Версия для печати

   Дик Фрэнсис.
   Банкир


      Dick Francis. Banker. -- М.: ЗАО "Изд-во "ЭКСМО-Пресс"", 1999
      Перевод с английского О. Мыльниковой


      Отсканировала Аляутдинова А.Х.



      ГОД ПЕРВЫЙ: МАЙ

      Гордон Майклз стоял в центре фонтана.
      -- Боже, -- сказал Алек. -- Что он делает?
      -- Кто?
      -- Твой босс, -- сказал Алек. -- Купается в фонтане.
      Я подошел  к окну  и посмотрел вниз, туда, где  двумя этажами ниже во
внутреннем дворике  торгового банка "Поль Эктрин" располагался декоративный
фонтан. Три его водяных пера, изящно переплетаясь, взлетали в воздух  и па-
дали сверкающей круговой завесой.  Именно  там, в чаше фонтана, погруженный
до середины икр, стоял Гордон  в  своем темно-синем в узкую полоску  костю-
ме... в  белой рубашке  и приличном галстуке... в темных  с искрой носках и
черных ботинках... в золотых запонках и при кольце с ониксом... во всем ло-
щеном великолепии обитателя Сити... промокший насквозь.
      Наверное, меня  встревожила главным образом его неподвижность. Невоз-
можно было истолковать это весьма  неординарное  поведение  как своего рода
проявление легкомыслия, торжества или веселья.
      Я пулей вылетел из  выстеленного  толстым ковром офиса через пожарный
выход, сбежал вниз по ступеням лестницы из крупнозернистого песчаника и пе-
ресек мраморное пространство вестибюля. Человек в  форме охранника, сидящий
за конторкой, уставился через стеклянные  широкие  двери,  раскрыв рот, так
что видны были пломбы; двое только  что  вошедших  посетителей  ошеломленно
застыли в дверях, глядя на улицу.  Я выскочил мимо них наружу и сбавил ско-
рость только на последних шагах перед фонтаном.
      -- Гордон! -- позвал я.
      Его глаза были широко открыты. Капельки воды стекали по лбу  с мокрых
черных волос  и оседали на ресницах.  Основная масса воды  изгибалась хрус-
тальной радугой  как раз  за его плечами, и брызги  сыпались прямо на него,
как дождь. Гордон смотрел на меня не моргая, серьезно и нерешительно, точно
не совсем понимал, кто я такой.
      -- Заходите в фонтан, -- сказал он.
      -- А... зачем, собственно?
      -- Они не любят воду.
      -- Кто не любит?
      -- Все эти люди. Люди с белыми лицами. Они не любят воду. Они не пой-
дут за вами в фонтан. Если вы будете мокрым, с вами ничего не случится.
      Голос его  звучал настолько разумно,  что мне пришла в голову нелепая
мысль -- а  может,  это все-таки шутка? Но  шутки  Гордона обыкновенно были
легкими, светскими,  остроумными комментариями на тему человеческой глупос-
ти. За ним не водилось шальных балаганных выходок, отдающих сюрреализмом.
      -- Пойдемте отсюда, Гордон, -- с трудом выговорил я.
      -- Нет-нет. Они меня ждут. Пошлите за полицией. Позвоните им. Скажите
им, чтоб приехали и их всех забрали.
      -- Но кого, Гордон?
      -- Всех этих людей, конечно. Этих людей с белыми лицами.
      Его голова медленно  поворачивалась  из стороны в сторону, сосредото-
ченный взгляд, казалось, обво-дил толпу, обступившую фонтан. Невольно я то-
же посмотрел по сторонам, но увидел  лишь стекло и камень банковских стен и
разросшийся хор  недоверчивых лиц за  стеклом. Мне все еще хотелось верить,
что он в своем уме.
      -- Они здесь работают, -- сказал я. -- Эти люди работают здесь..
      -- Нет-нет. Они приехали со  мной.  В машине. Кажется, там было  двое
или трое.  Но все остальные -- понимаете,  они были  уже здесь. Они  хотят,
чтобы я пошел с ними, но они меня здесь не достанут, они воды не любят.
      Все это время он говорил  довольно  громко, так что я отлично  слышал
его сквозь плеск воды, а последнее высказывание достигло  и слуха председа-
теля правления банка, который торопливо шагал к нам от здания.
      -- Ну, Гордон,  дружище,  -- повелительно сказал председатель, прочно
утвердившись рядом со мной, -- что все это означает, бога ради?
      -- У него галлюцинации, -- сказал я. Взгляд председателя скользнул по
моему лицу  и вновь обратился к Гордону, а  Гордон серьезно посоветовал ему
зайти в  фонтан, поскольку  там до него не доберутся  люди с белыми лицами,
питающие к воде необъяснимое отвращение.
      -- Сделайте что-нибудь, Тим, -- распорядился председатель, и я ступил
в фонтан и взял Гордона за руку.
      -- Пойдемте, -- сказал я. -- Если мы будем мокрыми,  они  нас не тро-
нут. Нет необходимости оставаться в воде. Достаточно быть мокрым.
      -- Правда? -- спросил Гордон. -- Они вам так сказали?
      -- Да, они сказали. Они мокрых не трогают.
      -- Ага. Хорошо. Если вы уверены.
      -- Да, я уверен.
      Гордон согласно кивнул. Я легонько потянул его за собой. Он осторожно
шагнул, всколыхнув воду переступил через  невысокий  парапет  и выбрался на
мощенный плитами дворик. Я крепко поддерживал его и молил небо,  чтобы люди
с белыми лицами оставались на расстоянии; но, хотя  Гордон опасливо огляды-
вался вокруг, очевидно было, что они пока что не пытаются его похитить.
      На лице председателя отразилось глубокое и  неподдельное участие. Они
с Гордоном давно и крепко  дружили.  Во  многом  они были похожи, хотя и не
внешне; оба одарены пытливым  умом,  интуицией; творческой фантазией. Оба в
нормальных обстоятельствах  имели  обыкновение  даже самые жесткие указания
давать учтиво-вежливым тоном, и оба были явно увлечены своим делом. Им обо-
им было за пятьдесят, оба в расцвете сил, оба достаточно богаты.
      С Гордона текло на мостовую.
      -- Полагаю, -- сказал председатель, бросив взгляд на населенные окна,
-- нам следует зайти в помещение. Видимо, в зал заседаний. Пойдем, Гордон.
      Он взял Гордона Майклза за второй  влажный рукав, и один из самых на-
дежных столпов  банковского дела во  всем Лондоне покорно двинулся за нами,
окутанный туманом видений.
      -- Люди с белыми лицами, -- заговорил я, пока мы  осторожно проклады-
вали курс  через мраморный простор  вестибюля, минуя простых смертных с от-
висшими челюстями, -- они что, идут за нами?
      -- Конечно, -- сказал Гордон. Было ясно, что сколько-то из  них зашли
вслед за нами и в лифт. Гордон все время с подозрением оглядывался. Осталь-
ные, как мы поняли, судя по его нежеланию выйти в коридор на верхнем этаже,
ожидали нашего прибытия.
      -- Все в порядке, -- ободряюще  сказал я Гордону. -- Не забывайте, мы
все еще мокрые.
      -- Генри не мокрый, -- ответил он, озабоченно оглядывая председателя.
      -- Мы же вместе, -- сказал я. -- Все будет хорошо.
      Гордон посмотрел с сомнением, но в конце концов позволил своим прово-
жатым вывести  себя из лифта.  Белые лица, похоже, расступались перед нами,
освобождая путь.
      По коридору к нам уже спешил личный помощник председателя, но тот ос-
тановил его коротким жестом и  велел  не допускать никого в зал  заседаний,
пока он не позвонит в колокольчик;  и мы с Гордоном прошлепали в мокрых бо-
тинках по толстому зеленому ковру к длинному полированному столу из красно-
го дерева.  Гордон согласился сесть  в одно из комфортабельных кожаных кре-
сел, окружающих стол, а по бокам сели мы с председателем, и теперь уже Ген-
ри Шиптон спросил, здесь ли еще люди с белыми лицами.
      -- Конечно,  -- сказал Гордон, поглядев вокруг. --  Они сидят на всех
стульях вокруг стола. И стоят за ними. Целая толпа. Вы же сами видите!
      -- Во что они одеты? -- спросил председатель.  Гордон озадаченно пос-
мотрел на него, но ответил достаточно просто:
      -- В белые костюмы, конечно.  С  черными  пуговицами. Впереди, сверху
вниз, три большие черные пуговицы.
      -- Все? -- спросил председатель. -- Все одинаково?
      -- Ну да, конечно.
      -- Клоуны! --воскликнул я.
      -- Что?
      -- Белые клоуны.
      -- О, нет, -- сказал Гордон. -- Это не клоуны. Они не смешные.
      -- Белые клоуны грустные.
      Гордон недоуменно насупился и принялся внимательно разглядывать своих
невидимых визитеров.
      -- Как тут быть? -- раздумывал председатель; но  обращался он преиму-
щественно к самому себе. Мне же  он сказал после паузы:
      --  Полагаю,  мы  должны отвезти его домой. Он явно не опасен, и я не
вижу смысла вызывать сюда доктора, которого мы не знаем. Я позвоню Джудит и
предупрежу ее,  бедняжку. И отвезу  его на своем автомобиле, поскольку, ка-
жется, только  я знаю, где он живет. И я был бы вам очень признателен, Тим,
если  бы  вы  спустились вместе с нами, сели с Гордоном на заднее сиденье и
постарались его успокоить.
      -- Разумеется,  -- сказал я. -- Кстати, здесь  его машина. Он сказал,
что, когда ехал сюда,  с ним, кажется, ехали двое или трое  этих белолицых.
Остальные ждали тут.
      -- Он так сказал? -- Председатель поразмыслил. -- Вряд ли у него дей-
ствительно были  галлюцинации, когда он  вышел из дому. Джудит наверняка бы
заметила.
      -- Но он казался вполне  нормальным,  когда прибыл в офис. Тихим,  но
нормальным. Он сидел за столом  где-то  с  час,  прежде чем вышел и полез в
фонтан.
      -- Вы говорили с ним?
      -- Он не любит, чтоб с ним заговаривали, когда он думает.
      Председатель кивнул.
      -- Что  ж, сейчас прежде  всего нужно найти одеяло. Попросите Питера,
пусть найдет. И... э... насколько промокли вы сами?
      -- Совсем не промок, только ноги. Не беспокойтесь, сейчас не холодно.
      Он кивнул, и я пошел на поиски. Питер, тот самый помощник, извлек от-
куда-то красное одеяло, в углу которого непонятно зачем  было наискось выт-
кано слово "пожар", и Гордон, плотно закутанный в эту штуку, позволил дели-
катно препроводить себя в машину председателя. Сам председатель сел за руль
и с уверенностью мастера повез своих  еще полусырых пассажиров на юг, в си-
яние майского утра.
      Генри Шиптон, председатель правления "Поль Эктрин  Лтд", был мужчиной
крупного телосложения, чья природная полнота не перерастала в тучность бла-
годаря сырой моркови,  минеральной воде и силе воли. Полумечтатель, полуиг-
рок, он привычно подвергал любую  возвышенную  идею  суровой  аналитической
проверке; то был человек, чьи  могучие  природные  инстинкты были укрощены,
взнузданы и впряжены в работу.
      Я восхищался им. И было за что. За время его двадцатипятилетней пахо-
ты (из них  десять  лет он проработал на  посту  председателя) "Поль Эктрин
Лтд" превратился из банковской конторы средней руки в одного из членов выс-
шей лиги и был с уважением признан во всем мире. Я мог почти точно измерить
уровень общественного признания по  отношению  к имени банка, поскольку это
было также и мое имя: Тимоти  Эктрин, правнук Поля Основателя. В мои школь-
ные годы  люди спрашивали меня: "Тимоти как? Э-к-трин?  Как ты это пишешь?"
Сейчас же они зачастую просто кивают -- и не сомневаются, что я унаследовал
соответствующие качества, которых у меня нет.
      -- Знаете, они очень смирные, -- чуть погодя сказал Гордон.
      -- Белые лица? -- переспросил я.
      Он кивнул.
      -- Они ничего не говорят. Они просто ждут.
      -- Здесь, в машине?
      Он неопределенно посмотрел на меня.
      -- Они влезли и едут.
      По крайней мере хоть не зеленые черти, непочтительно подумал я. Впро-
чем, Гордон, как и  председатель,  отличался воздержанностью. Но его острый
ум был притуплен видениями, холеный бизнесмен остался в предфонтанном прош-
лом, благородная патина  слезла. Фигура в красном одеяле представляла собой
жалкое зрелище. Это была лишь тень  воителя, изо дня в день уверенно опери-
ровавшего миллионами, и тень эту везли домой в мокрых брюках. Величие чело-
века порой не толще папиросной бумаги.
      Он жил, как выяснилось, в тенистом великолепии Клэфем  Коммон, в поз-
дневикторианском фамильном  особняке, окруженном изгородью в рост человека.
В ней имелись высокие, окрашенные в кремовый цвет  деревянные ворота, кото-
рые были закрыты и  которые я отворил, а дальше меж аккуратных  газонов шла
короткая, посыпанная гравием подъездная дорожка.
      Когда машина председателя  подкатилась  к крыльцу, навстречу ей, рас-
пахнув парадные двери,  вылетела Джудит Майклз и, не здороваясь, выкрикнула
куда-то между Генри Шиптоном и мной:
      -- Удавлю этого проклятого доктора!
      Потом она спросила:
      -- Как он? -- и, жалостно  охнув, бросилась к мужу: -- Пойдем, милый,
пойдем. Все будет хорошо, пойдем со  мной, дорогой мой. Сейчас мы тебя сог-
реем, баиньки уложим...
      Когда ее большое дитя, пошатываясь, выбралось из машины, она заботли-
во поправила на нем красное одеяло, потом обернулась к нам с Генри Шиптоном
и повторила:
      -- Я его убью. Голову ему мало оторвать!
      -- Они сейчас не особенно жалуют вызовы на дом, -- с сомнением сказал
председатель, -- но все же... Он придет?
      -- Нет, он не  придет. Миленькие, пройдите пока в кухню, там  кофе на
столе, а я  спущусь через минуту.  Пойдем, Гордон, пойдем  по  ступенечкам,
раз, два... -- Она помогла Гордону войти через парадную дверь, одолеть при-
хожую, застеленную персидским ковром, и подняться  по лестнице, огороженной
деревянными панелями, а мы с председателем вошли следом и сделали,  как нам
было сказано.
      Джудит Майклз была шатенкой тридцати с лишним лет. В ней так и кипела
жизнь, она излучала энергию, и влюбиться  в нее мне ничего бы не стоило. До
этого утра  я лишь изредка встречал ее на  светских вечеринках для служащих
банка, но всякий раз меня заново окутывал ореол обаяния и сердечного тепла,
естественный как дыхание. Обладал  ли  я взамен хоть какой-то привлекатель-
ностью для нее, я не знал  и не стремился узнать, поскольку вряд ли разумно
позволять себе испытывать что-то по отношению  к жене шефа. И все равно ме-
ня, как и прежде, потянуло  к ней,  и я был бы совсем не прочь занять место
Гордона на лестнице.
      Надеясь, что  мне хорошо удается  скрывать свои мысли, я прошел вслед
заТенри Шиптоном в уютную кухню и выпил предложенный кофе.
      -- Джудит -- замечательная девочка! -- вдруг с  чувством сказал пред-
седатель. Я уныло взглянул на него и согласился.
      Через некоторое время Джудит присоединилась к нам. Она, казалось, бы-
ла скорее раздражена, чем расстроена.
      -- Гордон говорит, что  люди с белыми лицами сидят по всей  комнате и
не хотят уходить. Ужас какой-то, ей-богу. Меня это просто бесит. Просто за-
выть хочется.
      Мы с председателем растерянно переглянулись.
      -- Разве я вам не говорила? -- спросила она, увидев наши лица. -- Ах,
нет, конечно же, нет. Гордон терпеть не может, когда говорят о его болезни.
Понимаете, она нестрашная.  Ну, не настолько страшная, чтобы бросать работу
и вообще...
      -- Э... -- сказал председатель. -- Что за болезнь?
      -- Да, пожалуй, вам-то я должна сказать, раз уж так вышло. Убить мало
этого доктора, ей-богу. -- Она глубоко вздохнула. -- У Гордона болезнь Пар-
кинсона в легкой форме.  Левая рука иногда немного дрожит. Я и  не ожидала,
что вы заметите. Он старался, чтоб люди этого не видели.
      Мы дружно покачали головами.
      -- Наш всегдашний доктор оставил  практику,  а этот новый, он из  тех
жутко самоуверенных типов, которые все лучше всех знают. Он отобрал  у Гор-
дона старые таблетки, а они, насколько я видела, хорошо помогали,  и пропи-
сал ему  какие-то  новые. Как раз позавчера. И вот я ему звоню сейчас в со-
вершенной панике  и думаю, что Гордон вот-вот впадет  в буйство или что-ни-
будь еще натворит и я обречена буду остаток жизни таскать его по лечебницам
для душевнобольных, а этот врач с  легким сердцем заявляет, чтобы я не бес-
покоилась, это новое средство часто вызывает галлюцинации, и  дело только в
том, чтобы подобрать правильную дозу. Говорю вам, не будь он на другом кон-
це провода, я бы его придушила.
      Однако и Генри Шиптон, и я почувствовали заметное облегчение.
      -- Вы хотите  сказать,  -- спросил  председатель,  -- что это...  это
пройдет?
      Она кивнула.
      -- Этот чертов доктор сказал, чтобы Гордон перестал принимать таблет-
ки, и тогда он через тридцать шесть часов полностью придет в себя. Вы толь-
ко послушайте! И после этого нужно принимать их опять, но только половинную
дозу, а там, мол, посмотрим, что будет. А потом говорит  этак снисходитель-
но: мол,  если мы будем волноваться --  можно подумать,  нам не из-за  чего
волноваться! -- так пусть Гордон через пару дней прогуляется до  его прием-
ной и они это обсудят. А вообще, мол, Гордон к  завтрашнему  вечеру будет в
полном порядке, так что нам и думать об этом не надо.
      Она и  сама мелко  дрожала, как будто от гнева,  но, скорее всего, ее
просто отпустило напряжение, потому что она внезапно всхлипнула  раз и дру-
гой, и сказала "о боже", и сердито вытерла глаза.
      -- Я так испугалась, когда вы мне сказали, -- проговорила  она, точно
извиняясь. -- А когда дозвонилась до приемной, наткнулась там на эту черто-
ву непробиваемую  секретаршу и минут десять  еще уговаривала ее,  чтобы она
позволила мне поговорить с доктором.
      Выдержав короткую сочувственную паузу, председатель, как всегда доби-
раясь до сути вещей, спросил:
      -- Доктор сказал, сколько времени займет подбор правильной дозы?
      Она расстроенно взглянула на него.
      -- Он сказал, что Гордон слишком резко отреагировал на обычную дозу и
понадобится недель шесть,  чтобы  окончательно выяснить, сколько ему нужно.
Но если мы продержимся, то эти таблетки лучше других ему подойдут, и надол-
го.
      Генри Шиптон задумчиво вел машину назад в Сити.
      -- Полагаю, --  проговорил  он, -- нам следует  сказать  в офисе, что
Гордон почувствовал начинающийся грипп и принял  какие-то таблетки, вызвав-
шие галлюцинации.  Мы просто скажем, что он представлял  себя на уик-энде и
ему захотелось поплескаться в бассейне. Это подойдет?
      -- Конечно, -- покладисто сказал я. -- В наши дни галлюциногены чрез-
вычайно распространены.
      -- Да.
      -- Само собой, Тим, не стоит упоминать о белолицых клоунах.
      -- Не стоит, -- согласился я.  -- И о болезни Паркинсона, если Гордон
того не желает.
      -- Я ничего не скажу, -- заверил я.
      Председатель  хмыкнул  и погрузился в молчание. Наверное, его  мысли,
как и мои, крутились вокруг избитой темы: побочное действие лекарства порой
бывает неприятнее болезни. До банка оставалось около мили, и тут Генри Шип-
тон заговорил опять.
      -- Вы ведь года два уже работаете вместе с Гордоном, не так ли?
      -- Почти три, -- пробормотал я, согласно кивнув.
      -- И пользуетесь его доверием? Сможете удержать крепость  до его воз-
вращения?
      Было бы нечестно отрицать, что такая мысль не пришла мне в голову уже
в четверть  одиннадцатого утра. Так  что я согласился без особого волнения,
скорее с облегчением.
      В "Эктрине" не было жесткой иерархии. Принятое здесь определение ран-
га --  "пользоваться доверием такого-то и  такогото" -- на  здешнем жаргоне
означало всего лишь, что  кто-то в случае чего может принять на  себя более
серьезную ответственность; но я в отличие от прочих тридцатидвухлетних слу-
жащих находился в весьма неблагоприятном положении  из-за собственного име-
ни. Совет директоров,  боясь обвинений в семейственности, чинил мне препят-
ствия на каждом шагу.
      -- Благодарю вас, -- сдержанно сказал я.
      На лице Генри Шиптона мелькнула тень улыбки.
      -- Обращайтесь, -- предложил он, -- если понадобится помощь.
      Я кивнул. Он не собирался унижать меня этими словами. В "Эктрине" по-
могали всем и всегда. Генри Шиптон считал, что общение между сотрудниками и
между отделами в целом является непременным условием успешной работы. Имен-
но Генри Шиптон сломал перегородки между комнатушками-конторами, отчего об-
разовались большие свободные  помещения. В комнате, где он самолично воссе-
дал за весьма роскошным  столом, стояло еще восемь штук. С одного  фланга к
нему примыкал  стол вице-председателя, а с  другого -- главы  отдела ценных
бумаг. Ряд столов напротив занимали директора других отделов, и все они без
труда могли переговариваться друг с другом.
      Как и во всех торговых банках, бизнес "Эктрина" весьма и весьма отли-
чался от того, которым занимаются клиринговые банки на Хай-стрит. В "Эктри-
не" никто  и в глаза не видел денег. Здесь не было ни кассиров, ни клерков,
ни счетов, ни платежей, ни изъятий,  и едва ли нашлась бы хоть одна чековая
книжка.
      Здесь было три главных  департамента,  каждый из которых выполнял са-
мостоятельные функции и занимал отдельный этаж. Отдел ценных бумаг имел де-
ло с крупными клиентами, объединениями предприятий, контрольными пакетами и
выпуском дополнительных акций. Отдел банковских операций, где работали мы с
Гордоном, ссужал  деньги предприятиям и отраслям промышленности. Управление
капиталовложений, самый старый  и  большой отдел, специализировался на том,
чтобы как можно выгоднее поместить огромные  инвестиционные фонды благотво-
рительных компаний, пенсий, трестов и профсоюзов.
      Было еще  несколько меньших отделов: административный, который выпол-
нял всю бумажную работу; имущественный, который покупал, продавал, расширял
и арендовал; исследовательский, который совал нос во все дырки; быстро рас-
тущий отдел внешних вложений, а также  служба  Международного  обмена,  где
около десятка молодых фанатиков-колдунов покупали и продавали мировую валю-
ту, каждую минуту рискуя миллионами ради того, чтобы  выгадать десятую долю
процента, и к сорока годам выжигали себя дотла.
      Жизнь всех трехсот  пятидесяти  человек; работающих в "Эктрине", была
целиком посвящена деланию денег. Деньги делались на всем:  на бизнесе, тор-
говле, промышленности, на пенсиях и  рабочих  местах.  Когда люди убеждены,
что занимаются  нужным делом, это придает  им уверенность, и  потому здесь,
внутри, сохранялось стойкое согласие, которому не мешали никакие поверхнос-
тные волнения и каждодневные межотдельские территориальные драчки.
      К тому времени, как  мы с председателем вернулись в улей, он  уже гу-
дел. Тут же в вестибюле председатель  был  атакован  нетерпеливо  ожидавшей
личностью из отдела ценных бумаг, а я поднялся выше этажом, в отдел банков-
ских операций, и  обнаружил,  что там сидит Алек  и  хихикает, уткнувшись в
конторскую книгу.
      Алек, мой  ровесник,  страдал, говоря профессиональным языком, некон-
тролируемой склонностью к легкомыслию. Это в немалой степени украшало жизнь
офиса, но поскольку дворцовые шуты редко прокладывают путь к трону, карьера
Алека со всей очевидностью шла вкривь и вкось. Видимо, окружающие были без-
надежно узколобы. К счастью для Алека, думал я иногда.
      У него было правильное лицо, сливочно-белая  кожа, густо изукрашенная
веснушками, высокий лоб, увенчанный плотной  шапкой  кудрей  цвета пакли. В
синих глазах  за стеклами очков  в золотой оправе всегда теплилась искорка,
на губах играла легкая усмешка. Алек во всем умел находить смешную сторону.
С первого взгляда он нравился почти всем, и только со временем люди начина-
ли задаваться вопросом:  а может, экзаменатор, присудивший ему первое место
в списке закончивших курс правоведения в Оксфорде, был безнадежно слеп?
      -- Что такое? -- спросил я, невольно улыбнувшись в ответ.
      -- Мы дали течь. -- Он  поднял голову и хлопнул по газете, лежавшей у
него на столе. -- Дорогой мой,  -- продолжал он с ехидным удовольствием, --
эта штука  пришла час  тому назад. Похоже, мы подтекаем  из всех дырок, как
проколотый околоплодный пузырь. Течем, как Уэльс.
      Лук в гербе Уэльса... Плачущие валлийцы... вот шут гороховый.
      Алек развернул газету, и все, или почти все, стало ясно.  С некоторых
пор стал выходить (два раза  в  месяц) тоненький листок под названием  "Что
Происходит Там,  Где Не Должно  Происходить". Он тут же обрел популярность.
Им зачитывалась чуть не вся страна, а главное, его внимательно читали в по-
лиции. Приливная волна Уотергейта вызвала к жизни такое явление, как журна-
листские расследования. В этот могучий поток вливалась струйка  и "Что Про-
исходит...". Газетку  решительно атаковали информаторы, которые ТОЧНО сооб-
щали, что  где происходит. Все  расследование сводилось к тому, чтобы выяс-
нить, какова  доля истины  в их информации, но именно  эта задача, как было
известно, выполнялась менее чем тщательно.
      -- Что там пишут? -- спросил я; а кто бы не спросил?
      -- Если оставить в стороне резвые намеки, -- сказал Алек,  -- сообща-
ют, что кто-то в "Эктрине" продает конфиденциальную информацию.
      -- Продает...
      -- Точно так.
      -- О контрольных пакетах?
      -- Как ты догадался?
      Я подумал о человеке из отдела ценных бумаг,  который нетерпеливо пе-
реминался с  ноги на ногу в ожидании возвращения  председателя. Я знал, что
только крайняя необходимость могла заставить его сойти вниз по лестнице.
      -- Дай посмотреть. -- Я  отобрал  у Алека газету. Заметка, без  затей
озаглавленная "Ну и ну", состояла всего из четырех абзацев, и в первых трех
с пленительной авторитетностью объяснялось, что в торговых банках менеджеры
по инвестициям  имеют возможность узнавать  на раннем этапе про скупку кон-
трольных пакетов акций, организуемую их фирмой. Однако менеджер по инвести-
циям не имеет ни малейшего права пользоваться такой информацией, полученной
частным образом, хотя это может позволить ему сделать  состояние своим кли-
ентам.
      Цены на акции компании,  которую  вот-вот должна купить другая компа-
ния, обычно возрастают. Если кто-то скупит их по низкой цене перед тем, как
пойдут слухи о слиянии фирм, он сможет отхватить приличный куш.
      Но именно эта прибыль  и дала бы понять, что кто-то в  торговом банке
ведет себя  непрофессионально. Ни один менеджер  по инвестициям не  стал бы
навлекать на себя неприятности таким путем.
      "Однако, -- спрашивалось в статье, -- что происходит в торговом банке
"Поль Эктрин Лтд"? Три раза за последний год контрольные пакеты, курируемые
этой престижной фирмой, заблаговременно перехватывались энергичными покупа-
телями, а лишь затем акции попадали в руки заинтересованных сторон. Покупка
сама по себе не может быть прослежена до менеджеров по  инвестициям "Эктрин
Лтд", но нам сообщили, что информация исходила изнутри "Эктрин" и  кто-то в
нем торгует золотыми новостями -- за наличные либо за долю в прибылях".
      -- Это все измышления, -- решительно сказал я,  возвращая Алеку газе-
ту. -- У них нет ни единого факта.
      -- Вечно ты как холодной водой окатишь! -- пожаловался он.
      -- А ты бы хотел, чтобы это было правдой? -- с интересом спросил я.
      -- А что, хоть оживилось бы местечко.
      Тут, полагаю, и кроется различие  между  Алеком и мной. Для меня  это
место всегда  было живым, хотя впервые я появился  здесь (восемь лет назад)
отнюдь не по своей воле; идея  впихнуть меня в банк исходила от моего дяди.
Моя мать к этому времени разорилась, ее квартиру судебные исполнители обод-
рали догола, унеся все,  кроме  телефона (который был собственностью службы
связи) и кровати. В  том, что мать разорилась, никто повинен не  был, кроме
нее же самой,  и дядя прекрасно это знал, как и я. Что не помешало ему пус-
тить в ход самый беспардонный шантаж.
      -- Я рассчитаюсь с ее долгами и улажу дела с  пособием,  если ты при-
дешь к нам и будешь работать в банке.
      -- Но я  не хочу.
      -- Я знаю. И  знаю, что ты, дурак эдакий, сам попытаешься  ее поддер-
жать. Но если ты это сделаешь,  она разорит тебя точно так же, как разорила
твоего  отца.  Дай  банку шанс! Если через три месяца ты все еще будешь его
ненавидеть, я тебя отпущу.
      Так что, как я  ни отбрыкивался, мне все же пришлось пойти  по стопам
прадеда, деда и дяди, и через три месяца меня отсюда не утянули бы на арка-
не. Наверное, это было у меня в крови. Все задиристое  подростковое презре-
ние, которое я испытывал к "денежным мешкам", все надменное неодобрение мо-
их студенческих  лет,  отрицательное  отношение,  завещанное моим неудачни-
ком-отцом, растаяло, как  дым. Сначала появилось понимание, потом интерес и
наконец восторг. Искусство управления деньгами  теперь  держало  меня,  как
опиум наркомана, и эта работа стала для меня высшим из наслаждений, доступ-
ных смертному.
      -- Как ты думаешь, кто это делает? -- спросил Алек.
      -- Если кто-нибудь делает.
      -- Дыма без огня  не бывает, -- категорически заявил он. --  Три раза
за год... многовато для случайного стечения обстоятельств.
      -- Держу пари, что все это стечение обстоятельств на совести газетчи-
ков. Они попросту закидывают удочки -- вдруг что клюнет. Даже не говорят, о
каких сделках идет речь, ходят вокруг да около.
      Беда в том, что сама по  себе история могла скверно отразиться на ре-
путации банка. Клиенты быстро  разбегутся,  если перестанут нам доверять, а
"Что Происходит..." частенько  оказывалась  права, так что для беспокойства
были основания. Генри Шиптон до конца рабочего дня просидел в  зале заседа-
ний, руководя внеочередным  совещанием директоров, а из центра круги разош-
лись по всем отделам. К вечеру практически все в здании  прочитали заметку,
и хотя кое-кто, подобно Алеку, воспринял ее легкомысленно,  она дала неожи-
данный побочный эффект. О Гордоне Майклзе позабыли.
      Я всего дважды объяснял насчет "гриппа" и пилюль: только два человека
и поинтересовались. Когда  под угрозой благополучие банка, разве кого будет
беспокоить купание в фонтане, даже если купальщик забыл снять пиджак  и яв-
лялся он ни больше ни меньше, как директором отдела банковских операций.
      На следующий день я обнаружил, что выполнять работу за Гордона  -- не
в игрушки играть. До сих пор я мог своей властью оформлять ссуды на опреде-
ленные суммы,  а все,  что сверх того, было целиком  в ведении Гордона. Для
служащих моей категории это означало, что я мог составить договор  на любую
ссуду, если верил, что клиент надежен и должным образом выплатит  капитал и
проценты. Но если я судил неверно и клиент останется без  гроша, заимодавцы
потеряют и свои деньги, и веру в мою компетентность. А  поскольку заимодав-
цем чаще всего являлся сам банк, я старался не нарываться.
      Однако при Гордоне я вряд ли мог натворить много бед, возможности мои
были все-таки ограничены. А вот  сам  Гордон не был ограничен ничем,  разве
что  насчет  рискованных миллионных ссуд он обыкновенно консультировался  с
другими членами правления.  Как уже говорилось, открытость была нормой. Эти
неофициальные консультации по времени чаще всего совпадали с ленчем, на ко-
торый директора, как было заведено, собирались вместе в отдельной директор-
ской столовой.  В пять минут первого Гордон смотрел  на часы, довольно улы-
бался шел туда, где его  ждала  дружеская компания, томатный сок и  жареная
баранина; часом позже о возвращался, прояснив и упорядочив свои мысли.
      Я получил на время  работу Гордона, но не место в правлении,  так что
был лишен прелестей ленча; так как на нашей конторской лужайке  именно Гор-
дон был пастухом, у меня под  рукой не оказалось советников его уровня. Со-
веты Алека отличались либо глубочайшей проницательностью, либо маниакальным
безрассудством; но никогда нельзя было угадать заранее -- чем именно. Слиш-
ком уж рисковые Золушки попадали на бал по мановению Алековой волшебной па-
лочки.
      Потому-то Гордон был склонен отводить попечению  Алека только "верня-
ки",  а  прочих  Золушек отправлял ко мне и как-то сказал с улыбкой, что на
этой работе нервы либо  костенеют, либо рвутся; в то время я  посчитал, что
он слегка преувеличивает. Однако я понял, что он имел в  виду, столкнувшись
без него с задачей, которая лежала  нетронутой на его столе: заявка на суб-
сидирование серии мультипликационных фильмов.
      Было бы слишком просто отвергнуть  ее...  вместе  с Утенком Дональдом
или там  Микки-Маусом. Не добрую долю доходов банк  получал в качестве про-
центных платежей от тех, кому ссужал деньги. Если мы не дадим взаймы, мы не
заработаем. Орел или решка. Я набрал номер и пригласил полного надежд муль-
типликатора прийти со своими предложениями  в  банк.  Большинство  проектов
Гордона было наполовину завершено. Самым крупным на данный момент был дого-
вор из трех пунктов, согласно которому требовалось предоставить ссуду в че-
тыре миллиона на расширение пекарни. Зная, что Гордон  разрабатывал его не-
делю,  я  попросту начал оттуда, где остановился  Гордон:  позвонил  людям,
предположительно имеющим средства, и спросил, заинтересованы  ли они подпи-
саться на "Райскую пиццу" домашней выпечки.  Сам  банк,  согласно  расчетам
Гордона, вкладывал в это дело только триста тысяч, что заставило меня заду-
маться, а не ожидал  ли он втайне, что массы опять переметнутся  к обычному
хлебу.
      А еще у  него  на столе,  скромно  прикрытый папкой, лежал  роскошный
глянцевый проспект --  приглашение  принять участие в многомиллионном стро-
ительстве в Бразилии. На проспекте Гордон, думая о  своем, нацарапал каран-
дашом уйму вопросительных знаков и  пару  пометок типа: "Дать иль не  дать?
Помни, Бразилия! Хватит ли у них кофе??" Наверху первой страницы было реши-
тельно начертано красным: "Предварительный ответ в пятницу".
      Был уже  четверг. Я  взял проспект и пошел в  конец коридора. Там был
другой офис, побольше,  где  за одним из семи  столов  сидел человек, почти
равный Гордону по положению. И  здесь  пол был застелен пушистым ковром,  и
мебель еще приличествовала суммам,  распределяемым  наверху, но вид из окна
был уже  не тот. Не фонтан, но  освещенный солнцем  купол собора Св.  Павла
возвышался, как яйцо Фаберже, над белокаменным муравейником Сити.
      -- Проблемы? -- спросил Почти-Равный Гордону. -- Чем могу помочь?
      -- Не знаете, хотел ли Гордон в дальнейшем связываться вот с этим? --
спросил я. -- Он не говорил?
      Коллега Гордона просмотрел проспект и покачал головой.
      -- Кто там сегодня с вами работает?
      -- Только Алек. Я спрашивал его. Он не знает.
      -- Где Джон?
      -- В отпуске. А Руперта нет из-за жены.
      Коллега кивнул. Жена Руперта была при смерти. Ей  было двадцать шесть
лет. Нелепо и жестоко.
      -- Я этим займусь, -- сказал  коллега. -- А вы проверьте, куда Гордон
запускал щупальца.  Поспрашивайте  в  исследовательском  отделе, во Внешних
Вложениях, везде. Составьте собственное мнение. Если посчитаете, что овчин-
ка стоит выделки, обратитесь к Вэлу или Генри.
      Вэл был  шефом Гордона,  а Генри был Генри Шиптоном.  Я увидел, что и
вправду здорово возвысился, став Гордоном. И не знал,  радоваться или огор-
чаться тому, что возвышение это временное.
      Весь остальной день я слонялся по банку с этим проспектом и в резуль-
тате узнавал не столько о Бразилии, сколько о нервотрепке по  поводу статьи
в "Что Происходит...". Банкиры занимались самокопанием.  На вытянутых лицах
был написан тревожный вопрос: "А вдруг кто-нибудь... по неведению... упомя-
нул о переходе фирмы в другие руки в присутствии заинтересованной стороны?"
Как мне представлялось, ответ был краток: такого быть  не могло. Скрытность
-- вторая натура банкиров.
      Если газетная статья правдива, вовлечены были трое: продавец, покупа-
тель и информатор;  и, разумеется, ни  покупатель, ни информатор  не  могли
действовать по неведению или случайности. В тайниках души, как черви, копо-
шатся жадность и злой умысел. Если кто-то был заражен ими, он это знал.
      Гордон, похоже, никого не спрашивал насчет Бразилии. Что ж, ничего не
поделаешь, придется "составить собственное мнение". Было бы полезно узнать,
что думают на  этот счет другие коммерческие банки, шестнадцать акцепторных
домов:  Шродерс,  Гамбро, Морган Гринфилл, Клейнворт Бенсон, Хилл  Самуэль,
Варбург, Роберт Флеминг, Сингер и Фридландер... Все они,  подобно "Поль Эк-
трин", в кризисной ситуации имели право обращаться за  помощью в Английский
банк.
      Коллеги Гордона в этих банках, должно быть, ломали головы над  тем же
проспектом. Что в перспективе: выгодное помещение  миллионного капитала или
миллионы, пущенные на ветер? Рисковать или нет? Так что же делать?
      Задавать прямые вопросы не хотелось и пришлось потратить время на вы-
уживание сведений из слухов и сплетен.
      Наконец я отнес  проспект Вэлу Фишеру, главе Банковских Операций, ко-
торый обычно сидел за одним из столов напротив Генри Шиптона, двумя этажами
выше нас.
      -- Ну хорошо, Тим, а как вы сами думаете? -- спросил Вэл, гладенький,
обходительный, обаятельный коротышка с нервами изо льда и стали.
      -- Очевидно, у Гордона были сомнения,  -- сказал я. -- Я не знаю, ка-
кие, да и никто, похоже, не знает. Одно из  двух:  либо  стоит  послать  им
предварительное согласие, а  потом разведать побольше, либо же просто дове-
риться инстинкту Гордона.
      Он едва заметно усмехнулся.
      -- И что же делать?
      Ах, что делать?
      -- Думаю, нам следует довериться инстинкту Гордона, -- сказал я.
      -- Отлично.
      Он кивнул, а я отправился восвояси и написал вежливое письмо в Брази-
лию, выражая  сожаление. И, возможно, еще шесть  или семь  лет я не  узнаю,
правильно решил или ошибся.
      Азартная игра  -- эти долгосрочные  ссуды. Вы отпускаете хлеб свой по
водам и ждете, что когда-нибудь он вернется к вам, намазанный маслом и дже-
мом. А если не вернется? Что ж, очень жаль.


      ГОД ПЕРВЫЙ: ИЮНЬ

      Гордон позвонил три  недели спустя, судя по голосу, совершенно здоро-
вый и бодрый. Я  невольно оглянулся на его стол, безмолвный и  чистый, пос-
кольку все бумаги с него перекочевали ко мне.
      -- Мы с Джудит хотели бы поблагодарить вас... -- начал он.
      -- Ну что вы, -- сказал я. -- Как ваше здоровье?
      -- Попусту трачу время. Такая нелепость. Но дело вот в чем: нас приг-
ласили на  следующий четверг  на скачки в Аскот и  предложили снять ложу на
половинных  паях.  Мы считаем, что там  может  быть забавно... У нас  шесть
мест. Не  хотите ли присоединиться? Как  наш гость, разумеется.  В качестве
благодарности.
      -- Звучит заманчиво, -- сказал я. -- Но...
      -- Никаких "но", -- прервал он. -- Если вас это устроит, Генри возра-
жать не будет. Он сам туда  явится. Он согласен, что вы заслужили денек от-
дыха, и теперь решение за вами.
      -- Тогда меня это более чем устраивает.
      -- Отлично. Если у вас нет  визитки, не смущайтесь. Мы не на Королев-
ской трибуне.
      -- Если и вы такое наденете... У меня есть визитка, осталась от отца.
      -- Ага. Отлично. Тогда так. В час дня в четверг, время ленча. Я приш-
лю в  офис  входные  билеты  для вас. Мы с Джудит будем очень рады, если вы
придете. Мы вам очень благодарны. Очень. -- Голос его вдруг зазвучал как-то
стесненно, в трубке щелкнуло, и связь отключилась.
      Мне было интересно, много ли он  помнит про белые лица, но при Алеке,
Руперте и  Джоне, которые все слышали, спросить  я не  мог. Может быть,  на
скачках он мне скажет. А может, и не скажет.
      Ездить на скачки я давным-давно отвык. Однако в  детстве мне пришлось
провести несчетные часы в очереди к тотализатору, пока  моя мать, изнемогая
от радостного  азарта,  выкладывала  стопками банкноты, ставила сбережения,
отложенные на потом, на случай, на черный день, и просаживала все это почем
зря.
      -- Я выиграла! -- сияя, оповещала она всех вокруг, размахивая неоспо-
римо выигравшим билетом; а пачки проигравших в том же заезде засовывались в
карман, а позже выбрасывались в урну.
      А мой отец в это время пил в баре, где со всеми был на короткой ноге,
дружелюбный, чистосердечный, великодушный и не  слишком  умный  человек.  В
конце дня родители отвозили меня домой в "Роллс-Ройсе" с наемным шофером, и
мы всю дорогу счастливо пересмеивались, и пока я не стал  достаточно взрос-
лым, не задавался вопросом, есть  ли  дно  у  этого рога изобилия. Я был их
единственным ребенком, и они подарили  мне  очень  счастливое детство, нас-
только счастливое, что  при мысли о  каникулах мне представлялись  яхты  на
теплых морях или Рождество в Альпах. Злодеем в те дни был мой дядя, который
время от времени обрушивался на Нас, изрекая Зловещие Пророчества и требуя,
чтобы его брат (мой отец) подыскал себе работу.
      Однако отец не мог изменить свою природу и начать "делать деньги". Да
и в любом случае он по-настоящему  не приспособился бы ни к какому делу; не
привыкнув трудиться, он тихо презирал тех, кто привык. Его никогда не утом-
ляла бесцельная легкость его жизни, и если он не заслужил ничьего уважения,
то и ненависти ничьей  не  вызвал. Слабовольный, милый, нерасчетливый чело-
век, он был неплохим отцом. Больше он никем не был.
      Он умер внезапно от сердечного приступа, когда мне было девятнадцать,
и с этого момента Зловещие Пророчества неотвратимо начали  сбываться. Они с
матерью жили  на капитал, полученный в наследство от  деда, и большую часть
его уже растратили. Оставшегося хватало, чтобы обеспечить мне  учебу в кол-
ледже; хватало с оглядкой, чтобы мать скромно жила на проценты. Не хватало,
чтобы финансировать ее привычные пари, ставки и заклады, от которых  она не
хотела или не могла отказаться.
      Большая  часть  Зловещих Пророчеств осталась без внимания; я  пытался
остановить поток, воздвигнуть плотину,  брался  за любую работу, но течение
все уносило к букмекеру, и наконец в дверь постучали кредиторы.
      За двадцать пять лет мать, как оказалось, выбросила на ветер  чуть не
полмиллиона фунтов; все пошло на лошадей: фаворитов и аутсайдеров. Это дол-
жно было внушить мне отвращение к скачкам, но странным образом  не внушило.
Я помнил, как были счастливы они с отцом, принося друг другу радость; и кто
скажет, что это не стоит растраченных денег?
      -- Хорошие новости? -- спросил Алек, присматриваясь к моему лицу, без
сомнения, отражавшему двойственные чувства. -- Гордону стало лучше.
      -- Хм. Так и должно быть,  -- рассудительно протянул Алек. -- Три не-
дели на грипп... -- Он ухмыльнулся. -- Долгонько чтото.
      Я уклончиво хмыкнул.
      -- Вот обрадуются все, когда он вернется, правда?
      Я бросил взгляд на его  довольную,  насмешливую  физиономию и увидел,
что он понимал не хуже меня:  когда Гордон вернется и вновь вступит во вла-
дение королевством, я совсем не обрадуюсь. Взявшись за работу Гордона и от-
фыркавшись после первого захватившего дух нырка, я обнаружил, что мне будто
впрыснули здоровую дозу бодрости и силы; обнаружил, что бегаю вверх по лес-
тнице через две ступеньки, и распеваю в ванной, и вообще выказываю все сим-
птомы влюбленности;  и, как многие  влюбленные, боюсь, что все погубит воз-
вращение мужа. Я подумал, сколько же мне придется выжидать второго подобно-
го шанса и окажусь ли я в следующий раз на высоте.
      -- Не  думай, будто я не замечаю,  -- сказал  Алек, и его  ярко-синие
глаза засияли за стеклами в золотой оправе.
      -- Что замечаешь? -- спросил Руперт, поднимая голову от бумаг, на ко-
торые он тупо уставился полтора часа назад.
      Смерть и  похороны его милой жены  остались позади, но  бедный Руперт
все еще тускло смотрел в пространство и обыкновенно  слишком поздно улавли-
вал суть разговора. Он вышел на работу  два дня  назад и  за эти два дня не
написал ни  единого письма,  ни разу не позвонил по  телефону, не принял ни
одного решения.  Из сострадания нужно было дать  ему время,  и мы с  Алеком
продолжали исподтишка делать всю работу за него, чего он не осознавал.
      -- Ничего, -- сказал я.
      Руперт отрешенно кивнул и вновь опустил взгляд. Безутешное горе прев-
ратило его в робота. Я, наверное, никого не любил так мучительно. И, навер-
ное, надеялся никогда не полюбить.
      Джон, также недавно возвратившийся, но из отпуска, еще пылал огненным
загаром и с трудом приспосабливался  втискивать  потрясающие  детали  своих
сексуальных похождений в краткие  моменты,  когда Руперт выходил в умываль-
ную. Ни  Алек, ни я не верили Джоновым сагам, но Алек по крайней мере нахо-
дил их  забавными, а я нет. Таилась в  них некая доля женоненавистничества,
как будто  каждый раз, похваляясь,  что овладел женщиной (вправду или нет),
Джон давал выход своей злости. Собственно, он не  пользовался словом "овла-
деть". Он говорил "трахнуть", "завинтить", "поиметь  телочку".  Мне  он  не
слишком нравился, а он считал меня самодовольным педантом; мы были неизмен-
но вежливы  друг  с  другом  в  офисе и никогда не ходили вместе на ленч. И
только он, единственный  из всех нас, действительно нетерпеливо ожидал воз-
вращения Гордона, потому что не умел скрыть своего смятения: а вдруг именно
я займу опустевшее "свято место", заступив дорогу самому Джону.
      -- Конечно, если бы я был здесь... -- повторял он по крайней мере раз
на дню; и Алек докладывал, что  Джон вроде бы слышал, как Почти-Равный Гор-
дону сказал в коридоре, что теперь  ставка на него, Джона, и работу Гордона
отберут у меня и передадут ему.
      -- Это он говорил?  -- удивленно переспросил я. --Ну да. И  еще наме-
кал, что это сам Старик  дал тебе  зеленый свет и Джон ничего не мог с этим
поделать. Здорово надулся наш Дон Жуан. Говорит, что это все потому, что ты
есть ты, и все тут.
      -- Пошел он в задницу.
      -- Только в твою, а не в мою!
      Алек негромко  фыркнул в конторскую книгу,  потом засел за  телефон и
принялся искать вкладчиков, которые согласились бы дать деньги на установку
канализационного и водоочистного оборудования в Норфолке.
      -- Тебе известно,  -- словоохотливо заявил он, продолжая набирать но-
мера, -- что в Западном Берлине довольно много  ферм, использующих нечисто-
ты, и что они платят восточным берлинцам за вывоз отходов?
      -- Нет,  не известно. -- Да мне было и не интересно, но Алек по обык-
новению был набит бесполезной информацией и обожал ее распространять.
      -- Восточные берлинцы берут деньги и вываливают кучи  дерьма в чистом
поле. Непереработанного, имей в виду.
      -- Заткнись, -- сказал я.
      -- Я это видел, -- сказал он. -- И нюхал. Редкая мерзость.
      -- Может быть, это  были удобрения, -- сказал я, -- но  тебя-то зачем
носило в Восточный Берлин?
      -- Свидание с Нефертити.
      -- У нее правда один глаз?
      -- Боже мой, ну да, так в этом же  и весь  шик! Да...  алло... --  Он
пробился к своему предполагаемому денежному  источнику  и  принялся  долго,
подробно и с  явным  удовольствием объяснять, как необходимо дополнительное
оборудование для  переработки  грязного  потока, который убивает окружающую
среду. -- Разумеется,  никакого риска, это же управление водными ресурсами.
-- Он послушал. -- Так я  могу на вас рассчитывать? Отлично. -- Он деловито
черкнул в  блокноте и  вежливо попрощался. -- Ну, с  этим все. Верняк дело.
Экология и все такое. Ерунда сентиментальная.
      Я  подровнял  пачку бумаг своего дела, которое  трудно  было  назвать
"верняком", и отправился к Вэлу Фишеру; по счастью, тот оказался  в большом
офисе почти один.  Генри  Шиптон, видимо, пустился в  одно  из своих частых
странствий по другим департаментам.
      -- По поводу мультипликатора, -- сказал я. -- Можно посоветоваться?
      -- Возьмите стул. -- Вэл кивнул и гостеприимно помахал рукой, и я сел
возле него, разложил бумаги и принялся рассказывать, как я две  недели тому
назад провозился три часа с очень уверенным в себе художником.
      -- Ему отказали сначала в местном банке, потом в трех  других фирмах,
таких, как наша, -- сказал я. -- У него нет имущества, которое можно реали-
зовать за долги, нет гарантий. Он снимает квартиру и все никак не купит ма-
шину. Если мы субсидируем его, придется просто поверить ему на слово.
      -- Предпосылки? -- спросил Вэл. -- Происхождение?
      -- Очень приличное. Сын крупного торговца. Почитался в художественной
школе оригинальным талантом: я говорил с директором. В банке у  него откры-
тый счет, но управляющий сказал, что глава фирмы не даст  субсидию, сколько
он запрашивает.  Последние два года  он работал на студии, выпускающей рек-
ламные ролики. Там сказали, что он хороший специалист и в своем деле разби-
рается. Они знают о его желании работать самостоятельно, считают, что он на
это способен, и не хотят его потерять.
      -- Сколько ему лет?
      -- Двадцать четыре.
      Бэл одарил меня  взглядом  типа "охо-хо", зная, как  и  я, что именно
возраст  мультипликатора  прежде всего вызвал отрицательный ответ в  других
банках.
      -- Что ему нужно? -- спросил Бэл, но выглядел он так, будто уже решил
отказать.
      -- Студия,  оборудованная  надлежащим  образом. Средства, чтоб нанять
десять художников-копировщиков, учитывая, что может пройти  год, прежде чем
будет закончен хоть один фильм и можно ожидать  получения прибыли. Средства
на поощрение. Средства ему на жизнь. Вот примерные подсчеты.
      Вэл склонился над бумагами, моментально привел в порядок мелкие акку-
ратные черты лица, выпятил ровные темные усики и наморщил лоб,  отчего выг-
нутые дугой брови задрались к черной челке.
      -- Почему вы ему сразу не отказали? -- наконец спросил он.
      -- Гм... Посмотрите на  его рисунки. -- Я открыл другую папку  и рас-
стелил перед ним буйно расцвеченную череду  листов, представлявших портреты
двух персонажей и их забавную историю. Я понаблюдал за утомленно-мудрым ли-
цом Бэла, пока он пересматривал листы; увидел пробуждающийся интерес, услы-
шал смех.
      -- Вот  именно, -- сказал я. -- Пф. -- Он откинулся на спинку стула и
окинул меня оценивающим взором. -- Уж  не хотите ли вы сказать, что мы дол-
жны за него взяться?
      -- Оно, конечно, рискованно, и  никаких  гарантий. Но я бы сказал  --
да. Разумеется, на всякий случай надо приставить к  нему опытного бухгалте-
ра, который  следил бы за состоянием дел и  сообщал, стоит ли финансировать
дальнейшее расширение.
      -- Хм. -- Он поразмыслил какое-то время, поглядывая на рисунки, кото-
рые все еще казались мне забавными, хотя я за две недели насмотрелся на них
достаточно. -- Ну, не знаю. Больно уж пальцы у него веером.
      -- Может,  это режутся  крылья? -- кротко спросил я,  и в глазах Бэла
мелькнула веселая искорка. Он выровнял стопку рисунков и  вложил их обратно
в папку.
      -- Оставьте это, хорошо? -- сказал он. -- Я поговорю с Генри во время
ленча. -- И у  меня мгновенно возникло неловкое чувство, что они  будут об-
суждать не только и не столько мультипликатора, сколько основательность мо-
их суждений.  Если они сочтут меня глупцом,  я в  два счета окажусь  позади
Джона в очереди на повышение.
      Однако в половине пятого зазвонил  мой  внутри-офисный  телефон, и на
другом конце провода был Вэл.
      -- Зайдите и заберите ваши  бумаги,  -- сказал он. -- Генри  говорит,
что целиком  полагается на  ваше решение. Так что пан  или пропал -- решать
вам.


