Версия для печати

     Артур Конан-Дойль.
     Рассказы и повести о Шерлок-Холмсе


"Глория Скотт"
"Медные буки"
Алое кольцо
Берилловая диадема
В Сиреневой Сторожке
Вампир в Суссексе
Второе пятно
Голубой карбункул
Горбун
Дело необычной квартирантки
Долина ужаса
Дьяволова нога
Его прощальный поклон
Желтое лицо
Загадка Торского моста
Загадка поместья Шоскомб
Знак четырех
Знатный клиент
Знатный холостяк
История жилички под вуалью
Камень Мазарини
Картонная коробка
Львиная грива
Морской договор
Москательщик на покое
Обряд дома Месгрейвов
Одинокая велосипедистка
Палец инженера
Пенсне в золотой оправе
Пестрая лента
Пляшущие человечки
Подрядчик из Норвуда
Последнее дело Холмса
Постоянный пациент
Приключения клерка
Происшествие на вилле "Три конька"
Пропавший регбист
Пустой дом
Пять зернышек апельсина
Рейгетские сквайры
Серебряный
Скандал в Богемии
Случай в интернате
Случай с переводчиком
Смерть русского помещика
Собака Баскервилей
Союз рыжих
Тайна Боскомской долины
Три Гарридеба
Три студента
Убийство в Эбби-Грейндж
Установление личности
Человек на четвереньках
Человек с белым лицом
Человек с рассеченной губой
Черный Питер
Чертежи Брюса-Партингтона
Шерлок Холмс при смерти
Шесть Наполеонов
Этюд в багровых тонах

Адриан КОНАН ДОЙЛ и Джон Диксон КАРР:
ДВЕ ЖЕНЩИНЫ
УЖАС В ДЕПТФОРДЕ
ТАЙНА ГРЕИТ ВИРЛИ
ВОСКОВЫЕ ИГРОКИ
ТАЙНА ЗАКРЫТОЙ КОМНАТЫ
РУБИН "ABAC"
СЛУЧАЙ С ЗОЛОТЫМИ ЧАСАМИ



     Артур Конан-Дойль.
     Тайна Боскомской долины

     Перевод М.Бессараб

     Однажды утром, когда  мы  с  женой  завтракали,  горничная
подала мне телеграмму от Шерлока Холмса:

     "Не  можете ли вы освободиться на два дня? Вызван на запад
Англии  связи  трагедией  Боскомской  долине.  Буду  рад   если
присоединитесь  ко  мне.  Воздух  пейзаж великолепны. Выезжайте
Паддингтона 11.15".

     -- Ты поедешь? -- ласково взглянув на меня, спросила жена.
     -- Право, и  сам  не  знаю.  Сейчас  у  меня  очень  много
пациентов...
     -- О,  Анструзер  всех  их  примет! Последнее время у тебя
утомленный вид. Поездка пойдет тебе на пользу. И ты всегда  так
интересуешься  каждым  делом,  за которое берется мистер Шерлок
Холмс.
     Мой опыт лагерной жизни в Афганистане имел по крайней мере
то преимущество, что я  стал  закаленным  и  легким  на  подЦем
путешественником.  Вещей  у меня было немного, так что я сел со
своим саквояжем  в  кэб  гораздо  раньше,  чем  рассчитывал,  и
помчался на Паддингтонский вокзал.
     Шерлок  Холмс  ходил  вдоль  платформы; его серый дорожный
костюм и суконное кепи делали его  худую,  высокую  фигуру  еще
более худой и высокой.
     -- Вот  чудесно,  что  вы пришли, Уотсон, -- сказал он. --
Совсем другое дело, когда рядом со мной  человек,  на  которого
можно   вполне   положиться.   Местная   полиция   или   совсем
бездействует, или идет по ложному следу.  Займите  два  угловых
места, а я пойду за билетами.
     Мы  сели  в купе. Холмс принялся читать газеты, которые он
принес с собой; иногда он отрывался, чтобы  записать  что-то  и
обдумать.
     Так мы доехали до Рэдинга. Неожиданно он смял все газеты в
огромный ком и забросил его в багажную сетку.
     -- Вы слышали что-нибудь об этом деле? -- спросил он.
     -- Ни слова. Я несколько дней не заглядывал в газеты.
     -- Лондонская   печать   не  помещала  особенно  подробных
отчетов. Я только что просмотрел все  последние  газеты,  чтобы
вникнуть  в  подробности.  Это,  кажется, один из тех несложных
случаев, которые всегда так трудны.
     -- Ваши слова звучат несколько парадоксально.
     -- Но это сама правда. В необычности почти всегда  ключ  к
разгадке  тайны. Чем проще преступление, тем труднее докопаться
до истины... Как бы то ни было, в данном случае выдвинуто очень
серьезное обвинение против сына убитого.
     -- Значит, это убийство?
     -- Ну, так предполагают. Я ничего  не  берусь  утверждать,
пока  сам не ознакомлюсь с делом. В нескольких словах я обЦясню
вам положение вещей, каким оно мне представляется...
     Боскомская долина -- это сельская местность вблизи  Росса,
в  Хирфордшире.  Самый  крупный  землевладелец  в  тех краях --
мистер Джон Тэнер. Он  составил  себе  капитал  в  Австралии  и
несколько  лет  назад  вернулся  на родину. Одну из своих ферм,
Хазерлей, он  сдал  в  аренду  мистеру  Чарлзу  Маккарти,  тоже
приехавшему  их  Австралии.  Они  познакомились  в  колониях, и
ничего странного не было в том, что, переехав на  новое  место,
они поселились как можно ближе друг к другу. Тэнер, правда, был
богаче,   и   Маккарти   сделался   его  арендатором,  но  они,
по-видимому, оставались в приятельских отношениях.  У  Маккарти
один  сын,  юноша  восемнадцати лет, а у Тэнера -- единственная
дочь такого же возраста, жены у  обоих  стариков  умерли.  Они,
казалось,  избегали знакомства с английскими семействами и вели
уединенный образ жизни, хотя оба Маккарти любили спорт и  часто
посещали   скачки   по  соседству.  Маккарти  держали  лакея  и
горничную. У Тэнера было большое хозяйство, по крайней  мере  с
полдюжины  слуг.  Вот  и все, что мне удалось разузнать об этих
семействах. Теперь о самом происшествии.
     Третьего июня, то есть  в  прошлый  понедельник,  Маккарти
вышел  из  своего дома в Хазерлей часа в три дня и направился к
Боскомскому   омуту.   Это   небольшое   озеро,    образованное
разлившимся  ручьем,  который  протекает  по Боскомской долине.
Утром он  ездил  в  Росс  и  сказал  своему  слуге,  что  очень
торопится,  так  как в три часа у него важное свидание. С этого
свидания он не вернулся.
     От фермы Хазерлей до Боскомского омута четверть  мили,  и,
когда он шел туда, его видели два человека. Во-первых, старуха,
имя  которой  не  упомянуто  в  газетах,  и,  во-вторых, Уильям
Краудер, лесник мистера Тэнера. Оба эти свидетеля показали, что
мистер Маккарти шел один.  Лесник  добавил,  что  вскоре  после
встречи  с  мистером  Маккарти  он  увидел его сына, -- Джеймса
Маккарти. Молодой человек шел с ружьем. Лесник  утверждал,  что
он  следовал  за  отцом  по  той  же дороге. Лесник совсем было
позабыл об этой встрече, но вечером он  услышал  о  происшедшей
трагедии и все вспомнил.
     Обоих  Маккарти  заметили  еще  раз после того, как Уильям
Краудер, лесник, потерял их из виду.  Боскомский  омут  окружен
густым  лесом, все берега его заросли камышом. Дочь привратника
Боскомского имения, Пэшенс  Моран,  девочка  лет  четырнадцати,
собирала  в.  соседнем  лесу  цветы. Она заявила, что видела, у
самого озера мистера Маккарти и его сына. Было похоже, что, они
сильно ссорятся. Она слышала, как старший Маккарти грубо кричал
на сына, и видела, как последний  замахнулся  на  своего  отца,
будто  хотел  ударить  его.  Она была так напугана этой ужасной
сценой, что стремглав бросилась домой и рассказала матери)  что
в  лесу  у  омута  отец  и сын Маккарти затеяли ссору и что она
боится, как бы дело не дошло до драки. Едва  она  сказала  это,
как  молодой Маккарти вбежал в сторожку и сообщил, что он нашел
в лесу своего отца мертвым, и позвал привратника на помощь.  Он
был  сильно возбужден, без ружья, без шляпы; на правой руке его
и на рукаве были видны  свежие  пятна  крови.  Следуя  за  ним,
привратник  подошел к мертвецу, распростертому на траве у самой
воды. Череп покойного был размозжен ударами какого-то тяжелого,
тупого оружия. Такие раны можно было нанести  прикладом  ружья,
принадлежавшего  сыну,  которое  валялось  в траве в нескольких
шагах от убитого. Под тяжестью этих улик  молодой  человек  был
сразу    же    арестован.    Во   вторник   следствие   вынесло
предварительный приговор: "преднамеренное  убийство";  в  среду
Джеймс  Маккарти  предстал  перед мировым судьей Росса, который
направил дело на рассмотрение суда присяжных.  Таковы  основные
факты, известные следователю и полиции.
     -- Невозможно  себе  представить  более  гнусного дела, --
заметил  я.  --  Если  когда-нибудь  косвенные   доказательства
изобличали преступника, так это именно в данном случае.
     -- Косвенные  доказательства очень обманчивы, -- задумчиво
проговорил Холмс -- Они могут совершенно ясно указывать в одном
направлении,  но  если   вы   способны   разобраться   в   этих
доказательствах,  то  можете  обнаружить, что на самом деле они
очень часто ведут нас не к истине, а в противоположную сторону.
Правда, сейчас дело  окончательно  обернулось  против  молодого
человека;  не  исключена возможность, что он и есть преступник.
Нашлись, однако, люди по соседству, и  среди  них  мисс  Тэнер,
дочь  землевладельца,  которые  верят  в его невиновность. Мисс
Тэнер пригласила Лестрейда -- может быть, вы  его  помните?  --
для   защиты  подсудимого.  Лестрейд,  считающий  защиту  очень
трудной, передал ее мне, и  вот  два  джентльмена  средних  лет
мчатся  на запад со скоростью пятьдесят миль в час, вместо того
чтобы спокойно завтракать у себя дома.
     -- Боюсь, -- сказал я, -- факты слишком убедительны,  и  у
вас будут очень ограниченные возможности выиграть этот процесс.
     -- Ничто так не обманчиво, как слишком очевидные факты, --
ответил  Холмс,  смеясь.  --  Кроме  того,  мы  можем  случайно
наткнуться на какие-нибудь столь же очевидные факты, которые не
оказались очевидными для мистера Лестрейда. Вы  слишком  хорошо
меня  знаете  и  не  подумаете,  что  это  хвастовство.  Я  или
пользуюсь  уликами,  собранными  Лестрейдом,  или  начисто   их
отвергаю,  потому  что  сам  он  совершенно  не  в состоянии ни
воспользоваться ими, ни даже разобраться в них. Взять  хотя  бы
первый  пришедший  в  голову пример: мне совершенно ясно, что в
вашей спальне окно с правой стороны, но  я  далеко  не  уверен,
заметит ли мистер Лестрейд даже такой очевидный факт.
     -- Но как, в самом деле...
     -- Милый  мой  друг,  я  давно с вами знаком. Мне известна
военная аккуратность, отличающая вас. Вы бреетесь каждое утро и
в это время года -- при солнечном свете; но  левая  часть  лица
выбрита  у  вас несравненно хуже правой, чем левее -- тем хуже,
доходя, наконец, до полного  неряшества.  Совершенно  очевидно,
что  эта  часть лица у вас хуже освещена, чем другая. Я не могу
себе представить, чтобы человек с вашими привычками смирился  с
плохо выбритой щекой, глядя в зеркало при нормальном освещении.
Я  привожу  это  только  как  простой пример наблюдательности и
умения делать выводы. В  этом  и  заключается  мое  ремесло,  и
вполне   возможно,   что   оно  пригодится  нам  в  предстоящем
расследовании. Имеется  одна  или  две  незначительные  детали,
которые   стали  известны  во  время  допроса  Они  заслуживают
внимания.
     -- Что же это?
     -- Оказывается, молодого Маккарти арестовали не  сразу,  а
несколько  позже,  когда  он  уже  вернулся  на ферму Хазерлей.
Полицейский инспектор  заявил  ему,  что  он  арестован,  а  он
ответил,  что  это  его ничуть не удивляет, так как он все-таки
заслуживает наказания.
     Его фраза произвела должный эффект  --  исчезли  последние
сомнения, которые, может быть, еще имелись у следователя.
     -- Это было признание! -- воскликнул я.
     -- Нет, затем он заявил о полной своей невиновности.
     -- После дьявольски веских улик это звучит подозрительно.
     -- Наоборот,   --   сказал   Холмс,  --  это  единственный
проблеск, который я сейчас вижу среди туч. Ведь он не может  не
знать,  какие  тяжелые  подозрения  падают  на него. Если бы он
притворился удивленным или возмущенным при известии об  аресте,
это  показалось  бы мне в высшей степени подозрительным, потому
что подобное  удивление  или  негодование  были  бы  совершенно
неискренни при сложившихся обстоятельствах. Такое поведение как
раз свидетельствовало бы о его неискренности. Его бесхитростное
поведение   в   минуту   ареста   говорит  либо  о  его  полной
невиновности,  либо,  наоборот,  изобличает   его   незаурядное
самообладание  и  выдержку.  Что же касается его ответа, что он
заслуживает  ареста,  это   тоже   вполне   естественно,   если
вспомнить,  что  он настолько забыл о своем сыновнем долге, что
нагрубил отцу и даже, как утверждает девочка -- а ее  показания
очень важны,-- замахнулся на него. Его ответ, который говорит о
раскаянии  и  об  угрызениях совести, представляется мне скорее
признаком  неиспорченности,  чем   доказательством   преступных
намерений.
     Я покачал головой.
     -- Многих  вздернули  на виселицу и без таких тяжких улик,
-- заметил я.
     -- Это верно. И среди них было много невиновных.
     -- Каковы же обЦяснения самого молодого человека?
     -- Не особенно ободряющие для его  защитников,  хотя  есть
один или два положительных пункта. Вы здесь это найдете, можете
почитать про себя.
     Он достал из своей папки несколько местных хартфордширских
газет  и,  перегнув  страницу,  указал  на те строки, в которых
несчастный молодой человек дает обЦяснения всему  происшедшему.
Я  уселся  в  углу  купе и стал внимательно читать. Вот что там
было написано:
     "Затем был вызван мистер Джеймс Маккарти, единственный сын
покойного. Он дал следующие показания:
     -- В течение трех дней меня не было дома: я был в Бристоле
и вернулся как раз утром в прошлый понедельник, третьего числа.
Когда я приехал, отца не было дома, и горничная сказала, что он
поехал в Росс с Джоном  Коббом,  конюхом.  Вскоре  после  моего
приезда я услышал скрип колес его двуколки и, выглянув из окна,
увидел,  что  он  быстро  пошел со двора, но я не знал, в каком
направлении он пойдет. Потом я взял свое ружье и решил пройтись
к  Боскомскому  омуту,  чтобы  осмотреть  пустошь,  где   живут
кролики;  пустошь  расположена на противоположном берегу озера.
По пути я встретил Уильяма  Краудера,  лесничего,  как  он  уже
сообщил  в своих показаниях; однако он ошибается, считая, что я
догонял отца. Мне и  в  голову  не  приходило,  что  отец  идет
впереди  меня. Когда я был приблизительно в ста шагах от омута,
я услышал крик "Koy!", которым я и мой отец обычно  звали  друг
друга.  Я  сразу побежал вперед и увидел, что он стоит у самого
омута. Он, по-видимому, очень удивился, заметив меня, и спросил
довольно грубо, зачем я здесь. Разговор дошел до  очень  резких
выражений, чуть ли не до драки, потому что отец мой был человек
крайне   вспыльчивый.   Видя,  что  ярость  его  неукротима,  я
предпочел уйти от него и направился к ферме Хазерлей. Не прошел
я и полутораста шагов, как услышал позади себя  леденящий  душу
крик,  который  заставил  меня  снова  бежать  назад.  Я увидел
распростертого на земле отца; на голове его зияли ужасные раны,
в нем едва теплилась жизнь. Ружье  выпало  у  меня  из  рук,  я
приподнял  голову  отца,  но  почти  в то же мгновение он умер.
Несколько минут я стоял на коленях возле убитого, потом пошел к
привратнику  мистера   Тэнера   попросить   его   помощи.   Дом
привратника был ближе других. Вернувшись на крик отца, я никого
не увидел возле него, и я не могу себе представить, кто мог его
убить.  Его  мало  кто  знал, потому что нрава он был несколько
замкнутого и неприветливого. Но все же, насколько мне известно,
настоящих врагов у него не было.
     Следователь. Сообщил ли вам что-нибудь перед  смертью  ваш
отец?
     Свидетель. Он пробормотал несколько слов, но я мог уловить
только что-то похожее на "крыса".
     Следователь. Что это, по-вашему, значит?
     Свидетель. Не имею понятия. Наверное, он бредил.
     Следователь. Что послужило поводом вашей последней ссоры?
     Свидетель. Я предпочел бы умолчать об этом.
     Следователь. К сожалению, я вынужден настаивать на ответе.
     Свидетель.  Но  я  не могу ответить на этот вопрос. Уверяю
вас, что разговор наш не  имел  никакого  отношения  к  ужасной
трагедии, которая последовала за ним.
     Следователь.  Это  решит  суд.  Излишне обЦяснять вам, что
нежелание отвечать послужит вам во вред, когда  вы  предстанете
перед выездной сессией суда присяжных.
     Свидетель. И все же я не стану отвечать.
     Следователь.  По-видимому, криком "Koy!" вы с отцом всегда
подзывали друг друга?
     Свидетель. Да.
     Следователь. Как же могло случиться, что он подал условный
знак до того, как вас увидел, и даже до того, как он узнал, что
вы вернулись из Бристоля?
     Свидетель. (очень смущенный). Не знаю.
     Присяжный  заседатель.  Не  бросилось  ли  вам   в   глаза
что-нибудь  подозрительное,  когда вы прибежали на крик и нашли
отца смертельно раненным?
     Свидетель. Ничего особенного.
     Следователь. Что вы хотите этим сказать?
     Свидетель. Я был так взволнован и напуган,  когда  выбежал
из лесу, что мог думать только об отце, больше ни о чем. Все же
у  меня  было  смутное  представление,  что в тот момент что-то
лежало на земле слева от меня. Мне показалось:  какая-то  серая
одежда  --  может  быть,  плед.  Когда  я встал на ноги и хотел
рассмотреть эту вещь, ее уже не было.
     -- Вы полагаете, что она исчезла прежде, чем вы  пошли  за
помощью?
     -- Да, исчезла.
     -- Не можете ли вы сказать, что это было?
     -- Нет, у меня просто было ощущение, что там что-то лежит.
     -- Далеко от убитого?
     -- Шагах в десяти.
     -- А на каком расстоянии от леса?
     -- Приблизительно на таком же.
     -- Значит,   эта   вещь  находилась  на  расстоянии  менее
двадцати шагов от вас, когда она исчезла?
     -- Да, но я повернулся к ней спиной.
     Этим заканчивается допрос свидетеля".
     -- Мне ясно, -- сказал я, взглянув на газетный столбец, --
что в  конце  допроса  следователь  совершенно   беспощаден   к
молодому   Маккарти.   Он   указал,  и  не  без  основания,  на
противоречия в показании о том, что отец позвал сына, не зная о
его присутствии, и  также  на  отказ  передать  содержание  его
разговора  с отцом, затем на странное обЦяснение последних слов
умирающего. Все это, как  заметил  следователь,  сильно  вредит
сыну.
     Холмс потянулся на удобном диване и с улыбкой сказал:
     -- Вы   со   следователем   страдаете   одним   и  тем  же
недостатком:  отбрасываете  все  положительное,  что   есть   в
показаниях   молодого  человека.  Неужели  вы  не  видите,  что
приписываете ему то слишком много, то слишком мало воображения?
Слишком мало -- если он не мог придумать такой  причины  ссоры,
которая завоевала бы ему симпатии присяжных; и слишком много --
если он мог дойти до такой выдумки, как упоминание умирающего о
крысе  и  происшествие  с исчезнувшей одеждой. Нет, сэр, я буду
придерживаться той точки зрения,  что  все,  сказанное  молодым
человеком,  --  правда.  Посмотрим,  к  чему  приведет  нас эта
гипотеза. А теперь я займусь своим карманным Петраркой. Пока мы
не прибудем на место происшествия -- об этом деле ни слова. Наш
второй завтрак в Суиндоне. Я думаю, мы приедем туда минут через
двадцать.
     Было около четырех часов,  когда  мы,  миновав  прелестную
Страудскую   долину  и  широкий  сверкающий  Сэверн,  очутились
наконец  в  милом  маленьком  провинциальном   городке   Россе.
Аккуратный,  похожий  на  хорька человечек, очень сдержанный, с
хитрыми глазками, ожидал  нас  на  платформе.  Хотя  он  был  в
коричневом  пыльнике и в сапогах, которые он считал подходящими
для сельской местности, я без труда узнал в  нем  Лестрейда  из
Скотленд-Ярда. С ним мы доехали до "Хирфорд Армз", где нам были
оставлены комнаты.
     -- Я  заказал  карету,-- сказал Лестрейд за чашкой чая. --
Мне известна ваша деятельная натура. Ведь вы,  до  тех  пор  не
можете успокоиться, пока не попадете на место преступления.
     -- Это  очень похвально с вашей стороны, -- ответил Холмс.
-- Но теперь все зависит от показаний барометра.
     Лестрейд чрезвычайно удивился.
     -- Я не совсем понимаю вашу мысль,-- сказал он.
     -- Каковы показания барометра? Двадцать девять ветра  нет,
на  небе  ни  облачка  --  дождя не будет. А у меня целая пачка
сигарет,  которые  надо  выкурить.  К  тому  же   диван   здесь
несравненно  лучше  обычной  мерзости  деревенских  гостиниц. Я
думаю, что мне не удастся воспользоваться этой каретой  сегодня
вечером.
     Лестрейд снисходительно засмеялся.
     -- Вы,   конечно,   уже  пришли  к  какому-то  заключению,
прочитав газетные отчеты, --сказал  он.--Дело  это  ясное,  как
день,  и  чем глубже вникаешь в него, тем яснее оно становится.
Но, конечно, нельзя отказать в просьбе женщине,  да  еще  такой
очаровательной.  Она слышала о вас и захотела пригласить именно
вас для защиты подсудимого, хотя я неоднократно говорил ей, что
вы не сделаете ничего, что бы не было уже давно сделано мной. О
боже! У дверей ее экипаж!
     Едва  он  сказал  это,  как  в  комнату  вбежала  одна  из
прелестнейших  девушек, каких я когда-либо видел. Голубые глаза
сверкали, губы были слегка приоткрыты, нежный  румянец  заливал
щеки.    Сильное   волнение   заставило   ее   забыть   обычную
сдержанность.
     -- О, мистер Шерлок Холмс! --  воскликнула  она,  переводя
взгляд  с  него  на  меня  и  наконец  с  безошибочной  женской
интуицией останавливаясь на моем друге. -- Как я рада,  что  вы
здесь!  Я  приехала  сказать  вам  это.  Я  уверена, что Джеймс
невиновен. Приступая к вашей работе, вы должны  знать  то,  что
известно  мне.  Не  допускайте сомнений ни на одну минуту. Мы с
ним дружили с раннего  детства,  я  лучше  всех  знаю  все  его
слабости,  но он так мягкосердечен, что не обидит и мухи. Всем,
кто действительно знает  его,  такое  обвинение  представляется
совершенно нелепым.
     -- Надеюсь,  нам  удастся  оправдать  его,  мисс  Тэнер,--
сказал Шерлок Холмс. -- Поверьте, я  сделаю  все,  что  в  моих
силах.
     -- Но  вы  читали  отчеты,  и  у вас уже есть определенное
мнение обо всем происшедшем?  Не  видите  ли  вы  какого-нибудь
просвета? Уверены ли вы сами, что он невиновен?
     -- Я считаю это вполне возможным.
     -- Вот, наконец! -- воскликнула она, гордо поднимая голову
и вызывающе  глядя  на  Лестрейда. -- Вы слышали? Теперь у меня
есть надежда.
     Лестрейд пожал плечами.
     -- Боюсь,  что  мой  коллега  слишком  поспешен  в   своих
выводах, -- сказал он.
     -- Но ведь он прав -- о, я уверена, что он прав! Джеймс не
способен  на преступление. Что же касается его ссоры с отцом --
я знаю: он потому ничего не сказал следователю, что в этом была
замешана я.
     -- Каким образом? -- спросил Холмс.
     -- Сейчас не время что-нибудь  скрывать.  У  Джеймса  были
большие  неприятности  с  отцом  из-за меня. Отец Джеймса очень
хотел, чтобы мы поженились. Мы с Джеймсом  всегда  любили  друг
друга, как брат и сестра, но он, конечно, еще слишком молод, не
знает  жизни и... и... ну, словом, он, естественно, и думать не
хотел о женитьбе. На этой почве возникали ссоры, и, я  уверена,
это была одна из таких ссор.
     -- А  ваш  отец?  --  спросил Холмс. -- Хотел ли он вашего
союза?
     -- Нет, он тоже был против. Кроме отца Джеймса,  этого  не
хотел  никто.  --  Сплошной румянец залил ее свежее лицо, когда
Холмс бросил на нее один из своих испытующих взглядов.
     -- Благодарю вас за эти сведения, -- сказал он. -- Могу ли
я увидеться с вашим отцом, если зайду завтра?
     -- Боюсь, доктор этого не позволит.
     -- Доктор?
     -- Да, разве вы не знаете? Последние годы мой бедный  отец
все  время  прихварывал, а это несчастье совсем сломило его. Он
слег, и доктор Уиллоуз говорит,  что  у  него  сильное  нервное
потрясение   от   перенесенного   горя.   Мистер  Маккарти  был
единственным оставшимся в живых  человеком,  кто  знал  папу  в
далекие времена в Виктории.
     -- Хм! В Виктории? Это очень важно.
     -- Да, на приисках.
     -- Совершенно  верно,  на  золотых  приисках,  где,  как я
понимаю, мистер Тэнер и составил свой капитал?
     -- Ну конечно.
     -- Благодарю вас, мисс Тэнер. Вы очень помогли мне.
     -- Сообщите,  пожалуйста,  если   завтра   у   вас   будут
какие-нибудь новости. Вы, наверное, навестите Джеймса в тюрьме?
О,  если  вы  увидите  его,  мистер  Холмс,  скажите ему, что я
убеждена в его невиновности.
     -- Непременно скажу, мисс Тэнер.
     -- Я спешу домой, потому что папа серьезно  болен.  Я  ему
нужна. Прощайте, да поможет вам бог!
     Она  вышла  из  комнаты так же поспешно, как и вошла, и мы
услыхали стук колес удаляющегося экипажа.
     -- Мне стыдно за вас,  Холмс,  --  с  достоинством  сказал
Лестрейд после минутного молчания. -- Зачем вы подаете надежды,
которым   не   суждено   оправдаться?  Я  не  страдаю  излишней
чувствительностью, но считаю, что вы поступили жестоко.
     -- Кажется, я вижу путь к спасению  Джеймса  Маккарти,  --
сказал Холмс. -- У вас есть ордер на посещение тюрьмы?
     -- Да, но только для нас двоих.
     -- В  таком  случае, я изменяю свое решение не выходить из
дома. Мы поспеем в Хирфорд, чтобы увидеть заключенного  сегодня
вечером?
     -- Вполне.
     -- Тогда  поедем! Уотсон, боюсь, вам будет скучно, но часа
через два я вернусь.
     Я проводил их до  станции,  прошелся  по  улицам  городка,
наконец  вернулся в гостиницу, прилег на кушетку и начал читать
бульварный  роман.  Однако  сюжет  повествования  был   слишком
плоским  по  сравнению с ужасной трагедией, открывающейся перед
нами. Я заметил, что мысли мои все время возвращаются от  книги
к  действительности,  поэтому  я  швырнул книжку в другой конец
комнаты и погрузился в размышления о  событиях  истекшего  дня.
Если  предположить,  что  показания  этого несчастного молодого
человека абсолютно правдивы, то что же за дьявольщина,  что  за
непредвиденное  и  невероятное  бедствие  могло произойти в тот
промежуток времени, когда он отошел от  своего  отца,  а  потом
прибежал  на  его крики? Это было нечто ужасное, кошмарное. Что
же это могло быть? Пожалуй, мне, как врачу, дело станет  яснее,
если  я  познакомлюсь  с  характером  повреждений. Я позвонил и
потребовал  последние  номера  местных  газет,  содержащие  все
материалы следствия слово в слово.
     В  показаниях  хирурга  устанавливалось, что третья задняя
теменная  кость  и  левая  часть  затылочной  кости  размозжены
сильным  ударом  тупого  орудия.  Я  нащупал это место на своей
собственной голове. Несомненно, такой удар может  быть  нанесен
только  сзади.  Это  в  некоторой  степени снимало подозрение с
обвиняемого, так как во время ссоры его видели стоящим лицом  к
лицу  с  покойным. Но этому нельзя придавать большого значения,
потому что отец мог отвернуться, перед  тем  как  его  ударили.
Однако  нужно  сообщить  Холмсу и об этом. Затем очень странным
представилось мне упоминание о крысе. Что это значит? Во всяком
случае,  не  бред.  Человек,  умирающий  от  внезапного  удара,
никогда  не бредит. Нет, вероятно, он пытался обЦяснить, как он
встретил свою смерть. Что же он хотел сказать? Я долго  пытался
найти  какое-нибудь  подходящее обЦяснение. Вспомнил и случай с
этой серой одеждой, которую заметил молодой Маккарти. Если  так
было на самом деле, значит, убийца потерял что-то, когда убегал
-- наверно,  пальто,--  и  у  него хватило наглости вернуться и
взять его за спиной у сына, в двадцати шагах от него, когда тот
опустился   на   колени   возле   убитого.   Какое    сплетение
таинственного и невероятного в этом происшествии!
     Меня   не   удивило   мнение   Лестрейда,  но  я  верил  в
дальновидность Холмса и не терял  надежды:  мне  казалось,  что
каждая  новая  деталь  укрепляет его уверенность в невиновности
молодого Маккарти.
     Когда вернулся Холмс, было уже совсем поздно. Он был один,
так как Лестрейд остановился в городе.
     -- Барометр все еще не падает, -- заметил он,  садясь.  --
Только   бы   не   было  дождя,  пока  мы  доберемся  до  места
происшествия! Ведь человек должен вложить в такое славное  дело
все   силы  ума  и  сердца.  По  правде  сказать,  я  не  хотел
приниматься за работу, когда был  утомлен  длинной  дорогой.  Я
виделся с молодым Маккарти.
     -- Что же вы от него узнали?
     -- Ничего.
     -- Дело не стало яснее?
     -- Ничуть.  Я  был  склонен  думать,  что ему известно имя
преступника и что он скрывает его. Но теперь я убежден  --  для
него  это  такая  же загадка, как и для всех остальных. Молодой
Маккарти  не  особенно  умен,  но  очень   миловиден,   и   мне
показалось, что он человек неиспорченный.
     -- Я  не  одобряю  его  вкуса,  --  заметил я, -- если это
действительно  правда,  что  он  не  хотел  жениться  на  такой
очаровательной молодой девушке, как мисс Тэнер.
     -- О,  под  всем  этим  кроется  пренеприятная история! Он
страстно, безумно любит ее. Но как вы думаете,  что  он  сделал
года  два  назад,  когда  она была еще в пансионе, а сам он был
совсем подростком? Этот идиот попался в лапы одной бристольской
буфетчице и зарегистрировал свой брак с нею. Об этом  никто  не
подозревает,  но  можете  себе представить, какое было для него
мучение слушать упреки, что он не делает того, за  что  он  сам
отдал бы полжизни! Вот это-то отчаяние и охватило его, когда он
простер  руки  к  небу  в  ответ  на  требование  отца  сделать
предложение мисс Тэнер.  С  другой  стороны,  у  него  не  было
возможности   защищаться,   и   отец   его,  который,  как  все
утверждают, был человек крутого нрава, выгнал бы  его  из  дому
навеки, если бы узнал всю правду. Это со своей женой-буфетчицей
юноша  провел в Бристоле последние три дня, а его отец не знал,
где он был. Запомните  это  обстоятельство,  это  очень  важно.
Однако  не  было  бы  счастья  -- несчастье помогло. Буфетчица,
узнав из газет, что ее мужа обвиняют в тяжелом преступлении  и,
вероятно,  скоро повесят, сразу же его бросила и призналась ему
в письме, что у нее уже давно есть другой законный муж, который
живет в Бермудских доках, и что с мистером Джеймсом Маккарти ее
на самом  деле  ничто  не  связывает.  Я  думаю,  это  известие
искупило все страдания молодого Маккарти.
     -- Но если он невиновен, кто же тогда убийца?
     -- Да, кто убийца? Я бы обратил ваше внимание на следующие
два обстоятельства.   Первое:  покойный  должен  был  с  кем-то
встретиться у омута, и этот человек  не  мог  быть  его  сыном,
потому  что  сын  уехал  и не было известно, когда он вернется.
Второе: отец  кричал  "Коу!"  еще  до  того,  как  он  узнал  о
возвращении сына. Это основные пункты, которые предрешают исход
процесса...  А  теперь  давайте  поговорим о творчестве Джорджа
Мередита1, если вам угодно, и оставим все  второстепенные  дела
до завтра.
     Как и предсказывал Холмс, дождя  не  было;  утро  выдалось
яркое  и  безоблачное.  В девять часов за нами в карете приехал
Лестрейд, и мы отправились на  ферму  Хазерлейи  к  Боскомскому
омуту.
     -- Серьезные известия, -- сказал Лестрейд. -- Говорят, что
мистер Тэнер из Холла так плох, что долго не Протянет.
     -- Вероятно, он очень стар? -- спросил Холмс.
     -- Около  шестидесяти, но он потерял в колониях здоровье и
уже очень давно серьезно болеет. Тут большую роль  сыграло  это
дело.  Он  был  старым другом Маккарти и, добавлю, его истинным
благодетелем. Как мне стало известно, он даже не  брал  с  него
арендной платы за ферму Хазерлей.
     -- Вот как! Это очень интересно! -- воскликнул Холмс.
     -- О да. И он помогал ему всевозможными другими способами.
Здесь  все  говорят  о  том,  что мистер Тэнер был очень добр к
покойному.
     -- Да что вы! А вам не показалось несколько необычным, что
этот Маккарти, человек очень небогатый, был так обязан  мистеру
Тэнеру  и  все  же поговаривал о женитьбе своего сына на дочери
Тэнера, наследнице всего  состояния?  Да  еще  таким  уверенным
тоном, будто стоило только сделать предложение -- и все будет в
порядке!  Это чрезвычайно странно. Ведь вам известно, что Тэнер
и слышать не хотел об их браке. Его  дочь  сама  рассказала  об
этом.  Не можете ли вы сделать из всего сказанного какие-нибудь
выводы методом дедукции?
     -- Мы занимались  дедукцией  и  логическими  выводами,  --
сказал  Лестрейд,  подмигивая  мне. -- Знаете ли, Холмс, если в
дальнейшем  так  же  орудовать  фактами,  можно   очень   легко
удалиться от истины в мир догадок и фантазий.
     -- Что правда, то правда, -- сдержанно ответил Холмс.-- Вы
очень плохо пользуетесь фактами.
     -- Как  бы  то  ни  было,  я подтвердил один факт, который
оказался очень трудным для  вашего  понимания,  --  раздраженно
возразил Лестрейд.
     -- То есть, что...
     -- Что  Маккарти-старший  встретил  свою  смерть  от  руки
Маккарти-младшего и что все теории, отрицающие  этот  факт,  --
просто лунные блики.
     -- Ну,  лунные-то  блики  гораздо  ярче тумана! -- смеясь,
ответил Холмс.--  Если  я  не  ошибаюсь,  слева  от  нас  ферма
Хазерлей.
     -- Она самая.
     Это было широко раскинувшееся комфортабельное двухэтажное,
крытое  шифером  здание с большими желтыми пятнами лишайника на
сером фасаде. Опущенные шторы на окнах и трубы, из  которых  не
шел   дым,   придавали   дому   угрюмый  вид,  будто  кошмарное
преступление всей своей тяжестью легло на эти стены.
     Мы позвонили у двери, и горничная, по  требованию  Холмса,
показала нам ботинки, в которых был ее хозяин, когда его убили,
и  обувь  сына,  которую он надевал в тот день. Холмс тщательно
измерил всю обувь в семи  или  восьми  местах,  затем  попросил
провести  нас  во двор, откуда мы пошли по извилистой тропинке,
ведущей к Боскомскому омуту.
     Шерлок Холмс весь  преображался,  когда  шел  по  горячему
следу. Люди, знающие бесстрастного мыслителя с Бейкер-стрит, ни
за  что  не  узнали  бы его в этот момент. Он мрачнел, лицо его
покрывалось румянцем, брови вытягивались в две  жесткие  черные
линии,  из-под  них стальным блеском сверкали глаза. Голова его
опускалась,  плечи  сутулились,  губы  плотно   сжимались,   на
мускулистой  шее вздувались вены. Его ноздри расширялись, как у
охотника, захваченного азартом преследования. Он настолько  был
поглощен  стоящей перед ним задачей, что на вопросы, обращенные
к нему, или вовсе ничего не отвечал, или нетерпеливо  огрызался
в ответ.
     Безмолвно  и  быстро шел он по тропинке, пролегавшей через
лес и луга к Боскомскому омуту. Это глухое,  болотистое  место,
как  и  вся  долина.  На  тропинке около нее, где растет низкая
трава,  было  видно  множество  следов.  Холмс  то  спешил,  то
останавливался,  один  раз  круто  повернул и сделал по лужайке
несколько шагов назад. Лестрейд и я следовали за ним,  сыщик--с
видом  безразличным  и  пренебрежительным,  в  то  время  как я
наблюдал за моим другом с большим  интересом,  потому  что  был
убежден,   что  каждое  его  действие  ведет  к  благополучному
завершению дела.
     Боскомский омут -- небольшое, шириной ярдов2 в  пятьдесят,
пространство  воды, окруженное зарослями камыша и расположенное
на границе фермы Хазерлей и парка богача  мистера  Тэнера.  Над
лесом,   подступающим   к   дальнему   берегу,   видны  красные
остроконечные  башенки,  возвышающиеся  над  жилищем   богатого
землевладельца.
     Со стороны Хазерлей лес очень густой; только узкая полоска
влажной  травы  шагов  в  двадцать  шириной  отделяет последние
деревья от камышей, окаймляющих озеро. Лестрейд  точно  указал,
где  нашли  тело; а земля действительно была такая сырая, что я
мог ясно увидеть  место,  где  упал  убитый.  Что  же  касается
Холмса,  то  по  его  энергичному лицу и напряженному взгляду я
видел,  что  он  многое  разглядел  на  затоптанной  траве.  Он
метался,  как  гончая,  напавшая  на  след, а потом обратился к
нашему спутнику.
     -- Что вы здесь делали? -- спросил он.
     -- Я прочесал граблями всю лужайку. Я  искал  какое-нибудь
оружие или другие улики. Но как вам удалось...
     -- Ну,  хватит, у меня нет времени! Вы выворачиваете левую
ногу, и следы этой вашей левой ноги видны повсюду. Вас  мог  бы
выследить даже крот. А здесь, в камышах, следы исчезают. О, как
было  бы  все  просто,  если  бы я пришел сюда до того, как это
стадо буйволов все здесь вытоптало! Здесь стояли те, кто пришел
из сторожки, они затоптали все следы вокруг  убитого  на  шесть
или семь футов3.
     Он  достал  лупу,  лег  на  непромокаемый плащ, чтобы было
лучше видно, и разговаривал более с самим собой, чем с нами.
     -- Вот следы молодого Маккарти. Он проходил здесь дважды и
один раз бежал так быстро, что следы каблуков почти не видны, а
остальная часть подошвы отпечаталась  четко.  Это  подтверждает
его  показания. Он побежал, когда увидел отца лежащим на земле.
Далее, здесь следы ног отца, когда он ходил взад и вперед.  Что
же  это? След от приклада, на который опирался сын, когда стоял
и  слушал  отца.  А  это?  Ха-ха,  то  же  это  такое?   Кто-то
подкрадывался на цыпочках! К тому же это квадратные, совершенно
необычные  ботинки. Он пришел, ушел и снова вернулся -- на этот
раз, конечно, за своим пальто. Но откуда он пришел?
     Холмс бегал туда и сюда, иногда теряя след,  иногда  вновь
натыкаясь  на  него, пока мы не очутились у самого леса, в тени
очень большой, старой березы. Холмс нашел  его  следы  за  этим
деревом и снова лег на живот. Раздался радостный возглас. Холмс
долго  оставался  неподвижным,  переворачивал  опавшие листья и
сухие сучья, собрал в конверт что-то похожее на пыль и осмотрел
сквозь лупу землю, а также, сколько мог достать, и кору дерева.
Камень с неровными краями лежал среди мха; он поднял и осмотрел
его. Затем он пошел по тропинке  до  самой  дороги,  где  следы
терялись.
     -- Этот  камень  представляет  большой интерес, -- заметил
он, возвращаясь к своему обычному тону. -- Серый дом справа  --
должно  быть, сторожка. Я зайду к Морану, чтобы сказать ему два
слова и написать коротенькую записку. После этого мы еще успеем
добраться до гостиницы, ко второму завтраку. Вы идите к карете,
я присоединюсь к вам.
     Минут через десять мы уже ехали к Россу. В руках у  Холмса
все еще был камень, который он поднял в лесу.
     -- Это  может  заинтересовать вас, Лестрейд, -- сказал он,
протягивая ему камень.-- Вот чем было совершено убийство.
     -- Я не вижу на нем никаких следов.
     -- Их нет.
     -- Тогда как же вы это узнали?
     -- Под  ним  росла  трава.  Он  пролежал  там  всего  лишь
несколько  дней.  Нигде  вокруг  не было видно места, откуда он
взят.  Это  имеет   прямое   отношение   к   убийству.   Следов
какого-нибудь другого оружия нет.
     -- А убийца?
     -- Это  высокий человек, левша, он хромает на правую ногу,
носит охотничьи сапоги на толстой подошве и серое пальто, курит
индийские  сигары  с  мундштуком,  в  кармане  у   него   тупой
перочинный   нож.   Есть  еще  несколько  примет,  но  и  этого
достаточно, чтобы помочь нам в наших поисках.
     Лестрейд засмеялся.
     -- К сожалению, я до сих пор остаюсь скептиком, --  сказал
он.  --  Ваши  теории  очень  хороши, но мы должны иметь дело с
твердолобыми британскими присяжными.
     -- Ну, это мы увидим, -- ответил спокойно Холмс. -- У  вас
одни  методы, у меня другие... Кстати, я, может быть, сегодня с
вечерним поездом вернусь в Лондон.
     -- И оставите ваше дело незаконченным?
     -- Нет, законченным.
     -- Но как же тайна?
     -- Она разгадана.
     -- Кто же преступник?
     -- Джентльмен, которого я описал.
     -- Но кто он?
     -- Это можно очень легко узнать. Здесь  не  так  уж  много
жителей.
     Лестрейд пожал плечами.
     -- Я  человек  действия,  --  сказал он,-- и никак не могу
заниматься поисками джентльмена, о котором известно только, что
он хромоногий левша. Я бы стал посмешищем всего Скотленд-Ярда.
     -- Хорошо, -- спокойно ответил Холмс.-- Я предоставил  вам
все возможности для разгадки этой тайны. Я ведь ничего не утаил
от  вас,  и  вы сами могли разгадать таинственное преступление.
Вот мы и приехали. Прощайте. Перед отЦездом я вам напишу.
     Оставив Лестрейда возле его двери, мы направились к нашему
отелю, где нас уже ждал завтрак.
     Холмс молчал, погруженный в  свои  мысли.  Лицо  его  было
мрачно,   как  у  человека,  который  попал  в  затруднительное
положение.
     -- Вот послушайте, Уотсон, -- сказал он, когда  убрали  со
стола.  --  Садитесь  в  это  кресло,  и я изложу перед вами то
немногое, что мне известно. Я не знаю, что  мне  делать.  Я  бы
хотел получить от вас совет. Закуривайте, а я сейчас начну.
     -- Пожалуйста.
     -- Ну вот, при изучении этого дела нас поразили два пункта
в рассказе  молодого  Маккарти,  хотя  меня они настроили в его
пользу, а вас восстановили против него. Во-первых, то, что отец
закричал "Коу1" до того, как увидел своего сына. Во-вторых, что
умирающий упомянул только о крысе.  Понимаете,  он  пробормотал
несколько  слов,  но  сын  уловил лишь одно. Наше расследование
должно начаться с этих  двух  пунктов.  Предположим,  что  все,
сказанное юношей, -- абсолютная правда.
     -- А что такое "коу"?
     -- Очевидно,  он  звал не своего сына. Он думал, что сын в
Бристоле. Сын совершенно случайно услышал этот зов. Этим Криком
"Koy!" он звал того, кто назначил ему свидание.  Но  "коу"  ---
австралийское слово, оно в ходу только между австралийцами. Это
веское  доказательство, что человек, которого Маккарти надеялся
встретить у Боскомского омута, бывал в Австралии.
     -- Ну, а крыса?
     Шерлок Холмс достал  из  кармана  сложенный  лист  бумаги,
расправил его на столе.
     -- Это   карта   штата   Виктория,  --  сказал  он.  --  Я
телеграфировал прошлой ночью в Бристоль, чтобы мне ее прислали.
-- Он закрыл ладонью часть карты. -- Прочтите, -- попросил он.
     -- АРЭТ4,-- прочитал я.
     -- А теперь? -- Он поднял руку.
     -- БАЛЛАРЭТ.
     -- Совершенно  верно.  Это  и  есть  слово,  произнесенное
умирающим, но сын уловил только последние два слога. Он пытался
назвать имя убийцы. Итак, Балларэт.
     -- Это потрясающе! -- воскликнул я.
     -- Это  вне  всяких  сомнений.  А теперь, как видите, круг
сужается. Наличие у преступника  серого  одеяния  было  третьим
пунктом.  Исчезает  полная  неизвестность,  и  появляется некий
австралиец из Балларэта в сером пальто.
     -- И в самом деле!
     -- К тому же он местный житель, потому  что  возле  омута,
кроме  фермы  и  усадьбы,  ничего  нет,  и  посторонний вряд ли
забредет туда.
     -- Конечно.
     -- Затем наша сегодняшняя экспедиция.  Исследуя  почву,  я
обнаружил  незначительные  улики,  о  которых и рассказал этому
тупоумному  Лестрейду.  Это  касалось   установления   личности
преступника.
     -- Но как вы их обнаружили?
     -- Вам  известен мой метод. Он базируется на сопоставлении
всех незначительных улик.
     -- О его росте вы, разумеется, могли приблизительно судить
по длине шага. О его  обуви  также  можно  было  догадаться  по
следам.
     -- Да, это была необыкновенная обувь.
     -- А то, что он хромой?
     -- Следы  его  правой  ноги  не  так  отчетливы, как следы
левой. На правую ногу приходится меньше веса Почему? Потому что
он прихрамывал -- он хромой.
     -- А то, что он левша?
     -- Вы сами были поражены характером повреждений, описанных
хирургом. Удар был внезапно нанесен сзади, но с левой  стороны.
Кто же это мог сделать, как не левша? Во время разговора отца с
сыном  он  стоял за деревом. Он даже курил там. Я нашел пепел и
благодаря моему знанию различных сортов табака  установил,  что
он  курил  индийскую  сигару.  Я,  как  вам  известно,  немного
занимался этим вопросом и написал небольшую монографию о  пепле
ста сорока различных сортов трубочного, сигарного и папиросного
табака.  Обнаружив  пепел  сигары, я оглядел все вокруг и нашел
место,  куда  он  ее  бросил.   То   была   индийская   сигара,
изготовленная в Роттердаме.
     -- А мундштук?
     -- Я  увидел,  что  он не брал ее в рот. Следовательно, он
курит с мундштуком. Кончик был обрезан, а не откушен,  но  срез
был неровный, поэтому грешил, что нож у него тупой.
     -- Холмс, -- сказал я, -- вы опутали преступника сетью, из
которой  он  не сможет вырваться, и вы спасли жизнь ни в чем не
повинному юноше, вы просто сняли петлю с его шеи. Я  вижу,  где
сходятся все ваши улики. Имя убийцы...
     -- Мистер Джон Тэнер,-- доложил официант, открывая дверь в
нашу гостиную и впуская посетителя.
     У  вошедшего  была  странная, совершенно необычная фигура.
Замедленная, прихрамывающая походка и  опущенные  плечи  делали
его  дряхлым,  в  то  время  как его жесткое, резко очерченное,
грубое лицо и  огромные  конечности  говорили  о  том,  что  он
наделен  необыкновенной физической силой. Его спутанная борода,
седеющие волосы и всклокоченные,  нависшие  над  глазами  брови
придавали   ему  гордый  и  властный  вид.  Но  лицо  его  было
пепельно-серым, а губы и ноздри имели синеватый  оттенок.  Я  с
первого  взгляда  понял,  что он страдает какой-то неизлечимой,
хронической болезнью.
     -- Присядьте, пожалуйста, на  диван,  --  мягко  предложил
Холмс. -- Вы получили мою записку?
     -- Да,  ее принес привратник. Вы пишете, что хотите видеть
меня, дабы избежать скандала.
     -- Я думаю, будет много толков, если я выступлю в суде.
     -- Зачем я вам понадобился?
     Тэнер посмотрел на моего приятеля. В  усталых  главах  его
было  столько  отчаяния,  будто  он  уже  получил ответ на свой
вопрос.
     -- Да,-- промолвил Холмс, отвечая более на взгляд его, чем
на слова.-- Это так. Мне все известно о Маккарти.
     Старик закрыл лицо руками.
     -- Помоги мне, господи! -- воскликнул он.--  Но  я  бы  не
допустил  гибели молодого человека! Даю вам слово, что я открыл
бы вею правду, если бы  дело  дошло  до  выездной  сессии  суда
присяжных...
     -- Рад это слышать,-- сурово сказал Холмс.
     -- Я  бы  уже  давно  все  открыл,  если бы не моя дорогая
девочка. Это разбило бы ее сердце, она  не  пережила  бы  моего
ареста.
     -- Можно и не доводить дело до ареста,-- ответил Холмс.
     -- Неужели?
     -- Я  неофициальное  лицо.  Поскольку меня пригласила ваша
дочь, я действую в ее интересах. Вы сами понимаете, что молодой
Маккарти должен быть освобожден.
     -- Я скоро умру,-- сказал старый Тэнер.-- Я уже много  лет
страдаю  диабетом.  Мой доктор сомневается, протяну я месяц или
нет. Все-таки мне легче будет  умереть  под  своей  собственной
крышей, чем в тюрьме.
     Холмс  встал,  подошел  к  письменному  столу, взял перо и
бумагу.
     -- Рассказывайте все, как было, -- предложил он,  --  а  я
вкратце запишу. Вы это подпишете, а Уотсон засвидетельствует. Я
представлю    ваше    признание   только   в   случае   крайней
необходимости, если нужно будет спасать Маккарти.  В  противном
случае обещаю вам не прибегать к этой мере.
     -- Хорошо,-- ответил старик.-- Скорее всего я не доживу до
выездной сессии суда, так что меня это мало волнует. Я хотел бы
только  избавить  Алису  от  такого  удара.  А теперь я все вам
расскажу... Тянулось это долго,  но  рассказать  я  могу  очень
быстро... Вы не знали покойного Маккарти. Это был сущий дьявол,
уверяю  вас.  Упаси  вас бог от клещей такого человека! Я был в
его тисках последние двадцать лет, он  совершенно  отравил  мне
жизнь.
     Сначала  я  расскажу вам, как я очутился в его власти. Это
произошло в начале шестидесятых годов на  золотых  приисках.  Я
тогда  был  совсем  молодым  человеком, безрассудным и горячим,
готовым на  любое  дело.  Я  попал  в  плохую  компанию,  начал
выпивать.  На участке моем не оказалось ни крупинки золота -- я
стал бродяжничать и сделался,  как  у  вас  говорится,  рыцарем
большой  дороги.  Нас  было  шестеро, мы вели дикую, привольную
жизнь,  совершали  время  от   времени   налеты   на   станцию,
останавливали  фургоны  на  дорогах  к  приискам. Меня называли
Балларэтским Черным Джеком. Моих ребят  до  сих  пор  помнят  в
колониях как банду Балларэта.
     Однажды   из  Балларэта  в  Мельбурн  под  охраной  конвоя
отправили золото. Мы устроили  засаду.  Золото  охраняли  шесть
конвоиров,  нас  тоже  было  шесть  человек.  Произошла  жаркая
схватка. Первым залпом мы уложили четырех. Но  когда  мы  взяли
добычу,  нас осталось только трое. Я приставил дуло пистолета к
голове кучера -- это и был Маккарти. Господи, лучше бы  я  убил
его  тогда! Но я пощадил его, хотя и заметил, что он смотрит на
меня своими маленькими злыми глазками,  будто  хочет  запомнить
черты моего лица. Мы завладели золотом, стали богатыми людьми и
приехали  в  Англию,  никем  не заподозренные. Здесь я навсегда
расстался со  своими  бывшими  приятелями  и  начал  спокойную,
обеспеченную жизнь.
     Я  купил  это  имение,  которое  как  раз продавалось в то
время, и старался принести  хотя  бы  небольшую  пользу  своими
деньгами, чтобы как-то искупить прошлое. К тому же я женился, и
хотя  жена моя умерла молодой, она оставила мне милую маленькую
Алису.  Даже  когда  Алиса  была  совсем  крошкой,  ее  ручонки
удерживали  меня на праведном пути, как ничто в мире. Словом, я
навсегда покончил с прошлым. Все шло  великолепно,  пока  я  не
попался в руки Маккарти...
     Я  поехал  в  город  по  денежным делам и на Риджент-стрит
встретил Маккарти. На нем не  было  ни  приличного  пальто,  ни
обуви.
     "Вот  мы  и  встретились, Джек, -- сказал он, прикасаясь к
моей руке. -- Теперь уж мы с вами больше не расстанемся.  Я  не
один:  у  меня  есть сынишка, и вы должны о нас позаботиться. В
противном случае, вы знаете: Англия прекрасная страна, где чтут
законы. Кроме того, везде есть полисмены".
     Вот он и поселился со своим сыном на западе, и я не мог от
них отделаться; они бесплатно живут на моей земле.  У  меня  не
было  ни  покоя,  ни  .отдыха, ни забвения. Куда бы я ни шел, я
везде натыкался на его хитрую, ухмыляющуюся  физиономию.  Когда
Алиса  подросла,  стало  еще  хуже, так как он заметил, что для
меня страшнее всякой полиции, если о моем прошлом узнает  дочь.
Что бы он ни захотел, он получал по первому требованию, будь то
земля,   постройка   или   деньги,   пока   он   не  потребовал
невозможного. Он потребовал Алису. Сын его, видите ли,  подрос,
моя дочь -- тоже, и, так как о моей болезни всем было известно,
ему  представилось,  что  это  великолепный  шанс  для его сына
завладеть всем моим состоянием. Но на этот раз я был тверд. Я и
мысли не мог допустить, что  его  проклятый  род  соединится  с
моим.
     Нельзя  сказать, чтобы мне не нравился его сын, но в жилах
юноши текла кровь его отца, этого было  достаточно.  Я  все  же
стоял на своем. Маккарти, выведенный из себя, стал угрожать.
     Мы  должны  были  встретиться  у  омута,  на полпути между
нашими домами, чтобы поговорить обо всем.  Когда  я  пришел  на
условленное место, я увидел, что он толкует о чем-то с сыном. Я
закурил  и  ждал за деревом, пока он останется один. Но по мере
того как я вслушивался в его слова, во мне  закипала  горечь  и
злоба,  я  не  мог  больше  этого  вынести.  Он  принуждал сына
жениться на моей дочери, ничуть не  заботясь  о  том,  как  она
отнесется к этому, будто речь шла об уличной девчонке.
     Я  чуть  с  ума  не  сошел,  когда подумал, что все, чем я
дорожу, может очутиться во власти такого человека. Не лучше  ли
разбить  эти  оковы?  Я  уже  умирающий, доведенный до отчаяния
человек. Хотя рассудок мой ясен и  силы  не  покинули  меня,  я
понимал,  что моя жизнь кончена. Но мое имя и моя дочь! Я спасу
и то и другое, если заставлю Маккарти держать язык за зубами...
Я его убил, мистер Холмс... Я бы  убил  его  снова.  Я  большой
грешник,  но разве жизнь, полная страданий, не искупает вины? Я
все терпел, но мысль, что моя дочь попадет  в  ту  же  западню,
была  невыносимы.  Я  убил его без угрызения совести, будто это
была отвратительная ядовитая тварь. На крик прибежал  его  сын,
но  я  успел спрятаться в, лесу, хотя мне пришлось вернуться за
пальто, которое я обронил... Это  чистая  правда,  джентльмены,
все служилось именно так.
     -- Что  же,  не  мне судить вас, -- промолвил Холмс, когда
старик подписал свои  показания.  --  Думаю,  нам  не  придется
представлять эти сведения в суд.
     -- Я   вам  полностью  доверяю,  сэр!  Но  что  вы  хотите
предпринять?
     -- Принимая во внимание ваше здоровье -- ничего.  Вы  сами
знаете, что скоро предстанете перед судом, который выше земного
суда.  Я  сохраню  ваше признание, мне придется воспользоваться
им, если Маккарти будет осужден. Если же он будет  оправдан  --
ни  один  смертный,  будете  вы живы или нет, не узнает о вашей
тайне, все это останется между нами.
     -- Тогда прощайте, -- торжественно сказал старик. -- Когда
настанет ваш смертный час, вам будет легче  при  мысли  о  том,
какое успокоение вы внесли в мою душу.
     Шатаясь  и  дрожа всем своим гигантским телом, он медленно
вышел из комнаты, прихрамывая на правую ногу. 1
     -- Бедные мы, бедные! --  после  долгой  паузы  воскликнул
Холмс.  --  Почему  судьба  играет такими жалкими, беспомощными
созданиями, как мы?
     Выездная сессия суда присяжных оправдала Джеймса  Маккарти
под   давлением  многочисленных  доказательств,  представленных
Холмсом.  Старый  Тэнер  прожил  месяцев  семь   после   нашего
свидания,  сейчас  его  уже  нет  в  живых.  Есть все основания
полагать, что Джеймс и Алиса могут спокойно жить  в  счастливом
браке,  не  думая  больше  о  черных тучах, которые омрачали их
прошлое.

     Примечания

     1  Джордж  Мередит  (1828--1909)  --  известный английский
писатель.
     2 Ярд-- около 0,9 метра.
     3 Фут-- около 0,3 метра.
     4 A rat (а рэт) -- по-английски значит "крыса".



     Артур Конан-Дойль.
     Черный Питер

     Перевод Н. Емельянниковой

     Никогда я не видел моего друга в таком расцвете духовных и
физических сил, как в 1895 году.  Известность  его  все  росла,
практика  все  расширялась.  Из  уважения  к  чужим тайнам я не
позволяю себе даже намекнуть на  имена  тех  знаменитых  людей,
которым  случалось переступать порог нашего скромного жилища на
Бейкер-стрит.  Надо  сказать,  что  Холмс,  как   все   великие
художники,  работал  только  из  любви к искусству. Я не слышал
(кроме единственного случая с герцогом Холдернесским), чтобы он
требовал крупного вознаграждения за свои неоценимые услуги.  Он
был  настолько  бескорыстен  -- или настолько независим, -- что
нередко отказывал в своей помощи богатым и знатным людям,  если
не  находил  ничего  увлекательного для себя в расследовании их
тайн. В то же время он целые недели ревностно  занимался  делом
какого-нибудь  бедняка, если это дело было настолько загадочным
и волнующим, что могло, зажечь его  воображение  и  давало  ему
возможность применить свое мастерство.
     В  этом  памятном  1895  году  Холмс  произвел  целый  ряд
любопытных и разнообразных исследований,  начиная  с  выяснения
причин  внезапной  смерти  кардинала  Тоски  (по настоятельному
желанию Ватикана) и кончая арестом  преступника  Уилсона;  этот
знаменитый  тренер  канареек  был  вместе  с тем истинной язвой
лондонского Ист-Энда. Вслед за этими громкими  делами  возникла
трагедия  в  Вудменс-Ли:  капитан  Питер  Керн  погиб при самых
страшных и таинственных  обстоятельствах.  В  моих  записках  о
деятельности  Шерлока  Холмса  был бы большой пробел, если бы в
них отсутствовал рассказ об этом необычайном происшествии.
     В течение первой недели июля мой  друг  так  часто  и  так
надолго  уходил  из  дому, что я понял: он чем-то занят. За эти
дни несколько раз к  нам  заходили  какие-то  люди  сурового  и
грубого вида. Они спрашивали капитана Бэзила. Это убедило меня,
что  Холмс,  скрывая  под одной из своих многочисленных масок и
под вымышленной фамилией свое собственное  грозное  имя,  ведет
какое-то  новое  расследование.  В  различных районах Лондона у
него было по меньшей мере пять укромных местечек,  где  он  мог
изменять  свой  облик.  Холмс ничего не рассказывал мне об этом
новом  деле,  и  не  в  моем  обычае  было  вызывать   его   на
откровенность.  О  том,  в каком направлении он работает, Холмс
впервые дал мне понять довольно необычным образом.
     Как-то раз он ушел из дому еще перед завтраком;  я  только
что сел за стол, как вдруг он входит в комнату, не снимая шляпы
и держа, словно зонтик, под мышкой громадный гарпун.
     -- Черт возьми, Холмс! -- вскричал я. -- Неужели вы хотите
сказать, что гуляли по Лондону с этакой штукой?
     -- Нет, я только сЦездил к мяснику.
     -- К мяснику?
     -- И вот возвращаюсь домой с прекрасным аппетитом. Знаете,
как полезны  физические  упражнения  перед завтраком? Но, держу
пари, вам ни за что  не  угадать,  какие  именно  упражнения  я
проделывал.
     -- И не собираюсь угадывать.
     Холмс, посмеиваясь, налил себе кофе.
     -- Заглянули  бы вы в заднюю комнату лавки Аллардайса, так
увидели  бы:  с  потолка  свисает  свиная  туша,   а   какой-то
джентльмен,  сняв  сюртук,  яростно  старается проткнуть ее вот
этим орудием. Джентльмен этот -- я. И, увы, оказалось, что  мне
с одного удара ее не проткнуть. Не хотите ли попробовать сами?
     -- Ни за что на свете. Но для чего вы этим занимались?
     -- Мне  кажется,  что  это  имеет  косвенное  отношение  к
загадочной истории в Вудменс-Ли... А, Хопкинс, я  получил  вашу
телеграмму  вчера  вечером  и  ждал  вас. Входите, сейчас будем
завтракать.
     К нам вошел худощавый подвижный человек лет  тридцати.  На
нем   был   скромный   шерстяной   костюм,   но   его  выправка
свидетельствовала о том, что он привык носить военный мундир. Я
сразу  узнал  Стэнли  Хопкинса,  молодого  инспектора  полиции,
который,  по мнению Холмса, подавал большие надежды. Хопкинс, в
свою  очередь,  считал  себя  учеником  знаменитого  сыщика   и
восхищался его научными методами.
     Лицо  Хопкинса  было  хмуро; он опустился в кресло с видом
глубокого уныния.
     -- Нет, благодарю вас, сэр, я уже позавтракал. Я ночевал в
городе, потому что приехал сюда для доклада.
     -- И о чем же вам пришлось докладывать?
     -- О неудаче, сэр, о полной неудаче.
     -- Вы не сдвинулись с места?
     -- Нет.
     -- Неужели? Видно, придется заняться этим делом мне.
     -- Ради бога, прошу вас, мистер Холмс! Мне  в  первый  раз
поручили  важное  дело,  а  я не в силах выполнить его. Умоляю,
помогите!
     -- Ладно, ладно. Я  как  раз  внимательно  ознакомился  со
всеми  данными  следствия.  Кстати,  что  вы  думаете по поводу
табачного кисета, найденного на месте преступления? Не в нем ли
ключ к этому делу?
     Хопкинс, казалось, удивился:
     -- Кисет  принадлежал  убитому,  сэр.   Там   внутри   его
инициалы.  И  сделан он из тюленьей кожи, а ведь покойный много
лет охотился на тюленей.
     -- Но при нем не оказалось трубки.
     -- Да, сэр, трубки мы не нашли -- он  действительно  курил
мало. Впрочем, мог же он держать табак для приятелей.
     -- Безусловно.  Я  лишь потому заговорил об этом, что если
бы я сам расследовал этот случай, то  сделал  бы  именно  кисет
отправным пунктом моих поисков. Однако мой друг, доктор Уотсон,
не  знает этой истории, и я тоже не прочь еще раз послушать ее.
Расскажите нам в двух словах самое существенное.
     Стэнли Хопкинс извлек из кармана узкую полоску бумаги:
     -- В моем  распоряжении  есть  некоторые  данные  о  жизни
покойного  капитана  Питера  Кери.  Он  родился  в 1845 году --
значит, ему было пятьдесят лет.  Он  считался  одним  из  самых
отважных  и удачливых охотников на тюленей и китов. В 1883 году
командовал паровым  охотничьим  судном  "Морской  единорог"  из
Данди.  В  том  же  году  он  совершил  ряд удачных рейсов, а в
следующем вышел в отставку. Затем несколько  лет  путешествовал
и,  наконец,  купил  себе  небольшую усадьбу "Вудменс-Ли" возле
Форест-Роу, в Суссексе. Там он прожил шесть лет и там  же  умер
ровно неделю назад.
     Он  отличался  большими  странностями. В повседневном быту
этот молчаливый и мрачный  человек  был  строгим  пуританином1.
Семья  его  состояла  из  жены  и  двадцатилетней  дочери.  Дом
обслуживали две девушки. Служанки часто менялись, ибо жить  там
было  нелегко,  а временами становилось просто невыносимо. Кери
часто пил, и, когда у него наступал запой, он становился  сущим
дьяволом.  Случалось, что он среди ночи выталкивал из дому жену
и дочь и с кулаками гонялся за ними  по  всему  парку.  И  они,
бывало,  так кричали, что в соседней деревне жители просыпались
от их крика.
     Однажды он был привлечен к суду за то, что  избил  старого
священника,  который  пытался  образумить  его.  Короче, мистер
Холмс, трудно сыскать человека более опасного, чем Питер  Кери.
Я  слышал,  что  таков  он был и в те времена, когда командовал
судном. В среде моряков его прозвали Черный Питер -- не  только
за  смуглое  лицо и огромную черную бороду, но и за его бешеный
нрав, который наводил ужас на окружающих. Нечего говорить,  что
все  соседи  ненавидели  и избегали его; я не слышал ни единого
слова сожаления по поводу его ужасного конца.
     Вы, мистер Холмс, несомненно, читали в протоколе следствия
о "каюте" этого человека, но  ваш  друг,  возможно,  ничего  не
слышал   о  ней.  Неподалеку  от  дома  капитан  выстроил  себе
деревянный  флигелек,  который  всегда  называл  "каютой";  там
проводил  он  каждую  ночь.  Это  была маленькая, однокомнатная
хибарка размером шестнадцать футов на десять; ключ  от  нее  он
держал  у  себя  в кармане, сам стелил себе постель, сам убирал
комнату и никому не  позволял  переступать  ее  порог.  В  двух
стенах  этого  домика  прорублено  по небольшому окну. Оба окна
были всегда занавешены и никогда не раскрывались, одно  из  них
выходит  на  проселочную дорогу. Случалось, в домике целую ночь
горел свет, и прохожие с недоумением  спрашивали,  что  же  там
делает  Черный  Питер? Именно это окно, мистер Холмс, позволило
нам  установить  во  время   следствия   некоторые   любопытные
подробности.
     Вы  помните, что каменщик, по имени Слэтер, который шел из
Форест-Роу  около  часа  ночи  за  двое  суток   до   убийства,
остановился  у  владений капитана и посмотрел на квадрат света,
видневшийся сквозь деревья. Он клянется, что на занавеске  ясно
обозначалась  тень  мужского профиля, но это был не Питер Кери,
которого он хорошо знал. Это был  тоже  бородатый  мужчина,  но
борода  у  него  была  короткая  и  торчала  она  иначе,  чем у
капитана. Так утверждает каменщик. Впрочем, нужно сказать,  что
перед  этим  он  провел два часа в трактире, да и расстояние от
дороги до окна порядочное. Кроме того, его показания  относятся
к понедельнику, а убийство совершено в среду.
     Во вторник Питер Кери находился в самом ужасном состоянии.
Он был  совершенно пьян и, как дикий зверь, свиреп и опасен. Он
бродил вокруг дома, и женщины, заслышав его голос, закрылись  в
доме.  Поздно  вечером  он отправился к себе в хижину. Его дочь
спала с открытым окном. Около двух  часов  ночи  страшный  крик
донесся  со стороны "каюты". Девушка не придала этому значения,
ибо капитан в пьяном виде часто кричал и ругался. Поднявшись  в
семь  часов  утра,  одна из служанок заметила, что дверь хижины
открыта настежь, но человек этот внушал  такой  страх,  что  до
самого  полудня  домашние  не  отваживались  заглянуть  к нему.
Посмотрев в открытую дверь,  они  увидели  ужасное  зрелище  и,
бледные  от страха, пустились бежать в деревню. Через час я был
на месте и приступил к следствию.
     Нервы у меня крепкие, вы это знаете, мистер Холмс, но  даю
вам слово -- меня затрясло, когда я заглянул в этот домишко. Он
весь гудел, как фисгармония, от налетевших тучами мясных мух, а
пол   и  стены  его  напоминали  бойню.  Капитан  называл  свое
помещение каютой, и вправду оно вроде каюты:  войдешь  туда,  и
кажется -- ты на борту корабля. В одном конце комнаты -- койка,
рядом  --  корабельный  сундук,  на  стенах  --  морские карты,
фотоснимок с "Морского единорога",  кипа  судовых  журналов  на
полке  -- все в точности, как полагается в капитанской каюте. И
посреди всего этого сам  капитан  --  лицо  искаженное,  как  у
грешника,  терзаемого  муками ада, а большая черно-седая борода
стала дыбом во время предсмертной агонии. Широкая грудь пробита
стальным гарпуном. Гарпун прошел насквозь и глубоко вонзился  в
деревянную  стену.  Капитан  был  приколот к стене, словно жук,
прикрепленный булавкой к картону. Конечно, мертв он был  с  той
самой минуты, как испустил вопль.
     Я  знаком  с  вашими  методами,  сэр,  и  тотчас  же  стал
применять их. Не позволив что-либо трогать  с  места,  я  очень
тщательно  осмотрел землю снаружи и пол в комнате. Но следов не
было.
     -- Вы хотите сказать, что вы не заметили их?
     -- Уверяю вас, сэр, там не было никаких следов.
     -- Дорогой мой Хопкинс, я расследовал много  преступлений,
но  ни  разу  не  встречал  еще  преступника  с  крыльями.  Раз
преступник стоит на ногах, он непременно  оставит  какой-нибудь
след,  что-нибудь  заденет  или  сдвинет.  И человек, владеющий
научными   методами   розыска,   непременно   обнаружит   самую
незначительную перемену в расположении окружающих вещей. Нельзя
поверить,  чтоб  в  этой  залитой  кровью  комнате  не осталось
следов, которые могли бы  помочь  нам  отыскать  преступника...
Впрочем,  из  протокола следствия я вижу, что на некоторые вещи
вы даже не потрудились обратить внимания.
     Молодой инспектор насупился; язвительное замечание  Холмса
задело его за живое.
     -- Глупо  я  сделал,  мистер  Холмс,  что не пригласил вас
тотчас же, -- сказал он. -- Однако теперь уж ничем не поможешь.
Да, в комнате было несколько предметов,  заслуживавших  особого
внимания.  Начать  с того гарпуна, которым убит капитан. Кто-то
снял этот гарпун со стены. Два гарпуна висят на своих крюках, а
третий  крюк  пустует.  На  ручке  имеется  надпись:   "Пароход
"Морской единорог", Данди". Это, по-видимому, свидетельствует о
том,  что  преступление  было совершено в припадке ярости и что
убийца схватил первое орудие, какое попалось под  руку.  А  то,
что  Кери  был  вполне одет, хотя убийство произошло в два часа
ночи, наводит на мысль, что у него было свидание с убийцей.  Об
этом  говорит  и  то, что на столе оказалась бутылка рома и два
грязных стакана.
     -- Да, -- сказал Холмс, -- пожалуй, оба ваши вывода  можно
принять. А что, в комнате нашлись и другие спиртные напитки?
     -- Да,  на  сундуке  был  поднос;  там  стояли  графины  с
коньяком и виски. Но это не имеет значения. Ведь  графины  были
полны, значит, к ним не притрагивались.
     -- Все  равно  их присутствие имеет некоторое значение, --
сказал  Холмс.--  Какие  же  еще  предмету,  по-вашему,   имеют
отношение к делу?
     -- На столе лежал тот табачный кисет.
     -- Где именно?
     -- На  самой  средине стола. Он сделан из грубой и жесткой
тюленьей кожи и завязан кожаным ремешком. Внутри него буквы "П.
К.". В кисете было примерно с пол-унции крепкого табака,  какой
курят моряки.
     -- Прекрасно. А еще?
     Стэнли  Хопкинс  вытащил  из  кармана  записную  книжку  в
желтовато-сером  переплете.  Переплет  ее   был   шероховат   и
потрепан,  а  странички пожелтели и выцвели. На первой странице
значились инициалы "Д. X. Н." и дата "1883".
     Холмс положил книжку на стол и начал  разглядывать  ее  со
свойственной  ему  тщательностью,  в  то  время как Хопкинс и я
смотрели из-за его плеча. На второй странице мы  увидели  буквы
"К.  Т.  Ж.", дальше на двух-трех страничках -- сплошные цифры.
На  иных  страничках  были  слова:  "Аргентина",  "Коста-Рика",
"Сан-Паоло", и снова столбцы цифр и каких-то значков.
     -- Что вы думаете об этих записях? -- спросил Холмс.
     -- По-видимому,  это  опись  биржевых акций. Я считаю, что
"Д. X. Н." -- инициалы маклера, а "К.  Т.  Ж.",  возможно,  его
клиент.
     -- Или "Канадская Тихоокеанская железная дорога",-- сказал
Холмс.
     Стэнли   Хопкинс  пробормотал  проклятье  и  стукнул  себя
кулаком по ноге.
     -- Какой я дурак! -- вскричал он.-- Конечно, вы совершенно
правы. Теперь нам остается расшифровать значение  букв  "Д.  X.
Н.".  Я уже просмотрел старые биржевые реестры за 1883 год и не
нашел ни одного биржевого маклера с такими инициалами. И все же
я  на  верном  пути.  Ведь  правда  же,  мистер  Холмс,  вполне
возможно,  что  это  инициалы  того  человека, который приходил
ночью  к  капитану,  то  есть  иными  словами,  убийцы?  А  эта
книжечка,  в  которой перечислено так много ценных бумаг, может
быть, раскроет нам мотивы преступления.
     По лицу Холмса было видно, что он захвачен  врасплох  этим
новым открытием.
     -- Я  должен  признать  справедливость  ваших  выводов, --
сказал он.-- Пожалуй, эта книжка, о которой ничего не сказано в
протоколе следствия,  несколько  меняет  мои  предположения.  В
обоснованной  версии этого преступления для нее нет места. А вы
пытались разыскать владельцев ценных бумаг, упомянутых здесь?
     -- Да. Я обратился в разные конторы с запросами,  но  ведь
это акции южноамериканских предприятий. Боюсь, что получу ответ
лишь через несколько недель.
     Холмс    продолжал   рассматривать   переплет   книжки   в
увеличительное стекло.
     -- Тут, несомненно, пятно, -- сказал он.
     -- Да, сэр, это следы крови. Я  ведь  сказал,  что  поднял
книжку с пола.
     -- Кровавое пятно было сверху или снизу?
     -- На стороне, прилегавшей к полу.
     --- Значит, книжка упала на пол уже после убийства.
     -- Правильно,  мистер Холмс. Я думаю, что убийца уронил ее
при поспешном бегстве. Она лежала у самой двери.
     -- Вероятно, ни одной из этих ценных бумаг не было найдено
среди имущества покойного?
     -- Нет, сэр.
     -- Есть у вас основания предполагать ограбление?
     -- Нет, сэр. По-видимому, ничего не было похищено.
     -- Черт возьми, какой интересный случай! Там был еще  нож,
не так ли?
     -- Нож  остался в ножнах, его не успели вынуть. Он лежал у
ног убитого. Миссис Кери говорит, что это нож ее мужа.
     Холмс задумался.
     -- Ладно, -- сказал он. -- Полагаю, мне придется  сЦездить
туда и посмотреть.
     Стэнли Хопкинс вскрикнул от радости:
     -- Благодарю вас, сэр! Это снимет с меня тяжкое бремя.
     Холмс погрозил пальцем инспектору.
     -- Все  было бы гораздо проще неделю назад,-- сказал он.--
Но даже и сейчас моя поездка  может  принести  пользу.  Уотсон,
если  вы  ничем не заняты, я был бы очень рад сЦездить вместе с
вами. Вызовите карету,  Хопкинс,  мы  отправимся  в  Форест-Роу
через четверть часа.
     Сойдя   с  поезда  на  маленькой  станции,  мы  ехали  еще
несколько миль  по  перелескам,  уцелевшим  от  того  огромного
дремучего  бора,  который  некогда  сдерживал вторжение саксов;
этот  неприступный  край  в  течение  шестидесяти  лет   служил
бастионом Британии. Обширные участки его были вырублены, потому
что  здесь  возникли первые в стране чугуноплавильные заводы, а
для  плавки  руды  понадобился   лес.   Теперь   промышленность
переместилась  в  более  богатые  районы  Севера,  и только эти
поредевшие рощи  и  огромные  борозды  на  земле  напоминали  о
прошлом.  В прогалине на зеленом склоне холма стоял длинный дом
из  необтесанного  камня;  к  дому  вела  извилистая   дорожка,
мелькавшая  среди  полей.  Ближе  к  дороге,  окруженный с трех
сторон кустами, находился маленький флигель, обращенный  к  нам
окном и дверью. Здесь-то и произошло убийство.
     Стэнли  Хопкинс  сначала  повел  нас в дом, где представил
угрюмой седой  женщине  --  вдове  убитого.  Изможденное  лицо,
глубокие   морщины  и  полный  ужаса  взгляд  запавших  глаз  с
покрасневшими веками говорили о том,  что  она  перенесла  годы
страданий  и  горьких обид. Ее дочь, бледная белокурая девушка,
вызывающе сверкая глазами, заявила,  что  она  радуется  смерти
отца и благословляет руку, нанесшую ему смертельный удар.
     Питер  Кери создал в доме страшную, удручающую обстановку,
и нам стало легче, когда мы снова очутились на солнечном  свете
и   пошли   по   тропинке,  протоптанной  через  поле  покойным
капитаном.
     Флигель оказался простейшей деревянной постройкой с легкой
кровлей и двумя окнами: одно находилось подле двери, а другое в
противоположной стене. Стэнли Хопкинс вынул ключ из  кармана  и
нагнулся   к  замку:  вдруг  он  остановился,  и  на  его  лице
отразилось напряженное внимание и удивление.
     -- Замок хотели взломать,-- сказал он.
     В этом не приходилось сомневаться. Дверь была  поцарапана,
и  белые  царапины отчетливо выделялись на краске, как будто их
только что нанесли. Холмс осмотрел окно.
     -- И окно кто-то пробовал  открыть,  но  не  смог.  Видно,
неопытный взломщик.
     -- Это   очень  странно,  --  сказал  инспектор.  --  Могу
поклясться, что вчера вечером этих царапин не было.
     -- Может,  приходил  из  деревни  какой-нибудь  любопытный
простак? -- предположил я.
     -- Нет,  не  похоже.  Мало  кто  решится  ступить  на двор
усадьбы, а уж взломать "каюту" -- таких смельчаков  нет.  А  вы
что думаете, мистер Холмс?
     -- Я думаю, что нам повезло.
     -- Вы полагаете, этот человек придет снова?
     -- Очень  возможно.  Он попробовал открыть дверь крохотным
перочинным ножом. Это не удалось. Что ему остается теперь?
     -- Вернуться   следующей   ночью   с   более    подходящим
инструментом.
     -- Правильно.  Глупо  будет, если мы не подкараулим его. А
пока разрешите мне осмотреть "каюту" внутри.
     Следы трагедии были уже уничтожены, но мебель в  маленькой
комнате все еще стояла так же, как и в ночь убийства. В течение
двух  часов  Холмс  с  огромным вниманием осматривал поочередно
каждый  предмет,  но  по  его  лицу  было  видно,  что   поиски
безуспешны.    Только   раз   он   прервал   свое   кропотливое
исследование:
     -- Вы брали что-нибудь с этой полки, Хопкинс?
     -- Нет, я не трогал ничего.
     -- Здесь что-то взято: в  этом  углу  полки  пыли  меньше.
Возможно,  тут  лежала книга, а может быть, коробка... Пожалуй,
больше мне  здесь  делать  нечего.  Пойдемте  погуляем  в  этих
чудесных  рощах,  Уотсон,  полюбуемся  на  птиц  и на цветы. Мы
встретимся с вами здесь попозже, Хопкинс:  не  удастся  ли  нам
поближе  познакомиться  с  джентльменом,  который  заходил сюда
нынче ночью.
     В двенадцатом часу ночи мы устроили засаду. Хопкипс  хотел
оставить  дверь  хижины  открытой,  но  Холмс побоялся, что это
спугнет незнакомца. Замок был настолько несложен, что его можно
было открыть любым достаточно крепким  ножом.  Холмс  предложил
также,  чтобы  мы засели не внутри хижины, а снаружи, в кустах,
которые росли под вторым окном. Таким образом  нам  удалось  бы
проследить  за этим человеком, если он зажжет свет, и разузнать
цель его прихода.
     Наступило  долгое  мучительное  ожидание;  нервная   дрожь
охватила   нас.  Так  дрожит  охотник,  подстерегая  у  водопоя
томимого  жаждой  зверя.  Какой  хищник  подкрадется  сюда   из
темноты?  Лютый  тигр,  которого  можно одолеть только в тяжкой
борьбе с его  сверкающими  клыками  и  когтями,  или  трусливый
шакал, опасный лишь для слабых и беззащитных?
     В  полном  молчании мы притаились в кустах. Сначала до нас
доносились шаги запоздалых прохожих и  голоса  из  деревни,  но
мало-помалу эти звуки замерли. Наконец наступила полная тишина.
Только бой часов на далекой церкви извещал нас о том, что время
идет,  да  мелкий  дождь  шуршал и шептал в той листве, которая
служила нам кровом.
     Пробило   половину   третьего:   наступил   самый   темный
предрассветный  час.  Внезапно мы вздрогнули, услышав тихий, но
отчетливый скрип калитки. По дорожке кто-то  шел.  Потом  снова
наступила долгая тишина. Я уже подумал, что это ложная тревога,
как  вдруг  позади,  за хижиной, послышались осторожные шаги, а
через мгновение -- лязг и шум металла. Человек пытался взломать
замок! На этот раз он действовал более умело или  инструмент  у
него  был  получше  -- вскоре послышался треск, и дверные петли
заскрипели. Затем чиркнула  спичка,  и  в  следующее  мгновение
ровный  свет  свечи  озарил  внутренность хижины. Сквозь тонкие
занавески мы увидели все, что происходило внутри.
     Ночной посетитель был худощавый, болезненного вида молодой
человек. Черные усики оттеняли мертвенную бледность  его  лица.
Ему,  наверно, было немногим больше двадцати лет. Я еще ни разу
не видел человека, находившегося в таком жалком состоянии: зубы
у него стучали от страха, он дрожал всем телом. Он был одет как
джентльмен: норфолкская куртка, короткие спортивные  штаны,  на
голове  суконное  кепи. Мы видели, как он испуганно озирался по
сторонам. Затем он поставил свечу на стол и исчез  в  одном  из
углов. Оттуда он возвратился с большой книгой -- с одним из тех
судовых   журналов,   целая   кипа  которых  стояла  на  полке.
Наклонившись над столом, он быстро перелистывал страницы,  пока
не  наткнулся  на запись, которую искал. Тогда он гневно ударил
кулаком по журналу, поставил его на место и потушил свет.
     Не успел он повернуться к выходу, как Хопкинс схватил  его
за  воротник. Я услышал громкий крик ужаса: взломщик понял, что
его поймали. Свечу снова зажгли. Несчастный  пленник  дрожал  и
корчился в обЦятиях сыщика.
     -- Ну,  милейший,  --  сказал Стэнли Хопкинс, -- кто же вы
такой и что вам здесь нужно?
     Юноша овладел собой и старался казаться спокойным.
     -- Вы, наверно, сыщик? -- спросил он. -- И думаете, что  я
имею  отношение  к смерти капитана Питера Кери? Уверяю вас, я к
этому непричастен.
     -- Это будет видно, -- сказал Хопкинс.-- Прежде всего, как
вас зовут?
     -- Джон Холпи Нелиган.
     Я заметил, как Холмс и Хопкинс обменялись взглядом.
     -- Что вы тут делаете?
     -- Могу я надеяться, что вы не выдадите моей тайны?
     -- Непременно выдадим. Еще бы!
     -- В таком случае, какой же мне резон говорить?
     -- Если вы не скажете, вам плохо придется на суде.
     Юноша содрогнулся.
     .-- Ну что же, скажу, -- промолвил он. -- Почему бы  и  не
сказать?  Но  как  мне  отвратительна  мысль,  что  это  старое
позорное дело снова всплывет на  поверхность!  Вы  когда-нибудь
слышали о Даусоне и Нелигане?
     По  лицу  Хопкинса  я понял, что ему ничего не известно об
этом, но Холмс встрепенулся и сказал:
     -- Вы  имеете  в  виду  владельцев  Западного  банка?  Они
обанкротились   на  миллион,  разорили  половину  Корнуэльского
графства, и Нелиган исчез.
     -- Совершенно верно. Нелиган -- мой отец.
     Наконец-то вскрылось нечто определенное. Но все  же  целая
пропасть  лежала  между  сбежавшим банкиром и капитаном Питером
Кери, которого пригвоздил к стене его же собственный гарпун.  И
мы внимательно продолжали слушать рассказ молодого человека.
     -- Банкротство  фактически  коснулось  только  моего отца.
Даусон удалился от дел раньше. Мне в то время исполнилось всего
десять лет, но я был  достаточно  взрослый  и  чувствовал  весь
позор и ужас того, что случилось. Люди говорили, будто мой отец
украл  все  ценные  бумаги  и сбежал. Это неправда. Отец твердо
верил, что если ему дадут время реализовать их, все обойдется и
он полностью расплатится со  всеми  вкладчиками.  Он  отплыл  в
Норвегию  на  маленькой  яхте, как раз перед тем, как был отдан
приказ об его аресте. Я помню последнюю ночь, когда он прощался
с моей матерью. Он оставил нам опись тех ценных бумаг,  которые
взял  с собой. Он клялся, что восстановит свое доброе имя и что
ни один из его доверителей не пострадает. С тех пор  мы  больше
не  слыхали  о  нем.  И  яхта  и  он исчезли. Мы с матерью были
убеждены, что он покоится на  дне  морском.  Есть  у  нас  один
верный  друг,  человек  с деловыми связями, вот он-то недавно и
узнал, что  некоторые  ценные  бумаги,  бывшие  у  отца,  снова
появились  на  Лондонском  рынке.  Можете себе представить наше
изумление! Я потратил несколько месяцев на то, чтобы проследить
их путь, испытал множество  неудач  и  наконец  установил,  что
продавал их капитан Питер Кери, владелец этой лачуги.
     Естественно,  я  стал наводить справки о нем. Я узнал, что
он  командовал  китобойным  судном,  которое  возвращалось   из
полярных  морей  как  раз в то время, когда мой отец следовал в
Норвегию. Осень тогда была ненастная, на море бушевали  штормы.
Отцовскую  яхту,  вероятно, отнесло на север, где ее и встретил
корабль капитана Питера Кери. Если это так, то  куда  же  исчез
мой  отец?  Во  всяком  случае,  если  бы  Питер Кери помог мне
выяснить, как эти ценные бумаги попали на рынок, я доказал  бы,
что мой отец не продавал их и что он взял их с собой без всякой
корыстной цели.
     Я приехал в Суссекс, чтобы повидать капитана, но как раз в
это время  он  погиб  страшной смертью. В протоколе следствия я
прочитал описание его "каюты". Упоминалось, между  прочим,  что
там  старые  судовые  журналы его корабля. Мне пришло в голову,
что если бы мне  посчастливилось  прочитать  в  одном  из  этих
журналов,   что  происходило  в  августе  1883  года  на  борту
"Морского единорога", я узнал бы загадочную судьбу моего  отца.
Прошлой ночью я попытался добраться до этих журналов, но не мог
открыть   дверь.   Сегодня   моя   попытка  была  успешнее,  но
обнаружилось,  что  страницы,  относящиеся  к   этому   месяцу,
вырваны. Тут-то вы меня и схватили.
     -- Это все? --спросил Хопкинс.
     -- Да, все. -- Глаза юноши забегали пои этих словах.
     -- Вам больше нечего сказать?
     Он колебался:
     -- Нечего.
     -- Вы здесь не были до вчерашней ночи?
     -- Нет.
     -- А  как  же  вы  обЦясните  вот  это?--вскричал Хопкинс,
протягивая ему злосчастную записную книжку с инициалами  нашего
пленника на первой странице и кровавым пятном на переплете.
     Несчастный  пал  духом.  Он  закрыл  лицо  руками  и вновь
задрожал.
     -- Откуда же вы взяли ее? -- простонал он. --  А  я  и  не
знал... Я думал, что потерял ее в отеле.
     -- Довольно!  --  сурово произнес Хопкинс.-- Если вам есть
еще что сказать, вы скажете на суде. А  теперь  вы  пойдете  со
мной  в полицию... Ну, мистер Холмс, я весьма признателен вам и
вашему другу  за  то,  что  вы  пришли  сюда  помочь  мне.  Как
выяснилось,  в вашем присутствии не было надобности. Я довел бы
дело до  конца  и  без  вас,  но  тем  не  менее  я  вам  очень
благодарен. Для вас оставлены комнаты в отеле "Брэмблтай", и мы
можем идти в деревню вместе.
     -- Ну,   Уотсон,   каково   же   ваше   мнение   обо  всем
этом?--спросил Холмс, когда на следующее утро мы ехали обратно.
     -- Я вижу, что вы не удовлетворены.
     -- О нет, мой дорогой Уотсон, я  совершенно  удовлетворен.
Но  в то же время не могу похвалить Стэнли Хопкинса. Его методы
никуда не годятся. Я разочаровался в  нем.  Я  ожидал  от  него
большего.  Всегда возможно второе решение задачи, и надо искать
его. Это первое правило уголовного следствия.
     -- Какое же здесь возможно второе решение?
     -- То,  которое  лежит   в   основе   моего   собственного
расследования.  Может  статься,  оно  ничего и не даст, не могу
сказать, но пройду этот путь до конца.
     На Бейкер-стрит Холмса ожидало несколько писем. Он схватил
одно из них, вскрыл и торжествующе рассмеялся.
     -- Чудесно, Уотсон! Второе решение назревает. У  вас  есть
телеграфные   бланки?  Напишите  для  меня  парочку  телеграмм:
"Самнеру, пароходному агенту,  Рэтклифф-хайвей.  Пришлите  трех
человек, отправка завтра десять утра. Бэзил". Это мое имя в тех
кругах.  Вторая:  "Инспектору  Стэнли Хопкинсу. Лорд-стрит, 46,
Брикстон. Приезжайте завтра девять тридцать завтракать.  Важно.
Телеграфируйте,  если  не можете приехать. Шерлок Холмс"... Так
вот, Уотсон, эта  чертовщина  преследовала  меня  целых  десять
дней,  теперь  я  хочу  развязаться  с ней. Завтра, надеюсь, мы
покончим с этим делом -- и уже навсегда.
     Точно в указанный час появился инспектор Стэнли Хопкинс, и
мы все уселись за  великолепный  завтрак,  который  приготовила
миссис Хадсон. Молодой сыщик был в восторге от своей удачи.
     -- Так  вы  в  самом  деле  уверены,  что  ваше обЦяснение
правильно? -- обратился к нему Холмс.
     -- Еще бы! Случай совершенно ясный.
     -- А по-моему, это дело еще не закончено.
     -- Вы удивляете меня, мистер  Холмс!  Чего  же  еще  можно
требовать?
     -- Разве ваше обЦяснение охватывает все стороны дела?
     -- Несомненно. Я узнал, что молодой Нелиган прибыл в отель
"Брэмблтай"  в  день,  когда  было  совершено  преступление. Он
приехал якобы для игры  в  гольф.  Его  комната  находилась  на
первом  этаже,  и он мог уйти, когда ему вздумается. В ту самую
ночь он пошел в Вудмеис-Ли, встретился в хижине с Питером Кери,
повздорил с ним и убил его гарпуном. Затем,  ужаснувшись  делом
рук  своих,  он  убежал  из  хижины  и обронил записную книжку.
Принес он ее потому, что хотел расспросить Питера  Кери  насчет
этих  ценных бумаг. Вы, наверно, заметили, что некоторые из них
в списке отмечены крестиками? Это те, что проданы на Лондонском
рынке. Но большинство их,  очевидно,  находилось  еще  у  Керн.
Молодой  Нелиган,  по его признанию, мечтал овладеть ими, чтобы
выплатить долги отца. Некоторое  время  после  убийства  он  не
отваживался  подходить  к  хижине,  но  наконец  решился, чтобы
раздобыть нужные ему сведения.
     Просто и ясно, не правда ли?
     Холмс улыбнулся и покачал головой.
     -- Я вижу в вашей версии  один  недостаток,  Хопкинс:  она
абсолютно  неправдоподобна.  Вы  пробовали  проткнуть  гарпуном
тело? Нет? Так вот, дорогой сэр, вам придется  обратить  особое
внимание  на эту деталь. Мой друг Уотсон мог бы рассказать вам,
как я упражнялся в этом целое утро. Это не  так-то  легко,  тут
нужна  сильная  и  натренированная  рука.  А  удар капитану был
нанесен с такой силой, что гарпун  глубоко  вонзился  в  стену,
пройдя его тело насквозь. Можно ли предположить, что этот хилый
юноша способен нанести такой страшный удар? И что это именно он
-- тот  человек,  который  глубокой  ночью  пил  ром  с  Черным
Питером?
     И что это именно его профиль видели на  занавеске  за  два
дня  до того? Нет, нет, Хопкинс, придется нам поискать кое-кого
пострашнее.
     Во время речи Холмса  лицо  сыщика  все  больше  и  больше
вытягивалось. Его расчеты и надежды рушились, но он не сдавался
без борьбы.
     -- Вы  не  можете  отрицать, мистер Холмс, что Нелиган был
там в ту ночь. Явное доказательство этого -- книжка.  По-моему,
для  суда  этих  данных  достаточно,  пусть  даже в них и есть,
по-вашему, слабое место. А самое главное, мистер Холмс, что мой
преступник уже  задержан.  А  вашего  "человека  пострашнее"  я
что-то не вижу.
     -- Я  склонен  думать,  что он сейчас поднимается по нашей
лестнице, -- спокойно ответил Холмс. --  Мне  кажется,  Уотсон,
вам  лучше  держать  этот револьвер под рукой. -- Холмс встал и
положил исписанный лист бумаги на столик, стоявший  поблизости.
-- Теперь мы готовы, -- добавил он.
     Послышались  грубые  голоса, а затем миссис Хадсон открыла
дверь и сказала, что трое мужчин спрашивают капитана Бэзила.
     -- Впустите их по одному,--  сказал  Холмс.  Первым  вошел
маленький, круглый человечек с румяными щеками и пышными седыми
бакенбардами. Холмс вытащил из кармана письмо.
     -- Ваше имя? -- спросил он.
     -- Джеймс Ланкастер.
     -- Мне очень жаль, Ланкастер, но место уже занято.
     Вот вам полсоверена за беспокойство. Пройдите в ту комнату
и подождите несколько минут.
     Второй  был высокий высохший человек с гладкими волосами и
болезненным цветом  лица.  Его  звали  Хью  Пэттино.  Он  также
получил отказ, полсоверена и приказание ждать.
     У  третьего  посетителя была примечательная внешность. Его
свирепое,  бульдожье  лицо  обросло  взЦерошенными  волосами  и
бородой,  а  из-под  жестких,  густо  нависших  бровей сверкали
смелые темные глаза. Он поздоровался и  стоял  в  позе  моряка,
теребя в руках свою кепку.
     -- Ваше имя? -- спросил Холмс.
     -- Патрик Кэрис.
     -- Гарпунщик?
     -- Да, сэр. Двадцать шесть рейсов.
     -- Из Данди, кажется?
     -- Да, сэр.
     -- Согласны пойти с экспедиционным судном?
     -- Да, сэр. Жалованье?
     -- Восемь фунтов в месяц. Могли бы отправиться немедленно?
     -- Как только получу снаряжение.
     -- Бумаги при вас?
     -- Да, сэр.
     Он  вытащил  из  кармана  связку  потрепанных и засаленных
документов. Холмс просмотрел их и возвратил ему.
     -- Как раз такой человек мне и нужен, -- сказал он. -- Вот
контракт на этом столе. Подпишите его, и дело с. концом.
     Моряк вразвалку прошел по комнате и взялся за перо.
     -- Здесь подписать? -- спросил он, нагнувшись к столу.
     Холмс склонился над его плечом и протянул руки поверх  его
шеи.
     -- Теперь все в порядке,-- сказал он.
     Я  услышал  лязг  стали  и  рев разЦяренного быка. В ту же
минуту Холмс и моряк, сцепившись,  покатились  по  полу.  Моряк
обладал  гигантской силой: даже в наручниках, которые Холмс так
ловко надел ему на руки, он мог бы одолеть моего друга. Но мы с
Хопкинсом бросились на помощь. И  только  когда  холодное  дуло
револьвера  прижалась  к  его  виску,  он  наконец  понял,  что
сопротивление  бесполезно.  Мы  связали  ему  ноги  веревкой  и
подняли с полу, задыхаясь от борьбы.
     -- Я  должен  извиниться  перед  вами,  Хопкинс, -- сказал
Шерлок Холмс,-- яйца всмятку, боюсь, уже холодные. Но, я думаю,
такой успешный конец следствия придаст вам аппетит?
     Стэнли Хопкинс онемел от изумления.
     -- Что тут скажешь, мистер Холмс! -- наконец  выпалил  он,
мучительно покраснев.-- Видно, я с самого начала свалял дурака.
Нельзя было ни на минуту забывать, что вы учитель, а я -- всего
лишь  ученик.  Даже  теперь,  видя  вашу  работу, я все-таки не
пойму, как вы это проделали и что это значит.
     -- Ладно, ладно, -- добродушно сказал  Холмс,  --  мы  все
учимся  на  своих  ошибках. Вот теперь вы уже твердо запомните,
что нельзя  упускать  из  виду  второе  решение.  Вы  были  так
поглощены  молодым  Нелиганом,  что даже не вспомнили о Патрике
Кэрнсе. А ведь он-то и сеть убийца Питера Кери.
     Хриплый голос моряка перебил его:
     -- Послушайте, мистер! Я не  жалуюсь,  что  вы  так  грубо
обошлись  со  мной,  но  надо  все-таки  называть  вещи  своими
именами. Вы говорите: "убийца Питера Кери". А  вот  я  заявляю,
что  был вынужден убить его. Это далеко не одно и то же. Может,
вы не поверите? Может, вы думаете, я плету небылицы?
     -- Совсем нет, -- ответил Холмс. --  Мы  охотно  выслушаем
все, что вы хотите сказать.
     -- Я  буду  говорить недолго, и, клянусь богом, каждое мое
слово -- правда. Я знал Черного Питера, и когда  он  взялся  за
нож, я схватил гарпун, потому что понимал, что только одному из
нас  быть  в  живых. Вот так он и умер. Может, это и называется
убийством. Мне  все  равно,  как  умирать,  только  мне  больше
нравится  испустить  дух с веревкой на шее, чем с ножом Черного
Питера в сердце.
     -- Как вы очутились в его доме? -- спросил Холмс.
     -- Я расскажу все по порядку. Только  дайте  я  сяду,  так
легче будет говорить. Эта история началась в августе 1883 года.
Питер  Кери  был  хозяином  "Морского единорога", а я у него --
запасным гарпунщиком. Мы выбрались из торосистых  льдов  и  шли
домой.  Встречный  ветер  трепал нас, а шторм не унимался целую
неделю. Вдруг натыкаемся на маленькое суденышко:  оно  дрейфует
на  север.  Всего  экипажа  один  человек,  да  и тот не моряк.
Остальные, бывшие в этом суденышке, решили, что оно  пойдет  ко
дну,  уселись  в  шлюпку и пошли к норвежскому берегу. И должно
быть, все до одного потонули. Так вот, мы этого человека  взяли
к  себе на судно. Они с капитаном долго толковали в каюте. Весь
его багаж, принятый к нам на борт, состоял  из  одной  жестяной
коробки.  Насколько  мне известно, имени этого человека ни разу
никто не назвал. На вторую же ночь он исчез, будто его и  вовсе
не  бывало. Болтали, будто он или сам бросился в воду, или упал
за борт -- в ту ночь  разыгралась  сильная  буря.  Только  один
человек  знал,  что с ним случилось, -- это был я. Потому что в
глухую темную ночь, за два дня до того, как мы  миновали  маяки
Шотландских островов, я собственными глазами видел, как капитан
схватил его за ноги и сбросил в море.
     Я  никому  не  сболтнул  ни  слова. Думаю -- посмотрю, что
будет дальше. Пришли  мы  в  Шотландию.  Дела  этого  никто  не
поминал,  да  никто  ни  о  чем  и  не спрашивал. Погиб человек
случайно, и никому это не интересно. Вскоре Питер Кери вышел  в
отставку,  и только спустя много лет мне удалось узнать, где он
поселился. Я сообразил, что он  взял  грех  на  душу  ради  той
жестяной  коробки.  Ну,  думаю,  теперь  он  мне  заплатит  как
следует, чтобы я держал язык за зубами,
     От одного моряка, который встретил его в Лондоне, я узнал,
что он живет здесь, и приехал, чтобы выжать из него кое-что.  В
первую ночь он держался благоразумно: пообещал мне такую сумму,
что  я  на  всю  жизнь  был  бы  избавлен от моря. Окончательно
договориться мы должны были через две ночи. Я пришел  --  вижу,
он уже пьян и настроение у него самое гнусное. Мы сели, выпили,
поговорили о старых временах. Чем больше он пил, тем меньше мне
нравилось  выражение  его  лица.  Я  заметил  гарпун  на стене:
пожалуй, думаю, он мне понадобится. А  того  наконец  прорвало:
ухватил  он большой складной нож и полез на меня, изрыгая слюну
и ругань. Я по всему видел, что он готов  на  убийство.  Но  не
успел  он  раскрыть нож, как я пригвоздил его гарпуном к стене.
Боже, как он заревел! Его лицо до сих пор не дает мне уснуть...
Кровь лилась ручьем, а я стоял и ждал. Но кругом было тихо, и я
успокоился. Огляделся -- вижу: на  полке  жестяная  коробка.  У
меня  на  нее такое же право, как у Питера Кери, поэтому я взял
ее и вышел из хижины. И сдуру забыл на столе свой кисет.
     А теперь  я  расскажу  вам  самую  диковинную  часть  этой
истории.  Только  я  выбрался на воздух, как вдруг слышу чьи-то
шаги. Я засел в кустах. Смотрю, к хижине  пробирается  человек.
Вошел в нее, закричал, как полоумный, и пустился бежать со всех
ног,  пока  не  пропал  из  виду. А я всех перехитрил: прошагал
десять миль пешком, в Танбридж-Уэллсе сел на поезд и приехал  в
Лондон.
     Когда  я  раскрыл  коробку, оказалось, что в ней ни гроша.
Ничего там не было, кроме бумаг, которые я не решился  продать.
Я  потерял  власть  над  Черным  Питером  и  очутился на мели в
Лондоне без единого шиллинга.  У  меня  оставалось  только  мое
ремесло.  Я  увидел  эти  обЦявления  о  гарпунщиках  и большом
жалованье и отправился к морским агентам, а  они  послали  меня
сюда.  Вот  все,  что  мне известно. И хоть я прикончил Черного
Питера, но правосудие должно благодарить меня  --  я  сэкономил
правительству расход на пеньковую веревку.
     -- Весьма  убедительные показания,-- сказал Холмс, вставая
и закуривая трубку.--Я думаю, Хопкинс, вам  следует,  не  теряя
времени, препроводить арестованного
     в более надежное место. Эта комната не совсем пригодна под
камеру,  мистер  Патрик  Кэрнс  занимает слишком много места на
нашем ковре.
     -- Не знаю, как и благодарить вас, мистер Холмс, -- сказал
Хопкинс. -- До сих пор я не понимаю,  как  вы  достигли  такого
успеха.
     -- Просто я с самого начала ухватился за верную нить. Знай
я раньше  о  записной  книжке, она, может быть, так же сбила бы
меня с толку, как и вас. Но все, что я  слышал  об  этом  деле,
вело  только  в  одном  направления.  Огромная  силища,  уменье
пользоваться гарпуном, бутылка рома, кисет из тюленьей  кожи  с
крепким  табаком  --  все  это  указывало  на моряка, причем на
китобоя.  Я  был  убежден,  что  инициалы  "П.К."  --   простое
совпадение.  Кисет  не  принадлежал Питеру Кери, потому что тот
редко курил и в его "каюте" не  нашли  трубки.  Вы  помните,  я
спрашивав,  были  ли в "каюте" виски и коньяк. Вы ответили, что
были. Но кто, кроме моряка, станет пить ром,  когда  под  рукой
есть коньяк или виски? Да, я был уверен, что это моряк.
     -- А как вы отыскали его?
     -- Мой  дорогой  сэр,  ведь это же очень просто. Моряк мог
быть только из числа тех, кто плавал вместе с Кери на  "Морском
единороге".  Насколько  мне  было  известно,  капитан на другом
судне не плавал. Я затратил три  дня  на  телеграммы  в  Данди,
чтобы  установить  имена  команды  "Морского  единорога" в 1883
году. Когда я узнал, что в числе гарпунщиков был Патрик  Кэрнс,
мои расследования почти закончились. Я считал, что этот человек
находится,  вероятно,  в  Лондоне и не прочь на некоторое время
покинуть Англию. Поэтому я провел несколько  дней  в  Ист-Энде,
выдумал  арктическую  экспедицию,  предложил заманчивые условия
для гарпунщиков, которые будут служить под,  командой  капитана
Бэзила, -- и вот результат.
     -- Замечательно!    --    воскликнул   Хопкинс.--   Просто
замечательно!
     -- Вы  должны  как  можно  скорее  добиться   освобождения
молодого  Нелигана,  --  сказал  Холмс.--  Думаю,  вам  следует
извиниться перед ним. Жестяную коробку надо ему возвратить, но,
конечно, те  ценные  бумаги,  что  проданы  Питером  Кери,  уже
пропали  навсегда... Вот и кэб, Хопкинс, вы можете увезти этого
человека. Если мое присутствие понадобится на суде,  дайте  нам
знать в Норвегию. Точный адрес я сообщу вам позже.

     Примечания

     1 Пуритане -- религиозная секта,  проповедовавшая  строгую
нравственность и простоту жизни.



