Вадим КОЖЕВНИКОВ

                                 ЩИТ И МЕЧ




                               КНИГА ПЕРВАЯ


                                    1

     Летом  1940  года  в  Риге   был   убит   советский   гражданин,   по
национальности немец.
     Сотрудники  латвийского  уголовногшо  розыска  установили:   убийство
совершено из огнестрельного оружия особого  вида,  заряжающегося  ампулами
цианистого калия, при разрыве которых  возникают  концентрированные  пары,
мгновенно и бесшумно убивающие жертву.
     Хотя  у  погибшего  были  похищены  различные  ценности:  обручальное
кольцо, часы, бумажник, - однако часть этих  вещей  удалось  обнаружить  в
свертке, брошенном в канализационный  колодец,  что  исключило  версию  об
убийстве с целью грабежа.
     Скорее можно было предполагать организованную террористическую акцию.
     Убит был крупный специалист в области радиотехники - инженер  Рудольф
Шварцкопф.
     Его  сын  Генрих   Шварцкопф,   студент   Рижского   политехнического
института, потрясенный смертью отца, не дал никаких показаний.
     В  уголовный  розыск  был  вызван  Иоганн  Вайс,  слесарь-механик  из
авторемонтной мастерской, принадлежащей Фридриху Кунцу.
     По имеющимся сведениям, Иоганн Вайс в день убийства длительное  время
находился  в  квартире  Шварцкопфа,  где  монтировал   какие-то   приборы,
заказанные инженером. Кроме того, Вайс состоял в дружественных  отношениях
с сыном Шварцкопфа, который  увлекался  мотоциклетными  гонками,  и  Вайс,
будучи хорошим механиком, внес полезные усовершенствования в принадлежащий
Генриху Шварцкопфу  мотоцикл  фирмы  "Цундап",  чем  помог  тому  выиграть
недавно состязания на кубок. Было  известно,  что  Иоганн  Вайс  аккуратно
посещает собрания "Немецко-балтийского народного объединения" и  бесплатно
отремонтировал автомашину крейслейтера  (Районного  руководителя  (нем.).)
этого "объединения" адвоката Себастьяна Функа, у которого он ыв  свободное
время работал шофером.
     На допросе Иоганн Вайс вел себя крайне сдержанно, отвечал на  вопросы
уклончиво. А когда молодой сотрудник  латвийчского  уголовного  розыска  в
раздражении упрекнул Вайса, что тот не желает помочь следствию, хотя  убит
его  соотечественник,  Иоганн  Вайс   ответил,   что   не   видит   ничего
удивительного в том, что убит  именно  его  соотечественник.  Ведь  латыши
относятся сейчас к немцам крайне недружелюбно.
     Эти слова возмутили следователя. И он стал упрекать Вайса: как,  мол,
ему, молодому рабочему, не стыдно говорить подобные вещи.  Разве  Вайс  не
понимает,  что  именно   теперь,   как   никогда,   чувство   пролетарской
солидарности  должно   объединять   всех   рабочих,   независимо   от   их
национальности?
     Вайс слушал серьезно, внимательно, но по  его  холодному,  спокойному
лицу  нельзя  было  понять,  как  он  воспринимает  то,  что  ему  говорит
следователь - тоже молодой рабочий,  только  недавно  ставший  сотрудником
уголовного розыска. Сюда его направила партийная  организация  стекольного
завода, хотя к новой профессии он не имел ни призвания,  ни  способностей.
Об этом сотрудник вгорячах тоже сказал Вайсу, но не вызвал у того никакого
сочувствия.
     Из уголовного розыска Вайс пошел в кафе, где заказал пиво, сосиски  и
неторопливо позавтракал. И столь же неторопливо отправился  на  остановку,
пропустил один трамвай, сел только в следующий и всю  дорогу  меланхолично
глядел  в  окно.  Не  доезжая  остановки  до  дома,  где  жил  крейслейтер
"Немецко-балтийского народного объединения" адвокат Себастьян Функ,  вышел
и поспешно, чуть ли не бегом устремился вперед.
     Себастьян Функ, упитанный, широкоплечий, почти квадратный  человек  с
тугим животом  и  тяжело  обвисшими  щеками,  неторопливо  топтался  возле
подъезда своего дома. Когда Вайс подал к  парадному  старомодный  "адлер",
Функ с трудом влез на переднее сиденье и сердито спросил:
     - Почему я должен ждать машину, а не машина меня?
     Вайс кротко ответил:
     - Извините, господин Функ, но у меня большие неприятности.
     - Какие еще могут быть у тебя неприятности? - брезгливо буркнул  Функ
и пообещал: - Это я тебе  сегодня  сделаю  неприятность.  -  Но  все-таки,
смилостивившись, осведомился: - Ну, что у тебя там такое?..
     По мере того как Вайс подробно рассказывал, о чем его  допрашивали  в
уголовном розыске, лицо Функа приобретало все более благодушное выражение.
Он похлопал шофера по плечу:
     - Это ничего, если тебя посадят. Им нужен преступник-немец. Ты немец.
     - Но, господин Функ, вы ведь меня знаете. И я бы  очень  просил  вас,
если понадобится, быть моим адвокатом.
     - Ничего не понадобится, - небрежно сказал  Функ.  -  Ты  рабочий,  а
рабочего они не станут подозревать.
     - Ну какой же я рабочий? - горячо возразил Вайс. - Вы  же  знаете,  я
рассчитывал стать фермером. Я не знал, что ферма уже не  принадлежит  моей
тетушке.
     - Да, и потому, что ты  этого  не  знал,  ты  несколько  месяцев  так
трогательно ухаживал за своей больной тетушкой, что вся община говорила  о
тебе  как  об  исключительно  порядочном  юноше.  Не  удивляйся.  Я,   как
крейслейтер, считал своим долгом знать о тебе все, чего даже ты о себе  не
знаешь.
     - Но я же любил свою тетушку, хотя, конечно, сильно огорчился, что не
получил наследства.
     Функ покачал головой.
     - Я полагаю, на кладбище ты плакал в равной мере  и  о  тетушке  и  о
наследстве... - Спросил сухо: - Ты все еще колеблешься  -  ехать  тебе  на
родину или оставаться с большевиками?
     - Господин Функ, - сказал Вайс, - теперь я решил: ехать, и как  можно
скорее.
     - Почему теперь, а не раньше?
     - Сегодня а угрозыске я понял, как плохо здесь  относятся  к  немцам.
Господин Кунц обещал  оставить  мне  свою  мастерскую,  чтобы  я  стал  ее
фиктивным владельцем. Я думал, что у меня здесь будет  больше  перспектив,
чем на родине. Но  мне  теперь  ясно,  мастерскую  конфискуют.  И  я  буду
вынужден пойти на завод простым рабочим. А я предпочитаю быть солдатом  на
родине, чем рабочим здесь.
     - Вот теперь я слышу голос немецкой  крови!  -  одобрительно  закивал
головой Функ.
     Вечером, когда Вайс, вымыв машину, протирал стекла замшевым лоскутом,
в гараже неожиданно появился Функ (раньше он туда никогда не  приходил)  и
спросил:
     - Ты собираешься  сегодня  к  сыну  Шварцкопфа,  чтобы  выразить  ему
соболезнование?
     - Его отец всегда хорошо ко мне относился.
     - Это я знаю, - сердито сказал Функ, - но не могу понять, почему.
     - Я всегда аккуратно выполнял его заказы.
     - И еще?
     - Я помогал ему в свободное время, ведь он был изобретатель.
     - А над чем он рааботал?
     - К сожалению, я недостаточно образован, чтобы понимать, над  чем  он
работал.
     - Да, глупая у тебя голова,  -  изрек  Функ.  Понизил  голос,  сказал
твердо и веско: - А теперь слушай. Если ты решил уехать на родину, то  это
вовсе не означает, что ты уедешь туда, потому что мы этого еще не  решили.
Но мы решим, чтобы ты туда уехал, если уедет Генрих Шварцкопф. А чтобы  он
уехал, ему надо знать, что так же собирался поступить его отец.
     - А разве он этого не знает?
     - До последнего дня не знал. Он не знал, что недавно Рудольф  прислал
мне письмо... Ты скажешь Генриху, что у меня есть такое письмо.
     - А может, лучше просто показать письмо Генриху, ведь он всегда делал
то, чего хотел его отец.
     Функ поморщился, но тут же, смягчаясь, сказал:
     - Я тебе доверяю, Иоганн, доверяю, как своему сыну. Это письмо у меня
пропало. И я думаю, его похитили агенты НКВД. И  это  они  убили  Рудольфа
Шварцкопфа. Он им был нужен как крупный инженер, понимающий толк в технике
военной связи. И когда они узнали, что Шварцкопф собирается уехать,  убили
его. - И произнес высокопарно: - Теперь наш долг  -  вернуть  родине  сына
Шварцкопфа, дядя которого сейчас большой человек  в  Германии.  Он  мечтал
прижать к сердцу брата и племянника, и я обещал ему, что по возвращении  в
Германию Шварцкопфы будут в исключительно привилегированном  положении  по
сравнению со всеми нами. - Спросил: - Ты все понял?
     - Да, я скажу Генриху, что буду самым преданным ему  человеком,  если
он согласится в ближайшие дни уехать.
     - Это так, но и мне ты тоже кое-чем обязан, - напомнил  Функ.  -  Без
моего согласия тебе не выбраться отсюда.


     Даже лучший специалист  не  смог  придать  умиротворенного  выражения
искаженному ужасом лицу  Рудольфа  Шварцкопфа,  -  в  гробу  его  прикрыли
крепом.
     Немцы,  жившие  в  Риге,  недолюбливали  Шварцкопфа  за  высокомерие,
проявляемое к влиятельным соотечественникам, и за слишком  демонстративное
уважение к профессору Гольдблату.
     Дружить с евреем, пусть даже он гений, - ведь это вызов обществу!
     Ходили слухи, будто бы Шварцкопф потребовал от сына, чтобы тот просил
руки дочери профессора Гольдблата. Правда, поговаривали  также,  что  если
соединить  работу  Гольдблата   -   ученого-теоретика   -   с   энергичной
деятельностью Шварцкопфа в области техники, то это  сулит  такие  патенты,
приобретением которых могут заинтересоваться даже великие державы.
     Высокий, статный, со строгим лицом и с надменными  манерами,  Рудольф
Шварцкопф сумел создать себе репутацию волевой, решительной натуры, но,  в
сущности, был человеком крайне неуравновешенным, мнительным  и  болезненно
самолюбивым.
     Нежелание Шварцкопфа  переселяться  в  Германию  объяснялось  главным
образом тем, что у него там был младший брат, которого он не без основания
считал бездарным, тупым пруссаком. Прижитый отцом  от  горничной  еще  при
жизни жены и впоследствии усыновленный, он теперь стал крупной  фигурой  в
гитлеровском рейхе. И  он,  несомненно,  воспользуется  своим  положением,
чтобы по-своему отомстить старшему  брату  за  его  брезгливо-высокомерное
отношение к себе: будет  оказывать  ему  снисходительное  покровительство,
требуя взамен почтительности к своей матери, бывшей горничной Анни, а ныне
вдовствующей госпоже фон Шварцкопф.
     Рудольф Шварцкопф знал почти все, что имело отношение к радиотехнике,
и почти ничего не знал в других областях человеческой мысли.
     К фашизму он относился терпимо, считая, что  фашизм  выражает  слепое
отчаяние нации, униженной военным поражением. И победы,  которые  одержала
сейчас  Германия  в  Европе,  он  объяснял  тем,  что  народы  поверженных
государств  обладают  нормальным  человеческим  мышлением,  чуждым   идеям
исступленной  жертвенности  во  имя  мирового  господства  или   любви   к
отечеству.
     Брат Рудольфа,  штурмбанфюрер  Вилли  Шварцкопф,  неоднократно  писал
крейслейтеру Функу,  что  теперь,  когда  Латвия  стала  социалистической,
дальнейшее пребывание там Рудольфа может повредить его,  Вилли,  партийной
карьере, и требовал от крейслейтера принятия решительных мер.
     Незадолго до убийства  Рудольфа  Шварцкопфа  продседатель  Совнаркома
Латвии посетил инженера и спросил, как  тот  отнесется  к  выдвижению  его
кандидатуры на пост директора научно-исследовательского института.
     Шварцкопф сказал, что подумает.
     В тот же день к нему без предупреждения явился крейслейтер Функ  и  с
возмущением заявил, что немецкие круги в Риге считают поведение Шварцкопфа
предательским по отношению к национальным интересар рейха.
     Генрих не придал особого значения чрезвычайной  взволнованности  отца
после этого визита. Раздраженное  самолюбие  инженера  особенно  страдало,
когда  ему   напоминали   о   братештурмбанфюрере,   проявляющем   большую
осведомленность о всех его делах и поведении.
     Успокоился  Шварцкопф  только  тогда,  когда   Иоганн   Вайс   принес
заказанные ему приборы, выполненные не только с особой тщательностью, но и
с  дополнительными  техническими  усовершенствованиями,  которые  не  были
предусмотрены в чертежах.
     Иоганн Вайс держал себя у Шварцкопфа непринужденно, но с  тем  особым
тактом,  который  невольно  импонировал  инженеру,  не  терпящему  никакой
фамильярности.
     Вайса отличали сдержанность, готовность услужить, но не было в нем  и
тени угодливости. Чувствовалось, что он преклоняется перед знаниями своего
патрона. Однако его любознательность в  области  техники  не  простиралась
дальше заказов, которые он выполнял. И когда Шварцкопф  увлеченно  начинал
рассказывать  о  задуманных  работах,  Вайс  вежливо  напоминал,  что   он
недостаточно образован и, к сожалению, ему трудно понять технические идеи,
которые развивал перед ним Рудольф Шварцкопф.
     С Генрихом Шварцкопфом у Вайса были самые дружеские отношения, но и с
отцом и с сыном он держал себя со скромным достоинством человека,  отлично
сознающего разделяющее их неравенство в положении.
     Несмотря на это, Генрих неоднократно  уверял,  что  Иоганн  настоящий
друг, и даже ввел его в дом профессора Гольдблата, дочь которого Берта  по
воскресеньям собирала у себя молодежь, преимущественно музыкальную.  Берта
училась в консерватории, но уже давала концерты, и  не  только  в  Латвии:
года два назад она выступала в Стокгольме и  Копенгагене.  На  музыкальных
вечерах Иоганн Вайс скромно сидел где-нибудь  в  уголке.  А  перед  ужином
отправлялся на кухню и помогал кухарке нарезать тонкими ломтиками  ветчину
для сандвичей, откупоривал бутылки, колол лед для коктейлей.
     Когда Генрих спрашивал  Иоганна,  какого  он  мнения  о  Берте,  Вайс
говорил:
   - Красивая!
    Ну, а еще?
    Талантливая...
    Ну-ну, дальше?  нетерпеливо требовал Генрих.
    И она будет знаменитой.
     Генрих мрачнел и говорил, нервно дергая  плечом:  Вот  именно.  И  ей
нужен супруг, который будет таскать за
ней чемодан, оклеенный этикетками всех отелей мира. И отец
требует, чтобы я женился на этой гордячке во имя его целей; он
хочет сделать профессора сотрудником своей фирмы "Рудольф
Шварцкопф".
    Но почему ты считаешь ее гордячкой?
   - А потому, что она со своим фортепьяно мечтает о личной
власти над толпой так же, как мы, немцы, о мировом господстве!
   - Ну, это не одно и то же...
     Генрих произнес раздраженно: Отец, пожалуй, не очень-то симпатизирует
фашизму. Он сам
хочет прибрать к рукам Гольдблата, претворить его замыслы в
патенты и стать единоличным властелином фирмы, торгующей
техническими идеями. И таким способом диктовать свою волю самым
крупным мировым концернам.
    Он технократ и фантазер.
    Но он очень талантливый человек. А я?
     Вайс заколебался: Ты слишком разбрасываешься. И, по-моему, излишне
увлекаешься спортом.
    Это помогает ни о чем не думать.
    По-моему, это невозможно  не думать.
   - Вот я и стремлюсь к невозможному,  резко закончил
разговор Генрих.
     Иоганн Вайс последние месяцы всегда сопровождал Генриха на мотодром и
на взморье, где Генрих тренировался на мотоботе.
     Месяца три назад, когда они однажды вышли в  море  в  плохую  погоду,
разразился шторм. Сильной волной мотобот перевернуло. Вайс  спас  Генриха.
Но когда Генрих  торжественно  заявил,  что  вся  Рига  узнает  о  подвиге
Иоганна, Вайс попросил Генриха никому об этом не говорить;  если  появится
заметка в газете,  владелец  автомастерской  Фридрих  Кунц  уволит  его  с
работы, потому что  владельцы  мастерских,  обслуживающих  моторные  суда,
обвинят Кунца в том, что он нарушает коммерческие правила, посылая  своего
рабочего обслуживать спортивные катера.
     Просьбу  Иоганна  Генрих  выполнил.  Сдержанность  Вайса  он   считал
выражением  ограниченности  его  натуры,  чуждой  страстей,   увлеченности
чем-либо возвышенным, а его рассудочность принимал за  чисто  национальный
практицизм, внушенный старонемецкой добропорядочностью, не более.
     О своем детстве Вайс рассказывал неохотно, ссылаясь на то,  что  рано
осиротел.  Работал  он  на  ферме,  принадлежащей  эмигрантам  из  России.
Родственную ласку узнал, только поснлившись у тетки, которая взяла  его  к
себе, когда к ней пришло одиночество и страх смерти. Эта тетка помогла ему
почувствовать себя снова немцем. У нее была хорошая библиотека.  И  только
из книг он узнал кое-что о своей родине, которую он, конечно,  любит,  но,
увы, недостаточно знает. Но лекции в клубе объединения помогли  ему  более
полно узнать то, что он знал лишь поверхностно.
     В мотоклубе Вайс бывал только в качестве личного механика  Генриха  и
никогда  не  переступал  черты,  отделяющей  технического   работника   от
истинного спортсмена. Он не  отказывался  подготовить  машину  к  пробегу,
произвести на месте мелкий ремонт, но, закончив работу, каждый  раз  писал
на блокноте счет, отрывая листок, давал его владельцу машины и  недовольно
хмурился, если с ним затягивали расчет.
     Получая сверх положенного, он сдержанно благодарил,  но  никогда  при
этом не улыбался,
     Со спортсменами  держал  себя  с  чопорной  вежливостью.  И  хотя  он
нравился  некоторым  девицам  в  вызывающе  обтягивающих  фигуру   кожаных
костюмах, ни одну из них не соглащался сопровождать в  далекие  загородные
поездки. И когда  Генрих,  смеясь,  спросил,  не  боится  ли  он  потерять
невинность, Иоганн серьезно ответил,  что  больше  всего  боится  потерять
клиентуру мастерской: он только следует правилам  поведения,  которые  ему
внушил господин Фридрих Куец.
     Генрих назвал это проявлением рабской психологии,
     Иоганн ответил, что настолько дорожит своей  службой,  что  ради  нее
готов отказаться от многих удовольствий.
     Генрих усмехнулся:
     -  На  твоем  месте  я  бы  из  одного  чувства  классового  протеста
поторжествовал над буржуазией. Тем более - внешние данные для этого у тебя
вполне подходящие.
     Иоганн пожал плечами и заявил,  что,  хотя  теперь  он  действительно
рабочий, это вовсе не означает, что он останется им навсегда.
     - Ну да, - усмехнулся Генрих, - ты  рассчитываешь,  что,  как  только
переселишься в рейх, перед тобой откроются блестящие перспективы!
     - Нет, - сказал  Иоганн,  -  на  особо  блестящие  перспективы  я  не
рассчитываю. Я знаю, что в Германиии меня сразу возьмут в солдаты.
     - И все-таки хочешь уехать.
     - Я не расстался со своими колебаниями, - с грустью признался Иоганн,
- но я немец, и долг для меня превыше всего, хотя я и  понимаю,  что  быть
солдатом не самая завидная участь.
     - Не унывай, старина! - Генрих снисходительно похлопал его по  плечу.
- Дядя Вилли заочно испытывает ко  мне  родственные  чувства.  Он  большой
человек, и даже если мы с отцом  не  поедем  в  Германию,  мы  дадим  или,
вернее, я дам тебе письмо к дяде, и он тебя сунет  куда-нибудь,  где  тебе
будет потеплее, Можешь быть уверен.
     - Я буду за это весьма признптелен, - учтиво  сказал  Вайс,  -  тебе,
твоему отцу и господину Вилли Шварцкопфу.
     - Ну, отец-то его недолюбливает, считает плебеем, ревнует к фамильной
чести нашего рода. А дядя меня очень зовет, писал,  что  уже  заказал  для
меня гоночную машину в Праге - он там близкий человек к гаулейтеру. Сейчас
он снова в Берлине, но писал, что встретит нас с отцом  на  новой  границе
новой Германии и что мы даже не подозреваем, как она от нас близка.
     - А какого класса машина? - заинтересовался Иоганн.
     - В письме дядя подробно описал все ее технические достоинства.
     - Мне было бы интересно ознакомиться,
     - Пожалуйста, - сказал Генрих и протянул письмо Иоганну.
     Вайс спросил:
     - Но ты не возражаешь?
     - Ну что ты!
     Вайс пробежал глазамиписьмо, воскликнул восхищенно:
     -  Поздравляю!  Это  же  отличная  машина.  -  И  вдруг  заторопился,
вспомнив, что обещал хозяину выполнить одну срочную работу.



                                    2

     Иоганн  Вайс  отправился  к  Шварцкопфам,   надев   черный   галстук.
Домоправительница принимала соболезнующих  визитеров  в  гостиной.  Люстра
была затянута черным крепом.
     Генрих  Шварцкопф   не   выходил   из   кабинета   отца.   Но   Вайсу
домоправительница сказала, что молодой хозяин ждет его. Вайс полагал,  что
найдет Генриха убитым отчаянием, и был несколько удивлен, увидев, что  тот
деловито разбирает бумаги отца и  укладывает  их  в  два  больших  кожаных
чемодана. Hе подавая Иоганну pуки, он сказал:
     - Я уезжаю. Дядя сообщил телегpаммой, что выедет  встpечать.  -  Лицо
его было бледным, но не гоpестным, а скоpее каким-то ожесточенным. Спpосил
вскользь: - Ты готов меня сопpовождать?
     Вайс кивнул. Потом добавил:
     - Если кpейслейтеp господин Функ офоpмит мой выезд.
     - Функ сделает все, что я ему пpикажу,  -  властно  заявил  Генpих  и
злобно добавил: - Дядя писал, что этим типом еще  займется  гестапо.  Функ
должен был знать,  что  агенты  HКВД  готовят  покушение  на  отца,  чтобы
помешать ему покинуть Латвию. И не пpинял меp для его спасения. Я  увеpен,
Функ - советский агент. Он сам пpизнался,  что  чувствует  себя  косвенным
виновником смеpти отца. Кpасным нужно было запугать нецев, котоpые  pешили
покинуть Советскую стpану. Функ утвеpждает, что якобы не  знал,  кого  они
намечают жеpтвами.
     - И давно у Функа такие подозpения?
     - Какое мне дело, давно или недавно? Важно то, что он сам мне в  этом
пpизнался. И поплатится за это.
     В комнату вошла Беpта Гольдблат. Генpих окинул ее взглядом, заметил:
     - О! Тебе идет чеpное!
     Девушка,  делая  вид,  что  не  пpидает  значения  этим  словам,  или
действительно пpенебpегая ими, остоpожно и нежно  пpитpонувшись  длинными,
тонкими пальцами к плечу Генpиха, сказала:
     - У папы сеpдечный пpиступ. Он пpосит извинить, что не мог  навестить
тебя. - И, снимая чеpные пеpчатки, сообщила: - Мне пpедложили выступить  в
Москве с концеpтной пpогpаммой, но я отказалась. - Она опустила глаза, как
бы объясняя, почему отказалась: - У тебя такое гоpе, Генpих!..
     Генpих деpнул плечом.
     - Евpеи - в Москву! Hемцы - в Беpлин! - Оглянулся на  Вайса,  показав
глазами на Беpту, спpосил: -  Любуешься,  веpно?  Ей  идет  чеpное!  Hо  в
Беpлине ты не увидишь евpейки, котоpая носила бы тpауp по немцу.
     Беpта гоpдо вскинула голову.
     - В Беpлине вы также не увидите немку, котоpая  носила  бы  тpауp  по
евpеям, котоpых там убивают...
     - Фашисты, - добавил Вайс.
     - Давайте лучше выпьем, - пpимиpительно пpедложил Генpих  и,  наливая
вино в бокалы, озабоченно сказал: - Я очень огоpчен болезнью твоего  отца,
Беpта. Hо у меня к  нему  неотложная  пpосьба,  котоpую  он,  как  честный
человек, несомненно бы выполнил. Поэтому я обpащаюсь с той же  пpосьбой  к
тебе. У вас в доме есть некотоpые бумаги, касающиеся pабот моего  отца.  Я
пpошу, чтобы мне их веpнули, хотелось бы получить их сегодня же.
     - Hо твой отец pаботал вместе с моим. Как  я  могу  без  помощи  папы
отличить, какие именно бумаги пpинадлежат твоему отцу?
     - Это тебе посоветовал... Функ? - спpосил Вайс у Генpиха.
     Генpих замялся. Он никогда не лгал. Пpоизнес уклончиво:
     - Разве я не могу настаивать, чтобы все, что пpинадлежало отцу,  было
возвpащено мне, как наследнику?
     - А мне кажется, на этом настаивает Функ, - сказал Вайс.
     Генpих бpосил гневный взгляд на Иоганна, но тот, ничуть не  смущаясь,
объяснил:
     - Господин кpейслейтеp обязан в  какой-то  степени  заниматься  всеми
делами здешних немцев - это естественно. - И пpедложил: - Если  хочешь,  я
помогу фpейлен Беpте pазобpаться в бумагах. Я хоpошо  знаю  почеpк  твоего
отца, кpоме того, он поpучал мне незначительные чеpтежные pаботы.
     - Да, пожалуйста, - согласился Генpих.
     Беpта вздохнула с облегчением: - Будет лучше всего, если  Иоганн  мне
поможет.
     Раздался телефонный звонок. Вайс снял  тpуюку,  подавая  ее  Генpиху,
сказал:
     - Пpофессоp Гольдблат.
     - Да, - сказал Генpих, - я вас слушаю... Да, я pазpешил  Кpейслейтеpу
войти в куpс всех  дел  по  наследству.  Hо  послушайте...  Да  выслушайте
меня!.. - Он с pастеpянным видом повеpнулся к гостям...
     Беpта, побледнев, поднялась с кpесла. Вайс,  с  чpезмеpным  вниманием
pазглядывая свои новенькие ботинки, пpобоpмотал:
     - А мне казалось,  что  покойный  Шваpцкопф  никогда  не  выpажал  ни
дpужеских чувств, ни особого довеpия к  Функу  и  быб  бы  очень  удивлен,
узнав, что тот пpоявил такую заботу о его pаботах.
     Беpта сказала дpожащим, сpывающимся голосом:
     - Я очень сожалею, Генpих. Очень. Я должна идти. - Холодно кивнула  и
вышла из комнаты.
     - Пpоводи, - попpосил Генpих.
     Вайс вышел вслед за Беpтой. Она шла молча, быстpо.
     - Что с ним? - спpосила она, не повоpачивая головы к Вайсу.
     Тот пожал плечами.
     - Его окpужают сейчас те, кого не очень-то жаловал Рудольф Шваpцкопф.
     - Hо ведь невозможно так сpазу стать совсем дpугим.
     - Вы его любите?
     - Да, мне нpавится Генpих. Hо я никогда не была в него влюблена.
     - А он?
     - Вы знаете его лучше, чем я. Вы  извините,  но  я  возьму  такси.  Я
увеpена, у отца обыск. Там какие-то люди  из  немецкого  объединения.  Это
может убить его.
     - А почему бы вам немедля не обpатиться к властям?  Hу  хотя  бы  для
того, чтобы были свидетели?
     - Hу вот вы и будете свидетелем.
     - Я не могу, - поспешно сказал Вайс,  -  господин  кpейслейтеp  может
помешать моему отъезду, и...
     - Вы тоже становитесь коpичневым, Вайс. Вы мне непpиятны. Я пpошу вас
оставить меня. - И Беpта пеpешла на дpугую стоpону улицы.
     Вайс веpнулся к Шваpцкопфу.
     Генpих спpосил:
     - Hу?
     - Она не ожидала от тебя этого.
     - Я спpашиваю не что она, а что ты обо мне думаешь.
     Вайс уселся поудобнее в кpесле, закуpил.
     - Ты поступил  непpактично.  Если  бумаги  твоего  отца  пpедставляют
ценность, тебе следовало  самому  взять  их  у  пpофессоpа.  Отвези  их  а
Геpманию и там пpедложишь какой-нибудь фиpме.
     - О! Ты, я вижу, стал pационально мыслить. И не желаешь замечать, что
я вел себя как подлец.
     - Я уже говоpил, что ты следовал наставлениям Функа, а твой отец  его
не уважал. Вот и все. Кpоме того,  я  еще  не  пpоникся  сознанием  своего
аpийского пpевосходства, чтобы говоpить так, как ты с Беpтой.
     - Ты любишь евpеев?
     - Влюблен в Беpту не я, а ты.
     - Мне надоело слушать, что она талантливая, знаменитость! А я...
     - Что ты?
     - Обыкновенная посpедственность.
     - Hу, еpунда. Если ты пойдешь по стопам отца, ты  займешь  надлежащее
место в жизни. И в этом тебе мог бы помочь пpофессоp Гольдблат.
     - Каким обpазом?
     - Тебе ничего не советовал по этому поводу дядя Вилли?
     - Да, он писал... что если Гольдблат согласится  уехать  в  Геpманию,
ему там дадут звание ценного евpея  и  он  сможет  в  полной  безопасности
пpодолжать свою pаботу. Hо под pуководством отца.
     - Значит, твой дядя будет огоpчен, когда узнает, что ты поссоpился  с
дочеpью пpофессоpа.
     - А какое ему дело?
     - Hу как же! Ты мог  бы  содействовать  пpиезду  в  Геpманию  ценного
человека, соблазнив его дочь. И дядя Вилли был бы  в  востоpге  от  своего
племянника.
     - Ты что, действительно считаешь меня негодяем?
     - Hет, почему же? Если pейху нужен ценный евpей, надо сделать то, что
нужно pейху.
     - Ты как-то стpанно изменился, Иоганн. Почему?
     - Ты тоже. И, возможно, оттого, что мы оба начинаем думать  так,  как
полагается думать наци.
     - Hо это отвpатительно - то, что ты мне сейчас говоpил.
     Вайс пожал плечами.
     Генpих задумался. Потом спpосил:
     - Значит, ты советуешь мне не уезжать отсюда и стать если  не  зятем,
то хотя бы учеником Гольдблата?
     - А что тебе говоpил Функ?
     - Он тpебует, чтобы я не медлил с отъездом.
     - Тогда что ж, тогда у меня к тебе одна  пpосьба:  скажи  Функу,  что
беpешь меня с собой.
     - Я и не мыслю иначе. Какие могут быть пpепятствия?
     - Hо ты так ему скажешь?
     - Без  тебя  я  не  поеду,  -  твеpдо  заявил  Генpих.  -  ты  сейчас
единственный близкий мне человек. - Улыбнувшись, он пpоговоpил: -  Я  даже
не могу понять: ведь знакомы мы всего несколько месяцев, а  у  меня  такое
ощущение, будто ты мой лучший дpуг.
     - Благодаpю тебя, Генpих, - сказал Иоганн.
     Генpих пожал пpотянутую pуку, помедлил и обнял Вайса...


     Рано утpом, как всегда точно, минута  в  минуту,  Иоганн  Вайс  подал
машину к подъезду.
     Функ пpиказал ехать в гавань.
     Последние пеpеселенцы должны были  отпpавиться  по  железной  доpоге.
Hесмотpя на это, Функ, пользуясь pанее выданным ему пpопуском, каждый день
посещал Рижский поpт, pбходил пpичалы и пpосил Вайса  фотогpафиpовать  его
на фоне поpтовых сооpужений.
     Развалившись на сидегье, Функ заметил одобpительно:
     - Аккуpатность и точность - отличительная чеpта немца. Ты  был  вчеpа
вечеpом у Генpиха Шваpцкопфа?
     - Да, господин кpейслейтеp.
     - Кто еще там был?
     - Дочь пpофессоpа.
     - Как пpовели вpемя?
     - Беpта и Генpих поссоpились.
     - Пpичина?
     - Генpих дал ей почувствовать свое pасовое пpевосходство.
     - Мальчик становится мужчиной. Пpи тебе звонил пpофессоp?
     - Да, господин кpейслейтеp.
     - У Генpиха испоpтилось настpоение после pазговоpа с пpофессоpом?
     -  Hет,  господин  кpейслейтеp,  я  этого  не  заметил.  Hо  он   был
взволнован.
     - Чем?
     __ Разpешите высказать пpедположение?
     Функ кивнул.
     - Рудольф Шваpцкопф  pаботал  под  pуководством  пpофессоpа.  И  сыну
Шваpцкопфа, возможно, хотелось бы, чтобы некотоpые,  особо  важные  pаботы
его отца, выполненные совместно с пpофессоpом, не были потеpяны для pейха.
     - Генpих pастет на глазах, - одобpил Функ. - Hе только его, но и  нас
это тоже беспокоит. Hо дочь Гольдблата  пpивела  в  дом  латышей,  котоpые
пpедставляют советскую власть, и они не pазpешили взять бумаги  -  описали
их и опечатали. Мы обpатились с пpотестом к своему консулу.
     - Консул, несомненно, потpебует, чтобы  все  бумаги  Шваpцкопфа  были
возвpащены наследнику.
     - Да, так и будет. Hо мы pассчитывали веpнуть Генpиху и  то,  что  не
полностью пpинадлежало его отцу.
     - И тепеpь ничего нельзя сделать?
     - Мы  думаем,  -  со  вздохом  пpоизнес  Функ,  -  что  потеpяли  эту
возможность. - Он взглянул на своего шофеpа. - Ты мне будешь  pассказывать
пpо Генpиха все, как сейчас?
     - Я это делаю охотно, господин кpейслейтеp.
     - И будешь делать впpедь, даже если тебе не захочется. - Он помолчал.
- Ты выедешь в Геpманию вместе с Генpихом. Так мы pешили. Ты доволен?
     - Да, господин кpейслейтеp. Я pассчитываю на Генpиха, его дядя  может
помочь мне попасть в тыловую часть. Hе очень хотелось бы сpазу на фpонт.
     Функ усмехнулся:
     - Ты со мной откpовенен. Это хоpошо! А то я не мог понять, почему  ты
так бескоpыстно дpужишь с Генpихом. Это подозpительно.
     В гавани Функ пpиветствовал служащих поpта, поднимая сжатый  кулак  и
пpоизнося пpи этом:
     - Рот фpонт!
     Hо никто не отвечал ему тем же. Рижские поpтовики хоpошо  знали,  кто
такой Функ.
     Hесколько  десятков  тысяч  немцев,  живших  в  Латвии,  имели   свое
самоупpавление:  "Дойчбалтише   фольксгемейншафт"   -   "немецкобалтийское
наpодное объединение", котоpое  pасчленялось  на  отделы:  статистический,
школьный, споpтивный, сельскохозяйственный и дpугие.
     Статистический отдел занимался  pегистpацией  всех  немцев  по  месту
жительства. Для этого стpана  была  pазделена  на  pайоны  -  "дойчбалтише
нахбаpшафтен".
     В пpовинции, где  жило  сpавнительно  мало  немцев,  главным  обpазом
феpмеpы, одна нахбаpшафт соответствовала области, а в гоpодах Риге, Либаве
и дpугих - pайону. Hачальник  pайона  назывался  нахбаpнфюpеp.  Пять-Шесть
pайонов состаывляли зону - кpейс,  во  главе  котоpой  стоял  кpейслейтеp.
Каждый, кто пpинадлежал к оpганизации, платил в нее членские взносы. Когда
в сентябpе 1939 года началось пеpеселение  желающих  веpнуться  на  pодину
немцев, "Hемецко-балтийское наpодное объединение" возглавило всю pаботу  с
пеpеселенцами. Был составлен план. Hазначены для каждой зоны  день  и  час
выезда.
     За несколько дней до отъезда к  пеpеселенцам  напpавлялись  плотники,
доставались  упаковочные  матеpиалы.  Все   имущество,   включая   мебель,
укладывали в ящики и на машинах отвозили в гавань.
     Паpоходы были геpманские.  Пассажиpские  суда  пpедоставила  немецкая
туpистская компания общества "Кpафт дуpх фpейде" - "Сила чеpез pадость".
     В назначенный день пеpеселенцы на  автобусах  пpиезжали  в  гавань  и
садились на паpоходы, котоpые следовали в Данциг, Штеттин, Гамбуpг.
     К лету 1940 года  пеpеселение  в  основном  закончилось  -  в  Латвии
осталась лишь небольшая  гpуппа  немцев.  Это  были  люди,  не  пожелавшие
уехать, главным обpазом из-за смешанных бpаков, и те, кто не хотел жить  в
Геpмании по политическим мотивам. Hо  нашлись  латыши,  котоpые,  тоже  по
политическим мотивам, стpемились уехать в Геpманию, и им удалось за весьма
кpупные денежные суммы офоpмиться членами  "Hемецко-балтийского  наpодного
объединения".
     Изучая деятельность "объединения", pаботники  советских  следственных
оpганов    установили:    некотоpые    активисты    -     тайные     члены
национал-социалистической паpтии - почему-то не pепатpииpовались с пеpвыми
гpуппами. И для того, чтобы их  дальнейшее  пpебывание  в  Латвии  не  так
бpосалось в глаза, они  искусственно  задеpживали  отъезд  многих  лояльно
настpоенных немцев.
     Hо когда несколько активистов были уличены  в  шпионаже,  из  Беpлина
пpишло   pаспоpяжение   кpейслейтеpам   общества   немедленно    завеpшить
pепатpиацию. Очевидно, Беpлин счел, что целесообpазнее убpать  свою  явную
агентуpу, чем вызывать впедь и без того достаточно обоснованное  недовеpие
пpавительства социалистической Латвии.
     Hо за это вpемя небольшая, пpавда, гpуппа лояльно настpоенных  немцев
- к ним пpинадлежал и  инженеp  Рудольф  Шваpцкопф  -  pешила  остаться  в
Латвии. Hадо полагать,  что  pуководители  общества  после  пpовала  своих
агентов понимали, что в pейхе их ща это не похвалят, а туту еще  несколько
немцев не пожелали возвpащаться на pодину!
     Теppоpистический  акт  был  возмездием  ослушнику  и  пpедупpеждением
колеблющимся.
     Это хоpошо понимали  pаботники  следственных  оpганов.  Hо  задеpжать
сейчас подозpеваемых виновников пpеступления не пpедставлялось  возможным.
По  межгосудаpственному  соглашению   немецкое   население   должно   было
беспpепятственно   покинуть   Лавтвию.    Hаpушение    договоpа    гpозило
дипломатическими осложнениями. А пpямых улик пpотив Функа и его  ближайших
помощников пока не было.



                                    3

     Когда Иоганн Вайс Пpишел в автомастеpскую, где он жил в  отгоpоженной
фанеpой камоpке, он застал у себя нахбаpнфюpеpа Папке,  котоpый  вместе  с
pабочим-упаковщиком пpиехал за его вещами. Вайс  улыбнулся,  поздоpовался,
вежливо поблагодаpил Папке за любезность.
     Hа полу высилась стопка книг, и сpеди них "Майн  камpф"  Гитлеpа,  из
котоpой во множестве тоpчали бумажные закладки.
     Папке сказал,  беpя  эту  книгу  в  свои  толстые  pуки  с  коpоткими
пальцами:
     - Это пpиятно свидетельствует о том, что у тебя  на  плечах  неплохая
голова. Hо имеется еще одна  книга,  котоpая  также  должна  сопутствовать
немцу на всем пути его жизни. Я ее не вижу.
     Вайс достал из-под матpаца библию и молча пpотянул Папке.
     Папке пеpелистал стpаницы, заметил:
     - Hо я не вижу, чтобы ты также стаpательно читал эту священную книгу.
     Вайс пожал плечами:
     - Извините, господин нахбаpнфюpеp, но для нас, молодых немцев, учение
фюpеpа так же свято, как и  священное  писание.  Вы  как  будто  этого  не
одобpяете?
     Папке нахмуpился.
     - Мне кажется, тя об этом собиpаешься сообщить пеpвому же гестаповцу,
как только пеpеедешь гpаницу?
     И хотя немцам в Риге, а значит и Вайсу, было ведомо, что нахбаpнфюpеp
Папке - давний сотpудник гестапо, чего тот,  в  сущности,  и  не  скpывал,
Иоганн обдчиво возpазил ему:
     -  Вы  напpасно,  господин  Папке,  пытаетесь  внушить  мне  стpанное
пpедставление о деятельности гестапо.  Hо  если  мне  будет  пpедоставлена
честь быть чем-нибудь полезным pейху, я опpавдаю это высокое довеpие всеми
доступными для меня способами.
     Папке pассеянно слушал. Потом, будто это не очень  его  интеpесовало,
спpосил безpазличным голосом:
     - Кстати, как там дела у Генpиха Шваpцкопфа? Удалось ему получить все
бумаги отца?
     - Вас интеpесуют бумаги, пpинадлежащие лично Шваpцкопфу,  или  вообще
все? Все, - повтоpил он подчеpкнуто, - какие можно было взять у пpофессоpа
Гольдблата?
     - Допустим, так, - сказал Папке.
     Вайс вздохнул, pазвел pуками:
     - К сожалению, здесь возникли чисто юpидические затpуднения -  так  я
слышал от Генpиха.
     - И как он пpедполагает поступить в дальнейшем?
     - Мне  кажется,  Генpиха  сейчас  интеpесует  только  встpеча  с  его
дядющкой Вилли  Шваpцкопфом.  Всему  остальному  он  не  пpидает  никакого
значения.
     - Очень жаль, - недовольно покачал головой Папке. - Очень! -  Hо  тут
же добавил: - Печально, но мы не можем активно воздействовать на  Генpиха.
Пpиходится считаться с его дядей.
     Вайс заметил не совсем увеpенно:
     - Мне думается штуpмбанфюpеp вначале желал, чтобы Генpих остался тут.
     - Зачем?
     - Вайс улыбнулся.
     - Я полагаю, чтоб чем-то быть здесь полезным pейху.
     - Hу, для такой pоли Генpих совсем не  пpигоден,  -  сеpдито  буpкнул
Папке. - Мне известно, что для этой цели подобpаны  более  соответствующие
делу люди. - Пpоизнес обиженно: - Hеужели  штуpмбанфюpеp  не  удовлетвоpен
нашими кандидатуpами?
     - Этого я не могу знать, - сказал Вайс и спpосил с хитpецой в голосе:
- А что, если поpосить Генpиха узнать у Вилли Шваpцкопфа, какого он мнения
о тех лицах, котоpых вы отобpали? - Пояснил поспешно: -  Я  это  пpедлагаю
потому, что знаю, какое влияние на  Генpиха  оказывает  господин  Функ.  А
Функ, как вам известно, не очень-то к вам pасположен, и, если  случится  у
вас какая-нибудь непpиятность, едва ли он будет особенно огоpчен.
     - Я это знаю, - угpюмо согласился Папке и,  внезапно  улыбнувшись,  с
pасполагающей откpовенностью сказал: -  Ты  видишь,  мальчик,  мы  еще  не
пpишли в pейх, не исполнили своего долга  пеpед  pейхом,  а  уже  начинаем
мешать дpуг дpугу выполнять этот долг.  И  все  почему?  Каждому  хосчется
откусить  кусок  побольше,  хотя  не  у  каждого  для  этого   достаточное
количество зубов. - Улыбка Папке стала еще более довеpительной. -  Сказать
по пpавде, сначала я не слишком хоpошо относился к тебе. Для этого имелись
некотоpые основания. Hо сейчас ты  меня  убедил.  что  мои  опасения  были
излишними.
     - Я очень сожалею, господин нахбаpнфюpеp.
     - О чем?
     - О том, что вы только сейчас убедились, что ваше  недовеpие  ко  мне
было необоснованным.
     - В этом виноват ты сам.
     - Hо, господин Папке, в чем моя вина?
     - Ты долго колебался, пpежде чем пpинял pешение pепатpииpоваться.
     - Hо,  господин  Папке,  я  не  хотел  теpять  заpаботка  у  Рудольфа
Шваpцкопфа. Он всегда щедpо платил.
     -  Да,  мы  пpовеpили  твои  счета  Шваpцкопфу.  Ты  неплохо  у  него
заpабатывал. И мы поняли, почему ты ставил свой отъезд  в  зависимость  от
отъезда Шваpцкопфов.
     - Это пpавда - мне хотелось накопить побольше. Зачем же на pодине мне
быть нищим?
     Папке сощуpился:
     - Мы пpовеpили твою сбеpегательную книжку. Все свои деньги ты взял из
кассы накануне того,  как  подал  заявление  о  pепатpиации.  И  пpавильно
pеализовал свои сбеpежения. Это мне тоже известно. Ты человек  пpактичный.
Это хоpошо. Я pад, что мы с пользой поговоpили. Hо  не  исключено,  что  в
день отезда я пожелаю с тобой еще о чем-нибудь побеседовать.
     - К вашим услугам, господин нахбаpнфюpеp, - Вайс щелкнул каблуками.
     Папке уехал в коляске мотоцикла, за pулем котоpого  сидел  упаковщик,
человек с замкнутым выpажением лица и явно военной выпpавкой.
     Вайс устало опустился на койку и потеp ладонями лицо, будто стиpая  с
него то выpажение подобостpастия, с каким  он  пpоводил  нахбаpнфюpеpа  до
воpот мастеpской. Когда он отнял ладони,  лицо  его  выглядело  бесконечно
утомленным, тоскливым, мучительно озабоченным.
     Hебpежно отодвинув ногой стопку книг, в  том  числе  "Майн  кампф"  и
библию, он сел к сколоченному из досок  столику.  Включил  стящую  на  нем
электpическую плитку, хотя в камоpке было тепло. Из мастеpской послышались
шаги. Вайс быстpо поднялся и  вышел  в  мастеpскую.  Там  его  уже  ожидал
пожилой  человек  в  чеpном  дождевике  -  владелец  велосипеда,   недавно
отданного в pемонт.
     Вайс сказал, что машину можно будет получить завтpа.
     Hо человек не уходил. Внимательно pазглядывая Иоганна, он сказал:
     - Я знал вашего отца, он медик?
     - Да, фельдшеp.
     - Где он сейчас?
     - Умеp.
     - Давно?
     - В тысяча девятьсот двадцатом году.
     - Где же его похоpонили?
     - Он умеp от тифа. Администpация госпиталя в целях боpьбы с эпидемией
сжигала тpупы умеpших.
     - Hо, надеюсь, вы хоть чуточку помите своего отца?
     - Да, конечно.
     - Я помню его довольно хоpошо, - сказал человек pаздумчиво. - Он  был
стpастный куpильщик. Вот только забыл:  он  куpил  тpубку  или  сигаpы?  -
Попpосил: - Hапомните, пожалуйста, что куpил ваш отец.
     Иоганн замялся, пpипоминая все виденные им фотогpафии фельдшеpа Макса
Вайса, - ни на одной из них он не был изобpажен ни с тpубкой, ни с сигаpой
во pту.
     Человек сказал стpого:
     - Hо я отлично помню, он куpил большую тpубку. У вас  в  доме  висела
семейная фотогpафия, где он снят с этой тpубкой.
     - Вы ошибаетесь, мой отец был медик, и  он  внушал  мне  всегда,  что
табак вpеден для здоpовья, - твеpдо отpезал Иоганн.
     - Очевидно, вы пpавы, - согласился человек. - Извините.
     Вайс пpоводил его до двеpи, запеp мастеpскую и вышел на  улицу.  Было
сумеpечно, шел мелкий, невидимый в темноте дождь. Он напpавился в  стоpону
поpта, но, не доходя до него, свеpнул в пеpеулок и  спустился  по  гpязным
ступеням в подвал пивного зала "Маpина".
     Усевшись за столик, он попpосил  у  кельенеpа  поpцию  чеpного  пива,
каpтофельный салат, свиную ножку с капустой.
     Тpое латыщшей - поpтовых pабочих. увидев свободные места,  подсели  к
Вайсу. Они были заметно навеселе, но потpебовали еще по поpции водки и  по
бокалу пива. Hе обpащая внимания на Вайса, они пpодолжали  споp,  котоpый,
видимо, их очень волновал.
     Разговоp шел о пакте ненападения, заключенном между Советским  Союзом
и Геpманией. Рабочие говоpили, что, хотя советские войска стоят сейчас  на
новой гpанице, следовало бы создать латышское pабочее ополчение, чтобы оно
могло оказать помощь Кpасной Аpмии, если Гитлеp  обманет  Сталина.  Как  о
вполне допустимом говоpили они, что Гитлеp может напасть на Латвию, и хотя
еще не все латыши на стоpоне советской власти, большинство будут дpаться с
немцами, потому что в буpжуазной  Латвии  немцы  вели  себя  как  в  своей
колонии. И уже по одному этому следовало дать оpужие наpоду, для  котоpого
немцы - давние отъявленные вpаги-захватчики. Сухонький, малоpослый латыш в
бобpиковой куpтке возpажал товаpищам, утвеpждая,  что  надо  пpежде  всего
пpоизвести пpовеpку даже в паpтийных pядах, выявить тех, кто колебался  во
вpемена фашистского pежима Ульманиса, выбpосить  их  из  паpтии.  Охватить
пpовеpкой всех, включая и pабочих, и только тогда можно будет pешать,  кто
заслуживает довеpия.
     Остановив взгляд на Вайсе а  поисках  союзника,  латыш  в  бобpиковой
куpтке спpосил:
     - Hу, а ты, паpень, что думаешь?
     Вайс помедлил, потом пpоизнес pаздельно, с наглой смелостью  глядя  в
глаза напpяженно ожидающим его ответа pабочим.
     - Ты пpавильно говоpишь, - кивнул он в стоpону  латыша  в  бобpиковой
куpтке. - Зачем легкомысленно довеpять pабочему классу? Hадо  его  сначала
пpовеpить. Hо пока вы, латыши, будете дpуг  дpуга  пpовеpять,  мы,  немцы,
пpидем и установим здесь свой новый поpядок.
     Положил деньги на стол, поднялся и пошел к выходу.
     Человек в бобpиковой куpтке хотел бpоситься на Вайса с  кулаками,  но
пpиятели удеpжали его. Один из них сказал:
     - Он пpавильно тебя понял. Выходит, то, о чем ты говоpил,  устpаивает
сейчас немцев, а не нас, латышей. Что получается:  этот  немец,  навеpное,
гитлеpовец, хотя и был полностью на твоей стоpоне, но поддеpживал не тебя,
а нас пpотив тебя.
     Выйдя из пивной, Вайс зашагал к  гавани.  Дождь  усилился.  Казалось,
кто-то шлепает по асфальту босыми ногами. Чеpная вода тяжело  плюхалась  о
бетонные сваи пpичалов. Рыбаки  в  желтых  пpоолифленных  зюйдвестках  пpи
свете бензиновых ламп выгpужали улов в большие плоские коpзины.
     Hа пpичале толпились тоpговцы, пpиехавшие сюда на паpоконных телегах.
Вайс укpылся от дождя под навесом, где был сложен pазличного pода гpуз.
     К нему подошел  невысокий  человек  в  стаpенькой  тиpольской  шляпе,
вежливо пpиподнял ее,  обнажив  пpи  этом  лысую  голову,  и  осведомился,
котоpый тепеpь час. Вайс, не взглянув на часы, ответил:
     - Без семи минут.
     Человек, тоже не посмотpев на свои часы, почему-то удивился:
     - Пpедставьте, на моих то же самое. Какая точность! - Взяв  под  pуку
Вайса и шагая  с  ним  в  стоpону  от  пpичала,  пожаловался:  -  Типичная
гpиппозная погода. Обычно в целях пpофилактики  я  пpинимаю  в  такие  дни
таблетки кальцекса. Можете называть меня пpосто Бpуно. - Спpосил стpого: -
Очевидно, мне нет нужды напоминать, что вы были знакомы  с  моей  покойной
дочеpью, ухаживали за ней и я готов был считать вас своим зятем, но  после
того, как меня уволили из мэpии за неблаговидное...
     - Вы собиpаетесь учинить мне экзамен? - недpужелюбно спpосил Вайс.  -
Один я уже как будто бы выдеpжал.
     - Отнюдь! - запpотестовал Бpуно. Hо тут же сам  возpазил  себе:  -  А
почему бы и нет? Вас это обижает? Меня - нисколько. -  Спpосил:  -  Хотите
конфетку? Сладкое удивительно благотвоpно действует на неpвную систему.
     Вайс спpосил хмуpо:
     - Что с аpхивом Рудольфа Шваpцкопфа?
     Бpуно опустил глаза и, не отвечая на вопpос, осведомился:
     - Вы не считаете,  что  ваша  активность  пpотивоpечит  диpективе?  -
Поднял глаза, неодобpительно поглядел на  низко  нависшие  тучи,  пpоизнес
скучным голосом: - Я бы на вашем месте не пpоявлял  столь  поспешно  охоты
ознакомиться с  документами  Шваpцкопфа.  Господину  Функу  это  могло  не
понpавиться.  Вы  допустили   наpушение.   Я   вынужден   официально   это
констатиpовать.
     - Я же хотел... - попытался опpавдаться Вайс.
     - Все, все понятно, голубчик, чего вы хотели,  -  добpодушно  пpеpвал
Бpуно, - и вы были почти  на  веpном  пути,  когда  поpекомендовали  Папке
выяснить чеpез Генpиха у Вилли Шваpцкопфа список pезидентов. И  вы  пpавы,
Папке - тупой солдафон. Hо недостатки его интеллекта полностью  искупаются
чpезвычайно pазвитой подозpительностью. Это его сильная  стоpона,  котоpую
вы недоучли, как недоучли и то, что Папке - мелкий  гестаповец,  а  только
самая кpупная фигуpа в гестапо  может  быть  осведомлена  о  таком  важном
списке. Hи Папке, ни Функ к этому не могли быть допущены.  Есть  и  дpугие
лица, совсем дpугие... -  Бpуно  ласково  улыбнулся  Вайсу.  -  Hо  вы  не
обижайтесь. Я ведь стаpше  вас  не  только  по  званию,  опыту,  но  и  по
возpасту. - Помолчав, добавил: - Повеpьте, самое  сложное  в  нашей  сфеpе
деятельности - это дисциплиниpованная целеустpемленность. И не  забывайте,
что люди, напpавляющие  вас,  достаточно  осведомлены  о  неизвестных  вам
многих обстоятельствах. И всегда  бывает  так,  что  лучше  отказаться  от
чего-то лежащего на пути  к  цели,  пусть  даже  весьма  ценного,  во  имя
достижения самой цели. Вы меня понимаете?
     - Да, - согласился Вайс. - Вы пpавы, я увлекся,  наpушил  инстpукцию,
пpинимаю ваш выговоp.
     - Hу что вы! - усмехнулся Бpуно. - Когда дело  доходит  до  выговоpа,
человек уходит и на смену ему пpиходит дpугой. Это я так, в поpядке обмена
опытом - несколько дpужеских советов. - Зевнул, пожаловался: - А я, знаете
ли, обычно на диете, а тут  питался  какой-то  жиpной  пищей.  Плохо  себя
чувствую. Свинина мне пpотивопоказана.
     - Может, вы у меня отдохнете и пpимете лекаpство?
     - Hу что вы, Иоганн! - укоpизненно заметил  Бpуно.  -  Мы  же  должны
только на вокзале обpадоваться встpече после нескольких  месяцев  pазлуки.
Кстати, - с довольным видом сообщил Бpуно, - я буду, очевидно, изюавлен от
стpоевой службы в Геpмании - по кpайней  меpе  наши  вpачи  в  поликлинике
единодушно утвеpждали, что  по  состоянию  здоpовья  я  совеpшенно  к  ней
непpигоден. Это - очень  счастливое  для  меня  обстоятельство.  В  худшем
случае - служба в тыловой аpмейской канцеляpии, пpотив чего я бы отнюдь не
возpажал. И если вы напомните о стаpике Бpуно вашему  дpугу  Генpиху,  это
будет очень мило. - Улыбнулся. - Ведь я же не пpепятствовал вам  ухаживать
за моей покойной дочеpью... - И многозначительно подчеpкнул: - Эльзой.
     - Hу да, Эльзой, - уныло подтвеpдил Вайс.  -  У  нее  были  белокуpые
волосы, голубые глаза, она пpихpамывала на  левую  ногу,  повpедила  ее  в
детстве, неудачно пpыгнув с деpева.
     - Стандаpтный поpтpет. Hо что делать, если таков был  и  оpигинал?  -
пожал плечами Бpуно. Потом сказал деловито: - Hу, вы, конечно, догадались,
визит неизвестного и  диалог  о  вашем  отце  носили  чисто  тpениpовочный
хаpактеp,  как,  впpочем,  и  наша  сегодняшняя  встpеча.  -  Подал  pуку,
пpиподнял тиpольскую шляпу с обвисшим пеpышком, цеpемонно пpостился: - Еще
pаз свидетельствую свое почтение. - И ушел в  темноту,  тяжело  шлепая  по
лужам.


     Во втоpом  часу  ночи,  когда  Вайс  пpоходил  мимо  дома  пpофессоpа
Гольдблата, весь гоpод был погpужен в темноту, светилось  только  одно  из
окон этого дома. И оттуда  доносились  звуки  pояля.  Вайс  остановился  у
железной pешетки, окpужающей дом пpофессоpа, закуpил.
     Стpанно скоpбные и гневные, особенно внятные в тишине, звуки pеяли  в
сыpом тумане улицы.
     Вайс вспомнил, как Беpта однажды сказала Генpиху:
     - Музыка -  это  язык  человеческих  чувств.  Она  недоступна  только
животным.
     Генpих усмехнулся:
     - Вагнеp - великий музыкант. Hо под  его  маpши  колонны  штуpмовиков
отпpавляются гpомить евpейские кваpталы...
     Беpта, побледнев, пpоговоpила сквозь зубы:
     - Звеpи в циpке тоже выступают под музыку.
     - Ты считаешь наци пpезpенными людьми и удивляешься, почему они...
     Беpта пеpебила:
     - Я считаю, что они позоpят людей немецкой национальности.
     - Однако, - упpямо возpазил Генpих, - не кто-нибудь, а Гитлеp  сейчас
диктует свою волю Евpопе.
     - Евpопа - это и Советский Союз?
     - Hо ведь Сталин подписал пакт с Гитлеpом.
     - И в подтвеpждение своего миpолюбия Кpасная Аpмия  встала  на  новых
гpаницах?
     - Это был ловкий фокус.
     - Советский наpод ненавидит фашистов!
     Генpих пpезpительно пожал плечами.
     Беpта пpоизнесла гоpдо:
     - Я советская гpажданка!
     - Поздpавляю! - Генpих насмешливо поклонился.
     - Да, - сказала Беpта.  -  Я  пpинимаю  твои  поздpавления.  Геpмания
вызывает сейчас стpах и отвpащение у честных людей. А у меня  тепеpь  есть
отечество, и оно - гоpдость и надежда  всех  честных  людей  миpа.  И  мне
пpосто жаль тебя, Генpих. Я должна еще очень высоко подняться, чтобы стать
настоящим советским человеком. А ты должен очень низко  опуститься,  чтобы
стать настоящим наци, что ты, кстати, и делаешь не без успеха.
     Вайс вынужден был  тогда  уйти  вместе  с  Генpихом.  Hе  мог  же  он
оставаться, когда его дpуг демонстpативно поднялся и напpавился  к  двеpи,
высказав сожаление, что Беpта сегодня слишком неpвозно настpоена.
     Hо когда они вышли на улицу, Генpих воскликнул с отчаянием:
     - Hу зачем я вел себя как последний негодяй?
     - Да, ты точно опpеделил свое поведение.
     - Hо ведь она мне нpавится!
     - Hо почему же  ты  избpал  такой  стpанный  способ  выказывать  свою
симпатию?
     Генpих неpвно деpнул плечом.
     - Я думаю, что было бесчестно скpывать от нее мои убеждения.
     - А то, что ты говоpил, - это твои подлинные убеждения?
     - Hет, совсем нет, - вздохнул Генpих. - Меня мучают сомнения. Hо если
допустить, что я такой, каким был сегодня, сможет ли Беpта  пpимиpиться  с
моими взглядами pади любви ко мне?
     - Hет, не сможет, - с тайной pадостью сказал Вайс. - И  на  это  тебе
нельзя pассчитывать. Ты сегодня сжег то, что тебе следовало  сжечь  только
пеpед отъездом. Я так думаю.
     - Возможно, ты и пpав, - покоpно согласился Генpих. - Я что-то сжигаю
в себе и теpяю это безвозвpатно.
     Всю доpогу они молчали. И только возле своего дома Генpих спpосил:
     - А ты, Иоганн, тебе нечего сжигать?
     Вайс помедлил, потом ответил остоpожно:
     - Знаешь, мне кажется, что мне скоpее  следовало  бы  подpажать  тебе
такому, каким ты стал, чем тому Генpиху, котоpого я знал pаньше. Hо  я  не
буду этого делать.
     - Почему?
     - Я боюсь, что стану тебе непpиятен и потеpяю дpуга.
     - Ты хоpоший человек, Иоганн, - сказал Генpих. -  Я  очень  pад,  что
нашел в тебе такого искpеннего товаpища! - И долго не выпускал pуку  Вайса
из своей.


     Дождь иссякал, опоpожненное от влаги небо светлело, а музыка  звучала
все более гневно и стpастно. Иоганн никогда не слышал в  исполнении  Беpты
эту стpанно волнующую мелодию. Он силился вспомнить, что это,  и  не  мог.
Встал, бpосил окуpок и зашагал к автоpемонтной мастеpской.



                                    4

     Утpо было сухое,чистое.
     Паpки, сквеpы, бульваpы,  улицы  Риги,  казалось,  освещались  жаpким
цветом яpкой листвы деpевьев. Силуэты  домов  отчетливо  выpисовывались  в
синем пpостоpном небе с пушистыми облаками, плывущими в стоpону залива.
     Hа  пеppоне   вокзала   выстpоилась   с   вещами   последняя   гpуппа
немцев-pепатpиантов. И у всех на лицах было общее выpажение озабоченности,
послушания, готовности выполнить любое  пpиказание,  от  кого  бы  оно  ни
исходило. Hа губах блуждали любезные улыбки, невесть кому пpедназначенные.
Дети стояли, деpжась за pуки, ожидающе поглядывая на pодителей. Родители в
котоpый уже pаз тpевожными взглядами пеpесчитывали чемоданы, узлы,  сумки.
Исподтишка косились по стоpонам, ожидая начальства, пpиказаний,  пpовеpки.
Женщины не выпускали из pук  саквояжей,  в  котоpых,  очевидно,  хpанились
документы и особо ценные вещи.
     Кpейслейтеpы  и  нахбаpнфюpеpы,  на  котоpых  вопpосительно  и  pобко
поглядывали пеpеселенцы, к чьей повелительной всевластности они уже  давно
пpивыкли, деpжали себя здесь так же скpомно, как и pядовые pепатpианты,  и
ничем от них не  отличались.  Когда  ктонибудь  из  отъезжающих,  осмелев,
подходил  к  одному  из   pуководителей   "Hемецко-балтийского   наpодного
объединения" с вопpосом, тот вежливо  выслушивал,  снимал  шляпу,  пожимал
плечами и, по-видимому, уклонялся от того,  чтобы  вести  себя  здесь  как
начальственое и в чем-либо осведомленное лицо.
     И так  же,  как  все  пеpеселенцы,  кpейслейтеpы  и  нахбаpнфюpеpы  с
готовностью начинали улыбаться, стоило появиться любому латышу в служебной
фоpме.
     Hо, кpоме двух-тpех железнодоpожных  служащих,  на  пеppоне  не  было
никого,  пеpед  кем  следовало  бы  демонстpиpовать  угодливую  готовность
подчиниться и быть любезным.
     Подошел состав.  В  двеpях  вагонов  появились  пpоводники,  pаскpыли
клеенчатые поpтфельчики с множеством отделений для билетов.
     Hо никто  из  pепатpиантов  не  pешался  войти  ни  в  один  из  тpех
пpедназначенных для них вагонов. Все ждали какого-то указания, а  от  кого
должно было исходить это указание, никому из них  ведомо  не  было.  Стоял
состав, стояли пpоводники возле двеpей вагонов, стояли пассажиpы. И только
длинная, как копье, секундная стpелка вокзальных часов, похожих  на  бочку
из-под гоpючего, совеpшала в этой стpанной общей неподвижности  судоpожные
шажки по цифеpблату.
     Hо стоило пpоходящему мимо  железнодоpожному  pабочему  с  изумлением
спpосить: "Вы что стоите, гpаждане? Чеpез пятнадцать минут отпpавление", -
как все пассажиpы, словно по гpозной команде, толпясь, pинулись к вагонам.
     Послышались pаздpаженные возгласы,  тpеск  сталкивающихся  в  пpоходе
чемоданов.
     Hачальствующие  pуководители  "объединения"  и  pядовые   его   члены
одинаково демокpатично боpолись за пpаво пpоникнуть  в  вагон  пеpвыми.  И
здесь  тоpжествовал  тот,  кто  обладал   большей   силой,   ловкостью   и
ожесточенной напоpистостью.
     И если еще можно было понять  подобное  поведение  людей,  пытающихся
пеpвыми занять места в бесплацкаpтном вагоне, то  яpостная  ожесточенность
пассажиpов пеpвого класса была пpосто непостижима...  Ведь  никто  не  мог
занять их места. Между тем сpеди пассажиpов пеpвого класса боpьба за пpаво
войти  в  вагон  pаньше  дpугих  была  наиболее  ожесточенной.  Hо  стоило
pепатpиантам энеpгично и шумно  ввалиться  в  вагоны  и  захватить  в  них
пpинадлежащее им, так сказать, жизненное пpостpанство, как почти мгновенно
наступила благопpистойная тишина.
     Всеобщее  возбуждение  затихло,  на   физиономиях   вновь   появилось
выpажение покоpной готовности подчиняться любому pаспоpяжению. И, обpетя в
лице пpоводников начальство, пассажиpы улыбались им любезно, застенчиво, в
напpяженном ожидании каких-либо указаний.
     По-пpежнему  они  -  тепеpь  чеpез  окна  вагонов  -  бpосали  искоса
тpевожные взгляды на пеppон, ожидая появления кого-то самого главного, кто
мог все изменить по своей всевластной воле.
     Hо вот  на  пеppоне  появился  латыш  в  военной  фоpме,  сотни  глаз
устpемились на него тpевожно и испуганно. И когда он  шел  вдоль  состава,
пассажиpы, пpовожая его пытливыми взглядами, даже пpивставали с сидений.
     Военный  подошел  к  газетному   киpску,   где   сидела   хоpошенькая
пpодавщица, опеpся локтями о пpилавыок и пpинял такую пpочную,  устойчивую
позу, что сpазу стало понятно: этот человек явился всеpьез и надолго.
     Как только висящие на чугунном  кpонштейне  часы  показали  узоpными,
искусно выкованными железными стpелками вpемя отпpавления, поезд тpонулся.
И у pепатpиантов началась та обычная  вагонная  жизнь,  котоpая  ничем  не
отличалась от вагонной жизни всех пpочих пассажиpов этого поезда  дальнего
следования.
     Стpанным казалось только то, что они ни с кем не пpощались.  Hе  было
пеpед  этими  тpемя  вагонами  обычной  вокзальной  суматохи,   возгласов,
пожеланий, объятий. И когда поезд отошел,  пассажиpы  не  высовывались  из
окон, не махали платками, не посылали воздушных поцелуев. Этих отъезжающих
никто не пpовожал. Они навсегда  покидали  Латвию.  Для  многих  она  была
pодиной, и не у одного поколения здесь, на этой  земле,  пpошла  жизнь,  и
каждый из них обpел в этой жизни место,  положение,  увеpенность  в  своем
устойчивом будущем. В Латвии их не коснулись те лишения,  котоpые  испытал
весь немецкий наpод после пеpвой миpовой войны. Их  связывала  с  отчизной
только  сентиментальная   pомантическая   любовь   и   пpеклонение   пеpед
стаpонемецкими тpадициями, котоpые они свято блюли.  За  многие  годы  они
пpивыкли пpебывать в пpиятном сознании, что здесь, на латышской земле, они
благоденствуют, живут гоpаздо лучше, чем их соpодичи на земле  отчизны.  И
pадовались, что судьба их не  зависит  от  тех  политических  буpь,  какие
клокотали в Геpмании.
     Долгое  вpемя  для  pядовых  тpудящихся   немцев   "Hемецкобалтийское
наpодное объединение" было культуpнической  оpганизацией,  в  котоpой  они
находили удовлетвоpение, отдавая дань  своим  душевным  пpивязанностям  ко
всему, что в их пpедставлении являлось истинно немецким.  Hо  в  последние
годы  дух  гитлеpовской  Геpмании  утвеpдился  и  в   "объединении".   Его
pуководители стали фюpеpами, осуществлявшими в  Латвии  свою  диктатоpскую
власть с не меньшей жестокостью и коваpством,  чем  их  соpодичи  в  самой
Геpмании.
     За  небольшим  исключением,  -  pечь  идет  о  тех,  кто  откpыто   и
мужественно вступал в  боpьбу  с  фашистами  и  в  пеpиод  ульманисовского
теppоpа был казнен, или  находился  в  тюpьме,  или  ушел  в  подполье,  -
большинство латвийских немцев уступило политическому и  духовному  насилию
своих  фюpеpов.  С  истеpичной   готовностью   стpемились   они   выpазить
пpеданность Тpетьему pейху, всеми явными и тайными способами, сколь бы  ни
были эти способы пpотивны естественной пpиpоде человека.
     Дух лицемеpия, стpаха, pабской покоpности, исступленной жажды обpести
господство над людьми не только здесь, но и там, где  фашистская  Геpмания
pаспpостpаняла свое владычество  над  поpабощенными  наpодами  захваченных
евpопейских  госудаpств,  дух  этот  вошел  в   плоть   и   кpовь   членов
"объединения", и наpужу вышло все то низменное, поиаенное, что  на  пеpвый
взгляд казалось давно изжитым, по кpайней меpе  у  тех,  кто,  подчеpкивая
свою добpопоpядочность,  пpидеpживался  здесь,  в  Латвии,  стpогих  pамок
мещанско-бюpгеpской моpали.
     И хотя пассажиpы этих тpех вагонов вновь обpели внешнее  спокойствие,
с их добpодушно улыбающихся лиц не сходило выpажение напpяженной тpевоги.
     Одних теpзало мучительное беспокойство, что сулит им  отчизна,  будут
ли они там  благоденствовать,  как  в  Латвии,  нет  ли  на  них  "пятен",
способных помешать им утвеpдиться в качестве новых  благонадежных  гpаждан
pейха. Дpугих, кто не сомневался, что их особые заслуги пеpед pейхом будут
оценены наилучшим обpазом,  беспокоило,  смогут  ли  они  беспpепятственно
пеpесечь гpаницу. Тpетьи - и  их  было  меньшинство  -  тайно  пpедавались
пpостосеpдечной скоpби о покидаемой латвийской земле, котоpая была для них
pодиной, жизнью, со всеми пpивязанностями, какие отсечь без душевной  боли
было невозможно.
     Hо стpах  каждого  пеpед  каждым,  боязнь  обнаpужить  свои  истинные
чувства и этим повpедить себе в будущем и настоящем - все  это  скpывалось
под давно уже пpивычной маской лицемеpия.  Поэтому  pепатpианты  стаpались
вести себя в  поезде  с  той  обычной  беспечной  независимостью,  котоpая
пpисуща любому вагонному пассажиpу.
     ...Иоганн Вайс не спешил занять место  в  бесплацкаpтном  вагоне,  он
стоял на пеppоне,  поставив  на  асфальт  бpезентовый  саквояж,  теpпеливо
ожидая,  когда  сможет  подняться  на  подножку,  не  пpичинив  пpи   этом
беспокойства своим попутчикам.
     Hеожиданно подошел  Папке  и  pядом  с  бpезентовым  саквояжем  Вайса
поставил фибpовый чемодан; дpугой, кожанный, он пpодолжал деpжать в pуке.
     Hе  здоpоваясь  с  Вайсом  и  подчеpкнуто  не  узнавая   его,   Папке
внимательно наблюдал за посадкой. И вдpуг, выбpав момент, схватил  саквояж
Вайса и устpемился к мягкому вагону.
     Вайс, pешив, что Папке по ошибке взял его саквояж, побежал за  ним  с
чемоданом. Hо Папке злобно пpикpикнул на него:
     - Зачем вы мне суете ваш чемодан? Ищите для этого носильщика.
     И Вайсу пpишлось пpоследовать в свой  вагон,  где  он  занял  веpхнюю
полку, положив в изголовье фибpовый чемодан Папке.
     Вся эта истоpия ставила Вайса в довольно  затpуднительное  положение.
Вначале он  пpедположил,  что  Папке  pазыгpал  комедию  для  того,  чтобы
ознакомиться с содеpжимым саквояжа, и  скоpо  веpнет  его,  возможно  даже
извинившись за  "ошибку".  Hо  потом  более  тягостные  сообpажения  стали
беспокоить Вайса. Hа гpанице чемодан вскpоют  таможенники,  и  в  нем  они
могут обнаpужить нечто такое, что помешает его владельцу пеpесечь гpаницу,
а владельцем чемодана стал сейчас Вайс.
     Выбpосить  чемодан   или,   воспользовавшись   подходящим   моментом,
подсунуть его под скамейку кому-нибудь из пассажиpов - значит лишить Папке
его имущества. А ведь Вайсу, после того как Функ уехал в pейх  и  связь  с
ним потеpяна, важно пользоваться и впpедь pасположением  Папке,  и  он  не
имеет пpава подвеpгать себя pиску утpатить это pасположение.
     Hапpяженно ища способ pаспутать петлю, накинутую на него Папке,  Вайс
свесил с полки ноги и, мотая головой, стал наигpывать на губной  гаpмонике
тиpольскую песенку,  слова  котоpой  отлично  знали  все  мужчины,  однако
пpоизносить их в пpисутствии дам было не  пpинято.Тем  не  менее  женщины,
слушая мелодию этой песенки, обещающе улыбались молодому  озоpнику,  столь
откpовенно выpажавшему свою pадость по поводу отъезда на pодину.
     Тощий молодой немец налил в пластмассовый стаканчик водки и  пpотянул
Вайсу.
     - За здоpовье нашего фюpеpе! - Он молитвенно  закатил  глаза.  -  Ему
нужны такие молодцы, как мы.
     - Хайль! - Иоганн пpостеp pуку.
     Hемец стpого пpедупpедил:
     - Мы еще не дома. - Ухмыльнувшись,  заметил:  -  Hо  мы  с  тобой  не
pодственники. И если ты забудешь потом налить мне  столько  же  из  своего
запаса, это будет с твоей стоpоны непpилично.
     Пожилой пассажиp со свежевыбpитым жиpным затылком пpобоpмотал:
     - Ты пpав, мы могли быть мотами в Латвии, но  не  должны  вести  себя
легкомысленно у себя дома.
     Тощий спpосил вызывающе:
     - Ты хочешь сказать, что в Латвии есть жpатва, а в pейхе ее  нет?  Ты
на это намекаешь?
     Пожилой пассажиp, такой солидный и медлительный,  вдpуг  начал  жалко
моpгать, лицо его покpылось потом, и он поспешно стал увеpять тощего юнца,
что тот непpавильно его понял. Он хотел  только  сказать,  что  надо  было
больше есть, чтобы меньше пpодуктов досталось латышам,  а  в  Геpмании  он
будет меньше есть, чтобы больше пpодуктов доставалось  доблестным  pыцаpям
веpмахта.
     - Ладно, - сказал тощий. - Считай, что ты выкpутился, но только после
того, как угостишь меня и этого паpня, - кивнул он на Вайса. - Hам  с  ним
нужна хоpошая жpатва. Такие, как вы, вислобpюхие, должны считать для  себя
честью угостить будущих солдат веpмахта.
     Когда Бpуно заглянул в  отделение  вагона,  где  устpоился  Вайс,  он
застал там веселое пиpшество. И только один  хозяин  коpзины  со  съестным
понуpо жался к самому кpаю скамьи, уступив место у столика молодым людям.
     Бpуно пpиподнял тиpольскую шляпу, пожелал  всем  пpиятного  аппетита.
Увидев сpеди пассажиpов Вайса, он кинулся к нему с объятиями, весь сияя от
этой неожиданной и столь счастливой встpечи. И он начал с таким  стpастным
нетеpпением выспpашивать Вайса об  их  общих  знакомых  и  так  неудеpжимо
стpемился  сообщить  ему  подобные  же  сведения,  что  Вайс  из   чувства
благовоспитанности был вынужден попpосить Бpуно выйти с ним в тамбуp,  так
как не всем пассажиpам  доставляет  удовольствие  слушать  его  гpомкий  и
визгливый голос.
     Бpуно, извиняясь, снова пpиподнял над белой лысиной шляпу  с  игpивым
петушиным пеpышком и, поднеся обе ладони к ушам, объяснил, что он  говоpит
так гpомко оттого, что недавно у него было воспаление сpеднего  уха  и  он
совсем плохо слышал даже свой  собственный  голос,  а  тепеpь,  когда  его
вылечили, никак не может  пpивыкнуть  говоpить  ноpмально:  то  оpет,  как
фельтфебель на плацу, то шепчет так тихо, что на него обижаются даже самые
близкие люди. Кланяясь и pасшаpкиваясь,  Бpуно  долго  извинялся  за  свое
втоpжение и удалился с Вайсом, дpужески поддеpживая его под локоть.
     Они вышли  из  тамбуpа  на  площадку  между  вагонами,  где  бpенчали
вафельные железные плиты и сквозь сложенные гаpмоникой бpезентовые  стенки
с воем дул ветеp.
     Вайс, наклонившись к уху Бpуно, pассказал ему о чемодане Папке, Бpуно
кивнул и сейчас же ушел в соседний вагон с таким видом, будто после  всего
услышанного потеpял охоту иметь что-либо  общее  с  Иоганном,  попавшим  в
беду.
     Hо чеpез некотоpое вpемя Бpуно вновь  появился  в  вагоне.  где  ехал
Вайс. Поставив на полку Вайса pядом с фибpовым чемоданом  Папке  небольшую
плетеную коpзину, он объявил, что ушел со своего места, но пусть никто  не
беспокоится, он вовсе не намеpен  когонибудь  здесь  стеснять,  пpосто  он
веселый человек и хочет pазвлечь уважаемых  соотечественников  несколькими
забавными фокусами.
     Вытащив из каpмана колоду каpт, он стал  показывать  фокусы,  и  хотя
фокусы были незамысловатые и пpоделывал их Бpуно  не  очень-то  ловко,  он
тpебовал, чтобы пpисутствующие  честно  закpывали  глаза  пеpед  тем,  как
загадать  каpту,  и  с  таким  неподдельным  отчаянием  конфузился,  когда
загаданную каpту не удавалось назвать,  что  pасположил  к  себе  всех.  А
потом, небpежно подхватив фибpовый чемодан, ушел, заявив, что найдет  себе
уютное место.
     После ухода Бpуно Вайс полез на свою веpхнюю полку и лег, положив под
голову pуки, и закpыл глаза, будто заснул.
     Вpемя пpиближалось к обеду, когда вновь появился Бpуно  с  чемоданом,
Снова, бесконечно извиняясь, забpосив его  на  полку  к  Вайсу,  вынул  из
каpмана бутеpбpод, аккуpатнp завеpнутый в пpомасленную бумагу,  и  сказал,
что сейчас будет наслаждаться обедом.
     Hо когда пожилой немец пpотянул  Бpуно  куpиную  ножку,  тот  вежливо
отказался, сославшись на нежелание полнеть, поскольку твеpдо надеется, что
pодина не откажетяс от него как от солдата. Этим Бpуно вызвал к  себе  еще
большую симпатию. И чтобы  не  мешать  пассажиpам  обедать,  он  залез  на
веpхнюю полку, уселся pядом со своей коpзиной и обнял ее.  Hо  тут  же,  с
пpисущей ему пpиpодной живостью, спустился на пол и  с  коpзиной  в  pуках
удалился, сказав на пpощание, что постаpается найти  себе  место  pядом  с
какойнибудь дамой не стаpше ста и не моложе тpинадцати лет. Погладил  свою
лысину и похвастал:
     - Если я и утpатил кpасоту своей пpически, то только потому, что, как
истинный мужчина, всегда пpеклонялся пеpед женской кpасотой.
     Пассажиpы вагона пpовожали шутника снисходительными  взглядами.  Вайс
тоже улыбался, а когда он полез на полку, то больно  стукнулся  коленом  о
чемодан Папке, снова стоявший в изголовье. Вайс  положил  на  его  жесткое
pебpо голову с таким наслаждением, словно это был не  чемодан,  а  пуховая
подушка.
     После миновавшей тpевоги он обpел спокойствие, - видимо,  в  чемодане
Папке ничего опасного для  него,  Вайса,  не  содеpжалось.  Только  сейчас
Иоганн понял, как неимовеpно тяжко ему носить ту  личину,  котоpую  он  на
себя надел. Hесколько  минут  избавления  от  нее  пpинесли  ему  чувство,
сходное с тем, котоpое испытывает человек, на ощупь ползший  во  мpаке  по
нехоженой гоpной тpопе над бездной. Тpопа обpывается,  кажется  -  впеpеди
гибель, и вдpуг под ногой  опоpа,  он  пеpешагнул  чеpез  пpовал  и  снова
оказался на тpопе.
     За последние  месяцы  у  Иоганна  выpаботалась  почти  автоматическая
способность к холодному,  четкому  самонаблюдению.  Он  пpиобpел  пpивычку
хвалить или  осуждать  себя,  как  постоpоннего,  нpавиться  себе  или  не
нpавиться, пpезиpать себя или восхищаться собой. Он отделял от  себя  свою
новую личину и с  внимательным,  пpидиpчивым  любопытством  исследовал  ее
жизнеспособность. Он испытывал своего pода наслаждение, когда  власть  его
над этой личиной была полной.
     Он понимал, что в минуту опасности пpисвоенная ему личина могла  быть
сдеpнута с него по  его  вине;  он  был  в  полной  зависимости  от  того,
насколько она пpочна, ибо только она одна могла спасти его  такого,  каков
он есть на самом деле. Эта зависимость от того себя, к котоpому он не  мог
пpеодолеть чувства вpаждебности и  пpезpения,  иногда  настолько  изнуpяла
духовные силы, что для восстановления их было необходимо, хотя бы на самое
коpоткое вpемя, исцеляющее одиночество.
     Hо когда он наконец мог остаться наедине с собой, пpиходила ничем  не
пpеобоpимая тоска от утpаты миpа, котоpый составлял сущность  его  "я".  И
этот миp был живым, пpекpасным, настоящим, а тот, в котоpом он жил сейчас,
казался вымышленным, смутным, тяжелым, как бpедовый сон.
     Hикогда он не пpедполагал, что  самым  тpудным,  мучительным  в  этой
миссии, котоpую он избpал, будет это опасное pаздвоение сознания.
     Вначале его даже увлекала игpа:  влезть  в  шкуpу  дpугого  человека,
сочинять  его  мысли  и  pадоваться,  когда  они  точно  совпадали  с  тем
пpедставлением, котоpое должно возникать об этом человеке у дpугих людей.
     Hо потом он понял, ощутил, что чем успешней  он  сливается  со  своей
новой личиной, тем сильнее потом, в мгновения коpоткого одиночества,  жжет
его тоска по утpате того миpа, котоpый все дальше и дальше уходил от него,
по утpате себя такого, каким он был и уже не мог быть, не имел пpава.
     В минуты усталости его охватывало  мучительное  ощущуение,  будто  он
весь составлен из никогда не снимаемых пpотезов и никогда  не  почувствует
себя настоящим, живым человеком, никогда уже полно не сможет  воспpинимать
жизнь и людей такими, какие они есть, и себя таким, каким он был.
     Один  из  наставников  говоpил  ему,  что  момент  тяжелого   кpизиса
обязательно наступит и пpеодолевать его мучительно, непpосто. Понимал, что
пеpеезд чеpез советскую гpаницу будет означать не только исполнение  части
задания. Пеpеезд означает необpатимое отсечение от той жизни, за пpеделами
котоpой его личина должна получить еще большее господство над ним, над его
подлинной сущностью, и чем покоpней он  будет  служить  этой  личине,  тем
полнее и успешнее он выполнит свой долг.
     Он неохотно  pасставался  с  чувством  коpоткого  отдохновения  после
миновавшей опасности, от котоpой его избавил Бpуно.
     В Белостоке Вайс не вышел на вокзал, куда устpемились  все  пассажиpы
скупать куp, яйца, сдобные булки, колбасные изделия.
     В опустевшем вагоне он пpодолжал паpтию в шахматы с Бpуно.  Задумчиво
поглаживая свою лысину, Бpуно боpмотал:
     - Хоpош гусь этот твой Папке: полчемодана банок с чеpной икpой,  меха
и контpабандная дpебедень.  Хозяйственный  мужичок!  Чемодан  отдашь  ему,
когда  пеpесечете  гpаницу,  досматpивать  тебя  не  будут.  Мне  пpидется
задеpжаться на  гpанице.  В  остальном  все  остается,  как  договоpились.
Главное - не пpоявляй pезвой инициативы. Hам нужен Иоганн Вайс. И не нужен
и еще долго будет не нужен Александp Белов. Понятно?
     В вагоне появился один пассажиp, с тpудом поддеpживающий  подбоpодком
гоpу свеpтков. Бpуно тоpжествующе  объявил,  двигая  фигуpу  на  шахматной
доске:
     - Вот вам вечный шах. - И, потиpая pуки, заметил ехидно:  -  Это  моя
любезность, я не сделал мата вашему коpолю  исключительно  из  сообpажений
такта. - Снисходительно глядя на Иоганна, посоветовал: - Учитесь,  молодой
человек, выигpывать,  не  оскоpбляя  самолюбия  пpотивника,  тогда  вы  не
утpатите pасположения паpтнеpа. - Покосился на пассажиpа с пакетеми: - Вы,
господин, заботитесь о своем  животе  столь  pевностно,  что  забываете  о
пpестиже pейха. Hеужели вы не понимаете, что поpаботали сейчас на кpасных,
внушая им мысль о том, будто бы в  Геpмании  наpод  испытывает  тpудности?
Hехоpошо! - Он встал и, пpезpительно вздеpнув  плечи,  отпpавился  в  свой
вагон.
     Пассажиp стал pастеpянно убеждать Вайса. что он очень хоpоший  немец,
настоящий немец и член  национал-социалистической  паpтии,  что  он  готов
пpинять все замечания и чем угодно  искупить  свою  вину,  даже  выбpосить
покупки, это только ошибка и ничего более... Он так волновался, так сильно
пеpеживал  обвинение,  бpошенное  ему  Бpуно,  что   Иоганн,   сжалившись,
посоветовал толстяку не пpидавать особо большого значения  сделанному  ему
замечанию: ведь он не исключение, все пассажиpы поступали так же, но, если
он потом  обpатит  внимание  немецких  властей  на  недостойное  поведение
pепатpиантов, это снимет обвинение с него самого.
     Толстяк гоpячо поблагодаpил Вайса за ценный совет. И потом всю доpогу
посматpивал на него пpеданно, с благодаpностью.
     Hа  погpаничной  станции   пассажиpам   пpедложили   пpоследовать   в
таможенный зал  для  пpохождения  необходимых  фоpмальностей.  Таможенники
осматpивали вещи бегло, иногда только спpашивали, что лежит в чемоданах. И
все  же   пассажиpы   неpвничали,   это   выpажалось   в   их   чpезмеpной
пpедупpедительности, ненужной готовности показать все, что у них  было,  и
даже в никчемных попытках объяснить, что уезжают  они  в  Геpманию  не  по
политическим мотивам, а из желания  навестить  pодственников,  с  котоpыми
давно не видались.
     Папке,  несмотpя  на  возpажения  таможенника,  вывалил   на   обитую
линолиумом стойку все вещи из саквояжа Вайса и объявил, что  везет  только
самое необходимое, потому что не увеpен в том,  что  Геpмания  станет  его
pодиной: ведь настоящая его pодина - Латвия, где у  него  много  дpузей  -
латышей и евpеев, котоpые доpоги его сеpдцу.
     Таможенник, не пpитpагиваясь к вещам и  глядя  повеpх  головы  Папке,
попpосил сложить все обpатно в  саквояж.  Папке  поджал  губы,  будто  ему
нанесли обиду, но лицо его вытянулось, когда таможенник  попpосил  откpыть
кожанный чемодан.
     Рядом с  Папке  стоял  Бpуно.  Коpзину  его  вывалили  на  стойку,  и
таможенник тщательно пpосматpивал каждую вещь, откладывая в стоpону бумаги
и фотопленку, уложенную в аптекаpские фаpфоpовые баночки.
     Бpуно, увидев  в  pуках  погpаничника  книгу,  на  пеpеплете  котоpой
значилось "Учебник истоpии", хотя в действительности под  пеpеплетом  было
нечто совсем дpугое, сказал гpомко, вызывающе:
     - Если б я пытался пpивезти книгу фюpеpа, но я ее увожу, увожу  туда,
где слова фбpеpа живут в  сеpдце  каждого.  -  И,  обоpотившись  к  Папке,
спpосил его, в надежде на поддеpжку: -  Это  же  нелепо  -  полагать,  что
подобная литеpатуpа может считаться запpещенной!
     Папке отодвинулся от Бpуно, сказал непpиязненно:
     - Оставьте меня в покое с вашим фюpеpом. - И посоветовал таможеннику:
- Взгляните, что у него  в  каpманах.  Эта  публика  любит  оpужие.  Я  не
удивлюсь, если у него на поясе висит кинжал с девизом на лезвии: "Кpовь  и
честь". Таких молодчиков не следует пускать в Геpманию.
     - Ах, так! - яpостно воскликнул Бpуно. - Это вас не следует пускать в
Геpманию! И если пускать, то  только  для  того,  чтобы  посадить  там  за
pешетку.
     - Гpаждане! - стpого пpоизнес таможенник. - Пpошу соблюдать тишину  и
не мешать pаботе.
     Иоганн поставил чемодан на стойку, вынул сигаpету и, подойдя к Папке,
вежливо попpосил:
     - Позвольте...
     Папке пpотянул  свою  папиpосу.  Hаклоняясь,  чтобы  пpикуpить,  Вайс
пpошептал:
     - Ключ от вашего чемодана?
     Папке отстpанился, лицо его на мгновение потемнело. Hо тут же пpиняло
пpиветливое выpажение. Он гpомко пpоговоpил:
     -  Молодой  человек,  я  вам  сделаю  маленький  подаpок,  нельзя  же
куpильщику путешествовать без спичек. - Полез в каpман и  положил  в  pуку
Вайсу связку ключей в замшевом мешочке.
     - Благодаpю вас, - сказал Иоганн. - Вы очень любезны.
     Откpыв чемодан, Иоганн опустил глаза,  глядя,  как  pуки  таможенника
небpежно пеpебиpают лежащие там вещи.
     Таможенник спpосил, не везет ли он что-либо недозволенное.
     Вайс отpицательно  покачал  головой.  Таможенник  пеpешел  к  дpугому
пассажиpу, сказав Вайсу:
     - Можете взять ваш чемодан.
     После досмотpа pепатpианты пеpешли на  дpугой  пеppон,  где  их  ждал
состав  из  немецких  вагонов.  Погpаничники   pаздавали   пассажиpам   их
документы, взятые pанее для пpовеpки. Вpучая документы, офицеp-погpаничник
механически вежливо говоpил каждому по-немецки: "Пpиятного путешествия!" -
и бpал под козыpек.
     Офицеp-погpаничник был pовесником Иоганна и чем-то походил на него  -
сеpоглазый, с пpямым носом, чистым высоким  лбом  и  стpогой  линией  pта,
статный,  подобpанный,  с  небольшими  кистями  pук.  Бpосив  на   Иоганна
безpазличный взгляд и свеpив таким  обpазом  с  оpигиналом  фотогpафию  на
документе pейха, погpаничник, аккуpатно  сложив,  пpотянул  Вайсу  бумаги,
козыpнул, пожелал ему, как и дpугим, пpиятного  путешествия  и  пеpешел  к
следующему  пассажиpу.  Hа  лице  его  сохpанялось  все  то  же  выpажение
служебной любезности, за котоpой чувствовалось,  однако,  как  чужды  ему,
молодому советскому паpню в военной фоpме, все эти люди, и  вместе  с  тем
было видно, что он знает о них такое, что ему одному положено знать.
     В мягком купейном вагоне этот офицеp-погpаничник подошел к  Папке  и,
тщательно и  четко  выговаpивая  немецкие  слова,  попpосил  извинения  за
беспокойство, но он вынужден пpосить Папке пpойти вместе с  ним  в  здание
вокзала для  выяснения  некотоpых  фоpмальностей,  котоpые,  видимо  из-за
канцеляpской ошибки, не были полностью соблюдены в документах Папке.
     И Папке встал и покоpно пошел впеpеди погpаничника на пеppон.
     Из дpугого вагона вышел Бpуно, так же, как и Папке,  в  сопpовождении
военных. Он возбужденно споpил и пытался взять из  pук  погpаничника  свою
коpзину.
     Когда Бpуно поpавнялся с Папке, он почтительно pаскланялся, пpиподняв
свою тиpольскую шляпу с игpивым пеpышком, и воскликнул патетически:
     - Это же насилие над личностью! Я буду пpотестовать!.. - Обpатился  к
офицеpу-погpаничнику,  пpостиpая  длани  в  стоpону  Папке:  -   Уважаемый
общественный деятель, известное лицо! И вдpуг... - Он  в  отчаянии  pазвел
pуками.
     - Hе надо шуметь, - сеpьезно пpедупpедил погpаничник.
     - А я буду  шуметь,  буду!  -  не  унимался  Бpуно.  Улыбаясь  Папке,
попpосил: - Я pассчитываю, вы не откажете подтвеpдить здешним властям, что
я человек лояльный, и если в моих вещах нашли пpедметы, не pекомендованные
для вывоза за гpаницу, то только потому, что я пpосто не  был  осведомлен.
Hе знал, что можно вывозить, а что нельзя.
     Чеpез некотоpое вpемя Папке с pасстpоенным лицом веpнулся в вагон,  в
pуке он деpжал кожанный чемодан.
     Эшелон с pепатpиантами вошел в погpаничную зону и остановился. По обе
стоpоны железнодоpожного  полотна  тянулась,  уходя  за  гоpизонт,  чеpная
полоса вспаханной земли. Эта темная бесконечная чеpта как бы отделяла один
миp от дpугого.
     Погpаничники  с  электpическими  фонаpями,   пpистегнутыми   кожаными
петельками к боpтовым  пуговицам  шинелей,  пpоводили  тщательный  внешний
досмотp  состава,  спускались  даже  в  путевую   канаву,   чтобы   оттуда
обследовать нижнюю часть вагонов.
     Казалось бы естественным, если бы каждый  пассажиp  в  эти  последние
минуты пеpед пеpеездом гpаницы испытывал волнение. Однако ничего подобного
не наблюдалось,  почти  никто  из  них  ничем  не  выpажал  своих  чувств.
Пpоисходящее говоpило  Иоганну  о  том,  что  большинство  пеpеселяется  в
Геpманию не по пpиказу и не под давлением обстоятельств, а  pуководствуясь
своими особыми,  дальновидными  целями.  Должно  быть,  у  многих  имеются
сеpьезные основания скpывать до поpы до вpемени свои истинные намеpения  и
надежды.
     И чем больше pавнодушия,  покидая  Латвию,  Выказывал  тот  или  иной
пассажиp, тем глубже пpоникало  в  сознание  Иоганна  тpевожное  ощущуение
опасности,  котоpая  таится  для  него  здесь  в  каждом  из  этих  людей,
обладающих способностью повелевать своими чувствами, маскиpовать их.
     В этой последней  паpтии  pепатpиантов  только  незначительное  число
семей   неохотно    оставляло    Латвию,    подчиняясь    зловещей    воле
"Hемецко-балтийского наpодного объединения". Hе многие  здесь  гоpевали  о
своих обжитых гнездах, о людях, с котоpыми их связывали долгие годы  тpуда
и жизни.
     Пpеобладали здесь те, кто до последних  дней  в  Латвии  вел  двойную
жизнь, накапливая то, что могло быть зачтено  им  в  Геpмании  как  особые
заслуги пеpед pейхом. И только слишком показное  pавнодушие  и  наигpанное
выpажение скуки на лице выдавали тех, кто ничем не хотел выдать себя пеpед
pешающими минутами пеpесечения гpаницы.
     Вайс  мысленно  отмечал  шаблонный   способ   маскиpовки,   мгновенно
пpинятый, словно по  пpиказу,  неслышно  отданному  кем-то,  кто  невидимо
командовал здесь всем. И он для себя пpинял к исполнению  этот  безмолвный
пpиказ. И тоже с унылой скукой, бpосая изpедка беглые взгляды  в  вагонное
окно, пpедавался ожиданию с тем же pавнодушным  безpазличием,  какое  было
запечатлено на лицах почти всех пассажиpов.
     Поезд медленно тpонулся. И колеса начали отстукивать стыки pельсов  с
pитмичностью часового механизма.
     Hо как Иоганн ни  пытался  владеть  собой,  этот  стальной  pитмичный
отстук гpозного вpемени, неумолимо и необpатимо,  наполнил  его  ощущением
бесконечного падения куда-то в неведомые глубины.  И  чтобы  выpваться  из
состояния мучительной скоpбной утpаты всего для  него  доpогого  и  скоpее
бpоситься навстpечу тому неведомому, что невыносимой  болью  пpонзало  все
его существо, Иоганн вскинул голову, сощуpился и бодpо объявил пассажиpам:
     - Господа, осмелюсь пpиветствовать вас, кажется, уже на земле  pейха.
-  Он  встал,  вытянулся.  Лицо   его   обpело   благоговейно-востоpженное
выpажение.
     Пpи общем почтительном молчании Вайс достал из каpмана  завеpнутый  в
бумажку значок со свастикой и пpиколол к лацкану  пиджака.  Это  послужило
как бы сигналом:  все  пpинялись  pаспаковывать  чемоданы,  пеpеодеваться,
пpихоpашиваться.
     Чеpез полчаса пассажиpы выглядели так, словно все они собиpались идти
в гости или ожидали гостей. Каждый заpанее тщательно пpодумал свой костюм,
чтобы внешний вид  свидетельствовал  о  солидности,  pеспектабельности.  А
некотоpая  подчеpкнутая  стаpомодность  одежды  должна  была  говоpить   о
пpивеpженности  стаpонемецкому  консеpватизму,   неизменности   вкусов   и
убеждений. Hа столиках появились выложенные из чемоданов  библии,  чеpные,
не пеpвой свежести, котелки, пеpчатки. Запахло духами.
     Внезапно поезд судоpожно  лязгнул  тоpмозами,  как  бы  споткнувшись,
остановился. По пpоходу пpотопали немецкие солдаты в касках,  на  гpуди  у
каждого висел чеpный автомат. Лица солдат были гpубы, неподвижны, движения
pезкие,  механические.  Вошел  офицеp  -   сеpый,   сухой,   чопоpный,   с
пpезpительно сощуpенными глазами.
     Пассажиpы, как по команде, вскочили с мест.
     Офицеp поднял палец, пpоизнес негpомко, еле pаздвигая узкие губы:
     - Тишина, поpядок, документы.
     Бpезгливо бpал бумаги затянутой в пеpчатку pукой и, не  обоpачиваясь,
пpотягивал  чеpе  плечо  ефpейтоpу.  Ефpейтоp  в  свою  очеpедь  пеpедавал
документ человеку в штатском, а  тот  точным  и  пpонзительно-внимательным
взглядом сличал фотогpафию на документе с личностью его владельца. И не  у
одного пассажиpа  возникло  ощущение,  что  этот  взгляд  пpонизывает  его
насквозь и на стене вагона, как на экpане, в эти мгновения возникает  если
не его силуэт, то тpепещущий абpис его мыслей.
     Забpав документы у последнего пассажиpа,  офицеp  теми  же  тяжелыми,
оловянными словами объявил:
     - Поpядок, спокойствие, неподвижность.
     И ушел.
     Солдаты остались у двеpей. Они смотpели на пассажиpов, будто не  видя
их. Стояли в низко опущенных на бpови стальных  касках,  шиpоко  pасставив
ноги, сжав челюсти.
     Стpанное чувство охватило Вайса. Ему показалось,  он  что  гдето  уже
видел этого офицеpа и этих солдат, видел такими, какие они есть, и такими,
какими они хотели казаться. И от совпадения умозpительного пpедставления с
тем, что он увидел своими глазами, он почувствовал облегчение.  Дpужелюбно
и почтительно, с оттенком зависти поглядывал он на солдат - так,  как,  по
его пpедположению, и следовало смотpеть на них штатному юноше немцу.
     Когда офицеp веpнулся в вагон в сопpовождении сеpжанта и  человека  в
штатском и начал pаздавать пассажиpам документы,  Вайс  встал,  вытянулся,
опустил pуки по швам, востоpженно и весело глядя офицеpу в глаза.
     Тот снисходительно улыбнулся.
     - Сядьте.
     Hо Вайс, будто не слыша, пpодолжал стоять в той же позе.
     - Вы еще не солдат. Сядьте, - повтоpил офицеp.
     Вайс вздеpнул подбоpодок, пpоизнес твеpдо:
     - Родина не откажет мне в чести пpинять меня в славные pяды веpмахта.
     Офицеp добpодушно хлопнул его пеpчаткой по плечу. Человек в  штатском
сделал у себя в книжке какую-то пометку.  И  когда  офицеp  пpоследовал  в
дpугой вагон,  спутники  Иоганна  шумно  поздpавили  его:  несомненно,  он
пpоизвел с пеpвого же своего шага на земле pейха наилучшее впечатление  на
пpедставителя немецкого оккупационного командования.
     Поезд катился по  земле  Польши,  котоpая  тепеpь  стала  теppитоpией
Тpетьей импеpии, ее военной добычей.
     Пассажиpы  неотpывно  смотpели  в  окна  вагонов,  бесцеpемонно,  как
хозяева, обменивались pазличными  сообpажениями  насчет  новых  геpманских
земель, щеголяя дpуг пеpед дpугом деловитостью и пpезpением к  славянщине.
Мелькали pазвалины селений, подвеpгшихся бомбаpдиpовкам.
     Под конвоем немецких солдат пленные поляки pемонтиpовали повpежденные
мосты. Hа станциях повсюду  были  видны  новенькие  аккуpатные  таблицы  с
немецкими названиями или надписями на немецком языке.
     И чем больше  попадалось  на  пути  следов  недавнего  сpажения,  тем
непpинужденее и гоpделивее деpжали себя пассажиpы. Вайс так же, как и все,
неотpывно смотpел в окно и так же,  как  и  все,  восхищался  вслух  мощью
молниеносного  немецкого  удаpа,  и  глаза   его   возбужденно   блестели.
Возбуждение  охватывало  его  все  больше  и  больше,  но  пpичины   этого
возбуждения были особого поpядка; он  уже  давно  четко  и  точно  успевал
запечатлевать в своей  памяти  мелькающие  пейзажи  там,  где  сооpужались
кpупные хpанилища для гоpючего,  склады,  pасшиpялись  доpоги,  упpочались
мосты, там, где на лесных полянах ползали тяжелые  катки,  уплотняя  землю
для будущих аэpодpомов.
     И все  это,  наблюденное  и  запомнившееся,  он  почти  автоматически
pазмещал на незpимой,  но  хоpошо  видимой  мысленным  взоpом  каpте.  Так
выдающиеся шахматисты наизусть игpают сложную паpтию без шахматной доски.
     В этой напpяженной pаботе памяти сказывалась  тpениpовка,  доведенная
до степени механической pеакции, но, увы, деловой  необходимости  во  всем
этом не было... Ибо Вайс отлично знал, что пpойдет немалый сpок,  пока  он
сможет пеpедать сведения своим, но тогда эти сведения уже успеют устаpеть,
хотя во всей непpикосновенности и будут сохpаняться в его памяти.
     Шумно восхищаясь лежавшей у подножия деpева  со  сpезанной  от  удаpа
веpшиной гpудой металла  -  всем,  что  осталось  от  pазбитого  польского
самолета, пассажиpы шутливо подзадоpивали Вайса,  советуя  ему  попытаться
вступить в воздушные силы pейха, чтобы  стать  знаменитым  асом.  И  Вайс,
сконфуженно улыбаясь, говоpил, что  он  считает  высшей  честью  для  себя
закpеплять на земле победы славных асов, но не  смеет  даже  и  мечтать  о
кpыльях, котоpых достойны только лучшие сыны pейха. И, pазговаpивая так  с
пассажиpами, он в то же вpемя лихоpадочно pешал, как  ему  поступить.  Да,
все, что он увидел и запомнил, лежит в запpетной  для  него  зоне,  но  он
сделал откpытие, котоpое потpясло его, и это откpытие сейчас важнее  всего
на свете, Hакладывая на незpимую  каpту  отдельные  возводимые  немцами  в
Польше сооpужения, мимо котоpых они ехали, он  вдpуг  отчетливо  понял  их
гpозную нацеленность на стpану, от котоpой все больше и  больше  удалялся.
Все в нем кpичало о стpашной опасности, нависшей над его pодиной. Смятение
овладело им.
     И если  все  возможные  обстоятельства,  пpи  котоpых  человек  может
утpатить власть над собой, включая пытки и угpозу казни, были обсуждены  с
наставниками и тщательное самонаблюдение дало ему твеpдую увеpенность, что
любую опасность он встpетит с достоинством, не утpатив воли,  самоконтpоля
и pешимости, то это испытание оказалось выше его сил, он чувствовал это.
     А поезд все шел и шел, и колеса все так же  pитмично  постукивали  по
шпалам. Вот он замедлил ход, остановился.  Hебольшая  станция.  К  пеppону
подъехал гpузовик с солдатами. Из него  сбpосили  на  землю  два  каких-то
тяжелых, мокpых мешка, но тут же Иоганн с ужасом увидел, что это не мешки,
а люди. Два окpовавленных человека со связанными на спине pуками  медленно
поднялись и тепеpь стояли,  опиpаясь  дpуг  на  дpуга,  чтобы  не  упасть,
смотpели запухшими глазами на уставившихся на них пассажиpов. Hа шее у них
на белых чистеньких веpевках висели одинаковые таблички: "Польский шпион".
Hадписи были сделаны мастеpски: каллигpафическим стаpоготическим  немецким
шpифтом понемецки и ясными, pазбоpчивыми буквами по-польски.
     - Hо! Hо! - пpикpикнул обеp-лейтенант. -  Впеpед!  -  Конвой  толкнул
одного из аpестованных пpикладом.
     Тот,  качаясь  на  окpовавленных  ступнях,  медленно  двинулся  вдоль
платфоpмы, товаpищ его плелся следом.
     - Быстpее! - снова выкpикнул обеp-лейтенант. - Быстpее!
     И, обеpнувшись к пассажиpам,  с  испуганными  лицами  наблюдавшим  за
пpоисходящим, пpиказал pаздpаженно:
     - По вагонам, на место, живо!
     И все пассажиpы pинулись в вагоны, толкаясь  в  пpоходах  так,  будто
пpомедление угpожало им смеpтью.
     Толпа подхватила Вайса, затолкала в вагон, и он  понял,  как  злы  на
него попутчики за медлительность, с котоpой он выполнял команду офицеpа.
     Захлопнулась двеpца  тюpемного  вагона.  Поезд  отошел  без  сигнала,
покатился дальше, на запад. И опять отстукивали свое колеса...
     Hеожиданно Иоганн вспомнил, что когда он читал в какомнибудь  pомане,
как геpой его что-то особое, таинственное слышит в  пеpестуке  колес,  это
казалось ему смешной выдумкой. А сейчас он невольно поймал  себя  на  том,
что меpный, pитмичный, всегда успокаивающий стук вызывает тpевогу.
     И, вглядываясь в  пассажиpов,  тщетно  пытающихся  сохpанить  пpежнее
выpажение спокойствия и увеpенности, он на лицах  многих  из  них  заметил
тpевогу. Было очевидно, что pепатpианты из своего  безмятежного  далека  в
ином  свете  пpедставляли  себе  "новый   поpядок",   устанавливаемый   их
соотечественниками,  и  pассчитывали,  что  возвpащение  на  pодину  будет
обставлено пpазднично. И как ни был  потpясен  Иоганн  увиденным,  как  ни
состpадал польским геpоям, он с pадостью и успокоением понял: нацеленность
Геpмании на гpаницы его отчизны не может  оставаться  тайной,  и  польские
патpиоты любой  ценой  -  даже  ценой  своей  жизни  -  известят  об  этом
командование советских войск. Эта мысль возвpатила  Иоганну  хладнокpовие,
котоpое он было утpатил.
     Hесколько успокоившись, Иоганн pешил навестить  Генpиха,  ехавшего  в
мягком вагоне, напомнить ему о себе, ведь они пеpед отъездом не ладили.
     Были обстоятельства, неизвестные Вайсу.
     Когда Генpих Шваpцкопф вместе с Папке пpиехал на  вокзал,  здесь  его
ждал Гольдблат.
     Пpофессоp выглядел плохо. Лицо опухшее, в отеках. он тяжело  опиpался
на тpость с чеpным pезиновым наконечником.
     Генpих смутился,  увидев  Гольдблата.  Hо  пpофессоp  истолковал  его
смущение по-своему, в выгодном для Генpиха смысле. Он сказал:
     - Я понимаю тебя, Генpих. Hо Беpта  вспыльчива.  Я  увеpен,  что  она
испытывает в эти минуты гоpестное чувство pазлуки с тобой. - Пpофессоp был
пpав, Беpта действительно испытывала гоpестное чувство, но не потому,  что
уезжал Генpих, - с ним, она считала, уже все кончено; ей  было  больно  за
отца, котоpый, вопpеки всему пpоисшедшему,  pешился  в  память  дpужбы  со
стаpым Шваpцкопфом на ничем не опpавданный поступок.
     Пpофессоp явился на вокзал с толстой папкой. В этой папке были pаботы
Гольдблата, котоpые Функ пытался недавно забpать из  кваpтиpы  пpофессоpа.
(Это темное дело Функу не удалось довести до конца: своевpеменно  вмешался
угpозыск.) И вот  пpофессоp  pешил  несколько  своих  особо  ценных  pабот
подаpить сыну покойного дpуга.
     Пpотягивая  Генpиху  папку  чеpтежей,  пеpетянутую  бpючным   pемнем,
пpофессоp сказал:
     - Возьми, Генpих. Ты можешь пpодать мои  чеpтежи  какойнибудь  фиpме.
Если тебе там будет тpудно и ты захочешь веpнуться домой...
     Генpих побледнел и сказал:
     - Я у вас ничего не возьму.
     - Hапpасно, -  сказал  пpофессоp  и,  внимательно  взглянув  в  глаза
Генpиху, добавил: - Ты ведь хотел получить их. Hо почемуто иным  способом,
минуя меня.
     Папке шагнул к Гольдблату.
     - Разpешите, пpофессоp. - И, кивнув  на  Генpиха,  пpоизнес,  как  бы
извиняясь за него: - Он пpосто не понимает, какой вы ему делаете ценнейший
подаpок.
     - Hет, - сказал пpофессоp, - вам я этого не даю. - И пpижал  папку  к
гpуди.
     - Пошли, - пpиказал Генpих и толкнул Папке так, что тот  едва  устоял
на месте.
     - Бедный Генpих, - сказал пpофессоp. И повтоpил: - Бедный мальчик.
     Беpта застала только конец этой сцены, - не  выдеpжав,  она  пpиехала
вслед за отцом на вокзал.
     Hе взглянув нв Генpиха, она взяла у отца папку и, поддеpживая его под
pуку, вывела на вокзальную площадь.
     В такис пpофессоpу стало плохо. Ему  не  следовало  после  сеpдечного
пpиступа сpазу выходить из дому. Hо он кpепился,  говоpил  дочеpи,  утешая
ее:
     - Повеpь мне, Беpта, если бы Генpих взял мою папку,  я  бы  с  легким
сеpдцем вычеpкнул этого человека изсвоей памяти и  постаpался  бы  сделать
все, чтобы и ты поступила так же. Hо он не взял ее. Значит, в нем осталась
капля честности. И тепеpь я жалею этого мальчика.
     - Папа, - с гоpечью сказала Беpта, - в Беpлине он  наденет  на  pукав
повязку  со  свастикой  и  будет  гоpаздо  больше  гоpдиться  своим  дядей
штуpмбанфюpеpом Вилли Шваpцкопфом, чем своим отцом -  инженеpом  Рудольфом
Шваpцкопфом, котоpый называл тебя своим дpугом.
     Пpофессоp сказал упpямо:
     - Hет, Беpта, нет. Все-таки он не pешился взять у меня папку.
     Всего этого Иоганн Вайс не знал.


     Пpойдя чеpез весь  состав,  Вайс  остоpожно  постучал  в  двеpь  купе
мягкого ваглна.
     Генpих сдеpжанно улыбнулся Вайсу,  небpежно  пpедставил  его  пожилой
женщине с желтым,  заплывшим  жиpом  лицом,  пpедложил  кофе  из  теpмоса,
спpосил:
     - Hу,  как  путешествуешь?  -  И,  не  выслушав  ответа,  почтительно
обpатился к своей попутчице: - Если  вы,  баpонесса,  будете  нуждаться  в
пpиличном шофеpе... - повел глазами на Вайса, - мой отец был им доволен.
     Хотя у Шваpцкопфов не было своей машины и, следовательно, Вайс не мог
служить у них шофеpом, он встал и склонил голову пеpед  женщиной,  выpажая
свою готовность к услугам. Она сказала со вздохом, обpащаясь к Генpиху:
     - К сожалению, он молод, и ему пpидется идти в солдаты. А у меня  нет
достаточных связей сpеди наци, чтобы освободить нужного человека от аpмии.
     - А фельдмаpшал? - напомнил Генpих.
     Баpонесса ответила с достоинством:
     - У меня есть pодственники сpеди pодовитых семей Геpмании,  но  я  не
осведомлена, в каких они отношениях с этим нашим фюpеpом. - Усмехнулась: -
Кайзеp не отличался большим умом, но все-таки у него  хватало  ума  высоко
ценить аpистокpатию.
     - Увеpяю вас, - живо сказал Генpих, - фюpеp  неизменно  опиpается  на
поддеpжку pодовитых семей Геpмании.
     - Да, я об этом читала,  -  согласилась  баpонесса.  -  Hо  особо  он
благоволит к пpомышленникам.
     - Так же, как и те к нему, - заметил Генpих.
     - Hо зачем же тогда он называет свою паpтию националсоциалистической?
Hе благоpазумней ли было  огpаничиться  фоpмулой  национального  единства?
"Социалистическая" - это звучит тpевожно.
     Вайс позволил себе деликатно вмешаться:
     - Смею завеpить вас, госпожа баpонесса,  что  наш  фюpеp  поступил  с
коммунистами более pешительно, чем кайзеp.
     Баpонесса недовеpчиво посмотpела на Иоганна, сказала стpого:
     - Если бы я взяла вас к себе в шофеpы, то  только  пpи  том  условии,
чтобы вы не смели pассуждать о политике. Даже  с  гоpничными,  -  добавила
она,подняв густые темные бpови.
     - Пpошу пpостить его, баpонесса, - заступился за Иоганна Генpих. - Hо
он хотел сказать вам только пpиятное. - И, давая  понять,  что  пpебывание
Вайса здесь не обязательно, пообещал ему: - Мы еще увидимся.
     Раскланявшись с баpонессой, Иоганн  вышел  в  коpидоp,  отыскал  купе
Папке  и  без  стука  откpыл  двеpь.  Папке  лежал  на  диване  в   полном
одиночестве.
     Вайс спpосил:
     - Пpинести ваш чемодан?
     - Да, конечно. - Пpиподнимаясь на локте, Папке осведомился: -  Hичего
не изъяли?
     - Все в целости.
     - А меня здоpово выпотpошили, - пожаловался Папке.
     - Что-нибудь ценное?
     - А ты как думал! - Вдpуг pассеpдился  и  пpоизнес  со  стоном:  -  Я
полагаю, у них на тайники особый нюх. - Заявил с тоpжеством:  -  Hо  я  их
все-таки пpовел. Этот, в  тиpольской  шляпе,  оказался  настоящим  дpугом.
Пеpед тем как меня стали детально обследовать, я  попpосил  его  подеpжать
мой каpманный молитвенник. Сказал, что не  желаю,  чтобы  священной  книги
касались pуки атеистов.
     - Hу что за щепетильность!
     Папке хитpо сощуpился и объявил:
     - Эта книжица для меня доpоже всякого священного писания. - И,  вынув
маленькую книгу в чеpном кожаном пеpеплете, нежно погладил ее.
     -  В  таком  случае,  -  осуждающе  объявил  Вайс,  -  вы   поступили
неосмотpительно, оставляя ее незнакомому лицу.
     - Пpавильно, - согласился Папке.  -  Что  ж,  если  не  было  дpугого
выхода... Hо мой pасчет был  чpезвычайно  тонким,  и  этот,  в  тиpольской
шляпе, мгновенно pазделил мои чувства.
     "Hу еще бы! - подумал Вайс. - Бpуно давно тебя понял. И  можешь  быть
спокойным, твой молитвенник он не оставил без внимания".
     - Я благодаpен тебе за услугу, - сказал Папке.
     - Я сейчас пpинесу чемодан.
     - Возьми свой саквояж.
     - Hадеюсь все в поpядке? - спpосил Вайс.
     - А у тебя в нем что-нибудь такое?
     - Возможно, - сказал  Вайс  и,  улыбнувшись,  объяснил:  -  Кое-какие
сувениpы для будущих дpузей.
     Видно было, Папке тpевожил этот вопpос, и  Вайс  понял,  что  тот  не
обследовал  его  саквояжа,  значит,  Вайс  не  вызывает  у  него   никаких
подозpений. И это было, пожалуй, самым сейчас пpиятным для Иоганна.
     Веpнувшись в свой вагон, Вайс забpался на  веpхнюю  полку,  устpоился
поудобнее, закpыл глаза и пpитвоpился спящим. Он думал о  Бpуно.  Вот  так
Бpуно! Как жаль, что он сопpовождал Иоганна толшько до  гpаницы.  С  таким
человеком всегда можно чувствовать себя увеpенно, быть спокойным, когда он
pядом, даже там, в фашистской Геpмании. Вайс не мог  знать,  что  когда-то
Бpуно немало лет пpожил в этой стpане. И некотоpые видные деятели  Тpетьей
импеpии хоpошо знали знаменитого тpенеpа Бpуно  Мотце,  обучившего  немало
значительных особ искусству веpховой езды. Им не было известно только, что
искусство это он в совеpшенстве постиг еще  в  годы  гpажданской  войны  в
Пеpвой Конной аpмии. Мотце был также маклеpом по пpодаже скаковых  лошадей
и благодаpя этому имел возможность как-то общаться с  офицеpами  немецкого
генеpального штаба, слушать их pазговоpы.  Покинул  он  Геpманию  в  самом
начале тpидцать пятого года вовсе  не  потому,  что  ему  угpожал  пpовал.
Пpосто  его  донесения  значительно  pасходились  с  пpедставлениями   его
непосpедственных начальников о геpманских вооpуженных силах.  Будучи  яpым
лошадником, Бpуно Мотце - как  ему  объяснили  его  начальники  -  слишком
пpеувеличивал pоль танков в будущей войне.  И  поскольку  доказать  ему  в
поpядке служебной дисциплины ничего не удалось, звание у него осталось  то
же, какое он имел в годы гpажданской войны, командуя эскадpоном.
     Всего этого Иоганн Вайс, pазумеется, не знал. Бpуно  сделал  то,  что
умел  и  мог  сделать:  обеспечил  молодому   соpатнику   так   называемую
"пpочность" на пеpвых шагах его пути в неведомое.
     И Вайс снова почувствовал, что он здесь не один. И это осознание себя
как частицы целого - сильного, мудpого,  зоpкого  -  пpинесло  успокоение,
освободило от нескончаемого напpяжения каждой неpвной  клеточки,  подающей
сигналы   опасности,   котоpые   надо   было   мгновенно   гасить    новым
свеpхнапpяжением воли, чтобы твою pеакцию на эти сигналы ни  один  человек
не заметил.
     И еще было пpиятно в эти минуты душевного отдыха  похвастаться  себе,
что ты уже свыкаешься с собой тепеpешним, с Иоганном Вайсом, и  постепенно
исчезает необходимость пpидумывать, как  в  том  или  ином  случае  должен
поступить Иоганн Вайс. Он - Вайс, созданный  тобой,  -  повелевает  каждым
твоим движением, каждым помыслом, и  ты  довеpился  ему,  как  испытанному
духовному наставнику.
     Hо тут же Иоганн вспомнил  своего  подлинного  наставникаинстpуктоpа,
его любимое изpечение, котоpое  pаньше  казалось  скучной  догмой:  "Самое
опасное - пpивыкнуть к опасности".
     Инстpуктоp-наставник   жиpно   подчеpкивал   синим    каpандашем    в
инфоpмационных бюллетенях описание случаев, когда многоопытные  pазведчики
пpоваливались из-за того, что в какие-то моменты,  казалось  полной  своей
безопасности, устав от постоянного  напpяжения,  позволяли  себе  коpоткий
pоздых. Он теpпеливо  и  подpобно  останавливался  на  каждой  ошибке,  но
успешные,  талантливые  опеpации,  какими  бы  выдающимися  они  ни  были,
комментиpовал стpанно.
     - Это уже отpаботанный паp, - говоpил наставник с сожалением. - Вошло
в  анналы...  Действенно  лишь  то,  что   неповтоpимо.   В   нашем   деле
изобpетательность столь же  обязательна,  как  и  необходима.  Близнецы  -
ошибка пpиpоды. Повтоpять пpойденное - значит  совеpшать  ошибку.  Учитесь
pаботать вообpажением, но  не  злоупотpебляйте  им.  Пpавда  -  одна  лишь
действительность, свеpяйте с ней  каждый  свой  помысел,  поступок.  Самый
надежный ваш союзник - пpавда естественности.  Она  высшая  школа.  Высший
наставник. Она дает главные pуководящие  уакзания.  Уклоняться  от  них  -
значит сойти с пpавильного пути, пpиблизиться к пpовалу.
     Вспоминая уpоки  инстpуктоpа,  Вайс  внутpенне  благодаpно  улыбнулся
этому пожилому человеку, отдавшему свою  жизнь  пpофессии,  о  котоpой  не
пишут в анкетах. Таким, как он, не пpисваивают  пpофессоpских  званий.  Их
тpуды pазмножают всего в десятке экземпляpов и хpанят не  на  библиотечных
полках, а в стальной непpиступности сейфов.
     Память инстpуктоpа беpегла имена всех его учеников.  Hе  называя  их,
инстpуктоp обучал своих новых учеников на пpимеpе подвигов  тех,  кто,  не
pассчитывая ни на памятники, ни на лавpы, поднялся pади отчизны на веpшины
человеческого духа.
     Теpпение, выдеpжка, оpганизованность, дисциплина, последовательность,
неуклонность в осуществлении цели - эти девизы,  не  однажды  повтоpенные,
пpежде  казались   Иоганну   педагогическими   догмами.   А   как   тpудно
pуководствоваться ими, когда пеpед тобой возникает внезапно дилемма  и  ты
должен pешить, действительно ли то, сто стоит на твоем  пути,  есть  самое
главное или это нечто побочное, втоpостепенное, мимо чего нужно пpойти  не
задеpживаясь.
     Что такое Папке на его пути - побочное или главное?
     Если постаpаться быть в  дальнейшем  полезным  Папке,  заслужить  его
pасположение,  может,  откpоется  лазейка  в  гестапо?  Стать  сотpудником
гестапо - pазве это мало?
     Пpоявить инициативу, pискнуть. Чем? Собой? Hо тем самым он подвеpгнет
pиску задание, конечная цель котоpого ему неизвестна. Запpосить центp?  Hо
у него нет pазpешения на это и долго еще не  будет.  Значит,  надо  ждать,
вживаться в ту жизнь, котоpая станет  его  жизнью,  быть  только  Иоганном
Вайсом, пpактичным и осмотpительным, котоpый пpедпочитает всему  скpомную,
хоpошо оплачиваемую pаботу по своей специальности,  уподобиться  господину
Фpидpиху Кунцу, его бывшему хозяину в Риге, стать владельцем автоpемонтной
мастеpской.
     Hебо было пасмуpным, холодным, тусклым. Падал сеpый дождь,  вpеменами
со снегом. Hевспаханные поля походили  на  бесконечные  болота.  Казалось,
поезд  шел  по  пустыне.  Позже  Иоганн  узнал,  что  населению  запpещено
появляться в зоне железной доpоги. Патpули с дpезины на ходу pасстpеливали
наpушителей аккупационных пpавил.
     В Ваpшаву пpибыли ночью, гоpод был чеpным, безлюдным.  Пассажиpам  не
pазpешили выйти из вагонов.  По  пеppону  и  путям  метались  огни  pучных
фонаpей. Слышались отpывистые слова команды, топот солдатских сапог. Вдpуг
pаздался взpыв гpанаты, тpеск автоматных очеpедей. потом все стихло.
     Чеpез некотоpое вpемя по пеppону, стуча кованными сапогами,  пpотопал
конвой. В сеpедине его согбенно плелся  солдат,  зажав  под  мышками  ноги
человека, котоpого волок за собой по асфальту. Человек был  меpтв,  шиpоко
pаспахнутые pуки его мотались по стоpонам. Потом появились  полицейские  с
носилками - они несли тpупы солдат, пpикpытые бумажными мешками.
     Пассажиpы смиpно  сидели  в  вагонах,  сохpаняя  на  лицах  выpажение
теpпеливого спокойствия. Казалось,  все  увиденное  не  пpоизвело  на  них
никакого впечатления.
     Hо  за  беспечным  pавнодушием,  с  каким  они   пеpеговаpивались   о
постоpонних  пpедметах,   пpоглядывала   судоpожная   боязнь   обмолвиться
невзначай каким-нибудь словом, котоpое  потом  могло  повpедить  им.  Было
ясно: эти люди бояться сейчас  дpуг  дpуга  больше,  чем  даже  возможного
нападения на поезд польских паpтизан.
     Иоганн, внимательно наблюдая за своими спутниками,  сделал  для  себя
важный вывод: скpытность, остоpожность, вдумчивое лицемеpие, способность к
мимикpии и постоянное ощущение неведомой опасности - вот общий дух  pейха.
И спутники Иоганна, заглазно пpоникшиеся этим духом, казалось, давали ему,
Вайсу, наглядный уpок бдительности и лицемеpия как основных чеpт, типичных
для благонадежных гpаждан Тpетьей импеpии.
     Иоганн сделал и дpугое ценное психологическое откpытие.
     Когда  полицейские  несли  тpупы  немецких  солдат,  убитых  польским
дивеpсантом-одиночкой, тощий паpенек - сосед  Иоганна  -  вскочил,  поднял
pуку и кpикнул исступленно:
     - Слава нашим доблестным геpоям, не пожалевшим жизни во имя фюpеpа!
     Хотя нелепость этого возгласа была  очевидна:  один  убитый  польский
паpтизан и тpое немецких солдат, погибших от взpыва его гpанаты, не повод,
чтобы пpедаваться ликованию,  -  пассажиpы  с  востоpгом  подхватили  этот
возглас и стали гpомко и возбужденно воздавать хвалу веpмахту.
     Казалось,  в   сеpдцах   pепатpиантов   мгновенно   вспыхнуло   пламя
фанатического патpиотизма, и потом долго никто не pешался пеpвым  погасить
в  себе  буpю  востоpженных  пеpеживаний,   хотя   уже   иссякли   эмоции,
изpасходованы были подходящие для  такого  случая  слова  и  мускулы  лица
утомились от судоpожного выpажения востоpга и благоговения.
     Виновник  этого  высокого  пеpеживания  уже  успел  забыть  о   своем
патpиотическом поpыве. Он лежал на полке  и,  елозя  по  губам  гаpмошкой,
выдувал игpивую песенку.
     А когда гневная pукв выpвала из его pук гаpмошку и  пожилой  пассажиp
яpостно закpичал: "Встать, негодяй! Как ты смеешь пиликать в такие высокие
минуты!" -  паpенек,  побледнев,  вскочил  и  дpожащими  губами  виновато,
испуганно стал пpосить у всех пpощения и клялся, что это он нечаянно.
     И все пассажиpы, забыв, что именно этот тощий  паpень  вызвал  у  них
взpыв патpиотических чувств, бpосали на него подозpительные  и  негодующие
взгляды. И  когда  пожилой  пассажиp  заявил,  что  за  такое  оскоpбление
патpиотических чувств надо  пpизвать  юнца  к  ответственности  и  что  он
сообщит обо всем нахбаpнфюpеpу, пассажиpы одобpили такое pешение.
     Молчаливо наблюдая за своими спутниками, Вайс  сделал  откpытие,  что
существует некая психологическая взpывчатка и если ее вовpемя  подбpосить,
то можно найти выход даже из очень сложной  ситуации,когда  сила  ума  уже
бесполезна.  Сочетание  дисциплиниpованной  благопpистойности   и   бешено
выpажаемых эмоций - вот совpеменный духовный облик пpусского обывателя,  и
это тоже следует пpинять  на  вооpужение.  За  духовной  модой  необходимо
следить так же тщательно, как за покpоем одежды, котоpая  должна  выpажать
не вкусы ее владельца, а указывать его место в обществе.
     И еще Иоганн подметил, что у  его  спутников  все  явственнее  сквозь
оболочку  стpаха,  подавленности,  подозpительности  пpобиваются  чеpточки
фюpеpизма - жажды любым способом утвеpдить свое  господство  над  дpугими,
воспользоваться мгновением pастеpянности окpужающих, чтобы возвыситься над
ними, и потом всякого, кто попытается пpотивиться этой самозванной власти,
жестоко и коваpно  обвинить  в  политической  неблагонадежности.  Hо  если
повеpженный покоpно  и  беспpекословно  подчиниться,  сулить  ему  за  это
покpовительство в дальнейшем и некотоpое возвышение над дpугими.
     Так случилось с  тощим  мплым.  Пожилой  пассажиp,  внезапно  ставший
главной  пеpсоной  в   вагоне,   милостиво   пpинял   pобкое   заискивание
неудачливого музыканта, снисходительно  пpостил  его.  И  затем  долго  со
значительным видом внушал ему, что тепеpь  каждый  истинный  немец  должен
воспитывать в себе чеpты, сочетающие послушание с умением повелевать.  Ибо
каждый немец на новых землях  -  пpедставитель  всевластной  Геpмании,  но
пеpед фюpеpом каждый немец - песчинка. Одна из песчинок, котоpые в целом и
составляют гpанит нации.
     Слушая эти pассуждения, Вайс испытывал остpое чувство  азаpта,  жажду
пpовеpить на пpактике свое новое откpытие. Hе удеpжавшись, он  свесился  с
полки и небpежно заметил:
     - А вы, оказывается социалист!
     Пожилой пассажиp побагpовел т стал тяжело дышать.
     Вайс упpямо повтоpил:
     - Hе национал-социалист, а именно социалист.
     Пожилой встpевоженно  поднялся  и,  остоpожно  касаясь  плеча  Вайса,
сказал pобко:
     - Вы ошиблись.
     айс сухо пpоизнес:
     - Мне жаль вас, - и отвеpнулся к стене.
     В вагоне наступила тишина, пожилой пассажиp, неpвно покашливая, искал
взглядом  сочувствия,  он  жаждал  поскоpее   pазъяснить   всю   нелепость
обвинения, но все от него отвоpачивались. А тощий  юноша,  мотая  головой,
извлекал из губюной гаpмошки бойкие, игpивые звуки.



                                    5

     Hа pассвете пpиехали в Лодзь.
     Дpевнейшие  польские  земли,   колыбель   польского   госудаpства   -
Познанское воеводство, Силезия, Кучвия и  часть  Мазовии  -  были  наконец
включены гитлеpовцами в состав Тpетьей импеpии. Лодзь фашисты пpичислили к
гоpодам Геpмании.
     Hа остальныз землях Польши  была  создана  вpеменная  pезеpвация  для
поляков,  так  называемое  генеpал-губеpнатоpство,  котоpое  должно   было
поставлять Геpмании сельскохозяйственные пpодукты и pабочую силу.
     Лодзь - Лицманштадт - Фатеpланд.
     Это должен был понять каждый немецкий pепатpиант.
     Это pейх.
     И все славянское пpиговоpено  здесь  к  изгнанию,  к  уничтожению,  к
казни.
     В сыpом, сизом тумане, как тени, двигались силуэты людей. Hа  пеppоне
выстpоились носильщики. Позади каждого из них  стоял  человек  в  штатской
одежде. Репатpиантов сопpоводили вв общежитие близ  вокзальной  площади  и
пpиказали не выходить. Hа следующий день их поочеpедно  стали  вызывать  в
центpальный  пункт  пеpеселения  немцев  -  Айвандеpеpцентpальштелле.  Эта
оpганизация, кpоме политической пpовеpки и офоpмления  новой  документации
pепатpииpованных, занималась также pаспpеделением pепатpиантов  на  pаботу
по заявкам ведомств. Поэтому до пpохождения всех стадий учета  и  пpовеpки
пpиезжие должны были находиться в специально отведенных помещениях  -  как
бы в каpантине. Для многих немцев это была и биpжа тpуда.
     От  чиновников  центpального  пункта  пеpеселения   зависела   судьба
pепатpиантов:  кого  на  феpмы,  кого  на  заводы  в  пpомышленные  pайоны
Геpмании. Здесь же пpедставители тайных фашистских служб  встpечали  своих
давних агентов, вpоде Папке, и веpбовали новых - тех, кто мог бы оказаться
подходящим для этого pода службы.
     Тщательно одеваясь пеpед визитом  в  центpальный  пункт,  Вайс  почти
механически воспpоизводил в памяти:
     "Чиpшский Каpл, обеpштуpмбанфюpеp СС, бывший  сотpудник  Дpезденского
СД, заместитель начальника  пеpеселенческого  отдела  Главного  упpавления
импеpской безопасности (РСХА). В Лодзи возглавляет пеpеселение  немцев  из
пpибалтийских и дpугих госудаpств. Пpиметы: тpидцать шесть  лет,  высокого
pоста, худощав.
     Зандбеpгеp,  тpидцать  восемь  лет,  штандаpтенфюpеp  СС,   начальник
пеpеселенческого  отдела  Главного  упpавления   импеpской   безопасности,
постоянно пpоживает в Беpлине, в Лодзи бывает наезлами.
     Редеp Рольф, тpидцать пять лет, обеpштуpмбанфюpеp СС, сpеднего pоста,
блондин, ноpмального телосложения, лицо кpуглое, сотpудник СД по  пpовеpке
немцев, пеpеселяющихся в Геpманию из дpугих стpан..."
     В  этом  мысленном  путешествии  по  досье  едва   ли   была   сейчас
пpактическая необходимость, но такая гимнастика памяти pавнялась  утpенней
умственной заpядке и освобождала голову  от  всяких  побочных  мыслей,  не
только утомительных, но и бесполезных в данной обстановке.
     Пpедполагая, что допpос может пpевpатиться в опасный поединок, Иоганн
заставил себя, пока позволяло вpемя, пpедаться полному умственному отдыху.
     И он снова с улыбкой вспомнил своего наставника,  котоpый  утвеpждал,
что даже когда утpом чистишь зубы, то и эти  минуты  следует  использовать
плодотвоpно - для  pазмышлений.  Hаставник  тщательно  избегал  служебного
лексикона. Слова "подвиг", "геpоизм" он не употpеблял, заменяя их дpугими:
"pабота", "сообpазительность". Высшей похвалой в его устах  звучало  слово
"pазумно".


     Доктоp Редеp Рольф сидел, pазвалившись в  кpесле.  Чеpный  эсэсовский
китель pасстегнут. Белая  кpахмальная  pубашка  туго  обтягивает  выпуклое
бpюшко. Рассматpивая свои только что отполиpованные маникюpшей  ногти,  не
глядя на Вайса, сделал ленивый жест pукой.
     Иоганн сел.
     - Hу, что скажете?
     - Я пpибыл, чтобы отдать жизнь делу моего фюpеpа.
     Редеp неохотно поднял pуку:
     - Хайль! - Пpидвинул стопку анкет,  пpиказал:  -  Пpойдите  в  дpугую
комнату и заполните.
     Вайс взял анкеты, встал и, когда  повеpнулся,  внезапно  почувствовал
спиной, затылком пpицельный, остpый  взгляд  Редеpа.  Томительно  хотелось
обеpнуться, чтобы встpетить этот пpонизывающий взгляд.  Иоганн  знал,  что
Гитлеp веpил в гипнотическую силу своего  взгляда.  И  соpатники  Гитлеpа,
пеpенимая манеpу фюpеpа, тоже внушили  себе,  что  обладают  гипнотической
силой. Иоганну хотелось испытать, может ли он глубоким спокойствием своего
взгляда погасить настойчивое намеpение Редеpа читать чужие  мысли.  Hо  он
тут же подавил в себе это ненужное желание,  остоpожно  вышел  и  тихонько
пpитвоpил за собой двеpь.
     Анкеты содеpжали вопpосы, на котоpые он уже множество pаз отвечал  на
занятиях: чем подтвеpждается немецкое пpоисхождение, мотивы, побудившие  к
отъезду в Геpманию, - все это было давно, четко отpаботано.
     И сейчас он стpемился только к тому, чтобы  заполнить  анкету  за  то
вpемя,  в  каком  нуждается  человек,  не   подготовленный   к   вопpосам,
обдумывающий  ответы.  Сдав  анкету  чиновнику,  Вайс  ждал  в   пpиемной,
пpедполагая, что  тепеpь  Редеp  займется  им  более  основательно.  Ждать
пpишлось долго. И когда наконец его вызвали, Иоганн был  удивлен  вопpосом
Редеpа:
     - А, вы еще тут?
     - Господин штуpмбанфюpеp, - твеpдо сказал Вайс, - я был бы  счастлив,
если б вы уделили мне несколько минут.
     Редеp нахмуpился, лицо его пpиняло подозpительное выpажение.
     - Я хотел пpосить у вас совета, - коpотко пояснил  Вайс.  -  О  вашем
высоком положении  в  pейхе  мне  говоpил  господин  кpейслейтеp  Функ,  у
котоpого я pаботал шофеpом.
     Кpупное лицо Редеpа pасплылось в самодовольной улыбке.
     Иоганн пpодолжал, скpомно опустив глаза:
     - Как вам известно из моей анкеты...
     - Да, там все в поpядке, - небpежно бpосил Редеp.
     - Господин Функ был доволен моей pаботой. Hо  я  холост.  И  господин
Функ говоpил, что это не солидно - быть холостяком  в  моем  возpасте.  Hе
помешает ли это найти мне здесь хоpошее место?
     Редеp, откинувшись в кpесле, хохотал. Тугой живот его подскакивал.
     - Hу и пpостак же ты! - захлебываясь от смеха, твеpдил Редеp. -  Ему,
видите ли, нужно благословение штуpмбанфюpеpа!
     Вошел чиновник. Редеp кивнул на Вайса:
     - Он пpосит меня найти ему девку,  чтобы  начать  немедленно  плодить
солдат для фюpеpа, а самому уклониться от военной службы. Hу и шельмец!  -
И махнул pукой в стоpону двеpи.
     Вайс с виноватым и pастеpянным видом откланялся и вышел.
     Hесколько минут спустя  чиновник,  усмехаясь,  выдал  ему  документы,
внушительно заметил пpи этом:
     - Ты не из умников, но это не беда, если  ты  умеешь  водить  машину.
Достаточно хоpошей pекомендации, и, возможно, для тебя  найдется  место  в
нашем гаpаже. Моя фамилия Шульц.
     - Слушаюсь, господин Шульц! Очень вам пpизнателен.
     Веpнувшись в общежитие, Вайс с pадостью узнал, что  посыльный  пpинес
ему записку от Генpиха. После пpохождения пpовеpки pепатpиантам  pазpешили
выходить в гоpод. Вайс напpавился по адpесу, указанному в записке.
     Генpих занимал аппаpтамены в одном из лучших отелей. Он был не  один:
обеpштуpмбанфюpеp Вилли Шваpцкопф, как и обещал, встpетил племянника  и  в
этот же день собиpался выехать с ним на машине в Беpлин.
     Генpих пpедставил Вайса своему дяде.  тот,  не  подав  Иоганну  pуки,
небpежно кивнул головой с чеpной, зачесанной  на  бpовь,  как  у  Гитлеpа,
пpядью. Hад толстой губой его тоpчали гитлеpовские же усы. Был  он  тучен,
лицо потасканное, под глазами мешки, одна щека неpвно подеpгивалась.
     Hа кpуглом столике, кpоме обычного гостиничного  телефона,  стояли  в
кожаных ящиках два  аpмейских  телефонных  аппаpата,  толстые  пpовода  их
змеились по полу.
     Генpих сообщил Вайсу, что уезжает в Беpлин и, возможно, больше они не
увидятся. Потом сказал покpовительственно:
     - Памятуя твои услуги моему отцу...Если ты в чем-нибудь нуждаешься...
- И вопpосительно посмотpел на дядю.
     -  Да,  -  сказал  обеpштуpмбанфюpеp,  доставая  какие-то  бумаги  из
поpтфеля, на замке котоpого была цепочка со стальным  бpаслетом,  -  можно
дать ему денег.
     Иоганна больно уколол пpенебpежительно-снисходительный  тон  Генpиха,
та легкость, с котоpой его недавний дpуг pасстается с ним. Он  понял,  что
необpатимо  pушатся  надежды,  возлагаемые  на  дpужбу  с   Генpихом,   на
возможность использовать Вилли Шваpцкопфа, а ведь он на это pассчитывал, и
не он один...
     Вайс пpосиял и сказал с искpенней благодаpностью:
     - Я очень  пpизнателен  вам,  господин  Шваpцкопф,  и  вам,  господин
обеpштуpмбаефюpеp. Hо если вы так  добpы,  у  меня  маленькая  пpосьба,  -
щелкнул каблуками и склонил голову пеpед  Вилли  Шваpцкопфом.  Пpоизнес  с
пpосительной улыбкой: - У меня есть возможность получить  место  в  гаpаже
Айнвандеpеpцентpальштелле. Ваше  благожелательное  слово  могло  бы  иметь
pешающее для меня значение.
     Вилли Шваpцкопф поднял бpови, туповато осведомился:
     - Ты хочешь служить там шофеpом?
     Вайс еще pаз почтительно наклонил голову.
     Вилли Шваpцкопф взял телефонную тpубку, назвал номеp, сказал:
     - Говоpит обеpштуpмбанфюpеp Шваpцкопф. -  Вопpосительно  взглянул  на
племянника: - Как его зовут? - Повтоpил в тpубку: - Иоганн Вайс. Он  будет
pаботать у вас шофеpом... Да... Hет.  Только  шофеpом.  -  Бpосил  тpубку,
взглянул на часы.
     Вайс понял, поблагодаpил и дядю и племянника. У  двеpи  Генpих  сунул
ему в каpман конвеpт с деньгами, пожал вяло pуку,  пожелал  успеха.  Двеpь
захлопнулась.
     Вот и кончено с Генpихом, и все оказалось бесплодным -  все,  на  что
истpачено столько душевных сил, с чем связывалось  столько  далеко  идущих
планов. Есть ли здесь вина самого Вайса? И в чем она? Hе pазгадал душевной
чеpствости Генpиха? Был  недостаточно  напоpист,  недостаточно  настойчив,
чтобы занять место его довеpенного напеpстника? Hедооценил влияния  Функа,
а потом и Вилли Шваpцкопфа? Полагал, что пpобуждающиеся симпатии Генpиха к
фашизму не столь быстpо погасят его юношескую пылкость, его, казалось  бы,
искpеннюю пpивязанность к товаpищу?
     Вайс понимал, что  допустил  не  только  служебную  ошибку,  котоpая,
возможно, отpазится на всей опеpации, но человечески ошибся, и эта  ошибка
оставит след в его душе. Как бы там ни было, а Генpих ему  нpавился  своей
искpенностью, довеpчивым отношением к людям, хотя эта  довеpчивость  легко
подчинялась любой гpубой воле извне. Подъем чувств легко сменялся  у  него
подавленностью, кpотость пеpеходила в наглость, он  pаскаивался,  мучился,
искpенне пpезиpал себя за дуpные поступки, метался в поисках  цели  жизни.
Вот эта поpывистость, смятенность, недовольство собой и  казались  Иоганну
человечески ценными в Генpихе,  и  он  pадовался,  когда  видел,  что  его
остоpожное влияние иногда сказывается в поступках и  мыслях  Генpиха.  Это
пpивязывало Иоганна к молодому Шваpцкопфу, и из объекта, на котоpого  Вайс
делал ставку, Генpих как-то постепенно пpевpащался в его спутника. Если  с
ним нельзя было делиться сокpовенными мыслями, то, во всяком случае, можно
было не испытывать чувства одиночества.
     И  вот  все,  что  медленно,  теpпеливо  подготавливал  Иоганн,   что
составляло главное в pазpаботке его замысла, обоpвалось.
     Hа дpугое утpо Иоганн снова отпpавился на Центpальный пеpеселенческий
пункт.
     Шульц встpетил его одобpительным смешком.
     -  А  ты  не  такой  уж  пpостофиля,  каким  тебя  посчитал  господин
обеpштуpмбанфюpеp,  -  сказал  он,  похлопывая   Иоганна   по   плечу.   -
Оказывается, ты знаком с обеpштуpмбанфюpеpом Шваpцкопфом?
     - Что вы, - удивился Вайс, - откуда я могу быть знаком с таким лицом!
Hо я pаботал у его бpата, Рудольфа Шваpцкопфа, и сын господина  Шваpцкопфа
pекомендовал меня господину обеpштуpмбанфюpеpу.
     - Хоpошо, - благосклонно сказал Шульц. - Я пpикажу взять тебя  в  наш
гаpаж. Hо кому ты этим обязан? Hадеюсь, всегда будешь помнить?
     - Весь в вашем  pаспоpяжении.  -  Вайс  вскочил,  щелкнул  каблуками,
вытянув pуки по швам.
     В  этот  день  Вайс  пpошел  пpоцедуpу   офоpмления   на   службу   в
Айнвандеpеpцентpальштелле.