      Первый раз появившись на Королевских скачках в Аскоте, человек, в за-
висимости от его взгляда на  мир,  испытывает  либо восторженное изумление,
либо пуританское негодование.  Либо душа воспаряет при виде изумрудных тра-
вяных дорожек, бесчисленных цветников,  ярких  платьев, игривых шляп и эле-
гантных мужчин  в  пристойно-сером, либо возмущается презренным мотовством,
легкомыслием и клеймит позором шампанское с земляникой, пока  в мире кто-то
голодает.
      Я, несомненно,  принадлежал к жизнелюбам:  и по воспитанию, и по нак-
лонностям. Так уж  случилось, что Королевские  скачки в Аскоте  были  един-
ственным событием в мире скачек, из которого мои  родители неизменно исклю-
чали меня. Три из четырех  дней  праздника детей на Королевскую трибуну  не
допускали, а  мать в данном  случае интересовали не столько ставки, сколько
возможность повращать-ся в обществе. Школа,  твердо  повторяла  она  каждый
год, должна быть на первом месте; правда, в другие дни эта строгость как-то
забывалась. Так что  я испытывал ощущение двойного праздника, проходя через
ворота в воскрешенном  отцовском наряде и прокладывая путь через возбужден-
ную толчею к указанной верхней закрытой трибуне.
      -- Добро пожаловать  на представление! -- бодро сказал Гордон, вручая
мне бокал с пузырящимся напитком, а Джудит в желтом шелке, мурлыкая от удо-
вольствия, воскликнула:
      -- Ну, разве не здорово?
      -- Изумительно.
      Я и вправду так  думал.  Загоревший и поздоровевший Гордон представил
меня хозяину ложи.
      -- Дисдэйл, это Тим Эктрин. Он работает в банке. Тим -- Дисдэйл Смит.
      Мы обменялись рукопожатием.  Рука Дисдэйла была пухлая и горячая, как
и его тело, и лицо.
      -- Рад познакомиться, -- сказал он. -- Вам уже нашли? Отлично. Знако-
мы с моей женой? Беттина, солнышко, поздоровайся с Тимом.
      Он положил  руку на талию девушки более чем  вдвое моложе его самого.
На девушке было обтягивающее белое в черный горошек  платье, низко вырезан-
ное на груди и спине. Еще была широкая черная шляпа, прекрасная кожа и неж-
ная отработанная улыбка.
      -- Привет, Тим, -- сказала она. -- Я так рада, что вы пришли!
      Ее голос, по-моему,  походил на все остальное: эффектный, хорошо пос-
тавленный, неестественно мелодичный и все-таки еле заметно отдающий сточной
канавой.
      Сама ложа была приблизительно пять на три ярда, большую часть  ее за-
нимал обеденный стол на двенадцать персон. Одну стену целиком заменяло окно
с видом на зеленый скаковой круг; за стеклянной  дверью начинались ступени,
ведущие вниз  на обзорный балкон.  Стены ложи были по-домашнему обиты блед-
но-голубой рединой; пушистый  голубой ковер, розовые цветы и картины созда-
вали атмосферу роскоши, на что ушло гораздо меньше средств, чем могло пока-
заться. В ложах, в которые я  по пути заглядывал, стены большей частью были
покрашены строителями в универсальный маргариновый  колер,  и  я  мимоходом
прикинул, у кого из них такой хороший вкус -- у Дисдэйла или у Беттины.
      Генри Шиптон  и его жена стояли в проеме  балконной двери, глядя один
внутрь, другая наружу, как двуликий  Янус.  Генри  приветствовал меня через
всю комнату, приподняв бинокль, а у Лорны, как всегда, был такой вид, слов-
но она заметила чью-то оплошность.
      Лорна Шиптон, высокая, невыносимо самоуверенная и одетая этим цветис-
тым днем в глухое серое платье  от дорогого портного, была женщиной, от ко-
торой презрение струилось как поток. Казалось, она не знала, что  слова мо-
гут ранить, и не видела причин не обнародовать во всеуслышание невеликодуш-
ные мысли. Я встречал ее примерно  столько же раз, сколько и Джудит Майклз,
и по  большей  части в тех же обстоятельствах, и если я подавлял в себе лю-
бовь к  одной, то по отношению к другой  мне приходилось скрывать раздраже-
ние. Естественно, судьба распорядилась так, что из них  -двоих именно Лорна
Шиптон оказалась моей соседкой по столу.
      Остальные гости прибыли после меня. Дисдэйл  и Беттина приветствовали
их возгласами и поцелуями, потом  устроили  что-то  вроде общего невнятного
представления, но имена были незамедлительно забыты. Дисдэйл решил, что бу-
дет меньше толкотни, если  все усядутся, так что занял свое место  во главе
стола, а Гордон сел напротив, спиной к окну. Когда оба устроили вокруг себя
своих гостей, оказалось, что два места свободны: одно рядом с Гордоном, од-
но с края Дисдэйла.
      Лорна Шиптон сидела справа от  Гордона,  затем я; слева от него  было
свободное место,  потом Генри, за ним Джудит. Девушка  справа от меня почти
все время просидела отвернувшись, разговаривая с пригласившим ее Дисдэйлом,
так что, хоть я хорошо .изучил ее спину и плечо в голубом шифоне, я так ни-
когда и не узнал ее имени.
      Смех,  болтовня,  изучение расписания заездов, то и дело  наполняемые
бокалы; Джудит в шляпе с. желтыми шелковыми розами; Лорна, извещающая меня,
что моя визитка выглядит несколько тесноватой.
      -- Осталась от отца, -- пояснил я.
      -- Очень глупый человек!
      Я вытаращил на нее глаза, но она явно не собиралась  меня оскорблять,
она просто выразила свое мнение.
      -- Прекрасный день для скачек, -- сказал я.
      -- Вы должны были  быть на работе. Вы знаете, что вашему  дяде Фредди
это не понравится. Я уверена, что,  когда он выручил вас, он поставил усло-
вие, чтобы  вы и ваша  мать держались  подальше от ипподромов.  А вы  снова
здесь! Это плохо, очень плохо. Я, разумеется, обязана буду ему сообщить.
      Меня всегда поражало, как Генри ее терпит. Да и всех, кого ни возьми,
поражало, как он на ней женился. Однако он, по супружеской привычке, уловил
голос жены с другого конца стола и дружелюбно пояснил:
      -- Фредди знает, что Тим здесь, дорогая. Мы с Гордоном  добились, как
говорится, временной  отмены обета. -- Он с улыбкой  подмигнул мне. -- Гнев
Господень предотвращен.
      -- О-о! --  разочарованно протянула Лорна  Шиптон, и я  заметил,  что
Джудит с трудом удерживается от смеха.
      Дядя Фредди,  экс-вице-председатель,  ныне  в отставке, еще настолько
принадлежал банку, что там всегда чувствовалось его незримое присутствие. Я
знал, что он имеет обыкновение два-три  раза в неделю звонить Генри и выяс-
нять, как  идут дела; но лишь из  накопившегося интереса,  а не из  желания
вмешаться. И, конечно, однажды настояв на своем, он больше никогда  не вме-
шивался в жизнь матери и мою.
      В этот момент прибыл  последний  гость Дисдэйла. Было такое впечатле-
ние, что его появление сопровождается пением незримых фанфар; он вошел нем-
ного театрально, точно ожидая  торжественной  встречи и сознавая свое право
на нее. Дисдэйл вскочил на ноги, приветствуя гостя, и дружески  хлопнул его
по спине.
      -- Кальдер, вот здорово! Знакомьтесь, это Кальдер Джексон.
      Последовали восхищенные  взвизги  гостей  Дисдэйла  и вежливые улыбки
гостей Гордона.
      -- Кальдер Джексон! -- Дисдэйл  оглянулся  на стол. -- Вы знаете,  он
просто волшебник.  Возвращает лошадей к жизни.  Да вы, должно  быть, видели
его по телевизору.
      -- О да, -- отозвался Гордон. -- Разумеется.
      Дисдэйл просиял и вернулся к  гостю,  который  с показной скромностью
упивался комплиментами.
      -- Кто это, он сказал? -- вопросила Лорна Шиптон.
      -- Кальдер Джексон.
      -- Кто?
      Гордон покачал головой, явно неосведомленный. Он вопросительно поднял
брови, обернувшись  ко мне, но я также незаметно  качнул головой. Однако мы
прислушались и вскоре поняли.
      Кальдер  Джексон  был невысокий человек с прической, рассчитанной  на
то, чтобы ее замечали. Рассчитанной в буквальном смысле, как я догадывался.
У него была масса темных кудрей, оттененных благородной сединой, у шеи сос-
триженных на нет, но свободно и мягко спадающих с макушки на лоб; бороду он
оставил расти узкой каймой от висков по всей линии подбородка.  Борода тоже
была густая и вьющаяся,  но почти белая от седины. В анфас  его обветренное
лицо было  обрамлено кудрями; в профиль он выглядел  так, будто носил шлем.
"Или ведерко для угля", -- непочтительно подумал я. В любом случае раз уви-
дишь, никогда не забудешь.
      -- Это просто дар, -- возразил он кому-то. Была в его голосе какая-то
острота, более властная, чем громкость: легкий простонародный акцент, но не
определишь откуда; уверенность, рожденная успехом.
      Девушка, сидящая рядом со мной, была в экстазе.
      -- Как  чудесно, что мы  с вами встретились! Столько всяких слухов...
Скажите, ну пожалуйста, скажите нам, в чем ваш секрет!
      Кальдер Джексон ласково оглядел ее, его взгляд на мгновение скользнул
от нее ко мне и тут же вернулся обратно. Меня он спокойно списал со счетов,
поскольку я не представлял интереса, но девушке любезно сообщил:
      -- Здесь нет секрета,  моя  дорогая. Никакого секрета! Просто хороший
корм, хороший уход и несколько  проверенных  веками  лекарственных трав. И,
конечно... ну... приложить руки...
      -- Но как, -- воскликнула девушка, -- как вы это делаете с лошадьми?
      -- Я просто... прикасаюсь к ним. -- Он обезоруживающе улыбнулся. -- А
потом приходит время, я  чувствую, что они вздрагивают, и знаю, что  это от
меня к ним переходит целительная сила.
      -- И это всегда получается? -- вежливо спросил Генри, и я с интересом
отметил, что в его  голосе не прозвучало ни тени скрытого сомнения;  а ведь
легковерие Генри можно измерить в микрограммах, если найдется прибор.
      Кальдер Джексон отнесся к  вопросу  очень серьезно и медленно покачал
головой.
      -- Если я работаю с лошадью достаточно долго, это в конце концов про-
исходит. Но не всегда. Как это ни печально, не всегда.
      -- Просто колдовство! -- сказала Джудит и заслужила одну из  его лег-
ких ласковых улыбок. Был Кальдер Джексон шарлатаном или нет, но средства он
подбирал правильно:  запоздалый  приход, скромное поведение, никаких неуме-
ренных обещаний. И, насколько я понимал, он действительно мог делать  то, о
чем  говорил.  Целители  были во все века, так почему бы не быть и целителю
лошадей?
      -- Можете ли вы  лечить людей? -- спросил я, в точности  имитируя тон
Генри. Никакого сомнения. Чистый интерес.
      Кудрявая голова повернулась ко  мне  скорее любезно, нежели охотно, и
целитель терпеливо ответил на вопрос,  который,  должно  быть, ему задавали
уже тысячи  раз. По  затверженному порядку слов видно было,  что и ответ он
повторял столько же раз.
      -- Каким бы даром я ни обладал, он предназначен специально  для лоша-
дей.  У  меня  нет уверенности, что я могу лечить людей, и я предпочитаю не
рисковать. Я просил людей не обращаться ко мне, не хочу их разочаровывать.
      Я кивнул в знак благодарности и понаблюдал, как он поворачивает голо-
ву и с готовностью отвечает Беттине на следующий вопрос, как будто его тоже
никогда прежде не задавали.
      -- Нет, исцеление редко происходит моментально.  Мне нужно находиться
какое-то время  рядом с лошадью. Иногда  всего несколько дней.  Иногда нес-
колько недель. Трудно сказать заранее.
      Дисдэйл грелся в лучах  знаменитости,  успешно пойманной на крючок, и
рассказывал всем вокруг, что двое из бывших пациентов  Кальдера участвуют в
скачках как раз сегодня.
      -- Верно, Кальдер?
      Кудрявая голова кивнула.
      -- Кретонна, в первом заезде, у нее были  разорваны кровеносные сосу-
ды, и Молино, в пятом, он попал ко мне с инфицированными ранами. У меня та-
кое чувство, будто они стали моими друзьями. Будто я сто лет их знаю.
      -- И мы можем на  них  поставить, Кальдер? -- плутовато спросил  Дис-
дэйл. -- Они могут победить?
      Целитель снисходительно усмехнулся.
      -- Если будут скакать достаточно быстро, Дисдэйл.
      Все рассмеялись. Гордон вновь наполнил  бокалы  своих  гостей.  Лорна
Шиптон не слишком кстати заявила, что она время от времени  раздумывает, не
заняться ли ей Христианской Наукой, а Джудит поинтересовалась, какого цвета
платье на королеве. Вечеринка  Дисдэйла  весело набирала обороты; тут дверь
из коридора осторожно приотворилась.
      Все мои  надежды на то, что  шестое место Гордона  было предназначено
кому-нибудь вроде Беттины специально для  того,  чтобы  скрасить мой досуг,
немедленно рухнули. Вошедшая леди, с которой Джудит обменялась нежным поце-
луем в щечку, была ближе к сорока, чем к двадцати пяти, и вовсе не стройна,
скорее даже грузновата. На ней был коричневато-розовый льняной костюм и ма-
ленькая  белая  соломенная  шляпка, отделанная коричневаторозовой  тесьмой.
Костюм определенно ношеный; шляпка новая из уважения к случаю.
      Теперь пришла очередь Джудит представляй новоприбывшую: Пенелопа Уор-
нер -- Пен -- близкая подруга ее и Гордона. Пен Уорнер села, куда ее усади-
ли -- рядом с Гордоном, -- и затеяла приватный разговор с Генри и Лорной. Я
вполуха слушал и отмечал кое-какие разрозненные  детали, как-то; отсутствие
колец на пальцах, лака на ногтях, седины в коротких каштановых волосах, ис-
кусственности в голосе. Достойная дама, подумал  я. Доброжелательна, слегка
скучновата. Возможно, посещает церковь.
      Появилась официантка, а с ней великолепный ленч, в течение которого я
время от времени прислушивался к Кальдеру, на все  лады превозносящему дос-
тоинства кресс-салата за содержание в нем железа и чеснока -- за помощь при
лечении лихорадки и поноса.
      -- И,  конечно, в разумных дозах, -- говорил  он, -- чеснок буквально
спасает жизнь при коклюше. Вы готовите припарку и каждую ночь прикладываете
ее к  пяткам ребенка, закрепляете  бинтом, надеваете носок и утром слышите,
что дыхание вашего ребенка отдает чесноком и кашель утих. Чеснок фактически
все лечит. Поистине, волшебное, жизненно необходимое растение.
      Я увидел, что Пен Уорнер  подняла  голову,  прислушиваясь, и подумал,
что ошибаются насчет церкви. Я не разглядел в ее глазах  долгого житейского
опыта, печального понимания  бренности  людской. Мировой судья, может быть?
Да, может быть. Джудит перегнулась через стол и поддразнила:
      -- Тим, вы даже на скачках не можете забыть, что вы банкир?
      -- Что? -- переспросил я.
      -- Вы смотрите на всех так, будто решаете, сколько и кому можете ссу-
дить без риска.
      -- Я ссужу вам свою душу.
      -- Чтоб я выплатила проценты своей?
      -- Платите любовью и поцелуями.
      Безобидный вздор, легкомысленный, как ее шляпка.  Генри, сидевший ря-
дом с ней, сказал в том же духе:
      -- Вы второй в очереди, Тим. У меня преимущественное право, так ведь,
Джудит? Дорогая моя, рассчитывайте на последнюю каплю моей крови.
      Она нежно  погладила его руку и  слегка просияла от  глубокой истины,
содержавшейся в наших праздных заверениях. Тут снова врезался голос Кальде-
ра Джексона:
      -- Трава под названием "окопник" с поразительной быстротой излечивает
ткани, хронические язвы затягивает в  течение  суток, а переломы с его  по-
мощью срастаются за  половину обычного срока. Окопник -- поистине волшебное
растение.
      Разговор  сменил  тему, и  за  столом заговорили  про  коня по  имени
Сэнд-Кастл: шесть недель назад  он выиграл приз в 2000 гиней и  теперь счи-
тался фаворитом на Приз Эдуарда VII, скачки для трехлеток, главного события
сегодняшнего дня.
      Дисдэйл как раз видел  в Ньюмаркете ту скачку "2000 гиней" и  был ра-
достно возбужден.
      -- Так и летит над землей, ног не видать! Положительно пожирает прос-
транство, -- говорил он во всеуслышание. -- Высокий поджарый жеребец, полон
огня.
      -- Однако Дерби он проиграл, -- рассудительно этозвался Генри.
      -- Ну  да, -- признал Дисдэйл. -- Но  вспомните, он пришел четвертым.
Это ведь не полное бесчестье, не так ли?
      -- Как двухлетка он был хорош, -- кивнул Генри.
      -- Да  просто великолепен! -- пылко  воскликнул Дисдэйл. --  И только
вспомните его родословную. От  Кастла  и Амперсэнд. Трудно подобрать лучшую
пару.
      Не всем были знакомы эти имена, однако все почтительно закивали.
      -- Он  мой банкир, -- сказал Дисдэйл, распростер  руки и хохотнул. --
О'кей,  у нас  тут  полон  дом  банкиров. Но  я нынче  доверяю  свои деньги
Сэнд-Кастлу. Ставлю на него и удваиваю капитал на каждых скачках. Утраиваю.
Умножаю. Верьте слову  доброго дядюшки Дисдэйла. Сэнд-Кастл -- самый надеж-
ный банкир в Аскоте! -- Его голос положительно потрясал евангельской верой.
-- Он просто не может проиграть.
      -- Вам нельзя  ставить,  Тим, -- сурово прошептала  мне  на ухо Лорна
Шиптон.
      -- Я не моя мать, -- кротко ответил я.
      -- Наследственность, -- мрачно сказала Лорна. -- А ваш отец пил.
      Я подавил смешок и в отличном настроении принялся  за свою землянику.
Что бы я ни унаследовал от своих родителей, только не склонность к их доро-
гостоящим удовольствиям; скорее твердое намерение никогда  больше не допус-
кать судебных исполнителей  к  нажитому имуществу. Эти флегматичные господа
забрали даже лошадку-качалку, на которой шести лет от роду я в своих фанта-
зиях выигрывал Национальный Кубок. Мать со слезами хватала их за руки, объ-
ясняла, что  это мои вещи, а не ее и господа должны их оставить, а господа,
как глухие, направились  к  выходу, унося с собой  все  пожитки. Из-за соб-
ственных пропавших сокровищ мать тоже страдала, но здесь ее страдание и го-
ре безнадежно смешивались с виной.
      В двадцать четыре года я уже достаточно повзрослел, так что  смог от-
делаться пожатием плеч от наших подлинных потерь и более или  менее возмес-
тить их (кроме лошадки-качалки), но ярость того дня впечаталась в мою жизнь
намертво. Я молчал, когда это происходило; я был бледен и нем от бешенства.
      Лорна Шиптон ненадолго  отвлеклась от меня и перенесла свое неодобре-
ние на  Генри. Она велела ему не брать к землянике ни сливок, ни сахара: ей
не понравится, если он наберет вес, заработает сердечный приступ или покро-
ется сыпью. Генри безропотно взглянул на запретные лакомства,  к которым он
и не собирался прикасаться. Боже  сохрани  меня, подумал я, от женитьбы  на
Лорне Шиптон.
      Мирное времяпрепровождение за кофе, бренди и  сигарами было нарушено.
Народ ринулся  к кассам, возлагая надежды на  первый заезд,  а я, игрок  не
настолько азартный,  что бы там  ни думала миссис Шиптон, неторопливо вышел
на балкон и полюбовался Королевской процессией: лоснящиеся лошади, открытые
экипажи, золото, блеск,  плюмажи колышутся, и точно волшебная сказка легкой
рысью движется по зеленой дорожке.
      -- Ну, разве не чудо? -- сказал голос Джудит  за  моим  плечом,  и  я
взглянул на ее выразительное лицо и встретил прямой  взгляд смеющихся глаз.
Проклятье, подумал я, мне хотелось бы жить с женой Гордона.
      -- Гордон пошел делать ставки, -- сказала она, -- так  что, наверное,
у меня есть возможность... То, что случилось, его  ужасно потрясло... знай-
те, мы в  самом деле очень благодарны вам за все, что вы сделали в тот кош-
марный день.
      Я покачал головой.
      -- Я ничего не сделал, поверьте.
      -- Ну, это еще полдела! Вы ничего не сказали. В банке, я имею в виду.
Генри говорит, что не просочилось ни шепота.
      -- Но.. .я же не мог...
      -- Многие люди могут, -- вздохнула она. -- Вы же знаете этого Алека!
      Я невольно рассмеялся.
      -- Алек -- человек незлой. Он бы не рассказал.
      -- Гордон говорит, что он молчалив, как рыночный зазывала.
      -- Не хотите ли спуститься и посмотреть лошадей? -- спросил я.
      -- О да. Наверху чудесно, но слишком далеко от жизни.
      Мы спустились к  паддоку поглядеть в непосредственной близости на ло-
шадей, которых прогуливали по кругу, и  на жокеев, садящихся в седла в ожи-
дании выезда  на дорожку. От Джудит  исходил чудный запах.  "Остановись! --
сказал я себе. -- Остановись".
      -- Вон та лошадь, -- показал  я, -- это про нее говорил Кальдер Джек-
сон. Он ее вылечил. Кретонна: Жокей в ярко-розовом.
      -- Собираетесь на нее поставить? -- спросила Джудит.
      -- Если хотите.
      Желтые шелковые розы  кивнули, и мы  весело встали в  очередь  делать
ставки. Вокруг нас двигались серые цилиндры, пузырились легкие платья, тол-
па Аскота бурлила, кипел и пенился праздник в сиянии солнца, фантастический
обряд, вера  в чудо, торжествующая  над грубой реальностью. Вся жизнь моего
отца была погоней за духом, который  я улавливал на лицах здесь, в Королев-
ском Аскоте; заманить бы в ловушку счастье...
      -- О чем вы так торжественно думаете? -- спросила Джудит.
      -- Поедатели лотоса безвредны. Пусть бы террористы ели лотосы.
      -- Как строгая диета, -- сказала она, -- они вызывают тошноту.
      -- В такой день можно влюбиться.
      -- Да, можно. -- Она с  преувеличенным  вниманием  разглядывала  свою
программку бегов. -- Но нужно ли?
      После паузы я сказал:
      -- Нет. Не думаю.
      -- Я тоже. -- Она взглянула  на меня серьезно, с пониманием и с зата-
енной улыбкой. -- Я знаю вас шесть лет.
      -- Я не заслуживаю доверия,  --  сказал я. Она рассмеялась, и  минута
прошла, но признание было совершенно ясно сделано и в известном смысле при-
нято. Я  остался рядом  с ней, и между нами  не возникло неловкости, скорее
возросла теплота. И во взаимном согласии мы решили остаться на первый заезд
у паддока, а не карабкаться вверх по лестницам, чтобы, добравшись  до ложи,
обнаружить, что лошади пришли к финишу.
      Проводив взглядом спины жокеев, легким галопом  направивших своих ло-
шадей к месту старта, я сказал, будто продолжая разговор:
      -- Кто такой Дисдэйл Смит?
      -- Ох... -- Мой вопрос ее позабавил. -- Он имеет какое-то отношение к
автомобильной промышленности. Любит пустить  пыль  в глаза, вы сами видели,
но не думаю, что дела его  так хороши, как он прикидывается. Во всяком слу-
чае, Гордону он сказал, что подыскивает кого-нибудь, с  кем можно разделить
расходы на эту ложу, и спросил,  не хочет ли Гордон снять сегодня половину.
Он точно так же сдает половину и в другие дни. Не думаю, что он имеет право
так делать, пожалуй, об этом лучше никому не говорить.
      -- Хорошо.
      -- Беттина -- его третья жена, -- сказала Джудит. -- Она манекенщица.
      -- Очень мила.
      -- И далеко не так глупа, как выглядит.
      Я услышал  сухость в ее голосе и сообразил,  что мои слова прозвучали
снисходительно.
      -- Понимаете, -- великодушно сказала Джудит, -- его  вторая жена была
прекраснейшим из земных созданий, но в ее голове две мысли  одновременно не
умещались. Даже Дисдэйла  утомляла  совершенная пустота в сияющих фиалковых
глазах. Конечно, когда все  мужчины  при первой встрече бросаются ухаживать
за вашей женой, это как-то льстит, только вот приходится спускаться с небес
на землю,  когда через пять минут те же  мужчины констатируют полнейшую ту-
пость и начинают вместо этого жалеть вас.
      -- Могу представить. Что с ней случилось?
      -- Дисдэйл познакомил ее с  парнем,  который  унаследовал миллионы, и
коэффициент умственного развития у него был под стать ей. Последнее,  что я
слышала о них, -- купаются в блаженстве.
      Оттуда, где мы стояли, беговой круг было не разглядеть, и  мы увидели
лошадей, только когда они подходили к финишному столбу. Никоим образом я не
рассчитывал на это, но когда оказалось,  что на первой лошади сидит жокей в
ярко-розовом,
      Джудит вцепилась в мою руку и затрясла ее.
      -- Это же Кретонна, правда? -- Она послушала, как объявляют номер по-
бедителя. -- Вы понимаете, Тим, что мы с вами выиграли кучу денег?
      Она засмеялась от удовольствия, и лицо  ее  было  освещено  солнечным
светом и нечаянной радостью.
      -- Молодчина Кальдер Джексон!
      -- А вы ему не верили, -- сказала она. -- Я видела по вашим лицам, по
вашему, и Генри, и Гордона. У всех одна и та же манера вглядываться челове-
ку в душу; и у вас тоже, хоть вы еще так молоды. Вы все так неправдоподобно
вежливы, он мог и не понять, что за этим кроется.
      Я усмехнулся.
      -- Звучит неприятно.
      -- Я замужем за Гордоном девять лет, -- сказала она.
      Тут вдруг  опять наступило мгновение  тишины, и мы посмотрели друг на
друга, безмолвно спрашивая и безмолвно отвечая. Потом она легонько покачала
головой; чуть погодя я кивнул в знак согласия и подумал, что с такой женщи-
ной, открытой и умной, я мог бы прожить в согласии всю жизнь.
      -- Заберем наш выигрыш сейчас или попозже? -- спросила она.
      -- Сейчас, если немного подождем.
      Мы подождали вместе, пока все жокеи не взвесились, пока не  дали раз-
решение выплачивать выигрыш, и ожидание не казалось нам  тягостным. Мы бол-
тали о пустяках, и время пролетело мгновенно; вернувшись в ложу, мы обнару-
жили, что все до  единого ставили на Кретонну и были в  приподнятом настро-
ении от той же удачи. Кальдер Джексон сиял и напускал на себя скромность, а
Дисдэйл размашисто откупоривал все новые бутылки  "Крюг", шампанского коро-
лей.
      Сопровождать жену шефа в паддок не то чтобы принято, но это ожидаемая
любезность, так чтс  Гордон  благодушно приветствовал наше возвращение. Его
доверчивое дружелюбие меня и радовало, и печалило: ему не о чем было трево-
житься. Сокровище  его дома останется  там и будет принадлежать ему одному.
Одиноким холостякам придется с этим смириться.
      Вся заметно развеселившаяся компания в ожидании главного заезда высы-
пала на балкон ложи. По словам Дисдэйла, он поставил все на своего банкира,
Сэнд-Кастла; и хотя говорил он со  смехом, я видел, как дергаются его руки,
беспокойно вертя бинокль. "Да он завяз в этом по уши! -- подумал я. -- Пло-
хо для игрока".
      Все,  кого  воодушевила уверенность Дисдэйла, весело сжимали в  руках
билетики двойных ставок на Сэнд-Кастла. Даже Лорна Шиптон (с розовым румян-
цем на костлявых скулах) созналась Генри,  что только на этот раз, уж такой
выдался день, она поставила пять фунтов, поскольку у нее предвидение.
      -- А вы, Тим? -- поддразнил Генри. -- Последнюю рубашку?
      Лорна несколько смутилась. Я улыбнулся и жизнерадостно сказал:
      -- Вместе с пуговицами.
      -- Кроме шуток... -- начала Лорна.
      -- Кроме шуток! -- прервал я.  -- У меня дома еще несколько дюжин ру-
башек.
      Генри рассмеялся и мягко отвел  Лорну  в сторону, а я обнаружил,  что
стою рядом с Кальдером Джексоном.
      -- Вы рискуете? -- сказал я, чтобы что-нибудь сказать.
      -- Только  наверняка. -- Он  вежливо улыбнулся, отчего его глаза нис-
колько не потеплели. --Хотя рисковать наверняка -- не значит рисковать.
      -- А Сэнд-Кастл -- наверняка?
      Он покачал кудрявой головой.
      -- Возможность. На скачках нельзя знать наверняка. Лошадь может забо-
леть. Может споткнуться на старте.
      Я посмотрел на Дисдэйла, который  слегка  вспотел,  и понадеялся ради
его же блага, что лошадь будет  чувствовать себя хорошо и выйдет из конюшни
свежей.
      -- Можете  ли вы сказать, что лошадь больна,  только взглянув на нее?
-- поинтересовался  я. --  Я хочу сказать, если вы  просто увидите, как она
проходит по выводному кругу, вы сможете определить?
      Судя по тону ответа, этот вопрос Кальдеру тоже задавали нередко.
      -- Конечно, иногда это видно сразу, но большей частью настолько боль-
ных лошадей не выводят на скачки. Я предпочитаю взглянуть на лошадь вблизи.
Обследовать, например, цвет внутренней поверхности века и внутри ноздрей. У
больной лошади вместо здорового розового мертвенно-бледный.
      Он решительно закрыл рот, как будто закончил речь, но через несколько
секунд, в течение которых вся огромная толпа смотрела,  как Сэнд-Кастл, ос-
вещенный солнцем, вымахивает  легким галопом к месту старта, почти благого-
вейно произнес:
      -- Это великий конь. Великий.
      По-моему, первый раз за весь день у него вырвалось непроизвольное за-
мечание. В дрогнувшем голосе послышался неподдельный энтузиазм.
      -- Он выглядит великолепно, -- согласился я.
      Кальдер Джексон улыбнулся, как будто терпеливо снисходя к моим повер-
хностным суждениям, несравнимым с глубиной его знаний.
      -- Он должен был выиграть Дерби,  -- сообщил он. -- Его прижали к ог-
раде, он не сумел вовремя высвободиться.
      Мое место подле великого  человека  заняла Беттина, которая взяла его
под руку и сказала:
      -- Дорогой Кальдер, давайте пройдем  поближе,  там  вам будет виднее,
чем отсюда из-за спин.
      Она одарила меня  легкой фотогеничной улыбкой и потянула своего плен-
ника за собой вниз по ступеням.
      В гуле, что превратился в рев, скакуны преодолевали  дистанцию в пол-
торы мили; длиннее, чем в скачке "2000 гиней", такой же длины, как в Дерби.
Ко всеобщему унынию, Сэнд-Кастл со своим жокеем в алом и белом никакой сен-
сации не вызвал  и  был только пятым, когда  участники  состязания вышли на
последний поворот. Вид у Дисдэйла  был  такой, будто его сердце сию  минуту
разорвется.
      "Прощай, моя рубашка! -- подумал я.  --  Прощай,  предвидение  Лорны.
Вот-вот лопнет банк, который не может проиграть".
      Изнемогающий Дисдэйл, не в силах глядеть, рухнул на один из маленьких
стульчиков, что во множестве стояли на балконе; в соседних ложах  люди пов-
скакивали на сиденья своих стульев, неистово запрыгали и заорали.
      -- Сэнд-Кастл вырывается... -- заливался голос  комментатора из гром-
коговорителей, но вопли толпы заглушили остальное.
      Алое и  белое вырывались вперед.  Сэнд-Кастл Кдетел над землей, и его
видел весь мир. Великий конь, высокий поджарый жеребец,  полный огня, поко-
рял пространство.
      Наша ложа на главной трибуне была расположена примерно за двести мет-
ров до финишного столба, и когда Сэнд-Кастл пронесся мимо нас, впереди него
оставались еще три лошади. Однако он  летел как молния, и меня до беспамят-
ства захватило это  беззаветное мужество, эта необоримая доблесть, эта зап-
редельная воля к победе. Я сгреб  Дисдэйла за обвисшее плечо и вздернул его
на ноги.
      -- Взгляните! -- прокричал я ему в уши. -- Смотрите! Ваш банкир рвет-
ся к победе. Он -- чудо! Он -- мечта!
      Дисдэйл с отвисшей челюстью посмотрел в  направлении финишного столба
и увидел... увидел, как под грохот и рев трибун Сэнд-Кастл, далеко опередив
преследователей, стрелой пронесся прямо к призу.
      -- Он выиграл... -- коснеющим языком пролепетал Дисдэйл, так что сре-
ди шума я едва его расслышал. -- Проклятье, он выиграл...
      Я помог ему подняться по ступеням  в ложу. Кожа его посерела и взмок-
ла, и он едва переставлял ноги.
      -- Сядьте, -- сказал я, подтягивая первый попавшийся стул, но  он по-
мотал головой и, спотыкаясь, добрался до своего места во главе стола. Тяже-
ло рухнув на стул, он протянул трясущуюся руку к шампанскому.
      -- Боже,  -- сказал он. -- Никогда  больше так  не сделаю. Никогда  в
жизни.
      -- Чего не сделаете?
      Он мельком глянул на меня поверх бокала и ответил:
      -- Все на один раз.
      Все. Он и раньше сказал: "Все на банкира..." Я никогда бы не подумал,
что он  имеет в виду буквально "все"; но что же еще могло вызвать такую фи-
зиологическую реакцию?
      Тут в комнату гурьбой ввалились все остальные, от радости не  чуя под
собой ног. Все без исключения ставили на Сэнд-Кастла, спасибо Дисдэйлу. Да-
же Кальдер Джексон, прижатый к стенке Беттиной, признался,  что сделал "ма-
ленький вклад в тотализатор; обычно он этого не делает, но ради такого слу-
чая...". И если бы он проиграл, подумал я, он бы не признался.
      К Дисдэйлу, который только что был близок к обмороку, вернулась неис-
сякаемая энергия, его  пухлые  щеки вновь окрасились лихорадочным румянцем.
Никто, казалось,  не заметил,  что с ним чуть не  случился разрыв сердца, и
меньше всех  -- его жена, которая мило флиртовала  с целителем, не получая,
впрочем, достойного отклика. Вновь  и  вновь наполнялись бокалы, вино легко
текло в горло, и уже не  оставалось сомнений, что этот день для всей теперь
перемешавшейся компании прошел с незабываемым успехом.
      Немного погодя Генри предложил повести  Джудит  к  паддоку. Гордон, к
моему облегчению, пригласил Лорну, и я остался наедине с таинственной леди,
Пен Уорнер, с которой я до сих пор обменялся только  исполненными глубокого
смысла словами: "Как поживаете?"
      -- Не хотите ли спуститься? -- спросил я.
      -- Да, в самом деле. Но  вам нет необходимости идти со мной, если вас
это смущает.
      -- Вы настолько небезопасны?
      Глаза ее вмиг распахнулись; она явно затруднялась с ответом.
      -- Вы чертовски грубы, -- сказала она наконец. -- А  Джудит говорила,
что вы прелесть.
      Я пропустил ее мимо себя на площадку и улыбнулся, когда она вышла.
      -- Я с удовольствием пойду с вами, -- сказал я, -- если, конечно, вас
это не смущает.
      Она метнула на  меня неприязненный взор, но, поскольку нам предстояло
более или менее в едином  строю  преодолеть  узкий коридор, предназначенный
для людей,  идущих в противоположном направлении,  она мало что  могла ска-
зать, пока мы не управились с лифтами, эскалаторами и пешеходными туннелями
и вынырнули на свет божий у самого паддока.
      Пен, по  ее словам, первый раз была в  Аскоте. Собственно, она вообще
первый раз была на скачках.
      -- И что вы об этом думаете?
      -- Изумительно красиво. Изумительно смело. Совершенно бессмысленно.
      -- Неужели в уродстве и трусости заключается здравый смысл?
      -- Довольно  часто в них заключается жизнь, --  сказала она. -- Разве
вы не замечали?
      -- Многие люди не могут быть счастливы, пока не испытают отчаяние.
      Она тихо засмеялась.
      -- Они говорят, что трагедия возвышает.
      -- Вот пусть они с ней и возвышаются, -- сказал я. -- А я лучше поле-
жу на солнышке.
      Мы остановились на верхних ступенях  посмотреть,  как  водят по кругу
лошадей, и  она  рассказала мне, что живет в двух шагах от Джудит по той же
улице, в доме, выходящем на общую лужайку.
      -- Я жила там всю свою  жизнь, задолго до того, как появилась Джудит.
Мы встретились  случайно; как это бывает,  в местном магазинчике,  и просто
пошли домой вместе. Это было несколько лет назад. С тех пор остаемся подру-
гами.
      -- Повезло, -- сказал я.
      -- Да.
      -- Вы живете одна? -- спросил я.
      Ее глаза обратились на меня с затаенным юмором.
      -- Да, одна. А вы?
      Я кивнул.
      -- Мне так больше нравится, -- сказала она.
      -- Мне тоже.
      Ее кожа была чистой и еще девической, лишь полнеющая фигура создавала
впечатление зрелых лет. Это да еще  выражение глаз, этакая печаль в них: "Я
многое повидала".
      -- Вы мировой судья? -- спросил я. Она, похоже, испугалась.
      -- Нет, что вы. Что за странный вопрос!
      Я поднял руки.
      -- Просто вы выглядите как судья.
      Она покачала головой.
      -- Времени нет, даже если б и было желание.
      -- Но вы делаете людям много добра.
      Она была озадачена.
      -- Почему вы так говорите?
      -- Не знаю.  На  вас написано. -- Я  улыбнулся,  чтобы убрать оттенок
серьезности, и сказал: -- Какая лошадь вам понравилась? Может, мы выберем и
сделаем ставку?
      -- Ну, например, Блуждающий Огонь.
      По ее словам, ей просто понравилось имя, так что мы быстро достоялись
к окошечку тотализатора и рискнули частью выигрышей от Кретонны и Сэнд-Кас-
тла.
      Медленно лавируя в толпе у паддока и прокладывая путь обратно к ложе,
мы наткнулись на Кальдера Джексона,  который,  будучи  окружен  почтительно
внимающими слушателями, нас не заметил.
      -- Чеснок действует не хуже  пенициллина,  -- говорил он. -- Если  вы
посыплете тертым чесноком зараженную рану, это убьет все бактерии...
      Мы немного замедлили ход, чтобы лучше слышать.
      -- ...А окопник поистине волшебная трава, -- продолжал  Кальдер. -- С
ее помощью вдвое быстрее, чем обычно, срастаются кости и затягиваются труд-
ноизлечимые кожные язвы.
      -- Он говорил все это наверху, -- сказал я.
      Пен Уорнер кивнула, слабо усмехнувшись.
      -- Хорошо продуманная травяная терапия, -- сказала она. -- Не  надо к
нему придираться.  Окопник  содержит  алантоин, хорошо известный ускоритель
процесса размножения клеток.
      -- Серьезно? Я хочу сказать, вы в этом разбираетесь?
      -- Гм. -- Мы пошли дальше, но она не сказала  больше  ничего, пока мы
не добрались до прохода, ведущего в ложу. -- Не знаю, почему вам вздумалось
сказать, что я делаю людям добро... но в основном я отмеряю пилюли.
      -- Э?.. -- сказал я.
      Она улыбнулась.
      -- Я -- женщина в белом. Аптекарь.
      Видимо, я в какой-то мере был разочарован, и она это почувствовала.
      -- Что ж, -- вздохнула она,  -- мы не можем все быть очаровательными.
Я сказала,  что жизнь  может уродовать и пугать; я  часто убеждаюсь в этом,
видя своих заказчиков. Я вижу ужас каждый день... и знаю его в лицо.
      -- Пен, -- сказал я, -- простите мое легкомыслие. Вы справедливо меня
покарали.
      Мы вернулись  в ложу и  обнаружили там одну Джудит. Генри замешкался,
делая ставку.
      -- Я сказала Тиму, что я аптекарь, -- сообщила Пен. -- Он думает, что
это низменное занятие.
      Я не успел высказать и слова протеста, как Джудит прервала меня:
      -- Она не  просто аптекарь. Она незаменима. Половина лондонских меди-
ков обращаются  к ней.  С вами под ручку ходят  золотые россыпи с нежнейшим
сердцем.
      Она обвила  рукой талию Пен,  и они обе принялись меня рассматривать.
Искорки в их глазах, возможно, означали симпатию. Или  ехидное женское пре-
восходство над мужчиной, который лет на шесть моложе их.
      -- Джудит! -- с  трудом удалось выдавить мне. -- Я... Я...  -- больше
ничего не выходило. -- Черт. Давайте выпьем "Крюг".
      Очень вовремя,  прервав  неловкую  минуту, вернулись хохочущие друзья
Дисдэйла, а вскоре к толпе присоединились Гордон, Генри и Лорна. Вся компа-
ния высыпала на балкон понаблюдать скачку, и поскольку день этот  был пред-
назначен для чудес, Блуждающий Огонь легко обошел всех на три корпуса.
      Остаток дня промелькнул  быстро.  В какой-то момент обнаружилось, что
мы с  Генри стоим  в одиночестве на балконе. В  ложе разливали чай, который
был полностью противопоказан  моему  растянутому желудку, а вечно голодному
Генри пришлось убраться подальше от искушения.
      -- Как там ваш мультипликатор? --  добродушно спросил он. -- Мы ста-
вим на него или нет?
      -- Вы уверены... Я должен решить... сам?
      -- Я же сказал. Да.
      -- Что ж... Я предложил ему принести в банк еще рисунки. И краски.
      -- Краски?
      -- Да. Я подумал, что если  увижу его за работой, то буду знать... --
Я  замялся.  --  В общем, я привел его в комнату для посетителей и попросил
набросать эскиз мультфильма, чтобы я посмотрел, как это делается; и  он тут
же принялся рисовать  на акриловой пленке. Двадцать пять эскизных набросков
в ярких цветах, все за один час. Несколько персонажей, оригинальный сюжет и
жутко смешно. Это было  в понедельник. Потом мне... ну... в общем,  эти ри-
сунки мне приснились. Звучит нелепо, я знаю. Может быть, они просто застря-
ли в памяти.
      -- Но вы решили?
      После паузы я сказал:
      -- Да.
      -- И?..
      Чувствуя запах горящих мостов, я сказал:
      -- Будем продолжать.
      -- Отлично. -- Генри вроде бы не обеспокоился. -- Держите меня в кур-
се.
      -- Да, конечно.
      Он кивнул и непринужденно сменил тему:
      -- Мы с Лорной сегодня кое-что выиграли. А вы?
      -- Достаточно,  чтобы  дядюшку  Фредди  возмутила неустойчивость моей
личности.
      Генри громко расхохотался.
      -- Ваш дядя Фредди, -- сказал он, -- знает вас  лучше,  чем вам может
показаться.
      Головокружительный день подошел к  концу,  и мы всей компанией дружно
спустились на первый уровень и стали пробираться к  выходу: ворота выходили
на трассу, за ней была автостоянка и крытый переход, ведущий к станции.
      Впереди меня шел  Кальдер.  Кудрявый шлем доброжелательно склонился к
Беттине, выразительный голос благодарил ее и Дисдэйла за "приятно проведен-
ное время". Сам Дисдэйл, который полностью пришел в себя, но  утратил связ-
ность речи  от радости за свой  удвоенный, утроенный и  умноженный капитал,
сердечно похлопывал Кальдера по плечу  и  приглашал его на уик-энд в  "свои
владения".
      Генри и Гордон, без сомнения самые трезвые из всех, шарили  по карма-
нам в поисках ключей от  машин  и выбрасывали программки скачек в  мусорные
урны. Джудит и Пен судачили  между  собой, а Лорна любезно отделывалась  от
друзей Дисдэйла. Кажется, только я, ничем не занятый, глазел по сторонам, и
только я хоть что-то замечают вокруг.
      Мы вышли на тротуар, пока еще держась рядом, но ожидая случая перейти
дорогу, разбиться на мелкие группы, рассыпаться и расстаться. Все говорили,
смеялись, суетились; все, кроме меня.
      Тут  же,  на тротуаре, стоял мальчишка, настороженный и  неподвижный.
Сперва я увидел застывшие, целеустремленные, горящие глаза, мгновеньем поз-
же джинсы и линялую рубашку, которые резко контрастировали  с нашими аскот-
скими одеяниями, и наконец, не веря своим глазам, нож в его руке.
      Я  почти  догадался, на кого он  нацелился,  но не было времени  даже
крикнуть. Мальчишка очертя голову помчался к нам, на ходу направляя удар. Я
рванулся вперед, почти не раздумывая и, конечно, не оценив последствий. Са-
мый небанкирский поступок.
      Сталь была уже почти в животе  Кальдера, когда я ее отбил. Я всем те-
лом обрушился  на руку мальчишки,  точно снаряд, которым разбивают стены, и
на краткое мгновение передо мной мелькнуло  переплетение  нитей  на  брюках
Кальдера, глянец на его ботинках, мусор на мостовой. Мальчишку я подмял под
себя и  с ужасом  сообразил, что где-то между нашими  телами он еще сжимает
зловещее лезвие.
      Он извивался подо мной, сплошь мускулы и ярость, и пытался меня сбро-
сить. Он упал на спину, лицо  его оказалось как раз под моим: глаза сощуре-
ны, рот оскален. Врезались в память черные брови, бледная кожа и звук свис-
тящего дыхания, что вырывалось сквозь яростно стиснутые зубы.
      Обе его руки были у меня  под грудью, и я чувствовал, как он пытается
высвободить место, чтобы воспользоваться  ножом.  Я всем телом навалился на
него, твердя  про себя:  "Не делай этого, не делай  этого, чертов дурак"; и
твердил я  это ради его же блага, что казалось мне в тот момент безумием, и
еще большим безумием показалось задним числом.  Он  пытался  причинить  мне
страшный вред, а я думал только о том, в какую беду он попадет, если преус-
пеет.
      Мы  оба  задыхались,  но я был выше и сильнее и мог бы удерживать его
еще очень долго, не появись тут два полисмена, которые до того регулировали
дорожное движение.  Они видели драку,  видели, как они полагали, человека в
визитке, который  напал на прохожего, видели, как мы  боремся на земле. Как
бы там ни было, я ощутил их присутствие, когда стальная хватка стиснула мои
локти и оторвала меня от мостовой.
      Я сопротивлялся изо всех сил. Я не видел, что это полисмены. Я не от-
водил взгляд от мальчишки: от его глаз, от его рук, от его ножа.
      С бесцеремонной силой они оттащили меня прочь, один из них зашел сза-
ди и  завернул мне руки за спину.  Отчаянно лягаясь,  я завертел головой  и
только тут осознал, что новые противники одеты в темно-синее.
      Мальчишка разобрался в ситуации куда быстрее.  Извернувшись, он вско-
чил на  ноги,  сжался на долю секунды, точно бегун на старте, чуть ли не на
карачках ввинтился в толпу, которая  все  изливалась из ворот, и пропал  из
виду внутри ипподрома. Там они никогда его не найдут. Там он может скрыться
на трибунах и просто выйти через нижние ворота.
      Я прекратил  сопротивление, но полисмены  меня не отпустили. Они и не
думали преследовать мальчишку. Они не к месту называли меня "сэр", но обхо-
дились со  мной  без уважения, и если бы я мог рассуждать спокойно, я бы их
понял.
      -- Ради бога, --  сказал я наконец одному и; них, --  что, по-вашему,
делает этот нож на мостовой?
      Они взглянули туда, где лежал нож; туда, куда он упал, когда мальчиш-
ка скрылся. Восемь дюймов острой стали; кухонный ножик с черной рукоятью.
      -- Парень пытался напасть на  Кальдера  Джексона, -- пояснил я. --  Я
всего лишь остановил его.
      Нас окружили встревоженные  Генри, Гордон, Лорна, Джудит и Пен, кото-
рые без умолку уверяли закон, что их друг никогда в жизни не напал бы ни на
кого без крайней  необходимости. А Кальдер изумленно разглядывал и ощупывал
порез на поясе брюк.
      Фарс потихоньку  сводился к тупейшей бюрократической процедуре. Поли-
цейские ослабили хватку, я отряхнул пыль с колен отцовских брюк  и поправил
перекрученный галстук. Кто-то  подобрал мой свалившийся цилиндр и подал его
мне. Я улыбнулся Джудит.
      Трагикомедия продолжалась. Последствия заняли  полвечера  и оказались
невыносимо нудными: полицейский участок, тяжелые стулья, пластмассовые чаш-
ки кофе.
      Нет, я никогда не видел мальчишку до того. Да, я уверен, что мальчиш-
ка специально метил в Кальдера. Да,  я уверен, что он просто мальчишка. Лет
шестнадцать, наверное. Да, я узнаю его при встрече. Да, я  помогу составить
фоторобот. Нет, моих отпечатков пальцев на ноже ни в коем случае не окажет-
ся. Мальчишка сжимал его, пока не  сбежал. Да, конечно, они могут снять мои
отпечатки, раз такое дело.
      Кальдер, совершенно озадаченный,  твердил  вновь и вновь, что понятия
не  имеет,  кому могло понадобиться его убивать. Полицейские  упорствовали:
большинство жертв были знакомы со своими убийцами, говорили они, особенно в
таких  случаях,  как этот, когда предполагаемый убийца, похоже,  специально
поджидал свою жертву.  Согласно словам мистера Эктрина, мальчик знает Каль-
дера. Это вполне возможно, говорил Кальдер, поскольку его показывали по те-
левидению, но Кальдер не знает мальчика.
      Некоторые полицейские отреагировали молча, зато другие  продемонстри-
ровали вызывающее недоверие;  тут Кальдер язвительно напомнил, что, если бы
они так  не старались привлечь к ответу  меня, мальчишка  уже сидел бы  под
арестом и им бы не пришлось его искать:
      -- Сначала спрашивать надо! -- сказал Кальдер, но даже я  покачал го-
ловой.
      Если бы я в самом деле был зачинщиком, я мог убить мальчика, пока по-
лиция выясняла  у свидетелей, кто на  кого напал. Полицейские  сначала дей-
ствовали, потом спрашивали; это было опасно, но куда опасней было бы посту-
пать наоборот.
      В итоге мы с Кальдером покинули участок вместе. На улице  он сбивчиво
попытался выразить мне признательность.
      -- Э-э... Тим... Благодарю вас за...  Если бы не вы... Не знаю, что и
сказать.
      -- Ничего  не говорите,  -- сказал я. -- Я  сделал это не раздумывая.
Рад, что вы в порядке.
      Мне казалось, что все остальные давно  должны  были  разъехаться,  но
Дисдэйл и Беттина ждали Кальдера, а  Гордон, Джудит и Пен -- меня. Они сто-
яли группой возле каких-то автомобилей  и  разговаривали  с  тремя-четырьмя
незнакомцами.
      -- Мы знаем, что и вы, и Кальдер приехали на  поезде,  -- сказал Гор-
дон, подходя к нам, -- но мы решили отвезти вас домой.
      -- Вы чрезвычайно добры, -- сказал я.
      -- Дорогой Дисдэйл... -- начал Кальдер. Ему, казалось, все еще недос-
тавало слов. -- Право же, большое вам спасибо.
      Вокруг него поднялась суматоха;  идол  подвергся опасности и был спа-
сен. Незнакомцы вокруг машин  оказались  рыцарями пера, для которых Кальдер
Джексон всегда новость, живой или мертвый. К моему ужасу, они заявили о се-
бе, извлекая записные книжки и фотоаппараты,  и записали все, кто бы что ни
говорил, только вот ничего не добились от меня, поскольку я хотел одного --
чтобы они заткнулись.
      С таким же успехом можно  пытаться  остановить  лавину, подставив ла-
донь. Дисдэйл, и Беттина, и Гордон, и Джудит, и Пен сделали дьявольскую ра-
боту, в результате которой я на какое-то время попал в историю как человек,
который спас жизнь Кальдеру Джексону.
      Никто, похоже, не подумал о том, что напавший  может предпринять вто-
рую попытку.
      Я смотрел на свою фотографию в газетах и гадал, читает ли их мальчиш-
ка и знает ли он теперь, кто я такой.


      ГОД ПЕРВЫЙ: ОКТЯБРЬ

      Гордон вновь приступил  к работе; свою подрагивающую руку он старался
не выставлять на всеобщее обозрение.
      Когда он оживлялся, как в тот  день в Аскоте, то, казалось, забывал о
маскировке, но в остальное время приспособился сидеть за своим столом сгор-
бившись и зажав руку меж колен. Я жалел его. Никто не замечал, что его рука
дрожит, никто на сей счет не высказывался, но Гордон тайно  страдал. Однако
работе это не  мешало.  Гордон вернулся в июле,  бодро  поблагодарил меня в
присутствии прочих за временное заместительство, затем забрал с моего стола
свои бумаги и вновь взвалил ответственность на себя.
      Джон попросил его, опять-таки в  присутствии  Алека,  Руперта и меня,
довести до нашего сведения, что именно он, Джон, должен официально замещать
Гордона, если таковая необходимость возникнет вновь. Он подчеркнул, что яв-
ляется старшим и работает в банке  дольше, чем я. Он заявил, что Тим Эктрин
не должен шагать через головы.
      Гордон мягко ответил ему, что, если  необходимость возникнет, предсе-
датель, принимая решение,  несомненно учтет каждый фактор. Джон внятным ше-
потом  отпустил  пару ядовитых замечаний насчет любимчиков и  незаслуженных
привилегий, а Алек иронически посоветовал  ему  найти  такой торговый банк,
где не держали бы племянников.
      -- Что ты как маленький, -- сказал он. -- Разумеется, они хотят, что-
бы следующее поколение продолжило семейный бизнес. Почему бы и нет?  Это же
естественно.
      Но Джон  был злопамятен и не понимал, что  тратит время впустую, точа
на меня зуб. Я,  казалось, постоянно занимал его мысли. Он сверкал  на меня
глазами, в которых горела неподдельная злоба, и при  любой возможности ста-
рался поднять меня на смех и очернить. Сообщения неизменно замалчивались, и
у клиентов  создавалось впечатление, что я  некомпетентен и меня  держат на
службе просто из  семейной  благотворительности. Время от времени звонившие
по телефону отказывались иметь  дело со мной, говоря, что им нужен  Джон, а
однажды звонивший сказал прямо:
      -- Это  вы тот плейбой,  которого проталкивают наверх, обходя людей с
головой?
      Джон усиливал нажим, и его можно было понять: наверное, на  его месте
я и сам потерял бы стыд.  Гордон ничего не предпринимал, чтобы обуздать на-
бирающую ход кампанию ненависти, а Алек находил все это забавным. Я чуть не
вывихнул мозги, пытаясь найти выход из ситуации, и решил просто  больше ра-
ботать. Я понимал, что Джону очень трудно будет  подтвердить свои голослов-
ные утверждения.
      Агрессию излучало даже его мускулистое тело, на котором странно смот-
релся цивильный костюм. Он был среднего роста, стриг свои жесткие рыжеватые
волосы очень коротко, так что они щетинились над  воротником; говорил гром-
ким голосом, будучи,  видимо, уверен, что напором можно заменить авторитет;
это могло бы сойти в школьном  спортзале или на казарменном плацу, но плохо
выходило на мягких коврах офиса.
      Он пришел в банковское дело, пройдя школу бизнеса и научившись высоко
себя ценить  и довольно неплохо  работать. Я  иногда думал, что  он мог  бы
стать отличным экспортным коммивояжером, но не к такой  жизни он стремился.
Алек говорил, что  Джон ловит кайф,  объявляя хорошеньким девушкам:  "Я  --
банкир", и под их восхищенными взглядами вырастает в собственных глазах.
      Нет, все-таки Алек был злоязычным человеком. Стрелы его жалили весьма
ощутимо.
      И вот наступил октябрьский  день,  когда надо мной почти одновременно
разразились три урагана. Позвонил мультипликатор; в Сити с грохотом призем-
лилось "Что Происходит Там, Где Не Должно Происходить"; и, наконец, на "Эк-
трин" обрушился с инспекторским обходом дядюшка Фредди.
      Поначалу эти  три события небыли  связаны, но под конец дня теснейшим
образом переплелись.
      Мультипликатор понесся с места в карьер. Я слушал  его с оборвавшимся
сердцем.
      -- Я нанял сверх сметы трех  художников, и мне нужно еще пять, -- го-
ворил он.  -- Десять -- это слишком мало.  Я составляю смету дополнительной
ссуды на их зарплату.
      -- Погодите, -- сказал я.
      Он без запинки продолжал:
      --  Еще  мне, разумеется,  понадобится  больше места,  но  с этим,  к
счастью, проблем не будет, у нас  тут под боком пустующий склад. Я подписал
договор на аренду и предупредил,  что  вы выплатите аванс, и, конечно,  еще
мебель, материалы...
      -- Остановитесь, -- встревоженно сказал я. -- Вы не можете.
      -- Что? Чего я не могу? -- Ей-Богу, он был сбит с толку.
      -- Вы не можете просто продолжать  брать взаймы. У вас есть лимит. Вы
не можете его превышать. Слушайте, ради всего святого, приезжайте сейчас же
сюда, и мы посмотрим, что еще можно отменить.
      -- Но вы говорили, -- его  голос поскучнел, -- что хотели бы финанси-
ровать дальнейшее расширение. Это я и делаю. Расширяюсь.
      Я лихорадочно  думал, что заработаю шрамы от порки  на всю жизнь, как
только Генри услышит. Боже мой...
      -- Слушайте,  -- не унимался мультипликатор,  -- мы тут  работали как
черти и полностью закончили один фильм. Двадцать минут, с музыкой,  со зву-
ковыми эффектами, со всякой фигней, титры там и прочее. А еще вчерне срабо-
тали три  штуки, пока  без музыки, без финтифлюшек, но  приличные... и я их
продал.
      -- Вы -- что?
      -- Продал их.  --  Он возбужденно засмеялся. --  Тут  все законно, не
сомневайтесь! Этот агент, которого вы ко мне приставили, он заверил продажу
и контракт.  Мне только подписать оставалось.  Эта фирма прямо  вцепилась в
них! И я буду получать внушительный авторский процент -- пожизненный. Широ-
кое мировое распространение, вот что они говорили. И что Би-би-си  их возь-
мет, говорили.  Но мы, начиная с  этого момента, должны  выпускать двадцать
фильмов в  год, а не семь, как я намечал. Двадцать! И если публике они пон-
равятся, это только начало. Черт его  дери, самому не верится! Но чтобы де-
лать двадцать  одновременно, мне нужна куча денег. Верно?  То есть... я так
был уверен...
      -- Да,  -- слабо выговорил я.  -- Все правильно.  Привезите контракт,
когда подпишете, и новые рисунки, и мы обсудим наши дела.
      -- Спасибо, -- сказал он. -- Спасибо, Тим Эктрин. Боже благослови ваш
драгоценный банк. Я обессиленно уронил трубку и потер лоб.
      -- Проблемы? -- спросил наблюдавший Гордон.
      -- Да  нет, не совсем...  -- Возбужденный смешок, которым я заразился
от мультипликатора, щекотал мне горло. -- Я поставил на победителя. Похоже,
я вообще поставил на вулкан. -- Не удержавшись, я наконец  расхохотался. --
С вами когда-нибудь бывало такое?
      --О да,-- кивнул Гордон. -- Конечно.
      Я рассказал ему  про  мультипликатора и показал первоначальную стопку
рисунков, которые так и лежали в моем столе. Когда Гордон их просмотрел, он
рассмеялся.
      -- Была ли эта заявка у меня на столе, -- он наморщил лоб, вспоминая,
-- как раз перед тем, как я ушел?
      Я стал соображать.
      -- Да, кажется, была.
      Он кивнул.
      --Я решил отказать.
      -- Почему?
      -- Гм. Он ведь очень молод, или что-то еще такое...
      -- Талант -- свойство врожденное.
      Гордон скользнул по мне коротким оценивающим взглядом и вернул рисун-
ки.
      -- Что ж, -- сказал он. -- Желаю ему успеха.
      Известие о том,  что дядюшку Фредди  заметили в здании  банка,  мигом
разнеслось по  всем  отделам  и  заставило  выпрямиться многие расхлябанные
хребты. Дядюшка Фредди был знаменит  тем,  что  извергал убийственно меткие
суждения о людях в их присутствии, и не я один находил, что банк становится
гораздо спокойнее (и гораздо самодовольнее), когда он ретируется.
      Он был известен как "мистер Фред" в отличие от "мистера Марка" (деда)
и "мистера Поля", Основателя. Никто  и  никогда не звал меня "мистер  Тим":
знак изменившихся  времен.  Следуя  установившемуся порядку, дядюшка Фредди
проводил утро  во Внешних Вложениях,  где проработал всю жизнь. После ленча
он заворачивают  в зал заседаний,  из вежливости просовывал голову в Ценные
Бумаги и заканчивал  марш-броском через Банковские Операции. По пути, руко-
водствуясь внутренним телепатическим чутьем, он  узнавал,  что  творится  в
коллективном разуме банка, и безошибочно ощущал, откуда дует ветер.
      Он был в банке, когда там взорвалась "Что Происходит...".
      Алек по обыкновению выскользнул к местному ларьку, как раз когда дос-
тавили свежие газеты, и вернулся с шестью экземплярами, которые банк офици-
ально  выписывал.  Никто  в Сити не мог позволить себе не знать про то, Что
Происходит у них под носом.
      Алек разносил  подписные экземпляры по одному  на каждый этаж,  а наш
придерживал у себя, чтобы прочитать первым, заявляя, что заработал чаевые.
      -- Твой дядя,  -- доложил он  по возвращении, --  закидывает  дерьмом
беднягу Теда Лорримера из Инвестиций  за  то, что тот прошляпил с  продажей
"Уинклер Консолидэйтед", когда даже косоглазый бабуин сообразит, что они по
уши завязли в  центральноамериканских махинациях, а голова, торчащая не от-
туда, так и просится, чтоб ее оттяпали.
      Гордон негромко фыркнул в стенографический  отчет.  Алек  сел за свой
стол и развернул газету.  Нормальная  жизнь офиса продолжалась где-то минут
пять, а потом Алек подскочил на стуле, точно его шилом кольнули.
      -- И-исус Христос, -- прошептал он.
      -- Что такое?
      -- Наш младенец опять течет.
      -- Что? -- сказал Гордон.
      -- Лучше  прочитайте это. -- Он  протянул газету Гордону,  который по
мере чтения наливался гневом.
      -- Это  позор, -- сказал Гордон.  Он сделал движение,  чтобы передать
газету мне, но Джон, вскочив на ноги, только что не силой выхватил ее у не-
го из рук.
      -- Я  должен увидеть первый, -- с нажимом  проговорил он. Затем отнес
газету  на  свой стол, методически разместился сам,  разложил  страницы  на
плоской поверхности и принялся читать. Гордон безмятежно наблюдал за ним, а
я ничем не ответил на  вызов.  Джон неторопливо дочитал, не сказал  ничего,
но,  стиснув  зубы, передал газету не  мне,  а Руперту; а Руперт  проглотил
статью, широко раскрыв глаза и тихо ахая, и наконец принес ее мне.
      -- Скверно, -- сказал Гордон.
      -- Сейчас узнаю. -- Я откинулся на спинку стула и поднял оскорбитель-
ную колонку к глазам. Озаглавлена она была "Обманки в банке" и гласила сле-
дующее:
      "Возможно, читателям не слишком  хорошо  известно, что во многих ком-
мерческих банках две трети годового дохода  складывается  из  процентов  на
ссуды. Отдел Инвестиций, Управление Кредитов и Общие Финансы -- это прикры-
тие для публики,  театральная мишура, маскирующая истинное лицо этих весьма
скрытных банков.  Они вкладывают (чужие деньги)  в рынок ценных  бумаг, они
выступают в качестве посредников при объединениях и слияниях предприятий, и
эта их  деятельность год за годом  широко освещается на  страницах биржевых
отчетов.
      А ниже этажом, так сказать, лежит хвост, который  вертит собакой, та-
инственный отдел банковских операций, где мирно ссужают деньги из собствен-
ных глубоких сундуков и загребают огромные барыши в  виде процентов; причем
размер процентных ставок устанавливают сами.
      Этим процентным ставкам  нет необходимости быть высокими. Кто в "Поль
Эктрин Лтд" успешно ссужает сам себе кругленькие суммы из этих  сундуков за
ПЯТЬ процентов? Кто в "Поль Эктрин Лтд" открывает частные компании,  НЕ за-
нимающиеся тем бизнесом, под который якобы ссужаются деньги?  Кто не объяв-
ляет, что эти компании принадлежат ему?
      Человек-с-улицы (бедный  недотепа) был бы счастлив получить неограни-
ченную наличность из "Поль Эктрин Лтд" за пять процентов годовых  и вложить
ее туда, где платят больше. И у банкиров есть свои маленькие развлечения".
      Я оторвал  взгляд от оскорбительной  статьи и взглянул на Алека; тот,
разумеется, ухмылялся.
      -- Интересно, кто запустил руку в банку с вареньем, -- сказал он.
      -- И кто ее  там поймал, -- добавил я. --Ага. Гордон  мрачно заметил:
-- Это очень серьезно. -- Если этому поверить, -- сказал я. -- Но газета...
-- начал он.
      -- Да ну, -- прервал я, -- они уже и раньше на нас наезжали, помните?
Еще в мае. Помните, какая тут  поднялась суматоха? -- Я был дома... с грип-
пом. -- Ах, да. Ну, фурор давным-давно стих, и никто не выступил с опровер-
жением. Эта сегодняшняя статья просто высосана из пальца. А значит... будем
исходить из  того, что кому-то захотелось потрепать банку  нервы. Кто и что
имеет против нас? Чьей спятившей башке мы, например, отказали в ссуде?
      Алек уставился на меня с преувеличенным восторгом.
      -- И тут Шерлок Холме пришел на помощь, -- восхищенно продекламировал
он. -- Теперь мы можем спокойно пойти пообедать.
      Гордон, однако, задумчиво сказал:
      -- Тем не менее вполне возможно основать компанию и ссудить  ей день-
ги.  Все,  что  для этого требуется, -- повозиться с бумагами. Я сам мог бы
это сделать. И кто угодно  из  сидящих здесь, разумеется, в пределах  своих
возможностей. Если бы думал, что может выйти сухим из воды.
      Джон кивнул.
      -- Нельзя позволять, чтобы  Тим или Алек шутили над этим, -  - значи-
тельно сказал он. -- Сама репутация банка поставлена под угрозу.
      Гордон нахмурился,  встал, взял газету  с моего стола и пошел погово-
рить с Почти-Равным себе в комнату, окна которой выходили на собор св. Пав-
ла. Сеется ужас, подумал я. Выступает холодный пот, и сердца  банкиров тре-
пещут в страхе.
      Я мысленно прикинул, кто в нашем отделе имел такую возможность  и об-
ладал достаточной властью: тех, кто мог теоретически это сделать, оказалось
двенадцать, начиная с Вэла Фишера и кончая мной самим.
      Но... не Руперт же, еще погруженный в свое горе: у  него  нет ни сил,
ни желания становиться мошенником.
      Не Алек, само собой: просто потому, что он мне нравится.
      Не Джон: слишком себя уважает.  Не  Вэл, не Гордон: немыслимо. Не  я.
Остались те, кто пасся на других лужайках, а я не настолько хорошо их знал,
чтоб судить. Может быть, кто-то из них поверил, что очень крупный куш стоит
риска разоблачения и полного  краха; но нам всем и так платили  щедро, воз-
можно, именно потому, что искушению легче  всего  противостоять,  когда  не
приходится выворачивать карманы, чтобы заплатить за газ.
      Гордон не возвращался. Утро медленно тащилось  к обеденному перерыву,
когда Джона  известили, что пришел клиент,  и он суетливо  заторопился нав-
стречу, а Алек подбил Руперта выйти  с ним съесть пирожков и попить пива. Я
захотел в  тишине  разделаться  с делами и не пошел на ленч, и к двум часам
дня еще сидел в одиночестве, когда вошел Питер, помощник Генри,  и попросил
меня подняться на верхний этаж, поскольку меня хотят видеть.
      Дядюшка Фредди, подумал  я. Дядюшка Фредди читает газетенку и взрыва-
ется, как боеголовка. По какой-либо  причине  он делает вывод, что это  моя
вина. Нервно вздохнув, я покинул свой стол и поднялся в лифте, чтобы встре-
титься лицом к лицу со старым воякой, рядом с которым  мне  никогда в жизни
не было легко.
      Он поджидал меня наверху, разговаривая с Генри. Оба взглянули на меня
с высоты  своих шести футов. Жизнь казалась бы  куда менее ужасной, подумал
я, будь дядюшка Фредди чуть пониже ростом.
      -- Тим, -- сказал Генри, завидев меня, -- пройдите-ка в малый зал.
      Я  кивнул  и прошел в комнатку  за  залом заседаний, в которой  стоял
квадратный полированный стол в окружении четырех или пяти стульев. На столе
лежал экземпляр "Что Происходит...", уже истрепанный от многоразового проч-
тения.
      -- Ну,  Тим, -- сказал мой дядя, входя в комнату вслед за мной, -- ты
знаешь, что все это означает?
      Я покачал головой.
      -- Нет.
      Мой дядя что-то проворчал про себя и сел, жестом позволив нам с Генри
сесть рядом. Генри  мог быть председателем,  мог даже зваться  в  служебное
время боссом дядюшки Фредди, но седовласому старому тирану помимо всего еще
принадлежало личное право собственности на само здание, и он издавна привык
обходиться со всеми здесь как с гостями.
      Генри рассеянно повертел в руках газету.
      -- Что вы думаете? -- обратился он ко мне. -- Кто... вы думаете?
      -- Может быть, и никто.
      Он едва заметно улыбнулся.
      -- Подстрекатель?
      -- Гм. Ни одной конкретной детали. Как и в прошлый раз.
      -- В прошлый раз, -- сказал  Генри, -- я спрашивал у издателя газеты,
откуда он получил информацию. Он ответил, что не раскрывает источники. Бес-
полезно спрашивать вновь.
      -- Нераскрываемые источники, -- фыркнул дядюшка Фредди. -- Никогда им
не верьте.
      Генри сказал:
      -- Гордон считает, что вы, Тим, сможете поднять дела и узнать, сколь-
ко предприятий, если они вообще есть, занимают у нас средства под пять про-
центов. Вряд ли таких много.  Те,  что остались со времени, когда  проценты
были низкими. Те, что  когдато  выговорили у нас долгосрочный фиксированный
процент. -- Он не  стал упоминать, что, когда пришло его время,  он положил
конец таким  невыгодным соглашениям, связывающим нас  по рукам и  ногам. --
Если есть среди них хоть одно недавнее, вы сможете его вычислить?
      -- Я посмотрю, -- сказал я. Мы оба знали, что на это нужны не часы, а
дни, а в  результате может выйти  пшик. Мошенничество, если  таковое  имело
место, могло продолжаться десятилетие. Полвека. Ловкий мошенник может очень
долго заниматься своим делом и не попадаться на глаза, пока кто-нибудь слу-
чайно его не уличит. Может быть, легче окажется выяснить, кто смог его ули-
чить и почему он обратился в газету, а не в банк.
      -- Так или иначе, -- сказал  Генри, -- не только поэтому мы попросили
вас подняться сюда.
      -- Нет, -- проворчал мой дядя. -- Пора тебе стать директором.
      Мне показалось, я ослышался.
      -- Э-э... кем?
      -- Директором. Директором, --  раздраженно  повторил он. -- Таким ти-
пом, который сидит в правлении. Похоже, ты никогда о них не слышал.
      Я оглянулся на Генри, который улыбался и кивал.
      -- Но, -- сказал я, -- вот так вдруг...
      -- То есть ты не возьмешься? -- требовательно вопросил мой дядя.
      -- Нет. Возьмусь.
      -- Отлично. Не подведи  меня. Я положил на тебя глаз, еще  когда тебе
было восемь.
      Должно быть, на моем лице выразилось изумление.
      -- Ты рассказывал мне тогда, -- объявил дядя, -- сколько ты сэкономил
и сколько у тебя будет, если ты вложишь сэкономленный в месяц фунт из четы-
рех процентов по сложной процентной ставке на сорок лет, к каковому времени
ты станешь очень старым. Я записал  твои цифры, произвел подсчет, и ты ока-
зался прав.
      -- Это же только формула, -- сказал я.
      -- Ясное дело. Сейчас ты это сможешь подсчитать,  если тебя разбудить
среди ночи. Но в восемь лет?!  Ты унаследовал дар, вот что. Тебя просто ис-
калечило воспитание.  -- Он печально  покачал головой. -- Посмотри, как жил
твой отец. Мой младший брат. Веселье, выпивка и ни одной мысли в голове, да
и откуда, ведь он опоздал, когда раздавали мозги. Посмотри, как  он потакал
твоей матери, позволяя ей так рисковать деньгами. Посмотри  на жизнь, кото-
рую  он  дал  тебе. Одни удовольствия, не считаясь с ценой. Тогда я чуть не
потерял веру в тебя. Думал,  что с  тобой все кончено. Но я знал, что дар у
тебя  есть,  просто  он спит, и если его растолкать, он проснется. И вот ты
здесь, и я оказался прав.
      Я намертво лишился дара речи.
      -- Мы пришли к соглашению, -- сказал Генри. --Сегодня утром  на засе-
дании правления все единодушно признали, что пора следующему Эктрину занять
свое законное место.
      Я подумал о Джоне и  о  новом приливе ненависти, которую вызовет  мое
повышение. И медленно проговорил:
      -- Назначили бы вы меня директором, если бы меня звали Джо Смит?
      Генри хладнокровно сказал:
      -- Может быть, не в этот  именно раз. Но, уверяю вас, довольно скоро.
Вам, кроме всего прочего,  почти тридцать три, а я стал членом  правления в
тридцать четыре.
      -- Благодарю вас, -- сказал я.
      -- Не беспокойтесь, -- сказал Генри,  -- вы это заслужили. -- Он под-
нялся и церемонно пожал всем руки. -- Ваше  назначение официально состоится
первого ноября, ровно через неделю. Тогда мы пригласим вас на краткое собе-
седование в зале заседаний, а потом на ленч.
      Они оба  должны были понимать,  насколько глубоко я счастлив, и сами,
казалось, были довольны. Аллилуйя, подумал я. Я сделал это. Я попал сюда...
Я начал честно.
      Генри вышел вместе со мной к лифту, все еще улыбаясь.
      -- Они несколько месяцев не могли решиться, крутили то так,  то эдак,
-- сказал он. -- С тех пор как вы приняли мои дела, когда я  заболел. И вот
сегодня утром  я рассказал им  про ваши новости от мультипликатора. Кое-кто
заявил,  что  это просто везение. Я  объяснил  им, что вам последнее  время
слишком часто везет, чтобы это было просто совпадением. Так что вы здесь.
      -- Не знаю, как благодарить вас...
      -- Это ваша заслуга.
      -- У Джона будет припадок.
      -- Вас его зависть не заденет.
      -- Просто мне это не нравится, -- сказал я.
      -- А кому нравится? Глупый человек, он сам портит свою карьеру.
      Генри самолично известил  весь офис, и Джон, побледнев, на негнущихся
ногах покинул комнату.
      Неделей позже я неуверенно принял  официальное  назначение,  а  также
приглашение на первый ленч и  через  несколько дней, как водится, привык  к
новому обществу и к более высокому уровню осведомленности. В отделах узнают
о решениях, которые уже приняты; в обеденном зале узнают о  решениях, кото-
рые будут приняты.
      -- Наше ежедневное совещание, -- пояснил  Генри.  --  Гораздо  легче,
когда каждый может просто сказать, что думает, и никто не  подает докладных
записок.
      На  обеде  обычно присутствовали от десяти до пятнадцати  директоров,
хотя при крайней необходимости продолговатый  овальный  стол  мог  вместить
двадцать три человека -- весь личный  состав. Люди то и дело исчезали к те-
лефону и по делам. Сделки,  покупка  и продажа акций были первой  необходи-
мостью, еда -- второй.
      -- По средам всегда подают барашка, -- говорил Генри у  буфета, выби-
рая себе пару постных котлет и гарнир. -- Цыплята по вторникам, бифштекс по
четвергам. -- Генри никогда не ест жареного.
      Каждый день  в начале обеда подавался  прозрачный бульон, в  конце --
фрукты и  сыр. Спиртное -- по желанию,  но желающих  было немного. Тому  не
следует иметь  дело с миллионами, кто  усыпляет свои мозги,  говорил Генри,
попивая неизменную минеральную воду. Все это резко отличалось от доморощен-
ных сэндвичей на моем столе.
      В  разоблачении  "бумажных" компаний, которым банк ссужает деньги  из
пяти процентов, я не преуспел, и об этом дипломатично молчали, однако Вэл и
Генри, как мне было известно, разделяли мою точку зрения, считая,  что при-
чиной доноса была злоба, а не факты.
      Я провел несколько дней в большом помещении в тылу нашего  этажа, где
вершилась техническая часть банковских операций. Там  на огромном простран-
стве (ковер на этот раз был серым) ряд за рядом громоздились длинные столы,
поверхности которых ломились от телефонов, калькуляторов и компьютеров.
      Отсюда исходили чеки на проценты, которые  мы выплачивали вкладчикам,
которые ссужали  нам деньги, чтобы  мы ссужали их всяким "Домашним пирожкам
"Райское наслаждение"" и "Очистке  стоков"  в Норфолке. Сюда приходили про-
центы, которые  платили нам пирожки, стоки  и мультипликаторы и  еще десять
тысяч таких же клиентов. Машинки трещали, телефоны звонили, люди бегали ту-
да и сюда.
      Большей частью здесь работали  девушки,  и для меня оставалось загад-
кой, почему так мало женщин среди управляющего персонала.  По словам Гордо-
на, причина была в  том, что немногие женщины хотели бы посвятить  всю свою
жизнь деланию денег, а Джон (в те дни, когда он  еще  разговаривал со мной)
сказал с типичным презрением, что они предпочитают их тратить. Как бы то ни
было, в  Банковских Операциях не  было женщин-менеджеров; в правлении их не
было вообще.
      Несмотря на это, моим лучшим помощником в выслеживании мошенника ока-
залась рыжекудрая головка по имени Патти, которая, как и многие ее коллеги,
посчитала статью в "Что Происходит..." личным оскорблением.
      -- Никто не  может  провернуть такое у нас  под  носом! -- горячилась
она.
      -- Боюсь,  что кое-кто  может. Вы же знаете, что  может. Вас никто не
упрекнет, если вы этого не заметили.
      -- Ладно... С чего начнем?
      -- Со всех, кто занимал у  нас деньги под фиксированную ставку в пять
процентов. Или,  может быть, четыре процента, или пять  и семь десятых про-
цента, или шесть, или семь. Как знать, насколько правдива эта цифра?
      Она расстроенно  взглянула  на  меня  широко расставленными янтарными
глазами.
      -- Но мы их так не сортировали.
      Сортировали, она имела в виду, на  компьютере.  К  каждой  трансакции
прилагался договор, который сам по себе мог в  первоначальном виде варьиро-
ваться от одной-единственной  полоски бумаги до контракта в пятьдесят стра-
ниц, и в каждом договоре обязательно говорилось, по  какой ставке взимались
проценты,  например,  два сверх текущего тарифа. Тысячи подобных  договоров
были введены в компьютер и хранились на дисках. Можно было обратиться к лю-
бой сделке по ее идентификационному  номеру,  или по алфавиту, или по  дате
заключения, или по сроку выполнения обязательств, или по  числу, на которое
назначена очередная выплата  процентов, но если вы запросите компьютер, кто
какие проценты  платит, вы получите  чистый экран -- это процессор посвоему
пренебрежительно от вас отплюется.
      -- Вы не сможете рассортировать их по процентным  ставкам; -- сказала
Патти. -- Ставки скачут вверх-вниз, как качели.
      -- Но  ведь должны быть еще ссуды, проценты  с которых сохраняются на
фиксированном уровне.
      -- В общем, да.
      -- Так что когда вы заносите новые процентные ставки, компьютер соот-
ветственно корректирует  проценты почти по  всем ссудам, но не трогает тех,
что с фиксированными ставками.
      -- Думаю, это правильно.
      -- Так что где-то в компьютере должен быть код, который  говорит ему,
когда не надо трогать ставки.
      Она  прелестно  улыбнулась, предложила мне немного потерпеть и  через
полдня предъявила бод-рячка-программиста, которому мы и объяснили проблему.
      -- Ну да, есть такой код, -- сказал он. -- Я сам его и ввел. Вам нуж-
на программа, которая напечатает все ссуды, помеченные этим кодом. Так?
      Мы закивали. Он  полчаса просидел над листком бумаги, терзая изжеван-
ный карандаш,  а потом скоренько набрал что-то на  компьютере, с явным удо-
вольствием давя на клавиши, и остался доволен результатом.
      -- Вы  заносите эту программу сюда, -- объяснил  он, -- затем вводите
данные с диска и получаете результаты вон на том принтере. Только лучше за-
пишу-ка я это все аккуратненько для вас, а то вдруг кто-нибудь выключит ва-
шу машину. Тогда напечатайте это все заново, и вы снова в деле.
      Мы поблагодарили его,  и он удалился, насвистывая. Аристократ в мура-
вейнике.
      Принтер несколько часов  выплевывал строчу за строчкой, а мы скармли-
вали ему диск за диском, пока наконец не выстроился список примерно в сотню
десятизначных чисел, используемых для идентификации счетов.
      -- Теперь, -- отважно сказала Патти, -- вам понадобится полная распе-
чатка первоначальных договоров по этим ссудам?
      -- Боюсь, что да.
      -- Поболтайтесь пока где-нибудь.
      Даже с ее помощью потребовалось два дня, чтобы разобраться в горе бу-
маг. В результате я не смог найти ни одной физически не существующей компа-
нии, хотя только обойдя  своими ногами все адреса и наведя справки  на мес-
тах, можно было убедиться наверняка.
      Однако Генри был против такой траты времени.
      -- Мы просто будем более бдительными, -- сказал он. -- Ужесточим меры
предосторожности, составим схему отслеживания. Вы сможете это сделать, Тим?
      -- Смогу, с помощью программиста.
      -- Так давайте. Займитесь. Держите нас в курсе.
      Я попросил Патти подумать, мог ли кто-нибудь из ее отдела,  не обяза-
тельно менеджер, организовать такой подлог, но,  подавив свое инстинктивное
возмущение, она покачала головой.
      -- Кто будет этим заниматься? Было бы гораздо проще -- чертовски лег-
ко, правду говоря -- изобрести мифическую фирму, которая ссужает нам деньги
и которой мы платим проценты. Потом компьютер продолжает без конца посылать
процентные чеки, и все, что нужно сделать жулику, -- получить по ним налич-
ные.
      Генри, однако, сказал, что на эту  тему уже шел разговор и этот "лег-
кий путь" легко  перекрывается  с помощью систематической аудиторской реви-
зии.
      Вызванная газетой шумиха  вновь  мало-помалу стихла и перестала вызы-
вать интерес, а потом и вовсе забылась. Жизнь на нашей делянке возвращалась
на круги  своя --  Руперт потихоньку приходил в себя,  Алек шутил, а Гордон
прятал левую руку куданибудь подальше с глаз. Джон продолжал терзаться сво-
ей навязчивой идеей, не разговаривая со мной, по возможности даже  не глядя
на меня,  и без сомнения говорил клиентам напрямую,  что мое продвижение --
просто трюк.
      -- Косметический фокус, --  изображал  Алек его разговор по телефону.
-- Придает штампу на почто-вой бумаге впечатляющий вид. На самом деле ниче-
го не означает, уверяю вас. Обращайтесь ко мне, и я о вас позабочусь.
      -- Он все это говорил? -- переспросил я.
      -- Слово в слово. -- Алек ухмыльнулся. -- Пойди и щелкни его по носу.
      Однако я покачал головой и подумал, нельзя ли мне перейти в офис, об-
ращенный к  св. Павлу. Я не хотел уходить, но похоже было, что Джон не смо-
жет взять себя в руки, пока  я этого не сделаю. Если я попытаюсь предложить
Джону перейти самому, это может только ухудшить положение.
      Я постепенно осознал, что Гордон, а за ним и Генри не собираются при-
ходить  на  помощь,  по их мнению, я был уже большим мальчиком и должен был
уметь сам принимать решения. Пришла свобода, которая повлекла  за собою от-
ветственность, как  и положено свободе, и я  не мог  не понимать, что  ради
благополучия банка Джону срочно необходимо образумиться.
      Я считал, что  ему нужно обратиться  к психиатру. Я  предложил  Алеку
шутливо намекнуть  ему об этом в мое отсутствие  ("что тебе нужно, старина,
так это дружески выпустить пар"), но Джону его гнев казался нормой, а вовсе
не болезнью, требующей лечения.
      Я попытался сказать ему прямо:
      -- Послушай, Джон, я  знаю, как ты себя чувствуешь. Я знаю,  ты дума-
ешь, что меня  повысили  несправедливо. Что ж, может  быть,  это так, может
быть, нет, но тут я ничем не могу помочь. Тебе  станет  гораздо легче, если
ты просто примешь все как есть и выбросишь из головы. Ты хорошо справляешь-
ся со своей работой, мы все это знаем, но ты сам себе вредишь своим нытьем.
Так что заткнись, приспособься к этой дерьмовой жизни и давай ссужать день-
ги.
      Эта моя проповедь не пробилась в его замкнутые мозги, но хоть счастья
и  не  было,  да несчастье помогло. В офис пришли маляры, и на неделю, пока
освежали побелку, мы впятером  втиснулись  в соседнюю комнату, столы загро-
моздили проходы, говорить по телефону можно было, только  заткнув уши паль-
цами, и даже обычно тихие флегматики то и дело огрызались. Сгребите челове-
ческую расу в одю кучу, и вы получите войну. Миру нужно пространство.
      В общем, я воспользовался случаем и провернул пару закулисных интриг,
так что когда мы вернулись в наш закуток, Джон и Руперт компанию не поддер-
жали. Двое старейших служащих из офиса св. Павла пришли вместе  с Гордоном,
Алеком и мной, и Почти-Равный  Гордону  любезно сообщил Джону, как он  рад,
что вновь будет работать с командой молодых, светлых и энергичных умов.