     Артур Конан Дойл.
     Шерлок Холмс при смерти

     Квартирная  хозяйка  Шерлока  Холмса,  миссис Хадсон, была
настоящей мученицей. Мало того, что второй этаж ее дома в любое
время  подвергался  нашествию  странных и зачастую малоприятных
личностей,  но   и   сам   ее   знаменитый   квартирант   своей
эксцентричностью  и  безалаберностью жестоко испытывал терпение
хозяйки. Его чрезвычайная неаккуратность, привычка музицировать
в  самые неподходящие часы суток, иногда стрельба из револьвера
в комнате, загадочные и весьма неароматичные химические  опыты,
которые  он  часто  ставил,  да  и вся атмосфера преступлений и
опасности, окружавшая его,  делали  Холмса  едва  ли  не  самым
неудобным  квартираитом в Лондоне. Но, с другой стороны, платил
он по-царски. Я  не  сомневаюсь,  что  тех  денег,  которые  он
выплатил  миссис  Хадсон за годы нашей с ним дружбы, хватило бы
на покупку всего ее дома.
     Она  благоговела  перед  Холмсом и никогда не осмеливалась
перечить  ему,  хотя  его  образ  жизни   причинял   ей   много
беспокойства.  Она симпатизировала ему за удивительную мягкость
и вежливость в обращении с женщинами. Он не любил женщин  и  не
верил  им,  но  держался с ними всегда по-рыцарски учтиво. Зная
искреннее расположение миссис Хадсон к Холмсу, я с волнением ее
выслушал,  когда  на  второй год моей женитьбы она прибежала ко
мне с известием о тяжелой болезни моего бедного друга.
     --  Он  умирает,  доктор  Уотсон,  --  говорила она. -- Он
болеет уже три дня, и с каждым днем ему все хуже и хуже.  Я  не
знаю,  доживет ли он до завтра. Он запретил мне вызывать врача.
Но сегодня утром, когда я увидела, как у него все кости на лице
обтянулись и как блестят глаза, я не могла больше выдержать. "С
вашего согласия или без него, мистер Холмс, я немедленно иду за
врачом",--  сказала  я.  "В  таком случае, позовите Уотсона",--
согласился он. Не теряйте ни минуты, сэр, иначе  вы  можете  не
застать его в живых!
     Я  был  потрясен,  тем  более  что  ничего не слыхал о его
болезни. Излишне говорить, что я тут же схватил пальто и шляпу.
По дороге я стал расспрашивать миссис Хадсон.
     --  Я  могу вам рассказать очень немного, сэр, -- отвечала
она. -- Он расследовал какое-то дело в Розерхайте, в  переулках
у реки, и, вероятно, там заразился. В среду пополудни он слег и
с тех пор не встает. За все эти три дня ничего не ел и не  пил.
     --  Боже  мой!  Почему  же  вы  не позвали врача? -- Он не
велел, сэр. Вы знаете,  какой  он  властный.  Я  не  осмелилась
ослушаться его. Но вы сразу увидите, ему надолго осталось жить.
     Действительно,  на Холмса было страшно смотреть. В тусклом
свете туманного ноябрьского дня его спальня Казалась достаточно
мрачной,  но  особенно  пронзил  мне  сердце  вид  его  худого,
изможденного  лица  на  фоне  подушек.  Глаза  его  лихорадочно
блестели,  на  щеках  играл болезненный румянец, губы покрылись
темными корками. Тонкие руки  судорожно  двигались  по  одеялу,
голос  был  хриплым  и  ломающимся. Когда я вошел в комнату, он
лежал неподвижно, однако что-то мелькнуло в его глазах  --  он,
несомненно, узнал меня.
     --  Ну,  Уотсон,  как  видно, наступили плохие времена, --
сказал он слабым голосом, но все же в  своей  прежней  шутливой
манере.
     -- Дорогой друг! -- воскликнул я, приближаясь к нему.
     --  Стойте!  Не  подходите!  --  крикнул  он  тем резким и
повелительным тоном, какой появляется у  него  только  в  самые
напряженные  минуты. -- Если вы приблизитесь ко мне, я велю вам
тотчас уйти отсюда.
     -- Но почему же?
     -- Потому что я так хочу. Разве этого недостаточно? -- Да,
миссис Хадсон была права, властности в нем де убавилось. Но вид
у него был поистине жалкий.
     -- Ведь я хотел только помочь, -- сказал я.
     -- Правильно. Хотите помочь, так делайте, что вам велят.
     -- Хорошо, Холмс.
     Он несколько смягчился.
     -- Вы не сердитесь? -- спросил он, задыхаясь.
     Бедняга! Как я мог сердиться на него, когда он был в таком
состоянии!
     -- Это ради вас самих, -- сказал он хрипло.
     -- Ради меня?!
     --  Я  знаю,  что со мной. Родина этой болезни -- Суматра.
Голландцы знают о ней больше нас, но  и  они  пока  очень  мало
изучили  ее.  Ясно  только  одно: она, безусловно, смертельна и
чрезвычайно заразна.
     Он  говорил  с  лихорадочной  энергией,  его  длинные руки
беспокойно шевелились, как бы стремясь отстранить меня.
     --   Заразная   при   прикосновении,  Уотсон,  только  при
прикосновении! Держитесь от меня подальше, и все будет  хорошо.
     --  Боже  мой,  Холмс!  Неужели  вы думаете, что это может
иметь для меня какое-либо значение? Я бы пренебрег этим даже по
отношению к постороннему мне человеку. Так неужели это помешает
мне выполнить мой долг по отношению к вам, моему старому другу?
     Я  снова  сделал  шаг  в его сторону. Но он отстранился от
меня с бешеной яростью.
     --  Я  буду  говорить с вами, только если вы останетесь на
месте. В противном случае вам придется уйти.
     Я  так  уважаю необычайные таланты моего друга, что всегда
подчинялся его указаниям, даже если совершенно их  не  понимал.
Но  тут  во  мне  заговорил  профессиональный долг. Пусть Холмс
руководит мною в любых других случаях, но сейчас я  --  врач  у
постели больного.
     --  Холмс,  --  сказал  я,  -- вы не отдаете себе отчета в
своих поступках. Больной все равно что ребенок. Хотите вы этого
или нет, но я осмотрю вас и примусь за лечение.
     Он злобно посмотрел на меня.
     --  Если  мне  против  воли навязывают врача, то пусть это
будет хотя бы человек, которому я доверяю.
     -- Значит, вы мне не доверяете?
     --  В  вашу  дружбу  я,  конечно,  верю. Но факты остаются
фактами. Вы, Уотсон, в конце  концов  только  обычный  врач,  с
очень  ограниченным опытом и квалификацией. Мне тяжело говорить
вам такие вещи, но у меня нет иного выхода.
     Я был глубоко оскорблен.
     --  Такие слова недостойны вас. Холмс. Они свидетельствуют
о расстройстве  вашей  нервной  системы.  Но  если  вы  мне  не
доверяете,  я  не  буду  набиваться  с  услугами. Разрешите мне
привезти к вам сэра Джаспера  Мика,  или  Пенроза  Фишера,  или
любого   из   самых  лучших  врачей  Лондона.  Так  или  иначе,
кто-нибудь должен оказать вам помощь. Если вы  думаете,  что  я
буду спокойно стоять и смотреть, как вы умираете, то вы жестоко
ошибаетесь.
     --  Вы  мне  желаете добра, Уотсон,-- сказал Холмс с тихим
стоном. -- Но хотите, я докажу вам  ваше  невежество?  Скажите,
пожалуйста,  что вы знаете о лихорадке провинции Тапанули или о
формозской черной язве?
     -- Я никогда о них не слышал.
     -- На Востоке, Уотсон, существует много странных болезней,
много отклонений от нормы. -- Холмс останавливался после каждой
фразы,  чтобы  собраться  с  силами.-- За последнее время я это
понял  в  связи  с   одним   расследованием   медико-уголовного
характера. Очевидно, во время этих расследований я и заразился.
Вы, Уотсон, не в силах помочь мне.
     --  Может  быть,  и  так.  Но я случайно узнал, что доктор
Энстри, крупнейший в мире знаток тропических  болезней,  сейчас
находится  в  Лондоне. Не возражайте, Холмс, я немедленно еду к
нему!
     Я решительно повернулся к двери.
     Никогда  я не испытывал такого потрясения! В мгновение ока
прыжком тигра умирающий преградил мне путь.  Я  услышал  резкий
звук  поворачиваемого ключа. В следующую минуту Холмс уже снова
повалился на кровать, задыхаясь после этой невероятной  вспышки
энергии.
     -- Силой вы у меня ключ не отнимете, Уотсон. Попались, мой
друг! Придется вам здесь посидеть, пока я вас не выпущу. Но  вы
не  горюйте.  --  Он  говорил  прерывающимся  голосом, с трудом
переводя  дыхание.--  Вы  хотите  мне  помочь,  я  в  этом   не
сомневаюсь.   Будь  по-вашему,  но  только  дайте  мне  немного
собраться с силами. Подождите немножко, Уотсон.  Сейчас  четыре
часа. В шесть я вас отпущу.
     -- Но это безумие, Холмс!
     --  Всего  два  часа,  Уотсон.  В шесть вы уедете, обещаю.
Потерпите?
     -- Вы мне не оставили выбора.
     --  Вот  именно.  Спасибо,  Уотсон,  я  сам могу поправить
одеяло. Держитесь подальше от меня. И еще одно условие, Уотсон.
Вы привезете не доктора Энстри, а того, кого я сам выберу.
     -- Согласен.
     --  Вот первое разумное слово, которое вы произнесли с тех
пор, как вошли сюда, Уотсон. Займитесь пока книгами вон там, на
полке.    Я   немного   устал...   Интересно,   что   чувствует
электрическая батарея,  когда  пытается  пропустить  ток  через
доску?.. В шесть часов, Уотсон, мы продолжим наш разговор.
     Но  разговору  этому  суждено было продолжиться задолго до
назначенного  часа,  при  обстоятельствах,  потрясших  меня  не
менее, чем прыжок Холмса к двери.
     Несколько  минут  я  стоял,  глядя на безмолвную фигуру на
кровати. Лицо Холмса было почти закрыто одеялом;  казалось,  он
уснул.
     Я  был  не  в  состоянии читать и стал бродить по комнате,
разглядывая фотографии знаменитых преступников, развешанные  по
стенам.  Так,  бесцельно  переходя с места на место, я добрался
наконец до  камина.  На  каминной  полке  лежали  в  беспорядке
трубки, кисеты с табаком, шприцы, перочинные ножи, револьверные
патроны и прочая мелочь. Мое внимание  привлекла  коробочка  из
слоновой  кости,  черная  с  белыми  украшениями  и с выдвижной
крышкой. Вещица была очень красивая, и я  уже  протянул  к  ней
руку, чтобы получше ее рассмотреть, но тут...
     Холмс издал крик, столь, пронзительный, что его, наверное,
услышали в дальнем конце улицы. Мороз пробежал у меня по  коже,
волосы  встали  дыбом  от  этого ужасного вопля. Обернувшись, я
увидел искаженное лицо Холмса, встретил его безумный взгляд.  Я
окаменел, зажав коробочку в руке.
     --  Поставьте ее на место, Уотсон! Немедленно поставьте на
место!
     И  только когда я поставил коробку на прежнее место, он со
вздохом облегчения откинулся на подушку.
     --  Не  выношу,  когда трогают мои вещи, Уотсон. Вы же это
знаете. И что вы все ходите, это невыносимо. Вы, врач, способны
довести пациента до сумасшествия. Сядьте и дайте мне покой.
     Этот   инцидент   произвел  на  меня  чрезвычайно  тяжелое
впечатление.  Дикая,  беспричинная  вспышка,  резкость,   сталь
несвойственная   обычно  сдержанному  Холмсу,  показывали,  как
далеко  зашло  расстройство   его   нервной   системы.   Распад
благородного   ума   --  что  может  быть  печальнее?  В  самом
подавленном настроении я тихо сидел на стуле, пока не  наступил
назначенный час. Холмс, по-видимому, тоже следил за часами. Как
только стрелки показали  шесть,  он  заговорил  все  с  тем  же
лихорадочным возбуждением.
     -- Уотсон, -- спросил он, -- есть у вас при себе мелочь?
     -- Да.
     -- Серебро?
     -- Да, порядочное количество.
     -- Сколько полукрон?
     -- Пять.
     --  Мало, слишком мало! -- воскликнул он. -- Какая досада!
Но вы все-таки переложите  их  в  кармашек  для  часов,  а  все
остальные  деньги  в  левый  карман  брюк.  Спасибо.  Это вас в
какой-то мере уравновесит.
     Это  уже было явное помешательство. Он содрогнулся и не то
кашлянул, не то всхлипнул.
     --   Теперь   зажгите   газ,  Уотсон.  Будьте  чрезвычайно
осторожны, нужно открыть газ только наполовину. Умоляю вас быть
осторожным.   Хорошо,  спасибо.  Нет,  шторы  не  задергивайте.
Теперь, Уотсон, видите там  щипцы  для  сахара?  Возьмите  ими,
пожалуйста,  эту черную коробочку с камина. Осторожно поставьте
ее вот сюда на стол,  среди  бумаг.  Прекрасно!  Ну,  а  теперь
отправляйтесь   и   привезите  мне  мистера  Кэлвертона  Смита,
Лоуэр-Бэрк-стрит, дом тринадцать.
     Говоря по правде, мне совсем не хотелось бежать за врачом,
так как мой бедный друг, несомненно, бредил и я боялся оставить
его  одного.  Однако  теперь он требовал привезти к нему Смита,
требовал так  же  упорно,  как  прежде  отказывался  от  всякой
помощи.
     -- Никогда не слышал такого имени, -- сказал я.
     --  Очень  может  быть,  дорогой  Уотсон.  И возможно, вас
удивит, что лучший в мире знаток этой болезни  --  не  врач,  а
плантатор. Мистер Кэлвертон Смит -- постоянный житель Суматры и
хорошо там известен, а в Лондон он  только  приехал  по  делам.
Вспышка этой болезни на его плантациях, расположенных далеко от
медицинских учреждений, заставила его самого заняться изучением
ее,  и  он  добился  немалых  успехов.  Смит  очень  методичный
человек. Я не хотел отпускать вас раньше шести часов, зная, что
вы  не  застанете  его  дома.  Если  вам  удастся уговорить его
приехать ко мне и применить свои исключительные познания в этой
области медицины, он, бесспорно, мне поможет.
     Я  передаю  слова  Холмса как связное целое. На самом деле
речь его прерывалась  одышкой  и  судорожными  движениями  рук,
свидетельствующими о муках, испытываемых им. За то время, что я
у него пробыл, внешний вид его  резко  изменился.  Лихорадочный
румянец  сделался  ярче,  глаза  еще сильнее блестели из темных
глазных впадин, по временам холодный пот выступал на лбу. И все
же он сохранял свою спокойную, четкую речь. До последней минуты
он останется самим собой!
     --  Вы расскажете ему подробно о моем состоянии, -- сказал
он. -- Опишете, какое впечатление я на вас  произвел,  скажете,
что я в бреду, что я умираю... Просто непонятно, почему все дно
океана не представляет собою сплошной массы устриц,-- ведь  они
так плодовиты... Ох, я опять заговариваюсь! Любопытно, как мозг
сам себя контролирует... Что я говорил, Уотсон?
     --  Вы  давали  указания  относительно  мистера Кэлвертона
Смита.
     --  Ax  да,  помню.  Моя  жизнь  зависит  от него, Уотсон.
Постарайтесь его уговорить. Отношения у нас с ним  плохие.  Его
племянник   умер,   Уотсон...   Я  заподозрил  недоброе,  и  он
почувствовал это. Юноша умер в  страшных  муках.  Смит  зол  на
меня.  Любыми  средствами  смягчите  его,  Уотсон. Просите его,
умоляйте, во что бы то ни стало привезите его сюда.  Только  он
может спасти меня, только он!
     --  Обещаю,  что  привезу  его  с  собой, даже если бы мне
пришлось снести его в кэб на руках.
     --  Нет, это не годится. Вы должны убедить его приехать. А
сами возвращайтесь  раньше.  Придумайте  какой-нибудь  предлог,
чтобы  не ехать с ним вместе. Не забудьте, Уотсон, не подведите
меня.  Ведь  вы  никогда  меня   не   подводили...   Можно   не
сомневаться,   что  какие-то  природные  силы  препятствуют  их
размножению. Мы с вами, Уотсон, сделали все, что могли. Неужели
же  весь  мир  будет  заполнен устрицами? Нет, нет, это слишком
страшно. Передайте ему ваше впечатление как можно точнее.
     Я  ушел,  унося  с  собой  образ этого умнейшего человека,
лепечущего,  как  дитя.  Он  отдал  мне  ключ,  и  мне   пришла
счастливая  мысль  взять  его  с  собой, чтобы Холмс не вздумал
запереться в комнате. Миссис Хадсон, в  слезах,  ждала  меня  в
коридоре.  Уходя,  я  слышал, как Холмс высоким, тонким голосом
затянул какую-то безумную песню. Пока я на улице подзывал  кэб,
ко мне из тумана приблизилась темная фигура.
     -- Как здоровье мистера Холмса? -- спросил голос.
     Это   был   мой   старый   знакомый  инспектор  Мортон  из
Скотленд-Ярда, одетый в штатское.
     -- Очень плохо, -- ответил я.
     Его  взгляд  показался  мне  странным. Не будь это слишком
невероятным, я подумал бы, что при свете, падающем из окна  над
дверью, я прочел на его лице удовлетворение.
     -- Да, я слышал об этом, -- сказал он.
     Кэб подЦехал, и мы расстались.
     Лоуэр-Бэрк-стрит  представляла  собою длинный ряд красивых
домов  между  Ноттинг-хиллом  и  Кенсингтоном.  Здание,   перед
которым  остановился  кэб,  имело  чопорный  и  солидный вид --
старомодная железная ограда, массивная  двустворчатая  дверь  с
блестящими медными ручками. Общему впечатлению соответствовал и
величественный  дворецкий,  появившийся  на  пороге  в  розовом
сиянии электрической люстры.
     -- Да, мистер Кэлвертон Смит дома. Доктор Уотсо.н? Хорошо,
сэр, позвольте вашу визитную карточку.
     Мое  скромное  имя  и  профессия,  очевидно,  не произвели
должного  впечатления  на  мистера  Кэлвертона   Смита.   Через
полуоткрытую дверь я услышал раздраженный, пронзительный голос:
     --  Кто  это?  Что  ему  нужно? Сколько раз я говорил вам,
Стэплс, что, когда я работаю, мне нельзя мешать.
     Послышались тихие и успокаивающие обЦяснения дворецкого.
     -- Я его не приму, Стэплс. Не терплю таких помех. Меня нет
дома, так ему и скажите. Если я ему нужен, пусть придет  завтра
утром.
     Снова тихое бормотание.
     --  Идите,  идите,  скажите  ему.  Пусть  придет утром или
совсем не приходит.
     Мне  представился  Холмс,  как  он  мечется  по  кровати и
считает минуты в ожидании помощи. Тут  было  не  до  церемоний.
Жизнь  Холмса  зависела от моей энергии и настойчивости. Прежде
чем дворецкий  успел  передать  мне  ответ  своего  хозяина,  я
оттолкнул его и вошел в комнату.
     Человек,  сидевший  в  кресле  у  камина,  с пронзительным
криком ярости вскочил с места. Я увидел крупное желтое  лицо  с
грубыми  чертами,  массивным  двойным  подбородком  и  злобными
серыми глазами, свирепо  глядевшими  на  меня  из-под  косматых
рыжих  бровей.  На  лысой  розовой голове была надета бархатная
шапочка, кокетливо сдвинутая набок. Череп хозяина был  огромен,
Но,  переведя  взгляд  ниже,  я с изумлением увидел, что тело у
него маленькое, хилое, искривленное в плечах и спине,  вероятно
из-за перенесенного в детстве рахита.
     --  Что  это  значит?  --  кричал  он  высоким,  визгливым
голосом.--Что означает это вторжение? Ведь я велел вам сказать,
чтобы вы пришли завтра утром.
     --  Простите,  --  сказал  я,  --  но это дело неотложное.
Мистер Шерлок Холмс...
     Имя   моего   друга  произвело  удивительное  действие  на
маленького человечка. Гнев моментально  исчез,  лицо  сделалось
напряженным и внимательным.
     -- Вы от Холмса? -- спросил он.
     -- Я только что от него.
     -- Что с Холмсом?
     -- Он очень, очень болен. Поэтому-то я и приехал к вам.
     Хозяин  указал мне на стул и повернулся к своему креслу. В
зеркале над камином мелькнуло его лицо. Я  мог  бы  поклясться,
что  на нем появилась отвратительная, злобная усмешка. Но я тут
же убедил себя, что это нервная судорога; через  минуту,  когда
он  снова  повернулся  ко  мне,  его  лицо  выражало  искреннее
огорчение.
     -- Мне больно слышать это, -- сказал он. -- Я встречался с
мистером Холмсом только на деловой почве, но очень  уважаю  его
как  за  талант,  так  и за человеческие достоинства. Он знаток
преступлений, а я знаток болезней; он  занимается  злодеями,  я
--микробами.  Вот мои заключенные, -- продолжал он, указывая на
ряд бутылей и банок, стоящих на столике  у  стены.  --  В  этих
желатиновых  культурах  отбывают  срок наказания весьма опасные
преступники.
     --  Зная  вашу  эрудицию.  Холмс  прислал  меня  к вам. Он
чрезвычайно высоко ценит вас и считает,  что  во  всем  Лондоне
только вы в силах оказать ему помощь.
     Маленький  человек  вздрогнул,  и  его  кокетливая шапочка
свалилась на пол.
     --  Почему  же?  --  спросил  он.  --  Почему мистер Холмс
думает, что я могу помочь ему?
     -- Потому что вы знаток восточных болезней.
     -- Но почему он думает, что болезнь, которой он заразился,
восточная болезнь?
     --  Потому  что  ему  пришлось  работать  в  доках,  среди
китайских матросов.
     Мистер  Кэлвертон  Смит  любезно  улыбнулся  и поднял свою
шапочку.
     --  Ах  вот как... -- сказал он. -- Я надеюсь, что дело не
так опасно, как вы полагаете. Сколько времени он болеет?
     -- Около трех дней.
     -- Он бредит?
     -- По временам.
     --  Гм! Это хуже. Было бы бесчеловечным не откликнуться на
его просьбу. Я очень не  люблю,  когда  прерывают  мою  работу,
доктор Уотсон, но тут, конечно, исключительный случай. Я сейчас
же поеду с вами. Мне припомнилось указание Холмса.
     -- Меня ждут в другом месте, -- сказал я.
     --  Хорошо,  я  поеду  один.  Адрес  мистера Холмса у меня
записан. Через полчаса я буду у него.
     С  замиранием  сердца  входил  я  в спальню Холмса. За это
время  могло  произойти  самое  худшее.  Однако  я  с  огромной
радостью  увидел,  что  его  состояние  значительно улучшилось.
Правда, лицо его все еще было мертвенно-бледным, но от бреда не
осталось  и  следа:  он  говорил хотя и слабым голосом, но даже
сверх обычного ясно и живо.
     -- Вы видели его, Уотсон?
     -- Да, он сейчас приедет.
     --   Замечательно,  Уотсон,  замечательно.  Вы  лучший  из
вестников.
     -- Он хотел вернуться со мной.
     --  Этого  не  следовало  допускать,  Уотсон.  Это было бы
просто невозможно. Спрашивал ли он о причинах болезни?
     -- Я сказал ему про матросов в Ист-Энде.
     --  Правильно!  Вы  сделали  все,  что  только мог сделать
настоящий друг. Теперь, Уотсон, вы можете исчезнуть со сцены.
     -- Я должен подождать и выслушать его мнение, Холмс.
     --  Конечно. Но я имею основания полагать, что он выскажет
свое мнение гораздо откровеннее, если будет думать,  что  мы  с
ним  одни.  За изголовьем моей кровати как раз достаточно места
для вас, Уотсон.
     -- Дорогой Холмс!
     --  Боюсь,  что  у вас нет выбора, Уотсон. В комнате негде
спрятаться, и это к лучшему: это  не  возбудит  подозрений.  Но
здесь, Уотсон, здесь, я думаю, мы ничем не рискуем.
     Он  внезапно  сел  на  кровати.  Его осунувшееся лицо было
полно решимости.
     -- Я слышу стук колес, Уотсон. Скорее, если только вы меня
любите. И не  шевелитесь,  что  бы  ни  случилось.  Что  бы  ни
случилось, понятно? Не говорите, не двигайтесь. Только слушайте
как можно внимательнее.
     Столь   же   внезапно   силы   оставили   его,  и  четкая,
повелительная  речь  перешла  в  слабое,   неясное   бормотание
человека, находящегося в полубреду.
     Из  своего убежища, в котором я так неожиданно оказался, я
услышал шаги на лестнице, потом звук открываемой и  закрываемой
двери в спальню. А затем, к моему удивлению, последовало долгое
молчание,  прерываемое  только  тяжелым  дыханием  больного.  Я
представил  себе,  как наш посетитель стоит у кровати и смотрит
на страдальца. Наконец это странное молчание кончилось.
     --Холмс! -- воскликнул Смит настойчивым тоном, каким будят
спящего. -- Холмс! Вы слышите меня?
     Я уловил шорох, как будто он грубо тряс больного за плечо.
     --  Это  вы,  мистер Смит? -- прошептал Холмс.-- Я не смел
надеяться, что вы придете.
     Смит засмеялся.
     --  Ну  еще  бы,  -- сказал он. -- И все же, как видите, я
здесь. Воздаю добром за зло. Холмс, добром за зло.
     --  Это  очень хорошо, очень благородно с вашей стороны. Я
высоко ценю ваши знания.
     Наш посетитель усмехнулся.
     --  К  счастью,  только  вы  во всем Лондоне и способны их
оценить. Вы знаете, что с вами?
     -- То же самое, -- сказал Холмс.
     -- Вот как! Вы узнаште симптомы?
     -- Да, слишком хорошо.
     --  Что  ж, очень возможно. Холмс. Очень возможно, что это
оно и есть. Если так, то дело ваше плохо. Бедный Виктор умер на
четвертый   день,   а  он  был  здоровый,  молодой.  Вам  тогда
показалось очень странным, что он в  сердце  Лондона  заразился
этой  редкой азиатской болезнью, которую я к тому же специально
изучаю. Удивительное совпадение, Холмс. Вы ловко это подметили,
но  не  очень-то  великодушно  было утверждать, что здесь можно
усмотреть причину и следствие.
     -- Я знаю, что это ваших рук дело.
     -- Ах вот как, вы знали? Но доказать вы ничего не могли. А
хорошо ли это: сперва выдвигать против меня такие обвинения,  а
чуть  сами оказались в беде, пресмыкаться передо мной, умоляя о
помощи? Как это назвать? А?
     Я услышал хриплое, затрудненное дыхание больного.
     -- Дайте мне воды, -- прошептал он задыхаясь.
     --  Скоро вам крышка, милейший. Но я не уйду, не поговорив
с вами.  Только  поэтому  я  и  подаю  вам  воду.  Держите!  Не
расплескайте. Вот так. Вы понимаете, что я вам говорю?
     Холмс застонал.
     --  Помогите  мне  чем можно. Забудем прошлое... -- шептал
он. -- Я выброшу из головы все это дело.  Клянусь  вам.  Только
вылечите меня, я все забуду.
     -- Что забудете?
     --  О  смерти Виктора Сэведжа. Вы сейчас сознались в своем
преступлении. Я это забуду.
     -- Можете забывать или помнить, как вам будет угодно. Я не
увижу вас среди свидетелей.  Вы  будете  в  другом  месте,  мой
дорогой  Холмс.  Вы  знаете,  отчего  умер  мой племянник, ну и
ладно. Сейчас речь не о нем, а о вас.
     -- Да, да.
     --  Ваш  приятель, которого вы послали за мной -- не помню
его имя,-- сказал, что вы заразились этой болезнью в  Ист-Энде,
у матросов.
     -- Я только так могу это обЦяснить.
     --  И  вы  гордитесь  своим  умом, Холмс! Вы считаете себя
таким догадливым, не правда ли? Но нашелся кое-кто поумнее вас.
Подумайте-ка,  Холмс,  не  могли ли вы заразиться этой болезнью
другим путем?
     --  Я  не  могу  думать.  Голова  не  работает. Ради всего
святого, помогите...
     --  Да,  я  вам  помогу,  помогу  вам  понять,  что  и как
произошло. Я хочу, чтобы вы узнали об этом прежде, чем  умрете.
     -- Дайте мне чего-нибудь, чтобы облегчить эти боли!
     --  Ага,  у  вас появились боли? Да, мои кули тоже визжали
перед смертью. Ощущение, как при судорогах?
     -- Да, да, это судороги.
     --  Ничего,  слушать  они  вам  не  помешают. Слушайте! Не
припомните ли вы какое-нибудь необычное  происшествие  в  вашей
жизни, как раз перед тем, как вы заболели?
     -- Нет, нет, ничего.
     -- Подумайте хорошенько.
     -- Я слишком болен, чтобы думать.
     --  Ну,  тогда я вам помогу. Не получали ли вы чего-нибудь
по почте?
     -- По почте?
     -- Например, коробочку.
     -- Я слабею, я умираю!..
     --  Слушайте,  Холмс!  --  Он,  видимо, тряс умирающего за
плечо. (Я едва усидел в  своем  убежище.)  --  Вы  должны  меня
услышать! Помните коробочку из слоновой кости? Вы получили ее в
среду. Вы ее открыли... Помните?
     --  Да, да, я открыл ее, там была острая пружина. Какая-то
шутка...
     --  Это  не  было  шуткой, в чем вы очень скоро убедитесь.
Пеняйте на себя, глупый вы человек. Кто просил вас  становиться
на  моем пути? Если бы вы меня не трогали, я не причинил бы вам
вреда.
     --  Вспомнил! -- Холмс задыхался. -- Пружина! Я оцарапался
о нее до крови. Вот эта коробочка, там на столе.
     --  Она самая! И сейчас она исчезнет в моем кармане. Таким
образом, здесь не останется ни  одной  улики.  Ну  вот.  Холмс,
теперь  вы  знаете правду и умрете с сознанием, что я вас убил.
Вы слишком много знали о  смерти  Виктора  Сэведжа,  поэтому  я
заставил  вас  разделить  его  судьбу.  Вы  очень скоро умрете,
Холмс. Я посижу здесь и посмотрю, как вы будете умирать.
     Голос Холмса понизился почти до невнятного шепота.
     -- Что? -- спросил Смит. -- Отвернуть газ? У вас уже темно
в глазах? Охотно. Я отверну газ, чтобы лучше вас видеть. --  Он
пересек  комнату,  и мгновенно ее залил яркий свет. -- Не нужно
ли оказать вам еще какую-нибудь услугу, мой друг?
     -- Спички и папиросы!
     Я  едва  не  закричал  от  радости.  Холмс  говорил  своим
естественным голосом, правда  немного  слабым,  но  тем  самым,
который  я  так  хорошо  знал.  Последовала  долгая  пауза, и я
почувствовал, что Кэлвертон Смит в безмолвном изумлении смотрит
на Холмса.
     --  Что  это  значит?  -- спросил он наконец сухим, резким
голосом.
     --  Лучший способ хорошо сыграть роль, -- сказал Холмс, --
это вжиться в нее. Даю вам слово, что все эти три дня я  ничего
не  ел  и не пил, пока вы любезно не подали мне стакан воды. Но
труднее всего было не курить. А  вот  и  папиросы!  (Я  услышал
чирканье  спички.)  Ну  вот,  мне  сразу  стало  лучше. Ого, я,
кажется, слышу шаги друга!
     Снаружи  послышались  шаги,  дверь  открылась,  и появился
инспектор Мортон.
     -- Все в порядке. Можете его забрать, -- сказал Холмс.
     --   Вы   арестованы   по  обвинению  в  убийстве  Виктора
Сэведжа,-- сказал инспектор.
     --  И  можете  прибавить: за покушение на убийство Шерлока
Холмса,-- заметил  мой  друг,  посмеиваясь.  --  Чтобы  зря  не
затруднять  больного,  мистер Кэлвертон Смят сам дал вам сигнал
полным включением газа. Между прочим, у арестованного в  правом
кармане  пиджака небольшая коробочка. Ее надо изЦять. Благодарю
вас. С ней надо обращаться очень осторожно. Положите  ее  сюда.
Она пригодится на суде.
     Послышался   внезапный   бросок,   борьба,  сопровождаемая
звяканьем железа и криком боли.
     --  Только  себя  же  изувечите,  --  сказал инспектор. --
Стойте смирно!
     И я услышал, как защелкнулись наручники.
     --  Вот как! Ловушка! -- закричал высокий визгливый голос.
-- Это приведет на скамью подсудимых вас, Холмс, а не меня.  Он
просил  меня  приехать  лечить  его.  Я  его пожалел и приехал.
Теперь  он,  конечно,  будет   утверждать,   будто   я   сказал
какую-нибудь  чепуху,  которую  он сам придумал в подтверждение
своих безумных подозрений. Можете лгать сколько хотите,  Холмс.
Мои слова имеют не меньший вес, чем ваши.
     --  Боже  мой!  --  воскликнул  Холмс.-- Ведь я совершенно
забыл о нем. Дорогой  Уотсон,  приношу  вам  тысячу  извинений!
Подумать  только,  что  я упустил из виду ваше присутствие! Мне
незачем знакомить вас с  мистером  Кэлвертоном  Смитом  --  вы,
сколько  я понимаю, уже виделись с ним сегодня. Есть у вас кэб,
инспектор? Я поеду вслед  за  вами,  как  только  оденусь:  мое
присутствие может понадобиться полиции.
     Одеваясь,  Холмс  сЦел  несколько бисквитов и утолил жажду
стаканом кларета.
     --   Никогда   я,   кажется,  не  ел  и  не  пил  с  таким
удовольствием, -- сказал он. -- Впрочем, мой образ  жизни,  как
вам  известно,  не  отличается  регулярностью,  и такие подвиги
даются  мне  легче,  чем  многим  другим.   Мне   было   крайне
необходимо,  чтобы  миссис Хадсон уверилась в моей болезни, так
как ей предстояло сообщить эту новость вам, а вы должны были, в
свою   очередь,  уведомить  Смита.  Вы  не  обиделись,  Уотсон?
Признайтесь, что умение притворяться не входит  в  число  ваших
многочисленных талантов. Если бы вы знали мою тайну, вы никогда
не смогли бы убедить Смита в необходимости его приезда, а  этот
приезд был главным пунктом моего плана. Зная его мстительность,
я был убежден, что он приедет взглянуть  на  результаты  своего
преступления.
     -- Но ваш вид, Холмс, ваше мертвенно-бледное лицо?..
     --  Три  дня полного поста не красят человека. А остальное
легко может быть устранено губкой. Вазелин на лбу,  белладонна,
впрыснутая в глаза, румяна на скулах и пленки из воска на губах
--  все  это  производит  вполне   удовлетворительный   эффект.
Симуляция  болезней -- это тема, которой я думаю посвятить одну
из своих монографий. А разговор о полукронах, устрицах и прочих
не относящихся к делу вещах неплохо создал иллюзию бреда...
     --  Но  почему вы не разрешали мне приближаться к вам, раз
никакой инфекции не было?
     -- И вы еще спрашиваете, мой дорогой Уотсон! Вы думаете, я
не ценю ваши медицинские познания? Разве я мог  надеяться,  что
ваш  опытный  взгляд  пройдет мимо таких фактов, как отсутствие
изменений температуры и  пульса  у  умирающего?  На  расстоянии
четырех  шагов  я  еще  мог  обмануть вас. А если бы мне это не
удалось, кто привез бы сюда Смита? Нет, Уотсон, не трогайте эту
коробочку.  Если  взглянете  на нее сбоку, вы сможете заметить,
где именно появляется острая пружинка, когда коробку раскроешь.
Очевидно, при помощи какого-нибудь приспособления вроде этого и
был убит бедный Сэведж, который стоял между  этим  чудовищем  и
наследством.  Я,  как  вы  знаете,  получаю самую разнообразную
корреспонденцию и привык относиться с опаской ко всем посылкам,
приходящим  на мое имя. Мне было ясно, что, убедив Смита в том,
что его злобный план осуществился,  я  смогу  выманить  у  него
признание.  Свою  болезнь  я  разыграл  со старанием настоящего
актера.  Благодарю  вас,  Уотсон,  а   теперь   помогите   мне,
пожалуйста,  надеть пальто. Когда мы закончим дела в полиции, я
полагаю, что и лишним будет заехать подкрепиться к Симпсону.

     Перевод В.Штенгеля


     Артур Конан-Дойль.
     Голубой карбункул

     На  третий  день Рождества зашел я к Шерлоку Холмсу, чтобы
поздравить его с праздником. Он  лежал  на  кушетке  в  красном
халате;  по правую руку от него была подставка для трубок, а по
левую -- груда  помятых  утренних  газет  которые  он,  видимо,
только  что  просматривал.  Рядом с кушеткой стоял стул, на его
спинке висела сильно поношенная, потерявшая вид фетровая шляпа.
Холмс, должно быть очень внимательно изучал эту шляпу, так  как
тут же на сиденье стула лежали пинцет и лупа.
     -- Вы заняты? -- сказал я. -- Я вам не помешал?
     -- Нисколько,  --  ответил  он.  -- Я рад, что у меня есть
друг, с которым  я  могу  обсудить  результаты  некоторых  моих
изысканий.  Дельце  весьма  заурядное,  но  с этой вещью, -- он
ткнул большим пальцем в сторону  шляпы,  --  связаны  кое-какие
любопытные и даже поучительные события.
     Я  уселся  в  кресло  и  стал  греть  руки  у  камина, где
потрескивал огонь. Был сильный мороз; окна  покрылись  плотными
ледяными узорами.
     -- Хотя  эта  шляпа  кажется очень невзрачной, она, должно
быть, связана с какой-нибудь кровавой историей, --  заметил  я.
-- Очевидно,  она  послужит ключом к разгадке страшной тайны, и
благодаря ей вам удастся изобличить и наказать преступника.
     -- Нет, -- засмеялся Шерлок Холмс, -- тут не преступление,
а мелкий, смешной эпизод, который всегда может  произойти  там,
где  четыре  миллиона  человек  толкутся на площади в несколько
квадратных  миль.  В  таком  колоссальном   человеческом   улье
возможны  любые  комбинации  событий  и фактов, возникает масса
незначительных, но загадочных  и  странных  происшествий,  хотя
ничего  преступного в них нет. Нам уже приходилось сталкиваться
с подобными случаями.
     -- Еще  бы!  --  воскликнул  я.  --  Из  последних   шести
эпизодов,  которыми  я  пополнил  свои записки, три не содержат
ничего беззаконного.
     -- Совершенно  верно.  Вы  имеете  в  виду   мои   попытки
обнаружить  бумаги  Ирен  Адлер,  интересный случай с мисс Мэри
Сазерлэнд  и  приключения  человека  с  рассеченной  губой.  Не
сомневаюсь,  что  и  это  дело  окажется  столь же невинным. Вы
знаете Питерсона, посыльного?
     -- Да.
     -- Этот трофей принадлежит ему.
     -- Это его шляпа?
     -- Нет, он нашел ее. Владелец ее неизвестен. Я  прошу  вас
рассматривать  эту  шляпу не как старую рухлядь, а как предмет,
таящий в себе серьезную задачу... Однако прежде всего, как  эта
шляпа попала сюда. Она появилась в первый день Рождества вместе
с  отличным  жирным  гусем,  который  в данный момент наверняка
жарится у Питерсона в кухне. Произошло это так. На Рождество, в
четыре часа утра, Питерсон, человек, как вы знаете, благородный
и честный, возвращался с пирушки домой по улице Тоттенхем-Корт-
роуд. При свете газового фонаря  он  заметил,  что  перед  ним,
слегка  пошатываясь,  идет  какой-то  субъект  и несет на плече
белоснежного гуся. На углу  Гудж-стрит  к  незнакомцу  пристали
хулиганы.  Один  из  них  сбил  с  него  шляпу,  а  незнакомец,
отбиваясь, размахнулся  палкой  и  попал  в  витрину  магазина,
оказавшуюся  у  него  за спиной. Питерсон кинулся вперед, чтобы
защитить его, но тот, испуганный тем, что разбил стекло, увидев
бегущего к нему человека, бросил гуся, помчался со всех  ног  и
исчез   в   лабиринте   небольших   переулков,  лежащих  позади
Тоттенхем-Корт-роуд. Питерсон был в форме, и это, должно  быть,
больше  всего  и напугало беглеца. Хулиганы тоже разбежались, и
посыльный остался один на поле  битвы,  оказавшись  обладателем
этой понятой шляпы и превосходного рождественского гуся...
     -- ...которого Питерсон, конечно, возвратил незнакомцу?
     -- В   том-то   и  загвоздка,  дорогой  друг.  Правда,  на
карточке, привязанной к левой лапке гуся, было  написано:  "Для
миссис  Генри  Бейкер",  а  на  подкладке шляпы можно разобрать
инициалы "Г. Б.". Но в Лондоне живет несколько тысяч Бейкеров и
несколько  сот  Генри  Бейкеров,  так   что   нелегко   вернуть
потерянную собственность одному из них.
     -- Что же сделал Питерсон?
     -- Зная,  что  меня  занимает решение даже самых ничтожных
загадок, он попросту  принес  мне  и  гуся  и  шляпу.  Гуся  мы
продержали  вплоть до сегодняшнего утра, когда стало ясно, что,
несмотря на мороз, его все  же  лучше  незамедлительно  съесть.
Питерсон  унес гуся, и с гусем произошло то, к чему он уготован
судьбой, а у меня осталась шляпа незнакомца,  потерявшего  свой
рождественский ужин.
     -- Он не помещал объявления в газете?
     -- Нет.
     -- Как же вы узнаете, кто он?
     -- Только путем размышлений.
     -- Размышлений над этой шляпой?
     -- Конечно.
     -- Вы  шутите!  Что можно извлечь из этого старого рваного
фетра?
     -- Вот лупа. Попробуйте применить мой метод. Что вы можете
сказать о человеке, которому принадлежала эта шляпа?
     Я взял рваную шляпу и уныло повертел  ее  в  руках.  Самая
обыкновенная  черная круглая шляпа, жесткая, сильно поношенная.
Шелковая подкладка, некогда красная, теперь выцвела.  Фабричную
марку мне обнаружить не удалось, но, как и сказал Холмс, внутри
сбоку  виднелись  инициалы "Г. Б.". На полях я заметил петельку
для  придерживавшей  шляпу  резинки,  но   самой   резинки   не
оказалось.  Вообще шляпа была мятая, грязная, покрытая пятнами.
Впрочем, заметны были попытки замазать эти пятна чернилами.
     -- Я ничего в ней не вижу,--  сказал  я,  возвращая  шляпу
Шерлоку Холмсу.
     -- Нет,   Уотсон,   видите,   но   не   даете  себе  труда
поразмыслить над тем, что видите.  Вы  слишком  робки  в  своих
логических выводах.
     -- Тогда, пожалуйста, скажите, какие же выводы делаете вы?
     Холмс  взял шляпу в руки и стал пристально разглядывать ее
проницательным взглядом, свойственным ему одному.
     -- Конечно, не все достаточно ясно, -- заметил он,  --  но
кое-что  можно  установить  наверняка, а кое-что предположить с
разумной долей вероятия.  Совершенно  очевидно,  например,  что
владелец ее -- человек большого ума и что три года назад у него
были  изрядные  деньги,  а теперь настали черные дни. Он всегда
был  предусмотрителен  и  заботился  о   завтрашнем   дне,   но
мало-помалу  опустился,  благосостояние  его упало, и мы вправе
предположить, что он пристрастился  к  какому-нибудь  пороку,--
быть  может,  к  пьянству.  По-видимому, из-за этого и жена его
разлюбила...
     -- Дорогой Холмс...
     -- Но  в   какой-то   степени   он   еще   сохранил   свое
достоинство,--  продолжал  Холмс,  не  обращая  внимания на мое
восклицание. -- Он ведет сидячий образ жизни, редко выходит  из
дому,  совершенно  не  занимается спортом. Этот человек средних
лет, у него  седые  волосы,  он  мажет  их  помадой  и  недавно
подстригся.  Вдобавок  я  почти  уверен,  что в доме у него нет
газового освещения.
     -- Вы, конечно, шутите, Холмс.
     -- Ничуть. Неужели даже теперь, когда я все рассказал,  вы
не понимаете, как я узнал об этом?
     -- Считайте меня идиотом, но должен признаться, что я не в
состоянии  уследить  за ходом ваших мыслей. Например, откуда вы
взяли, что он умен?
     Вместо ответа Холмс нахлобучил шляпу себе на голову. Шляпа
закрыла его лоб и уперлась в переносицу.
     -- Видите, какой размер! -- сказал он.-- Не может же  быть
совершенно пустым такой большой череп.
     -- Ну, а откуда вы взяли, что он обеднел?
     -- Этой  шляпе  три года. Тогда были модными плоские поля,
загнутые по краям. Шляпа лучшего качества. Взгляните-ка на  эту
шелковую  ленту, на превосходную подкладку. Если три года назад
человек был в состоянии купить столь дорогую шляпу и с тех  пор
не покупал ни одной, значит, дела у него пошатнулись.
     -- Ну ладно, в этом, пожалуй, вы правы. Но откуда вы могли
узнать,  что он человек предусмотрительный, а в настоящее время
переживает душевный упадок?
     -- Предусмотрительность  --  вот  она,   --   сказал   он,
показывая на петельку от шляпной резинки. -- Резинки не продают
вместе  со шляпой, их нужно покупать отдельно. Раз этот человек
купил резинку и велел прикрепить к шляпе, значит, он  заботился
о  том, чтобы уберечь ее от ветра. Но когда резинка оторвалась,
а он не стал прилаживать новую, это  значит,  что  он  перестал
следить  за  своей  наружностью,  опустился.  Однако,  с другой
стороны, он пытался замазать чернилами пятна на шляпе, то  есть
не окончательно потерял чувство собственного достоинства.
     -- Все это очень похоже на правду.
     -- Что  он  человек средних лет, что у него седина, что он
недавно стригся, что он помадит волосы  --  все  станет  ясным,
если  внимательно посмотреть на нижнюю часть подкладки в шляпе.
В лупу видны приставшие к подкладке волосы, аккуратно срезанные
ножницами парикмахера и пахнущие помадой. Заметьте, что пыль на
шляпе не уличная -- серая  и  жесткая,  а  домашняя  --  бурая,
пушистая.  Значит,  шляпа  большей  частью висела дома. А следы
влажности на внутренней ее стороне говорят о  том,  как  быстро
потеет ее владелец, потому что не привык много двигаться.
     -- А как вы узнали, что его разлюбила жена?
     -- Шляпа  не  чищена несколько недель. Мой дорогой Уотсон,
если бы я увидел, что ваша шляпа не чищена хотя бы неделю и вам
позволяют выходить в таком виде, у меня появилось бы  опасение,
что вы имели несчастье утратить расположение вашей супруги.
     -- А может быть, он холостяк?
     -- Нет, он нес гуся именно для того, чтобы задобрить жену.
Вспомните карточку, привязанную к лапке птицы.
     -- У  вас  на  все готов ответ. Но откуда вы знаете, что у
него в доме нет газа?
     -- Одно-два сальных пятна  на  шляпе  --  случайность.  Но
когда  я  вижу их не меньше пяти, я не сомневаюсь, что человеку
часто приходится пользоваться сальной свечой, --может быть,  он
поднимается  ночью  по  лестнице, держа в одной руке шляпу, а в
другой оплывшую свечу. Во всяком  случае,  от  газа  не  бывает
сальных пятен... Вы согласны со мною?
     -- Да,  все  это  очень остроумно, -- смеясь, сказал я. --
Но, как вы сами сказали, тут еще  нет  преступления.  Никто  не
пострадал  -- разве что человек, потерявший гуся, -- значит, вы
ломали себе голову зря.
     Шерлок Холмс  раскрыл  было  рот  для  ответа,  но  в  это
мгновение дверь распахнулась, и в комнату влетел Питерсон; щеки
у него буквально пылали от волнения.
     -- Гусь-то,  гусь,  мистер  Холмс! -- задыхаясь, прокричал
он.
     -- Ну? Что с ним такое? Ожил  он,  что  ли,  и  вылетел  в
кухонное  окно?  --  Холмс  повернулся  на кушетке, чтобы лучше
всмотреться в возбужденное лицо Питерсона.
     -- Посмотрите, сэр! Посмотрите, что жена нашла  у  него  в
зобу!
     Питерсон  протянул  руку,  и на ладони его мы увидели ярко
сверкающий голубой камень чуть поменьше  горошины.  Камень  был
такой  чистой  воды,  что  светился  на  темной  ладони,  точно
электрическая искра. Холмc присвистнул и опустился на кущетку.
     -- Честной слово, Питерсон, вы нашли  сокровище!  Надеюсь,
вы понимаете, что это такое?
     -- Алмаз, сэр! Драгоценный камень! Он режет стекло, словно
масло!
     -- Не  просто  драгоценный камень -- это тот самый камень,
который...
     -- Неужели голубой карбункул графини Моркар? -- воскликнул
я.
     -- Конечно! Узнаю камень по описаниям, последнее  время  я
каждый  день  вижу  объявления  о его пропаже в "Тайме". Камень
этот единственный в своем роде, и можно только  догадываться  о
его настоящей цене. Награда в тысячу фунтов, которую предлагают
нашедшему, едва ли составляет двадцатую долю его стоимости.
     -- Тысяча фунтов! О, Боже!
     Посыльный  бухнулся  в  кресло,  изумленно  тараща  на нас
глаза.
     -- Награда наградой, но у меня есть основания  думать,  --
сказал  Холмс,  -- что по некоторым соображениям графиня отдаст
половину всех своих богатств, только бы вернуть этот камень.
     -- Если память мне не  изменяет,  он  пропал  в  гостинице
"Космополитен", -- заметил я.
     -- Совершенно  верно, двадцать второго декабря, ровно пять
дней назад. В краже этого камня обвинен Джон Хорнер,  паяльщик.
Улики  против  него  так  серьезны,  что дело направлено в суд.
Кажется, у меня есть об этом деле газетный отчет.
     Шерлок Холмс долго рылся в газетах, наконец вытащил  одну,
разгладил ее, сложил пополам и прочитал следующее:

     "КРАЖА ДРАГОЦЕННОСТЕЙ В ОТЕЛЕ
     "КОСМОПОЛИТЕН"
     Джон  Хорнер, 26 лет, обвиняется в том, что 22 сего месяца
похитил  у  графини  Моркар  из  шкатулки  драгоценный  камень,
известный  под  названием  "Голубой  карбункул". Джеймс Райдер,
служащий отеля, показал, что  в  день  кражи  Хорнер  припаивал
расшатанный  прут  каминной  решетки  в комнате графини Моркар.
Некоторое время Райдер находился в комнате с Хорнером, но потом
его куда-то  вызвали.  Возвратившись,  он  увидел,  что  Хорнер
исчез,  бюро взломано и маленький сафьяновый футляр, в котором,
как выяснилось впоследствии, графиня имела обыкновение  держать
дагоценный  камень, валялся пустой на туалетном столике. Райдер
сейчас же сообщил в полицию,  и  в  тот  же  вечер  Хорнер  был
арестован, но камня не нашли ни при нем, ни у него дома. Кэтрин
Кыосек,  горничная  графини,  показала,  что, услышав отчаянный
крик Райдера, она вбежала  в  комнату  и  тоже  увидела  пустой
футляр.  Полицейский инспектор Бродстрит из округа "Б" сообщил,
что Хорнер отчаянно сопротивлялся при аресте и горячо доказывал
свою невиновность. Поскольку стало известно, что арестованный и
прежде судился за  кражу,  судья  отказался  разбирать  дело  и
передал  его  суду  присяжных.  Хорнер, все время высказывавший
признаки сильнейшего волнения, упал в обморок и был вынесен  из
зала суда".

     -- Гм!  Вот  и  все,  что  дает  нам  полицейский  суд, --
задумчиво сказал  Холмс,  откладывая  газету.  --  Наша  задача
теперь  --  выяснить,  каким  образом из футляра графини камень
попал в гусиный зоб. Видите, Уотсон, наши скромные  размышления
оказались  не такими уж незначительными. Итак, вот камень. Этот
камень был в гусе, а гусь  у  мистера  Генри  Бейкера,  у  того
самого    обладателя   старой   шляпы,   которого   я   пытался
охарактеризовать, чем и нагнал на вас невыносимую скуку. Что ж,
теперь мы должны серьезно заняться розысками этого  джентльмена
и  установить, какую роль он играл в таинственном происшествии.
Прежде  всего  испробуем  самый  простой   способ:   напечатаем
объявление  во  всех  вечерних  газетах.  Если  таким  путем не
достигнем цели, прибегнем к иным методам.
     -- Что вы напишете в объявлении?
     -- Дайте мне карандаш и клочок бумаги. "На углу  Гуджстрит
найдены гусь и черная фетровая шляпа. Мистер Генри Бейкер может
получить их сегодня на Бейкер-
     стрит, 221-б, в 6.30 вечера". Коротко и ясно.
     -- Весьма. Но заметит ли он объявление?
     -- Конечно. Он просматривает теперь все газеты: человек он
бедный,  и  рождественский гусь для него целое состояние. Он до
такой степени был напуган,  услышав  звон  разбитого  стекла  и
увидев  бегущего  Питерсона,  что кинулся бежать, не думая ни о
чем. Но потом он, конечно,  пожалел,  что  испугался  и  бросил
гуся.  В  газете мы упоминаем его имя, и любой знакомый обратит
его внимание на нашу публикацию... Так вот, Питерсон, бегите  в
бюро  объявлений,  чтобы  они  поместили  эти строки в вечерних
газетах.
     -- В каких, сэр?
     -- В "Глоб", "Стар",  "Пэлл-Мэлл",  "Сент-Джеймс  газетт",
"Ивнинг  ньюс  стандард", "Эхо" -- во всех, какие придут вам на
ум.
     -- Слушаю, сэр! А как быть с камнем?
     -- Ах да! Камень я пока оставлю у себя. Благодарю  вас.  А
на обратном пути, Питерсон, купите гуся и принесите его мне. Мы
ведь  должны дать этому джентльмену гуся взамен того, которым в
настоящее время угощается ваша семья.
     Посыльный ушел, а Холмс взял камень и  стал  рассматривать
его на свет.
     -- Славный  камешек!  --  сказал  он.--  Взгляните, как он
сверкает и  искрится.  Как  и  всякий  драгоценный  камень,  он
притягивает к себе преступников, словно магнит. Вот уж подлинно
ловушка  сатаны.  В  больших  старых  камнях каждая грань может
рассказать о каком-нибудь кровавом злодеянии. Этому  камню  нет
еще  и  двадцати  лет.  Его  нашли на берегу реки Амоу, в Южном
Китае, и замечателен он тем, что имеет все свойства карбункула,
кроме одного: он не рубиново-красный, а  голубой.  Несмотря  на
его  молодость,  с ним уже связано много ужасных историй. Из-за
сорока  граней  кристаллического  углерода   многих   ограбили,
кого-то  облили  серной  кислотой,  было  два  убийства  и одно
самоубийство. Кто бы  сказал,  что  такая  красивая  безделушка
ведет  людей  в  тюрьму  и  на  виселицу! Я запру камень в свой
несгораемый шкаф и напишу графине, что он у нас.
     -- Как вы считаете, Хорнер не виновен?
     -- Не знаю.
     -- А Генри Бейкер замешан в это дело?
     -- Вернее всего, Генри Бейкер здесь ни при чем.  Я  думаю,
ему  и  в  голову  не  пришло,  что,  будь этот гусь из чистого
золота, он и то стоил бы дешевле. Все очень  скоро  прояснится,
если Генри Бейкер откликнется на наше объявление.
     -- А до тех пор вы ничего не хотите предпринять?
     -- Ничего.
     -- В  таком  случае  я  навещу  своих пациентов, а вечером
снова приду сюда. Я хочу знать, чем  окончится  это  запутанное
дело.
     -- Буду  рад вас видеть. Я обедаю в семь. Кажется, к обеду
будет куропатка. Кстати,  в  связи  с  недавними  событиями  не
попросить ли миссис Хадсон тщательно осмотреть ее зоб?
     Я немного задержался, и было уже больше половины седьмого,
когда  я  снова попал на Бейкер-стрит. Подойдя к дому Холмса, я
увидел, что в ярком  полукруге  света,  падавшем  из  окна  над
дверью, стоит высокий мужчина в шотландской шапочке и в наглухо
застегнутом  до подбородка сюртуке. Как раз в тот момент, когда
я подошел, дверь отперли, и мы  одновременно  вошли  к  Шерлоку
Холмсу.
     -- Если не ошибаюсь, мистер Генри Бейкер? -- сказал Холмс,
поднимаясь  с кресла и встречая посетителя с тем непринужденным
радушным видом,  который  он  так  умело  напускал  на  себя.--
Пожалуйста, присаживайтесь поближе к огню, мистер Бейкер. Вечер
сегодня  холодный, а мне кажется, лето вы переносите лучше, чем
зиму... Уотсон, вы пришли как раз вовремя...  Это  ваша  шляпа,
мистер Бейкер?
     -- Да,   сэр,  это,  несомненно,  моя  шляпа.  Бейкер  был
крупный, сутулый человек с большой  головой,  с  широким  умным
лицом и остроконечной каштановой бородкой. Красноватые пятна на
носу  и  щеках  и  легкое дрожание протянутой руки подтверждали
догадку Холмса о его наклонностях. На нем был порыжелый сюртук,
застегнутый на все пуговицы, а на тощих запястьях, торчащих  из
рукавов,  не  было  видно манжет. Он говорил глухо и отрывисто,
старательно подбирая слова, и производил  впечатление  человека
интеллигентного, но сильно помятого жизнью.
     -- У  нас  уже  несколько  дней  хранится ваша шляпа и ваш
гусь, -- сказал Холмс. -- Мы ждали,  что  вы  дадите  в  газете
объявление о пропаже. Не понимаю, почему вы этого не сделали.
     Наш посетитель смущенно усмехнулся.
     -- У  меня не так много шиллингов, как бывало когда-то, --
сказал он. -- Я был уверен,  что  хулиганы,  напавшие  на  меня
унесли  с  собой  и  шляпу,  и птицу, и не хотел тратить деньги
по-пустому.
     -- Вполне естественно. Между  прочим,  нам  ведь  пришлось
съесть вашего гуся.
     -- Съесть? -- Наш посетитель в волнении поднялся со стула.
     -- Да   ведь  он  все  равно  испортился  бы,--  продолжал
Холмс.-- Но я полагаю, что вон та птица на  буфете,  совершенно
свежая и того же веса, заменит вам вашего гуся.
     -- О,   конечно,   конечно!   --  ответил  мистер  Бейкер,
облегченно вздохнув.
     -- Правда, у нас от вашей птицы остались  перья,  лапки  и
зоб, так что, если захотите...
     Бейкер от души расхохотался.
     -- Разве  только  на  память  о моем приключении,-- сказал
он.-- Право, не знаю, на что  мне  могут  пригодиться  disjecta
membra1 моего покойного знакомца! Нет, сэр, с вашего разрешения
я  лучше  ограничусь тем превосходным гусем, которого я вижу на
буфете.Шерлок Холмс многозначительно посмотрел на меня  и  чуть
заметно  пожал  плечами.--  Итак, вот ваша шляпа и ваш гусь, --
сказал он. -- Кстати, не скажете ли мне, где  вы  достали  того
гуся?  Я  кое-что  смыслю  в птице и, признаться, редко видывал
столь откормленный экземпляр.-- Охотно, сэр,--  сказал  Бейкер,
встав  и  сунув  под мышку своего нового гуся.-- Наша небольшая
компания посещает трактир "Альфа", близ Британского музея,  мы,
понимаете ли, проводим в музее целый день. А в этом году хозяин
трактира  Уиндигейт,  отличный человек, основал "гусиный клуб".
Каждый из нас выплачивает по нескольку  пенсов  в  неделю  и  к
Рождеству  получает  гуся.  Я  целиком выплатил свою долю, ну а
остальное  вам  известно.  Весьма  обязан  вам,  сэр,  --  ведь
неудобно  солидному человеку в моем возрасте носить шотландскую
шапочку.
     Он поклонился нам с комически торжественным видом и ушел.
     -- С Генри Бейкером покончено, -- сказал  Холмс,  закрывая
за ним дверь. -- Совершенно очевидно, что он понятия не имеет о
драгоценном камне. Вы очень голодны, Уотсон?
     -- Не особенно.
     -- Тогда  я  предлагаю превратить обед в ужин и немедленно
отправиться по горячим следам.
     -- Я готов.
     Был  морозный  вечер,  и  нам  пришлось  надеть  пальто  и
обмотать  себе шею шарфом. Звезды холодно сияли на безоблачном,
ясном небе, и пар от дыхания прохожих был  похож  на  дымки  от
пистолетных выстрелов. Четко и гулко раздавались по улицам наши
шаги.  Мы шли по Уимпол-стрит, Харли-стрит, через Уитмор-стрит,
вышли на Оксфорд-стрит и через четверть часа были в  Блумсбери,
возле  трактира  "Альфа",  скромного заведения на углу одной из
улиц, ведущих к Холборну. Холмс  вошел  в  бар  и  заказал  две
кружки пива краснощекому трактирщику в белом переднике.
     -- У  вас,  надо  полагать, превосходное пиво, если оно не
хуже ваших гусей, -- сказал Холмс.
     -- Моих гусей? -- Трактирщик, казалось, был изумлен.
     -- Да.  Полчаса  назад  я  беседовал  с   мистером   Генри
Бейкером, членом вашего "гусиного клуба".
     -- А, понимаю. Но видите ли, сэр, гуси-то ведь не мои.
     -- В самом деле? А чьи же?
     -- Я   купил   две   дюжины  гусей  у  одного  торговца  в
Ковент-Гарден.
     -- Да ну? Я знаю кое-кого из них. У кого же вы купили?
     -- Его зовут Брекинридж.
     -- Нет, Брекинриджа я  не  знаю.  Ну,  за  ваше  здоровье,
хозяин, и за процветание вашего заведения! Доброй ночи!
     -- А теперь к мистеру Брекинриджу, -- сказал Холмс, выходя
на мороз  и  застегивая  пальто. -- Не забудьте, Уотсон, что на
одном конце нашей цепи всего только  безобидный  гусь,  зато  к
другому  ее  концу  прикован человек, которому грозит не меньше
семи  лет  каторги,  если  мы  не  докажем  его   невиновность.
Возможно,  впрочем,  что  наши  розыски  обнаружат, что виноват
именно  он,  но,  во  всяком  случае,  в  наших   руках   нить,
ускользнувшая  от  полиции и случайно попавшая к нам. Дойдем же
до конца этой нити, как бы печален этот  конец  ни  был.  Итак,
поворот на юг, и шагом марш!
     Мы  пересекли  Холборн,  пошли  по  Энделл-стрит  и  через
какие-то трущобы вышли на Ковентгарденский рынок. На  одной  из
самых  больших лавок было написано: "Брекинридж". Хозяин лавки,
человек с лошадиным  лицом  и  холеными  бакенбардами,  помогал
мальчику запирать ставни.
     -- Добрый вечер! Каков морозец, а? -- сказал Холмс.
     Торговец  кивнул  головой, бросив вопросительный взгляд на
моего друга.
     -- Гуси, видно, распроданы? -- продолжал  Холмс,  указывая
на пустой мраморный прилавок.
     -- Завтра утром можете купить хоть пятьсот штук.
     -- Завтра они мне ни к чему.
     -- Вон в той лавке, где горит свет, кое-что осталось.
     -- Да? Но меня направили к вам.
     -- Кто же?
     -- Хозяин "Альфы".
     -- А! Я отослал ему две дюжины.
     -- Отличные были гуси! Откуда вы их достали?
     К   моему   удивлению,   вопрос  этот  привел  торговца  в
бешенство.
     -- А ну-ка, мистер, -- сказал он, поднимая голову и упирая
руки в бока, -- к чему вы клоните? Говорите прямо.
     -- Я говорю достаточно прямо. Мне хотелось бы  знать,  кто
продал вам тех гусей, которых вы поставляете в "Альфу".
     -- Вот и не скажу.
     -- Не  скажете  --  и  не  надо.  Велика важность! Чего вы
кипятитесь из-за таких пустяков?
     -- Кипячусь? Небось, на моем месте  и  вы  кипятились  бы,
если бы к вам так приставали! Я плачу хорошие деньги за хороший
товар,  и, казалось бы, дело с концом. Так нет: "где гуси?", "у
кого  вы  купили  гусей?",  "кому  вы  продали  гусей?"   Можно
подумать,   что  на  этих  гусях  свет  клином  сошелся,  когда
послушаешь, какой из-за них подняли шум!
     -- Какое мне дело до других,  которые  пристают  к  вам  с
расспросами! -- небрежно сказал Холмс. -- Не хотите говорить --
не надо. Но я понимаю толк в птице и держал пари на пять фунтов
стерлингов, что гусь, которого я ел, выкормлен в деревне.
     -- Вот и пропали ваши фунты! Гусь-то городской! -- выпалил
торговец.
     -- Быть не может.
     -- А я говорю, городской!
     -- Ни за что не поверю!
     -- Уж  не  думаете  ли вы, что смыслите в этом деле больше
меня? Я ведь этим делом занимаюсь чуть  не  с  пеленок.  Говорю
вам, все гуси, проданные в "Альфу", выкормлены в городе.
     -- И не пытайтесь меня убедить в этом.
     -- Хотите пари?
     -- Это  значило  бы попросту взять у вас деньги. Я уверен,
что прав. Но у меня при себе есть соверен, и я готов  поставить
его, чтобы проучить вас за упрямство.
     Торговец ухмыльнулся.
     -- Принеси-ка мне книги, Билл, -- сказал он.
     Мальчишка  принес  две  книги:  одну  тоненькую,  а другую
большую, засаленную, и положил их на прилавок под лампой.
     -- Ну-с, мистер Спорщик, -- сказал торговец, -- я  считал,
что сегодня распродал всех гусей, но, ей-ей, Бог занес ко мне в
лавку еще одного. Видите эту книжку?
     -- Ну и что же?
     -- Это  список  тех,  у  кого я покупаю товар. Видите? Вот
здесь, на этой странице, имена деревенских поставщиков, а цифра
после каждой  фамилии  обозначает  страницу  в  гроссбухе,  где
ведутся   их   счета.   А  эту  страницу,  исписанную  красными
чернилами,  видите?  Это  список  моих  городских  поставщиков.
Взгляните-ка на третью фамилию. Прочтите ее вслух.
     -- "Миссис  Окшотт,  Брикстон-роуд,  117, страница 249",--
прочел Холмс.
     -- Совершенно правильно. Теперь откройте 249-ю страницу  в
гроссбухе.
     Холмс   открыл   указанную   страницу:   "Миссис   Окшотт,
Брикстон-роуд, 117 -- поставщица дичи и яиц".
     -- А что гласит последняя запись?
     -- "Декабрь, двадцать второго.  Двадцать  четыре  гуся  по
семь шиллингов шесть пенсов".
     -- Правильно. Запомните это. А внизу?
     -- "Проданы  мистеру  Уиндигейту,  "Альфа",  по двенадцать
шиллингов".
     -- Ну, что вы теперь скажете?
     Шерлок Холмс, казалось, был глубоко огорчен. Вынув соверен
из кармана, он бросил  его  на  прилавок,  повернулся  и  вышел
молча, с расстроенным видом. Однако, пройдя несколько шагов, он
остановился под фонарем и рассмеялся своим особенным -- веселым
и беззвучным -- смехом.
     -- Если у человека такие бакенбарды и такой красный платок
в кармане,  у  него можно выудить все что угодно, предложив ему
пари, -- сказал он. -- Я утверждаю, что и за сто фунтов мне  не
удалось  бы  получить  у него такие подробные сведения, какие я
получил, побившись с ним об заклад. Итак, Уотсон, мне  кажется,
что  мы  почти у цели. Единственное, что нам осталось решить,--
пойдем ли мы к этой  миссис  Окшотт  сейчас  или  отложим  наше
посещение  до  утра. Из слов того грубияна ясно, что этим делом
интересуется еще кто-то и я...
     Громкий шум, донесшийся  внезапно  из  лавки,  которую  мы
только  что покинули, не дал Холмсу договорить. Обернувшись, мы
увидели в желтом свете качающейся лампы  какого-то  невысокого,
краснолицого человека. Брекинридж, стоя в дверях лавки, яростно
потрясал перед ним кулаками.
     -- Хватит   с   меня   и   вас  и  ваших  гусей!  --  орал
Брекинридж.-- Проваливайте вы все к дьяволу! Если  вы  еще  раз
сунетесь ко мне с дурацкими расспросами, я спущу цепную собаку.
Приведите  сюда миссис Окшотт, ей я отвечу. А выто тут при чем?
Ваших, что ли, я купил гусей!
     -- Нет, но все же один из них мой, -- захныкал человек.
     -- Ну и спрашивайте его тогда у миссис Окшотт!
     -- Она мне велела узнать у вас.
     -- Спрашивайте хоть у прусского  короля!  С  меня  хватит!
Убирайтесь  отсюда!  -- Он яростно бросился вперед, и человечек
быстро исчез во мраке.
     -- Ага, нам, кажется, не придется идти на Брикстон-роуд,--
прошептал Холмс. -- Пойдем посмотрим, не пригодится ли нам этот
субъект.
     Пробираясь  между  кучками   ротозеев,   бродящих   вокруг
освещенных  ларьков, мой друг быстро нагнал человечка и положил
ему руку  на  плечо.  Тот  порывисто  обернулся,  и  при  свете
газового фонаря я увидел, как сильно он побледнел.
     -- Кто  вы  такой?  Что  вам  надо? -- спросил он дрожащим
голосом.
     -- Извините меня, -- мягко сказал Холмс, -- но я  случайно
слышал,  что  вы спрашивали у этого торговца. Я думаю, что могу
быть вам полезен.
     -- Вы? Кто вы такой? Откуда вы знаете, что мне нужно?
     -- Меня зовут Шерлок Холмс. Моя  профессия  --  знать  то,
чего не знают другие.
     -- О том, что мне нужно, вы ничего не можете знать.
     -- Прошу прощения, но я знаю все. Вы пытаетесь установить,
куда попали  гуси,  проданные  миссис  Окшотт  с  Брикстон-роуд
торговцу  Брекинриджу,  который,  в  свою  очередь,  продал  их
мистеру  Уиндигейту, владельцу "Альфы", а тот передал "гусиному
клубу", членом которого является Генри Бейкер.
     -- Сэр, вы-то мне и нужны! -- вскричал человек, протягивая
дрожащие руки. -- Я просто не могу выразить, как все это  важно
для меня!
     Шерлок Холмс остановил проезжавшего извозчика.
     -- В  таком  случае  лучше разговаривать в уютной комнате,
чем тут, на ветреной рыночной площади,  --  сказал  он.  --  Но
прежде чем отправиться в путь, скажите, пожалуйста, кому я имею
удовольствие оказывать посильную помощь?
     Человечек заколебался на мгновение.
     -- Меня зовут Джон Робинсон,-- сказал он, отводя глаза.
     -- Нет,   мне  нужно  настоящее  имя,  --  ласково  сказал
Холмс.--  Гораздо  удобнее  иметь  дело  с  человеком,  который
действует под своим настоящим именем.
     Бледные щеки незнакомца загорелись румянцем.
     -- В  таком  случае,  --  сказал  он, -- мое имя -- Джеймс
Райдер.
     -- Так я и  думал.  Вы  служите  в  отеле  "Космополитен".
Садитесь,  пожалуйста,  в кэб, и вскоре я расскажу вам все, что
вы пожелаете узнать.
     Маленький человечек не двигался с места. Он смотрел то  на
Холмса,  то  на  меня с надеждой и испугом: он не знал, ждет ли
его беда или удача. Наконец он сел в экипаж, и через полчаса мы
были в гостиной на Бейкер-стрит.
     Дорогой никто не произнес ни слова.  Но  спутник  наш  так
учащенно  дышал,  так крепко сжимал и разжимал ладони, что было
ясно, в каком нервном возбуждении он пребывает.
     -- Ну, вот мы и дома! -- весело сказал Холмс.-- Что  может
быть  лучше  пылающего  камина  в  такую  погоду!  Вы, кажется,
озябли, мистер Райдер. Садитесь, пожалуйста, в плетеное кресло.
Я только надену домашние туфли, и мы сейчас же  займемся  вашим
делом.  Ну  вот,  готово! Так вы хотите знать, что стало с теми
гусями?
     -- Да, сэр.
     -- Пожалуй,  вернее,  с  тем  гусем?  Мне   кажется,   вас
интересовал  лишь  один  из  них  -- белый, с черной полосой на
хвосте...
     Райдер затрепетал от волнения.
     -- О, сэр! -- вскричал  он.  --  Вы  можете  сказать,  где
находится этот гусь?
     -- Он был здесь.
     -- Здесь?
     -- Да,  и  оказался  необыкновенным гусем. Не удивительно,
что вы заинтересовались им. После своей кончины он  снес  яичко
-- прелестное,  сверкающее  голубое  яичко.  Оно  здесь, в моей
коллекции.
     Наш посетитель, шатаясь, поднялся с места и  правой  рукой
ухватился  за  каминную  полку. Холмс открыл несгораемый шкаф и
вытащил оттуда голубой карбункул,  сверкавший,  словно  звезда,
холодным,   ярким,   переливчатым   блеском.   Райдер  стоял  с
искаженным лицом, не  зная,  потребовать  ли  камень  себе  или
отказаться от него.
     -- Игра  проиграна,  Райдер,  --  спокойно  сказал  Шерлок
Холмс. -- Держитесь крепче на ногах, не  то  упадете  в  огонь.
Помогите  ему  сесть,  Уотсон.  Он  еще  не  умеет хладнокровно
мошенничать. Дайте ему  глоток  бренди.  Так!  Теперь  он  хоть
немного похож на человека. Ну и жалкая же личность!
     Райдер  едва держался на ногах, но водка вызвала у него на
щеках слабый румянец, и  он  сел,  испуганно  глядя  на  своего
обличителя.
     -- Я  знаю почти все, у меня в руках почти все улики, и вы
не многое сможете добавить. И все-таки рассказывайте,  чтобы  в
деле  не  оставалось  ни  малейшей неясности. Откуда вы узнали,
Райдер, о голубом карбункуле графини Моркар?
     -- Мне  сказала  о  нем  Кэтрин  Кьюсек,  --  ответил  тот
дрожащим голосом.
     -- Знаю,  горничная  ее  сиятельства.  И  искушение  легко
завладеть   богатством   оказалось   сильнее   вас,   как   это
неоднократно  бывало  и  с  более  достойными  людьми.  И вы не
особенно выбирали  средства  для  достижения  своей  цели.  Мне
кажется, Райдер, из вас получится порядочный негодяй! Вы знали,
что  этот  паяльщик  Хорнер  был  уже  уличен в воровстве и что
подозрения раньше всего падут на него. Что же  вы  сделали?  Вы
сломали  прут  каминной  решетки в комнате графини -- вы и ваша
сообщница Кьюсек -- и устроили так, что именно Хорнера  послали
сделать  ремонт. Когда Хорнер ушел, вы взяли камень из футляра,
подняли тревогу, и бедняга был арестован. После этого...
     Тут  Райдер  внезапно  сполз  на  ковер  и  обеими  руками
обхватил колени моего друга.
     -- Ради  Бога,  сжальтесь  надо  мной!  -- закричал он. --
Подумайте о моем отце, о моей матери. Это убьет их!  Я  никогда
не   воровал,  никогда!  Это  не  повторится,  клянусь  вам!  Я
поклянусь вам на Библии! О, не доводите  этого  дела  до  суда!
Ради Христа, не доводите дела до суда!
     -- Ступайте на место, -- сурово сказал Холмс. -- Сейчас вы
готовы  ползать  на  коленях. А что вы думали, когда отправляли
беднягу Хорнера на скамью подсудимых за преступление, в котором
он не повинен?
     -- Я могу скрыться, мистер Холмс! Я уеду из  Англии,  сэр!
Тогда обвинение против него отпадет...
     -- Гм,  мы еще потолкуем об этом. А пока послушаем, что же
действительно случилось после воровства. Каким  образом  камень
попал  в гуся, и как этот гусь попал на рынок? Говорите правду,
ибо для вас правда -- единственный путь к спасению.
     Райдер повел языком по пересохшим губам.
     -- Я  расскажу  всю  правду,  --  сказал  он.   --   Когда
арестовали  Хорнера,  я  решил,  что мне лучше унести камень на
случай, если полиции  придет  в  голову  обыскать  меня  и  мою
комнату.  В гостинице не было подходящего места, чтобы спрятать
камень. Я вышел, будто бы по служебному делу,  и  отправился  к
своей   сестре.   Она  замужем  за  неким  Окшоттом,  живет  на
Брикстон-роуд  и  занимается  тем,  что  откармливает  домашнюю
птицу,  для рынка. Каждый встречный казался мне полицейским или
сыщиком, и, несмотря на холодный ветер, пот градом  струился  у
меня по лбу. Сестра спросила, почему я так бледен, не случилось
ли  чего.  Я сказал, что меня взволновала кража драгоценности в
нашем отеле. Потом я прошел на задний двор,  закурил  трубку  и
стал раздумывать, что бы предпринять.
     Есть  у  меня  приятель  по имени Модели, который сбился с
пути и только что отбыл срок наказания в Пентонвиллской тюрьме.
Мы встретились с ним, разговорились, и он  рассказал  мне,  как
воры  сбывают  краденое.  Я понимал, что он меня не выдаст, так
как я сам знал за ним кое-какие  грехи,  и  потому  решил  идти
прямо  к нему в Килберн и посвятить его в свою тайну. Он научил
бы меня, как превратить этот камень в деньги. Но как  добраться
туда?  Я  вспомнил  о тех терзаниях, которые пережил по пути из
гостиницы. Каждую минуту меня могли схватить, обыскать и  найти
камень в моем жилетном кармане. Я стоял, прислонившись к стене,
рассеянно  глядя  на  гусей,  которые, переваливаясь, бродили у
моих ног, и внезапно мне пришла в голову  мысль,  как  обмануть
самого ловкого сыщика в мире...
     Несколько  недель  назад сестра обещала, что к Рождеству я
получу от нее отборнейшего гуся в подарок, а она слово  держит.
И  я  решил  взять  гуся  сейчас же и в нем пронести камень. Во
дворе был какой-то сарай, я загнал  за  него  огромного,  очень
хорошего  гуся,  белого, с полосатым хвостом. Потом поймал его,
раскрыл ему клюв и  как  можно  глубже  засунул  камень  ему  в
глотку.  Гусь  глотнул,  и  я ощутил рукою, как камень прошел в
зоб. Но гусь бился и хлопал крыльями, и сестра вышла  узнать  в
чем  дело.  Я  повернулся,  чтобы  ответить,  и  негодный  гусь
вырвался у меня из рук и смещался со стадом.
     "Что ты делал с птицей, Джеймс?" -- спросила сестра.
     "Да вот ты обещала подарить мне гуся к  Рождеству.  ЯЯЯ  и
пробовал, какой из них пожирнее".
     "О,  мы  уже отобрали для тебя гуся, -- сказала она, -- мы
так и называли его: "Гусь Джеймса". Вон  тот,  большой,  белый.
Гусей  всего  двадцать шесть, из них один тебе, а две дюжины на
продажу".
     "Спасибо, Мэгги, -- сказал я. -- Но если тебе  все  равно,
дай мне того, которого я поймал".
     "Твой тяжелее по крайне мере фунта на три, и мы специально
откармливали его".
     "Ничего,  мне хочется именно этого, я бы сейчас и взял его
с собой".
     "Твое дело, -- сказала сестра обиженно. --  Какого  же  ты
хочешь взять?"
     "Вон  того белого, с черной полосой на хвосте... Вон он, в
середине стада".
     "Пожалуйста, режь его и бери!"
     Я так и сделал, мистер Холмс, и понес птицу в  Килберн.  Я
рассказал  своему  приятелю  обо  всем -- он из тех, с которыми
можно говорить без стеснения. Он хохотал  до  упаду,  потом  мы
взяли нож и разрезали гуся. У меня остановилось сердце, когда я
увидел,  что  произошла  ужасная  ошибка, и камня нет. Я бросил
гуся, пустился бегом к сестре. Влетел на задний двор  --  гусей
там не было.
     "Где гуси, Мэгги?" -- крикнул я.
     "Отправила торговцу".
     "Какому торговцу?"
     "Брекинриджу на Ковент-Гарден".
     "А  был  среди  них  один с полосатым хвостом -- такой же,
какого я взял?" -- спросил я.
     "Да, Джеймс, ведь было два гуся с полосатыми  хвостами,  я
вечно путала их".
     Тут,  конечно,  я понял все и со всех ног помчался к этому
самому Брекинриджу. Но  он  уже  распродал  гусей  и  не  хотел
сказать  кому.  Вы  слышали  сами, как он со мной разговаривал.
Сестра думает, что я сошел с ума. Порой мне самому кажется, что
я сумасшедший. И вот... теперь я презренный вор, хотя  даже  не
прикоснулся  к  богатству,  ради  которого  погубил себя. Боже,
помоги мне! Боже, помоги! -- Он закрыл лицо руками и  судорожно
зарыдал.
     Потом  наступило долгое молчание, лишь слышны были тяжелые
вздохи Райдера, да мой друг мерно постукивал пальцами по столу.
Вдруг Шерлок Холмс встал и распахнул настежь дверь.
     -- Убирайтесь! -- проговорил он.
     -- Что? Сэр, да благословит вас небо!
     -- Ни слова! Убирайтесь отсюда!
     Повторять   не   пришлось.   На    лестнице    загрохотали
стремительные  шаги,  внизу  хлопнула  дверь, и с улицы донесся
быстрый топот.
     -- В конце концов, Уотсон,  --  сказал  Холмс,  протягивая
руку  к  глиняной  трубке,  -- я работаю отнюдь не затем, чтобы
исправлять промахи  нашей  полиции.  Если  бы  Хорнеру  грозила
опасность,  тогда  другое  дело. Но Райдер не станет показывать
против него, и обвинение рухнет. Возможно, я укрываю мошенника,
но зато спасаю его душу. С этим молодцом  ничего  подобного  не
повторится,--  он слишком напуган. Упеките его сейчас в тюрьму,
и  он  не  развяжется  с  ней  всю  жизнь.  Кроме  того,  нынче
праздники,  надо прощать грехи. Случай столкнул нас со странной
и забавной загадкой, и решить ее -- само по себе награда.  Если
вы  будете  любезны  и  позволите, мы немедленно займемся новым
"исследованием", в котором опять-таки фигурирует птица: ведь  к
обеду у нас куропатка.

     Перевод М. Чуковской

     Примечания

     1 Останки (лат.).


     Артур Конан-Дойль.
     Последнее дело Холмса

     С тяжелым сердцем приступаю я  к  последним  строкам  этих
воспоминаний,  повествующих  о  необыкновенных  талантах  моего
друга Шерлока Холмса. В бессвязной и -- я сам это чувствую -- в
совершенно  неподходящей  манере  я   пытался   рассказать   об
удивительных  приключениях, которые мне довелось пережить бок о
бок с ним, начиная с того случая, который я  в  своих  записках
назвал  "Этюд в багровых тонах", и вплоть до истории с "Морским
договором",  когда  вмешательство  моего   друга,   безусловно,
предотвратило серьезные международные осложнения. Признаться, я
хотел  поставить  здесь  точку и умолчать о событии, оставившем
такую пустоту в моей  жизни,  что  даже  двухлетний  промежуток
оказался бессильным ее заполнить. Однако недавно опубликованные
письма  полковника  Джеймса  Мориарти,  в  которых  он защищает
память своего покойного брата, вынуждают меня взяться за  перо,
и  теперь  я считаю своим долгом открыть людям глаза на то, что
произошло. Ведь одному мне известна вся правда, и  я  рад,  что
настало время, когда уже нет причин ее скрывать.
     Насколько   мне  известно,  в  газеты  попали  только  три
сообщения: заметка в "Журналь де Женев" от  6  мая  1891  года,
телеграмма  агентства  Рейтер  в  английской прессе от 7 мая и,
наконец, недавние письма, о которых  упомянуто  выше.  Из  этих
писем первое и второе чрезвычайно сокращены, а последнее, как я
сейчас  докажу,  совершенно  искажает факты. Моя обязанность --
поведать наконец миру о том, что на самом деле произошло  между
профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.
     Читатель,  может  быть,  помнит,  что  после моей женитьбы
тесная дружба, связывавшая меня и Холмса,  приобрела  несколько
иной  характер.  Я  занялся  частной  врачебной  практикой.  Он
продолжал время от времени заходить ко мне,  когда  нуждался  в
спутнике  для  своих расследований, но это случалось все реже и
реже, а в 1890 году было только три случая, о  которых  у  меня
сохранились какие-то записи.
     Зимой  этого года и в начале весны 1891-го газеты писали о
том,  что  Холмс  приглашен   французским   правительством   по
чрезвычайно важному делу, и из полученных от него двух писем --
из  Нарбонна  и  Нима  --  я  заключил,  что,  по-видимому, его
пребывание во Франции сильно затянется. Поэтому я был несколько
удивлен, когда вечером 24 апреля он внезапно появился у меня  в
кабинете.  Мне сразу бросилось в глаза, что он еще более бледен
и худ, чем обычно.
     -- Да, я порядком истощил свои силы, -- сказал он, отвечая
скорее на мой взгляд, чем на слова. -- В  последнее  время  мне
приходилось трудновато... Что, если я закрою ставни?
     Комната   была  освещена  только  настольной  лампой,  при
которой я обычно читал. Осторожно двигаясь вдоль  стены,  Холмс
обошел  всю  комнату,  захлопывая ставни и тщательно замыкая их
засовами.
     -- Вы чего-нибудь боитесь? -- спросил я.
     -- Да, боюсь.
     -- Чего же?
     -- Духового ружья.
     -- Дорогой мой Холмс, что вы хотите этим сказать?
     -- Мне кажется, Уотсон, вы достаточно хорошо меня  знаете,
и вам известно, что я не робкого десятка. Однако не считаться с
угрожающей   тебе   опасностью  --  это  скорее  глупость,  чем
храбрость. Дайте мне, пожалуйста, спичку.
     Он закурил папиросу, и, казалось, табачный дым благотворно
подействовал на него.
     -- Во-первых, я должен извиниться за свой  поздний  визит,
-- сказал  он.  --  И, кроме того, мне придется попросить у вас
позволения совершить второй бесцеремонный поступок -- перелезть
через заднюю стену вашего сада,  ибо  я  намерен  уйти  от  вас
именно таким путем.
     -- Но что все это значит? -- спросил я.
     Он  протянул  руку  ближе к лампе, и я увидел, что суставы
двух его пальцев изранены и в крови.
     -- Как видите, это не  совсем  пустяки,  --  сказал  он  с
улыбкой.  --  Пожалуй,  этак  можно  потерять и всю руку. А где
миссис Уотсон? Дома?
     -- Нет, она уехала погостить к знакомым.
     -- Ага! Так, значит, вы один?
     -- Совершенно один.
     -- Если так, мне легче будет  предложить  вам  поехать  со
мной на недельку на континент.
     -- Куда именно?
     -- Куда угодно. Мне решительно все равно.
     Все это показалось мне как нельзя более странным. Холмс не
имел обыкновения  праздно  проводить  время,  и  что-то  в  его
бледном, изнуренном лице говорило о дошедшем до предела нервном
напряжении. Он заметил недоумение в моем  взгляде  и,  опершись
локтями  о колени и сомкнув кончики пальцев, стал объяснять мне
положение дел.
     -- Вы, я думаю, ничего не слышали о  профессоре  Мориарти?
-- спросил он.
     -- Нет.
     -- Гениально  и  непостижимо. Человек опутал своими сетями
весь Лондон, и никто даже не слышал о нем. Это-то  и  поднимает
его  на  недосягаемую  высоту  в  уголовном  мире.  Уверяю вас,
Уотсон, что если бы мне удалось победить этого  человека,  если
бы  я  мог  избавить  от него общество, это было бы венцом моей
деятельности, я считал бы свою карьеру законченной и готов  был
бы  перейти  к  более  спокойным  занятиям.  Между нами говоря,
Уотсон, благодаря последним двум делам, которые  позволили  мне
оказать   кое-какие  услуги  королевскому  дому  Скандинавии  и
республике Франции, я имею возможность вести образ жизни, более
соответствующий моим наклонностям, и серьезно заняться  химией.
Но  я  еще  не  могу спокойно сидеть в своем кресле, пока такой
человек, как профессор Мориарти, свободно разгуливает по улицам
Лондона.
     -- Что же он сделал?
     -- О, у него необычная биография! Он происходит из хорошей
семьи, получил  блестящее  образование  и  от  природы  наделен
феноменальными   математическими   способностями.   Когда   ему
исполнился двадцать один  год,  он  написал  трактат  о  биноме
Ньютона,  завоевавший  ему европейскую известность. После этого
он получил кафедру математики в одном из  наших  провинциальных
университетов,  и,  по  всей вероятности, его ожидала блестящая
будущность. Но в его жилах  течет  кровь  преступника.  У  него
наследственная склонность к жестокости. И его необыкновенный ум
не только не умеряет, но даже усиливает эту склонность и делает
ее  еще  более  опасной.  Темные  слухи  поползли  о  нем в том
университетском городке, где он преподавал, и в конце концов он
был вынужден оставить кафедру и перебраться в Лондон, где  стал
готовить  молодых людей к экзамену на офицерский чин... Вот то,
что знают о нем все, а вот что узнал о нем я.
     Мне не надо вам  говорить,  Уотсон,  что  никто  не  знает
лондонского  уголовного  мира  лучше  меня. И вот уже несколько
лет, как я  чувствую,  что  за  спиною  у  многих  преступников
существует  неизвестная  мне сила -- могучая организующая сила,
действующая наперекор закону и прикрывающая злодея своим щитом.
Сколько раз в самых  разнообразных  случаях,  будь  то  подлог,
ограбление  или  убийство,  я  ощущал  присутствие  этой силы и
логическим путем обнаруживал ее следы также  и  в  тех  еще  не
распутанных  преступлениях,  к  расследованию  которых я не был
непосредственно привлечен. В течение нескольких лет  пытался  я
прорваться  сквозь  скрывавшую  ее  завесу, и вот пришло время,
когда я нашел конец нити и начал  распутывать  узел,  пока  эта
нить  не  привела  меня  после  тысячи  хитрых петель к бывшему
профессору Мориарти, знаменитому математику.
     Он -- Наполеон преступного мира, Уотсон. Он -- организатор
половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в
нашем городе. Это гений, философ, это человек, умеющий  мыслить
абстрактно.  У  него  первоклассный  ум.  Он  сидит неподвижно,
словно паук в центре своей паутины, но у  этой  паутины  тысячи
нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует
редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и
великолепно организованы. Если кому-нибудь понадобится выкрасть
документ,  ограбить  дом,  убрать  с  дороги человека, -- стоит
только довести об этом до сведения профессора,  и  преступление
будет  подготовлено,  а  затем  и  выполнено.  Агент может быть
пойман. В таких случаях всегда находятся  деньги,  чтобы  взять
его   на   поруки   или   пригласить   защитника.   Но  главный
руководитель,  тот,  кто  послал  этого  агента,   никогда   не
попадется:  он  вне  подозрений.  Такова  организация,  Уотсон,
существование   которой   я    установил    путем    логических
умозаключений,  и  всю  свою  энергию  я  отдал  на  то,  чтобы
обнаружить ее и сломить.
     Но профессор хитро замаскирован и так великолепно защищен,
что, несмотря на все мои старания, раздобыть улики, достаточные
для судебного  приговора,  невозможно.  Вы  знаете,  на  что  я
способен,  милый  Уотсон, и все же спустя три месяца я вынужден
был признать, что наконец-то  встретил  достойного  противника.
Ужас и негодование, которые внушали мне его преступления, почти
уступили место восхищению перед его мастерством. Однако в конце
концов он сделал промах, маленький, совсем маленький промах, но
ему нельзя было допускать и такого, поскольку за ним неотступно
следил  я.  Разумеется,  я воспользовался этим промахом и, взяв
его за исходную точку, начал плести вокруг Мориарти свою  сеть.
Сейчас  она  почти готова, и через три дня, то есть в ближайший
понедельник, все будет кончено, -- профессор вместе с  главными
членами  своей  шайки  окажется  в  руках  правосудия.  А потом
начнется  самый  крупный   уголовный   процесс   нашего   века.
Разъяснится  тайна  более чем сорока загадочных преступлений, и
все виновные понесут наказание. Но стоит поторопиться;  сделать
один  неверный шаг, и они могут ускользнуть от нас даже в самый
последний момент.
     Все было бы хорошо, если бы я мог действовать  так,  чтобы
профессор  Мориарти не знал об этом. Но он слишком коварен. Ему
становился известен каждый  шаг,  который  я  предпринимал  для
того,  чтобы  поймать  его  в  свои  сети. Много раз пытался он
вырваться из них, но я каждый раз преграждал  ему  путь.  Право
же, друг мой, если бы подробное описание этой безмолвной борьбы
могло  появиться в печати, оно заняло бы свое место среди самых
блестящих и волнующих книг в истории детектива. Никогда  еще  я
не поднимался до такой высоты, и никогда еще не приходилось мне
так  туго  от  действий противника. Его удары были сильны, но я
отражал их с еще большей  силой.  Сегодня  утром  я  предпринял
последние  шаги,  и мне нужны были еще три дня, только три дня,
чтобы завершить дело. Я сидел  дома,  обдумывая  все  это,  как
вдруг дверь отворилась -- передо мной стоял профессор Мориарти.
     У  меня  крепкие нервы, Уотсон, но, признаюсь, я не мог не
вздрогнуть, увидев, что  человек,  занимавший  все  мои  мысли,
стоит  на  пороге  моей  комнаты.  Его  наружность  была хорошо
знакома мне и прежде. Он очень тощ и высок. Лоб у него большой,
выпуклый и белый. Глубоко запавшие глаза. Лицо гладко выбритое,
бледное,  аскетическое,  --  что-то  еще  осталось  в  нем   от
профессора   Мориарти.   Плечи   сутулые  --  должно  быть,  от
постоянного сидения за письменным  столом,  а  голова  выдается
вперед  и  медленно  -- по-змеиному, раскачивается из стороны в
сторону. Его колючие глаза так и впились в меня.
     "У вас не так развиты  лобные  кости,  как  я  ожидал,  --
сказал  он  наконец.  --  Опасная  это  привычка, мистер Холмс,
держать заряженный револьвер в кармане собственного халата".
     Действительно,  когда  он  вошел,  я  сразу  понял,  какая
огромная  опасность мне угрожает: ведь единственная возможность
спасения заключалась для него в том, чтобы заставить  мой  язык
замолчать  навсегда.  Поэтому я молниеносно переложил револьвер
из ящика стола в карман и в этот  момент  нащупывал  его  через
сукно.  После  его  замечания  я  вынул револьвер из кармана и,
взведя курок, положил на стол перед собой.  Мориарти  продолжал
улыбаться и щуриться, но что-то в выражении его глаз заставляло
меня радоваться близости моего оружия.
     "Вы, очевидно, не знаете меня", -- сказал он.
     "Напротив,--  возразил я,-- мне кажется, вам нетрудно было
понять, что я вас знаю. Присядьте, пожалуйста. Если вам  угодно
что-нибудь сказать, я могу уделить вам пять минут".
     "Все, что я хотел вам сказать, вы уже угадали", -- ответил
он.
     "В таком случае, вы, вероятно, угадали мой ответ".
     "Вы твердо стоите на своем?"
     "Совершенно твердо".
     Он сунул руку в карман, а я взял со стола револьвер. Но он
вынул  из  кармана  только записную книжку, где были нацарапаны
какие-то даты.
     "Вы встали на моем пути четвертого января,-- сказал он. --
Двадцать  третьего  вы  снова  причинили  мне  беспокойство.  В
середине  февраля  вы  уже  серьезно  потревожили меня. В конце
марта вы совершенно расстроили мои планы, а сейчас из-за  вашей
непрерывной  слежки  я  оказался  в таком положении, что передо
мной   стоит   реальная   опасность   потерять   свободу.   Так
продолжаться не может".
     "Что вы предлагаете?" -- спросил я.
     "Бросьте  это  дело, мистер Холмс, -- сказал он, покачивая
головой. -- Право же, бросьте".
     "После понедельника",-- ответил я.
     "Полноте,  мистер  Холмс.  Вы  слишком  умны  и,  конечно,
поймете  меня:  вам необходимо устраниться. Вы сами повели дело
так,  что  другого  исхода  нет.  Я  испытал   интеллектуальное
наслаждение,  наблюдая  за вашими методами борьбы, и, поверьте,
был бы огорчен, если бы вы заставили меня прибегнуть к  крайним
мерам... Вы улыбаетесь, сэр, но уверяю вас, я говорю искренне".
     "Опасность  --  неизбежный  спутник  моей  профессии",  --
заметил я.
     "Это не опасность, а неминуемое уничтожение,  --  возразил
он.  -- Вы встали поперек дороги не одному человеку, а огромной
организации, всю мощь которой даже вы, при всем вашем уме, не в
состоянии постигнуть. Вы должны отойти в сторону, мистер Холмс,
или вас растопчут".
     "Боюсь, -- сказал я, вставая, -- что из-за вашей  приятной
беседы  я  могу пропустить одно важное дело, призывающее меня в
другое место".
     Он тоже встал и молча смотрел на меня, с грустью покачивая
головой.
     "Ну что ж! -- сказал он наконец. -- Мне очень жаль,  но  я
сделал  все,  что  мог.  Я  знаю  каждый  ход  вашей  игры.  До
понедельника вы бессильны.  Это  поединок  между  нами,  мистер
Холмс.  Вы  надеетесь  посадить  меня  на  скамью подсудимых --
заявляю вам, что этого никогда не будет. Вы надеетесь  победить
меня -- заявляю вам, что это вам никогда не удастся. Если у вас
хватит  умения  погубить  меня,  то,  уверяю  вас,  вы  и  сами
погибните вместе со мной".
     "Вы наговорили мне столько комплиментов, мистер  Мориарти,
что  я  хочу  ответить  вам  тем  же и потому скажу, что во имя
общественного блага я с радостью согласился бы на второе,  будь
я уверен в первом".
     "Первого  обещать  не могу, зато охотно обещаю второе", --
отозвался он со злобной усмешкой и, повернувшись ко мне сутулой
спиной, вышел, оглядываясь и щурясь.
     Такова  была  моя  своеобразная  встреча   с   профессором
Мориарти,  а,  говоря по правде, она оставила во мне неприятное
чувство. Его спокойная и точная  манера  выражаться  заставляет
вас   верить   в   его  искренность,  несвойственную  заурядным
преступникам.  Вы,  конечно,  скажете  мне:   "Почему   же   не
прибегнуть  к  помощи  полиции?"  Но  ведь дело в том, что удар
будет нанесен не им самим, а его агентами -- в этом я  убежден.
И у меня уже есть веские доказательства.
     -- Значит, на вас уже было совершено нападение?
     -- Милый  мой  Уотсон,  профессор  Мориарти не из тех, кто
любит откладывать дело в долгий ящик. После  его  ухода,  часов
около  двенадцати,  мне  понадобилось  пойти  на Оксфорд-стрит.
Переходя улицу на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит,  я  увидел
парный фургон, мчавшийся со страшной быстротой прямо на меня. Я
едва  успел  отскочить на тротуар. Какая-то доля секунды -- и я
был бы раздавлен насмерть. Фургон завернул за угол и  мгновенно
исчез. Теперь уж я решил не сходить с тротуара, но на Вир-стрит
с  крыши  одного  из  домов  упал кирпич и рассыпался на мелкие
куски у моих ног. Я подозвал полицейского и приказал  осмотреть
место  происшествия.  На  крыше были сложены кирпичи и шиферные
плиты, приготовленные для ремонта, и меня хотели убедить в том,
что кирпич сбросило ветром. Разумеется, я  лучше  знал,  в  чем
дело,  но  у меня не было доказательств. Я взял кэб и доехал до
квартиры моего брата на Пэл-Мэл, где и провел весь день. Оттуда
я отправился прямо к вам. По  дороге  на  меня  напал  какой-то
негодяй  с дубинкой. Я сбил его с ног, и полиция задержала его,
но даю вам слово, что никому не удастся обнаружить связь  между
джентльменом,  о чьи передние зубы я разбил сегодня руку, и тем
скромным учителем математики, который, вероятно, решает  сейчас
задачи  на  грифельной  доске  за десять миль отсюда. Теперь вы
поймете, Уотсон, почему, придя к вам,  я  прежде  всего  закрыл
ставни  и зачем мне понадобилось просить вашего разрешения уйти
из дома не через парадную дверь, а каким-нибудь  другим,  менее
заметным ходом.
     Я не раз восхищался смелостью моего друга, но сегодня меня
особенно   поразило   его   спокойное  перечисление  далеко  не
случайных происшествий этого ужасного дня.
     -- Надеюсь, вы переночуете у меня? -- спросил я.
     -- Нет, друг мой, я могу оказаться опасным гостем.  Я  уже
обдумал  план  действий,  и  все  кончится  хорошо. Сейчас дело
находится в такой стадии, что  арест  могут  произвести  и  без
меня.  Моя  помощь понадобится только во время следствия. Таким
образом,  на  те  несколько  дней,  которые  еще  остаются   до
решительных  действий  полиции, мне лучше всего уехать. И я был
бы очень рад, если бы вы могли, поехать со мной на континент.
     -- Сейчас у меня мало больных,  --  сказал  я,  --  а  мой
коллега, живущий по соседству, охотно согласится заменить меня.
Так что я с удовольствием поеду с вами.
     -- И можете выехать завтра же утром?
     -- Если это необходимо.
     -- О  да,  совершенно  необходимо.  Теперь  выслушайте мои
инструкции, и я попрошу вас, Уотсон,  следовать  им  буквально,
так  как  нам  предстоит  вдвоем  вести  борьбу  против  самого
талантливого   мошенника   и   самого    мощного    объединения
преступников  во  всей  Европе.  Итак, слушайте. Свой багаж, не
указывая на  нем  станции  назначения,  вы  должны  сегодня  же
вечером отослать с надежным человеком на вокзал Виктория. Утром
вы  пошлете слугу за кэбом, но скажете ему, чтобы он не брал ни
первый, ни второй экипаж, которые попадутся ему  навстречу.  Вы
сядете в кэб и поедете на Стрэнд, к Лоусерскому пассажу, причем
адрес  вы дадите кучеру на листке бумаги и скажите, чтобы он ни
в коем случае не выбрасывал его. Расплатитесь с ним заранее  и,
как  только кэб остановится, моментально нырните в пассаж с тем
расчетом, чтобы ровно в четверть десятого оказаться  на  другом
его  конце.  Там,  у самого края тротуара, вы увидите небольшой
экипаж. Править им будет  человек  в  плотном  черном  плаще  с
воротником,  обшитым  красным кантом. Вы сядете в этот экипаж и
прибудете на вокзал как раз вовремя, чтобы попасть на экспресс,
отправляющийся на континент.
     -- А где я должен встретиться с вами?
     -- На станции. Нам будет оставлено второе от  начала  купе
первого класса.
     -- Так, значит, мы встретимся уже в вагоне?
     -- Да.
     Тщетно  я  упрашивал  Холмса остаться у меня ночевать. Мне
было ясно, что он боится навлечь неприятности на приютивший его
дом и что это единственная причина, которая  гонит  его  прочь.
Сделав  еще  несколько  торопливых  указаний  по  поводу  наших
завтрашних дел, он встал, вышел вместе со мной в  сад,  перелез
через  стенку прямо на Мортимер-стрит, свистком подозвал кэб, и
я услышал удаляющийся стук колес.
     На следующее утро я в точности выполнил  указания  Холмса.
Кэб  был  взят  со  всеми необходимыми предосторожностями -- он
никак не мог оказаться ловушкой, -- и сразу  после  завтрака  я
поехал  в  условленное место. Подъехав к Лоусерскому пассажу, я
пробежал через него со всей быстротой, на какую был способен, и
увидел карету, которая ждала меня,  как  было  условленно.  Как
только  я сел в нее, огромного роста кучер, закутанный в темный
плащ, стегнул лошадь и мигом довез меня  до  вокзала  Виктория.
Едва я успел сойти, он повернул экипаж и снова умчался, даже не
взглянув в мою сторону.
     Пока  все  шло  прекрасно.  Мой  багаж  уже  ждал  меня на
вокзале, и я без труда нашел купе, указанное Холмсом,  хотя  бы
потому,  что  оно было единственное с надписью "занято". Теперь
меня тревожило только одно -- отсутствие Холмса. Я посмотрел на
вокзальные часы: до отхода поезда оставалось всего семь  минут.
Напрасно  искал  я  в толпе отъезжающих и провожающих худощавую
фигуру моего друга -- его не  было.  Несколько  минут  я  убил,
помогая  почтенному итальянскому патеру, пытавшемуся на ломаном
английском языке объяснить носильщику,  что  его  багаж  должен
быть  отправлен прямо в Париж. Потом я еще раз обошел платформу
и вернулся в свое купе, где застал уже знакомого  мне  дряхлого
итальянца.  Оказалось,  что,  хотя  у него не было билета в это
купе, носильщик все-таки усадил его  ко  мне.  Бесполезно  было
объяснять   моему   непрошеному  дорожному  спутнику,  что  его
вторжение мне неприятно: я владел итальянским еще менее, чем он
английским.  Поэтому  я  только  пожимал  плечами  и  продолжал
тревожно  смотреть  в  окно,  ожидая  моего  друга.  Мною начал
овладевать страх: а вдруг его отсутствие означало, что за  ночь
с  ним  произошло  какое-нибудь  несчастье!  Уже все двери были
закрыты, раздался свисток, как вдруг...
     -- Милый Уотсон, вы даже не соблаговолите поздороваться со
мной! -- произнес возле меня чей-то голос.
     Я оглянулся, пораженный. Пожилой священник стоял теперь ко
мне лицом. На секунду его морщины разгладились, нос отодвинулся
от подбородка, нижняя губа перестала выдвигаться вперед, а  рот
-- шамкать,  тусклые глаза заблистали прежним огоньком, сутулая
спина выпрямилась. Но все это длилось одно мгновение,  и  Холмс
исчез также быстро, как появился.
     -- Боже  милостивый!  -- вскричал я. -- Ну и удивили же вы
меня!
     -- Нам   все   еще   необходимо   соблюдать   максимальную
осторожность,  --  прошептал  он. У меня есть основания думать,
что они напали на наш след. А, вот и сам Мориарти!
     Поезд как раз тронулся, когда Холмс произносил эти  слова.
Выглянув  из окна и посморев назад, я увидел высокого человека,
который яростно расталкивал толпу и махал рукой,  словно  желая
остановить поезд. Однако было уже поздно: скорость движения все
увеличивалась, и очень быстро станция осталась позади.
     -- Вот  видите,  -- сказал Холмс со смехом, -- несмотря на
все наши предосторожности, нам еле-еле  удалось  отделаться  от
этого  человека. Он встал, снял с себя черную сутану и шляпу --
принадлежности своего маскарада -- и спрятал их в саквояж.
     -- Читали вы утренние газеты, Уотсон?
     -- Нет.
     -- Значит, вы еще  не  знаете  о  том,  что  случилось  на
Бейкер-стрит?
     -- Бейкер-стрит?
     -- Сегодня  ночью  они подожгли нашу квартиру, но большого
ущерба не причинили.
     -- Как же быть. Холмс? Это становится невыносимым.
     -- По-видимому, после того как их  агент  с  дубинкой  был
арестован,  они  окончательно  потеряли  мой след. Иначе они не
могли бы предположить, что я вернулся домой. Но потом они,  как
видно,  стали  следить  за  вами -- вот что привело Мориарти на
вокзал Виктория. Вы не могли  сделать  какой-нибудь  промах  по
пути к вокзалу?
     -- Я в точности выполнил все ваши указания.
     -- Нашли экипаж на месте?
     -- Да, он ожидал меня.
     -- А кучера вы узнали?
     -- Нет.
     -- Это  был  мой  брат,  Майкрофт.  В таких делах лучше не
посвящать в свои секреты наемного человека.  Ну,  а  теперь  мы
должны подумать, как нам быть с Мориарти.
     -- Поскольку  мы  едем  экспрессом, а пароход отойдет, как
только придет наш поезд, мне кажется, теперь уже им не  за  что
не угнаться за нами.
     -- Милый  мой  Уотсон, ведь я говорил вам, что, когда речь
идет об интеллекте, к этому человеку надо подходить точно с той
же меркой, что и ко мне. Неужели вы думаете,  что  если  бы  на
месте  преследователя был я, такое ничтожное происшествие могло
бы меня остановить? Ну, а если нет, то почему же вы  так  плохо
думаете о нем?
     -- Но что он может сделать?
     -- То же, что сделал бы я.
     -- Тогда скажите мне, как поступили бы вы.
     -- Заказал бы экстренный поезд.
     -- Но ведь он все равно опоздает.
     -- Никоим образом. Наш поезд останавливается в Кентербери,
а там  всегда  приходится  по  крайней мере четверть часа ждать
парохода. Вот там-то он нас и настигнет.
     -- Можно подумать, что преступники мы, а не он.  Прикажите
арестовать его, как только он приедет.
     -- Это уничтожило бы плоды трехмесячной работы. Мы поймали
крупную  рыбку, а мелкая уплыла бы из сетей в разные стороны. В
понедельник все они будут в  наших  руках.  Нет,  сейчас  арест
недопустим.
     -- Что же нам делать?
     -- Мы должны выйти в Кентербери.
     -- А потом?
     -- А потом нам придется проехать в Ньюхейвен и оттуда -- в
Дьепп. Мориарти снова сделает тоже, что сделал бы я: он приедет
в Париж,  пойдет  в  камеру  хранения  багажа, определит, какие
чемоданы наши, и будет там два дня ждать. Мы  же  тем  временем
купим себе пару ковровых дорожных мешков, поощряя таким образом
промышленность   и   торговлю   тех   мест,  по  которым  будем
путешествовать,  и  спокойно  направимся  в   Швейцарию   через
Люксембург и Базель.
     Я слишком опытный путешественник и потому не позволил себе
огорчаться   из-за  потери  багажа,  но,  признаюсь,  мне  была
неприятна мысль, что мы  должны  увертываться  и  прятаться  от
преступника,  на  счету  которого  столько  гнусных  злодеяний.
Однако Холмс, конечно, лучше понимал положение вещей. Поэтому в
Кентербери мы вышли. Здесь мы узнали,  что  поезд  в  Ньюхейвен
отходит только через час.
     Я  все  еще  уныло  смотрел  на  исчезавший вдали багажный
вагон, быстро уносивший весь мой гардероб, когда  Холмс  дернул
меня за рукав и показал на железнодорожные пути.
     -- Видите, как быстро! -- сказал он.
     Вдалеке, среди Кентских лесов, вилась тонкая струйка дыма.
Через  минуту  другой  поезд,  состоявший из локомотива с одним
вагоном,  показался  на  изогнутой  линии  рельсов,  ведущей  к
станции.  Мы едва успели спрятаться за какими-то тюками, как он
со стуком и грохотом пронесся  мимо  нас,  дохнув  нам  в  лицо
струей горячего пара.
     -- Проехал!  --  сказал  Холмс, следя взглядом за вагоном,
подскакивавшим и  слегка  покачивавшимся  на  рельсах.  --  Как
видите,  проницательность нашего друга тоже имеет границы. Было
бы поистине чудом, если бы он сделал точно те же выводы,  какие
сделал я, и действовал бы в соответствии с ними.
     -- А что бы он сделал, если бы догнал нас?
     -- Без  сомнения, попытался бы меня убить. Ну, да ведь и я
не стал бы дожидаться его сложа  руки.  Теперь  вопрос  в  том,
позавтракать  ли  нам  здесь  или  рискнуть  умереть с голоду и
подождать до Ньюхейвена.
     В ту же ночь мы приехали в Брюссель и провели там два дня,
а на третий двинулись в Страсбург. В  понедельник  утром  Холмс
послал  телеграмму  лондонской полиции, и вечером, придя в нашу
гостиницу, мы нашли там ответ. Холмс распечатал телеграмму и  с
проклятием швырнул ее в камин.
     -- Я должен был это предвидеть! -- простонал он. -- Бежал!
     -- Мориарта?
     -- Они  накрыли всю шайку, кроме него! Он один ускользнул!
Ну, конечно, я уехал, и этим людям было не  справиться  с  ним.
Хотя  я был уверен, что дал им в руки все нити. Знаете, Уотсон,
вам лучше поскорее вернуться в Англию.
     -- Почему это?
     -- Я теперь опасный спутник.  Этот  человек  потерял  все.
Если  он  вернется  в Лондон, он погиб. Насколько я понимаю его
характер, он направит теперь все силы на  то,  чтобы  отомстить
мне.  Он  очень  ясно  высказался  во  время  нашего  короткого
свидания, и я уверен, что это не пустая  угроза.  Право  же,  я
советую вам вернуться в Лондон, к вашим пациентам.
     Но  я,  старый солдат и старинный друг Холмса, конечно, не
счел возможным покинуть его в такую минуту. Более  получаса  мы
спорили  об этом, сидя в ресторане страсбургской гостиницы, и в
ту же ночь двинулись дальше, в Женеву.
     Целую неделю мы с наслаждением бродили по долине  Роны,  а
потом,  миновав  Лейк,  направились  через  перевал  Гемми, еще
покрытый глубоким снегом, и дальше --  через  Интерлакен  --  к
деревушке  Мейринген.  Это  была  чудесная  прогулка  -- нежная
весенняя зелень внизу и белизна девственных снегов наверху, над
нами,-- но мне было ясно,  что  ни  на  одну  минуту  Холме  не
забывал   о  нависшей  над  ним  угрозе.  В  уютных  альпийских
деревушках, на уединенных горных тропах -- всюду я видел по его
быстрому, пристальному  взгляду,  внимательно  изучающему  лицо
каждого   встречного   путника,   что   он   твердо  убежден  в
неотвратимой опасности, идущей за нами по пятам.
     Помню такой случай: мы проходили через Гемми и шли берегом
задумчивого Даубена, как вдруг большая каменная глыба сорвалась
со скалы, возвышавшейся справа, скатилась  вниз  и  с  грохотом
погрузилась  в  озеро  позади  нас.  Холмс  вбежал  на скалу и,
вытянув шею, начал осматриваться по сторонам. Тщетно уверял его
проводник, что весною обвалы каменных  глыб  --  самое  обычное
явление  в здешних краях. Холмс ничего не ответил, но улыбнулся
мне с  видом  человека,  который  давно  уже  предугадывал  эти
события.
     И  все  же при всей своей настороженности он не предавался
унынию. Напротив, я не помню, чтобы мне когда-либо  приходилось
видеть  его в таком жизнерадостном настроении. Он снова и снова
повторял, что, если бы общества было  избавлено  от  профессора
Мориарти, он с радостью прекратил бы свою деятельность.
     -- Мне  кажется,  я  имею  право  сказать,  Уотсон, что не
совсем бесполезно прожил свою жизнь, -- говорил он, --  и  даже
если  бы  мой  жизненный  путь должен был оборваться сегодня, я
все-таки  мог  бы  оглянуться  на  него  с  чувством  душевного
удовлетворения.  Благодаря  мне  воздух  Лондона  стал  чище. Я
принимал участие в тысяче с лишним дел и убежден,  что  никогда
не  злоупотреблял  своим  влиянием, помогая неправой стороне. В
последнее  время  меня,  правда,  больше  привлекало   изучение
загадок,   поставленных   перед   нами   природой,   нежели  те
поверхностные  проблемы,  ответственность  за   которые   несет
несовершенное  устройство  нашего общества. В тот день, Уотсон,
когда я увенчаю свою карьеру поимкой  или  уничтожением  самого
опасного  и  самого  талантливого  преступника  в Европе, вашим
мемуарам придет конец.
     Теперь  я  постараюсь  коротко,  но  точно   изложить   то
немногое,   что   еще   осталось   недосказанным.  Мне  нелегко
задерживаться на этих подробностях, но я считаю своим долгом не
пропустить ни одной из них.
     3 мая мы пришли в  местечко  Мейринген  и  остановились  в
гостинице   "Англия",   которую   в  то  время  содержал  Петер
Штайлер-старший. Наш хозяин был человек смышленый и превосходно
говорил  по-английски,  так  как  около  трех   лет   прослужил
кельнером  в  гостинице  "Гровнер"  в Лондоне. 4 мая, во второй
половине дня, мы по его совету  отправились  вдвоем  в  горы  с
намерением  провести ночь в деревушке Розенлау. Хозяин особенно
рекомендовал  нам  осмотреть  Рейхенбахский  водопад,   который
находится примерно на половине подъема, но несколько в стороне.
     Это  --  поистине  страшное  место.  Вздувшийся  от тающих
снегов горный поток низвергается в бездонную пропасть, и брызги
взлетают из нее, словно дым из горящего  здания.  Ущелье,  куда
устремляется  поток,  окружено блестящими скалами, черными, как
уголь.  Внизу,  на   неизмеримой   глубине,   оно   суживается,
превращаясь  в  пенящийся,  кипящий  колодец, который все время
переполняется и со страшной силой выбрасывает воду обратно,  на
зубчатые  скалы  вокруг.  Непрерывное движение зеленых струй, с
беспрестанным  грохотом  падающих  вниз,  плотная,  волнующаяся
завеса   водяной   пыли,  в  безостановочном  вихре  взлетающей
вверх,-- все это доводит человека до головокружения и  оглушает
его своим несмолкаемым ревом.
     Мы  стояли  у  края,  глядя в пропасть, где блестела вода,
разбивавшаяся  далеко  внизу  о   черные   камни,   и   слушали
доносившееся  из  бездны  бормотание,  похожее  на человеческие
голоса.
     Дорожка, по которой мы  поднялись,  проложена  полукругом,
чтобы  дать  туристам  возможность лучше видеть водопад, но она
кончается обрывом, и путнику  приходится  возвращаться  той  же
дорогой,  какой  он  пришел.  Мы  как  раз повернули, собираясь
уходить, как вдруг увидели мальчика-швейцарца, который бежал  к
нам  навстречу  с  письмом  в руке. На конверте стоял штамп той
гостиницы,  где  мы  остановились.  Оказалось,  это  письмо  от
хозяина  и  адресовано  мне.  Он  писал,  что  буквально  через
несколько  минут  после  нашего  ухода  в   гостиницу   прибыла
англичанка, находящаяся в последней стадии чахотки. Она провела
зиму  в  Давосе, а теперь ехала к своим друзьям в Люцерн, но по
дороге у нее  внезапно  пошла  горлом  кровь.  По-видимому,  ей
осталось  жить  не  более  нескольких часов, но для нее было бы
большим утешением видеть около себя доктора англичанина, и если
бы я приехал, то...  и  т.д.  и  т.д.  В  постскриптуме  добряк
Штайлер  добавлял, что он и сам будет мне крайне обязан, если я
соглашусь  приехать,  так  как  приезжая   дама   категорически
отказывается  от  услуг  врача-швейцарца,  и  что  на нем лежит
огромная ответственность.
     Я не мог не откликнуться на это призыв, не мог отказать  в
просьбе соотечественнице, умиравшей на чужбине. Но вместе с тем
я  опасался оставить Холмса одного. Однако мы решили, что с ним
в качестве проводника и спутника останется юный швейцарец, а  я
вернусь  в Мейринген. Мой друг намеревался еще немного побыть у
водопада,  а  затем  потихоньку  отправиться  через   холмы   в
Розенлау,  где  вечером  я  должен  был  к нему присоединиться.
Отойдя немного, я оглянулся: Холмс стоял, прислонясь  к  скале,
и,  скрестив  руки,  смотрел  вниз, на дно стремнины. Я не знал
тогда, что больше мне не суждено было видеть моего друга.
     Спустившись вниз, я  еще  раз  оглянутся.  С  этого  места
водопад  уже  не  был  виден,  но  я  разглядел  ведущую к нему
дорожку, которая вилась вдоль  уступа  горы.  По  этой  дорожке
быстро  шагал  какой-то  человек.  Его  черный силуэт отчетливо
выделялся   на   зеленом   фоне.   Я   заметил   его,   заметил
необыкновенную  быстроту,  с  какой  он  поднимался, но я и сам
очень спешил к моей больной, а потому вскоре забыл о нем.
     Примерно  через  час  я  добрался  до  нашей  гостиницы  в
Мейрингене. Старик Штайлер стоял на дороге.
     -- Ну  что?  -- спросил я, подбегая к нему. -- Надеюсь, ей
не хуже?
     На лице у  него  выразилось  удивление,  брови  поднялись.
Сердце у меня так и оборвалось.
     -- Значит,  не  вы  писали  это?  --  спросил  я, вынув из
кармана письмо. -- В гостинице нет больной англичанки?
     -- Ну, конечно, нет! -- вскричал  он.--  Но  что  это?  На
конверте стоит штамп моей гостиницы?.. А, понимаю! Должно быть,
письмо написал высокий англичанин, который приехал вскоре после
вашего ухода. Он сказал, что...
     Но   я   не  стал  ждать  дальнейших  объяснений  хозяина.
Охваченный ужасом, я уже бежал по деревенской улице к той самой
горной дорожке, с которой только что спустился.
     Спуск к гостинице занял у меня час, и, несмотря на то, что
я бежал изо всех сил, прошло еще два, прежде чем я снова достиг
Рейхенбахского водопада. Альпеншток  Холмса  все  еще  стоял  у
скалы, возле которой я его оставил, но самого Холмса не было, и
я  тщетно  звал  его.  Единственным  ответом  было  эхо,  гулко
повторявшее мой голос среди окружавших меня отвесных скал.
     При виде этого альпенштока я похолодел. Значит,  Холмс  не
ушел на Розенлау. Он оставался здесь, на этой дорожке шириной в
три  фута,  окаймленной  отвесной  стеной  с  одной  стороны  и
заканчивающейся отвесным обрывом с другой. И здесь  его  настиг
враг.  Юного  швейцарца  тоже  не  было.  По-видимому,  он  был
подкуплен Мориарти и оставил противников с глазу на глаз. А что
случилось потом? Кто мог сказать мне, что случилось потом?
     Минуты две я стоял неподвижно,  скованный  ужасом,  силясь
прийти в себя. Потом я вспомнил о методе самого Холмса и сделал
попытку  применить  его,  чтобы  объяснить  себе  разыгравшуюся
трагедию. Увы, это было нетрудно! Во время нашего разговора  мы
с  Холмсом не дошли до конца тропинки, и альпеншток указывал на
то место, где мы остановились. Черноватая  почва  не  просыхает
здесь  изза  постоянных  брызг  потока,  так  что птица -- и та
оставила  бы  на  ней  свой  след.   Два   ряда   шагов   четко
отпечатывались  почти у самого конца тропинки. Они удалялись от
меня. Обратных следов не было. За несколько шагов от края земля
была вся истоптана и разрыта, а терновник и папоротник  вырваны
и  забрызганы  грязью.  Я лег лицом вниз и стал всматриваться в
несущийся  поток.  Стемнело,  и  теперь  я  мог  видеть  только
блестевшие  от сырости черные каменные стены да где-то далеко в
глубине сверканье бесчисленных водяных  брызг.  Я  крикнул,  но
лишь  гул  водопада,  чем-то  похожий  на  человеческие голоса,
донесся до моего слуха.
     Однако судьбе было угодно, чтобы  последний  привет  моего
друга  и товарища все-таки дошел до меня. Как я уже сказал, его
альпеншток остался прислоненным к невысокой скале, нависшей над
тропинкой. И вдруг на верхушке этого выступа что-то блеснуло. Я
поднял руку, то был серебряный портсигар, который Холмс  всегда
носил  с  собой.  Когда я взял его, несколько листочков бумаги,
лежавших под ним, рассыпались и упали на землю.  Это  были  три
листика,  вырванные из блокнота и адресованные мне. Характерно,
что адрес был написан так же четко, почерк был так же уверен  и
разборчив, как если бы Холмс писал у себя в кабинете.
     "Дорогой  мой  Уотсон,  -- говорилось в записке. -- Я пишу
Вам эти строки благодаря любезности мистера  Мориарти,  который
ждет  меня  для  окончательного разрешения вопросов, касающихся
нас обоих. Он бегло обрисовал мне способы,  с  помощью  которых
ему удалось ускользнуть от английской полиции, и узнать о нашем
маршруте.  Они  только  подтверждают  мое  высокое мнение о его
выдающихся  способностях.  Мне  приятно  думать,  что  я   могу
избавить  общество  от  дальнейших  неудобств,  связанных с его
существованием, но  боюсь,  что  это  будет  достигнуто  ценой,
которая  огорчит  моих  друзей, и особенно Вас, дорогой Уотсон.
Впрочем, я уже говорил Вам, что мой  жизненный  путь  дошел  до
своей  высшей  точки,  и  я  не  мог бы желать для себя лучшего
конца. Между прочим, если  говорить  откровенно,  я  нимало  не
сомневался в том, что письмо из Мейрингена западня, и, отпуская
Вас,  был  твердо  убежден,  что  последует  нечто в этом роде.
Передайте инспектору Петерсону,  что  бумаги,  необходимые  для
разоблачения  шайки,  лежат у меня в столе, в ящике под литерой
"М" -- синий конверт с надписью "Мориарти". Перед  отъездом  из
Англии я сделал все необходимые распоряжения относительно моего
имущества и оставил их у моего брата Майкрофта.
     Прошу Вас передать мой сердечный привет миссис Уотсон.
     Искренне преданный Вам Шерлок Холмс".
     Остальное  можно  рассказать  в  двух словах. Осмотр места
происшествия,  произведенный  экспертами,  не  оставил  никаких
сомнений  в  том, что схватка между противниками кончилась так,
как  она   неизбежно   должна   была   кончиться   при   данных
обстоятельствах:  видимо, они вместе упали в пропасть, так и не
разжав смертельных объятий. Попытки отыскать трупы были  тотчас
же  признаны  безнадежными,  и  там,  в глубине этого страшного
котла кипящей воды и бурлящей пены, навеки остались лежать тела
опаснейшего преступника  и  искуснейшего  поборника  правосудия
своего   времени.   Мальчика-швейцарца   так   и  не  нашли  --
разумеется,   это   был   один   из   многочисленных   агентов,
находившихся  в  распоряжении Мориарти. Что касается шайки, то,
вероятно,  все  в  Лондоне  помнят,  с  какой  полнотой  улики,
собранные  Холмсом, разоблачили всю организацию и обнаружили, в
каких железных тисках держал ее покойный Мориарти. На  процессе
страшная  личность  ее  главы  и вдохновителя осталась почти не
освещенной, и если мне пришлось раскрыть здесь всю правду о его
преступной деятельности,  это  вызвано  теми  недобросовестными
защитниками,  которые  пытались обелить его память нападками на
человека, которого я всегда буду считать  самым  благородным  и
самым мудрым из всех известных мне людей.