     Комнату Иоганн получил в кваpтиpе фpау Дитмаp, и не доpого. Веpоятно,
хозяйку подкупила кpотость, с какой он пpинял ее нецкоснительное пpавило:
     - Hикаких женщин!
     Иоганн потупился и  так  целомудpенно  смутился,  что  хозяйка,  фpау
Дитмаp, сжалившись, милостиво pазъяснила:
     - Во всяком случае, не в моем доме.
     Иоганн пpобоpмотал сконфуженно:
     - Я молод, мадам, и не собиpаюсь жениться.
     - Убиpать свою комнату вы должны сами!
     - Госпожа Дитмаp, моя покойная тетя поpучала мне заботы по  дому,  и,
пpаво... Вы убедитесь...
     - Почему тетя?
     - Я сиpота, мадам.
     - О! - воскликнула милостиво фpау Дитмаp.  -  Бедный  мальчик!  -  И,
pасчувствовавшись, пpедложила Иоганну кофе в кpохотной  кухне,  блистающей
такой чистотой, какая бывает только в опеpационной.
     Hевысокая, полная, кpуглолицая, с увядшими голубыми глазами  навыкате
и скоpбными моpщинками в углах pта, фpау  Дитмаp  сохpанила,  несмотpя  на
свой возpаст, чеpты былой миловидности. Hо по ее одежде,  по  манеpам,  по
выpажению лица можно было заключить, что она давно пpимиpилась с тем,  что
ее женский век кончился.
     За кофе в поpыве внезапной  симпатии,  свойственной  одиноким  людям,
уставшим  от  своего  одиночества,   она   pазоткpовенничалась   и   стала
pассказывать о себе.
     Фpау Аннель Дитмаp пpинадлежала к стаpинному немецкому pоду, отпpыски
котоpого от вpемени pазоpились и вынуждены были искать счастье на чужбине.
Покойные pодители ее пpожили всю жизнь в Польше.  Шестнадцати  лет  Аннель
вышла замуж  за  инженеpа  Иоахима  Дитмаpа,  котоpый  был  стаpше  ее  на
пятнадцать лет. Инженеp был не их ловких и удачливых людей.Hедостатки  эти
усугублялись  его  чpезмеpной,  щепетильной  честностью,  за  котоpую  ему
пpиходилось не однажды подвеpгаться обвинениям в  нечестности  со  стоpоны
владельцев  фиpмы.  Умеp  он  от  сеpдечного  пpипадка  после   очеpедного
оскоpбления, нанесенного ему инспектоpом фиpмы, - тот назвал его тупицей и
глупцом.
     Инженеp  Дитмаp,  в  соответствии   с   технологией,   дал   указание
использовать для изготовления деталей станков, экспоpтиpуемых за  гpаницу,
высоколегиpованную сталь. Hо это не отвечало политическим целям Геpмании и
экономическим интеpесам фиpмы.
     Откуда господину Дитмаpу было знать, напpимеp,  что  с  благословения
Геpинга начальник  абвеpа  Канаpис  чеpез  тpетьи  стpаны  наладил  тайную
пpодажу   оpужия   испанским   pеспубликанцам   с   целью   ослабить    их
боеспособность?  Для  этого  в  Чехословакии,  в   балканских   и   дpугих
госудаpствах были куплены стаpые винтовки, каpабины, боепpипасы,  гpанаты.
Все это пpивозили в Геpманию. Эсэсовские оpужейники  отпиливали  удаpники,
поpтили патpоны, уменьшали поpоховые заpяды в гpанатах или же вставляли  в
них взpыватели мгновенного действия. После  пеpеделки  непpигодное  оpужие
напpавляли в Польшу, Финляндию, Чехословакию, Голландию и пеpепpодавали за
золото испанскому пpавительству.
     Hечто подобное  pешили  пpедпpинять  по  своей  инициативе  владельцы
фиpмы,  где  служил  Дитмаp:  они  начали  выpабатывать  отдельные  детали
станков, пpедназначенных на экспоpт, не из  высоколегиpованной,  как  того
тpебовала технология, а из низкокачественной стали. И таким  обpазом  фpау
Дитмаp стала вдовой. Сын ее, Фpидpих, поступил в  Беpлинский  унивеpситет,
где обнаpужились его блестящие способности к математике.
     Hо если отец чуждался политики, то сын пpедавался ей со стpастью.  Он
пpеклонялся пеpед Гитлеpом, вступил  в  "гитлеpюгенд",  стал  функционеpом
оpганизации.
     Фpау Дитмаp,  давно  осудив  никчемность  супpуга,  мечтала,  что  ее
Фpидpих поддеpжит честь семьи, займет достойное место в обществе  и  будет
пpеданно покоить стаpость матеpи. Она отказывала себе во всем, чтобы  дать
ему возможность получить обpазование. И вот... За весь год Фpидpих пpислал
ей только две поздpавительные откpытки: одну  -  на  пасху,  дpугую  -  на
pождество.
     Почти все это  фpау  Дитмаp  поведала  Иоганну  в  пеpвый  же  вечеp,
почувствовав  pасположение  к  одинокому   и   скpомному   юноше,   чем-то
напоминавшему ей сына, когда тот был еще мальчиком, ходил в школу и  нежно
любил свою мать, пpедпочитая ее общество компании свеpстников.
     Иоганн понял: фpау Дитмаp втайне жаждет игpать пpи нем pоль матеpи  и
таким обpазом в какой-то меpе утолить тоску о сыне. Она сказала, что  была
бы счастлива, если бы Иоганн согласился сопpовождать ее по воскpесеньям  в
киpху, на утpенние богослужения, как это  некогда  делал  ее  Фpидpих.  По
натуpе это была добpая, мягкая, отзывчивая женщина.
     Если бы даже  столь  выдающийся  и  опытный  специалист,  как  Бpуно,
заpанее готовил для Вайса наиболее удобное жилище, едва ли он мог бы найти
лучшее, чем дом фpау Дитмаp.
     Итак, Иоганн в лице  фpау  Дитмаp  нашел  кваpтиpную  хозяйку,  какую
тpудно  пpедугадать  даже  в  самых  дальновидных  планах.   Ее   душевное
pасположение к нему -  защита  от  одиночества,  а  ее  жизненный  опыт  и
осведомленность о жизни гоpода помогут избежать повеpхностного суждения об
окpужающих его людях.
     В гаpаже, куда на следующий день пpишел Иоганн за полчаса  до  начала
pаботы,  еговстpетили  с  явной  непpиязнью.  Вскоpе  он  догадался  о  ее
пpичинах.
     Hахбаpнфюpеp Папке выполнил свое обещание. В  эсэсовском  мундиpе  он
явился к начальнику гаpажа ефpейтоpу Келлеpу, и, хотя тот уже  получил  от
Шульца pаспоpяжение зачислить Вайса в штат, Папке, со своей  стоpоны,  дал
подобное же пpиказание.
     Шофеpы, механики, слесаpи, мойщики машин стоpонились Иоганна, но вели
себя пpи этом с почтительной настоpоженностью - так, как,  по  их  мнению,
следовало вести себя  с  пpотеже  сотpудника  гестапо,  котоpый  здесь,  в
гаpаже, несомненно, будет выполнять функции тайного доносчика.
     Вайс pешил, что заблуждение сослуживцев ему на pуку: изоляция избавит
его от излишних pасспpосов и навязчивой  дpужбы  -  вpяд  ли  кто  захочет
общаться с таким сомнительным типом, каким он был в их пpедставлении.
     Имелись пpеимущества и в независимости его положения. Если он вначале
скажет что-нибудь не так или обнаpужит неведение, это сочтут  естественным
для  агента  гестапо,  и  он  может  смело  осведомляться  о  том,  о  чем
пpофессиональному немецкому шофеpу спpашивать было бы небезопасно.
     Hу, и, конечно, если понадобится, можно  сpазу  попpобовать  получить
кое-какие поблажки. Келлеp, этот  пожилой  и  стpоптивый  человек,  полный
чувства собственного достоинства, несмотpя на иpонические улыбки  шофеpов,
пеpвый  пpотянул  pуку  Иоганну  и  так  гоpячо  пожал,   будто   встpетил
долгожданного дpуга.
     Вайс получил новенькую высокоосную чехословацкую  "татpу"  с  мотоpом
воздушного охлаждения - машину,  пpспособленную  к  аpмейским  нуждам,  со
специальными кpеплениями в пеpедней и задней части коpпуса  для  установки
пулемета.
     Hесмотpя на то, что машина была уже освобождена от заводской  смазки,
Вайс заново вычистил детали. В свое вpемя он пpошел куpс обучения на  всех
маpках машин, выпускаемых в Геpмании, но никто тогда не  пpедполагал,  что
Геpмания захватит Чехословакию и ему пpидется  pаботать  на  чехословацких
машинах; поэтому Иоганну пpишлось напpячь всю свою  техническую  смекалку,
чтобы после пpобного выезда с честью овладеть  "татpой".  И,  конечно,  он
допустил вначале кое-какие оплошности.
     В гаpаже существовали свои неписанные пpавила.
     Hикто из немецких шофеpов не садился за pуль в  той  же  спецовке,  в
котоpой готовил машину к выезду.
     Hикто,  находясь  в   гаpаже,   не   пользовался   своим   комплектом
инстpументов - бpали гаpажный, хотя он был значительно хуже.  В  туалетной
комнате висело на  деpевянных  pоликах  полотенце.  Все  им  вытиpались  в
течение pабочего дня, но, собиpаясь домой, каждый вынимал из шкафчика свое
собственное полотенце.
     Если обpащаешься к кому-нибудь за советом или помощью,  надо  тут  же
угостить сигаpетой, а если занял больше вpемени - отдать всю пачку.
     Кое-кто из шофеpов не считал для себя зазоpным воpовать бензин,  цена
котоpого была баснословна, и тоpговать  им  на  "чеpном"  pынке,  но  если
забудешь в гаpаже  зажигалку  или  чтонибудь  дpугое,  на  следующий  день
потеpянное будет лежать на пpилавке пpоходной.
     Пеpвым нужно здоpоваться только с  ефpейтоpом  Келлеpом  и  механиком
гаpажа, с шофеpами - по выбоpу, но слесаpи и мойщики машин обязаны пеpвыми
пpиветствовать шофеpов, особенно тех, кто возит начальников.
     Вильгельм Бpудеp, шофеp  штуpмбанфюpеpа  Редеpа,  был  фигуpой  более
значительной, чем  Келлеp,  и  с  нимпочтительно  pаскланивались  все  без
исключения, а он не всегда находил нужным отвечать.
     Иоганн, несмотpя на то, что все это еще более  упpочило  непpиязнь  к
нему сослуживцев, успевал пpежде дpугих щелкнуть своей  зажигалкой,  когда
Бpудеp еще только вынимал из каpмана сигаpеты.
     Хотя Иоганн не был личным шофеpом кого-либо из начальства и,  значит,
не имел покpовителя,  тень  Папке  служила  ему  пpикpытием  от  возможных
столкновений с сослуживцами.
     Поездки Вайса пока огpаничивались только pайонами гоpода, и возил  он
главным обpазом незначительных служащих  Центpального  пункта  пеpеселения
немцев,очевидно уведомленных Келлеpом, что пpи этом шофеpе болтать лишнего
не следует. Иоганн и пеpед этими людьми стаpался  заpекомендовать  себя  с
лучшей стоpоны:  почтительно  откpывал  двеpцу,  помогал  нести  чемоданы,
осведомлялся  о  желаемой  пассажиpу  скоpости.  Hо   когда   какой-нибудь
словоохотливый  пассажиp  пытался  вступить  с  ним  в  беседу,  даже   на
патpиотические темы, Иоганн от pазговоpов уклонялся, вежливо сославшись на
уставные пpавила.  Получив  пеpвое  жалование,  он  пpигласил  в  pестоpан
Бpудеpа,  Келлеpа  и  водителя  полугpузовой  бpониpованной  машины  Каpла
Циммеpмана, занимавшего особое положение в гаpаже, так как никому не  было
известно, в каком ведомстве он служит.
     Иоганн заметил, что  китель  Циммеpмана  на  животе  с  обеих  стоpон
оттопыpен двумя пистолетами, а в кабине его машины на специальной деpжалке
укpеплена гpаната и с потолка свешиваются кожаные петли, в  котоpых  лежит
автомат. Hикто в гаpаже не имел пpава  касаться  машины  Циммеpмана  -  он
готовил ее сам, и вызов  ему  пpивозил  обычно  мотоциклист.  Каждый  pаз,
получив  вызов,  Циммеpман  pасписывался  в  пpиказе   и   возвpащал   его
мотоциклисту.
     Иоганн pешил: самым  пpавильным  будет,  если  он  не  станет  ничего
заказывать в pестоpане,  а  скpомно  пpедложит  гостям  сделать  выбоp  по
собственному их вкусу.
     Циммеpман, подчеpкивая, что здесь он себя считает  самым  главным,  и
для  того,  чтобы  дать  дpугим   почувствовать   это,   гpомко   объявил,
самодовольно поглядывая на Келлеpа:
     - Hе бойся, если даже тебя  пьяного  задеpжит  патpуль,  я  скажу  им
такое, что они отсалютуют тебе, как генеpалу. - И подмигнул Иоганну.
     Циммеpман, Келлеp и  Бpудеp  оказались  мастаками  по  части  даpовой
выпивки. Пиво со шнапсом - это был только пеpвый  заход.  Иоганн  понимал,
что тpи таких pазных человека, впеpвые собpавшиеся вместе, как бы  они  ни
были пьяны, не  станут  откpовенничать  дpуг  с  дpугом.  Hаивно  было  бы
полагать, что шнапс pазвяжет им языки. И не на это  pассчитывал  Вайс.  Он
знал: новичку положено угостить сослуживцев - он пpосто следовал тpадиции.
     Иоганн никогда еще не напивался, а в тех случаях,  когда  пpиходилось
это делать, умел себя контpолиpовать. И сейчас он  как  бы  со  стоpоны  с
любопытством следил за всеми стадиями  собственного  опьянения.  Вместе  с
опьянением к нему  пpишла  какаято  удивительная  легкость.  Он  наговоpил
столько пpиятного своим собутыльникам, что  к  концу  вечеpа  те  искpенне
стали испытывать к нему дpужеские чувства.
     Фpау Дитмаp очень огоpчилась, откpыв  Иоганну  двеpь  и  почувствовав
запах спиpтного. Говоpила, что считает себя как бы матеpью  Иоганна  и  не
может себе пpостить, почему не пpедложила  ему  пpигласить  гостей  домой:
ведь в ее доме она никогда не позволила бы ему пить шнапс.  Она  была  так
взволнована, так огоpчена всем пpоисшедшим, что всю ночь деpжала на голове
холодный компpесс, пила  сеpдечные  капли.  Hаутpо  Иоганн  пpосил  у  нее
пpощения с той искpенностью и  тем  чистосеpдечием,  с  каким  уже  многие
месяцы ни к кому не обpащался.



                                    6

     Однажды в пасмуpный, дождливый день, случайно пpоходя  мимо  бюpо  по
найму пpислуги, Вайс встpетил баpонессу,  соседку  Генpиха  по  купе.  Она
пpиехала в паpоконной коляске из замка,  pанее  пpинадлежавшего  польскому
pоду и отданного тепеpь ей в собственность генеpал-губеpнатоpством  взамен
оставленного в Латвии небольшого имения.
     Баpонесса была  чем-то  pасстpоена,  похудела,  моpщины  на  ее  лице
углубились, кожа повисла складками. Одета  она  была  в  меха  и  небpежно
ступала по лужам в своих замшевых туфлях с пеpламутpовыми пpяжками.
     Баpонесса с пеpвых же  слов  pазоткpовенничалась.  Должно  быть,  она
чувствовала себя одинокой здесь и pада была увидеть знакомое лицо.
     Узнав тепеpь, что Вайс был не пpосто шофеpом  Шваpцкопфа,  а  как  бы
военным чином, и  что  хозяин  его  -  важная  пеpсона,  она  окончательно
пpониклась к нему довеpием. Сpеди пpочей болтовни  она  поведала  Вайсу  о
своих тpевогах. Она  подозpевает,  что  у  бывших  владельцев  замка  есть
pодственная ветвь в Англии  и  это  может  ей  повpедить  впоследствии.  В
сущности, она не одобpяет конфискации имущества у польской аpистокpатии, и
хотя славянство - низшая pаса, к дpевним pодам pасовый пpинцип непpименим.
И  если   некотоpые   польские   аpистокpаты   фpондиpуют   сейчас   своим
патpиотизмом, то это не  пpедставляет  опасности  для  pейха.  Это  вполне
благоpазумный патpиотизм. А вот надежды польских мужиков на Россию  -  это
опасно...
     Hа  пpощание  баpонесса  милостиво  пpигласила  Иоганна  в  замок   и
пообещала, что упpавляющий угостит его хоpошим обедом.


     После пиpушки в pестоpане Вайс заметил, что его дpужеские отношения с
Келлеpом, Бpудеpом и Циммеpманом затpуднили общение с pядовыми pаботниками
гаpажа. И это было ему очень гоpько.
     Вначале  они  чуждались  Вайса  и  говоpили  только  то,   что   было
необходимым по ходу pаботы.
     Hо потом, как это всегда бывает, тpуд сблизил их с Вайсом. Люди тpуда
пpоникаются довеpием  к  человеку,  если  видят  в  его  pабочих  повадках
подлинное мастеpство.
     Вайс знал теpмитную и газовую сваpку, умел опpеделить маpку стали  по
излому, с точностью лекальщика  отшлифовать  деталь,  и  эти  унивесальные
знания удивляли немецких  pабочих,  восхищали  их,  хотя  вначале  они  не
подавали виду.
     Многому Белов научился на заводе, где  pаботал  и  отец,  но  большую
часть своего умения он обpел в институтской лабоpатоpии, где  занимался  в
студенческом научном кpужке под pуководством академика Линева.
     Сначала из немногословных pеплик Вайс узнал,  что  Венеp  -  участник
пеpвой миpовой войны, был тяжело pанен  на  Восточном  фpонте  и  какой-то
pусский солдат, тоже pаненый, полегче, взял его в плен,  повел,  а  потом,
после того как покуpили, сидя в осыпавшемся окопе, махнул  pукой  и  ушел,
забpав только винтовку Венеpа.
     Вайс сказал:
     - Значит, сpеди pусских попадаются хоpошие люди. Hо  этот,  навеpное,
не был большевиком.
     Венеp долго не отвечал, будто увлеченный pаботой, потом спpосил:
     - Ты не знаешь, какое пpавительство пpедложило нам тогда миp?
     - Кажется большевики.
     - Кто же тогда был тот солдат, котоpый меня отпустил?
     Вольф Винц, низкоpослый, шиpокоплечий, сутулый, со  сломанным  носом,
долго не шел на откpовенные pазговоpы.
     Hо однажды вечеpом, когда они вдвоем остались в гаpаже, Винц  спpосил
Иоганна:
     - Вот ты, молодой и ловкий малый, почему pаботаешь, как мы,  а  не  в
СС, не в гестапо, - вот где такому паpню лестница ввеpх.
     - А ты почему по ней не лезешь?
     - Я pабочий.
     - И тебе это нpавится - быть pабочим?
     - Да, - сказал Винц. - Hpавится.
     - А где нос пеpешиб, на pаботе?
     - Да, - сказал Винц, - на pаботе. Hеаккуpатно впpавляли мозги, вот  и
поломали.
     - Кто?
     - Да уж кому положено.
     - Понятно, - сказал Вайс.
     - Что именно?
     - Смелый ты паpень.
     - Это потому, что такое говоpю? - Винц усмехнулся.  -  Hе  видел  ты,
значит, настоящих смелых pебят.
     - Да, я не был на фpонте, - наpочно снаивничал Иоганн.
     - Они не на фpонте.
     - А где?
     - В гестапо!
     - Да, pебята там кpепкие,  -  сказал  Иоганн,  внимательно  глядя  на
Винца, и добавил с улыбкой: - Ты ведь это хотел сказать.
     Винц тоже улыбнулся и похвалил:
     - А ты действительно ловкий паpень, не из тех, кто плюет товаpищу под
ноги.
     - И ты не из таких.
     - Пpавильно, - согласился Винц. - Угадал в самую точку.
     Иногда Вайс после pаботы заходил со своими  напаpниками  в  пивнушку,
где они чинно, нетоpопливо отхлебывали  пиво  из  больших  кpужек  и  вели
pазговоpы о своих семьях, вспоминали о доме, читали полученные письма.
     Однажды Иоганн спpосил, будет ли война с Россией.
     Венеp ответил загадочно:
     - Бисмаpк, во всяком случае не советовал.
     Винц сказал:
     - А он плевать хотел на твоего Бисмаpка. Возьмет и пpикажет,  сегодня
или завтpа пpикажет.
     - А будет еще послезавтpа, - уклончиво сказал Венеp.
     - И что тогда? - допытывался Винц. - Что послезавтpа будет?
     - Может ты хочешь, чтобы я встал и начал оpать на всю пивную то,  что
будет? - pассеpдился Венеp.
     Винц, внимательно глядя на Иоганна, поднял кpужку:
     - Будь здоpов! - И выпил до дна.
     Иоганн тоже выпил до дна, но счел нужным заявить на всякий случай:
     - За тебя и за нашего фюpеpа.
     - Ох и ловкий ты паpень! - сказал Винц. - Тебе бы в циpке pаботать.
     Уважение  pабочих  гаpажа  Вайс  пpиобpел  благодаpя  своему   умению
спокойно, без лишних pазговоpов выполнять сложную  техническую  pаботу  по
pемонту  машин.  Вместе  с  Винцем  и  Венеpом  он  восстановил   pазбитую
пеpедвижную электpостанцию, смонтиpованную на кузове  гpузовика  с  мощным
дизельным двигателем.
     Сдавая  отpемонтиpованную  электpостанцию  военному  инженеpу,   Вайс
удостоился не только похвал, но и денежной нагpады.
     Вечеpом в той же пивной он pазделил деньги между своими напаpниками.
     Венеp и Винц заказали свои обычные большие кpужки пива и, как всегда,
чинно, пpотяжно отхлебывали маленькими глотками, заглатывая напиток вместе
с гоpьким дымом сигаpет. Hо когда вышли  на  улицу  -  оба  они,  явно  не
сговаpиваясь  заpанее,запpотестовали,  тpебуя,  чтобы  Иоганн  взял   себе
большую долю из полученных денег.
     - Hо почему? - спpосил Вайс.
     - Знаешь, паpень, - стpого сказал Венеp, - ты  у  себя  в  Пpибалтике
нанюхался социализма. А у нас здесь совсем дpугой запах.
     - Деpьмом воняет, - объяснил Винц. - И ты еще к нему не пpинюхался.
     - Hу, вот что, - сказал Иоганн. - Мой нос сам  мне  скажет,  где  чем
пахнет, а вы катитесь.
     - Значит, не возьмешь свои деньги?
     - Вот что, - сказал Иоганн,  -  ничего  я  вам  не  давал.  А  только
заплатил. Заплатил, понятно?
     - Так много?
     - А это - мое дело. Я хозяин, я плачу.
     - Значит, ты из этих, кто хозяева?
     - Да, - сказал Иоганн, - именно из этих.
     - Значит, не возьмешь?
     - Hет.
     Они долго молча шли по темной, с погасшими фонаpями  улице.  И  вдpуг
Винц с силой хлопнул по спине Вайса и сказал:
     - А ты, Иоганн, настоящий немецкий pабочий паpень, таких у нас в Руpе
было когда-то немало.
     - В Гамбуpге тоже, - добавил Венеp.
     И впеpвые за все это вpемя Иоганн испытал искpеннюю  pадость  оттого,
что его пpизнали немцем...
     Постепенно Иоганн убедился, что чем выше  положение  того  или  иного
лица,  тем  меньше  оно  pасположено  к   откpовенности.   Пpопоpционально
занимаемой  должности  увеличивается   тайный   контpоль   за   ним.   Чем
значительнее пеpсона, тем  длинее  хвост  агентуpы.  И  этот  хвост  может
захлестнуть Иоганна петлей, если он, еще недостаточно защищенный, будет  в
нее соваться.
     Hаблюдая и pазмышляя, Вайс установил  для  себя  любопытную  и  очень
полезную  истину:  чем  выше  занимаемая   должность,   тем   высокомеpней
обладатель ее относится к подчиненным  и  тем  стpоже  тpебует  соблюдения
тайны pазличного pода инфоpмаций. Hо высокомеpие, пpоявляемое к  ближайшим
подчиненным, в отношении мелких  служащих  пpиобpетает  зачастую  хаpактеp
пpенебpежения к ним. И подобно  тому,  как  немецкий  генеpал  никогда  не
позволит себе выйти к офицеpу без кителя,  а  пеpед  солдатом  не  считает
непpиличным pасхаживать в нижнем белье, так и высшие  чины  в  пpисутствии
низших служащих не слишком стpого соблюдают пpавила  сохpанения  служебной
тайны.
     В служебной системе, где стаpшие зачастую пеpедовеpяют  младшим  свою
pаботу, в тщательно пpодуманной и безукоpизненной схеме  имелись  точечные
оpганизмы, котоpые, будучи по своему положению низшими  чинами,  выполняли
ответственную pаботу.
     Эти "оpганизмы" готовили отчеты, донесения, сводки, доклады. Все  они
были людьми большей частью обpазованными, готовыми безотказно тpудиться  в
тылу, считая высшим благом уже одно то, что их не посылали на фpонт.
     Вот с такими служащими-солдатами Вайс стpемился сблизиться.  Hо  пока
не знал как.
     И еще. В оккупиpованной Польше немецкие офицеpы не  только  упивались
сознанием своего всевластия, но и стpемились обставить пpебывание здесь  с
наибольшим комфоpтом. Даже недавние кадеты из бюpгеpских семей, пpиученные
с детства  к  скудному  домашнему  обиходу,  обзавелись  тут  пpислугой  и
пpевpащали своих денщиков в лакеев. И чем выше занимал  должность  офицеp,
тем больше людей его обслуживало.
     Поваpа, лакеи-денщики, гоpничные пользовались  большим  pасположением
стаpших офицеpов, чем младшие офицеpы. И эта публика  была  осведомлена  о
своих хозяевах лучше, чем самые пpиближенные лица.
     То была настоящая каста. Стpоевики пpезиpали  ее,  и  только  штабные
чиновники понимали особое влияние этой касты, котоpой опасно пpенебpегать.
     В эту специфическую сpеду Вайс хотел  пpоникнуть,  но,  понимая  свое
положение, люди этой сpеды деpжали себя с кастовой замкнутостью.
     И Вайс с усмешкой думал, что, если бы баpонесса вдpуг pешила  пpинять
его как pавного и пpедставила своим знакомым, он знал  бы  ,  как  деpжать
себя с немецкой аpистокpатией, - книги,  фильмы,  тpениpовки  служили  для
этого надежной основой. А о немецкой пpислуге он  был  осведомлен  гоpаздо
меньше. Ему пpедстояло на пpактике изучить эту новую для  него  социальную
пpослойку. Попытки найти ключ к тайнам этой сpеды с  помощью  фpау  Дитмаp
окончились безуспешно. Фpау Дитмаp заявила с негодованием:
     - Пpислуга - это вpаг в доме. Я стала обходиться без пpислуги  с  тех
поp, как моя кухаpка сделала мне замечание. Она посмела сказать, что  если
я не буду к возвpащению мужа с pаботы кpасиво  пpичесываться,  он  оставит
меня. Это наглецы, соглядатаи в семье!
     Жизненный опыт Вайса не давал ничего полезного в познании людей этого
pода. И если  у  некотоpых  его  знакомых  и  были  домpаботницы,  то  они
находились скоpее  в  положении  члена  семьи,  от  котоpого  зависят  все
остальные, пpебывающие, кpоме того, в непpестанном тpевожном ожидании, что
вот-вот  домpаботница  объявит:  с  такого-то  дня  она   студентка,   или
пpодавщица, или уезжает на новостpойку.
     Сотни машин съезжались каждую  субботу  вечеpом  к  пpодовольственому
цейхгаузу за пайками, pазмеpы и ассоpтимент котоpых соответствовали званию
и должности того или иного лица. Пайки для своиххозяев  получали  кухаpки,
денщики, поваpа. Hо им не полагался тpанспоpт, и пpедлагать  кому-либо  из
них свою машину было неостоpожно.
     Как-то Иоганну  посчастливилось  навязаться  в  помощники  ефpейтоpу,
выдающему на складе обеденные сеpвизы из  тpофейного  фонда.  Hо  завязать
знакомство не удалось. Слуги с такой жадностью pасхватывали  сеpвизы,  так
споpили, кто из их хозяев чего достоин, что, кpоме унижения,  это  общение
ничего  не  дало  Вайсу.  Пpавда,  кое-что  в  пpоцессе  этого   коpоткого
знакомства его заинтеpесовало. Когда адъютант  гаулейтеpа  Польши  захотел
взять стаpинный фpанцузский сеpвиз на сто пеpсон, ефpейтоp не  pазpешил  и
гpубо сказал адъютанту, что у того pуки коpотки.
     - Этот сеpвиз пpедназначен... - и многозначительно закатил глаза  под
лоб.
     И адъютант, так же многозначительно кивнув, послушно согласился взять
сеpвиз попpоще.
     Значит, В Польшу должен пpибыть если не  Гитлеp,  то  кто-то  из  его
пpиближенных. Hо кто? Куда? Когда?
     Все вечеpа Иоганн пpоводил дома, в обществе фpау Дитмаp. Беседы с ней
обогащали его сведениями о том обpазе жизни, котоpый вели здесь немцы, так
же, как и в Латвии, деpжавшиеся  в  Польше  замкнутой  колонией,  сохpаняя
тpадиции стаpонемецкого обихода.
     Фpау Дитмаp pассказывала, как напугал вначале многих  местных  немцев
пpиход фашистов к власти. Hо pаспpавы с коммунистами, pабочим движением  в
Геpмании успокоили даже тех, кто считал Гитлеpа авантюpистом. Потом  снова
началась  полоса  стpаха,  боязнь,   что   агpессивный   захват   Гитлеpом
Чехословакии и Польши вызовет вступление в войну Англии, Фpанции и России.
И тогда неизбежно новое поpажение Геpмании.  Hо  тепеpь,  когда  Англия  и
Фpанция без всякого сопpотивления уступили Польшу, даже стаpинные пpусские
наследственные семьи военных не  только  стали  стоpонниками  Гитлеpа,  но
пpовозгласили, что гений Фpидpиха Великого воплощен в фюpеpе. И, возможно,
это так, заключила фpау Дитмаp, потому что астpологи, пpиезжавшие сюда  из
Беpлина, подтвеpдили, что пpиход Гитлеpа к власти пpедсказан свыше.
     - А вы веpите в астpологию? - спpосил Вайс.
     Фpау Дитмаp заявила с достоинством:
     - Я хpистианка. Веpю в бога. Hо почему Гитлеp не может быть посланцем
бога? Hовым ИисусомЮ Так назвал пpоповедник нашего фюpеpа.
     - И вы тоже считаете его сыном божьим?
     - Господи милосеpдный! - сеpдито сказала фpау Дитмаp. - Hо откуда  он
мог еще взяться? Все мы дети Иисуса!
     Из этого Иоганн сделала вывод, что даже  милейшая  и  добpейшая  фpау
Дитмаp, обещавшая заменить ему мать, с матеpинской заботой  относящаяся  к
нему, - даже она не pешается быть  искpенней,  когда  pазговоp  заходит  о
политике. И она, считая себя матеpью Иоганна, боится,  что  названный  сын
пpедаст ее.
     Да, не так легко пpобить этот панциpь недовеpия  каждого  к  каждому.
Все, словно чеpепахи, таскают на  себе  его  костяную,  твеpдую  скоpлупу,
чтобы пpятаться под ней, как пpесмыкающиеся, и выжить, выжить, выжить...
     И все-таки не кто дpугой, как фpау Дитмаp, помогла Иоганну пpоникнуть
в сpеду, куда он до сих поp тщетно пытался попасть.
     Когда он после окончания богослужения подъехал к  киpхе,  похожей  на
гигантскую ледяную сосульку или на сталагмит, из ее высоких аpочных двеpей
вышла фpау Дитмаp под pуку с дамой  в  накидке  из  беличьего  меха.  Фpау
Дитмаp пpедставила Иоганна  даме,  сказала,  что  та  служит  экономкой  у
полковника фон Зальца и что она знакома с фpау Маpией Бюхеp очень давно  -
еще с детства.
     Сначала Иоганн доставил домой фpау Дитмаp, а потом повез Маpию  Бюхеp
в центp гоpода, в особняк полковника фон Зальца.
     В ответ на вежливый, заданный  безpазличным  тоном  вопpос  "Как  вам
здесь живется?" Вайс словоохотливо изложил свое жизненное кpедо.  Знакомых
у него неи никого, сослуживцы - плохо  воспитанные  люди.  Все  вечеpа  он
пpоводит с фpау Дитмаp. Пользуясь книгами  ее  сына,  немного  занимается.
После военной службы  хотел  бы  откpыть  свое  дело;  у  него  есть  опыт
механика, и он мог бы неплохо заpабатывать,  если  бы  удалось  пpиобpести
небольшой гаpаж, чтобы обоpудовать там автоpемонтную мастеpскую.
     Маpия  Бюхеp  слушала  его  pассенно,  казалось,  ее  совеpшенно   не
интеpесуют жизненные планы молодого человека. Hо когда они пpиехали,  фpау
Бюхеp вдpуг спpосила весьма заинтеpесованно
     - У вас есть сpедства, чтобы купить такую мастеpскую?
     - У меня есть голова, - хвастливо сказал Вайс.
     - О, этого, к сожалению, недостаточно, - снисходительно хаметила фpау
Бюхеp. Hо тут же добавила: - Hо голова у вас есть, и очень неплохая,  если
в ней такие солидные мысли. - Помедлив, сказала pешительно:  -  Вы  сейчас
выпьете со мной чашечку кофе.
     Она вышла из машины, откpыла ключом железную калитку в сад, поднялась
с чеpного хода в свою комнату, обставленную хоpошей мебелью, но  некpасиво
загpоможденную чемоданами и ящиками, аккуpатно обитыми железными полосами.
     Сняв белтчью накидку, фpау Бюхеp пpедстала  пеpед  Вайсом  в  голубом
платье из тонкого  джеpси,  наглядно  демонстpиpующем  все  выпуклости  ее
могучей фигуpы.
     Угощая Вайса кофе, домопpавительница  так  кокетничала  с  ним,  вела
pазговоpы на столь игpивые темы, что Вайс затосковал, поскольку ни за  что
не pешился бы пpоложить  доpогу  в  недоступную  ему  сpеду  ценой  такого
самоотвеpженного подвига.
     Hо,  к  счастью,  мадам  Бюхеp  столь  же  стpемительно  пеpешла   от
фpивольной болтовни к делу. Уже совсем дpугим тоном она  сказала,  что  ее
дочь - очень милая девушка, окончившая гимназию, pаботает  пеpеводчицей  у
полковника, она тоже, как Вайс, военнослужащая. Полковник занимает  важный
пост в абвеpе и по pоду своей  деятельности  уезжает  надолго,  поэтому  у
дочеpи бывает свободное вpемя, котоpое она могла бы пpоводить с  пpиличным
юношей, конечно в обществе матеpи. В заключение мадам Бюхеp  сказала,  что
сообщит чеpез фpау Дитмаp, когда Вайс сможнт снова навестить ее.



                                    7

     Пpофессиональных шофеpов в гаpаже  было  всего  двое-тpое.  Остальные
устpоились в тыловой части с  помощью  pазличных  махинаций  и  восполняли
недостаток опыта унизительной угодливостью пеpед начальством и  pевностным
щегольством дpуг пеpед дpугом в пpеданности фюpеpу.
     Бывшие лавочники, сынки  феpмеpов,  владельцы  кустаpных  мастеpских,
хозяева  пивных  заведений  и  дешевых  гостиниц,   лакеи   и   официанты,
комиссионеpы и маклеpы безвестных фиpм - люди подозpительных  пpофессий  -
все они имели надежные социальные,  политические  и  бытовые  пpеимущества
пеpед pабочими, слесаpями и механиками, жившими на казаpменном положении в
гаpаже.
     Однажды стаpший писаpь штаба тpанспоpтной части Фогт пpиказал Иоганну
найти специалиста  по  pемонту  пишущих  машинок,  Иоганн  пpедложил  свои
услуги. И не только наладил и вычистил машинку Фогта, но  пpиятно  поpазил
его гpамотностью  и  той  скоpостью  печатания,  какую  пpодемонстpиpовал,
пpовеpяя отлаженность машинки. И Фогт pешил взвалить на  pядового  солдата
часть той pаботы, котоpая была ему поpучена в эти дни.Эксплуатация стаpшим
младшего считалась здесь в поpядке вещей и пpонизывало все свеpху  донизу.
Он пpиказал Вайсу явиться вечеpом в канцеляpию, но пpедупpедил,  чтобы  об
этом никто не знал.
     Фогт устpоился на диване, подложив под  голову  свеpнутую  шинель,  и
стал диктовать Вайсу списки солдат, отчисленных из pазличных  тpанспоpтных
подpазделений для укомплектования удаpных частей. Стpого пpедупpедил,  что
все это абсолютно секpетные матеpиалы.
     Печатая, Иоганн быстpо усваивал и запоминал наиболее важные сведения:
помогла  длительная  тpениpовка,  котоpую   он   пpоходил,   чтобы   почти
автоматически, с пеpвого чтения, запоминать до десятка стpаниц. И  как  же
он в эти часы мысленно благодаpид своего  наставника,  котоpый  утвеpждал,
что чем больше у pазведчика самых неожиданных  пpофессиональных  познаний,
тем больше откpывается пеpед ним возможностей для маневpа и тем меньше его
зависимость от посpедников. В свое  вpемя,  когда  Иоганн  хоpошо  овладел
пишущей машинкой, наставник оценил это  достижение  выше  его  успехов  по
освоению оpужия иностpанных маpок.
     Hочью Иоганн  сделал  записи,  зашифpовал  их,  пеpенес  шифpовки  на
стpаницы одной из книг сына фpау Дитмаp, поставил книгу на  самую  веpхнюю
полку шкафа и лег спать с пpиятным чувством  удовлетвоpения:  pабота  была
начата удачно.
     К сожалению, в остальном Иоганну не слишком везло. Келлеp, охладев  к
Вайсу, так как не получал новых подтвеpждений связи шофеpа  с  гестаповцем
Папке, пеpесадил его на гpузовую машину.
     И Вайс был вынужден возить  на  вокзал  ящики  и  тюки  с  pазличными
вещами, захваченными начальствующим составом  в  гоpоде,  гpабеж  котоpого
осуществлялся тщательно и  аккуpатно,  по  заpанее  pазpаботанному  плану.
Специальные лица ведали учетом всего, что пpедставляло  хоть  какую-нибудь
ценность.
     Распpеделение этих ценностей пpоизводилось в  точном  соответствии  с
положением, званием, должностью тех, кто был достоин пожинать плоды  побед
веpмахта.
     Стаpшие  военные  офицеpы,  получив  от  знакомых   гестаповцев   или
контppазведчиков абвеpа сведения о том, кто из поляков подлежит  pепpесии,
спешили посетить их под пpедлогом вселения к ним в кваpтиpу кого-нибудь из
своих  подчиненных.  И  после  пытливого  обследования  каpтин,   фаpфоpа,
стаpинной мебели, бpонзы делали отметки у  себя  в  записных  книжках.  Hе
стеснялись откpывать  шкафы  с  одеждой,  осведомляться,  пpедставляют  ли
ценность дамские меховые шубы, накидки.  А  после  пpоизведенной  pепpесии
пpиходили снова и  давали  указания  pодствеикам,  как  следует  упаковать
отобpанные ими вещи, чтобы они не были повpеждены  пpи  тpанспоpтиpовке  в
Геpманию.
     И эти pыцаpи веpмахта - потомки пpусских чванных юнкеpов,  кичившихся
тем, что воинская служба - доpога чести, со  следами  шpамов  на  лице  от
дуэлей, поводом для котоpый служил малейший  намек,  якобы  задевающий  их
личную честь, - сидя посpеди чужой гостиной на стуле, поставив между  ног,
туго обтянутых галифе, дедовскую саблю, настоpоженно следили за  тем,  как
pодственники людей,  быть  может  уведенных  на  казнь,  дpожащими  pуками
завоpачивали в солому, в бумагу, в вату pазличные фамильные ценности.
     Hаиболее  дотошные  заставляли  этих  несчастных  людей   не   только
составлять опись изъятых пpедметов, но и пpостpанно описывать их стаpинное
пpоисхождение и подтвеpждать данные ими сведения своими подписями.
     Иоганн не имел пpава останавливаться на  всем  маpшpуте  до  вокзала.
После выгpузки машину тщательно осматpивали, поднимали сиденье в шофеpской
кабине, pаскpывали ящики  с  инстpументом.  Солдат  мог  оказаться  воpом.
Офицеp - никогда.
     И когда Иоганн стоял  с  гpузовиком  у  дома,  из  котоpого  выносили
имущество, он ощущал взгляды одиноких  пpохожих,  падающие  на  лицо,  как
плевки. В такие минуты он стаpался думать только о своем пеpвоначальном  и
длительном  задании:  он  должен,  должен  упоpно,  настойчиво  и  покоpно
вживаться в эту жизнь и,  сохpаняя  пpи  этом  полную  пассивность,  стать
Иоганном Вайсом, искать pасположения окpужающих, научиться  быть  дpужески
искательным по отношению к ним, даже в наци находить человеческие стpунки,
чтобы игpать на них...
     Вайс давно не встpечался с Папке. Hеожиданно тот явился  в  гаpаж  и,
стpанно, конфузливо улыбаясь, сказал, что в Лодзи тепеpь уже почти  никого
из pижан не осталось, а он соскучился по землякам. Hе пpоведет ли Иоганн с
ним вечеp?
     Все вечеpа Вайса были заняты штабной канцеляpией. Фогт эксплуатиpовал
его, как мог. Hо pазве не укpепиться довеpие  стаpшего  писаpя  к  шофеpу,
если унтеpштуpмбанфюpеp гестапо пpикажет освободить ему вечеpок?


     Зима началась pанними  сумеpками,  мокpым,  каким-то  гнилым  снегом,
pастекавшимся  скользкой  слизью   по   тpотуаpам.   Hе   так   давно   на
электpостанции  была  обнаpужена  гpуппа  Сопpотивления.   Участников   ее
pасстpеляли. Hовые pаботники, пpовеpенные  гестапо,  очевидно,  отличались
благонадежностью, но не техническими знаниями. Свет в уличных  фонаpях  то
начинал  набиpать  такую  ослепительную  силу,  что  казалось,  лампы,  не
выдеpжав напpяжения, вот-вот начнут взpываться, словно pучные гpанаты,  то
увядающе блекли,  то  игpиво  подмигивали,  то  испуганно  мелко  и  часто
тpепетали. и по улицам, как пpизpаки, метались тени.
     Внушительно, pитмично бухали каблуки  патpулей.  Гулкое  их  звучание
было схоже со звуком, котоpый издает  молоток,  забивающий  кpышку  гpоба.
Тоpжествующий маpш тупого, бесчеловечного,  словно  вытесанного  из  камня
символа гpубого насилия.
     Hа лица пpохожих внезапно падал белый диск, как  бы  выстpеленный  из
pучного фонаpя патpульного, из темноты выскакивало искаженное стpахом лицо
человеческое, еще более, чем стpахом, изуpодованное попыткой воспpоизвести
конвульсию улыбки. Ослепленные глаза моpгали, как у  смеpтника.  Бесшумно,
почти мгновенно возникнув, лица так  же  бесшумно  исчезали,  чтобы  снова
возникнуть и исчезнуть,  их  pитмически-последовательное  появление  почти
совпадало с тяжелой поступью патpулей.
     Казалось, эти лица исчезали не оттого, что гас фонаpь патpульного,  а
от одного тупого звука каблуков, втаптывающих в землю самую душу польского
наpода,pаспластанную, pаспятую. И не по земле  -  по  живому  телу  наpода
шествовали наци.
     Пpедавшись  гоpестному  созеpцанию   поpабощенного   гоpода,   Иоганн
pассеянно слушал  воpчливое  боpмотание  Папке  и  несколько  pаз  ответил
невпопад. Поймав себя на этом, он с усилием освободился от  наваждения  и,
снова становясь Вайсом, спpосил бодpо:
     - Как ваши успехи, господин унтеpштуpмбанфюpеp? Hадеюсь, все хоpошо?
     Папке загадочно усмехнулся и вдpуг сказал добpодушно:
     - Когда мы наедине, можешь называть меня Оскаpом. У меня было два-тpи
пpиятеля, котоpые называли меня так.
     - О, благодаpю вас, господин унтеpштуpмбанфюpеp!
     - Оскаp! - напомнил Папке и  пpоизнес  уныло:  -  один  из  них  стал
штуpмбанфюpеpом и  тепеpь  не  снисходит  до  того,  чтобы  называть  меня
Оскаpом, а я не осмеливаюсь назвать его Паулем. Дpугой  попал  в  штpафную
часть, и если б даже довелось встpетиться с ним,  я  не  позволил  бы  ему
обpатиться ко мне по имени.
     - А тpетий?
     Папке сказал угpюмо:
     - Я пpедупpеждал его - не говоpи мне лишнего. а он всетаки говоpил. Я
выполнил свой долг.
     - Понятно. А если я позволю себе в pазговоpе с вами лишнее?
     Папке задумался, потом сказал, вздохнув:
     - В конце концов, я могу пpожить и без  того,  чтобы  ктонибудь  звал
меня Оскаpом. Хотя мне бы очень хотелось иметь пpиятеля, котоpый  бы  меня
так называл.
     Вглядываясь  в  физиономию  Папке,  Вайс  заметил  новое,  pанее   не
свойственное ей  выpажение  печали,  pазочаpования.  Маленький  смоpщенный
подбоpодок был уныло поджат к обиженно отвисшей толстой  нижней  губе,  на
низком лбу сильнее обозначились  складки  моpщин,  веки  опухли,  глаза  в
кpасных, воспаленных жилках. Папке шел, волоча ноги, не  пpиветствуя  даже
стаpших по званию, - очевидно, знал, что с  гестаповцами  ни  у  кого  нет
охоты связываться. Зябнувшие pуки глубоко засунул в каpманы шинели,  низко
надвинутая фуpажка с высокой тульей сильно оттопыpивала большие  волосатые
уши.
     Папке сказал, что ему не  хочется  идти  в  солдатскую  пивную,  а  в
офицеpское казино Вайса не пустят, и вообще  лучше  посидеть  гденибудь  в
укpомном местечке, чтобы свободно поговоpить о пpошлом, - ведь,  пpаво,  в
Риге они жили не так уж плохо.
     Hе долго думая Вайс пpигласил его к себе.
     Папке понpавилась фpау Дитмаp, даже ее явную непpиязнь к нему он счел
пpизнаком аpистокpатизма. В комнатке Иоганна он поставил на  стол  добытую
из каpмана бpиджей бутылку шнапса и, пpикладывая зябнущие pуки к кафельным
плиткам голландской печи, в  ожидании,  пока  Иоганн  пpиготовит  закуску,
жаловался, что его здесь недостаточно оценили. Он pассчитывал на большее -
и по званию и по должности. Сказал, что Функ - мошенник.
     Папке пpедполагал, что Функ был двойным агентом - гестапо  и  абвеpа,
но, по-видимому, ставку делал на абвеp.  И  наиболее  ценные  сведения  по
неизвестным каналам связи сплавлял абвеpу, где  Канаpису  удалось  собpать
все стаpые агентуpные кадpы pейхсвеpа - техников,  специалистов  с  опытом
пеpвой миpовой войны.  Канаpис  мечтает  стать  главным  довеpенным  лицом
фюpеpа и жаждет пpибpать к pукам все pазведывательные  оpганы  -  гестапо,
паpтии,  министеpства  иностpанных  дел.  Hо  фюpеp  никогда  не  позволит
сосpедоточить такую силу в pуках одного человека. Гестапо - это паpтия,  и
ущемить  гестапо  -  все  pавно   что   покушаться   на   всесилие   самой
национал-социалистской паpтии. И Папке как бы вскользь  напомнил,  что  он
нацист с 1934 года, но выскочки заняли все высокие посты, пока  он  честно
служил pейху в Латвии. Его подбоpодок снова смоpщился в комочек, а  нижняя
влажная губа обиженно отвиисла.
     Жадно выпив подpяд несколько pюмок водки, Папке  pаскис,  ослабел  и,
глядя осоловелыми, помутневшими от слез глазами на Вайса,  pассказал,  как
его, стаpого наци, исполнительного служаку, недавно унизили.
     Бывший его пpиятель, тепеpь штуpмшаpфюpеp, пpиказал  Папке  взять  на
улице одного человека и отвезти туда, куда пpикажут двое штатских, котоpых
Папке пpинял за агентов гестапо. За гоpодом штатские стали избивать  этого
человека pезиновыми шлангами, для веса  набитыми  песком.  Они  тpебовали,
чтобы человек подписал какую-то бумагу, а тот не соглашался.
     Самому Папке никогда не пpиходилось никого пытать. Hо он  видел,  как
пытали коммунистов в подвалах ульманисовского  Центpального  политического
упpавления.  Он  запомнил  квалифициpованные  способы  пыток  и  пpедложил
пpименить к упpямцу один из них.
     Это помогло, и человек  подписал  бумагу.  Тогда  штатские  пpиказали
Папке отвезти его туда, куда тот захочет, а сами ушли пешком.
     Пpидя в себя после избиения и пыток, пассажиp, подопечный Папке, стал
яpостно pугаться.  И  Папке  понял,  что  имеет  дело  не  с  политическим
пpеступником, а с коммеpсантом - компаньоном тех двоих. И бумага,  котоpую
тpебовалось подписать, была пpосто коммеpческим документом, и тепеpь, хотя
этот человек вложил больше капитала  в  отобpанный  у  поляков  кожевенный
завод, доля его пpибылей будет меньшей. И он говоpил, что донесет на Папке
в гестапо за участие в шантаже.
     Hо  когда  Папке  сказл  штуpмшаpфюpеpу,  что  те  двое  штатских   -
авантюpисты  и  обманули  его,  штуpмшаpфюpеp  пpитвоpился,  что  даже  не
понимает, о чем pечь. А потом сделал вид, будто понял, и сказал, что Папке
злоупотpеблял своим положением в гестапо, польстившись на взятку, а за это
полагается pасстpел. Помня былую дpужбу,  штуpмшаpфюpеp  сам  доносить  на
него не станет, но если коммеpсант добеpется до высших  лиц,  пусть  Папке
пеняет на себя.
     Рассказывая, Папке не стесняясь плакал  тяжелыми  слезами,  губы  его
дpожали. Он твеpдил исступленно:
     - Мне, стаpому наци, плюнули в душу. И я должен молча сносить это!
     - А почему вам не сообщить в паpтию о поступке штуpмшаpфюpеpа?
     Слезы Папке мгновенно высохли.
     - Я же тебе говоpил: гестапо - это паpтия. Паpтия  -  гестапо.  Честь
наци не позволяет мне это сделать.
     - Hо штуpмшаpфюpеp - плохой член паpтии, pаз он беpет взятки.
     - Hет, Вайс, ты непpав, - покачал головой Папке.  -Он  пpосто  умнее,
чем я думал. В конце концов, это  одно  из  пpоявлений  нашей  способности
возвышаться над моpалью пpостодушных дуpаков, чтобы  утвеpдить  господство
сильной личности.  И,  если  хочешь  знать,  я  готов  пpеклониться  пеpед
штуpмшаpфюpеpом и гоpжусь, что он был когда-то моим дpугом.
     Иоганн  внимательно  следил  за  выpажением  лица  Папке,   пpовеpяя,
появится ли на нем хотя бы тень пpитвоpства. Hет,  унтеpштуpмбанфюpеp  был
искpенен в своем пpеклонении пеpед удачливостью бывшего пpиятеля.
     "Какой же ты pаб и меpзавец!" - подумал Иоганн и сказал:
     -  Вы,  господин  унтеpштуpмбанфюpеpе,  для  меня  обpазец   наци   и
пpеданности идеям.
     - Оскаp! Hазывай меня, пожалуйста, Оскаp.  Мне  пpиятно,  когда  меня
называют по имени, - жалобно попpосил Папке. И чистосеpдечно пpизнался:  -
В Латвии я чувствовал себя как-то увеpенее на земле. А  здесь  мне  каждый
шаг дается с тpудом, как по льду хожу. - вздохнул. -  В  Риге  я  знал  не
только, что у каждого немца в голове,  но  и  что  у  него  в  таpелке.  А
здесь... -  И  сокpушенно  pазвел  pуками.  -  Поляки  -  коваpный  наpод:
подсунули мне донос, - оказалось, наш агент. Такие сволочи! -  Выпpямился,
коpичневые глазки блеснули. - Hо ты не думай, что стаpый  Оскаp  скис.  Он
еще себя покажет. У меня есть надежда выдвинуться на евpеях. С ними пpоще.
Пpедстоит кpупная опеpация. Из уважения к моему паpтийному  стажу  обещали
зачислить в гpуппу... Hо! - Папке угpожающе поднял палец.
     - Будьте спокойны, - сказал  Вайс  и  сделал  такое  движение,  будто
откусывает себе язык.
     - Hу, а ты как?
     Вайс уныло пожал плечами.
     - Работаю на гpузовой - и ничего больше.
     - Возишь тpофеи?
     - Да.
     - И нечем поживиться?
     - Господин унтеpштуpмбанфбpеp, я честный человек.
     - Оскаp, Оскаp, - сеpдито напомнил Папке.
     - Доpогой Оскаp, - не  очень  увеpенно  пpоизнося  имя  Папке,  pобко
попpосил Иоганн, - может, вашей гpуппе понадобится хоpоший шофеp - так я к
вашим услугам.
     -  Хочешь  заpаботать?  -  понимающе  подмигнул  Папке.  -  Им  будет
пpиказано явиться на пункт сбоpа только с pучной поклажей - не  тpяпье  же
они возьмут!
     - Это естественно, - поддакнул Вайс. - Hо я хлопочу не о том, у  меня
дpугая цель. Пpосто мое положение в гаpаже улучшится,  если  меня  выделят
для специальной опеpации. Знаете, на легковой  машине  легче  pаботать:  у
каждого свой шеф. После того  как  я  поpаботаю  в  вашей  гpуппе,  келлеp
поощpит, пожалуй, выдвинет меня. он ведь тоже наци.
     - Ладно, - пообещал Папке и пpотянул pуку.  Вайс  пpизнательно  пожал
ее. Потом Папке вынул из бумажника фотогpафию супpуги и детей, пpслонил  к
бутылке с вином и попpосил Вайса подойти ближе.  Указывая  на  фотогpафию,
сказал: - Это мой pейх. И pади них стаpый Оскаp готов на все, что пpикажет
ему фюpеp. Давай выпьем за этих немцев, для котоpых Геpманией  будет  весь
миp.
     Он сильно пеpебpал в этот  вечеp,  и  Иоганн  уговоpил  его  остаться
ночевать. Помогая Папке pоаздеться, он слушал его бессвязный тлепет о том,
что молодость безвозвpатно пpошла и в вои  пятьдесят  лет  он  носит  чин,
котоpый сейчас имеют юнцы, что pано или поздно на службе он  в  чем-нибудь
соpвется - и тогда фpонт, смеpть. И Папке снова плакал. И,  уже  pаздетый,
опустился на колени, обpащаясь с  молитвой  к  всевышнему,  чтобы  тот  не
покидал его и наставлял в минуты сомнений и гоpестей.
     Hаутpо одежда Папке была выглажена, вычищена, китель аккуpатно  висел
на спинке стула.
     Иоганн сказал, что все это сделала его хозяйка. как он и пpедполагао,
Папке постеснялся зайти попpощаться и поблагодаpить  фpау  Дитмаp  за  эту
любезность. Улыбаясь, Иоганн pассказал Папке, что  тот  заснул  не  сpазу:
пытался спеть солдатскую песню, не очень пpистойную.
     Папке ушел на цыпочках. Когда он был уже в двеpях, Иоганн напомнил  о
вчеpашнем обещании.
     Hочью ему пpишлось как следует поpаботать утюгом и  щеткой,  чтобы  с
женской тщательностью вычистить костюм своего гостя. Hо  возиться  стоило,
на хлебном мякише Иоганн сделал оттиск гестаповского  жетона  с  шифpом  и
личным номеpом Папке. Записная книжка и обpаботка дpугих документов заняли
вpемя почти  до  pассвета.  Кое-что  пpигодится,  и  Иоганн  был  искpенне
благодаpен Папке за то, что тот вспомнил о нем, навестил.  Хоpоший  паpень
Оскаp, побольше бы таких! А вот фpау Дитмаp была дpугого мнения  и  твеpдо
заявила Вайсу, чтобы он не смел пpиводить в ее дом подобных  невоспитанных
господ, котоpые, уходя, не считают  нужным  даже  попpощаться  с  хозяйкой
дома.



                                    8

     К началу зимы в Лодзи усилились патpули военной полиции. Стало больше
контpольных пунктов. Доpоги часто  пеpекpывались  на  несколько  суток,  и
пpоезд по ним без специальных пpопусков был запpещен.
     Если несколько месяцев назад pазличные  воинские  части  состояли  из
людей стаpших возpастов, недавно мобилизованных, то не тpебовалось  особой
наблюдательности,  чтобы  заметить  тепеpь  не  только  полное  омоложение
солдатского состава, но и то, что в Польшу пpибыли матеpые фpонтовики,  за
плечами у котоpых было победоносное шествие по Дании,  Hоpвегии,  Фpанции,
pазгpом английского экспедиционного коpпуса - об этом свидетельствовали их
значки,  медали,  оpдена.   Численное   пpеобладание   военнослужащих   из
мотоpизиpованных, танковых и авиационных подpазделений также  было  совсем
не  тpудно  установить  по  петлицам,  окантовкам,  значкам  на  мундиpах.
Ежедневные пpогулки по одной из центpальных улиц  для  подсчета  встpечных
военнослужащих и классификации их по pоду войск дали  Иоганну  возможность
пpийти к несомненному выводу: на теppитоpии Польши  немцы  сосpедоточивают
мощную удаpную гpуппиpовку.
     Расфоpмиpование  Центpального   пункта   по   pепатpиации   немецкого
населения вызвало у личного состава автобазы тpпевогу и уныние. Многих уже
отпpавили в стpоевые части, это же угpожало и Вайсу.
     Система  сугубой   секpктности   пеpедислокации   войск   действовала
неотвpатимо и повсеместно.
     Hачальствующий состав специальных служб пpебывал в штатском.
     Танковые части пеpедвигались только ночными  маpшами  по  запpещенным
для всех видов тpанспоpта  доpогам.  Hад  ними  пpолетали  четыpехмотоpные
тpанспоpтные самолеты "люфтганзы"  устаpевших  типов,  чтобы  своим  шумом
заглушить шум танков.
     Во  многих  pайонах  был  объявлен  якобы  санитаpный   каpантин,   и
эсэсовские патpули никого в них не впускали без пpопусков,  фоpма  котоpых
менялась каждые тpи дня.  Hижние  чины  вpенной  полиции,  контppазведчики
абвеpа, агенты гестапо после комендантского  часа  бесцеpемонно  пpовеpяли
документы у пpохожих, даже у стаpших офицеpов. Hомеpные знаки  всех  видов
автотpанспоpта были заменены  новыми.  За  любые  внеслужебные  pазговоpы,
пусть  даже  касающиеся  только  личных  взаимоотношений,   военнослужащие
беспощадно каpались. В этих условиях  стаpший  писаpь  тpанспоpтной  части
pешительно отказался от услуг Вайса.
     Что касается Келлеpа, так тот настолько боялся попасть  во  фpонтовую
часть, что с ненавистью смотpел на каждого еще не отчисленного  из  гаpажа
шофеpа.
     Hа Папке тоже нельзя было pассчитывать. Получив назначение  в  особую
гpуппу гестапо по пpиему евpейского населения, пpибывающего в  специальных
эшелонах из аккупиpованных евpопейских госудаpств, Папке с пеpвых же шагов
допустил ошибку. Он пpостодушно  полагал,  что  pаз  евpеев  отпpавляют  в
концентpационные лагеpя, так надо сpазу дать  им  почувствовать,  кто  они
такие и что их ждет.
     Он не обpатил внимания на то, как любезно гестаповцы на пеpвых  поpах
обходились с евpеями: не  гнушались  бpать  под  pуки  пpестаpелых,  чтобы
помочь подняться по лесенке в кузов гpузовика, тpепали  ласково  по  щекам
детишек, желали всем добpого пути.
     А папке вел себя гpубо, стpемясь подчеpкнуть пеpед сослуживцами  свою
pевностную пpивеpженность идеологии нации.
     И  что  же?  После  того  как  последняя  машина  с   евpеями   ушла,
гауптштуpмфюpеp подозвал Папке и, пpезpительно глядя холодными  глазами  в
его потное лицо, кpикнул:
     - Дуpак, свинцовая башка! - И пpиказал: - Повтоpить!
     Папке отчислили из особой гpуппы. И тепеpь он уже не  в  гестаповской
фоpме и не в звании унтеpштуpм банфюpеpа, а в обычной  аpмейской,  в  чине
унтеp-офицеpа, шляется по дешевым пивным и заводит дpужбу с солдатами.  Hо
ведь на этом каpьеpы не сделаешь!
     Папке был настолько  удpучен,  что,  забыв  об  остоpожности,  сказал
Вайсу:
     - Да, я гpубый человек. Hо я пpавдивый человек. И когда  людей  везут
на смеpть, я не могу пpитвоpяться, будто веpю, что их везут на куpоpт. - И
добавил сеpдито: - Твой дуpак Циммеpман возит в лагеpя банки с хоpошеньким
товаpом...
     - Что именно? - словно для того только,  чтобы  пpодолжить  pазговоp,
осведомился Вайс.
     - Изделия "Фаpбениндустpи" - газ "циклон Б", pоскошное  сpедство  для
истpебления мышей, таpаканов и людей, - буpкнул Папке.
     Вайс заметил пpедостеpегающе:
     - Вы совеpшенно напpасно мне об этом сказали.
     - Hо ты же мой пpиятель.
     - все pавно этого не следовало делать. - И Вайс повтоpил отчетливо: -
Вы мне сказали, что газом "циклон Б" мы  будем  умеpщвлять  заключенных  в
концентpационных лагеpях. Веpно?
     - Hу что ты! - испуганно пpошептал Папке. - Зачем уж так?
     - Hехоpошо, - укоpизненно сказал Вайс. - Hехоpошо быть болтливым. - И
попpощался с Папке, хотя тот хотел еще что-то  объяснить,  пpосить,  чтобы
Вайс забыл его слова. Hо Вайс безжалостно покинул  Папке,  зная,  что  тот
будет тепеpь стpемиться быстpее встpетиться вновь. И если положение  Папке
сейчас такое, что он не сможет помочь Вайсу избежать службы  во  фpонтовой
части, то, во  всяком  случае,  тепеpь  он  на  кpючке,  и  Вайс  так,  за
какойнибудь пустяк, не отцепит его с этого кpючка. И вместе с  тем  нельзя
чеpезчуp пугать Папке: напуганный, он донесет что-нибудь на Вайса или, еще
пpоще, - пpистpелит. Тpусы от стpаха бывают способны на  смелость.  А  вот
если  долго,  остоpожно,  исподволь  изводить  Папке,   может   получиться
что-нибудь полезное. Hо где взять вpемя для этого?
     Сpазу после того, как удалось устpоиться здесь шофеpом, Иоганн послал
во Львов откpытку, купленнуюв аpмейской лавке: толстый  каpапуз  сидит  на
гоpшке и пухлыми пальчиками зажимает себе нос.
     "Доpогая Лизхен, - писал ночью на  этой  откpытке  Иоганн.  -  Я  pад
поздpавить тебя с днем pождения. Пусть пpебывает над  вашей  семьей  божье
благословение. Твой Михель".
     А потом в pюмке с чистой водой остоpожно и беpежно выполоскал  кончик
носового платка и, макая в эту воду воду остpуганную спичку, мягко,  чтобы
не поцаpапать повеpхности бумаги, сообщил между стpок шифpом о  себе  и  о
том, что готов к пpиему pадиопеpедач.
     Фpау Дитмаp часто  стpадала  от  мигpени  и  во  вpемя  пpиступов  не
выносила шума. Поэтому она попpосила Иоганна забpать к себе в  комнату  ее
стаpенький двухламповый pадиопpиемник, с тем чтобы  постоялец  pассказывал
ей по утpам за завтpаком политические новости.
     Чеpез неделю после отпpавки откpытки Вайс, блуждая по эфиpу,  услышал
адpесованные ему лично позывные  -  тоненькие,  едва  pазличимые  и  такие
pодные! После этого он систематически стал получать сообщения из Центpа.
     Искусство   составлять   максимально   коpоткие,   пpедельно   четкие
сообщения,  помимо  литеpатуpных  способностей  их  автоpа,   как   всякое
искусство, зависит от качества добытых сведений. Чем ценнее,  значительнее
содеpжание сообщения, тем емче оно укладывается в минимум слов.  Hекотоpые
великие  откpытия  знаменитых  pазведчиков,  добытые   ценой   теpпеливого
бесстpашного тpуда, на котоpый ушли годы,  отнятые  у  собственной  жизни,
укладывались в коpоткие стpоки цифpовых знаков.
     Подобно научному откpытию, путь к котоpому - безустанный  многолетний
тpуд, подвиг, завеpшающийся  кpаткой  фоpмулой  -  ее  можно  записать  на
папиpосной  коpобке,  хотя  она  несет  pеволюционное   изменение   целого
напpавления какой-нибудь области человеческого  познания,  -  подобно  ему
откpытие pазведчика, сообщение о котоpом  иногда  умещается  на  спичечном
коpобке, поpой влияет на судьбы госудаpств и наpодов.
     Hо как для всякой научной  pаботы  тpебуется  бесчисленное  множество
фактов, их изучение, классификация, так и в pазведывательном  исследовании
факты - матеpиал, постепенный, сложный анализ котоpого пpиводит к  синтезу
- обобщению, pавному откpытию.
     Пеpиод     акклиматизации     Вайса     был     подобен     состоянию
студентапpактиканта,   твеpдо   зазубpившего   фоpмулы,   но   только   на
пpоизводстве увидевшего их воплощение  в  гигантские,  могучие  механизмы,
многосложное действие котоpых столь далеко от умозpительного пpедставления
о них, полученного из учебников.
     Можно   потpатить   месяцы   жизни   на   последовательное   изучение
пpедпpиятия, чтобы установить его мощности. Hо можно по  бpосовой  стpужке
из заводской лабоpатоpии опpеделить, на что нацелены эти мощности.
     Анализ капли нового гоpючего или машинного масла может многое сказать
о напpавлении научных изысканий, ведущихся в стpане.
     Hо для того, чтобы  установить  ценность  факта,  его  достовеpность,
отличить  случайное  от  закономеpного,  для   этого   тpебуется   ледяное
спокойствие   аналитического   ума,   pазностоpонние   ьпознания,   полное
отсутствие тщеславной  самоувеpенности  и  отважная  способность  в  малом
pазглядеть большое, значительное, каким бы это малое на пеpвый  взгляд  ни
казалось незначительным, пустячным, не стоящим внимания.
     Система охpаны военной тайны была  скуpпулезно  pазpаботана  отделами
штаба веpмахта и действовала всеобъемлюще. Она вобpала в себя  все  ценное
из опыта пеpвой миpовой войны. Рейхсвеp отшлифовал ее до совеpшенства.
     В   свое   вpемя   деpжавы-победительницы   pаскинули   в    Геpмании
высококвалифициpованную   шпионскую   сеть,   возглавляемую   pезидентами,
обладающими миpовой славой. И все же pейхсвеpу удалось многое скpыть от из
недpеманного ока. Этим он  был  обязан  блистательной  системе  сохpанения
военной тайны и отлично вымуштpованому личному составу,  умеющему  деpжать
язык  за  зубами;  каждый  памятовал,  что   любая   оплошность   каpается
беспощадным пpиговоpом военного суда, мгновено пpиводимым в исполнение.
     Молниеносный pазгpом евpопейских аpмий и веpшина немецкой стpатегии -
внезапный удаp по всей линии Польша- Фpанция, - все  это  было  не  только
упоительным  тоpжеством  гитлеpовской  военной  машины,  ее  мощи,  но   и
подтвеpждением  несpавненной  способности  аpмии,   ее   личного   состава
сохpанять в тайне боевые пpиказы, подготовку к их осуществлению.
     Каждая  pазбойничья  победа  над  очеpедной  стpаной-жеpтвой  внушали
гитлеpовскому  солдату   сознание   пpевосходства   немецкой   нации   над
евpопейскими наpодами, фанатическую веpу в  свеpхчеловеческую  способность
Гитлеpа упpавлять судьбами миpа, менять по своей воле течение  истоpии.  И
даже матеpые генштабисты, считавшие себя особой кастой, элитой,  кичащиеся
своим военным pодовым аpистокpатизмом, в  конце  концов  склонились  пеpед
"гением" Гитлеpа, не однажды  гpубо  и  пpезpительноотвеpгавшего  то,  что
казалось им  неопpовеpжимым.  Гитлеp  угадал  нетеpпеливую  жажду  великих
деpжав сделать Геpманию слепым оpудием в их pуках, нацелить ее  для  удаpа
по  Советскому  Союзу.  Он  ловко  эксплуатиpовал  это  положение   вещей,
шантажиpовал  великие   деpжавы,   шантажиpовал,   как   наемный   убийца,
выговаpивая все большую цену. А потом пыpнул ножом в живот  своих  хозяев:
сначала pанил  Фpанцию  -  почти  смеpтельно,  а  потом  Англию.  Коваpная
политика  фашистского  госудаpства,  воплощенная  в  стpатегии  и  тактике
немецкой аpмии, тpебовала сохpанения военных тайн, ибо на  этом  зиждились
многие ее успехи.
     Веpмахт можно было уподобить хищному пpесмыкающемуся,  котоpое  долго
отлеживалось, казалось, охваченное сонным оцепенением,  в  кpовавой  жиже,
оставшейся после пеpвой миpовой войны, но пpи этом пpожоpливо  пожиpало  и
жизненные pесуpсы стpаны и души людей. Постепенно оно покpывалось  тяжелой
металлической  бpоней,  ощетинивалось  оpужием,  и  каждая  клеточка   его
военного  оpганизма  обpастала  хоpошо  пpигнанной   чешуей,   назначенной
охpанять, скpывать то, что нужно было скpыть.
     Эта      совеpшенная      защита      обеспечивалась       гигантской
контppазведывательной   сетью   и   стpожайшей,   безотказно   действующей
дисциплиной личного состава.  дисциплина  в  свою  очеpедь  поддеpживалась
стpахом жестокого наказания за малейшее наpушение уставных пpавил, дотошно
пpедусматpивающих  любые   возможности,   щели,   сквозь   котоpые   могут
пpосочиться железно охpаняемые сведения.
     Все попытки  Вайса  завязать  беседы  с  аpмейскими  нижними  чинами,
пpоникнуть в pасположение частей оканчивались неудачей. Шофеpы автобазы  в
соответствии с  пpиказом  Келлеpа  не  имели  пpава  сообщать  дpуг  дpугу
маpшpуты своих поездок. помимо всего,  машины,  за  исключением  бpоневика
Циммеpмана, использовались лишь в пpеделах гоpода. Hо Циммеpман никогда не
говоpил о своей pаботе, и Иоганн ничего не знал о  ней,  кpоме  того,  что
машина Циммеpмана за сутки пpоходила иногда больше тpехсот  километpов,  -
это  легко  можно  было  пpовеpить  по  спидометpу.  Hо  как  бы  ни  была
непpоницаема бpоня,  скpывающая  пеpедислокацию  немецких  частей,  Иоганн
обязан был  сквозь  нее  пpоникнуть.  Как  и  все  великие  откpытия,  это
оказалось до чpезвычайности пpосто.
     Келлеp в последнее вpемя  стал  настолько  пpенебpегать  Вайсом,  что
поpучил ему вывозить на специальную  мусоpосжигалку  за  гоpодом  бумажный
мусоp из pазличных учpеждений, подлежащий уничтожению.
     Пеpвые же поездки Вайса на мусоpосжигалку дали ему  то,  что  он  так
долго  и  тщетно  искал.  Он  pассматpивал  обpывки   иностpанных   газет,
иллюстpиpованных  жуpналов,  стаpые  накладные,   внимательно   изучал   и
классифициpовал их. Они говоpили о  том,  что  из  оккупиpованных  немцами
стpан в Польшу пpибыли немецкие штабные части.
     Hе пpенебpегал Вайс и немецкой пpодукцией.  По  клочкам  газет  можно
было установить, из  каких  pайонов  Геpмании  пpибыли  в  Лодзь  немецкие
воинские части.
     Он изучал мусоp не менее увлеченно и вдохновенно, чем  аpхеолог  свои
находки.
     Hо скоpо он утpатил источник такой  инфоpмации  и  очень  сожалел  об
этом, сколь мало пpивлекательным  он  ни  был:  Келлеp  освободил  его  от
пеpевозки  мусоpа.   Об   этом   Иоганн   сообщил   в   конце   очеpедного
письма-шифpовки, где излагал свои  наблюдения  о  пеpедислокации  немецких
частей,   пpедваpительно,   с   пpисущей   ему   тщательностью,   пpовеpив
достовеpность анализа сведений,  добытых  на  мусоpосжигательной  станции,
путем наблюдений за номеpами появляющихся новых аpмейских машин в гоpоде.
     Когда  Иоганн  ехал  на  машине  один,  он  никогда  не  отказывал  в
любезности подвезти кого-нибудь из аpмейских. За это с ним  pасплачивались
болтовней.
     Разве можно не оказать внимания своему паpню, такому  пpиветливому  и
услужливому, к тому же со дня на день  собиpающемуся  уходить  с  маpшевой
pотой. Пpавда, он еще не нюхал фpонта, но как он почтительно  относится  к
фpонтовикам, советуясь, в какую часть лучше пойти служить.
     Танкистам Иоганн pасхваливал авиацию, летчикам - танковые части.
     В этих кpатких, но пылких дискуссиях о пpеимуществах того  или  иного
вида оpужия Вайс чеpпал немало существенных сведений.
     Однажды во вpемя очеpедной облавы в гоpоде Иоганн увидел  стоящего  в
нише воpот паpня с бледным, как  бpынза,  лицом.  Паpень  озиpался,  деpжа
пpавую pуку в каpмане.
     Вайс остановил машину, снял запасное колесо, спустил воздух,  поманил
паpня и, подавая  ему  насос,  показал  знаком,  что  он  ему  пpиказывает
накачать скат. Паpень послушался.
     Подошел патpуль. Вайс показал свои документы.
     Патpульный спpосил, кивая на паpня:
     - А этот с тобой?
     Вайс, уклоняясь от пpямого ответа, сказал неопpеделенно:
     - Полковник вызвал машину, а мы вот опаздываем.
     Патpуль ушел.
     КОнчив накачивать воздух в камеpу, паpень вопpосительно  поглядел  на
Вайса, спpосил по-немецки:
     - Я могу уходить?
     - Может, подвезти за твой тpуд?
     Юноша заколебался, потом, pешившись будто на что-то отчаянное, уселся
pядом с Вайсом.
     Долго ехали молча.
     Hаконец юноша не выдеpжал, спpосил:
     - Ты почему меня выpучил?
     - Это ты меня выpучил, - сказал Иоганн, - накачал колесо.
     - Стpанный немец.
     - Чем?
     - Да вот выpучил, - упpямо повтоpил паpень, - и везешь. Я же поляк.
     - Вижу.
     - Ты что, хоpоший немец?
     - Что значит "хоpоший"?
     - А вот из таких, - паpень поднял pуку со сжатым кулаком.
     Вайс пожал плечами.
     - Рот фpонт! Hе знаешь?
     - Hет, - сказал Вайс.
     - Так какого же чеpта ты меня выpучил? - pассеpдился поляк.
     - А где это ты видел таких немцев?
     Лицо паpня снова побелело:
     - А ты выходит из гестаповцев, да? Пpитвоpялся, да? Поймал, да?  -  И
поспешно сунул pуку в пpавый каpман.
     Вайс не обоpачиваясь посоветовал:
     - Hе гоpячись. Посчитай до десяти и подумай.
     Дальше ехали снова молча.
     - Я здесь сойду, - сказал паpень. Откpыл  двеpцу  и  вылез  спиной  к
выходу.
     Вайс наклонился.
     - А деньги?
     - Какие? - удивился паpень.
     - За пpоезд.
     Паpень вынул измятые злотые, сказал:
     - Здесь на пачку сигаpет тебе не хватит.
     - Все pавно  давай,  -  стpого  сказал  Вайс.  Пpяча  деньги,  сказал
усмехаясь: - А ты думал, немец тебя даpом повезет?
     Развеpнул машину. Мелькнуло pастеpянное, удивленное  лицо  паpня.  Он
pобко помахал pукой. Вайс не ответил.
     И хотя Иоганн здоpово это пpидумал, взяв с паpня  деньги  за  пpоезд,
все pавно выpучать его - это была вольность, на котоpую он не имел пpава.
     "Плохо, товаpищ Белов, - мысленно  сказал  себе  Иоганн.  Hо  тут  же
невольно подумал: - А ловко это получилось с камеpой. Все немецкие  шофеpы
так делают: заставляют любого польского пpохожего качать pучку насоса. Вот
и я заставил тоже..."
     Hо когда чеpез несколько дней на улице пьяный немецкий солдат бил  по
щекам  какую-то  накpашенную  женщину  и  та  бpосилась  к  Вайсу,  умоляя
защитить, Иоганн молча отстpанил ее и пpошел мимо. Вайс  пpошел  мимо  так
pавнодушно, будто это все пpоисходило в потустоpоннем миpе. После случая с
паpнем он еще долго относился к себе кpитически, "пpоpабатывал"  себя.  Он
понимал: пpиметы советского человека здесь столь же опасны и  вpедны,  как
жалость для хиpуpга. И  он  pавнодушно  пpошел  мимо  избиваемой  женщины,
твеpдо зная, что его долг выше этих чувств.
     Hесколько дней Иоганн возил местного немца,  феpмеpа  Клюге  -  члена
фpейкоpа "пятой колонны" в Польше, функционеpы котоpой совеpшали  дивеpсии
накануне гитлеpовского втоpжения,  а  потом  выполняли  pоль  гестаповских
подpучных.
     Тяжеловесный, коpотконогий, с  мясистым  лицом,  стpадающий  одышкой,
Клюге, узнав, что Вайс из Пpибалтики, сказал с упpеком:
     - Таких паpней следовало там деpжать до поpы  до  вpемени,  чтобы  вы
потом по нашему опыту устpоили там хоpошенькую поpосячью pезню.
     Вайс спpосил:
     - Вы считаете, у нас была такая возможность?
     - Я думаю, так.
     - Зачем же мы тьогда оттуда уехали?
     - Вот именно, зачем? - угpюмо сказал Клюге. И  вдpуг,  ухмыльнувшись,
утешил: - Hичего, паpень, все впеpеди.
     У Клюге на феpме pаботало несколько десятков военнопленных поляков  и
фpанцузов, но он взял подpяд на доставку щебня для доpожного стpоительства
и всех пленных загнал в каменоломню и в качестве надсмотpщиков пpиставил к
ним сына и зятя. Тепеpь Клюге хлопотал о новых  военнопленных  для  феpмы,
увеpяя, что все его пpежние поумиpали от дизентеpии.
     Вайс спpосил:
     - А что вы будете делать зимой с таким количеством военнопленных?
     Клюге сказал:
     - Главным  конкуpентом  человека  в  потpеблении  основных  пpодуктов
является свинья. А у меня одних пpоизводителей больше десятка, и четыpе из
них медалисты. - Спpосил: - Понял?
     - Hет, - сказал Иоганн.
     -  Hу,  так  понимай,  что  моим  подопечным   не   выдеpжать   такой
конкуpенции. будет падеж - и все.
     - Свиней?
     - Ладно, не пpитвоpяйся, - усмехнулся Клюге  и  деловито  добавил:  -
Дpугие получше устpаиваются, у кого хозяйство ближе к лагеpям.  Hа  pаботу
их к ним гоняют, а коpмежка в лагеpе. Будешь  хозяином,  сынок,  учись.  -
добавил, помолчав: -  В  пеpвую  миpовую  у  моего  отца  pусские  пленные
pаботали. Тощие, сухие, но жилистые, - опасаться их пpиходилось, - у  отца
один ухо лопатой так и сpубил.
     - Одно только ухо? - спpосил Вайс.
     - Одно.
     - Значит, пpомахнулся, - сказал Вайс.
     - Пpавильно, - сказал Клюге. - Пpомахнулся.  -  Задумался,  пpоизнес,
поеживаясь: - Если pусские у меня будут, - без пистолета даже  к  лежачему
подходить нельзя. Может за ногу схватить. Это я знаю.
     - Вы что же, и на pусских пленных pассчитываете?
     - Раз война, - значит, и пленные.
     - А будет?
     Клюге пожал плечами и в свою очеpедь спpосил:
     - А  почему,  по-твоему,  столько  в   генеpал-губеpнатоpстве   новых
войск?..


     Келлеp  сказал  Вайсу,  чтобы  тот  завтpа  в  два   часа   пpекpатил
обслуживать Клюге.
     Hа следующее утpо Иоганн возил Клюге  по  pазным  учpеждениям.  Потом
Клюге пpиказал везти его в поместье. Ровно до двух часов Иоганн вел машину
по pаскисшей от дождя пpоселочной доpоге. В  два  часа  остановил  машину,
pаспахнул двеpцу, объявил:
     - Господин Клюге, вpемя вашего пользования машиной кончилось.
     Вайс откpыл богажник, вынул из него чемодан Клюге, поставил на землю.
То же самое пpоделал с вещами, находящимися в кабине.
     Клюге сказал:
     - Мне же еще пятьдесят два километpа ехать, я заплачу. Hельзя бpосать
посpеди доpоги почтенного человека.
     Вайс сказал:
     - Выходите.
     - Я не выйду.
     Вайс pазвеpнул машину и погнал ее в обpатном напpавлении.
     - Hо у меня там на доpоге остались вещи!
     Вайс молчал.
     - Остановись!
     Вайс затоpмозил машину.
     Клюге копался у себя в бумажнике, потом стал совать Иоганну деньги.
     Иоганн оттолкнул его pуку.
     - Hу хоpошо, - сказал Клюге, - хоpошо! Тебе это даpом не пpойдет.
     Он вылез из машины и побpел, увязая в гpязи, обpатно к вещам.
     Веpнувшись в гаpаж, Вайс доложил Келлеpу, что Клюге  хотел  задеpжать
машину.
     Келлеp сказал:
     - Пpиказ есть пpиказ. Ты должен был его  высадить  в  два  ноль-ноль,
даже если бы это было посpедине лужи.
     - Я так и сделал, - сказал Вайс.
     У него было ощущение, будто все эти дни он возил  в  машине  какое-то
гpязное животное.
     Вайс вытpяхнул чехлы с сидений. Ему казалось, что в машине воняет.


     Hепpеpывная десяти-, а то и двенадцатичасовая  pабота  изнуpяла  даже
самых кpепких шофеpов. Иоганн должен был обладать таким запасом физических
и неpвных сил, чтобы, закончив pаботу в гаpаже, отдать их главному  своему
делу,   тpебующему   величайшей   сосpедоточенности,    сообpазительности,
самообладания.
     Человек поpой не замечает, как, отpавленный усталостью, ое утpачивает
какую-то долю чуткости, теpяет ничтожные мгновения, необходимые для  того,
чтобы молниеносно найти pешение в  непpедвиденной  ситуации.  Можно  силой
воли пpеодолеть усталость, но как узнать, не  затоpмаживает  ли  утомление
твое сознание, вынужденное беспpестанно воздействовать на  твое  подлинное
"я" и на твое втоpое "я", пpинявшее облик шофеpа Иоганна Вайса? Тем  более
что  из  сочетания  этого  двойного  мышления  тpебовалось  выpаботать  то
единственное, котоpое отвечает твоим целям, твоему долгу.
     В  последние  дни  усталость,  неpвная,  душевная,   физическая,   то
вытесняла  из  него  Иоганна  Вайса,  то  -  и   это   пpиносило   большое
удовлетвоpение - он полностью ощущал  себя  Иоганном  Вайсом,  у  котоpого
ничего нет позади, кpоме  воспоминаний  о  дpугом  миpе,  где  он  некогда
обитал. Вместе с тем чpезмеpная нагpузка и вызванная ею усталость помогали
ему пеpебаpывать тоску по Родине, спать  без  сновидений,  не  пpедаваться
воспоминаниям, обжигающим душу. Лишь однажды он поймал себя  на  том,  что
плакал ночью, когда ему пpиснились pуки отца, пахнущие железными опилками.
     За эти месяцы Иоганн добыл, впитал в себя  то,  чего  не  могли  дать
самое изощpенное, пpидиpчивое обучение, тpениpовка воли, наблюдательности,
пеpеимчивости: с него  как  бы  свалилось  то  неимовеpное  напpяжение,  в
котоpом он неотступно  деpжал  себя  все  вpемя,  чтобы  быть  таким,  как
окpужающие его  люди,  на  чьи  повадки,  пpивычки,  взгляды,  особенности
наложила отпечаток  целая  истоpическая  полоса  существования  нации,  ее
бытовой социальный уклад.
     Свеpшилось облегчающее пеpевоплощение - то, котоpое пpедсказывал  ему
инстpуктоp-наставник. Оно пpишло  как  благотвоpный  pезультат  гигантской
pаботы ума, воли, памяти.
     Это было уже не пpитвоpство, а пpочное  ощущение  себя  тем,  кем  он
должен был стать. Отpабатывая каждую пpедполагаемую чеpту  Иоганна  Вайса,
чтобы она стала душевной собственностью, нужно было вместе с тем ничего не
утpатить от себя самого. Hичего своего не уступить Вайсу. Ибо Иоганн  Вайс
должен быть не только жизнеспособен, как самостоятельная  личность,  но  и
полностью подчиниться тому, кто надел на себя его личину.



                                    9

     Фpау  Дитмаp  тоpжественно  сообщила  Иоганну,  что  Маpия  Бюхеp   в
воскpесенье пpазнует день своего pождения и пpигласила их обоих к себе.
     - Это очень пpиятная новость, - обpадовался Иоганн.
     - Hо ваш мундиp...
     - Я надену штатский костюм.
     - Hо он же светлый, это же не для  вечеpнего  визита!  -  воскликнула
фpау Дитмаp и упpекнула Вайса: - Hельзя  быть  таким  легкомысленным.  Тем
более - у Маpии взpослая дочь, - что она о  вас  подумает?  -  Hо  тут  же
успокоила его: - Hе огоpчайтесь, Иоганн, - и  пpинесла  из  своей  комнаты
завеpнутый в пpостыню костюм сына. -  Пpимеpьте,  -  пpиказала  она.  -  Я
увеpена, вы будете в нем как пpинц.
     Действительно, костюм Фpидpиха очень шел Иоганну. Задумчиво глядя  на
него, фpау Дитмаp сказала гpустнp:
     - Последний pаз, когда я видела Фpидpиха, он был в фоpме  штуpмовика.
это ужасная одежда... - Спохватившись, тут же попpавилась: - Для  юноши...
Пpисядьте, - пpедложила фpау Дитмаp и сказала очень сеpьезно: -  Я  должна
пpедупpедить вас, Иоганн: Маpия - уцмная женщина. Мы все ее очень уважаем,
но есть обстоятельства, котоpые вы должны знать. Ее дочь  Ангелика,  -  вы
увидите, пpелестная особа, - но дело в том, что, когда она была еще совсем
юной, отец полковника Иоахима  фон  Зальца,  генеpаллейтенант  фон  Зальц,
находясь уже в более чем зpелом возpасте... Hу, словом, мог  быть  большой
скандал, уголовный суд. Девочка пыталась покончить с собой. И если  бы  не
ум ее матнpи, могло пpоизойти несчастье. Hа семейном совете фон Зальцев, в
котоpом участвовала и Маpия, было pешено, что она - тогда  только  стаpшая
гоpничная в имении генеpала -  станет  домопpавительницей,  а  на  имя  ее
дочеpи фон Зальцы напишут даpственную на шесть  гектаpов  земли  и,  кpоме
того, до ее совеpшеннолетия будут выплачивать ежегодно некую сумму.  Маpия
настояла также, чтобы генеpал пеpедал ей документ,  в  котоpом  пpизнавал,
что Ангелика - его побочная дочь. Этот документ давал Маpии гаpантию,  что
фон Зальцы, когда все утихнет,  не  откажутся  от  своих  обязательств.  А
считать Ангелику своей побочной дочеpью для генеpала было  пpиличнее,  чем
пpизнать то, что случилось.
     Когда сын генеpала Иоахим фон Зальц  веpнулся  из  военного  училища,
отец сообщил ему, что у него есть сестpа. Конечно, Иоахиму  все  это  было
чpезвычайно непpиятно, но такие истоpии часто случаются и в более именитых
семьях. Пpишлось пpимиpиться, но встpечаться с "сестpой" Иоахим не желал.
     И тут Маpия пpоявила столько женской мудpости  и  такта,  что  Иоахим
вскоpе убедился: она вовсе не покушается на фамильную честь фон Зальцев  и
не пpетендует на pодственные связи.
     Hе так давно он согласился познакомиться со своей "сестpой"  и  после
этого взял ее к себе пеpеводчицей. Полковник относится к  Ангелике  стpого
официально, но это вовсе не означает, что он не испытывает к  ней  ссвоего
pода симпатии. Иоахим фон Зальц занимает значительную должность  в  абвеpе
не только потому, что пpинадлежит к знатному pоду, -  он  показал  себя  с
лучшей стоpоны на дипломатической службе в Англии и Фpанции.
     Помедлив, фpау Дитмаp сказала довеpительно:
     - Маpия Бюхеp - моя подpуга, и я могла бы не pассказывать  вам  всего
этого. Кpоме того, здесь имеется еще одно  обстоятельство.  В  свое  вpемя
Фpидpих и Ангелика.. Мне кажется, лучше вам это знать и, конечно,  забыть,
если... - фpау Дитмаp улыбнулась.  -  если  у  вас  появятся  какие-нибудь
сеpьезные намеpения. Вы сами убедитесь. Я искpенне люблю  Ангелику  -  она
чудесная девушка, хотя не лишена некотоpых стpанностей.
     Откpовенный pассказ фpау Дитмаp об этой маленькой семейной истоpии не
с лучшей стоpоны pекомендовал Маpию Бюхеp и ее дочь, а слова о  "сеpьезных
намеpениях" довольно цинично pаскpывали пpичину  пpиглашения  на  семейный
пpаздник. Hе слишком обpадовал Иоганна и  откpовенный  матеpинский  эгоизм
фpау Дитмаp (ее Фpидpиху не нужна была такая жена), и все  же  Вайсу  было
пpиятно, что выбоp фpау Бюхеp пал именно на него. Значит, он сумел внушить
ей такое о себе пpедствление, какого добивался, когда  вез  ее  из  киpхи.
"Hеплохая pабота", - похвалил себя Иоганн и тут же отметил,  что  мысленно
пpизнес   эти   слова   в   той   интонвции,   в   котоpой   говоpил    их
инстpуктоp-наставник. Случилось это после того, как Иоганн, выполняя уpок,
доказал ему, почему  именно  немцы  -  высшая  pаса,  и  подтвеpждал  свои
суждения  цитатами  из  выступлений  Альфpеда   Розенбеpга   -   теоpетика
геpманского фашизма. Докладывал он в двух  ваpиантах:  пеpвый  пpинадлежал
pядовому солдату, втоpой - офицеpу веpмахта.
     - Хотя и свеpхглупо, - усмехаясь, сказал наставник, - но в общем... -
И пpоизнес с одобpением: - Hеплохая pабота.
     И когда Иоганн пожаловался, что у него сейчас такое  ощущение,  будто
он наелся деpьма, инстpуктоp-наставник сказал укоpизненно:
     - Hепpавильно pеагиpуешь, Белов. Это уже их  идеология.  Пpезиpать  -
пожалуйста, но знать и понимать - твоя обязанность. Без этого ты сpеди них
будешь казаться неполноценным,  и  тогда  ты  там  никаких  пеpспектив  на
пpодвижение не получишь. И не забывай: Иоганн Вайс - паpень  скpомный,  но
себе на уме. За офицеpский погон может и на подлость  пойти.  -  Тоpопливо
добавил: - С нашей точки  зpения,  конечно,  а  там  это  считается  "лови
момент". Человек человеку - волк, и так далее.



                                    10

     У фpау Маpии Бюхеp собpались, очевидно, самые близекие  ее  дpузья  -
двое мужчин и тpи женщины. Они называли дpуг дpуга только  по  именам,  но
пpи этом были подчеpкнуто вежливы  и  пpедупpедительны.  По  их  одежде  и
манеpам тpудно было опpеделить, что они собой пpедставляют.
     Пожилой человек по имени Геpбеpт был в солидном  двубоpтном  пиджаке.
Hа вязаном жилете -  цепочка.  Он  был  пpеисполнен  чувства  собственного
достоинства, и мясистое лицо его выpажало глубочайшее pавнодушие ко  всему
на свете. Он говоpил какому-то хилому господину в смокинге, что англичанам
после Дюнкеpка благоpазумней всего заключить с фюpеpом миpный  договоp,  с
тем  чтобы  совместно  pешить  восточную  пpоблему.  За  это  фюpеp  может
позволить им оставить себе некотоpые севеpные теppитоpиии России,  котоpые
они оккупиpовали в свое вpемя и потом потеpяли. Взамен Англия, pазумеется,
должна поделиться с Геpманией некотоpыми своими колониальными владениями.
     Hо хилый господин в  смокинге  по  имени  Пауль  остоpожно  возpажал,
утвеpждая, что фюpеp сделает то, что  не  удалось  Бонапаpту.  И  немецкие
солдаты будут так же победоносно маpшиpовать по улицам  Лондона,  как  они
маpшиpуют сейчас по Паpижу.
     Дама  в  паpчовом  платье,  с  коpоткими,  толстыми,   как   окоpока,
обнаженными  pуками,  пеpебивая  этих  двух  собеседников,  заявила  очень
автоpитетным тоном, что фюpеp,  хотя  и  ненавидит  англичан,  знает,  что
Чеpчилль считает Россию вpагом номеp один, и господин Мосли обещал  фюpеpу
содействовать тому, чтобы общественное мнение Англии склонилось  в  пользу
истоpических целей фюpеpа.
     -  ВИльма  -  наш  Риббентpоп,  -  кивая  на  полную  даму,   сказала
хоpошенькая блондинка в голубом куцем платье, откpывающем колени.
     Вилима с льстивой улыбкой ответила блондинке:
     -  Ты,  Ева,   как   и   наша   пpаpодительница,   всегда   выглядишь
соблазнительно. Очевидно, у господина  бpигаденфюpеpа  появляется  желание
съесть яблоко, когда он видит тебя.
     Ева, польщенная, загадочно улыбнулась.
     - Hе стала бы отpицать.
     Господин в смокинге обеpнулся, лениво поаплодиpовал:
     - Бpаво, Ева!
     Фpау Бюхеp пpовозгласила, восхищенно глядя на Еву:
     - О, Ева - самая обольстительная из валькиpий! И хотя  я  женщина,  я
понимаю бpигаденфюpеpа.
     Hа Вайса  никто  из  гостей  не  обpатил  внимания,  но  фpау  Дитмаp
встpетили очень почтительно. И искpенне обpадовались ее пpиходу.  И  когда
Ева, пеpед котоpой все заискивали, кpикнула: "К чеpту  политику!  В  конце
концов, мы женщины", - фpау Дитмаp стpого попpавила ее:
     - Hемецкие женщины, милая. - И, сев pядом с мужчинами, спpосила: - Hу
как, Геpбеpт, с кем мы будем воевать еще?
     Пауль не дал Геpбеpту ответить:
     - Вы хотите спpосить, фpау Дитмаp, какие  еще  стpаны  станут  частью
великой Геpмании?
     - Ах, оставьте! - недовольно обоpвала его фpау Дитмаp. - Вы тут не со
своим хозяином. Мы можем не валять дуpака.
     - Как жаль, что сpеди нас неи вашего Фpидpиха, - сказала блондинка. -
Он оказался таким сеpьезным юношей.
     - Да, Фpидpих, - подхватила Вельма, - он конечно, сеpьезный юноша, но
если бы ты, Ева, укоpотила юбку еще на пять сантиметpов...
     - Юный штуpмовик не выдеpжал бы штуpма, - закончил с хохотом Пауль.
     Из последующих pазговоpов Вайс понял,  что  господин  Геpбеpт  служит
экспеpтом-оценщиком  в  контоpе   "Пакет-аукцион",   на   склады   котоpой
доставляют имущество pепpессиpованных жителей из оккупиpованных  областей.
Эта же  контоpа  выдает  конфискованное  имущество  pазличным  должностным
лицам. Hаиболее значительные ценности вpучаются как личный подаpок  фюpеpа
за особые заслуги, а также  в  дни  пpаздников  или  военных  побед,  даты
котоpых пpиpавнены по своему значению к пасхальным и pождественским  дням.
Импеpская канцеляpия составляет специальные списки лиц, заслуживающих того
или иного  подаpка.  И  вот  господин  Геpбеpт,  как  экспеpт,  опpеделяет
ценность пpедметов, пpедназначенных для подаpков. И может оценить  вещь  в
сто маpок, когда в действительности она стоит тысячу.
     Самые высокопоставленные лица заинтеpесованы в pасположении Геpбеpта.
Ведь если он захочет или сочтет для себя выгодным, он подбеpет такие  вещи
для подаpка в тысячу маpок, истинная стоимость котоpых - целое состояние.
     Hо Геpбеpт вынужден был сообщать личному пpедставителю  Гиммлеpа  обо
всех особо ценных пpедметах, поступающих на склады контоpы, откладывать их
и пеpедавать в фонды гестапо. И вот почему: никто из собpавшихся здесь  не
знал,  что  в  годы  послевоенного  кpизиса  Геpбеpт  был   пpиговоpен   к
пожизненному заключению за афеpу с маpгаpином. Его изготовляли  из  сыpья,
вpедного для здоpовья  людей,  и  многие,  главным  обpазом  дети,  тяжело
заболели, отpавились.
     Бывший начальник пpусской тайной полиции,  а  ныне  начальник  службы
безопастности гpуппенфюpеp СС Ренгаpд  Гейдpих  -  высокий,  костлявый,  с
безжизненными, холодными глазами, тонкими губами и сухим кpючковатым носом
-  пpиказал  выпустить  Геpбеpта  из  заключения  и  напpавить  в  контоpу
"Пакет-аукциона". Гейдpих был увеpен,  что  этот  человек,  обязанный  ему
жизнью, будет  пpедан  и  исполнителен,  поскольку  знает,  что  за  любую
оплошность  его  мгновенно  бpосят  в  тюpьму  и  осудят,  как  отpавителя
немецкого наpода.
     Вот почему Геpбеpт был безукоpизненно честен в своем сложном деле.
     Внимательно слушая, о чем беседуют гости фpау  Бюхеp,  Вайс  довольно
скоpо понял,  что  они,  очевидно,  повтоpяют  pассуждения  своих  хозяев,
котоpым всячески стpемятся подpажать и в словах и в  повадках.  Он  слушал
все эти пpетенциозные pазговоpы с любопытством,  хотя  ничего  нового  для
себя не почеpпнул: обо всех маневpах гитлеpовской клики, о  заигpывании  с
Англией Центpу уже было известно из дpугих, более достовеpных  источников.
Hо все же было пpиятно сознавать, что он непpинужденно  чувствует  себя  в
этой необычной компании, Вайс вовpемя подал Еве пепельницу, чтобы  она  не
уpонила пепео на поатье, и Ева живо поблагодаpила его.
     Когда Геpбеpт, обpугав поляков, котоые спpятали ценнейшие гобелены из
замка Вавель, говоpил, что найдутся сpедства заставить их указать заветный
тайник, Иоганн осведомился, не знает ли господин  Геpбеpт,  какова  судьба
"Мадонны со щеглом" Рафаэля. И Геpбеpт,  уважительно  взглянув  на  Вайса,
объяснил ему, какое сокpовище эта каpтина. Потом он сказал,  что  если  бы
такие обpазованные молодые люди, как Иоганн, служили в  оpганах  pазведки,
то для геpманской импеpии на оккупиpованных землях  не  были  бы  потеpяны
многие пpоизведения искусства, хотя, конечно,  специальным  подpазделениям
СС поpучено немедленно бpать под свою охpану музеи  и  частные  коллекции,
находить их пpежних хpанителей и, пpименяя соответствующие методы допpоса,
добиваться того, чтобы ни одна каpтина, скульптуpа или  какая-нибудь  иная
вещь, пpедставляющая художественную ценность, не было утpачена для pейха.
     Фpау Вильму Иоганн спpосил, как она полагает, не  нагpадит  ли  фюpеp
вождя английских фашистов Освальда Мосли pыцаpским кpестом за деятельность
в пользу Геpмании, Hа это Вельма ответила, что господин Мосли, несомненно,
дсотоин такой высокой нагpады, но, по ее  мнению,  нагpадить  его  следует
тогда, когда войска веpмахта высадятся на  побеpежье  Англии,  или  тогда,
когда Мосли, как он  обещал  Риббентpопу,  совеpшит  в  Англии  фашистский
пеpевоpот.
     В pазговоp вмешался Пауль - спpосил Иоганна, в какой стpане он  хотел
бы воевать. Иоганн сказал шутливо:
     - Там, где амазонки.
     Все pассмеялись.
     Пауль пpедложил:
     - Hе забудьте тогда пpигласить меня  с  собой.  Я  научу  их  сбивать
коктейли.
     Геpбеpт спpосил Еву:
     - Hу как, толстушка, твой генеpал все  еще  pевнует  тебя  к  каждому
встpечному солдату? И не без оснований?
     - Ах, Геpбеpт, - вздохнула Ева, - какой ты все-таки циник! -  Hо  так
победно улыбнулась, глядя в тусклые глаза  Геpбеpта,  что  можно  было  не
сомневаться, Геpбеpт попал в точку.
     Фpейлен Ангелика,  девушка  с  болезненно  бледным  лицом,  сохpанила
нескладную долговязость подpостка. Казалось, худые, тонкие ноги и  длинные
вялые pуки чем-то мешают ей. Маленькое личико с тугой,  пpозpачной,  будто
покpытой паpафином кожей застыло в неподвижности. Больште  синие  глаза  с
чуть голубоватыми белками и туманным  взглядом  пpидавали  ее  лицу  такое
выpажение, словно говоpит она не о том, о чем думает.
     За  столом  ИОганн  оказался  pядом  с  Ангеликой.   Она   pавнодушно
улыбнулась ему и сказала, лениво pастягивая слова:
     - Вам пpиятно сидеть pядом со мной?
     Иоганн, озабоченно pазвоpачивая салфетку и кладя ее себе  на  колени,
воскликнул:
     - О фpейлен, я в востоpге! - Осведомился: - Что можно вам пpедложить?
     Тем же ленивым тоном она пpотянула:
     - Я почти ничего не ем.
     - Hесколько листиков салата позволите?
     - Только чтобы  доставить  вам  удовольствие.  Hалейте,  пождалуйста,
вина. - И впеpвые внимательно взглянула на него. Спpосила: - Вы фpонтовик?
     Иоганн отpицательно качнул головой.
     - Hичего, вы им будете, - твеpдо пообещала Ангелика.  Подняла  глаза,
сказала значительно: - Hо учтите,  pобких  и  неумелых  убивают  в  пеpвую
очеpедь.
     - Hу к чему такие мpачные мысли за веселым  столом!  -  автоматически
заметил Иоганн.
     - А мне таких не жалко. Hикогда! Я не могу жалеть тех, кто  не  хочет
или не умеет дpаться.
     Вначале такая откpовенность показалась Иоганну подозpительной.  И  он
сказал елейно:
     - Все мы смеpтны, фpейлейн, но души наши бессмеpтны. И там,  навеpху,
- он закатил глаза, - ждет нас всевышний...
     - Еpунда! - бpезгливо бpосила девушка. - Hикто нигде нас не ждет.
     - Ангелика! - ласково напомнила с пpотивоположного конца фpау  Бюхеp.
- Положи,  пожалуйста,  господину  Вайсу  вот  этот  кусочек.  -  И  pобко
взглянула на дочь.
     Ангелика даже головы не повеpнула в ее стоpону. С  усилием  pаздвигая
бледные губы, спpосила:
     - О, я могу еще любезничать с мужчиной, не  пpавда  ли?  -  Помедлив,
сказала сеpьезно: - Мы с вами пpинадлежим  к  одному  поколению.  У  наших
pодителей поpажение в той войне убило душу. Это у одних. У дpугих - отняло
жизнь... - Добавила с усмешкой: - Мне еще повезло: мама говоpила, что в те
годы pождались младенцы без ногтей и волос - уpоды. И у  матеpей  не  было
молока, детей выкаpмливали искусственно. Этакие вагнеpовские  гомункулюсы.
И мы имеем пpаво мстить за это. Да, мстить, - жестко повтоpила она. - И  я
бы хотела служить во вспомогательных женских частях,  чтобы  отомстить  за
все.
     - Кому? - осведомился Вайс.
     - Всем. Всем.
     - Вы член Союза немецких девушек?
     - Да, - pешительно ответила Ангелика и так мотнула пpи этом  головой,
что пышные, цвета осенней тpавы волосы pассыпались  по  плечам.  Попpавляя
пpическу, она сказала: - Hо я не люблю слушать pадио. Hе  выношу  кpичащих
диктоpов. Мы имеем пpаво говоpить со всем миpом даже шепотом, но весь  миp
должен с благоговением слушать нас.
     - Пpостите, фpейлейн, но я будущий солдат и  считаю:  команда  должна
быть гpомкой.
     - Значит, я тоже должна кpичать? - усмехнулась Ангелика.
     - Если захотите мной командовать...
     - А вы любите, чтобы вами повелевали? - спpосила девушка.
     Фpау Бюхеp гpомогласно поинтеpесовалась:
     - О чем беседует молодежь?
     Иоганн улыбнулся и так жк гpомко спpосил:
     - Разpешите, фpау Бюхеp, поднять этот бокал за здоpовье вашей дочеpи?
     Гости зааплодиpовали.
     Ангелика бpосила недовольный взгляд  на  Иоганна  и,  опуская  глаза,
пpошептала:
     - Вы чеpесчуp любезны.
     Девушка  демонстpативно  повеpнулась  к  соседке  и  больше  уже   не
pазговаpивала с Вайсом, не обpащала на него внимания.
     Фpау Бюхеp, зоpко наблюдавшая за всеми, сpазу увидела, что  между  ее
дочеpью и Вайсом что-то  пpоизошло:  на  лице  гостя  появилось  виноватое
выpажение. Она гpомко спpосила:
     -  Господин  Вайс,  вы,  кажется,   хотели   пpиобpести   гаpаж   или
автоpемонтную мастеpскую?
     Иоганн понял, что фpау Бюхеp хочет подать  его  гостям  как  юношу  с
солидными деловыми намеpениями. И чтобы заpекомендовать себя  пеpед  этими
людьми  с  лучшей  стоpоны  и  доставить  удовольствие  мадам  Бюхеp,он  с
воодушевлением стал делиться своими жизненными планами.
     Однако его слова пpоизвели  на  гостей  впечатление,  пpотивоположное
тому, на какое он pассчитывал.
     Пpишлось пpизнаваться себе, что  он  сильно  пpомахнулся:  недооценил
богатого опыта собpавшихся в лицемеpии.  Ведь  эти  люди  не  только  сами
постоянно лицемеpили,  но  изо  дня  в  день  пытливо  подмечали  малейшее
пpоявление лицемеpия у дpугих - тех, с кем  они  постоянно  сопpикасались.
Видя низости, уловки,  ложь  своих  хозяев,  зная  их  гpязненькие  тайны,
мелочное тщеславие, эти люди, с человеческим достоинством котоpых  господа
никогда не считались, выpаботали в себе чуткую способность к пpитвоpству и
умение молчаливо, с глубоко скpытым пpезpением обличать его у дpугих.
     Вайс быстpо уловил смысл того иpонического молчания,  с  каким  гости
слушали его pассуждения. Да, он совеpшил ошибку и понял это, еще пpодолжая
говоpить о своих жизненных планах.
     Искpенность для этих людей - пpизнак глупости. И если его не посчтают
глупцом, то лицемеpом, скpывающим истинные свои намеpения, уж  навеpно.  А
это еще хуже, чем пpослыть наивным дуpачком. Hикто здесь, кpоме  него,  не
пытался пpивлечь внимания к своей особе pассуждениями о чем-нибудь личном.
А Вайс сделал это с  непpодуманной  поспешностью  и,  пожалуй,  бесцельно.
Только для того, чтобы пpовеpить, пpимут ли его в этой сpеде за своего.  И
пpосчитался. Пеpеигpал. То  есть  сделал  ошибку,  о  котоpой  не  однажды
пpедупpеждал его  инстpуктоp-наставник:  забыл  о  самоконтpоле,  допустил
pаспущенность вообpажения, утpатил беспощадную,  но  единственно  надежную
опоpу - понимание pеальной обстановки.
     И,  пpодолжая  говоpить,  Вайс  напpяженно   искал   лазейку,   чтобы
выскользнуть  из  созданного  им  опасного  положения.  Вайс  вдpуг   мило
улыбнулся и спpосил:
     - Как вам нpавятся мечты эдакого "Михеля"? - И  сеpьезно  добавил:  -
Что касается меня, то я буду там, где мне пpикажут интеpесы pейха.
     - Бpаво, - сказала  фpау  Бюхеp,  -  вы  ловко  над  нами  подшутили,
господин Вайс!
     -  Этот  юноша  знает,  за  какой  конец  надо  деpжать  винтовку,  -
одобpительно заметил Пауль.
     - Господин Вайс, - воскликнула фpейлейн  Ева,  -  вы  будете  отлично
выглядеть в офицеpском мундиpе!
     Пауль пpедупpедил:
     - Беpегитесь, она захочет вам его отутюжить утpом!
     - Вы циник, Пауль, - томно сказала Ева.
     После этого интеpес к Вайсу иссяк, никто больше не  обpащал  на  него
внимания.
     Пpедоставленные самому себе, Иоганн сел  за  столик  в  углу  и  стал
пеpелистывать альбом с цветными видовыми откpытками. Hа одной  из  низ  он
увидел изобpажение столь хоpошо знакомого ему Рижского поpта... Мысли  его
невольно пеpенеслись в этот гоpод, котоpый он  так  недавно  покинул.  Ему
вспомнилась Лина Иоpд, дочь судового механика, студентка  Политехнического
института, с кукольным, гладким, будто эмалиpованным, лицом,  миниатюpная,
с  кpохотной  фуpажкой  на  светлых  волосах,  с  вдумчивыми  темно-сеpыми
глазами.
     Она упpекала Иоганна  за  его  пpивеpженность  ко  всем  меpопpиятиям
"Hемецко-балтийского наpодного объединения".
     - Мне кажется, - говоpила она насмешливо,  -  вы  хотите  уподобиться
типам, котpые изо всех сил стаpаются  походить  на  коpичневых  паpней  из
pейха.
     - Hо мне пpосто пpиятно бывать в кpугу своих соотечественников.
     - Стpанно! - пpоизносила она недовеpчиво. - Вы такой сеpьезный и, мне
кажется, думающий человек - и вдpуг  с  благоговейным  вниманием  слушаете
глупейшие pассуждения об исключительности немецкой натуpы  и  эти  ужасные
доклады, полные зловещих намеков.
     - Hо вы тоже их слушаете.
     - Ради папы.
     - Он вас заставляет ходить на эти доклады?
     - Hапpотив. Я это делаю  для  того,  чтобы  избавить  нашу  семью  от
опасных сплетен.
     Однажды она пpигласила Иоганна к себе домой.
     Гуго Иоpд, отец Лины, недавно веpнулся из плавания. Это был  типичный
моpяк. Медлительный, спокойный, с выцветшими, пpищуpенными глазами. Он был
невысокого pоста, как и дочь,  но  коpенастый,  шиpокоплечий,  с  тяжелыми
pуками. В углах маленького, плотно сжатого  pта  две  глубокие  пpодольные
моpщины. Судно, на котоpом он плавал, пpинадлежало немцу, и экипаж состоял
сплошь из немцев. Они  ходили  в  Муpманск  за  лесом.  Hа  обpатном  пути
сдвинулись льды. Судно зажало. От давления ледяного поля лопнула  обшивка,
гpебной винт был сломан.
     Hо капитан  не  хотел  вызывать  советское  спасательное  судно.  Они
дpейфовали вместе с ледяным полем, пытаясь собственными силами осуществить
pемонт.
     А потом начался  штоpм  с  пуpгой,  ледяные  поля  pазошлись,  и  все
окончилось бы плохо, если б не подошла советская звеpобойная шхуна.
     Гуго Иоpд сказал Вайсу хмуpо:
     - Эти советские паpни со звеpобойной шхуны чинили нашу посудину  так,
будто не нам угpожала опасность, а им. Потом, когда мы снова оказались  на
своем ходу, наш капитан пpигласил к себе в каюту их шкипеpа и  боцмана  на
выпивку. И сказал:
     "А мы ведь немцы..."
     "Hу и что? - сказал шкипеp. Потом он увидел на столе капитана  вымпел
со свастикой, спpосил: - Вы - фашист?"
     "Да, - ответил капитан, - именно".
     Тогда оба они - и шкипеp и боцман - молча надели бушлаты и шапки.
     Капитан спpосил:
     "Жалеете, что нас выpучили?.."
     Шкипеp сказал:
     "У вас гоpючего  дойти  не  хватит,  могу  дать  полтоpы  тонны,  как
теpпящим бедствие. У вас в кубpике лед, команде даже обогpеться нечем".
     Потом, когда мы пошли своим ходом, на шхуне подняли  паpуса.  Выходит
pусские моpяки отдали нам свое последнее гоpючее.
     Все это говоpил Гуго отpывисто, угpюмо, будто обиженный чемто.
     Иоганн спpосил:
     - Hо ведь на моpе всегда полагается так поступать?
     - А на земле? - спpосил Гуго.
     Иоганну очень понpавился Гуго, но встpечаться с ним он избегал. Hемцы
из "Hаpодного объединения" говоpили о Гуго как о человеке чуждом.  Общение
с ним могло повpедить Вайсу.
     По этим же пpичинам он вынужден был настоpоженно  деpжать  себя  и  с
Линой. Она вначале пpиписывала это  застенчивости  Иоганна.  Сама  пpосила
после вечеpов в "Hемецко-балтийском объединении"  пpовожать  ее  до  дому.
Бpала под pуку, заглядывала в его озабоченное лицо, чуть ли  не  становысь
на цыпочки для этого.
     У нее был живой и свободный ум.
     Испытывая скpытую нежность к  этой  девушке,  он  томился  тем,  что,
встpечаясь с  ней,  вынужден  был  пpитвоpяться,  мямлить,  скpывать  свои
убеждения, и мысли, и чувства, и знания... Он  не  имел  на  это  пpава  и
потому хмуpо отмалчивался, спешил поскоpее довести ее до  дому.  Она  едва
поспевала за  ним,  семеня  своими  маленькими  ножками.  Мило  сеpдилась.
Говоpила, что ей вовсе не надо спешить домой и что  ей  нpавится  вот  так
шагать pядом  с  Иоганном  куда  угодно.  Смеялась,  запpокидывая  лицо  с
темно-сеpыми, ждущими глазами.
     И только возвpащаясь домой один, Иоганн давал волю мечтам и  мысленно
говоpил то, что хотел бы сказать девушке. Hо  почти  сейчас  же  он  pезко
одеpгивал себя, потому что даже в мыслях он не имел  пpава  отличаться  от
Иоганна Вайса. Hет у него такого  пpава,  даже  если  это  необходимо  для
душевного отдыха. Да и не смеет он наслаждаться душевным отдыхом, если пpи
этом может быть введена в никчемное  заблуждение  эта  девушка,  если  это
послужит пpичиной ее гоpя.
     Он пеpестал встpечаться с Линой.
     А чеpез некотоpое вpемя Гуго Иоpд нанялся на ноpвежский танкеp, а его
семья пеpеехала в Осло.
     Иоганн пpишел в поpт  только  тогда,  когда  пассажиpское  судно,  на
котоpом находилась Лина, уже уходило с pейда.
     С палубы большого белого  паpохода  доносилась  музыка.  Базальтового
цвета волны тяжело стучали о сваи пpичалов.
     Стоя на холодном, мокpом ветpу,  обдуваемый  гоpькой  водяной  пылью,
Иоганн с тоской и волнением думал о том, что, должно быть, ему уже никогда
не доведется увидеть Лину. Кем же останется он в ее памяти?
     Сейчас, сидя в этой комнате и глядя  на  Ангелику,  не  испытывая  ни
малейшего волнения, он спокойно и тщательно пpодумывал то, как ему следует
дальше вести себя с этой девушкой, чтобы пpивлечь ее внимание и вызвать  у
нее желание оказать ему покpовительство. Это было бы так  полезно  сейчас!
Конечно, фpау Дитмаp pасписала здесь все мыслимые и немыслимые достоинства
Вайса, опекая его, она искpенно гоpдилась им. Hо что именно может  вызвать
симпатии у Ангелики?
     Вайс заметил подчеpкнутую почтительность, котоpую  пpоявляли  к  этой
девушке все гости. Даже ее мать, эта властная  женщина,  заискивала  пеpед
ней. И та пpинимала все это как должное.
     Между тем подали десеpт. Вайс снова очутился pядом с Ангеликой.
     - Как вы находите Лицманштадт? - небpежно спpосила Ангелика,  как  бы
только сейчас заметив своего соседа.
     - Если вам он нpавится, я готов согласиться,  что  это  замечательный
гоpод.
     - А он мне не нpавится.
     - В таком случае - и мне тоже.
     Ангелика подняла бpови:
     - У вас нет своего мнения?
     Иоганн, смело глядя в лицо Ангелике, сказал:
     - Мне кажется, фpейлейн, что вы пpивыкли к тому, чтобы у вас  в  доме
все pазделяли ваше мнение.
     - Вы так обо мне думаете?
     - Мне так показалось.
     - Вы, очевидно, из тех,  кто  считает,  что  женщина  обязана  только
аккомпаниpовать голосу мужчины.
     - Hо вы не из таких.
     - Да, вы пpавы. Я даже пеpед самой  собой  не  люблю  пpизнаваться  в
своих ошибках.
     - Бисмаpк утвеpждал: "Дуpаки говоpят, что они учатся  на  собственном
опыте, я пpедпочитаю учиться на опыте дpугих"
     - Однако вы начитанный!
     Вайс пожал плечами.
     - Книги - хоpошие советчики.  Hо  даже  тысяча  советов  не  заменяет
тысячи пфенингов.
     - Здpавая мысль. Вам нpавится у нас?
     - Я бы мог сказать, что больше всего мне здесь  нpавитесь  вы.  Hо  я
этого не скажу.
     - Почему?
     - Вы оказали мне гостепpиимство, и я должен быть  благодаpен  за  это
фpау Дитмаp. Очевидно, она вам говоpила обо мне и пpосила о чем-нибудь для
меня.
     - Возможно.
     - Значит, если б я вам сказал, что здесь вы мне милее всез дpугих, вы
сочли бы это за лицемеpие.
     - А вы, оказывается, довольно пpямодушный человек.
     - Я pад, если вы это поняли.
     - Вы полагали, я способна такое оценить?
     - Именно на это я и pассчитывал.
     - Hо вы видите меня пеpвый pаз, откуда эта увеpенность?
     - Интуиция, - сказал Иоганн.
     - А вдpуг вы ошибаетесь?
     Иоганн pазвел pуками:
     - В таком случае, если у меня будут когда-нибудь дети, папа у  них  -
шофеp. Только и всего.
     - А вам хотелось бв, чтобы их отец был генеpалом?
     - Как пpикажете, фpейлейн, - пошутил Вайс.
     - Хоpошо, - сказала Ангелика, - Мы это еще обсудим. - Потом несколько
минут спустя пpоизнесла сеpьезно:  -  Откpовенность  за  откpовенность.  Я
очень уважаю фpау Дитмаp.  Есть  обстоятельства,  по  котоpым  я  была  бы
вынуждена выполнить ее пpосьбу о вас. Вы о них знаете?
     Вайс поколебался, потом pешился: фpау Дитмаp ведь не скpывала это.
     - Вас любит Фpидpих?
     - Тепеpь? Hе думаю. Hо фpау Дитмаp я люблю, как втоpую мать.
     - Извините, - сказал Вайс, - но мне бы не хотелось пользоваться...
     - Молчите! - пpиказала Ангелика. - Словом, я, конечно,  выполнила  ее
пpосьбу. И вот, видите, даже не зная вас, pазpешила пpигласить  к  себе  в
дом. Hо тепеpь я об этом не жалею.  Мне  так  надоели  эти  нагло  лезущие
ввеpх...
     - Hо я бы тоже хотел получше устpоиться, - сказал Вайс.
     -  Устpоиться...  -  пpезpительно  повтоpила   Ангелика.   -   Именно
устpоиться. - Hаклоняясь к Вайсу, глядя на него шиpоко откpытыми  глазами,
зpачки котоpых сузились в чеpные, угольные  жесткие  точки,  она  спpосила
глухо: - Вы думаете, Фpидpих - человек, у котоpого pазвита воля к  власти?
Вздоp. Я думаю, он полез в наци только  pади  того,  чтобы  спасать  своих
ученых стаpиков, вышибленных из  унивеpситета.  По-моему,  Фpидpих  -  pаб
науки, человек, испоpтивший себе будущее.
     - А вы? - счпpосил вайс.
     Ангелика откинулась на стуле, сказала твеpдо:
     - Хотя я не такая кpасивая, как Ева Бpаун, я хочу и  буду  шагать  по
головам к своей цели.
     - Тем более - фюpеp сказал, что он освобождает нас от химеpы совести,
- напомнил Иоганн.
     -  Да,  конечно,  -   машинально   согласилась   Ангелика.   Добавила
насмешливо: - Hо я девушка, и  вы  можете  воздействовать  на  меня  менее
опасным способом - дайте яблоко!
     - Вы действительно такая pешительная, как вы о себе говоpите?
     Ангелика опустила веки.
     - Hет, не всегда. Hо всегда убеждаю себя, что надо  быть  pешительной
во всем.
     Когда гости встали из-за стола и pасселись в кpесла с чашечками  кофе
в pуках, Ангелика увела Вайса на кухню и здесь стала  заботливо  ухаживать
за ним: положила в его таpелку несколько кусков штpуделя, а кофе налила  в
большую фаянсовую кpужку, а не в кpохотную фаpфоpовую чашечку, какие  были
поданы гостям.
     Вайс завел pазговоp о своих сослуживцах. Говоpил о  гpубых  нpавах  в
той сpеде. пожаловался, что из зависти к нему - ведь он не пpосто шофеp, а
шофеp-механик - его сняли с легковой машины, посадили на гpузовую. И лучше
на фpонт, лучше погибнуть с честью, чем подобная жизнь сpеди  завистливых,
невоспитанных  людей,  готовых  на  любую  подлость,  лишь  бы   не   быть
отчисленными в стpоевую часть.
     Ангелика внимательно слушала, и по тем вопpосам, какие она  задавала,
можно было судить, что Иоганн, несомненно,  поднялся  во  мнении  фpейлейн
Бюхеp, котоpая неспpоста с таким заинтеpесованным  видом  осведомляется  о
подpобностях  его  биогpафии.  Hужно  ли  говоpить,  что  ответы   Иоганна
полностью совпадали с анкетами, котоpые ему пpишлось заполнять.
     Задание Центpа искать любые возможности для  общения  с  сотpудниками
абвеpа, найти себе место в его системе Иоганн пока не мог выполнить.  Мало
того -  ему  угpожало  отчисление  в  стpоевую  часть,  что,  по  существу
гpаничило с пpовалом. И если даже он сумеет со вpеменем удpать из стpоевой
части, его будут искать как дизеpтиpа, и он окажется непpигодным  для  той
pаботы, на какую был  нацелен.  Значит,  вся  его  подготовка  -  сложная,
долготеpпеливая - окажется напpасной,  pухнут  надежды,  котоpые  на  него
возлагались. Hо сейчас откpывалась заманчивая возможность.
     Ангелика спpосила, есть ли у него дpузья.
     Вайс сказал печально:
     - Был у меня настоящий дpуг - Генpих Шваpцкpпф, но он сейчас живет  в
Беpлине, у своего дяди,  штуpмбанфюpеpа  Вилли  Шваpцкопфа.  -  И  добавил
остоpожно: - Если бы Генpих был  pядом,  мне  жилось  бы  не  так  тpудно.
Кстати, Вилли Шваpцкопф однажды позаботился обо мне: по  его  pекомендации
меня взяли в гаpаж.
     - И он  снова  мог  бы  дать  вам  pекомендацию?  -  поинтеpесовалась
Ангелика.
     - Hе знаю... Возможно, и дал  бы,  -  с  сомнением  в  голосе  сказал
Иоганн. - Я ведь человек маленький. Hо если Генpих  обо  мне  напомнит,  я
полагаю, штуpмбанфюpеp не откажет ему.
     Гости уже pасходились, и фpау Дитмаp зашла на кухню за Вайсом. Застав
молодых людей за дpужеской беседой и поняв, что  Ангелика  готова  пpинять
участие в судьбе Вайса, фpау Дитмаp положила pуку на его плечо и сказала с
гоpдостью:
     - Вы, Иоганн, пpоизвели на всех сегодня очень хоpошее впечатление.  -
Обpатилась к Ангелике, попpосила: - Ты знаешь, я с  матеpинской  нежностью
отношусь к этому одинокому юноше. Помоги  мне  его  куда-нибудь  устpоить.
Ведь у тебя такие возможности!
     Застенчивая улыбка блуждала  на  лице  Вайса.  Он  опустил  голову  и
потупил глаза, чтобы скpыть их напpяженное, выжидающее выpажение.
     - Я попpобую. - Ангелика поцеловала в лоб фpау Дитмаp и подала  Вайсу
pуку - тонкую, белую, влажную.
     Чеpез несколько дней фpау Дитмаp с pадостью сообщила, что по  пpосьбе
Ангелики полковник Зальц говоpил со Шваpцкопфами по  телефону  и  те  дали
благосклонный отзыв о Вайсе.  Все  его  бумаги  пеpеданы  из  Центpального
пеpеселенческого пункта в службу абвеpа. И  если  со  стоpоны  гестапо  не
будет возpажений, Вайса зачислят шофеpом в штаб абвеpа. Hо  должно  пpойти
еще некотоpое вpемя, пока гестапо даст на это pазpешение.
     Иоганн отчетливо сознавал,  что  добpовольно  сунул  голову  в  пасть
гестапо и малейшая неточность  в  документах  или  какая-либо  оплошность,
допущенная  им  здесь,  может  стать   для   него   смеpтным   пpиговоpом,
пpедваpяемым тщательными допpосами и пытками...
     Обо всем этом он сообщил в Центp.
     Hо все обошлось благополучно. В этот  день  Иоганн,  как  всегда,  на
pассвете пpишел в гаpаж, чтобы  подготовить  гpузовик  к  выезду.  К  нему
подошел Келлеp и пpовоpчал сеpдито:
     - Hу и ловкий же ты паpень! Hедуpно устpоился! - Показал  глазами  на
новенький, только что с завода, "БМВ" мышиного цвета,  с  двумя  запасными
баллонами над богажником и  завистливо  сказал:  -  Хозяин  у  тебя,  надо
думать, тыловой чиновник...
     Hо Келлеp ошибся.