      ГОД ПЕРВЫЙ: НОЯБРЬ

      Однажды во время ленча Вэл Фишер сказал:
      -- Я получил удивительно странную заявку.
      (Была пятница: жареная рыба).
      -- Что-нибудь новенькое? -- поинтересовался Генри.
      -- Да. Этот весельчак хочет взять в долг пять миллионов фунтов, чтобы
купить скаковую лошадь.
      Все, сидевшие за столом, рассмеялись, кроме самого Вэла.
      -- Я подумал, что  нужно подбросить это вам, -- сказал он.  -- Прики-
нуть и так, и этак. Посмотрим, что вы скажете.
      -- Что за лошадь? -- спросил Генри.
      -- Какой-то Сэнд-Кастл.
      Генри, Гордон и я дружно воззрились на Вэла, мгновенно навострив уши.
      -- Ага, так это  что-то говорит вам троим? -- спросил Вэл,  глядя по-
очередно то на одного, то на другого. Генри кивнул.
      -- В тот день, когда  мы  все  были  в Аскоте, этот конь участвовал в
главном заезде и победил. Сногсшибательное представление. Слов нет.
      Гордон припомнил:
      -- Хозяин  ложи, в  которой мы сидели, спас на  этих скачках все свое
состояние. Помните Дисдэйла, Тим?
      -- Разумеется.
      -- Я видел его пару недель назад. Вращается в высших кругах. Бог зна-
ет, сколько он выиграл.
      -- Или сколько он поставил, -- заметил я.
      -- Что ж, ладно,  -- сказал Вэл. -- Сэнд-Кастл. Он выиграл  "2000 ги-
ней", насколько я понял, и Приз Короля Эдуарда VII на  скачках  в Аскоте. А
еще Бриллиантовый приз в июле и Приз Чемпионов Ньюмаркета в прошлом месяце.
Осталось выиграть  Дерби да еще Триумфальную Арку. В  Дерби он по несчастью
пришел четвертым.  Он может скакать в  следующем году как  четырехлеток, но
если провалится, то  будет  цениться меньше,  чем  в настоящий момент.  Наш
предполагаемый клиент хочет купить его сейчас и поставить на конюшню.
      Остальные директора занимались своим филе камбалы, однако заинтересо-
ванно вслушивались  в разговор. Жеребец  был чем-то новеньким, в отличие от
химикатов, электроники и нефти.
      -- Кто наш клиент?  -- спросил Гордон. Гордон любил рыбу. Он  умел ее
есть, правильно управлялся с вилкой, и ему не грозила опасность уронить ку-
сок, не донеся до рта.
      -- Человек по имени Оливер Нолес, -- сказал Бэл. --  Владелец конного
завода. Он вышел на меня через тренера лошадей, с которым я немного знаком,
поскольку наши жены в отдаленном родстве. Оливер Нолес  хочет купить, тепе-
решний владелец не прочь продать. Всем им нужны наличные. -- Он усмехнулся.
-- Старо как мир.
      -- Ваше мнение? -- спросил Генри.
      Вэл пожал элегантными плечами.
      -- Слишком рано судить. Однако я  полагаю, что, если это вас всех за-
интересует, мы можем попросить Тима предварительно  прощупать почву. Помимо
всего прочего, у него есть предпосылки: так сказать, многолетнее знакомство
со скачками.
      Над столом пронесся легкий веселый шепоток.
      -- Что вы об этом думаете? -- спросил меня Генри.
      -- Разумеется, я это сделаю, если хотите.
      Кто-то на дальнем конце стола недовольно заметил, что это пустая тра-
та времени и  коммерческие банки нашего  уровня не могут  заниматься  такой
ерундой.
      -- Наша дорогая  королева, -- иронически возразили ему, -- занимается
этой ерундой. И, говорят, знает наизусть Племенную Книгу.
      Генри улыбнулся.
      -- Не вижу,  почему бы и нам в нее не заглянуть. -- Он кивнул мне. --
Действуйте, Тим. Держите нас в курсе.
      Следующие несколько рабочих дней я поочередно  то  грыз  карандаши  с
программистом, то организовывал синдикат из  нашего  и  трех других банков,
чтобы ссудить двенадцать целых  четыре  десятых миллиона фунтов на короткий
срок под высокий процент одной международной строительной компании: закрыть
брешь в текущей наличности. Где-то в промежутках я обзванивал знакомых, со-
бирая информацию  и мнения  об Оливере Нолесе -- не  потому, что за жеребца
запрашивали чрезмерную цену,  а  просто такова была обычная предварительная
процедура.
      Ознакомление  с  предпосылками, вот как это называлось. Только  когда
предпосылки были приемлемыми, могли вестись дальнейшие переговоры о ссуде.
      Оливер Нолес по  отзывам был человек здравомыслящий и сдержанный. Ему
сорок один год, и  у него конный завод в Хартфордшире. В  хозяйстве имелись
три жеребца-производителя, обильный  запас кормов для привозных кобыл и сто
пятьдесят акров пастбищ, унаследованных им после смерти отца.
      В разговоре с управляющими местных банков  всегда внимательно прислу-
шиваешься к тому, о чем они умалчивают, но управляющий банка Оливера Нолеса
умалчивал не о многом. Ни в малейшей степени не обсуждая дела своего клиен-
та в деталях, он сказал, что одноразовые крупные ссуды всегда выплачивались
должным образом и что деловая хватка мистера Нолеса заслуживает похвалы. Из
такого источника это звучало как панегирик.
      -- Оливер Нолес? -- сказал  давний  приятель по скачкам. -- Лично  не
знаком. Поспрашиваю у людей. -- И  через час перезвонил с новостями: -- Ка-
жется, он тип неплохой, но его  женушка только что улизнула с канадцем. Мо-
жет, он поколачивал ее тайком, кто знает? А еще говорят, что он так же чес-
тен, как любой коннозаводчик, пока его ни на чем не поймали. А как поживает
ваша матушка?
      -- Прекрасно, благодарю вас. Она в прошлом году вышла замуж.  Живет в
Джерси.
      -- Вот и хорошо. Она милая  леди. Всегда покупала нам мороженое. Я ее
обожал.
      Улыбаясь, я положил трубку и попытал счастья в инспекции по кредитам.
Никаких черных меток, ответили мне; Нолес вполне платежеспособен.
      Я сообщил Гордону через комнату, что, по-моему, отовсюду нам дают зе-
леный свет, и в тот же день за ленчем повторил новости для Генри. Тот обвел
взглядом стол и получил в ответ  несколько кивков и несколько гримас, а ос-
тальные ничего не решили.
      -- Сами, конечно, мы все не потянем, -- сказал Вэл. -- Но это не сов-
сем то, с чем мы могли  бы обратиться к нашим обычным источникам. Они поду-
мают, что мы рехнулись.
      Генри кивнул.
      -- Нам нужно организовать приватную подписку среди своих.  Я знаю па-
ру-тройку человек, которые  могут войти в  долю. Два миллиона  дадим  сами,
по-моему, это и все, на что мы можем решиться. Два с половиной -- уже пере-
бор.
      -- Я не одобряю, --  сказал  несогласный директор. -- Это безумие.  А
что, если чертова тварь сломает ногу?
      -- Существует страховка,  --  кротко сказал Генри. Среди наступившего
короткого молчания я сказал:
      -- Если вы  собираетесь  ввязаться в это дело,  я  могу узнать мнение
специалистов о родословной Сэнд-Кастла, а потом устрою анализы  крови и се-
мени. И еще: знаю,  что это необычно для ссуды, но, по-моему,  кому-то типа
Вэла неплохо  бы лично встретиться с Оливером Нолесом  и посмотреть на него
вблизи. Слишком рискованно ставить такую сумму  на  лошадь  без  тщательной
проверки.
      -- Только послушайте,  кто это говорит, -- вставил несогласный дирек-
тор, но без особого недоброжелательства.
      -- Гм, -- задумчиво промычал Генри. -- Что вы скажете, Вэл?
      Вэл Фишер провел рукой по своему гладкому лицу.
      -- Надо  ехать Тиму, -- сказал он. --  Он провел всю подготовительную
работу, а я о лошадях знаю только то, что они едят траву.
      Несогласный директор чуть не вскочил на ноги в порыве чувств.
      -- Слушайте, -- воскликнул он,  --  это же смехотворно! Как мы  можем
финансировать лошадь?
      -- Ну, что ж, -- ответил Генри. --  Разведение чистопородных животных
-- большой бизнес, десятки тысяч людей во всем мире посвящают  этому жизнь.
Смотрите на это занятие как на любое другое производство. Мы  же вкладываем
деньги в постройку кораблей, в машины, в текстиль, продолжайте сами. И, за-
метьте, ничто из этого, -- улыбаясь,  закончил он, -- не может умножать ка-
питал, производя себе подобных.
      Несогласный медленно покачал головой.
      -- Безумие. Совершенное безумие.
      -- Езжайте и поговорите с Оливером Нолесом, Тим, -- велел Генри.
      Однако я решил, что, прежде  чем  выслушивать  самого Оливера Нолеса,
благоразумнее будет хотя бы в общих чертах ознакомиться с финансовой сторо-
ной племенного разведения. Тогда я буду лучше представлять,  разумно ли то,
что он предлагает, или нет.
      Сам я не знал никого, кто бы разбирался в предмете,  но  одна из пре-
лестей коммерческого банка -- разветвленная сеть людей, которые могут найти
людей, у которых есть необходимая информация. Я разжег сигнальный костер, и
с отдаленных, невидимых за дальностью горных вершин ко  мне повалили ответ-
ные клубы дыма.
      Мне сообщили, что лучше всего обратиться к Урсуле Янг.
      -- Она агент по торговле лошадьми, или попросту  барышник. Умна, сло-
воохотлива, отлично знает свое дело. Она когда-то работала  на конном заво-
де, так что и в коневодстве тоже разбирается. Она говорит, что объяснит вам
все, что угодно, только если вы сможете подъехать к ней на встречу: на этой
неделе она будет в  субботу на скачках в Донкастере, и она  слишком занята,
чтобы специально выбирать время для разговора.
      Я отправился на север в Донкастер поездом и встретился с этой леди на
ипподроме, где должны были состояться последние в этом году гладкие скачки.
Она ждала,  как было условлено, у входа для членов клуба, и на ней был при-
метный красный бархатный берет. Она затащила меня в бар, к уединенному сто-
лику, где нас никто не мог прервать.
      Лет пятидесяти,  грубоватая,  подтянутая,  безапелляционная, она была
склонна обходиться со мной как  с  ребенком. Но она же терпеливо  прочитала
мне бесценную лекцию о выгодах владения племенным жеребцом.
      -- Остановите  меня, -- сказала она вначале, --  если я скажу что-ни-
будь, чего вы не поймете.
      Я кивнул.
      -- Отлично. Скажем, вы приобрели коня, который выиграл Дерби, и хоти-
те обратить ваш золотой прииск в капитал. Вы прикидываете, сколько,  по ва-
шему мнению, могли бы выручить за коня, затем делите это  на  сорок и пыта-
етесь продать каждый из сорока паев по этой цене. Возможно, продадите, воз-
можно, и нет. Это зависит от коня. За Троянцем, например, выстроятся в оче-
редь. Но если ваш победитель не чистопороден до отвращения или малоизвестен
вне Дерби, вы получите прохладный отклик и должны будете снизить цену. Пока
понятно?
      -- Гм, -- сказал я. -- Почему именно сорок частей?
      -- Вы что, вообще полный чайник? -- изумилась она.
      -- Поэтому я и здесь.
      -- Ну, что ж. Жеребец  покрывает  сорок кобыл за сезон. Сезон  длится
примерно с февраля по июнь.  Кобыл  привозят к жеребцу, разумеется. Сам  он
всегда остается на месте. Сорок -- это просто обычная норма:  физическая, я
имею в  виду. Некоторые способны и на большее,  но у большинства истощаются
силы. Так что принятое число -- сорок. Теперь, скажем, у вас есть кобыла, и
вы вычислили, что, если случить ее с определенным жеребцом, вы можете полу-
чить жеребенка высшего класса. Тогда вы попытаетесь занять одно из этих со-
рока мест. Эти места  называются  номинациями. Вы обращаетесь за номинацией
либо прямо в конюшню,  где стоит жеребец, либо через такого агента,  как я,
или даже через объявление в газете для заводчиков. Продолжать дальше?
      -- Добивайте, -- кивнул я.
      Она коротко усмехнулась.
      -- Люди, которые вступают в пай на жеребца,  иногда имеют собственных
чистокровных кобыл, от которых  хотят  получить племенное потомство. -- Она
сделала паузу. -- Может быть, я должна объяснить более доходчиво,  что все,
у кого есть пай, автоматически получают номинацию каждый год.
      -- Ага, -- сказал я.
      -- Да. Так что, скажем, у вас есть пай и, следовательно, есть номина-
ция, но у вас нет кобылы,  которую можно послать к жеребцу. Тогда вы прода-
ете вашу номинацию тому, у кого есть кобыла, а остальное вам уже известно.
      -- Я вас внимательно слушаю.
      -- После  первых трех лет номинации могут измениться  в цене и факти-
чески часто  идут с  аукциона, но, конечно, в течение  первых трех лет цены
фиксированы.
      -- Почему "конечно"?
      Она устало вздохнула.
      -- Потому что первые три года неизвестно, каким будет потомство этого
жеребца. Кобылы вынашивают жеребят  одиннадцать  месяцев, и первый помет не
может выступать на скачках, пока не достигнет двух лет. Если вы произведете
подсчет, вы поймете, что жеребец будет стоять в стойле три сезона и, следо-
вательно, покроет сто двадцать кобыл, прежде чем наступит решающий момент.
      -- Верно.
      -- Так что при  фиксированном взносе за жеребца в первые три  года вы
делите стоимость жеребца на сто двадцать, вот и все. Это и есть взнос, наз-
начаемый за жеребца, за то, что  он покроет кобылу. Из этого и состоит сум-
ма, которую вы получаете, если продадите свою номинацию.
      Я прищурился.
      -- Это значит, --  сказал я, -- что если вы продадите  ваши номинации
за три года, то возместите полную сумму вашего первоначального вклада?
      -- Именно так.
      -- А после этого... каждый  раз,  каждый год, когда вы продаете  ваши
номинации, это чистый доход?
      -- Да. Облагаемый налогом, разумеется.
      -- И как долго это может продолжаться?
      Она пожала плечами.
      -- Десять-пятнадцать лет. Зависит от потенции жеребца.
      -- Но это...
      -- Да, -- кивнула она. -- Одно из самых выгодных вложений капитала на
свете.
      Бар за нашими спинами  наполнялся  людьми, они громко разговаривали и
дышали себе на пальцы, спасаясь от промозглого уличного  холода. Урсула Янг
одобрила согревающее в виде виски  с  имбирной настойкой, а себе я  заказал
кофе.
      -- Вы не пьете? -- с легким неодобрением поинтересовалась она.
      -- В дневное время не особенно.
      Она неопределенно кивнула, ее взгляд бегло  обследовал окружающее об-
щество, ее мысли уже вернулись к повседневным делам.
      -- Еще вопросы есть? -- сказала она.
      -- Я обязательно подумаю, как только мы расстанемся.
      Она кивнула.
      -- Я буду здесь  до конца скачек. Если я вам понадоблюсь,  вы найдете
меня около весовой.
      Мы уже  собирались расходиться, когда  в бар вошел человек, чью внеш-
ность, раз увидев, невозможно забыть.
      -- Кальдер Джексон! -- воскликнул я.
      Урсула покосилась через плечо.
      -- Да, это он.
      -- Вы его знаете? -- спросил я.
      -- Его все знают. -- Она говорила подчеркнуто ровным тоном, как бы не
желая выдавать своих мыслей. Та же самая реакция, отметил я, которую он вы-
зывал у Генри, у Гордона и у меня.
      -- Вам он не нравится? -- предположил я.
      -- Ни  то, ни другое. -- Она пожала плечами. -- Он для меня часть об-
щей картины. Судя по тому, что о нем говорят, он иногда добивается потряса-
ющих результатов. -- Она бросила  на  меня быстрый взгляд. -- Наверное,  вы
видели его по телевизору, когда он превозносил значение трав?
      -- Я встречался с ним в июне, -- сказал я, -- в Аскоте.
      -- Бывает. -- Она поднялась со стула, и я встал вместе с ней, искрен-
не благодаря ее за помощь.
      -- Не за  что, -- сказала она. -- Всегда к вашим услугам. --  Она по-
молчала. -- Думаю, нет  смысла  спрашивать, из-за какого жеребца затевалась
эта болтовня?
      -- Извините, нет. Это касается клиента.
      Она слегка улыбнулась.
      -- Вы знаете, где меня искать, если вам понадобится агент.
      Чтобы добраться  до двери, мы должны  были пройти рядом  с Кальдером.
Мимоходом я подумал, узнает ли он меня, вспомнит ли через  столько месяцев.
В конце концов, я не был запоминающейся личностью, просто стандартные шесть
футов без малого, глаза, нос и рот, расположенные примерно в нужных местах,
а сверху темные волосы.
      -- Привет, Урсула, -- сказал  он,  и его голос легко пробился  сквозь
общий гул. -- Ужасно холодный день.
      -- Кальдер.  -- Она кивнула  ему, как знакомому. Его взгляд скользнул
по моему лицу, миновал его и  вновь обратился к моей спутнице. Затем после-
довала классическая сцена узнавания. Он  застыл,  посмотрел  опять на меня,
глаза его удивленно расширились.
      -- Тим,  -- недоверчиво сказал он. -- Тим...  -- И защелкал пальцами,
воспроизводя в памяти трудную фамилию. -- Тим Эктрин!
      Я кивнул. Он обратился к Урсуле:
      -- Вы знаете, что Тим спас мне жизнь?
      Она изумленно выслушала его объяснение, потом изумленно спросила, по-
чему я ей не рассказал.
      -- Разумеется, я об этом читала,  -- сказала,она. -- И была очень ра-
да, что вы уцелели, Кальдер.
      -- Вы больше ничего об этом не слышали? -- спросил я его. -- От поли-
ции, от кого-нибудь еще?
      Он покачал кудрявой головой.
      -- Ничего не слышал.
      -- Мальчик не сделал второй попытки?
      -- Нет.
      -- Вы хоть сколько-нибудь представляете, откуда он взялся? -- спросил
я. -- Я знаю, вы сказали полиции, что не знаете, но... ну, может, вам прос-
то нужно было так сказать.
      Однако он весьма решительно покрутил головой и сказал:
      -- Если бы я мог помочь  в поимке маленького ублюдка, я бы тотчас это
сделал. Но  я  не  знаю,  кто это был. Я, строго говоря, его и не разглядел
толком, но твердо знаю, что я, дьявол побери, его никогда не видел.
      -- Как идут исцеления? -- поинтересовался я. -- Трепетные прикоснове-
ния?
      Его глаза  коротко вспыхнули; с  его точки зрения вопрос, видимо, был
верхом дерзости и невоспитанности, но вспомнив, должно быть, что обязан мне
жизнью, он ответил любезно:
      -- Вознаграждаются. Приятно знать, что приносишь пользу.
      Стандартные ответы, подумал я. Как всегда.
      -- Ваши конюшни полны, Кальдер? -- спросила Урсула.
      -- Если потребуется, всегда есть вакансия, -- обнадежил он. -- Вы хо-
тите послать ко мне лошадь?
      -- У одной моей клиентки есть жеребчик-двухлетка, который едва на но-
гах стоит, и тренер уже отчаялся понять, в чем дело. Она -- в смысле клиен-
тка -- вспомнила о вас.
      -- Я хорошо справляюсь с общей слабостью такого вида.
      Урсула нерешительно наморщила лоб.
      -- Она  переживает, что Ян Паргеттер  сочтет ее вероломной,  если она
отошлет вам своего жеребенка. Паргеттер уже несколько недель его лечит, да,
видно, безуспешно.
      Кальдер увещевающе улыбнулся.
      -- Мы с Яном Паргеттером в хороших отношениях, уверяю вас.  Он иногда
даже уговаривает владельцев посылать ко мне лошадей. Очень мило с  его сто-
роны. Понимаете, мы совместно обсуждаем каждый случай и приходим к соглаше-
нию. В конце концов, мы оба считаем, что первоочередная наша цель -- выздо-
ровление пациента. -- Снова мелькнуло впечатление, что он повторяет заучен-
ные слова.
      -- Ян  Паргеттер -- ветеринар?  -- без особого любопытства спросил я.
Оба посмотрели на меня.
      -- Э-э... да, -- сказал Кальдер.
      -- Он один из тех, кто обслуживает Ньюмаркет, -- добавила  Урсула. --
Очень прогрессивен, не боится пробовать новые средства. Десятки тренеров на
него молятся.
      -- Вы просто спросите его,  Урсула,  -- вмешался Кальдер. -- Ян  под-
твердит, что  не возражает, когда  владельцы посылают ко мне своих лошадей.
Даже если широта его кругозора не распространяется на лечение руками, он по
крайней мере верит, что  я не сделаю пациентам хуже. -- Это  прозвучало как
самокритичная шутка, и мы все улыбнулись.  Мы с Урсу-лой Янг еще минуты две
слонялись по бару, а за нашими спинами Кальдер вежливо отвечал на очередной
бессмертный вопрос.
      -- Да,  -- говорил он, -- всем средствам  против хронического кашля у
лошадей я предпочитаю  отвар лакричного корня, куда добавлено немного инжи-
ра. Вы процеживаете микстуру и подмешиваете ее в обычный корм лошади...
      Дверь за нами закрылась, и голос смолк.
      -- А ведь он, должно быть, устает, все время объясняя свои методы, --
сказали я. -- Удивительно, что он никогда не огрызается.
      Женщина рассудительно заметила:
      -- Кальдер  зависит от телевизионной популярности, хорошего отношения
публики и врачебных успехов, именно в таком порядке. Ему принадлежит конюш-
ня в предместье Ньюмаркета, там около тридцати денников. До того, как Каль-
дер ее купил,  конюшня  была постоянным местом тренировок  --  и сейчас она
почти всегда полна.  Только что заболевшие  или давно заезженные  клячи  --
всех посылают к нему либо от  искренней веры, либо в качестве последней на-
дежды.  Я не  претендую, что  разбираюсь  в лечении  травами, а  что до  их
сверхъестественной целительной силы... -- Она покачала головой. -- Одно не-
сомненно: каковы бы  ни  были его методы, у  лошадей,  покидающих его двор,
обычно куда более здоровый вид, чем у поступающих туда.
      -- Кто-то в  Аскоте говорил, что  он возвращает умирающих  лошадей  к
жизни.
      -- Гм...
      -- Вы в это не верите?
      Она посмотрела  мне прямо в глаза,  мудрая деловая женщина,  всю свою
жизнь посвятившая чистокровным животным.
      -- Умирающие, -- сказала она, -- термин относительный,  когда дело не
заканчивается смертью.
      Я оценил это по достоинству и слегка поклонился.
      -- Но  если быть справедливой, -- добавила она,  -- я знаю, наверное,
что он полностью и навсегда вылечил десятилетнюю племенную  кобылу от коли-
та, который обыкновенно приводит к смертельному исходу.
      -- Он обихаживает только скаковых лошадей?
      -- О  нет, он возьмет всякую животинку, от  пони до случайной лошади.
Но это все ценные лошади, для хозяев, я имею в виду. Не думаю, что лечебни-
ца Кальдера слишком уж дешевая.
      -- Непомерные цены?
      -- И этого я не слышала. Справедливые, полагаю, если считаться  с ре-
зультатами.
      Мне показалось, что о Кальдере  Джексоне  я узнал чуть ли не  больше,
чем о  паях на жеребцов, но у меня, в конце концов, был к нему обоснованный
интерес. Отчего-то хочется,  чтобы жизнь, которую ты спас, приносила реаль-
ную пользу миру. Не могу сказать, что это логично, но так оно и есть. Я был
рад, когда оказалось, что  Кальдер  действительно лечит лошадей, пусть даже
его собственными неортодоксальными способами; но если я желал при этом теп-
лее отнестись к нему как к личности, у меня мало что вышло.
      Урсула Янг отправилась по своим делам, и хотя мне в этот день еще по-
падались на  глаза  и она, и Кальдер, я не подошел к ним поговорить. Я вер-
нулся в Лондон поездом, утром в воскресенье просидел два часа на телефоне и
в полдень того же воскресенья выехал в Хартфордшир на поиски  Оливера Ноле-
са.
      Столетней постройки кубический особняк из красного кирпича имел нежи-
лой вид.  На мой  вкус, его могли бы оживить  вьющиеся растения, но Оливеру
Нолесу были не по  душе  смазанные контуры: бескомпромиссная аккуратность и
чистота обнаженных линий отличали решительно каждый уголок его владений.
      Его земля была поделена на  множество  загонов  различных размеров, и
каждый окружен безукоризненно ровной оградой из  белых перекладин. Содержа-
ние их, как  я  прикинул, затормозив перед крыльцом  на  дорожке из гравия,
сквозь который не пробивалось ни единой травинки, должно  было обходиться в
целое состояние. Несколько кобыл с  жеребятами  паслись  в дальних загонах,
склонив головы к траве, вынюхивая последние ломкие стебельки умирающего го-
да. День сегодня был холодный, пасмурное солнце уже  опускалось за отдален-
ные холмы,  под застывшим небом сгущались  зимние сумерки, в  сыром воздухе
пахло прелью, дымом горящих поленьев и палой листвой.
      Никаких опавших  листьев  как  таковых  не  наблюдалось. Ни цветочных
клумб, ни декоративных  живых изгородей, ни деревьев окрест. Бесплодный ум,
подумал я, стоит за делом, цель которого -- пло-дотворение жизни.
      Оливер  Нолес,  собственной персоной отворивший на мой стук  парадную
дверь, оказался приятным худощавым мужчиной, по  виду образованным, быстрым
в движениях, с  манерами одновременно властными и учтивыми. Привык командо-
вать, определил я; это у него в крови.  Положительный, прямодушный, владеет
собой. К тому же в его сдержанности есть своеобразное обаяние.
      -- Мистер Эктрин? -- Улыбаясь, он пожал мне руку. -- Должен признать-
ся, я ожидал кого-нибудь... постарше.
      На это есть несколько ответов, к примеру, "время об этом позаботится"
или "завтра стану  постарше", но они  не показались мне  уместными.  Вместо
этого я сказал: "Я представлю отчет". Это должно было его успокоить и в са-
мом деле успокоило, и он пригласил меня в дом.
      Можно было предсказать, что  интерьер  будет таким же тягостно опрят-
ным. Просмотренные газеты  и журналы складывались стопкой в отведенное мес-
то. Мебель старинная, хорошо отполированная, латунные  ручки сияют, персид-
ские ковры вызывают почтение. Хозяин провел меня в гостиную, ко  торая слу-
жила ему и кабинетом; стены в ней были густо увешаны фотографиями жеребцов,
кобыл и жеребят, и из окна, за широкой площадкой, посыпанной  гравием, была
видна арка, выходящая на обширный конюшенный двор.
      -- Денники кобыл, -- сказал он, проследив за моим взглядом. -- За ни-
ми  денники  жеребят.  3а ними площадка для случки, а в дальнем ее краю еще
денники жеребцов. Коттедж моего старшего конюха, затем общежитие для работ-
ников, вон те крыши в низине. -- Он остановился. --  Может  быть, вы хотите
осмотреть?
      -- Очень хочу, -- сказал я.
      -- Тогда пойдемте. -- Он повел  меня к заднею двери, захватив по пути
пальто и свистнув черную охотничью собаку. -- Ну-ка, Сквибс, пойдем, стари-
на, -- сказал он, с нежностью глядя, как его пес  в  экстазе скребет лапами
порог. -- Глоток свежего воздуха тебе не повредит.
      Мы пошли к конюшенной арке втроем. Сквибс носился  кругами и зигзага-
ми, уткнувшись носом в гравий.
      -- Это у нас самое  тихое  время  года,  -- сказан Оливер Нолес. -- У
нас, разумеется, есть здесь свои кобылы, и еще несколько на  содержании. --
Он  посмотрел  на  мое лицо, проверяя, понял ли я, и решил все равно объяс-
нить. --  Они принадлежат владельцам,  которым негде их держать. Нам платят
за их содержание.
      Я кивнул.
      -- Потом  у нас есть  жеребята, которых кобылы родили прошлой весной,
и, разумеется, три жеребца. Общее число на данный момент семьдесят восемь.
      -- А следующей весной, -- спросил я, -- к вашим жеребцам будут прибы-
вать кобылы?
      -- Правильно. -- Он кивнул. --  Их привозят сюда за месяц или за пять
недель до того, как  должны появиться на свет те жеребята, которых  они уже
вынашивают, чтобы они  оставались около жеребцов в течение следующего меся-
ца. Они рожают жеребят здесь, ведь жеребята слишком нежны, чтобы сразу пос-
ле рождения отправляться в путь.
      -- И... как долго они остаются здесь?
      -- Около трех месяцев, а дальше мы надеемся, что кобыла  с жеребенком
вне опасности.
      -- Так что пауза небольшая, -- заметил я. -- Между...  ээ... беремен-
ностями?
      Он взглянул на меня с вежливой насмешкой.
      -- Кобылы  могут забеременеть уже через  девять дней после  того, как
ожеребятся, но мы обычно считаем, что это рановато для случки. Половая охо-
та -- течка, как вы бы назвали -- длится шесть дней, потом наступает интер-
вал в пятнадцать дней, затем опять  шестидневная течка, и на этот раз мы их
случаем. -- Он добавил: --  Природа  не  машина,  и этот цикл не работает с
точностью до минуты. У некоторых кобыл течка длится всего два дня, у других
вплоть до одиннадцати. Мы стараемся, чтобы кобыла была покрыта два  или три
раза, пока она в течке, тогда  больше шансов, что она понесет. Многое зави-
сит от суждения конюха, и у  меня как раз сейчас работает замечательный па-
рень, у него на кобыл шестое чувство, можно сказать.
      Он быстро провел меня  через  первый большой прямоугольный двор, мимо
денников, в которых были открыты верхние половинки двойных дверей -- оттуда
с любопытством высовывались длинные темные лошадиные морды, -- и через про-
ход в дальнем конце, который вел во второй двор почти такого же размера, но
там двери были сплошь закрыты.
      -- Ни  один из  этих денников в настоящее время  не занят, -- пояснил
хозяин, обведя  рукой кругом. -- Эти места понадобятся  к тому времени, как
прибудут кобылы.
      За вторым двором располагался третий, гораздо меньше, и там двери то-
же были закрыты.
      -- Денники жеребят,  -- объяснил Оливер Нолес. -- Сейчас, разумеется,
они все пусты.
      Черный пес семенил впереди нас, зная дорогу. Вслед за денниками жере-
бят открылся широкий проход между двумя  маленькими  загонами  примерно  по
пол-акра каждый, а в конце прохода слева выросло довольно обширное строение
с рядом окон под самой крышей.
      -- Случный сарай, -- лаконично прокомментировал  Оливер Нолес, извле-
кая из  кармана брюк увесистую связку ключей и  отпирая дверцу, вделанную в
огромные раздвижные  ворота. Он жестом  пригласил меня внутрь, и я очутился
на голом бетонном полу, окруженном белыми стенами с  окнами высоко наверху,
через которые слабо светило гаснущее солнце.
      -- В  течение сезона пол  здесь, разумеется, покрыт торфом, -- сказал
хозяин.
      Я неопределенно кивнул и подумал о  том, что в этом тихом месте целе-
направленно  зарождается  жизнь; затем мы прозаически вернулись во  внешний
мир, и Оливер Нолес вновь запер за нами дверь.
      По следующему короткому  проходу между двумя загонами поменьше мы по-
пали в  очередной двор,  на этот раз маленький, всего  на шесть денников; в
том же ряду были помещения, где  хранились фураж, сено и торф, а также под-
собка с инструментами.
      -- Жеребцы, -- сказал Оливер  Нолес.  Немедленно  из открытых верхних
дверок высунулись три головы, три пары живых темных глаз пытливо следили за
нами.
      -- Ротабой,  -- сказал хозяин, подходя  к первой голове  и неожиданно
извлекая из кармана морковку. Черные  подвижные  губы  дохнули на раскрытую
ладонь  и  осторожно взяли лакомство; крепкие зубы  похрустели,  и  Ротабой
слегка подпихнул Оливера Нолеса, требуя следующей порции. Оливер Нолес дос-
тал другую морковку, протянул ее тем же жестом и мимоходом потрепал конскую
шею.
      -- В следующем году ему будет двадцать лет, -- сказал хозяин. -- Ста-
реем, а, приятель?
      Он прошел к следующему деннику и повторил морковный ритуал.
      -- Это Летописец, ему шестнадцатый.
      У третьего денника он сказал:
      -- Это  Длиннохвостый, -- и  оделил его угощением и похлопыванием. --
Длиннохвостому первого января исполнится двенадцать.
      Он остановился, немного отойдя от лошади, так что мог видеть  все три
головы сразу, и сказал:
      -- Ротабой  был выдающимся жеребцом и  остался им, но  трудно всерьез
ожидать, что он протянет больше двух сезонов. Летописец  имеет успех, среди
его потомства много призеров, но среди них нет абсолютно первоклассных, как
жеребята от Ротабоя. Длиннохвостый оказался не настолько удачным, как я на-
деялся. От него пошло племя скорее стайеров, чем спринтеров, а  мир сегодня
сходит с ума по быстроногим двухлеткам. Потомство Длиннохвостого обыкновен-
но достигает вершин в три, четыре, пять и шесть лет. Кое-кто из его первен-
цев теперь хорошо себя показал в стипльчезе.
      -- Разве это плохо? -- спросил  я, хмурясь, поскольку в его голосе не
слышно было особой радости.
      -- Я должен снизить взнос за него, -- сказал хозяин. -- Люди не хотят
посылать элитных племенных  кобыл к жеребцу, от которого рождаются исключи-
тельно стиплеры.
      Помолчав, он сказал:
      -- Видите, почему мне нужна здесь новая кровь.  Ротабой стар, Летопи-
сец -- середнячок, Длиннохвостый не в  моде. Я должен буду в скором времени
заменить Ротабоя, и  мне  необходимо быть  уверенным,  что замена будет  по
крайней мере равноценной. Престиж конного завода, я не говорю сейчас о при-
былях, зависит от того, насколько привлекают внимание его жеребцы.
      -- Да, -- сказал я. -- Понимаю.
      Ротабой, Летописец и Длиннохвостый утратили интерес к разговору и на-
дежду на возвращение к морковной теме и один за другим попрятались в денни-
ки. Черный охотничий пес ошалело носился кругом, наслаждаясь невообразимыми
ароматами, а Оливер Нолес собрался вести меня обратно к дому.
      -- На больших конных заводах, -- сказал он, -- можно встретить жереб-
цов, принадлежащих синдикатам.
      -- Сорок паев? -- подсказал я.
      Он коротко усмехнулся.
      -- Верно. Жеребцы могут принадлежать любому числу людей  от одного до
сорока. Когда я впервые приобрел Ротабоя, у меня была одна партнерская доля
из шести.  Я выкупил две из них -- партнеры нуждались в деньгах, -- так что
теперь мне принадлежит  половина.  Это значит, что у  меня  каждый год есть
двадцать номинаций и никаких проблем с их продажей, что больше  всего раду-
ет. -- Он вопросительно взглянул на меня, проверяя, понял ли я; что, спаси-
бо Урсуле Янг, мне удалось.
      -- У Летописца я единственный владелец. Поначалу он дорого стоил, как
и Ротабой, но так как  он  среднего  уровня,  то и взнос за него приходится
назначать средний. Мне не всегда  удается  заполнить все его сорок мест,  и
когда такое происходит, я случаю его со своими собственными кобылами и про-
даю получившихся жеребят годовиками.
      Зачарованный, я вновь кивнул.
      -- С Длиннохвостым почти та же  история. Последние три года я уже был
не в состоянии назначать такой взнос,  как вначале, и если я сегодня запол-
няю все его места, то только  за счет кобыл от хозяев, которые предпочитают
стипль-чез, а это все больше и  больше вредит его репутации в гладких скач-
ках.
      Мы возвращались по пройденному пути, мимо случного сарая и через дво-
рик жеребят.
      --  Чтобы  поддерживать уровень, нужно много тратить, --  бесстрастно
сказал хозяин. -- Я получаю большой доход и живу комфортабельно,  но дальше
этого дело не идет. Я могу  поместить сюда еще одного жеребца -- здесь дос-
таточно свободного места и  корма,  чтобы дополнительно содержать сорок ко-
был. У меня хорошая деловая хватка  и отличное здоровье, и я еще не развер-
нулся во  всю силу. Но если я собираюсь  когда-нибудь достичь большего, мне
нужен больший капитал... и капитал в виде жеребца мирового класса.
      -- Что подводит нас, -- сказал я, -- к Сэнд-Кастлу.
      Он кивнул.
      -- Если я приобрету  лошадь  вроде Сэнд-Кастла, этот завод немедленно
поднимется в цене и во мнении знатоков.
      "Слабо сказано, -- подумают я.  --  Эффект  будет равносилен взрыву".
Вслух я сказал:
      -- Вроде вспышки сверхновой?
      -- В общем, да, -- с довольной улыбкой согласился он. -- Я бы сказал,
вы можете оказаться правы.
      Большой двор, ближайший к дому, постепенно оживлялся. Два или три ра-
ботника сновали туда-сюда, нося черпаки корма, тюки сена, ведра воды и кули
навоза. Сквибс, неистово завертев хвостом, прямиком  рванулся к коренастому
мужчине, который нагнулся и потрепал его черные уши.
      -- Это Найджел, мой старший конюх, -- сказал Оливер Нолес. -- Пойдем-
те поздороваемся с ним. -- И пока мы шли, он добавил: --  Если я смогу рас-
ширить это хозяйство, я повышу его до управляющего заводом; дам  ему больше
общаться с покупателями.
      Мы подошли к  Найджелу,  который был  примерно  моих лет, с  кудрявой
светло-каштановой шевелюрой и довольно густыми бровями.  Оливер Нолес пред-
ставил меня просто как "друга", и  Найджел обошелся со мной с вежливым без-
различием, отнюдь не как с возможным источником будущего  богатства. У него
был глостерширский акцент, но  не резкий, и если подумать, я решил  бы, что
он сын фермера.
      -- Проблемы есть? -- спросил Оливер Нолес; Найджел покачал головой.
      -- Никаких, только у этой Пловчихи выделения.
      Он вел себя  с  нанимателем уверенно и без  подобострастия,  но и без
наглости, и у меня создалось сильное впечатление, что  именно личность Най-
джела устраивала  Оливера Нолеса, а не только его  мастерство в обращении с
кобылами. Оливер Нолес, по моей оценке, был не из тех людей, которые терпят
в  своем  окружении неудобные и непредсказуемые характеры; поведение  всех,
кто находился  рядом с  ним, должно было быть таким  же аккуратным, как его
дом.
      Я с праздным  любопытством подумал о  его жене, которая  "только  что
улизнула с канадцем", и в этот  момент во двор рысью вбежала лошадь, на ко-
торой ехала молодая женщина. Девушка,  поправился  я,  когда она освободила
ноги от стремян и соскользнула на землю. Юная девушка, замечательно гибкая,
в джинсах и толстом свитере, темные  волосы забраны в хвост. Она завела ло-
шадь в один из денников  и  тут  же  появилась с седлом и уздечкой, которые
свалила на землю снаружи, потом закрыла нижнюю половинку двери и  пошла че-
рез двор навстречу нам.
      -- Моя дочь, -- представил ее Оливер Нолес.
      -- Джинни, --  добавила  девушка, воспитанно протягивая мне загорелую
руку. -- Так это из-за вас мы не поехали на обед?
      Ее отец инстинктивно дернулся остановить ее, а Найджел слегка заинте-
ресовался.
      -- Не знаю, -- сказал я. -- Я так не думаю.
      -- Зато  я думаю,  -- сказала она. -- Па  терпеть не может вечеринки.
Что только не придумает, чтобы увильнуть, правда, па?
      Он снисходительно  улыбнулся ей, но  выглядел так, будто ему было что
сказать.
      -- Я не хотела пропускать случай. -- Джинни повернулась ко  мне, явно
ничуть не  обескураженная. -- Двенадцать миль  отсюда, и люди  все папиного
возраста... но  там подают жутко вкусные канапе,  а еще  у них в  оранжерее
растет лимонное дерево.  Представляете, на лимонном дереве растет сразу все
-- бутоны, цветы, маленькие зеленые плодики в пупырышках и здоровенные тол-
стые лимоны, все одновременно!
      -- Моя дочь, -- без необходимости сообщил Оливер Нолес, -- очень мно-
го болтает.
      -- Ничуть, -- сказал я. -- Я не знал про лимонные деревья.
      Она проказливо зыркнула на меня, и мне показалось, что она  еще моло-
же, чем я сперва подумал. Точно по телепатии она откликнулась:
      -- Мне пятнадцать.
      -- Все через это проходят, -- сказал я.
      Ее глаза округлились.
      -- Вы это тоже ненавидели?
      Я кивнул.
      -- Прыщики, неловкость,  новое тело, в котором еще неуютно, застенчи-
вость... просто кошмар.
      Оливер Нолес, похоже, удивился.
      -- Джинни вовсе не застенчива, правда, Джинни?
      Она перевела  взгляд с  него на меня и обратно  и не ответила. Оливер
Нолес отверг тему, как не  имеющую  никакой важности, и сказал, что  должен
пойти и посмотреть кобылу с выделениями. Не хочу ли я пройтись с ним?
      Я без колебаний согласился, и мы всей компанией  направились к одному
из проходов  между белыми оградами загонов: Оливер Нолес  и я впереди, Най-
джел и Джинни следом, Сквибс обнюхивал каждый столб ограды и метил террито-
рию. По пути Оливер Нолес  объяснял,  что одни кобылы предпочитают жить  на
воздухе постоянно, другие хотят под крышу, когда идет снег, третьи остаются
внутри по ночам, четвертые большую часть времени живут в денниках, а в про-
межутках я  слышал, как Джинни рассказывает Найджелу, что  школа в этом се-
местре жуткая  обуза, потому что  новая директриса свихнулась на здоровье и
заставляет всех бегать трусцой.
      -- Как вы узнаете, какая кобыла что предпочитает? -- спросил я.
      Оливер Нолес на какое-то время замешкался с ответом.
      -- Ну, может быть... по тому, как они стоят. Если им холодно и плохо,
они поворачиваются задом к ветру и как будто горбятся. Некоторые лошади ни-
когда так  не делают, даже в метель. Если у них уж очень несчастный вид, мы
заводим их  внутрь. Иначе  они остаются снаружи. То же  с жеребятами. -- Он
помолчал. -- Многие кобылы плохо себя чувствуют, если держать их  в помеще-
нии. Просто... такие уж они есть.
      Он, казалось, не был удовлетворен скомканным завершением своего отве-
та, но для меня это прозвучало убедительно. Единственное, чего, как мне ка-
залось, ему недоставало, -- это  хоть  какого-то  эмоционального контакта с
животными, которых  он разводил: он даже  морковкой их угощал  как-то маши-
нально.
      Кобыла с выделениями оказалась в одном из дальних  загонов на границе
хозяйства, и пока Оливер Нолес и Найджел заглядывали ей под хвост и обмени-
вались невразумительными замечаниями типа: "в любом случае скидывать она не
собирается" и "все чисто, ни желтого, ни кровяного", я проходил время, гля-
дя поверх последнего ряда белых  перекладин  изгороди на поля за ней.  Кон-
траст с землями Нолеса  был  разителен. Вместо предельной аккуратности пол-
нейший беспорядок. Вместо безукоризненно расчерченных прямоугольников зеле-
ной травы там  торчали высокие буреющие будылья, пробиваясь сквозь запущен-
ную поросль вянущего осота. Вместо добротных кирпичных конюшенных дворов --
ветхое скопище деревянных сараев, светло-серых от старого креозота и с зап-
латами из просмоленной парусины, растянутыми поверх крыш.
      Джинни проследила за моим взглядом.
      -- Это участок Уотчерлеев, -- сказала  она. -- Я часто через него ез-
жу, но там сейчас так замусорено и скучно, никакого веселья.  И практически
все их пациенты разъехались, и у них больше даже шимпанзе нет, они говорят,
не могут их себе позволить.
      -- Какие пациенты? -- спросил я.
      -- Лошади. Это лечебница Уотчерлеев для больных лошадей. Вы о  ней не
слыхали?
      Я покачал головой.
      -- Она довольно хорошо известна, -- сказала Джинни. -- Или по крайней
мере была известна, пока этот  пошляк  Кальдер Джексон не перебил им  дело.
Понимаете, Уотчерлеи не богаты -- Боб всю дорогу в пивнушке, а Мэгги надры-
вает кишки, таская кули с навозом, но по крайней мере у них всегда было ве-
село. Там было уютно, понимаете, и пускай двери в денниках слетали с петель
и все  заросло бурьяном, а  все равно  лошади у них  прямо расцветали,  ну,
большинство, даже если у Мэгги колени  торчат сквозь дырки на джинсах и она
одну фуфайку неделями не снимает, до упора. Но  Кальдер Джексон, понимаете,
он та еще проныра, со всеми  этими его трепливыми шоу по телевизору, и рек-
ламой, и все такое, и получилось, что Уотчерлеев совсем оттерли.
      Ее отец, услышав последнее замечание, добавил от себя:
      -- Они безалаберны. Нет  деловой  хватки. Людям может нравиться такой
цыганский стиль, но, как сказала Джинни, им нечего противопоставить Кальде-
ру Джексону.
      -- Какого они возраста? -- хмурясь, спросил я.
      Оливер Нолес пожал плечами.
      -- За тридцать. Ближе к сорока. Трудно сказать.
      -- Надеюсь, у них нет сына примерно шестнадцати лет, худощавого, мус-
кулистого, который  одержим ненавистью к Кальдеру  Джексону за то,  что тот
погубил дело его родителей?
      -- Что за странный вопрос, -- сказал Оливер Джексон, а Джинни помота-
ла головой.
      --  У  них  никогда не было детей, -- сказала она. -- Мэгги не может.
Она мне говорила. Вот они и выплескивают всю свою любовь на животных. Прав-
да, мерзость, что такое случилось с их лечебницей?
      А так было бы складно, если бы покушавшийся на Кальдера Джексона ока-
зался сыном Уотчерлеев.  Наверное, даже слишком  складно. Но могли  быть  и
другие, такие же, как Уотчерлеи, чья звезда закатилась  с восходом Кальдера
Джексона. Я сказал:
      -- Вы не знаете, кроме этого хозяйства и Кальдера Джексона,  есть ка-
кие-нибудь другие места, куда люди отвозят больных лошадей?
      -- Думаю, есть такие, -- сказала Джинни. -- Обязаны быть.
      -- Конечно, есть, --  кивнул Оливер Нолес. -- Но если у  нас заболеет
лошадь, мы  ее, разумеется, никуда  не отсылаем. У меня отличный ветеринар,
просто чудеса творит с кобылами, при необходимости приходит днем и ночью.
      Мы пустились в обратный путь.  Оливер  Нолес  показывал мне различных
кобыл и их приплод, и отработанным движением распределял морковки. Жеребята
на ножках, жеребята в матках; круговорот  воспроизведения потомства, замер-
ший на зиму, подспудно набухающий плод, неуклонно зреющая во тьме жизнь.
      Джинни ушла приглядеть за лошадью, на которой приехала, Найджел пошел
заканчивать осмотр главного двора, так что к дому подошли Оливер Нолес, со-
бака и  я. Беднягу Сквибса не пустили дальше его корзины в прихожей, а мы с
Нолесом вернулись в контору-гостиную, откуда начали свой путь.
      Благодаря моим утренним телефонным переговорам  я  знал,  как  должны
рассчитываться новые налоговые ставки того,  кто  будет  владеть и распоря-
жаться Сэнд-Кастлом. Я прибыл  сюда,  вооруженный столбцами чисел, где были
показаны проценты, подлежащие выплате, если ссуда будет утверждена; и обна-
ружил, что мои знания пригодятся мне не для наставлений, а  для обсуждения:
Оливер Нолес разбирался в деле лучше меня.
      -- Разумеется, я так часто поступал,  -- сказал он. -- Мне нужно было
добывать средства  на строительство, на  ограды, на покупку тех трех жереб-
цов, которых вы видели, а до  этого еще двух. Я привык всегда честно выпла-
чивать банковские субсидии. Эту новую авантюру, конечно, не сравнить с пре-
дыдущими, но  если  бы  я не чувствовал, что потяну, я бы за нее не взялся,
уверяю вас. -- Он одарил меня быстрой обаятельной улыбкой. -- Я не псих, вы
же видите. Я действительно знаю свое дело.
      -- Да, -- сказал я. -- Это заметно.
      Я сказал  ему, что максимальный  срок ссуды в "Эктрине" (если таковая
вообще предстояла) -- пять лет, на что он просто кивнул.
      -- Это по  существу  означает, -- настойчиво продолжал  я,  -- что вы
должны будете в эти пять лет заработать и отдать восемь миллионов, даже ес-
ли учесть, что ссуду  можно  выплачивать ежегодно по частям, соответственно
снижая проценты.  Это огромные деньги...  Вы уверены, что понимаете, во что
это выльется?
      -- Разумеется,  понимаю, -- сказал он.  -- Даже принимая  во внимание
выплату процентов и возмутительно высоких  страховых  взносов  за такую ло-
шадь, как Сэнд-Кастл, я  смогу покрыть ссуду в течение пяти лет.  Это срок,
на который я и рассчитывал.
      Он разложил на столе листы  расчетов,  исписанные  четким почерком, и
принялся объяснять, как добьется этого, по мере объяснений указывая на циф-
ры.
      -- Взнос  за случку в сорок тысяч фунтов  покроет все. Его показатели
на скачках оправдывают эту сумму, и я, сами понимаете, буду  очень требова-
тельным, выводя племенную  линию Сэнд-Кастла. Его родословная не дает ника-
ких оснований для тревоги. Ни следа наследственных болезней и нежелательных
отклонений. Он происходит из здоровой линии чистокровных победителей, и нет
причин, почему  он не может ее продолжить. Но я и не ожидал, что вы ссудите
деньги, не получив мнения экспертов об  этом. -- Он подал мне фотокопию ге-
неалогической таблицы. -- Пожалуйста, возьмите это с собой.
      Он дал мне также несколько  листов  своих вычислений, и я уложил  все
это в портфель, который всегда носил с собой.
      -- Почему вы не решили уменьшить свой риск до двадцати одного пая? --
спросил я. -- Продайте девятнадцать.  У  вас еще будет перевес голосов  над
другими пайщиками,  и им не удастся умыкнуть  у вас  Сэнд-Кастла, а вам  не
придется так напрягаться.
      Улыбаясь, он покачают головой.
      -- Если я увижу, что возмещение ссуды по какой-либо причине доставля-
ет мне большие трудности, я в  случае нужды продам несколько паев. Но я на-
деюсь, что пять лет буду владеть  этим конем единолично, а еще надеюсь, что
привлеку других жеребцов того же достоинства и войду  в число коннозаводчи-
ков мирового уровня.
      Шутливая манера не давала повода подозревать его в  мании величия, да
и вообще ничего похожего я не замечал.
      В контору вошла Джинни, не очень уверенно неся две большие чашки.
      -- Я сделала чай. Ты хочешь, па?
      -- Да, пожалуйста, --  сказал я, прежде чем он открыл рот;  и Джинни,
по ней было  видно,  почувствовала почти мучительное облегчение. Подбородок
Оливера Нолеса слегка  дрогнул: видимо, он попытался кивнуть. Джинни протя-
нула чашки и сказала, что, если я хочу сахару, она сходит принесет.
      -- И ложку, наверное, тоже.
      -- Моя жена в отъезде, -- отрывисто бросил Оливер Нолес.
      -- Не надо сахара, -- сказал я. -- И так хорошо.
      -- Ты не забыл, па, что мне надо обратно в школу?
      -- Найджел тебя отвезет.
      -- Он принимает посетителей.
      -- А... ну ладно. -- Он посмотрел на часы. -- Через полчаса.
      Явно Джинни стало еще легче, особенно потому, как я мог ясно ощущать,
что отец не выказал раздражения.
      -- Отвозить ее в школу, --  сказал он, когда за его дочерью закрылась
дверь, --  одно из тех дел, которыми занималась  моя жена. Занимается... --
Он передернул плечами. -- Она в отъезде на неопределенное время.  Вас, дол-
жно быть, уведомили.
      -- К сожалению, -- сказал я.
      -- Тут ничем не поможешь. --  Он посмотрел на чайную чашку в моей ру-
ке. -- Я бы предложил вам чего-нибудь покрепче.
      -- Не откажусь.
      -- Джинни приезжает домой на четыре воскресенья за  семестр. Она пан-
сионерка, разумеется.  -- Он  помолчал. -- Она еще не  привыкла к тому, что
матери нет дома. Для нее это плохо, но что поделаешь, такова жизнь.
      -- Она чудесная девочка, -- сказал я. Он бросил на меня взгляд, в ко-
тором я прочитал любовь к дочери и непонимание ее нужд.
      -- Могу ли я надеяться, -- задумчиво сказал он, -- что вы по пути до-
мой проедете мимо Хай Викомб?
      -- Ну что ж, -- любезно сказал я. -- Проеду.
      В результате я  довез  Джинни до школы, выслушав  по  дороге ее точку
зрения на введенную новой директрисой программу  обязательного бега трусцой
("Все наши  груди шлепают вверх и вниз, чертовски  неудобно и абсолютно от-
вратительно выглядит..."),  и ее мнение  о Найджеле ("Папа думает, будто он
до того хорош, что без него уже и солнце не встанет, а я бы  сказала, что с
кобылами он хорошо справляется, они все  прямо цветут, а вот что парни выт-
воряют за его спиной, это никого не касается. Они курят  в кормохранилищах,
только представьте! Все это сено  кругом...  А Найджел ничего не видит.  Он
плохой управляющий..."),  и ее взгляд  на жизнь вообще ("Не могу дождаться,
когда вылезу из школьной формы и из общей спальни и буду сама себе хозяйка,
и на уроках мне плохо;  все  кругом перепуталось. Почему так все  перемени-
лось? Я привыкла быть счастливой, по крайней мере я не была несчастливой, а
нынче мне все больше так кажется. И ведь нет, это не потому, что мама уеха-
ла, или  не особенно  потому, ведь она никогда со  мной не сюсюкала, всегда
говорила мне, чтоб я закрывала рот,  когда ем, и так далее... и вам, навер-
ное, надоело слушать все эти глупости...").
      -- Нет, -- сказал я искренне. -- Не надоело.
      -- Я даже не красивая, -- безнадежно пожаловалась она. -- Я могу втя-
гивать щеки, пока плохо не станет, но никогда не буду  бледной,  и худой, и
интересной.
      Я окинул взглядом  еще  по-детски круглое личико, тронутые персиковым
пушком щеки и беспокойные глаза.
      -- Практически  никто не бывает  красивым в пятнадцать лет, -- сказал
я. -- Слишком рано.
      -- Что значит -- слишком рано?
      -- Ну, -- начал я, -- скажем, в двенадцать ты еще ребенок, и плоская,
и неразвитая, и так далее, а лет так в семнадцатьвосемнадцать ты уже совсем
взрослая и созревшая. И только подумай, какие изменения претерпевает за это
время твое тело. Внешность,  желания,  умственный кругозор, все вообще. Так
что в пятнадцать, когда пройдено не больше половины пути, еще  слишком рано
знать точно, на что будет похож  конечный продукт. И если тебя это устроит,
ты выглядишь сейчас так, будто через год или два станешь красивой, по край-
ней мере не совсем уж нестерпимо уродливой.
      Какое-то время она сидела в непривычном молчании, а потом спросила:
      -- Зачем  вы сегодня  приезжали? То есть -- кто  вы такой? Если можно
спросить?
      -- Конечно, можно. Я что-то вроде советника по финансам. Я  работаю в
банке.
      -- А... -- Это прозвучало слегка разочарованно, но дальнейших коммен-
тариев не  последовало, и вскоре она дала мне  прозаические и четкие указа-
ния, где находится школа.
      -- Спасибо, что подбросили, -- сказала она, вежливо пожимая мне руку,
когда мы прощались у автомобиля. -- Всегда рад служить.
      -- И спасибо... -- Она поколебалась. -- Вообще спасибо.
      Я кивнул, и она полушагом, полубегом поспешила присоединиться к груп-
пе других девочек, заходящих в здание. На мгновение оглянувшись, она быстро
помахала мне рукой, и я ей  ответил тем же. Чудесная девочка, думал я, нап-
равляя машину  домой.  Щенок о пяти ногах, а кто им не был в этом возрасте?
Ни умом, ни красотой она еще не выделялась, и ее будущее было чистой песча-
ной дорожкой, на которой жизнь оставит свои следы.


      ГОД ПЕРВЫЙ: ДЕКАБРЬ

      "Спортивная жизнь" украсилась броскими заголовками "ОЛИВЕР НОЛЕС, КО-
РОЛЬ СЭНД-КАСТЛА [Сэнд-Кастл -- Песчаный замок (англ.)]"; в других ежеднев-
ных изданиях новость появилась под менее пышными шапками,  но стала ведущей
темой на страницах, посвященных скачкам.
      "СЭНД-КАСТЛ ПОСТАВЛЕН  В  СТОЙЛО".  "СЭНД-КАСТЛ ОСТАЕТСЯ В БРИТАНИИ".
"СЭНД-КАСТЛ НЕ ПРОДАЕТСЯ ПО ЧАСТЯМ".  "СЭНД-КАСТЛ  КУПЛЕН  ЧАСТНЫМ ЛИЦОМ ЗА
ОГРОМНУЮ СУММУ". История в каждом случае излагалась коротко  и просто. Один
из лучших коней  года приобретен владельцем малоизвестного до этого конного
завода. "Я очень счастлив, -- по общим отзывам, признался Оливер  Нолес. --
Сэнд-Кастл -- это находка для британского коневодства".
      Стоимость покупки, как говорили все газеты, была "в  районе пяти мил-
лионов фунтов", а некоторые добавляли: "финансирование было приватным".
      -- Что ж, -- сказал за обедом Генри, складывая "Спортивную жизнь", --
немногие из наших ссуд наделали такого шуму.
      -- Хлопушка, -- пробормотал упрямый несогласный  директор, по случай-
ности в этот день сидевший рядом со мной.
      Генри не услышал; вообще он сегодня был в духе.
      -- Если один из жеребят примет участие в Дерби, мы  отправимся болеть
за него  всей конторой. Что скажете,  Гордон? Пятьдесят человек  в открытых
автобусах!
      Гордон согласился, криво улыбаясь и явно надеясь, что его не заставят
на самом деле выполнять свое обещание.
      -- Сорок кобыл,  -- мечтательно проговорил Генри, -- сорок жеребят...
Определенно один из них должен попасть в Дерби.
      -- Э-э,  -- сказал я с апломбом новообращенного.  -- Сорок жеребят --
это чересчур. Тридцать пять -- и то уже неплохо. Некоторые кобылы "не заце-
пят", как говорится.
      Генри выказал легкую тревогу.
      -- Это что же, значит,  пять  или шесть взносов нужно будет  вернуть?
Это не повредит программе Нолеса по возмещению ссуды?
      Я покачал головой.
      -- За коня такого  калибра,  как Сэнд-Кастл, все взносы выплачиваются
наперед. Услуги подлежат оплате  независимо  от результата. Таков порядок в
Британии и,  разумеется, в Европе. В Америке в  ходу система "нет жеребенка
-- нет взноса", даже за элитных жеребцов. То есть считаются живые жеребята.
Живые, на ножках и сосущие.
      Генри расслабился, откинулся на спинку стула и улыбнулся.
      -- Вы действительно узнали многое,  Тим,  с тех пор как началась  эта
история.
      -- Это увлекает.
      Он кивнул.
      -- Я  знаю, это необычно,  но что вы скажете насчет непосредственного
присмотра за  деньгами банка? Будет  Нолес возражать, если вы наведаетесь к
нему время от времени?
      -- Не думаю. Не в общих интересах.
      -- Отлично. Так и поступим. Будете докладывать о  течении дел. Должен
сказать, что ни одна лошадь никогда не производила на меня такого впечатле-
ния, как Сэнд-Кастл в тот день.
      Генри так откровенно восхищался жеребцом, что "Эктрин" в конце концов
авансировал Оливеру  Нолесу три из  пяти миллионов, а оставшиеся два внесли
частные вкладчики. Анализ семени был великолепен, владелец получил плату, и
жеребец стоял во  дворике  в Хартфордшире  рядом  с Ротабоем, Летописцем  и
Длиннохвостым. Декабрь своим чередом подходил к Рождеству, деревья по всему
Лондону засверкали лампочками, и по вечерам уныло валил  мокрый снег. Пови-
нуясь минутному импульсу, я отправил Кальдеру Джексону открытку с красивыми
рельефными малиновками, желая ему всякого добра, и чуть ли не  по возвраще-
нии с почты получил (на  адрес  офиса) послание (картинку с лошадью  работы
Стаббза) с искренней благодарностью и просьбой, если меня это заинтересует,
какнибудь навестить его усадьбу.  В таком случае не могу ли я  позвонить --
телефон прилагается.
      Я позвонил. Он был приветлив и гораздо более непринужден, чем обычно.
"Подъезжайте", --  сказал он, и мы  условились на следующее  воскресенье. Я
сказал Гордону, куда собираюсь. Мы работали над межбанковской  ссудой в де-
вять с  половиной миллионов на  пять дней, которая выдавалась конкуренту, и
для этого мало что требовалось сверх нескольких телефонных  звонков и прос-
того обещания. Мои волосы почти уже не вставали дыбом от размаха и скорости
таких дел, и сам я на днях, заручившись лишь устным согласием Вэла и Генри,
выдал семь миллионов ссуды на сорок восемь часов. Штука заключалась  в том,
чтобы не одалживать на более долгий срок, чем мы сами будем способны занять
необходимые фонды:, если проморгаем, нарвемся на риск выплачивать более вы-
сокие проценты, чем ползаем по ссуде; процесс, физически ранящий Вэла Фише-
ра. Был в  прошлом случай, когда  из-за клиента, задержавшего  выплату,  он
должен был занять несколько миллионов на  восемнадцать  дней  под  двадцать
пять процентов, и он так никогда от этого и не оправился.
      Большинство наших сделок не  были  столь тяжеловесными, и следующей в
моей повестке дня стояла просьба ссудить двадцать пять тысяч фунтов челове-
ку, который изобрел  корзинку для ненужных бумаг, приспособленную к исполь-
зованию в  автомобилях. Он нуждался в  средствах для раскрутки.  Я прочитал
письмо Гордону, который быстро повернул большой палец книзу.
      -- Жаль, -- сказал я. -- Это крайне необходимая вещь.
      -- Слишком мало просит. -- Гордон поместил левую руку меж колен и за-
жал ее там. -- Так пропадали изобретения и посерьезней.
      Я согласился с ним и написал короткую записку с выражением сожаления.
Вскоре после этого Гордон оторвал взгляд от своих бумаг и спросил меня, что
я делаю на Рождество.
      -- Ничего особенного, -- сказал я.
      -- Не собираетесь к вашей матушке в Джерси?
      -- Она в круизе по Карибскому морю.
      -- Мы  с Джудит были бы не прочь... -- он прочистил горло, -- если бы
вы присоединились  к нам. Приезжайте на  сочельник, останетесь дня  на три,
четыре. Только если захотите, разумеется. Не могу сказать, что у  нас будет
много развлечений... но, во всяком случае, мы вас приглашаем.
      Благоразумно ли,  подумал я, провести рядом  с Джудит три  или четыре
дня, когда три или четыре часа в Аскоте отозвались таким  мучительным иску-
шением? Благоразумно ли, когда один ее вид пробуждает  такое физическое же-
лание, оставаться столько ночей -- так  близко -- под ее кровом? Глупее не-
куда.
      -- Благодарю вас, --  сказал я, -- с удовольствием. -- И  подумал: ты
чертов дурак, Тим Эктрин, и если тебе будет больно, то  лишь  по твоей соб-
ственной дурацкой вине.
      -- Вот и хорошо, -- сказал  Гордон, и, похоже, он вправду так считал.
-- Джудит обрадуется. Она боялась, что вы собираетесь  праздновать с друзь-
ями помоложе.
      --Я ни с кем не договаривался.
      Он удовлетворенно кивнул и вернулся к своим занятиям, а я стал думать
про Джудит, которая хочет, чтоб я  оставался с ней, потому что, если бы она
не хотела, меня бы не пригласили. Будь я в здравом рассудке, я знал бы, что
идти не должен, но я знал, что пойду.


      Усадьба Кальдера Джексона в Ньюмаркете, куда я попал в следующее вос-
кресенье, оказалась образцом  рекламной  продукции, в которой каждая мелочь
была продумана, дабы угодить публике до тошноты. Сам двор, прямоугольник, с
трех сторон огороженный зданиями, украшала декоративная  зеленая лужайка, в
центре которой росло причудливое дерево, а перед денниками  с малыми интер-
валами расставлены были ярко  раскрашенные  вазоны, сейчас пустые, без цве-
тов. Еще имелись разбросанные там и сям парковые скамьи, и  узорные решетки
ворот и оград в виде завитков  черного железа, и заметная издали арка с вы-
пуклой надписью наверху: "Приют Отдохновения -- здесь".
      Сбоку, за пределами главного двора, стояло  маленькое отдельное стро-
ение, выкрашенное в  ровный белый цвет.  На двери был  большой  выступающий
красный крест с единственным словом под ним: "Приемная".
      Двор и приемная были первое, что  попадалось  на  глаза  посетителям;
дальше, загороженный деревьями, стоял собственно дом Кальдера Джексона, бо-
лее укрытый от  любопытных  глаз, чем его бизнес.  Я  припарковался рядом с
другими машинами на полоске асфальта и пошел звонить  в колокольчик. Парад-
ную дверь открыл слуга в белой форме. Дворецкий или санитар?
      -- Прошу вас, сэр, -- почтительно сказал он, когда я представился. --
Мистер Джексон вас ожидает.
      Дворецкий.
      Интересно было  увидеть драматическую шевелюру в домашней обстановке,
напоминавшей чрезвычайно  разросшуюся  хижину  былых времен. Мне запомнился
громадный зал, дубовые балки, пол, вымощенный плитняком, ковры, мебель тем-
ного дуба,  огромный кирпичный очаг, в  котором горели толстые  колоды... и
Кальдер, идущий навстречу с широкой улыбкой и распростертыми объятиями.
      -- Тим!  -- воскликнул он, оживленно пожимая .мне  руки. -- Очень рад
вас видеть, очень, очень рад.
      -- Приятно знать, что это так,  -- сказал я. -- Пойдемте к огню. Иди-
те, согрейтесь. Не хотите выпить глоточек?  И... о... это мой друг... -- он
указал на другого человека, уже стоящего у камина, -- ...Ян Паргеттер.
      Друг и я обменялись кивками  и  прочими  телодвижениями, обычными при
встрече незнакомцев, но имя  щелкнуло в моем мозгу, как будто где-то  я уже
что-то подобное слышал, но не мог точно вспомнить.
      Кальдер Джексон зазвенел бутылками и стаканами и, справившись у меня,
протянул мне щедрую порцию шотландского виски.
      -- А вам, Ян? -- осведомился он. -- Добавить настойки?
      Ах, да, вспомнил я. Ветеринар.  Ян  Паргеттер,  ветеринар, который не
возражает против сотрудничества с нелицензированными коллегами.
      Ян Паргеттер  заколебался, но все  же протянул свой стакан, словно не
устояв перед приятным искушением.
      -- Только немного, Кальдер, -- предупредил он. -- Я должен идти.
      По моим прикидкам, ему могло быть лет сорок; солидный, вызывающий до-
верие, светлые седеющие волосы, пышные усы и вид человека, который  к жизни
относится по-хозяйски. Кальдер объяснил, что именно я отвел нож, нацеленный
на него в Ас-коте, и Ян Паргеттер сделал ожидаемые замечания  насчет удачи,
быстрой реакции и -- кто мог хотеть убить Кальдера?
      -- Вообще это был незабываемый день, -- сказал Кальдер, и я согласил-
ся с ним.
      -- Мы  все сорвали  куш на Сэнд-Кастле, -- сказал  Кальдер. --  Жаль,
что его так скоро поставили в стойло.
      Я усмехнулся.
      -- Может быть, мы еще сорвем куш на его сыновьях.
      Насколько мне было известно, особенного секрета не составляло, откуда
взялись средства  на покупку жеребца,  но раскрывать этот секрет было делом
Оливера Нолеса, а не моим. Я понимал, что Кальдер мог  заинтересоваться, но
этика банкира, как обычно, заставила меня промолчать.
      -- Великий конь,  --  сказал Кальдер с тем  же  воодушевлением, что и
тогда, в ложе Дисдэйла. -- Один из величайших.
      Ян Паргеттер согласно  кивнул, потом одним глотком прикончил свою вы-
пивку и сказал, что ему пора.
      -- Дайте мне знать, как там этот пони, Кальдер.
      -- Да, конечно. -- Кальдер проводил отбывающего гостя до двери и пох-
лопал его по плечу. -- Спасибо, что навестили, Ян. Очень вам признателен.
      Было слышно, как за Паргеттером закрылась парадная дверь. Потирая ру-
ки, вернулся  Кальдер и сказал, что хотя  на улице  и холодно, мне,  должно
быть, интересно осмотреть усадьбу, пока не прибыли на ленч остальные гости.
И вот мы двинулись в обход квадрата с открытой стороной, и Кальдер, перехо-
дя от  стойла к стойлу, давал мне короткую справку о болезни и видах на бу-
дущее каждого пациента.
      -- Этот пони  поступил только вчера... предполагалось, что он возьмет
приз, но посмотрите:  мутные глаза тусклая  шерсть, общий упадок  сил.  Мне
сказали, что у него  уже несколько недель не прекращается понос. Я  их пос-
ледняя надежда, так они сказали. -- Он философски улыбнулся. -- Не понимаю,
почему больных лошадей не присылают ко мне как к первой надежде. Но что де-
лать, обычно пытают счастья сначала у  профессиональных ветеринаров. Нельзя
их упрекать, наверное.
      Мы двинулись вдоль ряда.
      -- Эта кобыла поступила три недели назад, кашляла кровью. Я  был пос-
ледней надеждой ее хозяина. -- Он снова улыбнулся. -- Уже идет на поправку.
Кашель почти  прошел. Хорошо ест, прибавила в весе.  -- Кобыла лениво щури-
лась на нас, пока мы брели мимо.
      -- Вот кобылка-двухлетка, -- сказал Кальдер, заглядывая поверх нижней
дверцы. -- Вся была в инфицированных язвах, чахла шесть недель, пока не по-
пала сюда. Антибиотики  оказались бесполезны. Теперь язвы подсыхают и затя-
гиваются. Вполне удовлетворительно.
      Мы прошли дальше.
      -- Здесь чей-то любимец, помню только, что из Глочестершира. Не знаю,
смогу ли что сделать, хотя, конечно,  попытаюсь. У него, по сути, одна беда
-- возраст.
      И дальше:
      -- Вот звезда трехдневных соревнований. Попал  сюда из-за периодичес-
кой крови в моче; непереносимость к антибиотикам. Ему явно было очень боль-
но, и он никого к  себе не  подпускал. Но теперь он в порядке. Он еще оста-
нется здесь на некоторое время, но я уверен, что болезнь излечима.
      Трехлетний жеребец, выиграл скачки в  прошлом  июле,  но потом начали
лопаться кровеносные сосуды, и это  продолжалось,  несмотря  на лечение. Он
здесь две недели. Последняя надежда, естественно!
      У следующего стойла он сказал:
       Не смотрите на  нее, если вы брезгливы. Бедная несчастная кобыленка,
она так слаба, что не может держать голову, и все кости выпирают из-под ко-
жи. Какое-то болезненное истощение. Анализ крови не показывает, что там та-
кое. Не знаю, смогу ли вылечить ее. Дважды прикасался к ней руками -- и ни-
чего. Не... чувствую. Иногда это затягивается надолго. Но  я не отступлюсь,
надежда есть всегда!
      Он повернул кудрявую голову и указал на другое стойло чуть впереди.
      -- Дальше тут есть жеребчик, который пробыл здесь два месяца и только
недавно откликнулся. Его хозяева были в отчаянии, и я, признаться, тоже, но
вот три  дня  назад я вошел в его стойло и почувствовал, что с моих ладоней
стекает сила и входит в него, и на следующий день наступило улучшение.
      У себя дома он говорил гораздо свободней и естественней и  меньше на-
поминал лектора, цитирующего заученный текст, но все равно, когда речь заш-
ла о целительных прикосновениях, я почувствовал ту же недоговоренность, что
и в  Аскоте.  Я  был неверующим, вот что. Я бы никогда в жизни не доверился
знахарю без диплома,  возможно, потому, что только один раз непосредственно
сталкивался с изысканиями в области  "прикосновений":  мой  близкий друг по
колледжу, у которого  обнаружили  неоперабельный рак, пошел к целительнице,
как к последней надежде. Услышал он  от нее только одно: он умирает, потому
что хочет умереть. Стоя во дворе  Кальдера, я живо вспомнил гнев друга, ко-
торый я  разделял. Интересно, могла бы та женщина  утверждать, что и лошади
чахнут потому, что хотят умереть?
      -- Существуют ли  болезни,  с которыми  вы  не можете справиться?  --
спросил я. -- Которые вы не беретесь лечить?
      -- Боюсь,  что да, -- Он удрученно улыбнулся.  -- Есть коечто, напри-
мер, поздняя стадия  ламинита  и... корь... -- Он  покачал  головой. -- Это
смерть.
      -- Вы меня разочаровали.
      -- Очень жаль. Понимаете, ламинит --  это  воспаление  копыта,  такое
состояние ноги, когда кость начинает крошиться и лошади под конец  не могут
стоять от  боли в ногах.  Они ложатся,  а лежащая лошадь  может прожить  не
больше нескольких дней. --  В голосе его слышалось сожаление. -- А  то, что
называют корью... -- продолжал он,  --  это  страшная инфекция, смертельная
для жеребят. Она  вызывает что-то вроде  пневмонии с абсцессами  в  легких.
Жутко заразная. Знаю один конный завод  в Америке, где в один день потеряли
семьдесят жеребят.
      Я слушал с ужасом.
      -- А в Англии она есть? -- спросил я.
      -- Встречается, но широко не распространена. Она не поражает взрослых
лошадей. Даже трехмесячные или  чуть  постарше жеребята уже в безопасности.
-- Он помолчал. -- Некоторые малыши, конечно, выживают, но у них, вероятнее
всего, останутся рубцы в легочной ткани, которые ослабляют дыхание и делают
лошадей непригодными для скачек.
      -- Есть против нее вакцина?
      Он снисходительно улыбнулся.
      -- В области  конских недугов велось очень мало исследований, главным
образом из-за дороговизны, но еще и  потому, что Лошади слишком велики и их
нельзя содержать в лаборатории и проводить контролируемые серии опытов.
      У меня  вновь создалось впечатление,  что он повторяет не раз сказан-
ное,  но  это  было понятно, и я уже начал к этому привыкать. Мы продолжили
обход госпиталя (четырехлеток с общим истощением, шоу-скакун с загноившейся
ногой) и подошли наконец к стойлу с открытой дверью.
      -- Этого мы подвергаем  лечению  светом, -- сказал Кальдер, предлагая
мне взглянуть: внутри стойла тоненький юноша выверял угол установки ультра-
фиолетовой лампы, подвижно прикрепленной к стене на высоте головы. Но уста-
вился я не на серого в яблоках, а на паренька, потому что с первого взгляда
он показался мне тем самым мальчишкой, который пытался напасть на Кальдера.
Я открыл  рот...  и снова закрыл. Он не был тем мальчишкой. Тот же рост, то
же телосложение, та же гибкость, тот же цвет волос, но  глаза  не такие, не
так очерчен подбородок, и тонкий нос тоже не тот.
      Кальдер увидел мою реакцию и улыбнулся.
      -- В  Аскоте, когда  я увидел, как бежит этот  мальчишка, мне на долю
секунды показалось, что это Джейсон. Но это был, конечно, не он.
      Я покачал головой.
      -- Похож, да не совсем.
      Кальдер кивнул.
      -- Да Джейсон и не захотел бы меня убивать, не так ли, Джейсон? -- Он
говорил с шутливостью, на которую Джейсон не откликнулся.
      -- Нет, сэр, -- бесстрастно сказал он.
      -- Джейсон -- моя правая рука, -- сердечно сказал Кальдер. -- Без не-
го мне не обойтись.
      "Правая рука" не выказал удовлетворения  лестью  и  продолжал во всех
отношениях сохранять апатичное спокойствие. Он дотронулся  до серого конька
и велел ему немного подвинуться, так, будто говорил с человеком. Лошадь по-
корно подвинулась.
      -- Береги глаза от этой лампы, -- сказал Кальдер. -- Где твои очки?
      Джейсон запустил  руку в нагрудный карман  и выудил очень  темные оч-
ки-консервы. Кальдер кивнул.
      -- Надень их, -- сказал он, и Джейсон подчинился. И до этого его лицу
недоставало живости выражения, а теперь,  за  затемненными  глазами,  мысли
Джейсона вообще невозможно было прочесть.
      -- Я  закончу с  ним через десять минут, --  сказал он. -- Что-нибудь
еще, сэр?
      После недолгого размышления Кальдер покачал головой.
      -- Только вечерний обход в четыре.
      -- За вашими инвалидами хороший уход, -- сказал я, желая похвалить.
      Зачерненные глаза Джейсона обратились ко мне, но ответил Кальдер:
      -- Чтобы многого добиться, нужно много трудиться.
      "Ты говорил это тысячу раз", -- подумал я. Мы добрались до последнего
стойла во дворе, и оно первое оказалось пустым.
      -- Палата скорой  помощи, -- шутливо  сказал Кальдер; я  улыбнулся  и
спросил, сколько он берет со своих пациентов.
      Он ответил легко, не пытаясь объясняться и оправдываться:
      -- Удвоенный гонорар, который обычно  берут  за  тренировку лошадей в
первоклассных конюшнях Ньюмаркета. Когда они повышают ставки, то же делаю и
я.
      -- Удвоенный...
      Он кивнул.
      -- Понимаете, я могу брать  больше.  Но если буду брать меньше,  меня
совершенно затопят  все эти люди  с "последней надеждой", а чтобы принимать
больше больных,  чем сейчас, мне просто  не хватит помещений,  или времени,
или душевных сил.
      Я гадал, можно ли вообще добраться до сущности  этого человека, скры-
той за взвешенным, обдуманным публичным фасадом, или же на самом деле лицо,
открытое публике, вообще не фасад, а сущность как таковая. Я оценивал физи-
ческую силу плеч под шлемоносной головой, слушал простые слова, описывающие
мистическую силу, подчинялся властному голосу и скромным манерам и все-таки
находил, что Кальдер Джексон может  скорее  вызвать  восхищение, чем понра-
виться.
      -- Приемная, -- он указал на домик, к которому мы подошли. -- Моя ап-
течная лавочка! -- Он усмехнулся  своей  шутке (интересно, как часто он  ее
повторял?), извлек ключ  и  отпер дверь.  --  Разумеется, ничего здесь  нет
опасного или  запрещенного, но ее  нужно оберегать от вандалов. Грустно, вы
не находите?
      Приемная была по существу  большим  кирпичным бараком без окон. Стены
изнутри, как и снаружи, были выкрашены  в белый цвет, а пол вымощен красным
кафелем. Вдоль двух стен стояли больничного вида застекленные шкафчики, а к
стене напротив двери примыкал широкий  рабочий  стол  с выдвижными ящиками.
Стол, точно витрину, украшал ряд аптекарских весов, ступка с пестиком и па-
ра тонких резиновых  перчаток; за стеклами шкафчиков виднелись ряды бутылок
и  коробок.  Все  на вид очень деловое и опрятное; а вдоль стены, в которой
была дверь, стояли  три кухонных устройства: холодильник, плита и раковина.
Кальдер обвел рукой шкафчики.
      -- Здесь я храню травы в пилюлях и порошках. Окопник,  миррис, сарса-
парель, желтокорень, фо-ти-тьенг и тому подобное.
      --Э...-- сказал я, -- а как они действуют?
      Он охотно принялся объяснять:
      -- Окопник сращивает кости, миррис  --  антисептик,  а также помогает
при поносе и ревматизме, сарсапарель  содержит  мужские  гормоны и повышает
физическую силу, золотой корень излечивает экзему, улучшает аппетит и пище-
варение, фо-ти-тьенг  -- непревзойденный тоник, восстанавливает и укрепляет
организм. Затем есть лакрица от кашля, ферменты папайи  для усваивания бел-
ков и пассифлора как общеуспокаивающее и транквилизатор. -- Он перевел дух.
-- Затем, конечно, женьшень, чудодейственное средство для поднятия энергии,
но только он слишком дорог в тех количествах, которые необходимы, чтобы за-
метно подействовать на здоровье лошадей.  Его  нужно  принимать  постоянно,
всегда. -- Он вздохнул. -- Однако для людей нет лучшего средства.
      Воздух в помещении без окон был свежим и слегка благоухал, и как буд-
то отчитываясь в этом, Кальдер принялся показывать мне содержимое выдвижных
ящиков.
      -- Здесь  я храню  семена, -- сказал он. --  Мои пациенты каждый день
поедают их горстями. -- Три или четыре ящика содержали большие непрозрачные
пластиковые пакеты,  скрепленные внушительными зажимами. -- Семя подсолнуха
содержит витамины, фосфор, кальций,  полезно  для костей и зубов. Тыквенные
семечки для энергии -- они содержат мужские гормоны, а также фосфор и желе-
зо. Семена моркови для успокаивания нервных лошадей. Кунжутное семя для об-
щего оздоровления.
      Он прошел еще пару пщгов и выдвинул огромный глубокий ящик, где лежа-
ли пакеты покрупнее, больше похожие на мешки.
      -- Здесь высушенные шишки хмеля, оставшиеся после приготовления пива.
В них уйма всего полезного. Отличный тоник и достаточно дешев в любых коли-
чествах. У нас в кормохранилищах  этого  добра полно, мы их перемалываем  в
труху, но здесь я использую  их  как один из ингредиентов особого  декокта,
моего концентрированного тоника.
      -- Вы готовите его... на плите? -- спросил я.
      Он усмехнулся.
      -- Как повар. -- Он открыл дверцу холодильника. -- Здесь я его храню.
Хотите взглянуть?
      Я заглянул внутрь. Почти все пространство было заставлено пластиковы-
ми бутылками, полными буроватой жидкости.
      -- Мы  смешиваем его с  отрубями в кашицу, подогреваем, разумеется, и
лошади процветают.
      Я ничего не знал об эффективности  его препаратов, но на меня все это
произвело немалое впечатление.
      -- Как вы заставляете лошадей глотать пилюли?
      -- Обычно в яблоке. Мы  вырезаем  сердцевину,  кладем внутрь таблетку
или капсулу,  а иногда просто порошок  и прикрываем вырезанной  частью. Так
просто.
      -- И, между прочим,  я сам делаю большую часть моих пилюль  и капсул.
Некоторые -- тот же окопник -- имеются в продаже, но я предпочитаю покупать
сухие травы  в чистом  виде и готовить по моим  собственным рецептам. -- Он
выдернул из-под рабочего стола один из нижних ящиков и поднял тяжелую дере-
вянную коробку. -- Вот, -- сказал он, ставя ее на  поверхность  стола и от-
крывая крышку, -- здесь мои приспособления.
      Я опустил взгляд и увидел целую батарею латунных прессформ, каждая из
которых представляла собой  маленький кубик с углублением в центре размером
с таблетку. Углубления варьировались от крошечных до здоровенных и от круг-
лых до продолговатых.
      -- Это древность, -- сказал он, коснувшись предмета гордости. -- Ран-
не-викторианская. Относится к тем временам, когда все таблетки делали вруч-
ную, и еще годится в дело. Кладете необходимое средство, истолченное  в по-
рошок,  в  углубление нужного вам размера и  прижимаете  точно  подогнанным
штампом. -- Он  выбрал  из лежащих тут же  на  подставке коротких брусочков
подходящий штампик, вставил его конец в одно из  углублений, подвигал вверх
и вниз; потом вынул всю формочку  из коробки и перевернул ее вверх дном. --
Але-оп! -- весело воскликнул он, ловя воображаемое содержимое. -- Пилюля!
      -- Здорово, -- с искренним удовольствием сказал я.
      Он кивнул.
      -- Капсулы и быстрее и современнее. -- Он выдернул другой ящик и нас-
коро показал мне пустые верхушки и донышки мириада желатиновых капсул, тоже
различных размеров, хотя несколько побольше тех, что может легко проглотить
человек. -- Ветеринарная доза, -- пояснил он.
      Он закрыл свою  драгоценную таблеткоделательную коробку и вернул ее в
ящик, потом распрямился и  окинул  заботливым оком помещение, проверяя, все
ли в порядке. Удовлетворенно кивнул, отворил дверь во внешний мир, выключил
лампы дневного света и запер за нами замок.
      На асфальтовую площадку  как  раз подкатил автомобиль, остановился, и
через минуту из него выбрались две  знакомые фигуры: Дисдэйл Смит и его об-
ворожительная Беттина.
      -- Привет, привет, -- заговорил Дисдэйл, подходя крупным  шагом с ру-
кой наготове. -- Кальдер говорил, что вы приедете. Рад вас  видеть. Кальдер
небось показывал вам свои сокровища? Путешествие с гидом,  так, Кальдер? --
Я пожал его руку. -- Кальдер гордится своими здешними достижениями, правда,
Кальдер?
      --И на  то есть причины, -- любезно  сказал я,  а Кальдер послал  мне
быстрый взгляд и добродушную усмешку.
      Чуть погодя к  нам подплыла Беттина, восхитительно прелестная в боти-
ках на  высоких каблуках и каракулевой  шубке, шею окутывал  белый шелковый
шарф, прямые темные волосы глянцевито ниспадали на плечи.  В тихом морозном
воздухе сладко разлилось благоухание ее духов, и она  интимным жестом поло-
жила свою декоративную ручку на мою руку.
      -- Тим-спаситель, -- проворковала она. -- Герой Кальдера.
      Избыток очарования по непонятной  причине  вызвал в моей памяти резко
противоположный образ Джинни, и я  мимолетно  подумал,  что обещание бывает
более манящим, чем исполнение, и ребенок интереснее женщины.
      Вскоре Кальдер собрал нас в гостиной своей хижиныпереростка и занялся
распределением напитков. Дисдэйл сообщил мне, что Сэнд-Кастл почти букваль-
но спас его бизнес и метафорически -- его жизнь, и  мы  дружно подняли тост
за чудесного коня.  Прибыли  еще четыре гостя --  супружеская  пара с двумя
двадцатилетними дочерьми, -- и событие превратилось в обыкновенное приятное
застолье, нетребовательное,  незапоминающееся, когда слуга обносит стол хо-
рошей едой и предлагаются сигары и кофе.
      Кальдер в какой-то  момент сказал, что  на Новый год  отправляется  в
Америку с коротким лекционным турне.
      -- К  сожалению, --  заметил он, -- я буду  читать лекции в оздорови-
тельных клубах, а не знатокам лошадей. Американские тренеры  скачек меня не
признают. Или пока не признают. Но, впрочем, в  Ньюмаркете прошло несколько
лет, пока они решили, что я могу внести свою лепту.
      Все посмеялись над скептицизмом Америки и Ньюмаркета. Кальдер сказал:
      -- Январь  здесь обычно месяц тихий. Если я  уеду, мы, разумеется, не
примем ни  одного нового пациента и мой старший  помощник просто будет под-
держивать заведенный режим, пока я не вернусь. Этот режим достаточно хорошо
работает. -- Он улыбнулся. -- Если повезет, я немного покатаюсь на лыжах, и
уж если быть честным, предвкушаю лыжи с гораздо  большим удовольствием, чем
болтовню.
      Вскоре после трех все разъехались, и в быстро гаснущих сумерках я по-
вел машину обратно в Лондон, размышляя, не хранят ли травы древности секре-
ты, которые мы почти предумышленно забыли.
      -- Кофеин,  -- говорил Кальдер  уже под конец, -- это "встань-и-иди",
чрезвычайно действенный стимулятор. Содержится, разумеется, в кофейных зер-
нах, а еще  в  чае, какао, в-напитке кола.  Полезен  при астме. Изумительно
мощный тоник. Жизненно необходим после шока. Сейчас в Америке, скажу я вам,
суют кофеин куда ни попало и  занимаются извлечением его из всего, в чем он
от природы содержится. С тем же успехом можно добывать из хлеба алкоголь.
      -- Но Кальдер, дорогой, -- сказала Беттина, -- в хлебе нет алкоголя!
      Он добродушно повернулся к ней: она сидела справа от него.
      --  Хлеб,  изготовленный на дрожжах, несомненно содержал алкоголь  до
того, как был испечен. Если вы  смешиваете дрожжи с водой и сахаром, вы по-
лучаете алкоголь и двуокись углерода, а  это и есть тот газ, что заставляет
тесто подниматься. Пузырьки воздуха  в  выпечке пахнут вином... простая хи-
мия, моя дорогая, никакой магии. Хлеб -- основа жизни, а алкоголь -- ее ра-
дость.
      Под шутки и звон бокалов я мог слушать Кальдера часами.


      Рождественская вечеринка в доме Гордона Майкл-за была в какой-то мере
отголоском прошлого, поскольку на ней большую  часть времени присутствовала
аптечная подруга Джудит, Пен Уорнер. Я смог узнать ее достаточно  хорошо, и
понравилась она мне очень сильно, что и входило, а может быть, и не входило
в намерения Джудит. Так или иначе, наша дружба зародилась все в тот же ска-
зочный аскотский день.
      -- Вы помните Блуждающего Огня? -- спросила Пен. -- На свой выигрыш я
купила картину.
      -- А я свой бессовестно просадил.
      -- Серьезно? -- Она оглядела меня с головы до ног и покачала головой.
-- На вас не похоже.
      -- А что на меня похоже? -- с любопытством спросил я, а она ответила,
забавляясь:
      -- Разумная леность и скучная добродетель.
      -- Ничего подобного, -- возмутился я.
      -- Ха-ха.
      Она мне показалась не такой  полной,  как в Аскоте, но, возможно,  ее
фигуру просто изменила другая одежда. А  в глазах ее была все та же печаль,
и врожденное достоинство, и  неожиданная  искорка юмора. Очевидно было, что
она провела двенадцать часов --   а это был канун Рождества, -- отмеряя пи-
люли людям, чьи недуги проявили невежество в выборе времени, и намеревалась
вернуться туда  в шесть утра.  Между тем  она появилась в  доме Майклзов  в
длинном праздничном восточном одеянии и в  соответствующем расположении ду-
ха, и в течение вечера мы вчетвером поедали куропаток (с помощью пальцев) и
жареные каштаны и с ребяческим наслаждением играли в настольные игры.
      Джудит нарядилась  в розовые розы и  жемчуга и выглядела  на двадцать
пять. Гордон заблаговременно  инструктировал  меня: "Надевайте все, что вам
нравится, ведь  это неофициально", и  сам блистал в бархатном пиджаке цвета
сливы и  галстуке-бабочке.  Моя  свежекупленная шерстяная кремовая рубашка,
которая в магазине  выглядела  несколько театральной, здесь казалась совер-
шенно уместной, так что  по всем меркам вечер прошел в веселье  и согласии,
гораздо более непринужденно и легко, чем я ожидал.
      Домашнее хозяйство Джудит, пока я там был, являло  собой поэму неощу-
тимости. Еда появлялась из морозильника и буфета, остатки  исчезали в посу-
домоечной машине и в мусоросборнике. Работа  распределялась по необходимос-
ти, однако сидение и болтовня имели приоритет; а  такая простота достигает-
ся, как я догадывался, ценой заблаговременных тяжких трудов.
      -- Пен завтра вернется во  втором  часу, -- сказала Джудит в  полночь
первого вечера.  -- Тогда  выпьем и откроем подарки, и  будет у нас рождес-
твенский пир в половине четвертого.  Потом  завтрак утром, и мы с  Гордоном
пойдем в  церковь. -- Приглашение повисло в воздухе,  но я легонько покачал
головой. -- Ну, вы сами сможете позаботиться о себе, когда мы уйдем.
      На прощание  перед сном она меня  поцеловала, по-дружески, в  щеку, а
Гордон улыбнулся и махнул рукой,  и  я отправился в спальню, отделенную  от
них общим залом, и  целый час, пока не заснул, старательно вообще  не думал
(или не очень много думал) о Джудит в пеньюаре и без него.
      Завтракали мы в домашних халатах.  На  Джудит  был красный, стеганый,
полностью скрывавший фигуру.
      Они переоделись и отправились в церковь.  "Помолитесь  за  меня",  --
сказал я и пошел обследовать местность.
      У подножия серебристой рождественской елочки в гостиной Майклзов ожи-
дали подарки в ярких обертках, и  тайная инспекция выявила, что один из них
предназначался мне от Пен. Я перешел  через  продлеваемую  ветром  лужайку,
сгорбившись и сунув руки в карманы, раздумывая, чем ее отдарить, и тут, как
часто бывает, случай подтолкнул меня к решению.
      Маленький мальчик гулял  со своим отцом, держась за веревку бумажного
змея, и я остановился посмотреть.
      -- Какая прелесть,--сказал я. Мальчик не обратил на меня внимания, но
отец отвечал:
      -- А маленький вымогатель недоволен. Я подарил ему змея, а он сказал,
что хочет роликовые коньки.
      Змей, фосфорически светящийся  китайский  дракон с крыльями бабочки и
длинным цветистым хвостом, парил и кружил, как радостный  дух в рождествен-
ских небесах.
      -- Вы не подарите его мне? -- спросил я.  --  В  обмен  на  роликовые
коньки? -- Я объяснил проблему: необходимость быстро достать подарок.
      Папаша и дитя посоветовались, и  сделка  была  заключена. Я осторожно
смотал тесемку и принес  трофей в дом, гадая, что, ради всего  святого, пе-
чальный аптекарь  может подумать о  подобной штуке; но когда Пен развернула
золотистую бумагу (выпрошенную для этой цели у Джудит), то пришла в восторг
и потащила всех обратно на улицу, смотреть, как она будет его запускать.
      День был исполнен счастья. Мне никогда, с самого детства, не было так
хорошо на Рождество. Так я им и сказал и поцеловал Джудит без стеснения под
белой омелой, и Гордон, казалось, не имел ничего против.
      -- Вы  родились с солнцем в душе, --  сказала Джудит, ласково прикос-
нувшись к моей щеке, а Гордон кивнул и добавил:
      -- Он ни о чем не печалится и не знает скорби.
      -- Скорбь и печаль придут со  временем, -- сказала Пен, ничего в осо-
бенности не пророча. -- Они приходят ко всем нам.
      Утром после  Рождества я отвез  Джудит через Лондон в Хэмпстед, чтобы
она положила цветы на мотилу матери.
      -- Я  знаю, вы подумаете, что это  неразумно, но  я всегда езжу.  Она
умерла  в  "день подарков", когда мне  было  двенадцать. Только так я  могу
вспомнить ее... и почувствовать, что у меня вообще была мать. Я обычно езжу
одна. Гордон считает, что я слишком сентиментальна, и не любит  эти посеще-
ния.
      -- Ничего плохого в сентиментальности нет, -- сказал я.
      Как раз в Хэмпстеде я и  жил, в верхнем этаже, снимая половину дома у
своего друга.  Я  не  был уверен, знает Джудит об этом или нет, и ничего не
говорил, пока она не оставила  розовые  хризантемы  на квадратной мраморной
плите, лежащей вровень с дерном, и пообщалась немного с воспоминаниями, ви-
тающими здесь.
      Когда мы медленно шли назад к железным воротам,  я неопределенно ска-
зал:
      -- Моя квартира всего в полумиле отсюда. Эта  часть Лондона застроена
особняками.
      -- Да?
      -- Угу.
      Через несколько шагов она заговорила:
      -- Я знала, что вы живете где-то неподалеку. Если помните, вы не поз-
волили нам отвезти вас  из Аскота до самого дома. Вы сказали,  что Хэмпстед
слишком далеко.
      -- Так и есть.
      -- Не для сэра Галахада той звездной ночью.
      Мы подошли  к воротам и остановились,  чтобы она могла  оглянуться. Я
был полон до краев и ее беспредельной близостью, и своим  подавленным жела-
нием; а она вдруг посмотрела мне прямо в глаза и произнесла:
      -- Гордон тоже знает, что вы здесь живете.
      -- А знает он, что я чувствую? -- спросил я.
      -- Не знаю. Он не говорил.
      Мне так хотелось пройти  эти  оставшиеся полмили: такой короткий путь
для машины и как далеко он может завести... Мое тело горело... пульсировало
от жажды... и я вдруг ощутил, что непроизвольно стискиваю зубы.
      -- О чем вы думаете? -- спросила она.
      -- Ради Бога... черт возьми, вы  прекрасно знаете, о чем я думаю... и
мы сию же минуту возвращаемся в Клэфем.
      Она вздохнула.
      -- Да. Наверное, мы должны вернуться.
      -- Что значит... наверное?
      -- Ну, я... --  Она остановилась. -- Я хотела сказать только,  что мы
должны. Простите... я просто... на минуту... почувствовала искушение.
      -- Как в Аскоте? -- спросил я.
      Она кивнула.
      -- Как в Аскоте.
      -- Только  здесь и сейчас, -- сказал я, -- у нас есть место, и время,
и возможность на что-нибудь решиться.
      -- Да.
      -- И что мы собираемся делать... Ничего. -- Полувопрос, полуутвержде-
ние; полнейшая невозможность.
      -- Что  мы мучаемся? -- вдруг вспыхнула  она. --  Почему мы не  можем
просто завалиться в вашу кровать и провести приятный часок? Почему  надо во
все на свете впутывать эту чертову честь?
      Мы прошли по дороге туда,  где  я  оставил  машину, и я поехал на юг,
тщательно соблюдая  ритуал остановки у светофора;  на всем пути  до Клэфема
они таращили на меня круглые красные глаза.
      -- Было очень приятно, -- сказала Джудит, когда мы подкатили к крыль-
цу ее дома.
      -- Мне тоже.
      Мы вошли внутрь, точно расстались, и только когда я увидел,  как улы-
бается  ни  о  чем не подозревающий Гордон, я осознают, что не смог бы вер-
нуться сюда, если бы все обернулось иначе.
      В тот же день  был обед, и Пен снова вынырнула из  своих неотмеренных
пилюль. Я рассказал про свой визит  к Кальдеру. Пен, как можно было предви-
деть, живо заинтересовалась и сказала,  что  она бы дорого дала, чтобы  уз-
нать, какой такой декокт был в холодильнике.
      -- Что такое декокт? -- поинтересовалась Джудит.
      -- Отвар вещества в воде. Если вы распускаете вещество в  спирте, это
тинктура.
      -- Сколько надо прожить, чтоб во всем этом разобраться!
      Пен рассмеялась.
      -- К вопросу о лекарствах: как насчет карминатива, анодина и вермифу-
га? Они так роскошно перекатываются на языке...
      -- А что они означают? -- вмешался Гордон.
      -- Избавляет от газов, избавляет от боли, избавляет от глистов.
      Гордон рассмеялся вместе со всеми.
      -- Давайте примем немного тинктуры виноградного анодина. -  - Он под-
лил вина в наши  стаканы. -- Вы серьезно верите, Тим, что  Кальдер исцеляет
лошадей прикосновением?
      -- Я  уверен,  что он в это верит, -- задумчиво сказал я. -- Не знаю,
позволяет ли он наблюдать. И даже  если позволит, что можно увидеть? Не ду-
маю, что он говорит  лошадям: "Вам нужно побольше спать и гулять  на возду-
хе".
      Джудит удивилась:
      -- Вы говорите так,  будто хотели бы, чтоб это было правдой.  Да ведь
Гордон и Гарри воспитали вас как Фому неверующего!
      -- Кальдер  производит впечатление, --  сознался я. -- И его поместье
тоже. И гонорар, который он берет. Он не мог бы назначать такие высокие це-
ны, если бы не получал реальных результатов.
      -- Он выписывает травы из-за границы? -- спросила Пен.
      -- Я не спрашивал.
      -- Почему вы так думаете? -- заинтересовался Гордон.
      -- Ну... -- Пен подумала. -- Кое-что из того, о чем упоминал Тим, до-
вольно экзотические вещи.  Желтокорень -- иначе гидрастис, говорят, в прош-
лом им лечили практически  все, что только может прийти в голову,  но нынче
он в основном используется в микроскопических  дозах  для  глазных  капель.
Должно быть, импортируется из Америки. А  фо-ти-тьенг  --  это  Hydrocotyle
asiatica minor, также называемый эликсиром долголетия, -- этот растет, нас-
колько мне известно,  в  тропических джунглях на Дальнем  Востоке.  Я вот о
чем: по-моему, если лошадей пользуют  подобными  снадобьями,  то это должно
широко практиковаться.
      Если на меня  произвел впечатление Кальдер, то, возможно, еще большее
-- Пен.
      -- Не знал, что аптекари так здорово разбираются в травах.
      -- Я просто интересовалась, изучала их свойства, -- возразила она. --
О старинных снадобьях очень скупо упоминается на официальных фармацевтичес-
ких курсах, и  почему-то  даже о  дигиталисе  и пенициллине мало  сведений.
Большинство аптек не  торгуют  непредписанными лекарственными травами, но я
торгую, и, честно говоря, они помогают куче народу.
      -- А вы сторонница чесночных припарок на детские пятки при судорожном
кашле? -- спросил Гордон.
      Оказалось, что нет. Мы посмеялись.
      -- Если кто-то  верит в Кальдера,  -- решительно заявила  Джудит,  --
пусть верит в него, и в чесночные припарки, и во все вместе взятое.
      Мы вчетвером  провели вместе приятный день и вечер,  и когда Джудит и
Гордон отправились спать, я проводил Пен до ее дома, куда  она отправлялась
каждую ночь, и свежий воздух улицы наполнил мои легкие.
      -- Вы  ведь возвращаетесь домой завтра, так? --  спросила она, шаря в
поисках ключей.
      Я кивнул.
      -- Утром.
      -- Мы хорошо позабавились. -- Она наконец нашла ключи и вставила один
из них в замок. -- Не хотите зайти?
      -- Нет... Немного пройдусь.
      Она отперла замок и встала в дверях.
       -- Спасибо за змея... он так блестел. И давайте распрощаемся, хотя я
догадываюсь, что, если Джудит выдержит, я еще вас увижу.
      -- Выдержит что? -- спросил я.
      Она поцеловала меня в щеку.
      -- Спокойной ночи. И верите или нет, но травка, известная  под назва-
нием "цветок страсти", помогает от бессонницы.
      Насмешка повисла  в воздухе, как  улыбка Чеширского Кота. Пен вошла в
дом и закрыла за собой дверь, а я беспомощно остался  стоять  на крыльце, и
мне очень хотелось позвать ее обратно.


