо и вдоль по улице.
   Шагах в шести от него, у  тротуара,  на  мостовой,  прислонясь  спиной  к
тумбочке, сидел молодой парень в  синей  пестрядинной  рубахе,  в  таких  же
штанах, в лаптях и в оборванном рыжем картузе. Около него  лежала  маленькая
котомка  и  коса  без  черенка,  обернутая  в  жгут  из  соломы,   аккуратно
перекрученный  веревочкой.  Парень  был  широкоплеч,  коренаст,   русый,   с
загорелым и обветренным лицом и с большими голубыми глазами, смотревшими  на
Челкаша доверчиво и добродушно.
   Челкаш оскалил зубы, высунул язык и, сделав страшную рожу,  уставился  на
него вытаращенными глазами.
   Парень, сначала недоумевая, смигнул, но потом вдруг расхохотался, крикнул
сквозь  смех:  "Ах,  чудак!"  -  и,  почти  не  вставая  с  земли,  неуклюже
перевалился от своей тумбочки к тумбочке Челкаша,  волоча  свою  котомку  по
пыли и постукивая пяткой косы о камни.
   - Что, брат, погулял, видно, здорово!.. - обратился он к Челкашу,  дернув
его штанину.
   - Было дело, сосунок, было этакое дело! - улыбаясь, сознался Челкаш.  Ему
сразу понравился этот  здоровый  добродушный  парень  с  ребячьими  светлыми
глазами. - С косовицы, что ли?
   - Как же!.. Косили версту - выкосили  грош.  Плохи  дела-то!  Нар-роду  -
уйма! Голодающий этот самый приплелся, - цену сбили, хоть не  берись!  Шесть
гривен в Кубани платили. Дела!.. А раньше-то, говорят,  три  целковых  цена,
четыре, пять!..
   - Раньше!.. Раньше-то за одно погляденье на русского человека там  тршшну
платили. Я вот годов десять тому назад этим самым  и  промышлял.  Придешь  в
станицу - русский, мол, я! Сейчас тебя поглядят, пощупают,  подивуются  и  -
получи три рубля! Да напоят, накормят. И живи сколько хочешь!
   Парень, слушая Челкаша, сначала широко открыл  рот,  выражая  на  круглой
физиономии недоумевающее восхищение, но потом, поняв,  что  оборванец  врет,
шлепнул губами и захохотал. Челкаш сохранял серьезную мину, скрывая улыбку в
своих усах.
   - Чудак, говоришь будто правду, а  я  слушаю  да  верю...  Нет,  ей-богу,
раньше там...
   - Ну, а я про что? Ведь и я говорю, что, мол, там раньше...
   - Поди ты!.. - махнул рукой парень. - Сапожник, что  ли?  Али  портной?..
Ты-то?
   - Я-то? - переспросил Челкаш и, подумав, сказал: - Рыбак я...
   - Рыба-ак! Ишь ты! Что же, ловишь рыбу?..
   - Зачем рыбу? Здешние рыбаки не одну  рыбу  ловят.  Больше  утопленников,
старые якорья, потонувшие суда - все! Удочки такие есть для этого...
   - Ври, ври!.. Из тех, может, рыбаков, которые про себя поют:
 
   Мы закидывали сети
   По сухим берегам
   Да по амбарам, по клетям!..
 
   - А ты видал таких? - спросил Челкаш, с усмешкой поглядывая на него.
   - Нет, видать где же! Слыхал...
   - Нравятся?
   - Они-то? Как же!.. Ничего ребята, вольные, свободные...
   - А что тебе - свобода?.. Ты разве любишь свободу?
   - Да ведь как же? Сам себе хозяин, пошел - куда хошь, делай - что хошь...
Еще бы! Коли сумеешь себя в порядке держать, да на шее у тебя камней нет,  -
первое дело! Гуляй знай, как хошь, бога только помни...
   Челкаш презрительно сплюнул и отвернулся от парня.
   - Сейчас вот мое дело... - говорил тот. - Отец у меня - умер, хозяйство -
малое, мать-старуха, земля высосана, - что я должен делать? Жить -  надо.  А
как? Неизвестно. Пойду я  в  зятья  в  хороший  дом.  Ладно.  Кабы  выделили
дочь-то!.. Нет ведь - тесть-дьявол не  выделит.  Ну,  и  буду  я  ломать  на
него... долго... Года! Вишь, какие дела-то! А кабы мне  рублей  ста  полтора
заробить, сейчас бы я на ноги встал и - Антипу-то -  на-кося,  выкуси!  Хошь
выделить Марфу? Нет? Не надо! Слава богу, девок в деревне не одна она. И был
бы я, значит, совсем свободен, сам по себе... Н-да! - Парень вздохнул.  -  А
теперь ничего не поделаешь иначе, как в зятья идти. Думал было я: вот,  мол,
на Кубань-то пойду, рублев два ста тяпну, - шабаш! барин!.. АН не  выгорело.
Ну и пойдешь в батраки... Своим хозяйством не исправлюсь я, ни в каком разе!
Эхе-хе!..
   Парню сильно не  хотелось  идти  в  зятья.  У  него  даже  лицо  печально
потускнело. Он тяжело заерзал на земле.
   Челкаш спросил:
   - Теперь куда ж ты?
   - Да ведь - куда? известно, домой.
   - Ну, брат, мне это неизвестно, может, ты в Турцию собрался.
   -  В  Ту-урцию!..  -  протянул  парень.  -  Кто  ж  это  туда  ходит   из
православных? Сказал тоже!..
   - Экой ты дурак! - вздохнул Челкаш и снова отворотился от собеседника.  В
нем этот здоровый деревенский парень что-то будил...
   Смутно,  медленно  назревавшее,  досадливое  чувство  копошилось   где-то
глубоко и мешало ему сосредоточиться и обдумать то, что нужно было сделать в
эту ночь.
   Обруганный парень бормотал что-то вполголоса, изредка  бросая  на  босяка
косые взгляды. У него смешно надулись щеки,  оттопырились  губы  и  суженные
глаза как-то чересчур часто и смешно помаргивали. Он, очевидно,  не  ожидал,
что его разговор с этим усатым оборванцем кончится так быстро и обидно.
   Оборванец не обращал больше на него внимания. Он  задумчиво  посвистывал,
сидя на тумбочке и отбивая по ней такт голой грязной пяткой.
   Парню хотелось поквитаться с ним.
   - Эй ты, рыбак! Часто это ты запиваешь-то? - начал было он, но в этот  же
момент рыбак быстро обернул к нему лицо, спросив его:
   - Слушай, сосун! Хочешь сегодня ночью работать со мной? Говори скорей!
   - Чего работать? - недоверчиво спросил парень.
   - Ну, чего!.. Чего заставлю... Рыбу ловить поедем. Грести будешь...
   - Так... Что же? Ничего. Работать можно. Только вот... не влететь  бы  во
что с тобой. Больно ты закомурист... темен ты...
   Челкаш почувствовал нечто  вроде  ожога  в  груди  и  с  холодной  злобой
вполголоса проговорил:
   - А ты не болтай, чего не смыслишь. Я те вот долбану по  башке,  тогда  у
тебя в ней просветлеет...
   Он соскочил с тумбочки, дернул левой рукой  свой  ус,  а  правую  сжал  в
твердый жилистый кулак и заблестел глазами.
   Парень испугался. Он  быстро  оглянулся  вокруг  и,  робко  моргая,  тоже
вскочил с земли. Меряя друг друга глазами, они молчали.
   - Ну? - сурово спросил Челкаш. Он  кипел  и  вздрагивал  от  оскорбления,
нанесенного ему этим молоденьким теленком, которого он во время разговора  с
ним презирал, а теперь сразу возненавидел за то, что  у  него  такие  чистые
голубые глаза, здоровое загорелое лицо, короткие крепкие руки, за то, что он
имеет где-то там деревню, дом в ней, за  то,  что  его  приглашает  в  зятья
зажиточный мужик, - за всю его жизнь прошлую и будущую, а  больше  всего  за
то, что он, этот ребенок по сравнению с ним, Челкашем, смеет любить свободу,
которой не знает цены и которая ему не нужна. Всегда неприятно  видеть,  что
человек, которого ты считаешь хуже и ниже себя, любит или ненавидит  то  же,
что и ты, и, таким образом, становится похож на тебя.
   Парень смотрел на Челкаша и чувствовал в нем хозяина.
   - Ведь я... не прочь... - заговорил он. - Работы  ведь  и  ищу.  Мне  все
равно, у кого работать, у тебя или у другого. Я только к тому сказал, что не
похож ты на рабочего человека, - больно уж тово... драный. Ну, я ведь  знаю,
что это со  всяким  может  быть.  Господи,  рази  я  не  видел  пьяниц!  Эх,
сколько!.. да еще и не таких, как ты.
   - Ну, ладно, ладно! Согласен? - уже мягче переспросил Челкаш.
   - Я-то? Аида!.. с моим удовольствием! Говори цену.
   - Цена у меня по  работе.  Какая  работа  будет.  Какой  улов,  значит...
Пятитку можешь получить. Понял?
   Но теперь дело касалось денег, а  тут  крестьянин  хотел  быть  точным  и
требовал той же точности от нанимателя. У парня вновь вспыхнуло недоверие  и
подозрительность.
   - Это мне не рука, брат! Челкаш вошел в роль:
   - Не толкуй, погоди! Идем в трактир!
   И они пошли по улице рядом  друг  с  другом,  Челкаш  -  с  важной  миной
хозяина,  покручивая  усы,  парень  -   с   выражением   полной   готовности
подчиниться, но все-таки полный недоверия и боязни.
   - А как тебя звать? - спросил Челкаш.
   - Гаврилом! - ответил парень.
   Когда они пришли в  грязный  и  закоптелый  трактир,  Челкаш,  подойдя  к
буфету, фамильярным тоном завсегдатая заказал бутылку водки,  щей,  поджарку
из мяса, чаю и, перечислив требуемое, коротко бросил буфетчику:
   "В долг все!" - на что буфетчик молча кивнул головой. Тут  Гаврила  сразу
преисполнился уважения к своему  хозяину,  который,  несмотря  на  свой  вид
жулика, пользуется такой известностью и доверием.
   - Ну, вот мы теперь закусим и поговорим толком. Пока ты посиди, а я схожу
кое-куда.
   Он ушел. Гаврила осмотрелся кругом. Трактир помещался в  подвале;  в  нем
было сыро, темно, и весь он был полон удушливым запахом  перегорелой  водки,
табачного дыма, смолы и еще  чего-то  острого.  Против  Гаврилы,  за  другим
столом, сидел пьяный человек в матросском костюме, с рыжей бородой,  весь  в
угольной пыли и смоле. Он урчал, поминутно  икая,  песню,  всю  из  каких-то
перерванных и изломанных слов, то страшно шипящих,  то  гортанных.  Он  был,
очевидно, не русский.
   Сзади  его  поместились   две   молдаванки;   оборванные,   черноволосые,
загорелые, они тоже скрипели песню пьяными голосами.
   Потом из тьмы выступали еще разные фигуры, все странно растрепанные,  все
полупьяные, крикливые, беспокойные...
   Гавриле стало жутко. Ему захотелось, чтобы хозяин воротился скорее. Шум в
трактире сливался в одну ноту, и казалось, что это рычит  какое-то  огромное
животное, оно, обладая  сотней  разнообразных  голосов,  раздраженно,  слепо
рвется вон из этой каменной ямы и  не  находит  выхода  на  волю...  Гаврила
чувствовал, как в его тело всасывается что-то  опьяняющее  и  тягостное,  от
чего у него кружилась голова и туманились  глаза,  любопытно  и  со  страхом
бегавшие по трактиру...
   Пришел Челкаш, и они стали есть и пить,  разговаривая.  С  третьей  рюмки
Гаврила опьянел. Ему стало весело и  хотелось  сказать  что-нибудь  приятное
своему хозяину, который - славный человек! -  так  вкусно  угостил  его.  Но
слова, целыми волнами подливавшиеся ему к  горлу,  почему-то  не  сходили  с
языка, вдруг отяжелевшего.
   Челкаш смотрел на него и, насмешливо улыбаясь, говорил:
   - Наклюкался!.. Э-эх, тюря! с пяти рюмок!.. как работать-то будешь?..
   - Друг!.. - лепетал Гаврила. - Не бойсь!  я  тебе  уважу!..  Дай  поцелую
тебя!.. а?..
   - Ну, ну!.. На, еще клюкни!
   Гаврила пил и дошел наконец до того,  что  у  него  в  глазах  все  стало
колебаться ровными, волнообразными движениями.  Это  было  неприятно,  и  от
этого тошнило. Лицо у него сделалось  глупо  восторженное.  Пытаясь  сказать
что-нибудь, он смешно шлепал губами и мычал. Челкаш,  пристально  поглядывая
на него, точно вспоминал что-то, крутил свои усы и все улыбался хмуро.
   А трактир ревел пьяным шумом. Рыжий матрос спал, облокотясь на стол.
   - Ну-ка, идем! - сказал Челкаш, вставая. Гаврила попробовал подняться, но
не смог и, крепко обругавшись, засмеялся бессмысленным смехом пьяного.
   - Развезло! - молвил Челкаш, снова усаживаясь против него на стул.
   Гаврила все хохотал, тупыми глазами поглядывая на хозяина. И тот  смотрел
на него пристально, зорко и задумчиво. Он видел перед собою человека,  жизнь
которого попала в его волчьи  лапы.  Он,  Челкаш,  чувствовал  себя  в  силе
повернуть ее и так и этак. Он мог разломать ее, как игральную карту,  и  мог
помочь  ей  установиться  в  прочные  крестьянские  рамки.   Чувствуя   себя
господином другого, он думал о том, что этот парень никогда не изопьет такой
чаши, какую судьба дала испить ему, Челкашу... И он завидовал и  сожалел  об
этой  молодой  жизни,  подсмеивался  над  ней  и  даже  огорчался  за   нее,
представляя, что она может еще раз попасть в такие руки, как  его...  И  все
чувства в конце концов  слились  у  Челкаша  в  одно  -  нечто  отеческое  и
хозяйственное. Малого было жалко, и  малый  был  нужен.  Тогда  Челкаш  взял
Гаврилу под мышки и, легонько  толкая  его  сзади  коленом,  вывел  на  двор
трактира, где сложил на землю в тень от поленницы дров, а сам сел около него
и закурил трубку. Гаврила немного повозился, помычал и заснул.
 
 
 