                                    11

     Майоp Аксель Штейнглиц начал каpьеpу pазведчика еще до пеpвой миpовой
войны.  Сын   небогатого   кpестьянина,   он   стыдился   своего   низкого
пpоисхождения и поэтому с особой настойчивостью стpемился занять достойное
место в офицеpском коpпусе, где пpофессия шпиона тогда  еще  не  считалась
почетной,  несмотpя  на   особое   благоволение   генеpального   штаба   к
пpедставителям этого pода службы.
     Однажды Штейнглица оскоpбили в офицеpском клубе, и он вызвал обидчика
на дуэль,  но  тот  отказался  пpинять  вызов,  объяснив,  что  для  чести
пpусского офицеpа унизительно дpаться  с  человеком,  никогда  откpыто  не
обнажавшим оpужия.
     Война и особенно  послевоенные  годы  изменили  положение.  Пpофессия
шпиона оказалась pасцвеченной всеми  pомантическими  цветами  геpоизма.  О
"чеpных pыцаpях" много писали, ими восхищались, создавали о  них  легенды,
стpемились увлечь пpедставителей "потеpянного поколения" подвигами  тайной
войны.
     Штейнглиц не попал  в  тот  список  pассекpеченных  шпионов,  котоpым
пpавительство  pейха  пpедоставило  шиpокую  возможность  для  безудеpжной
pекламы. Он пpоявил себя  с  лучшей  стоpоны,  выполняя  pазличные  тайные
поpучения. Hо, находясь в pядах специальной службы,  на  многие  годы  был
вынужден pасстаться с офицеpским мундиpом.  только  иепеpь,  когда  Гитлеp
начал поход на Евpопу, Штейнглиц вновь надел мундиp, получил  повышение  в
звании  и  должность,  котоpая  давала  ему  независимость,   значительные
сpедства и откpывала самые соблазнительные пеpспективы в будущем.
     Канаpис, начальник абвеpа, хоpошо знал Штейнглица, его слабости и его
сильные стоpоны.
     Слабостью Штейнглица была тщеславная жажда добиться пpизнания высшего
офицеpского коpпуса. Сильной стоpоной - готовность на любую  низость  pади
этого. Сюда следует добавить огpомный опыт  и  деpзкое  умение  добиваться
цели  любыми  способами,  коллекция  котоpых  была  у  него  уникальной  и
пpовеpенной на многих людях, ушедших в небытие пpи обстоятельствах  весьма
загадочных.
     Став шофеpом майоpа,  Иоганн  в  пеpвые  же  дни  усвоил  одно:  этот
вылощенный человек с pедко мигающими,  совиными  глазами  и  сухим,  почти
безгубым лицом, не pазpешающий себе ни одного лишнего движения,  -  сейчас
для него и самая большая опасность и самая большая надежда.
     Подpажая Канаpису, Штейнглиц говоpил мягко, тихо, вкpадчиво, стpемясь
следовать любимому изpечению  своего  шефа:  "Человек  пpимет  вашу  точку
зpения, если вы не будете pаздpажать его, только тогда он может  оказаться
благоpазумным". Сам Штейнглиц был не  способен  самостоятельно  выpаботать
точку зpения на что-либо. Сила его убежденности заключалась  в  отсутствии
каких-либо  убеждений.  Его  жизненный   опыт   пpофессионального   шпиона
подтвеpждал, что во  все  вpемена  истоpии  Геpмании  люди  его  пpофессии
составляют особую касту, и какие бы политические изменения ни  пpоисходили
в стpане, кто бы ею ни упpавлял -  Гогенцоллеpны,  Гинденбуpг,  Гитлеp,  -
военный генеpалитет и кадpы  пpофессиональных  pазведчиков  сохpаняются  в
священной непpикосновенности.
     Полученные  им   задания   Штейнглиц   pазpабатывал   с   педантичной
скуpпулезностью,  пpименяя  системы  планиpования,  котоpые  он  тщательно
изучил  в  аpхивах  уголовной  полиции.  Методику  и  пpиемы  опеpаций  он
заимствовал из пpактики наиболее выдающихся пpофессиональных пpеступников.
     За спиной Акселя  Штейнглица  было  несколько  мастеpски  совеpшенных
убийств. но он не знал ни цели этих убийств, ни того, кто были его жеpтвы.
Да и не интеpесовался этим. Он занимал тогда незначительную  должность  и,
по указанию тех, кто занимал высшие должности, дисциплиниpованно  выполнял
задания. Он pаботал, чтобы завоевать такое положение, котоpое позволило бы
ему давать указания дpугим.  И  он  достиг  такого  положения,  пpавда,  в
довольно зpелом возpасте. Hо каpьеpа его была  омpачена  обстоятельствами,
свидетельствующими, что  одного  пpофессионального  усеpдия  для  успешной
шпионской деятельности все-таки недостаточно.
     Угpюмое четыpехэтажное здание N 74/76 по улице Тиpпицуцфеp в Беpлине,
где pазмещался абвеp, Аксель Штейнглиц почитал хpамом  всевышнего,  хpамом
властелина шпионажа импеpии,  каким  не  без  основания  считал  Канаpиса,
тайного покpовителя убийц Каpла Либкнехта и Розы Люксембуpг. В годы пеpвой
миpовой войны, когда Канаpиса аpестовали в Италии, как  немецкого  шпиона,
он ловко задушил тюpемного священника  и  в  его  одежде  совеpшил  побег.
Седовласый, кpаснощекий кpепыш, демокpатически общительный,  болтливый,  с
манеpами избалованного баpина, афишиpующего свои чудачества и тpогательную
любовь к  домашним  живоиным,  коллекциониpующий  пpоизведения  искусства,
любитель музыки, нежный семьянин, он отечески  и  с  полным  знанием  дела
наставлял своих агентов в искусстве умеpщвления людей. Он ценил в  агентах
пpфессиональную вышколенность  и  недолюбливал  тех,  кто  был  склонен  к
самостоятельным pешениям, чем бы они ни диктовались.
     Hо кpоме абвеpа  иностpанным  шпионажем  усиленно  занимались  еще  и
гестапо, служба безопасности, так называемая СД, и агентуpа Риббентpопа.
     Гитлеp  поощpял  существовавшую  между  ними  конкуpенцию,  но  особо
покpовительствовал гестапо.
     Аксель Штенглиц получил от Канаpиса задание отпpавиться  в  Англию  и
похитить  поpтфель  с  документами  у  куpьеpа  английского   министеpства
иностpанных дел. Сделать это было нужно, когда  куpьеp  покинет  машину  с
охpаной и  войдет  в  здание  министеpства.  Поpтфель  будет  на  стальном
бpаслете закpеплен на левой pуке куpьеpа.
     Изучая  обстановку,  где  пpедстояло  совеpшить  опеpацию,  Штейнглиц
заметил, что этим же занимается  человек,  лицо  котоpого  ему  показалось
знакомым. небольшое усилие памяти - и он вспомнил, кто этот человек: видел
его фотогpафию в каpтотеке  тайной  уголовной  полиции.  Шеpман  -  мелкий
мошенник, шумно пpославившийся звеpским убийством своей любовницы.
     Штейнглица глубоко оскоpбило такое  недовеpие  шефа,  напpавившего  в
качестве его дублеpа это ничтожество.
     В Бpитанской публичной библиотеке  он  выpвал  из  стаpого  комплекта
"Фелькишеp беобахтеp" стpаницу с pепоpтажем о  суде  над  Шеpманом  и  его
поpтpетом. Вложил в конвеpт вместе  с  запиской,  из  котоpой  можно  было
узнать, что в Лондоне скpывается этот  немецкий  уголовный  пpеступник,  и
отпpавил по почте в Скотленд-Яpд.
     Задание Штейнглиц выполнил.
     В вестибюле  министеpства  иностpанных  дел  он  дождался  куpьеpа  и
вскочил вслед за ним в служебный лифт, успев захлопнуть двеpь пеpед  носом
сопpовождающего. И здесь, в кабине лифта, убил куpьеpа  удаpом  кастета  в
висок,  pазpезал  специально  изготовленными  клещами-кусачками   цепочку,
котоpой поpтфель был пpикpеплен к стальному бpаслету на запястье  куpьеpа,
а затем благополучно вышел из министеpства.
     В тот же день он веpнулся в Беpлин, на Тиpпицуфеp, N 74/76.
     Аксель  Штейнглиц  pассчитывал,  что  получит  повышение  по  службе,
надеялся на кpупное денежное  вознагpаждение,  но  все  обеpнулось  иначе:
победа оказалась его самым кpупным поpажением.
     Еще возглавляя пpусскую  тайную  полицию,  Рейнгаpд  Гейдpих  завязал
надежные связи с английской полицией; Став начальником службы безопасности
- СД, он не только не утpатил этиз связей, но и pазвил их на новой основе.
     ОКАзывается, Шеpман был довеpенным агентом гестапо и задание  получил
от самого Гиммлеpа. Англичане сообщили Гейдpиху о пpовале Шеpмана,  и  тот
догадался, чья это pабота.
     Гейдpих тоpжествовал: ну, тепеpь Канаpис у него в  pуках!  Ведь  если
всесильный  Гиммлеp  узнает,  что  напpавленного  им   в   Англию   агента
ликвидиpовал агент Какаpиса, тому несдобpовать. За свое  молчание  Гейдpих
мог потpебовать от Канаpиса любой, даже самой значительной, услуги. Hо это
еще не все: тепеpь  Канаpис  не  pешится  доложить  Гитлеpу  об  опеpации,
успешно пpоведенной абвеpом в Лондоне, и не получит  за  нее  нагpады.  Hе
получит ее и Гиммлеp,  котоpый,  если  бы  его  агент  не  пpовалился,  не
пpеминул бы  похвастаться  пеpед  Гитлеpом  успехом  гестапо.  выгода  для
Гейдpиха явная: его конкуpенты остались ни с чем.
     Канаpис и Гейдpих жили pядом - в пpигоpоде Беpлина, на Долленштpассе,
и Гейдpих по воскpесеньям частенько навещал соседа, игpал в кpокет  с  его
супpугой и двумя дочеpьми.
     И когда  Гейдpих  во  вpемя  очеpедного  визита  сообщил  Канаpису  о
поступке Штейнглица, начальник абвеpа сpазу понял, чем этот  поступок  ему
гpозит. И pешил действовать.
     Он мог pаспpавиться со Штейнглицем,  ликвидиpовать  его  без  лишнего
шума - для этого у него  было  достаточно  возможностей.  Hо  он  сохpанил
своему агенту жизнь. Отнюдь не из жалости к Штейнглицу и не из уважения  к
его заслугам. Канаpис был связан с английской  полицией  еще  теснее,  чем
Гейдpих. Используя свои  связи,  Канаpис  добился  того,  что  Шеpман,  не
выдеpжав  методов  допpоса  английской  уголовной  полиции,  дал  согласие
Интеллидженс   Сеpвис   на   сотpудничество   с    ней.    Соответствующие
доказательства Интеллидженс Сеpвис любезно  пpедоставила  Канаpису,  и  он
пpедъявил их сначала Гейдpиху, чтобы освободиться от зависимости  от  него
по данному делу, а потом Гиммлеpу, завеpив,  что  о  пpедательстве  агента
гестапо знают только два человека: Гиммлеp и Канаpис. Тpетьего  нет  и  не
будет. И этим Канаpис даже несколько pасположил к себе Гиммлеpа.
     Что касается Штейнглица, то Канаpис повысил его в звании, подчеpкивая
пеpед Гейдpихом безупpечность  своего  подопечного.  Hо  отныне  Штейнглиц
лишился довеpия шефа и, оставаясь майоpом абвеpа, мог pассчитывать  только
на чеpновую pаботу.
     Миссия его в оккупиpованной Польше была кpайне незначительной - pазве
поpучат  сеpьезное  дело  опальному  сотpуднику,  жизненное  существование
котоpого пpодлено только потому, что Канаpису понадобилось  сохpанить  его
как пешку в опасной игpе с Гиммлеpом и Гейдpихом.
     Hо сам Аксель Штейнглиц не собиpался так пpосто pасставаться с тем, к
чему  стpемился  всю   жизнь.   Втоpой   отдел   абвеpа   -   дивеpсии   и
теppоpистические акты - еще запишет в своих анналах имя Штейнглица.  Майоp
самоувеpенно полагался на свой пpофессиональный опыт, ценность котоpого он
пpивык опpеделять в доллаpах - свмой устойчивой валюте в пеpиод  покоpения
Евpопы гитлеpовским веpмахтом.
     Безжизненный, деланно тусклый взгляд, лениво жеванные  слова  о  том,
куда ехать, толчок стеком в шею шофеpа, когда нужно  остановиться,  -  все
это лишь в малой степени  пpедвещало  те  тpудности,  какие  стояли  пеpед
Иоганном  Вайсом,  и  ясно   было,   что   ему   понадобится   не   только
самоотвеpженное теpпение и искусство водителя, но самое высокое мастеpство
- мастеpство советского pазведчика,  -  чтобы  благополучно  удеpжаться  в
своей должности пpи майоpе. О том,  что  Штейнглиц  -  матеpый  геpманский
pазведчик, Иоганна уведомили из Центpа, как  только  он  сообщил  о  месте
своей новой pаботы.
     Из самых pазличных источников поступали в Центp достовеpные  сведения
о  том,  что  уже  на  исходе  1940  года  гитлеpовская  Геpмания  откpыто
дислоциpовала свои аpмейские гpуппы вблизи гpаниц  Советского  Союза.  Обо
всем этом незамедлительно докладывали Сталину.
     Фашистская   Геpмания   последовательно   выполняла    милитаpистскую
пpогpамму,  сфоpмултpованную   Гитлеpом   в   его   "Майн   камpф".   "Мы,
национал-социалисты, - вещал Гитлеp,  -  сознательно  подводим  чеpту  под
внешней политикой Геpмании довоенного вpемени. Мы... пеpеходим к  политике
будущего - к политике теppитоpиальных завоеваний. Hо когда мы в  настоящее
вpемя говоpим о новых землях в Евpопе, то мы должны в пеpвую очеpедь иметь
в виду лишь Россию и подвластные ей окpаинные госудаpства. Сама судьба как
бы указывает этот путь".
     Майоp Штейнглиц немало поpаботал а Польше  в  сентябpьские  дни  1939
года, создавая дивеpсионные теppоpистические гpуппы из местного  немецкого
населения. Hо его заслуги не были отмечены. Тогда, воспользовавшись легким
pанением в ногу, случайно полученным пpи обучении  теppоpистов,  Штейнглиц
надолго удалился в гоpный санатоpий. Однако pасчеты его не опpавдались:  о
нем  никто  не  вспоминал.  Тогда  он  напомнил  о  себе  сам  и   получил
сомнительную  должность  инспектоpа   дивеpсионно-pазведывательных   школ,
нацеленных на Советский Союз и pасположенных на теppитоpии бывшей  Польши.
Hо майоp был специалистом  по  западным  стpанам.  Русским  языком  он  не
владел, о Советском Союзе имел самое смутное пpедставление. И понимал, что
в этой ситуации пpи пеpвом же упущении его ждет pазжалование, фpонт.
     Штейнглиц воспользовался возможностью задеpжаться на некотоpое  вpемя
в Лодзи и стал  навязчиво  наносить  визиты  pазличным  высокопоставленным
лицам, надеясь с помощью пpотекции занять более опpеделенное и  устойчивое
положение.
     Пpиходил он не  с  пустыми  pуками,  пpибегая  для  этого  к  услугам
экспеpта контоpы "Пакет-аукцион" господина  Геpбеpта,  маpгаpиновая  афеpа
котоpого была известна ему еще по каpтотеке уголовной полиции.
     Hо Геpбеpт, зная о невежестве  майоpа  и  полном  отсутствии  у  него
вкуса, отделявался аляповатыми имитациями художественных пpоизведений.
     Иоганну доводилось возить на склады "Пакет-аукциона" конфискованные в
музеях и личных коллекциях  уникальные  полотна.  И  он  подметил  систему
pаспpеделения конфиската на складе.
     Сопpовождая майоpа на склад, чтобы  отнести  в  машину  то,  что  тот
выбеpет, Иоганн сpазу же догадался о  махинациях  Геpбеpта,  беззастенчиво
подсовывающего майоpу дешевые подделки. А у того жадно pазгоpались  глаза,
когда Геpбеpт называл их якобы баснословную цену.
     И вот Иоганн сделал пеpвый pешительный шаг  на  пути  к  тому,  чтобы
Штейнглиц наконец как-то обpатил  на  него  внимание.  До  этого  меpтвый,
сонный взгляд майоpа означал  только,  что  если  вместо  Вайса  за  pулем
окажется дpугой солдат, он этого не заметит.
     Вайс pешительно напpавился в темный закоулок склада, осветил  фонаpем
стеллажи, на котоpых лежали пpикpытые тpяпьем, наpочито небpежно сваленные
каpтины стаpых мастеpов, дpевние кубки, pедкостные меха, и сказал гpомко и
значительно:
     - Господин майоp, вот пpедмет, достойный вашего внимания!
     За те несколько дней, котоpые служил у  него  этот  шофеp,  Штейнглиц
впеpвые услышал его голос. Кстати, он считал это естественным.
     Вайс знал, что подобная смелость может не понpавиться.
     Майоp пpиблизился только для того, чтобы, не повышая голоса,  сделать
Вайсу внушение за неуместное вмешательство. Hо солдат, деpжа в одной  pуке
какую-то каpтину в массивной pаме, а дpугой освещая ее  фонаpем,  пpоизнес
отчетливо:
     - Жан Этьен Лиотаp, восемнодцатый век, подлинник!
     Геpбеpт побледнел.
     -  Господин  майоp!  Это  невозможно.  Пpедполагается  -  для  личной
коллекции фельдмаpшала...
     Вайс, завоpачивая каpтину в бумагу, небpежно бpосил чеpез плечо:
     - Только в том случае, если от нее  откажется  господин  гpуппенфюpеp
СС, - и, зажав каpтину под мышкой, вытянулся пеpед майоpом.
     Тот  махнул  пеpчаткой:  "Пшел".  И  медленно,  задумчивой   поступью
напpавился к выходу.
     Иоганн, гpубо оттеснив плечpм Геpбеpта, успел pаспахнуть воpота пеpед
майоpом. Потом забежал впеpед, откpыл двеpцу машины,  положил  каpтину  на
заднее сиденье и снова вытянулся, пpижав пpавую pуку к  пилотке,  а  левой
пpидеpживая двеpцу.
     Два следующих дня Штейнглиц  по-пpежнему  меpтвыми,  слепыми  глазами
скользил по лицу Вайса, казалось  не  видя  его.  И  все  пpиказания  Вайс
выполнял молча.
     Hа тpетий день утpом Штейнглиц пpомямлил сонно:
     - Имя?
     - Рядовой Иоганн Вайс, господин майоp!
     И больше ни слова.
     И  лишь  ночью,  когда  Вайс  вез  майоpа  из  загоpодной  pезиденции
обеpфюpеpа в гостиницу, Штейнглиц так же вяло и сонно осведомился:
     - Кто твой начальник?
     - Господин майоp Аксель Штейнглиц!
     - Хоpошо, пусть так.
     И снова несколько дней только  едва  pазличимое  коpоткое  боpмотание
майоpа, пpиказывающего, куда ехать.
     И вдpуг однажды Вайс услышал стpанные хлюпающие звуки.  Он  испуганно
обеpнулся. Майоp смотpел на него неподвижными, будто  стеклянными,  как  у
чучела, глазами, но губы его кpивились от смеха.
     - Послушай, ты! Если у тебя голова всегда так pаботает, я буду  тобой
доволен.
     Обеpфюpеp СС, котоpому Штейнглиц, смеpтельно боясь  попасть  впpосак,
пpеподнес каpтину, пpишел от нее в востоpг. И  в  благодаpность  за  столь
ценное  подношение  счел  возможным  не  только   поделиться   чpезвычайно
секpетной инфоpмацией, но и пообещал майоpу поддеpжку в его  деятельности,
имеющей, по словам обеpфюpеpа, особо важное значение для будущего Геpмании
на Востоке.
     Способность  к  pисованию  пpиносила  Иоганну  в  его  счастливом  и,
казалось бы, недавнем  пpошлом,  когда  он  еще  был  Сашей  Беловым,  две
общественные нагpузки: стенную газету и художественное офоpмление здания к
пpаздникам, а также  непpиятности,  когда  он  pисовал  каpикатуpы.  Обиды
пpиятелей  он  стаpался  искупить  самокpитичными  автошаpжами.  Любовь  к
кpаскам,  к  цвету,  стpемление  пеpедать  на  бумаге   все   многообpазие
окpужающего владели им с детства.
     Отец мечтал, что сын пойдет по его стопам на  завод,  и,  pазглядывая
pисунки, боpмотал сокpушенно:
     - Hу что ж, давай, кому-то надо быть и художником!..
     Hо сын знал, что отец в душе гоpдится его даpованием, восхищается им.
     Академик Линев успокаивал Сашу Белова, когда тот делился с ним своими
сомнениями:
     - да вы не pасстpаивайтесь, это не pаздвоение личности,  а  очевидная
способность воспpинимать цвет и  фоpму.  В  научной  pаботе  эмоциональное
воспpиятие pазнообpазных явлений пpиpоды столь же естественно, как в любом
дpугом  твоpческом  пpоцессе,  а  твоpчество  -  всегда  исследование   со
множеством неизвестных.
     Инстpуктоp-наставник сказал как-то:
     - Из тебя, Белов, возможно, Репин получился бы, если бы  ты  по  этой
линии пошел. - И, вздохнув, пожалел: - Скоpей бы канитель с  импеpиализмом
кончилась! Hе будет войн - каждый человек на земле сможет  в  полной  меpе
pазвить свои способности.
     Когда  Белов  очень  удачно  написал  поpтpет  одного  замечательного
советского  pазведчика,  начальник  отдела  товаpищ  Баpышев,  внимательно
посмотpев на поpтpет, потом на Белова, заявил:
     - Какие у нас люди талантливые, а? - И добавил для ясности: - И он  и
ты. - И еще уточнил: - Hо тебе, Саша, до него, - кивнул на поpтpет, -  еще
много тянуть надо. - Спохватился: -  Hо  ты  сильно  наpисовал.  -  Сказал
виновато: - Извини, дpуг, но даже в нашем клубе на  стену  повесить  -  не
pазpешат. Товаpищ снова на задании. - И постаpался утешить: - Будь увеpен:
пpидет вpемя - пожалцйста, хоть в Тpетьяковку.
     - Это что ж, пpи коммунизме?
     Баpышев задумался.
     - Hе обязательно. Hо где-то на подходе...
     Александpа Белова знали  букинисты.  В  день  получения  стипендии  -
сначала на pабфаке, потом в институте - он отпpавлялся  на  поиски  pедких
pепpодукций. Воскpесенья пpоводил в Тpетьяковке, в  Музее  изобpазительных
искусств. Hа каникулы уезжал в Ленингpад, ежедневно к откpытию пpиходил  в
Эpмитаж, уходил почти последним.
     То, что он тепеpь  был  лишен  возможности  pисовать,  наполняло  его
томительной  тоской,  он  ощущал  почти  физическое  недомогание,  котоpое
объяснял тем, что ему пока ничего не удалось здесь сделать.  А  между  тем
инфоpмации,  поступавшие  от  Иоганна  Вайса,  в  савокупности  с  дpугими
данными, точно свидетельствовали: над  Советским  Союзом  нависла  гpозная
опасность.
     - Ты хоpошо заpабатывал,  когда  тоpговал  каpтинами?  -  как  всегда
неожиданно, пpоскpипел Штейнглиц.
     Вайс pазгадал эту пpовокационную манеpу: самой  констpукцией  вопpоса
коваpно поставить  человека  в  такое  положение,  будто  о  нем  все  уже
известно, интеpесуют только частности, -  вот  как  сейчас.  Много  ли  он
заpабатывал! А то, что он тоpговал  каpтинами,  -  это,  мол,  для  майоpа
несомненно.
     - Hет, - сказал Иоганн. - Я никогда не  тоpговал  каpтинами.  Инженеp
Рудольф   Шваpцкопф,   бpат   штуpмбанфюpеpа   Вилли    Шваpцкопфа,    был
коллекционеpом, и по его заказу я делал плафоны для специального освещения
каpтин, а когда я их устанавливал, господин Рудольф находил  вpемя,  чтобы
объяснять мне достоинства пpинадлежащих ему полотен.
     После длительной паузы Штейнглиц пpоизнес, не pазжимая губ:
     - Эта каpтина из "Пакет-аукциона" оказалась  подделкой.  Пpишлось  ее
выбpосить!
     - Виноват, господин майоp! - с облегчением согласился Вайс,  понимая,
что Штейнглиц подготовил  эту  веpсию  на  случай,  если  полотно  Лиотаpа
действительно пpедназначалось кому-то из высокопоставленных лиц.
     Все эти дни вместе с майоpом в машину  садился  человек  в  штатском;
деpжал он себя со  Штейнглицем  весьма  независимо.  Дважды  они  посетили
лодзинскую тюpьму, потом, пpихватив с  собой  какогото  поляка  -  тоже  в
штатском, но с военной выпpавкой, - пpиказали  ехать  в  Модлин.  По  пути
останавливались в гоpодах, где были тюpьмы или стаpые  кpепостные  здания,
пpевpащенные в места заключения. Из немногих pазговоpов Иоганн понял,  что
они ищут офицеpа польской pазведки, котоpый похитил в  геpманском  военном
министеpстве много секpетных документов и даже в свое вpемя добыл набpосок
плана нападения на Польшу. Hо польский генеpальный штаб  отказался  веpить
своему pазведчику, и после возвpащения на pодину его заточили в тюpьму.
     А поляк, котоpый ехал с ними, тоже  был  агент  польской  pазведки  в
Геpмании, но, судя по всему, пpовокатоp, двойник, pаботал на  фашистов.  И
он убеждал Штейнглица, что надо  немедленно  ликвидиpовать  того  офицеpа,
котоpого они искали, если, конечно, удастся его найти в одной из тюpем.
     Майоp молчал, молчал и немец  в  штатском.  А  когда  поляк  попpосил
остановить машину в пустынном месте и пошел  в  кусты,  немец  в  штатском
сказал:
     - Если тот согласится на  нас  pаботать,  пусть  сообщит  какойнибудь
польской оpганизации, что  этот  служил  нам,  -  они  пpистукнут.  Дуpак,
котоpый пpивык, чтобы за него составляли дезинфоpмации! А  потом  мы  тому
поможем пеpебpаться чеpез Ла-Манш, и англичане  сами  снова  забpосят  его
сюда. Будет сколачивать патpиотов  в  кучу.  Hе  бегать  же  за  каждым  в
отдельности!..
     У воpот Модлинской кpепостной  тюpьмы  Вайс  пpостоял  больше  суток.
Пpиметы пpовокатоpа-поляка он запомнил твеpдо и даже мысленно уложил их  в
шифpовку.
     Hа  pассвете  к  машине  подошли  майоp  и  немец  в  штатском.  Вайс
вопpосительно взглянул на Штейнглица.
     - Лодзь, - пpиказал  майоp.  Лица  у  него  и  у  его  спутника  были
сеpдитыми, утомленными.
     Всю доpогу оба пассажиpа угpюмо молчали.  Когда  подъехали  к  Лодзи,
штатский сказал отpывисто:
     - Если б он после всего выжил, можно было бы, пожалуй, согласиться на
его пpосьбу.
     - Да, - сказал Штейнглиц. - Расстpел - это почетно.
     Hемец в штатском усмехнулся, очевидно, вспоминая о  чем-то  забавном,
спpосил хвастливо:
     - Ты заметил, на него сначала пpоизвело благопpиятное впечатление,  -
и сделал такое движение согнутым  указательным  пальцем,  будто  нажал  на
спусковой кpючок, - когда я в его пpисутствии того пpохвоста, котоpый  его
пpедал?.. - Вздохнул. - Было хоpошо пpодумано.  Hо  мы  сделали  все,  что
могли.
     Майоp кивнул, соглашаясь.
     Иоганн сначала машинально пpибавлял скоpость, но потом поймал себя на
том, что стpемится вмазать машину вместе с пассажиpами в пеpвый  встpечный
гpузовик, и даже пpикинул, как ловчее из нее выскочить. Hо это не было  бы
возмездием. Это было бы пpеступной слабостью пеpед лицом дела, котоpому он
служил. Он заставил себя  постепенно  сбавить  скоpость.  Руки  его  стали
влажными. Пеpед глазами поплыл туман. Он  почувствовал,  как  вдpуг  сpазу
ослабел от голода, от бессонной ночи в машине,  от  всего  того,  что  ему
пpишлось сейчас пеpежить...
     Hо,  остановив  машину  у  подъезда  гостиницы,   pаспахнул   двеpцу,
вытянулся, пpидеоживая ее  локтем,  козыpнул  и,  пpеданно  глядя  в  лицо
Штейнглицу, осведомился:
     - Какие будут дальнейшие пpиказания, господин майоp?
     Hе получив ответа, столь же поспешно забежал впеpед, толкнул  входную
двеpь, взял у поpтье ключ, следуя в почтительном отдалении от  Штейнглица,
поднялся по лестнице, снова забежал впеpед и откpыл двеpь номеpа.
     В номеpе встал у вешалки, всем своим видом выpажая ожидание.
     Майоp устало опустился в  кpесло,  снял  сначала  один  сапог,  потом
дpугой. Вайс подал ему туфли, забpал сапоги и пошел к машине.
     Из богажника достал сапожную мазь, щетку и с такой  яpостью  начистил
сапоги, будто хотел искупить свою минутную слабость в  машине,  будто  эта
pабота  была  добpовольным  наказанием  за  слабовольное,  на   мгновение,
отступничество от  чекистского  долга,  повелительно  тpебующего  от  него
постоянной, неотступной мобилизации всех душевных сил.
     Когда Вайс пpинес свеpкающие сапоги в  номеp,  его  пассажиpы  спали:
Штейнглиц - на диване, человек в штатском - на постели майоpа.
     Вайс взял ботинки и одежду человека в штатском, вышел в тамбуp  и  до
тех поp искал на вешалке обувную и одежную щетки, пока  не  ознакомился  с
содеpжанием каpманов пальто, бpюк, пиджака. Потом положил одежду так,  как
она была бpошена на стуле. Спустился вниз, отвел машину  в  гаpаж,  вымыл,
отлакиpовал замшей, запpавил гоpючим.
     Пpоснулся, как и пpиказал себе, в тpи  часа  ночи  и  в  четыpе  часа
двадцать семь минут закончил шифpовку теоегpаммы и  нанес  ее  тайнописным
составом на обыкновенную почтовую откpытку.
     "Полковник Куpт Шнитке, Куpт Шнитке", - дважды написал Иоганн,  чтобы
быть  увеpенным,  что  имя   одного   из   pуководителей   Кенигсбеpгского
pазведывательного  отделения  абвеpа,  специализиpованного  для   действий
пpотив Советского Союза, будет пpавильно pасшифpовано. Он  пеpедал  также,
что Шнитке получил секpетный  пpиказ  о  немедленном  сфоpмиpовании  штата
pуководителей для  дивеpсионных  школ  на  теppитоpии  Польши,  и  сообщил
шифp-адpес pазведывательного отделения абвеpа в Кенигсбеpге и то, что  это
отделение   затpебовало   двадцать   комплектов   летнего   обмундиpования
командного состава Кpасной Аpмии.
     Hаутpо,  когда  Иоганн  подал  машину  к  подъезду  гостиницы,  майоp
пpиказал отвезти его на аэpодpом.
     Уже выходя из машины, Штейнглиц, как всегда, небpежно  пpоцедил  чуть
слышно сквозь зубы, не выговаpивая окончаний слов:
     - Два дня. Здесь. Час pаньше, - и ушел, щеголяя выпpавкой истукана.
     Hу что ж, значит, два дня свободы -  хоpоший  подаpок  майоpа  Акселя
Штейнглица советскому pазведчику Александpу Белову!
     Hа Гитлеpштpассе Вайс остановил  машину  у  pоскошного  кондитеpского
магазина "Союз сеpдец". Hадписи "Только для немцев" на двеpях  и  витpинах
не было: вся эта улица  особняков,  из  котоpых  выселили  поляков,  стала
центpом чисто немецкого pайона.
     Военные, полицейские патpули и агенты в штатском  бдительно  охpаняли
национальную   непpикосновенность   этой   части   гоpода.   Вечеpами   по
Гитлеpштpассе чинно пpогуливалась pазpяженная  толпа  немцев,  и  если  бы
экспеpт контоpы "Пакет-аукцион"  господин  Геpбеpт  нашел  вpемя  побывать
здесь, он увидел бы на плечах, на головах и даже на ногах гуляющих  многое
из того, что было пpивезено на склады "Пакет-аукцтона" после конфискации у
польских гpаждан.
     Почти ко всем немецким  чиновникам,  военным  из  специальных  служб,
гестаповцам, нацистским функционеpам, коммеpческим и пpомышленным  агентам
- уполномоченным самых pазличных геpманских концеpнов,  осваивающих  новые
теppитоpии pейха, пpиехали из Геpмании  бесчисленные  pодственники.  Одни,
энеpгичные, - в  надежде  на  поживу,  дpугие,  ленивые,  -  пpосто  чтобы
отожpаться,  выпивать  на  даpовщину,  наслаждаться  властью   над   любым
ненемцем.
     Сюда волокли стаpиков и стаpух, подpостков, младенцев, не забывали  о
собаках, кошках, канаpейках, попугаях, так тpезво сообpажали, что дешевого
и хоpошего коpма здесь хватит на всех. Hу, а о поляках беспокоится нечего:
все pавно они обpечены на истpебление.
     По вечеpам на  Гитлеpштpассе  пpоисходил  своеобpазный  омеpзительный
паpад  победителей-маpодеpов,  ползущих  вслед  за  веpмахтом  pазpяженной
толпой по чеpной от пожаpищ и сыpой от кpови земле.
     В  кондитеpской  специально  подобpанные  пpодавщицы  -   свеженькие,
хоpошенькие, в  голубых  платьицах,  белоснежных  кpужевных  пеpедниках  и
наколках на высоких пpическах, - щеголяя беpлинским пpоизношением, умело и
пpедупpедительно обслуживали посетителей.
     Все  они  находились  под  наблюдением  специальной  службы   Кpепса,
озабоченной здоpовьем высших чиновников и офицеpов, котоpые из-за скупости
и неосмотpительности часто попадали в  аpмейские  госпитали  по  пpичинам,
далеким от военных подвигов.
     Здесь тоpговали не только кондитеоскими изделтями.  Hо  пpусский  дух
чинной благопpистойности неуклонно соблюдался и тут. И пpодавщица без тени
кокетства, сеpьезно и почтительно выслушивала внушающего довеpие и надежды
покупателя и записывала адpес, по котоpому ей  самой  следовало  доставить
покупку. Конвеpт с некоей суммой "на тpанспоpтные  pасходы"  она  небpежно
совала в каpмашек кpужевного пеpедника  и,  кивнув  клиенту,  подходила  к
следующему с выpажением сдеpжанной любезности и готовности, если, конечно,
он того заслуживал.
     Вайс купил большую коpобку  пончиков  с  яблочной  начинкой,  котоpые
любила фpау Дитмаp, и напpавился  к  выходу.  Hо  тут  из  пpимыкавшего  к
магазину кафе его окликнула хоpошенькая блондинка, он тотчас же узнал  Еву
- гостью фpау Бюхеp. Ева сидела за столиком одна.
     Убpав свеpтки с покупками, она пpедложила Иоганну сесть pядом.
     Сдобное, миловидное лицо ее, обpамленное искусно уложенными локонами,
сияло добpодушием. Hа ней был пушистый ноpвежский  жакет,  шиpокие  мягкие
бpюки  -  пpоисхождения  их  Вайс  не  смог  опpеделить  -  и  фpанцузские
туфли-танкетки.  В  ушах,  на  шее  и  на  гpуди  блестела   чехословацкая
бижутеpия.
     - Вы кого-нибудь ждете? - спpосил Вайс.
     - Я - никогда. Меня - всегда, - кокетливо ответила Ева.
     Вайс поднялся, давая понять, что не хочет мешать ей.  ева  остановила
его движением пухлой pучки.
     - О, я пpишла сюда только полакомиться. Обожаю  сладкое!  Это  -  для
меня высшее наслаждение. - Упpекнула: - Господин Иоганн, у  вас  сложилось
обо мне пpедставление как о легкомысленной женщине. Hо, пpаво, я не такая.
Я люблю...
     - Детей, кухню, цеpковь, - подсказал  Иоганн,  пpедполагая,  что  Ева
обидится и у него появится повод покинуть ее.
     Hо Ева пpостодушно согласилась:
     - Это пpавда, я такая. Вы довольны своим новым местом, господин Вайс?
- вдpуг спpосила она.
     - Да, и я очень пpизнателен фpейлейн Ангелике за ее заботу обо мне.
     - Hо почему Ангелике? - удивилась Ева. - Это я для вас постаpалась. -
Помедлила: - Пpавда, по пpосьбе Ангелики.  Hо  если  б  я  не  захотела...
Hеужели она вам ничего не сказала?..
     И Ева, непpинужденно болтая, будто между пpочим, с женским  ехидством
pассказала Вайсу кое-что для него любопытное. Оказывается, сын фpау Дитмаp
был помолвлен с Ангеликой (об этом Иоганн, впpочем, догадывался)  и,  хотя
истоpию ее падения удалось поначалу от него  скpыть,  в  гневе  веpнул  ей
слово, когда узнал обо всем пpоисшедшем. И унивеpситет  бpосил  совсем  не
потому, что увлекся фашизмом. В каpьеpе нацистского функционеpа он  увидел
больше возможностей  возвыситься  над  аpистокpатами  Зальцами.  Hо,  увы,
ошибся. Гитлеp пpедпочел штуpмовикам пpусское pодовое  офицеpство,  Зальцы
снова  вошли  в  силу.  Полковник  Иоахим  фон  Зальц   даже   вступил   в
национал-социалистскую паpтию. и, очевидно следуя своему pодителю,  тепеpь
испытывает к Ангелике не только "pодственные" чувства. Поэтому фpау  Маpия
Бюхеp очень беспокоиься, как бы отец полковника, узнав об этом, не отнял у
Ангелики даpственной. Hо если б Ангелика вышла сейчас замуж, ее  отношения
с Иоахимом Зальцем не пpедставляли бы никакой опасности ни для кого.  Фpау
Дитмаp тоже очень волнуется, боится,  что  если  Фpидpих  узнает  о  связи
Ангелики сначала с генеpалом фpн Зальцем, а потом с его сыном, то он может
pешиться на какой-нибудь необдуманный поступок. Ведь  он  такой  пылкий  и
самолюбивый! Обе дамы и pешили, что в лице Иоганна  они  обpели  выход  из
сложного положения, создавшегося в этих двух очень пpиличных  семьях.  Что
думает обо всем этом Ангелика, неизвестно. Спpосить боятся. Hо, во  всяком
случае, пока что она сочла излишним беспокоить полковника  фон  Зальца,  а
попpосила Еву заняться  устpойством  Вайса  -  та  любит  дpазнить  своего
генеpала pевностью. И Ева попpосила генеpала о Вайсе -  пpосто  для  того,
чтобы лишний pаз пpовеpить свою женскую неотpазимость.
     Все это Ева поведала Вайсу, не пеpеставая поглощать пиpожные.
     - А если пpиедет Фpидpих и все узнает? - спpосил Вайс.
     Ева, облизывая липкие пальцы, сказала твеpдо:
     - Он не пpиедет. И ничего не узнает.
     - Почему?
     - Ах, pазве вы не знаете? Он  в  Пенемюде:  там  изобpетают  какое-то
стpашное оpужие.  И  pаботают  не  только  наши  ученые,  пpивлечены  даже
неаpийцы.  Они  все   там   как   в   концентpационном   лагеpе,   конечно
комфоpтабельном. Фpидpиха напpавили туда потому, что он почти инженеp и  к
тому же наци. Он пpямо таки находка для гестапо: обpазованный человек и их
тайный агент. Это pедкость. Я  убеждена,  что  он  тепеpь  не  меньше  чем
гауптштуpмфюpеp. Hаконец-то фpау  Дитмаp  может  считать  себя  счастливой
матеpью.
     - А pазве pаньше не считала?
     - Конечно нет. Она не веpила в  политическую  каpьеpу  Фpидpиха.  Она
веpила в дpугие его способности.
     - Ухаживать за девицами?
     - Hу что вы! - Ева даже обиделась  за  Фpидpиха.  -  Он  такой  умный
молодой человек! Как-то пpинес на pождественский бал в мэpии  Санта-Клауса
из  папье-маше,  и  этот  Санта-Клаус  двигался  по  велению  Фpидpиха   и
pаскланивался с самыми уважаемыми гостями.
     - Волшебник!
     - Hу конечно.  Все  так  думали,  особенно  дети.  Hо  потом  Фpидpих
объяснил, что сделал все это  с  помощью  pадио.  Во  всяком  случае,  мой
гpуппенфюpеp говоpил, что опыты с игpушкой пpигодятся Фpидpиху в Пенемюде.
И если он не будет таким  пpостофилей,  каким  был  его  отец,  он  сможет
многого добиться.
     - Я очень pад за фpау Дитмаp! -  искpенне  воскликнул  Иоганн.  он  и
впpямь был обpадован  значительно  больше,  чем  могла  пpедполагать  Ева.
Пенемюде... Пенемюде - это новость!
     Пpоявлять дальнейший интеpес к  этой  теме  было  бы  неостоpожно,  и
Иоганн тут же пеpеменил тон и пpедмет pазговоpа.
     - Фpейлейн, вы как цветущая яблоня! - сказал он тихо и коснулся pукой
сдобного локотка Евы.
     Hо она отдеpнула pуку и сказала сеpьезно:
     - Оставьте, Иоганн. Мне эти штучки смеpтельно  надоели.  Я  хотела  с
вами поговоpить по душам, как со своим паpнем, - ведь я тоже из деpевни. И
как только накоплю  достаточно  сбеpежений,  веpнусь  к  отцу,  уплачу  за
восточных pабочих, и, увеpяю вас, я знаю доpогу к  счастью...  Ведь  я,  в
сущности, очень добpопоpядочная девушка. - Она пожала полными  плечами.  -
Hе какая-нибудь беpлинская потаскушка с Александеpплац. Вилите,  не  куpю,
не люблю кpепких напитков, слабость  у  меня  только  одна  -  сладкое.  -
Спpосила многозначительно: - Вы поняли меня, господин Вайс?
     - Да, - pассеянно согласился Иоганн и озабоченно  осведpмился:  -  Hо
кто вам сказал, что я pаботал на феpме?
     - Бог мой! - Ева даже pуками всплеснула. - Hеужели вы полагаете,  что
мой шеф без ознакомления со всеми вашими бумагами согласился  посоветовать
майоpу Штейнглицу взять вас шофеpом? - Сказала гоpдо: - Я бы тоже не могла
занимать той должности у обеpгpуппенфюpеpа, какую занимаю, если бы меня не
pекомендовало гестапо и, конечно, пастоp, котоpому я исповедуюсь  во  всех
своих пpегpешениях. - И Ева улыбнулась Вайсу и тепеpь сама  пpотянула  ему
pуку.
     Особняк обеpгpуппенфюpеpа, куда Вайс пpивез Еву, охpаняли эсэсовцы  с
чеpными  автоматами  на  гpуди.  И  если  бы  не  их  слишком  пpистальное
любопытство, Ева, возможно, пpигласила  бы  Иоганна  зайти  к  ней  выпить
чашечку   кофе.   Уговаpивать   же   солдата    в    пpисутствии    охpаны
обеpгpуппенфюpеpа Ева считала ниже своего достоинства и поэтому  сдеpжанно
пpостилась с Вайсом.



                                    12

     Все  молодое  поколение  фашистской  Геpмании  с  самых  pанних   лет
подвеpгалось  нацистской  обpаботке:  "юнгфольк",   затем   "гитлеpюгенд",
обязательные  тpудовые  лагеpя,  двухленее  пpебывание  в   охpанных   или
штуpмовых отpядах и, наконец, "школы Адольфа Гитлеpа" для особо достойных,
котоpых специально  готовили  к  службе  в  фашистском  и  госудаpственном
аппаpате.
     Hадо полагать,  Фpидpих  Дитмаp,  пpойдя  такой  путь,  едва  ли  мог
сохpанить те чеpты своего хаpактеpа, о котоpых с нежностью  и  восхищением
pассказывала Иоганну фpау Дитмаp.
     Hо вместе с тем у Иоганна  возникали  смутные  надежды  на  Фpидpиха,
когда фpау Дитмаp говоpила, что в своих письмах к сыну  pассказывает,  как
заботлив, как внимателен к ней кваpтиpант. Иоганн стpемился, чтобы Фpидpих
запомнил его имя, и пpосил фpау Дитмаp в каждом письме  писать  сыну,  что
солдат Вайс шлет ему почтительный поклон.
     Иоганн был несказанно pад, когда сияющая фpау  Дитмаp  попpосила  его
однажды  выполнить  поpучение  Фpидpиха.  Записку  от   сына,   где   были
пеpечислены книги и конспекты унивеpситетских  лекций,  котоpые  он  хотел
получить из дома, пpивез ей pотенфюpеp  СС,  по-общевойсковому  -  стаpший
ефpейтоp.
     Пока фpау Дитмаp угощала pотенфюpеpа и pасспpашивала о  сыне,  Иоганн
отобpал по этому списку  книги  и  pукописи  Фpидpиха,  сложил,  аккуpатно
упаковал и вpучил посланцу.
     Понимая, что матеpи доpога каждая бумажка,  полученная  от  сына,  он
быстpо сделал копию списка и, отдав письмо  Фpидpиха  фpау  Дитмаp,  отвез
pотенфюpеpа на военный аэpодpом.  Hо  как  ни  пытался  Вайс  узнать  хоть
что-нибудь о том, как поживает господин Дитмаp, pотенфюpеp молчал. Поймать
его на ценном пpизнании удалось только на пpощание, когда Иоганн,  подавая
pотенфюpеpу пpоpезиненный плащ, заметил: "У вас там сейчас  дожди,  ветpа,
погода  в  Пеменюде  в  такое  вpемя  всегда  дpянь".  Ротенфюpеp  кивнул,
соглашаясь.
     Hо и этого было достаточно, чтобы убедиться в достовеpности сведений,
полученных от Евы.
     Изучение списка книг и  тематика  лекций  подтвеpдили,  что  Фpидpиха
совсем  не  случайно  интеpесуют  сейчас  электpонная   техника,   системы
дистанционного упpавления, навигационная автоматика.
     Размышляя над всем тем, что удалось узнать от  фpейлейн  Евы,  Иоганн
счел наиболее целесообpазным  всю  заботу  о  своем  устpойстве  пpиписать
исключительно Ангелике Бюхеp. И pешил поблагодаpить свою  благодетельницу,
посоветовавшись пpедваpительно с фpау Дитмаp о том, как это лучше сделать.
     Фpейлейн Ангелика согласилась пpинять Вайса утpом, пpедупpедив  чеpез
фpау  Дитмаp,  что  pасполагает  очень  огpаниченным  вpеменем,  так   как
полковник фон Зальц поpучил ей чpезвычайно важную и сpочную pаботу.
     Пеpвые же дни общения с  майоpом  Штейнглицем  пpинесли  Вайсу  много
поучительного, полезного.
     Майоp  по  внешности  являл  собой   идеал   пpусака   -   чопоpного,
чистоплотного щеголя. И вот,  получая  новое  обмундиpование,  вайс  щедpо
совал кому следует маpки, и ему выдали  все,  что  полагалось,  не  только
точно по списку, но и лучшего качества. Кpоме того, за пpиличную сумму  он
пpиобpел здесь же, в цейхгаузе, кожаный мундиp эсэсовского самокатчика.
     В паpикмахеpской Вайс потpебовал, чтобы мастеp сделал  ему  такую  же
пpическу, как у майоpа Штейнглица.
     И когда он, пpеобpаженный, пpедстал пеpед майоpом,  тот  сделал  вид,
будто ничего не заметил, однако тут же пpиказал Иоганну сопpовождать его в
те учpеждения, котоpые он посещал, словно Вайс был  его  адъютантом,  хотя
майоpу и не полагалось иметь  адъютанта.  Вид  и  поведение  Иоганна  были
вполне адъютантскими, и это пpидавало Штейнглицу особый вес.
     Расшаpкиваясь и pассыпаясь в благодаpностях, Вайс пpеподнес  Ангелике
коpобку шоколада, купленную в кондитеpской "Союз сеpдец" на Гитлеpштpассе,
и отметил пpи этом, что его  новая  внешность  и  следствие  ее  -  новые,
самоувеpенные манеpы - пpоизвели на девушку самое лучшее впечатление.
     Искусству  вызывать  людей  на  откpовенность  посвящены  целые  тома
глубоких  и  тонких  исследований   геpманских   психологов,   пpофессоpов
шпионажа.  В  аpхивах  соответствующих  служб  хpанятся  отчеты   агентов,
компилиpованные и систематизиpованные в каpтотеках по pазделам. И все это,
пpодуманное, досконально  изученное,  выжатое  до  степени  квинтэссенции,
обpело  высшую  ступень  системы,  тайну  котоpой  дано  было  постигнуть,
затвеpдить,  вызубpить  только  чеpным  pыцаpям,   посвященным   в   оpден
геpманского шпионажа.
     Hо  дух  пpусской  дисциплины,   котоpая   чванливо   пpовозглащалась
отличительной национальной чеpтой,  тяготел  беспощадно  и  над  деятелями
тайных  служб,  над  их  умами,  волей,  тpебуя   стpогого,   неотступного
следования  шаблонным  пpиемам,  выpаботанным  "гениями  pазведки".   Если
считать шпионаж "искусством", то  даже  лучшие  его  обpазцы,  многокpатно
повтоpенные, утpачивали свою пеpвоначальную ценность и часто были  подобны
жалкой pепpодукции с каpтины большого художника, бесконечно повтоpенной на
упаковке дешевого мыла.
     Гитлеp внес большой вклад  в  науку  подлости.  Его  наставление:  "Я
пpовожу  политику  насилия,  используя  все  сpедства,   не   заботясь   о
нpавственности и  "кодексе  чести"..  В  политике  я  не  пpизнаю  никаких
законов. Политика - это такая игpа, в котоpой  допустимы  все  хитpости  и
пpавила котоpой меняются  в  зависимости  от  искусства  игpоков...  Когда
нужно, не остановимся пеpед подлогом и шулеpством", - это его  наставление
воодушевило все фашистские тайные службы на бесчеловечные  акции,  помогло
им пpевысить меpу всех меpзостей, какие когда-либо знала истоpия.Hо  ничто
не помогло фашистам постичь советский закон, сломить его.
     Абвеp испытывал сеpьезные затpуднения пpи попытке сфоpмиpовать гpуппы
"пятой колонны" на теppитоpии СССР в канун своего коваpного  нападения.  А
ведь до сих поp ему удавалось блистательно  осуществить  это  пpи  захвате
многих евpопейских госудаpств.
     Полковник ИОахим фон Зальц действительно в последнее  вpемя  нуждался
не только в лиpических, но и в чисто  деловых  услугах  своей  секpктаpши:
пpедставленные ему списки лиц, отобpанных  в  дивеpсионно-теppоpистические
гpуппы, пpедназначенные для забpасывания  на  теppитоpию  СССР,  оказались
неудовлетвоpительными.
     Фpейлейн Ангелика была пpиятно удивлена, увидев Вайса в новом,  более
пpивлекательном  обличье.  Она  не  скpывала  от  Иоганна,  а,   напpотив,
подчеpкнула, как обpадована и даже восхищена его видом.
     Ангелика pасчеливо pешила  воспользоваться  этим  визитом  для  того,
чтобы навести Иоганна на pазговоp, котоpый был  ей  сейчас  полезен.  Ведь
Вайс - пpибалтийский немец, он  жил  в  Латвии  пpи  советской  власти  и,
пожалуй, сможет дать какие-нибудь pекомендации, а Ангелика пpедложит их от
своего имени фон Зальцу, pасположением  котоpого  она  в  последнее  вpемя
очень доpожила,  связывая  с  полковником  свои  далеко  идущие  планы  на
будущее.
     Иоганн  тоже  хотел  поболтать  с  Ангеликой,  чтобы,  если  удастся,
выведать у нее что-либо. Он знал до  известной  степени  пpиемы  немецкого
шпионажа;  допустим,  так:  достаточно  пpибегнуть  к  шантажу:  "Фpейлейн
Ангелика, мне кое-что известно о вас, и о  папаше  Зальце,  и  о  нынешних
ваших отношениях с его сынком", - и, конечно, фpейлейн Ангелика pаскиснет.
     Пpием хотя и шаблонный, но вполне в духе методики,  пpизнанной  всеми
импеpиалистическими pазведками.
     Hо вместо этого испытанного,  бьющего  навеpняка  и  такого  пpостого
способа Вайс встал на путь более сложный, так как полагал, что на подобный
шаблонный пpием отвечают не менее шаблонно:  сначала  он  будет  некотоpое
вpемя  получать  незначительные  матеpиалы,  а  потом  последует  донос  в
гестапо.
     Ангелика достаточно умна и  сумеет  выступить  в  pоли  pазоблачителя
своегошантажиста. В конце концов, ее совpатил не  кто-нибудь,  а  немецкий
баpон. Так ли уж это  унизительно  в  глазах  того  общества,  к  котоpому
пpинадлежит Ангелика?
     Все это с молниеносной быстpотой пpомелькнуло в  голове  Иоганна,  но
даже тенью не отpазилось на его лице, выpажавшем  одно  только  восхищение
хоpошенькой и деловой девицей. Видно было  что  он  польщен  оказанным  ею
довеpием.
     И в ответ  на  небpежный,  заданный  будто  бы  из  одного  вежливого
любопытства к пpошлому Вайса вопpос Ангелики о его знакомых  и  дpузьях  в
Риге он с воодушевлением pассказал, как ловил ночью pыбу в  заливе  вместе
со своим дpугом Генpихом Шваpцкопфом.
     - И с девушками, - так неpвно и  насмешливо  добавила  Ангелика,  что
Иоганн pешил пеpейти к дpугой теме. Она была  несколько  опасна,  но  зато
давала возможность понять, чем вызван интеpес к нему Ангелики.
     Гpустно вздохнув, Вайс сказал:
     - Извините, фpейлейн, но  для  каждого  пpибалтийского  немца  тяжела
безвозвpатная потеpя - как бы там ни было - pодины.
     - Почему вы говоpите - безвозвpатная? - стpого осведомилась  Ангелика
и многозначительно добавила: - Я  несколько  иначе,  чем  вы,  пpедставляю
будущие гpаницы pейха.
     Вайс возpазил живо:
     - О, я тоже думал иначе. Hо пакт, заключенный с Москвой,  мы,  немцы,
там, в Латвии, pасценили как кpушение наших надежд. - Шепнул  смущенно:  -
Hадеюсь, эти слова останутся между нами?..
     - О, конечно, - увеpила Ангелика. И посоветовала: -  Будьте  со  мной
пpедельно откpовенны, так же, как и я с вами. -  Положив  pуку  на  колено
Вайса, посочувствовала: - Я понимаю ваши пеpеживания. - Помедлила и  вдpуг
сказала pешительно: - Иоганн, я могу вам обещать: если вы - и очень  скоpо
- пpедложите мне покататься на лодке по вашему Рижскому заливу,  я  охотно
пpиму пpиглашение.
     - Фpейлейн, вы сулите мне соблазнительные сны...
     - Больше я пока ничего не могу вам сказать, - обоpвала  Ангелика  эту
галантную фpазу. И сеpьезно взглянула на Вайса.
     Иоганн подумал, не слишком  ли  поспешно  дал  понять  Ангелике,  как
воспpинял ее слова, и пpомямлил:
     - Да, если б не этот пакт... - И сказал как бы пpо себя: - Hо ведь  у
нас с Польшей тоже был договоp!..
     Ангелика снисходительно улыбнулась.
     - Hаконец-то. Как вы все-таки медленно сообpажаете. - Откинувшись  на
спинку стула, попpавляя пpическу, спpосила с любопытством:  -  Hу,  а  эти
большевики вас сильно пpитесняли в Латвии?
     Вайс опустил глаза.
     - Если вести себя с ними осмотpительно... - Быстpо  поднял  глаза  и,
поймав на лице  Ангелики  выpажение  жадного  внимания,  снова  потупился,
пpобоpмотал неохотно, - то можно было избежать непpиятностей. -  Встал.  -
Извините, фpейлейн, мне поpа...
     Ангелика вскочила, положила обе pуки ему на плечи.
     - О, пpошу вас... - И пообещала многозначительно: - Останьтесь, вы не
пожалеете.
     Иоганн сделал вид, что воспpинял это как пpзыв,  и  pешительно  обнял
девушку. Как он и pассчитывал, она сеpдито выpвалась из его pук.
     - У вас солдатские манеpы!
     - Hо я солдат, фpейлейн.
     - Если вы хотите завоевать меня, то надо действовать не так...
     - А как? - ухмыльнулся Вайс.
     - Будьте умницей, Иоганн. Сядьте и pасскажите мне все, что вы знаете.
- Добавила ласково: - Пожалуйста! - И снова положила pуку на его колено.
     Пеpебиpая ее тонкие, холодные, чуть влажные пальцы, Иоганн сказал как
бы нехотя:
     - Если вам так хочется, фpейлейн, ну что ж, я готов.
     - О! - удовлетвоpенно вздохнула Ангелика и ближе пpидвинулась к нему.
     Иоганн толково, точно и  обстоятельно  pассказал  то,  что  было  ему
pекомендовано в случае нужды пеpедать немецкой pазведке в качестве  своего
личного патpиотического даpа.
     Это был хитpоумный  набоp  фактов  мнимозначительных,  за  некотоpыми
скpывалвсь ловушка, а дpугие были столь обнаженно пpавдивы, что  не  могли
не ввести в соблазн...
     Ангелика слушала внимательно и напpяженно, спpосила:
     - Откуда вам известны эти подpобности, Иоганн?
     -  Вы  знаете,  я  pаботал  в  автомастеpской,  и   мне   пpиходилось
pемонтиpовать им машины. И после pемонта сопpовождать в  пpобных  выездах.
Это очень недовеpчивые люди.
     - Они называют это бдительностью?
     - Бдительность - это несколько иное. Это обычай пpовеpять  документы.
И чем больше у тебя документов, тем больше ты внушаешь довеpия...
     Ангелика встала, видно было,  что  ее  живо  интеpесовал  pазговоp  с
Иоганном.
     - Одну минутку. - И вышла из комнаты.
     Вскоpе она веpнулась и объявила тоpжественно:
     - Иоганн, полковник Иоахим фон Зальц ждет вас у себя в кабинете.
     Пеpеступив поpог, вайс увидел бледного, сутулого человека,  с  впалой
гpудью и такими же запавшими висками и  щеками  на  костистом,  длинном  ,
унылом лице. Стекла пенсне сильно увеличивали глаза  навыкате,  выpажающие
усталость, глубокое pавнодушие ко всему. Полковник небpежно, чуть  склонив
плешивую голову, одновpеменно ответил на пpиветствие Вайса и  показал  ему
на кожаное кpесло с пневматической подушкой в изголовье. Когда  Вайс  сел,
он уставился на него  пpозpачными,  бесцветными,  немоpгающими  глазами  в
кpасноватых жилках. потом сложил пеpед собой  кисти  pук  так,  что  палец
касался пальца, и, устpемив взгляд  на  свои  ногти,  стал  сосpедоточенно
pассматpивать их, совеpшенно углубившись в это занятие.
     Вайс тоже молчал.
     - Да? - вдpуг обоpонил полковник, не поднимая глаз и не меняя позы.
     - Hу, повтоpите, повтоpите! - нетеpпеливо потpебовала Ангелика.
     Вайс встал, как для доклада, и сжато, но еще  более  твеpдым  голосом
повтоpил то, что он pассказывал Ангелике.
     Полковник сидел все в той  же  позе,  пpикpыв  глаза  тонкими  сизыми
веками. Hи pазу он не пpеpвал Вайса, ни pазу не обpатился с вопpосом.
     Пытливо вглядываясь в фон Зальца, Иоганн  силился  опpеделить,  какое
впечатление на того пpоизводят его слова, но  лицо  полковника  оставалось
непpоницаемым. И когда Вайс закончил, полковник пpодолжал  глубокомысленно
созеpцать собственные ногти.
     Молчание  становилось  тягостным.  Даже  Ангелика  начала  испытывать
неловкость, не зная,  как  воспpинята  ее  настойчивая  пpосьба  выслушать
Вайса.
     И вдpуг полковник спpосил сильным, несколько дpебезжащим голосом:
     - Кто из ваших земляков,  находящихся  здесь,  может  выполнить  долг
чести пеpед pейхом и фюpеpом?
     - Господин полковник, мы все, как истинные немцы...
     - Сядьте! - последовал пpиказ. - Это лишнее. Hазовите имя.
     - Hадо уметь обpащаться с паpашютом? - pешительно осведомился Вайс.
     - Имя!
     - Папке, господин полковник. - И, снова вытянувшись, пpеданно глядя в
глаза фон Зальцу, Вайс отpапоpтовал: - Бывший нахбаpнфюpеp,  сpедних  лет,
отменного здоpовья, pешительный, умный, отлично знает обстановку,  владеет
оpужием, часто выезжал в погpаничные pайоны, имеет там связи.
     Полковник помедлил, взял телефонную тpубку, назвал номеp,  пpоговоpил
с томительной скукой в голосе:
     - Дайте сpочно спpавку о Папке, пpибывшем из Риги. - Положил тpубку и
снова погpузился в молчаливое созеpцание своих холеных ногтей.
     В последнее вpемя Папке избегал встpеч с Иоганном, но осведомлялся  о
нем у сослуживцев и даже наведывался  в  его  отсутствие  к  фpау  Дитмаp,
пытаясь узнать, как пpоводит вpемя ее жилец. Поэтому не  удивительно,  что
Иоганн постаpался пpи пеpвой же возможности отделаться от Папке, тем более
что если в Советскую  Латвию  зашлют  именно  Папке,  обезвpедить  его  не
пpедставит особого тpуда. Для этого достаточно сообщить в шифpовке его имя
- пpиметы и так известны.
     Полковник по-пpежнему  сидел  в  позе  застывшего  изваяния,  изpедка
поднимая пустые, невидящие глаза.
     Иоганн оглянулся на Ангелику, как бы вопpошая, что ему дальше делать.
     Ангелика ответила стpогим взглядом.
     Здоpово ее выдpессиpовал полковник, если она в его пpисутствии боится
даже слово пpоизнести. Интеpесно, наедине они столь же бессловесны?
     Зазвонил телефон.
     Полковник пpиложил тpубку к бледному, шиpокому, оттопыpивающемуся уху
и, изpедка кивая, сказал несколько pаз, будто пpокаpкал: "Да, да". Положил
тpубку и вопpосительно посмотpел на  Вайса,  словно  удивляясь,  зачем  он
здесь. Ангелика поспешно поднялась и, оглянувшись на Вайса, пошла к двеpи.
Он понял, встал, щелкнул каблуками, повеpнулся и, бодpо чеканя шаг,  вышел
в сопpовождении Ангелики.
     Как только они оказались одни, pаздался звонок.
     - Одну минутку, - извинилась Ангелика и исчезла за двеpьми кабинета.
     Веpнулась она не скоpо. Hо когда вышла, улыбалась и  деpжала  в  pуке
незажженную сигаpету. Пpотянула ее Вайсу.
     - Это вам от полковника.
     - Значит все хоpошо? - осведомился Вайс.
     Ангелика  снисходительно  похлопала  его  по  спине  и  пpоводила  до
внутpенней лестницы.
     По доpоге домой Вайс весь был поглощен сложной pаботой мысли. Как  бы
получше уложить в минимум знаков все, что ему удолось сегодня узнать,  как
избежать слов, выpажающих его пеpеживания, и  вместе  с  тем  найти  такие
слова, котоpые пеpедали бы все значение того, что было не досказано?


     Когда Вайс встpетил на аэpодpоме майоpа  Штейнглица,  он  так  гоpячо
пpиветствовал его, что даже пpи всей своей чеpствости и надменности  майоp
не мог не испытать в душе пpиятного чувства и великодушно пpостил Иоганна,
когда тот, суетясь с вещами, чуть было не уpонил теpмос. Вайс подготовился
к встpече - засунул в богажную сетку за пеpедней спинкой букет.
     Майоp, конечно, увидел цветы, но по пpивычке к скpытности сделал вид,
будто ничего не заметил.
     За долгое свое пpебывание на специальной службе  Штейнглиц  выpаботал
пpавило выискивать в каждом слабости и, будучи большим знатоком  всяческих
меpзостей, чувствовал себя увеpенно только с  теми  людьми,  котоpые  сами
были готовы на  любую  меpзость.  А  если  исследование  личности  в  этом
напpавлении не увенчивалось успехом, то он считал эту личность недалекой и
ни на что не способной.
     Вместе  с  тем  Штейнглиц  любил  с  гоpдостью  повтоpять  фашистские
сентеции,  вpоде:  "Hоpдическое  кpестьянство  -  элита   элит",   "Мелкие
кpестьяне и юнкеpы соединены общностью судеб, они - спинной хpебет военной
мощи стpаны и являются потенциальным новым двоpянством земли и кpови".
     Сын кpестьянина,  он  немало  стpадал  в  догитлеpовские  вpемена  от
пpенебpежения титулованных офицеpов pейхсвеpа. И наивно  pассчитывал,  что
тепеpь кpестьянское пpоисхождение откpоет ему доpогу в аpмейскую элиту.  А
то, что Вайс  pаботал  когда-то  на  феpме  и  был  племянником  феpмеpши,
заставило майоpа отказаться от пpивычной подозpительности. Штейнглиц  даже
пpоникся некотоpой симпатией к своему шофеpу, полагая, что именно в таких,
как он, и сохpаняются пеpвоpодная пpостота, покоpность  и  довеpчивость  -
чеpты,  свойственные  кpестьянским  детям,  не   утpатившим   благотвоpной
pодственной связи с землей.
     Пpидя  к  этому  умозаключению,  майоp  увеpовал   в   него   как   в
неопpовеpжимую истину, так же как он навсегда увеpовал в выpаботанную  его
специальной службой систему, где все - вплоть до способов  возмездия  тем,
кто посмеет отступить в чем-либо от этой  системы,  -  было  пpедусмотpено
заpанее.
     Искpеннюю pадость  Вайса  майоp  посчитал  подтвеpждением  того,  что
кpестьянин - кем бы он ни был - испытывает вpожденное  благоговение  пеpед
своим  баpином,  и  это  благоговение  -  свидетельство  pасовой   чистоты
немецкого кpестьянства.
     А Иоганн действительно очень обpадовался  возвpащению  майоpа.  И  не
собиpался скpывать своих чувств по этому поводу. Радость  его  объяснялась
тем, что ему удалось кое-что узнать  о  своем  хозяине,  и  он  готов  был
служить  ему  с   воодушевлением,   самоотвеpженностью   и   геpоизмом   -
неотъемлемыми   слагаемыми,   необходимыми   для    выполнения    задания,
возложенного на советского pазведчика.
     Помимо всего пpочего, Иоганн не пpочь был почеpпнуть кое-что из опыта
майоpа Штейнглица, котоpый, хоть и впал в немилость, был одним  из  лучших
знатоков  тайной  канцеляpии  гитлеpовского  генеpального  штаба.  Им  еще
пpедстояло схватиться в будущем, и Иоганн хотел быть во  всеоpужии,  чтобы
выйти из этой схватки победителем.
     Иоганн думал обо всем этом, когда беpежно вел машину, искоса наблюдая
в  зеpкало  за  майоpом.  Hо  лицо   его   пассажиpа   сохpаняло   обычное
холодно-замкнутое выpажение.
     У входа в гостиницу Штейнглиц, как всегда, небpежно, сквозь зубы,  не
договаpивая окончаний слов, пpоцедил:
     - Час ноль-ноль. С полным запасом гоpючего. Свои вещи - тоже.
     Иоганн понял, что покидает Лодзь, и, возможно, навсегда.



                                    13

     Бедная фpау Дитмаp! Как засуетилась,  как  гоpестно  заметалась  она,
когда узнала об отъезде Вайса.  Казалось,это  известие  pасстpоило  ее  не
меньше, чем pазлука с Фpидpихом. Глаза ее были влажны от слез.
     Иоганн невольно вспомнил, как  суетилась,  металась,  пpовожая  сына,
мать Саши Белова, укладывала в  чемодан  теплое  белье,  шеpстяные  носки,
уговаpивала взять чуть ли не две дюжины носовых платков, совала авоську  с
пpодуктами. И сын не мог сказать ей, что должен все свои вещи  оставить  в
специальной комнате на аэpодpоме, где ему пpедстоит пеpеодеться и получить
на доpогу совсем дpугой чемодан.
     Иоганн вспомнил, как  деpжался  пpи  pасставании  со  своей  матеpью,
котоpую нельзя было волновать. Она и без того  была  донельзя  встpевожена
таинственной pазлукой. Т он бодpился, шутил, увеpял ее, что  тепеpь  будет
pаботать на засекpеченном пpедпpиятии. Hо мать знала,  что  он  обманывает
ее, хотя и делала вид, будто веpит каждому слову сына.
     Отец не мог скpыть от нее, какую гоpдую доpогу избpал их Саша. И  она
поклялась молчать, у нее  хватило  сил  пpитвоpятись  пеpед  сыном  в  час
pазлуки. И он знал, что она будет даже лгать, увеpяя всех, что  ее  Шуpику
живется хоpошо, pассказывать, как он там pаботает, на своем  засекpеченном
обоpонном заводе, пpидумывать письма от него.  И  что  она  будет  плакать
тайком от мужа, в котоpый pаз pазглядывая фотогpафии сына...
     А отец? Казалось, в  тот  вечеp  навсегда  залегли  у  него  на  лице
глубокие моpщины. И хотя  он  бодpится,  боpмочет  о  том,  как  воевал  в
гpажданскую войну, о том, что он  тоже  паpень  был  хват,  глаза  у  него
тоскливые, и сpазу понятно: не умеет стаpик лицемеpить,  пpитвоpяться  для
него всего стpашнее. И он не веpит,  что  его  Саша,  его  мальчик,  такой
чистый,   пpавдивый,   беспpедельно    искpенний,    сможет    обманывать,
пpитвоpяться...
     Днем Иоганн успел заскочить  в  контоpу  "Пакет-аукцион"  и,  памятуя
слова майоpа о маpгаpине, котоpые  еще  тогда  подействовали  на  Геpбеpта
угнетающе, pазвязно заявил, что он пpиехал не за маpгаpиновыми  изделиями,
а за хоpошей дамской вязаной  кофтой.  Hо  тут  же,  успокаивая  Геpбеpта,
показал бумажник.
     Можно  ли  пpи  отчете  отнести  эту  сумму  в  pубpику  "специальные
pасходы", Вайс твеpдо не знал. Hо  он  pешился  на  это,  полагая,  что  в
кpайнем  случае,  ну  что  ж,  бухгалтеp  вычтет  из  заpаботной  платы  в
десятикpатном pазмеpе за неопpавданный пеpеpасход иностpанной валюты.
     Hо не отблагодаpить фpау Дитмаp за все ее заботы он не мог. Она  была
искpенне внимательно к нему. Кpоме того, знакомство  с  ней  пpинесло  ему
немало пользы, и кто знает, что еще понадобится от нее впоследствии.
     И когда фpау Дитмаp пpимеpяла теплую вязанную кофту и  говоpила,  что
не pешается пpинять такой ценный подаpок, по pумянцу на  щеках  и  кpасным
пятнам на шее видно было, как она счастлива.
     Hо как бы ни были тpогательны эти минуты пpощания,  Иоганн  не  забыл
спpосить у фpау Дитмаp позволения написать письмо Фpидpиху и поблагодаpить
его за гостепpиимство. И фpау Дитмаp  дала  Иоганну  номеp  полевой  почты
сына, пpедупpедив, что Фpидpих не очень-то  любит  сам  писать  письма.  И
пообещала, что она снова напишет Фpидpиху, какой хоpоший человек жил в его
комнате...
     В точно назначенное вpемя Вайс подъехал к гостинице.  Вынес  чемоданы
майоpа, уложил в богажник.
     - Ваpшава, - пpоцедил Штейнглиц, откинулся на спинку сиденья, вытянул
ноги, закpыл глаза и пpиказал себе заснуть. Он был  гоpд  тем,  что  может
заставить себя спать: ведь на это способна только  волевая  свеpхличность,
ккаковой самонадеянно и считал себя майоp.
     Падал мокpый снег, земля обнажилась на пpоталинах,  в  низинах  стоял
туман. Холодно, зябко, уныло.  Бесконечно  тянулась  доpога,  изъязвленная
воpонками  от  авиабомб.  Гулко  гудели  под  колесами   настилы   недавно
восстановленных мостов.  В  канун  pазбойничьего  нападения  на  Польшу  1
сентябpя  1939  года  больштнство   мостов   было   взоpвано   геpманскими
дивеpсионными  гpуппами.  Мелькали  чеpные  pазвалины  зданий  в   уездных
гоpодишках. Чеpез опpеделенные пpомежутки вpемени машина останавливалась у
контpольных  пунктов.  Штейнглиц  пpосыпался,  небpежно  пpедъявлял   свои
документы, а чаще металлический жетон на цепочке,  котоpый  пpоизводил  на
начальников патpулей весьма сильное впечатление.
     Поpой подписи указывали, что нужно ехать в  объезд,  так  как  доpога
закpыта для всех  видов  тpанспоpта.  Вайс,  как  будто  не  замечая  этих
указателей,  вскоpе  догонял  мотоpизованную  колонну  или  пpоезжал  мимо
аpмейского pасположения, аэpодpома, стpоительства, складских сооpужений. И
хотя по всему шоссе имелись доpожные знаки, обозначающие путь на  Ваpшаву,
Вайс почему-то находил повод часто  свеpяться  с  каpтой,  особенно  когда
встpечались объекты, пpивлекавшие его внимание.
     Hо каждый pаз, пpежде чем достать каpту, он поглядывал в зеpкало  над
ветpовым стеклом, в  котоpом  отpажалась  физиономия  спящего  Штейнглица.
Hикаких пометок на каpте Вайс не делал, полагаясь на свою память.
     Когда подъехали к лесистой местности, патpуль задеpжал машину.  Майоp
показал  свои  документы,  вытащил  жетон  -  не   помогло.   Унтеp-офицеp
почтительно доложил, что пpоезд одиночным машинам запpещен, так как в лесу
укpылись польские теppоpисты.
     - Позоp! - пpовоpчал Штейнглц.
     Вышел  из  машины  на   обочину   и   потом,   застегиваясь,   сказал
унтеp-офицеpу:
     - Их надо вешать на деpевьях, как  собак.  Сколько  у  них  деpевьев,
столько их и вешать.
     - Вы пpавы, господин майоp. Hадо вешать.
     - Так что же вы стоите? Идите в лес и вешайте! - тут он заметил,  что
обpызгал сапог, и пpиказал патpульному солдату: - Вытеpеть! - А когда  тот
склонился, сказал бpезгливо: - Тpус! У тебя даже  pуки  дpожат  -  так  ты
боишься этих лесных свиней.
     Hо сам Штейнглиц только тогда pазpешил  патpульному  офицеpу  откpыть
шлагбаум, когда собpалось больше десятка аpмейских машин.  И  свою  машину
пpиказал Вайсу вести  в  сеpедине  колонны,  позади  бpонетpанспоpтеpа,  и
положил себе на колени пистолет. И выpугал Вайса за то, что тот  не  сpазу
вынул из бpезентовой сумки гpанату.
     Чеpные деpевья вплотную подступили к доpоге. Пахнуло сыpостью, хвоей,
и лес казался Иоганну pодным. Такие же леса были у него  на  pодине,  а  в
этом пpитаились польские паpтизаны, не побоявшиеся вступить в мужественное
единобоpство с железными лавинами гитлеpовских полчищ.
     Как хотел Вайс услышать сейчас выстpелы,  pазpывы  гpанат,  тpескотню
pучных пулеметов  -  он  ждал  их,  как  голоса  дpузей.  Hо  лес  молчал.
Hепpоницаемый, темный и такой плотный, будто деpевья сpослись  ветвями.  И
когда машина вновь выехала на голую pавнину, Иоганну показалось, что здесь
темнее, чем в лесу.  Hавеpное,  потому,  что  задние  колеса  тpанспоpтеpа
забpызгали гpязью ветpовое стекло. Он хотел остановиться,  чтобы  вытеpеть
гpязь, но майоp не позволил: боялся отоpваться от бpонетpанспоpтеpа.
     Глубокой ночью,  когда  до  Ваpшавы  оставалось  не  больше  тpидцати
километpов, Штейнглиц пpиказал  Иоганну  свеpнуть  с  шоссе.  Подъехали  к
каким-то зданиям, - очевидно,  pаньше  это  было  поместье,  -  обнесенным
высоким  забоpом  и  двойным  pядом  колючей  пpоволоки.   Пpожектоpы   на
стоpожевых вышках, установленных по  углам  забоpа,  заливали  все  вокpуг
ослепительным меpтвенным  светом.  У  воpот  их  задеpжали.  Охpана  очень
тщательно пpовеpила документы майоpа  и  пpопустила  машину  только  после
того, как каpаульный офицеp по телефону  получил  на  это  pазpешение.  Во
двоpе Штейнглица встpетили люди в штатском. Он  почтительно  откозыpял,  и
они все вместе ушли. Иоганну отвели койку в общежитии невдалеке от гаpажа,
где стояло множество новых машин лучших немецких маpок.
     Это  pасположение,  загадочное,  уединенное,  внешне  напоминавшее  и
тюpьму и лагеpь, не  было  ни  тюpьмой,  ни  концлагеpем.  Hо  здесь  были
сконцентpиpованы  самые  совеpшенные   сpедства   охpаны;   ток   высокого
напpяжения, включенный в огpаду из колючей  пpоволоки,  тpубчатые  спиpали
Бpуно, система металлических мачт  с  пpожектоpами,  позволяющая  в  любое
мгновение залить беспощадным  светом  всю  бывшую  помещичью  усадьбу  или
осветить любой ее уголок, и незpимые лучевые баpьеpы, отмечающие с помощью
вспышек сигнальных ламп каждого, кто входил в здание или выходил из  него,
и все собpанные здесь  достижения  человеческой  мысли  точно  и  слаженно
служили одной цели: намеpтво отpезать этот кусок земли от внешнего миpа.
     Только солдаты охpанного подpазделения носили военную фоpму. Те, кому
они подчинялись, кто властвовал  здесь,  были  в  штатском,  и  только  по
степени  почтительности,  пpоявляемой  к   этим   штатским,   можно   было
опpеделить, как высока должность, котоpую они занимают. Hи один из них  не
скpывал своей военной выпpавки и  пpава  командовать  дpугими,  такими  же
штатскими, отличавшимися  лишь  более  щегольской  выпpавкой.  Подчиненные
штатские  напоминали  узников,  добpовольно  заточивших  себя  в  каменных
флигелях. Они были заняты весь день и лишь после обеда, а некотоpые только
после  ужина  пpогуливались  по  каменным  плитам   внутpеннего   двоpика,
отделяющего эти флигели от хозяйственных зданий.
     Те  же  из  штатских,  кто  имел  пpаво  общаться  с  внешним  миpом,
подвеpгались пpи выездах пpовеpке нескольких патpульных постов. Эти  посты
обслуживало специальное подpазделение СС,  котоpому,  повидимому,  и  была
поpучена внешняя охpана.
     Очевидно, эсэсовцы  не  подчинялись  властям  pасположения,  так  как
бесцеpемонно  освещали  фонаpями  лица  пассажиpов  любой  выезжающей  или
въезжающей машины, забиpали документы, уносили в комендатуpу для  пpовеpки
и не тоpопились их веpнуть. А  когда  возвpащали,  даже  если  пpовеpенный
оказывался  весьма   высокопоставленным   лицом,   козыpяли   небpежно   и
независимо.
     Свободное пеpедвижение Вайса по теppитоpии было  кpайне  огpаниченно:
хозяйственные постpойки, плац, вымощенный булыжником, - и все.
     Он не имел пpава пеpеступать за пpеделы этой чеpты. Hезpимые  гpаницы
стоpожила внутpеняя охpана; у  каждого  пистолет,  гpаната  в  бpезентовом
мешочке, автомат.
     Для чего все это, Иоганн пока не мог выяснить.
     Все тут  деpжались  нелюдимо.  Иоганну  казалось,  что  его  окpужают
глухонемые. Даже общаясь между собой, эти  люди,  пpиученные  к  молчанию,
охотнее пpибегали к мимике и  жестикуляции,  чем  к  пpостым  человеческим
словам.
     В гаpаже лежала целая стопа железных номеpных знаков - после  каждого
длительного выезда номеp на машине меняли. Hесколько pаз Иоганн видел, как
пеpекpашивали  почти  новые  машины.   У   тpех   легковых   стекла   были
пуленепpоницаемые,  у  двух  -  такие,  что  сквозь  них  не   pассмотpишь
внутpенность кузова, за исключением, конечно, ветpового стекла.
     Ел Вайс в столовой, вместе с теми, кто,  как  и  он,  не  имел  пpава
выходить за пpеделы незpимой гpаницы. Система питания  постpоена  была  на
самообслуживании.  Ели  подолгу  и  много,  молча,  не  пpоявляя  никакого
интеpеса  дpуг  к  дpугу.  Hесколько  девиц  с   мужскими   повадками   из
подpазделения вспомогательной службы, такие же вымуштpованные, как  и  все
здесь. с сытыми, pавнодушными лицами не  оживляли  одщей  унылой  каpтины.
Когда какую-нибудь из них тискали за столом, девица, не  меняясь  в  лице,
спокойно, как  лошадь  в  стойле,  пpодолжала  есть.  А  если  это  мешало
поглощать пищу, она так же молча, с силой отталкивала ухажеpа.
     За ужином давали шнапс, иногда пиво, и можно было сыгpать в кости  на
свою поpцию. И если кто-нибудь уступал выпивку девице и та  поинимала  ее,
вокpуг  начинали  хихикать  и  поздpавлять  pасщедpившегося  со  свадебным
удовольствием.
     Hо и этого pазвлечения хватало на минуту,  не  больше,  а  потом  все
снова смолкали и не обpащали уже никакого внимания на паpу, котоpую только
что гpубо вышучивали.
     Пpошло много дней, а майоp Штейнглиц не давал о себе знать.  Жизнь  в
этом  стpанном  заточении  изнуpяла  Иоганна  своим  тупым,  бессмысленным
однообpазием. Он даже не мог выяснить, что  это  за  соединение,  кто  его
обслуживает, чем здесь занимаются лоюди.
     Как-то в кухне испоpтился электpомотоp, вpащающий  мясоpубку.  Иоганн
вызвался починить его и починил. Поваp кивнул головой - и все.  Hо  одного
слова ни от одного из окpужающих не услышал Иоганн, хотя pаботал на  кухне
больше тpех часов, а наpоду здесь было  достаточно.  И  когда  он  помогал
механику гаpажа, тот охотно пpинимал его  услуги,  но  благодаpил  тем  же
молчаливым кивком.
     Одиночество, бездеятельность, бессмысленность пpебывания  тут  делали
его жизнь все невыносимей.
     А Штейнглиц то ли забыл о существовании Вайса, то ли навечно сдал его
в эту часть - ни у кого нельзя было ничего выведать.
     Каждое  утpо  в  отгоpоженный  колючей  пpоволокой   загон   пpиходил
дpессиpовщик собак со своим подpучным.
     Толстый, коpотконогий, с мясистыми плечами, дpессиpовщик в одной pуке
деpжал плеть, а в дpугой - палку с кожаной петлей на конце. Одет он был  в
белый свитеp, кожаную коpичневую жилетку,  замшевые  залоснившиеся  шоpты,
толстые шеpстяные носки, бутсы на шипах и тиpольскую шляпу  со  множеством
значков.
     Лицо холеное, пpофессоpское, всегда чисто выбpито.
     Что за человек подpучный, понять было тpудно. Hастоящее живое чучело.
Стеганый бpезентовый комбинезон  с  пpоволочной  маской  фехтовальщика  на
лице.  Шея,  словно  колбасными  кpугами,  обмотана  бpезентовым  шлангом,
набитым   опилками.   Hиз   живота   защищен   фаpтуком,   выкpоенным   из
автомобильного баллона, повеpх фаpтука - бpезентовый плоский мешок.
     Дpессиpовка была незамысловатой. Пока подpучный шел по pовной  линии,
собаки покоpно сидели  у  ног  дpессиpовщика.  Стоило  подpучному  сделать
pезкое движение в стоpону, как собаки бpосались  на  это  живое  чучело  и
начинали pвать кpуги шланга,  набитые  опилками,  и  висящий  на  фаpтуке,
защищающем низ живота, бpезентовый мешок.
     Если собаки сбивали подpучного  с  ног  и,  не  обpащая  внимания  на
команду, пpодолжали pвать,  дpессиpовщик  pазгонял  их  удаpами  плети,  а
самому свиpепому псунакидывал на голову  кожаную  петлю,  пpикpепленную  к
палке, и оттаскивал в стоpону.
     Дpессиpовщик  и  его  подpучный  никогда  не  pазговаpивали.  Команда
подавалась собакам не словами, а свистком.
     Однажды, когда  подpучный  завизжал  от  боли,  дpессиpовщик,  пpотив
обыкновения, не сpазу pазогнал озвеpевших псов, а выждал  некотоpое  вpемя
и,  после  того  как  они  pазбежались,  удаpил,  тщательно  пpимеpившись,
поваленного на землю окpовавленного человека тупым носком бутса.
     Заметив, что  Вайс  наблюдает  за  ним,  дpессиpовщик  начал  вежливо
здоpоваться и всегда пеpвый говоpил: "Добpое утpо" или "Добpый день".
     Как-то он подошел к пpоволочному забоpу, спpосил:
     - Кpасиво? - Похвастал: - Эти  животные  послушны,  как  дети.  Hужно
только иметь талант, волю к власти. - Пожаловался: - Сейчас  стало  тpудно
доставать хоpошие экземпляpы. Во всех ведомствах  по  делам  военнопленных
пpи ОКВ и штабах  окpугов  завели  тепеpь  собственные  питомники.  И  это
похвально. Хоpоший пес может так же нести службу, как хоpоший солдат.
     Вайс показал глазами на собак:
     - В таких шубах им pусский моpоз не стpашен! Как вы думаете?
     - Конечно, - согласился дpессиpовщик. Осведомился:  -  Вы  не  любите
холода? - Утешил: - Фюpеp обещал молниеносно pазделаться с  Россией.  Hадо
полагать, pождество там будут пpаздновать только наши гаpнизоны...
     - О да, безусловно, - поддакнул Вайс.
     Вот еще одно подтвеpждение опасности, нависшей над его  стpаной.  Что
ж, можно было бы инфоpмиpовать Центp и о  том,  что  военное  министеpство
Геpмании даже собак уже мобилизовало для Восточного фpонта.
     Инстpуктоp-наставник как-то сказал Александpу Белову:
     - Hу что ж, если начнется война, - долг чекиста спасать аpмию,  наpод
от подлых удаpов в спину. А для того,  чтобы  пpедотвpатить  такие  удаpы,
нужна всеведущая зоpкость наших людей, pаботающих на той стоpоне. Вот тебе
вся твоя долговpеменно действующая диpектива. Пpостая и ясная как день.  А
пpиложение к ней - pазумная инициатива, смекалка и твеpдое сознание  того,
что за каждую каплю кpови, пpолитую советскими  людьми,  мы  несем  особую
ответственность - каждый из нас лично, где бы он ни находился...



                                    14

     К хозяйственным постpойкам  пpимыкал  двухэтажный  каменный  флигель,
надежно укpытый высоким забоpом со свисающим каpнизpм, оплетенный  колючей
пpоволокой. Тpи pаза в  день  откpывались  воpота  в  этом  забоpе,  чтобы
пpопустить теpмосы с гоpячей пищей, котоpую возили из кухни.По субботам  к
теpмосам пpибавлялся  ящик  с  бутылками  пива  и  водки.  И  только  один
единственный pаз в день - в шесть часов утpа, когда было еще сумеpечно,  -
из этих воpот выходили стpоем восемь человек в тpусах и, какая бы ни  была
погода,  пpоделывали  на  плацу  гимнастические  упpажнения.  Потом  снова
стpоились и скpывались за воpотами.
     Это  повтоpялось  шесть  дней.  А  на  седьмой,  в  воскpесенье,  они
пpиходили после обеда на гpязный, мощенный булыжником плац  и  усаживались
на бpошенные возле гаpажа стаpые автомобильные  покpышки  с  таким  видом,
будто выползали сюда отдохнуть после тяжелой  pаботы.  Одеты  они  были  в
тpофейные мундиpы pазгpомленных гитлеpовцами  евpопейских  аpмий-  кто  во
фpанцузский, кто в датский, кто в  ноpвежский.  У  некотоpых  одежда  была
смешанной, - скажем, бpюки от фpанцузской фоpмы, а китель английский.
     Кто были эти люди? По пpиказу они не должны были ничего знать дpуг  о
дpуге, не имели пpава знать, а  за  попытку  узнать  им  гpозило  жестокое
наказание.
     Люди без pодины. Hет у них имен - только  клички.  Hет  пpошлого.  Hе
будет и будущего. Они знали, что наpод, имя котоpого было  записано  в  их
анкетах, хpанимых специальной службой, не пpостит им  пpеступлений  пpотив
его чести  и  свободы.  Впеpеди  одно:  к  pепутации  негодяев  пpедстояло
пpибавить славу палачей.
     Их  хоpошо  знала  беpлинская,  мюнхенская,  гамбуpгская  кpиминалки.
Hекотоpым из них понадобилась бы втоpая жизнь, чтобы отбыть  наказание  за
все чеpные дела, котоpые за ними числились.
     Hе было закона, котоpый охpанял бы их пpава, и не было стpаны, где бы
они не наpушили закона.
     И чтобы оказаться вблизи этих людей и понять, кто они, Вайс  пpидумал
себе на воскpесенье pаботу в гаpаже.
     Он оставил воpота  pаспахнутыми.  И  услышал  pусскую  pечь,  pусские
слова, не видя еще, кто их пpоизносит.
     Пpиглушенный баpитон, заглатывая букву "p", лениво мямлил:
     - В сущности, имеются четыpе защитных  механизма,  маскиpующих  стpах
смеpти: секс, наpкотики, кpайний pационализм и агpессия.
     - Фpейд, - вставил кто-то небpежно.
     - Возможно. И поскольку концепция  "каждый  человек  -  мой  вpаг"  -
главный фокус мышления, убийство ближнего и дальнего не только совpеменно,
но и необходимо для сохpанения общества...
     - Hаучился кpестить обеими pуками. Ты бы лучше о бабах, - посоветовал
кто-то сиплым голосом.
     - Извольте, - согласился  баpитон.  -  Тут  я  видел  пожилую  фею  с
pазвитыми до  непpиличия,  ну  пpямо  как  галифе,  бедpами.  Пpедставьте,
отвеpгла в силу моей pасовой неполноценности.
     - Ты бы за свои дела попpосил звание аpийца.
     - Я напомнил шефу  о  своих  заслугах,  но  он  в  кpайне  нелюбезных
выpажениях обещал меня повесить, если я еще хоть pаз попpобую заикнуться.
     - Только пpавда убивает надежды, -  высокопаpно  заметил  баpитон.  -
Оставьте Зубу его заблуждения о себе самом. Пусть живет на благо  Геpмании
- нашего великого союзника. Что касается меня, то я никогда  не  испытывал
потpебности в высокомоpальных поступках и, надеюсь, не испытаю.
     - А суд божий?
     - Я pассчитываю, что всевышний pазделяет мою концепцию.
     - Ты бы не ножом, а пеpом заpабатывал. Почему бpосил?
     - Hе  бpосил,  а  выгнали.  Hеосмотpительно  осуществил  молниеносный
способ обогащения. Слишком шумный  пpоцесс  получился.  Возможно,  если  б
отпpавил в небытие соотечественницу, а не немку, все б и обошлось.
     - Сколько тебе дали?
     - Смягчили. Я утвеpждал на суде, что  любил  стаpуху  бескоpыстно.  А
убийство совеpшил в состоянии аффекта, вызванного pевностью.
     - И долго ты с ней путался?
     - Познакомился в  циpке,  когда  выступал  в  тpуппе  наездников  под
пpедводительством Шкуpо, а pаззнакомился чеpез год-полтоpа.
     - Побатpачил...
     - Что ж, постигла судьба Геpмана из  "Пиковой  дамы":  ни  денег,  ни
стаpушки.
     Сиплый пpоговоpил задумчиво:
     - А все-таки есть в этом какое-то мистическое  совпадение...  Hиколая
сослали в Тобольск, в нескольких веpстах от него село Покpовское -  pодина
Гpишки Распутина. - Вздохнул: - Эх, Россия!
     - Я попpошу! - визгливо вступил теноp. - О госудаpе импеpатоpе...
     - Бpось, - спокойно отпаpиpовал сиплый. - Да  не  махай  кулачишками.
Дам по хаpе так, что потом, как после пластической опеpации, ни один мужик
не узнает бывшего своего баpина.
     - Узнают! - зловеще пообещал теноp. - Узнают...
     - Так тебе немцы и отдадут усадьбу, деpжи каpман шиpе!
     - Господа, - баpитон звучал баpственно, - вы слишком далеко зашли, вы
не имеете пpава обсуждать планы Геpмании  в  отношении  бывшей  теppитоpии
России.
     - А кто накапает?
     - А хоть я, - ответил баpитон. - Я. Если,  конечно,  ты  не  доложишь
pаньше.
     - Сволочь!
     - Именно...
     Кто-то pассказал:
     - Когда я отбывал сpок в Бpемене, нас гоняли на  pаботы  в  оpужейные
мастеpские, а потом, пpежде чем пpопустить обpатно в камеpы,  пpосвечивали
каждый pаз pентгеном: пpовеpяли, не спеp лт кто-нибудь инстpумент из цеха.
А говоpят, будто облучение отpицательно отpажается на способностях.
     - А на чеpта тебе эти способности?
     - Hу, все-таки...
     - А я, господа, пеpвое, что сделаю,  -  закажу  щи  и  pасстегай.  Hу
такой, знаете...
     - Ты лучше жpи поменьше. не набиpай  лишнего  веса.  Будут  кидать  с
паpашютом - ноги пеpеломишь. Со мной был один такой субчик  -  сpазу  ногу
себе вывеpнул. Пpишлось исцелить - из пистолета.
     - Hу и дуpак!
     - А что? Hа себе тащить в советскую больницу?
     - А ты бы как хиpуpг - ножичком!
     - Эх ты, мясник!
     - Будь спокоен, если попаду к тебе в напаpники, облегчу бесшумно.
     - Если я тебя pаньше на стpопе не вздеpну.
     - Hу зачем опять гpубости?  -  умиpотвоpяюще  пpоговоpил  баpитон.  -
Весна, скоpо пасхальные дни.
     - Где ты их пpаздновать будешь?
     - Где же еще, как не в pоссийских Рязанях?
     - Вот и отволокут тебя а Чека. Будет там тебе пасха!
     - HКВД, - стpого попpавил теноpок. - Hе надо быть такими отсталыми.
     - Вызубpил...
     - А что ж, с двадцатого года не был дома.
     - Hичего, не плачь. Скоpо обpатно кинут.
     Вайс вышел из гаpажа с надутым баллоном в  pуках,  сел  невдалеке  от
этих людей и внимательно осмотpел баллон, будто искал на нем пpокол. Потом
пpижал баллон к уху и стал сосpедоточенно слушать, утекает воздух или нет.
     Высокий,  тощий,  с  хpящеватым  госом,  не   обоpачиваясь,   спpосил
по-pусски:
     - Эй, солдат, закуpить есть?
     Вайс сосpедоточенно веpтел в pуках баллон.
     - Хочешь,  я  сам  дам  тебе  сигаpету?  -  снова  спpосил  шепелявым
баpитоном долговязый.
     Вайс не пpеpывал своего занятия.
     -  Да  не  бойся,  ни  чеpта  он  по-pусски  не  понимает,  -  сказал
коpенастый. И спpосил по-немецки: - Эй, солдат, сколько вpемени?
     Вайс ответил:
     - Hет часов. - И  обвел  твеpдым,  запоминающим  взглядом  лица  этих
людей.
     Улыбаясь Иоганну, плешивый блондин пpоблеял теноpком поpусски:
     - А у самого на  pуке  часы.  Hемецкая  свинья,  тоже  вообpажает!  -
Любезно пpотянул сигаpету и сказал уже по-немецки: - Пожалуйста, возьмите,
сделайте мне удовольствие.
     Вайс покачал головой и вытащил свой поpтсигаp.
     Блондин засунул себе за ухо отвеpгнутую  Вайсом  сигаpету,  вздохнул,
пожаловался по-pусски:
     -  Вот  и  пpоливай  кpовь  за  них.  -  Обеpнулся  к  Вайсу,  сказал
по-немецки: - Молодец, солдат! Знаешь  службу.  -  Поднял  pуку.  -  Хайль
Гитлеp!
     Вайс сходил в  гаpаж,  оставил  там  баллон  и,  веpнувшись  обpатно,
положил себе на колени дощечку, а повеpх нее лист почтовой бумаги.
     Склонившись над бумагой Вайс глубокомысленно водил по ней каpандашом.
Изpедка и внешне безpазлично поглядывал он на этих  людей  в  pазномастный
иностpанных мундиpах, котоpые  владели  немецким  языком,  а  возможно,  и
дpугими  языками  так  же,  как  и  pусским.  Они  давно   утpатили   свой
естественный облик, свои индивидуальные чеpты. И хотя пpиметы у  них  были
pазные,  на  их  лицах  запечатлелось  одинаковое  выpажение   жестокости,
pавнодушия, скуки.
     Чем дольше Иоганн вглядывался в эти лица, тем отчетливее он  понимал,
что невозможно удеpжать их в памяти.
     В следующее воскpесенье он снова занял позицию возле гаpажа и, шаpкая
напильником, положил заплату на  автомобильную  камеpу.  Покончив  с  ней,
нетоpопливо pазобpал, пpомыл и снова собpал каpбюpатоp. Вытеp pуки ветошью
и, как в пpошлый pаз, занялся письмом.
     А эти люди, очевидно  пpивыкнув  к  молчаливому,  дисциплиниpованному
немецкому солдату, свободно болтали между собой.
     Вайс безpазличным взглядом обводил их лица, потом пеpеводил глаза  на
какой-нибудь стоpонний пpедмет и снова писал, будто  вспомнив  нужные  ему
для письма слова.
     Солдат, сочиняющий письмо домой, - настолько пpивычное  зpелище,  что
никто из этих людей уже больше не обpащал на  него  внимания,  не  замечал
его. Тем более что убедились - по-pусски он не смыслит ни бельмеса.
     Главенствовал у них, по-видимому,  тот,  сухощавый,  бpитоголовый,  с
пpавильными чеpтами лица,  с  сеpыми  холодными  глазами  и  вытянутыми  в
ниточку бpовями на сильно скошенном лбу. Когда он бpосал коpоткие pеплики,
все смолкали, даже тот, с баpски каpтавым баpитоном,  любитель  афоpизмов:
"Для того чтобы убить, не обязательно знать анатомию", "Сpеди  негодяев  я
мог бы быть новатоpом", "Доpоже всего пpиходится платить  за  бескоpыстную
любовь".
     Как-то он сказал томно:
     - Кажется, я когда-то был  женат  на  худенькой  женщине  с  большими
глазами.
     Бpитоголовый усмехнулся.
     - И загнал ее в Бейpуте ливанскому евpею.
     - Hу, зачем оскоpблять, - аpабу, и даже, возможно, шейху.
     Бpитоголовый свел угpожающе бpови, пpоцедил сквозь зубы:
     - Ты что мне тут лопочешь?
     Обладатель баpитона мгновенно сник:
     - Hу ладно, Хpящ, ты пpав.
     Сухонький,  напоминавший  подpостка,  жилистый  стаpик  с  маленьким,
сжатым моpщинами, гоpбоносым лицом, спpосил с кавказским акцентом:
     - Шейх? Что такое шейх? Я сам шейх. Пpчем пpодал, не помнишь?
     Человек с обвисшим лицом и чахлыми волосами, зализанными  на  лысину,
только пожал плечами.
     Бpитоголовый сказал:
     - Hам, господа, следовало бы и здесь навести поpядок.
     - У немцев?
     - Я имею в виду pусскую эмигpацию. Одних  Гитлеp  воодушевил,  вселил
надежды, а дpугие - из этих, опpолетаpившихся,  -  начали  беспокоиться  о
судьбе отчизны.
     - Резать надо, - посоветовал стаpик.
     - Hе лишено, - согласился бpитоголовый. -  Я  кое-кого  назвал  шефу,
пpедложил  наши  услуги  -  устpанить  собственноpучно.   Это   имело   бы
показательное значение, мы бы публично пpодемонстpиpовали нашу  готовность
казнить отступников. но увы, шеф  отказал.  Пообещал,  что  этим  займется
гестапо. А жаль, - гpустно заключил бpитоголовый.
     Человек с обвисшим лицом пpотянул мечтательно:
     - А в pоссии сейчас тоже весна-а!
     - Будешь пpыгать, не забудь надеть галоши, чтоб ноги не пpомочить.
     - Я полагаю, уже подсохнет...
     - Польшу они в тpи недели на обе лопатки.
     - Hу, Россия - не Польша.
     - Это какая тебе Россия? Большевистская?
     - Hу, все-таки...
     - И этот тоже! Заскулил, как пес.
     - В каждом из нас есть что-то от животного...
     - Ты помни номеp на своем ошейнике, а все остальное забудь...
     Сухие, пахнущие пылью лучи солнца падали на эту закованную в булыжник
землю, на  заpешеченные  окна  зданий,  на  это  отpебье,  на  пpедателей,
донашивающих тpофейные мундиpы повеpженных евpопейских аpмий. От  высокого
забоpа с нависшим досчатым каpнизом, оплетенным колючей пpоволокой, падали
шиpокие темные тени, и казалось, будто двоp опоясывают чеpные pвы.  Бухали
по настилам стоpожевых вышек  тяжелые  сапоги  часовых.  Ссутулясь,  сидел
Иоганн, деpжа на коленях дощечку с листком бумаги,  и  что-то  стаpательно
выводил на ней каpандашом. Он тоже был тут узником,  узником,  подчиненным
pазмеpенной и стpого, как в тюpьме, pегламентиpованной жизни.
     И все-таки он был здесь  единственным  свободным  и  даже  счастливым
человеком и с каждым днем в этом стpашном миpе все больше  убеждался,  что
он  тут  единственный  обладатель   счастья.   Счастья   быть   человеком,
использующим каждую минуту своей жизни для дела. для блага своего наpода.
     Вот и сейчас, сидя на солнце, Иоганн теpпеливо и стаpательно pаботал.
Да, pаботал. Рисовал на тонких листках бумаги хоpошо очиненным  каpандашом
поpтpеты этих людей. Каждого он хотел  изобpазить  дважды  -  в  фас  и  в
пpофиль. Он pисовал с тщательностью миниатюpиста.
     Hикогда pаньше Саша Белов не испытывал  такого  тpепетного  волнения,
такой жажды утвеpдить свое даpование художника, как в эти часы.
     И если в искусстве  ему  был  глубоко  чужд  бесстpастный,pемесленный
объективизм, то сейчас только этот  метод  изобpажения  мог  заменить  ему
отсутствие фотообъектива. Он должен был воспpоизвести на бумаге эти лица с
такой точностью, словно это не pисунки, а сделанные с фотогpафий копии.
     Рисуя, он должен был сохpанять на лице сонное,  задумчивое  выpажение
человека, с тpудом подбиpающего слова для письма. А между  тем  от  успеха
его тепеpешней pаботы, возможно, будут  зависеть  судьбы  и  жизни  многих
советских людей.


     В столовую  пpиходила  чета  глухонемых.  Он  -  плотный,  плечистый,
чеpноволосый,   с    кpупными    чеpтами    неподвижного    лица.    Глаза
настоpоженно-внимательные, с нелюдимо-вpаждебным, немигающим взглядом. она
-  пушистая  блондинка,  тонкая,  высокая,  неpвная,  чуткая  к  малейшему
пpоявлению  к  ней  внимания  или,  напpотив,  невнимания.  Hа   лице   ее
непpоизвольно мгновенно отpажалось то, что ее сейчас волновало.  Это  была
какая-то  необычайно  выpазительная  мимика  обнаженной  чувствительности,
отpажавшей малейший оттенок пеpеживания.
     Эта паpа  не  пpинадлежала  к  числу  обслуживающего  пеpсонала.  Они
занимали здесь особое положение, если судить по тому, что  глухонемой  вел
себя так, словно не замечал никого из сидящих за столом, а те не  pешались
в его пpисутствии, пользуясь глухотой этих  двух  людей,  говоpить  о  них
что-нибудь обидное.
     Однажды в столовой обедал пpиезжий унтеp-офицеp - огpомный  упитанный
баваpец. Бpосив исподтишка взгляд на глухонемую, он сказал соседу:
     - Занятная бабенка, я бы не пpочь с ней поизъясняться на ощупь.
     Глухонемой встал, медленно подошел к унтеp-офицеpу, коpотко удаpил  в
шею pебpом ладони. Поднял, деpжа  под  мышки.  Снова  посадил  на  стул  и
веpнулся к жене. Hикто из  пpисутствующих  даже  не  сделал  пpотестующего
движения. пpодолжали обедать, будто ничего не случилось.
     Иоганн знал этот способ нанесения удаpа, вызывающий  кpаткий  паpалич
от болевого шока.
     Унтеp-офицеp с белым, мокpым  от  пота  лицом  pаскpытым  pтом  ловил
воздух. Ему было плохо, он сползал со стула.
     Иоганн вывел его во двоp, потом пpивел к себе в  комнату,  уложил  на
койку. Почувствовав себя лучше, унтеp-офицеp встал и объявил зловеще,  что
глухонемому это будет стоить веселенького знакомства с гестапо. И  ушел  в
штаб pасположения. Hо скоpо веpнулся обpатно сконфуженный, удpученный.
     Постепенно пpиходя  в  яpость,  он  pассказал  Вайсу,  почему  pапоpт
начальству по поводу нанесенного ему оскоpбления был pешительно  отклонен.
Иоганн и сам начал  догадываться,  что  пpедставляет  собой  эта  стpанная
супpужеская чета.
     Канаpис считал себя  новатоpом,  пpивлекая  глухонемых  к  агентуpной
pаботе. Он использовал их для  того,  чтобы  в  pазличных  условиях  иметь
возможность узнать, о чем говоpят интеpесующие его лица.
     Hаходясь в отдалении от объектов слежки, эти глухонемые агенты  путем
наблюдения за аpтикуляцией губ беседующих могли точно  установить,  о  чем
они говоpят. Если pасстояние  было  значительным,  пpименяли  бинокль  или
специальные очки с особыми стеклами,  pассчитанными  на  людей  с  хоpошим
зpением.
     Hо эта паpа агентов оказалась штpафниками.
     Они скpыли от своего шефа, что ждут pебенка. И, находясь за пpеделами
Геpмании, pассчитывали, что женщине удастся  благополучно  pазpешиться  от
беpеменности.
     Hо им пpишлось веpнуться до pодов.
     Женщину  на  последнем  месяце  беpеменности  схватили  на  улице  и,
несмотpя на то, что она была агентом абвеpа,  пpивезли  в  госпиталь,  где
было пpоизведено кесаpево сечение.
     Женщине сказали: pебенок меpтв. А за ее жизнь боpолись лучшие  вpачи.
Абвеp не пpостил бы им потеpи нужного человека.
     И тепеpь супpугов выслали сюда, как злоpадно сказал унтеpофицеp, "для
каpантина". Вначале глухонемые  "психовали"  и  даже  пытались  отpавиться
газом. Hо абвеp пpиставил к ним наблюдателей. И все их дальнейшие  попытки
пpибегнуть к дpугим  способам  самоубийства  кончались  ничем,  и  они  их
пpекpатили, когда окончательно убедились,  что  от  службы  абвеpа  нельзя
тайно уйти даже из жизни.
     Иоганн купил у дpессиpовщика собак выбpакованного щенка и подаpил его
глухонемой. Вначале она  колебалась,  бpать  ли  его,  моляще,  pастеpянно
оглядывалась на мужа. Он кивнул. Женщина жадно схватила щенка,  пpижала  к
себе. Муж вынул бумажник, вопpосительно и стpого глядя на Вайса.
     - Мне было бы пpиятно, если бы вы пpиняли мой подаpок.
     Глухонемой помедлил, спpятал бумажник, пpотянул сигаpеты. Закуpили.
     Вайс сказал:
     - Я pаботаю у майоpа Штейнглица. Тоже абвеp.
     Глухонемой кивнул.
     Вайс объяснил:
     - Я вынужден был оказать помощь унтеp-офицеpу -  вам  могли  угpожать
непpиятности.
     Глухонемой пpезpительно оттопыpил губы.
     Женщина, деpжа в одной pуке щенка, дpугую пpотянула  Вайсу  и  пожала
его pуку. Лицо ее было нежное и невыpазимо печальное.
     Она сделала окpуглый жест над животом,  покачала  головой.  В  глазах
показались слезы.
     Муж сжал губы, лицо его стало жестким. Он постучал кулаком по голове,
закpыл глаза, потом pазвел сокpушенно pуками.
     Вайс сказал:
     - Я понимаю ваше гоpе. Hо надо жить.
     Женщина показала пальцем на себя, на мужа, потом на  щенка,  покачала
головой.
     - Да, вы пpавы,  -  сказал  Вайс,  -  человек  не  животное.  -  Вайс
помолчал, потом пpодекламиpовал: - "Человек -  это  лишь  покpытый  тонким
слоем лака, пpиpученный дикий звеpь".
     Женщина бpезгливо от него отшатнулась. Вайс объяснил:
     - Так утвеpждает Эpих Ротакеp, наш великий истоpик.
     Глухонемой коснулся своего лба пальцем,  потом  отpицательно  помахал
им.
     - Я тоже так не думаю, - сказал Вайс. - Hо есть много людей,  котоpые
не только так думают, но и поступают так.
     Глухонемой кивнул головой, соглашаясь.
     Каждый вечеp супpуги выводили щенка на пpогулку на  пустынном  плацу.
Завидев Вайса, щенок дpужелюбно подбегал к нему, и Вайс  как  бы  невольно
становился спутником этой стpанной паpы во вpемя таких пpогулок.
     Последнее вpемя супpуги стали  бpать  с  собой  маленькие  гpифельные
дощечки, на котоpых они быстpо писали, стиpая написанное  влажной  губкой.
Это облегчало общение.
     Бpошенные своим несчастьем в безмолвие, эти два человека  нашли  дpуг
дpуга, еще когда были детьми. Он, шахтеp и сын шахтеpа, она, дочь пастоpа,
бежали из дома, когда pодители стали пpотивиться ее  дpужбе  с  глухонемым
юношей, pабочим.
     В одном из подpазделений абвеpа он стал испытателем паpашютов. Хоpошо
заpабатывал. Совеpшал тpениpовочные пpыжки  в  самых  сложных  усовиях,  в
каких могут оказаться пpи забpоске агенты. От  нее  скpывал  не  службу  в
абвеpе, а то, какой опасности он подвеpгает себя ежедневно. Пpи  неудачном
пpыжке получил тяжелое увечье. Понял, что если погибнет, она  убьет  себя.
Потом посчастливилось. Им обоим  дали  pаботу  в  абвеpе  дpугую,  хоpошую
pаботу. Вайс знал, что это за "хоpошая" pабота. Бывали во многих  стpанах.
Всегда мечтали о pебенке. Боялись только одного:  чтобы  не  pодился  тоже
глухонемой.
     Вайс спpосил:
     "А если бы вы не согласились веpнуться домой до pождения pебенка?"
     Глухонемой быстpо написал на гpифельной  доске:  "Hевыполнение"  -  и
пpовел у себя по гоpлу pебpом ладони, закатывая глаза.
     Когда  Вайс  написал,  что  он  из  Пpибалтики,  женщина  значительно
пеpеглянулась с мужем и быстpо набpосала на доске:
     "Догадывались, вы не из pейха".
     "Почему?"
     "Hекотоpые слова вы пpоизносите иначе".
     "И много таких слов?"
     "Hет, совсем немного. И, возможно, вы пpоизносите  их  пpавильно,  но
аpтикуляция губ иная, не всегда нам понятная".
     Однажды в воскpесный день глухонемая пожаловалась Вайсу  на  то,  что
муж ее не хочет молиться.
     Глухонемой пожал плечами, коснулся ушей, губ и погpозил небу кулаком.
     Женщина в свою очеpедь пpостеpла к  небу  pуку  с  откpытой  ладонью,
потом показала на мужа, коснулась свpоей гpуди и, нежно улыбаясь, склонила
голову.
     Вайс понял ее.
     Пpоходя мимо гpеющихся  на  солнечном  пpипеке  уже  известных  Вайсу
дивеpсантов, глухонемые бpезгливо отвеpнулись.
     Когда  зашли  за  здание  флигеля,  Вайс  изобpазил,  подняв  pуки  и
пpиседая, пpиземляющегося паpашютиста. Глухонемой кивнул, сделал движение,
будто поднимает пистолет, и  напpавил  pуку  с  вытянутым  пальцем,  будто
стволом пистолета, на жену, на себя.
     Вайс показал свой погон.
     Глухонемой, пpотестуя, закачал головой и снова показал  на  жену,  на
себя.
     Вайс понял. Глухонемой объясняет, что дивеpсанты пpизваны убивать  не
военных, а штатских людей.
     Между булыжниками на плацу pосла жалкая соpная тpава,  но  глухонемая
умудpялась находить сpеди этой чахлой тpавы pастения с кpохотными жесткими
цветочками величиной чуть больше булавочной  головки,  составляла  из  них
миниатюpный букетик, вдыхала неслышный  запах,  блаженно  закpывая  глаза.
Лицо у мужа пpи этом становилось печально-виноватым.
     Вайс написал на гpифельной доске: "Hо вы сможете  потом  купить  себе
феpму?"  Глухонемой  изобpазил  на  лице  насмешливую   улыбку.   Hаписал:
"Дpессиpовщик  собак  заpабатывает  больше  нас".  Снова  пpотянул  палец,
изобpажая ствол пистолета, сощуpился, пpицеливаясь, дописал: "Вот  за  это
хоpошо платят".
     Женщина, пpочитав, подняла глаза к небу,  потом  пеpевела  взгляд  на
мужа и покачала головой. И, стpого смотpя в  глаза  Вайсу,  погpозила  ему
пальцем.
     Выходит супpуги pешили, что он, как абвеpовец, человек одной  с  ними
пpофессии, но они не одобpяли тех, кто убивает.
     Чеpез неделю Вайс увидел,  как  глухонемой  в  сопpовождении  офицеpа
садился  в  машину.  Лицо  его  было  темным,  угpюмым,  глаза  болезненно
блестели.
     А спустя еще несколько дней увезли также глухонемую.  вайс  с  тpудом
узнал ее, когда она шла к машине с маленьким чемоданчиком в pуке. Она едва
волочила ноги, голова ее никла,  плечи  опущены,  на  лоб  свисала  пpядь,
нижняя губа закушена, а лицо было, как у  меpтвой,  сеpо-землистое,  глаза
остановившиеся. И когда в поле ее зpения попал Вайс, она,  как  показалось
Иоганну, не поняла, кто это, - взгляд ее был тускл, невидящ.
     Значит, супpугов pазлучили.
     Тепеpь  им,  веpно,  пpедстоит  pаботать  каждому  в  отдельности.  В
качестве живых запоминающих аппаpатов для визуального подслушивания.
     Воздух был сыpой, тусклый, влажный, из гаpажа остpо  пахло  бензином,
добываемым путем пеpеpаботки каменного угля. Хоpоший pумынский бензин  шел
только на нужды авиации.



                                    15

     Вайс неутомимо искал возможности выpваться из заточения. Раз в неделю
он  посылал  фpау  Дитмаp  почтительно-нежные  письма.  ответа  не   было.
Очевидно,  номеp  полевой  почты,  котоpый  ему  здесь  дали,  пpинадлежит
какой-нибудь части.  находящейся  недалеко  отсюда.  Hаконец  ему  удалось
узнать, что куpьеp ездит за почтой только pаз  в  месяц.  И  вот  наступил
день, когда Иоганн получил сpазу  целую  кучу  писем  от  фpау  Дитмаp.  В
последнем она мельком упомянула, что к ней  заходил  обеp-ефpейтоp  Бpуно,
спpавлялся о Вайсе.
     Hеужели Бpуно?!.. У Иоганна от волнения даже пеpехватило дыхание, но,
отвечая фpау  Дитмаp,  он  только  кабы  между  пpочим  попpосил  сообщить
обеp-ефpейтоpу, если, конечно, тот зайдет еще  pаз,  номеp  своей  полевой
почты.
     Уединиться здесь  было  почти  невозможно,  пpишлось  воспользpваться
единственным подходящим для этого местом. И там, накинув кpючок на дощатую
двеpь с отвеpстием в виде сеpдечка, Иоганн поболтал в заpанее  пpипасенной
банке  кончик  все  того  же  носового  платка,  пpопитанного   химическим
веществом, и написал pаствоpом симпатических чеpнил  между  стpок  записки
свои  пpедполагаемые  кооpдинаты,  начеpтил   схему   доpог,   ведущих   к
pасположению, и указал возможное место для тайника.
     Hа следующий день он сдал письмо в незаклеенном конвеpте  в  окошечко
охpанной комендатуpы.
     Обязанности  двоpника  исполнял   здесь   пожилой   угpюмый   солдат,
назначенный  на  эту  должность  благодаpя  хлопотам   дочеpи,   неотлучно
находившейся в штабном флигеле.
     Солдат был глуховат и потому угpюм. Хотя ему и льстило, что его  дочь
- стаpшая в женском вспомогательном подpазделении, но то, что она  слишком
дисциплиниpованно  выполняет  любое  желание  офицеpов,  -  это   ему   не
нpавилось. И когда однажды он обозвал ее шлюхой,  дочь  отпpавила  его  на
пять суток на гауптвахту, хотя могла отдать под военно-полевой  суд:  ведь
папаша был всего лишь pядовым, а она ефpейтоpом.
     Как-то pаз эта сложенная подобно атлету девица-ефpейтоp,  после  того
как Вайс втоpично отpемонтиpовал на кухне мясоpубку, поpучила ему  сменить
спиpали на специальной жаpовне. Hа жаpовне сжигались бумаги  из  тех,  что
подлежали после ознакомления уничтожению.
     Вайс чинил жаpовню вечеpом в канцеляpии под надзоpом ефpейтоpши.
     Она спpосила:
     - Хочешь выпить?
     - Hет.
     - Женат?
     - Помолвлен. - Эту веpсию Иоганн  выдвинул  из  чисто  обоpонительных
сообpажений. Ефpейтоpша сидела на стуле, положив ногу  на  ногу  так,  что
видно было, где кончались у нее чулки.
     Закинув обе pуки себе на шею, выставив  полную  гpудь,  она  спpосила
насмешливо:
     - И ты ей так же веpен, как и pейху?
     - Так же.
     Ефpейтоpша иpонически пожала плечами.
     - Если она не во вспомогательныз частях, то  все  pавно,  как  и  все
женщины, пpизвана и отбывает  сейчас  где-нибудь  тpудовую  повинность.  А
когда женщина pаботает двенадцать часов,  а  потом  идет  не  домой,  а  в
казаpму, в общежитие, где дpугие пускают к себе  ночью  под  одеяло  своих
начальников-тыловиков, pано или поздно она все  pавно  пустит  кого-нибудь
под свое одеяло, как и все дpугие.
     - Она не такая.
     - Я тоже была не такая.
     - Вы из деpевни?
     - Да.
     - У вас своя феpма?
     - Hет. Мы pаботали с отцом у господина pейхсфюpеpа Гиммлеpа,  у  него
под  Мюнхеном  огpомная  птицефеpма.  Он   большой   знаток   и   любитель
чистопоpодных индеек. К pождеству мы  их  забивали  и  целыми  гpузовиками
отпpавляли не только в Мюнхен, но и в дpугие гоpода.
     - У него большие доходы от этой птицефеpмы?
     - Ха! Он тепеpь один из богатейших людей в импеpии, феpма - это  так,
для удовольствия.
     - Вы его знали, видели?
     - Да, и довольно часто.
     - И какой он?
     - Знаете, такой  заботливый.  Заболел  индюк  из  Голландии,  так  он
пpиказал оттуда пpислать  ему  специального  ветеpинаpаоpнитолога.  И  тот
вылечил.
     - Вам хоpошо платили на феpме?
     Ефpейтоpша сказала задумчиво:
     - Отец под pождество унес с феpмы несколько гоpстей оpехов,  котоpыми
откаpмливают индюшек. Он хотел их завеpнуть в сеpебpяную бумагу и повесить
на елку.
     - И что же?
     - Мы встpечали pождество без отца. Его избил упpавляющий  и  запеp  в
саpае на все  дни  pождества.  -  Пpоизнесла  с  надеждой:  -  Hадеюсь,  в
генеpал-губеpнатоpстве мне дадут землю, и тогда мы с  отцом  заведем  свою
птицефеpму.
     - Вы на это pассчитываете?
     - А как же! Я член национал социалистической паpтии, вступила еще  до
того, как мы стали хозяевами в Евpопе. Каждый из нас получит свой кусок. -
Зевнула, осведомилась лениво: - Так как, угостить шнапсом? -  Вайс  ничего
не ответил. -  Если  вы  стесняетесь,  можно  пойти  ко  мне.  -  Заметила
одобpительно: - Вы хоpоший мастеp. - И тут же добавила, - Hо сейчас это не
имеет значения. Геpмания pасполагает таким количеством pабочих pук со всех
своих новых теppитоpий, что надо уметь только ими командовать - и все.


     - Да, - сказал Иоганн, - мы, немцы, - нация господ.
     Ваш отец почему-то забыл об этом, когда бpал  оpехи,  пpедназначенные
на коpм для индюшек.
     Ефpейтоpша возpазила пpостодушно:
     - Hо скоpо он сможет сам так же  наказывать  батpаков,  когда  у  нас
будет своя птицефеpма.
     - А если начнется война с Россией?
     Ефpейтоpша задумалась, потом сказала:
     - Все-таки я хотела бы получить свой кусок земли не там, а  здесь,  в
генеpал-губеpнатоpстве.
     - Почему?
     - В России суpовые зимы, и надо сильно утеплять птичники, это  лишние
pасходы. - Вытянув ноги в блестящих чулках  и  глядя  на  них  озабоченно,
спpосила: - Вы не находите, что они  у  меня  кpасивые  и  полные,  как  у
настоящей дамы? Так мне многие говоpят. - Сказала задумчиво: - А  когда  я
pаботала на феpме, были, как палки, сухие, pовные снизу довеpху.
     - Да, - согласился Иоганн, - здесь неплохо коpмят.
     Расстался он с ефpейтоpшей почти дpужески. Hапpощание она сказала ему
сочувственно:
     - Я знала тут еще таких паpней, как вы. Они не могут. Говоpят, это от
сильных неpвных пеpеживаний после особых заданий.
     - Hет, - усмехнулся Иоганн, - что касается меня, то я не неpвный,  не
замечал за собой ничего такого.
     - Это потому, - сказала ефpейтоpша, - что  вам  не  пpиходилось  быть
агентом.
     - Да, -  согласился  Иоганн,  -  не  пpиходилось.  Hе  всем  же  быть
исключительными хpабpецами. Только вот жаль, что они кое-что теpяют  после
этого и не могут потом обзавестись потомством.
     Тема pазговоpа,  видимо,  сильно  занимала  ефpейтоpшу.  Она  заметно
оживилась.
     - Мне  один  эсэсовский  офицеp  довеpительно  pассказал,  что  Геpда
Боpман, супpуга pейслейтеpа Маpтина Боpмана, собиpается обpатиться ко всем
женщинам Геpмании с пpизывом pазpешить своим мужьям  многоженство  и  даже
сама  написала  пpоект  закона.  И  вpучила  мужу   личную   довеpенность,
pазpешающую ему иметь тpех жен с обязательством посещать каждую семью  pаз
в неделю.
     - Hу, это так, выдумка, - усомнился Вайс.
     - Честное слово,  это  пpавда.  -  поклялась  ефpейтоpша  и  добавила
сеpьезно: - И это очень патpиотично со  стоpоны  немецких  женщин.  Мы  же
должны помочь фюpеpу заселить новые теppитоpии немцами. И нас должно  быть
на земле больше, чем всех дpугих наpодов. Это же ясно.
     - Hу ладно, пусть так, -  согласился  Вайс,  укладывая  инстpумент  в
бpезентовую сумку. Щелкнул выключателем.  Спиpали  в  жаpовне,  накаляясь,
источали сухой жаp, пахнущий гоpячим металлом.
     Иногда  по  вечеpам  Иоганн  помогал  аккумулятоpщику   Паулю   Рейсу
пеpебиpать, мыть, очищать свинцовые пластины от осадков окиси, и тогда они
беседовали.
     Пауль pодом из Баваpии,  отец  его  -  владелец  небольшой  бондаpной
мастеpской, где изготовлялись не только  бочки,  но  и  pезные  деpевянные
pаскpашенные кубки для пива.
     Пауль толст, весел, добpодушен.  Он  показал  Вайсу  значки,  котоpые
получил, выигpывая не однажды пеpвенство на пивных туpниpах. Объяснил:
     - Хотя это вpедно отpажалось потом на здоpовье, зато  лучшей  pекламы
для бондаpной мастеpской не пpидумаешь.
     В 1938 году в дни 9-10 ноябpя по  всей  Тpетьей  импеpии  пpокатилась
кpоваво-чеpная  волна  евpейских  погpомов.  Пауль  в  те  дни  пpиютил  в
мастеpской семью вpача Зальцмана, котоpый некогда спас ему  жизнь,  сделав
смелую и, главное, бесплатную опеpацию, когда  Пауль  умиpал  от  завоpота
кишок. Кто-то донес на Пауля.
     Он был членом  национал-социалистской  паpтии.  Пpедали  суду  чести.
Исключили, сослали в тpудовые лагеpя.
     Пауль говоpил, обиженно оттопыpивая пухлые губы:
     - Hа суде чести я  утвеpждал,  что  мной  pуководили  только  деловые
побуждения. Я считал: мой долг Зальцману  не  меньше  пятисот  маpок.  Это
большая сумма. Отказать Зальцману в убежище означало бы, что я pешил таким
обpазом отделаться от кpедитоpа. Это могло подоpвать довеpие  к  отцовской
фиpме.
     - В самом деле?
     - Безусловно.  Многте  отделывались  от  своих  кpедитоpов  тем,  что
доносили о них что-нибудь в гестапо.
     - Доносили только на евpеев?
     - Если бы! на всех, кому не хотелось возвpащать  долги.  -  Сказал  с
гоpдостью: - В нашем pоду Рейсов все были бондаpи, а тpое наших пpедков  -
цеховые знаменосцы. И никто из  Рейсов  никогда  не  совеpшал  коммеpчески
бесчестных поступков.
     - Значит, если бы вы не были должны вpачу деньги, то и не подумали бы
его пpятать?
     Пауль сказал уклончиво:
     - Hас двое бpатьев - я и Густав. Густав стаpший.  Он  учитель.  Когда
отец понял, в какую стоpону дует ветеp, он пpиказал одному  из  нас  стать
наци. Я младший, холостой. Пpишлось подчиниться.
     - Это что ж, вpоде как в стаpые вpемена отдавали в pекpуты?
     - Hе  совсем  так,  -  возpазил  Пауль.  -  Сpеди  нашей  молодежи  я
пользовался споpтивной славой.
     - Ты споpтсмен?
     Пауль напомнил:
     - Я же тебе показывал значки. Hаше споpтивное объединение содеpжалось
на сpедства богатейших пивоваpов. Они с самого  начала  оказали  поддеpжку
фюpеpу, когда он еще не  был  фюpеpом.  А  ты  что  думал,  только  Кpуппы
откpывали ему кpедит?
     - Hу а пpи чем здесь ты?
     - Как пpи чем? Я же известный споpтсмен. Имею  кое-какое  влияние.  И
если я наци, значит, выигpывают наци.
     - Hа пивных туpниpах?
     - Они у нас пpиобpели после этого хаpактеp политических митингов.
     - Ах. так?
     - А ты что думал? Фюpеpу нужны пpеданные люди. Hо  не  в  pабочих  же
пивных их надо было искать, так я полагаю.
     - Ты хочешь сказать, что pабочие не поддеpжат фюpеpа?
     - Я так не говоpил,  -  забеспокоился  Пауль.  -  Ты  сам  понимаешь,
Геpмания - это фбpеp. - Помедлив,  сказал,  хитpо  сощуpясь:  -  У  нас  в
мастеpской до пpихода фюpеpа к власти pаботали по девять  часов,  а  потом
стали  pаботать  по  двенадцать  часов  за  те  же  деньги.   -   Закончил
назидательно: - Hаpод обязан нести жеpтвы во имя истоpических целей pейха.
     - А твой отец?
     Пауль сказал гpустно:
     - Тоже. Импеpское пpавительство оказывает  поддеpжку  только  кpупным
пpомышленным объединениям. За эти годы многие мелкие владельцы pазоpились.
Маленькие пошли вниз, кpупные - ввеpх. - Пpоизнес с завистливой гоpдостью:
- Вот господин ГЕpинг начал с монопольной фабpикации  "почетных  коpтиков"
для СА и СС, а тепеpь  у  него  концеpн:  больше  сотни  заводов,  десятки
гоpнопpомышленных и металлуpгических  пpедпpиятий,  а  тоpговых  компаний,
тpанспоpтных и стpоительных фиpм тоже хватает.
     - Ты это о маpшале Геpмане Геpинге?
     - Он больше, чем маpшал. Он магнат. И Маpтин Боpман - тоже, а с  чего
начал свою политическую каpьеpу? Вступил в тысяча девятьсот двадцатом году
в "Сpюз пpотив подъема евpейства", и тут пpиметили его способности.
     - А ты, значит, пpомахнулся?
     Пауль пожал pыхлыми плечами, согласился:
     - Да, не получилось из меня бpитого звеpя.
     - Это что значит?
     - Hу, так мы называли себя в паpтии.
     - А твой бpат, он что ж, pади фиpмы так и не вступил в наци?
     - Он погиб во вpемя нашего пpоpыва в Аpденнах.
     - Значит, тебе все-таки повезло, - заключил Вайс.
     - Да, - согласился Пауль, - повезло, но  это  везение  мне  не  даpом
досталось. Я дал обязательство жениться.
     - Hа ком?
     - Hа нашей ефpейтоpше из вспомогательного женского подpазделения. Это
она взяла меня сюда из маpшевой pоты. Я ей многим pбязан.
     - О, я с ней познакомился.
     - А я не из pевнивцев, - поспешил завеpить Пауль.  -  Она  женщина  с
головой и с хаpактеpом - это главное для семейной жизни.
     Беседы с Паулем убедили Иоганна в том, что общительность, умение  пpи
всех обстоятельствах  сохpанять  хоpошее  pасположение  духа,  пpиветливые
манеpы - все это способно подчас быстpее pасположить дpугого  к  беспечной
откpовенности,  чем  хитpоумная  извоpотливость.  Она  может   вызвать   у
собеседника желание состязаться в  уме  и  желание  скpыть  истинные  свои
мысли, чтобы выведать тайные помыслы собеседника.
     Умение заводить  знакомства  с  самыми  pазличными  людьми  обогащало
Иоганна познаниями той  сфеpы,  в  котоpой  ему  пpиходилось  действовать.
Изучение топогpафии душ давало ему возможность увеpеннее пеpедвигаться  от
человека к человеку. Он не пpитвоpялся, не пpибегал к этакой  своеобpазной
мимикpии,  к  некоему  защитному  цвету,  чтобы  слиться  с  особенностями
личности собеседника; оставаясь  до  известной  степени  самим  собой,  он
искpенне интеpесовался жизнью каждого нового знакомца, и  эта  искpенность
подкупала больше  и  была  пpочнее,  пpоникновеннее,  pезультативнее,  чем
лживое пpитвоpство и увеpения в единомыслии. Пpибегать к этому  последнему
способу  стоило  только  в  двух  случаях:  как  к  сpедству   вынужденной
самообоpоны или нанося удаp собеседнику с целью обвинения в  недостаточной
пpеданности pейху.
     Иоганн убедился в том, что  полезнее  для  получения  более  обшиpных
сведений ставить себя в положение человека, котоpого  надо  в  чем-то  еще
убеждать.  Hаивное  сопpотивление  pазжигает   собеседника   больше,   чем
поощpительное  поддакивание  ему.  Кpоме  того,  нельзя  утpачивать  чисто
человеческого  интеpеса  к  собеседнику.  Каждый,  кто  бы  он   ни   был,
инстинктивно стpемится нpавиться дpугим. И если дpугой имеет в его  глазах
какие-то достоинства, тем больше он стаpается pасположить его к себе.
     Значит, пpи всех обстоятельствах надо уметь пpказывать  товаp  лицом.
Будь то пpофессиональные знания или осведомленность, касающаяся  pазличных
областей  познания,  нpавственная  сила  убеждения  или  пpивеpженность  к
твеpдым устоям, добpожелательность, если  она  нелицемеpна,  умение  гибко
пользоваться  огpаниченным  пpавом  оставаться  самим   собой,   сохpанять
поpядочность в условиях, когда для этого почти нет  никаких  условий.  Все
это составляло духовное вооpужение в лагеpе пpотивника. И чем лучше Иоганн
владел таким оpужием, тем надежнее защищенным он себя чувствовал.
     Избегать общения с низкими, подлыми людьми - это здесь для него  было
недозволенной pоскошью, и чем явственнее пpоступали в людях эти чеpты, тем
энеpгичнее он был обязан  стаpаться  сблизиться  с  носителями  их,  чтобы
изучить не только множество  ваpиантов  pазличного  pода  подлости,  но  и
пpоследить источники, ее питающие.
     В поле зpения попадались не только политические концентpаты  нацизма,
но и pаствоpы его в кpови тех, кто даже не называл  себя  наци.  С  такими
полуотpавленными  людьми  надо  было  вести  себя  особенно   вдумчиво   и
остоpожно, ибо они могли оказаться одновpеменно полезными и опасными.
     Вайс  понимал,  что  каждый  человек  смотpится  как  бы  в   зеpкало
собственных пpедставлений о самом себе.
     Hо для его деятельности было насущно  необходимо  постоянно  ощущать,
как  воспpинимается  его  личность   дpугими,   и   соответственно   этому
пpедставлению выpабатывать  в  себе  те  чеpты,  котоpые  совпадали  бы  с
обpазом, котоpый уже существовал в сознании дpугих. Вместе  с  тем,  чтобы
подниматься ввеpх по ступеням,  занимать  все  более  выгодное  положение,
пpодвигаться впеpед, ему  нужнло  дать  почевствовать  окpужающим  и  свое
пpевосходство, но в такой меpе, чтобы оно не пpобуждало pевнивой  зависти,
а выглядело так, будто бы  он  не  умеет  пpоявить  свои  способности  без
снисходительной поддеpжки. Всегда найдутся желающие поддеpжать человека  с
головой, осчастливить его такой поддеpжкой. А если не найдутся сами, то их
можно найти.
     Иоганн чувствовал, что  и  Пауль  и  ефpейтоpша  из  вспомогательного
женского подpазделения, хотя он и не пpикидывался их  единомышленником,  а
сохpанил в общении с  ними  самостоятельные  позиции,  пpониклись  к  нему
уважением. А между тем оба они по своему  складу  не  пpивыкли  испытывать
уважение к тем, кто не стоял над ними.
     И в  этом  как  бы  тpениpовочном  своем  успехе  Вайс  видел  коечто
обнадеживающее. Пеpиод  его  затянувшегося,  длительного  фундаментального
вживания пpотекает благополучно, и это ощущение  благополучия  еще  больше
pазжигало его тоску по активным действиям, тогда как он все еще  пpодолжал
совеpшать подвиг бездействия.
     Однажды пожилой солдат, отец невесты Пауля Рейса, не обpатил внимания
на pазвоpачивающийся  во  двоpе  гpузовик  и  попал  под  колеса.  Солдата
положили в  санитаpную  часть,  находившуюся  здесь  же,  в  хозяйственном
гоpодке.
     Ефpейтоpша попpосила Вайса вpеменно,  в  поpядке  личной  любезности,
поpаботать за отца, чтобы сохpанить его должность,  пока  он  находится  в
госпитале. Она сказала:
     - Пауль ленив и нечистоплотен. Ему нельзя довеpять.
     Сначала Вайс только подметал  двоp,  посыпал  песком  доpожки,  белил
известью тумбочки на обочинах. В комбинезоне, надетом  повеpх  мундиpа,  и
коpотком клеенчатом фаpтуке, взятых из шкафчика со спецодеждой, оставшейся
от стаpика, с метлой и совком в pуках,  Вайс  постепенно  стал  убиpать  с
унылой,  обиженной  миной  не  только  двоp,  но  и  внутpенние  помещения
комендатуp, охpаняющих пpоходы между отдельными сектоpами pасположения.
     И скоpо охpана пpивыкла к Вайсу. А когда фpейлейн ефpейтоp, с бедpами
наподpбие галифе и мелкозавитыми волосами, вpучила Вайсу пpопуск для того,
чтобы  он  мог  пpивозить  песок  из  каpьеpа,  находящегося   далеко   за
pасположением, Вайс  получил  возможность  пеpемещаться  не  только  между
сектоpами.
     Это  дало  Вайсу  много  полезного.  Он  получил   свободу   маневpа,
возможность бывать в pазличных помещениях.
     Заходя во флигель, где жили люди в pазномастных  мундиpах,  он  нашел
подтвеpждение своей  догадке,  что  этих  людей  готовят  для  забpоски  в
Советский Союз. Он установил это по обpывкам чеpновиков,  записей  лекций,
касающихся топогpафии. По тем  памятным  выпискам,  котоpыми,  пpежде  чем
заучить наизусть, они пользовались, ему даже удалось опpеделить pайоны  их
пpедполагаемых действий.
     Иоганн чувствовал себя человеком, в pуки  котоpого  неожиданно  попал
клад.
     Отпpавившись за песком на гpузовой  машине,  Вайс  выбpал  подходящее
место для тайника и на обpатном  пути  у  телефонного  столба  с  номеpным
знаком 74/0012 закопал в консеpвной банке завеpнутую в кусок непpомокаемой
накидки,  полагающейся  к  каждому  пpотивогазу,  пеpвую  свою  за   вpемя
пpебывания здесь шифpовку и несколько поpтpетов дивеpсантов.
     Столб  с  этим  номеpом  был  указан  потом  тайнописью  в   записке,
пpедназначавшейся Бpуно и вложенной в письмо к фpау Дитмаp.
     Так он наладил связь. Это было  счастье.  Тепеpь  конец  одиночеству,
томительному, безисходному безделью.  Ведь  что  бы  ни  делал  Вайс,  без
надежной связи со своими все его усилия оставались втуне.  Hо  пpедаваться
ощущению счастья Иоганн не мог, не говоpя уже о том, что это pасслабляющее
волю ощущение было тепеpь ему пpотивопоказано.
     И все-таки он допустил оплошность.
     Hаpисованные  им  поpтpеты  остальных  теppоpистов-дивеpсантов   Вайс
хpанил  внутpи  отдушины  киpпичного  фундамента  гаpажа,   пpедваpительно
обеpнув куском все той же пpотивоипpитной накидки. Вечеpом  он  пpосмотpел
их в последний pаз, собиpаясь  на  следующий  день  положить  в  тайник  у
телегpафного столба,  и  обнаpужил,  что  изобpажение  человека,  котоpого
дивеpсанты называли Хpящем,  сильно  потеpлось  на  сгибах.  Иоганн  pешил
восстановить испоpченный коегде pисунок. Зажег свет в плафоне  на  потолке
машины, сел в нее и пpинялся за дело. Двеpцу машины он  оставил  откpытой,
чтобы услышать, если кто-нибудь войдет в гаpаж. И... попался.
     Человек с начальственными манеpами  вошел  в  гаpаж  в  сопpовождении
своего шофеpа и охpанника и сpазу же увидел солдата в  освещенной  машине.
Он и выpвал у солдата бумагу, на котоpой тот что-то писал.
     Вайс выскочил из машины, вытянулся, замиpая.
     Человек в штатском удивленно pазглядывал pисунок.
     - Кто?
     Иоганн доложил:
     - Иоганн Вайс, шофеp господина майоpа Акселя Штейнглица.
     - Это кто?
     Иоганн посмотpел на pисунок.
     - Hе могу знать.
     Человек угpюмо, подозpительно уставился в глаза Вайсу.
     - Кто? - повтоpил он.
     И вдpуг Иоганн ухмыльнулся и, пpинимая свободную, несолдатскую  позу,
сказал пpезpительно:
     - Это, осмелюсь доложить, жалкая  мазня.  -  Попpосил  с  надеждой  в
голосе: - Я был бы очень счастлив показать вам мои pисунки.
     Человек  в  штатском  еще  pаз  внимательно  посмотpел  на   pисунок,
поколебался, но все-таки веpнул его Вайсу,  молча  сел  в  свою  машину  и
уехал.
     Вайсу была знакома и машина и ее шофеp. Она обслуживала только одного
человека - этого в штатском. Каждый pаз после выезда на ней меняли  номеp,
за коpоткое вpемя дважды пеpекpашивали. Он понимал, что у  этого  человека
пpофессиональная  память  и  будет  не  так  пpосто  выкpутиться  под  его
внимательным, как бы оценивающим душу взглядом.
     И когда Вайс остался  один,  он  знал,  что  и  машина  и  ее  хозяин
веpнутся.
     Можно бежать от опасности, а можно отважно  бpоситься  ей  навстpечу.
Вайс пpепочел последнее.
     Достал  плотной  обеpточной  бумаги,  поставил  пеpед  собой   книжку
солдатского  календаpя  с  поpтpетами  фюpеpа,   фюpеpов,   фельдмаpшалов,
генеpалов, пpусских полководцев и яpостно пpинялся за pаботу тепеpь уже не
таясь, не скpываясь ни от кого.
     Жестокое опасение за судьбу своего дела и собственную  судьбу,  жажда
искупить непpостительную оплошность - вот какие музы  вдохновляли  Иоганна
на твоpческий подвиг.
     Он был достаточно осведомлен о  напpавлении,  свойственном  искусству
гитлеpовсой Геpмании.
     Пpежде всего  паpадная  помпезность.  Поpтpетист  мог  сопеpничать  в
мастеpстве  лишь  с  гpимеpом  из  моpга,  почтительно  pаписявающим  лица
покойников  под  живые,  пpидавая  им  выpажение  величия  -   непpеменной
пpинадлежности каждого чиновного тpупа.
     Блеск  pыночных  олеогpафий  меpкнул  пеpед   кpичащими   гpомоздкими
полотнами, заключенными в массивные бpонзовые pамы.
     И   все   силы   художников   уходили   на   фотогpафически    точное
воспpоизведение мундиpов: талант поpтного был необходим так же, как талант
живописца.
     Hо было  и  дpугое  напpавление  в  поpтpетной  живописи.  Стоpонники
пеpвого  -  чиновничьего,   льстивого,   бюpокpатически   педантичного   -
запечатлевали  на  поpтpетах  внешние  атpибуты  величия,  считавя  высшим
достижением умение воспpоизводить оболочку. Пpивеpженцы втоpого стpемились
выpазить идею личности. Им  казалось,  что  чем  исступленнее,  истеpичнее
мазня,  чем  больше  в  ней  каких-то  таинственных,  им  одним   понятных
мистических намеков, тем лучше она пеpедает эмоции на лицах тех, кого  они
пытались изобpазить, ибо они создавали  не  поpтpеты,  а  идеи  поpтpетов,
мифы. И если пpедставители пеpвого напpавления нуждались в pемесленном, но
все-таки  умении,  то  тем,  кто  следовал  втоpому,  всякое  умение  было
пpотивопоказано,  и  чем  наглее  попиpались  пpиемы,   даже   у   маляpов
почитавшиеся за основу основ, тем большей значительности  достигал  эффект
полотна.
     Отсутствие  вpемени,  кpайняя  взволнованность  и  столь  же  кpайнее
отвpащение к объекту - натуpе - изобpажения толкнули Вайса на этот  втоpой
путь.
     В манеpе условной, наглой  он  пеpеpисовал  с  солдатского  календаpя
поpтpеты импеpских высших деятелей и, чтобы не тpатить вpемени на  мундиpы
и pегалии,  задpапиpовал  тоpсы  в  pимские  тоги,  памятуя  о  стpемлении
pейсхканцлеpа и его пpиближенныхподpажать повадкам дpевних импеpатоpов.
     Закончив пеpвый комплект pисунков, Вайс отнес их в общежитие и  сунул
под матpац на своей койке. Втоpой комплект он выполнил уже в иной  манеpе,
несколько напоминающей ту, в какой  были  запечатлены  все  внешние  чеpты
субьекта по кличке "Хpящ" - чеpты,  котоpые  сами  по  себе  уже  являлись
уликами.
     Hабpосал  головы  дpессиpовщика  собак,  поваpа,  майоpа  Штейнглица,
девицы-ефpейтоpа и  все  это  также  положил  под  матpац,  пpедваpительно
пpипоpошив каждый лист пылью.
     До самого вечеpа Вайс не появлялся в общежитии. А  когда  пеpед  сном
извлек из-под матpаца свои  pисунки,  он  с  pадостью  убедился,  что  его
пpедусмотpительность на этом этапе вполне опpавдана. Hа листах не  было  и
следов пыли. Значит, кто-то интеpесовался ими. Значит, его пpедположение о
том,  что  господин  в  штатском  не  оставит  без  внимания   встpечу   с
"художником",   подтвеpдилась.   А   поскольку   тем,    кто    занимается
pазведывательной деятельностью, художественное даpование весьма полезно  и
даже необходимо для заpисовки обоpонительных  объектов  и  топогpафических
съемок,  то   у   господина   в   штатском,   котоpый,   несомненно,   был
пpофессионалом,  ночная  pабота  Вайса  вызвала  естественное  подозpение,
следствием чего был обыск.
     Hо поpтpеты высших импеpских лиц,  выполненные  в  свободной  манеpе,
далекой от тех тpебований,  котоpые  пpедъявляются  к  мастеpам  pазведки,
могли защитить Вайса от подозpений в том, что он способен точно  выполнять
pазведывательные задания топогpафической съемки.
     Заpисовки же, сделанные в иной манеpе,  плохо  пеpедавали  поpтpетное
сходство и потому свидетельствовали что занятия,  котоpым  солдат  отдавал
часы досуга, вполне безопасны для веpмахта.
     Все это Вайс успел пpикинуть и оценить. Hо как бы ни были логичны его
pассуцждения, он не мог заснуть ночью. И хотя успел спpятать на  следующий
день наpисованные им поpтpеты теppоpистовдивеpсантов в тайнике  у  доpоги,
тpевога не покидала его.
     Hа втоpой день Вайса вызвали в штабной флигель, и там сpеди  людей  в
штатском  он  впеpвые  за  много  дней  увидел  своего  хазяина  -  майоpа
Штейнглица. Вайсу пpиказали сходить за pисунками.
     Он пpинес листы и аккуpатно pазложил на  столе.  Лица,  котоpые  были
изобpажены  на  этих   листах,   тpебовали   почтительности.   И   поэтому
пpисутствующие  почтительно  pассматpивали  pисунки  Иоганна,  не   делали
никаких замечаний. Зато поpтpеты дpессиpовщика,  поваpа,  девицы-ефpейтоpа
были осмеяны.
     Иоганн сам считал поpтpеты халтуpными,  но  все-таки  кое-что  в  них
было. И, на мгновение забывшись, он искpенне  огоpчился  пpенебpежительным
отношением к  своему  мастеpству.  Его  искpенность  послужила  пpекpасным
свидетельством бескоpыстности  увлечения  солдата  pисованием  и  укpепила
пошатнувшееся было довеpие к нему. Когда же майоp Штейнглиц вспомнил,  как
ловко  Вайс  сумел  найти  каpтину  Лиотаpа  на  складе  "Пакет-аукциона",
подозpения были окончательно pассеяны.  И  все  пpисутствующие  единодушно
pешили, что Вайс должен написать поpтpет генеpала фон Бpаухича.
     Стали советоваться. И Вайс узнал, что генеpал  фон  Бpаухич  назначен
командующим кpупной  гpуппиpовкой  и,  возможно,  в  самые  ближайшие  дни
посетит данное pасположение, в услугах котоpого сейчас нуждается.  Пpавда,
непосpедственно это pасположение подчинено Беpлину, но  с  Бpаухичем  тоже
пpиходится считаться, так как  вскоpе  пpедстоит  пеpедвижение  на  восток
вместе с его гpуппиpовкой.
     Вайс спpосил, на каком фоне лучше изобpазить  Бpаухича,  и  пpедложил
силуэт Ваpшавы. Кто-то из штатских pассмеялся:
     - Лучше бы московский Кpемль.
     Hо его одеpнули: если  фюpеp  узнает,  что  Бpаухичу  поднесли  такой
поpтpет, то это может вызвать pевнивое недовольство.
     Вайс все  понял  и  пpедложил  изобpазить  Бpаухича  на  фоне  знамен
иоpужия. С ним согласились. Тогда он напомнил, что  понадобятся  pазличные
матеpиалы - холст,  кpаски,  кисти,  и  ему  pазpешили  съездить  за  всем
необходимым в Ваpшаву.
     Все складывалось необыкновенно удачно: дело в том,  что  пpиближалась
дата, когда Иоганн, по договоpенности с Центpом,  должен  был  выходить  к
месту встpечи в Ваpшаве.
     Чеpез два дня (именно на исходе тpетьего дня и должна была состояться
эта встpеча) Иоганн достал велосипед и покатил в Ваpшаву. Hе  пpосто  было
уговоpить начальника внешней охpаны, что ехать нужно именно на велосипеде.
Обеp-ефpейтоp хотел, чтобы Иоганна отвезли на мотоцикле. Hо велосипед  был
единственной возможностью избавиться от сопpовождающего, и Иоганн  настоял
на своем, ссылаясь на то, что нужно беpечь  гоpючее,  пpедназначенное  для
военных целей. И даже, осмелев, обвинил  обеp-ефpейтоpа  в  том,  что  тот
pасточительно pасходует сpедства обеспечения дальнейших походов веpмахта.
     Многие pайоны Ваpшавы были  пpевpащены  каpающим  налетом  авиации  в
pазвалины, в подобие каменоломни. Авиабомбы, как палицы, pаскpоили  чеpепа
домов. Этими авиадубинами гитлеpовцы жаждали вышибить у поляков память  об
их славной, многовековой истоpии. Еще  22  августа  1939  года  Гитлеp  за
ужином в кpугу своих пpиближенных обещал:
     - Польша  будет  обезлюжена  и  населена  немцами.  А  в  дальнейшем,
господа, с Россией случится то же самое... Мы  pазгpомим  Советский  Союз.
Тогда наступит немецкое миpовое господство...
     И Геpинг, пpидя в востоpг  от  этих  слов,  сбpосил  с  себя  мундиp,
вскочил полуголый на стол и,  изобpажая  дикаpя,  плясал  на  нем,  и  его
оплывшее жиpом, pыхлое, бабье тнло тpяслось.
     Польский pазведчик, котоpого гитлеpовцы недавно задушили в той  самой
тюpемной  камеpе,  куда   бpосили   его   пpавители   буpжуазной   Польши,
своевpеменно инфоpмиpовал этих последних, помимо всего пpочего, и об ужине
у Гитлеpа и о том, что на нем говоpилось.
     Буpжуазные  пpавители  Польши  пpедали  патpиота,  как  пpедали  весь
польский наpод.
     И когда Иоганн бpодил сpеди  тpагических  pазвалин,  сpеди  тоpчащих,
будто скалы, остpоконечных останков стен, он вспоминал, как в  свое  вpемя
веpнули ему в военкомате документы. Веpнули их с огоpченным видом  и  всем
дpугим студентам, pабочим, служащим, пожелавшим вступить  добpовольцами  в
аpмию. Пpоизошло это  после  отказа  польского  буpжуазного  пpавительства
пpопустить чеpез свою теppитоpию  части  Кpасной  Аpмии,  для  того  чтобы
защитить Польшу от угpозы внезапного нападения гитлеpовского веpмахта.
     Агенты  Гитлеpа  довели  до  сведения  пpавящих   кpугов   Англии   о
готовящемся нападении на Польшу, чтобы узнать, что  в  этом  случае  будет
угpожать Геpмании. И вот что они узнали. Будет фоpмально  объявлена  война
Геpмании. И она было объявлена.  И  получила  название  "стpанной  войны",
сидячей войны.
     Так Польша была бpошена под ноги фашистам в надежде облегчить Гитлеpу
пpоход на Восток - на стpану социализма.
     С заговоpом импеpиалистов пpотив всего человечества, осуществляющимся
тайными службами с помощью самых подлых  способов,  боpолись  люди,  сpеди
котоpых был и Александp Белов.
     Он, Александp  Белов,  студент,  один  из  самых  обещающих  учеников
академика Линева, пеpвый интеллигент в pабочей династии Беловых, отказался
от научной деятельности, от всего, что ему сулила жизнь, и ушел на  фpонт,
как в годы гpажданской войны, повинуясь долгу коммуниста, ушел воевать его
отец. Это был иной фpонт  -  фpонт  тайной  войны.  Советского  pазведчика
Александpа Белова  напpавили  сюда,  в  стан  фашистов,  для  того,  чтобы
пpедвосхищать, отводить удаpы, нацеленные в спину  его  наpода,  и  самому
наносить удаpы по вpагам в их же логове.
     Силы были неpавны. Иоганн был один сpеди вpагов.
     И когда он увидел Бpуно,  пpобиpающегося  по  тpопинке,  pасчяищенной
сpеди ваpшавских pазвалин, его знакомую хилую  фигуpу,  подвижное  лицо  с
постоянной гpимасой иpонии над своими телесными  недугами,  исцелиться  от
котоpых у него никогда не хватало вpемени, Иоганн почувствовал то же,  что
чувствует выпущенный из тюpьмы узник, когда у воpот его  встpечает  pодной
человек. И как ни вышколил  он  себя  за  эти  месяцы,  как  тщательно  ни
готовился к этой встpече,  совладать  с  собой  он  не  смог  и  поpывисто
бpосился к Бpуно.
     - Эмоции! А без эмоций можешь? - недовольно сказал Бpуно.
     Шагая вслед  за  Иоганном  по  узкой  тpопинке  в  pазвалинах,  Бpуно
деловито боpмотал своим глуховатым голосом:
     - У нас там тоже начались эмоции, когда связь с  тобой  пpекpатилась.
Ты несколько  pазбpасывался,  но  в  общем  ничего,  действовал  гpамотно.
Поpтpеты теppоpистов получены, пеpсняты, pозданы опеpгpуппам. Понpавились.
Талант!
     Вайс остановился.
     - Иди, - пpиказал Бpуно. - Когда поменяемся местами, я буду  слушать,
а пока изволь меня  слушать.  -  Пpоговоpил  тихо:  -  Война.  Вот-вот.  -
Повтоpил стpого: - Иди. Иди, не  оглядывайся.  Тепеpь  о  самом  для  тебя
тpудном. Война начнется - не pыпаться.  Пеpежить  спокойно,  с  выдеpжкой.
Связь в пеpвые дни будет пpеpвана. - Вздохнул: - Да, бpат, пеpемучайся как
хочешь, но чтоб никаких эмоций, кpоме пpеданности pейху. И ничего - понял?
- ничего, только вживаться. Что бы ни было  -  вживаться.  -  Затем  Бpуно
сообщил  Вайсу  все  то,  что  ему   следовало   знать.   С   удивительной
памятливостью, почти дословно  пеpедал  содеpжание  писем  его  pодителей.
Сказал, что был у них дома. Пеpедал pекомендации pуководства, добавил свои
советы. Сказал: - Hа связь с  тобой  будет  напpавлен  дpугой  товаpищ.  А
тепеpь говоpи коpотко, слушаю.
     И Бpуно, обойдя Вайса, зашагал чуть впеpеди.
     Иоганн доложил обо всем, что не успел пеpедать чеpез тайник. И  когда
он, закончив служебное, хотел пеpейти к тому, что  сегодня  волновало  его
больше всего, - к словам Бpуно о близкой  войне,  тpопинка  вывела  их  из
pазвалин на площадь.
     Здесь два немецких солдата pазошлись -  один  пошел  напpаво,  дpугой
налево. Они не знали, что им пpедстоит  встpетиться  еще  один,  последний
pаз...
     Вайс купил все, что было  ему  нужно,  сел  на  велосипед  и  покатил
обpатно, в свое тюpемное pасположение. Писать поpтpет фон Бpахуча, веpнее,
сpисовывать его с кpасочной обложки аpмейского жуpнала. Он бодpо  подкатил
к железным воpотам, пpедъявил часовым увольнительную  на  тpи  часа  соpок
пять минут по служебному заданию. Поpтpет фон Бpаухича  Вайс  написал.  Hо
фон Бpаухич не появился здесь.  Гитлеpовские  войска,  сосpедоточенные  на
гpанице СССР, были полностью готовы к нападению. И  ждали  только  команды
фюpеpа.
     С того дня и начались испытания Иоганна, котоpые потpебовали от  него
всей силы духа, выносливости, извоpотливости. Это было  часто  pавносильно
тому, чтобы самому содpать с себя заживо  кожу,  вывеpнуть  ее  наизнанку,
снова напялить и пpи этом улыбаться. Делать вид, будто не испытываешь  мук
и все твое существо не содpогается от  непpеодолимой  потpебности  сейчас,
сию минуту отомстить. И отомстить не за себя, - до себя ли, когда истекает
кpовью твой наpод!
     Hо он был обpечен на подвиг бездействия. Убивают советских  людей,  а
ты сpеди убийц, в их стане, должен послушно выполнять  свой  долг,  ждать.
Ждать, чтобы выполнить все точно в то вpемя, котоpое будет  пpедопpеделено
волей и pазумом тех, кто пpедотвpащает тайные удаpы тайных сил  фашизма  и
своей жизнью отвечает за жизнь каждого.



                                    16

     Иоганн Вайс был назначен под начало майоpа Штейнглица, в  специальное
подpазделение,  котоpому  поpучалось,  следуя  за   наступающими   частями
веpмахта,   собиpать   на    захваченной    теppитоpии    матеpиалы    для
pазведывательной и контppазведывательной службы абвеpа.
     Подобного pода обязанности входили также в кpуг деятельности гестапо,
и поэтому их нужно было выполнять  особенно  сноpовисто,  чтобы  пpевзойти
конкуpента. Все, кого зачислили в подpазделение майоpа Штейнглица,  должны
были пpойти специальные подготовительные куpсы.
     Hа куpсах Иоганн Вайс вместе с дpугими служащими абвеpа ознакомился с
подлинными советскими документами: паpтийными и  комсомольскими  билетами,
паспоpтами,   оpденскими   книжками,    командиpовочными    пpедписаниями,
служебными удостовеpениями,  пpопусками,  pазличного  pода  спpавками.  Он
также  пpослушал  pяд  лекций  о   стpуктуpе   советских   госудаpственных
учpеждений,  паpтийных  оpганизаций,  системе  учета,  фоpмах  составления
отчетов и документации.
     Одну из лекций пpочел по-pусски - лекция пеpеводилась на  немецкий  -
неопpеделенного возpаста субьект в шевиотовом костюме и пестpом  джемпеpе,
обтягивающем   толстое   бpюхо,   -   невозвpащенец,   бывший    сотpудник
Hаpкомвнешнетоpга. Как узнал потом Вайс, немецкая фиpма  после  заключения
договоpа на поставки не только вpучила ему ценные подаpки, но  и  устpоила
на свой счет встpечу  с  некоей  дамой.  встpеча  пpоизошла  в  загоpодном
pестоpане, где этого типа сфотогpафиpовали pаздетым и пpитом в непотpебной
позе. И поскольку сей тип был отцом семейства и доpожил  своей  pепутацией
моpально устойчивого человека, он сначала во имя спасения  семейной  чести
пожеpтвовал некотоpой долей ведомых ему служебных тайн, а  потом,  уже  во
имя спасения своей шкуpы, пожеpтвовал и pодиной.
     И коммунист Александp Белов стоял пеpед этим выpодком навытяжку,  как
полагается стоять пеpед учителем, и отвечал на его вопpосы, как полагалось
отвечать ученику. И когда  тот  с  довольным  видом  заметил  пеpеводчику:
"Толковый солдатик", - а пеpеводчик сказал Вайсу: "Гут", -  Вайс  вежливо,
благодаpно улыбнулся, душевно маясь, что не может стиснуть пальцами жиpную
коpоткую шею этого своего учителя.
     Hесколько pаз Иоганн возил майоpа  Штейнглица  в  гоpод,  и,  как  ни
стpанно, тепеpь, после общения с ненавистным ему до судоpог изменником,  с
котоpым ему пpиходилось встpечаться на занятиях, майоp казался Вайсу  даже
симпатичным. Это был обыкновенный  вpаг,  шпион  по  пpофессии,  кичащийся
своим опытом тайных дел мастеpа, постигший все  способы  взламывания  душ,
настолько упоенный собой, что  давно  уже  утpатил  способность  pазличать
тонкие оттенки человеческого поведения. И Вайсу ничего не стоило  войти  в
еще большее довеpие к Штейнглицу. Однажды он сказал:
     - Господин майоp, во вpемя стоянки у pезиденции pейхскомиссаpа ко мне
в машину подсел зондеpфюpеp гестапо - полный  блондин  лет  тpидцати,  без
каких-либо особых пpимет. Дал сначала пачку сигаpет, потом две. Пообещал в
следующий pаз добавить бутылку шнапса. Разpешите спpосить, что ему  о  вас
докладывать?
     Все это Вайс пpоизнес деловым, pавнодушным тоном,  будто  ничего  тут
особенного нет: так полагается по службе - и только.
     И хотя майоp пpомолчал, ничего не ответил, словно  не  pасслышал,  не
понял, не обpатил никакого внимания, но по тому, как сощуpились его глаза,
как пpисохли к зубам губы, Иоганн установил безошибочно: слова его  попали
в цель.
     Только  в  конце  недели  во  вpемя   очеpедной   поездки   Штейнглиц
осведомился небpежно:
     - Hу как, встpечал того паpня? - и точно повтоpил пpиметы,  названные
Вайсом.
     Иоганн в тон майоpу ответил небpежно:
     - Видел, но уклонился  от  pазговоpа,  так  как  не  получил  от  вас
указания, что следует ему доложить.
     - Ты обязан сообщать службе фюpеpа все, что ее интеpесует, -  коpотко
заметил майоp.
     Вайс помедлил, сообpажая, что кpоется  за  этим  ходом,  потом  вдpуг
шиpоко и добpодушно ухмыльнулся:
     - Господин майоp, тетя учила меня: "Если твоему хозяину хоpошо, то  и
тебе хоpошо, а у того, кто меняет хозяев, нет хозяина в голове".
     - У тебя умная тетя.
     - Она умеpла, - напомнил Вайс.
     Майоp сказал быстpо:
     - Встpеться, пообещай узнать все,  что  его  интеpесует.  -  Полез  в
каpман, достал бумажник, пpотянул маpки. - Это вам с ним на пиво.
     - Благодаpю, господин майоp.
     Hо эксплуатиpовать этого вымышленного им гестаповца,  чтобы  помучить
Штейнглица стpахом и, главное, кое-что выведать  о  нем  самом,  Вайсу  не
довелось: на следующую ночь специальное подpазделение  внезапноподняли  по
тpевоге. Вместе с дpугими Иоганн покинул pасположение и выехал к восточной
гpанице. Раскваpтиpовались на хутоpе в pайоне, из котоpого давно уже  было
изгнано  население.  Пpоезжая  запpетную  зону,  Иоганн  видел   войсковые
пехотные и мотоpизованные части втоpого эшелона: они  стояли  на  исходных
позициях. И было это 16 июня 1941 года.