      ГОД ВТОРОЙ: ФЕВРАЛЬ

      Ян Паргеттер был убит первого февраля, примерно в час дня.
      Я узнал о его смерти от  Кальдера. В тот вечер меня что-то подтолкну-
ло, и я позвонил ему, чтобы запоздало поблагодарить за прием, пригласить на
ответный обед в Лондон и порасспрашивать, как ему понравилось турне по Аме-
рике.
      -- Кто?  -- непонимающе отозвался он,  когда я представился.  -- Кто?
Ах, Тим... Слушайте, я не могу сейчас говорить, я просто не в себе... Погиб
мой друг, я больше ни о чем думать не могу.
      -- Простите, -- не очень уместно сказал я.
      -- Да... Ян Паргеттер... но вы, наверное, его не знаете...
      На этот раз я вспомнил сразу. Ветеринар. Большой, надежный; рыжеватые
усы.
      -- Я встречался с ним, -- сказал я, -- у вас дома.
      -- Правда? Ах,  да. Меня это  так оглушило не  могу  сосредоточиться.
Слушайте, Тим, позвоните в другой раз, ладно?
      -- Да, конечно.
      -- Дело не только в том, что он много лет был моим другом, -- продол-
жал он. -- Я просто не знаю... Я правда не знаю, что будет без  него с моим
делом. Он посылают мне столько лошадей... такой хороший друг... я совершен-
но оглушен...  Слушайте, позвоните потом... мне  жаль, Тим. --  Он дрожащей
рукой положил трубку, и она тренькнула.
      В тот момент мне показалось, будто он хотел сказать, что Ян Паргеттер
погиб при каком-то несчастном случае, и только на следующий день, когда мне
на глаза попалась заметка в газете, я осознал разницу.
      "Ян Паргеттер, хорошо известный, весьма уважаемый ветеринарный хирург
Ньюмаркета, вчера утром был найден мертвым в своем доме. Полиция подозрева-
ет ограбление. Утверждают, что Паргеттер получил повреждение черепа. Из до-
ма исчезли определенные медикаменты. Тело Паргеттера было обнаружено миссис
Джейн Халсон, приходящей горничной. Ветеринар проживал  со  своей  женой  и
тремя маленькими дочерьми, все  они  отсутствовали дома во время нападения.
Миссис Паргеттер, как сообщили ночью, очень страдает, и  ей прописаны седа-
тивные средства".
      Сколько же таких немногословных печальных  сообщений,  подумал  я,  и
сколько скорбящих, потерявших близких. Это был первый из моих знакомых, ко-
торого убили, и несмотря на то, что наше знакомство было совсем непродолжи-
тельным, меня очень расстроила его смерть. И если меня настолько  выбила из
колеи смерть случайного встречного, как же, подумал я,  можно вообще прийти
в себя, :если убьют того, кого  хорошо знал и любил. Как тогда справиться с
гневом? Смириться с жаждой мести?
      Я, конечно же, читал высказывания мужей и жен,  которые "не ожесточи-
лись" после убийства  супруга,  и никогда не мог  этого  понять. Смерть Яна
Паргеттера вызвала во мне ярость по отношению к тому, кто  самонадеянно ре-
шил, что имеет право убить человека.


      Благодаря Аскоту и Сэнд-Кастлу  мой  доселе дремавший интерес к скач-
кам, казалось, окончательно готов был пробудиться, и этой  зимой я потратил
три или  четыре субботы, чтобы съездить в Кемптон  или Ньюбери и посмотреть
скачки с препятствиями. С Урсулой Янг мы уже были в  приятельских отношени-
ях, и именно от этой бодрой, хорошо информированной лошадиной свахи я полу-
чил больше сведений о Яне Паргеттере и его смерти.
      -- Выпьете? -- предложил я в Кемптоне, прячась в поднятый воротник от
пронизывающего ветра.
      Она посмотрела на часы (сколько я  ее видел, она ничего не делала, не
сверившись со временем) и согласилась пропустить глоток. Виски для нее, ко-
фе для меня, как и в Донкастере.
      -- Теперь признайтесь, -- потребовала  она,  крепко  стиснув стакан и
крича мне в ухо сквозь общий  гул бара, набитого такими же продрогшими кли-
ентами, жаждущими  согреться изнутри, -- когда  вы задавали все  те вопросы
про паи на жеребцов, имелся в виду Сэнд-Кастл?
      Я улыбнулся, но  не  сказал ни слова, усердно  заслоняя  свой кофе от
толчков соседских локтей.
      -- Видимо, так, -- заключила она. -- Смотрите -- вон  столик. Быстрей
за него.
      Мы уселись в углу, а  над  нашими головами грохотал бар, и  кабельное
телевидение транслировало  повтор решающих моментов прошлых заездов. Урсула
приблизила свою голову к моей.
      -- Вот это выкинул номер Оливер Нолес!
      -- Вы одобряете? -- поинтересовался я.
      Она кивнула.
      -- Он с одного хода попал в дамки. Быстро соображает. Толковый мужик.
      -- Вы его знаете?
      -- Да. Частенько встречались на торгах. Он женат на воображале, кото-
рая бросила его ради канадского миллионера или кого-то еще, и,  может быть,
еще поэтому он метит в  экстра-класс;  просто, чтоб ей доказать. --  Урсула
жестко улыбнулась. -- Она сделала ему по-настоящему больно. Надеюсь, у него
все получится.
      Она отпила  половину своего виски, и  я заговорил про  Паргеттера. Ее
лицо исказилось от гнева, такого же, какой чувствовал я сам.
      -- Его никогда не бывало дома по вечерам, он вечно спасал жизнь како-
го-нибудь средненького  жеребенка с коликами.  Ну что за скотство! Он домой
за полночь пришел, а убийца был  уже в доме, наверное, тащил все, что попа-
дало под руку. Понимаете, жена Яна  с детьми гостила у матери. Полиция счи-
тает, убийца думал, что дом опустел на всю ночь. --  Ее  передернуло. -- Он
ударил Яна по затылку медной лампой,  взял ее со стола в гостиной. Схватил,
что попалось. Не обдумывая заранее.  Так  по-дурацки...  -- Она разволнова-
лась, как,  наверное, каждый, кто  его знал.  -- Вот горе-то!  Он ведь  был
по-настоящему  хорошим  человеком, хорошим врачом, все его  любили.  И  вот
из-за такой ерунды, да и то впустую... Полиция нашла кучу серебра и украше-
ний, завернутых в одеяло. Оно валялось  там же, в комнате. Они считают, что
вор перепугался и бросил все, когда Ян вернулся  домой... пересмотрели весь
дом, и пропал только его чемоданчик с инструментами  и кое-какие лекарства,
которые он брал с собой в тот вечер... не из-за чего убивать... даже нарко-
ману. Ничего там такого не было. -- Она замолчала и перевела взгляд на свой
почти опустевший стакан, и я предложил ей повторить.
      -- Нет, спасибо, пожалуй,  одной  достаточно. А то разнюниться тянет.
Понимаете, мне нравился Ян. Он был стоящим человеком. Удавила бы эту тварь,
которая его убила!
      -- Думаю, Кальдер Джексон разделяет ваши чувства, -- сказал я.
      Она подняла взгляд. Ее лицо,  отлично  сохранившееся  для  пятидесяти
лет, исполнилось неподдельного участия.
      -- Кальдеру будет страшно недоставать Яна. Не так  много вокруг вете-
ринаров, которые не только пускают целителя на свой порог, но  и обращаются
с ним как с коллегой. У  Яна не было профессиональной ревности. Это большая
редкость. Очень хороший человек. От этого еще хуже.
      Мы вновь вышли на промозглый ветер, и я в тот день проиграл пять фун-
тов, о чем Лорна Шиптон обязательно наябедничала бы дядюшке Фредди, если бы
узнала.
      Две недели спустя по приглашению Оливера Нолеса я еще раз посетил его
хозяйство в Хартфорд-шире, и хотя снова было воскресенье и еще стояла зима,
атмосфера в поместье разительно  изменилась.  Там, где раньше все погружено
было в тихую зимнюю спячку, теперь пробудилась недремлющая  суета и рвение;
где рассеянно бродили по загонам матки с жеребятами, теперь неспешно разгу-
ливали толпы кобыл с огромными животами.
      Посев приближался к жатве. Жизнь поспела,  вот-вот  она  появится  на
свет, а во тьму упадут новые  семена. Я не был, строго говоря, сельским ре-
бенком (десять акров лесистого холма в Суррее), и для меня  рождение живот-
ных оставалось  чудом и праздником; для Оливера Нолеса,  по его словам, это
служило постоянным источником беспокойства, прибылей и потерь.
      -- Полагаю, -- откровенно сказал он, сопровождая меня  в первый боль-
шой двор, -- что к одной  вещи я мысленно не подготовился: к значению жере-
бят, которые должны будут здесь родиться.  Я имею в виду... -- Он обвел ру-
кой терпеливые головы, выглядывающие  над  рядами нижних дверок. -- ...Этих
кобыл предназначали для лучших жеребцов. У них легендарные родословные. Они
-- история. -- Его  благоговение было почти ощутимо. -- Вы понимаете,  я не
сознавал, сколько  тревог они мне  принесут. Мы всегда старались делать для
жеребят все,  что могли, мы ведь обязаны, но  если какой-нибудь умирал, это
не было трагедией. А с этими... -- Он виновато улыбнулся. -- Мало, оказыва-
ется, просто приобрести Сэнд-Кастла. У нас должна быть  очень прочная репу-
тация, чтобы нам доверяли содержание элитных племенных кобыл.
      Мы с ним прогуливались вдоль ряда денников, и он описывал мне в дета-
лях происхождение каждой кобылы, к которой мы подходили, и жеребенка, кото-
рого она  вынашивает, и даже на мой непросвещенный  взгляд это звучало так,
словно все  победители Дерби и Оукса  за прошедшую половину  столетия имели
отношение к грядущему поколению.
      -- У меня не было сложностей с продажей номинаций СэндКастла,  -- го-
ворил хозяин. -- Даже 'по сорок тысяч фунтов. Я мог выбирать в какой-то ме-
ре, какую кобылу принять. Так странно было отказываться от кобыл, которых я
считал неподходящими!
      -- Нет ли искушения, -- ненавязчиво  поинтересовался  я,  --  продать
больше сорока мест? Чтобы... э-э... принять сверх нормы взнос... не облага-
емую налогом наличность... по-тихому?
      Его это скорей позабавило, чем оскорбило.
      -- Не скажу, что  такого не делают ни на одном из  существующих заво-
дов. Но  я не буду делать этого с Сэнд-Кастлом, по крайней мере; в этом го-
ду. Он еще слишком молод. И еще не проверен, разумеется.  Некоторые жеребцы
даже и сорока кобыл не выдерживают... и осторожные  заводчики имеют обыкно-
вение заглядывать в генеалогическое древо,  но  в  происхождении этого коня
нет и намека на то, что  он может оказаться бессильным и неплодовитым. Я бы
не взялся за все это, если бы имел хоть какие-то сомнения.
      Казалось, он больше старается подбодрить  себя,  чем  меня; как будто
размах и  ответственность его обязательств только  сейчас дошли до  него, а
дойдя, напугали. Я почувствовал легкую дрожь тревоги, но заглушил ее, успо-
каивая себя тем, что прошедший огонь  и воду жеребец стоил продажной цены и
его можно  в случае чего  продать вновь,  не потеряв ничего.  В этой  мошне
деньги банка хранились надежно.
      Время было более раннее, чем в мой прошлый визит, --  одиннадцать ут-
ра, и видно было, что прибавилось работников: они чистили денники  и носили
корм и воду.
      -- Я был вынужден дополнительно нанять людей, --  сухо отчитался Оли-
вер Нолес. -- Временно, на сезон.
      -- Трудно вербовать рабочую силу? -- спросил я.
      -- Да  нет. Я  каждую весну так делаю. Хороших  оставляю на весь год,
если они остаются, конечно: эти ребята приходят и уходят, когда  им вздума-
ется, -- те, которые не женаты. Я придерживаю ядро, а прочих на осень и зи-
му посылаю красить заборы и тому подобное.
      Мы не спеша прошли во второй двор, где увидели тыльную  часть Найдже-
ла, который заглядывал в денник, перегнувшись через нижнюю дверцу.
      -- Помните Найджела? --  сказал  Оливер. -- Моего управляющего конюш-
ней?
      Найджел, как я заметил, был надлежащим образом поощрен.
      -- А Джинни, -- поинтересовался я, пока мы гуляли, -- она сегодня до-
ма?
      -- Да, она где-то тут. --  Он оглянулся кругом, точно ожидая, что она
материализуется при  звуке своего имени, но этого не  произошло. -- Как там
дела, Найджел? -- окликнул хозяин.  Кустистые  брови  Найджела вынырнули из
денника и нацелились на нас.
      -- Флорадора уже ест, -- сообщил он, указывая на поднадзорную леди; в
голосе его слышалось облегчение. -- А Паттакейк еще тужится. Я как раз туда
возвращаюсь.
      -- Мы тоже пойдем, -- сказал  Оливер. -- Если вам интересно, -- доба-
вил он, вопросительно обернувшись ко мне.
      Я кивнул и пошел с  ними  по проходу в третий, меньший  прямоугольный
двор для жеребят.
      И здесь,  где  когда-то  было  пусто,  теперь решительно зашевелилась
жизнь. Денник, к которому Найджел нас подвел, был больше обычного  и высте-
лен толстым слоем соломы.
      -- Жеребята обычно рождаются ночью, -- сказал Оливер,  и Найджел кив-
ком подтвердил. -- Она начала около полуночи. Она просто лентяйка,  да, де-
вочка? -- Он похлопал бурый крестец.  -- Всегда тянет. Каждый год та же ис-
тория.
      -- Ее не кСэнд-Кастлу прислали? -- спросил я.
      -- Нет. Это одна из моих,  -- сказал Оливер. -- Жеребенок от Летопис-
ца.
      Мы покрутились рядом несколько  минут,  но с Паттакейк не происходило
изменений. Найджел, нежно  прощупывая опытными руками вздутость под ее реб-
рами, сказал, что она, видимо, справится  через час и что он пока останется
с ней. Оливер и я двинулись  вперед, мимо пока еще запертого случного сарая
и дальше, по тропе между двух небольших загонов ко двору жеребцов. Все, как
и раньше, блистало дотошной опрятностью.
      В одном из  загонов  высился четырехногий силуэт, смиренно опустивший
голову.
      -- Длиннохвостый, -- сказал  Оливер.  -- Получает больше воздуха, чем
травы, ясное дело. Земля еще не прогрелась, и новая трава не выросла.
      Наконец мы подошли  к последнему двору,  и там был  он,  высокородный
Сэнд-Кастл; он выглядывал из стойла, как обыкновенная лошадь.
      "Кто знает", -- подумал я. Все было здесь: и гордое спокойствие арис-
тократической головы, и любопытный взгляд, и  настороженно вставшие торчком
уши, но я не узнавал в нем того удивительного создания, которое видел в Ас-
коте. Я вдруг понял, что больше  никто и никогда не увидит этот стрелой ле-
тящий огонь, эту высокую доблесть, от которой перехватывало  горло; и каза-
лось постыдным, что его принудили отречься от своего дара в надежде, что он
передаст его другим.
      Парень с  метлой сметал крошки  торфа с бетонного порога перед шестью
стойлами жеребцов, а  Сэнд-Кастл, Ротабой и  Летописец наблюдали за  ним  с
одинаково глубоким  интересом,  точно  пассажиры автобуса, которые, высунув
голову из окна, любуются уличным плясуном.
      -- Ленни, -- сказал Оливер, -- можешь вывести Сэнд-Кастла в малый за-
гон, напротив того,  где Длиннохвостый. --  Жеребец поднял голову  к  небу,
точно принюхиваясь к погоде. -- Отведи его обратно в стойло,  когда вечером
будешь разводить по конюшням.
      -- Да, сэр.
      Ленни был средних  лет, маленький, продубленный и явно видавший виды.
Он прислонил  метлу и исчез в  дверном проеме, чтобы  немедленно появиться,
неся длинную веревку.
      -- Ленни -- один из моих доверенных помощников, -- сообщил Оливер Но-
лес. -- Он у меня несколько  лет. Крепче, чем кажется, и умеет обращаться с
жеребцами. С жеребцами бывает очень трудно управиться, но Ленни справляется
с ними лучше, чем с кобылами. Не знаю почему.
      Ленни закрепил  веревку на ошейнике, который  с Сэнд-Кастла, как  и с
любого  другого  постоянного обитателя конюшни, никогда не снимали.  Поверх
ошейника укреплялась металлическая табличка с именем лошади, совершенно не-
обходимая для идентификации.  Смешайте всех этих кобыл без ошейников, поду-
мал  я,  и  никто не сможет определить, кто есть кто. Я тихо поделился этой
мыслью с Оливером, и того явно передернуло.
      -- Боже  сохрани! Даже не думайте о таких  вещах. Мы очень осторожны.
Это наш  долг.  Иначе, как вы сказали, мы можем скрестить не ту кобылу не с
тем жеребцом и никогда об этом не узнаем.
      Я задумался,  про себя, конечно, как часто такое  случается на деле и
возможно ли  вообще навсегда спутать двух  кобыл или двух  жеребят. Возмож-
ность ошибки, если не откровенного  подлога,  бросала  тень на компьютерные
расчеты.
      Во дворе появился Найджел, и с его едва ли необходимой  помощью Ленни
отворил денник Сэнд-Кастла  и вывел жеребца  наружу; и показались  во  всей
красе лоснящиеся  мускулы, напряженные сухожилия, упругие пружины суставов.
Тугой комок плоти, что ценился  на  вес  золота,  встал на дыбы и с треском
опустил копыта на  бетонный порожек, нетерпеливо гарцуя и вскидывая велико-
лепную голову.
      -- Балует, -- прокомментировал Оливер. -- Мы кормим его хорошо и дос-
тойно содержим, но, конечно, ему не хватает нагрузки, к которой он привык.
      Мы с неприличной поспешностью отошли в  сторону, избегая приближаться
к неугомонному заду Сэнд-Кастла.
      -- Он уже начал... э-э... работать? -- спросил я.
      -- Еще нет, -- ответил Оливер. -- Только одна из  его  кобыл пока по-
несла. У нее почти прошла течка,  так что когда она пятнадцать или шестнад-
цать дней  назад пришла  в готовность, она была у  него первой. После этого
нужно сделать  паузу --  дадим ему время подумать! --  затем он будет занят
вплоть до июня.
      -- Как часто? -- стеснительно пробормотал я. Оливер  отвечал не заду-
мываясь, точно он, как и Кальдер, вынужден был давать один  и  тот же ответ
бесчисленное множество раз.
      -- Это  зависит от жеребца, -- сказал он.  -- Некоторые могут покрыть
одну  кобылу  утром, другую вечером и  продолжать  в том же духе  несколько
дней. У других нет такой жизненной силы или такого желания. Время от време-
ни попадаются весьма пугливые и разборчивые жеребцы. Некоторые  и близко не
подойдут к  одним кобылам, зато охотно  спариваются с другими.  Тогда может
оказаться, что они будут покрывать одну кобылу раз в две недели. Понимаете,
жеребцы ведь не машины, они такие же личности, как и все прочие.
      С Найджелом на подхвате Ленни вывел  Сэнд-Кастла  со  двора;  длинные
гнедые ноги величаво вымахивали рядом с почти бегущим трусцой маленьким че-
ловеком.
      -- Сэнд-Кастл справится с кобылами, -- решительно повторил Оливер. --
Большинство жеребцов справляются.
      Мы задержались, чтобы Оливер раздал по две морковки и по шлепку Рота-
бою и  Летописцу, так что своими глазами не  видели катастрофу. Мы услышали
отдаленный треск, и вскрик, и глухой топот быстрых копыт. Оливер  побелел и
кинулся к месту несчастья. Я сорвался и побежал за ним. Ленни лежал под од-
ной из  стоек крашеной белой  ограды малого загона, ошарашенно пытаясь под-
няться. Сэнд-Кастл, свободный и  возбужденный,  вырвался на одну из дорожек
между большими загонами и понесся  со  сногсшибательной  скоростью,  должно
быть, принимая белые перекладины за ограды скакового круга.
      Найджел стоял у  распахнутых ворот малого загона, широко раскрыв рот,
точно окаменев от потрясения. Он еще  не обрел дара речи, когда мы с Оливе-
ром добежали до него, но по крайней мере начал шевелиться.
      -- Ради Христа! -- завопил Оливер. -- Беги!  Возьми "Лендровер". Если
он пробежит через Уот-черлеев, он выскочит на дорогу. -- Оливер  бросился к
своему дому,  оставив  частично  оклемавшегося  Найджела, который, шатаясь,
двинулся к коттеджу, наполовину скрытому за двором жеребцов.
      Ленни наконец поднялся и стал оправдываться, но мне было некогда слу-
шать. Не привыкший  к  таким проблемам, понятия не  имея,  как лучше ловить
сбежавших лошадей, я просто пустился по следу Сэнд-Кастла, по его пути меж-
ду загонами, и увидел, как он исчезает за изгородью далеко впереди.
      Я мчался по травянистой дорожке между заборами, мимо нелюбопытных ко-
был в загонах,  думая, что мои  короткие январские каникулы  со  скоростным
спуском на  лыжах в Гштаде  должны же принести наконец практическую пользу;
обнаружилось, что сейчас  в  моих ногах гораздо больше  мышц,  чем тогда, в
июле.
      Когда я был здесь в последний раз, изгородь  между хозяйством Оливера
Нолеса и пришедшей  в упадок уотчерлеевской лечебницей была цельным тернис-
тым рубежом; теперь в ней были  три или четыре широких пролома, и перейти с
одной стороны на  другую было легко.  Я продрался через  первый  попавшийся
пролом и почти неосознанно заметил, что  обветшание  Уотчерлеев  не  только
приостановилось, но даже частично пошло  вспять:  выросли  новые ограды, по
крышам прошлась рука ремонтников.
      Через заросшее чертополохом поле, где не было и  духу СэндКастла, че-
рез пока еще  неотремонтированные ворота, настежь распахнутые и висевшие на
сломанных петлях, я  побежал к строениям конюшни. Пробравшись между грудами
щебня и ржавого железа, я достиг собственно двора и обнаружил Джинни, кото-
рая оглядывалась с рассеянным беспокойством, и мужчину с девушкой, что воп-
росительно смотрели на нее.
      Джинни увидала, что я бегу, и ее первое безотчетно радостное движение
почти сразу сменилось тревогой.
      -- Что такое? -- спросила она. -- Кобыла сбежала?
      -- Сэнд-Кастл.
      -- Ох, нет! -- Это был вопль отчаяния. -- Он может выскочить на доро-
гу. --  Она рванулась с места бегом, а я побежал за ней; из двора Уотчерле-
ев, в обход  их  полуразвалившегося дома,  и  дальше по короткой,  заросшей
бурьяном подъездной дорожке  в грозный внешний  мир, где любая  машина  без
труда может убить лошадь.
      -- Нам его никогда не поймать, -- сказала Джинни, когда  мы выбрались
на дорогу. -- Бежать бессмысленно. Мы же даже не знаем, куда он побежал. --
Она была страшно расстроена, слезы наполняли глаза и текли по щекам. -- Где
папа?
      -- Скорее всего объезжает кругом в машине, смотрит. А Найджел в "Лен-
дровере".
      -- Я слышала, как лошадь проскакала через Уотчерлеев, -- сказала она.
-- Я была в стойле с жеребенком. Даже не думала... То есть я думала, должно
быть, это кобыла...
      Перед нами на огромной скорости  пронеслась  машина,  вплотную за ней
еще две, по крайней мере шестьдесят  миль в час, одна из них впритык обошла
тяжелый грузовик с прицепом, который, должно быть, спешил  на воскресенье в
родное гнездо.  При одной  мысли о жеребце на месте  такого побоища по коже
буквально поползли  мурашки, и тут я наконец начал  верить в его неминуемую
гибель. Один из этих груженых монстров наверняка его  собьет. Он испугается
посреди дороги,  метнется  в сторону, неуправляемый, безнадежно уязвимый...
пять миллионов фунтов станут причиной дорожного происшествия.
      -- Свернем сюда, -- сказал я,  указывая влево. С той стороны с грохо-
том вынырнул мотоциклист, на лицо надвинут  черный  козырек,  едет  слишком
быстро, чтобы затормозить.
      Джинни резко мотнула головой.
      -- Папа и Найджел поедут по дороге. Но тут есть грунтовая тропа... --
Она махнула  рукой наискось через трассу. -- Он  может просто наткнуться на
нее. А там немного в гору, и даже если он не пойдет туда, так мы по крайней
мере увидим  его оттуда...  оттуда видна дорога... Я там  часто езжу. -- Не
договорив, она опять бросилась бежать,  а  я старался держаться за ней.  Ее
лицо исказилось от напряжения, и я столько же сочувствовал ей,  сколько бо-
ялся за  лошадь. Сэнд-Кастл был  застрахован -- я самолично проверил полис,
-- но  престиж Оливера Нолеса нет.  Побег и гибель  первого высококлассного
жеребца, появившегося на его попечении, вряд ли послужит рекламой его буду-
щему бизнесу.
      Грунтовая тропа была  грязная,  разъезженная и скользкая от недавнего
дождя. Еще на ней было великое множество следов лошадиных копыт,  одни све-
жие,  другие  старые  и перекрытые поверх. На бегу я указал на них Джинни и
спросил, задыхаясь, может ли она узнать среди них следы Сэнд-Кастла.
      -- Ох!  -- Она внезапно остановилась на полном  ходу. -- Да. Конечно.
Он Не подкован. Кузнец  вчера приходил. Папа сказал... --  Она  с сомнением
рассматривала землю. -- ...Он пока оставит его без подков, потому что соби-
рается сделать под них кожаные вкладыши... Я не прислушивалась. --  Она по-
казала пальцем.  -- Наверное, это он. Вот эти  новые отпечатки... похоже на
его следы, правда. -- Она вновь бросилась бежать по тропе, теперь подстеги-
ваемая надеждой так же, как ужасом, ладненькая в джинсах, свитере  и ботин-
ках для верховой езды, после всего этого принудительного бега трусцой.
      Я бежал позади нее, думая, что грязь все равно легко отмоется с боти-
нок, носков и штанин. Дорога резко  пошла в гору и стала сужаться, теснимая
нагими колючими кустами; путаница отпечатков  копыт  безжалостно  вела  все
дальше и дальше.
      -- Пожалуйста, будь  там, -- молила  Джинни, -- ну  пожалуйста,  будь
там. -- Ее ноги неутомимо двигались, как поршни, на лице застыло страдание.
-- Ой, пожалуйста... пожалуйста...
      Муки юности, подумал я. Такие настоящие,  такие всепоглощающие... та-
кие памятные.  Тропа обогнула кусты и внезапно вынырнула  на поляну, где по
сторонам расквашенной колеи росла трава;  и  там  стоял Сэнд-Кастл, вскинув
голову, трепетными ноздрями  втягивая  ветер; коричневое с черным животное,
олицетворение силы, и красоты, и величия.
      Джинни враз замерла и неистово вцепилась в мою руку.
      -- Не двигайтесь, -- прошептала она.  -- Я сама. Стойте здесь. Не ше-
велитесь. Пожалуйста, не шевелитесь.
      Я послушно  кивнул, подчиняясь ее опыту.  По виду жеребца  было ясно,
что он сорвется с места от легчайшего неосторожного движения. Его бока мел-
ко  дрожали,  ноги напряженно застыли, хвост беспокойно  дергался  вверх  и
вниз. Он перепуган, внезапно понял я. Он здесь не дома, растерян, не знает,
куда бежать. Он никогда раньше не  был на свободе, но его инстинкты еще ди-
ки, еще противятся поимке. Лошади никогда по-настоящему не бывают укрощены,
они только приучаются к неволе.
      Джинни направилась к нему, нарочно  напевая  вполголоса  и держа руки
ладонями кверху, предлагающим жестом, хотя ей нечего было предложить.
      -- Ко мне, мальчик мой, --  приговаривала она. -- Иди ко мне, хороший
мальчик, все хорошо, иди сюда.
      Конь наблюдал  за ней, как будто никогда до  этого не видел человека;
его тело  неуловимо вздрагивало от  страха. Веревка свисала с его ошейника,
ее  свободный  конец свернулся на земле;  и  я задумался, сможет ли  Джинни
удержать  жеребца,  если поймает, когда Ленни  со  всей своей силой его  не
удержал.
      Джинни была уже в шаге от лошадиных ноздрей, протягивая раскрытую ле-
вую руку и медленно пододвигая правую ему под челюсть, добираясь  до самого
ошейника, а не до веревки; ее голос превратился в успокаивающее мурлыканье,
и мои напряженные мышцы стали расслабляться.
      В  последнюю  секунду  Сэнд-Кастл  свел все на нет.  Он  пронзительно
взвизгнул, крутанулся, свалив Джинни на колени, сделал два  скачка к густой
полосе кустарника, вновь развернулся, прижал уши и, взяв с места  в карьер,
поскакал ко мне. За мной лежала открытая тропа, вниз по склону холма, назад
к мясорубке большой дороги.
      Боковым зрением я видел, как Джинни с безумным усилием старается под-
няться на ноги. Не думая особенно  ни о чем, только, может быть, помня, что
означает эта  лошадь для ее семьи, я, вместо  того чтобы отскочить, прыгнул
навстречу жеребцу, попытался схватить его за ошейник, промахнулся и вцепил-
ся в веревку.
      Он едва не вырвал мне руки из суставов и содрал  всю  кожу с ладоней.
Он рывком опрокинул меня в грязь и втоптал в нее мои ноги. Я все равно обе-
ими руками  прирос  к веревке, ударился о его плечо и колено и скорее с по-
мощью веса, чем умения, оттянул его с тропы в кусты.
      Фактически кусты  сработали как якорь. Он  не смог бы  протащить меня
через них,  даже  если бы я не тянул за веревку; а я неуклюже пытался заце-
пить  ее  за  ветви потолще, чтобы выиграть в силе, и что-то у меня получа-
лось. Сэнд-Кастл остановился посреди кустов, раздраженно приняв неизбежное,
беспокойно дергая головой, дрожа, но больше не пытаясь удариться в паничес-
кое бегство.  Из-за поворота  тропы выбежала Джинни, и вид  у нее был, если
это возможно,  еще более обезумевший. Когда  она увидела меня,  то споткну-
лась, чуть не упала и бросилась ко мне, не сдержав крик.
      -- Господи, какое счастье, какое  счастье,  как же вы могли, он  ведь
мог убить, не надо было этого делать, спасибо, какое счастье...  дорогой вы
мой. -- Она без сил опустилась рядом со мной и, как ребенок, утерла глаза и
нос о мой рукав.
      -- Ну, -- практично сказал я, -- и что нам с ним теперь делать?
      После обсуждения мы  решили,  что я  с  Сэнд-Кастлом останусь тут,  а
Джинни пойдет и найдет Найджела или своего отца. Ни я, ни она не были столь
самонадеянны, чтобы вести нашу находку домой без подкрепления.
      Когда она ушла,  я составил опись повреждений. Что касается испорчен-
ной одежды, это отстирается, а кожа  -- до свадьбы заживет. Ноги мои хотя и
покрылись синяками, но действовали, никаких переломов,  ничего страшного. Я
скомкал носовой платок и зажал его в правой ладони, которая слегка кровото-
чила, и подумал,  что  привычка бросаться  на  всяких сбежавших жеребцов  и
мальчишек с ножами когда-нибудь может выйти мне боком.
      Оливер, Джинни, Найджел и Ленни всей толпой подъехали в "Лендровере";
мотор скрежетал, и колеса буксовали в грязи. СэндКастл, к их  явному облег-
чению, был  после проверки объявлен здоровым,  и Оливер сурово  сказал мне,
что "никто, никогда, повторяю, никогда  не  должен  пытаться  останавливать
взбесившуюся лошадь таким манером".
      -- Виноват, -- сказал я.
      -- Вы могли погибнуть.
      -- Так и Джинни сказала.
      -- Неужели  вам это  не пришло в голову? --  почти со злостью крикнул
он; сказались последствия испуга. -- Вы не подумали?
      -- Нет, -- искренне сказал я. -- Я просто сделал.
      -- Никогда больше так не делайте, -- сказал он. --  И  спасибо. -- Он
остановился, проглотил невысказанное и попытался неловко  пошутить: -- Спа-
сибо, что позаботились о моем капиталовложении.
      Ленни с  Найджелом принесли уздечку с  удилами, а также  жуткого вида
подгубную цепь; все это хозяйство надели на жеребца, и плененный (хоть и не
усмиренный) беглец был отведен домой. Мне казалось, я видел, как протестует
его вышагивающий круп, выказывая отвращение  к  несправедливости  жизни.  Я
улыбнулся прихотливой мысли; трогательное заблуждение, приписывающее живот-
ным эмоции, которые ощущаешь только ты сам.
      Оливер отвез  Джинни и меня  назад в "Лендровере", медленно следуя за
конем и рассказывая, как Найджел и Ленни позволили ему освободиться.
      -- Вот же чертовы олухи! -- прямолинейно заявил он. -- Будто в первый
раз лошадь видят! Знали  же, что жеребец дурной, ему силу девать  некуда --
так нет же, надо  было держать коня одной рукой, а другой  отворять ворота!
Ленни, видно, зазевался, а Найджел махнул рукой или что-нибудь в этом духе,
и конь  взвился и рванулся прочь. Только подумать!  Ленни! Найджел! Как это
они умудрились, столько лет работая, сотворить такую глупость?
      Казалось, на  этот вопрос нет ответа, так что  мы просто оставили его
ругаться, и  он еще ворчал,  как отдаленный гром, когда путешествие окончи-
лось.
      Оказавшись дома, он поспешил во двор жеребцов, и Джинни колко замети-
ла, что, если Найджел такая же  мямля с лошадьми, как с работниками, ничего
удивительного, что любая лошадь с характером возьмет над ним верх.
      -- Всякое случается, -- мягко сказал я.
      -- Фу. -- От нее исходило презрение. -- Папа прав. Надо чтобы не слу-
чалось. Абсолютное чудо, что Сэнд-Кастл вообще не получил ни царапины. Даже
если б он не направился к трассе, он мог попытаться перепрыгнуть ограждение
-- вырвавшиеся  лошади часто  так делают -- и сломать  ногу или еще что-ни-
будь. -- Она была так же разгневана,  как и  ее отец,  и по той же причине:
неудержимо хлынувшее облегчение после испуга. Я обнял ее за плечи  и быстро
прижал к себе, чем, кажется, привел ее в ужасное смущение.  --  Ой, вы, на-
верно, думаете, что я глупенькая... и так плачу... и вообще.
      -- Я думаю, что ты чудесная милая девочка, которой испортили утро, --
сказал я. -- Но теперь все хорошо, ты же знаешь.
      Разумеется, я и сам верил своим словам. Но я ошибался.


      ГОД ВТОРОЙ: АПРЕЛЬ

      Кальдер Джексон наконец-то собрался отобедать со мной. Он находился в
Лондоне по  случаю международной конференции специалистов-травников. Он был
бы счастлив, сказал он мне, провести  хоть вечер вдали от своих коллег, и я
назначил встречу в ресторане на  том  основании, что квартира моя несла  на
себе печать цивилизации, а вот кухня -- нет. В первое же мгновение я почув-
ствовал, что в  нем  что-то изменилось,  хотя  трудно было определить,  что
именно; словно он  стал портретом самого себя крупнее натуральной величины.
Видно было, как  поворачиваются головы, и слышно, как перешептываются голо-
са, когда мы пробирались по битком  набитому залу к своему столику; но бла-
годаря телевидению это  уже  не удивляло. Однако еще  и  сейчас, подумал я,
Кальдеру это доставляло удовольствие. В нем еще не было открытого высокоме-
рия, еще держалась подобающая скромность манер, но что-то  внутри него уси-
лилось, кристаллизовалось, стало решающим фактором. Теперь  даже для самого
себя, подумал я, он стал Великим Человеком.
      Что же,  гадал я -- если и  вправду было  что-то, -- так  своеобразно
преобразило его? Мне взбрело на ум  только одно, чего я менее всего ожидал:
смерть Яна Паргеттера.
      Над полной тарелкой сочной копченой  лососины  Кальдер  извинился  за
резкость, с которой он отмахнулся от  моего звонка в тот ужасный вечер, и я
сказал, что это совершенно понятно.
      -- Надо признаться, -- говорил Кальдер, выдавливая лимонный сок, -- я
перепугался, что рухнет весь мой бизнес. Товарищи Яна, вы же понимаете, ни-
когда меня не одобряли. Я боялся, что они восстановят всех против меня, раз
Яна больше нет.
      -- Но этого не произошло?
      Он покачал головой, накалывая вилкой кусок нежного мяса.
      -- Удивительно, но нет. Поразительно. -- Он положил копченую лососину
в рот  и оценивающие  промычал, пережевывая. Я отдавал себе  отчет -- и он,
конечно, тоже, -- что уши людей за соседними столиками явственно настраива-
ются на характерный  голос, на ясную,  звучную дикцию с  ее  простонародной
резкостью.
      -- Мой двор по-прежнему полон. Люди в меня верят, понимаете ли. Может
быть, мне чуть реже стали посылать скаковых лошадей, но их еще хватает.
      -- А слышали вы еще что-нибудь про смерть Яна Паргеттера? Нашли убий-
цу
      В его взгляде выразилось сожаление.
      -- Уверен, что нет. На днях я спрашивал одного его  друга,  и он ска-
зал, что,  по-видимому, никто больше  ничего не выясняет. Он был совершенно
подавлен. Я  тоже. Конечно,  если убийцу найдут, это не  вернет Яна, но все
равно хочется знать.
      Я сочувственно покивал и сменил тему.
      -- Расскажите мне о ваших последних успехах, -- сказал я, беря бумаж-
ной толщины ломтик поджаренного хлеба с маслом. -- Я считаю, что ваша рабо-
та чрезвычайно интересна. -- Я также считал, что это единственная  тема, на
которую можно поговорить,  поскольку нас, похоже, мало что связывало. Может
быть, я и сожалел об этом, но пока не стремился к более близкой дружбе.
      Кальдер задумчиво проглотил еще один кусочек копченой лососины.
      -- Я получил жеребенка, -- сказал он наконец, -- тренированного двух-
летку. За ним ухаживал Ян, и он, казалось, уже пришел в норму. Потом, через
три недели  после  смерти  Яна, у жеребенка пошла кровь изо рта и из носа и
все никак не останавливалась, и так  как заместитель Яна не мог выяснить, в
чем беда, тренер уговорил владельца отослать лошадь ко мне.
      -- И вы разобрались, что с ним не так? -- спросил я.
      -- Да  нет. --  Он покачал головой. -- В  этом не было необходимости.
Три дня подряд я возлагал на него руки, и кровотечение вскоре прекратилось.
Я продержал его у себя в поместье еще две недели и возвратил хозяину в доб-
ром здравии.
      Смежные столы завороженно слушали; честно говоря, я тоже.
      -- Вы давали ему травы? -- поинтересовался я.
      -- Конечно. Непременно. И добавлял люцерну в его сено. Эта штука здо-
рово помогает при всяких болезнях, люцерна то есть.
      Я весьма смутно представлял, на что похожа люцерна; кажется, какой-то
сорняк.
      -- Единственное,  чего вы не сможете сделать с  помощью трав, -- уве-
ренно заявил Кальдер, -- это причинить вред.
      Поскольку рот мой был полон, я вопросительно поднял брови.
      Довольно усмехнувшись, он объяснил:
      -- Обыкновенные медикаменты из-за их сильного действия и побочных эф-
фектов надо применять очень осторожно, но если я точно не  знаю,  что с ло-
шадью, я могу дать  ей любое травяное снадобье, хоть все сразу,  в надежде,
что одно  из  них попадет в цель, и чаще всего так и случается. Может быть,
это антинаучно, но если ученый ветеринар  не может точно сказать, что с ло-
шадью, как я-то могу?
      Я от  души рассмеялся и  предложил ему вина. Кудрявый шлем склонился,
моя рука направилась было к бутылке,  стоящей в ведерке со льдом, но движе-
ние было немедленно предупреждено бдительным официантом, который почти бла-
гоговейно наполнил бокал целителя.
      -- Как прошло в январе американское турне? -- спросил я.
      -- Мм. -- Он попробовал вино. -- Интересно. -- Он слегка нахмурился и
занялся оставшейся лососиной, оставив меня гадать, был ли это весь  его от-
вет. Однако, положив нож и вилку,  он откинулся на стуле и поведал мне, что
наиболее увлекательной частью американского путешествия были, как он и ожи-
дал, несколько дней катания на горных лыжах; и за ростбифом  и бургундским,
которые появились на столе, мы обсудили места лыжных  катаний. За блинчика-
ми-сюзетт я вспомнил про  Дисдэйла и Беттину и услышал, что Дисдэйл  был по
делам ;  в Нью-Йорке, а Беттина получила небольшую  роль в каком-то англий-
ском фильме и Дисдэйл не знает, радоваться этому или огорчаться.
      -- Там полно шикарных молодых  жеребцов,  --  ухмыльнулся Кальдер. --
Дисдэйлу так и так пришлось бы понервничать, а тут еще  пришлось отлучиться
на десять дней.
      Невольно мне пришло в голову, что сам Кальдер,  похоже, обходился без
личной жизни; с другой стороны, он  тоже никогда не видел меня с девушками,
а на гомика он никак не походил.
      За кофе, истощив запас тем, я спросил его, как поживает его хозяйство
вообще и Джейсон Правая Рука в частности. Кальдер пожал плечами.
      -- Ушел. Они приходят и уходят,  вы же понимаете. В наши дни нет вер-
ности.
      --А вы не боитесь... ну, что он прихватил с собой ваши секреты?
      Кальдера, похоже, это позабавило.
      -- Он мало знал. То есть  я выдавал ему таблетки и говорил, какой ло-
шади их дать. Таким вот образом.
      Мы завершили вечер весьма мило --  по порции бренди на брата и сигара
для Кальдера, -- и я постарался не вздрогнуть при виде счета.
      -- Было очень  приятно, -- сказал  Кальдер. -- Вы  должны  как-нибудь
вновь приехать к обеду.
      -- С удовольствием.
      Под занавес возникла пауза; мы посидели несколько минут, обоюдно оце-
нивая друг друга:  два совершенно различных человека, которых связала деся-
тая доля секунды на тротуаре Аскота. Спасенный и  спаситель, нечаянно заин-
тересовавшиеся друг другом;  привычное  любопытство, которое не очень хоте-
лось удовлетворять. Подумав,  я  улыбнулся ему и получил  в  ответ такую же
улыбку, поверхностную, неглубокую, точное отражение моих чувств.


      Положение дел в  офисе потихоньку менялось. Джон слишком часто похва-
лялся своими сексуальными завоеваниями и слишком часто выражал недовольство
моим директорством, так что  ПочтиРавный  Гордону устал от подобной зряшной
траты времени. Я услышал от Вэла Фишера (возможно, в отредактированной вер-
сии), что  в избранном кругу вышестоящих,  на совещании, проведенном  в мое
отсутствие и без моего ведома, Почти-Равный Гордону сказал, что был  бы рад
вышвырнуть Джона к св. Павлу.  Его  мнение было уважено. Как-то я  попросту
услышал от Алека, что комара, так долго мне  надоедавшего, наконец прихлоп-
нули, и,  пройдя по коридору в  поисках подтверждения, обнаружил,  что стол
Джона пуст и сам склочный жеребец испарился.
      -- Поехал продавать кондиционеры эскимосам,  --  заявил  Алек, а Поч-
ти-Равный Гордону, вполне возможно, с любезной улыбкой повторил  это в ком-
пании нескольких брокеров Фондовой Биржи.
      Сам Алек последнее время выглядел  неспокойным,  точно  его больше не
занимала так увлекавшая прежде работа.
      -- С тобой все в порядке, -- сказал он однажды. -- У тебя дар. У тебя
чутье. А  я  с  пяти шагов не отличу золотого прииска от помидора, и за все
эти годы едва этому научился.
      -- Но  ты же волшебник, -- сказал я. -- Ты быстрей любого из нас выт-
рясешь деньги хоть из воздуха.
      -- Болтать умею, только и всего. -- На него нашло  несвойственное ему
уныние. --  Мозги запудрить  -- дело нехитрое. -- Он  махнул рукой на столы
двух новых старших коллег, которые ушли обедать. -- Я закончу как они, буду
сидеть здесь, гладко говорить, стану частью мебели и доживу до шестидесяти.
-- Судя по  голосу, он не верил, что до этого можно дожить. -- И это жизнь?
И это все?
      Я сказал, что этого может хватить.
      --  Да,  когда  тебя это возбуждает! -- буркнул он. -- Я имею в виду,
что ты это дело любишь. У тебя глаза горят. Ты здесь просто кайф ловишь. Но
я-то никогда не выйду в директора, взглянем правде в лицо;  и  у меня такое
дерьмовое чувство, будто время летит мимо, и скоро будет слишком поздно на-
чинать заново.
      -- Что начинать?
      -- Ну, стать актером. Или врачом. Или акробатом.
      -- Это было поздно уже тогда, когда тебе исполнилось шесть.
      -- Ну да, -- сказал он. -- Это-то и паршиво.
      Через десять  минут он  с головой ушел в охоту  за сотней тысяч, чтоб
ссудить их  какому-то дельцу на несколько лет под  выгодный процент, и весь
остаток дня усердно и успешно увязывал и улаживал сделки.
      Я надеялся, что он не уйдет.  В нашем офисе он был изюминкой, заквас-
кой, пузырьком в тесте. Что до меня, я основательно привык сидеть в правле-
нии и обнаружил, хоть и не  сразу, что достиг нового уровня доверия. Гордон
вроде бы ничего от меня не скрывал, как от равного, хотя прошло немало вре-
мени, пока я это осознал.
      В волосах Гордона, до  сей  поры безупречно черных, появились две-три
белые прожилки. Правая рука снова тряслась, и почерк стал мельче  из-за то-
го, что он силился контролировать пальцы. Я видел, как героически он сража-
ется с недугом, и уважал его  тайну, не позволяя себе даже лишнего взгляда:
я приучил себя глядеть куда угодно, но только не прямо на его руки. По час-
ти ума он был все так же энергичен, но физически медленно сдавал.
      С Джудит после Рождества я виделся только однажды, в офисе, на приеме
по случаю  ухода на пенсию  главы Общих Финансов, куда собрались обменяться
положенными рукопожатиями все большие шишки и куда были приглашены все жены
управляющих.
      -- Как вы? -- спросила она посреди толчеи, держа бокал вина и неопоз-
нанный бутерброд-канапе и благоухая фиалками.
      -- Прекрасно. А вы?
      -- Прекрасно.
      На ней  было голубое  платье, в ушах бриллианты. Я  взглянул на нее с
безграничной и безнадежной любовью и увидел, как застыло ее лицо.
      -- Простите, -- сказал я.
      Она покачала головой и вздохнула.
      -- Я думала... этого не будет... здесь, в банке.
      -- Нет.
      Она опустила взптяд на канапе, который держала в  руке. Что-то желтое
и мягкое.
      -- Если я не съем эту дрянь, я скоро уроню ее на платье.
      Я взял эту штуку из ее пальцев и разместил в пепельнице.
      -- Их надо вкладывать в фунтик из салями. Они здесь каменные.
      -- Куда Тим советует вкладывать?  --  Это Генри Шиптон обратил к  нам
свое сияющее лицо.
      -- В салями.
      -- На  него похоже. На прошлой неделе он  ссудил деньги в переработку
морских водорослей. Джудит, дорогая, позвольте мне освежить ваш бокал.
      Он понес бокал  к  бутылкам и оставил нас  наедине  в окружении сотни
глаз.
      -- Я тут подумал, -- сказал я. -- Когда потеплеет, могу я свозить вас
с Гордоном и  Пен,  если ей будет угодно,  куда-нибудь  на воскресенье? Ку-
да-нибудь в необычное место. На весь день.
      Она не  отвечала дольше, чем  требует обычная вежливость, и я понимал
все, чего она не говорила, но  тут показался Генри с бокалом, и она наконец
отцветила:
      -- Да. Нам всем будет угодно. Мне... будет угодно. Очень.
      -- Вот и вы, -- сказал Генри. -- Тим, пойдите сами наполните свой бо-
кал и оставьте меня поболтать с  этой шикарной девушкой. -- Он обнял Джудит
за плечи и увлек в сторону, и хотя я весь вечер живо ощущал ее присутствие,
мы больше ни минуты не оставались наедине.
      В те дни, когда ее не было рядом, я не страдал в точном смысле слова:
ее отсутствие скорее ослабляло подспудную ноющую боль. Каждый  день я видел
в офисе  Гордона, но не чувствовал ни постоянной  зависти, ни ненависти, ни
даже особенно не задумываются о том, где он спит. Он был добрым и умным че-
ловеком, он мне нравился, и  наши  служебные  взаимоотношения протекали без
треволнений и сбоев. Но любить Джудит было наслаждением  и несчастьем, наг-
радой и  наказанием,  неутолимым  томлением,  невоплотимой мечтой. Пожалуй,
легче и разумнее было бы до  смерти влюбиться в юную, прекрасную и незамуж-
нюю незнакомку; но менее всего свойственна любви именно логика.
      -- Пасха  на носу, -- как-то сказал я Гордону в офисе. -- Вы с Джудит
куда-нибудь собираетесь?
      -- У нас были планы, но расстроились.
      -- Джудит упоминала, что я хотел бы куда-нибудь пригласить вас вместе
с Пен Уорнер -- в благодарность за Рождество?
      -- Да, по-моему, упоминала.
      -- Тогда в понедельник после Пасхи?
      Ему, похоже,  понравилась идея, и на  следующий день он  доложил, что
Джудит передала приглашение Пен и все уладилось.
      -- Пен захватит своего змея, --  сказал Гордон. -- Если только не по-
едем на весь день в Манчестер.
      -- Что-то подобное я предчувствовал, -- рассмеялся я.  -- Скажите ей,
что дождя не будет.
      Я долго размышлял над тем, как доставить компании наибольшее удоволь-
ствие, не напрягая излишне  тех, кого мы собирались навестить, и в  итоге в
восемь тридцать утра забрал из Клэфема  Гордона, Джудит и Пен (без змея). В
банке по случаю Пасхи был выходной. Джудит и Пен искрились, как шампанское,
а Гордон выглядел уже уставшим. Я предложил было отменить поездку, ведь ему
предстоял довольно утомительный день, но он и слышать об этом не хотел.
      -- Я хочу поехать,  -- заявил он. -- Предвкушал всю неделю.  Просто я
сяду на заднее сиденье и в дороге посплю.
      И потому, когда я вел машину,  со мной рядом сидела Джудит и время от
времени касалась моей руки; мы мало говорили, но я был полон до краев одним
ее присутствием. Дорога до  Ньюмаркета заняла два с половиной часа, а  я бы
предпочел, чтобы она никогда не кончалась.
      Я вез их в поместье Кальдера, к полному восторгу Пен.
      -- Только  не говорите ему, что я фармацевт,  -- предупредила она. --
Узнав, что у него осведомленная аудитория, он может прикусить язык.
      Бедный Кальдер,  подумал я; впрочем, я  и не собирался  облегчать ему
жизнь.
      Он радушно приветствовал нас (отчего я почувствовал себя виноватым) и
предложил всем  кофе в громадной  гостиной с дубовыми балками под потолком,
где еще витала у очага тень Яна Паргеттера.
      -- Счастлив увидеться с вами вновь. -- Кальдер вглядывался в Гордона,
Джудит  и  Пен, точно пытаясь сообразить,  что  ему напоминают их лица.  Он
знал, разумеется, как кого зовут, но после Аскота прошло десять  месяцев, и
хотя тот день был для него по-особому памятен, между тем днем и этим он об-
щался с великим множеством людей.
      -- Ах, да, -- облегченно вздохнул он, и морщинка над  бровями разгла-
дилась. -- Желтая шляпка с розами.
      Джудит рассмеялась.
      -- Вы запомнили.
      -- Такую прелесть нельзя  забыть.  Она выслушала это, как выслушивают
комплименты, но он и  вправду не мог забыть ее: такие люди,  напоенные сол-
нцем, с трудом забываются.
      -- Я частенько вижусь с Дисдэйлом и Беттиной, -- дал  затравку разго-
вору Кальдер, и Гордон  подхватил, что они с Джудит тоже видятся  с Дисдэй-
лом, хотя и  не так часто. Тема была притянута за уши, но тем не менее пос-
лужила приемлемым переходом и связью между долгой поездкой в машине и Grand
Tour.
      Пациенты в стойлах были другие, но страдали вроде бы теми  же недуга-
ми; допускаю, что можно простить хирургам,  обезличенно обсуждающим "аппен-
дицит с 14-й койки", ведь постояльцы меняются, а операции -- нет.
      -- Звезда трехдневных  соревнований поступил пять недель назад с жес-
токим мышечным  бессилием и отсутствием аппетита.  Есть не мог.  Ходить под
седлом не мог. Завтра отправится домой, сильный и  цветущий. Неплохо выгля-
дит, а? -- Кальдер протянул руку над полуоткрытой дверью стойла  и потрепал
лоснящуюся бурую  шею. -- Его хозяйка,  бедняжка, ожидала, что  конь умрет.
Плакала, когда привезла его сюда. Истинное удовольствие испытываешь, знаете
ли, когда можешь помочь.
      Гордон учтиво согласился.
      -- Двухлетка, его только недавно начали тренировать. Поступил с серь-
езной инфицированной  раной над копытом, на  щетке. Провел здесь  неделю, и
вот он здоров. К великому счастью, тренер отослал его без промедления, пос-
кольку я в прошлом пользовал некоторых его лошадей. Эта кобыла,  -- продол-
жал Кальдер, увлекая нас собой, -- поступила два или три дня назад в сквер-
ном состоянии,  в моче была кровь. Рад сообщить,  что она хорошо реагирует.
-- Эту он тоже похлопал, как и прочих.
      -- В чем  причина  кровотечения? -- поинтересовалась Пен, придержива-
ясь, однако, тона любопытствующей-невежды-из-публики. Кальдер покачал голо-
вой.
      -- Не знаю. Ее ветеринар  определил  почечную  инфекцию,  осложненную
кристаллурией, что и  означает  кристаллы в урине; но  он  не определил вид
микробов, и какой бы антибиотик ни пробовал, ничего не действовало. Так что
кобыла оказалась здесь. Последняя надежда. -- Он подмигнул мне. --  Я поду-
мываю просто переименовать все поместье в "Последнюю Надежду".
      -- И чем вы ее лечите, -- спросил Гордон, -- травами?
      -- Любыми, какие могу придумать, -- ответил Хальдер.  -- И, разумеет-
ся... руками.
      -- Наверное, -- застенчиво спросила Джудит, -- вы  никому не позволя-
ете смотреть?
      -- Дорогая  леди, вам я позволю все, что  угодно, -- заверил Кальдер.
-- Только вы ничего не увидите.  Можете простоять полчаса, и ничего не про-
изойдет. Это  ужасно скучный процесс. А еще я,  возможно, не буду способен,
понимаете, если кто-нибудь будет стоять рядом и ждать.
      Джудит понимающе улыбнулась, и обход продолжился, закончившись, как и
в прошлый раз, в приемной.
      Пен постояла, светски оглядываясь кругом, затем  медленно пошла вдоль
застекленных шкафчиков, близоруко всматриваясь в их содержимое.
      Кальдер, к счастью, игнорировавший ее ради Джудит, в  это время вытя-
гивал свою древнюю форму для таблеток и с гордостью ее демонстрировал.
      -- Какое  чудо, -- искренне сказала Джудит. --  Вы часто этим пользу-
етесь?
      -- Постоянно, -- отвечал хозяин. -- Любой травник с именем сам делает
свои пилюли и микстуры.
      -- Тим говорил, что вы прячете в холодильнике универсальную волшебную
микстуру.
      Кальдер улыбнулся  и  услужливо  распахнул  дверцу холодильника, явив
пластиковые сосуды, как и прежде, наполненные чем-то коричневым.
      -- Что в них? -- полюбопытствовала Джудит.
      -- Профессиональная тайна, -- улыбаясь,  ответил  Кальдер.  --  Отвар
хмеля и всякое прочее.
      -- Вроде пива? -- предположила Джудит.
      -- Ну, возможно.
      -- Лошади пиво пьют, -- сказал Гордон. -- Я что-то такое слышал.
      Пен нагнулась,  подобрала маленькую персикового цвета пилюлю, скромно
лежавшую на полу под одним из буфетов, и без единого  слова  положила ее на
рабочий стол.
      -- Это все так увлекательно, -- сказала Джудит. -- Страшно мило с ва-
шей стороны все нам показать. Я теперь буду смотреть все ваши программы, ни
одной не пропущу.
      Кальдер охотно ей откликнулся, как  делали  все  мужчины, и пригласил
нас в дом выпить перед отъездом. Однако Гордон выказывал признаки усталости
и все прятал обе  руки в карманы, видимо, чувствуя, что они  сильно дрожат;
так что мы все с энтузиазмом поблагодарили Кальдера  за гостеприимство, об-
менялись восхищенными замечаниями  его лечебнице и забрались в машину, раз-
местившись на прежних местах.
      -- Приезжайте, когда захотите, Тим, -- сказал Кальдер; я поблагодарил
и ответил, что, наверное приеду.  Мы  пожали руки и улыбнулись друг  другу:
равно увязшие в наших странных взаимоотношениях и равно неспособные развить
их глубже. Он помахал мне, я помахал ему и тронул машину с места.
      -- Ну, разве он не прелесть? -- заявила Джудит. -- Нет, Тим, теперь я
правда понимаю, чем он вас так восхитил.
      Гордон фыркнул и сказал, что хорошие актерь вовсе не лучшие врачи; но
Кальдер действительнс производит впечатление.
      И только Пен, через несколько миль, высказалась в ином смысле.
      -- Не хочу говорить, что он плохо помогает лошадям. Должно  быть, хо-
рошо, иначе бы ему  не приобрести такой репутации. Но, честно говоря,  я не
думаю, что он пользуется только травами.
      -- А как  ты считаешь? -- заинтересовалась Джудит, поворачиваясь так,
чтобы видеть подругу. Пен подалась вперед.
      -- Я нашла на полу таблетку. Вряд ли вы заметили.
      -- Я заметил, -- сказал я. -- Вы положили ее на стол.
      -- Правильно. Так вот, это никакая не трава, а самый  что  ни на есть
обыкновенный варфарин.
      -- Это для тебя самый обыкновенный вар-вар-что-то, -- сказала Джудит.
-- А не для меня.
      В голосе Пен послышалась улыбка.
      -- Варфарин -- средство, полезное для людей, -- полагаю, и  для лоша-
дей тоже, -- в случае, например, сердечного приступа.  Это кумарин, антико-
агулянт. Разжижает кровь, предотвращает образование тромбов в венах и арте-
риях. Широко используется во всем мире.
      Милю или две мы переваривали  информацию  в  молчании. Наконец Гордон
спросил:
      -- Откуда вы узнали, что это варфарин? Я имею  в  виду  --  по  каким
признакам?
      -- Я каждый день держу его в руках, -- объяснила Пен. -- Я знаю дози-
ровку, размеры, цвета, фабричные марки.  Если  постоянно  этим  заниматься,
можно узнать с первого взгляда.
      -- Вы  хотите сказать,  -- с интересом спросил я,  -- что, если перед
вами в ряд положить пятьдесят таблеток, вы сможете определить, где какая?
      -- Возможно. Если это сплошь будут  таблетки ведущих фармацевтических
фирм, причем не самые новейшие -- смогу, конечно.
      -- Как дегустатор, -- заметила Джудит.
      -- Умница, -- сказал Гордон, имея в виду Пен.
      -- Просто привычка. -- Она задумалась. -- И в этих  буфетах наверняка
найдется еще что-нибудь, строго говоря, нетравяное. У него  там пара мешков
сульфата калия, приобретены в Гудисон Гарден Центре, не знаю, где это.
      -- Но  для чего? -- удивилась Джудит.  -- Ведь  сульфат калия --  это
удобрение!
      -- Калий так же необходим животным, как и растениям, --  сказала Пен.
-- Я не удивлюсь, если это один из ингредиентов его секретного варева.
      -- А что еще вы бы положили туда, если б готовили сами? -- полюбопыт-
ствовал я.
      -- О  Господи. -- Она поразмыслила. -- Любой  тоник. Может быть, лак-
ричный корень, о котором он как-то упоминал. Наверное, кофеин. Всевозможные
витамины. Такой стимулирующий коктейль.
      Самой утомительной  частью поездки оказался поиск пристойного местеч-
ка, где можно было бы отобедать. Я перерыл множество ресторанных справочни-
ков и выбрал одно, но его пришлось отвергнуть: как частенько случается, за-
ведение перешло в другие руки, и  там сменились повара, а внести сведения в
путеводитель еще  не успели. Что-то  мы в результате нашли; трапеза подава-
лась медленно и поглощалась с трудом, но мои гости великодушно прощали все.
      -- Помните, -- задумчиво рассуждал Гордон над чашкой кофе, --  вы го-
ворили нам по  пути  в Нью-маркет, что Кальдер  тревожился  за свой бизнес,
когда убили того ветеринара?
      -- Да, -- подтвердил я. -- В то время тревожился.
      -- Разве не могло быть, -- продолжал Гордон, -- что ветеринар помогал
Кальдеру доставать легальные  медикаменты, типа варфарина, и когда его уби-
ли. Кальдер испугался, что останется без поставок?
      -- Гордон! -- воскликнула Джудит. -- Милый, ты заблуждаешься.
      Однако все мы обдумали этот вариант, и Пен кивнула.
      -- Мне кажется, он нашел другой источник.
      -- Но,  -- попытался я возразить,  -- действительно ли  ветеринар так
поступал?
      -- Им не  слишком-то  роскошно платят, -- объяснила  Пен.  -- По моим
меркам, достаточно, но богатыми они не бывают.
      -- А Ян Паргеггер, похоже, был, -- сказал я.
      -- И что ему для этого требовалось? -- хмыкнула Пен. -- Что могло по-
мешать ему дать Кальдеру несколько таблеток  и пару советов в обмен на жир-
ный кусочек, не облагаемый налогом?
      -- К обоюдной выгоде, -- проворчал Гордон.
      -- Целитель на глиняных ногах, -- сказала Джудит. -- Фу, стыд какой.
      Из нашего утреннего веселого настроения слегка выпустили
дух. Но послеполуденный визит вновь и окончательно зарядил всех положитель-
ными эмоциями.
      На этот раз мы отправились на  конный завод к Оливеру Нолесу и увиде-
ли, что все поместье кишит кобылами, жеребятами и бурной деятельностью.
      -- Как чудесно,  -- вздохнула Джудит, озирая простирающиеся вдаль бе-
лые ограды загонов, где гуляли матери  с детьми. -- Слов нет, до чего хоро-
шо.
      Оливер Нолес после представления оказался таким же гостеприимным, как
и Кальдер, и несколько раз повторил Гордону, что он навсегда, навечно оста-
нется благодарен банку "Поль Эктрин", хотя ссуду вскоре выплатит.
      Тревога и дурные предчувствия, не оставлявшие его в  прошлый мой фев-
ральский приезд, исчезли без следа: Оливер  вновь был тем же умелым и реши-
тельным руководителем, каким  я  увидел его впервые, и  даже  более того. Я
сделал вывод, что производство жеребят наладилось. Ни одна случка Сэнд-Кас-
тла не пропала даром, ни одна  из кобыл не подхватила инфекцию, к торжеству
попечителя. Он выложил мне все это в первые десять минут и добавил, что же-
ребец основательно доказал свою потенцию и производительную силу.
      -- Он неутомим, -- сказал Оливер. -- Сорок кобыл для него не предел.
      -- Рад слышать. -- В глубине моего банкирского сердца я действительно
был рад.
      В сопровождении пса  Сквибса, наступавшего ему на пятки, хозяин повел
нас через последовательную цепь конюшенных дворов, где был в полном разгаре
начавшийся где-то в четыре пополудни ритуал чистки и кормления.
      -- Конный завод не похож  на  конюшню, где стоят скаковые лошади,  --
объяснил Оливер  Гордону. -- Один  работник может обслуживать не трех лоша-
дей, а гораздо больше, потому что  их не нужно выезжать, тренировать и тому
подобное. И здесь у  нас более гибкая система: кобылы находятся то  в стой-
лах, то в загонах, и закрепить определенных . кобыл за определенными работ-
никами невозможно. Так  что работник присматривает за отдельной секцией ко-
нюшни, независимо от того, какие в ней лошади.
      Гордон кивнул с благодушным интересом.
      -- Почему одни жеребята в стойлах, а другие -- в загонах? -- спросила
Джудит, и Оливер, не раздумывая,  принялся  объяснять,  что жеребята должны
оставаться со своими матками, а у кобыл, что с жеребятами в стойлах, должна
вскоре начаться течка или уже  началась,  и стойла они покидают только  для
встреч с жеребцом. Когда у них пройдет течка, их выпустят в загоны вместе с
их жеребятами.
      -- О, -- сказала  Джудит,  слегка шокированная фабричным аспектом. --
Да, я понимаю.
      Во дворике жеребят мы наткнулись на Найджела и Джинни, которая броси-
лась ко мне, едва увидев, крепко  стиснула в объятиях и звонко чмокнула ку-
да-то в левый угол губ. "Надо  же, как меня зауважали!" -- подумал я, обнял
ее в ответ, приподнял над землей и разок крутанул вокруг себя. Когда я пос-
тавил ее на ноги, она хохотала, а Оливер наблюдал с некоторым изумлением.
      -- Никогда не замечал за ней такой порывистости, -- сказал он.
      Джинни опасливо покосилась на него и вцепилась в мой рукав.
      -- Вы же не против, правда? -- обеспокоенно спросила она.
      -- Я польщен, --  сказал я, нисколько не кривя душой, и  подумал, что
ее отец может вообще убить в ней непосредственность, если не  будет осторо-
жен.
      Воспрянувшая духом Джинни всунула ладошку мне под руку и сказала:
      -- Пойдем посмотрим на нового жеребенка. Он только двадцать минут на-
зад родился. Мальчик. Такой миленький. -- И она потащила меня за собой, а я
перехватил мельком взгляд Джудит, на лице которой отразились самые разнооб-
разные и трудноопределимые чувства.
      -- Дочка Оливера, -- объяснил я через плечо и услышал, как Оливер за-
поздало представляет Най-джела.
      Они все пошли смотреть на жеребенка через полуоткрытую дверь; крохот-
ное поблескивающее существо полулежало, полусидело на  толстом слое соломы:
длинная мордочка, огромные глаза и сложенные ножки, новая жизнь, уже прила-
гающая усилия, чтобы удержать равновесие и подняться. Мать,  стоя на ногах,
ответным движением потянулась губами  к  жеребенку и бдительно взглянула на
нас исподлобья.
      -- Легко вышел, -- сказала Джинни. -- Мы с Найджелом  просто наблюда-
ли.
      -- Вы много раз видели, как рождаются жеребята? -- спросила Пен.
      -- Ой, сотни. Всю жизнь смотрю. Чаще всего это ночью бывает.
      Пен смотрела на нее с таким выражением, будто ее фантазию, как и мою,
взбудоражило такое  необыкновенное детство; будто  она, как и я, ни единого
раза не видела, как рождаются животные, не говоря уже о  том,  чтобы в воз-
расте пятнадцати лет наблюдать это день за днем.
      -- Эту кобылу будут случать с Сэнд-Кастлом, -- сказал Оливер.
      -- И ее жеребенок выиграет Дерби? -- с улыбкой спросил Гордон.
      Оливер улыбнулся в ответ.
      -- Неизвестно. Но к тому все задатки. -- Он глубоко  вздохнул, набрав
полную грудь воздуха. -- Никогда ничего подобного я не мог сказать до этого
года. Ни один жеребенок, рожденный или зачатый здесь, в прошлом не побеждал
в классических соревнованиях,  но теперь... --  Он широко повел  рукой.  --
...Однажды отсюда... -- Он помолчал. -- Это целый новый мир. Даже страшно.
      -- Так что ваши надежды оправдались? -- спросил я.
      -- Более чем.
      В конце концов,  подумал я, под  всей этой строгой  воинской  делови-
тостью скрывалась душа. Видение высот, которых он достигнет в реальности. И
я не мог предполагать, много  ли  пройдет времени, прежде чем блеск  станет
банальностью, победители  -- установившейся практикой, аристократы -- общим
стадом. Это то, к чему он стремился, но по достижении цели чувства его при-
тупятся.
      Мы оставили жеребенка и прошли дальше по дорожке мимо случного сарая;
ворота нынче были  широко распахнуты, открывая пол, плотно выстеленный рых-
лым бурым торфом. Оливер немногословно  объяснил,  что  происходит  внутри,
когда сарай  занят. Больше комментариев не последовало, и  мы все без оста-
новки прошли мимо в святая святых, во двор жеребцов.
      Там был Ленни,  вываживал одного из жеребцов вокруг маленького двори-
ка; он шаркал, понурив голову, точно занимался этой работой уже долгое вре-
мя. Конь был усеян мелкими каплями пота, и по расположению открытого пусто-
го стойла я догадался, что это был Ротабой.
      -- Он только что покрыл кобылу, -- бесстрастно сказал Оливер. -- Пос-
ле этого он всегда так выглядит.
      Джудит, Гордон и  Пен сообща выглядели так, будто здешний неприкрытый
секс был более приземленным, чем они ожидали, хотя им не довелось услышать,
как мне однажды, спокойную дискуссию Оливера с Найджелом о процессе обезза-
раживания вагины. Однако они мужественно овладели собой и  с должным благо-
говением устремили взоры на голову Сэнд-Кастла, которая выплыла  на свет из
полумрака денника.
      Он держался почти повелительно, точно его новая роль коренным образом
изменила его характер; возможно, так оно и было. Удовлетворяя свой возобно-
вившийся интерес к скачкам, я сам не раз наблюдал, как постоянный успех на-
деляет некоторых лошадей определенной "осанкой", а  Сэнд-Кастл всегда, даже
заблудившийся и испуганный на вершине холма, ощутимо ею обладал; но теперь,
всего два месяца  спустя, в нем  проявилось новое качество,  которое  почти
можно было назвать  заносчивостью;  новообретенная уверенность в своем пре-
восходстве.
      -- Он великолепен, -- не удержался Гордон. -- Рад, что вижу его вновь
после того великого дня в Аскоте.
      Оливер предложил жеребцу привычные две морковки и пару шлепков, обра-
щаясь с Его Величеством фамильярно. Ни  Джудит, ни Пен, ни тем более Гордон
или я не пытались даже коснуться чувствительных ноздрей:  боялись, что наши
пальцы  будут,  без сомнения, откушены до запястья. Восхищение  принималось
как должное, но расстояние разумнее было соблюдать.
      Ленни завел умиротворенного Ротабоя  в  его стойло и принялся чистить
соседнее, принадлежащее Летописцу.
      -- За двором  жеребцов постоянно присматривают два работника, -- ска-
зал Оливер. -- Ленни, вот он, и еще Дон, ему тоже можно доверять. А Найджел
лошадей кормит.
      Пен уловила в его словах недоговоренную мысль и спросила:
      -- Вам необходимо больше заботиться о безопасности?
      -- До некоторой степени, -- кивнул  он. -- У нас между дворами протя-
нуты провода связи, так что либо Найджел, либо я, когда мы у себя дома, ус-
лышим, если будет какой-нибудь необычный шум.
      -- Например, стук копыт по дорожке? -- предположила Джудит.
      -- Точно.  -- Он улыбнулся ей. --  У нас  также есть дымовые  сигналы
тревоги и большие огнетушители.
      -- И кирпичные стойла, и на ночь на дверные задвижки  вешаются комби-
нированные замки, и ворота на всех подходах к трассе запираются, -- затара-
торила Джинни. -- Папа и в самом деле расстарался для безопасности.
      -- Рад слышать, -- сказал Гордон. Я улыбнулся  про себя классическому
случаю запирания конюшни  после  того, как лошадь удрала,  но  в самом деле
видно было, что Оливер усвоил суровый урок и знал, что счастливо отделался,
получив второй шанс.
      Немного погодя мы отправились  к  дому, задержавшись во дворе жеребят
полюбоваться на новорожденного, который теперь уже стоял на трясущихся нож-
ках и оглядывался в поисках ужина.
      Оливер отвел  меня в сторону  и спросил, интересно ли мне посмотреть,
как Сэнд-Кастл будет покрывать  кобылу;  очевидно, это событие намечалось в
скором времени.
      -- Да, конечно, -- сказал я.
      -- Остальных я не приглашаю --  там нет места, -- объяснил Оливер. --
Я велел Джинни показать им кобыл и жеребят в загонах, а потом отвести в дом
и напоить чаем.
      Никто не возразил против предложенной программы, особенно потому, что
Оливер не сказал, куда мы направляемся: Джудит наверняка  предпочла бы при-
соединиться к нам. Джинни повела их и Сквибса прочь, и  я  услышал, как она
говорит:
      -- Дальше отсюда, по соседству, есть еще один двор. Можем пройти там,
если хотите.
      Оливер, глядя им вслед, пока они неторопливо шли  по дорожке, которую
Сэнд-Кастл пролетел бешеным галопом, а я спринтерским броском, сказал:
      --  Уотчерлеи  ухаживают за всеми слабенькими жеребятами и  кобылами,
подхватившими инфекцию. В  результате оказалось, что это всех устраивает. Я
арендовал их хозяйство, и они работают на меня, и их компетентность по час-
ти больных животных оказалась весьма кстати.
      -- Так значит, это вы чинили  у них заборы в тот мой февральский при-
езд?
      -- Правильно. -- Он  сокрушенно вздохнул. -- Еще неделя -- и  были бы
доделаны ворота в живой  изгороди и в подъездной аллее, и Сэнд-Кастл  ни за
что бы там не проскочил.
      -- Ничего страшного не случилось.
      -- Да, благодаря вам.
      Мы неспешным шагом возвращались к случному сараю.
      -- Вы когда-нибудь прежде видели жеребца за работой? -- спросил хозя-
ин.
      -- Не довелось.
      Помолчав, он предупредил:
      -- Вам может показаться, что это грубая сила. Насилие. Но для них это
нормально, помните. Он скорее всего укусит ее за шею, но это для того, чтоб
удержаться в позиции и вместе с тем выразить свою страсть.
      -- Угу.
      -- Эта кобыла, которую мы  будем  случать, -- она отзывчива, так  что
никаких проблем не возникнет. Бывают кобылы  пугливые,  бывают  такие,  что
медленно возбуждаются, бывают  раздражительные -- все  как у людей.  --  Он
слабо улыбнулся. -- Эта маленькая леди создана для ночей любви.
      Я впервые слышал, как он пытается подшучивать над своей профессией, и
был почти  что потрясен.  Но и сам он удивился  собственным словам и сказал
уже более сдержанно:
      -- Мы сводили ее с Сэнд-Кастлом вчера утром, и все прошло хорошо.
      -- Значит, кобылу не один раз сводят с жеребцом?
      Он кивнул.
      -- Зависит,  конечно, от порядков на конном заводе,  но я очень забо-
чусь, как вы можете догадаться, чтобы  кобылы  использовали  все  возможные
шансы  для  зачатия.  Я свожу их с жеребцом по крайней мере дважды за время
течки, затем  мы  отводим  их в загон и ждем, и если у них опять начинается
течка, значит, они не зачали, так что мы повторяем процедуру.
      -- И как долго это может продолжаться?
      -- До конца июля. По-хорошему жеребята должны появляться  на свет са-
мое позднее в июне, дальше уже  поздно для скаковых лошадей. Иначе они ока-
жутся в невыгодном положении,  соревнуясь  с двухлетками, рожденными в мар-
те-апреле, которые к тому времени успеют больше подрасти.  -- Он улыбнулся.
-- Так или иначе, у  Сэнд-Кастла  не будет поздних, июньских жеребят.  Рано
еще почивать на лаврах, но из тех кобыл, которых он покрывал три недели на-
зад или раньше, ни одну не пришлось случать повторно.
      Путь был закончен, и мы вошли в случный сарай, где уже стояла кобыла,
и один  работник прилаживал болтающуюся ременную  петлю вокруг ее  морды, а
второй заботливо ее обтирал.
      -- Ей уже  невтерпеж,  сэр, --  сказал  второй работник, указывая  на
хвост, который кобыла задрала кверху, и Оливер откликнулся, точно сам сдер-
живая возбуждение:
      -- Хорошо.
      Найджел и Ленни привели  жеребца,  который решительно сознавал, где и
для чего находится. Найджел закрыл дверь, храня тайну обряда; и последовало
бракосочетание, молниеносное, уверенное и совершенно первобытное.  Совокуп-
ление напора и величия, мощи и наслаждения, не лишенное нежности;  в высшей
степени трогательно.
      --  Не  всегда  так  бывает,  --  прозаически  отметил  Оливер, когда
Сэнд-Кастл соскользнул с кобылы и подался назад, со  стуком поставив наземь
копыта. -- Вам выпало хорошее зрелище.
      Я был благодарен ему за приглашение и, правду говоря, чувствовал, что
знаю теперь о лошадях гораздо больше, чем мог себе раньше представить.
      По дороге к дому Оливер рассказывал мне, что с четырьмя жеребцами вы-
ходит по шесть-восемь случек в день, включая воскресенье.  Когда я предста-
вил себе  все это буйство плоти, ум немного зашел за разум, но в конце кон-
цов именно для этого предназначались банковские пять миллионов фунтов. Ред-
ко кому, подумал я, приходилось  в  такой  непосредственной близости наблю-
дать, как работают деньги "Эктрина".
      Мы отправились домой,  подкрепленные  чаем, булочками и виски, причем
Гордон с Оливером под конец принялись состязаться, кто  кого горячей побла-
годарит. Джинни вновь стиснула меня в  объятиях, хотя и не так бурно, и все
просила приезжать еще,  а Джудит поцеловала  ее и предложила  обращаться  к
ней, если понадобится женская помощь.
      -- Чудесный ребенок, -- вспоминала она в машине. -- Быстро взрослеет.
      -- Ей пятнадцать, -- сказал я.
      -- Шестнадцать. На прошлой неделе у нее был день рождения.
      -- Вы с ней близко сошлись.
      -- Да.  -- Она оглянулась на Пен и  Гордона, которые опять расположи-
лись на  заднем сиденье. -- Она рассказала нам  про вашу маленькую эскападу
два месяца тому назад.
      -- Как она могла!
      -- Очень даже могла, -- весело заявила Пен. -- Почему бы и нет?
      --  Я  знаю  почему, -- сухо вмешался Гордон. -- Он не хотел, чтобы в
офисе узнали,  что рекомендованная им  ссуда могла очень просто попасть под
грузовик.
      -- Это верно? -- спросила Джудит.
      -- В основном да, -- покривил я душой. -- Кое-кто в правлении был во-
обще против этой сделки, и я бы не хотел, чтобы эта история получила оглас-
ку.
      -- Какой трус, -- хихикнула Пен. Мы потихоньку  пробирались в Клэфем,
тормозя у светофоров и лавируя в толчее под названием "конец каникул". Джу-
дит и Пен единодушно признали, что это их лучший день, считая с того памят-
ного дня в Аскоте. Гордон дремал, а я отдыхал за  рулем,  и общими усилиями
мы наконец достигли высоких ворот.
      Я остался у них на ужин,  который как раз подоспел, но все, не только
Гордон, за  длинный день устали, и я не  стал задерживаться надолго. Джудит
вышла к машине проводить меня и закрыть ворота, когда я уеду.
      Мы не сказали друг другу ни слова. Она оказалась в моих объятиях, го-
лова ее покоилась на моем плече,  мы были так близко в темной ночи... дале-
кие, как планеты.
      Мы  отодвинулись,  но  я держал ее за руку и все не мог отпустить, не
хотел, чтоб разорвалась связь.
      --  Что  за  день, -- прошептала она, и я промычал что-то и быстро ее
поцеловал. Сел в машину и поехал прочь.