   II
 
   - Ну, готов?  -  вполголоса  спросил  Челкаш  у  Гаврилы,  возившегося  с
веслами.
   - Сейчас! Уключина вот шатается, - можно разок вдарить веслом?
   - Ни-ни! Никакого шуму! Надави ее руками крепче, она  и  войдет  себе  на
место.
   Оба они тихо возились с  лодкой,  привязанной  к  корме  одной  из  целой
флотилии парусных барок, нагруженных дубовой  клепкой,  и  больших  турецких
фелюг, занятых пальмой, сандалом и толстыми кряжами кипариса.
   Ночь была темная, по небу двигались толстые  пласты  лохматых  туч,  море
было покойно, черно и густо, как масло. Оно дышало влажным соленым  ароматом
и ласково звучало, плескаясь от борта судов  о  берег,  чуть-чуть  покачивая
лодку Челкаша. На далекое пространство от берега с  моря  подымались  темные
остовы судов, вонзая  в  небо  острые  мачты  с  разноцветными  фонарями  на
вершинах. Море отражало огни фонарей и было усеяно массой желтых пятен.  Они
красиво  трепетали  на  его  бархате,  мягком,  матово-черном.  Море   спало
здоровым, крепким сном работника, который сильно устал за день.
   - Едем! - сказал Гаврила, спуская весла в воду.
   - Есть! - Челкаш сильным ударом руля вытолкнул лодку в полосу воды  между
барками, она быстро поплыла по скользкой воде,  и  вода  под  ударами  весел
загоралась голубоватым фосфорическим сиянием, -  длинная  лента  его,  мягко
сверкая, вилась за кормой.
   - Ну, что голова? болит? - ласково спросил Челкаш.
   - Страсть!.. как чугун гудит... Намочу ее водой сейчас.
   - Зачем? Ты на-ко вот, нутро помочи, может, скорее  очухаешься,  -  и  он
протянул Гавриле бутылку.
   - Ой ли? Господи благослови!..
   Послышалось тихое бульканье.
   - Эй ты! рад?.. Будет! - остановил его  Челкаш.  Лодка  помчалась  снова,
бесшумно и легко вертясь среди судов... Вдруг она вырвалась из их  толпы,  и
море - бесконечное, могучее - развернулось перед ними, уходя в  синюю  даль,
где из вод его вздымались в небо горы  облаков  -  лилово-сизых,  с  желтыми
пуховыми каймами по краям, зеленоватых, цвета морской воды, и  тех  скучных,
свинцовых туч, что бросают от себя такие  тоскливые,  тяжелые  тени.  Облака
ползли медленно, то сливаясь, то обгоняя друг друга,  мешали  свои  цвета  и
формы,  поглощая  сами  себя  и   вновь   возникая   в   новых   очертаниях,
величественные и угрюмые... Что-то роковое было в  этом  медленном  движении
бездушных масс. Казалось, что там, на краю моря, их бесконечно много  и  они
всегда будут так равнодушно всползать  на  небо,  задавшись  злой  целью  не
позволять ему никогда больше блестеть  над  сонным  морем  миллионами  своих
золотых очей - разноцветных звезд, живых и  мечтательно  сияющих,  возбуждая
высокие желания в людях, которым дорог их чистый блеск.
   - Хорошо море? - спросил Челкаш.
   - Ничего! Только боязно в нем, - ответил Гаврила, ровно и  сильно  ударяя
веслами по воде. Вода чуть слышно звенела и плескалась под  ударами  длинных
весел и все блестела теплым голубым светом фосфора.
   - Боязно! Экая дура!.. - насмешливо проворчал Челкаш.
   Он, вор, любил море. Его кипучая нервная натура, жадная  на  впечатления,
никогда не пресыщалась созерцанием этой темной широты, бескрайной, свободной
и мощной. И ему было обидно слышать такой ответ на вопрос  о  красоте  того,
что он любил. Сидя на корме, он резал рулем воду и смотрел вперед  спокойно,
полный желания ехать долго и далеко по этой бархатной глади.
   На море в нем всегда поднималось широкое, теплое чувство, - охватывая всю
его душу, оно немного очищало ее от житейской скверны. Он ценил это и  любил
видеть себя лучшим тут, среди воды и воздуха, где думы о жизни и сама  жизнь
всегда теряют - первые - остроту, вторая - цену. По ночам над  морем  плавно
носится мягкий шум его сонного дыхания, этот необъятный звук вливает в  душу
человека спокойствие и, ласково укрощая ее злые порывы, родит в ней  могучие
мечты...
   - А снасть-то где? - вдруг спросил Гаврила, беспокойно  оглядывая  лодку.
Челкаш вздрогнул.
   - Снасть? Она у меня на корме.
   Но ему стало обидно лгать пред этим мальчишкой, и ему было жаль тех дум и
чувств, которые  уничтожил  этот  парень  своим  вопросом.  Он  рассердился.
Знакомое ему острое жжение в груди и у горла передернуло его, он внушительно
и жестко сказал Гавриле:
   - Ты вот что - сидишь, ну и сиди! А не в свое дело носа  не  суй.  Наняли
тебя грести, и греби. А коли будешь языком трепать, будет плохо. Понял?..
   На минуту лодка дрогнула и остановилась. Весла остались в воде, вспенивая
ее, и Гаврила беспокойно завозился на скамье.
   - Греби!
   Резкое ругательство потрясло  воздух.  Гаврила  взмахнул  веслами.  Лодка
точно испугалась и пошла быстрыми, нервными толчками, с шумом разрезая воду.
   - Ровней!..
   Челкаш привстал с кормы, не выпуская весла из рук и воткнув свои холодные
глаза в бледное лицо Гаврилы. Изогнувшийся наклоняясь вперед, он походил  на
кошку,  готовую  прыгнуть.  Слышно  было  злое  скрипение  зубов  и   робкое
пощелкивание какими-то костяшками.
   - Кто кричит? - раздался с моря суровый окрик.
   - Ну, дьявол, греби же!.. тише!.. убью, собаку!.. Ну  же,  греби!..  Раз,
два! Пикни только!.. Р-разорву!.. - шипел Челкаш.
   - Богородице... дево... - шептал Гаврила, дрожа и изнемогая от  страха  и
усилий.
   Лодка плавно повернулась  и  пошла  назад  к  гавани,  где  огни  фонарей
столпились в разноцветную группу и видны были стволы мачт.
   - Эй! кто орет? - донеслось снова.
   Теперь голос был дальше, чем в первый раз. Челкаш успокоился.
   - Сам ты и орешь! - сказал он по направлению криков и затем  обратился  к
Гавриле, все еще шептавшему молитву:
   - Ну, брат, счастье твое! Кабы эти дьяволы  погнались  за  нами  -  конец
тебе. Чуешь? Я бы тебя сразу - к рыбам!..
   Теперь, когда Челкаш говорил спокойно и даже добродушно, Гаврила, все еще
дрожащий от страха, взмолился:
   - Слушай, отпусти ты меня! Христом прошу,  отпусти!  Высади  куда-нибудь!
Ай-ай-ай!.. Про-опал я совсем!.. Ну, вспомни бога, отпусти! Что я  тебе?  Не
могу я этого!.. Не бывал я в таких делах... Первый раз...  Господи!  Пропаду
ведь я! Как ты это, брат, обошел меня? а? Грешно тебе!.. Душу ведь губишь!..
Ну, дела-а...
   - Какие дела? - сурово спросил Челкаш. - А? Ну, какие дела?
   Его забавлял страх парня, и он наслаждался и страхом Гаврилы, и тем,  что
вот какой он, Челкаш, грозный человек.
   - Темные дела, брат... Пусти для бога!.. Что я тебе?.. а?.. Милый...
   - Ну, молчи! Не нужен был бы, так я тебя не брал бы. Понял? - ну и молчи!
   - Господи! - вздохнул Гаврила.
   - Ну-ну!.. куксись у меня! - оборвал его Челкаш. Но Гаврила теперь уже не
мог удержаться и, тихо всхлипывая, плакал, сморкался,  ерзал  по  лавке,  но
греб сильно, отчаянно. Лодка мчалась стрелой. Снова на дороге встали  темные
корпуса судов, и лодка потерялась в них, волчком  вертясь  в  узких  полосах
воды между бортами.
   - Эй ты! слушай! Буде спросит кто о чем - молчи, коли  жив  быть  хочешь!
Понял?
   - Эхма!.. - безнадежно вздохнул Гаврила в ответ на суровое  приказание  и
горько добавил: - Судьбина моя пропащая!..
   - Не ной! - внушительно шепнул Челкаш. Гаврила от  этого  шепота  потерял
способность   соображать   что-либо   и   помертвел,   охваченный   холодным
предчувствием беды. Он машинально опускал весла в воду,  откидывался  назад,
вынимал их, бросал снова и все время упорно смотрел на свои лапти.
   Сонный шум волн гудел угрюмо и был страшен. Вот гавань... За ее гранитной
стеной слышались людские голоса, плеск воды, песня и тонкие свистки.
   - Стой! - шепнул Челкаш. - Бросай весла! Упирайся руками в  стену!  Тише,
черт!..
   Гаврила, цепляясь руками за скользкий камень, повел  лодку  вдоль  стены.
Лодка двигалась без шороха, скользя бортом по наросшей на камне слизи.
   - Стой!.. Дай весла! Дай сюда! А паспорт  у  тебя  где?  В  котомке?  Дай
котомку! Ну, давай скорей! Это, мил друг, для того,  чтобы  ты  не  удрал...
Теперь не удерешь. Без весел-то ты бы кое-как мог  удрать,  а  без  паспорта
побоишься. Жди! Да смотри, коли ты пикнешь - на дне моря найду!..
   И вдруг, уцепившись за что-то руками, Челкаш поднялся на воздух  и  исчез
на стене.
   Гаврила вздрогнул... Это вышло так быстро. Он почувствовал,  как  с  него
сваливается, сползает та проклятая тяжесть и страх,  который  он  чувствовал
при этом усатом, худом воре... Бежать теперь!..  И  он,  свободно  вздохнув,
оглянулся кругом. Слева  возвышался  черный  корпус  без  мачт,  -  какой-то
огромный гроб, безлюдный и пустой... Каждый удар волны в его  бока  родил  в
нем глухое, гулкое эхо, похожее на тяжелый вздох. Справа над водой  тянулась
сырая каменная стена мола, как холодная, тяжелая змея. Сзади виднелись  тоже
какие-то черные остовы, а спереди, в отверстие между стеной и  бортом  этого
гроба, видно было море, молчаливое, пустынное, с черными над ним тучами. Они
медленно двигались, огромные,  тяжелые,  источая  из  тьмы  ужас  и  готовые
раздавить человека тяжестью своей. Все было холодно, черно, зловеще. Гавриле
стало страшно. Этот страх был хуже страха, навеянного на него  Челкашем;  он
охватил грудь Гаврилы крепким объятием, сжал его в робкий комок и приковал к
скамье лодки...
   А кругом все молчало. Ни звука, кроме вздохов моря. Тучи ползли  по  небу
так же медленно и скучно, как и раньше, но их все больше вздымалось из моря,
и можно было, глядя на небо, думать,  что  и  оно  тоже  море,  только  море
взволнованное и опрокинутое над другим, сонным,  покойным  и  гладким.  Тучи
походили на волны, ринувшиеся на землю вниз кудрявыми седыми хребтами, и  на
пропасти, из которых вырваны эти волны ветром, и на зарождавшиеся валы,  еще
не покрытые зеленоватой пеной бешенства и гнева.
   Гаврила чувствовал себя раздавленным этой мрачной тишиной  и  красотой  и
чувствовал, что он хочет видеть скорее хозяина. А если он  там  останется?..
Время шло медленно, медленнее, чем ползли  тучи  по  небу...  И  тишина,  от
времени, становилась все зловещей... Но вот за стеной мола послышался плеск,
шорох и что-то похожее на шепот. Гавриле показалось, что он сейчас умрет...
   - Эй! Спишь? Держи!.. осторожно!.. - раздался глухой голос Челкаша.
   Со стены спускалось что-то кубическое и тяжелое.  Гаврила  принял  это  в
лодку. Спустилось еще одно такое же. Затем поперек стены вытянулась  длинная
фигура Челкаша, откуда-то явились весла, к ногам Гаврилы упала его  котомка,
и тяжело дышавший Челкаш уселся на корме.
   Гаврила радостно и робко улыбался, глядя на него.
   - Устал? - спросил он.
   - Не без того, теля! Ну-ка, гребни добре! Дуй во всю силу!..  Хорошо  ты,
брат,  заработал!  Полдела  сделали.  Теперь  только  у  чертей  между  глаз
проплыть, а там - получай денежки и ступай к своей Машке.  Машка-то  есть  у
тебя? Эй, дитятко?
   - Н-нету! - Гаврила старался во всю силу, работая грудью, как  мехами,  и
руками, как стальными пружинами. Вода под лодкой рокотала, и голубая  полоса
за кормой теперь была шире. Гаврила весь облился потом, но продолжал  грести
во всю силу. Пережив дважды  в  эту  ночь  такой  страх,  он  теперь  боялся
пережить его в третий раз и  желал  одного:  скорей  кончить  эту  проклятую
работу, сойти на землю и бежать от этого человека, пока он в самом  деле  не
убил или не завел его в тюрьму. Он решил не говорить с  ним  ни  о  чем,  не
противоречить ему, делать все,  что  велит,  и,  если  удастся  благополучно
развязаться с ним, завтра же отслужить молебен Николаю  Чудотворцу.  Из  его
груди готова была вылиться страстная молитва. Но он сдерживался, пыхтел, как
паровик, и молчал, исподлобья кидая взгляды на Челкаша.
   А тот, сухой, длинный, нагнувшийся вперед и  похожий  на  птицу,  готовую
лететь куда-то, смотрел во тьму вперед лодки  ястребиными  очами  и,  поводя
хищным, горбатым носом, одной  рукой  цепко  держал  ручку  руля,  а  другой
теребил ус, вздрагивавший от улыбок, которые кривили его тонкие губы. Челкаш
был доволен своей удачей, собой и этим парнем, так сильно  запуганным  им  и
превратившимся в его раба. Он смотрел, как старался  Гаврила,  и  ему  стало
жалко, захотелось ободрить его.
   - Эй! - усмехаясь, тихо заговорил он. - Что, здорово ты перепугался? а?
   - Н-ничего!.. - выдохнул Гаврила и крякнул.
   - Да уж теперь ты не очень наваливайся на весла-то. Теперь шабаш. Вот еще
только одно бы место пройти... Отдохни-ка...
   Гаврила послушно приостановился, вытер рукавом рубахи пот с лица и  снова
опустил весла в воду.
   - Ну,  греби  тише,  чтобы  вода  не  разговаривала.  Воротца  одни  надо
миновать. Тише, тише... А то, брат, тут народы серьезные... Как раз из ружья
пошалить могут. Такую шишку на лбу набьют, что и не охнешь.
   Лодка теперь кралась по воде почти совершенно беззвучно. Только  с  весел
капали голубые капли, и когда  они  падали  в  море,  на  месте  их  падения
вспыхивало ненадолго тоже голубое пятнышко. Ночь становилась  все  темнее  и
молчаливей. Теперь небо  уже  не  походило  на  взволнованное  море  -  тучи
расплылись по нем и покрыли его ровным тяжелым пологом,  низко  опустившимся
над водой и неподвижным. А море стало еще спокойней, черней,  сильнее  пахло
теплым, соленым запахом и уж не казалось таким широким, как раньше.
   - Эх, кабы дождь пошел! - прошептал Челкаш. - Так бы мы и  проехали,  как
за занавеской.
   Слева и справа от лодки из черной воды поднялись какие-то здания - баржи,
неподвижные, мрачные и тоже черные. На одной из них двигался  огонь,  кто-то
ходил с фонарем. Море, гладя их бока, звучало просительно  и  глухо,  а  они
отвечали ему эхом, гулким и холодным, точно спорили, не желая уступить ему в
чем-то.
   - Кордоны!.. - чуть слышно шепнул  Челкаш.  С  момента,  когда  он  велел
Гавриле грести тише, Гаврилу снова охватило острое выжидательное напряжение.
Он весь подался вперед, во тьму, и ему казалось, что он растет,  -  кости  и
жилы вытягивались в нем с тупой болью,  голова,  заполненная  одной  мыслью,
болела, кожа на спине вздрагивала, а в ноги вонзались  маленькие,  острые  и
холодные иглы. Глаза ломило от напряженного рассматриванья тьмы, из  которой
- он ждал - вот-вот встанет нечто и гаркнет на них: "Стой, воры!.."
   Теперь, когда Челкаш шепнул "кордоны!", Гаврила дрогнул:  острая,  жгучая
мысль прошла сквозь него, прошла и задела по туго  натянутым  нервам,  -  он
хотел крикнуть, позвать людей на помощь  к  себе...  Он  уже  открыл  рот  и
привстал немного на лавке, выпятил грудь,  вобрал  в  нее  много  воздуха  и
открыл рот, - но вдруг, пораженный ужасом, ударившим его, как плетью, закрыл
глаза и свалился с лавки.
   ... Впереди лодки, далеко на горизонте,  из  черной  воды  моря  поднялся
огромный огненно-голубой меч, поднялся, рассек тьму  ночи,  скользнул  своим
острием по тучам в небе и лег на грудь моря  широкой,  голубой  полосой.  Он
лег, и в полосу его сияния из мрака выплыли  невидимые  до  той  поры  суда,
черные, молчаливые, обвешанные пышной ночной мглой. Казалось, они долго были
на дне моря, увлеченные туда могучей силой  бури,  и  вот  теперь  поднялись
оттуда по велению огненного  меча,  рожденного  морем,  -  поднялись,  чтобы
посмотреть на небо и на все, что поверх воды...  Их  такелаж  обнимал  собой
мачты и казался цепкими водорослями, поднявшимися  со  дна  вместе  с  этими
черными гигантами, опутанными их сетью. И он опять поднялся кверху из глубин
моря, этот страшный голубой меч, поднялся,  сверкая,  снова  рассек  ночь  и
снова лег уже в другом направлении. И там, где он лег, снова всплыли  остовы
судов, невидимых до его появления.
   Лодка Челкаша остановилась и  колебалась  на  воде,  как  бы  недоумевая.
Гаврила лежал на дне, закрыв лицо руками, а Челкаш толкал его ногой и  шипел
бешено, но тихо:
   - Дурак, это крейсер таможенный... Это фонарь  электрический!..  Вставай,
дубина! Ведь на нас свет бросят сейчас!.. Погубишь, черт,  и  себя  и  меня!
Ну!..
   И, наконец, когда один из ударов каблуком сапога сильнее других опустился
на спину Гаврилы, он вскочил, все еще боясь открыть глаза, сел на  лавку  и,
ощупью схватив весла, двинул лодку.
   - Тише! Убью ведь! Ну, тише!.. Эка дурак, черт  тебя  возьми!..  Чего  ты
испугался? Ну? Харя!.. Фонарь -  только  и  всего.  Тише  веслами!..  Кислый
черт!.. За контрабандой это следят. Нас не заденут - далеко отплыли они.  Не
бойся, не заденут. Теперь мы... - Челкаш торжествующе  оглянулся  кругом.  -
Кончено, выплыли!.. Фу-у!.. Н-ну, счастлив ты, дубина стоеросовая!..
   Гаврила молчал, греб и, тяжело дыша, искоса смотрел  туда,  где  все  еще
поднимался и опускался этот огненный меч. Он никак не мог поверить  Челкашу,
что это только фонарь. Холодное голубое сияние, разрубавшее тьму,  заставляя
море светиться серебряным  блеском,  имело  в  себе  нечто  необъяснимое,  и
Гаврила опять впал в гипноз тоскливого страха. Он греб, как  машина,  и  все
сжимался, точно ожидал удара сверху, и ничего, никакого желания не было  уже
в нем - он был пуст и бездушен. Волнения этой ночи выглодали наконец из него
все человеческое.
   А Челкаш торжествовал. Его привычные к потрясениям нервы уже успокоились.
У него сладострастно вздрагивали  усы  и  в  глазах  разгорался  огонек.  Он
чувствовал себя великолепно, посвистывал сквозь зубы, глубоко вдыхал влажный
воздух моря, оглядывался кругом  и  добродушно  улыбался,  когда  его  глаза
останавливались на Гавриле.
   Ветер пронесся и разбудил  море,  вдруг  заигравшее  частой  зыбью.  Тучи
сделались как бы тоньше  и  прозрачней,  но  все  небо  было  обложено  ими.
Несмотря на то, что ветер, хотя еще легкий, свободно носился над морем, тучи
были неподвижны и точно думали какую-то серую, скучную Думу.
   - Ну ты, брат, очухайся, пора! Ишь тебя как - точно из кожи-то твоей весь
дух выдавили, один мешок костей остался! Конец уж всему. Эй!..
   Гавриле все-таки было приятно слышать  человеческий  голос,  хоть  это  и
говорил Челкаш.
   - Я слышу, - тихо сказал он.
   - То-то! Мякиш... Ну-ка, садись на руль, а я - на весла, устал, поди!
   Гаврила машинально переменил место. Когда Челкаш, меняясь с ним  местами,
взглянул ему в лицо и заметил, что он шатается на дрожащих ногах, ему  стало
еще больше жаль парня. Он хлопнул его по плечу.
   - Ну, ну, не робь! Заработал зато хорошо. Я  те,  брат,  награжу  богато.
Четвертной билет хочешь получить? а?
   - Мне - ничего не надо. Только на берег бы... Челкаш махнул рукой, плюнул
и принялся грести, далеко назад забрасывая весла своими длинными руками.
   Море проснулось.  Оно  играло  маленькими  волнами,  рождая  их,  украшая
бахромой пены, сталкивая друг с другом и разбивая в мелкую пыль. Пена,  тая,
шипела и вздыхала, -  и  все  кругом  было  заполнено  музыкальным  шумом  и
плеском. Тьма как бы стала живее.
   - Ну, скажи мне, - заговорил Челкаш, - придешь ты  в  деревню,  женишься,
начнешь землю копать, хлеб  сеять,  жена  детей  народит,  кормов  не  будет
хватать; ну, будешь ты всю жизнь из кожи лезть... Ну, и что?  Много  в  этом
смаку?
   - Какой уж смак! - робко и вздрагивая ответил Гаврила.
   Кое-где ветер прорывал тучи, и из разрывов смотрели голубые кусочки  неба
с одной-двумя звездочками на них. Отраженные играющим морем,  эти  звездочки
прыгали по волнам, то исчезая, то вновь блестя.
   - Правее держи! - сказал Челкаш. - Скоро  уж  приедем.  Н-да!..  Кончили.
Работка важная! Вот видишь как?.. Ночь одна - и полтысячи я тяпнул!
   - Полтысячи?! - недоверчиво протянул Гаврила, но сейчас  же  испугался  и
быстро спросил, толкая ногой тюки в лодке: - А это что же будет за вещь?
   - Это - дорогая вещь. Все-то, коли по  цене  продать,  так  и  за  тысячу
хватит. Ну, я не дорожусь... Ловко?
   - Н-да-а?.. - вопросительно протянул Гаврила. - Кабы мне  так-то  вот!  -
вздохнул он, сразу вспомнив деревню, убогое хозяйство, свою мать  и  все  то
далекое, родное, ради чего он ходил на работу, ради чего так измучился в эту
ночь. Его охватила волна  воспоминаний  о  своей  деревеньке,  сбегавшей  по
крутой горе вниз, к речке, скрытой в роще берез, ветел, рябин, черемухи... -
Эх, важно бы!.. - грустно вздохнул он.
   - Н-да!.. Я думаю, ты бы сейчас по чугунке домой... Уж и полюбили бы тебя
девки дома, а-ах как!.. Любую бери! Дом бы  себе  сгрохал  -  ну,  для  дома
денег, положим, маловато...
   - Это верно... для дому нехватка. У нас дорог лес-то.
   - Ну что ж? Старый бы поправил. Лошадь как? есть?
   - Лошадь? Она и есть, да больно стара, черт.
   - Ну, значит, лошадь. Ха-арошую лошадь! Корову... Овец... Птицы разной...
А?
   - Не говори!.. Ох ты, господи! вот уж пожил бы!
   - Н-да, брат, житьишко было бы ничего себе... Я тоже понимаю толк в  этом
деле. Было когда-то свое гнездо... Отец-то был из первых богатеев в селе...
   Челкаш греб медленно. Лодка колыхалась на волнах, шаловливо  плескавшихся
о ее борта, еле двигалась по темному морю, а оно играло все резвей и резвей.
Двое людей мечтали, покачиваясь на воде и задумчиво поглядывая вокруг  себя.
Челкаш начал наводить Гаврилу на мысль о деревне, желая немного  ободрить  и
успокоить его. Сначала он говорил, посмеиваясь себе в усы, но потом, подавая
реплики собеседнику и напоминая ему о радостях крестьянской жизни, в которых
сам давно разочаровался, забыл  о  них  и  вспоминал  только  теперь,  -  он
постепенно увлекся и вместо того, чтобы расспрашивать парня о деревне  и  ее
делах, незаметно для себя стал сам рассказывать ему:
   - Главное в крестьянской жизни - это, брат, свобода! Хозяин ты  есть  сам
себе. У тебя твой дом - грош ему цена - да он твой. У тебя земля  своя  -  и
того ее горсть - да она твоя! Король  ты  на  своей  земле!..  У  тебя  есть
лицо... Ты можешь  от  всякого  требовать  уважения  к  тебе...  Так  ли?  -
воодушевленно закончил Челкаш.
   Гаврила глядел на него с любопытством и тоже воодушевлялся. Он  во  время
этого разговора успел уже забыть, с кем  имеет  дело,  и  видел  пред  собой
такого же крестьянина, как и сам он,  прилепленного  навеки  к  земле  потом
многих  поколений,  связанного  с  ней  воспоминаниями  детства,  самовольно
отлучившегося от нее и от забот о ней и понесшего  за  эту  отлучку  должное
наказание.
   - Это, брат, верно! Ах, как верно! Вот гляди-ка на себя,  что  ты  теперь
такое без земли? Землю, брат, как мать, не забудешь надолго.
   Челкаш одумался... Он  почувствовал  это  раздражающее  жжение  в  груди,
являвшееся всегда,  чуть  только  его  самолюбие  -  самолюбие  бесшабашного
удальца - бывало задето кем-либо, и особенно тем, кто не  имел  цены  в  его
глазах.
   - Замолол!.. - сказал он свирепо, - ты,  может,  думал,  что  я  все  это
всерьез... Держи карман шире!
   - Да чудак человек!.. - снова оробел Гаврила. - Разве я про тебя  говорю?
Чай, таких-то, как ты, - много! Эх, сколько несчастного народу  на  свете!..
Шатающих...
   - Садись, тюлень, в весла! - кратко скомандовал Челкаш, почему-то сдержав
в себе целый поток горячей ругани, хлынувшей ему к горлу.
   Они опять переменились местами, причем Челкаш, перелезая на  корму  через
тюки, ощутил в себе острое желание дать Гавриле пинка,  чтобы  он  слетел  в
воду.
   Короткий разговор смолк, но теперь даже от молчания  Гаврилы  на  Челкаша
веяло деревней... Он вспоминал прошлое, забывая править  лодкой,  повернутой
волнением и плывшей куда-то в море. Волны  точно  понимали,  что  эта  лодка
потеряла цель, и, все выше подбрасывая ее, легко играли  ею,  вспыхивая  под
веслами своим ласковым  голубым  огнем.  А  перед  Челкашем  быстро  неслись
картины прошлого, далекого прошлого, отделенного от настоящего целой  стеной
из одиннадцати лет босяцкой жизни. Он успел посмотреть себя  ребенком,  свою
деревню, свою мать, краснощекую, пухлую женщину, с добрыми  серыми  глазами,
отца - рыжебородого гиганта с суровым лицом;  видел  себя  женихом  и  видел
жену, черноглазую Анфису, с длинной косой, полную,  мягкую,  веселую,  снова
себя, красавцем, гвардейским солдатом; снова отца, уже  седого  и  согнутого
работой, и мать, морщинистую, осевшую к земле; посмотрел и  картину  встречи
его деревней, когда он возвратился со службы; видел, как гордился перед всей
деревней  отец  своим   Григорием,   усатым,   здоровым   солдатом,   ловким
красавцем... Память, этот бич несчастных, оживляет  даже  камни  прошлого  и
даже в яд, выпитый некогда, подливает капли меда...
   Челкаш чувствовал себя  овеянным  примиряющей,  ласковой  струшй  родного
воздуха, донесшего с собой до его слуха и ласковые слова матери, и  солидные
речи истового крестьянина-отца, много забытых звуков и много сочного  запаха
матушки-земли, только что оттаявшей, только  что  вспаханной  и  только  что
покрытой изумрудным шелком озими... Он чувствовал себя одиноким, вырванным и
выброшенным навсегда из того порядка жизни, в котором выработалась та кровь,
что течет в его жилах.
   - Эй! а куда же мы едем?  -  спросил  вдруг  Гаврила.  Челкаш  дрогнул  и
оглянулся тревожным взором хищника.
   - Ишь черт занес!.. Гребни-ка погуще...
   - Задумался? - улыбаясь, спросил Гаврила.
   - Устал...
   - Так теперь мы, значит, уж не попадемся с этим? - Гаврила ткнул ногой  в
тюки.
   - Нет... Будь покоен. Сейчас вот сдам и денежки получу... Н-да!
   - Пять сотен?
   - Не меньше.
   - Это, тово, - сумма! Кабы мне, горюну!.. Эх, и сыграл  бы  я  песенку  с
ними!..
   - По крестьянству?
   - Никак больше! Сейчас бы...
   И Гаврила полетел на крыльях мечты. А Челкаш молчал. Усы у него  обвисли,
правый бок, захлестанный волнами,  был  мокр,  глаза  ввалились  и  потеряли
блеск.  Все  хищное  в   его   фигуре   обмякло,   стушеванное   приниженной
задумчивостью, смотревшей даже из складок его грязной рубахи.
   Он круто повернул лодку и направил ее к чему-то черному,  высовывавшемуся
из воды.
   Небо снова все покрылось  тучами,  и  посыпался  дождь,  мелкий,  теплый,
весело звякавший, падая на хребты волн.
   - Стой! Тише! - скомандовал Челкаш.
   Лодка стукнулась носом о корпус барки.
   - Спят, что ли, черти?.. - ворчал Челкаш,  цепляясь  багром  за  какие-то
веревки, спускавшиеся с борта. - Трап  давай!..  Дождь  пошел  еще,  не  мог
раньше-то! Эй вы, губки!.. Эй!..
   - Селкаш это? - раздалось сверху ласковое мурлыканье.
   - Ну, спускай трап!
   - Калимера, Селкаш!
   - Спускай трап, копченый дьявол! - взревел Челкаш.
   - О, сердытий пришел сегодня... Элоу!
   - Лезь, Гаврила! - обратился Челкаш к товарищу.  В  минуту  они  были  на
палубе, где три темных бородатых фигуры, оживленно болтая друг с  другом  на
странном сюсюкающем языке, смотрели за  борт  в  лодку  Челкаша.  Четвертый,
завернутый в длинную хламиду, подошел к нему и молча пожал ему  руку,  потом
подозрительно оглянул Гаврилу.
   - Припаси к утру деньги, - коротко сказал ему Челкаш. - А теперь я  спать
иду. Гаврила, идем! Есть хочешь?
   - Спать бы... - ответил Гаврила и через пять минут храпел, а Челкаш, сидя
рядом с ним, примерял себе на ногу чей-то сапог  и,  задумчиво  сплевывая  в
сторону, грустно свистел сквозь зубы. Потом он вытянулся рядом  с  Гаврилой,
заложив руки под голову, поводя усами.
   Барка тихо покачивалась на  игравшей  воде,  где-то  поскрипывало  дерево
жалобным звуком, дождь  мягко  сыпался  на  палубу,  и  плескались  волны  о
борта... Все было грустно  и  звучало,  как  колыбельная  песнь  матери,  не
имеющей надежд на счастье своего сына...
   Челкаш, оскалив зубы, приподнял голову,  огляделся  вокруг  и,  прошептав
что-то, снова улегся... Раскинув ноги, он стал похож на большие ножницы.
 