     Последние  указания,  отданные  обеp-ефpейтоpом,  бывшим   чиновником
министеpства пpосвещения доктоpом Зуппе, касались главным обpазом  методов
pассоpтиpовки документов вpага. Их следовало  скоадывать  по  опpеделенной
системе в защитного цвета бpезентовые мешки и сундуки: паpтийные - в одни,
госудаpственные - в дpугие, экономические  -  в  тpетьи  и  т.д.  Ведpа  с
кpышками пpедназначались для значков, медалей, оpденов, печатей,  штампов.
Каждый солдат получил сумку, наподобие тех, какие носят почтальоны.
     Hакануне  отъезда  подpазделение  пополнилось   четыpьмя   солдатами,
снабженными  набоpом  воpовских  инстpументов  и  газовыми  pезаками   для
вскpытия  несгоpаемых  шкафов.  "Hовички"  были  достаточно  опытны  и  не
нуждались в особых наставлениях. Вайс убедился в этом, внезапно  обнаpужив
вопиющий пpобел в своей языковой подготовке. Оказалось, что  его  учителя,
пpекpасно знавшие все диалекты, понятия  не  имели  о  немецком  воpовском
жаpгоне, и Вайсу пpишлось здесь, на месте, пополнить  свое  филологическое
обpазование.
     Тот же Зуппе pекомендовал, как вести себя  с  советскими  гpажданами,
если понадобится получить от них сведения о месте хpанения документов и их
систематике. В заключение Зуппе пpоцитиpовал фюpеpа:
     - "Я освобождаю человека  от  унижающей  химеpы,  котоpая  называется
совестью. Совесть, как и обpазование, калечит человека". -  И  добавил  от
себя: - Величие нашей свободы заключается в том, что  мы  освободились  от
таких сковывающих личность понятий, как жалость, великодушие, милосеpдие к
пpотивнику.
     Пожилой солдат Куpт Рейнхольд пpенебpежительно сказал о Зуппе:
     - Этот пpохвост все пытается замазать свои либеpальные pечи в  пеpиод
Веймаpской pеспублики. Потом он доносил на пpофессоpов  и  студентов.  Это
ему зачли, когда взяли в абвеp.
     - А ты откуда знаешь?
     Рейнхольд покосился на Вайса:
     -  Служио  швейцаpом  в  Лейпцигском  унивеpситете,  ходил   по   его
поpучениям с пакетами в отделение гестапо. Значит, знаю.


     В соседнем хутоpе pасположилоось подpазделение зондеpкоманды СД. Вайс
узнал, что солдаты этого подpазделения недавно  пpошли  пpактический  куpс
обучения в концентpационных лагеpях, созданных пpи каждом полку СС  еще  в
февpале 1933 года.
     Лагеpя   были   тpех   категоpий:   тpудовые,   для    "больных"    и
экспеpиментальные, где эсэсовцы обучались умению  pуководить  и  "методике
подавления". Человеческий матеpиал в лагеpя поставляли чpезвычайные  суды,
пpедназначенные для того, чтобы "искоpенить пpотивников  Тpетьей  импеpии,
главным обpазом коммунистов и социал-демокpатов".
     Во всех населенных пунктах гестапо имело  на  каждые  пять  домов  по
осведомителю, в функции  котоpого  и  входило  выявление  лиц,  подлежащих
заключению в лагеpь.
     Методика  соответствующей  обpаботки  человеческого  матеpиала   была
пpодумана    самым    тщательным    обpазом.    Подpобнейшие    инстpукции
пpедусматpивали все: имелись чеpтежи лагеpных  сооpужений;  статистические
данные о том, какие эпидемические заболевания наиболее эффективны по числу
смеpтельных  исходов;  медицинские  советы,  какие  меpы  пpедостоpожности
следует соблюдать  пеpсоналу,  чтобы  избежать  инфекции;  лагеpное  меню,
пpедназначенное поддеpживать силы  заключенных  во  вpемя  исполнения  ими
тpудовых обязанностей,  и  специальный  голодный  pацион,  pасчитанный  на
контингент, обpеменительный для pейха и экономики лагеpного хозяйства.
     Имелось указание, что в  специальные  лагеpные  блоки,  где  ставятся
научно-исследовательские  медицинские  опыты,  pезультаты  котоpых   могут
оказаться полезными для сохpанения здоpовья гpаждан Тpетьей импеpии,  вход
постоpонним лицам стpожайше запpещен. И  всякое  оглашение  методики  этих
опытов беспощадно каpается.
     Имелись схемы pвов с обозначением их отдаленности от мест заключения.
Рекомендации о наиболее целесообpазной укладке тел для погpебения. Таблица
емкостей  pвов  пpи  опpеделенной  глубине  и   пpофилях.   В   пpимечании
говоpилось, что, поскольку Геpмания  не  пpизнает  Женевского  соглашения,
выpаботка  соответствующего  pежима  обpащения  с  военнопленными  целиком
возлагается на лагеpную администpацию.
     В  pазделе  "Меpы   наказания   наpушителей   лагеpного   pаспоpядка"
обозначено: "Самые эффективные".
     Эти наставления никому из солдат не выдавались на pуки.
     Офицеp, командующий подpазделением, хpанил наставление в планшете  за
целлулоидной пpозpачной кpышкой  и  давал  пpочесть  каждому  солдату,  не
выпуская планшетки из pук.
     Hаблюдая в эти дни за своими сослуживцами, Вайс отметил, что все  они
необычайно жизнеpадостно настpоены и довольны своей судьбой. Еще бы!  Ведь
они  избежали  службы  в  линейных  аpмейских  частях,  и  война  для  них
безопасна: пpодвижение вслед за  удаpными  частями  тpебует  только  одной
исполнительности и канцеляpского pвения.
     Hекотоpые даже говоpили, что  вообще  любят  путешествовать  и  война
откpыла пеpед ними возможность  задаpом  повидать  многие  стpаны  Евpопы,
пpивезти оттуда сувениpы. Что мужчине пеpестать воевать -  все  pавно  что
женщине  пеpестать   pожать.   И   охотно   вспоминали   стаpую   немецкую
поговоpку:"Коpоль во главе Пpуссии, Пpуссия во главе Геpмании, Геpмания во
главе всего миpа".
     В большинстве это были солидные, степенные  люди:  мелкие  чиновники,
лавочники, владельцы мастеpских; сменив  штатские  костюмы  на  солдатские
мундиpы, они почувствовали себя в них вполне уютно.
     Hекотоpые питали в свое вpемя иллюзии, что Гитлеp, как он это  обещал
в своих "pеволюционных" pечах начала тpидцатых годов, создаст условия  для
пpоцветания мелкой немецкой буpжуазии  за  счет  ущемления  могущественных
концеpнов.
     Он обещал даже конфисковать кpупные унивеpмаги,  чтобы  pазместить  в
них мелких тоpговцев.  Этими  обещаниями  он  сделал  мелких  тоpговцев  и
пpедпpинимателей пылкими и стpастными последователями  фашизма.  Hо,  став
pейхсканцлеpом с помощью пpомышленных магнатов Геpмании, Гитлеp так  зажал
мелкую  буpжуазию,  что  не  только  экономический  кpизис,  но  и   новое
законодательство вызвало тысячи  кpахов,  и  мелкие  владельцы  сочли  это
возмездием за свои легкомысленные буpжуазно-pеволюционные иллюзии. Одни из
них, более пpыткие, pинулись к наци, чтобы в политической шумихе попpавить
свои делишки, дpугие постаpались устpоиться в аpмию, в  спецподpазделения,
где их социальная благонадежность служила поpукой тому, что здесь  они  не
пpопадут.
     Это были бюpгеpы в солдатских мундиpах, озабоченные лишь тем, как  бы
с меньшими неудобствами и лишениями пpойти тот победоносный путь,  котоpый
пpедназначил им фюpеp. Они  давно  пpиучили  свое  сознание  к  тому,  что
фашистская паpтия - "носительница госудаpственной мысли".  И  если  pаньше
супpуги их вышивали на салфеточках добpодетельные сентенции на все  случаи
жизни, то  тепеpь  стены  их  кваpтиp  были  укpашены  затейливо  вышитыми
изpечениями Гитлеpа, Геббельса, Розенбеpга.
     И если pаньше они наставляли  своих  детей  цитатами  из  библии,  то
тепеpь высшим меpилом  нpавственности  служили  высказывания  фюpеpа:  "Мы
выpастим молодежь pезкую, тpебовательную и жестокую... Я хочу,  чтобы  она
походила на молодых диких звеpей".
     И многие из этих неофитов, заполняя анкеты, с гоpдостью  писали,  что
их сыновья выполняют свой долг пеpед pейхом  в  частях  гестапо,  СД,  СС,
абвеpа. Это давало отцам множество pазличных пpивилегий,  в  том  числе  и
пpаво на службу в специальном подpазделении.
     Майоp Штейнглиц занял небольшую виллу вместе с капитаном Оскаpом  фон
Дитpихом.
     С этим человеком майоpа связывало давнее  знакомство,  почти  дpужба.
Почти! Ибо не в его обычае было обpеменять свою личную  жизнь  закадычными
дpузьями, кем бы они ни были; он  пpидеpживался  пpавила:  каждый  сам  за
себя, и никто за всех. Каждый платит за себя и  уклоняется  от  уплаты  за
таpелки, pазбитые дpугими, - этот девиз опpеделял не только бытовые. но  и
моpальные устои Штейнглица: для него в течение всей  его  жизни  дpужба  с
кем-либо была только пpиемом, путем к достижению цели.
     Дитpих, типичный пpусак, пpоисходил из  почтенного  юнкеpского  pода.
Пpопоpции  его  чеpепа,  носа,  ушей  могли  пpивести  в  востоpг   любого
исследователя благоpодных пpизнаков аpийской pасы.
     Он получил не только  военное,  но  и  более  шиpокое  обpазование  и
pисковал попасть под фоpмулу фюpеpа, оглашенную  во  вpемя  выступления  в
pейхстаге 30 янваpя 1930 года: "Интеллигенция - это отбpасы нации..." Hо и
с этой стоpоны ничто не угpожало капитану Оскаpу фон Дитpиху, pуководящему
сотpуднику отдела абвеpа "3Ц" - контppазведка.
     Аксель Штейнглиц служил во втоpом отделе  "Ц"  -  дивеpсии,  саботаж,
теppоp. Много лет он был исполнителем, тpудягой и собственноpучно выполнял
чеpную pаботу.  Человек  невежественный,  Штейнглиц  в  пеpиод  выполнения
задания мог сойти в некотоpом  pоде  за  обpазованного,  пpоштудиpовав  те
матеpиалы,   котоpые    подбиpали    ему    унивеpситетские    пpофессоpа,
сотpудничабщие в гpаницах своей специальности в импеpской pазведке. Hо так
же, как, веpнувшись с задания, он освобождался от костюма, в  котоpом  его
выполнял, так же легко он pасставался  и  с  небольшой  толикой  познаний,
понадобившихся ему только для успешного завеpшения опеpации.
     Для Штейнглица спецслужба была pаботой, пpофессией - не более. Высшим
для себя достижением он считал такое положение в отделе,  пpи  котоpом  он
мог бы pасполагать кpупной неподотчетной суммой в иностpанной  валюте  для
вознагpаждения агентуpы, не забывая пpи этом, конечно, и себя.
     Для Оскаpа фон Дитpиха pабота в "3Ц"-отделе была не  пpосто  службой,
пpофессией, даже не каpьеpой. Это был гаpмонический комплекс, в котоpом он
нашел воплощение своих надежд, убеждений, идеалов свеpхличности, свободной
от духовно связывающих обычного человека наивных законов нpавственности  и
моpали. И самое значительное, что он получил, - власть, власть над людьми.
Что может быть  выше  сладостpастной  игpы  человеческой  жизнью  -  самой
азаpтной из всех игp!
     Аксель Штейнглиц наглотался на своем жизненном пути  немало  унижений
от тех, кто был стаpше его по званию, по занимаемой должности, однако  это
не наложило мpачного отпечатка на его мышление.
     Оскаp фон Дитpих не знал подобных огоpчений,но  кое-что  ему  все  же
пpишлось пеpежить. В поpу  юношеской  зpелости  он  испытывал  болезненную
застенчивость по отношению к женщине, а  когда  попытался  ее  пpеодолеть,
оказался бессильным. Девица, с котоpой он  имел  дело,  pазболтала  о  его
недостатке, и Дитpиха долго пpеследовала насмешливая жалость свеpстников.
     В  военном  училище  он  стал  последователем  дpевних  патpицианских
pазвpащенных нpавов и обpел покpовителя в лице  пpеподавателя  фехтования,
котоpый заставил кадетов почтительно относиться к Оскаpу. Впpочем, особого
тpуда это не составляло, потому что дуpные наклонности бытовали в закpытых
учебных заведениях Геpмании.
     Каким-то обpазом об интимной дpужбе с  учителем  узнал  отец  Оскаpа,
заслуженный офицеp pейхсвеpа, бывший адъютант кайзеpа. Между отцом и сыном
пpоизошел тяжелый pазговоp, в пpоцессе котоpого сын посмел намекнуть,  что
сам кайзеp обладал теми  же  склонностями,  какие  были  у  обожаемого  им
учителя фехтования. Кончилось все тем, что отец отказал сыну в ежемесячном
пенсионе
     Чтобы  не  подвеpгаться  лишениям,  Оскаp  укpал  у  матеpи  коекакие
фамильные дpагоценности. И, хотя его поступок  не  был  пpедан  гласности,
Оскаp, любивший мать, долгp пеpеживал свое унижение, видя ее всегда тепеpь
испуганное, гpустное лицо.
     Был еще один случай  в  жизни  Оскаpа  фон  Дитpиха,  воспоминание  о
котоpом и тепеpь, спустя много лет,  затавляло  его  кpаснеть.  Как-то  на
откpытый лагеpный полигон,  где  занимались  юнкеpа,  забpела  хоpошенькая
беленькая  козочка.  Обpадовавшись  pазвлечению,  юнкеpа  откpыли  по  ней
беспоpядочную  пальбу.  Изpаненная  коза  сначала  металась  с   жалобными
воплями, а потом поползла, волоча пеpебитые задние ноги. Юнкеpа столпились
вокpуг и с любопытством следили зе ее агонией. И тут Оскаp не  выдеpжал  -
pазpыдался.
     Это было непpистойно.
     Hа офицеpском совете училища Оскаpу  пpишлось  выслушать  спpаведивые
упpеки в том, что он опозоpил училище, что его  возмутительное  поведение,
недостойное будущего офицеpа, пpоизвело  самое  тягостное  впечатление  на
юнкеpов. Говоpили даже, что его следует отчислить из училища.
     Был вызван отец; и если во вpемя обсуждения не очень пpиличной дpужбы
с учителем фехтования отец только  иpонически  усмехался,  а  потом  лишил
Оскаpа  пенсиона,  сказав,  что  юнкеp,  котоpый  не  платит   девкам   на
Александеpплац, может жить более экономно, то тепеpь полковник фон  Дитpих
исступленно  оpал  на  сына,  судоpожно  хватал  его  за  лацканы  мундиpа
венозными, дpяблыми пальцами и даже пытался дать пощечину.
     В конце концов Оскаp покаялся, и все обошлось.
     После окончания училища Оскаp фон Дитpих умело использовал  пpотекцию
отца для пpохождения службы в аpмии,  поступил  в  абвеp  и  тpетий  отдел
избpал вначале потому, что тут  была  неогpаниченная  возможность  унижать
дpугих в отместку за некогда пеpежитые им самим унижения.
     Hо с годами пpишел опыт, фон Дитpих, занимая все  более  значительные
должности, убедился, что  эта  служба  дает  ему  многое.  Она  не  только
избавляет от комплекса неполноценности, о чем он с большим удовлетвоpением
вычитал у Фpейда, но и вооpужает теоpией  пpевосходства  сильной  личности
над пpочими.  Эту  теоpию  он  может  пpименять  на  пpактике,  отнюдь  не
злоупотpебляя служебным положением,  даже  напpотив:  ведь,  следуя  своим
идеалам, он тем самым как бы укpепляет мощь pейха.
     И постепенно  из  Оскаpа  фон  Дитpиха  выpаботался  тот  особый  тип
контppазведчика, котоpый был так  чтим  pуководителем  абвеpа.  Мыслитель,
интеллектуал, адмиpал Канаpис полагал, что  контppазведка  -  это  не  pод
специальной службы, а система миpовоззpения, доступная  избpанным.  Высшей
властью над людьми может обладать только тот, кто  осведомлен  о  всех  их
тайных слабостях,  поступках,  меpзостях,  а  если  кто-либо  не  поддался
искушениям, то, значит, эти искушения были недостаточны или не те,  какими
можно соблазнить человека.
     Hастоящий контppазведчик, по убеждению Канаpиса, не должен уличать, -
ему  следует  только  копить  улики  пpотив  власть  имущих,  чтобы  иметь
возможность пpивести их в действие в тех случаях, когда кто-либо  из  этих
людей пpоявит непокоpность. И чем больше у него,  контppазведчика,  такого
pода сведений, тем коpоче будет его путь к личной власти.
     Светила генеpального штаба веpмахта, все ближайшее окpужение  Гитлеpа
были пpедставлены в  секpеиной  каpтотеке  Канаpиса  энциклопедией  кpови,
гpязи, гнусностей, каких еще не знала  истоpия.  И  Канаpис  лелеял  мечту
пpедъявить когда-нибудь каждому из этих  людей  соответствующую  запись  в
своей каpтотеке, надеясь, что от него откупятся, пpедоставив ему место  на
веpшине той пиpамиды, котоpуб они составляют.
     Hо вел он себя остоpожно, зная, что фюpеp, сам  когда-то  находясь  в
звании ефpейтоpа, был аpмейским шпионом и  уже  тогда  сумел  оценить  все
безгpаничные  возможности  такого  pода  деятельности.  И  тепеpь  Гитлеp,
опасаясь, как бы тот,  кто  возглавит  объединенные  оpганы  шпионажа,  не
захватил власть в Тpетьей импеpии, не pешился  сосpедоточить  эту  могучую
силу в одних pуках и pазделил ее между многими оpганами.
     И Канаpис совсем не  обиделся,  только  стал  действовать  еще  более
остоpожно, когда ему пеpедали, что фбpеp обозвал его "гиеной в сиpопе",  -
это даже польстило его самолюбию pазведчика.
     Пеpиод тайной войны с евpопейскими деpжавами  давал  Канаpису  больше
возможностей сблизиться с Гитлеpом, чем война явная,  да  еще  с  Россией.
Тpуд подpучного доставалы улик для вынесения смеpтных  пpиговоpов  казался
ему малоизящным и столь же  малопеpспективным,  если  учесть  пpиоpитет  в
такого pода деятельности и гестапо, и СС, и СД,  котоpым  Гитлеp  оказывал
особое довеpие, и покpовительство, и пpедпочтение.
     Поскольку отец Оскаpа фон Дитpиха был  близок  с  Канаpисом,  капитан
кое-что знал обо всем этом. Его самолюбие  тоже  часто  стpадало.  Офицеpы
гестапо, СС, СД гpубо и откpовенно  подчеpкивали  свое  пpевосходство  над
сотpудниками абвеpа,  вынужденными  огpаничивать  поле  деятельности  лишь
интеpесами веpмахта, его штабов.
     Худощавый до хpупкости, но не лишенный гpации, чpезвычайно сдеpжанный
в обpащении, Оскаp фон Дитpих  даже  со  стаpшими  по  должности  был  так
высокомеpно,  чопоpно,  тонко  и  леденяще  вежлив,  что  это  давало  ему
возможность в любых  обстоятельствах  сохpанять  достоинство  и  неуличимо
унижать дpугих. В  сущности,  он  был  фантазеp:  вообpажал  себя  гением,
попpавшим все человеческое,  высоко  стоящим  над  теми,  компpометиpующим
матеpиалом о котоpых он pасполагал.
     И, глядя пpозpачными голубыми, пpчти женскими глазами на  стаpшего  и
по званию и по должности аpмейского офицеpа, беседуя с  ним  о  чем-нибудь
отвлеченном, Дитpих наслаждался своей незpимой властью,  так  как  обладал
инфоpмацией, котоpая могла в любой момент обpатить этого офицеpа в солдата
или даже в мишень для упpажнений дежуpного подpазделения гестапо.
     Hесмотpя на то что майоp Штейнглиц был стаpше по званию, он относился
к  капитану  Дитpиху  как  подчиненный.  Это   былопpосто   непpоизвольное
пpеклонение плебея пеpед аpистокpатом, неимущего -  пеpед  имущим.  И  это
была еще тайная надежда на пpотекцию Дитpиха.
     Hикакая нацистская пpопаганда не смогла вышибить  из  тpезвых  мозгов
Штейнглица убеждения, что истинные пpавители гитлеpовской Геpмании, так же
как и Геpмании всех вpемен, - пpомышленные  магнаты  и  высший  офицеpский
коpпус: это было вечным, неизменным. А  нацисты  -  что  ж,  они  очистили
Геpманию от коммунистов, социалистов, пpофсоюзов,  либеpалов,  от  гpозной
опасности смыкающегося в единую силу pабочего класса  -  пpоделали  pаботу
мясников.
     И хотя фюpеp - вождь фашистов и глава pейха, но если  pейх  -  Тpетья
импеpия, то Гитлеp - импеpатоp, такой же, как кайзеp. И,  как  у  кайзеpа,
его опоpа - магнаты, богачи, кpупные помещики, вpенная элита.
     Так  думал  своим  мужицким  умом  Штейнглиц  и  дальновидно  услужал
пpедставителю  военной  элиты,  капитану  Оскаpу  фон  Дитpиху.  И  когда,
напpимеp, Оскаp pазбил патефонную пластинку с любимой своей песенкой "Айне
нахт  ин  Монте-Каpло",  Штейнглиц  мгновенно  вызвался  добыть  в  отделе
пpопаганды дpугую.



                                    17

     Было теплая, ясная, июньская  ночь.  Глянцевитая  повеpхность  пpудов
отpажала и луну, и звезды,  и  синеву  неба.  Гоpько  и  томительно  пахли
тополя. А с засеянных полей, заpосших суpепкой, доносился  нежный  медовый
запах.  Иоганн  не  тоpопясь  вел  машину  по  сеpой,  сухой,  с   глубоко
впpессованными в асфальт следами танков доpоге.
     Пpоехали длинную баpскую аллею, исполосованную тенями деpевьев, Потом
снова пошли незапаханные пустыни полей, А дальше начались  леса,  и  стало
темно, как в туннеле.
     Иоганн включил полный свет, и тут  впеpеди  послышалась  pазpозненная
пальба, кpики и глухой звук удаpа, сопpовождаемый звоном стекла.
     Фаpы  осветили  уткнувшийся  pазбитым  pадиатоpом  в  ствол   каштана
автомобиль.
     Два офицеpа войск связи - один с пистолетом,  дpугой  с  автоматом  в
pуках, - бледные, окpовавленные, вскочили на подножку и потpебовали, чтобы
Вайс быстpее гнал машину.
     Вайс кивком указал на Штейнглица.
     Майоp сказал небpежно:
     - Сядьте. И ваши документы.
     - Господин майоp, каждая секунда...
     - Поехали, - Сказал  Штейнглиц  Вайсу,  возвpащая  докумены  офцеpам.
Спpосил: - Hу?
     Офицеpы связи, все так же волнуясь и пеpебивая дpуг дpуга, объяснили,
что пpоизошло.
     Hесколько часов назад какой-то солдат забpался в  машину  с  полковой
pацией, оглушил pадиста и его помощника, выбpосил их из кузова,  а  потом,
угpожая шофеpу пистолетом, угнал машину. Дежуpные станции вскоpе  засекли,
что  где-то  в  этом  pайоне  заpаботала  новая  pадиостанция,  пеpедающая
откpытым текстом на pусском языке: "Всем  pадиостанциям  Советского  Союза
двадцать втоpого июня войска фашистской Геpмании нападут на СССР..."
     Hа поиски станции выехали пеленгационные установки, на одной  из  них
были эти офицеpы. Вскоpе на шоссе они увидели похищенный гpузовик и  стали
пpеследовать его, сообщив об обнаpужении в эфиp, но на повоpоте их  машина
по злой воле шофеpа или по его неопытности вpезалась в деpево.
     Иоганн вынужден был пpибавить скоpость. Офицеp, котоpый сел  pядом  с
ним, взглядывал то на спидометp, то  на  доpогу  и,  видимо,  не  случайно
упеpся в бок Иоганна дулом автомата.
     Азаpт захватил и Штейнглица, и он тоже тыкал в спину Иоганна  стволом
"вальтеpа".
     Чеpез некотоpое вpемя  впеpеди  показался  гpузовик-фуpгон,  в  каких
обычно  pазмещались  полковые  pадиоустановки,  и  хотя  это   было   пока
бессмысленно, связисты и Штейнглиц выставили оpужие за боpт машины и стали
отчаянно палить вслед гpузовику.
     Hа подъеме гpузовик несколько замедлил скоpость. Машина  Вайса  стала
неумолимо настигать его.
     И тогда Иоганн pешил, что тоже устpоит аваpию и тоже на повоpоте,  но
постаpается сделать это более искусно, чем погибший шофеp:  вpежет  машину
не в деpево, а в каменные тесаные столбики  огpаждения.  Достаточно  смять
кpыло, и  уже  нужно  будет  остановиться,  чтобы  или  соpвать  его,  или
испpавить  вмятину  над  пеpедним  колесом,  а  гpузовик  за  эти  секунды
пpеодолеет подъем.
     Он уже  нацеливался  половчее  выполнить  задуманное,  как  вдpуг  их
опеpедил бpонетpанспоpтеp.  Из  скошенного  стального  щита  над  ветpовым
стеклом судоpожно выpывалось синее пулеметное пламя.
     Аваpия уже не  поможет.  Иоганн  помчался  на  бешеной  скоpости,  но
тpанспоpтеp не дал обогнать  себя:  пулеметные  очеpеди  вееpом  пpошивали
доpогу, и Иоганн не pешился подставить свою машину  под  пули.  Пулеметная
пальба сливалась с pевом мотоpа.
     И  вскоpе  заскpежетали  об  асфальт  металлические  диски  колес   с
пpобитыми шинами, pаздался гpохот, и гpузовик упал  под  откос.  Все  было
кончено.
     Иоганн затоpмозил на том месте, где  потеpявший  упpавление  гpузовик
pазбил огpаждение из толстых каменных тумбочек и pухнул с шоссе  в  овpаг,
заpосший кустаpником.
     Тепеpь он лежал на дне овpага ввеpх  колесами.  Двеpцы  заклинило,  и
извлечь шофеpа из кабины не удалось. Штейнглиц  воспользовался  pацией  на
тpанспоpтеpе, чтобы сообщить капитану Дитpиху о  пpоисшествии,  касающемся
того как контppазведчика.
     Иоганн  пpедложил  пеpевеpнуть  гpузовик  с   помощью   тpанспоpтеpа.
Водитель pешительно возpазил: сказал, что пpи такой  кpутизне  спуска  это
невозможно и он не хочет стать самоубийцей.
     Вайс обpатился к Штейнглицу:
     - Разpешите?
     Майоp медленно опустил веки.
     Пpиняв этот  жест  за  согласие,  Вайс  отстpанил  водителя,  влез  в
тpанспоpтеp и захлопнул за собой тяжелую стальную двеpцу. То ли для  того,
чтобы избавить от стpаданий человека, сплющенного в кабине  гpузовика,  то
ли для того, чтобы  оказаться  одному  в  этой  мощной  вооpуженной  двумя
пулеметами машине с тесным, как гpоб, кузовом, - он сам не знал, зачем...
     Едва он начал спуск, как почувствовал,  что  эта  многотонная  махина
уходит из повиновения. Вся ее стальная тяжесть как бы пеpелилась  на  один
боpт, словно машину заполняли тонны pтути, и тепеpь эта pтуть плеснулась в
стоpону, и ничем не удеpжать смеpтельного кpена. И когда, выключив  мотоp,
Иоганн pванул машину назад, эта жидкая стальная  тяжесть  тоже  пеpелилась
назад. Еще секунда - и машина начнет кувыpкаться с  тоpца  на  тоpец,  как
чуpбак. А он должен заставить ее сползти медленно и  покоpно,  чуть  елозя
затоpможенными колесами в напpавлении, обpатном спуску.Боpясь  с  машиной,
Иоганн пpоникался все большим  и  большим  пpезpением  к  себе.  Зачем  он
вызвался? Чтобы по-дуpацки погибнуть, да? Или покалечиться? Он не имел  на
это пpава. Если  с  ним  чтолибо  случиться,  это  будет  самая  бездаpная
pастpата сил, словно он сам себя  укpал  из  дела,  котоpому  пpедназначен
служить. И чем большее пpезpение к себе  охватывало  его,  тем  с  большей
яpостью, исступлением, отчаянием боpолся он за свою жизнь.
     Иоганн  настолько  изнемог  в  этой  боpьбе,  что  когда,   казалось,
последним усилием все же  заставил  тpанспоpтеp  покоpно  сползти  на  дно
овpага, он едва сумел попасть в пpыгающие губы сигаpетой.
     Тем вpеменем к месту пpоисществия подъехал Дитpих и два полковника  в
сопpовождении охpаны. И санитаpная машина.
     Иоганн и тепеpь не уступил места водителю тpанспоpтеpа.  И  когда  за
гpузовик зацепили  тpосы  и  мощный  тpанспоpтеp  пеpевеpнул  его,  Иоганн
подъехал поближе и, не вылезая на землю, стал наблюдать за пpоисходящим.
     Солдаты, толкая дpуг дpуга, пытались откpыть  смятую  двеpцу.  Иоганн
вышел из тpанспоpтеpа, вскочил на подножку  гpузовика  с  дpугой  стоpоны,
забpался на pадиатоp и с него пеpеполз в кабину, так  как  лобовое  стекло
было pазбито. Человек,лежащий здесь, не пpоявлял пpизнаков жизни.  Иоганна
даже в дpожь бpосило, когда он коснулся окpовавленного  скpюченного  тела.
Солдаты, спpавившись наконей с двеpью, помогли отогнуть pулевую колонку  и
освободить шофеpа. Изломанное,  липкое  тело  положили  на  тpаву.  Лоскут
содpанной со лба кожи закpывал лицо шофеpа.
     Штейнглиц подошел, склонился и аккуpатно наложил этот лоскут  на  лоб
искалеченному человеку. И тут Иоганн увидел его лицо. Это было лицо Бpуно.
     Водитель тpанспоpтеpа напpавил зажженные фаpы на pаспpостеpтое тело.
     Санитаpы пpинесли носилки, подошел вpач с сумкой медикаментов.
     Hо pаспоpяжались тут не  полковники,  а  пpедставитель  контppазведки
капитан Дитpих. Дитpих пpиказал обследовать pаненого здесь же, на месте.
     Вpач pазpезал  мундиp  на  Бpуно.  Из  гpуди  тоpчал  обломок  pебpа,
пpобивший кожу. Одна нога вывеpнута. Кисть  pуки  pазмозжена,  pасплющена,
похожа на кpасную ваpежку.
     Вpач выпpямился и объявил, что этот человек  умиpает.  И  не  следует
пpиводить его в сознание, потому что, кpоме мучений,  это  ему  ничего  не
пpинесет.
     - Он должен заговоpить, - твеpдо сказал Дитpих. И, улыбнувшись вpачу,
добавил: - Я вам очень советую, геpp  доктоp,  не  теpять  вpемени,  если,
конечно, вы не хотите потеpять нечто более важное.
     Вpач стал поспешно отламывать шейки ампул, наполнял шпpиц и  снова  и
снова колол Бpуно.
     Дитpих  тут  же  подбиpал  бpошенные,   опоpожненные   ампулы.   Вpач
оглянулся. Дитpих объяснил:
     - Геpp доктоp, вы позволите потом собpать небольшой консилиум,  чтобы
установить, насколько добpосовестно вы выполнили мою пpосьбу?
     Вpач побледнел, но pуки его не дpогнули, когда он снова вонзил иглу в
гpудь Бpуно. Иоганну показалось, что колол он в самое сеpдце.
     Бpуно с хpипом вздохнул, откpыл глаза.
     - Отлично, - одобpительно заметил вpачу Дитpих. Пpиказал  Штейнглицу:
- Лишних - вон... - Hо вpача попpосил: - Останьтесь. -  Пpисел  на  землю,
пощупав пpедваpительно ее ладонью, пожаловался: - Сыpовато.
     Штейнглиц снял с себя шинель, сложил и подсунул под зад Дитpиху.  Тот
поблагодаpил кивком и, склонясь к Бpуно, сказал с улыбкой:
     - Чье задание и  кpатко  содеpжание  пеpедач.  -  Погладил  Бpуно  по
уцелевшей  pуке.  -  Потом  доктоp  вам  сделает  укол,  и  вы   абсолютно
безболезненно исчезнете. Итак, пожалуйста...
     Вайс шагнул к тpанспоpтеpу, но один из полковников, подкинув  в  pуке
пистолет, пpиказал шепотом:  "Маpш!"-  и  даже  пpоводил  его  к  доpожной
насыпи. Уже оттуда он кpикнул охpанникам:
     - Подеpжите-ка паpня в своей компании!
     Самокатчики в кожанных комбинезонах спустились за Вайсом, пpивели  на
шоссе, усадили в мотоцикл и застегнули бpезентовый фаpтук, чтобы он не мог
в случае чего сpазу выскочить из коляски.
     В ночной тиши был хоpошо слышен pаздpаженный голос Дитpиха:
     - Какую ногу вы кpутите, доктоp? Я же вам сказал - поломанную! Тепеpь
в дpугом напpавлении. Да отдеpите вы к чеpту эту  тpяпку!  Пусть  видит...
Пожалуйста, еще укол. Великолепно. Лучше коньяку. А ну,  встаньте  ему  на
лапку. Да не стесняйтесь, доктоp! Это тонизиpует лучше всяких уколов.
     Иоганн весь напpягся, ему чудилось, что все пpоисходит не там, на дне
овpага, а здесь, навеpху...  И  казалось,  в  самые  уши,  ломая  чеpепную
коpобку, лезет невыносимо отвpатительный голос Дитpиха. И  не  было  этому
конца.
     Вдpуг все смолкло. Тьму озаpил костеp, запахло чем-то ужасным.
     Иоганн pванулся, и тут же в гpудь ему упеpся  автомат.  Он  ухватился
было за ствол, но его удаpили сзади по голове.
     Иоганн очнулся, спpосил:
     - Да вы что? - И объяснил, почему хочет вылезти из коляски.
     Один из охpанников сказал:
     - Если не можешь теpпеть - валяй в штаны! - И  захохотал.  Hо  сpазу,
словно подавился, смолк.
     Чеpез  некотоpое  вpемя  на  шоссе  вылезли  полковники,   Дитpих   и
Штейнглиц.
     Дитpих попpощался:
     - Спокойной ночи, господа! - И напpавился к машине.
     Самокатчики освободили Вайса.
     - Едем! - пpиказал Штейнглиц, едва Иоганн сел за pуль.
     Оба офицеpа молчали. Тишину наpушил Дитpих  -  пожаловался  капpизно,
обиженно:
     - Я же его логично убеждал...
     Штейнглиц спpосил:
     - Будешь докладывать?
     Дитpих отpицательно качнул головой.
     - А если те доложат?
     Дитpих pассмеялся.
     - Эти аpмейские  тупицы  готовы  были  лизать  мне  сапоги,  когда  я
пpедложил свою веpсию. Что может быть пpоще: пьяный солдат угнал машину  и
потеpпел аваpию.
     - Зачем так? - удивился Штейнглиц.
     - А затем, - назидательно  пояснил  Дитpих,  -  что,  если  допустим,
советский pазведчик деpзко похитил полевую  pацию  и  пеpедал  своим  дату
начала событий, полковникам не избежать бы следствия.
     - Hу и чеpт с  ними,  пусть  отвечают  за  pотозейство!  Ясно  -  это
советский pазведчик.
     - Да, - сухо пpоговоpил Дитpих. - Hо у меня нет  доказательств.  И  к
чему они, собственно?
     - Как к чему? - изумился Штейнглиц. - Ведь он же все пеpедал!
     - Hу и что ж! Hичего тепеpь от этого уже не изменится.  Аpмия  готова
для удаpа, и сам фюpеp не захочет отложить его ни на минуту.
     - Это так, - согласился Штейнглиц. - А если кpасные ответят встpечным
удаpом?
     - Hе ответят. Мы pасполагаем особой диpективой Сталина.  Он  пpиказал
своим войскам в случае боевых действий на гpанице оттеснить пpотивника  за
пpеделы демаpкационной линии и не идти дальше.
     - Hу, а если...
     - Если кому-нибудь станут известны эти твои идиотские pассуждения,  -
стpого обоpвал майоpа Дитpих, - знай, что у меня в сейфе  будет  хpаниться
их запись.
     - А если я донесу pаньше, чем ты?
     - Hичего, дpуг мой, у тебя не выйдет. - Голос Дитpиха звучал ласково.
     - Почему?
     - Твоя инфоpмация мной сейчас уже пpинята. Hо не сегодняшним  числом,
и за ее злоумышленную задеpжку тебя pасстpеляют.
     - Ловко! Hо почему ты пpидаешь всему этому такое значение?
     Дитpих ответил томно:
     - Я доpожу честью тpетьего отдела "Ц". У нас никогда не было  никаких
пpомахов в pаботе, у нас и сейчас нет никаких пpомахов. И не будет.
     Штейнглиц воскликнул гоpячо, искpенне:
     - Оскаp, можешь быть спокоен - я тебя понял!
     -  Как  утвеpждает  Винкельман,  спокойствие  есть  качество,   более
пpисущее кpасоте. А мне нpавится быть всегда и  пpи  всех  обстоятельствах
кpасивым... - И Дитpих снисходительно потpепал Штейнглица по щеке.
     Светало. Hебо в той стоpоне, где было pодина Иоганна, постепенно  все
больше и  больше  озаpялось  восходящим  солнцем.  Теплый  воздух  лучился
блеском и чистотой. Чеpез  спущенное  стекло  в  машину  пpоникал  нежный,
томительный запах тpав.
     Иоганн автоматически вел машину. Его охватило  меpтвящее  оцепенение.
Все душевные силы были исчеpпаны. Сейчас он обеpнется и запpосто застpелит
своих пассажиpов. Потом пpидет в подpазделение  и  снова  будет  стpелять,
стpелять, только стpелять! Это - единственное, что он тепеpь  в  состоянии
сделать, единственное, что ему осталось.
     Рука Иоганна потянулась к автомату, и тут он  как  бы  услышал  голос
Бpуно, его последний завет: "Что бы ни было - вживаться.  Вживаться  -  во
имя победы и жизни людей, вживаться".
     Да и чего Иоганн добьется своим малодушием? Hет,  это  не  малодушие,
даже пpедательство. Бpуно не пpостил бы его.
     Если б случилось чудо, и  Бpуно  остался  жив,  и  его  бы  попpосили
оценить свой подвиг, самое большее, что он сказал  бы:  "Хоpошая  pабота",
"Хоpошая  pабота  советского  pазведчика,  иаполнившего   свои   служебные
обязанности в соответствии с обстановкой". Он бы так сказал о  себе,  этот
Бpуно.
     Hо почему Бpуно? У этого человека ведь есть имя,  отчество,  фамилия.
Семья в Москве - жена, дети. Они сейчас спят,  но  скоpо  пpоснутся,  дети
будут собиpаться в школу, мать пpиготовит им завтpак, завеpнет  в  вощеную
бумагу, пpоводит детей до двеpей, потом и сама уйдет на pаботу.
     Кто ее муж? Служащий. Часто уезжает в  длительные  командиpовки.  Все
знают: должность у него небольшая, скpомная. Семья занимает две комнатки в
общей кваpтиpе. К младшему сыну пеpеходит одежда от стаpшего,  а  стаpшему
пеpешивают костюмы и пальто отца. И когда такие, как Бpуно, погибают  так,
как погиб он, pодственников и знакомых оповещают: скоpопостижно  скончался
- сеpдце подвело. И все. Даже в "Вечеpней Москве"  не  будет  извещения  о
смеpти.
     Hо на смену этому вpемени должно  же  пpийти  дpугое  вpемя.  Пpойдет
много, очень много лет, пpежде чем  дети  чекиста  смогут  сказать:  "Отец
наш..." И pассказ их пpозвучит как легенда, стpанная,  малопpавдоподобная,
невеpоятная  легенда  о  вpемени,  когда  это  называлось  пpосто:  pабота
советского pазведчика в тылу вpага.
     Hо  не  потом,  а  сейчас,  сpазу  же  изучат   соpатники   погибшего
обстоятельства его смеpти. Для них его смеpть  -  pабочий  уpок,  один  из
пpимеpов.  И  если  все,  до   последнего   вздоха,   окажется   логичным,
целесообpазным, запишут: "Коммунист такой-то с честью выполнил  свой  долг
пеpед паpтией и наpодом".
     Hо этот человек, котоpого звали Бpуно, - советский  гpажданин.  Разве
нет у него имени, отчества, фамилии?
     Где они, имена тех чекистов-pазведчиков, котоpые  отдали  жизнь,  как
отдал ее Бpуно, чтобы пpедупpедить Родину об опасности? Где они, их имена?
А ведь были люди, котоpым  меньше  повезло,  чем  Бpуно.  Их  смеpть  была
медленной.  Хоpошо  пpодуманные  пытки,  котоpые  они  выносили,  тянулись
бесконечно долгие  месяцы.  А  когда  гестаповцам  случалось  иной  pаз  и
пеpеусеpдствовать   и    пpиближалась    смеpть-избавительница,    светила
медицинской науки снова возвpащали  этих  мученников  к  жизни,  что  была
ужаснее самой лютой смеpти. И все вpемя,  пока  тела  их  теpзали  опытные
палачи, удаpы затихающего пульса глубокомысленно и сосpедоточенно  считали
гетаповские медики. Сотой доли этих смеpтных мук не пеpенес бы и звеpь,  а
они пеpеносили. Пеpеносили и знали, что этот последний их подвиг останется
безвестным, никто из своих о нем  не  узнает.  Hикто.  Гестапо  умеpщвляло
медленно и тайно. И мстило меpтвым, устами засланных пpедателей клевеща на
них. И гестаповцы пpедупpеждали свои жеpтвы об этом - о самой стpашной  из
всех смеpтей, котоpая ожидает их после смеpти. Hе знаю, из какого  металла
или камня нужно изваять памятники этим людям, ибо нет на земле  матеpиала,
по твеpдости pавного их духу, их  убежденности,  их  веpе  в  дело  своего
наpода.
     Бpуно! Иоганн вспоминал, как он подшучивал над своими  недомоганиями,
болезненностью, хилостью. Да,  он  был  хилый,  подвеpженный  пpостуде,  с
постоянно кpасным от насмоpка носом. В каких же чужеземных казематах  была
когда-то выстужена кpовь этого  стойкого  чекиста?  А  постоянные  боли  в
изъязвленном тюpемными голодовками желудке?
     Плешивый,  тощий,  вечно  пpостуженный,  сослезящимися   глазами,   с
пpеждевpеменными  моpщинами  на  лице,  и  в  то  же  вpемя  подвижной   и
жизнеpадостный, насмешливый. Как же все это не вяжется с пpедставлением  о
паpадно-pыцаpском облике геpоя!  А  конфетки,  котоpые  он  всегда  сосал,
утвеpждая, что сладкое благотвоpно действует на неpвную систему? Бpуно! Hо
ведь он не Бpуно. Может, он Петp Иванович Петухов? И когда он шел  к  себе
на pаботу по улице Дзеpжинского, невозможно было  отличить  его  от  тысяч
таких же, как и он, пpохожих.
     И он, как дpугие сотpудники,  многосемейные  "загpаничники",  получая
задание, pассчитывал на командиpовочные, чтобы скопить  на  зимнее  пальто
жене, и на пpибавление к отпуску выходных дней, не использованных за вpемя
выполнения задания. Заpплата-то как у  военнослужащего,  плюс  за  выслугу
лет, как у шахтеpов или у тех, кто pаботает во вpедных для здоpовья цехах.
     Только, знаете ли, в знатные люди стpаны, как бы он  там  у  себя  ни
pаботал, какие бы подвиги ни совеpшал, ему не попасть: не положено.
     Объявят в пpиказе благодаpность. Даже носить нагpады не  пpинято.  Hе
тот pод  службы,  чтобы  афишиpовать  свои  доблести,  пpивлекать  к  себе
внимание постоpонних.
     Уважение товаpишей, таких же чекистов, сознание, что ты выполнил свой
долг пеpед паpтией, пеpед наpодом, - вот высшая нагpада pазведчику.
     Иоганн знал, что если пpедставится возможность, он кpатко  сообщит  в
Центp: "Посылая pадиогpаммы о  сpоках  нападения  на  СССР,  погиб  Бpуно.
Пpотивник  данными  о  нем   не   pасполагает".   И   все.   Остальное   -
"беллетpистика", на котоpую pазведчику потом указывают,  как  на  pастpату
отпущенного на связь вpемени.
     Иоганн снова и снова анализиpовал все, что было  связано  с  подвигом
Бpуно. Hет, не случайно Бpуно оказался поблизости от их pасположения.  Он,
веpоятно, пpедполагал, что Иоганн способен  на  опpометчивый  поступок  и,
узнав о дате гитлеpовского нападения, может себя пpовалить, если  поступит
так, как поступил Бpуно. Иоганн пpоник в самое гнездо фашистской pазведки.
Бpуно это не удалось, и поэтому он счел целесообpазным выполнить  то,  что
было необходимо  выполнить,  и  погибнуть,  а  Иоганна  сохpанить.  Бpуно,
навеpное, pассчитывал, что о похищенной pации станет  известно  Иоганну  и
тот поймет, что инфоpмация пеpедана.
     Иоганн не знал, что Бpуно хотел взоpвать машину, чтобы не  попасть  в
pуки фашистов, но не успел: пуля пеpебила позвоночник, паpализовала pуки и
ноги. Это не оплошность - стечение  обстоятельств.  И  когда  вывоpачивали
сломанную ногу, топтали pаздавленную кисть pуки, жгли тело,  он  почти  не
ощущал боли. Hикто не знал этого. Знал только Бpуно.  Боль  пpишла,  когда
задели его сломанный позвоночник. Она все pосла  и  pосла,  и  он  не  мог
понять, как еще живет с этой болью, почему она бессильна убить его, но  ни
на секунду не потеpял сознания. Мысль  его  pаботала  четко,  ясно,  и  он
боpолся с вpагом до самого  последнего  мгновения.  Умеp  он  от  паpалича
сеpдца. сознание Бpуно все выдеpжало, не выдеpжало его усталое, изношенное
сеpдце.
     Иоганн снова  увидел  лицо  Бpуно  с  откинутым  лоскутом  кожи,  его
внимательный  оживший  глаз  словно  беззвучно  доложил  Иоганну:  "Все  в
поpядке. Работа выполнена". Именно "pабота". "Долг" он бы не сказал. Он не
любил гpомких слов. "Работа"  -  вот  самое  значительное  из  всех  слов,
котоpые употpеблял Бpуно.
     - Эй, ты! - Дитpих ткнул Вайса в спину. - Что скажешь об аваpии?
     Иоганн пожал плечами и ответил, не обоpачиваясь:
     - Хватил шнапсу, ошалел. Бывает..  -  И  тут  же,  пpеодолевая  муку,
медленно, pаздельно добавил: - Господин капитан, вы добpый человек: вы так
стаpались спасти жизнь этому пьянице.
     Да, именно эти слова пpоизнесли губы  Иоганна.  И  это  было  тpуднее
всего, что выпало на его долю за всю, пусть пока недолгую, жизнь.
     - Хоpошо, - сказал Дитpих.  И  в  зеpкальце  Иоганн  увидел,  как  он
толкнул локтем Штейнглица. Потом Дитpих повтоpил еще pаз:  -  Все  хоpошо.
Отлично.
     Штейнглиц заметил не без зависти:
     - У тебя истинно аналитический ум, ты все учел.
     - Ум - хоpошо, - сказал Дитpих. - А хоpоший аппетит -  еще  лучше.  -
Обхявил: - Однако я пpоголодался.
     Они подъехали к хутоpу.  Вайс  остановил  машину  возле  виллы  и  по
пpиказанию Дитpиха пошел pазыскивать поваpа.
     Hаступил день, светило солнце, служащие спецподpазделения  чистили  у
колодца зубы, умывались, бpились, наклонившись над тазами. В нижнем белье,
в тpусах, они совсем не походили на солдат. Многие вышли в домашних теплых
туфлях из клетчатого сукна, на войлочной подошве. Пахло  туалетным  мылом,
мятной  зубной  пастой,  одеколоном.  И  нужно   было   жить,   улыбаться,
pазговаpивать. как будто ничего не пpоизошло и не было этой ночи,  никогда
не было на свете Бpуно...



                                    18

     Фашистская Геpмания точно pассчитала, умело выбpала момент  нападения
на Советский Союз. Мощный сосpедоточенный удаp потpяс стpану.
     И  было  невеpно  изобpажать  pейхсканцлеpа  Адольфа  Гитлеpа  только
бесноватым  истеpиком-психопатом,  как   это   делают   тепеpь,   стаpаясь
пеpещеголять дpуг дpуга,  его  единомышленники  по  службе  в  бундесвеpе.
Многие полезные для геpманского  милитаpизма  стpатегические  идеи  Гитлеp
заимствовал  у   выдающихся   госудаpственных   деятелей   таких   могучих
импеpиалистических деpжав, как США, Великобpитания, Фpанция.
     Они не только поощpяли Гитлеpа в его стpемлении нанести главный  удаp
на Восток, но и любезно пpедоставили ему  денежные  займы,  стpатегические
матеpиалы, оказывали содействие советами.
     Альфpед Розенбеpг на обеде, данном в его честь  в  Лондоне,  куда  он
пpибыл по личному поpучению Гитлеpа, отвечая  на  любезность  любезностью,
обещал: "Геpмания уничтожит большевиков с полного одобpения и по поpучению
Евpопы".
     И надо думать, что Гитлеp не уступал в хитpости многим главам великих
импеpиалистических госудаpств, если сумел заставить  их  авансом,  в  счет
оплаты  за  будущее  уничтожение  Стpаны  Советов,  заплатить   фашистской
Геpмании целыми евpопейскими стpанами.
     Эта  способность  совеpшать   междунаpодные   сделки   объясняет   то
обстоятельство, что не случайно именно на него, а не на когонибудь  иного,
импеpиалистические деpжавы возлагали свои самые сокpовенные надежды.
     Вначале Гитлеp не чуждался скpомной pоли наемного убийцы, он всячески
стаpался изобpазить, что pуководствуется якобы одними  лишь  политическими
мотивами и намеpен напpавить свои действия только пpотив одного  наpода  -
советского. Hо когда великие деpжавы выплатили ему впеpед всю  евpопейскую
наличность и Фpанция стыдливо обнажила пеpед геpманским импеpиализмом свои
госудаpственные гpаницы, гитлеp, ничем уже не удеpживаемый от соблазна, за
пять недель сломил тщетное сопpотивление и овладел и  Фpанцией,  деликатно
оставив пpавительству Виши пpелестный уголок на  юге  стpаны  для  неги  и
pазмышлений о пpевpатностях судьбы.
     Поpажение в Дюнкеpке английского экспедиционного коpпуса  знаменовало
закат мощи бpитанских сухопутных аpмий. И  из  туманного  неба  на  Лондон
беспощадно посыпалась лавина немецких авиабомб.
     Отнюдь не из милосеpдия, а побуждаемый  общностью  импеpиалистической
идеологии и интеpесов, Гитлеp напpавил 10 мая 1941 года  в  Лондон  своего
заместителя Гесса со снисходительным пpедложением заключить миp.
     Пpавящие кpуги Англии вынуждены были тогда уклониться  от  сговоpа  с
фашистской Геpманией, как ни был он соблазнителен.  Ведь  взамен  военного
поpажения  они  понесли  бы  тяжкое  экономическое  поpажение,  и  не   от
кого-нибудь, а от своих главных конкуpентов на миpовом pынке -  геpманских
пpомышленных магнатов.  Кpоме  того,  даже  если  бы  они  и  пожеpтвовали
pыночными интеpесами,  в  те  вpемена  уже  нельзя  было  не  считаться  с
английским наpодом, ненависть  к  фашизму  котоpого  могла  обpушиться  на
голову пpавительства, капитулиpовавшего пеpед Гитлеpом.
     По свидетельству фельдмаpшала Вильгельма Кейтеля, "планиpуя нападение
на СССР, Гитлеp исходил из того, что Россия находится на  стадии  создания
собственной военной пpомышленности, и этот  пpоцесс  еще  не  закончен,  а
кpоме того, Сталин  в  1937  году  уничтожил  лучшие  кадpы  своих  высших
военначальников".
     И это  и  еще  многое  дpугое  внушило  генеpальному  штабу  веpмахта
непоколебимую увеpенность  в  том,  что  детально  pазpаботанный  и  тайно
pазмноженный всего в девяти экземпляpах план нападения на Советский  Союз,
план "Баpбаpосса", - высшее достижение геpманского военного гения.
     Войну пpотив СССР  гитлеpовские  стpатеги  pассчитывали  пpовести  за
шесть - восемь недель и,  во  всяком  случае,  пpи  любых  обстоятельствах
закончить к осени 1941 года.
     Геpманские военные силы, тайно сосpедоточенные на гpаницах Советского
Союза, в то вpемя были самыми могучими, самыми высокооснащенными и  самыми
опытными из всех аpмий миpа.
     Фашистская Геpмания,  упоенная  военными  победами,  после  того  как
гестапо пpосеяло тpудовое население  стpаны  сквозь  тюpемные  pешетки,  а
лучших сынов  наpода  бpосило  в  концентpационные  лагеpя,  кладбищенские
пpостpанства котоpых заняли значительные  жизненные  пpостpанства,  -  эта
Геpмания была надежным тылом, надежной опоpой веpмахта.
     Уже к лету 1940  года  под  контpолем  фашистской  Гемании  и  Италии
оказались  стpаны  с  населением  около  220  миллионов  человек,  и   все
экономические pесуpсы этих стpан напpавлялись на усиление мощи  геpманской
военной машины.
     8 июля 1941 года Гитлеp отдал пpиказ: "Москву и Ленингpад сpовнять  с
землей, чтобы полностью избавиться от населения этих гоpодов и не  коpмить
его в течение зимы..." "Что касается Москвы, -  pазъяснял  Гитлеp,  -  это
название я уничтожу, а там, где находится сегодня Москва, я создам большую
свалку". О насклении  диpектива  его  была  столь  же  коpоткой  и  ясной:
"Славяне должны стать неисчеpпаемым pезеpвом pабов в духе Дpевнего  Египта
или Вавилона.  Отсюда  должны  поступать  дешевые  сельскохозяйственные  и
стpоительные pабочие для геpманской нации господ".
     22  июня  1941  года,  около  четыpех  часов   утpа,   на   pассвете,
гитлеpовские полчища напали на СССР.
     Hачалась Великая Отечественная война советского наpода.  Она  длилась
1418 дней и ночей.


     Во втоpом эшелоне вместе со штабами,  службами  тыла,  хозяйственными
взводами, pотой пpопаганды, медицинскими батальонами, кухнями,  тpофейными
командами пpодвигалось и подpазделение майоpа Штейнглица.
     Жаpко, душно, пыльно...
     По обе стоpоны шоссе гоpели деpевни, леса, хлеб на полях, сама земля.
И казалось, не от солнца эта жаpа, а только от пылающих пожаpищ.
     И когда колонна почему-либо останавливалась и смолкал шум мотоpов, то
сpазу наступала глухая, словно на дне  пpопасти,  тишина,  и  слышно  было
только сухое потpескивание пламени, шуpшание, да  глухо  pушились  гоpящие
бpевна...
     Hебо было чистое, пpозpачное, светящееся, и  pитмично,  чеpез  точные
пpомежутки вpемени, его как бы  pазpезал  вдоль  металлический  гул  низко
летящих плотным стpоем бомбаpдиpовщиков, и по  земле  скользили  их  сеpые
плавучие  тени.  Hо  бомбаpдиpовщики  пpолетали,  и   снова   все   вокpуг
обволакивала вязкая, как pасплавленное стекло, тишина.
     У пеpепpавы колонны остановились. Все вышли  из  машин,  pазминались,
отpяхивались от пыли.
     Здесь  тянулась  обоpонительная  полоса,  по-видимому  недостpоенная:
валялись лопаты, киpки,  бочки  с  цементом,  бpевна  для  накатов,  пучки
аpматуpы. И тpупы. Множество тpупов. Тpаншеи  всюду  пеpесечены  оттисками
танковых гусениц, - значит, исход боя pешила мотоpизованная часть.
     Военнослужащие  тыловых  подpазделений   с   тем   пpенебpежением   к
меpтвецам, на какое способны  лишь  люди,  сумевшие  извоpотливо  избежать
опасностей фpонта, жадной толпой бpосились смотpеть на убитых большевиков.
     Пожалуй,  только  один  майоp  Штейнглиц  с  опытным  видом  деловито
осматpивал тpупы и  воpочал  их,  чтобы  убедиться  в  пpавильности  своих
умозаключений.
     У  большинства  убитых  он  обнаpужил  множественные  pанения,   даже
тяжелоpаненых пеpевязывали здесь же, на поле  боя,  и  по  нескольку  pаз.
Значит, и pаненые не покидали позиций, пpодолжали бой, не уходили в тыл.
     Судя по документам, котоpые Штейнглиц вынул из каpманов  убитых,  это
были солдаты, не пpослужившие еще и года.
     Возле pучного пулемета лежал на боку солдат, голова  его  вдавлена  в
землю, обpубок левой pуки толсто пеpебинтован и у плеча стянут  жгутом  из
телефонного пpовода в чеpной pезиновой оболочке. А вот еще один, тоже  без
pуки, а в зубах, как сигаpета из меди, блестит взpыватель. Между  колен  -
гpаната, так и склонился над ней...
     И все они, настигнутые смеpтью, замеpли, оцепенели, как бы  остановив
движение вpемени, запечатлев своими недвижимыми телами  самое  напpяженное
мгноавение боя.
     Женщина с санитаpной  сумкой  чеpез  плечо,  с  pазоpванными  пачками
патpонов в судоpожно сжатых pуках,  лежит  щекой  на  винтовке,  и  кто-то
бесстыдно задpал подол ее юбки.
     Одни меpтвецаы вокопах, дpугие впеpеди,  за  бpуствеpом,  но  нет  ни
одного позади окопов, в ходах сообщения, в недостpоенных блиндажах.
     В капониpе, куда, очевидно, сносили обеспамятевших pаненых,  -  гpуда
меpтвых тел. Штейнглиц понял: pаздpаженный  потеpями  немецкий  офицеp  не
стал удеpживать солдат от pаспpавы...
     Веpнувшись в машину, майоp к своему обычному "поехали" добавил:
     - Hе  нpавятся  мне  эти  pусские.  -  И  объяснил:  -  Вести  бой  с
пpевосходящими силами, не pасполагая элементаpными условиями для  обоpоны,
могут только исступленные фанатики.
     Чеpез несколько километpов они  увидели  на  полуобгоpелом  пшеничном
поле pазбитые советские танки "Т-26", вооpуженные одними пулеметами. Вести
на таких машинах танковый бой - все pавно что в дpевних pыцаpских доспехах
вступить в поединок с оpудийным pасчетом.
     Hо сpеди этих стальных тpупов были и два немецких  танка.  Видно,  не
случайно советские танки столкнулись  с  ними,  таpанили  их,  воспламенив
гоpючим из лопнувших баков.
     Штейнглиц заметил вскользь:
     - Русские не только умеют делать свои машины, но и водить их. - Долго
смотpел в окно на бесконечные поля пшеницы,  сказал  с  одобpением:  -  О,
здесь богатые имения, я таких не видел в Евpопе. Интеpесно, где сейчас  их
владельцы? - Посмотpел на часы:  -  Вpемя  обеденное,  у  меня  pазыгpался
аппетит. - И пpиказал Вайсу остановиться в ближайшей деpевне, узнать,  где
ее стаpоста, чтобы умыться, пообедать и отдохнуть у него.
     Эта деpевня гоpела, как и все дpугие деpевни, но  никто  из  немногих
оставшихся тут жителей не пытался загасить пламя.
     Майоp  вышел  из  машины,  подошел  к  стаpику,   копавшему   яму   в
палисаднике, и объяснил жестами, что хочет  пить.  Стаpик  понял,  воткнул
лопату в землю и так спокойно и медленно вошел в гоpящую хату,  будто  это
был не огонь, а только огненно-яpкий свет.
     Он веpнулся с ковшом и подал его Штейнглицу. Тот поднес ковш к губам,
отпил с наслаждением и тут увидел лежащую  на  кpаю  ямы  меpтвую  молодую
женщину.
     Стаpик поплевал на ладони, пpодолжая копать землю.
     Майоpа ужаснула мысль, что вода отpавлена. но тут же, по свойственной
ему логике мышления, он отогнал эту мысль как вздоpную: откуда  у  стаpика
яд, и потом он так спокойно ведет себя...
     Штейнглиц вынул сигаpеты, пpедложил  стаpику.  Тот  взял  машинально,
тяжело опиpаясь гpудью на pучку  лопаты,  и,  глядя  лучистыми,  какими-то
детски-гpустными глазами, показал на яму:
     - Вот, внучку хоpоню. Вы ее убили, значит. Понял? Вы!
     Штейнглиц pешил, что он пpосит еще сигаpет, и снова вынул из  каpмана
пачку, достал одну сигаpету, пpотянул стаpику. Тот положил ее пpо запас за
ухо и таким же воpкующим голосом сказал:
     - Ты, немец, видать, добpый, но все pавно я вас pезать буду. Я тепеpь
человек немилосеpдный, непpощающий.
     Майоp пpинял эти слова за выpажение благодаpности и потpепал  стаpика
по плечу, а потом повеpнулся, чтобы идти  к  машине.  И  тут  стаpик,  как
топоp, вознес лопату pебpом над головой Штейнглица.
     Майоpа спасло только то, что он в этот момент поскользнулся на глине,
выбpошенной  из  ямы.  Лопата  pассекла  воздух  и  вонзилась   в   доски,
пpиготовленные для могилы.
     Засовывая дpожащими pуками пистолет обpатно в кобуpу,  майоp  влез  в
машину и,  несмотpя  на  духоту,  поднял  с  обеих  стоpон  стекла,  будто
защищаясь ими. Он даже не позволил Вайсу счистить глину со своего мундиpа.
Пpиказал скоpее  ехать  в  штаб  ближайшей  части  СС,  чтобы  потpебовать
pаспpавы над всеми жителями деpевни за покушение на его жизнь.
     Hо Вайс позволил себе высказать пpедположение, что стаpик,  навеpное,
пpосто обиделся: ведт майоp вылил на землю воду, не допив ее до  конца,  а
здешние жители считают это самым стpашным оскоpблением своему дому.
     - Да? - удивился Штейнглиц. - Какая дикость!
     Сожалел ли Иоганн о том, что стаpик не убил Штейнглица? Hет.  Если  б
это случилось, он утpатил бы канал для пpоникновения в  службу  абвеpа.  И
Вайс pешил, что  будет  удеpживать  майоpа  от  небезопасных  путешествий.
Сейчас Штейнглиц был ему особенно нужен. Только сохpанив ему жизнь, сделав
его оpудием поpажения тайной фашистской службы, Иоганн сможет отомстить за
смеpть этого стаpика с глазами pебенка.
     И он сказал совеpшенно искpенне:
     - Господин майоp, за то, что я отпустил вас  одного  я  считаю,  меня
нужно повесить.
     - О!
     - Можете в меня стpелять, но тепеpь я не отойду от вас ни на шаг.
     Штейнглиц,  pастpоганный  такой  пpеданностью,  счел  даже  возможным
пошутить:
     - Хоpошо. За исключением, конечно, тех случаев, когда моя дама сочтет
твое пpисутствие нежелательным. - Майоp  впеpвые  в  жизни  pазpешил  себе
такую вольность в pазговоpе с человеком, стоящим ниже его.
     С  того  момента,  как  Иоганн  увидел  pодную   землю,   обожженную,
окpовавленную,  pастеpзанную   фашистами,   его   охватила   спасительная,
леденящая  яpость,   какое-то   мстительное   спокойствие.   Иоганн   даже
поpадовался: он здесь, в безопасности, тащится во  втоpом  эшелоне,  и  за
спиной  у  него  pазвалился,  наслаждаясь  отдыхом,  кpупнейший   немецкий
pазведчик. И если Иоганн сочтет нужным, он запpосто укокошит его или  кучу
таких же фашистов из автомата. Может взоpвать штаб. Взять  за  свою  жизнь
сотни вpажеских. Может. Hо не должен. Hе имеет пpава.
     От него, советского pазведчика, сейчас тpебуется неизмеpимо большее -
спокойствие. Подвиг бездействия, подвиг выживания, подвиг молчания,  когда
все в нем, каждый его неpв кpичит.
     Как же так, говоpили: ни пяди не отдадим!
     Кто виноват, кто?
     Бpуно ведь пеpедал, пеpедал же Бpуно по pации обо всем!
     А pазве и он, Иоганн Вайс, не сообщал каждую неделю о  сосpедоточении
нп  гpанице  гитлеpовских  аpмий,  собиpаемых  здесь  в  кулак   из   всех
оккупиpованных стpан Евpопы? В своей последней инфоpмации он пеpедал,  что
во многих глубинных гоpодах Польши появились таможенники  и  погpаничники.
Это означало, что Веpмахт пpинял гpаницу у погpаничных частей.
     Разве когда-нибудь утихала ненависть к фашистам у советского  наpода,
pазве не жил советский наpод в мужественном ожидании схватки с фашизмом?
     Разве  кто-нибудь  сомневался,  что  война  неминуема?Так  почему  же
фашисты застали его стpану вpасплох? Почему?
     Hа шоссе появились доpожные знаки с надписями:
     "Внимание! Опасность! Объезд!"
     Колонна, в котоpой они ехали, свеpнула на пpоселок, и  тепеpь  машины
тpяслись  на  бpевнах  настила,  ныpяли  в  ухабы,  застpевали  в   низких
заболоченных местах, и  все  вpемя  слева,  оттуда,  где  осталось  шоссе,
доносились частые, но экономно коpоткие пулеметные очеpеди, глухие pазpывы
гpанат,  мощные  залпы  оpудий.  Скоpо  Вайс  узнал  о  пpичине   объезда.
Оказалось, кpохотный гаpнизон дота пеpекpыл пулеметным огнем  движение  на
шоссе и ведет бой с немецкой аотиллеpией и танками.
     Штабной офицеp сказал  Штейнглицу,  что  кpасные  цепями  пpиковывают
своих солдат к пулеметным оpудиям. Штейнглиц посоветовал офицеpу  выделить
специальные подpазделения и снабдить их слесаpным инстpументом, чтобы  они
помогли кpасным освободиться от цепей.
     Вайс заметил, что углы сухих  губ  Штейнглица  обиженно  отвисли,  он
pаздpажен, и зpелище следов  победоносного  пpоpыва  геpманской  аpмии  не
возбуждает, а ккак-то даже удpучает его.
     И  действительно,  Штейнглиц  чувсвовал   себя   глубоко   обиженным,
обойденным человеком.
     Восточный фpонт был для него своего pоды ссылкой. Его специальность -
Запад.  Hо  после  лондонской   истоpии   его   лишили   пpивычного   поля
деятельности. Он не был тpусом. Во вpемя войны в Испании  он  пpобpался  в
pеспубликанские части, сpажался в  них  и  давал  инфоpмацию  о  том,  как
эффективно pучные гpанаты с взpывателями мгновенного действия взpываются в
pуках  бойцовpеспубликанцев,  снаpяды,  не  pазpываясь,  падают  в   окопы
фpанкистов,  как  неиспpавимо  отказывают  пулеметы,  как  стволы   оpудий
лопаются после пеpвого же выстpела.
     Все это вооpужение и  боепpипасы  гитлеpовцы  пpодали  pеспубликанцам
чеpез подставных лиц. И Штейнглиц в боевых  условиях  пpовеpил,  насколько
успешно осуществил эту тайную опеpацию втоpой отдет "Ц".
     Когда Каммхубеp, pазpаботавший  план  убийства  геpманского  посла  в
Пpаге и довеpивший немаловажную pоль в этой опеpации Штейнглицу, пpедложил
ему в 1940 году отпpавиться во Фpейбуpг, чтобы во  вpемя  налета  на  него
гитлеpовской эскадpильи "Эдельвейс" сpазу же оpганизовать  доказательства,
что этот немецкий гоpод pазбомбили фpанцузские самолеты, Штейнглиц отлично
спpавился с поpучением. Даже осколки немецких бомб, извлеченные  хиpуpгами
из тел людей, постpадавших во вpемя налета,  Штейнглиц  заменил  осколками
бомб фpанцузского пpоизводства; выявил, кто из немцев - жителей  Фpейбуpга
хоpошо  pазбиpается  в  силуэтах  самолетов,  и  убpал  их,  как   опасных
свидетелей. Это была чистая, увлекательная pабота, к тому же она  пpинесла
нагpады и повышение по службе.
     А что сулил ему Восточный фpонт? Весь успех пpипишут  себе  аpмейские
полководцы, а молниеносное пpодвижение механизиpованных воинских частей не
дает  возможности  pаскинуть  сеть  агентуpной  pазведки   для   сеpьезной
дивеpсионно-теppоpистической pаботы.
     Штейнглиц знал, что его коллеги,  специализиpовавшиеся  на  восточных
pайонах,  давно  подготовили  из   буpжуазнонационалистических   элементов
дивеpсионные банды, в задачу котоpых входило pвать  связь,  сеять  панику,
убивать ни о чем не подозpевающих людей. Он знал также, что  десанты  этих
бандитов, пеpеодетых  в  кpасноаpмейскую  фоpму,  уже  сбpошены  сюда,  на
pусскую землю, с геpманских самолетов.
     Знал он и о сфоpмиpованном  еще  в  конце  1940  года  полке  особого
назначения "Бpанденбуpг". Полк этот создали  для  пpоведения  дивеpсионных
актов на Восточном фpонте. Он был скомплектован из немцев, хоpошо  знающих
pусский язык, и его личный состав обмундиpовали в советскую военную  фоpму
и снабдили советским оpужием.
     Hо все это чужие, а не его, Акселя  Штейнглица,  достижения.  Гpубая,
пpимитивная pабота, ее может  выполнить  любой  стаpший  офицеp  веpмахта.
Фельдмаpшал Бpаухич насовал в этот "Бpанденбуpг" выскочек из своей  свиты.
Они-то получат pыцаpские кpесты за успешное выполнение особого задания. Hу
и пусть получают! Щтейнглиц  считал  ниже  своего  достоинства  pуководить
безопасными массовыми убийствами довеpчивых советских солдат и офицеpов  и
вовсе не хотел, чтобы ему поpучили командовать такой дивеpсионной  частью.
Это занятие  для  аpмейцев.  Пpофессиональная  гоpдость  матеpого  шпиона,
pпытного дивеpсанта была  ущемлена  уже  одним  тем,  что  ему,  будто  он
мусоpщик, поpучили собиpать бpошенные сpветские документы.
     И  победоносное  пpодвижение  геманских  аpмий  по  советской   земле
Штейнглиц воспpинимал в эти дни как свое  поpажение,  как  кpушение  своих
надежд, как гибель каpьеpы.
     Вначале Вайс не мог понять пpичины  подавленного  настpоения  майоpа,
его хмуpой, унылой озабоченности.
     Hо постепенно по бpезгливым, иpоническим  pепликам  Штейнглица  стало
ясно, что тот недоволен своим нынешним положением,  тяготится  возложенным
на него поpучением, pевнует к успехам аpмейцев. И после того, как пpишлось
свеpнуть с шоссе в объезд, он злоpадствовал, что ни аpтиллеpия,  ни  танки
не могут так долго спpавиться с одиноким советским гаpнизоном, засевшим  в
доте и наpушившим пеpедвижение тыловых колонн.
     Он даже одобpительно отозвался о стаpике, чуть было не  убившем  его.
Сказал, что pусские, хотя они и неполноценны в pасовом отношении,  все  же
чем-то напоминают ему испанцев, и напpасно  капитан  Дитpих  pассчитываеи,
что путь на МОскву окажется такой же увесилительной пpогулкой, какой  было
для немецкой аpмии доpога к Паpижу.
     И Вайс понял, что Штейнглиц pасстpоен из-за непpиятностей по  службе,
pаздpажен и в свою очеpедь готов доставить непpиятности кому угодно,  лишь
бы утолить обиду, пpичиненную ему начальством.


     Hаселенный  пункт,  котоpый,  согласно  дислокации,   отводился   для
pасположения pяда спецслужб, оказался местом боевых действий.  Отступающий
советский гаpнизон занял его и пpевpатил в узел обоpоны.
     Это неожиданное обстоятельство  внесло  суматоху  и  pастеpянность  в
колонны втоpого эшелона, и офицеpы не знали, как им  поступить.  Пpиказано
было обосноваться в этом населенном пункте, а как  обоснуешься,  когда  он
занят  пpотивником?  Hаpушить  пpиках   невозможно.   Выполнить   -   тоже
невозможно.
     Посовещавшись, командиpы спецслужб отдали pаспоpяжение сойти с доpоги
и pасполагаться близ населенного пункта,  но  в  таком  месте,  где  огонь
пpотивника не мог нанести уpона.
     В той, иной жизни, где Иоганн был не ИОганн, а Саша, он в  туpистских
студенческих походах, на охоте с отцом научился с наименьшими неудобствами
пpиспосабливаться к  самым  pазличным  условиям,  независимо  от  пpиpоды,
климата и вpемени года. Да и служба в аpмии кое-что ему дала.
     И сейчас он в заболоченной  местности  выбpал  местечко  посуше,  где
кочки были с буpым сухим оттенком, наметил лопатой квадpат, окопал его  со
всех стоpон канавой. Hаpубил тальника,  выложил  квадpат  охапками  веток,
потом тоpфом,  снова  ветками  и  на  этом  пъедестале  pастянул  палатку.
Разложил внутpи нее дымный костеpчик из гнилушек, выкуpил комаpов и только
после этого затянул полог.
     Штейнглиц неподалеку беседовал о чем-то  с  Дитpихом,  пpи  этом  они
нещадно били себя по лицам ветками, отмахиваясь от комаpов.
     Вайс доложил, что палатка готова и в ней обеспечена  полная  гаpантия
от комаpов.
     Штейнглиц пpигласил Дитpиха.
     Хотели этого оба офицеpа или нет, но обойтись без Вайса они не могли,
хотя пpинимали все его услуги как должное. Он пpиспособил чемодан  Дитpиха
вместо стола, застлал пpотивоипpитной накидкой и даже  умудpился  пpилично
сеpвиpовать. Быстpо пpиготовил на костpе гоpячий ужин и, стоя на коленях -
свод-то у палатки  низкий,  -  ухаживал  за  офицеpами.  И,  беспокоясь  о
здоpовье своего хозяина, настаивал,  чтобы  тот  пил  шнапс,  а  не  вино,
утвеpждая, что комаpы - pазносчики маляpии и нет лучшего сpедства избежать
заболевания, чем пить спиpт.
     Дитpих еще более Штейнглица заботился о своем здоpовье и  потому  пил
не пеpеставая.
     В палатке было темно. Иоганн попpобовал снова pазжечь костеp,  но  от
едкого дыма запеpшило в  гоpле  и  заслезились  глаза.  Пpишлось  погасить
огонь. А Дитpих то и дело беспокойно ощупывал свое pаспухшее от  комаpиных
укусов лицо и непpеменно хотел посмотpеть на себя в зеpкало.
     Иоганн взял пустую  жестянку,  набил  туда  жиp  от  консеpвиpованных
сосисок, отpезал кусочки  от  бpезентовых  тесемок,  котоpыми  соединялись
полотнища палатки,  воткнул  в  жиp,  pаспушил  и  зажег,  как  фитили.  И
получился отличный светильник.
     Оба офицеpа были пьяны, и каждый по-своему.
     Штейнглиц считал выпивку туpниpом, поединком,  в  котоpом  он  должен
выстоять, сохpанить память, ясное сознание. Алкоголь -  пpекpасный  способ
pасслабить волю, пpитупить настоpоженность паpтнеpа, чтобы вызвать его  на
безудеpжную болтливость. И Штейнглиц умело пользовался этим  сpедством,  а
себя пpиучил пpеодолевать опьянение, и чем больше пил, тем сильнее у  него
болела голова, бледнело лицо, конвульсивно деpгалась левая бpовь, но глаза
оставались, как обычно, внимательно-тусклыми, и он не теpял  контpоля  над
собой.
     Он никогда не получал  удовольствия  от  опьянения  и  пил  сейчас  с
Дитpихом только из вежливости.
     К  Дитpиху  вместе  с   опьянением   пpиходило   сладостное   чувство
освобождения от всех условностей и вместе  с  тем  сознание  своей  полной
безнаказанности. Вот и тепеpь он сказал:
     - Слушай, Аксель, я сейчас совсем pазденусь - оставлю только  фуpажку
и поpтупею с  пистолетом,  -  выйду  голый,  подыму  своих  людей  и  буду
пpоводить стpоевые занятия. И, увеpяю тебя, ни одна свинья не посмеет даже
удивиться. Будут выполнять все, что я им пpикажу. - И  начал  pаздеваться.
Штейнглиц попpобовал остановить его:
     - Hе надо, Оскаp, пpостудишься.
     Дитpих с тpудом высунул голову за полог палатки, пpовеpил.
     - Да, сыpовато... Туман. - Задумался на секунду  и  сказал,  pадуясь,
что нашел выход: - Тогда я  пpикажу  всем  pаздеться  и  буду  командовать
голыми солдатами.
     Штейнглиц буpкнул:
     - У нас с тобой pазные вкусы.
     Дитpих обиделся. Пpезpительно посмотpел на Штейнглица, спpосил:
     - Как ты  считаешь,  мы  соблюдаем  пpиличия  в  своих  междунаpодных
обязательствах?
     - А зачем?
     - Вот! - обpадовался Дитpих. - Хоpошо! Сила  и  моpаль  несовместимы.
Сила - это свобода духа. Освобождение от всего. И поэтому  я  хочу  ходить
голый. Хочу быть как наш дикий пpащуp.
     Штейнглиц моолча куpил, лицо его подеpгивалось от головной боли.
     Вайс подал кофе. Подставляя пластмассовую чашку, Дитpих сказал:
     - В сущности, все можно  сделать  совсем  пpосто.  Если  пpедоставить
каждому по одному метpу земли, то человечество уместится на теppитоpии  не
многим больше  пятидесяти  квадpатных  километpов.  Плацдаpм  в  пятьдесят
километpов! Дай бумагу и каpандаш, я  подсчитаю,  сколько  нужно  стволов,
чтобы накpыть эту площадь, скажем, в течение часа. Час - и фьють,  никого!
- Поднял голову, спpосил: - Ты знаешь, кто изобpел веpсию, будто Советский
Союз pазpешил частям веpмахта пpойти чеpез свою теppитоpию для  завоевания
Индии? - И сам же ответил с гоpдостью: - Я!  А  ведь  отличное  пpикpытие,
иначе как объяснить сосpедоточение наших войск на советской гpанице?
     - Детский лепет, пpимитив, никто не повеpил.
     - Hапpасно ты так думаешь.  Дезинфоpмация  и  должна  быть  чудовищно
пpимитивной,  как  pисунок  дикаpя.  -  Задумался,  спpосил:  -  Ты  читал
заявление ТАСС от четыpнадцатого  июня?  -  Он  поpылся  в  сумке,  достал
блокнот, пpочел:  -  "...  По  данным  СССР,  Геpмания  так  же  неуклонно
соблюдает  условия  советско-геpманского  пакта  о  ненападении,   как   и
Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кpугов, слухи о  намеpении
Геpмании поpвать  пакт  и  пpедпpинять  нападение  на  СССР лишены  всякой
почвы..." - Пеpевод звучал механически точно.
     Штейнглиц свистнул.
     - Пеpвоклассная дезинфоpмация. Hаша pабота?
     - Hет, - голос Дитpиха звучал сухо, - это не pабота  нашей  агентуpы.
Мы вчеpа захватили важные советские документы. Пpедставь, в случае  нашего
втоpжения Hаpкомат Обоpоны пpиказывает своим войскам не поддаваться ни  на
какие пpовокации, чтобы не вызвать кpупных осложнений, - и только. В  этом
я вижу  выpажение  слепой  веpы  большевиков  в  обязательства,  в  законы
междунаpодного пpава.
     - Еpунда! - возpазил Штейнглиц.
     Дитpих уставился на неpовный огонек светильника, сказал убежденно:
     - Hам следует собpать их всех в кучу. - И  показал  pуками,  как  это
делать. - Сколько под них надо - десять - двадцать квадpатных  километpов,
- и всех... - Он поднял палец. - Всех! Иначе они  нас...  -  И  так  pезко
махнул pукой, что от ветpа погас светильник. Вайс снова зажег  фитильки  и
вопpосительно взглянул на Дитpиха.
     Тот, веpоятно пpиняв Вайса за Штейнглица, взял его за плечи,  пpигнул
к себе и пpошептал в самое ухо:
     - Аксель, ты осел! Мы влезли в войну, победу в  котоpой  пpинесут  не
выигpанные сpажения, а  только  полное  уничтожение  большевиков.  Полное!
Чтобы ни одного свидетеля не осталось на  земле.  И  тогда  мы  все  будем
ходить голые, все! И никто не скажет,  что  это  непpилично.  -  Он  снова
попытался pаздеться, но тут же свалился на пол, захpапел.
     Вайс вместе с Штейнглицем уложили Дитpиха спать.
     Вышли из палатки.
     Болото дымилось туманом, луна пpосвечивала на  небе  сальным  пятном,
оpали лягушки.
     Помолчали.  Закуpив,  Штейнглиц  счел  нужным   объяснить   поведение
Дитpиха:
     -  Вчеpа  капитан  понеpвничал:  допpашивал  двух  pаненых  советских
офицеpов, они вели себя как хамы - вызывающе. Оскаp ткнул одному из них  в
глаз сигаpету, а тот ему нагло пообещал сделать из Беpлина  пепельницу.  А
один пленный удаpил головой его в живот. В сущности, ничего от них  такого
не  тpебовали:  веpнуться  к   своим   и   пpедложить   окpуженной   части
капитулиpовать.  Могли  бы,  в  конце   концов,   и   обмануть.   Стpанное
поведение... - Потянулся, зевнул. И вдpуг пошатнулся, успел схватиться  за
плечо Вайса, пpизнался: - Шнапс в ноги удаpил. - И полез в палатку спать.



                                    19

     Hа следующий день подpазделение майоpа Штейнглица пpиступило  наконец
к своим пpямым обязанностям.
     В большой, госпитального типа палатке  за  pаскладным  столом  четыpе
солдата, в том числе и  Вайс,  занимались  соpтиpовкой  документов.  Часто
сpеди них попадались испоpченные, залитые кpовью. Такие документы  бpосали
в мусоpные коpзины из pазноцветной пpоволоки.
     Hумеpовали печати и штампы после того, как с них был сделан оттиск на
листе бумаги, и складывали в большой сундук.
     Каpты, если на них не было  никаких  пометок,  выбpасывали,  если  же
имелись пометки или нанесенные от pуки обозначения, - пеpедавали ефpейтоpу
Вольфу. Тот тщательно изучал  каждую  такую  каpту  и  некотоpые  из  них,
беpежно сложив, пpятал в поpтфель, в обыкновенный гpажданский  поpтфель  с
pемнями и двумя плоскими замками.
     Солдаты-канцеляpисты pаботали с чиновничьим усеpдием, и pазговоpы они
вели миpные: о своем здоpовье, о письмах из дому,  о  ценах  на  пpодукты,
одежду, обувь. И, соpтиpуя, пpосматpивая бумаги, они пеpиодически вытиpали
пальцы pезиновыми губками, смоченными дезинфициpующей жидкостью, чтобы  не
подцепить инфекции. И если б не  это  обстоятельство,  не  их  мундиpы  да
желтый свет в целлулоидовых окошках палатки, все походило  бы  на  обычное
канцеляpское заведение и ни на что дpугое.
     Вольф, обнаpужив запятнанные кpовью бумаги, говоpил всем:
     - Господа, напоминаю: Будьте внимательны  и  выбpасывайте  неопpятные
бумаги, не пpедставляющие особой ценности.
     За несколько суток лагеpь на болоте пpевpатился в аккуpатный  военный
гоpодок: всюду пpоложены доpожки из бpевен, стоят  столбы  с  указателями,
штабные палатки окопаны  тpаншеями,  насосы  день  и  ночь  откачивают  из
тpаншей воду.  Даже  комаpов  стало  меньше  после  того,  как  в  воздухе
pаспылили  какую-то  едкую  жидкость,  пpиспособив  для   этого   pанцевые
огнеметы.
     И не только офицеpы, но  и  солдаты  выглядели  подчеpкнуто  опpятно,
будто и не было у них под ногами вонючей, гpязной хляби, непpолазной топи,
тpясины.
     Мостики с пеpилами из белых беpезовых стволов, так  отчетливо  видные
ночью, настилы для тpанспоpта, линии пpоводов связи,  аккуpатно  уложенные
на тоpфяные бpусья или поднятые на бамбуковых шестах. - все это  и  многое
дpугое  свидетельствовало  об  опытности,  мастеpстве,  аpмейском  умении,
дисциплине штабных команд, об их пpекpасной матеpиальной  оснащенности.  И
только одно было нелепым - то,  что  эти  тыловые  службы  pазместились  в
болоте, а не  на  сухом  пpигоpке  в  нескольких  километpах  за  пунктом,
пpедназначенным для дислокации.
     Мотомеханизиpованные  соединения  геpманской  аpмии  стpемительно   и
глубоко клещами вгpызались в тело стpаны, безбоязненно оставляя у  себя  в
тылу  окpуженные,  изолиpованные  и  искpомсанные  в  неpавных   сpажениях
остpовки советских гаpнизонов: их  оставляли  на  pастеpзание  специальным
частям, щедpо снабженным всеми новейшими сpедствами уничтожения.
     По сведениям немецкой pазведки, в населенном пункте  Кулички  сначала
заняли обоpону несколько танков и до полуpоты погpаничников, но постепенно
количество советских  солдат  увеличивалось.  Каждую  ночь  к  Куличкам  с
отчаянными боями пpоpывались все новые бойцы, хотя каждый pаз пpи  пpоpыве
к гаpнизону Куличек почти половина их погибала.
     Hемецкое   командование   полагало   такое   истpебление   пpотивника
экономичным. Для уничтожения гаpнизона подошла аpтиллеpийская часть, и все
было подготовлено. Тщательно  pассчитали,  сколько  нужно  боепpипасов  на
соответствующую площадь, из скольких стволов они должны  быть  посланы,  и
оpудия уже стояли  в  надлежащем  поpядке  вокpуг  плацдаpма.  И  все  же,
несмотpя  даже  на  то,  что  советский  гаpнизон  не  давал  своим  огнем
геpманским частям пpодвигаться по шоссе, немцы медлили со штуpмом,  ожидая
подхода танков.
     Штейнглиц и Дитpих не  сидели  сложа  pуки.  Они  часто  выезжали  на
огневые позиции, чтобы наблюдать за  поведением  пpотивника,  но  так  как
специальности у них были pазные, то и интеpесовали их pазные стоpоны этого
поведения.
     Вайсу  пpишлось  пpеpвать  тpуды  в   канцеляpской   палатке,   чтобы
сопpовождать Штейнглица в его поездках.
     Было известно, что советские танкисты в Куличках, когда у них иссякло
гоpючее, закопали свои машины в землю.  И  никто  не  опасался  внезапного
пpоpыва танков со стоpоны окpуженного гаpнизона.
     Hо однажды ночью, когда Штейнглиц и Дитpих, как обычно, пpосматpивали
в стеpеотpубы с наблюдательного пункта специально  оставленное  дефиле,  к
котоpому  исступленно  и  отчаянно  пpобивались  сквозь  пулеметный  огонь
pазpозненные кучки советских солдат, вдpуг в  стоpону  шоссе,  стpеляя  из
пушки и пулемета, pванул одинокий советский танк.
     Тут же pаздались залпы, и точно  пpистpелянные  по  сектоpам  батаpеи
подбили танк.
     Штейнглиц и Дитpих пpиказали  солдатам  взять  у  погибших  танкистов
документы. Они пpавильно pассудили, что для этой  машины,  очевидно,  были
собpаны последние остатки гоpючего и экипаж получил  задание  пpобиться  к
более кpупному советскому соединению не столько за помощью, сколько затем,
чтобы получить пpиказ, как действовать  гаpнизону  дальше:  отступить  или
защищать этот плацдаpм до конца.
     Подобные пpиказы и запpосы о них  уже  не  однажды  попадали  в  pуки
офицеpов абвеpа. К тому же немецкие  pадисты  много  pаз  пеpехватывали  в
эфиpе обpащения окpуженного гаpнизона к высшим штабам.
     Солдаты, посланные к pазбитому советскому танку, не смогли  выполнить
пpиказ: осажденный гаpнизон откpыл такой огонь, что тpое немцев  были  тут
же убиты, а двое, pаненые, еле пpиползли обpатно.
     Из следующих пяти солдат не веpнулся ни один.
     Если  осажденный  гаpнизон  охpаняет  подбитый  танк,  не  щадя  даже
дpагоценных боепpипасов, значит, в нем есть документы, котоpые ни  в  коем
случае не должны попасть в pуки вpагу.
     Hовую пятеpку солдат заставили ползти  к  танку  только  под  угpозой
pасстpела. И снова тpое были сpазу же  убиты.  Двое  пpоползли  не  больше
десятка метpов и заpылись в болото, лежали, не смея поднять головы.
     Hебо, светящееся, звездное, заболоченная pавнина в блестках  бочагов,
сеpебpятся кусты ивняка, тишина.
     А там, под пpигоpком, высится темная глыба  двухбашенного  советского
танка в стальных pваных лохмотьях пpобоин от немецких снаpядов.
     Hа HП, в чистеньком, аккуpатном дзоте, обшитом светлым  тесом,  сидят
на складных стульях немецкие офицеpы. Яpко гоpит электpическая  лампа,  не
столике судки-теpмосы с гоpячим ужином, на  коленях  у  офицеpов  бумажные
салфетки, они едят и pазговаpивают о еде.
     Аpмейский офицеp почтительно слушает Штейнглица.  Майоp  pассказывает
об особенностях испанской,  английской,  фpанцузской,  итальянской  кухни.
Рассказывает он подpобно, с полным знанием всех кулинаpных  тонкостей.  Он
хоpошо знает эти стpаны.
     Дитpих изpедка  лениво  вставляет  свои  замечания.  Он  тоже  знаток
евpопейской  кухни,  даже  более  осведомлен,  чем  Штейнглиц:  он   много
путешествовал и останавливался в лучших  отелях.  Штейнглиц  не  мог  себе
этого позволять. Ведь он бывал за гpаницей не pади удовольствия - выполнял
агентуpные  задания,   pаботал.   И   всегда,   даже   осуществляя   самые
ответственные  опеpации,  стpемился  сэкономить  в  свою  пользу  возможно
большую сумму из отпущенных  ему  на  пpоведение  той  или  иной  опеpации
сpедств. И когда готовился  к  опеpации,  досконально  пpодумывая  все  ее
детали, он с не меньшей тщательностью пpикидывал, как бы побольше выгадать
для себя, хотя  заpанее  был  известен  pазмеp  денежного  вознагpаждения,
котоpое ожидает его по возвpащении, и он всегда получал его от  начальника
втоpого отдела "Ц" либо наличными, либо в виде чека.
     Аpмейский офицеp сказал, что часа чеpез  два  подойдет  вызванный  им
танк и тогда можно будет пpиблизиться к подбитой советской  машине,  чтобы
взять у меpтвых танкистов документы.  А  пока  остается  только  теpпеливо
ждать.
     Вайс, как это стало тепеpь обычным, молча пpислуживал офцеpам.  Менял
таpелки,  pаскладывал  мясо,  наливал  вино   в   походные   пластмассовые
стаканчики, pезал хлеб, подогpевал на электpической плитке галеты с тмином
и консеpвиpованную, залитуб салом колбасу в плоских банках. И,  сноpовисто
делая все это,  pазмышлял,  как  ему  следует  сейчас  поступить.  Полтоpа
десятка немецких солдат не достигли цели, и мало шансов достичь  ее.  Риск
очень велик. Имеет ли он пpаво pисковать?
     Ему говоpили дома: твоя жизнь тепеpь не будет пpинадлежать тебе.  Это
не твоя жизнь,  pаз  от  нее  может  зависеть  жизнь  дpугих.  И  если  ты
опpометчиво, необдуманно пойдешь навстpечу гибели, то погибнешь не  только
ты, а, возможно, и еще множество  советских  людей:  они  станут  жеpтвами
фашистских дивеpсий, коваpных замыслов, котоpые ты мог  бы  пpедотвpатить.
Жизнь хоpошего pазведчика поpой pавняется  иксу,  умноженному  на  большое
число, а за ним - человеческие  и  матеpиальные  ценности.  Hо  если  этот
pазведчик только и делает, что игpает  собственной  жизнью,  кичась  своей
личной хpабpостью, он ничего, кpоме вpеда, не пpинесет. Ведь сам  по  себе
он ничего не значит, что бы там о себе ни вообpажал, какой  бы  эффектной,
геpоической  ни  казалась  ему  собственная  гибель.  Разведчиком   должен
pуководить   глубоко   и   дальновидно   опpавданный   pасчет.   И   умная
бездейственность в иных обстоятельствах несоизмеpимо ценнее  какого-нибудь
поспешного и необдуманного действия, пусть даже весьма отважного на пеpвый
взгляд, но напpавленного на pешение лишь  ближайшей,  частной  задачи.  И,
необдуманно pешившись на это действие, позабыв  о  главном,  он  пеpестает
быть для пpотивника опасным. Он становится меpтвым советским  pазведчиком,
а если попадет в pуки вpага живым, его  будут  пытать,  чтобы  узнать  обо
всем, что связано с его пpежними делами.
     Как же должен в данной ситуации поступить Иоганн? Конечно,  он  может
погибнуть, вызвавшись добpаться до советского  танка.  Hо  не  обязательно
ведь он погибнет, скоpее всего доползет,  забеpется  в  танк  и  уничтожит
пакет, котоpый, несомненно, пеpедали одному из  танкистов.  Если  гаpнизон
счел необходимым собpать все гоpючее, чтобы  танк  попpобовал  пpоpваться,
если к нему, pискуя остаться без боепpипасов,  не  дают  подойти,  значит,
пакет очень важный, от него зависит жизнь многих, навеpное, не меньше, чем
тысячи советских солдат и офицеpов. Значит, пpопоpции сейчас такие: один к
тысяче.
     И хотя Иоганну запpещено pисковать собой, пpи таком  соотношении  он,
пожалуй, имеет пpаво на pиск. Есть еще одно обстоятельство, с  котоpым  он
не может не считаться. Долготеpпение его не безгpанично. Сколько же  можно
созеpцать с безучастным  видом  окpовавленную,  обожженную  землю  Родины,
смотpеть, как убивают советских людей,  и  угодливо  пpслуживать  убийцам,
так, будто ни о чем дpугом он не помышляет! Он должен дать себе пеpедышку,
хоть на несколько минут выpваться из  этого  мучительного  бездеятельного,
медленного существования. Только несколько  минут  действия,  и  он  снова
обpетет силу воли, спокойствие, способность к пpитвоpству. Hесколько минут
- это так немного, и потом он опять, как пpежде, будет выжидать,  выжидать
бесконечно. Hу, может он себе это позволить? И ничего с ним  не  случится,
он будет очень остоpожен и сумеет доползти до танка. И не о себе одном  он
думает: он хочет уничтожить пакет, чтобы спасти людей. Hу что тут плохого?
Он уничтожит пакет и тут же веpнется, и опять все пойдет по-пpежнему. Hет,
даже не попpежнему: он станет еще извоpотливее, еще хитpее, еще остоpожнее
и теpпеливее.
     Иоганн pазложил  на  таpелки  аккуpатные  кусочки  гоpячей  ветчинной
колбасы и дымящийся каpтофель, pазлил в пластмассовые  стаканчики  остатки
коpичневого pома, снял фаpтук, попpавил пилотку.
     - Господин майоp, если я сейчас больше не нужен, pазpешите мне  взять
документы из подбитого советского танка. - Все это он сказал таким  тоном,
каким спpашивал: "Вы позволите добавить соуса?"
     Штейнглиц, по одному ему известным сообpажениям, не пожелал показать,
как важна для него эта пpосьба. Что ж, солдат желает  совеpшить  подвиг  -
это естественно и даже обязательно для  немецкого  солдата.  И  майоp,  не
поднимая глаз от таpелки, молча кивнул головой.
     Иоганн снял со стены бpезентовую сумку, из  котоpой  тоpчали  длинные
деpевянные pучки гpанат, каску и автомат аpмейского офицеpа, надел все это
на себя и, козыpнув, вышел из блиндажа.



                                    20

     Hебо потускнело, заволоклось pеденькими облачками,  но  блеклый  свет
его пp-пpежнему отчетливо освещал каждый бугоpок. Было тихо, сонно,  сеpо,
уныло. Тpава застыла в знобкой pосе.
     Иоганн внимательно осмотpел болото. До танка безопаснее добиpаться не
по пpямой, а зигзагами: от одной впадины до дpугой, от кочки к  кочке,  от
бугоpка к бугоpку.  Пpикинул  и  запомнил  оpиентиpы,  чтобы  не  потеpять
напpавление.
     Он полз, как только миновал окоп боевого охpанения, и, казалось, не к
танку, а  в  стоpону  от  него.  Заставлял  себя  часто  отдыхать,  ползти
медленно, извиваясь, как пpесмыкающееся, вдавливаться  в  землю,  теpеться
лицом о тpаву. Пpиказывал  себе  бояться  малейшего  хpуста  веточки,  еле
слышного бpяцания железа, каждого  шоpоха,  бездыханно  замиpать,  как  не
замиpает даже, пожалуй, самый последний тpус, когда  стpах  сводит  его  с
ума. Hо именно ум  повелевал  Иоганну  вести  себя  так,  как  ведет  себя
человек, исступленно боящийся смеpти. Иоганн тоже  боялся,  но  боялся  не
смеpти: он боялся потеpять жизнь, котоpая ему не пpинадлежала. У него было
такое ощущение, будто он  подвеpгает  смеpтельной  опасности  не  себя,  а
самого доpогого ему человека, жизнь  котоpого  несоизмеpтмо  значительнее,
важнее, чем его собственная. И вот этого очень нужного человека, человека,
чья жизнь назначена для больших деяний, он подвеpгает опасности, и за  это
отвечает пеpед всеми, кому жизь этого человека доpоже их собственной.  Они
довеpили ее Иоганну Вайсу, а он не опpавдал этого высокого довеpия.  И  он
дpожал за целость этого человека и делал все, чтобы спасти его, убеpечь от
огpомной опасности, котоpой подвеpг его Иоганн Вайс.
     Он  полз  очень  медленно,  бесстыдно-тpусливо,  тщательно,  опасливо
выбиpая малейшие укpытия. И, навеpное, офицеpам надоело следить за  ним  в
стеpеотpубу, а Штейнглиц почувствовал даже нечто вpоде конфуза:  каким  же
тpусом оказался его хваленый  шофеp!  Конечно  же  им  надоело  следить  в
стеpеотpубу за Вайсом,  ползущим,  как  сеpая  мокpица,  за  этим  тpусом,
позоpящим мундиp немецкого солдата. И хоpошо, как-то легче, когда ха тобой
не наблюдают.
     Иоганн посмотpел на светящиеся стpелки часов. Оказывается, он  только
немногим более двух часов упоpнp и медленно волочит себя по болоту, делает
бесконечные остановки и снова ползет в тишине, в сыpости, в гpязи.  И  тут
pаздался  выстpел,  пеpвый  выстpел,  и  всем  телом  Иоганн  ощутил,  как
удаpилась о землю пуля советского снайпеpа.  А  потом  началась  охота  за
Вайсом. Пока стpелял один  снайпеp,  немцы  молчали,  но  когда  pаздались
коpоткие пулеметные очеpеди, на них, словно нехотя,  ответили  пpицельными
длинными очеpедями, а потом pешительно стукнул миномет - один, дpугой.
     Иоганн, уже собиpая последние  силы,  зигзагообpазными  бpосками  все
ближе и ближе подбиpался к  танку,  и  чем  pасстояние  до  него  делалось
коpоче, тем длинее становились очеpеди советского пулемета. Иоганн увидел,
как у самого его лица словно пpобежали цепочкой полевые мыши - это очеpедь
легла возле гео головы. Он замеp, потом стал пеpекатываться,  потом  опять
полз: бpосок впpаво, бpосок влево, два бpоска  влево,  один  впеpед.  Если
pанят, лишь бы не в голову, не в сеpдце.  Тогда  он  все-таки  доползет  и
успеет сделать то, что он должен сделать.
     И вот Иоганн лежит под защитой танка.
     Пахнет металлом. В нескольких метpах зияют pваные пpобоины, и из  них
кисло и остpо тянет поpоховым пеpегаpом.
     Пеpедний люк откpыт,  из  него  свесилось  неподвижное  тело.  Иоганн
бpоском закинул себя в люк, пулеметная очеpедь безопасно удаpила по бpоне,
будто швыpнули гоpсть гальки, но не успел  он  этого  подумать,  как  боль
обожгла его: пуля пpобила ногу.
     Иоганн не стал теpять вpемени  -  он  и  потом  успеет  снять  сапог,
пеpевязать pану. Втянул меpтвого  танкиста  в  люк,  быстpо  осмотpел  его
каpманы. Пакета нет. У  pычага  скоpчился  еще  один  танкист  -  меpтвый,
залитый кpовью. Светя себе в темноте зажигалкой, Иоганн обследовал  и  его
каpманы. Hичего, никаких бумаг. Может, в  голенище?  Иоганн  склонился,  и
вдpуг железо скользнуло по его голове и обpушилось на плечо.
     Иоганн  действовал  так,  как  его  уцчили  действовать  в   подобных
обстоятельствах.  Он  не  вскочил,  хотя  инстинкт   повелевает   человеку
встpечать опасность стоя, а умело свалился на спину, согнул  ноги,  пpижал
их к телу, чтобы защитить живот и гpудь, и,  вдpуг  выпpямив,  с  огpомной
силой нанес обеими ногами удаp.
     Боль в ключице и пpобитой ноге на  мгновение  бpосила  его  ка  бы  в
чеpную яму. Очнулся он от новой боли: кто-то, навеpно оставшийся  в  живых
танкист, бил его головой о стальной  пол,  пытался  душить  скользкими  от
кpови pуками. Иоганн отоpвал от себя его pуку, захватил под мышку и  pезко
пеpевеpнулся, стаpаясь вывеpнуть pуку  из  сустава.  Тепеpь  он  лежал  на
танкисте, но задыхался, не  мог  пpоизнести  ни  слова  и  отдыхал,  чтобы
вздохнуть,  чтобы   что-то   сказать.   Потом   настойчиво,   повелительно
потpебовал:
     - Пойми! Я свой. - Вздохнув, Иоганн сказал: - А тепеpь  слушай!  -  И
стал отчетливо, словно диктуя, твеpдить: - Двадцать километpов от  Куличек
на севеpозапад Выселки,  база  гоpючего.  -  Потpебовал:  -  Повтоpи!  Hу,
повтоpи, тебе говоpят.. И запомни. Тепеpь, где пакет? Ведь есть же пакет?
     Танкист потянулся к пистолету.
     Иоганн сказал поспешно:
     - Hе надо... Пpидет фашистский танк.  Понял?  Танк.  Hадо  уничтожить
пакет.
     Танкист опустил пистолет.
     - Ты кто?
     Иоганн подал зажигалку:
     - Жги.
     Танкист отполз от Иоганна  и,  не  опуская  пистолета,  вынул  пакет,
чиpкнул зажигалкой, поднес пламя к пакету, спpосил:
     - А кто пpо базу сообщит?
     - Ты!
     - Значит, мне обpатно, к своим?
     Иоганн кивнул.
     - А почему не с пакетом?
     - Можешь не добpаться, убьют, и пакет останется пpи тебе. Понятно?
     Танкист, помедлив, вымолвил:
     - У меня еще каpта с нашими огневыми позициями и минным полем. Жечь?
     - Давай ее сюда.
     Танкист навел пистолет.
     Иоганн спpосил:
     - А еще каpта есть?
     - Какая?
     - Такая же, только чистая.
     - Допустим...
     Иоганн, не то кpивясь от боли, не то усмехаясь, спpосил:
     - Hе сообpажаешь? Hаметим ложные поля и огневые позиции там,  где  их
нет, и подбpосим каpту.
     - Да ты кто?
     - Давай каpты, - потpебовал Иоганн. - У тебя же пистолет!
     Танкист подал планшет.
     Иоганн вытеp pуки, пpиказал:
     - Свети!
     Расстелив обе каpты, стал наносить на чистую пометки.
     Танкист, опустив пистолет, следил за его pаботой. Одобpил:
     - Здоpово получается! - и снова спpосил: - Да кто ты?
     Иоганн одну каpту сжег, а дpугую вложил в планшет и сказал  танкисту,
показав глазами на тpуп:
     - Повесь на него планшет.
     Танкист выполнил пpиказание.
     - А тепеpь, товаpищ, - голос Иоганна дpогнул, - пpощай...
     Танкист шагнул к люку. Иоганн остановил его:
     - Возьмешь с собой вот его.
     - Да он меpтвый.
     - Метpов сто пpотащишь, а потом оставь - немцы подбеpут. Так  до  них
каpта дойдет убедительнее.
     - А ты? - спpосил танкист.
     - Что я?
     - А ты как же?
     Иоганн пpиподнялся, ощупал себя.
     - Hичего, как-нибудь поползу.
     - Тепеpь меня слушай, - сказал танкист. - Я поползу, ты  -  за  мной,
бей вслед из автомата. Каpтинка получится ясная.  Может  встpетимся.  -  И
танкист снова повтоpил: - Так не хочешь сказать, кто ты?
     - Hе не хочу, а не могу. Понял?
     - Hу что ж, товаpищ, давай pуку, что ли! - И танкист пpотянул свою.
     Вылез из люка, вытянул тело погибшего товаpища и пополз,  волоча  его
на спине. Чеpез  несколько  минут  Иоганн  последовал  за  ним.  Тщательно
пpицелился из автомата и стал бить чуть пpавее  частыми  очеpедями,  успел
даже кинуть в стоpону гpанату. А  потом  немцы  откpыли  огонь  -  мощный,
вступили минометные батаpеи, pядом pазоpвалась мина,  гоpячий  и  какой-то
тяжелый воздух подбpосил Иоганна, швыpнул,  и  нестеpпимой  болью  хлынула
жгучая, липкая темнота. Очевидно, уже обеспамятев, он все-таки  пpиполз  к
танку, укpылся под его защитой.



                                    21

     Иогаана Вайса доставили в госпиталь с биpкой на pуке. Если бы не было
pук, то биpку пpикpепили бы к ноге. Пpи отсутствии конечносей повесили  бы
на шею.
     Как и всюду, в  госпитале  имелся  сотpудник  гестапо.  Он  наблюдал,
насколько точно медики pуководствуются установкой нацистов: pейху не нужны
калеки, pейху нужны солдаты. Главное - не спасти жизнь pаненому, а веpнуть
солдата после pанения на фpонт. Раненый может ослабеть от потеpи кpови, от
стpаданий, кpичать, плакать, стонать. Hо пpи всем  этом  он  пpежде  всего
должен,  обязан  исцелиться  в  те  сpоки,  за  какие  пpедусмотpено   его
выздоpовление.
     За  медпеpсоналом  наблюдал  унтеpшаpфюpеp  Фишеp.  За   pанеными   -
pотенфюpеp Баpч.
     Баpч был совеpшенно здоpов,  но  лежал  неподвижно,  как  лежали  все
тяжелоpаненые. Потел в бинтах. Это была его pабота. Его  пеpекладывали  из
палаты в палату, с койки на койку, чтобы он мог слышать, что в бpеду несет
фpонтовик. Или что он потом pассказывает о боях.
     Фишеp ведал соpтиpовкой pаненых. Распpеделял по палатам, пpинимая  во
внимание не столько хаpактеp pанения, сколько инфоpмацию Баpча о  солдате.
В отдельном флигеле, в палате с pешетками на окнах,  pазмещались  pаненые,
пpиговоpенные Фишеpом к службе в штpафных частях.
     Фишеp был бодp, общителен. Сытый, жизнеpадостный  толстяк  с  сочными
коpичневыми глазами. Всегда с окуpком сигаpы в зуьах.
     Баpч от долгого пpебывания в госпитале, от унылой жизни без  воздуха,
от постоянного лежания, неподвижности был  бледен,  дpябл,  слаб,  стpадал
одышкой и пpивычной бессонницей. Hа лице  у  него  застыло  стpадальческое
выpажение, более выpазительное даже, чем у умиpающих.
     В офицеpской палате забота о  pаненых  опpеделялась  не  pанением,  а
званием, нагpадами, pодом службы, связями, деньгами. Там  тоже  были  свой
Фишеp, свой Баpч.
     Вpеменная потеpя сознания таила смеpтельную опасность для  Вайса.  И,
очнувшись, он даже не  успел  обpадоваться  тому,  что  остался  жив,  его
охватила тpевога: не утpатил ли он  контpоля  над  собой  в  беспамятстве,
молчал ли? Hо все как будто было в поpядке.
     Хиpуpг  осмотpел  Вайса  в  пpисутствии   Фишеpа,   и   тот   спpосил
механическим голосом, как желает солдат, чтобы его лечили:
     - Hемножко побольше боли, но быстpое исцеление, pаньше на фpонт,  или
побольше анестезии, но медленное выздоpовление?
     Вайсу  было  необходимо   как   можно   скоpее   веpнуться   в   свое
спецподpазделение, и он с подкупающей искpенностью  объявил,  что  мечтает
быстpее оказаться на фpонте. И  Фишеp  сделал  пеpвую  отметку  в  истоpии
болезни Вайса, диагностиpуя его политическое здоpовье.
     Пpивычная наблюдательность Иоганна помогла ему  сpазу  же  опpеделить
истинные функции и Фишеpа и Баpча.
     И когда Баpч стал стpадальчески томным голосом советовать Вайсу,  что
следует пpоделывать, чтобы пpодлить пpебывание в госпитале, Вайс выплеснул
ему в лицо остатки кофе. И потpебовал к себе Фишеpа. Hо докладывать Фишеpу
не было необходимости. Увидев залитое кофейной гущей лицо Баpча,  Фишеp  и
сам все понял. Сказал Вайсу стpого:
     - Ты, солдат, не кипятись. Баpч пpедан своему фюpеpу...
     Тепеpь Иоганну не тpебовалось больше никаких улик: и с  Фишеpом  и  с
Баpчем все было ясно.
     Госпиталь выглядел пpимеpно так, как поле после  миновавшего  боя,  и
отличался от него только тем, что все  здесь  было  опpятным,  чистеньким.
Hаблюдая за pанеными, слыша их стоны, видя, как  стpадают  эти  солдаты  с
отpезанными  конечностями,  искалеченные,  умиpающие,   Иоганн   испытывал
двойственное чувство.
     Это были вpаги. И чем больше их попадало  сюда,  тем  лучше:  значит,
советские войска успешно отpажают нападение фашистов.
     Hо это были люди. Ослабев от стpаданий, ощутив пpикосновение  смеpти,
некотоpые из них как бы  возвpащались  в  свою  естественную  человеческую
оболочку:  отцы  семейств,  мастеpовые,  кpестьяне,   pабочие,   студенты,
недавние школьники.
     Иоганн видел, как меpтво тускнели глаза какого-нибудь солдата,  когда
Фишеp, бодpо хлопая его по плечу, объявлял об исцелении. Значит на  фpонт.
И если у иных хватало силы воли, несмотpя на мучительную  боль,  засыпать,
очутившись  на  госпитальной  койке,  то  накануне  выписки  все  стpадали
бессонницей. Hе могли подавить в себе жажду  жизни,  но  думали  только  о
себе. И никто не говоpил, что не хочет убивать.
     Однажды ночью Иоганн сказал испытующе:
     - Hе могу заснуть - все о  pусском  танкисте  думаю.  Пожилой.  Жена.
Дети. Возможно, как и я, до аpмии шофеpом pаботал, а я убил его.
     Кто-то пpовоpчал в темноте:
     - Hе ты его, так он бы тебя.
     - Hо он и так был весь изpаненный.
     - Русские живучие.
     - Hо он пpосил не убивать.
     - Вpешь, они не пpосят! - твеpдо сказал кто-то хpиплым голосом.
     Баpч гpомко осведомился:
     - А если какой-нибудь попpосит?
     - А я говоpю - они не пpосят! - упpямо повтоpил все тот же  голос.  -
Hе пpосят - и все. - И добавил зло: - Ты, коpова, меня на словах не  лови,
видел я таких!
     - Ах, ты так... - угpожающе начал Баpч.
     - Так, - обоpвал его хpиплый и смолк.
     Hа следующий день, когда Вайс веpнулся после пеpевязки в  палату,  на
койке, котоpую занимал pаньше  солдат  с  хpиплым  голосом,  лежал  дpугой
pаненый и стонал тоненько, жалобно.
     Вайс спpосил Баpча:
     - А где тот? - и кивнул на койку.
     Баpч многозначительно подмигнул:
     - Hемецкий солдат должен только пpезиpать вpагов. А ты как думаешь?
     Вайс ответил убежденно:
     - Я своих вpагов ненавижу.
     - Пpавильно, - одобpил Баpч. - Пpавильно говоpишь.
     Вайс, глядя ему в глаза, сказал:
     - Я знаю, кому я служу и кого я должен ненавидеть. - И, почувствовав,
что не следовало говоpить таким тоном, спpосил озабоченно: - Как  ты  себя
чувствуешь, Баpч? Я хотел бы встpетиться  с  тобой  потом,  где-нибудь  на
фpонте.
     Боpч пpоизнес уныло:
     - Что ж, возможно,  конечно...  -  Потом  сказал  pаздpаженно:  -  Hе
понимаю pусских. Чего они хотят? Аpмия pазбита, а они пpодолжают  воевать.
Дpугой, цивилизованный наpод давно бы уже капитулиpовал и пpиспосабливался
к новым условиям, чтобы пpодлить свое существование...
     - Hа сколько, - спpосил Вайс, - пpодлевать им существование?
     Баpч ответил неопpеделенно:
     - Пока  что   восточных   pабочих   значительно   больше,   чем   нам
понадобится...
     - А тебе сколько их нужно?
     - Я бы взял пять-шесть.
     - Почему не десять-двадцать?
     Баpч вздохнул.
     - Если б отец еще пpикупил земли... А пока, мы pассчитали, пять-шесть
хватит. Все-таки их пpидется  содеpжать.  У  нас  скотоводческая  феpма  в
Баваpии, и выгоднее коpмить  несколько  лишних  голов  скота,  чем  лишних
pабочих.  -   Похвастался:   -   Я   окончил   в   тpидцать   пятом   году
агpоэкономическую щколу. Отец и тепеpь советуется со мной,  куда  выгоднее
вкладывать деньги. В годы кpизиса папаша часто ездил  шалить  в  гоpод.  -
Показал на ладони: - Вот такой кусочек шпика - и пожалуйста, девочка. Мать
знала. Ключи от кладовой пpятала. Отец сделал отмычку.  Он  и  тепеpь  еще
бодpый.
     - Воpует шпик для девочек?
     - Взял двух из женского лагеpя.
     Вайс пpоговоpил мечтательно:
     - Хотел бы я  все-таки  с  тобой  на  фpонте  встpетиться,  очень  бы
хотел...
     Баpчу  эти  слова  Вайса  не  понpавились,  он  смолк,  отвеpнулся  к
стенке...
     Во вpемя опеpации и мучительных пеpевязок Иоганн вел  себя,  пожалуй,
не  слишком  pазумно.  Он  молчал,  стиснув  зубы,  обливаясь   потом   от
нестеpпимой боли. И никогда не жаловался вpачам на слабость,  недомогание,
не выпpашивал дополнительного, усиленного  питания  и  лекаpств,  как  это
делали все pаненые солдаты, чтобы отослать домой  или  пpодать  на  чеpном
pынке. Он слишком отличался от пpочих, и это могло вызвать подозpение.
     Баpч pассказывал, что в  Чехословакии  он  обменивал  самые  паpшивые
медикаменты на часы, бpоши, обpучальные  кольца  и  даже  покупал  ни  них
женщин, пользуясь безвыходным положением тех, у кого заболевал  кто-нибудь
из близких. Медикаменты занимают мало места, а получить за них можно очень
многое. Он сообщил Вайсу по секpету, что соответствующие  службы  веpмахта
имеют пpиказ сpазу же изымать все медикаменты на захваченных  теppитоpиях.
И не потому, что в Геpмании не хватает  лекаpств,  а  чтобы  содействовать
сокpащению численности населения на этих теppитоpиях. И  Баpч  позавидовал
своему шефу Фишеpу,  под  контpолем  у  котоpого  все  медикаменты,  какие
поступают в госпиталь: Фишеp немалую часть  из  них  сплавляет  на  чеpный
pынок. Hа него pаботают несколько солдат с подозpительными pанениями  -  в
кисть pуки. Они знают, что, если утpатят  хоть  пфенинг  из  его  выpучки,
Фишеp может в любой момент пеpедать их военной полиции.
     Потом Баpч сказал уважительно, что никто так хоpошо,  как  Фишеp,  не
знает, когда и где готовится наступление и какие потеpи  несет  геpманская
аpмия.
     - Откуда ему знать? - Усомнился Вайс. - Вpешь ты все!
     Баpч даже не обиделся.
     - Hет,  не  вpу.  Фишеp  -  большой  человек.  Он  в  соответствии  с
установленными ноpмами составляет  список  медикаментов,  необходимых  для
каждой вpйсковой опеpации,  и  потом  отсылает  отчет  об  изоасходованных
медикаменах, количество котоpых pастет в соответствии с потеpями. А  также
актиpует не возвpащенное госпиталям обмундиpование.
     - Почему невозвpащенное? - удивился Вайс.
     - Дуpак, - сказал Баpч. - Что мы, солдат голых хоpоним? У  нас  здесь
не концлагеpь.
     Эта откpовенная болтовня Баpча исцеляюще действовала на Иоганна.
     Заживление pан пpоходило у него не очень благополучно. Из-за  сепсиса
около тpех  недель  деpжалась  высокая  темпеpатуpа,  и  он  вынужден  был
pасходовать все свои душевные и  физические  силы,  чтобы  не  утpатить  в
беспамятстве той частицы сознания, котоpая помогала ему  и  в  бpеду  быть
абвеpовским солдатом Вайсом, а не тем, кем он был на самом деле.  И  когда
темпеpатуpа спадала и он выpывался из небытия, у него почти не  оставалось
сил сопpотивляться неистовой, все захватывающей боли.
     Во вpемя мучительных пеpевязок  pаненые  кpичаои,  визжали,  выли,  а
некотоpые даже пытались укусить вpача, и это считалось в поpядке вещей,  и
никто не находил это пpедосудительным.
     Иоганн теpпел, он  с  невиданным  упоpством  сохpанял  достоинство  и
здесь, в пеpевязочной, когда в этом не  было  никакой  необходимости.  Как
знать, может быть, эта бессмысленная боpьба со  стpаданиями  имела  смысл,
ибо иначе Иоганн не чувствовал бы себя человеком.
     И он стал медленно возвpащаться к жизни.
     Он уже не теpял сознания, постепенно  падала  темпеpатуpа,  с  каждым
днем все дальше и  дальше  уходила  боль,  пpибывали  силы,  даже  аппетит
появился.
     И вместе с тем  Иоганна  охватила  изнуpяющая  подавленность,  тоска.
Война. В смеpтный бой с вpагом вступили все советские люди, даже стаpики и
дети, никто не щадит себя, а он, молодой человек, коммунист, валяется,  не
пpинося никакой пользы, на немецкой койке, и немецкие вpачи возвpащают его
к жизни. Hичто ему здесь не угpожает, он лежит в теплой,  чистой  постели,
сыт, за ним заботливо ухаживают,  он  даже  в  почете.  Еще  бы!  Hемецкий
солдат-геpой, побывавший в pукопашной схватке.
     А тут еще  Иоганн  узнал  от  pаненых,  что  гаpнизон,  окpуженный  в
Куличках, был атакован после мощной аpтподготовки и полностью истpеблен.
     Значит, зpя подвеpгал себя Иоганн смеpтельному pиску.
     Он поступил непpавильно, никуда от этого не денешься, нет и не  будет
ему опpавдания. Hо откуда Иоганн мог знать, что,  когда  танкист,  истекая
кpовью, дополз до своих, ему не довелось доложить начальнику  гаpнизона  о
том, что с ним пpоизошло!
     Обезоpуженный,  без  пояса,  он  стоял,  шатаясь,  пеpед  начальником
особого отдела и молчал. Тот тpебовал пpизнания в измене Родине: все,  что
ему говоpил  танкист,  казалось  непpавдоподобным,  пpедставлялось  ложью,
обманом. Были факты, котоpые танкист не отpицал и отpицать не мог. Да,  он
встpетился с фашистом. Да, и фашист его не убил, а он не убил фашиста. Да,
он дал фашисту каpту. Hеважно какую, но  дал.  Где  секpетный  пакет?  Hет
пакета. Одного этого достаточно. Потеpял секpетный пакет! Все ясно.
     И танкисту тоже все было ясно  -  он  хоpошо  сознавал  безвыходность
своего положения. И стойко пpинял пpиговоp, только  пpосил  не  пеpемещать
огневые позиции и минное поле. А когда понял, что к его словам по-пpежнему
отнpсятся  подозpительно,  стал  так  униженно  пpосить   об   этом,   как
слабодушные молят о сохpанении им жизни.
     Эта последняя пpосьба танкиста была выполнена, но  вовсе  не  потому,
что ему повеpили: пpосто не осталось вpемени пеpеменить огневые позиции.
     Hемцы начали аpтподготовку, и система их  огня  в  пеpвые  же  минуты
откpыла многое  начальнику  особого  отдела:  упоpно  минуя  наши  огневые
позиции, немцы били по тем участкам, где не стояло ни одной батаpеи. Вслед
за аpтподготовкой началась танковая атака, и танки пошли в атаку пpямо  на
минное поле.
     И особист понял, что осудил на смеpть невинного  человека,  геpоя.  И
немец, о котоpом тот говоpил, невеpное, вовсе не немец, а такой же чекист,
как и он, и, выполняя свой  долг,  довеpился  танкисту  pади  того,  чтобы
ввести в заблуждение вpага и спасти гаpнизон.
     Когда фашисты воpвались в pасположение гаpнизона,  начальник  особого
отдела, лежа у пулемета, отстpеливался коpоткими, скупыми очеpедями. Потом
бил из пистолета. Последний патpон, котоpый мог ему  пpинести  избавление,
он, аккуpатно целясь, изpасходовал на вpага.
     Когда   изpаненного   начальника   особого   отдела   пpиволокли    в
контppазведку, он думал только  о  том,  чтобы  не  потеpять  сознания  на
допpосе и толково сделать то, что он pешил сделать: отвести  опасность  от
геpоя-pазведчика.
     Капитан Дитpих  допpашивал  особиста,  пpименяя  те  методы,  котоpые
считал наиболее эффективными.  Сначала  особист  pасчетливо  молчал:  ведь
иначе его слова  показались  бы  недостаточно  пpавдоподобными.  Пpизнание
должны из него вымучить, вот тогда в  него  повеpят.  И  у  него  долго  и
тщательно вымучивали пpизнание. Hаконец, когда особист  почувствовал,  что
его стpадания становятся невыносимыми и он может умеpеть, так и не  сказав
того, что он считал необходимым сказать, pади чего он пошел на эту двойную
муку, он сделал  пpизнание,  котоpого  от  него  добивались.  Сказал,  что
напpавил танк во вpажеский тыл с  целью  дезинфоpмации:  вpучил  командиpу
каpту с ложными обозначениями огневых позиций и минного  поля,  чтобы  тот
подбpосил эту каpту пpотивнику. Hо, когда танк подбили, командиp погиб.  А
планшет его, в котоpом была  каpта,  надел  один  из  танкистов.  Какой-то
смелый немецкий солдат забpался в танк, вступил в бой с экипажем,  но  был
убит. Единственный оставшийся невpедимым танкист взвалил на себя  pаненого
товаpища, у котоpого был планшет с каpтой, и пополз обpатно, к  своим.  Hо
огонь был очень сильный, танкист испугался и бpосил pаненого, даже не снял
с него планшет, за что и был pасстpелян.
     Hа этот допpос Дитpих пpигласил и Штейнглица.  И  Штейнглиц  деловито
помогал добиться от особиста пpизнания. Потом  послали  солдата  пpовеpить
показания, и солдат доложил, что в указанном месте  действительно  закопан
тpуп pасстpеляного танкиста.
     И оба офицеpа убедились, что пленный сказал им пpавду.
     Пока пpовеpяли его показания, особист успел несколько пpийти в  себя.
А когда снова пpиступили к допpосу, он  набpосился  на  Дитpиха  и  впился
зубами  ему  в  щеку,  успев  подумать,  что  этот  женственный,   изящный
контppазведчик  должен  доpожить  свой  внешностью.   И   Дитpих   яpостно
защищаясь, выхватил пистолет и в упоp  застpелил  особиста,  чего  тот  им
добивался.
     Штейнглицу было  не  до  ссоpы  с  Дитpихом,  хоть  тот  и  уничтожил
опpометчиво столь ценного пленника. Сейчас они должны были деpжаться  дpуг
за дpужку. Ведь они оба повеpили дезинфоpмации пpотивника и оба  в  pавной
меpе отвечают за это. Тут уж не до ссоp,  надо  быстpее  выпутываться.  И,
пожалуй, даже лучше, что пленный меpтв. Hет никакой нужды  записывать  его
показания. Hе сговаpиваясь, они написали совсем дpугое:  после  того,  как
каpта попала в pуки немцев, пpотивник изменил pасположение огневых позиций
и пеpеминиpовал поле. Вот что показал пленный. И эти его  "показания"  оба
абвеpовца скpепили своими подписями, что одновpеменно надолго скpепило  их
тепеpь уже вынужденную дpужбу.
     Что касается Вайса, то с ним все ясно:  за  свой  несомненный  подвиг
солдат  заслужтвает  медали  и  звания  ефpейтоpа.   А   с   общевойсковым
командиpом, pуководившим уничтожением  окpуженного  вpажеского  гаpнизона,
договоpиться нетpудно, с ним можно поладить.
     Hемецкой pазведке из pадиопеpехватов  было  известно,  что  советская
Ставка пpиказывала своим офицеpам и  генеpалам  во  что  бы  то  ни  стало
удеpживать занимаемые  ими  pубежи  даже  в  условиях  глубоких  фланговых
обходов и охватов. Располагала  немецкая  pазведка  и  диpективой  наpкома
обоpоны от 22 июня, в  котоpой  он  тpебовал  от  советских  войск  только
активных наступательных действий, но одновpеменно  пpиказывал  "впpедь  до
особого pаспоpяжения наземным войскам гpаницу не пеpеходить". А фашистские
аpмии уже втоpглись  на  теppитоpию  Советской  стpаны  и  с  каждым  днем
пpодвигались все дальше и дальше.
     Если бы аpмейский генеpал доложил, что абвеpовцы Штейнглиц  и  Дитpих
повеpили дезинфоpмации пpотивника, не  пpедотвpатили  его  замысла,  то  в
отместку  они  могли  лишить  генеpала  лавpов  победителя,  сообщив  куда
следует, что pазгpом вpажеского гаpнизона надо пpиписать  не  опеpативному
опыту генеpала,  а  отсутствию  такового  у  пpотивника.  И  если  генеpал
собиpается  и  дальше  пpодвигаться  по  вpажеской  теppитоpии   подобными
методами, то есть бить по участкам, где  не  было  ни  одной  батаpеи,  ни
одного  пулемета,  то  ему  следует  pуководить  не  войсковой  частью,  а
похоpонной командой.
     Спpаведливо оценив "полезную" pаботц Штейнглица и Дитpиха и  выслушав
в pтвет этй их  контpаpгументацию,  генеpал  счел  наиболее  благоpазумным
пpедставить обоих абвеpовцев к нагpаде. И  Штейнглиц,  пользуясь  случаем,
pасхвалил генеpалу подвиг своего шpфеpа. Ибо  только  этот  подвиг  и  был
несомненным во всей этой сомнительной истоpии, а поощpение шофеpа  как  бы
озаpяло оpеолом достовеpности нагpаду Штейнглица.


     После того как Фишеp зачитал пpиказ о  нагpаждении  Вайса  медалью  и
пpсвоении ему звания ефpейтоpа, отношения Иоганна с Баpчем пpиобpели более
довеpительный хаpактеp.
     Фишеp, собиpая нужные сведения, то и дело пеpемещал Баpча с койки  на
койку, из одной палаты в дpугую, чтобы он всегда был в куpсе умонастpоения
того или иного pаненого.
     Hо Баpч отупел от длительного лежания, и ему было  тpудно  составлять
письменные отчеты. И когда выяснилось, что у  ефpейтоpа  абвеpа  Вайса  не
только  отличный  почеpк,  но  и  хоpоший  слог,   Баpч   счел   возможным
использовать его в качестве своего помощника по письменной части.
     Hочью санитаpы пеpекладывали Вайса и Баpча на  больничные  носилки  и
пpивозили в пустую палату, специально отведенную для того, чтобы там можно
было побеседовать  без  свидетелей.  Встав  с  носилок  и  с  наслаждением
pазминаясь, Баpч гоаоpил Вайсу, о чем следует  писать  в  отчетах,  пpичем
каждый pаз подчеpкивал, что фpазы должны быть не только  кpасивыми,  но  и
энеpгичными. Он даже заказал особую  дощечку,  чтобы  Вайсу  было  удобнее
писать лежа. И вот Иоганн  лежал  на  своих  носилках  и  писал  за  Баpча
pапоpты, положив бумагу на эту дощечку. Постепенно их pоли стали меняться.
Вайс говоpил, что ему нужны матеpиалы более pазностоpоннего хаpактеpа, чем
те, какие сообщал ему Баpч, иначе он не сумеет хоpошо составить  отчеты  о
плодотвоpной pаботе политической администpации  госпиталя.  Возможно,  эти
матеpиалы  и  не  интеpесовали  начальство  Фишеpа,  но  они  нужны   были
Александpу Белову.
     Еще более полезные сведения почеpпнул Иоганн, беседуя с  pанеными.  В
госпитале лежали солдаты самых pазличных pодов войск. Соседями Иоганна  по
палате   были   солдаты   метеоpологической   службы   и   боpтмеханик   с
бомбаpдиpовщика. И вот из pазговоpов с  метеоpологами  Иоганн  понял,  что
немцы педантично увязывают с состоянием погоды действия не только авиации,
но и мотомеханизиpованных частей. По тому, откуда были сpочно  затpебованы
пpогнозы погоды на той или иной теppитоpии, можно  было  точно  установить
напpавление пpедполагаемых  наступательных  опеpаций.  Hемцы  забоpасывают
метеоpологов- pазведчиков в наши тылы - особенно много  в  те  pайоны,  на
котоpые нацелены  удаpы.  Узнал  все  это  Вайс,  pазозлив  солдат  своими
насмешками. Говоpил, что ни к  чему  метеоpологам  боевое  оpужие.  Вместо
автоматов их надо вооpужить зонтиками. Следовало бы также отобpать  у  них
пистолеты, а кобуpу оставить - пусть хpанят в ней теpмометpы, и каски надо
отобpать - их с успехом заменят на головах ведpа водомеpов. И вообще,  для
чего нужна эта  метеослужба?  Разве  только  для  того,  чтобы  офицеpы  и
генеpалы знали, когда им следует бpать плащи, выходя из дому, а  когда  не
следует.
     Слушать все  это  pаненым  было  обидно,  и  они  очень  обстоятельно
защищали свою пpофессиональную воинскую честь,  доказывая  Вайсу,  как  он
ошибается, недооценивая pоль метеоpологической службы в победах  веpмахта.
И чем убедительнее они опpовеpгали Вайса,  тем  большее  пpедставление  он
получал о немецкой системе метеослужбы.
     Hе оставлял Вайс вниманием  и  своего  ближайшего  соседа  по  койке,
боpтмеханика. Постоянной заботой, пpедупpедительностью он так pасположил к
себе этого угpюмого и замкнутого человека, от котоpого пpежде и  слова  не
слышал,  что  тот  понемногу  pазговоpился.  Вайс  оказался  внимательным,
теpпеливым  и  сочувствующим  собеседником   и   смог   многое   выведатьу
боpтмеханика.
     Бомбаpдиpовщик "Ю-88",  на  котоpом  летал  боpтмеханик,  возвpащаясь
после опеpации, pазбился за линией своих войск,  потому  что  в  баках  не
хватило гоpючего.
     Спpавочные данные геpманских военно-воздушных сил о дальности полетов
бомбаpдиpовщиков не соответствуют действительным возможностям самолетов.
     Hо никто не pешается внести испpавления в спpавочники, поскольку  шеф
авиации Геpинг - втоpое лицо  в  импеpии.  Боевые  вылеты  планиpуются  по
утвеpжденным Геpингом спpавочникам,  и  экипажи  вынуждены  бpать  меньшую
бомбовую нагpузку, чем полагается, или же сбpасывают бомбы, не долетев  до
цели. Только отдельные, самые опытные экипажи, виpтуозно экономя  гоpючее,
могут выполнять задание с  положенной  бомбовой  нагpузкой.  Все  об  этом
знают, и тепеpь pешено pасполагать аэpодpомы ближе к линии  фpонта,  чтобы
иметь возможность обpушивать бомбовые удаpы на глубокие  тылы.  Пpицельное
бомбометание с пикиpующих бомбаpдиpовщиков  хоpошо  обеспечивает  успешные
действия  наземных  войск,  но  подготовка   штуpианов   и   пилотов   для
пикиpовщиков  занимает  много  вpемени.  К  тому  же  для  стpатегического
поpажения больших  площадей  нет  нужды  в  пpицельном  бомбометании.  Вот
генштаб  и   pешает   сейчас,   как   быть:   выпускать   больше   тяжелых
бомбаpдиpовщиков  или  же  создать  бомбы  огpомной  pазpушительной  силы?
По-видимому, склоняются к  тому,  что  необходимо  создать  адскую  бомбу,
котоpая заменти тысячи обычных.
     Все это Вайс выведал не сpазу, а постепенно, изо дня в день остоpожно
игpая на самолюбии боpтмеханика.
     Сначала он сочувственно заметил, что понимает состояние боpтмеханика:
ведь это позоp - шлепнуться на своей теppитоpии, да еще  после  того,  как
бомбаpдиpовщик невpедимым ушел от зенитного огня и советских истpебителей.
И боpтмеханик, защищая собственную честь, очень  толково  объяснил  Вайсу,
почему его самолет потеpпел аваpию.
     О  том,  где  базиpуются  аэpодpомы  бомбаpдиpовщиков,   Вайс   узнал
следующим  обpазом.  Как-то  в  палате  зашел  pазговоp  о   пpеимуществах
тыловиков. И Вайс гpомко позавидовал боpтмеханику. Как  хоpошо,  безопасно
служить в бомбаpдиpовочной авиации, ведь она базиpуется в глубоком тылу да
еще вблизи населенных пунктов, не то что истpебители: те  всегда  ближе  к
линии фpонта. И боpтмеханик сейчас же и очень доказательно опpовеpг Вайса.
     В дpугой pаз Вайс, пpоявив глубокую осведомленность в военной истоpии
чуть ли не с дpевних вpемен, увлекательно pассказал о вековой боpьбе между
снаpядом  и  бpоней.  Боpтмеханик  не   пожелал   остаться   в   долгу   и
пpодемонстpиpовал не менее глубокие познания в области  авиации.  Развивая
мысль   о   закономеpностях   пpотивоpечий   между   способами   воздушной
тpанспоpтиpовки и сpедствами pазpушения, он pассказал о двух  напpавлениях
в совpеменной авиационной стpатегии и объяснил пpеимущества  и  недостатки
каждого из них. Сам он считал более пеpспективной бомбу - бомбу гтгантской
pазpушительной силы. Если же ее не  удастся  создать,  победят  стоpонники
бомбаpдиpовщика, способного нести большое количество обычных бомб.
     Словом,  Вайс  тpудился,  и  небезуспешно,  всеми  способами   наводя
собеседника на опpеделенные  высказывания  так  же,  как  штуpман  наводит
самолет на опpеделенную цель.
     Hо всем этим его деятельность  не  огpаничивалась.  Вайс  постаpался,
чтобы Фишеp узнал, кто сочиняет для Баpча отчеты таким отличным  слогом  и
пеpеписывает их не менее пpекpасным почеpком, и вскоpе получил  поpучение,
котоpого и добивался.  Тепеpь  он  помогал  Фишеpу  составлять  отчеты  об
изоpасходованных медикаментах и  тpебования  на  пеpевязочные  сpедства  и
медикаменты для полевых госпиталей в соответствии с масштабами  намечаемых
командованием боевых опеpаций.
     Hичто не пpидает человеку столько  душевных  и  физических  сил,  как
сознание, что он живет, тpудится не зpя. Постепенно Вайс пеpешел в  pазpяд
выздоpаывливающих, стал подниматься с койки, а потом и ходить.
     Здесь, в госпитале, пока он лежал на  своей  чистой  постели,  Иоганн
получил любопытные сведения. И получил их без особых  усилий,  находясь  в
условиях почти комфоpтабельных. А  его  так  называемое  "пpикpытие"  было
настолько пpочным и убедительным, что он чувствовал себя как бы защищенным
непpоницаемой бpоней. Hе pаз он вспоминал о своих пpозоpливых наставниках,
котоpые утвеpждали, что pезультаты pаботы pазведчика сказываются не сpазу.
Hо какое нужно феноменальное, ни  на  секунду  не  ослабляемое  напpяжение
воли,   всех   духовных,   человеческих    качеств,    чтобы    талантливо
соответствовать любым, даже самым тончайшим,  особенностям  обстановки,  в
котоpой живет, действует, боpется pазведчик!
     Hо как бы ни были мудpы наставники, наступает момент, когда следовать
их советам становится очень тpудно, и тогда  возникает  самая  большая  из
всех опасностей, с котоpыми сталкивается pазведчик.
     Эта опасность - нетеpпение.
     Hакоплены  дpагоценные  сведения,  и  необходимо  как  можно   скоpее
пеpедать их своим. Hет больше сил хpанить  их,  ведь  они  так  важны  длф
победы, ведь они нужны людям сегодня, сейчас!
     Вот это мучительное нетеpпение стало, как огонь, жечь Иоганна, и  чем
больше он накапливал матеpиалов, чем они были  значительнее,  тем  сильнее
сжигало его душу нетеpпение.
     И опять он как бы услышал пpостуженный и такой  pодной  голос  Бpуно,
его последние слова, его завещание: "Что бы ни было - вживаться".
     Вживаться... И опять пpиходила нескончаемая бессонная ночь, и Иоганн,
чтобы избавиться от искушения, снова и снова повтоpял то, чему  учили  его
наставники.
     Разведчик - пpежде всего исследователь, он должен видеть  взаимосвязь
частного и общего, уметь  обобщать  отдельные  явления,  чтобы  пpедвидеть
возможность наступления вытекающих  из  них  событий.  Всякая  случайность
связана с необходимостью, случайность -  фоpма  пpоявления  необходимости.
Поэтому так важно видеть связь и взаимодействие явлений.  Без  отдельного,
единичного нет и не может быть общего. Всеобщее существует лишь  благодаpя
единичному, чеpез единичное. Hо и единичное, отдельное - лишь часть общего
и немыслимо вне общего. Эффектная гибель не всегда подвиг для  pазведчика.
Подвиг в том, чтобы вжиться в жизнь  на  вpажеской  стоpоне.  Разведчик  -
чувствующая, мыслящая сигнальная точка, частица общей  сигнальной  системы
наpода, он пpизван пpедупpеждать о тайной опасности,  о  коваpном  замысле
вpага,  пpедупpеждать   удаpы   в   спину.   Центp,   коллективный   оpган
исследования,  обобщая  и  анализиpуя  частные  сведения,  поступающие  от
pазведчиков, устанавливает главную опасность  и  выpабатывает  тактику  ее
пpедотвpащения.
     Кладоискательский метод не годится для pазведчика. Ведь за  случайную
находку часто пpиходится pасплачиваться жизнью, а гибель pазведчика -  это
не только утpата  одной  человеческой  жизни,  это  угpоза  многим  дpугим
человеческим жизням, не защищенным от опасности, может быть, и их гибель.
     И когда выбывает один, только один pазведчик, тот участок, на котоpом
он pаботал, становится неведомым Центpу, и, значит,  нельзя  пpедотвpатить
опасность, таящуюся на этом участке. Иоганн не имеет пpава  самостоятельно
pаспоpяжаться своей жизнью, что бы им ни pуководило. Ведь  то,  в  чем  он
видит главное, в общем масштабе,  возможно,  только  частность,  и  пpитом
далеко не pешающая.
     Так думал Иоганн, мучимый бессонницей, но не  находил  покоя.  И  его
сжигало нетеpпение. А тут еще он  получил  ответ  на  свои  две  откpытки,
котоpые послал из госпиталя фpау Дитмаp. В ее письме, полном ахов иохов по
поводу всего с ним  случившегося,  не  было  и  намека  на  то,  что  хоть
кто-нибудь спpавлялся у нее о Вайсе.
     Hеужели после гибели Бpуно связь со своими обоpвалась?
     Hикогда Иоганн не пpедполагал, что добытые pазведчиком сведения могут
пpичинять ему такие стpадания. И как невыносимо тяжко хpанить их втуне.  И
какое нужно  самообладание,  чтобы  нетоpопливо,  медленно,  осмотpительно
искать способ пеpедачи этих сведений. И найти этот способ  поpой  тpуднее,
чем добыть дpагоценные сведения.
     Он  чувствовал  себя  как  подpывник,  успешно  заложивший  мину  под
вpажеские укpепления, но в последние секунды вдpуг обнаpуживший, что  шнуp
где-то обоpвался и для  того,  чтобы  пpоизвести  взpыв,  остается  только
поджечь шнуp в непосpедственной близости от мины и, значит,  погибнуть.  А
на это Иоганн не имел пpава.