     Перевод Д. Лившиц


     Артур Конан-Дойль.
     Шесть Наполеонов

     Мистер  Лестрейд,  сыщик из Скотленд-Ярда, нередко навещал
нас по вечерам. Шерлок  Холмс  охотно  принимал  его.  Лестрейд
приносил   всевозможные   полицейские   новости,   а   Холмс  в
благодарность за это выслушивал подробные рассказы о тех делах,
которые были поручены сыщику, и  как  бы  невзначай  давал  ему
советы,  черпая  их  из  сокровищницы  своего  опыта и обширных
познаний.
     Но в этот вечер Лестрейд  говорил  только  о  погоде  и  о
газетных  известиях.  Потом  он  вдруг  умолк  и стал задумчиво
сдувать пепел с сигареты. Холмс пристально посмотрел на него.
     -- У вас есть для меня какое-то интересное дело?
     -- О нет, мистер Холмс, ничего интересного!
     -- В таком случае, расскажите.
     Лестрейд рассмеялся:
     -- От  вас  ничего  не  скроешь,  мистер  Холмс.  У   меня
действительно есть на примете один случай, но такой пустяковый,
что я не хотел утруждать вас. Впрочем, пустяк-то пустяк, однако
довольно  странный  пустяк, а я знаю, что вас особенно тянет ко
всему необычному. Хотя, по правде  сказать,  это  дело,  скорее
всего, должно бы занимать доктора Уотсона, а не нас с вами.
     -- Болезнь? -- спросил я.
     -- Сумасшествие.  И притом довольно странное сумасшествие.
Трудно представить себе человека, который, живя в  наше  время,
до  такой  степени  ненавидит Наполеона Первого, что истребляет
каждое его изображение, какое попадется на глаза.
     Холмс откинулся на спинку кресла:
     -- Это дело не по моей части.
     -- Вот-вот, я так и говорил. Впрочем,  если  человек  этот
совершает  кражу  со  взломом  и если те изображения Наполеона,
которые он истребляет, принадлежат не ему, а другим, он из  рук
доктора попадает опять-таки к нам.
     Холмс выпрямился снова:
     -- Кража  со  взломом!  Это куда любопытнее. Расскажите же
мне все до малейшей подробность.
     Лестрейд вытащил служебную записную  книжку  и  перелистал
ее, чтобы освежить свою память.
     -- О первом случае нам сообщили четыре дня назад,-- сказал
он.--  Случай  этот  произошел  в  лавке Морза Хэдсона, который
торгует картинами и статуями на Кеннингтон-роуд.  Приказчик  на
минуту  вышел  из  магазина  и вдруг услышал какой-то треск. Он
поспешил назад и увидел, что гипсовый бюст Наполеона,  стоявший
на прилавке вместе с другими произведениями искусства, лежит на
полу,  разбитый вдребезги. Приказчик выскочил на улицу, но хотя
многие прохожие утверждали, что видели человека, выбежавшего из
лавки, приказчику не удалось догнать его. Казалось, это один из
тех случаев  бессмысленного  хулиганства,  которые  совершаются
время   от  времени...  Так  об  этом  и  доложили  подошедшему
констеблю. Гипсовый бюст стоил всего несколько шиллингов, и все
дело  представлялось  таким  мелким,  что  не  стоило  заводить
следствие.
     Новый случай, однако, оказался более серьезным и притом не
менее странным. Он произошел сегодня ночью. На Кеннингтон-роуд,
всего  в  нескольких сотнях шагов от лавки Морза Хэдсона, живет
хорошо известный врач, доктор Барникот, у которого  обширнейшая
практика   на  южном  берегу  Темзы.  Доктор  Барникот  горячий
поклонник  Наполеона.  Весь  его  дом  битком  набит   книгами,
картинами    и    реликвиями,    принадлежавшими   французскому
императору. Недавно он приобрел у Морза Хэдсона две  одинаковые
гипсовые   копии   знаменитой   головы  Наполеона,  вылепленной
французским скульптором Девином. Одну из этих копий он поместил
у себя в квартире на  Кеннингтон-роуд,  а  вторую  поставил  на
камин   в   хирургической  на  Лауэр-Брикстон-роуд.  Вернувшись
сегодня утром домой, доктор Барникот обнаружил, что  ночью  его
дом подвергся ограблению, но при этом ничего не похищено, кроме
гипсового  бюста, стоявшего в прихожей. Грабитель вынес бюст из
дома и разбил о садовую  решетку.  Поутру  возле  решетки  была
найдена груда осколков.
     Холмс потер руки.
     -- Случай действительно необыкновенный! -- сказал он.
     -- Я  был уверен, что вам этот случай понравится. Но я еще
не кончил. К двенадцати часам доктор Барникот приехал к себе  в
хирургическую,  и  представите  себе  его  удивление,  когда он
обнаружил, что окно  хирургической  открыто  и  по  всему  полу
разбросаны  осколки  второго  бюста.  Бюст  был разбит на самые
мелкие части. Мы исследовали оба  случая,  но  нам  не  удалось
выяснить,   кто   он,  этот  преступник...  или  этот  безумец,
занимающийся такими хищениями. Вот, мистер Холмс, все факты.
     -- Они оригинальны и даже причудливы, -- сказал Холмс.  --
Мне  хотелось  бы знать, являлись ли бюсты, разбитые в комнатах
доктора Барникота, точными  копиями  того  бюста,  который  был
разбит в лавке Морза Хэдсона?
     -- Их отливали в одной и той же форме.
     -- Значит,   нельзя  утверждать,  что  человек,  разбивший
бюсты, действовал под  влиянием  ненависти  к  Наполеону.  Если
принять  во  внимание,  что в Лондоне находится несколько тысяч
бюстов, изображающих великого императора, трудно  предположить,
что   неизвестный   фанатик   совершенно  случайно  начал  свою
деятельность с уничтожения трех копий одного и того же бюста.
     -- Это и мне приходило в голову, -- сказал  Лестрейд.--Что
вы об этом думаете, доктор Уотсон?
     -- Помешательства на одном каком-нибудь пункте безгранично
разнообразны,  --  ответил  я.  --  Существует явление, которое
современные психологи  называют  "навязчивая  идея".  Идея  эта
может быть совершенно пустячной, и человек, одержимый ею, может
быть  здоров  во  всех других отношениях. Предположим, что этот
маньяк слишком много читал о Наполеоне  или,  скажем,  узнал  о
какой-нибудь   обиде,   нанесенной   его   предкам   во   время
наполеоновских войн. У него сложилась "навязчивая идея", и  под
ее  влиянием  он  оказался  способным  на  самые фантастические
выходки.
     -- Ваша теория нам  не  подходит,  мой  милый  Уотсон,  --
сказал Холмс, покачав головой, -- ибо никакая "навязчивая идея"
не  могла  бы  подсказать  вашему  занимательному  маньяку, где
находятся эти бюсты.
     -- А вы как это объясните?
     -- Я  и  не  пытаюсь  объяснить.  Я  только  вижу,  что  в
эксцентрических   поступках  этого  джентльмена  есть  какая-то
система.
     Дальнейшие события произошли быстрее и  оказались  гораздо
трагичнее,  чем  мы  предполагали.  На  следующее утро, когда я
одевался в своей спальне, Холмс  постучал  ко  мне  в  дверь  и
вошел, держа в руке телеграмму. Он прочел ее вслух: "Приезжайте
немедленно в Кенсингтон, Питт-стрит, 131. Лестрейд"
     -- Что это значит? -- спросил я.
     -- Не  знаю.  Это  может  значить  все что угодно. Но, мне
кажется, это продолжение истории с бюстами. Если я не ошибаюсь,
из этого следует, что наш друг маньяк перенес свою деятельность
в другую часть Лондона...  Кофе  на  столе,  Уотсон,  и  кэб  у
дверей.
     Через  полчаса  мы  были  уже  на Питт-стрит -- в узеньком
переулочке, тянувшемся параллельно одной  из  самых  оживленных
лондонских   магистралей.   Дом   щ   131   оказался  почтенным
плоскогрудым   строением,   в   котором    не    было    ничего
романтического.  Когда мы подъехали, перед его садовой решеткой
стояла толпа зевак. Холмс даже присвистнул.
     -- Черт побери, да ведь тут по крайней мере убийство!
     Лестрейд вышел нам  навстречу  с  очень  угрюмым  лицом  и
провел   нас  в  гостиную,  по  которой  взад  и  вперед  бегал
необыкновенно  растрепанный  пожилой  человек   во   фланелевом
халате.   Его  нам  представили.  Он  оказался  хозяином  дома,
мистером Хорэсом  Харкером,  газетным  работником  Центрального
синдиката печати.
     -- История с Наполеонами продолжается, -- сказал Лестрейд.
-- Вчера  вечером  она  заинтересовала  вас,  мистер Холмс, и я
подумал,  что  вам  будет  приятно   принять   участие   в   ее
расследовании,  особенно  теперь,  когда  она  привела к такому
мрачному событию.
     -- К какому событию?
     -- К убийству... Мистер  Харкер,  расскажите,  пожалуйста,
этим джентльменам все, что произошло.
     Человек в халате повернул к нам свое расстроенное лицо.
     -- Странная  вещь, -- сказал он. -- Всю жизнь я описывал в
газетах события, случавшиеся с  другими  людьми,  а  вот  когда
наконец  у  меня  самого  произошло такое большое событие, я до
того растерялся, что двух слов не могу написать. Впрочем,  ваше
имя  мне  знакомо,  мистер  Шерлок  Холмс,  и, если вам удастся
разъяснить нам это загадочное  дело,  я  буду  вознагражден  за
досадную необходимость снова излагать все происшествие.
     Холмс сел и принялся слушать.
     -- Это  убийство  связано  с  бюстом  Наполеона, который я
купил месяца  четыре  назад.  Он  достался  мне  по  дешевке  в
магазине  братьев  Хардинг возле Хай-стритского вокзала. Обычно
свои статьи я пишу по ночам и часто засиживаюсь за  работой  до
утра.  Так  было  и сегодня. Я сидел в своей норе в самом конце
верхнего этажа, как  вдруг  около  трех  часов  снизу  до  меня
донесся  какой-то шум. Я прислушался, но шум не повторился, и я
решил, что шумели на улице. Но  минут  через  пять  я  внезапно
услышал  ужасающий  вопль  --  никогда  еще,  мистер  Холмс, не
приходилось мне слышать таких страшных звуков. Этот вопль будет
звучать у меня в  ушах  до  самой  смерти.  Минуту  или  две  я
просидел  неподвижно,  оцепенев от страха, потом взял кочергу и
пошел вниз. Войдя в эту комнату, я увидел, что окно  распахнуто
и  бюст,  стоявший  на  камине,  исчез. Я никак не могу понять,
отчего  грабитель  прельстился  этим  бюстом.   Обыкновеннейший
гипсовый  слепок, и цена ему грош. Как вы сами видите, человек,
который вздумает прыгнуть из этого окна, попадет  на  ступеньки
парадного  хода.  Так  как  грабитель, безусловно, удрал именно
этим путем, я прошел через прихожую и  открыл  наружную  дверь.
Шагнув  в темноту, я споткнулся и чуть не упал на лежавшего там
мертвеца. Я пошел и принес лампу. У несчастного на горле  зияла
рана.  Все  верхние  ступени  были  залиты  кровью. Он лежал на
спине, подняв колени и раскрыв рот. Это было ужасно.  Он  будет
мне  сниться  каждую  ночь.  Я  засвистел в свисток и тотчас же
потерял сознание.  Больше  ничего  я  не  помню.  Я  очнулся  в
прихожей. Рядом стоял полисмен.
     -- Кто был убитый? -- спросил Холмс.
     -- Этого  определить  не  удалось.  -- сказал Лестрейд. --
Можете сами осмотреть его в мертвецкой. Мы его уже осматривали,
но ничего не узнали. Рослый, загорелый, очень сильный  мужчина,
еще  не  достигший  тридцати лет. Одет бедно, но на рабочего не
похож. Рядом с ним в луже крови валялся складной нож с  роговой
рукоятью.  Не  знаю,  принадлежал  ли он убитому или убийце. На
одежде  убитого  не  было  меток,  по  которым  можно  было  бы
догадаться,  как  его зовут. В кармане нашли яблоко, веревочку,
карту Лондона и фотографию. Вот она.
     Это   был   моментальный   снимок,   сделанный   маленьким
аппаратом.  На  нем  был  изображен  молодой  человек с резкими
чертами лица, с густыми бровями, с сильно развитыми  челюстями,
выступающими  вперед,  как  у павиана. Вообще в нем было что-то
обезьянье.
     -- А что стало с бюстом?  --  спросил  Холмс,  внимательно
изучив фотографический снимок.
     -- Бюст   удалось  обнаружить  только  перед  самым  вашим
приходом.  Он  был  найден  в  садике  перед  пустым  домом  на
Кэмпеден-Хауз-роуд.  Он  разбит  на  мелкие  куски.  Я  как раз
направляюсь туда, чтобы осмотреть его. Хотите пойти со мной?
     Место, где были найдены осколки бюста, находилось всего  в
нескольких  ярдах  от  дома.  Впервые  нам  удалось увидеть это
изображение великого  императора,  вызвавшее  столь  бешеную  и
разрушительную  ненависть  в  сердце какого-то незнакомца. Бюст
лежал в траве, разбитый на мелкие куски. Холмс поднял несколько
осколков и  внимательно  их  исследовал.  Я  догадался  по  его
напряженному лицу, что он напал на след.
     -- Ну что? -- спросил Лестрейд.
     Холмс пожал плечами.
     -- Нам  еще  много  придется  повозиться  с этим делом, --
сказал он. -- И все-таки... все-таки... все-таки у нас уже есть
кое-что для начала. Этот грошовый бюст в глазах того  странного
преступника  стоил  дороже человеческой жизни. Вот первый факт,
установленный нами. Есть и второй факт, не менее странный. Если
единственная цель преступника заключалась в том, чтобы  разбить
бюст, отчего он не разбил его в доме или возле дома?
     -- Он был ошеломлен встречей с тем человеком, которого ему
пришлось убить. Он сам не понимал, что делает.
     -- Что  ж,  это правдоподобно. Однако я хочу обратить ваше
внимание на дом, стоящий в саду, где был разбит бюст.
     Лестрейд посмотрел вокруг.
     -- Дом этот пустой, -- сказал он, --  и  преступник  знал,
что тут его никто не потревожит.
     -- Да,  --  возразил  Холмс,  --  но  на этой улице есть и
другой пустой дом, и ему нужно было  пройти  мимо  него,  чтобы
дойти  до  этого  дома.  Почему он не разбил бюст возле первого
пустого  дома?  Ведь  он  понимал,  что   каждый   лишний   шаг
увеличивает опасность встречи с кем-нибудь.
     -- Я не обратил на это внимания,-- сказал Лестрейд.
     Холмс ткнул в уличный фонарь, горевший у нас над головой.
     -- Здесь  этот человек мог видеть то, что он делает, а там
не мог. Вот что привело его сюда.
     -- Вы правы, черт побери!  --  сказал  сыщик.--  Теперь  я
вспоминаю,  что  бюст,  принадлежавший  доктору  Барникоту, был
разбит неподалеку от его красной лампы. Но  что  нам  делать  с
этим фактом, мистер Холмс?
     -- Запомните  его.  Впоследствии  мы  можем  наткнуться на
обстоятельства, которые заставят вас вернуться  к  нему.  Какие
шаги вы теперь собираетесь предпринять, Лестрейд?
     -- По-моему,  сейчас  полезнее  всего  заняться выяснением
личности убитого. Это дело не слишком трудное. Когда  мы  будем
знать,  кто  он таков и кто его товарищи, нам удастся выяснить,
что он делал ночью на Питт-стрит, кого он здесь встретил и  кто
убил  его  на лестнице мистера Хорэса Харкера. Вы не согласны с
этим?
     -- Согласен. Но я подошел бы  к  разрешению  этой  загадки
совсем с другого конца.
     -- С какого?
     -- О,  я не хочу влиять на вас. Вы поступайте по-своему, а
я буду поступать по-своему. Впоследствии мы сравним  результаты
наших розысков и тем самым поможем друг другу.
     -- Отлично,-- сказал Лестрейд.
     -- Вы  сейчас  возвращаетесь  на  Питт-стрит  и,  конечно,
увидите мистера Хорэса Харкера. Так передайте ему,  пожалуйста,
от  моего  имени,  что,  по моему мнению, прошлой ночью его дом
посетил     кровожадный     безумец,      одержимый      манией
наполеононенавистничества. Это пригодится ему для статьи.
     Лестрейд изумленно взглянул на Холмса:
     -- Неужели вы действительно так думаете?
     Холмс улыбнулся:
     -- Так  ли  я думаю? Может быть, и не так. Но такая версия
покажется очень любопытной мистеру Хорэсу Харкеру и подписчикам
Центрального  синдиката  печати...  Ну,  Уотсон,  нам   сегодня
предстоит  хлопотливый день. Я буду счастлив, Лестрейд, если вы
вечером, часов в шесть, зайдете к нам на Бейкер-стрит. А до тех
пор я оставлю фотографию у себя.
     Мы с Шерлоком Холмсом отправились пешком  на  Хай-стрит  и
зашли  в  лавку  братьев  Хардинг, где бюст был куплен. Молодой
приказчик сообщил нам, что мистер Хардинг явится в лавку только
к концу дня, а он сам  не  может  дать  нам  никаких  сведений,
потому что служит здесь очень недавно. На лице Холмса появилось
выражение разочарования и недовольства.
     -- Что  же  делать,  Уотсон,  невозможно  рассчитывать  на
постоянную удачу, -- сказал он наконец. -- Придется зайти  сюда
к концу дня, раз до тех пор мистера Хардинга здесь не будет. Я,
как  вы, конечно, догадались, собираюсь проследить историю этих
бюстов с самого начала, чтобы  выяснить,  не  было  ли  при  их
возникновении   каких-нибудь  странных  обстоятельств,  заранее
предопределивших их  удивительную  судьбу.  Отправимся  пока  к
мистеру  Морзу  Хэдсону  на  Кеннингтон-роуд  и  посмотрим,  не
прольет ли он хоть немного света на эту загадку.
     Целый  час  ехали  мы  до  лавки  торговца  картинами.  Он
оказался   маленьким   толстым  человеком  с  красным  лицом  и
язвительным характером.
     -- Да, сэр. Разбил на моем прилавке, сэр, -- сказал  он.--
Чего  ради мы платим налоги, если любой негодяй может ворваться
к нам и перепортить  товар!  Да,  сэр,  это  я  продал  доктору
Барникоту  оба  бюста. Стыд и позор, сэр! Анархистский заговор,
вот что это такое, по-моему мнению.  Только  анархист  способен
разбить  статую.  Откуда  я достал эти бюсты? Не понимаю, какое
это  может  иметь  отношение  к  делу.  Ну  что  ж,  если   вам
действительно  нужно  знать, я скажу. Я приобрел их у Хелдера и
компании, на Черч- стрит, в Степни. Это хорошо известная фирма,
существующая уже двадцать лет. Сколько я их купил? Три. Два  да
один равняются трем. Два я продал доктору Барникоту, а один был
разбит среди белого дня на моем собственном прилавке. Знаю ли я
человека,  изображенного  на  этой  фотографии?  Нет,  не знаю.
Впрочем,  знаю.  Это  Беппо,  итальянец-  ремесленник.   Иногда
исполняет  у  меня  в  лавке  кое-какую работу. Может резать по
дереву, золотить рамы, всего понемножку. Он ушел от меня неделю
назад, и с тех пор я ничего о нем не слыхал. Нет,  я  не  знаю,
откуда  он взялся. Где он сейчас, тоже не знаю. Я ничего против
него не имею. Работал он неплохо. Он ушел за два дня  до  того,
как у меня разбили бюст...
     -- Что  ж,  Морз  Хэдсон  дал  нам больше сведений, чем мы
могли ожидать, -- сказал Холмс, когда мы  вышли  из  лавки.  --
Итак,  этот  Беппо  принимал  участие и в тех событиях, которые
произошли в Кенсингтоне. Ради такого  факта  не  жаль  проехать
десять  миль.  А  теперь,  Уотсон,  едем  в Степни, к Хелдеру и
компании, на родину бюстов. Не сомневаюсь, что  там  мы  узнаем
много любопытного.
     Мы  поспешно  проехали  через  фешенебельный Лондон, через
Лондон гостиниц, через театральный Лондон,  через  литературный
Лондон,  через  коммерческий  Лондон,  через  Лондон морской и,
наконец, въехали  в  прибрежный  район,  застроенный  доходными
домами.  Здесь  кишмя  кишела беднота, выброшенная сюда со всех
концов  Европы.  Здесь,  на  широкой   улице,   мы   нашли   ту
скульптурную   мастерскую,   которую   разыскивали.  Мастерская
находилась   в   обширном   дворе,    наполненном    могильными
памятниками.  Она представляла собой большую комнату, в которой
помещалось  человек  пятьдесят  рабочих,  занятых   резьбой   и
формовкой.  Рослый  белокурый  хозяин  принял нас вежливо и дал
ясные ответы  на  все  вопросы  Холмса.  Записи  в  его  книгах
свидетельствовали,  что  с  мраморной  головы  Наполеона работы
Девина было отформовано  множество  копий,  но  те  три  бюста,
которые  около  года  назад он послал Морзу Хэдсону, составляли
половину отдельной партии из шести штук. Другие  три  бюста  из
этой  партии  были  проданы братьям Хардинг в Кенсингтоне. Нет,
бюсты этой шестерки ничем не отличались от всех остальных. Нет,
он не знает, по какой причине кому-нибудь может прийти в голову
уничтожать  эти  бюсты,  подобная  мысль  кажется  ему   просто
смешной.  Оптовая  цена  этих  бюстов  -- шесть шиллингов, но в
розничной продаже можно за них взять двенадцать и даже  больше.
Бюсты  эти  изготовляются  так:  отливают два гипсовых слепка с
двух половинок лица и потом склеивают оба профиля  вместе.  Всю
эту работу обычно выполняют итальянцы вот в этой самой комнате.
Когда  бюст  готов,  его  ставят  на  стол в коридоре, чтобы он
высох, а потом отправляют  на  склад.  Больше  ему  нечего  нам
рассказать.
     Но  тут  Холмс  показал  хозяину фотографический снимок, и
этот снимок произвел на хозяина потрясающее  впечатление.  Лицо
его  вспыхнуло от гнева, брови нависли над голубыми тевтонскими
глазами.
     -- А, негодяй! -- закричал он.-- Да, я  хорошо  его  знаю.
Моя  мастерская  пользуется всеобщим уважением, за все время ее
существования в ней только один раз была полиция... по вине вот
этого субъекта! Случилось это больше года назад. Он полоснул на
улице ножом другого итальянца и, удирая от полиции,  вбежал  ко
мне  в  мастерскую.  Здесь он и был арестован. Его звали Беппо.
Фамилии его я не знаю. Я был справедливо  наказан  за  то,  что
взял на работу человека, у которого такое лицо. Впрочем, он был
хороший работник, один из лучших.
     -- К чему его присудили?
     -- Тот,  кого  он  ранил,  остался  в живых, и поэтому его
присудили только к году тюремного  заключения.  Не  сомневаюсь,
что он уже на свободе, но сюда он не посмеет и носа показать. У
меня  работает  его двоюродный брат. Пожалуй, он может сообщить
вам, где Беппо.
     -- Нет, нет, -- вскричал Холмс, -- не говорите  его  брату
ни  слова...  умоляю  вас,  ни  одного  слова!  Дело  это очень
серьезное. Чем больше я в него углубляюсь,  тем  серьезнее  оно
кажется  мне.  В  вашей торговой книге помечено, что вы продали
эти бюсты третьего июня прошлого года. А не можете  ли  вы  мне
сообщить, какого числа был арестован Беппо?
     -- Я  могу  установить  это  приблизительно  по  платежной
ведомости, -- ответил хозяин. -- Да, -- продолжал он, порывшись
в своих  бумагах,--  последнее  жалованье  было  ему  выплачено
двадцатого мая.
     -- Благодарю  вас,  --  сказал  Холмс.  --  Не буду больше
отнимать у вас время и злоупотреблять вашим терпением.
     Попросив  его  на  прощание  никому  не   рассказывать   о
разговоре с нами, мы вышли из мастерской и вернулись на запад.
     Полдень  давно  миновал,  когда нам наконец удалось наспех
позавтракать в одном ресторане. У входа в ресторан  продавались
газеты,  и  на особом листке, сообщающем о последних известиях,
было напечатано крупными буквами: "Преступление в  Кенсингтоне.
Сумасшедший  убийца".  Заглянув  в  газету,  мы  убедились, что
мистеру Хорэсу Харкеру удалось-таки напечатать свою статью. Два
столбца были заполнены сенсационным и пышным описанием событий,
происшедших у него в доме. Холмс разложил газету на  столике  и
читал, не отрываясь от еды. Раза два он фыркнул.
     -- Все  в  порядке,  Уотсон,  -- сказал он. -- Послушайте:
"Приятно сознавать, что не может быть разных  точек  зрения  на
это  событие,  ибо  мистер  Лестрейд,  один  из  самых  опытных
полицейских агентов, и мистер Шерлок  Холмс,  широко  известный
консультант  и  эксперт,  сошлись  на том, что цепь причудливых
происшествий, окончившихся так  трагически,  свидетельствует  о
безумии,  а не о преступлении. Рассказанные нами факты не могут
быть объяснены ничем, кроме помешательства". Печать,  Уотсон,--
настоящее сокровище, если уметь ею пользоваться. А теперь, если
вы  уже  поели,  мы  вернемся в Кенсингтон и послушаем, что нам
расскажет владелец "Братьев Хардинг".
     Основатель  этого   большого   торгового   дома   оказался
проворным,  вертлявым  человеком,  очень  подвижным  и быстрым,
сообразительным и болтливым.
     -- Да, сэр, я уже все знаю из вечерних газет. Мистер Хорэс
Харкер -- наш постоянный покупатель. Мы продали ему  этот  бюст
несколько месяцев назад. Три таких бюста мы получили у Гельдера
и  компании  в  Степни. Они уже проданы. Кому? Я загляну в свою
торговую книгу и отвечу вам. Да, вот  тут  все  записано.  Один
бюст  --  мистеру  Харкеру,  другой  -- мистеру Джосайе Брауну,
живущему  в  Чизике,  на  Лабурнумвэли,   в   Лабурнумлодж,   а
третий--мистеру    Сэндфорду,    живущему    в    Рединге,   на
Лауэр-Гровроуд.
     Пока мистер Хардинг говорил, Холмс что-то записывал. Вид у
него был чрезвычайно довольный. Однако он  ничего  не  объяснил
мне  и  только сказал, что нам нужно торопиться, потому что нас
ждет   Лестрейд.   Действительно,   когда   мы   приехали    на
Бейкер-стрит, сыщик уже ждал нас, нетерпеливо шагая по комнате.
По  его  важному виду нетрудно было догадаться, что день прошел
для него не бесплодно.
     -- Как дела, мистер Холмс? -- спросил он.
     -- Нам пришлось как следует поработать,  и  поработали  мы
недаром,  -- сказал мой друг. -- Мы посетили обоих лавочников и
хозяина мастерской. Я проследил судьбу каждого бюста  с  самого
начала.
     -- Судьбу каждого бюста! -- воскликнул Лестрейд. -- Ладно,
ладно,  мистер  Холмс,  у всякого свои методы, и я не собираюсь
спорить с вами, но мне кажется, что я за день достиг  большего,
чем вы. Я установил личность убитого.
     -- Да что вы говорите!
     -- И определил причину преступления.
     -- Превосходно!
     -- У  нас  есть инспектор, специалист по части итальянских
кварталов. А на  шее  убитого  оказался  католический  крестик.
Кроме того, смуглый оттенок его кожи невольно наводит на мысль,
что  он  уроженец  юга.  Инспектор  Хилл  узнал  его  с первого
взгляда. Его зовут Пьетро Венуччи, он родом из Неаполя, один из
самых страшных головорезов Лондона. Как  видите,  все  начинает
проясняться.  Его  убийца  тоже,  вероятно,  итальянец.  Пьетро
выслеживал его. Он носил в кармане  его  фотографию,  чтобы  по
ошибке  не  зарезать  кого-нибудь  другого.  Он выследил своего
врага, видел, как тот вошел в дом, дождался, когда  тот  вышел,
напал на него и в схватке получил смертельную рану... Что вы об
этом думаете, мистер Шерлок Холмс?
     Холмс с жаром пожал ему руки.
     -- Превосходно,  Лестрейд,  превосходно! -- воскликнул он.
-- Но я не вполне понимаю, как вы объясните уничтожение бюстов.
     -- Опять бюсты! Вы никак не можете выкинуть эти  бюсты  из
головы.  В  конце  концов,  история с этими бюстами -- пустяки.
Мелкая кража, за которую можно присудить самое большее к  шести
месяцам  тюрьмы. Вот убийство -- стоящее дело, и, как видите, я
уже держу в своих руках все нити.
     -- Как же вы собираетесь поступить дальше?
     -- Очень  просто.  Я  отправлюсь   вместе   с   Хиллом   в
итальянский  квартал, мы разыщем человека, изображенного на той
фотографии, и я арестую его по  обвинению  в  убийстве.  Хотите
пойти с нами?
     -- Едва  ли. Пожалуй, нет. Мне кажется, мы добьемся успеха
гораздо проще. Не могу  ручаться,  потому  что  это  зависит...
Словом,  это  зависит  от  одного  обстоятельства, которое не в
нашей власти. Два  шанса  за  успех  и  один  против.  Итак,  я
надеюсь,  что,  если  вы  пойдете  со  мною  сегодня  ночью, мы
арестуем его.
     -- В итальянском квартале?
     -- Нет. По-моему, гораздо вернее искать его в Чизике. Если
вы, Лестрейд, сегодня ночью поедете со мной в Чизик,  я  обещаю
вам  завтра  отправиться  с вами в итальянский квартал. От этой
отсрочки никакого  вреда  не  будет.  А  теперь  нужно  немного
поспать,  потому  что  выходить  раньше  одиннадцати  часов нет
смысла,  а  вернуться  нам  удастся,  вероятно,  только  утром.
Пообедайте  с  нами,  Лестрейд, и ложитесь на этот диван. А вы,
Уотсон,  позвоните  и  вызовите  рассыльного.  Мне   необходимо
немедленно отправить письмо.
     Холмс  провел  вечер, роясь в кипах старых газет, которыми
был завален один из наших чуланов. Когда он  наконец  вышел  из
чулана,  в  глазах  его сияло торжество, но он ничего не сказал
нам о результатах своих поисков. Я уже так изучил методы  моего
друга,  что,  даже не понимая его замысла целиком, догадывался,
каким  образом  он  рассчитывает  захватить  преступника.  Этот
странный преступник теперь попытается уничтожить два оставшихся
бюста,  один  из  которых  находится, как я запомнил, в Чизике.
Несомненно, цель нашего ночного  похода  --  захватить  его  на
месте  преступления.  Я  не  мог не восхищаться хитростью моего
друга,  который  нарочно  сообщил  вечерней  газете  совершенно
ложные  догадки,  чтобы  убедить  преступника,  что  тот  может
действовать без всякого риска. И я  не  удивился,  когда  Холмс
посоветовал  мне  захватить  с  собой  револьвер. Он сам взял с
собой  свое  любимое  оружие  --  охотничий  хлыст,  в  рукоять
которого налит свинец.
     В  одиннадцать часов у наших дверей остановился экипаж. По
Хаммерсмитскому мосту мы  переехали  на  противоположный  берег
Темзы.  Здесь  кучер  получил  приказание  подождать.  Мы пошли
пешком и вскоре вышли на пустынную дорогу, окруженную  изящными
домиками.  Вокруг  каждого  домика был маленький сад. При свете
уличного фонаря на воротах одного из  них  мы  прочли  надпись:
"Вилла  Лабурнум". Обитатели дома, вероятно, уже спали, так как
весь дом был погружен во тьму,  и  только  круглое  оконце  над
входной  дверью  тускло  сияло,  бросая  пятно света на садовую
тропинку.  Мы  вошли  в  ворота  и  притаились  в  густой  тени
деревянного забора, отделяющего садик от дороги.
     Впрочем,  ожидание  наше  оказалось  недолгим и окончилось
самым неожиданным и странным  образом.  Внезапно,  без  всякого
предупреждения,  садовая  калитка распахнулась, и гибкая темная
фигурка,  быстрая  и  подвижная,  как  обезьяна,  помчалась  по
садовой  тропинке.  Мы  видели, как она мелькнула в луче света,
падавшем из окна, и исчезла в  черной  тени.  Наступила  долгая
тишина,  во  время  которой  мы  стояли затаив дыхание. Наконец
слабый треск коснулся нашего слуха --  это  распахнулось  окно.
Потом  снова  наступила  тишина.  Преступник бродил по дому. Мы
внезапно увидели, как вспыхнул в  комнате  свет  его  потайного
фонаря. Того, что он искал, там, вероятно, не оказалось, потому
что через минуту свет переместился в другую комнату.
     -- Идемте  к  открытому  окну.  Мы  схватим  его, когда он
выпрыгнет, -- прошептал Лестрейд.
     Но преступник выпрыгнул из  окна  раньше,  чем  мы  успели
двинуться  с  места.  Он  остановился  в  луче света, держа под
мышкой что-то белое, потом воровато оглянулся. Тишина пустынной
улицы успокоила его. Повернувшись к нам спиной, он опустил свою
ношу на землю, и  через  мгновение  мы  услышали  сначала  стук
сильного  удара,  а  затем постукивание и потрескивание. Он так
погрузился в свое занятие, что не  расслышал  наших  крадущихся
шагов. Холмс, как тигр, прыгнул ему на спину, а мы с Лестрейдом
схватили  его  за  руки  и  надели  на него наручники. Когда он
обернулся,  я  увидел  безобразное  бледное  лицо,   искаженное
злобой, и убедился, что это действительно тот человек, которого
я видел на фотографии.
     Но  не  на  пленника  устремил Холмс все свое внимание. Он
самым тщательным образом исследовал то, что наш  пленник  вынес
из  дома. Это был разбитый вдребезги бюст Наполеона, совершенно
такой  же,  как  тот,  что  мы  видели  сегодня  поутру.  Холмс
поочередно  подносил  к  свету  каждый осколок, не пропустив ни
одного, но все они нисколько  не  отличались  от  любых  других
обломков  гипса. Едва он успел закончить свое исследование, как
дверь  отворилась  и  перед  нами  предстал  хозяин   дома   --
добродушный полный мужчина в рубашке и брюках.
     -- Мистер  Джосайа  Браун,  если  не  ошибаюсь?  -- сказал
Холмс.
     -- Да, сэр. А  вы,  без  сомнения,  мистер  Шерлок  Холмс?
Посыльный принес мне вашу записку, и я поступил так, как вы мне
посоветовали. Мы закрыли все двери и ждали, что произойдет. Рад
видеть,  что  негодяй не ушел от вас. Пожалуйте, джентльмены, в
дом, выпейте на дорогу.
     Но  Лестрейду  хотелось  поскорее  доставить  пленника   в
надежное  убежище,  и через несколько минут наш кэб уже вез нас
четверых в Лондон. Пленник не  произнес  ни  слова;  он  злобно
глядел на нас из-под шапки курчавых волос.
     В  полицейском участке его тщательно обыскали, но не нашли
ничего, кроме  нескольких  шиллингов  и  длинного  кинжала,  на
рукояти которого были обнаружены следы крови.
     -- Все  в  порядке,--  сказал Лестрейд, прощаясь с нами.--
Хилл знает этих людей  и  без  труда  установит  его  личность.
Увидите,  моя  версия  подтвердится  полностью.  Однако я очень
благодарен вам, мистер Холмс, за то, что вы с таким мастерством
устроили преступнику ловушку. Я до сих пор не  совсем  понимаю,
как вам пришло это в голову.
     -- Боюсь,   в   такой  поздний  час  не  стоит  заниматься
разъяснениями,  --  сказал  Холмс.  --  Кроме  того,  некоторые
подробности  еще  не  вполне установлены, а это дело -- одно из
тех, которые необходимо доводить до конца. Если вы заглянете ко
мне завтра в шесть, я докажу вам, что даже  сейчас  мы  еще  не
вполне понимаем подлинное значение этого своеобразного дела.
     Посетив  нас на следующий вечер, Лестреид сообщил нам все,
что удалось установить о личности  арестованного.  Фамилия  его
неизвестна, а зовут его Беппо. Это самый отчаянный головорез во
всем   итальянском   квартале.   Когда-то   он   был   искусным
скульптором, но потом сбился с пути и дважды побывал в  тюрьме:
один  раз  --  за  мелкое воровство, другой раз -- за нанесение
раны своему земляку. По-английски говорит  он  превосходно.  До
сих  пор  не выяснено, ради чего он разбивал бюсты, и он упорно
отказывается отвечать на вопросы об этом.  Но  полиции  удалось
установить,  что  он  сам  умеет  изготовлять  бюсты  и  что он
изготовлял их, работая в мастерской Гельдера и компании.
     Все эти сведения,  большая  часть  которых  была  нам  уже
известна.  Холмс  выслушал  с вежливым вниманием, но я, знающий
его хорошо, заметил, что мысли  его  заняты  чем-то  другим,  и
сквозь  маску,  которую  он  надел на себя, ясно увидел, что он
чего-то ждет и о  чем-то  тревожится.  Наконец  он  вскочил  со
стула,  глаза  у него заблестели. Раздался звонок. Через минуту
мы услышали шаги, и в комнату вошел пожилой краснолицый человек
с седыми бакенбардами. В  правой  руке  он  держал  старомодный
чемоданчик. Войдя, он поставил его на стол.
     -- Можно видеть мистера Шерлока Холмса?
     Мой друг поклонился, и на лице его показалась улыбка.
     -- Мистер Сэндфорд из Рединга, если не ошибаюсь? -- сказал
он.
     -- Да,  сэр.  Я,  кажется, немного запоздал, но расписание
поездов составлено так неудобно... Вы писали мне об имеющемся у
меня бюсте.
     -- Совершенно верно.
     -- Я захватил с  собой  ваше  письмо.  Вы  пишете:  "Желая
приобрести  слепок  с  бюста  Наполеона  работы Девина, я готов
заплатить десять фунтов  за  тот  слепок,  который  принадлежит
вам". Так ли это?
     -- Именно так.
     -- Ваше  письмо  меня  очень  удивило, потому что я не мог
догадаться, каким образом вы узнали, что у меня есть этот бюст.
     -- А между тем все это объясняется  очень  просто.  Мистер
Хардинг,  владелец торгового дома "Братья Хардинг", сказал мне,
что продал вам последнюю копию этого бюста, и сообщил  мне  ваш
адрес.
     -- Понимаю.  А  он  сказал  вам, сколько я заплатил ему за
этот бюст?
     -- Нет, не говорил.
     -- Я  человек  честный,  хотя  и  не  слишком  богатый.  Я
заплатил  за  этот  бюст  только пятнадцать шиллингов, и я хочу
поставить вас об этом в известность, прежде чем получу  от  вас
десять фунтов.
     -- Такая  щепетильность делает вам честь, мистер Сэндфорд.
Но я сам назвал эту цену и не намерен от нее отказываться.
     -- Это очень благородно с вашей стороны, мистер Холмс.  Я,
согласно вашей просьбе, захватил бюст с собой. Вот он.
     Он раскрыл чемодан, и наконец мы увидели у себя на столе в
совершенно исправном состоянии тот бюст, который до сих пор нам
удавалось видеть только в осколках.
     Холмс  вынул  из  кармана  листок бумаги и положил на стол
десятифунтовый кредитный билет.
     -- Будьте любезны, мистер Сэндфорд, подпишите эту бумагу в
присутствии  вот  этих  свидетелей.  Здесь  сказано,   что   вы
уступаете мне все права, вытекающие из владения этим бюстом. Я,
как  видите,  человек  предусмотрительный. Никогда нельзя знать
заранее, как впоследствии обернутся обстоятельства... Благодарю
вас,  мистер  Сэндфорд.  Вот  ваши  деньги.  Желаю  вам   всего
хорошего.
     Когда  наш  посетитель удалился, Шерлок Холмс снова удивил
нас. Он начал  с  того,  что  достал  из  комода  чистую  белую
скатерть  и  накрыл  ею  стол.  Потом  он  поставил  только что
купленный бюст на самую середину скатерти. Затем он поднял свой
охотничий хлыст и тяжелой его  рукоятью  стукнул  Наполеона  по
макушке.  Бюст  разлетелся  на  куски, и Холмс самым тщательным
образом оглядел каждый кусок.  Наконец  с  победным  криком  он
протянул  нам  осколок,  в  котором  находилось что-то круглое,
темное, похожее на изюминку, запеченную в пудинге.
     -- Джентльмены! -- воскликнул он. -- Разрешите представить
вам знаменитую  черную  жемчужину  Борджиев!1Мы  с   Лестрейдом
молчали;    затем,   охваченные   внезапным   порывом,   начали
аплодировать, как аплодируют в театре удачной  развязке  драмы.
Бледные  щеки  Холмса  порозовели,  и  он  поклонился  нам, как
кланяется  драматург,  вызванными  на   сцену   рукоплесканиями
зрителей.--  Да,  джентльмены,  --  сказал  он,  --  это  самая
знаменитая жемчужина во всем мире,  и,  к  счастью,  мне  путем
размышлений  удалось  проследить  ее  судьбу  от  спальни князя
Колонны в гостинице "Дакр", где она пропала,  до  внутренностей
последнего   из   шести   бюстов   Наполеона,  изготовленных  в
мастерской Хелдера и компании, в Степни.
     Вы, конечно, помните, Лестрейд, сенсационное  исчезновение
этого  драгоценного  камня  и  безуспешные  попытки  лондонской
полиции найти его. Полиция обращалась за помощью даже  ко  мне,
но  и  я  был  бессилен  помочь.  Подозрения  пали на горничную
княгини, родом  итальянку.  Всем  было  известно,  что  у  этой
горничной  есть  в  Лондоне  брат, но никаких связей между ними
установить не удалось. Горничную звали Лукреция Венуччи, и я не
сомневаюсь, что Пьетро, которого убили двое суток назад, был ее
братом.  Я  просмотрел   старые   газеты   и   обнаружил,   что
исчезновение  жемчужины произошло за два дня до ареста Беппо. А
Беппо был арестован в мастерской Хелдера и компании как  раз  в
то время, когда там изготовлялись эти бюсты.
     Теперь вам ясна последовательность событий. Жемчужина была
у Беппо.  Возможно,  он украл ее у Пьетро; возможно, он был сам
соучастником Пьетро; возможно, он был посредником между  Пьетро
и  его  сестрой.  В сущности, для нас не важно, которое из этих
предположений правильное. Для нас важно, что жемчужина  у  него
была как раз в то время, когда за ним погналась полиция.
     Он  вбежал  в мастерскую, где работал. Он знал, что у него
есть всего несколько минут для того, чтобы спрятать необычайной
ценности добычу, которую непременно  найдут,  если  станут  его
обыскивать.  Шесть  гипсовых бюстов Наполеона сохли в коридоре.
Один из них был еще совсем мягкий.  Беппо,  искусный  работник,
мгновенно  проделал  отверстие  во  влажном  гипсе,  сунул туда
жемчужину и несколькими мазками придал бюсту прежний  вид.  Это
было превосходное хранилище, найти там жемчужинy невозможно. Но
Беппо  приговорили  к году тюремного заключения, а тем временем
все шесть бюстов были проданы в разные концы Лондона. Он не мог
знать, в котором из них находится его сокровище. Только  разбив
все бюсты, он мог найти жемчужину.
     Однако   Беппо   не  отчаивался.  Он  принялся  за  поиски
вдохновенно и последовательно.  С  помощью  двоюродного  брата,
работавшего  у Хелдера, он узнал, каким фирмам были проданы эти
бюсты. Ему посчастливилось получить работу у Морза  Хэдсона,  и
он  выследил  три  бюста. В этих трех жемчужины не оказалось. С
помощью  своих  сородичей  он  разведал,  кому   были   проданы
остальные  три  бюста.  Первый  из них находился у Харкера. Тут
Беппо  был  выслежен  своим  сообщником,  который  считал   его
виновником пропажи жемчужины, и между ними произошла схватка.
     -- Если  Пьетро  был  его сообщником, для чего он таскал с
собой его фотографию? -- спросил я.
     -- Чтобы можно было расспрашивать о нем у посторонних, это
наиболее вероятное предположение. Словом, я пришел к убеждению,
что после убийства Беппо не только  не  отложит,  а,  напротив,
ускорит  свои  поиски. Он постарается опередить полицию, боясь,
как  бы  она  не  разнюхала  его  тайну.  Конечно,  я  не   мог
утверждать,  что  он не нашел жемчужины в бюсте, принадлежавшем
Харкеру. Я даже не знал наверняка, что это именно жемчужина, но
для меня было ясно, что он что-то ищет,  так  как  он  разбивал
похищенные  бюсты  только  в  тех  местах, где был свет. Бюст у
Харкера  был  один  из  трех,  и,  следовательно,  шансы   были
распределены  именно так, как я говорил вам: один шанс "против"
и два -- "за". Оставались два бюста, и было ясно, что он начнет
с того, который находится в Лондоне. Я  предупредил  обитателей
дома,  чтобы  избежать второй трагедии, и мы достигли блестящих
результатов. К этому времени я уже твердо знал, что мы охотимся
за жемчужиной Борджиев. Имя убитого связало все факты  воедино.
Оставался  всего один бюст -- тот, который находился в Рединге,
-- и жемчужина могла быть только в нем. Я  купил  этот  бюст  в
вашем присутствии. И вот жемчужина.
     Мы несколько мгновений молчали.
     -- Да,--  сказал Лестрейд,-- много раз убеждался я в ваших
необычайных способностях, мистер Холмс,  но  такого  мастерства
мне еще встречать не приходилось.
     -- Спасибо! -- сказал Холмс. -- Спасибо!

     Примечания

     1 Борджиа -- богатый и знатный род, игравший видную роль в
истории Италии XV века.

     Перевод М. и Н. Чуковских


     Артур Конан-Дойль.
     Человек с рассеченной губой

     Айза Уитни приучился курить опий. Еще в колледже, прочитав
книгу   де   Куинси,  в  которой  описываются  сны  и  ощущения
курильщика опия, он начал подмешивать  опий  к  своему  табаку,
чтобы  пережить  то,  что  пережил  этот писатель. Как и многие
другие, он скоро убедился, что начать курить гораздо легче, чем
бросить, и в продолжение многих лет был  рабом  своей  страсти,
внушая  сожаление и ужас всем своим друзьям. Я так и вижу перед
собой его желтое, одутловатое  лицо,  его  глаза  с  набрякшими
веками  и  сузившимися  зрачками, его тело, бессильно лежащее в
кресле,-- жалкие развалины человека.
     Однажды вечером, в июне 1889 года, как  раз  в  то  время,
когда  начинаешь  уже зевать и посматривать на часы, в квартире
моей раздался звонок. Я выпрямился в кресле,  а  жена,  опустив
свое шитье на колени, недовольно поморщилась.
     -- Пациент!  --  сказала  она.  --  Тебе  придется  идти к
больному.
     Я вздохнул, потому что незадолго до этого  вернулся  домой
после целого дня утомительной работы.
     Мы  услышали шум отворяемой двери и чьи-то торопливые шаги
в коридоре. Дверь нашей комнаты распахнулась, и  вошла  дама  в
темном платье, с черной вуалью на лице.
     -- Извините,  что  я ворвалась так поздно, -- начала она и
вдруг, потеряв самообладание, бросилась к моей жене, обняла  ее
и  зарыдала  у  нее  на  плече.  --  Ох,  у меня такое горе! --
воскликнула она. -- Мне так нужна помощь!
     -- Да ведь это Кэт Уитни, -- сказала  жена,  приподняв  ее
вуаль.  -- Как ты испугала меня, Кэт! Мне и в голову не пришло,
что это ты.
     -- Я обращаюсь к тебе, потому что не знаю, что делать.
     Это было обычным  явлением.  Люди,  с  которыми  случалась
беда, устремлялись к моей жене, как птицы к маяку.
     -- И  правильно  поступила. Садись поудобнее, выпей вина с
водой и рассказывай, что  случилось.  Может  быть,  ты  хочешь,
чтобы я отправила Джеймса спать?
     -- О нет, нет! От доктора я тоже жду совета и помощи. Дело
идет об Айзе. Вот уже два дня, как его нет дома. Я так боюсь за
него!
     Не  в  первый раз беседовала она с нами о своем несчастном
муже -- со мной как с доктором, а с женой как со  своей  старой
школьной подругой. Мы утешали и успокаивали ее как могли. Знает
ли  она,  где  находится  ее  муж?  Нельзя ли съездить за ним и
привезти его домой?
     Оказалось, что это вполне возможно. Ей было известно,  что
за  последнее  время  он  обычно  курил опий в притоне, который
находился на одной из восточных улиц Сити. До сих пор его оргии
всегда ограничивались одним днем  и  к  вечеру  он  возвращался
домой в полном изнеможении, совершенно разбитый, но на этот раз
он  отсутствует  уже  сорок  восемь часов и, конечно, лежит там
среди всяких подозрительных личностей, сдыхая яд или  отсыпаясь
после  курения. Она была убеждена, что он находился именно там,
в "Золотом самородке" на Эппер-Суондем-лейн. Но что  она  может
сделать?  Как  может она, молодая, застенчивая, робкая женщина,
войти в такое место и вырвать своего мужа из толпы подонков?
     Не пойти ли нам с ней вместе? Впрочем, зачем  ей  идти?  Я
лечил  Айзу  Уитни и, как доктор, мог повлиять на него. Без нее
мне будет легче справиться с ним. Я дал ей слово, что в течение
ближайших двух часов усажу ее мужа в кэб и отправлю домой, если
он действительно находится в "Золотом самородке".
     Через десять минут, покинув уютную гостиную, я уже  мчался
в  экипаже  на  восток.  Я  знал,  что  мне  предстоит довольно
необычное дело, но в действительности оно оказалось  еще  более
странным, чем я ожидал.
     Сначала  все  шло  хорошо.  Эппер-Суондем-лейн  -- грязный
переулок, расположенный позади высоких верфей, которые  тянутся
на  восток  вдоль северного берега рек'и, вплоть до Лондонского
моста. Притон, который я разыскивал, находился в подвале  между
грязной лавкой и кабаком; в эту черную дыру, как в пещеру, вели
крутые   ступени.   Посередине  каждой  ступеньки  образовалась
ложбинка -- такое множество пьяных ног спускалось и поднималось
по ним.
     Приказав кэбу  подождать,  я  спустился  вниз.  При  свете
мигающей  керосиновой  лампочки, висевшей над дверью, я отыскал
щеколду и  вошел  в  длинную  низкую  комнату,  полную  густого
коричневого  дыма;  вдоль стен тянулись деревянные нары, как на
баке эмигрантского корабля.
     Сквозь мрак я не без труда  разглядел  безжизненные  тела,
лежащие  в  странных,  фантастических  позах:  со  сгорбленными
плечами, с поднятыми  коленями,  с  запрокинутыми  головами,  с
торчащими  вверх подбородками. То там, то тут замечал я темные,
потухшие глаза, бессмысленно уставившиеся на меня.  Среди  тьмы
вспыхивали  крохотные красные огоньки, тускневшие по мере того,
как  уменьшалось  количество  яда  в  маленьких   металлических
трубках.  Большинство  лежали  молча,  но иные бормотали что-то
себе под нос, а иные вели беседы странными низкими  монотонными
голосами,  то  возбуждаясь  и  торопясь,  то  внезапно смолкая,
причем  никто  не  слушал  своего  собеседника  --  всякий  был
поглощен  лишь  собственными  мыслями.  В  самом  дальнем конце
подвала стояла маленькая  жаровня  с  пылающими  углями,  возле
которой на трехногом стуле сидел высокий, худой старик, опустив
подбородок  на  кулаки,  положив  локти  на колени и неподвижно
глядя в огонь.
     Как  только  я  вошел,  ко  мне  кинулся  смуглый  малаец,
протянул  мне  трубку, порцию опия и показал свободное место на
нарах.
     -- Спасибо, я не могу здесь  остаться,  --  сказал  я.  --
Здесь   находится  мой  друг,  мистер  Айза  Уитни.  Мне  нужно
поговорить с ним.
     Справа от  меня  что-то  шевельнулось,  я  услышал  чье-то
восклицание  и,  вглядевшись  во  тьму,  увидел  Уитни, который
пристально  смотрел  на  меня,  бледный,  угрюмый  и   какой-то
встрепанный.
     -- Боже, да это Уотсон! -- проговорил он.
     Он  находился  в  состоянии  самой плачевной реакции после
опьянения.
     -- Который теперь час, Уотсон?
     -- Скоро одиннадцать.
     -- А какой нынче день?
     -- Пятница, девятнадцатое июня.
     -- Неужели? А я думал, что еще среда. Нет, сегодня  среда.
Признайтесь,  что  вы  пошутили.  И  что  вам  за  охота пугать
человека!
     Он закрыл лицо ладонями и зарыдал.
     -- Говорю вам, что сегодня пятница. Ваша жена ждет вас уже
два дня. Право, вам должно быть стыдно!
     -- Я и стыжусь. Но вы  что-то  путаете,  Уотсон,  я  здесь
всего  несколько  часов.  Три  трубки... четыре трубки... забыл
сколько! Но я  поеду  с  вами  домой.  Я  не  хочу,  чтобы  Кэт
волновалась... Бедная маленькая Кэт! Дайте мне руку. Есть у вас
кэб?
     -- Есть. Ждет у дверей
     -- В  таком  случае,  я  уеду  сейчас  же. Но я им должен.
Узнайте, сколько я должен, Уотсон. Я совсем размяк  и  ослабел.
Нет сил даже расплатиться.
     По  узкому  проходу  между двумя рядами спящих, задерживая
дыхание, чтобы не вдыхать одуряющих паров  ядовитого  зелья,  я
отправился   разыскивать   хозяина.   Поровнявшись   с  высоким
стариком, сидевшим у жаровни, я почувствовал, что  меня  кто-то
дергает за пиджак, и услышал шепот:
     -- Пройдите мимо меня, а потом оглянитесь.
     Эти  слова я расслышал вполне отчетливо. Их мог произнести
только  находившийся  рядом  со  мной  старик.  Однако  у  него
по-прежнему  был  такой  вид, будто он погружен в себя и ничего
кругом не замечает. Он сидел тощий, сморщенный,  согбенный  под
тяжестью  лет; трубка с опием висела у него между колен, словно
вывалившись из его обессиленных  пальцев.  Я  сделал  два  шага
вперед  и  оглянулся.  Мне  понадобилось все мое самообладание,
чтобы не вскрикнуть от удивления. Он повернулся так,  что  лица
его  не  мог  видеть  никто, кроме меня. Спина его выпрямилась,
морщины разгладились, в  тусклых  глазах  появился  их  обычный
блеск.  Возле  огня  сидел, посмеиваясь над моим удивлением, не
кто иной, как Шерлок Холмс. Он сделал мне украдкой знак,  чтобы
я  подошел  к  нему,  и опять превратился в дрожащего старика с
отвислой губой.
     -- Холмс! --  прошептал  я.  --  Что  делаете  вы  в  этом
притоне?
     -- Говорите  как  можно  тише,  -- прошептал он, -- у меня
превосходный слух.  Если  вы  избавитесь  от  вашего  ошалелого
друга, я буду счастлив немного побеседовать с вами.
     -- Меня за дверью ждет кэб.
     -- Так отправьте вашего друга домой одного в этом кэбе. Вы
можете  за  него  не  бояться,  так  как он слишком слаб, чтобы
впутаться в какой-нибудь скандал. Будет лучше  всего,  если  вы
пошлете  с  кучером записку вашей жене, что вы встретили меня и
остались со мной. Подождите меня на улице, я выйду  через  пять
минут.
     Трудно  отказать Шерлоку Холмсу: его требования всегда так
определенны и точны и выражены  таким  повелительным  тоном.  К
тому  же  я  чувствовал, что, как только я усажу Уитни в кэб, я
уже выполню все свои обязательства по отношению к  нему  и  мне
уже   ничто   не  помешает  принять  участие  в  одном  из  тех
необычайных  приключений,   которые   составляли   повседневную
практику моего знаменитого друга.
     Помогать  Шерлоку  Холмсу  в  его изысканиях было для меня
наивысшим счастьем. Поэтому я тотчас же написал  записку  жене,
заплатил  за  Уитни,  усадил  его  в кэб и стал терпеливо ждать
неподалеку от дома.  Кэб  сразу  же  скрылся  во  мраке.  Через
несколько минут из курильни вышел старик, и я зашагал за ним по
улице.  Два  квартала  он прошел не разгибая спины и неуверенно
шаркая   старческими   ногами.   Потом   торопливо   оглянулся,
выпрямился и от души захохотал. Предо мною был Шерлок Холмс.
     -- Вероятно, Уотсон, -- оказал он, -- вы вообразили, что я
пристрастился к курению опия.
     -- По  правде  сказать, я действительно был удивлен, когда
увидел вас в этой трущобе.
     -- И все же я удивился еще больше, чем вы, когда увидел  в
этой трущобе вас.
     -- Я искал там друга.
     -- А я -- врага.
     -- Врага?
     -- Да.   Короче   говоря,   Уотсон,  я  занят  чрезвычайно
любопытным  делом  и  надеялся  узнать  кое-что  из  бессвязной
болтовни  очумелых  курильщиков  опия.  Прежде  мне  это иногда
удавалось. Если бы меня узнали в  той  трущобе,  жизнь  моя  не
стоила  бы  медяка,  так  как  я уже бывал там не раз и негодяй
ласкар, хозяин  притона,  поклялся  расправиться  со  мною.  На
задворках  этого дома, возле верфи святого Павла, есть потайная
дверца, которая могла бы порассказать много диковинных  историй
о том, что выбрасывают через нее в черные, безлунные ночи.
     -- Неужели трупы?
     -- Да, Уотсон, трупы. Мы с вами были бы миллионерами, если
бы получили  по тысяче фунтов за каждого несчастного, убитого в
этом притоне. Это самая страшная ловушка на всем берегу реки, и
я опасаюсь, что Невилл Сент-Клер, попавший в  нее,  никогда  не
вернется домой. Но мы тоже устроим ловушку.
     Шерлок  Холмс  сунул  два  пальца  в рот и резко свистнул.
Тотчас же издалека донесся такой же свист, а затем мы  услышали
грохот колес и стук копыт.
     -- Ну  что  же,  Уотсон, -- сказал Холмс, когда из темноты
вынырнула двуколка с двумя фонарями,  бросавшими  яркие  полосы
света, -- поедете вы со мною?
     -- Если буду вам полезен...
     -- Верный   товарищ  всегда  полезен.  В  моей  комнате  в
"Кедрах" имеются две кровати.
     -- В "Кедрах"?
     -- Да. Так называется дом мистера Сент-Клера. Я буду  жить
в его доме, пока не распутаю это дело.
     -- Где же этот дом?
     -- В  Кенте,  неподалеку  от  Ли.  Нам нужно проехать семь
миль.
     -- Ничего не понимаю.
     -- Вполне  естественно.  Сейчас   я   вам   все   объясню.
Садитесь...  Хорошо,  Джон,  вы  нам  больше  не нужны. Вот вам
полкроны. Ждите меня завтра  часов  в  одиннадцать.  Дайте  мне
вожжи. Прощайте.
     Он  хлестнул лошадь, и мы понеслись по бесконечным темным,
пустынным улицам и наконец очутились на каком-то широком мосту,
под которым медленно текли мутные воды  реки.  За  мостом  были
такие же улицы с кирпичными домами; тишина этих улиц нарушалась
только  тяжелыми  размеренными  шагами полицейских да песнями и
криками запоздалых гуляк.
     Черные тучи медленно ползли по небу, и  в  разрывах  между
ними то там, то здесь тускло мерцали звезды. Холмс молча правил
лошадью,  в  глубокой задумчивости опустив голову на грудь, а я
сидел рядом с ним, стараясь отгадать, что занимает его мысли, и
не смея прервать его раздумье. Мы проехали несколько миль и уже
пересекали пояс пригородных вилл,  когда  он  наконец  очнулся,
передернул плечами и закурил трубку.
     -- Вы  наделены  великим  талантом  молчания,  Уотсон,  --
сказал  он.  --  Благодаря  этой  способности  вы   незаменимый
товарищ.  Однако  сейчас  мне нужен человек, с которым я мог бы
поболтать, чтобы разогнать неприятные мысли.  Представления  не
имею,  что  я  скажу  этой  маленькой  милой женщине, когда она
встретит меня на пороге.
     -- Вы забываете, что я ничего не знаю.
     -- У меня как раз хватит времени рассказать вам все,  пока
мы  доедем до Ли. Дело кажется до сметного простым, а между тем
я не знаю, как за него взяться. Нитей много, но ни за  одну  из
них  я  не  могу  ухватиться  как  следует. Я расскажу вам все,
Уотсон, и, быть может, вам удастся найти  хоть  искру  света  в
окружающем мраке.
     -- Рассказывайте.
     -- Несколько  лет назад -- точнее, в мае 1884 года -- в Ли
появился  джентльмен  по  имени  Невилл  Сент-Клер,   который.,
видимо,  имел много денег. Он снял большую виллу, разбил вокруг
нее  прекрасный  сад  и  зажил  на  широкую  ногу,   по-барски.
Мало-помалу  он  подружился с соседями и в 1887 году женился на
дочери местного пивовара, от которой  теперь  имеет  уже  двоих
детей. Определенных занятий у него нет, но он прянимаег участие
в  нескольких  коммерческих  предприятиях  и обычно каждое утро
ездит в город,  возвращаясь  оттуда  с  поездом  5.14.  Мистеру
Сеят-Клеру  теперь  тридцать  семь  лет.  Живет  он скромно; он
хороший  муж  и  любящий  отец;  люди,  встречавшиеся  с   ним,
отзываются  о нем превосходно. Могу еще прибавить, что долгов у
него всего восемьдесят восемь  фунтов  десять  шиллингов,  а  в
банке  на  его текущем счету двести двадцать фунтов стерлингов.
Следовательно, нет оснований предполагать какие-нибудь денежные
затруднения.
     В прошлый понедельник мистер Невилл Сент-Клер отправился в
город раньше обычного, сказав перед отъездом, что  у  него  два
важных  дела  и  что  он  привезет  своему  сынишке  коробку  с
кубиками. Случайно в тот же самый понедельник, вскоре после его
отъезда,  жена  его  получила  телеграмму,  что  на  ее  имя  в
Эбердинском  пароходном  обществе получена небольшая, но весьма
ценная посылка, которую она ожидала уже давно. Если  вы  хорошо
знаете  Лондон,  вам  известно,  что  контора этого пароходного
общества  помещается  на  Фресно-стрит,  которая  упирается   в
Эппер-Суондем-лейн,  где  вы нашли меня сегодня вечером. Миссис
Сеит-Клер позавтракала, отправилась в город, сделала  кое-какие
покупки,  заехала в кантору общества, получила там свою посылку
и в четыре  часа  тридцать  пять  минут  шла  по  Суондем-лейн,
направляясь к вокзалу... До сих пор вам все ясно, не правда ли?
     -- Конечно, здесь нет ничего непонятного.
     -- Если  помните, в понедельник было очень жарко, и миссис
Сент-Клер шла медленно, поглядывая, нет ли где кэба, так как ей
очень не понравился район города, в котором  она  очутилась.  И
вот,  идя  по  Суондем-лейп,  она  внезапно услышала крик и вся
похолодела, увидев своего мужа, который смотрел на нее из  окна
второго этажа какого-то дома и, как ей показалось, жестами звал
ее к себе. Окно было раскрыто, и она ясно разглядела лицо мужа,
показавшееся  ей  чрезвычайно  взволнованным. Он протянул к ней
обе руки  и  вдруг  исчез  так  внезапно,  будто  его  насильно
оттащили  от  окна.  Однако  ее  зоркий  женский  взгляд  успел
заметить, что, хотя он одет в тот же черный пиджак,  в  котором
он уехал из дому, на нем нет ни воротничка, ни галстука.
     Уверенная, что с мужем случилась беда, она сбежала вниз по
ступенькам  (дом  был  тот самый, в котором помещается трущоба,
где вы нашли меня нынче вечером)  и,  пробежав  через  переднюю
комнату,  попыталась  подняться  по лестнице, ведущей в верхние
этажи. Но у лестницы  она  наткнулась  на  негодяя  ласкара,  о
котором   я   вам  сейчас  говорил.  Ласкар  с  помощью  своего
подручного  выставил  ее  на  улицу.  У  него  есть  подручный,
датчанин.  Обезумев  от  ужаса,  она  побежала  по  улице  и, к
счастью,  на  Фресно-стрит   встретила   полицейских,   которые
совершали обход во главе с инспектором.
     Инспектор   с   двумя  констеблями  последовал  за  миссис
Сент-Клер, и, несмотря на  упорное  сопротивление  хозяина,  им
удалось  проникнуть  в  ту  комнату,  в окне которой она видела
мужа. Но здесь его не оказалось. Во всем этаже не нашли никого,
кроме  какого-то  калеки  отвратительной  внешности,   который,
видимо,  там  и  живет.  И  он и ласкар упорно клялись, что тут
никого больше не было. Они так  решительно  все  отрицали,  что
инспектор  стал  было  уже  сомневаться,  не ошиблась ли миссис
Сент-Клер,  как  вдруг  она  с  криком  кинулась  к  небольшому
деревянному  ящичку,  стоявшему  на  столе,  и  сорвала  с него
крышку. Из ящичка посыпались детские кубики. То  была  игрушка,
которую ее муж обещал привезти из города.
     Эта находка и внезапное смущение калеки убедили инспектора
в серьезности  дела.  Комнаты  были тщательно обысканы, и обыск
привел к открытию гнусного преступления.
     Убранство этой квартиры, конечно, убогое. Передняя комната
представляет  собою  что-то  вроде  гостиной,  а  рядом  с  ней
помещается  небольшая спальня, окно которой выходит на задворки
одной из верфей. Между верфью и окном спальни есть узкий канал,
который  высыхает  во  время  отлива,  а   во   время   прилива
наполняется  водой  на  четыре с половиной фута. Окно в спальне
широкое и открывается снизу.
     При осмотре были обнаружены на  подоконнике  следы  крови;
несколько  кровавых  пятен нашли также и на деревянном полу. За
шторой в передней комнате удалось обнаружить всю одежду мистера
Невилла Сент-Клера. Не было только его  пиджака.  Его  ботинки,
его  носки, его шляпа, его часы -- все оказалось тут. На одежде
не нашли никаких следов насилия. Но сам мистер Невилл Сент-Клер
бесследно исчез. Исчезнуть он мог только через окно, и зловещие
кровавые пятна на подоконнике ясно указывали, что вряд  ли  ему
удалось  спастись  вплавь,  тем  более  что  в  тот  час, когда
совершалась трагедия, прилив достиг наивысшего уровня.
     Теперь обратимся к негодяям, на которых падает подозрение.
Лаокар известен как человек с темным прошлым,  но  из  рассказа
миссис  Сент-Клер мы знаем, что через несколько мгновений после
появления ее мужа в окне он находился внизу, и,  следовательно,
его  можно  считать лишь соучастником преступления. Он отрицает
всякую свою причастность к этому делу. По его  словам,  у  него
нет ни малейшего представления о том, чем вообще занимается его
жилец,   Хью   Бун.   Появление  в  комнате  одежды  пропавшего
джентльмена -- для него полнейшая загадка.
     Вот все, что известно о хозяине-ласкаре. Теперь  обратимся
к угрюмому калеке, который живет во втором этаже над притоном и
безусловно   является  последним  человеком,  видевшим  Невилла
Сенг-Клера. Его зовут Хью Бун, и его  безобразное  лицо  хорошо
знает   всякий,   кому  приходится  часто  бывать  в  Сити.  Он
профессиональный  нищий;  впрочем,  для   того   чтобы   обойти
полицейские  правила,  он  делает  вид,  будто продает восковые
спички.
     Как вы,  вероятно,  не  раз  замечали,  на  левой  стороне
Трэд-Нидл-стрит  есть  ниша.  В  этой нише сидит калека, поджав
ноги и разложив у себя на коленях несколько спичечных коробков;
вид его вызывает сострадание, и дождь милостыни так и льется  в
грязную  кожаную  кепку, которая лежит перед ним на мостовой. Я
не  раз  наблюдал  за  ним,  еще  не   предполагая,   что   нам
когда-нибудь  придется познакомиться с ним, как с преступником,
и всегда удивлялся тому, какую обильную  жатву  он  собирает  в
самое  короткое  время. У него такая незаурядная внешность, что
никто не может  пройти  мимо,  не  обратив  на  него  внимания.
Оранжево-рыжие  волосы,  бледное лицо, изуродованное чудовищным
шрамом, нижний  конец  которого  рассек  надвое  верхнюю  губу,
бульдожий   подбородок  и  проницательные  темные  глаза,  цвет
которых представляет такой резкий контраст с цветом его  волос,
-- все это выделяет его из серой толпы попрошаек. У него всегда
наготове едкая шутка для каждого, кто, проходя мимо, попытается
задеть его насмешливым словом.
     Таков   обитатель   верхнего   этажа  этой  подозрительней
курильни... После него никто уже не видел джентльмена, которого
мы разыскиваем.
     -- Но ведь он калека! -- сказал я.  --  Как  мог  он  один
совладать с сильным, мускулистым молодым человеком?
     -- У него искалечена только нога, и он слегка прихрамывает
на ходу,  вообще же он здоровяк и силач. Вы, Уотсон, как медик,
конечно,  знаете,   что   часто   слабость   одной   конечности
возмещается необычайной силой других.
     -- Пожалуйста, рассказывайте дальше.
     -- При  виде  крови  на подоконнике миссис Сент-Клер стало
дурно, и ее отправили домой в сопровождении  полицейского,  тем
более  что для дальнейшего расследования ее присутствие не было
необходимо. Инспектор Бартон, принявший на себя  ведение  этого
дела, тщательно обыскал весь притон, но не нашел ничего нового.
Сделали  ошибку:  не  арестовали  Буна в первую же минуту и тем
самым предоставили ему возможность в течение  нескольких  минут
обменяться  двумя-тремя  словами  со  своим  другом,  ласкаром.
Однако ошибка  эта  была  скоро  исправлена:  Буна  схватили  и
обыскали.  Но обыск не дал никаких улик против него. Правда, на
правом рукаве его рубашки оказались следы крови, но он  показал
полицейским  свой  безымянный палец, на котором был порез возле
самого ногтя, и  прибавил,  что  следы  крови  на  подоконнике,
вероятно,  являются  следствием  того  же  пореза,  так  как он
подходил к окну, когда у него из пальца шла  кровь.  Он  упорно
утверждал,  что  никогда не видел мистера Сент-Клера, и клялся,
что присутствие одежды этого джентльмена у него  в  комнате  --
такая  же  тайна  для  него,  как  и  для  полиции. А когда ему
передали, что миссис Сент-Клер видела своего мужа  в  окне  его
комнаты,  он  сказал,  что  это  ей  либо почудилось в припадке
безумия, либо просто приснилось.  Буна  отвели  в  участок.  Он
громко протестовал. Инспектор остался поджидать отлива, надеясь
обнаружить   на   дне   капала   какие-нибудь  новые  улики.  И
действительно, в липкой грязи, на самом дне, нашли кое-что,  но
совсем  не  то,  что  они  с таким страхом ожидали найти. Когда
отхлынула вода, они  обнаружили  в  канале  не  самого  Невилла
Сент-Клера, а лишь пиджак Heвилла Сент-Клера. И как вы думаете,
что они нашли в карманах пиджака?
     -- Представить себе не могу.
     -- Я  и не думаю, чтобы вы могли угадать. Все карманы были
набиты монетами в пенни и в полпенни -- четыреста двадцать одно
пенни и двести семьдесят полпенни. Неудивительно, что отлив  не
унес  пиджака.  А вот труп -- дело другое. Между домом и верфью
очень сильное течение. Вполне допустимо, что труп был унесен  в
реку, в то время как тяжеловесный пиджак остался на дне.
     -- Но,  если  не  ошибаюсь,  всю  остальную одежду нашли в
комнате. Неужели на трупе был один лишь пиджак?
     -- Нет, сэр, но этому можно найти объяснение. Предположим,
что Бун выбросил Невилла Сент-Клера через окно и этого никто не
видел. Что стал бы он делать дальше?  Естественно,  что  первым
долгом  он попытался бы избавиться от одежды, которая могла его
выдать. Он берет пиджак, хочет выбросить его за  окно,  но  тут
ему  приходит  в  голову, что пиджак не потонет, а поплывет. Он
страшно торопится, ибо слышит суматоху на лестнице, слышит, как
жена Сент-Клера требует, чтобы ее пустили к мужу, да  вдобавок,
быть может, его сообщник ласкар предупреждает его о приближении
полиции.  Нельзя терять ни минуты. Он кидается в укромный угол,
где спрятаны плоды его нищенства, и  набивает  карманы  пиджака
первыми  попавшимися  под  руку  монетами. Затем он выбрасывает
пиджак и хочет выбросить остальные вещи, но слышит шум шагов на
лестнице и перед появлением полиции  едва  успевает  захлопнуть
окно.
     -- Это правдоподобно.
     -- Примем   это   как   рабочую   гипотезу,  за  неимением
лучшего... Бун, как я вам уже говорил, был арестован и приведен
в участок. Прежняя его жизнь, в сущности, безупречяа. Правда, в
продолжение многих лет он  был  известен  как  профессиональный
нищий, но жил спокойно и ни в чем дурном замечен не был.
     Вот  в  каком положении находится все это дело в настоящее
время. Как видите, по- прежнему остаются нерешенными вопросы  о
том, что делал Невилл Сент-Клер в этой курильне опия, что там с
ним  случилось, где он теперь и какое отношение имеет Хью Бун к
его исчезновению. Должен признаться, что не помню случая в моей
практике, который на первый взгляд казался бы таким  простым  и
был бы в действительности таким трудным.
     Пока   Шерлок   Холмс  рассказывал  мне  подробности  этих
удивительных происшествий,  мы  миновали  предместье  огромного
города,  оставили позади последние дома и покатили по дороге, с
обеих сторон которой тянулись деревенские  плетни.  Как  раз  к
тому  времени, как мы очутились в деревне, весь его рассказ был
закончен. Кое-где в окнах мерцали огни.
     -- Мы въезжаем в Ли, -- сказал мой приятель. --  За  время
нашего  небольшого  путешествия  мы  побывали  в трех графствах
Англии: выехали из Миддлсекса, пересекли угол Сэрри и  приехали
в  Кент.  Видите  те  огоньки между деревьями? Это "Кедры". Там
возле  лампы  сидит   женщина,   настороженный   слух   которой
несомненно уже уловил стук копыт нашей лошади.
     -- Отчего,   ведя  это  дело,  вы  живете  тут,  а  не  на
Бейкер-стрит? -- спросил я.
     -- Оттого, что  многое  приходится  расследовать  здесь...
Миссис  Сент-Клер  любезно  предоставила в мое распоряжение две
комнаты, и можете быть уверены,  что  она  будет  рада  оказать
гостеприимство моему другу, помогающему мне в моих розысках. О,
как  тяжело  мне  встречаться  с  ней,  Уотсон,  пока я не могу
сообщить ей ничего нового о ее муже! Приехали! Тпру!..
     Мы остановились перед большой  виллой,  окруженной  садом.
Передав  лошадь  выбежавшему нам навстречу конюху, мы с Холмсом
пошли к дому по узенькой дорожке, посыпанной гравием. При нашем
приближении дверь распахнулась, и у порога появилась  маленькая
белокурая  женщина  в  светлом  шелковом  платье  с отделкой из
пышного розового шифона. Одной рукой она держалась за дверь,  а
другую  подняла  в  нетерпении;  нагнувшись вперед, полураскрыв
губы, жадно глядя на нас, она,  казалось,  всем  своим  обликом
спрашивала, что нового мы ей привезли.
     -- Ну? -- громко спросила она.
     Заметив,  что  нас  двое, она радостно вскрикнула, но крик
этот превратился в стон, когда товарищ мой  покачал  головой  и
пожал плечами.
     -- Узнали что-нибудь хорошее?
     -- Нет.
     -- А дурное?
     -- Тоже нет.
     -- И то слава богу. Но входите же. У вас был трудный день,
вы, наверно, устали.
     -- Это мой друг, доктор Уотсон. Он был чрезвычайно полезен
мне во   многих   моих   расследованиях,   и,   по   счастливой
случайности,   мне   удалось   привезти   его    сюда,    чтобы
воспользоваться его помощью в наших поисках.
     -- Рада  вас видеть, -- сказал она, приветливо пожимая мне
руку. -- Боюсь, что  вам  покажется  у  нас  неуютно.  Ведь  вы
знаете, какой удар внезапно обрушился на нашу семью...
     -- Сударыня, -- сказал я, -- я отставной солдат, привыкший
к походной  жизни,  но,  право, если бы даже я не был солдатом,
вам не в чем было бы извиняться  передо  мною.  Буду  счастлив,
если мне удастся принести пользу вам или моему другу.
     -- Мистер  Шерлок  Холмс, -- сказала она, вводя нас в ярко
освещенную столовую, где нас поджидал холодный ужин, -- я  хочу
задать  вам несколько откровенных вопросов и прошу вас ответить
на них так же прямо и откровенно.
     -- Извольте, сударыня.
     -- Не щадите моих чувств. Со мной не бывает ни истерик, ни
обмороков. Я хочу знать ваше настоящее, подлинное мнение.
     -- О чем?
     -- Верите ли вы в глубине души, что Невилл жив?
     Шерлок Холмс, видимо, был смущен этим вопросом.
     -- Говорите откровенно,-- повторила она, стоя на  ковре  и
пристально глядя Холмсу в лицо.
     -- Говоря откровенно, сударыня, не верю.
     -- Вы думаете, что он умер?
     -- Да, думаю.
     -- Убит?
     -- Я этого не утверждаю.
     -- В какой же день он умер?
     -- В понедельник.
     -- В  таком случае, мистер Холмс, будьте любезны объяснить
мне, каким образом я могла получить от него сегодня это письмо?
     Шерлок  Холмс  вскочил  с  кресла,  словно   его   ударило
электрическим током.
     -- Что? -- закричал он.
     -- Да, сегодня.
     Она улыбалась, держа в руке листок бумаги.
     -- Можно прочитать?
     -- Пожалуйста.
     Он  выхватил  письмо  у нее из рук, разложил его на столе,
разгладил и принялся внимательно рассматривать.  Я  поднялся  с
кресла  и  стал  смотреть через его плечо. Конверт был простой,
конторский; на конверте стоял почтовый штемпель  Гревзенда;  на
штемпеле  --  сегодняшнее или, вернее, вчерашнее число, так как
полночь уже миновала.
     -- Грубый почерк, -- пробормотал Холмс. -- Уверен, что это
почерк не вашего мужа, сударыня.
     -- Да, на конверте чужой почерк, но внутри -- почерк моего
мужа.
     -- Человеку, который надписывал конверт, пришлось наводить
справки о вашем адресе.
     -- Откуда вы это знаете?
     -- Имя на конверте, как видите, выделяется своей чернотой,
потому что чернила, которыми оно написано, высохли сами  собою.
Адрес же бледноват, потому что к нему прикладывали пресс-папье.
Если бы надпись на конверте была сделана сразу и если бы ее всю
высушили  пресс-папье,  все  слова были бы одинаково серы. Этот
человек написал на конверте  сперва  только  ваше  имя  и  лишь
спустя  некоторое  время  приписал  к нему адрес, из чего можно
заключить, что адрес не был ему вначале известен. Конечно,  это
пустяк,  но  в моей профессии нет ничего важнее пустяков. Дайте
мне взглянуть на письмо... Ага! Туда было что-то вложено.
     -- Да, там было кольцо. Его кольцо с печатью.
     -- А вы уверены, что это почерк вашего мужа?
     -- Один из его почерков.
     -- Один из его почерков?
     -- Его почерк, когда он пишет второпях.  Обычно  он  пишет
совсем иначе, но и этот его почерк мне хорошо знаком.
     -- "Дорогая,  не  волнуйся. Все кончится хорошо. Произошла
ошибка, на исправление которой требуется некоторое  время.  Жди
терпеливо.  Невилл"... Написано карандашом на листке, вырванном
из блокнота. Гм! Отправлено сегодня из Гревзенда  человеком,  у
которого  большой  палец чем-то выпачкан. Ха! Если не ошибаюсь,
человек,  заклеивавший  конверт,  жует  табак...  Вы  убеждены,
сударыня, что это почерк вашего мужа?
     -- Убеждена. Это письмо написал Невилл.
     -- Оно  отправлено  сегодня  из  Гревзенда.  Что ж, миссис
Сент-Клер, тучи рассеиваются,  хотя  я  не  могу  сказать,  что
опасность уже миновала.
     --- Однако он жив, мистер Холмс!
     -- Если только это не ловкая подделка, чтобы направить нас
на ложный  след.  Кольцо, в конце концов, ничего не доказывает.
Кольцо могли отнять у него.
     -- Но это его, его, его почерк!
     -- Хорошо. Но что, если письмо написано в  понедельник,  а
послано только сегодня?
     -- Это возможно.
     -- А за этот срок многое могло произойти.
     -- О,  не  отнимайте  у меня моей радости, мистер Холмс! Я
знаю, что с ним ничего не случилось. Мы с ним настолько близки,
что я непременно почувствовала бы, если бы он попал в настоящую
беду. За день до того, как он исчез, он порезал  себе  нечаянно
палец. Я была в столовой, он -- в спальне, и я сразу побежала к
нему,  чувствуя,  что с ним случилась беда. Неужели вы думаете,
что я не знала бы о его смерти, если даже такой пустяк способен
повлиять на меня!
     -- Я человек опытный и знаю, что женское  непосредственное
чутье может быть иногда ценнее всяких логических выводов. И это
письмо, конечно, служит важным указанием, что вы правы. Однако,
если  мистер  Сент-Клер  жив,  если он может писать вам письма,
отчего же он не с вами?
     -- Не знаю. И представить себе не могу.
     -- В понедельник, уезжая, он ни о чем вас не предупреждал?
     -- Нет.
     -- И вы очень удивились, увидев его на Суондем-лейн?
     -- Очень.
     -- Окно было открыто?
     -- Да.
     -- Он мог бы окликнуть вас из окна?
     -- Да.
     -- Между тем, насколько я понял, у него  вырвалось  только
бессвязное восклицание?
     -- Да.
     -- Вы подумали, что он зовет вас на помощь?
     -- Да. Он махнул мне руками.
     -- Но,  быть  может, он вскрикнул от неожиданности. Он мог
всплеснуть руками от изумления, что видит вас.
     -- Возможно.
     -- И вам показалось, что его оттащили от окна?
     -- Он исчез так внезапно...
     -- Он мог просто отскочить от окна. Вы  никого  больше  не
видели в комнате?
     -- Никого.   Но   ведь   этот   отвратительный  нищий  сам
признался,  что  Невилл  был  там.  А  лаокар  стоял  внизу,  у
лестницы.
     -- Совершенно  верно.  Насколько  вы могли разглядеть, ваш
муж был одет, как всегда?
     -- Но на  нем  не  было  ни  воротничка,  ни  галстука.  Я
отчетливо видела его голую шею.
     -- Он когда-нибудь говорил с вами о Суондем-лейн?
     -- Никогда.
     -- А   вы  никогда  не  замечали  каких-нибудь  признаков,
указывающих на то, что он курит опий?
     -- Никогда.
     -- Благодарю вас, миссис Сент-Клер. Это основные пункты, о
которых я  хотел  знать  всш.  Теперь  мы  поужинаем  и  пойдем
отдохнуть,  так  как  весьма возможно, что завтра нам предстоит
много хлопот.
     В наше распоряжение была предоставлена просторная, удобная
комната с двумя кроватями, и я сразу  улегся,  так  как  ночные
похождения  утомили  меня.  Но  Шерлок Холмс, когда у него была
какая-нибудь нерешенная задача, мог не спать по целым суткам  и
даже  неделям, обдумывая ее, сопоставляя факты, рассматривая ее
с разных точек зрения до тех пор, пока ему  не  удавалось  либо
разрешить ее, либо убедиться, что он, находится на ложном пути.
Я  скоро понял, что он готовится просидеть без сна всю ночь. Он
снял пиджак и жилет, надел синий просторный  халат  и  принялся
собирать  в  одну кучу подушки с кровати, с кушетки и с кресел.
Из этих подушек он соорудил себе нечто вроде восточного  дивана
и  взгромоздился  на  него,  поджав  ноги и положив перед собой
пачку табаку и коробок спичек. При тусклом свете лампы я видел,
как он сидит там в облаках голубого дыма, со старой трубкой  во
рту,   рассеянно   устремив   глаза   в   потолок,  безмолвный,
неподвижный, и свет озаряет резкие орлиные черты его лица.
     Так сидел он, когда я засыпал, и так сидел он, когда я при
блеске утреннего солнца открыл глаза, разбуженный его внезапным
восклицанием. Трубка все еще торчала у него изо  рта,  дым  все
еще  вился  кверху,  комната  была полна табачного тумана, а от
пачки табаку, которую я видел вечером, уже ничего не осталось.
     -- Проснулись, Уотсон? -- спросил он.
     -- Да.
     -- Хотите прокатиться?
     -- С удовольствием.
     -- Так одевайтесь. В доме еще все спят,  но  я  знаю,  где
ночует конюх, и сейчас у нас будет коляска.
     При  этих  словах  он усмехнулся; глаза его блестели, и он
нисколько не был похож на того мрачного мыслителя,  которого  я
видел ночью.
     Одеваясь,  я  взглянул  на часы. Неудивительно, что в доме
все еще спали: было двадцать пять минут пятого.  Едва  я  успел
одеться, как вошел Холмс и сказал, что конюх уже запряг лошадь.
     -- Хочу  проверить одну свою версию, -- сказал он, надевая
ботинки. -- Вы, Уотсон, видите перед собой одного из величайших
глупцов, какие только существуют в  Европе!  Я  был  слеп,  как
крот.  Мне  следовало  бы  дать  такого тумака, чтобы я полетел
отсюда до Черинг-кросса! Но теперь я,  кажется,  нашел  ключ  к
этой загадке.
     -- Где же он, ваш ключ? -- спросил я, улыбаясь.
     -- В  ванной,  --  ответил  Холмс.  --  Нет, я не шучу, --
продолжал он, заметив мой недоверчивый взгляд. -- Я уже  был  в
ванной, взял его и спрятал вот сюда, в чемоданчик. Поедем, друг
мой, и посмотрим, подойдет ли этот ключ к замку.
     Мы спустились с лестницы, стараясь ступать как можно тише.
На дворе  уже  ярко сияло утреннее солнце У ворот нас поджидала
коляска; конюх держал под уздцы запряженную лошадь.
     Мы вскочили в  экипаж  и  быстро  покатили  по  лондонской
дороге.  Изредка  мы  обгоняли  телеги, которые везли в столицу
овощи, но на виллах кругом все было тихо -- все  спало,  как  в
заколдованном городе.
     -- В  некоторых  отношениях  это совершенно исключительное
дело, -- сказал Холмс, пуская лошадь галопом.  --  Сознаюсь,  я
был слеп, как крот, но лучше поумнеть поздно, чем никогда.
     Мы  въехали  в  город со стороны Сэрри. В окнах уже начали
появляться заспанные лица только  что  проснувшихся  людей.  Мы
переехали  через  реку  по  мосту Ватерлоо, свернули направо по
Веллингтон-стрит  и  очутились  на  Бау-стрит.  Шерлока  Холмса
хорошо  знали  в полицейском управлении, и, когда мы подъехали,
два констебля отдали ему честь. Один из  них  взял  лошадь  под
уздцы, а другой повел нас внутрь здания.
     -- Кто дежурный? -- спросил Холмс.
     -- Инспектор Брэдстрит, сэр.
     Из  вымощенного  каменными  плитами коридора навстречу нам
вышел высокий грузный полицейский в полной форме.
     -- А, Брэдстрит! Как поживаете? Я хочу поговорить с  вами,
Брэдстрит.
     -- Пожалуйста,   мистер  Холмс.  Зайдите  ко  мне,  в  мою
комнату.
     Комната была похожа на контору: на  столе  огромная  книга
для записей, на стене телефон.
     Инспектор сел за стол:
     -- Чем могу служить, мистер Холмс?
     -- Я  хочу  расспросить вас о том нищем, который замешан в
деле исчезновения мистера Невилла Сент-Клера.
     -- Его арестовали и привезли сюда для допроса.
     -- Я знаю. Он здесь?
     -- В камере.
     -- Не буйствует?
     -- Нет, ведет себя тихо. Но как он грязен, этот негодяй!
     -- Грязен?
     -- Да. Еле-еле заставили его вымыть руки, а  лицо  у  него
черное,  как  у медника. Вот пусть только кончится следствие, а
там уж ему не избежать тюремной  ванны!  Если  бы  вы  на  него
посмотрели, вы согласились бы со мною.
     -- Я очень хотел бы на него посмотреть.
     -- Правда? Это нетрудно устроить. Идите за мной.
     Чемоданчик свой можете оставить здесь.
     -- Нет, я захвачу его с собой.
     -- Хорошо. Пожалуйте сюда.
     Он открыл запертую дверь, спустился по винтовой лестнице и
привел  нас в коридор с выбеленными стенами. Справа и слева шла
вереница дверей.
     -- Его камера -- третья справа, --  сказал  инспектор.  --
Вот здесь.
     Он  осторожно  отодвинул  дощечку  в верхней части двери и
глянул в отверстие.
     -- Спит,  --  сказал  он.  --  Вы  можете  хорошенько  его
рассмотреть.
     Мы  оба приникли к решетке. Арестант крепко спал, медленно
и тяжело дыша. Лицо его было обращено к нам.  Это  был  мужчина
среднего  роста,  одетый,  как  и подобает людям его профессии,
очень  скверно:  сквозь  прорехи  порванного  пиджака   торчали
лохмотья   цветной  рубахи.  Он  был  действительно  необычайно
грязен, но даже толстый слой грязи, покрывавший  лицо,  не  мог
скрыть его отталкивающего безобразия. Широкий шрам шел от глаза
к  подбородку,  и  сквозь  щель,  прорубленную  к верхней губе,
постоянным оскалом торчали три зуба. Клок ярчайших рыжих  волос
падал на лоб и на глаза.
     -- Красавец, не правда ли? -- сказал инспектор.
     -- Ему  необходимо  помыться, -- заметил Холмс. -- Я уже и
раньше об этом догадывался и захватил с собой весь инструмент.
     Он раскрыл чемоданчик и, к нашему изумлению, вынул из него
большую губку.
     -- Хе-хе, да вы шутник! -- засмеялся инспектор.
     -- Будьте любезны, откройте нам тихонько дверь, и мы  живо
придадим ему более приличный вид.
     -- Ладно,  --  оказал инспектор. -- А то он и в самом деле
позорит нашу тюрьму.
     Инспектор открыл дверь,  и  мы  втроем  бесшумно  вошли  в
камеру.  Арестант  шевельнулся,  но сразу же заснул еще крепче.
Холмс подошел к рукомойнику, намочил  свою  губку  и  дважды  с
силой провел ею по лицу арестанта.
     -- Позвольте   мне   представить   вас   мистеру   Невиллу
Сент-Клеру из Ли, в графстве Кент! -- воскликнул Холмс.
     Никогда в жизни не видел я ничего подобного. Лицо  сползло
с  арестанта,  как  кора  с  дерева. Исчез грубый темный загар.
Исчез ужасный шрам, пересекавший все  лицо  наискосок.  Исчезла
разрезанная   губа.  Исчез  отталкивающий  оскал  зубов.  Рыжие
лохматые волосы исчезли от одного  взмаха  руки  Холмса,  и  мы
увидели   бледного,  грустного,  изящного  человека  с  черными
волосами и нежной кожей,  который,  сидя  в  постели,  протирал
глаза и с недоумением глядел на нас, еще не вполне очнувшись от
сна.  Внезапно  он  понял  все,  вскрикнул  и зарылся головой в
подушку.
     -- Боже, -- закричал инспектор, --  да  ведь  это  и  есть
пропавший! Я знаю его, я видел фотографию!
     Арестант  повернулся  к  нам с безнадежным видом человека,
решившего не противиться судьбе.
     -- Будь что будет! -- сказал он. -- За что вы меня держите
здесь?
     -- За убийство мистера Невилла Сент...  Тьфу!  В  убийстве
вас теперь обвинить невозможно. Вас могли бы обвинить, пожалуй,
только  в  попытке  совершить самоубийство,-- сказал инспектор,
усмехаясь. -- Я двадцать семь лет служу в  полиции,  но  ничего
подобного не видел.
     -- Раз я мистер Невилл Сент-Клер, то, значит, преступления
совершено не было и, следовательно, я арестован незаконно.
     -- Преступления  нет, но сделана большая ошибка, -- сказал
Холмс. -- Вы напрасно не доверились жене.
     -- Дело не в жене, а в детях, -- пылко сказал арестант. --
Я не хотел, чтобы они стыдились отца. Боже,  какой  позор!  Что
мне делать?
     Шерлок  Холмс  сел рядом с ним на койку и ласково похлопал
его по плечу.
     -- Если вы позволите разбираться в вашем деле  суду,  вам,
конечно,  не  избежать  огласки,  --  оказал он. -- Но если вам
удастся убедить полицию, что за вами нет никакой  вины,  газеты
ничего  не  узнают.  Инспектор  Брэдстрит  может  записать ваши
показания и передать их надлежащим властям, и дело до  суда  не
дойдет.
     -- О,  как  я  вам  благодарен! -- вскричал арестант. -- Я
охотно перенес бы заточение, даже смертную казнь,  лишь  бы  не
опозорить  детей  раскрытием  моей  несчастной тайны! Вы первые
услышите мою историю...
     Отец мой был учителем  в  Честерфилде,  и  я  получил  там
превосходное  образование.  В  юности  я  много  путешествовал,
работал на сцене и, наконец,  стал  репортером  одной  вечерней
лондонской  газеты.  Однажды моему редактору понадобилась серия
очерков о нищенстве в столице, и  я  вызвался  написать  их.  С
этого  и начались все мои приключения. Чтобы добыть необходимые
для моих очерков  факты,  я  решил  переодеться  нищим  и  стал
попрошайничать.  Когда  я  был  еще актером, я славился умением
гримироваться. Теперь это умение пригодилось. Я раскрасил  себе
лицо,  а для того чтобы вызывать побольше жалости, намалевал на
лице шрам и с помощью пластыря телесного цвета изуродовал  себе
губу,  слегка  приподняв  ее.  Затем,  надев  лохмотья и .рыжий
парик, я сел в самом оживленном месте Сити и принялся под видом
продажи спичек просить милостыню.  Семь  часов  я  просидел  не
вставая,  а  вечером,  вернувшись  домой,  к величайшему своему
изумлению, обнаружил, что набрал  двадцать  шесть  шиллингов  и
четыре пенса.
     Я  написал очерки и позабыл обо всей этой истории. Но вот,
некоторое время спустя, мне предъявили вексель, по  которому  я
поручился  уплатить за приятеля двадцать пять фунтов. Я понятия
не имел, где достать эти деньги, и вдруг мне  в  голову  пришла
отличная  мысль. Упросив кредитора подождать две недели, я взял
на работе отпуск и провел  его  в  Сити,  прося  милостыню.  За
десять  дней  я собрал необходимую сумму и уплатил долг. Теперь
вообразите себе, легко ли работать за два фунта в неделю, когда
знаешь, что эти два фунта  ты  можешь  получить  в  один  день,
выпачкав  себе  лицо,  положив кепку на землю и ровно ничего не
делая?
     Долго длилась борьба между моей гордостью в стремлением  к
наживе,  но страсть к деньгам в конце концов победила. Я бросил
работу и стал все дни  проводить  на  давно  облюбованном  мною
углу,  вызывая  жалость своим уродливым видом и набивая карманы
медяками.
     Только один человек был посвящен в мою тайну  --  владелец
низкопробного  притона  на Суондем-лейн, в котором я поселился.
Каждое утро я выходил оттуда в виде жалкого  нищего,  и  каждый
вечер  я  превращался  там  в хорошо одетого господина, я щедро
платил этому ласкару за его комнаты, так как был уверен, что он
никому ни при каких обстоятельствах не выдаст моей тайны.
     Вскоре я стал откладывать крупные суммы денег. Вряд  ли  в
Лондоне  есть хоть один нищий, зарабатывающий по семисот фунтов
в  год,  а  я  зарабатывал  и  больше.  Я  навострился   шуткой
парировать  замечания прохожих и скоро прославился на все Сити.
Поток пенсов вперемешку с серебром сыпался на меня непрестанно,
и я считал неудачными дни, когда получал  меньше  двух  фунтов.
Чем богаче я становился, тем шире я жил. Я снял дом за городом,
я   женился,   и   никто  не  подозревал,  чем  я  занимаюсь  в
действительности.  Моя  милая  жена  знает,  что  у  меня  есть
какие-то  дела в Сити. Но какого рода эти дела, она не имеет ни
малейшего представления.
     В прошлый понедельник, закончив работу, я  переодевался  у
себя  в  комнате,  как вдруг, выглянув в окно, увидел, к своему
ужасу, что жена моя стоит на улице и смотрит прямо на  меня.  Я
вскрикнул  от  изумления,  поднял  руки,  чтобы закрыть лицо, и
кинулся к моему соучастнику ласкару, умоляя его никого  ко  мне
не пускать. Я слышал внизу голос жены, но я знал, что подняться
она  не  сможет.  Я  быстро разделся, натянул на себя нищенские
лохмотья, парик и разрисовал лицо. Даже жена не могла бы узнать
меня в этом виде.
     Но затем мне  пришло  в  голову,  что  комнату  мою  могут
обыскать  и  тогда  моя  одежда  выдаст меня. Я распахнул окно,
причем второпях задел раненый палец (я поранил себе палец утром
в спальне), и из ранки опять потекла  кровь.  Потом  я  схватил
пиджак,  набитый  медяками, которые я только что переложил туда
из своей нищенской сумы, швырнул его  в  окно,  и  он  исчез  в
Темзе.  Я собирался швырнуть туда и остальную одежду, но тут ко
мне ворвались полицейские и через несколько минут, вместо  того
чтобы быть изобличенным как мистер Невилл Сент-Клер, я оказался
арестованным как его убийца.
     Больше мне нечего прибавить. Желая сохранить грим на лице,
я отказывался   от   умывания.   Зная,  что  жена  будет  очень
тревожиться обо мне, я тайком  от  полицейских  снял  с  пальца
кольцо  и  передал  его  ласкару  вместе с наскоро нацарапанной
запиской, в которой я сообщал ей, что мне не  угрожает  никакая
опасность.
     -- Она только вчера получила эту записку, -- сказал Холмс.
     -- О боже! Какую неделю она провела!
     -- За   ласкаром   следила   полиция,--  сказал  инспектор
Брэдстрит,--  и  ему,  видимо,  никак  не  удавалось  отправить
записку  незаметно.  Он,  вероятно,  передал  ее  какому-нибудь
матросу, завсегдатаю своего притона, а тот в течение нескольких
дней все забывал опустить ее в ящик.
     -- Так это, без сомнения и было, -- подтвердил  Холмс.  --
Но неужели вас никогда не привлекали к суду за нищенство?
     -- Много раз. Но что значит для меня незначительный штраф!
     -- Однако  теперь  вам  придется оставить свое ремесло, --
сказал Брэдстрит. -- Если вы хотите, чтобы полиция  замяла  эту
историю, Хью Бун должен исчезнуть.
     -- Я уже поклялся себе в этом самой торжественной клятвой,
какую только может дать человек.
     -- В  таком случае, все будет забыто, -- сказал Брэдстрит.
-- Но если  вас  заметят  опять,  мы  уже  не  станем  скрывать
ничего...  Мы  очень признательны вам, мистер Холмс, за то, что
вы раскрыли это дело.  Хотел  бы  я  знать,  каким  образом  вы
достигаете подобных результатов.
     -- На этот раз, -- отозвался мой друг, -- мне понадобилось
посидеть  на  пяти  подушках  и выкурить полфунта табаку... Мне
кажется, Уотсон, что, если мы сейчас поедем на Бейкер-стрит, мы
поспеем как раз к завтраку.