 
 
 
   III
 
   Он проснулся  первым,  тревожно  оглянулся  вокруг,  сразу  успокоился  и
посмотрел на Гаврилу, еще спавшего. Тот сладко всхрапывал и во сне  улыбался
чему-то всем своим детским, здоровым, загорелым  лицом.  Челкаш  вздохнул  и
полез  вверх  по  узкой  веревочной  лестнице.  В  отверстие  трюма  смотрел
свинцовый кусок неба. Было светло, но по-осеннему скучно и серо.
   Челкаш вернулся часа через  два.  Лицо  у  него  было  красно,  усы  лихо
закручены кверху. Он был одет в длинные крепкие сапоги, в куртку, в  кожаные
штаны и походил на охотника. Весь его костюм был потерт, но крепок, и  очень
шел к нему, делая его фигуру шире, скрадывая его костлявость и придавая  ему
воинственный вид.
   - Эй, теленок, вставай!.. - толкнул он ногой Гаврилу. Тот вскочил  и,  не
узнавая его со сна, испуганно уставился  на  него  мутными  глазами.  Челкаш
захохотал.
   - Ишь ты какой!.. - широко улыбнулся наконец Гаврила. - Барином стал!
   - У нас это скоро. Ну и пуглив же ты! Сколько раз умирать-то вчера  ночью
собирался?
   - Да ты сам посуди, впервой  я  на  такое  дело!  Ведь  можно  было  душу
загубить на всю жизнь!
   - Ну, а еще раз поехал бы? а?
   - Еще?.. Да ведь это - как тебе сказать? Из-за какой корысти?.. вот что!
   - Ну ежели бы две радужных?
   - Два ста рублев, значит? Ничего... Это можно...
   - Стой! А как душу-то загубишь?..
   - Да ведь, может... и не загубишь! - улыбнулся Гаврила. - Не загубишь,  а
человеком на всю жизнь сделаешься. Челкаш весело хохотал.
   - Ну, ладно! будет шутки шутить. Едем на  берег...  И  вот  они  снова  в
лодке. Челкаш на руле, Гаврила  на  веслах.  Над  ними  небо,  серое,  ровно
затянутое тучами, и лодкой играет мутно-зеленое море, шумно  подбрасывая  ее
на волнах, пока еще  мелких,  весело  бросающих  в  борта  светлые,  соленые
брызги. Далеко по носу лодки видна желтая  полоса  песчаного  берега,  а  за
кормой уходит вдаль море, изрытое стаями волн, убранных пышной белой  пеной.
Там же, вдали, видно много судов; далеко влево -  целый  лес  мачт  и  белые
груды домов города. Оттуда по морю льется глухой гул, рокочущий и  вместе  с
плеском волн создающий хорошую, сильную музыку... И на все наброшена  тонкая
пелена пепельного тумана, отдаляющего предметы друг от друга...
   - Эх, разыграется к вечеру-то добре! - кивнул Челкаш головой на море.
   - Буря? - спросил Гаврила, мощно бороздя волны веслами. Он был уже мокр с
головы до ног от этих брызг, разбрасываемых по морю ветром.
   - Эге!.. - подтвердил Челкаш. Гаврила пытливо посмотрел на него...
   - Ну, сколько ж тебе дали? - спросил он  наконец,  видя,  что  Челкаш  не
собирается начать разговора.
   - Вот! - сказал Челкаш, протягивая Гавриле что-то, вынутое из кармана.
   Гаврила увидал пестрые  бумажки,  и  все  в  его  глазах  приняло  яркие,
радужные оттенки.
   - Эх!.. А я ведь думал: врал ты мне!.. Это - сколько?
   - Пятьсот сорок!
   - Л-ловко!.. - прошептал Гаврила, жадными глазами провожая пятьсот сорок,
снова спрятанные в карман.  -  Э-эх-ма!..  Кабы  этакие  деньги!..  -  И  он
угнетенно вздохнул.
   - Гульнем мы с тобой, парнюга! - с восхищением вскрикнул  Челкаш.  -  Эх,
хватим... Не думай, я  тебе,  брат,  отделю...  Сорок  отделю!  а?  Доволен?
Хочешь, сейчас дам?
   - Коли не обидно тебе -  что  же?  Я  приму!  Гаврила  весь  трепетал  от
ожидания, острого, сосавшего ему грудь.
   - Ах ты, чертова кукла! Приму! Прими,  брат,  пожалуйста!  Очень  я  тебя
прошу, прими! Не знаю я, куда мне такую кучу денег девать! Избавь  ты  меня,
прими-ка, на!..
   Челкаш протянул Гавриле несколько бумажек. Тот взял  их  дрожащей  рукой,
бросил весла и стал прятать куда-то за пазуху, жадно  сощурив  глаза,  шумно
втягивая в себя воздух,  точно  пил  что-то  жгучее.  Челкаш  с  насмешливой
улыбкой поглядывал на него. А Гаврила уже снова схватил весла и греб нервно,
торопливо, точно пугаясь чего-то и опустив глаза вниз.  У  него  вздрагивали
плечи и уши.
   - А жаден ты!.. Нехорошо... Впрочем, что же?.. Крестьянин... -  задумчиво
сказал Челкаш.
   - Да ведь с деньгами-то что можно сделать!.. - воскликнул Гаврила,  вдруг
весь вспыхивая страстным  возбуждением.  И  он  отрывисто,  торопясь,  точно
догоняя свои мысли и с лету хватая слова, заговорил  о  жизни  в  деревне  с
деньгами и без денег. Почет, довольство, веселье!..
   Челкаш слушал его внимательно, с серьезным лицом и с глазами, сощуренными
какой-то думой. По временам он улыбался довольной улыбкой.
   - Приехали! - прервал он речь Гаврилы.
   Волна подхватила лодку и ловко ткнула ее в песок.
   - Ну, брат, теперь кончено.  Лодку  нужно  вытащить  подальше,  чтобы  не
смыло. Придут за ней. А мы с  тобой  -  прощай!..  Отсюда  до  города  верст
восемь. Ты что, опять в город вернешься? а?
   На лице Челкаша сияла  добродушно-хитрая  улыбка,  и  весь  он  имел  вид
человека, задумавшего нечто весьма  приятное  для  себя  и  неожиданное  для
Гаврилы. Засунув руку в карман, он шелестел там бумажками.
   - Нет... я... не пойду... я... - Гаврила задыхался и давился чем-то.
   Челкаш посмотрел на него.
   - Что это тебя корчит? - спросил он.
   - Так... - Но лицо Гаврилы то краснело, то делалось серым, и он мялся  на
месте, не то желая броситься на Челкаша, не то  разрываемый  иным  желанием,
исполнить которое ему было трудно.
   Челкашу стало не по себе при виде такого возбуждения  в  этом  парне.  Он
ждал, чем оно разразится.
   Гаврила начал как-то странно смеяться смехом, похожим на рыдание.  Голова
его была опущена, выражения его лица Челкаш  не  видал,  смутно  видны  были
только уши Гаврилы, то красневшие, то бледневшие.
   - Ну тя к черту! - махнул рукой Челкаш. - Влюбился ты  в  меня,  что  ли?
Мнется, как девка!.. Али расставанье со мной тошно? Эй, сосун!  Говори,  что
ты? А то уйду я!..
   - Уходишь?! - звонко крикнул Гаврила.
   Песчаный и пустынный берег дрогнул от его крика, и намытые  волнами  моря
желтые волны песку точно всколыхнулись.  Дрогнул  и  Челкаш.  Вдруг  Гаврила
сорвался с своего места, бросился к ногам Челкаша, обнял их своими руками  и
дернул к себе. Челкаш пошатнулся, грузно сел на песок  и,  скрипнув  зубами,
резко взмахнул в воздухе своей длинной рукой, сжатой в кулак. Но он не успел
ударить, остановленный стыдливым и просительным шепотом Гаврилы:
   - Голубчик!.. Дай ты мне эти деньги! Дай, Христа ради!  Что  они  тебе?..
Ведь в одну ночь - только в ночь... А мне - года нужны... Дай - молиться  за
тебя буду! Вечно - в трех церквах - о спасении души твоей!.. Ведь ты  их  на
ветер... а я бы - в землю! Эх, дай мне  их!  Что  в  них  тебе?..  Али  тебе
дорого? Ночь одна - и богат! Сделай доброе дело!  Пропащий  ведь  ты...  Нет
тебе пути... А я бы - ох! Дай ты их мне!
   Челкаш, испуганный, изумленный и озлобленный, сидел на песке, откинувшись
назад и упираясь в него руками, сидел, молчал и  страшно  таращил  глаза  на
парня, уткнувшегося головой в  его  колени  и  шептавшего,  задыхаясь,  свои
мольбы. Он оттолкнул его, наконец, вскочил на ноги и, сунув руку  в  карман,
бросил в Гаврилу бумажки.
   - На! Жри... -  крикнул  он,  дрожа  от  возбуждения,  острой  жалости  и
ненависти к этому жадному рабу.  И,  бросив  деньги,  он  почувствовал  себя
героем.
   - Сам я хотел тебе больше дать. Разжалобился вчера я, вспомнил деревню...
Подумал: дай помогу парню. Ждал я, что ты сделаешь, попросишь - нет? А ты...
Эх, войлок! Нищий!.. Разве из-за  денег  можно  так  истязать  себя?  Дурак!
Жадные черти!.. Себя не помнят... За пятак себя продаете!..
   - Голубчик!.. Спаси Христос  тебя!  Ведь  это  теперь  у  меня  что?..  я
теперь... богач!.. - визжал Гаврила в восторге, вздрагивая и пряча деньги за
пазуху. - Эх ты, милый!.. Вовек не  забуду!..  Никогда!..  И  жене  и  детям
закажу - молись!
   Челкаш  слушал  его  радостные  вопли,  смотрел  на  сиявшее,  искаженное
восторгом жадности лицо и чувствовал, что он - вор,  гуляка,  оторванный  от
всего родного - никогда не будет таким жадным,  низким,  не  помнящим  себя.
Никогда не станет таким!.. И эта мысль и ощущение,  наполняя  его  сознанием
своей свободы, удерживали его около Гаврилы на пустынном морском берегу.
   - Осчастливил ты меня! - кричал Гаврила и, схватив руку Челкаша, тыкал ею
себе в лицо.
   Челкаш молчал и по-волчьи скалил зубы. Гаврила все изливался:
   - Ведь я что думал? Едем мы  сюда...  думаю...  хвачу  я  его  -  тебя  -
веслом... рраз!.. денежки - себе, его - в море... тебя-то...  а?  Кто,  мол,
его хватится? И найдут, не станут допытываться - как да кто. Не такой,  мол,
он человек, чтоб из-за него шум подымать!.. Ненужный на земле! Кому за  него
встать?
   - Дай сюда деньги!.. - рявкнул Челкаш, хватая Гаврилу за горло...
   Гаврила рванулся раз, два, - другая рука Челкаша  змеей  обвилась  вокруг
него... Треск разрываемой  рубахи  -  и  Гаврила  лежал  на  песке,  безумно
вытаращив глаза, цапаясь пальцами рук за воздух и взмахивая ногами.  Челкаш,
прямой, сухой, хищный, зло оскалив зубы, смеялся дробным,  едким  смехом,  и
его усы нервно прыгали на угловатом, остром лице. Никогда за всю  жизнь  его
не били так больно, и никогда он не был так озлоблен.
   - Что, счастлив ты? - сквозь смех спросил он Гаврилу  и,  повернувшись  к
нему спиной, пошел прочь по направлению к  городу.  Но  он  не  сделал  пяти
шагов, как Гаврила кошкой изогнулся, вскочил на ноги и, широко размахнувшись
в воздухе, бросил в него круглый камень, злобно крикнув:
   - Рраз!..
   Челкаш крякнул, схватился руками за голову, качнулся вперед, повернулся к
Гавриле и упал лицом в песок. Гаврила замер, глядя на него. Вот он шевельнул
ногой, попробовал поднять голову и вытянулся, вздрогнув, как  струна.  Тогда
Гаврила бросился бежать вдаль,  где  над  туманной  степью  висела  мохнатая
черная туча и было темно. Волны шуршали, взбегая на песок, сливаясь с него и
снова взбегая. Пена шипела, и брызги воды летали по воздуху.
   Посыпался дождь. Сначала редкий, он быстро перешел  в  плотный,  крупный,
лившийся с неба тонкими струйками. Они сплетали целую сеть из ниток  воды  -
сеть. сразу закрывшую собой даль степи и даль моря. Гаврила  исчез  за  ней.
Долго ничего не было видно, кроме дождя и длинного  человека,  лежавшего  на
песке у моря. Но вот из дождя  снова  появился  бегущий  Гаврила,  он  летел
птицей; подбежав к Челкашу, упал перед ним и стал ворочать его на земле. Его
рука окунулась в теплую красную слизь... Он дрогнул и отшатнулся с безумным,
бледным лицом.
   - Брат, встань-кось! - шептал он под шум дождя в ухо Челкашу.
   Челкаш очнулся и толкнул Гаврилу от себя, хрипло сказав:
   - Поди прочь!..
   - Брат! Прости!.. дьявол это меня... - дрожа, шептал Гаврила, целуя  руку
Челкаша.
   - Иди... Ступай... - хрипел тот.
   - Сними грех с души!.. Родной! Прости!..
   - Про... уйди ты!.. уйди к дьяволу! -  вдруг  крикнул  Челкаш  и  сел  на
песке. Лицо у него было бледное, злое, глаза мутны и закрывались,  точно  он
сильно хотел спать. - Чего тебе еще? Сделал свое дело... иди! Пошел! - И  он
хотел толкнуть убитого горем Гаврилу ногой, но не смог и снова свалился  бы,
если бы Гаврила не удержал его, обняв за плечи. Лицо Челкаша было  теперь  в
уровень с лицом Гаврилы. Оба были бледны и страшны.
   - Тьфу! - плюнул Челкаш в широко открытые глаза своего работника.
   Тот смиренно вытерся рукавом и прошептал:
   - Что хошь делай... Не отвечу словом. Прости для Христа!
   - Гнус!.. И блудить-то не умеешь!.. - презрительно крикнул Челкаш, сорвал
из-под своей  куртки  рубаху  и  молча,  изредка  поскрипывая  зубами,  стал
обвязывать себе голову. - Деньги взял? - сквозь зубы процедил он.
   - Не брал я их, брат! Не надо мне!.. беда от них!.. Челкаш сунул  руку  в
карман своей куртки, вытащил пачку  денег,  одну  радужную  бумажку  положил
обратно в карман, а все остальные кинул Гавриле.
   - Возьми и ступай!
   - Не возьму, брат... Не могу! Прости!
   - Бери, говорю!.. - взревел Челкаш, страшно вращая глазами.
   - Прости!.. Тогда возьму... - робко сказал Гаврила и пал в  ноги  Челкаша
на сырой песок, щедро поливаемый дождем.
   - Врешь, возьмешь, гнус! - уверенно сказал Челкаш, и,  с  усилием  подняв
его голову за волосы, он сунул ему деньги в лицо.
   - Бери! бери! Не даром работал! Бери, не бойсь! Не стыдись, что  человека
чуть не убил! За таких людей, как я, никто не взыщет.  Еще  спасибо  скажут,
как узнают. На, бери!
   Гаврила видел, что Челкаш смеется, и ему  стало  легче.  Он  крепко  сжал
деньги в руке.
   - Брат! а простишь меня? Не хошь? а? - слезливо спросил он.
   - Родимой!.. - в тон ему ответил Челкаш, подымаясь на ноги и покачиваясь.
- За что? Не за что! Сегодня ты меня, завтра я тебя...
   - Эх, брат, брат!.. - скорбно вздохнул Гаврила, качая головой.
   Челкаш стоял перед ним и  странно  улыбался,  а  тряпка  на  его  голове,
понемногу краснея, становилась похожей на турецкую феску.
   Дождь лил, как из ведра. Море глухо роптало, волны бились о берег  бешено
и гневно.
   Два человека помолчали.
   - Ну прощай! - насмешливо сказал Челкаш, пускаясь в путь.
   Он шатался, у него дрожали ноги, и он так странно  держал  голову,  точно
боялся потерять ее.
   - Прости, брат!.. - еще раз попросил Гаврила.
   - Ничего! - холодно ответил Челкаш, пускаясь в путь.
   Он пошел, пошатываясь и все поддерживая  голову  ладонью  левой  руки,  а
правой тихо дергая свой бурый ус.
   Гаврила смотрел ему вслед до поры, пока он не исчез  в  дожде,  все  гуще
лившем  из  туч  тонкими,  бесконечными  струйками   и   окутывавшем   степь
непроницаемой стального цвета мглой.
   Потом Гаврила  снял  свой  мокрый  картуз,  перекрестился,  посмотрел  на
деньги, зажатые в ладони, свободно и глубоко вздохнул, спрятал их за  пазуху
и широкими, твердыми шагами пошел берегом в  сторону,  противоположную  той,
где скрылся Челкаш.
   Море выло, швыряло большие, тяжелые волны на прибрежный  песок,  разбивая
их в брызги и пену. Дождь ретиво сек воду  и  землю...  ветер  ревел...  Все
кругом наполнялось воем, ревом, гулом... За дождем не видно было ни моря, ни
неба.
   Скоро дождь и брызги волн смыли красное пятно на  том  месте,  где  лежал
Челкаш, смыли следы Челкаша и следы молодого парня на прбрежном  песке...  И
на пустынном берегу моря не  осталось  ничего  в  воспоминание  о  маленькой
драме, разыгравшейся между двумя людьми.
 
 
 
   ПЕСНЯ О СОКОЛЕ
 
   Море - огромное, лениво вздыхающее у берега,  -  уснуло  и  неподвижно  в
дали, облитой голубым сиянием луны. Мягкое и серебристое, оно слилось там  с
синим южным небом и крепко спит, отражая в себе  прозрачную  ткань  перистых
облаков, неподвижных и не скрывающих собою золотых  узоров  звезд.  Кажется,
что небо все ниже наклоняется над морем,  желая  понять  то,  о  чем  шепчут
неугомонные волны, сонно всползая на берег.
   Горы,  поросшие  деревьями,  уродливо  изогнутыми   норд-остом,   резкими
взмахами подняли свои вершины в синюю пустыню над ними, суровые  контуры  их
округлились, одетые теплой и ласковой мглой южной ночи.
   Горы важно задумчивы. С них  на  пышные  зеленоватые  гребни  волн  упали
черные тени и одевают их, как бы  желая  остановить  единственное  движение,
заглушить немолчный плеск воды и вздохи пены - все звуки,  которые  нарушают
тайную тишину, разлитую вокруг вместе с голубым серебром  сияния  луны,  еще
скрытой за горными вершинами.
   - А-ала-ах-а-акбар!.. - тихо вздыхает Надыр-Рагим-оглы,  старый  крымский
чабан, высокий, седой, сожженный южным солнцем, сухой и мудрый старик.
   Мы с ним лежим на песке у громадного камня, оторвавшегося от родной горы,
одетого тенью, поросшего мхом, - у камня печального,  хмурого.  На  тот  бок
его, который обращен к морю, волны набросали тины, водорослей, и  обвешанный
ими камень кажется привязанным к узкой песчаной полоске, отделяющей море  от
гор. Пламя нашего костра освещает его со стороны,  обращенной  к  горе,  оно
вздрагивает, и по старому камню, изрезанному частой сетью  глубоких  трещин,
бегают тени.
   Мы с Рагимом варим уху из только что наловленной рыбы и оба  находимся  в
том настроении, когда все кажется  прозрачным,  одухотворенным,  позволяющим
проникать в себя, когда на сердце так чисто, легко и нет иных желаний, кроме
желания думать.
   А море ластится к берегу,  и  волны  звучат  так  ласково,  точно  просят
пустить их погреться к костру. Иногда в общей гармонии плеска слышится более
повышенная и шаловливая нота - это одна из волн, посмелее, подползла ближе к
нам.
   Рагим лежит грудью на песке, головой к морю, и вдумчиво смотрит в  мутную
даль, опершись локтями и положив голову на ладони.  Мохнатая  баранья  шапка
съехала ему на затылок, с моря веет свежестью в  его  высокий  лоб,  весь  в
мелких морщинах. Он философствует, не справляясь, слушаю ли я его, точно  он
говорит с морем:
   - Верный богу человек идет в рай. А который не  служит  богу  и  пророку?
Может, он - вот в этой пене... И те серебряные  пятна  на  воде,  может,  он
же... кто знает?
   Темное, могуче размахнувшееся море светлеет, местами  на  нем  появляются
небрежно брошенные блики луны. Она уже выплыла из-за мохнатых вершин  гор  и
теперь задумчиво льет свой свет на море, тихо вздыхающее  ей  навстречу,  на
берег и камень, у которого мы лежим.
   - Рагим!.. Расскажи сказку... - прошу я старика.
   - Зачем? - спрашивает Рагим, не оборачиваясь ко мне.
   - Так! Я люблю твои сказки.
   - Я тебе всш уж рассказал... Больше не знаю... - Это он  хочет,  чтобы  я
попросил его. Я прошу.
   - Хочешь, я расскажу тебе песню? - соглашается Рагим.
   Я хочу слышать старую песню, и  унылым  речитативом,  стараясь  сохранить
своеобразную мелодию песни, он рассказывает.
 
 
 
 
   I
 
   "Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись  в  узел  и
глядя в море.
   Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо,  и  бились  волны
внизу о камень...
   А по ущелью, во тьме и брызгах, поток  стремился  навстречу  морю,  гремя
камнями...
   Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито
воя.
   Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой  грудью,
в крови на перьях...
   С коротким криком он пал на землю и бился грудью  в  бессильном  гневе  о
твердый камень...
   Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что  жизни  птицы  две-три
минуты...
   Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:
   - Что, умираешь?
   - Да, умираю! - ответил Сокол, вздохнув глубоко. - Я  славно  пожил!..  Я
знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо...  Ты  не  увидишь  его  так
близко!.. Эх ты, бедняга!
   - Ну что же - небо? - пустое место... Как  мне  там  ползать?  Мне  здесь
прекрасно... тепло и сыро!
   Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.
   И так подумал: "Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут,  все
прахом будет..."
   Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и  по  ущелью  повел
очами...
   Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном  и  пахло
гнилью.
   И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:
   - О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал  бы  я...  к  ранам
груди и... захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..
   А Уж подумал: "Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он
так стонет!.."
   И предожил он свободной птице: "А ты подвинься  на  край  ущелья  и  вниз
бросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоей
стихии".
   И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел  к  обрыву,  скользя  когтями  по
слизи камня.
   И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и  -
вниз скатился.
   И сам, как камень, скользя по скалам,  он  быстро  падал,  ломая  крылья,
теряя перья...
   Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.
   А волны моря с печальным ревом о камень бились... И трупа птицы не  видно
было в морском пространстве...
 
 
 
   II
 
   В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.
   И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.
   - А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без  дна  и  края?  Зачем
такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо?  Что  им
там ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго.
   Сказал и - сделал. В кольцо свернувшись,  он  прянул  в  воздух  и  узкой
лентой блеснул на солнце.
   Рожденный ползать - летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но
не убился, а рассмеялся...
   - Так вот в чем прелесть полетов в  небо!  Она  -  в  паденье!..  Смешные
птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся  высоко  в  небо  и  ищут
жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там  пищи
и нет опоры живому телу. Зачем же гордость?  Зачем  укоры?  Затем,  чтоб  ею
прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность  для  дела
жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи!  Я  сам
все знаю! Я - видел небо... Взлетал в него я, его измерил,  познал  паденье,
но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не
могут, живут обманом. Я знаю правду.  И  их  призывам  я  не  поверю.  Земли
творенье - землей живу я.
   И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.
   Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.
   В их львином реве гремела песня о  гордой  птице,  дрожали  скалы  от  их
ударов, дрожало небо от грозной песни:
   "Безумству храбрых поем мы славу!
   Безумство храбрых - вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою  с  врагами
истек ты кровью... Но будет время - и капли крови твоей горячей, как  искры,
вспыхнут во мраке  жизни  и  много  смелых  сердец  зажгут  безумной  жаждой
свободы, света!
   Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и  сильных  духом  всегда  ты  будешь
живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!
   Безумству храбрых поем мы песню!.."
 
 
 
   ... Молчит опаловая даль моря, певуче плещут волны на песок, и  я  молчу,
глядя в даль моря. На воде все больше серебряных пятен  от  лунных  лучей...
Наш котелок тихо закипает.
   Одна из волн игриво вскатывается на берег и,  вызывающе  шумя,  ползет  к
голове Рагима.
   - Куда идешь?..  Пшла!  -  машет  на  нее  Рагим  рукой,  и  она  покорно
скатывается обратно в море.
   Мне нимало не смешна и не страшна выходка Рагима, одухотворяющего  волны.
Все кругом смотрит  странно  живо,  мягко,  ласково.  Море  так  внушительно
спокойно, и чувствуется, что в свежем дыхании его на горы, еще  не  остывшие
от дневного зноя, скрыто много мощной, сдержанной силы. По темно-синему небу
золотым узором звезд написано нечто торжественное, чарующее душу,  смущающее
ум сладким ожиданием какого-то откровения.
   Все дремлет, но дремлет напряженно чутко, и кажется, что вот в  следующую
секунду все встрепенется и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо  сладких
звуков. Эти звуки расскажут про  тайны  мира,  разъяснят  их  уму,  а  потом
погасят его, как  призрачный  огонек,  и  увлекут  с  собой  душу  высоко  в
темно-синюю бездну, откуда навстречу ей трепетные узоры звезд тоже  зазвучат
дивной музыкой откровения...
 