      ГОД ВТОРОЙ: ОКТЯБРЬ

      Лето пришло,  лето  прошло,  дождливое, холодное, нежеланное. Подошла
неделя Королевских  скачек в Аскоте, было  облачно, ветрено; мы  с Гордоном
задумчиво помолчали по телефону, прижимая к уху трубку и глядя в хмурое не-
бо, и твердо решили, что  в  этом году Дисдэйлу нет необходимости  делиться
местами в ложе.
      Только гораздо позже, с приходом осени, вернулись солнечные деньки, и
золотистым субботним утром я сел в специальный поезд и отправился в Ньюбери
посмотреть смешанные  соревнования:  две  скачки  с  препятствиями и четыре
гладких.
      Придя со станции на ипподром, я обнаружил, что у помещения  для взве-
шивания стоит Урсула Янг и внимательно изучает расписание скачек.
      -- Привет,  -- сказала  она, когда я поздоровался. --  Сто лет вас не
видела. Как ссужается?
      -- Выгодно.
      Она хохотнула.
      -- Вы сюда по делу приехали?
      -- Да нет. Подышать воздухом и пощекотать нервы.
      -- А я рассчитывала встретиться с клиентом, -- она посмотрела  на ча-
сы. -- Однако пора и перекусить. Вы со мной пойдете?
      Я с ней пошел и купил  ей и себе по тонкому ломтику бледного безвкус-
ного мяса, затиснутого  меж двух толстых ломтей бледного безвкусного хлеба,
вязнущего на зубах. Всё это обернуто  было в картон и целлофан и стоило це-
лое состояние. Урсула ела с отвращением.
      -- Подавали же раньше настоящие сэндвичи, толстые, сочные, язык прог-
лотишь, их делали вручную, и там всего целая гора. А эту тошнотворную гиги-
ену я не в силах выносить.  -- Недоеденные куски сэндвичей в самом деле ва-
лялись кругом  на столах. -- Каждая так называемая  модернизация -- это от-
ступление от качества, -- сказал мой непримиримый догматик.
      Я целиком и полностью с ней согласился, и мы дожевали  в безрадостной
гармонии.
      -- Как ваша торговля? -- спросил я.
      Она пожала плечами.
      -- Прекрасно. Отборные годовички идут  по  диким  ценам.  Накручивают
много, потому что на них с  самого начала уходят большие деньги -- и оплата
жеребцов, и содержание кобыл, потом жеребят, не говоря уже об услугах вете-
ринара и разных случайных расходах. Моих клиентов большей частью устраивают
вторые, третьи, четвертые места,  и имейте в виду, что на торгах  можно ку-
пить очень хороших лошадей.
      Меня развеселил автоматический переход к делу.
      -- К слову о ветеринарах,  --  перебил я. -- Убийство Яна  Паргеттера
так и не раскрыли?
      Она горестно покачала головой.
      -- На  прошлой неделе в Ньюмаркете я разговаривала  с его бедной вдо-
вой. Мы столкнулись на улице. От нее, бедняжки, одна тень осталась, еле жи-
ва. Говорит, что недавно спрашивала полицейских, ведется ли еще расследова-
ние, и они уверяют, что да, а она чувствует, что нет. Столько времени прош-
ло, девять месяцев, и если у них тогда не было никаких улик, откуда они те-
перь могут взяться? Она совсем пала духом, вот что ужасно.
      Я сочувственно хмыкнул, и Урсула продолжала:
      -- Одно хорошо, если можно так выразиться: он  застраховал свою жизнь
на приличную сумму и выкупил закладную  на их дом, так что вдова с дочерьми
по крайней мере не остались без гроша. Она рассказывала мне, до чего он был
аккуратен в этих делах, и так разрыдалась, бедненькая!
      Похоже, Урсулу тоже сильно расстроила эта нечаянная встреча.
      -- Давайте я возьму вам еще виски, -- предложил я. -- Чтобы вы утеши-
лись.
      Она посмотрела на часы.
      -- Ладно уж. Возьмите, только заплачу я. Моя очередь.
      За второй порцией выпивки она поведала мне философскираздраженным то-
ном, что  прямо сейчас должна  была встретиться с клиентом, мелким тренером
стипль-чеза.
      -- Он сам дурак, -- заявила она. -- Принимает поспешные решения, дей-
ствует импульсивно,  а потом, когда  все идет наперекосяк, считает, что его
обманывают, над  ним издеваются, и  начинает злиться. Хотя может быть очень
милым, когда пожелает.
      Меня не особенно интересовал ранимый тренер, но когда я выходил с Ур-
сулой на улицу, он налетел на нее с разгону и буквально вцепился в ее руку.
      -- Вот вы где! --  заявил  он,  точно  она не имела права быть нигде,
кроме как рядом с ним. -- Я уже все тут обыскал.
      -- Я только на минутку, -- кротко сказала Урсула.
      Он отмахнулся. Это был маленький, крепкий, напористый тип лет сорока;
обветренное лицо прикрывала круглая пасторская шляпа с загнутыми полями.
      -- Хочу, чтоб вы его увидели, пока он не под седлом, -- сказал он. --
Да пойдемте же, Урсула. Идите посмотрите на его экстерьер.
      Она открыла было рот, чтобы сказать  мне хоть слово, но он силком по-
тащил ее прочь, ухватившись  за ее рукав и что-то наскоро втолковывая  ей в
самое ухо. Она взглядом попросила у меня прощения и с видом мученицы отбыла
в направлении разминочного круга, куда конюхи вывели лошадей, участвующих в
первом заезде, перед тем как завести их в стойла и оседлать.
      Я не пошел за ними, а поднялся по ступеням на трибуну главного круга,
на который уже стали выводить оседланных лошадей. Чуть  позже в сопровожде-
нии пасторской шляпы, а также и Урсулы появился последний участник состяза-
ния, и я от нечего делать отыскал его в списке. Зумалонг, пятилетний мерин,
тренер Ф. Барнет.  Ф. Барнет продолжал  читать диссертацию на  ухо  Урсуле,
выстреливая слова приблизительно с шести дюймов, что раздражало даже меня и
что она выносила стоически. Согласно мигающим цифрам на табло тотализатора,
Зумалонг, по мнению публики, имел средние шансы, и ради интереса я поставил
небольшую сумму на то, что он придет в первой тройке. Во время скачек я по-
терял из виду Урсулу и Ф.  Барнета, но Зумалонг пролетел достаточно резво и
пришел третьим, так что я спустился с трибуны туда, где  расседлывали лоша-
дей, и понаблюдал за обязательным ритуалом похлопывания-покрупу-после-заез-
да.
      Там  был  Ф. Барнет, который все  еще  что-то говорил Урсуле и  тыкал
пальцем в разные стати своего потного и брыкающегося  сокровища. Урсула ин-
дифферентно кивала, сама же зоркими глазами знатока оглядывала мерина с но-
са до кормы. Подтянутая, деловитая, отлично сохранившаяся в свои пятьдесят,
облаченная в пальто цвета ржавчины и коричневый бархатный берет.
      Мало-помалу всех лошадей  увели,  и циклический спад возбуждения мед-
ленно стал переходить в подъем перед следующим заездом.
      Совершенно не  помню, почему я опять оказался рядом  с Урсулой, но на
этот раз  она представила меня  пасторской шляпе, которая на какое-то время
приостановила свою речь.
      -- Это Фред Барнет, -- сказала  Урсула. -- Его жена Сьюзен. -- Дород-
ная мамаша в голубом. -- Их сын Рикки. -- Парень чуть повыше отца, темново-
лосый, смазливый.
      Я пожал руки всем троим и еще держал руку младшего, когда Урсула сво-
им ясным голосом произнесла мое имя:
      -- Тим Эктрин.
      Рука мальчика  отдернулась  от  моей,  точно  обожженная. Я изумленно
взглянул на  него, на побелевшее лицо,  увидел страх, вспыхнувший  в темных
глазах, как напряглось его  тело, как охватила его паника... Если б  он так
не отреагировал, я бы его не узнал.
      -- В чем дело, Рикки? -- спросила озадаченная мамаша.
      Враз охрипнув, он буркнул "ни в чем" и оглянулся в  поисках спасения,
но слишком понятно было, что я теперь точно знаю,  кто  он  такой,  и  могу
отыскать его, как бы далеко он ни убежал.
      -- Так что вы решили, Урсула? -- вмешался Фред Барнет,  возвращаясь к
бизнесу насущному. -- Вы его покупаете? Мне на вас рассчитывать?
      Урсула сказала, что проконсультируется со своим клиентом.
      -- Но он пришел третьим, --настаивал Фред Барнет. -- Третьим, без ду-
раков. В таком соседстве это  очень  хороший результат. И он еще  выиграет,
говорю вам. Он выиграет.
      -- Я  расскажу моему клиенту все  подробности. Точнее пока  ничего не
могу обещать.
      -- Но он же  вам понравился, разве нет? Слушайте, Урсула, он  же спо-
койный, им управлять легко, как раз  для любителя... -- И он понесся дальше
в том же духе, а жена его слушала с ласковой  улыбкой,  не выражавшей абсо-
лютно ничего.
      Сыну же, пользуясь отцовской торговлей как прикрытием, я тихо сказал:
      -- Я хочу с тобой  поговорить,  и  если  ты сейчас от меня убежишь, я
позвоню в полицию.
      Он взглянул на меня тоскливыми глазами и не двинулся с места.
      -- Мы вместе спустимся  к  дорожке, чтобы посмотреть следующий заезд,
-- сказал  я.  --  Там  нам не помешают. И ты расскажешь мне: почему. А там
видно будет.
      Ему удалось довольно легко улизнуть незамеченным  от своих родителей,
которые сосредоточились на Урсуле, и мы с ним прошли через ворота и спусти-
лись к самой скаковой дорожке в  центре ипподрома. Он то и дело спотыкался,
точно ноги  ему не подчинялись. Мы пошли  к последнему  барьеру, и он  стал
объяснять мне, почему пытался убить Кальдера Джексона.
      -- Теперь прямо не верится, что это все в самом деле, -- было первое,
что он сказал. Молодой голос, полный напряжения, слегка неряшливое произно-
шение.
      -- Сколько тебе лет? -- спросил я.
      -- Семнадцать.
      Оказывается, тогда,  пятнадцать месяцев назад,  я был не так уж далек
от истины.
      --  Я  и  не думал, что еще увижу вас, -- удрученно вырвалось у него,
точно он был захвачен врасплох превратностью судьбы. -- Ведь в  газетах пи-
сали, что вы работаете в банке.
      -- Работаю. И езжу на скачки. -- Я помолчал. -- Ты вспомнил мое имя.
      -- Ну да. Разве такое забудешь? Во всех газетах было.
      Несколько шагов мы прошли в молчании. Наконец я сказал:
      -- Давай рассказывай.
      Он скривился, как от безысходного отчаяния.
      -- Ладно.  Но если я вам расскажу, вы же им меня не выдадите? Не ска-
жете маме и папе?
      Я вытаращил на него глаза, но его озабоченное лицо ясно выражало, что
он сказал именно чистую правду: его  не тревожило, что я сообщу полиции, он
боялся, что узнают родители.
      -- Смотря по тому, что произошло.
      Он вздохнул.
      -- Ну, у нас была эта лошадь. То есть у папы. Он купил годовичка, за-
являл его на скачки как двухлетку  и трехлетку, но на самом деле он годился
для скачек с препятствиями, а тогда еще показал себя средне. -- Он передох-
нул. -- Индийский Шелк, вот как его звали.
      Я нахмурился.
      -- Индийский Шелк? Разве не он  победил в марте этого года на скачках
в Челтенхеме?
      Парнишка кивнул.
      --  Золотой  Кубок. Самая верхушка. И  ведь  ему только семь, он  еще
сколько лет будет одним из лучших. -- В мальчишеском голосе  сквозь горькое
смирение пробивался затаенный гнев.
      -- Но теперь он больше не принадлежит твоему отцу?
      -- Вот именно. -- Горечь стала отчетливей.
      -- Продолжай, -- велел я.
      Он молчал и дергал кадыком, но наконец я услышал:
      -- Ну, как раз  два года назад, когда Индийскому Шелку было  пять, он
легко выиграл гонку Эрмитажа здесь,  в  Ньюбери, и все прочили ему  Золотой
Кубок еще в прошлом году, а папа говорил, что он еще не вошел в  силу и что
надо дать ему время. Понимаете, папа очень гордился этим конем. Из тех, ко-
торых папа  тренировал, он был лучше всех, и при этом не чей-то, а его соб-
ственный. Не знаю, можете ли вы это понять.
      -- Я понимаю.
      Он искоса взглянул мне в лицо.
      -- Ну, Индийский Шелк заболел. То есть непонятно было, что у него бо-
лит. Он просто стал терять быстроту. Даже дома не мог  перейти  в галоп, не
мог одолеть других лошадей из папиного  двора, а ведь он их круглый год пе-
регонял. Папа не мог заявлять его на скачки. И тренировать его уже не полу-
чалось. И ветеринар ничего такого не нашел. Взяли на анализ кровь и прочее,
давали ему антибиотики и слабительное, потому что думали, что у  него глис-
ты, но все без толку.
      Мы подошли  к последнему барьеру и стояли теперь  на жесткой траве, а
пара-тройка энтузиастов, толкаясь, слезли с трибуны и встали  рядом с нами,
чтобы понаблюдать бегущих лошадей в непосредственной близости.
      -- Я-то большей частью был в школе, понимаете, -- сказал Рикки. -- То
есть каждый вечер я возвращался домой,  но мне надо было готовиться к экза-
менам, и  домашней работы было полно, и я на самом деле не очень-то и хотел
знать, что там с Индийским Шелком. Я думал, папа зря так суетится, и лошадь
просто подхватила какой-нибудь вирус, и все пройдет. Но ему только станови-
лось хуже, и однажды мама заплакала. -- Он вдруг остановился, как будто это
и  было  самое  худшее. -- Я никогда не видел раньше, чтобы так плакали, --
сказал он.  -- Наверное,  вам кажется, что это смешно,  но это страшно меня
расстроило.
      -- Мне не кажется, что это смешно.
      -- Ну,  все равно. -- Но, видимо, он  почувствовал себя уверенней. --
Так случилось, что Индийский Шелк совсем ослаб, однажды просто упал  на до-
роге и  есть отказывался,  и папа был в полном  отчаянии, потому что ничего
нельзя было сделать, а мама не могла вынести мысли, что его пошлют на живо-
дерню, и тут позвонил один тип и предложил его купить.
      -- Купить больную лошадь? -- не поверил я.
      -- Не думаю, что папа собирался признаваться, насколько лошадь плоха.
Собственно  говоря,  Индийский Шелк к этому времени  стоил  ровно  столько,
сколько на  живодерне дают за тушу, а это не очень много. А тот малый пред-
ложил чуть не вдвое. Но он сказал, что знает, мол, Индийский Шелк больше не
может выступать на скачках, и он  просто будет за ним хорошо ухаживать, от-
правит пастись на прекрасные луга, пусть это займет много времени... Но это
означало, что папа больше не будет оплачивать счета ветеринара, они с мамой
не будут видеть, как Индийскому Шелку становится все хуже и хуже, и мама не
будет бояться, что из него  сделают  собачьи консервы, и они позволили  его
забрать.
      Лошади второго заезда вырвались  на  дорожку и галопом пролетели мимо
нас; на солнце сверкнули яркие цвета жокеев.
      -- И что было потом? -- спросил я.
      -- Несколько недель -- ничего.  Вроде  бы мы стали забывать. А  потом
кто-то сказал папе, что Индийского Шелка опять тренируют и он  выглядит ве-
ликолепно. Папа не мог поверить.
      -- Когда это произошло?
      -- В прошлом году, как раз перед... перед Аскотом.
      На земле у барьера уже  собралась  целая толпа, и я оттянул  парнишку
вдоль дорожки чуть подальше, в ту сторону, куда должны были бежать лошади.
      -- Давай дальше.
      -- Ну, как раз подошли мои экзамены. И я считал, что они очень важны,
что от них зависит вся моя дальнейшая жизнь, понимаете?
      Я понимал.
      -- И папа узнал, что человек, который купил  Индийского Шелка, отпра-
вил его ни на какие не на луга, а прямиком к Кальдеру Джексону.
      -- Ага! -- сказал я.
      -- И тот человек сказал, что Кальдер Джексон обладает даром целителя,
как волшебник,  и он прочего коснулся  Индийского Шелка, и  тот поправился.
Только подумайте... И папа был  в  жутком состоянии, потому что кто-то  ему
советовал послать  лошадь к Кальдеру Джексону, когда все  было так плохо, а
папа попросил не молоть ерунды и  не лезть к нему со всякими шарлатанами. И
мама сказала, что он должен был  послушаться ее, потому что она тогда гово-
рила, мол,  почему  бы и нет, ведь хуже уже .не будет, а папа отмахнулся, и
они поругались, и она опять плакала... -- Он  захлебывался словами, история
лилась из него быстрей, чем он успевал ее рассказывать. -- И я не мог рабо-
тать, ни о чем думать не мог, они только об этом и говорили, и  я пришел на
первый экзамен, и просто сидел там, и все, и понял, что провалился, и знал,
что провалю все  остальные, потому что  не мог сосредоточиться...  А  потом
как-то вечером Кальдер Джексон выступал по телевизору и сказал, что посове-
товал своему другу купить полумертвую лошадь, потому что  люди, которым она
принадлежала, просто бросили ее умирать, потому что они не верили в целите-
лей, как и большинство  людей, и он надеется, что лошадь в  один прекрасный
день  будет,  как  прежде, в отличной форме благодаря ему, и я знал, что он
говорит об Индийском Шелке. И  он  еще сказал, что собирается на  следующий
четверг в Аскот... и тут  папа  закричал, что Кальдер Джексон просто  украл
лошадь и все это грязное  мошенничество.  Оно, конечно, неправда, но в  тот
момент я ему верил... и так  возненавидел Кальдера Джексона, что уже не мог
рассуждать разумно.  Понимаете, я стал  считать, что это из-за него плакала
мама, из-за него я провалил экзамены, а папа потерял единственную настоящую
лошадь, которая у него раз в жизни появилась, и я захотел его убить.
      Тяжкое слово упало, как камень, и поток внезапно остановился, и толь-
ко эхо звенело в октябрьском воздухе.
      -- Так ты провалил экзамены? -- спросил я, выждав минуту.
      -- Ну да. Большинство. Но я пересдал их под Рождество и получил хоро-
шие оценки. -- Он тряхнул головой и заговорил тише и  спокойнее.  -- Даже в
тот вечер я уже был рад, что вы не дали мне его зарезать. Я хочу сказать...
я поломал бы всю свою жизнь, я понял это потом. И все зазря, потому что па-
па не получил бы лошадь  обратно, что  бы я ни сделал, ведь это же была за-
конная продажа.
      Я раздумывал  над его словами, а  в отдалении лошади  выстраивались в
ряд, готовясь к старту трехмильного стипль-чеза.
      -- Я, наверное, спятил, -- сказал мальчишка. -- Сейчас даже понять не
могу. То есть я же не способен вот так запросто убить человека, правда. Это
как будто был вовсе не я, а другой.
      Юность, в который раз подумал я, может натворить дел.
      -- Я взял  на кухне мамин нож, -- сообщил он. -- Она так и не поняла,
куда он делся.
      Интересно, хранится ли он еще в полиции. С  отпечатками пальцев Рикки
на рукояти.
      -- Я не знал, что в Аскоте будет столько народу, -- продолжал парень.
-- И  столько ворот на ипподроме. В Ньюмаркете  гораздо меньше. Меня просто
трясло, я боялся, что упущу его. Я собирался сделать это раньше, понимаете,
когда он подъедет. Я ждал у  дороги, бегал по тротуару туда-сюда, как псих,
понимаете, я действительно был психом, все выглядывал его, а в рукаве лежал
нож и жег мое тело, так же как мысли жгли мозг... И тут я заметил его голо-
ву, все эти кудряшки, он переходил дорогу, я бросился вслед, но опоздал, он
уже вошел в ворота.
      -- И потом, -- догадался я, -- ты просто ждал, когда он выйдет?
      Он кивнул.
      -- Там кругом было полно народу. Никто меня не замечал.  Я рассчитал,
что если он прошел со станции этим путем, то здесь же должен пойти обратно.
Мне даже ожидание долгим не показалось. Пролетело в один миг.
      Многоцветная волна  лошадей поднялась над ближайшим барьером, рухнула
и с грохотом покатилась к нам.  Земля гудела под копытами, воздух звенел от
брани жокеев, мощные тела взмывали над живой изгородью, волна пота, усилий,
скорости заполонила глаза, уши, разум, ударила по сердцу, как внезапное чу-
до, и пропала, схлынула, оставив по себе тишину. Я несколько  раз спускался
к самим  препятствиям, чтобы посмотреть, как  это выглядит вблизи.  Я видел
это и здесь, и на других ипподромах, и неистовый прилив возбуждения все еще
был для меня полон прелести и новизны.
      -- Кто нынешний владелец Индийского Шелка? -- спросил я.
      -- Мистер Чакворт из Бирмингема, -- ответил Рикки. -- Иногда его мож-
но встретить на скачках, и всегда он рассусоливает насчет Индийского Шелка.
Но это не он купил его у папы. Он купил позже, когда конь уже  был в поряд-
ке. И дал настоящую цену,  как  мы  слышали.  От этого только хуже стало. И
горько, и жалко.
      -- А кто купил лошадь у твоего отца?
      -- Я  его не видел... Фамилия его  Смит. А  имя какое-то смешное.  Не
помню. Смит. Друг Кальдера.
      -- Может быть, -- пораженно спросил я, -- его звали Дисдэйл Смит?
      -- Точно. Похоже на то. А вы откуда знаете?
      -- Он в тот день  был в  Аскоте, -- сказал я. -- Там же, на тротуаре,
как раз рядом с Кальдером Джексоном.
      -- Он  там был? -- Рикки явно потерял  самообладание. -- Чертов сукин
сын! Все он врал про свои прекрасные луга!
      -- А кто говорит правду, когда продает или покупает лошадей? -- рито-
рически спросил я.
      У дальнего поворота  дорожки  показались скакуны, устало заходящие на
второй круг.
      -- Что  вы собираетесь делать? -- спросил Рикки.  -- Ну, насчет меня.
Вы не скажете маме и папе, а? Ну пожалуйста, не говорите!
      Я посмотрел  в глаза  юноше и увидел, что в  них осталась тревога, но
исчез первоначальный  панический страх. Похоже,  он сознавал, что я вряд ли
потащу его за решетку, но вот насчет остального уверен не был.
      -- Наверное, они должны знать, -- сказал я.
      -- Нет! -- Его мгновенно охватило смятение. -- У них было столько за-
бот, а я чуть не сделал еще хуже, только вы меня остановили, а потом я стал
просыпаться весь в поту, когда представил, что бы стало с ними, и я получил
хороший урок: ничего доброго не добьешься, убивая людей, можно только испо-
ганить жизнь своим родным.
      После долгой паузы я сказал:
      -- Ладно. Не буду им рассказывать.
      И да поможет мне Господь, подумал я, если он когда-нибудь  нападет на
кого-то еще, потому что первая попытка сошла ему с рук.
      Облегчение, казалось, обессилило его почти так же, как  и тревога. Он
заморгал, отвернулся и стал смотреть туда, где участники  состязания в тре-
тий раз заходили на  прямую, на этот раз собравшись с силами  для финишного
рывка. Опять  возносилась и падала  волна над дальними барьерами, но теперь
единый гребень разбился на множество  брызг,  слитная  группа растянулась в
цепочку.
      Я вновь полюбовался  вблизи  поражающим воображение взлетом лошадей и
жокеев, и от зависти мне захотелось самому вскочить в седло; но, как и Але-
ку, мне  захотелось слишком  поздно. У меня были сила  и здоровье... но мне
было тридцать три.
      Лошади галопом пронеслись к аплодирующим трибунам, а мы  с Рикки мед-
ленно побрели  им вслед. После признания он  был тих  и спокоен; ему  стало
легче, когда он излил душу.
      -- Что ты теперь думаешь о Кальдере Джексоне? -- спросил я.
      Он выдавил из себя кривую усмешку.
      -- Ничего особенного. Все  это было безумие. То есть не его  же вина,
если папа упрям, как осел.
      Я это проглотил.
      -- То есть ты хочешь  сказать,  по-твоему, твой отец мог сам  послать
лошадь к нему?
      -- Да,  думаю,  мог бы, как и хотела мама. Но он сказал, что это глу-
пость и одно разорение. Вы не знаете моего папу, он если уж вбил себе в го-
лову, то просто бесится, когда  кто-то  начинает спорить, и он накричал  на
нее, а это несправедливо.
      -- Если бы твой отец послал лошадь к Кальдеру Джексону,  -- задумчиво
сказал я, -- скорее всего она бы до сих пор принадлежала ему.
      --Да я не думаю, что он этого не понимает. Конечно, это правда, но он
и под страхом смерти этого не скажет.
      Наши ноги путались в густой траве; я спросил его, откуда  Кальдер или
Дисдэйл могли узнать, что Индийский Шелк болен. Он пожал плечами.
      -- Из газет. Он должен был  быть фаворитом на приз Короля Георга VI в
День Дарения, но, конечно, не участвовал, и пресса разнюхала почему.
      Мы  вновь  подошли ко входу в  закрытые  трибуны, прошли внутрь, и  я
спросил, где Рикки живет.
      -- В Экснинге, -- ответил он.
      -- Где это?
      -- Под  Ньюмаркетом. -- В  его взгляде опять затрепетали опасения. --
Вы правда не скажете?
      -- Правда, -- успокоил я. -- Только... -- Я слегка  нахмурился, поду-
мав о тепличных условиях, в которых растят его родители.
      -- Только что?
      Я слегка изменил курс.
      -- Чем ты сейчас занимаешься? Все еще учишься в школе?
      -- Нет,  закончил, вот когда сдал экзамены. То  есть надо было сдать.
Сейчас тебя ни на какую нормальную работу не примут без этих бумажек.
      -- Ты разве работаешь не у отца? Должно быть, он услышал в моем голо-
се оттенок облегчения, потому что впервые за все время широко улыбнулся.
      -- Нет, я подумал, что это  плохо скажется на его характере, да и во-
обще не хочу быть тренером, одна нервотрепка, вот что.
      -- А кем хочешь?
      -- Да  вот изучаю электротехнику на  одной фирме рядом  с Кембриджем.
Учеником устроился, вот. -- Он опять улыбнулся. -- А лошади  --  это не для
меня. -- Он печально покачал головой и торжественно заявил тоном  юного Со-
ломона:
      -- Лошади разбивают вам сердце.


      ГОД ВТОРОЙ: НОЯБРЬ

      К моему несказанному  восторгу,  мультипликатор вышел в козыри. Двад-
цать его рисованных фильмов шли по телевидению весь месяц, по будням, в са-
мое подходящее для такого рода юмора время -- семь вечера, коща старшие де-
ти еще не спят, а родители отдыхают после работы. Вся страна сидела и хихи-
кала, а запыхавшийся мультипликатор звонил и требовал увеличить ссуду.
      -- Мне  нужна приличная студия, а не этот  перекрашенный амбар. И еще
художники, и дизайнеры, и звукооператоры, и оборудование.
      -- Отлично.  -- Я  вклинился в первую же брешь.  -- Напишите все, что
вам требуется, и подъезжайте ко мне.
      -- Вы можете  вообразить,  -- сказал он таким  голосом,  будто сам не
мог, -- они купят столько фильмов, сколько я смогу сделать! Никаких ограни-
чений! Прямо умоляют, чтобы я не останавливался... Говорят: пожалуйста, ра-
ботайте!
      -- Очень рад за вас, -- искренне сказал я.
      -- Вы заставили меня поверить в  себя, -- сказал он. -- Вы это сдела-
ли. Мне столько отказывали, и  я  уже  упал  духом, но когда вы ссудили мне
деньги для начала, из меня будто пробку вышибли. Идеи просто валом пошли.
      -- И как, еще идут?
      -- Спрашиваете! У меня вчерне готовы следующие двадцать серий, мы над
ними работаем, а потом я начну новую партию.
      -- Кошмар, -- сказал я.
      -- Оно так, братишка, жизнь поразительная штука. --  Он положил труб-
ку, оставив меня улыбаться в пространство.
      -- Мультипликатор? -- спросил Гордон.
      Я кивнул.
      -- Взвился, как ракета.
      -- Поздравляю. --  Искренняя теплота и веселое удовольствие звучали в
его голосе.  Он благородный человек,  подумал я. Нельзя причинить ему боль.
-- Похоже, он выходит на мировой уровень.
      --  Дисней,  Ханна Барбера, владыки наших сердец, --  продекламировал
Алек с того конца комнаты.
      -- Хороший бизнес для банка. -- Гордон посветлел. -- Генри  будет до-
волен.
      В самом деле, доставить удовольствие Генри было нашей общей целью.
      -- Согласись, Тим, --  заявил Алек, -- что ты и сам  порядочная раке-
та... так в чем секрет?
      -- Поджигаешь фитиль и немедленно смываешься, -- ответил  я, будучи в
духе; он скомкал черновик и швырнул в меня, но промахнулся.
      Вскоре он вышел по  обыкновению  за шестью экземплярами "Что Происхо-
дит...", раздал пять из них и вскоре уже сидел развалясь  на  своем стуле и
со вкусом смаковал шестой.
      Разоблачительные колонки, к счастью, со времени пятипроцентного скан-
дала обходили "Эктрин" стороной, но, как выяснилось, некоторые наши коллеги
не были столь удачливы.
      -- Знаете ли вы, -- заговорщически начал Алек, -- что коекто из сосе-
дей-финансистов имеет маленький гешефт на стороне? Менеджеры по инвестициям
дают платные советы брокерам.
      -- Откуда сведения? -- Гордон оторвал взгляд от гроссбуха.
      Алек помахал газетой.
      -- Евангелие от сороки.
      -- Евангелие означает "благая весть", -- сказал я.
      -- И все-то тебе известно. --  Он ехидно покосился на меня и принялся
читать вслух: -- "Вопреки распространенному мнению, отнюдь не все так назы-
ваемые менеджеры в торговых банках отличаются корпоративным аристократичес-
ким благородством". --  Он зыркнул исподлобья.  -- Ну-ка, повтори,  что  ты
сказал. --  И продолжал читать:  -- "По нашим сведениям, четверо менеджеров
из одного такого учреждения уютно дополняют свой средний заработок, частным
порядком переправляя фондовые средства трем биржевым  брокерам. Имена будут
раскрыты в нашем следующем номере. Читайте эту же страницу".
      -- Такое случалось и раньше, -- философски заметил Гордон. -- И будет
случаться потом. Искушение есть всегда. -- Он нахмурил брови. -- Тем не ме-
нее меня удивляет, что их старшие управляющие и директора этого  не замеча-
ли.
      -- Зато теперь заметят, -- хихикнул Алек. -- Это уж точно.
      -- Да это чертовски легко, -- размечтался я. -- Заложить  в компьютер
программу, отслеживающую жульничество, и мы сможем предупредить распростра-
нение поветрия в "Эктрине".
      -- Это возможно? -- удивился  Гордон.  --  Мм... Сделать объединенную
программу, в которую заносится каждая сделка отдела инвестиций с любым бир-
жевым брокером, со всеми подробностями, и тогда проверить  легко. Любую не-
ожиданность можно будет засечь
      -- Но это же дикая работа, -- сказал Гордон.
      Я покачал головой.
      -- Не  думаю. Я там приручил  программиста, могу его  загрузить, если
хотите.
      -- Давайте поговорим с остальными. Посмотрим, что они скажут.
      -- Отдел инвестиций вскинется, -- сказал Алек. --  Начнутся вопли ос-
корбленной добродетели.
      -- Это защитит их от подобных инсинуаций. -- Гордон указал  на листки
"Что Происходит...".
      Правление согласилось,  и в результате  я два дня просидел с програм-
мистом, сооружая плотину против возможных утечек.
      Гордону в эти дни вроде бы хуже не становилось, его болезнь внешне не
прогрессировала.  Что  он чувствовал внутри, узнать было трудно,  поскольку
сам он не говорил и терпеть не мог, когда его спрашивали. Но в те несколько
раз, когда я видел Джудит после  Пасхи, она говорила, что ему настолько хо-
рошо, насколько можно было надеяться.
      Лучшим из этих случаев было июльское воскресенье, когда Пен устраива-
ла в  своем клэфемском доме  прием; предполагался обед на открытом воздухе,
но лето расстроило планы  холодным  ветром. Внутри оказалось намного прият-
нее, поскольку Пен приготовила подписанные  карточки  с  местами за длинным
обеденным столом и посадила  меня рядом с Джудит, а Гордона по  правую руку
от себя.
      Остальные гости запомнились смутно, в большинстве это были врачи раз-
ных специальностей или фармацевты, подобно хозяйке. Джудит и я, вежливо пе-
ремолвившись с соседями  по сторонам, большую часть времени беседовали друг
с другом, ведя два разговора одновременно, один вслух, один на языке взгля-
дов; и прекрасно друг друга понимали.
      Когда большая часть гостей покинула дом, Гордон, Джудит  и я остались
пособить Пен с уборкой того, что она определила как "за семь обедов -- один
ответ".
      То был  день,  когда представилась естественная возможность коснуться
друг друга, когда  поцелуи и объятия, самые теплые, соответствовали случаю,
когда весь  мир мог наблюдать за Джудит и мной и не видеть между нами ниче-
го, кроме прочной и спокойной дружбы: день, когда мне, как никогда, отчаян-
но захотелось быть с ней рядом.
      С тех  пор я видел ее еще дважды; оба раза она заходила за Гордоном в
банк, поскольку  они вместе куда-то собирались.  Оба раза я  выкраивал пять
минут, чтобы побыть с ней, напряженно держась в рамках любезности -- просто
сослуживец Гордона, занимающий  разговором его жену, пока сам Гордон разде-
лывался с делами.
      Жены, как правило, не приходили в банк: мужья обыкновенно присоединя-
лись к ним там, куда они направлялись. Во второй раз Джудит сказала:
      -- Я не хочу часто так делать. Я просто хотела  увидеть  вас, если уж
вы оказались поблизости.
      -- Я  всегда здесь,  -- сказал я. Она кивнула.  Она была сдержанной и
спокойной, как всегда, одетая в скромное, но изящное голубое платье, откры-
вающее жемчуга. Каштановые волосы блестели, глаза сияли, нежные губы трону-
ла улыбка; и было в ней врожденное и неосознанное очарование.
      -- Я иногда... ну... испытываю жажду, -- сказала она.
      -- А я так постоянно, -- шутливо сказал я.
      Она сглотнула.
      -- Просто бывает момент...
      Мы стояли в вестибюле, не касаясь друг друга, в ожидании Гордона.
      -- Просто  увидеть тебя... -- Она словно не  была уверена, понимаю ли
я, но я понимал.
      -- То же самое со  мной,  --  признался  я. -- Иногда думаю: прийти в
Клэфем, постоять под  окнами... Просто увидеть,  как ты идешь  в  булочную.
Просто увидеть тебя, хоть на мгновение.
      -- Ты серьезно?
      -- Но я не прихожу. Ты ведь можешь послать за хлебом Гордона.
      Она тихонько хихикнула, помня, что находится в банке;  тут появился и
муж, на ходу торопливо сражаясь с рукавами пальто. Я бросился помочь ему, а
он сказал жене:
      -- Прости, дорогая, застрял на телефоне, знаешь, как это бывает.
      -- Я была очень рада, -- она поцеловала его, -- поболтать с Тимом. --
Великолепно. Ну, мы готовы?
      Они отправились к своим вечерним радостям, помахали на прощанье и ос-
тавили меня тщетно разрываться на части.


      Однажды в ноябре Гордон сказал в офисе:
      -- Не хотите ли  прийти в воскресенье к нам на обед?  Джудит говорит,
что уже сто лет вас по-настоящему не видела.
      -- С радостью.
      -- Джудит сказала, что придет Пен.
      Пен, моя подруга. Моя дуэнья.
      -- Отлично, -- решительно сказал я. -- Чудесно.
      Гордон  удовлетворенно  кивнул и пожаловался, что, увы, не  получится
повторить прошлое Рождество, они с Джудит так радовались тогда. Они собира-
ются к его сыну и  невестке  в  Эдинбург,  давно обещали; к сыну от первой,
давно покойной жены и внукам, двойняшкам семи лет.
      -- Вы повеселитесь, -- сказал я с завистью.
      -- Это маленькие горластые бандиты.
      Зазвонил его телефон, тут же звякнул мой, и  заимодавство пошло своим
чередом. Надо бы и мне, подумал я, стать почтительным сыном и провести Рож-
дество с  матерью  в Джерси, как она хотела, и мы будем смеяться и играть в
трик-трак, и я, как обычно, опечалю ее тем, что не привезу с собой подругу,
предполагаемую производительницу маленьких бандитов.
      -- Почему же, милый, -- как-то спросила она меня несколько  лет назад
почти с отчаянием, -- ты не  выберешь одну из этих вполне приличных девушек
и не женишься на ней?
      -- Ни с одной из них я не хотел бы провести всю свою жизнь.
      -- Но ты же спишь с ними?
      -- Да, мама.
      -- Ты чересчур привередлив.
      -- Должно быть, так.
      -- Ты не можешь вечно оставаться одиноким, -- недовольно сказала она.
-- У  других сыновья умеют заводить себе постоянных  подруг, иногда живут с
ними многие годы, хоть и не женятся, так почему ты не можешь?
      Я улыбнулся подстрекательству к тому, что когда-то называлось грехом,
поцеловал ее и сказал ей, что предпочитаю жить один, но  когда-нибудь найду
совершенную девушку и полюблю навеки; и  вот не успел я оглянуться, как на-
шел ее, замужем за другим.
      Подошло воскресенье,  и  я  отправился  в  Клэфем, отведать привычной
горькой сладости.
      За обедом я  на  пробу упомянул,  что  видел мальца, который  пытался
убить Кальдера, и они  отреагировали так живо, как я и ожидал.  Гордон ска-
зал:
      -- Вы, конечно же, сообщили в полицию?
      А Джудит добавила:
      -- Он опасен, Тим.
      Я покачал головой.
      -- Нет. Не думаю. Надеюсь, что  нет. -- Я криво улыбнулся и рассказал
им все про Рикки Барнета и Индийского Шелка, и давление  обстоятельств, ко-
торое привело к попытке применить нож. -- Не думаю, что он повторит что-ли-
бо подобное. Он уже так вырос  после этого, что чувствует себя другим чело-
веком.
      -- Надеюсь, что вы правы, -- вздохнул Гордон.
      -- Подумать только, что Индийского Шелка  купил  именно  Дисдэйл,  --
сказала Пен. -- Разве не странно?
      -- Притом, что  он утверждал, будто  стеснен в средствах,  и  пожелал
продать места в ложе в Аскоте, -- добавила Джудит.
      -- М-м... -- сказал я. --  Но после того, как Кальдер вылечил лошадь,
Дисдэйл чуть не сразу ее продал и получил немалую прибыль, как я понял.
      -- В этом весь Дисдэйл, -- осуждающе сказал Гордон. --  Отчаянно рис-
ковать, ставить на карту все до последнего гроша, хватать добычу,  если по-
везет,  и  быстро смываться. -- Он  усмехнулся.  -- К Аскоту, по-моему,  он
спустил всю прибыль с Индийского Шелка и остался при своих. Люди его склада
легко наживают тысячи и так же легко их теряют.
      -- Он должен испытывать колоссальную  веру  в  Кальдера, -- задумчиво
сказала Пен.
      -- Не  такую уж колоссальную. Пен, -- сказал  Гордон. -- Вдвое больше
того, что живодер заплатил бы за тушу.
      -- А ты бы купил умирающую лошадь? -- спросила Джудит. -- То есть ес-
ли бы Кальдер сказал, мол, купи, и я ее вылечу, ты бы ему поверил?
      Гордон с нежностью взглянул на нее.
      -- Я не Дисдэйл, дорогая; не думаю, чтобы я ее купил.
      -- И  именно так, -- подчеркнул я, --  Фред Барнет лишился Индийского
Шелка. Он думал, что  могущество Кальдера -- один обман, и не  захотел швы-
ряться такими деньгами, только чтобы это проверить. Но Дисдэйл захотел. Ку-
пил лошадь и,  по-видимому,  заплатил Кальдеру... который похвастался своим
успехом по телевидению и чуть не был убит за это.
      -- Вся эта история -- ирония  судьбы, -- сказала Пен, и мы продолжили
несвязную дискуссию за кофе.
      Я остался до шести, потом Пен ушла в свою лавочку  --  она работала в
воскресенье вечером, -- а Гордон к  этому времени устал, и я поехал домой в
Хэмпстед в обычном состоянии послеДжудит: полу-насытившийся-полуголодный.
      К концу ноября по приглашению Оливера Нолеса я отправился на еще один
воскресный обед, на этот раз на конный завод в Хартфордшире.
      Ничего удивительного,  что  это  оказался  один  из школьных выходных
Джинни и  она появилась и свистнула Сквибсу, который  семенил за мной через
дворы.
      -- А  вы  знаете,  что у нас здесь было в мае сто двадцать две кобылы
одновременно? -- похвасталась она.
      -- Немало, -- поразился я.
      -- Получилось  сто четырнадцать жеребят,  и только одна кобыла и двое
жеребят умерли. Просто невероятный рекорд, правда?
      -- Твой отец -- большой мастер.
      -- Как и Найджел, -- нехотя признала она. -- Отдадим ему должное.
      Не удержавшись, я улыбнулся.
      -- Его сейчас здесь нет, -- сказала Джинни. -- Он вчера поехал в Май-
ами, валяться на солнышке.
      -- Найджел?
      Она кивнула.
      -- Он каждый год в это время уезжает. Говорит, что набирается сил пе-
ред зимой.
      -- И всегда в Майами?
      -- Ему там нравится.
      Поместье вновь было таким, каким я увидел его впервые: тот  же стылый
холод ноября, то  же неспешное, тихое созревание. Джинни, уютно закутавшись
в пухлую куртку, выдала нескольким кобылам в первом дворе морковки  из кар-
мана и повела меня без  задержки  мимо пустых загонов, мимо второго  двора,
двора жеребят и случного сарая.
      Наконец мы, как  всегда, очутились на дворе жеребцов, где любопытство
заставило обитателей выглянуть наружу, едва они заслышали наши шаги. Джинни
с отцовским апломбом одарила их морковками и лаской, и Сэнд-Кастл милостиво
позволил ей погладить его по храпу.
      -- Он  сейчас тихий, -- сообщила она. -- В это время года он на пони-
женном питании.
      Я почувствовал, какая масса знаний скрывается за простыми словами.
      -- Чем ты собираешься заниматься, когда окончишь школу?
      -- Вот этим, разумеется. -- Она потрепала жеребца по шее. -- Помогать
папе. Как его ассистент.
      -- И больше ничего?
      Она помотала головой.
      -- Я люблю жеребят. Я вижу,  как они рождаются, и слежу, как они рас-
тут. И не хочу ничего другого и не захочу никогда.
      Мы покинули жеребцов  и прошли между загонами, населенными кобылами и
жеребятами, по тропинке к Уотчерлеям. Сквибс трусил впереди  и метил столбы
ограды. Хозяйство соседей, чье ветхое  состояние  я  только мельком увидал,
погнавшись за сбежавшими пятью  миллионами,  оказалось нынче почти таким же
опрятным, как и метрополия; покраска была явно обновлена,  и бурьян напрочь
исчез.
      -- Папа  не выносит беспорядка, --  сказала Джинни, когда  я прошелся
насчет чистки оружия. -- Уотчерлеям правда крепко повезло, что папа и арен-
ду выплачивает, и хозяйство приводит в порядок, и нанимает их присматривать
за животными в конюшне. Может, Боб и ворчит немного, что он себе не хозяин,
но Мэгги говорила мне только на  прошлой неделе, что она во веки веков бла-
годарна Кальдеру Джексону, который украл у них дело.
      -- Вряд ли он украл его, -- мягко возразил я. -- Ну, вы знаете, что я
хочу сказать. Если вы  такой зануда, скажите лучше. -- Она хихикнула.  -- А
Мэгги наконец купила себе кое-что из одежды, и я за нее рада.
      Мы вошли  во двор, заглянули в  денники, и Джинни  извлекла последние
морковины и приласкала обитателей, и кобыл, и подросших  жеребят, и погово-
рила с ними, и все они приветливо тянулись к ее рукам, нежно обнюхивая ее и
пофыркивая. Вокруг нее был мир, она была в мире, и там, где она находилась,
утихала растущая боль.