     Перевод М. и Н. Чуковских


     Артур Конан-Дойль.
     Три студента

     В  1895  году  ряд обстоятельств -- я не буду здесь на них
останавливаться -- привел мистера Шерлока Холмса и меня в  один
из  наших  знаменитых  университетских  городов; мы пробыли там
несколько  недель  и  за  это   время   столкнулись   с   одним
происшествием,  о  котором  я  собираюсь рассказать, не слишком
запутанным,   но   весьма   поучительным.   Разумеется,   любые
подробности,  позволяющие читателю определить, в каком колледже
происходило дело или  кто  был  преступник,  неуместны  и  даже
оскорбительны.  Столь  позорную  историю  можно было бы предать
забвению безо всякого ущерба. Однако с должным тактом ее  стоит
изложить,  ибо  в ней проявились удивительные способности моего
друга. В  своем  рассказе  я  постараюсь  избегать  всего,  что
позволит угадать, где именно это случилось или о ком идет речь.
     Мы  остановились тогда в меблированных комнатах неподалеку
от библиотеки,  где  Шерлок  Холмс  изучал  древние  английские
хартии,--  его труды привели к результатам столь поразительным,
что они смогут  послужить  предметом  одного  из  моих  будущих
рассказов.  И  как-то вечером нас посетил один знакомый, мистер
Хилтон Сомс, -- преподаватель  колледжа  Святого  Луки.  Мистер
Сомс  был  высок  и  худощав  и  всегда  производил впечатление
человека нервозного и вспыльчивого. Но на сей раз он просто  не
владел  собой,  и  по  всему было видно; что произошло нечто из
ряда вон выходящее.
     --- Мистер Холмс, не сможете ли вы уделить  мне  несколько
часов  вашего  драгоценного времени? У нас в колледже случилась
пренеприятная история,  и,  поверьте,  если  бы  не  счастливое
обстоятельство,  что  вы сейчас в нашем городе, я бы и не знал,
как мне поступить.
     -- Я очень занят, и мне  не  хотелось  бы  отвлекаться  от
своих занятий, -- отвечал мой друг. -- Советую вам обратиться в
полицию.
     -- Нет, нет, уважаемый сэр, это невозможно. Если делу дать
законный  ход,  его  уже  не  остановишь,  а  это как раз такой
случай, когда следует любым путем избежать  огласки,  чтобы  не
бросить тень на колледж. Вы известны своим тактом не менее, чем
талантом  расследовать  самые сложные дела, и я бы ни к кому не
обратился, кроме вас. Умоляю вас, мистер Холмс, помогите мне.
     Вдали от милой его сердцу Бейкер-стрит  нрав  моего  друга
отнюдь   не  становился  мягче.  Без  своего  альбома  газетных
вырезок, без  химических  препаратов  и  привычного  беспорядка
Холмс  чувствовал  себя неуютно. Он раздраженно пожал плечами в
знак согласия, и наш визитер,  волнуясь  и  размахивая  руками,
стал торопливо излагать суть дела.
     -- Видите  ли,  мистер  Холмс,  завтра  первый  экзамен на
соискание стипендии Фортескью, и я  один  из  экзаменаторов.  Я
преподаю   греческий   язык,   и  первый  экзамен  как  раз  по
греческому. Кандидату на стипендию дается для перевода  большой
отрывок   незнакомого   текста.   Этот   отрывок  печатается  в
типографии, и, конечно, если бы кандидат  мог  приготовить  его
заранее,  у  него  было  бы огромное преимущество перед другими
экзаменующимися. Вот почему необходимо,  чтобы  экзаменационный
материал оставался в тайне.
     Сегодня   около   трех  часов  гранки  текста  прибыли  из
типографии. Задание -- полглавы из Фукидида. Я обязан тщательно
его выверить -- в тексте не должно быть  ни  единой  ошибки.  К
половине  пятого  работа  еще  не  была  закончена,  а я обещал
приятелю быть у него к чаю. Уходя, я оставил гранки  на  столе.
Отсутствовал я более часа.
     Вы,  наверное,  знаете,  мистер Холмс, какие двери у нас в
колледже -- массивные, дубовые, изнутри обиты  зеленым  сукном.
По  возвращении  я  с  удивлением  заметил в двери ключ. Я было
подумал, что это я  сам  забыл  его  в  замке,  но,  пошарив  в
карманах,  нашел  его  там.  Второй,  насколько мне известно, у
моего слуги, Бэннистера, он служит у меня вот уже десять лет, и
честность его вне подозрений. Как выяснилось, это действительно
был его ключ -- он заходил узнать, не пора ли подавать чай,  и,
уходя,  по  оплошности  забыл ключ в дверях. Бэннистер, видимо,
заходил через несколько минут после моего ухода. В другой раз я
не обратил бы внимания на его забывчивость, но в тот  день  она
обернулась весьма для меня плачевно.
     Едва  я взглянул на письменный стол, как понял, что кто-то
рылся в моих бумагах. Гранки  были  на  трех  длинных  полосах.
Когда  я  уходил, они лежали на столе. А теперь я нашел одну на
полу,  другую  --  на  столике  у  окна,  третью  --  там,  где
оставил...
     Холмс в первый раз перебил собеседника:
     -- На полу лежала первая страница, возле окна -- вторая, а
третья -- там, где вы ее оставили?
     -- Совершенно  верно,  мистер  Холмс.  Удивительно! Как вы
могли догадаться?
     -- Продолжайте ваш рассказ, все это очень интересно.
     -- На минуту мне пришло в голову, что  Бэннистер  разрешил
себе недопустимую вольность -- заглянул в мои бумаги. Но он это
категорически  отрицает,  и  я  ему  верю. Возможно и другое --
кто-то проходил мимо, заметил в дверях ключ и, зная,  что  меня
нет,  решил  взглянуть  на  экзаменационный  текст. Речь идет о
большой сумме денег --  стипендия  очень  высокая,  и  человек,
неразборчивый   в  средствах,  охотно  пойдет  на  риск,  чтобы
обеспечить себе преимущество.
     Бэннистер  был  очень  расстроен.  Он  чуть   не   потерял
сознание,  когда стало ясно, что гранки побывали в чужих руках.
Я дал ему глотнуть бренди, и он сидел в кресле  в  изнеможении,
пока  я  осматривал комнату. Помимо разбросанных бумаг, я скоро
заметил и другие следы  незваного  гостя.  На  столике  у  окна
лежали  карандашные  стружки.  Там  же  я нашел кончик грифеля.
Очевидно, этот негодяй  списывал  текст  в  величайшей  спешке,
сломал карандаш и вынужден был его очинить.
     -- Прекрасно,  --  откликнулся  Холмс. Рассказ занимал его
все больше, и к нему явно возвращалось хорошее  настроение.  --
Вам повезло.
     -- Это  не  все.  Письменный  стол у меня новый, он покрыт
отличной красной кожей. И мы с Бэннистером готовы поклясться --
кожа на нем была гладкая, без единого  пятнышка.  А  теперь  на
поверхности стола я увидел порез длиной около трех дюймов -- не
царапину,  а  именно  порез.  И не только это: я нашел на столе
комок темной замазки или глины, в  нем  видны  какие-то  мелкие
крошки,  похожие  на  опилки.  Я  убежден:  эти  следы  оставил
человек, рывшийся в бумагах. Следов на  полу  или  каких-нибудь
других  улик,  указывающих на злоумышленника, не осталось. Я бы
совсем потерял голову, не вспомни я, по счастью, что вы  сейчас
у  нас в городе. И я решил обратиться к вам. Умоляю вас, мистер
Холмс, помогите мне! Надо во что бы то  ни  стало  найти  этого
человека,  иначе  придется  отложить  экзамен,  пока  не  будет
подготовлен новый материал,  но  это  потребует  объяснений,  и
тогда  не  миновать  скандала, который бросит тень не только на
колледж, но и на весь университет. У меня одно  желание  --  не
допустить огласки.
     -- Буду  рад  заняться  этим делом и помочь вам, -- сказал
Холмс, поднимаясь  и  надевая  пальто.  --  Случай  любопытный.
Кто-нибудь заходил к вам после того, как вы получили гранки?
     -- Даулат Рас, студент-индус; он живет на этой же лестнице
и приходил справиться о чем-то, связанном с экзаменами.
     -- Он тоже будет экзаменоваться?
     -- Да.
     -- Гранки лежали на столе?
     -- Насколько я помню, они были свернуты трубочкой.
     -- Но видно было, что это гранки?
     -- Пожалуй.
     -- Больше у вас в комнате никто не был?
     -- Никто.
     -- Кто-нибудь знал, что гранки пришлют вам?
     -- Только наборщик.
     -- А ваш слуга, Бэннистер?
     -- Конечно, нет. Никто не знал.
     -- Где сейчас Бэннистер?
     -- Он  так  и  остался в кресле у меня в кабинете. Я очень
спешил к вам. А ему было так плохо, что он не мог  двинуться  с
места.
     -- Вы не закрыли дверь на замок?
     -- Я запер бумаги в ящик.
     -- Значит,  мистер  Сомс,  если  допустить,  что  индус не
догадался, то человек, у  которого  гранки  побывали  в  руках,
нашел их случайно, не зная заранее, что они у вас?
     -- По-моему, да.
     Холмс загадочно улыбнулся.
     -- Ну,  --  сказал он, -- идемте. Случай не в вашем вкусе,
Уотсон, -- тут нужно не действовать, а думать.  Ладно,  идемте,
если хотите. Мистер Сомс, я к вашим услугам.
     Низкое  окно  гостиной  нашего  друга,  длинное,  с частым
свинцовым переплетом, выходило в поросший лишайником  старинный
дворик  колледжа.  За  готической  дверью  начиналась  каменная
лестница с истертыми  ступенями.  На  первом  этаже  помещались
комнаты  преподавателя. На верхних этажах жили три студента; их
комнаты находились одна  над  другой.  Когда  мы  подошли,  уже
смеркалось.  Холмс остановился и внимательно посмотрел на окно.
Затем приблизился к нему вплотную, встал на цыпочки и,  вытянув
шею, заглянул в комнату.
     -- Очевидно, он вошел в дверь. Окно не открывается, только
маленькая форточка, --сообщил наш ученый гид.
     -- Вот  как!  -- отозвался Холмс и, непонятно улыбнувшись,
взглянул на нашего спутника. -- Что же, если  здесь  ничего  не
узнаешь, пойдемте в дом.
     Хозяин отпер дверь и провел нас в комнату. Мы остановились
на пороге, а Холмс принялся внимательно осматривать ковер.
     -- К  сожалению,  никаких  следов,  --  сказал он. -- Да в
сухую погоду их и не может быть. Слуга ваш, наверно, уже пришел
в себя. Вы думаете,  он  так  и  остался  в  кресле,  когда  вы
уходили? А в каком именно?
     -- Вон там, у окна.
     -- Понятно.  Возле  того  столика.  Теперь входите и вы. Я
окончил осматривать ковер. Примемся теперь за столик.  Нетрудно
догадаться,  что здесь произошло. Кто-то вошел в комнату и стал
лист  за  листом  переносить  гранки  с  письменного  стола  на
маленький  столик к окну -- оттуда он мог следить за двором, на
случай, если вы появитесь, и  таким  образом  в  нужную  минуту
скрыться.
     -- Меня  он  увидеть  не мог, -- вставил Сомс, -- я пришел
через калитку.
     -- Ага, превосходно! Но как бы то ни было, он устроился  с
гранками  возле окна с этой целью. Покажите мне все три полосы.
Отпечатков пальцев нет, ни одного! Так, сначала он перенес сюда
первую и переписал ее.  Сколько  на  это  нужно  времени,  если
сокращать  слова? Четверть часа, не меньше. Потом он бросил эту
полосу и схватил следующую. Дошел до середины, но тут вернулись
вы,  и  ему  пришлось  немедленно  убираться  прочь;   он   так
торопился,  что  не  успел  даже  положить  на  место  бумаги и
уничтожить следы. Когда вы входили с лестницы, вы, случайно, не
слышали поспешно удаляющихся шагов?
     -- Как будто нет.
     -- Итак,  неизвестный  лихорадочно  переписывал   у   окна
гранки,  сломал карандаш и вынужден был, как видите, чинить его
заново. Это весьма интересно, Уотсон. Карандаш  был  не  совсем
обычный.  Очень  толстый, с мягким грифелем, темно-синего цвета
снаружи,  фамилия  фабриканта  вытиснена  на  нем   серебряными
буквами, и оставшаяся часть не длиннее полутора дюймов. Найдите
такой  точно карандаш, мистер Сомс, и преступник в ваших руках.
Если я добавлю, что у него большой и тупой перочинный нож, то у
вас появится еще одна улика.
     Мистера Сомса несколько ошеломил этот поток сведений.
     -- Я понимаю ход ваших мыслей, -- сказал он, -- но как  вы
догадались о длине карандаша?..
     Холмс  протянул  ему  маленький  кусочек  дерева с буксами
"НН", над которыми облупилась краска.
     -- Теперь ясно?
     -- Нет, боюсь, и теперь не совсем...
     -- Вижу, что я всегда  был  несправедлив  к  вам,  Уотсон.
Оказывается,  вы не единственный в своем роде. Что означают эти
буквы "НН"? Как  известно,  чаще  всего  встречаются  карандаши
Иоганна Фабера. Значит, "НН" -- это окончание имени фабриканта.
     Он  наклонил столик так, чтобы на него падал электрический
свет.
     -- Если писать на тонкой бумаге,  на  полированном  дереве
останутся  следы. Нет, ничего не видно. Теперь письменный стол.
Этот комок, очевидно, и есть та  темная  глина,  о  которой  вы
говорили.  Формой напоминает полую пирамидку; в глине, как вы и
сказали, заметны опилки.  Так,  так,  очень  интересно!  Теперь
порез  на  столе  --  кожа,  попросту  говоря,  вспорота. Ясно.
Начинается с  тонкой  царапины  и  кончается  дырой  с  рваными
краями.  Весьма  вам  признателен  за  этот  интересный случай,
мистер Сомс. Куда ведет эта дверь?
     -- Ко мне в спальню.
     -- Вы   заходили   туда   после   того,   как   обнаружили
посягательство на экзаменационный текст?
     -- Нет, я сразу бросился к вам.
     -- Позвольте   мне  заглянуть  в  спальню...  Какая  милая
старомодная  комната.  Будьте  любезны,  подождите  немного:  я
осмотрю  пол.  Нет,  ничего интересного. А что это за портьера?
Так, за ней висит одежда. Случись кому-нибудь прятаться в  этой
комнате,  он  забрался  бы  сюда:  кровать  слишком  низкая,  а
гардероб -- узкий. Здесь, конечно, никого нет?
     Холмс взялся за портьеру, и по его  слегка  напряженной  и
даже  настороженной  позе  было  видно,  что  он  готов к любой
неожиданности. Он отдернул  портьеру,  но  там  мы  не  увидели
ничего,  кроме  нескольких костюмов. Холмс обернулся и внезапно
наклонился над полом.
     -- Ну-ка, а это что? --  воскликнул  он.  На  полу  лежала
точно  такая  же  пирамидка  из  темной  вязкой массы, как и на
письменном столе. Холмс на ладони поднес ее к лампе.
     -- Ваш гость,  как  видите,  оставил  следы  не  только  в
гостиной, но и в спальне, мистер Сомс.
     -- Что ему было здесь нужно?
     -- По-моему,  это  вполне  очевидно.  Вы  пришли  не с той
стороны, откуда он вас ждал, и он услыхал ваши шаги,  когда  вы
уже  были  у  самой  двери. Что ему оставалось? Он схватил свои
вещи и бросился к вам в спальню.
     -- Господи боже мой, мистер Холмс, значит, все время, пока
я разговаривал с Бэннистером, негодяй сидел в  спальне,  как  в
ловушке, а мы об этом и не подозревали?
     -- Похоже, что так.
     -- Но,  возможно,  все  было иначе, мистер Холмс. Не знаю,
обратили ли вы внимание на окно в спальне.
     -- Мелкие стекла, свинцовый переплет, три  рамы,  одна  на
петлях и достаточно велика, чтобы пропустить человека.
     -- Совершенно  верно. И выходит это окно в угол двора, так
что со двора одна его часть не  видна  совсем.  Преступник  мог
залезть  в  спальню,  оставить за шторой следы, пройти оттуда в
гостиную и, наконец обнаружив, что  дверь  не  заперта,  бежать
через нее.
     Холмс нетерпеливо покачал головой.
     -- Давайте рассуждать здраво, -- сказал он. -- Как я понял
из ваших  слов,  этой  лестницей пользуются три студента, и они
обычно проходят мимо вашей двери.
     -- Да, их трое.
     -- И все они будут держать этот экзамен?
     -- Да.
     -- У вас есть причины подозревать  кого-то  одного  больше
других?
     Сомс ответил не сразу.
     -- Вопрос  весьма  щекотливый,  --  проговорил  он.  -- Не
хочется высказывать подозрения, когда нет доказательств.
     -- И все-таки у вас есть подозрения. Расскажите их нам,  а
о доказательствах позабочусь я.
     -- Тогда  я расскажу вам в нескольких словах о всех троих.
Сразу надо мной живет  Гилкрист,  способный  студент,  отличный
спортсмен, играет за колледж в регби и крикет и завоевал первые
места  в  барьерном  беге  и  прыжках в длину. Вполне достойный
молодой человек. Его отец -- печальной известности  сэр  Джейбс
Гилкрист -- разорился на скачках. Сыну не осталось ни гроша, но
это трудолюбивый и прилежный юноша. Он многого добьется.
     На  третьем  этаже  живет  Даулат  Рас,  индус. Спокойный,
замкнутый, как большинство индусов. Он успешно занимается, хотя
греческий -- его слабое место. Работает упорно и методично.
     На  самом  верху  комната  Майлса  Макларена.   Когда   он
возьмется  за  дело,  то добивается исключительных успехов. Это
один из самых одаренных  наших  студентов,  но  он  своенравен,
беспутен  и лишен всяких принципов. На первом курсе его чуть не
исключили за какую-то темную историю с картами. Весь семестр он
бездельничал и, должно быть, очень боится этого экзамена.
     -- Значит, вы подозреваете его?
     -- Не  берусь  утверждать.  Но  из  всех  троих  за  него,
пожалуй, я поручусь меньше всего.
     -- Понимаю.  А  теперь,  мистер  Сомс,  познакомьте  нас с
Бэннистером.
     Слуга был невысокий  человек  лет  пятидесяти,  с  сильной
проседью,  бледный, гладко выбритый. Он не совсем еще оправился
от неожиданного потрясения, нарушившего мирный ход  его  жизни.
Пухлое лицо его подергивала нервная судорога, руки дрожали.
     -- Мы  пытаемся  разобраться  в  этой  неприятной истории,
Бэннистер, -- обратился к нему хозяин.
     -- Понимаю, сэр.
     -- Если не ошибаюсь, вы оставили в двери ключ?  --  сказал
Холмс.
     -- Да, сэр.
     -- Как странно, что его случилось с вами в тот самый день,
когда в комнате были столь важные бумаги.
     -- Да, сэр, очень неприятно. Но я забывал ключ и раньше.
     -- Когда вы вошли в комнату?
     -- Около  половины  пятого.  В  это  время  я обычно подаю
мистеру Сомсу чай.
     -- Сколько вы здесь пробыли?
     -- Я увидел, что его нет, и сейчас же вышел.
     -- Вы заглядывали в бумаги на столе?
     -- Нет, сэр, как, можно!
     -- Почему вы оставили ключ в двери?
     -- У меня в руках был поднос. Я хотел потом  вернуться  за
ключом. И забыл.
     -- В двери есть пружинный замок?
     -- Нет, сэр.
     -- Значит, она стояла открытой все время?
     -- Да, сэр.
     -- И выйти из комнаты было просто?
     -- Да, сэр.
     -- Вы  очень  разволновались, когда мистер Сомс вернулся и
позвал вас?
     -- Да, сэр. Такого не случалось ни разу за все  годы  моей
службы. Я чуть сознания не лишился, сэр.
     -- Это легко понять, А где вы были, когда вам стало плохо?
     -- Где, сэр? Да вот тут, около дверей.
     -- Странно,  ведь вы сели на кресло там, в углу. Почему вы
выбрали дальнее кресло?
     -- Не знаю, сэр, мне было все равно, куда сесть.
     -- По-моему, он не совсем ясно  помнит,  что  происходило,
мистер Холмс. Вид у него бил ужасный -- побледнел как смерть.
     -- Сколько, вы здесь пробыли по уходе хозяина?
     -- С  минуту,  не  больше.  Потом  я запер дверь и пошел к
себе.
     -- Кого вы подозреваете?
     -- Сэр, я  не  берусь  сказать.  Не  думаю,  что  во  всем
университете  найдется  хоть  один  джентльмен,  способный ради
выгоды на такой поступок. Нет, сэр, в это я поверить не могу.
     -- Благодарю вас, это все, -- заключил Холмс. --  Да,  еще
один  вопрос.  Кому-нибудь  из трех джентльменов, у которых, вы
служите, вы упоминали об этой неприятности?
     -- Нет, сэр, никому.
     -- А видели кого-нибудь из них?
     -- Нет, сэр, никого.
     -- Прекрасно. Теперь, мистер  Сомс,  с  вашего  позволения
осмотрим двор.
     Три  желтых  квадрата  светились  над  нами  в сгущавшихся
сумерках.
     -- Все три пташки у себя в гнездышках,  --  сказал  Холмс,
взглянув  наверх.-- Эге, а это что такое? Один из них, кажется,
не находит себе места.
     Он говорил об индусе, чей темный силуэт вдруг появился  на
фоне  спущенной  шторы.  Студент  быстро шагал взад и вперед во
комнате.
     -- Мне бы хотелось на них взглянуть, -- сказал  Холмс.  --
Это можно устроить?
     -- Нет  ничего  проще, -- ответил Сомс. -- Наши комнаты --
самые старинные в колледже, и неудивительно, что  здесь  бывает
много  посетителей, желающих на них посмотреть. Пойдемте, я сам
вас проведу.
     -- Пожалуйста, не называйте ничьих  фамилий!  --  попросил
Холмс, когда мы стучались к Гилкристу.
     Нам  открыл  высокий  и  стройный  светловолосый  юноша и,
услышав о цели нашего посещения, пригласил войти.
     Комната  действительно   представляла   собой   любопытный
образец  средневекового  интерьера.  Холмса  так  пленила  одна
деталь, что он решил тут же зарисовать  ее  в  блокнот,  сломал
карандаш  и  был  вынужден попросить другой у хозяина, а кончил
тем, что попросил  у  него  еще  и  перочинный  нож.  Такая  же
любопытная  история  приключилась  и  в  комнатах  у  индуса --
молчаливого, низкорослого  человека  с  крючковатым  носом.  Он
поглядывал  на  нас  с  подозрением  и  явно обрадовался, когда
архитектурные исследования Холмса  пришли  к  концу.  Незаметно
было,  чтобы  во  время этих визитов Холмс нашел улику, которую
искал.  У  третьего  студента  нас  ждала  неудача.  Когда   мы
постучали,  он  не  пожелал  нам  открыть и вдобавок разразился
потоком брани.
     -- А мне плевать, кто вы! Убирайтесь ко  всем  чертям!  --
донесся  из-за  двери сердитый голос. -- Завтра экзамен, и я не
позволю, чтоб меня отрывали от дела.
     Наш гид покраснел от негодования.
     --- Грубиян! -- возмущался  он,  когда  мы  спускались  по
лестнице.--  Конечно,  он  не  мог  знать,  что это стучу я. Но
все-таки его поведение в высшей степени невежливо, а  в  данных
обстоятельствах и подозрительно.
     Реакция Холмса была довольно необычной.
     -- Вы  не  можете  мне  точно сказать, какого он роста? --
спросил Холмс.
     -- По правде говоря, мистер  Холмс,  не  берусь.  Он  выше
индуса,  но  не  такой  высокий, как Гилкрист. Что-нибудь около
пяти футов и шести дюймов.
     -- Это очень важно, -- сказал Холмс. -- А  теперь,  мистер
Сомс, разрешите пожелать вам спокойной ночи.
     Наш гид вскричал в смятении и испуге:
     -- Боже  праведный, мистер Холмс, неужели вы оставите меня
в такую минуту! Вы, кажется, не совсем понимаете,  как  обстоит
дело.  Завтра  экзамен. Я обязан принять самые решительные меры
сегодня  же  вечером.  Я  не  могу  допустить,  чтобы   экзамен
состоялся,  если  кому-то  известен  материал. Надо выходить из
этого положения.
     -- Оставьте все, как есть. Я загляну завтра поутру,  и  мы
все  обсудим.  Кто  знает,  быть  может,  к тому времени у меня
появятся  какие-то  дельные  предложения.  А  пока  ничего   не
предпринимайте, решительно ничего.
     -- Хорошо, мистер Холмс.
     -- И  будьте совершенно спокойны. Мы непременно что-нибудь
придумаем. Я возьму с собой этот комок черной  глины,  а  также
карандашные стружки. До свидания.
     Когда  мы  вышли  в  темноту  двора, то снова взглянули на
окна. Индус все шагал по комнате. Других не было видно.
     -- Ну, Уотсон, что вы об этом думаете? -- спросил Холмс на
улице. -- Совсем как игра, которой развлекаются на  досуге,  --
вроде  фокуса с тремя картами, правда? Вот вам трое. Нужен один
из них. Выбирайте. Кто по-вашему?
     -- Сквернослов с последнего  этажа.  И  репутация  у  него
самая дурная. Но индус тоже весьма подозрителен. Что это он все
время расхаживает взад и вперед?
     -- Ну,  это  ни  о  чем  не  говорит.  Многие ходят взад и
вперед, когда учат что-нибудь наизусть.
     -- Он очень неприязненно поглядывал на нас.
     -- Вы бы  поглядывали  точно  так  же,  если  бы  накануне
трудного  экзамена  к  вам  ворвалась  толпа ищущих развлечения
бездельников.  В  этом  как  раз  нет  ничего   особенного.   И
карандаши,  и  ножи  у  всех  тоже  в  порядке.  Нет, мои мысли
занимает совсем другой человек.
     -- Кто?
     -- Бэннистер, слуга. Он каким-то образом причастен к  этой
истории.
     -- Мне он показался безукоризненно честным человеком.
     -- И  мне. Это как раз и удивительно. Зачем безукоризненно
честному человеку... Ага, вот и большой писчебумажный  магазин.
Начнем поиски отсюда.
     В   городе   было   всего  четыре  мало-мальски  приличных
писчебумажных магазина, и в каждом Холмс показывал  карандашные
стружки .и спрашивал, есть ли в магазине такие карандаши. Всюду
отвечали,  что  такой  карандаш  можно  выписать, но размера он
необычного и в продаже бывает редко. Моего друга,  по-видимому,
не  особенно  огорчила  неудача;  он  только  пожал  плечами  с
шутливой покорностью.
     -- Не вышло, мой дорогой Уотсон. Самая надежная и решающая
улика не привела ни к чему. Но, по правде говоря, я уверен, что
мы и без нее сумеем во  всем  разобраться.  Господи!  Ведь  уже
около  девяти,  мой  друг,  а  хозяйка,  помнится мне, говорила
что-то насчет зеленого горошка в половине  восьмого.  Смотрите,
Уотсон,  как  бы вам из-за вашего пристрастия к табаку и дурной
привычки вечно опаздывать к обеду не отказали  от  квартиры,  а
заодно,  чего доброго, и мне. Это, право, было бы неприятно, во
всяком случае сейчас, пока мы  не  решили  странную  историю  с
нервным  преподавателем,  рассеянным  слугой  и тремя усердными
студентами.
     Холмс больше не возвращался в тот день к этому делу,  хотя
после  нашего  запоздалого  обеда  он  долго  сидел  в глубокой
задумчивости. В восемь утра, когда я только что  закончил  свой
туалет, он пришел ко мне в комнату.
     -- Ну,  Уотсон,  --  сказал  он,  --  пора  отправляться в
колледж святого Луки. Вы можете один раз обойтись без завтрака?
     -- Конечно.
     -- Сомс до нашего прихода будет как на иголках.
     -- А у вас есть для него добрые вести?
     -- Кажется, есть.
     -- Вы решили эту задачу?
     -- Да, мой дорогой Уотсон, решил.
     -- Неужели вам удалось найти какие-то новые улики?
     -- Представьте себе, да! Я сегодня поднялся чуть  свет,  в
шесть  утра  б,ыл  уже  на  ногах, и не зря. Два часа рыскал по
окрестности, отмерил, наверно, не менее пяти  миль  --  и  вот,
смотрите!
     Он  протянул  мне  руку.  На  ладони  лежали три пирамидки
вязкой тшмной глины.
     -- Послушайте, Холмс, но вчера у вас было только две.
     -- Третья прибавилась сегодня утром. Понятно, что первая и
вторая пирамидки того же происхождения, что и  третья.  Не  так
ли,  Уотсон?  Ну,  пошли, надо положить конец страданиям нашего
друга Сомса.
     И, действительно, мы застали несчастного  преподавателя  в
самом  плачевном  состоянии.  Через  несколько  часов начинался
экзамен, а он все еще не знал, как ему поступить -- предать  ли
свершившееся  гласности  или  позволить виновному участвовать в
экзамене на столь высокую стипендию. Он места себе  не  находил
от волнения и с протянутыми руками бросился к Холмсу.
     -- Какое  счастье,  что  вы  пришли!  А я боялся, вдруг вы
отчаялись и решили отказаться от этого дела. Ну, как мне  быть?
Начинать экзамен?
     -- Непременно.
     -- А негодяй...
     -- Он не будет участвовать.
     -- Так вы знаете, кто он?
     -- Кажется,  знаю.  А  чтобы  история эта не вышла наружу,
устроим своими силами нечто  вроде  небольшого  полевого  суда.
Сядьте,  пожалуйста, вон там, Сомс! Уотсон, вы здесь! А я займу
кресло посредине. Я думаю, у нас сейчас достаточно внушительный
вид,  и   мы   заставим   трепетать   преступника.   Позвоните,
пожалуйста, слуге.
     Вошел  Бэннистер  и,  увидев  грозное судилище, отпрянул в
изумлении и страхе.
     -- Закройте дверь, Бэннистер, -- сказал Холмс. -- А теперь
расскажите всю правду о вчерашнем.
     Слуга переменился в лице.
     -- Я все рассказал вам, сэр.
     -- Вам нечего добавить?
     -- Нечего, сэр.
     -- Что ж, тогда я должен  буду  высказать  кое-какие  свои
предположения.  Садясь  вчера  в  это  кресло, вы хотели скрыть
какой-то предмет, который мог бы разоблачить незваного гостя?
     Бэннистер побледнел как полотно.
     -- Нет, нет, сэр, ничего подобного.
     -- Это  всего  лишь  только  предположение,  --  вкрадчиво
проговорил  Холмс.  --  Признаюсь  откровенно, я не сумею этого
доказать. Но .предположение это вполне  вероятно:  ведь  стоило
мистеру  Сомсу  скрыться  за  дверью,  как  вы тут же выпустили
человека, который прятался в спальне.
     Бэннистер облизал пересохшие губы.
     -- Там никого не было, сэр.
     -- Мне прискорбно это слышать, Бэннистер. До  сих  пор  вы
еще, пожалуй, говорили правду, но сейчас, безусловно, солгали.
     Лицо слуги приняло выражение мрачного упрямства.
     -- Там никого не было, сэр.
     -- Так ли это, Бэннистер?
     -- Да, сэр, никого.
     -- Значит,  вы  не  можете  сообщить нам ничего нового. Не
выходите, пожалуйста, из комнаты. Станьте  вон  там,  у  дверей
спальни. А теперь, Сомс, я хочу просить вас об одном одолжении.
Будьте любезны, поднимитесь к Гилкристу и попросите его сюда.
     Спустя  минуту  преподаватель  вернулся  вместе  со  своим
студентом.  Это  был  великолепно  сложенный  молодой  человек,
высокий,  гибкий и подвижный, с пружинистой походкой и приятным
открытым лицом. Тревожный взгляд его голубых глаз скользнул  по
каждому  из нас и наконец остановился с выражением неприкрытого
страха на Бэннистере, сидевшем в углу.
     -- Закройте дверь, -- сказал Холмс.  --  Так  вот,  мистер
Гилкрист,  нас  пятеро,  никого  больше нет, и никто никогда не
услышит о том, что сейчас здесь будет сказано.  Мы  можем  быть
предельно   откровенными   друг  с  другом.  Объясните,  мистер
Гилкрист, как вы, будучи  человеком  честным,  могли  совершить
вчерашний поступок?
     Злосчастный  юноша  отшатнулся  и  с  укором  взглянул  на
Бэннистера.
     -- О нет, мистер Гилкрист, я никому не сказал ни слова, ни
единого слова! -- вскричал слуга.
     -- Да, это верно, -- заметил Холмс. -- Но  ваше  последнее
восклицание  равносильно  признанию  вины,  и  теперь,  сэр, --
прибавил Шерлок Холмс, глядя  на  Гилкриста,  --  вам  остается
одно: чистосердечно все рассказать.
     Лицо   Гилкриста  исказила  судорога,  он  попытался  было
совладать с собой, но уже в  следующее  мгновение  бросился  на
колени  возле  стола  и, закрыв лицо руками, разразился бурными
рыданиями.
     -- Успокойтесь, успокойтесь, -- мягко проговорил Холмс, --
человеку свойственно ошибаться, и, уж конечно, никому не придет
в голову назвать вас закоренелым преступником.  Вам,  наверное,
будет  легче, если я сам расскажу мистеру Сомсу, что произошло,
а вы сможете поправить меня там, где я  ошибусь.  Договорились?
Ну,  ну, не отвечайте, если вам это трудно. Слушайте и следите,
чтобы  я  не  допустил  по  отношению   к   вам   ни   малейшей
несправедливости.
     Дело  начало  для  меня  проясняться  с той минуты, мистер
Сомс, как вы объяснили мне, что никто, даже Бэннистер,  не  мог
знать,   что   гранки  находятся  в  вашей  комнате.  Наборщик,
безусловно, отпадал, -- он мог списать текст еще в  типографии.
Индуса  я тоже исключил: ведь гранки были скатаны трубкой и он,
конечно, не мог догадаться, что это такое. С другой стороны,  в
чужую   комнату  случайно  попадает  какой-то  человек,  и  это
происходит  в  тот   самый   день,   когда   на   столе   лежит
экзаменационный   текст.   Такое  совпадение,  на  мой  взгляд,
невероятно. И я сделал вывод: вошедший знал о лежащем на  столе
тексте. Откуда он это знал?
     Когда  я  подошел  к  вашему  дому, я внимательно осмотрел
окно. Меня позабавило ваше  предположение,  будто  я  обдумываю
возможность  проникнуть  в комнату через окно -- при свете дня,
на глазах  у  всех,  кто  живет  напротив.  Мысль,  разумеется,
нелепая.  Я прикидывал в уме, какого роста должен быть человек,
чтобы, проходя мимо, увидеть через  окно  бумаги,  лежавшие  на
столе.  Во  мне шесть футов, и я, только поднявшись на цыпочки,
увидел стол. Никому ниже шести футов это бы не удалось. Тогда у
меня возникло такое соображение: если один  из  трех  студентов
очень высокого роста, то в первую очередь следует заняться им.
     Когда мы вошли и я осмотрел комнату, столик у окна дал мне
еще одну  нить. Письменный стол представлял загадку, пока вы не
упомянули, что Гилкрист занимается прыжками в  длину.  Тут  мне
стало  ясно  все,  не  хватало нескольких доказательств, и я их
поспешил раздобыть.
     Теперь послушайте, как все произошло. Этот молодой человек
провел день на спортивной площадке, тренируясь в прыжках. Когда
он возвращался домой, у него были с собой спортивные  туфли,  у
которых,  как  вы знаете, на подошвах острые шипы. Проходя мимо
вашего окна, он,  благодаря  высокому  росту,  видел  на  столе
свернутые  трубкой  бумаги  и  сообразил,  что  это может быть.
Никакой беды не случилось бы,  если  б  он  не  заметил  ключа,
случайно  забытого  слугой.  Его охватило непреодолимое желание
войти и проверить, действительно ли  это  гранки.  Опасности  в
этом  не  было: ведь он всегда мог притвориться, что заглянул к
вам по делу. Увидев, что это действительно гранки,  он  не  мог
побороть  искушения. Туфли он положил на письменный стол. А что
вы положили на кресло у окна?
     -- Перчатки, -- тихо ответил молодой человек.
     -- Значит, на кресле были перчатки. -- Холмс  торжествующе
взглянул  на  Бэннистера. -- А потом он взял первый лист и стал
переписывать на маленьком столике. Окончив первый, принялся  за
второй.  Он думал, что вы вернетесь через ворота, которые видны
в окно. А вы вернулись, мистер  Сомс,  через  боковую  калитку.
Внезапно  прямо  за  порогом  послышались  ваши шаги. Забыв про
перчатки, студент схватил туфли и метнулся в  спальню.  Видите,
царапина  на столе отсюда малозаметна, а со стороны спальни она
резко бросается в глаза. Это убедительно  свидетельствует,  что
туфлю  дернули  в  этом  направлении и что виновный спрятался в
спальне. Земля, налипшая вокруг одного из  шипов,  осталась  на
столе,  комок  с другого шипа упал на пол в спальне. Прибавлю к
этому, что нынче утром я  ходил  на  спортивную  площадку,  где
тренируются  в  прыжках;  участок  этот покрыт темной глиной. Я
захватил с собой комок глины и немного тонких рыжеватых  опилок
-- ими    посыпают   землю,   чтобы   спортсмен,   прыгая,   не
поскользнулся.  Так  все  было,  как  я   рассказываю,   мистер
Гилкрист?
     Студент теперь сидел выпрямившись.
     -- Да, сэр, именно так,-- сказал он.
     -- Боже  мой,  неужели  вам нечего добавить? -- воскликнул
Сомс.
     -- Есть, сэр, но я просто не могу опомниться,  так  тяжело
мне это позорное разоблачение. Я не спал сегодня всю ночь и под
утро,  мистер  Сомс, написал вам письмо. Раньше, чем узнал, что
все открылось.  Вот  это  письмо,  сэр:  "Я  решил  не  сдавать
экзамена.  Мне  предлагали  не  так  давно поступить офицером в
родезийскую армию, и на днях я уезжаю в Южную Африку".
     -- Я очень рад, что вы не захотели воспользоваться плодами
столь бесчестного поступка, -- сказал Сомс. -- Но что заставило
вас принять такое решение?
     Гилкрист указал на Бэннистера.
     -- Это он наставил меня на путь истинный.
     -- Послушайте, Бэннистер, -- сказал  Холмс,  --  из  всего
мной  рассказанного  ясно,  что  только  вы  могли выпустить из
комнаты этого молодого человека: ведь мистер Сомс  оставил  вас
одного,  а  уходя,  вы должны были запереть дверь. Бежать через
окно, как видите, невозможно. Так не согласитесь ли вы поведать
нам последнюю неразгаданную страничку этой истории и  объяснить
мотивы вашего поведения?
     -- Все  очень просто, сэр, если, конечно, знать подоплеку.
Но догадаться о ней невозможно,  даже  с  вашим  умом.  В  свое
время,  сэр,  я служил дворецким у сэра Джейбса Гилкриста, отца
этого  юного  джентльмена.  Когда  сэр  Гилкрист  разорился,  я
поступил  сюда, в колледж, но старого хозяина не забывал, а ему
туго тогда приходилось. В память  о  прошлых  днях  я  чем  мог
служил  его  сыну. Так вот, сэр, когда мистер Сомс поднял вчера
тревогу, зашел я в кабинет и вижу  на  кресле  желтые  перчатки
мистера  Гилкриста.  Я их сразу узнал и все понял. Только бы их
не увидел мистер Сомс -- тогда дело плохо. Ни жив ни мертв упал
я в кресло и не двигался до тех пор, пока мистер Сомс не  пошел
за вами. В это время из спальни выходит мой молодой хозяин и во
всем  признается... А ведь я его младенцем на коленях качал, --
ну как мне было не помочь ему! Я сказал ему все, что сказал  бы
ему  покойный  отец,  объяснил, что добра от такого поступка не
будет, и выпустил его. Можно меня винить за это, сэр?
     -- Нет, конечно, --  от  всего  сердца  согласился  Холмс,
поднимаясь  с  кресла.  --  Ну вот, Сомс, тайна раскрыта, а нас
дома ждет завтрак. Пойдемте, Уотсон.  Я  надеюсь,  сэр,  что  в
Родезии  вас  ждет блестящая карьера. Однажды вы оступились. Но
впредь  пусть  вами  руководят  во  всем  лишь  самые   высокие
устремления.

     Перевод Н. Гвоздаревой





     Артур Конан-Дойль. Берилловая диадема

     -- Посмотрите-ка,  Холмс,  --  сказал   я.   --   Какой-то
сумасшедший  бежит. Не понимаю, как родные отпускают такого без
присмотра.
     Я стоял у сводчатого окна нашей комнаты и глядел вниз,  на
Бейкер-стрит.
     Холмс  лениво поднялся с кресла, встал у меня за спиной и,
засунув руки в карманы халата, взглянул в окно.
     Было ясное февральское утро.  Выпавший  вчера  снег  лежал
плотным  слоем,  сверкая  в  лучах  зимнего солнца. На середине
улицы снег превратился в бурую грязную массу, но по обочинам он
оставался белым, как будто только что выпал. Хотя тротуары  уже
очистили, было все же очень скользко, и пешеходов на улице было
меньше,  чем  обычно.  Сейчас  на  улице  на всем протяжении от
станции подземки до нашего дома находился только один  человек.
Его эксцентричное поведение и привлекло мое внимание.
     Это  был  мужчина  лет  пятидесяти,  высокий,  солидный, с
широким энергичным лицом и представительной  фигурой.  Одет  он
был  богато,  но не броско: блестящий цилиндр, темный сюртук из
дорогого  материала,  хорошо  сшитые   светло-серые   брюки   и
коричневые  гетры.  Однако  все  его  поведение  решительно  не
соответствовало его внешности и одежде. Он  бежал,  то  и  дело
подскакивая,   как   человек,   не   привыкший   к   физическим
упражнениям,  размахивал  руками,  вертел  головой,  лицо   его
искажалось гримасами.
     -- Что  с  ним?  --  недоумевал  я.  --  Он, кажется, ищет
какой-то дом.
     -- Я думаю, что он спешит сюда, -- сказал  Холмс,  потирая
руки.
     -- Сюда?
     -- Да.  Полагаю,  ему  нужно  посоветоваться  со мной. Все
признаки налицо. Ну, прав я был или нет?
     В это время незнакомец, тяжело дыша, кинулся к нашей двери
и принялся судорожно дергать колокольчик, огласив  звоном  весь
дом.
     Через  минуту  он  вбежал  в  комнату, едва переводя дух и
жестикулируя. В глазах у него затаилось такое горе и  отчаяние,
что  наши  улыбки  погасли  и насмешка уступила место глубокому
сочувствию и жалости. Сначала он не  мог  вымолвить  ни  слова,
только  раскачивался взад и вперед и хватал себя за голову, как
человек, доведенный до грани сумасшествия. Вдруг он бросился  к
стене и ударился о нее головой. Мы кинулись к нашему посетителю
и  оттащили его на середину комнаты. Холмс усадил несчастного в
кресло, сам сел напротив и, похлопав его по руке, заговорил так
мягко и успокаивающе, как никто, кроме него, не умел.
     -- Вы  пришли  ко  мне,  чтобы  рассказать,  что  с   вами
случилось?  --  сказал  он.  -- Вы утомились от быстрой ходьбы.
Успокойтесь, придите в себя, и я с радостью выслушаю  вас,  что
вы имеете сказать.
     Незнакомцу  потребовалась  минута  или  больше того, чтобы
отдышаться и побороть волнение. Наконец он  провел  платком  по
лбу, решительно сжал губы и повернулся к нам.
     -- Вы, конечно, сочли меня за сумасшедшего? -- спросил он.
     -- Нет,  но  я вижу, что с вами стряслась беда, -- ответил
Холмс.
     -- Да, видит Бог! Беда такая неожиданная и  страшная,  что
можно  сойти  с ума. Я вынес бы бесчестье, хотя на моей совести
нет ни единого пятнышка. Личное несчастье --  это  случается  с
каждым.  Но  одновременно и то и другое, да еще в такой ужасной
форме! Кроме того, это касается не только меня. Если  не  будет
немедленно  найден выход из моего бедственного положения, может
пострадать одна из знатнейших персон нашей страны.
     -- Успокойтесь,  сэр,  прошу  вас,  --  сказал  Холмс.  --
Расскажите, кто вы и что с вами случилось.
     -- Мое   имя,   возможно,   известно  вам,  --  проговорил
посетитель. -- Я Александр Холдер из банкирского дома "Холдер и
Стивенсон" на Тренидл-стрит.
     Действительно,  имя   было   хорошо   знакомо   нам;   оно
принадлежало  старшему компаньону второй по значению банкирской
фирмы в Лондоне. Что же привело в такое жалкое состояние одного
из виднейших граждан столицы? Мы с нетерпением ждали ответа  на
этот  вопрос.  Огромным  усилием воли Холдер взял себя в руки и
приступил к рассказу.
     -- Я понимаю, что нельзя  терять  ни  минуты.  Как  только
полицейский  инспектор  порекомендовал  мне обратиться к вам, я
немедленно поспешил сюда. Я добрался до Бейкер-стрит  подземкой
и  всю  дорогу  от станции бежал: по такому снегу кэбы движутся
очень медленно. Я вообще мало двигаюсь и потому так  запыхался.
Но  сейчас  мне  стало лучше, и я постараюсь изложить все факты
как можно короче и яснее.
     Вам, конечно, известно, что в банковском деле очень многое
зависит от умения удачно вкладывать средства и в  то  же  время
расширять   клиентуру.   Один  из  наиболее  выгодных  способов
инвестирования средств -- выдача ссуд под солидное обеспечение.
За последние годы мы немало успели в этом отношении. Мы ссужаем
крупными суммами знатные семейства под  обеспечение  картинами,
фамильными библиотеками, сервизами.
     Вчера  утром я сидел в своем кабинете в банке, и кто-то из
клерков принес мне визитную  карточку.  Я  вздрогнул,  прочитав
имя,  потому  что это был не кто иной, как... Впрочем, пожалуй,
даже вам я не решусь его назвать. Это имя известно всему  миру;
имя  одной из самых высокопоставленных и знатных особ Англии. Я
был ошеломлен оказанной мне честью, и  когда  он  вошел,  хотел
было  выразить  свои чувства высокому посетителю. Но он прервал
меня: ему, видно, хотелось как можно быстрее уладить неприятное
для него дело.
     -- Мистер Холдер, я слышал, что вы предоставляете ссуды.
     -- Да. Фирма дает ссуды под надежные гарантии, --  отвечал
я.
     -- Мне   совершенно   необходимы  пятьдесят  тысяч  фунтов
стерлингов, и притом немедленно,  --  заявил  он.  --  Конечно,
такую  небольшую  сумму  я мог бы одолжить у своих друзей, но я
предпочитаю сделать этот заем в деловом порядке. И  я  вынужден
сам заниматься этим. Вы, конечно, понимаете, что человеку моего
положения неудобно вмешивать в это дело посторонних.
     -- Позвольте  узнать,  на  какой срок вам нужны деньги? --
осведомился я.
     -- В будущий понедельник мне вернут крупную сумму денег, и
я погашу вашу ссуду с уплатой любого процента.  Но  мне  крайне
важно получить деньги сразу.
     -- Я  был  бы  счастлив  безоговорочно  дать вам деньги из
своих личных средств, но это довольно крупная  сумма,  так  что
придется    сделать    это   от   имени   фирмы.   Элементарная
справедливость по отношению к моему компаньону требует, чтобы я
принял меры деловой предосторожности.
     -- Иначе и быть не может, --  сказал  он  и  взял  в  руки
квадратный футляр черного сафьяна, который перед тем положил на
стол   возле   себя.  --  Вы,  конечно,  слышали  о  знаменитой
берилловой диадеме?
     -- Разумеется. Это -- национальное достояние.
     -- Совершенно верно. -- Он  открыл  футляр  --  на  мягком
розовом   бархате   красовалось   великолепнейшее  произведение
ювелирного искусства.
     -- В диадеме тридцать девять крупных бериллов,  --  сказал
он.  --  Ценность золотой оправы не поддается исчислению. Самая
минимальная ее стоимость вдвое выше нужной мне суммы.  Я  готов
оставить диадему у вас.
     Я  взял в руки футляр с драгоценной диадемой и с некоторым
колебанием поднял глаза на своего именитого посетителя.
     -- Вы сомневаетесь в ценности диадемы? -- улыбнулся он.
     -- О, что вы, я сомневаюсь лишь...
     -- ...удобно ли мне оставить эту диадему  вам?  Можете  не
беспокоиться.  Мне  эта  мысль  и в голову не пришла, не будь я
абсолютно убежден, что через четыре дня получу диадему обратно.
Пустая  формальность!  Ну,  а  само  обеспечение  вы   считаете
удовлетворительным?
     -- Вполне.
     -- Вы,  разумеется,  понимаете,  мистер  Холдер,  что  мой
поступок -- свидетельство глубочайшего доверия, которое я питаю
к вам. Это доверие основано  на  том,  что  я  знаю  о  вас.  Я
рассчитываю  на  вашу скромность, на то, что вы воздержитесь от
каких-либо разговоров о диадеме.  Прошу  вас  также  беречь  ее
особенно  тщательно, так как любое повреждение вызовет скандал.
Оно повлечет почти такие же катастрофические последствия, как и
пропажа диадемы. В мире больше  нет  таких  бериллов,  и,  если
потеряется  хоть один, возместить его будет нечем. Но я доверяю
вам и со спокойной душой оставляю у вас диадему. Я  вернусь  за
нею лично в понедельник утром.
     Видя,  что  мой клиент спешит, я без дальнейших разговоров
вызвал  кассира  и  распорядился  выдать  пятьдесят  банковских
билетов по тысяче фунтов стерлингов.
     Оставшись  один  и  разглядывая  драгоценность, лежащую на
моем письменном столе, я подумал об  огромной  ответственности,
которую  принял  на себя. В случае пропажи диадемы, несомненно,
разразится невероятный скандал: ведь  она  достояние  нации!  Я
даже  начал  сожалеть,  что  впутался в это дело. Но сейчас уже
ничего нельзя было изменить. Я запер диадему в свой личный сейф
и вернулся к работе.
     Когда настал вечер, я подумал,  что  было  бы  опрометчиво
оставлять  в банке такую драгоценность. Кому не известны случаи
взлома  сейфов?  А  вдруг  взломают  и  мой?  В  каком  ужасном
положении  я  окажусь,  случись  такая  беда! И я решил держать
диадему при себе. Затем я вызвал кэб и поехал домой в Стритем с
футляром в кармане. Я не мог успокоиться, пока  не  поднялся  к
себе наверх и не запер диадему в бюро в комнате, смежной с моей
спальней.
     А  теперь  два слова о людях, живущих в моем доме. Я хочу,
чтобы вы, мистер Холмс,  полностью  ознакомились  с  положением
дел. Мой конюх и мальчик-слуга -- приходящие работники, поэтому
о  них  можно не говорить. У меня три горничные, работающие уже
много лет, и их абсолютная честность не вызывает  ни  малейшего
сомнения.  Четвертая  --  Люси  Парр,  официантка,  живет у нас
только  несколько   месяцев.   Она   поступила   с   прекрасной
рекомендацией  и  вполне  справляется со своей работой. Люси --
хорошенькая девушка, у нее есть поклонники,  которые  слоняются
возле  дома. Это -- единственное, что мне не нравится. Впрочем,
я считаю ее вполне порядочной девушкой во всех отношениях.
     Вот и все, что касается слуг. Моя  собственная  семья  так
немногочисленна,  что  мне  не придется много о ней говорить. Я
вдовец и имею  единственного  сына  Артура.  К  великому  моему
огорчению,  он  обманул мои надежды. Нет ни малейшего сомнения,
что виноват я сам. Говорят, я избаловал его. Очень может  быть.
Когда   скончалась  жена,  я  понял,  что  теперь  сын  --  моя
единственная привязанность. Я не мог ему отказать ни в  чем,  я
совершенно  не  мог выносить даже малейшего его неудовольствия.
Может быть, для нас обоих было бы лучше,  будь  я  с  ним  хоть
чуточку построже. Но в то время я думал иначе.
     Естественно,  я мечтал, что Артур когда-нибудь сменит меня
в моем деле. Однако у него не оказалось  никакой  склонности  к
этому. Он стал необузданным, своенравным, и, говоря по совести,
я  не  мог  доверить  ему  большие  деньги. Юношей он вступил в
аристократический клуб, а позже благодаря  обаятельным  манерам
стал  своим  человеком  в  кругу самых богатых и расточительных
людей. Он пристрастился к  крупной  игре  в  карты,  проматывал
деньги  на скачках и поэтому все чаще и чаще обращался ко мне с
просьбой дать ему денег -- в счет будущих  карманных  расходов.
Деньги  нужны  были  для  того, чтобы расплатиться с карточными
долгами. Правда, Артур  неоднократно  пытался  отойти  от  этой
компании,   но  каждый  раз  влияние  его  друга  сэра  Джорджа
Бэрнвелла возвращало его на прежний путь.
     Собственно говоря, меня не очень удивляет, что сэр  Джордж
Бэрнвелл  оказывал  такое  влияние на моего сына. Артур нередко
приглашал его к нам, и должен сказать, что даже я подпадал  под
обаяние  сэра  Джорджа.  Он  старше Артура, светский человек до
мозга костей,  интереснейший  собеседник,  много  поездивший  и
повидавший  на  своем  веку,  к  тому  же человек исключительно
привлекательной внешности. Но все же,  думая  о  нем  спокойно,
отвлекаясь  от  его  личного  обаяния  и вспоминая его циничные
высказывания и взгляды, я сознавал,  что  сэру  Джорджу  нельзя
доверять.
     Так  думал не только я -- того же взгляда придерживалась и
Мэри, обладающая тонкой женской интуицией.
     Теперь остается рассказать лишь о Мэри,  моей  племяннице.
Когда лет пять тому назад умер брат и она осталась одна на всем
свете,  я  взял ее к себе. С тех пор она для меня словно родная
дочь. Мэри -- солнечный луч в  моем  доме  --  такая  ласковая,
чуткая,  милая,  какой  только  может быть женщина, и к тому же
превосходная хозяйка. Мэри -- моя правая рука, я не  могу  себе
представить,  что  я делал бы без нее. И только в одном она шла
против моей воли. Мой сын Артур любит ее  и  дважды  просил  ее
руки,  но она каждый раз отказывала ему. Я глубоко убежден, что
если хоть кто-нибудь способен  направить  моего  сына  на  путь
истинный,  так  это  только она. Брак с ней мог бы изменить всю
его жизнь... но сейчас, увы, слишком поздно. Все погибло!
     Ну вот, мистер Холмс,  теперь  вы  знаете  людей,  которые
живут под моей крышей, и я продолжу свою печальную повесть.
     Когда  в  тот вечер после обеда мы пили кофе в гостиной, я
рассказал Артуру и Мэри, какое  сокровище  находится  у  нас  в
доме.   Я,   конечно,  не  назвал  имени  клиента.  Люси  Парр,
подававшая нам кофе, к тому времени уже  вышла  из  комнаты.  Я
твердо  уверен  в этом, хотя не берусь утверждать, что дверь за
ней была плотно закрыта. Мэри  и  Артур,  заинтригованные  моим
рассказом,  хотели посмотреть знаменитую диадему, но я почел за
благо не прикасаться к ней.
     -- Куда же ты ее положил? -- спросил Артур.
     -- В бюро.
     -- Будем надеяться, что сегодня ночью к  нам  не  вломятся
грабители, -- сказал он.
     -- Бюро заперто на ключ, -- возразил я.
     -- Пустяки!  К  нему  подойдет любой ключ. В детстве я сам
открывал его ключом от буфета.
     Он часто нес всякий вздор, и  я  не  придал  значения  его
словам.  После  кофе  Артур  с  мрачным  видом последовал в мою
комнату.
     -- Послушай, папа, -- сказал он, опустив глаза. -- Не  мог
бы ты одолжить мне двести фунтов?
     -- Ни  в  коем  случае,  --  ответил  я  резко. -- Я и так
слишком распустил тебя в денежных делах.
     -- Да, ты всегда щедр, -- сказал  он.  --  Но  сейчас  мне
крайне нужна эта сумма, иначе я не смогу показаться в клубе.
     -- Тем лучше! -- воскликнул я.
     -- Но меня же могут посчитать за нечестного человека! Я не
вынесу  такого  позора.  Так или иначе я должен достать деньги.
Если ты не дашь мне двести фунтов, я буду вынужден раздобыть их
иным способом.
     Я возмутился: за последний месяц он третий  раз  обращался
ко мне с подобной просьбой.
     -- Ты не получишь ни фартинга! -- закричал я.
     Он  поклонился  и  вышел  из  комнаты, не сказав ни слова.
После  ухода  Артура  я  заглянул   в   бюро,   убедился,   что
драгоценность на месте, и снова запер его на ключ.
     Затем  я  решил  обойти  комнаты  и  посмотреть,  все ли в
порядке. Обычно эту обязанность берет на себя Мэри, но  сегодня
я  решил, что лучше сделать это самому. Спускаясь с лестницы, я
увидел свою племянницу -- она закрывала окно в гостиной.
     -- Скажите, папа, вы разрешили  Люси  отлучиться?  --  Мне
показалось, что Мэри немножко встревожена. -- Об этом и речи не
было.
     -- Она  только  что вошла через черный ход. Думаю, что она
выходила к калитке повидаться с кем-нибудь. Мне кажется, это ни
к чему, и пора это прекратить.
     -- Непременно поговори с ней завтра, или, если  хочешь,  я
сам это сделаю. Ты проверила, все хорошо заперто?
     -- Да, папа.
     -- Тогда  спокойной  ночи,  дитя  мое.  --  Я поцеловал ее
отправился к себе в спальню и вскоре уснул.
     -- Я подробно  говорю  обо  всем,  что  может  иметь  хоть
какое-нибудь  отношение к делу, мистер Холмс. Но, если что-либо
покажется вам неясным, спрашивайте, не стесняйтесь.
     -- Нет, нет, вы  рассказываете  вполне  ясно,  --  ответил
Холмс.
     -- Сейчас  я  перехожу к той части рассказа, которую хотел
бы изложить особенно детально. Обычно я сплю не очень крепко, а
беспокойство в тот раз отнюдь не способствовало  крепкому  сну.
Около  двух  часов  ночи я проснулся от какого-то слабого шума.
Шум прекратился прежде, чем я сообразил, в чем дело, но у  меня
создалось  впечатление,  что  где-то  осторожно закрыли окно. Я
весь обратился в слух. Вдруг до меня донеслись  легкие  шаги  в
комнате  рядом  с  моей  спальней.  Я выскользнул из постели и,
дрожа от страха, выглянул за дверь.
     -- Артур! -- закричал я. -- Негодяй! Вор!  Как  ты  посмел
притронуться к диадеме!
     Газ  был  притушен,  и  при  его  свете  я  увидел  своего
несчастного сына -- на нем была  только  рубашка  и  брюки.  Он
стоял  около  газовой  горелки  и  держал  в руках диадему. Мне
показалось, что он старался согнуть  ее  или  сломать.  Услышав
меня,  Артур  выронил  диадему и повернулся ко мне, бледный как
смерть. Я схватил сокровище: не хватало золотого зубца с  тремя
бериллами.
     -- Подлец!  --  закричал  я вне себя от ярости. -- Сломать
такую вещь! Ты обесчестил меня, понимаешь? Куда ты  дел  камни,
которые украл?
     -- Украл? -- попятился он.
     -- Да, украл! Ты вор! -- кричал я, тряся его за плечи.
     -- Нет,  не  может  быть,  ничего  не  могло  пропасть! --
бормотал он.
     -- Тут недостает трех камней. Где они? Ты, оказывается, не
только вор, но и лжец! Я же видел, как ты пытался отломить  еще
кусок.
     -- Хватит!  Я  больше  не  намерен терпеть оскорбления, --
холодно сказал Артур. -- Ты не услышишь от меня ни слова. Утром
я ухожу из дому и буду сам устраиваться в жизни.
     -- Ты уйдешь из моего дома только в сопровождении полиции!
-- кричал я, обезумев от горя и гнева. --  Я  хочу  знать  все,
абсолютно все!
     -- Я  не  скажу  ни  слова! -- неожиданно взорвался он. --
Если ты считаешь нужным вызвать полицию  --  пожалуйста,  пусть
ищут!
     Я  кричал  так,  что  поднял на ноги весь дом. Мэри первой
вбежала в комнату. Увидев диадему и  растерянного  Артура,  она
все  поняла  и, вскрикнув, упала без чувств. Я послал горничную
за полицией. Когда прибыли полицейский инспектор  и  констебль,
Артур,  мрачно  стоявший  со  скрещенными руками, спросил меня,
неужели я действительно собираюсь предъявить  ему  обвинение  в
воровстве.  Я  ответил,  что  это  дело  отнюдь не частное, что
диадема -- собственность нации и что я твердо решил  дать  делу
законный ход.
     -- Но ты по крайней мере не дашь им арестовать меня сейчас
же, --  сказал  он. -- Во имя наших общих интересов разреши мне
отлучиться из дому хотя бы на пять минут.
     -- Для  того,  чтобы  ты  скрылся  или  получше  припрятал
краденое? -- воскликнул я.
     Я  понимал  весь  ужас  своего  положения  и  заклинал его
подумать о том, что на карту поставлено не только мое имя, но и
честь гораздо более высокого лица,  что  исчезновение  бериллов
вызовет  огромный  скандал,  который  потрясет всю нацию. Всего
можно избежать, если только он скажет, что он  сделал  с  тремя
камнями.
     -- Пойми,   --   говорил   я.  --  Ты  задержан  на  месте
преступления. Признание не усугубит твою вину.  Напротив,  если
ты вернешь бериллы, то поможешь исправить создавшееся положение
и тебя простят.
     -- Приберегите свое прощение для тех, кто в нем нуждается,
-- сказал он высокомерно и отвернулся.
     Я  видел, что он крайне ожесточен, и понял, что дальнейшие
уговоры  бесполезны.  Оставался   один   выход.   Я   пригласил
инспектора, и тот взял Артура под стражу.
     Полицейские  немедленно  обыскали  Артура  и  его комнату,
обшарили каждый закоулок  в  доме,  но  обнаружить  драгоценные
камни  не  удалось,  а  негодный  мальчишка  не  раскрывал рта,
несмотря  на  наши  увещевания  и  угрозы.  Сегодня  утром  его
отправили в тюрьму. А я, закончив формальности, поспешил к вам.
Умоляю  вас  применить  все  свое искусство, чтобы раскрыть это
дело. В полиции мне откровенно сказали, что в  настоящее  время
вряд ли смогут чем-нибудь помочь мне. Я не остановлюсь ни перед
какими  расходами.  Я  уже  предложил  вознаграждение  в тысячу
фунтов... Боже! Что же мне делать? Я потерял честь, состояние и
сына в одну ночь... О, что мне делать?!
     Он схватился  за  голову  и,  раскачиваясь  из  стороны  в
сторону, бормотал, как ребенок, который не в состоянии выразить
свое горе.
     Несколько  минут  Холмс  сидел  молча,  нахмурив  брови  и
устремив взгляд на огонь в камине.
     -- У вас часто бывают гости? -- спросил он.
     -- Нет, у  нас  никого  не  бывает,  иногда  разве  придет
компаньон с женой да изредка кто-либо из друзей Артура. Недавно
к  нам  несколько  раз  заглядывал  сэр Джордж Бэрнвелл. Больше
никого.
     -- А вы сами часто бываете в обществе?
     -- Артур -- часто.  А  мы  с  Мэри  всегда  дома.  Мы  оба
домоседы.
     -- Это необычно для молодой девушки.
     -- Она  не очень общительная и к тому же не такая уж юная.
Ей двадцать четыре года.
     -- Вы говорите, что случившееся явилось для нее ударом?
     -- О да! Она потрясена больше меня.
     -- А у вас не появлялось сомнения в виновности Артура?
     -- Какие же могут  быть  сомнения,  когда  я  собственными
глазами видел диадему в руках у Артура?
     -- Я не считаю это решающим доказательством вины. Скажите,
кроме  отломанного  зубца, были какие-нибудь еще повреждения на
диадеме?
     -- Она была погнута.
     -- А вам не приходила мысль, что ваш  сын  просто  пытался
распрямить ее?
     -- Что  вы!  Я  понимаю,  вы  хотите  оправдать его в моих
глазах. Но это невозможно. Что он делал в моей комнате? Если он
не имел преступных намерений, отчего он молчит?
     -- Все это верно. Но, с другой стороны, если  он  виновен,
то  почему бы ему не попытаться придумать какую-нибудь версию в
свое оправдание? То обстоятельство, что он не  хочет  говорить,
по-моему,  исключает  оба  предположения.  И  вообще  тут  есть
несколько неясных деталей. Что думает полиция о  шуме,  который
вас разбудил?
     -- Они  считают, что Артур, выходя из спальни, неосторожно
стукнул дверью.
     -- Очень похоже! Человек, идущий на преступление,  хлопает
дверью,  чтобы  разбудить  весь дом! А что они думают по поводу
исчезнувших камней?
     -- Они и сейчас еще простукивают стены и обследуют мебель.
     -- А они не пытались искать вне дома?
     -- Они проявили исключительную энергию. Они прочесали весь
сад.
     -- Ну, дорогой мистер Холдер, -- сказал Холмс, -- разве не
очевидно, что все  гораздо  сложнее,  чем  предполагаете  вы  и
полиция?  Вы  считаете  дело  ясным,  а с моей точки зрения это
очень запутанная история. Судите сами, по-вашему,  ход  событий
таков:  Артур  поднимается  с  постели,  пробирается  с большим
риском  в  ту  комнату,  открывает  бюро  и  достает   диадему,
отламывает  с большим трудом зубец, выходит и где-то прячет три
берилла из тридцати девяти, причем с такой ловкостью, что никто
не может их разыскать, затем вновь возвращается в вашу комнату,
подвергая себя огромному риску: ведь  его  могут  застать  там.
Неужели такая версия в самом деле кажется вам правдоподобной?
     -- Но  тогда  я  ума  не  приложу, что могло случиться! --
воскликнул банкир  в  отчаянии.  --  Если  он  не  имел  дурных
намерений, почему он молчит?
     -- А  вот  это  уже  наше  дело  --  разгадать загадку, --
ответил Холмс. -- Теперь, мистер Холдер, мы отправимся вместе с
вами  в  Стритем  и  потратим  часок-другой,  чтобы  на   месте
познакомиться с кое-какими обстоятельствами.
     Мой  друг  настоял,  чтобы  я  сопровождал его. И я охотно
согласился: эта странная  история  вызвала  у  меня  предельное
любопытство  и глубокую симпатию к несчастному мистеру Холдеру.
Говоря откровенно, виновность Артура казалась мне, как и нашему
клиенту, совершенно бесспорной,  и  все  же  я  верил  в  чутье
Холмса:  если  мой друг не удовлетворился объяснениями Холдера,
значит, есть какая-то надежда.
     Пока мы ехали к южной окраине Лондона, Холмс  не  проронил
ни  слова.  Погруженный  в глубокое раздумье, он сидел, опустив
голову на грудь и надвинув шляпу на самые  глаза.  Наш  клиент,
напротив,   казалось,  воспрянул  духом  от  слабого  проблеска
надежды и  даже  пытался  завести  со  мной  разговор  о  своих
банковских  делах.  В  пути  мы были недолго: непродолжительная
поездка по железной дороге, краткая прогулка пешком -- и вот мы
уже в Фэрбенке, скромной резиденции богатого финансиста.
     Фэрбенк  --  большой  квадратный  дом  из  белого   камня,
расположенный недалеко от шоссе, с которым его соединяет только
дорога для экипажей. Сейчас эта дорога, упирающаяся в массивные
железные ворота, была занесена снегом. Направо от нее -- густые
заросли  кустарника,  за ними -- узкая тропинка, по обе стороны
которой живая изгородь; тропинка ведет к кухне, и ею пользуются
главным образом  поставщики  продуктов.  Налево  --  дорожка  к
конюшне. Она, собственно говоря, не входит во владения Фэрбенка
и  является  общественной  собственностью.  Впрочем,  там очень
редко можно встретить посторонних.
     Холмс не вошел в дом вместе с нами; он  медленно  двинулся
вдоль  фасада, по дорожке, ведущей на кухню и дальше через сад,
в сторону конюшни. Мистер Холдер и я так и не дождались Холмса;
войдя в дом, мы молча расположились в  столовой  около  камина.
Внезапно  дверь  отворилась,  и  в  комнату  тихо вошла молодая
девушка. Она была немного  выше  среднего  роста,  стройная,  с
темными  волосами  и  глазами.  Эти  глаза  казались еще темнее
оттого, что в лице ее не было ни кровинки. Мне никогда  еще  не
приходилось  видеть  такой мертвенной бледности. Губы тоже были
совсем  белые,  глаза  заплаканы.  Казалось,  что  она  сильнее
потрясена горем, чем даже мистер Холдер. В то же время черты ее
лица говорили о сильной воле и огромном самообладании.
     Не  обращая  на  меня внимания, она подошла к дяде и нежно
провела рукой по его волосам.
     -- Вы распорядились, чтобы  Артура  освободили,  папа?  --
спросила она.
     -- Нет, моя девочка, дело надо расследовать до конца.
     -- Я  глубоко  убеждена,  что  он  не  виновен. Мне сердце
подсказывает это. Он не мог сделать ничего  дурного.  Вы  потом
сами пожалеете, что обошлись с ним так сурово.
     -- Но почему же он молчит, если не виновен?
     -- Возможно, он обиделся, что вы подозреваете его в краже.
     -- Как  же  не подозревать, если я застал его с диадемой в
руках?
     -- Он взял диадему в  руки,  чтобы  посмотреть.  Поверьте,
папа,  он  не  виновен.  Пожалуйста,  прекратите  это дело. Как
ужасно, что наш дорогой Артур в тюрьме!
     -- Я не прекращу дела, пока не будут найдены  бериллы.  Ты
настолько   привязана   к  Артуру,  что  забываешь  об  ужасных
последствиях. Нет, Мэри, я не отступлюсь, напротив, я пригласил
джентльмена из Лондона для самого тщательного расследования.
     -- Это вы? -- Мэри повернулась ко мне.
     -- Нет, это его друг. Тот джентльмен  попросил,  чтобы  мы
оставили  его одного. Он хотел пройти по дорожке, которая ведет
к конюшне.
     -- К конюшне? -- Ее темные брови удивленно  поднялись.  --
Что  он думает там найти? А вот, очевидно, и он сам. Я надеюсь,
сэр, что вам удастся доказать  непричастность  моего  кузена  к
этому преступлению. Я убеждена в этом.
     -- Я  полностью  разделяю  ваше  мнение,  -- сказал Холмс,
стряхивая у половика снег с ботинок. -- Полагаю, я  имею  честь
говорить  с  мисс  Холдер?  Вы  позволите  задать вам несколько
вопросов?
     -- Ради Бога,  сэр!  Если  б  только  мои  ответы  помогли
распутать это ужасное дело!
     -- Вы ничего не слышали сегодня ночью?
     -- Ничего,  пока  до меня не донесся громкий голос дяди, и
тогда я спустилась вниз.
     -- Накануне вечером вы закрывали окна и двери.  Хорошо  ли
вы их заперли?
     -- Да.
     -- И они были заперты сегодня утром?
     -- Да.
     -- У  вашей  горничной  есть  поклонник.  Вчера вечером вы
говорили дяде, что она выходила к нему?
     -- Да, она подавала нам вчера кофе. Она могла слышать, как
дядя рассказывал о диадеме.
     -- Понимаю. Отсюда вы делаете вывод, что она могла  что-то
сообщить своему поклоннику и они вместе замыслили кражу.
     -- Ну  какой  прок от всех этих туманных предположений? --
нетерпеливо воскликнул мистер Холдер. -- Ведь я же сказал,  что
застал Артура с диадемой в руках.
     -- Не   надо  спешить,  мистер  Холдер.  К  этому  мы  еще
вернемся. Теперь относительно вашей прислуги. Мисс Холдер,  она
вошла в дом через кухню?
     -- Да.  Я  спустилась  посмотреть,  заперта  ли  дверь,  и
увидела Люси у порога. Заметила в темноте и ее поклонника.
     -- Вы знаете его?
     -- Да, он зеленщик, приносит нам овощи. Его зовут  Фрэнсис
Проспер.
     -- И он стоял немного в стороне, не у самой двери?
     -- Да.
     -- И у него деревянная нога?
     Что-то  вроде  испуга  промелькнуло в выразительных черных
глазах девушки.
     -- Вы волшебник, -- сказала она. -- Как вы это узнали?  --
Она  улыбнулась,  но  на  худощавом  энергичном  лице Холмса не
появилось ответной улыбки.
     -- Я хотел бы подняться наверх, -- сказал он. --  Впрочем,
сначала я посмотрю окна.
     Он  быстро  обошел  первый этаж, переходя от одного окна к
другому, затем остановился у большого окна, которое выходило на
дорожку, ведущую к конюшне.  Он  открыл  окно  и  тщательно,  с
помощью  сильной  лупы  осмотрел  подоконник.  -- Что ж, теперь
пойдемте наверх, -- сказал он наконец.
     Комната,  расположенная   рядом   со   спальней   банкира,
выглядела  очень  скромно:  серый ковер, большое бюро и высокое
зеркало. Холмс первым делом подошел к бюро и тщательно осмотрел
замочную скважину.
     -- Каким ключом отперли его? -- спросил он.
     -- Тем самым, о котором говорил мой сын, --  от  буфета  в
чулане.
     -- Где ключ?
     -- Вон он, на туалетном столике.
     Холмс взял ключ и открыл бюро.
     -- Замок  бесшумный,  -- сказал он. -- Не удивительно, что
вы не проснулись.  В  этом  футляре,  я  полагаю,  и  находится
диадема?  Посмотрим...  --  Он  открыл футляр, извлек диадему и
положил на стол.  Это  было  чудесное  произведение  ювелирного
искусства. Таких изумительных камней мне никогда не приходилось
видеть. Один зубец диадемы был отломан.
     -- Вот  этот  зубец  соответствует  отломанному, -- сказал
Холмс. -- Будьте любезны, мистер  Холдер,  попробуйте  отломить
его.
     -- Боже  меня  сохрани!  --  воскликнул  банкир,  в  ужасе
отшатнувшись от Холмса.
     -- Ну, так попробую  я.  --  Холмс  напряг  все  силы,  но
попытка  оказалась  безуспешной.  -- Немного поддается, но мне,
пожалуй, пришлось бы долго  повозиться,  чтоб  отломить  зубец,
хотя  руки  у меня очень сильные. Человеку с обычным физическим
развитием это вообще не под силу. Но допустим,  что  я  все  же
сломал  диадему.  Раздался  бы треск, как выстрел из пистолета.
Неужели вы полагаете, мистер Холдер, что это произошло чуть  ли
не над вашим ухом и вы ничего не услышали?
     -- Уж  не  знаю,  что  и  думать.  Мне  все это совершенно
непонятно.
     -- Как  знать,  может  быть  все  разъяснится.  А  что  вы
думаете, мисс Холдер?
     -- Признаюсь, я разделяю недоумение моего дяди.
     -- Скажите,  мистер  Холдер, были ли в тот момент на ногах
вашего сына ботинки или туфли?
     -- Нет, он был босой, на нем были только брюки и рубашка.
     -- Благодарю вас. Ну что ж, нам просто везет, и если мы не
раскроем тайну, то только по нашей собственной вине.  С  вашего
разрешения, мистер Холдер, я еще раз обойду вокруг дома.
     Холмс  вышел  один:  лишние  следы,  по его словам, только
затрудняют работу.
     Он пропадал около часу, а когда вернулся, ноги у него были
все в снегу, а лицо непроницаемо, как обычно.
     -- Мне кажется, я осмотрел все, что нужно, --  сказал  он,
-- и могу отправиться домой.
     -- Ну,   а  как  же  камни,  мистер  Холмс,  где  они?  --
воскликнул банкир.
     -- Этого я сказать не могу.
     Банкир в отчаянии заломил руки.
     -- Неужели они безвозвратно пропали? -- простонал он. -- А
как же Артур? Дайте хоть самую маленькую надежду!
     -- Мое мнение о вашем сыне не изменилось.
     -- Ради всего святого, что же произошло в моем доме?
     -- Если вы посетите  меня  на  Бейкер-стрит  завтра  утром
между  девятью  и  десятью,  я  думаю,  что  смогу  дать  более
подробные объяснения.  Надеюсь,  вы  предоставите  мне  свободу
действий при условии, разумеется, что камни будут возвращены, и
не постоите за расходами?
     -- Я отдал бы все свое состояние!
     -- Прекрасно.  Я  подумаю  над этой историей. До свидания.
Возможно, я еще загляну сегодня сюда.
     Было совершенно ясно, что Холмс уже что-то надумал,  но  я
даже приблизительно не мог представить себе, к каким выводам он
пришел.  По  дороге  в  Лондон  я несколько раз пытался навести
беседу на эту тему, но  Холмс  всякий  раз  уходил  от  ответа.
Наконец,  отчаявшись,  я  прекратил свои попытки. Не было еще и
трех часов, когда мы возвратились домой. Холмс поспешно ушел  в
свою  комнату  и через несколько минут снова появился. Он успел
переодеться. Потрепанное пальто с поднятым воротником, небрежно
повязанный красный шарф и стоптанные башмаки придавали ему  вид
типичного бродяги.
     -- Ну,  так,  я  думаю,  сойдет,  -- сказал он, взглянув в
зеркало над камином. --  Хотелось  бы  взять  с  собою  и  вас,
Уотсон,  но  это  невозможно.  На  верном пути я или нет, скоро
узнаем. Думаю, что вернусь через несколько часов. -- Он  открыл
буфет,  отрезал кусок говядины, положил его между двумя кусками
хлеба и, засунув сверток в карман, ушел.
     Я только что закончил пить чай, когда Холмс возвратился  в
прекрасном  настроении, размахивая каким-то старым ботинком. Он
швырнул его в угол и налил себе чашку.
     -- Я заглянул на минутку, сейчас отправлюсь дальше.
     -- Куда же?
     -- На другой конец Вест-Энда. Вернусь, возможно, не скоро.
Не ждите меня, если я запоздаю.
     -- Как успехи?
     -- Ничего, пожаловаться не могу. Я был в  Стритеме,  но  в
дом не заходил. Интересное дельце, не хотелось бы упустить его.
Хватит, однако, болтать, надо сбросить это тряпье и снова стать
приличным человеком.
     По   поведению   моего  друга  я  видел,  что  он  доволен
результатами. Глаза у него блестели,  на  бледных  щеках,  даже
появился  слабый румянец. Он поднялся к себе в комнату, и через
несколько минут я услышал, как стукнула  входная  дверь.  Холмс
снова отправился на "охоту".
     Я  ждал  до  полуночи,  но,  видя,  что его все нет и нет,
отправился спать. Холмс имел  обыкновение  исчезать  на  долгое
время,  когда  нападал  на след, так что меня ничуть не удивило
его опоздание. Не знаю, в котором часу он вернулся,  но,  когда
на  следующее  утро я вышел к завтраку, Холмс сидел за столом с
чашкой кофе в одной руке и газетой в другой. Как всегда, он был
бодр и подтянут.
     -- Простите, Уотсон, что  я  начал  завтрак  без  вас,  --
сказал он. -- Но вот-вот явится наш клиент.
     -- Да,  уже десятый час, -- ответил я. -- Кажется, звонят?
Наверное, это он.
     И в самом  деле  это  был  мистер  Холдер.  Меня  поразила
перемена, происшедшая в нем. Обычно массивное и энергичное лицо
его  осунулось  и как-то сморщилось, волосы, казалось, побелели
еще больше. Он вошел усталой походкой, вялый,  измученный,  что
представляло  еще  более  тягостное  зрелище,  чем  его  бурное
отчаяние вчерашним утром. Тяжело опустившись в придвинутое мною
кресло, он проговорил:
     -- Не знаю, за  что  такая  кара!  Два  дня  назад  я  был
счастливым, процветающим человеком, а сейчас опозорен и обречен
на одинокую старость. Беда не приходит одна. Исчезла Мэри.
     -- Исчезла?
     -- Да.  Постель  ее  не тронута, комната пуста, а на столе
вот эта записка. Вчера я сказал ей, что,  выйди  она  замуж  за
Артура, с ним ничего не случилось бы. Я говорил без тени гнева,
просто  был убит горем. Вероятно, так не нужно было говорить. В
записке она немекает на эти слова.

     "Дорогой дядя!
     Я знаю, что причинила вам  много  горя  и  что  поступи  я
иначе,  не  произошло бы это ужасное несчастье. С этой мыслью я
не смогу  быть  счастливой  под  вашей  крышей  и  покидаю  вас
навсегда.  Не  беспокойтесь о моем будущем и, самое главное, не
ищите меня, потому что это бесцельно и может  только  повредить
мне. Всю жизнь до самой смерти
     любящая вас Мэри".

     -- Что  означает эта записка, мистер Холмс? Уж не хочет ли
она покончить самоубийством?
     -- О нет, ничего  подобного.  Может  быть,  это  наилучшим
образом  решает все проблемы. Я уверен, мистер Холдер, что ваши
испытания близятся к концу.
     -- Да, вы так думаете? Вы узнали что-нибудь новое,  мистер
Холмс? Узнали, где бериллы?
     -- Тысячу  фунтов  за каждый камень вы не сочтете чересчур
высокой платой?
     -- Я заплатил бы все десять!
     -- В этом нет необходимости. Трех тысяч вполне достаточно,
если не считать некоторого вознаграждения мне.  Чековая  книжка
при вас? Вот перо. Выпишите чек на четыре тысячи фунтов.
     Банкир   в   изумлении   подписал  чек.  Холмс  подошел  к
письменному столу, достал маленький треугольный кусок золота  с
тремя  бериллами  и  положил на стол. Мистер Холдер с радостным
криком схватил свое сокровище.
     -- Я спасен, спасен! --  повторял  он,  задыхаясь.  --  Вы
нашли их!
     Радость   его  была  столь  же  бурной,  как  и  вчерашнее
отчаяние. Он крепко прижимал к груди найденное сокровище.
     -- За вами еще один долг, мистер Холдер, --  сказал  Холмс
сурово.
     -- Долг?  --  Банкир  схватил перо. -- Назовите сумму, и я
выплачу вам ее немедленно.
     -- Нет, не мне. Вы  должны  попросить  прощения  у  вашего
сына.  Он  держал  себя мужественно и благородно. Имей я такого
сына, я гордился бы им.
     -- Значит, не Артур взял камни?
     -- Да, не он. Я говорил это вчера и повторяю сегодня.
     -- В таком случае поспешим к нему и  сообщим,  что  правда
восторжествовала.
     -- Он  все  знает. Я беседовал с ним, когда распутал дело.
Поняв, что он не хочет говорить, я сам изложил ему всю историю,
и он признал, что я  прав,  и,  в  свою  очередь,  рассказал  о
некоторых  подробностях,  которые  были  неясны  мне.  Новость,
которую вы нам только что сообщили, возможно, заставит его быть
вполне откровенным.
     -- Так раскройте же, ради Бога, эту невероятную тайну!
     -- Сейчас я расскажу, каким путем мне удалось добраться до
истины. Но сначала разрешите сообщить вам тяжелую  весть:  ваша
племянница  Мэри  была  в  сговоре с сэром Джорджем Бэрнвеллом.
Сейчас они оба скрылись.
     -- Мэри? Это невозможно!
     -- К сожалению, это  факт!  Принимая  в  своем  доме  сэра
Джорджа  Бэрнвелла, ни вы, ни ваш сын не знали его как следует.
А между тем он один из опаснейших субъектов, игрок, отъявленный
негодяй, человек  без  сердца  и  совести.  Ваша  племянница  и
понятия не имела, что бывают такие люди. Слушая его признания и
клятвы,  она  думала, что завоевала его любовь. А он говорил то
же самое многим до нее. Одному дьяволу известно, как  он  сумел
поработить  волю Мэри, но так или иначе она сделалась послушным
орудием в его руках. Они виделись почти каждый вечер.
     -- Я не верю, не могу этому верить!  --  вскричал  банкир.
Его лицо стало пепельно-серым.
     -- А  теперь  я расскажу, что произошло в вашем доме вчера
ночью. Когда ваша племянница убедилась, что вы ушли к себе, она
спустилась вниз и, приоткрыв окно над дорожкой, которая ведет в
конюшню, сообщила своему возлюбленному о  диадеме.  Следы  сэра
Джорджа  ясно  отпечатались  на  снегу  под окном. Жажда наживы
охватила сэра Джорджа, он буквально подчинил Мэри своей воле. Я
не сомневаюсь, что Мэри любит вас, но есть категория женщин,  у
которых  любовь к мужчине преодолевает все другие чувства. Мэри
из их числа. Едва она успела договориться  с  ним  о  похищении
драгоценности,  как  услышала,  что вы спускаетесь по лестнице.
Тогда, быстро закрыв окно, она сказала  вам,  что  к  горничной
приходил ее зеленщик. И он в самом деле приходил...
     В  ту ночь Артуру не спалось: его тревожили клубные долги.
Вдруг он услышал, как мимо его  комнаты  прошуршали  осторожные
шаги.  Он  встал,  выглянул  за  дверь  и  с  изумлением увидел
двоюродную сестру -- та крадучись  пробиралась  по  коридору  и
исчезла  в  вашей  комнате. Ошеломленный Артур наскоро оделся и
стал ждать, что произойдет дальше. Скоро Мэри вышла; при  свете
лампы  в  коридоре  ваш  сын  заметил у нее в руках драгоценную
диадему. Мэри спустилась вниз по лестнице.  Трепеща  от  ужаса,
Артур  проскользнул за портьеру около вашей двери: оттуда видно
все, что происходит в гостиной. Мэри потихоньку  открыла  окно,
передала  кому-то  в  темноте  диадему,  а  затем, закрыв окно,
поспешила в свою  комнату,  пройдя  совсем  близко  от  Артура,
застывшего за портьерой.
     Боясь  разоблачить  любимую  девушку,  Артур ничего не мог
предпринять, хотя понимал, каким ударом будет для  вас  пропажа
диадемы  и  как  важно  вернуть  драгоценность.  Но  едва  Мэри
скрылась за дверью своей комнаты, он бросился вниз полуодетый и
босой, распахнул окно, выскочил в сад и  помчался  по  дорожке;
там, вдали, виднелся при свете луны чей-то темный силуэт.
     Сэр Джордж Бэрнвелл попытался бежать, но Артур догнал его.
Между  ними  завязалась  борьба.  Ваш сын тянул диадему за один
конец, его противник -- за другой. Ваш сын ударил сэра  Джорджа
и  повредил  ему  бровь.  Затем  что-то неожиданно хрустнуло, и
Артур почувствовал, что диадема у  него  в  руках;  он  кинулся
назад,  закрыл  окно  и  поднялся в вашу комнату. Только тут он
заметил, что диадема погнута, и попытался распрямить ее. В  это
время вошли вы.
     -- Боже мой! Боже мой! -- задыхаясь, повторял банкир.
     -- Артур  был  потрясен  вашим  несправедливым обвинением.
Ведь, напротив, вы должны были бы благодарить его.  Он  не  мог
рассказать   вам   правду,  не  предав  Мэри,  хотя  она  и  не
заслуживала снисхождения. Он вел себя  как  рыцарь  и  сохранил
тайну.
     -- Так  вот  почему  она  упала  в  обморок, когда увидела
диадему! -- воскликнул мистер Холдер. -- Бог мой,  какой  же  я
безумец! Ведь Артур просил отпустить его хотя бы на пять минут!
Бедный мальчик думал отыскать отломанный кусок диадемы на месте
схватки. Как я ошибался!
     -- Приехав  к  вам,  --  продолжал  Холмс,  --  я в первую
очередь  внимательно  осмотрел  участок  возле  дома,   надеясь
что-нибудь  обнаружить. Снега со вчерашнего вечера не выпадало,
а сильный мороз должен был хорошо сохранить следы на  снегу.  Я
прошел  по  дорожке,  которой  подвозят  продукты,  но она была
утоптана. Но неподалеку  от  двери  в  кухню  я  заметил  следы
женских  ботинок;  рядом  с  женщиной  стоял  мужчина.  Круглые
отпечатки  показывали,  что  одна  нога  у   него   деревянная.
По-видимому,  кто-то  помешал  их  разговору,  так  как женщина
побежала к двери: носки женских  ботинок  отпечатались  глубже,
чем  каблуки.  Человек  с  деревянной ногой подождал немного, а
затем ушел. Я тут же подумал, что это должно быть, горничная  и
ее  поклонник,  о  которых вы говорили. Так оно, и оказалось. Я
обошел сад, но больше ничего не  заметил,  кроме  беспорядочных
следов,   разбегавшихся   во   всех  направлениях.  Это  ходили
полицейские. Но когда  я  дошел  до  дорожки,  которая  вела  к
конюшне,  вся  сложная  история  этой ночи открылась мне, будто
написанная на снегу.
     Я увидел  две  линии  следов:  одна  из  них  принадлежала
человеку  в  ботинках, другая, как я с удовлетворением заметил,
-- человеку, бежавшему босиком. Я был уверен,  что  эта  вторая
линия -- следы вашего сына. Впоследствии ваши слова подтвердили
правильность моего предположения.
     Первый  человек  спокойно  шагал  туда  и  обратно, второй
бежал. Следы бежавшего отпечатались там же, где шел  человек  в
ботинках. Из этого можно было сделать вывод, что второй человек
преследовал первого. Я пошел по следам человека в ботинках. Они
привели  меня  к  окну  вашей  гостиной;  здесь  снег  был весь
истоптан, очевидно, этот человек кого-то долго поджидал.  Тогда
я  направился  по  его  следам  в  противоположную сторону. Они
тянулись по дорожке примерно на сотню ярдов.  Потом  человек  в
ботинках  обернулся  --  в этом месте снег был сильно истоптан,
словно шла борьба. Капли крови  на  снегу  свидетельствовали  о
том,  что  это  так  и  было. Затем человек в ботинках бросился
бежать. На некотором расстоянии я снова заметил кровь;  значит,
ранен  был  именно он. Я пошел по тропинке до самой дороги; там
снег был счищен и следы обрывались.
     Вы помните, что,  войдя  в  дом,  я  осмотрел  через  лупу
подоконник и раму окна гостиной и обнаружил, что кто-то вылезал
из  окна.  Я заметил также очертание следа мокрой ноги, то есть
человек залезал и обратно. После этого я уже  был  в  состоянии
представить  себе все, что произошло. Кто-то стоял под окном, и
кто-то  подал  ему  диадему.  Ваш  сын  видел   это,   бросился
преследовать  неизвестного,  вступил  с ним в борьбу. Каждый из
них тянул сокровище  к  себе.  Тогда-то  и  был  отломан  кусок
диадемы.  Артур  поспешил  с  диадемой домой, не заметив, что у
противника остался  обломок.  Пока  все  понятно.  Но  возникал
вопрос: кто этот человек, боровшийся с вашим сыном, и кто подал
ему диадему?
     Мой  старый  принцип  расследования  состоит  в том, чтобы
исключить все явно невозможные  предположения.  Тогда  то,  что
остается,  является  истиной,  какой бы неправдоподобной она ни
казалась.
     Рассуждал  я  примерно  так:  естественно,  не  вы  отдали
диадему.   Значит,   оставались   только  ваша  племянница  или
горничные. Но если в похищении замешаны горничные, то ради чего
ваш  сын  согласился  принять  вину   на   себя?   Для   такого
предположения  нет оснований. Вы говорили, что Артур любит свою
двоюродную сестру. И мне стала понятна причина его молчания: он
не хотел выдавать Мэри. Тогда я вспомнил, что вы застали  ее  у
окна  и что она упала в обморок, увидав диадему в руках Артура.
Мои предположения превратились в уверенность.
     Но кто ее сообщник? Разумеется, это  мог  быть  только  ее
возлюбленный. Лишь под его влиянием она могла так легко забыть,
чем обязана вам. Я знал, что вы редко бываете в обществе и круг
ваших  знакомых ограничен. Но в их числе сэр Джордж Бэрнвелл. Я
и прежде слышал о нем как о человеке крайне  легкомысленном  по
отношению к женщинам. Очевидно, это он стоял под окном и только
у  него должны находиться пропавшие бериллы. Артур узнал его, и
все же сэр Джордж считал себя в безопасности, ибо  был  уверен,
что ваш сын не скажет ни слова, чтобы не скомпрометировать свою
собственную семью.
     Ну,  а  теперь  элементарная  логика  подскажет вам, что я
предпринял. Переодевшись бродягой, я отправился к сэру Джорджу.
Мне удалось познакомиться с его лакеем,  который  сообщил,  что
его  хозяин накануне где-то расшиб до крови голову. Мне удалось
раздобыть  у  него  за  шесть  шиллингов  старые  ботинки  сэра
Джорджа,  с  которыми  я  отправился  в Стритем и убедился, что
ботинки точно соответствуют следам на снегу.
     -- Вчера вечером я видел какого-то бродягу на тропинке, --
сказал мистер Холдер.
     -- Совершенно верно, это был я. Я понял, что сэр Джордж  в
моих  руках.  Нужен  был  большой такт, чтобы успешно завершить
дело и избежать  огласки.  Этот  хитрый  негодяй  понимал,  как
связаны у нас руки.
     Вернувшись   домой,  я  переоделся  и  отправился  к  сэру
Джорджу. Вначале  он,  разумеется,  все  отрицал,  но  когда  я
рассказал  в  подробностях,  что  произошло  той ночью, он стал
угрожать мне и даже схватил висевшую на стене трость. Я знал, с
кем имею дело, и мигом приставил револьвер к его  виску.  Тогда
он  образумился.  Я объявил ему, что мы согласны выкупить камни
по тысяче фунтов  за  каждый.  Тогда-то  он  впервые  обнаружил
признаки огорчения.
     -- Черт  побери!  Я  уже  отдал  все три камня за шестьсот
фунтов! -- воскликнул он.
     Пообещав сэру Джорджу, что против него не будет возбуждено
судебное расследование, я узнал адрес скупщика, поехал  туда  и
после  долгого  торга  выкупил  у  него  камни по тысяче фунтов
каждый. Затем я отправился к вашему сыну, объяснил ему, что все
в порядке, и к двум часам  ночи  после  тяжкого  трудового  дня
добрался домой.
     -- Благодаря  вам в Англии не разразился огромный скандал,
-- сказал банкир, поднимаясь с кресла. -- Сэр, у меня нет слов,
чтобы выразить свою признательность. Но вы убедитесь, что я  не
забуду   того,   что   вы  сделали  для  меня.  Ваше  искусство
превосходит  всякую  фантазию.  А  сейчас  я  поспешу  к  моему
дорогому мальчику и буду просить у него прощения за то, что так
с  ним  обошелся. Что же касается бедняжки Мэри, то ее поступок
глубоко поразил меня. Боюсь, что даже вы с вашим богатым опытом
не сможете разыскать ее.
     -- Можно с уверенностью сказать, -- возразил Холмс, -- что
она сейчас там же, где сэр Джордж Бэрнвелл. Несомненно также  и
то,  что,  как бы ни расценивать поступок вашей племянницы, она
будет скоро наказана.

     Перевод В. Штангеля



     Артур Конан-Дойль. Скандал в Богемии

     I

     Для  Шерлока Холмса она всегда оставалась "Этой Женщиной".
Я редко слышал, чтобы он называл ее каким-либо другим именем. В
его глазах она затмевала всех представительниц своего пола.  Не
то  чтобы он испытывал к Ирэн Адлер какое-либо чувство, близкое
к любви. Все чувства, и особенно любовь,  были  ненавистны  его
холодному,   точному,   но   удивительно  уравновешенному  уму.
По-моему, он  был  самой  совершенной  мыслящей  и  наблюдающей
машиной,  какую когда-либо видел мир; но в качестве влюбленного
он оказался бы не на своем месте. Он всегда  говорил  о  нежных
чувствах  не  иначе, как с презрительной насмешкой, с издевкой.
Нежные чувства были в  его  глазах  великолепным  объектом  для
наблюдения,    превосходным    средством   сорвать   покров   с
человеческих побуждений и дел.  Но  для  изощренного  мыслителя
допустить   такое   вторжение   чувства  в  свой  утонченный  и
великолепно налаженный внутренний мир означало бы  внести  туда
смятение,  которое  свело  бы  на нет все завоевания его мысли.
Песчинка, попавшая в чувствительный инструмент, или  трещина  в
одной  из  его могучих линз -- вот что такое была бы любовь для
такого человека, как Холмс. И все же для него существовала одна
женщина, и этой женщиной была покойная Иран Адлер, особа весьма
и весьма сомнительной репутации.
     За последнее время  я  редко  виделся  с  Холмсом  --  моя
женитьба отдалила нас друг от друга. Моего личного безоблачного
счастья   и  чисто  семейных  интересов,  которые  возникают  у
человека, когда он впервые становится  господином  собственного
домашнего  очага,  было  достаточно,  чтобы  поглотить  все мое
внимание. Между тем Холмс, ненавидевший своей  цыганской  душой
всякую форму светской жизни, оставался жить в нашей квартире на
Бейкер-стрит,  окруженный  грудами  своих  старых книг, чередуя
недели увлечения кокаином с  приступами  честолюбия,  дремотное
состояние наркомана -- с дикой энергией, присущей его натуре.
     Как  и  прежде,  он  был  глубоко  увлечен  расследованием
преступлений.  Он   отдавал   свои   огромные   способности   и
необычайный  дар наблюдательности поискам нитей к выяснению тех
тайн, которые официальной полицией были признаны непостижимыми.
Время от времени до меня доходили смутные слухи о его делах:  о
том,  что  его вызывали в Одессу в связи с убийством Трепова, о
том, что  ему  удалось  пролить  свет  на  загадочную  трагедию
братьев   Аткинсон   в  Тринкомали,  и,  наконец,  о  поручении
голландского королевского дома,  выполненном  им  исключительно
тонко и удачно.
     Однако, помимо этих сведений о его деятельности, которые я
так же, как и все читатели, черпал из газет, я мало знал о моем
прежнем друге и товарище.
     Однажды  ночью  --  это  было  20  марта  1888  года  -- я
возвращался от пациента (так как теперь я вновь занялся частной
практикой), и мой путь привел меня  на  Бейкер-стрит.  Когда  я
проходил  мимо  хорошо  знакомой  двери,  которая  в  моем  уме
навсегда связана с воспоминанием о времени моего сватовства и с
мрачными событиями "Этюда  в  багровых  тонах",  меня  охватило
острое  желание  вновь  увидеть  Холмса  и  узнать,  над какими
проблемами нынче работает его замечательный ум. Его  окна  были
ярко  освещены,  и,  посмотрев  вверх,  я  увидел  его высокую,
худощавую фигуру, которая дважды темным  силуэтом  промелькнула
на  опущенной  шторе. Он быстро, стремительно ходил по комнате,
низко опустив голову и заложив за спину руки. Мне, знавшему все
его настроения и привычки, его ходьба из угла в угол и весь его
внешний облик говорили о многом. Он вновь принялся  за  работу.
Он  стряхнул  с  себя  навеянные  наркотиками  туманные грезы и
распутывал нити какой-то новой  загадки.  Я  позвонил,  и  меня
проводили в комнату, которая когда-то была отчасти и моей.
     Он   встретил   меня   без  восторженных  излияний.  Таким
излияниям он предавался чрезвычайно редко, но, мне кажется, был
рад моему  приходу.  Почти  без  слов,  он  приветливым  жестом
пригласил меня сесть, подвинул ко мне коробку сигар и указал на
погребец,  где  хранилось  вино. Затем он встал перед камином и
оглядел меня своим особым, проницательным взглядом.
     -- Семейная жизнь вам на  пользу,  --  заметил  он.  --  Я
думаю,  Уотсон, что с тех пор, как я вас видел, вы пополнели на
семь с половиной фунтов.
     -- На семь.
     -- Правда?  Нет,  нет,  немного  больше.  Чуточку  больше,
уверяю  вас.  И  снова  практикуете,  как  я  вижу.  Вы  мне не
говорили, что собираетесь впрячься в работу.
     -- Так откуда же вы это знаете?
     -- Я вижу это, я делаю выводы. Например,  откуда  я  знаю,
что  вы  недавно  сильно  промокли и что ваша горничная большая
неряха?
     -- Дорогой Холмс, -- сказал я, --  это  уж  чересчур.  Вас
несомненно сожгли бы на костре, если бы вы жили несколько веков
назад.  Правда,  что в четверг мне пришлось быть за городом и я
вернулся домой весь испачканный, но ведь  я  переменил  костюм,
так  что  от  дождя не осталось следов. Что касается Мэри Джен,
она и в самом деле неисправима, и жена  уже  предупредила,  что
хочет  уволить  ее. И все же я не понимаю, как вы догадались об
этом.
     Холмс тихо рассмеялся и потер свои длинные нервные руки.
     -- Проще простого! -- сказал он. -- Мои  глаза  уведомляют
меня,  что  с внутренней стороны вашего левого башмака, как раз
там, куда падает свет, на коже видны шесть  почти  параллельных
царапин.  Очевидно,  царапины  были  сделаны  кем-то, кто очень
небрежно обтирал края подошвы, чтобы  удалить  засохшую  грязь.
Отсюда  я,  как  видите, делаю двойной вывод, что вы выходили в
дурную погоду и что у вас очень  скверный  образчик  лондонской
прислуги.  А что касается вашей практики, -- если в мою комнату
входит  джентльмен,  пропахший  йодоформом,  если  у  него   на
указательном   пальце  правой  руки  черное  пятно  от  азотной
кислоты, а на цилиндре -- шишка, указывающая, куда он  запрятал
свой  стетоскоп,  я  должен  быть совершенным глупцом, чтобы не
признать в нем деятельного представителя врачебного мира.
     Я не мог удержаться от смеха, слушая, с какой легкостью он
объяснил мне путь своих умозаключений.
     -- Когда вы раскрываете свои соображения, -- заметил я, --
все кажется мне смехотворно простым, я и сам без труда  мог  бы
все  это  сообразить.  А  в  каждом  новом  случае я совершенно
ошеломлен, пока вы не объясните мне ход ваших мыслей. Между тем
я думаю, что зрение у меня не хуже вашего.
     -- Совершенно верно, -- ответил Холмс, закуривая  папиросу
и  вытягиваясь в кресле. -- Вы смотрите, но вы не наблюдаете, а
это большая  разница.  Например,  вы  часто  видели  ступеньки,
ведущие из прихожей в эту комнату?
     -- Часто.
     -- Как часто?
     -- Ну, несколько сот раз!
     -- Отлично. Сколько же там ступенек?
     -- Сколько? Не обратил внимания.
     -- Вот-вот, не обратили внимания. А между тем вы видели! В
этом вся суть. Ну, а я знаю, что ступенек -- семнадцать, потому
что я  и  видел, и наблюдал. Кстати, вы ведь интересуетесь теми
небольшими проблемами, в  разрешении  которых  заключается  мое
ремесло,  и  даже  были добры описать два-три из моих маленьких
опытов. Поэтому вас  может,  пожалуй,  заинтересовать  вот  это
письмо.
     Он  бросил  мне  листок  толстой  розовой почтовой бумаги,
валявшийся на столе.
     -- Получено только что, --  сказал  он.  --  Прочитайте-ка
вслух.
     Письмо было 6es дата, без подписи и без адреса.
     "Сегодня  вечером,  без  четверти  восемь, -- говорилось в
записке, -- к Вам придет джентльмен, который хочет  получить  у
Вас  консультацию по очень важному делу. Услуги, оказанные Вами
недавно одному из королевских семейств  Европы,  показали,  что
Вам  можно  доверять  дела чрезвычайной важности. Такой отзыв о
Вас мы со всех сторон получали. Будьте дома в  этот  час  и  не
подумайте ничего плохого, если Ваш посетитель будет в маске".
     -- Это  в  самом деле таинственно, -- заметил я. -- Как вы
думаете, что все это значит?
     -- У меня пока нет  никаких  данных.  Теоретизировать,  не
имея  данных,  опасно.  Незаметно  для  себя  человек  начинает
подтасовывать факты, чтобы подогнать их к своей теории,  вместо
того  чтобы обосновывать теорию фактами. Но сама записка! Какие
вы можете сделать выводы из записки?
     Я тщательно осмотрел письмо и бумагу, на которой оно  было
написано.
     -- Написавший   это   письмо,   по-видимому,   располагает
средствами, --  заметил  я,  пытаясь  подражать  приемам  моего
друга. -- Такая бумага стоит не меньше полкроны за пачку. Очень
уж она прочная и плотная.
     -- Диковинная -- самое подходящее слово, -- заметил Холмс.
-- И это не английская бумага. Посмотрите ее на свет.
     Я  так  и сделал и увидел на бумаге водяные знаки: большое
"Е и маленькое "g", затем "Р" и большое "G" с маленьким "t".
     -- Какой вывод вы можете  из  этого  сделать?  --  спросил
Холмс.
     -- Это   несомненно   имя   фабриканта  или,  скорее,  его
монограмма.
     -- Вот и ошиблись! Большое "G"  с  маленьким  "t"  --  это
сокращение  "Gesellschaft", что по-немецки означает "компания".
Это обычное сокращение, как наше "КШ". "Р",  конечно,  означает
"Papier", бумага. Расшифруем теперь "Е". Заглянем в иностранный
географический  справочник...  --  Он  достал  с  полки тяжелый
фолиант в коричневом переплете. -- Eglow, Eglonitz... Вот мы  и
нашли:   Egeria.  Это  местность,  где  говорят  по-немецки,  в
Богемии, недалеко от Карлсбада1.  Место  смерти  Валленштейна2,
славится   многочисленными  стекольными  заводами  и  бумажными
фабриками... Ха-ха, мой мальчик,  какой  вы  из  этого  делаете
вывод?  --  Глаза  его  сверкнули  торжеством, и он выпустил из
своей трубки большое синее облако.
     -- Бумага изготовлена в Богемии, -- сказал я.
     -- Именно.  А  человек,  написавший  записку,  немец.   Вы
замечаете  странное  построение фразы: "Такой отзыв о вас мы со
всех сторон получали"?  Француз  или  русский  не  мог  бы  так
написать.  Только  немцы  так бесцеремонно обращаются со своими
глаголами. Следовательно, остается  только  узнать,  что  нужно
этому  немцу,  который пишет на богемской бумаге и предпочитает
носить маску, лишь бы не показывать своего  лица...  Вот  и  он
сам, если я не ошибаюсь. Он разрешит все наши сомнения.
     Мы  услышали  резкий  стук  лошадиных  копыт и визг колес,
скользнувших вдоль ближайшей обочины.  Вскоре  затем  кто-то  с
силой дернул звонок.
     Холмс присвистнул.
     -- Судя  по  звуку,  парный экипаж... Да, -- продолжал он,
выглянув в окно, -- изящная маленькая карета и пара  рысаков...
по  сто  пятьдесят  гиней  каждый.  Так  или иначе, но это дело
пахнет деньгами, Уотсон.
     -- Я думаю, что мне лучше уйти, Холмс?
     -- Нет, нет, оставайтесь! Что я  стану  делать  без  моего
биографа?  Дело  обещает  быть  интересным. Будет жаль, если вы
пропустите его.
     -- Но ваш клиент...
     -- Ничего, ничего. Мне может понадобиться ваша  помощь,  и
ему  тоже...  Ну, вот он идет. Садитесь в это кресло, доктор, и
будьте очень внимательны.
     Медленные, тяжелые шаги, которые мы слышали на лестнице  и
в  коридоре,  затихли  перед самой нашей дверью. Затем раздался
громкий и властный стук.
     -- Войдите! -- сказал Холмс.
     Вошел человек ростом едва ли меньше шести  футов  и  шести
дюймов3, геркулесовского сложения. Он был одет роскошно, но эту
роскошь  сочли  бы  в  Англии вульгарной. Рукава и отвороты его
двубортного пальто были оторочены тяжелыми  полосами  каракуля;
темно-синий    плащ,    накинутый    на   плечи,   был   подбит
огненно-красным  шелком  и  застегнут   на   шее   пряжкой   из
сверкающего  берилла.  Сапоги,  доходящие  до  половины  икр  и
обшитые  сверху  дорогим   коричневым   мехом,   дополняли   то
впечатление  варварской  пышности,  которое производил весь его
облик. В руке он держал широкополую шляпу, а верхняя часть  его
лица  была  закрыта  черной маской, опускавшейся ниже скул. Эту
маску, походившую на забрало, он, очевидно, только  что  надел,
потому  что, когда он вошел, рука его была еще поднята. Судя по
нижней части  лица,  это  был  человек  сильной  воли:  толстая
выпяченная   губа   и  длинный  прямой  подбородок  говорили  о
решительности, переходящей в упрямство.
     -- Вы получили мою записку? -- спросил он  низким,  грубым
голосом  с сильным немецким акцентом. -- Я сообщал, что приду к
вам. -- Он смотрел то на одного из нас, то на  другого,  видимо
не зная, к кому обратиться.
     -- Садитесь,  пожалуйста. -- сказал Холмс. -- Это мой друг
и товарищ, доктор Уотсон. Он так добр, что иногда помогает  мне
в моей работе. С кем имею честь говорить?
     -- Вы  можете  считать,  что  я  граф фон Крамм, богемский
дворянин. Полагаю, что этот джентльмен, ваш друг,  --  человек,
достойный  полного  доверия,  и  я  могу  посвятить  его в дело
чрезвычайной  важности?  Если  это  не  так,  я  предпочел   бы
беседовать с вами наедине.
     Я  встал,  чтобы  уйти,  но  Холмс  схватил меня за руку и
толкнул обратно в кресло:
     -- Говорите либо  с  нами  обоими,  либо  не  говорите.  В
присутствии  этого  джентльмена  вы  можете  сказать  все,  что
сказали бы мне с глазу на глаз.
     Граф пожал широкими плечами.
     -- В таком случае я должен прежде всего взять с вас  обоих
слово,  что  дело, о котором я вам сейчас расскажу, останется в
тайне два года. По прошествии  двух  лет  это  не  будет  иметь
значения.  В настоящее время я могу, не преувеличивая, сказать:
вся эта история настолько серьезна,  что  может  отразиться  на
судьбах Европы.
     -- Даю слово, -- сказал Холмс.
     -- И я.
     -- Простите   мне   эту   маску,   --  продолжал  странный
посетитель.  --  Августейшее  лицо,  по  поручению  которого  я
действую,  пожелало,  чтобы  его  доверенный  остался  для  вас
неизвестен, и я должен признаться, что титул,  которым  я  себя
назвал, не совсем точен.
     -- Это я заметил, -- сухо сказал Холмс.
     -- Обстоятельства  очень  щекотливые, и необходимо принять
все меры, чтобы из-за них не разросся огромный скандал, который
мог бы сильно скомпрометировать одну  из  царствующих  династий
Европы.   Говоря   проще,  дело  связано  с  царствующим  домом
Ормштейнов, королей Богемии.
     -- Так  я  и  думал,  --  пробормотал   Холмс,   поудобнее
располагаясь в кресле и закрывая глаза.
     Посетитель   с   явным   удивлением  посмотрел  на  лениво
развалившегося,   равнодушного    человека,    которого    ему,
несомненно,   описали   как  самого  проницательного  и  самого
энергичного из всех европейских сыщиков. Холмс медленно  открыл
глаза и нетерпеливо посмотрел на своего тяжеловесного клиента.
     -- Если ваше величество соблаговолите посвятить нас в свое
дело, -- заметил он, -- мне легче будет дать вам совет.
     Посетитель вскочил со стула и принялся шагать по комнате в
сильном  возбуждении.  Затем с жестом отчаяния он сорвал с лица
маску и швырнул ее на пол.
     -- Вы правы, -- воскликнул он,  --  я  король!  Зачем  мне
пытаться скрывать это?
     -- Действительно,  зачем?  Ваше  величество  еще не начали
говорить, как я уже знал, что передо мной  Вильгельм  Готтсрейх
Сигизмунд  фон  Ормштейн, великий князь Кассель-Фельштейнский и
наследственный король Богемии.
     -- Но вы понимаете, --  сказал  наш  странный  посетитель,
снова  усевшись  и  поводя  рукой по высокому белому лбу, -- вы
понимаете, что я не  привык  лично  заниматься  такими  делами!
Однако  вопрос  настолько  щекотлив,  что я не мог доверить его
кому-нибудь из полицейских агентов, не рискуя оказаться  в  его
власти.  Я  приехал  из Праги инкогнито специально затем, чтобы
обратиться к вам за советом.
     -- Пожалуйста,  обращайтесь,  --   сказал   Холмс,   снова
закрывая глаза.
     -- Факты   вкратце   таковы:  лет  пять  назад,  во  время
продолжительного пребывания в Варшаве, я познакомился с  хорошо
известной  авантюристкой  Ирэн  Адлер. Это имя вам, несомненно,
знакомо?
     -- Будьте любезны, доктор, посмотрите в моей картотеке, --
пробормотал Холмс, не открывая глаз.
     Много  лет  назад  он  завел  систему  регистрации  разных
фактов,  касавшихся  людей и вещей, так что трудно было назвать
лицо или предмет, о которых он не мог бы сразу дать сведения. В
данном случае я нашел биографию  Ирэн  Адлер  между  биографией
еврейского   раввина  и  биографией  одного  начальника  штаба,
написавшего труд о глубоководных рыбах.
     -- Покажите-ка,  --  сказал  Холмс.  --  Гм!  Родилась   в
Нью-Джерси  в 1858 году. Контральто, гм... Ла Скала, так-так!..
Примадонна императорской оперы в Варшаве, да! Покинула  оперную
сцену,  ха!  Проживает  в  Лондоне...  совершенно  верно!  Ваше
величество, насколько я понимаю, попали в сети к  этой  молодой
особе,  писали  ей  компрометирующие  письма и теперь желали бы
вернуть эти письма.
     -- Совершенно верно. Но каким образом?
     -- Вы тайно женились на ней?
     -- Нет.
     -- Никаких документов или свидетельств?
     -- Никаких.
     -- В таком случае, я вас не понимаю, ваше величество. Если
эта молодая женщина захочет использовать письма для шантажа или
других целей, как она докажет их подлинность?
     -- Мой почерк.
     -- Пустяки! Подлег.
     -- Моя личная почтовая бумага.
     -- Украдена.
     -- Моя личная печать.
     -- Подделка.
     -- Моя фотография.
     -- Куплена.
     -- Но мы сфотографированы вместе!
     -- О-о, вот это очень плохо! Ваше величество действительно
допустили большую оплошность.
     -- Я был без ума от Ирэн.
     -- Вы серьезно себя скомпрометировали.
     -- Тогда я был всего лишь кронпринцем. Я был молод. Мне  и
теперь только тридцать.
     -- Фотографию необходимо во что бы то ни стало вернуть.
     -- Мы пытались, но нам не удалось.
     -- Ваше  величество  должны  пойти на издержки: фотографию
надо купить.
     -- Ирэн не желает ее продавать.
     -- Тогда ее надо выкрасть.
     -- Было сделано пять попыток. Я дважды нанимал взломщиков,
и они перерыли весь ее дом. Раз, когда она  путешествовала,  мы
обыскали  ее  багаж.  Дважды  ее  заманивали  в  ловушку. Мы не
добились никаких результатов.
     -- Никаких?
     -- Абсолютно никаких.
     Холмс засмеялся.
     -- Ничего себе задачка! -- сказал он.
     -- Но для меня это очень серьезная задача!  --  с  упреком
возразил король.
     -- Да,  действительно.  А  что  она намеревается сделать с
фотографией?
     -- Погубить меня.
     -- Но каким образом?
     -- Я собираюсь жениться.
     -- Об этом я слышал.
     -- На Клотильде Лотман фон Саксен-Менинген. Быть может, вы
знаете  строгие  принципы  этой  семьи.   Сама   Клотильда   --
воплощенная  чистота. Малейшая тень сомнения относительно моего
прошлого привела бы к разрыву.
     -- А Ирэн Адлер?
     -- Она  грозит,  что  пошлет  фотоснимок  родителям   моей
невесты.  И  пошлет,  непременно пошлет! Вы ее не знаете. У нее
железный характер. Да, да, лицо  обаятельной  женщины,  а  душа
жестокого  мужчины. Она ни перед чем не остановится, лишь бы не
дать мне жениться на другой.
     -- Вы уверены, что она еще не отправила  фотографию  вашей
невесте?
     -- Уверен.
     -- Почему?
     -- Она   сказала,   что  пошлет  фотографию  в  день  моей
официальной помолвки. А это будет в ближайший понедельник.
     -- О, у нас остается три дня! -- сказал Холмс, зевая. -- И
это очень  приятно,  потому  что  сейчас  мне   надо   заняться
кое-какими важными делами. Ваше величество, конечно, останетесь
пока что в Лондоне?
     -- Конечно.  Вы  можете найти меня в гостинице Лэнгхэм под
именем графа фон Крамма.
     -- В таком случае, я пришлю вам записочку --  сообщу,  как
продвигается дело.
     -- Очень прошу вас. Я так волнуюсь!
     -- Ну, а как насчет денег?
     -- Тратьте,  сколько  найдете  нужным. Вам предоставляется
полная свобода действий.
     -- Абсолютно?
     -- О, я готов отдать за эту фотографию любую из  провинций
моего королевства!
     -- А на текущие расходы?
     Король  достал  из-за  плаща  тяжелый  кожаный  мешочек  и
положил его на стол.
     -- Здесь триста фунтов золотом и семьсот ассигнациями,  --
сказал он.
     Холмс  написал расписку на страничке своей записной книжки
и вручил королю.
     -- Адрес мадемуазель? -- спросил он.
     -- Брайони-лодж, Серпантайн-авеню, Сент-Джонсвуд.
     Холмс записал.
     -- И еще один вопрос, -- сказал  он.  --  Фотография  была
кабинетного размера?
     -- Да, кабинетного.
     -- А теперь доброй ночи, ваше величество, к я надеюсь, что
скоро  у  нас  будут  хорошие  вести... Доброй ночи, Уотсон, --
добавил он, когда  колеса  королевского  экипажа  застучали  по
мостовой. -- Будьте любезны зайти завтра в три часа, я бы хотел
потолковать с вами об этом деле.