 
 
   КОНОВАЛОВ
 
   Рассеянно пробегая глазами газетный лист, я встретил фамилию -  Коновалов
и, заинтересованный ею, прочитал следующее:
   "Вчера ночью,  в  3-й  камере  местного  тюремного  замка,  повесился  на
отдушине печи мещанин города Мурома Александр Иванович  Коновалов,  40  лет.
Самоубийца был арестован в Пскове за бродяжничество  и  пересылался  этапным
порядком на родину. По отзыву тюремного начальства, это был  человек  всегда
тихий,  молчаливый  и  задумчивый.   Причиной,   побудившей   Коновалова   к
самоубийству, как заключил тюремный доктор, следует считать меланхолию".
   Я прочитал эту краткую заметку и подумал, что мне,  может  быть,  удастся
несколько яснее осветить причину, побудившую этого задумчивого человека уйти
из жизни, - я знал его. Пожалуй, я даже и не вправе промолчать  о  нем:  это
был славный малый, а их не часто встречаешь на жизненном пути.
   ... Мне было восемнадцать лет, когда я встретил Коновалова. В то время  я
работал  в  хлебопекарне  как  "подручный"  пекаря.  Пекарь  был  солдат  из
"музыкальной команды", он страшно пил водку, часто портил тесто  и,  пьяный,
любил наигрывать на губах и выбивать пальцами на чем попало различные пьесы.
Когда хозяин пекарни делал ему внушения за испорченный или опоздавший к утру
товар, он бесился, ругал хозяина беспощадно и при этом всегда  указывал  ему
на свой музыкальный талант.
   - Передержал тесто! - кричал он, оттопыривая  свои  рыжие,  длинные  усы,
шлепая губами, толстыми и всегда почему-то мокрыми. -  Корка  сгорела!  Хлеб
сырой! Ах ты, черт тебя возьми, косоглазая кикимора! Да  разве  я  для  этой
работы родился на свет? Будь ты анафема  с  твоей  работой,  я  -  музыкант!
Понял? Я - бывало, альт запьет - на альте играю; гобой под арестом - в гобой
дую;   корнет-а-пистон   хворает   -   кто   его    может    заменить?    Я!
Тим-тар-рам-да-дди! А ты - м-мужик, кацап! Давай расчет.
   А хозяин, сырой и пухлый человек, с разноцветными глазами и  женоподобным
лицом, колыхая животом, топал по полу короткими толстыми ногами и  визгливым
голосом вопил:
   -  Губитель!  Разоритель!  Христопродавец  Иуда!  -  Растопырив  короткие
пальцы, он воздевал руки к небу  и  вдруг  громко,  голосом,  резавшим  уши,
возглашал: - А ежели я тебя за бунт в полицию?
   - Слугу царя и отечества в полицию? - ревел солдат и уже лез на хозяина с
кулаками. Тот уходил, отплевываясь и взволнованно сопя. Это все, что он  мог
сделать, - было  лето,  время,  когда  в  приволжском  городе  трудно  найти
хорошего пекаря.
   Такие сцены разыгрывались почти ежедневно. Солдат  пил,  портил  тесто  и
играл разные марши и вальсы или "нумера", как он говорил,  хозяин  скрежетал
зубами, а мне, в силу этого, приходилось работать за двоих.
   И я был  весьма  обрадован,  когда  однажды  между  хозяином  и  солдатом
разыгралась такая сцена.
   - Ну, солдат, - сказал хозяин, появляясь в  пекарне  с  лицом  сияющим  и
довольным  и  с  глазками,  сверкавшими  ехидной  улыбкой,  -  ну,   солдат,
оттопыривай губы и играй походный марш!
   - Чего еще?! - мрачно сказал солдат, лежавший на  ларе  с  тестом  и,  по
обыкновению, полупьяный.
   - В поход собирайся! - ликовал хозяин.
   - Куда? - спросил солдат, спуская с ларя ноги и чувствуя что-то недоброе.
   - Куда хочешь...
   - Это как понимать? - запальчиво крикнул солдат.
   - А так и понимай, что больше я тебя держать не стану. Получи расчет и на
все четыре стороны - марш!
   Солдат привык чувствовать свою силу и  безвыходность  положения  хозяина,
заявление последнего несколько отрезвило его: он понимал, как трудно  ему  с
его плохим знанием ремесла найти себе место.
   - Ну, это ты врешь!.. - с тревогой сказал он, вставая на ноги.
   - Иди-ка, иди...
   - Идти?
   - Проваливай.
   - Наработался, значит... - с горечью мотнул головой солдат. - Пососал  ты
из меня крови, высосал и вон меня. Ловко! Ах ты - паук!
   - Я паук? - вскипел хозяин.
   -  Ты!  кровососец-паук  -  вот  как!  -  убедительно  сказал  солдат  и,
пошатываясь, пошел к двери.
   Хозяин ехидно смеялся вслед ему, и его глазки радостно сверкали.
   - Поди-ка вот теперь поступи  на  место  к  кому-нибудь!  Н-да!  Я  тебя,
голубчика, везде так разрисовал, что, хоть ты даром просись, -  не  возьмут!
Нигде не возьмут...
   - Нового наняли? - спросил я.
   - Новый-то - он старый. Моим подручным был. Ах, какой пекарь! Золото!  Но
тоже пьяница и-их! Только он запоем тянет... Вот  он  придет,  возьмется  за
работу и месяца три-четыре учнет ломить, как медведь! Сна, покоя  не  знает,
за ценой не стоит. Работает и поет! Так он, братец ты мой,  поет,  что  даже
слушать невозможно - тягостно делается на сердце. Поет,  поет,  потом  учнет
снова пить!
   Хозяин вздохнул и безнадежно махнул рукой.
   - И когда он запьет - нет ему тут никакого удержу. Пьет до тех пор,  пока
не захворает или не пропьется догола... Тогда стыдно ему бывает, что ли,  он
пропадает куда-то, как нечистый дух от ладана. А вот и он... Совсем  пришел,
Леса?
   - Совсем, - отвечал с порога глубокий, грудной голос.
   Там, прислонясь плечом к косяку двери, стоял высокий,  плечистый  мужчина
лет тридцати. По костюму  это  был  типичный  босяк,  по  лицу  -  настоящий
славянин. На нем красная кумачовая  рубаха,  невероятно  грязная  и  рваная,
холщовые широкие шаровары, на  одной  ноге  остатки  резинового  ботика,  на
другой - кожаный опорок. Светло-русые волосы на голове были спутаны, и в них
торчали щепочки, соломинки; все это было и в его русой бороде, точно  веером
закрывавшей ему грудь. Продолговатое, бледное,  изнуренное  лицо  освещалось
большими голубыми глазами, они смотрели  ласково.  Губы  его,  красивые,  но
немного бледные, тоже улыбались под русыми усами. Улыбка была  такая,  точно
он хотел сказать виновато:
   "Вот я какой.. Не обессудьте".
   - Проходи, Сашок, вот тебе подручный, - говорил хозяин,  потирая  руки  и
любовно оглядывая могучую фигуру нового пекаря.  Тот  молча  шагнул  вперед,
протянул мне длинную руку с богатырски широкой кистью; мы поздоровались;  он
сел на скамью, вытянул вперед ноги, посмотрел на них и сказал хозяину:
   - Ты мне, Василий Семеныч, купи две смены рубах да  опорки...  Холста  на
колпак.
   - Все будет, не бойсь! Колпаки у меня есть; рубахи и порты вечером будут.
Знай работай пока что; я тебя знаю, кто  ты  есть.  Не  обижу...  Коновалова
никто не обидит, потому - он сам никого не обижает. Разве хозяин - зверь?  Я
сам тоже работал,  знаю,  как  редька  слезы  выжимает...  Ну,  оставайтесь,
значит, ребятушки, а я пойду...
   Мы остались одни.
   Коновалов сидел на скамье и молча, улыбаясь, осматривался вокруг. Пекарня
помещалась в подвале со сводчатым потолком, ее три  окна  были  ниже  уровня
земли. Света мало, мало и воздуха, но зато много  сырости,  грязи  и  мучной
пыли. У стен стояли длинные лари: один с тестом, другой еще только с опарой,
третий пустой. На  каждый  ларь  ложилась  из  окна  тусклая  полоса  света.
Громадная печь занимала почти треть  пекарни;  около  нее  на  грязном  полу
лежали мешки муки. В печи жарко горели длинные плахи дров, и  отраженное  на
серой  стене  пекарни  пламя  их  колебалось  и  дрожало,  точно   беззвучно
рассказывало о чем-то.
   Сводчатый  закопченный  потолок  давил  своей  тяжестью,  от   соединения
дневного света с огнем печи образовалось неопределенное и  утомлявшее  глаза
освещение. В окна с улицы лился глухой шум и летела пыль. Коновалов осмотрел
все это, вздохнул и спросил скучным голосом:
   - Давно здесь работаешь?
   Я сказал. Помолчали, исподлобья осматривая друг друга.
   - Экая тюрьма! - вздохнул он. - Пойдем на улицу к воротам, посидим?..
   Мы вышли к воротам и сели на лавку.
   - Здесь дышать можно. Я к пропасти этой сразу не привыкну, - не могу. Сам
посуди, от моря я пришел... в Каспии на ватагах работал... и вдруг  сразу  с
широты такой - бух в яму!
   Он  с  печальной  улыбкой  посмотрел  на  меня  и  замолчал,   пристально
вглядываясь в прохожих и в проезжих. В его голубых, ясных  глазах  светилась
печаль... Вечер наступал; на улице было душно, шумно, пыльно,  от  домов  на
дорогу ложились тени. Коновалов сидел, прислонившись спиной к стене,  сложив
руки на груди, перебирая пальцами шелковистые волосы своей бороды.  Я  сбоку
смотрел на его овальное бледное лицо и думал: "Что это за  человек?"  Но  не
решался заговорить с ним, потому что он был моим начальником и  потому  еще,
что он внушал мне странное уважение.
   Лоб у него был разрезан тремя тонкими  морщинками,  но  по  временам  они
разглаживались и исчезали, и мне очень хотелось знать,  о  чем  думает  этот
человек...
   - Пойдем-ка, пора. Ты меси вторую, а я тем временем поставлю третью.
   Развесив одну гору теста, замесив другую, мы  сели  пить  чай;  Коновалов
сунул руку за пазуху и спросил меня:
   - Ты читать умеешь? На-ка вот, почитай, - и подал мне смятый, запачканный
листик бумаги.
   "Дорогой Саша! - читал я. - Кланяюсь и целую тебя  заочно.  Плохо  мне  и
очень скучно живется, не могу дождаться того дня, когда я уеду с  тобой  или
буду жить вместе с тобой; надоела мне эта жизнь проклятая  невозможно,  хотя
вначале и нравилась. Ты сам это хорошо понимаешь, я тоже стала понимать, как
познакомилась с тобой. Напиши мне, пожалуйста, поскорее; очень  мне  хочется
получить от тебя письмецо. А пока до  свиданья,  а  не  прощай,  мой  милый,
бородатый друг моей души. Упреков я тебе никаких не пишу,  хоша  я  тобой  и
разогорчена, потому что ты свинья - уехал, со мной не простился. Но  все  же
ничего я от тебя, кроме хорошего, не видела: ты был один еще первый такой, и
я про это не забуду. Нельзя ли постараться,  Саша,  о  моей  выключке.  Тебе
девицы говорили, что я убегу от тебя, если буду выключена; но это все  вздор
и чистая неправда. Если бы ты только сжалился надо мной, то я после выключки
стала бы с тобой, как собака твоя. Тебе ведь легко это сделать, а мне  очень
трудно. Когда ты был у меня, я плакала, что принуждена так жить, хотя я тебе
этого не сказала. До свиданья. Твоя Капитолина".
   Коновалов взял у меня письмо и задумчиво стал вертеть его между  пальцами
одной руки, другою покручивая бороду.
   - А писать ты умеешь?
   - Могу...
   - А чернила у тебя есть?
   - Есть.
   - Напиши ты ей письмо, а? Она, чай, поди мерзавцем меня считает, думает -
я про нее забыл... Напиши!
   - Изволь. Она кто?..
   - Проститутка... Видишь - о выключке пишет. Это, значит, чтобы я  полиции
дал обещание, что женюсь на ней, тогда ей возвратят паспорт, а книжку у  нее
отберут, и будет она с той поры свободная! Вник?
   Через полчаса готово было трогательное послание к ней.
   - Ну-ка почитай, как оно вышло? - с нетерпением спросил Коновалов.
   Вышло вот как:
   "Капа! Не думай про меня, что я подлец и забыл о тебе. Нет, я не забыл, а
просто запил и весь пропился. Теперь снова поступил на место, завтра  возьму
у хозяина денег вперед, вышлю их на Филиппа, и он тебя выключит. Денег  тебе
на дорогу хватит. А пока - до свиданья. Твой Александр".
   - Гм... - сказал Коновалов,  почесав  голову,  -  а  пишешь  ты  неважно.
Жалости нет в письме у тебя, слезы нет. И опять же - я  просил  тебя  ругать
меня разными словами, а ты этого не написал...
   - Да зачем это?
   - А чтобы она видела, что мне перед ней стыдно и что  я  понимаю,  как  я
перед ней виноват. А так что! Точно горох просыпал -  написал!  А  ты  слезу
подпусти!
   Пришлось подпустить в письмо слезу, что я с успехом и выполнил. Коновалов
удовлетворился и, положив мне руку на плечо, задушевно проговорил:
   - Вот теперь славно! Спасибо! Ты парень, видно, хороший,  -  мы  с  тобой
уживемся.
   Я не сомневался в этом и попросил его рассказать мне о Капитолине.
   - Капитолина? Девочка  она,  -  совсем  дитя.  Вятская,  купеческая  дочь
была... Да вот свихнулась. Дальше - больше, и пошла в публичный дом...  Я  -
смотрю, ребенок совсем! Господи, думаю, разве так можно? Ну, и  познакомился
с ней.
   Она - плакать. Я говорю: "Ничего, потерпи! Я те отсюда вытащу -  погоди!"
И все у меня было готово, деньги и все... И  вдруг  я  запил  и  очутился  в
Астрахани. Потом вот сюда попал. Известил ее обо мне  один  человек,  и  она
написала мне письмо.
   - Что же ты, - спросил я его, - жениться хочешь на ней?
   - Жениться, где мне! Ежели у меня запой - какой же я жених?  Нет,  так  я
это. Выключу ее - и потом иди на все четыре стороны. Место  себе  найдет,  -
может, человеком будет.
   - Она с тобой хочет жить...
   - Да ведь это она блажит только. Они все  такие...  бабы...  Я  их  очень
хорошо знаю. У меня много было разных. Даже купчиха одна... Конюхом я был  в
цирке, она меня и выглядела. "Иди, говорит, в кучера". Мне цирк  в  ту  пору
надоел, я и согласился, пошел. Ну и того... Стала она ко мне ластиться.  Дом
это у них, лошади, прислуга - как дворяне жили. Муж у нее  был  низенький  и
толстый, на манер нашего хозяина, а сама она такая худая, гибкая, как кошка,
горячая. Бывало, как обнимет да поцелует в губы - как углей каленых в сердце
всыплет. Так ты весь и задрожишь, даже страшно  станет.  Целует,  бывало,  а
сама все плачет: плечи у нее  даже  ходуном  ходят.  Спрошу  ее:  "Чего  ты,
Верунька?" А она:
   "Ребенок, говорит, ты, Саша; не понимаешь ты ничего". Славная  была...  А
это она верно, что я не понимаю-то ничего, - очень я  дураковат,  сам  знаю.
Что делаю - не понимаю. Как живу - не думаю!
   И, замолчав, он посмотрел  на  меня  широко  раскрытыми  глазами;  в  них
светился не то испуг, не то вопрос, что-то тревожное, от чего красивое  лицо
его стало еще печальнее и краше...
   - Ну, и как же ты с купчихой-то кончил? - спросил я.
   - А на меня, видишь ты, тоска находит. Такая, скажу я тебе,  братец  мой,
тоска, что невозможно мне в ту пору жить, совсем нельзя. Как  будто  я  один
человек на всем свете и, кроме меня, нигде ничего живого нет. И все мне в ту
пору противеет - и сам я себе становлюсь в тягость, и все люди; хоть помирай
они - не охну! Болезнь это у меня, должно быть. С нее я и пить начал...  Так
вот, я и говорю ей: "Вера Михайловна! отпусти меня, больше  я  не  могу!"  -
"Что, говорит, надоела я  тебе?"  И  смеется,  знаешь,  да  таково  нехорошо
смеется. "Нет, мол, не ты мне надоела, а сам  я  себе  не  под  силу  стал".
Сначала она не понимала меня, даже кричать стала, ругаться... Потом  поняла.
Опустила голову и говорит:
   "Что же, иди!.." Заплакала. Глаза у нее  черные.  Волосы  тоже  черные  и
кудрявые. Она не купеческого роду была, а из чиновных... Н-да...  Жалко  мне
ее было, а противен я был  сам  себе  тогда.  Ей,  конечно,  скучно  было  с
этаким-то мужем. Он совсем как мешок муки... Плакала она долго - привыкла ко
мне... Я ее очень нежил: возьму, бывало, на руки и качаю. Она спит, а я сижу
и смотрю на нее. Во сне человек очень хорош бывает, такой простой; дышит  да
улыбается, и больше ничего. А то - на даче когда жили, -  бывало,  поедем  с
ней кататься, - во весь дух она любила. Приедем, куда ни то в уголок в  лесу
лошадь привяжем, а сами в холодок на траву. Она велит мне лечь, положит  мою
голову себе на колени и читает мне какую-нибудь книжку. Я слушаю, слушаю, да
и засну. Хорошие истории читала, очень хорошие. Никогда я не забуду одной  -
о немом Герасиме и его собаке. Он, немой-то, гонимый человек  был,  и  никто
его, кроме собаки, не любил. Смеются над ним и все такое, он сейчас к собаке
идет... Очень это жалостная история... А дело-то было в крепостное  время...
Барыня и говорит ему: "Немой, иди утопи свою собаку, а  то  она  воет".  Ну,
немой пошел... Взял лодку, посадил в нее собаку и  поехал...  Я,  бывало,  в
этом месте дрожью дрожу. Господи! У живого  человека  единственную  в  свете
радость его убивают! Какие это порядки? Удивительная история! И верно -  вот
что хорошо! Бывают такие люди, что для них весь свет в одном в чем-нибудь  -
в собаке, к примеру. А почему в собаке? Потому больше  никого  нет,  кто  бы
любил такого человека, а собака его любит. Без  любви  какой-нибудь  -  жить
человеку невозможно: затем ему и душа дана, чтобы он мог любить... Много она
мне разных историй читала. Славная была женщина, и посейчас жалко мне  ее...
Кабы не моя планета - не ушел бы я от нее, пока она сама того не захотела бы
или муж не узнал про наши с ней дела. Ласковая она была - вот что первое, не
тем ласковая, что подарки  дарила,  а  так  -  по  сердцу  своему  ласковая.
Целуется она со мной и все такое - женщина как женщина... а найдет,  бывало,
на нее этакий тихий стих... удивительно даже,  до  чего  она  тогда  хороший
человек была. Смотрит, бывало, прямо в душу и рассказывает, как  нянька  или
ма ть. Я в такие времена, бывало, прямо как пятилетний ребенок перед ней. Но
все-таки ушел от нее - тоска! Тянет меня куда-то...  "Прощай,  говорю,  Вера
Михайловна, прости меня". - "Прощай, говорит, Саша". И - чудная  -  обнажила
мне руку по локоть да как вцепится зубами в мясо!  Я  чуть  не  заорал!  Так
целый кусок и выхватила почти, - недели три болела рука. Вот и  сейчас  знак
цел.
   Обнажив мускулистую руку, белую и красивую, он показал мне  ее,  улыбаясь
добродушно-печальной улыбкой. На коже руки около локтевого  сгиба  был  ясно
виден шрам - два полукруга, почти соединявшиеся концами.  Коновалов  смотрел
на них и, улыбаясь, качал головой.
   - Чудачка! Это она на память куснула.
   Я слышал и раньше истории в этом духе. Почти  у  каждого  босяка  есть  в
прошлом "купчиха" или "одна барыня из благородных", и  у  всех  босяков  эта
купчиха и барыня от бесчисленных вариаций в рассказах о ней является фигурой
совершенно фантастической, странно соединяя  в  себе  самые  противоположные
физические и психические  черты.  Если  она  сегодня  голубоглазая,  злая  и
веселая, то можно  ожидать,  что  чрез  неделю  вы  услышите  о  ней  как  о
черноокой, доброй и слезливой. И обыкновенно  босяк  рассказывает  о  ней  в
скептическом тоне, с массой подробностей, которые унижают ее.
   Но в истории, рассказанной Коноваловым, звучало что-то правдивое,  в  ней
были незнакомые мне черты - чтения книжек, эпитет  ребенка  в  приложении  к
мощной фигуре Коновалова...
   Я представил себе гибкую  женщину,  спящую  у  него  на  руках,  прильнув
головой к широкой груди, - это было красиво  и  еще  более  убедило  меня  в
правде его рассказа. Наконец его печальный и мягкий тон при  воспоминании  о
"купчихе" - тон исключительный. Истинный  босяк  никогда  не  говорит  таким
тоном ни о женщинах, ни о чем другом - он любит показать, что  для  него  на
земле нет такой вещи, которую он не посмел бы обругать.
   - Ты чего молчишь, думаешь, я наврал? - спросил Коновалов, и в голосе его
звучала тревога. Он сидел на мешках с мукой, держа в одной руке стакан  чаю,
а другой медленно поглаживая бороду. Его  голубые  глаза  смотрели  на  меня
пытливо и вопросительно, морщинки на лбу легли резко...
   - Нет, ты верь... Чего мне врать?  Положим,  наш  брат,  бродяга,  сказки
рассказывать мастер... Нельзя, друг: если у человека в жизни не было  ничего
хорошего, - он ведь никому не повредит, коли сам для себя выдумает какую  ни
то сказку, да и станет рассказывать ее за  быль.  Рассказывает  и  сам  себе
верит, будто так и было - верит, ну,  ему  и  приятно.  Многие  живут  этим.
Ничего не поделаешь... Но я тебе рассказал правду, - так оно и  было.  Разве
тут что особенное есть? Женщина живет, и ей скучно.  Положим,  я  кучер,  но
женщине это все равно,  потому  что  и  кучер,  и  барин,  и  офицер  -  все
мужчины... И все перед ней свиньи, все одного  и  того  же  ищут,  и  каждый
норовит, чтобы побольше взять  да  поменьше  заплатить.  Простой-то  человек
совестливее. А я очень простой... Женщины  это  хорошо  во  мне  понимают  -
видят, что не обижу, не насмеюсь над ней. Женщина - она  согрешит  и  ничего
так не боится, как смеха, издевки над ней. Они стыдливее против нас. Мы свое
возьмем и хоть на базар пойдем рассказывать, хвастаться станем -  вот,  мол,
как мы одну дуру провели!.. А женщине некуда идти, ей греха в удаль никто не
ставит. Они, брат, даже самые потерянные, и те стыда больше нас имеют.
   Я слушал его и думал: "Неужели этот человек верен сам  себе,  говоря  все
эти не подобающие ему речи?"
   А он, задумчиво уставив на  меня  свои  детски  ясные  глаза,  все  более
удивлял меня своими речами.
   Дрова в печи сгорели, яркая  груда  углей  отбросила  от  себя  на  стену
пекарни розоватое пятно...
   В окно смотрел кусочек голубого неба с двумя звездами на нем. Одна из них
- большая - блестела изумрудом, другая, неподалеку от нее, - едва видна.
 
 
 