      ГОД ТРЕТИЙ: АПРЕЛЬ

      Отправившись, как обычно, за "Что Происходит...", Алек вернулся с бу-
кетом желтых тюльпанов, и теперь они  стояли у него на столе в пивной круж-
ке, излучая сиянье весны, прямые, как гвардейцы.
      Гордон писал заметки; почерк его  сделался  еще  мельче. Двое старших
коллег считали дни до пенсии. Жизнь офиса; обычный день.
      Мой телефон  зазвонил, и я,  не отрываясь от письма человека, который
выращивал помидоры и просил продлить ему ссуду (поскольку ему вот сию мину-
ту понадобилась новая теплица величиной в пол-акра), не сразу нашарил труб-
ку.
      -- Это Оливер Нолес, -- сказал голос. -- Это вы, Тим?
      -- Привет, -- тепло отозвался я. -- Как у вас, все в порядке?
      -- Нет.
      Слово прозвучало болезненно резко, и я весь подобрался мысленно и фи-
зически.
      -- В чем дело?
      -- Вы  можете приехать?  -- спросил он, не отвечая  прямо. -- Я очень
обеспокоен. Я хочу с вами поговорить.
      -- Что ж... Воскресенье вас устроит?
      -- Вы можете приехать сегодня? Или завтра?
      Я мысленно прикинул объем работ и число деловых встреч.
      -- Давайте тогда завтра вечером. Если дело касается банка.
      -- Дело касается банка. -- Тревога в его голосе была слышна совершен-
но отчетливо и с легкостью сообщалась мне.
      -- Вы не можете сказать, в  чем проблема? -- спросил я. -- Сэнд-Кастл
в порядке?
      -- Не знаю, -- был ответ. -- Поговорю с вами, когда вы приедете.
      -- Но, Оливер...
      -- Слушайте, --  прервал  он. -- Сэнд-Кастл в  добром  здравии, он не
сбежал и ничего не натворил. Сложно  объяснить по телефону. Мне нужен ; ваш
совет, вот и все.
      Больше он ничего не сказал и  оставил меня с заглохшей трубкой в руке
и мерзким осадком неопределенности в душе.
      -- Сэнд-Кастл? -- спросил Гордон.
      -- Оливер говорит, что он в добром здравии.
      -- Эта лошадь застрахована от всего -- и на чудовищную сумму, так что
особо не тревожьтесь, -- отмахнулся  Гордон.  --  Это что-нибудь малозначи-
тельное.
      По голосу судя, это отнюдь не было малозначительно, и когда я на сле-
дующий день  оказался на конном  заводе, выяснилось, что значило это много.
Оливер выскочил навстречу мне, когда я только подрулил к стоянке  перед фа-
садом, и  на его  лице были явственно видны глубокие  морщины, которых я не
помнил.
      -- Заходите, -- сказал  он, стиснув мою руку. -- Я серьезно  боюсь. Я
не знаю, что мне делать.
      Мы прошли в дом, в контору-гостиную, и он указал мне на кресло.
      -- Сядьте и прочтите. -- Он подал мне письмо. Никаких "прекрасная по-
года" и  "как поживает Джинни";  только эта отрывистая команда. Письмо было
датировано 21-м апреля.
      "Дорогой Оливер!
      Я не выражаю недовольства, поскольку, заплатив взнос, получаешь всего
лишь шанс, но вынуждена сообщить вам, что жеребенок Сэнд-Кастла у  моей ко-
былы Стальной Пружины родился с половиной уха. Это  самочка, кстати говоря,
и, полагаю,  на ее  скорости это не скажется, но  ее внешний вид безнадежно
испорчен. Очень печально.
      Надеюсь увидеть вас в ближайшее время на торгах. Ваша Джейн".
      -- Это очень плохо? -- хмуро  спросил я. Вместо ответа он молча подал
мне второе письмо. Оно гласило:
      "Уважаемый м-р Нолес!
      Вы просили  сообщить вам, как  пройдут роды у моей кобылы Жирандетты,
которая вам так пришлась по душе. Она благополучно произвела на свет чудес-
ного жеребенка мужского пола, но, к несчастью, он умер через шесть дней. Мы
сделали вскрытие, и выяснилось, что у  него  были  деформированы  сердечные
клапаны, что-то наподобие врожденного порока сердца.
      Это большой удар для меня, в денежном смысле тоже, но  что поделаешь,
такова жизнь. Искренне ваш,
      Джордж Пейдж".
      -- А теперь это, -- сказал Оливер и подал мне третье письмо.
      Бланк со штампом  хорошо известного и весьма уважаемого конного заво-
да; само письмо короткое, бесстрастное.
      "Уважаемый сэр!
      Жеребенок женского пола рожден 31 марта от Корн.
      Производитель: Сэнд-Кастл. Деформированы передние ноги. Уничтожен".
      Я вернул Оливеру письма и с растущим предчувствием спросил:
      -- Насколько часты вообще такие уродства?
      Оливер сдавленно произнес:
      -- Случаются. Иногда случаются. Но эти письма -- еще не все. Было два
телефонных звонка  -- один этой ночью. Еще два  жеребенка погибли от порока
сердца. Еще два! Всего пятеро с отклонениями. --  Черные зрачки-впадины ус-
тавились на  меня. -- Это уже слишком. -- Его передернуло. -- А что же дру-
гие тридцать пять? Надеюсь... надеюсь, им больше...
      -- Если вы ничего не слышали, значит, они определенно в порядке.
      Он безнадежно покрутил головой.
      -- Кобылы разбросаны по всей стране. Они приносят жеребят там, где им
предстоит следующее спаривание. Никакой обязательной причины  нет, чтоб уп-
равляющие конными  заводами сообщали мне,  когда родился жеребенок и как он
выглядит. То есть некоторые поступают так из любезности, но они не обязаны,
как и я. В смысле как владелец кобылы, а не менеджер жеребца.
      -- Да, понимаю.
      -- Так что могут быть и  другие жеребята с деформациями... просто я о
них не слышал.
      Последовала долгая напряженная пауза; в мои банковские мозги медленно
закрадываются холодный ужас. На лбу  Оливера  выступила  испарина, угол рта
задергался: он попытался разделить свою тревогу на двоих и вместо  того уд-
воил ее.
      Телефон внезапно зазвонил, заставив нас обоих подпрыгнуть.
      -- Ответьте, -- попросил хозяин. -- Пожалуйста.
      Я открыл  было рот, желая возразить, что это  всего лишь обычный зво-
нок, звонить могут по любому поводу; потом просто поднял трубку.
      -- Оливер Нолес? -- спросила трубка.
      -- Нет... Это его помощник.
      -- Ага. Так вы передадите ему сообщение?
      -- Да, конечно.
      -- Скажите ему, что Патрик О'Марр ему звонил, из Лимбэллоу, Ирландия.
Уловили?
      -- Да, -- сказал я. -- Продолжайте.
      -- Это про жеребенка,  что у нас родился три или четыре  недели тому.
Наверное, лучше  будет мистеру Нолесу  узнать, что нам пришлось его уничто-
жить, и я прошу прощения за скверные новости. Вы слушаете?
      -- Да, -- сказал я, чувствуя пустоту в животе.
      -- Бедняга малыш родился вроде  как  со  свернутым копытом. Ветеринар
сказал, что оно может выпрямиться через неделькудругую, но  оно не выпрями-
лось. Мы сделали  рентген, оказалось, что  путовая кость и  роговой  башмак
сросшиеся и  недоразвитые. Ветеринар сказал, что  им уже не  развиться пра-
вильно и  малыш ходить не сможет, что уж говорить о скачках. А так был чуд-
ный пацан, по всем прочим статьям. В общем, я звоню потому, что мистеру Но-
лесу, ясное  дело, хочется, чтобы  первый приплод от Сэнд-Кастла принес ему
славу, так я объясняю, что наш малыш не годится. Пинк Родес, так кобылу зо-
вут. Скажете  ему, ладно? Пинк Родес. Ее здесь  будут случать с Даллатоном.
Чудная кобылка. У нее все прекрасно, передайте мистеру Нолесу.
      -- Да, -- сказал я. -- Мне очень жаль.
      -- Ну, дело такое. -- Окультуренный ирландский акцент не выдавал осо-
бого отчаяния. -- Хозяин кобылы убивается, это уж точно, да ведь у него на-
верняка есть страховка на случай рождения мертвого или уродца, так что все-
го и делов -- подождать год и попытать счастья еще разок.
      -- Я передам мистеру Нолесу, --  сказал я. -- И спасибо, что дали нам
знать.
      -- Сожалею и вообще, -- откликнулся голос. -- Ну, всякое бывает.
      Я медленно положил трубку, а Оливер тупо сказал:
      -- Еще один? Только не еще один.
      Я кивнул и пересказал ему все, что сообщил Патрик О'Марр.
      -- Значит, шесть, -- отрывисто буркнул Оливер. -- А Пинк Родес... это
та кобыла, которую вы видели с Сэнд-Кастлом ровно год назад.
      -- Да? --  Я мысленно вернулся к тому величественному бракосочетанию,
обещавшему так много. Несчастный  маленький  жеребенок, зачатый в радости и
родившийся со сросшимся копытом.
      -- Что же мне делать? -- пробормотал Оливер.
      -- Достаньте страховой полис Сэнд-Кастла.
      Он смотрел на меня, не видя.
      -- Нет, с кобылами. У нас здесь сейчас все кобылы, которые в этом го-
ду намечены для Сэнд-Кастла. Они все ожеребились, кроме одной, и  почти все
уже покрыты. То есть...  уже на подходе второй приплод, и если  они... если
все они... -- Он остановился, точно язык отказывался ему повиноваться. -- Я
не спал ночь.
      -- В первую очередь, -- повторил я, -- надо просмотреть полис.
      Он протянул руку к шкафу и безошибочно выдернул из плотного ряда ско-
росшивателей нужный документ, многостраничное дело, отпечатанное частью ти-
пографским способом, частью на машинке. Я раскрыл его и обратился  к Оливе-
ру:
      -- Как насчет кофе? Это затянется надолго.
      -- Ох. Да, конечно. -- Он неуверенно огляделся кругом. --  Где-то тут
что-то было к обеду. Пойду воткну  вилку. -- Он помолчал, затем добавил для
ясности: -- Кофеварка.
      Я знал состояние, когда язык говорит одно, а мысли прикованы к друго-
му.
      -- Хорошо, -- сказал я. -- Отлично.
      Он кивнул; его  мыслительный механизм давал перебои, и я догадывался,
что, когда  он доберется до кухни, ему придется  долго вспоминать, зачем он
туда шел.
      Страховой полис был составлен на профессиональном жаргоне, непонятном
клиенту, и до отказа напичкан труднопроизносимыми  словами и предложениями,
чей смысл был ясен лишь тому, кто посвятил этому жизнь.  По  этой причине я
читал его с большой осторожностью, медленно, внимательно, от  слова до сло-
ва.
      Там было множество определений "несчастного случая" и оговорено число
ветеринарных врачей, с которыми необходимо проконсультироваться, дабы они в
письменном виде представили свои заключения, прежде чем Сэнд-Кастл (в даль-
нейшем именуемый "жеребец") по необходимости должен будет подвергнуться гу-
манной ликвидации  по той или  иной причине. Были оговорены виды переломов,
отдельно поименованы кости, которые не поддавались заживлению, а также упо-
мянуты возможные повреждения  мышц, нервов и сухожилий, не дающие основания
для ликвидации,  исключая те степени  сложности, при которых жеребец в дей-
ствительности не может стоять.
      Помимо  вышеозначенных  оговорок  жеребец считался застрахованным  на
случай смерти от любых естественных причин, на случай гибели в аварии, если
произойдет непредвиденный побег (эту возможность следовало всемерно предот-
вращать, грубая небрежность служила основанием для отказа), на случай смер-
ти в огне при пожаре конюшни, на случай смерти, умышленно причиненной чело-
веком. Он был полностью застрахован на случай умышленной или случайной кас-
трации, на случай этого же повреждения,  причиненного ветеринаром, действу-
ющим из лучших побуждений. Он был застрахован по скользящей шкале на случай
бесплодия, вопрос о его полной стоимости мог встать, если он на сто процен-
тов оказывался бесплодным (результаты лабораторных тестов не считались дос-
таточно убедительными).
      Он был застрахован против случайного или умышленного отравления, про-
тив импотенции, наступившей в результате перенесенного несмертельного забо-
левания, против недееспособности или фатальных телесных повреждений, причи-
ненных ему другой лошадью.
      Он был застрахован против  объектов,  падающих с неба, против механи-
ческих объектов, могущих наехать на него на земле, против деревьев, могущих
на него свалиться, против скрытых ям, могущих оказаться у него под копытом.
      Он был застрахован  против  любого мыслимого несчастья, кроме одного.
Он не был застрахован против выхода  из бизнеса изза появления у его потом-
ства врожденных аномалий.
      Появился Оливер,  неся на подносе  две кухонные кружки, в которых был
чай, не  кофе. Он поставил поднос на стол и взглянул на мое лицо, но, похо-
же, его отчаяние уже трудно было усугубить.
      -- Итак, -- сказал он, --я не застрахован на случай владения здоровым
сильным жеребцом, к которому никто не будет посылать своих кобыл.
      -- Не знаю.
      -- Да... Я уже вижу. -- Он слегка вздрогнул. -- Когда составлялся по-
лис, шесть  человек -- я,  двое ветеринаров, помимо самих страхователей, --
пытались учесть любую  случайность... предохраниться от нее. Мы внесли туда
все, что могло прийти в голову. -- Он сглотнул. --  Никто...  никто и поду-
мать не мог о целом поколении жеребят-уродцев.
      -- Верно, -- сказал я.
      -- То  есть заводчики по желанию обычно страхуют  своих кобыл и жере-
бят, чтобы возместить взнос за жеребца,  но не всегда -- это дорого. А я...
я заплатил громадные деньги...  и  одноединственное... только одно, чего мы
не могли предусмотреть... не могли представить... оно и случилось.
      Полис, на мой взгляд, был чересчур детализирован. Можно было написать
что-то вроде: "любой фактор, ведущий к тому, что конь не может быть исполь-
зован в целях племенного разведения"; но, видимо, у страхователей не подня-
лась бы рука подписать бумагу, дающую возможность для  разночтений и интер-
претаций. В любом  случае вред был причинен. Всеохватывающие полисы слишком
часто не имеют в виду того,  что в них написано, и никакая страховая компа-
ния не выплатит страховку, если сможет этого избежать.
      Моя кожа стала липкой на  ощупь.  Три  миллиона фунтов, принадлежащих
банку, и  два миллиона, собранных по подписке у  частных лиц, завязаны были
на лошадь, и если Оливер не сможет расплатиться, именно мы потеряем все.
      Я рекомендовал эту ссуду. Генри ввязался в авантюру, Вэл и Гордон вы-
разили желание, но именно мой доклад  дал ход делу. Я мог предвидеть обсто-
ятельства не  больше, чем Оливер, но  давило жуткое ощущение  личной ответ-
ственности за беду.
      -- Что мне делать? -- повторил он.
      -- С кобылами?
      -- Со всем вместе.
      Я не  смотрел на него. Несчастье,  которое для банка  означало потерю
лица и глубокую прореху в прибылях, а для частных вкладчиков -- болезненную
финансовую неудачу, для Оливера Нолеса было тотальным крушением.
      Если Сэнд-Кастл не сможет оправдать расходы; Оливер станет банкротом.
Его дело  не было компанией с  ограниченной ответственностью, а  значит, он
потеряет свой завод, своих лошадей, свой  дом; все, чем владел. К нему, как
и к  моей матери, придут судебные исполнители, вынесут  мебель, и все нажи-
тое, и книги, и игрушки Джинни... Я мысленно встряхнулся и сказал:
      -- Во-первых, не надо  суетиться.  Сохраняйте спокойствие и никому не
говорите того,  что сказали мне.  Дождитесь новых известий о жеребятах... с
изъянами. Я проконсультируюсь с другими директорами "Эктрина", и посмотрим,
можно ли будет потянуть время. В смысле... Я ничего не  обещаю,  но мы, на-
верное,  попробуем  приостановить выплату ссуды, пока не рассмотрим  другие
возможности.
      Оливер растерялся.
      -- Какие возможности?
      -- Ну... скажем, новые анализы. К примеру, если первоначальный анализ
семени Сэнд-Кастла был проведен небрежно, можно  будет  доказать,  что  его
сперма всегда была в некотором смысле неполноценной, и  тогда страховой по-
лис вас прикроет. По крайней мере, есть хороший шанс.
      Страхователи, подумалось мне, в этом случае предъявят иск той лабора-
тории, где первоначальные анализы  были  признаны безупречными, но это была
проблема Оливера, а не моя. Главное, что он слегка приободрился и рассеянно
отхлебнул чаю.
      -- А кобылы? -- спросил он.
      Я покачал головой.
      -- Вы должны  честно сказать их владельцам, что Сэнд-Кастл непригоден
к делу.
      -- И вернуть взносы, -- уныло сказал он.
      -- Хм.
      -- Сегодня  он покрыл двух, -- вздохнул Оливер. -- Я ни о чем не ска-
зал Найджелу. Понимаете, это  он  занимается расписанием случек. Он большой
специалист насчет кобыл, он знает, когда они восприимчивей всего. Я полага-
юсь на его суждение, а сегодня  утром он доложил мне, что две кобылы готовы
для Сэнд-Кастла. Я просто кивнул. Чувствовал себя мерзко. Но ничего  ему не
сказал.
      -- И сколько еще осталось, э-э... непокрытых?
      Он сверился со списком, слегка шевеля губами.
      -- Та, которая еще не ожеребилась, и... еще четыре.
      Я оцепенел. Тридцать пять кобыл несли это семя.
      -- Кобылу, которая  должна  ожеребиться, -- безжизненно произнес Оли-
вер, -- в прошлом году случили с Сэнд-Кастлом.
      Я вытаращился на него.
      -- Вы хотите сказать... что один из его жеребят родится здесь?
      -- Да. -- Он потер лицо рукой. -- Со дня на день.
      За дверью послышались  шаги, и влетела Джинни с вопросительным: "Па?"
Тут же она заметила меня, и ее лицо осветилось.
      -- Привет! Ой, как здорово. Я и не знала, что вы приедете.
      Я поднялся, чтобы тепло поприветствовать ее, как обычно, но она сразу
почувствовала что-то не то.
      -- В чем дело? -- Она  посмотрела мне в глаза, перевела взгляд на от-
ца. -- Что произошло?
      -- Ничего, -- сказал он.
      -- Папа, ты врешь. -- Она вновь повернулась ко мне. -- Объясните мне.
Я ведь вижу, случилось что-то плохое.  Я больше не ребенок. Мне уже семнад-
цать.
      -- Я думал, что ты в школе, -- сказал я.
      -- Я оттуда ушла. В конце прошлого семестра.  Никакого смысла возвра-
щаться туда на лето, если все, что меня интересует, здесь.
      Она выглядела гораздо увереннее, как будто школьница была куколкой, а
теперь из  нее вылупилась бабочка  и расправила крылья. Красоты, по которой
она так страдала, пока не прибавилось, но в ее лице  чувствовался характер,
и оно отнюдь не было невыразительным. Она всю жизнь будет привлекать внима-
ние, подумалось мне.
      -- Так что? -- повторила Джинни. -- Что произошло?
      Оливер с отчаянием махнул рукой и сдался.
      -- Рано или поздно ты все  равно узнаешь. -- Он сглотнул. --  Некото-
рые жеребята от Сэнд-Кастла... небезупречны.
      -- Как это -- небезупречны?
      Он рассказал ей про всех  шестерых  и показал письма. От лица  Джинни
медленно отливала кровь.
      -- Ох, папа, нет! Нет. Не может быть. Только не СэндКастл. Не это чу-
до!
      -- Сядь, -- предложил я, но она вместо этого бросилась ко мне, уткну-
лась лицом в мою грудь и отчаянно прижалась. Я обнял ее, поцеловал в макуш-
ку и утешил, как мог, на время.
      На следующее утро, в пятницу, я  вернулся в офис и, слегка скрипя зу-
бами, доложил  Гордону о результатах моего  визита к Оливеру.  Он несколько
раз повторил "Бог мой!", и Алек  оторвался от своего стола и тоже слушал, и
глаза его за  стеклами  золотой оправы на этот  раз  были серьезны, светлые
ресницы медленно мигали, смешливые губы жестко сжались.
      -- Что ты будешь делать? -- спросил он, когда я закончил.
      -- Честно говоря, не знаю.
      Гордон пошевелятся, его рука еле заметно вздрогнула на бумагах; приз-
нак подавляемой тревоги.
      -- Полагаю, в первую очередь, -- сказал он, -- следует известить Вэла
и Генри. Хотя остается загадкой, чем  может тут помочь любой из нас. Как вы
говорите, Тим, нам не следует пока что признавать ситуацию непоправимой, но
я не  могу представить, чтобы  в будущем какой-нибудь владелец элитной пле-
менной кобылы решился послать ее к Сэнд-Кастлу. А вы, Тим? Вы можете?
      Я покачал головой.
      -- Нет.
      -- Вы правы, -- заключил Гордон. -- Никто не пошлет.
      Генри и Вэл пришли от  новостей  в непритворное смятение и за  обедом
пересказали все остальным директорам. Тот, который с самого начала был про-
тив, разразился  подлинным гневом и  устроил мне яростную выволочку над та-
релкой с жареным палтусом.
      -- Такого никто не мог предвидеть, -- защищал меня Генри.
      -- Кто угодно мог предвидеть, -- язвительно уколол несогласный дирек-
тор, -- что такой легкомысленный  проект  ударит по нашей репутации. Тим  в
одночасье получил слишком много власти, и только Иго  суждение виной проис-
шедшему, только его. Если б ему хватило здравомыслия  указать на опасность,
мы бы выслушали  его  и отвергли заявку. Только  из-за  его бестолковости и
незрелости банк оказался под угрозой убытков, и я требую занести  мою точку
зрения в протокол следующего заседания правления.
      За столом взвинченно перешептывались, но Генри с непоколебимой добро-
сердечностью произнес:
      -- Мы все опозорены, если это позор, и нечестно называть Тима бестол-
ковым, если  он  не предвидел того, что не пришло в голову ни одному из эк-
спертов, составлявших страховой полис.
      Несогласный, однако, без устали твердил свое "Я вам  говорил!" за сы-
ром и  кофе, и я, опустив глаза, терпел его тычки, потому что не мог доста-
вить ему удовольствие увидеть, как я выхожу раньше него.
      -- Что вы собираетесь предпринять? -- спросил меня Генри, когда нако-
нец все молча поднялись и разошлись  по своим местам. --  Каковы ваши пред-
ложения?
      Подразумевалось, что он оставляет меня на том уровне, которого я дос-
тиг, и не отнимает у меня право на решения. Я был ему благодарен.
      -- Завтра  я вернусь  туда, -- сказал я, --  и разберусь в финансовой
ситуации. Подобью цифры. Скорее всего будет полный кошмар.
      Генри удрученно кивнул.
      -- Такой  чудесный конь.  Но никому, Тим, что бы  там ни говорили, не
пришло бы в голову, что у него такой изъян.
      Я вздохнул.
      -- Оливер  просил меня остаться на  завтрашнюю ночь и  на воскресную.
Мне не слишком хочется, но им нужна поддержка.
      -- Им?
      -- С ним Джинни, его дочь. Ей всего семнадцать. Оба страшно пережива-
ют. Это их подкосило.
      Генри похлопал меня по руке и проводил до лифта.
      -- Сделайте,  что сможете, --  напоследок сказал он. -- В понедельник
доложите нам о состоянии дел.
      В субботу утром, перед тем, как я вышел из дому, позвонила Джудит.
      -- Гордон рассказал мне о Сэнд-Кастле. Тим, это  ужасно. Бедные, бед-
ные люди.
      -- Паршивое дело, -- сказал я.
      -- Тим, передай Джинни, что я очень сожалею. Сожалею... дурацкое сло-
во, толкнешь кого-нибудь в магазине и тоже говоришь "сожалею". Милая девоч-
ка... она писала мне пару раз из школы, просто советовалась по-женски, я ее
просила.
      -- Она тебе писала?
      -- Да. Такая прелестная девочка. Такая умная. Но это... это чересчур.
Гордон сказал, что им грозит опасность потерять все.
      -- Я собираюсь сегодня к ним, посмотрю, в каком он состоянии.
      -- Гордон мне сказал. Пожалуйста, передай им, что я их люблю.
      -- Передам. -- Я чуть помолчал. -- Я тебя тоже люблю.
      -- Тим...
      -- Я просто хотел сказать тебе. Ничего не изменилось.
      -- Мы не виделись с вами несколько недель. То есть... я не виделась.
      -- Гордон вошел в комнату? -- догадался я.
      -- Именно так.
      Я улыбнулся дрожащими губами.
      -- Понимаешь, я о тебе все  время слышу. Он о тебе постоянно упомина-
ет, а я переспрашиваю... от этого кажется, что ты поблизости.
      -- Да, -- сказала она совершенно нейтральным голосом. -- Я в точности
понимаю, что вы хотите сказать. Я чувствую в точности то же самое.
      -- Джудит... -- Я резко вздохнул и постарался, чтоб мой  голос звучал
спокойно, под стать ей. -- Передай  Гордону, что я позвоню ему домой, с его
разрешения, если там  что-нибудь случится и потребуется его консультация до
понедельника.
      -- Я  передам. Подождите у телефона. -- Я  услышал, как она повторяет
просьбу, и отдаленный голос Гордона рокочет в ответ, и наконец она сказала:
      -- Да, он говорит, пожалуйста, сегодня вечером мы будем дома,  и зав-
тра большей частью тоже.
      -- Может быть, когда телефон зазвонит, ты возьмешь трубку.
      -- Может быть.
      Короткое молчание, и я сказал:
      -- Пожалуй, я пойду.
      -- Так до свидания, Тим, --  откликнулась она. -- Дайте нам знать. Мы
оба будем думать о вас весь день, я уж знаю.
      -- Я позвоню, -- сказал я. -- Можешь не сомневаться.
      День прошел в целом скверно, как я и ожидал, а в некоторых отношениях
и еще  хуже. Оливер и Джинни двигались как  бледные автоматы, издавали нес-
вязные восклицания и забывали, куда клали вещи. Обед, в версии Джинни, сос-
тоял из переваренных яиц и пакетов картофельных чипсов.
      -- Мы  не говорили о том, что произошло,  ни Найджелу, ни работникам,
-- сообщил Оливер. -- К счастью, в расписании СэндКастла временное затишье.
Он был очень занят, потому что  почти все его кобылы ожеребились в середине
марта, друг за другом, кроме четырех  и той, что все еще не разродилась. --
Он дернул щекой. -- А что до других жеребцов, то все их кобылы, разумеется,
тоже здесь, и  мы принимаем  их жеребят  и  наблюдаем за  их случением.  То
есть... мы должны продолжать. Мы должны.
      К четырем часам они вдвоем отправились по дворам для вечернего обхода
конюшен, старательно  распрямив  плечи, чтобы предстать перед обслуживающим
персоналом в обычном виде, а я приступил к подсчету цифр, выписанных из до-
кументов Оливера.
      Когда я закончил, итог  оказался  устрашающим, он означал, что Оливер
может до конца  жизни остаться банкротом,  не восстановленным в  правах.  Я
сложил бумаги  в свой портфель  и попытался придумать что-нибудь более кон-
структивное; тут телефон Оливера зазвонил.
      -- Оливер? -- Голос показался мне смутно знакомым.
      -- Он вышел, -- ответил я. -- Нужно что-нибудь передать?
      -- Попросите его перезвонить Урсуле Янг. Я продиктую вам номер.
      -- Урсула! -- удивленно воскликнул я. -- Это Тим Эктрин.
      -- Правда? -- Для нее это тоже было неожиданностью. -- Что вы там де-
лаете?
      -- Просто провожу уик-энд. Могу я помочь?
      Она слегка поколебалась, но затем сказала:
      -- Да,  видимо, вы можете. Боюсь, правда, что  для Оливера это плохие
новости. Большое огорчение, можно сказать. -- Она помолчала. -- У меня есть
подруга, которая держит небольшой конный завод, всего один  жеребец, но до-
вольно неплохой, и она  пришла в восторг, когда узнала, что одна  из кобыл,
записанных на него в этом  году,  носит жеребенка от Сэнд-Кастла. Она  была
так возбуждена, понимаете, жеребенок такого калибра должен был появиться на
свет в ее хозяйстве.
      -- Да, -- сказал я.
      -- Ну вот, она позвонила мне сегодня утром и расплакалась.  -- Урсула
и сама всхлипнула: она могла казаться грубой, но чужие слезы всегда ее рас-
страивали. -- Она сказала, что кобыла ожеребилась сегодня  ночью, когда хо-
зяйка не могла присутствовать. Она сказала, что вчера вечером кобыла не по-
давала признаков, роды, должно быть, прошли легко и быстро, кобыла в поряд-
ке, но...
      -- Но что? --  поторопил я, едва дыша. -- Она сказала,  что жеребенок
-- кобылка -- уже стоял на ножках и сосал, когда она сегодня утром пришла к
деннику кобылы,  и сначала она была вне  себя от  радости, но потом...  по-
том...
      -- Продолжайте, -- убито сказал я. -- Потом она увидела. Говорит, это
было ужасно.
      -- Урсула...
      -- У жеребенка был только один глаз.
      "Боже! -- подумал я. -- Боже милостивый!"
      -- Она  сказала, что на другой стороне ничего  не было. Даже углубле-
ния. -- Урсула опять всхлипнула.  --  Вы передадите Оливеру? Я считаю,  ему
лучше знать. Он расстроится, конечно. Мне так жаль!
      -- Я передам.
      -- Такое случается, я знаю, -- сказала она. -- Но так погано на душе,
когда это случается с твоими друзьями.
      -- Вы правы.
      -- Что ж, до свиданья, Тим. Надеюсь, скоро увидимся на скачках.
      Я положил трубку и задумался, как же им сказать об этом. Джинни я так
и не  сказал, только  Оливеру, который сел и спрятал  лицо в ладонях, живая
статуя отчаяния.
      -- Это безнадежно, -- выговорил он.
      -- Еще  нет.  -- Я старался его подбодрить, но сам не верил в то, что
говорил. -- Еще остаются анализы Сэнд-Кастла.
      Оливер тяжело осел на стуле.
      -- Их  уже сделали, они ничем  не помогут. Должно  быть, неправильные
гены очень уж малы. Никто 'Их не увидел, несмотря на мощный микроскоп.
      -- Что вы такое говорите. Они могут разглядеть ДНК, а не только лоша-
диные хромосомы!
      Он с трудом поднял голову.
      -- Даже если и так... гадать придется долго. -- Он  глубоко вздохнул.
-- Я думаю запросить Центр Исследований лошадей в Ньюмаркете, пусть они за-
берут его и выяснят, можно ли что-нибудь найти. Позвоню им в понедельник.
      -- Есть идея, -- осторожно сказал я. -- В общем, это звучит глупо, но
не могло  ли  быть такого, что он просто что-то не то съел? В прошлом году,
то есть.
      Оливер покачал головой.
      -- Я думал об этом. Я, черт возьми, обо всем думал, уж поверьте. Всем
жеребцам дают один и тот же корм, и ни один жеребенок от остальных не полу-
чил повреждений, по крайней мере, мы об этом не слышали. Найджел сам кормит
жеребцов, фураж хранится в том же  дворе, и мы всегда внимательно следим за
тем, что им дается, поскольку они должны поддерживать форму.
      -- А морковь? -- спросят я. -- Я даю морковь всем лошадям в поместье.
Здесь все  так делают.  Морковь -- хорошая пища. Я  покупаю ее центнерами и
храню в первом большом дворе, где основное кормохранилище.  Каждый день на-
бираю полные карманы. Да вы видели. Ротабой, Летописец и Длиннохвостый тоже
ее едят. Морковь ничем не может повредить.
      -- А краска, что-нибудь такое? Что-нибудь новое в стойле, что  вы ус-
троили ради безопасности? Что-нибудь, что он мог сжевать?
      Оливер все качал и качал головой.
      -- Я прикидывал  и  так, и эдак. Стойла  все  абсолютно одинаковые. В
деннике Сэнд-Кастла нет ничего, чего не  было бы в других. Они ничем не от-
личаются. -- Он беспокойно вздрогнул. -- Я ходил туда и проверял, не мог ли
жеребец лизнуть что-нибудь, если вытянет шею во всю длину над  нижней двер-
цей. Там ничего нет, вообще нет.
      -- Ведра для воды?
      -- Нет.  Ведра не всегда используются одни  и те  же. То есть,  когда
Ленни их наполняет, он  не обязательно несет их именно в те  стойла, откуда
забрал. На ведрах не написаны имена жеребцов, если вы это имели в виду.
      Я ничего не имел в виду, просто искал иголку в стоге сена.
      -- Сено... -- сказал я. --  Как насчет аллергии? Может, у него аллер-
гия к чему-то? Может аллергия дать такой эффект?
      -- Никогда ни о чем подобном  не слышал. В понедельник спрошу у людей
из Центра.
      Оливер поднялся, чтобы плеснуть нам чего-нибудь выпить.
      -- Хорошо,  что вы  здесь, -- заметил он. --  Вроде как бездонную яму
прикрыли сетью. -- Он со слабой полуулыбкой подал мне стакан, и у меня соз-
далось определенное впечатление, что он еще не окончательно сломался.
      Потом я  позвонил в  дом Майклзов, и на первый  же звонок снял трубку
Гордон, точно  сидел у теле-вфона. Ничего  хорошего, доложил я,  только вот
Джинни передает Джудит,  что  любит ее. Гордон сказал,  что  Джудит в саду,
рвет петрушку на ужин и он ей передаст.
      -- Позвоните завтра, -- сказал он, -- если мы можем помочь.
      Наш здешний ужин, приготовленный и оставленный  в холодильнике прихо-
дящей домохозяйкой Оливера, заполнил пустоту, оставшуюся от обеда, и Джинни
после него прямиком отправилась спать, сказав, что в два поднимется  и пой-
дет с Найджелом во двор жеребят.
      -- Она дежурит ночами, -- сказал  Оливер. -- Они с Найджелом -- хоро-
шая команда. Он говорит, но Джинни здорово ему помогает, особенно когда три
или четыре кобылы  жеребятся  одновременно. Я  и  сам частенько выхожу,  но
столько всего приходится решать за день, столько бумажной работы, что устаю
зверски. Поем и валюсь спать без задних ног.
      Мы тоже пошли спать довольно рано, и я проснулся в  просторной госте-
вой комнате с высоким потолком, когда еще стояла глухая тьма. Это было одно
из  тех  мгновенных пробуждении, когда нечего и  надеяться  быстро  заснуть
опять, и я вылез из постели  и подошел к окну, которое выходило на конюшен-
ный двор.
      Я видел только крыши, и сторожевые огни, и  маленький участок первого
двора. Видимой суеты не было, часы мои показывали половину пятого.
      Я прикинул, как отнесется Джинни к  тому, что я присоединюсь к ней во
дворе жеребят; затем оделся и вышел.
      Они все были там: Найджел, Оливер и Джинни, все в одном стойле с рас-
пахнутой дверью, где на боку, на соломе, лежала кобыла. При  моем приближе-
нии все  повернули головы, но особенно не удивились  и не стали приветство-
вать.
      -- Это Плюс Фактор, -- сказал Оливер. -- Жеребенок будет от Сэнд-Кас-
тла.
      Голос его был спокойным; так  же  держалась и Джинни, и я  догадался,
что они еще ничего не сказали Найджелу об уродствах. На  их  лицах еще была
надежда, точно им верилось, что вот этот наконец будет такой как надо.
      -- Она на подходе, -- тихо сказал Найджел. -- Приготовьтесь.
      Кобыла издала хрюкающий звук, и ее  вздувшиеся  бока  напряглись.  Мы
стояли молча, наблюдали и не  вмешивались.  Показалось  копытце,  обтянутое
поблескивающей полупрозрачной пленкой, за ним очертания  длинной, узкой го-
ловы, потом очень быстро последовал  весь  жеребенок,  шлепнулся на солому,
окутанный испарениями, пленка разорвалась, свежий воздух проник в легкие, и
новая жизнь началась вместе с первой трепетной судорогой вздоха.
      "Изумительно!" -- подумал я.
      -- Он в порядке?  -- нагибаясь, спросил Оливер, уже не в  силах сдер-
жать откровенную тревогу.
      -- Само собой. -- Найджел пригляделся. -- Чудесный жеребеночек. Толь-
ко передняя ножка согнута...
      Он встал  на колени рядом с  жеребенком, который уже  неловко силился
приподнять голову, и  нежно подставил руки, чтобы помочь высвободить согну-
тую ножку из пленки и распрямить  ее. Он коснулся ее... и замер. Мы увидели
все.
      Нога не была согнута. Она кончалась культей у колена. Дальше  не было
кости, не было щетки, не было копыта.
      Джинни рядом со мной всхлипнула, захлебнулась и резко выскочила в от-
крытую дверь,  во тьму. Сделала неуверенный шаг, второй  -- и бросилась бе-
жать, бежать в никуда, бежать от настоящего, от будущего, от непредставимо-
го. От беспомощного маленького создания, лежащего на соломе.
      Я бежал  за ней, прислушиваясь к ее шагам,  шуршащим по гравию, потом
перестал их слышать и  понял, что она свернула на траву. Я  побежал медлен-
нее,  следуя  за  ней по дорожке к выгульному дворику, не видя ее, но зная,
что она где-то на тропе между загонами. Глаза мои медленно привыкали к тем-
ноте, и наконец я увидел ее неподалеку: она стояла на  коленях  у одного из
столбов и глухо рыдала в полном, недетском отчаянии.
      -- Джинни, -- шепнул я.
      Она вскочила и бросилась ко мне, точно к спасителю, с силой вцепилась
в меня,  ее  тело содрогалось от плача, лицом она зарылась в мое плечо, и я
крепко ее обнял. Мы стояли так,  пока не прошел приступ, пока, вытащив пла-
ток из кармана джинсов, она не смогла заговорить.
      --  Одно  дело знать теоретически, -- выдавила  она  голосом,  полным
слез; ее тело все еще судорожно  вздрагивало. -- Я читала те письма. Я зна-
ла. Но видеть... это другое дело.
      -- Да, -- сказал я.
      -- И это значит... -- Она несколько раз вздохнула, пытаясь взять себя
в руки. -- Это значит, что мы потеряем наш завод. Так ведь? Потеряем все?
      -- Я еще не знаю. Слишком рано что-то утверждать.
      -- Бедный папа. -- Слезы медленно текли по ее щекам, но это был безо-
бидный дождь после урагана. -- Не знаю, как он сможет это перенести.
      -- Не впадай в отчаяние. Если есть способ спасти вас, мы его найдем.
      -- Вы имеете в виду... банк?
      -- Я всех имею в виду.
      Она вытерла глаза, высморкалась и наконец, сделав шаг назад, высвобо-
дилась из моих рук, достаточно сильная, чтоб покинуть убежище. Мы  не спеша
вернулись во  двор жеребят и не нашли  там никого,  кроме лошадей. Я  отпер
закрытую верхнюю дверцу стойла Плюс Фактора и заглянул  внутрь; увидел, что
кобыла безропотно стоит там, а жеребенка нет, и задумался, чувствует ли она
грызущую тоску потери.
      -- Папа и Найджел забрали его, так? -- спросила Джинни.
      -- Да.
      Она кивнула,  довольно легко это приняв.  Смерть для нее  была частью
жизни, как для  всякого  ребенка, который рос рядом  с  животными. Я закрыл
дверь стойла  Плюс  Фактора,  и  мы с Джинни пошли обратно в дом, а небо на
востоке светлело, и занимался новый день, воскресенье.
      Работа в  поместье  продолжалась.  Оливер звонил различным владельцам
кобыл, присланных для случения с другими тремя жеребцами,  сообщал, что же-
ребята родились  живыми и здоровыми, кроме  одного, который умер  в утробе,
весьма сожалею. Голос его звучал твердо, ровно, властно; многоопытный капи-
тан вернулся на мостик, и видно было, как в его истерзанную душу час за ча-
сом возвращается твердость. Я восхищался им; я собирался всеми силами бить-
ся за то, чтобы дать уйму время, чтобы достичь компромисса  и предотвратить
окончательный крах.
      Джинни, приняв душ и позавтракав, облачилась в юбку и свитер и отпра-
вилась с утренним визитом к Уотчерлеям. Вернулась она, улыбаясь; такова уп-
ругость юности.
      -- Обе  их кобылы  чувствуют себя лучше, -- доложила  она, -- и Мэгги
говорит, ходят  слухи, будто у Кальдера Джексона дела  пошли хуже, его двор
наполовину пуст. Радости Мэгги нет предела, по ее словам.
      У меня мелькнула мысль, что и для Уотчерлеев крах Оливера будет озна-
чать возвращение к ржавчине и сорнякам, но вслух я заметил:
      -- Должно быть, мало сейчас больных лошадей.
      -- Мэгги говорит, мало больных лошадей с богатыми хозяевами.
      После обеда Джинни заснула на диване и выглядела  такой подетски без-
мятежной, а когда проснулась, на нее накатила ночная боль.
      -- Ой, вы знаете... -- По ее лицу поползли слезы. -- Мне снилось, что
ничего не было. И что этот жеребенок -- только сон, всего лишь сон...
      -- Ты и твой отец, -- сказал я, -- вы оба храбрые люди.
      Она шмыгнула и утерла нос тыльной стороной ладони.
      -- Вы хотите сказать,  -- задумалась она, -- что бы ни  случилось, мы
не потерпим поражение?
      -- Угу.
      Она всмотрелась в меня и чуть погодя кивнула.
      -- Если даже и так, мы начнем сначала. Мы будем работать. Он уже пос-
тупал так раньше, вы знаете.
      -- У вас обоих есть этот дар.
      -- Хорошо, что вы приехали. -- Она смахнула подсыхающие слезы со щек.
-- Бог знает, что бы тут было без вас.
      Я пошел  с ней  по дворам с вечерним обходом;  уборка и кормление шли
своим чередом.  Джинни, как обычно, сходила  на склад, набила  карманы мор-
ковью и то и дело совала ее кобылам, весело переговариваясь с парнями, при-
лежно выполнявшими поденную работу. Никто из них, видя и слыша ее, не мог и
представить, что на нее рушатся небеса.
      -- Вечер добрый, Крис, как сегодня ее копыто?
      -- Здравствуй, Денни. Ты его что, утром завел?
      -- Привет, Пит. У нее такой вид, будто она со дня на день ожеребится.
      -- Добрый вечер, Шон. Как у нее дела?
      -- Эй, Сэмми, она сегодня хорошо ест?
      Парни отвечали  ей так, будто говорили с самим  Оливером, открыто и с
уважением, и по большей части не прерывали своего занятия. Когда мы покида-
ли первый двор, я на мгновение  оглянулся, и мне вдруг показалось, что один
из работников был Рикки Барнет.
      -- Кто это? -- спросил я Джинни.
      Она проследила за  моим взглядом и  увидела парня, который  спешил  к
крану, размахивая  пустым ведром в одной руке, а  в другой держа полуобгры-
зенное яблоко.
      -- Шон. А что?
      -- Он кого-то мне напоминает.
      Джинни пожала плечами.
      -- Нормальный парень. Они все нормальные, пока Найджел  за ними смот-
рит, только он это не слишком часто делает.
      -- Он работал всю ночь, -- мягко сказал я.
      -- Ну, наверное.
      Кобылы во втором дворе большей частью уже разродились,  и Джинни этим
вечером особенно приглядывалась к  жеребятам.  Работники до их денников еще
не добрались, и Джинни внутрь не заходила, предупредив меня, что кобылы мо-
гут очень энергично защищать новорожденных жеребят.
      -- Не угадаешь, когда она лягнет тебя или укусит. Папа не любит, чтоб
я входила к ним одна. -- Она засмеялась. -- Он все еще считает меня малень-
кой.
      Мы прошли  во двор жеребят, где  работник, отзывавшийся на  имя Дэйв,
водворял разбухшую, тяжело ступающую кобылу в стойло.
      -- Найджел  сказал, что она нынче ночью родит,  -- сообщил он Джинни.
-- Он обычно не ошибается.
      Мы прошли мимо случной площадки и  попали к жеребцам, где Ларри и Рон
в центре двора купали Летописца (который стояло таким видом, будто перетру-
дился), не жалея воды, энергии и проклятий.
      -- Берегись ног, -- предупредил Ларри. -- На него опять наехало.
      Джинни наделила морковками Ротабоя  и  Длиннохвостого, и под конец мы
подошли к Сэнд-Кастлу. В нем было то же величие, та же харизма, что и всег-
да, но Джинни протянула ему причитающийся лакомый кусочек, поджав губы.
      -- Он здесь ни при чем, -- со вздохом сказала она. -- Но я хотела бы,
чтобы он никогда не выигрывал скачек.
      -- Или чтобы мы позволили ему погибнуть на дороге?
      -- Ох, нет! -- Она вздрогнула. -- Мы не могли, даже если б знали...
      Милая девочка, подумал я; многие люди лично переехали бы его грузови-
ком.
      Мы вернулись  домой через загоны,  и Джинни ласкала каждую морду, что
вытягивалась поверх брусьев, и раздавала остатки  хрустящего оранжевого ла-
комства.
      -- Не могу поверить, что  всему  этому придет конец, -- сказала  она,
оглядывая испещренные конскими  силуэтами просторы. -- Просто не могу пове-
рить.
      Я попробовал было  намекнуть, что им  с Оливером, возможно,  было  бы
удобнее, если я уеду сегодня вечером, но они дружно запротестовали.
      -- Не надо, -- с тревогой сказала Джинни, а Оливер утвердительно кив-
нул. -- Пожалуйста, Тим, останьтесь, если можете.
      Я согласился и позвонил Майклзам, и на этот раз ответила Джудит.
      -- Дайте я с ней поговорю. -- Джинни вырвала трубку  из  моих рук. --
Мне очень нужно.
      А мне, печально  подумал  я, мне ведь тоже  очень  нужно поговорить с
ней, услышать ее голос, омыть свою душу ее душой.  Я  не  могу  вечно  быть
чьей-то бессменной опорой, мне тоже нужно утешение.
      Мне достались крохи после Джинни. Банальные слова и  чтото, что скры-
вайтесь за ними; все как всегда.
      -- Береги себя, -- сказала она под конец.
      -- Ты тоже.
      -- Да. -- Слово было выдохом, слабым, отдаленным, точно она произнес-
ла его, отведя  трубку от губ.  Щелкнула, разъединившись, связь,  и  Оливер
оживленно известил нас,  что наступило время  для виски, время  для  ужина;
время для чего угодно, что отвлекло бы от дум.
      После ужина  Джинни решила, что спать ей совсем  не хочется, и вместо
этого она пойдет погуляет.
      -- Хочешь, я провожу тебя? -- спросил я.
      --  Нет.  Я в порядке. Просто захотелось  пройтись.  Полюбоваться  на
звезды.
      Она поцеловала отца в лоб и закуталась в толстый, теплый кардиган.
      -- Я не  буду выходить из  поместья. Если понадоблюсь,  найдешь  меня
скорее всего на дворе жеребят.
      Он ласково и рассеянно  кивнул ей, она помахала мне рукой и  вышла на
воздух. И, как  будто  он дожидался, пока мы  останемся  одни, Оливер хмуро
спросил меня, как скоро, по моему мнению, банк решит его судьбу. Мы вкратце
прикинули его устрашающие  перспективы и часа два обсуждали возможные выхо-
ды.
      Где-то около  десяти, когда мы по  крайней мере дважды  повторили все
сказанное и зашли на третий круг, в заднюю дверь замолотили кулаками.
      -- Что там еще? -- нахмурился Оливер, поднялся и вышел.
      Я не разобрал  торопливых слов, только крайнюю срочность в возбужден-
ном голосе, от которой вдруг пошли мурашки по коже.
      -- Она где? -- громко и отчетливо спросил Оливер. -- Где?
      Я пулей  вылетел в прихожую.  Какой-то парень стоял в дверном проеме,
тяжело дыша,  вытаращив глаза, испуганный  до крайности. Оливер уже на ходу
бросил мне через плечо: -- Он говорит, Джинни лежит на земле без сознания.
      Парень повернулся и побежал, за ним  Оливер и я, наступая ему на пят-
ки, и  по тому, как  пыхтел парень,  я сообразил, что  Джинни находилась  в
дальнем конце поместья,  далеко за коттеджем Найджела и общежитием конюхов,
скорее всего у ворот, выходящих на нижнюю дорогу.
      Мы добежали туда без передышки, парень уже вдвое  складывался на каж-
дом вдохе,  и нашли  Джинни: она лежала на боку  на твердом асфальте, сбоку
стоял на коленях другой конюх, в тусклом лунном свете были видны лишь силу-
эты, размытые, смутные очертания.
      Оливер, за ним я рухнули на колени, и Оливер спросил парней:
      -- Что случилось, что случилось? Она упала?
      -- Мы только нашли ее, -- отвечал второй конюх. -- Мы возвращались из
паба. Но она повернулась, сэр, она что-то говорила.
      Джинни и правда слегка дернулась и сказала:
      -- Папа.
      -- Да, Джинни, я здесь. --  Он протянул руку и погладил ее. -- Сейчас
мы тебе поможем. -- В его голосе прозвучало облегчение, но ненадолго.
      -- Папа, -- пробормотала Джинни, -- папа.
      -- Да, милая, я здесь.
      -- Папа...
      -- Она вас не слышит, -- озабоченно сказал я.
      Он повернул ко мне лицо; во тьме блеснули его глаза.
      -- Вызовите "скорую". Телефон у Найджела в доме.  Скажите, чтоб гнали
машину как можно быстрей. Боюсь, ее нельзя двигать... Вызовите "скорую".
      Я сорвался было выполнять поручение, но одышливый конюх сказал:
      -- Найджела нет. Я туда стучал. Там никого, и все заперто.
      -- Я вернусь обратно.
      Я ворвался  в дом и  постарался угомонить свое хриплое дыхание, чтобы
мои слова прозвучали разборчиво.
      -- Скажите им,  чтоб подъезжали снизу, от деревни... маленькое ответ-
вление справа... там, где развилка. Оттуда миля... широкие железные ворота,
слева.
      -- Понятно, -- бесстрастно сказал голос. -- Уже выезжают.
      Я стащил со своей постели стеганое ватное одеяло,  бросился бегом че-
рез поместье и нашел все, как было.
      -- Они едут, -- сказал я. -- Как она?
      Оливер как мог тщательно подоткнул одеяло вокруг своей дочери.
      -- Она все время что-то говорит. Только звуки, не слова.
      -- Па... -- сказала Джинни. Веки ее дрогнули и слегка приоткрылись.
      -- Джинни, -- настойчиво повторил Оливер. -- Папа здесь.
      Ее губы пошевелились и что-то неразборчиво прошептали. Глаза смотрели
в никуда, поблескивали, но  это отражался в них лунный свет, и  ни признака
сознания.
      -- О Господи, -- пробормотал Оливер. -- Что с ней случилось? Что мог-
ло случиться?
      Два конюха  стояли рядом и неловко  переминались, не зная,  что отве-
тить.
      -- Пойдите откройте ворота, -- приказал им Оливер. -- Встаньте на до-
роге. Просигнальте "скорой", когда она подъедет.
      Они побежали будто с облегчением; подъехала "скорая", вспыхнули огни,
два человека в спецодежде проворно подхватили Джинни и осторожно уложили на
носилки. Оливер попросил их дождаться, пока он выкатит "Лендровер" из гара-
жа Найджела,  и через короткое время "скорая"  рванула в  больницу, а мы  с
Оливером поехали следом.
      -- Как удачно, что у вас есть ключ, -- пришло мне в голову. Надо было
что-то говорить, хоть что-нибудь.
      -- Мы всегда держим его в той банке на полке.
      На банке было  написано: "Черная Смородина. Таблетки от кашля. Прини-
мать по назначению".
      Оливер вел машину как автомат, держась позади фонарей "скорой".
      -- Почему они не едут быстрей? -- спрашивал он, хотя они ехали с при-
личной скоростью.
      -- Наверное, не хотят ее трясти.
      -- Думаете, у нее удар?
      -- Она слишком молода.
      -- Нет.  У меня была двоюродная  сестра... Аневризма аорты,  когда ей
было шестнадцать.
      Я покосился на его лицо: жесткое, суровое, сосредоточенное.
      Путь казался бесконечным, но вот он кончился у  огромной, сияющей ог-
нями больницы, растянувшейся на целый  городок.  Люди  в спецодежде открыли
задние дверцы машины, Оливер припарковал "Лендровер", и мы вошли в ярко ос-
вещенный приемный покой  и увидели, как  они вносят Джинни  в  занавешенный
бокс и  как потом  выходят со своими носилками; мы  поблагодарили их, и они
ушли.
      Медсестра указала нам на стулья и велела посидеть, пока она сходит за
доктором. Помещение было пустым, тихим; все наготове без  суеты. Десять ча-
сов, воскресная ночь.
      Пришел доктор в  белом халате, с болтающимся стетоскопом. Индиец, мо-
лодой, черноволосый, потирающий  глаза  большим и указательным пальцами. Он
прошел за занавеску  вместе  с сестрой, и около  минуты  Оливер стискивал и
разжимал кулаки, не в силах сдержать тревогу.
      Голос доктора слышался очень ясно, индийский акцент не мешал.
      -- Не было смысла везти ее сюда. Она мертва.
      Оливер вскочил на ноги, одним прыжком пересек сияющий  чистотой пол и
лихорадочно отдернул занавеску.
      -- Она не мертва. Она говорила. Двигалась. Она не мертва.
      Я в ужасе рванулся за ним.  Она не могла умереть, никак не могла, вот
так скоро, и больница даже не будет пытаться ее спасти. Она не могла.
      Доктор, нагнувшийся над Джинни, выпрямился, отнял руку от ее головы и
посмотрел на нас.
      -- Это моя дочь, -- сказал Оливер. -- Она не мертва.
      Что-то вроде утомленного сострадания выразилось в плечах доктора.
      -- Мне очень жаль, -- сказал он. -- Она умерла.
      -- Нет! -- Слово мучительно сорвалось с губ Оливера. --  Вы ошиблись.
Позовите кого-нибудь еще.
      Медсестра всплеснула руками, но молодой доктор мягко сказал:
      -- Пульса нет. Сердце не бьется. Зрачки не реагируют. Она  умерла ми-
нут десять назад, может быть, двадцать. Я могу позвать кого-нибудь  еще, но
тут ничего не поделаешь.
      -- Но почему? -- не мог понять Оливер. -- Она разговаривала.
      Темный доктор  взглянул туда, где  Джинни лежала на спине с закрытыми
глазами, каштановые волосы обрамляли очень бледное  лицо.  Ее  одежда  была
расстегнута для удобства прослушивания, виден был белый бюстгальтер, и мед-
сестра также распустила  посвободнее корсаж ее юбки. Джинни выглядела такой
юной, такой  беззащитной, она лежала  немо, недвижимо, и я оцепенел, неспо-
собный поверить,  как и Оливер, неспособный  принять то, что  так чудовищно
изменилось.
      -- У  нее череп разбит, -- сказал доктор.  -- Если она разговаривала,
значит, она умерла по дороге, в машине. Когда поврежден череп,  такое быва-
ет. Мне очень жаль.
      Снаружи взвыла сирена "скорой помощи", и за дверьми, через которые мы
входили, вдруг возник  шум,  засуетились люди, возбужденные голоса отдавали
несвязные распоряжения.
      -- Автомобильная авария,  -- выкрикнул кто-то, и глаза доктора сколь-
знули мимо нас к новой нужде, к будущему, а не к прошлому.
      -- Я должен идти, -- проговорил он, и медсестра, закивав,  сунула мне
в руку то, что держала: белый плоский пластиковый флакон.
      -- Это вы можете забрать, --  сказала она. -- Это было заткнуто у нее
за корсажем, на животе.
      Она собралась было прикрыть Джинни простыней, но Оливер остановил ее.
      -- Я сам это сделаю. Я хочу побыть с ней.
      Молодой доктор кивнул, и мы с ним и медсестрой покинули бокс и задер-
нули за собой занавеску. Наступила недолгая тишина, и  доктор окинул взгля-
дом три  или четыре штуки носилок, прибывших ко  входу, и глубоко вздохнул,
как будто выбирая остатки энергии из дальних резервов.
      -- Я на дежурстве тридцать часов, -- сообщил он мне. -- А сейчас пабы
открыты. Десять часов, воскресенье. Пьяные водители, пьяные пешеходы. Всег-
да одна и та же история.
      Я сумрачно сидел на стуле и поджидал Оливера.  Белый пластиковый фла-
кон оклеен  был фабричной этикеткой,  гласившей: "Шампунь". Я засунул его в
карман куртки и задумался, только ли из-за перегруженности  доктор не спро-
сил,  как  был  пробит череп Джинни, не спросил, упала ли она на камень, на
бордюр тротуара или... ее ударили.
      Остаток ночи и весь следующий день шли своим жутким чередом, поистине
омерзительная монотонность вопросов, ответов, формальностей и бюрократизма,
и место больничных чиновников  постепенно  заняла полиция, и Оливер пытался
пересилить горе, мглой застлавшее его разум.
      Мне казалось, что ему причиняют зло, не позволяя остаться одному. Для
них он был всего лишь один  из многих и многих людей, потерявших близких, и
хотя они внешне обходились с ним сочувственно, все эти подписи,  сведения и
домыслы нужны были для их бумаг, а вовсе не для его блага.
      С раннего утра поместье наводнила толпа полисменов, и мало-помалу вы-
яснилось, что весь здешний край облюбовал  маньяк,  который  выпрыгивал  из
кустов на юных девушек, оглушал их до потери сознания и затем насиловал.
      -- Только не Джинни... -- потрясенно возразил Оливер.
      Старший полицейский чин покачал головой.
      -- В  этом  случае нет. Ее одежда еще была на ней. Однако мы не можем
не принять в расчет, что это мог быть именно тот преступник и что его спуг-
нули ваши конюхи. Когда молодых девушек бьют по голове среди ночи, это чаще
всего сексуальное нападение.
      -- Но она была на моей земле, -- не поверил Оливер.
      Полицейский пожал плечами.
      -- Можно подобраться через окрестные насаждения.
      Это был  светловолосый  человек,  чье  поведение свидетельствовало не
столько о природной грубости,  сколько о том, что за долгие годы  он привык
видеть ужасное. Детектива  звали старший инспектор Вайфолд, как он предста-
вился. Был он примерно сорока пяти лет, с виду казался суровым, и за день я
убедился, что он скорее упрям, нежели проницателен, судя  по результатам, а
не по тому, сколько он вкалывал.
      Он утвердился в мысли, что нападение на Джинни  имело сексуальные це-
ли, и почти не слушал, когда выдвигали другие версии, упирал  на  то, что у
нее не  было с  собой денег, и подчеркивал, что  она не покидала территории
поместья.
      -- Она могла разговаривать с кем-то у ворот, -- сказал  он, покрутив-
шись какое-то время у нижнего подъезда.  -- Кто-то шел по дороге. А деталь-
ные показания мы должны получить  от  ваших конюхов, хотя, по их  предвари-
тельным утверждениям, они были не в общежитии, а внизу, в деревне, в пабе.
      Он приходил и уходил, появляясь время от времени с новыми вопросами в
течение всего дня, и я скоро потерял счет часам. Я  пытался  -- Оливер, на-
верное, тоже -- в  его присутствии как можно меньше думать о  самой Джинни.
Если бы не это, я, наверное, расплакался бы, безо всякой пользы для других.
Я оттолкнул мысль о ней, отгородился от нее, зная, что позже, наедине с со-
бой, я ее впущу.
      С утра  несколько раз кто-нибудь из  конюхов заходил в  дом спросить,
что делать с такой-то кобылой, у которой трудные роды; явился  Ленни, кото-
рому надо было узнать, когда вести Ротабоя на случную площадку. Они переми-
нались с ноги на ногу, не знали, куда девать руки, говорили, что так потря-
сены, так сожалеют...
      -- Где Найджел? -- спросил Оливер.
      Его не видать, отвечали они. Он этим утром не показывался на дворе.
      --  Вы  не  искали у него в доме? -- Оливер был скорее раздражен, чем
обеспокоен: еще одно бремя на сломанную спину.
      -- Его там нет. Дверь заперта, и он не отвечает.
      Оливер нахмурился, потянулся  к телефону и набрал номер. Длинные гуд-
ки. Он обратился ко мне:
      -- Вон на доске ключ от  его коттеджа, третий крючок слева. Сходите и
посмотрите... если можно.
      -- Конечно.
      Я вышел вместе с  Ленни, который без устали твердил мне, как  все это
огорчило ребят, особенно Дэйва и Сэмми,  которые ее нашли. Они все ее люби-
ли, говорил он. Все конюхи, живущие  в общежитии, говорят, что, если бы эти
вернулись домой пораньше, ее вообще бы не тронули.
      -- А вы что же, не в общежитии живете? -- поинтересовался я.
      -- Нет. Внизу, в деревне. У меня там дом. Сезонные работники, вот кто
живет в общежитии. Понимаете, зимой оно закрыто.
      Тем временем мы добрались до коттеджа, и я стал звонить в дверной ко-
локольчик, но молоточек  звякал  безрезультатно. Тряхнув головой, я вставил
ключ в замок, отпер дверь и вошел.
      Занавески на окнах были задернуты,  закрывая  путь  дневному свету. Я
включил свет и прошел в гостиную, где повсюду в беспорядке валялись бумаги,
тряпки, грязная посуда и слегка смердило лошадью.
      Найджела не было видно. Я заглянул  в такую же грязную кухню и открыл
дверь, за которой, как выяснилось, была  ванная, и еще одну, за которой об-
наружилась пустая комната с двуспальной  кроватью,  ничем  не  застеленной.
Последняя дверь из коридора вела в  спальню Найджела... и там он лежал, ли-
цом вниз, полностью одетый, поперек стеганого покрывала.
      Ленни, наступавший мне на пятки, шарахнулся назад.
      Я подошел к кровати и пощупал шею Найджела за ухом. Ощутил пульс, ко-
лотивший как паровой молот. Услышал, как клокочет воздух в его  глотке. Его
дыхание могло бы усыпить  крокодила, а на полу рядом с ним  валялась пустая
бутыль из-под джина. Я бесцеремонно  потряс  его за плечо, с полным  отсут-
ствием результата.
      -- Он пьян, -- сказал я Ленни. -- Попросту пьян.
      По лицу Ленни шла зелень, точно его вот-вот стошнит.
      -- Я думал... я думал...
      -- Я  знаю. --  Я тоже инстинктивно испугался этого:  беда не ходит в
одиночку.
      -- А что же мы скажем во дворе? -- спросил Ленни. -- Посмотрим.
      Мы вернулись в гостиную, где  я  воспользовался  телефоном Найджела и
доложил Оливеру:
      -- Он в доску пьян. Не могу его растолкать. Ленни просит инструкций.
      После краткого молчания Оливер тускло сказал:
      -- Передайте Ленни, пусть ведет Ротабоя на случную площадку в полпер-
вого. Я пригляжу за дворами. И еще, Тим...
      -- Да?
      -- Могу  я просить  вас... если вы не возражаете,  помочь мне здесь с
делами?
      -- Сию минуту иду.
      Бессвязный, жуткий день  потянулся дальше. Я позвонил Гордону в банк,
чтобы объяснить свое отсутствие, и с его позволения Джудит, чтобы поделить-
ся горем. Я отвечал  на  бесчисленные звонки, выражающие соболезнование, по
мере того как новость распространялась. Снаружи, в поместье, почти две сот-
ни кобыл хотели есть, пить и рожать, и круговорот воспроизведения безжалос-
тно продолжался.
      Где-то в два пополудни, шатаясь от усталости, вернулся Оливер, и мы с
ним поели на кухне  яичницу, не ощутив вкуса. Какое-то время он  смотрел на
часы и наконец спросил:
      -- Сколько это времени, если отнять восемь часов? Не могу сообразить.
      -- Шесть утра, -- сказал я.
      -- Ага. -- Он потер лоб. -- Наверное, я должен был еще ночью сообщить
матери Джинни.  -- Его  лицо исказилось. -- Моей жене...  в Канаду... -- Он
дернул кадыком. -- Ладно, пусть спит. В два часа ей позвоню.
      Я оставил его наедине с этой гнусной задачей и поднялся наверх умыть-
ся, побриться и полежать хоть  немного  в кровати. Для этих целей  пришлось
снять куртку, и я, ненароком задев карман, вытащил оттуда пластмассовую бу-
тылочку и поставил на полку в ванной, где я брился.
      Довольно странно, подумал я, что Джинни таскала ее,  заткнув за пояс.
Пластмассовый флакон с шампунем: дюймов шесть  высотой,  четыре  в  ширину,
один в толщину, на одном из сужающихся концов отвинчивающаяся крышка. Белый
ярлычок с надписью вручную "Шампунь" был налеплен поверх первоначальной ко-
ричневой с белым этикетки, часть которой виднелась еще по краям.
      "Инструкция", -- гласила эта часть. "Хорошо  встряхните. Будьте осто-
рожны, следите, чтобы шампунь не попал в глаза собаки. Тщательно  вотрите в
шерсть и оставьте на десятьпятнадцать минут, потом смойте".
      Внизу, под налепленным ярлычком, были еще слова, напечатанные шрифтом
помельче: "Изготовлено в Игл Инк., Мичиган, США, а/я. 29931".
      Закончив  бриться,  я отвернул крышечку и осторожно наклонил  бутылку
над тазиком.
      Потекла густая  зеленоватая жидкость, сильно отдающая мылом. Шампунь,
что же еще.
      Флакончик был полон  до  краев. Я завернул крышку  и  поставил его на
полку и, уже лежа в постели, подложив руки под затылок,  задумался. Шампунь
для собак.
      Чуть погодя  я встал, спустился в кухню и  в высоком буфете обнаружил
небольшую коллекцию  пустых,  отмытых,  завинчивающихся стеклянных баночек,
типа тех,  которые моя мать всегда приберегает для  пряностей и пикников. Я
взял одну,  в которой поместилось бы примерно с  чашку жидкости, и вернулся
наверх; хорошенько встряхнул бутылку  над  тазиком, отвернул крышку и осто-
рожно вылил больше половины шампуня в банку.
      Тщательно закрутив  обе крышки, я  списал то, что виднелось на ориги-
нальной этикетке, в маленькую записную  книжечку,  которую  всегда таскал с
собой, и запихнул наполовину заполненную  стеклянную  баночку  в свою сумку
для умывальных принадлежностей. Когда я вновь спустился вниз, у меня в руке
был пластмассовый флакон.
      -- Джинни это  носила? -- тупо  сказал Оливер, оглядев  бутылочку  со
всех сторон. -- Для чего?
      -- Сестра в больнице сказала, что это было заткнуто у нее за пояс юб-
ки.
      Он слабо улыбнулся.
      -- Она так всегда делала, когда была маленькой.  Тапочки, книжки, об-
рывки ленточек, что угодно. Чтобы руки оставались свободными,  так она объ-
ясняла. И все это выскальзывало ей в штанишки, и там скапливалась целая ку-
ча всего, когда мы ее раздевали.  -- Он потемнел лицом при воспоминании. --
Нет, не  могу поверить. Мне  все время  кажется, что она  вот-вот войдет  в
дверь. -- Он  остановился.  -- Моя жена вылетела  сюда.  Сказала, что будет
завтра утром. -- По его голосу  нельзя было понять, хорошая это новость или
дурная. -- Останетесь на ночь?
      -- Если хотите.
      -- Да.
      Тут опять вернулся старший инспектор Вайфолд, и мы отдали ему бутылку
с шампунем, и Оливер объяснил насчет привычки Джинни прятать вещи в одежде.
      -- Почему вы мне раньше ее не отдали? -- спросил меня инспектор.
      -- Забыл про нее. Такая ерунда по сравнению со смертью Джинни.
      Старший инспектор Вайфолд вперил козырек кепки в бутылочку, прочитал,
что виднелось на этикетке, и обратился к Оливеру:
      -- У вас есть собака?
      -- Да.
      -- Это то, чем вы обычно пользуетесь, когда ее купаете?
      -- Не знаю, правда. Я сам его не купаю. Кто-нибудь из парней этим за-
нимается.
      -- Парни -- это что, конюхи?
      -- Вот именно.
      -- Кто из парней купает вашего пса?
      -- Ну... любой, кого я попрошу.
      Старший инспектор сунул руку в один из своих  карманов, извлек оттуда
сложенный бумажный пакетик и поместил в него бутылочку.
      -- Кто, насколько  вам  известно, мог браться за  нее,  кроме вас? --
спросил он. -- Ну, медсестра в больнице... и Джинни.
      --  И  эта  штука пробыла с прошлой ночи в вашем кармане? -- Он пожал
плечами. -- Вряд ли остались отпечатки, но мы попробуем. -- Он быстро свер-
нул пакетик и шариковой ручкой надписал  что-то на уголке. И, почти не обо-
рачиваясь к Оливеру, сказал ему:
      -- Мне придется попросить вас рассказать об отношениях вашей дочери с
мужчинами.
      Оливер устало проговорил:
      -- Никаких отношений. Она только что окончила школу.
      По легким  движениям головы и рук Вайфолда можно  было понять, что он
поражается наивности родителей.
      -- Насколько вам известно, у нее не было сексуальных отношений?
      Оливер был слишком измучен, чтобы злиться.
      -- Не было.
      -- А вы, сэр? -- Инспектор повернулся ко мне. -- Каковы были ваши от-
ношения с Вирджинией Но-лес?
      -- Дружеские.
      -- Включая сексуальную связь?
      -- Нет.
      Вайфолд взглянул на Оливера, который утомленно сказал:
      -- Тим -- мой деловой  партнер.  Финансовый  советник, проводит здесь
уик-энд, вот и все.
      Полицейский разочарованно насупился, не  веря  ни единому слову. Я не
стал объясняться с ним подробней, меня  сейчас трудно было задеть, да и что
я мог сказать? Что я с  дружеской привязанностью наблюдал за тем, как ребе-
нок превращается в привлекательную молодую женщину, и вовсе не хотел  с ней
спать? Его мысли вращались в плотском кругу, все иное не принималось в рас-
чет.
      Наконец он  ушел и  унес с собой шампунь, и  Оливер с безмерной силой
духа собрался выйти, захватить конец вечернего обхода.
      -- Эти  кобылы... -- сказал он. --  Эти жеребята...  о них все  равно
нужно заботиться.
      -- Я хотел бы помочь. -- Я чувствовал свою бесполезность.
      -- Помогите.
      Я прошел с ним по всем кругам, и когда мы добрались до двора жеребят,
воскресший Найджел был уже там.
      Его коренастая фигура опиралась о  дверной  косяк  открытого  стойла,
точно без  поддержки он мог рухнуть, и лицо  его, которое медленно поверну-
лось к нам,  казалось постаревшим лет  на десять. Кустистые  брови  торчком
торчали над заплывшими глазами, обведенными угольной тенью, веки одутловато
вспухли, и  под глазами  свисали мешки. Он был небрит,  нечесан и имел явно
больной вид.
      -- Простите,  --  сказал он. -- Я знаю про Джинни. Мне так жаль. -- Я
не понял, было ли  это сочувствием Оливеру или он просил прощения  за пьян-
ство. -- Эта полицейская шишка приставала ко мне, не я ли ее убил. Как буд-
то я  мог.  -- Он подпер голову дрожащей рукой, точно она падала с плеч. --
Хреново мне. Сам виноват. Заслужил. Эта кобыла ночью  разродится. Это поли-
цейское дерьмо желало знать, не спал ли я с Джинни. Я же говорю вам... я не
мог.
      Вайфолд, отметил я, задавал каждому из  работников индивидуально один
и тот же вопрос. Недалек тот  час, когда он задаст его самому Оливеру; хотя
он, должно быть, допускал, что мы с Оливером обеспечим друг  другу железное
алиби. Мы  прошли дальше,  во двор жеребцов, и я  спросил Оливера, часто ли
пьет Найджел; Оливер, похоже, не выказал особого удивления.
      -- Очень  редко.  Раз или два он впадал в запой, но мы из-за этого не
потеряли ни единого жеребенка. Мне это не по душе, но он умеет обращаться с
кобылами. -- Он пожал плечами. -- Я смотрю сквозь пальцы..
      Он  дал по  моркови  каждому из четырех  жеребцов,  но отвернулся  от
Сэнд-Кастла, точно видеть его больше не мог.
      -- Завтра  потереблю ребят из Центра, -- вздохнул  он. -- Сегодня за-
был.
      От жеребцов он, вопреки обыкновению, пошел  к  нижним  воротам,  мимо
коттеджа Найджела,  мимо общежития и  остановился на том месте, где прошлой
ночью лежала во тьме Джинни. На асфальтовой подъездной дорожке не  было ни-
каких следов. Оливер посмотрел на закрытые ворота в шести футах отсюда, ве-
дущие к дороге, и глухо спросил:
      -- Вы думаете, она могаа с кем-нибудь разговаривать, стоя здесь?
      -- Все может быть.
      -- Да. -- Он повернулся и пошел прочь. -- Все так бессмысленно. Нере-
ально. Ничего не чувствую.
      Истощение духа и тела наконец взяло над ним верх, и после еды он, со-
вершенно серый, отправился спать, а я в первую за долгий день минуту тишины
вышел на улицу восстановить силы, полюбоваться на звезды, как сказала тогда
Джинни.
      Думая только о ней,  я медленно брел по дорожкам меж загонов,  и серп
луны, по которому проплывали легкие облака, освещал мне путь. Наконец я ос-
тановился там,  где накануне утром утешал ее в  ее мучительном горе, крепко
сжимая в объятиях. Уродливый  жеребенок,  казалось, родился так давно, хотя
это было лишь вчера: утром последнего дня жизни Джинни.
      Я подумал про вчера, про отчаяние рассвета и дневную решительность. Я
думал о  ее слезах,  о ее храбрости и о  том, сколько утрачено. Всепоглоща-
ющее, оглушительное ощущение потери, что весь день нависало  надо мной, за-
топило мой  мозг, не  вмещалось в моем теле, искало  выход, и я чувствовал,
что могу взорваться.
      Когда был  убит Ян Паргеттер, я негодовал  за него  и думал, что  чем
больше любишь человека, тем сильнее твоя ненависть к его убийце.  Но теперь
я понял,  что гнев может быть попросту вытеснен  другим чувством, более по-
давляющим. Что до Оливера, потрясенного, оцепеневшего,  опустошенного и по-
терявшего веру, -- им  владело  безысходное отчаяние, в котором пробивались
лишь мимолетные искры гнева.
      Слишком рано еще было заботиться об убийце. Слишком  еще болела душа.
Ненависть была неуместна, и никакая месть не могла вернуть Джинни к жизни.
      Я любил ее сильнее,  чем сам подозревал. Но не той любовью,  что Джу-
дит; я не хотел ее,  не страдал  по ней, не стремился к ней. Я любил Джинни
как друг, как  брат. Я любил ее, вдруг понял я, с того дня, когда подвез ее
в школу  и выслушал ее детские печали. Я любил ее тогда на холме, когда пы-
тался поймать  СэндКастла; я любил ее  за уверенность мастера,  за взрослую
убежденность в том, что здесь, в этих полях, лежит ее будущее.
      Однажды я подумал о ее юной жизни, как о чистой полосе песка в ожида-
нии следов, и вот  их нет, только чистый лист, оборванный конец  всего, что
она могла сделать и чем могла  стать, всей ясной любви, что она распростра-
няла вокруг себя.
      -- Джинни... -- сказал я вслух, бессмысленно дзывая к ней, сотрясаясь
всем телом от горя. -- Джинни... Малышка Джинни... вернись.
      Но  она  была  далеко отсюда. Мой голос канул во .тьму, и ответа я не
услышал.


      ГОД ТРЕТИЙ: МАЙ

      Время от времени  на протяжении последующих  двух недель я,  сидя  за
столом в банке, разбирался в финансовом хаосе Оливера и на  специальном за-
седании правления привел  причины, по которым ему нужно предоставить время,
прежде чем лишать права пользования имуществом и продавать все с молотка.
      Я попросил три месяца, что было  признано беспрецедентно возмутитель-
ным, и ему дали  два, над чем Гордон тихонько посмеивался, когда  мы вместе
спускались в лифте.
      -- Полагаю, два месяца -- это  именно то, чего вы хотели? --  спросил
он.
      -- Э-э... да.
      -- Я  вас знаю, -- сказал он.  -- Перед  заседанием было решено,  что
можно дать максимум двадцать один день, а кое-кто  хотел ликвидировать дело
немедленно.
      Я позвонил Оливеру и сообщил ему:
      -- В течение двух месяцев  вы  не должны выплачивать ни проценты,  ни
основную сумму, но это только отсрочка, причем по  особой, сказочно необык-
новенной уступке. И я боюсь, что,  если мы не решим проблему с Сэнд-Кастлом
или не явимся  в  страховую компанию с железными  доводами,  по которым они
должны будут заплатить, прогнозы у нас скверные.
      -- Я понимаю. --  Голос его звучал спокойно. -- Надежды у  меня мало,
но все равно спасибо вам за  передышку -- я по крайней мере смогу закончить
программы остальных  жеребцов и продержать  здесь жеребят, пока они не под-
растут настолько, что смогут перенести переезд.
      -- Что-нибудь слышно насчет Сэнд-Кастла?
      -- Неделю его держали в Исследовательском центре, но так и не выясни-
ли, что с ним такое. Признаться, они не слишком рассчитывают  найти что-ни-
будь в его сперме, однако сказали, что пошлют образцы в другую лабораторию.
      -- Они делают все, что могут.
      -- Да, я знаю. Но... Я  хожу повсюду и чувствую, что это место больше
мне не принадлежит.  Что оно не мое. В душе я уже знаю, что потерял его. Не
огорчайтесь, Тим. Когда это случится, я буду готов.
      Я положил трубку, не зная, хорошо ли такое смирение, раз он не раски-
сает под ударами судьбы, или плохо, раз он сдается так скоро. Большая часть
его трудностей лежала еще впереди, они  примут  облик  заводчиков,  которые
потребуют возвращения взносов за жеребца, и ему нужна будет твердость, что-
бы признаться, что в большинстве случаев он не может их вернуть. Деньги уже
находятся у нас, а вся ситуация подлежит рассмотрению законниками.
      Слухи о позоре Сэнд-Кастла до сей поры были лишь невнятным перешепты-
ванием по углам, но я мог заранее предсказать, что первый вопль, вспоровший
тишину, прозвучит  со страниц "Что Происходит  Там, Где Не  Должно Происхо-
дить". Банковские  шесть экземпляров в тот день, когда  Алек их принес, еще
перед обедом были зачитаны до  дыр;  в глазах, что поднимались от  страниц,
читалось все, что угодно, от ярости до кривой усмешки. Три коротких абзаца,
озаглавленных "Дом на песке", гласили:
      "Не стройте  ваш дом на песке. Не делайте  ставок на СэндКастла. Пять
миллионов  фунтов,  одолженных неким престижным торговым банком на  покупку
жеребца, ныне, похоже,  смыло  волной. Ко всеобщей досаде, капиталовложения
принесли негодную  прибыль,  дали,  говоря попросту, изуродованных жеребят.
Сейчас ломают голову, сможет ли банк свести потери к минимуму,  поскольку в
настоящий момент жеребца можно рассматривать как полтонны чрезвычайно доро-
гостоящего собачьего корма".
      -- Дело сделано,  -- сказал Гордон,  и я кивнул;  Ежедневные  газеты,
всегда почитавшие "Что Происходит..."  первоисточником  новостей, появились
на следующий день со спортивными колонками, в которых подошли к  делу более
осторожно, спрашивая: "Порченое ли семя у Сэнд-Кастла?" --  и пользуясь вы-
ражениями типа:  "до нас дошли слухи"  и "нас надежно  информировали". Пос-
кольку наш доморощенный источник не упомянул  названия  банка,  не  сделали
этого  и  газеты,  и для них, конечно, сам банк мало значил по сравнению со
значением новостей.
      Оливер,  как  говорилось в этих статьях, будучи многократно  спрошен,
сколько именно в точности жеребят Сэнд-Кастла родились уродливыми, ответил,
что не знает. Он слышал о  некоторых, да, конечно. От комментариев он отка-
зался.
      Еще днем позже  газеты принялись печатать телефонные сообщения с кон-
ных заводов, где расплодилось рассеянное семя  Сэнд-Кастла,  и  вести  счет
бедствиям. Оливер, как сообщалось, теперь  был  вынужден  сказать, что конь
находится в Исследовательском центре в Ньюмаркете и делается все возможное.
      -- Беда, -- хмуро сказал Генри за обедом, и даже несогласный директор
воздержался от  оскорблений, разве что повторил  четыре раза, что  мы стали
посмешищем всего Сити и это целиком на моей совести.
      -- Выяснили, кто убил дочь Нолеса? -- спросил Вэл Фишер.
      -- Нет.  -- Я  покачал головой. -- Он говорит,  что полиция больше не
приходила в дом.
      Вэл опечалился.
      -- Такое горе для него, вдобавок ко всему.
      Прозвучал сочувственный шепот, и не думаю, что я помог бы  делу, если
бы передал им, что полиция думает о конюхах Оливера.
      -- Этот тип Вайфолд, -- услышал я от Оливера во время одного из наших
почти ежедневных  телефонных разговоров, --  он чуть не открыто сказал мне,
что я сам напрашивался на неприятности, удерживая юную девушку в таком мес-
те, где полно парней. Более того,  многие из них той ночью были навеселе, а
так как в  деревне три паба, то они даже пили не вместе и не имеют понятия,
кто где был. По одной из версий Вайфолда, кто-то из них накинулся на нее, а
Дэйв и Сэмми его спугнули. Одно и двух: или это был Найджел, или кто-то чу-
жой подошел с дороги. Вайфолд груб, как наждак, но меня это уже не заботит.
Он ни во что не ставит  мою дисциплину. Говорит, я не должен позволять моим
работникам пить  -- как  будто их удержать можно. Они  люди вольные. Это их
дело, а не мое, на  что  они  тратят  деньги и время в воскресенье вечером.
Единственное, я  могу принять меры, если они не  вернутся в понедельник ут-
ром. А Найджел еще пальцем не мог шевельнуть! -- Тут он поперхнулся ело ва-
ми. --  С какой стати Найджелу ожидать, что  ребята останутся трезвые, если
сам в стельку? И говорит, ничего  не помнит, что случилось той ночью, когда
Джинни погибла.  Вообще ничего. Полное алкогольное  затмение. С тех  пор он
стал очень послушным.
      Я сознавал, что  директорам ничуть не больше, чем детективу Вайфолду,
придется по душе всеобщая невоздержанность. Видимо,  Найджел потакал работ-
никам оттого, что сам был подвержен той же слабости и помнил об этом. Поли-
ция не нашла орудия убийства, сказал Оливер на следующий день. Вайфолд уве-
домил его,  что никаким способом нельзя  определить, чем был  нанесен удар,
проломивший основание ее черепа. Ее волосы над проломом  не содержали ника-
ких необычных  частиц.  Судмедэксперт  придерживался  мнения,  что удар был
один, очень  сильный. Она мгновенно  потеряла сознание. Вряд ли даже почув-
ствовала. Кажущееся временное полуосознанное состояние было иллюзией: часть
ее мозга функционировала, она не понимала ничего.
      -- Наверное,  это благо, --  сказал Оливер. -- С некоторыми девушками
случалось такое... Как только вынесли их родители.
      Еще  он  сказал, что его жена  вернулась  в Канаду. Смерть Джинни  не
сблизила ее мать и отца, скорее, завершила полный разрыв.
      -- Собачий шампунь? -- переспросил  Оливер.  --  Вайфолд говорит, что
это именно он и  есть, они проверили. Он спрашивал Найджела и  всех осталь-
ных, чья это штука, этим ли мыли Сквибса, но никто  ее  не признал. Вайфолд
считает, что Джинни могла найти ее  на дорожке и подобрать, или получила ее
от человека, с которым разговаривала через ворота и который дал  ей шампунь
для Сквибса, как повод войти, а затем убил ее.
      -- Нет, -- сказал я.
      -- Почему нет?
      -- Он бы забрал шампунь, убегая.
      -- Вайфолд  говорит, он мог  не найти: во-первых, было темно, во-вто-
рых, Джинни спрятала его  зачем  бы  то  ни  было  под  юбку и два свитера,
в-третьих, в этот момент появились Дэйв и Сэмми.
      -- Ну, может быть, -- сказал я с сомнением.
      -- Вайфолд говорит, что это особенный шампунь, он вообще не продается
в Англии, только в Америке, и абсолютно невозможно проследить, как  он ока-
зался здесь. Там нет никаких отпечатков, которые могли бы помочь: все стер-
ты, кроме моих и ваших.
      Еще через день он сообщил:
      -- Вайфолд сказал мне, что труднее всего распутать убийство, где все-
го один удар по голове. Он сказал, что дело остается  открытым,  но они уже
занялись новым убийством -- девочка  возвращалась  с танцев, и на этот  раз
определенно она в том ужасном ряду, бедняжка... Счастье мое, Тим,  что Дэйв
и Сэмми вернулись не позже.


      В один прекрасный майский день Алек, решив, что  офису необходим гло-
ток ласкового, свежего воздуха, распахнул окно, выходящее на фонтан. Свежий
воздух, как и следовало, явился, но не ласковым ягненком, а свирепым львом,
и разметал бумаги на столах.
      -- Ураган какой-то, -- сказал я. -- Закрой, ради Бога.
      Алек выключил шторм и обернулся с усмешкой.
      -- Извиняюсь.
      Мы покинули стулья и,  согнувшись,  точно крестьяне в поле, принялись
собирать рассеянные труды. В поисках страницы номер 3 длинной сметы предпо-
лагаемой постройки спорткомплекса я испытал глубокое  и неприятное потрясе-
ние в виде бледно-голубого листочка бумаги, вырванного из блокнота.
      На нем были нацарапаны карандашом несколько  слов, перечеркнуты изви-
листой линией и под ними написаны другие.
      "Стройте  свой  замок  не   на   песке"  --  зачеркнуто;  дальше  шло
"Сэнд-Кастл смыт приливом" и под этим "Не стройте свой дом на песке. Не де-
лайте ставок на Сэнд-Кастла".
      -- Что там? -- быстро спросил  Алек, увидев листок в моей руке и про-
тягивая свою. -- Дай глянуть.
      Я помотал головой и, продолжая сжимать листок, закончил сбор докумен-
тов, а когда порядок в офисе был восстановлен, велел:
      -- Пойдем в комнату для посетителей.
      -- Прямо сейчас?
      -- Прямо сейчас.
      Мы прошли в единственную на нашем этаже комнату, в которой можно было
сохранить тайну, и я сказал без обиняков:
      -- Это твой почерк. Ты написал заметку в "Что Происходит..."?
      Он театрально  вздохнул,  осторожно  улыбнулся и демонстративно пожал
плечами.
      -- Это я так, машинально царапал. Это ничего не значит.
      -- Это значит, для начала, -- сказал я, -- что ты не имел права выно-
сить сор из избы.
      -- Да что я там вынес!
      -- Ты написал заметку?
      Из-под очков в золотой оправе блеснули голубые глаза.
      -- Пойман с поличным.
      -- Но, Алек... -- начал я.
      -- Ну да.
      -- А другие, -- спросил я, -- все те источники -- это ты?
      Он снова вздохнул, губы его искривились.
      -- Это ты? -- повторил я, более всего на свете  желая,  чтобы он меня
опроверг.
      -- Слушай,  -- сказал он. -- Ну кому это повредило? Ну да, все те ис-
тории шли  от  меня. Я действительно сам их писал, как вот эту. -- Он ткнул
пальцем на листок из блокнота в моей руке. -- И не читай мне лекций о нело-
яльности, потому что ни  одна из них не причинила нам вреда.  Наоборот, все
выходило только к лучшему.
      -- Алек...
      -- Ну да, -- прервал он, -- но подумай, Тим, ну что понастоящему сде-
лали эти статейки? Ну ясно, заставили всех понервничать, смех да  и только,
какие у всех были физиономии, но дальше-то что? Уж я-то позаботился, уверяю
тебя. То есть я не с самого начала об этом думал, признаюсь, я просто хотел
народ расшевелить, но из-за того,  что  я написал, мы теперь имеем  систему
безопасности, и лучшую, чем раньше.
      Я слушал его с отвисшей челюстью.
      -- И вся эта работа, что ты проделал с компьютером, обезопасив нас от
мошенничества, это  из-за того, что я написал.  И у  ребят из Ценных  Бумаг
нынче рты застегнуты на молнию и зернышка не проронят менеджерам  по инвес-
тициям. Я приносил пользу, понимаешь ты, а не вред.
      Я стоял и смотрел на него,  на плотную шапку рыжих кудрей, на сливоч-
ную веснушчатую кожу, на глаза, что подсмеивались надо мной восемь  лет. Не
хочу тебя терять, думал я; хочу, чтобы всего этого не . было, чтобы ты это-
го никогда не делал.
      -- А как насчет заметки о Сэнд-Кастле? Что хорошего она сделала?
      Он криво усмехнулся.
      -- Рано еще говорить.
      Я посмотрел на  смятые каракули в  своей руке и  почти  непроизвольно
вскинул голову.
      -- Ты собираешься сказать, -- произнес Алек, -- что я должен уйти.
      Я посмотрел на него. Он был совершенно спокоен.
      -- Я знал, что должен буду  уйти, если кто-нибудь из вас меня раскро-
ет.
      -- И тебя это не заботит? -- оторопело спросил я.
      Он улыбнулся.
      -- Ну, как сказать. Я буду скучать по тебе, это факт. Но по работе...
да я ведь говорил тебе, это не вся моя жизнь, как у тебя. Допустим, когда я
пришел сюда, я любил свою  работу.  Мне очень хотелось стать банкиром,  это
ведь так великолепно звучало. Но если по чести, наверное, именно очарование
меня влекло,  а очарование исчезает,  когда появляется привычка. Я вовсе не
предан всей душой деланию денег... видишь, тебе я признаюсь честно,  но ни-
когда не думал, что смогу признаться себе.
      -- Но ты хорошо справляешься.
      -- До определенного момента. Мы уже это обсуждали.
      -- Мне очень жаль, -- неловко сказал я.
      -- Ну,  мне  тоже иной раз жаль, а другой раз нет. Я ведь столько лет
не мог  решиться,  а теперь это от меня не зависит, так я даже чувствую об-
легчение.
      -- Но... чем ты займешься?
      Он расплылся в невиннейшей улыбке.
      -- Не угадаешь.
      -- Так скажи сам.
      -- "Что Происходит...", -- заявил он, -- предлагает  мне полную став-
ку. -- Он полюбовался моим смятением.  -- Я ведь написал для них порядочно.
Про  других, не  про нас,  разумеется.  Но чуть  не в  каждом выпуске  есть
что-нибудь мое, заметка-другая, а то  и  целая колонка. Они меня уже  много
раз звали, вот я и приду.
      Я мысленно перелистал те дни, когда Алек, сбегав  за шестью экземпля-
рами, целый час после  этого  посмеивался. Алек, собиратель новостей. Алек,
знавший все сплетни.
      -- Они должны информировать массы, -- продолжал Алек, -- но  им нужен
кто-то, кто оценивал бы достоверность информации, а не так уж много коммер-
ческих банкиров подходят на эту роль.
      -- Да уж, -- сухо сказал я. -- Могу представить. Только скажи, намно-
го ли будет меньше твой оклад?
      -- Чуток меньше, -- бодро отозвался он. -- Но мой  иконоборческий дух
это переживет.
      Я ходил из угла в угол, не в силах смириться с положением вещей.
      -- Я подам заявление об уходе, -- сказал Алек. -- Так будет лучше.
      Я без особой радости кивнул.
      -- А ты объяснишь почему?
      Он задумчиво смотрел на меня. Наконец сказал:
      -- Если  ты этого действительно хочешь --  да. А  так -- нет.  Можешь
сказать им сам, потом, когда я уйду, если хочешь.
      -- Чертов дурак!  -- взорвался я,  внезапно остро ощутив  потерю.  --
Контора без тебя сдохнет от скуки!
      Он ухмыльнулся, давний мой товарищ, и показал на клочок голубой бума-
ги.
      -- Я  вам то и дело шпильки буду вставлять. Уж вы меня не забудете. И
не надейтесь.
      Три дня спустя Гордон удивленно сказал:
      -- Вы знаете, что Алек уходит?
      -- Я знал, что он об этом подумывает.
      -- Но почему? Он  хорошо справляется с работой, и вроде бы  ему здесь
нравилось.
      Я объяснил, что Алек чувствовал себя  не в своей тарелке и хотел сме-
нить поле деятельности.
      --  Странно,  -- сказал Гордон. --  Я  пытался его отговорить, но  он
уперся, как кремень. Он уходит через четыре недели.
      Алек тем временем набросился на свою работу ревностно  и рьяно, точно
стараясь поскорей от нее освободиться, и в последние дни пребывания в офисе
был дружелюбен, как никогда.  С его души явно слетели оковы, и  я несколько
раз заставал его над блокнотом, в котором он что-то раздумчиво царапал, си-
яя ангельской улыбкой.
      Оливер по моей просьбе прислал  мне  список  заводчиков, посылавших в
прошлом году своих кобыл к Сэнд-Кастлу,  и я два или три вечера провисел на
телефоне, выясняя  насчет тех жеребят, о которых мы  не имели сведений. Сам
Оливер, когда я его спросил, откровенно  сказал мне, что ему не хватает му-
жества, и я не мог его упрекать: наводя справки, я столько наслушался поно-
шений, что уши у меня горели. В итоге оказалось вот что.
      Пять жеребят родились внешне нормальными,  но  умерли  в течение двух
недель из-за внутренних дефектов.
      Один жеребенок родился без одного глаза. (Уничтожен.)
      Пять жеребят  родились с деформированными ногами, деформации варьиро-
вались от сросшегося копыта до отсутствия половины ноги у жеребенка от Плюс
Фактор. (Все уничтожены.)
      Три жеребенка родились с  частичной  нехваткой одного или обоих ушей.
(Все еще живы.) Один жеребенок родился без хвоста. (Еще жив.) Два жеребенка
родились с деформированными мордами, что-то наподобие заячьей губы у людей.
(Оба уничтожены.)
      Один жеребенок родился с чудовищно деформированной головой. (Вышел из
чрева с работающим сердцем, но не смог вздохнуть; умер сразу.)
      Помимо этого жуткого списка еще четыре кобылы, отосланные домой жере-
быми, впоследствии скинули; одна кобыла вообще не зачала; три кобылы еще не
ожеребились (заводчики просто тряслись); и четырнадцать  кобыл произвели на
свет-живых и здоровых детенышей без каких бы то ни было дефектов.
      Я показал список Гордону  и  Генри, которые потрясенно застыли, точно
скорбя по великому скакуну, которым они так восхищались.
      -- Будут и еще, -- неохотно сказал я. -- Оливер говорил, что тридцать
кобыл, покрытых Сэнд-Кастлом в этом году, определенно забеременели. Некото-
рые из жеребят, возможно, будут нормальными... некоторые нет.
      -- Есть ли способ узнать, нормально ли развивается  зародыш? -- спро-
сил Генри. -- Можно ли проверить кобыл и прервать развитие сейчас, до того,
как уродец подрастет?
      Я покачал головой.
      -- Я спрашивал Оливера. Он говорит, что амниоцентезис  -- так называ-
ется этот процесс -- у кобыл невозможен. Нельзя добраться до  цели стериль-
ной иглой, потому что весь кишечник на пути.
      Генри выслушал это с отвращением немедика к медицинским подробностям.
      -- Что означает, -- заключил он, -- что владельцы всех тридцати кобыл
стимулируют выкидыши и потребуют деньги назад.
      -- Да, я так думаю.
      Генри печально понурился.
      -- Такая беда. Такой позор. Если даже отвлечься от финансовых потерь,
это истинная трагедия для Скачек.


      Однажды Оливер позвонил утром.
      -- Тим, мне нужно с вами поговорить. Кое-что случилось.
      -- Что? -- опасливо спросил я.
      -- Кое-кто предложил купить Сэнд-Кастла.
      Меня хватил легкий  шок, и я  невидяще уставился на  Алека,  который,
грызя карандаш, набрасывают в блокноте свое будущее.
      -- Вы слушаете? -- забеспокоился Оливер.
      -- Да. Зачем и за сколько?
      -- Ну,  он говорит, что хочет вновь тренировать  его. Думаю, это воз-
можно. Сэнд-Кастлу только пять. Думаю, он войдет в форму для  скачек где-то
в августе-сентябре, и уже в следующем году может победить как шестилеток.
      -- Бог ты мой.
      -- Он предлагает двадцать пять тысяч фунтов.
      -- Гм, -- сказал я. -- Это много или мало?
      -- По чести, это столько, сколько он стоит.
      -- Я посоветуюсь со своим  начальством,  -- сказал я. -- В  настоящую
минуту слишком рано говорить "да" или "нет".
      -- Я предупредил его, что должен получить согласие своих банкиров, но
он  требует  ответа как можно скорее,  потому  что чем дольше волынка,  тем
меньше остается  времени, чтобы натренировать его  и выпустить на  скачки в
этом сезоне.
      -- Да, -- понял я. -- Где он? Сэнд-Кастл, я хочу сказать.
      -- Еще в Ньюмаркете. Но нет смысла держать его там дольше. Они ничего
не могут найти. Говорят,  просто не знают, что с ним. Подозреваю,  что ждут
не дождутся, когда я его заберу.
      -- Ладно. -- Я прикинул в  уме. -- Думаю, вы можете спокойно его заб-
рать.
      -- Я и собираюсь.
      -- Прежде чем мы двинемся дальше, -- сказал я, -- вы уверены, что это
добросовестное предложение, а не случайная прихоть?
      -- Я получил от  этого человека письмо, я говорил с ним  по телефону,
и, по-моему, он серьезен, -- ответил Оливер. -- Вы бы  хотели  с ним встре-
титься?
      -- Видимо, да.
      Мы уговорились предварительно на утро следующей субботы, и  я чуть не
забыл спросить, как зовут потенциального покупателя.
      -- Смит, -- сказал Оливер. -- Мистер Дисдэйл Смит.
      В субботу я отправился в Хартфордшир, и в голове моей, толкая и пере-
бивая  друг  друга,  теснилось  множество удивленных вопросов, но  вот  кто
по-настоящему был потрясен, так это Дисдэйл.
      Он  подъехал,  когда  я еще не вошел в дом, еще сжимал руку Оливера и
говорил с ним о Джинни. Дисдэйл прибыл без Беттины, и  первое,  что он ска-
зал, выбравшись из машины, было:
      -- Привет,  Тим!  Вот  это да, я и не знал, что вы знакомы с Оливером
Нолесом.
      Он подошел ближе,  представился,  обменялся рукопожатием с Оливером и
добродушно похлопал меня по плечу.
      -- Как дела, Тим? Как поживаете?
      -- Прекрасно, -- кратко сказал я.
      Оливер переводил взгляд с меня на него.
      -- Вы уже знакомы друг с другом?
      -- Что значит -- уже? -- спросил Дисдэйл.
      -- Тим -- мой банкир, --  озадаченно пояснил Оливер. -- Это его банк,
"Эктрин", дал деньги на покупку Сэнд-Кастла.
      Дисдэйл ошарашенно вытаращился на меня и потерял дар речи.
      -- Вы не знали? -- спросил Оливер. -- Разве я не упоминал?
      Дисдэйл решительно помотал головой и наконец обрел голос.
      -- Вы просто сказали, что приедет  ваш банкир... У меня и в мыслях не
было...
      -- Ну, да это неважно, --  сказал Оливер. -- Если вы знаете друг дру-
га, мы  просто сэкономим  время. Пойдемте внутрь. Там нас  ждет кофе. -- Он
провел нас через свой безукоризненный дом в гостиную-контору,  где на рабо-
чем столе стоял поднос с дымящимся кофейником.
      Четыре недели прошло с тех пор, как Оливер лишился Джинни, но для ме-
ня это было первое возвращение, и  я пронзительно ощутил, что она еще жива.
И сейчас  я упорно  ждал, что она вбежит в  комнату, обнимет меня, радостно
поздоровается, смешливо прищурив глаза. Я  так  живо  чувствовал ее присут-
ствие, что первое время не особенно вслушивался в то, что говорит Дисдэйл.
      -- Лучше  будет кастрировать его, -- говорил он  тем временем. -- Для
меринов есть хорошие призы, особенно за границей.
      Инстинктивный ужас Оливера понемногу уступал место безнадежному отча-
янию.
      -- Слишком рано об этом говорить, -- сказал я.
      -- Тим, взгляните в лицо фактам!  -- напирал Дисдэйл. -- В данный мо-
мент времени этот жеребец -- просто ходячая бомба. Я потому за него кое-что
предложил, что  я  в  какой-то мере игрок, вы знаете, и я питаю к нему сла-
бость, в чем  бы он ни был грешен, потому как он столько выиграл для меня в
тот день, в  прошлом году, когда мы все сидели в моей ложе в Аскоте. Ну, вы
же помните?
      -- Само собой.
      -- Он мне жизнь спас.
      -- И частично под влиянием того  дня, -- кивнул я, -- "Эктрин" ссудил
на него деньги. Когда от Оливера поступила заявка, именно потому, что Генри
Шиптон -- наш председатель, если помните,  -- а также Гордон и я видели эту
лошадь в действии, именно потому мы серьезно отнеслись к предложению.
      Дисдэйл понимающе закивал.
      -- Однако  какой сюрприз! -- сказал он.  -- Жаль  мне вас и  Гордона.
Жаль  то  есть,  что это именно ваш банк так пострадал. Я, конечно, читал в
газетах про жеребят-уродцев, это, в первую очередь, и  подтолкнуло меня ку-
пить Сэнд-Кастла, но там не говорилось, какой банк...
      У меня мелькнула мысль, что Алек мог бы и это упущение поставить себе
в заслугу.
      Оливер предложил Дисдэйлу еще кофе, который тот пил со сливками и са-
харом, рассеянно прихлебывая и в  то  же время обдумывая, как теперь  быть.
Ему приходилось перестраиваться на ходу, поскольку он узнал, что имеет дело
с полудрузьями. У меня для перестройки было несколько дней, и я мог догады-
ваться, с какой скоростью ему приходилось производить переоценку.
      -- Послушайте,  Дисдэйл, -- мирно сказал  я, решив его  огорошить. --
Мысль о  покупке Сэнд-Кастла пришла к вам после  выгодной проделки с Индий-
ским Шелком?
      Его разгладившиеся было черты вновь окаменели.
      -- Как... э-э... откуда вам о ней известно?
      Я неопределенно пробормотал:
      -- Да так, ходили слухи на  скачках. Но разве не вы купили Индийского
Шелка за бесценок, когда он почти что подыхал, а потом отослали его к Каль-
деру?
      -- Ну...
      -- И  разве Кальдер не исцелил его?  А потом  вы его продали,  вполне
здорового. Без  сомнения, вам  до зарезу нужны были деньги,  ведь он к тому
времени выиграл Золотой Кубок в Челтенхеме. Разве не так?
      Дисдэйл в шутовском отчаянии поднял вверх пухлые ладони.
      -- Понятия не имею, где вы это слыхали, но секрета здесь нет, да, все
так и было.
      -- Хм. -- Я смилостивился. --  Это ведь сам Кальдер сказал по телеви-
дению, что  покупка Индийского  Шелка была его идеей, так  что мне пришло в
голову... а вдруг и это тоже его идея. Я хочу сказать, он мог как-то намек-
нуть, предложить рискнуть вновь, ведь в прошлый раз все сошло гладко.
      Дисдэйл поглядел на меня с сомнением.
      -- Да тут ничего плохого нет, -- сказал я. -- Это идея Кальдера?
      -- Ну, в общем, да, --  решился он наконец. -- Но деньги, разумеется,
мои.
      -- И если вы, хм... купите Сэнд-Кастла, вы опять отошлете его к Каль-
деру? Как Индийского Шелка?
      Дисдэйл явно не  знал, стоит ли отвечать, но, по-видимому, уверившись
в моем дружеском интересе, наконец признал:
      -- Кальдер говорит,  что  даст ему быстродействующее укрепляющее, так
что он в скором времени будет пригоден для скачек.
      Оливер, который до этой минуты нервно прислушивался, не выдержал:
      -- Кальдер Джексон ничего не сможет сделать с СэндКастлом, если  я не
смог.
      Мы с Дисдэйлом с одинаковым выражением  лица выслушали ортодоксальную
точку зрения, зная, что она скорее всего неверна.
      -- Я последние несколько дней думал  вот о чем, -- сказал я Дисдэйлу.
--  Начнем  с Индийского Шелка. Разве  вы  не сказали Фреду Барнету,  когда
предложили ему предельно низкую  цену,  что собираетесь сделать только одно
-- отправить умирающую лошадь доживать дни в покое на прекрасных лугах? .
      --  Ну  что  вы, Тим, -- доверительно сказал он, -- вы же знаете, как
это бывает.  Покупаете за ту цену, которую можете  дать. Фред Барнет, знаю,
кругом жалуется, что я его надул, но при чем тут я, если он с  тем же успе-
хом мог сам послать лошадь к Кальдеру.
      Я кивнул.
      -- А теперь скажите честно, Дисдэйл, вы снова планируете купить за ту
цену, которую можете дать? То есть двадцать пять тысяч фунтов  за Сэнд-Кас-
тла -- сделка такого же рода?
      -- Тим, -- сказал Дисдэйл, наполовину оскорбленный, наполовину опеча-
ленный, -- что за гадкие подозрения! Друзья так себя не ведут.
      Я улыбнулся.
      -- Не знаю, как вы, а я не думаю, что было бы мудро рекомендовать со-
вету директоров принять ваше  предложение,  не обдумав его самым тщательным
образом.
      В первый раз тень испуга омрачила пухлое лицо.
      -- Тим, это честное предложение, вам кто угодно подтвердит!
      -- Я думаю,  мое  правление может привлечь и  другие  заявки. Если уж
продавать Сэнд-Кастла, мы должны возместить все, что только возможно.
      Страх пропал; вернулся бывалый делец.
      -- Это справедливо, -- сказал он. -- При условии, что вы вернетесь ко
мне, если никто меня не перебьет.
      -- Будьте уверены, -- сказал я.  -- Аукцион по телефону. Когда мы бу-
дем готовы, я дам вам знать.
      С некоторой тревогой в голосе он сказал:
      -- Только не медлите. Время -- деньги, вы же знаете.
      -- Я завтра же внесу ваше предложение на заседании правления.
      Он сделал вид, что удовлетворен, но тревога еще давала о  себе знать.
Оливер взял пустую чашку из-под кофе, которую Дисдэйл так и держал, и спро-
сил, не хочет ли он посмотреть на лошадь, которую собирается купить.
      -- А разве он не  в  Ньюмаркете? -- спросил Дисдэйл, вновь  испытывая
замешательство.
      -- Нет, он здесь. Вернулся вчера.
      -- А-а. Тогда, конечно, я хочу на него взглянуть.
      Ему явно  не по себе, внезапно понял я;  по каким-то причинам Дисдэйл
весьма основательно выбит из колеи.
      Мы пошли давно знакомым путем через дворы, и Оливер на  ходу объяснял
новому посетителю планировку. По мне, поместье явно оскудело числом, и Оли-
вер с заметной дрожью в голосе пояснил, что он должным порядком отсылает по
домам кобыл с их жеребятами, соответственно снижая счета  за прокорм, зара-
ботную плату  работников и общие расходы. Он будет  играть с банком честно,
сухо сказал он, и постарается собрать и сберечь все, что может, в счет сво-
их обязательств. Дисдэйл  недоверчиво  сделал круглые глаза, точно подобное
чувство чести принадлежало прошлому веку, и мы подошли  к конюшне жеребцов,
откуда с любопытством высунулись четыре головы.
      Пребывание в Ньюмаркете не пошло Сэнд-Кастлу на пользу, подумал я. Он
выглядел усталым и поблекшим, едва изогнул шею, чтоб высунуть нос через по-
луоткрытую дверь, и именно он первым из четырех отступил вглубь и скрылся в
полумраке денника.
      -- Это Сэнд-Кастл? --  разочарованно  спросил Дисдэйл. -- Я почему-то
ожидал большего.
      -- Его  три недели подвергали  испытаниям, -- пояснил Оливер. -- Все,
что ему требуется, -- хорошая пища и свежий воздух.
      -- И прикосновение Кальдера, --  убежденно  сказал  Дисдэйл. -- Более
всего -- его магическое прикосновение.
      Когда Дисдэйл отбыл, Оливер спросил меня, что я думаю, и я сказал:
      -- Если Дисдэйл предлагает  двадцать  пять тысяч, он определенно рас-
считывает получить гораздо больше. Он  прав,  он игрок, и бьюсь об  заклад,
что у него в голове сложился какой-то замысел. А нам всего лишь нужно дога-
даться, что это за замысел, и решить, что мы на  этом  основании можем сде-
лать, как удвоить или утроить свою долю.
      Оливер недоумевал.
      -- Как мы можем догадаться?
      -- Гм, -- сказал я. -- Вы слыхали об Индийском Шелке?
      -- До сегодняшнего дня не слыхал.
      -- Предположим,  Дисдэйл действует по тому  же плану; люди  часто так
делают. Он  сказал Фреду Барнету,  что отправит Индийского Шелка пастись на
травку, собираясь поступить с  точностью  до наоборот. Он намеревался отос-
лать  его  к  Кальдеру и в случае удачи отдать в тренировку. Вам он сказал,
что планирует вновь тренировать  Сэнд-Кастла,  так что предположим, что это
именно то, чего он не планирует. И он собирается его кастрировать, так?
      Оливер кивнул.
      -- Тогда, полагаю, именно кастрация меньше всего входит  в его планы,
-- сказал я. -- Он просто  хочет, чтобы мы поверили, что таково его намере-
ние. --  Я  поразмыслил.  -- Вы знаете, что бы я сделал, если бы хотел дей-
ствительно сыграть на Сэнд-Кастле?
      -- Что?
      -- Звучит по-идиотски. Но при репутации Кальдера может и сработать.
      -- О чем вы говорите? -- Оливер начал раздражаться. -- Что за игра?
      -- Предположим, -- сказал я, --  что вы можете за гроши купить жереб-
ца, чьи безупречные жеребята вполне способны выиграть скачки.
      -- Но никто не рискнет...
      -- Предположим,  -- прервал я. --  Примерно пятьдесят шансов  из ста,
если судить  по цифрам этого  года, что вы получите безупречного жеребенка.
Предположим, Дисдэйл предложит СэндКастла как производителя за, скажем, ты-
сячу фунтов  и взнос выплачивается,  только если жеребенок родится без изъ-
янов и проживет месяц.
      Оливер просто онемел.
      -- Скажем, нормальные потомки Сэнд-Кастла  будут  выигрывать,  а  они
это, право же, могут. Их было  четырнадцать в этом году, не забывайте. Ска-
жем, по прошествии времени его доброкачественные жеребята докажут, что сто-
ят пятидесятипроцентного  риска.  Скажем,  Сэнд-Кастл  останется  в конюшне
Кальдера, и Кальдер  все  время будет поддерживать его  в  форме. Разве нет
шансов, что по прошествии лет вложенные Дисдэйлом двадцать пять тысяч будут
снабжать их обоих хорошим, стабильным доходом?
      -- Это невозможно, -- слабо возразил Оливер.
      -- Нет,  возможно. Это рискованно.  -- Я помолчал. -- Вы, разумеется,
не получите от хозяев элитных кобыл, но среди  заводчиков достаточно мечта-
телей, которые могут рискнуть.
      -- Тим...
      --  Только  подумайте,  --  продолжал я. -- Безупречные  жеребята  от
Сэнд-Кастла за  ерундовую цену. А если получите уродца,  что ж, бывают ведь
годы, когда ваша кобыла может скинуть или вообще остаться бесплодной.
      Он какое-то  время смотрел под  ноги, потом куда-то вдаль, потом ска-
зал:
      -- Пойдемте со мной.  Я вам кое-что покажу. Кое-что такое, о  чем вам
лучше бы знать.
      Он направился  к Уотчерлеям и всю дорогу  молчал. Я  шел рядом с  ним
знакомой дорогой  и думал  про Джинни, потому что не  мог этому помешать; и
вот мы  прибыли в соседский двор, который теперь  по опрятности сравнялся с
остальными.
      -- Сюда, -- сказал Оливер, подходя  к одному из денников. --  Посмот-
рите сюда.
      Я  посмотрел,  куда он указывал: кобыла с жеребенкомсосунком,  ничего
удивительного.
      -- Он родился три дня назад, -- сказал Оливер. --  Я  хотел бы, чтобы
Джинни его увидела.
      -- Почему именно его?
      -- Кобыла моя собственная, -- сказал он. -- А жеребенок  от Сэнд-Кас-
тла.
      Была моя очередь онеметь. Я переводил взгляд с Оливера на жеребенка и
обратно.
      -- Он совершенно нормален.
      -- Да.
      -- Но...
      Оливер криво усмехнулся.
      -- Я собирался случить ее с Летописцем. Она была у Уотчерлеев, потому
что жеребенок у нее тогда был хилый, но с ней самой все было в порядке. Од-
нажды я здесь проходил, взглянул, когда  она была в поре, и по наитию отвел
ее на случную площадку и послал Найджела за Сэнд-Кастлом; мы потом еще пару
раз их спаривали. Вот  и результат. -- Он печально покачал головой.  -- Его
продадут, конечно, вместе со всем остальным. Я хотел бы оставить  его себе,
но что поделаешь.
      -- Но он должен много  стоить,  --  сказал  я. -- Не думаю, -- сказал
Оливер. -- Вот оно, слабое место вашей рискованной игры. Не только потенци-
альный выигрыш на скачках влияет на  цену аукциона, но и шанс получить пле-
менное потомство. А никто не может быть уверен, случая с потомком Сэнд-Кас-
тла, что генетический дефект не  проявится  в  следующих поколениях. Боюсь,
что  ни  один  серьезный заводчик не пошлет к нему кобыл, как бы выгодна ни
была сделка.
      Мы постояли в молчании.
      -- Эх... Хорошая была идея, -- сказал я.
      -- Дорогой Тим... мы хватаемся за соломинку.
      -- Да. -- Я взглянул на его спокойное волевое лицо.  Капитан тонущего
корабля. -- Будьте уверены, я сделаю все возможное, чтобы спасти вас.
      -- И деньги банка?
      -- И это тоже.
      Он слабо улыбнулся.
      -- Хотел бы, чтоб вам удалось, но поджимает время.
      Дата приезда судебных исполнителей уже была назначена, страховая ком-
пания в конце концов увильнула, законники обступили вплотную, отсрочка, ко-
торую я выбил для него, истекала последними каплями, и даже тоненького рос-
тка надежды не пробилось на руинах.
      Мы брели обратно к дому, и Оливер, как прежде, похлопывал  кобыл, ко-
торые приближались к оградам.
      -- Наверное, все здесь так и будет в следующем году, -- сказал он, --
и с виду не изменится. Кто-нибудь это купит... вот только я исчезну.
      Он вздернул подбородок, глядя вдаль,  поверх  белых  крашеных оград и
длинных рядов конюшенных крыш. Чудовищность потери  труда  всей  его  жизни
бременем осела на его плечи, и на осунувшемся лице обозначились скулы.
      -- Я пытаюсь не думать, -- ровным голосом сказал он.  --  Но я просто
не знаю, как это пережить.
      Когда я этим вечером вернулся домой, мой телефон  разрывался. Я пере-
сек гостиную,  ожидая, что звонки  прекратятся, как только я возьму трубку,
но телефон продолжал требовательно взывать, и  на  другом  конце  оказалась
Джудит.
      -- Я только что вошел, -- сказал я.
      -- Мы знаем, что тебя не было. Мы уже второй или третий раз пробуем.
      -- Я виделся с Оливером.
      -- Бедный, бедный человек. -- Джудит страшно горевала о Джинни и счи-
тала, что Оливер больше нуждается в сочувствии из-за дочери, чем  из-за его
банкротства. -- Тут вот что, --  продолжала она. -- Пен просила меня позво-
нить тебе, поскольку она весь  день  занята  у  себя в лавочке, а когда она
звонила, тебя не было... Она говорит, что получила ответ из  Америки насчет
шампуня, тебя это еще интересует?
      -- Да, конечно.
      -- Тогда... если у тебя нет других дел... Мы с Гордоном подумали, что
ты мог бы завтра к нам приехать, а Пен принесет и покажет письмо.
      -- Буду непременно, -- пылко воскликнул я, и она засмеялась.
      -- Ну и хорошо. Жду.
      Я так торопился, что оказался в  Клэфеме еще до полудня, и Пен, когда
подали кофе, достала письмо от фармацевтической фирмы.
      -- Я послала им образчик того, что вы мне дали  в  той стеклянной ба-
ночке, -- сказала она. -- И как вы просили, я часть оставшегося отдала про-
верить здесь,  хотя, говоря по правде, Тим, не  рассчитывайте, что это осо-
бенно поможет узнать, кто убил Джинни, это просто шампунь, как написано.
      Я взял  официальный бланк письма  из двух сколотых вместе страниц под
впечатляющим заголовком.
      "Уважаемая сударыня!
      Мы получили  запрос из вашей аптеки, а также  образец, который Вы нам
послали, и  данное сообщение является ответом, а также  копией того, что мы
послали в полицию Хартфордшира по тому же поводу.
      Шампунь, о котором  идет речь, это наш "Баннич", созданный специально
для собак, страдающих различными кожными заболеваниями,  включая экзему. Он
рассылается в сеть магазинов, торгующих  товарами  для  владельцев собак, а
также в различные  заведения,  предлагающие косметический уход за собаками,
но обычно не применяется без рекомендации ветеринара.
      По Вашему требованию прилагаем список активных  ингредиентов и напол-
нителей".
      -- Что такое наполнители? -- Я оторвал взгляд от письма.
      -- Вещества, которые по каким-либо соображениям  смешиваются с актив-
ным средством, -- сказала Пен. -- К примеру, мел, который составляет основ-
ную массу таблетки.
      Я отогнул верхнюю страничку и бросил взгляд на вторую.