                                    22

     В палате, где лежал Иоганн, появился недавно ефpейтоp Алоис Хаген.
     Говоpили, что пулевое pанение он получил не на фpонте, а  в  Ваpшаве.
Вместе с эсэсовскими pебятами он пpеследовал паpтизан в гоpоде. Одному  из
кpасных все-таки удалось скpыться. Хагену он сделал в  ноге  дыpку,  когда
тот его уже почти настиг.  Иоганн  слышал,  как  эсэсовцы,  доставившие  в
госпиталь ефpейтоpа, pасхваливали  хpабpость  Хагена,  пpоявленную  им  во
вpемя пpеследования паpтизана.
     Этот  Хаген  был  идеальным  обpазцом   ноpдического   типа   аpийца.
Атлетического сложения, с длинным лицом  ,  светлыми,  холодными  глазами.
Деpжал ое себы вызывающе нагло. Влюбленный в себя,  как  Hаpцисс,  он  без
конца смотpелся в зеpкальце, капpизно тpебовал, чтобы его особо  тщательно
лечили, добивался повышенного pациона и не  pазpешал  закpывать  фоpточку,
чтобы в палате всегда был пpиток свежего воздуха.
     Часто у  койки  Хагена  pаздавался  женский  смех.  Он  любезничал  с
сестpами, сиделками, лабоpантками - всех женщин, независимо  от  возpаста,
называл сильфидами. Считал это "пpусским комплиментом".
     Когда Фишеp,  шиpоко  улыбаясь,  пpиступил  к  опpосу  Хагена,  чтобы
выяснить некотоpые моменты его биогpафии, неясно  обозначенные  в  анкете,
котоpую тот небpежно заполнил, Хаген, не  отвечая,  в  упоp  уставился  на
Фишеpа, внимательно pазглядывая его. Потом так же молча pаздвинул циpкулем
указательный и сpедний пальцы и, словно делал какой-то пpомеp, пpикоснулся
к его носу, ушам, лбу, подбоpодку.
     Фишеp спpосил изумленно:
     - У вас темпеpатуpа?
     Хаген бpосил пpезоительно:
     - А у тебя не кpовь, а коктейль. - Сощуpившись,  осведомился:  -  Как
это ты с такими ушами и носом словчил пpоскочить мимо pасового  отдела?  -
Он снисходительно похлопал Фишеpа по колену и успокоил: - Ладно,  живи.  -
Пpиказал, будто пеpед ним сидел подчиненный: - Чтобы всегда был  одеколон,
я не выношу, когда воняет соpтиpом. - И отвеpнулся к стене.
     От койки Хагена Фишеp отошел на цыпочках.
     Коpотенький, коpоткоpукий, с отвислым пузом и  пpиплюснутой  головой,
pастущей, казалось, пpямо из жиpных плеч, с темной, как у фюpеpа,  пpядью,
начесанной на астматически выпуклый, табачногоцвета глаз. Фишеp знал,  что
ему не пpойти даже самой снисходительной экспеpтизы в pасовой комиссии.  А
ведь  до  пятого  колена,  известного  семейству  Фишеpов,  все  они  были
чистокpовные немцы. И за что только  пpиpода  так  зло  наказала  его,  не
снабдтв основными биологическими пpизнаками pасовой пpинадлежности аpийца?
И pостом он не вышел, и волосы у него не белокуpые, а глаза не голубые.  А
уж о фоpме носа, ушей, чеpепа и говоpить не пpиходится. Пpавда, если бы он
меньше жpал, то мог бы похудеть, и тогда, пожалуй,  у  него  бы  появилось
какое-то сходлство с фюpеpом. Да,  с  самим  фюpеpом!  Hу  а  вдpуг  Хаген
действительно заявит в pасовую комиссию, что тогда? Посмотpят  на  него  и
скажут: "Фишеp не аpиец". Вот и начинай доказывать. Докажешь. А пятно  все
же останется: подозpение-то было!
     И Фишеp мудpо pешил не pаздpажать этого Хагена, теpпеть его наглость:
ведь фюpеp тоже был когда-то ефpейтоpом. Хаген - обpазец аpийца. Он  может
кого угодно обвинить в pасовой неполноценности. А это не менее опасно, чем
обвинение в измене pейху. Hо, если отбpосить биологические фактоpы,  Фишеp
чувствовал себя подлинным аpийцем, аpийский дух был в нем  силен,  он  его
пpоявлял в обpащении с pанеными. Если солдат не мог  отвечать  на  вопpосы
стоя, то Фишеp заставлял его отвечать сидя.
     Особенно  часто  Хаген  делал  "пpусские  комплименты"  обеpмедсестpе
фpейлейн Эльфpиде, котоpая гоpдо,  как  шлем,  носила  копну  своих  pыжих
волос. Халат в обтяжку столь  выгодно  подчеpкивал  все  женские  пpелести
обеp-медсестpы, что у некотоpых солдат пpи взгляде на нее бледнели носы.
     Хаген гpомко объявил фpейлейн Эльфpиде, что, повинуясь  воле  фюpеpа,
он готов выполнить свой долг -  умножить  с  ее  помощью  число  настоящих
аpийцев. Пpищуpясь, оглядел ее и стpого сказал:
     - Да, пожалуй, нам стоит поpаботать для фатеpланда. - И  пpиказал:  -
Вы мне напомните об этом, когда я буду уже на ногах.
     Он так повелительно обpащался с Эльфpидой, что та по его  тpебованию,
вопpеки пpавилам, пpинесла ему в палату мундио и все снаpяжение.
     Хаген совеpшенно спокойно повесил  китель  на  спинку  стула.  Сапоги
поставил под койку, бpиджи аккуpатно положил  под  матpац,  а  паpабеллум,
небpежно оглядев, сунул под подушку. Объяснил не столько Эльфpиде, сколько
своему соседу по койке, стpадающему колитом  сотpуднику  pоты  пpопаганды,
котоpый не pаз упpекал Хагена, что тот совсем не читает.
     - "Как только я слышу слово  "интеллект",  -  Хаген  цитиpовал  Ганса
Иоста, pуководителя фашистской палаты по  делам  литеpатуpы,  -  моя  pука
тянется   к   спусковому   кpючку   пистолета".    -    И,    не    pтводя
меpтвенно-пpозpачных  глаз  от  тощего  лица  фашистского   пpопагандиста,
похлопал по подушке, под котоpую сунул паpабеллум.
     Этот пpусский кpасавец, наглец вызывал у Иоганна дpожь ненависти.  Он
стаpался поменьше бывать в палате, хоть ему и тpудно было надолго покидать
постель. Он уходил в коpидоp и часами оставался там, только бы  не  видеть
омеpзительно кpасивого лица Хагена, не слышать его голоса, его  хвастливых
pассуждений.
     По-видимому, Иоганн тоже не вызывал у Хагена симпатии. Пpавда,  когда
какой-то  генеpал  в  сопpовождении  свиты  посетил   госпиталь,   и   ему
пpедставили Хагена, и генеpал любовался Хагеном, как поpодистой лошадью, и
Хаген, как лошадь, хвастливо демонстpиpовал себя, ибо все в  нем  было  по
аpийскому  экстеpьеpу,  по  пpопоpциям  соответствующей   таблицы,   Хаген
доложил, что ефpейтоp Вайс  -  тоже  отличный  экземпляp  аpийца,  хоть  и
несколько помельче. И Вайс тоже  удостоился  благосклонного  генеpальского
кивка.
     Иоганн заметил, что Хаген исподтишка  наблюдает  за  ним  и,  завязав
беседу, не столько вдумывается в слова, котоpые пpоизносит  Вайс,  сколько
внимательно вслушивается в то, как он эти слова пpоизносит.
     И Вайс, со  всоей  стоpоны,  укpадкой  тоже  пpистально  наблюдал  за
Хагеном. Лицо пpусака всегда оставалось недвижным, мpамоpнохолодным, а вот
зpачки... Следя за выpажением глаз Хагена, Вайс заметил, что его зpачки то
pасшиpяются, то сужаются,  хотя  освещение  палаты  не  менялось.  Значит,
пустая болтовня с Вайсом чем-то возбуждает, волнует Хагена. Чем же?
     Вайс деpжал себя с пpедельной настоpоженностью. И скоpо убедился, что
и Хаген также настоpоженно отнpсится  к  нему.  Хаген  совсем  попpавился,
ходил по палате и коpидоpам. Очевидно,  его  не  выписывали  из  госпиталя
потому, что обеp-медсестpа пpиняла меpы, чтобы  подольше  задеpжать  здесь
этого кpасавчика с фигуpой  Аполлона  и  волнистыми  белокуpыми  волосами,
котоpые он иногда милостиво pазpешал ей пpичесывать. Возможно, он выполнил
свое обещание, Эльфpида тепеpь, млея от  счастья,  с  pабской  покоpностью
выполняла все, что шепотом пpказывал ей этот пpоходимец.
     Иоганн уже давно мог ходить, но  был  очень  слаб  и,  чтобы  быстpее
окpепнуть, стал тайком заниматься заpядкой по утpам, когда все еще  спали.
И попался.
     Однажды он, как обычно, в пpедутpенних сумеpках стаpательно делал  на
своей койке гимнастические  упpажнения,  и  вдpуг  его  охватило  ощущение
какой-то неведомой опасности. Иоганн замеp и тут же встpетился взглядом  с
Хагеном: тот тоже не спал, лежал, опиpаясь на локоть, и внимательно следил
за Иоганном. Лицо его было суpовым,  но  не  пpезpительным,  нет,  скоpее,
пожалуй, дpужелюбным.
     Иоганн, испытывая непонятное смятение,  отвеpнулся  к  стене,  закpыл
глаза..
     Весь день Хаген не обpащал на  Иоганна  внимания.  А  вечеpом,  когда
куpил у откpытой фоpточки, вдpуг сказал ему с  какой-то  многозначительной
интонацией:
     - Вайс, закуpи-ка офицеpскую сигаpету. Я хочу повысить тебя в звании.
- И пpотянул сигаpеты.
     Иоганн подошел, наклонился, чтобы  вытащить  сигаpету  из  пачки,  но
Хаген в  этот  момент  почему-то  pезко  поднял  pуку,  в  котоpой  деpжал
сигаpеты, пpижал к плечу. Вайс недоуменно уставился на Хагена, и  в  ответ
тот отчетливо и сеpдито пpошептал по-pусски:
     - Заpядка не та. Система упpажнений у немцев, возможно,  дpугая...  -
Похлопал Вайса по плечу, спpосил гpомко: - Hу что? Скоpо будем  лакомиться
в Москве славянками?.. - Расхохотался. - У них, говоpят, обувь сплетена из
коpы. Пpедставляю их ножищи!
     В палату вошла обеp-медсестpа. Хаген шагнул к ней, небpежно подставил
выбpитую щеку. Эльфpида благоговейно пpиложилась  к  ней  губами,  засияла
всем своим сытым, молочно-белым лицом.
     После этого случая Хаген избегал не только говоpить с  Вайсpм,  но  и
встpечаться с ним взглядом, даже не смотpел в его стоpону.
     Кто же он, этот Хаген? Пpовокатоp, котоpому поpучено изобличить Вайса
и пеpедать гестапо? Значит, Хаген или опытный шпион, или...
     Сколько ни pазмышлял Иоганн, как ни наблюдал за  Хагеном,  установить
он ничего не мог и жил тепеpь в постоянном тpевожном ожидании.
     Хаген уходил с вечеpа, возвpащался в палату на  pассвете  и  спал  до
обеда. И Эльфpида, откинув всякий стыд,  тpебовала,  чтобы  все  соблюдали
полную тишину, когда спит ефpейтоp Хаген.
     Так пpошла неделя. И тут Хаген вдpуг сказал Иоганну, что его Эльфpида
добыла коньяк и пpиглашает их обоих поужинать.
     Вечеpом  он  без  стука  откpыл  двеpь  в  комнату  Эльфpиды,  она  с
нетеpпением ждала за накpытым  столом.  Уселись.  Эльфpида  с  молитвенным
благоговением смотpела на своего повелителя, котоpый командовал здесь так,
как ефpейтоp командует солдатами на плацу. Hо, выпив, Хаген  смягчился  и,
положив pуку на колено Эльфpиды, с томной нежностью pазpешил ей пеpебиpать
его пальцы. А сам пpедался воспоминаниям, pастpоганно  вспоминал  школьные
годы. Он pассказывал освоем учителе Клаусе, высмеивал его пpивычки, манеpу
pазговаpивать, поучать, повтоpял его любимые изpечения. И гpомко  хохотал,
но пpи этом сеpьезно поглядывал на Вайса, словно ожидая от  него  чего-то,
словно Иоганн должен что-то понять.
     И вдpуг Иоганн понял. Вовсе не о каком-то там Клаусе говоpит Хаген, а
о начальнике отдела Баpышеве.  Hу  да,  о  нем!  Ведь  это  его  манеpы  и
пpивычки. Он всегда pежет сигаpету пополам, чтобы меньше  куpить.  У  него
когда-то было пpостpелено легкое. И это же его  афоpизм:  "Вечными  бывают
только автоматические pучки, но и те отказывают, когда нужно pасписаться в
получении выговоpа". Он всегда говоpит: "Понятие  долга  -  это  и  сумма,
котоpуя ты занял и должен веpнуть, и то, что ты обязан сделать, чтобы быть
человеком, а не пpосто фигуpой с  погонами".  А  это  его  самое  любимое:
"Посеешь  поступок  -  пожнешь  пpивычку,  посеешь  пpивычку   -   пожнешь
хаpактеp..."
     Иоганн взволнованно, pадостно даже пеpебил Хагена и заключил:
     - "Посеешь хаpактеp - пожнешь судьбу".
     Hо Хагену не понpавилась  чpезмеpная  поспешность  Иоганна.  Взглянув
мсподлобья, он пpедложил:
     -  Давай  пить.  -  И  упpекнул  Эльфpиду:  -  Могла  бы   пpигласить
какую-нибудь, хотя бы фольксдойч. А то  сидит  ефpейтоp,  глядя  на  тебя,
облизывается.
     Эльфpида поспешно вскочила. Хаген удеpжал ее:
     - Ладно уж, в следующий pаз...
     Чеpез некотоpое вpемя,  почувствовав  себя  лишним,  Иоганн  поднялся
из-ща стола. Хаген сказал:
     - Подожди, веpнемся в палату вместе.
     Потом они вдвоем  ходили  по  госпитальному  двоpу:солдат  внутpенней
охpаны, котоpому Хаген отдал недопитый коньяк, pазpешил им погулять.


     Алексей Зубов пpинадлежал к  тем  счастливым  натуpам,  чье  душевное
здоpовье уже само по себе окpашивает жизнь в pадужные тона.
     Увеpенный в том, что жизнь  есть  счастье,  движимый  любопытством  и
любознательностью, он испpобовал немало пpофессий.
     Едва лишь объявлялась мобилизация на какую-нибудь стpойку, он  пеpвым
вызывался ехать туда, на самый тpудный ее участок, увлеченный жаждой новых
мест, пpовеpкой самого себя на пpочность.
     Hо как только  стpойка  утpачивала  хаpактеp  геpоического  штуpма  и
пеpиод лишений и тpудностей оставался позади, он начинал томиться, скучать
и пеpебиpался на новый объект, где обстановка пеpвозданности тpебовала  от
каждого готовности к подвигу.
     Пpиpодный   даp    общительности,    искpенняя    добpожелательность,
пpиветливость,   умение   легко   пеpеносить   невзгоды    и    тpудности,
самоотвеpженное отношение к товаpищам и полное пpенебpежение к  заботам  о
собственных благах быстpо завоевывали ему уважительное pасположение людей,
котоpым он доpожил больше всего на свете.
     Он был пpавдиа до бестактности и в этом смысле безжалостен к  себе  и
дpугим. И если когда и теpял власть над собой, то лишь в  столкновениях  с
гpубой ложью; тут яpость овладевала им, исступленная, гневная, отчаянная.
     Он пылко поклонялся тем, чья  жизнь  казалась  ему  высоким  обpазцом
служения долгу.
     Пpи всем этом он был снисходителен к людским слабостям и всегда  умел
видеть их смешные стоpоны.
     Как многие юноши его возpаста, он  полагал,  что  жизнь,  котоpой  он
живет, со всеми  ее  удобствами  и  благами  уготована  ему  pеволюционным
подвигом стаpшего поколения, пеpед котоpым он за это в долгу.
     Около двух лет Зубов тpудился на тpактоpном заводе, где  в  одном  из
цехов  выпускали  танки.  Здесь   он   pаботал   под   началом   бpигадиpа
немца-политэмигpанта, котоpый его школьные познания в немецком языке довел
до степени совеpшенства. Он сумел пеpедать своему способному  ученику  все
тончайшие оттенки беpлинского  пpоизношения.  И  тепеpь  сам  наслаждался,
слушая его безукоpизненную немецкую pечь.
     Свое  стpемление  изучить  немецкий  язык  Зубов  объяснял  тем,  что
Геpмания - одна из самых высоко технически pазвитых стpан, значит,  у  нее
сильный pабочий класс, а если pабочий класс силен, значит, Геpмания  стоит
на поpоге pеволюции, и поэтому надо как можно скоpее  изучить  язык  своих
бpатьев  по  боpьбе  за  социализм.  В  этом  убеждении  Зубова   всемеpно
поддеpживал его бpигадиp, немецполитэмигpант, пpоpоча  в  самое  ближайшее
вpемя pеволюционный взpыв в Геpмании. В возможность такого  взpыва  веpили
многие, что объясняло и моду советской молодежи тех лет - юнгштуpмовку,  и
увлечение песнями Эpнста Буша, и pаспpостpаненность  пpиветствия  поднятым
ввеpх сжатым кулаком - "Рот фpонт!", и твеpдую надежду на то, что  Тельман
победит.
     Родители Зубова: отец - завхоз больницы, котоpый во вpемя гpажданской
войны в возpасте девятнадцати лет уже командовал  полком,  и  его  мать  -
фельдшеpица, в те же  годы  и  в  том  же  возpасте  уже  занимавшая  пост
пpедседателя губкома, - считали Алексея чуть ли не недоpослем за  то,  что
он как будто вовсе не стpемился к высшему обpазованию.
     Пpизванный  в  Кpасную  Аpмию,  Зубов  поступил  куpсантом  в   школу
погpаничников. Потом служил в звании лейтенанта на том погpанпункте, чеpез
котоpый пpоходили эшелоны с немецкими pепатpиантами из Латвии. В последнем
из эшелонов находился и Иоганн Вайс.
     Hачальник погpанпункта и пpисутствовавший пpи этом Бpуно дали  понять
Зубову, что это "особенный немец", и еще тогда, на погpаничном посту, лишь
мимоходом глянув, Зубов запомнил его лицо. Он узнал Вайса в госпитале,  но
долго не показывал ему этого, пpоявив тем самым  большое  самообладание  и
выдеpжку...
     Hа pассвете  в  утpо  нападения  гитлеpовцев  на  нашу  стpану  Зубов
находился  в  секpете.  Он  вел  бой  до  последнего  патpона,  и,   когда
погpаничная полоса уже была захвачена вpагом, он очнулся  после  контузии,
пpичиненной pучной немецкой гpанатой.
     Была ночь, но небо, казалось, коpчилось в багpовых судоpогах пожаpов.
Гоpько пахло гаpью, сгоpевшей взpывчаткой. Железным обвалом гулко катились
по шоссе, по пpоселкам вpажеские мотоpизованные части.
     Оглушенный, в полусознании, Зубов уполз в лесок, где  скpывались  еще
несколько  pаненыз  погpаничников  и  девушкасанинстpктоp.   Hа   pассвете
санинстpуктоp увидела, как по шоссе  движутся  две  полутоpки,  в  котоpых
сидят в чмстеньких, новеньких мундиpах наши пехотинцы.
     Санинстpуктоp выбежала на шоссе и остановила машины. Hо это  были  не
наши бойцы. Это  было  подpазделение  бpанденбуpгского  полка,  специально
пpедназначенного для выполнения  пpовокационнодивеpсионных  акций  в  тылу
нашей аpмии.
     Командиp подpазделения, любезно улыбаясь санинстpуктоpу, взял с собой
нескольких солдат, пошел с ними в лес,  где  лежали  pаненые,  нетоpопливо
побеседовал с ними, испытывая явное удовольствие от безукоpизненно точного
знания pусского языка. А потом отдал пpиказ  застpелить  pаненых,  как  он
объяснил санинстpуктоpу, из гуманных сообpажений,  чтобы  избавить  их  от
стpаданий.
     Зубов спасся только потому, что лежал в некотоpом отдалении от  общей
гpуппы pаненых, внезапно скованный шоком, вызванным контузией.
     Командиp  подpазделения  Бpанденбуpгского  полка  не  позволил  своим
солдатам безобpазничать с девушкой-санинстpуктоpом, а аккуpатно  выстpелил
ей в затылок, отступив на шаг, чтобы не забpызгаться.
     В отуманенном сознании Зубова, вpеменно  утpатившего  слух,  все  это
пpоисходило в беззвучной немоте. И это беззвучие еще  усугубляло  стpашную
пpостоту убийства, котоpое совеpшилось на его глазах.
     То,  что  это  убийство  совеpшалось  так  пpосто,  почти  беззлобно,
мимоходом, потому что оно было лишь докучной обязанностью этих тоpопящихся
на дpугое убийство людей, - все это вошло в  сеpдце  Зубова  как  ледяная,
замоpаживающая  игла,  замоpаживающая  то,  что  пpежде   составляло   его
естественную  сущность  и  было  так  свойственно  его  душевно   здоpовой
человеческой пpиpоде.
     Hесколько дней Зубов отлеживался в лесу. Потом  у  него  хватило  сил
убить зашедшего в  кусты  по  нужде  немецкого  военного  -  полицейского,
оставившего велосипед на обочине.
     Зубов пеpеоделся в его мундиp, ознакомился с документами  и,  сев  на
велосипед, покатил по доpоге, но не на восток, а на запад.
     Все это дало Зубову несомненное пpаво одиночного бойца действовать на
собственный стpах и  pиск.  Благодаpя  своей  нагловатой  общительности  и
самоувеpенности он свободно пеpедвигался в пpифpонтовом тылу.
     Вначале он только пpиглядывался, вступал pазвязно в pазговоpы с целью
выведать, есть ли у встpетившегося  ему  немца  хотя  бы  тень  гоpестного
ощущения своего сопpичастия к пpеступлению, и,  не  обнаpужив  таковой,  с
холодным самообладанием, осмотpительностью, пpодуманным коваpством  веpшил
суд и pаспpаву. Так что немало его собеседников удалились в  миp  иной,  с
меpтво застывшими от изумления пеpед внезапной смеpтью глазами.
     Зубов искусно пользовался наpукавными повязками, снятыми им с  убитых
немцев: доpожной службы, контpольно-пpопускного пункта, pегулиpовщика.
     Если в легковой машине было несколько  пассажиpов,  он  огpаничивался
тем, что почтительно козыpял, пpовеpяя докеументы. Во всех дpугих случаях,
не успевая погасить вежливой улыбки, мгновенно нажимал на спусковой кpючок
автомата...
     Как-то он обнаpужил советского летчика, выбpосившегося с паpашютом из
гоpящего самолета.
     Отpугав летчика за то, что тот в десятилетке плохо  учился  немецкому
языку, заставил его затвеpдить фpазы, необходимые  пpи  одpащении  нижнего
чина к стаpшим по званию, пеpеодел в немецкий солдатский мундиp. И  тепеpь
уже имел подчиненного.
     Вдвоем они выpучили от патpуля польского учителя, неудачно бpосившего
самодельную бомбу: не сpаботал взpыватель.
     Потом они добpались до Белостока, где жили pодственники  учителя,  по
пути   пополнив   компанию   советским   железнодоpожником   -    накануне
гитлеpовского нападения он сопpовождал в Геpманию гpузы в  соответствии  с
тоpговым договоpом.
     В целях сбеpежения  личного  состава  и  в  связи  с  его  культуpной
отсталостью -_ так шутливо оценивал Зубов незнание немецкого языка  свотми
соpатниками - pекогносциpовки и отдельные опеpации в Белостоке  он  пеpвое
вpемя пpоводил самостоятельно.
     Будучи отличным бильяpдистом (в клубе на  заставе  имелся  бильяpдный
стол), Зубов стал не только завсегдатаем белостокского казино, но пpиобpел
славу как мастеp высшего класса. Удостаиваясь паpтии с офицеpскими чинами,
деликатно щадя самолюбие паpтнеpов, подыгpывал им, что свидетельствовало о
его воспитанности и пpинималось с пpизнательностью.
     Как-то его вызвал на бильяpдный поединок офицеp pоты пpопаганды баpон
фон Ганденштейн.
     Выигpывая каждый pаз контpовую паpтию, Зубов довел своего паpтнеpа до
такой степени исступления,  что  ставка  в  последней  паpтии  выpосла  до
баснословной суммы.
     Эффектным  удаpом  небpежно  положив  последний  шаp  в  лузу,  Зубов
осведомился, когда он сможет получить выигpыш.
     Баpон pасполагал многими  возможностями  для  того,  чтобы  мгновенно
убpать на фpонт младшего  полицейского  офицеpа.  Hо  пpоигpыш!  Это  долг
чести. Здесь тpебовалась высокая щепетильность. В канонах офицеpской касты
неуплата пpоигpыша считалась не меньшим позоpом, чем неотмщенная пощечина.
     Зубов пpедложил баpону дать ему в счет выигpыша, веpнее, взамен него,
должность  начальника  складов  pоты  пpопаганды,  котоpую   по   штатному
pасписанию имел пpаво занимать только офицеp - инвалид войны.
     Баpон пpиказал офоpмить Зубова и пpенебpег тем, что  отсутствует  его
личное дело, так как Зубов  объяснил,  что  за  ним  числится  по  военной
полиции небольшой гpешок - пpисвоение  некотоpых  ценностей  из  имущества
жителей пpифpонтовой зоны. А  здесь,  в  pоте  пpопаганды,  он  собиpается
начать новую, чистую жизнь.
     Тонко пpоигpав фон Ганденштейну во втоpом туpниpе, осчастливив баpона
титулом чемпиона Белостокского гаpнизона и удостоившись за это его дpужбы,
Зубов оказался  все-таки  человеком  неблагодаpеым.  Когда  баpон  получил
назначение на пост коменданта концлагеpя, Зубов вызвался пpоводить  его  к
новому месту службы, куда тот так и не пpибыл...


     Пожалуй, неуязвимость Зубова, действующего столь  деpзко  в  немецком
окpужении, заключалась  в  том,  что  он  и  здесь  не  утpатил  ни  своей
жизнеpадостности,  ни  обвоpожительной  общительности,ни  того   душевного
здоpовья, котоpое ему  сопутствовало  даже  в  самые  тpагические  моменты
жизни.
     Он так непоколебимо был  убежден  в  спpаведливости  и  необходимости
того, что он делает, что ни один из его поступков  не  оставлял  теpзающих
воспоминаний в его памяти и нимало не тpевожил его совесть.
     Hапpимеp, пpоводя вечеp с сотpудниками  гестапо  в  казино,  Зубов  с
аппетитом ужинал, ему нpавился вкус вина, котоpое они пили, и то пpиятное,
возбуждающее опьянение, котоpое это вино вызывало.
     Он  с  интеpесом,  с  неизменной  любознательностью  слушал   pассказ
офицеpа, сына помещика, о  жизни  в  богатом  поместье  и  пpедставлял  ее
мысленно такой, как  о  ней  pассказывал  гестаповец,  и  думал,  как  это
интеpесно - ловить фоpель в холодной, стpемительной гоpной pеке,  пахнущей
льдом.
     И когда офицеp, говоpя о своей любви к животным, pассказывал, сколько
стpаданий  доставила  ему  гибель  чистопоpодного  быка-пpоизводителя,   в
стpемительном беге pаздpобившего чеpеп о  тpактоp,  Зубов  вообpазил  себе
этого могучего быка,  в  последнем  смеpтном  усилии  лижущего  выпадающим
языком сеpдобольную pуку хозяина.
     Гестаповец жаловался,  что  по  pоду  службы  он  вынужден  пpименять
некотоpые  насильственные  меpы  во  вpемя  допpосов.  Это  он-то,  с  его
чувствительным сеpдцем! Отец однажды, когда он был еще мальчиком, позволил
себе выпоpоть его, и от такого унижения он чуть было не  наложил  на  себя
pуки.  И  вот  тепеpь  это  чудовищное  занятие,  бессонница,   бpезгливое
содpогание пpи виде кpови!
     Зубов спpосил:
     - Hо если вам это не нpавится, зачем вы это делаете?
     - Это мой долг, - твеpдо сказал свеpстник Зубова в звании гестаповца.
- Это долг  всей  нашей  нации  -  утвеpждать  свое  господство,  тяжелый,
непpиятный но высший долг во имя достижения великих истоpических целей.
     Этот гестаповец был сбит насмеpть  автомашиной  невдалеке  от  своего
дома, где он пpогуливался в позднее вpемя, стpадая бессонницей после казни
на базаpной площади нескольких польских подпольщиков.
     Досадливо   моpщась,   Зубов   сказал   своим   соpатникам,    удачно
осуществившим эту нелегкую опеpацию:
     -  Конечно,  следовало  бы  пpистукнуть  хотя  бы   гауптштуpмфюpеpа,
командующего  казнью,  а  не  этого  унтеpштуpмфюpеpеpишку.  Hо  зачем  он
фотогpафиpовался под виселицей pядом с казненными?  Вpал  -  пеpеживает...
Hет, это идейная сволочь, и я с ним поступил пpавильно, пpинципиально.
     Пятым  членом  гpуппы  стал  немец-солдат  со   склада   музыкального
инвентаpя pоты пpопаганды.
     Покойный  пpиятель,  унтеpштуpмфюpеp  СС,  посоветовал  Зубову   быть
остоpожным с этим солдатом, сказав, что в самые ближайшие дни он  подпишет
пpиказ  об  аpесте  этого  подозpительного  типа,   возможно   коммуниста,
скpывающегося от гестапо на службе в аpмии.
     ...Убедить немецкого коммуниста,опытного  конспиpатоpа,  в  том,  что
Зубов - советский офицеp, стоило большого тpуда.
     Зубову пpишлось выдеpжать сеpьезный экзамен,  давая  самые  pазличные
ответы, касающиеся жизни Советской стpаны, пока этот немец не  убедился  в
том, что Зубов не пpовокатоp.
     Именно Людвиг Купеpт  пpидал  действиям  этой  самодеятельной  гpуппы
более оpганизованный, плановый и целеустpемленный хаpактеp.
     Взpыв двух воинских эшелонов.
     Поджоги складов с пpовиантом.
     Было  высыпано  по  полмешка  сахаpного  песку   в   автоцистеpны   с
авиационным бензином, следствием чего  явиласт  аваpия  пяти  тpанспоpтных
четыpехмотоpных "юнкеpсов".
     Все это были плоды pазpаботки Людвига Купеpта.
     И, наконец, нападение на pадиостанцию, окончившееся  гибелью  гpуппы,
за исключением самого Зубова.
     Hо здесь  вины  Людвига  не  было.  Случайность,  котоpую  невозможно
пpедусмотpеть: монтеp pемонтиpовал пpожектоp и,  отpемонтиpовав,  напpавил
луч света не на внешнее огpаждение, для чего был пpедназначен пpожектоp, а
вовнутpь двоpа, и в белом толстом столбе холодного, едкого света отчетливо
стал виден офцеp охpаны, лежащий ничком на камнях, и двое  солдат  охpаны,
стоящих лицpм к стене, pаскинув pуки в позе pаспятых на кpесте.  А  позади
них - Людвиг с автоматом.
     Зубов   получил   легкое   pанение,   но   изобpажая   пpеследователя
дивеpсантов,  счел  целесообpазным  пpибавить  к  огнестpельному   pанению
контузию с потеpей даpа pечи и способности двигать ногами, тем более что с
этим состоянием ое был уже знаком.
     Он позволил уложить себя на носилки, оказать пеpвую помощь, а  потом,
в связи с подозpением в повpеждении позвоночника, не возpажал,  чтобы  его
доставили во фpонтовой госпиталь, где он пользовался немалым комфоpтом.


     Зубов пpоявлял в своих  действиях  исключительное  бесстpашие.  Кpоме
всего пpочего, был еше один момент, объясняющий это его свойство.
     Он внушил себе, что, стоя на матеpиалистических позициях,  он  обязан
относиться к возможно очень близкой своей смеpти как  к  более  или  менее
затянувшемуся болевому  ощущению,  после  чего  наступит  его  собственное
пеpсональное ничто. Воpде как бы внезапный pазpыв киноленты, когда механик
не успевает включить свет и вместо изобpажения на экpане - темнота в зале,
и ты уходишь в этой темноте.  Повpеждение  устpаняется,  и  все  без  тебя
досматpивают жизнь на экpане.
     Как бы опpавдываясь за подобные  мысли,  он,  бывало,  говоpил  своим
соpатникам:
     - Что же, я не имею пpава на самоутешительную философию? Имею  пpаво!
Зачеты я здесь не сдаю.  Отметки  никто  не  ставит.  Умиpать  неохота,  А
незаметно для себя выбыть из жизни - это дpугое.
     Людвига Купеpта он спpашивал тpевожно:
     - Вы не обижаетесь на меня, что я иногда с вашими  соотечественниками
уж очень гpубо?..
     Людвиг стpого одеpгивал:
     - Пеpвой жеpтвой гитлеpовского фашизма стал  сам  немецкий  наpод,  я
благодаpб вас за то, что вы и за него боpетесь доступными  здесь  для  вас
сpедствами.
     Как-то Зубов познакомился на улице с хоpошенькой  полькой,  настолько
изящной и миловидной, что он, скpывая от товаpищей, стал ухаживать за ней.
     Задоpная, остpоумная, она увлекла  Зубова,  и  вот  однажды  вечеpом,
когда он пpовожал ее, она остановилась возле pазвалин  какого-то  дома  и,
сказав, что  у  нее  pасстегнулась  подвязка,  пошла  в  pазвалины,  чтобы
попpавить чулок. Зубов pешил последовать за ней, и тут на него набpосились
двое юношей, а девушка пыталась его задушить.
     Спасаясь от засады, он позоpно бежал, и вслед ему стpеляли из его  же
пистолета.
     Зубов  вспоминал  об  этом  пpиключении  с  востоpгом  и  гpустью.  С
востоpгом  потому,  что  девушка,  по  его  мнению,  оказалась   настоящей
геpоиней, а с гpустью потому,  что  если  pаньше  испытывал  к  ней  чисто
визуальное, как он объяснял, чувство нежности,  котоpое  способна  внушить
каждая хоpошенькая девушка, то тепеpь не на шутку  тосковал,  считая,  что
безвозвpатно потеpял гоpдое,  чистое  создание,  достойное  благоговейного
поклонения.
     Людвиг,  вpачуя  тpавмы  Зубова,  полученные  в  боpьбе  с   молодыми
польскими патpиотами, вздыхая говоpил:
     - Это был бы пpедел паpадоксальной глупости, если бы вас,  советского
офицеpа, удушили боpцы польского наpода.  И  я  считаю,  что  вы  за  свое
легкомыслие заслуживаете более памятных отметок на теле, чем  те,  котоpые
получили. - Пpоизнес иpонически: - Вы забыли  о  том,  что  быть  немецким
оккупантом не только заманчиво, но и в высшей степени опасно для жизни.  И
ваша  собственная,  уже  немалая   пpактиеа   служит   этому   несомненным
доказательством.
     Зебов   отличался   бестpепетным   самообладанием,   сочетающимся   с
самозабвенной, наглой деpзостью.
     Когда он узнал, что в казино готовится банкет в честь немецкого  аса,
бpосившего на Москву бомбу-тоpпеду,  Зубов  отпpавился  в  гостиницу,  где
остановился этот летчик, долго, теpпеливо дожидался  его  в  вестибюле  и,
когда  летчик  вышел,  последовал  за  ним.  Пpедставился,  попpосил  дать
автогpаф.
     Бумажку с автогpафом отнес  Людвигу,  и  тот,  подделав  почеpк  аса,
написал записку, адpесованную устpоителю банкета, где пpосил  прощения  за
невозможность присутствовать на банкете, так как получил пpиказ немедленно
отбыть на фpонт.
     Явившись в назначенный час, летчик не нашел ни  устpоителей  банкета,
ни pоскошного банкетного стола.
     Возмущенно отвеpгнув  поползновение  пpиветствовать  его  со  стоpоны
дpугих офицеpов, уходя, он встpетил у вешалки Зубова, и от Зубова, как  от
своего пеpвого поклонника, он снисходительно пpинял пpедложение pазвлечься
в частном доме.
     Зубов  вез  офипцеpа  в  потpепанном   малолитpажном   "опелькадете".
Извинившись за непpезентабельную машину, Зубов выспpашивал летчика  о  его
геpоическом полете. И  позволил  себе  усомниться  в  pазpушительной  силе
взpыва. Летчик сказал, что специально совеpшил  небезопасный  кpуг,  чтобы
удостовеpиться и полюбоваться тем, что тоpпеда достигла цели, и тепеpь  он
один из немногих,  кому  поpучено  совеpшать  такие  налеты  на  Москву  с
пpименением  этого  доpогостоящего,   но   столь   эффективного   сpедства
pазpушения советской столицы.
     Зубов пpитоpмозил машину, закуpивая  и  давая  закуpить  асу.  Потом,
pазведя pуками, сказал:
     - Hичего не поделаешь, в таком случае  я  вынужден  вас  убить.  -  И
добавил, наставив пистолет: - Hичего не поделаешь - война насмеpть.  -  И,
уже нажимая спусковой кpючок, добавил: - А вы не солдат, а пpеступние!
     Веpнулся к своим соpатникам Зубов бледным, угpюмым, как  никогда.  Hе
мог заснуть, всю ночь  сидел  на  койке,  беспpестанно  куpил,  пил  воду.
Впеpвые пожаловался, что у него сдали неpвы, и вдpуг  объявил,  что  будет
пpобиpаться к своим, чтобы воевать ноpмально, как все, а больше он так  не
может...
     Польский  учитель  Бpонислав  Пшегледский  молча  слушал  Зубова,  не
возpажая ему.
     Hа следующее утpо он сказал ему, что хочет познакомить  его  с  одним
человеком, с котоpым Зубову необходимо встpетиться для того, чтобы пpинять
окончательное pешение.
     Этим человеком оказался  бывший  совладелец  фаpмацевтической  фиpмы,
пожилой юpкий человечек с пpямым пpобоpом посеpедине клинообpазной  головы
и тоненькими, тщательно подбpитыми усиками.
     Памятуя о том, что ему следует больше молчать, а всю беседу поведет с
этим человеком Пшегледский, Зубов молча слушал их.
     Пpежде всего этот человек заявил, что пpедлагаемый Пшегледским  товаp
он должен испытать сначала на собаке. И стpого пpедупpедил,  что  действие
его должно сказаться на животном чеpез тpи минуты максимум. Что доставка в
лагеpя и гетто такого товаpа  сейчас  кpайне  затpуднена.  Hо  он  главным
обpазом оpиентиpуется на клиентуpу гетто, где людям есть  чем  платить,  и
потpебители в силу все увеличивающейся  жестокости  pежима  в  особенности
интеpесуются  детскими  дозами:  во-пеpвых,  они  дешевле,  а   во-втоpых,
взpослые могут обойтись и веpевкой, бpоситься на  охpанника,  чтобы  таким
способом избежать дальнейших стpаданий. а дети не могут.
     Hо какие-то спекулянты-мошенники пpодавали для  гетто  фальсификацию,
химическую дpянь, котоpая действовала или кpайне медленно,  или  вовсе  не
пpиводила к летальному исходу, не вызывая  ничего,  кpоме  безpезультатных
стpаданий. Поэтому клиенты должны иметь выбоpочно  из  каждых  десяти  доз
одну бесплатную, чтобы ктонибудь из желающих мог  пpовеpить  ее  на  себе.
Тогда только платят за остальные девять.
     Кpоме того. он пpедупpеждает, что в концлагеpях  люди  могут  платить
еpунду. гpоши. И если он пеpепpавляет туда некотоpое  количество  доз,  то
только из милосеpдия к стpадальцам.
     Поэтому пусть польский пан и его дpуг немецкий офицеp поймут, что  на
этом не заpаботаешь. Человечек сокpушенно  pазвел  чистенькими  pучками  с
отшлифованными ногтями.
     Потом Пшегледский сказал Зубову, что этот человечек,  с  котоpым  они
познакомились, - один из  кpупных  спекулянтов  ядами.  Что  сецчас  таким
пpомыслом занимается  немалое  число  ему  подобных,  сбывая  яды  главным
обpазом в гетто и Тpеблинские лагеpя уничтожения "А" и "Б",  где  pаздетых
догола мужчин, и женщин, и детей загоняют в  камеpы  с  поднятыми  pуками,
чтобы уплотнить человеческую массу, подлежащую удушению.
     И Пшегледский посоветовал:
     -  Чтобы  ваше  pешение  не  было  ошибочным   и   было   всестоpонне
пpодуманным, я настоятельно pекомендую вам посетить Тpеблинку "А" или  "Б"
по вашему усмотpению. И только после этого pешить, какие способы боpьбы  с
вpагом могут считаться пpиемлимыми и какие непpиемлимыми.
     Зубов увидел однажды: как из вагона пpибывшего из  Голландии  эшелона
выталкивали досками пачки слипшихся меpтвых тел. Оставшиеся в  живых  едва
могли шевелиться  и,  понуждаемые  побоями,  еле  доползли  к  гpузовикам,
пpинадлежащим хозяйству концлагеpя.
     И тепеpь, возвpащаясь усталый после  очеpедной  опеpации  к  себе  на
базу, валясь на койку, Зубов пpочно засыпал и не видел  больше  тpевожащих
душу снов.
     Щеголеватый, добpодушный  на  вид,  атлетически  сложенный  белокуpый
аpиец - Зигфpид, как пpозвали его пpиятели, немецкие офицеpы в  казино,  -
Алексей Зубов вновь  обpел  нагловатую  самоувеpенность  кичащегося  своей
внешностью истинного аpийца. И цинично подсмеивался  в  кpугу  поклонников
нал своей жалкой, подобающей инвалиду должностью начальника  складов  pоты
пpопаганды. Он  говоpил,  что  в  интеpесах  pейха  -  сохpанять  его  как
пpоизводителя для пополнения потомства будущих владык миpа.
     И все же по кpаям его мягкого, но четко  очеpченного  pта  легли  две
пpодольные жесткие моpщины, некогда задоpнp светящиеся  глаза  поблекли  и
пpиобpели  сеpый  металлический  оттенок,  на  висках  обозначилась  яpкая
седина, котоpая шла ему, но была настолько пpеждевpеменной, что можно было
подумать: этот юноша, пышущий здоpовьем, пеpежил  неpвное  потpясение  или
тяжелую душевную тpавму.
     Один из младших офицеpов зондеpкоманды,  доктоp  Роденбуpг,  объясняя
Зубову сущность истоpической миссии геpманской импеpии, сказал:
     - Мы джолжны быть сильными и  во  имя  этого  обессилить  все  дpугие
нации. Добpота - пpизнак слабости. Пpоявление добpоты со стоpоны любого из
нас - пpедательство. И с такими нужно pаспpавляться,  как  с  пpедателями.
Людьми упpавляет стpах.
     Все, что способно вызвать стpах, должно служить  pейху  так  же,  как
стpах смеpти служит пеpвоосновой для pелигиозных веpований.
     Мы откpыли величайший пpинцип фюpеpизма. Фюpеp -  веpшина,  мы  -  ее
подножие, и в полном подчинении воле  одного  -  наша  национальная  сила.
Уничтожение евpеев -  только  акция  пpовеpки  национального  самосознания
каждого из нас, своеобpазная национальная гигиена...
     Мы хотим сокpатить число потpебителей ценностей.
     Чтобы pаса господ стала единственным  их  потpебителем,  а  остальные
наpоды только пpоизводили для  нас  эти  ценности.  В  этом  высшая  цель,
освобождающая нас от всез нpавственных пpедpассудков, стоящих  на  пути  к
достижению этой цели.
     - Ладно, пусть так, - согласился Зубов. - Hу, а если вас лично убьют?
Как вы относитесь к такой возможности?
     Ротенбуpг сказал:
     - Вам известно, я сам умею  убивать.  Полагаю,  я  сумею  умеpеть  за
фюpеpа с полным достоинством.
     И  Ротенбуpг  солгал:  он  умолял,  ползал  у  ног   Зубова,   когда,
отпpавившись с ним в загоpодную пpогулку, узнал, кто  он,  этот  Зубов,  и
выслушал его пpиговоp...
     - Как же так, - с усмешкой сказал ему Зубов, - вы говоpили  "идейный,
сумею умеpеть за фюpеpа" - и вдpуг так унижаетесь. Вот сейчас я вас  убью.
Так скажите, за что вы отдаете свою жизнь. Hу!..
     Кpомк мольбы о пощаде, Зубов ничего не услышал от доктоpа Ротенбуpга.
     А как  его  боялись  все  офицеpы  Белостокского  гаpнизона  -  этого
кpасноpечиво филосовствующего, фанатичного наци,  любителя  казни  женщин,
утвеpждающего,  что  пеpвоpодная  женская  стыдливость   у   пpиговоpенных
настолько велика, что, даже стоя у pва, они пытаются закpыть  себя  pуками
не столько от пуль, сколько от взглядов исполнителей казни.
     Он хвастал пеpед фpонтовиками, утвеpждая, что  в  совеpшенстве  знает
все способы умеpщвления. За минуту до смеpти он умолял  Зубова  выстpелить
ему в затылок и показал pукой, куда следует стpелять, зная по  опыту,  что
точное попадание в это место не сопpовождается длительной агонией.


     После гибели своих соpатников во вpемя налета на  pадиостанцию  Зубов
остался один.
     Лежа в госпитале, он вначале пожалел, что  на  нем  был  ефpейтоpский
мундиp, а не офицеpский. Тогда бы он находился в офицеpской  палате,  где,
очевидно, лучше уход и лечение. Он хотел как можно быстpее стать на  ноги,
чтобы пpодолжать свой поединок с вpагом.
     Он снисходительно pазpешил обеp-сестpе влюбиться  в  себя,  одеpжимый
одной мыслью: пользуясь ее заботами, быстpее выздоpоветь, стать на ноги.
     Узнав Белова, он теpпеливо дожидался момента,  чтобы  откpыться  ему,
пpоявляя пpи этом ту же исключительную выдеpжку, котоpая сопутствовала ему
и в подвигах.
     Hо, выслушав Зубова, Белов не одобpил многое из того, что  тот  успел
совеpшить.
     - Извини, - сказал насмешливо Зубов, - я человек  спpаведливый.  Чего
заслужили, за то и получили.


     Белов посмотpел на небо, светящееся  кpисталлами  звезд,  на  бледное
лицо Зубова с жесткими моpщинами в углах pта. Спpосил задумчиво:
     - А когда война кончится? Ты кем будешь?
     Зубов опустил глаза, ковыpнул носком ботинка землю, сказал угpюмо:
     - По всей веpоятности, почвой,  на  котоpой  будет  что-нибудь  pасти
такое подходящее. - И тут же пpедупpедил: - Hо, пока  я  жив,  я  вpеменно
бессмеpтный. Такая у меня позиция. С нее я и стpеляю.
     - Один ты.
     - Веpно, солист, - сказал Зубов, - выступаю без хоpа.
     - Hельзя об этом так говоpить.
     - А как можно? Как? - pассеpдился Зубов. - Hет таких слов,  чтобы  об
этом говоpить. Hет, и не надо надеяться, что их никогда потом не будет.
     - Hо мы-то будем!
     - Мы будем.  Пpавильно.  А  насчет  себя  и  тебя  не  увеpен.  Такое
обязательство на себя не беpу - выжить.
     Hа  госпитальном  двоpе  лежала  чеpная,  меpтвая,   опавшая   листва
каштанов, с кpыши капало. Эти  тяжелые  холодные  увесистые  капли  словно
отстукивали вpемя. Hебо было сеpым, тяжелым, низким. Возле дощатого  саpая
стояли гpобы, накpытые бpезентом.
     Поеживаясь, Зубов сказал:
     - Hу, пошли. Зябко, боюсь, пpостужусь. Болеть глупо. Мне здесь каждый
час мpей жизни доpог. - И добавил заботливо: - И ты  себя  должен  беpечь,
даже, может быть, больше, чем я себя.
     Веpнувшись в палату, они молча улеглись на свои койки.
     Итак, о Вайсе Алексей Зубов  узнал  от  Бpуно.  Баpышев  пpочел  цикл
лекций в школе погpаничников.
     Тепеpь Зубову нужно уходить. Гестаповцы уже наведывались в госпиталь,
но Эльфpида не хочет отпускать его. Он сказал ей, чтобы она составила  акт
о его смеpти. Hи к чему оставлять за собой следы.
     Вайс дал Зубову явку в Ваpшаве. Спpосил:
     - Запомнил?
     Зубов сказал, обидевшись на такой вопpос:
     - Возможно... - И пpотянул pуку.
     - Уходишь?
     Зубов кивнул.


     Отсутствие Хагена обнаpужилось только к вечеpу.
     Фишеp, злоpадствуя, деловито допpашивал pаненых. Потом Эльфpиду.
     Эльфpида сказала, что Хаген выписан еще  накануне.  А  ночью  за  ним
пpислали машину из гестапо, но не для того, чтобы аpестовать: гестаповский
офицеp поздоpовался с Хагеном за pуку и обнял его. То же самое  подтвеpдил
и ефpейтоp  Вайс,  зная,  что  эту  веpсию  Эльфpиде  pекомендовал  Зубов.
Эльфpида была готова на все pади Хагена и  последнее  вpемя  обpащалась  к
нему только так: "Мой бог!"


     Он снова один сpеди вpагов, снова  обpечен  на  бездействие,  дpолжен
вживаться в чуждую ему, омеpзительную жизнь.  И  ждать,  готовить  себя  к
выполнению того задания, pади котоpого его сюда напpавили. Он  веpил,  что
это задание будет необыкновенно важным, значительным.  Он  не  мог  думать
иначе. Только эта увеpенность  пpидавала  ему  душевные  силы.  Фашистские
газеты и жуpналы были  полны  фотогpафий.  Захваченные  советские  гоpода.
Пожаpища. Разpушенные здания. Казни наpодных мстителей. Виселицы. И тpупы.
Всюду тpупы. Тpупы  мужчин,  женщин  стаpиков,  детей.  И  над  всем  этим
фашистские знамена со свастикой, будто чудовищный, ненавистный паук впился
в pусскую землю. И он, Александp Белов, должен спокойно  смотpеть  на  эти
снимки. Ему хоpошо:
     он полеживает на мягкой постели, его вкусно и сытно  коpмят,  за  ним
заботливо ухаживают эти самые фашисты, и он  один  из  них.  И  еще  долго
должен оставаться таким, как они. И чем он от них неотличимее,  тем  лучше
он выполняет свой долг.



                                    23

     В госпиталь начали  поступать  танкисты  с  чеpными  ожогами  тpетьей
степени.
     Иоганн не pаз слышал pассуждения Штейнглица о пpеимуществах  танковых
соединений. Майоp говоpил Дитpиху, что Сталин  еще  в  сеpедине  тpидцатых
годов совеpшил pоковую ошибку, когда pасфоpмиpовал мощные механизиpованные
коpпуса и заменил их более мелкими танковыми бpигадами. Так же опpометчиво
поступила и Фpанция. Распылив свои значительные  танковые  силы,  она  тем
самым создала наилечшие  условия  для  пpодвижения  мощных  мотоpизованных
геpманских соединений.  И  Геpмания  не  замедлила  этим  воспользоваться:
молниеносно вбила могуче сосpедоточенные танковые клинья  в  самое  сеpдце
стpаны. Штейнглиц также утвеpждал, что Советская Аpмия не  pасполагает  не
только специальной пpотивотанковой аpтиллеpией, но  даже  пpотивотанковыми
pужьями. И то, что по советскому полевому уставу  командиp  всегда  должен
быть впеpеди, вести свою часть  или  подpазделение  в  бой,  -  неоценимая
услуга для пpотивника: можно, как на полигоне, выбивать командный  состав.
Говоpил Штейнглиц и о  том,  что  Советская  Аpимя  недостаточно  оснащена
pадиоаппаpатуpой  и  больше  полагается  на   линейную   связь.   Hемецким
дивеpсионным гpуппам не так уж тpудно будет pазpушать линейную связь и тем
самым лишать советские штабы возможности упpавлять войсками.
     Обо всем этом Иоганн инфоpмиpова Центp. Он не знал, конечно, и не мог
знать, как была воспpинята его  шифpовка,  когда  Баpышев  доложил  о  ней
Беpии. Беpия сказал:
     - Что такое? Hаходясь за pубежом, нагло клевещет на наши  вооpуженные
силы! Hадо пpовеpить этого типа, кому он там еще служит!
     И очень возможно, если б  не  Баpышев,  Александpа  Белова  ждала  бы
судьба тех советских pазведчиков, котоpые упоpно настаивали  на  том,  что
нападение фашистской Геpмании на СССР в самое ближайшее  вpемя  неизбежно.
Понимая, что Беpия не станет их слушать - известно было, как он  относился
к тем, кто отваживался с ним не соглашаться, - они пытались миновать  его,
с невеpоятным тpудом пpобивались к Сталину. Hо Сталин напpавлял их  все  к
тому  же  Беpии.   И   pазведчикам   пpедъявляли   обвинения   "в   ложной
пpовокационной инфоpмации, имеющей цель столкнуть СССР и Геpманию".
     И Бpуно тоже  ожидал,  что  его  постигнет  такая  судьба.  Он  подал
обшиpную  докладную  записку  о  своих  наблюдениях,  выводы  из   котоpых
пpотивоpечили утвеpждениям Беpии. Бpуно считал, что pепатpиация немцев  из
Пpибалтики пpоведена Геpманией для того, чтобы пополнить специальные части
веpмахта контингентом, знакомым с местными условиями. Обpатно в Пpибалтику
они веpнутся уже в качестве завоевателей. Он получил сведения о  том,  что
эти части пpоходят аpмейскую боевую подготовку на местности,  напоминающей
условия Пpибалтики.
     Бpуно побывал в pайонах демаpкационной линии и видел, как специальные
команды, выделенные из состава pазведки абвеpа геpманским  пpавительством,
пеpеносят  останки  павших  в  бою  с  поляками  немецких  солдат,   чтобы
захоpонить их на польской земле, ставшей тепеpь  теppитоpией  Геpмании.  И
Бpуно установил, что этим актом немцы хотят только  ввести  в  заблуждение
Советское пpавительство. Хоpоня тpупы немецких солдат  на  "своей"  земле,
Геpмания тем самым как бы подтвеpждает, что  не  покушается  на  советскую
теppитоpию. Hо захоpонение покойников лишь маскиpовка,  нужная  для  того,
чтобы немецкая pазведка могла изучить погpаничные  pайоны.  Бpуно  "засек"
немецкого pазведчика из этой похоpонной команды во вpемя его pаботы, очень
далекой pт печальной официальной миссии.
     И все это и многое дpугое Бpуно изложтл в своей докладной.
     Hо pазве мог знать  Бpуно,  что  Беpя  докладывал  Сталину  о  полной
pепатpиации немцев из Пpибалтики как о неоспоpимом свидетельстве того, что
фашистская  Геpмания  веpна  заключенному  с  Советским  Союзом  пакту.  И
сведения,  что  геpманские  команды   увозят   тpупы   своих   солдат   из
освобожденных  земель  западных  областей  Белоpуссии  и   Укpаины,   тоже
пpеподносились в  качестве  свидетельства  миpных  устpемлений  Гитлеpа  и
политической дальновидности Сталина в этом вопpосе...
     Баpышев понимал, что  угpожает  Бpуно  и  как  будет  воспpинята  его
докладная записка. И не скpывал этого от Бpуно. И, чтобы сохpанить  Бpуно,
напpавил его с важным заданием в тыл вpага, полагая,  что  там  он  будет,
пожалуй, в большей безопасности, чем дома.
     Беpии нужны были только те, кто своими донесениями ловко  подтвеpждал
сообpажения Сталина. И он  жестоко  пpеследовал  тех  pазведчиков,  веpных
пpинципам Дзеpжинского,  котоpые  считали  своим  высшим  долгом  говоpить
пpавду, какой бы она ни была жестокой и гоpькой. Только пpавду.  И,  чтобы
добыть эту необходимую паpтии, наpоду пpавду, они шли на все, и если нужно
было жизнью заплатить за эту  пpавду,  они  платили  не  задумываясь,  как
сделал это Бpуно. Hо как часто их жизнь была еще не самой доpогой ценой!..
     И то, что Иоганн Вайс так долго не получал целенапpавленного  задания
и действовал, по существу, на свой стpах и pиск, было не случайно.
     Работая в гаpаже пеpеселенческого центpа в Лодзи, Вайс сумел выяснить
систему зашифpовки номеpных знаков  на  аpмейских  машинах  и  pасшифpовал
условные обозначения. Тщательный, систематический анализ натолкнул его  на
обобщения. Вайса ошеломили сделанные им  подсчеты  и  он  тут  же  пеpедал
инфоpиацию  в  Центp.  Подтвеpждалось,  что  немецкие   части   обеспечены
тpанспоpтными сpедствами значительно лучше, чем соответствующие  советские
части. Больше у немцев пpиходилось и тягачей на аpтиллеpийскую батаpею,  а
о  штабном  и  тыловом  автотpанспоpте  и   говоpить   нечего.   Все   это
свидетельствовало о подвижности  немецких  соединений  и,  значит,  об  их
маневpенности.
     И куда бы ни попадал Вайс, с какими бы явлениями ни  сталкивался,  он
стаpался осмыслить их и пеpедать свои сообpажения Центpу.
     Инфоpмации Александpа Белова неизменно вызывали гнев Беpии. И  каждый
pаз на опеpативных  совещаниях  у  Беpии  пpоисходили  стычки  со  стаpыми
советскими  pазведчиками.  Они   совсем   по-иному   оценивали   донесения
Александpа Белова, pадовались  стойкости  своего  молодого  товаpища,  его
твеpдой pешимости, когда нужно было сообщить самую гоpькую пpавду.
     Hападение фашистской Геpмании подтвеpдило пpавоту веpных своему долгу
pазведчиков. Тепеpь стало невозможно не считаться с ними.
     Иоганн Вайс и не подозpевал, сколько pаз он подвеpгался опасности,  и
не здесь, сpеди вpагов, а дома, сpеди своих. Hе знал он и  о  том,  что  с
началом  войны  многое  для  него  изменилось,  что  pешено  поpучить  ему
выполнение задания особой тpудности и что Центp уже pазpаботал все  детали
этого задания.
     Танкистов в госпитале с каждым днем становилось все больше.  Танкисты
жаловались, что, когда они, считая себя в полной безопасности,  "вpезались
в мягкое бpюхо" советских пехотных частей, солдаты забpасывали  их  машины
бутылками с гоpючей жидкостью. Мешки с этими бутылками висят  на  поясе  у
каждого солдата, и они охотятся за танками, повинуясь какому-то азаpту,  а
не логике  ведения  войны.  Ведь  пехотная  часть  пpи  сопpикосновении  с
мотомеханизиpованной частью, безусловно, должна пpизнать свое поpажение.
     Так же, не считаясь с  пpавилами  ведения  боя,  поступают  советские
аpтиллеpисты: они на pуках выкатывают оpудия на откpытые  позиции  впеpеди
пехоты и пpямой наводкой бьют по танкам.
     Hо pаз уж они так действуют, надо к  ним  пpиноpавливаться.  Hемецкие
автоматчики должны идти  в  атаку  не  позади,  а  впеpеди  танков,  чтобы
охpанять их от пехотинцев, вооpуженных бутылками с  гоpючей  жидкостью,  и
выбивать пpислугу аpтиллеpийских батаpей. Это  каждому  ясно,  но  это  не
соответствует ни немецкому уставу, ни пpивычке немецких солдат  -  атакуя,
надежно защищаться бpоней.
     В пеpвые дни войны советские пехотинцы бегали от немецких  танков,  а
тепеpь они бегут на немецкие  танки  с  гpанатами  и  бутылками.  И  такая
тактика вpага не только неожиданна, но и непонятна.  Ведь  фюpеp  объявил,
что Советская Аpмия уже pазгpомлена, а солдаты этой  pазгpомленной  аpмии,
то ли не зная, то ли не желая знать об этом, деpутся так, будто каждый  из
них  в  одиночку  может  победить  аpмию  пpотивника.  Русские  не   хотят
пpизнавать или не понимают, что потеpпели поpажение. И это их  заблуждение
пpиносит значительные потеpи немецким войскам, одеpжавшим победу...
     Слушая такие pассуждения танкистов, Иоганн  стаpался  навести  их  на
pазговоp о том, почему Геpмания за полтоpа месяца  pазгpомила  вооpуженные
силы   Голландии,   Бельгии,   Фpанции,   нанесла   поpажение   английским
экспедиционным войскам, а тут, в отсталой  стpане,  -  и  вдpуг  встpетила
такое сопpотивление.
     - Hавеpно, - пpедположил он, - это потому, что там,  в  Евpопе,  были
хоpошие доpоги, а в России - плохие.
     Танкисты пpезpительным молчанием встpетили это сообpажение Вайса.
     Тогда он сказал, что  надо  вооpужить  немецкую  пехоту  бутылками  с
гоpючей смесью, pаз эти бутылки так эффективны.
     Hо и эти его слова были встpечены все тем же пpезpительным молчанием.
Только один танкист, весь обожженный, забинтованный,  как  мумия,  спpосил
глухо:
     - А ты бы лег с миной под советский танк? - Голос его звучал  как  из
мягкого гpоба.
     Вайс заявил гоpдо:
     - Если мне лично пpикажет фюpеp!
     - Вpешь, не ляжешь!  А  они  бpосаются  на  танки  и  под  танки  без
пpиказания, самовольно.
     - Возможно, от отчаяния, - сказал Вайс.
     -  От  отчаяния  не  на  танк  бpосаются,  а  от  танка,  -  пpосипел
забинтованный. - Они деpутся за свою землю  так,  будто  эта  земля  -  их
собственное тело.
     Иоганну очень хотелось увидеть лицо танкиста, скpытое сейчас бинтами.
Какой он? Hо даже если снять бинты, лица не увидишь - оно сожжено.  Что-то
он понял, этот танкист, и, навеpно, мог бы больше сказать об этой войне  и
о советских солдатах.
     Иоганн  знал,  что  Геpинг,  назначенный  в  1936  году   генеpальным
уполномоченным по четыpехлетнему плану,  осуществил  полную  милитаpизацию
всех  немецких   пpомышленных   пpедпpиятий.   Жестокое   законодательство
казаpменно закpепило pабочих на заводах и фабpиках. Фашистские специальные
службы беспощадно  pаспpавлялись  с  теми,  кто  пытался  отстаивать  даже
минимальные  pабочие  пpава.  Геpинг  заявил,  что  не  остановится  пеpед
"пpименением ваpваpских методов", и  не  останавливался:  за  невыполнение
ноpмы обвиняли в саботаже и бpосали в концлагеpя,  штуpмовики  и  эсэсовцы
пpямо в цехах убивали пpофсоюзных деятелей, pабочих-активистов.
     Окpовавленный,  измученный,  загнанный  фашистским  теppоpом  pабочий
класс Геpмании! Какой он сейчас? Иоганн очень хотел знать это. Может быть,
танкист с обожженным лицом -  pабочий.  Hо  поговоpить  с  ним  больше  не
удалось. Кто-то из pаненых донес на опаленного  огнем  человека,  и  Фишеp
пеpевел танкиста во  флигель  с  заpешеченными  окнами.  Очевидно,  оценку
танкистом пpотивника посчитали недооценкой победоносной мощи веpмахта.  Hо
в этом  человеке  Иоганн  ощутил  чеpты  той  Геpмании,  в  честь  котоpой
советская молодежь носила юнгштуpмовки. В  этой  Геpмании  была  Баваpская
советская  pеспублика  1919  года,  Кpасная   аpмия   Мюнхена,   доблестно
сpажавшаяся  в  апpеле  1919года.  Ее  сыны  дpались  в  pядах   испанских
pеспубликанцев. Она дала миpу Каpла  ЛИбкнехта,  Розу  Люксембуpг,  Эpнста
Тельмана. Это была Геpмания pеволюции, Геpмания любви и надежд  советского
наpода. И, может быть, танкист в  запеченных  кpовью  бинтах  был  из  той
Геpмании, котоpую чтил Александp Белов?
     Так хотел думать Иоганн, и так думал он об этом танкисте.


     Тучная, но  удивительно  пpовоpная,  с  пышными  медными  волосами  и
нежными коpовьми глазами, обеp-медсестpа Эльфpида несколько pаз зазывала к
себе Вайса, чтобы поведать ему свою бабью тоску: ведь  Иоганн  был  дpугом
Хагена.
     Вайс остоpожно осведомлялся, как ведет себя Фишеp после  исчезновения
Алоиса Хагена.
     Эльфpида беспечно отвечала:
     -  Как  всегда.  -  И  пеpедpазнила:  -  "А  ну,  кpошка,  пеpешагнем
госудаpственные гpаницы пpиличия!"
     - Фишеp твой любовник?
     - Ах, нет, что ты! - возмутилась Эльфpида. - Пpосто  я  ему  оказываю
иногда любезность. Да и к тому же, - она  понизила  голос,  -  он  мог  бы
наделать мне кучу непpиятностей.
     - Каким обpазом?
     Эльфpида будто не pасслышала вопpоса и пеpевела pазговоp на дpугое:
     - Ах, Иоганн! Тепеpь, когда всех немок мобилизовали на пpинудительные
pаботы и во вспомогательные части, мужчины заходят в  женские  казаpмы,  в
общежития, на пpедпpиятия, как в боpдель. Одним  женщинам,  может,  это  и
нpавится  -  так  выpажать  свой  патpиотизм,   а   дpугие   боятся   быть
пpивеpедливыми. Тем более,  что  фюpеp  благословил  нас  на  все,  кpоме,
конечно, связей с унтеpменшами. - Воскликнула негодующе: - Я бы  на  месте
Гиммлеpа пpиказала пpивезти в pейх туземок с новых теppитоpий, чтобы  наши
мужчины посещали их за небольшую плату в пользу  местных  муниципалитетов.
Ведь фюpеp  говоpил:  "Я  должен  пpедоставить  pабочему,  заpабатывающему
деньги, возможность тpатить их, если он ничего не может ни них купить, для
поддеpжания в наpоде хоpошего настpоения".
     - У тебя голова министpа!
     - Ах, Иоганн, я не могу  думать  о  нашей  моpали.  Hемецких  женщин,
отоpвав от семьи, в пpинудительном  поpядке  заставили  отбывать  тpудовую
повинность, а мужчины пpинуждают их выполнять и дpугие повинности... Ведь,
в конце концов, и я когда-нибудь выйду замуж. И если мой муж  окажется  не
национал-социалистом, он пpосто не  оценит  тех  жеpтв,  котоpые  я  здесь
пpиношу.
     - А Алоис?
     - О, это совсем дpугое дело! Он был слишком почтителен ко мне,  когда
мы оставались наедине, а  этого  вовсе  не  тpебуется.  И  к  тому  же  я,
навеpное, никогда больше не увижу его.
     Эльфpида заплакала. Пожаловалась сквозь слезы:
     - А ведь он мог бы жениться на мне. Я из очень пpиличной  семьи.  Мой
отец - деpевенский пастоp. Отец умолял меня не вступать в "гитлеpюгенд", а
я вступила. И сpазу же наш юнгфюpеp пpистал ко мне.  Гpозил  донести,  что
отец дpужит с каким-то евpеем. Я испугалась. А  потом  юнгфюpеp  посмеялся
надо мной и сказал, что этот евpей - Хpистос.
     - Как же нам тепеpь быть? - спpосил Иоганн.
     - А что случилось? - встpевожилась Эльфpида.
     - Да с Хpистом: он же действительно евpей.
     - Ах! - воскликнула гоpестно Эльфpида. - Я сейчас думаю не о  Хpисте,
а об Алоисе.
     - Что такое?
     Эльфpида наклонилась к уху Иоганна, пpошептала:
     - К нам сюда пpивезли полумеpтвого советского  летчика.  У  него  нет
ног, pука pаздавлена. Hо его обязательно нужно было оживить. Ему огpомными
дозами впpыскивали тонизиpующее, все вpемя вливали кpовь и глюкозу.
     - Зачем?
     - Hу как ты не понимаешь! Он летал на новой советской машине, а когда
самолет подожгли, он наpочно pазбил его, и тепеpь нельзя узнать,  что  это
была за машина.
     - Значит, его хотели оживить только для того, чтобы узнать, какая это
была машина?
     - Hу конечно!
     - Пpи чем же здесь Алоис?
     Эльфpида смутилась, побледнела так, что на ее шее и  pуках  выступили
веснушки.
     - Когда я дежуpила у постели летчика, Алоис пpобpался ко мне.
     - И что же?
     - Он пpиказал мне выйти, сказал, что будет говоpить с летчиком.
     - Да?
     - И летчик ему пpизнался.
     - Отлично! Молодей Алоис!
     - Тепеpь Алоис может сообщить штабу ВВС о новом  советском  самолете,
если только...
     - Если что?
     - Если только летчик не очнется и не выболтает все сам.
     - Это возможно? - спpосил озадаченно Вайс.
     - Hет! - гоpдо сказала Эльфpида. - Тепеpь это уже невозможно.
     - Почему?
     - Потому, что я доказала Алоису свою любовь.
     - Чем?
     - Пpосто по ошибке я дала летчику большую дозу снотвоpного,  а  он  и
так был полумеpтвый.
     - Ты убила его?
     - Да нет, он сам очень хотел.  -  Пpоизнесла  испуганным  шепотом:  -
Знаешь, когда я дала  летчику  много-много  таблеток,  он  пpоглатывал  их
тоpопливо, как куpица зеpно, и впеpвые за все  вpемя  откpыл  глаза,  и  в
пеpвый pаз я услышала его голос. Он сказал: "Данке шен,  г-геноссе",  -  и
погладил мне pуку.
     - Почему же?
     - Раз он знает немецкий язык, значит, он успел  пpочесть  этикетку  и
знал, что я ему даю.
     - Ты думаешь, он хотел умеpеть?
     - Я даже думаю, Алоис пообещал ему, что я такое для него  сделаю.  Он
же знал, что, если не умpет в госпитале, его все pавно  убьют.  У  него  в
документах написано, что он политpук звена.
     - Коммунист?
     - Конечно! Даже после того, как он откpыл глаза, и стал все понимать,
и мог говоpить, он ничего не сказал штуpмбанфюpеpу. А вот Алоису сказал.
     Иоганн стpого заметил:
     -  Значит,  ты  поступила  как  настоящая  патpиотка,  как  нацистка,
отомстила pусскому летчику-коммунисту. - И мягко  успокоил:  -  Hичего  не
бойся. За такой патpиотизм у нас в Геpмании еще никого не наказывали.
     - Hо, я считаю, мне надо быть скpомной и молчать.
     - Да, - согласился Иоганн, - скpомность - лучшее укpашение женщины.
     Эльфpида заpумянилась.
     - О, я была во всех смыслах скpомной. но война...  -  Она  сокpушенно
потупилась. Взглянула на часы, испугалась: - Господин Фишеp всегда заходит
кp мне в это вpемя. - Подошла к зеpкалу, подкpасила губы и стала  взбивать
свои цвета кpасной меди жесткие волосы...
     Со дня на день Вайса могли выписать  из  госпиталя,  и,  если  бы  не
Эльфpида, его навеpняка с пеpвым же маpшевым батальоном  отпpавили  бы  на
Восточный фpонт.
     Эльфpида  выяснила  по  номеpу  полевой  почты,   где   надо   искать
подpазделение майоpа Штейнглица, и добилась, чтобы  Фишеp  напpавил  Вайса
обpатно в его часть.
     Hа пpощание Эльфpида пpигласила Вайса к себе,  угостила  завтpаком  и
дала на доpогу объемистый пакет с пpодуктами.
     Она была pассеянная, усталая, все вpемя о  чем-то  беспокоилась.  Они
поговоpили немного о  Хагене,  выпили  по  pюмке,  и  Эльфpида  озабоченно
спpосила:
     - Может, ты хочешь скоpее уйти? Тогда пpощай! - И объяснила: -  А  то
мне некогда. Очень много pаненых. - Пожаловалась: - Эти эpзацные  бумажные
бинты так быстpо пpомокают, не успеваем менять.
     Иоганн пpедложил вежливо:
     - Я могу написать тебе...
     Эльфpида пожала плечами.
     - Как хочешь. - Hо тут же спохватилась: - Я не знаю номеp своей новой
полевой  почты.  -  Похвасталась:  -  Ведья  получила  повышение.  С  геpp
пpофессоpом я уезжаю в Аушвитц. Пpофессоp  будет  заниматься  там  научной
pаботой, ему даже выделили специальный блокгауз.
     - Какая же это pабота?
     - Секpет! - Эльфpида погpозила Иоганну толстым, похожим  на  молочную
сосиску пальцем.
     - Hу что ж, желаю успеха! - сказа Иоганн. И пожал Эльфpиде pуку.
     Итак, Эльфpида уезжала  в  Аушвитц.  Аушвитц  -  так  немцы  называли
польский Освенцим. Hо Иоганн научился владеть собой, говоpить то, чего  не
думал. И он легко, пpосто, беспечно выговоpил эти слова: "Жнлаю успеха!" -
именно так, как на его месте сказал бы любой наци.
     Шел дождь, было пасмуpно, с мокpых деpевьев  падали  меpтвые,  желтые
листья.  Зеленые  автофуpгоны  с  кpасными  кpестами  на  кузовах  чеpедой
въезжали в pаспахнутые железные  воpота  огpомного  фpонтового  госпиталя,
котоpый и без того уже был заполнен до отказа.
     Иоганн по деpевянному тpотуаpу  дошел  до  пустыpя,  пpевpащенного  в
кладбище. Hад могилами тоpчали куцые белые кpесты.  Hа  некотоpых  из  них
висели стальные каски. Полякивоеннопленные опускали на веpевках в глубокую
могилу один гpоб за дpугим. Эта могила была многоэтажной. Возле нее  лежал
заpанее пpиготовленный кpест. Hа нем стояло  только  одно  имя:  немецкого
унтеp-офицеpа.
     Пастоp в военной фоpме сидел на  соседней  могиле  и  куpил,  ожидая,
когда опустят последний гpоб, чтобы пpочесть молитву.
     Иоганн козыpнул пастоpу. Тот, не вставая, вытянул  pуку  в  паpтийном
пpиветствии:
     - Хайль Гитлеp!
     - Зиг хайль, - сказал Вайс и побpел обpатно, ощущая  меpтвую  тяжесть
глины на сапогах. Hапpасно он потащился сюда в надежде обнаpужить  могилу,
в котоpую бpосили советского летчика. Тут и немцев-то хоpонят навалом.
     Иоганн шел и думал об этом безвестном летчике,  о  том,  что  говоpил
этот летчик лейтенанту Зубову, когда пpосил легкой  смеpтью  спастиего  от
смеpти мучительной.
     Он думал об Эльфpиде, о повышении, котоpое она получила. В  Аушвитце,
в этом лагеpе смеpти,  Эльфpида  будет  помогать  своему  геpp  пpофессоpу
истязать заключенных. Пpоизводить опыты над живыми людьми. Эта pыжая дочка
пастоpа, тупая и синтиментальная,  чувственная  и  pавнодушная,  глупая  и
лукавая, pазвpащена до того,  что  pазвpат  не  считает  pазвpатом.  И  не
деpевенский юнгфюpеp ее pастлил - фашизм.
     Пеpед  глазами  Вайса  вставала   сутулая   фигуpа   пастоpа-фашиста,
теpпеливо сидящего под сеpым дождем с сигаpетой в зубах на могиле солдата:
он ждал, когда можно будет поспешно пpобоpмотать молитву над сложенными  в
штабеля покойниками, из котоpых лишь один удостаивается пpава на то, чтобы
его имя было надписано на кpесте.  Один,  а  не  все  меpтвые.  Импеpия  с
коммеpческой пpедусмотpительностью ставит такие  фальшивые  кpесты,  чтобы
никто не узнал о ее пpосчете в "восточной кампании".
     К осени Гитлеp обещал победоносно завеpшить войну с Россией. К осени!
     Автофуpгоны  с  кpасными  кpестами  на  кузовах,  pазбpызгивая  гpязь
двойными задними скатами,  все  въезжали  в  pаспахнутые  железные  воpота
госпиталя.
     Было  пpмозгло,   сыpо,   сивые   облака   висели   над   чеpепичными
остpоконечными кpышами, на асфальте, как  клочья  кожи,  валялись  дpяблые
листья.
     Иоганн с тpудом дотащил свой тяжелый  мешок  до  шоссе,  отдохнул  на
обочине и, pасплачиваясь сигаpетами с шофеpами попутных  машин,  к  вечеpу
добpался до гоpодка, где pасположилось подpазделение майоpа Штейнглица.



                                    24

     Майоp жтл в особняке, некогда  пpинадлежавшем  знаменитому  польскому
художнику. Стаpого художника pасстpеляли за то, что он повесил  в  костеле
икону, на котоpой была изобpажена pаспятая на свастике Польша...
     Часовой даже не подпустил Вайса к воpотам.  Hо  Вайс  был  настойчив,
заявил, что имеет сообщить нечто чpезвычайное, и  если  уж  его  не  могут
пpопустить, то пусть майоp выйдет к нему.
     И когда Штейнглиц вышел и, едва кивнув, pавнодушно уставился на него,
Вайс, пpотягивая бутылку  тpофейного  фpанцузского  коньяка,  котоpым  его
снабдила Эльфpида, щелкнул каблуками, отдал пpветствие и доложил:
     - Господин майоp, вы посылали за этой маpкой коньяка. Пpошу пpостить,
несколько задеpжался...
     Штейнглиц усмехнулся.
     Вайс посчитал это достаточным для того, чтобы независимо пpойти  мимо
часового.
     Дальше он действовал  так  бесцеpемонно,  как  и  pешил  действовать.
Пpитвоpившись,  будто  не  замечает  нового  шофеpа  Штейнглица,  осмотpел
машину,  вычистил  сиденья.  А  когда  шофеp  попытался  возpажать,   Вайс
пpигpозил ему, говоpя, что за такой уход за машиной pасстpелять и то мало.
     А  утpом  подал  в  постель  Штейнглицу  завтpак,  пpиготовленный  из
пpодуктов, котоpыми снабдила его Эльфpида. сказал весело:
     - Господин майоp, вы отлично выглядите! Я счастлив видеть вас!
     Покончив с завтpаком, майоp сказал бpюзгливо:
     - Ты напугал моего паpня.
     - Сожалею, что  не  убил!  -  воскликнул  Вайс.  -  Тоpмоза  в  таком
состоянии,  что  я  пpосто  содpогнулся,  когда  понял,  какой   опасности
подвеpгалась ваша жизнь.
     Вайс не мог цеpемониться с шофеpом. Это  как  pукопашная  схватка.  И
тот, кто ее выигpает, останется у Штейнглица. Вайс должен был ее выигpать.
И выигpал.
     Он подал машину к подъезду и ожидал майоpа, деpжа на коленях  гаечный
ключ. Шофеp стоял несколько поодаль.
     Вышел Штейнглиц, сел pядом с  Вайсом  и,  будто  не  замечая  дpугого
шофеpа, сделал знакомое Вайсу нетеpпеливое движение подбоpодком.
     Это означало, что майоp спешит.
     И только машина тpонулась, как  к  ней  пpисоединился  тpанспоpтеp  с
автоматчиками. Да, дела майоpа идут неплохо, если тепеpь его  сопpовождает
такой эскоpт.
     - Поздравляю, господин майор! - Иоганн кивнул на машину с охраной.
     Штейнглиц не ответил, только  нижняя  губа  у  него  слегка  отвисла.
Значит, он одобрил догадливость своего шофера, поздравление доставило  ему
удовольствие.
     Не все еще понимали, что с него снята опала, а Дитрих  нарочно  делал
вид, будто не  знает,  какое  доверие  оказано  Штейнглицу,  какое  важное
поручение ему дали, и не менял своего  снисходительно-покровительственного
тона. Но Штейнглиц мирился  с  этим.  С  контрразведчиком,  даже  если  он
называет себя твоим другом, лучше всего держаться так, словно он оказывает
тебе честь своей дружбой, тем более что Оскару Дитриху, хотя он и был ниже
Штейнглица по званию, предназначалось сыграть  одну  из  главных  ролей  в
выполнении этого ответственнешего задания.
     Вот и сейчас, когда им  следовало  бы  вдвоем  разыскивать  объект  и
вместе решать, что больше подойдет, Дитрих  дрыхнет  в  постели.  И  после
бесконечных скитаний по  окрестностям  Варшавы  майор  Штейнглиц  вынужден
будет докладывать капитану Дитриху о результатах  своих  поисков,  а  тот,
позевывая, может быть, скажет ему, как в прошлый раз:
     - И все-таки, Аксель, ты болван.Пожалуй в свое время ты умел работать
пистолетом. Но головой  -  нет.  Головой  ты  никогда  не  умел  работать.
Сравнить ее с задницей - это значит оскорбить задницу.
     Конечно, Штейнглиц мог бы такое ответить Дитриху!..  Но  Штейнглиц  -
человек разумный. Он промолчал. Ведь за подобный намек Дитрих  сумеет  так
ловко спровадить его в гестапо, что даже сам  адмирал  Канарис  не  сможет
выхлопотать для него замену казни штрафной ротой.
     Вайс, глядя на майора в зеркало, сказал с гордостью:
     - О, господин майор! У вас награда?
     - Это давно, - небрежно заметил Штейнглиц.
     - В таком случае, господин майор, считайте, что я  вас  поздравил  со
следующей!
     Штейнглиц не ответил. Но это не помешало ему  оценить  внимательность
Вайса. Как этот солдат, умеет отвлечь от неприятных мыслей! Надо отправить
обратно  в  часть  того,  нового  шофера.  Только  и  знает,  что  смотрит
преданными, собачьими глазами да дрожит, как бы не  послали  на  фронт.  А
этот Вайс - храбрый солдат. И  вместе  с  тем  как  он  умеет  чувствовать
настроение своего начальника!
     Вот Вайс заметил, что Штейнглиц  загляделся  на  деревенскую  девицу,
которая высоко подняла  юбку,  переходя  через  лужу,  и  -  пожалуйста  -
замедлил ход машины. Нет, он необычайно  чутко  понимает  своего  хозяина.
Хорошо, что  его  не  убили.  Надо  сделать  ему  что-нибудь  приятное.  И
Штейнглиц сказал:
     - Тут для нижних чинов есть уже дом с девками. Ордер на посещение - в
отделе обслуживания.
     - Благодарю вас, господин майор! - широко улыбнулся Вайс.
     Если б майор знал, как обрадовала Иоганна эта неожиданная милость!
     Значит, когда наступит нужный момент, будет предлог отлучиться, чтобы
обследовать новое расположение, которое окружает такая же тайна, как и то,
прежнее, где Вайс ток долго был в  заключении,  пока  не  стал  самовольно
солдатом-дворником. Здесь надо будет придумать что-нибудь иное...


     Майор Штейнглиц неутомимо рыскал вокруг Варшавы,  тщательно  обследуя
помещичьи усадьбы, замки, виллы, фольварки, и делал  это  так  дотошно,  с
такой заинтересованностью, будто присматривал имение лично для себя.
     Теперь в эти поездки майор брал бывшего  ротмистра  польской  охранки
Душкевича. Пану Душкевичу было уже далеко за пятьдесят,  но  он  тщательно
следил за собой. Редкие волосы, расчесанные на прямой  пробор,  выкрашены,
брови выщипаны в стрелку, как у женщины,воспаленная от частого бритья кожа
припудрена.
     Обрюзгшая  лиловая  физиономия  и  большой  живот,  свисающий   между
расставленных ног, не мешали ему выглядеть весьма солидно в  его  отличном
английском пальто и черном котелке. И держал он себя с  немецким  офицером
солидно, без угодливости. Он даже сказал Штейнглицу с упреком:
     - Герр майор, смею вас заверить: до последнего часа мы не  утрачивали
благоразумной надежды, что вместе с вами, вместе с  великой  Германией  мы
покончим с большевиками, но увы...
     Штейнглиц, глядя в окно, спросил:
     - Как это называлось раньше?
     - Варшавское воеводство, герр майор.
     - Нет, вся эта страна?
     Пан Душкевич побагровел.
     Майор  заглянул  прозрачными,  ледяными  глазами  в  выпуклые,  цвета
горчицы глаза Душкевича, посоветовал:
     -  Я  бы   не   рекомендовал   вам   обременять   память   старинными
воспоминаниями: это может вредно отразиться на здоровье.
     - Многолетний опыт борьбы с коммунистами позволяет думать, что именно
теперь моему здоровью ничто не угрожает,  -  с  достоинством  ответил  пан
Душкевич.
     Штейнглиц промолчал.
     Душкевич возил с соьой  карту  окрестностей  Варшавы,  держал  ее  на
толстых коленях и, когда возникала необходимость, надевал на нос пенсне  с
золотой цепочкой на заушной дужке, и,  как  всякий  дальнозоркий  человек,
горделиво отстраняясь, рассматривал  карту  и  в  эти  минуты  походил  на
заслуженного профессора.
     Однажды он сказал глубокомысленно:
     -  Я  человек  образованный,  почти  окончил  гимназию,   работал   с
интеллигенцией и, как знаток, смею кое-что  предложить.  Публичные  казни,
конечно, эффектны, но они делают польскую интеллигенцию излишне популярной
в народе. Смею рекомендовать личный опыт. Я  брал  группу  политических  и
выпускал  на  свободу  самого  видного  из  них.  Через  некоторое   время
подсаживал к оставшимся своего,  и  он  уведомлял  заключенных,  что  тот,
освобожденный, - предатель. И не препятствовал им  информировать  об  этом
свою организацию. Способ весьма результативный.
     - Старо как мир. Впрочем, обратитесь к капитану фон Дитриху. Его  это
может заинтересовать.
     - Но вы, господин майор,  понимаете,  как  это  обеспечивает  свободу
маневра?
     - Но если маневр не удастся, мы вас, пожалуй, повесим.
     - Нет, господин майор,  -  твердо  сказал  Душкевич.  -  Вы  меня  не
повесите. Это будет неразумно...
     Управляющий имением баронессы Корф  не  разрешил  Штейнглицу  без  ее
ведома осматривать поместье. не разрешила  этого  и  сама  баронесса.  Она
вышла на крыльцо в жакетке из чернобурок и в простых грязных  сапогах.  Не
выпуская изо рта сигареты,  астматически  задыхаясь  и  кашляя,  баронесса
очень милостиво, как со старым знакомым, поздоровалась с Иоганном. На пана
Душкевича она и не взглянула, а Штейнглица спросила ехидно,  на  каком  он
играет инструменте. И когда Штейнглиц сердито ответил, что он не музыкант,
а офицер абвера, баронесса оборвала его:
     - Господин Канарис  в  моем  салоне  пользовался  успехом,  играя  на
флейте, а господин Гейдрих играл на скрипке. И если вы  не  музыкант,  вам
здесь делать нечего. - Но тут же смилостивилась и приказала  управляющему,
чтобы он пригласил господ позавтракать у него во флигеле.
     За завтраком управляющий сказал Штейнглицу, что баронесса просит  его
помочь ей устроить  здесь  небольшой  концлагерь  для  тех  военнопленных,
которые работают  в  имении.  Это  дисциплинировало  бы  их,  кроме  того,
лагерный рацион питания экономичней.
     Штейнглиц обиделся, отодвинул тарелку, сказал, что это  не  входит  в
его обязанности. Но так или иначе баронесса могла  бы  обратиться  к  нему
сама, а не через посредника.
     Управляющий заметил:
     -  Баронесса  полагала,  что  сердцу  немецкого  солдата  близки  три
заповеди фюрера. - Загибая  чистенькие  сухонькие  пальцы,  перечислил:  -
Онемечивание,  выселение,  истребление.   -   Поднял   глаза,   проговорил
многозначительно: - Кроме всего, за упомянутое  благоустройство  баронесса
готова внести от сорока до пятидесяти пяти марок с каждой головы.
     - Очень сожалею, - сказал Штейнглиц, - но я лишен возможности оказать
баронессе содействие. - И он поднялся из-за стола.
     Управляющий, не вставая, простился с ним небрежным поклоном.
     Но он ошибся в Штейнглице. Майора нельзя было купить так дешево.  Ему
приходилось при выполнении заданий убивать и похищать людей - это была его
работа. Но если убийство  не  маскировалось  ограблением,  он  никогда  не
забирал никаких ценностей. И похищенный человек так же не мог смягчить его
мольбой о своих детях, как и соблазнить деньгами.  Штейнглиц  считал,  что
его неподкупность стоит дорого, что когда-нибудь он получит за нее сполна,
и не позволял  себе  размениваться  на  мелочи.  Вот  и  теперь  он  решил
показать, как оскорблен тем, что ему предложили взятку.
     Глядя на управляющего холодными,  рыбьими  глазами,  Штейнглиц  вдруг
приказал отрывисто:
     - Встать!
     Управляющий покорился.
     Майор поднял руку:
     - Сесть! Встать!
     Старческие колени управляющего дрожали, но  он  старательно  выполнял
приказания, ловя, как рыба, ртом воздух.
     - Быстро.  Еще  быстрей,  -  командовал  Штейнглиц.  И  только  когда
управляющий упал в изнеможении, майор пошел к машине, сел и удовлетворенно
откинулся на сиденье, вытянув наискось  сухие  длинные  ноги  в  блестящих
сапогах.
     Пан Душкевич после этой сцены уже не решался сидеть в котелке рядом с
майором. Он держал котелок на коленях и надевал, только когда  выходил  из
машины.
     По  характеру  требований,  которые  неотступно  выдвигал  Штейнглиц,
обследуя бесконечные владения, замки, поместья, Иоганн установил, что  тот
ищет нечто  подобное  прежнему  секретному  расположению,  и  не  одно,  а
несколько подходящих мест. Предназначаются они не для размещения штабов и,
по-видимому, не для концлагерей,  хотя  люди  в  них  должны  быть  лишены
свободы передвижения и возможности общения с внешним миром. Ведь  если  бы
требовалось подходящее место для концлагерей, Штейнглиц не стал бы  искать
поместья, хорошо оборудованного, но в то же время  удаленного  от  главных
путей.
     Несомненно было одно: главную базу Штейнглиц предполагает  разместить
где-то здесь, в окрестностях Варшавы, и Вайс  в  течение  недели  известил
открытками адресатов в Ровно, Львове и даже в Берлине о том, где он сейчас
находится. В его вещах сохранился знакомый нам носовой платок, и, поболтав
его кончик в чашке с чистой водой, Иоганн написал водой между строк каждой
открытки свои координаты.



                                    25

     Из Берлина прибыл некий господин Лангсдорф. Он  был  в  штатском,  но
Штейнглиц и Дитрих встретили его в парадных мундирах.
     Это был сухощавый седовласый человечек со  старчески  запавшим  ртом,
маленькой  головой,  горделиво  торчащей  на  длинной  шее,  с   властными
движениями и внимательным, как у змеи, взглядом выпуклых темных глаз.
     Штейнглиц приказал Вайсу  приготовить  вечером  ванну  для  господина
Лансдорфа и оказать ему все услуги, какие потребуются.
     Выполнить это почетное поручение с честью показалось сначала довольно
затруднительным, так как ни теоретически, ни  практически  Иоганн  не  был
подготовлен к роли лакея. Но делать  нечего,  и,  тщательно  обдумав  свое
поведение, Иоганн приступил к исполнению порученных ему  обязанностей.  На
улице прохладно, и согреть на калориферах  белье,  которое  наденет  после
ванны этот почтенный старичок, - значит сделать ему  приятное.  Лансдорфу,
когда он вошел в свою комнату, не очень-то понравилось,  что  его  чемодан
открыт, но, увидев приготовления для ванны, он тут же успокоился.
     Вайс так осторожно и старательно помог ему раздеться, будто  это  был
раненый, только что вынесенный с поля  боя.  Улегшись  в  ванну,  Лансдорф
заметил, что температура воды именно  такая,  какую  он  предпочитает,  и,
прикрыв глаза белыми, как у курицы, веками, попросил Вайса взять со  стола
книгу и почитать ему вслух.
     Книга эта оказалась французским романом,  изданным  в  1902  году  на
немецком языке в  Мюнхене.  Называлась  она  "Искусство  наслаждения".  Но
ничего фривольного в ней не содержалось. Автор обстоятельно описывал жизнь
пожилого холостяка, который приговорил себя к добровольному  заключению  в
своей комнате. Единственным живым существом, с которым  он  позволял  себе
общаться,  была  канарейка.  Беседы  с  этой  птичкой  и  составляли  суть
повествования.
     Вайс читал книгу, сидя на круглой табуретке в некотором отдалении  от
ванны, и, когда изредка поднимал глаза, видел торчащее из воды  сморщенное
личико Ласдорфа, на котором блуждала мечтательная улыбка.
     Потом Вайс помог Лансдорфу  выбраться  из  ванны,  вытер  его  насухо
теплым полотенцем, завернул в заранее нагретую простыню и отвел к постели.
Здесь он надел на  старика  теплую  длинную  ночную  рубаху,  прикрыл  его
периной и осведомился, будут ли какие приказания.
     - Мне нравится, как ты читаешь, - сказал Лансдорф. - Продолжай!
     Но только Вайс взялся за книгу, как в дверь робко постучали, а  потом
так же робко в комнату вошли Штейнглиц и Дитрих.
     Тем же ровным голосом, каким он одобрил манеру чтения Вайса, Лансдорф
сказал стоящим навытяжку подле кровати офицерам:
     - Господа! Сейчас  я  прочту  вам  приказ  фельдмаршала  Кейтеля.  он
гласит, - и  стал  читать  документ,  отпечатанный  на  тонкой  папиросной
бумаге:  -  "Пункт  первый.  Советские  военнопленные  подлежат  клеймению
посредством особого долговременного знака.
     Пункт второй. Клеймо имеет форму острого угла примерно в  сорок  пять
градусов, с длиной стороны в один сантиметр и ставится на  левой  ягодице.
Царапины наносятся раскаленным ланцетом на поверхность напряженной кожи  и
смачиваются китайской тушью".
     Таким образом, военнопленные, поступающие в  транзитные  лагеря,  где
нами   проводится   отбор   материала,   пригодного   для   зачисления   в
разведывательные  и  диверсионные  школы,  оказываются  мечеными.   Отсюда
следует, господа,  что  самый  предварительный  отбор  материала  надлежит
производить в сборных лагерях. - Тут Лансдорф почмокал губами.
     Вайс догадливо подскочил, всунул ему в рот сигарету, поднес зажженную
спичку.
     - Господа! - сказал Лансдорф визгливо. -  Я  полагаю,  этот  ефрейтор
воспитан  лучше  некоторых  офицеров.  -  И  тем  же  недовольным  голосом
продолжал: - Пункт третий этого приказа от двенадцатого мая нынешнего года
разъясняет,  как  надо  обращаться  с  захваченными  в   плен   советскими
военно-политическими работниками. В нем указано:
     "Политические руководители в войсках не считаются пленными  и  должны
уничтожаться  самое  позднее  в  транзитных  лагерях.   В   тыл   они   не
эвакуируются"
     Дитрих заметил нетерпеливо:
     - Мы получили этот приказ.
     Лансдорф  насмешливо  посмотрел  на  него  и,  будто  не   расслышав,
продолжил прежним, ровным тоном:
     - Этот пункт приказа вызвал естественное соперничество между службами
СД, СС, гестапо и вашей службой.
     Когда служба, ведающая  транзитным  лагерем,  сообщает,  что  провела
ликвидацию   некоторой   части   вновь   прибывших   военнопленных,    это
рассматривается как упущение тех служб, которые ведают сборными  лагерями.
А когда служба тыловых лагерей ликвидирует в процентном  отношении  больше
военнопленных,  чем  было  ликвидировано  в  прифронтовых,   администрацию
прифронтовых лагерей обвиняют в беспечности.
     В силу таких обстоятельств каждая служба на  всех  ступенях  лагерной
системы  заинтересована  в  том,  чтобы  уничтожать  максимальный  процент
военнопленных, поскольку любое снижение сведений о количестве уничтоженных
может послужить поводом для расследования и привлечения к  ответственности
за невыполнение приказа от двенадцатого мая тысяча девятьсот сорок первого
года.
     Лансдорф стряхнул пепел в предупредительно  поданную  Вайсом  большую
морскую раковину, иронически посмотрел на офицеров.
     - господа, я не предлагаю  вам  сесть,  ибо  вы  могли  бы  расценить
подобное мое предложение как выражение  неуверенности  в  вашей  армейской
выносливости. Но к делу. Все вышеизложенное будет  крайне  осложнять  вашу
задачу. Вы должны отобрать максимальное  количество  лагерного  материала,
для того чтобы  после  специфического  изучения  завербовать  определенное
число лиц и обучить их, подготовить  к  разведывательной  деятельности.  -
Помолчал. И  заключил  после  паузы:  -  На  самом  предварительном  этапе
рекомендую:  когда  впоследствии  среди  отобранного  вашей  службой   при
консультации гестапо материала обнаружатся отдельные непригодные субъекты,
не следует всецело обвинять в этом упущении гестапо.  Адмирал  Канарис  не
хотел бы обострять отношения сторон, и потому вы  сами  должны  исправлять
ошибки гестапо и делать это без излишних формальностей, И без  официальных
церемоний публичных казней. Господа, вы свободны.
     Не дав им раскрыть рта, он отпустил их кивком головы.


     Утром Лансдорф попросил помассировать ему  больную  ногу.  И  Вайс  с
удивительным мастерством справился с этим. В области массажа у  него  была
солидная и теоретическая и практическая  подготовка.  Тренеры  утверждали,
что массаж не  только  универсальное  средство  от  всех  болезней,  но  и
целительный бальзам для нервной  системы.  Вайс  в  свое  время  прослушал
лекции массажиста, да и после тренировок на стадионе  "Динамо"  спортсмены
часто массировали друг друга. Так что у Иоганна был достаточный опыт.
     Лансдорф, очень довольный, объявил, что еще древние римляне прибегали
к массажу:  полководцы  накануне  сражений,  а  патриции  перед  важнешими
выступлениями в сенате.
     Вайс  отважился   заметить,   что   даже   Тимур,   будучи   отличным
кавалеристом, не пренебрегал массажем.
     Лансдорф, внимательно оглядев ефрейтора, спросил, за что  он  получил
медаль.
     Вайс скромно ответил:
     - Увы, только за храбрость!
     - А что у тебя есть еще?
     - Голова, господин генерал!
     - Я не генерал, - сухо поправил Лансдорф. Усмехнувшись, добавил: - Но
не будь нас, генералы воевали бы как слепые. Так что у тебя в голове?
     - Я хотел бы быть вам полезен.
     - Чем?
     - Я полагаю, вы знаете о каждом больше, чем он сам о себе знает...
     - Да, конечно!
     - Мне кажется, майор Штейнглиц  и  капитан  Дитрих  не  совсем  точно
поняли вас,
     - Говори, я слушаю. - Лансдорф даже приподнялся на локте.
     Вайс понимал, чем он  рискует,  но  у  него  не  было  иного  способа
привлечь к себе внимание Лансдорфа.
     - Вы дали им понять, что чем больше будет отсев уже  в  самой  школе,
тем больше найдется впоследствии  оснований  упрекнуть  службы  гестапо  в
недостаточной осмотрительности.
     - И что из этого следуетЮ?
     - Надо, чтобы такой непригодный материал в  известном  числе  все  же
попадал  в  школы,  иначе,   если   его   не   выявить,   вся   дальнейшая
ответственность будет ложиться на службу абвера.
     - О, да ты мошенник! Где ты этому научился?
     - Мой шеф, крейслейтер Функ, применял этот метод в  отношении  членов
"Немецко-балтийского  народного  объединения".  Он  принимал   туда   всех
желающих. Но потом, накануне репатриации, составил  огромный  список  тех,
кого считал не заслуживающими доверия. И Берлин высоко оценил его  заслуги
и указал на недостаточно хорошую работу агентов гестапо в Риге.
     - Откуда ты знаешь?
     - Я пользовался исключительным доверием господина Функа.
     - Почему?
     - Потому,  что  вы  первый  и  последний  человек,  которому  я  счел
возможным сказать об этом. Функ ценил мою  способность  забывать  то,  что
следует помнить.
     - Ты, оказывается, тщеславный, - одобрительно заметил Лансдорф.
     Вайс воскликнул с полной искренностью:
     - Я понял, что вы большой человек, и просто хотел  обратить  на  себя
ваше внимание.
     - И когда ты все это придумал?
     - Только сейчас, -  доверчиво  признался  Вай.  -  Почувствовал  вашу
благосклонность и вот решился... - Прошептал: -  Я  немного  знаю  русский
язык. - Добавил поспешно: - Об этом я написал в  анкете.  Научился,  когда
работал у русского эмигранта в Латвии. - Пояснил:  -  Это  не  совсем  тот
русский язык, на котором разговаривают советские люди, но я все понимаю.
     Лансдорф лежал с закрытыми глазами, лицо его было  недвижимо,  как  у
мумии.
     Вайс сказал жалобно:
     - Господин майор ценит меня только как шофера, Но я был бы  счастлив,
если бы кто-нибудь обратил внимание на другие мои способности.
     Лансдорф открыл глаза, выпуклые, как у хищной птицы.
     Вайс выдержал его обыскивающий, проникающий в самое  нутро  взгляд  с
той же застенчивой, просительной улыбкой.
     Лансдорф сказал;
     - Ты иои человек, которого надо совсем немного обучить  и  послать  в
тыл к русским. - И, покосившись на медаль Вайса, добавил иронически: -  Ты
же храбрец.
     Вайс похолодел, у  него  даже  пальцы  на  ногах  свело  от  ощущения
провала. Вот к чему привел этот рискованный разговор, который  он  затеял,
преследуя совершенно иную цель. Выходит, он просчитался, не сумел  оценить
этого сибаритствующего старика. Не надо было навязываться ему.  А  как  не
навязываться, когда он стоит гораздо ближе, чем  даже  Штейнглиц,  к  тому
источнику сведений, куда так стремился Иоганн? И как узнать, действительно
ли Лансдорф счел его подходящим для работы в тылу  противника  или  только
хотел испытать его?
     Раздумывать было некогда, и скорее машинально, чем сознательно,  Вайс
сказал довольным голосом:
     - Благодарю вас, господин Лансдорф. Надеюсь, вы не будете сожалеть  о
своем решении.
     - А почему бы я мог сожалеть? - сощурившись осведомился Лансдорф.
     - Дело в том,  -  сказал  Вайс,  -  что  у  меня  настолько  типичная
внешность, что в Риге любой латыш сразу узнавал во мне немца, а русские  -
тем более. - Торопливо добавил: - Но это ничего не значит. Я, как истинный
немец, готов отдать жизнь за фюрера, и, можете верить мне,  если  придется
погибнуть, я погибну там с честью, как немец.
     Лансдорф  долго,  внимательно  разглядывал  Вайса.  Потом  сказал   с
сожалением:
     - Да, ты прав. Ты типичный немец. Тебя  можно  было  бы  выставить  в
расовом отделе партии как живой образец арийца. Но я  подумаю  о  тебе,  -
пообещал Лансдорф, движением руки отсылая Иоганна.
     Накануне этого опасного разговора Иоганн  долго  размышлял,  как  ему
вести себя в новой обстановке, которая хотя  и  благоприятно  складывалась
для него, но таила угрозу изоляции. Он не  хотел  быть  снова  обречен  на
бездействие, как в прошлый раз, когда попал на  секретный  объект  абвера,
где готовили группу русских белоэмигрантов для засылки в советский тыл.
     По  всем  данным,  служба  абвера  начала  создавать  огромную   сеть
разведывательно-диверсионных школ.
     Это  свидетельствовало  и  о  том,   что   молниеносное   наступление
гитлеровцев сорвалось, и о том, что провалились их надежды найти поддержку
среди некоторой части населения Советской страны. И не "пятая колонна", на
которую они рассчитывали, ожидала их на советской земле,  а  мощные  удары
партизанских соединений.
     Тогда решили мобилизовать все способы ведения тайной войны.  Провести
гигантские  диверсии,  массовые  террористические   акты   на   территории
Советской страны. И это становилось уже не тактикой, а стратегией  военных
операций. Немецкий генеральный штаб и все секретные службы Третьей империи
объединились для выполнения этой задачи.
     И не случайно Лансдорф оказался видным работником  СД.  Выяснив  это,
Вайс решил сыграть на соперничестве между абвером  и  гестапо.  Сыграть  с
таким расчетом, чтобы можно было поверить в его абверовский  патриотизм  и
готовность пойти на любую подлость ради этого патриотизма. Ибо старая лиса
Лансдорф не поверил бы ни в какой иной патриотизм,  кроме  карьеристского,
служебного рвения. Решился на риск Иоганн не  сразу,  а  после  того,  как
ознакомился  с  блокнотом  Лансдорфа,  вернее,  с  одной  записью  в  нем,
сделанной   четким,    несколько    старомодным    почерком:    "Советские
военнопленные, находясь  в  лагерях,  продолжают  автоматически  сохранять
нравы и обычаи, свойственные их политической  системе,  и  создают  тайные
организации коммунистов, которые и управляют людьми.
     Длы выявления таких "руководящих" лиц службы гестапо  имеют  в  среде
заключенных осведомителей  -  наиболее  ценный  проверенный  материал  для
разведывательно-диверсионных школ.
     Но службы гестапо, чтобы сохранить этот контингент только  для  своей
системы, всячески скрывают  его,  заносят  в  целях  маскировки  в  списки
неблагонадежных и даже подлежащих ликвидации.
     Необходимо смело, интуитивно выявлять такой контингент в лагерях всех
ступеней и, вопреки сопротивлению гестапо, зачислять в школы".
     Эту запись Лансдорф, очевидно, занес в блокнот, чтобы инструктировать
сотрудников  абвера,  направляемых  в  лагеря  военнопленных  для   отбора
курсантов.
     Вайс сделал из нее соответствующие  выводы  и  решился  поговорить  с
Лансдорфом, надеясь, что это откроет ему возможность участвовать в  отборе
"контингента". Он, как  говорится,  рискнул  всем,  чтобы  достичь  всего.
Раскрыть сеть гестаповских осведомителей -  разве  ради  этого  не  стоило
рискнуть жизнью? И он рискнул, хотя и  догадывался  о  проницательности  и
неусыпной подозрительности Лансдорфа.
     Но ведь поведение Вайса было убедительным, вполне достоверным.  Разве
не естественно наивное, нахальное стремление юного  немца  выслужиться?  И
разве не естественным был испуг Иоганна? Что тут странного?  Шофер-ловкач,
прижившийся при своем хозяине, и вдруг - в самое пекло.  Конечно,  он  был
испуган. Другое дело, что Иоганн испугался, когда понял, что ему предстоит
быть сброшенным на парашюте к своим, тогда как  сейчас  его  место  здесь,
среди врагов.  Но  Лансдорф,  конечно,  приписал  его  испуг  обыкновенной
трусости.
     Вайс мог вызвать подозрение и тем, что совался в тайные дела  высоких
начальников. Но ведь и это так  естественно.  Наглец?  Конечно.  Он  и  не
скрывал этого. Скромный довольствовался бы шоферской баранкой.
     Почему сказал Лансдорфу, что знает русский язык? А разве  он  скрывал
это? В анкете все есть, он  ведь  ответил  на  сотни  различных  вопросов.
Майора  Штейнглица  не  интересовали  его  познания.  Иоганн  ему   и   не
навязывался, но пришел момент, когда нужно о них  напомнить.  Опасно?  Да,
опасно. Но ведь тот, у кого он научился русскому  языку,  был  не  из  тех
русских, с которыми воюют немцы. Модный  художник,  убежавший  от  русской
революции. Все это есть в анкете.
     И волновало сейчас Иоганна другое. Сумеет ли он быть  немцем,  увидев
советских людей, брошенных в фашистские концентрационные  лагеря?  Как  он
будет смотреть в глаза тем,  кто  и  здесь  не  утратил  гордости,  чести,
преданности отчизне? Его обучили многому. И, кажется, он оказался неплохим
учеником.  Трудно  быть  немцем  среди  фашистов,  это   требует   высшего
напряжения всех душевных сил. И все же он стал  немцем,  для  фашистов  он
свой. Но где взять силы, чтобы быть фашистом среди  советских  людей?  Как
вести себя? К этому  его  не  готовили,  не  обучили  его  этому.  Даже  и
предположить он не мог, что придется пойти на такое самоистязание. И пойти
не потому, что приказали, а по своей инициативе,  потому  что  это  сейчас
наиболее целесообразно, нужно, необходимо.
     Поступить иначе он тоже не мог. Его долг - оказаться сейчас там,  где
опаснее всего быть человеком. И надо глубоко  спрятать  все  человеческое,
забыть о том, что ты человек, советский человек. Ведь чем меньше он  будет
проявлять нормальных человеческих чувств, естественных  для  каждого,  тем
естественней он  будет  выглядеть  перед  советскими  военнопленными.  Они
должны видеть в нем фашиста, только фашиста, ненавистного врага.  И  какая
же пытка быть фашистом в глазах этих людей, остающихся  настоящими  людьми
даже там, где делается все, чтобы убить в  человеке  все  человеческое,  а
только потом физически уничтожить его!
     Все это было страшно, и он даже не обрадовался, когда через несколько
дней фон Дитрих сказал, как бы между прочим, что Вайс получил повышение по
службе и будет числиться теперь переводчиком при втором  отделе  "Ц",  но,
пока нет другого шофера, нужно подготовиться к  длительной  поездке.  Нет,
Иоганн не обрадовался своему успеху в рискованной операции  с  Лансдорфом.
Не будет ли его победа поражением? Не переоценил ли он себя, хватит  ли  у
него металла в душе, чтобы выдержать те духовные инквизиторские пытки,  на
которые он себя обрек?..
     Но все это было в душе Иоганна, а ефрейтор Вайс  в  ответ  поклонился
Дитриху и, по-видимому ошалев от  счастья,  нечленораздельно  пробормотал,
что готов ему служить.
     Очень хотелось побыть одному, но тут  же  Вайс  подсказал  себе,  что
следует  зайти  к  Лансдорфу,  поблагодарить  его,  не  забывая  при  этом
восторженно улыбаться.
     Лансдорф принял его холодно и деловито. Молча  выслушал  восторженную
благодарность ефрейтора, кивком головы отпустил его. Но когда Вайс был уже
у самой двери, вдруг сказал многозначительно:
     - У тебя немного длинный язык. Из-за него может пострадать шея.
     - Господин Лансдорф, - с достоинством ответил Вайс,  -  полагаю,  моя
шея пострадает только в том случае, если я не  буду  вам  лично  обо  всем
докладывать.
     - Именно это я и хотел сказать...



                                    26

     В  канцелярии  обер-шрайбер  вручил  Иоганну   коротенькую   почтовую
открытку.  Приятель  Вайса,  некий  Фогель,  унтер-офицер   зондеркоманды,
расквартированной в Смоленске, приглашал Вайса на рождество в Москву.
     Сообщив об этом приглашении  обер-шрайберу  и  заметив  шутливо,  что
русские так ленятся отдавать свои города, что приходится их поторапливать,
Иоганн предоставил обер-шрайберу в свою очередь возможность посмеятись над
медлительностью русских и затем удалился в гараж. Здесь он с помощью  того
же московского носового платка, пропитанного химикалиями, проявил открытку
и  расшифровал  красновато-коричневые  цифры,  нанесенные  косо  и  плотно
тончайшим пером: "Варшава, Новый свет, 40.  Варьете  "Коломбина".  Николь.
Номер вашей квартиры. Возраст вашего отца..."
     Иоганн отлично понимал, что сейчас полностью в распоряжении  Дитриха,
и поэтому для поездки в город достаточно позволения одного Дитриха, но все
же счел необходимым попросить  разрешения  также  у  Штейнглица,  чем  еще
больше расположил его к себе. Не довольствуясь всем этим, Вайс явился  еще
и к Лансдорфу, доложил, что едет в Варшаву, и спросил, не будет  ли  каких
приказаний, демонстрируя этим,  что  главным  своим  хозяином  он  считает
Лансдорфа, а не кого-нибудь иного.
     Лансдорф поручил купить ему соляно-хвойных таблеток для ванн. Легкого
слабительного. Поискать в магазинах книги, изданные  не  позже  девяностых
годов прошлого века. Пояснил;
     - Я люблю только то, что связано с  моей  юностью.  -  Прикрыв  глаза
бледными веками, добавил; - Она была прекрасна.
     Дитрих попросил купить ему пирожных на Маршалковской  в  кондитерской
"Ян Гаевски", а Штейнглиц - кровяной колбасы. Денег майор не дал, но  зато
дружески посоветовал Вайсу для профилактики зайти после посещения  Варшавы
в санитарную часть.
     Чин ефрейтора и медаль открыли перед Иоганном новые возможности.
     Он остановил первую же попутную  грузовую  машину,  приказал  солдату
пересесть из кабины в кузов, дал шоферу пачку  сигарет  и  велел  гнать  в
Варшаву "со скоростью черта, удирающего от праведника".
     Настроение   у   Иоганна   было   отличное.    Этакое    залихватское
жизнерадостное ощущение  удачи  и,  как  после  экзаменационной  сессии  в
институте, жажда  праздности  в  награду  за  труд.  И  он  позволил  себе
"распуститься", запросто поболтать с шофером о том о сем... Что бы там  ни
было, с делом, которое ему поручено, до сих пор он, пожалуй, справлялся, а
ведь ничто так не бодрит человека, как сознание исполненного долга.
     И он уже считал  себя  настолько  закаленным,  неуязвимым,  что  даже
бесстрашно высказывал презрительные суждения о русских, не  испытывая  при
этом отвращения к самому себе.
     И он задорно спросил шофера,  сутулого,  пожилого  солдата  с  лицом,
изборожденным грубыми продольными морщинами:
     - Ну что, скоро возьмем Москву - и конец войне?
     Шофер, не поднимая усталых глаз, заметил угрюмо:
     - Ты считаешь, что война с русскими уже кончается, а они считают, что
только сейчас начинают воевать с нами.
     - А сам ты как думаешь?
     - Хайль Гитлер! - сказал шофер и, не отрывая правой руки от  баранки,
приподнял указательный палец.
     По произношению Иоганн угадал в нем южанина.
     Шофер подтвердил это предположение.
     - Есть немцы, которые пьют только пиво, другие  -  только  шнапс,  но
есть и третьи - они любят вино. - Покосился на Вайса; - Да, я из Саара,  а
ты, сразу видно, прусак.
     - Да, я прусак, - в свою очередь подтвердил Иоганн. - Знаешь,  как  в
одной умной книге написано о Пруссии: "Пруссия не  является  государством,
которое владеет армией, она скорее является  армией,  которая  завладевает
нацией".
     Шофер сказал подозрительно:
     - Для прусака ты что-то слишком образован.
     - Это потому, что я племянник Геббельса.
     - Правильно, - согласился шофер. - Только  для  полного  сходства  не
хватает, чтобы тебе ногу перешибли.
     - Не теряю надежды.
     - Русские тебе помогут.
     - Не успеют: скоро им конец.
     - Ты что, из похоронной команды, как твой  дядя?  Он  их  давно  всех
похоронил.
     Вайс сделал вид, что не понял опасного намека, осведомился:
     - Ты, видно, старый солдат? В первую мировую сражался?
     - Да. До Урала дошел.
     - Ну! - удивился Иоганн. - Да ты герой!
     Шофер спросил:
     - А ты лесорубом когда-нибудь работал?
     - Нет.
     - Ну ничего, русские научат. Они нас на Урале научили лес  валить.  В
первую мировую не весь вырубили, на вторую оставили. Лесов там  много,  на
всех хватит.
     - Ты что-то глупо шутишь, - строго заметил Иоганн.
     - А я поглупел, - глухо сказал шофер. - Поглупел со  вчерашнего  дня,
как  открытку  поздравительную  получил:  по  поводу  смерти  героя  моего
последнего - младшего. А было у  меня  их  трое.  Три  поздравительных  на
одного отца - многовато.
     - Кури, - Иоганн протянул пачку.
     Шофер взял сигарету, сказал печально:
     - Курю. Но не помогает.
     Иоганн посоветовал:
     - Просись на фронт, отомстишь за смерть сыновей.
     - Кому?
     - Русским.
     - У меня их в шахте завалило, -  сказал  шофер.  -  Понял?  В  шахте!
Личная собственность рейхсмаршала Геринга эти шахты. Был приказ  экономить
крепежный лес в связи с военным  временем.  Вот  костями  моих  сыновей  и
подпирали кровлю.
     - Ради победы приходится приносить жертвы.
     - Господину Герингу? Моих детей?
     - Ты рассуждаешь как коммунист!
     - Похоже? - Шофер склонился, что-то поправил  на  дверце,  у  которой
сидел Иоганн. Прибавил скорость, прижался к рулю и,  не  глядя  на  Вайса,
предложил: - Давай еще закурим.
     Иоганн полез в кариан за  сигаретами.  И  тут  шофер,  резко  толкнув
Иоганна плечом, выбросил его из кабины. Машина, хлопая дверцей,  помчалась
по шоссе.
     Иоганну повезло: он упал в кювет  рядом  с  дорожныи  столбиком.  еще
немного - и он разбился бы насмерть, ударившись об этот столбик.
     Но хотя у Иоганна ныло все тело и в общем  глупо  было  оказаться  на
дороге в столь бедственном положении, настроение у  него  не  испортилось.
Скорее даже наоборот. Такого немца, как  этот  шофер,  он  встретил  здесь
впервые. Ай да шофер! Побольше бы таких немцев!
     Иоганн отряхнулся, привел себя в порядок. Да, вид у него неважный,  и
руку рассадил. Вот к чему может привести бесцельный "треп". Впрочем, разве
такой уж бесцельный? Нет, кое-что полезное для себя  он  извлек  из  этого
разговора, кое-что...
     И, как ни печален был недавний урок, в следующей попутной  машине,  а
ею оказался бензовоз, Иоганн снова завязал оживленную беседу с  водителем,
молодым парнем из Зальцбурга, бывшим ночным таксистом.
     Посасывая  эрзац-сигару,   изготовленную   из   бумаги,   пропитанную
раствором никотина, этот знаток злачных мест рассказал Вайсу, что и здесь,
в Варшаве, можно порезвиться не хуже, чем даже во Франции, были бы деньги!
С каждой поездки  на  его  долю  приходится  десять  литров  первосортного
американского или английского горючего - это на черном рынке то же, что  и
литр самогона, а с пол-литром можно смело стучать  ногами  в  дверь  любой
знакомой девочки.
     - Да кто тебе поверит, что бензин американский! - рассмеялся Вайс.
     Шофер обиделся, объяснил:
     - Наша колонна  авиацию  обслуживает.  Значит,  бензохранилище  фирмы
"Стандарт ойл Нью-Джерси" или "Ройял датч-шелл", и  до  самого  последнего
времени они после каждого миллиона  литров  присылали  премии:  зажигалки,
электрические фонарики, часы, портфели... Конечно, шоферам эти  премии  не
достаются. Все начальству.
     - Обходят?
     - Закон природы.
     Вайс сказал доверительно:
     - Я ведь тоже шофер. Но на легковой не много возьмешь.
     - А надо с умом. - Шофер достал  засунутую  за  щитком  над  ветровым
стеклом карту, протянул вайсу.
     Иоганн развернул ее у себя на коленях.
     Шофер объяснил:
     - Кружки - базы. Дорога видел как идет! А я спрямляю проселками - вот
и получается пять верных литров, помимо тех десяти.
     Вайс долго смотрел на карту, запоминал. И когда отдал, еще  несколько
минут, напрягая сознание, вынуждал себя  видеть  эту  карту  и  видел  ее,
словно она была нанесена незримыми красками на прозрачном ветровом стекле.
Он сосредоточенно уставился в это стекло, но не замечал ни темных от дожля
фольварков, ни прудов, как чешуей покрытых черной облетевшей  листвой,  ни
серых грузовиков, в которых сидели солдаты в серой форме, с серыми лицами,
не замечал он ни серого неба, ни серой дороги, ни серого дождя.  Он  видел
только карту. И очнулся от оцепенения только в  тот  момент,  когда  вдруг
отчетливо понял,  что  накрепко  и  очень  точно  запомнил  эти  кружки  и
тоненькие линии дорог в сетке квадратов. И  тут  же,  подхватив  последние
слова шофепа, предложил:
     - Масло я могу достать. Что  могу,  то  могу.  В  гараже  банок  пять
есть...
     - Чудак, - рассмеялся шофер. - Они же просят коровье!
     До самой Варшавы Иоганн доехал  в  маленьком  "Опеле",  принадлежащем
толстому немцу с розовым, младенческим лицом. Немец этот был  в  новеньком
спортивном костюме, шея замотана  пушистым  вязаным  шарфом,  выглядел  он
настоящим щеголем. Увидев на груди Вайса новенькую медаль, похвалил:
     - Герой! - И, подмигнув, указал на фляжку, болтающуюся на  крючке:  -
Шнапс! И я тоже с  вами  выпью.  -  Видно  было,  что  он  очень  дружески
расположен к Вайсу.
     Иоганн налил себе в пластмассовую крыжечку. Немец взял у него фляжку,
выпил прямо из горлышка, сообщил:
     -  Формацевт  концерна  "ИГ  Фарбениндустри".  Еду   в   Аушвитц   по
коммерческому делу.
     - Там же концлагерь!
     - Вот именно! Вы,  господин  ефрейтор  не  страдаете  бессонницей?  -
неожиданно осведомился он.
     Вайс с недоумением взглянул на него:
     - Кажется, нет.
     Формацевт снисходительно похлопал его по плечу и объяснил:
     - А то скоро я смогу порекомендовать вам таблетки.
     - Какие таблетки?
     - Те, которые  мы  там  испытываем.  Но  комендант  Освенцима  просто
негодяй. - Посетовал: - За каждую бабу просит по  двести  марок!  А  фирма
назначила максимум  сто  семьдесят.  нам  нужно  пока  приблизительно  сто
пятьдесят голов. Если  помножить,  получится  приличная  сумма,  превышать
которую у меня нет полномочий.
     - Вы что же, и мне предлагаете свою отраву?
     - Детка, - снисходительно сказал формацевт, - одну на ночь - и дивный
сон.
     - А заключенным?
     - Вместо десерта и без ограничения.
     - Значит, смертельные дозы?
     - Именно, -  сказал  формацевт.  -  Притом  совершенно  бесплатно.  В
интересах сохранения здоровья наших потребителей. Туда однажды  пробрались
какие-то  мошенники.  -  В  голосе  его  послышалось  негодование.  -  Они
продавали заключенным какую-то дрянь под видом цианистого калия. И большая
часть  выживала,  но  после  столбняка,  судорог  и  прочих  мучений.   И,
представьте,  оказалось,  что  почти  все  пострадавшие   -   евреи:   они
предпочитают самоубийство газовой камере. - Проговорил задумчиво: - Если б
можно было обойтись без коменданта, я  убежден,  нашлось  бы  очень  много
желающих добровольно пройти все стадии испытания  нашей  экспериментальной
продукции. Возможно, даже уплатили б за это  припрятанными  ценностями.  -
Оживился:  -  Вы   знаете,   где   они   прячут   ценности?   Это   просто
умопомрачительно!
     Иоганн сжал челюсти, на  щеках  его  заходили  желваки.  И  вдруг  он
спросил:
     - Что вы сказали о фюрере?
     - Я - о фюрере? - изумился толстяк.
     Иоганн, блестя глазами, повернулся к толстяку, повторил яростно:
     - Нет, как ты смел мне, немецкому солдату, сказать так о  фюрере?  Ты
посмел сказать "жаба"? Я тебе покажу жабу!
     И Вайс ударил формацевта и долго и тщательно бил его в тесной кабине,
потом оттащил его и сам сел за руль.
     Машина медленно катилась по шоссе. Формацевт осторожно стонал,  боясь
снова взбесить чем-нибудь солдата.
     Вайс  отходил  от  припадка  внезапной  ярости   и   клял   себя   за
распущенность. Он считал, что достоин того, чтобы ему самому набили морду.
Нет, так забыться, так забыться!
     - Господин ефрейтор, -  робко  спросил  формацевт,  -  куда  вы  меня
везете?
     - В гестапо, - механически ответил Вайс.
     - Умоляю вас...
     - Вы могли оскорбить меня, но фюрера!.. - сказал Вайс, обдумывая, что
делать дальше с этим формацевтом: скоро контрольно-пропускной пункт.
     - Если вы выйдете из машины и три раза громко и  отчетливо  крикните:
"Хайль Гитлер!" - я, пожалуй, прощу вас, - сказал Иоганн примирительно.
     - О, извольте, извольте!
     Иоганн притормозил. Формацевт вышел на обочину, вздохнул,  прокричал,
что от него требовалось, проявив при этом некоторое даже излишнее усердие,
спросил заискивающе:
     - Вы удовлетворены, господин ефрейтор?
     - Вполне, - буркнул Иоганн.
     Когда они миновали контрольно-пропускной пункт, где  наряд  эсэсовцев
проверял документы, формацевт со вздохом облегчения  пожал  руку  Вайсу  и
воскликнул с чувством:
     - Благодарю вас! А то я знаете как волновался!
     - Я человек слова, - строго заметил Вайс.
     И уже когда въезжали в предместье города, формацевт признался:
     - Вы знаете,  господин  ефрейтор,  сначала  мне  показалось,  что  вы
сумасшедший, но потом я подумал, что сам иногда теряю контроль над  собой,
- в конце концов, ведь комендант  лагеря  -  штандартенфюрер.  Таково  его
звание.  Очевидно,  я  неотчетливо  произнес  первые  два  слога,   и   вы
подумали... И, клянусь, на вашем месте я поступил бы так же.  -  Лицо  его
было в кровоподтеках, но он продолжал просительно и льстиво улыбаться.
     Вайс вышел из машины на Маршалковской и пренебрежительно махнул рукой
формацевту.
     Александру Белову по молодости лет не довелось наблюдать нэп. Он знал
об этом периоде только по книгам и  кинофильмам.  Поэтому,  вероятно,  его
представление о Маршалковской во время немецкой оккупации  Варшавы  как  о
нэпмановском вертепе не совсем точно соответствовало действительности.  Но
презрительное выражение его лица, высокомерное отношение  к  разного  рода
торгашам вполне соответствовали поведению и манерам германских оккупантов.
     И в польских и в немецких армейских магазинах он держал себя надменно
и, едва появившись на пороге, громко объявлял:
     - Герр штурмбанфюрер поручил мне купить именно в вашем магазине...
     Это производило должное впечатление.
     Когда Иоганн выбирал слабительное в армейской аптеке, вошел  дежурный
врач в чине капитана и спросил, давно ли герр штурмбанфюрер страдает.
     Иоганн сурово оборвал капитана:
     - Господин штурмбанфюрер ничем не может страдать!
     Это  было  так  внушительно  сказано,   что   капитан   даже   сделал
непроизвольное  движение  рукой,  чуть  не   выбросив   ее   в   партийном
приветствии.
     И все-таки к началу представления в варьете "Коломбина" Вайс опоздал.
В связи с комендантским часом спектакли начинали с пяти часов. Тащиться  в
варьете с покупками  и  тем  более  на  встречу  со  связным  было  крайне
неудобно.
     Поэтому Иоганн зашел в "Гранд-отель" и сказал дежурному  полицейскому
офицеру,  что  он  адъютант  полковника  Штейнглица  и   просит   передать
полковнику Штейнглицу этот пакет, если тот,  как  обещал,  явится  сюда  с
дамой. Если же  полковник  предпочтет  отель  "Палас",  то  тогда  он  сам
вернется за покупками.
     Номера,  демонстрируемые  в  варьете,  не  произвели  впечатления  на
Иоганна Вайса. Впрочем, ничего другого он и не ожидал, хотя ему раньше  не
доводилось бывать на подобного рода представлениях.
     И когда девять тощих герлс в  потертых  парчевых  трусах,  пожилые  и
сильно накрашенные, болтали в  такт  музыке  ногами,  пытаясь  скрыть  под
деланными улыбками, что для резвых телодвижений им не хватает дыхания,  он
смотрел на них с жалостью. Потом вышли двое, в плавках, с  ног  до  головы
покрытые жирной бронзовой мазью, и принимали позы античных статуй.
     Торчащие ребра, ключицы наглядно  свидетельствовали  о  том,  что  по
карточкам эти артисты не получают ни жиров, ни  мяса.  Вслед  за  ними  на
эстраду выскочил клоун, изображавший Чарли Чаплина. В него стали кидать из
зала огрызки яблок, окурки и кричали: "Юде!" Клоун ничего такого не делал,
он даже не увертывался от отбросов.
     Весь номер, оказывается, именно в том и состоял, что  клоун  позволял
зрителям кидать в себя все, что попало. Он только защищал руками лицо.
     Но вот что подметил  Вайс.  Этот  клоун  иногда  вдруг  на  мгновение
сбрасывал маску Чарли, и тогда выступало другое лицо -  усики  те  же,  но
черная прядь,  ниспадающая  на  бровь,и  выдвинутая  на  мгновение  вперед
челюсть настолько подчеркивали опасное сходство, что Вайс невольно пугался
за  этого  дерзкого  человечка.  Но  через  миг  снова  появлялся   Чарли,
ковыляющий в  своих  огромных,  растопыренных  в  разные  стороны  плоских
ботинках.
     И когда объявили номер: "Два Николь два - партерные акробаты", - Вайс
сделал непроизвольное движение, подавшись вперед.
     В зале накурено, тесно, шумно. Военные пили пиво, доставали закуску в
промасленной бумаге и раскладывали ее на  свободном  стуле.  Если  впереди
сидел штатский, они клали ноги на спинку его стула.
     Чины военной полиции водили по задним рядам электрическими фонариками
и выпроваживали  из  зала  солдат,  если  те  начинали  слишком  вольно  и
настойчиво вести себя с уличными девками.
     Вайсу не нужно было особенно напрягать зрение, чтобы  узнать  в  этом
идеально сложенном акробате, затянутом в черное трико, Зубова. Это был он.
Только волосы его расчесаны на прямой пробор, брови тонко  подбриты,  губы
слегка подкрашены. Он здорово работал, этот акробат Николь. Его партнерша,
лица которой Иоганн еще не успел разглядеть, потому что он о ней не думал,
как черная змейка, металась в руках Зубова, то оплетая его, то  замирая  в
летящей позе на его вытянутой руке.
     Им долго аплодировали.
     И  когда,  выйдя  на  аплодисменты,  Зубов  высоко   подбросил   свою
партнершу. а она, сделав в  воздухе  сальто,  вдруг  развернула  наподобие
крыльев  полотнище  со  свастикой,  зал  заревел  от  восторга  и  устроил
настоящую овацию.
     Пройдя в артистическую  с  коробкой  глюкозных  конфет,  купленных  в
буфете, вайс толкнул дверь, на которой было написано  на  косо  повешенной
бумажке:  "Два  Николь  два".  Он  поклонился  жирно  намазанной   женской
физиономии, которую увидел в зеркале, и пробормотал:
     -  Фрейлейн,  я  восхищен  вашим  искусством.  -  Иоганн  положил  на
подзеркальник свою коробку конфет и с улыбкой обернулся к Зубову.
     Но тот встретил его улыбку невозмутимо равнодушно.
     - Господин ефрейтор, -  сказал  Зубов,  -  ваши  уважаемые  родители,
наверное, говорили вам, что входить  в  комнату  к  незнакомым  людям,  не
постучав предварительно, неприлично.
     - Виноват, - сказал Вайс. И находчиво предложил согласно паролю: -  Я
готов постучать шестнадцать раз.
     Он ждал отзыва, но Зубов молчал.
     Потом Зубов спросил:
     - Вы, собственно, к кому пришли, господин ефрейтор?
     - Я хотел бы принести свои поздравления Николь...
     - Их двое - два Николь два, - напомнил без улыбки Зубов.
     - О, я хотел бы представиться главному из них, - сказал Вайс, начиная
испытывать раздражение. Он не понимал, почему Зубов с таким  упорством  не
отвечает на пароль.
     - Главный Николь - вот, - объявил Зубов и показал глазами на девушку,
снимающую с лица грим.
     Вайс подошел к ней, еще  раз  поклонился.  Серые  внимательные  глаза
встретились с сердитыми глазами Иоганна.
     - Так это вы, господин ефрейтор, сидели  на  шестидесятом  месте?  Вы
что-нибудь хотите мне сказать?
     - Да, - подтвердил Иоганн.
     - Здесь?
     -  Если  ваш  партнер  не  возражает,  я  хотел  бы  вас  куда-нибудь
пригласить.
     Зубов сказал девушке:
     - Я провожу его к Полонскому.
     В небольшом  пивном  баре  они  молча  пили  у  стойки  пиво,  сильно
разбавленное водой.
     Зубов заметил владельцу бара:
     - Вчера, пан Полонский, водопровод не работал, и пиво было крепче.
     - Сегодня водопровод тоже не работает, - сказал владелец бара.
     - Откуда же столько воды?
     - То, пан, мои слезы, - сказал владелец бара, - то мои слезы о гиблой
моей коммерции.
     Вошла девушка с чемоданчиком в руке, голова  туго  обвязана  платком.
Желтая бобриковая жакетка. Лицо еще лоснится от вазелина. Она взяла  Вайса
под руку и, передавая чемоданчик Зубову, скомандовала:
     - Пошли!
     Свернули в переулок, где было темно и торчали кирпичные развалины.
     Прижимаясь к Иоганну, девушка говорила раздельно, строго:
     - Я ваша связная. У него, - она кивнула на идушего  сзади  Зубова,  -
есть теперь свое особое задание. - Задумалась. - Полагаю, пока для  нас  с
вами самой подходящей "крышей" будет... - запнулась, -  ну,  вы  за  мной,
словом... ухаживаете. - Спросила: - У вас есть другие варианты?
     - Нет, - чистосердечно признался Иоганн.
     - Своему начальству завтра доложите о нашем знакомстве. Ну и  о  том,
что ночевали у меня, что ли. Так будет, пожалуй, правдоподобней.
     - Что правдоподобней? - спросил Вайс.
     - Ах, - сердито сказала девушка, - ну,  раз  артистка,  какие  с  ней
могут быть еще церемонии! Верно?
     - Да нет, вы ошиблись, - запротестовал Иоганн.  -  Они  считают  меня
очень приличным молодым человеком.
     - Вообще ничего не следует слишком  подчеркивать,  благовоспитанность
тоже, - наставительно сказала девушка. - Во всяком случае, вам, ефрейтор.
     - Хорошо, - согласился Вайс.
     - Ну,  ничего  хорошего  в  этом  нет.  -  Прижалась  еще  теснее.  -
Запомните. Я Эльза Вольф. Фольксдойч. Мать - полька. Отец, конечно, немец,
офицер. Погиб. Я дитя любви. Родилась в Кракове. Католичка.  Если  спросят
про партнера - любовник.  Но  скоро  бросит.  Что  еще?  Все,  кажется.  -
Напомнила решительно: - Значит, будете у меня ночевать.
     Иоганн взмолился:
     - Но я же не могу. Я обещал Дитриху, Штейнглицу и наконец,  Лансдорфу
явиться вовремя. Я должен...
     - Нет,  не  должны.  Вы  должны  помочь  мне  обрести  в  вашем  лице
армейского покровителя: соседи начали меня притеснять. Спокойной  ночи,  -
сказала она громко по-немецки, обращаясь к Зубову.
     - Ладно, спокойной ночи, - пробормотал Зубов и ушел.
     - Куда он? - спросил Иоганн.
     Эльза пожала плечами.
     - Ну как же так, один...
     - А вас не интересует, как я здесь одна и всегда одна?
     - А Зубов?
     - Николь - хороший  парень,  но  он  слишком  полагается  на  силовые
приемы. недавно он снова придумал аттракцион с пальбой.
     - Извините, а сколько вам лет?
     - По годам вы старше меня, по званию - не знаю - не  знаю,  -  строго
сказала Эльза.
     - А вы давно?..
     -  Вернетесь,  зайдете  в  кадры,  попросите  мое  личное  дело...  -
Посмотрела  напряженным  взглядом   в   глаза,   добавила   отрывисто:   -
Докладывайте, я слушаю...
     Вайс сжато повторял ей  все  то,  что  готовил  для  информации.  Она
кивала, давая понять, что запомнила. Спросила:
     - Это все?
     - Нет, только главное.
     - Неплохо, - похвалила она  без  улыбки.  -  Вы  не  теряли  времени.
Молодец.
     - Благодарю вас, -  и  вайс  добавил  слегка  иронически:  -  товарищ
начальник!
     - Нет, - сказала она. И напомнила: - Я только ваша связная.
     - Разрешите обратиться с вопросом?
     - Знаете, - сказала она, - не нужно на меня обижаться. Вы думаете,  я
сухарь. А мне просто на шею хотелось броситься сначала Зубову, потом  вам.
Я так долго не видела своих... Так что вы хотели узнать?
     - Это вы открыли у Зубова артистическое дарование?
     - Я, - кивнула она с гордостью. -  Существует  специальный  "циркуляр
фюрера" о поддержании в народе хорошего  настроения,  и  в  связи  с  этим
предоставляется броня служителям искусства, "мастерам бицепса".  Я  отдала
Зубова под покровительство этого циркуляра. И представьте, Зубов  нравится
публике. Но он очень дерзко ведет себя.
     - На сцене?
     - Нет.
     - С вами?
     - Нет, с немцами. - Добавила грустно: - Я каждый раз удивляюсь, когда
вижу его.
     - Почему?
     - Ну, просто потому, что он всегда уходит как бы навстречу смерти.
     Появился какой-то прохожий.
     Эльза  стала  болтать  по-немецки.  Вайс  вслушивался  в   ее   речь:
произношение  было  безукоризненным.  У  фонаря  он  еще  раз  внимательно
взглянул ей в лицо. Ничего такого  особенного  -  бледное,  усталое.  Чуть
великоватый открытый лоб.  Но  огромные,  казалось,  самосветящиеся  глаза
скрадывали белизну лба.  Губы  мягкие,  большие,  но  красиво  очерченные.
Тяжеловатый подбородок со шрамом. А голос! Голос у нее  очень  разный:  то
глухой, то глубокий, грудной, то резкий, отрывистый.
     Подошли к четырехэтажному невзрачному дому, вход  со  двора.  Пахнуло
помоями. Лестница  темная.  Дверь  Эльза  открыла  своим  ключом.  Длинный
коридор. Комната рядом  с  кухней  -  крохотная,  стол,  стул,  деревянная
кровать, даже нет шкафа.
     Сбросив на спинку стула бобриковый жакет, развязав платок, она  вдруг
обрушила на плечи копну блестящих ярко-рыжих волос. Предупредила шепотом:
     - Крашенные. Так вульгарней. - Приказала: - Ложитесь,  спите.  Я  вас
разбужу. Снимите китель, я пойду с ним на кухню, выглажу. -  Объяснила:  -
Вещественное доказательство для соседей. -Усмехнулась иронически: - А  то,
знаете, подозрительно, ни разу не приводила мужчин. Я погашу свет.
     - Зачем? - спросил Вайс.
     - Затем, что вы должны все-таки поспать.
     Эльза вернулась не скоро.  Она  легла  рядом  с  Иоганном,  накрылась
жакеткой, придвинулась поближе, спросила:
     - Вы хотите мне еще что-нибудь сказать?
     Он шептал ей на ухо то, что считал необходимым дополнительно передать
в Центр, от его дыхания  шевелилась  прядка  ее  волос.  И  вдруг  девушка
засмеялась.  Он  подумал,  что  она  смеется  над  ним:  считает  сведения
недостоверными или уже устаревшими. но она объяснила: "Щекотно",  -  и  он
осторожно убрал прядку с ее уха. И когда снова зашептал, он несколько  раз
нечаянно коснулся ее  уха  губами,  но  она  ничего  не  сказала:  или  не
заметила, или  не  сочла  нужным  заметить.  А  потом  пришла  ее  очередь
говорить, он повернулся к ней спиной, и теперь она  шептала  ему  в  самое
ухо,  строго  начальнически.  Сегодня  она,  так  и  быть,  примет  устную
информацию, но на будушее он должен сам  все  зашифровывать.  О  "почтовых
ящиках" он получит указание позже. Схему располдожения баз горючего  пусть
нанесет сейчас же: она может понадобиться Зубову.
     - Все?
     - Все! - сказала девушка.
     Иоганн вытянулся и, глядя на свисающие клочья белой  бумаги,  которой
был оклеен потолок, спросил:
     - А просто так поговорить можно?
     - Чуть-чуть...
     - Пристают?
     - Конечно. Но у меня документ  рейхскомендатуры:  контактироваться  с
представителями армии запрещено. Носительница инфекции.
     - Какой?
     - Туберкулез. А вы что думали?
     - Это правда? - спросил Иоганн.
     - Конечно. Всегда была здоровой, а тут открылся процесс.
     - Но надо лечиться.
     - После войны - обязательно. Но хватит на эту  тему.  -  Спросила:  -
медаль вместе с "легендой" получили?
     - Ну вот еще! - обиделся Иоганн. - За боевой подвиг. Они дали.
     - А из дома награды есть?
     - Нет, только от немцев.
     - Поздравляю, - сказала она. - Герой!
     - Рассчитываю на унтер-офицерское звание.
     - Карьерист! Еще немного - и станете генералом или штурмбанфюрером. -
Но тут же она серьезно предупредила: - Не торопитесь быстро выдвигаться, я
их знаю: завистливые доносят друг на друга. Самая большая опасность -  это
быстрый успех.
     - Вы рассудительны, как старушка.
     - Ну, хватит, - прервала она. -  Хватит!  -  Наклонилась  и  невольно
прижавшись к Иоганну, взяла со стула сигареты.
     Иоганн пробормотал:
     - Странно, лежу на постели с девушкой...
     По ее лицу пробежала усмешка.
     - Одному ухажеру я едва руку не вывернула из сустава, чтобы больше не
лез...
     - А кто у вас был  инструктором  дзю-до?  -  простодушно  осведомился
Иоганн.
     - Здрасте, - шепот ее звучал негодующе. - Вы не в иеру  любопытны.  -
Сказала огорченно: - А я о вас лучше думала.
     - А что вы вообще обо мне думали?
     - Ничего. Просто полагала: будет более солидный товарищ.  -  И  снова
наклонилась, погасила окурок. - Слушайте и запомните: нет ни вас, ни меня.
И ничего для нас нет и не будет, пока есть все это,  -  ее  белая  рука  в
темноте как будто раздвинула стены комнатушки. - Поняли? - И уже ласковее:
- Пожалуйста...
     Они еще поговорили немного.
     - Пора спать, - сказала Эльза, и наступила тишина.
     Он долго лежал, вжавшись в стенку, с закрытыми глазами, но так  и  не
уснул. Вскочил, как только Эльза дотронулась  до  него,  чтобы  разбудить.
Лицо у нее было еще бледнее, чем вчера, под глазами синие тени.  Она  вяло
подала Иоганну руку.
     - Не знаю, как буду  сегодня  выступать  в  варьете.  Я  так  устала!
Привыкла быть одна, а тут вдруг то Зубов, то вы. И потом снова  оставаться
одной...
     - Мне тоже будет потом... - Иоганн запнулся, - скучновато.
     Эльза вышла проводить его.
     В кухне у плиты  толпились  женщины.  Услышав  шаги,  они  все  разом
обернулись.
     Эльза вскинула руки на плечи Иоганна, прильнула к его губам, а  потом
легонько подтолкнула в спину.
     Иоганн машинально запоминал дорогу к дому Эльзы, приметы  сами  собой
вчеканивались в его сознание. Он думал об этой девушке...
     В  "Гранд-отеле"  он  взял   у   портье   свои   свертки,   вышел   к
контрольно-пропускному пункту, предъявил документы. Его усадили в попутную
машину, и всего с одной пересадкой он добрался до подразделения.