   Прошла неделя, и мы с Коноваловым были друзьями.
   - Ты простой парень! Хорошо это! - говорил  он  мне,  широко  улыбаясь  и
хлопая меня своей ручищей по плечу.
   Работал  он  артистически.  Нужно  было  видеть,  как  он  управлялся   с
семипудовым куском теста, раскатывая его, или как, наклонившись  над  ларем,
месил, по локоть погружая свои могучие руки в упругую массу, пищавшую в  его
стальных пальцах.
   Сначала, видя, как он быстро мечет в печь  сырые  хлебы,  которые  я  еле
успевал подкидывать из чашек на его лопату, - я боялся, что  он  насадит  их
друг на друга; но, когда он выпек три печи и ни у  одного  из  ста  двадцати
караваев - пышных, румяных и высоких - не оказалось "притиска", я понял, что
имею дело с артистом в своем  роде.  Он  любил  работать,  увлекался  делом,
унывал, когда печь пекла плохо или тесто медленно всходило, сердился и ругал
хозяина, если он покупал сырую муку, и был по детски весел и  доволен,  если
хлебы из печи выходили правильно круглые,  высокие,  "подъемистые",  в  меру
румяные, с тонкой хрустящей коркой. Бывало, он брал с лопаты  в  руки  самый
удачный каравай и, перекидывая его с ладони  на  ладонь,  обжигаясь,  весело
смеялся, говоря мне:
   - Эх, какого красавца мы с тобой сработали... И мне было приятно смотреть
на (этого гигантского) ребенка, влагавшего всю душу в работу свою, - как это
и следует делать каждому человеку во всякой работе... Однажды я спросил его:
   - Саша, говорят, ты поешь хорошо?
   - Пою... Только это у меня разами бывает... полосой. Начну  я  тосковать,
тогда и пою... И, ежели петь начну - затоскую. Ты уж помалкивай об этом,  не
дразни. Ты сам-то не поешь? Ах ты,  -  штука  какая!  Ты  лучше  потерпи  до
меня... Потом оба запоем, вместе. Идет?
   Я,  конечно,  согласился  и  свистал,  когда  хотелось  петь.  Но  иногда
прорывался и начинал мурлыкать себе под  нос,  меся  тесто  и  катая  хлебы.
Коновалов слушал меня, шевелил губами и через некоторое время напоминал  мне
о моем обещании. А иногда грубо кричал на меня:
   - Брось! Не стони!
   Как-то раз я вынул из моего сундука книжку и, примостившись к окну,  стал
читать.
   Коновалов  дремал,   растянувшись   на   ларе   с   тестом,   но   шелест
перевертываемых мною над его ухом страниц заставил его открыть глаза.
   - Про что книжка?
   Это были "Подлиповцы".
   - Почитай вслух, а?.. - попросил он.
   И вот я стал читать,  сидя  на  подоконнике,  а  он  уселся  на  ларе  и,
прислонив свою голову  к  моим  коленям,  слушал...  Иногда  я  через  книгу
заглядывал в его лицо и встречался с его глазами, - у меня до сей поры они в
памяти - широко открытые, напряженные, полные глубокого  внимания...  И  рот
его тоже был полуоткрыт, обнажая  два  ряда  ровных  белых  зубов.  Поднятые
кверху брови, изогнутые морщинки на высоком лбу, руки, которыми  он  охватил
колени, - вся его неподвижная,  внимательная  поза  подогревала  меня,  и  я
старался как можно  внятнее  и  образнее  рассказать  ему  грустную  историю
Сысойки и Пилы.
   Наконец я устал и закрыл книгу.
   - Все уж? - шепотом спросил меня Коновалов.
   - Меньше половины...
   - Всю вслух прочитаешь?
   - Изволь.
   - Эх! - Он схватил себя за голову и закачался, сидя на ларе.  Ему  что-то
хотелось сказать, он открывал и закрывал  рот,  вздыхая,  как  мехи,  и  для
чего-то защурил глаза. Я не ожидал такого эффекта и не понимал его значения.
   - Как ты это читаешь! - шепотом заговорил он. - На разные  голоса...  Как
живые все они... Апроська! Пила... дураки какие! Смешно мне было  слушать...
А дальше что? Куда они поедут? Господи боже! Ведь это все правда.  Ведь  это
как есть настоящие люди, всамделишные мужики... И совсем как живые и  голоса
и рожи... Слушай, Максим! Посадим печь - читай дальше!
   Мы посадили печь, приготовили другую, и снова час и сорок минут  я  читал
книгу. Потом опять пауза - печь  испекла,  вынули  хлебы,  посадили  другие,
замесили еще тесто, поставили еще опару... Все это делалось  с  лихорадочной
быстротой и почти молча.
   Коновалов,  нахмурив  брови,  изредка  кратко  бросал   мне   односложные
приказания и торопился, торопился...
   К утру мы кончили книгу, я чувствовал, что язык у меня одеревенел.
   Сидя верхом на мешке муки, Коновалов смотрел мне в лицо странными глазами
и молчал, упершись руками в колени...
   - Хорошо? - спросил я.
   Он  замотал  головой,  жмуря  глаза,  и  опять-таки   почему-то   шепотом
заговорил:
   - Кто же это сочинил? -  В  глазах  его  светилось  неизъяснимое  словами
изумление, и лицо вдруг вспыхнуло горячим чувством.
   Я рассказал, кто написал книгу.
   - Ну - человек он! Как хватил! А? Даже ужасно. За сердце берет -  вот  до
чего живо. Что же он, сочинитель, что ему за это было?
   - То есть как?
   - Ну, например, дали ему награду или что там?
   - А за что ему нужно дать награду? - спросил я.
   - Как за что? Книга... вроде как бы акт полицейский. Сейчас ее  читают...
судят: Пила, Сысойка... какие же это люди? Жалко  их  станет  всем...  Народ
темный. Какая у них жизнь? Ну, и...
   - И - что?
   Коновалов смущенно посмотрел на меня и робко заявил:
   - Какое-нибудь распоряжение должно выйти. Люди ведь, нужно их поддержать.
   В ответ на это я прочитал  ему  целую  лекцию...  Но  -  увы!  -  она  не
произвела того впечатления, на которое я рассчитывал.
   Коновалов задумался,  поник  головой,  закачался  всем  корпусом  и  стал
вздыхать, ни словом не мешая мне говорить. Я устал наконец, замолчал.
   Коновалов поднял голову и грустно посмотрел на меня.
   - Так ему, значит, ничего и не дали? - спросил он.
   - Кому? - осведомился я, позабыв о Решетникове.
   - Сочинителю-то?
   Я не ответил ему, чувствуя раздражение  против  слушателя,  очевидно,  не
считавшего себя в силах решать мировые вопросы.
   Коновалов, не дожидаясь моего ответа, взял книгу в свои  руки,  осторожно
повертел ее, открыл, закрыл и, положив на место, глубоко вздохнул.
   - Как все это премудро, господи! - вполголоса  заговорил  он.  -  Написал
человек книгу... бумага и на ней точечки разные - вот и  все.  Написал  и...
умер он?
   - Умер, - сказал я.
   - Умер, а книга осталась, и ее читают. Смотрит в нее  человек  глазами  и
говорит разные слова. А ты слушаешь и понимаешь: жили на свете люди -  Пила,
Сысойка, Апроська... И жалко тебе людей, хоть ты их никогда не видал  и  они
тебе совсем - ничего! По улице они такие, может, десятками живые  ходят,  ты
их видишь, а не знаешь про них ничего... и тебе нет до них дела... идут  они
и идут... А в книге тебе их жалко до того, что даже сердце щемит... Как  это
понимать?.. А сочинитель так без награды и умер? Ничего ему не было?
   Я разозлился и рассказал ему о наградах сочинителям...  Коновалов  слушал
меня, испуганно тараща глаза, и соболезнующе чмокал губами.
   - Порядки, - вздохнул он всей грудью и, закусив левый ус,  грустно  поник
головой.
   Тогда я начал говорить о роковой роли кабака в жизни русского литератора,
о тех крупных и искренних талантах, что  погибли  от  водки  -  единственной
утехи их многотрудной жизни.
   - Да разве такие люди пьют? -  шепотом  спросил  меня  Коновалов.  В  его
широко открытых глазах сверкало и недоверие ко мне, испуг и  жалость  к  тем
людям. - Пьют! Что же они... после того, как напишут книги, запивают?
   Это, по-моему, был неуместный вопрос, и я на него не ответил.
   - Конечно, после, - решил Коновалов. - Живут люди и смотрят  в  жизнь,  и
вбирают в себя чужое горе жизни. Глаза у них, должно  быть,  особенные...  И
сердце тоже... Насмотрятся на жизнь и затоскуют... И вольют тоску в книги...
Это уж не помогает,  потому  -  сердце  тронуто,  из  него  тоски  огнем  не
выжжешь... Остается - водкой ее заливать. Ну и пьют... Так я говорю?
   Я согласился с ним, и это как бы придало ему бодрости.
   - Ну, и по всей правде, - продолжал он развивать психологию  сочинителей,
- следует их за это отличить. Верно ведь? Потому  что  они  понимают  больше
других и указывают другим разные непорядки. Вот теперь я,  например,  -  что
такое? Босяк, галах, пьяница и тронутый человек. Жизнь у  меня  без  всякого
оправдания. Зачем я живу на земле и кому я на ней нужен,  ежели  посмотреть?
Ни угла своего, ни жены, ни детей, и ни до чего  этого  даже  и  охоты  нет.
Живу, тоскую... Зачем? Неизвестно. Внутреннего пути у меня нет,-  понимаешь?
Как бы это сказать? Этакой искорки в душе нет... силы, что ли?  Ну,  нет  во
мне одной штуки - и все тут! Понял? Вот я живу и эту штуку ищу и  тоскую  по
ней, а что она такое есть - это мне неизвестно...
   Он, держась рукой за голову, смотрел на меня, и на  лице  его  отразилась
работа мысли, ищущей для себя формы.
   - Ну, и что же дальше? - допытывался я.
   - Дальше?.. Не могу я тебе рассказать...  Но  думаю  так,  что  ежели  бы
какой-нибудь сочинитель присмотрелся ко мне,- мог бы он  объяснить  мне  мою
жизнь, а? Ты как думаешь?
   Я думал, что и сам в состоянии  объяснить  ему  его  жизнь,  и  сразу  же
принялся за это, на мой взгляд, легкое и ясное дело.  Я  начал  говорить  об
условиях и среде, о неравенстве, о  людях  -  жертвах  жизни  и  о  людях  -
владыках ее.
   Коновалов слушал внимательно. Он сидел против меня, подперши щеку  рукой,
и  его  большие  голубые  глаза,  широко  раскрытые,  задумчивые  и   умные,
постепенно заволакивались как бы легким туманом, на лбу все  резче  ложились
складки, он, кажется, удерживал дыхание, весь  поглощенный  желанием  понять
мои речи.
   Мне льстило все это. Я с жаром расписывал ему его жизнь и доказывал,  что
он не виноват в том, что он таков. Он - печальная жертва условий,  существо,
по природе  своей,  со  всеми  равноправное  и  длинным  рядом  исторических
несправедливостей сведенное на степень социального  нуля.  Я  заключил  речь
тем, что сказал:
   - Тебе не в чем винить себя... Тебя обидели... Он молчал, не сводя с меня
глаз;  я  видел,  как  в  них  зарождается  хорошая,  светлая  улыбка,  и  с
нетерпением ждал, чем он откликнется на мои слова.
   Он ласково засмеялся и, мягким, женским  движением  потянувшись  ко  мне,
положил мне руку на плечо.
   - Как ты, брат, легко рассказываешь! Откуда  только  тебе  все  эти  дела
известны? Всш из книг? Много же ты читал их. Эх, ежели бы мне тоже  почитать
с эстоль!.. Но главная причина - очень ты жалостливо говоришь... Впервые мне
такая речь. Удивительно! Все люди друг друга винят в своих незадачах, а ты -
всю жизнь, все порядки. Выходит, по-твоему, что человек-то сам  по  себе  не
виноват ни в чем, а написано ему на роду быть босяком - потому он и босяк. И
насчет арестантов очень чудно: воруют потому, что работы нет, а есть надо...
Как все это жалостливо у тебя! Слабый ты, видно, сердцем-то!..
   - Погоди,- сказал я,- ты согласен со мною? Верно я говорил?
   - Тебе лучше знать, верно или нет,- ты грамотный... Оно, пожалуй,-  ежели
взять других,- так верно... А вот ежели я...
   - То что?
   - Ну, я - особливая статья... Кто виноват, что я пью? Павелка, брат  мой,
не пьет - в Перми у него своя пекарня. А я вот работаю лучше  его  -  однако
бродяга и пьяница, и больше нет мне ни звания, ни доли... А  ведь  мы  одной
матери дети! Он еще моложе меня. Выходит - во мне самом что-то неладно... Не
так я, значит, родился, как человеку следует. Сам же ты  говоришь,  что  все
люди одинаковые. А я на особой стезе... И не один  я  -  много  нас  этаких.
Особливые мы будем люди... ни в какой порядок не включаемся. Особый нам счет
нужен... и законы особые... очень строгие законы - чтобы нас  искоренять  из
жизни! Потому пользы от нас нет, а место мы в ней занимаем  и  у  других  на
тропе стоим... Кто перед нами  виноват?  Сами  мы  перед  собой  виноваты...
Потому у нас охоты к жизни нет и к себе самим мы чувств не имеем...
   Он - этот большой человек с ясными глазами ребенка - с таким легким духом
выделял себя из жизни в разряд людей, для нее не нужных и потому  подлежащих
искоренению, с такой смеющейся грустью, что  я  был  положительно  ошеломлен
этим самоуничижением, до той поры еще не виданным мною  у  босяка,  в  массе
своей существа от всего оторванного, всему враждебного и над  всем  готового
испробовать силу своего озлобленного скептицизма. Я встречал  только  людей,
которые всегда все винили, на все жаловались, упорно отодвигая самих себя  в
сторону из ряда очевидностей, опровергавших  их  настойчивые  доказательства
личной непогрешимости,- они всегда  сваливали  свои  неудачи  на  безмолвную
судьбу, на злых людей... Коновалов судьбу не винил, о людях не  говорил.  Во
всей неурядице личной жизни был виноват только  он  сам,  и  чем  упорнее  я
старался доказать ему, что он "жертва среды и условий", тем  настойчивее  он
убеждал меня в своей виновности пред самим собой за свою  печальную  долю...
Это было оригинально, но это бесило меня. А он испытывал удовольствие, бичуя
себя; именно удовольствием блестели его глаза, когда  он  звучным  баритоном
кричал мне:
   - Каждый человек сам себе хозяин, и никто  в  том  не  повинен,  ежели  я
подлец!
   В устах культурного человека такие речи не удивили бы меня, ибо  еще  нет
такой  болячки,  которую  нельзя  было  бы  найти  в  сложном  и   спутанном
психическом организме, именуемом "интеллигент". Но в устах босяка, - хотя он
тоже интеллигент среди обиженных судьбой, голых, голодных и злых  полулюдей,
полузверей, наполняющих грязные трущобы городов, -  из  уст  босяка  странно
было слышать эти речи. Приходилось заключить, что Коновалов действительно  -
особая статья, но я не хотел этого.
   С внешней стороны Коновалов до мелочей являлся типичнейшим  золоторотцем;
но чем больше я присматривался к нему, тем больше убеждался, что имею дело с
разновидностью, нарушавшей мое представление о  людях,  которых  давно  пора
считать за класс и которые вполне достойны внимания, как  сильно  алчущие  и
жаждущие, очень злые и далеко не глупые...
   Мы с ним спорили все жарче.
   - Да погоди, - кричал я, - как может человек устоять на  ногах,  коли  на
него со всех сторон разная темная сила прет?
   - Упрись крепче! - возглашал мой оппонент, горячась и сверкая глазами.
   - Да во что упереться?
   - Найди свою точку и упрись!
   - А ты чего же не упирался?
   - Вот я те и говорю, чудак человек, что я сам виноват в моей  доле!..  Не
нашел я точки моей! Ищу, тоскую - не нахожу!
   Однако надо  было  позаботиться  о  хлебе,  и  мы  принялись  за  работу,
продолжая доказывать  друг  другу  правильность  своих  воззрений.  Конечно,
ничего не доказали и, оба взволнованные, кончив работу, легли спать.
   Коновалов растянулся на полу пекарни и скоро заснул. Я лежал на мешках  с
мукой и сверху вниз смотрел на  его  могучую  бородатую  фигуру,  богатырски
раскинувшуюся на рогоже, брошенной около ларя. Пахло горячим хлебом,  кислым
тестом, углекислотой... Светало, в  стекла  окон,  покрытые  пленкой  мучной
пыли, смотрело серое небо. Грохотала телега, пастух играл, собирая стадо.
   Коновалов  храпел.  Я  смотрел,  как  вздымалась  его  широкая  грудь,  и
обдумывал разные способы наискорейшего обращения его в мою веру,  но  ничего
не выдумал и заснул.
   Поутру мы с ним встали, поставили опару, умылись и сели на ларе пить чай.
   - Что, у тебя есть книжка? - спросил Коновалов.
   - Есть...
   - Почитаешь мне?
   - Ладно...
   - Вот хорошо! Знаешь что? Проживу я месяц,  возьму  у  хозяина  деньги  и
половину - тебе!
   - На что?
   - Купи книжек... Себе купи, которые по вкусу там, и мне купи - хоть  две.
Мне - которые про мужиков. Вот вроде Пилы и Сысойки... И  чтобы,  знаешь,  с
жалостью было написано, а не  смеха  ради...  Есть  иные  -  чепуха  совсем!
Панфилка и Филатка - даже с картинкой на первом месте - дурость.  Пошехонцы,
сказки разные. Не люблю я это. Я не знал, что есть этакие, вот как у тебя.
   - Хочешь про Стеньку Разина?
   - Про Стеньку? Хорошо?
   - Очень хорошо...
   - Тащи!
   И вскоре я уже читал ему  Костомарова:  "Бунт  Стеньки  Разина".  Сначала
талантливая  монография,  почти  эпическая  поэма,  не   понравилась   моему
бородатому слушателю.
   - А почему тут разговоров нет? - спросил он, заглядывая в книгу. И, когда
я объяснил - почему, он даже зевнул и хотел скрыть  зевок,  но  это  ему  не
удалось, и он сконфуженно и виновато заявил мне:
   - Читай - ничего! Это я так...
   Но по мере того, как историк  рисовал  кистью  художника  фигуру  Степана
Тимофеевича и "князь волжской вольницы" вырастал со страниц книги, Коновалов
перерождался. Ранее скучный и равнодушный, с глазами, затуманенными  ленивой
дремотой, - он, постепенно и незаметно  для  меня,  предстал  предо  мной  в
поразительно новом виде. Сидя на  ларе  против  меня  и  обняв  свои  колени
руками, он положил на них подбородок так, что его борода закрыла ему ноги, и
смотрел на меня жадными, странно горевшими глазами из-под сурово нахмуренных
бровей. В нем не было ни одной черточки той детской  наивности,  которой  он
удивлял меня, и все то  простое,  женственно  мягкое,  что  так  шло  к  его
голубым, добрым глазам, - теперь потемневшим и суженным, - исчезло  куда-то.
Нечто львиное, огневое было в его сжатой в ком мускулов фигуре. Я замолчал.
   - Читай, - тихо, но внушительно сказал он.
   - Ты что?
   - Читай!  -  повторил  он,  и  в  тоне  его  вместе  с  просьбой  звучало
раздражение.
   Я продолжал, изредка поглядывая на  него,  и  видел,  что  он  все  более
разгорается. Он него  исходило  что-то  возбуждавшее  и  опьянявшее  меня  -
какой-то горячий туман. И вот я дошел до того, как поймали Стеньку.
   - Поймали!  -  крикнул  Коновалов.  Боль,  обида,  гнев  звучали  в  этом
возгласе. У него выступил  пот  на  лбу  и  глаза  странно  расширились.  Он
соскочил с ларя, высокий и возбужденный, остановился  против  меня,  положил
мне руку на плечо и громко, торопливо заговорил:
   - Погоди! Не читай... Скажи, что теперь  будет?  Нет,  стой,  не  говори!
Казнят его? А? Читай скорей, Максим!
   Можно было думать, что именно  Коновалов,  а  не  Фролка  -  родной  брат
Разину. Казалось, что какие-то узы крови, неразрывные, не  остывшие  за  три
столетия, до сей поры связывают этого босяка со Стенькой  и  босяк  со  всей
силой живого, крепкого тела, со всей страстью тоскующего  без  "точки"  духа
чувствует боль и гнев пойманного триста лет тому назад вольного сокола.
   - Да читай, Христа ради!
   Я читал, возбужденный и взволнованный, чувствуя, как бьется мое сердце, и
вместе с Коноваловым переживая Стенькину тоску. И вот мы дошли до пыток.
   Коновалов скрипел зубами, и его голубые  глаза  сверкали,  как  угли.  Он
навалился на меня сзади и тоже не отрывал глаз от книги. Его дыхание  шумело
над моим ухом и сдувало мне волосы с головы на глаза. Я  встряхивал  головой
для того, чтобы отбросить их. Коновалов увидел это и положил мне  на  голову
свою тяжелую ладонь.
   "Тут Разин так скрипнул зубами,  что  вместе  с  кровью  выплюнул  их  на
пол..."
   - Будет!.. К черту! - крикнул Коновалов и, вырвав у меня  из  рук  книгу,
изо всей силы шлепнул ее об пол и сам опустился за ней.
   Он плакал, и так как ему было стыдно слез,  он  как-то  рычал,  чтобы  не
рыдать. Он спрятал голову в колени и плакал, вытирая глаза  о  свои  грязные
тиковые штаны.
   Я сидел перед ним на ларе и не знал, что сказать ему в утешение.
   - Максим! - говорил Коновалов, сидя на полу. - Страшно! Пила...  Сысойка.
А потом Стенька... а? Какая судьба!.. Зубы-то как он выплюнул!.. а?
   И он весь вздрагивал.
   Его особенно поразили выплюнутые Стенькой зубы, он то и дело,  болезненно
передергивая плечами, говорил о них.
   Мы оба с ним были как пьяные под влиянием вставшей перед нами мучительной
и жестокой картины пыток.
   - Ты мне ее еще раз  прочитай,  слышишь?  -  уговаривал  меня  Коновалов,
подняв с полу книгу и подавая ее мне. - А ну-ка, покажи,  где  тут  написано
насчет зубов?
   Я показал ему, и он впился глазами в эти строки.
   - Так и написано: "зубы свои выплюнул с кровью"? А буквы те же самые, как
и все другие... Господи! Как ему больно-то было, а? Зубы даже... а  в  конце
там что еще будет? Казнь? Ага! Слава те, господи, все-таки казнят человека!
   Он выразил эту радость  с  такой  страстью,  с  таким  удовлетворением  в
глазах, что я вздрогнул от этого сострадания, так  сильно  желавшего  смерти
измученному Стеньке.
   Весь этот день прошел у нас в странном тумане: мы все говорили о Стеньке,
вспоминая его жизнь, песни, сложенные о нем, его пытки. Раза  два  Коновалов
запевал звучным баритоном песни и обрывал их.
   Мы с ним стали еще ближе друг к другу с этого дня.
 
 
 
   Я еще несколько раз читал ему "Бунт Стеньки Разина",  "Тараса  Бульбу"  и
"Бедных людей". Тарас тоже очень понравился моему слушателю, но  он  не  мог
затемнить яркого впечатления от книги Костомарова. Макара Девушкина  и  Варю
Коновалов не понимал. Ему казался только смешным язык писем Макара, а к Варе
он относился скептически.
   - Ишь, ты, ластится к старику! Хитрая!.. А он - экое чучело! Однако брось
ты, Максим, эту канитель!  Чего  тут?  Он  к  ней,  она  к  нему...  Портили
бумагу... ну их к свиньям на хутор!  Не  жалостно  и  не  смешно:  для  чего
писано?
   Я напоминал ему подлиповцев, но он не соглашался со мной.
   - Пила и Сысойка - это другая модель! Они люди живые, живут и бьются... а
эти чего? Пишут письма... скучно! Это даже и  не  люди,  а  так  себе,  одна
выдумка. Вот Тарас со Стенькой, ежели бы  их  рядом...  Батюшки!  Каких  они
делов натворили бы. Тогда и Пила с Сысойкой - взбодрились бы, чай?
   Он плохо понимал время, и в его представлении все  излюбленные  им  герои
существовали вместе, только двое из них жили в Усолье, один в "хохлах", один
на Волге... Мне с трудом удалось убедить его, что если  бы  Сысойка  и  Пила
"съехали" вниз по Каме, они со Стенькой не встретились бы, и если бы Стенька
"дернул через донские казаки в хохлы", он не нашел бы там Бульбу.
   Это огорчило Коновалова,  когда  он  понял,  в  чем  дело.  Я  попробовал
угостить его пугачевским  бунтом,  желая  посмотреть,  как  он  отнесется  к
Емельке. Коновалов забраковал Пугачева.
   - Ах, шельма клейменая, - ишь ты! Царским  именем  прикрылся  и  мутит...
Сколько людей погубил, пес!.. Стенька? - это, брат, другое дело. А  Пугач  -
гнида и больше ничего. Важное кушанье! Вот  вроде  Стеньки  нет  ли  книжек?
Поищи... А этого телячьего Макара брось - незанимательно. Уж  лучше  ты  еще
раз прочти, как казнили Степана...
   В праздники мы с Коноваловым уходили за реку, в луга. Мы  брали  с  собой
немного водки, хлеба, книгу и с утра отправлялись "на вольный  воздух",  как
называл Коновалов эти экскурсии.
   Нам особенно  нравилось  бывать  в  "стеклянном  заводе".  Так  почему-то
называлось здание, стоявшее недалеко от города в поле. Это  был  трехэтажный
каменный дом с  провалившейся  крышей,  с  изломанными  рамами  в  окнах,  с
подвалами,  все  лето  полными  жидкой  пахучей   грязи.   Зеленовато-серый,
полуразрушенный, как бы опустившийся, он смотрел с  поля  на  город  темными
впадинами своих изуродованных окон и  казался  инвалидом-калекой,  обиженным
судьбой, изринутым из пределов города, жалким и умирающим. В половодье  этот
дом из года в год подмывала вода, но он, весь от крыши до основания покрытый
зеленой коркой плесени, несокрушимо  стоял,  огражденный  лужами  от  частых
визитов полиции, - стоял и, хотя у него не было  крыши,  давал  кров  разным
темным и бесприютным людям.
   Их всегда было много в нем; оборванные, полуголодные, боящиеся солнечного
света, они жили в этой развалине, как совы, и мы с  Коноваловым  были  среди
них желанными гостями, потому что и он и  я,  уходя  из  пекарни,  брали  по
караваю  белого  хлеба,  дорогой  покупали  четверть  водки  и  целый  лоток
"горячего" - печенки, легкого, сердца, рубца. На два-три рубля мы устраивали
очень сытное угощение "стеклянным людям", как их называл Коновалов.
   Они платили нам за эти  угощения  рассказами,  в  которых  ужасная,  душу
потрясающая правда  фантастически  перепутывалась  с  самой  наивной  ложью.
Каждый рассказ являлся пред нами кружевом, в котором преобладали черные нити
- это была правда, и встречались нити ярких цветов  -  ложь.  Такое  кружево
падало на мозг и сердце и больно давило и то  и  другое,  сжимая  его  своим
жестким, мучительно  разнообразным  рисунком.  "Стеклянные  люди"  по-своему
любили нас - я часто читал им разные книги, и почти всегда они внимательно и
вдумчиво слушали мое чтение.
   Знание жизни у них, вышвырнутых за борт ее, поражало меня своей глубиной,
и я жадно слушал  их  рассказы,  а  Коновалов  слушал  их  для  того,  чтобы
возражать против философии рассказчика и втянуть меня в спор.
   Выслушав историю жизни и падения, рассказанную каким-нибудь фантастически
разодетым субъектом,  с  физиономией  человека,  которому  никак  уж  нельзя
положить пальца в рот, - выслушав такую  историю,  всегда  носящую  характер
оправдательно-защитительной   речи,   Коновалов   задумчиво    улыбался    и
отрицательно покачивал головой. Это замечали.
   - Не веришь, Леса? - восклицал рассказчик.
   - Нет, верю... Как можно не верить человеку! Даже и если  видишь  -  врет
он, верь ему, слушай и старайся понять, почему он врет? Иной  раз  вранье-то
лучше правды объясняет человека... Да и какую мы все про себя  правду  можем
сказать? Самую пакостную... А соврать можно хорошо... Верно?
   - Верно, - соглашается рассказчик. - А все-таки ты это к чему  головой-то
качал?
   - К чему? А к тому, что ты неправильно  рассуждаешь...  Рассказываешь  ты
так, что приходится понимать, будто всю твою жизнь не ты сам, а шабры делали
и разные прохожие люди. А где же ты в это время  был?  И  почему  ты  против
своей судьбы никакой силы не выставил? И как это так  выходит,  что  все  мы
жалуемся на людей, а сами тоже люди? Значит, на нас тоже  можно  жаловаться?
Нам жить мешают, - значит, и мы тоже кому-нибудь мешали, верно? Ну, как  это
объяснить?
   - Нужно такую жизнь строить, чтоб в  ней  всем  было  просторно  и  никто
никому не мешал, - говорят Коновалову.
   - А кто должен строить жизнь? - победоносно вопрошает он и, боясь, что  у
него предвосхитят ответ на вопрос, тотчас же отвечает: - Мы! Сами мы! А  как
же мы будем строить жизнь, если мы этого не умеем и наша жизнь не удалась? И
выходит, братцы мои, что вся опора - это мы! Ну, а известно, что такое  есть
мы...
   Ему возражали, оправдывая себя, но он настойчиво твердил свое: никто ни в
чем не виноват пред нами, каждый виноват сам пред собою.
   Крайне трудно было сбить его с  почвы  этого  положения,  и  трудно  было
усвоить его взгляд на людей.  С  одной  стороны,  они  в  его  представлении
являлись вполне правоспособными к устройству свободной жизни, с другой - они
какие-то слабые, хлипкие и решительно неспособные ни  на  что,  кроме  жалоб
друг на друга.
   Весьма часто такие споры, начатые в полдень, кончались около полуночи,  и
мы с Коноваловым возвращались от "стеклянных людей" во тьме и  по  колено  в
грязи.
   Однажды мы едва не утонули в какой-то трясине, другой  раз  мы  попали  в
облаву и ночевали в части вместе  с  двумя  десятками  разных  приятелей  из
"стеклянного завода", с точки  зрения  полиции  оказавшихся  подозрительными
личностями. Иногда нам не хотелось философствовать, и мы шли далеко в  луга,
за реку, где были маленькие озера, изобиловавшие мелкой  рыбой,  зашедшей  в
них во время половодья. В  кустах,  на  берегу  одного  из  таких  озер,  мы
зажигали костер, который был нам нужен лишь потому, что  увеличивал  красоту
обстановки, и читали книгу  или  беседовали  о  жизни.  А  иногда  Коновалов
задумчиво предлагал:
   - Максим! Давай в небо смотреть!
   Мы ложились на спины и смотрели в голубую бездну  над  нами.  Сначала  мы
слышали и шелест листвы вокруг, и всплески воды  в  озере,  чувствовали  под
собою землю... Потом постепенно голубое небо как бы притягивало нас к  себе,
мы утрачивали чувство бытия и, как бы отрываясь от земли,  точно  плавали  в
пустыне небес, находясь в полудремотном, созерцательном состоянии и стараясь
не разрушать его ни словом, ни движением.
   Так лежали мы по нескольку часов кряду  и  возвращались  домой  к  работе
духовно и телесно обновленные и освеженные.
   Коновалов любил природу глубокой, бессловесной любовью, и всегда, в  поле
или на реке, весь проникался каким-то миролюбиво-ласковым  настроением,  еще
более увеличивавшим его сходство с ребенком. Изредка он с  глубоким  вздохом
говорил, глядя в небо:
   - Эх!.. Хорошо!
   И  в  этом  восклицании  всегда  было  более  смысла  и  чувства,  чем  в
риторических фигурах многих поэтов, восхищающихся  скорее  ради  поддержания
своей репутации людей с тонким чутьем прекрасного,  чем  из  действительного
преклонения пред невыразимо ласковой красой природы...
   Как всш, и поэзия теряет свою святую простоту,  когда  из  поэзии  делают
профессию.
 