      БАННИЧ
      НАПОЛНИТЕЛИ
      Бентонит
      Этиленгликоль моностеарат
      Лимонная кислота
      Фосфат натрия
      Глицерил монорицинолеат
      Ароматизатор

      АКТИВНЫЕ ИНГРЕДИЕНТЫ
      Каптан
      Амфотерик
      Селен

      -- Жуть, -- откровенно признался я. -- Что все это значит?
      Пен, сидя рядом со мной на диване, принялась объяснять:
      --  Начнем  сверху... Бентонит -- это коллоидная глина,  загуститель,
чтобы все держалось вместе  и  не разделялось. Этиленгликоль моностеарат --
вроде воска, наверное, просто для массы. Лимонная кислота  -- чтобы сделать
смесь кислой,  а не щелочной. Дальше  фосфат натрия, он  поддерживает более
или менее постоянный уровень кислотности. Глицерил  монорицинолеат -- мыло,
образующее пену; ароматизатор просто для того, чтобы от  песика хорошо пах-
ло, когда хозяйка его искупает.
      -- Откуда вы столько знаете? -- спросил зачарованный Гордон.
      -- Отыскала в  справочнике, -- с улыбкой призналась Пен. Повернувшись
ко мне и указав на короткую нижнюю колонку, она продолжила: -- Каптан и ам-
фотерик -- средства, уничтожающие кожный грибок,  селен тоже антигрибковое,
а еще применяется в шампунях против перхоти. -- Она остановилась и с сомне-
нием поглядела на меня. -- Я  вам говорила, чтобы особенно не надеялись. Из
этого трудно сделать какие-либо выводы.
      -- А в образце ничего такого, что не входило бы в фирменный список?
      Пен покачала головой.
      -- Вчера пришли анализы из Британской лаборатории, и  шампунь в буты-
лочке Джинни содержал в точности то, что написано.
      -- На что вы рассчитывали, Тим? -- поинтересовался Гордон.
      -- Это был не столько расчет, сколько надежда,  -- печально признался
я. -- Вряд ли можно было на это надеяться. Просто хоть слабый шанс.
      -- На что?
      -- Ну... Полиция считала -- и  считает, -- что убийство Джинни, как и
тех бедняжек по соседству, было вызвано сексуальным нападением.
      Все закивали.
      -- Но  такое чувство, что это  неправильно, ведь так?  Ведь известно,
что она ниоткуда не  возвращалась домой, как другие, и ее на  самом деле...
ну, не изнасиловали. И потом, у нее был шампунь... а хозяйство было в такой
беде, и мне казалось, что эта  бутылочка имеет какой-то смысл... -- Я обор-
вал речь и  медленно  сказал Пен: -- Признаюсь,  я  искал вещество, которое
могли бы  подмешать в  пищу или в питье Сэнд-Кастлу  и которое могло подей-
ствовать на его производительные органы. Не знаю, возможно ли это. Я вообще
ничего не знаю о таких средствах... Я просто предположил.
      Они сидели молча  с  круглыми глазами; наконец Гордон, пошевелившись,
спросил с дрожью надежды в голосе:
      -- Это возможно. Пен? Что-то подобное могло произойти?
      -- Это вообще возможно? -- повторила Джудит.
      -- Дорогие мои,  -- сказала Пен. -- Я не знаю. -- У нее опять был та-
кой вид,  будто все, что бы она ни сказала, разочарует нас. -- Никогда ни о
чем таком не слышала. Я просто не могу судить.
      -- Вот  почему  я  взял  шампунь  и передал вам, -- сказал я. --  Сам
знаю, что идея дикая и нелепая, но я обещал Оливеру все проверить, даже са-
мые нелепые версии.
      -- Значит, вы предполагали, --  отчетливо  произнесла  Джудит, -- что
некто преднамеренно подмешивал что-то СэндКастлу, чтобы  заставить его про-
изводить уродливых жеребят, а Джинни обнаружила это... и была убита.
      Наступило молчание.
      -- Пойду-ка принесу пару книжек, -- проговорила Пен.  -- Покопаемся в
составляющих, просто так, на всякий случай. Но, правду  говоря, надежды ма-
ло.
      Она отправилась домой, оставив нас  троих  в  подавленном  состоянии.
По-моему, это была последняя возможность, однако в нее все меньше  и меньше
верилось. Я же знал от Оливера,  что полиция проверила и обнаружила в буты-
лочке только ожидаемый шампунь.
      Пен вернулась через полчаса с толстым томом, клочком  бумаги и озабо-
ченной морщинкой на лбу.
      -- Я читала, -- сказала она. -- Простите, что так долго. Я просматри-
вала сведения о деформации спермы, и, кажется, наиболее правдоподобная при-
чина -- это облучение.
      -- Надо позвонить Оливеру, -- немедленно сказал я.
      Все закивали, и я связался с ним и пересказал предположение Пен.
      -- Тим! --  воскликнул  он. -- Посмотрим, застану  ли  я когонибудь в
Ньюмаркете, несмотря на воскресенье... Я вам перезвоню.
      -- Хотя как жеребец мог оказаться где-то поблизости  от источника ра-
диоактивности, --  рассуждала Пен, пока мы ожидали,  --   это само по  себе
первостатейная тайна. -- Она перевела взгляд на бумагу,  которую принесла с
собой. -- Это аналитический отчет  из  Британской  лаборатории, боюсь, счет
прилагается. Те же ингредиенты, только выписанные в обратном порядке, селен
наверху, что означает, как я догадываюсь, что это преобладающий компонент.
      Оливер перезвонил через рекордно короткое время.
      -- Я застал дома главного исследователя. Он говорит, что они думали о
радиации, но не принимали ее в расчет, потому что более вероятным результа-
том была бы полная стерильность, и совершенно неправдоподобно, чтобы лошадь
находилась рядом с каким-нибудь  радиоактивным  изотопом. -- Он вдохнул. --
СэндКастл никогда не подвергаются облучению.
      -- Нет, это  обязательно  надо  проверить, -- сказал я.  --  Если  он
как-либо был облучен, это может  подойти  под  категорию несчастного случая
или умышленного повреждения, и мы опять обратимся в страховую компанию.
      -- Хорошо, -- сказал он. -- Я попытаюсь.
      Я положил трубку и обнаружил, что  Пен  сосредоточенно  листает  свой
толстенный фармацевтический справочник.
      -- Что там такое? -- Джудит показала пальцем.
      -- Токсичность минералов, -- рассеянно проговорила Пен. -- Этиленгли-
коль... -- Она внимательно  проглядывала  и переворачивала страницы. -- Вот
они  мы.  -- Прочитав колонку, она  покачала  головой. -- Непохоже. --  Она
вновь и вновь сверялась с алфавитным указателем, прочитывала  столбцы и ка-
чала головой. -- Селен... селен... --  Она  пролистала  страницы,  отыскала
столбец и поджала губы. -- Сказано, что селен ядовит при приеме внутрь, хо-
тя на кожу воздействует благотворно. -- Она прочла дальше. --  Сказано, что
если животные едят растения, растущие на почве, в которой много селена, они
могут погибнуть.
      -- Что такое селен? -- спросила Джудит.
      -- Элемент, -- пояснила Пен.  --  Наподобие калия или натрия. --  Она
продолжала читать. -- Сказано, что по большей части  обнаруживается в слоях
отложений мелового периода -- до чего полезная информация -- и что это один
из самых ядовитых элементов, но в малых количествах он совершенно необходим
как питательное вещество для животных и растений. -- Она подняла взгляд. --
Сказано, что полезен для садоводов и цветоводов, поскольку уничтожает насе-
комых, и накапливается больше всего в  растениях,  которые  произрастают  в
местах с низкой годовой нормой осадков.
      -- Это все? -- разочарованно спросил Гордон.
      -- Нет, тут еще уйма страниц.  Я просто перевела суть на понятный ан-
глийский.
      Она некоторое время читала молча, и вдруг мне показалось, что  ее ды-
хание оборвалось.  Она подняла голову  и посмотрела на меня темными, расши-
ренными глазами.
      -- Что такое? -- спросил я.
      -- Читайте. -- Она  подвинула ко мне тяжелую книгу и указала  на рас-
крытую страницу. Я прочитал:
      "Селен легко усваивается в кишечнике и воздействует на  все части те-
ла, скапливаясь по преимуществу в  легких,  селезенке и почках и в  меньшем
количестве в мозгу и мышцах. Селен -- тератогенное вещество".
      -- Что означает тератогенное? -- спросил я.
      -- Это означает, -- сказала Пен, -- что он уродует плод.
      -- Что? -- воскликнул я. -- Не хотите ли сказать...
      Пен затрясла головой.
      -- Он не мог подействовать на Сэнд-Кастла. Это невозможно. Он попрос-
ту отравил бы весь его организм. Тератогены никак не влияют на самцов.
      -- Тогда как же...
      -- Они  действуют на развивающийся эмбрион,  -- сказала Пен.  Ее лицо
сморщилось, как будто она узнала слишком много и сейчас заплачет.  -- Можно
изуродовать жеребят, если накормить селеном кобыл.
      На следующее утро я отправился на встречу со старшим инспектором Вай-
фолдом, так как Гордон и Генри  сошлись во мнениях, что моя миссия оправды-
вает временное отсутствие в банке. Могучий  полицейский  потряс  мою  руку,
указал на стул и кратко предупредил, что может уделить мне максимум пятнад-
цать минут и да  будет мне известно, что вчера вечером была  изнасилована и
убита еще одна юная девушка, общим числом их уже шесть,  и  что его началь-
ство, пресса и вся пылающая гневом страна требуют ареста.
      -- А  мы  сейчас не ближе к разгадке, -- добавил он, -- чем были пять
месяцев назад, когда это началось.
      Он выслушал все то, что я рассказал про селен, и в заключение покачал
головой.
      -- Мы уже справлялись. Вы знаете, что это основной ингредиент шампуня
против перхоти, который открыто продается по всей Америке  в аптечных ларь-
ках? Он и здесь раньше продавался,  этот или какой-то похожий, но его прик-
рыли. Тайны  в этом нет. Это не  редкость и  не запрещенный товар.  Обычная
вещь.
      -- Но уродства...
      -- Послушайте, -- настойчиво прервал он.  -- Я буду иметь это в виду.
Но не слишком ли смело  делать  вывод из единственной бутылки обычного  со-
бачьего шампуня, что именно он вызвал появление всех тех жеребят? В смысле,
у вас есть хоть какая-то возможность это доказать?
      -- Нет, -- сказал я с  сожалением. Ни одно животное, как сообщалось в
книжке Пен,  не сохраняло селен  в своем организме дольше одного-двух дней,
если приняло его только однажды или дважды и без фатальных последствий.
      -- Да и вообще, -- продолжал Вайфолд, -- как вы заставите целый табун
лошадей пить  такую мерзость? -- Он покачал  головой. --  Я знаю, вы  очень
беспокоитесь, чтобы мы нашли убийцу Вирджинии Нолес. Не думайте, что  мы не
признательны за ваши  сведения, но вопрос шампуня мы тщательно рассмотрели,
уверяю вас.
      Зажужжал телефон,  он поднял трубку, его  глаза еще были  обращены на
меня, но мысли уже витали где-то.
      -- Что? -- сказал он. --  Да, хорошо. Сию минуту. -- Он положил труб-
ку. -- Я должен идти.
      -- Слушайте, -- сказал я. -- Разве невозможно, что один из работников
давал селен  кобылам также и  в этом  году и что  Джинни как-то  обнаружила
это...
      Он прервал меня:
      -- Мы  проверяли, подходит ли кто-нибудь  из тамошних парней  на роль
убийцы. Не думайте, что мы этого не делали, но нет никаких данных, абсолют-
но никаких. -- Он встал, обошел  вокруг стола, уже мысленно ощущая меня как
предмет. -- Если надумаете что-то еще, мистер Эктрин, в любом  случае дайте
нам знать. Но теперь -- прошу прощения, но этот маньяк, за которым мы гоня-
емся, еще на свободе, и я  по-прежнему считаю, что это он покушался на Вир-
джинию Нолес, но его спугнули.
      Он вежливо кивнул  мне,  заканчивая разговор, открыл дверь, придержал
ее и подождал, пока я не покину его кабинет. Я был вынужден уйти, зная, что
он и в самом деле  не  будет больше прислушиваться к моим  неподтвержденным
теориям, пока  его ждет еще одна жертва, недавно  погибшая. Прежде чем вер-
нуться к нему,  подумал я, следует  копнуть поглубже, прийти  со  связными,
правдоподобными фактами и дать наконец основание для доказательств.
      В банке Генри и Гордон уныло выслушали перед обедом, что  в настоящем
мы являемся "недостоверной информацией" в папке Вайфолда.
      -- Но  ведь вы еще верите, не  правда ли,  Тим?.. -- пытливо  спросил
Генри.
      -- Надо, -- ответил я.--Но я правда верю.
      -- Гм.  -- Он поразмыслил. -- Если вам  понадобится на время покинуть
офис,  вы  так  и сделайте. Если  есть  малейший  шанс,  что с Сэнд-Кастлом
все-таки ничего плохого, мы  должны  сделать абсолютно все возможное, чтобы
это доказать.  Не только себе, но и всему  миру. Нужно восстановить доверие
заводчиков, иначе они не будут посылать кобыл. Это самая трудная задача.
      -- Да, -- согласился я. -- Что ж... Сделаю все, что смогу.
      И после обеда и некоторого размышления я позвонил Оливеру, чьи надеж-
ды никто пока не воскрешал.
      -- Сядьте, -- сказал я.
      -- В чем дело? -- Он мгновенно встревожился. -- Что случилось?
      -- Вы знаете, что такое тератогены? -- спросил я.
      -- Конечно. У кого есть кобылы, тот на этот счет очень осторожен.
      -- М-м... В  общем,  в бутылочке  собачьего  шампуня, которая была  у
Джинни, содержится тератогенное средство.
      -- Что? -- Его голос взлетел на октаву выше, дрожа от инстинктивного,
еще неосмысленного негодования.
      -- Да, -- сказал я. -- Держите себя в руках. Полиция говорит, что это
никак и ничего не доказывает, но Гордон и Генри, наш  председатель, соглас-
ны, что это единственная надежда, которая у нас остается.
      -- Но Тим... -- Озарение  поразило  его. -- Это может... может  озна-
чать...
      -- Да. Это может означать, что Сэнд-Кастл был и остается хорошим про-
изводителем и может вновь обрести статус золотого прииска.
      Мне было слышно, как  тяжело и неровно дышит Оливер, и я  мог догады-
ваться, что творится сейчас с его пульсом.
      -- Нет, -- сказал он. -- Нет. Если бы шампунь попал в корм, он повре-
дил бы  всем кобылам, которые его съели,  а не  только тем, которых  покрыл
Сэнд-Кастл.
      -- Если шампунь попал в корм  случайно -- да. Если его давали предна-
меренно -- нет.
      -- Я не могу... Я не могу...
      -- Я попросил вас сесть, -- благоразумно напомнил я.
      -- Да, вы говорили. -- Возникла пауза. -- Я сижу, -- сказал он.
      -- Тогда по крайней мере объяснимо, -- продолжал я, -- что Исследова-
тельский центр не  обнаружил никаких нарушений у СэндКастла. Просто потому,
что их на самом деле нет.
      -- Да, -- слабо согласился он.
      -- Ввести тератогенное вещество кобылам вполне возможно.
      -- Да.
      -- Но лошади не станут пить шампунь.
      -- Да, чистопородные животные слишком привередливы.
      -- Тогда как бы вы дали им шампунь и когда?
      Помолчав, он сказал, еще задыхаясь:
      -- Не знаю как. Они  его  выплюнут.  Но  когда -- тут легче. Не позже
трех или четырех дней  после  оплодотворения, когда формируется плодное те-
ло... в этом  случае малое количество тератогенного вещества может принести
огромный вред.
      -- Вы  считаете, -- переспросил я, -- что  достаточно только один раз
дать кобыле селен, чтобы обеспечить уродство жеребенка?
      -- Дать кобыле что?
      -- Прошу прощения. Селен. Вещество, которое уничтожает перхоть.
      -- О... Господи. -- Оливер потихоньку  приходил в себя. -- Думаю, это
зависит от мощности дозы и выбора времени. Возможно, три или четыре дозы...
Никто точно не знает, потому что никто этим не занимался... Я хочу сказать,
исследования на эту тему не проводились.
      -- Ну конечно, -- согласился я.  -- Но предположим, что в данном слу-
чае кто-то правильно подобрал дозу  и  время, а также нашел способ  сделать
шампунь приемлемым на вкус. Тогда кто это был?
      Наступила звенящая тишина, стихло даже его дыхание.
      -- Не  знаю, -- сказал он наконец.  -- Теоретически  это мог быть  я,
Джинни, Найджел, Уотчерлеи или кто угодно из ребят,  которые работали здесь
в прошлом году. Никто больше не появлялся в хозяйстве достаточно часто.
      --  Действительно  никто? А ветеринар, кузнец, просто приятель,  при-
ехавший навестить?
      -- Но  ведь восемнадцать  уродцев, -- сказал он. --  Я бы сказал, что
этот кто-то должен был находиться здесь постоянно.
      -- И знать, каких кобыл выбирать,  -- сообразил я. -- Кто и насколько
легко мог получить такие сведения?
      -- Легко? -- воскликнул он. -- Да это решительно всем известно, в ко-
го ни ткни. Списки висят во всех кормохранилищах и на самой случной площад-
ке: какие кобылы для какого жеребца предназначены. Один  список у Найджела,
один в  моей конторе, один у Уотчерлеев  -- повсюду.  Каждый может в  любое
время сверить списки, так что ошибка исключена.
      -- И  все лошади, -- медленно сказал я,  -- носят воротникиошейники с
именами.
      -- Да, правильно. Существенная мера предосторожности.
      Облегчающая задачу, подумал я, тому, кто намерен причинить вред толь-
ко определенным кобылам.
      -- Ваш жеребенок от Сэнд-Кастла, -- сказал я, -- он безупречен... мо-
жет быть, потому, что в списке ваша кобыла предназначалась Летописцу.
      -- Тим!
      -- Присматривайте за ним. И за Сэнд-Кастлом.
      -- Присмотрю, -- нервно сказал он.
      -- И вот что, Оливер... парень по имени Шон все еще у вас?
      -- Нет, он ушел. Дэйв и Сэмми, которые нашли Джинни, тоже ушли.
      -- Не могли бы вы переслать мне сюда, в банк,  список  имен и адресов
всех  людей,  которые  работали у вас в прошлом году, а также и в нынешнем?
Именно всех, даже вашей горничной и тех, кого нанимал Найджел, даже уборщиц
рабочего общежития, короче, всех.
      -- Даже моей временной секретарши?
      -- Даже ее.
      -- Она работала три утра в неделю.
      -- Этого могло хватить.
      -- Ладно, -- сказал он. -- Сделаю прямо сейчас.
      -- Сегодня утром я виделся со старшим инспектором  Вайфолдом, -- ска-
зал я. -- Но он  считает  простым  совпадением  то, что у Джинни был флакон
шампуня,  содержащего  вещество, уродующее жеребят. Чтобы убедить его,  нам
надо прийти  с чем-то  более весомым. В общем, все,  что вы сможемте приду-
мать...
      -- Только об этом и буду думать.
      -- Если позвонит  Дисдэйл Смит и  будет давить, просто  скажите,  что
банк осторожничает и вынуждает вас  ждать.  Не говорите ему ничего об  этой
новой возможности.  Наверное, лучше будет  сохранить между нами, пока мы не
сможем доказать, правда или нет.
      -- Боже мой, -- ужаснулся он. -- Надеюсь, что правда.
      Вечером я поговорил с Пен,  спросил  ее, знает ли она способ  извлечь
селен из шампуня.
      -- Проблема, похоже,  в  том, -- сказал я,  --  что просто невозможно
дать лошади вещество как оно есть.
      -- Я посмотрю, -- сказала она. -- Но ведь химики фирмы именно над тем
и работают, чтобы смесь оставалась суспензией и селен не осаждался.
      -- На бутылочке сказано: "Хорошенько встряхните".
      -- М-м... Это может относиться к мылу, а не к селену.
      Я подумал.
      -- Что ж,  можно  ведь отделить мыло? Может,  лошадям  именно мыло не
нравится.
      -- Я  постараюсь узнать, --  пообещала она. -- Поспрашиваю друзей. --
Она помолчала.  -- Шампуня осталось немного. Только то,  что я придержала у
себя, когда отослала образцы в Америку и в Британскую лабораторию.
      -- Сколько? -- встревожился я.
      -- Полрюмочки. Может быть, меньше.
      -- Этого хватит?
      -- Если будем работать с пробирками... должно хватить.
      -- Пен... Вы  или ваши друзья, кто-нибудь может предположить, сколько
шампуня содержит достаточно селена, чтобы ввести кобыле тератогенную дозу?
      -- Ну и вопросики вы задаете, дражайший Тим! Мы попытаемся.
      Через три дня она сообщила через Гордона, что к вечеру может получить
некоторые ответы, если я дам себе труд появиться после работы у нее дома.
      Я дал себе труд и появился, и Пен, улыбаясь, отворила  парадную дверь
и впустила меня.
      -- Будете пить?
      -- В общем, да, но...
      -- Начнем  с главного. -- Она аккуратно отмерила  виски мне и чинзано
себе. -- Вы голодны?
      -- Пен...
      -- Есть только рулеты  с ветчиной и салатом. Я много не  готовлю, как
вы знаете.  -- Она исчезла в .своей  редко посещаемой  кухне и вернулась  с
предложенными яствами,  которые оказались вполне съедобными, куда приятней,
чем те, что сооружал себе я.
      -- Ну что ж, -- наконец сказала она, отодвигая пустые тарелки. -- Те-
перь я расскажу вам все, до чего мы добрались.
      -- Слава тебе, Господи.
      Она усмехнулась.
      -- Вот  именно. В общем, мы исходили из  предпосылки, что если кто-то
использует шампунь как источник селена, значит, этот кто-то не имеет прямо-
го или легкого доступа к ядохимикатам, а это означает также, что у него нет
мудреного оборудования  для  разделения ингредиентов, типа центрифуги. Пока
ясно?
      Я кивнул.
      -- То, что нам требовалось, как мы поняли, -- простой  метод, исполь-
зующий  только  повседневные приспособления. Чтобы кто угодно мог  сделать,
что ему нужно, где угодно. Для начала мы попробовали пропустить шампунь че-
рез фильтровальную бумагу, и знаете, для этой цели годится многое -- бумаж-
ная салфетка, сложенная  ткань, промокательная бумага... Но лучше и быстрее
всего получался с  кофейным  фильтром, поскольку он специально предназначен
для того, чтобы задерживать тончайшие частицы, а жидкость сквозь него легко
проходит.
      -- Да, -- сказал я. -- Звучит логично.
      Пен усмехнулась.
      -- Итак, мы получили несколько кусочков бумаги, в которых, как мы на-
деялись, застряли  микроскопические  частички селена. Фильтры после шампуня
окрасились в ярко-зеленый  цвет. Я захватила  их с собой,  показать  вам...
Сейчас принесу. -- Она исчезла в кухне, прихватив пустые тарелки,  и верну-
лась, неся небольшой поднос, на котором стояли два стеклянных сосуда.
      В одном были  кусочки  испятнанного зеленью кофейного фильтра, плава-
ющие в чем-то вроде  масла,  из второго торчала одна-единственная заткнутая
пробкой пробирка, содержащая полдюйма темного раствора на донышке.
      -- Один из моих друзей в лаборатории много знает о лошадях, -- сказа-
ла Пен, -- и, по его мнению, все скаковые лошади привычны ко вкусу льняного
масла, которое им часто подмешивают в корм как слабительное. Вот мы и взяли
немного льняного масла, раздробили фильтр и пропитали им. -- Она указала на
банку. -- Масло вымыло частицы селена из бумаги.
      -- Ловко, -- сказал я.
      -- Ага.  Потом мы слили получившийся раствор в  пробирку и просто по-
дождали примерно двадцать четыре  часа.  Частицы селена медленно потонули в
масле. -- Она посмотрела мне в лицо, чтобы убедиться, понимаю  ли  я. -- Мы
извлекли селен из мыльно-восковой среды, в которой он находился во взвешен-
ном состоянии, и поместили в масляную,  в которой он не может находиться во
взвешенном состоянии.
      -- Я понимаю, -- заверил я.
      -- Так что  тут, в пробирке,  -- эффектным жестом  фокусника  указала
Пен, --  мы имеем концентрированный  селен, из которого слит излишек масла.
-- Она извлекла пробирку из банки, держа ее  вертикально, и продемонстриро-
вала мне  мутно-коричневатую жидкость, более  темную на донышке и почти ян-
тарную сверху. -- У нас с  самого начала был очень небольшой образец, и это
все, что мы сумели собрать. Но это темное вещество определенно  сульфид се-
лена. Мы просканировали его на такой штуке, называется газовый хроматограф.
-- Она усмехнулась. -- Нет смысла отказываться от использования сложной ап-
паратуры, когда она у вас под рукой -- а мы случайно оказались в исследова-
тельской лаборатории студенческой больницы.
      -- Вы ослепительны.
      -- Как  бриллиант, -- с комической  скромностью .признала она.  -- Мы
также подсчитали, что  в этом специфическом шампуне содержится почти десять
процентов селена, что гораздо выше той  пропорции,  которая  применяется  в
шампунях для людей. Мы пришли к единому мнению, что здесь, в пробирке, дос-
таточно вещества, чтобы вызвать уродство  жеребенка  --  или детеныша иного
вида. Мы нашли в разных книгах множество примеров: скажем, ягнята рождаются
с деформированными ножками, когда овец выпасают там, где трава произрастает
на почве, богатой селеном. Мы все согласились, что время, когда кобыла при-
нимает селен, является решающим фактором, и, по нашему мнению, чтобы навер-
няка получить желаемый результат, вы должны давать селен  ежедневно в тече-
ние трех или четырех дней, начиная с двух или трех дней после зачатия.
      Я задумчиво кивнул.
      -- Как раз примерно о такой шкале говорил Оливер.
      --  И  если вы дадите слишком  много,  -- продолжала она, --  слишком
большую дозу, более  вероятным результатом будет выкидыш, а не значительное
уродство.  Эмбрион  только тогда сможет развиться, когда вред,  причиненный
селеном, будет относительно невелик.
      -- Но было множество различных деформаций, -- сказал я.
      -- О да. Селен может  воздействовать  на  любую развивающуюся клетку,
без разбора.
      Я вытащил пробирку и пристально всмотрелся в ее мрачное содержимое.
      -- Видимо, от человека требуется только одно -- подмешать эту штуку в
мерку овса.
      -- Точно.
      -- Или... можно заключить это в капсулу?
      -- Да, если есть форма. В лаборатории сделать это легче легкого. Нуж-
но только отцедить масло, насколько возможно, и просто соскрести концентри-
рованный селен в капсулу.
      -- Гм. Кальдер, полагаю, может это сделать?
      -- Кальдер Джексон? Почему нет, наверняка может, если захочет. У него
все есть, что для этого нужно. -- Она подняла голову, что-то припоминая. --
Между прочим, он завтра вечером будет выступать по телевидению.
      -- Правда?
      -- Да. Сегодня  объявили  после новостей, как раз  перед  тем, как вы
вошли. Он  собирается быть гостем  этого рекламного шоу... шоу Микки Бонви-
та... вы когда-нибудь видели?
      -- Иногда смотрю, -- задумчиво произнес я. --  Оно ведь транслируется
вживую, правда?
      -- Это верно. -- Она слегка  озадаченно взглянула на меня. -- Над чем
работает ваш головной компьютер?
      -- Прикидываю возможность риска, -- медленно сказал я, -- и спешу ух-
ватиться за неповторимую возможность.  Скажите-ка,  милая Пен, если я вновь
окажусь в приемной Кальдера, что нужно найти там и вынести оттуда?
      Она уставилась на  меня, буквально отвесив челюсть. Чуть погодя, взяв
себя в руки, спросила:
      -- Вы хотите сказать... Кальдер?
      -- Положим,  -- хладнокровно сказал  я, -- в действительности я всего
лишь собираюсь проверить ту или иную версию. Однако попробуем связать пред-
ложение Дисдэйла насчет  покупки  Сэнд-Кастла и факт умышленного отравления
кобыл. Если добавить  сюда эрудицию Кальдера  по части трав,  мне  кажется,
хоть и горько это признавать, что в результате возникает знак вопроса. Есть
вероятность, что Кальдер и Дисдэйл  намеревались  умышленно  понизить  сто-
имость жеребца, чтобы они смогли купить его за бесценок... И  тогда Кальдер
сможет изобразить хорошо разрекламированное "чудесное исцеление"  Сэнд-Кас-
тла, который с  тех пор навсегда останется производителем безупречных жере-
бят и с течением времени вновь окажется в чести. А взносы, возможно, никог-
да не дорастут до  прежних сорока тысяч фунтов, но за многие  годы составят
приличную сумму.
      -- Но они же не могут! -- в ужасе  воскликнула  Пен.  --  То  есть...
Кальдер и Дисдэйл... мы же их знаем.
      --  Вы  в  вашем ремесле, как и я в своем, должны были сталкиваться с
представительными, внушающими доверие мошенниками.
      Она хранила молчание, не сводя с меня тревожного  взгляда, пока нако-
нец я не сказал:
      -- Есть  и  еще одно. Ни в чем не могу поклясться, но когда я впервые
попал в  поместье Кальдера, у него был работник,  который живо напомнил мне
того мальчика с ножом в Аскоте.
      -- Рикки Барнета, -- кивнула Пен.
      -- Да. Не могу припомнить, как звали того работника у Кальдера, и во-
обще не уверен, что узнаю его  через столько времени, но у Оливера я запри-
метил другого паренька, по имени  Шон,  и он опять-таки напомнил мне  Рикки
Барнета. Не могу  утверждать,  вправду ли этот Шон  и  работник Кальдера --
один и тот же человек. Может  быть, и нет, потому что, думается, Кальдерова
парня звали не Шон, иначе бы я точно вспомнил, если вы поняли, о чем я.
      -- Продолжайте, -- попросила она.
      -- Но если -- и  это  большое  если,  -- если Шон когда-то работал на
Кальдера, он может все еще работать на него... скармливая селен кобылам.
      Пен долго молчала, и взгляд ее умудренных опытом  глаз становился все
тяжелее. Наконец она заговорила:
      -- Кто-то должен был находиться поблизости в час кормления, и это со-
вершенно определенно не Кальдер и не  Дисдэйл. Но ведь это мог быть тот уп-
равляющий, Найджел? Ему труда не составляло. Предположим, Дисдэйл с Кальде-
ром заплатили ему... Предположим,  они  обещали предоставить ему работу или
долю во владении Сэнд-Кастлом, когда заполучат лошадь.
      Я покачал головой.
      -- Вряд ли. Я думал о Найджеле. Есть одно важное  соображение, почему
это все-таки  не он. Ведь он, и только он, кроме Оливера, знал, что одна из
кобыл, предназначенных для Летописца, была покрыта Сэнд-Кастлом. -- Я пояс-
нил, как  Оливер спарил их,  повинуясь импульсу. -- Жеребенок вполне норма-
лен, но вряд ли получился бы таким, если бы именно Найджел осуществлял под-
кормку.
      -- Неубедительно, -- медленно сказала Пен.
      -- Да.
      Она вздрогнула.
      -- Вы сообщили обо всем полиции?
      --  Я  собирался,  -- ответил я. -- Но когда я в понедельник пришел к
Вайфолду, у меня  ничего не вышло.  Все это кажется  таким  невещественным.
Всего лишь куча догадок. Возможно,  ложных  выводов.  Предложение  Дисдэйла
могло быть вполне честным. А парень, которого я видел с полминуты восемнад-
цать месяцев назад... лицо незнакомца  трудно  вспомнить  через полчаса, не
говоря уж о таком сроке. У  меня в памяти отпечаталось его замешательство и
солнцезащитные очки... а парень, работавший у Оливера, произвел другое впе-
чатление. Вайфолд не из тех, кого можно сбить с пути  впечатлениями. По-мо-
ему, лучше мне появиться перед ним с чем-то более определенным.
      Пен прищелкнула пальцами.
      -- А не могли бы вы хорошенько рассмотреть этого Шона?
      Я покачал головой.
      -- Оливер постепенно отпускает своих работников,  как  обычно  в  это
время года, а Шон ушел одним из первых. Оливер не знает, куда он направился
и по какому адресу его искать, и считает, что это в порядке вещей. Насколь-
ко я  понял,  эти  ребята кочуют с конюшни на конюшню и в их бумагах всегда
указан адрес  последнего нанимателя. Но я думаю, что  мы сможем найти Шона,
если повезет.
      -- Как?
      -- Сфотографировать Рикки  Барнета в профиль и поспрашивать на иппод-
ромах.
      Она рассмеялась.
      -- Это может сработать. А может и нет.
      -- Попытка не пытка.
      Тут я мысленно вернулся к другой попытке, которая тоже меня  не особо
страшила. Похоже, об этом подумала и Пен.
      -- Вы же не собираетесь взаправду вламываться в приемную Кальдера?
      -- С фомкой и отмычкой, -- сказал я. -- Собираюсь.
      -- Но...
      -- Время уходит, а с ним уйдет и будущее Оливера, и деньги банка, так
что я, разумеется, сделаю все, что смогу.
      Она с любопытством разглядывала меня.
      -- Значит, у вас в самом деле нет чувства опасности?
      -- Что вы имеете в виду?
      -- Я  имею  в  виду... В тот день в Аскоте вы просто врезались в того
мальчика, а у него был нож. Вы могли запросто налететь на этот нож. А Джин-
ни рассказывала мне, как  вы до слез напугали ее, прыгнув таким  манером на
Сэнд-Кастла. Она  говорила, что это чистое  самоубийство... и что  вы сами,
похоже, об  этом не раздумывали. А в тот вечер в Аскоте... Я помню, как тя-
готили вас  вопросы полицейских  и нисколько не трогало то,  что вы были на
волосок от смерти.
      Тут ее речь иссякла. Я обдумал сказанное и решил, что нашел причину и
могу ответить.
      -- Ничего из того, что до сей поры случалось в моей жизни, -- серьез-
но  сказал  я,  -- не внушило мне страх перед смертью. Я думаю... знаю, это
звучит глупо... я не верю в то, что могу умереть.


      ГОД ТРЕТИЙ: ИЮНЬ

      На следующий  день, в пятницу, 1 июня, я  принял давнее приглашение и
отправился обедать с руководителями одной охранной фирмы, которой мы ссужа-
ли деньги  под установку новой линии сигнализации на  рынке. Не особенно их
удивив, я  попросил об одолжении, и  после трапезы, впятеро  превысившей по
калорийности обеды в "Эктрине", они, слегка  забавляясь,  вручили  мне  три
ключа, отмыкающие  все, кроме королевской  казны, а также прочли мне сжатый
курс по их использованию.
      -- Этими лапочками  открывают двери только в случае крайней необходи-
мости, --  сказали с улыбкой мастера слесарного дела.  -- Если окажетесь за
решеткой, мы вас не знаем.
      -- Если окажусь за решеткой, пришлете мне новый комплект в  пирожке с
вареньем.
      Затем я поблагодарил их и отбыл практиковаться (с оглядкой) на дверях
банковских офисов, делая замечательные успехи. Придя домой, я воспользовал-
ся отмычками, чтобы войти в парадную дверь, и принялся запирать  и отпирать
каждый буфет и ящик, в  котором  была замочная скважина. Потом я  облачился
поверх рубашки и галстука  в темный свитер с высоким горлом и,  слегка нер-
вничая, поехал в Ньюмаркет.
      Я оставил автомобиль на обочине трассы чуть поодаль  от дома Кальдера
и остаток дороги прошел пешком. И на исходе долгих летних  сумерек спокойно
вошел во  двор, сверившись по часам, что сейчас  почти десять, время, когда
Микки Бонвит подводит своих гостей к вычурным креслам и принимается публич-
но копаться у них в душе.
      Кальдер даст  великолепное представление, подумал я; моя подозритель-
ность меня смущала, и смущение еще усилилось, когда я взглянул на очертания
дома, темнеющего на фоне неба, и вспомнил о незатейливом гостеприимстве его
хозяина.
      Ту сдержанность, которая всегда подспудно  разделяла  нас,  я  теперь
воспринимал как  собственные инстинктивные, заглушенные сомнения. Желая ви-
деть величину, я ее видел; и  пытаясь теперь доказать самому себе, что оши-
бался, я испытывал не удовлетворение, а печаль.
      Двор был тих и  спокоен, все работники давно ушли. В доме,  в большом
зале, горел одинокий огонек,  тусклая  желтая искорка мерцала сквозь кусты,
колеблемые слабым ветерком.  За закрытыми дверями денников пациенты с гной-
ными язвами, кровоточащими кишками  и  прочими болячками дремали в ожидании
прикосновения.
      Сэнд-Кастл, если я прав,  был  обречен оставаться здесь, пока Кальдер
исполняет свое "чудо", не обязанный объяснять, как он это делает. Он никог-
да не объяснял; он распространялся на публике, что не знает,  как действует
его сила,  знает просто, что она действует. И  тысячи, может быть, миллионы
верили в его силу. Может быть, даже заводчики, эти мечтатели из мечтателей,
поверят под конец.
      Я подошел к приемной, серой глыбе в наступающей ночи, и  вставил одну
из отмычек в замочную скважину.  Механизм,  хорошо  смазанный и многократно
используемый, повернулся без протеста, и я распахнул дверь и вошел.
      Там не  было окон, о  которых стоило беспокоиться. Так что, захлопнув
за собой дверь, я включил свет и сразу принялся искать  то,  за чем пришел:
селен в самодельных капсулах, или в  самодельном фильтровальном устройстве,
или в бутылочках с шампунем...
      Пен было засомневалась, что кто-то рискнет давать селен  в этом году,
если прошлогодние труды дали такой эффект, но я напомнил ей, что Сэнд-Кастл
уже покрыл многих кобыл в новом  сезоне, прежде чем стало известно о рожде-
нии уродливых жеребят.
      -- Кто  бы этим ни занимался, к тому времени он еще не знал, что пре-
успел. И потому, я полагаю,  он  для надежности продолжал свое дело.  Может
быть, даже увеличив дозу... И если селен в этом году не давали, откуда он у
Джинни?
      Пен неохотно уступила.
      -- Наверное, я просто искала причину, чтобы не пускать вас  к Кальде-
ру.
      -- Если я что-нибудь обнаружу, вслед за мной появится старший инспек-
тор Вайфолд с ордером на обыск. Так что не беспокойтесь.
      -- Ладно, -- сказала она, ничуть не перестав тревожиться.
      Замки шкафчиков, стоящих вдоль  стен  приемной, были для моих отмычек
пустым делом,  но вот содержимое  оказалось загадкой, хотя многие баночки и
коробочки были снабжены надлежащей этикеткой.  Кое-что  явно  поступило  от
поставщиков, но большей частью тут были травы, о которых постоянно толковал
Кальдер:  гидрастис,  окопник,  фо-ти-тьенг, миррис, сарсапарель,  лакрица,
пассифлора, папайя, чеснок. Все в больших количествах. Нигде не было услуж-
ливой надписи  "Селен". Я прихватил с  собой плотную пластиковую  сумочку с
застежкой-"молнией" -- упаковку от шелкового  галстука  и  носового  платка
(подарок от  моей матери на  Рождество). Туда я систематически складывал по
две-три капсулы из каждой бутылочки и по две-три пилюли каждого вида, и ма-
ленькие пакетики с травами. Пен, думал я, проведет чудесный вечерок, на до-
суге разбирая все это.
      Когда сумочка наполовину наполнилась образцами, я тщательно запер все
шкафчики и повернулся к холодильнику, у которого был вполне домашний  вид и
всего лишь магнитный запор на дверце.
      Внутри  не  оказалось бутылочек с шампунем. И  кофейных  фильтров.  И
льняного масла. Там  стояли просто большие пластиковые бутыли с Кальдеровой
панацеей.
      Я подумал, что с тем же успехом могу зачерпнуть и ее, дабы удовлетво-
рить любопытство Пен. Пошарил вокруг в поисках небольшого  сосуда и обнару-
жил несколько пустых баночек из-под лекарств в одном из буфетов.  Над рако-
виной  я  осторожно отлил немного тоника в  аптекарскую  баночку,  завернул
крышку и поместил пластиковую бутыль на прежнее место в холодильник. Баноч-
ку поставил, чтобы была под рукой,  на край рабочего стола и принялся нако-
нец выдвигать ящики, в которых Кальдер хранил всякую всячину вроде хмеля, а
также свою антикварную форму для пилюль.
      Все было чистым и опрятным, как прежде. Если он и  изготавливал здесь
капсулы, содержащие селен, я не нашел и следа.
      С растущим разочарованием я  быстро  осмотрел каждый ящик. Пакеты се-
мян: кунжут, тыква,  подсолнух. Пакеты сухих трав, земляничных листьев, лю-
церны. Коробки  пустых  половинок желатиновых капсул, ожидающие наполнения.
Пустые неиспользованные баночки из-под пилюль. Все как прежде: ничего тако-
го, чего я раньше не видел.
      В нижнем, самом большом ящике еще лежали пластиковые  мешки с хмелем.
Я растянул горловину одного и обнаружил то, что ожидал: остро  пахнущий во-
рох. Затянул  горловину, слегка встряхнул  мешок, укладывая его на место, и
увидел, что под мешками  хмеля  лежит коричневый кожаный портфель, обычного
размера, толщиной дюймов шесть.
      С чувством зря потраченного времени я вытащил портфель на поверхность
рабочего стола и попробовал открыть. Обе защелки были заперты. Я  выудил из
кармана брюк связку отмычек и стал осторожно вертеть  самой маленькой, пока
механизмы не щелкнули.
      Откинул крышку. Бутылок с собачьим шампунем я не  нашел, но остальное
заставило меня окаменеть.  На  первый взгляд содержимое принадлежало врачу:
стетоскоп, фонарик-карандаш, металлические инструменты, все в  соответству-
ющих отделениях.  Картонная коробка без  крышки, где лежало четыре или пять
крошечных тюбиков с  мазью-антибиотиком.  Большая бутыль с кучкой маленьких
белых таблеток  на дне; на этикетке длинное название,  которое я еле разоб-
рал, не то чтобы запомнить. Внизу в скобках -- "мочегонное". Книжка бланков
для рецептов, чистая, неиспользованная.
      Вогнали меня  в столбняк имя  и адрес, отпечатанные на бланках рецеп-
тов, и инициалы, четко вытисненные золотом на коже под ручкой  портфеля. Я.
А. П.--на  портфеле. Ян А. Паргеттер -- на  рецептах. Ян Паргеттер, ветери-
нарный хирург, адрес в Ньюмаркете.
      Его портфель, пропавший, когда его убили. Тот самый портфель.
      Дрогнувшими пальцами я взял один из тюбиков с антибиотиком, несколько
таблеток мочегонного и три бланка рецептов и присоединил  к прочим трофеям.
Потом, чувствуя, что  сердце колотится вдвое быстрее, чем прежде, проверил,
все ли лежит на своих местах, прежде чем застегнуть портфель.
      Открылась дверь. Я почувствовал и услышал это одновременно: дуновение
ночного воздуха достигло  меня вместе с  шорохом. Я обернулся,  думая,  что
один из работников Кальдера совершает поздний обход больницы,  и гадая, как
же объясню ему свое присутствие. И увидел, что объяснения не понадобятся.
      Кальдер собственной персоной переступил через порог. Кальдер в ореоле
кудрей, Кальдер, который должен быть за  сотню миль отсюда и общаться с на-
цией с экрана телевизора.
      Сперва он явно опешил, но удивление тут же  сменилось жестким понима-
нием. Внимательный  взгляд  скользнул  от  бутылочки тонизирующей микстуры,
стоящей на столе, к лежащему там же открытому портфелю ветеринара. Потрясе-
ние, неверие и гнев вдруг  вспыхнули  яростной реакцией, и он действовал  с
такой скоростью, что даже если бы  я сообразил, что он хочет сделать, я все
равно не успел бы увернуться.
      Он вскинул руку и сорвал с кронштейна маленький красный огнетушитель,
висевший рядом с дверью. На одном движении он замахнулся, красная луковичка
огнетушителя на долю секунды  заняла все мое поле зрения и с  треском сшиб-
лась с моим лбом. И сознание мое мгновенно померкло.


      Мир вернулся, точно его разом включили:  вот я без чувств, а в следу-
ющую секунду очнулся. Ни тебе серой мути оцепенения, ни искр из глаз, прос-
то щелчок выключателя.
      Я лежал  на спине в какой-то  зловонной соломе, в  стойле, освещенном
электричеством, а с высоты шести футов на меня подозрительно уставился гне-
дой жеребец.
      С минуту я старался сообразить, как сюда попал: уж больно неправдопо-
добным было положение. Потом ко мне вернулось воспоминание  о красном полу-
шарии, ударившем меня  между  глаз, а  потом  разом вспомнился весь  вечер.
Кальдер.
      Я находился в стойле в конюшне Кальдера. Я  находился здесь предполо-
жительно потому, что Кальдер перетащил меня сюда. Пока что. Пока -- что?
      Подбадривая себя мысленно, я попытался встать, но обнаружил, что соз-
нание восстановилось  полностью, а вот  чувства -- нет. Голова моя закружи-
лась волчком, стены опрокинулись, серые бетонные блоки явно собрались обва-
литься на меня. Тихо чертыхнувшись, я попытался еще  раз, помедленнее, при-
подняться на  одном локте, с  трудом удерживая глаза неподвижными в глазных
впадинах.
      Верхняя половина  двери стойла внезапно распахнулась, петли взвизгну-
ли. В проеме показалась голова  Кальдера;  когда он увидел, что я  очнулся,
лицо его выразило смятение и испуг.
      -- Я думал, -- сказал он, -- что ты будешь без сознания... что ты да-
же не узнаешь. Я так сильно тебя ударил... ты должен был вырубиться. -- Го-
лос, выговаривающий эти невозможные слова, звучал совершенно естественно.
      -- Кальдер... -- прошептал я.
      Он смотрел на меня уже не с ненавистью, а как-то даже виновато.
      -- Мне жаль, Тим, -- сказал он. -- Мне жаль, что ты пришел.
      Стены вроде бы приостановились.
      -- Ян Паргеттер... -- шепнул я. -- Это ты... убил его? Или не ты?
      Кальдер извлек яблоко и рассеянно скормил его лошади.
      -- Мне жаль, Тим. Он был  таким упрямцем. Он отказался... --  Кальдер
потрепал шею  лошади.  --  Он не делал то, чего я хотел. Сказал, что с него
довольно, он выходит из игры. Сказал, что остановит меня, понимаешь  ли. --
Он на секунду задержал взгляд на  лошади, а потом перевел на меня. -- Зачем
ты пришел? Ты мне нравился. Мне жаль, что все так случилось.
      Я вновь попытался привстать, и опять меня закружил водоворот. Кальдер
подался назад,  но всего на один шаг и  остановился, поскольку я неспособен
был подняться и напасть на него.
      -- Джинни...  -- сказал я. -- Только  не Джинни...  Скажи, что не  ты
убил Джинни...
      Он только смотрел на меня и  не говорил ничего. Потом сказал -- прос-
то, с явным сожалением:
      -- Хотел бы я ударить тебя покрепче... но похоже... достаточно. -- Он
сделал еще шаг назад, так что теперь я видел один кудрявый шлем, на который
падал свет, а глаза его  скрылись  в  темноте;  и пока я с усилием старался
привстать на колени, он закрыл верхнюю дверцу, запер на задвижку  и снаружи
выключил свет.
      Внезапно ослепленному, мне стало еще трудней подниматься, но по край-
ней мере я не  мог видеть, как вращаются стены, только чувствовал,  что они
кружатся. Пошатнувшись, я  нащупал  стену и наконец более-менее выпрямился,
привалившись спиной, и мозги мои понемногу пришли в равновесие.
      Через какое-то время во тьме проявилось серое продолговатое пятно ок-
на, и  когда мой четвероногий сосед повернул  голову, я  увидел, как в  его
глазу блеснуло светлое отражение.
      Окно... Путь наружу.
      Я пополз вдоль стены к окну и обнаружил, что изнутри  оно перегороже-
но, явно не для того, чтобы лошадь не сбежала, а чтобы она не разбила стек-
ло. Так  или иначе, пять толстых прутьев  были вмурованы  в бетон сверху  и
снизу, надежные, как тюремная решетка. Я беспомощно потряс ее обеими руками
и убедился,  что они укреплены  намертво. Сквозь пыльные оконные стекла мне
сбоку видна была приемная, и пока  я стоял там, держался за решетку и смот-
рел, Кальдер хлопотливо сновал туда-сюда через  открытый освещенный дверной
проем, перенося что-то из помещения  в  свой автомобиль. Я ясно видел,  как
портфель Яна Паргеттера  перекочевал на заднее сиденье, и досадливо припом-
нил, что  связка отмычек  осталась торчать в одном из  его замков. Я видел,
как Кальдер охапками выносил баночки без этикеток, набитые капсулами, и ко-
робки, наполненные  неизвестно чем, и  осторожно складывал все это в багаж-
ник, а потом запер его. Кальдер старательно заметал следы. Я заорал, оклик-
нул его, но он либо не  услышал, либо не счел нужным услышать. Единственным
результатом было то, что за моей спиной пугливо  дернулся жеребец, пересту-
пил копытами и беспокойно закружился по стойлу.
      -- Тихонько, -- ласково сказал я. -- Стой спокойно. Все в порядке. Не
пугайся.
      Тревога животного улеглась, и через окно  я  разглядел,  как  Кальдер
выключил свет в приемной, запер дверь, сел в машину и тронулся с места.
      Он поехал через подъездной путь на главную трассу, не к  своему дому.
Огни его автомобиля мелькнули за деревьями, когда он вывернул через ворота,
и пропали; и  мне  вдруг стало очень одиноко,  заключенному  в этом грязном
месте Бог знает на какой срок.
      Глаза потихоньку привыкали  к  темноте, и  в  тусклом свете неба  мне
вновь стали видны очертания стойла, стены, ясли... лошадь. Огромному темно-
му существу не нравилось, что я  здесь, оно никак не могло угомониться, а я
не мог придумать, как избавить его от своего присутствия.
      Потолок был сплошным, не как в иных конюшнях, где стропила под крышей
открыты. В других  местах проворный человек мог перекарабкаться через пере-
городку из  одного  стойла в другое, но не здесь; да и в любом случае никто
не обещал, что за следующей дверью будет лучше. Там может  оказаться другое
стойло, но, по всей вероятности, так же тщательно запертое.
      В  карманах  моих брюк не оказалось ничего,  кроме  носового  платка.
Складной  ножик,  деньги  и ключи от дома были в моей куртке, на заднем си-
денье моей незапертой машины, стоящей на дороге. Темный  свитер помогал мне
двигаться быстро,  бесшумно и незаметно,  однако в нем некуда было спрятать
даже монетку, которая пригодилась бы мне в качестве отвертки.
      Я сосредоточенно соображал, что может сделать  голыми руками человек,
чего не может лошадь, превосходящая его  силой, но во тьме не мог найти ни-
чего, чтобы развинтить  петли  или снять с них  дверь;  нигде ничего такого
случайно не валялось. Мало приятного, но, похоже, именно здесь мне предсто-
яло дожидаться возвращения Кальдера.
      А потом... что потом?
      Если он намеревался убить меня, почему он уже не покончил с этим? Еще
пару раз взмахнуть огнетушителем... и я ничего бы об этом не узнал. Я поду-
мал о  Джинни, точно зная теперь, как это было с ней. Вот она жила, дышала,
мыслила, а в следующий миг... уже нет.
      Подумал о Яне Паргеттере, убитом одним ударом своей  же медной лампы.
Подумал о том, как был потрясен и расстроен случившимся Кальдер; него отча-
яние было настоящим, и, возможно, ничуть  не меньше оттого, что это он убил
человека, о  котором скорбел. Кальдер горевал  о потере друга  по работе...
друга, которому сам же нанес удар. Должно быть, он убил  его,  подумал я, в
припадке необузданного гнева, за то... как он сказал?  За нежелание продол-
жать, за желание преградить путь действиям Кальдера... и  его планам. Каль-
дер нанес мне удар с той же быстротой, не раздумывая,  не  размышляя о пос-
ледствиях. И ко мне он тоже  был привязан как к другу, без сомнения, вдоба-
вок сам после этого в спешке бросил, что я ему нравился.
      Кальдер, замахнувшись огнетушителем, безжалостно нацелился убить  че-
ловека, который спас ему жизнь.
      Спас жизнь Кальдера... Господи, подумал я, ну зачем я это сделал?
      Человек, в котором мне хотелось видеть  только  хорошее,  убил  после
этого Яна Паргеттера, убил Джинни. И если бы я не стал его спасать, они оба
остались бы в живых.
      Отчаяние  от  этой мысли заполонило меня целиком, чудовищно  вспухло,
заставило меня почувствовать так же как бесхитростное горе Джинни, что одно
тело не может вместить столько страдания. Раскаяние и  вина проросли из-под
добрых намерений, подобно зубам дракона;  вот  уж  поистине  непредвиденный
путь в ад.
      Я мысленно вернулся в тот далекий миг, который  задел столько жизней:
к тому инстинктивному  рефлексу, обогнавшему мысль, который швырнул меня на
нож Рикки. Если б я мог вернуть то мгновение, я бы отвернулся, я бы смотрел
в другую сторону, я бы позволил Кальдеру умереть... позволил Рикки восполь-
зоваться шансом, позволил ему вдребезги разбить свою юную жизнь и разрушить
жизнь его родителей.
      Никто не  может  предвидеть  последствия.  Пожарный,  или спасатель в
шлюпке, или хирург может, не щадя сил и опыта, бороться  за  жизнь малыша и
обнаружить потом, что  выпустил на волю Гитлера, Нерона, Джека Потрошителя.
Тот, чью  жизнь они простили,  вовсе не обязательно окажется Бетховеном или
Пастером. Спасти  бы обычного, умеренно грешного, умеренно добродетельного,
совершенно безвредного человека. А если он при этом лечит лошадей... что ж,
тем лучше.
      До того дня в Аскоте Кальдер  и в мыслях не имел приобрести Сэнд-Кас-
тла, поскольку жеребец  в тот момент  имел средний успех  и  неопределенную
ценность как производитель. Но Кальдеру, как и нам  всем, открылось велико-
лепие этого коня, и я  сам  слышал,  как  голос его дрожал от восхищения. И
где-то  после  этого  ему, должно быть, пришла в голову мысль о селене, и с
той поры злодеяние пустило корни и  росло, пока не опутало всех нас, злоде-
яние, которое можно было истребить в зародыше, если бы я отвернулся.
      Умом я понимал, что не мог не сделать того, что сделал, но для сердца
и души это не имело значения. От этого не стихали охватившие меня терзания,
не становилось легче на душе.
      Горе и печаль еще придут ко всем нам, сказала Пен. Она была права.
      Жеребец становился все беспокойнее; он копнул копытом землю.
      Я посмотрел  на часы: циферки  ярко светились во тьме. Двадцать минут
или около того с тех пор,  как ушел Кальдер. Двадцать минут, а кажется, уже
двадцать часов.
      Лошадь внезапно  с  неприятной  решительностью  крутанулась во мраке,
толкнув меня крупом.
      -- Ну-ка потише, малыш,  -- увещевающе произнес я. -- Мы с  тобой оба
здесь застряли. Лучше поспи.
      Ответ коня был подобен нецензурной брани: подкованное копыто впечата-
лось в стену. "Может быть, ему не нравится, когда я  говорю,  -- подумал я.
-- Или когда двигаюсь". Головой он теперь повернулся к окну,  его массивное
тело безостановочно металось от одной  стены  стойла к другой, и я  увидел,
что на нем в отличие от  лошадей Оливера нет ошейника: ничего, за что можно
было ухватиться, придержать, успокоить, похлопывая по шее.
      Он вдруг встал  на дыбы, неистово  замолотил копытами и  одной  ногой
хлестнул по стене.
      "Уже не смешно, -- подумал я. -- Не дай Бог оказаться прямо на пути у
этого сокрушительного копыта. Ради всего святого! -- мысленно взмолился я к
нему. -- Я не причиню тебе вреда. Только стой спокойно. Спи".
      Все  это  время  я стоял спиной к двери, так что для лошадиных глаз я
был полностью в тени. Но конь знал, что я здесь. Он нюхом чуял меня, слышал
мое дыхание. Если бы он меня еще и видел, может, было бы лучше?
      Я сделал  осторожный шаг к  тусклому продолговатому окну и поймал яс-
ный, острый и мгновенно ужаснувший меня взгляд одного из его глаз.
      Ни покоя. Ни сна. Нет и не предвидится. Глаз коня,  широко раскрытый,
с белым ободком вокруг привычной черноты зрачка, уставился на меня,  не ви-
дя, свирепо вытаращившись в никуда.
      Черные ноздри раздулись. Губы, насколько я  видел, задрались, обнажив
зубы. Уши прижаты к черепу, изо рта показалась пена. Это непохоже на беспо-
койство, на тревогу, не веря себе, понял я. Так выглядит безумие.
      Конь внезапно взбрыкнул, попятился,  врезавшись  задом в стену, и тут
же рванулся вперед, но не  этот  раз вздыбил передние ноги; отблеск  метнув
шихся копыт прочертил во тьме серебряные дуги, стена  под окном тошнотворно
вздрогнула от удара.
      По-настоящему запаниковав, я вжался в угол между стеной  и дверью, но
это не давало реальной защиты. Стойло было примерно в десять квадратных фу-
тов, да восемь футов в вышину, пространство, даже в лучшие  времена наполо-
вину заполненное лошадью. А для этой лошади в этот момент оно казалось сми-
рительной рубашкой, которую конь намеревался сбросить,  силой проломив себе
путь. Ясли,  подумал я. Забраться в ясли. Ясли  были пристроены на середине
высоты по диагонали  одного из задних углов стойла. Узковатое металлическое
корыто, укрепленное на крепкой деревянной подставке. Как убежище оно выгля-
дело довольно жалко, но по крайней мере было приподнято над землей...
      Жеребец  крутанулся,  опустил передние ноги, но взлетели задние,  два
пушечных ядра грохнулись в бетонную стену  в шести дюймах от моей головы, и
только тогда, в  этот  миг, я начал бояться,  что  свихнувшееся животное не
просто покалечит меня, а убьет.
      Он лягался не  целеустремленно;  большинство его ударов приходилось в
других направлениях. Он не пытался укусить, хотя его  раззявленный рот сви-
репо скалился. Его приводило в исступление  что-то другое, не я... но в та-
ком маленьком пространстве разницы не было.
      Через две секунды  он превратился в настоящего берсерка. С быстротой,
о которой я мог только догадываться по мечущимся теням, он кружился, лягал-
ся, бросался всем телом на стены,  и едва я примерился прыжком одолеть бурю
и прорваться к яслям, меня садануло по руке летящее копыто.
      В тот момент я не осознал,  что он действительно сломал мне руку, по-
тому что все  онемело. Я добрался  до кормушки, попытался  вскарабкаться  в
нее, задрал ногу... сел на край... попытался подтянуть  другую, еще свисав-
шую ногу... но сделал это недостаточно быстро. Еще один прямой удар с хрус-
том обрушился на мою лодыжку, и на этот раз я понял, что произошло.
      Воздух над моей головой, казалось, свистел от копыт, а от  лошади ис-
ходило  теперь  непрерывное ржание, похожее на визг. Наверняка  кто-нибудь,
отчаянно подумал я, кто-нибудь услышит грохот и звон и придет...
      Я видел его,  как темные вспышки против окна, дыбящийся, брыкающийся,
лягающийся, мечущийся кошмар. Он завертелся юлой, едва видимый, поднялся на
задние ноги, головой  доставая до потолка, замолотил передними, точно пыта-
ясь вскарабкаться на невидимую стену...  и  сбил меня прочь с моего  сомни-
тельного насеста, с силой  толкнув в грудь -- толчок, за которым  было пол-
тонны веса и никакой осмысленной цели.
      Я кубарем скатился в солому и попытался прикрыть  голову от смертель-
ных копыт, инстинктивно защищая лицо и живот... и предоставив позвоночник и
почки их  судьбе. Следующий сокрушительный  удар пришелся по лопатке и сот-
ряс, как молот, каждую кость, и я почувствовал, что где-то  внутри зарожда-
ется крик, истошный вопль  --  помилуйте, спасите, прекратите избиение, из-
бавьте от ужаса...
      Его мания  отчего бы то ни было  становилась все  хуже, и наконец  он
хрипло завизжал  --он, а  не я. Звук заполонил мои  уши, отразился от стен,
оглушающий, бьющий по нервам дьявольский рев. Он как-то попал копытом в се-
редину моего скрюченного тела и споткнулся о меня, и я увидел, как он аркой
навис надо  мной, сухожилия натянуты, как  струны; он тоже  мучился, ярость
богов клокотала в его напряженном горле; вот передние  ноги взлетели ввысь,
и он ударил по потолку.
      Это смерть, понял я. Он сокрушит меня, он меня раздавит.  Еще секунду
буду я  видеть и чувствовать... и одно из его копыт попадет мне в голову, и
мне конец... мне конец...
      Прежде чем  я успел додумать,  его передние ноги обрушились вниз, так
что копыто задело мои волосы, и вновь, с запредельной яростью,  он неистово
взвился на дыбы, его голова взметнулась как молния, ударившая обратно в не-
бо, череп, словно  таран, врезался в  потолок. Все строение  сотряслось  от
толчка, а конь с оборвавшимся криком рухнул, точно  колоссальная глыба, по-
перек моих ног, тело его сотрясла судорога, мускулы задергались тугими тол-
чками, а воздух звенел, затихая, отголоском конца.
      Он издыхал поэтапно, сознание уже пропало, а тело еще сопротивлялось,
мозг уже умер, а нервные сигналы еще проходили по конвульсивно сокращающим-
ся мышцам, беспорядочно вспучивались там  и  сям желудок и кишки, а  голова
уже лежала неподвижно на соломе.
      Прошла вечность, пока это  кончилось.  Потом тяжкое тело обмякло, все
системы организма истощились и навеки  застыли  в  молчании, похоронив меня
под собой.
      Облегчение от  мысли, что он умер, а я  остался жив, продолжалось до-
вольно долго, но затем, как всегда случается с  человеческой натурой, прос-
тая благодарность за  существование  переросла в досаду, что обстоятельства
не сложились получше. Он упал хребтом на меня, его туша лежала поперек моих
ног, придавив колени, и выбраться из-под него оказалось невозможно.
      Левая лодыжка, по ощущениям сломанная, пронзительно протестовала про-
тив всякой попытки двинуться. Я не  мог поднять руку по той же причине. Ос-
трая боль в груди превращала  каждый  вздох  в  мучение и кашель в пытку; и
только одно вышло удачно, если так можно выразиться: я лежал на спине, а не
лицом в солому.
      Время тянулось долго,  время текло медленно. Под придавившей меня тя-
жестью ноги постепенно полностью  онемели,  и вся боль целиком сосредоточи-
лась в левой руке, которая казалась размозженной вдребезги, однако я смутно
различал ее, лежащую рядом; обычного вида рука, из-под  рукава темного сви-
тера слегка виднеется белая  манжета,  кисть с аккуратными ногтями, золотые
часы на запястье.
      Физический дискомфорт на время перестал занимать мои мысли,  но в ре-
зультате в голову полезли воспоминания и вопросы, и среди них  самый важный
и самый безотлагательный: что будет делать Кальдер, когда  вернется и обна-
ружит, что я жив.
      Он этого не ожидает. В самом деле, нельзя же ожидать,  что кто-нибудь
может выжить, будучи  заперт со взбесившейся лошадью. Фактически я оказался
баловнем судьбы.
      Я припомнил, как Кальдер угостил коня яблоком, пока я боролся с пада-
ющими стенами, пытаясь подняться. Дал яблоко таким привычным  жестом и пот-
репал коня по шее.
      Я припомнил, как Кальдер говорил в мое первое посещение, что дает ло-
шадям лекарства в яблоках  с удаленной сердцевиной. Но на сей раз  там было
не лекарство, а что-то совсем другое, на этот раз снадобье вызвало безумие,
превратило обыкновенного подкованного коня в машину для убийства.
      Что он сказал,  когда  увидел, что я пришел  в  чувство? Эти странные
слова: "Я думал, ты  отключился... Я думал, ты не узнаешь..." И  потом еще:
"Хотел бы я стукнуть тебя посильнее, но, похоже, хватит и этого".
      А еще он сказал, что сожалеет и лучше бы я не приходил... Ему не тре-
бовалось, чтобы я сознавал, как лошадь убивает меня. Ему совершенно не тре-
бовалось, чтобы я видел, и  слышал,  и страдал перед смертью. Но  все-таки,
когда он увидел, что я  пришел в  себя, это его не остановило и он дал коню
яблоко, хотя знал теперь, что я буду видеть, буду слышать... буду страдать.
      Жеребец не выполнил задачу. Когда  Кальдер  вернется,  ему  предстоит
восполнить упущенное. Ясно, как день.
      При этой  мысли я вновь попытался высвободить ноги,  хотя вряд ли это
особенно помогло бы, даже если бы получилось. Но это было  лишь повторением
прежней пытки, поскольку нечувствительность оказалась временной. Я печально
констатировал, что выволакивать сломанную ногу из-под дохлой лошади -- раз-
влечение отнюдь не  приятное и фактически, учитывая состояние прочих частей
тела, неосуществимое.
      Я прежде никогда не ломал костей, даже катаясь на горных лыжах. Я ни-
когда не получал ушибов, кроме быстропроходящих детских синяков. Никогда не
лежал в больнице, никогда не попадал на операционный стол, никогда не засы-
пал под анестезией. Все тридцать четыре  года я был совершенно здоров и, не
считая ветрянки и тому подобного, ничем  не болел. У меня даже зубы никогда
не болели.
      Я никак не был подготовлен к стремительному натиску такой боли,  я не
был уверен вообще, смогу ли ее  перенести. Я знал одно: когда я пытаюсь ос-
вободить лодыжку, протестует все тело, до того, что из глаз  брызжут насто-
ящие слезы; и не имеет значения моя теоретическая решимость, все  равно ни-
какая сила  не заставит  меня продолжать. Я подумал: а  может, я трус? Даже
если так,  меня это не заботило. Я лежал,  постепенно коченея, мне станови-
лось все  холодней, все  хуже, и я уже начал  завидовать лошади, которая не
испытывала ничего.
      Где-то вверху  начали  светлеть  очертания окна, знаменуя приближение
нового дня.  Суббота, второе июня. Кальдер  вернется и закончит  начатое, и
самый мудрый патологоанатом не сможет  поклясться,  что  последний удар был
нанесен через несколько  часов после первого. Кальдер будет растерянно бор-
мотать: "Но  я и не предполагал, что Тим приедет ко мне... Я был в Лондоне,
на телевидении... Я понятия не имею, как он закрылся в стойле... только это
очень просто сделать, если быть неосторожным,  понимаете...  Я  понятия  не
имею, почему конь  на него набросился,  это совершенно мирная  кляча,  сами
убедитесь... такой ужасный несчастный случай, я совершенно разбит... страш-
но расстроен..."  -- и все посмотрят  на лошадь, из  которой кровообращение
должно было вымыть затуманившее сознание снадобье, и решат, что я поступил,
мягко говоря, неразумно, и мне не повезло. Что ж, очень жаль!
      Дело Яна Паргеттера,  ветеринара, давно упрятано в сейф или уничтоже-
но, и есть лишь мизерный шанс  доказать, что его убил Кальдер. С какой сто-
роны ни подойти, перспектива удручающая.
      Я не  мог исхитриться и вывернуть  запястье так, чтобы  посмотреть на
часы. Солнце взошло, оно косо светило сквозь прутья, и бледное  сияние рас-
света становилось все ярче. Было около пяти или чуть больше.
      Время тянулось. Солнце поднималось. Мы с конем лежали в глубоком мол-
чании, мертвец и полумертвец, и ждали.
      Снаружи подъехала машина, провизжали тормоза, хлопнули дверцы.
      Вот сейчас это случится, подумал я. Сейчас. Очень скоро.
      Зазвучали, переговариваясь, отдаленные голоса: женский и мужской. Чу-
жие.
      Не Кальдеров  характерный, громкий, резкий, актерский голос. Никакого
сходства.
      Огромная волна надежды захлестнула меня, и я позвал:
      -- Сюда... Идите сюда... -- Но  мое хриплое карканье за дверью не ус-
лышали.
      Наверное, они  ищут Кальдера; не найдут  и уедут... Я  набрал сколько
мог воздуху в грудь и завопил:
      -- Помогите!.. Сюда...
      Никакой реакции. Мой голос отразился от стен и передразнил меня,  и я
сделал второй усердный вдох, и крикнул еще раз... и еще раз... и еще...
      Верхняя половина двери распахнулась и впустила  ослепительный свет, и
кто-то, не веря себе, завопил:
      -- Он здесь... Он здесь!
      Задвижка на нижней половине двери  загремела,  и  дневной свет озарил
проем, и против света появились  три  фигуры,  встревоженно ступили вперед,
заговорили с беспокойством и радостью и вернули мне жизнь.
      Джудит, Гордон и Пен. Джудит всхлипнула. Я, наверное, тоже.
      -- Слава Богу, -- сказал Гордон. -- Слава Богу.
      -- Вы не вернулись домой, -- сказала Пен. -- Мы волновавшись.
      -- С вами все в порядке? -- спросила Джудит.
      -- Не сказать чтобы... но все относительно. Что ни говорите, я никог-
да не был счастливее, чем сейчас.
      -- Если мы подсунем руки вам  под мышки, -- сказал Гордон, оценив си-
туацию, -- мы сможем вас вытащить.
      -- Не советую, -- сказал я.
      -- Почему?
      -- Плечо, похоже, сломано. Нужен живодер.
      -- Что вы говорите, Тим! -- смутился Гордон.
      -- У них есть платформа... и лебедка. Это их работа -- дохлые лошади.
      -- Да, понимаю.
      -- И скорая помощь нужна, -- сказала Пен. -- Мне так кажется.
      Я улыбнулся им с огромной  любовью,  моим  таким неумелым спасателям.
Они спросили, как я оказался там, где нахожусь, и к их ужасу я вкратце объ-
яснил. И  я в  свою очередь спросил, почему они  приехали, и они объяснили,
что заволновались, потому что телепрограмму Кальдера отменили.
      -- Микки  Бонвит заболел, -- сказала Пен. --  Объявили об этом только
вечером. Так  что шоу  в прямом эфире не было,  пустили какую-то старую за-
пись, извинились, пообещали Кальдера Джексона позже.
      -- Пен позвонила и сообщила нам,  куда вы собрались и почему, -- ска-
зала Джудит. -- И мы заволновались, -- добавил Гордон.
      -- Вы не вернулись домой... не позвонили, -- сказала Пен.
      -- Мы  всю ночь глаз не смыкали,  -- прервал  Гордон. -- Девочки  все
больше и больше тревожились... так что мы поехали.
      Поехали за сотню миль. Попробуйте найти лучших друзей.
      Гордон отправился  на  поиски  телефона-автомата, а Пен поинтересова-
лась, нашел ли я то, что искал.
      -- Не знаю, -- сказал я. -- Половина не имеет этикеток.
      -- Больше ничего не говорите, -- попросила Джудит.  -- Хорошего пома-
леньку.
      -- Да мне нетрудно.
      -- Забудьте пока об этом, -- согласилась с ней Пен.
      -- Сколько времени? -- спросил я.
      Джудит взглянула на часы.
      -- Десять минут восьмого.
      Кальдер вернется... И работники тоже, подумал я. Он должен вернуться,
когда они приступят к работе. Примерно в это время. Ему  понадобятся свиде-
тели, когда он меня найдет.
      -- Тим,  -- решилась Пен. -- Если он  вернется... Вы достали образцы?
Вам удалось?..
      Я слабо кивнул.
      -- Наверное, вы не вспомните, как они выглядят.
      -- Я их припрятал.
      -- Разве он их не нашел? -- Она говорила ласково; она приготовилась к
разочарованию и не хотела меня упрекать. Я улыбнулся ей.
      -- Он их не нашел. Они здесь.
      Пен недоверчиво осмотрела стойло и перевела взгляд на мое лицо.
      -- Разве он не обыскал тебя? -- удивилась она. -- Карманы... конечно,
обыскал.
      -- Этого не знаю... но таблеток он не нашел.
      -- Так где же они?
      -- Я научился у Джинни оставлять руки свободными, -- сказал я. -- Они
в пластиковой сумочке... у меня за поясом... в трусах.
      Она недоверчиво уставилась на меня, а потом они  обе расхохотались, и
Джудит, вытирая слезы, переспросила:
      -- Так значит... все это время?..
      -- Все это время, -- подтвердил я. -- И достать их нетрудно.
      Некоторые события лучше бы забыть, но они незабываемы: смело могу за-
нести следующие полчаса в эту категорию.  Но в конце концов меня уложили на
носилки на колесиках, вывезли на открытый воздух, и мой дохлый  грузный то-
варищ был наполовину втащен по пандусу в фургон живодера, с которым Гордон,
применив незаурядный дар убеждения, сговорился в этот утренний час,
      Три работника, наконец  прибывшие  на место службы, неловко перемина-
лись поодаль, и двое из "скорой помощи", которые не были  даже фельдшерами,
точно в  каком-то фарсе, пытались сквозь  помехи добиться ответа  по радио,
куда меня везти.
      Гордон говорил  людям из живодерни, что  я потребовал взять  у лошади
пробу крови, настаивал, чтобы непременно, и до тех пор не  обрабатывать ту-
шу. Измотанные Джудит  и Пен зевали.  Я обессиленно наблюдал  за  какими-то
птичками, порхающими высоко в чистом синем небе, и представлял, что  я там,
наверху, с  ними, легкий, как воздух; и в  эту идиллическую картинку въехал
Кальдер.
      Невозможно узнать, что он подумал, увидев всю эту суету, но  когда он
большими шагами приблизился от машины, челюсть его отвисла  от потрясения и
дурных предчувствий.
      Сперва он, казалось,  сосредоточил  внимание на Гордоне, потом повер-
нулся к человеку с живодерни, который громко говорил:
      -- Если вы хотите  анализ  крови, дайте нам письменное подтверждение,
что заплатите за вызов ветеринара.
      Кальдер посмотрел через его голову на дохлую лошадь,  которая еще на-
половину лежала на пандусе, потом перевел взгляд на денник, откуда ее выта-
щили и где еще дверь была настежь открыта.
      Потом он озадаченно повернулся к Джудит и тут с ужасом  разглядел су-
мочку, которую крепко сжимала Пен. Прозрачную  пластиковую сумочку, набитую
капсулами, таблетками  и  прочими  старательно собранными сокровищами, ясно
просвечивающими изнутри.
      Пен к ее чести обрела голос,  и ее слова, должно быть, прозвучали для
Кальдера роковым приговором:
      -- Я не говорила вам раньше... Я фармацевт.
      -- Где вы это взяли? -- Кальдер уставился на сумочку,  словно пытаясь
прожечь ее взглядом. -- Где...
      -- У Тима.
      Его взгляд метнулся ко мне.  и,  похоже, он наконец осознал, что  моя
несомненная неподвижность не означает, что  я  мертв. Он сделал два шага  к
носилкам и взглянул мне в лицо; и увидел, что я жив, бодрствую, настороже.
      Никто из  нас не заговорил. Его глаза, казалось,  запали в орбитах, и
под кожей резко проступили очертания верхней челюсти. Он увидел во мне, так
сказать, разрушительные следы  ночи, а я  увидел в нем  осознание,  ставшее
уверенностью: то, что я выжил, означает, что он погиб.
      Я подумал: тебе  определенно надо было ударить покрепче; наверное, он
подумал о том же. Он взглянул на меня с обжигающей силой, которая не подда-
валась определению, потом повернулся спиной и прыжком бросился к машине.
      Гордон сделал  два или три неуверенных  шага к нему,  возможно, чтобы
остановить, но Кальдер  не оглядываясь запустил мотор, надавил педаль аксе-
лератора, под протестующий визг шин развернулся на месте на 180  градусов и
направился к воротам.
      -- Надо вызвать полицию, -- вдогонку сказал Гордон.
      Джудит и Пен не выказали особого энтузиазма, а я не  отреагировал во-
обще. Я полагал, что нам все равно никуда не деться от вызова полиции, но с
моей точки  зрения, чем дольше  удастся оттянуть нудные ритуалы, тем лучше.
Британия  --  остров маленький, а Кальдер слишком  хорошо  известен,  чтобы
скрыться.
      Пен опустила взгляд  на пластиковый кладезь, который держала в руках,
без единого комментария открыла свою сумку и запихнула его туда.  Она мель-
ком покосилась  на меня и бледно усмехнулась, и  я кивнул, облегченно пони-
мая, что она и ее друзья возьмут разгадку капсул на себя.