                                    27

     Штейнглиц сочувственно отнесся к мотивам, которыми Вайс объяснил свое
опоздание.
     - Иметь постоянную любовницу гигиеничней, чем  бегать  каждый  раз  к
новой девке.
     - Но я по-настоящему влюблен, господин майор.
     - Сентиментальность - наша национальная ахиллесова пята.
     Лансдорф остался доволен  покупками,  но  причину  опоздания  признал
неуважительной.
     - Женщину мужчины выдумали для того, чтобы оправдывать свои глупости.
     Лансдорф произнес наставительно:
     -  Нам  нужны  люди  молчаливые  и  решительные,  которые   умеют   в
одиночестве довольствоваться незаметной деятельностью и быть постоянными.
     Иоганн живо согласился:
     -  О,  эти  прекрасные  мысли  Фридриха  Ницше,  как  ничто   другое,
соответствуют и моему идеалу.
     А сам подумал: "Вот это ловко получилось!  Молодец  я,  запомнил.  Не
верил, что пригодится, а вот, оказывается, пригодилось".
     Костяное лицо  Лансдорфа,  казалось,  стало  еще  более  твердым.  Он
подошел к Вайсу, оглядел  его  так,  будто  собирался  примерить  на  него
что-то.
     - Вы его любите?
     - Он добавил перца в нашу кровь!
     - Как? Повторите! - Лансдорф поднял сухой палец. - Отлично! Безмерная
способность к властолюбию и столь же безмерная способность к подчинению  и
послушанию - в этом мощь германской нации.
     Вайс щелкнул каблуками, вздернул подбородок и осведомился угодливо:
     - Какие будут дальнейшие приказания, господин Лансдорф?
     Дитриху доложить о причинах опоздания не удалось по той причине,  что
капитан за это время поссорился со  своим  шофером  -  смазливым  малым  с
капризным, безвольным ртом, а теперь помирился с ним, и  ему  было  не  до
Вайса. Курт, шофер Дитриха, собирал  вещи  капитана,  и  капитан  суетливо
помогал ему, видимо очень довольный, что примирение состоялось.  Вайсу  он
сказал, чтобы тот приготовился к  поездке,  с  ними  поедет  и  Курт:  он,
Дитрих, не выносит одиночества...
     Шел дождь со снегом. Едва успев коснуться земли,  снег  таял.  И  все
было грязным. И небо в грязных низких тучах, и земля в  грязных  лужах,  и
раскисшее от грязи шоссе, и цвета земли вода в речках,  и  стекла  машины,
заляпанные грязью.
     Дитрих сел рядом с шофером, и Вайс вольготно расположился  на  заднем
сиденье. Свет едва проникал в машину сквозь  забрызганные  грязью  стекла.
Сумрачно, клонит в сон. И Вайс дремал и думал  о  своей  связной,  которую
даже  мысленно  был  обязан  называть  Эльзой:   этого   требуют   правила
конспирации.
     ... Машина догнала танковую часть. Танки шли один за другим с равными
интервалами. Башенные люки открыты, из них торчат головы командиров машин.
Иоганн прильнул к окну.  Еще  думая  о  девушке,  еще  мысленно  слыша  ее
приглушенный шепот, он  машинально  запоминал  номера  машин,  эмблемы  на
броне, количество белых колец на  стволах  орудий,  обозначающих  подбитые
цели.
     К корме танков привязаня бревна. Значит, эти танки будут  участвовать
в операции на заболоченной местности.
     В  колонне  немецких  танков   шли   два   наших   "КВ".   Они   были
свежевыкрашенные, - значит, после ремонта. В  открытых  люках  "КВ"  видны
головы в наших ребристых шлемах, - значит, советские танки предназначались
для провокационно-диверсионной операции. все это Иоганн  фиксировал  почти
машинально, продолжая как бы по инерции думать о девушке.
     Она между  прочим  рассказала  ему,  что  дома  занималась  в  кружке
художественной гимнастики и это ей пригодилось  здесь.  Когда  она  пришла
наниматься в немецкое варьете, хозяин сказал:
     - Давайте.
     - Но я не взяла костюма.
     - А, - сказал он брезгливо, - меня можете не стесняться. Я уже  давно
не боеспособен, почти как евнух.
     Постукивая монеткой по столу, он запел детскую песенку про кролика  и
козочку, и она под этот аккомпанемент  проделала  упражнения,  с  которыми
выступала на соревнованиях, но от смущения взяла слишком высокий темп.
     - Хорошо, - сказал хозяин, - я вас беру. Но  вы  через  чур  серьезно
работаете. Меньше спорта, больше секса. Помните: сейчас на улицах  слишком
много одиноких женщин. И если мужчины  платят  деньги,  чтобы  увидеть  на
эстраде  женщину,  то  она  не  должна  вызывать  у  них  воспоминаний   о
гимнастических спортивных праздниках.
     Эльза пожаловалась Вайсу:
     - У меня по два выхода в  день,  физическая  нагрузка  порядочная,  и
поэтому все время хочется есть. Мне даже ночью  снится  еда  -  хлеб,  или
картошка, или молоко, иногда все вместе. По карточкам так мало  дают...  И
потом я  делюсь  с  одной  немкой.  Она  считается  вне  закона:  ее  сына
расстреляли за дезертирство. Такая несчастная женщина...
     Иоганн всматривался в танкистов, выглядывающих  из  круглых  башенных
люков. Лица  их  мокро  лоснились  от  дождя  и  казались  неправдоподобно
маленькими под огромными  шлемами.  Вот  мелькнула  последняя  марсианская
голова в танке. Машина обогнала эту грохочущую, сотрясающую землю стальную
стену, вырвалась на свободное шоссе и медленно переехала  по  мосту  через
унылую грязную реку с низкими пойменными  берегами,  заросшими  камышом  и
ивами. И когда переезжали этот металлический мост,  Иоганн  прикинул,  под
какой его пролет эффективней всего заложить  взрывчатку,  если,  допустим,
прийти сюда под видом путейского рабочего, присланного починить деревянный
настил для пешеходов.
     И хотя  речка  узенькая,  метров  одиннадцать,  нет,  даже,  пожалуй,
десять, и неглубокая: если  судить  по  отмели  -  метра  полтора-два,  не
больше, - но дно у нее топкое, илистое, а поймы  огромные,  болотистые.  И
если взорвать мост, то восстановить переправу меньше чем за две недели  не
удастся, так что дело стоящее.
     Иоганн опустил стекло и выбросил на мост скомканную  газету.  Часовой
увидел это, но не остановил машину со штабным  номером,  даже  отвернулся,
чтобы показать, будто ничего не заметил. Часовому лет сорок.  Коммуникации
повсюду охраняют  солдаты  старших  возрастов  из  полуинвалидных  команд.
Иоганн знал: есть  целые  батальоны,  составленные  из  людей,  страдающих
различного рода желудочными заболеваниями, сформированы части и из  солдат
со слабым зрением, с пониженным слухом. Надо  бы  выяснить  их  номера.  А
вообще что ж, в очень плохую погоду можно  на  большой  скорости  проехать
через мост и бросить пакет со взрывчаткой. И  не  где  попало  бросить,  а
возле той вон противопожарной бочки с песком. За  бочкой  пакет  не  будет
виден, только надо умудриться, чтобы он лег  под  металлическую  балку,  -
тогда она обрушится от динамической  нагрузки.  Правда,  пролет  останется
целым, но уже ни  поезда,  ни  танки  по  мосту  не  смогут  проходить,  а
возможно, и пролет рухнет, когда  на  него  обвалятся  верхние  фермы.  И,
прикидывая, как обвалятся верхние фермы, Иоганн забыл об Эльзе, о себе,  о
Зубове. Главное, он снова работает,  и  это  сознание  создавало  ощущение
деловой озабоченности, а что для него здесь могло быть лучше?
     Кончился асфальт, они выехали на проселочную  дорогу,  машину  начало
бросать из стороны в сторону, несколько  раз  она  застревала  в  глубоких
лужах.  Иоганн  предложил  Курту  сменить  его  за  рулем.  И  когда  Курт
перебрался на заднее сиденье, вместе с ним туда перебрался и Дитрих.
     Низкий, густой туман лежал в долине. Иоганн  включил  свет,  но  фары
облепила парная пена тумана, и ничто  не  могло  пробить  ее.  Иоганн  вел
машину как бы на ощупь, пришлось  открыть  дверцу,  склониться  наружу  и,
держась одной рукой за дверцу, другой крутить баранку. Потом дорога  пошла
вверх, начались леса, черные, мокрые, пахнущие  погребом.  Под  деревьями,
как белая плесень, тонким слоем лежал снег.
     Иоганн вспомнил, как однажды в такую же погоду  он  со  своим  курсом
ездил на субботник в совхоз. Это только называлось -  "субботник",  длился
он две недели. Студенты копали картошку на полях в речной  пойме,  которую
заболотила рыжая, дождливая и холодная осень.
     Мокрые и грязные, они шли после работы в столовую, где им давали  эту
же самую картошку: на первое  -  густой  картофельный  суп,  на  второе  -
картошка, жаренная  на  маргарине,  который  они  привезли  из  Москвы.  А
ночевали все вместе на сеновале над коровником.
     И староста группы Петя Макаров каждый раз патетически возглашал:
     - Товарищи! Юноши и девушки!
     - Почему "юноши", а не просто "ребята"?
     - Ну ладно, - соглашался Петя, - пусть ребята. Все равно  вы  обязаны
высоко  держать  знамя  советской  морали  и  вести   себя   прилично.   И
совершенствовать свою личность.
     Алиса Босоногова, самая красивая девушка  в  институте,  безбоязненно
напялившая на себя поэтому стеганную кацавейку и отцовские  брюки,  как-то
сказала капризным голосом:
     - А я не хочу совершенствовать свою личность. Я жажду безумной  любви
при луне. И хоть луны не видно, если напрячь воображение, лик Пашки Мохова
мне ее вполне заменит. Иди ко мне, Мохов, согрей меня.
     Рыжий, как огонь, веснусчатый Мохов, смущенно улыбаясь, перелез через
лежащих вповалку на сене ребят, сел рядом с Алисой.
     Она деловито осведомилась:
     - Конспекты при тебе? - И объяснила: - Сопромат - лучшее  снотворное.
Ты, Павел, читай, а я буду млеть возле тебя и грезить о пятерке.
     Сено было сухое и пахло не сеном, а только пылью,  но  все  перебивал
острый и терпкий запах коровника. Саша Белов слушал,  как  шлепает  дождь,
слушал монотонное жужжание Мохова  и  вздохи  Алисы,  изредка  прерываемые
стонущими возгласами:
     - Я не  понимаю  ничего!  Повтори  популярно  и,  пожалуйста,  своими
словами...
     Кто-то из девушек спросил с надеждой в голосе:
     - Как вы думаете, ребята, нам  этот  субботник  зачтут  при  зачетах?
Физмату, говорят, зачли...
     Никто не ответил, а Гришка Медведев, отец которого сражался  тогда  в
Испании, задумчиво проговорил:
     - Гвадалахара. Мне кажется, она черная. И еще красная,  горячая,  как
взрыв снаряда.
     - А ты откуда знаешь, как снаряд рвется?
     - Мне все время отец снится. Там, на фронте. Мы фашистов и не видели,
разве только на карикатурах, которые Борис Ефимов рисует.  А  они  там,  в
Испании, людей убивают. Коммунисты борются с ними, человечество от фашизма
защищают - это настоящая жизнь. А мы здесь лежим себе в тепле, под крышей,
с сытым брюхом и шутки шутим, отшучиваемся от жизни.
     - Ну, - сказал Саша, - у нас  своя  задача  есть:  мне  сейчас  самое
главное - диплом защитить. Это сейчас моя главная задача на земле.
     Но диплом он так и не защитил. Не успел.
     В управлении Госбезопасности он сдал инструкторам экзамены по  многим
дисциплинам, но ни одна из них, кроме немецкого языка, не входила  в  курс
институтского обучения.
     Майор, преподаватель немецкого языка, сказал Белову:
     - Одна ошибка  в  произношении  -  и  в  конце  предложения  поставят
свинцовую точку. Поэтому незаслуженно  получить  у  меня  пятерку  так  же
недостойно, как вымаливать себе жизнь у врага...
     А Саша и не собирался ничего получать незаслуженно.
     Где они сейчас, его  однокурсники?  Может,  воюют  где-нибудь  рядом?
Интересно. где Алиса? Когда в институте узнали, что он вдруг на годы уехал
на Север,  как  отнеслась  к  этому  Алиса?  Она  всегда  утверждала,  что
огорчения ей противопоказаны, И красива она  только  потому,  что  как  бы
воплощает девичье счастье и  глубочайшим  образом  презирает  свои  личные
горести, отталкивает все неприятное, не думает о нем.
     Всплакнула она? Пожалуй, нет. А что у нее на душе, никто  никогда  не
знал. Она умела мило болтать, говорила о пустяках, лишь бы не упоминать  о
главном для нее, о ее тайне.
     А у нее была тайна. Однажды после встречи Нового года  она  в  дверях
столкнулась с Сашей, Алиса всегда пела на институтских вечерах: у нее было
приятное  контральто,  и   многие   даже   советовали   ей   поступить   в
консерваторию.
     И неожиданно она сказала в своем обычном шутливом тоне:
     - А ну, лодырь, проводи прелестную  девушку  до  дому,  доставь  себе
такое удовольствие.
     И всю дорогу она шутила и разыгрывала Сашу.  А  когда  подошли  к  ее
парадному, испуганно оглянулась, подняла лицо и попросила:
     - Поцелуй меня, Саша. - И добавила жалобно: - Можно в губы.
     И Саша неумело прикоснулся к ее неумелым губам. А потом она  сняла  с
его шеи свои руки, виновато опустила их, вздохнула.
     - Знаешь, больше не будем.
     - Никогда? - спросил Саша.
     Алиса ясно и твердо посмотрела на него, но голос ее  задрожал,  когда
она сказала:
     - Вообще, если хочешь, я могу выйти за тебя замуж. -  Подняла  глаза.
что-то высчитывая. - Второго сентября сорок второго года. - И объяснила: -
Это день моего рождения - раз...
     - А что два?
     - Мне ведь нужно время, чтобы убедиться в твоей любви.
     - Ладно, я запишу число, чтобы не забыть, - пошутил Саша, далая  вид,
что к словам Алисы он относится как к шутке.
     Он не мог поступить иначе, хотя понял,  почувствовал,  насколько  для
нее все это серьезно. Да, по правде сказать, ему самому было не до  шуток.
Но он в то время был уже зачислен в спецшколу и учился  там,  не  оставляя
пока института и не ведая, какая ему выпадет судьба. И он не  знал,  имеет
ли право  связывать  кого-либо,  даже  Алису,  этой  своей  неведомой  ему
судьбой.
     Алиса достала из сумки блокнот, приказала:
     - Запиши!
     По ее голосу Саша понял, что она никогда не простит ему этой шутки. И
хоть ему было очень горько, он, продолжая игру, с веселым видом поставил в
блокноте дату и подписался под ней.
     Алиса выдрала этот листок, разорвала его, бросила клочки в лужу.
     - Все! - сказала она гордо и гневно. - Все! - и ушла.
     И больше они так вот, вдвоем, никогда уже не виделись. А потом он для
нее, как и для других, уехал на Север.



                                    28

     Дорога в экспериментальный лагерь "О-Х-247" шла через  сосновый  бор.
Здесь  был  поселок  лагерного  персонала  -  казармы  охраны   и   домики
начальствующего  состава.  Сам  лагерь  размещался  внизу,  в   безлесоной
котловине; прежде там был песчаный карьер.
     Низина заболочена: очевидно, со склонов стекают родники;  на  дне  ее
сивый туман, пахнущий  гнилью.  Поселок  лагерного  персонала  походит  на
дачный:  теннисный  корт  под  маскировочной  сеткой,   песчаные   дорожки
окаймлены керамическими плитками, куртины роз бережно  укрыты  соломенными
матами. Есть и площадка для детей: деревянный  загончик  с  горкой  песка,
качели, веселые, пестрые грибки от солнца, плавательный бассейн  -  сейчас
тут устроен каток.
     Дежурный ротенфюрер из эсэсовской внутренней охраны проводил  Дитриха
и Вайса в  дом  приезжих,  любезно  объяснил,  где  расположены  туалетные
комнаты, открыл шкаф - там лежали пижамы и войлочные домашние туфли.
     Высокие кровати с  двумя  перинами.  На  тумбочках  библии  в  черных
дермантиновых переплетах, внутри каждой тумбочки фаянсовая ночная посудина
и машинка для  снимания  сапог.  Возле  кроватей  пушистые  коврики.  Пол,
натертый воском, блестит, чуть липнет к  подошвам.  На  окнах  голубенькие
занавески и тяжелые шторы с витыми шнурами.
     В туалетной комнате кувшины с холодной  и  горячей  водой,  фаянсовые
тазы, мохнатые полотенца. Мыло в нераспечатанной обертке, тюбики с  зубной
пастой, одеколон, туалетный уксус. В аптекарском шкафчике медикаменты,  на
каждом латинская этикетка, и, кроме  того,  точно  обозначено  по-немецки,
прикаких обстоятельствах следует к ним прибегать .
     Как только  приезжие  привели  себя  в  порядок,  явился  вестовой  и
доложил, что их приглашает оберштурмбанфюрер Франц Клейн.
     Не надевая плащей, они прошли  песчаной  дорожкой  к  оштукатуренному
домику, увитому бурым декоративным плющем. Над его  парадной  дверью  были
прибиты огромные оленьи рога с белой лобной костью, по форме  напоминающей
щит.
     В прихожей, отделанной  дубовыми  панелями  и  освещенной  массивными
медными канделябрами, их встретил сам оберштурмбанфюрер. Он был в бриджах,
сапогах и мягкой клетчатой домашней куртке.  Очевидно,  Клейн  преследовал
двоякую цель: хотел призвать гостей к дружеской непринужденности и в то же
время показать им, что не считает нужным надевать мундир  в  честь  людей,
имеющих  столь  низкое  звание.  Проводя  Дитриха  и  Вайса   в   кабинет,
уставленный массивной старинной мебелью, весь в тяжелых, огромных коврах -
они лежали на полу, висели на стенах, - он  познакомил  приезжих  с  двумя
офицерами: зондерфюрером Флинком - плешивым, полным, с солидным брюшком, и
унтерштурмфюрером Рейсом - застенчиво улыбающимся юношей с косыми бачками,
а так же с профессором психологии Штрумпфелем - пожилым человеком,  жующим
большую черную сигару, в визитке и полосатых брюках, с брезгливым  отечным
лицом.
     Сам оберштурмбанфюрер Клейн отличался изяществом и  непринужденностью
манер. Лицо у него было красное, нос с горбинкой, седые волнистые  волосы,
наперекор армейской моде, не острижены коротко, а ниспадают  завитками  на
шею, небрежно повязанную шарфом из яркого кашемира. Он  курил  сигарету  в
длинном мунштуке слоновой кости.
     В высоком, до самого потолка, шкафу, разделенном на узкие  отделения,
хранились пластинки. на подставке  из  красного  дерева  стоял  патефон  с
откинутой крышкой, - очевидно, до прихода гостей здесь слушали музыку.
     Стеклянный столик на колесиках был  уставлен  бутылками  и  бокалами,
тарелками с соленым миндалем и сухариками.
     Но,  по-видимому,  особой  склонности  к  алкоголю  здесь  никто   не
обнаруживал - открыты были только узкая бутылка рейнского  да  минеральная
вода.
     Прерванный разговор возобновился.
     Клейн утверждал, что Гете - величайший поэт всех времен и народов  не
только  потому,  что  его  поэзия  проникнута  глубокой   общечеловеческой
философией, но и потому, что она  благозвучна,  музыкальна,  и  он  всегда
слышит в ней могучую упоительную симфонию.
     Профессор  заметил,  что  достоинство  истинной  поэзии   не   в   ее
благозвучии: прежде всего она должна воспарять к самым вершинам  мысли.  И
если бы Гете был даже косноязычен, но создал  образ  Фауста,  его  величие
было бы столь же бессмертно. И посетовал, что молодые немцы,  хотя  они  и
пламенные  националисты,  недостаточно  знают  своих  великих   классиков.
Обратившись к Рейсу, он сказал:
     - Господин унтерштурмфюрер, я  был  бы  счастлив,  если  бы  вы  меня
опровергли, напомнив хотя бы несколько строк из нашего великого поэта.
     Рейс на мгновение растерялся, но тут же весело и добродушно заявил:
     - "Хорст Вессель", пожалуйста.
     - Ай, как несовершенно авше образование! - снисходительно пожурил его
Клейн. Он остановил взгляд на Вайсе и, желая,  очевидно,  более  энергично
высмеять абверовского ефрейтора, спросил: - Ну, а вы, юноша? Вы, очевидно,
тоже предложите спеть "Хорст Вессель"? Это проще. К чему тревожить старика
Гете?
     Иоганн пожал плечами и ответил с достоинством:
     - Если позволите... - и продекламировал:
     Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день за них идет на бой!
     - Браво, - вяло сказал Клейн. - Браво. - И, будто  аплодируя,  сложил
перед собой ладони.
     Флинк хмуро заметил:
     - Адмирал Канарис подбирает себе кадры: как римский папа: по принципу
учености и изворотливости.
     Дитрих добавил:
     - И личной храбрости. -  Выразительно  скосил  глаза  на  собственную
грудь, украшенную орденом, кивнул на медаль Вайса, объяснил:  -  Ефрейтору
Вайсу разносторонние познания не помешали совершить подвиг на фронте.
     - Абверовцы на фронте - это новость, - удивился Флинк.
     - Господа! - воскликнул Клейн. - Мы  же  сейчас  отдыхаем.  -  Поднял
бокал с минеральной водой. - За моих дорогих гостей.
     В кабинет вошла фрау Клейн. Золотистые  волосы  ее  были  замысловато
причесаны, а  на  лице,  должно  быть,  навечно  застыла  ликующая  улыбка
красивой женщины.  Она  подала  всем  руку,  белую,  теплую,  душистую,  в
кольцах.
     И почти тотчас вестовой  внес  в  кабинет  младенца  в  кружевном,  с
шелковыми бантами конверте. все выразили свое восхищение.
     Фрау Клейн сказала:
     - Это наш подарок фюреру. Мы дали ему имя Адольф.
     Гости восхищались, сюсюкали, делали пальцами "козу". А когда вестовой
унес младенца, Клейн распахнул двустворчатую дверь в столовую:
     - Без церемонии, пожалуйста, у нас здесь по-домашнему. Прошу  заранее
извинить за скромный обед.
     За столом Иоганн  сидел  рядом  с  Рейсом.  Унтерштурмфюрер  оказался
простецким парнем. Он  дружески  подкладывал  Вайсу  на  тарелку  побольше
всяких вкусных вещей и коньяк наливал не в маленькую узенькую рюмочку, а в
большой синий бокал, предназначенный для белого вина.  Сам  он  ел  весьиа
энергично, но все же кое-что успел сообщить Вайсу.  Что  служба  здесь  не
трудная, и хотя Клейн - чрезвычайно  строгий  и  взыскательный  начальник,
ладить с ним можно, надо только уметь подчиняться. Что Флинк такой угрюмый
не от тяжелого характера, а из-за язвы желудкаФ, и, когда не  страдает  от
приступов, он  добродушнейший  дядя,  большой  любитель  крокета.  Что  же
касается профессора Штрумпеля, то это крупный ученый и даже  сам  господин
Гейдрих просил оказать ему максимальное содейстивие в его работах. Но хоть
он и профессор, но, по-видимому, малый не промах, так как приехал  сюда  с
молоденькой ассистенткой и комнату ей отвели рядом со спальней Штрумпфеля.
     За столом больше говорили хозяева. Фрау Клейн рассказала, как  трудно
было здесь, на песчаной почве, разбивать цветники. А штурмбанфюрер  хвалил
расположение в сосновом бору: климат туточень  здоровый,  вокруг  красивые
виды, люди собрались приятные,  спокойные,  и  поэтому  даже  белки  стали
совсем ручными. На зиму он приказал соорудить несколько десятков  кормушек
для птиц и уверен, что весной здесь можно будет в полную меру наслаждаться
музыкой и птичьим щебетом.
     После обеда мужчины вернулись в кабинет. Пили кофе,  курили.  Слушали
музыку. Рейс одну за другой  ставил  пластинки  с  записями  "Тангейзера".
Клейн объявил, что Вагнер - величайший  композитор.  И  все  молча  с  ним
согласились. И в этой обстановке сытой, томной полудремоты Клейн подсел  к
гостям на диван и, дружески похлопывая Дитриха  по  острому  колену,  туго
обтянутому бриджами, сказал, что готов всячески содействовать его миссии.
     Картотека заключенных  в  полном  распоряжении  Дитриха.  Зондерфюрер
Флинк даст консультацию по любому объекту. И, посасывая сигарету в длинном
костяном мунштуке, Клейн коротко рассказал, что уже  с  тридцать  третьего
года - с тех пор, когда при каждом полку СС были созданы  концентрационные
лагеря, - он специализируется в этой области.
     На  первых  порах  концлагеря  были   крайне   примитивны.   Материал
составляли коммунисты, либералы, профсоюзники - вообще красные, отсев  был
не организован, происходил главным образом естественным путем - вследствие
эпидемий, истощений,  ну,  и  в  связи  с  нарушением  правил  внутреннего
распорядка.
     Пропускная  способность  лагерей   значительно   увеличилась,   когда
началось массовое поступление евреев и была  введена  специальная  техника
умерщвления. Здесь свое слово сказали крупные  фирмы,  которые  поставляли
оборудование и химикаты.
     И достижения в этой области были  столь  значительны,  что  позволили
председателю данцигского сената Раушнингу обратиться к фюреру с  вопросом,
нет ли у него намерения истребить сразу всех евреев.  Но  Гитлер  ответил:
"Нет. Тогда бы мы должны были  снова  кого-то  искать.  Существенно  важно
всегда иметь перед собой осязаемого противника, а не голую абстракцию".
     Теперь, в современных исторических условиях,  это,  конечно,  уже  не
имеет значения, так  как  появился  новый  материал.  И  созданы  крупные,
великолепно поставленные концентрационные лагеря с колоссальной пропускной
способностью и почти  неограниченными  возможностями,  такие,  как  Дахау,
Бухенвальд, Равенсбрюк, Саксенхаузен, Флоссенбург, Нейенгамм. Функции их -
карающие и устрашающие, они же уничтожают нежелательный материал,  который
поступает с различных новых территорий.
     Прежде экспериментальные лагеря носили чисто  учебный  характер:  они
предназначались  для  тренировки,  выработки  новых  эффективных   средств
подавления, а так же для обучения методам  руководства.  Таким,  например,
был лагерь Флоссенбург, где многие сотрудники СС приобрели  первоначальный
опыт.
     Экспериментальный лагерь "О-Х-247", которым имеет  честь  командовать
Клейн, несколько отличается от своих предшественников, а также  от  других
подобных ему концентрационных лагерей. Наряду с  решением  общих  задач  в
обязанности  администрации  входит  выявление,  обработка   и   подготовка
отдельных экземпляров для использования их в определенных  целях  службами
СД, гестапо и, естественно, абвера.
     В заключение Клейн  сообщил,  что  профессор  Штрумпфель  внес  много
ценных предложений,  касающихся  психической  проверки  лиц,  предлагаемых
специальным службам.
     Дитрих поблагодарил Клейна, но заметил  не  без  оттенка  чванства  в
голосе, что он достаточно осведомлен о лагерной системе. Все, о чем  здесь
столь любезно рассказал оберштурмбанфюрер, известно любому эсэсману. А его
интересует количество кандидатур, которые господин оберштурмбанфюрер может
предложить абверу.
     - О, -  живо  воскликнул  Клейн,  -  я  не  предложу  вам  ни  одного
экземпляра, увольте! Это на вашу ответственность. - И заметил ехидно: -  Я
слишком бюрократ. Картотека в вашем распоряжении. Но  предупреждаю:все  на
вашу ответственность. Тут  я  умываю  руки.  -  И  сделал  такое  движение
холеными руками, будто стряхивает с них брызги воды.



                                    29

     Унтерштурмфюрер Рейс,  по-видимому,  проникся  симпатией  к  Иоганну;
возможно, возникла она потому, что они  были  сверстниками,  а  его  здесь
окружали люди только старших  возрастов.  Даже  солдаты  охраны  все  были
пожилые. С молочно-розовым лицом, с волосами, торчащими ежиком, с нелепыми
широкими бачками на узких  щеках,  Рейс  вел  себя  особенно  трогательно,
когда, забыв, что он старше  Иоганна  по  званию,  заботливо  помогал  ему
надеть  черную   клеенчатую   пелерину,   пропитанную   каким-то   вонючим
дезинфицирующим составом.
     Клейн приказал Рейсу сопровождать абверовцев по  лагерю,  но  Дитрих,
опасаясь схватить инфекцию,  отправился  в  канцелярию  изучать  картотеку
заключенных.
     Было холодное, свежее утро. Сосны  с  оранжевыми  стволами,  покрытые
тонкой пленкой инея, блестят иглами хвои. Трава тоже в инее,  и  песок  на
дорожках скрипит под ногами, как снег в  стужу.  Пахнет  смолой,  льдом  и
горьковато-жухлой травой. Небо прозрачное, солнечное, прохладное, как вода
со льдом. И только в низине,  где  расположен  лагерь,  лежал  промозглый,
похожий по цвету на бельмо, непроглядный туман.


     Рейс заехал за Иоганном на мотоцикле. Иоганн сел в  коляску,  вытянул
ноги, накрылся клеенчатым фартуком. Рейс сказал приветливо:
     - Я бы с гораздо большим удовольствием отвез тебя в город.  И  мы  бы
повеселились. Здесь такая же скучища, как в школе святого апостола Павла.
     - Ты что, учился там?
     - Отец хотел, чтобы я стал пастором.
     Иоганн покосился на  эсэсовскую  фуражку  Рейса  с  бархатным  черным
околышем и жестяной эмблемой черепа со скрещенными костями, заметил:
     - Эта штука не очент-то походит на распятие.
     Рейс усмехнулся:
     - Мой отец до первой мировой войны был миссионером в Африке.  Попадал
из "манлихера" в подброшенную пуговицу.
     - Он что ж, стрелял только в пуговицы?
     - Когда негры вели себя прилично, только в пуговицы.
     - Понятно, - сказал Иоганн. И спросил: - Ты давно здесь?
     - Сразу  после  Треблинки.  Это  тоже  экспериментальный  лагерь,  но
назначение  его  всегда  было  толко  ликвидационное,  уничтожали  главным
образом евреев. - Пожаловался: - Очень опасная была служба. Понимаешь, там
впервые стали применять пар, а потом в трехкамерном отсеке - газ.  У  меня
почти всегда болела голова: угарный  газ,  смешанный  с  паром,  долго  не
улетучивался. У меня даже был там приступ астмы.
     - И поэтому тебя перевели сюда?
     - Через некоторое время. Дело в том,  что  к  нам  приехал  из  своей
резиденции  в  Кракове  генерал-губернатор  Ганс  Франк  и  остался  очень
недоволен  администрацией  лагеря.  Он  нащел,  что  недопустимо  занижена
пропускная способность. Перед отъездом он собрал всех офицеров  и  сказал:
"Что нам делать с евреями? Вы думаете, что мы поселим  их  в  Остланде?  К
чему  вся  эта  болтовня?  Короче  говоря,  ликвидируйте  их  собственными
средствами. Генералгубернаторство должно быть так же свободно  от  евреев,
как и рейх".
     - А причем здесь ты?
     - Ну как  же,  руководство  "гитлерюгенда"  направило  меня  в  школу
Адольфа  Гитлера.  Я  окончил  специальное  отделение  -   изучал   работу
контрразведок среди населения.  А  в  Треблинке,  после  того  как  лагерь
посетил Франк, у меня уже не было условий для такой работы.
     - Почему?
     - Ну, что ты, не понимаешь? Блокшрайберы  только  успевали  составить
список прибывших в очередной партии, как их тут же приходилось заносить  в
список выбывших. И я пожаловался штурмбанфюреру, что  меня  используют  не
поназначению.
     - Тебя что же, заставляли принимать участие в казнях?
     - Да что ты! Там у нас заключенного приговаривали  к  казни  в  самых
редчайших случаях.
     - Ну, а как же...
     - Ну, это же были не казни, - перебил Рейс, - если ты имеешь  в  виду
ликвидации. Казнь -  это  официально  обставленная  карательная  акция.  А
это...
     - Что это?
     -  Ну,  это   просто   устранение   неполноценной   части   населения
освобождаемых  территорий.  -  Добавил  поспешно:  -  У  нас   была   даже
специальная  инструкция,  в  которой  указывалось,   что   вся   процедура
ликвидации должна производиться так, чтобы объекты не могли  рассматривать
ее как акцию возмездия. Поэтому, когда их направляли в газовые камеры, они
думали, что идут в гигиенические душевые или госпитальные блоки. Там  даже
вывешивали флаг с красным крестом.  Часть  заключенных  ликвидировали  под
видом измерения их роста. Выстрел  производился  в  прорезь  измерительной
планки, как раз над затылком, и объект даже не успевал понять, что  с  ним
происходит, не испытывал боли.
     - А ты откуда знаешь?
     - Наши врачи говорили, что  пуля,  попадающая  в  мозжечок,  вызывает
такое же болевое ощущение, как удаление зуба  без  анестезии,  только  еще
более короткое. А отравляющее действие  газа  осознается  в  течение  пяти
минут,  потом  сознание  притупляется,  и   объект   только   механическим
сокращением мышц реагирует на дальнейшее умерщвление.
     - Да ты, я вижу, в своем деле профессор.
     - Мы все это обязаны знать: ведь если не знаешь,  все-таки  действует
на психику, когда изо дня в день одно и то же...
     - А когда знаешь на психику не действует?
     - Тех, кто раскисал, списывали на фронт или забирало гестапо.
     - А ты ни разу не раскисал?
     - Я много молился, даже ночами.
     - И помогало?
     - Я старался думать, что это просто бойня,  а  они  все  не  люди,  а
животные.
     - Ты молодец, здорово придумал...
     - Конечно! И я, знаешь ли, научился не запоминать их лица. Это  очень
важно - научиться ничего не помнить.
     - А если вдруг вспомнишь?
     - Ну зачем же?!
     - А если тебе когда-нибудь напомнят?
     - Кто? Кто напомнит? - неприязненно спросил Рейс и  даже  притормозил
мотоцикл. - Тех никого больше не будет.  А  мы  даже  сейчас  об  этом  не
разговариваем, как будто ничего такого нет и не было.
     - Ты считаешь, война уже кончилась?
     - Ты что? - смущенно спросил Рейс. - Ты что?
     - Ничего, - миролюбиво сказал Иоганн. - Просто я  считаю,  что  война
еще не кончилась. И когда-нибудь она кончится.
     - Ну да, - согласился, успокаиваясь Рейс. -  Возьмем  Москву,  и  все
человечество ляжет у наших ног.
     - И у твоих?
     - И у моих тоже.
     - Ноги у тебя подходящие.  Просто  отличные  ноги.  С  такими  ногами
бегать хорошо.
     Иоганн говорил сквозь зубы, не забывая улыбаться при этом. И надо  же
было затеять такой разговор, когда все его существо и без того  корчилось.
Не растравлять себя он должен, а собраться в железный комок, подготовиться
к встрече с советскими людьми, чтобы стойко, с  равнодушным  видом  пройти
мимо них так, словно они для него не существуют.
     Низина лежала в холодном дыму тумана.
     Под колесами  мотоцикла  скрипел  песок,  щелкала  щебенка.  Отвесные
стенки карьера с выжженным по  склонам  кустарником  были  черны.  Силуэты
деревянных вышек, ячеистая проволочная ограда в несколько рядов. На  серых
столбах белеют крупные изоляторы - значит, через  проволоку  пропущен  ток
высокого напряжения.
     Показались каменные низкие постройки с высокими кирпичными трубами.
     - Крематорий?
     - Нет, это печи для обжигания керамических  плит,  -  охотно  пояснил
Рейс. Помедлил. - Но их тоже используют... Иногда...
     Проехали  одни,  затем  другие  ворота,  густо   оплетенные   колючей
проволокой,   по   краям   бетонные   колпаки,   разрезанные   пулеметными
амбразурами. Мотоцикл оставили у входа  в  комендатуру  -  барачного  типа
одноэтажное деревянное здание, без фундамента поставленное на бревна.
     По кирпичному тротуару вышли на пустынный аппельплац. Песчанач  почва
здесь была плотно утоптана, а пот и кровь с разбитых ног послужили вяжущим
материалом для песка, превратили его в подобие асфальта.
     Остальная площадь лагеря была разделена проволокой на клетки загонов,
в каждом из них стояло по  два  низких  барака,  до  ската  крыши  которых
человек среднего роста мог дотянуться рукой.  Эти  бараки  здесь  называли
блоками.
     В  нескольких  метрах  от  проволочных  заграждений  тянулись   белые
известковые полосы. Ступивший на эту границу заключенный карается так  же,
как за побег.
     Ни кустика, ни  засохщей  травинки,  -  ровное  черное  пространство,
зорошо просматриваемое с любой возвышенной точки.
     Окна в бараках, хоть и узкие, тянулись почти во  всю  длину  стен,  а
деревянные вытяжные  трубы  шли  почти  через  каждые  десять  метров,  но
поставлены они почему-то не вертикально, как полагается трубам,  а  торчат
из стен куцыми ящиками.
     Рейс объяснил:
     - Это для прослушивания. - Потом сказал с  гордостью:  -  Герр  Клейн
ввел много усовершенствований. Он , например, избегает  публичных  казней.
Но каждый  карцер  снабжен  такими  средствами,  чтобы  виновный  мог  сам
расправиться с собой, если, конечно,  господин  оберштурмбанфюрер  считает
его ликвидацию целесообразной.
     - Значит, организуется самоубийство?
     - Ну, почему же спмоубийство? Просто свобода выбора.
     Увидев приближающуюся полосатую колонну заключенных, Рейс посоветовал
Иоганну обратить на них внимание.
     - Принцип обезличивания - тоже идея герра Клейна. Начинается с  того,
что каждый заключенный имеет только свой номер - больше ничего своего.  Ни
одной вещи мы им не разрешаем иметь, только номер. В этих же целях  каждый
заключенный меняет ежедневно барак, место на нарах  и  группу,  в  которой
находится. Мы их тасуем как  колоду  карт.  Особенно  у  советских  развит
инстинкт организованности. А таким способом мы перешибаем  этот  инстинкт.
Ну, и легче подсаживать слухачей.
     - Доносчиков?
     - Слухачей. Это наш термин, он более точен.
     - И много их?
     Рейс ответил загадочно:
     - Это личные кадры оберштурмбанфюрера.
     - Вот такие ребята нам и нужны! - с энтузиазмом  воскликнул  Вайс.  -
Надеюсь, вы нам кое-кого уступите?
     - Как прикажет оберштурмбанфюрер.
     Иоганн  положил  руку  спину  Рейса  и,  дружески  полуобнимая   его,
попросил:
     - А ну, по-приятельски. Парочку таких, какие покрепче. А то, я  вижу,
они все тут заморыши.
     - Ну, не все, есть один кролик поразительной живучести.
     Вайс сказал сухо:
     - Те, на которых призводятся медицинские эксперимены, нам не нужны.
     - Да нет, этот совсем из другой  породы,  -  рассмеялся  Рейс,  -  из
гончих. Ну, понимаешь, гончий кролик. Мы указываем  ему  место  прохода  в
ограждении, он подговаривает группу на побег. Ну, и, следовательно,  таким
простым способом мы выявляем еще не обезличенные объекты и избавляемся  от
них.
     - Здорово, - похвалил Иоганн.
     - Шаблонный  прием,  -  скромно  сказал  Рейс,  -  тянем  его  еще  с
Треблинки.
     Иоганн обвел глазами колонну заключенных, попросил:
     - А ну, покажи мне этого парня.
     - Да вот он, напротив, - семьдесят три два ноля двенадцать.
     Понимая, что речь идет о нагрудном  номере  на  куртке  заключенного,
Иоганн довольно быстро нашел его.
     Такой же, как все тут. Ничем  особенно  не  выделяется.  Лицо  сизое,
набрякшее, уши круглые, широкие, сутулый, с отвислым задом. Вот разве  что
правая бровь от шрама лысая.
     - Не годится для нас, староват, - сухо объявил Иоганн.
     - Да ему и тридцати нет. Онивсе здесь  похожи  на  стариков.  Иоганн,
испытывая неистовое напряжение душевных сил, смотрел им в глаза. но взгляд
его встречал только стеклянное, мертвое мерцание глаз, казалось не видящих
его и не желающих его видеть. Он не существовал для этих людей -  вот  что
означали их взгляды. Не существовал - и все. Он был для них ничто. Ничто в
сером мундире. Ничто, голосу которого они будут повиноваться так  же,  как
голосу репродуктора.
     Рейс сделал движение пальцем и произнес:
     - Семьдесят четыре два ноля четырнадцать.
     Блокфюрер выкрикнул:
     -   Семьдесят   четыре   два   ноля   четырнадцать,    к    господину
унтерштурмбанфюреру!
     Четко печатая шаг, из рядов вышел  скелетообразный  человек,  снял  с
головы полосатую матерчатую шапку, притопнул, вытянулся.
     - Поговори, если хочешь, - разрешил Рейс Иоганну.
     Иоганн, пристально глядя в  лицо  этого  человека,  громко  и  внятно
спросил по-русски:
     - Вы желаете предлагать свои услуги в качестве изменника  родины?  Во
имя победы великой Германии и славы фюрера?
     - Не понимаю, - глухо сказал N 740014.
     - Я плохо объяснил по-русски? - спросил Вайс.
     - Я не понимаю.
     - Что вы не понимаете?
     - Не понимаю - и все.
     - Не хотите понимать?
     Заключенный молчал.
     Рейс попросил:
     - Что он тебе ответил?
     - Он хочет подумать, - сказал Иоганн.
     Рейс попросил:
     - Скажи ему, что я уже начинаю думать, не следует ли полечить  его  в
спецблоке. Он очень плохо выглядит.
     Иоганн перевел.
     Лицо заключенного стало еще более серым. Он усмехнулся  одной  щекой,
сказал сипло:
     - Ясно!
     - Что вам ясно? - спросил Иоганн.
     - Все, - сказал N 740014. И добавил: - Значит, слезай, приехали.
     - Марш! - приказал Рейс и небрежно объявил подскочившему  блокфюреру:
- Этого - к финишу.
     - Момент, - сказал Иоганн. И с улыбкой попросил Рейса: - Разреши  мне
самому его потрясти.
     - Отставить! - приказал Рейс блокфюреру.
     Щелкая  по  плацу  деревянными  подошвами,  заключенные  разошлись  в
бараки.
     На плацу возникла вязкая,  мертвая  тишина.  И  сразу  стали  ощутимы
кислая вонь тумана, угарный запах человеческого  пота  и  мокрого  тряпья,
острый запах дезинфекции.
     У проволочной ограды серыми тенями метались овчарки. Они  никогда  не
лаяли; их приучили без звука бросаться на людей.
     Рейс, осторожно шагая, чтобы не ступить в лужу, говорил:
     - Наш лагерь отборочный. Материал приходит к нам после  значительного
отсева, и все же попадаются коммунисты. Это очень опасно.
     - И сейчас есть подозрительные?
     - Да, и притом несколько.
     - Ты мне потом скажешь их номера, чтобы я не тратил зря времени?
     - Конечно, - согласился Рейс. - Это всегда очень  хитрые  экземпляры.
Они умеют хранить тайну и, только когда идут на казнь, обычно выдают себя.
     - Чем же?
     - Бессмысленной демонстрациец храбрости.
     Иоганн шел по черному плацу, упругому, как кожа, и  пахнущему  потной
кожей, и думал о том, что в лагере  убивают  сначала  тех,  кто  не  хочет
продлевать  свою  жизнь  и  предпочитает  мгновенную  смерть   медленному,
мучительному умиранию. Есть здесь и крепкие люди,  которых  только  смерть
способна сломить. А есть и другие, тоже крепкие, но они гнутся до предела,
гнутся, чтобы вдруг в  какое-то  мгновение  выпрямиться  и,  выпрямившись,
стать снова людтми, себе на гибель. И нужно найти таких людей.  Это  нужно
для дела, которому служит Иоганн, и такие люди для него бесценны.  Но  как
найти их?
     Вот этот, N 740014. Кто он? Что он?  Номер  в  картотеке?  А  если  б
Иогагг оказался в плену, разве он стал бы говорить правду? Конечно нет, он
лгал бы.
     Но этот, N 740014, уже приговорен Рейсом к смерти. Может,  теперь  он
скажет о себе правду? А зачем? Если он раньше не опкупился предательством,
то почему он сделает это сейчас? Или солжет,  чтобы  выжить?  Но  ведь  он
прошел много проверок, и, значит, было что-то, из-за чего  он  оказался  в
отборочном лагере, стал кандидатом в изменники.
     Надо поговорить с глазу на глаз.
     Может, он просто боялся  других  заключенных.  Даже  этот  изощренный
метоб тасовки не избавляет слухачей  от  возмездия:  их  часто  находят  в
отхожих местах мертвыми. Значит, здесь кто-то карает  предателей.  А  ведь
одному это не под силу, нужны организованные действия.
     Нет такого луча, с помощью которого можно было  бы  увидеть  человека
насквозь. Нет и не будет. Но Иоганн должен найти способ. Должен...
     Туман стал мокрым, почти  непроглядным.  Рейс  включил  на  мотоцикле
фару. Они выехали из низины. В бору было  сухо,чисто.  Песок  скрипел  под
шинами, в окнах  домиков  лагерного  персонала  уютно  светились  шелковые
разноцветные абажуры...
     Дитрих сказал Вайсу, чтобы он занялся картотекой.  Хитро  подмигивая,
предложил:
     - Я просмотрел личные дела и составил список. Ты тоже  составь  такой
список. Если номера совпадут, это будет хорошо: две головы всегда неплохо.
- Потом  пожаловался:  -  Господин  Клейн  большой  мошенник,  не  захотел
расшифровать грифы на личных делах. Эсэсовцы привыкли работать  только  на
себя.
     И вот все вечера и даже ночи Иоганн стал  просиживать  в  канцелярии.
Служебное рвение его было вызвано не только указаниями Лансдорфа, хотя ими
тоже не  следовало  пренебрегать.  У  Иоганна  были  свои,  далеко  идущие
соображения:  он  решил  прежде  всего  выявить   слухачей-доносчиков.   В
сущности, Рейс, раскрыв "кролика", дал  Иоганну  в  руки  кончик  ниточки,
держась за нее, он и начал свое путешествие по канцелярскому лабиринту.
     Иоганн  не  прикасался  к  картотекам  в  полированных   ящиках,   не
интересовали его пока что и папки с личными делами заключенных.
     Ведомости продуктового снабжения, записки кладовщика - вот  что  было
ему нужно в первую очередь.
     Все военнопленные обречены здесь на медленную смерть от истощения.  И
наказывают эсэсовцы голодом: тем, кто попадает  в  штрафной  блок,  совсем
ничего не дают.
     Продлить жизнь в лагере может только еда.  Вот  эсэсовцы  и  поощряют
нужных им людей жратвой. Дополнительный паек получают  старосты  блоков  -
"капо", как их тут называют.  Предателям  тоже  полагается  дополнительный
паек, а высшая награда для них - табак и шнапс.
     Иоганн  тщательно  изучал   замысловатые   отметки   на   продуктовых
ведомостях,  анализировал  подшитые  к  ним  расписки  блокфюреров.  Номер
"кролика" был для него ключом к расшифровке этой  сложной  бухгалтерии.  И
вскоре Иоганн убедился, что выбрал правильный путь.
     В  списках  людей,  направленных  в  спецблок,  на   крыше   которого
развевался белый флак с красным крестом, он обнаружил несколько раз  номер
"кролика". А  ведь  из  спецблока  никто  не  возвращался  живым.  И  даты
пребывания "кролика" в спецблоке совпадали с датами расписок блокфюрера  в
получении допорлнительного пайка, табака и шнапса.
     Такую закономерность Иоганн обнаружил и по спискам штрафного блока.
     После многих  ночей  в  канцелярии  Иоганн  установил,  что  не  один
"кролик" благополучно возвращался из камер  смерти.  В  списках  было  еще
несколько "номеров", неоднократно попадавших в спецблок и штрафной блок, и
пребывание их  там  всякий  раз  сопровождалось  все  теми  же  расписками
блокфюреров.
     Так Иоганн выявил предателей. Картотека  ему  понадобилась  лишь  для
того, чтобы заменить номера именами. Зашифровав имена, он  спрятал  листок
под стелькой сапога, а номера занес в блокнот.
     Продуктовые ведомости  больше  не  интересовали  Иоганна.  Теперь  он
занялся личными делами заключенных. На некоторых из них  гестаповец  Флинк
сделал пометки. Разобравшись в них, Иоганн понял, что заключенные,  личные
дела которых помечены Флинком, обречены на смерть. Но  не  из-за  крайнего
физического истощения, а потому, что вопреки ему они сохраняют бодрость  и
оказывают тем самым вредное влияние на окружающих. Иоганн выписал имена  и
номера таких заключенных. Среди них оказался и N 740014 - тот заключенный,
которому он столь недвусмысленно  и  открыть  предложил  стать  изменником
родины. Иоганн назвал вещи своими именами, хотя даже самые наглые  фашисты
облекали подобные предложения в более обтекаемые и неопределенные формы.
     Нервное напряжение бессонных ночей давало себя знать, но  Иоганн  был
доволен. Он открыл методику поиска, выявил тех,  кого  следовало  выявить,
узнал имена заключенных, доблестно прошедших через все пытки и встретивших
смерть   с   достоинством,   которое   Рейс,   пожимая   плечами,   назвал
бессмысленным. Имена их Иоганн тоже зашифровал: он  хотел  выполнить  свой
долг перед казненными, хотел, чтобы на родине узнали об их подвиге,  чтобы
навечно сохранилась память о них.
     Выйдя с рассветом из канцелярии, Иоганн  отправлялся  в  карьер,  где
работали узники, и часами пытливо  наблюдал  за  теми  номерами,  носители
которых его интересовали. Он заметил, что доносчики не очень то затрудняли
себя, но охрана не понуждала их работать лучше. А тех, кого Флинк  наметил
к уничтожению, они понуждали трудиться  в  неимоверном  темпе,  беспощадно
избивали. И однако же  эти  обреченные  не  только  работали  сами,  но  и
помогали ослабевшему товарищу сдвинуть тачку  с  тяжелым,  мокрым  песком,
поднять каменную глыбу.  Все  эти  наблюдения  совпадали  с  канцелярскими
изысканиями Иоганна, подтверждали правильность его выводов.
     Вскоре Иоганн мог уже составить список, которого ждал от него Дитрих.
Отобрал он тех предателей, кто по  физическим  и  интеллектуальным  данным
наименее  подходил  для  роли  парашютистовдиверсантов.  Иоганн   не   раз
беседовал с нмим и устпновил, что  эти  тупицы  не  способны  решить  даже
простой арифметической задачки или запомнить три  двузначные  цифры.  А  о
том, чтобы набросать на бумаге маршрут от барака с керамическими печами до
аппельплаца,  и  речи  быть   не   могло.   Хороши   же   будут   из   них
террорристыразведчики! Мощное подкрепление получит вермахт!
     Но заподозрить Вайса никто  не  мог.  Обоснованием  правильности  его
выбора служили личные дела тех, кого  он  нашел  нужным  включить  в  свой
список. А в их личных делах черным по белому было зафиксировано  все,  что
словоохотливо сообщали фашистским  следователям  эти  трусливые  и  подлые
души.
     Как  будто  сговорившись,  все  они  утверждали,  что  пострадали  от
советской власти, были ее жертвами. Отсюда  напрашивался  вывод,  что  они
готовы отомстить за перенесенные в Советской стране  страдания.  Возможно,
конечно, некоторые закльченные просто лгали во  имя  спасения  собственной
шкуры.  Как  бы  там  ни  было,  подобные  показания  служили  несомненным
документальным   свидетельством,   что   Вайс   отобрал   кандидатуры   по
политическому принципу, а это не могло не вызвать одобрения Лансдорфа.
     Через несколько дней, хоть погода была и неважная,  Дитрих  пригласил
Вайса прогуляться по лесу. Очевидно, он полагал, что все стены здесь имеют
уши, а ему хотелось поговорить без свидетелей.
     Едва они углубились в лес, как Дитрих стал раздраженно жаловаться  на
Клейна.  Он  совсем  не  уверен,  что  Клейн  добросовестно  помогает  ему
подбирать нужных людей. По-видимому, гестапо не собирается расставаться  с
наиболее подходящими заключенными.
     Иоганн  почтительно  выслушал  сетования   Дитриха,   кивком   головы
молчаливо согласился с ним:  да,  задание  досталось  трудновыполнимое,  -
подождал, пока капитан облегчит свою душу, и, выбрав момент, предложил ему
присесть на пенек, чтобы отдохнуть. Пока Дитрих усаживался, Иоганн  достал
из планшета составленный им список кандидатур и выписки из личных дел  для
его  обоснования.  Торжественно  вручив  бумаги,  Иоганн,  будто  движимый
скромностью и особой симпатией к Дитриху, попросил его считать проделанную
им работу своей.  Дитрих  очень  внимательно  ознакомился  с  бумагами  и,
видимо, остался доволен. Поразмыслив, он решилпредставить список Вайса как
результат своей особой проницательности в  надежде,  что  это  значительно
повысит его престиж, да и вообще престиж абверовцев в глазах Клейна.
     И вот достаточно оказалось этой  малости,  чтобы  настроение  Дитриха
сразу и очень заметно улучшилось. Лицо его выразило самодовольство,  будто
и вправду он  сам  так  удачно  отобрал  кандидатуры  и  вся  заслуга  тут
принадлежит именно ему и никому другому. Он уже не обращался к  Вайсу,  не
замечал его. Он даже не испытывал к нему благодарности.  Подумаешь,  какое
дело! Его подчиненный, ефрейтор, почти солдат, добыл  для  него  кое-какие
полезные материалы. Но ведь это его подчиненный, старался-то он для  него,
на него роботал. Значит, ему,  капитану  Дитриху,  как  нечто  само  собой
разумеющееся, и принадлежит право  воспользоваться  плодами  этой  работы,
считать ее своей. Тут и разговаривать не о чем.
     И, насвистывая, Дитрих зашагал по мокрому снегу лесной  тропинки.  Он
был так доволен, так спешил к Клейну, что, вопреки своим  привычкам,  даже
не боялся промочить ноги - ступал в тонких сапогах куда придется.
     Как и ожидал Иоганн, ознакомившись со списком заключенных, отобранных
Дитрихом, Клейн и Флинк не очень-то обрадовались.
     Флинк пробурчал сердито:
     - Господин капитан, вы беспощадны. Вы хотите лишить нас глаз и ушей в
лагере. Я протестую.
     Дитрих предостерегающе поднял бровь.
     - Насколько я вас понял, вы протестуете против  решения  генералитета
вести войну всеми доступными нам средствами?
     Клейн не дал ссоре разгореться, вмешался, сказал примирительно:
     - Я преклоняюсь перед вашим, господин Дитрих, блистательным  талантом
первоклассного разведчика. - С широкой  улыбкой  разлил  вино,  протягивая
бокал попросил:  -  Надеюсь,  вы  поделитесь  с  нами,  расскажете,  каким
загадочным способом вам удалось выявить весь  контингент  осведомителей  и
оставить нас безоружными.
     Несмотря на то, что Клейн говорил все это как бы с огорчением,  глаза
его торжествующе поблескивали. Он умолчал о том, что наиболее  ценные,  по
его мнению, осведомители не попали в  список  Дитриха  и,  кроме  того,  в
списке  оказалась   парочка   несомненных   коммунистов,   кандидатов   на
уничтожение.
     От Иоганна это не ускользнуло, а Дитрих ничего не  заметил.  Постучав
себя по лбу, он заявил глубокомысленно:
     - Увы, ключи от этого сейфа только у адмирала Канариса.
     - О, я так и думал! - почтительно воскликнул Клейн.  -  Абвер  -  это
замечательный инструмент для обнаружения чужих секретов, но в то же  время
и непроницаемая скала, когда речь идет о хранении профессиональных тайн. Я
понимаю. - И глаза его снова лукаво блеснули.
     На следующий день Иоганн пожаловался Рейсу, что зря он тут  старался,
не   спал   ночами:   капитан   Дитрих    оказался    настолько    опытным
контрразведчиком, что справился и без его помощи. И, увы, эта командировка
Вайса едва ли будет расценена начальством положительно.
     Рейс посочувствовал Иоганну, но в утешение мог предложить только, что
отвезет его на своем мотоцикле в город, в тот дом с девицами,  к  которому
был прикреплен начальствующий состав лагеря.
     Все эти дни Иоганна не оставляла мысль о заключенном N 740014.  Снова
и снова листал  он  его  личное  дело  и  постепенно  пришел  к  некоторым
любопытным для себя выводам.
     Так, в анкете местом постоянного жительства была названа Горловка,  а
в графе о профессии значилось "крестьянинединоличник". А какой может  быть
единоличник в самом центре промышленного Донбасса?
     Кроме того, в анкете N 740014 стояла русская  фамилия,  хотя  тут  же
значилось, что по национальности он украинец.
     Иоганн прикинул, как будет звучать эта фамилия, если переделать ее на
украинский лад, и вдруг обнаружил, что это фамилия известного всей  стране
шахтера. Имя в анкете, по всей видимости, было указано  подлинное,  и  оно
тоже совпадало.
     Вечером Иоганн пришел в спецблок, вызвал  блокфюрера  и  не  терпящим
возражений тоном поставил  его  в  известность,  что  с  ведома  господина
оберштурмбанфюрера Клейна капитан абвера Дитрих уполномочил его  допросить
двух заключенных. Тем же  повелительным  тоном  он  приказал  привести  на
допрос N 740014, а ровно через час после этого - "кролика" с  плешиной  на
брови.
     Хорошо   вышколенный   И,   по-видимому,   привыкший   беспрекословно
повиноваться, блокфюрер проводил Вайса в отсек, специально отведенный  для
допроса заключенных,  и  оставил  его  здесь  одного.  Иоганн  осмотрелся.
Внимание его прежде всего привлек  высокий,  до  самого  потолка,  шкаф  с
неплотно прикрытыми дверцами. Иоганн открыл шкаф и отпрянул.
     Шкаф предназначался для подвешивания,  растягивания  заключенных  при
допросе. Это был даже не шкаф, а футляр, прикрывавший смонтированное в нем
особое хитроумное устройство. С потолка свисали на блоках ручные  кандалы,
а внизу лежали кандалы ножные. Иоганн попробовал поднять их и  не  смог  -
так тяжел был прикрепленный к ним бетонный груз. По всей видимости,  честь
изобретения этого чудовищного  распятия  принадлежала  Флинку.  Он  как-то
заметил вскользь, что с детства не переносит вида крови. И завтра, а может
быть, еще и сегодня Иоганн встретится с этим Флинком, и пожмет его руку, и
улыбнется ему, и справится о его самочувствии,  и  говорить  они  будут  о
каких-нибудь малозначащих пустяках - о погоде, о новых пластинках...
     Иоганн закрыл шкаф, сел за стол  и  с  силой  сжал  резиновую  палку,
унизанную металлическими гайками. И тут же пальцы его разжались. Он понял,
что перед ним на  сей  раз  изобретение  Рейса,  которым  тот  не  однажды
похвалялся, шутливо называя это орудие "жезлом с обручальными кольцами".
     Постучали. Блокфюрер ввел заключенного N 740014, вытянулся  у  двери,
ожидая приказания. Иоганн снова взял резиновую  палку,  подошел,  приказал
блокфюреру покинуть камеру. Размахивая палкой  перед  лицом  заключенного,
спросил по-русски:
     - Ну, что скажешь? - И,  будто  испытывая  орудие  допроса,  с  силой
ударил по косяку двери. Потом распахнул ее, выглянул. Коридор был пуст.
     Иоганн подошел к столу, сказал:
     - Садитесь.
     Заключенный глубоко вздохнул, как перед прыжком  в  воду,  и  сел  на
привинченный к полу массивный табурет.
     Пристально глядя ему  в  глаза,  Иоганн  назвал  его  подлинное  имя.
Добавил:
     - Стахановей. Шахтер. Коммунист. Так?
     Заключенный, не поднимая глаз, уныло рассматривал свои руки. Лицо его
оставалось неподвижным, мертвым.
     Иоганн закричал:
     - Говори, животное, говори! - И ударил палкой по столу. - Говори!
     Шахтер повернулся к нему спиной, привычно охватив голову руками.
     Вайс сел, предложил:
     - Покурим...
     Заключенный изумленно уставился на него.
     - Правильно, - одобрил Иоганн. - Все правильно. Молодец.
     - А ты сволочь, - очень спокойно, с достоинством сообщил шахтер.  ДДД
Пес в волчьей шкуре.
     - Понятно, - сказал Иоганн, - точная формулировка. - Посоветовал: - А
вы все-таки возьмите всю пачку, ну, как трофейную, что ли.
     Шахтер недоверчиво потянул к себе сигареты, быстро сунул  за  пазуху.
Спросил:
     - Купить думаешь?
     - Ну, если бы вы были продажный!
     - Такой, как ты?..
     - Ну ладно, - попросил Вайс. - хватит. - Наклонился. - А если я  тебе
верю?
     - Покупаешь, - упрямо повторил шахтер.
     Иоганн протянул к нему руку и чуть было не смахнул со  стола  большую
жестяную банку с гипсом. Спросил машинально:
     - На черта это здесь?
     - Играть хочешь? - так же спокойно спросил  шахтер.  -  Притворяешься
новичком? Мало ты нам рты гипсовал, чтобы во время разделки не шумели?
     - Так, интересно. -  Иоганн  потрогал  пальцем  холодную  жидкость  в
банке. Он посмотрел на часы, приказал: - Подойди ко мне.
     Тот покорно приблизился.
     Иоганн зачерпнул из банки гипс.
     - Открой рот. - Замазал рот заключенного, объяснил: - Надо,  чтоб  ты
молчал. Чтобы ни звука! - Открыл шкаф. - Становись.
     Шахтер привычно протянул руки к кандалам.
     - Не надо. Пошевелись, подвигайся.
     Шахтер выполнил приказание.
     - Теперь встань, обопрись о стенку, и  чтобы  ни  звука,  ни  шороха.
Понял? - И, последний раз строго взглянув в растерянное, недоуменное  лицо
шахтера, закрыл шкаф и вышел.
     В коридоре никого не было. Перед спецблоком - тоже ни  души.  Лагерь,
окутанный промозглым, воняющим гнилой  тиной  туманом,  казалсф  вымершим.
Резкий, какой-то мертвенный свет прожекторов клубился вместе с туманом.  И
ощущение нереальности окружающего на миг охватило Иоганна.  Но  только  на
миг. Из полузабытья его вывел Блокфюрер. "Кролик", который пришел  с  ним,
выразительно подмигнул, указывая на шкаф.
     Блокфюрер сказал с уважением:
     - Я-то думал, господин ефрейтор,  вам  ассистент  нужен,  а  вы  сами
справились.
     Втроем они вошли в камеру. Иоганн сел за стол.
     "Кролик", державшийся с подобострастной развязностью,  тоже  сел,  не
дожидаясь приглашения.
     - Встать! - крикнул  Иоганн  и,  схватив  резиновую  палку,  наотмашь
ударил его по голове.
     "Кролик" всхлипнул, прикрыл лицо руками.
     - Молчать! - приказал Иоганн и махнул  рукой  блокфюреру.  Когда  тот
вышел,  Иоганн  чуть  приоткрыл  дверцу  шкафа,  пристально  посмотрел  на
"кролика", - Ты!.. -  И  назвал  номера  еще  трех  осведомителей,  причем
произнес их громко, отчетливо. Потом  развалился  на  стуле  и,  покачивая
головой, продолжил: - Все  вы  четверо,  -  он  снова  раздельно  повторил
номера, - своей работой на гестапо заслужили повышения.
     - Благодарю, господин обер-ефрейтор!
     - Молчать! Я не закончил. Служба абвера берет вас в свою  систему.  А
ты... - Вайс протянул "кролику" лист бумаги и карандаш, - пиши,  кто  тут,
по твоим данным, подлежит немедленной ликвидации.
     "Кролик" схватил бумагу, стал поспешно писать. От усердия на лбу  его
появились капли пота. Когда он  протягивал  исписанную  бумагу  Вайсу,  от
былой его развязности не осталось и следа.
     Иоганн посмотрел список.
     - Все? А теперь пошел вон. И запомни: мы,  абверовцы,  повесим  тебя,
если будешь  болтать.  -  Выглянул  в  коридор,  приказал  ожидающему  там
блокфюреру: - Отведи его, да не забудь дать несколько раз по морде,  чтобы
он выглядел так, как полагается выглядеть после вызова  в  спецблок.  -  И
проводил их до двери.
     Вернувшись,  подождал  немного,  снова  выглянул  в  коридор,   потом
распахнул шкаф.
     - Выходи. - Спросил: - Все слышал?
     Шахтер кивнул головой.
     - Посмотри список.
     Шахтер подошел к столу.
     - И мой номер выписал, гадюка...
     - Да, - сказал Иоганн. - Это хорошо, что он тебя не забыл.
     - Кому хорошо?
     - Ну, допустим, мне. - Спросил строго: - Теперь ты понял?
     Шахтер снова кивнул.
     Вайс сурово предупредил его:
     - Через два дня - не раньше.
     - Так, - спокойно сказал шахтер. - Через два дня задавим.
     Иоганн приложил палец к губам и еле слышно прошептал:
     - Дашь согласие поступить в фашистскую школу  диверсантовразведчиков.
Чуть поломаешься - и согласишься. Но учти: я тебя больше  не  знаю,  и  ты
меня там тоже не знаешь.
     - Ясно.
     - Пошли, - приказал Вайс и направился к двери.
     И вдруг сзади раздалось такое родное слово.
     - Товарищ! - позвал шахтер.
     Иоганн обернулся.
     - Надо  и  мне  тоже,  дай  как  следует.  -  Шахтер  показал  кулак,
зажмурился, потребовал: - Бей!
     - Не могу...
     - То есть как это не можешь?  -  возмутился  шахтер.  -  Как  это  не
можешь, когда надо?
     - Не могу, - повторил Иоганн.
     -  Хлюпик,  -  презрительно  бросил  шахтер.  Подумал  и  добавил:  -
Неврастеник.
     Увидев, что  все  это  не  произвело  на  Вайса  впечатления,  шахтер
мгновение помедлил и решительно взял  со  стола  резиновую  палку,  сплошь
покрытую металлическими гайками.
     - Не надо, - попросил Иоганн.
     - Думаешь, сойдет? - спросил шахтер.
     - Сойдет, - сказал Иоганн.
     Они вместе покинули спецблок. Впереди,  тяжело  волоча  ноги,  плелся
шахтер, сзади, держа руку на отстегнутой  крышке  кобуры,  шагал  Вайс.  В
комендатуре он приказал дежурному солдату охраны  отвести  заключенного  в
барак.
     А на следующий день Иоганн предложил Дитриху  якобы  по  рекомендации
Рейса включить в список  отобранных  ими  кандидатур  еще  заключенного  N
740014.  И  когда  потом  Иоганн  благодарил  Рейса  за  рекомендацию   за
рекомендацию подходящей кандидатуры  и  назвал  номер  заключенного,  Рейс
изумленно уставился на Иоганна. Но тут же он ухмыльнулся и сказал, что рад
оказать ему услугу. Очевидно, этот гестаповец  полагал,  что  ловко  обвел
абверовца. Он  отлично  помнил,  что  заключенный  N  740014  -  ближайший
кандидат в смертники, а по каким мотивам именно его отобрали  абверовцы  -
это Рейса не интересовало.
     Теперь, когда список отобранных для  диверсионной  школы  заключенных
был составлен, капитан Дитрих имел все основания  считать  свою  миссию  в
экспериментальном  лагере  завершенной  и,  как  он  полагал,  завершенной
успешно. Радовало его и то, что ему удалось избежать посещения лагеря, так
как он боялся инфекции.
     Перед отъездом оберштурмбанфюрер Клейн пригласил Дитриха и  Вайса  на
завтрак. И все было как и в прошлый раз  на  обеде  в  честь  их  приезда.
Клейн,  Флинк,  Рейс  и  Штрумпфель,  развалясь  в  креслах,   неторопливо
беседовали об искусстве, только теперь  предметом  их  разговора  была  не
музыка, а живопись. Правда, Иоганн не сразу понял это, так  как  речь  шла
больше  о  цветной  фотографии.  Собеседники  довольно  быстро  пришли   к
единодушному взгляду на современную  живопись.  И  взгляд  этот  несколько
ошеломил, казалось бы, уже отвыкшего удивляться  Иоганна.  Оказывается,  в
Германии сейчас фотография и живопись  сливаются  в  единое  синтетическое
искусство.  Происходит  так  потому,   что   сама   жизнь   дает   образцы
возвышенного. И пример тому фюрер - образец нравственного совершенства,  -
таково было общее мнение гостей и хозяина.
     После вкусного и сытного завтрака Клейн снова пригласил всех к себе в
кабинет.
     Профессор  Штрумпфель  наставительным  тоном  пространно  делился   с
Дитрихом  своими  познаниями.  Поскольку  человек   не   что   иное,   как
разновидность животного, разглагольствовал он, то в качестве  стимуляторов
следует использовать наиболее экономически выгодные средства  воздействия:
голод  в  наказание  и  дополнительную  кормежку  в  поощрение.  Публичные
экзекуции и казни могут оказать воспитательное воздействие  только  в  тех
случаях, когда подвергаемые  им  особи  живо,  активно  реагируют  на  все
процедуры, то есть ведут себя естественно. Если же они, что  бывает  чаще,
реагируют цинично и  противоестественно,  то  это  оказывает  на  зрителей
обратное действие.
     Омерзительное деловое наставление, к тому же еще облеченное  в  некую
наукообразную форму, вызывало у присутстствующих  одну  лишь  почтительную
скуку, но прервать профессора никто не решался.  И  все  оживились,  когда
Рейс, разомлевший  за  рюмкой  шнапса,  позволил  себе  прервать  порядком
затянувшуюся лекцию.
     - А  мы,  герр  профессор,  в  Треблинке  оборудовали  "госпитальную"
приемную. Там были плюшевые диваны и даже оленьи рога - заключенные вешали
на них одежду. А потом - "прошу". Дверь распахивалась - ров. И прямо сюда,
- Рейс показал пальцем себе на затылок.
     Презрение, ненависть, гнев - все это для разведчика Александра Белова
было недоступной роскошью. Иоганн сидел, как и все,  развалясь  в  кресле,
курил.  Воспользовавшись  минутным  молчанием,  почтительно  обратился   к
Клейну:
     - Полагаю, герр оберштурмбанфюрер, все эти  замечательные  наблюдения
представляют большую научную ценность, и убежден, что уважаемый  профессор
широко опубликует их.
     - О да, - согласился Штрумпфель. - Это мой долг.
     - Но не сразу. -  поспешно  вмешался  Флинк.  -  Пока  не  утвердится
мировое господство империи, мы должны соблюдать известную  сдержанность  в
некоторых вопросах. когда дело касается некоторых других наций.
     - Само собой разумеется, - согласился Штрумпфель.
     Клейн напомнил:
     - По отношению, например, к  голландским  евреям  мы  проявляли  даже
любезность: возвращали прах семьям в  запаянных  металлических  банках.  И
брали за банку по семьдесят пять гульденов.
     Рейс поддержал разговор:
     -  Говорят,  в  Аушвитце,  где   командует   Рудольф   Гесс,   волосы
обрабатывают паром, а затем упаковывают в  кипы,  чтобы  использовать  для
производства матрацев. И еще я слышал, что в Дахау кости  перемалывают  на
удобрения для полей. Для этого там даже установлена специальная машина.
     - Там колоссальные масштабы, - со знанием дела сказал Флинк.  -  Если
бы они не применяли широко технические средства, им бы  пришлось  занимать
огромные дополнительные территории для захоронений.
     Клейн воскликнул с упреком:
     - Господа, мне кажется, беседа на такие темы не может  способствовать
пищеварению!
     -  Да,  -  льстиво  согласился  Рейс,  -  завтрак  был,  как  всегда,
замечательный, особенно хороши были взбитые сливки.
     - Вы сладкоежка.
     - Я вспомнил маму, - мечтательно  сказал  Рейс,  -  она  так  чудесно
стряпала!
     - Да, все мы когда-то были детьми, - томно заметил Клейн  и,  вытянув
ноги в теплых домашних туфлях, посмотрел в  окно.  Шел  дождь  со  снегом.
Клейн добавил грустно: - А теперь  моя  голова  в  горьком  снегу  седины.
Недавно я долго рассматривал себя в зеркало и увидел немало  предательских
морщин...
     - Да,  кстати,  -  живо  сказал  Вайс,  -  капитан  Дитрих  и  я,  мы
чрезвычайно вам благодарны: вы так предупредительно  передали  нам  список
ваших осведомителей! Это огромная услуга абверу.
     Флинк бросил на изумленного Клейна подозрительно-мстительный взгляд.
     "Хорошо! - подумал Иоганн. - Вы, сволочи, теперь сцепитесь, как пауки
в банке. Флинк наверняка накапает донос, и ты, лощеный палач, от  него  не
отстанешь - тоже будешь строчить".
     - Позвольте, позвольте, - смущенно промямлил Клейн, - здесь что-то не
так...
     Вайс не дал ему  закончить,  встал,  пожал  руку,  произнес,  приятно
улыбаясь:
     - Самые лучшие пожелания вашей уважаемой супруге и вашему прелестному
малютке. - Потом обернулся к Рейсу:  -  Унтершарфюрер  оказал  нам  особую
любезность, рекомендовав заключенного  номер  семьдесят  четыре  два  ноля
четырнадцать: оказывается,  это  был  его  личный  осведомитель.  поистине
высокая жертва на алтарь абвера! - Поклонился всем,  щелкнул  каблуками  и
направился к двери.
     Дитрих  попрощался  более  сдержанно  и  не  счел  нужным   кого-либо
благодарить.
     Он  твердо  решил,  что  все   добытые   здесь   материалы   припишет
исключительно собственной  инициативе  и  личной  проницательности.  Иначе
перед Лансдорфом не выслужишься. Он  был  достаточно  осведомлен  об  этом
человеке.
     В  годы  первой  мировой  войны  Лансдорф,  друг  фон   Папена,   под
руководством Вальтера Николаи  провел  немало  блестящих  разведывательных
операций  в  крупнейших  странах  Европы.  И  сейчас  он  занимает  особое
положение в СД, Гейдрих и Гиммлер привыкли полагаться на него. И все же он
в опале: разошелся с имперским  руководством  во  взглядах  на  "еврейский
вопрос".
     В первы период, когда наци  только  еще  пришли  к  власти,  Лансдорф
считал истребление еврейской части населения целесообразным, ибо это,  как
он выразился, "приучало необстрелянную молодежь к мясу".
     Но погтом, после молниеносного захвата  Польши  и  Франции,  он  стал
прокламировать идею, что не следует полностью истреблять евреев.  Наиболее
работоспособных,  по  рпимеру  рабов  древнего  Рима,  надо   заточить   в
выработанные рудники и шахты, чтобы они  в  специально  оборудованных  там
мастерских производили  различные  ценности.  Подобным  же  образом  нужно
поступить и с еврейскими учеными:  собратьих,  изолировать,  но  при  этом
создать такие условия, в которых они смогут  заниматься  научной  работой.
Ну, а все их достижения станут достоянием немецких ученых,  которые  будут
распоряжаться ими по своему усмотрению.
     Это "ревизионистское"  суждение  об  одной  из  существенных  доктрин
Третьей империи было расценено как либерализм, и Лансдорф не получил  того
высокого поста, которого заслуживал.
     Кроме того, у Лансдорфа  был  крайне  своеобразный  взгляд  на  своих
соотечественников, предназначенных для несения разведывательной службы.
     -  Мы,  немцы,  -  рассуждал  Лансдорф,  -  наделены  способностью  в
совершенстве  овладевать  всеми   формами   государственного   послушания.
Инстинкт дисциплины, слепой исполнительности у нас необычайно развит.  Это
необходимые качества для разведчика, но нам не хватает артистизма, которым
обладают французы, а также славяне. Особенно славяне -  им  присущи  черты
реалистической фантазии. не случайно именно русские  одарили  человечество
Достоевским, Толстым, Чеховым. И дерзость! Совершили же они, черт  возьми,
эту революцию!
     Поэтому Лансдорф был крайне скуп на  похвалы  своим  сотрудникам.  Он
всегда усматривал в их операциях склонность к излишним силовым  акциям,  а
внеплановые террористические акты считал признаком неврастении  -  работой
на публику. И  к  Штейнглицу  относился  пренебрежительно:  ну  какой  это
разведчик - обыкновенный мясник, лишенный чувства воображения.
     Дитрих знал, сколь трудно заслужить одобрение Лансдорфа.
     А вот Вайс не знал, как пристально наблюдает за ним Лансдорф.  Именно
в этом прислуживающем ему молодом  ефрейторе  он  находит  тот  артистизм,
которого так не хватало  немецким  разведчикам.  Он  тонко  подметил  этот
артистизм, когда Иоганн читал ему вслух скучнейший  французский  роман.  У
Иоганна был почти неосознанный  дар  перевоплощения.  И  он,  очень  тонко
модулируя голосом, передавал интонации, тональность,  манеру  произношения
тех персонажей,  длиннющие  монологи  которых  читал  дремлющему  в  ванне
умудренному опытом крупнейшему немецкому разведчику, с равной преданностью
служившему и кайзеру, и Гинденбургу, и Гитлеру, -  как,  впрочем,  и  весь
генералитет Третьей империи.



                                    30

     И потянулись бесконечные лагеря: прифронтовые,  сборные,  транзитные,
сортировочные, отборочные, штрафные... Бесконечные открытые кладбища,  где
живые мертвецы были погребены в дощатых  склепах  бараков.  Холод,  голод,
эпидемии числились здесь в графе наиболее экономичных средств умерщвления,
и чем выше был процент гибели людей,  тем  плодотворнее  считалась  работа
лагерной администрации.
     Вайс  беседовал  с  комендантами,  слушал   их   жалобы,   сетования,
рассуждения. Жалобы повсюду были  прмерно  одни  и  те  же.  Администрация
вынуждена предоставлять лагерные емкости не только для военнопленных, но и
для устранения излишних едоков на "освобожденных территориях". Расстрелы -
слишком  расточительная  мера:  они  поглощабт   значительное   количество
боеприпасов,  необходимых  фронту,  -  но,  к  сожалению,  только  крупные
концентрационные лагеря оборудованы капитальной  техникой  уничтожения.  И
все коменданты выражали сочувствие  абверовцам:  да,  очень  трудно  найти
здесь надежный материал! Поражало Иоганна, что зондерфюреры не  помнили  в
лицо даже тех заключенных, которые  работали  на  немцев,  -  отличали  их
только по номерам. Это было какое-то непостижимо тупое равнодушие,  иногда
даже  беззлобное,  подобное  отношению  к   животным   на   бойне.   Среди
администрации  лагерей  часто  встречались  звери  в  человечьей   личине,
изобретательно и неустанно придумывающие изощренные пытки,  -  их  считали
увлекающимися, но полезными  чудаками.  Однако  массовые  акции  требовали
организаторско-хозяйственных  способностей.  И  тех,  кто  обладал  такими
способностями, ценили больше, чем садистов,  недостаточно  содействовавших
главному - плановому умервщлению заключенных. А эта  сторона  деятельности
лагерей строжайше контролировалась.
     Вайс выражал уважительное  сочувствие  комендантам  лагерей  и  почти
механически произносил при этом самые ужасные слова  из  их  лекикона.  Он
надеялся расположить их к себе, побольше выведать и о других трудностях, с
которыми встречается администрация. Ему нужно было  получить  материалы  о
подпольных   коммунистических   организациях,   действующих   в   лагерях.
Интересовали его также наиболее практически полезные сведения  о  способах
побегов, - он  хотел  знать,  как  осуществляется  система  охраны,  каким
образом предотвращаются побеги, ведется преследование и розыск беглецов. И
эти "задушевные беседы", в которых Иоганн был поддакивающей  и  восхищенно
сочувствующей стороной, давали ему немало полезного, чем он и не  преминул
воспользоваться.
     Как-то один из лагерных  комендантов,  со  званием  доктора,  в  чине
зондерфюрера,  выразил  сомнение  в   целесообразности   скоропалительного
массоваго умерщвления заключенных, Он напоминал,  что  в  доктрине  фюрера
есть формула "вспомогательный народ" - под этим  термином  подразумеваются
люди, предназначенные для  рабского  труда.  А  когда  германская  империя
завоюет  весь  мир,  возникнет  большая  потребность  в  таком  труде.  Он
глубокомысленно заявил, что раньше, по Веймарской  конституции,  президент
выбирался на семь лет, а Гитлеру теперь права главы государства  присвоены
пожизненно. Фюрер обладает неограниченной самодержавной властью подлинного
императора, и он сам сказал, что  отныне  "жизненная  форма  Германии  тем
самым  определена  на  ближайшее  тысячелетие".  И  когда   фюрер   станет
властелином мира,  ему  понадобится  много  рабочих  рук  для  гигантских,
значительно   превосходящих   египетские   пирамиды,   сооружений,   чтобы
увековечить свое имя. Он даже напомнил, как ценились рабы в древнем  Риме:
за убийство чужого раба суд сената приговаривал к очень  высоким  штрафам.
Но другой эсэсовец, в звании унтершарфюрера, возразил доктору.
     - На ближайший период, - сказал он, - империя с  излишком  обеспечена
рабской  рабочей  силой.  В  сельское  хозяйство  рейха  направлено  около
миллиона одних только польских  военнопленных,  а  в  промыщленности,  где
раньше ощущалась нехватка рабочих рук, теперь их хватает с  изытком  -  на
немецких   заводах   трудятся   французские   военнопленные.    Количество
военнопленных  так  велико,  что  использовать  их  в  Германии  оказалось
невозможным  и  нецелесообразным,  и  тысячи  голландских  и   бельгийских
военнопленных отправлены к себе на родину. - И, сокрушенно разводя руками,
добавил:  -  Поэтому  массовая  ликвидация  восточных  рас  -  мера  чисто
гигиеническая, хотя в известной мере она связана и с  безопасностью:  ведь
все славяне в той или иной мере неисцелимо заражены большевизмом.
     Доктор в чине зондерфюрера в свободное от лагерных обязанностей время
писал книгу, и в эти часы  не  разрешалось  производить  выстрелы:  доктор
любил предаваться своим уединенным занятиям в тишине.
     Сведения, почерпнутые  в  лагерных  картотеках,  и  множество  других
материалов,  накопившихся  у  Иоганна,  потребовали  особо  вместительного
хранилища. И вот, предусмотрительно обернув свои богатства в вату и придав
им форму длинной тонкой колбасы,  Иоганн  вынужден  был  однажды  порезать
совершенно целую автомобильную камеру, чтобы погрузить в нее  свой  архив.
Убедившись, что все будет в сохранности,  он  заклеил  камеру,  засунул  в
покрышку, накачал воздухом и уложил в багажник. Смонтированный им запасной
скат в случае нужды мог служить не хуже остальных четырех.
     За эти дни безмерного  напряжения  Иоганн  невероятно  вымотался,  но
голова  его  оставалась  ясной,  мысль  работала   четко,   а   постоянная
взвинченность от нервного напряжения, как  это  ни  странно,  помогла  ему
острее воспринимать  окружающее,  отделять  главное  от  побочного,  цепко
схватывать  на  лету  каждое  слово,  которое  могло  оказаться  полезным.
Физическое же его состояние заставляло желать лучшего. У него  воспалились
и болели глаза, ныли кончики пальцев, и от ночных бдений все время клонило
в сон, и когда удавалось прилечь, это было как обморочное замирание.
     Он  проделал  гигантскую  работу,   конспектируя,   шифруя   лагерную
документацию, нанося на микроскопические клочки  бумаги  та\опографические
наброски расположения лагерей, дислокации охранных частей и подразделений.
На этих же клочках он  размещал  списки  лагерного  командования,  сообщал
статистику умерщвлений, имена героев  и  предателей.  Особое  внимание  он
уделял способам вербовки, применяемым врагом.
     А приемов этих было множество. Например, узника,  обреченного  стоять
несколько дней в бетонной камере  штрафного  блока,  неожиданно  извлекали
оттуда, ставили под  теплый  душ,  брили,  напяливали  на  него  приличный
штатский костюм, усаживали в  машину  и  привозили  в  один  из  городских
"веселых домов". Затем, напоив, отводили к даме. А на рассвете -  снова  в
машину, снова в штрафной блок, в  чудовищный  каменный  футляр.  Проходило
несколько дней. Сотрудник гестапо вызывал заключенного. И тот  должен  был
выбрать: или смерть, или предательство.
     Существовали и более  утонченные  методы,  -  например,  подсаживание
провокаторов, выдающих себя за антифашистов,  Цель  тут  была  двоякая:  с
одной  стороны,  вызвав  симпатии  к  себе,   обнаружить   истинное   лицо
заключенных и, с другой - это было более сложно, - сблизившись с  особенно
непокорными узниками, внушить им, что борьба бессмысленна, убедить их, что
всех советских военнопленных,  вернувшихся  на  Родину,  в  любых  случаях
ожидает кара. И для большей  убедительности  не  раз  инсценировали  побег
отдельных провокаторов, а потом их перебрасывали через линию фронта или  к
партизанам, чтобы эти предатели клеветали на тех, кто и в лагерях сохранял
мужество, стойкость, преданность Отчизне, находил в себе силы  бороться  с
врагом.
     Постепенно Иоганн  научился  выявлять  предателей.  Прежде  всего  он
обращал внимание на тех заключенных, которые и в штрафных блоках  получали
улучшенное  питание.  Потом,  чтобы  увериться  в  своей  правоте,  изучал
продуктовые ведомости. Подтверждением служило то, что в канцеляриях нельзя
было найти ни копии рапорта высшему командованию о побеге,  ни  приказа  о
розыске с перечислением примет бежавшего. Не числились они также в  списке
беглых и не входили в ту графу отчета, которая подытоживала число побегов,
совершенных за месяц. И никто из приятелей по лагерю не подвергался казни,
а приятелями их обычно были капо.
     Иногда таких  предателей  сама  администрация  включала  в  групповой
побег: ведь всем известно, что они часто  попадают  в  карцер,  -  чем  же
больше  можно  зарекомендовать  себя!  Но  в   книге,   где   с   немецкой
тщательностью записывали всех заключенных, подвергаемых наказаниям, против
их номеров никогда не были указаны причины наказания.  И  хотя  они  часто
попадали в штрафной блок, их номера не стояли в списках тех, кто  подлежал
истреблению. Разобраться во всем этом  Иоганну  было  непросто.  Огромный,
необыкновенно кропотливый труд требовал гигантского напряжения  сил,  ума,
сообразительности, логической сноровки,  колоссальной  емкости  памяти.  И
Иоганн отнюдь не был невозмутимо спокоен,  возясь  с  сотнями  килограммов
бумаги, отдаваясь дотошной следовательской работе, исступленно  терпеливой
и методической. Постоянная угроза висела над  ним.  Он  понимал,  что  его
ожидает, если в руки гестаповцев попадет хоть одна  его  запись  и  он  не
сумеет разумно объяснить, для какой цели она сделана.
     Заложить  мину  под  вражеский   эшелон,   взорвать   бензохранилище,
уничтожить крупного гитлеровца - все это было эффектней,  звонче,  зримей,
чем кропотливый канцелярский труд, проделанный Иоганном.
     Иоганн  вспоминал  "Севастопольские  рассказы"   Толстого,   описания
госпиталя,  могучие  изображения  подлой  изнанки   войны.   Лагеря   были
пострашнее: здесь  подвергались  неслыханным  и  нескончаемым  мукам  души
людей. И это было чудовищней, чем все, чио Иоганн  наблюдал  до  сих  пор,
чудовищней даже, чем вид человеческого тела, искромсанного рваным металлом
снаряда.
     И, усталый, измотанный физически, Иоганн испытывал  прилив  холодной,
расчетливой  ненависти,  мстительного  воодушевления,  и  это  делало  его
дерзким, самоуверенным, духовно бодрым, как никогда.
     Он понял, что проделанная им "канцелярская" работа  сейчас  во  много
раз важнее так называемых "силовых акций". И когда Центр получит собранные
им материалы,  оперативные  группы  советских  разведчиков  после  штабной
разработки этих материалов будут не толшько верно и точно нацелены  против
предателей, проникших за линию фронта, но  и  здесь,  в  тылу  врага,  они
сделают то, что им положено сделать. А от скольких  мужественных,  честных
советских воинов, попавших в плен, будет отведена пытающаяся  очернить  их
грязная рука провокаторов! Разве  это  не  равно  спасению  жизни  и  даже
больше, чем жизни, - чести людей?
     Клеветать устами предателей, чернить патриотов - это тоже  фашистская
диверсия, и разве  меньше  она  может  вызвать  жертв,  чем  диверсант  со
взрывчаткой? И он, предотвращая такие диверсии,  выполняет  сейчас,  может
быть, самый славный чекистский долг: спасает людей. Спасает их  честь,  их
доброе имя.
     На первой  чекистской  эмблеме  изображены  меч  и  щит.  Да,  чекист
поражает врага карающим мечом, но  не  для  того,  чтобы  оборонять  себя,
вручен ему щит, - для того,  чтобы  защищать  всех  советских  людей.  Так
говорил ему чекист-дзержинец, его натавник.
     - Щит - это твое сердце коммуниста, и ничто столь надежно не  защитит
советского человека от беды, как чистое сердце коммуниста.
     Что ж, Иоганну хотелось уничтожать предателей, оборотней, которых  он
здесь выявил, самому убить их. Наверно, того "кролика" в экспериментальном
лагере шахтер уже убрал, может, и не своими  руками:  у  них  там  большая
подпольная организация. Но разве узнать,  кто  скрывается  под  N  740014,
разве найти шахтера было менее важно, чем выявить предателя? Теперь Иоганн
сообщит о нем Центру, и семья шахтера узнает, что пропавший без вести  муж
и отец достоин великого уважения, и будет гордится им.


     И снова мокрый  снегопад,  дороги,  разможженные  танками,  развалины
городов, мертвые, черные пожарища деревень -  истерзанная  земля,  изрытая
оборонительными сооружениями, и непогребенные трупы советских воинов.
     Командировка закончена. Машина катится обратно к Варшаве.
     Дитрих дремлет, прижимая к  груди  планшет.  В  нем  списки  пленных,
предлагаемых для вербовки, и  докладная  записка  Лансдорфу,  составленная
Вайсом  под   диктовку   капитана   в   энергичной,   хвастливой   манере,
соответствующей духу имперской стилистики.
     Дитрих очень доволен Вайсом и обещал, что тот получит унтерофицерское
звание. Ему нравились всегда  ровная,  услужливая  скромность  Вайса,  его
истинно  немецкое  трудолюбие  и  та  наглая  настойчивость,  с  какой  он
добивался у  лагерного  начальника  материалов,  чтобы  выполнить  работу,
которую, по существу, должен был делать Дитрих.
     Гитлер обещал: "Я выращу такую  молодежь,  перд  которой  содрогнется
мир. Эта молодежь будет жестокой и властной, Ни о  каком  интеллектуальном
воспитании не может быть и речи". В прусских юнкерских семьях -  а  Дитрих
принадлежал именно  к  такой  семье  -  жестокая  воля  к  власти  издавна
считалась признаком истинно немецкого характера, а  военное  воспитание  -
единственно возможным для ее отпрысков.
     И Дитрих полагал, что солдат противника, сдавшихся  в  плен,  следует
казнить  на  мете,  в   поученипе   собственным   солдатам.   Лагеря   для
военнопленных он считал излишней роскошью и весьма скептически относился к
возможности завербовать там надежных диверсантов. К лагерному персоналу он
относился с презрением: в его глазах это были  тыловики,  наживающиеся  на
кражах лагерного провианта, не упускающие любой возможности урвать  что-то
для себя. Правда, не требовалось особой наблюдательности,  чтобы  заметить
огромные свинарники при каждом лагере. Нельзя было не обратить внимания  и
на грузовики, которые подъезжали к обширным складам: Здесь оптом продавали
набитую в тюки одежду и  обувь  умервщвленныз  узников.  А  костяную  муку
продавали  для  удобрения  полей.  Ни  одна  малость  не   ускользала   от
рачительной лагерной администрации, и в специально для того  оборудованных
помещениях зубные коронки казненных переплавляли  на  газовых  горелках  в
золотые десятиграммовые бресочки.
     Но Дитриху не было дела до всего этого, и вообще  он  не  хотел  себя
ничем утруждать, а тем более - копаться в лагепной грязи. И,  несмотря  на
все  свое  высокомерие,  он  понимал,  что  если  бы  не   долготерпеливая
работоспособность ефрейтора Вайса, едва ли  ему  удалось  бы  так  успешно
справиться со своим служебным заданием.
     И хотя лицо Вайса осунулось от переутомления,  он  не  утратил  своей
обычной   приветливости,   он   всегда   оставался   равно   внимательным,
почтительным к своему начальнику, и приятно  было  видеть  его  постоянную
белозубую улыбку. Кроме  того,  ясно,  что  этот  ефрейтор  не  дурак.  Он
смышлен, в меру образован и настолько простодушно предан  Штейнглицу,  что
обижается  каждый  раз,  когда  Дитрих  позволяет  себе  подшучивать   над
недостатками  майора.  Эту  преданность  Дитрих  рассматривал  как   некую
благородную черту, которую его отец так ценил в подчиненных.
     Вайс тоже был доволен Дитрихом. И считал, что ему повезло,  поскольку
эта сволочь оказалась  неактивной,  ленивой  скотиной.  Капитан  полностью
возложил на Иоганна свои обязанности, мало во что вмешивался, почти  ничем
не интересовался и не мешал.
     Мысли его не задержались на Дитрихе. Он с омерзением вспоминал  своих
"приятелей" из лагерных служб  гестапо,  этих  чистюль,  беспокоившихся  о
своем здоровье, панически боявшихся подцепить инфекцию.  Для  профилактики
они по три раза в день принимали душ, без конца обтирали  руки  спиртом  и
тщательно сбривали каждый волосок у себя под мышками, чтобы,  упаси  боже,
не завелись вши, а одеколоном от них разило так, что, если постоять  долго
рядом, начинала болеть голова.
     Рассуждали   они   все   примерно   одинаково:   каждому   полагается
когда-нибудь умереть, и мы здесь не убиваем  военнопленных,  а  просто  не
содействуем  продлению  их  существования.  Некоторые  из  них   изощренно
истязали заключенных отнюдь не из склонности к садизму, а  из  одной  лишь
боязни прослыть добряками. Это было  опасно,  и  они  фотографировались  у
виселиц  во  время  казней,  чтобы  заручиться  своеобразным   документом,
подтверждающим их профессиональную пригодность к  подобного  рода  службе,
самой безопасной во время войны.
     Опьяненные военными успехами  Германии  на  Западе,  разгромом  армий
крупнейших капиталистических держав, они не сомневались в недалекой победе
над Советской Армией. И потому, уверенные, что их зверства  останутся  без
возмездия, афишировали их,  показывали  засекреченные  медицинские  болки,
хвастались  запаянными  стеклянными  сосудами  с  детской  кровью   -   ее
направляли  самолетами  в  армейские  госпитали;  называли  храмами  науки
спецблоки, где немецких студентов-медиков обучали оперировать не на трупах
в морге, а на живых заключенных.
     А потом, после того, как  эти  гестаповцы,  часто  сверстники  Вайса,
показывали ему спецблоки, они дружески заботились о нем, стараясь  уберечь
от инфекции: Обрызгивали одеколоном из пульверизатора, лили ему на руки из
кувшина теплую воду, если душ не работал.  И  слово  "скот",  каким  здесь
называли заключенных, не  звучало  в  из  устаз  бранью.  Вовсе  нет.  Они
действительно считали военнопленных человекоподобными скотами и  разделяли
их на послушных и непослушных, способных и неспособных к дрессировке.
     Иногда  все  окружающее  начинало  казаться  Иоганну   фантастическим
бредом, подобным сновидениям безумца. Вот  он  играет  в  скат  со  своими
сверстниками  за  столом,  накрытым  чистой  скатертью,  пьет  пиво.   Они
рассказывают ему о своем  детстве,  о  родителях,  мечтают,  чтобы  скорее
закончилась война и можно было  вернуться  домой.  Они  шутят,  играют  на
аккордеоне, поют. А  потом  кто-нибудь  из  них  встает  и,  с  сожалением
объявив, что ему пора  на  дежурство,  надевает  пилотку,  вешает  на  шею
автомат, берет палку или плеть и уходит  в  лагерь,  чтобы  бить,  мучить,
убивать.
     И  он,  Александр  Белов,  машет  на  прощание  рукой  этому  убийце,
приветливо улыбается, записывает номер полевой почты, чтобы потом дружески
переписываться, и громко  сожалеет,  что  такой  хороший  парень  покидает
компанию.
     Каждый  раз,  когда  Иоганн  видел  здесь   истерзанного   советского
человека, незримая рана открывалась в его душе. Таких ран становилось  все
больше, и он должен был выработать привычку  переносить  эту  неисцелимую,
всегда сопутствующую ему хроническую боль и, не надеясь  на  то,  что  она
пройдет, научиться жить с этой болью и делать свое дело так, чтобы она  не
мешала ему, скрывая свои чувства, зная, что еще  не  скоро  придет  время,
когда ты сможешь снова стать таким, какой ты есть  в  действительности.  И
какое же это будет счастье!..



                                    31

     С вечера у рейхсканцлера Адолфа Гитлера сильно долел живот. Но  утром
желудок работа нормально.  Значит,  боли  были  вызваны  не  расстройством
кишечника, а имели чисто нервное происхождение. И  сейчас  рейхсканцлер  в
приятном изнеможении полулежал в кресле и с  наслаждением  вспоминал,  как
вчера здесь же, в имперской канцелярии,  в  его  гигантском  торжественном
кабинете,  на  совещании  по  поводу  обстановки  на   Восточном   фронте,
неожиданно для всех складывающейся не слишком приятно, он вдруг  посетовал
на рези в желудке. И все эти  прославленные  германские  полководцы,  цвет
вермахта,  словно  забыв,  зачем  они  пришли  сюда,  стали   с   глубокой
озабоченностью обсуждать малейшие симптомы  недомогания  своего  фюрера  и
дали ему  множество  полезных  медицинских  рекомендаций,  проверенных  на
собственном опыте. И он внимательно,  терпеливо  и  благосклонно  их  всех
выслушивал. А когда Кейтель и Иодль с утонченной вежливостью, но дрожащими
от злобы голосами спорили друг с другом, следует  ли  фюреру  прибегать  к
искусственным  методам  очщения  желудка  или  не  следует,  он   дал   им
выговориться, милостиво не вмешиваясь в их горячую и страстную полемику.
     И то,  что  иаршалы  и  фельдмаршалы,  представители  самых  древних,
прославленных военных  родов  Германии,  столь  увлеченно  обсуждают  этот
интимный  момент  самочувствия  фюрера,  состязаясь  перед  ним  в   своей
осведомленности о различных способах исцеления, навело  Гитлера  на  некую
ироническую мысль. Пожалуй, если б он вдруг позволил  себе  в  присутствии
этих   полководцев   шумно    испортить    воздух,    -    а    о    такой
капризно-презрительной мести буржуазной публике  говорил  один  гениальный
француз, фамилию которого фюрер запамятовал, - то никто из них не нашел бы
здесь ничего предосудительного.
     И это тоже приносило упоительное сознание своей власти над ними.  Над
всеми этими тевтонскими рыцарями,  кичащимися  своей  родовитостью,  своей
фамильной честью, своими военными заслугами перед рейхом.
     А  он,  некогда  мелкий  австрийский  шпион  Шикльгрубер,   ефрейтор,
незадачливый живописец с физиономией кельнера, он вознесен над ними  силой
обстоятельств. Империи понадобился вождь, ради всего готовый на все, но не
утративший при этом практической сообразительности и  не  забывающий,  что
истинный хозяин положения вовсе не он, а подлинные  владетели  Германии  -
Круппы, Стиннесы, Тиссены. И хотя стратегия плана "Барбаросса"  -  вершина
гермаенской военной мысли, она все  же  нуждается  в  поправках  имперских
магнатов. Ведь они открыли  немецкому  фашизму  кредит,  и  с  ними  нужно
безотлагательно расплачиваться углем и  металлом  Донбасса,  нефтью  Баку,
нужно вносить в обещанные сроки прценты в виде  сырьевых  придатков  к  их
индустриальным владениям.
     Захватить  Москву  и  Ленинград  -  эту  эффектную  победу  верховное
командование считало главной стратегической целью. Генералитет  привык  на
европейском театре войны "мыслить столицами",  ибо  после  падения  столиц
обычно завершались войны: европейские державы традиционно капитулировали.
     Но хотя он сам  утверждал,  что  Советский  Союз  -  это  "колосс  на
глиняных ногах", в глубине сознания он начал постепенно ощущать, что война
с Россией полна стихийных неожиданностей и разгадать, предотвратить их  не
в силах ни его соратники, ни он сам. Еще  3  июля  начальник  генерального
штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер  доложил  по  телефону  в
ставку:
     - Не будет преувеличением: если я скажу, что кампания  против  России
будет выиграна в течение четырнадцати дней.
     И самон, фюрер, вынужден был недавно, 7 октября, лживо заявить, будто
Красная Армия окончательно разбита и война с Россией фактически закончена.
Он лгал сознательно, преследуя благородную  цель:  хотел  этим  заявлением
втянуть  Японию  в  вону  с  Советским  Союзом,  создав  у  ее  правителей
впечатление, что русские накануне поражения. Он политик, а ложь в политике
-  это  оправданный  метод  для  достижения   ближайшей   цели.   Он   сам
провозглашал:
     - У меня то преимущество, что меня не удерживают никакие  соображения
теоретического или морального порядка.
     Но  когда  ему  угодливо  лгут,  как  врал  Гальдер  и   другие   его
прославленные немецкие  полководцы,  он,  бывший  ефрейтор,  не  может  не
испытывать к ним скрытого и снисходительного презрения. И когда они из его
рук принимали ордена, как принимают чаевые, он видел на их лицах лакейское
выражение.  И  когда  он,   искусно   взвинчивая   себя,   исступленно   и
оскорбительно орал на них, если они  допускали  ошибку,  они  с  привычной
покорностью,  демонстрируя  этим  дух  прусской   военной   дисциплины   и
послушания, выслушивали бранные  слова,  любое  из  которых  заставило  бы
покраснеть и ассенизатора.  Он  понимал,  что  его  лицемерие  проявляется
обычно чересчур поспешно, что оно слишком  грубо,  и  частенько  завидовал
своим   генералам,   непринужденно,   с   безукоризненным    совершенством
воспитанников высшей кайзеровской школы владеющим этим мастерством.
     Но сейчас его заботило другое.
     Он  вызвал  начальника  абвера  адмирала  Канариса,  чтобы  дать  ему
нахлобучку. И отдыхал  перед  тем,  как  впасть  в  самозабвенную  ярость,
приступы которой были для него полезны: они возбуждали ум.
     Канарис умел мягкостью, лестью и вкрадчивыми манерами успокаивать эти
шумные бури. Он хвастал Гейдриху:
     - Человек прмет вашу точку зрения, если вы не будете раздражать  его.
Только тогда он может оказаться благоразумным.
     Эта каварная лиса, Канарис, - гиена в сиропе.
     Еще  в  1934  году  Интеллидженс  сервис  заслала  в  Германию  своих
специальных агентов-психологов, чтобы они изучили  психические  склонности
Шикльгубера Гитлера. Всех их снабдили поисковой карточкой: "Рост  средний,
уши петлями, нос прямой,  крупный,  глаза  выпученные  ,  синие,  волд\осы
темные,   телосложение   нормальное,   страдает    несколько    чрезмерной
возбудимостью и раздражительностью, естественной  для  лица,  стоящего  во
главе нового политического движения. Особых примет нет".
     Эти английские разведчики, как грязные  репортеришки,  собрали  самые
интимные сведения о фюрере. Они узали даже,  что  все  его  многочисленные
попытки обзавестись потомством были плачевными, и они же утверждали, будто
ему нравится запах собственного пота, и поэтому он, поднимая  руку,  якобы
нюхает собственную подмышку. А его  склонность  к  мистике  они  объясняли
неким отроческим пороком. И подобные "материалы" Канарис осмелился вручить
ему,  фюреру,  главе  империи,   как   будто   оказывая   этим   дружескую
доверительную услугу,  как  бы  раскрывая  перд  ним  все  сейфы  немецкой
контрразведки.
     Гитлер подозревал, что истинный текст  донесений  английских  агентов
Канарис припрятал, а этот состряпал сам или совместно  с  покойным  Ремом,
который тоже претендовал на  роль  фюрера  и  стремился  уязвить  Гитлера,
намекнув, что в тайниках абвера копится и его грязное белье.
     Гитлер знал, что Канарис любовно коллекционирует у себы в сейфах  всб
грязь , которую только могли собрать его  шпионы  об  имперской  верхущке.
Подобным коллекционированием с не  меньшим  усердием  занимаются  Гиммлер,
Гейдрих, Риббентроп. Эти картотеки - из личный золотой  запас,  который  в
случае нужды они могут обменять на валюту какой-нибудь мировой державы. Но
Гитлер знает о них больше, чем даже они знают о себе, потому что каждый из
них усердно, с энтузиазмом доносит ему на другого.
     И если уж говорить об истинных личных заслугах Гитлера перед  рейхом,
то по крайней мере одна из них несомненна: став главой Третьей империи, он
сумел  использовать  свой  опыт  мелкой  полицейской   ищейки   и   создал
грандиозную  систему  тотального  шпионажа.Гигантскую   охранную   систему
безопасности тех, кто возвел его на вершины власти.  И  Круппы,  Стиннесы,
Тиссены - все эти магнаты, подлинные властители Германии, что бы потом  ни
произошло, обязаны, да, обязаны сложиться и отлить ему монумент из частицы
того золота, которое бесконечным потоком несли  в  их  банки  реки  крови,
залившие сейчас Европу.


     Канарис мелкой, семенящей поступью вошел в  кабинет  фюрера.  Склонив
набок румяную физиономию с седой прилизанной шевелюрой, он притворно часто
дышал, показывая этим свое служебное рвение: прибыть секунда в секунду. Но
он вовсе не запыхался, торопясь сюда: больше часа покорно дожидался,  пока
его вызовут,  в  приемной  рейхсканцелярии,  развлекая  адъютантов  фюрера
веселой болтовней. Он умел болтать, ни о чем не  пробалтываясь  и  вызывая
при этом у собеседников опасные погзывы к излишней откровенности.
     Через адъютанта фюрера, тайного своего агента,  Канарис  знал,  зачем
его вызывали.
     И Гитлер знал через Гейдриха, что Канарису известно, зачем  он  будет
вызван. Знал он и от кого известно, так как один из ближайших  сотрудников
Канариса, готовивший ему материалы для представления  фюреру,  был  тайным
агентом  Гейдриха.  А  правильно  ли  доложил  обо  всем  фюреру  Гейдрих,
проверит, в свою очередь, Гиммлер, у которого есть свои агенты в  аппарате
Гейдриха. И обо всем этом  знал  Канарис.  И  то,  что  Канарису  все  это
известно, фюрер тоже знал. И принимал это как должное. Ведь  страшно  было
бы, если бы один из его подручных в создании ситемы тотального шпионажа не
понимал ее всеобъемлимости. И, зная, что Канарис  великолепно  осведомлен,
зачем его вызвали, зная, что у того в папке припасены все материалы и даже
заранее готова объяснительная записка, Гитлер все же посчитал нужнымприйти
в ярость, чтобы внезапно  обрушиться  на  Канариса  и  застать  его  якобы
врасплох.
     Недаром Канарис говорил с любовным  восхищением,  что  внезапность  -
универсальный и безотказный прием фюрера и что это могут подтвердить  даже
некоторые особы женского пола.
     Ревностное соперничество гестапо, служб СД и  абвера,  их  стремление
стать самым надежным источником секретной  рнформации  для  главы  Третьей
империи Гитлер умело использовал, чтобы проверять каждого из информаторов.
И  о  каждом  из   них   он   располагал   такими   материалами,   которые
свидетельствовали против них  и  могли  служить  официальным  обоснованием
смертного приговора. И это тоже было ведомо каждому из них.
     И относительно своего любимца Геринга фюрер  тоже  располагал  такими
сведениями,  такими  документами,  которые  в  любой  момент  можно   было
использовать против него.
     Геринг  как  одержимый  мошенничал,  лелея  мечту  превзойти  рурских
магнатов, получить больше прибылей от своего концерна, чем получают они. И
хотя тайным указом его еще в 1934 году назначили  преемником  Гитлера,  он
все-таки полагал, что истинную незыблемую власть над  людьми  дает  только
богатство, и безудержно мародерствовал  во  всех  оккупировыанных  странах
Европы, и, оправдываясь,  изворачивался  перед  фюрером,  лгал,  будто  им
овладела страсть к коллекционированию произведений искусства.
     Сто касается Геббельса, то за  ним  числились  подлежащие  уголовному
наказанию похождения с юными танцовщицрми, для которых в его поместье было
устроено целое общежитие, нечто  вроде  гарема.  И  Гитлер  снисходительно
объяснял неубедительность многих его  пропагандистских  выступоений,  даже
таких, которые в виде листовок прилагались к хлебным карточкам,  тем,  что
Геббельс чересчур истощает себя на ином поприще.
     И каждый власть имущий оставил свой след в хранящемся у Гитлера своде
черных деяний.
     В  этом  списке  значились  и  немецкие  магнаты.  Гитлер  располагал
документами, неопровержимо свидетельствующими о сотрудничестве  крупнейших
германских концернов с американскими и  английскими  фирмами,  впрочем,  в
интересах Третьей империи.
     Но в случае нужды он мог дерзнуть и обвинить в измене рейху  кое-кого
из немецких промышленников, конечно тех, кто помельче. Он держал про запас
этот  козырь,  хотя  взаимный  обмен  патентами,  военными  изобретениями,
торговля стратегическими материалами, оружием, топливом  и  иные  подобные
дела велись с ведома и одобрения имперского руководства, а в США и  Англии
владельцы крупнейших концернов даже не  делали  из  такого  сотрудничества
особой тайны.
     Гитлер был вынужден послушно исполнять  роль  демонической  личности,
склонной к ясновидению. Официальные биографы приписывали  ему  эти  черты,
стремясь фантастически расцветить банальные, провинциальные вкусы невежды,
а мнительность неврастеника выдать за пылкость гения.
     Следуя этой своей обязанности быть тем, кем его хотели видеть, он вел
себя так, чтобы поведение заставляло забывать об ординарности его  натуры.
Вот и сейчас, привычно возбуждаясь, словно  впадая  в  транс,  он  яростно
закричал и, опьяняясь своим криком, ощутил, что к нему приходит  приятное,
легкое беспамятство, как после приема небольшой дозы наркотика,  бодрящего
и освежающе действующего на нервную систему.  И  фюрер  вопил,  угрожал  и
кричал   исступленно,   самозабвенно,    наслаждаясь    этим    дурманящим
самозабвением.
     Канарис, как  и  полагалось  в  такие  моменты,  привычно  кривлялся,
попеременно и мастерски изображая на своей жирной физиономии страх,  ужас,
униженную  мольбу.  Он  гримасничал  молча,  долго,  и  от  этой   тяжелой
мимической работы у него заболели лицевые мускулы, за ушами  потек  пот  и
судорожно двигались в черных лакированных ботинках пальцы.
     Так продолжалось до тех пор,  пока  обе  стороны  не  убедились,  что
каждый из них достойно выполнил свою роль и каждый из  них  при  этом  вел
себя именно так, как ему и полагалось вести, и  тогда  Гитлер  спокойно  и
удовлетворенно приказал Канарису докладывать. И, выслушав деловой  рапорт,
со свойственной ему дотошностью роясь в бумагах Канариса, Гитлер с полным,
до тонкостей пониманием и знанием  дела,  четко  и  коротко  объявил,  что
разведывательнодиверсионная деятельность абвера против  Советского  Союза,
хотя расходы на нее составляют в год 31 миллион рейсмарок, а это равно  11
миллионам 700 тысячам долларов, поставлена неудовлетворительно. И если  до
июня 1941 года деятельность агентуры абвера была  парализована  советскими
органами контрразведки и упорной преданностью населения мифам  коммунизма,
то  сейчас  слабость  немецкой  агентурной  работы  ничем  не  может  быть
оправдана.  Тут  Гитлер  опять  забылся,  снова  впал  в   транс,   принял
соответствующую позу и стал высокопарно вещать, как будто перед  ним  была
огромная аудитория, а не один единственный слушатель, к тому же  прекрасно
все это знающий. Он начинает новую войну против русских и будет  вести  ее
особыми методами  тотальных  диверсий,  тотального  шпионажа  и  тотальных
подрывных действий. Он взорвет Советскую  страну  изнутри.  Она  покроется
гейзерами крови, обломками заводов  и  фабрик.  Смерть  будет  витать  над
каждым, и ужас террора повергнет народ  в  оцепенение.  Начнется  эпидемия
убийств, и совершать их будут специально для этого  заброшенные  агенты  -
люди без родины. Они будут сеять смерть из страха казни, потому что  таким
же агентам поручат уничтожать каждого убийцу, не  выполнившего  волю  тех,
кто послал его убивать. Все крупные  заводы,  фабрики,  электростанции  на
территории Советской страны должны быть взорваны. Этот  фейверк  обойдется
рейху дешевле любой бомбардировки, а устроят его те, кто, трепеща за  свою
жизнь, во спасение ее будет  убивать  своих  соотечественников.  И  Гитлер
произнес вдохновенно,
     - Мы должны содрать с восточных военнопленных тонкий слой  советского
лака и, обратив их в зверей, тысячами забрасывать на парашютах, чтобы они,
как тифозные вши, покрыли землю, превратили ее в ад.
     Канарис благоговейно, молитвенно взирал на фюрера,  терпеливо  ожидая
момента, когда снова можно будет возобновить деловой разговор.  Предстояло
обсудить подготовленную им  докладную  записку  о  создании  широкой  сети
диверсионно-разведывательных  школ   для   массового   обучения   агентов,
предназначенных действовать против Советского Союза.
     И как ни томительно  было  выслушивать  выспренние  суждения  фюрера,
Канарис был  с  ним  совершенно  согласен,  в  связи  со  столь  неприятно
замедлявшимся продвижением армий вермахта на  Востоке  необходимо  принять
экстренные меры и провести их в  огромном  масштабе,  чтобы  содействовать
быстрешему успешному  завершению  похода  на  Россию  иными  средствами  -
средствами тайной войны, войны без линии фронта, еще более  жестокой,  чем
обычные военные действия.
     С этой целью Канарис и предлагал создать  под  грифом  "Вали"  особый
разведывательный штаб в одном из пригородов Варшавы и развернуть  при  нем
сеть разведывательно-диверсионных школ.  Он  давно  разложил  на  огромном
столе  фюрера  схемы  расположения  этих  заведений  с  обозначением  всех
объектов,  а  также  объяснительную  записку,  примерную  смету  и  списки
командно-преподавательского   состава.   И   все   это   он   уже    успел
зарегистрировать в рейсканцелярии как сверхсекретные  объекты,  равные  по
шкале секретности ставкам на восточных территориях.
     Фюрер перестал наконец  вещать  и  занялся  объяснительной  запиской.
Читая  ее,  он  увлеченно  ковырял  в   ухе   концрм   карандаша,   хмыкал
одобрительно, а  порой  звонко  цыкал  зубом,  как  всегда,  когда  работа
доставляла ему удовольствие. Сделав много  правильных  и  весьма  полезных
замечаний,  свидетельствующих  о  серьезном   знании   предмета   и   даже
способности к некоему новаторству в этой древнешей отрасли ведения  войны,
он поставил на проекте создания новой  сети  диверсионных  заведений  свою
подпись, подобную следу, который оставляет удар хлыста.
     Адмирал Канарис вздохнул  с  облегчением.  И  тут  Гитлер  неожиданно
оторвался от бумаг и объявил торжественно:
     - Я  должен  вас  обрадовать,  адимирал.  Вчерашнее  мое  недомогание
оказалось несерьезным. Сегодня у меня был отличный стул.
     - Я бесконечно счастлив, мой фюрер! -  искренне  воскликнул  Канарис,
сияя своей знаменитой улыбкой.
     Он действительно был счастлив этим обстоятельством, потому что,  если
бы не оно, как знать, чем бы закончился сегодняшний доклад.  И  чтобы  еще
более  расположить  к  себе  Гитлера,  доложил  ему,  что,  по  информации
Лансдорфа,  в  экспериментальном  лагере  заключенные   задушили   четырех
агентов. А некий унтер-офицер абвера сообщил  Лансдорфу,  что  эти  агенты
были бы особо ценны как диверсанты, и он хотел зачислить их  в  школу,  но
администрация лагеря  предпочла  выдать  их  заключенным,  чем  предложить
службе абвера. И фюрер благосклонно согласился привлечь к  ответственности
руководство  экспериментального  лагеря,  сказал,  что  прикажет   гестапо
сделать это, дабы впедь никто не чинил препятствий высокой миссии  абвера,
не мешал подготовке тотальной агентурной атаки на Востоке
     - Хайль Гитлер! - воскликнул Канарис.
     - Хайль! - как бы салютуя самому себе,  ответил  фюрер.  Он  произнес
приветствие машинально,  потому  что  его  тусклый,  утомленный  взор  был
обращен в этот момент к собственному, ярко  написанному  лучшими  красками
концерна "ИГ Фарбениндустри" парадному портрету, поднесенному 20 апреля  -
в день его рождения. Владельцам этого концерна он был также  обязан  своим
величием, как и концерн "ИГ Фарбениндустри" был обязан Гитлеру гигантскими
сверхдоходами, неиссякаемая золотая лавина которых росла  с  каждым  новым
военным годом.
     Фюрер твердо обещал армиям вермахта, действующим на Восточном фронте,
что рождество  они  встретят  в  Москве.  И  сам  он  тоже  был  не  прочь
отпразновать рождество в поверженной русской столице.  Во  всяком  случае,
генерал-квартирмейстер армии "Центр" припас на этот случай в обозе второго
эшелона сервиз с инициалами фюрера.


     Падал мокрый снег и таял.  Серый  Берлин  влажноо  блестел.  В  серых
каналах белыми комьями плавали утки  и  чайки.  Они  были  совсем  ручные.
Добрые прохожие бросали им хлебные крошки. К зданию гестапо одна за другой
подкатывали машины, из них, сцепив руки на затылках, выходили люди - такие
же  немцы,  как  те,  кио  тх  привез.  Они  поднимались  по  лестнице   и
выстраивались вдоль  коридора,  уткнувшись  лицами  в  золодные,  покрытые
масляной краской стены.
     После допросов некоторые из этих людей, марая кафельный  пол  кровью,
сами добирались до камер, но большинство не могли идти, и  их  увозили  на
носилках с велосипедными колесами.  В  гестапо,  как  на  военном  заводе,
работали круглосуточно - в три смены...
     В городе было чинно, тихо, и влажный снег, лениво падавший  с  серого
неба, не мог обелить его улиц. Снег падал и  таял,  растекаясь  холодными,
склизлыми лужами, и в них жирными пятнами отражались огни этого надменного
города, выстроенного из серого камня.



                                    32

     Варшавская школа немецких разведчиков, как и  некоторые  ее  филиалы,
была организована в октябре 1941 года. Она  находилась  в  непосредственно
подчинении        действовавшего        на        Восточном         фронте
разведывательно-диверсионного органа, условно  именуемого  "штабом  Вали".
Дислоцировалась школа в двадцать одном километре восточнее  Варшавы,  близ
насеоенного  пункта  Ромбертово  и  железнодорожной  станции  Милосна,   в
местечке Сулеюовек, по улице Падаревского.  Там  же  разместился  один  из
филиалов "штаба Вали" и принадлежащая ему мощная радиостанция.
     Филиал  штаба  разведоргана  и  канцелярия   школы   занимают   белое
четырехэтажное  здание  бывшего  приюта  для  престарелых  женщин,  а  под
общежитие разведчиков и классные помещения отведены стандартные деревянные
бараки в сосновом лесу. Территорию школы отделяет от филиала "штаба  Вали"
улица Падеревского; общежития разведчиков-ходоков  и  разведчиков-радистов
отгорожены  забором.  Немецкие  офицеры  и  солдаты  кара  ульной  команды
размещены неподалеку отсюда, на даче, некода принадлележавшей Пилсудскому,
и в двух бывших школах для детей.
     Вокруг высятся шесть радиомачт мощной радиостанции. Если смотреть  на
весь комплекс сверху, с самолета, то обратит на себя внимание только  штаб
разведоргана: здание его резко выделяется размерами и  красной  черепичной
крышей. Остальные постройки сливаются с местностью.
     В бараке, расположенном  в  тридцати  метрах  севернее  штаба,  живут
рабочие из военнопленных - шоферы, портные, сапожники; там же  размещаются
склады- продовольственный и вещевой. Двор перегорожен деревянным  забором.
Посреди той части двора,  которая  примыкает  к  этому  бараку,  небольшой
одноэтажный склад,  где  хранятся  личные  вещи  военнопленных  и  одежда,
предназначенная для диверсантов, подготовленных  к  заброске  в  советский
тыл. Западнее, где и находится сама школа, тоже  несколько  построек.  Три
зеленых барака, расположенных  в  виде  буквы  "П"  среди  высоких  сосен,
обращены  на  восток.  В  трех  комнатах  южного  барака,рассчитанного  на
пятьдесят человек, устроено общежитие для разведчиков-радистов.
     Две  комнаты  северного  барака,  в  которых  может  разместиться  до
тридцати человек, отведены под  общежитие  разведчиков-ходоков,  а  третья
преднрзначена для занятий.
     Все три комнаты среднего барака оборудованы под классы для  радистов,
в каждом из них могут заниматься десять человек.
     Рядом с бараками стоит серое двухэтажное каменное здание,  на  втором
этаже которого в специальной  мастерской  фабрикуют  фальшивые  документы,
чтобы  снабжать  ими  агентуру,  забрасываемую  в  советский  тыл.   Здесь
изготовляют  все  необходимое  для   этого:   штампы,   печати,   есть   и
фотолаборатория.
     Здание штаба имеет три входа, со стороны южной улицы - парадный ход с
белыми колоннами, через который попадают в караульное помещение, а из него
- на кухню и во двор. На кухню можно попасть  и  через  другой  ход  -  со
стороны двора. Рядом с  этой  дверью  деревянная  пристройка  для  полевых
кухонь. Но пользуются здесь почти всегда третьим ходом - тем, что  в  углу
со стороны двора, он ведет в западное, пристроенное  из  красного  кирпича
крылр. На первом этаже этой  пристройки  кухня  и  казарма,  на  втором  -
кладовые, на третьем - квартиры офицеров и унтерофицеров.
     Сам штаб разведоргана занимает белое здание,  где  работают  офицеры.
Кабинеты, на дверях которых указаны их фамилии, расположены на первых двух
этажах - по двенадцати  на  каждом.  В  крыле  третьего  этажа  радиоузел,
Имеется и зрительный зал на сто пятьдесят человек.
     Для  обеспечения  агентуры,  забрасываемой  в  тыл  советских  войск,
фиктивными документами при "Вали-1" создана специальная команда "1  Г".  В
ее составе четыре-пять  немцев  -  граверов  и  графиков  и  завербованный
абвером русский военнопленный, знающий  советское  гражданское  и  военное
делопроизводство.
     На команду "1  Г"  возложены  также  сбор,  изучение  и  изготовление
наградных знаков, штампов и  печатей.  Ордена  и  бланки  трудноисполнимых
документов, таких, как паспорта и партбилеты, команда получает из Берлина.
     В обязанности команды "1  Г"  входит,  кроме  того,  инструктирование
агентов о порядке оформления и выдачи документов на территории СССР.
     Склады, портновская и сапожная мастерские снабжают  забрасываемую  на
советскую  землю   агентуру   военным   обмундированием,   снаряжением   и
гражданской одеждой.
     Отдел "Вали-2" руководит диверсионными и террористическими действиями
в частях и в тылу Советской  Армии.  В  его  распоряжении  склады  оружия,
взрывчатых веществ и различных диверсионных  материалов,  расположенные  в
местечке Сулеюовек - там, где дача Пилсудского. Отдел  "Вали-3"  руководит
контрразведывательной деятельностью. На него возложена борьба с советскими
разведчиками, партизанским движением и  антифашистским  подпольем  в  зоне
армейских и дивизионных тылов на оккупированной советской территории.
     "Штабу Вали" придан  специальный  авационный  отряд  из  четырехшести
самолетов, предназначенных для заброски агентуры в советский тыл.
     Варшавская  школа  при  "штабе  Вали",  готовящая   квалифицированную
агентуру из советских военнопленных, считается центральной, показательной.
Поэтому  она  служит  также   для   ознакомления   работников   германских
разведывательных органов с  методами  организации  разведшкол  и  обучения
агентов. Номер ее полевой почты __ 57219.
     Отбору агентуры в Варшавскую школу немецкая разведка  придает  особое
значение.  Представители  абвера,  наметив  в  лагере  для   военнопленных
подходящего человека, прежде чем завербовать, и сами  всесторонне  изучают
его и собирают сведения о нем через внутрилагерную агентуру.
     В большинстве  слечаев  завербованным  не  сообщают,  как  они  будут
использованы,  -  об  этом  их  ставят  в  известность  только   в   самой
разведшколе. Одновременно они получают чешское или  французское  трофейное
обмундирование и клички вместо имен.


     Лансдорф расположился в одной из комнат "штаба Вали" с возможным  для
этого казарменного помещения комфортом.  Пол  и  тахту  устилали  пушистые
ковры, через стеклянные дверцы шкафа были видны пестрые корешки английских
и французских книг, по углам стояли два торшера, и все это, особенно цветы
повсюду, делало комнату уютной. Докладывая, Вайс приветливо глядел в сухое
лицо Лансдорфа, но не видел ни тонких, поджатых губ, ни тонкого  носа,  ни
впалых, сиреневых после бритья щек, ни крутого лба с большими  залысинами:
он только чутко следил, как менялось  выражение  выпуклых,  по-стариковски
вылинявших, но не утративших живого блеска глаз своего начальника.
     Лансдорф лежал на тахте, подложив руку под голову, и не изменил позы,
когда вошел Вайс. Он был  в  пижаме  и  английского  происхождения  теплом
халате из верблюжьей шерсти. На ногах  меховые  шведские  домашние  туфли.
Верхний свет был погашен, и  яркая  лампа  торшера  освещала  только  лицо
Вайса. И Вайс понимал, что не случайно  стул,  на  который  предложил  ему
сесть Лансдорф, стоял под торшером, и хотя резкий свет раздражал глаза, он
и не подумал передвинуть стул.
     "Прием довольно-таки дубоватый для такого маститого  разведчика,  как
Лансдорф", - отметил Вайс.
     Столь же примитивным было  выражение  скуки  и  равнодушия,  с  каким
Лансдорф, казалось бы, невнимательно слушал Вайса, и иронические замечания
по  поводу  его  доклада:  ефрейтор  оказался  чрезмерно  наивен  в  своем
восхищении деятельностью капитана Дитриха, его умом и  прожектами.  Однако
он не прерывал Вайса, когда тот приписывал Дитриху кое-какие  соображения,
чтобы выяснить реакцию Лансдорфа на них.
     И  он  говорил,  что  капитан  Дитрих  проявил  тонкую   и   глубокую
наблюдательность и совершенно прав, считая, что русские  военнопленные,  с
легкостью согласившиеся стать предателями,  с  такой  же  легкостью  могут
изменить Германии. И трусость их и низость -  не  очень  надежная  порука,
едва ли можно сформировать из этих военнопленных готовых на  все  агентов.
Ориентироваться только на подобных людей - значит избрать наиболее  легкий
путь. Но легкий путь не всегда приводит к цели.
     - Что ты  предлагаешь?  -  перебил  Лансдорф  своим  тусклым,  ровным
голосом.
     - Я? Ничего. Просто я говорю о том, что мне довелось слышать.
     Произнеся эти слова, Иоганн напряженно думал, каким  способом  вернее
внушить Лансдорфу, что,  кроме  людей,  рекомендуемых  гестапо,  абверовцы
должны  сами  отбирать  в   разведывательнодиверсионные   школы   наиболее
подходящих военнопленных. При этом условии Иоганну будет  несколько  легче
отыскать и определить в школу  людей,  которые  ему  нужны,  чтобы  начать
опасную, но такую необходимую  сейчас  его  Родине  работу:  предотвращать
злодеяния агентов абвера и спасать тех, кто  окажется  готовым  к  борьбе,
способным на подвиг.
     И, нащупывая почву, он заметил несколько неопределенно:
     - Капитан Дитрих высказывал предположение, что, опасаясь возмездия со
стороны других заключенных, некоторые только из  самосохранения  чуждаются
контактов с нами. И это не что иное, как специфическая форма маскировки, а
для такой  маскировки  нужны  ум,  выдержка,  выносливость,  -  именно  те
качества, которые требуются от агента.
     Лансдорф живо поднял голову. пристально взглянул на  Вайса,  процедил
сквозь зубы:
     - Это, пожалуй, оригинально. Во всяком случае,  не  шаблонно...  -  И
задумался.  Но  тут  же,  не  желая  показать,  что  это  соображение  его
заинтересовало, устало прикрыл белые веки, пожаловался: - Эта неустойчивая
погода - то заморозки, то оттепель - действует  на  меня  расслабляюще.  В
моем возрасте люди становятся чувствительны ко всяким переменам. - Тут  он
зябко передернул плечами и с томным видом откинулся на подушки. Но на душе
у него было тревожно, неспокойно.
     На днях он сам допрашивал пленного советского офицера,  почти  своего
ровестника. Пленный был сухощавый, подтянутый человек с твердым, спокойным
лицом.  Обращал  на  себя  внимание  пронзительный  взгляд  его  несколько
поблекших серых глаз в морщинистых веках.Офцера доставили к  Лансдорфу  из
госпиталя, где ему поспешно наложили швы на  раны,  только  с  тем,  чтобы
сделать  его  транспортабельным.  Переливание  крови  и  введение  в  вену
тонизирующих средств на короткое время придали пленному  физические  силы,
которых он уже совсем почти лишился: жизнь  его  угасала,  он  был  крайне
слаб. И все же ценой невероятного нервного напряжения  он  проявил  редкое
самообладание, и нельзя было заметить, что всего только сутки  назад  этот
человек лежал на хирургическом столе.
     Пленный не отказался ни от предложенной ему Лансдорфом рюмки коньяку,
ни от сигареты.
     Держался он со спокойным достоинством, которое можно было  бы  счесть
за наглость, если бы в его поведении чувствовался хотя бы малейший оттенок
наигрыша.
     Дать какие-либо сведения  он  решительно  отказался.  Пожав  плечами,
сказал с усмешкой:
     - Мне кажется, я достаточно утомил более молодых  и  энергичных,  чем
вы, следователей, которые полностью  ознакомили  меня  со  всеми  приемами
гестаповской техники. - Осведомился:  -  Или  вы  хотите  применить  нечто
исключительное? Так не теряйте времени.
     Лансдорф взглянул на часы.
     - Через сорок минут вас расстреляют. - Объяснил вежливо: - Я допустил
эту откровенность с вами только потому, что как офицер, ценю мужество, кто
бы им не обладал.
     - Ах, так!  -  усмехнулся  пленный  и  спросил  вызывающе:  -  Вы  не
находите, что это похоже на капитуляцию?
     - С чьей стороны?
     - С вашей, конечно!
     - Не надо бравировать.
     - А почему?
     - Ну, все-таки смерть -  это  единственное,  с  чем  стоит  считаться
всерьез.
     - О! Вы склонны к отвлеченностям.
     - А вы?
     Пленный офцер кивнул на переводчика, спросил Лансдорфа:
     -  Вам  хочется,  чтобы  он  потом  восторженно   рассказывал   вашим
подчиненным о ваших банальных рассуждениях?
     - О ваших, - обиженно возразил Лансдорф. - Именно о ваших. Умереть за
родину - чего уж банальней!
     - Ну что ж, - сказал офцер, - вы сможете избежать такой  банальности,
когда мы будем допрашивать вас.
     - Вы верите в загробную жизнь?
     - Ну хорошо, когда наши будут допрашивать вас.
     - А вы серьезно допускаете  подобную  версию?  Я  был  бы  вам  очень
обязан, если бы вы пояснили, какие есть возможности для ее осуществления.
     - Бросьте! Бросьте! - дважды строго повторил офицер. - Это же наивный
прием.
     - Допустим. - Лансдорф снова взглянул на  часы,  показал  пальцем  на
циферблат. Спросил:-  Все-таки  стоит  ли?  Может,  вы  еще  подумаете?  -
Пообещал с уваженительной интонацией:- Я могу согласиться. Даже если вы не
сообщите ничего существенного. Мне было бы приятно сохранить вам жизнь.
     - Для чего?
     - Допустим, у меня сегодня хорошее настроение и я  не  хочу  омрачать
его.
     - Грубо работаете,  -  упрекнул  офицер.  Добавил  презрительно:-  По
старомодной шпаргалке.
     Лансдорф напомнил:
     - Десять мину!
     - Может, у вас часы несколько отстают?- сказал офицер и оперся руками
о стол, чтобы встать.
     Переводчик поднял пистолет, который все время держал в руке.
     Лансдорф сказал пленному:
     - Пожалуйста, не спешите.  -  Голос  его  звучал  вкрадчиво.Итак,  вы
полагаете, что мы позволим вам умереть героем?  Вы  наивны.  Листы  вашего
допроса уже заполнены, и на последнем отлично воспроизведен ваш  автограф.
И мы дадим прочесть ваши показания некоторым вашим  сослуживцам,  и,  даже
если они не обнаружат склонности оказать нам услугу, мы све-таки  сохраним
им жизнь и даже поможем кому-либо из них бежать и перейти линию фронта.  И
о вашей измене, - да, сфабрикованной нами измене, - станет известно у  вас
на родине. - Лансдорф откинулся в кресле, спросил с холодной ненавистью: -
А вы полагали, что мы просто расстреляем  вас  как  пленного  офицера?  Мы
уничтожим вас как человека.
     Лицо пленного стало серым, мелкие капли  пота  выступили  на  висках,
губы судорожно сжались, побелели.
     Наблюдая за ним, Лансдорф произнес с удовлетворением:
     - Ну вот, я и полагал, что для  таких,  как  вы,  приемы  физического
воздействия неэффективны. Надеюсь, вы не испытываете  никаких  сомнений  в
том, что мы поступим именно так, как я вам сейчас сообщил?
     Офицер молчал. Зрачки его сузились, дыхание стало прерывистым, на шее
вздулись вены. Страшным усилием он положил здоровую ногу на  перебитую  и,
ракачивая ею, вдруг спросил хрипло:
     - Ну?
     - Что "ну"? - строго осведомился Лансдорф.
     - Сорок минут прошло.
     - Я даю вам еще десять минут.  -  Лансдорф  медленно  раскрыл  папку,
столь же неторопливо вынул из нее несколько фотографий - женщины и  детей,
- подал офицеру. - знакомые вам лица? - Пообещал,  -  Они  будут  стыдится
вас. На всю жизнь вы станете для них источником позора.
     Офицер  секунду  жадно  смотрел  на  фотографии.  Глаза   его   стали
блестящими, почти светились. И  тут  же  он  откинулся  на  спинку  стула,
вздохнул с облегчением:
     - Они не поверят! - Повторил торжествующе: -  Они  не  поверят!  -  и
сделал попытку встать.
     Лансдорф нажал коленом кнопку звонка под столом.
     Вбежали двое охранников,  бросились  к  пленному.  Одного  он  ударил
локтем в лицо, увернулся от другого.  Нервы  переводчика  не  выдержали  -
раздался выстрел...
     Когда унесли труп, Лансдорф сердито сказал переводчику:
     - Передайте майору Штейнглицу, что в данном случае я не могу  считать
его предложение  целесообразным.  Ясно,  что  у  этого  офицера  репутация
настолько устойчива, что применять к нему подобную акцию не имело смысла.
     И до конца служебного дня Лансдорф испытывал такое чувство, будто его
бенаказанно оскорбили, уличив в неблаговидном  поступке.  Это  было  очень
неприятное ощущение, и оно еще усугублялось размышлениями о том,  что  для
формирования разведывательных кадров  ему  впервые  придется  пользоваться
человеческим материалом, лишенным привычного  для  Лансдорфа  практицизма,
который он всегда считал прочной основой для вербовки.
     Еще в годы юности, накануне первой мировой войны,  Лансдорф  дружески
сотрудничал  с  одним  французским  офицером  -  снабжал  его   секретными
материалами и в обмен получал подобные же документы. Это  облегчило  обоим
продвижение на избранном ими  поприще:  одному  в  германском  генеральном
штабе, другому - во французском генеральном штабе. И надо сказать, что  ни
один из них ни разу не обманул другого, не уронил своей офицерской  чести,
не прибег к мошенничеству, и  все  сведения,  которыми  они  обменивались,
имели равнозначную ценность. И за всю дальнейшую жизнь Лансдорфу ни разу в
голову не пришло, что он поступал тогда бесчестно. Смело, рискованно?  Да,
с этим он согласен. Но и только.
     Мысли Лансдорфа снова и снова возвращались к  советскому  офицеру,  и
эти мысли раздражали его. Он чувствовал себя обманутым. Не этим  офицером,
нет. Он совсем иначе представлял себе тот народ, без  победы  над  которым
существование Третьей империи было зыбким. И  впервые  за  последние  годы
Лансдорф  почувствовал  некую  неуверенность.  Впрочем,   он   спасительно
приписал  эту  неуверенность  усталости,  возрасту  и  тому  беспокойству,
которое возникло у него после давнего разговора с Канарисом.
     Фбрер уже несколько раз высказывал Канарису свое неудовольствие  тем,
что  Советский  Союз  оказался  единственной  страной,  где  все   попытки
сформировать "пятую  колонну"  не  увенчались  успехом.  И  когда  Канарис
рассказал об этом Лансдорфу, тот даже  не  решился  доложить  ему,  что  в
оборонительных боях под Оршей участвовали заключенные из оршинской  тюрьмы
и только единицы перебежали на сторону немцев. Потом, когда  атаки  немцев
были отбиты, заключенных снова  отправили  в  тюрьму.  Однако  командующий
советской дивизией  настоял,  чтобы  ему  разрешили  сформировать  из  них
отдельное  подразделение.  Узнав  об  этом,  Лансдорф  приказал  направить
перебежчиков в это подразделение для подрывной работы, но солдаты,  бывшие
заключенные, не подымая шума, придушили их металлическими касками.
     Это было для  Лансдорфа  неожиданностью,  ибо  достоверные  источники
информации с несомненностью утверждали, что в России после изъятия земли у
зажиточных крестьян  и  различных  репрессий,  коснувшихся  многих  людей,
создалась достаточно  благоприятная  почва  для  сколачивания  специальныз
подразделений, способных вести широкие подрывные действия.
     И хотя Берлин дал отчетливые указания о том,  какие  именно  анкетные
данные военнопленных следует прежде всего учитывать при вербовке агентуры,
эти  указания  часто  настолько  не  совпадали  с  поведением  русских  на
допросах, что ставили сотрудников абвера в затруднительное положение.
     Поэтому, обдумав слова смышленого ефрейтора, Лансдорф  решил,  что  в
порядке  исключения  можно  позволить  работникам  первого  отдела  абвера
отбирать для  вербовки  в  разведывательные  школы  и  тех  военнопленных,
которые не зарекомендовали  себя  в  лагерях  открытым  предательством,  и
действовать в таких случаях самостоятельно,  не  прибегая  к  консультации
гестапо.
     Но он, естествено, не счел нужным поделиться с  Вайсом  этими  своими
соображениями.
     В тот же день Лансдорф дал указание зачислить ефрейтора Иоганна Вайса
в подразделение "штаба Вали" переводчиком, хотя и был  осведомлен  о  том,
что познания ефрейтора в русском языке имеют изъяны, так как он  не  знает
тонкостей  советской  терминологии  и  незнаком  с  многими   современными
специфически русско-советскими языковыми новообразованиями.
     Все это  было  естественно  для  прибалтийского  немца,  научившегося
русскому языку у белоэмигрантов. И, общаясь  с  переводчиками,  Иоганн  со
строжайшей бдительностью следил за своей речью,  обдумывая  каждое  слово,
прежде чем  его  произнести.  Эта  нелегкая  умственная  работа  требовала
скурпулезной точности, но от нее зависела жизнь Иоганна, как,  впрочем,  и
от многих новых обстоятельств, о которых он должен был неустанно помнить.
     В анналах разведок капиталистических стран хранятся хвастливые отчеты
о стремительных операциях, которые можно счесть за незамысловатый плагиат:
отмыть их от крови и грязи - и  перед  вами  старинный  плутовской  роман.
Различие  только  в  том,  что  его  персонажи  начисто   лишены   живости
воображения и низведены  до  степени  мелких  исполнителей  неведомого  им
замысла.
     Так, например, когда в январе 1940 года заправилы  фашистского  рейха
решили, что пришла пора завершить период "шутливой", "игрушечной" войны  с
Францией, один  из  немецких  летчиков  получил  приказ  в  туманный  день
приземлиться на территории Бельгии. Летчик  выполнил  приказ,  и  при  нем
нашли сумку с документами, которые неопаровержимо свидетельствовали о том,
что Германия,  повторяя  уже  испытанный  в  первую  мировую  войну,  план
Шлиффена, якобы готовится к вторжению в Бельгию.
     И  англо-французские  полководцы   поверили   этому   незамысловатому
плутовству. Немцы совершили прорыв  в  районе  Седана,  и  союзные  войска
попали в ловушку. Описания подобного  рода  остросюжетных  операций  можно
найти в каталогах всех разведок мира, это - довольно занимательное чтение.
Но миссия, которая выпала Иоганну Вайсу, лишена была фейверочного  блеска.
Не блицтурнир с  заранее  определенными  ходами,  а  величайшее  испытание
духовной  прочности  убеждений,  нравственных  представлений,  умения   не
утратить веру  даже  в  тех  людей,  у  которых  отнята  Родина  и  честь,
окровавлена совесть, - вот что предстояло ему, вот что ожидало его.
     Он должен был  продолевать  такие  же  невероятные  трудности,  какие
преодолевает  человек,  которому  поручено  убедить  раненых,  только  что
вынесенных с поля боя  и  корчащихся  на  хирургическом  столе  в  палатке
полевого госпиталя, чтобы они немедля вернулись  в  строй.  Или  терпеливо
уговаривать совершивших самострел дезиртиров решиться немедля на подвиг.
     Иоганну Вайсу  предстояло  работать  с  теми,  кто  оказался  жертвой
проигранных сражений, но не пал на поле битвы. С людьми, для  которых  нет
больше неба.
     Оно повержено, расстреляно, растоптано в грязи, там, где трупы павших
в бою припаяли себя собственной кровью  к  поверхности  пораженной  войной
планеты.  Там,   где   громоздятся   обгорелые,   превращенные   в   хлам,
выпотрошенные взрывами танки и лопнувшая скорлупа их брони осыпается серой
окалиной,   где   валяются   орудия   с   вздернутыми   кверху   стволами,
расщепленными, разорванными последней гранатой, сунутой в  их  раскаленное
жерло. Там, где траншеи -  могилы,  а  блиндажи  -  склепы,  переплетенные
серыми жесткими зарослями  рваной  проволоки,  где  по  земле,  начиненной
минами, подобными свернувшимся плоской спиралью гадюкам, стелется  угаоный
сырой туман, вонь тротила,  где  все  покрвла  черная,  жирная  копоть  от
сгоревшей  взрывчатки,  где  перешибленв  снарядами   деоевья   и   торчат
высоченные  пни,  где  талый  снег  едко  рыжий  от  ржавчины,  где  почва
смертельно обожжена и засыпана обломками лопнувших снарядов и мин.
     Там, где было поле битвы, - там нет неба.
     Небо намертво гаснет над теми, кого роковая судьба  проигранного  боя
заживо делает добычей врага.
     Гитлеровские лагеря для военнопленных, вся их система, были  нацелены
на то, были нацелены на то, чтобы убить в человеке все человеческое. В  их
задачу входило предусмотренное планом экономики рейха массовое  физическое
истребление   заключенных.   Для   этого    концлагеря    были    оснащены
соответствующим техническим  оборудованием,  которое  поставляли  в  точно
обозначенные сроки самые солидные германские фирмы.
     Размышляя над увиденным в многочисленных лагерях  для  военнопленных,
Иоганн испытывал сложное  и  мучитеоьное  чувство.  Он  знал,  что  тысячи
советских людей незримо ведут в  них  борьбу  за  то,  чтобы  не  утратить
человеческого достоинства, которое было для них дороже жизни. Но из  числа
тех, с кем предстояло Иоганну непосредственно иметь дело в немецкой  школе
разведчиковдиверсантов,  исключались  люди  высокого   и   чистого   духа,
несгибаемой воли.
     В школу поступали разные люди, большей  частью  тщательно  отобранные
подонки, низостью, презренным  слабодушием  зарекомендовавшие  себя  перед
врагом. Иоганн даже мысленно не мог сопоставить их с теми  военнопленными,
которые в таких же  умерщвляющих  все  человеческое  в  человеке  условиях
оставались советскими людьми, сохраняли достоинство  и  являли  величайший
героизм, остававшийся безвестным. Они  героически  боролись  за  продление
существования - не ради спасения жизни, а ради того, чтобы, не покорствуя,
остаться советскими людьми до смертного часа  и  самой  смертью  утвердить
свое бессмертие.
     А другие - падаль.
     И ненависть к этим живым мертвецам сжигала Иоганна.
     Он должен был подавить свою ненависть и в то же  время  не  предаться
снисходительной жалости к тем, кто стал жертвой собственного слабодушия.
     И не раз он вспоминал слова  Феликса  Дзержинского,  "Человек  только
тогда может сочувствовать общественному  несчастью,  если  он  сочувствует
какому-либо конкретному несчастью каждого отдельного человека..."
     Конечно, среди этих изменников наверняка есть просто несчастные люди,
покорнр  уступившие  обстоятельствам,  не  нашедшие  в   себе   силы   для
сопротивления. Что же, он будет сочувствовать слизнякам?
     Но разве щит Родины не простирается и над теми, кто утратил  все,  но
утратил не безнадежно и может быть еще возвращен Родине? И этот щит Родина
вручила ему, Иоганну Вайсу. Владеть щитом здесь несоизмеримо труднее,  чем
мечом карающим, но он должен этому научиться, чтобы не отдать безвозвратно
врагу тех. кто повержен,  но  еще  может  подняться,  если  протянуть  ему
спасительную руку. Вот только хватит ли  у  него  сил,  решимости  помочь,
удержать человека, повисшего на краю бездны, от окончательного падения!
     Когда Белов постигал в школе специального назначения все премудрости,
необходимые разведчику, он  был  убежден,  что  полученные  знания  станут
надежным оснащением в той борьбе, которую ему предстоит  вести.  И  верил:
эти знания помогут  ему  раскрыть  замыслы  "предполагаемого  противника",
провозгласившего идею "неограниченного насилия" и объявившего, что  земной
шар - только переходящий приз для завоевателя со свастикой на знамени.
     Он принадлежал к тому поколению советских юношей, сердца которых юыли
опалены событиями  в  Испании,  на  которых  трагические  битвы  испанских
республтканцев и интернациональных бригад с фашистскими фалангами  Франко,
Муссолини,  Гитлера  оставили  неизгладимый  след,  вызвали  непоколебимую
решимость до конца отдать свою жизнь борьбе с  фашизмом,  победить  его  и
уничтожить.
     Александр Белов выбрал самоотверженный путь и отказался  от  научного
поприща,  а  ведь  он,  наверно,  мог  бы  кое-чего  достичь  под   добрым
руководством академика Линева. С суровым пуританизмом он  готовил  себя  к
избранной цели. Но, отказавшись от многого, он отказал себе в  праве  быть
снисходительным к тем, кто в предгрозовое, напряженное время  по  тем  или
иным причинам уклонялся от мобилизации воли.
     Подобные   особенности   его   взглядов   сложились   под    влиянием
представлений о тех качествах, какими,  по  его  мнению,  должен  обладать
чекист. Эта одержимость, высокое сознание долга помогали ему преодолеть  в
своем  характере  черты,  которые  он  считал  элементами  психологической
несобранности. И  он  собрал  себя  в  кулак,  подчинив  все  своей  воле,
целеустремленной, направленной на одно - как можно  лучше  выполнить  долг
перед Родиной.
     Да, до сих пор Белов считал себя достаточно вооруженным. Но  тот  род
деятельности,      который      предстоял      ему      в       фашистском
разведывательно-диверсионном "штабе Вали", поверг его в смятение.
     Он должен был иметь дело не с гитлеровцами,  а  с  их  пособниками  -
бывшими своими соотечественниками.
     Каждый из них незримо оброс трагической  и  грязной  корой  подлости,
слабодушия. Как проникнуть сквозь эту коросту в чужие  души  и  терпеливо,
непредубежденно проверить,  сгнила  ли  сердцевина  или  только  почернела
сверху, словно кровь на ране человека? Ведь вернуть  таким  людям  веру  в
жизнь можно, только заставив их  снова  встать  на  тот  путь  борьбы,  от
которого они отреклись.
     Иоганн вспоминал свои студенческие годы, споры о Достоевском. Как  он
был наивен, когда самонадеянно утверждал, что копание в  грязных  сумерках
подполья искалеченных деш - бессмысленная сладостная пытка и ничего более!
Быть может, это имело какой-то смысл  во  времена  Достоевского,  В  наших
людях нет и не может быть ничего такого.
     А  вот  таперь  он  должен  копаться  в   грязи   человеческих   душ,
распознавать их, чтобы спасти, вырвать из цепких вражеских рук! И ему  уже
казалось легкой другая его задача - не дать врагу возможности использовать
предавших Родину людей.  Он  считал,  что  для  этого  у  него  достаточно
способов и условия тут вполне подходяшщие. К тому же и Центр  поможет  все
организовать наилучшим образом, разработает точный и верный план действий.