 
 
   День за днем прошли два месяца. Я с Коноваловым о  многом  переговорил  и
много прочитал. "Бунт Стеньки" я читал ему так часто, что  он  уже  свободно
рассказывал книгу своими словами, страницу за страницей, с начала до конца.
   Эта книга стала для него тем, чем становится иногда волшебная сказка  для
впечатлительного ребенка. Он называл предметы, с которыми имел дело, именами
ее героев, и когда однажды с полки  упала  и  разбилась  хлебная  чашка,  он
огорченно и зло воскликнул:
   - Ах ты, воевода Прозоровский!
   Неудавшийся  хлеб  он  величал  Фролкой,  дрожжи  именовались  "Стенькины
думки"; сам  же  Стенька  был  синонимом  всего  исключительного,  крупного,
несчастного, неудавшегося.
   О Капитолине, письмо которой я читал и сочинял ответ  на  него  в  первый
день знакомства с Коноваловым, за все время почти не упоминалось.
   Коновалов посылал ей деньги на имя некоего  Филиппа  с  просьбой  к  нему
поручиться в полиции за девушку, но ни от Филиппа, ни  от  девушки  никакого
ответа не последовало.
   И вдруг, однажды вечером, когда мы с Коноваловым готовились сажать хлебы,
дверь в пекарню отворилась, и из темноты сырых сеней низкий  женский  голос,
одновременно робкий и задорный, произнес:
   - Извините...
   - Кого нужно? - спросил я, в то время  как  Коновалов,  опустив  к  ногам
лопату, смущенно дергал себя за бороду.
   - Булочник Коновалов здесь работает?
   Теперь она стояла на пороге, и свет  висячей  лампы  падал  ей  прямо  на
голову  -  в  белом  шерстяном  платке.  Из-под  платка  смотрело   круглое,
миловидное, курносое личико с пухлыми щеками и ямочками  на  них  от  улыбки
пухлых красных губ.
   - Здесь! - ответил я ей.
   - Здесь, здесь! - вдруг  и  как-то  очень  шумно  обрадовался  Коновалов,
бросив лопату и широкими шагами направляясь к гостье.
   - Сашенька! - глубоко вздохнула она ему навстречу. Они обнялись, для чего
Коновалов низко наклонился к ней.
   - Ну что? Как? Давно?  Вот  так  ты!  Свободна?  Хорошо!  Вот  видишь?  Я
говорил!.. Теперь  у  тебя  опять  есть  дорога!  Ходи  смело!  -  торопливо
изъяснялся перед ней Коновалов, все еще стоя у порога  и  не  разводя  своих
рук, обнявших ее шею и талию.
   - Максим... ты, брат, воюй один сегодня,  а  я  займусь  вот  по  дамской
части... Где же ты, Капа, остановилась?
   - А я прямо сюда, к тебе...
   - Сю-юда? Сюда невозможно... здесь хлеб пекут и... никак нельзя! Хозяин у
нас строжайший человек. Нужно будет пристроиться на ночь в ином  месте...  в
номере, скажем. Аида!
   И они ушли. Я остался воевать с хлебами  и  никак  не  ожидал  Коновалова
ранее утра; но, к немалому моему изумлению, часа через три  он  явился.  Мое
изумление еще больше увеличилось, когда, взглянув на него в чаянии видеть на
его лице сияние радости, я увидел, что оно только кисло, скучно и утомлено.
   - Что ты? - спросил я, сильно заинтересованный этим не подобающим событию
настроением моего друга.
   - Ничего... - уныло ответил он и, помолчав, довольно свирепо сплюнул.
   - Нет, все-таки?.. - настаивал я.
   - Да что тебе? - устало отозвался он, во весь рост растягиваясь на  ларе.
- Все-таки... все-таки... Все-таки - баба!
   Мне стоило большого труда добиться от него объяснения, и наконец  он  дал
мне его такими приблизительно словами:
   - Говорю - баба! И когда бы я не был дураком,  так  ничего  бы  этого  не
было. Понял? Вот ты говоришь: и баба человек! Известно, ходит она  на  одних
задних лапах, травы не ест, слова говорит, смеется  -  значит,  не  скот.  А
все-таки нашему брату не компания... Почему?  А...  не  знаю!  Чувствую,  не
подходит, но понимать не могу - почему... Вот она, Капитолина,  какую  линию
гнет: "Хочу, говорит, с тобой жить вроде жены. Желаю,  говорит,  быть  твоей
дворняжкой..." Совсем несообразно! "Ну, милая ты девочка, говорю, дуреха ты;
ну, рассуди, как со мной жить? Первое дело у меня - запой, во-вторых, нет  у
меня никакого дому, в-третьих, я есть бродяга  и  не  могу  на  одном  месте
жить..." - и прочее такое, очень многое... А она: "Запой -  наплевать!  Все,
говорит, мастеровые мужчины горькие пьяницы, однако жены у  них  есть;  дом,
говорит, будет, коли будет жена, и никуда, говорит, ты тогда не побежишь..."
Я говорю: "Капа, никак я не могу к этому склониться, потому  что  я  знаю  -
жизнью такой жить не умею, не научусь".  А  она:  "А  я,  говорит,  в  речку
прыгну!" А я ей: "Ду-урра!" А она ругаться, да ведь ка-ак! "Ах ты,  говорит,
смутьян, бесстыжая рожа, обманщик, длинный черт!.." И  почала,  и  почала...
просто так-то ли разъярилась на меня, что я чуть  не  сбежал.  Потом  начала
плакать. Плачет и пеняет мне: "Зачем ты, говорит, меня из того места  вынул,
коли я тебе не нужна?  Зачем  ты,  говорит,  меня  оттуда  сманил,  и  куда,
говорит, я теперь денусь? Рыжий ты, говорит, дурак..." Ну, что теперь с  ней
делать?
   - Да ты ее, в самом деле, почему оттуда вытащил? - спросил я.
   - Почему? Вот чудак! Чай, жалко! Ведь угрязает человек... и всякому, мимо
идущему, его жалко. Но чтобы обзаводиться... и прочее такое, ни-ни! На это я
согласиться не могу. Какой я семьянин? Да  кабы  я  мог  держаться  на  этой
точке, так я бы уж давно решился. Какие резоны были! Мог  бы  и  с  приданым
и... все такое. Но ежели это не в моей силе, как я могу творить такое  дело?
Плачет она.. это, конечно... тово, нехорошо... Но ведь как же? Я не могу!
   Он даже головой замотал в  подтверждение  своего  тоскливого  "не  могу",
встал с ларя и, обеими руками ероша бороду, начал, низко  опустив  голову  и
отплевываясь, шагать по пекарне.
   - Максим! - просительно и сконфуженно заговорил он, - пошел бы ты к ней и
как-нибудь этак сказал ей, почему и отчего... а? Пойди, брат!
   - Что же я ей скажу?
   - Всю правду говори!.. Не может, мол, он. Не подходящее это ему...  А  то
скажи вот что... у него, мол, дурная болезнь!
   - Да ведь это неправда? - засмеялся я.
   - Н-да... неправда... А причина хо-орошая, а? Ах ты, черт те возьми!  Вот
так каша! А? Ну куда мне жена?
   Он с таким недоумением и испугом развел руками при этих словах, что  было
ясно - ему некуда девать жену! И, несмотря  на  комизм  его  изложения  этой
истории, ее драматическая  сторона  заставила  меня  крепко  задуматься  над
судьбою девушки. А он все ходил по пекарне и говорил как бы уж сам с собою:
   - И не понравилась теперь она  мне,  ну  просто  страх  как!  Так  это  и
засасывает меня она, так и втягивает куда-то, точно трясина  бездонная.  Ишь
ты, облюбовала себе мужа! Не больно умна, а хитрая девочка.
   Это в нем, видимо, начинал говорить  инстинкт  бродяги,  чувство  вечного
стремления к свободе, на которую было сделано покушение.
   - Нет, меня на такого червя не поймаешь,  я  рыба  крупная!  -  хвастливо
воскликнул он. - Я вот  как  возьму,  да...  а  что,  в  самом  деле?  -  И,
остановясь среди пекарни, он, улыбаясь, задумался. Я  следил  за  игрой  его
возбужденной физиономии и старался предугадать, на чем он решил.
   - Максим! Аида на Кубань?!
   Этого я  не  ожидал.  У  меня  по  отношению  к  нему  имелись  некоторые
литературно-педагогические намерения: я питал надежду выучить его грамоте  и
передать ему все то, что сам знал в ту пору. Он дал мне слово  все  лето  не
двигаться с места; это облегчало мне мою задачу, и вдруг...
   - Ну, это уж ты ерундишь! - несколько смущенно сказал я ему.
   - Да что ж мне делать? - воскликнул он.
   Я начал говорить ему, что посягательство Капитолины на него совсем уж  не
так серьезно, как  он  его  себе  представляет,  и  что  надо  посмотреть  и
подождать.
   И даже, как оказалось, ждать-то было недолго.
   Мы беседовали, сидя на полу перед  печью  спинами  к  окнам.  Время  было
близко  к  полночи,  и  с  той  поры,  как  Коновалов  пришел,  прошло  часа
полтора-два. Вдруг сзади  нас  раздался  дребезг  стекол,  и  на  пол  шумно
грохнулся довольно увесистый булыжник. Мы оба в испуге вскочили и  бросились
к окну.
   - Не попала! - визгливо кричали в него. - Плохо метила. А уж бы...
   - П'дш-ем! - рычал зверский бас. - П'дш-ем, а я его после уважу!
   Отчаянный, истерический и пьяный хохот, визгливый, рвавший нервы, летел с
улицы в разбитое окно.
   - Это она! - тоскливо сказал Коновалов. Я видел  пока  только  две  ноги,
свешенные с панели в углубление пред окном. Они висели и странно  болтались,
ударяя пятками по кирпичной стенке ямы, как бы ища себе опоры.
   - Да п'дш-ем! - лопотал бас.
   - Пусти! Не тяни меня, дай  отвести  душу.  Прощай,  Сашка!  Прощай...  -
следовала довольно нецензурная брань.
   Подойдя ближе к окну, я увидел Капитолину.  Наклонившись  вниз,  упираясь
руками в панель, она старалась заглянуть внутрь пекарни, и  ее  растрепанные
волосы рассыпались по плечам и груди. Беленький платок был сбит  в  сторону,
грудь лифа разорвана. Капитолина была пьяна и качалась из стороны в сторону,
икая, ругаясь, истерично  взвизгивая,  дрожащая,  растрепанная,  с  красным,
пьяным, облитым слезами лицом...
   Над ней согнулась высокая фигура мужчины, и он, упираясь одной рукой ей в
плечо, а другой в стену дома, все рычал:
   - П'дш-ем!..
   - Сашка! Погубил ты меня... помни! Будь проклят, рыжий черт! Не видать бы
тебе ни часу света  божьего.  Надеялась  я...  насмеялся  ты,  злодей,  надо
мной...  ладно!  Сочтемся!  Спрятался!  Стыдно,  харя   поганая...   Саша...
голубчик.
   - Я не спрятался... - подойдя к окну и взлезая на ларь,  сказал  глухо  и
густо Коновалов. - Я не прячусь... а ты напрасно... Я добра ведь тебе хотел;
добро будет - думал, а ты понесла совсем несообразное...
   - Сашка! Можешь ты меня убить?
   - Зачем ты напилась? Разве ты знаешь, что было бы... завтра!..
   - Сашка! Саша! Утопи меня!
   - Бу-удет! П'дш-ем!
   - Мер-рзавец! Зачем ты притворился хорошим человеком?
   - Что за шум, а? Кто такие?
   Свисток ночного сторожа вмешался в этот диалог, заглушил его и замер.
   - Зачем я в тебя, черт, поверила... - рыдала девушка под окном.
   Потом ее ноги вдруг дрогнули, быстро мелькнули вверх и пропали  во  тьме.
Раздался глухой говор, возня...
   - Не хочу в полицию! Са-аша! - тоскливо вопила девушка.
   По мостовой тяжело затопали ноги. Свистки, глухое рычание, вопли...
   - Са-аша! Ми-илый!
   Казалось, кого-то  немилосердно  истязуют.  Все  это  удалялось  от  нас,
становилось глуше, тише и пропало, как кошмар.
   Подавленные  этой  сценой,  разыгравшейся  поразительно  быстро,   мы   с
Коноваловым смотрели на улицу во тьму и не могли опомниться от плача,  рева,
ругательств,  начальнических  окриков,  болезненных  стонов.   Я   вспоминал
отдельные звуки и с трудом верил, что все это  было  наяву.  Страшно  быстро
кончилась эта маленькая, но тяжелая драма.
   -  Все!..  -  как-то  особенно  кротко   и   просто   сказал   Коновалов,
прислушавшись еще раз к тишине темной ночи, безмолвно и строго смотревшей на
него в окно.
   - Как она меня!.. - с изумлением продолжал  он  через  несколько  секунд,
оставаясь в старой позе, на ларе, на коленях и  упираясь  руками  в  пологий
подоконник. - В полицию попала... пьяная... с  каким-то  чертом.  Скоро  как
порешила! - Он глубоко вздохнул, слез с ларя, сел  на  мешок,  обнял  голову
руками, покачался и спросил меня вполголоса:
   - Расскажи ты мне, Максим, что же это такое тут теперь вышло?.. Какое мое
теперь во всем этом дело?
   Я рассказал. Прежде всего нужно понимать  то,  что  хочешь  делать,  и  в
начале дела нужно представлять себе его  возможный  конец.  Он  все  это  не
понимал, не знал и - кругом во всем виноват. Я был  обозлен  им  -  стоны  и
крики Капитолины, пьяное "п'дш-ем!.." - все это еще стояло у меня в ушах,  и
я не щадил товарища.
   Он слушал меня с наклоненной головой, а когда я кончил, поднял ее,  и  на
лице его я прочитал испуг и изумление.
   - Вот так раз! - восклицал он. - Ловко! Ну, и... что же  теперь?  А?  Как
же? Что мне с ней делать?
   В тоне его слов было так много чисто  детского  по  искренности  сознания
своей вины пред этой девушкой и так много беспомощного недоумения,  что  мне
тут же стало жаль товарища, и  я  подумал,  что,  пожалуй,  уж  очень  резко
говорил с ним.
   - И зачем я ее тронул с того места! - каялся Коновалов. - Эхма! ведь  как
она теперь на меня... Я пойду туда, в полицию, и похлопочу... Увижу ее...  и
прочее такое. Скажу ей... что-нибудь. Идти?
   Я заметил, что едва ли будет какой-либо толк от его свидания. Что  он  ей
скажет? К тому же она пьяная и, наверное, спит уже.
   Но он укрепился в своей мысли.
   - Пойду, погоди. Все-таки я ей добра желаю... как хошь. А там что за люди
для нее? Пойду. Ты тут тово... я - скоро!
   И, надев на голову картуз, он даже  без  опорок,  в  которых  обыкновенно
щеголял, быстро вышел из пекарни.
   Я отработался и лег спать,  а  когда  поутру,  проснувшись,  по  привычке
взглянул на место, где спал Коновалов, его еще не было.
   Он явился только к вечеру - хмурый, взъерошенный, с резкими складками  на
лбу и с каким-то туманом в голубых глазах.  Не  глядя  на  меня,  подошел  к
ларям, посмотрел, что мной сделано, и молча лег на пол.
   - Что же, ты видел ее? - спросил я.
   - Затем и ходил.
   - Ну так что же?
   - Ничего.
   Было ясно - он не  хотел  говорить.  Полагая,  что  такое  настроение  не
продлится у него долго, я не стал надоедать  ему  вопросами.  Он  весь  день
молчал, только по необходимости бросая  мне  краткие  слова,  относящиеся  к
работе, расхаживая по пекарне с понуренной головой и все с теми же туманными
глазами, с какими пришел. В нем точно погасло что-то; он работал медленно  и
вяло, связанный своими думами. Ночью, когда мы уже посадили последние  хлебы
в печь и, из боязни передержать их, не ложились спать, он попросил меня:
   - Ну-ка, почитай про Стеньку что-нибудь. Так как описание пыток  и  казни
всего более возбуждало его, я стал ему читать именно это место.  Он  слушал,
неподвижно, растянувшись на полу кверху грудью, и, не мигая глазами, смотрел
в закопченные своды потолка.
   - Вот и порешили  с  человеком,  -  медленно  заговорил  Коновалов.  -  А
все-таки в ту пору можно было жить. Свободно. Было куда податься. Теперь вот
тишина и смиренство... ежели так со стороны посмотреть, совсем даже  смирная
жизнь теперь стала. Книжки, грамота... А все-таки человек без защиты живет и
никакого  призору  за  ним  нет.  Грешить  ему  запрещено,  но  не   грешить
невозможно... Потому на улицах-то порядок, а в  душе  -  путаница.  И  никто
никого не может понимать.
   - Ну так как же ты с Капитолиной-то? - спросил я.
   - А? - встрепенулся он. - С  Капкой?  Шабаш...  -  Он  решительно  махнул
рукой.
   - Кончил, значит?
   - Я? Нет... она сама кончила.
   - Как?
   - Очень просто. Стала на свою точку и больше никаких...  Все  по-старому.
Только раньше она не пила, а теперь пить стала... Ты вынь  хлеб,  а  я  буду
спать.
   В пекарне стало тихо. Коптила лампа, изредка потрескивала заслонка  печи,
и корки испеченного хлеба на полках тоже трещали.  На  улице,  против  наших
окон, разговаривали ночные сторожа.  И  еще  какой-то  странный  звук  порой
доходил до слуха с улицы - не то  где-то  скрипела  вывеска,  не  то  кто-то
стонал.
   Я вынул хлебы, лег спать, но не спалось, и, прислушиваясь ко всем  звукам
ночи, я лежал, полузакрыв глаза. Вдруг вижу, Коновалов бесшумно  поднимается
с полу, идет к полке,  берет  с  нее  книгу  Костомарова,  раскрывает  ее  и
подносит к глазам. Мне ясно видно его задумчивое лицо, я слежу, как он водит
пальцем по строкам, качает головою, перевертывает страницу, снова пристально
смотрит  на  нее,  а  потом  переводит  глаза  на  меня.  Что-то   странное,
напряженное и вопрошающее отражает от себя его задумчивое, осунувшееся лицо,
и долго оно остается обращенным ко мне, новое для меня.
   Я не мог сдержать своего любопытства и спросил его, что он делает.
   - А я думал, ты спишь... - смутился он; потом подошел ко мне, держа книгу
в руке, сел рядом и, запинаясь, заговорил:
   - Я,  видишь  ли,  хочу  тебя  спросить  вот  про  что...  Нет  ли  книги
какой-нибудь насчет порядков жизни? Поучения, как жить?  Поступки  бы  нужно
мне разъяснить, которые вредны, которые  -  ничего  себе...  Я,  видишь  ты,
поступками смущаюсь своими... Который вначале мне кажется хорошим,  в  конце
выходит плохим. Вот хоть бы  насчет  Капки.-  Он  перевел  дух  и  продолжал
просительно:- Так вот поищи-ка, нет ли книги насчет  поступков?  И  прочитай
мне.
   Несколько минут молчания...
   - Максим!..
   - А?
   - Как меня Капитолина-то раскрашивала!
   - Да ладно уж... Будет тебе...
   - Конечно, теперь уж ничего... А что, скажи мне... вправе она?..
   Это был щекотливый вопрос, но, подумав, я отвечал на него утвердительно.
   - Вот и я тоже так  полагаю...  Вправе...-  уныло  протянул  Коновалов  и
замолчал.
   Он долго возился на своей рогоже, постланной прямо на пол, несколько  раз
вставал, курил, садился под окно, снова ложился.
   Потом я заснул, а когда проснулся, его уже не было в пекарне, и он явился
только к вечеру. Казалось, что весь он был покрыт какой-то пылью,  и  в  его
отуманенных глазах застыло что-то неподвижное. Кинув  картуз  на  полку,  он
вздохнул и сел рядом со мной.
   - Ты где был?
   - Ходил Капку посмотреть.
   - Ну и что?
   - Шабаш, брат! Ведь я те говорил...
   - Ничего, видно, не  поделаешь  с  этим  народом...-  попробовал  было  я
рассеять его настроение и заговорил о могучей силе привычки и о всем прочем,
что в этом случае было уместно. Коновалов упорно молчал, глядя в пол.
   - Нет, это что-о! Не в том сила! А просто я есть заразный  человек...  Не
доля мне жить на свете... Ядовитый дух от  меня  исходит.  Как  я  близко  к
человеку подойду, так сейчас он от меня и заражается. И для всякого я могу с
собой принести только горе... Ведь ежели подумать - кому я всей моей  жизнью
удовольствие принес? Никому! А тоже, со многими людьми имел дело...  Тлеющий
я человек...
   - Это чепуха!..
   - Нет, верно..- убежденно кивнул он головой.
   Я разубеждал его, но в моих речах он еще более черпал уверенности в своей
непригодности к жизни...
   Он быстро и резко изменился. Стал задумчив, вял, утратил интерес к книге,
работал уже не с прежней горячностью, молчаливо, необщительно.
   В свободное время ложился на пол и упорно смотрел в своды потолка. Лицо у
него осунулось, глаза утратили свой ясный детский блеск.
   - Саша, ты что? - спросил я его.
   - Запой начинается,- объяснил он.- Скоро я начну водку глушить...  Внутри
у меня жжет... вроде изжоги, знаешь... Пришло  время..  Кабы  не  эта  самая
история, я бы, поди-ка, еще протянул  сколько-нибудь.  Ну  -  ест  меня  это
дело... Как так?  Желал  я  человеку  оказать  добро  -  и  вдруг...  совсем
несообразно! Да, брат, очень нужен для жизни порядок поступков... Неужто  уж
так и нельзя выдумать этакий закон, чтобы все люди действовали  как  один  и
друг друга понимать могли? Ведь совсем нельзя жить на таком расстоянии  один
от другого! Неужто умные люди не  понимают,  что  нужно  на  земле  устроить
порядок и в ясность людей привести?.. Э-эхма!
   Поглощенный думами о необходимости в жизни порядка,  он  не  слушал  моих
речей. Я заметил даже, что он как бы стал чуждаться меня. Однажды,  выслушав
в сто первый раз мой проект реорганизации жизни, он рассердился на меня.
   - Ну тебя... Слыхал я это... Тут не в жизни дело, а в человеке...  Первое
дело -  человек...  понял?  Ну,  и  больше  никаких...  Этак-то,  по-твоему,
выходит, что,  пока  там  все  это  переделается,  человек  все-таки  должен
оставаться, как теперь. Нет, ты его перестрой сначала,  покажи  ему  ходы...
Чтобы ему было и светло и  не  тесно  на  земле,-  вот  чего  добивайся  для
человека. Научи его находить свою тропу...
   Я возражал, он горячился или делался угрюмым и скучно восклицал:
   - Э, отстань!
   Как-то раз он ушел с вечера и не пришел ни ночью к работе, ни  на  другой
день. Вместо него явился хозяин с озабоченным лицом и объявил:
   - Закутил  Лексаха-то  у  нас.  В  "Стенке"  сидит.  Надо  нового  пекаря
искать...
   - А может, оправится?!
   - Ну, как же, жди... Знаю я его...
   Я пошел в "Стенку" - кабак, хитроумно устроенный в  каменном  заборе.  Он
отличался тем, что в нем не было окон и свет падал в него сквозь отверстие в
потолке. В сущности, это была квадратная яма, вырытая  в  земле  и  покрытая
сверху тесом.  В  ней  пахло  землей,  махоркой  и  перегорелой  водкой,  ее
наполняли завсегдатаи - темные люди. Они целыми днями  торчали  тут,  ожидая
закутившего мастерового для того, чтоб донага опить его.
   Коновалов сидел за большим столом, посредине кабака, в кругу  почтительно
и льстиво слушавших его шестерых господ в фантастически рваных  костюмах,  с
физиономиями героев из рассказов Гофмана.
   Пили пиво и водку, закусывали чем-то похожим на сухие комья глины...
   - Пейте, братцы, пейте, кто сколько может. У меня есть деньги и  одежа...
Дня на три хватит всего. Все пропью и... шабаш! Больше не  хочу  работать  и
жить здесь не хочу.
   - Город сквернейший, - сказал некто, похожий на Джона Фальстафа.
   - Работа? - вопросительно посмотрел  в  потолок  другой  и  с  изумлением
спросил: - Да разве человек для этого на свет родился?
   И все они сразу загалдели, доказывая Коновалову его право все  пропить  и
даже возводя это право на степень непременной обязанности -  именно  с  ними
пропить.
   - А, Максим... и котомка с ним! - скаламбурил Коновалов, увидав  меня.  -
Ну-ка, книжник и фарисей, - тяпни! Я, брат, окончательно спрыгнул  с  рельс.
Шабаш! Пропиться хочу до волос... Когда одни  волосы  на  теле  останутся  -
кончу. Вали и ты, а?
   Он еще не был пьян, только голубые  глаза  его  сверкали  возбуждением  и
роскошная  борода,  падавшая  на  грудь  ему  шелковым  веером,  то  и  дело
шевелилась - его нижняя челюсть дрожала нервной  дрожью.  Ворот  рубахи  был
расстегнут, на белом лбу блестели мелкие капельки пота, и  рука,  протянутая
ко мне со стаканом пива, тряслась.
   - Брось, Саша, уйдем отсюда, - сказал я, положив ему руку на плечо.
   - Бросить?.. - Он засмеялся. - Кабы ты лет на десять раньше пришел ко мне
да сказал это, - может, я и бросил бы. А теперь я уж лучше не брошу...  Чего
мне делать? Ведь я чувствую,  все  чувствую,  всякое  движение  жизни...  но
понимать ничего не могу и пути моего не знаю... Чувствую - и пью, потому что
больше мне делать нечего... Выпей!
   Его компания смотрела на меня с явным неудовольствием, и  все  двенадцать
глаз измеряли мою фигуру далеко не миролюбиво.
   Бедняги боялись, что я уведу Коновалова - угощение,  которое  они  ждали,
быть может, целую неделю.
   - Братцы! Это мой товарищ, - ученый, черт его возьми! Максим,  можешь  ты
здесь прочитать про Стеньку?.. Ах, братцы, какие книги есть  на  свете!  Про
Пилу... Максим, а?.. Братцы, не книга  это,  а  кровь  и  слезы.  А...  ведь
Пила-то - это я? Максим!.. И Сысойка - я... Ей-богу! Вот и объяснилось!
   Он широко открытыми глазами, с испугом в них, смотрел на меня,  и  нижняя
его губа странно дрожала. Компания не особенно охотно очистила мне место  за
столом. Я сел рядом с Коноваловым, как раз в момент, когда он хватил  стакан
пива пополам с водкой.
   Ему, очевидно, хотелось как  можно  скорее  оглушить  себя  этой  смесью.
Выпив, он взял с тарелки кусок того, что казалось  глиной,  а  было  вареным
мясом, посмотрел на него и бросил через плечо в стену кабака.
   Компания вполголоса урчала, как стая голодных собак.
   - Потерянный  я  человек...  Зачем  меня  мать  на  свет  родила?  Ничего
неизвестно... Темь!.. Теснота!.. Прощай, Максим, коли ты не хочешь  пить  со
мной. В пекарню я не пойду. Деньги у меня есть за хозяином -  получи  и  дай
мне, я их пропью... Нет! Возьми себе  на  книги...  Берешь?  Не  хочешь?  Не
надо... А то возьми? Свинья ты, коли так... Уйди от меня! У-уходи!
   Он пьянел, глаза у него зверски блеснули.
   Компания была совершенно готова вытурить меня в шею из среды своей, и  я,
не желая дожидаться этого, ушел.
   Часа через три я снова был в "Стенке".  Компания  Коновалова  увеличилась
еще на два человека.  Все  они  были  пьяны,  он  -  меньше  всех.  Он  пел,
облокотясь на стол и глядя на небо через  отверстие  в  потолке.  Пьяницы  в
разнообразных позах слушали его и некоторые икали.
   Пел Коновалов баритоном, на высоких нотах переходившим в фальцет,  как  у
всех певцов-мастеровых. Подперев щеку рукой, он с чувством выводил заунывные
рулады, и лицо его было бледно от волнения, глаза полузакрыты, горло выгнуто
вперед. На него смотрели восемь пьяных, бессмысленных и красных  физиономий,
и только порой были слышны бормотанье и икота. Голос Коновалова  вибрировал,
плакал и стонал, - было до слез жалко видеть  этого  славного  парня  поющим
свою грустную песню.
   Тяжелый запах, потные,  пьяные  рожи,  две  коптящие  керосиновые  лампы,
черные от грязи и копоти доски стен  кабака,  его  земляной  пол  и  сумрак,
наполнявший эту яму, - все было  мрачно  и  болезненно.  Казалось,  что  это
пируют заживо погребенные в склепе и один из них поет в последний раз  перед
смертью,  прощаясь  с  небом.  Безнадежная   грусть,   спокойное   отчаяние,
безысходная тоска звучали в песне моего товарища.
   - Максим здесь? Хочешь ко мне эсаулом? - прервав  свою  песню,  заговорил
он, протягивая мне руку. - Я, брат, совсем готов... Набрал шайку себе... вот
она... потом  еще  будут  люди...  Найдем!  Это  н-ничего!  Пилу  и  Сысойку
призовем... И будем их каждый день  кашей  кормить  и  говядиной...  хорошо?
Идешь? Возьми с собой книги... будешь читать про  Стеньку  и  про  других...
Друг! Ах, и тошно мне, тошно мне... то-ошно-о!..
   Он изо всей силы грохнул кулаком по столу. Загремели стаканы и бутылки, и
компания, очнувшись, сразу же наполнила кабак страшным шумом.
   - Пей, ребята! - крикнул Коновалов. - Пей! Отводи душу - дуй вовсю!
   Я ушел от  них,  постоял  у  двери  на  улице,  послушал,  как  Коновалов
ораторствовал заплетающимся языком, и, когда он снова начал петь, отправился
в пекарню, и вслед мне долго стонала и плакала  в  ночной  тишине  неуклюжая
пьяная песня.
   Через два дня Коновалов пропал куда-то из города.
   Нужно родиться в  культурном  обществе  для  того,  чтобы  найти  в  себе
терпение всю жизнь жить среди него и не пожелать уйти куда-нибудь  из  сферы
всех этих тяжелых условностей, узаконенных обычаем маленьких ядовитых  лжей,
из   сферы   болезненных   самолюбии,   идейного   сектантства,    всяческой
неискренности,  -  одним  словом,  из   всей   этой   охлаждающей   чувство,
развращающей ум суеты сует. Я родился и воспитывался вне этого общества и по
сей приятной для меня причине не могу принимать его культуру большими дозами
без того, чтобы, спустя некоторое время, у  меня  не  явилась  настоятельная
необходимость выйти  из  ее  рамок  и  освежиться  несколько  от  чрезмерной
сложности и болезненной утонченности этого быта.
   В  деревне  почти  так  же  невыносимо  тошно  и  грустно,  как  и  среди
интеллигенции. Всего лучше отправиться в трущобы городов,  где  хотя  все  и
грязно, но все так просто и искренне, или идти гулять  по  полям  и  дорогам
родины, что весьма любопытно, очень освежает и не требует  никаких  средств,
кроме хороших, выносливых ног.
   Лет пять тому назад я предпринял именно такую прогулку и,  расхаживая  по
святой Руси, попал в Феодосию. В то время там начинали  строить  мол,  и,  в
чаянии заработать немного денег на дорогу, я отправился на место сооружения.
   Желая сначала посмотреть на работу как на картину, я взошел на гору и сел
там, глядя вниз на бескрайное, могучее море и крошечных людей, строивших ему
ковы.
   Передо мной развернулась широкая картина  труда:  весь  каменистый  берег
перед бухтой был изрыт, всюду ямы,  кучи  камня  и  дерева,  тачки,  бревна,
полосы железа, копры для битья свай и еще какие-то приспособления из бревен,
и среди всего этого сновали люди. Они, разорвав гору динамитом,  дробили  ее
кирками, расчищая площадь для линии железной дороги, они месили в  громадных
творилах цемент и, делая из него саженные кубические камни,  опускали  их  в
море, строя  оплот  против  титанической  силы  его  неугомонных  волн.  Они
казались маленькими, как черви, на фоне темно-коричневой горы, изуродованной
их руками, и, как черви, суетливо  копошились  среди  груд  щебня  и  кусков
дерева в облаках каменной пыли, в тридцатиградусном зное  южного  дня.  Хаос
вокруг них, раскаленное небо над ними придавали  их  суете  такой  вид,  как
будто бы они вкапывались в гору, стремясь уйти в недра ее от солнечного зноя
и окружающей их унылой картины разрушения.
   В душном воздухе стоял ропот и гул, раздавались  удары  кирок  о  камень,
заунывно пели колеса тачек, глухо  падала  чугунная  баба  на  дерево  сваи,
плакала "дубинушка", стучали топоры,  обтесывая  бревна,  и  на  все  голоса
кричали темные и серые, хлопотливые фигурки людей...
   В одном месте кучка их, громко ухая, возилась с  большим  осколком  горы,
стараясь  сдвинуть  его  с  места,  в  другом  подымали  тяжелое  бревно  и,
надрываясь, кричали:
   - Бе-е-ри-и!
   И гора, изрытая трещинами, глухо повторяла: и-и-и!
   По ломаной  линии  досок,  набросанных  тут  и  там,  медленно  двигалась
вереница людей, согнувшись над тачками, нагруженными камнем, и навстречу  им
шла другая с порожними тачками, шла медленно, растягивая одну минутку отдыха
на две... У копра стояла густая,  пестрая  толпа  народа,  и  в  ней  кто-то
протяжно тенором выпевал:
 