     II

     Ровно  в  три  часа я был на Бейкер-стрит, но Холмс еще не
вернулся. Экономка сообщила мне, что он вышел из дому в  начале
девятого. Я уселся у камина с намерением дождаться его, сколько
бы  мне  ни  пришлось  ждать.  Я  глубоко  заинтересовался  его
расследованием, хотя оно  было  лишено  причудливых  и  мрачных
черт,  присущих тем двум преступлениям, о которых я рассказал в
другом  месте.  Но  своеобразные  особенности  этого  случая  и
высокое  положение  клиента  придавали делу необычный характер.
Если даже оставить в  стороне  самое  содержание  исследования,
которое производил мой друг, -- как удачно, с каким мастерством
он сразу овладел всей ситуацией и какая строгая, неопровержимая
логика  была  в  его  умозаключениях!  Мне  доставляло истинное
удовольствие следить за быстрыми, ловкими приемами,  с  помощью
которых  он  разгадывал  самые  запутанные  тайны.  Я настолько
привык к его неизменным триумфам, что самая возможность неудачи
не укладывалась у меня в голове.
     Было около четырех  часов,  когда  дверь  отворилась  и  в
комнату вошел подвыпивший грум4, с бакенбардами, с растрепанной
шевелюрой,  с  воспаленным лицом, одетый бедно и вульгарно. Как
ни привык я к удивительной способности моего друга менять  свой
облик,   мне   пришлось   трижды   вглядеться,   прежде  чем  я
удостоверился, что это действительно Холмс. Кивнув мне на ходу,
он исчез в своей спальне, откуда появился через  пять  минут  в
темном  костюме,  корректный, как всегда. Сунув руки в карманы,
он протянул ноги к пылающему камину и  несколько  минут  весело
смеялся.
     -- Чудесно!  --  воскликнул  он,  затем закашлялся и снова
расхохотался, да так,  что  под  конец  обессилел  и  в  полном
изнеможении откинулся на спинку кресла.
     -- В чем дело?
     -- Смешно,  невероятно  смешно!  Уверен, что вы никогда не
угадаете, как я провел это утро и что я в конце концов сделал.
     -- Не могу себе представить. Полагаю, что вы наблюдали  за
привычками или, может быть, за домом мисс Ирэн Адлер.
     -- Совершенно   верно,   но   последствия   были  довольно
необычайные... Однако расскажу по порядку. В начале девятого  я
вышел   из   дому  под  видом  безработного  грума.  Существует
удивительная симпатия, своего рода содружество между всеми, кто
имеет дело с лошадьми. Станьте грумом, и вы  узнаете  все,  что
вам  надо.  Я быстро нашел Брайони-лодж. Это крохотная шикарная
двухэтажная вилла;  она  выходит  на  улицу,  позади  нее  сад.
Массивный  замок  на  садовой калитке. С правой стороны большая
гостиная, хорошо обставленная,  с  высокими  окнами,  почти  до
полу,  и с нелепыми английскими оконными затворами, которые мог
бы открыть и ребенок. За домом ничего особенного,  кроме  того,
что  к  окну галереи можно добраться с крыши каретного сарая. Я
обошел этот  сарай  со  всех  сторон  и  рассмотрел  его  очень
внимательно,  но  ничего  интересного не заметил. Затем я пошел
вдоль улицы и увидел, как я и ожидал, в переулке, примыкающем к
стене сада, конюшню. Я помог конюхам чистить лошадей и  получил
за  это  два  пенса,  стакан водки, два пакета табаку и вдоволь
сведений о мисс Адлер, а также  и  о  других  местных  жителях.
Местные  жители  меня  не  интересовали  нисколько,  но  я  был
вынужден выслушать их биографии.
     -- А что вы узнали об Ирэн Адлер? -- спросил я.
     -- О, она вскружила головы  всем  мужчинам  в  этой  части
города.  Она самое прелестное существо из всех, носящих дамскую
шляпку  на  этой  планете.  Так  говорят  в  один   голос   все
серпантайнские  конюхи.  Она  живет  тихо,  выступает иногда на
концертах, ежедневно в пять часов дня выезжает кататься и ровно
в семь возвращается к обеду. Редко  выезжает  в  другое  время,
кроме тех случаев, когда она поет. Только один мужчина посещает
ее  --  только  один,  но  зато  очень часто. Брюнет, красавец,
прекрасно одевается, бывает у нее ежедневно, а порой и  по  два
раза в день. Его зовут мистер Годфри Нортон из Темпла5. Видите,
как  выгодно войти в доверие к кучерам! Они его возили домой от
серпантайнских конюшен раз двадцать и все о нем знают. Выслушав
то, что они мне рассказывали, я снова стал прогуливаться взад и
вперед вблизи Брайони-лодж и обдумывать дальнейшие действия.
     Этот Годфри Нортон, очевидно, играет существенную роль  во
всем  деле.  Он  юрист.  Это звучит зловеще. Что их связывает и
какова причина его частых посещений? Кто она: его клиентка? Его
друг? Его возлюбленная? Если она его  клиентка,  То,  вероятно,
отдала  ему  на хранение ту фотографию. Если же возлюбленная --
едва ли. От решения этого вопроса зависит,  продолжать  ли  мне
работу  в  Брайони-лодж  или обратить внимание на квартиру того
джентльмена в Темпле. Этот вопрос очень  щекотлив  и  расширяет
поле  моих  розысков...  Боюсь,  Уотсон, что надоедаю вам этими
подробностями, но, чтобы  вы  поняли  всю  ситуацию,  я  должен
открыть вам мои мелкие затруднения.
     -- Я внимательно слежу за вашим рассказом, -- ответил я.
     -- Я   все   еще   взвешивал  в  уме  это  дело,  когда  к
Брайони-лодж  подкатил  изящный  экипаж  и  из  него   выскочил
какой-то  джентльмен,  необычайно  красивый, усатый, смуглый, с
орлиным носом. Очевидно, это и был тот  субъект,  о  котором  я
слышал.  По-видимому,  он очень спешил и был крайне взволнован.
Приказав кучеру ждать, он пробежал  мимо  горничной,  открывшей
ему дверь, с видом человека, который чувствует себя в этом доме
хозяином.
     Он  пробыл там около получаса, и мне было видно через окно
гостиной, как он ходит взад и вперед  по  комнате,  возбужденно
толкует о чем-то и размахивает руками. Ее я не видел. Но вот он
вышел  на улицу, еще более взволнованный. Подойдя к экипажу, он
вынул из кармана золотые часы и озабоченно  посмотрел  на  них.
"Гоните,  как дьявол! -- крикнул он кучеру. -- Сначала к Гроссу
и Хенке на Риджент-стрит, а затем к  церкви  святой  Моники  на
Эджвер-роуд. Полгинеи, если доедете за двадцать минут!"
     Они умчались, а я как раз соображал, не последовать ли мне
за ними,  как  вдруг  к  дому  подкатило  прелестное  маленькое
ландо6. Пальто на кучере  было  полуэастегнуто,  узел  галстука
торчал  под  самым  ухом,  а  ремни упряжи выскочили из пряжек.
Кучер едва успел остановить лошадей,  как  Ирэн  выпорхнула  из
дверей  виллы  и  вскочила  в  ландо.  Я  видел  ее  лишь  одно
мгновение, но а этого было довольно: очень миловидная женщина с
таким лицом, в которое мужчины влюбляются до  смерти.  "Церковь
святой Моники, Джон! -- крикнула она. -- Полгинеи, если доедете
за двадцать минут!"
     Это  был  случай, которого нельзя было упустить, Уотсон. Я
уже начал раздумывать, что  лучше:  бежать  за  ней  вслед  или
прицепиться  к  задку  ландо, как вдруг на улице показался кэб.
Кучер дважды посмотрел  на  такого  неказистого  седока,  но  я
вскочил  прежде,  чем  он  успел  что-либо  возразить. "Церковь
святой Моники, -- сказал я, -- и полгинеи, если вы  доедете  за
двадцать  минут!"  Было  без двадцати пяти минут двенадцать, и,
конечно, нетрудно было догадаться, в чем дело.
     Мой кэб мчался стрелой. Не  думаю,  чтобы  когда-нибудь  я
ехал  быстрее,  но  экипаж  и ландо со взмыленными лошадьми уже
стояли у входа в церковь. Я рассчитался с кучером и взбежал  по
ступеням.  В  церкви  не  было  ни  души,  кроме  тех, за кем я
следовал, да священника, который, по-видимому, обращался к  ним
с  какими-то  упреками.  Все  трое стояли перед алтарем. Я стал
бродить по боковому приделу,  как  праздношатающийся,  случайно
зашедший  в  церковь.  Внезапно,  к  моему  изумлению,  те трое
обернулись ко мне, и Годфри Нортон со всех ног бросился  в  мою
сторону.
     "Слава  богу!  --  закричал  он.  --  Вас-то  нам и нужно.
Идемте! Идемте!"
     "В чем дело?" -- спросил я.
     "Идите, идите, добрый человек, всего три минуты!"
     Меня чуть не силой потащили к  алтарю,  и,  еще  не  успев
опомниться,  я  бормотал  ответы,  которые  мне  шептали в ухо,
клялся в  том,  чего  совершенно  не  знал,  и  вообще  помогал
бракосочетанию   Ирэн   Адлер,   девицы,   с  Годфри  Нортоном,
холостяком.
     Все это  совершилось  в  одну  минуту,  и  вот  джентльмен
благодарит  меня с одной стороны, леди -- с другой, а священник
так и сияет улыбкой. Это было самое нелепое положение, в  каком
я  когда-либо  находился;  воспоминание  о нем и заставило меня
сейчас хохотать. По-видимому, у них не были выполнены  какие-то
формальности,  и  священник  наотрез  отказался совершить обряд
бракосочетания, если не будет свидетеля. Мое удачное  появление
в  церкви  избавило  жениха  от необходимости бежать на улицу в
поисках  первого  встречного.  Невеста  дала  мне  гинею,  и  я
собираюсь  носить  эту  монету  на часовой цепочке как память о
своем приключении.
     -- Дело приняло весьма неожиданный оборот, -- сказал я. --
Что же будет дальше?
     -- Ну, я понял,  что  мои  планы  под  серьезной  угрозой.
Похоже было на то, что молодожены собираются немедленно уехать,
и  потому  с  моей  стороны  требовались  быстрые  и энергичные
действия. Однако у дверей церкви они  расстались:  он  уехал  в
Темпл,  она  --  к  себе  домой.  "Я поеду кататься в парк, как
всегда, в пять часов", -- сказала она, прощаясь с ним. Больше я
ничего не  слыхал.  Они  разъехались  в  разные  стороны,  а  я
вернулся, чтобы взяться за свои приготовления.
     -- В чем они заключаются?
     -- Немного холодного мяса и стакан пива, -- ответил Холмс,
дергая колокольчик. -- Я был слишком занят и совершенно забыл о
еде. Вероятно,  сегодня вечером у меня будет еще больше хлопот.
Кстати, доктор, мне понадобится ваше содействие.
     -- Буду очень рад.
     -- Вы не боитесь нарушать законы?
     -- Ничуть.
     -- И опасность ареста вас не пугает?
     -- Ради хорошего дела готов и на это.
     -- О, дело великолепное!
     -- В таком случае, я к вашим услугам.
     -- Я был уверен, что могу на вас положиться.
     -- Но что вы задумали?
     -- Когда миссис Тернер принесет ужин, я вам все объясню...
Теперь, -- сказал  он,  жадно  накидываясь  на  скромную  пищу,
приготовленную  экономкой,  -- я должен во время еды обсудить с
вами все дело, потому что времени у меня осталось мало.  Сейчас
без  малого пять часов. Через два часа мы должны быть на месте.
Мисс Ирэн или, скорее, миссис, возвращается со своей прогулки в
семь часов. Мы должны быть у Брайони-лодж, чтобы встретить ее.
     -- Что же дальше?
     -- А это предоставьте мне. Я уже подготовил то, что должно
произойти. Я настаиваю только на одном: что бы  ни  случилось--
не вмешивайтесь. Вы понимаете?
     -- Я должен быть нейтрален?
     -- Вот  именно.  Не  делать  ничего.  Вероятно,  получится
небольшая неприятность. Не вмешивайтесь. Кончится тем, что меня
отнесут в  дом.  Через  четыре  или  пять  минут  откроют  окно
гостиной. Вы должны стать поближе к этому открытому окну.
     -- Хорошо.
     -- Вы должны наблюдать за мною, потому что я буду у вас на
виду.
     -- Хорошо.
     -- И  когда  я  подниму  руку  -- вот так, -- вы бросите в
комнату то, что я вам дам для  этой  цели,  и  в  то  же  время
закричите: "Пожар!" Вы меня понимаете?
     -- Вполне.
     -- Тут  ничего  нет  опасного,  --  сказал  он, вынимая из
кармана сверток в форме сигары.  --  Это  обыкновенная  дымовая
ракета,  снабженная  с  обоих  концов  капсюлем, чтобы она сама
собою воспламенялась. Вся ваша работа сводится к  этому.  Когда
вы  закричите  "Пожар!",  ваш  крик  будет подхвачен множеством
людей, после чего вы можете дойти до конца улицы,  а  я  нагоню
вас через десять минут. Надеюсь, вы поняли?
     -- Я  должен  оставаться  нейтральным,  подойти  поближе к
окну, наблюдать за вами и по вашему сигналу бросить в окно этот
предмет, затем поднять крик о пожаре  и  ожидать  вас  на  углу
улицы.
     -- Совершенно верно.
     -- Можете на меня положиться.
     -- Ну,  и отлично. Пожалуй, мне пора уже начать подготовку
к новой роли, которую придется сегодня играть.
     Он скрылся в спальне и через несколько  минут  появился  в
виде любезного, простоватого священника. Его широкополая черная
шляпа,  мешковатые брюки, белый галстук, привлекательная улыбка
и   общее   выражение   благожелательного   любопытства    были
бесподобны.  Дело  не только в том, что Холмс переменил костюм.
Выражение его лица, манеры, самая  душа,  казалось,  изменялись
при  каждой  новой  роли, которую ему приходилось играть. Сцена
потеряла в его лице прекрасного  актера,  а  наука  --  тонкого
мыслителя,   когда   он   стал  специалистом  по  расследованию
преступлений.
     В четверть седьмого мы вышли из дому,  и  до  назначенного
часа   оставалось   десять   минут,   когда   мы  оказались  на
Серпантайн-авеню. Уже смеркалось, на улице только что  зажглись
фонари,  и мы принялись расхаживать мимо Брайони-лодж, поджидая
возвращения его обитателей. Дом был как раз такой, каким я  его
себе  представлял  по  краткому  описанию  Шерлока  Холмса,  но
местность оказалась далеко не такой безлюдной,  как  я  ожидал.
Наоборот:   эта   маленькая,  тихая  улица  на  окраине  города
буквально кишела народом.  На  одном  углу  курили  и  смеялись
какие-то  оборванцы, тут же был точильщик со своим колесом, два
гвардейца, флиртовавших с нянькой, и  несколько  хорошо  одетых
молодых людей, расхаживавших взад и вперед с сигарами во рту.
     -- Видите  ли,  --  заметил  Холмс, когда мы бродили перед
домом, -- эта свадьба значительно  упрощает  все  дело.  Теперь
фотография  становится обоюдоострым оружием. Возможно, что Иран
так же  не  хочется,  чтобы  фотографию  увидел  мистер  Годфри
Нортон,  как  не  хочется нашему клиенту, чтобы она попалась на
глаза его  принцессе.  Вопрос  теперь  в  том,  где  мы  найдем
фотографию.
     -- Действительно, где?
     -- Совершенно  невероятно,  чтобы Ирэн носила ее при себе.
Фотография кабинетного формата слишком велика, и ее не спрятать
под женским платьем. Ирэн знает, что король  способен  заманить
ее  куда-нибудь  и  обыскать.  Две попытки такого рода уже были
сделаны. Значит,  мы  можем  быть  уверены,  что  с  собой  она
фотографию не носит.
     -- Ну, а где же она ее хранит?
     -- У своего банкира или у своего адвоката. Возможно и то и
другое,  но  я  сомневаюсь  и в томи в другом. Женщины по своей
природе  склонны  к  таинственности  и  любят   окружать   себя
секретами.   Зачем  ей  посвящать  в  свой  секрет  кого-нибудь
другого? Она могла положиться  на  собственное  умение  хранить
вещи,  но  вряд ли у нее была уверенность, что деловой человек,
если  она  вверит  ему  свою  тайну,  сможет   устоять   против
политического  или  какого-нибудь  иного  влияния.  Кроме того,
вспомните, что она решила пустить в ход фотоснимок в  ближайшие
дни.  Для  этого нужно держать его под рукой. Фотоснимок должен
быть в ее собственном доме.
     -- Но два раза взломщики перерыли дом.
     -- Чепуха! Они не знали, как надо искать.
     -- А как вы будете искать?
     -- Я не буду искать.
     -- А как же иначе?
     -- Я сделаю так, что Ирэн покажет его мне сама.
     -- Она откажется.
     -- В том-то и дело, что ей это не удастся... Но, я  слышу,
стучат  колеса. Это ее карета. Теперь в точности выполняйте мои
указания.
     В эту минуту свет  боковых  фонарей  кареты  показался  на
повороте,   нарядное   маленькое   ландо   подкатило  к  дверям
Брайони-лодж.  Когда  экипаж  остановился,  один   из   бродяг,
стоявших   на   углу,   бросился  открывать  дверцы  в  надежде
заработать медяк, но его оттолкнул другой бродяга,  подбежавший
с  тем  же намерением. Завязалась жестокая драка. Масла в огонь
подлили оба гвардейца, ставшие на сторону одного из  бродяг,  и
точильщик,  который  с  такой  же горячностью принялся защищать
другого. В одно мгновение леди, вышедшая из экипажа,  оказалась
в  свалке  разгоряченных,  дерущихся людей, которые дико лупили
друг друга кулаками и палками. Холмс бросился  в  толпу,  чтобы
защитить  леди.  Но, пробившись к ней, он вдруг испустил крик и
упал на землю с залитым кровью лицом. Когда  он  упал,  солдаты
бросились  бежать  в  одну  сторону,  оборванцы  --  в  другую.
Несколько  прохожих  более  приличного  вида,  не   принимавших
участия  в  потасовке, подбежали, чтобы защитить леди и оказать
помощь  раненому.  Ирэн  Адлер,  как  я  буду  по-прежнему   ее
называть, взбежала по ступенькам, но остановилась на площадке и
стала  смотреть  на улицу; ее великолепная фигура выделялась на
фоне освещенной гостиной.
     -- Бедный джентльмен сильно ранен? -- спросила она.
     -- Он умер, -- ответило несколько голосов.
     -- Нет, нет, он еще жив! -- крикнул кто-то. -- Но он умрет
раньше, чем вы его довезете до больницы.
     -- Вот смелый человек! --  сказала  какая-то  женщина.  --
Если  бы не он, они отобрали бы у леди и кошелек и часы. Их тут
целая шайка и очень опасная. А-а, он стал дышать!
     -- Ему нельзя лежать на улице...  Вы  позволите  перенести
его в дом, мадам?
     -- Конечно!  Перенесите его в гостиную. Там удобный диван.
Сюда, пожалуйста!
     Медленно и торжественно Холмса  внесли  в  Брайони-лодж  и
уложили  в  гостиной,  между  тем  как  я  все  еще наблюдал за
происходившим со своего поста у окна. Лампы  были  зажжены,  но
шторы не были опущены, так что я мог видеть Холмса, лежащего на
диване.  Не  знаю,  упрекала ли его совесть за то, что он играл
такую роль, --  я  же  ни  разу  в  жизни  не  испытывал  более
глубокого стыда, чем в те минуты, когда эта прелестная женщина,
в  заговоре  против  которой  я  участвовал,  ухаживала с такой
добротой и лаской за раненым. И все же было бы черной  изменой,
если  бы  я  не  выполнил поручения Холмса. С тяжелым сердцем я
достал из-под моего пальто дымовую ракету. "В конце концов,  --
подумал  я,  --  мы  не причиняем ей вреда, мы только мешаем ей
повредить другому человеку".
     Холмс приподнялся на диване, и я  увидел,  что  он  делает
движения,  как  человек,  которому не хватает воздуха. Служанка
бросилась к окну и широко распахнула его.  В  то  же  мгновение
Холмс поднял руку; по этому сигналу я бросил в комнату ракету и
крикнул: "Пожар!" Едва это слово успело слететь с моих уст, как
его  подхватила  вся  толпа. Хорошо и плохо одетые джентльмены,
конюхи и служанки -- все завопили в один голос: "Пожар!" Густые
облака дыма клубились в комнате  и  вырывались  через  открытое
окно.  Я  видел,  как  там,  за окном, мечутся люди; мгновением
позже послышался  голос  Холмса,  уверявшего,  что  это  ложная
тревога.
     Проталкиваясь  сквозь  толпу,  я  добрался  до угла улицы.
Через десять минут, к моей радости, меня догнал Холмс, взял под
руку, и мы покинули место бурных событий.  Некоторое  время  он
шел  быстро и не проронил ни единого слова, пока мы не свернули
в одну из тихих улиц, ведущих на Эджвер-роуд.
     -- Вы очень ловко это проделали, доктор, -- заметил Холмс.
-- Как нельзя лучше. Все в порядке.
     -- Достали фотографию?
     -- Я знаю, где она спрятана.
     -- А как вы узнали?
     -- Ирэн мне сама показала, как я вам предсказывал.
     -- Я все же ничего не понимаю.
     -- Я не делаю  из  этого  никакой  тайны,  --  сказал  он,
смеясь.  -- Все было очень просто. Вы, наверно, догадались, что
все эти зеваки на улице были моими сообщниками.  Все  они  были
наняты мною.
     -- Об этом-то я догадался.
     -- В  руке  у  меня  было  немного влажной красной краски.
Когда началась свалка, я бросился вперед, упал, прижал  руку  к
лицу и предстал окровавленный... Старый прием.
     -- Это я тоже смекнул...
     -- Они  вносят  меня  в  дом. Ирэн Адлер вынуждена принять
меня, что ей остается делать? Я попадаю в гостиную, в ту  самую
комнату,  которая  была у меня на подозрении. Фотография где-то
поблизости, либо в гостиной, либо в  спальне.  Я  твердо  решил
выяснить,   где   именно.   Меня   укладывают   на  кушетку,  я
притворяюсь, что мне не хватает воздуха. Они вынуждены  открыть
окно, и вы получаете возможность сделать свое дело.
     -- А что вы от этого выиграли?
     -- Очень  много.  Когда  женщина  думает, что у нее в доме
пожар, инстинкт заставляет ее спасать то, что ей всего  дороже.
Это самый властный импульс, и я не раз извлекал из него пользу.
В  случае дарлингтоновского скандала я использовал его, также и
в деле с арнсворским дворцом. Замужняя женщина спасает ребенка,
незамужняя -- шкатулку с драгоценностями. Теперь мне ясно,  что
для  нашей леди в доме нет ничего дороже того, что мы ищем. Она
бросилась спасать именно это.  Пожарная  тревога  была  отлично
разыграна.   Дыма  и  крика  было  достаточно,  чтобы  потрясти
стальные  нервы.  Ирэн  поступила  точно  так,  как   я   ждал.
Фотография находится в тайничке, за выдвижной дощечкой, как раз
над шнурком от звонка. Ирэн в одно мгновение очутилась там, и я
даже  увидел  краешек фотографии, когда она наполовину вытащила
ее. Когда же я закричал, что это ложная тревога, Ирэн  положила
фотографию  обратно,  глянула  мельком  на  ракету, выбежала из
комнаты, и после этого я ее не видел. Я встал  и,  извинившись,
выскользнул  из дома. Мне хотелось сразу достать фотографию, но
в комнату вошел кучер и начал зорко следить за  мною,  так  что
мне  поневоле  пришлось  отложить  свой  налет до другого раза.
Излишняя поспешность может погубить все.
     -- Ну, а дальше? -- спросил я.
     -- Практически наши розыски закончены. Завтра  я  приду  к
Ирэн   Адлер  с  королем  и  с  вами,  если  вы  пожелаете  нас
сопровождать. Нас попросят  подождать  в  гостиной,  но  весьма
вероятно,  что,  выйдя  к  нам,  леди  не  найдет  ни  нас,  ни
фотографии. Возможно, что его величеству будет  приятно  своими
собственными руками достать фотографию.
     -- А когда вы отправитесь туда?
     -- В  восемь  часов утра. Она еще будет в постели, так что
нам  обеспечена  полная  свобода  действий.  Кроме  того,  надо
действовать быстро, потому что брак может полностью изменить ее
быт   и   ее  привычки.  Я  должен  немедленно  послать  королю
телеграмму.
     Мы дошли до Бейкер-стрит и остановились  у  дверей  нашего
дома. Холмс искал в карманах свой ключ, когда какой-то прохожий
сказал:
     -- Доброй ночи, мистер Шерлок Холмс!
     На   панели   в  это  время  было  несколько  человек,  но
приветствие,  по-видимому,  исходило   от   проходившего   мимо
стройного юноши в длинном пальто.
     -- Я  где-то  уже  слышал  этот  голос,  --  сказал Холмс,
оглядывая скудно освещенную  улицу,  --  но  не  понимаю,  черт
возьми, кто бы это мог быть.

     III

     Эту ночь я спал на Бейкер-стрит. Мы сидели утром за кофе с
гренками, когда в комнату стремительно вошел король Богемии.
     -- Вы  действительно  добыли фотографию? -- воскликнул он,
обнимая Шерлока Холмса за плечи и весело глядя ему в лицо.
     -- Нет еще.
     -- Но вы надеетесь ее достать?
     -- Надеюсь.
     -- В таком случае, идемте! Я сгораю от нетерпения.
     -- Нам нужна карета.
     -- Мой экипаж у дверей.
     -- Это упрощает дело.
     Мы сошли вниз и снова направились к Брайони-лодж.
     -- Ирэн Адлер вышла замуж, -- заметил Холмс.
     -- Замуж? Когда?
     -- Вчера.
     -- За кого?
     -- За английского адвоката, по имени Нортон.
     -- Но она, конечно, не любит его?
     -- Надеюсь, что любит.
     -- Почему вы надеетесь?
     -- Потому что это избавит ваше величество от всех  будущих
неприятностей.  Если  леди  любит  своего  мужа, значит, она не
любит ваше величество, и  тогда  у  нее  нет  основания  мешать
планам вашего величества.
     -- Верно,  верно. И все же... О, как я хотел бы, чтобы она
была одного ранга со мною! Какая бы это была королева!
     Он погрузился в угрюмое молчание,  которого  не  прерывал,
пока мы не выехали на Серпантайн-авеню.
     Двери  виллы  Брайони-лодж  были  открыты,  и  на лестнице
стояла  пожилая  женщина.  Она  с  какой-то  странной   иронией
смотрела на нас, пока мы выходили из экипажа.
     -- Мистер Шерлок Холмс? -- спросила она.
     -- Да,  я Шерлок Холмс, -- ответил мой друг, смотря на нее
вопрошающим и удивленным взглядом.
     -- Так и есть! Моя  хозяйка  предупредила  меня,  что  вы,
вероятно,  зайдете.  Сегодня  утром,  в  пять  часов пятнадцать
минут, она уехала со своим мужем на континент с Черингкросского
вокзала.
     -- Что?! -- Шерлок  Холмс  отшатнулся  назад,  бледный  от
огорчения  и  неожиданности.  --  Вы  хотите  сказать,  что она
покинула Англию?
     -- Да. Навсегда.
     -- А бумаги? -- хрипло спросил король. -- Все потеряно!
     -- Посмотрим! --  Холмс  быстро  прошел  мимо  служанки  и
бросился в гостиную.
     Мы  с  королем следовали за ним. Вся мебель в комнате была
беспорядочно сдвинута, полки стояли пустые, ящики были раскрыты
-- видно,  хозяйка  второпях  рылась  в  них,  перед  тем   как
пуститься в бегство.
     Холмс   бросился  к  шнурку  звонка,  отодвинул  маленькую
выдвижную планку и, засунув в тайничок руку, вытащил фотографию
и письмо. Это была фотография Ирэн Адлер в вечернем  платье,  а
на  письме  была надпись: "Мистеру Шерлоку Холмсу. Вручить ему,
когда он придет".
     Мой друг разорвал конверт, и мы все трое принялись  читать
письмо.  Оно  было  датировано минувшей ночью, и вот что было в
нем написано:

     "Дорогой мистер Шерлок Холмс, вы действительно великолепно
все это  разыграли.  На  первых  порах  я  отнеслась  к  вам  с
доверием.   До   пожарной   тревоги  у  меня  не  было  никаких
подозрений. Но затем, когда я поняла, как  выдала  себя,  я  не
могла   не   задуматься.   Уже  несколько  месяцев  назад  меня
предупредили, что если король решит прибегнуть  к  агенту,  он,
конечно,  обратится  к  вам.  Мне  дали  ваш адрес. И все же вы
заставили меня открыть то, что вы хотели  узнать.  Несмотря  на
мои подозрения, я не хотела дурно думать о таком милом, добром,
старом  священнике...  Но  вы  знаете,  я  сама  была актрисой.
Мужской костюм для меня  не  новость.  Я  часто  пользуюсь  той
свободой,  которую  он  дает. Я послала кучера Джона следить за
вами, а сама побежала наверх, надела мой костюм  для  прогулок,
как я его называю, и спустилась вниз, как раз когда вы уходили.
Я  следовала  за  вами  до  ваших  дверей и убедилась, что мною
действительно интересуется знаменитый  Шерлок  Холмс.  Затем  я
довольно  неосторожно  пожелала  вам  доброй  ночи  и поехала в
Темпл, к мужу.
     Мы решили, что, поскольку  нас  преследует  такой  сильный
противник,  лучшим  спасением  будет  бегство.  И вот, явившись
завтра, вы найдете гнездо опустевшим. Что касается  фотографии,
то  ваш  клиент  может  быть спокоен: я люблю человека, который
лучше его. Человек этот любит меня. Король  может  делать  все,
что ему угодно, не опасаясь препятствий со стороны той, кому он
причинил  столько зла. Я сохраняю у себя фотографию только ради
моей безопасности, ради того, чтобы  у  меня  осталось  оружие,
которое  защитит  меня  в  будущем  от  любых  враждебных шагов
короля. Я оставляю здесь другую фотографию, которую ему,  может
быть, будет приятно сохранить у себя, и остаюсь, дорогой мистер
Шерлок Холмс, преданная вам Ирэн Нортон, урожденная Адлер".
     -- Что за женщина, о, что за женщина! -- воскликнул король
Богемии,  когда  мы все трое прочитали это послание. -- Разве я
не говорил вам, что она находчива, умна и предприимчива?  Разве
она не была бы восхитительной королевой? Разве не жаль, что она
не одного ранга со мной?
     -- Насколько  я  узнал  эту  леди,  мне  кажется,  что она
действительно совсем другого уровня, чем  ваше  величество,  --
холодно  сказал  Холмс.  --  Я сожалею, что не мог довести дело
вашего величества до более удачного завершения.
     -- Наоборот, дорогой сэр! -- воскликнул король. -- Большей
удачи не может быть. Я знаю, что ее слово нерушимо.  Фотография
теперь так же безопасна, как если бы она была сожжена.
     -- Я рад слышать это от вашего величества.
     -- Я бесконечно обязан вам. Пожалуйста, скажите мне, как я
могу вознаградить вас? Это кольцо...
     Он  снял с пальца изумрудное кольцо и поднес его на ладони
Холмсу.
     -- У вашего величества есть нечто  еще  более  ценное  для
меня, -- сказал Холмс.
     -- Вам стоит только указать.
     -- Эта фотография.
     Король посмотрел на него с изумлением.
     -- Фотография Ирэн?! -- воскликнул он. -- Пожалуйста, если
она вам нужна.
     -- Благодарю,  ваше  величество.  В  таком  случае, с этим
делом покончено. Имею честь пожелать вам всего лучшего.
     Холмс  поклонился  и,  не  замечая  руки,  протянутой  ему
королем, вместе со мною отправился домой.
     Вот  рассказ о том, как в королевстве Богемии чуть было не
разразился очень громкий скандал и как хитроумные планы мистера
Шерлока Холмса были разрушены мудростью  женщины.  Холмс  вечно
подшучивал  над  женским  умом,  но за последнее время я уже не
слышу его издевательств. И когда он говорит об Ирэн  Адлер  или
вспоминает  ее  фотографию,  то всегда произносит, как почетный
титул: "Эта Женщина".

     Примечания

     Примечания

     1 Карлсбад (Карловы Вары) -- курорт в Чехословакии.
     2 Валленштейн -- немецкий полководец XVII века.
     3 Шесть футов и шесть дюймов -- приблизительно 1  метр  90
сантиметров.
     4 Грум -- конюх.
     5  Темпл  -- лондонский квартал, где сосредоточены конторы
юристов.
     6 Ландо -- открытая коляска, запряженная парой лошадей.

     Перевод Н. Войтинской



     Артур Конан-Дойль. Убийство в Эбби-Грейндж

     В холодное, морозное  утро  зимы  1897  года  я  проснулся
оттого,  что  кто-то тряс меня за плечо. Это был Холмс. Свеча в
его руке озаряла взволнованное лицо моего друга, и я  сразу  же
понял: случилось что-то неладное.
     -- Вставайте,  Уотсон,  вставайте!  -- говорил он. -- Игра
началась. Ни слова. Одевайтесь, и едем!
     Через десять минут мы  оба  сидели  в  кэбе  и  мчались  с
грохотом по тихим улицам к вокзалу Черинг-кросс. Едва забрезжил
робкий  зимний  рассвет,  и в молочном лондонском тумане смутно
виднелись редкие фигуры спешивших на работу мастеровых.  Холмс,
укутавшись  в  свое  теплое  пальто, молчал, и я последовал его
примеру, потому что  было  очень  холодно,  а  мы  оба  выехали
натощак.  И  только  выпив на вокзале горячего чаю и усевшись в
кентский поезд, мы настолько оттаяли, что он мог говорить, а  я
слушать. Холмс вынул из кармана записку и прочитал ее вслух:

     "Эбби-Грейндж, Маршем, Кент, 3.30 утра.
     Мой  дорогой м-р Холмс! Буду очень рад, если Вы немедленно
окажете мне содействие в  деле,  которое  обещает  быть  весьма
замечательным.   Это   нечто   в  Вашем  вкусе.  Леди  придется
выпустить, все остальное постараюсь сохранить в  первоначальном
виде.  Но,  прошу  вас, не теряйте ни минуты, потому что трудно
будет оставить здесь сэра Юстеса.
     Преданный вам
     Стэнли Хопкинс".

     -- Хопкинс вызывал меня семь раз, и во  всех  случаях  его
приглашение   оправдывалось,   --  сказал  Холмс.  --  Если  не
ошибаюсь, все эти дела вошли  в  вашу  коллекцию,  а  я  должен
признать,   Уотсон,  что  у  вас  есть  умение  отбирать  самое
интересное. Это в значительной степени искупает то, что мне так
не  нравится  в  ваших  сочинениях.  Ваша  несчастная  привычка
подходить  ко  всему  с  точки  зрения  писателя, а не ученого,
погубила многое, что могло стать классическим образцом научного
расследования.  Вы  только  слегка  касаетесь  самой  тонкой  и
деликатной  части  моей  работы, останавливаясь на сенсационных
деталях, которые могут увлечь читателя, но ничему не научат.
     -- А почему бы вам  самому  не  писать  эти  рассказы?  --
сказал я с некоторой запальчивостью.
     -- И  буду  писать,  мой  дорогой Уотсон, непременно буду.
Сейчас, как видите, я очень занят, а на склоне лет я  собираюсь
написать  руководство,  в  котором сосредоточится все искусство
раскрытия преступлений. Хопкинс, по-моему, нас  вызвал  сегодня
по поводу убийства.
     -- Вы думаете, стало быть, что этот сэр Юстес мертв?
     -- Да.  По записке видно, что Хопкинс сильно взволнован, а
он не тот человек, которого легко взволновать. Да, я думаю, что
это убийство и тело оставлено, чтобы мы  могли  его  осмотреть.
Из-за  обыкновенного самоубийства Хопкинс не послал бы за мной.
Слова "леди придется выпустить" означают, вероятно,  что,  пока
разыгрывалась трагедия, она была где-то заперта. Мы переносимся
в  высший  свет,  Уотсон. Дорогая, хрустящая бумага, монограмма
"Ю. Б.", герб, пышный титул.  Полагаю,  что  наш  друг  Хопкинс
оправдает  свою  репутацию и сегодня утром мы не будем скучать.
Преступление было совершено до полуночи.
     -- Из чего вы это могли заключить?
     -- Из расписания поездов и из подсчета времени. Надо  было
вызвать   местную  полицию,  она  снеслась  со  Скотленд-Ярдом.
Хопкинс должен был туда приехать и, в свою очередь, послать  за
мной.  Этого  хватает как раз на целую ночь. Впрочем, вот уже и
Чизилхерст, и скоро все наши сомнения разъяснятся.
     Проехав несколько миль по узким  деревенским  дорогам,  мы
добрались  до  ворот парка, которые распахнул перед нами старый
привратник; его  мрачное  лицо  говорило  о  недавно  пережитом
большом  потрясении. Через великолепный парк между двумя рядами
старых вязов шла аллея, заканчиваясь у невысокого, вытянутого в
длину дома с колоннами в стиле Палладио по фасаду.  Центральная
часть  здания  была,  несомненно, очень древней постройки и вся
увита плющом; но большие широкие окна говорили о  том,  что  ее
коснулись  современные усовершенствования, а одно крыло было по
всем признакам совсем новое.  У  входа  в  открытых  дверях  мы
увидели  стройную  молодую  фигуру инспектора Стэнли Хопкинса и
его возбужденное, встревоженное лицо.
     -- Я очень рад, что вы приехали, мистер Холмс. И вы  тоже,
доктор  Уотсон.  Но, право, если бы я мог начать все сначала, я
бы не стал беспокоить вас. Как только леди пришла в  себя,  она
дала  такие  ясные  показания, что теперь уже дело за немногим.
Помните луишемскую банду взломщиков?
     -- Троих Рэндолов?
     -- Именно. Отец и два сына. Это  их  работа.  У  меня  нет
сомнений  на  этот  счет.  Две  недели  назад  они поработали в
Сайденхэме, их там видели, и у  нас  теперь  есть  описание  их
наружности.  Какая дерзость? Двух недель не прошло -- и вот вам
новое преступление. И в одном  районе.  Но  это  они,  никакого
сомнения, они. На этот раз от виселицы им не уйти.
     -- Сэp Юстес, значит, мертв?
     -- Да.  Они  проломили  ему  голову  кочергой  от  его  же
собственного камина.
     -- Сэр Юстес Брэкенстолл, как сообщил нам кучер?
     -- Да, он. Один из  самых  богатых  людей  в  Кенте.  Леди
Брэкенстолл   сейчас   в  гостиной.  Бедная,  что  ей  пришлось
пережить! Она была почти мертва, когда я впервые увидел ее. Вам
лучше всего, я думаю, пойти к ней и послушать рассказ обо  всем
этом из ее собственных уст. Потом мы вместе осмотрим столовую.
     Леди  Брэкенстолл оказалась женщиной необыкновенной. Редко
приходилось мне видеть такую изящную фигуру, такие  женственные
манеры   и   такое   прекрасное  лицо.  Она  была  блондинка  с
золотистыми  волосами,  голубыми  глазами   и,   должно   быть,
восхитительным  цветом  лица,  которое  от недавних переживаний
было сейчас очень бледным и измученным. На ее  долю  выпали  не
только моральные страдания, но и физическое: над одним глазом у
нее набух большой багровый кровоподтек, который ее горничная --
высокая  строгая  женщина -- усердно смачивала водой с уксусом.
Леди лежала на кушетке в полном  изнеможении,  но  ее  быстрый,
внимательный  взгляд и настороженное выражение прекрасного лица
показали, что страшное испытание не повлияло ни на ее разум, ни
на ее самообладание. На ней был свободный, голубой  с  серебром
халат,  но  здесь  же,  на  кушетке, позади нее, лежало черное,
отделанное блестками нарядное платье.
     -- Я  уже  рассказала  вам  все,  что  произошло,   мистер
Хопкинс, -- сказала она устало. -- Не могли бы вы повторить мой
рассказ?  Впрочем,  если  вы  считаете,  что  это необходимо, я
расскажу сама. Они уже были в столовой?
     -- Я считал, что сначала им надо выслушать ваш рассказ.
     -- Я вздохну свободно только тогда, когда  с  этим  ужасом
будет  покончено.  Мне  страшно  подумать, что он все еще лежит
там.
     Она вздрогнула и на секунду закрыла лицо  руками.  Широкие
рукава ее халата упали, обнажив руки до локтя.
     -- У  вас  ест"  еще  ушибы, мадам? Что это? -- воскликнул
Холмс.
     Два ярко-красных пятна проступали на  белой  гладкой  коже
руки. Она поспешила прикрыть их.
     -- Это  ничего. Это не имеет отношения к страшным событиям
минувшей ночи. Если вы и ваш друг  присядете,  я  расскажу  вам
все,  что  знаю. Я жена сэра Юстеса Брэкенстолла. Мы поженились
около года тому назад. Думаю, ни к чему скрывать, что наш  брак
был  не из счастливых. Так скажут вам, надо думать, вей соседи,
даже если бы я и попыталась это отрицать.  Возможно,  что  вина
отчасти  моя.  Я выросла в более свободной, не скованной такими
условностями обстановке Южной Австралии, и эта английская жизнь
с ее строгими приличиями и  чопорностью  мне  не  по  душе.  Но
главное  в том -- и это знают все, -- что сэр Юстес сильно пил.
Нелегко было даже час провести с таким  человеком.  Вообразите,
что  значит  для  чуткой  и  пылкой  молодой женщины быть с ним
вместе и днем и ночью! Это святотатство, это преступление,  это
подлость  --  считать,  что такой брак нерушим. Я убеждена, что
эти ваши чудовищные законы навлекут проклятие на  вашу  страну.
Небо не позволит, чтобы несправедливость торжествовала вечно.
     Она  на  минуту  привстала,  щеки  у  нее вспыхнули, глаза
заблестели. Багровый кровоподтек показался  мне  еще  страшнее.
Сильная  и  нежная рука ее суровой горничной опустила ее голову
на подушку,  и  неистовая  вспышка  гнева  разрешилась  бурными
рыданиями.
     Наконец она заговорила опять:
     -- Я   расскажу  вам  теперь  о  минувшей  ночи.  Вы  уже,
возможно, заметили, что все наши слуги спят в  новом  крыле.  В
центральной  части  дома  жилые  комнаты,  за ними кухня и наши
спальни наверху. Горничная моя Тереза спит над  моей  комнатой.
Больше  здесь  нет  никого, и ни один звук не доносится до тех,
кто живет в пристройке. Судя по тому, как вели себя  грабители,
это им было известно.
     Сэр  Юстес  удалился  к себе около половины одиннадцатого.
Слуги уже легли спать. Не легла только моя горничная, она ждала
у себя наверху, когда я позову ее. Я сидела в  этой  комнате  и
читала.  В  двенадцатом часу, перед тем как подняться наверх, я
пошла посмотреть, все ли в порядке. Это моя обязанность, как  я
уже  объяснила  вам,  на  сэра  Юстеса  не  всегда  можно  было
положиться. Я  зашла  в  кухню,  в  буфетную  к  дворецкому,  в
оружейную,  в  бильярдную,  в  гостиную и, наконец, в столовую.
Когда я подошла к дверям,  задернутым  плотными  портьерами,  я
вдруг  почувствовала  сквозняк  и  поняли,  что  дверь  открыта
настежь. Я отдернула  портьеру  и  оказалась  лицом  к  лицу  с
пожилым  широкоплечим  мужчиной,  который  только  что  вошел в
комнату. Дверь, большая, стеклянная, так называемое французское
окно, выходит на лужайку  перед  домом.  У  меня  в  руке  была
зажженная  свеча,  и  я  увидела  за  этим  мужчиной еще двоих,
которые  как  раз  входили  в  дом.  Я  отступила,  но  мужчина
набросился  на  меня, схватил сперва за руку, потом за горло. Я
хотела крикнуть, но он  кулаком  нанес  мне  страшный  удар  по
голове  и  свалил наземь. Вероятно, я потеряла сознание, потому
что, когда через несколько минут я пришла  в  себя,  оказалось,
что  они  оторвали  от звонка веревку и крепко привязали меня к
дубовому креслу, которое стоит во главе обеденного стола. Я  не
могла  ни  крикнуть,  ни  шевельнуться  --  так  крепко  я была
привязана, и рот у меня был завязан платком.  В  эту  минуту  в
комнату  вошел  мой несчастный супруг. Он, должно быть, услышал
какой-то подозрительный шум и  ожидал  увидеть  нечто  подобное
тому,  что  представилось его глазам. Он был в ночной сорочке и
брюках, но в руке держал свою любимую дубинку.  Он  бросился  к
одному  из  грабителей,  но  тот,  которого  я  увидели первым,
схватил из-за каминной решетки кочергу и ударил его со страшной
силой по голове. Мой муж упал, даже не вскрикнув. Он был мертв.
Сознание опять  покинуло  меня,  но  через  несколько  минут  я
очнулась. Открыв глаза, я увидела, что воры взяли из буфета все
серебро  и  достали оттуда же бутылку с вином. У каждого в руке
был бокал. Я уже говорила вам, что один из них был постарше,  с
бородой, два других -- молодые парни. Возможно, это были отец и
сыновья.  Поговорив шепотом о чем-то, они ко мне подошли, чтобы
проверить, крепко ли я привязана. Потом они ушли,  затворив  за
собой  дверь.  Мне удалось освободить рот только через четверть
часа. Я закричала, крики услыхала  горничная  и  сбежала  вниз.
Проснулись  и  другие  слуги, и мы послали за полицией. Полиция
немедленно связалась с Лондоном. Вот все, что  я  могу  сказать
вам,  джентльмены,  и  надеюсь,  что  мне  не  придется еще раз
повторять "ту столь горестную для меня историю.
     -- Вы хотели бы что-то спросить, мистер Холмс?  --  сказал
Хопкинс.
     -- Нет,   я   не  хочу  больше  испытывать  терпение  леди
Брэкенстолл и злоупотреблять ее временем, -- сказал  Холмс.  --
Но  прежде  чем  пойти  осматривать  столовую,  я  был  бы  рад
послушать ваш рассказ, -- обратился он к горничной.
     -- Я видела этих людей еще до того, как они вошли  в  дом,
-- сказала  она.  --  Я  сидела  у  окна  своей комнаты и вдруг
увидела  у  сторожки  привратника  трех  мужчин.  Ночь-то  была
лунная.  Но  ничего  плохого я тогда не подумала. А через час я
услышала  стоны  моей  хозяйки,  бросилась  вниз  и  нашла  ее,
голубушку,  привязанной  в этом кресле, точь-в-точь как она вам
рассказывала. Хозяин лежал на полу, а комната  была  забрызгана
мозгами  и  кровью. И даже у нее на платье была кровь. От этого
кто угодно в обморок упадет. Но она всегда  была  мужественной,
мисс Мэри Фрейзер из Аделаиды. И она ни капельки не изменилась,
став   леди   Брэкенстолл   из  Эбби-Грейндж.  Вы  очень  долго
расспрашивали ее, джентльмены. Видите, как она  устала.  Старая
верная Тереза отведет ее в спальню. Ей надо отдохнуть.
     Эта  худая, суровая женщина с материнской нежностью обняла
за талию свою хозяйку и увела ее из комнаты.
     -- Она прожила с ней всю  жизнь,  --  сказал  Хопкинс.  --
Нянчила  ее,  когда  та  была маленькой. Полтора года назад они
покинули Австралию и вместе приехали в Англию. Ее зовут  Тереза
Райт, и таких слуг вы теперь не найдете. Вот так, мистер Холмс!
     Выразительное  лицо  Холмса стало безучастным. Я знал, для
него вместе с тайной исчезает  и  вся  привлекательность  дела.
Правда, оставалось еще найти и арестовать преступников. Но дело
было  такое  заурядное,  что Холмсу не стоило тратить время. Он
чувствовал примерно то же, что  чувствует  крупный  специалист,
светило  в  медицинском  мире,  когда  его приглашают к постели
ребенка лечить корь. Но,  войдя  в  столовую  и  воочию  увидев
картину  преступления,  Холмс  оживился  и  снова  почувствовал
интерес к этому делу.
     Столовая была  большой  высокой  комнатой  с  потолком  из
резного  дуба, с дубовыми панелями и отличным собранием оленьих
рогов и старого оружия на  стенах.  Напротив  входа  в  дальнем
конце  комнаты  находилась та самая стеклянная дверь, о которой
говорила леди Брэкенстолл. Справа три окна, наполнявшие комнату
холодным светом зимнего солнца. По левую  сторону  зияла  пасть
большого,  глубокого  камина  под  массивной  дубовой полкой. У
камина стояло тяжелое дубовое кресло с подлокотниками и резьбой
внизу спинки. Сквозь отверстия резьбы был продет красный  шнур,
концы  которого были привязаны к нижней перекладине. Когда леди
освободили от пут, шнур соскочил, но узлы  так  и  остались  не
развязаны.
     Эти  детали  мы заметили позже, потому что теперь все наше
внимание было приковано  к  телу,  распростертому  на  тигровой
шкуре перед камином.
     Это  был  высокий, хорошо сложенный мужчина лет сорока. Он
лежал на спине, с запрокинутым лицом и торчащей вверх  короткой
черной  бородкой,  скаля в усмешке белые зубы. Над головой были
занесены стиснутые кулаки, а  поверх  рук  лежала  накрест  его
тяжелая  дубинка.  Его красивое, смуглое, орлиное лицо исказила
гримаса мстительной ненависти и неистовой  злобы.  Он,  видимо,
был  уже  в постели, когда поднялась тревога, потому что на нем
была щегольская, вышитая ночная  сорочка,  а  из  брюк  торчали
босые  ноги. Голова была размозжена, и все в комнате говорило о
дикой жестокости, с которой  был  нанесен  удар.  Рядом  с  ним
валялась  тяжелая  кочерга,  согнувшаяся от удара в дугу. Холмc
внимательно осмотрел кочергу и нанесенную ею рану на голове.
     -- Видимо, этот старший  Рэндол  --  могучий  мужчина,  --
заметил он.
     -- Да,  --  сказал Хопкинс. -- У меня есть о нем кое-какие
данные. Опасный преступник.
     -- Вам будет нетрудно его взять.
     -- Конечно. Мы давно за ним следим. Ходили слухи,  что  он
подался  в Америку. А он, оказывается, здесь. Ну, теперь ему от
нас не уйти. Мы уже сообщили его приметы во все морские  порты,
и  еще  до  вечера будет объявлена денежная премия за поимку. Я
одного не могу понять: как  они  решились  на  такое  отчаянное
дело, зная, что леди опишет их нам, а мы по описанию непременно
их опознаем.
     -- В  самом  деле,  почему  им  было  не прикончить и леди
Брэкенстолл?
     -- Наверное, думали, -- высказал я предположение,  --  что
она не скоро придет в себя.
     -- Возможно.  Они  видели,  что  она  без  сознания, вот и
пощадили ее. А что  вы  можете  рассказать,  Хопкинс,  об  этом
несчастном? Я как будто слышал о нем что-то не очень лестное.
     -- Трезвым  он  был  неплохой человек. Но когда напивался,
становился настоящим чудовищем. Точно  сам  дьявол  вселялся  в
него.  В  такие  минуты  он  бывал способен на все. Несмотря на
титул и на богатство, он уже дважды чуть не попал к нам. Как-то
облил керосином собаку и поджег ее, а собака принадлежала самой
леди. Скандал едва замяли. В другой раз он бросил  в  горничную
графин.  В  эту  самую Терезу Райт. И с этим делом сколько было
хлопот! Вообще говоря, только это между нами, без него  в  доме
станет легче дышать... Что вы делаете. Холмс?
     Холмс   опустился  на  колени  и  с  величайшим  вниманием
рассматривал узлы на красном шнуре, которым  леди  привязали  к
креслу.  Затем  он  так  же тщательно осмотрел оборванный конец
шнура, который был сильно обтрепан.
     -- Когда за этот шнур дернули, то в  кухне,  надо  думать,
громко зазвонил звонок, -- заметил он.
     -- Да,  но  услышать его никто не мог. Кухня -- направо, в
противоположной стороне здания.
     -- Откуда грабитель мог знать, что звонка не услышат?  Как
он решился столь неосмотрительно дернуть шнур?
     -- Верно,  мистер  Холмс, верно. Вы задаете тот же вопрос,
который и я много раз задавал себе. Нет сомнения, что грабители
должны были хорошо знать и самый  дом  и  его  порядки.  Прежде
всего  они должны были знать, что все слуги в этот сравнительно
ранний час уже в постели и  что  ни  один  из  них  не  услышит
звонка.  Стало быть, кто-то из слуг был их союзником. Но в доме
восемь слуг, и у всех отличные рекомендации.
     -- При прочих равных условиях, -- сказал Холмс, --
     можно было  бы  заподозрить  служанку,  в  которую  хозяин
бросил  графин. Но это означало бы предательство по отношению к
хозяйке, а Тереза  Райт  безгранично  предана  ей.  Но  это  --
второстепенное   обстоятельство.   Арестовав  Рэндола,  вы  без
особого  труда  установите  и  его  сообщников.  Рассказ   леди
полностью  подтверждается  --  если  требуются подтверждения --
всем тем, что мы здесь видим.
     Он подошел к стеклянной двери и отворил ее.
     -- Никаких следов, да их и не может быть:  земля  твердая,
как железо. Между прочим, свечи на камине горели ночью!
     -- Да.  Именно  эти свечи и свеча в спальне леди послужили
грабителям ориентиром.
     -- Что грабители унесли?
     -- Совсем немного. Только полдюжины серебряных приборов из
буфета. Леди Брэкенстолл думает, что,  убив  сэра  Юстеса,  они
испугались  и  не  стали  дочиста  грабить  дом,  как  это было
наверняка задумано.
     -- Пожалуй, что так. Странно только,  что  у  них  хватило
духу задержаться и выпить вина.
     -- Нервы, видно, хотели успокоить.
     -- Пожалуй. К этим бокалам никто не притрагивался сегодня?
     -- Никто, и бутылка как стояла, так и стоит на буфете.
     -- Сейчас  посмотрим. А это что такое? Три бокала стояли в
ряд, все со следами вина. В одном на дне темнел  осадок,  какой
дает   старое,   выдержанное   вино.  Тут  же  стояла  бутылка,
наполненная  на  две  трети,  а  рядом  лежала   длинная,   вся
пропитанная вином пробка. Эта пробка и пыль на бутылке говорили
о том, что убийцы лакомились не простым вином.
     Холмс  вдруг  на  глазах  переменился.  Куда  девалась его
апатия! Взгляд стал живым и внимательным. Он взял в руки пробку
и стал ее рассматривать.
     -- Как они вытащили ее? -- спросил он.
     Хопкинс кивнул на выдвинутый наполовину ящик буфета. В нем
лежало несколько столовых скатертей и большой пробочник.
     -- Леди Брэкенстолл упоминала этот пробочник?
     -- Нет. Но ведь она была без сознания, когда они открывали
бутылку.
     -- Да,  действительно.  Между  прочим,  бутылку  открывали
штопором  из  складного  ножа  с  набором  инструментов. Он был
длиной не более полутора дюймов. Если присмотреться  к  головке
пробки,  то  видно,  что  штопор ввинчивался трижды, прежде чем
пробка была извлечена. И штопор ни  разу  не  прошел  насквозь.
Этот  длинный пробочник насквозь бы пробуравил пробку и вытащил
ее с первого  раза.  Когда  вы  поймаете  субъекта,  непременно
поищите  у  него  складной  перочинный  нож  с  многочисленными
инструментами.
     -- Великолепно! -- воскликнул Хопкинс.
     -- Но эти бокалы, признаюсь, ставят  меня  в  тупик.  Леди
Брэкенстолл в самом деле видела, как все трое пили вино?
     -- Да, видела.
     -- Ну,  тогда  не  о  чем  говорить!  А все-таки вы должны
признать, Хопкинс, что эти бокалы весьма примечательны. Что? Вы
ничего не замечаете? Ну хорошо,  пусть.  Возможно,  что,  когда
человек  развил  в  себе  некоторые  способности, вроде моих, и
углубленно занимался наукой дедукции, он склонен искать сложные
объяснения там, где обычно  напрашиваются  более  простые.  Эти
бокалы, вероятно, ничего не значат. Всего хорошего, Хопкинс. Не
вижу,  чем  я  могу  быть  полезен  вам.  Дело как будто ясное.
Сообщите мне, когда Рэндол будет арестован,  и  вообще  о  всех
дальнейших  событиях. Надеюсь, что скоро смогу поздравить вас с
успешным завершением дела. Идемте, Уотсон. Думаю, что дома мы с
большей пользой проведем время.
     На обратном пути я по лицу Холмса видел, что ему  не  дает
покоя  какая-то  мысль.  Усилием воли он старался избавиться от
ощущения какой-то несообразности и старался вести разговор так,
будто все для него ясно. Но сомнения снова  и  снова  одолевали
его. Нахмуренные брови, невидящие глаза говорили о том, что его
мысли  опять устремились к той большой столовой в Эбби-Грейндж,
где разыгралась эта полночная трагедия. И  в  конце  концов  на
какой-то  пригородной станции, когда поезд уже тронулся. Холмс,
побежденный сомнениями, выскочил на платформу и потянул меня за
собой.
     -- Извините меня, дорогой друг, -- сказал он, когда задние
вагоны нашего поезда скрылись за  поворотом,  --  мне  совестно
делать вас жертвой своей прихоти, как это может показаться. Но,
клянусь  жизнью,  я  просто  не  могу  оставить  дело  в  таком
положении. Мой опыт, моя интуиция восстают  против  этого.  Все
неправильно, готов поклясться, что все неправильно. А между тем
рассказ  леди  точен и ясен, в показаниях горничной нет никаких
противоречий,   все   подробности   сходятся.   Что   я    могу
противопоставить  этому?  Три пустых бокала, вот и все. Но если
бы я подошел к  делу  без  предвзятого  мнения,  если  бы  стал
расследовать  его  с той тщательностью, которой требует дело de
novo, если бы не было готовой версии, которая сразу увела нас в
сторону, -- неужели я не нашел бы ничего  более  определенного,
чем  эти  бокалы?  Конечно,  нашел  бы. Садитесь на эту скамью,
Уотсон, подождем чизилхерстский поезд. А  пока  послушайте  мои
рассуждения.  Только  прошу  вас  --  это очень важно, -- пусть
показания хозяйки и горничной  не  будут  для  вас  непреложной
истиной. Личное обаяние леди Брэкенстолл не должно мешать нашим
выводам.
     В  ее  рассказе,  если  к  нему  отнестись беспристрастно,
несомненно, есть подозрительные детали. Эти взломщики совершили
дерзкий налет в Сайденхэме всего две недели  назад.  В  газетах
сообщались  о  них  кое-какие  сведения, давались их приметы. И
если бы кто-нибудь решил сочинить версию об ограблении, он  мог
бы воспользоваться этим. Подумайте, разве взломщики, только что
совершившие удачный налет, пойдут на новое опасное дело, вместо
того  чтобы  мирно  радоваться  удаче где-нибудь в недосягаемом
месте? Далее, разве принято у грабителей  действовать  в  столь
ранний  час или бить женщину, чтобы она молчала, хотя это самый
верный способ заставить ее закричать? Не будут  они  и  убивать
человека,  если  их  достаточно,  чтобы  справиться  с  ним без
кровопролития.  Не  упустят  они  добычи   и   не   ограничатся
пустяками,  если добыча сама идет в руки. Оставить бутылку вина
недопитой тоже не в правилах этих людей. Не удивляют ли вас все
эти несообразности, Уотсон?
     -- Все вместе они производят впечатление,  хотя  каждая  в
отдельности не такая уж невозможная вещь. Самое странное в этом
деле, мне кажется, то, что леди привязали к креслу.
     -- Мне  это  не  кажется странным, Уотсон. Они должны были
или убить ее, или сделать так, чтобы  она  не  подняла  тревоги
сразу  же  после  их  ухода.  Но  все равно, Уотсон, разве я не
убедил вас, что в рассказе леди Брэкенстолл не все  заслуживает
доверия? А хуже всего эти бокалы.
     -- Почему?
     -- Вы можете представить себе их?
     -- Могу.
     -- Леди  Брэкеистолл  говорит,  что  из  них пили трое. Не
вызывает это у вас сомнения?
     -- Нет. Ведь вино осталось В каждом бокале.
     -- Но почему-то в одном есть осадок, а в других нет... Вы,
наверное, это заметили? Как вы можете объяснить это?
     -- Бокал,  в  котором   осадок,   был,   наверное,   налит
последним?
     -- Ничего  подобного. Бутылка была полная, осадок в ней на
дне, так что в третьем бокале вино должно быть точно такое, как
и в первых двух. Возможны только два объяснения. Первое:  после
того, как наполнили второй бокал, бутылку сильно взболтали, так
что весь отстой оказался в третьем бокале. Но это маловероятно.
Да, да, я уверен, что я прав.
     -- Как же вы объясняете этот осадок?
     -- Я  думаю,  что  пили только из двух бокалов, а в третий
слили остатки, поэтому в одном бокале есть  осадок,  а  в  двух
других  нет.  Да,  именно так и было. Но тогда ночью в столовой
было два человека, а не три, и дело сразу из весьма  заурядного
превращается  в нечто в высшей степени интересное. Выходит, что
леди Брэкенстолл и ее  горничная  сознательно  нам  лгали,  что
нельзя  верить  ни  одному,  их слову и что, видимо, у них были
очень веские причины скрыть настоящего преступника. Так что нам
придется восстановить обстоятельства дела самим, не рассчитывая
на их помощь. Вот что нам предстоит сделать, Уотсон.  А  вот  и
чизилхерстский поезд.
     Наше    возвращение    очень   удивило   всех   обитателей
Эбби-Грейндж.  Узнав,  что  Стэнли  Хопкинс  уехал  докладывать
своему   начальству,  Шерлок  Холмс  завладел  столовой,  запер
изнутри двери и два часа занимался самым подробным и тщательным
изучением  места  преступления,  чтобы  на   собранных   фактах
возвести  блестящее  здание  неопровержимых выводов. Усевшись в
углу,  я,  как  прилежный  студент  на  демонстрации  опыта   у
профессора,   не   отрываясь   следил,   как   подвигается  это
замечательное  исследование.  Окно,  портьеры,  ковер,  кресло,
веревка  --  все  было  внимательно изучено и о каждом предмете
сделано заключение. Тело несчастного баронета уже убрали, а все
остальное оставалось на своих местах. К моему удивлению.  Холмс
влез  на  дубовую  каминную полку. Высоко над его головой висел
обрывок красного шнура, все еще  привязанный  к  звонку.  Холмс
долго  смотрел вверх, потом, чтобы приблизиться к шнуру, оперся
коленом на карниз стены и протянул руку.  До  шнура  оставалось
всего  несколько  дюймов.  Но  тут его внимание привлек карниз.
Осмотрев его, он, очень довольный, спрыгнул на пол.
     -- Все в порядке, Уотсон. Дело раскрыто. Это будет одно из
самых замечательных дел в вашей коллекции. Однако, мой дорогой,
до чего я был недогадлив -- ведь я чуть было не совершил  самой
большой  ошибки  в  моей  жизни!  Теперь  остается восстановить
только несколько недостающих звеньев. И вся цепь событий  будет
ясна.
     -- Вы уже знаете, кто эти люди?
     -- Это  один  человек,  Уотсон,  один!  Один,  но поистине
грозная фигура. Силен, как  лев,  --  вспомните  удар,  который
лопнул кочергу. Рост -- шесть футов. Проворен, как белка. Очень
ловкие пальцы. Умен и изобретателен. Ведь все это представление
придумано  им.  Да,  Уотсон,  мы  столкнулись  с  замечательной
личностью. Но все-таки и он оставил следы. Этот шнур от  звонка
-- ключ к решению всего дела.
     -- Не понимаю.
     -- Послушайте, Уотсон: если бы вам понадобился этот шнур и
вы бы  его с силой дернули, как по-вашему, где бы он оборвался?
Конечно, там,  где  он  привязан  к  проволоке.  Почему  же  он
оборвался гораздо ниже?
     -- Потому что он в этом месте протерся.
     -- Вот  именно. И оборванный конец действительно потерт. У
этого человека  хватило  ума  подделать  потертость  ножом.  Но
другой  конец наверху целый. Отсюда не видно. Но если встать на
каминную полку, в этом легко убедиться. Он очень чисто  срезан,
и  никаких  потертостей  там нет. Теперь уже можно восстановить
ход событий. Неизвестный не стал обрывать шнур,  боясь  поднять
тревогу.  Чтобы  обрезать  его,  он  влез на каминную полку, но
этого ему показалось мало. Тогда он оперся коленом  на  карниз,
оставив  на  его  пыльной  поверхности  след,  протянул  руку и
обрезал шнур ножом. Я не дотянулся: еще оставалось три дюйма до
шнура. Из этого я заключаю, что он по крайней мере на три дюйма
выше меня. А теперь взгляните на сиденье кресла. Что это?
     -- Кровь.
     -- Кровь, вне всякого сомнения. Это одно  доказывает,  что
рассказ  леди  Брэкенстолл  -- вымысел от начала до конца. Если
она сидела  в  этом  кресле,  когда  совершалось  преступление,
откуда  взялись  на  нем  пятна  крови? Нет, нет, ее посадили в
кресло после того, как супруг ее был убит. Бьюсь об заклад, что
и на черном платье  леди  есть  такое  же  пятно.  Это  еще  не
Ватерлоо,  Уотсон,  но  это  уже  Маренго.  Начали с поражения,
кончаем победой. А сейчас я хотел бы поговорить  с  этой  няней
Терезой.  Но чтобы получить необходимые сведения, надо проявить
большой такт.
     Эта суровая австралийская няня оказалась очень  интересной
особой.  Молчаливая,  подозрительная,  нелюбезная, она не скоро
смягчилась,   побежденная   обходительностью   Холмса   и   его
добродушной готовностью выслушать все, что она скажет. Тереза и
не пыталась скрыть свою ненависть к покойному хозяину.
     -- Да,  сэр,  это  правда, что он бросил в меня графин. Он
при мне выругал госпожу гадким словом, и я  сказала  ему,  что,
будь  здесь  ее  брат, он не посмел бы так говорить. Тогда он и
швырнул в меня графин. Да пусть  бы  он  каждый  день  бросался
графинами,  лишь бы не обижал мою славную птичку. Как он терзал
ее! А она была очень горда и никогда не жаловалась. Она  и  мне
рассказывала  не  все.  Вы  видели  на ее руках ссадины? Она не
говорила мне, откуда они. Но я-то знаю, что это он проткнул  ей
руку  длинной  шпилькой  от  шляпы.  Сущий  дьявол он был, а не
человек, -- да простит меня бог, что я так говорю о  покойнике.
Когда  мы  встретили  его  в  первый раз полтора года назад, он
прикинулся таким ласковым, ну  чисто  мед!  А  теперь  нам  эти
полтора  года кажутся вечностью. Она, моя голубушка, только что
приехала в Лондон. Первый раз оторвалась от дома.  Он  вскружил
ей  голову  титулом,  деньгами,  обманчивым лондонским блеском.
Если она и  совершила  ошибку,  то  заплатила  за  нее  слишком
дорогой  ценой.  В  каком месяце мы с ним познакомились? Вскоре
после того, как приехали. Приехали мы в июне,  познакомились  в
июле. А поженились они в январе, в прошлом году. Да, она сейчас
в  своей гостиной. Конечно, она поговорит с вами. Но не мучайте
ее расспросами -- ведь ей столько пришлось натерпеться...
     Леди Брэкенстолл полулежала на той же кушетке,  но  вид  у
нее  был  теперь гораздо лучше. Горничная вошла вместе с нами и
сразу же стала менять примочку на лбу.
     -- Надеюсь, -- сказала леди Брэкенстолл, -- вы  пришли  не
за тем, чтобы опять меня допрашивать.
     -- Нет,  --  сказал Холмс очень мягко. -- Я не причиню вам
лишнего беспокойства. У меня есть одно желание --  помочь  вам,
ибо я знаю, сколько вам пришлось выстрадать. Отнеситесь ко мне,
как к другу, доверьтесь мне, и вы не раскаетесь.
     -- Что я должна сделать?
     -- Сказать мне всю правду.
     -- Мистер Холмс?!
     -- Нет,   нет,   леди  Брэкенстолл,  это  бесполезно.  Вы,
возможно, слышали когда-нибудь мое  имя.  Так  вот,  ставлю  на
карту  свое имя и свою репутацию, что ваш рассказ -- от первого
слова до последнего -- вымысел.
     -- Какая наглость! -- воскликнула  Тереза.  --  Вы  хотите
сказать, что моя госпожа солгала?
     Холмс встал со стула.
     -- Итак, вам нечего мне сказать?
     -- Я все сказала.
     -- Подумайте  еще  раз,  леди  Брэкенстолл.  Не  лучше  ли
искренне рассказать все?
     Сомнение изобразилось на ее прекрасном лице.  И  в  ту  же
секунду  оно  снова  стало непроницаемо, как маска. Видно, леди
Брэкенстолл приняла какое-то решение.
     -- Я больше ничего не знаю.
     -- Очень жаль. -- Холмс пожал плечами и взял шляпу.
     Не сказав больше ни слова,  мы  оба  вышли  из  комнаты  и
покинули дом.
     В  парке  был  пруд. Мой друг направился к нему. Пруд весь
замерз. Но в нем  была  полынья,  оставленная  для  зимовавшего
здесь одинокого лебедя.
     Холмс   взглянул   на  полынью,  и  мы  пошли  к  сторожке
привратника. Там Холмс  написал  короткую  записку  для  Стэнли
Хопкинса и оставил ее у привратника.
     -- Попали  мы  в  цель или промахнулись, но Хопкинс должен
это знать. Иначе что он подумает о нашем повторном  визите?  --
сказал  Холмс. -- Но во все подробности его еще рано посвящать.
Теперь нашим местом действия  будет  пароходная  контора  линии
Аделаида  --  Саутгемптон,  которая  находится,  если память не
изменяет мне, в конце  Пэлл-Мэлл.  Есть  еще  и  вторая  линия,
связывающая Южную Австралию с Англией, но начнем сперва с более
крупной.
     Визитная карточка Холмса, посланная управляющему конторой,
оказала   магическое  действие.  Очень  скоро  Холмс  имел  все
интересующие его сведения.
     В июне 1895 года только одно судно  этой  фирмы,  "Рок  оф
Гибралтар",  прибыло  в  отечественный  порт.  Это  было  самое
большое и лучшее их судно. В списке  пассажиров  значилось  имя
мисс  Фрейзер  из  Аделаиды и ее горничной. Сейчас этот пароход
был на пути в Австралию,  где-то  к  югу  от  Суэцкого  канала.
Команда та же, что и в 1895 году, за одним исключением. Старший
помощник, мистер Джек Кроукер, назначен капитаном на судно "Бас
Рок",  которое  выходит  из Саутгемптона через два дня. Кроукер
живет  в  Сайденхэме,  но  сегодня  утром  должен   прийти   за
инструкциями. Его можно подождать.
     Нет,  мистер  Холмс  не  хочет  его  видеть, но был бы рад
взглянуть на его послужной список и узнать, что он за  человек.
Это  была  поистине  блестящая  карьера.  Во всем флоте не было
офицера, которого можно было бы сравнить с капитаном Кроукером.
Что до его личных качеств,  то  на  работе  он  исполнителен  и
точен,  но  вне  службы  иногда  проявляется  его необузданная,
горячая натура. Человек вспыльчивый, даже безрассудный, но  при
всем том очень добр, честен и верен долгу.
     Вот что узнал Холмс в пароходной конторе линии Аделаида --
Саутгемптон.
     Оттуда  мы  отправились  в  Скотленд-Ярд.  Но,  подъехав к
полицейскому управлению, Холмс не вышел из  кэба,  а  продолжал
сидеть,  нахмурив  брови  и  глубоко  задумавшись. Очнувшись от
размышлений, он приказал ехать на телеграф в Черинг-кросс;  там
отправил  какую-то  телеграмму.  И только тогда мы вернулись на
Бейкер-стрит.
     -- Нет, я не мог этого  сделать,  Уотсон,  --  сказал  мне
Холмс. -- Если будет выписан ордер на арест, ничто на свете уже
не  сможет  спасти  его.  В первый или во второй раз за всю мою
карьеру я чувствую, что, раскрыв преступника, я причиню больший
вред, чем  преступник  своим  преступлением.  Я  научился  быть
осторожным,  и  уж  лучше  я согрешу против законов Англии, чем
против моей совести. Прежде чем начать  действовать,  нам  надо
разузнать еще кое-что.
     Под  вечер  к  нам пришел инспектор Стэнли Хопкинс. Дела у
него шли не очень хорошо.
     -- Вы ясновидящий, мистер Холмс. Право,  я  иногда  думаю,
что  вы  наделены  сверхъестественными  способностями.  В самом
деле, каким чудом вы  могли  узнать,  что  украденное  столовое
серебро на дне пруда?
     -- А я этого не знал.
     -- Но вы посоветовали мне осмотреть пруд.
     -- И вы нашли серебро?
     -- Нашел.
     -- Очень рад, что помог вам.
     -- Но вы не помогли мне! Вы только осложнили дело. Что это
за взломщики,  которые  крадут  серебро,  а затем бросают его в
ближайший пруд?
     -- Что и говорить, довольно странные взломщики. Я  исходил
из той мысли, что если серебро похитили люди, которые взяли его
для  отвода глаз, то они, конечно, постараются как можно скорее
избавиться от него.
     -- Но как вам могла прийти в голову эта мысль?
     -- Я просто допустил такую  возможность.  Когда  грабители
вышли  из  дома,  у  них  перед  носом  оказался  пруд  с  этой
соблазнительной прорубью во льду.  Можно  ли  придумать  лучшее
место, чтобы спрятать серебро?
     -- Именно   спрятать!  В  этом  все  дело!  --  воскликнул
Хопкинс. -- Да, да, теперь мне все ясно! В полночь  на  дорогах
еще  людно.  Преступники побоялись, что их увидят с серебром, и
бросили добычу в пруд, чтобы вернуться за ней, когда  их  никто
не  увидит.  Блестяще,  мистер  Холмс! Это лучше, чем ваша идея
похищения серебра для отвода глаз.
     -- Пожалуй, вы правы. Отличная  версия.  Мои  рассуждения,
конечно,  абсурдны.  Но  вы  должны  признать,  что  именно они
помогли обнаружить похищенное серебро.
     -- Да, сэр, да. Это ваша заслуга. Но это еще не все.  Меня
постигло горькое разочарование.
     -- Разочарование?
     -- Да,  мистер Холмс. Сегодня утром в Нью-Йорке арестована
банда Рэндола.
     -- Это ужасно,  Хопкинс.  Ваша  версия  лопнула.  Если  их
арестовали  в  Нью-Йорке, они не могли минувшей ночью совершить
убийство в Кенте.
     -- Для меня это страшный удар, мистер Холмс. Правда,  есть
еще  банды  из  трех  человек.  А может, тут действовала шайка,
неизвестная полиции?
     -- Да,  конечно,  вполне  возможно.  Что  же   вы   теперь
собираетесь делать?
     -- Буду   продолжать   поиски,  мистер  Холмс.  Может,  вы
подскажете мне что-нибудь?
     -- Я вам уже подсказал.
     -- Что именно?
     -- Помните, для отвода глаз?
     -- Но мотивы, мистер Холмс, мотивы?
     -- Да, это,  конечно,  самое  главное.  Я  вам  дал  идею,
подумайте  над  ней. Возможно, она и приведет к чему-нибудь. Не
останетесь ли отобедать с  нами?  Нет?  До  свидания,  Хопкинс.
Держите нас в курсе дела.
     Только  после  обеда,  когда  со  стола было убрано, Холмс
снова заговорил об убийстве в Эбби-Грейндж. Он закурил трубку и
протянул ноги в домашних  туфлях  поближе  к  веселому  огоньку
камина. Потом вдруг взглянул на часы.
     -- Жду событий, Уотсон.
     -- Когда?
     -- Сейчас,  в  ближайшие  минуты. Держу пари, вы считаете,
что я нехорошо поступил со Стэнли Хопкинсом.
     -- Я верю вашему здравому смыслу. Холмс.
     -- Очень любезно с  вашей  стороны,  Уотсон.  Вы  вот  как
должны  смотреть  на это: я лицо неофициальное; Хопкинс -- лицо
официальное. Я имею право действовать по личному усмотрению, он
-- нет. Он должен давать ход всему, что знает, иначе он изменит
служебному долгу. В сомнительном случае я не могу ставить его в
такое  трудное   положение.   Поэтому   подождем,   пока   дело
прояснится.
     -- А когда оно прояснится?
     -- Очень  скоро. Сейчас вы увидите последнее действие этой
маленькой, но поистине замечательной драмы.
     На лестнице послышались быстрые шаги, дверь нашей  комнаты
распахнулась,   и  мы  увидели  перед  собой  молодого  моряка,
поразившего нас своей мужественной красотой.
     Вошедший был очень высокий молодой человек,  голубоглазый,
с  усами  золотистого  цвета,  с  кожей,  опаленной тропическим
солнцем; его легкая, пружинящая походка говорила о том, что  он
так же быстр, как и силен.
     Он  закрыл  за собой дверь и остановился, стиснув кулаки и
тяжело дыша от волнения.
     -- Садитесь, капитан Кроукер. Вы получили мою телеграмму?
     Наш гость сел в кресло и вопросительно  посмотрел  сначала
на Холмса, потом на меня.
     -- Я  получил вашу телеграмму и пришел точно в назначенный
час. Я знаю, вы были у нас в конторе. И я вижу -- мне  деваться
некуда,  я  готов  услышать  самое  худшее.  Что вы собираетесь
предпринять? Арестовать меня? Говорите, сударь!  Нечего  играть
со мной в кошки-мышки!
     -- Предложите капитану сигару, Уотсон, -- сказал Холмс. --
Закуривайте,  капитан  Кроукер,  и  не  нервничайте.  Можете не
сомневаться, мы бы не сидели  здесь  с  вами  и  не  курили  бы
сигары,  если бы я считал вас обыкновенным преступником. Будете
со мной откровенны, я, возможно, помогу вам. Нет -- пеняйте  на
себя.
     -- Что вы хотите от меня узнать?
     -- Расскажите  нам,  ничего не утаивая, что произошло этой
ночью в Эбби-Грейндж. Ничего не утаивая, заметьте, и ничего  не
скрывая.  Я  знаю  уже  так  много,  что  если  вы хоть на дюйм
уклонитесь  от  истины,  я  свистну  из  моего  окна   в   этот
полицейский свисток, и дело из моих рук уйдет в руки полиции.
     Моряк  на  минуту  задумался. Потом хлопнул себя по колену
своей большой загорелой рукой.
     -- Рискну! -- воскликнул он.  --  Не  сомневаюсь,  что  вы
человек слова и джентльмен, и я расскажу вам все. Но сперва два
слова о самом важном. Что касается меня, то я ни о чем не жалею
и  ничего не боюсь. Доведись мне начать сначала, я бы сделал то
же и гордился этим. Будь он проклят, этот зверь! Имей он десять
жизней, он всеми десятью заплатил бы  за  свои  бесчинства!  Но
Мэри,  Мэри  Фрейзер  --  я  не могу назвать ее тем дьявольским
именем... Когда я думаю, что навлек на нее беду  --  а  ведь  я
готов  жизнь  отдать  за  одну  ее улыбку, -- душа моя начинает
дрожать от страха. Но что мне оставалось делать? Вы сейчас  все
узнаете  и тогда скажете, можно ли было поступить на моем месте
иначе.
     Мне придется  вернуться  немного  назад.  Вы,  как  видно,
знаете  все.  И вы знаете, конечно, что мы познакомились с Мэри
на пароходе "Рок оф Гибралтар", где я был старшим помощником во
время ее путешествия в Англию. С первого взгляда она стала  для
меня  единственной  женщиной на свете. С каждым днем я любил ее
все сильнее и сильнее. Сколько раз  во  время  ночной  вахты  я
опускался  на колени и в темноте целовал палубу корабля, потому
что по ней ступали ее милые ножки. Она  не  обещала  мне  стать
моей   женой,   не  обманывала  меня.  Я  ни  на  что  не  могу
пожаловаться. Я любил ее, а она питала ко мне только  дружеские
чувства. Когда мы рассталось, она была свободной женщиной. Я же
потерял свою свободу навсегда.
     Когда я вернулся из плавания в следующий раз, я узнал, что
она вышла  замуж.  В самом деле, почему ей было не выйти замуж,
если она встретила человека, который  понравился  ей?  Титул  и
деньги  --  кому  они  подойдут больше, чем ей? Она рождена для
всего изящного и прекрасного. Меня не обидело это замужество. Я
не эгоист. Я даже радовался ее счастью. Я говорил себе: хорошо,
что она не связала своей судьбы с нищим моряком.  Как  я  любил
Мэри Фрейзер! Я уже не думал, что увижу ее еще раз. В последнее
плавание  я  получил  повышение, но мое новое судно еще не было
спущено на воду, и мне пришлось ждать месяца два. Жил я у своих
в Сайденхэме. Однажды, гуляя по  проселку,  я  встретил  Терезу
Райт,  ее старую горничную. Она рассказала мне о ней, о нем, об
их жизни. Услыхав рассказ Терезы, я чуть рассудка  не  лишился.
Как  он  смел,  пьяное  чудовище,  поднять  на  нее руку! Да он
недостоин лизать ей подошвы! Я встретился с Терезой еще раз.  А
потом мы встретились с Мэри. Мы виделись с ней два раза. Больше
она  не захотела меня видеть. На днях я узнал, что через неделю
выхожу в море. И я решил во что бы то ни  стало  повидать  Мэри
еще  раз. Тереза всегда была мне другом, потому что любила Мэри
и ненавидела этого негодяя почти так же, как  я.  От  нее  я  и
узнал  привычки обитателей этого дома. Мэри обычно засиживалась
с какой-нибудь книжкой в своей маленькой:  гостиной  на  первом
этаже.  Я  пробрался  ночью к ее окну и стал осторожно царапать
стекло. Она не  хотела  мне  открывать,  но  я  знал,  что  она
полюбила меня и не захочет, чтобы я мерз под окном. Она шепнула
мне,  чтобы я подошел к двери в столовую. Дверь была открыта, и
я вошел в дом. Я опять услыхал из ее уст такие вещи, от которых
во мне закипела кровь. Этот дикий  зверь  безжалостно  мучил  и
терзал женщину, которую я любил больше жизни. Мы стояли с ней в
столовой  у  самой  двери  и  --  небо  свидетель -- вели самый
невинный разговор, когда он, как безумный, ворвался в  комнату,
гнусно  обругал  ее и ударил по лицу палкой. Тогда я схватил из
камина кочергу. Бой был честный. Видите, у меня  на  руке  след
его первого удара. Мой удар был вторым. Я расплющил его голову,
как гнилую тыкву. Вы думаете, джентльмены, что я жалею об этом?
Ничуть.  На карту были поставлены две жизни: его и моя, вернее,
его и ее. Потому что, останься он в живых, он бы убил ее. Разве
я не прав? А что бы сделали вы на моем месте?
     Когда он ударил  ее,  она  закричала.  На  крик  прибежала
Тереза. Но с ним все уже было кончено. На буфете стояла бутылка
вина, я откупорил ее и влил несколько капель в рот Мэри, потому
что  она была в беспамятстве. Я тоже выпил немного. Одна Тереза
сохраняла ледяное спокойствие. Весь  дальнейший  план  действий
принадлежал  в  равной  мере  ей и мне. Мы решили инсценировать
нападение грабителей. Пока я лазил  отрезать  шнур  от  звонка,
Тереза  несколько раз повторила Мэри наш план. Затем я привязал
ее крепко-накрепко к креслу, потер  ножом  конец  шнура,  чтобы
выглядело  естественно  и  никто  не удивлялся, как это вор мог
залезть  так  высоко.   Оставалось   только   взять   несколько
серебряных  приборов,  чтобы  не  было сомнений, что здесь были
грабители. Перед уходом я наказал им поднять тревогу не  раньше
чем  через  четверть  часа. Бросив в пруд серебро, я вернулся в
Сайденхэм,  первый  раз  в  жизни   чувствуя   себя   настоящим
преступником.  Все,  что  я  рассказал  вам,  мистер  Холмс, --
истинная правда,  хотя  бы  мне  пришлось  поплатиться  за  нее
головой...
     Некоторое   время  Холмс  молча  курил.  Затем  он  встал,
прошелся по комнате из угла в угол, так же молча  пожал  нашему
гостю руку.
     -- Вот что, -- сказал он затем. -- Я знаю, что каждое ваше
слово  --  правда.  Вы  не  рассказали мне почти ничего нового.
Только акробат или моряк мог дотянуться с карниза до  шнура,  и
только  моряк мог завязать такие узлы, какими Мэри Фрейзер была
привязана к креслу. Но  она  только  один  раз  в  своей  жизни
сталкивалась с моряками, когда ехала в Англию. Кроме того, этот
моряк  принадлежал,  бесспорно,  к ее кругу, раз она так стойко
защищала его. Из этого следует, между прочим, что она  полюбила
этого моряка. Так что мне не трудно было найти вас.
     -- Я   думал,   что  полиция  никогда  не  разгадает  нашу
хитрость.
     -- Хопкинс и не разгадал ее. И не разгадает, сколько бы ни
бился.  Теперь  вот  что,  капитан  Кроукер,  дело  это   очень
серьезное,  хотя  я  охотно  признаю,  что  вы  действовали под
давлением исключительных  обстоятельств.  Я  не  могу  сказать,
превысили  вы  меру  необходимой  обороны  или  нет.  Это решит
английский суд  присяжных.  Но  если  вы  сумеете  исчезнуть  в
ближайшие  двадцать  четыре  часа,  обещаю вам, вы сделаете это
беспрепятственно.
     -- А потом вы поставите в известность полицию?
     -- Конечно.
     Лицо моряка вспыхнуло от гнева.
     -- Как вы могли  предложить  мне  это?  Я  знаю  законы  и
понимаю,  что  Мэри  будет признана сообщницей. И вы думаете, я
позволю, чтобы она одна прошла через  этот  ад?  Ну  нет,  сэр!
Пусть  мне  грозит самое худшее, я никуда не уеду. Прошу вас об
одном, подумайте, как спасти Мэри от суда.
     Холмс еще раз протянул моряку руку.
     -- Не волнуйтесь, это я проверял вас. Ни  одной  фальшивой
ноты! Я беру на себя большую ответственность. Но я дал Хопкинсу
нить,  и,  если  он  не  сумеет за нее ухватиться, не моя вина.
Знаете, что мы сейчас сделаем? Мы будем судить  вас,  как  того
требует  закон. Вы, капитан Кроукер, -- подсудимый. Вы, Уотсон,
-- английский суд присяжных, -- я не знаю человека, который был
бы более достоин этой роли.  Я  судья.  Итак,  джентльмены,  вы
слышали показания? Признаете ли вы подсудимого виновным?
     -- Невиновен, господин судья! -- сказал я.
     -- Vox  populi -- vox dei1. Вы оправданы, капитан Кроукер.
И пока правосудие не найдет  другого  виновника,  вы  свободны.
Возвращайтесь  через год к своей избраннице, и пусть ваша жизнь
докажет справедливость вынесенного сегодня приговора.

     Перевод Л. Борового

     Примечания

     1 Глас народа -- глас божий (лаг.).




     Артур Конан-Дойль. Палец инженера

     Из  всех  задач,  какие  приходилось  решать  моему  другу
мистеру  Шерлоку Холмсу, мною его вниманию было предложено лишь
две, а именно: случай, когда мистер  Хэдерли  лишился  большого
пальца,  и  происшествие с обезумевшим полковником Уорбэртоном.
Последняя представляла собой  обширное  поле  деятельности  для
тонкого  и самобытного наблюдателя, зато первая оказалась столь
своеобразной и столь драматичной  по  своим  подробностям,  что
скорее  заслуживает  изложения  в  моих  записках,  хотя  и  не
позволила  моему  приятелю  применить  те  дедуктивные   методы
мышления,  благодаря  которым  он  неоднократно добивался таких
примечательных результатов. Об этой истории, мне  помнится,  не
раз  писали газеты, но, как и все подобные события, втиснутая в
газетный столбец, она казалась значительно менее увлекательной,
нежели тогда, когда ее рассказывал участник событий, и действие
как бы медленно развертывалось перед нашими глазами, и  мы  шаг
за  шагом  проникали  в  тайну  и приближались к истине. В свое
время обстоятельства этого  дела  произвели  на  меня  глубокое
впечатление,  и прошедшие с тех пор два года ничуть не ослабили
этот эффект.
     События, о которых я хочу рассказать, произошли летом 1889
года, вскоре после моей женитьбы.  Я  снова  занялся  врачебной
практикой  и  навсегда распрощался с квартирой на Бейкер-стрит,
хотя часто навещал Холмса  и  время  от  времени  даже  убеждал
отказаться  от  богемных  привычек  и  почаще  приходить к нам.
Практика моя неуклонно росла, а поскольку я жил  неподалеку  от
Паддингтона,  то среди пациентов у меня было несколько служащих
этого вокзала. Один из них, которого мне  удалось  вылечить  от
тяжелой,  изнурительной  болезни,  без  устали рекламировал мои
достоинства и посылал ко мне каждого страждущего, кого  он  был
способен уговорить обратиться к врачу.
     Однажды  утром, часов около семи, меня разбудила, постучав
в дверь, наша служанка. Она сказала, что с  Паддингтона  пришли
двое  мужчин  и  ждут меня в кабинете. Я быстро оделся, зная по
опыту, что несчастные случаи на железной  дороге  редко  бывают
пустячными, и сбежал вниз. Из приемной, плотно прикрыв за собой
дверь, вышел мой старый пациент -- кондуктор.
     -- Он  здесь, -- прошептал он, указывая на дверь. -- Все в
порядке.
     -- Кто? -- не понял я. По его шепоту можно было  подумать,
что   он  запер  у  меня  в  кабинете  какое-то  необыкновенное
существо.
     -- Новый пациент, -- так же шепотом  продолжал  он.  --  Я
решил, что лучше сам приведу его, тогда ему не сбежать. Он там,
все  в  порядке.  А мне пора. У меня, доктор, как и у вас, свои
обязанности.
     И  он  ушел,  мой  верный  поклонник,  не  дав  мне   даже
возможности поблагодарить его.
     Я вошел в приемную; возле стола сидел человек. Он был одет
в недорогой  костюм из пестротканого твида; кепка его лежала на
моих книгах. Одна рука у него  была  обвязана  носовым  платком
сплошь  в  пятнах  крови.  Он  был молод, лет двадцати пяти, не
больше, с выразительным мужественным лицом, но страшно бледен и
словно чем-то потрясен -- он был совершенно не в силах овладеть
собою.
     -- Извините, что  так  рано  потревожил  вас,  доктор,  --
сказал он, -- но со мной нынче ночью произошло нечто серьезное.
Я  приехал в Лондон утренним поездом, и, когда начал узнавать в
Паддингтоне, где  найти  врача,  этот  добрый  человек  любезно
проводил  меня  к  вам. Я дал служанке свою карточку, но, вижу,
она оставила ее на столе.
     Я взял карточку и прочел имя, род занятий  и  адрес  моего
посетителя:    "Мистер   Виктор   Хэдерли,   инженер-гидравлик.
Виктория-стрит, 16-а (4-й этаж)".
     -- Очень сожалею, что заставил вас  ждать,  --  сказал  я,
усаживаясь  в  кресло  у письменного стола. -- Вы ведь всю ночь
ехали -- занятие само по себе не из веселых.
     -- О, эту ночь скучной я никак не могу назвать, -- ответил
он и расхохотался.
     Откинувшись на спинку стула, он весь трясся от смеха, и  в
его  смехе  звучала  какая-то  высокая, звенящая нота. Мне, как
медику, его смех не понравился.
     -- Прекратите! Возьмите себя в руки! -- крикнул я и  налил
ему воды из графина.
     Но  и  это не помогло. Им овладел один из тех истерических
припадков, которые случаются у сильных натур, когда переживания
уже позади. Наконец смех утомил его, и он несколько успокоился.
     -- Я веду себя крайне глупо, -- задыхаясь, вымолвил он.
     -- Вовсе нет. Выпейте это! -- Я  плеснул  в  воду  немного
коньяку, и его бледные щеки порозовели.
     -- Спасибо,  --  поблагодарил  он.  --  А  теперь, доктор,
будьте добры посмотреть  мой  палец,  или,  лучше  сказать,  то
место, где он когда-то был.
     Он снял платок и протянул руку. Даже я, привычный к такого
рода зрелищам,  содрогнулся.  На  руке  торчало  только  четыре
пальца, а на месте  большого  было  страшное  красное  вздутие.
Палец был оторван или отрублен у самого основания.
     -- Боже  мой!  --  воскликнул  я.  --  Какая ужасная рана!
Крови, наверное, вытекло предостаточно.
     -- Да. После удара я упал в обморок и, наверное,  был  без
сознания  очень  долго.  Очнувшись, я увидел, что кровь все еще
идет, тогда я туго завязал платок вокруг  запястья  и  закрутил
узел щепкой.
     -- Превосходно! Из вас вышел бы хороший хирург.
     -- Да  нет, просто я разбираюсь в том, что имеет отношение
к гидравлике.
     -- Рана нанесена тяжелым и острым инструментом, --  сказал
я, осматривая руку.
     -- Похожим на нож мясника, -- добавил он.
     -- Надеюсь, случайно?
     -- Никоим образом.
     -- Неужели покушение?
     -- Вот именно.
     -- Не пугайте меня.
     Я  промыл  и  обработал  рану, а затем укутал руку ватой и
перевязал пропитанными корболкой бинтами. Он сидел, откинувшись
на спинку стула, и ни разу не поморщился, хотя время от времени
закусывал губы.
     -- Ну, как? -- закончив, спросил я.
     -- Превосходно! После вашего коньяка и перевязки я  словно
заново  родился.  Я  очень  ослабел,  ведь  мне пришлось немало
испытать.
     -- Может, лучше  не  говорить  о  случившемся?  Вы  будете
волноваться.
     -- О  нет.  Сейчас уже нет. Все равно придется выкладывать
всю историю в полиции. Но, между нами говоря, только  моя  рана
может  заставить  их  поверить  моему  заявлению.  История  эта
совершенно необычная, а я ничем подтвердить ее  не  могу.  Даже
если  мне  поверят,  доводы,  которые  я способен представить в
доказательство ее, настолько неопределенны, что вряд  ли  здесь
восторжествует правосудие.
     -- Значит,   это  загадка,  которую  нужно  разрешить,  --
воскликнул я. -- Тогда я настоятельно  рекомендую  вам,  прежде
чем  обращаться  в полицию, пойти к моему другу мистеру Шерлоку
Холмсу.
     -- Я слышал об этом человеке, -- ответил мой пациент, -- и
был бы очень рад, если бы он  взял  это  дело  на  себя,  хотя,
разумеется,  все  равно  придется  заявить в полицию. Может, вы
порекомендуете меня ему?
     -- Больше того, я сам отвезу вас к нему.
     -- Премного буду вам обязан.
     -- Давайте вызовем экипаж и поедем. Мы как раз  поспеем  к
завтраку. Вы в состоянии ехать?
     -- Да.  На душе у меня будет неспокойно до тех пор, пока я
не расскажу мою историю.
     -- Тогда я попрошу служанку вызвать  кэб  и  через  минуту
буду готов.
     Я   побежал   наверх,  в  нескольких  словах  рассказал  о
случившемся жене  и  через  пять  минут  вместе  с  моим  новым
знакомым уже ехал по направлению к Бейкер-стрит.
     Как я и предполагал, Шерлок Холмс -- еще в халате -- сидел
в гостиной, читал ту колонку из "Таймса", в которой публикуются
сведения о розыске различных лиц, и курил трубку. Эту трубку он
обычно  выкуривал  до  завтрака, набивая всякими остатками всех
табаков -- они с особой тщательностью собирались и сушились  на
каминной  доске.  Он  принял  нас с присущим ему спокойствием и
радушием, заказал для нас яичницу с ветчиной,  и  мы  на  славу
позавтракали.  Когда  с  едой  было покончено, он усадил нашего
нового знакомого на диван, подложил ему под  спину  подушку,  а
рядом поставил стакан воды с коньяком.
     -- Вам,  видно,  пришлось пережить нечто необычное, мистер
Хэдерли, --  сказал  он.  --  Прошу  вас  прилечь  на  диван  и
чувствовать  себя  как  дома.  Рассказывайте, пока сможете, но,
если  почувствуете   себя   плохо,   помолчите   и   попробуйте
восстановить силы при помощи вот этого легкого средства.
     -- Благодарю вас, -- ответил мой пациент, -- но я чувствую
себя другим  человеком  после  того,  как  доктор перевязал мне
руку, а ваш завтрак,  по-видимому,  завершил  курс  лечения.  Я
постараюсь  недолго  занимать у вас драгоценное время и поэтому
тотчас  же   приступаю   к   рассказу   о   моих   удивительных
приключениях.
     Опустив  тяжелые  веки, будто от усталости -- что на самом
деле лишь скрывало присущее ему жадное  любопытство,  --  Холмс
поудобнее  уселся  в  кресло,  я  пристроился  напротив,  и  мы
принялись слушать действительно  невероятную  историю,  которую
наш посетитель изложил во всех подробностях.
     -- Должен  сказать  вам,  -- начал он, -- что родители мои
умерли, я не женат  и  потому  живу  совершенно  один  в  своей
лондонской   квартире.   По  профессии  я  инженер-гидравлик  и
приобрел немалый опыт в течение тех  семи  лет,  что  пробыл  в
подручных в известной гринвичской фирме "Веннер и Мейтсон". Два
года назад, унаследовав солидную сумму денег после смерти отца,
я   решил   завести   собственное  дело  и  открыл  контору  на
Виктория-стрит.
     Наверное, каждому, кто открывает собственное дело, сначала
приходится туго. Во всяком случае, так было со мной. В  течение
двух  лет  мне довелось дать всего три консультации и выполнить
одну  небольшую  работу  --  вот  и  все,  что  дала  мне   моя
специальность.  Весь  мой  доход составляет на сегодняшний день
двадцать семь фунтов десять шиллингов. Ежедневно с девяти  утра
до  четырех  я  сидел  в  своей  захудалой  конторе и наконец о
тяжелым сердцем начал понимать, что у меня не  будет  настоящей
работы.
     Но  вот  вчера,  когда  я собрался было уходить, вошел мой
клерк,  доложил,  что  меня  желает  видеть  по  делу  какой-то
джентльмен,  и подал мне визитную карточку: "Полковник Лизандер
Старк". А следом в комнату вошел и сам полковник, человек роста
выше  среднего,  но  чрезвычайно  худой.  До  сих  пор  мне  не
доводилось  встречать  таких  худых  людей. Кожа так обтягивала
выпирающие скулы, что лицо его, казалось, состояло лишь из носа
и подбородка. Тем не менее худым он был по  природе,  а  не  от
какой-либо  болезни,  ибо  взгляд  у  него сверкал, двигался он
проворно и держался уверенно. Он был просто, но аккуратно одет,
а по возрасту, решил я, ему под сорок.
     -- Мистер Хэдерли? -- спросил он с немецким  акцентом.  --
Вас  порекомендовали  мне как человека не только опытного, но и
скромного, умеющего хранить тайну.
     Я поклонился,  чувствуя  себя  польщенным,  как  и  всякий
молодой человек при обращении подобного рода.
     -- Разрешите   узнать,   кто   дал   мне   такую   лестную
характеристику? -- полюбопытствовал я.
     -- Я  предпочитаю  пока  умолчать  об  этом.  Из  того  же
источника  мне  стало  известно,  что  родители ваши умерли, вы
холосты и живете в Лондоне один.
     -- Совершенно правильно, -- ответил я, -- но  простите,  я
не   совсем   понимаю,   какое   это  имеет  отношение  к  моей
деятельности. Вы ведь желали увидеть меня по делу?
     -- Именно так. Вы сейчас  убедитесь,  что  все,  о  чем  я
говорю,   имеет  непосредственное  отношение  к  делу.  Я  хочу
поручить вам одну работу, но при этом должна сохраняться полная
тайна, полная тайна, понятно? Чего,  разумеется,  можно  скорее
ожидать  от  человека  одинокого,  нежели  от человека, который
живет в кругу семьи.
     -- Если я дам слово хранить тайну, -- сказал я, --  можете
быть уверены, я его не нарушу.
     Он  пристально посмотрел на меня, и я подумал, что ни разу
не видел столь подозрительного и недоверчивого взгляда.
     -- Итак, вы обещаете? -- спросил он.
     -- Да, обещаю.
     -- Обещаете хранить полное молчание до, во время  и  после
работы?  Никогда  не  упоминать  об  этом  деле  ни  устно,  ни
письменно?
     -- Я уже дал вам слово.
     -- Очень хорошо.
     Вдруг  он  вскочил  и,  молнией  метнувшись  по   комнате,
распахнул дверь настежь. За дверью никого не было.
     -- Все  в порядке, -- заметил он, возвращаясь на место. --
Известно, как клерки порой интересуются  делами  своих  хозяев.
Теперь можем поговорить спокойно.
     Он подвинул свой стул вплотную к моему и уставился на меня
тем же недоверчиво-пронзительным взглядом.
     Чувство  отвращения и что-то похожее на страх начало расти
во мне при  столь  странном  поведении  этого  чересчур  худого
человека.  Даже боязнь потерять клиента не могла заставить меня
терпеливо ждать, пока он заговорит.
     -- Прошу вас, сэр, изложить дело, я дорожу своим временем.
     Да простит мне небо эти слова, но  они  сами  сорвались  с
моих уст.
     -- Вас  устроят  пятьдесят  гиней  за одну ночь работы? --
спросил он.
     -- Вполне.
     -- Я сказал -- за ночь работы, но правильнее сказать -- за
час. Мне просто нужно ваше  мнение  по  поводу  гидравлического
пресса, который вышел из строя. Если вы подскажете, в чем дело,
мы сумеем сами устранить неисправность. Что скажете?
     -- Дело несложное, плата хороша.
     -- Именно  так. Нам хотелось бы, чтобы вы приехали сегодня
вечером последним поездом.
     -- Куда?
     -- В  Айфорд.  Это  небольшая  деревушка  в  Брекшире,  на
границе с Оксфордширом, в семи милях от Рединга. От Паддингтона
есть  поезд,  который  прибывает  туда  примерно  в одиннадцать
пятнадцать.
     -- Превосходно.
     -- Я приеду в экипаже встретить вас.
     -- Значит, придется добираться на лошадях?
     -- Да, наш дом находится в стороне от железной дороги.  От
Айфорд до него добрых семь миль.
     -- Значит,  вряд  ли  мы  доберемся до места к полуночи. И
обратного поезда уже не будет. Мне придется провести у вас  всю
ночь.
     -- Что же, это не проблема.
     -- Но  не  очень-то  удобно.  А  не  мог  бы  я приехать в
какое-нибудь другое, более подходящее время?
     -- Самое лучшее,  считаем  мы,  если  вы  приедете  поздно
вечером.  Именно  за  неудобства  мы  и  платим  вам, никому не
известному молодому человеку, сумму, за которую можем  получить
совет  самых  крупных специалистов по вашей профессии. Конечно,
если предложение вам  не  по  душе,  еще  есть  время  от  него
отказаться.
     Я подумал, как мне пригодятся пятьдесят гиней.
     -- Нет, нет, -- заспешил я, -- я готов сделать так, как вы
считаете нужным. Однако мне хотелось бы более четко представить
себе, что именно от меня требуется.
     -- Совершенно справедливо. Обещание хранить тайну; которое
мы взяли с вас, вполне естественно, возбудило ваше любопытство.
Я отнюдь  не  хочу,  чтобы  вы брали какие-то обязательства, не
ознакомившись предварительно со всеми  деталями.  Надеюсь,  нас
никто не подслушивает?
     -- Никто.
     -- Дело обстоит следующим образом. Вам, вероятно известно,
что сукновальная  глина -- довольно ценное сыры и что залежи ее
в Англии встречаются в одном-двух местах.
     -- Я слышал об этом.
     -- Некоторое время назад я купил маленький участок  земли,
совсем крохотный, в десяти милях от Рединга. И вдруг оказалось,
что  мне  повезло: я обнаружил на одном поле пласт сукновальной
глины. Я исследовал его  и  выяснил,  что  он  составляет  лишь
небольшую  перемычку, соединяющую два очень мощных пласта слева
и справа, расположенных на участках моих соседей.  В  их  земле
хранится  сырье  не менее ценное, чем золото, а эти добрые люди
пребывают в полном неведении. Мне, естественно, было бы выгодно
купить  у  них  землю,  прежде  чем  они  узнают  ее   истинную
стоимость,   но,   к  сожалению,  я  не  располагаю  для  этого
достаточным капиталом. Поэтому я посвятил  в  тайну  нескольких
своих  приятелей, и они предложили потихоньку, не говоря никому
ни слова, разрабатывать наш собственный небольшой пласт,  чтобы
заработать  деньги, а впоследствии купить землю у соседей. Этим
мы и заняты вот уже  некоторое  время  и  в  помощь  установили
гидравлический  пресс.  Но  пресс,  как  я уже сказал, вышел из
строя, и нам нужен ваш совет. Мы ревностно храним наш секрет, и
если станет известно, что к нам приезжал гидравлик,  то  тотчас
же  начнутся  расспросы,  факты выплывут наружу, и тогда прощай
соседские поля, а с ними и наши планы. Вот почему я взял с  вас
слово  никому  не  рассказывать, что вы сегодня вечером едете в
Айфорд. Надеюсь, теперь все ясно?
     -- Единственное, что мне не совсем ясно, -- ответил я,  --
это   зачем   вам  гидравлический  пресс.  Сукновальную  глину,
насколько я знаю, вычерпывают, как песок из карьера.
     -- А, -- небрежно махнул он рукой, -- у  нас  свои  методы
работы.  Чтобы  соседи  ничего не заметили, мы прессуем глину в
кирпичи. Но это  деталь.  Я  доверяю  вам,  мистер  Хэдерли,  и
рассказал все. -- Он встал. -- Итак, жду вас в Айфорде в 23.15.
     -- Я обязательно приеду.
     -- И помните: никому ни слова.
     Он   еще  раз  посмотрел  на  меня  долгим  вопросительным
взглядом и, пожав  мне  руку  своей  холодной,  влажной  рукой,
поспешно вышел.
     Хладнокровно  поразмыслив, я, как вы представляете, не мог
все-таки отделаться от  удивления  по  поводу  этого  странного
поручения.  С  одной стороны, я, разумеется, был рад, ибо плату
мне предложили в десять раз большую, чем та,  которую  запросил
бы  я  сам.  Кроме  того,  есть надежда, что за этим поручением
последуют и другие. С другой  стороны,  облик  и  манеры  моего
клиента  произвели на меня такое гнетущее впечатление, что я не
мог отвязаться от мысли, что вся  эта  история  с  сукновальной
глиной  не вполне объясняет необходимость приехать непременно в
полночь и избежать огласки. Однако я отбросил от  себя  страхи,
на славу поужинал, доехал до Паддингтона и отправился в путь.
     В  Рединге  мне  пришлось сделать пересадку. Но я успел на
последний поезд в Айфорд и  в  начале  двенадцатого  прибыл  на
маленькую,  тускло освещенную станцию. Я оказался единственным,
кто там сошел, на платформе не было ни души,  кроме  заспанного
носильщика  с  фонарем в руках. За станционной оградой я увидел
моего утреннего знакомого -- он стоял в тени на противоположной
стороне. Не сказав ни слова, он схватил меня за руку и втащил в
экипаж, дверца которого предусмотрительно  оказалась  открытой.
Опустив  с  обеих  сторон  окошки, полковник постучал кучеру, и
лошадь рванулась вперед.
     -- Одна лошадь? -- перебил Холмс.
     -- Да одна.
     -- Вы не заметили масть?
     -- Заметил при  свете  фонаря,  когда  садился  в  экипаж.
Лошадь рыжей масти.
     -- Усталая или свежая?
     -- Свежая, шерсть у нее лоснилась.
     -- Благодарю. Извините, что перебил. Прошу продолжать ваше
весьма интересное повествование.
     -- Итак,  мы  тронулись  в  путь и ехали по меньшей мере с
час. Полковник Лизандер Старк сказал, что до места  всего  семь
миль,  но,  если  принять  во  внимание  скорость,  с  какой мы
мчались, и время, что нам потребовалось,  мне  показалось,  что
расстояние  там, должно быть, миль в двенадцать. Он молча сидел
рядом, и я чувствовал, когда поглядывал  на  него,  что  он  не
спускает   с  меня  глаз.  Проселочные  дороги  в  тех  местах,
по-видимому, в неважном  состоянии,  и  нас  ужасно  кидало  из
стороны в сторону. Я попытался было в окошко разглядеть, где мы
едем,  но сквозь матовое стекло мог различить только мелькавшие
кое-где световые пятна. Несколько раз я хотел завести  разговор
-- уж  очень  монотонным  было  наше  путешествие, но полковник
отвечал односложно, и разговор быстро затухал.  Наконец  ямы  и
ухабы  закончились,  колеса  захрустели  по  посыпанной гравием
дорожке,  и  экипаж  остановился.  Полковник   Лизандер   Старк
спрыгнул  на  землю,  я  последовал за ним, и он тут же потащил
меня на крыльцо, где зияла  отворенная  дверь.  Таким  образом,
прямо  из  экипажа  я очутился в прихожей и не сумел даже краем
глаза разглядеть фасад дома. Едва  я  переступил  порог,  дверь
тяжело   захлопнулась   за   нами,  и  я  услышал  слабый  стук
отъезжающего экипажа.
     В доме царил полный мрак, и полковник, что-то бормоча себе
под нос, принялся шарить по карманам в поисках спичек. Внезапно
в дальнем конце коридора дверь отворилась,  и  в  коридор  упал
длинный  луч золотистого света. Луч становился шире и шире, и в
дверях, держа высоко  над  головой  лампу,  появилась  женщина;
вытянув  шею,  она вглядывалась в нас. Я заметил, что она очень
красивая,  а  блеск,  которым  отливало   ее   темное   платье,
свидетельствовал  о  том,  что  оно  из дорогого материала. Она
произнесла несколько слов  на  каком-то  языке,  и  по  тону  я
догадался,  что  она  о чем-то спросила моего попутчика, но тот
лишь сердито буркнул в ответ, и она так вздрогнула, что чуть не
выронила лампу. Полковник Старк подошел к ней, шепнул что-то на
ухо и, проводив обратно в комнату, вернулся ко мне с  лампой  в
руках.
     -- Будьте добры подождать несколько минут здесь, -- сказал
он, отворяя  другую  дверь  в  незатейливо  убранную комнатку с
круглым столом посредине, на котором лежало несколько  немецких
книг.  Полковник  Старк  поставил  лампу  на крышку фисгармонии
рядом с дверью. -- Я постараюсь не задержать вас, -- добавил он
и исчез в темноте.
     Я посмотрел книги на столе и, хотя не знаю немецкого,  все
же  понял, что две из них были научные, а остальные -- сборники
поэзии. Затем я  подошел  к  окну  в  надежде  разглядеть,  где
нахожусь,  но  оно  было  плотно  прикрыто  дубовыми  ставнями.
Удивительно молчаливый дом! Кругом царила мертвая тишина,  лишь
где-то в коридоре громко тикали часы.
     Смутное  чувство  тревоги овладевало мною. Кто эти немцы и
что  они  делают  в  этом  странном,  уединенном  доме?  И  где
находится  сам дом? Милях в десяти от Айфорда -- вот и все, что
мне было известно, но к северу,  югу,  востоку  или  западу  от
него,  я  и представления не имел. Однако неподалеку от Айфорда
находится и Рединг и, наверное, другие города,  так  что  место
это  не  может быть очень уж уединенным. Все же царившая вокруг
полная тишина ясно давала понять, что мы  в  деревне.  Я  ходил
взад  и  вперед по комнате, мурлыкая что-то себе под нос, чтобы
окончательно не упасть духом, и размышляя, что  недаром  получу
обещанные пятьдесят гиней.
     И  вдруг беззвучно и медленно отворилась дверь, и в темном
проеме появилась та женщина. Желтый свет от моей лампы упал  на
ее красивое лицо. Я понял, что она чего-то боится, и мне самому
стало  страшно.  Дрожащим  пальцем  она подала мне знак хранить
молчание и прошептала что-то на ломаном английском языке, то  и
дело косясь назад во мрак, словно напуганная лошадь.
     -- Я уйду, -- сказала она, очевидно, изо всех сил стараясь
говорить спокойно. -- Я уйду. Я не могу оставаться здесь. И вам
здесь тоже нечего делать.
     -- Сударыня,  --  возразил  я,  --  я ведь еще не выполнил
того, ради чего приехал. Я не  могу  уехать,  пока  не  осмотрю
пресс.
     -- Не  нужно  медлить, -- настаивала она. -- Уходите в эту
дверь. Там никого нет. -- Видя, что я  лишь  улыбаюсь  и  качаю
головой,  она  вдруг отбросила всю свою сдержанность и, стиснув
руки, шагнула ко мне. -- Во имя неба,  --  прошептала  она,  --
уходите отсюда, пока не поздно.
     Но  я довольно упрям по характеру, и, когда на пути у меня
возникает какое-нибудь препятствие, я загораюсь  еще  больше  и
хочу  довести  дело до конца. Я подумал об обещанных пятидесяти
гинеях, об утомительном путешествии и о  тех  неудобствах,  что
меня  ожидают,  если  мне  придется  провести  ночь на станции.
Значит, все впустую? Почему я должен уехать, не выполнив работы
и не получив тех денег, которые мне должны? Может, эта  женщина
-- ведь  я  ничего  о  ней  не  знаю  --  помешанная?  С  самым
независимым видом, хотя, признаться, ее поведение напугало меня
больше, чем хотелось бы показать, я  снова  покачал  головой  и
заявил   о   своем   намерении  остаться.  Она  было  принялась
уговаривать  меня,  но  где-то  наверху   стукнула   дверь,   и
послышались  шаги на лестнице. На мгновение она прислушалась, а
потом, заломив в отчаянии  руки,  исчезла  так  же  внезапно  и
бесшумно, как и появилась.
     В  комнату  вошли  полковник  Лизандер  Старк  и маленький
толстый человек  с  седой  бородой,  торчащей  из  складок  его
двойного подбородка. Его представили мне как мистера Фергюсона.
     -- Это  мой  секретарь и управляющий, -- сказал полковник.
-- Между прочим, мне казалось, что, уходя, я закрыл эту  дверь.
Вас не просквозило?
     -- Наоборот,  --  возразил  я, -- это я приоткрыл дверь, в
комнате душновато.
     Полковник вновь нацелился на меня подозрительным взглядом.
     -- Пора перейти к делу, -- сказал он.  --  Мы  с  мистером
Фергюсоном покажем вам, где стоит пресс.
     -- Я, пожалуй, надену шляпу.
     -- Зачем? Пресс находится в доме.
     -- Что? Разве залежи сукновальной глины здесь в доме?
     -- Нет-нет!  Мы  только  прессуем  здесь.  Да, собственно,
какая разница? Нам нужно, чтобы вы посмотрели машину и сказали,
в чем неисправность.
     Мы поднялись наверх, впереди полковник с  лампой,  за  ним
толстяк-управляющий,  а  потом  я.  Это был не дом, а настоящий
лабиринт  --  с  бесчисленными  коридорами,  галереями,  узкими
винтовыми  лестницами  и  низкими дверцами, пороги которых были
истоптаны ногами многих поколений. На первом этаже не  было  ни
ковров,  ни  мебели,  со  стен  сыпалась штукатурка, и зелеными
пятнами проступала сырость. Я старался сделать вид, что все это
меня мало трогает, но отнюдь не забывал предостережения женщины
-- хоть и пренебрег им -- и зорко следил за своими  спутниками.
Фергюсон был угрюм и молчалив, но по тем нескольким словам, что
он произнес, я понял, что он по крайней мере уроженец Англии.
     Наконец  полковник  Лизандер  Старк  остановился  и  отпер
какую-то дверь. Она вела  в  маленькую  квадратную  комнату,  в
которой  мы  трое вряд ли могли поместиться. Фергюсон остался в
коридоре, а мы с полковником вошли в комнату.
     -- Мы  находимся  сейчас,  --   сказал   он,   --   внутри
гидравлического  пресса,  и если бы кто-нибудь включил его, нам
не  сдобровать.  Потолок  этой  камеры  в  действительности  --
плоскость   рабочего  поршня,  который  с  силой,  равной  весу
нескольких  тонн,  опускается  на  металлический  пол.  Снаружи
установлены  боковые  цилиндры,  в  которые поступает вода, она
действует на поршень... Впрочем, с механикой вы знакомы.  Пресс
работает, но что-то заедает, и он не развивает полную мощность.
Будьте  добры  осмотреть  его  и  подсказать  нам,  что следует
исправить.
     Я взял у него лампу и внимательно осмотрел пресс. Это была
машина  гигантских  размеров,  способная   создавать   огромное
давление.  Когда я вышел из камеры я включил рычаги управления,
где-то зашипело, и я понял,  что  в  боковом  цилиндре  имеется
небольшая  утечка.  Осмотр  показал,  что резиновая прокладка в
одном месте потеряла эластичность и  сквозь  нее  просачивается
вода.  Именно  это было причиной падения мощности. Мои спутники
весьма  внимательно   выслушали   меня   и   задали   несколько
практических вопросов насчет того, как устранить неисправность.
Объяснив  им  все подробно, я возвратился в главную камеру и из
любопытства принялся ее осматривать. С первого же взгляда  было
ясно,  что  история  с сукновальной глиной -- сплошная выдумка,
ибо глупо было даже предположить,  что  столь  мощный  механизм
предназначен  для  столь  ничтожной  цели.  Стены  камеры  были
деревянные,  но  основание  из  железа,  и  я  увидел  на   нем
металлическую  накипь.  Я  наклонился  и  попытался  соскоблить
кусочек,   чтобы   получше   его   рассмотреть,   как   услышал
приглушенное  восклицание по-немецки и увидел мертвенно-бледное
лицо полковника.
     -- Что вы тут делаете? -- спросил он.
     Я разозлился, когда понял, как  был  обманут  той  искусно
придуманной историей, которую он мне поведал.
     -- Любуюсь  вашей  сукновальной  глиной,  -- ответил я. --
Думается, я мог бы дать вам лучший совет, если бы знал истинное
назначение этого пресса.
     Едва я произнес эти слова, как  тут  же  пожалел  о  своей
несдержанности.  Лицо  его  окаменело,  в серых глазах вспыхнул
зловещий огонек.
     -- Ну что ж, -- прошипел он,  --  сейчас  вы  узнаете  все
подробности.
     Он  сделал  шаг  назад, захлопнул дверцу и повернул ключ в
замке. Я бросился к двери, стал дергать за ручку, колотить,  но
дверь оказалась весьма надежной и никак не поддавалась.
     -- Эй, полковник! -- закричал я. -- Выпустите меня.
     И  вдруг  в  тишине раздался звук, от которого душа у меня
ушла в пятки. Он включил пресс. Лампа стояла на полу, где я  ее
поставил,  когда  рассматривал накипь, и при свете ее я увидел,
что черный потолок начал двигаться на меня, медленно, толчками,
но с такой силой, что через минуту -- и я  понимал  это  лучше,
чем  кто-либо другой -- от меня останется мокрое место. Я снова
с криком бросился к двери, ногтями  пытался  сорвать  замок.  Я
умолял  полковника  выпустить меня, но беспощадный лязг рычагов
заглушал  мои  крики.  Потолок  уже  находился  на   расстоянии
одного-двух футов от меня, и, подняв руку, я мог дотронуться до
его  твердой и неровной поверхности. И в тот же момент в голове
у меня сверкнула мысль о том, что смерть моя  может  показаться
менее  болезненной  в  зависимости  от  положения, в каком я ее
приму.  Если  лечь  на  живот,  то  вся  тяжесть  придется   на
позвоночник,   и   я   содрогнулся,  представив  себе,  как  он
захрустит. Лучше, конечно, лечь на спину, но достанет ли у меня
духу смотреть, как неумолимо надвигается черная тень? Я уже  не
мог  стоять в полный рост, но тут я увидел нечто такое, от чего
в душе моей затрепетала надежда.
     Я уже сказал, что пол и потолок были  железными,  а  стены
камеры  обшиты деревянной панелью. И вот в ту минуту, когда я в
последний раз лихорадочно озирался  вокруг,  я  заметил  тонкую
щель  желтого  света  между  двумя  досками, которая ширилась и
ширилась по мере того, как потолок опускался.  На  мгновение  я
даже  не  поверил,  что это выход, который может спасти меня от
смерти.  В  следующую   секунду   я   бросился   вперед   и   в
полуобморочном  состоянии  свалился с другой стороны. Отверстие
закрылось. Хруст лампы,  а  затем  и  стук  металлических  плит
поведали о том, что я был на волосок от гибели.
     Я пришел в себя оттого, что кто-то отчаянно дергал меня за
руку,  и  увидел,  что  лежу на каменном полу в узком коридоре,
надо мной склонилась женщина, одной рукой  она  тянет  меня,  а
другой    --    держит   свечу.   Это   была   та   самая   моя
благожелательница,   чьим   предупреждением   я   по   глупости
пренебрег.
     -- Идемте!  Идемте!  --  задыхаясь,  вскричала она. -- Они
сейчас будут здесь. Они увидят, что вас там нет. О, не  теряйте
драгоценного времени, идемте!
     На  этот раз я внял ее совету. Кое-как поднявшись на ноги,
я вместе с ней бросился по коридору, а потом вниз  по  винтовой
лестнице.  Лестница  привела нас в более широкий коридор, и тут
же мы услышали топот и крики: кто-то, находящийся на том этаже,
с которого мы только что спустились, отвечал на возгласы снизу.
Моя провожатая остановилась и огляделась вокруг, не  зная,  что
предпринять.  Затем  она распахнула дверь в спальню, где в окно
полным светом светила луна.
     -- Это единственная возможность, -- сказала она.  --  Окно
высоко, но, может, вам удастся спрыгнуть.
     В  это  время  в дальнем конце коридора появился свет, и я
увидел полковника Лизандера Старка: он  бежал,  держа  в  одной
руке  фонарь,  а  в  другой  что-то  похожее  на нож мясника. Я
бросился в комнату к окну,  распахнул  его  и  выглянул.  Каким
тихим,  приветливыми  и  спокойным  казался сад, залитый лунным
светом; окно  было  не  более  тридцати  футов  над  землей.  Я
взобрался  на  подоконник,  но медлил: мне хотелось узнать, что
станется с моей спасительницей. Я решил, несмотря  ни  на  что,
прийти  ей на помощь, если ей придется плохо. Едва я подумал об
этом, как этот негодяй ворвался в комнату и  бросился  ко  мне.
Она обхватила его обеими руками и пыталась удержать.
     -- Фриц!  Фриц! Вспомни свое обещание после прошлого раза,
-- кричала она на английском языке. -- Ты обещал, что этого  не
повторится. Он будет молчать! Он будет молчать!
     -- Ты сошла с ума, Эльза! -- гремел он, стараясь вырваться
от нее. -- Ты нас погубишь. Он видел слишком много. Пусти меня,
говорю я тебе!
     Он  отбросил  ее  в  сторону, метнулся к окну и замахнулся
своим оружием. Я успел  соскользнуть  с  подоконника  и  висел,
держась  за раму, когда он нанес мне удар. Я почувствовал тупую
боль, руки мои разжались, и я упал в сад под окном.
     Падение меня оглушило, но и только. Я вскочил  и  со  всех
ног бросился в кусты, понимая, что не ушел еще от опасности. На
бегу  меня  вдруг  охватила  страшная  слабость и тошнота. Руку
дергало от боли, и только тогда  я  заметил,  что  у  меня  нет
большого  пальца  и  из  раны  хлещет  кровь.  Я попытался было
обвязать руку носовым платком, но в этот момент в висках у меня
застучало, и я свалился в тяжелом обмороке среди кустов роз.
     Сколько я был без сознания,  сказать  не  могу.  Наверное,
очень  долго, потому что, когда я пришел в себя, луна уже зашла
и занимался день. Одежда моя  промокла  до  нитки  от  выпавшей
ночью  росы,  а  рукав  пиджака  был  насквозь пропитан кровью.
Жгучая боль напомнила мне о событиях минувшей ночи, и я вскочил
на  ноги,  сознавая,  что  не  могу  считать  себя   в   полной
безопасности.   Но   каково   же  было  мое  удивление,  когда,
оглядевшись вокруг, я не увидел ни дома, ни  сада.  Я  лежал  у
изгороди  возле  дороги,  а  немного подальше виднелось длинное
строение; когда я подошел  к  нему,  оно  оказалось  той  самой
станцией,  куда  я  и  прибыл  накануне  вечером.  И если бы не
страшная рана на руке,  все  происшедшее  могло  бы  показаться
просто  ночным  кошмаром. Ничего не понимая, я вошел в здание и
спросил, скоро ли будет утренний поезд.  Менее  чем  через  час
будет   поезд  на  Рединг,  ответили  мне.  Дежурил  тот  самый
носильщик, что и накануне. Я спросил у него,  не  знает  ли  он
полковника  Лизандера  Старка.  Нет,  имя это ему незнакомо. Не
видел ли он экипаж у станции вчера вечером? Нет, не видел. Есть
ли поблизости полицейский участок? Да, милях в трех от станции.
     Я совсем ослабел, а рука у меня  так  болела,  что  нечего
было  и думать туда дойти. Я решил сначала вернуться в город, а
потом уж пойти в полицию. Я приехал в Лондон в начале седьмого,
прежде всего отправился перевязывать рану,  и  доктор  оказался
настолько любезен, что сам привез меня к вам. Целиком полагаюсь
на вас и готов следовать любому вашему совету.
     Он  закончил  свое удивительное повествование, и некоторое
время мы сидели молча. Затем Шерлок Холмс взял с полки один  из
увесистых альбомов, в которых хранил вырезки из газет.
     -- Вот  заметка,  которая  может  вас  заинтересовать,  --
сказал он.  --  Она  появилась  в  газетах  около  года  назад.
Послушайте:  "9-го  числа  этого месяца пропал без вести мистер
Джереми   Хейлинг,   двадцати   шести   лет,    по    профессии
инженер-гидравлик.  Он  ушел из дома в десять часов вечера, и с
тех пор о нем ничего не известно. Был одет..." и  так  далее  и
так  далее.  Это  и был, по-видимому, именно тот "прошлый раз",
когда полковнику понадобилось ремонтировать свой пресс.
     -- Боже мой! -- воскликнул мой пациент.  --  Так  вот  что
означали слова женщины.
     -- Несомненно!  Совершенно  ясно, что полковник -- человек
хладнокровный и отчаянный и, подобно  головорезам,  которые  не
оставляли  в  живых  ни  одного  человека на захваченном судне,
сметает любые препятствия на своем пути. Однако  нельзя  терять
ни  минуты,  и  если  вы  в  состоянии двигаться, мы немедленно
отправимся в Скотланд-Ярд, а потом поедем в Айфорд.
     Через каких-нибудь три часа или около того мы все сидели в
поезде,  направлявшемся  из  Рединга  в  маленькую  беркширскую
деревню.   Мы  --  это  Шерлок  Холмс,  гидротехник,  инспектор
Бродстрит из Скотланд-Ярда, агент в  штатском  и  я.  Бродстрит
расстелил   на  скамейке  подробную  карту  Англии  и  циркулем
вычертил на ней окружность с центром в Айфорде.
     -- Смотрите, эта окружность имеет радиус в десять миль, --
сказал он. -- Нужное нам место находится  где-то  внутри  этого
круга. Вы, кажется, сказали, десять миль, сэр?
     -- Да, мы ехали около часа.
     -- И  вы  предполагаете, что они отвезли вас обратно, пока
вы были без сознания?
     -- По-видимому,  так.  Мне  смутно  помнится,   что   меня
поднимали и куда-то несли.
     -- Не  понимаю, -- вмешался я, -- почему они сохранили вам
жизнь, когда нашли вас без  сознания  в  саду.  Может,  женщина
умолила этого негодяя пощадить вас?
     -- Вряд  ли.  За  всю  мою  жизнь  не видел более зверской
физиономии.
     -- Все это мы скоро выясним, -- сказал Бродстрит. -- Итак,
окружность готова, сейчас остается узнать только, в какой точке
находятся те люди, которых мы ищем.
     -- Мне думается, я могу вам показать, -- спокойно  ответил
Холмс.
     -- Вот  как? -- воскликнул инспектор. -- Значит, у вас уже
есть определенное мнение. Посмотрим, что  думают  остальные.  Я
утверждаю,  что  это  произошло на юге, ибо там местность менее
населенная.
     -- А я говорю, на востоке, -- возразил мой пациент.
     -- Я стою за запад, -- заметил человек в штатском. --  Там
расположено несколько тихих деревушек.
     -- А  я -- за север, -- сказал я. -- На севере нет холмов,
а наш друг утверждает, что не заметил, чтобы дорога шла в гору.
     -- Ну и ну! Неплохой букет  мнений,  --  смеясь  подытожил
инспектор.  --  Мы  назвали  все  румбы  компаса.  Кого  же  вы
поддерживаете, мистер Холмс?
     -- Вы все ошибаетесь.
     -- Как же могут все ошибаться?
     -- Могут. Я считаю, что это произошло здесь.  --  И  Холмс
ткнул пальцем в центр окружности. -- Тут мы их и найдем.
     -- А двенадцатимильная поездка? -- удивился Хэдерли.
     -- Нет  ничего  проще: шесть миль туда и шесть обратно. Вы
сами сказали, что когда  вы  садились  в  экипаж,  лошадь  была
свежей  и  шерсть  у нее лоснилась. Могло ли это быть, если она
прошла двенадцать миль по плохой дороге?
     -- Они в самом деле могли использовать  такую  уловку,  --
задумчиво  заметил  Бродстрит  и  добавил:  -- Дела этой шайки,
конечно, сомнений не вызывают.
     -- Разумеется,   нет,   --   ответил   Холмс.    --    Они
фальшивомонетчики,   причем   крупного   масштаба,   пресс  они
используют для чеканки амальгамы, которая заменяет серебро.
     -- Нам уже некоторое время известно о существовании  очень
ловкой   шайки,   которая   в   огромном  количестве  выпускает
полукроны, -- сказал инспектор. --  Мы  даже  выследили  их  до
Рединга,  но  потом  застряли.  Они так умело замели следы, что
сразу  видно:  стреляные  воробьи.  И  все-таки  на  этот   раз
благодаря счастливой случайности их, пожалуй, накроем.
     Но  инспектор ошибся: преступникам не суждено было попасть
в руки правосудия. Подъехав  к  Айфорду,  мы  увидели  огромный
столб  дыма,  который  гигантским  страусовым  пером  висел над
деревьями.
     -- Пожар? -- спросил Бродстрит у начальника станции, когда
поезд, пыхтя, двинулся дальше.
     -- Да, сэр, -- ответил тот.
     -- Когда начался?
     -- Говорят ночью, сэр, но  сейчас  усилился,  весь  дом  в
огне.
     -- А чей это дом?
     -- Доктора Бичерта.
     -- Скажите,  --  вмешался  Холмс,  --  доктор Бичер -- это
тощий немец с длинным острым носом?
     Начальник станции громко рассмеялся.
     -- Нет, сэр, доктор Бичер -- самый  настоящий  англичанин.
Но  у  него  в  доме  живет  какой-то  джентльмен, его пациент,
говорят, вот он иностранец, и вид у  него  такой,  что  ему  не
помешало бы отведать нашей доброй беркширской говядины.
     Не успел начальник станции договорить, как мы все были уже
на пути  к горящему дому. Дорога поднималась на невысокий холм,
на вершине  которого  стояло  большое  приземистое,  выбеленное
известкой строение; из окон и дверей его вырывался огонь, а три
пожарные машины тщетно пытались прибить пламя.
     -- Ну   конечно   же!  --  воскликнул  Хэдерли  в  крайнем
волнении. -- Вон дорожка, посыпанная  гравием,  а  вон  розовые
кусты, где я лежал. А вот это окно, второе с краю, --
то самое, из которого я прыгнул.
     -- Что  ж,  -- заметил Холмс, -- вы по крайней мере сумели
им отомстить.  Огонь  из  вашей  керосиновой  лампы,  когда  ее
сплющило,   перекинулся  на  стены,  а  преступники,  увлекшись
погоней, этого не заметили. Смотрите-ка внимательнее, нет ли  в
этой  толпе ваших вчерашних приятелей, думается мне, они сейчас
уже в доброй сотне миль отсюда.
     Предположение Холмса оправдалось, ибо  с  тех  пор  мы  ни
слова  не  слышали ни о красивой женщине, ни о злом немце, ни о
мрачном англичанине. Правда, утром в тот день  один  крестьянин
встретил   повозку   с   людьми,   доверху   набитую  какими-то
громоздкими ящиками. Повозка направлялась в сторону Рединга, но
затем следы беглецов  терялись,  и  даже  Холмс  при  всей  его
проницательности  оказался  не  в  состоянии установить хотя бы
приблизительно их местонахождение.
     Пожарники были немало озадачены тем странным  устройством,
которое  они  обнаружили  внутри  дома, и еще более тем, что на
подоконнике окна на третьем этаже они нашли отрубленный большой
палец. На заходе солнца их усилия увенчались  наконец  успехом,
огонь  погас,  хотя к тому времени крыша уже провалилась и весь
дом превратился в руины; от машины, осмотр которой  так  дорого
обошелся  нашему  незадачливому  знакомому, ничего не осталось,
если не считать помятых труб и цилиндров.  В  сарае  обнаружили
большие  запасы никеля и жести, но ни единой монеты не нашли --
их, по-видимому, увезли в тех громоздких ящиках, о которых  уже
говорилось.
     Мы  оба  так  никогда  бы  и  не узнали, каким образом наш
гидравлик очутился на том месте, где он пришел в себя, если  бы
не  мягкая  почва,  поведавшая нам весьма простую историю. Его,
очевидно,  несли  двое,  у  одного  из  них  были   удивительно
маленькие  ноги, а у второго -- необыкновенно большие. В общем,
весьма вероятно, что молчаливый англичанин, более трусливый или
менее жестокий,  чем  его  компаньон,  помог  женщине  избавить
потерявшего сознание человека от грозившей ему опасности.
     -- Да,  для  меня  это  хороший  урок,  --  уныло  заметил
Хэдерли, когда мы  сели  в  поезд,  направлявшийся  обратно,  в
Лондон.  --  Я  лишился  пальца  и  пятидесяти  гиней,  а что я
приобрел?
     -- Опыт, -- смеясь, ответил Холмс.  --  Может,  он  вам  и
пригодится.  Нужно  только  облечь его в слова, чтобы всю жизнь
слыть отличным рассказчиком.