      В ту  же субботу около двух  пополудни семья, отдыхающая  на пикнике,
наткнулась на машину,  спрятанную  за густой порослью кустов можжевельника.
Мотор автомобиля работал, и дети отдыхающих, заглянув в окно, увидели чело-
века, развалившегося на заднем сиденье с  трубкой во рту. Они узнали его по
кудрям и бородке. Дети, как сообщалось, пребывали в состоянии истерического
шока, а  родители гневались, как будто какая угодно  власть где угодно спо-
собна позаботиться о том, чтобы самоубийства не портили окружающий пейзаж.
      Дань Кальдерову чудодейству появилась по телевизору в тот же вечер, и
я подивился иронии, по которой  мастер,  знавший так много обо всяких  сна-
добьях, выбрал газ, чтобы уйти из жизни.
      Он отъехал  едва тридцать миль от своего поместья.  Он не оставил за-
писки. Люди,  которые готовили вместе с  ним отложенное шоу  Микки Бонвита,
сказали, что ничего не понимают, а Дисдэйл позвонил Оливеру и  сообщил, что
в связи с трагической смертью Кальдера он отказывается от покупки Сэнд-Кас-
тла.
      Я, когда об этом услышал, был наполовину закован в бесконечно раздра-
жающий меня гипсовый доспех, а  внутри  меня скрипели осколки костей, и  их
было больше, чем я хотел бы знать, а еще была уйма малиновых кровоподтеков,
оставленных подкованными копытами.
      Мне довольно неохотно выделили отдельную палату -- уединение в болез-
ни рассматривалось национальной службой здоровья как  греховная роскошь, --
и в понедельник вечером Пен вновь проделала весь путь от Лондона, чтобы до-
ложить о лабораторных находках. Она поцеловала меня и насупилась.
      -- У вас изнуренный вид, -- заявила она.
      -- Больница -- утомительное место.
      -- Наверное,  ничего другого ожидать  не приходилось. Вот уж не дума-
ла...
      Она поставила в кувшин для  питьевой  воды букет роз и пояснила,  что
они из сада Гордона и Джудит.
      -- Они  передают, что любят вас, -- легко сказала она. -- И сад у них
прекрасный.
      -- Пен...
      -- Да. Ладно. -- Она пододвинула стул для посетителей поближе  к кро-
вати, на которой я полусидел, полулежал в гипсе, прикрытый халатом с чужого
плеча, накинутым поверх байковых одеял.  --  Вы в самом деле, как  говорят,
сорвали банк.
      -- Вы правду говорите? -- воскликнул я.
      Она бодро усмехнулась.
      -- Нет  сомнения, что Кальдер покончил с собой  не только потому, что
увидел вас живым и  услышал, что вы хотите сделать анализы крови  у мертвой
лошади. Прежде всего он узнал, что  вы успели взять все эти штуки из прием-
ной. Лучше уж так, чем многие годы в тюрьме и полный позор.
      -- Многие люди предпочли бы позор.
      -- Только не Кальдер.
      -- Да.
      Она открыла плоский черный портфель,  который  держала  на коленях, и
извлекла оттуда несколько отпечатанных страниц.
      -- Мы вчера целый день работали и сегодня утром тоже, -- сказала она.
-- Но сперва вот что: Гордон немедленно сдал на анализ кровь мертвой лошади
в Исследовательский  центр, и ему сегодня  утром сообщили по  телефону, что
лошади дали изобутразин этила, что противоречит  обычной ветеринарной прак-
тике.
      -- Да что вы говорите.
      Ее глаза блеснули.
      -- Господа из Центра сказали Гордону, что любая  лошадь, которой дали
изобутразин этила, становится неуправляемой и буквально лезет на стену.
      -- Именно это она и делала, -- сдержанно заметил я.
      -- Это средство всегда используется как  транквилизатор, чтобы собака
не лаяла или ее не тошнило в автомобиле, но лошадей оно совершенно сводит с
ума. Одно из его фабричных обозначений --   Дикель, если вам интересно. Все
ветеринарные справочники предостерегают, чтоб не давали его лошадям.
      -- Но обычно... лошадь... его переносит?
      -- Да, примерно часов шесть бесится, потом ни следа.
      Шесть часов, уныло подумал я. Шесть часов...
      -- В той кошелке  с товарами, -- сказала Пен, -- догадайтесь,  что мы
нашли? Три таблетки Дикеля.
      -- Серьезно?
      Пен кивнула.
      -- Серьезно. А теперь навострите уши, милейший Тим, потому что, когда
мы поняли, чем занимался Кальдер, у нас просто дух захватило.
      Кажется, это вновь с ней случилось,  потому что она сидела и с отсут-
ствующим выражением смотрела на листки.
      -- Помните, -- сказала она наконец,  -- когда мы ездили к Кальдеру на
Пасху, мы  видели лошадь, у которой была кровь  в моче... кристаллурия, как
он это назвал... и антибиотики не помогали?
      -- Да, -- сказал я. -- Случалось, он лечил лошадей от этого.
      -- Угу. И  этих пациентов предварительно пользовал Ян Паргеттер, пока
был жив, не так ли?
      Я стал припоминать.
      -- По крайней мере некоторых.
      -- Так... Помните, вы говорили мне  в субботу, до того как вас погру-
зили в  "скорую", что в шкафах некоторые баночки  с капсулами были помечены
только буквами типа а+в, б+в, с+с?
      Я подтвердил.
      -- Три капсулы с одной прозрачной и одной  синей половинкой содержали
с+с. Витамин  С и сульфаниламид. -- Она взглянула  на меня, ожидая реакции,
но витамин С и сульфаниламид звучали безвредно, и так я и сказал.
      -- Да, -- согласилась она, -- по отдельности в них ничего плохого, но
вместе они могут спровоцировать кристаллурию.
      Я застыл.
      -- Кальдер сделал эти  капсулы  намеренно, с целью спровоцировать бо-
лезнь лошади, а уж потом он смог бы ее "исцелить". И единственное чудо, ко-
торое от него требовалось, -- просто прекратить давать капсулы.
      -- Боже, -- сказал я.
      Она кивнула.
      -- Мы и сами с трудом поверили. Поймите, это означает, что Ян Паргет-
тер почти наверняка все знал. Потому  что, видите ли, кто еще может всучить
тренеру, или хозяину лошади, или кому  там еще бутылочку с капсулами с над-
писью "антибиотик", с наказом давать ежедневно. А эти капсулы -- именно то,
что причиняет недомогание.
      -- Пен!
      -- Я лучше немного поясню, если вы потерпите.  Если дать сульфопрепа-
рат тому, кто в  нем не нуждается, -- безразлично, лошади или  человеку, --
ничего особо страшного не произойдет, потому что моча  обычно слегка щелоч-
ная или только слегка кислая, и препарат благополучно выводится из организ-
ма. Но витамин С -- это  аскорбиновая кислота, она делает мочу гораздо кис-
лее, и кислота взаимодействует  с  сульфопрепаратом и образует кристаллы, а
кристаллы вызывают боль и кровотечение... как растертое в порошок стекло.
      Последовало довольно долгое молчание, потом я сказал:
      -- Дьявольщина.
      Она кивнула.
      -- Когда Кальдер заполучит лошадь к себе в конюшню, он может ускорить
лечение, дав ей бикарбонат соды, который сделает мочу вновь щелочной и рас-
творит кристаллы, и  при  большом количестве  питья  лошадь придет в  норму
практически сразу. С волшебной быстротой, так сказать. -- Она остановилась,
потом улыбнулась и  продолжила: -- Мы  проверили и другие  штучки,  которые
оказались совершенно безвредными травяными снадобьями, а потом опять напас-
ти на три самодельные капсулы, на  этот раз в бледно-зеленой оболочке, и мы
определили, что в них были ваши а+в.
      -- Ну-ка, объясните,  --  потребовал я. -- Что  такое  "а", что такое
"в"?
      -- "А" -- антибиотик, "в" -- варфарин. Пока вы не  спросили: варфарин
-- средство, понижающее свертываемость крови.
      -- Та розовая пилюля, которую вы  нашли на полу в приемной, -- вспом-
нил я. -- Вы уже рассказывали.
      -- Ах, да. -- Она удивилась. -- Правда, рассказывала. Я забыла. Ну...
если вы дадите определенный антибиотик вместе с варфарином,  вы можете уси-
лить эффект варфарина до того, что кровь почти совсем не  будет свертывать-
ся... и получите жестокое кровотечение в желудке, во рту, везде,  где нару-
шены мельчайшие кровеносные  сосуды... которые обычно тут же затягиваются и
не причиняют беспокойства.
      Я шумно вздохнул.
      -- Каждый раз, когда я приезжал, у него были больные с кровотечением.
      Она кивнула.
      -- Действие варфарина радикально снижает действие витамина К, который
необходим для нормального свертывания, так что Кальдеру, чтобы дать событи-
ям обратный ход,  всего лишь требовалось скормить лошадям побольше витамина
К... который в большом количестве содержится в люцерне.
      -- А "б+в"? -- тупо спросил я.
      -- Барбитурат и варфарин.  Механизмы  различны, но если вы применяете
их в смеси, а потом прекратите давать только барбитурат, вы  можете вызвать
что-то вроде отсроченного кровотечения, где-то через три недели. -- Она по-
молчала. -- Мы  просмотрели все наши фармакологические справочники, и везде
есть  совершенно  ясные предупреждения, для тех, кому  это  требуется,  что
нельзя прописывать людям  вместе  с варфарином антибиотики, или барбитурат,
или еще фенилбутазон, или анаболики и стероиды без тщательной корректировки
дозы варфарина.  И понимаете ли, -- продолжала она,  -- смешивать два сред-
ства в одной капсуле -- это  блестящий ход, потому что никто не догадается,
что дает лошади два лекарства вместо одного... И мы считаем, что Ян Паргет-
тер мог помещать Кальдеровы капсулы в стандартную бутылочку, и владелец ло-
шади думал, что дает лошади то, что обозначено на этикетке.
      Я поморгал.
      -- С трудом верится.
      -- Легче легкого, -- сказала Пен. -- А дальше будет еще легче.
      -- Что, и дальше есть?
      -- Более чем. -- Она усмехнулась. -- Как насчет тех несчастных живот-
ных, страдающих общей немощью, которые до того ослабевают, что с трудом пе-
редвигаются?
      Я проглотил комок в горле.
      -- Как насчет них?
      -- Вы говорили, что в портфеле Яна Паргеттера нашли большую  бутыль с
горсточкой пилюль? На ней было  написано  "диуретик",  другими словами, эти
таблетки вызывают обильное мочеиспускание.
      Я кивнул.
      -- Ну так вот. Мы идентифицировали  одну из тех, что вы забрали. Если
вы просто будете достаточно долго давать лошади эти специфические цианидные
таблетки мочегонного, то спровоцируете именно тот вид общей прогрессирующей
слабости, который находили у этих лошадей.
      Я потерял дар речи.
      -- А чтобы исцелить слабость, -- продолжала она, -- вам  нужно просто
прекратить  давать  диуретик  и  запастись хорошей пищей и  простой  водой.
Але-оп! -- Она торжествующе заулыбалась. -- С точки зрения химии, это прос-
то изящно. Слабость  вызывается  постоянным чрезмерным отделением солей ка-
лия, которые необходимы организму для поддержания сил, и лечение заключает-
ся в  скорейшем восстановлении уровня  калия в организме... с помощью солей
калия, которые можно купить где угодно.
      Я благоговейно внимал. Она наслаждалась своими разоблачениями.
      -- Перейдем теперь к лошадям с неизлечимыми язвами и нарывами.
      И такие были в конюшне, вспомнил я.
      -- Язвы и нарывы  обычно  довольно быстро очищаются повязками, пропи-
танными мазью  с антибиотиком. Что ж... к этому  времени мы подозревали уже
абсолютно все, так что под конец взяли тот крошечный тюбик с мазью, который
вы нашли в портфеле Яна Паргеттера, и проверили. И -- глядь! -- а там ника-
кой не антибиотик.
      -- А что?
      -- Кортизоновая мазь.
      Она насладилась моей непонятливостью.
      -- Кортизоновая мазь прекрасно действует на экземы и аллергию, но она
не универсальна. Собственно, если вы пораните лошадь, занесете  грязь в ра-
ну, чтоб она  воспалилась, а потом приметесь добросовестно втирать кортизон
дважды в  день, вы получите  чудесную маленькую язвочку, которая никогда не
подсохнет. Пока, разумеется,  не отошлете лошадь к Кальдеру, который возло-
жит на ваше сокровище руки... вместе с обычным антибиотиком, который и нач-
нет нормальный процесс исцеления.
      -- Господи милостивый.
      -- Не мажьте кортизоновой мазью порезы, -- сказала Пен. -- Многие так
делают. Это глупо.
      -- Не буду, -- пылко пообещал я.
      Она ухмыльнулась.
      -- Знаете, тюбики с зубной пастой заполняют с заднего конца.  Так что
мы внимательно присмотрелись  и обнаружили, что конец тюбика был раскручен,
а потом вновь запечатан. Очень ловко.
      Теперь она, похоже, закончила, и я спросил:
      -- Это все?
      -- Это все.
      Какое-то время мы размышляли молча.
      -- Это ответ на кучу вопросов, -- наконец сказал я.
      -- Например?
      -- Например,  почему  Кальдер  убил  Яна  Паргеттера. Паргеттер хотел
что-то прекратить...  может быть, эти проделки  с болезнями. Сказал,  что с
него хватит. Сказал еще, что остановит и Кальдера, и тем, должно быть, под-
писал свой приговор.
      Пен спросила:
      -- Кальдер вам так и сказал?
      -- Да, так и сказал, но в тот момент я не понимал, о чем он.
      -- Интересно, -- задумалась она, -- почему Ян Паргеттер захотел оста-
новиться? Они явно  делили между собой постоянный приличный доход. Кальдер,
должно быть, завербовал его Бог знает когда.
      -- Селен, -- сказал я.
      -- Что?
      -- Селен -- вот почему. Вызывая у лошадей заболевания, а  потом исце-
ляя их, они не рисковали причинить неисправимый вред. По сути, вреда вообще
не было. Но селен -- это навсегда. Жеребята останутся уродцами. Я догадыва-
юсь, что эту идею  Кальдера  Паргеттер счел отвратительной. И взбунтовался,
возможно, потому, что он все-таки был ветеринаром.
      -- А Кальдер не захотел расстаться с идеей... и убил.
      Я кивнул.
      -- Кальдер ведь рассчитывал не только на доход, но и на славу. И если
бы Джинни каким-то образом не заполучила этот шампунь, он, вполне возможно,
достиг бы своего.
      -- Удивляюсь, как она смогла, -- сказала Пен.
      -- Гм. --Я неловко поерзал на  кровати. -- Я вспомнил, как звали того
работника Кальдера, который напомнил мне Рикки Барнета. Джейсон. Я вспомнил
той ночью... в конюшне... забавно, какие штуки проделывает память.
      -- А что с ним такое? -- сочувственно спросила Пен.
      -- Я  вспомнил, как Кальдер говорил, что дает  пилюли Джейсону, а тот
дает их лошадям. Он имел в виду травяные пилюли. Но когда Яна Паргеттера не
стало, Кальдер, должно быть, нашел  кого-то  другого,  чтобы давать лошадям
эти двойные капсулы... потому что лошади с такими болячками не переводились
у него во дворе и после смерти Яна Паргеттера.
      -- Наверное, нашел, -- безучастно сказала она. -- Только...
      -- Только что?
      -- Только когда мы в ту субботу обыскивали двор, перед тем, как услы-
шали ваш крик, мы заглядывали в разные стойла, и там почти не было лошадей.
Поместье на этот раз пустовало.
      -- Могу догадаться, -- медленно сказал я, -- что Джейсон  был слишком
занят. Он  три месяца или больше  проработал в конюшне  Оливера, скармливая
лошадям яблоки с селеном.
      Тут в моем мозгу вспыхнула картинка. Яблоки... Шон, конюх, спешит че-
рез двор, размахивая ведром и грызя  яблоко. Шон, Джейсон: одно и то же ли-
цо.
      -- Что такое? -- спросила Пен.
      -- Фотография Рикки Барнета.
      -- Ах, да.
      -- Тут говорят, что завтра меня смогут выписать, сказал я, -- если уж
мне так хочется.
      Она вытаращилась на меня с комическим отчаянием.
      -- Слушайте, что точно у вас сломано?
      -- Говорят,  что в верхнем  списке лопатка, ключица, плечевая кость и
несколько ребер. Внизу, -- пожаловался я, -- они запутались. Я не знаю, где
в лодыжке помещается столько костей.
      -- Они их закрепили?
      -- Бог знает.
      -- Как вы собираетесь с этим управляться?
      -- Потихоньку.
      -- Не дурите, -- сказала она. -- Оставайтесь здесь, пока  не срастет-
ся.
      -- На это могут уйти недели... там еще какие-то дела со связками, или
сухожилиями, или я не понял.
      -- Что еще за дела?
      -- Да я не вслушивался.
      -- Тим! -- Она вышла из себя. -- Да... это до того нудно...
      Она подняла глаза к небу и наконец рассмеялась.
      -- Я принесла вам подарочек из своей аптеки. -- Она порылась в сумоч-
ке. -- Возьмите, с любовью от меня.
      Я взял протянутую ею маленькую коробочку  и  посмотрел  на  этикетку.
"Окопник". Пен ухмыльнулась.
      -- Спокойно можете принимать. Окопник содержит алантоин, а он способ-
ствует сращиванию костей. Вот чего не отнять... Кальдер  поистине был вели-
чайшим знатоком всех существующих лекарственных средств.


      Во вторник, 5 июня, Оливер Нолес забрал меня из больницы,  повозил по
разным поручениям,  а затем  отвез к себе домой, не  в последнюю очередь из
сочувствия, но главным  образом  чтоб поговорить о деле.  Я  ожидал, что он
примет мою временную нетрудоспособность в обычной прямой и бесстрастной ма-
нере.  Так  он  и сделал, только сухо заметил, увидев меня, что, когда я по
телефону напрашивался на приглашение, я упомянул о "паре трещин" и  не ска-
зал, что на мне пол-акра бинтов и пластыря, а поверх всего такие живописные
лохмотья.
      -- Не беспокойтесь, -- заверил я.  -- Я могу скакать на одной ножке и
сидеть могу, и правая рука у меня в порядке.
      -- Да. Я вижу.
      Медсестра, которая везла  меня к его  машине в кресле  на  колесиках,
запротестовала:
      -- Скакать  он не может, это его растрясет.  -- Она протянула Оливеру
клочок бумаги. -- Вот  здесь у дороги есть место, -- она  показала пальцем,
-- где можно взять напрокат кресло на колесиках. -- Она повернулась ко мне.
-- Выберите поудобнее.  Такое, которое позволит держать ногу вытянутой, вот
так. Меньше будет болеть. Ладно?
      -- Ладно, -- сказал я.
      -- Хм. Ну... всего хорошего.
      Она с дружеской  сноровкой помогла мне  залезть в машину  и  повлекла
больничный транспорт прочь, а мы с Оливером разжились по ее совету креслом,
поместив изобилующее подушками и хромом удобство на заднее  сиденье его ав-
томобиля.
      -- Отлично, -- сказал я. -- Следующим пунктом надо купить хороший мо-
ментальный фотоаппарат и пачку пленки к нему.
      Оливер отыскал лавчонку и купил аппарат, а я по возможности терпеливо
дожидался его, сидя на переднем сиденье.
      -- Куда дальше? -- спросил он, вернувшись со свертками.
      -- Кембридж. Инженерные работы. Вот адрес. -- Я вручил ему клочок бу-
маги, на котором записал координаты Рикки Барнета. -- Мы поймаем его, когда
он пойдет с работы.
      -- Кого? -- спросил Оливер. -- Кого мы поймаем?
      -- Увидите.
      Мы припарковались через дорогу от ворот заведения и подождали, и точ-
нехонько в четыре тридцать начался исход.
      Рикки Барнет вышел и посмотрел  туда-сюда,  разыскивая  нас, и позади
себя я услышал, как Оливер удивленно охнул и сказал: "Но это же Шон", потом
расслабился и добавил с сомнением: "Нет, не он".
      -- Нет,  не он.  --Я высунулся в открытое окно  и позвал: -- Рикки!..
Сюда.
      Он перешел дорогу и остановился у машины.
      -- Залезай, -- велел я.
      -- Вы попали в аварию? -- недоверчиво спросил он.
      -- Вроде того.
      Он забрался на заднее сиденье. Когда я ему вкратце объяснил,  для ка-
ких целей может понадобиться его фотография, он особой  радости не испытал;
но в его положении отказываться было затруднительно, а я к тому же порядоч-
но подсластил свой  беззастенчивый шантаж, который считал в своем положении
вполне допустимым средством.  Он все еще  был недоволен, однако  это  имело
свои достоинства, поскольку  мне никак не требовалось сорок отпечатков, где
он улыбается во  весь  рот. Оливер  отъехал  подальше, остановился по  моей
просьбе около удобного нейтрального  фона  -- выкрашенной в серое фабричной
стены -- и сказал, что сделает фотографии, если я объясню, чего хочу.
      -- Рикки похож на Шона, -- сказал я. -- Так что сделайте снимки Рикки
в таком ракурсе, в котором он наиболее похож на Шона. Пусть он медленно по-
ворачивает голову,  как делал, когда вышел с работы,  и скажите ему остано-
виться, когда будет лучше.
      -- Хорошо.
      Рикки вышел из машины и встал перед стеной, а Оливер  установил фокус
на средний план. Он сделал первый снимок, и мы подождали, пока тот проявит-
ся.
      Оливер взглянул на него, хмыкнул, подрегулировал  освещенность и сде-
лал вторую попытку.
      -- Вот  этот хорош, -- сказал он, наблюдая  за проявлением цветов. --
Выглядит совсем как Шон. С ума сойти.
      Мрачноватый Рикки сохранял позу до тех пор, пока мы не отсняли четыре
коробки пленки. Оливер передавал каждый снимок мне, как  только он выползал
из фотокамеры, а я раскладывал их рядами на сиденье и ждал, пока они прояв-
лялись.
      -- Отлично, -- сказал я, когда пленка закончилась. -- Спасибо, Рикки.
      Он заглянул в окно автомобиля, и  я спросил его, ничего особо не под-
черкивая:
      -- Ты помнишь, когда Индийский Шелк совсем стал слабый, какой ветери-
нар его лечил?
      -- Ну да, ясно,  помню, тот тип, которого убили. Он и  его напарники.
Он один из лучших, так папа говорил.
      Я уклончиво кивнул.
      -- Хочешь, подвезем тебя до Ньюмаркета?
      -- У меня велосипед с мотором, спасибо.
      Мы доставили его обратно к его инженерным работам, где я наконец уте-
шил его, оплатив ему время и  труды, и посмотрел, как он с грохотом умчался
прочь, выставляя напоказ всему миру свою застенчивую браваду.
      -- Что теперь? -- спросил Оливер. -- Вы сказали, Ньюмаркет?
      Я кивнул.
      -- Я договорился о встрече с Урсулой Янг.
      Он окинул меня озадаченным взглядом, но поехал без возражений и акку-
ратно привел  машину на автостоянку в  центре города, куда  пообещала подъ-
ехать Урсула.
      Мы прибыли первыми, фотографии пока что оставались невостребованными,
и Оливер наконец задал вслух тот вопрос, который давно сдерживал.
      -- Вот что, -- сказал он. -- Для чего эти фотографии?
      -- Чтобы найти Шона. -- Но зачем?
      -- Только не взорвитесь.
      -- Нет.
      -- Потому что я считаю, что это он давал селен вашим кобылам.
      Оливер сидел очень тихо.
      -- Вы спрашивали о нем раньше,  -- сказал он. -- Я думал... может, вы
считаете... это он убил Джинни.
      Теперь настала моя очередь молчать.
      -- Не знаю, он ли это сделал, -- сказал я наконец. -- Не знаю.
      Урсула стремительно примчалась  на своей машине, посмотрела на часы и
по привычке извинилась, хотя приехала вовремя. Она, подобно  Оливеру и Рик-
ки, слегка попятилась при виде моего неортодоксального одеяния, но по дело-
вой привычке  быстро овладела собой и  втиснулась на заднее  сиденье машины
Оливера, наклонившись вперед, чтобы ее лицо было вровень с нашими.
      Я передал ей тридцать из сорока снимков Рикки  Барнета, которого, ко-
нечно, она немедленно узнала.
      -- Не в нем дело, -- объяснил я. -- Рикки похож на парня, который ра-
ботал у Оливера, и именно этого парня мы хотим найти.
      -- Что ж, ладно. Насколько это важно?
      Прежде чем я раскрыл рот, ответил Оливер:
      -- Урсула, если вы найдете его, мы, вероятно, сможем доказать,  что с
Сэнд-Кастлом все в полном порядке. И не спрашивайте меня почему, просто по-
верьте на слово.
      Она застыла с открытым ртом.
      -- И еще, Урсула, -- добавил  Оливер. -- Если вы найдете его -- этого
парня, Шона, -- я остаток жизни все мои дела буду вести через вас.
      Я видел, что на нее -- средней руки агента по родословным -- это обе-
щание не произвело впечатления.
      -- Ладно, -- коротко сказала  она.  -- Поехали. Я сегодня же  вечером
примусь распространять фотографии и позвоню, как только что-нибудь выяснит-
ся.
      -- Урсула, -- предупредил я, --  если вы узнаете, где он сейчас, сде-
лайте так, чтобы только не спугнуть его. Мы не хотим его потерять.
      Она проницательно взглянула на меня.
      -- Черновая работа для полиции?
      Я кивнул.
      -- А еще, если  найдете, кто нанимал его в прошлом на  работу, обяза-
тельно спросите при случае, не  болела  ли лошадь, за которой он  ухаживал.
Или вообще какая-нибудь лошадь в конюшне, в таком духе. И не называйте име-
ни... он не всегда зовется Шон.
      -- Он опасен? -- напрямую спросила она.
      -- Мы не собираемся сражаться с ним в открытую, -- сказал я. -- Прос-
то выследить.
      -- Ладно. Вам обоим я верю, сделаю, что смогу. И,  надеюсь, когда-ни-
будь вы объясните, что все это значит.
      -- Если он делал то, о чем мы подозреваем, -- заверил я, -- мы поста-
раемся, чтобы весь мир об этом узнал. Будьте уверены.
      Она коротко усмехнулась и хлопнула меня по незабинтованному плечу.
      --  Вид  у  вас так себе. -- Она обратилась к Оливеру: -- Тим говорил
мне, что его лягнула лошадь и сломала ему руку. Это правда?
      -- Он и мне то же самое говорил.
      -- А  что еще? -- строго спросила она меня. -- Как вы оказались в та-
ком состоянии?
      -- Лошадь не рассчитала силы. -- Я улыбнулся Урсуле. -- Неуклюжее жи-
вотное.
      Она знала, что я хочу увильнуть от ответа, но в  ее  мире всегда при-
сутствовала опасность получить пинка от  лошади,  и  этого всегда старались
избежать, так что возражений не последовало. Сложив фотографии в свою вмес-
тительную сумку, она выскользнула из машины и уверенно уехала на своей.
      -- Что дальше? -- спросил Оливер.
      -- Бутылка скотча.
      Он окинул меня суровым взором, потом сделал скидку на мое  общее сос-
тояние и смягчился.
      -- Можете потерпеть, пока доберемся домой? -- вздохнул он.


      Тем же вечером я мало-помалу рассказал Оливеру все: и как  Пен анали-
зировала сокровища из  приемной Кальдера, и  о том, что  болезни  пациентов
Кальдера вызывались лекарствами.  Я сказал ему,  что это Кальдер  убил  Яна
Паргеттера, и  сказал почему, и опять  стал объяснять, как  замысел сначала
дискредитировать СэндКастла, потом купить и восстановить его репутацию сле-
довал схеме с Индийским Шелком.
      -- Кроме Индийского Шелка должны быть  и другие, о которых мы не слы-
шали, -- задумчиво сказал я. -- Дисдэйл мог и не два, и не три раза предла-
гать купить безнадежных.
      -- Он отказался от своего предложения насчет Сэнд-Кастла в тот же ве-
чер, когда умер Кальдер.
      -- Что точно он сказал? -- спросил я.
      -- Он был очень расстроен. Сказал, что потерял  самого близкого друга
и что  без Кальдера, который может совершить чудо,  нет смысла покупать же-
ребца.
      Я нахмурился.
      -- Вы думаете, это было правдой?
      -- Его расстройство? Да, разумеется.
      -- А вера в чудеса?
      -- Он  говорил так,  словно верил всей душой. Я  подумал, что в конце
концов Дисдэйл вполне мог быть  невиновным,  одураченным  соучастником и не
знать, что подоплекой его сделок  была  искусственно  вызванная болезнь. Он
так очевидно  гордился в Аскоте своим  знакомством с Великим  Человеком; он
мог быть подхалимом и глупцом, но не мерзавцем.
      Под конец Оливер спросил, как я узнал насчет болезней, вызываемых ле-
карствами, и про убийство Яна Паргеттера, и я рассказал ему и про это, ста-
раясь говорить  по возможности  суше. Он застыл, уставясь на  меня и на мои
повязки.
      -- Вам здорово повезло, что вы  оказались в инвалидном кресле, а не в
гробу, -- сказал он. -- Дьявольски повезло.
      -- Да.
      Он плеснул мне  еще  бренди, к  которому  мы приступили после  обеда.
Анестезия целительно разошлась по жилам.
      -- Я почти начинаю верить, -- сказал Оливер, -- что еще встречу здесь
Новый год,  что бы  там ни было, пусть даже  придется продать Сэнд-Кастла и
прочее.
      Я пригубил вновь наполненный стаканчик.
      -- Завтра попробуем составить план,  как  реабилитировать  жеребца  в
глазах всего мира.  Подобьем цифры, поглядим, какова примерная сумма общего
ущерба, прикинем временную шкалу возмещения.  Не  могу  обещать,  поскольку
последнее слово не за мной, но если банк в конце концов получит обратно все
свои деньги, он скорее всего будет уступчивей насчет сроков.
      -- Спасибо вам, -- сказал Оливер, пряча чувства под воинской сдержан-
ностью.
      -- Честно говоря, -- сказал я,  -- для нас полезнее выручить вас, чем
разорить.
      Он скупо усмехнулся.
      -- Банкир до последней капли крови.
      Из-за того, что лестницы стали для меня непреодолимым препятствием, я
спал на диване, на котором  прикорнула  в свой последний полдень Джинни,  и
мне снилась она. Она шла по тропинке навстречу мне, и лицо у нее было счас-
тливое. Не то чтобы  вещий сон, но я проснулся с острым  чувством недавнего
горя. Большую часть следующего дня я  думал о ней, вместо того чтобы сосре-
доточиться на прибылях и убытках.
      Вечером позвонила  Урсула. В ее мощном  голосе я услышал  торжество и
подспудное изумление.
      -- Вы не поверите, -- сказала она, -- но я уже нашла в Ньюмаркете три
беговых конюшни, где он  работал прошлым летом и осенью, и в  каждом случае
одна из лошадей болела!
      Поверить мне ничего не стоило, и я спросил ее, чем болели лошади.
      -- У всех была кристаллурия. Это кристаллики...
      -- Я знаю, что это такое, -- сказал я.
      -- И...  Это совершенно неправдоподобно,  но все три были из конюшен,
которые в прошлом посылали лошадей к Кальдеру Джексону, и этих послали точ-
но так же,  и он тут же их вылечил. Двое тренеров сказали, что они на Каль-
дера молиться готовы, он многие годы лечит их лошадей.
      -- Работника звали Шон?
      -- Нет. Брет. Брет Вильямс. Все три раза одинаково.
      Она  продиктовала  адреса конюшен, имена тренеров и сроки  (приблизи-
тельные), когда Шон-Джейсон-Брет там работал.
      -- Вы просто чудо, -- сказал я.
      -- У меня такое чувство, --  ее энтузиазм несколько поутих, -- что вы
от меня именно это и ожидали услышать.
      -- Надеялся.
      -- Но причастны такие люди, не могу поверить.
      -- Поверьте.
      -- Но Кальдер... -- запротестовала она. -- Он не мог...
      -- Шон работал  на  Кальдера, -- сказал я.  --  Все время. Постоянно.
Везде, куда бы он ни нанимался, он фабриковал пациентов для Кальдера.
      Она так долго молчала, что я не выдержал.
      -- Урсула?
      -- Я здесь, -- отозвалась она. -- Вы хотите, чтобы я продолжала с фо-
тографиями?
      -- Да, если можно. Найдите его.
      -- Веревка по нему плачет, --  угрюмо сказала она. -- Сделаю что смо-
гу.
      Она повесила трубку, и я пересказал Оливеру все, что от нее услышал.
      -- Брет Вильямс? Здесь он звался Шон Вильямс.
      -- Почему вам пришлось его нанять? -- спросил я.
      Оливер нахмурился, вспоминая.
      -- Понимаете, хороших работников найти нелегко. Можно давать объявле-
ния хоть до посинения, и все равно откликаются только третьесортные, а то и
хуже. Но  Найджел сказал, что после собеседования Шон  ему понравился, и он
назначил ему месяц испытательного срока. А уж после этого мы  ухватились за
него обеими  руками и  были очень довольны, когда он  опять позвонил в этом
году, потому что он ловок и опытен, и уже знает работу, и вежлив, и табель-
щик хороший...
      -- Образец, -- сухо заметил я.
      -- Как работник -- да.
      Я кивнул. Он должен был изображать образец, поддерживать иллюзию чес-
ти, истовую  веру всех предателей. Я сопоставил все  эти затейливые имена и
подумал, что он, должно быть, считал себя кем-то вроде крутого героя, вели-
кого разведчика; играют в свои фантазии, день за днем выполняя работу, чув-
ствуя превосходство над нанимателями, которых  он  с  презрением надрал. Он
мог вложить капсулу в полую сердцевину  яблока и, пару раз откусив для убе-
дительности, скормить то, что  вытлядело  как огрызок, своим жертвам. Никто
ничего не заподозрит: нет причины.
      Я опять заночевал  на  диване, и  на  следующее утро Оливер  позвонил
старшему инспектору детективу Вайфолду  и  попросил его приехать в усадьбу.
Вайфолда потребовалось уговаривать;  наконец  он неохотно согласился и чуть
не сделал поворот на 180 градусов, когда в конторе Оливера увидел меня.
      -- Ну, нет. Слушайте, -- заупрямился он, -- мистер Эктрин  уже достал
меня своими идеями, и у меня просто нет времени...
      Оливер его перебил:
      -- Сейчас у нас есть не только идеи. Гораздо больше. Пожалуйста, выс-
лушайте. Мы отлично понимаем, что  вы  очень заняты из-за всех этих  бедных
девочек, но по крайней мере Джинни вы сможете из этого списка исключить.
      Вайфолд  наконец  соизволил присесть, принял чашечку кофе и  выслушал
все, что мы имели сказать. И мы расписали ему в цветах и красках, что имен-
но произошло, и  его нетерпеливое раздражение рассеялось и сменилось сосре-
доточенным вниманием.
      Мы передали  ему копии анализов  Пен, имена нанимателей "Брета" и ос-
тавшиеся десять фотографий Рикки. Он мельком глянул на них и сказал:
      -- Этого конюха мы допрашивали, но...
      -- Не его, -- сказал Оливер. -- Это фотография мальчика,  который ка-
жется очень похожим на него, если вы близко с ним не знакомы.
      Вайфолд поджал губы, но кивнул.
      -- Весьма похож.
      -- Мы считаем, что именно он  мог убить Джинни, даже если нет никаких
доказательств, -- сказал Оливер.
      Вайфолд принялся сгребать в кучу наши бумаги.
      -- Мы,  разумеется,  пересмотрим направление расследования, -- сказал
он, окинув меня неласковым взором.  --  Если вы, сэр, оставите изыскания  в
приемной Кальдера на долю полиции. Кальдер Джексон, должно  быть, ждал под-
ходящего момента, чтобы избавиться от портфеля Яна Паргеттера  и прочих ве-
щественных доказательств.  Любители  всегда неправильно обращаются с такими
вещами. -- Он выразительно покосился  на  мой костюм из пластыря. --  Лучше
оставьте это профессионалам.
      Меня это откровенно позабавило, но Оливер просто задохнулся.
      -- Вам оставить? -- возмущенно сказал  он. -- Тогда ничего бы не наш-
ли... или нашли бы слишком поздно и не спасли мой бизнес.
      Выражение лица Вайфолда ясно говорило, что спасение бизнеса не входит
в число его первоочередных задач,  однако,  напомнив,  что проникновение со
взломом и похищение медикаментов есть  состав  преступления,  он  придержал
дальнейшее неодобрение про себя.
      Он уже  собрался уходить, когда  опять позвонила Урсула и так возбуж-
денно кричала в трубку, что Вайфолд мог слышать почти каждое ее слово.
      -- Я в Глочестершире, -- кричала  она. -- Я подумала, что можно зайти
с другого конца, если вы меня  понимаете. Я вспомнила, что у Бинти Рокинхэм
Кальдер чудесным  образом  исцелил  совершенно  потрясающего  коня. Это был
участник трехдневных соревнований, и он так ослаб, что еле ковылял. Так что
я приехала к ней сюда, спросила, и знаете что?
      -- Что? -- услужливо подыграл я.
      -- Этот  парень у нее работал! -- Она  ликовала. -- Хороший работник,
так она  сказала, представляете? Его  звали Клинт. Фамилию она забыла, ведь
прошло больше двух лет, а он работал всего несколько недель.
      -- Не Вильямс? Спросите ее, -- попросил я. В трубке  послышались нег-
ромкие переговоры, и опять раздался голос Урсулы: -- Она говорит -- да.
      -- Я люблю вас, Урсула, -- сказал я.
      Она смущенно хихикнула.
      -- Так, может, вы хотите,  чтобы  я проехала дальше, в поместье  Руба
Голби? У  него был декоративный  пони, которого Кальдер вылечил от мокнущей
экземы, а ее ничто не брало.
      -- Ну, это просто  еще один пример, Урсула. Я бы сказал,  что доказа-
тельств уже достаточно.
      -- Лучше убедиться, -- бодро сказала  она. -- И мне это самой нравит-
ся, правда. Потрясение уже прошло.
      Я записал детали, которые она продиктовала, и, повесив трубку, протя-
нул Вайфолду новую информацию.
      -- Клинт, -- разочарованно сказал тот. -- Видимо, следующим будет Эл-
вис.
      Я покачал головой.
      -- Этот Шон -- человек действия.
      Наверное потому, что надо  было  наконец раскрыть хоть одно убийство,
Вайфолд, осыпаемый  оскорблениями за безрезультатную ловлю насильника, бро-
сил лучшие  силы на поиски. Чтобы найти Шона,  ему понадобилось две недели.
Шона арестовали, когда он выходил из паба, обслуживающего  скачки, в Мэлто-
не, Йоркшир. Известно было, что он несколько раз похвалялся там  своими от-
важными, тайными и неразоблаченными подвигами.
      Вайфолд сообщил  Оливеру, а тот позвонил мне в  офис, куда я вернулся
благодаря тому, что к парадному крыльцу пристроили пандус для кресел на ко-
лесиках.
      -- Он теперь зовет себя Дин,  -- сказал Оливер. -- Дин Вильямс. Похо-
же, полицейские собираются перевезти его из Йоркшира обратно в Хартфордшир,
и Вайфолд хочет, чтобы вы явились в главное управление полиции и опознали в
Шоне человека по имени Джейсон, работавшего в конюшне Кальдера.
      Я сказал, что приеду. Я не сказал, что вряд ли смогу опознать.
      -- Прямо завтра, -- предупредил Оливер. -- Они так спешат, потому что
не имеют права задерживать его без серьезного обвинения.
      -- Буду завтра.
      Я отправился туда в машине с наемным шофером -- роскошь, на которую с
тех пор, как я покинул дом Оливера, у меня уходило ползарплаты.
      Жил я теперь недалеко от работы,  в квартире друга, у которого в доме
был лифт, а не лестница, как у меня. Боль в моих обездвиженных членах упор-
но отказывалась отступать, но благодаря дальнейшим  дарам Пен (передаваемым
через Гордона) о ней  большей  частью удавалось забыть. Разработалась новая
схема "нормальной"  жизни, и единственное,  чего мне страшно не хватало, --
это ванны.
      Я приехал в полицейский участок к Вайфолду в одно время с Оливером, и
мы вместе  вошли внутрь. Оливер вез меня так,  будто родился моей сиделкой.
Мне предсказали минимум два месяца  жизни  на колесах. Даже если мое  плечо
заживет раньше, я не смогу перенести свой вес на костыли. Терпение, сказано
было мне. Будьте  терпеливы. Лодыжка моя представляла собой кучку осколков,
которую врачи собирали как мозаику, и я не мог ожидать чуда. Так мне сказа-
ли.
      Появился Вайфолд, коротко пожал нам руки  (прогресс)  и  сказал,  что
обычной процедуры опознания не будет, поскольку Оливер, разумеется, отлично
знает Шона и я, очевидно, тоже, раз знаю Рикки Барнета.
      -- Просто назовите его Джейсоном, -- сказал мне Вайфолд, --  если бу-
дете уверены, что он именно тот, кого вы видели у Кальдера Джексона.
      Мы вышли из  офиса и прошли по нестерпимо освещенному учрежденческому
коридору в большую комнату для посетителей, где был стол, три  стула, поли-
цейский в форме, который стоял... и Шон, который сидел.
      Вид у него был ершистый и вовсе не запуганный.
      Когда он увидел Оливера, он почти развязно вскинул голову, демонстри-
руя не стыд, а  гордость, улыбаясь не виновато, а презрительно. На  меня он
едва взглянул, поскольку по двум мимолетным встречам меня не запомнил  и не
мог ожидать никаких неприятностей с моей стороны.
      Вайфолд двинул бровью, показывая, что я должен действовать.
      -- Привет, Джейсон, -- сказал я. Его голова дернулась, он  быстро по-
вернулся и теперь глядел только на меня.
      -- Я встречал тебя в усадьбе Кальдера Джексона, -- сказал я.
      -- Не может быть.
      И тут, не ожидая того, я отчетливо его вспомнил.
      -- Ты  облучал лошадь кварцевой  лампой, а Кальдер Джексон велел тебе
надеть темные очки.
      На этот раз он не стал отрицать.
      -- Ну и что с того?
      -- Это решающая  улика,  доказывающая твою связь с  ним,  вот что, --
сказал я.
      Оливер,  одинаково  оскорбленный как греховностью Шона, так и  отсут-
ствием признаков  раскаяния, резко повернулся  к Вайфолду и с плохо скрыва-
емой горечью потребовал:
      -- Теперь докажите, что он убил мою дочь.
      -- Что?
      Шон в  панике вскочил на  ноги, отпихнул  стул позади себя  и в  одно
мгновение потерял свою хлыщеватую самоуверенность.
      Мы с интересом наблюдали  за ним, а его взгляд метался с  одного лица
на другое, встречая только  равнодушную оценку, и недоверие, и ни в  ком ни
на йоту восхищения.
      -- Я не убивал ее, --  сказал он хриплым и неожиданно тоненьким голо-
сом. -- Это не я. Честное слово, не я. Это он. Он это сделал.
      -- Кто? -- спросил я.
      -- Кальдер. Мистер Джексон. Он это сделал. Он, а не я. -- Он уставил-
ся  на  нас  с безумным отчаянием. -- Слушайте, я вам правду говорю, как на
духу. Ничего я ее не убивал, это все он.
      Вайфолд скучным голосом  проговорил, что Шон имеет право хранить мол-
чание и все, что он скажет,  может быть записано и использовано против него
в качестве свидетельства, но тот не  хитрил, и страх его был слишком велик.
Его придуманный мир рассыпался на глазах,  реальность оказалась невообрази-
мей. Я обнаружил, что верю каждому его слову.
      -- Понимаете, мы не знали, что  она там. Она слушала, как мы говорим,
а мы  не знали. И когда я понес эту дрянь в общежитие, девочка двинулась за
мной, мистер Джексон увидел ее  и  ударил.  Я  не видел, как он это сделал,
правда не видел, но когда я вернулся, он там стоял рядом с ней, а она лежа-
ла на земле, и я сказал, что это дочка хозяина. Он даже не знал, понимаете.
Но он сказал, что это еще хуже, что она дочка хозяина, потому что она, дол-
жно быть, стояла тут в  тени  и  слушала,  а потом побежала бы и рассказала
всем и каждому.
      Слова,  объяснения,  оправдания хлынули из него с лицемерной  поспеш-
ностью, и Вайфолд, спасибо ему, не пытался ввести поток в рамки официальной
канцелярщины и заявлений по протоколу. Полицейский в форме теперь сидел по-
зади Шона и строчил в блокноте, записывая, как я догадывался, только суть.
      -- Я вам не верю, -- раздраженно сказал Вайфолд. -- Чем он ее ударил?
      -- Огнетушителем, -- сказал Шон. -- Он возил его в машине, понимаете,
и всегда держал под рукой. У  него просто шиза была насчет пожаров. Никогда
не позволял курить даже рядом с конюшнями. А этот Найджел... -- на миг вер-
нулась презрительная ухмылка, -- ребята курили  на сеновале, представляете,
прямо у него за спиной. Он и не думал, что может случиться.
      -- Огнетушитель... -- Вайфолд с сомнением покачал головой.
      -- Ну  да. Точно. Одна из этих красных  штучек, примерно такой длины.
-- Шон суетливо показал руками дюймов пятнадцать. -- С таким рыльцем навер-
ху. Он держал его в руке,  этак помахивал. Джинни лежала ничком на земле, и
я спросил: "Что вы натворили?", а он сказал, что она подслушивала.
      Вайфолд фыркнул.
      -- Так оно и было, честное слово, -- дернулся Шон.
      -- Что она подслушивала?
      -- Мы говорили про эту дрянь, понимаете.
      -- Шампунь?
      -- Ну да.  -- Он, казалось,  только на секунду  слегка  встревожился,
когда об этом упомянули. -- Я сказал ему, понимаете, что оно действует, по-
тому что как раз утром родился жеребенок с половиной ноги, и Найджел пытал-
ся замять  дело,  только к вечеру он был уже не в себе и проболтался одному
из ребят, так что все узнали. Так я сказал мистеру  Джексону,  а он говорит
-- отлично, потому что мы об этом только услышали, и в газетах тогда еще не
было ни  звука.  И он уже горевал, что доза неправильная или еще что. В об-
щем, я передал ему про жеребенка  с половиной ноги, а он засмеялся, понима-
ете, он был такой довольный и сказал, что этак я  могу  дать последнюю пор-
цию, те шесть бутылочек, что он привез, а затем сматываться.
      Оливер был очень бледен, на лбу выступил пот и стиснутые кулаки побе-
лели. Челюсти он плотно сжал, пытаясь сохранить контроль над собой,  и слу-
шал все, не прерывая и не комментируя.
      -- Я взял шесть бутылочек, понес в общежитие, а там гляжу -- их пять.
Так я вернулся посмотреть, где уронил, но забыл, понимаете, потому что уви-
дел, как он стоит там над Джинни и говорит, что  она  подслушивала. А потом
он велел  мне  сесть  в  машину, отвез в деревню и высадил у бара, где были
другие ребята,  и  получилось, что я не мог быть на том месте и убить дочку
хозяина, понимаете? А про бутылку, которую уронил, я вспомнил, только когда
мы ехали в деревню, но подумал,  что ему это не понравится. И прикинул, что
найду ее, когда  вернусь, но так и не нашел. Я не думал, что это имеет зна-
чение, потому  что никто  не знал, для чего она,  просто собачий шампунь. И
все равно я не собирался использовать эти последние бутылки, знал ведь, что
вокруг Джинни кутерьма поднимется. Но если  б я не пошел за той бутылкой, я
бы не попал опять на то место  и не  увидел бы,  что он ее убил, понимаете.
Это не я ее убил. Это не я.
      По его мнению, тут он мог бы и остановиться, но Вайфолд и Оливер, а с
ними и я считали, что он рассказал далеко не все.
      -- Вы говорите, -- сказал Вайфолд, -- что вы возвращались  из деревни
вместе с остальными конюхами, зная, что должны найти?
      -- Ну да.  Только  Дэйв и Сэмми, понимаете,  они  вернулись раньше, и
когда я  подошел,  там была уже "скорая" и все такое, и я просто держался в
тени.
      -- Что  вы сделали с остальными  пятью бутылками шампуня?  -- спросил
Вайфолд. -- Мы обыскали все комнаты в общежитии. Нигде ни следа шампуня.
      Подавляющий страх, вызвавший у Шона вспышку возбужденной словоохотли-
вости, потихоньку стал увядать, но он ответил, лишь слегка поколебавшись:
      -- Я  отнес  их вниз к дороге и бросил в канаву. Это было после того,
как они поехали в больницу. -- Он повел подбородком в сторону меня и Оливе-
ра. -- Немного я струхнул, правда, когда Дэйв сказал, что  она разговарива-
ла.  Но  я  был рад, что успел избавиться от этой штуки, когда она все-таки
умерла и кругом пошли все обнюхивать.
      -- Вы можете показать мне эту канаву? -- спросил Вайфолд.
      -- Ну да, ясно, могу.
      -- Хорошо.
      -- Вы хотите сказать, -- облегченно вздохнул Шон, -- вы мне верите?..
      -- Нет, я не хочу этого сказать, -- жестко ответил Вайфолд. -- Я хочу
узнать, как вы обычно использовали шампунь.
      -- Ага. --  Отголосок наглости ловкача; развязное движение плеч, кри-
вая улыбка. -- Да там делов-то -- всего ничего. Мистер Джексон показал мне,
как надо. Просто я затыкал сливное отверстие в раковине кофейным фильтром и
поливал его шампунем, и шампунь весь протекал насквозь, а эта дрянь застре-
вала в фильтре, и я просто  вытаскивал его и замачивал в баночке, в льняном
масле, которое брал  в кормохранилище. А  потом просто подмешивал  масло  в
корм кобыле, если я за ней  ухаживал, или давал отстояться, а потом выскре-
бал чайной ложкой и  клал в яблоки, если кобылы чужие. Мистер  Джексон меня
научил. Сущая ерунда -- вся эта штука.
      -- Скольким кобылам вы это давали?
      -- Точно не знаю. Несколько дюжин, если прошлый  год считать. Некото-
рых я пропускал. Мистер Джексон сказал, лучше пропустить, чем попасться. Он
советовал больше полагаться на масло. Сказал, что слишком много яблок могут
заметить. --  Опять появилась некоторая  тревога. -- Слушайте, теперь я вам
все рассказал и вы знаете, что я ее не убивал. Правда ведь?
      Вайфолд бесстрастно спросил:
      -- Как часто мистер Джексон привозил вам бутылки с шампунем?
      -- Он не привозил. То есть у меня под кроватью их была целая сумка. Я
привез их с собой, понимаете, когда переехал, как в прошлом году. Но в этом
году я поиздержался, так сказать,  так  что позвонил ему как-то вечером  из
деревни и попросил достать. Так что  он сказал, что подъедет к задним воро-
там в воскресенье, в девять вечера, когда ребята будут внизу, в пабе.
      -- Он не пошел бы на такой риск, -- скептически сказал Вайфолд.
      -- Но так и было.
      Вайфолд покачал головой. Шон уже откровенно запаниковал.
      -- Он там был! -- почти закричал он. -- Он был. Он был.
      Вайфолд все еще выглядел нарочито неубежденным и сказал Шону, что бу-
дет лучше, если тот сделает официальное признание, а сержант его  запишет и
даст ему подписать, когда он, то есть Шон, удостоверится, что там правильно
представлено все то, что он нам уже сказал. Шон смятенно согласился.
      Вайфолд кивнул сержанту, открыл дверь и предложил нам с Оливером вый-
ти. Оливер, стиснув челюсти, вывез меня наружу. Довольный Вайфолд сказал по
обыкновению без обиняков:
      -- Вот,  мистер Нолес, так умерла ваша дочь,  и вы счастливее других.
Этот сопляк правду  говорит. Гордится собой, как и большинство проходимцев.
Хочет, чтобы весь мир про него узнал. -- Он небрежно  пожал  руку Оливеру и
коротко кивнул мне. И вернулся к своим нераскрытым ужасам, к  газетам, жаж-
давшим его крови, к другим отцам, задыхавшимся от слез.
      Оливер вывез меня в окружающий мир,  но не повез туда, где должен был
ожидать меня наемный шофер. Я обнаружил, что мы незапланированно свернули в
маленький парк, где Оливер вдруг бросил меня у первой скамейки  и, шатаясь,
побрел прочь.
      Я смотрел на его спину,  застывшую,  прямую,  солдатскую,  исчезающую
среди кустов и деревьев. В горе, как и во всем другом, он был аккуратен.
      На  дорожку  выкатился мальчишка на роликовых коньках, крутанулся  на
месте и замер передо мной.
      -- Хотите, я вас повезу? -- спросил он.
      -- Нет. Но все равно спасибо.
      Он оценивающе  осмотрел меня. --  Как вы заставляете его ехать прямо,
когда у вас только одна рука?
      -- Никак. Я описываю круг и возвращаюсь туда, откуда начал.
      -- Я так и думал. -- Он был серьезен. -- Как земной шар.
      Он оттолкнулся одной ногой  и уехал на другой, и тут же,  твердо сту-
пая, вернулся Оливер.
      Он сел на скамейку рядом со мной. Глаза слегка покраснели,  но внешне
он был спокоен.
      -- Простите, -- сказал он чуть погодя.
      -- Она умерла счастливой, -- сказал я. -- Это лучше, чем ничего.
      -- Почему вы думаете?
      -- Она слышала, что они сделали. Она подобрала шампунь, который выро-
нил Шон. Она бежала сказать вам, что все в порядке, что Сэнд-Кастл здоров и
вы не потеряете свой завод. В  тот миг, когда она умерла, она, должно быть,
была полна радости.
      Оливер поднял лицо к светлому летнему небу.
      -- Вы так думаете?
      -- Да.
      -- Тогда и я буду в это верить, -- сказал он.


      ГОД ТРЕТИЙ: ОКТЯБРЬ

      Гордону вот-вот должно было исполниться шестьдесят,  возраст, в кото-
ром все вынуждены покидать "Эктрин", хотят они того или нет.  Деньгами дви-
гают молодые мозги, в них быстрее шевелятся извилины,  говорил Поль Основа-
тель, и его концепция все еще была законом в нашем банке.
      Гордон, разумеется, жалел, но  сожаление,  по-моему, уравновешивалось
чувством облегчения.  Он уже три года сражался с  болезнью Паркинсона и за-
вершал возложенные на него труды, с честью глядя в лицо  внутреннему врагу.
Он заводил разговор о том, что  ждет не дождется, когда у него появится до-
суг, и что они с Джудит собираются при первой возможности отправиться в пу-
тешествие. Однако перед тем он должен полежать в больнице и пройти обследо-
вание.
      -- Это утомительно, -- говорил Гордон, -- но они хотят сделать анали-
зы и укрепить мое здоровье перед путешествием.
      -- Очень разумно, -- сказал я. -- Куда вы едете?
      Он расплылся в улыбке.
      -- Я всегда хотел посмотреть Австралию. Знаете, я там никогда не был.
      -- Я тоже.
      Он кивнул, и мы продолжили  наши  обычные занятия в ладу и  согласии,
которых достигли за столько лет. Мне будет его недоставать. Его самого, по-
думал я,  а  еще  -- не будет больше вестей о Джудит, свиданий с ней... Дни
летели галопом, приближался  день его рождения,  и у него  становилось  все
легче на душе, а у меня -- все тяжелее.
      Проблемы Оливера перестали быть каждодневной темой обсуждения за обе-
дом. Несогласный директор вынужден был признать, что даже непоколебимые ре-
путации не всегда  могут устоять перед хорошо спланированным злодейством, и
бросил намекать на мое участие в деле. Особенно после того, как Генри своим
мягким голосом с железными прожилками прошелся насчет защиты банковских де-
нег, когда того не требуют обязанности.
      -- И здравый смысл, -- пробормотал мне на ухо Вэл. -- Слава Богу.
      Состояние дел Оливера было  широко  освещено Алеком в "Что Происходит
Там, Где Не Должно Происходить" благодаря  исчерпывающей информации, просо-
чившейся от одного из директоров "Эктрина", то есть от меня.
      Многие  ежедневные  газеты обходили эту тему стороной, поскольку  Шон
еще находился  под следствием и  дело об отравлении кобыл ожидало судебного
разбирательства. Газетка Алека со своим обычным пренебрежением к секретнос-
ти сумела  довести  до  сведения  всех  промышленников-коннозаводчиков, что
Сэнд-Кастл является бесспорно  надежным капиталовложением и что ни один же-
ребенок, родившийся нормальным, не несет в себе порочных генов.
      "Что до кобыл, покрытых в этом  году, -- продолжала газета, -- то это
чистая лотерея -- произведут они на свет нормальных  жеребят или уродливых.
Заводчикам рекомендуется дождаться появления  жеребят,  ведь приблизительно
пятьдесят шансов  из ста, что они  родятся нормальными. Заводчикам,  у чьих
кобыл родятся уродцы  или неполноценные жеребята, будет, насколько мы пони-
маем, возмещен взнос за жеребца и оплачены прочие расходы. Индустрия разве-
дения племенных лошадей все еще вырабатывает линию поведения в связи с этим
исключительным случаем. Между тем бояться нечего.  Потенция, плодовитость и
репутация Сэнд-Кастла остались при нем. Обращайтесь без промедления за мес-
том в программе следующего года".
      Спустя два дня после появления заметки Алек самолично  позвонил мне в
офис.
      -- Ну, как тебе? -- спросил он.
      -- Грандиозно.
      -- Издатель говорит, что его распространителям  в Ньюмаркете оборвали
все телефоны -- требуют все новых экземпляров.
      -- Гм, -- сказал я. --  Я бы, скажем, достал список всех заводчиков и
агентов по  родословным и лично -- анонимно, разумеется,  -- разослал бы им
копии твоей статьи, с позволения твоего издателя.
      -- Делай и не спрашивай его позволения, -- сказал Алек. -- Его, веро-
ятно, это устроит. Обещаю, что мы не подадим на тебя в суд за нарушение ав-
торских прав.
      -- Огромное спасибо, -- сказал я. -- Ты просто великий человек.
      -- Погоди, вот посмотришь на следующую статью! Я над ней сейчас рабо-
таю. "Чудеса Сделай-Сам", вот как она называется. Уловил?
      -- Отлично.
      -- Покойник жаловаться не будет, -- бодро заявил Алек. --  Надеюсь, я
хоть правильно называю все эти снадобья.
      -- Я пришлю тебе список, -- забеспокоился я.
      -- Наборщики, -- хмыкнул он, -- все равно дров наломают. Взять только
этот сульфаниламид.
      -- Как-нибудь надо нам встретиться, -- смеясь, сказал я.
      -- Ага. Выпить-закусить. Отметим дело.
      В  следующем  выпуске появилась его статья о  самодельных  чудесах  и
вдребезги разбила репутацию Кальдера, а также  немало продвинула восстанов-
ление репутации  Сэнд-Кастла.  В  очередном  выпуске  прогремел третий гонг
(Сэнд-Кастл непоколебим!), и Оливер  благодарно  сообщил, что доверие к его
жеребцу и к его конному заводу опять окрепло. Две трети номинаций уже заня-
ты, а на остальные продолжают поступать заявки.
      -- Один из заводчиков, чья кобыла сейчас жеребая,  угрожает подать на
меня в суд  за недосмотр, но ассоциация чистопородного разведения старается
его отговорить. Да он ничего все  равно не сделает, пока не приговорят Шона
и  пока  не  родится жеребенок, и я молю Бога, чтобы уж он-то оказался нор-
мальным.
      С точки зрения банка его дела наладились. Правление согласилось прод-
лить срок  ссуды  еще на три года, и Вэл, Гордон и я разработали шкалу про-
центов, по которой Оливер мог расплачиваться без ущерба для себя.  В конеч-
ном  счете  все опиралось на жеребца,  но  если его потомство докажет,  что
унаследовало его быстроту, Оливер в конце концов достигнет  успеха и уваже-
ния, которых добивался.
      -- Но давайте, -- однажды с улыбкой заявил Генри, доедая  жареную ба-
ранину, -- давайте не будем становиться завсегдатаями скачек.


      Как-то в понедельник утром Гордон сообщил в офисе, что вчера повстре-
чал Дисдэйла -- они обедали в ресторане, который нравился им обоим.
      -- Он очень смутился при виде  меня, -- сказал Гордон. -- Но я должен
был  с  ним  поговорить. Он в самом деле не знал, вы понимаете, что Кальдер
такой  плут.  Он  сказал, что ему не верилось, до сих пор с трудом верится,
что исцеления не были исцелениями и что Кальдер действительно убил двух че-
ловек. Он был очень подавлен, насколько это возможно для Дисдэйла.
      -- Наверное, -- осторожно сказал я, -- вы не спросили  его, случалось
ли раньше, что они с Кальдером покупали, лечили и продавали  заболевших ло-
шадей? До Индийского Шелка?
      -- Спросил, в точности как вы  подумали. Но он говорит -- нет. Индий-
ский Шелк был первым, и Дисдэйл довольно уныло сказал, что, видимо. Кальдер
и Ян Паргеттер не могли  видеть,  как затраченное время и усилия  пропадают
впустую. И когда Ян Паргеттер не смог уговорить Фреда Барнета  обратиться к
Кальдеру, Кальдер подослал Дисдэйла просто купить лошадь.
      -- И это отлично сработало.
      Гордон кивнул.
      -- А еще Дисдэйл  сказал, что Кальдер, как и сам Дисдэйл,  был ошара-
шен, узнав, что именно "Эктрин" ссудил средства для  покупки Сэнд-Кастла. В
газетах об  этом не упоминалось.  Дисдэйл попросил передать вам, что, когда
он сообщил Кальдеру о том, чьи  на самом деле деньги, Кальдер принялся пов-
торять "О Господи" и весь вечер ходил из угла в угол, и выпил гораздо боль-
ше обычного. Дисдэйл не понимал, в чем дело, и Кальдер не собирался ему го-
ворить, но Дисдэйл  думает, что Кальдера  совесть мучила. Ведь  он  наносил
удар по "Эктрину", а Экт-рин спас ему жизнь.
      -- Дисдэйл,  -- сухо заметил я, -- все  еще пытается оправдать своего
кумира.
      -- И  свое восхищение им, -- согласился Гордон.  -- Но, возможно, это
правда. Дисдэйл говорит, что Кальдер действительно вас любил.
      Любил. И прощения просил, и едва не убил. Все вместе.


      Свобода движений постепенно  возвращалась;  с плеча и руки наконец-то
сняли фиксирующую повязку, и благодаря физиотерапевтическим процедурам, уп-
ражнениям и массажу медленно восстанавливалась и сила.
      С лодыжкой дела обстояли не так хорошо. Прошло более четырех месяцев,
но я все еще был вынужден носить повязку, правда, теперь это был не гипс, а
система из  алюминия и ремней,  позволяющих немного двигать ногой. Никто не
обещал, что я когданибудь смогу встать на лыжи, пока что даже для небольших
прогулок требовалась  трость. Вернувшись в свой дом в  Хэмпстеде, я до того
устал прыгать по  ступенькам, что наконец  снял себе отдельную  квартиру  с
лифтом, возносящим меня ввысь, и гаражом в цокольном этаже; и считал, что в
тот день, когда я туда въехал на своей машине, жизнь коренным образом изме-
нилась  к  лучшему: автоматическое переключение скоростей и никакой  работы
для левой лодыжки.
      За день или два до того,  как Гордона должны были положить в больницу
на обследование, он походя упомянул, что Джудит собирается забрать его пос-
ле работы  из банка и вместе с ним поехать в больницу, где он останется но-
чевать, чтобы в пятницу с утра начать делать анализы.
      В пятницу вечером она заберет его домой, и весь -уик-энд он будет от-
дыхать, и в офис вернется в понедельник.
      -- Буду рад, когда все это  закончится, -- сказал он. -- Ненавижу все
эти иголки и когда тебя таскают туда-сюда.
      -- Когда Джудит поместит вас в больницу, не согласится ли  она пообе-
дать со мной, прежде чем вернется домой? -- спросил я.
      Во взгляде Гордона мелькнула искорка; идея пустила корни.
      -- Думаю, она не откажется. Я ее спрошу.
      На следующий день  он сообщил, что Джудит обрадовалась предложению, и
мы с ним договорились, что она оставит его в больнице, а потом присоединит-
ся  ко  мне  в приятном ресторане, который мы оба хорошо знали. И еще через
день, в четверг, наш план был надлежащим образом выполнен.
      Она пришла  сияющая, глаза ее  искрились, белые зубы блестели; на ней
было синее платье до пят и туфли на высоких каблуках.
      -- Гордон отлично себя чувствует, только ворчит насчет завтра, -- до-
ложила Джудит. -- И они не собираются кормить его ужином  и  тем дали новый
повод поворчать. Он сказал, чтобы мы помнили о нем, когда будем наслаждать-
ся бифштексами.
      Сомневаюсь, что нам это удалось. Я даже не помню, что мы ели. Наслаж-
дение сидело по другую сторону маленького стола. Джудит была очаровательна,
она говорила  мне какую-то бессмыслицу  насчет полного холодильника и что с
ним будет, если выдернуть штепсель.
      -- И что же?
      -- Он потеряет хладнокровие.
      Я расхохотался над глупостью всего этого; я весь был пропитан сладкой
отравой ее близости, я  так страстно желал, чтобы она была моей  женой, что
мышцы мои свела судорога.
      -- Вы собираетесь в Австралию... -- начал я.
      -- В Австралию? -- Она поколебалась. -- Мы уезжаем через три недели.
      -- Слишком скоро.
      -- Гордону через неделю шестьдесят, -- сказала она. -- Вы  же знаете.
Будет вечеринка.
      Генри, Вэл  и я устраивали вскладчину  скромные проводы Гордону  -- в
офисе, на  следующий день после окончания его  работы, в  связи с чем  были
приглашены управляющие банка и их жены.
      -- Жаль, что он так скоро, -- сказал я.
      -- Едет в Австралию?
      -- Уходит из банка.
      Мы пили вино и кофе и говорили друг с другом  без  слов. Когда пришла
пора расставаться, она осторожно сказала:
      -- Знаешь, нас не будет несколько месяцев.
      Я едва сумел овладеть собой.
      -- Несколько... Сколько?
      -- Мы  не знаем. Мы хотим  побывать везде, куда  вздумается завернуть
Гордону или мне. Это не будет похоже на обычный отпуск. Мы поваляем дурака.
Галопом по  Европам, по Среднему  Востоку, Индия, Сингапур, Бали, потом Ав-
стралия, Новая Зеландия, Таити, Фиджи, Гавайи, Америка...
      Она замолчала. Глаза ее не смеялись. Они были полны печали. Я прогло-
тил комок в горле.
      -- Для Гордона это будет утомительно.
      -- Он говорит, что нет. Он так страстно хочет поехать,  и  я знаю, он
всегда мечтал, как у  него появится время, чтобы на все посмотреть...  и мы
особенно спешить не будем, будем путешествовать с передышками.
      Ресторан вокруг нас опустел,  официанты  с веж ливыми минами ожидали,
когда мы уйдем. Джудит облачилась в синее пальто, и мы  вышли  на улицу, на
остывшую мостовую.
      -- Как ты доберешься домой? -- спросил я.
      -- На метро.
      -- Я тебя отвезу.
      Она слегка улыбнулась и кивнула  мне,  и мы не спеша перешли  дорогу,
туда, где стояла моя машина. Она села рядом со  мной,  и  я,  как  автомат,
включил зажигание, отпустил ручной тормоз и повел машину в Клэфем,  едва ли
видя дорогу.
      Дом Гордона  за высокими воротами  был тих и темен. Джудит посмотрела
на его очертания, потом на меня.  Я повернулся к ней, обнял ее и поцеловал.
Она прижалась  ко мне и ответила на поцелуй, и жар ее, и желание были равны
моим, и сколько-то времени мы оставались так, растворившись в страсти, пог-
рузившись в грезы, так непривычно близкие друг другу.
      Как будто по  одному нервному импульсу, мы одновременно отшатнулись и
понемногу пришли в себя. Она положила свою руку на мою, сплела пальцы с мо-
ими и крепко сжала.
      Я смотрел вдаль через ветровое стекло  и видел деревья и звезды; и не
видел ничего. Прошло много времени.
      -- Мы не можем, -- безнадежно сказал я.
      -- Да.
      -- Особенно в его доме.
      -- Да.
      Еще одна  бесконечная минута, и  она освободила руку и открыла дверцу
со своей стороны, а я открыл свою.
      -- Не выходи, -- сказала она. -- У тебя лодыжка.
      Однако я вышел  на  дорогу, а она обогнула  машину  и приблизилась ко
мне. Мы  крепко обнялись, но не  поцеловались, два жаждущих  тела, прижатые
друг к другу, обещание и прощание.
      -- Я  увижу тебя, -- сказала она, -- на вечеринке. -- И мы оба знали,
как это будет: Лорна Шиптон занудно  следит за диетой Генри, а Генри шалов-
ливо заигрывает с Джудит при любом удобном случае, и все  громко разговари-
вают и хлопают Гордона по спине.
      Она  подошла  к парадной двери, отомкнула ее,  оглянулась  только  на
мгновение и вошла внутрь, и между нами мучительно,  окончательно и беспово-
ротно встала стена.


      ГОД ТРЕТИЙ: ДЕКАБРЬ

      Я был один, и я был  одинок, как никогда раньше. И в одно декабрьское
воскресенье я позвонил Пен и напросился к ней на ленч. Она сказала, чтобы я
зашел пораньше, так как ей в аптеку к четырем, я пришел в одиннадцать трид-
цать и  обнаружил роскошный кофе в кофейнике и  Пен, запутавшуюся в бечевке
рождественского змея.
      -- Я нашла его, когда  полезла  за книгами, -- оправдывалась она.  --
Такая прелесть. Выпьем кофе и пойдем его запускать.
      Мы вытащили его на лужайку и понемногу размотали  бечевку, пока нако-
нец высоко на  ветру затрепетал дракон,  описывая круги, взлетая  и  ныряя,
распустив цветистый  хвост. Он  поволок нас за собой, и  мы медленно шли по
траве --  Пен, восторженноувлеченная, и я,  просто радуясь тому,  что вновь
оказался здесь. Она оглянулась на меня через плечо.
      -- Может, вам с вашей лодыжкой  нельзя ходить так много? Или так быс-
тро?
      -- Ни то, ни другое, -- ответил я.
      -- Еще принимаете окопник?
      -- Как причастие.
      Кости и прочие ткани моего плеча срослись довольно быстро, я  бы ска-
зал, и хотя лодыжка запаздывала, я был готов безоговорочно поверить в окоп-
ник. Все, что могло восстановить приличную подвижность, подогревало мой эн-
тузиазм: мне приходилось жить со скобами и гулять с утомительно необходимой
палочкой, и даже поход к бакалейщику превращался в каторгу.
      Мы были на середине пути к дому Гордона и Джудит, когда внезапный по-
рыв ветра вздернул змея ввысь, заполоскал его, бросил  на разноцветный кар-
кас и натянул до предела нить, связывающую его с землей. Не успели мы огля-
нуться, как нить  лопнула,  крылья ослепительного мотылька свободно взмыли,
унеслись по восходящей  спирали, стали исчезающей тенью, черной точкой, ни-
чем.
      -- Какая жалость, -- сказала Пен, огорченно обернулась ко мне, замол-
чала и заглянула мне в глаза. Я перевел взгляд на высокие, кремовые, плотно
закрытые ворота.
      -- Отпустите ее, -- рассудительно сказала Пен. -- Как змея.
      -- Она вернется.
      -- Познакомьтесь с другой девушкой, -- настойчиво потребовала Пен.
      Я усмехнулся углом рта.
      -- Я потерял сноровку.
      -- Но вы не можете всю  жизнь... -- Она резко запнулась, потом сказа-
ла: -- Болезнь Паркинсона не смертельна. Гордон может  прожить до восьмиде-
сяти, а то и дольше.
      -- Я ему не желаю смерти, -- запротестовал я. --  Как  вы могяи поду-
мать?
      -- Тогда как же?
      -- Да так, наверное, как есть.
      Она взяла  меня под  руку и повела прочь от  кремовых ворот, к своему
дому.
      -- У  вас будет  время, -- сказала она. --  Несколько месяцев. Вы оба
получили время.
      Я воззрился на нее.
      -- Оба?
      -- Ни Гордон, ни я не слепые.
      -- Он никогда не говорил...
      Пен улыбнулась.
      -- Он любит вас еще больше,  чем вы его, если такое возможно. И верит
вам. -- Она помолчала. -- Отпустите ее, Тим. Ради вашего же блага.
      Мы молча возвращались к ее дому, и я думают обо всем, что произошло с
того дня, когда Гордон стоял в фонтане. Обо всем, что я узнал, что перечув-
ствовал, что полюбил и  что потерял. О Джинни, об Оливере, о  Кальдере. Обо
всех дверях, сквозь которые я прошел,  чтобы узнать горе, и боль, и смерть.
Как много -- слишком много -- за такой малый срок.
      -- Вы  как дети на свету, -- спокойно сказала Пен. -- И вы, и Джудит.
Вы всегда несете в себе свет солнца. Вряд ли вы это осознаете, но все осве-
щается, когда  придет человек, подобный вам. -- Она  опустила взгляд на мою
искалеченную  ступню.  -- Прошу прощения. Когда приковыляет. Так  принесите
свой свет юной девушке,  которая не замужем за Гордоном и не  разобьет ваше
сердце. -- Она помолчала. -- Это совет хорошего фармацевта, его  стоит при-
нять.
      -- Да, доктор, -- сказал я, зная, что не приму.


      В  канун  Рождества, когда я укладывал чемоданы,  собираясь  ехать  в
Джерси, и проверял квартиру перед тем, как ее оставить, зазвонил телефон.
      -- Алло, -- сказал я.
      В трубке что-то долго щелкало и  гудело, и я чуть было ее не положил,
когда задыхающийся голос сказал:
      -- Тим...
      -- Джудит? -- не веря себе, переспросил я.
      -- Да.
      -- Где ты?
      -- Слушай, просто слушай. Я не  знаю, кого еще просить, да на Рождес-
тво... Гордон болен, я одна и не знаю, не знаю...
      -- Где ты?
      -- В Индии... Он в больнице. Там хорошо, все очень  добры,  но он так
болен... без  сознания... говорят, кровоизлияние в  мозг... Я боюсь.  Я так
люблю его... -- Она внезапно заплакала, попыталась сдержаться, медленно вы-
говаривая слова по одному:
      -- Я... не могу... просить о таком... но мне... нужна... помощь.
      -- Скажи мне, где ты, -- сказал я, -- и я приеду.
      -- Ох...
      Она сказала, где она.  Чемоданы были уложены, я был готов ехать.  И я
поехал.
      Время было неподходящее,  место назначения лежало в стороне от прямых
путей, поэтому дорога заняла у меня сорок часов. Гордон умер до того, как я
встретился с Джудит, на следующий день после Рождества, как и ее мать.