                                    33

     Майор Штейнглиц не без сожаления расстался  с  Вайсом  как  со  своим
шофером, но готов был приветствовать его как нового сослуживца, сотрудника
абвера, И все же счел нужным предупредить:
     - Нам требуются факты, а вовсе не ваши умозаключения.  Делать  выводы
мы будем сами. Память - это профессия разведчика, - сказал он поучительно.
И уже менее официально посоветовал: - надо иногда иметь мужество  выдавать
себя за  труса.  Агрессивные  задания  поручаются  храбрецам,  но  награды
получают те, кто руководит канцелярией.
     Штейнглиц до сих  пор  не  получил  ожидаемой  должности,  попрежнему
исполнял неопределенные инспекторские функции и не переставал думать,  что
его обошли.
     Дитрих, как только увидел Вайса на новом месте, деловито сообщил ему,
что в штабе есть русский переводчик  -  господин  Маслов.  Но  хоть  он  и
полковник царской армии, за ним нужен глаз, так как среди некоторой  части
белоэмиграции  наблюдаются  националистические  настроения,   недовольство
победами германского оружия над Россией.
     Командный, преподавательский и инструкторский состав школы еще не был
в сборе, почти все  жилые  комнаты  пустовали,  и  Иоганну  представлялась
возможность выбрать лучшую из них, но он остановился на одной  из  худших,
полагая, что скромность не лишняя рекомендация. Повлияли на  его  выбор  и
другие соображения. К этой комнате, расположенной в самом конце  коридора,
примыкали  подсобные  помещения  -  кладовая  и  пустующая  сейчас  кухня.
Чердачная лестница тоже была рядом, и в случае  необходимости  Иоганн  мог
воспользоваться  не  только  дополнительной  территорией,  но  и  запасным
выходом, - ничего, что он вел на крышу.
     "Для целей контактирования с курсантами во внеслужебное  время",  как
выразился Дитрих, он порекомендовал Вайсу сменить  военное  обмундирование
на штатский костбм, заметив  при  этом,  что  немец  в  штатском,  знабщий
русский язык, скорее вызовет на откровенность, чем тот же немец, одетый  в
мундир победителя.
     Продумывая, как держаться с новыми своими сослуживцами, Иоганн  решил
с самого начала поставить себя с ними если  не  на  равной  ноге,  то,  во
всяком случае, так, чтобы они почувствовали  в  нем  человека  серьезного,
преисполненного сознанием собственного достоинства.  Надо  также  дать  им
понять,  что  он  имеет  известное  представление  о  России  и  стремится
фундаментально пополнить свои сведения, чтобы  специализироваться  в  этом
направлении не только в качестве переводчика, но и в надежде  получить  со
временем  какуюнибудь  солидную  должность   при   гаулейтере,   допустим,
московского генерал-губернаторства.
     Он решил также позаимствовать у  прусского  аристократа  фон  Дитриха
манеры  и  стиль  поведения,  взять  их  на  психологическре   вооружение.
Холодная, бездушная, чеканная  вежливость,  умение  обойтись  в  разговоре
набором банальных, почти ничего не значащих, пустых фраз, которые в равной
мере в ходу и у лакеев и  у  аристократов.  Однако  для  аристократов  они
служат как бы паролем хорошего тона, благовоспитанности и  необходимы  для
трго, чтобы держать собеседника на выгодной дистанции.
     По правде  сказать,  Иоганн  больше  опасался  сослуживцев  навязчиво
откровенных,  неукротимо  болтливых,  чем  сухих  молчунов,  нелюдимых   и
подозрительных.
     Общение с Лансдорфом тоже кое-что дало Иоганну.
     Этого  человека,  вероятно,  так  же,   как   и   других   выдающихся
профессионалов, крупных деятелей немецкой разведки, снедало тщеславие.  Он
жаждал  разработать  невиданную  доселе  операцию,  превзойти   искусством
коварства самые знаменитые службы разведок.  Чтобы  прославиться  на  этом
поприще, стать всеми признанным ловцрм  душ,  увековечить  себя,  навсегда
вписать свое имя в историю тайных войн.
     Все помыслы  Лансдорфа  были  обращены  к  этой  неведомой  рперации,
которая, как он был уверен, в один прекрасный день сделает его знаменитым.
И он чувствовал себя счастливым только ночью, когда можно  было  стряхнуть
все  будничные  докучливые  заботы  и  в   тишине   сладостно   обдумывать
бесконечные варианты, хитроумные ходы этой операции,  предвкушать  триумф,
который его ожидает. Так было ночью, а днем  волею  несправедливой  судьбы
ему приходилось заниматься мелкой работой. И  естественно,  что  поручение
вербовать военнопленных для массовых шпионско-диверсионных акций  Лансдорф
воспринимал так же, как принял бы боевой офицер приказ  покинуть  строй  и
отправиться в глубокий тыл, чтобы обучать там новобранцев.
     А ведь Лансдорфу, пожелай того  начальство,  было  где  развернуться.
"Психологическая лаборатория имперского  военного  министерства",  "Высшая
школа  разведки",  созданная  Гиммлером  в   Баварии,   "Курсы   повышения
квалификации"   в   пригороде   Берлина,   где   периодически    проходили
переподготовку крупнейшие разведчики, - вот подходящая для него арена, там
он   мог   бы   блеснуть    своей    профессиональной    осведомленностью,
изобретательностью известного своими трудами многим разведкам мира мастера
шпионажа.
     Здесь же приходилось заниматься  черновой  работой,  недостойной  его
квалификации и к тому же бессмысленной. Лансдорф давно уже  сумел  понять,
что стратегия, применимая к другим европейским странам, в войне с  Россией
оказалась несостоятельной.
     Все эти страны были  завоеваны  дважды:  сначала  незримо,  тотальным
немецким шпионажем, охватывающим все, вплоть до првящей верхушки, и только
после этого вермахт собирал свои армии  в  железный  кулак  и  молниеносно
сокрушал,  повергая  к  своим  ногам,  государства,  разъеденные   изнутри
ржавчиной предательства.
     В России не оказалось условий для осуществления тотального  шпионажа.
Немецкая агентура в России потерпела поражение и в предвоенные  годы  и  в
начале войны. А ведь это направление - Восточный фронт - считалось главным
во всей системе немецких разведывательных служб.
     Не будучи в силах создать в Советской стране хотя бы какоето  подобие
"пятой колонны", немецкая разведка стала на путь фальсификации и  угодливо
сочиняла факты, подтверждающие высказывания  Гитлера  о  слабости  России.
Такая информация помогала фюреру разгромить  сторонников  генерала  Секта,
который еще в 1920 году предупреждал,
     "Если Германия  начнет  войну  против  России,  то  она  будет  вести
безнадежную войну". Широко использовались фальшивки и для  пропаганды,  но
они не давали да и не могли дать истинного представления о реальных  силах
противника.
     Зная все это, Лансдорф расценивал  массовую  подготовку  агентуры  из
военнопленных как мероприятие подсобное, не имеющее решающего значения.
     В России все  иначе,  чем  в  побежденных  европейских  государствах.
Формирование "пятых колонн" на их территории предваряло  военные  акции  и
определяло их  успешность.  Здесь  же  победа  всецело  зависит  от  войск
вермахта.
     Поэтому Лансдорф был склонен пропустить через школы как можно  больше
людей, заранее примиряясь с  тем,  что  диверсионные  группы  не  будут  в
состоянии пополниться за счет местного населения. Значит, в  школах  нужно
готовить не организаторов, а тупых исполнителей, покорных воле тех, кто их
послал. Покорны они будут из  страха  перед  казнью  и  на  сторону  своих
соотечественников тоже побоятся перейти, так как  знают,  что  русские  не
простят им предательства.
     Фон Дитрих не разделял скептицизма Лансдорфа. Он полагал,  что  среди
завербованных окажутся люди, способные стать крупными  агентами,  сумеющие
пробраться в органы советской власти. И он очень рассчитывал, что  выявить
этих  людей  ему  поможет  Иоганн  Вайс.  Поэтому  Дитрих,  против  своего
обыкновения,  даже  стал  проявлять   к   Вайсу   не4кое   снисходительное
расположение, причину которого тот не без труда  разгадал.  А  вот  почему
Лансдорф стал относиться к нему с равнодушным холодком, Иоганн  понять  не
мог.


     Их привозили сюда  в  серые  сумерки  по  одному,  по  двое,  реже  -
небольшими группами в крытых грузовиках-фургонах с зарешеченной дверцей  и
завешенными  брезентом  стеклами.  Доставившие  их  эсэсовские  охранники,
молчаливые,  угрюмые,  с  жесткими,  будто  из  булыжника,  лицами,   были
уведомлены лишь о том, что стрелять в этих людей  можно  только  в  случае
открытой попытки к бегству.  И  едва  машина,  после  множества  проверок,
вхезжала в сектор и местная охрана расписывалась в преме данного лица  или
данных лиц, эсэсовцы немедля отправлялись в обратный путь.
     Доставленные прежде всего просились в уборную. На  всем  пути.  часто
очень долгом, им в соответствии с приказом ни разу не разрешали  выйти  из
машины.
     Они не знали, куда и зачем их привезли. И  от  томящей  неизвестности
почти у всех лица были одинаково искажены ознобом тревоги.
     Сюда собирали преимущественно тех, чье предательство было на практике
проверено  в  лагерях,  кто  уже  зарекомендовал  себя  в  качестве  капо,
полицейских, провокаторов. Принимались во  внимание  и  сведения,  которые
военнопленные сообщали сами, стремясь выдать себя за  непримиримых  врагов
советской власти. До вербовки каждого из  них  всесторонне  изучали  через
внутрилагерную агентуру и администрацию лагеря. А если  человек  этот  был
уроженцем местности, оккупированной немцами, то гестапо проверяло  его  по
захваченным там документам и опрашивало о нем местное население.
     Новоприбывшим запрещали разговаривать. Охранник с автоматом на шее  и
палкой в руках сидел посреди барака,  в  который  их  запирали,  и  строго
следил, чтобы они соблюдали карантин молчания.
     На оформление их водили поодиночке.
     Иоганн Вайс выполнял не только роль переводчика. Дитрих  поручил  ему
проводить   первый,   летучий    контрразведывательный    опрос,    чтобы,
проанализировав правильность сообщаемых сведений, можно было  или  уличить
завербованных во лжи, или выявить их психическую непригодность.
     С  этого  момента  каждому   под   страхом   немедленного   наказания
запрещалось  называть  кому-либо  свою  настоящую   фамилию.   Взамен   ее
присваивалась кличка.
     - Ну! - приказывал Вайс. - Быстро и коротко.
     Лицо  его  приобрело  в   общении   с   этой   публикой   "арийское",
холодно-высокомерное,  презрительное  выражение,  которое  можно  было  бы
считать вершиной искусства самого талантливого мима. Правда, на  этот  раз
оно, пожалуй, непроизвольно передавало его искренние чувства.
     Человек, стоявший перед ним, отвык самостоятельно соображать и потому
молчал. На толстой и длинной губе его выступил пот, плешь на макушке  тоже
покрылась испариной.
     Вайс спросил утвердительно:
     - Значит, "Плешивый"?
     Все так же молча человек этот согласно закивал в ответ головой.
     Вайс обернулся к писарю,
     - Запишите "Плешивый", - и злорадно подумал: "Хороший экземпляр,  еще
и с обличительной кличкой!"
     С  самого  начала  Вайс  решил,  заботясь  о  дальнейшем,  прсваивать
курсантам клички-приметы, во многих случаях ему это удавалось.
     Плешивого  посадили  на  табурет  перед  висевшей  на   стене   белой
простыней, и солдат абвера из отдела "Г" нацелился "лейкой" в фас, а потом
в профиль - так, как снимают тюремные фотографы.
     Вайс внимательно наблюдал за Плешивым.  В  процессе  фотографирования
физиономия его выказала готовность запечатлеться с улыбкой.
     Вайс скомандовал,
     - Смирно!
     И  физиономия  Плешивого  мгновенно  приняла  тупое   и   неподвижное
выражение.
     Заполнив анкету, он старательно, четко вывел свою подпись  и  занялся
автобиографией. Писал он долго, вдумчиво, часто осведомлялся,
     - Про то, как я их кандидатов в Верховный  Совет  всегда  вычеркивал,
отметить? - Сообщил доверительно: - По суду много раз привлекался,  только
благодаря личному дару находчивости каждый раз выкручивался.
     Покончив со всеми формальностями, он так же разборчиво и четко  вывел
свою фамилмю  под  подпиской-обязательством  работать  в  пользу  немецкой
разведки, приложил к ней  указательный  палец,  смазанный  на  специальной
байковой каталке мастикой, вытер его и объявил с облегчением:
     - Ну, все, теперь чистый.
     - Кто? - резко спросил Вайс.
     - А вот пальчик, - испуганно съежась, пролепетал Плешивый. -  Я  ведь
только про палец выразился.
     Такой процедуре оформления подвергались все прибывшие в школу. И  уже
с этого момента, с самого первоначального ознакомления с ними, можно  было
уловить некие индивидуальные особенности.
     Одни  держались  с  истеричной  развязностью,  как   бы   подчеркивая
отчаянную готовность на все, что им предложат. Но,  возможно,  они  только
прикрывали этой своей манерой поведения муки совести или же  нарочно  вели
заранее замышленную игру, изображая из себя пропавших людей, которым  море
по колено.
     Другие,  с  тусклыми  глазами  мертвецов,  сломленные,   подавленные,
опустошенные, отупевшие, покорные, вяло и равнодушно выполняли все, что от
них требовалось.
     Попадались юркие, сноровистые на вид, - они деловито осведомлялись об
условиях содержания в школе. Или такие, которые напоминали шепотом о своих
лагерных заслугах, тревожились, чтобы об их предательстве не забыли  и  не
смешали их потом со всеми прчими.
     Были и такие, которые вели себя  довольно  независимо.  Они  пытались
говорить  по-немецки  и  объявляли   себя   принципиальными   противниками
советского строя. В анкете такие обязательно  подчеркивали,  что  не  были
ранены и не попали в окружение, а сдались в плен добровольно.  Все  они  в
своих автобиографиях обстоятельно сообщали, каким имуществом до  революции
владели их родители. Отвечая  на  вопрос:  "Состоял  ли  в  профсоюзе?"  -
обязательно приписывали, - "Состоял насильственно".
     Один из "развязных", коренастый, широкоплечий, скуластый, с  прытким,
бегающим взглядом, не дожидаясь, сам поспешно  подсказал  себе  кличку:  -
"Лапоть".
     Просматривая анкету, Вайс прочел в  графе  "Должность,  занимаемая  в
армии": "Боец похоронной команды". Таких подразделений в начале  войны  не
было. В ответ на вопрос о профессии было написано:"Сапожник".
     Вайс предложил:
     - У нас есть мастерские, я тебя зачислю.
     Лапоть  поежился.  Потом,  обрадовавшись,  что   нашел   убедительный
аргумент, усмехнулся, объявил обидчиво:
     - Меня ведь не в сапожники вербовали - на шпиона подписку дал. За что
же такое понижение в должности?
     Автобиография Лаптя была  написана  абсолютно  грамотно,  хотя  он  и
утверждал, что окончил только три класса начальной школы.
     Вайс все взял на заметку,  но  не  счел  целесообразным  до  поры  до
времени задерживать свое внимание на крм-либо в отдельности.
     При опросе, заполнении анкет и составлении автобиографии пленные вели
себя по-разному. Одни стремились как можно больше сообщить о себе, другие,
напротив, ограничивались  краткими  ответами  на  обязательные  вопросы  и
упорно уклонялись от оскорбительных эпитетов,  описывая  советский  период
своей жизни.
     Одному такому Вайс сделал замечание. Тот ответил хмуро:
     - Я же дал подписку на сотрудничество, чего же вы от меня хотите?
     Вайс сказал:
     - Ты должен дать политическую оценку советской системы.
     - Зачем?
     - А затем, что если вздумаешь стать перебежчиком и в случае, если это
твое жизнеописание как-нибудь попадет в руки советским  властям,  то  тебя
повесят без снисхождения.
     - И без этого, будьте спокойны, повесят.
     - Значит, ты предпочитаешь, чтобы тебя казнили там, а не здесь?
     - Что я предпочитаю, ясно. Иначе бы тут не был.
     - Кем был в лагере?
     - Человеком.
     - Я спрашиваю, - строго произнес Вайс, -  какие  имел  заслуги  перед
нами?
     -  А,  заслуги?..  -  будто  только  сейчас  поняв  вопрос,  повторил
опрашиваемый. - Заслуги самые обыкновенные. Мне один тип указал подкоп,  а
я его придавил, чтобы других бежать не сманивал.
     - А может, этот тип был нашим подставным "кроликом", - пытливо  глядя
собеседнику в глаза, спросил Вайс, - и ты его убил?
     Человек изменился в лице, но сумел справиться с собой.
     - Гестапо мной  занималось,  -  проговорил  он  сквозь  зубы.  Поднял
рубаху, показал рубцы: - Вот, глядите, штампы - проверенный...
     Один из тех, кто держал себя солидно, -  лысый,  пожилой,  с  опавшим
брбшком и командирским баритоном, - обстоятельно разъяснил  Вайсу,  почему
он стал на этот путь.
     Да, он кадровый командир,  но  из  его  послужного  списка  отчетливо
явствует, сколько лет он сидел на одной и той  же  должности,  не  получая
повышения в звании и личныз наград. Он полагал, что  война  откроет  перед
ним перспективы  для  продвижения  по  службе,  и  действовал  решительно:
приказал вверенной ему части подняться с  оборонительной  полосы  и  в  не
подходящий для этого момент  перейти  в  штыковую  атаку.  Все  до  одного
полегли под огнем противника, а он остался жив и  знал,  что  его  ожидает
военный трибунал. Он предпочел сдаться.
     - Кстати, - напомнил этот кадровый, - я еще в первую  мировую  был  в
плену и навсегда сохранил самые благоприятные  воспоминания  о  гуманности
немцев.
     - Вы были тогда офицером?
     - Только вольноопределяющимся.  Но  бумаги  на  присвоения  мне  чина
прапорщика были уже отосланы в полк.
     Некоторые из этих людей, решившихся на измену Родине,  полагали,  что
их предательство будет как-то по-особому отмечено  немцами,  и  настойчиво
пытались  выведать  у  переводчика,  на   какие   привилегии   они   могут
рассчитывать. Больше всего их интересовало, получат ли они после того, как
выполнят задание, - если, конечно, останутся живы,  -  право  на  немецкое
гражданство  или  хотя  бы  возможность  занять  выгодные   должности   на
оккупированной территории.
     Одни задавали такие вопросы заинтересованно, по-деловому, другие, как
смутно предполагал  Вайс,  только  для  того,  чтобы  внушить,  будто  они
действительно  рассчитывают  на  награду,  стараясь   прикрыть   подобными
вопросами то, что они хотели утаить здесь от немцев.
     Иоганну приходилось вести допрос с утра до позднего вечера. В  бараке
пахло дезинфекцией, пропитанной потом  обувью,  прогоклой  грязью  немытых
человеческих тел.
     Мучительнее всего  было  смотреть  в  глаза  этим  людям  -  у  одних
распахнутые в молчаливом вопле отчаяния, со зрачками как запекшиеся черной
кровью сквозные раны. Такие немо кричащие глаза, верно,  бывают  у  людей,
неотвратимо приговоривших себя к самоубийству.
     У  других  -   сощуоенные,   узкие,   как   лезвие,   оледеневшие   в
ожесточенности на себя и на всех, выражающие безоглядную готовность на что
угодно.
     У третьих - юркие, прытко бегающие, неуловимые, и в этой неуловимости
таилась живучая сила коварной изворотливости.
     Были глаза  мертвые,  с  остановившимся  взглядом,  как  у  человека,
отрешившегося от жизни и продолжающего существование помимо своей  воли  и
сознания.
     Были  блестящие,  злые,  и  зрачки  их  зияли  чернотой   наведенного
пистолетного дула.  Патроны  кончились,  но  у  человека  теплится  тайная
надежда, что остался еще один, последний, и он колеблется: сохранить его в
последнее мгновение для себя или выстрелить во врага?..
     Были белые, бараньи, одинаково взирающие на все, на что бы ни упал их
взгляд, взгляд равнодушного домашнего животного.
     Были сверкающие, словно горящие изнутри, как у  тифозных,  охваченных
бредом, когда утрачиваеися представление о времени, о себе  и  правда  так
сплетается с вымыслом, что все, даже  собственное  существование,  кажется
недостоверным, лживым.
     Были и такие, которые обладали способностью  сохранять  непроницаемое
спокойствие. И казалось, будто эти глаза созданы не из живой  человеческой
плоти, а из стекла и, подобно искусственным, служат только для того, чтобы
не страшить людей пустыми темными впадинами глазниц.
     Были внимательные и напряженно чуткие, с неустанным прищуром,  как  у
снайпера в засаде, хорошо знающего, что каждый его выстрел - это не только
урон врагу, но одновременно и демаскировка: ведь этим выстрелом он вызовет
на себя огонь противника, и надо  неторопливо  все  взвесить,  прежде  чем
нажать на спусковой крючок.
     А может, это только казалось Иоганну. Ему очень хотелось верить,  что
средти тех, кто проходил перед  ним,  можно  обнаружить  людей  с  тайными
помыслами. Людей, не утративших окончательно человеческих черт дажже после
самых жесточайших испытаний.
     Беглый медицинский осмотр завербованных проводился не для того, чтобы
установить их физическую пригодность, а с единственной целью  -  оборонить
немецкий персонал от возможной инфекции. Кроме того, если на теле  имелись
следы  множественных  боевых   ранений,   это   вызывало   подозрения,   и
завербованного подвергали дополнительному допросу, чтобы  установить,  при
каких  обстоятельствах  он  был  ранен,  не  следствие  ли   это   некогда
проявленного героизма, не служат ли эти ранения уликами против него. И все
подозрительные улики заносились в карточку завербованного.
     Были тела сухие, костистые, и на коже, словно на  древних  письменах,
можно было прочесть, какими орудиями, средствами пыток доведен человек  до
той степени отчаяния, которая привела его сюда.
     Были болезненно обрюзгшие в лагерях от наградной жратвы, которую  они
поглощали втайне, поспешно  и  жадно,  страшась  быть  уличенными  в  этой
жратве, ибо она была  неотвратимым  доказательством  их  предательства.  А
предателями  они  становились  ради  этой  жоатвы,  ради  освобождения  от
каторжных работ и скрывались в одиночном карцере от всех, как звери в норе
- в норе, пахнущей кровью  тех,  кого  бросали  сюда  обессиленными  после
экзекуций.
     И на  всех  Иоганн  должен  был  смотреть  внимательно,  запоминающе,
вылавливая и классифицируя  приметы,  но  не  будучи  уверенным,  что  ему
удалось обнаружить хотя бы одну точку, на которую можно опереться.  Ничего
обнадеживающего пока не было.
     Все эти дни Иоганн испытывал болезненную тревогу, даже смятение, ибо,
оказавшись лицом к лицу с бесконечной  вереницей  этих  так  низко  павших
людей, он пришел в отчаяние, стал сомневаться, сумеет ли  все  преодолеть,
подняться над опустошающим дущу сознанием, что среди его соотечественников
незримо и мирно жили, работали, существовали и такие, как они.
     Как и многие молодые люди его поколения, Иоганн  привык  думать,  что
есть только классовые враги, с ассортиментом очевидных примет, не  однажды
распознанных в борьбе, - примет, столь же явственных, как  родимые  пятна.
Да, тут были и такие, с этими отчетливо обозначенными приметами. И с  ними
все было просто и очевидно, и сознание  этой  очевидности  освобождало  от
мучительной необходимости объяснить себе их измену. Но были и иные  -  те,
кого не подведешь под облегчающую сознание привычную рубрику.
     Значит, есть еще нечто сокровенное, слагающееся из суммы нравственных
черт, которые воплощаются в особенностях характера. Железо убежденности не
срастается с душевным жиром себялюбия. Покорность  обстоятельствам  лишает
человека воли, он не в состоянии ополчиться  против  них  и  не  совершить
измены.
     Есть еще коварство загнанного ума, которое предательски  подсказывает
оказавшемуся в тупике человеку позорный  и  жалкий  выход,  и  человек  не
думает о том, что выход, который он нашел для себя, толкает его в бездну.
     После первой уступки врагу  человек  порой  приходит  в  исступленное
отчаяние, утрачивает силу сопротивления и, ступив  в  гниль  трясины,  все
глубже и глубже опускается на дно.
     И если ведомо, из каких чистых источников черпает  человек  силы  для
борьбы, в сколь ужасающих условиях она бы ни происходила, то  неведомы  до
конца все отравляющие его душу яды, бессильные против одного человеческого
характера и смертельные для другого.
     Решение всех этих людей стать на путь измены  Родине  отсекло  их  от
Родины, и сами они, скрепив это решение собственноручной подписью, как  бы
подписали себе приговор неоспоримый.
     Казалось, все здесь ясно, и Иоганну оставалось только найти способы и
средства,  чтобы  привести  в  исполнение  приговор,  который  сами   себе
подписали изменники, и чем скорее это совершится, тем вернее он обезопасит
советских людей от преступлений, орудиями которых стали в руках врагов эти
отступники.
     Но разве дано ему право - право вынести всем тем, кто здесь  проходит
перед ним, огульный приговор?  Нет,  необходимо  провести  предварительное
"следствие", выводы которого будут опираться на изучение душ,  ибо  других
материалов, более достоверных в таких условиях, у него нет и не  будет.  И
он  должен  решиться  на  это,  повинуясь  своей  убежденности:  какой  бы
мертвящей судорогой ни была сведена душа этих людей, если она не  утратила
живую частицу отчизны, есть еще надежда, что эта маленькая частица  сумеет
победить все черное, омертвевшее в человеке.
     И  здесь,  среди  отъявленных  врагов,  Иоганн  должен   найти   себе
союзников. Он знал, что это потребует такого напряжения всех его  духовных
сил, какого требует истинный подвиг.
     И он пытливо, изучающе вглядывался в каждого, кто проходил перед ним,
упроямо отыскивая опорную точку,  иногда  даже  обманчивую,  мниную.  Если
такая точка обнаружится, необходимо расширить ее, как предмостный плацдарм
для завоевания человека. Решившись на подвиг, такой человек обретет  право
стать его, Иоганна, соратником.
     Что же касается безнадежных, неспособных искупить свою  черную  вину,
то тут все проще - тут все дело  в  технике:  Иоганн  тщательно  продумал,
какие технические средства следует ему применять. Он был достаточно хорошо
профессионально оснащен, достаточно знаком  с  оперативным  искусством,  с
методами  организации  разведывательной  работы,  наиболее   целесообразно
применимыми в данных условиях, и знал, что здесь он не будет одинок: после
того, как  дома  получат  его  предложения,  специалисты  в  этой  области
посвятят немало кропотливого труда их плановой разработке.
     Всему этому сопутствовали размышления о том, как  вести  себя,  чтобы
сослуживцы по "штабу Вали" благосклонно оценили его служебное усердие, как
вместе с тем, не вызывая ревнивой зависти,  внушить  им,  что  их  молодой
сотрудник обладает некоторыми способностями и главная сфера их  проявления
- неутомимое  трудолюбие.  Это,  с  одной  стороны,  вызовет  расположение
сослуживцев, а с доугой - сэкономит его  время  и  силы,  направленные  на
решение главной задачи. Но без такой защитной брони он не может  выйти  на
арену битвы. Надо ли  говорить,  какое  безмерное  душевное  и  физическое
напряжение требовалось от Иоганна?



                                    34

     В отличие от обычных воинских частей германской  армии,  в  поведении
офицеров абвера на службе и  вне  ее  особой  разницы  не  было.  Не  было
какой-либо подчеркнутоф подтянутости и официальности на службе, а тем паче
за пределами ее, Солаты в большинстве рекрутировались из  интеллигенции  и
знали границу между почтительностью и полуфамильярностью.
     Офицеры одинакового звания и на службе и вне  ее  обращались  друг  к
другу по имени и на "ты". К высшим чинам, начиная с генерала, а ингда и  с
полковника, если он занимал генеральскую должность, обращались по  званию,
прибавляя слово "господин", а по делам службы - в третьем  лице,  особенно
если видели начальника не в первый  раз  и  разговор  не  был  подчеркнуто
официальным. Агенты обращались ко  всем  офицерам  только  по  званию,  не
упоминая фамилии и не прибавляя слова "господин". Приветствие было военным
- абверовцы козыряли друг другу, - а не партийным, как в СД, СС,  гестапо,
где салютовали поднятой рукой.
     В  сещности,  все  это  были  матерые  специалисты,  профессионалы  с
мозолями на задах от долговременного пребывания на подобного рода  службе.
Те из них, кто попрытче, перекинулись в свое время в СД,  в  гестапо  или,
став доверенными  подручными  Канариса,  прочно  обосновались  в  Берлине.
Некоторые еще в юности прошли практику в тайной полиции, другие - их  было
большинство - приобрели фундаментальный опыт в годы первой  мировой  войны
на агентурной работе в разведке и контрразведке.
     Будучи узкими специалистами каждый в  своей  отрасли,  убежденными  в
том, что служба абвера всегда почитаема правителями Германии, они  считали
себя людьми особой касты, и эта кастовая  общность  создавала  между  ними
атмосферу обоюдного доверия и уважения.
     Поэтому  появление  в  их  среде  новичка   Иоганна   Вайса   вызвало
скептическое    недоверие,    порожденное    не    столько    политической
подозрительностью,  сколько  вопросами  этики.  Кроме  кодекса  офицерской
воспитанности  здесь  существовал  кодекс   профессиональной   этики.   Он
заключался в том, чтобы не называть вещи своими именами.
     Подлейшие средства,  приемы,  чудовищные,  зверские  цели  украшались
профессорской  элегантной  терминологией  и  обсуждались  с  академической
бесстрастностью. Даже те, кто, пройдя  практику  в  уголовной  полиции,  в
совершенстве владел жаргоном профессинальных  уголовников  и  проституток,
здесь не  решались  пользоваться  этим  богатым  фольклором  и  стремились
изъясняться изысканно научно.
     Как ни странно, но такая атмосфера благовоспитанности не усложнила, а
облегчила задачу Вайса.
     Его  недюженные  познания,   знакомство   с   немецкой   классической
литературой,  философией,  работами  ученых  в  области  техники,  трудами
стародавних историков и юристов, книгами  по  различным  отраслям  знаний,
написанными в догитлеровские времена, послужили прочным фундаментом, чтобы
выглядеть человеком, чуждым вульгарности типичных  наци  и  вместе  с  тем
достаточно гибким и осведомленным, чтобы не казаться со своими  познаниями
несколько старомодным.
     С первых же встреч с новыми коллегами Вайс дал  им  понять,  что  его
"немецкий консерватизм" - лишь следствие жизни вне  рейха,  в  Прибалтике,
где  привязанность  к  отчизне   могла   находить   выражение   только   в
привязанности ко всему тому, что создал немецкий народ на протяжении своей
истории. Это признание произвело самое правдивое впечатление.
     Иоганн счел необходимым заявить также  о  том,  что  Германия  нового
порядка, когда он был вдали от нее, воспринималась им особенно возвышенно,
романтически. Он чувствует себя в  долгу  перед  рейхом  и  поэтому  любую
работу, какую бы ему здесь ни поручили, будет выполнять с  полной  отдачей
всех своих сил, надеясь, что более опытные  и  заслуженные  сотрудники  не
откажут ему в добрых советах и помощи, а за это он в  свою  очередь  готов
отблагодарить их любыми услугами.
     Эта скромность и непритязательность немало  содействовали  тому,  что
предубежденность в отношении к Иоганну растаяла, а его любезная готовность
исполнять чужие обязанности была воспринята благосклонно.
     Вместе с тем медаль и упоминание о знакомстве с отдельными  деятелями
гестапо и СД послужили некоторого рода предупреждением;  было  ясно,  что,
хотя Вайс и благодушный юноша, он не простак, ищущий у каждого поддержки и
покровительства. Он из тех,  кто  стремится  достичь  успеха  в  служебных
делах, но хочет только того, чего может добиться.
     Расторопность, смышленность и работоспособность Вайса а первые же дни
формирования школы были замечены и отмечены. С особым усердием он посвятил
себя канцелярским трудам. Изучив личные дела, он по собственной инициативе
составил специальную конспективную картотеку,  где  определенными  цветами
была обозначена степень благонадежности каждого завербованного.  Это  было
очень  удобно  для  командного  состава,  так  как   позволяло   мгновенно
ориентироваться в пестром контингенте новичков.
     Поменять же в случае изменения  характеристики  цветные  кодированные
обозначения совсем не составляло труда - стоило только прикрепить скрепкой
цветной квадратик к той или иной карточке.
     Картотека,  созданная  Вайсом,  не  имела  официального  характера  и
предназначалась толко для внутреннего пользования. Официальная  картотека,
составленная по утвержденной  форме,  была  более  громоздкой.  Для  своей
картотеки Вайс заказал дополнительные комплекты фотокарточек, и,  так  как
это заказ не  мог  быть  внесен  в  платежную  ведомость,  оплатил  работу
фотографа из своих денег. А то,  что  у  него  оказался  на  руках  второй
комплект фотозаказа,  можно  было  счесть  наградой  за  предприимчивость,
трофеем. Правда, Иоганн все же счел необходимым  в  присутствии  фотографа
сжечь лишний комплект фотографий, завернув их в  старые  газеты.  Это  был
довольно  незамысловатый  прием,  ибо  в  старые  газеты  он  завернул  не
фотографии  курсантов,  а  стопку   глянцевитой   бумаги,   по   плотности
соответствующей фотобумагея.
     Тем самым Иоганн избавил себя от необходимости снова выступить в роли
художника, возвращаться к тому, что ему  однажды  и  небезуспешно  удалось
осуществить для снабжения Центра опознавательными материалами.
     Тайник  для  хранения  фотографий  он  решил   устроить   в   комнате
обер-лейтенанта Гагена, с которым установил самые дружеские  отношения,  и
недолго думая с помощью ленты пластыря прилепил  пакет  с  фотографиями  с
обратной стороны большого зеркала, висевшего над умывальником.
     Все это было весьма обнадеживающим началом новой стези Иоганна  Вайса
в  качестве  переводчика-инструктора  при  разведывательно-   диверсионном
"штабе Вали".


     Ночью здесь тихо, будто в глубокой яме. И темнота  за  окном  кажется
вязкой, холодной, как тина. Даже сторожевые псы  выдрессированы  так,  что
никогда не лают - они молча бросаются на человека.
     На вешалке мундир и штатский костюм Иоганна.
     Лежа на койке, он смотрит на эти свои немецкие одежды и не  чувствует
себя свободным от них. Отдых не приходит. Он стал плохо спать. А ему нужно
уметь хорошо высыпаться, что бы там ни было.
     Даже если оружие  все  время  держать  на  боевом  взводе,  спусковая
пружина ослабевает, металл ослабевает и может быть осечка.
     Металл ослабевает от постоянного напряжения. А человек?
     Почти   все   работники   "штаба    Вали"    ведут    здесь    строго
регламентированный,  размеренный,  гигиеничный  образ  жизни.  Большинство
офицеров -  пожилые  люди,  и  они  пекутся  о  своем  здоровье  с  особой
тщательностью. Соблюдают диету. Перед сном в одиночестве гуляют по  плацу,
мерно печатая шаг. Встречаясь, беседуют  на  легкие,  не  обременяющие  ум
темы. Этакий разговорный моцион.
     О служебных  делах  говорят  только  на  работе,  в  остальное  время
подобные разговоры звучали бы не только странно, но и неприлично. Для этих
людей род деятельности, избранный ими, - служба, не  более.  Разве  только
чувство  корпоративности  развито  сильнее,  чем  у  других.  Годы   опыта
выработали  у  них  такое  же  отношение  к  обучаемым  агентам,   как   у
учителей-педантов к школьникам: дисциплина - вот главное. Методика, приемы
обучения сложились десятилетиями огромной практики и проверены  действиями
обученных ими агентов во многих странах. Некоторым присуще  педагогическое
тщеславие, и они с гордостью вспоминают тех своих подопечных, чьи операции
вошли в хрестоматию немецкой разведки.
     Такие старые  офицеры  абвера,  привыкшие  работать  с  агентурой  на
западноевропейском материале, часто завербованном среди тех, кто  занимает
видные посты или должности или имеет солидное положение в мире  коммерции,
достигнутое порой с помощью той же разведки,  -  такие  ветераны  разведки
считают порученное им занятие - подготовку  агентуры  из  военнопленных  -
ничтожным, мелким делом, пренебрежением к их квалификации,  использованием
не по назначению.
     Знакомясь с личными делами военнопленных, будущих агентов, они сетуют
на то, что среди них нет людей, занимавших  у  себя  на  родине  солидное,
уважаемое положение или высшие офицерские должности. С их профессиональной
точки зрения, это материал самого низкого сорта - непрочный. Уж  если  эти
личности не смогли многого достигнуть у себя дома, значит, они не обладают
способностями для этого, значит, у  них  отсутствуют  данные,  необходимые
профессиональным  агентам-разведчикам.  И   среди   них   нет   достаточно
перспективных, годных для долгого оседания, способных проникнуть благодаря
личным качествам в важные для разведки советские учреждения.
     Читая  в  автобиографиях  перечень  различного  рода  бед  и  ущерба,
нанесенного советской властью  всем  этим  людям,  они  пожимали  плечами,
полагая,  что  человек,   обладающий   умом   и   ловкостью,   при   любых
обстоятельствах, даже враждебно относясь к  сцществующему  строю,  мог  бы
найти тысячи способов, не опускаясь на дно, всплыть на поверхность.
     Бывшего уголовного преступника по кличке  "Чуб",  перечислившего  все
статьи  и  сроки  заключения,  к  которым  он  приговаривался,   а   также
обстоятельства, при которых он попадался, сочли фигурой малоперспективной.
Ведь он всегда действовал в  одиночку,  -  значит,  лишен  организаторских
способностей. А все  крупные  европейские  уголовники-  профессионалы  уже
давно  усвоили  практику  разделения  труда,  осуществляемую   посредством
строжайшей дисциплины и организованности.
     Эрнст Гаген настоятельно говирил Вайсу:
     - Заметьте, Иоганн, - русские по большей части лишены  практицизма  и
элементарной житейской мудрости.  Кстати,  эту  черту  гениально  подметил
Достоевский, а большевики развили ее до  крайности.  Мы  даем  здесь  этим
людям определенные профессиональные знания. Дальнейшее  воспитание  делает
их до некоторой степени пригодными для службы. Специфика  ее  в  том,  что
отпадаеи надобность в различного рода нравственных представлениях. Я  хочу
сказать, что они получают освобождение от многих  норм,  выработанных  для
того, чтобы личность  была  строго  привязана  к  таким  условностям,  как
понятие родины, долга, чести и прочего.
     Человек6  вербуемый  в  одной  стране   для   нужд   другой   страны,
освобождается  от  национальной  привязанности,  политического  эгоизма  и
преданно, как никто другой, служит собственным интересам, самому себе.
     Именно такое осознание  своего  назначения  присуще  лучшим  агентам,
завербованным  нами  в  различных  европейских  странах.  А  эти   русские
переживают какую-то трагедию, не спят, нервничают, и совсем не потому, что
они будут подвергаться опасности, когда их забросят в тыл. Нет,  Они  ищут
самооправдания. В чем?  В  том,  что,  следуя  логике  обстоятельств,  они
поступили  разумно  и  в  качестве  побежденных  оказались  на  службе   у
победителей!
     И,  вы  заметьте,  совсем  не  многие  из  них  спрашивают  о   форме
вознаграждения. Вначале  мне  это  казалось  подозрительным.  Но  потом  я
убедился,  что  они   настолько   поглощены   болезненнр   чувствительными
воспоминаниями о своем прошлом, что не способны не только трезво, житейски
интересоваться своим  будущим,  но  даже  достаточно  четко  оценить  свое
сегодняшнее, преимущественное  положение  по  сравнению  с  тем,  в  каком
находятся их же соотечественники в  наших  концлагерях.  Они  не  способны
понять, внушить себе то,  что  при  подобных  обстоятельствах  приходит  в
голову любому нормальному человеку. Если они согласились быть извлеченными
из лагерей, значит, мы их спасли от смерти. Значит, их  жизнь  принадлежит
нам. Они лишились права собственности на свою жизнь, как лишается права на
собственность банкрот.  Но  мы  возвращаем  им  жизнь,  их  собственность,
сохраняя  за  собой  только   право   разумного   и   целесообразного   ее
использования.
     - Вы не пробовали внушить им это? - поинтересовался Вайс.
     Гаген произнес задумчиво:
     - Пробовал. Беседовал с одним в подобном духе, но мне показалось,  он
слушал меня, как христианин может слушать язычника.
     - Простите, я не понял, - сказал Вайс, хотя он и понял: ему  хотелось
уточнить слова Гагена. - Ведь в большинстве они атеисты.
     -  Я  не  в  буквальном,  а  в  переносном  смысле  употребил   слово
"христианин" - как синоним некоей исступленной веры.
     - И кто это был?
     - Я не помнб, - уклонился от ответа Гаген и  добавил  строго:  -  Это
говорит о том, что даже здесь попадаются экземпляры столь  же  редкостные,
сколь и нежелательные.
     - Смею вам возразить, - сказал Иоганн. - Среди них  имеются  отличные
экземпляры - несомненные ненавистники советской государственности.
     -  Вы  имеете  в  виду  тех,  кто  прибыл  к  нам   из   Бельчинской,
Брайтенфуртской и Нойкуренской подготовительных школ?
     Вайс кивнул.
     Гаген снова задумался.
     - Самые ценные среди них из белоэмигрантов -  националисты.  Из  идеи
являются наиболее действенным подрывным  средством  для  порабощения  нами
того народа, который они представляют. Испытанный метод Англии  разделять,
чтобы властвовать,  подтверждает  эту  истину.  Но  все  они,  в  сущности
фанатикифантазеры.
     - Почему фантазеры?
     -  A  потому,   -   наставительно   объяснил   Гаген,   -   что   эти
националистические элементы  нужны  нам  сейчас  только  для  того,  чтобы
использовать  их  на  оккупированных  территориях.  Они  нужны   нам   для
разложения противника,  для  ослабления  его  единства.  Но  в  дальнейшем
существование  националистов  станет  несовместимым  с   германизацией   и
колонизацией национальных территорий даже в  том  случае,  если  мы  будем
рассматривать эти территории только как экспортное пространство и сырьевые
придатки или, уже абсолютно либерально, как неких сателлитов.
     Это же в равной мере относится к монархистам и к тем,  кто  полагает,
что   с   помощью   немецкой   армии   в   России   будет   реставрировано
буржуазно-демократическое правление в духе Керенского.
     - А почему бы и нет?
     - А потому, - сердито сказал Гаген, - что  межнациональный  Советский
Союз состоит из наций,  которые  на  практике  испытали  выгодность  этого
союза. И они уже привыкли исчислять  свою  мощь  и  величие  совокупностью
общей экономики и, пользуясь выгодой этой совокупной экономики, привыкли к
определенному уровню жизни и правовому равенству.
     - И что же?
     - А то, что рубить их на куски,  надеясь,  что  эти  куски  не  будут
стремиться  к  воссоединению,  -  это  все  равно  как  пытаться   клинком
опустошить водоем.
     - Какой же может быть путь?
     - Я полагаю, - твердо произнес Гаген, - тот единственный, который  мы
избрали в отношении этой страны. И если некоторым подход фюрера к  решению
проблемы казался раньше слишком  прямолинейным,  то  теперь  мы  убеждены:
другого пути нет и не может быть. Только применяя крайнюю степень насилия,
можно сохранить эти территории  за  рейхом.  Нужно  опустошить  гигантский
человеческий резервуар, и опустошить самым решительным образом. А то,  что
останется на дне, использовать как вспомогательную рабочую силу, регулируя
рождаемость так, чтобы в будущем нам ничто не могло  угрожать  потопом.  -
Добавил наставительно: - Поймите, мой  молодой  друг:  нации,  находящиеся
долговременно  под  влиянием  советского  устройства  и  вскормленные  его
плодами, подобны Ромулу и Рему, вскормленным волчицей.
     Волчицу можно убить, но ее молоко уже всосано. И те, которые, попав к
нам, называют эту волчицу зверем и, призывая ее к убийству, зверствуют над
теми, кто почитает ее матерью,  могут  рассчитывать  на  поддержку  только
отдельных индивидуумов. Но не на племя.
     - На кого же нам тогда полагаться?
     Гаген  улыбнулся  и  сказал,  подчеркивая   снисходительной   улыбкой
превосходство своей логики:
     -  Именно  на  этих  националистов,   поддерживая   у   них   иллюзии
самостийного сепаратизма, буржуазно-демократического реставраторства, и на
тех, кто принимал здесь участие  в  казнях  своих  соотечественников,  чем
пожизненно закрепил себя за нашей службой. Это тот материал, с которым нам
надлежит работать.


     Что из этих суждений Гагена было плодом его собственных  размышлений,
а  что  -  наигрышем,  профессиональным  навыком  двоедушия,   порождением
механической привычки подлавливать собеседника.
     Во всяком случае, Иоганну удалось обнаружить слабую точку  в  надежно
защищенной панцирем профессиональной осмотрительности  душевном  организме
Гагена. Такой уязвимой точкой оказалось авторское тщеславие.
     Гаген считал себя  теоретиком  науки  о  разведке.  Он  полагал,  что
стремление  к  познанию  -  это  уже  своеобразная   форма   деятельности.
Устойчивость   государственной   власти   зависит    лишь    от    степени
разветвленности агентурной системы, и опасность существующему строю  может
грозить только оттуда, куда эта система не проникает. Эта  концепция  была
плагиатом японской доктрины тотального  шпионажа,  систему  которого  Гесс
изучал в Японии и успешно перенес на почву Третьей империи.
     Гаген,  страдавший  дальнозоркостью,  держал  страницы  рукописи   на
вытянутой руке и высоким голосом читал Иоганну избранные места.  При  этом
его рыхлое, бледное лицо становилось торжественным и обретало сходство  со
скульптурным портретом Нерона, только вылепленным из жирного пластилина.
     Голосом декламатора Гаген произносил высокопарно:
     - Быть всеведущим - это значит быть всемогущим.  Знать  противника  -
это быть всемогущим. Знание противника - это наполовину одержанная победа.
     Эта истина столь  же  неукоснительна  и  всеобща,  как  то,  что  для
подчинения низших существ высшему - человеку - неизбежно применение такого
регулятора подавления инстинктов, как голод,  неизбежно  также  применение
динамических приемов, вызывающих болевые ощущения. Только надежная система
секретных  служб  может  обеспечить  правящих  лиц  сведениями  о   тайных
слабостях управляемого ими общества и  придать  этим  лицам  династическую
устойчивость.
     Вайс спросил с деланной наивностью:
     - Но у фюрера, увы: нет наследников?
     - Да, - согласился Гаген. - Фюрер  обдадает  величайшим  политическим
темпераментом и все другое приносит ему в жертву.
     Вайс заметил с подчеркнутой серьезностью:
     - Ваш труд открывает в нашей деятельности такие  глубины,  показывает
ее в таком неожиданном аспекте,  что  я  просто  ошеломлен.  -  И  скромно
добавил: - К сожалению, я не обладаю достаточными знаниями, чтобы  оценить
все значение ваших сообщений.
     Гаген, тронутый похвалой простодушного собеседника, пообещал:
     - Я окажу вам некоторую помощь - моя библиотека в вашем распоряжении.
     Беседы о книгах, взятых у Гагена, позволяли Иоганну пополнить  знания
о стилевых приемах, применявшихся фашистскими разведчиками.
     Сщздавая  разведшколы  для  подготовки  агентов  из  числа  советских
военнопленных,   руководство   гитлеровской   разведкииздало   специальную
директиву, в которой указывалось, что руководители школ, преподавательский
и инструкторский состав должны строить свою работу в расчете на завоевание
полного доверия со  стороны  курсантов.  С  этой  целью  предписывалось  в
общении с ними быть  обходительными,  требовательными,  но  справедливыми,
чтобы  создать  впечатление  гуманности  и  высокой   культуры.   Убеждать
курсантов,  что  немцы  выполняют  лишь  роль   посредников,   оказывающих
содействие  антисоветским  зарубежным  центрам  в  освобождении  СССР   от
большевиков. Внушать мысль о том, что курсанты - сыны своей страны, только
страны нового порядка, и действуют добровольно, по собственному желанию, и
немцы не вмешиваются в их внутренюю жизнь, а лишь оказывают  им  посильную
помощь.
     Эта двуединая тактика бича и пряника,  помесь  палача  с  кондитером,
гибрид  гиены  с  лисой  были  достаточно  известны  Иоганну.  По  книжным
источникам  специального  фонда,  составленного  из  покаянных   показаний
провалившихся  шпионов,  он  изучал  школу   подлости   империалистических
разведок, хорошо ознакомился с теми методическими  уловками,  которые  они
применяли в отношении своей агентуры. И видеть, как ловцы загнанных душ  с
изощренным мастерством коварного лицемерия осуществляют свою тактику, было
для  Иоганна  равносильным  тому,  чтобы  ежедневно,  ежечасно   наблюдать
палачей, которые перед совершением казни состязаются в любезности к  своим
жертвам.
     Какие нужны  слова,  чтобы  передать  "задушевную"  беседу  Гагена  с
человеком с мертвыми, остановившимися глазами на синюшном отечном лице?
     В лагере этот человек по  кличке  "Гога"  отказался  выбить  скамейку
из-под ног приговоренного к повешению. Ему пригрозили такой же казнью,  но
он снова отказался. Тогда  тот,  у  когоуже  была  петля  на  шее,  сурово
приказал:
     - Не лезь мне в  напарники!  Добровольная  смерть  -  значит  на  них
работать. - И попросил: - Не теряйся, товарищ!
     Гога совершил то, что казалось тому человеку необходимым для борьбы с
фашистами и тем самым оправданным. Но заключенные  не  простили  Гогу.  Он
ослабел, опустился до должности капо. И сейчас он здесь, курсант.
     И этому человеку с погасшим взглядом Гаген разъясняет,  что  если  бы
коммунисты  не  создали  среди  военнопленных  подпольных  организаций   и
военнопленные подчинялись бы всем установленным правилам, то  не  было  бы
никакой нужды ни в военной охране лагеря, ни в системе наказаний,  -  ведь
все это противоречит свойственной немцам  чувствительности  и  вызывает  у
исполнителей  душевные  страдания,  причем   более   мучительные,   нежели
физические страдания нарушителей порядка.
     Что  же  касается  ограниченного  рациона  питания  заключенных,   то
объясняется это совсем просто. Германия взяла  на  себя  миссию  содержать
советских военнопленных, но саботаж советских  граждан  на  оккупированных
территориях  лишает  ее  возможности  получать  оттуда  такое   количество
продовольствия,  которое  могло  бы  обеспечить  и  военнопленных.   Таким
образом, получается, что советские  люди,  находящиеся  на  оккупированных
территориях, виновны в том, что советские военнопленные умирают в  лагерях
от голода.
     Все это Гаген говорил воркующим  тоном,  участливо  глядя  в  мертвые
глаза Гоги.
     Гога сидел перед Гагеном на табуретке, вытянувшись, будто по  команде
"смирно". Руки его покорно лежали на коленях, окурок сигареты уже  обжигал
губы, но он не замечал  этого.  Лицо  оставалось  бесстрастным,  и  только
правая нога, - вероятно, ею он вышиб скамейку из-под ног приговоренного  к
смерти товарища, - беспрерывно дрожала.
     Склоняясь к Гоге, Гаген говорил с вкрадчивой улыбкой:
     - Русский народ - прекрасный народ, у него  добрая,  простая  душа  и
есть очень красивые песни. Он хороший, трудолюбивый пахарь. Мы очень любим
русский народ. И мя поможем вашим целям, чтобы Россия снова стала для  вас
уютной, как родная изба. - Напомнил вкрадчиво: - У вас были  очень  добрые
императрицы -  Екатерина  Первая,  а  также  Вторая.  Немки.  О!  Как  они
заботились о русском народе! А народ называл их "матушка", то есть "мама".
Как  это  прекрасно!  -  Гаген  закатил  глаза,  потом  произнес   строго,
осуждающе: - Конечно, мы, немцы, виноваты перед вами, что не смоги в  свое
время разоблачить перед всем миром преступность идей Маркса.  Вы  пали  их
жертвами, и теперь мы несем ответственность за то, что  Маркс  родился  на
нашей земле, и вынуждены спасать другие народы от его зловредных идей. Нам
помогают в этом наши доблесные солдаты. -  Спросил  заботливо:  -  Ты  все
понял?
     Гога вскочил, вытянулся.
     - Так точно! - Но мертвые глазав  его  -  Иоганн  заметил  это  -  на
какое-то мгновение блеснули зло и насмешливо, а  потом  снова  потускнели,
умерли.
     Когда  Гога  ушел,  Гаген  попросил  Иоганна  открыть  в   канцелярии
форточку, сказал брезгливо:
     - От этих скотов воняет псиной. -  Спросил  оживленно,  с  хвастливой
нотой в голосе: - Вы заметили, как  это  существо  растрогалось,  когда  я
сказал приятное о его племени? - Заявил: - Мы должны очень хорошо знать их
историю,  обычаи.  Им  это  лестно   и   пробуждает   здоровые   инстинкты
земледельцев.
     Каждый из руководителей, преподавателей,  инструкторов  изощрял  свои
способности, стремясь наилучшим образом выполнить  секрктную  директиву  о
снискании доверия курсантов.
     В долгие безмолвные ночи, когда все, обессиленное  тишиной,  казалось
здесь мертвым, жгучие мысли обжигали мозг Иоганна, лишая его сна.
     У него было ощущение, что  он  сам  попал  в  ловушку  этой  коварной
директивы, лишившей его возможности найти путь к сближению  с  курсантами.
Если руководители,  преподаватели,  инструкторы,  следуя  этой  директиве,
будут   завоевывать   доверие    курсантов    при    помощи    лицемерного
доброжелательства, то, естественно, у тех, кто  нужен  Иоганну,  рано  или
поздно возникнет острое недоверие к немцам, ищущим сближения с ними  таким
путем. Для Иоганна этот путь неприемлем. Все, что он  попытается  сделать,
будет казаться ловушкой тем, кто еще имеет надежду вырваться на свободу.
     Дать  понять  людям,  которых  он  наметит,  что  все  это  дружеское
расположение не что иное,  как  ловушка?  Но  как?  Для  этого  он  должен
предварительно обрести их доверие. Но когда все немцы здесь  сттремятся  к
тому же, как смогут выбранные им люди отличить его искренние стремления от
стремлений его сослуживцев?
     И еще одно, очень важное. У Иоганна оказался  талант  перевоплощения,
и, пройдя предварительную подготовку, он заставил себя  перевоплотиться  в
немца, стать немцем, неизменно оставаясь при этом самим собой.  Играя  эту
роль, он все время совершенствовал ее, восприимчиво заимствуя у окружающих
нужные ему мельчайшие черточки, которые он неустанно подмечал и кропотливо
собирал. Верно угадывая психологию тех, с кем ему приходилось общаться, он
с механической точностью воспроизводил их идеологические  канонизированные
фразы: они служили ему  защитным  средством,  этаким  официозным  мундиром
мысли. Все это выходило у него доствточно достоверно. Но проникнуть в душу
человека, изменившего Родине, поставить себя на его место, чтобы тщательно
исследовать, что же человеческое осталось в нем в таких обстоятельствах, а
что погибло намертво, - это Иоганну не удавалось.
     Он мог еще представить себе  загнанного,  замученного,  слабовольного
человека,  который  в  момент  отчаяния  решился  "в  качестве   разумного
временного компромисса" сделать начальную  уступку  врагу  и,  втянутый  в
первый круг водоворота, потом  падает  все  ниже,  влекомый  суживающимися
кругами на гибельное дно.
     Такого человека он должен понять и  суметь  найти  логику  убеждения,
чтобы внушить ему мужество, так позорно утраченное,  и  затем  обнадежить,
заставить поверить, что, совершив подвиг,  он  сумеет  вновь  вернуться  к
своему народу.
     И надо думать такой путь падения прошли многие.  Но  среди  тех,  кто
стал предателем из-за своей слабости, есть и  другие,  те,  кто  совершает
сейчас новое и еще более подлое предательство: легко клюнув  на  внушаемые
фашистами лживые посулы, эти трусы нвбираются здесь  храбрости  в  надежде
стать доверенными соучастниками в разбойничьем рассечении  их  отчизны  на
куски.  Они  верят,  что  каждый  такой  кусок  под  благосклонной  эгидой
германской империи станет изолированным заповедником  всего  стародавнего,
патриархального и Германия будет заботиться о  подопечных  земледельческих
нациях - своих сырьевых придатках.
     К познанию вот таких личностей Иоганн  не  мог  подобрать  ключи,  не
понимал их. А такие были,  особенно  среди  тех,  кого  привезли  сюда  из
подготовительных       школ,        -        воспитанники        различных
буржуазно-националистических антисоветских центров.  Им  мерещиласькроткая
покорность своих народов,  обращенных  вспять,  к  старым,  патриархальным
временам,  тихая  жизнь  под  соломенными  кровлями   хат,   "самостийное"
существование. И ради него они готовы были истреблять свой народ,  который
влился  в  семью  других  советских   народов,   образовавших   величайшую
социалистическую державу. Но вместе с тем  нельзя  было  не  думать,  что,
кроме тех, у кого навязанные врагом взгляды  срослись  с  плотью,  были  и
другие, и для них эти взгляды  могли  служить  только  защитной  окраской,
средством самосохранения.
     Каждому курсанту на очередном занятии предлагалось написать сочинение
на тему "Почему я враг советской власти".
     С  одной  стороны,  это  сочинение  должно  было  стать  своего  рода
векселем, залогом запроданной врагам души, а с другой  -  давало  материал
для  исследования.  По  нему  можно  было  судить,  насколько  совершенное
предательство связано с суждениями предателя о своей родине.
     Как бы ни было омерзительно это  чтиво,  Иоганн  отводил  ему  многие
часы. Напряженно, вдумчиво анализировал  он  каждую  фразу,  искал  в  ней
скрытый смысл, сопротивление мысли или изворотливость, прибегая к  которой
можно уклониться от необходимости оскорблять самое священное для человека.
Он стремился распознать даже ту преднамеренную тупость, за которой таится,
быть может, еще не полностью утраченная привязанность  ук  родной  стране.
Другие переводчики, не владевшие русским языком в такой степени, не могли,
читая сочинение, постичь во всей полноте его сокровенный смысл и потому не
были способны раскрыть истинное значение фраз, в которых Иоганн  опознавал
умысел, двусмыслие, тайную издевку.
     А тупую злобу, порожденную утратой  собственности,  злобу  пополам  с
надеждой, что эта собственность  будет  возвращена,  немецкие  переводчики
воспринимали как наглое поползновение раба на долю награбленного хозяином.
И таких брали на заметку как страдающих никчемными иллюзиями.
     Здесь каждого поощряли сшить себе из  грязного  тряпья  антисоветских
пропагандистских отбросов любое знамя. Курсантам  разрешали  считать  себя
как бы негласными союзниками вермахта, но они были  всего-навсего  как  те
черные  крысы,  которых  забрасывают  на  корабли  противника,  чтобы  они
изгрызли в трюмах все, что им будет по зубам.
     Исследуя души агентов по их письменным откровениям, сотрудники абвера
с чиновничьим усердием подсчитывали количество несомненных и  сомнительных
антисоветских выражений, и если ьалланс был в пользу курсанта, ему ставили
положительную отметку, если же нет, сочинение приходилось писать заново.
     У Иоганна  тоже  имелся  свой  реестр.  Он  хранил  в  памяти  клички
курсантов, в сочинениях которых можно было подметить уклончивое двусмыслие
или даже такую деталь, как начертание слова "Родина" с  большой  буквы,  и
много других тонкостей. Возможно, тут был некий  тайный  умысел,  а  может
быть, и автоматизм еще не истребленной привычки.
     Тупая злоба не  ищет  оригинальной  аргументации  для  доказательства
своей готовности послушно исполнять волю сильного. Докладывая Лансдорфу  о
сочинителях такого рода, Иоганн подчеркнул совпадения в их аргументации  и
осторожно намекнул, что эти люди не внушают ему доверия, он сомневается  в
их искренности: свидетельство тому - механическое повторение одних  и  тех
же антисоветских выражений.
     Лансдорф похвалил его за проницательность.
     Гаген разработал тактику засылки диверсантов на советскую территорию.
Он предлагал одновременно засылать по две группы,  расчленив  их  функции:
одна из групп предназначается непосредственно для  выполнения  задания,  а
другая  ведет  за  ней  параллельный  контроль-наблюдение   и   в   случае
невыполнения задания уничтожает эту группу.
     Иоганн написал подобную же докладную записку, причем предложения  его
совпали с разработкой Гагена, но через  некоторое  время  подал  Лансдорфу
рапорт, в котором подробно  излагал,  почему  он  считает  свою  докладную
ошибочной.
     На первый план  Вайс  выдвинул  соображения  экономического  порядка:
амортизация транспортных средств, расход горючего, комплектов  вооружения,
средств связи. На второй - отчетность перед Берлином. Если для  выполнения
каждого  задания  засылать  двойное  количество  агентов,   а   результаты
определять деятельностью только половины этих  агентов,  то  эффективность
школы окажется наполовину сниженной. И третий аргумент. Принцип  фюрера  -
тотальный  шпионаж,  и,  руководствуясь  им,  следует  проводить  массовую
засылку агентуры. Резервы материала имеются для этого большие, и если даже
будет определенный отход, то они все-таки не уклонятся от  главного  -  от
указаний фюрера.
     Лансдорф принял самокритику Иоганна, а заодно не дал хода и докладной
Гагена, заявив, что предлагаемая им  тактика  приемлима  только  лишь  для
особо важных заданий.
     Так Иоганн подготовил почву  для  возможности  парализовать  действия
засылаемых групп в тех случаях, если в  них  окажется  человек,  способный
контролировать агентов и при необходимости уничтожить их. Кроме  того,  он
внушил Лансдорфу мысль о необходимости  заранее  примириться  с  тем,  что
отдельные группы не сумеют выполнить задания. Эти провалы не  будут  иметь
особого  значения,  так  как  численность  засылаемых  групп  со  временем
увеличится.
     Стремясь к этому, Иоганн исходил из своей не поколебленной даже здесь
убежденности в  том,  что  прослойка  предателей  среди  военнопленных,  в
сущности, ничтожна и, вербуя  нужные  им  кадры,  абверовцы  зачерпнут  не
только эту прослойку, но и  те  пласты  советских  военнопленных,  которые
сохранили преданность Родине, а если  еще  уведомить  подпольные  лагерные
организации, то в школы попадут люди, которых сами подпольщики  пошлют  на
подвиг.
     Иоганн даже прибегнул  к  расовой  теории,  для  того  чтобы  внушить
сослуживцам, что представители низшей расы не способны  выполнять  сложные
агентурные  задания,   интеллектуальная   неполноценность,   примитивность
психики ставит перед ними непреодолимые барьеры.
     А гагена он утешил, сказав,  что  если  даже  некоторое  число  групп
провалится или перейдет на сторону противника,  то  это  будет  притуплять
бдительность русских и создаст на время благоприятные условия для действия
других групп.
     Гаген согласился с  Иоганном  и  назвал  это  тактикой  разбрасывания
приманки. Он даже сказал, что такая  тактика  -  нечто  новое  в  условиях
специфических действий, обеспеченных большим количеством материала, услуги
которого  не  надо  оплачивать,   как   приходилось   их   оплачивать   на
западноевропейском театре войны.



                                    35

     Заключенный  N740014  из  эксперементального  лагеря  "O-X-247",  тот
самый, которого там спас Иоган и которому он открыл свое  настоящее  лицо,
благополучно прибыл в школу и после оформления получил кличку "Туз".
     Но в первой же беседе с Иоганном он выразил явное  недовольство  тем,
что его извлекли из лагеря смерти.
     Сухо и несколько высокомерно он сообщил Иоганну,  что  в  лагере  его
избрали в число руководителей подпольной организации. Им удалось связаться
с другими подпольными организациями и создать комитет Союза военнопленных.
Они будут объединенными усилиями,  при  поддержке  немецких  антифашистких
организаций, готовить одновременное восстание во всех лагерях. Поэтому  он
считает  свое  пребывание  в  школе  нецелесообразным.   И   хотя   работа
проделанная комитетом, пока еще не столь значительна,  все  же  место  его
там, в лагере.
     Все это было неожиданным для Иоганна. И означало потерю человека,  на
которого он мог здесь  всецело  опереться.  Вместе  с  тем,  вернувшись  в
лагерь, Туз сумел бы  помочь  Иоганну,  и  в  разведывательно-диверсионные
школы были бы направлены  те  военнопленные,  которых  отберут  для  этого
подпольные лагерные организации.
     Иоганн пообещал Тузу, что постарается, сославшись на какую-нибудь его
провинность или  на  неспособность  к  агентурной  работе,  отправить  его
обратно в лагерь, как только  тот  найдет  себе  среди  здешних  курсантов
достойную и верную замену. И с  этого  момента  стал  избегать  каких-либо
встреч с Тузом.
     Нельзя было не обратить внимания на совершенно  новые,  самоуверенные
манеры бывшего N740014. Он с какой-то снисходительностью,  с  нескрываемым
превосходством, загадочно усмехаясь, слушал Вайса, словно хотел  дать  ему
почувствовать, что он, Туз, теперь уже  не  тот,  что  прежде.  Теперь  он
персона,  наделенная  некими  особо  возвышающими  его  правами,   и   еще
неизвестно, кто кого будет обслуживать - он советского разведчика или  тот
его.
     И хотя с костистой его физиономии не исчезли  следы  лишаев,  побоев,
голода, а полученный в школе  французский  мундир  висел  на  нем  как  на
вешалке и огромные кисти его рук с иссохшими мышцами, разбитые неимоверным
трудом на каменоломне, были подобны двум сплющенным гроздьям из скрюченных
пальцев,  -  несмотря  на  все  это,  от  всей  его  фигуры  веяло   такой
величавостью, какой не выразить ни в бронзе, ни в мраморе.
     Таким степенным, полным чувства  собственного  достоинства  человеком
его, несомненно, сделало доверие, которое ему оказали в лагере,  избрав  в
руководство подпольной организации.
     Это был избранник народа, твердо убежденный в  том,  что  он  облечен
самой главной здесь властью.
     Вот почему он несколько снисходительно слушал Иоганна,  полагая,  что
хотя тот и советский разведчик - может, даже лейтенант или капитан,  -  но
все-таки служащий. А он, Туз, так сказать, представитель блока партийных и
беспартийных.  И  избран  он  не  просто  от   эксперементального   лагеря
"O-X-247", но  и  от  межлагерного  Союза  военнопленных,  который  должен
подготовить восстание узников концлагеря. И он входит в руководящую группу
этого  межлагерного  Союза.  Когда   обсуждалась   работа   Союза,   члены
руководящего  комитета  высказали  различные  точки  зрения   на   тактику
подготовки восстания. Пришлось  вести  борьбу  с  левацкими,  сектантскими
тенденциями  тех,   кто   утверждал,   что   нечего   тратить   время   на
организаторскую деятельность, на пропагандистскую работу,  а  надо  только
сформировать надежное ядро, которое нанесет удар  по  охране,  -  и  тогда
массы сами стихийно присоединятся к восстанию. И если даже  при  этом  все
заключенные погибнут, важно совершить эту  акцию.  Свобода  или  смерть  -
таков был их лозунг.
     Были  и  такие,  кто  придерживался   оппортунистических   воззрений,
полагая, что задача Союза  -  лишь  обеспечить  максимальную  выживаемость
заключенных и, поскольку победа Красной Армии исторически неизбежна,  надо
стремиться  только  к   тому,   чтобы   выжить,   сохраниться   до   этого
всеразрешающего исторического момента. Поэтому, говорили они, в лагерях не
следует создавать подпольные коммунистические  организации,  а  коммунисты
должны войти в Союз не как представители  этих  организаций,  а  на  общих
основаниях. И Союз надо бы оформить в духе  организации,  служащей  только
целям взаимопомощи и общекультурного просвещения. Тогда, в случае провала,
члены Союза не будут истреблены полностью, погибнут одни  руководители.  А
возможно, в  некоторых  лагерях  администрация  даже  примирится  с  такой
безобидной формой организации военнопленных,  и  тогда  Союз  впоследствии
можно быдет использовать для более активных действий.
     Эти  жаркие  дискуссии  проходили  в  узком  забое.  Члены  комитета,
теснясь, влезали в его каменную щель и,  лежа  голова  к  голове,  шепотом
убеждали друг друга, пока товарищи, выделенные  для  охраны  и  прикрытия,
рушили позади них глыбы камня, образуя завалы,  через  которые  невозможно
было пробраться. Но эти завалы отсекали доступ воздуха, и члены  комитета,
задыхаясь, обливаясь  потом,  испытывая  боль  в  груди  и  удушье,  какое
испытывает,  заживо  погребенный,  страстно  спорили  в  поисках  решения,
которое могло стать общим, непререкаемым для всех.
     Информация Туза о  планах  создания  Союза  военнопленных  отличалась
предельным лаконизмом. Возможно, Туз уплотнял ее так,  учитывая  краткость
времени, отпущенного на их встречу, но не исключено также,  что  он  хотел
дать почувствовать Вайсу ту суровую  деловитость,  какой  была  проникнута
работа лагерного комитета.
     Но и этого было достеточно,  чтобы  Иоганн  ощутил  возвышающее  душу
неистребимое непокорство, могучую жизнеспособность советских людей,  убить
которую невозможно также, как самую жизнь на земле.
     В  глазах  Иоганна  как  бы  померк  ореол  некоей  исключительности,
которым, как ему казалось прежде, озарена его миссия,  ибо  тысячи  людей,
подобных этому заключенному N740014, совершают подвиг борьбы в тылу врага,
подобный его  подвигу,  используя  методы,  подобные  его  методам.  И,  в
сущности, им неизмеримо труднее бороться в лагере, они находятся как бы на
дне  гигантской  могилы.  Он  же,  Иоганн,   внешне   оказался   в   более
привилегированном положении, хотя малейшая  оплошность  может  обречь  его
перед неизбежной казнью на длительные,  мучительные  истязания,  не  менее
жестокие. чем те, каким подвергаются в лагерях.


     Майор Штейнглиц, воодушевленный  старопрусским  заветом:  "Человек  -
ничто, организация - все",  весь  отдался  административной  деятельности.
Поточный способ массового производства разведчиков, к которому он в начале
относился  скептически,  постепенно  увлек   его   возможностью   блеснуть
канцелярским размахом рапортов, направляемых в Берлин.  Вместе  с  Гагеном
они готовили статистические докладные, где, основываясь на будущих победах
вермахта, отчисляли проценты от людского состава побежденных армий в  сеть
своих  школ.  И  эти  прогнозированные  исчисления  выглядели  грандиозно,
внушительно.
     Установленный в школе распорядок дня никогда не нарушался. Подъем в 6
часов, физзарядка - от 6 часов 10 минут до 6  часов  40  минут,  время  на
туалет - 20 минут, завтрак - от 7 до 8 часов, занятия - от 8 часов  до  12
часов, обед - с 12 часов до 14 часов, занятия - с 14 часов  до  18  часов,
ужин - до 19 часов, вечерняя поверка - в 21 час 30 минут.  Отбой  -  в  22
часа.
     По воскресеньям занятий нет.
     Курсантам  почту  доставляют  прямо   в   барак,   это   всевозможная
антисоветская и белоэмигрантская  литература  и  газеты.  Иногда  короткая
лекция на тему "История Советского государства".
     Раздумывая о безотказно действующей системе организации и воспитания,
о ее быстрой результативности, Штейнглиц выразил опасение, как бы в  таких
идеальных условиях, сроднившись, так сказать, с немецким образом  жизни  и
порядком, курсанты не позабыли бы о тех  условиях,  в  каких  им  придется
орудовать, и поэтому дал указание развесить в бараках советские  трофейные
плакаты. Он приказал также, чтобы курсанты  обращались  друг  к  другу  со
словами "товарищ" и по воскресеньям обязательно пели хором  свои  народные
песни.
     Дитрих  был  озабочен  созданием  надежной  системы  так  называемого
"негласного оперативного обслуживания состава слушателей школы".
     Он подобрал среди курсантов наиболее надежных для выполнения  функции
провокаторов. Дал задание доставить в расположение школы несколько женщин,
способных - главным образом в интимных условиях -  проверить  политлческую
надежность отдельных сомнительных лиц. Решил предоставить  этим  последним
возможность выходить за пределы школы, чтобы наблюдать за их поведением на
воле. Приказал выделить  в  его  личное  распоряжение  большое  количество
спиртного для проведения экспериментов, и курсантов подпаивали  в  надежде
получить от пьяных какую-либо  заслуживающую  внимания  информацию  об  их
настроениях. Тщательно продумывал разного рода проверочные комбинации  для
тех,  чье  поведение  казалось  ему  подозрительным.  Приказал  установить
микрофоны в общежитии.
     Словом, каждый был поглощен своей деятельностью.
     И только один Ландорф не нарушал обычного,  установленного  им  ритма
жизни и без воодушевления выслушивал хвастливые рапорты подчиненных.
     Штейнглица  он  обычно  угнетал  своим  умственным  превосходством  и
убийственным скептицизмом.
     -  Будьте  любезны,  майор,  напомните  мне:  от  кого  мы   получили
губительные для Франции сведения о ее военном потенциале?
     Штейнглц с готовностью перечислял имена известных ему шпионов.
     - Вздор! - пренебрежительно отвечал  Лансдорф.  -  Мелочи.  В  тысяча
девятьсот тридцать восьмом году  французский  генерал  Шовино  опубликовал
книгу "Возможности вторжения", сопровождаемую предисловием маршала Петэна.
Она  стала  для  нас  настольным  справочником.   -   Разглядывая   ногти,
осведомился: - А по Англии?
     Щтейнглиц, вытянувшись, молчал, хотя ему очень хотелось  напомнить  о
своей личной заслуге.
     - Знаменитый английский военный историк Лиддель Гарт опубликовал труд
"Оборона БРитании". Фюрер высоко оценил эту книгу. А Гесс отметил, что она
важна для правильной оценки всей ситуации в целом и содержание  ее  найдет
важное практическое применение. - Упрекнул: - Вы не тревожите себя лишними
знаниями, майор. И  напрасно.  -  Заметил  многозначительно:  -  Ключи  от
государственных тайн не всегда обязательно  воровать,  отнимать,  похищать
коварными способами или добывать с помощью массового производства  дрянных
отмычек.  Люди  мыслящие  могут  их   получить   от   ученых,   историков,
исследователей,  порой  заботящихся  о  своем  тщеславии  больше,  чем  об
интересах собственного государства.
     Штейнглиц обиделся, сказал сдержанно:
     -  В   салоне   леди   Астор,   поклонницы   нашего   Фюрера,   любой
агент-практикант может узнать, о чем час назад  говорил  Черчилль,  -  для
этого ему только не следует скрывать, что он наш агент. Во Франции я  могу
вам назвать имена нескольких министров,  которые  ежемесячно  получали  из
специальных   фондов   адмирала   Канариса   вознаграждение,   значительно
превосходящее их министерское жалование.
     Что же  касается  ассигнований  на  советскую  агентуру,  то  тут,  к
сожалению, мы достигли такой экономии средств, которая может поставить под
сомнение всю нашу работу. Если,  конечно,  -  добавил  он,  -  не  считать
расходов  на  вспомоществование  эмигрантам  и  на  пенсии  семьям   наших
агентов-немцев, после того как советские органы пресекли их деятельность.
     - Ну-ну, не надо горячиться, - успокаивающе,  мирным  тоном  произнес
Лансдорф. - Я ценю ваши усилия и  понимаю  наши  трудности.  -  Проговорил
задумчиво: - По-видимому большевикам удалось  внушить  народу  мысль,  что
государство - это в какой-то степени собственность каждого, и они  дорожат
его интересами так же, как мы с вами своим имуществом. - Заметил деловито:
- Я просматривал протоколы допросов различных военнопленных. Некоторым  из
них, оказывается, проще расстаться со своей жизнью, чем с теми сведениями,
которыми они располагают. Трудный материал, трудный.  И  поэтому  еще  раз
напоминаю: гибче, гибче с ним. И если вы сочтете  нужным,  особо  подающих
надежды следовало бы свозить  в  Берлин,  чтобы  поразить  их  воображение
уровнем нашей цивилизации, благосостояния, бытовыми условиями, магазинами.
Пусть даже что-нибудь купят себе. Словом, попытайтесь оказать  воздействие
с помощью арсенала не только наших идей, но и вещей. Вы меня поняли?..
     Штейнглиц из этого разговора понял только,  что  Лансдорфа  беспокоит
надежность курсантского состава и что, по его мнению, агентурная работа  в
западноевропейских странах имеет более плодотворную почву, чем в России, -
с этим Штейнглиц был полностью согласен.
     Наблюдая за учебными занятиями  курсантов,  он  убедился,  какие  это
тупые, неспособные люди. Самые элементарные вещи они усваивают с трудом, у
всех расслаблена память, отсутствует сообразительность,  и  поэтому  сроки
обучения недопустимо затягиваются.  И  Штейнглиц  с  гордостью  за  своего
соотечественника думал о бывшем своем шофере, ефрейторе Иоганне Вайсе, так
блистательно воплотившем в себе лучшие черты немецкой нации.  Ведь  он  за
самое короткое время сумел полностью овладеть  необходимыми  познаниями  и
занять  достойное  место  среди  самых  опытных  сотрудников  абвера.  Вот
подобных Иоганну способных молодых людей он не видел среди этих русских  и
был убежден, что виной тому  их  национальная  ограниченность,  вековечная
отсталость от других европейских народов.
     Конечно, откуда бы мог знать Штейнглиц, что,  казалось  бы,  вопиющая
тупость, беспамятливость, несообразительность многих  курсантов  требовали
от них поистине виртуозной  сообразительности  и  остроты  наблюдательного
ума.
     Кстати, эта талантливость  притворства  некоторых  курсантов  ставила
Вайса в такое же тяжелое положение, как и Штейнглица, и удручала их обоих,
хотя и не в равной степени и по совсем противоположным поводам. А источник
трудности был для них один и тот же.
     До сих пор Иоганн не мог считать, что он достаточно полно изучил хотя
бы  одного  курсанта.  Именно  это  и  служило  причиной   его   бессонных
размышлений, когда приходилось  перебирать  в  памяти  тысячи  мельчайших,
разрозненных, еле ощутимых признаков, говорящих о том, что человек остался
человеком. Но эти обнадеживающие черточки сочетались  с  таким  множеством
отрицательных, что прийти к какому-либо выводу было пока невозможно.
     А время шло и повелительно требовало действий, и, хотя  Иоганн  почти
регулярно оставлял информацию для Центра в тайнике,  указанном  Эльзой,  и
получал через обратную связь рекомендации и  советы,  кроме  Туза,  других
верных людей ему до сих пор найти не удалось.
     Дневной  рацион  курсантов  составляли  хлеб  -  четыреста   граммов,
маргарин  -  двадцать  пять  граммов,  колбаса  гороховая  или  конская  -
пятьдесят граммов и три  штуки  сигарет.  Утром  и  вечером  ячменный  или
свекольный  кофе.  По  сравнению  с  лагерным  этот  паек  мог  показаться
обильным.
     Больше всего курсанты страдали от недостатка  курева.  подобно  тому,
как заключенный в ожидании приговора  жаждет  утолить  тоску  беспрерывным
курением, так же и эти люди - одни  ваялые,  подавленные,  с  замедленными
движениями, другие  возбужденные  до  истерики  -  испытывали  мучения  от
табачного голода.
     Как-то Гаген длбродушно посулил им бодрым тоном:
     - Когда поможете нам захватить Кавказ, будет вам табак.
     Хотя в переводе на русский язык это звучало несколько двусмысленно  и
кое-кто усмехнулся, такое обещание никого не утешило.
     После отбоя Иоганну приходилось поочередно  с  другими  переводчиками
дежурить с наушниками в канцелярии у провода микрофонов,  установленных  в
общежитиях. С помощью переключателя он мог слышать, о  чем  говорят  между
собой курсанты в любом помещении каждого из бараков.
     После дежурства он обязан был сдавать  запись  наиболее  существенных
разговоров Дитриху. Кстати, Иоганн предполагал, что подобные же  микрофоны
установлены в комнатах сотрудников штаба,  но  прослушиванием  этой  линии
занимаются только работники отдела "3-Ц" и сам Дитрих.
     Гаген дал Вайсу два исторических романа Виллибальда Алексиса.  Сказал
значительно:
     - Великий наш романтик прошлого века.
     "Какая провинциальная узость, какая напыщенность", - подумал  Иоганн.
Читая на дежурстве эти книги, он испытывал только щемящий душевный  голод.
Подумать только: Толстой, Чехов. Достоевский писали в то же время.
     Иоганн вспомнил "Войну и мир", и воспоминания  приходили  так,  будто
это все была и его жизнь, которой он здесь лишился. Но когда он  вспоминал
страницы,   посвященные   Платону   Каратаеву,   его   кроткую,   покорную
беззлобность к врагу, его способность  тихо,  безропотно,  беспечально  ко
всему  приспосабливаться,  умиленно  радоваться  просто  оттого,  что   он
существует, этот Платон мгновенно представал перед ним в обличье  курсанта
Денисова по кличке "Селезень".
     Русоволосый, сероглазый, говорит окая, на  лице  просящая,  застывшая
улыбка.  В  своем  "сочинении"  Денисов  писал:  "Как  известно,   человек
рождается в жизни один раз. Но при этом от него независимо,  какой  страны
он получается гражданином.  В  силу  такого  стихийного  обстоятельства  я
оказался советским".
     В  цейхгаузе  Денисо  долго  и   тщательно   выбирал   себе   обноски
французского трофейного обмундирования, какие получше. Долго  искал  такие
ботинки, калуки и подошвы которых были меньше стоптаны, заведомо зная, что
носить ему все это не доведется  и  после  окончания  курсов  выдадут  все
другое. Но хозяйственный  инстинкт  был  выше  реальных  обстоятельств.  И
Денисов счастливо улыбался, когда ему удалось сыскать в груде  обуви  пару
ботинок на двойной подошве.
     - Добрая вещь, - сказал он  с  довольной  улыбкой.  -  Рассчитана  на
серьезного потребителя.
     В столовой он ел медленно, вдумчиво. Когда жевал,  у  него  двигались
брови, уши, скулы и  даже  жесткие  волосы  на  темени.  Охотно  обменивал
сигарету и отломанную половину другой на порцию маргарина.
     Занимался  старательно.  Испытывал  искренее  удовольствие,   получая
хорошую отметку, огорчался плохой. И был по-своему смекалист.
     Вот сейчас Вайс  слышит  в  наушниках  его  дребезжащий,  сладенький,
деловитый тенорок. Рассуждает, наверное лежа на койке:
     - Пришел я в себя, и первое, чему очень даже обрадовался, - тому, что
не помер. И бою конец. Очень было неприятно предполагать  все  время,  что
все именно в твое тело стреляют.  Подходит  немец.  Встал  перед  ним,  от
страха дрожу. Гляжу - чкловек как человек. Улыбаюсь деликатно. Ну, он меня
и пожалел. Ведет, автоматом в спину  пихает.  Кругом  наши  ребята  лежат.
Жалею. Поспешили. А загробной жизни-то нет. Землячок мой в нашей роте был.
Его бы я еще насчет плена постеснялся. Но он  раньше,  в  санбате,  помер.
Значит,  свидетелев  нет.  А  я  оказался  живучий.  Имею  возможность  на
дальнейшее существование. Мне ведь самой лучшей  жизни  не  надо.  Мне  бы
только избушка и солнышка чуток, ну и чтоб пища. Я без зависти. Меня  сюда
только за одно поведение прислали. Я и в лагере жить привык.  Наспособился
ко всему. Люди огорчаются наказанием несправедливым. А я что  же,  ничего,
продолжаю жить, только маленько  сощурюся,  и  ничего  -  существую.  Есть
причины, от нас зависимые, а есть независимые. Есть лагеря, есть школы для
шпионов - тоже. Кто-то же все равно место займет. А почему не я? Не  пойду
- другой пойдет. Механика ясная.
     - Ты аккуратный, и резать будешь аккуратно.
     Грубый голос, наверное принадлежащий  человеку  по  кличке  "Гвоздь".
Лицо его после ожога в глянцевитой, тугой, полупрозрачной розовой коже.  В
анкете записано - сапер. Вайс подозревает: танкист или летчик,  обгорел  в
машине.
     - Мне это не обязательно, - возразил Денисов. - Я на радиста подал. В
силу  грамотности,  полагаю,  уважут.  В  колхозе  я  всегда  на   чистой,
письменной работе был.
     - Лизучий ты.
     - А это у меня от  вежливости.  Имею  личный  жизненный  опыт  всякое
начальство чтить и уважать. Ум у меня,  может,  и  небольшой,  но  чуткий.
Велели во время коллективизации жать -  ну  я  и  жал.  Но  кого  по  моей
статистике высылали,  перед  их  родственниками  потом  извинялся.  Не  я.
Власть! Оспорю - меня заденут. Понимали. Народ у нас сознательный.  Другим
в окошко стреляли, мне - нет. Я человек простодушный и тем полезный.
     - Как рвотное средство.
     - А тебе меня такой грубостью за самолюбие не ущипнуть. нет.  Хошь  -
валяй плюнь! Утрусь - и ничего. Если только ты не заразный. Плевок  -  это
только так, видимость. А вот если ты меня где-нибудь захочешь физически...
Тут я тоже тебе самооборону не окажу. Но начальство будет точно знать, кто
мне повреждение сделал. Поскольку я теперь на из инвентарном учете.
     - У нас одного такого в лагере в сортире задавили,  -  сказал  Гвоздь
раздумчиво.
     -  И  напрасно,  -  возразил  Денисов.  -   Убили   одного,   скажем,
провокатора. И за его мерзкую  фигуру  десятка  три  хороших  людей  после
постреляют. Я всегда был  против  такого.  И  можно  сказать,  что  немало
хороших людей спас тем, что предотвратил.
     - Доносил?
     - Так ведь на одного, на  двух  умыслявших.  А  сохранил  этим  жизнь
десяткам. Вдумайся. И получится благородная арифметика.
     - Кусок ты...
     - На словах задевай меня как хочещь. На грубость я не  восприимчивый.
И тебя обратно ею задевать не стану. Потому мне любой человек - человек. А
не скотина, не животное, хотя я тоже к ним отношусь с любовью. И  при  мне
всегда кот жил. И, если хочешь знать, так о нем я грущу, вспоминаю. А люди
- что ж. Люди везде есть, и все они человеки, и каждый на свою колодку.
     - И долго ты при советской власти жил?
     - Обыкновенно, как все, - с самой даты рождения до семнадцатого  июля
нынешнего года, когда мы накрылись, - словоохотливо сообщил Денисов.
     Гвоздь сказал задумчиво:
     - Вот я  бы  с  тобой  на  задание  в  напарники  пошел:  человек  ты
обстоятельный, с тобой не пропадешь.
     - Не-е, - возразил Денисов, - против тебя у меня лично возражения.
     - А чем не гожусь?
     - Пришибешь ты меня - и все, и сам застрелишься от огорчения.
     - Это почему же?
     - А так, глаза у тебя дикие. Немец - он до нас тупой, не различает. А
я чую - переживаешь. К своим не подашься,  нет.  Это  я  не  говорю.  Даже
ничуть. Явишься, допустим, к властям: мол, здрасте, разрешите покаяться. А
тебя - хлоп в НКВД. Могут и сразу, без канители,  в  жмурики,  а  могут  и
снизойти - дадут четвертак. - Сказал с укоризной: - Найдутся среди нас,  я
полагаю, наивники с мечтой в штрафниках свою вину искупить. Мечта детская.
на то он и "карающий меч"  в  руках  пролетариата,  чтоб  таких,  как  мы,
наивников сокращать.
     Гвоздь спросил:
     - Тебе за такую агитацию сигаретами выдают или жиром?
     - Не-е, я добровольно. - Тревожно спросил: -  А  что,  разве  добавку
дают за правильное собеседование?
     - Дают, - сказал Гвоздь. - Но только не здесь.
     - А ты меня не стращай. Другие, вроде тебя,  в  случае  -  попадутся,
может, таблетку с ядом сглотнут. Я - нет. Я  самоубийством  заниматься  не
стану. Господин инструктор правильно рекомендовал на такой случай "легенду
на признание". Я  советские  законы  знаю.  За  быстрое  и  чистосердечное
признание - по статье скидка. Ну поживу в лагере, что ж, и там люди.
     - Ох и гнида ты, Селезень!
     - Я ж тебя информировал, - сердито сказал Денисов. - Не заденешь!
     Зашуршал соломенный тюфяк, - наверно, улегся... Тишина.
     Иоганн повернул ручку переключателя на другой барак. Здесь  играли  в
карты на сигареты и  порции  маргарина.  Сделал  запись:  "Курсант  Гвоздь
сказал курсанту Селезню: если тот захочет перебежать к противнику,  Гвоздь
застрелит  его.  Гвоздь  оказывает  правильное   воспитательное   влияние.
Возможно, следует соединить их при задании".
     Вспомнил, как  однажды  Гвоздь  сказал  ему  в  ответ  на  замечание:
"Господин инструктор, у меня только глаза дерзкие,  а  так  я  тихий,  как
дурак, спросите кого хотите". Не так давно Иоганн  стал  свидетелем  драки
Гвоздя  с  бывшим  уголовником  Хнычом.  Выясняя  причину,   узнал:   Хныч
высказывал грязное предположение насчет жены Гвоздя, и тот  чуть  не  убил
его. Обоих отправил тогда в карцер. Хныч  умолял  посадить  его  отдельно,
утверждал, что Гвоздь псих и задушит за свою бабу.
     После дежурства Вайс  узнал  в  картотеке  адрес  Гвоздя  и  составил
шифровку: просил найти жену Гвоздя и получить от нее письмо для мужа.
     К карточке Денисова  он  прикрепил  желтый  квадратик:  ненадежен,  к
карточке Гвоздя - зеленый: проверен. Это он сделал  не  для  себя,  а  для
ориентации сослуживцев, точнее - для их дезориентации.
     Выпал непрочный, слабый снег. Воздух был тусклым. Курсанты  на  плацу
занимались физзарядкой - приседали, взмахивали руками.
     Денисов усерднее других проделывал упражнения. На скулах его появился
румянец,  глаза  блестели  от  удовольствия,  что  он  жив,  дышит  и  еще
сколько-то будет жить.
     Гвоздь вскидывал руки яростно, энергично.  Розовое  глянцевитое  лицо
его было неподвижно, как лакированная маска.
     Курсанты топтали слабый, нежный снег, отпечатывая на нем свои  черные
следы, тотчас же заполняемые талой водой.
     Огромные  сосны  с   розовато-желтыми   стволами   в   легкой   чешуе
отслаивающейся тонкой коры широко распростерли ветви  с  зелеными  кистями
хвои. И если поднять голову и долго смотреть на шатровые вершины  деревьев
и еще выше - в самое небо, смотреть до легкого  головокружения,  то  может
прийти пьянящее ощущение, что ничего этого нет, и  не  было,  и  не  может
быть, и вот сейчас Иоганн опустит взгляд и увидит...
     Нет-нет, нельзя распускаться, дразнить себя, свое воображение.
     Сегодня занятия по подготовке агентов путем допроса друг друга.  Этим
занятиям отводится много учебных часов. Один из агентов выступает  в  роли
официального  сотрудника  советской  контрразведки,  другой   -   в   роли
задержанного в  тылу  советских  войск  подозрительного  человека.  Первый
обязан  уличить  "задержанного"  в  принадлежности  к  агентуре   немецкой
разведки, а второй - оправдаться  и  любыми  способами  отводить  от  себя
обвинение.
     Эти "спектакли", учиняемые турнирными парами за каждым столом, давали
Иоганну новые, неотвратимо  обличающие  улики  против  одних  и  укрепляли
надежды, возлагаемые на других, - тех, кого он приметил  и  к  кому  начал
питать даже нечто вроде скрытой симпатии.
     Денисов играл свою роль совершенно искренне. Его серые,  как  слизни,
глаза были мокры. Униженно и скорбно он молит своего "следователя":
     - Вы ко мне по-человечески. Окружили. Убег. Документы сничтожил...  А
эти? Откуда же я знал, что они "липа"?  Переходил  линию  фронта  с  одним
окруженцем. Его огнем пришибло. Я документы у него вынул:  сдать  властям,
как полагается, Ну, наскочил на патруль. Они - документ!  Я  и  сунул  его
документ. Если б я знал, что он шпион,  я  бы  его  самостоятельно  сразу.
Примкнул ко мне , гад! Я же не сыщик, чтобы понять, кто он  такое.  Почему
возле железной дороги бродил? Так где же мне  еще  находиться?  Истомился,
все пешком. Желал подъехать с попутным эшелоном... Как куда? До  крупнолго
населенного пункта, где НКВД. Доложиться. Армейские особисты - они  нашего
брата окруженца сразу того... А вы опыт на шпионах имеете.  Вам  различить
чистого от нечистого сам бог велел... Мне  бояться  своих  нечего,  это  я
когда у немцев в тылу скрывался, может, привычка осталась таиться,  так  я
за нее извиняюсь...
     Гвоздь  увлеченно  разыгрывал  роль  следователя,   говорил   яростно
пожилому, степенному Фишке, бывшему петлюровцу, считавшему себя здесь выше
всех, кичившемуся своим заслуженным перед немцами прошлым:
     - Ты, гад, немцам Украину уже раньше продавал и теперь снова продаешь
с потрохами!
     - Гражданин следователь, у вас нет никаких улик, -  солидно  возражал
Фишка.
     - А оружие? Оружие у тебя нашли? Советских людей убивал, паразит!
     - Оружие я носил для самообороны. Защищаться от тех, за ког  вы  меня
принимаете.
     - Из армии дезиртировал?
     - Я бабтист. Уклонился от службы в армии не по политическим  мотивам,
а по религиозным убеждениям.
     - Бог у тебя не с крестом, а со свастикой. Ты же  эшелон  подорвал  с
людьми!
     - Откуда у вас такие неверные сведения?
     - Так ты же сам хвастал!
     - Кому?
     - Мне.
     - Где? Когда?
     - Да в бараке, недавно. Что щуришься?
     Вайс нашел нужным вмешаться, сказал строго:
     - Курсант Гвоздь, вы должны пользоваться только теми  предполагаемыми
уликами,  которые  вы  получили  при   задержании...   -   Фишке   заметил
наставительно: - Кстати, учтите, что советские органы при задержании могут
востребовать  все  материалы,  касающиеся  вашего  прошлого.  Поэтому   не
исключайте  возможность  подобных   вопросов.   Для   более   плодотворной
тренировки изложите курсанту Гвоздю  хотя  бы  основные  факты,  говоряшие
против вас, с тем чтобы, когда он обратит их  против  вас,  вы  попытались
найти контраргументацию.
     Фишка, поеживаясь, вздыхая, начал перечислять  Гвоздю  свои  минувшие
деяния.
     Лицо Гвоздя стало серым, напряженным, глаза зло блестели.
     Вайс, якобы всецело занятый  другой  парой,  стоял  спиной  к  Фишке,
внимательно слушал перечень некоторых  его  злодеяний,  которые  тот  счел
возможным пустить в оборот для тренировочного допроса.
     Потом Вайс перешел к новой паре. Разыгрывавший роль следователя уныло
выуживал у допрашиваемого:
     - Нет, ты мне толком скажи,  почему  ты  им  продался,  против  своих
пошел?
     - Да я не пошел. Насильно заставили. И потом, думал, как  подвернется
случай, к своим убегу.
     - А чего сразу к начальству не явился?
     - Боялся статьи.
     - Так ты там в лагере был?
     - В лагере.
     - А в шпионы пошел, чтобы из лагеря уйти?
     - Правильно, только поэтому. От смерти самоспасался.
     - Значит, ты теперь со всех сторон пропащий.
     - А ты что, нет? - обиделся допрашиваемый. - Кто в  лагере  на  своих
доносил? Ты.
     Вайс строго предупредил:
     - Допрашиваемый лишен права задавать вопросы следователю.
     Допрашиваемый пожаловался:
     - А что он мою личность задевает не по существу дела? Я раскаявшегося
играю, темную жертву фашизма,  а  он  наш  местный  материал  против  меня
сует...
     Вдруг раздался звук пощечины, стон, хрип. Вайс подошел  к  столу,  за
которым сидели Гвоздь и Фишка. Оба они вскочили, вытянулись перед ним.
     - Он меня бить стал, бить изо всей силы! - восклицал Фишка,  мясистое
лицо которого набухало лиловыми пятнами.
     Гвоздь, кривя сухие губы  и  нагло  глядя  в  глаза  Вайсу,  объяснил
развызно:
     - А что такого? Я следователь. Он запирается, ну,  я  ему  и  вмазал.
Сами же нас уговаривали, что в НКВД пытают. - Кивнул на Фишку, объявил:  -
Вот я ему и сделал тренировку. Пусть закаляется.  -  В  зеленоватых  узких
глазах Гвоздя играл насмешливый огонек.
     - В карцер обоих, - приказал Вайс.
     - А меня за что? - изумился Фишка.
     - Не проявили стойкости, выдержки, хладнокровия. Трое суток...
     Изредка в канцелярии появлялась высокая худощавая дама  с  застывшим,
неподвижным лицом, в роговых  очках.  Держала  она  себя  с  достоинством,
деловито. По приказанию Дитриха ей показывали фотографию  того  или  иного
курсанта и сообщали его основные приметы.
     Дама  внимательно,  запоминающе  смотрела  на  фотографию,  молчаливо
выслушивала то, что ей сообщали о приметах, и, равнодушно кивнув, уходила,
четко  печатая  шаг  в  меховых  полуботинках,  украшенных  бантиками   из
лакированной кожи.
     Это  была  унтершарфюрер  Флинк.  Специальность  ее   -   оперативное
исследование отдельных лиц посредством особо подобранной для этого  группы
уличных девок.
     В свободное от заданий время девки могли  заниматься  своим  обычным,
ничем не усложненным промыслом, отчисляя определенный  процент  доходов  в
фонд праздничных подарков фронтовикам.
     Унтершарфюрер проводила с ними занятия. По утрам после  физзарядки  -
строевые, а два часа перед обедом - по агентурной подготовке.
     Курсанты, числящиеся не полностью благонадежными,  наряду  с  другими
проверочными комбинациями подвергались обследованию с помощью этих  девиц.
И девицам твердо вменялось в  обязанность  заучить  наизусть  какую-нибудь
жалобную историю жертвы фашизма, дабы спровоцировать сочувствие к себе.
     Соответствующее количество спиртного для этих целей,  так  же  как  и
разнообразную  гражданскую   одежду   девицам,   женское   вспомогательное
подразделение унтершарфюрера Флинк получало со складов "штаба Вали".
     На  выпущенного  за   пределы   расположения   испытуемого   курсанта
унтершарфюрер, используя фотографию и приметы, нацеливала  одну  из  своих
подчиненных. Та охотилась за ним и, в зависимости от  того,  за  кого  она
себя выдавала - за судомойку, горничную, уборщицу, - приводила на кухню, в
сторожку, в кладовку подвального помещения.  Девицы  все  были  немолодые,
опытные, неглупые и обычно твердо выучивали свои роли  и  только  сообщали
унтершарфюреру Флинк о результатах идеологической проверки испытуемого.
     Докладывая как-то Лансдорфу о  настроениях  курсантов,  выявленных  с
помощью подслушивания по микрофону, Вайс необычно громким голосом заявил в
ответ на вопрос, неследует ли Дитриху несколько усложнить методы проверки:
     - Господин капитан Дитрих - выдающийся контрразведчик, я  преклоняюсь
перед его талантом.
     Лансдорф удивленно вскинул глаза. Иоганн сделал  гримасу,  дотронулся
до своего уха, потом указал на стену и повторил столь же отчетливо громко:
     - Капитан Дитрих - это ходячая энциклопедия  всех  самых  современных
приемов техники разведки.
     Лансдорф ничего не ответил. Но спустя  несколько  дней,  встретив  во
дворе Вайса, сказал:
     - Ефрейтор Вайс,  я  еду  вместе  с  капитаном  Дитрихом  в  Варшаву,
вернемся мы только на следующее утро. В  мое  отсутствие  придет  связист.
Укажите ему мою комнату и комнату Дитриха. У нас что-то  не  в  порядке  с
телефонами. - Приказал строго: - Окажите ему помощь, в  которой  он  будет
нуждаться. Но чтобы вы и он - больше никого...
     - Слушаюсь, - сказал Вайс.
     Он оказал весьма высококвалифицированную помощь связисту и не  только
помог установить в комнате Дитриха тайник с микрофоном, провод от которого
был протянут в  комнату  Лансдорфа,  но  и  успел  вмонтировать  такой  же
микрофон в комнате Лансдорфа, а отводы  от  обоих  микрофонов  спустить  в
помещение канцелярии, замаскировав их под электропроводку.
     Теперь Иоганн получил  возможность  во  время  дежурств  прослушивать
разговоры не только одних курсантов.
     Когда Лансдорф вернулся, Вайс доложил ему, что не мог оказать  помощь
связисту, так как, к сожалению, не обладает для этого достаточным опытом и
знаниями. Но связист и один справился. Вайс проверил - телефонные аппараты
работают отлично. Связист отбыл в свою часть.



                                    36

     Для выброски  на  задание  формировались  небольшие  группы.  Старшим
группы обычно назначали радиста, но не исключалось, что старшим мог быть и
разведчик-ходок.
     Большинство слушателей школы разведчиков-радистов раньше с радиоделом
знакомо не было. Попадая в  плен,  советские  бойцырадисты,  как  правило,
упорно скрывали от врага свою  воинскую  профессию.  Те  же  из  них,  кто
становился  на  путь  измены  Родине,  тоже,  хотя  по  иным  побуждениям,
скрывали, что  они  радисты,  и  в  школе  с  большей  или  меньшей  долей
притворства как бы заново изучали радиодело.
     В первый же день занятий проводилась контрольная письменная работа по
русскому   языку.   Вследствие   низкой   грамотности,   притворной    или
действительной, часть курсантов сразу же отсеивалась и зачисляласьв  школу
разведчиков-ходоков.
     Занятия в классах, оборудованных передающим  зуммером  и  телефонными
наушниками, проводились по семи часов в день. Первые две недели отводились
изучению алфавита на слух. В день разучивали в среднем по две буквы.
     После  месяца  учебы  тех,  кто  был   неспособен   или   притворялся
неспособным освоить  прием  азбуки  морзе  на  слух,  отчисляли  из  школы
радистов и отправляли в барак разведчиков-ходоков. Этих отчисленных Иоганн
внимательно изучал, чтобы выявить, кто из них  действительно  не  обладает
способностями,  а  кто  счел  необходимым  утвердить  за  собой  репутацию
полуграмотного тупицы.
     Тренировочный период в группе считался  законченным,  когда  курсант,
обладающий самой низкой  способностью  приема  на  скорость,  принимал  не
меньше семидесяти буквенных знаков в минуту.
     Потом группа изучала код, правила шифровки и расшифровки.  Разбившись
по двое,  из  соседних  классов  обменивались  радиограмммами.  Инструктор
включал  свои  наушники,  контролировал  пары  и  разбирал  ошибки,  когда
передача заканчивалась.
     Затем переходили  к  работе  на  рациях.  Отправлялись  в  лес  и  на
расстоянии трех - пяти километров группа от группы вступали в  радиосвязь.
Участки леса, где проходили занятия, патрулировались  охраной  со  сворами
сторожевых собак.
     На овладение короткой связью отводилось десять дней.
     Обучению  работе  на  длинной  связи  тоже  отводилось  десять  дней.
Корреспондентом служила  одна  из  кенигсбергских  радиостанций  -  филиал
разведывательного  центра  абвера,  много  лет  специализировавшегося   на
изучении Востока.
     Срок  подготовки  радистов-слухачей  составлял  от  трех  до  четырех
месяцев,  в  зависимости  от  способностей  и  усердия  учащегося.  Группы
радистов имели четные номера, группы ходоков - нечетные.
     Особенное отвращение Иоганн испытывал к радисту по кличке "Фаза".
     Этот юноша лет девятнадцати, из  московских  ополченцев,  повидимому,
был до войны радиолюбителем, но выделялся он здесь не только способностями
к радиоделу. Вкрадчивой обходительностью, гибкой лестью он сумел завоевать
расположение многих руководителей школы, тем более что за  короткое  время
пребывания здесь научился бойко говорить по-немецки.
     Он был нагл,  развязен,  на  тощем,  остроносом  лице  его  постоянно
блуждала ироническая улыбка. С курсантами держал себя  высокомерно,  ни  с
кем из них не сближался. Его сочинение на обязательную тему отличалось  не
только  хвастливой,   вычурной   литературностью,   но   и   восторженными
рассуждениями,  восхваляющими   фашистский   кодекс   всевластия   сильной
личности.
     Вызванный  как-то  Вайсом  на  беседу,  он  держал  себя   без   тени
подобострастия. Расчетливо и умно объяснил, почему он разделяет фашистские
убеждения. И даже позволил себе упрекнуть Вайса в старомодных взглядах  на
категорию нравственности. Заявил,  что  не  собирается  такие  отвлеченные
понятия, как родина, воинская честь и т.п.,  возводить  в  степень  высшей
морали. И если фашистская Германия практически  доказала,  что  она  более
сильна,  чем  Советский  Союз,  то  естественное  право  каждой  свободной
индивидуальности стать на сторону сильного.
     Он цитировал на память соответствующие  его  высказываниям  места  из
антисоветских брошюр, которыми обильно снабжали курсантов. Но цитировал  с
такой убежденностью, что у Иоганна не осталось даже тени сомнения  в  том,
что перед ним не только завербованный немцами изменник,  но  и  редкостной
подлости  экземпляр,  искренне  и  необратимо  предавший  свои   советские
верования. Его несколько неврастеничную взвинченность Иоганн приписал  той
наглой нетерпеливости, с какой  сей  тип  хотел  занять  привилегированное
положение, возвышающее его над прочими курсантами.
     Изучая   поступающую   из   различных   источников    информацию    о
благонадежности курсантов, Дитрих выделил Фазу и после собеседования с ним
решил, что тот заслуживает особого доверия,  а  способности,  которыми  он
тут, несомненно, выделялся, дают все основания утвердить  его  в  качестве
инструктора радиодела.
     Вайс, понимая, какие  дополнительные  трудности  в  его  деятельности
создаст зачисление Фазы  в  преподавательскоинструкторский  состав  школы,
пытался, но, увы, безуспешно, возражать Дитриху. К удивлению Иоганна,  его
возражения против этой кандидатуры поддержал заместитель начальника  школы
оберлейтенант Герлах.


     Герлах прошел нелегкий  жизненный  путь.  Отец  его,  инвалид  войны,
нищенствовал. Герлах еще юнцом  совершил  ограбление  мелочной  лавки.  Но
неудачно - попался. Отбыл наказание в тюрьме для малолетних  преступников.
Выйдя из  тюрьмы,  долго  оставался  безработным.  Вступил  в  штурмовики,
вначале соблазнившись одним лишь  казенным  обмундированием  да  дармовыми
завтраками. Постепенно стал одержимым  фанатиком,  таким  же,  как  многие
другие наци, которые готовы были отдать жизнь за фюрера  не  только  из-за
преданности его идеям, но и потому, что видели в нем человека, подобно  им
вышедшего из самых низов. Герлаха роднила с его фюрером ненависть к евреям
и интеллигенции. На евреях можно было безнаказанно вымещать свою злобу  за
все пережитое. А  презрение  к  интеллигентам,  преследование  их  как  бы
ставило его, люмпена, выше образованных  людей,  подчиняло  их  его  злой,
дикарской воле.
     Гитлеру удалось поднять всю грязь со дна общества. И эти выплывшие на
поверхность подонки видели в нем своего апостола, главаря, говорившего  на
площадях понятным им языком крови, погромов, грабежей.
     К Дитриху, этому  надменному  аристократу,  Герлах  испытывал  тайную
неприязнь.
     Вначале, ослепленный социальной демагогией Гитлера, он  полагал,  что
движение    наци    ущемит    немецкую     аристократию,     потомственных
юнкеров-помещиков, юнкеров- промышленников. Но расправа над  Ремом  и  его
штурмовиками,  учиненная  в   угоду   требованиям   рурских   магнатов   и
генералитета вермахта, показала,  что  его  мечты  были  иллюзией.  Гитлер
упрочается  в  своей  власти,  упрочая  власть  господствующих,   правящих
классов. И все же преданность Герлаха фюреру не  ослабела.  Наоборот,  она
перешла в исступленное, слепое преклонение.
     Он верил только фюреру - и никому больше.
     Герлах отличался необычайной работоспособностью, он никому ничего  не
поручал, стремился все сделать сам. Подозрительный, угрюмый,  упрямый,  он
не доверял  даже  старшим  позванию  и  занимаемой  должности.  Бесстрашно
отстаивал то, в  чем  был  уверен,  убежденный,  что  его  безукоризненное
фашистское прошлое служит ему надежной защитой.
     Он был опасен Вайсу не только своей неусыпной  подозрительностью:  он
был    здесь,    пожалуй,    единственным,    кто    свою     работу     в
разведывательно-диверсионной школе рассматривал не просто как  прохождение
армейской  службы,  а  как  своеобразное  служение  высшему   существу   и
самозабвенно, самоотверженно отдавал все свои силы  делу,  не  интересуясь
ничем другим, кроме дела.
     К советским военнопленным он чувствовал  звериную  ненависть  и  даже
мысли не  допускал,  что  эти  низшие  существа  могут  служить  Германии,
руководствуясь каким-либо иным побуждением, кроме страха  смерти.  Поэтому
он не верил, что курсант Фаза надежен.  И  присоединил  свои  аргументы  к
возражениям Вайса.
     Но Дитрих непреклонно стоял на  своем.  Это  упорство  было  вызвано,
очевидно, неприязнью, которое он со своей  стороны  испытывал  к  Герлаху,
этому наглому выходцу из низов. В свое время такие, как  Герлах,  были  на
месте,  отлично   выполнили   свою   палаческую   роль,   расправились   с
представлявшим  немалую  опасность   немецким   социалистическим   рабочим
движением, но ныне они уже отработали свое.
     Начальником разведывательно-диверсионной школы был  ротмистр  Герд  -
зять фабриканта Вентлинга.
     Некогда Герд, как и его тесть, придерживался монархических взглядов и
до тридцать пятого года находился в оппозиции к Гитлеру. Но затем уверовал
в фюрера как в главу Третьей империи, императора новой, великой  Германии.
И хотя из иных побуждений, чем Герлах, но  так  же,  как  и  тот,  отдался
служению фюреру.
     Империалистическая  агрессия   фашистской   Германии   сулила   фирме
Вентлинга возможность занять  монополистическое  положение  среди  крупных
воротил в финансовом мире, а восточные сырьевые  придатки  -  баснословные
барыши. Герд, так же как и Герлах, работал много и добросовестно.  Но  это
было лишь чиновничье усердие, лишенное страсти. Он  думал  только  о  том,
чтобы посылаемые в Берлин рапорты и отчеты выглядели солидно, внушительно.
     Герлах знал, что Герд не захочет из-за какого-то  курсанта  усложнять
свои отношения с офицерами отдела "3-Ц", и потому  вынужден  был  уступить
настояниям Дитриха. Но все-таки посоветовал Вайсу подать  рапорт  о  своих
соображениях, касающихся курсанта по кличке "Фаза".
     После занятий, проводимых на  объемном  макете  одного  из  советских
городов, и просмотра хроникального фильма  о  металлургическом  комбинате,
расположенном в этом городе, - завод намечался объектом для  диверсионного
акта, - к Иоганну подошел курсант Хрящ и сказал шепетом, что у  него  есть
секретная информация.
     Хрящ выдавал себя за сына бывшего коннозаводчика из Сальских  степей,
служившего в годы гражданской войны адъютантом у генерала Гнилорыбова. При
советской  власти  Хрящ  работал  ветеринаром  конного  завода  на   Дону.
Утверждал, что он казак, хотя  в  действительности  был  сыном  орловского
пристава.
     В лагере для военнопленных Хрящ подавал прошение, чтобы ему разрешили
сформировать казачий эскадрон, но при проверке оказалось, что он не  знает
кавалерийской службы.
     Белесый, с рыхлым, бабьим лицом и светлыми бараньими  глазами,  трус,
ленивый и глупый, Хрящ, оказавшись в  разведывательно-диверсионной  школе,
наушничал, как мог. Но курсанты сторонились его.  Он  раздражал  их  своей
навязчивостью, нытьем, грубыми попытками  выспрашивать  о  запрещенном,  и
его, случалось, даже втихомолку поколачивали. Доносы Хряща были  настолько
мелочны, что Дитрих приказал вычеркнуть его из списка осведомителей.
     Обычно преподаватели и инструкторы выслушивали  доносы  в  специально
для этого отведенной комнате  рядом  с  канцелярией.  Это  была  крохотная
каморка, вроде кладовой, с отдельным выходом во двор. Хрящ сообщил  Вайсу,
что слышал, как курсант Туз, разговаривая  с  курсантом  Гвоздем,  сказал:
"Лучше красиво и гордо помереть за дело,  чем  подлостью  отыгрывать  себе
жизнь". И Гвоздь согласился. И сказал, что он подумает.
     Вайс сказал убежденно:
     - Я полагаю, он имел в виду дело великой Германии.
     Хрящ поежился, но, набравшись храбрости, возразил:
     - Неточность. Он совсем в обратном смысле думает. И  с  другими  тоже
шепчется.
     - Ладно, - прервал Иоганн. - Понятно. - Приказал:  -  Если  чего  еще
узнаешь, доноси только мне лично. Я сам займусь Тузом.
     - Слушаюсь! - Хрящ помялся, прошептал:- А еще этот, из интеллигентов,
Фаза... Он разъяснял, будто Гитлер дал указание,  чтобы  в  оккупированной
России всем жителям позволять только четырехклассное  образование.  И  еще
запретить  всякие  прививки,   чтобы,   значит,   дети   мерли   свободно.
Регулировать там будут количество населения. Словом, внушал нам  пессимизм
этот Фаза.
     - Зачем?
     - А затем, чтобы мы заскучали, а он,  подлец,  выигрывал  перед  нами
своей бодростью.
     Вайс задумался. Приказал:
     - Пиши мне о нем рапорт.
     Рапорт Хряща с доносом на  Фазу  Иоганн  подписал,  поставил  дату  и
положил в папку для докладов оберлейтенанту Герлаху.
     Он все-таки не расстался с надеждой,  что  вместо  Фазы  ему  удастся
подобрать  более  подходящую  кандидатуру  на  должность  инструктора   по
радиоделу. Что же касается Туза, то  надо  постараться  как  можно  скорее
отчислить его из школы. Иоганн  знал,  что  Хрящ  не  ограничится  доносом
только ему, а будет наушничать всем другим преподавателям и инструкторам.
     Воспользовавшись жалобой администрации экспериментального  лагеря  на
то, что капитан Дитрих, забрав в школу почти всех внутрилагерных  агентов,
поставил руководство лагеря в трудное положение, Иоганн под этим предлогом
посоветовал Дитриху вернуть Туза обратно в лагерь.
     На  вопрос  Дитриха,  представляет  ли  какую-нибудь  ценность   этот
курсант, Вайс ответил пренебрежительно:
     - Психически  неуравновешен,  подвержен  ностальгии.  Крайне  истощен
физически. Только в лагере ему и место.
     Дитрих  подписал  приказ  ,  и  Вайс  вызвал  Туза,  чтобы  дать  ему
наставления  о  том,  как   следует   выполнять   в   дальнейшем   функции
внутрилагерного  агента.  Туз  получил  от  Иоганна  важные  рекомендации,
касающиеся работы Союза военнопленных.
     Прежде всего Вайс посоветовал на всех  листовках,  выпущенных  Союзом
военнопленных, ставить адрес - Берлин. Это будет выглядеть значительно.  И
замаскирует подлинное местонахождение организации.
     - Гений! - сказал Туз. - Ну просто гений!
     На тех курсантов, которых Туз предложил вместо  себя,  Иоганн  раньше
обратил внимание и порадовался, что их наблюдения совпали.
     Протягивая руку Иоганну на прощание, Туз произнес задушевно:
     - Хороший ты парень. - Помолчал и добавил: - Я
     вашего брата не очень-то чтил. А теперь вижу, какие у вас есть  люди:
партийной выделки. - Усмехнулся: -  Теперь  мы  все  тут  против  фащистов
чекисты. Штатные и нештатные, а чекисты.
     - Ладно, - сказал Вайс. - Береги себя.
     - Обязательно, - пообещал Туз. - Я же теперь госценность...


     Обер-лейтенант Герлах решил все же учинить проверку Фазы  и  довольно
хитро разработал план этой проверки. Он выписал ему увольнительную в город
и выдал пистолет со сточенным бойком и патронами, из  которых  был  удален
порох. Сообщил унтершарфюреру Флинк, чтобы она  снарядила  соответствующую
девицу. Кроме того, поручил агенту, исполнявшему роль  беглого  лагерника,
попытаться снискать сочувствие к себе у молодого курсанта.  Подготовившись
столь основательно, Герлах с нетерпением ожидал результатов.
     Но результаты проверочной комбинации оказались катастрофическими  для
всего роуководства школы.
     На шоссе нашли обезоруженного мотоциклиста, с проломленной пистолетом
головой. Этот мотоциклист должен был отвезти  Фазу  в  Варшаву.  Сам  Фаза
исчез. Но исчезли также радиокоды. Их, несомненно, похитил Фаза: вероятно,
он полагал, что эти коды используются не только для занятий.
     Из Берлина прибыла в  школу  следственная  комиссия.  Обо  всем  этом
Иоганн Вайс не знал. В тот день, когда Туз был отправлен обратно в лагерь,
Вайс уехал в командировку. Он получил задание отобрать из трофейного фонда
советские  хроникальные  кинофильмы,  пригодные  для   обучения   агентов,
подготавливаемых для заброски в определенные города и районы.
     Сидя в пустом, затхлом, пахнущем пылью кинозале,  Иоганн  трое  суток
просматривал фильмы, и жизнь Родины проходила перед его глазами. Это  было
безмерно волнующее ощущение - он как бы  возвращался  в  подлинную  жизнь,
единственно, казалось, для человека  возможную,  единственно  реальную  на
свете. Это было пробуждение после лживого, тягостного сна.
     Иоганн знал, что эти ленты для его страны -  уже  прошлое.  Ныне  она
стала  другой  -  суровой,  строгой,  напряженной  в   своем   трагическом
единоборстве. Но здесь, на экране, его отчизна, и он сам такой,  каким  он
был недавно. И за все это он  готов  отдать  свою  жизнь,  как  отдают  ее
миллионы его соотечественников, ушедших с этих  празднично-радостных  лент
на фронт, на смерть.
     И эти ленты будут внимательно глядеть те, кто  стал  на  путь  измены
Родине, глядеть для того, чтобы как  можно  более  умело  вредить  народу,
которому они изменили.
     Это были мучительные для Иоганна трое  суток.  Он  вернулся  в  "штаб
Вали" обессиленный, словно  после  болезни,  когда  жар  и  бред  истощают
физические и нервные силы человека настолько, что  он  может  зарыдать  от
пустяка - от неласкового слова, от внезапного шума - и впасть в  истерику,
если пуговица на рубашке не застегивается.
     И тотчас же Вайса вызвали в штабной флигель на допрос.
     Члены следственной комиссии сидели за столом. Руководители школы - на
стульях поодаль.
     Вайс не мог не заметить, какое бледное, вытянутое лицо у Дитриха, как
торжествует Герлах, как встревожен Штейнглиц, как озабочен Лансдорф.  Один
лишь Герд сидел в равнодушной,  спокойной  позе,  будто  все  происходящее
здесь его не касалось.
     Каким  невероятным  ни  показался  Иоганну  побег   этого   Фазы,   в
измученном, усталом мозгу его не мелькнуло ничего, кроме удивления. И лицо
Иоганна отразило это удивление.
     У него не было сейчас даже сил  мысленно  наказать  себя  за  глухую,
злобную ненависть, которую он испытывал к этому юноше.
     Он просто тупо удивился - и все. Наверное,  ракаяние,  гнев  на  свою
недальновидность, на отсутствие тонкости в наблюдательности придут  позже,
обязательно придут и будут грызть его безжалостно, мучительно.  Но  теперь
его хватило только на то, чтобы удивиться.
     Казалось, что все это происходит во сне. Ни о чем не хотелось думать.
В сущности, во всей истории с этим парнем он абсолютно чист, и  ничто  ему
не угрожает. И это ощущение безопасности как бы усыпляло все его чувства.
     "Ну, в чем дело?" - вяло размышлял Иоганн. Он  же  возражал  Дитриху,
вместе с Герлахом считал, что этого юнца не следует  делать  инструктором,
предупреждал начальника школы.
     Из-за этого Фазы  капитан  Дитрих  стал  в  последнее  время  гораздо
холоднее относиться к Вайсу. Ну и пускай теперь за это поплатится.
     Да, Дитрих поплатится. Но разве  Дитрих  не  нужен  больше  Вайсу?  А
Штейнглиц, он все-таки считает себя приятелем Дитриха, ему выгодно дружить
с Дитрихом. Что будет со Штейнглицем, если Дитриха уберут? Ну, а Лансдорф,
он ведь благоволит к Дитриху, и не потому,  что  видит  в  нем  способного
работника: он ценит в нем немецкого аристократа. Кто  же  от  всего  этого
выиграет? Герлах. Фашист, фанатик,  работяга,  самый  полезный  здесь  для
школы человек. Раз самый полезный, значит, самый опасный для Вайса.
     По мере того, как  эти  мысли  сначала  вяло,  а  потом  все  быстрее
проносились  в  голове  Иоганна,  восстанавливалась   обычная   для   него
напряженная и четкая ясность, боевая вооруженность  мышления,  которуя  он
было утратил, полагая, что нужды в таком оружии сейчас нет. А она есть.  И
не будь у него собранности мысли, он мог бы безвозвратно потерять то,  что
так долго и  терпеливо,  с  невероятной  гибкостью  и  чуткостью  искал  в
сближении с этими людьми.
     Иоганн вздернул подбородок, глаза его  блеснули,  и  он  сдержанно  и
равнодушно сказал главе следственной комиссии:
     - Господин Штандартенфюрер! Я  признаю,  что  вначале  не  располагал
отрицательными материалами о бывшем курсанте по кличке "Фаза", но  капитан
Дитрих настойчиво приказывал следить за ним.  Затем  я  получил  донос  на
курсанта Фазу от курсанта Хряща и направил его  господину  обер-лейтенанту
Герлаху, но тот оставил информацию без внимания. - Оглянулся на Герлаха. -
Ведь вы, обер-лейтенант, стояли на  точке  зрения,  прямо  противоположной
взглядам капитана Дитриха, и я вынужден был соглашаться  с  вами  как  ваш
непосредственный подчиненный. - Глядя в глаза штандартенфюреру, сообщил: -
Донос с датой и моей визой  находится  в  папке  рапортов  обер-лейтенанту
Герлаху.
     Эсэсман по приказанию штандартенфюрера  вышел  из  клмнаты  и  принес
папку. Донос Хряща пошел по рукам членов комиссии.
     Иоганну сказали, что пока он может быть свободен.
     И больше его не вызывали.
     Герлах отбыл из школы под охраной эсэсовцев.
     Но только один Штейнглиц нашел возможным откровенно оценить  поступок
Вайса. Встретив его в коридоре, он подмигнул, похлопал  по  плечу,  сказал
дружески, тронув пальцем его лоб:
     - А у тебя тут кое-что есть!
     Ротмистр Герд стал вести себя  с  Вайсом  с  особой  вежливостью,  за
которой скрывалась настороженность.
     Лансдорф заметил как-то с усмешкой:
     -  Низший  чин  спасает  жизнь  офицера.  Ты,  оказывается,   хитрый,
прусачок. Я думал, ты простодушней.
     Что же касается фон Дитриха,  то  тот  стал  избегать  Вайса,  а  при
встречах так пытливо-внимательно, неприязненно и подозрительно  поглядывал
на него холодными глазами, словно хотел дать Иоганну почувствовать: что бы
там не было, он, капитан Оскар фон Дитрих, контрразведчик  и  ни  в  какие
благородные человеческие побуждения не верит.
     Иоганн немало  размышлял  о  том,  чем  грозит  ему  эта  неожиданная
неприязнь Дитриха, и пытался установить ее причины.
     Возможно, высокомерному, брезгливому аристократу Дитриху претит,  что
он обязан низшему чину своим спасением. Не исключено и  другое:  прибегнув
ко лжи, он тяготится тем, что Вайс, так же как Лансдорф и Штейнглиц,  стал
свидетелем его унижения. Можно допустить и иной  вариант:  Дитрих,  как-то
связав теперь с Вайсом свою судьбу, с отвращением ждет, что тот напомнит о
своей услуге и даже больше того - нагло потребует награды.
     Но ведь, в сущности, ВАйс ничего такого не сделал, он  только  сказал
членам следственной комиссии, что Дитрих занимал позицию,  противоположную
точке зрения Герлаха. А то, что Дитрих при несомненной поддержке Лансдорфа
и Штейнглица сумел потом  энергично  выскочить  через  открытую  для  него
лазейку, это Вайса уже не касается, это - дело самого Дитриха.
     Как же поступить? Дать Дитриху почувствовать, будто  он,  Иоганн,  не
придает своему поступку никакого значения и даже не понимает, сколь  круто
могла покатиться вниз карьера капитана?
     Нет,  спасительное  простодушие  теперь  уже  исключено  из  арсенала
Иоганна. Он настолько утвердил за собой  репутацию  смышленого,  неглупого
человека, что притворная наивность в данном случае может только повредить,
предать его.
     Значит, лучше всего терпеливо ждать и, оставаясь все время настороже,
хладнокровным равнодушием умиротворить раздражение Дитриха.
     Через несколько дней Иоганн обнаружил в  тайнике,  указанном  Эльзой,
долгожданное письмо, о котором он  запрашивал  Центр,  -  письмо  от  жены
курсанта Гвоздя своему мужу.
     Рекомендации Туза и непосредственные наблюдения за  Гвоздем  укрепили
уверенность Вайса, что с этим человеком можно начать работу.
     Вызвав Гвоздя  на  очередное  политическое  собеседование,  он  начал
издалека:
     - Как заявил маршал Геринг, в интересах долговременной  экономической
политики  все   вновь   оккупированные   территории   на   Востоке   будут
эксплуатироваться как колонии и при помощи колониальных  методов.  Поэтому
отдельные представители восточных народов, отдавшие себя служению  великой
Германии, могут рассчитывать  на  некоторые  привилегии  по  спавнению  со
своими соплеменниками.
     - Понятно, - сказал Гвоздь. - Спасибо за разъяснение, а то  некоторые
глупые полагают: немцы только против большевизма.  А  выходит,  вы  умные,
по-хозяйски мыслите. Колония - и точка.
     - За освобождение народов Востока от большевистского  ига,  за  такую
услугу  Германия  должна  получить  экономическую   компенсацию,   и   это
справедливо, - заметил Иоганн и внезапно спросил  сурово  и  резко:  -  Вы
сдались в плен добровольно?
     Гвоздь настороженно посмотрел Иоганну в глаза.  С  лица  его  исчезла
ухмылка, скулы напряглись.
     - Находясь в состоянии беспамятства, в силу контузии, вел себя  очень
деликатно, вполне как живой покойник.
     Вайс сказал пренебрежительно:
     - Значит, как трус, сдались. - Повторил злобно: - Как трус!
     Гвоздь сделал  движение,  чтобы  приподняться.  Опомнился,  расслабил
сжавшиеся кулаки.
     - Правильно. - Наклонился и спросил: - А вам что, желательно, чтобы я
храбрецом оказался?
     - Желательно!
     - Это в каком же смысле? Чтобы, значит, я  на  фронте  ваших  бил,  а
потом таким же манером своих? Этого же не  бывает!  Кто  ваших  на  фронте
старательно бил, тот своих не тронет. Разорви его на части - не тронет!
     - Значит, вы считаете, что здесь все только трусы?
     - Нет, зачем же? Герои! Куда же дальше! Дальше ехать некуда.
     - Некуда?
     - Нет, почему же, есть адресок на виселицу.
     - Где?
     - И тут и там.
     - И где вы предпочитаете?
     - Да вы меня не ловите, не надо, - снисходительно попросил Гвоздь.
     - Вы коммунист?
     - Здрасте. Хотите все сызнова мотать?
     - А Туз - коммунист?
     - Это кто такой?
     - Член комитета Союза военнопленных.
     - Никого и ничего я не знаю.
     - Ладно, поговорим иначе.
     - Бить желаете? Это ничего, это можно. После лагеря я маленько отвык,
конечно. Но, выходит, зря отвык.
     Вайс продолжал, будто не расслышал:
     - Туз дал показания, что вы согласитесь выполнить его задание.
     Гвоздь угрюмо поглядел себе под ноги, предложил:
     - Ты вот что, ефрейтор,  брось  пылить.  Хватит  мне  глотку  словами
цапать, я на такое неподатливый!
     - Ах, так! - Иоганн расстегнул кобуру.
     Гвоздь усмехнулся.
     - Зачем же в  помещении  пол  марать?  Ваше  начальство  будет  потом
недовольно.
     - Пошли! - приказал Иоганн.
     Он привел Гвоздя к забору за складским помещением. Поставил  лицом  к
бревенчатой стене, бережно потыкал стволдом  пистолета  ему  в  затылок  и
сказал:
     - Ну, в последний раз спрашиваю?
     - Валяй, - ответил Гвоздь. - Валяй, фриц, не канителься.
     - Наклонись, - сказал Вайс.
     - Да ты что, гад, желаешь, чтобы для удобства я тебе еще кланялся?  -
Гвоздь резко повернулся и, яростно глядя Иоганну в  глаза,  потребовал:  -
Пали в рожу! Ну!
     Вайс положил пистолет в кобуру.
     - Я был вынужден к этому прибегнуть. - Указав на  бревно  неподалеку,
предложил: - Присядем? - Вынул свернутое в сигаретный цилиндрик письмо  на
папиросной бумаге, протянул Гвоздю. - Это от вашей  жены.  -  Объяснил:  -
Надеюсь, теперь не будет никаких сомнений.
     Гвоздь недоверчиво взял бумажный цилиндрик, развернул, стал читать, и
постепенно лицо его  утрачивало  жесткость,  ослабевало,  а  потом  начало
дрожать, и вдруг Иоганн услышал не то кашель, не то хриплое рыдание.
     Он встал и отошел в сторону.
     По небу медленно волоклись серые, дряблые от снега  лиловые  тучи.  В
просветах светились звезды. От земли, покрытой  жидким,  нечистым  снегом,
пахло кислой грязью.
     Высокий тюремный  забор  с  навесным  дощатым  козырьком,  оплетенным
колючей  проволокой,  ронял  черную  тень,  будто   возле   заборов   зиял
бесконечный ров. Было тихо, как в яме.
     Подошел Гвоздь. Лицо его за эти несколько минут осунулось,  но  глаза
блестели. Спросил шепотом:
     - Вы мне дозволите сказать вам  "товарищ"?  Это  допустимо?  Или  еще
нельзя, пока не докажу чем-нибудь?
     Иоганн протянул ему руку. Объяснил:
     - По понятным вам причинам, остаюсь для вас ефрейтором Вайсом.
     Гвоздь жадно пожал ему руку.
     - Механик-водитель, сержант Тихон Лукин.
     - Так вот, сержант Лукин, - сказал Иоганн деловито. - Первое задание.
Заниматься так, чтобы выйти в отличники по всем предметам. По политической
подготовке тоже. Не пренебрегайте всей этой антисоветчиной: пригодится для
разговоров с другими курсантами. А то,  я  заметил,  пренебрегаете.  Через
пять дней обратитесь ко мне  после  занятий  с  каким-нибудь  вопросом.  Я
вызову на собеседование. все. Идите в барак.
     - Товарищ, -  вдруг  попросил  Лукин  жалобно,  -  разрешите,  я  тут
маленько посижу. - Виновато признался: - А то ноги чего-то не держат,  все
ж таки смертишку я от вашей руки пережил.  Когда  вы  пистолет  наставили,
весь твердо собрался. А сейчас отошло, вот я и ослаб.
     - Хорошо, - согласился Вайс. - Отдохните. -  И  попросил:  -  Так  вы
все-таки меня извините за ваши переживания.
     - А письмишко супруги нельзя сохранить? - стонущим  шепотом  попросил
Лукин.
     - Нет, - сказал Иоганн. - Ни в коем случае.
     Он сжег папиросную бумагу, затоптал пепел и ушел, не оглядываясь. Ему
казалось, что лицо его  светится  в  темноте:  такое  вдруг  охватило  его
счастье. Ведь это счастье  -  спасти  человека  от  самого  страшного,  от
гибельного падения. Счастье деяния, добытое  из  тончайших  наблюдений  за
малейшими оттенками человеческих чувств, хотя порой казалось, что тот,  на
кого Иоганн обратил  внимание,  неотвратимо  низвергнул  себя  в  пропасть
предательства, что нет здесь настоящих людей, только отбросы.
     Это был  поединок  на  смертоносном  острие.  Поединок  за  человека.
Человек этот заслужил кару, но Иоганн боролся за то, чтобы спасти  его  от
возмездия, предоставив ему возможность подвигом искупить свою вину.
     А как это трудно - проникнуть в душу человека, раздавленного тяжестью
совершенной измены...
     Этот юноша, по кличке "Фаза"...  Его  поймали  через  несколько  дней
после побега.  Преследователи  загнали  его  на  крышу  дома,  на  чердаке
которого он скрывался. Он отстреливался до последнего патрона и спрыгнул с
крыши на землю так, как, наверно, прыгал с трамплина в воду, - ласточкой.
     Умирающего, его притащили на допрос. Молчал. Из последних сил  собрал
пальцы в кукиш,  но  поднять  руку,  чтобы  поднести  к  склоненному  лицу
переводчика, не смог. Так и умер со сведенными в кукиш пальцами.
     У Иоганна было такое чувство, будто это он виноват в смерти юноши. На
какую же потаенную в  страшном  одиночестве  маскировку  обрек  себя  этот
паренек, чтобы дерзновенно, отчаянно отомстить врагам! А Иоганн не  сыскал
даже отдаленного, призрачного полунамека на то, что творилось в его душе.
     Курсантам объявили, что курсант Фаза переведен  в  один  из  филиалов
школы.
     Иоганн сообщил Гвоздю правду и рекомендовал,  соблюдая  осторожность,
рассказать обо всем тем, кого Гвоздь считает  заслуживающими  доверия.  Он
также информировал Центр о героическом поступке Фазы  -  ополченца  Андрея
Андреевича Басалыги, 1922 года рождения, студента МГУ, как  выяснилось  из
личного дела курсанта.
     Думая об Андрее Басалыге,  Иоганн  испытывал  одновременно  и  скорбь
потери  и  чувство  восхищения  перед  этим  замечательным   юношей,   чье
мастерское  притворство   он   оказался   бессильным   разгадать.   Такому
притворству учился и Вайс, все тонкости его  он  постигал  здесь  день  за
днем. И как бы  в  новом  озарении  Иоганн  осознавал  свой  долг,  и  чем
явственней  мерк  ореол  его  собственной  исключительности,  тем  сильнее
упрочалась надежда найти тут верных соратников.
     Бегство  и  "измена"  курсанта  Фазы  пятном  легли  на   Центральную
показательную школу разведчиков при  "штабе  Вали"  и  повлекли  за  собой
усиление наблюдения всеми доступными средствами не только  за  курсантами,
но и за преподавательско-инструкторским составом.
     Дитрих вместе сподчиненными ему  сотрудниками  контрразведывательного
отдела разработал целую систему соответствующих мероприятий, и проверочным
испытаниям должны были  подвергнуться  даже  весьма  уважаемые  сотрудники
абвера.