     Перевод Н. Емельяниковой




     Артур Конан-Дойль. Знатный холостяк

     Женитьба    лорда    Сент-Саймона,   закончившаяся   таким
удивительным  образом,  давно  перестала  занимать   те   круги
великосветского  общества,  где  вращается  злополучный  жених.
Новые скандальные истории своими более пикантными подробностями
затмили эту драму и отвлекли от нее внимание салонных болтунов,
тем более что с тех пор прошло уже четыре года. Но  так  как  я
имею  основание  думать,  что  многие  факты  так и не дошли до
широкой публики, и так как это дело прояснилось главным образом
благодаря  моему  другу  Шерлоку  Холмсу,  я  считаю,  что  мои
воспоминания  о нем были бы неполны без краткого очерка об этом
любопытном эпизоде.
     Как-то днем,  за  несколько  недель  до  моей  собственной
свадьбы,  когда  я еще жил вместе с Холмсом на Бейкер-стрит, на
его имя пришло письмо. Холмса не было дома,  он  где-то  бродил
после  обеда, я же весь день сидел в комнате, потому что погода
внезапно испортилась, поднялся  сильный  осенний  ветер,  пошел
дождь,  и  застрявшая  в ноге пуля, которую я привез с собой на
память об афганском походе, напоминала о себе тупой непрерывной
болью. Удобно усевшись в одном кресле и положив ноги на другое,
я занялся чтением газет, но  потом,  пресыщенный  злободневными
новостями,  отшвырнул  весь  этот бумажный ворох в сторону и от
нечего делать  стал  разглядывать  лежавшее  на  столе  письмо.
Огромный  герб и монограмма красовались на конверте, и я лениво
размышлял о том, какая же это важная особа состоит в  переписке
с моим другом.
     -- Вас  ждет великосветское послание, -- сообщил я Холмсу,
когда он вошел в комнату. -- А с утренней почтой  вы,  если  не
ошибаюсь,  получили  письма  от  торговца  рыбой  и таможенного
чиновника?
     -- Вся  прелесть  моей   корреспонденции   именно   в   ее
разнообразии,  --  ответил  он  улыбаясь,  --  и  в большинстве
случаев, чем скромнее автор письма, тем  интереснее  письмо.  А
вот  это,  мне  кажется,  одно  из  тех  несносных  официальных
приглашений,  которые  либо  нагоняют  на   вас   скуку,   либо
заставляют прибегнуть ко лжи.
     Он сломал печать и быстро пробежал письмо.
     -- Э,   нет!   Тут,   пожалуй,   может  оказаться  кое-что
интересное.
     -- Значит, это не приглашение?
     -- Нет, письмо сугубо деловое.
     -- И от знатного клиента?
     -- От одного из самых знатных в Англии.
     -- Поздравляю вас, милый друг.
     -- Даю вам слово, Уотсон, -- и поверьте, я не рисуюсь,  --
что  общественное  положение  моего  клиента  значит  для  меня
гораздо  меньше,  чем  его  дело.  Однако  этот  случай   может
оказаться  любопытным.  Вы,  кажется,  довольно  усердно читали
газеты в последнее время?
     -- Как видите! -- ответил  я  уныло,  показывая  на  груду
газет в углу. -- Больше мне ничего было делать.
     -- Это   очень   кстати.   В   таком   случае  вы  сможете
информировать меня. Я ведь ничего  не  читаю,  кроме  уголовной
хроники  и  объявлений  о  розыске пропавших родственников. Там
бывают  поучительные  вещи.  Ну,   а   если   вы   следили   за
происшествиями, то, вероятно, читали о лорде Сент-Саймоне и его
свадьбе?
     -- О да! С большим интересом.
     -- Отлично.  Так  вот,  в  руке  у  меня  письмо  от лорда
Сент-Саймона. Сейчас я прочитаю его вам, а вы за это время  еще
раз  просмотрите газеты и расскажете все, что имеет отношение к
этой истории. Вот что он пишет:

     "Уважаемый мистер Шерлок Холмс! Лорд Бэкуотер сказал  мне,
что  я  вполне  могу  довериться  Вашему  чутью и Вашему умению
хранить тайну. Поэтому я решил обратиться к Вам за  советом  по
поводу  прискорбного  события, которое произошло в связи с моей
свадьбой.  Мистер   Лестрейд   из   Скотланд-Ярда   уже   ведет
расследование  по  этому  делу,  но  он  ничего не имеет против
Вашего сотрудничества, и даже считает, что оно может  оказаться
полезным. Я буду у Вас сегодня в четыре часа дня и надеюсь, что
ввиду первостепенной важности моего дела Вы отложите все другие
встречи, если они назначены Вами на это время.
     Уважающий вас Роберт Сент-Саймон".

     -- Письмо  отправлено  из  особняка  в Гровнере и написано
гусиным пером, причем благородный лорд имел несчастье испачкать
чернилами тыльную сторону правого  мизинца,  --  сказал  Холмс,
складывая послание.
     -- Он  пишет, что приедет в четыре часа. Сейчас три. Через
час он будет здесь.
     -- Значит, я  как  раз  успею  с  вашей  помощью  выяснить
кое-какие   обстоятельства.   Просмотрите  газеты  и  подберите
заметки в хронологическом порядке, а я, покамест, взгляну,  что
представляет собой наш клиент.
     Он  взял  с  полки  толстую  книгу  в  красном  переплете,
стоявшую в ряду с другими справочниками.
     -- Вот он! -- сказал Холмс, усевшись в  кресло  и  раскрыв
книгу   у   себя  на  коленях.  --  "Роберт  Уолсингэм  де  Вир
Сент-Саймон, второй сын герцога  Балморалского".  Гм!..  "Герб:
голубое  поле, три звездочки чертополоха над полоской собольего
меха. Родился в 1846". Значит, ему сорок один год -- достаточно
зрелый возраст для женитьбы. Был товарищем министра  колоний  в
прежнем  составе  Кабинета.  Герцог,  его  отец, был одно время
министром иностранных дел.  Потомки  Плантагенетов  по  мужской
линии  и  Тюдоров  --  по женской. Так... Все это ничего нам не
дает. Надеюсь, что вы,  Уотсон,  приготовили  что-нибудь  более
существенное?
     -- Мне  было  совсем  нетрудно  найти  нужный материал, --
сказал я. -- Ведь события эти произошли совсем недавно и  сразу
привлекли  мое  внимание.  Я только потому не рассказывал вам о
них,  что  вы  были  заняты  каким-то  расследованием,  а   мне
известно, как вы не любите, когда вас отвлекают.
     -- А, вы имеете в виду ту пустячную историю с фургоном для
перевозки мебели по Гровнер-сквер? Она уже совершенно выяснена,
да, впрочем,  там все было ясно с самого начала. Ну, расскажите
же, что вы там откопали.
     -- Вот первая заметка. Она помещена несколько недель назад
в "Морнинг  пост",  в   разделе   "Хроника   светской   жизни":
"Состоялась  помолвка,  и, если верить слухам, в скором времени
состоится бракосочетание лорда  Роберта  Сент-Саймона,  второго
сына  герцога  Балморалского,  и мисс Хетти Доран, единственной
дочери эсквайра Алоизиеса Дорана, из Сан-Франциско, Калифорния,
США".
     -- Коротко и ясно, -- заметил Холмс, протягивая поближе  к
огню свои длинные, тонкие ноги.
     -- На  той  же  самой неделе в какой-то газете, в светской
хронике, был столбец, в котором более  подробно  говорилось  об
этой  происшествии.  Ага, вот он: "В скором времени понадобится
издание закона об охране нашего  брачного  рынка,  ибо  принцип
свободной   торговли,   господствующий   ныне,   весьма  вредно
отражается  на  нашей  отечественной  продукции.   Власть   над
отпрысками  благороднейших  фамилий  Великобритании  постепенно
переходит  в  ручки  наших  прелестных  заатлантических  кузин.
Список  трофеев, захваченных очаровательными завоевательницами,
пополнился на прошлой неделе весьма ценным приобретением.  Лорд
Сент-Саймон,  который  в  течение  двадцати  с  лишним  лет был
неуязвим для стрел Амура, недавно  объявил  о  своем  намерении
вступить  в  брак  с  мисс  Хетти  Доран,  пленительной дочерью
калифорнийского миллионера. Мисс Доран, чья грациозная фигура и
прелестное  лицо  произвели  фурор  на  всех   празднествах   в
Вестбери-Хаус,  является единственной дочерью, и, по слухам, ее
приданое приближается к миллиону, не  говоря  уже  о  видах  на
будущее. Так как ни для кого не секрет, что герцог Балморалский
был  вынужден  за  последние  годы  распродать  свою  коллекцию
картин, а у лорда Сент-Саймона нет собственного состояния, если
не считать небольшого поместья в Берчмуре, ясно, что  от  этого
союза,  который  с  легкостью  превратит гражданку республики в
титулованную английскую леди, выиграет не только калифорнийская
наследница".
     -- Что-нибудь еще? -- спросил Холмс, зевая.  --  О  да,  и
очень  много.  Вот другая заметка. В ней говорится, что свадьба
будет самая скромная, что венчание состоится в  церкви  святого
Георгия, на Гановер-сквер, и приглашены будут только пять-шесть
самых  близких  друзей,  а  потом  все  общество  отправится  в
меблированный  особняк  на  Ланкастер-гейт,  нанятый   мистером
Алоизиесом  Дораном.  Два  дня спустя, то есть в прошлую среду,
появилось краткое сообщение о том, что  венчание  состоялось  и
что  медовый месяц молодые проведут в поместье лорда Бэкуотера,
близ Питерсфилда. Вот и все, что было в газетах до исчезновения
невесты.
     -- Как вы сказали? -- спросил Холмс, вскакивая с места.
     -- До исчезновения новобрачной, -- повторил я.
     -- Когда же она исчезла?
     -- Во время свадебного обеда.
     -- Вот  как!  Дело  становится  куда  интереснее.   Весьма
драматично.
     -- Да,  мне  тоже  показалось,  что  тут  что-то не совсем
заурядное.
     -- Женщины нередко исчезают до брачной церемонии, порою во
время медового месяца,  но  я  не  могу  припомнить  ни  одного
случая,  когда бы исчезновение произошло столь скоропалительно.
Расскажите мне, пожалуйста, подробности.
     -- Предупреждаю, что они далеко не полны.
     -- Ну, может быть, нам самим удастся их пополнить.
     -- Вчера появилась статья в утренней газете,  и  это  все.
Сейчас  я  прочту вам ее. Заголовок: "Удивительное происшествие
на великосветской свадьбе".
     "Семья лорда Роберта Сент-Саймона потрясена загадочными  и
в  высшей  степени  прискорбными  событиями,  связанными  с его
женитьбой. Венчание действительно состоялось вчера  утром,  как
об  этом  коротко  сообщалось  во  вчерашних газетах, но только
сегодня   мы   можем   подтвердить   странные   слухи,   упорно
циркулирующие  в  публике.  Несмотря  на  попытки друзей замять
происшествие, оно привлекло к себе всеобщее внимание, и  теперь
уже нет смысла замалчивать то, что сделалось достоянием толпы.
     Свадьба была очень скромная и происходила в церкви святого
Георгия.  Присутствовали только отец невесты -- мистер Алоизиес
Доран, герцогиня Балморалская, лорд Бэкуотер, лорд Юсташ и леди
Клара Сент-Саймон (младшие брат и сестра жениха), а также  леди
Алисия  Уитингтон.  После  венчания все общество отправилось на
Ланкастер-гейт, где в доме мистера  Алоизиеса  Дорана  их  ждал
обед. По слухам, там имел место небольшой инцидент: неизвестная
женщина  --  ее  имя  так  и  не  было  установлено -- пыталась
проникнуть в дом вслед за гостями, утверждая, будто у нее  есть
какие-то   права   на   лорда   Сент-Саймона.  И  только  после
продолжительной и тяжелой  сцены  дворецкому  и  лакею  удалось
выпроводить эту особу. Невеста, к счастью, вошла в дом до этого
неприятного вторжения. Она села за стол вместе с остальными, но
вскоре  пожаловалась  на  внезапное  недомогание  и ушла в свою
комнату. Так  как  она  долго  не  возвращалась,  гости  начали
выражать   недоумение.  Мистер  Алоизиес  Доран  отправился  за
дочерью, но ее горничная сообщила, что мисс  Хетти  заходила  в
комнату  только  на  минутку, что она накинула длинное дорожное
пальто, надела шляпу и быстро пошла к выходу.  Один  из  лакеев
подтвердил, что какая-то дама в пальто и в шляпке действительно
вышла  из дому, но он никак не мог признать в ней свою госпожу,
так как был уверен, что та  в  это  время  сидит  за  столом  с
гостями.  Убедившись,  что  дочь исчезла, мистер Алоизиес Доран
немедленно отправился  с  новобрачным  в  полицию,  и  начались
энергичные  поиски, которые, вероятно, очень скоро прольют свет
на   это   удивительное   происшествие.   Однако    пока    что
местопребывание  исчезнувшей леди не выяснено. Ходят слухи, что
тут имеет место шантаж и что женщина, которая разыскивала лорда
Сент-Саймона, арестована,  ибо  полиция  предполагает,  что  из
ревности  или  из  иных  побуждений  она могла быть причастна к
таинственному исчезновению новобрачной".
     -- И это все?
     -- Есть  еще  одна  заметка  в  другой  утренней   газете.
Пожалуй, она даст вам кое-что.
     -- О чем же она?
     -- О  том,  что мисс Флора Миллар, виновница скандала, и в
самом деле арестована. Кажется, она была прежде  танцовщицей  в
"Аллегро" и встречалась с лордом Сент-
     Саймоном  в  течение  нескольких  лет. Других подробностей
нет, так что теперь вам известно все, что  напечатано  об  этом
случае в газетах.
     -- Дело  представляется  мне чрезвычайно интересным. Я был
бы крайне огорчен, если бы оно  прошло  мимо  меня.  Но  кто-то
звонит,  Уотсон.  Пятый  час.  Не  сомневаюсь, что это идет наш
высокородный клиент. Только не  вздумайте  уходить:  мне  может
понадобиться   свидетель,   хотя  бы  на  тот  случай,  если  я
что-нибудь забуду.
     -- Лорд Роберт Сент-Саймон! --  объявил  наш  юный  слуга,
распахивая дверь.
     Вошел   джентльмен   с  приятными  тонкими  чертами  лица,
бледный, с крупным носом, с  чуть  надменным  ртом  и  твердым,
открытым   взглядом   --   взглядом  человека,  которому  выпал
счастливый жребий повелевать и встречать повиновение.  Движения
у  него  были  легкие  и  живые, но из-за некоторой сутулости и
манеры сгибать колени при ходьбе он казался старше  своих  лет.
Волосы  на  висках  у  него  поседели,  а когда он снял шляпу с
загнутыми полями, обнаружилось, что  они,  кроме  того,  сильно
поредели  на  макушке.  Его  костюм представлял верх изящества,
граничившего  с  фатовством:  высокий  крахмальный  воротничок,
черный  сюртук  с  белым жилетом, желтые перчатки, лакированные
ботинки  и  светлые  гетры.  Он  медленно  вошел  в  комнату  и
огляделся  по  сторонам, нервно вертя в руке шнурок от золотого
лорнета.
     -- Добрый день, лорд Сент-Саймон, -- любезно сказал Холмс,
поднимаясь навстречу посетителю. -- Садитесь, пожалуйста, сюда,
в плетеное кресло. Это  мой  друг  и  коллега,  доктор  Уотсон.
Придвиньтесь поближе к огню, и потолкуем о вашем деле...
     -- ...  как  нельзя  более  мучительном  для  меня, мистер
Холмс! Я потрясен. Разумеется, вам  не  раз  приходилось  вести
дела  щекотливого  свойства,  сэр,  но  вряд  ли  ваши  клиенты
принадлежали к такому классу общества, к которому принадлежу я.
     -- Да, вы правы, это для меня ступень вниз.
     -- Простите?
     -- Последним моим клиентом по делу такого рода был король.
     -- Вот как! Я не знал. Какой же это король?
     -- Король Скандинавии.
     -- Как, у него тоже пропала жена?
     -- Надеюсь, вы понимаете, -- самым учтивым тоном  произнес
Холмс,  --  что в отношении всех моих клиентов я соблюдаю такую
же тайну, какую обещаю и вам.
     -- О, конечно, конечно! Вы совершенно  правы,  прошу  меня
извинить. Что касается моего случая, я готов сообщить вам любые
сведения,  какие  могут  помочь  вам составить мнение по поводу
происшедшего.
     -- Благодарю вас. Я уже ознакомился  с  тем,  что  было  в
газетах,  но  не  знаю  ничего больше. Надо полагать, что можно
считать их сообщения верными? Хотя бы вот  эту  заметку  --  об
исчезновении невесты?
     Лорд Сент-Саймон наскоро пробежал заметку.
     -- Да, это более или менее верно.
     -- Но   для  того,  чтобы  я  мог  прийти  к  определеному
заключению, мне понадобится ряд дополнительных данных. Пожалуй,
лучше будет, если я задам вам несколько вопросов.
     -- Я к вашим услугам.
     -- Когда вы познакомились с мисс Хетти Доран?
     -- Год назад, в Сан-Франциско.
     -- Вы путешествовали по Соединенным Штатам?
     -- Да.
     -- Вы еще там обручились с нею?
     -- Нет.
     -- Но вы ухаживали за ней?
     -- Мне было приятно ее общество, и я этого не скрывал.
     -- Отец ее очень богат?
     -- Он  считается   самым   богатым   человеком   на   всем
Тихоокеанском побережье.
     -- А где и как он разбогател?
     -- На  золотых  приисках.  Еще  несколько лет назад у него
ничего не было. Потом ему посчастливилось  напасть  на  богатую
золотоносную  жилу, он удачно поместил капитал и быстро пошел в
гору.
     -- А не могли бы вы обрисовать мне характер  молодой  леди
-- вашей супруги? Что она за человек?
     Лорд   Сент-Саймон   начал  быстро  раскачивать  лорнет  и
посмотрел в огонь.
     -- Видите ли, мистер Холмс, -- сказал  он,  --  моей  жене
было уже двадцать лет, когда ее отец стал богатым человеком. До
того  она  свободно  носилась  по  прииску и бродила по лесам и
горам, так что ее воспитанием занималась  скорее  природа,  чем
школа.  Настоящая "сорви-голова", как мы называем таких девушек
в  Англии,  натура  сильная  и  свободолюбивая,  не   скованная
никакими традициями. У нее порывистый, я бы даже сказал, бурный
характер.  Быстро  принимает  решения  и  бесстрашно доводит до
конца то, что задумала. С другой стороны, я не дал бы ей имени,
которое имею честь носить, -- тут он с достоинством откашлялся,
-- если бы не был уверен, что, в сущности,  это  благороднейшее
создание.  Я  твердо  знаю,  что  она  способна  на героическое
самопожертвование и что все бесчестное ее отталкивает.
     -- Есть у вас ее фотография?
     -- Я принес с собой вот это.
     Он открыл медальон и показал нам прелестное женское  лицо.
Это   была  не  фотография,  а  миниатюра  на  слоновой  кости.
Художнику удалось передать  прелесть  блестящих  черных  волос,
больших  темных  глаз,  изящно  очерченного  рта. Холмс долго и
внимательно рассматривал миниатюру,  потом  закрыл  медальон  и
вернул его лорду Сент-Саймону.
     -- А   потом  молодая  девушка  приехала  в  Лондон  и  вы
возобновили знакомство с нею?
     -- Да, на этот сезон отец привез ее в  Лондон,  мы  начали
встречаться, обручились, и вот теперь я женился на ней.
     -- За ней дали, должно быть, порядочное приданое?
     -- Прекрасное приданое, но такова традиция в нашей семье.
     -- И  поскольку  ваш  брак  -- уже совершившийся факт, оно
конечно, останется в вашем распоряжении?
     -- Право, не знаю. Я не наводил никаких  справок  на  этот
счет.
     -- Ну, понятно. Скажите, виделись вы с мисс Доран накануне
свадьбы?
     -- Да.
     -- И в каком она была настроении?
     -- В  отличном.  Все  время  строила  планы  нашей будущей
совместной жизни.
     -- Вот как? Это чрезвычайно  любопытно.  А  утром  в  день
свадьбы?
     -- Она  была  очень  весела  --  по  крайней мере до конца
церемонии.
     -- А  потом  вы,  стало  быть,  заметили  в  ней  какую-то
перемену?
     -- Да,  по  правде  говоря,  я  тогда  впервые имел случай
убедиться в некоторой неровности ее  характера.  Впрочем,  этот
эпизод   настолько   незначителен,   что   не  стоит  о  нем  и
рассказывать. Он не имеет ни малейшего значения.
     -- Все-таки расскажите, прошу вас.
     -- Хорошо, но это такое ребячество... Когда мы с  ней  шли
от  алтаря,  она  уронила  букет.  В  этот  момент  мы  как раз
поравнялись с  передней  скамьей,  и  букет  упал  под  скамью.
Произошло  минутное  замешательство,  но  какой-то  джентльмен,
сидевший на скамье, тут же нагнулся и подал ей  букет,  который
ничуть  не  пострадал.  И  все-таки, когда я заговорил с ней об
этом, она ответила какой-то резкостью и потом, сидя  в  карете,
когда  мы ехали домой, казалась до нелепости взволнованной этой
ерундой.
     -- Ах  вот  что!  Значит,   на   скамье   сидел   какой-то
джентльмен?  Стало  быть,  в  церкви  все-таки была посторонняя
публика?
     -- Ну конечно. Это неизбежно, раз церковь открыта.
     -- И этот джентльмен не принадлежал к числу знакомых вашей
жены?
     -- О   нет!   Я   только   из   вежливости   назвал    его
"джентльменом":  судя  по  виду,  это  человек не нашего круга.
Впрочем, я даже не разглядел его хорошенько. Но, право  же,  мы
отвлекаемся от темы.
     -- Итак,  возвратясь  из церкви, леди Сент-Саймон была уже
не в таком хорошем расположении духа? Чем она  занялась,  когда
вошла в дом отца?
     -- Начала что-то рассказывать своей горничной.
     -- А что представляет собой ее горничная?
     -- Ее  зовут  Алиса.  Она  американка и приехала вместе со
своей госпожой из Калифорнии.
     -- Вероятно она пользуется доверием вашей жены?
     -- Пожалуй, даже чересчур  большим  доверием.  Мне  всегда
казалось, что мисс Хетти слишком много ей позволяет. Впрочем, в
Америке иначе смотрят на эти вещи.
     -- Сколько времени продолжался их разговор?
     -- Кажется, несколько минут. Не знаю, право, я был слишком
занят.
     -- И вы не слышали о чем они говорили?
     -- Леди  Сент-Саймон  сказала  что-то  о  "захвате  чужого
участка".  Она  постоянно  употребляет  такого  рода  жаргонные
словечки. Понятия не имею, что она имела в виду.
     -- Американский  жаргон  иногда  очень  выразителен. А что
делала ваша жена после разговора со служанкой?
     -- Пошла в столовую.
     -- Под руку с вами?
     -- Нет, одна. Она чрезвычайно независима в таких  мелочах.
Минут   через   десять   она   поспешно   встала  из-за  стола,
пробормотала какие-то извинения и вышла из комнаты. Больше я не
видел ее.
     -- Если не ошибаюсь, горничная Алиса показала на  допросе,
что  ее  госпожа  вошла в свою комнату, накинула на подвенечное
платье длинное дорожное пальто, надела шляпку и ушла.
     -- Совершенно верно. И потом ее видели в  Гайд-парке.  Она
там была с Флорой Миллар -- женщиной, которая утром того же дня
устроила скандал в доме мистера Дорана. Сейчас она арестована.
     -- Ах  да, расскажите, пожалуйста, об этой молодой особе и
о характере ваших отношений.
     Лорд Сент-Саймон пожал плечами и поднял брови.
     -- В течение нескольких лет мы были с ней в  дружеских,  я
бы  даже  сказал, в очень дружеских отношениях. Она танцевала в
"Аллегро".  Я  обошелся  с  ней,  как   подобает   благородному
человеку,  и она не может иметь ко мне никаких претензий, но вы
же  знаете  женщин,  мистер  Холмс,  Флора  --   очаровательное
существо,  но  она чересчур импульсивна я до безумия влюблена в
меня. Узнав, что я собираюсь жениться, она  начала  писать  мне
ужасные письма, и, говоря откровенно, я только потому и устроил
такую  скромную  свадьбу, что боялся скандала в церкви. Едва мы
успели приехать  после  венчания,  как  она  прибежала  к  дому
мистера  Дорана  и  сделала попытку проникнуть туда, выкрикивая
при этом оскорбления и даже угрозы по адресу моей жены. Однако,
предвидя возможность чего-либо в этом роде, я заранее пригласил
двух полицейских в штатском, и те быстро  выпроводили  ее.  Как
только  Флора  поняла, что скандалом тут не поможешь, она сразу
успокоилась.
     -- Слышала все это ваша жена?
     -- К счастью, нет.
     -- А потом с этой самой женщиной ее видели на улице?
     -- Да. И вот этот-то факт мистер Лестрейд из Скотланд-Ярда
считает тревожным. Он думает, что Флора выманила  мою  жену  из
дому и устроила ей какую-нибудь ужасную ловушку.
     -- Что ж, это не лишено вероятия.
     -- Значит, и вы того же мнения?
     -- Вот  этого  я не сказал. Ну, а сами вы допускаете такую
возможность?
     -- Я убежден, что Флора не способна обидеть и муху.
     -- Однако  ревность  иногда  совершенно  меняет   характер
человека.   Скажите,   а   каким  образом  объясняете  то,  что
произошло, вы сами?
     -- Я пришел сюда не для того, чтобы объяснять что-либо,  а
чтобы  получить  объяснение  от  вас.  Я сообщил вам все факты,
какими располагал.  Впрочем,  если  вас  интересует  моя  точка
зрения, извольте: я допускаю, что возбуждение, которое испытала
моя жена в связи с огромной переменой, происшедшей в ее судьбе,
в ее общественном положении, могло вызвать у нее легкое нервное
расстройство.
     -- Короче  говоря, вы полагаете, что она внезапно потеряла
рассудок?
     -- Если  хотите,  да.  Когда  я  думаю,  что   она   могла
отказаться...  не  от меня, нет, но от всего того, о чем тщетно
мечтали  многие  другие  женщины,   мне   трудно   найти   иное
объяснение.
     -- Что  же,  и  это  тоже  вполне  приемлемая гипотеза, --
ответил Холмс улыбаясь. -- Теперь, лорд  Сент-Саймон,  у  меня,
пожалуй,  есть  почти все нужные сведения. Скажите только одно:
могли вы, сидя за свадебном  столом,  видеть  в  окно  то,  что
происходило на улице?
     -- Нам виден был противоположный тротуар и парк.
     -- Отлично.    Итак,   у   меня,   пожалуй,   больше   нет
необходимости вас задерживать. Я напишу вам.
     -- Только бы вам посчастливилось разрешить эту загадку! --
сказал наш клиент, поднимаясь с места.
     -- Я уже разрешил ее.
     -- Что? Я, кажется, ослышался.
     -- Я сказал, что разрешил эту загадку.
     -- В таком случае, где же моя жена?
     -- Очень скоро я отвечу вам и на этот вопрос.
     Лорд Сент-Саймон нахмурился.
     -- Боюсь, что над этим делом еще немало помучаются и более
мудрые головы, чем у нас с вами, --  заметил  он  и,  церемонно
поклонившись, с достоинством удалился.
     Шерлок Холмс засмеялся:
     -- Лорд  Сент-Саймон  оказал  моей  голове  большую честь,
поставив ее на один уровень со своей!.. Знаете что, я не  прочь
бы  выпить  виски  с  содовой  и  выкурить  сигару  после этого
длительного допроса. А заключение по данному делу  сложилось  у
меня еще до того, как наш клиент вошел в комнату.
     -- Полноте, Холмс!
     -- В  моих  заметках  есть  несколько аналогичных случаев,
хотя, как я уже говорил вам, ни одно  из  тех  исчезновений  не
было  столь  скоропалительным. Беседа же с лордом Сент-Саймоном
превратила   мои   предположения   в   уверенность.    Побочные
обстоятельства  бывают  иногда  так же красноречивы, как муха в
молоке, -- если вспомнить Торо1.
     -- Однако, Холмс, ведь я  присутствовал  при  разговоре  и
слышал то же, что слышали и вы.
     -- Да,  но  вы  не  знаете  тех случаев, которые уже имели
место и которые сослужили мне отличную службу. Почти  такая  же
история  произошла несколько лет назад в Абердине и нечто очень
похожее -- в Мюнжене, на следующий  год  после  франко-прусской
войны.  Данный  случай...  А,  вот  и  Лестрейд!  Здравствуйте,
Лестрейд! Вон там, на буфете, вино, а здесь, в ящике, сигары.
     Официальный сыщик Скотланд-Ярда был  облачен  в  куртку  и
носил  на шее шарф, что делало его похожим на моряка. В руке он
держал черный парусиновый саквояж. Отрывисто поздоровавшись, он
опустился на стул и закурил предложенную сигару.
     -- Ну, выкладывайте, что случилось?  --  спросил  Холмс  с
лукавым огоньком в глазах. -- У вас недовольный вид.
     -- И  я  действительно  недоволен.  Черт  бы  побрал этого
Сент-Саймона с его свадьбой! Ничего не могу понять.
     -- Неужели? Вы удивляете меня.
     -- В жизни не встречал более запутанной истории. Не  найти
никаких концов. Сегодня я провозился с ней весь день.
     -- И, кажется, при этом изрядно промокли, -- сказал Холмс,
дотрагиваясь до рукава куртки.
     -- Да, я обшаривал дно Серпентайна2.
     -- О, Господи! Да зачем вам это понадобилось?
     -- Чтобы найти тело леди Сент-Саймон.
     Шерлок   Холмс  откинулся  на  спинку  кресла  и  от  души
расхохотался.
     -- А бассейн фонтана на  Трафальгард-сквер  вы  не  забыли
обшарить? -- спросил он.
     -- На Трафальгард-сквер? Что вы хотите этим сказать?
     -- Да  то,  что  у  вас  точно  такие  же шансы найти леди
Сент-Саймон здесь, как и там.
     Лестрейд бросил сердитый взгляд на моего друга.
     -- Как  видно,  вы  уже  разобрались  в  этом   деле?   --
насмешливо спросил он.
     -- Мне  только  что  рассказали  о  нем, но я уже пришел к
определенному выводу.
     -- Неужели! Так вы считаете, что  Серпентайн  тут  ни  при
чем?
     -- Полагаю, что так.
     -- В таком случае, прошу объяснить, каким образом мы могли
найти в пруду вот это.
     Он  открыл  саквояж и выбросил на пол шелковое подвенечное
платье, пару белых атласных туфелек и веночек с вуалью  --  все
грязное и совершенно мокрое.
     -- Извольте!   --  сказал  Лестрейд,  кладя  на  эту  кучу
новенькое обручальное  кольцо.  --  Раскусите-ка  этот  орешек,
мистер Холмс!
     -- Вот  оно  что!  --  сказал Холмс, выпуская сизые кольца
дыма. -- И все эти вещи вы выудили в пруду?
     -- Они плавали у самого берега,  их  нашел  сторож  парка.
Родственники   леди  Сент-  Саймон  опознали  и  платье  и  все
остальное. По-моему, если  там  была  одежда,  то  где-  нибудь
поблизости найдется и тело.
     -- Если  исходить  из этой остроумной теории, тело каждого
человека должно быть найдено рядом с его одеждой. Так  чего  же
вы  надеетесь  добиться с помощью вещей леди Сент-Саймон, хотел
бы я знать?
     -- Какой-нибудь улики, доказывающей, что в ее исчезновении
замешана Флора Миллар.
     -- Боюсь, это будет нелегко.
     -- Боитесь? -- с горечью вскричал Лестрейд. -- А я, Холмс,
боюсь, что вы совсем  оторвались  от  жизни  с  вашими  вечными
теориями  и  умозаключениями. За несколько минут вы сделали две
грубые ошибки, Вот это самое платье, несомненно,  уличает  мисс
Флору Миллар.
     -- Каким же образом?
     -- В  платье  есть  карман.  В  кармане нашелся футляр для
визитных карточек. А в футляре  --  записка.  Вот  она.  --  Он
расправил  записку  на  столе.  --  Сейчас  я  прочту  ее  вам:
"Увидимся, когда все будет готово. Выходите немедленно.  Ф.  X.
М.".  Я  с  самого  начала  предполагал,  что  Флора Миллар под
каким-нибудь предлогом выманила леди  Сент-Саймон  из  дому  и,
разумеется,   вместе   с  сообщниками  является  виновницей  ее
исчезновения.  И  вот  перед  нами  записка  --  записка  с  ее
инициалами,  которую  она, несомненно сунула леди Сент-Саймон у
дверей дома, чтобы завлечь ее в свои сети.
     -- Отлично, Лестрейд, -- со смехом сказал Холмс. --  Право
же, вы очень ловко все это придумали. Покажите-ка записку.
     Он  небрежно  взял  в  руку бумажку, но что-то в ней вдруг
приковало его внимание.
     -- Да, это действительно  очень  важно!  --  сказал  он  с
довольным видом.
     -- Ага! Теперь убедились?
     -- Чрезвычайно важно! Сердечно поздравляю вас, Лестрейд .
     Торжествующий Лестрейд вскочил и наклонился над запиской.
     -- Что  это?  -- изумился он. -- Ведь вы смотрите не на ту
сторону?
     -- Нет, я смотрю именно туда, куда нужно.
     -- Да вы с ума сошли! Переверните бумажку. Записка-то ведь
написана карандашом на обороте!
     -- Зато здесь я  вижу  обрывок  счета  гостиницы,  который
весьма интересует меня.
     -- Ничего  в  нем  нет  особенного! Я уже видел его: "Окт.
4-го. Комната -- 8 шил. Завтрак -- 2 шил.6 пенс. Коктейль --  1
шил.  Ленч  --  2  шил. 6 пенс. Стакан хереса -- 8 пенс". Вот и
все. Не вижу ничего интересного.
     -- Вполне возможно, что не видите. А между тем  этот  счет
имеет  большое  значение.  Что касается записки, она тоже имеет
значение, во всяком случае, ее инициалы. Так что поздравляю вас
еще раз, Лестрейд.
     -- Ну, хватит терять время! -- сказал  тот,  поднимаясь  с
места.  -- Я, знаете ли, считаю, что надо работать, а не сидеть
у камина и разводить разные там  теории.  До  свидания,  мистер
Холмс. Посмотрим, кто первым доберется до сути этого дела.
     Он  собрал  принесенную  одежду,  сунул  ее  в  саквояж  и
направился к двери.
     -- Два  слова,  Лестрейд,  --  медленно  произнес   Холмс,
обращаясь  к  спине  своего  уходящего соперника. -- Я могу вам
открыть разгадку вашего дела. Леди Сент-Саймон -- миф. Ее нет и
никогда не было.
     Лестрейд обернулся и с грустью взглянул  на  моего  друга.
Потом  он  посмотрел  на  меня, трижды постучал пальцем по лбу,
многозначительно покачал головой и поспешно вышел.
     Как только за ним закрылась дверь,  Холмс  встал  и  надел
пальто.
     -- В  том,  что  сказал этот субъект, есть доля истины, --
заметил он. -- Нельзя все время  сидеть  дома,  надо  работать.
Поэтому,  Уотсон,  я  должен  ненадолго  оставить вас наедине с
вашими газетами.
     Шерлок Холмс покинул меня в половине шестого, но я недолго
оставался в одиночестве, ибо не прошло и часа, как к нам явился
посыльный из гастрономического магазина с большущей коробкой. С
помощью мальчика, пришедшего с ним вместе, он распаковал ее, и,
к моему великому удивлению, на скромном обеденном  столе  нашей
квартирки  появился роскошный холодный ужин. Здесь была парочка
холодных  вальдшнепов,  фазан,  паштет  из  гусиной  печенки  и
несколько  пыльных,  покрытых  паутиной  бутылок  старого вина.
Расставив  все  эти  лакомые  блюда,  оба  посетителя  исчезли,
подобно  духами из "Тысячи и одной ночи", успев сказать только,
что за все уплачено и велено доставить по этому адресу.
     Около девяти в комнату бодрыми шагами  вошел  Холмс.  Лицо
его  было  серьезно,  но в глазах блестел огонек, по которому я
сразу угадал, что он не обманулся в своих догадках.
     -- А, ужин уже на столе! -- сказал он, потирая руки.
     -- Вы, значит, ждете гостей? Они накрыли на пять персон.
     -- Да, я думаю, что к нам может кое-кто зайти, --  ответил
он. -- Странно, что лорда Сент-Саймона еще нет... Ага! Кажется,
я слышу на лестнице его шаги.
     Он   не  ошибся.  В  комнату  быстро  вошел  наш  утренний
посетитель, еще сильнее прежнего раскачивая висевший на  шнурке
лорнет.  На  его  аристократическом  лице отражалось сильнейшее
смятение.
     -- Стало быть, мой посыльный застал вас дома?  --  спросил
Холмс.
     -- Да, но признаюсь, содержание письма поразило меня сверх
всякой  меры.  Есть  ли  у  вас  доказательства  того,  что  вы
сообщили?
     -- Есть, и самые веские.
     Лорд Сент-Саймон опустился в кресло и провел рукой по лбу.
     -- Что скажет герцог! -- прошептал он. -- Что  он  скажет,
когда  услышит  об  унижении, которому подвергся один из членов
его семьи!
     -- Но ведь тут чистейшая  случайность.  Я  никак  не  могу
согласиться, что в этом есть что-нибудь унизительное.
     -- Ах, вы смотрите на такие вещи с другой точки зрения!
     -- Я  решительно  не  вижу здесь ничьей вины. Мне кажется,
эта  леди  просто  не  могла  поступить  иначе.  Конечно.   она
действовала  чересчур стремительно, но ведь у нее нет матери --
ей не с кем было посоветоваться в критическую минуту.
     -- Это оскорбление, сэр, публичное оскорбление! --  сказал
лорд Сент-Саймон, барабаня пальцами по столу.
     -- Однако  вы  должны  принять  в  расчет то исключительно
положение, в котором оказалась бедная молодая девушка.
     -- Я не собираюсь принимать в расчет что бы то ни было. Со
мной поступили бесчестно. Я просто вне себя.
     -- Кажется, звонят, -- заметил Холмс. -- Да, я слышу  шаги
на  площадке...  Что  ж,  если  я не в силах убедить, вас, лорд
Сент-Саймон,   более   снисходительно   отнестись   ко    всему
случившемуся,  то,  может  быть,  это  скорее удастся адвокату,
которого я пригласил.
     Холмс  распахнул  дверь  и  впустил  в  комнату   даму   и
господина.
     -- Лорд   Сент-Саймон,   --   сказал   он,   --  позвольте
представить вас мистеру и миссис Фрэнсис Хей Маултон. С  миссис
Маултон вы, кажется, уже знакомы.
     При  виде новых посетителей наш клиент вскочил с места. Он
стоял  выпрямившись,  опустив  глаза,  заложив  руку  за   борт
сюртука,   --   воплощение   оскорбленного   достоинства.  Дама
подбежала к нему и протянула руку, но  он  упорно  не  поднимал
глаз. Так было, пожалуй, лучше для него, если он хотел остаться
непреклонным:  вряд  ли  кто-нибудь  мог  бы  устоять  перед ее
умоляющим взглядом.
     -- Вы сердитесь, Роберт? --  сказала  она.  --  Что  ж,  я
понимаю, вы не можете не сердиться.
     -- Сделайте  одолжение,  не  оправдывайтесь,  -- с горечью
произнес лорд Сент-Саймон.
     -- Да, да, я знаю, я виновата, мне надо было поговорить  с
вами  перед  тем, как уйти, но я словно обезумела и с той самой
минуты, как вдруг увидела Фрэнка, уже не сознавала, что делаю и
что говорю. Удивительно еще, как это я не упала в обморок перед
алтарем!
     -- Быть может, сударыня, вам угодно, чтобы мы -- я  и  мой
друг удалились на то время, пока вы будете объясняться с лордом
Сент-Саймоном? -- спросил Холмс.
     -- Если  мне  будет  позволено  выказать  мое  мнение,  --
вмешался мистер Маултон, -- я скажу, что хватит делать тайну из
этой истории. Что до меня, так я бы хотел, чтобы вся  Европа  и
вся Америка услышали наконец правду.
     Маултон  был крепкий, загорелый молодой человек небольшого
роста, с резкими чертами лица и быстрыми движениями.
     -- Ну хорошо, тогда я расскажу, как было дело, --  сказала
его  спутница.  --  Мы  с  Фрэнком познакомились в 1881 году на
прииске Мак-Квайра, близ Скалистых гор, где  папа  разрабатывал
участок. Мы дали друг другу слово. Но вот однажды папа напал на
богатую  золотоносную  жилу  и  разбогател,  а  участок бедного
Фрэнка все истощался и в конце концов совсем перестал  что-либо
давать.  Чем  богаче  становился  папа,  тем  беднее становился
Фрэнк. Папа теперь и слышать не хотел о нашем обручении и  увез
меня  во  Фриско.  Но  Фрэнк  не сдавался. Он поехал за мной во
Фриско, и мы продолжали видеться без ведома папы. Папа  страшно
рассердился  бы,  если б узнал об этом, поэтому мы и решили все
сами. Фрэнк сказал, что он уедет и тоже наживет состояние и что
приедет за мной только тогда, когда у  него  будет  столько  же
денег,  сколько  у  папы.  А  я  пообещала, что буду ждать его,
сколько бы ни понадобилось, и не выйду замуж за  другого,  пока
он  жив.  "Если  так,  -- сказал мне Фрэнк, -- почему бы нам не
обвенчаться теперь же? Я буду уверен  в  тебе,  а  твоим  мужем
стану  лишь  тогда, когда вернусь". Так мы и решили. Он отлично
все устроил, священник  обвенчал  нас,  и  Фрэнк  уехал  искать
счастья, а я вернулась к папе.
     Через некоторое время я узнала, что Френк в Монтане. Потом
он уехал  искать золото в Аризону, а следующее известие о нем я
получила уже из Нью-Мексико. Потом появилась  длинная  газетная
статья  о  нападении  на  прииски  индейцев-апачей,  и в списке
убитых было имя моего  Фрэнка.  Я  потеряла  сознание  и  потом
несколько  месяцев  была  тяжело  больна. Папа уже думал, что у
меня чахотка, и водил меня по всем докторам Фриско. Больше года
я ни слова не слыхала о Фрэнке и была совершенно  уверена,  что
он  умер.  Тут  во  Фриско приехал лорд Сент-Саймон, потом мы с
папой поехали в Лондон, была решена свадьба, и папа  был  очень
доволен, но я все время чувствовала, что ни один мужчина в мире
не  может  занять  в моем сердце то место, какое я отдала моему
Фрэнку.
     И все-таки, если бы я вышла замуж за лорда Сент-Саймона, я
была бы ему верной женой.  Мы  не  вольны  в  нашей  любви,  но
управлять  своими  поступками  в  нашей  власти.  Я шла с ним к
алтарю с твердым намерением исполнить свой долг, насколько  это
было  в  моих  силах.  Но вообразите себе, что я почувствовала,
когда, подойдя к алтарю и оглянувшись, вдруг увидела Фрэнка. Он
стоял возле первой скамьи и смотрел прямо на  меня.  Сначала  я
подумала,  что  это  призрак.  Но  когда я оглянулась снова, он
по-прежнему стоял там и взглядом словно спрашивал, рада я,  что
вижу  его,  или  нет.  Удивляюсь, как я не упала в обморок. Все
кружилось передо мной, и слова священника доносились  до  меня,
точно  жужжание пчелы. Я не знала, как быть. Остановить брачную
церемонию, решиться на скандал в церкви? Я снова  взглянула  на
него и, должно быть, он прочитал мои мысли, потому что приложил
палец  к губам, как бы советуя молчать. Потом я увидела, как он
торопливо пишет что-то на клочке  бумаги,  и  поняла,  что  эта
записка предназначалась мне. Проходя мимо него я уронила букет,
и  он,  возвращая цветы, успел сунуть мне в руку записку. В ней
было всего несколько слов: он просил, чтобы я вышла к нему, как
только он  подаст  знак.  У  меня,  конечно,  не  было  и  тени
сомнения,  что  теперь  мой  главный долг -- повиноваться ему и
делать все, что он скажет.
     Придя домой, я все рассказала моей служанке, которая знала
Фрэнка еще в Калифорнии и очень любила его. Я велела ей молчать
обо всем,  сложить  кое-что  из  самых  необходимых   вещей   и
приготовить  мне  пальто. Я знаю, мне следовало бы поговорить с
лордом Сент-Саймоном, но это было так трудно в присутствии  его
матери  и  всех  этих  важных  гостей!  И я решила, что сначала
убегу, а потом уже объяснюсь с  ним.  Мы  просидели  за  столом
минут десять, не больше, я вот, глядя в окно, я увидела Фрэнка,
стоявшего  на противоположном тротуаре. Он кивнул мне и зашагал
по направлению к парку. Я вышла из столовой, накинула пальто  и
пошла  вслед за ним. На улице ко мне подошла какая-то женщина и
начала рассказывать что-то о лорде  Сент-Саймоне.  Я  почти  не
слушала  ее,  но  все же уловила, что у него тоже была какая-то
тайна до нашей женитьбы. Вскоре мне удалось отделаться от  этой
женщины,  и  я  нагнала  Фрэнка.  Мы  сели  в  кэб и поехали на
Гордон-сквер, где он успел  снять  квартиру,  и  это  была  моя
настоящая   свадьба   после   стольких   лет  ожидания.  Фрэнк,
оказывается, попал в плен к апачам, бежал, приехал  во  Фриско,
узнал,  что  я,  считая  его умершим, уехала в Англию, поспешил
вслед за мной сюда и наконец разыскал меня как раз в день  моей
второй свадьбы.
     -- Я прочитал о венчании в газетах, -- пояснил американец.
-- Там  было  указано название церкви и имя невесты, но не было
ее адреса.
     -- Потом мы начали советоваться, как нам поступить.  Фрэнк
с  самого  начала стоял за то, чтобы ничего не скрывать, но мне
было так стыдно, что захотелось исчезнуть и никогда  больше  не
встречать никого из этих людей, разве только написать несколько
слов  папе,  чтоб  он  знал,  что  я жива и здорова. Я с ужасом
представляла себе, как все эти лорды и леди сидят за  свадебным
столом   и   ждут  моего  возвращения.  Итак,  Фрэнк  взял  мое
подвенечное платье и остальные вещи, связал их  в  узел,  чтобы
никто  не  мог выследить меня, и отнес в такое место, где никто
не мог бы их найти. По всей вероятности, мы завтра же уехали бы
в Париж, если бы сегодня к нам не пришел этот милый джентльмен,
мистер Холмс,  хотя  каким  чудом  он  нас  нашел,  просто  уму
непостижимо.  Он  доказал  нам -- очень убедительно и мягко, --
что я была не права, а Фрэнк прав и что мы сами себе  повредим,
если  будем скрываться. Потом он сказал, что может предоставить
нам  возможность  поговорить   с   лордом   Сент-Саймоном   без
свидетелей,  и вот мы здесь. Теперь, Роберт, вы знаете все. Мне
очень, очень жаль, если я причинила вам горе, но я надеюсь, что
вы будете думать обо мне не так уж плохо.
     Лорд Сент-Саймон слушал этот длинный рассказ все с тем  же
напряженным  и холодным видом. Брови его были нахмурены, а губы
сжаты.
     -- Прошу извинить меня, -- сказал он,  --  но  не  в  моих
правилах  обсуждать  самые  интимные  свои  дела  в присутствии
посторонних.
     -- Так вы не хотите простить меня? Не  хотите  пожать  мне
руку на прощание?
     -- Нет,   почему   же,   если   это  может  доставить  вам
удовольствие.
     И он холодно пожал протянутую ему руку.
     -- Я полагал, -- начал было Холмс, -- что вы не откажетесь
поужинать с нами.
     -- Право, вы требуете от меня слишком многого, -- возразил
достойный лорд. -- Я вынужден примириться  с  обстоятельствами,
но  вряд  ли  можно  ожидать, чтобы я стал радоваться тому, что
произошло. С вашего позволения, я пожелаю вам приятного вечера.
     Он сделал общий поклон и торжественно удалился.
     -- Но вы-то, надеюсь, удостоите меня своим  обществом,  --
сказал  Шерлок  Холмс.  --  Мне, мистер Маултон, всегда приятно
видеть американца, ибо я из  тех,  кто  верит,  что  недомыслие
монарха  и  ошибки  мистера3,  имевшего  место в давно минувшие
годы, не  помешают  нашим  детям  превратиться  когда-нибудь  в
граждан  некой  огромной страны, у которой будет единый флаг --
англо-американский.
     -- Интересный выдался  случай,  --  заметил  Холмс,  когда
гости  ушли.  -- Он с очевидностью доказывает, как просто можно
иной  раз   объяснить   факты,   которые   на   первый   взгляд
представляются  почти  необъяснимыми.  Что  может  быть проще и
естественнее ряда событий, о  которых  нам  рассказала  молодая
леди?  И что может быть удивительнее тех выводов, которые легко
сделать, если смотреть на вещи, скажем, с точки зрения  мистера
Лестрейда из Скотланд-Ярда!
     -- Так  вы,  значит,  были  на  правильном  пути  с самого
начала?
     -- Для меня с  самого  начала  были  очевидны  два  факта:
первый  --  что  невеста  шла  к венцу совершенно добровольно и
второй -- что немедленно после венчания она уже раскаивалась  о
своем  поступке.  Ясно  как  день,  что  за это время произошло
нечто, вызвавшее в ней такую перемену. Что же это  могло  быть?
Разговаривать  с  кем-либо  вне дома у нее не было возможности,
потому что жених ни на секунду не расставался с нею. Но,  может
быть,  она встретила кого-нибудь? Если так, это мог быть только
какой-нибудь американец: ведь в Англии  она  совсем  недавно  и
вряд  ли  кто-нибудь  здесь  успел  приобрести  над  ней  такое
огромное влияние, чтобы одним  своим  появлением  заставить  ее
изменить  все  планы.  Итак, методом исключения мы уже пришли к
выводу, что она встретила какого-то американца. Но  кто  же  он
был,  этот американец, и почему встреча с ним так подействовала
на нее? По-видимому,  это  был  либо  возлюбленный,  либо  муж.
Юность  девушки  прошла,  как  известно,  среди суровых людей в
весьма своеобразной обстановке. Все это я понял еще до рассказа
лорда  Сент-Саймона.  А  когда  он  сообщил  нам   о   мужчине,
оказавшемся  в  церкви,  о  том,  как  невеста  переменила свое
обращение с ним самим, как  она  уронила  букет  --  испытанный
способ  получения  записок,  --  о разговоре леди Сент-Саймон с
любимой горничной и о ее многозначительном  намеке  на  "захват
чужого  участка"  (а на языке золотопромышленников это означает
посягательство на то, чем уже завладел другой), все  стало  для
меня  совершенно  ясно.  Она сбежала с мужчиной, и этот мужчина
был либо ее возлюбленным, либо мужем, причем последнее казалось
более вероятным.
     -- Но каким чудом вам удалось разыскать их?
     -- Это, пожалуй, было бы трудновато, но мой друг Лестрейд,
сам того не понимая, оказался обладателем ценнейшей информации.
Инициалы, разумеется,  тоже  имели  большое  значение,  но  еще
важнее  было  узнать,  что  на  этой  неделе  человек  с такими
инициалами  останавливался  в  одной   из   лучших   лондонских
гостиниц.
     -- А как вы установили, что это была одна из лучших?
     -- Очень  просто:  по  ценам.  Восемь шиллингов за номер и
восемь пенсов за стакан хереса  берут  только  в  первоклассных
гостиницах,  а  их  в  Лондоне  не  так  много.  Уже  во второй
гостинице, которую я посетил, на Нортумберленд-авеню,  я  узнал
из  книги для приезжающих, что некто мистер Фрэнсис X. Маултон,
из Америки, выехал оттуда как раз накануне.  А  просмотрев  его
счета,  я  нашел  те  самые цифры, которые видел в копии счета.
Свою корреспонденцию  он  распорядился  пересылать  по  адресу:
Гордон-сквер,  226,  куда  я  и направился. Мне посчастливилось
застать влюбленную  пару  дома,  и  я  отважился  дать  молодым
несколько  отеческих  советов. Мне удалось доказать им, что они
только выиграют, если  разъяснят  широкой  публике  и  особенно
лорду  Сент-Саймону, создавшееся положения Я пригласил их сюда,
пообещав им встречу  с  лордом,  и,  как  видите,  мне  удалось
убедить его явиться на это свидание
     -- Но  результаты  не  блестящи, -- заметил я. -- Он бы не
слишком любезен.
     -- Ах,  Уотсон,  --  с  улыбкой  возразил  мне  Холмс,  --
пожалуй, вы тоже были бы не слишком любезны, если бы после всех
хлопот,  связанных с ухаживанием и со свадьбой, оказались вдруг
и без жены, и без состояния. По-моему, мы  должны  быть  крайне
снисходительны к лорду Сент-Саймону и благодарить судьбу за то,
что,  по всей видимости, никогда не окажемся в его положении...
Передайте мне скрипку и садитесь поближе.  Ведь  теперь  у  нас
осталась  неразгаданной  только  одна  проблема -- как мы будем
убивать время в эти темные осенние вечера.

     Перевод Д. Лифшиц

     Примечания

     1  Цитата  взята  из дневника американского писателя Генри
Давида Торо (1817-1862).
     2 Серпентайн (Змейка) -- пруд в Гайд-парке, в Лондоне.
     3  Холмс  имеет  в  виду  английского  короля  Георга  III
(1738--1820)  и  премьер-министра  Фредерика-Норта (1732-1792).
Политика Георга III и Норта привела  к  конфликту,  а  затем  к
войне с американскими колониями.




     Артур Конан-Дойль. Пестрая лента

     Просматривая свои записи о приключениях Шерлока Холмса, --
а таких  записей,  которые я вел на протяжении последних восьми
лет, у меня  больше  семидесяти,  --  я  нахожу  в  них  немало
трагических   случаев,  есть  среди  них  и  забавные,  есть  и
причудливые, но нет ни одного заурядного: работая  из  любви  к
своему  искусству,  а не ради денег, Холмс никогда не брался за
расследование   обыкновенных,   будничных   дел,   его   всегда
привлекали   только  такие  дела,  в  которых  есть  что-нибудь
необычайное, а порою даже фантастическое.

     Особенно причудливым кажется мне дело хорошо  известной  в
Суррее  семьи  Ройлоттов  из  Сток-Морона.  Мы  с  Холмсом, два
холостяка, жил тогда вместе на Бейкер-

     стрит. Вероятно, я бы и раньше опубликовал свои записи, но
я дал слово держать это дело в тайне и  освободился  от  своего
слова лишь месяц назад, после безвременной кончиты той женщины,
которой  оно было дано. Пожалуй, будет небесполезно представить
это дело в истинном свете, потому что молва приписывала  смерть
доктора Гримеби Ройлотта еще более ужасным обстоятельствам, чем
те, которые были в действительности.
     Проснувшись  в  одно  апрельское утро 1883 года, я увидел,
что  Шерлок  Холмс  стоит  у  моей  кровати.  Одет  он  был  не
по-домашнему.  Обычно он поднимался с постели поздно, но теперь
часы на камине показывали лишь четверть восьмого.  Я  посмотрел
на  него  с  удивлением и даже несколько укоризненно. Сам я был
верен своим привычкам.
     -- Весьма сожалею, что разбудил вас, Уотсон, -- сказал он.
-- Но такой уж сегодня день. Разбудили миссис  Хадсон,  она  --
меня, а я -- вас.
     -- Что же такое? Пожар?
     -- Нет,  клиентка.  Приехала  какая-то девушка, она ужасно
взволнована и непременно желает повидаться со мной. Она ждет  в
приемной.  А  уж  если молодая дама решается в столь ранний час
путешествовать  по  улицам  столицы  и  поднимать   с   постели
незнакомого  человека,  я  полагаю,  она  хочет сообщить что-то
очень важное. Дело может оказаться интересным, и вам,  конечно,
хотелось  бы услышать эту историю с самого первого слова. Вот я
и решил предоставить вам эту возможность.
     -- Буду счастлив услышать такую историю.
     Я не хотел большего наслаждения, как следовать за  Холмсом
во   время   его  профессиональных  занятий  и  любоваться  его
стремительной   мыслью.   Порой   казалось,   что   он   решает
предлагаемые  ему  загадки  не разумом, а каким-то вдохновенным
чутьем, но на самом деле все его выводы были основаны на точной
и строгой логике.
     Я быстро оделся, и через несколько минут мы  спустились  в
гостиную.  Дама,  одетая  в  черное,  с  густой вуалью на лице,
поднялась при нашем появлении.
     -- Доброе утро, сударыня, -- сказал Холмс  приветливо.  --
Меня  зовут  Шерлок  Холмс.  Это  мой  близкий друг и помощник,
доктор Уотсон, с которым вы можете быть  столь  же  откровенны,
как  и  со  мной. Ага! Как хорошо, что миссис Хадсон догадалась
затопить камин. Я  вижу,  вы  очень  продрогли.  Присаживайтесь
поближе к огню и разрешите предложить вам чашку кофе.
     -- Не холод заставляет меня дрожать, мистер Холмс, -- тихо
сказала женщина, подсаживаясь к камину.
     -- А что же?
     -- Страх, мистер Холмс, ужас!
     С  этими  словами она подняла вуаль, и мы увидели, как она
возбуждена, какое у нее  посеревшее,  осунувшееся  лицо.  В  ее
глазах  был  испуг,  словно  у  затравленного зверя. Ей было не
больше тридцати лет,  но  в  волосах  уже  блестела  седина,  и
выглядела она усталой и измученной.
     Шерлок   Холмс   окинул  ее  своим  быстрым  всепонимающим
взглядом.
     -- Вам нечего бояться, -- сказал он, ласково  погладив  ее
по   руке.   --   Я   уверен,   что  нам  удастся  уладить  все
неприятности... Вы, я вижу, приехали утренним поездом.
     -- Разве вы меня знаете?
     -- Нет, но я  заметил  в  вашей  левой  перчатке  обратный
билет. Вы сегодня рано встали, а потом, направляясь на станцию,
долго тряслись в двуколке по скверной дороге.
     Дама  резко  вздрогнула  и  в  замешательстве взглянула на
Холмса.
     -- Здесь  нет  никакого  чуда,  сударыня,  --  сказал  он,
улыбнувшись.  --  Левый  рукав  вашего жакета по крайней мере в
семи местах забрызган  грязью.  Пятна  совершенно  свежие.  Так
обрызгаться можно только в двуколке, сидя слева от кучера.
     -- Все  так и было, -- сказала она. -- Около шести часов я
выбралась из дому, в двадцать минут седьмого была в Летерхеде и
с первым поездом приехала в Лондон, на вокзал Ватерлоо...  Сэр,
я  больше  не вынесу этого, я сойду с ума! У меня нет никого, к
кому я  могла  бы  обратиться.  Есть,  впрочем,  один  человек,
который  принимает  во мне участие, но чем он мне может помочь,
бедняга? Я слышала о  вас,  мистер  Холмс,  слышала  от  миссис
Фаринтош,  которой  вы  помогли в минуту горя. Она дала мне ваш
адрес. О сэр, помогите и мне или по  крайней  мере  попытайтесь
пролить  хоть  немного  света в тот непроницаемый мрак, который
окружает меня! Я не в состоянии  отблагодарить  вас  сейчас  за
ваши  услуги,  но  через  месяц-полтора я буду замужем, тогда у
меня будет право распоряжаться своими доходами, и  вы  увидите,
что я умею быть благодарной.
     Холмс   подошел  к  конторке,  открыл  ее,  достал  оттуда
записную книжку.
     -- Фаринтош... -- сказал он. -- Ах да,  я  вспоминаю  этот
случай. Он связан с тиарой из опалов. По-моему, это было еще до
нашего  знакомства,  Уотсон.  Могу вас уверить, сударыня, что я
буду счастлив отнестись к вашему делу с таким  же  усердием,  с
каким  отнесся  к делу вашей приятельницы. А вознаграждения мне
никакого  не  нужно,  так  как  моя   работа   и   служит   мне
вознаграждением.  Конечно, у меня будут кое-какие расходы, и их
вы можете возместить, когда вам будет угодно. А теперь  попрошу
вас  сообщить нам подробности вашего дела, чтобы мы могли иметь
свое суждение о нем.
     -- Увы! --  ответила  девушка.  --  Ужас  моего  положения
заключается в том, что мои страхи так неопределенны и смутны, а
подозрения  основываются  на  таких  мелочах,  казалось  бы, не
имеющих никакого значения, что даже тот, к кому  я  имею  право
обратиться  за  советом  и  помощью,  считает  все мои рассказы
бреднями нервной женщины. Он не говорит мне ничего, но я  читаю
это  в  его  успокоительных  словах  и  уклончивых  взглядах. Я
слышала, мистер Холмс,  что  вы,  как  никто,  разбираетесь  во
всяких  порочных  наклонностях  человеческого  сердца  и можете
посоветовать, что мне делать среди окружающих меня опасностей.
     -- Я весь внимание, сударыня.
     -- Меня зовут Элен Стоунер. Я живу в  доме  моего  отчима,
Ройлотта.  Он  является  последним отпрыском одной из старейших
саксонских  фамилий  в  Англии,  Ройлоттов  из  Сток-Морона,  у
западной границы Суррея.
     Холмс кивнул головой.
     -- Мне знакомо это имя, -- сказал он.
     -- Было  время,  когда семья Ройлоттов была одной из самых
богатых в Англии. На севере владения Ройлоттов простирались  до
Беркшира,  а  на  западе  --  до Хапшира. Но в прошлом столетии
четыре поколения подряд проматывали  семейное  состояние,  пока
наконец  один  из наследников, страстный игрок, окончательно не
разорил  семью  во  времена  регентства.  От  прежних  поместий
остались   лишь   несколько   акров  земли  да  старинный  дом,
построенный лет двести назад и грозящий  рухнуть  под  бременем
закладных.  Последний помещик из этого рода влачил в своем доме
жалкое существование нищего аристократа.  Но  его  единственный
сын,  мой отчим, поняв, что надо как-то приспособиться к новому
положению  вещей,  взял   взаймы   у   какого-то   родственника
необходимую  сумму денег, поступил в университет, окончил его с
дипломом врача  и  уехал  в  Калькутту,  где  благодаря  своему
искусству и выдержке вскоре приобрел широкую практику. Но вот в
доме  у  него  случилась  кража, и Ройлотт в припадке бешенства
избил до смерти туземца-дворецкого. С трудом  избежав  смертной
казни,  он долгое время томился в тюрьме, а потом возвратился в
Англию угрюмым и разочарованным человеком.
     В Индии доктор Ройлотт  женился  на  моей  матери,  миссис
Стоунер,  молодой  вдове  генерал-майора  артиллерии.  Мы  были
близнецы -- я и моя сестра Джулия, и, когда наша мать  выходила
замуж  за  доктора,  нам  едва  минуло  два  года. Она обладала
порядочным состоянием, дававшим  ей  не  меньше  тысячи  фунтов
дохода  в  год.  По  ее  завещанию,  это состояние переходило к
доктору Ройлотту, поскольку мы жили вместе. Но если  мы  выйдем
замуж,  каждой  из  нас должна быть выделена определенная сумма
годового дохода. Вскоре после нашего возвращения в Англию  наша
мать   умерла   --  она  погибла  восемь  лет  назад  во  время
железнодорожной катастрофы при  Кру.  После  ее  смерти  доктор
Ройлотт  оставил свои попытки обосноваться в Лондоне и наладить
там медицинскую практику и вместе с нами  поселился  в  родовом
поместье в Сток-Морон. Состояния нашей матери вполне хватало на
то, чтобы удовлетворять наши потребности, и, казалось, ничто не
должно было мешать нашему счастью.
     Но  странная  перемена  произошла  с  моим отчимом. Вместо
того,   чтобы   подружиться   с   соседями,   которые   вначале
обрадовались,  что  Ройлотт  из  Сток-Морона вернулся в родовое
гнездо, он заперся в усадьбе и очень редко выходил из  дому,  а
если  и  выходил,  то  всякий  раз  затевал безобразную ссору с
первым же человеком, который попадался  ему  на  пути.  Бешеная
вспыльчивость,   доходящая   до  исступления,  передавалась  по
мужской линии всем представителям этого рода, а у моего  отчима
она, вероятно, еще более усилилась благодаря долгому пребыванию
в тропиках. Много было у него яростных столкновений с соседями,
два  раза  дело  кончалось  полицейским  участком.  Он сделался
грозой  всего  селения...  Нужно  сказать,   что   он   человек
невероятной  физической  силы,  и,  так  как  в  припадке гнева
совершенно не владеет собой, люди при встрече с  ним  буквально
шарахались в сторону.
     На  прошлой  неделе он швырнул в реку местного кузнеца, и,
чтобы откупиться от публичного скандала,  мне  пришлось  отдать
все  деньги,  какие я могла собрать. Единственные друзья его --
кочующие цыгане, он позволяет этим бродягам  раскидывать  шатры
на  небольшом, заросшем ежевикой клочке земли, составляющем все
его родовое поместье, и порой кочует вместе с  ними,  по  целым
неделям  не  возвращаясь  домой.  Еще  есть  у  него  страсть к
животным, которых присылает ему из Индии  один  знакомый,  и  в
настоящее  время по его владениям свободно разгуливают гепард и
павиан, наводя на жителей почти такой же страх, как и он сам.
     Из моих слов вы можете заключить, что мы с сестрой жили не
слишком-то весело. Никто не хотел идти к  нам  в  услужение,  и
долгое время всю домашнюю работу мы исполняли сами. Сестре было
всего  тридцать  лет,  когда  она  умерла, а у нее уже начинала
пробиваться седина, такая же, как у меня.
     -- Так ваша сестра умерла?
     -- Она умерла ровно два года назад, и как раз о ее  смерти
я  и  хочу  рассказать  вам.  Вы  сами понимаете, что при таком
образе жизни мы почти не встречались с людьми нашего возраста и
нашего круга. Правда, у нас есть незамужняя тетка, сестра нашей
матери, мисс Гонория Уэстфайл, она живет близ Харроу,  и  время
от  времени  нас  отпускали погостить у нее. Два года назад моя
сестра Джулия проводила у нее Рождество. Там она встретилась  с
отставным  майором  флота, и он сделался ее женихом. Вернувшись
домой, она рассказала о своей помолвке нашему отчиму. Отчим  не
возражал  против  ее  замужества,  но  за две недели до свадьбы
случилось   ужасное   событие,   лишившее   меня   единственной
подруги...
     Шерлок  Холмс  сидел в кресле, откинувшись назад и положив
голову на длинную подушку. Глаза его были  закрыты.  Теперь  он
приподнял веки и взглянул на посетительницу.
     -- Прошу   вас   рассказывать,   не   пропуская  ни  одной
подробности, -- сказал он.
     -- Мне легко быть  точной,  потому  что  все  события  тех
ужасных  дней врезались в мою память... Как я уже говорила, наш
дом очень стар, и только  одно  крыло  пригодно  для  жилья.  В
нижнем  этаже размещаются спальни, гостиные находятся в центре.
В первой спальне спит  доктор  Ройлотт,  во  второй  спала  моя
сестра, а в третьей -- я. Спальни не сообщаются между собой, но
все  они  имеют  выход  в  один  коридор.  Достаточно ли ясно я
рассказываю?
     -- Да, вполне.
     Окна всех трех спален выходят на  лужайку.  В  ту  роковую
ночь  доктор Ройлотт рано удалился в свою комнату, но мы знали,
что он еще не лег, так как сестру  мою  долго  беспокоил  запах
крепких  индийских  сигар,  которые  он  имел  привычку курить.
Сестра не выносила этого запаха и пришла в мою комнату, где  мы
просидели  некоторое время, болтая о ее предстоящем замужестве.
В одиннадцать часов она поднялась и хотела уйти,  но  у  дверей
остановилась и спросила меня:
     "Скажи,  Элен, не кажется ли тебе, будто кто-то свистит по
ночам?"
     "Нет", -- сказала я.
     "Надеюсь, что ты не свистишь во сне?"
     "Конечно, нет. А в чем дело?"
     "В последнее время, часа в три  ночи,  мне  ясно  слышится
тихий,  отчетливый  свист.  Я  сплю  очень чутко, и свист будит
меня. Не могу понять, откуда он доносится, --  быть  может,  из
соседней  комнаты,  быть  может,  с лужайки. Я давно уже хотела
спросить у тебя, слыхала ли ты его".
     "Нет, не слыхала. Может, свистят эти мерзкие цыгане?"
     "Очень  возможно.  Однако,  если  бы  свист  доносился   с
лужайки, ты тоже слышала бы его".
     "Я сплю гораздо крепче тебя".
     "Впрочем,  все это пустяки", -- улыбнулась сестра, закрыла
мою дверь, и спустя несколько мгновений я услышала, как щелкнул
ключ в ее двери.
     -- Вот  как!  --  сказал  Холмс.  --  Вы  на  ночь  всегда
запираетесь на ключ?
     -- Всегда.
     -- А почему?
     -- Я,  кажется, уже упомянула, что у доктора жили гепард и
павиан. Мы чувствовали себя в безопасности  лишь  тогда,  когда
дверь была закрыта на ключ.
     -- Понимаю. Прошу продолжать.
     -- Ночью  я  не  могла  уснуть. Смутное ощущение какого-то
неотвратимого  несчастья  охватило  меня.  Мы  близнецы,  а  вы
знаете,  какими  тонкими  узами связаны столь родственные души.
Ночь была жуткая: выл ветер, дождь барабанил в  окна.  И  вдруг
среди грохота бури раздался дикий вопль. То кричала моя сестра.
Я  спрыгнула  с  кровати и, накинув большой платок, выскочила в
коридор. Когда я открыла дверь, мне  показалось,  что  я  слышу
тихий  свист,  вроде того, о котором мне рассказывала сестра, а
затем  что-то  звякнуло,   словно   на   землю   упал   тяжелый
металлический  предмет.  Подбежав  к комнате сестры, я увидела,
что дверь тихонько колышется взад  и  вперед.  Я  остановилась,
пораженная ужасом, не понимая, что происходит. При свете лампы,
горевшей в коридоре, я увидела свою сестру, которая появилась в
дверях, шатаясь, как пьяная, с бельм от ужаса лицом, протягивая
вперед  руки,  словно моля о помощи. Бросившись к ней, я обняла
ее, но в это мгновение колени сестры подогнулись, и она рухнула
наземь. Она корчилась, словно от нестерпимой боли, руки и  ноги
ее  сводило  судорогой. Сначала мне показалось, что она меня не
узнает, но когда я склонилась над ней, она вдруг  вскрикнула...
О, я никогда не забуду ее страшного голоса.
     "Боже мой, Элен! -- кричала она. -- Лента! Пестрая лента!"
     Она  пыталась  еще  что-то  сказать,  указывая  пальцем  в
сторону комнаты доктора, но новый приступ  судорог  оборвал  ее
слова. Я выскочила и, громко крича, побежала за отчимом. Он уже
спешил мне навстречу в ночном халате. Сестра была без сознания,
когда  он  приблизился к ней. Он влил ей в рот коньяку и тотчас
же послал за деревенским врачом, но все усилия спасти  ее  были
напрасны,  и  она  скончалась, не приходя в сознание. Таков был
ужасный конец моей любимой сестры...
     -- Позвольте спросить, -- сказал Холмс. -- Вы уверены, что
слышали свист и лязг металла? Могли  бы  вы  показать  это  под
присягой?
     -- Об  этом спрашивал меня и следователь. Мне кажется, что
я слышала эти звуки, однако меня могли ввести в  заблуждение  и
завывание бури и потрескивания старого дома.
     -- Ваша сестра была одета?
     -- Нет, она выбежала в одной ночной рубашке. В правой руке
у нее была обгорелая спичка, а в левой спичечная коробка.
     -- Значит,  она  чиркнула  спичкой  и стала осматриваться,
когда что-то испугало ее. Очень важная подробность. А  к  каким
выводам пришел следователь?
     -- Он  тщательно  изучил все обстоятельства -- ведь буйный
характер доктора Ройлотта был известен всей округе, но ему  так
и  не  удалось  найти  мало-мальски  удовлетворительную причину
смерти моей сестры. Я  показала  на  следствии,  что  дверь  ее
комнаты   была   заперта   изнутри,  а  окна  защищены  снаружи
старинными ставнями с широкими железными засовами.  Стены  были
подвергнуты  самому  внимательному  изучению,  но  они  повсюду
оказались очень прочными.  Осмотр  пола  тоже  не  дал  никаких
результатов.  Каминная  труба  широка,  но ее перекрывают целых
четыре вьюшки. Итак, нельзя сомневаться, что  сестра  во  время
постигшей  ее  катастрофы  была совершенно одна. Никаких следов
насилия обнаружить не удалось.
     -- А как насчет яда?
     -- Врачи исследовали ее, но не нашли ничего, что указывало
бы на отравление.
     -- Что же, по-вашему, было причиной смерти?
     -- Мне кажется, она умерла от ужаса и нервного потрясения.
Но я не представляю себе, кто мог бы ее так напугать.
     -- А цыгане были в то время в усадьбе?
     -- Да, цыгане почти всегда живут у нас.
     -- А что, по-вашему, могли означать ее слова  о  ленте,  о
пестрой ленте?
     -- Иногда  мне казалось, что слова эти были сказаны просто
в бреду, а иногда -- что они относятся  к  цыганам.  Но  почему
лента  пестрая?  Возможно,  что  пестрые  платки, которые носят
цыганки, внушили ей этот странный эпитет.
     Холмс покачал головой: видимо, объяснение не удовлетворяло
его.
     -- Это  дело  темное,  --  сказал  он.   --   Прошу   вас,
продолжайте.
     -- С  тех  пор прошло два года, и жизнь моя была еще более
одинокой, чем раньше. Но месяц назад один близкий мне  человек,
которого  я  знаю  много лет, сделал мне предложение. Его зовут
Армитедж, Пэрси Армитедж, он второй сын  мистера  Армитеджа  из
Крейнуотера,  близ Рединга. Мой отчим не возражал против нашего
брака, и этой весной мы должны обвенчаться.  Два  дня  назад  в
западном  крыле  нашего дома начались кое-какие переделки. Была
пробита стена моей спальни, и мне  пришлось  перебраться  в  ту
комнату,  где  скончалась сестра, и спать на той самой кровати,
на которой спала она. Можете себе представить мой  ужас,  когда
прошлой  ночью,  лежа  без  сна  и  размышляя  о ее трагической
смерти, я внезапно услышала в тишине  тот  самый  тихий  свист,
который  был  предвестником  гибели  сестры. Я вскочила, зажгла
лампу, но в комнате никого не было. Снова лечь я не могла --  я
была  слишком  взволнована, поэтому я оделась и, чуть рассвело,
выскользнула из дому,  взяла  двуколку  в  гостинице  "Корона",
которая  находится  напротив  нас, поехала в Летерхед, а оттуда
сюда -- с одной только мыслью повидать вас  и  спросить  у  вас
совета.
     -- Вы  очень умно поступили, -- сказал мой друг. -- Но все
ли вы рассказали мне?
     -- Да, все.
     -- Нет, не все, мисс Ройлотт: вы  щадите  и  выгораживаете
своего отчима.
     -- Я не понимаю вас...
     Вместо  ответа  Холмс  откинул черную кружевную отделку на
рукаве нашей посетительницы. Пять багровых пятен -- следы  пяти
пальцев -- ясно виднелись на белом запястье.
     -- Да, с вами обошлись жестоко, -- сказал Холмс.
     Девушка густо покраснела и поспешила опустить кружева.
     -- Отчим  --  суровый человек, -- сказала она. -- Он очень
силен, и, возможно, сам не замечает своей силы.
     Наступило долгое молчание. Холмс  сидел,  подперев  руками
подбородок и глядя на потрескивавший в камине огонь.
     -- Сложное  дело, -- сказал он наконец. -- Мне хотелось бы
выяснить  еще  тысячу  подробностей,  прежде  чем  решить,  как
действовать.  А  между тем нельзя терять ни минуты. Послушайте,
если бы мы сегодня же приехали в  Сток-Морон,  удалось  бы  нам
осмотреть эти комнаты, но так, чтобы ваш отчим ничего не узнал.
     -- Он  как раз говорил мне, что собирается ехать сегодня в
город по каким-то важным делам. Возможно, что его не будет весь
день, и тогда никто вам не помешает. У нас  есть  экономка,  но
она стара и глупа, и я легко могу удалить ее.
     -- Превосходно.   Вы  ничего  не  имеете  против  поездки,
Уотсон?
     -- Ровно ничего.
     -- Тогда мы приедем оба. А что вы сами собираетесь делать?
     -- У меня в городе  есть  кое-какие  дела.  Но  я  вернусь
двенадцатичасовым   поездом,  чтобы  быть  на  месте  к  вашему
приезду.
     -- Ждите нас вскоре после полудня. У меня здесь тоже  есть
кое-какие  дела.  Может  быть  вы  останетесь и позавтракаете с
нами?
     -- Нет, мне надо идти! Теперь, когда я  рассказала  вам  о
своем  горе,  у меня просто камень свалился с души. Я буду рада
снова увидеться с вами.
     Она опустила на  лицо  черную  густую  вуаль  и  вышла  из
комнаты.
     -- Так что же вы обо всем этом думаете, Уотсон? -- спросил
Шерлок Холмс, откидываясь на спинку кресла.
     -- По-моему, это в высшей степени темное и грязное дело.
     -- Достаточно грязное и достаточно темное.
     -- Но если наша гостья права, утверждая, что пол и стены в
комнате  крепки,  так  что  через  двери, окна и каминную трубу
невозможно туда проникнуть, значит, ее сестра  в  минуту  своей
таинственной смерти была совершенно одна...
     -- В  таком  случае,  что  означают  эти  ночные  свисты и
странные слова умирающей?
     -- Представить себе не могу.
     -- Если  сопоставить  факты:  ночные  свисты,  цыгане,   с
которыми  у  этого  старого  доктора  такие  близкие отношения,
намеки умирающей на какую-то ленту и, наконец,  тот  факт,  что
мисс  Элен  Стоунер  слышала  металлический  лязг,  который мог
издавать железный засов от ставни... если вспомнить к тому  же,
что  доктор  заинтересован  в  предотвращении  замужества своей
падчерицы, -- я полагаю, что мы напали на верные следы, которые
помогут нам разгадать это таинственное происшествие.
     -- Но тогда при чем здесь цыгане?
     -- Понятия не имею.
     -- У меня все-таки есть множество возражений...
     -- Да  и  у  меня  тоже,  и  поэтому  мы  сегодня  едем  в
Сток-Морон.  Я  хочу  проверить  все на месте. Не обернулись бы
кое-какие обстоятельства самым роковым образом. Может  быть  их
удастся прояснить. Черт возьми, что это значит?
     Так  воскликнул мой друг, потому что дверь внезапно широко
распахнулась,   и   в   комнату   ввалился   какой-то   субъект
колоссального  роста.  Его  костюм  представлял  собою странную
смесь: черный цилиндр и длинный сюртук указывали  на  профессию
врача,  а  по  высоким  гетрам и охотничьему хлысту в руках его
можно было принять за сельского жителя. Он был так  высок,  что
шляпой  задевал  верхнюю перекладину нашей двери, и так широк в
плечах, что едва протискивался в дверь. Его толстое, желтое  от
загара  лицо  со  следами  всех пороков было перерезано тысячью
морщин, а глубоко сидящие, злобно сверкающие глаза  и  длинный,
тонкий,  костлявый  нос придавали ему сходство со старой хищной
птицей.
     Он переводил взгляд то на Шерлока Холмса, то на меня.
     -- Который из вас Холмс? -- промолвил наконец посетитель.
     -- Это мое имя, сэр, -- спокойно ответил мой друг. -- Но я
не знаю вашего.
     -- Я доктор Гримеби Ройлотт из Сток-Морона.
     -- Очень рад. Садитесь,  пожалуйста,  доктор,  --  любезно
сказал Шерлок Холмс.
     -- Не  стану  я  садиться!  Здесь  была  моя  падчерица. Я
выследил ее. Что она говорила вам?
     -- Что-то не по сезону холодная погода  нынче,  --  сказал
Холмс.
     -- Что она говорила вам? -- злобно закричал старик.
     -- Впрочем,  я  слышал,  крокусы  будут отлично цвести, --
невозмутимо продолжал мой приятель.
     -- Ага, вы хотите отделаться от меня! -- сказал наш гость,
делая шаг вперед и размахивая охотничьим  хлыстом.  --  Знаю  я
вас,  подлеца.  Я уже и прежде слышал про вас. Вы любите совать
нос в чужие дела.
     Мой друг улыбнулся.
     -- Вы проныра!
     Холмс улыбнулся еще шире.
     -- Полицейская ищейка!
     Холмс от души расхохотался.
     -- Вы удивительно приятный собеседник, --  сказал  он.  --
Выходя отсюда, закройте дверь, а то, право же, сильно сквозит.
     -- Я  выйду  только  тогда,  когда выскажусь. Не вздумайте
вмешиваться в мои дела. Я знаю, что мисс Стоунер была здесь,  я
следил за ней! Горе тому, кто станет у меня на пути! Глядите!
     Он  быстро  подошел  к  камину,  взял  кочергу и согнул ее
своими огромными загорелыми руками.
     -- Смотрите, не попадайтесь мне в лапы!  --  прорычал  он,
швырнув искривленную кочергу в камин и вышел из комнаты.
     -- Какой  любезный господин! -- смеясь, сказал Холмс. -- Я
не такой великан, но если  бы  он  не  ушел,  мне  пришлось  бы
доказать ему, что мои лапы ничуть не слабее его лап.
     С этими словами он поднял стальную кочергу и одним быстрым
движением распрямил ее.
     -- Какая  наглость  смешивать  меня с сыщиками из полиции!
Что ж, благодаря этому происшествию наши исследования стали еще
интереснее. Надеюсь, что наша  приятельница  не  пострадает  от
того,  что  так  необдуманно  позволила  этой скотине выследить
себя. Сейчас, Уотсон, мы позавтракаем, а затем я  отправлюсь  к
юристам и наведу у них несколько справок.
     Было уже около часа, когда Холмс возвратился домой. В руке
у него  был  лист  синей  бумаги,  весь  исписанный заметками и
цифрами.
     -- Я видел завещание покойной жены доктора, -- сказал  он.
-- Чтобы  точнее  разобраться  в нем, мне пришлось справиться о
нынешней стоимости ценных бумаг, в которых  помещено  состояние
покойной.  В  год  смерти общий доход ее составлял почти тысячу
фунтов стерлингов, но с тех пор  в  связи  с  падением  цен  на
сельскохозяйственные продукты, уменьшился до семисот пятидесяти
фунтов  стерлингов.  Выйдя  замуж,  каждая  дочь имеет право на
ежегодный  доход  в   двести   пятьдесят   фунтов   стерлингов.
Следовательно,  если  бы  обе  дочери вышли замуж, наш красавец
получал  бы  только  жалкие  крохи.  Его   доходы   значительно
уменьшились бы и в том случае, если бы замуж вышла лишь одна из
дочерей.  Я  не  напрасно  потратил утро, так как получил ясные
доказательства, что  у  отчима  были  весьма  веские  основания
препятствовать   замужеству  падчериц.  Обстоятельства  слишком
серьезны, Уотсон, и нельзя терять  ни  минуты,  тем  более  что
старик  уже  знает,  как  мы  интересуемся  его делами. Если вы
готовы, надо поскорей вызвать кэб и ехать на вокзал.  Буду  вам
чрезвычайно  признателен,  если  вы  сунете в карман револьвер.
Револьвер -- превосходный  аргумент  для  джентльмена,  который
может  завязать  узлом  стальную  кочергу.  Револьвер да зубная
щетка -- вот и все, что нам понадобится.
     На вокзале Ватерлоо нам посчастливилось сразу  попасть  на
поезд.  Приехав  в Летерхед, мы в гостинице возле станции взяли
двуколку и проехали миль пять живописными дорогами Суррея.  Был
чудный  солнечный день, и лишь несколько перистых облаков плыло
по небу. На деревьях и на живой изгороди возле дорог только что
распустились зеленые почки, и воздух был напоен  восхитительным
запахом влажной земли.
     Странным    казался    мне   контраст   между   сладостным
пробуждением весны и ужасным делом, из-за которого  мы  прибыли
сюда. Мой приятель сидел впереди, скрестив руки, надвинув шляпу
на  глаза,  опустив подбородок на грудь, погруженный в глубокие
думы. Внезапно он поднял голову, хлопнул меня по плечу и указал
куда-то вдаль.
     -- Посмотрите!
     Обширный парк  раскинулся  по  склону  холма,  переходя  в
густую рощу на вершине; из-за веток виднелись очертания высокой
крыши и шпиль старинного помещичьего дома.
     -- Сток-Морон? -- спросил Шерлок Холмс.
     -- Да, сэр, это дом Гримеби Ройлотта, -- ответил возница.
     -- Видите,  вон  там строят, -- сказал Холмс. -- Нам нужно
попасть туда.
     -- Мы едем к  деревне,  --  сказал  возница,  указывая  на
крыши,  видневшиеся  в некотором отдалении слева. -- Но если вы
хотите скорей попасть к дому, вам лучше перелезть  здесь  через
забор,  а потом пройти полями по тропинке. По той тропинке, где
идет эта леди.
     -- А эта леди как будто мисс  Стоунер,  --  сказал  Холмс,
заслоняя  глаза  от солнца. -- Да, мы лучше пойдем по тропинке,
как вы советуете.
     Мы вышли  из  двуколки,  расплатились,  и  экипаж  покатил
обратно в Летерхед.
     -- Пусть  этот малый думает, что мы архитекторы, -- сказал
Холмс, когда мы лезли через  забор,  --  тогда  наш  приезд  не
вызовет  особых  толков.  Добрый день, мисс Стоунер! Видите, мы
сдержали свое слово!
     Наша  утренняя   посетительница   радостно   спешила   нам
навстречу.
     -- Я  с  таким  нетерпением ждала вас! -- воскликнула дна,
горячо пожимая нам руки.  --  Все  устроилось  чудесно:  доктор
Ройлотт уехал в город и вряд ли возвратится раньше вечера.
     -- Мы  имели  удовольствие  познакомиться  с  доктором, --
сказал Холмс и в двух словах рассказал о том, что произошло.
     Мисс Стоунер побледнела.
     -- Боже мой! -- воскликнула она. -- Значит, он шел за мной
следом!
     -- Похоже на то.
     -- Он  так  хитер,  что  я  никогда  не  чувствую  себя  в
безопасности. Что он скажет, когда возвратится?
     -- Придется  ему  быть  осторожнее, потому что здесь может
найтись кое-кто похитрее его. На  ночь  запритесь  от  него  на
ключ.  Если он будет буйствовать, мы увезем вас к вашей тетке в
Харроу... Ну, а теперь надо как можно лучше использовать время,
и потому проводите нас, пожалуйста, в те  комнаты,  которые  мы
должны обследовать.
     Дом  был  из серого, покрытого лишайником камня и имел два
полукруглых крыла, распростертых, словно  клешни  у  краба,  по
обеим  сторонам  высокой  центральной  части.  В  одном из этих
крыльев окна были выбиты и заколочены  досками;  крыша  местами
провалилась.   Центральная   часть   казалась  почти  столь  же
разрушенной,  зато  правое  крыло  было  сравнительно   недавно
отделано,  и по шторам на окнах, по голубоватым дымкам, которые
вились из труб, видно было, что живут именно здесь.  У  крайней
стены  были  воздвигнуты  леса,  начаты кое-какие работы. Но ни
одного каменщика не было видно.
     Холмс стал медленно расхаживать по нерасчищенной  лужайке,
внимательно глядя на окна.
     -- Насколько  я  понимаю,  тут  комната, в которой вы жили
прежде. Среднее окно -- из комнаты вашей сестры, а третье окно,
то, что поближе  к  главному  зданию,  --  из  комнаты  доктора
Ройлотта...
     -- Совершенно  правильно.  Но  теперь  я  живу  в  средней
комнате.
     -- Понимаю, из-за ремонта. Кстати, как-то незаметно, чтобы
эта стена нуждалась в столь неотложном ремонте.
     -- Совсем не нуждается. Я думаю, это просто предлог, чтобы
убрать меня из моей комнаты.
     -- Весьма  вероятно.  Итак,  вдоль  противоположной  стены
тянется  коридор,  куда  выходят  двери  всех  трех  комнат.  В
коридоре, без сомнения, есть окна?
     -- Да, но очень маленькие. Пролезть сквозь них невозможно.
     -- Так как вы обе  запирались  на  ключ,  то  из  коридора
попасть к вам в комнаты нельзя. Будьте любезны, пройдите в свою
комнату и закройте ставни.
     Мисс  Стоунер  исполнила его просьбу. Холмс предварительно
осмотрев окно,  употребил  все  усилия,  чтобы  открыть  ставни
снаружи,  но безуспешно: не было ни одной щелки, сквозь которую
можно было бы просунуть хоть лезвие ножа, чтобы поднять  засов.
При  помощи  лупы  он  осмотрел  петли, но они были из твердого
железа и крепко вделаны в массивную стену.
     -- Гм! -- проговорил он, в раздумье почесывая  подбородок.
-- Моя первоначальная гипотеза не подтверждается фактами. Когда
ставни  закрыты,  в  эти окна не влезть... Ладно, посмотрим, не
удастся ли нам выяснить что-нибудь, осмотрев комнаты изнутри.
     Маленькая боковая дверь открывалась в выбеленный известкой
коридор, в который выходили двери всех трех  спален.  Холмс  не
счел  нужным  осматривать  третью комнату, и мы сразу прошли во
вторую, где теперь спала мисс Стоунер и где умерла  ее  сестра.
Это  была  просто  обставленная  комнатка с низким потолком и с
широким камином, одним из тех, которые встречаются в  старинных
деревенских  домах.  В  одном  углу  стоял  комод;  другой угол
занимала узкая кровать, покрытая белым одеялом; слева  от  окна
находился  туалетный  столик.  Убранство  комнаты довершали два
плетеных стула  да  квадратный  коврик  посередине.  Панели  на
стенах были из темного, источенного червями дуба, такие древние
и  выцветшие,  что  казалось, их не меняли со времени постройки
дома.
     Холмс  взял  стул  и  молча  уселся  в  углу.  Глаза   его
внимательно  скользили  вверх  и  вниз по стенам, бегали вокруг
комнаты, изучая и осматривая каждую мелочь.
     -- Куда  проведен  этот  звонок?  --  спросил  он  наконец
указывая  на  висевший  над  кроватью  толстый  шнур от звонка,
кисточка которого лежала на подушке.
     -- В комнату прислуги.
     -- Он как будто новее всех прочих вещей.
     -- Да, он проведен всего несколько лет назад.
     -- Вероятно, ваша сестра просила об этом?
     -- Нет, она никогда им  не  пользовалась.  Мы  всегда  все
делали сами.
     -- Действительно,  здесь этот звонок -- лишняя роскошь. Вы
меня извините, если я  задержу  вас  на  несколько  минут:  мне
хочется хорошенько осмотреть пол.
     С лупой в руках он ползал на четвереньках взад и вперед по
полу,  пристально  исследуя  каждую  трещину в половицах. Также
тщательно он осмотрел и  панели  на  стенах.  Потом  подошел  к
кровати,  внимательно  оглядел  ее  и  всю стену снизу доверху.
Потом взял шнур от звонка и дернул его.
     -- Да ведь звонок поддельный! -- сказал он.
     -- Он не звонит?
     -- Он даже не соединен с проволокой. Любопытно! Видите, он
привязан к крючку как раз  над  тем  маленьким  отверстием  для
вентилятора.
     -- Как странно! Я и не заметила этого.
     -- Очень  странно...  -- бормотал Холмс, дергая шнур. -- В
этой комнате многое обращает на себя внимание. Например,  каким
нужно  быть  безумным  строителем,  чтобы  вывести вентилятор в
соседнюю комнату, когда его с такой  же  легкостью  можно  было
вывести наружу!
     -- Все это сделано тоже очень недавно, -- сказала Элен.
     -- Примерно в одно время со звонком, -- заметил Холмс.
     -- Да,  как  раз  в  то  время  здесь  произвели кое-какие
переделки.
     -- Интересные переделки:  звонки,  которые  не  звонят,  и
вентиляторы,  которые не вентилируют. С вашего позволения, мисс
Стоунер, мы перенесем наши исследования в другие комнаты.
     Комната доктора Гримеби Ройлотта была больше, чем  комната
его  падчерицы,  но обставлена так же просто. Походная кровать,
небольшая    деревянная     полка,     уставленная     книгами,
преимущественно  техническими, кресло рядом с кроватью, простой
плетеный  стул  у  стены,  круглый  стол  и  большой   железный
несгораемый  шкаф -- вот и все, что бросалось в глаза при входе
в  комнату.  Холмс  медленно  похаживал  вокруг,   с   живейшим
интересом исследуя каждую вещь.
     -- Что  здесь?  --  спросил  он,  стукнув  по несгораемому
шкафу.
     -- Деловые бумаги моего отчима.
     -- Ого! Значит, вы заглядывали в этот шкаф?
     -- Только раз, несколько лет назад. Я помню, там была кипа
бумаг.
     -- А нет ли в нем, например, кошки?
     -- Нет. Что за странная мысль!
     -- А вот посмотрите!
     Он снял со шкафа маленькое блюдце с молоком.
     -- Нет, кошек мы не держим. Но зато у нас  есть  гепард  и
павиан.
     -- Ах, да! Гепард, конечно, всего только большая кошка, но
сомневаюсь,  что  такое  маленькое блюдце молока может насытить
этого зверя. Да, в этом надо разобраться.
     Он присел на корточки перед стулом и принялся  с  глубоким
вниманием изучать сиденье.
     -- Благодарю  вас,  все  ясно,  -- сказал он, поднимаясь и
кладя лупу в карман. -- Ага, вот еще кое-что весьма интересное!
     Внимание его привлекла небольшая собачья плеть, висевшая в
углу кровати. Конец ее был завязан петлей.
     -- Что вы об этом думаете, Уотсон?
     -- По-моему, самая обыкновенная  плеть.  Не  понимаю,  для
чего понадобилось завязывать на ней петлю.
     -- Не такая уж обыкновенная... Ах, сколько зла на свете, и
хуже всего,  когда  злые  дела совершает умный человек!.. Ну, с
меня достаточно, мисс, я узнал все, что мне нужно, а  теперь  с
вашего разрешения мы пройдемся по лужайке.
     Я  никогда  не  видел  Холмса таким угрюмым и насупленным.
Некоторое  время  мы  расхаживали  взад  и  вперед  в  глубоком
молчании,  и  ни  я,  ни  мисс Стоунер не прерывали течения его
мыслей, пока он сам не очнулся от задумчивости.
     -- Очень  важно,  мисс  Стоунер,  чтобы  вы   в   точности
следовали моим советам, -- сказал он.
     -- Я исполню все беспрекословно.
     -- Обстоятельства  слишком  серьезны, и колебаться нельзя.
От вашего полного повиновения зависит ваша жизнь.
     -- Я целиком полагаюсь на вас.
     -- Во-первых, мы оба -- мой друг и я  --  должны  провести
ночь в вашей комнате.
     Мисс Стоунер и я взглянули на него с изумлением.
     -- Это  необходимо.  Я  вам  объясню.  Что  это там, в той
стороне? Вероятно, деревенская гостиница?
     -- Да, там "Корона".
     -- Очень хорошо. Оттуда видны ваши окна?
     -- Конечно.
     -- Когда ваш отчим вернется,  скажите,  что  у  вас  болит
голова, уйдите в свою комнату и запритесь на ключ. Услышав, что
он пошел спать, вы снимете засов, откроете ставни вашего окна и
поставите   на  подоконник  лампу;  эта  лампа  будет  для  нас
сигналом. Тогда,  захватив  с  собой  все,  что  пожелаете,  вы
перейдете  в  свою  бывшую комнату. Я убежден, что, несмотря на
ремонт, вы можете один раз переночевать в ней.
     -- Безусловно.
     -- Остальное предоставьте нам.
     -- Но что же вы собираетесь сделать?
     -- Мы проведем ночь в  вашей  комнате  и  выясним  причину
шума, напугавшего вас.
     -- Мне   кажется,  мистер  Холмс,  что  вы  уже  пришли  к
какому-то выводу, --  сказала  мисс  Стоунер,  дотрагиваясь  до
рукава моего друга.
     -- Быть может, да.
     -- Тогда,  ради  всего  святого,  скажите  хотя бы, отчего
умерла моя сестра?
     -- Прежде чем ответить, я хотел бы  собрать  более  точные
улики.
     -- Тогда   скажите   по   крайней   мере,   верно  ли  мое
предположение, что она умерла от внезапного испуга?
     -- Нет, неверно: я полагаю, что  причина  ее  смерти  была
более вещественна... А теперь, мисс Стоунер, мы должны покинуть
вас,  потому  что, если мистер Ройлотт вернется и застанет нас,
вся поездка окажется совершенно напрасной. До свидания!  Будьте
мужественны, сделайте все, что я сказал, и не сомневайтесь, что
мы быстро устраним грозящую вам опасность.
     Мы с Шерлоком Холмсом без всяких затруднений сняли номер в
гостинице  "Корона".  Номер наш находился в верхнем этаже, и из
окна видны были ворота парка и обитаемое крыло  сток-моронского
дома.  В  сумерках  мы  видели, как мимо проехал доктор Гримеби
Ройлотт; его  грузное  тело  вздымалось  горой  рядом  с  тощей
фигурой  мальчишки,  правившего  экипажем.  Мальчишке  не сразу
удалось открыть тяжелые железные  ворота,  и  мы  слышали,  как
рычал  на  него  доктор,  и видели, с какой яростью он потрясал
кулаками. Экипаж въехал  в  ворота,  и  через  несколько  минут
сквозь  деревья  замелькал  свет от лампы, зажженной в одной из
гостиных. Мы сидели в потемках, не зажигая огня.
     -- Право, не знаю,  --  сказал  Холмс,  --  брать  ли  вас
сегодня ночью с собой! Дело-то очень опасное.
     -- А я могу быть полезен вам?
     -- Ваша помощь может оказаться неоценимой.
     -- Тогда я непременно пойду.
     -- Спасибо.
     -- Вы  говорите  об  опасности. Очевидно, вы видели в этих
комнатах что-то такое, чего не видел я.
     -- Нет, я видел то же, что и вы, но сделал другие выводы.
     -- Я не заметил в комнате  ничего  примечательного,  кроме
шнура  от  звонка, но, признаюсь, не способен понять, для какой
цели он может служить.
     -- А на вентилятор вы обратили внимание?
     -- Да, но мне кажется,  что  в  этом  маленьком  отверстии
между  двумя комнатами нет ничего необычного. Оно так мало, что
даже мышь едва ли может пролезть сквозь него.
     -- Я знал об этом вентиляторе прежде, чем  мы  приехали  в
Сток-Морон.
     -- Дорогой мой Холмс!
     -- Да,  знал. Помните, мисс Стоунер сказала, что ее сестра
чувствовала запах сигар, которые курит доктор  Ройлотт?  А  это
доказывает,  что  между  двумя  комнатами  есть  отверстие,  и,
конечно, оно очень мало, иначе его заметил бы  следователь  при
осмотре комнаты. Я решил, что тут должен быть вентилятор.
     -- Но какую опасность может таить в себе вентилятор?
     -- А  посмотрите,  какое странное совпадение: над кроватью
устраивают вентилятор, вешают шнур, и леди, спящая на  кровати,
умирает. Разве это не поражает вас?
     -- Я до сих пор не могу связать эти обстоятельства.
     -- А в кровати вы не заметили ничего особенного?
     -- Нет.
     -- Она  привинчена  к  полу. Вы когда-нибудь видели, чтобы
кровати привинчивали к полу?
     -- Пожалуй, не видел.
     -- Леди не могла  передвинуть  свою  кровать,  ее  кровать
всегда  оставалась  в  одном  и том же положении по отношению к
вентилятору и шнуру. Этот  звонок  приходится  называть  просто
шнуром, так как он не звонит.
     -- Холмс!  --  вскричал я. -- Кажется, я начинаю понимать,
на что вы намекаете. Значит, мы явились как раз вовремя,  чтобы
предотвратить ужасное и утонченное преступление.
     -- Да,   утонченное   и   ужасное.  Когда  врач  совершает
преступление, он  опаснее  всех  прочих  преступников.  У  него
крепкие  нервы и большие знания. Палмер и Причард1 были лучшими
специалистами в своей области. Этот человек очень хитер,  но  я
надеюсь, Уотсон, что нам удастся перехитрить его. Сегодня ночью
нам  предстоит  пережить немало страшного, и потому, прошу вас,
давайте пока спокойно закурим трубки и проведем  эти  несколько
часов, разговаривая о чем-нибудь более веселом.
     Часов  около  девяти  свет,  видневшийся  между деревьями,
погас, и усадьба погрузилась во тьму. Так прошло  часа  два,  и
вдруг  ровно  в  одиннадцать одинокий яркий огонек засиял прямо
против нашего окна.
     -- Это сигнал для нас, -- сказал Холмс, вскакивая. -- Свет
горит в среднем окне.
     Выходя, он сказал хозяину гостиницы, что мы идем в гости к
одному знакомому и, возможно, там и переночуем. Через минуту мы
вышли на темную дорогу. Свежий ветер дул  нам  в  лицо,  желтый
свет, мерцая перед нами во мраке, указывал путь.
     Попасть  к  дому было нетрудно, потому что старая парковая
ограда обрушилась во многих местах. Пробираясь между деревьями,
мы достигли лужайки, пересекли ее и  уже  собирались  влезть  в
окно,  как  вдруг какое-то существо, похожее на отвратительного
урода-ребенка,  выскочило  из   лавровых   кустов,   бросилось,
корчась,  на траву, а потом промчалось через лужайку и скрылось
в темноте.
     -- Боже! -- прошептал я. -- Вы видели?
     В первое мгновение Холмс  испугался  не  меньше  меня.  Он
Схватил  мою  руку  и  сжал  ее,  словно  тисками.  Потом  тихо
рассмеялся и, приблизив  губы  к  моему  уху,  пробормотал  еле
слышно:
     -- Милая семейка! Ведь это павиан.
     Я  совсем  забыл  о  любимцах  доктора.  А гепард, который
каждую минуту может оказаться у нас на  плечах?  Признаться,  я
почувствовал  себя  значительно  лучше,  когда,  следуя примеру
Холмса, сбросил ботинки, влез в окно и очутился в спальне.  Мой
друг  бесшумно закрыл ставни, переставил лампу на стол и быстро
оглядел комнату. Здесь было все как днем. Он приблизился ко мне
и, сложив руку трубкой, прошептал так тихо, что  я  едва  понял
его:
     -- Малейший звук погубит нас.
     Я кивнул головой, показывая, что слышу.
     -- Нам  придется  сидеть  без  огня.  Сквозь вентилятор он
может заметить свет.
     Я кивнул еще раз.
     -- Не засните -- от  этого  зависит  ваша  жизнь.  Держите
револьвер наготове. Я сяду на край кровати, а вы на стул.
     Я  вытащил  револьвер  и  положил его на угол стола. Холмс
принес с собой длинную, тонкую трость и поместил ее возле  себя
на  кровать  вместе  с  коробкой  спичек и огарком свечи. Потом
задул лампу, и мы остались в полной темноте.
     Забуду ли я когда-нибудь эту страшную бессонную  ночь!  Ни
один звук не доносился до меня. Я не слышал даже дыхания своего
друга,  а  между  тем знал, что он сидит в двух шагах от меня с
открытыми глазами, в таком же напряженном,  нервном  состоянии,
как  и  я.  Ставни  не  пропускали  ни малейшего луча света, мы
сидели в абсолютной тьме. Изредка снаружи доносился крик ночной
птицы, а раз у  самого  нашего  окна  раздался  протяжный  вой,
похожий  на кошачье мяуканье: гепард, видимо, гулял на свободе.
Слышно  было,  как  вдалеке  церковные  часы   гулко   отбивали
четверти.   Какими   долгими   они  казались  нам,  эти  каждые
пятнадцать минут! Пробило двенадцать, час, два, три, а  мы  все
сидели молча, ожидая чего-то неизбежного.
     Внезапно  у вентилятора мелькнул свет и сразу же исчез, но
тотчас  мы  почувствовали  сильный  запах  горелого   масла   и
накаленного  металла.  Кто-то в соседней комнате зажег потайной
фонарь. Я услышал, как что-то двинулось, потом все  смолкло,  и
только  запах  стал  еще сильнее. С полчаса я сидел, напряженно
вглядываясь в темноту. Внезапно послышался какой-то новый звук,
нежный и тихий, словно вырывалась из котла тонкая струйка пара.
И в то же мгновение Холмс вскочил с кровати, чиркнул спичкой  и
яростно хлестнул своей тростью по шнуру.
     -- Вы видите ее, Уотсон? -- проревел он. -- Видите?
     Но  я ничего не видел. Пока Холмс чиркал спичкой, я слышал
тихий отчетливый свист, но внезапный яркий свет так ослепил мои
утомленные глаза, что я не мог ничего разглядеть  и  не  понял,
почему  Холмс  так  яростно  хлещет  тростью.  Однако  я  успел
заметить выражение ужаса и отвращения на его  мертвенно-бледном
лице.
     Холмс  перестал  хлестать  и начал пристально разглядывать
вентилятор, как вдруг тишину ночи прорезал такой ужасный  крик,
какого  я  не  слышал  никогда  в  жизни.  Этот хриплый крик, в
котором смешались страдание, страх  и  ярость,  становился  все
громче  и  громче. Рассказывали потом, что не только в деревне,
но даже в отдаленном домике священника крик этот разбудил  всех
спящих.  Похолодевшие  от ужаса, мы глядели друг на друга, пока
последний вопль не замер в тишине.
     -- Что это значит? -- спросил я, задыхаясь.
     -- Это значит, что все кончено,-- ответил Холмс.  --  И  в
сущности, это к лучшему. Возьмите револьвер, и пойдем в комнату
доктора Ройлотта.
     Лицо  его было сурово. Он зажег лампу и пошел по коридору.
Дважды он стукнул в дверь комнаты доктора, но изнутри никто  не
ответил.  Тогда  он  повернул  ручку  и  вошел в комнату. Я шел
следом за ним, держа в руке заряженный револьвер.
     Необычайное зрелище представилось нашим взорам.  На  столе
стоял  фонарь,  бросая  яркий луч света на железный несгораемый
шкаф, дверца которого была полуоткрыта. У стола  на  соломенном
стуле  сидел  доктор  Гримиби  Ройлотт  в длинном сером халате,
из-под которого  виднелись  голые  лодыжки.  Ноги  его  были  в
красных  турецких  туфлях  без  задников.  На коленях лежала та
самая плеть, которую мы еще днем заметили  в  его  комнате.  Он
сидел,  задрав  подбородок  кверху, неподвижно устремив глаза в
потолок; в глазах застыло выражение страха. Вокруг  его  головы
туго  обвилась  какая-то  необыкновенная,  желтая с коричневыми
крапинками лента. При нашем появлении доктор не  шевельнулся  и
не издал ни звука.
     -- Лента! Пестрая лента! -- прошептал Холмс.
     Я  сделал  шаг вперед. В то же мгновение странный головной
убор  зашевелился,  и  из  волос  доктора  Ройлотта   поднялась
граненая головка и раздувшаяся шея ужасной змеи.
     -- Болотная   гадюка!   --   вскричал   Холмс.   --  Самая
смертоносная индийская змея! Он умер через девять секунд  после
укуса.  "Поднявший  меч  от  меча  и погибнет", и тот, кто роет
другому яму, сам в нее попадет. Посадим эту тварь в ее  логово,
отправим  мисс  Стоунер  в какое-нибудь спокойное место и дадим
знать полиции о том, что случилось.
     Он схватил плеть с колен мертвого, накинул петлю на голову
змеи, стащил ее с ужасного насеста, швырнул внутрь несгораемого
шкафа и захлопнул дверцу.
     Таковы  истинные  обстоятельства  смерти  доктора  Гримсби
Ройлотта из Сток-Морона. Не стану подробно рассказывать, как мы
сообщили  печальную  новость  испуганной  девушке, как утренним
поездом мы препроводили ее на попечение тетки в  Харроу  и  как
туповатое полицейское следствие пришло к заключению, что доктор
погиб   от  собственной  неосторожности,  забавляясь  со  своей
любимицей -- ядовитой змеей. Остальное Шерлок  Холмс  рассказал
мне, когда мы на следующий день ехали обратно.
     -- В  начале  я  пришел к совершенно неправильным выводам,
мой дорогой Уотсон, -- сказал он,  --  и  это  доказывает,  как
опасно   опираться   на  неточные  данные.  Присутствие  цыган,
восклицание несчастной девушки, пытавшейся объяснить,  что  она
увидела, чиркнув спичкой, -- всего этого было достаточно, чтобы
навести  меня  на  ложный  след. Но когда мне стало ясно, что в
комнату невозможно проникнуть ни через дверь,  ни  через  окно,
что  не оттуда грозит опасность обитателю этой комнаты, я понял
свою ошибку, и это  может  послужить  мне  оправданием.  Я  уже
говорил  вам, внимание мое сразу привлекли вентилятор и шнур от
звонка, висящий над кроватью. Когда  обнаружилось,  что  звонок
фальшивый,  а  кровать  прикреплена  к  полу, у меня зародилось
подозрение, что шнур служит лишь мостом, соединяющим вентилятор
с кроватью. Мне сразу же пришла  мысль  о  змее,  а  зная,  как
доктор  любит окружать себя всевозможными индийскими тварями, я
понял, что, пожалуй, угадал. Только такому  хитрому,  жестокому
злодею,  прожившему  много лет на Востоке могло прийти в голову
прибегнуть к яду, который нельзя обнаружить химическим путем. В
пользу этого яда, с его точки зрения, говорило  и  то,  что  он
действует   мгновенно.   Следователь  должен  был  бы  обладать
поистине необыкновенно острым  зрением,  чтобы  разглядеть  два
крошечных  темных  пятнышка,  оставленных  зубами змеи. Потом я
вспомнил о свисте. Свистом доктор звал змею обратно,  чтобы  ее
не  увидели  на  рассвете  рядом  с мертвой. Вероятно, давая ей
молоко, он приучил ее возвращаться к нему.  Змею  он  пропускал
через  вентилятор в самый глухой час ночи и знал наверняка, что
она поползет по шнуру и спустится на кровать. Рано  или  поздно
девушка  должна  была  стать  жертвой  ужасного  замысла,  змея
ужалила бы ее, если не сейчас, то через неделю. Я пришел к этим
выводам еще до того,  как  посетил  комнату  доктора  Ройлотта.
Когда же я исследовал сиденье его стула, я понял, что у доктора
была   привычка   становиться   на   стул,   чтобы  достать  до
вентилятора. А  когда  я  увидел  несгораемый  шкаф,  блюдце  с
молоком   и   плеть,   мои   последние   сомнения  окончательно
рассеялись. Металлический лязг, который слышала  мисс  Стоунер,
был,  очевидно,  стуком  дверцы несгораемого шкафа, куда доктор
прятал змею. Вам  известно,  что  я  предпринял,  убедившись  в
правильности  своих  выводов. Как только я услышал шипение змеи
-- вы, конечно, тоже слыхали его, -- я немедленно зажег свет  и
начал стегать ее тростью.
     -- Вы прогнали ее назад в вентилятор...
     -- ...и  тем самым заставил напасть на хозяина. Удары моей
трости разозлили ее, в ней  проснулась  змеиная  злоба,  и  она
напала  на  первого  попавшегося  ей человека. Таким образом, я
косвенно виновен в смерти доктора Гримеби Ройлотта, но не  могу
сказать, чтобы эта вина тяжким бременем легла на мою совесть.