   И-эх-ма, бра-атцы, дюже жарко!
   И-эх! Никому-то нас не жалко!
   О-ой, ду-убинушка,
   У-ухнем!
 
   Мощно гудела толпа, натягивая тросы, и кусок  чугуна,  взлетая  вверх  по
дудке  копра,  падал  оттуда,  раздавался  тупой  охающий  звук,   и   копер
вздрагивал.
   На всех точках площади между горой и морем сновали маленькие серые  люди,
насыщая воздух своим криком, пылью,  терпким  запахом  человека.  Среди  них
расхаживали распорядители  в  белых  кителях  с  металлическими  пуговицами,
сверкавшими на солнце, как чьи-то желтые холодные глаза.
   Море спокойно раскинулось до туманного горизонта  и  тихо  плещет  своими
прозрачными волнами на берег, полный движения. Сияя  в  блеске  солнца,  оно
точно улыбалось добродушной улыбкой  Гулливера,  сознающего,  что,  если  он
захочет, одно движение - и работа лилипутов исчезнет.
   Оно лежало, ослепляя глаза своим блеском, - большое, сильное, доброе, его
могучее дыхание веяло на берег, освежая истомленных  людей,  трудящихся  над
тем, чтобы стеснить свободу его волн, которые теперь  так  кротко  и  звучно
ласкают изуродованный берег. Оно как бы жалело их:  века  его  существования
научили его понимать, что не те злоумышляют против него, которые строят; оно
давно уже знает, что это только рабы, их роль бороться со стихиями  лицом  к
лицу, а в этой борьбе готова и месть стихии им. Они всш только строят, вечно
трудятся, их пот и кровь - цемент всех сооружений на земле; но они ничего не
получают за это, отдавая все  свои  силы  вечному  стремлению  сооружать,  -
стремлению, которое создает на земле чудеса, но все-таки не дает людям крова
и слишком мало дает им хлеба. Они -  тоже  стихия,  и  вот  почему  море  не
гневно, а ласково смотрит на их труд, от которого им нет пользы.  Эти  серые
маленькие черви, так источившие гору, -  то  же  самое,  что  и  его  капли,
которые первыми идут на неприступные  и  холодные  скалы  берегов  в  вечном
стремлении моря расширить свои пределы и первыми гибнут, разбиваясь о них. В
массе эти капли тоже родственны ему, тогда они совсем как  море,  -  так  же
мощны и так же склонны к разрушению, чуть только веяние бури пронесется  над
ними. Морю издревле ведомы и рабы, строившие  пирамиды  в  пустыне,  и  рабы
Ксеркса, смешного человека, который думал наказать море тремястами ударов за
то, что оно поломало его игрушечные мосты. Рабы всегда были  одинаковы,  они
всегда повиновались, их всегда плохо кормили, и они вечно исполняли  великое
и  чудесное,  иногда  обоготворяя  тех,  кто  заставлял  их  работать,  чаще
проклиная их, изредка возмущаясь против своих владык...
   Тихо взбегают волны на берег, усеянный толпой людей, созидающих  каменную
преграду их вечному движению, взбегают и поют свою звучную ласковую песню  о
прошлом, о всем, что в течение веков видели они на берегах этой земли...
   ... Среди работавших были какие-то странные, сухие,  бронзовые  фигуры  в
красных чалмах, в фесках, в синих коротких куртках и в  шароварах,  узких  у
голени, но - с широкой мотней. Это, как  я  узнал,  анатолийские  турки.  Их
гортанный говор мешался с протяжным, растянутым говорком вятичей, с крепкой,
быстрой фразой волгарей, с мягкой речью хохлов.
   В России голодали, голод согнал  сюда  представителей  чуть  ли  не  всех
охваченных несчастием губерний. Они делились на маленькие  группы,  стараясь
держаться земляк к земляку, и только космополиты-босяки сразу выделялись - и
своим независимым видом, и костюмами, и особым складом речи - из людей,  еще
находившихся  во  власти  земли,  лишь  временно  порвавших  с  нею   связь,
оторванных от нее голодом и не забывших о ней. Они были во всех  группах:  и
среди вятичей, и среди хохлов,  всюду  чувствуя  себя  на  своем  месте,  но
большинство их собралось у копра, как у работы - сравнительно с  работой  на
тачках и с киркой - более легкой.
   Когда я подошел к ним, они стояли, опустив руки  с  веревкой,  дожидаясь,
когда нарядчик исправит  что-то  в  блоке  копра,  должно  быть  "заедавшем"
веревку. Он копался там вверху деревянной башни, то и дело крича оттуда:
   - Дерни!
   Веревку лениво дергали.
   - Сто-ой!.. Ище дерни. Сто-ой! П'шел!..
   Запевала - давно небритый малый, с рябым лицом и солдатской  выправкой  -
повел плечами, скосил в сторону глаза, откашлялся и завел:
   - Ба-аба сваю в землю гонит...
   Следующий стих не выдержал бы даже  и  самой  снисходительной  цензуры  и
вызвал единодушный взрыв хохота, явившись, очевидно,  импровизацией,  только
что созданной запевалой, который, под смех  товарищей,  крутил  себе  усы  с
видом артиста, привыкшего к такому успеху у своей публики.
   - Поше-ол! - неистово заорал сверху копра нарядчик. - Заржали!..
   - Митрич, - лопнешь!.. - предупредил его один из рабочих.
   Голос был мне знаком, и я где-то видел эту высокую, широкоплечую фигуру с
овальным лицом и большими голубыми глазами. Это - Коновалов? Но у Коновалова
не было шрама от правого виска к переносью, рассекавшего высокий  лоб  этого
парня; волосы Коновалова были светлее и не вились  такими  мелкими  кудрями,
как у этого; у Коновалова была красивая широкая борода,  этот  же  брился  и
носил густые усы концами книзу, как хохол. И тем не менее в нем было  что-то
хорошо знакомое мне. Я решил с ним  заговорить  о  том,  к  кому  тут  нужно
обратиться, чтоб "встать на работу", и  стал  дожидаться,  когда  перестанут
бить сваю.
   - О-о-ух! о-о-ох! - могуче вздыхала толпа, приседая, натягивая веревки  и
снова быстро выпрямляясь, как бы готовая оторваться от земли и  взлететь  на
воздух. Копер скрипел и дрожал, над головами толпы  поднимались  обнаженные,
загорелые и волосатые  руки,  вытягиваясь  вместе  с  веревкой;  их  мускулы
вздувались шишками, но сорокапудовый  кусок  чугуна  взлетал  вверх  все  на
меньшее расстояние, и его удар о дерево звучал  все  слабее.  Глядя  на  эту
работу, можно было подумать,  что  это  молится  толпа  идолопоклонников,  в
отчаянии и экстазе вздымая руки к своему молчаливому богу и преклоняясь пред
ним. Облитые потом, грязные и напряженные  лица  с  растрепанными  волосами,
приставшими к мокрым лбам, коричневые шеи, дрожащие от  напряжения  плечи  -
все эти тела, едва  прикрытые  разноцветными  рваными  рубахами  и  портами,
насыщали воздух вокруг себя горячими испарениями и, слившись в одну  тяжелую
массу мускулов, неуклюже возились во влажной  атмосфере,  пропитанной  зноем
юга и густым запахом пота.
   - Шабаш! - крикнул кто-то злым и надорванным голосом.
   Руки рабочих выпустили веревки,  и  они  слабо  повисли  вдоль  копра,  а
рабочие грузно опустились тут же  на  землю,  отирая  пот,  тяжело  вздыхая,
поводя спинами, щупая плечи и наполняя воздух  глухим  ропотом,  похожим  на
рычание большого раздраженного зверя.
   - Земляк! - обратился я к облюбованному малому. Он  лениво  обернулся  ко
мне, скользнул по  моему  лицу  своими  глазами  и  сощурил  их,  пристально
всматриваясь в меня.
   - Коновалов!
   - Постой... - он запрокинул  рукой  мою  голову  назад,  точно  собираясь
схватить меня за горло, и вдруг весь вспыхнул радостной и доброй улыбкой.
   - Максим! Ах ты... ан-нафема! Дружок... а?  И  ты  сорвался  со  стези-то
своей? В босые приписался? Ну вот и хорошо! Отлично!  Давно  ты?  Откуда  ты
идешь? Мы теперь с тобою всю землю ошагаем!  Какая  там  жизнь...  сзади-то?
Тоска одна, канитель; не живешь, а гниешь! А я, брат, с той самой поры гуляю
по белу свету. В каких местах бывал! Какими воздухами дышал... Нет,  как  ты
обрядился ловко... не узнать: по одеже - солдат, по роже - студент! Ну  что,
хорошо так жить, с места на место? А ведь Стеньку-то я помню... И Тараса,  и
Пилу... все!..
   Он толкал меня в бок кулаком, хлопал своей широкой ладонью по плечу. Я не
мог вставить ни слова в залп его вопросов и только  улыбался,  глядя  в  его
доброе лицо, сиявшее удовольствием встречи. Я был тоже рад видеть его, очень
рад; встреча с ним напомнила мне начало  моей  жизни,  которое,  несомненно,
было лучше ее продолжения.
   Наконец мне удалось-таки спросить старого приятеля, откуда у него шрам на
лбу и кудри на голове.
   - А это, видишь ты... история одна была. Думал было я пробраться втроем с
товарищами через румынскую границу, посмотреть хотели, как там,  в  Румынии.
Ну, вот и отправились из Кагула - местечко этакое есть в  Бессарабии,  около
самой границы. Ночью, конечно, потихоньку идем  себе.  Вдруг:  стой!  Кордон
таможенный, прямо на него налезли. Ну - бежать! Тут  меня  один  солдатик  и
съездил по башке. Не больно важно ударил, а все-таки с месяц я провалялся  в
госпитале.  И  какая  ведь  история!  Солдат-то  земляком   оказался!   Наш,
муромский!.. Его  тоже  скоро  в  госпиталь  положили  -  контрабандист  его
испортил, ножом в живот ткнул. Очухались мы и разобрались в делах-то. Солдат
спрашивает у меня: "Это, говорит, я тебя полоснул?" - "Надо быть,  ты,  коли
признаешь". - "Должно, я, говорит; ты, говорит, не сердись -  служба  такая.
Мы думали, вы с контрабандой идете. Вот, говорит, и  меня  уважили  -  брюхо
подпороли.  Ничего  не  поделаешь:  жизнь  -  игра  серьезная".  Ну,  мы   и
подружились с ним. Хороший солдатик - Яшка Мазин... А кудри?  Кудри?  Кудри,
брат ты мой, это после тифа. Тиф у меня был.  Посадили  меня  в  Кишиневе  в
тюрьму, желая судить за самовольное прохождение границы,  а  там  у  меня  и
разыгрался тиф... Валялся я с ним, валялся, насилу встал. Надо быть, даже  и
не встал бы, да сиделка очень уж за меня хлопотала.  Я,  брат,  просто  диву
дался - возится со мной, как с дитей, а на что я ей нужен?  "Марья,  говорю,
Петровна, бросьте вы эту  музыку;  чай,  мне  совестно!"  А  она  знай  себе
посмеивается. Добрая девица... Душеспасительное мне читала иногда. Ну,  а  я
говорю   -   нет   ли,   мол,   чего   этакого?   Принесла   книгу    насчет
англичанина-матроса, который спасся от кораблекрушения на безлюдный остров и
устроил на нем себе жизнь.  Интересно,  страх  как!  Очень  мне  понравилась
книга; так бы туда к нему и поехал. Понимаешь, какая  жизнь?  Остров,  море,
небо - ты один себе живешь, и все у тебя есть, и ты свободен! Там еще  дикий
был. Ну, я бы дикого утопил - на кой черт он мне  нужен!  Мне  и  одному  не
скучно. Ты читал такую книгу?
   - Ну, а как же ты вышел из тюрьмы?
   - А - выпустили. Посудили, оправдали и  выпустили.  Очень  просто...  Вот
что: я сегодня больше не работаю, ну ее к лешему! Ладно, навихлял себе  руки
и будет. Денег у меня есть рубля три да за сегодняшние полдня  сорок  копеек
получу. Вон сколько капитала! Значит, пойдем  со  мной  к  нам...  мы  не  в
бараке, а тут поблизости, в горе... дыра там есть такая, очень  удобная  для
человеческого жительства. Вдвоем мы квартируем в ней, да  товарищ  болеет  -
лихорадка его скрючила... Ну, так ты посиди  тут,  а  я  к  подрядчику...  я
скоро!..
   Он быстро встал и пошел как раз в то время, когда  сваебойцы  брались  за
веревку, начиная работу. Я остался сидеть на  камне,  поглядывая  на  шумную
суету, царившую вокруг меня, и на спокойное синевато-зеленое море.
   Высокая фигура Коновалова, быстро шмыгая между людей, груд камня,  дерева
и  тачек,  исчезала  вдали.  Он  шел,  размахивая  руками,  одетый  в  синюю
кретоновую блузу, которая была ему коротка и узка,  в  холщовые  порты  и  в
тяжелые опорки. Шапка русых кудрей колыхалась на его большой голове.  Иногда
он оборачивался назад и  делал  мне  руками  какие-то  знаки.  Весь  он  был
какой-то новый, оживленный, спокойно-уверенный и сильный. Всюду вокруг  него
работали,  трещало  дерево,  раскалывался  камень,  уныло   визжали   тачки,
вздымались облака пыли, что-то с грохотом падало, и люди кричали,  ругались,
ухали и пели, точно стоная. Среди  всей  этой  путаницы  звуков  и  движений
красивая фигура моего приятеля, удалявшегося куда-то твердыми шагами,  очень
резко выделялась, являясь как бы намеком на что-то, объясняющее Коновалова.
   Часа через два после встречи мы с ним лежали в "дыре, очень  удобной  для
человеческого жительства". На самом деле "дыра" была весьма удобна - в  горе
когда-то давно брали камень  и  вырубили  большую  четырехугольную  нишу,  в
которой можно было вполне свободно поместиться четверым. Но она была  низка,
и над входом в нее висела глыба камня, изображая собой как бы навес, так что
для того, чтобы попасть в дыру, следовало лечь на землю перед  ней  и  потом
засовывать себя в нее. Глубина ее была  аршина  три,  но  влезать  в  нее  с
головой не представлялось надобности, да и было рискованно,  ибо  эта  глыба
над входом могла обвалиться и совсем похоронить нас там. Мы не хотели  этого
и устроились так: ноги и туловища сунули в дыру, где было очень прохладно, а
головы оставили на солнце, в отверстии дыры, так что если бы глыба камня над
нами захотела упасть, то она только раздавила бы нам черепа.
   Больной босяк весь выбрался на солнце и лег около нас шагах в  двух,  так
что мы слышали, как стучали его зубы в пароксизме лихорадки. Это был сухой и
длинный хохол: "з Пiлтавы", - задумчиво сказал он мне.
   Он катался по земле, стараясь плотнее закутаться в серый балахон,  сшитый
из одних дыр, и очень образно ругался, видя,  что  все  его  усилия  тщетны,
ругался и все-таки продолжал кутаться. У него были маленькие  черные  глаза,
постоянно прищуренные, точно он всегда что-то пристально рассматривал.
   Солнце невыносимо пекло нам затылки, Коновалов устроил из моей солдатской
шинели нечто вроде ширм, воткнув в землю палки и  распялив  на  них  шинель.
Издали долетал глухой шум работ на бухте, но ее мы не видели: справа от  нас
лежал на берегу город тяжелыми глыбами белых домов, слева - море, пред  нами
- оно же, уходившее в неизмеримую даль, где в мягких полутонах  смешались  в
фантастическое марево какие-то дивные и нежные, невиданные краски, ласкающие
глаз и душу неуловимой красотой своих оттенков...
   Коновалов смотрел туда, блаженно улыбался и говорил мне:
   - Сядет солнце, мы запалим костер, вскипятим чаю, есть у нас  хлеб,  есть
мясо. Хочешь арбуза?
   Он выкатил ногой из угла ямы арбуз, достал из  кармана  нож  и,  разрезая
арбуз, говорил:
   - Каждый раз, как я бываю у моря, я все думаю - чего  люди  мало  селятся
около него? Были бы они от этого  лучше,  потому  оно  -  ласковое  такое...
хорошие думы от него в душе у человека. А ну, расскажи, как ты сам жил в эти
годы?
   Я стал рассказывать ему. Море вдали уже  покрылось  багрецом  и  золотом,
навстречу солнцу  поднимались  розовато-дымчатые  облака  мягких  очертаний.
Казалось, что со дна моря встают горы с белыми  вершинами,  пышно  убранными
снегом, розовыми от лучей заката.
   - Совсем напрасно ты, Максим, в городах  трешься,  -  убедительно  сказал
Коновалов, выслушав мою эпопею. - И что тебя к ним тянет? Тухлая там  жизнь.
Ни воздуху, ни простору, ничего, что человеку надо. Люди? Люди везде есть...
Книги? Ну, будет уж тебе книги читать! Не для этого, поди-ка, ты  родился...
Да и книги - чепуха. Ну, купи ее, положи в котомку и  иди.  Хочешь  со  мной
идти в Ташкент? В Самарканд или еще куда?.. А потом на Амур хватим...  идет?
Я, брат, решил ходить по земле в разные стороны - это всего лучше.  Идешь  и
все видишь новое... И ни о чем не думается... Дует тебе ветерок навстречу  и
выгоняет из души разную пыль.  Легко  и  свободно...  Никакого  ни  от  кого
стеснения: захотелось есть - пристал, поработал чего-нибудь на полтину;  нет
работы - попроси хлеба, дадут. Так - хоть  земли  много  увидишь...  Красоты
всякой. Аида?
   Солнце село. Облака над морем потемнели, море тоже стало темным,  повеяло
прохладой. Кое-где уже вспыхивали звезды, гул работы  в  бухте  прекратился,
лишь порой оттуда тихие, как вздохи, доносились возгласы людей. И  когда  на
нас дул ветер, он приносил с собой меланхоличный звук шороха волн о берег.
   Тьма ночная быстро сгущалась, и фигура хохла, за  пять  минут  перед  тем
имевшая  вполне  определенные  очертания,  теперь  уже  представляла   собою
неуклюжий ком...
   - Костер бы... - сказал он, покашливая.
   - Можно...
   Коновалов откуда-то извлек кучку  щеп,  подпалил  их  спичкой,  и  тонкие
язычки огня начали ласково лизать  желтое  смолистое  дерево.  Струйки  дыма
вились в ночном воздухе, полном влаги и свежести моря. А вокруг  становилось
все тише: жизнь точно отодвигалась куда-то от нас, звуки ее таяли и гасли во
тьме. Облака рассеялись, на темно-синем  небе  ярко  засверкали  звезды,  на
бархатной поверхности моря тоже мелькали огоньки рыбачьих лодок и отраженных
звезд. Костер  перед  нами  расцвел,  как  большой  красно-желтый  цветок...
Коновалов сунул в него чайник и, обняв колени,  задумчиво  стал  смотреть  в
огонь. Хохол, как громадная ящерица, подполз к нему.
   - Настроили люди городов, домов, собрались там в  кучи,  пакостят  землю,
задыхаются, теснят друг друга... Хорошая жизнь! Нет, вот она, жизнь, вот как
мы...
   - Ого, - тряхнул головой хохол, - коли бы к ней еще нам  на  зиму  кожухи
добыть, а то теплую хату, то и совсем  была  бы  господская  жизнь...  -  Он
прищурил один глаз и, усмехнувшись, посмотрел на Коновалова.
   - Н-да, - смутился тот,  -  зима  -  треклятое  время.  Для  зимы  города
действительно нужны... тут уж  ничего  не  поделаешь...  Но  большие  города
все-таки ни к чему... Зачем народ сбивать в такие кучи,  когда  и  двое-трое
ужиться между собой не могут?..  Я  -  вот  про  что!  Оно,  конечно,  ежели
подумать, так ни в городе, ни в степи, нигде человеку места  нет.  Но  лучше
про такие дела не думать... ничего не выдумаешь, а душу надорвешь...
   Я думал, что Коновалов изменился от бродячей жизни,  что  наросты  тоски,
которые были на его сердце в первое время нашего знакомства, слетели с него,
как шелуха, от вольного воздуха, которым он дышал в эти  годы;  но  тон  его
последней фразы восстановил предо мной приятеля  все  тем  же  ищущим  своей
"точки" человеком, каким я его знал. Все  та  же  ржавчина  недоумения  пред
жизнью и яд дум о ней разъедали могучую фигуру, рожденную, к ее несчастью, с
чутким сердцем. Таких "задумавшихся" людей много в русской жизни, и все  они
более несчастны, чем кто-либо, потому что тяжесть их дум увеличена  слепотой
их ума. Я с сожалением посмотрел на приятеля, а он, как бы  подтверждая  мою
мысль, тоскливо воскликнул:
   - Вспомнил я, Максим, нашу жизнь и все там...  что  было.  Сколько  после
того исходил я земли, сколько всякой всячины видел... Нет для меня на  земле
ничего удобного! Не нашел я себе места!
   - А зачем родился с такой шеей, на которую ни одно ярмо  не  подходит?  -
равнодушно спросил хохол, вынимая из огня вскипевший чайник.
   - Нет, скажи ты мне... - спрашивал Коновалов, - почему  я  не  могу  быть
покоен? Почему люди живут и ничего себе, занимаются своим делом, имеют  жен,
детей и все прочее?.. И всегда у них есть охота делать то, другое. А я -  не
могу. Тошно. Почему мне тошно?
   - Вот скулит человек, - удивился хохол. -  Да  разве  ж  оттого,  что  ты
поскулишь, тебе полегчает?
   - Верно... - грустно согласился Коновалов.
   -  Я  всегда  говорю  немного,  да  знаю,  как  сказать,  -  с   чувством
собственного  достоинства  произнес  стоик,  не  уставая  бороться  с  своей
лихорадкой.
   Он закашлялся, завозился и стал ожесточенно плевать в костер. Вокруг  нас
все было глухо, завешено густой пеленой тьмы. Небо над нами тоже было темно,
луны еще не было. Море скорее чувствовалось, чем  было  видимо  нам,  -  так
густа была тьма впереди нас. Казалось,  на  землю  спустился  черный  туман.
Костер гас.
   - А поляжемте спать, - предложил хохол. Мы забрались в  "дыру"  и  легли,
высунув из нее головы на воздух. Молчали. Коновалов как лег, так  и  остался
неподвижен, точно окаменел. Хохол неустанно возился и все стучал  зубами.  Я
долго смотрел, как  тлели  угли  костра:  сначала  яркий  и  большой,  уголь
понемногу становился меньше, покрывался пеплом и исчезал под ним. И скоро от
костра не осталось ничего, кроме теплого запаха. Я смотрел и думал:
   "Так и все мы... Хоть бы разгореться ярче!" ... Через три дня я простился
с Коноваловым. Я шел на  Кубань,  он  не  хотел.  Но  мы  оба  расстались  в
уверенности, что встретимся. Не пришлось...
 