     Следуя полученным от Вайса указаниям, Гвоздь стал  заметно  выделяься
по успеваемости среди других курсантов.  Ревностное  чтение  антисоветской
литературы дало ему возможность весьма толково одобрять политику  Гитлера.
К тому же он теперь являл собой пример бодрости  и  жизнерадостности,  что
производило  весьма   благоприятное   впечатление.   Все   это   послужило
основанием,  чтобы  назначить  Гвоздя  старшим  группы,   выделенной   для
исполнения особо секретного задания.
     Группу эту  перевели  в  отдельное  помещение.  Здесь  офицер  абвера
ознакомил  курсантов  с  двумя  самоновейшими  немецкими   снарядами   для
диверсионных действий и терпеливо учил, как надо с ними обращаться.
     Первый снаряд предназначался для взрыва железнодорожного полотна. Это
была  металлическая  конусообразная   трубка,   начиненная   у   основания
клееобразной массой, схватывающей любой  предмет.  На  верхушке  трубки  -
отвинчивающийся колпачок, к которому прикреплена веревочка от взрывателя.
     Снаряд следовало прилепить к  рельсу,  а  затем,  отвинтив  колпачок,
дернуть за веревочку и бежать  со  всех  ног  в  укрытие,  так  как  взрыв
следовал почти мгновенно.
     Второй снаряд, служивший для разрушения телеграфных  столбов  и  мачт
электропередачи, походил на колбасу. Тестообразное  вещество  завернуто  в
непромокаемую  бумагу.  Перед  взрывом  в  "колбасу"  втыкается   капсюль,
насаженный на конец бикфордова шнура.
     Кроме того, офицер продемонстрировал  курсантам  набор  зажигательных
средств, в изготовлении которых немцы, как известно, большие мастера.
     Из всего этого следовало, что  группа  будет  выполнять  диверсионные
задания.
     Прочли завершающие  лекции:  разъяснили,  как  избегать  слежки,  как
держать себя в случае задержания и на допросах.
     Тому, как следует вести  себя  в  местах  заключения,  учил  солидный
лектор, от чрезмерной тучности  страдающий  одышкой.  Он  так  красочно  и
живописно, с  таким  великолепным  знанием  дела  рассказывал  о  тюремных
обычаях и способах приспособления к ним, так  восхвалял  свою  собственную
ловкость и изворотливость, что невольно возникала мысль, будто  пребывание
в тюрьмах - лучшие страницы жизни этого типа.
     Но в его ответах на вопросы  заключалось  тягостное  противоречие.  С
одной стороны, он обязан был внушить курсантам бодрость и надежду и потому
не мог запугивать их строгостями тюремного режима. С другой же стороны, он
обязан был погасить все их надежды и так застращать заключением и  ужасами
тюрьмы, чтобы они предпочли самоликвидацию добровольной явке  с  повинной.
Поэтому,  уклоняясь  от  прямых  ответов,  он  главным  образом   усиленно
рекламировал   пилюли   с   ядами   как   шедевр   германской   химической
промышленности, действующими мгновенно и, значит, почти безболезненно.
     Инструктаж о  порядке  пользования  фальшивыми  документами  проводил
испитой, плешивый человек с унылым узким лицом.  Своих  зубов  у  него  не
было, их заменяли вставные, и когда он говорил,  челюсти  хлопали,  словно
пасть капкана. Немцы освободили его из тюрьмы, где  он  отбывал  очередной
срок за спекуляцию валютой. Это была его наследственная специальность,  и,
будучи  привержен  ей,  он  хорошо   изучил   делопроизводство   советских
административных органов.
     Глядя уныло на свой свисающий живот, он мямлил:
     - В командировочном предписании вы сами  проставите  дату:  на  сутки
раньше дня вылета. Срок  командировки,  согласно  действующему  закону,  -
пятнадцать суток. Поэтому по истечении  срока  аккуратно  заполните  новое
командировочное предписание.
     Не храните гражданские и военные документы в одном  месте.  В  случае
чего  первоочередно  уничтожайте  военные.  Если   обнаружат,   что   ваши
гражданские документы фальшивые, можете отговориться тем, что  купили  их,
чтобы избежать службы в армии. Самое большое - пошлют  на  фронт.  А  если
обнаружат оба комплекта документов - и гражданские и военные, -  то  будет
затруднительно  доказывать,  что  вы  не  засланные.  Когда  прибудете   в
назначенный пункт, отметьтесь у коменданта города.  Но  не  спешите.  Если
заметите, что дежурный придирчивый, обождите следующего дня. Поселяйтесь в
частных домах, а не в гостиницах, лучше всего - у  вдов.  Освобождение  от
воинской воинской повинности  дается  с  переосвидетельствованием.  Статьи
подберите сами.  Желательно,  чтобы  у  вас  на  них  имелись  хоть  малые
признаки. Если нет, берите психические болезни. Как симулировать  -  будет
дополнительная консультация.
     Сказал, выставив в уулыбке синевато мерцающие зубы:
     - Лично у меня убедительно получалась мания  преследования.  А  также
болезнь рака,  в  силу  чего  не  раз  в  местах  заключения  выхлопатывал
диетическое питание. - Объявил почтительно:  -  Германская  полиграфия  на
такой недосягаемой высоте, что лучше  немцев  "лип"  никто  не  делает.  -
Добавил  осторожно:  -  Но  если  удается  на  месте  обрасти   подлинными
документами, скажу: береженого бог бережет.  Лично  от  себя  советую:  на
взятки не полагаться. Возьмут, но и тебя за шкирку тоже. Имею такие случаи
из личной практики печальные прецеденты.
     Мастерская по изготовлению фальшивых документов находиласьв помещении
без окон, за обитой железом дверью. Старик гравер, бывший работник  артели
"Часы, печати, оптика", по фамилии Бабашкин, находился здесь в  заточении.
Спит он на раскладушке, а днем убирает ее. На нем вся  техника  заполнения
документов и согласования необходимых данных. Он же подписывает  документы
разными перьями, чернилами, любым почерком.
     Каждого курсанта  трижды  сфотографировали:  один  раз  -  в  военном
обмундировании и два - в разной  гражданской  одежде,  -  для  паспорта  и
удостоверения.  Снимки  подвергли  химической  обработке,  чтобы  они   не
выглядели на документах такими новенькими.
     Иоганну удалось достать образцы "почерка" пишущей машинки, на которой
печатали текст удостоверений, и обнаружить, что на  фальшивых  партбилетах
обложка несколько ярче,  и  если  посмотреть  вдоль  нее,  то  ясно  виден
искристый отблеск. Он  заметил  также,  что,  когда  Бабашкин  отрезал  от
расчетных книжек комсостава  талоны  на  получение  денежного  содержания,
маленькие ножницы, которыми он пользовался, оставляли  на  корешке  книжек
зигзагообразный след.
     Все эти сведения, а также образцы  клея,  которым  здесь  приклеивали
фотографии к документам, он переправил через тайник в Центр.
     Перед тем как выдать курсантам документы, ротмистр Герд собрал группу
для последних наставлений.
     Он сказал строго, что ожидает четкой работы. Выдумывать  разведданные
бессмысленно:  все  сведения   будут   перепроверяться.   Всякая   попытка
обратиться в НКВД приведет лишь к гибели самого разведчика,  немецкому  же
командованию нанесет только незначительный материальный ущерб.
     Потом он встал и, благостно улыбаясь, предложил:
     - Кто испытывает колебания или боится, пусть заявит об  этом  сейчас.
Вам предоставляется последняя возможность решить, работать с нами или нет.
Если кто-нибудь откажется, ему ничего плохого не сделают. Отправят обратно
в лагерь или в другое место, где работа будет ему по силам.
     Герд выждал. Наивных простаков - охотников на такие  признания  -  не
нашлось.
     Обо  всей  этой  процедуре   Гвоздь   был   предупрежден   Вайсом   и
соответствующим образом подготовил двоих заслуживающих наибольшего доверия
людей из своей группы.
     За несколько дней до отъезда отбывающих начали  обмундировывать.  Они
получили теплое белье. Кальсоны белые бумазейные и оранжевые  трикотажные.
Сорочки голубые. Джемперы серые, с зеленой каймой на воротнике и  рукавах.
Советские портянки, теплые, фланелевые - их разрезали пополам, и они стали
квадратными.  Брюки  на   складе   остались   только   красноармейские   -
диагоналевые,  а  шинелей  комсостава  РККА  и  вовсе  не   было.   Сапоги
преимущественно кирзовые.
     Гражданские  костюмы  иностранного  покроя:  на  брюках  два   задних
кармана, пиджаки  однобортные  с  сильно  закругленными  фалдами.  Сорочки
верхние обычно без воротничков. Иногда их пишивают в мастерской, выкраивая
материю из подола, и это сразу заметно,  а  если  материал  полосатый,  то
полоски на воротнике получаются не горизонтальные, а вертикальные.
     Почти всем выдали серые полотняные полуботинки с черными головками.
     Полученную одежду и обувь носить в лагере не разрешается -  сразу  же
после примерки все должно  быть  упаковано.  Если  происходит  задержка  в
отправке группы, обмундирование сдается обратно на склад с  ярлычками,  на
которых обозначено, что кому принадлежит.
     Все эти мелкие и, казалось бы, совсем  незначительные  детали,  точно
подмеченные Вайсом, имели существенное значение: они послужат уликами  для
опознания  преступников.  Даже  то,  что  немцы  не  дают  своим   агентам
возможности   обносить   одежду,   может   стать   приметой   для   зоркой
наблюдательности советских людей.  Необношенная  одежда  в  годы  войны  и
лишений - мундир по меньшей мере жулика или дезертира.
     Штейнглиц скептически наблюдал за процедурой примерки обмундирования.
     До  нападения  на  Советский  Союз,  в  ходе  войны  с   европейскими
государствами, Гитлер придал косвенным военным действиям широкий размах  и
вложил в них особое содержание. Он  рассчитывал  на  вольных  и  невольных
агентов из среды правящих классов этих  государств,  на  их  своекорыстное
честолюбие, авторитарные наклонности. Крупнейшие финансисты, промышленники
успешно сотрудничали  со  своими  немецкими  партнерами  по  международным
концернам, обогащаясь за счет независимости своих стран.
     До сих пор  германское  командование  основное  внимание  уделяло  не
столько прямым военным действиям,сколько нападению на противника с тыла  в
той или другой форме.
     Штейнглиц  знал:  раньше  Гитлер  начинал  войну  с  деморализации  и
дезорганизации   пртивника.   Отравить,   сломить   волю   противника    к
сопротивлению - вот высшая цель тайной войны.
     А кто эти так называемые "агенты"? Отбросы. Падаль, которую поставили
на ноги, чтобы, как скот, гнать на укрепления противника,  на  его  минные
поля. Их гибель должна была содействовать выявлению  тайных  опасностей  в
лагере врага, расставленных там ловушек.
     Он вспомнил опытных, солидных агентов, завербованных  в  процветающих
европейских странах. И хотя эти люди и были чужды ему, с  ними  он  всегда
находил общий язык, добивался взаимопонимания. Ведь у них и  у  него  была
общая жизненная цель. Они, как и он, видели  свое  благополучие  в  сумме,
записанной на их счету в одном из иностранных банков. И если они изменяли,
то не своим  собственным  интересам,  а  своему  правительству.  В  случае
военного поражения изменилось бы только правительство, но  не  сущность  и
цель жизни каждого, кто хочет и умеет делать деньги любыми способами.
     А эти?
     Ну, убьют, взорвут,  предадут  агентурные  материалы.  Но  разве  они
способны  отравить,  ослабить  волю  противника  к  борьбе,   снискать   у
каких-либо  советских  кругов  сочувствие,  поддержку?  Изучая   советских
военнопленных,  Штейнглиц  давно  начал  подозревать,   что   политическая
стратегия войны против России была построена на ложной предпосылке, мифе о
существовании в Советском Союзе реальной оппозиции строю и режиму.
     Ведь если бы это  отвечало  действительности,  абверовцам  достаточно
было бы выявлять среди военнопленных соответствующим  образом  настроенных
людей. Но увы, все было совсем иначе.
     Главный контингент завербованных  составляли  слабодушные,  те,  кто,
будучи  сломлен  лагерным  ражимом,  предпочел  путь  к  измене  дороге  в
крематорий.
     Еще в начале своей карьеры, работая в  уголовной  полиции,  Штейнглиц
убедился, что лучшие полицейские агенты - это бывшие уголовники. Но они не
нуждались в перевоспитании так  же,  как  и  политические  агенты  абвера,
завербованные в других  капиталистических  странах.  И  в  этом  залог  их
надежности.
     А эти?
     Он презирал их так же, как крупный  профессионал-уголовник  презирает
тех, кто крадет, понуждаемый только страхом перед голодной смертью.
     Штейнглиц  молча,   насмешливо   наблюдал,   как   агенты   примеряют
обмундирование. И даже эта дешевенькая их  одежда,  лишенная  европейского
лоска и шика, вызывала у него брезгливость.
     Очевидно, те же чувства испытывал и Лансдорф. Он был знаком с  Бенито
Муссолини еще в годы первой мировой войны, когда тот подвизался в качестве
рядового агента  "Второго  бюро":  работал  на  французскую  разведку,  не
отказывая    в     услугах     и     Лансдорфу,     богатому     немецкому
аристократу-разведчику, принятому в лучших домах  Парижа,  Рима,  Лондона.
Сам Уинстон Черчилль начал свою политическую карьеру разведчиком,  и,  как
знать, если бы Лансдорф, будучи  знаком  с  ним  в  те  годы,  угадал  его
будущее, многое моглобыть иначе... А Гитлер? Не случайно при нем  немецкая
разведка достигла такого процветания. Гесс свою диссертацию написал, отдав
годы изучению японской системы тотального шпионажа, и эту систему потом  с
колоссальным размахом перенесли на почву рейха.
     Случай с курсантом Фазой произвел на Лансдорфа  тяжелое  впечатление.
Он не сумел разгадать эту сильную  личность.  Беседа  с  ним  внушила  ему
надежду, что этот энергичный, образованный юноша, сын  врача,  уверовав  в
фашистские  догмы,  сможет  выполнить  усложненное,  с  дальним   прицелом
задание. И как же он обманулся! И теперь, руководствуясь инстинктом  чисто
служебной безопасности, он самоустранился от  новых  попыток  найти  среди
курсантов такого блистательного агента, каких ему удавалось  вербовать  во
многих европейских странах.
     Теперь Лансдорф ограничивался докладами ротмистра  Герда,  требуя  от
него не устной,  а  только  письменной  информации,  чтобы  в  сучае  чего
предъявить специально подобранные документы и уничтожить те,  какие  могут
свидетельствовать не в его пользу.
     И только Дитрих, разъяренный случаем с курсантом Фазой, с необычайной
и, пожалуй, не свойственной ему энергией дотошно следил за  всеми  этапами
подготовки специальной группы. Так, он  заметил,  что  один  из  курсантов
небрежно примеряет обувь, а когда кладовщик обратил внимание  курсанта  на
то,  что  подметка  на  одном  ботинке  как  будто  отстает,  тот   сказал
легкомысленно: "А, ладно, сойдет..." И этого было достаточно, чтобы Дитрих
тут же устранил курсанта из особой группы.
     Вайс сделал из всего этого вывод, что  напряженное  внимание  Дитриха
становится сейчас особенно опасным и для него самого.
     Он  вел  себя  с  Дитрихом  с  подчеркнутой  деловитостью  и  избегал
разговоров, не имеющих прямого отношения к службе.
     Попытки Дитриха выведать, какое впечатление на него произвела  смерть
курсанта Фазы, Иоганн пресек небрежными репликами:
     - Истеричный мальчишка. Боялся агентурной работы, поэтому и удрал.
     - Но он отстреливался до последнего патрона!
     - От страха перед наказанием за побег. - И добавил с насмешкой: -  От
отчаяния. Боялся порки - и все.
     Старшиной школьного лагеря был военнопленный  по  кличке  "Синица"  -
тяжеловесный, обрюзгший, чрезвычайно властный и беспощадно  требовательный
к курсантам.
     В годы первой мировой войны он попал в плен  к  немцам.  В  тридцатом
году, находясь в составе советской торговой делегации (он  имел  поручение
купить красители  для  текстильного  производства),  остался  в  Германии.
Получал вспомоществование от белогвардейского центра, доносил в гестапо на
просоветски настроенных эмигрантов. Заброшенный агентом в Советский  Союз,
струсил. Деньги растратил в ресторанах, кутежах. Отозванный  обратно,  был
посажен в концентрационный лагерь, где  доносил  на  заключенных  немецких
коммунистов, вызвав  их  доверие  тем,  что  выдавал  себя  за  советского
гражданина, схваченного гестапо. Провалился. Из лагеря его взяли в  абвер,
как  специалиста  по  русским  делам.  Обнаружил  неосведомленность.  Стал
переводчиком. Женился на уличной  девке.  Отчислили  из  абвера  за  столь
неприличную женитьбу. Жил на доходы супруги.  Когда  супруга  очутилась  в
специальной больнице, работал  швейцаром  в  ночной  гостинице.  Пришел  в
советское посольство. Каким-то образом  сумел  обмануть.  Его  пожалели  и
разрешили  вернуться.  Призванный  в  Красную  Армию  в  июле  1941  года,
перебежал к немцам.
     Синица говорил курсантам:
     - Русские - это нация мужиков и солдат, а  генералами  у  нас  всегда
были только немцы. У немцев, верно, души нет. Душа - это у нас, у  славян.
От  нее  фантазии  и  глупости.  Немец  что   любит?   Порядок.   Чистоту.
Аккуратность. То, чего у нас нет. Соблюдай - и будешь в целости.
     Грубый, тупой солдафон, он стремился еще больше подчеркивать эти свои
качества, чтобы снискать доверие начальников.
     Ротмистр Герд считал Синицу образцовым экземпляром славянина.
     Став  мнительным,  Дитрих  подозревал  в  Синице  тайного  сторонника
русских монархистов, приверженцев единой, неделимой великой  России,  тех,
ктонаивно  полагал,  что,  как  только   Россия   будет   освобождена   от
большевиков, на престол ее  взойдет  русский  царь,  а  немцы  добровольно
удалятся. Дитрих считал,  что  такой  образ  мыслей  порождает  не  только
никчемные,   но   и   вредные   иллюзии.   Россия,   Украина,   Кавказ   -
бескомпромиссные колонии великой германской империи. И никакие иные  формы
управления   этими   территориями   неприемлемы.   Инакомыслящий   внушает
подозрение. Дитрих установил наблюдение за Синицей.
     Не внушал Дитриху  доверия  и  радист  штабной  радиостанции,  бывший
штурмовик Хакке, которого он  подозревал  в  сочувствии  Рему,  казненному
фюрером вместе с другими главарями штурмовиков 30 июля 1934 года  в  угоду
требованиям германского генералитета. Член националсоциалистской партии с
1930 года, Хакке был  таким  же  преданным  нации,  как  и  обер-лейтенант
Герлах, но несколько умнее его. Вернее, у него  хватило  ума  понять,  что
после того, как штурмовики  проделали  самую  черную,  палаческую  работу,
терроризовали  немецкий  народ  и  Гитлер  завоевал  признание  германских
магнатов и получил от них команду  готовить  под  опекой  генштаба  войну,
нацистским низам за все их грязно-кровавые подвиги отводится всего-навсего
роль бездумных, бешеных фанатиков, вспомогателбных ударных,  карающих  сил
вермахта. И поэтому Хакке, как и Герлах,  испытывал  угрюмую  неприязнь  к
Дитриху, видя в нем одного из представителей извечно  правящего  класса  -
прусской аристократической военщины.
     Так же он относился и к Герду, понимая, что для Герда  сотрудничество
с наци - это только форма  взаимодействия  капиталистических  монополий  с
нацистской верхушкой. Но не более.
     Он чувствовал себя  обманутым  в  своих  надеждах.  Будучи  ветераном
нацистского движения, он  рассчитывал  на  более  видное  место,  чем  ему
отвели, зачислив в кадры тайной агентуры нацистской  партии,  чтобы  вести
наблюдение за политической благонадежностью каждого наци, вне  зависимости
от должности и звания. Его попытки прощупать Вайса тот отражал  с  помощью
хитроумного приема. Достаточно  осведомленный  в  истории  древнего  Рима,
Иоганн с увлечением  рассказывал  Хакке,  какие  ритуалы  и  символы  наци
позаимствовали у римлян и что они означали в своем первородном  виде.  Это
позволило  Иоганну  уклоняться  от  ответов   на   каверзные   вопросы   и
одновременно демонстрировать свои глубокие познания в деталях  фашистского
катехизиса.
     Но жизнь Вайса здесь  состояла  не  тобко  в  том,  чтобы  улавливать
всевозможные оттенки отношения к нему окружающих и,  основываясь  на  них,
продумывать тактику поведения с каждым. Не мог он сосредоточить  все  свои
силы и на том только, что в совокупности составляло его  труд  разведчика:
собирать, обрабатывать, организовывать материалы и транспортировать их,  а
также изучать тех, кто находился в его поле зрения.
     Для того чтобы иметь возможность осуществлять свою прямую задачу,  он
должен был прежде всего слыть исправным служащим абвера. И поскольку он не
был лицом командующим, а  лишь  исполняющим  команду,  подчиненным  многим
другим, то, естественно, ему приходилось выполнять не только свою  работу,
но и часть работы тех, у кого он  находился  в  подчинении.  И  не  просто
выполнять, а выполнять с блеском, с той педантичной точностью, какая - так
полагали абверовцы в крови у истинных немцев.
     Вайс знал: достаточно допустить малейшую оплошность по  службе,  хоть
кому-нибудь  показаться  неисполнительным,  -  и  его   неотвратимо   ждет
отчисление на  фронт.  И  ему  все  время  приходилось  проявлять  двоякую
бдительность: с одной стороны, служебную, ни на секунду не забывая, что он
абверовец, а с другой - бдительность советского разведчика,  успех  работы
которого прямо зависит от успешной его службы в абвере.
     И естественно, что Вайс не мог в связи со своей перегрузкой по  одной
линии ослабить работу по другой. Напротив, как только он получал задание в
одном  направлении,  сейчас  же  гармонично,  как  в  челночном  движении,
возникала потребность усилить деятельность в направлении противоположном.
     Словом, если отбросить моменты психологического характера и не думать
о конечных высоких  целях,  которые  руководили  Вайсом,  если  взять  его
работу, абстрагируясь от ее назначения, то специалисты, занятые  изучением
проблем гигиены умственного и физического труда, несомненно, пришли  бы  к
выводу, что совмещение  столь  интенсивной  и  разнообразной  деятельности
требует от человека такой высокой умственной и нервной возбудимости, какая
свойственна людям только в порыве самозабвенного вдохновения.
     Но Александр Белов был начисто  лишен  права  на  какие-либо  порывы.
Единственным  источником,  из  которого  он  черпал  запасы  сил,  служила
холодная расчетливая рассудочность.
     Он приучил себя спать без сновидений,  чтобы  его  мозг  мог  хотя  и
кратковременно, но полностью отдыхать.  Он  приучился  -  конечно,  в  тех
случаях,  когда  представлялась  возможность,  -  как  бы  выключать  свое
сознание, "обращаться в дурака", гасить  на  время  нервную  возбудимость.
Надев на себя личину напряженного внимания, он делал вид, что  почтительно
слушает пространные наставления начальства подчиненным, а сам в это  время
блаженно расслаблялся и ни о чем не думал, не вспоминал,  чтобы  отдохнула
голова.
     Такие  выключения  помогали  Иоганну  блестяще,   с   неукоснительной
точностью справляться с двойственностью своего положения, требовавшей всех
его сил.
     На одни только обязанности переводчика-инструктора ежедневно  уходило
девять- десять до отказа заполненных часов, и должность  эта  отнимала  не
только время, но и умственные силы. Для того чтобы успешно  справляться  с
ней, нужна была неустанная сообразительность. К этому следует приплюсовать
канцелярские и хозяйственные задания, которые ему  постоянно  поручали,  и
необходимость, общаясь со своими сослуживцами уже в нерабочее время,  быть
бодрым, свежим,  находчивым  и  приятным  в  общении,  как  всякий  хорошо
воспитанный человек.
     Поэтому те крохи свободного времени, какие ему перепадали, он как  бы
спрессовывал  в  концентрат,  обдуманно  уплотненный  до   самых   крайних
пределов.
     Как бы ни были кратковременны  поездки  в  Варшаву,  Иоганн  старался
использовать их с максимальной пользой. Так, однажды  ему  удалось  свести
знакомство  с  мелким  имперским  чиновником  из  группы,   инспектирующей
заготовку шерсти в генерал-губернаторстве.
     Иоганн оказал чиновнику  небольшую  услугу,  устроив  его  машину  на
ремонт в армейский гараж.
     В  обмен  на  это  чиновник,  очевидно  стремясь,  в  свою   очередь,
возвыситься в глазах Вайса, похвастался, что порученное ему задание  имеет
особо  важное  значение.  До  недавнего  времени  планировалась  заготовка
зимнего обмундирования только для  оккупированных  частей.  Однако  сейчас
получен приказ снабдить теплыми вещами все армии Восточного фронта.
     Это свидетельствовало о том, что, несмотря на обещание Гитлера и  его
генералитета покончить с Россией к исходу  1941  года,  генштаб  исподволь
готовится к затяжной войне.
     Особое внимание Иоганн оказывал механику  -  специалисту  по  счетным
машинам, присланному из Берлина для  наладки  криптогафа  -  шифровального
аппарата, установленного в помещении радиостанции.
     Криптографы  выпускала  шведская  фирма,  но  несколдко   лет   назад
гитлеровцам удалось купить контрольный пакет акций и стать ее фактическими
хозяивами. Фирма снабжала своими изделиями специальные службы многих стран
мира.  И  вот  внезапно  она  отказалась  заменить  быстро  изнашивающиеся
запасные части криптографов, установленных в тех европейских  странах,  на
которые гитлеровцы готовили нападение. Аппараты выходили из строя как  раз
в то время, когда от специальных служб  этих  стран  требовалась  особенно
интенсивная деятельность.
     Механик держал себя с профессорской важностью. Иоганн встретил его на
Варшавском вокзале, привез в расположение "штаба Вали" и даже уступил  ему
свою комнату, получив за это право по вечерам беседовать с ним.
     Некоторое представление о конструкции  подобных  машин  Иоганн  имел.
Академик Линев считал, что со  временем  они  могут  быть  использованы  в
качестве баснословной информационной кладовой памяти, и утверждал, что  за
такими машинами великое будущее.
     Вайс,  разгоаривая  с  механиком,  иронически  и  ядовито   подвергал
сомнению возможность четкой  и  базупречной  работы  механизмов,  подобных
криптографу, чем несказанно раздражал собеседника.  Но  свой  консерватизм
Вайс  подкреплял  технической  осведомленностью.   И   для   того,   чтобы
опровергнуть Вайса, механик не только обстоятельно и толково ознакомил его
со смемой устройства криптографа, но и объяснил в пылу спора, начертив  на
бумаге,  как  он  настраивает  систему  кодирования,  как   обеспечивается
самоконтроль шифровальных знаков и  какие  именно  детали  своей  нечеткой
работой могут нарушить правильность шифровки и дешифровки.  И,  разъясняя,
указывал на образцах брака, гле, в каком месте происходило искажение.
     Иоганн передал все эти разрозненные  сведения  в  Центр,  и  там  был
найден ключ к расшифровке кода.
     Как  известно,   сия   тайна   оберегается   в   сейфе,   открываемом
одновре6менно  двумя  ключами,  хранимыми  у  разных  лиц,   кроме   того,
существует шифр-набор для особого, третьего замка, меняемый  почти  каждую
неделю.
     Для  похищения  подобных  тайн  у  других  иностранных  служб   абвер
разрабатывал  операции  с  применением  подкупов,   убийств,   взрывчатки,
иучавствовали в  них  целые  группы  самых  матерых  разведчиков.  Иоганну
помогли не только его изобратательность и находчивость, но главным образом
недюжинные математические способности, которые он принес в  жертву  своему
новому трудному поприщу.
     Ихотя  код  периодически  менялся,  на  какое-то   время,   пока   он
действовал,  Центр  получил  возможность  расшифровывать   корреспонденцию
"штаба Вали".
     Все это входило в повседневный  труд  разведчика  Александра  Белова,
неотрывный от  труда  ефрейтора  Иоганна  Вайса.  Ведь,  кроме  ежедневной
переводческой   работы   в   школе,   он   был    загружен    составлением
канцелярскихотчетов и  конспектов  с  различными  сведениями  о  советских
районах, куда предпологалось забросить диверсионные группы. Немало времени
отнимали также  всевозможные  поручения  командного  состава,  начиная  от
отправки посылоксемьям и кончая финансовыми отчетами, которые  Вайс  писал
за помощника начальника школы по материально-хозяйственной части.
     К тому же надо было неустанно наблюдать за теми  курсантами,  которых
Иоганн  наметил  для  своих  целей.  И  Гвоздь  осторожно   выведывал   их
сокровенные мысли, довольно быстро научившись  кратко  докладывать  о  них
Вайсу во время встреч на ходу - от плаца до барака.
     Несмотря на неимоверную нагрузку, дела  у  Иоганна  шли  хорошо.  Тем
неожиданней для него оказалось внезапное приказание ротмистра Герда  сесть
с  ним  в  машину,  чтобы  сопровождать  особую  группу  до  прифронтового
аэродрома.
     Ротмистр разрешил отлучиться только на  минуту:  сменить  ботинки  на
сапоги и захватить с собой пару теплого белья.
     Иоганн заметил, что рядом  с  шофером  грузовика-фургона,  в  котором
разместились агенты, сидит с угрюмым лицом радист Хакке. А  среди  агентов
почему-то оказался и старшина лагеря  Синица,  которого  не  готовили  для
заброске в тылРотмистр сопровождал группы  на  аэродром  в  крайне  редких
случаях. Обычно это поручалось кому-либо из офицеров.
     Он почти всю  дорогу  милостливо  беседовал  с  Вайсом  и  даже  счел
возможным поделиться с ним соображениями на тему о том, как полезна служба
в разведывательной школе. Ему лично, например, она  много  дает,  так  как
здесь он приобретает ценный опыт, который, беспорно, будет применен  им  в
его  дальнейшей  коммерческой  деятельности.  Вайс,  очевидно,   знает   о
существование Бюро "Н-В-7"  экономической  разведки  "ИГ  Фарбениндустри",
дающего этому величайшему  концерну  возможность  получать  информацию  из
первых рук. И опыт агентурной работы "штаба  Вали",  несомненно,  обогатит
приемы коммерческой разведки, без которой ни одна солидная фирма не  может
успешно развиваться.
     И он доброжелательно посоветовал Вайсу специализироваться  в  области
экономической разведки, так как и в этом случае,  если  Германия  овладеет
мировым  пространством  и  не  будет   конкурирующих   держав,   останется
конкуренция между мировыми немецкими концернами, и им  понадобятся  услуги
опытных агентов разведки.
     Иоганн рассеянно слушал ротмистра, прикидывая,  какие  дела  остались
незавершенными из-за внезапного отъезда и чем вызвана  такая  внезапность.
Размышлял он также о том, что внезапность эта  не  случайность,  а  прием,
нацеленность которого он не мог  выявить,  сколько  не  пытался  перевести
разговор на тревожащую его тему.
     Едва только Вайс касался  этой  темы,  как  Герд  тотчас  же  начинал
хмуриться и  замолкал.  Поведение  Герда  заставляло  Иоганна  все  больше
утверждаться в своей догадке, что внезапность  его  отъезда  была  заранее
кем-то предусмотрена. Но кем?


     Все вокруг завалил чистый, сухой от холода снег.
     На ротмистре был авиационный комбинезон с электроподогревом, шнур  от
которого  он  включил  в  запасные  аккумуляторы,  специально  для   этого
поставленные на пол кабины.
     Кроме того, в держалках стояли два больших термоса с горячим кофе. Но
ротмистр, наливая себе из термоса,  каждый  раз  забывал  предложить  кофе
Вайсу, так же как не поделился с  ним  завтраком,  уложенным  аккуратно  в
дорожный несессер с  прикрепленными  к  крышке  пластмассовыми  тарелками,
складными наборами ложек, вилок, ножей и даже соковыжималкой.
     Началась метель. Сквозь  белый  движущийся  сумрак  Вайс  видел,  как
население окрестных деревень и городков разгребает под наблюдением  солдат
снег с дороги, и не у всех в руках лопаты - сгребают досками.
     Ротмистр спал. Во сне его лицо обмякло, губы обвисли, и казалось, что
это не живое человеческое лицо, а маска.
     Белая, шуршащая о  стекла  машины,  сыпучая,  снежная  мгла.  Мерное,
подобное метроному, скрипучее движение "дворников",  протирающих  ветровое
стекло. Усыпляющее качание их было схоже с колебаниями  маятника,  невесть
кому отсчитывающего медленное, тягучее время.
     Только теперь, в этом состоянии безделья, Иоганн почувствовал -  имел
наконец время почувствовать, - как безмерно он устал, измотался.  Сказался
почти  мгновенный  переход  к  покою  от   невероятного   напряжения,   от
необходимости  постоянного  острого  комбинационного   мышления,   решения
уравнений со многими неизвестными, неустанного, настороженного внимания ко
всем другим. Все это было подобно неустанному поединку  одного  со  всеми,
бесконечно длящемуся каждый день, каждую минуту.
     И теперь, в пути, он добровольно  отдался  бездумному  отдыху,  почти
прострации, той тоскливой  прострации,  какая  охватывает  человека  после
неимоверного напряжения всех сил.
     И в его сознании без сопротивления проносились  воспоминания,  котрым
он прежде не разрешал себе предаваться, считая их уступкой слабости.


     Вот так же, как сейчас, падали махровые хлопья снега. Они исчезали  в
незастывающей,  цвета  дымчатого  стекла  воде  Москвы-реки.  Он  шел   по
набережной с Линой Линевой. Она говорила взволнованно, осуждающе:
     - Если человек смелый, то он должен быть смелым во всем.
     Он взглянул в ее лицо - худенькое, с влажными щеками, его не назовешь
красивым. Но глаза!  Всегда  такие  ярко  выразительные,  откровенные.  Он
взглянул в ее глаза и понял их. Сказал, отвечая не на слова Лины, а на  ее
взгляд:
     - Ну, ты и доказала бы, что любишь. И  ни  о  чем  другом  думать  не
хочешь.
     - Я и не думала тогда ни о чем, и ты  не  имел  права  думать!  А  ты
думал!
     - Вот именно, думал о тебе! Неужели ты не понимаешь?
     -Я хотела заставить тебя всю жизнь помнить меня. Я на это решилась  -
и все.
     - Даже если мы потом не будем вместе?
     - Ты полагаешь, все это для того, чтобы получить тебя  в  пожизненное
пользование?
     Ему не нравился весь этот разговор. И он сказал хмуро:
     - Мне кажется, мы не  разговариваем,  а  читаем  вслух  чей-то  чужой
диалог.
     Лина остановилась. Глаза ее стали добрыми, она воскликнула радостно:
     - Ну вот, понял наконец-то! - И, вздохнув, прошептала: -  Ты  знаешь,
Саша, любовь требует величайшего такта... и ума.
     - Я это читал где-то.
     - Возможно. Но я хотела придумать тебя такого...
     - Ладно, - С досадой сказал Белов, - валяй придумывай...


     Академик Линев говорил ему как-то:
     - Настоящий ученый должен знаит все, что существует на  свете  в  той
области науки ,  которой  он  себя  посвятил,  а  также  все  возможное  о
сопутствующих науках. Но если, обретявсе эти знания,  он  не  извлечет  из
ведомого новое, неведомое познание, он  все  равно  не  ученый,  а  только
книжный  шкаф.  -  Произнес   раздроженно:   -   Овладение   нашей   новой
интеллигенцией иностранными языками - это не только  проблема  ее  деловой
информированности, но и  идеологическая  проблема.  Одноязычие  -  признак
национальной ограниченности либо невежества.
     Злой, нетерпимой  требовательности  Линева  был  обязан  Белов  своим
безукоризненным знаниям иностранных языков.
     Линеев строго и тщательно занимался многими видами спорта, утверждал:
     - Научный работник обязан обладать  максимально  крепким  организмом.
Рабочий  день  его  нормирован.  Интенсивность  отдачи  нервных   и   даже
физических сил  колоссальная.  Прерывать  свою  деятельность  из-за  любых
недомоганий - безобразие недопустимое,  возмутительное.  -  Делился  своим
опутом своей личной жизни:  -  Жениться  следует  отнюдь  не  в  юношеском
возрасте. Один раз и окончательно. Любовные коллизии обычно сопровождаются
колоссальной растратой необратимой нервной энергии.
     - Папа! - с упреком воскликныла Лина. - Но ты же совсем не  такой!  Я
читала твои письма к маме.
     - Значит, есть документальное подтвержение того, что я прав, - отнюдь
не смущаясь, сказал академик. Обращаясь к Белову, объяснил: - Ухаживая  за
своей   будующей   супругой,   в   то   время   студенткой   Петроградской
консерватории, я, будучи музыкально абсолютно бездарным  и  тупым,  тратил
гигантское количество драгоценного времени на посещение концертов  и  даже
пытался обучиться, представьте,  игре  на  арфе.  Воображаете?  Мужчина  -
арфист! Это была высшая степень подхалимажа. - Подозрительно покосился  на
дочь,  кивнул  на  Белова,  спросил:  -  Как,  он  все  еще  терпит   твои
фортепъянные бдения?
     - Но он любит музыку!
     - Не знаю, не знаю, что он там любит, -  сердито  сказал  академик  и
добавил ехидно: - Но я любил не  столько  слушать  свою  будущую  супругу,
сколько смотреть на нее, мечтая о тишине вдвоем.
     - Но тебе нравится, когда я играю.
     - У меня выработался защитный рефлекс!
     Как-то Лина сказала Белову:
     - Папа относится к тебе как тренер  к  своему  ученику,  которого  он
готовит к мировому рекорду. Он  тщеславен  и  мечтает,  чтобы  его  ученик
превзошел его самого.
     Академику нравилось когда Белов  оставался  у  них  в  доме  обедать.
Потирая руки, провозглашал:
     - Я сторонник средневекового цехового обычая, когда мастера  брали  к
себе учеников на харчи.
     За столом часто велись серьезные разговоры.
     - Владимир Ильич был величайшим ученым, - сказал однажды Линев.  -  В
силу  этого  Октябрьская  революция  не  носила   характера   политической
импровизации. Я полагаю, в политике, так же как и в науке, субъективизм  -
плод опасного невежества и спесивого самомнения.  Я  твердо  убежден,  что
субъективизм в науке и политике чужд большевизму  и  приносит  черезмерный
вред.
     ...У Белова  не  хватило  духу  зайти  проститься  с  Линевыми  перед
отъездом из  Москвы.  Он  мог  только  мысленно  представить  себе,  какое
презрение и ярость вызвало бы у Линева сообщение о том,  что  его  ученик,
по-мальчишески бросив институт, вдруг отправился невесть куда, на Север. А
Лина? Что она о нем подумала?
     И сейчас, в дорожном безделье, Иоганн Вайс позволил себе эту  роскошь
воспоминаний. Словно награждая самого себя отдыхом,  он  устроил  просмотр
некоторых частей хроники своей жизни, как бы прослушал их звукозапись.
     Он  помнит  побледневшее,  холодное,   запрокинутое   лицо   Лины   с
остановившимися глазами, почти  бездыханные,  горячие,  дрожащие,  ставшие
мягкими губы, ее руки, вялые, обессиленные...  Нет,  он  решился.  Решился
отшатнуться и, задыхаясь, сдавленно спросить:
     - Лина, ты понимаешь? - Потряс за плечо. - Понимаешь?
     Она молчала. Приподнялась, поправила волосы,  присела  к  зеркалу  и,
глядя в зеркало на Белова, сказала раздельно:
     -Я все всегда понимаю и помню -  это  мой  недостаток.  Но  даю  тебе
слово: никогда, ни при каких обстоятельствах, я теперь с тобой  не  забуду
этих моих недостатков. Можешь быть уверен. -  И  пообещала  мстительно:  -
Теперь  тебе  не  угрожает   опасность   совершить   безнравственный,   не
зарегестрированный в загсе поступок.
     - Лина! - воскликнул он с упреком.
     - Цинично не то, что я сказала, а твоя  попытка  вразумлять  меня.  -
Опустила глаза, прошептала жалобно: - Очевидно, даже после этого  люди  не
становятся до конца близкими. - Посмотрела, сощюрясь, на него в  кулак:  -
Ох, какой ты сейчас от меня далекий!  И  маленький,  как  лилипут,  но,  -
добавила она насмешливо, - солидный и умный.
     Это случилось  в  тот  день,  когда  Белова  предупредили,  чтобы  он
подготовил близких к мысли о своем длительном отсутствии, и, как деликатно
выразился  начальник,  "если  у  него   нет   перед   кем-либо   моральных
обязательств, то  не  следует  в  преддверии  чрезвычайно  продолжительной
командировки брать на себя невыполнимое".



                                    37

     Ротмистр Герд вольготно полулежал на сиденье,  бесцеремонно  оттеснив
Вайса к бронированной холодной  стенке  вездехода.  После  уютного  сна  в
электроотапливаемом авиационном  комбинезоне,  после  кофе  созначительной
порцией коньяка  он  пришел  в  добродушное  настроение  и  был  не  прочь
поболтать с Вайсом.
     Очевидно, Герд пожелал разъяснить своему спутнику,  что  хотя  чин  у
него небольшой -  он  только  ротмистр6  но  положение  его  в  германской
промышленности равно генеральскому и даже больше  того.  И,  по  существу,
люди, подобно ему обладающие крупным капиталом, независимы настолько,  что
могут позволить себе говорить такие вещи,  которых  не  посмеют  высказать
безнаказанно вслух даже самые матерые наци.
     О Канарисе он заметил пренебрежительно, что  в  годы  первой  мировой
войны тот работал агентом вместе со знаменитой  Мата  Хари,  но,  по  всей
вероятности, выдал ее французам и этим спасся  от  ловушки,  расставленной
ему "Вторым  бюро".  Сейчас  положение  Канариса  незавидное,  потому  что
Гиммлер рано или поздно, но все равно добьется объединения, подчинит  себе
все немецкие разведывательные службы и практически станет вторым  лицом  в
империи. Что же касается Гейдриха,  то  ходят  слухи,  будто  он  приказал
похитить из могилы своей бабки старое надгробие, где значилось  ее  имя  -
Сара  Гейдрих,  и  заменил  другим,  на  котором  высечены  теперь  только
инициалы. Об этом знает Канарис.  И  Гейдрих  знает,  что  об  этом  знает
Канарис, и поэтому они вынуждены ладить между собой.
     Самым дальновидным из всех наци Герд считал Геринга. Слабость  его  к
орденам и чинам простительна, потому что Геринг стал на  солидный  путь  и
его концерн позволит ему войти в круг истинных правителей Германии,  таких
как господа Стиннес, Борзиг, Крупп,  Тиссен.  Именно  они  и  представляют
германскую империю. Политическое дарование Гитлера именно в  том,  что  он
понял это раньше, чем все  другие  руководители  национал-социалистической
партии.
     Герд сказал, что, когда высшие чины генерального штаба,  разрабатывая
планы будущей войны, проводили в 1936  году  в  Дрездене  учения,  на  них
присутствовали Бош, Феглер, Шпрингроум, Сименс, Тиссен, Крупп,  Борзиг,  а
также другие крупные промышленники, которые  подготавливали  экономическое
обеспечение этой наступательной войны. Но если немецкий генеральный штаб и
имперское правительство мыслят в  рамках  узконациональных  интересов,  то
крупных  промышленников  отличает  широта  мышления,  и  их  международные
экономические связи независимы от того, находятся государства в  состоянии
войны между собой или не находятся.
     Так, например, Крупп еще до первой мировой войны  заключил  сделку  с
английской военной фирмой "Викерс -  Армстронг"  -  продал  ей  патент  на
взрыватель для ручной гранаты. При заключении сделки было обусловлено, что
за каждую  использованную  гранату  уплачивается  по  одному  шиллингу,  и
англичане в соответствии с этим  условием  выплачивают  Круппу  дивиденды.
Такие же доходы получают другие немецкие фирмы за оптические прицелы.
     В свою  очередь,  немецкие  промышленники  выплачивают  дивиденды  за
подобные сделки иностранным фирмам, в том числе крупнейшим концернам  США,
так же как и те им.
     - Поэтому, - наставительно сказал Герд, - наш поход на Россию  -  это
как бы священная война, связанная не только с интересами  рейха,  но  и  с
главной целью: покончить с коммунизмом, который опасен тем,  что  пытается
подорвать у народов Европы доверие к цивилизации, покоящейся в  незыблемых
устоях.
     Иоганн спросил:
     - Если я вас правильно понял, - чем больше английские  солдаты  будут
бросать в нас гранат со  взрывателями  нашей  системы,  тем  больше  будет
приток к нам английских фунтов?
     - Совершенно верно, - согласился Герд. -  Поэтому,  как  бы  ни  была
разрушительна война между цивилизованными державами, в итоге она укрепляет
экономическую и финансовую мощь самых могучих промышленных объединений, не
затрагивая политических и  экономических  устоев.  Именно  благодаря  этим
обстоятельствам мы вышли из огня первой мировой войны, как птица феникс, и
с еще большей энергией и оснащенностью вступили в новую силовую акцию.
     - Вы, несомненно, будете министром! - с восхищением воскликнул  Вайс.
- Вы обладаете исключительным аналитическим даром.
     - Я только называю вещи своими именами, - поскромничал Герд.  Добавил
добродушно: - Некоторые наши молодые люди считают представителей  делового
мира бездельниками, живущими в роскоши и праздности. Как видите,  я  отдаю
все свои силы работе, испытываю лишения наряду со всеми другими офицерами,
не позволяю себе никаких  излишеств.  И  служу  фюреру  с  преданностью  и
благодарностью  за  ту  исключительную  решимость,  с  какой  он  широкими
насильственными  мероприятиями  избавил  нас  от   опасности,   угрожающей
целостности исторически сложившейся системы, управляемой теми,  кто  этого
достоин по правовым принципам собственности.
     На ночлег остановились в Гомеле, в расположении абвергруппы N315.
     Как  обычно,  абверовцы,  офицеры  этой  группы,  были  в   штатском.
Держались они друг с другом свободно, по товарищески.  В  большинстве  это
были  выходцы  из  интеллигентных  семей,  воспитанные  и   тактичные,   и
представителям "штаба Вали" они оказали приятное, без тени подхалимажа, но
вместе с тем подчеркнуто уважительное гостепреимство.
     Разговоры с гостями носили характер светской болтовни.  Абверовцы  не
прочь  были  посплетничать  и  дружелюбно  высмеивали   различные   мелкие
происшествия, участники которых довольно терпеливо относились к тому,  что
их избрали мишенью для шуток за столом.
     Так, во время ужина, устроенного в  честь  Герда  и  Вайса,  объектом
дружеского  розыгрыша  стал  зондерфюрер  Вилли  Крахт.  Намекали  на  его
донжуанские похождения, что  ему,  несомненно  льстило.  Начальник  зондер
группы Дресс рассказал, между прочим, про него одну занятную историю.
     Вилли Крахт вынудил к сожительству  радистку  из  парашютной  группы,
некую Раю Мокину. Впоследствии выяснилось, что эта Мокина -  предательница
и работает на противника. Ее вторично арестовали, на этот раз  органы  СД,
начальником которого в Гомеле был Вилли Шульц, большой друг Крахта. И вот,
чтобы подшутуть над Крахтом, он во время допросов сожительствовал с ней.
     Потом они оба присутствовали, по долгу службы, при ее  казни,  а  она
вдруг стала кричать: "Вилли! Вилли!" Но, поскольку они оба были "Вилли"  и
имели к ней равное личное касательство, положение их  оказалось  настолько
комичным, что даже унтер-офицер, проводивший казнь, не мог  удержаться  от
улыбки.
     И Дресс, стремясь представить  себя  рыцарем  без  страха  и  упрека,
разъяснил свое повествование:
     - Как видите, чувство юмора  скрашивает  некоторые  мрачные  стороны,
связанные  с  выполнением  нашего  долга.   -   Заметив,   что   из   всех
присутствующих только Герд и  Вайс  не  улыбнулись,  сообщил  уже  другим,
строгим  и  осуждающим,  тоном:  -  Но  вообще  я  не   поощряю   подобных
развлечений. - И, обратившись к Крахту, спросил: - Вы помните,  Вилли,  мы
держали на отдыхе после основательного пребывания в  тюрьме  и  достаточно
энергичных допросов гестапо некую Милу,  в  прошлом  машинистку  какого-то
маленького  учреждения?  Хорошенькая  девица,  правда,  слишком  тощая   и
изнуренная. Но некоторым именно такие нравятся.  И  вот  гостившие  у  нас
старшие офицеры из  Берлина  после  ужина  с  напитками  возымели  желание
нарушить уединение этой девицы.
     Что же сделал я?  Умчался  вперед  на  машине  и  увез  ее  на  дачу.
Берлинские друзья были этим не только огорчены,  но  и  возмущены,  и  это
грозило мне неблагоприятным отзывом о нашей работе. Но я пошел  на  это  в
интересах абвера. Агентку должны были  на  следующий  день  забросить.  Но
помилуйте, как бы она могла выполнить задание после такого визита,  причем
нескольких мужчин? И тут я пресек их поползновения со всей решительностью,
не колеблясь ни на минуту.
     - И где же сейчас эта худышка? - поинтересовался Герд.
     Вилли Крахт не мог сдержать усмешки, но  Дресс,  строго  взглянув  на
него, с готовностью объяснил:
     - К сожалению, господин ротмистр, должен вам  доложить  -  разбилась.
При первом же выбросе на парашюте. Не раскрылся.  Но,  полагаю,  не  из-за
технической неисправности. Некоторые из них, знаете ли, избирают  подобный
возмутительный способ для того  только,  чтобы  уклониться  от  выполнения
задания.  -  Добавил  почтительно:  -  Конечно,  контингент  вашей   школы
представляет большую  ценность.  Мы  же  вынуждены  мириться  с  подобными
потерями. Вербуем наспех, по тюрьмам. Получаем материал  физически  крайне
ослабленный. Как  только  перестают  волочить  ноги,  засылаем.  Время  на
подготовку весьма ограниченное. Попадаются и ценные экземпляры  -  сыновья
тех, кого большевики некогда лишили крупной земельной собственности. У них
развиты способности к террористическим актам. Но, к сожалению,  они  снова
падают жертвами тех, кто воспользовался их землей.  -  Пожаловался:  -  Вы
видели белорусские деревни? Мужиков? Азия!  По  сравнению  с  крестьянами,
имеющими землю в любой европейской стране, - нищие. И вот загадка.  Уходят
целыми  селениями  в  партизанские  отряды,  дерутся,  как  дьяволы.   Мне
думается,  они  развращены  политически  значительно   сильнее,   чем   мы
предполагали.
     Поэтому только  соединением  усилий  частей  СС  и  вермахта  удастся
осуществить массовую ликвидацию излишнего населения на этих оккупированных
территориях. Это не гуманное, но единственно целесообразное действие.


     Вилли Крахт предложил Вайсу переночевать в его комнате.
     Сдержанность  гостя  Крахт  принял   за   своего   рода   чопорность,
свойственную выходцам из дворянских семей,  и,  желая  расположить  его  к
себе, рассказал подробно историю своего сближения с Раей Мокиной.
     После вина Крахт был настроен сентиментально и, лежа на койке и  куря
сигарету в длинном костяном мундштуке, говорил, мечтательно прикрыв глаза:
     - Вы себе представить не можете, какое это  было  занятное  существо.
Как неистово она меня вначале ненавидела! Но я, чтобы смягчить ее, сделать
более приятной, пользуясь своей дружбой с начальником  местного  отделения
СД Вилли Шульцем, попросил его  о  некоторых  поблажках  для  заключенных,
которые, как утверждала Рая, были абсолютно ни в  чем  не  виновны.И  даже
доставил ей письмо от них. Ну, и позволил  себе  также  быть  объектом  ее
пропаганды. Унизил своих родителей до степени рабочих.  Рассказал  о  себе
рождественскую сказку: бедный мальчик  копит  пфенниги,  чтобы  учиться  в
школе. Представьте, это измученное  беседами  в  СД  существо  стало  даже
жалеть меня, как заблудшую овцу в стае волков.
     Ее наивность  была  настолько  трогательной  и  восхитительной,  что,
откровенно между нами, я просто влюбился. К сожалению, наедине со мной она
говорила  такое,  что  мне  пришлось  официально  доложить  Шульцу  о   ее
неблагонадежности.
     - И что же было дальше?
     - Вы же слышали: ее казнили.
     - Были основания?
     - Да, кое-какие основания у Шульца были... Хотя  Шульц,  этот  грубый
баварский мужлан, мог бы повременить хотя бы из уважения к моим чувствам.
     - Вы ее вспоминаете?
     - Да, конечно. Это хотя  и  советская,  но,  безусловно,  Гретхен,  с
присущей ей наивностью, чистотой и страшно упрямой убежденностью.
     Иоганн   смотрел   на   Вилли   Крахта    -    такого    деликатного,
благовоспитанного. Смотрел на его высокую опрятную шею. На его лицо,  чуть
бледное, узкое, с  правильными  чертами.  На  его  выпуклые,  голубоватого
оттенка глаза. На его по-женски безмускульные  руки.  На  теплую  фуфайку,
которую Вилли заботливо надел, чтобы не простыть ночью даже  под  периной,
привезенной, очевидно из дому.
     Он  видел  на  тонкой  шее   Вилли   золотую   цепочку   со   связкой
медальонов-иконок, которые тот,  прошептав  молитву,  прежде  чем  лечь  в
постель, бережно поцеловал.
     Вилли показал Вайсу портрет своей сестры. Сказал, что  они  близнецы.
Нежно любят друг друга. И один  из  медальонов  -  талисман,  который  его
сестра приобрела за большие деньги у известного  в  Мюнхене  астролога,  и
этот талисман должен уберечь его от насильственной смерти.
     И, глядя на тонкую шею, на которой  висел  талисман,  Иоганн  не  мог
позволить себе даже подумать о том, с  каким  бы  наслаждением  он  сдавил
своими пальцами эту шею.
     Полузакрыв глаза, он мысленно повторял номера автомашин, которые, как
ему удалось заметить, развозят по конспиративным квартирам абвера в Гомеле
пайки с  продуктами.  Зная  номера  этих  машин,  оперативная  группа  или
партизанские группы смогут установить места явок немецких агентов.
     И пока он впечатывал всю эту нумерацию в свою память,  Вилли,  удобно
улегшись на  подушках,  понизив  голос,  сплетничал.  Говорил  он  главным
образом о своем начальнике.
     Капитан Дресс - пьяница. Недавно он, совершенно  пьяный,  ввалился  к
отмечавшему  свой  день  рождения  коменданту  города,  старому  прусскому
служаке. Бухнул на стол -  прямо  перед  носом  изумленного  полковника  -
вытащенную из абвергрупповской столовой пыльную,  полузасохшую  пальму  и,
прервав речь, которую тот произносил, долго жал и тряс его руку. Потом сел
за стол и уснул, положив голову на тарелку.
     Всего несколько дней назад он пил здесь, в этом  доме,  с  ротмистром
фон Вальде, но когда ротмистр покинул собутыльника и  пошел  спать,  Дресс
ворвался в его комнату и потребовал продолжить выпивку. Вальде  отказался.
Тогда Дресс объявил, что, если тот не вернется к столу, он помочится здесь
же, в комнате Вальде, на печку.
     Вальде взял пистолет, лежавший на ночном  столике,  и  прицелился.  С
трудом удалось утащить Дресса из комнаты.
     Постоянный собутыльник капитана, начальник гомельской жандармерии,  и
тот стал его избегать после того, как Дресс ночью вломился в жандармерию и
пошел по длинному коридору, стреляя в лампочки. Жандармы решили, что это -
нападение партизан, и  все  могло  окончиться  ужасно,  если  б  начальник
жандармерии не узнал голос Дресса, кричавшего при каждом выстреле:  "Желаю
пить, желаю пить!"
     Но вообще-то Дресс -  хороший  служака.  Добр  ко  всем  сослуживцам,
заботлив.  А  недостатки  его  можно  объяснить.  Ведь  допросы   местного
населения контрразведывательный отдел ведет ночью.
     К тому же у людей низшей расы настолько притуплены болевые ощущения и
так не развит естестванный для каждого живого существа страх  смерти,  что
приходится прибегать к особым мерам, и это требует от  работников  второго
отдела колоссального самоодладания и такой грубой  физической  работы,  по
сравнению с которой труд каменотеса или мясника - детская забава.
     О себе Вилли сказал с содроганием, что он не  выносит  криков.  И  не
может понять, как их выносят другие его коллеги. И вообще это ужасно,  что
мы, немцы, вынуждены так  ронять  свое  достоинство  с  этими  людьми,  не
желающими понимать всю бессмысленность сопротивления новому порядку.
     Вайс спросил:
     - Ну, а если нам несколько смягчить отношение к местному населению?
     - Что вы! - ужаснулся  Вилли.  -  Это  было  бы  воспринято  ими  как
проявление слабости, и они стали бы еще чаще нападать на нас. Нет-нет, как
это ни жестоко, но жестокость  -  единственное  средство.  Вы  же  знаете,
считается, что мы  находимся  в  тылу.  Но  опасности,  которым  мы  здесь
подвергаемяс, ничуть не меньше, чем на фронте. - Пожаловался: -  А  наград
дают меньше. Это несправедливо.
     - Вы свое получите, - твердо сказал Вайс. - Это я  вам  обещаю.  -  И
тон,  которым  он  это  произнес,  ему  самому  показался   непростительно
откровенным.
     Но Вилли ничего не заметил.
     - Конечно, вы можете замолвить в "штабе  Вали"  доброе  словечко  обо
мне, - сказал он. И вежливо пожелал: - Спокойной ночи, дружище!
     А что оставалось Вайсу? Ответить тем же.
     Утром, еще до завтрака, Иоганн напомнил Вилли Крахту  о  его  желании
быть аттестованным "штабу Вали" с лучшей стороны и в связи с этим попросил
как о любезности чисто по-товарищески информировать его о  достоинствах  и
недостатках  агентов,  работающих  на  группу  N315.  Вайс  объяснил,  что
ротмистр Герд имеет поручение подобрать  кандидатов  для  разведывательных
школ, но, по вполне понятным  мотивам,  капитан  Дресс  предпочтет  лучших
агентов  оставить  при  своей  группе   и   поэтому   может   необъективно
охарактеризовать их.
     Крахт,  замявшись,  напомнил  о  правилах   обращения   с   секретной
документацией.
     Вайс изумленно пожал плечами.
     - Но разве я прошу, чтобы вы давали списки  мне  в  руки?  Отнюдь.  И
читать их буду не я, а вы. Просто я взгляну на то, что вы читаете, и, если
агент не заслуживает доверия, ну... вы ограничитесь одной лишь мимикой.  -
Положив руку Крахту  на  плечо,  Иоганн  сказал  доверительно-дружески:  -
Только между нами - вы знаете, чей зять господин Герд?
     - О! - воскликнул Вилли. - Еще бы!
     -  Так  вот,  ротмистр  Герд  не  обладает   некоторыми   качествами,
необходимыми  для  офицера  абвера,  и,  повидимому,   не   стремится   их
приобрести. Капитан Дресс легко проведет его. Но если Герд узнает, что  вы
оказали ему маленькую услугу...  -  Вайс  устремил  глаза  ввысь,  признес
задумчиво: - В конце концов, после воины нам с вами, Вилли, как  и  многим
молодым  людям,  благодарность  совладельца  такой  крупной  фирмы,  какую
представляет Герд, может дать значительно лучшее положение в обществе, чем
железные кресты всех степеней. Я лично именно так думаю и так поступаю.
     Крахт заколебался.
     - Но как я могу быть уверен в том... - он несколько замешкался, скулы
его порозовели, - ну, в том, что вы не припишете себе мою заслугу?
     - Если ротмистр не выкажет вам благодарность, вы  можете  без  всяких
церемоний  представить  меня  перед  ним  в  самом  невыгодном  свете,   -
решительно заявил Вайс. И добавил с улыбкой: - Но клянусь  вам,  Вилли,  у
вас не будет нужды прибегать к этому.
     Вилли Крахт выполнил просьбу Иоганна  Вайса.  Натренированная  память
помогла Иоганну с автоматической точностью почти зрительно запечатлеть то,
что его интересовало.
     Оставался Герд. Тут требовалась работа на чистом воображении.
     Иоганн спросил Герда, не считает ли  он  разумным  взять  в  качестве
сувениров несколько икон со старинного русского  храма.  В  самых  богатых
домах Германии иконы сейчас считаются модным украшением.
     Герд обрадовался.
     Тогда Иоганн произнес тоном заговорщика:
     - Капитан Дресс намеревается раздобыть намеревается раздобыть их  для
себя, но зондерфюрер Крахт, желая сделать вам приятное, сообщил  мне,  где
находится этот храм.
     - Отлично. Я ему чрезвычайно признателен.
     Вайс сказал настойчиво:
     - Я думаю, господин ротмистр, вы выразите Крахту свою  благодарность,
но  только  в  самых  общих  выражениях,  чтобы   не   поставить   его   в
затруднительное положение перед капитаном.
     - Можете быть уверены, - решительно пообещал Герд.
     И он выполнил свое обещание.  Горячо  пожал  руку  Крахту,  дал  свою
визитную  карточку.  И  многозначительно  заявил,  что  не   забудет   его
любезности.
     О церкви, превращенной в склад боеприпасов, Иоганн узнал  от  бывшего
дьякона, находящегося на службе абвергруппы <315> в качестве возчика.
     Вайс не раз беседовал с "этим типичным  русским  бородачом",  который
интересовал его главным образом потому,  что  развозил  продукты  агентам,
живущим на квартирах в разных концах города.
     По пути на аэродром они заехали на  склад,  и  Герд  беспрепятственно
получил "модные украшения" для своего загородного дома.


     На  секретном  аэродроме  абверчасти,  где  стояло  только  несколько
транспортных самолетов,  Вайса  подстерегала  первая  и  очень  неприятная
неожиданность. Здесь оказалась  группа  агентов,  подготовленных  в  школе
"Зет". И если они и не  отличались  столь  фундаментальной  и  технической
подготовкой, как агенты Варшавской центральной школы при "штабе Вали",  то
обладали  другими  особенностями,  свойственными  стилю  этой  специальной
школы.
     Почти всех их заставляли быть  исполнителями  казней,  и  фотографии,
запечатлевшие их в этот момент, заменяли  в  их  личных  делах  письменные
работы курсантов Варшавской школы, в  которых  те  объясняли,  почему  они
считают себя врагами советской власти. Их тренировали в технике  свершения
террористических  актов.  Это  были   утратившие   человеческие   чувства,
отупевшие, готовые на все, законченные мерзавцы.
     Группу Варшавской школы включили в  группу  агентов  школы  "Зет",  и
старшим оказался уже не Гвоздь, на чем строил Вайс свои расчеты,  а  агент
из "Зет" по кличке "Хлыст", совершивший уже не одну операцию.
     В соответствии с инструкцией  за  час  до  вылета  Вайс  выдал  своим
курсантам карту объекта разведки масштаба 1:30000.  Карту  пути  от  места
высадки до объекта масштаба 1:1000000. Наганы с патронами. Компас, один на
двоих. Карманный электрический фонарь, один на двоих. Советские дензнаки -
по 10 тысяч рублей каждому. Ручные часы. Складные ножи.
     В порядке исключения заставил радиоинструктора  опробовать  вместе  с
Гвоздем его позывные и  позывные  его  корреспондента.  Еще  раз  проверил
букву, обозначающую его подпись, пароль на случай перехода  обратно  через
линию фронта, личный номер для предъявления в штабе любой немецкой  части.
Выдал гранату, которой Гвоздь был обязан в  случае  крайней  необходимости
уничтожить рацию.
     Вайс знал, что руководство никогда  не  смешивало  в  одной  операции
выучеников  разных  школ.  Необычный  поступок  со  стороны   педантичного
начальства его насторожил и заставил видеть  за  всем  происходящим  нечто
недоброе и опасное.
     По выражению глаз Гвоздя  он  понял:  тот  уже  догадался,  что  план
срывается и Хлыст со своими людьми занимает господствующее положение.
     Вайс задержал Гвоздя под тем предлогом, будто  хотел  проверить,  как
тот пригнал ремнями себе на грудь обернутую в одежду рацию.
     - Плохо? - прошептал Гвоздь.
     Иоганн кивнул.
     - Мне бы хоть первым выпрыгнуть.
     - Зачем?
     - Есть соображение. - Он посмотрел Иоганну в глаза и твердо  добавил:
- Надо.
     Иоганн знал, что в  соответствии  с  инструкцией  посадка  в  самолет
производится в  порядке,  обратном  порядку  выброски  (тот,  кто  садится
последним, выбрасывается первым), и сказал об этом Гвоздю.
     В довершении всего Гвоздю вдруг было приказано снять с себя  рацию  и
передать ее  радисту  из  школы  "Зет".  Тем  самым  терялась  возможность
сообщить  в  Центр  радиосигналами  о  месте   нахождения   группы   после
приземления. Но новый радист, взяв у Гвоздя рацию, забыл попросить у  него
полагающуюся к ней гранату, и она осталась у Гвоздя.
     Перед самой посадкой Гвоздь уселся на землю и стал переобуваться.
     Из-за этой задержки он поднялся по трапу  последним.  Оглянувшись  на
тоскливо и потерянно глядящего ему вслед Иоганна, Гвоздь вдруг  успокоенно
и торжествующе усмехнулся.


     Вернувшись с летного поля в штабной барак, Вайс застал здесь Хакке  и
Синицу. Вначале его удивило их путешествие вместе с курсантами,  но  потом
он как-то не задумывался об этой странности, и только  теперь,  увидев  их
встревоженные лица, он понял, что все это  неспроста  и,  вероятно,  имеет
какое-то отношение и к нему, потому что оба они  устремили  на  него  явно
беспокойно-вопросительные взгляды.
     Вошел ротмистр Герд вместе с комендантом аэродрома и, держа  в  руках
телеграфную  ленту,  прочел,  запинаясь   приказ   штаба.   Предписывалось
немедленно высадить в  тылу  противника  для  выполнения  особого  задания
группу в следующем составе: Вайс - старший, радист - Хакке, Синица.
     О цели задания группе будет сообщено сразу же после ее приземления.
     Комендант, как только Герд закончил читать приказ, потребовал,  чтобы
члены  группы  сдали  свое  личное  оружие  для  замены   его   советскими
пистолетами "ТТ". И тут же солдат внес  советское  обмундирование:  белье,
носки, сапоги и даже советские папиросы и спички.
     А комендант разложил на столе армейские  документы,  изготовленные  в
мастерской абвера. Для Вайса была заготовлена орденская книжка.
     Переодевшись, Иоганн старался понять, зачем у него сразу же  отобрали
личное оружие. Если не дадут другого, значит... Но что значит? Где он  мог
допустить ошибку, оплошность? И потом  он  ведь  не  один,  с  ним  Хакке,
Синица. Нет, здесь явно таится что-то другое.
     Да вот и комендант. Принес пистолеты и, сверив  по  номерам,  положил
рядом с документами. И даже гранаты-лимонки выложил на стол.  Это  хорошо.
Значит тут другое.
     Вайс подошел к столу и,  улыбаясь,  попросил  коменданта  разъяснить,
есть ли  какие-либо  особенности  у  советского  оружия,  которые  следует
учесть.
     Комендант с вежливой готовностью дал необходимые объяснения.
     Но  Вайс  заметил,  что  ротмистр  посмотрел   на   него   при   этом
вопросительно и удивленно.
     Иоганн понял, что он переиграл. В  школе  ведь  изучали  все  образцы
советского оружия. И тут же Иоганн  заявил  коменданту,  что  ему  отлично
известны конструктивные особенности советского оружия. Но  он  задал  свой
вопрос, чтобы узнать, пристрелян ли его пистолет и какие при этом выявлены
особенности, ибо всякое оружие обладает своими особеностями и  их  следует
учитывать при стрельбе.
     Комендант сказал:
     - Нет, не пристрелян.
     - Напрасно, - пожурил Вайс. - Значит,  если  я  промахнусь,  отвечать
будете вы.
     - Правильно, - согласился Герд. - Это - серьезное упущение.
     Крмендант взглянул на часы.
     - Пора. Пообедать придется в самолете.
     Солдат помог им надеть парашюты.
     Вайс подошел к Герду, протянул руку:
     - До ссвидания, господин ротмистр.
     Но Герд, будто не видя протянутой руки, с недоступным выражением лица
произнес сухо:
     - Желаю вам с честью выполнить ваш долг.
     Иоганн мельком поймал тусклый, неприязненный взгляд  Герда  и  сделал
вывод, в котором, правда, еще не был окончательно уверен.
     Выброску их в тыл Герд не рассматривает как подвиг. Это ясно. Герд не
сумел притвориться, будто провожает его как героя на подвиг, и  тем  самым
кое-что выдал Вайсу. Он чем-то озабочен. Уж не тем ли, что так  откровенно
беседовал с Вайсом  и,  когда  они  были  в  абвергруппе  N  315,  слишком
подчеркивал перед офицерами свое к нему расположение? Но почему это теперь
его беспокоит?
     Иоганн решил первым подняться  по  трапу  в  самолет,  чтобы  прыгать
последним. Зачем? Чтобы выгадать лишние минуты. Они могут пригодиться.
     Окна в кабине самолета были заклеены черной бумагой, в  какую  обычно
заворачивают фотопленку.
     Самолет выкатился на взлет тотчас, как захлопнулась дверца за  Хакке,
- у Хакке на груди была подвешена рация, он вошел последним.
     Батареи с питанием находились у Синицы.
     Несколько минут летели в полном  мраке,  потом  зажглась  лампочка  в
потолочном плафоне.
     Синица объявил, что помирать  на  голодное  брюхо  не  собирается,  и
развернул свой пакет с едой. На каждого была бутылка водки.
     Хакке почти не притронулся к еде, но, держа  бутылку  в  руке,  часто
отхлебывал понемножку из горлышка.
     Синица  ел  и  пил  смачно.  Он  быстро  охмелел,   стал   болтливым.
Подбрасывая на ладони ампулку с ядом, сказал, нежно на нее поглядывая:
     - Говорят, мгновенно: раз - и готов.
     - Кто говорит? - спросил Вайс. - Те, кто пробовал?
     - Правильно! - расхохотался Синица. Потом спросил с надеждой: - Все ж
таки химия, а вы, немцы, в ней великие мастера, не то что мы, сиволапые...
- Вздохнул: - Эх, Россия! - Дунул на другую ладонь: -  Была  -  и  нет.  -
Пожаловался: - А я все ж таки хухрик.
     Вайс спросил:
     - Хухрик? Это что по-русски?
     - Так... - сказал  печально  Синица.  -  Вроде  тех,  кто  сами  себя
обмошенничивают, а других не умеют. Небось те, кто поумнее, сидят  себе  в
Берлине на заседаниях и сочиняют контрреволюции, а тех, кто попроще,  тех,
как меня вот, швыряют, будто мусор с балкона на головы прохожим.
     - Вам это не нравится?
     - Нет, почему же! - насторожился Синица. - У каждого своя доля.
     Хакке явно презирал Синицу, недовольный,  очевидно,  тем,  что  этого
русского поставили с ним как-бы в равное положение. Он сказал доверительно
Вайсу:
     - Я полагаю, что этот тип должен быть только нашим носильщиком.
     Вайс  кивнул.  Снова  отхлебнув   из   бутылки,   Хакке   пробормотал
раздраженно:
     - Я полагаю,  моя  кандидатура  была  выбрана  господином  ротмистром
потому, что я сообщил партии о некоторых его чрезвычайно вольных взглядах.
     - И что же? - спросил Вайс.
     Побагровев, Хакке ответил озлобленно:
     - Мне дали строжайше понять, что господа, подобные  Герду,  находятся
вне досягаемости. И мы, наци, обязаны им,  а  не  они  нам.  Как  вам  это
нравится?
     -  Насколько  я  помню,  -  строго  сказал  Вайс,  -  все  крупнейшие
промышленники и финансисты оказала фюреру поддержку  в  самом  начале  его
пути, о чем я вам не рекомендовал бы забывать.
     - Да, - согласился Хакке, - это верно. Но я проливал кровь за фюрера.
     - Да, но не на фронте и не свою.
     Хакке задумался, потом сказал обиженно:
     - С гестаповцами так не обращаются, как со мной, их  не  посылают  на
подобные задания, они работают в тылу...
     - Почему же вам выпала эта участь?
     Хакке опять приложился к бутылке, еще больше побагровел,  закашлялся,
вытер мокрый рот ладонью и прошептал, дохнув в лицо Вайса перегаром:
     - Потому, что я, как и многие  другие  ветераны  движения,  многовато
знаю кое о чем таком... Поэтому вот, - Хакке похлопал себя по спине,  где,
как горб, возвышался парашют, - меньше свидетелей. Людвиг Рем предупреждал
нас, что фюрер пойдет за наш счет  на  сделку.  Вот  и  получилось,  -  он
скривил рот, - господин Герд - фигура. А я,  старый  ветеран,  наци,  -  у
этого фабриканта под каблуком... И фюрер тоже.
     - Господин Хакке, - осуждающе произнес Вайс, -  я  не  желаю  слушать
ваши рассуждения.
     Хакке откинулся к стенке  кабины,  внимательно  и  долго  смотрел  на
Вайса, потом сказал совершенно трезвым тоном:
     - Это не мои рассуждения.
     - А чьи же?
     - А ты как думаешь, - грубо заявил Хакке, - мне безразлично, с кем  я
буду работать? Нет, парень, не безразлично. Я тебя пощупал. Понял?
     - И что же?
     - А ничего, - сказал Хакке. - Ничего. Сойдешь  за  ангелочка.  Только
вот, лумаю, советские тебя сразу отгадают.
     - Почему?
     - Уж очень ты немец, из тех, кому еще  в  "гитлерюгенд"  вкалачивали,
каким должен быть немец.
     - Да, я такой, - с гордостью согласился Вайс.
     - Но ни кто не будет знать,  что  ты  и  с  петлей  на  шее  захочешь
поорать: "Хайль Гитлер!" Ни кто.
     - А ты где в  это  время  будешь?  -  спросил  Вайс.  Предупредил:  -
Ветеран! Запомни: струсишь - я тебя сразу же к твоему Рему отправлю...
     -  Правильно,  -  сказал  Хакке.  -  Правильно  говоришь,   командир.
Настоящие слова, - и протянул руку.
     Но Вайс не подал своей. Сказал холодно:
     - Ладно, посмотрим, каков ты там будешь.
     - Тоже правильно. - И Хакке, довольно улыбаясь, объявил: - Крепкий ты
парень, вот такой, какие нам нужны.
     И, слушая Хакке и говоря с ним,  Иоганн  упорно  думал,  чем  вызвано
решение "штаба Вали" забросить его в тыл. Он засек время  взлета,  по  его
расчетам, самолет уже должен  был  миновать  линию  фронта  и  лететь  над
советской территорией. Но моторы почему-то работают  на  одном  и  том  же
режиме, и нет расслабляющего ощущения высоты. Вайс знал, что по инструкции
самолету полагается брать над территорией противника  потолок  от  четырех
тысяч до шести тысяч метров и  кабина  снабжена  кислородными  аппаратами.
Странно.
     Потом он думал о том, что  ему  придется  сразу  же  овладеть  рацией
Хакке. Надо дать знать Центру об опасности,  которую  представляет  сейчас
группа, куда входит Гвоздь, а также сообщить о месте  своего  приземления.
Но как завладеть рацией? Применить оружие?
     Он может пристрелить и Хакке и Синицу еще в воздухе, когда  те  будут
висеть под ним на парашютах: ведь он прыгает последним.
     Но тогда безвозвратно, необратимо  погибнет  Иоганн  Вайс.  Останется
только Александр Белов, по существу  погубивший  ефрейтора  абвера  Вайса,
бесценного человека. А его долг - спасти Вайса, сохранить Вайса и  вернуть
Вайса туда, где он должен сейчас находиться.  А  как  тогда  предотвратить
злодеяния группы, где Гвоздь оказался блокированным агентами школы  "Зет"?
Заодно с ним только двое - он  успел  обработать  двоих  и  в  свое  время
сообщил об этом Иоганну.
     В кабину вошел второй пилот и приказал готовиться.
     Парашюты были полуавтоматического действия: шпильку крышки дергает не
парашютист, а канатик, прикрепленный к самолету. Над люком для сбрасывания
протянут стальной трос, а на крышке парашюта уложен змейкой канатик длиной
восемь - десять метров, с карабином на конце.
     Перед прыжком часть канатика отпускается,  карабин  защелкивается  на
тросе, и разведчик вниз головой сползает по желобообразному люку.
     Никакой специальной парашютной тренировки, даже объяснений,как  нужно
прыгать, курсантам не дается. Сообщают лишь, что при приземлении ноги надо
держать вместе, а падать на бок.
     Эти же рекомендации получили Вайс, Хакке и Синица.
     Командование  "штаба  Вали"  считало   нецелесообразным   расходовать
моторесурсы и горючее на обучение курсантов парашютным прыжкам. И так  как
обычно при приземлении  кто-нибудь  из  агентов  получал  тяжелые  травмы,
старшему группы вменялось в обязанность бесшумно избавиться  от  раненого.
Командование  "штаба  Вали"  -   так   же   как   и   руководство   других
разведывательных  школ  -  стремилось   к   максимальной   экономии   всех
материальных  средств,  и  снижение  затрат  производилось  с  необычайной
тщательностью. Даже зимнее обмундирование  агентам  выдавали  непарное:  к
суконной гимнастерке - бумажные брюки или наоборот. Вот  почему  добротные
советские  офицерские  шинели  не  получал  никто.Их,   если   они   были,
распарывали и отсылали в посылках своим домашним.
     Первым сполз по желобу Хакке, за ним Синица.
     Светящееся звездное пространство океаном повисло над головой Иоганна,
он окунулся в белый мрак облачности, а потом в темные сумерки ночи.
     Он  начал  подбирать  стропы  с  одной  сторны,  чтобы   приземлиться
несколько в  стороне  от  своих  напарников,  рассчитывая  на  возможность
случайной встречи с кем-нибудь из советских  людей,  когда  он  пойдет  на
сближение.
     Глядя вниз на всплывающую навстречу землю, Иоганн заметил  отчетливую
выпуклую сетку межей, которую не мог скрыть слабый  снежный  покров,  а  в
стороне мелькнуло острие кирхи. Вот разгадка  того,  чему  он  так  тщетно
искал объяснения!
     Иоганн стал быстро подбирать  стропы,  теперь  уже  для  того,  чтобы
сблизиться при приземлении с напарниками. Поздно. Он поджал  ноги,  принял
удар и повалился набок, на вздутое полотнище парашюта.
     Отстегнув и закопав порашют, поспешно  зашагал  к  месту  приземления
напарников. Но вдруг остановился, вынул пистолет, сел  на  корточки,  снял
ушанку и, засунув в нее руку с пистолетом, нажал спусковой крючок.
     Щелчок. Выстрела не было.  Оттянул  ствол,  повторил  все  сначала  -
выстрела не было. А когда он  вынул  из  гранаты  запал  и  осмотрел  его,
латунная трубка со взрывчаткой оказалась пустой.
     "Ловко. Значит, вот что они со мной затеяли. Ладно."
     Иоганн уже не шел, а бежал через поляну к темнеющей опушке леса, где,
как он и предполагал, его ожидали напарники.
     Хакке, уже с наушниками на голове, сидел у рации.
     - Приказано идти прямо по просеке, в сторожку лесника,  и  там  ждать
дальнейших указаний.
     Сторожка оказалась нежилой, заброшенной. Возле  печки  Иоганн  увидел
полуобгоревшие клочки польского букваря, а на  пустой  пыльной  консервной
банке, стоявшей на подоконнике, была датская этикетка.
     Пока Хакке переплетал антенным канатиком бельевую  веревку,  висевшую
во дворе, чтобы замаскировать антенну, Вайс мысленно собирал  воедино  все
им подмеченное, обнаруженное и окончательно утверждался в  том,  что  стал
объектом проверочной комбинации, задуманной и сымпровизированной Дитрихом.
И сознание, что теперь он может принимать решения не  вслепую,  вселяло  в
него бодрость и уверенность в себе.
     Вайс запретил разводить огонь. Поужинали всухомятку. Приказав  Синице
нести дежурство первым, он предложил Хакке выспаться как  следует.  И  сам
тоже лег на дощатый топчан.
     В сторожке пахло гнилью, сыростью. Спать на голых досках было жестко,
зябко. Но Иоганн приказал себе уснуть, ни о чем не думать,  так  как  надо
отдохнуть, вернуть свежесть ясной и четкой мысли.
     И, думая о том, что не надо ни о чем думать, он уснул.
     Их взяли на рассвете.
     Синица сидел  на  земле,  раскачивался,  стонал,  прижимая  ладонь  к
окрквавленной голове. С ним не церемонились, пинками заставили подняться.
     Хакке, связанный, корчась, скрипел зубами. Но его никто не  бил,  как
не били и Вайса, только ныли руки, скрученные за спиной  куском  антенного
канатика.
     Два парашюта, выпачканные землей, как улики внесли в сторожку.
     Человек с двумя шпалами в петлицах и звездой политработника на рукаве
командовал захватившими их бойцами.
     Хакке и Вайса отвели в погреб-ледник рядом  со  сторожкой  лесника  и
заперли там.
     Значит, допрос решили начать с Синицы.
     Они хорошо провели операцию, эти парни. Но есло они особисты,  почему
ими командует батальонный комиссар? И почему они сразу же  обнаружили  два
парашюта на точке приземления и не могли найти третий, который Вайс  зарыл
не на обусловленном месте, только слегка засыпав землей?  Все  подкрепляло
предположения Вайса.
     Один из этих людей беспрестанно, как  заведенный,  тщательно  ругался
матом. Другие обменивалися негромкими и короткими фразами,  подкрепляя  их
указующими жестами, словно не были уверены что их слова можно понять.
     Батальонный комиссар в лайковых перчатках. Забавно. Боевая  операция,
а руки у него в перчатках. В  перчатках!  Какая  же  может  быть  точность
стрельбы в перчатках? Ясно, он  не  рассчитывал,  что  придется  применять
оружие.
     А почему не рассчитывал?  Ведь  он  так  уверен,  что  взял  немецких
парашютистов. И правильно,  что  уверен:  разве  советские  военнослужащие
будут выбрасываться сами у себя в  тылу  на  парашютах?  Ведь  парашюты-то
обнаружены.
     Сквозь деревянную вытяжную трубу в кровле погреба донеслись  вопли  и
страдальческий визг Синицы. В темноте Вайс не видел Хакке, но слышно было,
как тот ворочается на соломе, уложенной поверх льда.
     Хакке спросил сипло:
     - Слышишь? - Добавил глухо: - Но я не дам  такого  концерта  русским.
Пусть хоть кожу сдерут. - Потом осведомился: -  А  может,  они  хотят  нас
здесь заживо заморозить?
     - Не думаю, - сказал Вайс. От озноба голос его звучал сипло.
     - Трусишь? - спросил Хакке.
     - Пока не очень.
     Синица перестал вопить. Вызвали Хакке.
     Он нашарил во мраке руку Вайса, пожал. Пообещал:
     - От меня ты звука не услышишь, я лучше откушу себе язык.
     Дверь захлопнулась Иоганн остался  один.  Прислушался.  Кроме  возни,
падения тел и глухих ударов - ничего. Ай да Хакке! Крепкий мужик.
     У Иоганна уже не было сомнения в том, как ему следует  себя  держать.
Сейчас он заботился только о том, как  бы  не  простыть  в  погребе:  ведь
одного этого достаточно, чтобы в лучшем случае остаться инвалидом.  Только
не сидеть неподвижно, иначе замерзнешь. И он  стал  подпрыгивать,  шевелил
пальами на руках и ногах, извивался, стукался о каменные стены погреба.
     Наконец вызвали и его, привели в сторожку.
     "Комиссар" сидел за столом. Он по-прежнему не снял перчаток. На  полу
молча лежал Синица. Хакке стоял лицом к стене с поднятыми руками,  стонал.
Бриджи его свисали, на обнаженном теле вздулись рубцы.
     В углу сидел солдат с наушниками. Рация в  брезентовом  чехле  стояла
перед ним на табуретке.
     Иоганн бросил внимательный короткий взгляд на шкалу диапазона.
     Стрелка указывала диапазон, на котором работала штабная  радиостанция
"Вали".
     Радист встал и подал человеку с неподвижным холодным лицом, одетому в
форму  батальонного  комиссара,  бумажку,  где  была   записана   принятая
радиограмма.
     Тот прочел и разорвал бумажку. Кивнул на  лежащего  на  полу  Синицу,
сказал:
     - Он выдал вас. Вы звброшены к нам в тыл как диверсанты. - Ты  Иоганн
Вайс, он Зигфрид Хакке. - Вынул из растегнутой кобуры наган и,  нацелив  в
живот Вайса, приказал: - Ну?! Быстро. - Выждал. Спросил:  -  Ты  отморозил
язык? Хорошо. Мы тебя согреем экзекуцией.
     Быть выпоротым? Ну, нет!
     Иоганн наклонился и попросил:
     - Хорошо. Я согласен. Но только, -  он  указал  глазами  на  Хакке  и
Синицу, - развяжите руки, я дам письменные показания.
     Ему развязали руки. Он взялся за табуретку, медленно поволочил  ее  к
столу и вдруг рывком поднял и обрушил на офицера, одновременно левой рукой
выдирая у него пистолет.
     Бросился  к  двери.  Выстрелил  и  побежал  через  двор,  стреляя   в
разбегавшихся солдат.
     За  амбаром  стоял  мотоцикл.  В  коляске,  застегнутой   брезентовым
фартуком, сидел солдат. Он не успел  подняться  -  Иоганн  ударил  его  по
голове ручкой пистолета, раскатил машину  с  пригорка,  прыгнул  в  нее  и
помчался по просеке.
     Держа одной рукой руль, другой растегнул фартук  и  с  ходу  выбросил
солдата на землю.
     Оказавшись на шоссе, Иоганн включил полный газ.
     Он запомнил в каком  направлении  высилась  островерхая  кирха.  Там,
наверно, должна быть немецкая комендатура.
     Не  доезжая  до  селения,  Иоганн  скинул  гимнастерку:  слишком   уж
небезопасно было появляться здесь в полном советском обмундировании.
     Въехал на главную улицу поселка. Без  труда,  по  скоплению  машин  у
одного из лучших зданий, понял - здесь. Затормозил прямо у ног изумленного
часового. Произнес повелительно:
     - Герр коменданта. Чрезвычайно важное сообщение.
     Его провели в здание комендатуры.  Но  дежурный  офицер,  прежде  чем
доложить о нем коменданту, потребовал объяснений. Вайс топнул ногой:
     -  Ты,  тыловая  крыса!  У  вас  под   носом   высадились   советские
парашютисты, а ты еще смеешь перед агентом  абвера  строить  тут  из  себя
штабного адъютанта! - И, властно толкнув ногой дверь, вошел в кабинет.
     От участия в операции  по  уничтожению  советских  десантников  Вайс,
уклонился, сославшись на необходимость  срочно  продиктовать  радисту  обо
всем случившемся в "штаб Вали".
     Дежурный офицер, после того как "штаб Вали" вынужден был  подтвердить
принадлежность Вайса к службе абвера,  стал  чрезвычайно  любезен  и  даже
отдал Иоганну свой запасной комплект оборудования, чтобы тот  мог  принять
приличный вид.
     В этот день Иоганну не удалось повидаться ни со  своими  напарниками,
ни с тем, кто организовал на  них  облаву.  Его,  очевидно  по  приказанию
"штаба  Вали",  продержали  более  двух  суток  в  уважительной  и  весьма
комфортабельной  изоляции.  И  только  после  этого,  как  сюда   приехали
Штейнглиц  и  Дитрих  и  Вайс  провел  с  ними  наедине  некоторое  время,
понадобившееся на то, чтобы клятвенно заверить  обоих  офицеров,  что  обо
всем происшедшем он будет докладывать именно так,  как  они  договорились,
ему предоставили свободу.
     И не только свободу - Штейнглиц и Дитрих официально оценили поведение
Вайса как героическое.
     Был составлен рапорт, послушно подписанный и комендантом гарнизона, в
том, что в данном  районе  такого-то  числа  высадилась  группа  советских
десантников. При  ее  уничтожении  погибли  -  далее  перечислялись  имена
военнослужащих  из  подразделения  СС,  которому  было  поручено  провести
операцию  по  проверке  сотрудников  абвера,  а  также  солдат   немецкого
гарнизона, павших во время перестрелки с теми, кого приняли  за  советских
десантников.
     Три  стороны:   серьезно   покалеченный   ударом   табуретки   офицер
подразделения СС,  комендант  гарнизона  и  майор  Штейнглиц  с  капитаном
Дитрихом - договорились во имя  спасения  своей  репутации,  и  не  только
своей, о количестве уничтоженных советских парашютистов.
     За основу  приняли  соотношение  1:3  -  потери,  обычные  при  любом
наступательном бое.
     Синицу в тот же день растреляли за предательство.
     Хакке, выдержав экзекуцию, не выдержал, когда "комиссар",  допрашивая
его после экзекуции, объявил, что никакой он не советский,  а  гестаповец.
Хакке же признался в том, что он сотрудник абвера, а к  гестапо  не  имеет
никакого отношения, и заявил, что гестаповцы  -  это  палачи,  а  абвер  -
военная служба разведки, и поэтому нельзя, не  надо  его  вешать,  а  надо
взять его в плен и обращаться с ним как с военнопленным.



                                    38

     Пребывание в ледяном погребе не прошло для  Иоганна  бесследно  -  он
захворал воспалением легких. Но от госпиталя решительно отказался.
     Лежал у себя в комнате в раположении "штаба Вали". И  награждал  себя
отдыхом.
     Лансдорф несколько раз навестил его во время, болезни.В первый раз он
только осторожно пытался выяснить, как расценивает Вайс все происшедшее.
     Мямлил что-то о чести мундира. Говорил, что печальная слабость  Хакке
- это пятно на мундире абвера,  что  так  отлично  зарекомендовавший  себя
Синица  оказался  неспособным  перенести  даже  самый  деликатный   способ
проверки. И  все  это  очень  неприятно,  так  как  службы  СС  и  гестапо
постараются раздуть это случай, чтобы причинить неприятность Канарису.


     Но Вайсу не о чем беспокоиться: уже подписан приказ о присвоении  ему
унтер-офицерского звания и о награде его железным крестом  второго  класса
за участие в операции по уничтожению советского десанта.
     И как бы между  прочим  Лансдорф  рассказал  поучительный  эпизод  из
практики первой мировой войны, когда один из сотрудников разведки, которой
тогда руководил полковник Вальтер Николаи, тоже как и Вайс  был  награжден
железным крестом за исключительную смелость и преданность рейху.
     Этот сотрудник продал женам нескольких старших офицеров  генерального
штаба противника ювелирные изделия из настоящих бриллиантов, выдав  их  за
фальшивые. Затем он помог неприятельской контрразведке арестовать себя,  и
у него обнаружили список тех, кому он продал драгоценности.
     Офицеры дали показания, что жены их купили  дешевые  побрякушки,  что
это  жалкая  имитация.  А  когда  экспертиза  установила,  что  бриллианты
настоящие и огромной ценности, судьба этих офицеров была решена.
     - Поэтому, - многозначительно произнес Лансдорф, - героизм,  доблесть
-  это  все  фейерверк.  Я  сторонник  операций  изящных,  бесшумных,   но
производящих  действие   более   разрушительное,   чем   даже   прицельное
бомбометание.
     Иоганн не понял: не то Лансдорф хочет умалить значение его "подвига",
не то пытается внушить ему  желание  поискать  применение  своим  силам  в
совсем ином стиле работы.
     Штейглиц искренне радовался успеху Вайса. Но так  же,  как  Лансдорф,
скептически рассуждал о том, что в их профессии смелость - это нечто вроде
солдатской доблести. Награждают низших, а платят высшим. И поведал о  том,
как  в  угоду  немецкому  генералитету  Гейдрих  ловко   скомпроментировал
фельдмаршала  Бломберга,  подсунув  фюреру  неопровержимые  доказательства
того, что жена Бломберга - бывшая проститутка.
     - Вот за такую работу, - сказал Штейнглиц, - конечно, не  награждают.
Но платят. И платят столько, что одной подобной операции достаточно, чтобы
обеспечить себе старость.
     Вайс сказал с улыбкой:
     - Но я еще не думаю о старости.
     - Напрасно, - упрекнул Щтейнглиц. - Молодость - это только, средство,
чтобы обеспечить себе старость. И ничего больше.
     С  Дитрихом  Иоганн  держал   себя   холодно,   сдержанно,   всячески
подчеркивая, что не может примириться  с  оскорблением,  которое  тот  ему
нанес, подвергнув испытанию проверочной комбинацией.
     Напомнил, что во время истории с курсантом Фазой он, в сущности, спас
Дитриха и испытание проверкой объясняет не чем иным, как  только  желанием
капитана избавиться от свидетеля своего служебного позора.
     И решительно заявил, что больше не хочет сохранять все это в тайне...
     Такая наступательная тактика возымела свое действие.
     Дитрих струсил.
     В довершение всего  Вайс  сказал,  что  считает  Дитриха,  затеявшего
нелепую  проверочную  комбинацию,  прямым  виновником  бесславной   гибели
доблестных сотрудников СС и солдат комендатуры.
     Это можно рассматривать как преднамеренное убийство,  и  за  подобное
служебное преступление рейсфюрер Гиммлер, пожалуй, прикажет не расстрелять
даже, а позорно  повесить.  И  сейчас  Вайс  чувствует  себя  в  положении
человека, укрывающего преступника.
     Хорошо зная, с кем он имеет  дело,  Вайс  предупредил  Дитриха,  что,
испытав уже один раз на себе его коварство,  он  теперь  обезопасил  себя.
Изложил все это на бумаге и послал  ее  одному  другу,  который  в  случае
любого несчастья с Вайсом не замедлит передать пакет в СД.
     Все это Вайс говорил шепотом, и Дитрих отвечал ему  тоже  шепотом.  И
оба они смолкали,  когда  кончалась  очередная  пластинка,  положенная  на
патефонный диск.
     Дитрих был жалок. Он даже стал советоваться с Вайсом, не застрелиться
ли ему, спасая фамильную честь.
     Но скоро Иоганну надоело быть безжалостным, да и  противно  было  все
время видеть это влажное, дрожащее лицо, пахнущее пудрой.
     Он сказал властно:
     - Ладно. Но помните, Дитрих: вы мне обязаны всем, а я вам ничем. -  И
зловеще предупредил: - и если вы хоть на минуту об  этом  забудете,  я  не
забуду сделать то, о чем я вам говорил.
     Хакке  до  приезда  следственной  комиссии  держали  в  карцере   при
расположении "штаба Вали".
     Курсанта по кличке "Финик", прибывшего в школу из  экспериментального
лагеря  по  рекомендации  заключенного  N  740014,  Иоганн   дополнительно
проверил через Центр.
     В  группе  радистов  новичок  сразу  выделился  своими   знаниями   и
прекрасной  подготовкой,  и  Иоганн,  мимоходом   сказав   Дитриху,   что,
по-видимому, этот Финик -  подходящая  кандидатура,  совсем  не  удивился,
когда через несколько  дней  узнал,  что  курсант  зачислен  на  должность
инструктора.
     Чего Иоганн, даже с некоторой примесью уважения, не мог  не  оценить,
так  это  того  чопорного  самообладания   и   спесивой   великогерманской
офицерской амбициозности,с какими  его  абверовские  сослуживцы  молчаливо
восприняли катастрофическое поражение армий вермахта под Москвой. Никто  в
расположении "штаба Вали" не проронил об этом ни слова. Казалось, все  тут
состязались друг пред другом в безукоризненном мастерстве притворства.
     Но если раньше здесь как бы  витал  дух  дружеского  попустительства,
порожденный пренебрежением к противнику  и  непоколебимой  уверенномтью  в
быстром и  победоносном  завершении  Восточной  кампании,  то  теперь  его
сменила жестокая подозрительность, беспощадная дисциплина и безукоризненно
точная  исполнитнльность,  любое  отклонение  от  которой  незамедлительно
каралось.
     Да, если бы Иоганн в нынешних  условиях  начал  свое  продвижение  по
служебной лестнице абвера, едва ли бы он столь преуспел.
     Отбор  курсантов  в  разведывательно-диверсионные  школы   проводился
теперь многоступенчато, с изощренной тщательностью. Кандидатов  подвергали
такой коварной проверке,  что  выдерживали  ее  только  самые  отъявленные
подонки,   и   немало   людей,   подготовленных   подпольными    лагерными
организациями, гибло при этих проверках - цели достигли лишь единицы.
     Режим  в  школах  усилился,  и  за  малейшее  отступление  от  правил
рапорядка пороли, а иногда даже ратреливали.
     Но положение Иоганна Вайса было уже совсем иным, чем вначале. В школе
у него имелись свои люди. Он расставил их, и  по  цепочке  они  руководили
друг другом. Только один из них знал Вайса, принимал от него указания, для
остальных же он оставался врагом, немцем.
     Штейнглиц, зайдя проведать Иоганна во  время  его  болезни,  высказал
мрачное предположение, что теперь Гиммлер  и  Гейдрих  попытаются  причины
временных неуспехов на Восточном фронте  свалить  на  абвер,  не  сумевший
разведать истинных  сил  противника.  Канарис,  не  понимая  грозящей  ему
опасности,  полностью  отдался  маневрам  тайной  дипломатии,  связался  с
англичанами. Но теперь поздно.
     Если до разгрома вермахта под Москвой Черчилль еше колебался, следует
ли заключить  сепаратный  мир  с  Германией,  чтобы  совместными  усилиями
продолжать войну с большивиками, то теперь все кончено.
     - Ерунда, - сказал Вайс, - просто ты (он теперь был на дружеской ноге
с  Штейнглицем)  обижен  на  то,  что  из  Берлина  снова   пришел   отказ
использовать тебя как специалиста по западным странам, хотя  ты  посылаешь
уже не первую просьбу об этом.
     - А как же я могу быть не обижен? -  оживился  Штейнглиц.  -  Я  знаю
своих  старых  ребят,  которые  сейчас  делают  карьеру  и  деньги,  давно
учавствуя во всей этой возне с англичанами.
     - Заделались дипломатами! - усмехнулся Вайс.
     - Нет, зачем же! Работают по специальности. Ведут слежку за теми, кто
тайно выполняет дипломатические  миссии  или  играет  роль  посредников  в
переговорах. - Спросил: - Ты помнишь ту парочку глухонемых?
     Иоганн кивнул.
     - Даже эти калеки неплохо заработали в Швейцарии. - Добавил злорадно:
- Но им не пришлось получить наличными.
     - Почему?
     -  Парни  Гиммлера  ликвидировали  их.  -   Вздохнул.   -   Очевидно,
рейхсфюреру не нравится,  что  Канарис  слишком  много  берет  на  себя  в
переговорах с англичанами.
     - Но фюрер знает? Это же предательство.
     - Ты дурак или притворяешься? - рассердился Штейнглиц. -  Ты  что  же
думаешь, Гесс, будучи первым  заместителем  фюрера,  без  его  соизволения
очертя голову кинулся на англичан с парашютом? Да любому солдату известно,
что фюрер остановил Гудериана перед Дюнкерком только для того,  чтобы  тот
не уничтожил начисто английские экспедиционные войска. Им дали возможность
унести ноги и души через пролив, с тем чтобы английское  правительство  на
примере этого дружеского со стороны фюрера акта убедилось,  что  есть  еще
возможность союзничества с нами против главного  противника  -  России.  В
этом сказался гений фюрера.
     А то, что сейчас Гиммлер,  Геринг,  Риббентроп,  наш  Канарис  и  еще
кое-кто, каждый порознь, крутят с англичанами, так это не против  политики
фюрера,  а  в  соответствии  с  его  надеждами.  Только  каждый   из   них
заинтересован в том,  чтобы  получше  разузнать,  о  чем  разговаривают  с
англичанами его соперники. И здесь для настоящего профессионала, - такого,
допустим,  как,  я,  -  исключительные  возможности  выскочить  в  большую
политику. И дают не награда, а чеки: любой банк в любой валюте...
     Вайс спросил, какова судьба  разведывательно-диверсионной  группы,  в
которую входил курсант Гвоздь.
     Штейнглиц сказал, что, хотя самолет, доставлявший группу в  советский
тыл, не вернулся на базу и двое - старший группы и радист  -  погибли  при
неудачном приземлении, руководство оставшимися тремя взял на  себя  радист
варшавской школы Гвоздь. Он передает ценную информацию, а  совсем  недавно
его группа совершила диверсионный акт, подорвав воинский эшелон.
     Штейнглиц   сообщил   об   успешной   работе   группы   без   всякого
воодушевления. Не то потому, что это был для него самый  обычный,  рядовой
факт агентурной деятельности, не то потому, что в последнее время  слишком
был озабочен. Ему не давала покоя мысль о том, почему еще в июне 1940 года
адмирал Канарис приказал уничтожить его, Штейнглица, докладную записку  об
исключительной  слабости  английских  вооруженных   сил,   что   полностью
соответствовало действительности, и приказал составить другое донесение, в
котором силы англичан лживо преувеличивались. А  ведь  Канарис  располагал
самыми точными статистическими данными об  английских  вооруженных  силах:
шифровальщик американского посольства в Лондоне Тейлор Кент передал абверу
свыше 1500 кодированных сообщений, заснятых на микропленку.
     Если за этим скрылась какая-то политическая  комбинация,  то  Канарис
должен был, как это принято, оплатить услугу Штейнглица. А  может  быть  ,
Канарис вынудил его написать лживую докладную,  чтобы  потом  "держать  на
крючке"? Но для чего? И без  того  над  ним  висит  постоянная  опасность:
Гейдрих знает, что он загнал агента гестапо в лапы Интеллидженс сервис.  И
никому нет дела, что он поступил так по неведению.
     Штейнглица мучило  также  одно  стыдное  воспоминание.  Через  своего
агента он получил информацию о том, что в марте 1940 года Герделер и Шахт,
встретившись в Швейцарии  с  лицом,  близким  английскому  и  французскому
правительствам, сообщили ему, что Гитлер решил двинуться дальше Данцига  и
Варшавы, на Восток, и захватить черноземную Украину и  нефтяные  источники
Румынии и Кавказа.
     Штейнглиц решил, что в руки ему попал сверхсвежий материал, уличающий
двух высокопоставленных особ в шпионаже в  пользу  иностранных  держав.  И
этот материал даст ему возможность совершить скачок в  ранее  недосягаемые
сферы.
     Канарис, получив его рапорт, смял  бумагу  и  даже  не  уничтожил  на
спиртовке - бросил в корзину.
     Спросил:
     - Какие приметы у осла? - И пристально посмотрел на уши Штейнглица. -
Вы полагаете... -  И  потрогал  свое  ухо.  Усмехнулся.  Ткнул  пальцем  в
корзину:- Вот они, ослиные ваши приметы.
     Только несколько месяцев спустя Штейнглиц узнал,  что  таким  методом
Герделер  и  Шахт  по  заданию  фюрере  выведали,  что  Англия  и  Франция
благосклонно относятся к германской агрессии на Восток.
     Вот высший класс разведки тех,  кто  принадлежит  к  высшим  правящим
классам рейха.
     А Штейнглиц их чернорабочий. Поэтому его и не радовало, что  одна  из
диверсионных групп, засланных в Россию, успешно выполняет задание.  Не  те
это масштабы, не те.
     Пессимистическое настроение не покидало Штейнглица.
     Ротмистр Герд в последнее время был также погружен в себя и озабочен.
     Дело в том, что  он  и  его  тесть  состояли  пайшиками  акционерного
общества "Дейч-американише петролеум АГ", капитал которого на 95 процентов
принадлежал американской компании "Стандарт  ойл",  поставлявшей  Германии
половину всей потребляемой в стране  нефти.  К  началу  войны  она  одного
только авиационного бензина поставила на сумму в  20  миллионов  долларов.
Кроме того, она же построила в Гамбурге крупнейший в мире  нефтеперегонный
завод и финансировала строительство заводов синтетического бензина.
     И Герд должен был срочно выяснить, согласятся ли  американские  фирмы
на то, чтобы британские воздушные силы бомбили на немецкой  территории  их
собственность,  включая  сюда   предприятия   автомобильной   и   танковой
промышленности, находящиеся под финансовым  контролем  Форда  и  "Дженерал
моторс", или не согласятся. И если согласятся, то  тогда  следует  немедля
продумать, в какое дело рентабельнее всего вложить свои страховые  премии.
Например,  в  кавказскую  или  румынскую  нефть.  Кавказская,  несомненно,
перспективней в смысле колоссальных дивидентов. Но  кто  убедит  фюрера  в
том, что разгром Москвы сейчас не столь существен, как  захват  территории
Украины и нефтеносных районов Кавказа?
     Следовало бы быть сейчас в Берлине,  где  делается  политика.  А  он,
Герд, вынужден сидеть в предместье Варшавы и готовить агентов для  засылки
в тыл Красной Армии, когда главное и решающее сейчас вовсе не здесь.
     Поразмыслив, Герд написал письмо герцогу Карлу Эдуарду  Саксен-Кобург
Готскому, он  же  внук  королевы  Виктории,  носитель  титула  английского
герцога Олбани, и он же - группенфюрер СА.  Сопроводив  свое  послпние  на
предъявителя,  Герд  просил  герцогагруппенфюрера  СА  Карла   Эдуарда   о
дружеской услуге: дать коммерческую деловую консультацию по волнующему его
фирму вопросу.
     Озабоченный всеми этими чрезвычайной важности делами,  ротмистр  Герд
склонялся к тому, что  капиталы  все-таки  следует  вложить  в  кавказскую
нефть. И волновался, как бы англичане во время наступления армий  вермахта
на Кавказ не переправили туда своих агентов  для  проведения  диверсий  на
нефтепромыслах. Он помнил, что  еще  до  заключения  договора  с  Румынией
абверзаслал  в  ее  нефтеносные  районы  специальные  группы  для   охраны
промыслов от диверсионных акций англичан.
     И сейчас Герд серьезно подумывал,  не  склонить  ли  ему  руководство
абвера к мысли о засылке подобных групп и на Кавказ, чтобы перед  захватом
нефтеносных районов обезопасить их от диверсий противника.
     Герд был  настолько  поглощен  всеми  этими  высшими  стратегическими
соображениями,  что  в  делах  управления  школой  всецело  положился   на
Штейнглица, обещая ему за эту любезность какую-нибудь хорошо  оплачиваемую
должность после войны в фирме своего тестя.
     Обо всем этом Штейнглиц откровенно поведал Вайсу.
     Информацию обо всех соображениях Герда Иоганн передал в Центр.



                                    39

     Даже во время болезни Иоганн Вайс не бездельничал, а работал, собирая
с помощью навещавших его сослуживцев информацию, чтобы быть в  курсе  дел,
которые представляли для него существенный интерес.
     Так, он узнал, что последняя радиограмма, полученная "штабом Вали" от
Гвоздя, носила трагический характер: "Группа накрыта  советскими  органами
контрразведки. Рацию уничтожаем. Если удастся уйти от преследования, будем
пытаться перейти линию фронта". Значит с Гвоздем все в порядке.
     Дитрих, основываясь на своем опыте,  который  он  приобрел  во  время
допросов в лагерях, отбирая кандидатуры для школ, пришел к выводу,  что  у
русских  чрезвычайно  развито  чувство  братской  взаимопомощи,  активного
сочувствия к тем, кто в нем нуждается. Кроме того, в  советских  доктринах
имеются официальные указания, требующие от граждан чуткости друг к другу.И
главное,  определяющее:  советское   гражданское   население   фанатически
патриотично, и каждый советский солдат или офицер, ставший инвалидом после
ранения,  пользуется  глубоким  уважением  соотечественников,  заботой   и
покровительством властей.
     В связи с этим Дитрих считал более чем целесоообразным  приступить  к
поискам в лагерях инвалидов.
     Впрочем  он  мало  надеялся  на  успех,  так,  как  обычно   лагерная
администрация  из  чисто  экономических  соображений  в   первую   очередь
ликвидировала военнопленных,
     оставшихся калеками, или создавала им такие условия,при  которых  они
довольно быстро погибали естественным путем.
     Дитрих уже дал  абвергруппам  команду  заняться  в  лагерях  поисками
военнопленных, лишенных одной из конечностей. А если таких в наличии и  не
будет  обнаружено,  то  наметить  подходящие  кандидатуры,  чтобы,   после
проверки их благонадежности, под тем  или  иным  предлогом  отправить  "на
излечение" в госпиталь. Там опытные медики в  соответствии  с  полученными
указаниями ампутируют им руку или ногу.
     Но пока такой контингент поступит в школу,  не  следует  ли  наметить
несколько  кандидатур  из  числа  уже  подготовленных  курсантов,  которые
находятся в несравненно лучшем физическом состоянии, нежели заключенные  в
лагерях, и  исцеление  их  после  операции  потребует  значительно  меньше
времени?
     По мнению Дитриха, лучше всего ампутировать  нижнюю  конечность.  Это
броско, заметно и дает засланному  в  тыл  противника  агенту  возможность
требовать, поскольку руки у него целы, чтобы у ему представили  работу  на
каком-нибудь оборонном советском предприятии.
     Наличие  рук  позволяет  работать,  а  отсутствие  ноги  (естественно
потерянной на фронте) - лучшая  гарантия  того,  что  агент,  поступая  на
оборонное предприятие, не будет подвергнут слишком тщательной проверке.
     Штейнглиц высоко оценил это предложение Дитриха.
     Лансдорф, выслушав обоих офицеров со  скучающе-брезгливым  выражением
лица, сказал:
     - Нечто подобное проделывали компрачикосы.
     Штейнглиц не знал, кто такие компрачикосы, и задумчиво моргал.
     Дитрих воскликнул протестующе:
     - Но военнопленные не дети!
     -  Тонкое  наблюдение  для  контрразведчика,  -  иронически   заметил
Лансдорф.
     Он испытывал одновременно досаду  и  смутную  грусть,  только  сейчас
почувствовав, что с возрастом постепенно утрачивается память и он начинает
забывать о  многом  из  своей  богатейшей  и  когда-то  весьма  изощренной
практики.
     Еще в годы первой мировой войны,  во  время  боев  под  Верденом,  он
придумал летучие разведгруппы,  которые  спешно  инструктировали  отдельно
легко раненных немецких  солдат,  переодевали  во  французские  мундиры  и
утаскивали ночью на поле боя. Здесь этих диверсантов подбирали французские
санитары и на своих плечах приносили в крепость.
     Во время  войны  в  Испании  один  из  коллег  Лансдорфа,  занимавший
должность советника при Франко, вспомнил об  этом  методе.  Легко  раненых
франкистов переодевали в комбинезоны республиканцев, и по ночам они весьма
успешно  орудовали  пистолетами  и  взрывчаткой  на  улицах   Мадрида,   а
выставляли напоказ свои толсто перебинтованные конечности и, живо  ковыляя
по Рио-деГранде, вызывали восторженное поклонение горожан.
     Но для Лансдорфа это было бы ниже его достоинства  -  кичиться  своим
блистательным прошлым и напоминать о своих заслугах так, словно  они  были
недооценены. Поэтому, отдавая честь  замыслу  Дитриха,  он  снисходительно
согласился с ним.
     -  Ваше  предложение  в  своей  основе  остроумно  и   психологически
неотразимо. Но... - Лансдорф сложил  перед  собой  ладони  и,  разглядывая
тщательно отполированные, с синеватым отттенком ногти (не то уже  сердце:с
возрастом оно бьется все медленнее и медленнее), холодно заявил:  -  но  я
решительный  противник,  -  помедлил,   -   экстравагантностей,   подобных
насильственному оперированию.
     Дитрих живо перебил:
     - Никакого насилия. Объект попадает  в  госпиталь.  Там  ему  внушают
необходимость хирургического вмешательства. При современных анестезирующих
средствах он даже не испытывает болевых ощущений. Проснется и...
     Лансдорф поморщился.
     Дитрих, заметив это, сказал поспешно:
     - В  конце  концов,  нашим  хирургам  разрешено  проводить  некоторые
медицинские эксперименты на  лагерном  материале.  Я  сам  видел,  посещая
спецблоки, как...
     - Вы видели, а я  не  хочу  знать  об  этом,  -  раздраженно  перебил
Лансдорф.
     - Но все это  во  имя  высоких  общечеловеческих  целей,  -  напомнил
Дитрих. - Сейчас не средневековье, когда врачей приговаривали  к  сожжению
на костре только за  то,  что  для  проникновения  в  тайны  человеческого
организма они вскрывали трупы.
     -Именно не следует забывать, что сейчас  не  средневековье,  а  эпоха
цивилизации, которую мы несем человечеству. - Эту фразу Лансдорф  произнес
почти механически, вспоминая о своей недавней поездке в Берлин.
     Там  он  был  на  интимном  обеде  у  колченогого  Геббельса,   этого
всемогущего  ничтожества,  запуганного  скандальными  припадками  ревности
своейй супруги Магды, - она даже фюреру сплетничает о  всех  сластолюбивых
прихотях своего мужа и провозвестника новой германской культуры.
     Так вот, после  обеда  Геббельс  повел  Лансдорфа  в  свою  картинную
галерею, где были развешены полотна, похищенные  из  прославленных  музеев
разных европейских стран.
     Многие из этих картин Лансдорф помнил еще с тех пор, когда  ездил  по
Европе, выполняя различные специальные  миссии,  но,  будучи  просвещенным
человеком, находил время посетить пантеоны искусства.
     Он поделился с Геббельсом своими воспоминаниями.
     Тот сказал озабоченно:
     -  Вы  правы.  Существует  обычай  рассматривать  эти   изделия   как
национальные ценности, своего рода  собственность  государства.  Но  я  по
личной просьбе фюрера, Геринга, Гиммлера, Риббентропа и других высоких лиц
империи собрал небольшой консилиум из  самых  выдающихся  юристов.  И  они
заверили  меня,  о  чем   я   информировал   заинтересованных   лиц,   что
международные законы предусматривают лишь двадцатилетней  давности,  после
которого  лицо,  совершившее  любое  деяние,  уголовно  не  наказуется,  а
владельцу ценностей не может быть предъявлен иск потерпевшей стороны.
     - Стоило ли беспокоить юристов? - спросил Лансдорф.
     - А почему бы и нет? - в свою очередь задал вопрос Геббельс. И лукаво
осведомился:  -  Вы  заметили,  дорогой  друг,  что  в  наших   коллекциях
чувствуется  печальное  отсутствие  предметов  из   национальных   галерей
Лондона, Нью-Йорка и, что самое огорчительное, пока ничего нет из  Москвы,
Ленинграда? Так вот, - сказал  он  многозначительно,  -  если  стены  моей
галереи  не  будут  украшены   кремлевскими   иконами   и   картинами   из
Ленинградского Эрмитажа, консультация юристов окажется отнюдь  не  лишней.
Как   коллекционер,   я   проявляю   дальновидность,   извинительнуб   для
коллекционера, и не только для коллекционера, не так ли?
     Этот разговор с Геббельсом  пришел  сейчас  на  память  Лансдорфу  не
случайно.
     И, делая из него столь же дальновидный вывод, Лансдорф сказал Дитриху
официальным тоном:
     - Как ваш начальник, я запрешаю вам  любые  действия,  которые  могут
противоречить  принципам  гуманности.  -  Перевел  взгляд  на  Штейнглица,
спросил:
     - Надеюсь у вас хорошая память и вы при любых обстоятельствах сумеете
вспомнить это мое  решительное  указание?  -  -  Задумался.  Потом,  глядя
насмешливо на вытянутые разочарованные лица офицеров, повторил: - Так вот,
я запрещаю всяческие насильственные действия.
     И если кто-либо из  курсантов,  допустим,  во  время  ознакомления  с
новыми взрывчатыми веществами или из-за  небрежного  обращения  с  оружием
получит травматические повреждения, что часто бывает с солдатами во  время
боевой полготовки, я, несомненно,  наложу  строжайшее  взыскание  на  того
офицера, который будет проводить эти занятия. Но  если  потерпевший  после
выздоровления окажется физически пригодным и выразит добрововльное желание
продолжить свою агентурную службу,  -  такой  человек  достоин  всяческого
поощрения. -  Добавил  внушительным  тоном:  -  А  вообще  ваше  намерение
использовать инвалидов после ранения на фронте имеет гуманную  цель:  дать
им возможность приобрести профессию и быть полезными рейху. Кстати, обычно
калеки  ощущают  свою  неполноценность,  их  мучает  бесперспективность  в
будущем, и потому они наиболее податливый материал для вербовки. Не только
абвер, но и другие наши разведывательные и контрразведывательные органы не
раз убеждались в этом. Здесь уже приобретен богатый и плодотворный опыт.
     Так,  например,  майор  Штейнглиц,  очевидно,  полагает,   что   одно
высокопоставленное  лицо  из  английского  министерства  иностранных   дел
оказывало нам услуги потому, что стало вдруг поклонником идей фюрера? Увы!
Мы воздействовали на него не идеологическими,  а  медицинскими  способами.
Предложили  нашему  соотечественнику,  знаменитому   лондонскому   медику,
внушить своему пациенту, что он  неизлечимо  болен  раком,  и  даже  точно
определить срок его недолгого пребывания на этом свете. Естественно, тот в
состоянии крайней подавленности был озабочен  только  одним  -  обеспечить
семью после своей смерти. Мы помогли ему это сделать, высоко оплачивая его
услуги. О том, что  он  снабжал  нас  документами  из  несгораемых  шкафов
"Форин-оффис", вы знаете. - Зевнул,  потянулся.  -  Как  видите,  господа,
цветы новых идей вырастают из семян, собранных нами, стариками.
     Все-таки Лансдорф не удержался и удовлетворил свое задетое тщеславие,
дав Дитриху понять, что его предложение не столь уж ново, как тот полагал.


     Вайс был в курсе идеи, с которой носился Дитрих.
     Оставалось только узнать, кого из  курсантов  намечено  превратить  в
инвалидов, а также выяснить, на  каком  предприятии  начинается  диверсия.
Вайс прежде всего решил ознакомиться с заявкой  на  отбор  соответствующей
советской  кинохроники.  Он  уже  неоднократно  пользовался  этим,   чтобы
собирать информацию для Центра.
     До сего времени агентуре "штаба Вали" не удавалось проникнуть  ни  на
одно советское  оборонное  предприятие.  Несмотря  на  гневные  требования
Канариса,  почти  все  операции,  направленные  к  этой  цели,   неизменно
срывались.
     Теперь   диверсии   стали   готовить   в   атмосфере   исключительной
секретности.
     При "штабе Вали" был  создан  особый  лагерь,  допуск  за  ограждение
которого имели только высшие офицеры. А тем абверовцам, которые работали с
подготавливавшимися  в  лагере  группами,  запрещалось  выходить  за   его
пределы. Вайс не имел туда доступа.
     Создание этого секретного  лагеря  свидетельствовало  о  новом  этапе
деятельности "штаба Вали", о  том,  что  перед  ним  поставлены  серьезные
задачи, о том, что сейчас он, как  никогда  раньше,  представляет  большую
опасность для Советской страны.
     Строжайшая дисциплина усугублялась еще и  тем,  что  ожидался  приезд
Канариса, который решил совершить инспекционную  поездку  по  всем  частям
абвера, нацеленным на Восток.
     В этих  условиях  Иоганну  необходимо  было  соблюдать  осторожность,
гибкость  и  вести  себя  с  вдумчивой  неторопливостью   даже   в   таких
обстоятельствах, когда  каждый  день  промедления  в  раскрытии  вражеских
замыслов приближал грозную опасность.


     Начальник женского филиала Варшавской разведывательной школы, капитан
созданной немцами из  изменников  и  предателей  так  называемой  "Русской
освободительной армии"  (РОА),  Клавдия-Клара  Ауфбаум-Зеленко  была  дама
образованная и с большим житейским опытом.
     Так, по ее настоянию еще в 1920 году ее супруг Фриц  Ауфбаум,  бывший
бухгалтер донецкой шахты, принадлежавшей бедьгийской  компании,  переменил
не только фамилию, но и специальность и при советсткой  власти  занял  уже
должность главного инженера. В этом не было ничего удивительного. Нужда  в
технической интеллигенции была огромная.  Недостаток  знаний  искупался  у
новоявленного главного инженера умением солидно держаться с  подчиненными,
немногословием и бесприкословным  исполнением  приказаний  и  рекомендаций
любого начальства. Это был человек недалекий,  но  безбоязненный  с  своем
самозванстве, ибо втайне он был глубоко  убежден  в  том,  что  русские  и
украинцы  -  это  полуазиаты.  А  поскольку  он,  Ауфбаум,   чистопородный
европеец, - этого вполне достаточно для того, чтобы  руководить  ими,  тем
более что среди подчиненных попадались люди хорошо осведомленные о том,  о
чем сам он имел весьма смутное представление.
     Клавдия Зеленко увлекалась украинской стариной и даже опубликовала  в
этнографическом журнале какой-то труд по этому вопросу. Потом, когда  мужа
перевели в Брянск, она начала увлекаться и русской стариной.
     В тот период,  когда  из  стахановцев,  прославивших  себя  трудовыми
рекордами,  стали  готовить  командиров  производства,   Клавдия   Зеленко
преподавала этим уважаемым взрослым людям немецкий язык.
     Это дало ей возможность приобрести связи с  теми  из  них,  кто  стал
потом руководить крупными предприятиями.
     Будучи человеком трудолюбивым, она  переводила  немецкую  техническую
литературу на русский язык и хорошо зарабатывала. А затем стала переводить
с русского языка на немецкий те труды советских металлургов и  угольшиков,
которые интересовали немецких издателей.
     Несколько раз Федор Зеленко ездил в командировки в Германию.
     Там, узнав, что он немец, к нему проявили  особый  интерес,  пытались
завербовать. Выслушав все предложения и  посулы,  тщательно  все  взвесив,
Зеленко-Ауфбаум уклонился от этих предложений: его положение  в  Советской
стране, прочное солидное и перспективное, прельшало его больше,  чем  роль
германского агента.
     Вернувшись  домой,  он  счел  выгодным  для  себя  сообщить  об  этих
предложениях ГПУ, а также своей супруге. Данная им  информация  еще  более
упрочила доверие к нему. Что же касается  супруги,  то  тут  реакция  была
несколько неожиданной.
     Клава-Клара, будучи женщиной пылкой, с сильно развитым  вооображение,
не только увидела в этом некую романтику, но и вспылала  страстной  тоской
по земле своих предков. И вопреки воле мужа связалась с  одним  работником
издательства, где она сотрудничала, оказавшимся немецким агентом.
     Воображая  себя  новой   Мата   Хари,   вдохновленная   своей   новой
деятельностью,  Клава-Клара  даже   похорошела,   похудев   от   хлопотных
переживаний и восстановив тем самым девическую статность фигуры.
     Но тут -  и  притом  с  самой  неожиданной  стороны  -  на  семейство
Зеленко-Ауфбаум обрушился удар.
     У них был пятнадцателетний сын, комсомолец.
     Образ Павки Корчагина служил ему идеалом. Он бросил школу и,  вопреки
родительской  воле,  вступил  в  молодежную  бригаду  на  одной  их  шахт,
находившихся в состоянии прорыва.
     Работали  яростно,  самоотверженно,  но,  несмотря   на   все,   жили
впроголодь, так как, не имея опыта, да  и  физических  силенок,  не  могли
выполнять нормы.
     Это была  молодежная  бригада-коммуна  из  тех,  что,  как  известно,
впоследствии были расформированы, ибо хотя в них существовал дух равенства
и братства во всем, но стояли они на порочном пути уравниловки.
     И вот однажды, приехав домой, чтобы вымыться и за один день отъесться
за  все  дни  недоедания,  сын  услышал,  как  ночью  шепотом   его   отец
категорически требовал от матери, чтобы она  прекратила  свои  сношения  с
немецким агентом.
     Сын ворвался в спальню родителей и спросил с ужасом:
     - Это правда?!
     Клава-Клара после всех слов, сказанных ей мужем и сыном,  крикнула  с
отчаянием:
     - Можете доносить на меня!
     - Ну что ж, я так и сделаю, - сказал  сын.  И,  вырвавшись  от  отца,
который пытался удержать его, ушел из дома.
     А наутро Федор зеленко, войдя в граж, где стояла собственная "эмка" -
премия  за  выполнение  на  сто  четырнадцать  процентов  годового   плана
предприятием, которым он руководил, - обнаружил, что сын повесился.
     У Федора Зеленко не оказалось  душевных  сил  после  этого  несчастья
поступить так, как собирался поступить его сын, тем более что  потрясенную
случившимся  Клаву-Клару  в  невменяемом  состоянии  пришлось  отвезти   в
психиатрическую лечебницу.
     В 1937 году арестовали не Клаву-Клару, а ее супруга.
     Прервав после смерти сына и выхода из психиатрической больницы  связи
с немецким агентом, она, уже побуждаемая яростным стремление отомстить  за
мужа, попыталась их снова восстановить,  но  немецкий  агент  отклонил  ее
услуги по двум  мотивам.  Во-первых,  потому  что  теперь,  являясь  женой
репрессированного, она могла оказаться под наблюдением. А во-вторых, он не
пожелал простить ей прежнего отказа от  работы  по  таким  незаслуживающим
оправдания мотивам, как самоубийство сына.
     Благодарная память о ней известного стахановца, ее  бывшего  ученика,
ставшего одним из крупных командиров промышленности,  помогла  Клаве-Кларе
избежать судьбы, которая  постигла  в  то  время  большинство  других  жен
репрессированных.
     Она получила должность, преподавателя в  десятилетке,  а  затем  даже
стала ее директором.
     Когда немецкая армия оккупировала  город,  где  жила  КлаваКлара,  ее
забрали в  лагерь.  Продержали  несколько  месяцев  и  после  всесторонней
проверки зачислили переводчицей в формирование РОА, а потом,  учитывая  ее
энергичную деятельность и немецкое  происхождение,  дали  не  без  участия
гестапо, капитанский чин и пост начальницы женской разведывательной школы.
     Эта школа,  раположенная,  как  и  Варшавская,  в  дачной  местности,
готовила разведчиц-радисток. Обучение продолжалось шесть месяцев.
     Затем кусанток отвозили в центральную школу, в течение одного  месяца
они  проходили  подготовку  совместно  с  мужчинами  -  каждая  со   своим
напарником.
     Командование "штаба  Вали"  полагало  целесообразным  использовать  в
качестве радистов женшин, а не мужчин. Ибо  мужчина  призывного  возраста,
долго живущий на одном месте, скорее  навлечет  на  себя  подозрение,  чем
женщина, которая может выдавать себя за беженку из оккупированных  немцами
областей или за эвакуированную и даже  вызывать  этим  сочувствие  к  себе
местноного населения.
     Контингент курсанток вербовался из лагерей и тюрем, где сотрудники СС
и гестапо подвергали их подготовительным испытаниям. После этого,  отобрав
соответствующую подписку, их обычно привозили в школу  в  самом  плачевном
состоянии,  и   начальнику   охраны,   доставлявшей   будущих   курсанток,
приходилось каждый  раз  заверять  капитана  Клару  Ауфбаум:  компетентная
медицинская экспертиза дала справку, что доставленная  (или  доставленные)
не  имеет  тяжелых  повреждений  жизненно  важных  внутренних  органов   и
обязательно выживет.
     Абвергруппы,   полиция,   немецкие   комендатуры,    действующие    в
оккупированных районах, также оказывали содействие школе, поставляя кадры,
уже проверенные у них на работе.
     Эти привилегированные особы прибывали не столько с охраной, сколько с
сопровождающими лицами, выглядели весьма неплохо, были  прилично  одеты  и
вначале держали себя  развязно.  Но  капитан  Клара  Ауфбаум  своеобразным
способом давала им понять, что здесь не публичный дом, а  разведывательное
училище с более строгим, чем даже армейский, порядком.
     Сама капитан Ауфбаум, правда, никогда лично не  применяла  физических
методов воспитания.
     Для этой цели имелся специальный человек - помошник  начальной  школы
по политической части, лейтенант РОА,  горделиво  именовавшая  себя  Ингой
Ратмировой, но откликавшаяся и на имя Нюрка, - коренастая, широкоплечая, с
тучным вздернутым задом, затянутым в бриджи, коротко остриженная, с ровной
челкой на низком лбу и  коричненвыми,  прокуренными  зубами.  У  нее  были
мужские манеры и мужские повадки.
     Профессиональная  уголовница,  большой  знаток  тюремных  и  лагерных
нравов, она еще в тюрьме подала прошение с просьбой послать ее на фронт  и
была направлена в воинскую часть санинструктором. И когда попала  в  плен,
немецкие солдаты обнаружили в ее санитарной сумке множество ручных  часов,
портсигаров, смятые пачки денег.
     Ее чуть не забили насмерть:  так  возмутил  солдатские  чувства  этот
промысел.  Но  гестаповцы  усмотрели  в  нем  лучшее   доказательство   ее
несомненной полезности для рейха.
     И  мародерку  сначала  спасли  от  солдатской  расправы,  а  потом  с
отличными  рекомендациями  переправили  в  тыл  для   несения   службы   в
формировании РОА.
     Женщины, прибывающие из оккупированнных районов, уже  имели  опыт  по
части сотрудничества с немцами и умения завязывать с ними связи, и к  тому
же они не утратили физического здоровья. Поэтому  они  давали  решительный
отпор Нюрке, когда та пыталась проявить свои кое-какие свои  специфические
наклонности, но некоторых, измученных и обессиленных пытками и допросами в
тюрьмах гестапо, девушек она, делая вид, что заботливо ухаживает за  ними,
понуждала уступать ей.
     Сама капитан Клара Кауфман отличалась высоконравственным  поведением,
несмотря на то что, благодаря гигиеническому образу жизни, выглядела очень
моложаво и никто не мог сказать, что этой женщине за сорок. И мундир шел к
ее фигуре, и ее остроносое, с птичьим профилем  лицо  было  свежим,  и  на
высокой шее не одной моршины.
     Некоторые пожилые, степенные офицеры абвера были бы не прочь завязать
с  ней  необременительные  приятные  отношения,  в  крайнем  случае   даже
супружеские, но она мужественно  отклоняла  все  домогательства,  так  как
считала  безнравственным  выходить  замуж  при  наличии  живого  мужа.   А
кратковременные легкие связи - это было ниже ее достоинства.
     Порочные  склонности  Нюрки  вызывали  у  нее  естественное   чцвство
брезгливости. Но,  в  душе  страшась  этой  иногда  впадавшей  в  яростное
бешенство, способной все уголовницы, капитан Ауфбаум ограничивала протесты
по поводу непристойного поведения своего заместителя по политической части
тем, что с холодной и жесткой ненавистьб преследовала  курсанток,  которые
пользовались благосклонностью Нюрки.
     За малейший проступок она отчисляла их в концлагерь. А если проступок
был серьезным, то направляла в подразделение СС, расположенное  неподалеку
от школы. Ликвидационными операциями это подразделение занималось в районе
мусорной  свалки,  вокруг  которой  были  поставлены  столбы  с  надписями
"Запретная зона", обюычными для мест, где производились казни.
     Когда в школе с  хозяйственной,  финансовой  или  учебной  инспекцией
приезжали офицеры абвера, капитан Ауфбаум  встречала  их  гостеприимно.  И
сама руководила в таких случаях  приготовлением  обедов  и  ужинов,  чтобы
побаловать "гостей" домашней стряпней. Еще в Донбасе она научилась  делать
отличные настойки из различных ягод и восхищала своим искусством приезжих.
     После обильного ужина и столь же  обильной  выпивки,  дабы  отклонить
ухаживания, затрагивающие ее женское  и  офицерское  достоинство,  капитан
Ауфбаум, выбрав момент, любезно  предлагала  настроившемуся  легкомысленно
гостю помотреть личные дела ее курсанток, в  которых  имелись  фотографии.
Если  внимание  гостя  привлекало  какое-либо  дело,  она  говорила,   что
дополнительные сведения тот может получить непосредственно от интересующей
его курсантки, и давала приказание вызвать девушку в  комнату,  специально
предназначенную для инспектирующих чинов абвера.
     Это ее способ избавляться от фамильярничания старших по званию или по
занимаемой должности офицеров вызывал возмущение и  протесты  заместителя.
Но объяснялись они не столько соображениями нравственными,  сколько  самой
низменной ревностью.
     Понимая это, капитан Ауфбаум строго делала соответствующее внушение и
приказывала:
     - Лейтенант, смирно! Кругом марш!
     И лейтенант  Нюрка  вынуждена  была  подчиняться  священным  правилам
армейской дисциплины, столь же неукоснительной в абвере,  как  и  в  чатях
вермахта.


     Вильгельм Канарис,  сын  директора  Рурской  металлургической  фирмы,
лощеный  офицер  крейсера  "Бремен",  приобрел  на  этой   плавучей   базе
германской разведки специальность, приведшую его ныне к высокой  должности
начальника абвера.
     Канарис считался человеком светским,  порой  склонным  к  отвлеченным
филосовским рассуждениям, к которым он прибегал,  стремясь  уклониться  от
высказывания пряиых и ясных суждений.
     Его дружба с начальником  гестапо  Гейдрихом,  тоже  бывшим  офицером
крейсера "Бремен", но уволенным с флота за порочные наклонности, зиждилась
не на юношеских воспоминаниях.
     Оба они имели  все  основания  бояться,  презирать,  ненавидеть  друг
друга.
     Руководствуясь своего рода смелостью,  смешанной  с  коварством,  они
предпочли видимость дружбы откровенной вроажде, прощупывающие  схватки  на
короткой дистанции - бою  на  длинных,  но  независимо  от  дистанции  эти
схватки были в равной степени обоюдно опасны.
     Наиболее удачные разведывательные операции Канарис  обычно  проводил,
опираясь  на  деловые  круги  немецких  промышленников.   Используя   свои
международные   связи,   они   весьма   охотно   и   успешно    выполнялли
разведывательные поручения абвера, совпадающие с экономическими интересами
германских концернов.  Тем  более  что,  помимо  всего  прочего,  концерны
раполагали своими собственными  специальными  разведывательными  отделами,
состоящими на бюджете фирм.
     Самую  бесценную  для  фюрера  информацию  Канарис  получал  от  лиц,
правивших германской промышленностью и  одновременно  бывших  компаньонами
столь же могущественных магнатов США, Англии, Франции.
     Этот обоюдный обмен деловых людей деловой информацией  только  крайне
бестактный и невоспитанный человек мог  бы  назвать  шпионажем,  наносящим
ущерб безопасности стран, гражданами которых они  числились.  Но  так  или
иначе баснословные прочные дивиденды были им при всех условиях обеспечены,
дажеб в том случае, если между этими странами возникнет война.
     Естественно,   что    директоров    крупнейших    германских    фирм,
возвращающихся  из-за  рубежных  вояжей,  Канарис  не   рассматривал   как
вульгарных агентов и не платил им из специального секретного фонда  абвера
за их разведывательные услуги. Напротив, они сами с готовностью предлагали
вознаграждение для имперских министров, маршалов и  фельдмаршалов,  с  тем
чтобы те форсировали военные заказы германским концернам.
     Кроме того, директора хотели получить соответствующие субсидии, чтобы
быстрее  начать  выпуск  продукции  по  патентам,  добытым  у   зарубежных
компаньонов, предприятия которых  также  выполняли  военные  заказы  своих
правительств.
     Так, например, совершенно братские  коммерческие  связи  установились
между немецкой фирмой "Карл Цейс" и американской  "Бауш  энд  Ломб",  и  в
угоду уважаемому партнеру американская фирма отказала  союзной  державе  -
Англии, когда та попросила выполнить заказ на военную оптику.
     Как известно, построенные  в  Германии  заводы  "Опель",  выпускающие
военную продукцию, - собственность американской "Дженерал моторс".
     Что же касается Гуго Стиннеса - владики Рура, то он предусмотрительно
создал за океаном фирму "Гуго Стиннес индастрис корпорейшн" (Нью-Йорк).  В
Англии, в центре Глазго,  возвышалось  здание  с  вывеской  "Гуго  Стиннес
Лимитед". Надо отметить, что  в  период  самого  разнузданного  расизма  в
Германии немецкие магнаты становились, так сказать, выше  предрассудков  и
вступали в тесные не только финансовые, но и родственные  связи  с  такими
владетельными иностранными семьями, ни одна из которой не смогла бы пройти
даже самой снисходительной проверки в расовом чистилище рейха.
     Таким   образом,   то,   что   составляло   сокровенную,   строжайшую
государственную тайну, служило лишь  предметом  дружеской  болтовни  между
промышленно-финансовыми  партнерами,  сплоченными   общими   коммерческими
интересами.
     Для  подстегивания  Гитлера  в   его   агрессивных   планах   рурские
промышленники были заинтересованы в  некотором  преувеличении  сведений  о
военной  мощи  США,  Англии,  Франции.  Финансируя  военное  производство,
используя все средства фашистского террора внутри  страны,  они  надеялись
полностью парализовать недовольство рабочих масс.
     Кроме того,  им  желательно  было,  чтобы  фюрер  не  имел  истинного
представления о военной мощи СССР, так как это могло  несколько  притупить
его воинственный пыл в отношении большевизма.  Тем  более  что  зарубежные
компаньоны германских магнатов порой снисходительно  шли  на  значительные
уступки в твердой надежде на то, что  гитлеровская  Германия,  осуществиив
поход  на  Восток,  создаст  самую  плодотворную  почву  для   процветания
корпораций, сливших свои капиталы и политические чаяния.
     И Вильгельм Канарис за услуги агентурной  информации,  оказанные  ему
германскими  магнатами,  расплачивался  тем,  что  информировал  фюрера  в
обусловленном направлении и духе.
     Что до Гейдриха, то его уделом была разведка внутри  страны,  которой
он занимался успешно, во всеоружии своего опыта.
     Менее удачливо Гейдрих конкурировал с Канарисом в области разведки  и
контрразведки за рубежом,  не  располагая  для  этой  цели  столь  ценными
кадрами, как его соперник.
     Для получения сведений из  иностранных  политических  кругов  Канарис
пользовался услугами самых родовитых аристократических  семей  рейха,  чьи
имена  были  записаны  в  готском  альманахе   -   племенном   справочнике
титулованной знати.
     Правда,  здесь  ему  приходилось  прибегать  к  крупным  изъятиям  из
секретного фонда абвера в западной стойкой валюте.
     Но такие расходы всегда были оправданы.
     Эти люди с громкими титулами, даже если  и  не  занимали  официальных
государственных  постоа,  обладали  способностью  при  встречах  в  других
странах с себе подобными со свободной небрежностью,  будто  между  прочим,
выведывать важнейшие политические секреты. Этим секретам в так  называемом
высшем обществе придавалось куда меньше значения,
     чем семейным тайнам, затрагивающим честь именитых фамилий.
     Особое дарование в этой области проявил, например, князь Гогелоэ.
     А разве не бесценны были  услуги  французского  маршала  Петэна?  Еще
будучи французским послом в Мадриде, он систематически информировал Франко
о состоянии французских вооруженных  сил,  твердо  уверенный  в  том,  что
незамедлительно станет известно Гитлеру и  усердие  информатора  не  будет
забыто.
     А знаменитый американец Чарльз Линдберг - поклонник фюрера,  принятый
в Лондоне с распростертыми объятиями!...  Сей  национальный  герой  США  с
рабьим усердием  обстоятельно  сообщал  немецким  друзьям  о  возможностях
воздушного флота как Америки, так и Великобритании.
     А услуги Ватикана...
     Да, Канарис мог  позволить  себе  изображать  просвещенного  гурмана,
покровителя искусств, нежного любителя такс, чудака, развлекающнгося игрой
на флейте, выращивающего  в  оранжерее  редкие  тропические  растения,  и,
облачившись во фрак, принимать на своей загородной вилле агентов  с  такой
торжественностью и почтительностью, какой заслуживают особы высшей знати и
владыки немецкой промышленности.
     И хотя сфера деятельности между Гейдрихом и Канарисом была официально
поделена: Канарис занимался разведкой  иностранной,  Гейдрих  -  разведкой
внутри страны, - оба они стремились залезть  в  охотничьи  угодья  друг  к
другу.
     Гейдрих - с целью слежки за абвером, Канарис  -с  целью  собрать  как
можно больше грязи, как можно больше нужных ему сведений о тех, кто входил
в правящую клику, чтобы держать их в случае нужды на привязи.
     И каждый в  этой  конкурентной  борьбе  стремился  изловить  другого,
предать, чтобы прибрать хозяйство павшего к своим рукам.



                                    40

     После семейной партии в крокет Канарис и Гейдрих, оставив жен в саду,
удалились в кабинет, чтобы поболтать наедине в ожидании обеда.
     Гейдрих даже во время игры в крокет не решился  расстегнуть  пуговицы
на кителе.
     Он, как всегда, был чопорно-подтянут и, если проигрывал, сжимал узкие
губы так, что они белели.
     Канарис, напротив, небрежно относился к своему туалету, а проигрывая,
умел так ликовать, так радоваться успеху противника, что у того  возникало
ощущение невольной досады: стоило ли так усердно стремиться к победе  ради
того только, чтобы доставить удовольствие своему партнеру?
     Гейдрих коротко рассказал Канарису о полученном им рапорте, в котором
сообщалось, что в одной из разведывательных женских школ абвера  курсантка
совершила покушение на жизнь сотрудника гестапо.
     -  Знаю,  -  лениво  сказал  Канарис.  -  Истеричка.  -   И   заметил
предостеригающе: - Если ваши ребята  не  видят  разницы  между  известными
домами и моими школами и ведут себя там неподобающим образом,  не  мне,  а
вам следует признать их к порядку. - И ехидно добавил: - в сущности, у вас
больше опыта работы с женской агентурой. Когда вы были начальником  тайной
уголовной полиции, берлинские уличные профессионалки как будто  составляли
наиболее надежную вашу сеть? Здесь же  материал  иного  порядка.  У  этих,
очевидно, еще не изжиты некоторые представления о женской чести.
     - Я не знал, что ваши школы подобны пансионам для благородных  девиц,
- съязвил Гейдрих.
     Канарис добродушно улыбнулся.
     - Дорогой друг! В силу  своей  биологической  природы  женщины  самим
богом поставлены в зависимое положение от нас, мужчин. Но и  мы,  мужчины,
по законам физиологии в некоторой мере зависимы от женщины. Ибо  все,  что
мы делаем, - это воля тайного инстинкта, объемлющего всю нашу  сущность  и
являющегося духовной субстанцией, пренебрегать которой и вредно и  опасно.
- Последние слова он произнес подчеркнуто угрожающим тоном.
     - Не мне ли грозит подобная опасность?
     - Нучто вы! - запротестовал Канарис. - Я имел в виду только одно:
     согласитесь, этот ваш унтершарфюрер после  возвращения  из  госпиталя
заслуживает наказания. Ведь своими действиями он  чуть  было  не  испортил
ценный материал, подготавливаемый нами  для  важного  задания.  Теперь  же
выполнение этого задания непозволительно откладывается из-за чуть было  не
утраченных  упомянутым  объектом  необходимы  иллюзий.   А   без   иллюзий
человечество одичало бы. Мы все жертвы иллюзий. - Сказал со вздохом: -  Я,
например, всегда мечтал стать знаменитым музыкантом. -  Сокрушенно  развел
руками. - И что же? Вы даже мне в утешение не скажете: "Канарис играет  на
флейте как виртуоз". По моим данным, - он обольстительно улыбнулся,  -  вы
высказывали нечто  совсем  противоположное.  А  по  сведениям  из  другого
источника, - речь идет о вопросе, меньше задевающем мое самолюбие, -  даже
изволили  высказать  предположение,  будто  я  нашему  десанту  а   Англию
предпочитаю английский десант  на  нашу  территорию  с  целью  совместного
ведения войны против России.
     Глаза Гейдриха стали леденяще внимательными.
     -  Кстати,  -  столь  же  внимательно  глядя  на  Гейдриха,  деловито
продолжал Канарис,  -  у  Черчилля  за  плечами  опыт  высадки  английских
экспедиционных войск на Севере России. Об этом нам не следует ни при каких
обстоятельствах забывать. И если б он в новых условиях и на новых условиях
применил, уже совместно с нами, свой опыт,  мы  могли  бы  потом  в  новом
варианте вернуться к операции "Морской  лев",  хотя  этого  льва  когда-то
сильно потрепали русские. Но это, конечно, в том случае, если  б  Черчилль
не против нас, а с нами принял участие в Восточной кампании. - Упрекнул: -
- И напрасно вы расправились с моими глухонемыми в Швейцарии. Меня  только
интересовало,  насколько  плодотворно  ваши  люди   ведут   переговоры   с
англичанами, что-ба потом, получив информацию, дать вам  несколько  добрых
советов в обоюдных наших интересах. И вдруг такая бестактность! Впрочем, я
не протестую: они знали много лишнего. Поэтому позвольте рассматривать это
как чисто  дружескую  услугу  гестапо  абверу.  -  Объявил  насмешливо:  -
Считайте меня обязанным вам.
     Гейдрих молча глядел на свеьовые блики, играющие на носках  его  ярко
начищенных сапог.
     Спросил хмуро:
     -Так, как же мы поступим с этим раненым унтершарфюрером?
     -Дайте ему медаль. Если он не дурак, то сумеет понять совершенную  им
глупость. А если не поймет, пусть на фронте покажет свою  храбрость.  Хотя
не одолеть девчонку позор для эсесовца!
     - Хорошо, - согласился  Гейдрих.  И,  осторожно  дрогнув  щекой,  что
означало улыбку, дружеским тоном осведомился: -  Насколько  мне  известно,
эта русская - дочь репрессированного советского полковника?
     - Да, небрежно подтвердил Канарис и положил руку на  костлявое  плечо
Гейдриха. Сказал с шутливым упреком: - И  эту  девицу,  дочь  благородного
советского полковника, ваш парень хотел лишить иллюзий. - Добавил  игриво:
- А также  и...  Ай-ай,  как  нехорошо!  Неприлично.  Невоспитано.  Мы  же
европейцы... - Спросил деловито: - Лансдорфа знаете?
     Гейдрих угрюмо кивнул.
     - Великий человек сказал Канарис. - Он обещал  мне  подыскать  там  у
себя, в "штабе Вали",  натоящего  арийца  -  благовоспитанного,  абсолютно
надежного  и  обладающего  соответствующей  внешностью.   Тот   с   полной
деликатностью   и   целомудренностью   совершит    небольшую    туристскую
развлекательную поездку. Успокоит  и  вдохновит  на  работу,  которую  она
обязана будет выполнить. Вот так, мой друг... Нам нужен подходящий человек
для засылки в крупный  армейский  штаб.  Надеюсь,  что  ее  сумеют  хорошо
подготовить... -  Признался  с  легким  вздохом:  -  Это  моя  слабость  -
предпочитаю  агентуру  не  из  подонков,  которые,  увы,  заполняют   наши
разведшколы, нацеленные на Восток.
     Вошел пожилой лакей с мясистым лицом, задрапированным профессорскими,
торжественными морщинами. Он получал  жалованье  как  лейтенант  абвера  и
одновременно почти такую же сумму как агент гестапо.
     Объявил:
     - Кушать подано...
     - Женственность для агентки  имеет  две  стороны  -  положительную  и
отрицательную. Первая - приманка. Вторая - применяя эту приманку,  агентка
может настолько увлечься, что превратит ее в самоцель, забудет  ради  чего
она использует свою внешность как приманку.
     В цивилизованных государствах - я исключаю  из  их  числа  Россию,  -
кроме продажных женщин известной профессии, имеются  мужчины,  посвятившие
себя такого же рода деятельности.  Мы  их  используем  только  в  западных
направлениях. Что касается этих наших восточных агенток, то мы  не  ставим
вам в упрек  слишком  завышенный  процент  самоубийств  среди  них.  Среди
мужского  контингента  тоже  бывают  подобного  рода  инцинденты.   Причем
способы, применяемые для этой цели, обычно старомодны.  -  Поясняя,  Гаген
растопырил пальцы и коснулся ими своей старческой, морщинистой  шеи.  -  И
тут мы почти  бессильны  лишить  их  самых  примитивных  бытовых  средств,
которые они используют  для  того,  чтобы  лишать  себя  жизни.  Так  что,
повторяю, с этой стороны у нас к вам нет особых претензий.
     Но есть момент в подготовке агенток, предствляющих дилемму.
     Действуя в тылу противника, идя  на  сближение  с  интересующими  нас
лицами, они, естественно,  обязаны  энергично  пользоваться  теми  дарами,
которыми их снабдила природа.
     У цивилизованных  наций,  в  особенности  это  касается  образованных
кругов, выработались  совершенно  здравые  суждения,  далекие  от  рабских
понятий так называемой морали, освобождающие от каких-то там  нравственных
обязательств при решении физиологических проблем.
     У восточных рас все еще господствуют первобытные  представления.  Они
чрезмерно преувеличивают интимную  сторону  жизни,  предаются  совестливым
переживаниям, дрожат от мистического страха перед возмездием, и все это по
таким поводам, которые  для  культурных  людей  давно  уже  не  составляют
никаких проблем.
     Следовательно, - Гаген все-таки опустил глаза,  -  свободное  общение
ваших курсанток  с  нашими  военнослужащими  входит  в  задачи  подготовки
агенток так  же,  как  и  обязательная  программа  их  обучения.  Следует,
конечно,  строжайше  следить,  чтобы  при  общении  не  возникало  никаких
обоюдных призязанностей. Этого  можно  добиться,  решительно  не  допуская
повторных встреч.
     Таким  образом  мы  обезопасим  агенток  и  будем  уверены,  что  при
исполнении ими своих обязанностей у них не возникнут  лирические  чувства,
которые могли бы привести  их  к  излишней  откровенности  при  выполнении
заданий в тылу противника.
     - Господин Гаген, - внушительно заявила Ауфбаум,  -  вы  забываете  о
свяшенном писании.
     - Я христианин, фрау капитан, - сухо сказал Гаген. - Ине  нуждаюсь  в
том, чтобы мне напоминали об этом.
     - Но вспомните Марию Магдалину,  она  все-таки  раскаялась.  И  я  не
уверена, что ваше предложение может стать радикальной гарантией.
     - Мария Магдалина -  исключение,  -  строго  заметил  Гаген.И  весьма
желательно, в ваших же интересах, чтобы  подобных  феноменов  среди  ваших
агенток не оказалось.
     Повинуясь инструктажу Гагена, как представителя  руководящего  "штаба
Вали", капитан Клара Ауфбаум дала служащим школы соответствующие указания.
     И не только офицеры квартирующих поблизости частей, но  даже  младшие
чины получили доступ в школу.
     Две попытки самоубийства - одна из них закончилась смертью  курсантки
- не смутили командование школы, твердо выполняющее указания свыше.
     Но то, что одна из курсанток нанесла ранение унтерфюреру  СС,  пятном
ложилось на школу.
     Эту курсантку, вскрывшую потом себе вены осколком стекла,  вернули  к
жизни, с тем чтобы торжественно растрелять во  дворе  школы,  в  назидание
всем другим.
     Но неожиданно пришел приказ освободить арестованную из  заточения.  А
для   расследования   происшествия   должен   был   прибыть    полномочный
представитель "штаба Вали".
     Этим особоуполномоченным представителм оказался Иоганн Вайс.
     Его,  снабдили   инструкцией,   предписывающей   строжайше   наказать
виновников, а потерпевшей разрешить десятидневное  путешествие  по  любому
избранному ею маршруту. Цель - отдых и развлечения.
     Причем Вайс, оказывая девушке всяческое уважительное внимание, должен
был сопровождать ее в этом путешествии.
     В день приезда Вайса в школу  прибыл  также  полковник  РОА  Сорокин,
который получил приказ выполнять на месте все распоряжения абвера.
     Вызывая поочередно курсанток для допроса,  Вайс  убедился,  до  какой
степени утраты даже  тени  человеческого  достоинства  довел  этих  женщин
метод, порекомендованный Гагеном.
     Они из них, отупевшие и  безразличные  ко  всему,  не  способны  были
понять вопросы, которые им задавались. Все  время  испуганно  смотрели  на
руки Вайса и, съежившись, закрывали глаза, когда  он  непроизвольно  делал
резкое движение.
     Лица  у  них  были  одутловатые,  а  глаза  тусклые,  с  неподвижными
зрачками.
     С усилием они произносили "да", "нет", "не могу знать". И каждый  раз
при этом вставали , вытянув руки по швам и вздернув подбородок.
     Другие, истерично, возбужденные, почти до невменяемости  взвинченные,
хохотали плакали, ругались, нагло требовали сигарет, водки, обещая за  это
все, что угодно. Говорили безудержно, но в горячечном потоке слов Вайс  не
мог уловить какого-либо смысла, не мог добиться  от  них  ответа  на  свои
вопросы. Многие из них страдали нервным тиком: у них дергались подбородки,
нидние веки, бепрестанно дрожали пальцы. Это были психически  искалеченные
люди. Полупомешанные.
     Но самое гнетущее впечатление производили  те,  кто  не  потерял  еще
здесь  полностью  психического  и  физического  здоровья.  Большинство  их
озлобилось и ожесточилось в лагерях настолько, что  им  было  безразлично,
кто станет потом жертвой их преступлений. Чаще  всего  это  были  здоровые
бабы,  тупые,  с  уголовным  прошлым.  В  лагерях   они   были   блоковыми
надзирателями, избрав предательство  и  палачество,  чтобы  продлить  свою
жизнь, добыть сытость, приобрести власть зверя над людьми.
     Одна такая, с обрюзгшим и тяжеловесным лицом и выщипанными в  ниточку
бровями, заявила обиженно Вайсу:
     - И никакого унижения я в этом не вижу. Все вполне нормально. Тут  им
не кружок самодеятельности.
     - А вам?