     Перевод М. Чуковской

     Причания

     1 Палмер, Уильям -- английский врач, отравивший стрихнином
своего приятеля; казнен в 1856 году. Причард, Эдуард Уильям  --
английский  врач,  отравивший  свою  жену и тещу; казнен в 1865
году.




     Артур Конан-Дойль. Постоянный пациент

     Просматривая довольно непоследовательные записки, коими  я
пытался  проиллюстрировать  особенности  мышления  моего  друга
мистера Шерлока Холмса, я вдруг обратил  внимание  на  то,  как
трудно  было подобрать примеры, которые всесторонне отвечали бы
моим целям. Ведь в тех случаях, когда Холмс  совершил  tour  de
force1  аналитического мышления и демонстрировал значение своих
особых методов расследования, сами  факты  часто  бывали  столь
незначительны   и   заурядны,  что  я  не  считал  себя  вправе
опубликовывать их. С другой стороны, нередко случалось, что  он
занимался  расследованиями некоторых дел, имевших по своей сути
выдающийся и  драматический  характер,  не  роль  Холмса  в  их
раскрытии была менее значительная, чем это хотелось бы мне, его
биографу.  Небольшое дело, которое я описал под заглавием "Этюд
в багровых тонах", и  еще  одно,  более  позднее,  связанное  с
исчезновением  "Глории  Скотт",  могут  послужить  примером тех
самых сцилл и харибд, которые извечно угрожают  историку.  Быть
может,  роль, сыгранная моим другом в деле, к описанию которого
я  собираюсь  приступить,  и  не  очень  видна,   но   все   же
обстоятельства  дела  настолько  значительны,  что  я  не  могу
позволить себе исключить его из своих записок.
     Был душный пасмурный октябрьский день, к  вечеру,  однако,
повеяло прохладой.
     -- А что, если нам побродить по Лондону, Уотсон? -- сказал
мой друг.
     Сидеть  в  нашей  маленькой  гостиной  было невмоготу, и я
охотно согласился. Мы гуляли часа три по Флит-стрит и  Стрэнду,
наблюдая за калейдоскопом уличных сценок. Беседа с Холмсом, как
всегда  очень  наблюдательным и щедрым на остроумные замечания,
была захватывающе интересна.
     Мы вернулись на Бейкер-стрит часов в  десять.  У  подъезда
стоял экипаж.
     -- Гм!  Экипаж  врача... -- сказал Холмс. -- Практикует не
очень давно, но уже имеет  много  пациентов.  Полагаю,  приехал
просить нашего совета! Как хорошо, что мы вернулись!
     Я был достаточно сведущ в дедуктивном методе Холмса, чтобы
проследить  ход  его  мыслей.  Стоило  ему заглянуть в плетеную
сумку, висевшую в экипаже и освещенную уличным фонарем, как  по
характеру  и  состоянию  медицинских  инструментов он мгновенно
сделал вывод, чей это экипаж. А свет  в  окне  одной  из  наших
комнат  во  втором  этаже говорил о том, что этот поздний гость
приехал именно к нам. Мне было  любопытно,  что  бы  это  могло
привести   моего  собрата-медика  в  столь  поздний  час,  и  я
проследовал за Холмсом в наш кабинет.
     Когда  мы  вошли,  со  стула  у  камина  поднялся  бледный
узколицый человек с рыжеватыми бакенбардами. Ему было не больше
тридцати трех-тридцати четырех лет, но выглядел он старше. Судя
по  ему унылому лицу землистого оттенка, жизнь не баловала его.
Как и все легкоранимые люди, он был и порывист и  застенчив,  а
его  худая  белая рука, которой он, вставая, взялся за каминную
доску, казалась скорей рукой художника, а не хирурга. Одежда на
нем была спокойных тонов: черный сюртук, темные брюки, цветной,
но скромный галстук.
     -- Добрый вечер, доктор, -- любезно сказал Холмс. --  Рад,
что вам пришлось ждать лишь несколько минут.
     -- Вы что же, говорили с моим кучером?
     -- Нет,  я  определил  это  по  свече,  которая  стоит  на
столике. Пожалуйста, садитесь и расскажите, чем могу служить.
     -- Я доктор Перси Тревельян, -- сказал  наш  гость.  --  Я
живу в доме номер четыреста три, по Брук-стрит.
     -- Не вы ли автор монографии о редких нервных болезнях? --
спросил я.
     Когда  он  услышал, что я знаком с его книгой, бледные его
щеки порозовели от удовольствия.
     -- На эту работу так редко ссылаются,  что  я  уже  совсем
похоронил  ее, -- сказал он. Мои издатели говорили мне, что она
раскупается убийственно плохо. А вы сами, я полагаю, тоже врач?
     -- Военный хирург в отставке.
     -- Я всегда увлекался нервными заболеваниями  и  хотел  бы
специализироваться  на них, но приходится довольствоваться тем,
что есть. Впрочем, мистер Шерлок  Холмс,  это  не  относится  к
делу,  и  я вполне понимаю, что у вас каждая минута на счету. С
некоторых пор у меня в  доме  на  Брук-стрит  происходят  очень
странные вещи, а сегодня вечером дело приняло такой оборот, что
я  больше  не мог ждать ни часа и принужден был приехать к вам,
чтобы просить вашего совета и помощи.
     Шерлок Холмс сел и раскурил трубку.
     -- Располагайте  мною,  --  сказал   он.   --   Расскажите
подробно, что вас встревожило.
     -- Сущие  пустяки,  --  сказал  доктор Тревельян, -- я мне
даже  стыдно  говорить  о  них.  Однако  они  привели  меня   в
растерянность,  а  последнее  происшествие  таково, что я лучше
расскажу вам  все  по  порядку,  и  вы  уже  сами  решите,  что
существенно, а что нет.
     Придется  начать  с  того,  как  я  учился.  Видите  ли, я
закончил Лондонский университет, и не думайте, что я  пою  себе
дифирамбы, но мои профессора возлагали на меня большие надежды.
По  окончании университета я не бросил исследовательской работы
и остался на небольшой  должности  в  клинике  при  Королевском
колледже.  Мне посчастливилось привлечь внимание к своей работе
о редких случаях каталепсии и в конце  концов  получить  премию
Брюса   Пинкертона  и  медаль  за  свою  монографию  о  нервных
болезнях,  только  что  упомянутую  вашим  другом.  Скажу,   не
преувеличивая,  что  в  то  время  мне  все  прочили  блестящую
будущность.
     У меня было одно препятствие: я был беден.  Меня  нетрудны
понять   --   врачу-специалисту,  который  метит  высоко,  надо
начинать  свою  карьеру  на  одной  из  улиц,   примыкающих   к
Кавендиш-сквер.  где  снять и обставить квартиру стоит безумных
денег. Не говоря уже об этих издержках, надо еще как-то жить  в
течение  нескольких лет и при этом держать приличный выезд. Вес
это было мне не по карману, и я решил вести экономную  жизнь  и
копить  деньги,  чтобы  лет  через  десять  можно было заняться
частной практикой. И вдруг мне помог случай.
     Однажды  утром  ко  мне  в  комнату  ввалился   совершенно
незнакомый  человек,  некий  господин  Блессингтон,  и  с  ходу
приступил к делу.
     "Вы тот  самый  Перси  Тревельян,  который  за  выдающиеся
успехи недавно получил премию?" -- спросил он.
     Я поклонился.
     "Отвечайте  мне  прямо,  -- продолжал он, -- так как это в
ваших же интересах. Чтобы иметь успех, ума у вас хватит. А  вот
как насчет такта?"
     Услышав этот неожиданный вопрос, я не мог не улыбнуться.
     "Наверно, я не лишен этого достоинства".
     "У  вас  есть  какие-нибудь дурные привычки? Вы выпиваете,
а?"
     "Да что вы в самом деле, сэр!" -- воскликнул я.
     "Ладно, ладно! Тогда  все  в  порядке.  Но  я  был  обязан
спросить. Как же вы с такой головой и не у дел?"
     Я пожал плечами.
     "Да,  ну же! -- сказал он со свойственной ему живостью. --
Старая история. В голове у вас больше,  чем  в  кармане,  а?  А
чтобы  вы  сказали, если бы для начала я помог вам обосноваться
на Брук-стрит?"
     Я смотрел на него в изумлении.
     "О, это я ради собственной выгоды, не вашей, -- сказал он.
-- Сказать откровенно, -- если это подойдет вам, то обо  мне  и
говорить нечего. Видите ли, у меня есть несколько лишних тысяч,
и я думаю вложить этот капитал в вас".
     "Но почему?" -- едва мог вымолвить я.
     "Ну,  это  такое  же прибыльное дело, как и всякое другое,
только более безопасное".
     "И что я должен делать?"
     "Сейчас объясню. Я сниму дом, обставлю его,  буду  платить
слугам...   Словом,   заправлять   всем.  Вам  остается  только
просиживать штаны в кабинете. Я дам вам денег на мелкие расходы
и все прочее.  Вы  будете  отдавать  мне  три  четверти  своего
заработка, остальное оставлять себе".
     -- Вот  с  таким  странным  предложением,  мистер Холмс, и
обратился ко мне этот Блессингтон.  Я  не  буду  злоупотреблять
вашим  терпением,  излагая  подробности  наших  переговоров. На
Благовещенье я переехал и стал принимать больных, рассчитываясь
с мистером Блессингтоном почти на тех самых  условиях,  которые
он  предложил.  Он  и  сам поселился тут же в доме, став чем-то
вроде  постоянного  пациента,  живущего  при  кабинете   врача.
Оказалось, что у него слабое сердце и он нуждается в постоянном
наблюдении.  Две  лучшие  комнаты  на втором этаже он занял под
собственные гостиную и спальню. Привычки у него  были  странные
-- он  избегал  общества  и  очень  редко выходил. Не отличаясь
особой пунктуальностью,  он  был  сама  пунктуальность  лишь  в
одном.  Каждый  вечер  в  один  и  тот  же час он заходил в мой
кабинет, просматривал книгу  приема  больных,  откладывал  пять
шиллингов  и  три  пенса  из  каждой  заработанной мною гинеи и
забирал все остальные деньги, пряча их в сундук, стоявший в его
комнате. Скажу вам откровенно, что  у  него  ни  разу  не  было
оснований сожалеть о помещении своего капитала. С самого начала
дело  оказалось  прибыльным.  Первые  же  успехи  и  репутация,
которую я завоевал в клинике, позволили мне быстро выдвинуться,
и за последние два года я обогатил его.
     Таковы, мистер  Холмс,  мое  прошлое  и  мои  отношения  с
мистером   Блессингтоном.  Остается  только  рассказать,  какие
события привели меня сегодня к вам.
     Несколько недель назад  мистер  Блессингтон  вошел  в  мой
кабинет  в  очень возбужденном состоянии. Он говорил о каком-то
ограблении,  которое,  по  его  словам,   было   совершенно   в
Вест-Энде. Это, насколько мне помнится, сильно взволновало его,
и  он  заявил, что мы должны поставить дополнительные засовы на
двери и окна, не откладывая этого дела ни на день. Целую неделю
он пребывал в страшном беспокойстве, то и  дело  выглядывая  из
окон  и  прекратив  короткие  прогулки, которые обычно совершал
перед обедом. Наблюдая его поведение, я вдруг подумал,  что  он
смертельно  боится чего-то или кого-то, но, когда я спросил его
об этом прямо, он  стал  так  ругаться,  что  я  принужден  был
прекратить   разговор.   Со   временем  его  страхи  постепенно
рассеялись, и он вернулся было к прежним привычкам,  как  вдруг
новое  событие  повергло  его  в  такое  состояние, что на него
просто жалко было смотреть. В нем он пребывает и по сей день.
     А случилось вот что.  Два  дня  назад  я  получил  письмо,
которое я сейчас прочту вам. На нем нет ни обратного адреса, ни
даты отправления.
     "Русский  дворянин,  живущий в настоящее время в Англии --
говорится в нем, -- был бы весьма признателен, если  бы  доктор
Перси  Тревельян  согласился принять его. Вот уже несколько лет
он страдает припадками  каталепсии,  а,  как  известно,  доктор
Тревельян  -- знаток этой болезни. Он предполагает зайти завтра
в четверть седьмого вечера, если доктор  Тревельян  сочтет  для
себя удобным находиться дома в это время".
     Это  письмо  меня  заинтересовало,  так  как каталепсия --
заболевание очень редкое. Ровно в назначенный час я был у  себя
в кабинете. Слуга ввел пациента.
     Это  был  пожилой  человек,  худой,  серьезный, обладающий
самой заурядной внешностью, -- русского дворянина я представлял
себе совсем другим. Гораздо больше меня поразила наружность его
товарища -- высокого молодого человека, удивительно  красивого,
со  смуглым  злым лицом и руками, ногами и грудью Геркулеса. Он
поддерживал своего спутника под локоть и  помог  ему  сесть  на
стул с такой заботливостью, какой вряд ли можно было ожидать от
человека его внешности.
     "Простите,  доктор,  что  я  вошел  тоже, -- сказал он мне
по-английски, но несколько пришепетывая. -- Это мой отец, и его
здоровье для меня все".
     Я был тронут сыновней тревогой.
     "Может быть, вы хотите остаться с отцом во время  приема?"
-- спросил я.
     "Боже  упаси!  -- воскликнул он, в ужасе всплеснув руками.
-- Я не могу выразить, как больно мне смотреть на отца. Если  с
ним  случится  один  из его ужасных припадков, я не переживу. У
меня самого исключительно чувствительная нервная система.
     С вашего позволения, пока вы будете  заниматься  отцом,  я
подожду в приемной".
     Я, разумеется, согласился, и молодой человек вышел. Я стал
расспрашивать пациента о его болезни и вел подробные записи. Он
не отличался умом, и ответы его часто были невразумительны, что
я относил  за  счет  плохого  владения  языком. Вдруг он вообще
перестал отвечать на мои вопросы, и, обернувшись к  нему,  я  с
удивлением  увидел,  что  он  сидит  на  стуле  очень  прямо, с
неподвижным лицом  и  смотрит  на  меня  в  упор  бессмысленным
взглядом. У него снова начался приступ его загадочной болезни.
     Сначала  я  почувствовал жалость и страх. Но потом, как ни
стыдно  признаться,  профессиональный  интерес  взял  верх.   Я
записывал   температуру   и  пульс  своего  пациента,  проверял
неподвижность его мышц, обследовал рефлексы. Никаких отклонений
от моих прежних  наблюдений  не  было.  В  подобных  случаях  я
получал  хорошие  результаты  путем  ингаляции нитрита амила, и
сейчас, кажется, представилась превосходная возможность еще раз
проверить эффективность этого лекарства.  Бутыль  с  лекарством
была  в  моей  лаборатории на первом этаже. Оставив пациента на
стуле, я побежал за ней. Ища бутыль, я замешкался и вернулся...
скажем, минут через пять. Представьте мое  изумление,  когда  я
обнаружил, что комната пуста, а моего пациента и след простыл!
     Первым  делом  я, разумеется, выбежал в приемную. Сын ушел
тоже. Дверь  в  прихожую  была  закрыта,  но  не  заперта.  Мой
слуга-мальчик,  который пускает пациентов еще неопытен и далеко
не отличается расторопностью. Он ждет  внизу  и  бежит  наверх,
чтобы  проводить  пациентов к двери, когда я звоню из кабинета.
Он ничего не слышал, и все это оставалось  для  меня  полнейшей
загадкой.  Немного погодя пришел с прогулки мистер Блессингтон.
Я ему ничего не сказал, потому что последнее время,  по  правде
говоря, старался общаться с ним как можно меньше.
     Я  никогда  не  думал, что мне придется увидеть русского и
его сына  еще  раз,  и  поэтому  можете  представить  себе  мое
удивление,  когда  сегодня  вечером  они  оба  явились ко мне в
кабинет в тот же час.
     "Я очень прошу вас извинить меня за вчерашний  неожиданный
уход, доктор", -- сказал мой пациент.
     "Признаться, я очень удивился", -- сказал я.
     "Видите  ли,  дело  в  том,  -- пояснил он, -- что когда я
прихожу в себя после припадков, то почти ничего не  помню,  что
со  мной  было  до  этого.  Я  очнулся,  как  мне показалось, в
незнакомой комнате и в изумлении поспешил выйти на улицу".
     "А я, -- добавил сын, -- увидев,  что  отец  прошел  через
приемную,  естественно, подумал, что прием закончился. И только
когда мы пришли домой, я стал понимать, что произошло".
     "Ну,  что  ж,  --  сказал  я,  рассмеявшись,   --   ничего
серьезного  не  случилось, разве что вы заставили меня поломать
голову. Итак, не соблаговолите ли, сэр, пройти в приемную, а  я
снова займусь вашим отцом".
     Примерно  полчаса  старый  джентльмен  рассказывал  мне  о
симптомах болезни, а потом, выписав рецепт, я  проводил  его  к
сыну.
     Я  уже  говорил  вам,  что  в  этот час мистер Блессингтон
обычно прогуливался. Вскоре он  пришел  и  поднялся  наверх.  И
тотчас  я  услышал,  как  он  сбегает  вниз. Мистер Блессингтон
ворвался ко мне в кабинет в паническом страхе.
     "Кто заходил в мою комнату?" -- крикнул он.
     "Никто", -- ответил я.
     "Вы врете! -- вопил он. -- Поднимитесь и посмотрите".
     Я решил не обращать внимания на его грубость -- он был вне
себя от ужаса. Мы поднялись наверх, и  он  показал  мне  следы,
отпечатавшиеся на пушистом ковре.
     "Вы думаете, это мои?" -- кричал он.
     Таких  больших  следов он, конечно, оставить не мог, и они
были явно свежие. Сегодня днем,  как  вы  знаете,  шел  сильный
дождь,  и  у  меня побывали только отец с сыном. Значит, пока я
занимался с  отцом,  сын,  ожидавший  в  приемной,  с  какой-то
неизвестной  мне  целью  входил  в  комнату  моего  постоянного
пациента. Из комнаты ничего не пропало, но  следы,  несомненно,
свидетельствовали, что там кто-то побывал.
     Мне  показалось,  что  мистер Блессингтон волнуется как-то
чрезмерно, впрочем, тут бы всякий потерял покой. Опустившись  в
кресло,  он  буквально  рыдал,  и  мне  стоило  великих  трудов
привести его в чувство. Это он предложил мне отправиться к вам,
и я счел его предложение вполне уместным, так как  происшествие
действительно  очень странное, хотя и не такое ужасное, как это
померещилось мистеру Блессингтону. Если бы вы поехали сейчас со
мной, то мне бы хоть удалось успокоить его. Впрочем,  по-моему,
он вряд ли способен объяснить, что его так взволновало.
     Шерлок   Холмс   слушал   этот   длинный   рассказ   очень
внимательно, и я понял, что дело его увлекло.  Как  всегда,  на
лице  его ничего не отражалось, только веки набрякли, да, пыхтя
трубкой, он выпускал более густые клубы дыма всякий раз,  когда
доктор  рассказывал  очередной  странный эпизод. Как только наш
гость кончил держать речь, Холмс молча вскочил, сунул  мне  мою
шляпу,  взял со стола собственную и пошел следом за Тревельяном
к двери. Не прошло и четверти часа, как  мы  подъехали  к  дому
врача  на  Брук-стрит.  Это был скромный, ничем не выделяющийся
дом,  в  каких  живут  врачи,  имеющие  практику  в  Вест-Энде.
Мальчик-слуга  открыл  нам дверь, и мы тотчас стали подниматься
наверх по широкой лестнице, покрытой хорошим ковром.
     Но тут случилось нечто странное... Свет  наверху  внезапно
погас, и из темноты донесся пронзительный, дрожащий голос:
     -- У меня пистолет. Еще шаг, и я буду стрелять.
     -- Это уже выходит за всякие рамки, мистер Блессингтон! --
возмутился доктор Тревельян.
     -- А,  это  вы,  доктор?  --  проговорили  из  темноты,  и
послышался вздох облегчения. -- А джентльмены, что с  вами,  --
они и в самом деле те, за кого себя выдают?
     Мы чувствовали, что из темноты нас изучающе рассматривают.
     -- Да, это те самые.
     -- Ладно,  можете  подняться,  и  если вас раздражают меры
предосторожности, которые я принял, то прошу прощения.
     Говоря это, он снова зажег газ на лестнице, и  мы  увидели
перед  собой  странного  человека,  вид  которого, как и голос,
свидетельствовал о расстроенных нервах. Он был очень толст,  но
когда-то,  видно, был еще толще, потому что щеки у него висели,
как у гончей, большими складками. Он был болезненно  бледен,  а
редкие рыжеватые волосы от пережитого страха стояли дыбом. Рука
его  сжимала  пистолет,  который  он  сунул  в карман, когда мы
приблизились.
     -- Добрый вечер, мистер Холмс, -- сказал  он.  --  Большое
спасибо,  что  приехали.  Еще  никто  так  не  нуждался в вашем
совете, как я сейчас. Наверно, доктор Тревельян  уже  рассказал
вам о совершенно недопустимом вторжении в мою комнату?
     -- Совершенно  верно,  --  сказал  Шерлок Холмс. -- Мистер
Блессингтон, кто эти два человека и почему они вам досаждают?
     -- Видите  ли,  понимаете  ли,   --   суетливо   заговорил
постоянный    пациент,   --   мне   трудно   сказать   что-либо
определенное. Да и почем мне знать, мистер Холмс?
     -- Значит, не знаете?
     -- Входите, пожалуйста. Ну, сделайте одолжение, войдите.
     Он провел нас  в  свою  спальню,  большую  и  обставленную
удобной мебелью.
     -- Вы  видите  это?  --  спросил  он, показывая на большой
черный сундук, стоявший у спинки кровати. -- Я никогда  не  был
особенно  богатым  человеком,  мистер  Холмс...  За всю жизнь я
только раз вложил деньги в дело... вот доктор Тревельян не даст
мне соврать. И банкирам я не верю. Я бы не доверил свои  деньги
банкиру  ни за что на свете, мистер Холмс. Между нами, все свое
маленькое состояние  я  храню  в  этом  сундуке,  и  вы  теперь
понимаете,  что  я  пережил,  когда  в комнату ко мне вломились
незнакомые люди.
     Холмс  изучающе  посмотрел  на  Блессингтона   и   покачал
головой.
     -- Если  вы  будете обманывать меня, я ничего не смогу вам
посоветовать, -- сказал он.
     --Но я же вам все рассказал.
     Досадливо махнув рукой.  Холмс  резко  повернулся  к  нему
спиной.
     -- Спокойной ночи, доктор Тревельян, -- сказал он.
     -- И  вы  не дадите никакого совета? -- дрогнувшим голосом
воскликнул Блессингтон.
     -- Мой совет вам, сэр, говорить только правду.
     Через минуту мы были уже на улице  и  зашагали  домой.  Мы
пересекли  Оксфорд-стрит, прошли половину Харли-стрит, и только
тогда мой друг наконец заговорил.
     -- Простите, что напрасно вытащил вас из дому, Уотсон.  Но
если покопаться, дело это интересное.
     -- А я не вижу здесь ничего серьезного, -- признался я.
     -- Вполне очевидно, что двое... может, их больше, но будем
считать,  что  двое...  по какой-то причине решили добраться до
этого  человека,  этого  Блессингтона.  В  глубине  души  я  не
сомневаюсь,  что  как  в  первом,  так  и  во втором случае тот
молодой человек проникал в комнату Блессингтона, а его сообщник
весьма нехитрым способом отвлекал доктора.
     -- А каталепсия?
     -- Злостная симуляция, Уотсон,  хотя  мне  и  не  хотелось
говорить  об  этом нашему специалисту. Симулировать эту болезнь
очень легко. Я и сам это проделывал.
     -- Что же было потом?
     По чистой случайности оба раза  Блессингтон  отсутствовал.
Столь  необычный  час  для  своего  визита  к врачу они выбрали
только потому, что в это время в приемной нет других пациентов.
Но так уж совпало, что Блессингтон совершает свой моцион именно
в этот час --  они,  видно,  не  очень  хорошо  знакомы  с  его
привычками.  Разумеется, если бы замышлялся простой грабеж, они
бы по крайней мере попытались обшарить комнату. Кроме  того,  я
прочел  в глазах этого человека, что страх пробрал его до мозга
костей. Трудно  поверить,  что,  имея  двух  таких  мстительных
врагов, он ничего не знает об их существовании. Он, разумеется,
отлично  знает,  кто  эти люди, но у него есть причины скрывать
это. Возможно даже, завтра он станет более разговорчивым.
     -- А нельзя ли допустить иное предположение, -- сказал  я,
-- без    сомнения,   совершенно   невероятное,   но   все   же
убедительное?    Может    быть,    всю    эти     историю     с
каталептиком-русским и его сыном измыслил сам доктор Тревельян,
которому надо было забраться в комнату к Блессингтону?
     При  свете  газового  фонаря  я  увидел, что моя блестящая
версия вызвала у Холмса улыбку.
     -- Дорогой Уотсон, -- сказал он, -- это было  первое,  что
пришло  мне  в  голову, но рассказу доктора есть подтверждение.
Этот молодой человек оставил следы не только в комнате, но и на
лестничном ковре. Молодой человек существует. Он носит  ботинки
с  тупыми  носами,  а  не остроносые, как Блессингтон, и они на
дюйм с третью побольше размером, чем докторские. Ну,  а  теперь
сразу  в постель, ибо я буду удивлен, если поутру мы не получим
каких-нибудь новостей с Брук-стрит.
     Предсказание  Шерлока  Холмса  сбылось,  и  новость   была
трагическая.  В  половине  восьмого утра, когда хмурый день еще
только занимался, Холмс уже стоял в халате у моей постели.
     -- Уотсон, -- сказал он, -- нас ждет экипаж.
     -- А что такое?
     -- Дело Брук-стрит.
     -- Есть новости?
     -- Трагические,  но  какие-то  невнятные,  --  сказал  он,
поднимая  занавеску.  --  Поглядите...  вот  листок из записной
книжки, и на нем накарябано карандашом: "Ради Бога,  приезжайте
немедленно. П. Т.".
     Наш   друг   доктор   и   сам,  кажется,  потерял  голову.
Поторопитесь, дорогой Уотсон, нас срочно .ждут.
     Примерно через четверть часа мы уже были в доме врача.  Он
выбежал нам навстречу с лицом, перекосившимся от ужаса.
     -- Такая беда! -- воскликнул он, сдавливая пальцами виски.
     -- Что случилось?
     -- Блессингтон покончил с собой.
     Холмс присвистнул.
     -- Да, этой ночью он повесился.
     Мы  вошли,  и  доктор повел нас в комнату, которая по виду
была его приемной.
     -- Я даже не соображаю,  что  делаю,  --  говорил  он.  --
Полиция уже наверху. Я потрясен до глубины души.
     -- Когда вы узнали об этом?
     -- Каждый   день   рано  утром  ему  относили  чашку  чая.
Горничная  вошла  примерно  в  семь,  и  несчастный  уже  висел
посередине  комнаты.  Он  привязал  веревку к крюку, на котором
обычно висела тяжелая лампа, и спрыгнул с того самого  сундука,
что показал нам вчера.
     Холмс стоял, глубоко задумавшись.
     -- С  вашего  позволения,  --  сказал  он наконец, -- я бы
поднялся наверх и взглянул на все сам.
     Мы оба в сопровождении доктора пошли наверх.
     За дверью спальни  нас  ожидало  ужасное  зрелище.  Я  уже
говорил  о  том  впечатлении дряблости, которое производил этот
Блессингтон.  Теперь,  когда  он  висел  на  крюке,   оно   еще
усилилось.  В  лице не осталось почти ничего человеческого. Шея
вытянулась, как у ощипанной курицы, и по контрасту с  ней  тело
казалось  еще  более  тучным и неестественным. На нем была лишь
длинная  ночная  рубаха,  из-под  которой   окоченело   торчали
распухшие  лодыжки и нескладные ступни. Рядом стоял щеголеватый
инспектор, делавший заметки в записной книжке.
     -- А, мистер Холмс, -- сказал он, когда мой друг вошел. --
Рад видеть вас.
     -- Доброе утро, Лэннер, -- откликнулся Холмс. --  Надеюсь,
вы  не  против  моего вмешательства. Вы уже слышали о событиях,
предшествовавших этому происшествию?
     -- Да, кое-что слышал.
     -- Ну, и каково ваше мнение?
     -- Насколько  я  могу  судить,  Блессингтон  обезумел   от
страха.  Посмотрите  на  постель -- он провел беспокойную ночь.
Вот довольно  глубокий  отпечаток  его  тела.  Вы  знаете,  что
самоубийства чаще всего совершаются часов в пять утра. Примерно
в это время он и повесился. И, наверно, заранее все обдумал.
     -- Судя  по  тому,  как затвердели его мышцы, он умер часа
три назад, -- сказал я.
     -- Что-нибудь особенное в комнате обнаружили?  --  спросил
Холмс.
     -- Нашли на подставке для умывальника отвертку и несколько
винтов. И ночью здесь, видно, много курили. Вот четыре сигарных
окурка, которые я подобрал в камине.
     -- Г-м! -- произнес Холмс. -- Нашли вы его мундштук?
     -- Нет.
     -- А портсигар?
     -- Да, он был у него в кармане пальто.
     Холмс открыл портсигар и понюхал единственную оставшуюся в
нем сигару.
     -- Это гаванская сигара, а это окурки сигар особого сорта,
который импортируется голландцами из их ост-индских колоний. Их
обычно  заворачивают  в солому, как вы знаете, и они потоньше и
подлиннее, чем сигары других сортов.
     Он взял четыре окурка  и  стал  рассматривать  их  в  свою
карманную лупу.
     -- Две  сигары  выкурены через мундштук, а две просто так,
-- продолжал он. -- Две были обрезаны не очень острым ножом,  а
концы  двух  других -- откушены набором великолепных зубов. Это
не самоубийство, мастер Лэннер.  Это  тщательно  продуманное  и
хладнокровно совершенное убийство.
     -- Не может быть! -- воскликнул инспектор.
     -- Почему же это не может быть?
     -- А  зачем  убивать  человека таким неудобным способом --
вещать?
     -- Вот это мы и должны узнать.
     -- Как убийцы могли проникнуть сюда?
     -- Через парадную дверь.
     -- Но она была заперта на засов.
     -- Ее заперли после того, как они вошли.
     -- Почем вы знаете?
     -- Я видел следы.  Простите,  через  минуту  я,  возможно,
сообщу вам еще кое-какие сведения.
     Он   подошел   к  двери  и,  повернув  ключ  в  замке,  со
свойственной ему методичностью  осмотрел  ее.  Затем  он  вынул
ключ,  который  торчал  с внутренней стороны, и тоже обследовал
его. Постель, ковер, стулья, камин, труп и веревка -- все  было
по  очереди  осмотрено,  пока,  наконец,  Холмс  не заявил, что
удовлетворен,  после  чего  он,  призвав  на  помощь   меня   и
инспектора,  отрезал веревку, на которой висел труп несчастного
Блессингтона, и почтительно прикрыл его простыней.
     -- Откуда взялась веревка? -- спросил я.
     -- Ее  отрезали  отсюда,  --  сказал   доктор   Тревельян,
вытягивая  из-под кровати веревку, уложенную в большой круг. --
Он ужасно боялся пожаров и всегда держал ее  поблизости,  чтобы
бежать через окно, если лестница загорится.
     -- Это,  должно  быть, избавило убийц от лишних хлопот, --
задумчиво сказал Холмс. -- Да, все свершилось очень просто, и я
сам  буду  удивлен,  если  к  полудню  не  сообщу  вам  причины
преступления.  Я  возьму  фотографию  Блессингтона,  ту, что на
камине. Она может помочь мне в моем расследовании.
     -- Но, ради Бога, объясните нам, что же  здесь  произошло,
-- взмолился доктор.
     -- Последовательность  событий  ясна для меня, как будто я
сам здесь присутствовал, -- сказал Холмс. -- Преступников  было
трое: один -- молодой, другой -- пожилой, а каков был третий, я
пока  определить не могу. Вряд ли надо говорить, что первые два
-- те самые, что выдавали себя  за  русского  дворянина  и  его
сына, и, следовательно, у нас есть их полный словесный портрет.
Они  были  впущены сообщником, находившимся в доме. Примите мой
совет, инспектор, и  арестуйте  слугу-мальчишку,  который,  как
помнится, поступил к вам, доктор, на службу совсем недавно.
     -- Этого  постреленка  нигде  не  могут  найти,  -- сказал
доктор Тревельян. -- Горничная и кухарка только что искали его.
     Холмс пожал плечами.
     -- Он сыграл в этой драме немаловажную роль, -- сказал он.
-- Три преступника поднялись по лестнице на цыпочках -- пожилой
шел первым, молодой -- вторым, а неизвестный замыкал шествие...
     -- Это уж слишком, дорогой Холмс! -- воскликнул я.
     -- Судя по тому, как накладываются друг  на  друга  следы,
сомнений  быть не может. Я имел возможность изучить, кому какие
принадлежат следы, когда побывал здесь вчера вечером. Затем все
трое подошли к комнате мистера Блессингтона,  дверь  в  которую
была  заперта.  Ключ  они  повернули с помощью куска проволоки.
Даже  без  лупы  видно  по  царапинам  на  бородке,   что   они
действовали   отмычкой.  Войдя  в  комнату,  они  первым  делом
вставили мистеру Блессингтону кляп. Он, наверно, спал  или  был
так  парализован  страхом,  что  не  мог  кричать.  Стены здесь
толстые, и понятно, что крик его, если даже он успел  крикнуть,
никто   не   слышал.  Затем  --  это  мне  совершенно  ясно  --
злоумышленники устроили совет, что-то вроде суда. Тогда-то  они
и  выкурили  эти сигары. Пожилой сидел на том плетеном стуле --
это он курил через мундштук. Молодой сидел там -- он  стряхивал
пепел на комод. Третий ходил по комнате. Блессингтон, по-моему,
сидел  на  постели,  но  в  этом  я не совсем уверен. Ну, и все
кончилось тем, что они повесили Блессингтона.  Они  так  хорошо
подготовились   к   этому,   что,  наверно,  принесли  с  собой
какой-нибудь блок или шкив, который мог бы  служить  виселицей.
Эта  отвертка  и  винты  были  нужны  им,  как  я  полагаю, для
закрепления  блока.  Но,   увидев   крюк,   они,   естественно,
воспользовались  им.  Покончив с Блессингтоном, они вышли, а их
сообщник запер за ними дверь.
     Все мы с глубоким интересом слушали этот рассказ о  ночных
событиях,   которые   Холмс   восстановил   по  приметам  столь
незаметным и малозначительным, что, даже  видя  их  воочию,  мы
едва  могли  следить за ходом его рассуждений. Инспектор тотчас
вышел, чтобы принять меры по розыску  слуги,  а  мы  с  Холмсом
вернулись завтракать на Бейкер-стрит.
     -- Я  вернусь  к трем, -- сказал он, кончив завтракать. --
Инспектор с доктором уже будут  здесь  к  этому  времени,  и  я
надеюсь окончательно прояснить для них это дело.
     Наши гости пришли в назначенный срок, но мой друг появился
только   без  четверти  четыре.  Однако,  когда  он  вошел,  по
выражению его лица я увидел, что ему сопутствовал полный успех.
     -- Какие новости, инспектор?
     -- Мы нашли мальчишку, сэр.
     -- Превосходно, а я нашел взрослых.
     -- Вы нашли их! -- воскликнули мы в один голос.
     -- Ну, по крайней мере, я узнал, кто они. Ваш Блессингтон,
как я и ожидал, хорошо известен в полицейском управлении. Да  и
его убийцы тоже. Это Биддл, Хэйуорд и Моффат.
     -- Банда,  ограбившая  Уортингдонский  банк! -- воскликнул
инспектор.
     -- Совершенно верно, -- сказал Холмс.
     -- Значит, Блессингтон, должно быть, Сатон?
     -- Да, -- сказал Холмс.
     -- Ну,  тогда  все  встает  на  свои  места,   --   сказал
инспектор.
     Но  мы  с  Тревельяном  смотрели  друг на друга, ничего не
понимая.
     -- Вы,    наверно,    помните    знаменитое     ограбление
Уордингдонского  банка,  --  сказал Холмс. -- В банде было пять
человек -- четверо нам знакомы, а пятого  звали  Картрайт.  Был
убит сторож Тобин, и воры скрылись с семью тысячами фунтов. Это
было в тысяча восемьсот пятом году. Все пятеро были арестованы,
но  убедительных  улик  против них не имелось. Блессингтон, или
Сатон,  самый  гнусный  тип  в  этой  пятерке  бандитов,   стал
доносчиком.  Картрайта  повесили,  а  трем  остальным  дали  по
пятнадцать лет. Не отсидев нескольких лет до полного срока, они
вышли на свободу  на  днях  и  решили,  как  вы  догадываетесь,
выследить  предателя и отомстить ему за смерть товарища. Дважды
они пытались добраться до него и  терпели  неудачу;  на  третий
раз,  как  видите,  получилось.  Теперь  вам  все  ясно, доктор
Тревельян?
     -- Мне кажется, что лучше уж объяснить нельзя,  --  сказал
доктор.  --  И,  конечно, в первый раз он был сильно встревожен
именно в тот день, когда прочел в газетах, что их выпускают  на
свободу.
     -- Совершенно  верно.  А  все  его  страхи,  что его могут
ограбить, для отвода глаз.
     -- Но почему он не сказал всей правды вам?
     -- Ну, видите  ли,  уважаемый  сэр,  он  знал  мстительный
характер  своих  бывших  сообщников  и пытался как можно дольше
скрывать ото всех, кто он на самом  деле.  Это  была  постыдная
тайна, и он не мог заставить себя признаться мне. Однако, каким
бы  негодяем  он  ни  был, он все же жил под защитой английских
законов,  и  я  не  сомневаюсь,  что  вы,  инспектор,   примете
надлежащие  меры.  Щит  правосудия на этот раз не помог, но меч
его по-прежнему обязан карать.
     Таковы были странные  обстоятельства,  связанные  с  делом
постоянного пациента и его врача с Брук-стрит. Полиция так и не
нашла убийц, и в Скотленд-Ярде решили, что они уплыли из Англии
на злополучном пароходе "Норма Крейна", который исчез несколько
лет  назад  со всей командой у берегов Португалии, в нескольких
лигах2 севернее Опорто.  Судебное  дело  против  мальчика-слуги
было   прекращено   за   недостатком  улик.  В  газетах  "тайна
Брук-стрит" до настоящего времени полностью не освещалась.

     Перевод Д. Жукова

     Примечания

     1 подвиг (фр.).
     2 Лига -- мера длины. Морская лига равна 5,56 км.




     Артур Конан-Дойль. Собака Баскервилей

     Повесть

     Глава I. МИСТЕР ШЕРЛОК ХОЛМС

     Мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он
вставал довольно поздно, если не считать тех нередких  случаев,
когда  ему  вовсе не приходилось ложиться. Я стоял на коврике у
камина  и  вертел  в  руках  палку,  забытую  нашим   вчерашним
посетителем,  хорошую  толстую палку с набалдашником -- из тех,
что именуются "веским доказательством". Чуть ниже  набалдашника
было  врезано  серебряное кольцо шириной около дюйма. На кольце
было начертано: "Джеймсу Мортимеру, Ч. К. X. О., от его  друзей
по  ЧКЛ"  и дата: "1884". В прежние времена с такими палками --
солидными, увесистыми, надежными -- ходили  почтенные  домашние
врачи.
     -- Ну-с, Уотсон, какого вы мнения о ней?
     Холмс  сидел спиной ко мне, и я думал, что мои манипуляции
остаются для него незаметными.
     -- Откуда вы знаете, чем я занят? Можно  подумать,  что  у
вас глаза на затылке!
     -- Чего  нет,  того нет, зато передо мной стоит начищенный
до блеска серебряный кофейник, -- ответил он. -- Нет,  в  самом
деле,  Уотсон,  что  вы скажете о палке нашего посетителя? Мы с
вами прозевали его и не знаем, зачем он приходил. А раз уж  нам
так  не  повезло,  придется  обратить  особое  внимание на этот
случайный сувенир. Обследуйте палку и попробуйте воссоздать  по
ней образ ее владельца, а я вас послушаю.
     -- По-моему,  --  начал  я, стараясь по мере сил следовать
методу моего приятеля, -- этот доктор Мортимер -- преуспевающий
медик средних лет, к тому же всеми уважаемый, поскольку  друзья
наделяют его такими знаками внимания.
     -- Хорошо! -- сказал Холмс. -- Превосходно!
     -- Кроме  того,  я склонен думать, что он сельский врач, а
следовательно, ему приходится делать большие концы пешком.
     -- А это почему?
     -- Потому что его палка, в прошлом  весьма  недурная,  так
сбита,  что  я не представляю себе ее в руках городского врача.
Толстый железный наконечник совсем  стерся  --  видимо,  доктор
Мортимер исходил с ней немало миль.
     -- Весьма здравое рассуждение, -- сказал Холмс.
     -- Опять  же  надпись:  "От друзей по ЧКЛ". Я полагаю, что
буквы  "КЛ"  означают  клуб,  вернее  всего  охотничий,  членам
которого   он   оказывал  медицинскую  помощь,  за  что  ему  и
преподнесли этот небольшой подарок.
     -- Уотсон, вы превзошли  самого  себя!  --  сказал  Холмс,
откидываясь  на спинку стула и закуривая папиросу. -- Я не могу
не отметить, что, описывая со свойственной вам любезностью  мои
скромные  заслуги,  вы  обычно  преуменьшаете  свои собственные
возможности. Если от вас самого не исходит яркое сияние, то вы,
во всяком случае, являетесь проводником света.  Мало  ли  таких
людей, которые, не блистая талантом, все же обладают недюжинной
способностью зажигать его в других! Я у вас в неоплатном долгу,
друг мой.
     Я  впервые  услышал  от  Холмса  такое  признание и должен
сказать, что его слова доставили мне огромное удовольствие, ибо
равнодушие этого человека к моему восхищению им и ко всем  моим
попыткам предать гласности метод его работы не раз ущемляло мое
самолюбие.  Кроме  того,  я  был  горд  тем, что мне удалось не
только овладеть методом Холмса, но и применить его  на  деле  и
заслужить этим похвалу моего друга.
     Холмс   взял  палку  у  меня  из  рук  и  несколько  минут
разглядывал    ее    невооруженным    глазом.    Потом,    явно
заинтересовавшись чем-то, отложил папиросу в сторону, подошел к
окну   и   снова   стал   осматривать   палку,   но  уже  через
увеличительное стекло.
     -- Не бог весть что, но все же любопытно,  --  сказал  он,
возвращаясь  на  свое  излюбленное  место  в  углу  дивана.  --
Кое-какие данные здесь, безусловно, есть, они  и  послужат  нам
основой для некоторых умозаключений.
     -- Неужели от меня что-нибудь ускользнуло? -- спросил я не
без чувства  самодовольства. -- Надеюсь, я ничего серьезного не
упустил?
     -- Увы, дорогой мой Уотсон, большая  часть  ваших  выводов
ошибочна.  Когда  я  сказал,  что  вы  служите для меня хорошим
стимулом, это, откровенно говоря, следовало понимать так:  ваши
промахи иногда помогают мне выйти на правильный путь. Но сейчас
вы   не   так   уж  заблуждаетесь.  Этот  человек,  безусловно,
практикует не в городе,  и  ему  приходится  совершать  большие
концы пешком.
     -- Значит, я был прав.
     -- В этом отношении -- да.
     -- Но ведь это всш?
     -- Нет,  нет,  дорогой  мой Уотсон, не всш, далеко не всш.
Так, например, я бы сказал, что подобное подношение врач скорее
всего  может  получить  от  какой-нибудь  лечебницы,  а  не  от
охотничьего  клуба,  а когда перед лечебницей стоят буквы "ЧК",
название "Черингкросская" напрашивается само собой.
     -- Возможно, что вы правы.
     -- Все наводит на такое толкование. И если мы  примем  мою
догадку  за  рабочую  гипотезу,  то  у нас будут дополнительные
данные для воссоздания личности нашего неизвестного посетителя.
     -- Хорошо.   Предположим,   что   буквы   "ЧКЛ"   означают
"Черингкросская  лечебница".  Какие  же  дальнейшие  заключения
можно отсюда вывести?
     -- А вам ничего не приходит в голову? Вы же знакомы с моим
методом. Попробуйте применить его.
     -- Вывод очевиден:  прежде  чем  уехать  в  деревню,  этот
человек практиковал в Лондоне.
     -- А что, если мы пойдем немного дальше? Посмотрите на это
вот под  каким  углом  зрения:  почему  ему был сделан подарок?
Когда его друзья сочли нужным преподнести ему сообща эту  палку
в  знак своего расположения? Очевидно, в то время, когда доктор
Мортимер ушел из лечебницы, решив заняться  частной  практикой.
Ему  поднесли  подарок,  это  нам известно. Предполагается, что
работу в лечебнице он сменил на  сельскую  практику.  Будут  ли
наши  выводы  слишком  смелыми, если мы скажем, что подарок был
сделан именно в связи с его уходом?
     -- Это весьма вероятно.
     -- Теперь  отметьте,  что  он  не  мог  состоять  в  штате
консультантов  лечебницы,  ибо  это  допустимо  только  врачу с
солидной лондонской практикой, а такой врач вряд ли уехал бы из
города. Тогда кем же он был? Если он  работал  там,  не  будучи
штатным  консультантом,  значит,  ему  отводилась скромная роль
куратора1, живущего при лечебнице, то  есть  немногим  большая,
чем  роль  практиканта.  И  он  ушел  оттуда  пять лет назад --
смотрите дату на палке. Таким образом, дорогой мой Уотсон,  ваш
солидный  пожилой  домашний врач испарился, а вместо него перед
нами вырос  весьма  симпатичный  человек  около  тридцати  лет,
нечестолюбивый,   рассеянный   и  нежно  любящий  свою  собаку,
которая, как я приблизительно прикидываю,  больше  терьера,  но
меньше мастифа.
     Я  недоверчиво  рассмеялся,  а  Шерлок  Холмс откинулся на
спинку дивана и пустил в потолок маленькие, плавно колеблющиеся
в воздухе кольца дыма.
     -- Что касается последнего пункта, то  тут  вас  никак  не
проверишь,  --  сказал  я,  -- но кое-какие сведения о возрасте
этого человека и его карьере мы сейчас отыщем.
     Я  снял  со  своей  маленькой  книжной  полки  медицинский
справочник  и  нашел  нужную  фамилий). Там оказалось несколько
Мортимеров, но я сразу же отыскал нашего  посетителя  и  прочел
вслух все, что к нему относилось:
     -- "Мортимер   Джеймс,   с  1882  года  член  Королевского
хирургического общества. Гримпен, Дартмур, графство Девоншир. С
1882 по 1884 год -- куратор Черингкросской лечебницы.  Удостоен
премии  Джексона  по  разделу сравнительной патологии за работу
"Не  следует  ли  считать  болезни   явлением   атавистического
порядка?".    Член-корреспондент    Шведского   патологического
общества. Автор статей "Аномальные явления атавизма" ("Ланцет",
1882),  "Прогрессируем  ли  мы?"  ("Вестник  психологии",  март
1883). Сельский врач приходов Гримпен, Торсли и Хай-Бэрроу".
     -- Ни  слова  об  охотничьем  клубе,  Уотсон, -- с лукавой
улыбкой сказал Холмс, -- зато действительно сельский врач,  как
вы   тонко  подметили.  Мои  умозаключения  правильны.  Что  же
касается прилагательных, то,  если  не  ошибаюсь,  я  употребил
следующие:  симпатичный,  нечестолюбивый и рассеянный. Уж это я
знаю по опыту -- только симпатичные  люди  получают  прощальные
подарки, только самые нечестолюбивые меняют лондонскую практику
на  сельскую  и  только рассеянные способны оставить свою палку
вместо визитной карточки, прождав больше часа в вашей гостиной.
     -- А собака?
     -- Была приучена носить поноску за хозяином. Эта палка  не
из  легких, собака брала ее посередине и крепко сжимала зубами,
следы которых видны совершенно отчетливо.  Судя  по  расстоянию
между  отметинами,  для терьера такие челюсти слишком широки, а
для мастифа узки.  Возможно,  что...  Боже  мой!  Ну,  конечно,
курчавый спаниель!
     Говоря  это,  Холмс  сначала  расхаживал по комнате, потом
остановился у оконной ниши. В его последних  словах  прозвучало
такое твердое убеждение, что я недоуменно взглянул на него:
     -- Послушайте, друг мой, почему вы в этом уверены?
     -- По  той  простой  причине,  что  я  вижу собаку у наших
дверей, а вот и звонок ее хозяина. Не  уходите,  Уотсон,  прошу
вас.  Вы  же с ним коллеги, и ваше присутствие поможет мне. Вот
она, роковая минута, Уотсон! Вы слышите шаги на  лестнице,  эти
шаги  врываются в вашу жизнь, но что они несут с собой -- добро
или зло, неизвестно. Что понадобилось человеку  науки,  доктору
Джеймсу Мортимеру, от сыщика Шерлока Холмса?.. Войдите.
     Наружность  нашего  гостя  удивила меня, ибо я рассчитывал
увидеть типичного сельского  врача.  Доктор  Мортимер  оказался
очень  высоким,  худым  человеком  с  длинным  носом, торчащим,
словно клюв, между серыми, близко посаженными глазами,  которые
ярко  поблескивали за золотой оправой очков. Одет он был, как и
подобает человеку его профессии, но с некоторой  неряшливостью:
сильно  поношенный пиджак, обтрепанные брюки. Он уже сутулился,
несмотря  на   молодые   годы,   и   странно   вытягивал   шею,
благожелательно приглядываясь к нам. Как только наш гость вошел
в комнату, его взгляд тотчас же упал на палку в руках Холмса, и
он с радостным криком потянулся за ней.
     -- Какое  счастье!  А  я  никак не мог вспомнить, где я ее
оставил, здесь или в пароходной компании. Потерять такую  вещь!
Это было бы просто ужасно!
     Подарок? -- спросил Холмс.
     Да, сэр.
     От Черингкросской лечебницы?
     Да, от тамошних друзей ко дню моей свадьбы.
     Ай-ай,   как  это  скверно!  --  сказал  Холмс,  покачивая
головой.
     Доктор Мортимер изумленно заморгал глазами:
     -- А что же тут скверного?
     -- Только то, что вы  нарушили  ход  наших  умозаключений.
Значит, подарок был свадебный?
     -- Да,  сэр. Я женился и оставил лечебницу, а вместе с ней
и все надежды на должность консультанта. Надо было обзаводиться
собственным домом.
     -- Ну, вот видите, мы не так уж сильно ошиблись, -- сказал
Холмс.-- А теперь, доктор Джеймс Мортимер...
     -- Что вы, что вы! У меня нет докторской степени, я  всего
лишь скромный член Королевского хирургического общества.
     И, по-видимому, человек научного склада ума?
     Я  имею  только некоторое отношение к науке, мистер Холмс:
так сказать, собираю  раковины  на  берегу  необъятного  океана
познания.  Если  не  ошибаюсь, я имею честь говорить с мистером
Шерлоком Холмсом, а не с...
     -- Нет, доктор Уотсон вот -- перед вами.
     -- Очень  рад   познакомиться,   сэр.   Ваше   имя   часто
упоминается  рядом  с  именем вашего друга. Вы меня чрезвычайно
интересуете, мистер Холмс. Я никак не ожидал, что у  вас  такой
удлиненный   череп   и  так  сильно  развиты  надбровные  дуги.
Разрешите мне прощупать  ваш  теменной  шов.  Слепок  с  вашего
черепа,    сэр,    мог    бы    служить    украшением    любого
антропологического музея до тех пор, пока не  удастся  получить
самый  оригинал.  Не  сочтите это за лесть, но я просто завидую
такому черепу.
     Шерлок Холмс усадил нашего странного гостя в кресло.
     -- Мы с вами, по-видимому,  оба  энтузиасты  своего  дела,
сэр,  --  сказал он. -- Судя по вашему указательному пальцу, вы
предпочитаете   сами   набивать   папиросы.   Не   стесняйтесь,
закуривайте.
     Доктор  Мортимер  вынул из кармана табак и с поразительной
ловкостью набил папиросу. Его  длинные,  чуть  дрожащие  пальцы
двигались проворно и беспокойно, как щупальца у насекомого.
     Холмс сидел молча, но быстрые, мимолетные взгляды, которые
он бросал на нашего занятного собеседника, ясно говорили о том,
что этот человек сильно интересует его.
     -- Я  полагаю, сэр, -- начал он наконец, -- что вы оказали
мне честь своим вчерашним и сегодняшним  посещением  не  только
ради обследования моего черепа?
     -- Нет,  сэр,  конечно,  нет!  Правда, я счастлив, что мне
представилась такая возможность, но меня привело к  вам  совсем
не это, мистер Холмс. Я человек отнюдь не практической складки,
а  между  тем  передо  мной  внезапно  встала  одна чрезвычайно
серьезная и чрезвычайно странная задача. Считая вас  вторым  по
величине европейским экспертом...
     -- Вот  как,  сэр!  Разрешите полюбопытствовать, кто имеет
честь быть первым? -- довольно резким тоном спросил Холмс.
     -- Труды господина Бертильона2  внушают  большое  уважение
людям с научным складом мышления.
     -- Тогда почему бы вам не обратиться к нему?
     -- Я  говорил,  сэр,  о  "научном складе мышления", но как
практик вы  не  знаете  себе  равных  --  это  признано  всеми.
Надеюсь, сэр, что я не позволил себе излишней...
     -- Так, самую малость, -- ответил Холмс. -- Однако, доктор
Мортимер,  я думаю, что вы поступите совершенно правильно, если
сейчас же, без дальнейших отступлений, расскажете  мне,  в  чем
состоит дело, для разрешения которого вам требуется моя помощь.

     Глава II. ПРОКЛЯТИЕ РОДА БАСКЕРВИЛЕЙ

     -- У  меня  в  кармане  лежит  один  манускрипт, -- сказал
доктор Джеймс Мортимер.
     -- Я заметил это, как только вы вошли, -- сказал Холмс.
     -- Манускрипт очень древний.
     -- Начало восемнадцатого века, если только не подделка.
     -- Откуда вам это известно, сэр?
     -- Разговаривая со мной,  вы  все  время  показываете  мне
краешек  этого  манускрипта  дюйма  в  два шириной. Плох же тот
эксперт,  который  не  сможет  установить  дату   документа   с
точностью   до   одного-двух   десятилетий.  Вам,  может  быть,
приходилось читать мой  небольшой  труд  по  этому  вопросу?  Я
датирую ваш манускрипт тысяча семьсот тридцатым годом.
     -- Точная  дата  тысяча  семьсот  сорок  второй. -- Доктор
Мортимер вынул рукопись из бокового  кармана  пиджака.  --  Эта
фамильная реликвия была отдана мне на сохранение сэром Чарльзом
Баскервилем,   внезапная  и  трагическая  смерть  которого  так
взволновала весь Девоншир три месяца назад. Я  считал  себя  не
только  врачом  сэра  Чарльза,  но и его личным другом. Это был
человек  властный,  умный,  весьма  практический  и  отнюдь  не
фантазер, как ваш покорный слуга. И все же он относился к этому
документу  очень  серьезно  и  был  подготовлен  к  тому концу,
который его постиг.
     Холмс протянул руку, взял манускрипт и  расправил  его  на
коленях.
     -- Уотсон,  присмотритесь  к написанию буквы "д". Это одна
из  тех  особенностей,  которые  помогли  мне  установить  дату
документа.
     Я   глянул   через   его  плечо  на  пожелтевшие  листы  с
полустертыми   строками.   Вверху   страницы   было   написано:
"Баскервиль-холл",  а  ниже  стояли крупные, размашистые цифры:
"1742".
     -- Это, по-видимому, какая-то запись.
     -- Да,  запись  одного  предания,  которое  живет  в  роду
Баскервилей.
     -- Но, насколько я понял, вы пришли посоветоваться со мной
по вопросу  более  практическому  и  более  близкому  к  нам по
времени.
     -- Да, животрепещуще близкому! Он не терпит отлагательств,
его надо решить в течение суток. Рукопись  совсем  короткая,  и
она   имеет   непосредственное   отношение  к  делу.  С  вашего
позволения, я прочту ее вам.
     Откинувшись на спинку кресла. Холмc сомкнул концы  пальцев
и  с  видом  полной  покорности  судьбе  закрыл  глаза.  Доктор
Мортимер повернулся к свету и высоким скрипучим  голосом  начал
читать нам следующую любопытную повесть древних времен:
     -- "Много  есть  свидетельств  о  собаке  Баскервилей, но,
будучи прямым потомком Гуго Баскервиля и будучи наслышан о  сей
собаке от отца своего, а он -- от моего
     деда,  я  положил себе записать сию историю, в подлинности
коей не может быть сомнений. И  я  хочу,  дети  мои,  чтобы  вы
уверовали,  что  высший  судия,  наказующий  нас за прегрешения
наши, волен и отпустить их нам с присущим ему милосердием и что
нет столь тяжкого проклятия,  коего  нельзя  было  бы  искупить
молитвой  и  покаянием. Так предайте же забвению страшные плоды
прошлого, но остерегайтесь грешить в будущем, дабы  снова  всем
нам   на   погибель   не   даровать  свободу  темным  страстям,
причинившим столько зла всему нашему роду.
     Знайте же, что во времена Великого восстания (историю его,
написанную  лордом  Кларендоном,  мужем  большой  учености,   я
всячески  советую  вам прочесть) владетелем поместья Баскервиль
был  Гуго,  того  же  рода,  и  этого  Гуго   можно   со   всей
справедливостью  назвать  человеком  необузданным, нечестивым и
безбожным. Соседи простили бы  ему  все  его  прегрешения,  ибо
святые  никогда  не  водились  в наших местах, но в натуре Гуго
была наклонность  к  безрассудным  и  жестоким  шуткам,  что  и
сделало  имя  его  притчей  во языцех во всем Девоне. Случилось
так, что этот Гуго  полюбил  (если  только  можно  назвать  его
темную  страсть столь чистым именем) дочь одного фермера, земли
коего  лежали  поблизости  от  поместья  Баскервилей.  Но  юная
девица,  известная своей скромностью и добродетелью, страшилась
одного его имени и всячески его избегала. И вот однажды, а  это
было   в  Михайлов  день,  Гуго  Баскервиль  отобрал  из  своих
товарищей шестерых, самых отчаянных и  беспутных,  прокрался  к
ферме  и,  зная,  что отец и братья девицы находятся в отлучке,
увез ее. Вернувшись в Баскервиль-холл, он спрятал свою пленницу
в одном из верхних  покоев,  а  сам,  по  своему  обычаю,  стал
пировать  с  товарищами. Несчастная чуть не лишилась ума, слыша
пение, крики и страшные ругательства, доносившиеся снизу,  ибо,
по  свидетельству  тех,  кто знал Гуго Баскервиля, он был столь
несдержан на язык во хмелю, что, казалось, подобные богохульные
слова могут испепелить человека, осквернившего ими  уста  свои.
Под  конец  страх  довел девушку до того, что она отважилась на
поступок, от  коего  отказался  бы  и  самый  ловкий  и  смелый
мужчина,  а именно: выбралась на карниз, спустилась на землю по
плющу, что оплетал (и по сию пору оплетает) южную стену  замка,
и   побежала   через   болото   в   отчий  дом,  отстоявший  от
баскервильского поместья на три мили.
     По прошествии некоторого времени  Гуго  оставил  гостей  с
намерением отнести своей пленнице еду и питье, а может статься,
в  мыслях  у  него  было  и нечто худшее, но увидел, что клетка
опустела и птичка вылетела на волю. И тогда его  обуял  дьявол,
ибо, сбежав вниз по лестнице в пиршественный зал, он вскочил на
стол,  разметал фляги и блюда и поклялся во всеуслышание отдать
тело свое и душу силам зла, лишь бы настигнуть беглянку. И пока
сотрапезники его стояли, пораженные бушевавшей в  нем  яростью,
один  из  них,  самый бессердечный или самый хмельной, крикнул,
что надо пустить собак по  следу.  Услышав  такие  слова,  Гуго
выбежал  из замка, приказал конюхам оседлать его вороную кобылу
и  спустить  собак  и,  дав  им  понюхать  косынку,  оброненную
девицей,  поскакал  следом  за громко лающей сворой по залитому
лунным светом болоту.
     Сотрапезники его некоторое время стояли молча, не уразумев
сразу, из-за чего  поднялась  такая  суматоха.  Но  вот  до  их
отуманенного  винными  парами рассудка дошло, какое черное дело
будет содеяно на просторах торфяных болот. Тут  все  закричали:
кто  требовал  коня,  кто  пистолет,  кто  еще одну флягу вина.
Потом, несколько  одумавшись,  они  всей  компанией,  числом  в
тринадцать  человек,  вскочили  на  коней  и  присоединились  к
погоне. Луна сияла ярко, преследователи скакали все  в  ряд  по
тому  пути,  каким,  по их расчетам, должна была бежать девица,
если она имела намерение добраться до отчего дома.
     Проехав милю или две, они повстречали пастуха со стадом  и
спросили  его,  не видал ли он погоню. А тот, как рассказывают,
сначала не мог вымолвить ни слова от страха, но  потом  все  же
признался,  что видел несчастную девицу, по следам коей неслись
собаки. "Но я видел и нечто другое, -- присовокупил он. -- Гуго
Баскервиль проскакал мимо меня на  вороной  кобыле,  а  за  ним
молча  гналась  собака,  и не дай мне боже увидеть когда-нибудь
такое исчадие ада у себя за спиной!"
     Пьяные сквайры обругали пастуха  и  поскакали  дальше.  Но
вскоре  мороз  пробежал  у  них по коже, ибо они услышали топот
копыт, и вслед за тем вороная кобыла, вся  в  пене,  пронеслась
мимо  них  без  всадника  и  с  брошенными поводьями. Беспутные
гуляки сбились в кучу, обуянные страхом, но все  же  продолжали
путь,  хотя каждый из них, будь он здесь один, без товарищей, с
радостью  повернул  бы  своего  коня   вспять.   Они   медленно
продвигались вперед и наконец увидели собак. Вся свора, издавна
славившаяся  чистотой  породы  и  свирепостью, жалобно визжала,
теснясь у спуска в глубокий овраг, некоторые  собаки  крадучись
отбегали  в  сторону, а другие, ощетинившись и сверкая глазами,
порывались пролезть в узкую расселину,  что  открывалась  перед
ними.
     Всадники остановились, как можно догадаться, гораздо более
трезвые,  чем  они были, пускаясь в путь. Большинство из них не
решалось сделать вперед ни шагу, но трое самых  смелых  или  же
самых  хмельных направили коней в глубь оврага. И там взорам их
открылась широкая лужайка,  а  на  ней  виднелись  два  больших
каменных столба, поставленные здесь еще в незапамятные времена.
Такие  столбы  попадаются  на  болотах и по сию пору. Луна ярко
освещала лужайку, посреди  которой  лежала  несчастная  девица,
скончавшаяся  от  страха  и  потери  сил.  Но  не  при  виде ее
бездыханного тела и  не  при  виде  лежащего  рядом  тела  Гуго
Баскервиля  почувствовали  трое  бесшабашных  гуляк, как волосы
зашевелились у них на голове.  Нет!  Над  Гуго  стояло  мерзкое
чудовище  --  огромный,  черной  масти  зверь,  сходный видом с
собакой,  но  выше  и  крупнее  всех  собак,  каких  когда-либо
приходилось  видеть  смертному.  И это чудовище у них на глазах
растерзало  горло  Гуго  Баскервилю  и,  повернув  к  ним  свою
окровавленную  морду,  сверкнуло  горящими  глазами.  Тогда они
вскрикнули,  обуянные  страхом,  и,  не   переставая   кричать,
помчались  во  весь  опор по болотам. Один из них, как говорят,
умер в ту  же  ночь,  не  перенеся  того,  чему  пришлось  быть
свидетелем,  а  двое  других  до  конца  дней  своих  не  могли
оправиться от столь тяжкого потрясения.
     Таково, дети мои, предание о  собаке,  причинившей  с  тех
самых пор столько бед нашему роду. И если я решил записать его,
то лишь в надежде на то, что знаемое меньше терзает нас ужасом,
чем недомолвки и домыслы.
     Есть  ли  нужда  отрицать, что многие в нашем роду умирали
смертью внезапной, страшной и таинственной?  Так  пусть  же  не
оставит  нас провидение своей неизреченной милостью, ибо оно не
станет поражать невинных, рожденных после третьего и четвертого
колена, коим грозит отмщение, как сказано в Евангелии.  И  сему
провидению   препоручаю   я   вас,   дети   мои,   и  заклинаю:
остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла
властвуют безраздельно.
     (Написано рукой Гуго  Баскервиля  для  сыновей  Роджера  и
Джона,  и  приказываю  им держать все сие в тайне от сестры их,
Элизабет)".
     Прочитав  это  странное  повествование,  доктор   Мортимер
сдвинул  очки на лоб и уставился на мистера Шерлока Холмса. Тот
зевнул и бросил окурок в камин.
     -- Ну и что же? -- сказал он.
     -- По-вашему, это неинтересно?
     -- Интересно для любителей сказок.
     Доктор  Мортимер  вынул  из  кармана  сложенную   вчетверо
газету:
     -- Хорошо,  мистер Холмс. Теперь мы познакомим вас с более
современным материалом. Вот  номер  "Девонширской  хроники"  от
четырнадцатого  июня  сего года. В нем помещен короткий отчет о
фактах,  установленных  в  связи  со   смертью   сэра   Чарльза
Баскервиля, постигшей его за несколько дней до этого.
     Мой  друг  чуть подался вперед, и взгляд у него стал сразу
внимательным. Поправив очки, доктор Мортимер начал:
     -- "Скоропостижная   смерть   сэра   Чарльза   Баскервиля,
возможного   кандидата   от  партии  либералов  на  предстоящих
выборах, произвела очень тяжелое впечатление  на  весь  Средний
Девоншир.  Хотя  сэр  Чарльз сравнительно недавно обосновался в
Баскервиль-холле, своим радушием и щедростью он успел  снискать
себе любовь и уважение всех, кому приходилось иметь с ним дело.
В  наши  дни  владычества нуворишей3 приятно знать, что потомок
древнего  рода,  знавшего  лучшие  времена,  смог  собственными
руками  нажить  себе состояние и обратить его на восстановление
былого величия своего имени. Как известно, сэр Чарльз  совершал
весьма  прибыльные операции в Южной Африке. В противоположность
тем людям, которые не останавливаются до тех пор,  пока  колесо
фортуны  не  повернется  против  них,  он,  со свойственной ему
трезвостью ума, реализовал свои доходы и вернулся  в  Англию  с
солидным  капиталом.  В  Баскервиль-холле  сэр Чарльз поселился
всего   лишь   два   года   назад,   но   слухи   о   различных
усовершенствованиях  и  планах перестройки поместья, прерванных
его смертью, успели распространиться повсюду. Будучи бездетным,
он не раз выражал намерение еще при жизни  облагодетельствовать
своих земляков, и у многих из здешних жителей есть личный повод
оплакивать  его  безвременную  кончину. О щедрых пожертвованиях
сэра  Чарльза  на  нужды  благотворительности  как  в   местном
масштабе,   так   и  в  масштабе  всего  графства  неоднократно
упоминалось на страницах нашей газеты.
     Нельзя сказать, чтобы следствию удалось полностью выяснить
обстоятельства смерти сэра Чарльза Баскервиля, хотя оно все  же
положило  конец  слухам, рожденным местными суеверными умами. У
нас нет никаких оснований подозревать, что  смерть  последовала
не  от естественных причин. Сэр Чарльз был вдовец и, если можно
так выразиться,  человек  со  странностями.  Несмотря  на  свое
большое  состояние,  он жил очень скромно, и весь штат домашней
прислуги  в  Баскервиль-холле  состоял  из   супружеской   четы
Бэрриморов.   Муж  исполнял  обязанности  дворецкого,  жена  --
экономки. В своих показаниях, совпадающих с показаниями близких
друзей покойного, Бэрриморы отмечают, что здоровье сэра Чарльза
за последнее время заметно ухудшилось. По их словам, он страдал
болезнью сердца, о чем свидетельствовали резкие изменения цвета
лица,  одышка  и  подавленное  состояние  духа.  Доктор  Джеймс
Мортимер,  близкий  друг  и домашний врач покойного, подтвердил
это в своих показаниях.
     С фактической стороны  все  обстояло  весьма  просто.  Сэр
Чарльз   Баскервиль  имел  обыкновение  гулять  перед  сном  по
знаменитой  тисовой  аллее  Баскервиль-холла.  Чета  Бэрриморов
показывает, что он никогда не изменял этой привычке. Четвертого
июня  сэр  Чарльз объявил о своем намерении уехать на следующий
день в Лондон и  приказал  Бэрримору  приготовить  ему  вещи  к
отъезду,  а  вечером,  как  обычно,  отправился на прогулку, во
время которой он всегда  выкуривал  сигару.  Домой  сэр  Чарльз
больше не вернулся. В полночь, увидев, что дверь в холл все еще
открыта,  Бэрримор  встревожился,  зажег фонарь и отправился на
поиски своего хозяина. В тот  день  было  сыро,  и  следы  сэра
Чарльза  ясно  виднелись  в  аллее.  Посередине этой аллеи есть
калитка, которая ведет на торфяные болота.  Судя  по  некоторым
данным, сэр Чарльз стоял около нее несколько минут, потом пошел
дальше... и в самом конце аллеи был обнаружен его труп.
     Тут  остается  невыясненным  одно обстоятельство. Бэрримор
показывает, что  как  только  сэр  Чарльз  отошел  от  калитки,
характер  его следов изменился -- по-видимому, дальше он ступал
на цыпочках. В то время по болоту, недалеко от аллеи,  проходил
цыган-барышник,  некий  Мерфи.  Он  слышал  крики,  но  не  мог
определить, в  какой  стороне  они  раздавались,  так  как,  по
собственному признанию, был сильно пьян. Никаких следов насилия
на   теле  сэра  Чарльза  не  обнаружено.  Правда,  медицинская
экспертиза  отмечает  изменившееся   до   неузнаваемости   лицо
покойного -- доктор Мортимер даже отказался сначала верить, что
перед ним лежит его друг и пациент, но подобное явление нередко
сопровождает  смерть от удушья и упадка сердечной деятельности.
Это подтвердилось в результате вскрытия,  которое  дало  полную
картину застарелого органического порока сердца. Основываясь на
данных  медицинской экспертизы, следствие пришло к заключению о
скоропостижной смерти, что значительно облегчает положение дел,
так как желательно, чтобы наследник сэра  Чарльза  поселился  в
Баскервиль-холле   и   продолжал  прекрасные  начинания  своего
предшественника, прерванные таким трагическим  концом.  Если  б
прозаически   точные   выводы  следователя  не  положили  конец
романтическим домыслам в связи со смертью сэра Чарльза, которые
передавались  по   всему   графству   из   уст   в   уста,   то
Баскервиль-холлу  трудно  было  бы  найти хозяина. Как говорят,
ближайшим родственником  сэра  Чарльза  является  мистер  Генри
Баскервиль  (если  он  жив),  сын  среднего брата покойного. По
последним имеющимся  у  нас  сведениям,  этот  молодой  человек
находится   в  Америке.  Сейчас  приняты  меры  к  тому,  чтобы
разыскать его и сообщить о полученном им большом наследстве".
     Доктор Мортимер сложил газету и сунул ее в карман.
     -- Вот  все,  что  сообщалось  о   смерти   сэра   Чарльза
Баскервиля, мистер Холмс.
     -- Вы  ознакомили  меня  с  делом,  которое  безусловно не
лишено некоторого интереса, и я вам очень признателен  за  это,
-- сказал  Шерлок Холмс. -- В свое время мне приходилось читать
о  нем  в  газетах,  но  тогда  я  был  так  занят  историей  с
ватиканскими   камеями4  и  так  старался  услужить  папе,  что
прозевал несколько любопытных дел в Англии.  Значит,  это  все,
что сообщалось о смерти сэра Чарльза?
     -- Да.
     -- Тогда  познакомьте  меня  с  теми  фактами,  которые не
попали в печать. -- Он  откинулся  на  спинку  кресла,  сомкнул
кончики пальцев и принял вид строгого и беспристрастного судьи.
     -- Мне  еще  ни  с кем не приходилось говорить об этом, --
начал доктор Мортимер, явно волнуясь. -- Я о многом умолчал  на
следствии  по  той простой причине, что человеку науки неудобно
поддерживать слухи, рожденные суеверием. И я считаю, что газета
права: усугублять и без того мрачную репутацию Баскервиль-холла
-- значит   обрекать   его   на   прозябание    без    хозяина.
Руководствуясь  этими  соображениями,  я  предпочел  кое  о чем
умолчать, ибо излишняя откровенность все равно не  принесла  бы
пользы, Но с вами я могу говорить напрямик.
     Торфяные болота -- место довольно безлюдное, поэтому более
или менее  близкие  соседи  стараются почаще встречаться друг с
другом. Что касается меня, то я проводил довольно много времени
в обществе сэра Чарльза Баскервиля.  Если  не  считать  мистера
Френкленда   из   Лефтер-холла   да   еще  натуралиста  мистера
Стэплтона,  в  наших  местах  на  протяжении  многих  миль   не
встретить  ни  одного  образованного человека. Сэр Чарльз любил
уединение, но его болезнь сблизила нас, а  общие  интересы  еще
больше  укрепили  эту близость. Он привез весьма ценные научные
материалы из Южной Африки, и мы с ним  провели  много  приятных
вечеров,    обсуждая    сравнительную   анатомию   бушменов   и
готтентотов5.
     Последнее время  мне  с  каждым  месяцем  становилось  все
яснее,  что нервы сэра Чарльза напряжены до предела. Он верил в
эту  легенду,  которую  я  вам  прочитал,  и,  гуляя  по  своим
владениям,  не  решался  выходить  на  болота  ночью.  Вам  это
покажется нелепостью, мистер Холмс, но сэр  Чарльз  был  твердо
убежден,  что  над  его  родом  тяготеет страшное проклятие, и,
действительно, примеры, которые он приводил из  прошлого  своей
семьи,  были неутешительны. Ему не давала покоя навязчивая идея
о каком-то призрачном существе, и он то и дело спрашивал  меня,
не  видал  ли  я чего-либо странного, когда ходил с визитами по
больным, и не слышал ли собачьего  лая.  Последний  вопрос  сэр
Чарльз  задавал мне особенно часто, и его голос дрожал при этом
от волнения.
     Помню, как сейчас, недели за три до трагического события я
подъехал вечером к Баскервиль-холлу. Сэр Чарльз стоял в  дверях
дома. Я вылез из шарабана и, подойдя к нему, вдруг заметил, что
он  смотрит  куда-то  через  мое плечо с выражением предельного
ужаса в глазах.  Я  круто  обернулся  и  успел  только  мельком
увидеть  в  самом  конце аллеи какое-то животное вроде большого
черного теленка. Сэр Чарльз был в таком волнении и страхе,  что
мне  пришлось  пойти  туда, где оно промелькнуло, н посмотреть,
куда оно делось. Но там ничего не было.
     Это происшествие произвело очень  тяжелое  впечатление  на
моего  друга.  Я  провел  с ним весь тот вечер, и вот тогда-то,
решив объяснить мне причину своей тревоги, он и  попросил  меня
взять  на  сохранение  эту  рукопись,  с  которой я счел нужным
ознакомить вас прежде всего.  Я  упомянул  об  этом  маловажном
случае  только  потому,  что  он  приобрел некоторое значение в
последующей трагедии, но в то  время  все  это  показалось  мне
чистейшим вздором, никак не оправдывающим волнение моего друга.
     Сэр  Чарльз, по моему совету, собирался в Лондон. Сердце у
него было не в порядке, а страх,  не  дававший  ему  ни  минуты
покоя,  явно  сказывался  на  его  здоровье, хотя причины этого
страха были, на мой взгляд, просто вымышленные. Я  рассчитывал,
что  несколько  месяцев  городской  жизни  подействуют  на сэра
Чарльза освежающе и он вернется назад новым человеком. Того  же
мнения  был  мистер  Стэплтон,  который проявлял всегда большую
заботу о здоровье нашего общего друга. И вот в самую  последнюю
минуту разразилось это страшное несчастье.
     Дворецкий  Бэрримор,  нашедший  ночью  тело  сэра Чарльза,
немедленно послал ко  мне  верхом  конюха  Перкинса.  Я  поздно
засиделся за работой и поэтому поспел в Баскервиль-холл быстро,
самое  большее  через  час. Все факты, о которых упоминалось на
следствии, были мною проверены и сопоставлены один с другим.  Я
прошел  по  следам  сэра Чарльза всю тисовую аллею, осмотрел то
место у калитки, где он, по-видимому,  останавливался,  обратил
внимание  на  изменившийся  характер его следов, убедился, что,
кроме них, на мягком гравии видны только  следы  Бэрримора,  и,
наконец, тщательно обследовал тело, к которому до моего приезда
никто  не  прикасался.  Сэр Чарльз лежал ничком, раскинув руки,
вцепившись пальцами в землю, и судорога так исказила его  лицо,
что я не сразу мог опознать труп. Физических повреждений на нем
не оказалось. Но Бэрримор дал ошибочные показания на следствии.
По  его  словам,  на  земле  около  тела  не было Видно никаких
следов. Он просто не заметил их,  а  я  заметил.  На  небольшом
расстоянии  от  сэра  Чарльза  виднелись  совершенно  свежие  и
четкие...
     -- Следы?
     -- Следы.
     -- Мужские или женские?
     Доктор Мортимер как-то странно посмотрел на нас и  ответил
почти шепотом:
     -- Мистер Холмс, это были отпечатки лап огромной собаки!

     Глава III. ЗАДАЧА

     Признаюсь,  что  при  этих словах мороз пробежал у меня по
коже. Судя по тому, как дрожал голос  у  доктора,  он  сам  был
глубоко  взволнован  своим  рассказом. Холмс подался всем телом
вперед, и в глазах у него вспыхнули сухие, колючие  искорки  --
верный признак проснувшегося интереса.
     -- Вы сами их видели?
     -- Точно так же, как вижу вас.
     -- И ничего об этом не сказали!
     -- А зачем?
     -- Неужели, кроме вас, их никто не видел?
     -- Они  были шагах в тридцати от тела, и на них, вероятно,
просто не обратили внимания. Я бы сам ничего не заметил, если б
не вспомнил легенду.
     -- На болотах, должно быть, много овчарок?
     -- Разумеется. Но это была не овчарка.
     -- Вы говорите, что следы очень большие?
     -- Огромные.
     -- Но к телу сэра Чарльза они не приближали?
     -- Нет.
     -- Какая тогда стояла погода?
     -- Сырая, холодная.
     -- Но дождя не было?
     -- Нет.
     -- А что представляет собой эта аллея?
     -- По бокам высокая зеленая изгородь  из  тесно  сросшихся
старых тисов. Посередине -- дорожка футов восьми в ширину.
     -- А между кустарником и дорожкой есть что-нибудь?
     -- Да, по обе стороны идет полоска дерна около шести футов
в ширину.
     -- Если я правильно вас понял, в аллее есть калитка?
     -- Да, и эта калитка ведет на болота.
     -- А других выходов туда нет?
     -- Нет.
     -- Следовательно,  в тисовую аллею можно попасть или прямо
из дома, или через калитку, которая ведет на болота?
     -- Есть еще один выход -- через беседку в дальнем конце.
     -- Сэр Чарльз дошел туда?
     -- Нет, он лежал шагах в пятидесяти от нее.
     -- Теперь, доктор Мортимер, будьте добры ответить  мне  на
один  очень  важный  вопрос:  замеченные  вами следы были не на
траве, а на дорожке?
     -- На траве следов обычно не видно.
     -- Они были на той же стороне дорожки, где калитка?
     -- Да, на самом краю, ближе к калитке.
     -- Чрезвычайно интересно! Еще один  вопрос:  калитка  была
закрыта?
     -- Не только закрыта, но и заперта на висячий замок.
     -- Какой она вышины?
     -- Фута четыре.
     -- Значит, через нее можно перелезть?
     -- Да.
     -- А около самой калитки было что-нибудь обнаружено?
     -- Нет, ничего особенного.
     -- Боже мой! Неужели там не посмотрели?
     -- Нет, я сам смотрел.
     -- И ничего не нашли?
     -- Там  трудно  было  что-нибудь  разобрать.  Сэр  Чарльз,
по-видимому, простоял у калитки минут пять -- десять.
     -- Почему вы так думаете?
     -- Потому что пепел дважды упал с его сигары.
     -- Превосходно! Вот такой помощник нам под стать!  Правда,
Уотсон? Ну, а следы?
     -- Гравий был испещрен его следами. Других я не заметил.
     Шерлок Холмс нетерпеливо ударил себя ладонью по колену.
     -- Ах,  если  б  я  сам там был! -- воскликнул он. -- Это,
по-видимому,  чрезвычайно  интересное   дело.   Какие   богатые
возможности  для  серьезного  научного расследования! Гравий --
это такая страница, на которой я мог бы столько всего прочесть!
А теперь она размыта  дождем,  затоптана  башмаками  любопытных
фермеров...  Ах, доктор Мортимер, доктор Мортимер! Почему же вы
меня сразу не позвали? Какой грех на вашей совести!
     -- Я не мог обратиться к вам, мистер Холмс: ведь тогда мне
пришлось бы предать гласности все эти факты, а я уже  объяснил,
что меня удерживало от такого шага. Кроме того, кроме того...
     -- Что же вы колеблетесь?
     -- Есть некая область, где бессилен самый проницательный и
самый опытный сыщик.
     -- Вы  намекаете,  что мы имеем дело со сверхъестественной
силой?
     -- Я этого не говорю.
     -- Не "говорю", но "думаю"?
     -- С тех пор как произошло это  несчастье,  мистер  Холмс,
мне  рассказали  несколько  случаев,  которые  трудно связать с
естественным ходом вещей.
     -- Например?
     -- Я выяснил,  что  кое-кто  из  местных  жителей  еще  до
трагической смерти сэра Чарльза видел на болотах некое странное
существо,  в точности соответствующее описаниям баскервильского
демона и не похожее ни  на  какое  другое  животное,  известное
науке.  Все  видевшие его утверждали в один голос: это страшный
светящийся призрак непомерной величины. Я опросил  этих  людей.
Их  было  трое:  наш  сосед, человек весьма трезвых взглядов на
вещи, здешний кузнец и один  фермер.  Все  они  рассказывают  о
чудовищном  привидении,  почти  слово в слово повторяя описание
того пса, о котором говорится в  легенде.  Верьте  мне,  мистер
Холмс:  во  всей  нашей  округе  царит ужас, выходить на болото
ночью никто  не  отваживается,  разве  только  самые  отчаянные
смельчаки.
     -- И   вы,   человек   науки,   верите,  что  это  явление
сверхъестественное?
     -- Я сам не знаю, чему верить.
     Холмс пожал плечами.
     -- До  сих  пор  моя  сыскная  деятельность  протекала   а
пределах  этого мира, -- сказал он. -- Я борюсь со злом по мере
своих скромных сил и возможностей, но восставать против  самого
прародителя  зла  будет,  пожалуй, чересчур самонадеянно с моей
стороны. Однако вы не станете отрицать, что следы на гравии  --
вещь весьма реальная?
     -- Собаке, о которой говорится в предании, нельзя отказать
в реальности, если она смогла загрызть человека. И все же в ней
было что-то демоническое.
     -- Я  вижу,  вы  окончательно перешли на сторону мистиков,
доктор Мортимер. Тогда скажите мне вот что. Если  вы  стали  на
такую  точку  зрения, зачем вам понадобился я? Вы говорите мне,
что расследовать обстоятельства смерти сэра Чарльза бесполезно,
и в то же время просите меня взяться за это.
     -- Я ни о чем таком вас не просил.
     -- Тогда чем же я могу помочь вам?
     -- Советом. Скажите мне, как я должен  поступить  с  сэром
Генри  Баскервилем,  который  приедет  на  вокзал  Ватерлоо, --
доктор Мортимер посмотрел на часы, --
     ровно через час с четвертью.
     -- Это и есть наследник?
     -- Да. После смерти сэра Чарльза мы навели о нем справки и
выяснили, что он ведет хозяйство у себя  на  ферме,  в  Канаде.
Судя  от отзывам, это прекрасный, достойнейший молодой человек.
Я  сейчас  говорю  не  как  врач,  а  как  доверенное  лицо   и
душеприказчик сэра Чарльза.
     -- Других претендентов на наследство нет?
     -- Нет.  Единственный  другой  родственник,  о котором нам
удалось кое-что узнать, это  Роджер  Баскервиль,  младший  брат
несчастного  сэра  Чарльза.  Всех  братьев  было трое. Средний,
умерший в молодых годах,-- отец этого Генри.  Младший,  Роджер,
считался в семье паршивой овцой. Он унаследовал баскервилевскую
деспотичность  и  был  как  две  капли  воды похож на фамильный
портрет того самого Гуго Баскервиля. В Англии Роджер не  ужился
и  был  вынужден  скрыться  в Центральную Америку, где и умер в
1876 году от желтой лихорадки. Генри -- последний отпрыск  рода
Баскервилеи.  Через  час пять минут я должен буду встретить его
на вокзале Ватерлоо. Он известил меня телеграммой, что  сегодня
утром   приезжает   в   Саутгемптон.  Так  вот,  мистер  Холмс,
посоветуйте, как мне с ним быть?
     -- А  почему  бы  ему  не  уехать  сразу  в  свое  родовое
поместье?
     -- Да,   такое   решение   напрашивается  само  собой.  Но
вспомните,  что  все  Баскервили,  которые  жили  там,  кончали
трагически.   Я   уверен,   будь  у  сэра  Чарльза  возможность
поговорить со мной перед смертью, он запретил бы мне  привозить
последнего  отпрыска древнего рода в это страшное место. И в то
же время нельзя отрицать, что благоденствие всей нашей  унылой,
нищей округи зависит от того, согласится сэр Генри жить в своем
поместье  или  нет.  Если  Баскервиль-холл будет пустовать, все
начинания сэра Чарльза пойдут  прахом.  Я  боюсь,  как  бы  моя
личная  заинтересованность  в наших местных делах не взяла надо
мной верх, и поэтому обращаюсь за советом к вам.
     Холмс задумался.
     -- В двух словах дело обстоит так, -- сказал  он  наконец.
-- Вы считаете, что некая злая сила делает Дартмур небезопасным
для Баскервилей. Правильно я вас понял?
     -- Во  всяком  случае, некоторые данные для таких опасений
имеются.
     -- Так. Но если ваша  теория  о  сверхъестественных  силах
правильна,  то  они  могут  погубить этого молодого человека не
только в Девоншире, но и в  Лондоне.  Трудно  представить  себе
дьявола  с  такой узкоместной властью. Ведь это не какой-нибудь
член приходского управления.
     -- Если б вам пришлось столкнуться со  всем  этим  самому,
мистер  Холмс,  вы  бы  не стали так шутить. Значит, по-вашему,
молодому человеку  безразлично,  где  быть  --  в  Лондоне  или
Девоншире? Он приезжает через пятьдесят минут. Посоветуйте, что
мне делать?
     -- Я  советую  вам, сэр, позвать кэб, взять с собой своего
спаниеля, который скребется у входной двери, и ехать на  вокзал
встречать сэра Генри Баскервиля.
     -- А потом?
     -- Потом  вы  будете ждать, пока я обдумаю дальнейший план
действий, а до тех пор ничего ему не говорите.
     -- Сколько вам потребуется времени на это?
     -- Одни сутки. Я буду вам весьма обязан, доктор  Мортимер,
если  вы  явитесь сюда завтра в десять часов утра и приведете с
собой сэра Генри Баскервиля. Мне нужно познакомиться с ним.
     -- Хорошо, мистер Холмс.
     Он записал дату и  час  свидания  на  манжете  и,  так  же
рассеянно озираясь по сторонам, быстро вышел из комнаты.
     Холмс окликнул его с площадки:
     -- Еще  один  вопрос,  доктор  Мортимер.  Вы говорите, что
привидение являлось на болотах и раньше?
     -- Да, об этом рассказывают трое.
     А после смерти сэра Чарльза ничего такого не было?
     -- Не знаю. Не слышал.
     -- Благодарю вас. Всего хорошего.
     Холмс сел на свое место в  углу  дивана  и  улыбнулся  той
спокойной, удовлетворенной улыбкой, которая всегда появлялась у
него на лице, когда перед ним вставала достойная его задача.
     -- Уходите, Уотсон?
     -- Да, если я ничем не могу вам помочь.
     -- Нет, друг мой, я обращаюсь к вам за помощью, когда надо
приступать  к  действию.  Но какое великолепное дело1 Во многих
отношениях просто из ряда вон выходящее. Когда будете проходить
мимо Бредли, заверните к нему и  попросите  прислать  мне  фунт
самого  крепкого  табака.  Благодарю  заранее.  Постарайтесь не
возвращаться до вечера. А тогда я с радостью обменяюсь  с  вами
впечатлениями  по поводу чрезвычайно интересной задачи, которую
нам задали сегодня утром.
     Уединение и покой  были  необходимы  моему  другу  в  часы
напряженной   умственной   работы,   когда   он  взвешивал  все
мельчайшие подробности дела, строил одну  за  другой  несколько
гипотез,  сравнивал  их  между  собой  и  решал, какие сведения
существенны и какими можно пренебречь. Поэтому  я  провел  весь
день  в клубе и вернулся на Бейкер-стрит только к вечеру, около
девяти часов.
     Я открыл дверь в гостиную и перепугался -- уж не пожар  ли
у  нас?  --  ибо в комнате стоял такой дым, что сквозь него еле
брезжил огонь лампы. Но мои опасения были напрасны: мне ударило
в нос едким запахом крепчайшего дешевого табака, отчего у  меня
немедленно  запершило  в  горле.  Сквозь  дымовую  завесу я еле
разглядел Холмса, удобно  устроившегося  в  кресле.  Он  был  в
халате  и  держал  в  зубах свою темную глиняную трубку. Вокруг
него лежали какие-то бумажные рулоны.
     -- Простудились, Уотсон? -- спросил он.
     -- Нет, просто дух захватило от этих ядовитых фимиамов.
     -- Да, вы, кажется, правы: здесь немного накурено.
     -- Какое там "немного"! Дышать нечем!
     -- Тогда откройте окно. Я вижу, вы просидели весь  день  в
клубе?
     -- Холмс, дорогой мой!
     -- Правильно?
     -- Разумеется, правильно, но как вы...
     Он засмеялся, глядя на мою растерянную физиономию.
     -- Ваше  простодушие, Уотсон, поистине восхитительно! Если
б вы знали, как мне приятно  проверять  на  вас  свои  скромные
силы!  Джентльмен  уходит  из дому в мерзкую, дождливую погоду.
Вечером  он  возвращается  чистенький,  без  единого  пятнышка.
Цилиндр  и  ботинки на нем сверкают по-прежнему. Следовательно,
он где-то сидел сиднем весь день. Близких друзей  у  него  нет.
Где же он был? Разве это не очевидно?
     -- Да, совершенно очевидно.
     -- Мир  полон таких очевидностей, но их никто не замечает.
Как вы думаете, где был я?
     -- Тоже весь день просидели сиднем?
     -- Вот и нет, я успел побывать в Девоншире.
     -- Мысленно?
     -- Совершенно верно. Мое тело оставалось здесь, в  кресле,
и,  как  это  ни  грустно,  успело  выпить  за день два больших
кофейника и выкурить невероятное количество табака. Как  только
вы  ушли,  я  послал к Стенфорду за картой дартмурских болот, и
мой дух блуждал по ним  весь  день.  Льщу  себя  надеждой,  что
теперь я освоился с этими местами как следует.
     -- Карта крупного масштаба?
     -- Да,  очень  крупного.  -- Он развернул один сектор этой
карты и положил его  на  колени.  --  Вот  тот  самый  участок,
который нас интересует. В середине стоит Баскервиль-холл.
     -- Окруженный лесом?
     -- Совершенно верно. Тисовая аллея здесь не обозначена, но
я полагаю,  что  она  идет справа, параллельно болотам. Вот эта
маленькая группа строений -- та самая  деревушка  Гримпен,  где
находится  штаб-квартира  нашего  друга, доктора Мортимера. Как
видите, на пять  миль  в  окружности  жилье  встречается  очень
редко.  Вот  это Лефтер-холл, о котором упоминал доктор. Здесь,
по-видимому, стоит дом натуралиста Стэплтона, если я  правильно
запомнил его фамилию. Вот это -- две фермы: "Каменные столбы" и
"Гнилое  болото".  В четырнадцати милях от них -- принстаунская
каторжная тюрьма. А между этими отдельными точками и вокруг них
расстилаются унылые, лишенные признаков жизни болота.  Вот  вам
сцена,  на  которой  разыгралась  эта  трагедия  и, может быть,
разыграется еще раз на наших глазах.
     -- Да, места дикие.
     -- Сцена  обставлена  как  нельзя   лучше.   Если   дьявол
действительно захотел вмешаться в людские дела...
     -- Значит,  вы  тоже  склонны  видеть  во  всем этом нечто
сверхъестественное?
     -- А разве пособники дьявола  не  могут  быть  облечены  в
плоть  и  кровь?  Для  начала  нам придется решить два вопроса.
Первый: было ли здесь совершено  преступление?  Второй:  в  чем
заключается   это   преступление  и  как  оно  было  совершено?
Разумеется, если доктор Мортимер прав в  своих  догадках  и  мы
имеем  здесь  дело  с  силами,  которые  находятся  вне законов
природы, тогда нам  придется  сложить  оружие.  Но  прежде  чем
успокаиваться  на  этом,  надо  проверить  до  конца все другие
гипотезы. Давайте-ка закроем окно, если вы не  возражаете.  Как
это  ни  странно,  но,  по-моему,  концентрация  табачного дыма
способствует концентрации мысли. Я еще не дошел до того,  чтобы
забираться  в  ящик  во  время своих размышлений, но логический
вывод из моей теории именно таков. Ну как, вы  успели  подумать
над этим делом?
     -- Оно не выходило у меня из головы весь день.
     -- И к чему же вы пришли?
     -- Запутанная история.
     -- Да,  история  весьма своеобразная. Особенно в некоторых
деталях. Например, изменившийся характер  следов.  Как  вы  это
объясняете?
     -- Мортимер  говорил, будто бы сэр Чарльз прошел 8ту часть
аллеи на цыпочках.
     -- Он только повторил слова какого-то идиота, сказанные во
время следствия. Зачем это человеку может понадобиться идти  по
аллее на цыпочках!
     -- Тогда в чем же тут дело?
     -- Он  бежал,  Уотсон.  Спасался,  бежал  со всех ног. Так
бежал, что сердце у него не выдержало и он на  всем  бегу  упал
мертвый.
     -- Спасался? Но от кого?
     -- В  том-то  вся  и  загвоздка. Судя по некоторым данным,
Чарльз  Баскервиль  потерял  голову  от  страха,   прежде   чем
обратиться в бегство.
     -- Почему вы так думаете?
     -- То,  что  его  так  напугало, двигалось к нему с болот.
Если я не ошибаюсь -- а по-видимому, все  так  и  было,  как  я
предполагаю,--  то  бежать  не  к  дому,  а  от дома мог только
обезумевший человек. Цыган показал  на  следствии,  сэр  Чарльз
призывал  на  помощь, но бежал он в том направлении, где меньше
всего можно было на нее рассчитывать. Потом еще  одна  загадка:
кого  он  поджидал  в  тот  вечер и почему свидание должно было
состояться в тисовой аллее, а не в доме?
     -- Вы думаете, что он ждал кого-то?
     -- Посудите  сами:  больной  пожилой  человек   отправился
вечером на прогулку -- ничего удивительного в этом нет. Но ведь
в  тот  день  было  сыро,  холодно.  Зачем  же ему понадобилось
попусту стоять у  калитки  пять,  а  то  и  десять  минут,  как
утверждает  доктор  Мортимер,  обративший  внимание на сигарный
пепел? Между прочим, как это ни странно, но ему нельзя отказать
в наблюдательности.
     -- Сэр Чарльз совершал такие прогулки каждый вечер.
     -- И каждый  вечер  останавливался  у  калитки?  Вряд  ли.
Наоборот,  есть  сведения,  что  сэр  Чарльз старался держаться
подальше от болот. А в ту ночь он кого-то ждал там. И это  было
накануне  его предполагаемого отъезда в Лондон. Видите, Уотсон,
как все складывается -- звено к звену! А теперь будьте  любезны
дать  мне скрипку, и мы отложим всякое попечение об этом деле в
надежде на то, что завтрашний визит доктора  Мортамера  и  сэра
Генри Баскервиля даст нам новую пищу для размышлений.