 
 
 
   ПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ
 
   Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и  морем  гордо
реет Буревестник, черной молнии подобный.
   То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и -  тучи
слышат радость в смелом крике птицы.
   В этом крике - жажда бури! Силу гнева,  пламя  страсти  и  уверенность  в
победе слышат тучи в этом крике.
   Чайки стонут перед бурей, - стонут, мечутся над морем и на дно его готовы
спрятать ужас свой пред бурей.
   И гагары тоже стонут, - им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни:
гром ударов их пугает.
   Глупый пингвин  робко  прячет  тело  жирное  в  утесах...  Только  гордый
Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
   Всш мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и  рвутся  волны  к
высоте навстречу грому.
   Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот  охватывает
ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху  в  дикой  злобе  на
утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады.
   Буревестник с криком реет, черной молнии подобный,  как  стрела  пронзает
тучи, пену волн крылом срывает.
   Вот он носится, как демон, - гордый, черный демон бури, -  и  смеется,  и
рыдает... Он над тучами смеется, он от радости рыдает!
   В гневе грома, - чуткий демон, - он давно усталость  слышит,  он  уверен,
что не скроют тучи солнца, - нет, не скроют!
   Ветер воет... Гром грохочет...
   Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний
и в своей пучине  гасит.  Точно  огненные  змеи,  вьются  в  море,  исчезая,
отраженья этих молний.
   - Буря! Скоро грянет буря!
   Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно  морем;
то кричит пророк победы:
   - Пусть сильнее грянет буря!..
 
 
 
 
   ЧЕЛОВЕК
 
   I
 
   ... В часы усталости духа, - когда память оживляет тени прошлого и от них
на сердце веет холодом, когда мысль, как бесстрастное солнце осени, освещает
грозный хаос настоящего  и  зловеще  кружится  над  хаосом  дня,  бессильная
подняться выше, лететь вперед, - в тяжелые часы  усталости  духа  я  вызываю
пред собой величественный образ Человека.
   Человек! Точно солнце рождается  в  груди  моей,  и  в  ярком  свете  его
медленно шествует - вперед! и - выше! - трагически прекрасный Человек!
   Я вижу его гордое  чело  и  смелые,  глубокие  глаза,  а  в  них  -  лучи
бесстрашной Мысли, той величавой силы, которая в моменты утомленья -  творит
богов, в эпохи бодрости - их низвергает.
   Затерянный среди  пустынь  вселенной,  один  на  маленьком  куске  земли,
несущемся с неуловимой быстротою куда-то в  глубь  безмерного  пространства,
терзаемый мучительным вопросом - "зачем он  существует?"  -  он  мужественно
движется - вперед! и - выше! - по пути к победам над всеми тайнами  земли  и
неба.
   Идет он, орошая кровью сердца свой  трудный,  одинокий,  гордый  путь,  и
создает из этой жгучей крови - поэзии нетленные цветы; тоскливый  крик  души
своей мятежной он в музыку искусно претворяет, из опыта - науки  создает  и,
каждым шагом украшая жизнь, как солнце землю щедрыми лучами, -  он  движется
все - выше! и - вперед! звездою путеводной для земли...
   Вооруженный только силой Мысли, которая то  молнии  подобна,  то  холодно
спокойна, точно меч, - идет свободный, гордый Человек далеко впереди людей и
выше жизни, один - среди загадок бытия, один - среди толпы своих ошибок... и
все они ложатся тяжким гнетом на  сердце  гордое  его,  и  ранят  сердце,  и
терзают мозг, и, возбуждая в нем  горячий  стыд  за  них,  зовут  его  -  их
уничтожить.
   Идет! В груди его ревут инстинкты; противно  ноет  голос  самолюбья,  как
наглый  нищий,  требуя  подачки;  привязанностей  цепкие  волокна  опутывают
сердце, точно плющ, питаются его горячей кровью  и  громко  требуют  уступок
силе их... Все чувства овладеть желают им; все жаждет власти над его душою.
   А тучи разных мелочей житейских подобны грязи на  его  дороге  и  гнусным
жабам на его пути.
   И как планеты окружают солнце, - так Человека тесно окружают созданья его
творческого  духа:  его  -  всегда  голодная  -  Любовь;  вдали,   за   ним,
прихрамывает  Дружба;  пред  ним  идет  усталая  Надежда;   вот   Ненависть,
охваченная Гневом, звенит оковами терпенья на руках, а Вера смотрит  темными
очами в его мятежное лицо и ждет его в свои спокойные объятья...
   Он знает всех в своей печальной свите  -  уродливы,  несовершенны,  слабы
созданья его творческого духа!
   Одетые в лохмотья  старых  истин,  отравленные  ядом  предрассудков,  они
враждебно идут сзади Мысли, не поспевая за ее полетом, как ворон за орлом не
поспевает, и с нею спор о первенстве ведут, и редко с ней  сливаются  они  в
одно могучее и творческое пламя.
   И тут же - вечный спутник Человека, немая и таинственная  Смерть,  всегда
готовая поцеловать его в пылающее жаждой жизни сердце.
   Он знает всех в своей бессмертной свите, и, наконец, еще одно он знает  -
Безумие...
   Крылатое, могучее, как вихрь, оно  следит  за  ним  враждебным  взором  и
окрыляет Мысль своею силой, стремясь вовлечь ее в свой дикий танец...
   И только Мысль - подруга Человека, и только с ней всегда он неразлучен, и
только пламя Мысли освещает пред ним препятствия его  пути,  загадки  жизни,
сумрак тайн природы и темный хаос в сердце у него.
   Свободная подруга Человека, Мысль всюду смотрит зорким, острым  глазом  и
беспощадно освещает все:
   - Любви коварные и пошлые уловки, ее желанье овладеть любимым, стремленье
унижать и унижаться и  -  Чувственности  грязный  лик  за  ней;  -  пугливое
бессилие Надежды и Ложь за ней, - сестру ее родную,  нарядную,  раскрашенную
Ложь, готовую всегда и всех утешить и - обмануть своим красивым словом.
   Мысль освещает в дряблом сердце Дружбы ее  расчетливую  осторожность,  ее
жестокое, пустое любопытство, и зависти гнилые пятна, и клеветы зародыши  на
них.
   Мысль видит черной Ненависти силу и знает: если снять с нее оковы,  тогда
она все на земле разрушит и даже справедливости побеги не пощадит!
   Мысль освещает в неподвижной  Вере  и  злую  жажду  безграничной  власти,
стремящейся поработить все чувства, и спрятанные когти изуверства,  бессилие
ее тяжелых крылий, и - слепоту пустых ее очей.
   Она в борьбу вступает и со Смертью: ей, из животного создавшей  Человека,
ей, сотворившей множества  богов,  системы  философские,  науки  -  ключи  к
загадкам мира, - свободной и бессмертной Мысли, - противна и  враждебна  эта
сила, бесплодная и часто глупо злая.
   Смерть для нее ветошнице подобна, - ветошнице, что ходит по  задворкам  и
собирает в грязный свой мешок отжившее, гнилое, ненужные отбросы, но порою -
ворует нагло здоровое и крепкое.
   Пропитанная запахом  гниенья,  окутанная  ужаса  покровом,  бесстрастная,
безличная, немая, суровою и черною  загадкой  всегда  стоит  пред  Человеком
Смерть, а  Мысль  ее  ревниво  изучает  -  творящая  и  яркая,  как  солнце,
исполненная дерзости безумной и гордого сознания бессмертья...
   Так шествует мятежный Человек сквозь жуткий мрак загадок бытия -  вперед!
и - выше! все - вперед! и - выше!
 
 
 
   II
 
   Вот он устал, шатается и стонет; испуганное сердце  ищет  Веры  и  громко
просит нежных ласк Любви.
   И Слабостью рожденные три птицы - Уныние, Отчаянье, Тоска, - три  черные,
уродливые птицы - зловеще реют над его душою и все поют ему угрюмо  песнь  о
том, что он - ничтожная букашка,  что  ограничено  его  сознанье,  бессильна
Мысль, смешна святая Гордость, и - что бы он ни делал, - он умрет!
   Дрожит его истерзанное сердце под эту песнь и лживую,  и  злую;  сомнений
иглы колют мозг его, и на глазах блестит слеза обиды...
   И если Гордость в нем не возмутится, страх Смерти властно гонит  Человека
в темницу Веры, Любовь, победно улыбаясь, влечет его в свои объятья, скрывая
в громких обещаньях счастья  печальное  бессилье  быть  свободной  и  жадный
деспотизм инстинкта...
   В союзе с Ложью, робкая Надежда поет ему о радостях покоя, поет  о  тихом
счастье примиренья и мягкими, красивыми словами баюкает дремотствующий  дух,
толкая его в тину сладкой Лени и в лапы Скуки, дочери ее.
   И, по внушенью близоруких чувств, он торопливо  насыщает  мозг  и  сердце
приятным ядом той циничной Лжи, которая открыто учит, что Человеку нет  пути
иного, как путь на скотный двор спокойного довольства самим собою.
   Но Мысль горда, и Человек ей дорог, - она вступает в злую битву с  Ложью,
и поле битвы - сердце Человека.
   Как враг, она преследует  его;  как  червь,  неутомимо  точит  мозг;  как
засуха, опустошает грудь; и, как палач, пытает Человека, безжалостно  сжимая
его сердце бодрящим холодом тоски по правде, суровой  мудрой  правде  жизни,
которая хоть медленно растет, но ясно видима сквозь сумрак заблуждений,  как
некий огненный цветок, рожденный Мыслью.
   Но если Человек отравлен ядом Лжи неизлечимо  и  грустно  верит,  что  на
земле нет счастья выше полноты желудка и души, нет наслаждений выше сытости,
покоя и мелких жизненных удобств, тогда в плену ликующего  чувства  печально
опускает крылья Мысль и - дремлет, оставляя Человека во власти его сердца.
   И, облаку заразному подобна, гнилая Пошлость, подлой Скуки дочь, со  всех
сторон ползет на Человека, окутывая едкой серой пылью и мозг его, и  сердце,
и глаза.
   И Человек теряет сам себя, перерожденный слабостью своею в  животное  без
Гордости и Мысли...
   Но если возмущенье вспыхнет в нем, оно разбудит Мысль, и - вновь идет  он
дальше, один сквозь терния  своих  ошибок,  один  средь  жгучих  искр  своих
сомнений, один среди развалин старых истин!
   Величественный, гордый и свободный, он мужественно смотрит в очи Правде и
говорит сомнениям своим:
   - Вы лжете, говоря, что я бессилен, что ограничено сознание  мое!  Оно  -
растет! Я это знаю, вижу, я чувствую - оно во мне растет!  Я  постигаю  рост
сознанья моего моих страданий силой, и - знаю - если б не росло  оно,  я  не
страдал бы более, чем прежде...
   - Но с каждым шагом я все большего хочу, все больше чувствую, все больше,
глубже вижу, и этот быстрый рост моих желаний - могучий рост сознанья моего!
Теперь оно во мне подобно искре - ну что ж? Ведь искры - это матери пожаров!
Я - в будущем - пожар во тьме вселенной! И призван  я,  чтоб  осветить  весь
мир, расплавить тьму его загадок тайных, найти гармонию между собой и миром,
в себе самом гармонию создать и, озарив весь  мрачный  хаос  жизни  на  этой
исстрадавшейся земле, покрытой,  как  накожною  болезнью,  корой  несчастий,
скорби, горя, злобы, - всю злую грязь с нее смести в могилу прошлого!
   - Я призван для того, - чтобы распутать узлы всех заблуждений  и  ошибок,
связавшие запуганных людей в кровавый  и  противный  ком  животных,  взаимно
пожирающих друг друга!
   - Я создан Мыслию  затем,  чтоб  опрокинуть,  разрушить,  растоптать  все
старое, все тесное и грязное, все злое, -  и  новое  создать  на  выкованных
Мыслью незыблемых устоях свободы, красоты и - уваженья к людям!
   - Непримиримый враг позорной нищеты людских желаний, хочу, чтоб каждый из
людей был Человеком!
   - Бессмысленна, постыдна и противна вся эта жизнь, в которой  непосильный
и рабский труд одних бесследно, весь уходит на то, чтобы другие  пресыщались
и хлебом и дарами духа!
   - Да будут прокляты все предрассудки, предубежденья и привычки, опутавшие
мозг и жизнь людей, подобно липкой паутине. Они мешают жить, насилуя  людей,
- я их разрушу!
   - Мое оружье - Мысль,  а  твердая  уверенность  в  свободе  Мысли,  в  ее
бессмертии и вечном росте творчества ее - неисчерпаемый источник моей силы!
   - Мысль для меня есть вечный и единственно не ложный маяк во мраке жизни,
огонь во тьме ее позорных заблуждений; я вижу, что все ярче  он  горит,  все
глубже освещает бездны тайн, и я иду в лучах бессмертной  Мысли,  вослед  за
ней, все - выше! и - вперед!
   - Для Мысли нет твердынь несокрушимых, и нет  святынь  незыблемых  ни  на
земле, ни в небе! Все создается ею, и это ей дает святое, неотъемлемое право
разрушить все, что может помешать свободе ее роста.
   - Спокойно сознаю, что  предрассудки  -  обломки  старых  истин,  а  тучи
заблуждений, что ныне кружатся над  жизнью,  все  созданы  из  пепла  старых
правд, сожженных пламенем все той же Мысли, что некогда их сотворила.
   - И сознаю, что побеждают не те, которые берут плоды победы, а только те,
что остаются на поле битвы...
   -  Смысл  жизни  -  вижу  в  творчестве,  а  творчество   самодовлеет   и
безгранично!
   - Иду, чтобы сгореть как можно ярче  и  глубже  осветить  тьму  жизни.  И
гибель для меня - моя награда.
   - Иных наград не нужно для меня, я  вижу  власть  -  постыдна  и  скучна,
богатство - тяжело и глупо, а слава - предрассудок,  возникший  из  неумения
людей ценить самих себя и рабской их привычки унижаться.
   - Сомнения! Вы - только искры Мысли, не более. Сама себя  собою  испытуя,
она родит вас от избытка сил и кормит вас - своей же силой!
   - Настанет день - в груди моей сольются в одно великое и творческое пламя
мир чувства моего с моей бессмертной Мыслью, и этим пламенем я выжгу из души
все темное, жестокое и злое, и буду я  подобен  тем  богам,  что  Мысль  моя
творила и творит!
   - Всш в Человеке - всш для Человека!"
   Вот  снова,  величавый  и  свободный,  подняв  высоко  гордую  главу,  он
медленно, но твердыми шагами идет по  праху  старых  предрассудков,  один  в
седом тумане заблуждений, за ним - пыль прошлого тяжелой тучей, а впереди  -
стоит толпа загадок, бесстрастно ожидающих его.
   Они бесчисленны, как звезды в бездне неба, и Человеку нет конца пути!
   Так шествует мятежный Человек - вперед! и - выше! все - вперед! и - выше!

 

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.