     Глава IV. СЭР ГЕНРИ БАСКЕРВИЛЬ

     Мы   позавтракали  рано,  и  Холмс,  облаченный  в  халат,
приготовился к приему посетителей. Наши клиенты не опоздали  ни
на  секунду  -- как только часы пробили десять, доктор Мортимер
вошел в кабинет в сопровождении молодого  баронета.  Последнему
было  лет  тридцать.  Небольшого роста, коренастый, крепкий, он
производил  впечатление  очень  живого,   здорового   человека.
Выражение  его  лица  показалось мне упрямым; карие глаза смело
смотрели на нас из-под густых темных бровей. Коричневый  костюм
спортивного покроя и смуглая обветренная кожа свидетельствовали
о  том,  что этот человек отнюдь не домосед и не белоручка, и в
то  же  время  спокойная,  уверенная  осанка  выдавала  в   нем
истинного джентльмена.
     -- Сэр  Генри  Баскервиль,  --  представил  его нам доктор
Мортимер.
     -- Да, он самый, -- сказал баронет. -- И любопытнее  всего
то, мистер Холмс, что если б мой друг не предложил мне посетить
вас,  я  пришел  бы  к вам по собственному почину. Вы, говорят,
умеете отгадывать разные ребусы, а  я  как  раз  сегодня  утром
столкнулся с таким, который мне не по силам.
     -- Присаживайтесь,  сэр Генри. Если я правильно вас понял,
то по приезде  в  Лондон  с  вами  произошло  нечто  не  совсем
обычное?
     -- Я  не  придаю  этому  особого  значения,  мистер Холмс.
По-видимому, надо мной кто-то  подшутил.  Но  сегодня  утром  я
получил  вот  это письмо, если только оно заслуживает подобного
внимания.
     Он положил на стол конверт, и мы стали  разглядывать  его.
Конверт  оказался самым обыкновенным, из серой бумаги. Адрес --
"Отель "Нортумберленд", сэру Генри Баскервилю" --  был  написан
крупными   печатными  буквами;  на  почтовом  штемпеле  стояли:
"Черинг-кросс" и время отправления -- вечер предыдущего дня.
     -- Кто-нибудь  знал,   что   вы   остановитесь   в   отеле
"Нортумберленд"?--спросил  Холмс,  бросив  пытливый  взгляд  на
нашего гостя.
     -- Никто не знал. Я решил, где остановиться, только  после
встречи с доктором Мортимером.
     -- Но доктор Мортимер, очевидно, сам там останосился?
     -- Нет,  я  живу у знакомых, -- сказал доктор. -- Никто не
мог знать, что мы поедем именно в этот отель.
     -- Гм!  Значит,   вашими   передвижениями   кто-то   очень
интересуется.
     Холмс  вынул  из  конверта сложенный вчетверо лист бумаги,
развернул его и положил на  стол.  Посередине  страницы  стояла
одна-единственная  фраза,  составленная  из  подклеенных одно к
другому печатных слов. Она гласила следующее: "Если рассудок  и
жизнь  дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот". Слова
"торфяных болот" были написаны от руки, чернилами.
     -- Так вот, мистер Холмс, -- сказал сэр Генри  Баскервиль,
-- может  быть,  вы  разъясните  мне,  что все это значит и кто
проявляет такой интерес к моим делам?
     -- А что скажете вы, доктор Мортимер? На сей раз  тут  как
будто нет ничего сверхъестественного?
     -- Да,  сэр,  но,  может  быть,  письмо послано человеком,
который  убежден  в  том,  что  вся  эта   история   совершенно
сверхъестественна.
     -- Какая  история?  --  резко  спросил  сэр  Генри. -- Вы,
джентльмены, по-видимому,  осведомлены  о  моих  делах  гораздо
лучше, чем я сам!
     -- Мы  посвятим  вас  во  все,  сэр Генри. Без этого вы не
уйдете отсюда, поверьте моему слову, -- сказал Шерлок Холмс. --
А сейчас давайте займемся этим  весьма  любопытным  документом,
который  был  составлен и опущен в почтовый ящик вчера вечером.
Уотсон, есть у нас вчерашний "Таймс"?
     -- Вон там, в углу.
     -- Будьте любезны, дайте,  пожалуйста,  ту  страницу,  где
передовая статья. -- Он быстро пробежал ее глазами. -- "Свобода
торговли"...  Прекрасная  передовица!  Разрешите  мне прочитать
вслух один абзац. "Если кто-нибудь будет стараться внушить вам,
что   та   отрасль   промышленности,   в   которой   вы   лично
заинтересованы,  находится  под  защитой протекционных тарифов,
держитесь подальше от таких  людей,  ибо  рассудок  должен  вам
подсказать,  что  подобная  система в конце концов подорвет наш
импорт и нарушит  нормальную  жизнь  нашего  острова,  интересы
которого  дороги  всем нам". Что вы об этом скажете, Уотсон? --
воскликнул Холмс, радостно потирая руки. -- Блестящая мысль, не
правда ли?
     Доктор  Мортимер  посмотрел   на   Холмса,   как   смотрят
заботливые  врачи  на  тяжело  больных  пациентов,  а сэр Генри
Баскервиль обратил ко  мне  недоумевающий  взгляд  своих  карих
глаз.
     -- Я не очень-то разбираюсь в таких вопросах, как тарифная
политика,--  сказал  он,--  но  мне  кажется,  что мы несколько
отклонились от нашей темы.
     -- Напротив! Мы идем по горячим следам, сэр Генри.  Уотсон
знаком   с   моим  методом  лучше  вас,  но  боюсь,  что  смысл
прочитанного отрывка ускользнул даже от него.
     -- Да, признаюсь, я не вижу  никакой  связи  между  ним  и
письмом.
     -- А  связь, дорогой мой Уотсон, настолько тесная, что, по
сути  дела,  одно  состряпано  из   другого.   "Если",   "вам",
"держитесь подальше от", "рассудок", "жизнь", "дороги", Неужели
вы не догадываетесь, откуда взяты эти слова?
     -- Ах,  черт  возьми!  Конечно,  вы правы, какая блестящая
догадка! -- воскликнул сэр Генри.
     -- Если вы все еще сомневаетесь,  то  взгляните  на  слова
"держитесь подальше от" -- они вырезаны подряд. -- Ну-ка... Да,
действительно!
     -- Знаете,  мистер  Холмс, я даже не представлял себе, что
такие вещи возможны! -- сказал доктор  Мортимер,  с  изумлением
глядя  на  моего  друга.  --  Догадаться; что слова вырезаны из
газетного текста, это еще  туда-сюда.  Но  безошибочно  назвать
газету,  и  мало  того -- указать статью, из которой они взяты,
это превосходит всякое воображение! Как вы догадались?
     -- Я полагаю, доктор, что вы можете отличить  череп  негра
от черепа эскимоса?
     -- Разумеется, могу.
     -- Каким образом?
     -- Но  ведь  это  мой  конек!  Разница  между тем и другим
совершенно очевидна. Надбровные дуги,  лицевой  угол,  строение
челюсти...
     -- А  у  меня тоже есть свой конек. На мой взгляд, разница
между  боргесом  на  шпонах6,  которым  набираются   передовицы
"Таймса",  и  слепым  шрифтом  дешевеньких  вечерних листков не
менее очевидна, чем разница между вашими неграми и  эскимосами.
Знание  шрифтов  --  одно  из  самых  элементарных требовании к
сыщику, хотя должен признаться,  что  во  дни  своей  юности  я
однажды спутал "Лидского Меркурия" с "Утренними известиями". Но
передовицу  "Таймса"  ни  с  чем не спутаешь, и эти слова могли
быть вырезаны только оттуда. А поскольку письмо было отправлено
вчера, все говорило за  то,  что  нам  следовало  прежде  всего
заглянуть во вчерашний номер.
     -- Значит,  мистер  Холмс, -- сказал сэр Генри Баскервиль,
-- кто-то составил это письмо, вырезав ножницами...
     -- Маникюрными ножницами, --  перебил  его  Холмс.  --  Вы
обратили  внимание, какие у них короткие концы? Для того, чтобы
вырезать слова "держитесь подальше от",  пришлось  сделать  два
надреза.
     -- Совершенно  верно. Кто-то вырезал эти слова ножницами с
короткими концами и наклеил их...
     -- Гуммиарабиком, -- подсказал Холмс.
     -- ...и наклеил их гуммиарабиком на бумагу. Но  почему  же
тогда слова "торфяных болот" написаны от руки?
     -- Потому  что  автор  письма  не  нашел  их в газете. Все
остальные слова довольно обыкновенные,  их  можно  встретить  в
любом тексте, а эти попадаются сравнительно редко.
     -- Весьма правдоподобное объяснение. А что еще вам удалось
здесь вычитать, мистер Холмс?
     -- Кое-что  удалось,  хотя  автор  прилагал все старания к
тому, чтобы уничтожить  малейшую  улику.  Как  вы  сами  можете
убедиться,  адрес  написан крупными печатными буквами. Но такая
газета, как "Таймс",  редко  попадает  в  руки  простых  людей.
Следовательно,   отсюда   можно   заключить,  что  письмо  было
составлено образованным человеком, который старался выдать себя
за  необразованного  и  нарочно  изменил  почерк,   по-видимому
опасаясь,  как  бы  вы не узнали его, если не сейчас, то потом.
Кроме того, обратите  внимание,  что  слова  наклеены  неравно,
некоторые  из  них  выступают  над  строчкой.  Например,  слово
"жизнь" сидит совсем не на месте. Это указывает на  небрежность
автора  письма,  а  может  быть,  и  на волнение или спешку. Я,
пожалуй, склонен думать, что  всему  виной  именно  волнение  и
спешка,  ибо  вряд  ли  этот  человек  проявил бы небрежность в
таком,  по-видимому,  серьезном  деле.  Если  он  действительно
торопился,  то  интересно  знать почему. Ведь письмо, опущенное
вчера, так или иначе должно было застать сэра  Генри  в  отеле.
Может  быть,  автор  его  боялся  какой-то  помехи.  Но  с чьей
стороны?
     -- Мы, кажется, вступили в  область  догадок,  --  заметил
доктор Мортимер.
     -- Скажите  лучше  --  в  область,  где  взвешиваются  все
возможности,   с   тем   чтобы   выбрать   из   них    наиболее
правдоподобную.  Таково научное использование силы воображения,
которое всегда работает у специалистов на твердой  материальной
основе.  Вы,  разумеется,  назовете  это  чистой догадкой, но я
почти уверен, что адрес писался в какой-то гостинице.
     -- Почему вы так думаете?
     -- Осмотрите конверт повнимательнее,  и  вы  увидите,  что
писавшему  не  повезло  с  письменными  принадлежностями.  Перо
дважды  запнулось  на  одном  слове,  и  его  пришлось   трижды
обмакнуть  в  чернильницу, чтобы написать такой короткий адрес.
Значит, чернил было мало, на  самом  дне.  Собственное  перо  и
чернильницу  редко  доводят до такого состояния, а чтобы и то и
другое отказывалось служить -- это  уж  исключительный  случай.
Но,  как  вы  знаете,  в  гостиницах  других  перьев  и  других
чернильниц почти не бывает. Да, я, почти не  колеблясь,  скажу,
что  если  б  нам удалось обследовать все корзинки для бумаг во
всех гостиницах поблизости от Черинг-кросса  и  обнаружить  там
остатки  изрезанной  передовицы  "Таймса",  мы  сразу  нашли бы
автора этого странного послания... Стойте! Стойте! Что это?
     Он стал внимательно вглядываться в  страницу,  на  которой
были  наклеены слова, держа ее на расстоянии одного-двух дюймов
от глаз.
     -- Ну что?
     -- Нет, ничего, -- сказал Холмс и положил письмо на  стол.
-- Бумага  совершенно гладкая, даже без водяных знаков. Нет, мы
выжали из этого любопытного  письма  все,  что  было  можно.  А
теперь, сэр Генри, расскажите, не случилось ли с вами чего-либо
из ряда вон выходящего с тех пор, как вы приехали в Лондон.
     -- Да  нет,  мистер  Холмс,  как  будто  ничего  такого не
случилось.
     -- Никто вас не подкарауливал, не выслеживал?
     -- Я, кажется, угодил в  какой-то  детективный  роман,  --
сказал наш гость. -- Кому может взбрести в голову устанавливать
за мной слежку?
     -- Дайте  срок,  мы поговорим и об этом. А пока подумайте:
неужели вам не о чем рассказать нам?
     -- Смотря  по  тому,  что  вы  считаете  достойным  вашего
внимания.
     -- Все, что так или иначе выходит за рамки обычного уклада
жизни.
     Сэр Генри улыбнулся:
     -- Почти  все  мое  детство  и юность прошли в Соединенных
Штатах и в Канаде, поэтому английский уклад  жизни  мне  еще  в
новинку.  Но  вряд  ли у вас считается в порядке вещей, когда у
человека вдруг пропадает один башмак.
     -- Вы потеряли один башмак?
     -- Друг мой, -- воскликнул  доктор  Мортимер,  --  да  ваш
башмак  просто  куда-нибудь  засунули!  Он  найдется.  Стоит ли
беспокоить мистера Холмса из-за таких пустяков!
     -- Но  ведь  он  спрашивает,  не  случилось  ли  со   мной
чего-нибудь необычного.
     -- Совершенно  верно,  -- сказал Холмс. -- Меня интересует
каждая мелочь, как бы она ни была нелепа. Значит, у вас  пропал
башмак?
     -- Да,  но,  может  быть,  его  действительно  куда-нибудь
засунули. Вчера вечером я выставил башмаки за  дверь,  а  утром
там  оказался  только один. От коридорного мне так и не удалось
добиться вразумительного ответа. Обиднее всего, что я купил эту
пару всего лишь накануне, на Стренде, и даже не успел  обновить
ее.
     -- Вы отдали чистить новые башмаки? Зачем же вто?
     -- Они  светло-коричневые.  Поэтому  я  велел почистить их
темной ваксой.
     -- Значит, по приезде в Лондон  вы  сразу  же  отправились
покупать башмаки?
     -- Я  вообще  ходил по магазинам. Доктор Мортимер составил
мне компанию. Дело в том, что если уж  человеку  суждено  стать
владельцем    большого   поместья,   так   и   одеваться   надо
соответственно, а я несколько пренебрегал своим туалетом,  живя
на  Западе.  В числе других вещей были куплены и эти башмаки --
ценой в шесть  долларов!  --  а  вот  надеть-то  их  так  и  не
пришлось.
     -- Если  это  кража,  то довольно бессмысленная, -- сказал
Шерлок Холмс.-- Я, признаться, согласен с доктором  Мортимером:
ваш башмак скоро найдется.
     -- А теперь, джентльмены, -- решительно заговорил баронет,
-- довольно  мне  рассуждать о том, чего я до сих пор толком не
знаю. Пора вам сдержать свое слово  и  объяснить  мне,  к  чему
клонятся все эти разговоры.
     -- Законное  требование,  --  согласился  Холмс. -- Доктор
Мортимер, по-моему, вы должны сами все рассказать  сэру  Генри,
как рассказывали нам.
     Ободренный этой просьбой, наш ученый друг вынул из кармана
рукопись  и  газету  и  повторил  слово  в слово свой вчерашний
рассказ. Сэр  Генри  слушал  с  глубоким  вниманием,  время  от
времени прерывая доктора удивленными возгласами.
     -- Н-да,  хорошее  мне досталось наследство! -- сказал он,
когда длинное повествование было  закончено.  --  О  собаке  я,
конечно,   слышал  еще  с  детских  лет.  Эту  легенду  любили,
рассказывать в нашей семье, хотя до сих пор я  не  придавал  ей
никакого  значения.  А  что касается смерти дяди, то у меня так
все перепуталось в голове, что я еще ничего не могу понять. Да,
по-моему, вы сами не знаете, к кому тут надо было обращаться --
к священнику или к полисмену.
     -- Совершенно верно.
     -- А теперь  еще  это  письмо,  которое  я  получил.  Оно,
по-видимому, как-то связано с общим ходом событий.
     -- Да, судя по нему, кто-то знает гораздо лучше нас о том,
что происходит на торфяных болотах, -- сказал доктор Мортимер.
     -- И  этот  "кто-то",  по-видимому,  расположен  к вам, --
сказал Холмс, -- если он предупреждает вас об опасности.
     -- А может быть, наоборот  --  кому-то  выгодно  отпугнуть
меня от Баскервиль-холла?
     -- Это  тоже  не  исключено...  Я  вам  очень признателен,
доктор  Мортимер,  что  вы  предложили  мне  такую  интересную,
сложную  задачу. Но теперь, сэр Генри, надо решать по существу:
можно ли вам ехать в Баскервиль-холл или нельзя?
     -- А почему бы мне туда не поехать?
     -- По-видимому, это небезопасно.
     -- Откуда же эта опасность исходит -- от нашего  семейного
пугала или от людей?
     -- Вот это мы и должны выяснить.
     -- Как бы там ни было, но ответ мой будет таков: ни адские
силы,  ни  людские  козни  не удержат меня здесь. Я поеду в дом
своих предков. Это решено окончательно.  --  Его  темные  брови
сошлись  в  одну  линию,  по  смуглому  лицу  разлилась краска.
Баскервилевская неукротимость явно давала себя знать и  в  этом
последнем  отпрыске их рода. -- Я еще не успел обдумать то, что
мне пришлось услышать от вас. Не так-то легко сразу все усвоить
и сразу решить, как быть дальше. Мне бы хотелось  побыть  часок
одному  и  поразмыслить  обо всем на досуге. Знаете что, мистер
Холмс? Сейчас половина двенадцатого, и я  отправляюсь  прямо  к
себе в отель. Что, если вы и ваш друг, доктор Уотсон, придете к
нам  позавтракать  часа  в  два?  К  тому  времени  я  все-таки
что-нибудь надумаю.
     -- Вас это устраивает, Уотсон?
     -- Вполне.
     -- Тогда мы приедем. Позвать вам кэб?
     -- Нет, я лучше прогуляюсь, приду  немного  в  себя  после
нашего разговора.
     -- Я  с  удoвoльcтвиeм  присоединюсь  к вам, -- сказал его
спутник.
     -- Значит, в два часа  мы  увидимся.  До  скорой  встречи,
всего хорошего.
     Мы   слышали,  как  наши  посетители  спустились  вниз  по
ступенькам и захлопнули за собой входную дверь. Холмс мгновенно
преобразился -- от его томности не осталось и следа,  он  снова
стал человеком действия.
     -- Одевайтесь, Уотсон, скорей. Нельзя терять ни секунды.
     Снимая  на  ходу  халат,  он  быстро  ушел  к себе и через
две-три минуты вернулся уже в сюртуке.
     Мы сбежали вниз по лестнице на улицу.  Доктор  Мортимер  и
Баскервиль  еще виднелись впереди, шагах в двухстах от нас. Они
шли по направлению к Оксфорд-стрит.
     -- Догнать их?
     -- Ни в  коем  случае,  друг  мой!  Если  вы  со  мной  не
соскучитесь,  то  я  с  вами  и  подавно.  Наши  друзья  правы:
прогуляться в такое утро -- одно удовольствие.
     Он  прибавил  шагу,  и  расстояние  между  нами  и  нашими
недавними   посетителями  мало-помалу  сократилось  наполовину.
Продолжая сохранять эту  дистанцию,  мы  свернули  за  ними  на
Оксфорд-стрит,   потом   на   Риджент-стрит.  Около  одного  из
магазинов сэр Генри и доктор Мортимер остановились, разглядывая
витрину, и Холмс остановился  тоже.  Секунду  спустя  он  вдруг
удовлетворенно    хмыкнул,   и,   проследив   направление   его
внимательного взгляда, я увидел, что  стоявший  по  ту  сторону
улицы  кэб,  в  окне которого виднелся седок, медленно двинулся
вперед.
     -- Вот его-то нам и надо,  Уотсон!  Пойдемте.  Постараемся
хотя бы разглядеть этого человека.
     В  ту  же минуту передо мной в боковом окне кэба мелькнула
густая черная борода, и чьи-то глаза смерили нас  пронзительным
взглядом.   Сейчас   же  вслед  за  этим  приоткрылось  верхнее
окошечко, седок что-то  крикнул  кэбмену,  и  кэб  стремительно
понесся   по  Риджент-стрит.  Холмс  оглянулся,  ища  свободный
экипаж, но тщетно -- свободных не  было.  Тогда  он  кинулся  в
самую гущу уличного движения за кэбом, который быстро исчезал у
нас из виду.
     -- Ах,  черт!  --  бледный  от  досады,  еле выговорил он,
вынырнув из уличного потока.-- Вот не повезло! Да я сам во всем
виноват.  Уотсон!  Уотсон!  Если  в   вас   есть   хоть   капля
порядочности,  вы  занесете  в  свои  анналы эту мою оплошность
наравне с моими успехами.
     -- Что это за человек?
     -- Понятия не имею.
     -- Соглядатай?
     -- Да, очевидно, за Баскервилем кто-то следит с самого его
приезда  в  Лондон.  Иначе  откуда  стало  известно,   что   он
остановился  в  отеле "Нортумберленд"? Я рассудил так; если его
выслеживали в первый день, то будут выслеживать и в дальнейшем.
Вы, наверно, обратили внимание, что я дважды подходил  к  окну,
пока доктор Мортимер читал свою легенду?
     -- Да, помню.
     -- Мне  было  интересно,  не слоняется ли кто-нибудь около
дома, но никаких подозрительных  личностей  я  не  заметил.  Мы
имеем дело с умным человеком, Уотсон. Это все очень серьезно, и
хотя  мне  до сих пор еще неясно, какие здесь действуют силы --
добрые или злые, -- я тем не менее  непрестанно  ощущаю  чье-то
постороннее  вмешательство,  чей-то  точный  расчет. Когда наши
новые друзья ушли,  я  тотчас  же  кинулся  за  ними  вдогонку,
надеясь,  что  вот тут-то мне и попадется их неуловимая тень. А
этот хитрец не решился идти пешком и взял кэб,  чтобы  по  мере
надобности  тянуться  сзади  или  же обгонять их, оставаясь при
этом незамеченным. Его прием имеет еще ту выгоду, что, если  бы
они  тоже  сели  в  кэб, он бы не потерял их из виду. Но все же
одно уязвимое место в этом приеме есть.
     -- Кэбмен?
     -- Вот именно.
     -- Какая жалость, что мы не заметили его номера!
     -- Дорогой мой Уотсон! Мне, правда, нечем  похвалиться  на
сей раз, но неужели вы допускаете хоть на одну минуту, что я не
заметил номера? Пожалуйста: две тысячи семьсот четыре. Впрочем,
сейчас это нам ни к чему.
     -- Не вижу, что вы могли еще сделать.
     -- Увидев   его,  я  должен  был  немедленно  повернуть  в
противоположную сторону, не спеша взять кэб и  на  почтительном
расстоянии  следовать  за  первым.  А еще лучше было бы поехать
прямо к отелю и ждать дальнейших событий там. Этот таинственный
незнакомец проводил бы Баскервиля до дверей, и мы с помощью его
же собственного приема  могли  бы  проследить,  куда  он  потом
денется.    А   теперь   наш   противник   поразительно   ловко
воспользовался моей неуместной поспешностью, которая выдала нас
с головой и сбила меня со следа.
     Во время этого разговора мы медленно шли по Риджент-стрит,
уже не видя перед собой доктора Мортимера и его спутника.
     -- Теперь не имеет никакого смысла наблюдать за  ними,  --
сказал  Холмс.  --  Их  тень исчезла и больше не появится. Надо
посмотреть, какие козыри у нас на руках, и смело бить  ими.  Вы
хорошо разглядели лицо этого человека в кэбе?
     -- Лицо нет, а бороду разглядел.
     -- Я  тоже...  а  отсюда следует, что борода была, по всей
вероятности, фальшивая. Когда умный человек пускается  в  такое
рискованное,  требующее  особой  осторожности  предприятие, ему
нужна борода для маскировки. Зайдемте сюда, Уотсон.
     Холмс завернул в одну из рассыльных контор  этого  района,
начальник который встретил его с распростертыми объятиями.
     -- Ага,   Уилсон,   я   вижу,   вы   не  забыли,  как  мне
посчастливилось помочь вам в том маленьком дельце!
     -- Что вы, сэр, разве это забудешь?  Я  вам  обязан  своим
честным именем, а может, и жизнью.
     -- Вы  преувеличиваете,  друг  мой]  Кстати,  Уилсон,  мне
помнится, у вас был один мальчуган, по имени Картрайт,  который
проявил большую сообразительность во время расследования вашего
дела.
     -- Да, сэр, он и сейчас у меня работает.
     -- Нельзя  ли  его  вызвать?  Благодарю  вас. И еще будьте
любезны разменять мне вот эти пять фунтов.
     На зов начальника явился  четырнадцатилетний  подросток  с
живым,  умным  лицом. Он стал перед нами, с благоговением глядя
на знаменитого сыщика.
     -- Дайте  мне  "Путеводитель  по  гостиницам",  --  сказал
Холмс.  -- Благодарю вас. Смотри, Картрайт, вот это -- названия
двадцати трех гостиниц в районе Черинг-кросс. Видишь?
     -- Да, сэр.
     -- Ты обойдешь их все по очереди.
     -- Слушаю, сэр.
     -- И для начала будешь давать швейцарам по  шиллингу.  Вот
тебе двадцать три шиллинга.
     -- Слушаю, сэр.
     -- Ты   скажешь,   что   тебе   нужно   посмотреть  мусор,
выброшенный вчера из корзин.  Объяснишь  это  так:  одну  очень
важную  телеграмму  доставили  по ошибке не в тот адрес, и тебе
велено ее разыскать. Понятно?
     -- Да, сэр.
     -- Но на самом  деле  ты  будешь  искать  страницу  газеты
"Таймс",  изрезанную  в  нескольких местах ножницами. Вот номер
"Таймса", а страница нужна вот эта. Ты сможешь отличить  ее  от
других?
     -- Да, сэр.
     -- Швейцары будут, конечно, отсылать тебя к коридорным, ты
и им дашь  по  шиллингу.  Вот тебе еще двадцать три шиллинга. В
двадцати случаях из  двадцати  трех,  вероятно,  окажется,  что
мусор  из  корзин  выкинут  или  сожжен.  Но  в  трех остальных
гостиницах тебе покажут груду бумаг, среди которых ты и поищешь
эту страницу. Шансов на удачу очень мало. На всякий случай  даю
тебе  еще  десять  шиллингов.  К  вечеру  телеграфируй  мне, на
Бейкер-стрит, как у тебя обстоят дела... А теперь, Уотсон,  нам
с  вами  осталось только запросить по телеграфу о кэбмене номер
две  тысячи  семьсот  четыре,  после   чего   мы   заглянем   в
какую-нибудь  картинную  галерею  на  Бонд-стрит и проведем там
время, оставшееся до завтрака.

     Глава V. ТРИ ОБОРВАННЫЕ НИТИ

     Шерлок Холмс обладал удивительной способностью  отрешаться
от   мыслей   о  делах.  Он  весь  ушел  в  созерцание  полотен
современных бельгийских художников и за два часа,  по-видимому,
ни  разу  не  вспомнил  о  странной  истории,  в  которую силой
обстоятельств вовлекло и нас. Всю дорогу от  картинной  галереи
до отеля "Нортумберленд" он говорил только о живописи, несмотря
на  то,  что  понятия  его  в  этой  области отличались крайней
примитивностью.
     -- Сэр Генри Баскервиль ожидает вас наверху, -- сказал нам
дежурный по вестибюлю. -- Он просил сразу же  провести  к  нему
гостей.
     -- Вы   не   разрешите   мне   посмотреть   списки   ваших
постояльцев? -- спросил Холмс.
     -- Пожалуйста, сэр.
     После фамилии "Баскервиль" в книге были  еще  две  записи:
"Теофилиус  Джонсон  с  семьей, из Ньюкасла" и "миссис Олдмор с
горничной, из Элтона".
     -- Не тот ли это Джонсон, которого  я  когда-то  знал?  --
сказал   Холмс  дежурному.  --  Он  адвокат,  седой  и  немного
прихрамывает?
     -- Нет, сэр, мистер Джонсон --  владелец  угольных  копей,
еще не старый джентльмен, ваших лет.
     -- Вы уверены, что он не адвокат?
     -- Уверен,  сэр.  Мистер  Джонсон наш частый гость, мы его
знаем не первый год.
     -- Да? Ну, не спорю. Миссис Олдмор... Я где-то слышал  эту
фамилию.  Простите меня за любопытство, но иной раз бывает так,
что ищешь одного знакомого, а находишь другого.
     -- Миссис Олдмор женщина слабого здоровья, сэр. Ее муж был
когда-то мэром Глостера.  Она  останавливается  только  у  нас,
когда приезжает в город.
     -- Благодарю  вас.  Вероятно, я спутал ее с другой леди...
Эти вопросы помогли нам  установить  один  очень  важный  факт,
Уотсон,  --  продолжал Холмс вполголоса, пока мы поднимались по
лестнице.-- Теперь нам ясно, что люди, которые так интересуются
нашим  другом,  остановились  не  здесь.  Значит,   старательно
наблюдая  за  каждым его шагом, в чем мы уже убедились, они так
же старательно избегают попадаться ему на глаза. А это  говорит
о многом.
     -- Например, о чем?
     -- Ну, хотя бы о том... Хэлло! Друг мой, что случилось?
     Мы  вышли  на  верхнюю  площадку и столкнулись там с сэром
Генри Баскервилем. Он  выбежал  на  лестницу  весь  красный  от
гнева,  держа  в руках старый, пыльный башмак. У него даже язык
заплетался от ярости, и когда он наконец обрел  дар  слова,  то
сразу сбился на явный американский акцент, чего мы утром за ним
не заметили.
     -- За  кого меня принимают в этом отеле -- за дурачка, что
ли? -- закричал сэр Генри. -- Не позволю с собой  шутить!  Если
этот  болван  не найдет моего башмака, я устрою скандал] У меня
тоже есть чувство юмора, мистер Холмс, но на  сей  раз  здешние
шутники малость пересолили.
     -- Все еще разыскиваете свою пропажу?
     -- Да, разыскиваю, и не успокоюсь, пока не найду.
     -- Но,  по-моему,  вы  говорили  о новом светло-коричневом
башмаке?
     -- Да, сэр. А теперь та же история с черным.
     -- Как! Неужели вы хватились и...
     -- Вот именно! У меня  всего-навсего  три  пары  обуви  --
новая  светло-коричневая,  старая  черная и лакированные туфли,
которые сейчас на мне. Вчера  вечером  пропал  один  коричневый
башмак,  а сегодня стащили и черный... Ну, нашли? Отвечайте же!
Что вы на меня так уставились?
     На площадке появился взволнованный коридорный-немец:
     -- Нет, сэр. Я у всех спрашивал, никто ничего не знает.
     -- Так вот, слушайте: или вы отыщете к вечеру мой  башмак,
или я пойду к управляющему и заявлю ему, что немедленно съезжаю
отсюда.
     -- Башмак  найдется,  сэр...  Обещаю  вам, что найдется...
Минутку терпения, сэр.
     -- Имейте в виду, это в последний раз. Я больше не допущу,
чтобы меня обкрадывали  в  вашем  воровском  притоне!..  Мистер
Холмс,   простите,   пожалуйста,  что  я  беспокою  вас  такими
пустяками...
     -- А   эти   пустяки   заслуживают,   чтобы   из-за    них
беспокоились.
     -- Вы уж очень серьезно к ним относитесь!
     -- Как же вы сами это объясните?
     -- Я  даже  не  пытаюсь  объяснить.  Со мной еще никогда в
жизни не случалось ничего более нелепого и более странного.
     -- Более странного?.. Да, это, пожалуй, так, --  задумчиво
проговорил Холмс.
     -- А что вы сами об этом скажете?
     -- Я,  собственно,  еще  ничего  не понимаю. История очень
запутанная, сэр Генри. Если ее связать со смертью вашего  дяди,
то  из  тех  пятисот  серьезнейших дел, которые мне приходилось
распутывать, это будет, пожалуй, самое сложное.  Но  у  меня  в
руках  есть  кое-какие  нити,  и  одна из них непременно должна
привести нас к  разгадке.  Мы  можем  потратить  лишнее  время,
ухватившись  не  за  ту  нить,  за которую следует, но рано или
поздно найдем и нужную.
     Мы очень приятно провели время за завтраком, лишь вскользь
коснувшись тех вопросов, что свели нас четверых вместе. И Холмс
только тогда осведомился о дальнейших планах Баскервиля,  когда
вся наша компания перешла к нему в номер.
     -- Я поеду в Баскервиль-холл.
     -- Когда?
     -- В конце недели.
     -- Я  считаю  ваше  решение правильным, -- сказал Холмс.--
Теперь у меня уже нет никаких сомнений в том, что в Лондоне  за
вами  установлена  слежка.  Но  в  таком  большом городе трудно
выяснить, что это за люди и что  им  от  вас  нужно.  Если  они
действуют   с  дурными  намерениями,  вам  угрожает  опасность,
которую мы не в  силах  предотвратить...  Доктор  Мортимер,  вы
знаете,  что  сегодня  утром,  когда  вы от меня вышли, за вами
следили?
     Доктор Мортимер так и подскочил на месте:
     -- Следили? Кто?
     -- Вот этого я, к сожалению, не могу сказать. Среди  ваших
соседей  или  знакомых  в Дартмуре есть кто-нибудь с окладистой
черной бородой?
     __ Нет... впрочем, постойте... Ну конечно... У  дворецкого
сэра Чарльза, Бэрримора, окладистая черная борода.
     -- Гм! А где он сейчас?
     -- В Баскервиль-холле. Дом оставлен на его попечение.
     -- Надо  проверить,  действительно  ли  он  там,  а  не  в
Лондоне.
     -- Как же это сделать?
     -- Дайте мне телеграфный бланк. "Готовы  ли  приезду  сэра
Генри". Адресуем так: "Баскервиль-холл, мистеру Бэрримору". Где
у  вас  там  ближайший  телеграф? В Гримпене? Прекрасно! Вторую
телеграмму  пошлем  в  Гримпен  на  имя   начальника   конторы:
"Телеграмму адресованную Бэрримору просьба передать собственные
руки. Случае отсутствия направьте обратно отель "Нортумберленд"
сэру  Генри  Баскервилю".  Вот  так.  К  вечеру мы будем знать,
находится ли Бэрримор на своем посту в Девоншире, или нет.
     -- Прекрасно,  --  сказал  Баскервиль.--  Кстати,   доктор
Мортимер, что собой представляет этот Бэрримор?
     -- Он   сын  покойного  управляющего  поместьем.  Это  уже
четвертое    поколение    Бэрриморов,    которое    живет     в
Баскервиль-холле.  Насколько  я  знаю,  он  и  его  жена вполне
почтенные люди.
     -- Тем не менее,--сказал сэр Генри,--мне совершенно  ясно,
что  пока  Баскервиль-холл остается без хозяина, эти люди живут
там припеваючи, без забот, без хлопот.
     -- Да, правильно.
     -- Бэрримор получил что-нибудь по завещанию сэра  Чарльза?
-- спросил Холмс.
     -- И ему и его жене было завещано по пятисот фунтов.
     -- Гм! А они знали об этом раньше?
     -- Да.  Сэр Чарльз любил говорить о своих распоряжениях на
случай смерти.
     -- Интересный факт.
     -- Я  надеюсь,--  сказал  доктор  Мортимер,--  что  вы  не
станете   подозревать  всех,  кто  получил  по  завещанию  сэра
Чарльза? Мне он тоже оставил тысячу фунтов.
     -- Вот как! А еще кому?
     -- В завещании было указано много мелких сумм разным лицам
и крупные пожертвования на благотворительные  цели.  Наследство
же все отошло сэру Генри.
     -- А в какой сумме оно выражается?
     -- Семьсот сорок тысяч фунтов.
     Холмс удивленно поднял брови.
     --Я  и  не  подозревал,  что  речь  идет  о таком огромном
капитале,-- сказал он.
     -- Сэр Чарльз слыл богатым человеком, но истинные  размеры
его состояния выяснились только после того, как мы ознакомились
с ценными бумагами. Общая сумма наследства подходит к миллиону.
     -- Боже  мой!  Действительно,  ради  такого огромного куша
можно  начать  рискованную  игру.  Еще  один   вопрос,   доктор
Мортимер.  Предположим,  что  с  нашим  юным  другом что-нибудь
случится... гипотеза не из приятных, но вы  уж  меня  простите.
Кто тогда наследует поместье?
     -- Поскольку  младший  брат сэра Чарльза, сэр Роджер, умер
холостяком, Баскервиль-холл перейдет к отдаленным родственникам
-- к  Десмондам.  Джеймс  Десмонд  уже  немолодой  человек,  он
священник и живет в Вестморленде.
     -- Благодарю   вас.   Все   эти   подробности  чрезвычайно
любопытны. А вам приходилось встречаться  с  мистером  Джеймсом
Десмондом ?
     -- Да,  он  как-то  приезжал  к  сэру Чарльзу. Это человек
очень почтенного вида и безупречного образа жизни. Я помню, что
сэр Чарльз хотел обеспечить  его,  но  он  отказался  от  этого
наотрез, несмотря на все уговоры.
     -- И  такой  скромный  человек  мог  бы  унаследовать  все
состояние сэра Чарльза?
     -- К  нему  перешло  бы  только  поместье,  так  как   оно
считается  родовым,  а  деньги он получил бы лишь в том случае,
если бы теперешний их владелец не распорядился  ими  как-нибудь
по-другому,  что вполне возможно, ибо сэр Генри волен поступать
с наследством по своему личному усмотрению.
     -- А вы уже составили завещание, сэр Генри?
     -- Нет, мистер Холмс, мне было не до этого: ведь я  только
вчера  узнал,  как  обстоят  дела.  Тем  не менее я считаю, что
отторгать деньги от поместья и титула нельзя.  Точно  таких  же
взглядов  придерживался  и  мой  несчастный  дядя. Разве хозяин
Баскервиль-холла сможет восстановить былую славу  своего  рода,
если  у него не будет средств на это? Нет, где дом и земля, там
должны быть и деньги.
     -- Совершенно правильно. Итак, сэр Генри, я  тоже  считаю,
что  вам  надо  без всяких отлагательств ехать в Девоншир, но с
одной оговоркой: вас ни в коем  случае  нельзя  отпускать  туда
одного.
     -- Доктор Мортимер возвращается вместе со мной.
     -- Но у доктора Мортимера много времени отнимает практика,
да и жить он будет в нескольких милях от Баскервиль-холла. Нет,
доктор при всем желании не сможет вам помочь. Вы должны взять с
собой  верного  человека,  сэр Генри, такого, который все время
будет при вас.
     -- Мистер Холмс, неужели вы согласитесь поехать сами?
     -- Если дело дойдет до кризиса,  я  как-нибудь  вырвусь  к
вам,  но, вы сами понимаете, моя обширная практика и постоянные
запросы, которые сыплются на меня со всех сторон, не  позволяют
мне   уезжать  из  Лондона  на  неопределенное  время.  Сейчас,
например, одно из самых уважаемых лиц  в  Англии  находится  во
власти  шантажиста, и отвратить грядущую катастрофу могу только
я. Нет, мне никак нельзя уезжать в Дартмур.
     -- Кого же вы посоветуете вместо себя?
     Холмс положил руку мне на плечо:
     -- Если за это возьмется мой друг, то вот вам человек,  на
которого можно положиться в трудную минуту, в чем я убедился на
собственном опыте.
     Это  предложение  свалилось на меня как снег на голову, но
Баскервиль, не дожидаясь моего  ответа,  уже  горячо  тряс  мне
руку.
     -- Доктор  Уотсон,  как  это  любезно  с вашей стороны! --
воскликнул он.  --  Вы  же  видите,  в  каком  я  положении,  а
обстоятельства  дела  известны  вам  не  хуже, чем мне. Если вы
поедете в Баскервиль-холл и  поживете  там  со  мной,  я  этого
никогда не забуду!
     Приключения  всегда  таят  в себе какую-то особую прелесть
для  меня,  а  слова  Холмса  и  живость,  с  которой   баронет
откликнулся на его предложение, чрезвычайно мне польстили.
     -- Я с удовольствием поеду в Баскервиль-холл,-- ответил я,
-- и не пожалею потраченного времени.
     -- Вы  будете  присылать  мне  подробные отчеты, -- сказал
Холмс. -- В самый критический момент -- а он неминуемо наступит
-- я буду руководить вашими действиями. Думаю, что отъезд можно
назначить на субботу.
     -- Вас это устраивает, доктор Уотсон?
     -- Вполне.
     -- Значит, если отмены не будет,  мы  выезжаем  в  субботу
поездом десять тридцать с Паддингтонского вокзала.
     Мы  встали,  собираясь  раскланяться, как вдруг Баскервиль
вскрикнул и с торжествующим видом вытащил  из-под  стоявшего  в
углу шкафа светло-коричневый башмак.
     -- Вот она, моя пропажа!
     -- Пусть  и остальные загадки разрешатся так же просто! --
сказал Шерлок Холмс.
     -- Но  все-таки  это  очень  странно,--   заметил   доктор
Мортимер. -- Я еще перед завтраком обыскал всю комнату.
     -- И  я тоже, -- сказал Баскервиль. -- Обшарил все уголки.
Башмака нигде не было.
     -- Значит,  коридорный   положил   его   туда,   пока   мы
завтракали.
     Послали  за  немцем,  но  он  ничего  не  мог  сказать,  и
дальнейшие расспросы тоже ни к чему не привели. Таким  образом,
к  серии  этих  быстро  сменяющих  одна  другую  и явно нелепых
загадок прибавилась еще одна. Уж не говоря о трагической смерти
сэра Чарльза, перед нами протянулась цепь необъяснимых событий,
совершившихся всего лишь за два дня:  письмо,  составленное  из
газетных  вырезок, бородатый незнакомец в кэбе, пропажа сначала
нового коричневого башмака,  потом  старого  черного  и  теперь
появление коричневого.
     По дороге на Бейкер-стрит Холмс сидел в кэбе молча и, судя
по его нахмуренным бровям и напряженному взгляду, так же, как и
я, пытался  привести  в  единую  систему  все  эти  странные и,
казалось бы, не связанные один с другим факты.  Весь  остальной
день  и вечер он провел у себя в кабинете, погруженный в густые
клубы табачного дыма и в размышления.
     Перед самым  обедом  нам  подали  две  телеграммы.  Первая
гласила:
     "Только что сообщил Бэрримор дома Баскервиль".
     Вторая:
     "Обошел   двадцать   три  гостиницы  сожалению  изрезанной
страницы "Таймса" не нашел. Картрайт".
     -- Вот и оборвались сразу две  нити,  Уотсон.  Нет  ничего
лучше  таких  дел,  где  все  словно  сговорились  против тебя.
Тогда-то и начинаешь входить в  азарт.  Ну  что  ж,  пойдем  по
третьему следу.
     -- У  вас  еще  есть  в  запасе  кэбмен, который вез этого
незнакомца.
     -- Совершенно верно. Я запросил  его  фамилию  и  адрес  в
Регистрационной  конторе  и не удивлюсь, если сейчас мы получим
ответ на мой вопрос.
     Задребезжавший звонок возвестил о том, что даже  превзошло
все  ожидания  Холмса,  ибо  в  дверях кабинета появился рослый
детина -- по-видимому, не кто иной, как сам кэбмен.
     -- Мне  сказали  в  конторе,  что  вот  по  этому   адресу
справлялись о номере две тысячи семьсот четыре, -- начал он. --
Я  уже седьмой год езжу и никогда никаких жалоб не слыхал. Дай,
думаю, сам зайду, пусть мне в  глаза  скажут,  в  чем  таком  я
провинился.
     -- Вы  ни  в  чем  не  провинились, любезнейший, -- сказал
Холмс. -- Наоборот, я заплачу вам полсоверена, только  ответьте
мне прямо на мой вопрос.
     -- Вот   не   знаешь,   где  найдешь,  где  потеряешь!  --
ухмыльнулся кэбмен. -- А что вам угодно, сэр?
     -- Прежде всего вашу фамилию и адрес на случай если вы мне
опять понадобитесь.
     -- Джон Клейтон, проживаю в Бороу, Тарпи-стрит, номер три.
Кэб стоит в Шипли-Ярд, около вокзала Ватерлоо.
     Шерлок Холмс записал все это.
     -- А теперь, Клейтон, расскажите мне  про  вашего  седока,
который  наблюдал  за этим домом сегодня в десять часов утра, а
потом выслеживал двух джентльменов на Риджент-стрит.
     Кэбмен с удивлением воззрился на  Холмса  и,  по-видимому,
несколько оробел.
     -- Что  ж  вам  рассказать, когда вы сами не хуже меня все
знаете! -- ответил он. -- Мой седок сказал мне, что он сыщик, и
не велел болтать об этом.
     -- Ну так вот, любезнейший, тут дело серьезное, и если  вы
станете  скрывать  что-нибудь  от  меня,  то можете оказаться в
очень неприятном положении. Значит, он назвался сыщиком?
     -- Да, сэр.
     -- А когда он заявил вам об этом?
     -- Когда расплачивался.
     -- А еще что-нибудь он говорил?
     -- Сказал свою фамилию.
     -- Холмс бросил на меня победоносный взгляд.
     -- Свою фамилию? Весьма неосторожно с его стороны! Так как
же его зовут?
     -- Его зовут, -- сказал кэбмен, -- мистер Шерлок Холмс.
     Ответ кэбмена буквально сразил моего друга. В жизни  своей
я  не  видел у него такого ошеломленного выражения лица. Минуты
две он не мог вымолвить ни слова, потом громко расхохотался.
     --Удар, Уотсон! Меткий удар!--сказал он.--Рапира  в  руках
противника,  который  не  уступает  мне  ни  в  быстроте,  ни в
точности. На сей раз он обвел меня вокруг пальца.  Значит,  его
зовут Шерлок Холмс, а?
     -- Да, сэр, он сам так сказал.
     -- Блистательно! Теперь расскажите мне, где вы взяли этого
седока и что было дальше.
     -- Он   кликнул   меня   в   половине   десятого  утра  на
Трафальгар-сквер. Говорит: "Я сыщик", и посулил мне две  гинеи,
если  я  буду в точности исполнять его приказания и ни о чем не
стану расспрашивать. Ну что ж, от таких денег не  отказываются.
Я  подвез  его к отелю "Нортумберленд" и остановился там. Потом
оттуда вышли двое джентльменов, кликнули кэб с биржи и  поехали
куда-то сюда, на вашу улицу.
     -- Вот к этому самому дому,--сказал Холмс.
     -- Может  быть.  Это  уж моего седока надо спрашивать, ему
лучше знать. Он  велел  мне  остановиться  примерно  посередине
квартала,  и  мы  прождали  там еще часа полтора. Потом те двое
джентльменов прошли  мимо  нас,  и  мы  двинулись  за  ними  по
Бейкер-стрит, свернули на...
     -- Это я знаю, -- сказал Холмс.
     -- А  как  выехали  на  Риджент-стрит,  он  поднял верхнее
окошечко и крикнул: "Гоните к  вокзалу  Ватерлоо!"  Я  стеганул
свою  кобылу, и через десять минут мы были на месте. Тут он дал
мне две гинеи -- не надул! -- и пошел к вокзалу.  А  напоследок
обернулся  и  говорит:  "Вам,  верно,  любопытно знать, кого вы
возили? Шерлока Холмса". Вот как это все было.
     -- Так, понимаю. И больше вы его не видели?
     -- Нет, больше не видел.
     -- А теперь опишите мне наружность этого  мистера  Шерлока
Холмса. Кэбмен почесал в затылке:
     -- Не  так-то это легко. Лет ему будет примерно под сорок,
роста среднего, ниже вас дюйма на два, сэр. Одет чисто,  борода
черная,  лопатой,  а  лицо  бледное. Больше, пожалуй, ничего не
смогу вам сказать.
     -- Цвет глаз какой?
     -- Вот не приметил...
     -- Больше ничего не запомнили?
     -- Ничего, сэр.
     -- Ну хорошо. Вот  ваши  полсоверена.  А  другую  половину
получите,  если  разузнаете  об  этом  человеке что-нибудь еще.
Всего хорошего.
     -- Доброго здоровья, сэр. Благодарю вас.
     Джон Клейтон вышел посмеиваясь, а Холмс пожал плечами и  с
разочарованной улыбкой повернулся ко мне.
     -- Третья  нить тоже не выдержала, -- сказал он. -- Теперь
будьте добры начинать все с самого начала. Вот  хитрая  бестия!
Узнал номер нашего дома, узнал, что сэр Генри Баскервиль поехал
сюда  за советом, углядел меня па Риджент-стрит, сообразил, что
номер кэба взят на заметку  и  что  кэбмена  разыщут,  и  решил
поиздеваться надо мной. Попомните мое слово, Уотсон, на сей раз
мы  имеем  дело с достойным противником. Я потерпел поражение в
Лондоне. Будем надеяться, что вы  отыграетесь  в  Девоншире.  И
все-таки меня это очень беспокоит.
     -- Что?
     -- Да   ваша   поездка.   Дело  очень  нехорошее,  Уотсон.
Нехорошее и опасное. И чем больше я о нем думаю, тем  меньше  и
меньше  Оно  мне  нравится.  Смейтесь, друг мой, смейтесь, но я
буду очень рад, если вы вернетесь  на  Бейкер-стрит  здравым  и
невредимым.

     Глава VI. БАСКЕРВИЛЬ-ХОЛЛ

     Сэр  Генри Баскервиль и доктор Мортимер закончили все свои
дела к назначенному дню, мы отправились, как и было условленно,
в Девоншир. Провожая меня на вокзал, Шерлок  Холмс  всю  дорогу
давал мне напутственные указания и советы.
     -- Я  не  стану  говорить  вам,  кого я подозреваю и какие
строю догадки, Уотсон, чтобы у  вас  не  создалось  предвзятого
мнения,   --   сказал   он.  --  Мне  нужны  факты,  изложенные
подробнейшим образом, а уж сопоставлять их я буду сам.
     -- Что же вас интересует? -- спросил я.
     -- Все,  что  так  или  иначе  касается  этого   дела,   в
особенности отношения между молодым Баскервилем и его соседями,
а  если  узнаете  что-нибудь  новое  о  смерти сэра Чарльза, то
отметьте и это. За последние дни я навел кое-какие справки, но,
к сожалению, результатами  похвалиться  не  могу.  Мне  удалось
выяснить   только  одно:  ближайший  наследник,  мистер  Джеймс
Десмонд, действительно  прекрасный  человек  весьма  почтенного
возраста,  так  что это не его козни. Думаю, что мы смело можем
не заниматься им в дальнейшем. Значит, остаются только те люди,
которые  составят   непосредственное   окружение   сэра   Генри
Баскервиля.
     -- А не лучше ли сразу же отделаться от четы Бэрриморов?
     -- Ни в коем случае! Более грубую ошибку трудно совершить.
Если они   ни   в   чем   не   виноваты,   это  будет  жестокой
несправедливостью,  а  если  виноваты,  тогда   их   после   не
доищешься. Нет, нет! Пусть так и остаются на подозрении. Потом,
если  не  ошибаюсь,  там  есть  конюх,  двое фермеров, наш друг
доктор Мортимер, по-видимому, человек безупречной честности,  и
его  жена,  о  которой  нам  ничего  не известно. Не забудьте и
натуралиста  Стэплтона  с  сестрой  --  как   говорят,   весьма
привлекательной молодой особой. Дальше идут мистер Френкленд из
Лефтер-холла--тоже  личность  неизвестная,  и  двое-трое других
соседей.  Вот  люди,  которые  должны  находиться   под   вашим
наблюдением.
     -- Постараюсь не осрамиться.
     -- Оружие вы взяли?
     -- Да, думаю, это будет не лишним.
     -- Безусловно. Держите револьвер при себе и днем и ночью и
не ослабляйте бдительности ни на секунду.
     Наши друзья уже успели запастись билетами первого класса и
ждали нас на платформе.
     -- Нет,  ничего нового, -- сказал доктор Мортимер, отвечая
на вопрос моего друга. -- Могу только поклясться, что последние
два дня слежки за нами не было. Мы все время об этом помнили, и
от нашего внимания никто бы не ускользнул.
     -- Надеюсь, вы были неразлучны эти дни?
     -- Да, за исключением вчерашнего. У меня так  уж  заведено
-- по приезде в город посвящать один день целиком развлечениям,
и вчера я был в музее Хирургического колледжа.
     -- А  я  пошел  в  парк  посмотреть на гуляющих, -- сказал
Баскервиль. -- И все обошлось благополучно.
     -- Тем не менее это было неблагоразумно с  вашей  стороны,
-- сказал Холмс нахмурившись и покачал головой. -- Я вас прошу,
сэр  Генри,  не  выходите без провожатых, иначе вам не миновать
беды. Вы нашли другой башмак?
     -- Нет, сэр, он исчез бесследно.
     -- Вот как? Любопытно! Ну, всего вам хорошего, --  добавил
он,  когда поезд тронулся. -- Сэр Генри! Помните наставление из
странной  легенды,  которую  нам  читал  доктор   Мортимер,   и
остерегайтесь  выходить  на  торфяные  болота ночью, когда злые
силы властвуют безраздельно.
     Я выглянул из  окна  и  увидел  вдали  высокую,  худощавую
фигуру  Холмса, который неподвижно стоял на платформе и смотрел
вслед удаляющемуся поезду.
     Мы двигались быстро, и я чувствовал себя как нельзя лучше.
Я присматривался  к  моим  спутникам  и  забавлялся   спаниелем
доктора  Мортимера. Через каких-нибудь два-три часа земля вдоль
полотна сменила бурый оттенок на красный, кирпич уступил  место
граниту,  а  разгороженные пышные луга, на которых рыжие коровы
пощипывали сочную траву, свидетельствовали о том, что климат  в
этих местах, при всей влажности воздуха, значительно лучше, чем
на востоке.
     Молодой   Баскервиль   не   отходил  от  окна  и  радостно
вскрикивал при виде родных девонширских пейзажей.
     -- Где только мне не пришлось побывать с тех  пор,  как  я
уехал  отсюда,  доктор  Уотсон! -- сказал он. -- И все-таки эти
места ни с чем не сравнишь.
     -- Покажите нам такого девонширца, который  не  восхищался
бы своим Девонширом.
     -- Тут  дело  не  только  в самом Девоншире, но и в людях,
которые его населяют, --  сказал  доктор  Мортимер.  --  Одного
взгляда   на  круглый  череп  нашего  друга  достаточно,  чтобы
обнаружить  в  нем  представителя   кельтской7   расы,   с   ее
восторженностью,   с  ее  склонностью  к  сильным  чувствам.  У
покойного сэра  Чарльза  было  совершенно  редкостное  строение
черепа  --  наполовину  галльское,  наполовину  иберийское. Сэр
Генри,   а   ведь   вы,   кажется,   с   детства   не    видели
Баскервиль-холла?
     -- Я  его никогда не видел, потому что мы жили в маленьком
коттедже  на  южном  побережье.  Когда  отец  умер,   мне   шел
тринадцатый  год, и я сразу же уехал к нашим друзьям в Америку.
Эти места для меня  почти  так  же  новы,  как  и  для  доктора
Уотсона, и я просто не дождусь, когда наконец появятся торфяные
болота.
     -- Вот  как!  В  таком  случае ваше желание исполнилось --
можете любоваться ими, -- сказал доктор Мортимер,  показывая  в
окно.
     Вдали  за  зелеными квадратами пастбищ и волнистой кромкой
леса,  словно  фантастическое  видение,   возникшее   во   сне,
показался  унылый серый холм с зазубренной вершиной. Баскервиль
смотрел туда не отрываясь, и эти жадные взгляды говорили о том,
как много значит для него первое знакомство  с  суровым  краем,
где  люди,  близкие  ему  по крови, владычествовали так долго и
оставили после себя такой глубокий след. Этот молодой человек в
спортивном костюме и с явным американским акцентом сидел  рядом
со  мной в прозаическом железнодорожном вагоне, и все же, глядя
на его смуглое выразительное лицо, я чувствовал  в  нем  истого
потомка  тех неукротимых и властных людей. Густые брови, тонкие
ноздри и большие  карие  глаза  свидетельствовали  о  гордости,
отваге  и силе. Если неприветливые торфяные болота поставят нас
лицом к лицу с  трудной  и  опасной  задачей,  то  ради  такого
человека  можно  пойти на многое, ибо он смело разделит с тобой
любой риск.
     Поезд остановился у маленькой, захолустной станции,  и  мы
вышли  из  вагона.  За  низким  белым  забором  стояла коляска,
запряженная парой невысоких, коренастых  лошадок.  Наш  приезд,
очевидно,  был  здесь большим событием, так как и сам начальник
станции н  носильщики  --  все  окружили  нас,  предлагая  свою
помощь.  Это  было  милое  деревенское  местечко,  но, к своему
удивлению, я увидел у выхода с платформы двух солдат  в  темных
мундирах,  которые  стояли,  опираясь на карабины, и пристально
смотрели на нас. Кучер, нескладный малый с  угловатыми  чертами
лица,  снял  шапку,  приветствуя сэра Генри Баскервиля, и через
несколько минут мы уже быстро катили по широкой  белой  дороге.
По  обе ее стороны поднимались зеленые склоны пастбищ, домики с
остроконечными  крышами  выглядывали  из  густой   листвы,   но
впереди,  за  пределами  этого  мирного, залитого солнцем края,
темнея на горизонте вечернего  неба,  вырисовывалась  сумрачная
линия  торфяных  болот,  прерываемая острыми вершинами зловещих
холмов.
     Наша коляска свернула  на  боковую  дорогу,  и  мы  начали
подниматься  вверх  по  глубоким  колеям,  проложенным столетия
назад между высокими насыпями, на которых росли мясистые  хвощи
и  влажный  мох. Отливающий бронзой папоротник и листья ежевики
поблескивали в лучах заходящего солнца.  Продолжая  подъем,  мы
проехали  по узкому каменному мосту через бурную речку, которая
быстро неслась между  серыми  валунами,  обдавая  их  пеной.  И
дорога  и  речка  вились  по  долине, густо заросшей дубняком и
соснами.
     На каждом повороте Баскервиль  восторженно  вскрикивал,  с
любопытством   оглядываясь   по   сторонам,   и  закидывал  нас
бесчисленными  вопросами.  На  его  взгляд,  все   здесь   было
прекрасно,  но  я не мог отделаться от грусти, которую навевали
на меня эти пастбища и  взгорья,  явно  носившие  следы  осени.
Желтые  листья  слетали  на  землю  и,  порхая, ковром устилали
тропинки. Стук колес нашего экипажа постепенно замер, потонул в
густом слое гниющей травы. "Печальные дары бросает природа  под
ноги новому владельцу Баскервиль-холла1" -- подумал я.
     -- Смотрите! -- вдруг крикнул доктор Мортимер. -- Что это?
     Перед  нами поднималось крутое взгорье, поросшее вереском,
-- первый предвестник близости торфяных болот. На вершине этого
взгорья,   словно   конная   статуя   на   пьедестале,    четко
вырисовывался  верховой  с  винтовкой  наготове. Он наблюдал за
дорогой, по которой мы ехали.
     -- Перкинс, что это значит? -- спросил доктор Мортимер.
     Наш возница повернулся на козлах:
     -- Из принстаунской тюрьмы убежал арестант, сэр.  Вот  уже
третий  день, как его разыскивают. Выставили сторожевых на всех
дорогах, на всех станциях, да пока все без толку. Здешний народ
очень этим недоволен, сэр.
     -- Почему? Ведь тому, кто наведет на след, полагается пять
фунтов.
     -- Так-то оно так, сэр, да только на пять  фунтов  надежды
мало,  а  вот  что  он  горло тебе перережет, это вернее. Такой
человек ни перед чем не остановится, это не какой-нибудь мелкий
воришка.
     -- Кто же он?
     -- Селден, который совершил убийство в Ноттинг-хилле.
     Я хорошо помнил дело Селдена,  потому  что  в  свое  время
Шерлок  Холмс  занимался  им,  заинтересовавшись жестокостью, с
которой  было  совершено  убийство,   и   печатью   бесцельного
зверства,  отмечавшей  все действия этого изверга. Преступление
было настолько чудовищно, что у  судей  зародилось  сомнение  в
здравости  рассудка  Селдена,  и  поэтому  смертную  казнь  ему
заменили тюрьмой.
     Коляска поднялась на взгорье,  и  перед  нами  раскинулись
огромные  просторы торфяных болот с видневшимися на них кое-где
долменами8 из обломков  скал  и  каменными  столбами.  Холодный
ветер,  налетевший  оттуда, пронизал нас до костей. Где-то там,
на унылой глади этих болот, дьявол в образе человеческом, точно
дикий зверь, отлеживался в норе, лелея  в  сердце  ненависть  к
людям,  которые  изгнали  его из своего общества. Лишь этого не
хватало, чтобы  усугубить  то  мрачное,  что  таилось  в  голой
пустыне,  расстилавшейся  перед  нами,  в  порывистом  ветре  и
темнеющем небе. Даже Баскервиль умолк  и  плотнее  запахнул  на
себе пальто.
     Плодородные   места   остались   позади  и  ниже  нас.  Мы
оглянулись -- лучи заходящего солнца превращали бегущие ручейки
в золотые ленты, горели на поднятой плугом земле и густой  чаще
кустарника.  Дорога, пересекающая красновато-оливковые перевалы
с огромными валунами, становилась  все  запущеннее  и  суровее.
Время  от  времени  перед  нами  вырастали обнесенные каменными
оградами коттеджи, скупые очертания которых  не  были  скрашены
даже плющом. А потом глазам нашим предстала похожая на глубокую
чашу  долина  с  чахлыми  дубами  и  соснами,  искореженными  и
погнутыми ветром, бушующим здесь спокон  веков.  Над  деревьями
поднимались  две  высокие,  узкие башни. Наш возница показал на
них кнутом.
     -- Баскервиль-холл, -- сказал он.
     Хозяин поместья встал в коляске во весь  рост  --  щеки  у
него  раскраснелись,  в  глазах вспыхнул огонь. Через несколько
минут  мы  подъехали  к  узорным  чугунным  воротам   с   двумя
обомшелыми  колоннами,  которые увенчивались кабаньими головами
-- гербом Баскервилей. Каменный домик привратника был ветхий, с
обнажившимися стропилами, но перед ним  стояло  новое,  еще  не
законченное    строение    --    первый    плод,    принесенный
южноафриканским золотом сэра Чарльза.
     За воротами шли два ряда высоких старых деревьев; их ветви
смыкались сумрачным сводом у нес над головой. Стук колес  снова
потонул  в  шорохе  листьев.  Баскервиль  содрогнулся,  глядя в
длинный  темный  прогал  аллеи,  в  конце  которого   виднелись
призрачные очертания дома.
     -- Это случилось здесь? -- тихо спросил он.
     -- Нет, нет, в тисовой аллее, она с другой стороны.
     Молодой наследник бросил вокруг себя хмурый взгляд.
     -- Меня  нисколько  не удивляет, что, живя здесь, дядя все
время ждал какой-то беды, -- сказал  он.  --  Тут  кого  угодно
возьмет  страх. Подождите, не пройдет и полугода, как я проведу
сюда электричество, и вы не узнаете этих мест!  У  входа  будут
гореть фонари Эдисона и Свана9 по тысяче свечей каждый.
     За  аллеей  открывался  широкий  газон, и, обогнув его, мы
подъехали к дому. В сумерках я мог  разглядеть  лишь  массивный
фасад  и  террасу.  Все  было  сплошь увито плющом, оставлявшим
открытыми  только  оконные  амбразуры  да  овалы  гербов.   Две
старинные  зубчатые  башни  с  бойницами  поднимались  над этой
частью здания. Справа и слева к  ним  примыкали  два  крыла  из
черного   гранита,   позднейшей   пристройки.  Сквозь  окна  со
множеством переплетов на газон лился неяркий свет,  над  крутой
остроконечной  крышей  с высокими трубами вставал столб темного
дыма.
     -- Добро  пожаловать,  сэр  Генри!  Добро   пожаловать   в
Баскервиль-холл!
     Высокий  человек  выступил из тени, падавшей от террасы, и
открыл дверцу коляски.  В  освещенных  дверях  холла  показался
силуэт  женщины. Она тоже подошла к нам и помогла мужчине снять
наши чемоданы.
     -- Сэр Генри, вы не будете возражать, если я  поеду  прямо
домой? -- сказал доктор Мортимер. -- Меня ждет жена.
     -- Останьтесь, пообедайте с нами!
     -- Нет,   право,   не  могу.  Дел,  вероятно,  тоже  много
накопилось. Я бы  с  удовольствием  сам  показал  вам  дом,  но
Бэрримор  сделает  это  лучше  меня -- он прекрасный гид. Всего
хорошего! И помните: когда бы я вам ни  понадобился,  днем  или
ночью, не стесняйтесь посылать за мной.
     Стук колес постепенно замер в глубине аллеи; тяжелая дверь
захлопнулась за нами.
     Холл,   в  котором  мы  очутились,  был  очень  красив  --
просторный, высокий, с массивными стропилами из потемневшего от
времени дуба. В старинном камине с чугунной решеткой  для  дров
потрескивали и шипели поленья. Продрогнув после долгой езды, мы
с  сэром  Генри протянули руки к огню. Потом стали разглядывать
дубовую обшивку холла, высокое, узкое окно с цветными стеклами,
оленьи головы и гербы на стенах, смутно видневшиеся  в  неярком
свете люстры.
     -- Я  именно так и представлял себе все это, -- сказал сэр

ведь  мои  предки  жили в этом самом доме в течение пяти веков!
Как  вспомнишь  об  этом,  так   невольно   настраиваешься   на
торжественный лад.
     Его  смуглое  лицо горело ребяческим восторгом. Он стоял в
круге света, падавшего от люстры, а длинные  тени  ложились  по
стенам и черным пологом сгущались над ним.
     Бэрримор  разнес  наши чемоданы по комнатам и, вернувшись,
почтительно  склонился  перед  нами,  как  и  подобало   хорошо
вышколенному  слуге.  Наружность  у  него  была  незаурядная --
высокий,  представительный,  с   окладистой   черной   бородой,
оттенявшей бледное благообразное лицо.
     -- Прикажете подавать обед, сэр?
     -- А готово?
     -- Через  несколько  минут,  сэр.  Горячая  вода  у  вас в
комнатах. Мы с женой будем счастливы, сэр Генри, остаться здесь
на первых порах, но ведь при  новых  порядках  вам  потребуется
большой штат.
     -- При каких новых порядках?
     -- Я  хочу  сказать,  что  сэр Чарльз вел уединенный образ
жизни и мы вдвоем  вполне  могли  обслужить  его,  а  вы,  сэр,
вероятно,  будете  жить более широко, и вам придется налаживать
все по-новому.
     -- Значит, вы с женой хотите получить расчет?
     -- Если только это не причинит вам  каких-либо  неудобств,
сэр.
     -- Но ведь ваши предки в течение нескольких поколений жили
в Баскервиль-холле.  Мне бы очень не хотелось с первых же своих
шагов здесь порывать старые семейные связи.
     Я подметил следы волнения на бледном лице дворецкого.
     -- Нам с женой это тоже не легко,  сэр.  Но,  сказать  вам
правду,  мы  были  очень  привязаны к сэру Чарльзу и до сих пор
никак  не  оправимся  после  его  смерти.  Нам   тяжело   здесь
оставаться.    Мы    уже    не   можем   чувствовать   себя   в
Баскервиль-холле, как прежде.
     -- Что же вы собираетесь предпринять?
     -- Я надеюсь, сэр, что нам удастся  наладить  какое-нибудь
дело.  Ведь  сэр  Чарльз  не  оставил  нас своей щедростью... А
теперь разрешите показать вам ваши комнаты.
     Верх старинного холла был обведен галереей с перилами,  на
которую  вела двухпролетная лестница. Оттуда вдоль всего здания
тянулись два длинных коридора, куда выходили все  спальни.  Моя
была в одном крыле со спальней Баскервиля, почти дверь в дверь.
Эти комнаты оказались более современными, чем центральная часть
дома,  а  светлые  обои  и  множество зажженных свечей сразу же
смягчили тяжелое  впечатление,  которое  создалось  у  меня  по
приезде в Баскервиль-холл.
     Однако   столовая   в  нижнем  этаже  поразила  нас  своим
сумрачным видом.  Это  была  длинная  комната  с  помостом  для
хозяйского  стола, отделенным одной ступенькой от той ее части,
где полагалось сидеть лицам низшего  звания.  В  дальнем  конце
были  хоры  для  менестрелей.  Высоко у нас над головой чернели
огромные балки, за которыми виднелся закопченный потолок. Очень
может быть, что пылающие факелы, красочность и  буйное  веселье
стародавних  пиров  смягчали мрачность этой комнаты, но сейчас,
когда в ней под  единственной  лампой  с  абажуром  сидели  два
джентльмена,   одетые   во   все   черное,  их  голоса  звучали
приглушенно, и настроение  у  них  было  несколько  пониженное.
Длинная  вереница  предков  в  самых  разнообразных костюмах --
начиная с вельможи эпохи королевы Елизаветы  и  кончая  щеголем
времен  Регентства  --  взирали  на  нас со стен, удручая своим
молчанием.  Разговор  за  столом  как-то  не   клеился,   и   я
почувствовал  облегчение,  когда,  закончив  обед,  мы  перешли
курить в бильярдную -- комнату вполне современную.
     -- Что и говорить, обстановка не из веселых, -- сказал сэр
Генри. -- Ко  всему  этому,  конечно,  можно  притерпеться,  но
сейчас  я  чувствую себя не в своей тарелке. Неудивительно, что
мой дядюшка нервничал, живя  один  в  таком  доме.  Ну  что  ж,
давайте,  пожалуй,  разойдемся. Может быть, утром нам покажется
здесь не так уж уныло.
     Прежде чем лечь спать, я открыл штору и посмотрел в  окно.
Оно  выходило  на  газон  перед  парадной  дверью.  За газоном,
раскачиваясь на ветру,  стонали  высокие  деревья.  В  просвете
между  быстро бегущими облаками проглянул месяц. В его холодном
сиянии за деревьями виднелась неровная  гряда  скал  и  длинная
линия   мрачных   болот.  Я  задернул  штору,  убедившись,  что
последнее  мое  впечатление  от  Баскервиль-холла   ничуть   не
противоречит первому.
     Но  оно  оказалось  не последним. Несмотря на усталость, я
все-таки не мог заснуть и, ворочаясь  с  боку  на  бок,  тщетно
призывал  к  себе  сон.  Где-то  далеко  часы  отбивали  каждые
пятнадцать минут, и больше ничего не нарушало  мертвой  тишины,
царившей  в доме. И вдруг в глухую полночь моего слуха коснулся
совершенно явственный звук, в природе которого  сомневаться  не
приходилось.   Это   были   рыдания,  приглушенные,  судорожные
всхлипывания  женщины,  чье  сердце  разрывалось  от  горя.   Я
приподнялся  на  кровати  и  стал напряженно вслушиваться. Плач
раздавался где-то близко, в самом доме. Я  прождал  с  полчаса,
насторожившись  всем  своим  существом,  но  не  услышал больше
ничего, кроме боя часов и шороха плюща, увивающего стены.

     Глава VII. СТЭПЛТОНЫ ИЗ МЕРРИПИТ-ХАУС

     Свежая прелесть  утра  стерла  из  нашей  памяти  гнетущее
впечатление,   которое  осталось  у  нас  обоих  после  первого
знакомства с Баскервиль-холлом. Когда мы  с  сэром  Генри  сели
завтракать,  яркий  солнечный  свет  уже  лился  в узкие окна с
цветными гербами на стеклах, разбрасывая по полу пестрые блики.
Темная дубовая обшивка отливала  бронзой  в  золотых  лучах,  и
теперь  нам  трудно  было  представить, что всего лишь накануне
вечером эта комната навевала на нас такое уныние.
     -- Дом  тут  ни  при  чем,  мы,  вероятно,  сами  во  всем
виноваты,  -- сказал баронет. -- Устали с дороги, прозябли, вот
нам  и  представилось  все  в  мрачном  свете.  А  за  ночь  мы
отдохнули, чувствуем себя прекрасно, и вокруг тоже повеселело.
     -- Однако    нельзя    приписывать   все   только   нашему
настроению,-- ответил я.-- Скажите мне, например, неужели вы не
слышали среди ночи чей-то плач, по-моему, женский?
     -- А вы знаете, мне тоже почудилось что-то подобное сквозь
дремоту. Я долго прислушивался и потом ре шил, что это было  во
сне.
     -- Нет, я совершенно ясно все слышал и уверен, что плакала
женщина.
     -- Надо сейчас же поговорить с Бэрримором.
     Он  вызвал  дворецкого  звонком  и  обратился  к  нему  за
разъяснениями.  Мне  показалось,  что  бледное  лицо  Бэрримора
побледнело еще больше, когда он услышал вопрос хозяина.
     -- В  доме  всего  две  женщины,  сэр  Генри,  --  ответил
Бэрримор. -- Одна из  них  судомойка,  которая  спит  в  другом
крыле, вторая -- моя жена, но я уверяю вас, что она не плакала.
     И все же он сказал нам неправду, потому что после завтрака
мне пришлось столкнуться с миссис Бэрримор в коридоре, на ярком
свету.  Я  увидел высокую, очень спокойно державшуюся женщину с
крупными чертами лица и со строго сжатыми губами. Но  глаза  --
красные,  с  припухшими  веками, -- выдали ее. Значит, она-то и
плакала ночью, а если так, муж не мог не знать об этом.  И  все
же  он  шел  даже на то, что его могут уличить во лжи. Зачем? И
почему она так горько рыдала?
     Чем-то таинственным и  мрачным  веяло  от  этого  бледного
благообразного  человека  с черной бородой. Он первый обнаружил
тело сэра Чарльза, и обстоятельства смерти  старика  Баскервиля
были  известны  нам  только  с  его  слов. Неужели же мы видели
Бэрримора в кэбе на Риджент-стрит?  Во  всяком  случае,  борода
была  точно такая. Кэбмен говорил о человеке среднего роста, но
это впечатление могло быть ошибочным.  Как  же  мне  установить
истину?   Прежде   всего  надо,  конечно,  повидать  начальника
почтовой конторы в Гримпене и  узнать  у  него,  была  ли  наша
телеграмма  передана  Бэрримору в собственные руки. И в том и в
другом случае у меня,  по  крайней  мере,  будет  что  сообщить
Шерлоку Холмсу.
     Сэр Генри занялся после завтрака просмотром деловых бумаг,
и я вполне  мог  располагать своим временем. Пройдя четыре мили
по хорошей дороге вдоль болот, я вышел к маленькой,  невзрачной
деревушке,  в  которой  мне  прежде всего бросились в глаза два
более солидных, чем остальные,  строения  --  гостиница  и  дом
доктора  Мортимера.  Начальник  почтовой  конторы,  оказавшийся
также и здешним лавочником, запомнил нашу телеграмму.
     -- Конечно, сэр, -- сказал он, -- я  доставил  ее  мистеру
Бэрримору, как и было указано.
     -- А кто ее относил?
     -- Мой  сынишка.  Джеймс,  ведь  ты  доставил телеграмму в
Баскервиль-холл, мистеру Бэрримору?
     -- Да, папа.
     -- И вручил ему самому? -- спросил я.
     -- Нет, мистер Бэрримор был где-то на чердаке, и  я  отдал
телеграмму его жене, а она обещала тотчас же передать ему.
     -- А самого мистера Бэрримора ты видел?
     -- Нет, сэр, я же говорю, что он был на чердаке.
     -- Откуда же ты знаешь, где он был, если сам его не видел?
     -- Ну,  жена-то  должна была знать, где он, -- раздраженно
сказал почтмейстер.  --  Ведь  телеграмма  доставлена?  А  если
произошла   какая-то   ошибка,   пусть   мистер   Бэрримор  сам
пожалуется.
     Продолжать расспросы было бессмысленно, но мне стало ясно,
что хитрая уловка Холмса ни к чему не привела и  мы  так  и  не
узнаем, уезжал Бэрримор в Лондон или нет. Допустим, что уезжал.
Допустим,  что он -- последний, кто видел сэра Чарльза в живых,
-- первый выследил его наследника, как  только  тот  приехал  в
Англию. Что из этого следует? Действует ли Бэрримор по чьему-то
наущению,  или  у  него  есть  свои собственные коварные планы?
Какой ему смысл преследовать Баскервилей? Я  вспомнил  странное
предостережение,  составленное из газетных вырезок. Неужели это
дело рук Бэрримора? А может быть, оно  послано  кем-то  другим,
кто   старается   помешать   ему?  Единственное  правдоподобное
объяснение  дал  всему  этому  сэр  Генри,  сказав,  что   если
Баскервилей  удастся  отпугнуть  от  родового поместья, то чета
Бэрриморов обеспечит себе безмятежное  существование  до  конца
дней  своих.  Но  разве  это  в  какой-то  мере  оправдывает ту
глубокую и тонкую интригу,  которая  невидимой  сетью  оплетает
молодого  баронета?  Холмс  сам  признал,  что  среди  всех его
сенсационных  расследований  это  дело  наиболее  запутанное  и
сложное.
     Возвращаясь  безлюдной,  сумрачной  дорогой, я молил бога,
чтобы мой друг освободился как можно скорее  и,  приехав  сюда,
снял с меня тяжелую ответственность.
     Мои  размышления  были  внезапно  прерваны  звуком быстрых
шагов позади. Чей-то голос окликнул меня по имени. Я оглянулся,
ожидая увидеть доктора Мортимера, но,  к  моему  удивлению,  за
мной  спешил какой-то невысокий, худощавый блондин лет тридцати
пяти--сорока, с чисто выбритой, несколько постной физиономией и
узким длинным подбородком. На нем был серый костюм и соломенная
шляпа. Через плечо у него висела жестяная ботаническая коробка,
а в руках он держал зеленый сачок для ловли бабочек.
     -- Простите мне мою смелость, доктор  Уотсон,  --  еще  не
отдышавшись  как  следует,  заговорил  незнакомец.  -- Мы здесь
народ нецеремонный и не дожидаемся  официальных  представлений.
Вы,  может  быть,  слышали  обо  мне  от  нашего  общего друга,
Мортимера. Я Стэплтон из Меррипит-хаус.
     -- Вас нетрудно узнать по коробке и сачку,  --  сказал  я,
так  как  мне было известно, что мистер Стэплтон натуралист. --
Но как вы-то догадались, кто я такой?
     -- Я сидел у Мортимера, и он показал мне вас из окна своей
приемной, когда вы проходили мимо. Нам с вами по  дороге,  и  я
решил  догнать  вас и представиться вам самолично. Надеюсь, сэр
Генри не очень утомился после долгого путешествия?
     -- Нет, он хорошо себя чувствует, благодарю вас.
     -- Мы  все  боялись,  что  после  печальной  кончины  сэра
Чарльза  новый  баронет не захочет жить здесь. Трудно требовать
от состоятельного человека, чтобы он заживо  похоронил  себя  в
такой глуши, но ведь вы сами понимаете, как много будет значить
его  присутствие  для всей нашей округи. Я полагаю, эта история
не внушила сэру Генри суеверного страха?
     -- Нет, не думаю.
     -- Вы, конечно,  знаете  легенду  про  чудовищную  собаку,
которая будто бы преследует род Баскервилей.
     -- Да, знаю.
     -- До  чего  же  здешние  фермеры  суеверный народ! Просто
поразительно! Ведь они чуть ли не все  готовы  поклясться,  что
видели  на болотах это чудовище. -- Стэплтон говорил с улыбкой,
но я прочел в его глазах,  что  он  относится  к  своим  словам
гораздо  серьезнее. -- Легенда совершенно овладела воображением
сэра Чарльза, и она-то и привела его к трагическому концу.
     -- Каким образом?
     -- Когда у человека так натянуты  нервы,  появление  любой
собаки  может  гибельно  сказаться  на  его больном сердце. Мне
думается, что в тот вечер сэр Чарльз действительно увидел нечто
подобное в тисовой аллее. Я очень любил старика и, зная  о  его
болезни, так и ждал какого-нибудь несчастья.
     -- Откуда вы знали, что у него больное сердце?
     -- От моего друга, Мортимера.
     -- Следовательно,   вы   думаете,   что  на  сэра  Чарльза
бросилась какая-то собака и он умер от страха?
     -- Может  быть,   вы   располагаете   более   достоверными
сведениями?
     -- Нет, я еще не успел прийти к определенным выводам.
     -- А мистер Шерлок Холмс?
     На  секунду  у  меня  занялось  дыхание  от  этих слов, но
спокойное лицо и твердый взгляд моего  собеседника  говорили  о
том, что он и не думал застигнуть меня врасплох своим вопросом.
     -- Доктор  Уотсон,  зачем  нам  прикидываться, будто мы не
знаем вас? -- сказал он.-- Слухи о знаменитом сыщике проникли и
в наши края, а разве вы можете прославлять его, сами  оставаясь
в  тени?  Мортимер  не  стал  отрицать, что вы и есть тот самый
доктор Уотсон. А если вы появились здесь, значит, мистер Шерлок
Холмс заинтересовался этим делом, и мне, разумеется,  любопытно
знать его точку зрения.
     -- Увы, я не могу ответить на ваш вопрос.
     -- Тогда  разрешите  спросить: не удостоит ли он нас своим
посещением?
     -- Сейчас он не может  уехать  из  Лондона.  У  него  есть
другие дела.
     -- Какая  жалость!  Он  мог  бы  пролить  свет  на то, что
скрывается  во  тьме  для  всех  нас.   Но   вы   тоже   ведете
расследование,  доктор  Уотсон,  и  если  я  в  состоянии  хоть
чем-нибудь содействовать вам, располагайте мной как угодно. Мне
было бы достаточно одного намека,  кого  вы  подозреваете,  как
намерены  приступить  к  делу,  и,  может статься, я уже сейчас
помог бы вам советом или указанием.
     -- Уверяю вас, я просто приехал погостить у своего  друга,
сэра Генри, и никакой помощи мне не нужно.
     -- Великолепно!  --  воскликнул Стэплтон. -- Вы поступаете
совершенно  правильно:  осторожность  прежде  всего!  Я  вполне
заслужил  такую  отповедь  за  свою  навязчивость  и обещаю вам
больше не касаться этого вопроса.
     Мы подошли к тому месту, где справа от  дороги  начиналась
заросшая  тропинка,  узкой  лентой  вьющаяся среди болот. Левее
стоял крутой, усеянный валунами  холм,  на  котором  в  древние
времена  велись  разработки  гранита.  Обращенная к нам сторона
этого холма представляла собой отвесный откос,  густо  заросший
папоротником и ежевикой. Вдали, на горизонте, поднимались серые
клубы дыма.
     -- По   этой   тропинке   отсюда   не  так  уж  далеко  до
Меррипит-хаус,  --  сказал  Стэплтон.  --   Пожертвуйте   часом
времени,  и  я  буду  иметь  удовольствие представить вас своей
сестре.
     В первую минуту я подумал, что мне следует быть возле сэра
Генри, но потом вспомнил счета и бумаги, грудой лежавшие у него
на столе. Уж тут я ничем не мог ему помочь. А Холмс просил меня
познакомиться   с   людьми,    живущими    по    соседству    с
Баскервиль-холлом.   Я   принял  приглашение  Стэплтона,  и  мы
свернули вправо.
     -- Замечательные здесь  места!  --  сказал  он,  глядя  на
волнистую  линию  зеленых  холмов, над которыми морскими валами
поднимались фантастические очертания гранитной  гряды.  --  Эти
болота  никогда вам не примелькаются. А сколько тайн они хранят
-- бескрайние, пустынные, загадочные!
     -- Вы хорошо их знаете?
     -- Я ведь  здесь  всего  второй  год.  Местные  старожилы,
пожалуй,  назовут  меня  новичком.  Мы  перебрались сюда вскоре
после приезда сэра Чарльза, но  я,  по  своему  призванию,  уже
успел  обследовать здесь каждый уголок. Смею думать, что теперь
мало кто знает торфяные болота лучше меня.
     -- А разве это такое нелегкое дело?
     -- Весьма нелегкое. Вот,  например,  присмотритесь  к  той
равнине с поднимающимися кое-где причудливыми холмами. Чем она,
по-вашему, замечательна?
     -- По ней хорошо скакать галопом.
     -- Всякий  так  сказал  бы на вашем месте, а между тем эта
ошибка  уже  многим  стоила  жизни.  Видите,  сколько  на   ней
ярко-зеленых лужаек?
     -- Да, это, вероятно, те места, где почва лучше?
     Стэплтон рассмеялся.
     -- Перед  вами огромная Гримпенская трясина, -- сказал он.
-- Попади  в  эту  трясину  человек  или   животное   --   один
неосторожный шаг, и все кончено. Я только вчера видел, как туда
забрел  чей-то  пони  и,  разумеется,  погиб.  Его голова долго
виднелась  над  трясиной.  Он  все  вытягивал   шею,   старался
выбраться,  но  в  конце  концов  засосало бедняжку. Там даже в
засуху опасно ходить, а после осенних дождей это совсем  гиблое
место.  И  тем  не  менее  я  не  раз пробирался в самое сердце
Гримпенской трясины и возвращался оттуда живым.  Смотрите,  еще
один несчастный пони!
     В  зеленой  осоке  перекатывалось  и билось что-то темное.
Потом над  зарослями  мелькнула  мучительно  вытянутая  шея,  и
болота  огласились  страшным криком. Я похолодел от ужаса, но у
моего спутника были, по-видимому, более крепкие нервы.
     -- Кончено! -- сказал он. -- Засосало. Второй за два  дня,
только  у  меня  на  глазах.  А сколько их еще погибло! Они как
повадятся туда в засуху, так и ходят до самой  осени.  И  часто
гибнут. Да, Гримпенская трясина -- страшное место.
     -- И вы все-таки пробираетесь туда?
     -- Да,  там  есть  две-три  тропинки,  по  которым  ловкий
человек может пройти. Я отыскал их.
     -- Но зачем вам ходить в такое опасное место?
     -- А вон видите те холмы вдалеке? Это  настоящие  островки
среди непролазной топи, которая мало-помалу окружила их со всех
сторон.  Сумейте  на  них  пробраться,  и  какие там редкостные
растения, какие бабочки!
     -- Что ж, когда-нибудь попробую.
     Стэплтон с удивлением посмотрел на меня.
     -- Ради бога, выкиньте эту мысль из головы! -- сказал  он.
-- Ваша  гибель  будет на моей совести. Назад вам не вернуться,
поверьте мне. Я сам только потому и  осмеливаюсь  туда  ходить,
что у меня есть сложная система примет.
     -- Стойте! -- крикнул я. -- Что это?
     Негромкий,  протяжный  и невыразимо тоскливый вой пронесся
над  болотами.  Воздух  наполнился  им,  но  откуда   он   шел,
определить  было невозможно. Начавшись с невнятного стона, этот
звук постепенно перешел в глухой рев и опять сник  до  щемящего
сердце стенания. Стэплтон как-то странно посмотрел на меня.
     -- Таинственные места эти болота, -- сказал он.
     -- Что это такое?
     -- Фермеры говорят, что так воет собака Баскервилей, когда
ищет свою  жертву.  Мне  и  раньше  приходилось  ее слышать, но
сегодня что-то уж очень громко.
     Похолодев от страха, я оглядел  широкую,  поднимающуюся  к
горизонту   равнину,  покрытую  зелеными  зарослями  осоки.  Ни
шороха, ни малейших признаков жизни на ней -- только два ворона
громко каркали, сидя на каменном столбе позади нас.
     -- Вы  же  образованный  человек,  вас  такой  чепухой  не
проведешь, -- сказал я. -- Как вы объясняете этот вой?
     -- Трясина иной раз издает очень странные звуки. То ли это
ил оседает,  то  ли  вода поднимается на поверхность, то ли еще
что, кто знает?
     -- Нет, нет! Это был голос живого существа.
     -- Может быть. Вам никогда  не  приходилось  слышать,  как
кричит выпь?
     -- Нет, не приходилось.
     -- В  Англии  эта  птица  попадается теперь очень редко, в
сущности она почти вымерла, но на таких болотах все возможно. Я
бы нисколько не удивился, если б оказалось, что до нас  донесся
голос одной из последних представительниц этого вида.
     -- В жизни не слышал более странных и жутких звуков!
     -- Что  и  говорить, места таинственные. Посмотрите на тот
холм. Что это такое, по-вашему?
     Крутой склон был покрыт как бы кольцами из серого камня. Я
насчитал их около двадцати.
     -- Что это? Овчарни?
     -- Нет,   это    жилища    наших    почтенных    пращуров.
Доисторический человек густо заселял торфяные болота, и так как
после  него  здесь  никто  не  жил,  то  весь этот домашний уют
остался в целости и неприкосновенности. Только крыши сняты. При
желании можно пойти туда и увидеть очаг и ложе.
     -- Да это целый городок! Когда же он был обитаем?
     -- Неолитический человек10 -- точный период не установлен.
     -- А чем этот человек занимался?
     -- Пас стада здесь же, на склонах, а когда каменный  топор
начал  уступать  первенство бронзовой палице, научился добывать
олово. Видите вон тот ров на противоположном холме?  Это  следы
его  работы.  Да,  доктор  Уотсон,  вы найдете много любопытных
особенностей на наших болотах. А,  простите,  пожалуйста!  Это,
наверно, Cyclopides!
     Мимо   нас   пролетел  маленький  мотылек,  и  Стэплтон  с
поразительной быстротой и ловкостью кинулся за ним в погоню.  Я
с  ужасом  увидел,  что мотылек понесся прямо к трясине, но мой
новый знакомый как ни в чем не бывало прыгал с кочки на кочку и
размахивал своим зеленым  сачком.  Серый  костюм  и  порывистые
движения  придавали  ему  самому  сходство  с какой-то огромной
бабочкой.  Я  стоял,  глядя  на  него  со  смешанным   чувством
восхищения  и  страха,  --  мне  все  казалось,  что он вот-вот
оступится и уйдет в предательскую трясину.  Вдруг  позади  меня
послышались  чьи-то  шаги.  Я  оглянулся и увидел почти рядом с
собой женщину. Она появилась с той стороны, где  виднелся  дым,
указывающий  на  близость  Меррипит-хаус, но раньше я не мог ее
заметить, ибо тропинка, по которой она шла, уходила под уклон.
     Я не сомневался, что это и есть  мисс  Стэплтон,  так  как
вряд  ли в здешних местах приходилось рассчитывать на встречу с
другими дамами. Кроме того, мне говорили о ней как о красавице,
а идущая  по  тропинке  женщина  действительно  поражала  своей
красотой   --   красотой   не  совсем  обычного  типа.  Большее
несходство между сестрой и братом трудно было себе представить.
Он бесцветный блондин с серыми глазами, она брюнетка  --  таких
жгучих   брюнеток   мне   еще   не   приходилось   встречать  в
Англии,--изящная,  стройная,  высокая.  Ее  тонкие,  горделивые
черты  были  настолько  правильны, что лицо могло бы показаться
безжизненным, если б не  выразительный  рот  и  быстрый  взгляд
прекрасных  темных  глаз.  Идеальная фигура, нарядное платье --
как странно было видеть такое существо на  безлюдной  тропинке,
вьющейся  среди  торфяных болот! Когда я оглянулся, взгляд этой
женщины был устремлен на Стэплтона, но она тут же ускорила шаги
и подошла ко мне. Я снял шляпу,  уже  приготовившись  объяснить
свое  присутствие здесь, как вдруг ее слова направили мои мысли
по совершенно иному пути.
     -- Уезжайте отсюда! -- сказала она. -- Немедленно уезжайте
в Лондон!
     В  ответ  на  это  я  мог  только  с  ошеломленным   видом
воззриться  на нее. Она сверкнула глазами и нетерпеливо топнула
ногой.
     -- Зачем же мне уезжать? -- спросил я.
     -- Не требуйте объяснений. -- Она говорила тихо, быстро  и
чуть-чуть  картавила.  -- Ради бога, послушайтесь моего совета!
Уезжайте, и чтоб ноги вашей больше не было на этих болотах!
     -- Но ведь я только что приехал!
     -- Боже  мой,  --  воскликнула  она,  --  неужели  вы   не
понимаете,  что  я  желаю вам добра? Уезжайте в Лондон! Сегодня
же! Вам  нельзя  здесь  оставаться.  Тсс!  Мой  брат  идет!  Не
говорите ему ни слова... Будьте так любезны, сорвите мне вон ту
орхидею.  У  нас  здесь  очень  много  орхидей,  но  вы немного
опоздали: к осени они уже начинают отцветать, и здешняя природа
несколько теряет свою красоту.
     Стэплтон оставил погоню за мотыльком и подошел к нам, весь
красный и запыхавшийся.
     -- А, это ты, Бэрил! -- сказал он, и я не  почувствовал  в
этом приветствии особой сердечности.
     -- Как ты разгорячился, Джек!
     -- Да,  я погнался за великолепным экземпляром Cyclopides.
Их здесь не часто увидишь  поздней  осенью.  И  подумай,  какая
жалость -- не поймал!
     Он  говорил  спокойно-небрежным  тоном,  а  сам  все время
переводил свои маленькие серые глазки с сестры на меня.
     -- Вы, кажется, успели познакомиться?
     -- Да. Я  говорила  сэру  Генри,  что  сейчас  уже  поздно
любоваться красотами наших болот -- орхидеи отцветают.
     -- Что? Как ты думаешь, кто перед тобой?
     -- Сэр Генри Баскервиль.
     -- Нет,  нет,  --  сказал  я, -- не награждайте меня чужим
титулом. Я всего лишь друг сэра Генри, доктор Уотсон.
     Краска досады разлилась по ее выразительному лицу.
     -- Значит, мы говорили, не понимая друг друга, --  сказала
она.
     -- Да, у вас было не так уж много времени на разговоры, --
заметил Стэплтон, продолжая пытливо глядеть на сестру.
     -- Я  приняла доктора Уотсона за нашего соседа, -- сказала
она. -- А ему,  должно  быть,  совершенно  безразлично,  цветут
сейчас  орхидеи  или  нет.  Но  вы  все-таки  зайдете  к  нам в
Меррипит-хаус?
     Через несколько минут мы подошли к мрачной на  вид  ферме,
которая,    вероятно,   в   давние   времена   служила   жильем
какому-нибудь зажиточному скотоводу, а потом  была  перестроена
на  более  современный лад. Ферму окружал садик; деревья в нем,
как и повсюду на болотах, были низкорослые, чахлые.  Убожеством
и грустью веяло от этого места. Слуга, открывший нам дверь, был
под  стать  дому  --  старый,  весь  сморщенный,  в  порыжевшем
сюртуке. Но самые  комнаты  удивили  меня  своими  размерами  и
элегантностью   убранства;   последнее   следовало,   вероятно,
приписать вкусу хозяйки. Я  посмотрел  в  окно  на  бескрайние,
усеянные  гранитными  валунами  болота, которые тянулись до еле
видной вдали линии горизонта, и не мог  не  подумать:  "Что  же
привело  в  такую  глушь  этого  образованного  человека  и его
красавицу сестру?"
     -- Странное мы выбрали место, где  поселиться?  --  сказал
Стэплтон,  будто  отвечая на мои мысли. -- И все-таки нам здесь
хорошо. Правда, Бэрил?
     -- Да,  очень  хорошо,  --  ответила  она,  но  ее   слова
прозвучали как-то неубедительно.
     -- У  меня  была  школа  в  одном  из северных графств, --
сказал Стэплтон. -- Для человека  с  моим  темпераментом  такая
работа суховата, неинтересна, но что меня привлекало в ней, так
это  тесная  близость  с молодежью. Какое счастье передавать им
что-то от себя самого, от своих идей, видеть,  как  у  тебя  на
глазах формируются юные умы! Но судьба обернулась против нас. В
школе  вспыхнула  эпидемия, трое мальчиков умерли. Нам так и не
удалось поправить дела после такого удара, большая часть  моего
капитала  была  безвозвратно  потеряна.  И  все  же,  если б не
разлука с  моими  дорогими  мальчиками,  я  радовался  бы  этой
неудаче, ибо для человека с моей страстью к ботанике и зоологии
здесь  непочатый  край  работы,  да  и сестра моя -- не меньшая
любительница природы. Это признание, доктор Уотсон, вы навлекли
на свою голову сами: вольно же  вам  было  устремлять  из  окна
такой грустный взгляд на наши болота!
     -- Да,  не  отрицаю,  мне  действительно кажется, что жить
здесь скучно не столько вам, сколько вашей сестре.
     -- Нет, я не скучаю, -- быстро ответила она.
     -- Мы заняты научной работой, у нас большая  библиотека  и
очень  интересные  соседи. Доктор Мортимер -- весьма начитанный
человек  в  своей  области.  Несчастный  сэр  Чарльз  тоже  был
прекрасным  собеседником.  Мы с ним были очень близки, и я даже
не могу вам передать, как нам  тяжела  эта  утрата.  А  что  вы
скажете,  если  я  нанесу  сегодня визит сэру Генри? Это ему не
помешает?
     -- Я уверен, что он будет очень рад познакомиться с вами.
     -- Тогда будьте добры предупредить его.  Может  быть,  нам
удастся  помочь  ему  первое  время, пока он еще не освоился на
новом месте... А  теперь,  доктор  Уотсон,  давайте  поднимемся
наверх,  я  покажу вам свою коллекцию чешуекрылых. Смею думать,
что более полной коллекции вы не найдете в этой части Англии. А
когда мы кончим, к тому времени и завтрак будет готов.
     Но я спешил к своему  подопечному,  сэру  Генри.  Унылость
болот,   гибель   несчастного  пони,  загадочный  вой,  который
ставился в какую-то связь с мрачной легендой, существовавшей  в
роду  Баскервилей, -- все это настроило меня на грустный лад. А
к этим более или менее смутным впечатлениям прибавились  еще  и
совершенно  недвусмысленные  слова  мисс Стэплтон, которые были
сказаны  с  такой  силой  убеждения,  что  мне  не  приходилось
сомневаться  в  серьезности  и  глубине причин, их вызвавших. Я
отказался от настойчивых приглашений к  завтраку  и  отправился
домой по той же самой тропинке.
     Но,  кроме  этой  тропинки, здесь был, очевидно, и другой,
более короткий путь, ибо не успел я выйти на дорогу, как увидел
перед собой мисс Стэплтон. Румянец, горевший у  нее  на  щеках,
придавал  ей  еще  большую  прелесть; она сидела на придорожном
камне, тяжело дыша и прижимая руку к груди.
     . -- Мне хотелось опередить вас, доктор Уотсон,  и  я  всю
дорогу  бежала,  --  проговорила  она.  -- Даже шляпу не успела
надеть. Я не стану задерживаться, а то брат может заметить  мое
отсутствие.  Мне  только  хочется  попросить у вас извинения за
свою глупую ошибку: ведь я приняла вас  за  сэра  Генри.  Прошу
вас,  забудьте все, что я говорила. К вам это не имеет никакого
отношения.
     -- Как же я могу это забыть, мисс Стэплтон!  Судьба  моего
друга,  сэра  Генри, меня очень интересует. Скажите мне, почему
вы так настаивали на его отъезде в Лондон?
     -- Женский  каприз,  доктор  Уотсон!  Когда  мы   с   вами
познакомимся  поближе,  вы  убедитесь,  что  я  не  всегда могу
объяснить свои слова и поступки.
     -- Нет, нет! Я помню, какой у вас был взволнованный голос,
я помню ваши глаза. Мисс Стэплтон, будьте откровенны  со  мной,
прошу  вас!  Я,  как только очутился здесь, сразу почувствовал,
что вокруг меня собираются какие-то призраки. Ходишь словно  по
Гримпенской  трясине:  вот-вот  увязнешь  с головой на одной из
этих зеленых лужаек, и никто не поможет тебе выбраться  оттуда.
Объясните, на что вы намекали, и я передам ваше предостережение
сэру Генри.
     Тень  нерешительности  пробежала по лицу мисс Стэплтон, но
не прошло и секунды, как взгляд ее стал снова  суровым,  и  она
ответила мне:
     -- Вы  придаете  слишком  большое  значение  моим  словам,
доктор Уотсон. Смерть сэра Чарльза потрясла нас  с  братом.  Мы
часто  встречались  с  покойным,  потому  что  его  излюбленная
прогулка была вот по этой тропинке, что ведет  к  нашему  дому.
Легенда о проклятии, тяготеющем над родом Баскервилей, угнетала
сэра Чарльза, и когда катастрофа разразилась, я поняла, что его
опасения  были  обоснованны. Теперь меня очень беспокоит приезд
наследника сэра Чарльза, и я считаю нужным предупредить его  об
опасности, которая ему угрожает. Вот и все, ничего другого я не
хотела сказать.
     -- Но в чем же, по-вашему, эта опасность?
     -- Вы знаете предание о собаке?
     -- Я не верю этому вздору!
     -- А  я  верю. Если вы имеете хоть какое-нибудь влияние на
сэра  Генри,  увезите  его  отсюда.  Это  роковое   место   для
Баскервилей.  Мир  велик.  Почему  сэру  Генри надо жить именно
здесь, где ему грозит опасность?
     -- Вот потому-то он и решил  здесь  жить.  Таков  характер
этого  человека,  и,  если вы не выскажетесь более определенно,
вряд ли мне удастся увезти его отсюда.
     -- Я не могу дать вам более определенных сведений  по  той
простой причине, что у меня их нет.
     -- Тогда,  мисс  Стэплтон,  разрешите  задать вам еще один
вопрос. Если это все, что вам нужно было сказать мне, почему же
вы боялись, как бы вас  не  услышал  брат?  По-моему,  тут  нет
ничего  такого, что могло бы не понравиться ему или кому-нибудь
другому.
     -- Мой  брат  очень  не   хочет,   чтобы   Баскервиль-холл
пустовал:  это  повредит  бедному  люду, который живет здесь на
болотах. Он бы страшно рассердился на меня, если бы знал, что я
стараюсь как-то повлиять на сэра Генри.  Но  я  исполнила  свой
долг и больше ничего не скажу. А теперь мне надо идти, не то он
хватится меня и заподозрит, что я говорила с вами. Прощайте!
     Ока  повернулась  и  вскоре  исчезла  среди  валунов, а я,
полный  каких-то  неясных  страхов,  направил   свои   шаги   к
Баскервиль-холлу.

     Глава VIII. ПЕРВЫЙ ОТЧЕТ ДОКТОРА УОТСОНА

     Начиная  с  этого дня я буду излагать ход событий по своим
письмам к мистеру Шерлоку Холмсу, которые лежат  сейчас  передо
мной  на  столе.  Они  сохранились  полностью,  если не считать
одного затерявшегося  листка,  и  передадут  все  мои  мысли  и
подозрения более точно, чем я мог бы сделать это сам, полагаясь
только   на  свою  память,  хотя  из  нее  еще  не  изгладились
трагические события тех дней.

     Баскервиль-холл, 13 октября

     Дорогой Холмс!
     По моим предыдущим письмам и телеграммам  вы  знаете  все,
что  произошло  за  последнее  время в этом самом глухом уголке
мира. Чем дольше живешь здесь, тем  больше  и  больше  начинает
въедаться  тебе  в  душу  унылость  этих болот, этих необъятных
просторов, впрочем, не лишенных даже какой-то мрачной прелести.
Стоит мне только выйти на них, и я  чувствую,  что  современная
Англия  остается где-то позади, а вместо нее видишь вокруг лишь
следы  жилья  и  трудов  доисторического  человека.  Это  давно
исчезнувшее  племя напоминает о себе повсюду -- вот его пещеры,
вот могилы, вот огромные каменные глыбы, оставшиеся  там,  где,
по-видимому, были его капища11. Глядя на иссеченные примитивным
орудием   склоны   холмов,   на  которых  темнеют  эти  пещеры,
забываешь, в каком веке живешь, и  если  бы  вдруг  под  низким
сводом одной из них появилось одетое в звериную шкуру волосатое
существо и вложило бы в лук стрелу с кремневым наконечником, вы
почувствовали  бы, что его присутствие здесь более уместно, чем
ваше. Страннее всего  то,  что  эти  люди  так  густо  заселяли
здешние  неплодородные  места. Я не археолог, но, по-моему, это
было отнюдь не воинственное, а скорее угнетенное племя, которое
довольствовалось тем, от чего отказывались другие.
     Однако все это не  имеет  никакого  касательства  к  моему
пребыванию  здесь  и,  вероятно,  нисколько не интересно такому
сугубо практическому человеку, как вы. Я до сих пор не в  силах
забыть  ваше  равнодушие  к  вопросу  о том, движется ли солнце
вокруг земли или земля вокруг солнца. Так давайте же перейдем к
фактам, имеющим непосредственное отношение к Генри Баскервилю.
     Последние несколько дней вы не получали  от  меня  никаких
сведений по той простой причине, что рассказывать мне было не о
чем.  Но с тех пор произошло одно странное событие, о котором я
доложу  вам  в  свое  время,  а  сейчас  разберемся  в   других
обстоятельствах, немаловажных для нашего дела.
     Одно  из этих обстоятельств -- весьма существенное, хотя я
почти  не  упоминал  о  нем  в  своих  письмах,  --  каторжник,
скрывающийся  на  болотах. Есть все основания предполагать, что
он ушел из здешних мест, к великой радости обитателей  одиноких
ферм.  Со  времени  его побега прошло две недели, и с тех пор о
нем нет ни  слуху  ни  духу.  Трудно  себе  представить,  чтобы
человек  мог  просуществовать на болотах все это время. Правда,
спрятаться там есть где.  Любая  из  каменных  пещер  могла  бы
служить  ему  пристанищем.  Но ведь без еды не проживешь. Разве
только он ловит и убивает овец. Нет, каторжник безусловно  ушел
из  этих  мест,  а  посему  жители  отдаленных ферм спят теперь
спокойно.
     Мы,  четверо   здоровых,   сильных   мужчин,   живущих   в
Баскервиль-холле,  в  случае  чего  сможем постоять за себя, но
признаюсь  вам:  думая  о  Стэплтонах,  я  беспокоюсь.  Близких
соседей  у  них нет, так что им трудно рассчитывать на чью-либо
помощь. Горничная, старик лакей, сестра и  брат  --  последний,
по-видимому,   отнюдь   не   силач,  --  вот  и  все  обитатели
Меррипит-хаус. Они окажутся  совершенно  беспомощными  в  руках
этого  ноттингхиллского  убийцы, если он заберется к ним в дом.
Мы с сэром Генри очень тревожились за них и хотели даже,  чтобы
конюх Перкинс ночевал в Меррипит-хаус, но Стэплтон не пожелал и
слышать об этом.
     Дело  в  том,  что  наш  друг  баронет  начинает проявлять
сильный  интерес  к  своей  прекрасной  соседке.   Да   это   и
неудивительно,  ибо  он человек живой, деятельный, ему скучно в
такой глуши, а она, надо признаться, обворожительная и красивая
женщина.  В  ней  есть  какая-то   экзотическая   пылкость,   в
противоположность  ее хладнокровному и совершенно бесстрастному
брату. И в то же время в нем чувствуется скрытый огонь. Судя по
всему,  он  имеет  на  сестру  большое  влияние;  мне  не   раз
приходилось  ловить  взгляды,  которые  она  бросает на него во
время разговора, словно ожидая  одобрения  своим  словам.  Хочу
надеяться,  что  они  ладят  между  собой.  Такой сухой блеск в
глазах и такие тонкие, поджатые губы часто говорят о твердом, а
может  быть,  и  суровом  характере.  Во  всяком  случае,  этот
натуралист  любопытный  тип и вы непременно заинтересовались бы
им.
     Он пришел с визитом к сэру Генри  в  тот  же  день,  а  на
следующее утро повел нас туда, где произошло событие, связанное
с  легендой  о беспутном Гуго. Мы прошли несколько миль в глубь
болот и очутились в небольшой долине,  настолько  мрачной,  что
она  сама  по  себе  могла  способствовать  зарождению подобной
легенды. Узкий проход между искрошившимися  каменными  столбами
вывел  нас  на  открытую  лужайку,  поросшую  болотной  травой.
Посередине ее лежат два огромных камня, суживающиеся  кверху  и
напоминающие  гигантские  гнилые  клыки какого-то чудовища. Все
здесь в точности соответствует описанию той сцены,  на  которой
разыгралась   эта   давняя  трагедия.  Сэр  Генри  с  интересом
осматривался по сторонам и все спрашивал Стэплтона, неужели тот
верит в  возможность  вмешательства  сверхъестественных  сил  в
людские  дела.  Тон  у  него был небрежный, но он, по-видимому,
относится ко  всему  этому  очень  серьезно.  Стэплтон  отвечал
сдержанно,  многого  недоговаривая и явно щадя чувства молодого
баронета. Он рассказал нам несколько  подобных  случаев,  когда
семьи  из  рода  в  род  испытывали  на  себе  влияние каких-то
недобрых сил, и после  всех  этих  рассказов  у  нас  создалось
впечатление,  что  Стэплтон  вместе со многими другими здешними
жителями верит в легенду о собаке Баскервилей.
     На обратном пути мы зашли  в  Меррипит-хаус  позавтракать.
Тогда-то  сэр  Генри и познакомился с мисс Стэплтон. Он увлекся
ею с первой же встречи, и вряд ли я ошибусь,  если  скажу,  что
это чувство взаимное. Когда мы возвращались домой, он то и дело
заговаривал  о ней, и с тех пор почти не проходит дня, чтобы мы
не повидались со Стэплтонами. Сегодня они у нас обедают, а  сэр
Генри уже поговаривает о визите к ним на будущей неделе.
     Казалось  бы,  лучшего  мужа для сестры Стэплтону и желать
нечего, и все же я не раз замечал, что он хмурится,  когда  сэр
Генри  оказывает  ей  внимание.  Стэплтон,  по- видимому, очень
привязан к сестре, и ему будет тоскливо одному, но ведь это  же
верх  эгоизма  -- препятствовать такой блестящей партии! Тем не
менее факт остается фактом -- Стэплтон явно  не  желает,  чтобы
эта  дружба  перешла  в  любовь,  и,  по  моим  наблюдениям, он
всячески старается не оставлять их наедине.  Кстати,  если  все
дело  осложнится еще и романом, то ваше наставление не спускать
глаз с сэра Генри окажется почти невыполнимым. Если же  я  буду
строго  следовать  данному  мне  указанию,  подумайте,  как это
пошатнет мою репутацию здесь!
     На  днях,  точнее,  в  четверг,  у  нас  завтракал  доктор
Мортимер.  Он  производил  раскопки  кургана в Длинной низине и
нашел там череп доисторического человека, что  повергло  его  в
неописуемый  восторг.  Второго  такого  энтузиаста своего дела,
пожалуй, и не сыщешь. После завтрака явились Стэплтоны,  и,  по
просьбе  сэра  Генри, добрейший доктор повел нас всех в тисовую
аллею показать, как все было  в  ту  роковую  ночь.  Аллея  эта
длинная,   сумрачная,  с  обеих  сторон  идут  сплошной  стеной
подстриженные тисы и узенькие полоски дерна.
     В дальнем ее конце стоит полуразрушенная беседка. Как  раз
посередине приходится калитка, ведущая на болота, около которой
старик  Баскервиль  стряхивал  пепел  с сигары. Она деревянная,
покрашена  белой  краской  и  заперта  на  задвижку.   За   ней
расстилаются  необъятные  болота.  Я  вспомнил  вашу  теорию по
поводу происшедшего здесь события и попытался представить,  как
все   это  было.  Стоя  у  калитки,  Баскервиль  увидел  нечто,
приближающееся к нему с болот, и так испугался  этого  видения,
что потерял голову, бросился бежать и бежал до тех пор, пока не
упал  мертвым  от изнеможения и ужаса. Он бежал длинной, темной
аллеей. Но кто обратил его в бегство?  Какая-нибудь  овчарка  с
болот? Или призрачная собака -- огромная, черная, безмолвная? А
может  быть,  это  дело  человеческих рук? Может быть, бледный,
настороженный Бэрримор  знает  больше,  чем  говорит?  Туман  и
полная  неопределенность  --  и все же за всем этим неотступной
тенью стоит преступление.
     С тех пор как я вам писал в  последний  раз,  мне  удалось
познакомиться   еще  с  одним  из  наших  соседей  --  мистером
Френклендом из Лефтер-холла, который живет милях  в  четырех  к
югу  от  нас.  Это старик, седой, краснолицый и весьма желчный.
Мистер  Френкленд  помешан  на  британском  законодательстве  и
ухлопал  целое  состояние  на  всевозможные  тяжбы.  Он судится
исключительно ради собственного  удовольствия,  выступая  то  в
качестве  истца,  то в качестве ответчика, а такие развлечения,
как вы сами понимаете, обходятся недешево. Ему вдруг взбредет в
голову  запретить  проезд  около  своих   владений   --   пусть
приходский   совет   доказывает,  что  это  неправильно.  Потом
разломает собственными руками чью-нибудь калитку и заявит,  что
здесь  спокон веков была проезжая дорога -- пусть хозяин подает
на него в суд за  нарушение  границ  чужого  землевладения.  Он
знает  назубок  древнее  общинное право и применяет свои знания
иной раз в интересах соседней  деревушки  Фернворси,  иной  раз
наперекор  ей,  так что жители ее попеременно то проносят его с
торжеством  по  улицам,  то  предают  символическому  сожжению.
Говорят,  будто сейчас на руках у мистера Френкленда семь тяжб,
которые, по всей вероятности, съедят остатки его  состояния,  и
он,  лишенный  таким образом жала, будет совершенно безобидным,
мирным старичком. Во всех прочих отношениях это человек мягкий,
добродушный, и я упоминаю о нем только потому, что вы требовали
от меня описания всех наших соседей.
     Сейчас мистер Френкленд нашел себе очень странное занятие.
Будучи астрономом-любителем и  обладая  великолепной  подзорной
трубой,  он  по  целым  дням  лежит  на  крыше  своего  дома  и
обозревает болота в надежде на то, что ему  удастся  обнаружить
беглого  каторжника.  Если  б  мистер Френкленд употреблял свою
нерастраченную энергию только на это, все было бы прекрасно, но
ходят слухи, будто он  собирается  привлечь  к  ответственности
доктора  Мортимера  за  то,  что тот разрыл какую-то могилу, не
заручившись согласием ближайших родственников погребенного. Как
вы догадываетесь, речь идет о черепе  неолитического  человека,
обнаруженном  при раскопке кургана в Длинной низине. Да, мистер
Френкленд вносит некоторое разнообразие в нашу жизнь, а  сейчас
это нам как нельзя более кстати.
     Теперь,   сообщив  вам  все,  что  было  можно,  о  беглом
каторжнике, Стэплтонах, докторе Мортимере и мистере  Френкленде
из Лефтер-холла, я перейду к самому важному пункту и расскажу о
Бэрриморах,  в  частности  о  тех  странных  событиях,  которые
произошли сегодня ночью.
     Начну с телеграммы, посланной вами из Лондона с тем, чтобы
удостовериться, был ли Бэрримор в тот день  на  месте.  Вы  уже
знаете  о  моей  беседе с почтмейстером, из которой выяснилось,
что наша проверка ничего не дала и мы так и не получили  нужных
нам  сведений.  Я рассказал сэру Генри о своей неудаче, и он со
свойственной   ему   непосредственностью   немедленно    вызвал
Бэрримора  и  спросил  его про телеграмму. Берримор сказал, что
телеграмма была получена.
     -- Мальчик передал ее вам в собственные руки?  --  опросил
сэр Генри.
     Бэрримор удивленно посмотрел на него и минуту подумал.
     --- Нет,  --  сказал  он.  --  Я  тогда  был на чердаке, и
телеграмму принесла мне жена.
     -- А ответ вы написали сами?
     -- Нет, я сказал жене, как ответить, она спустилась вниз и
написала.
     Вечером Бэрримор снова вернулся  к  этой  теме  по  своему
собственному почину.
     -- Сэр  Генри,  я не совсем понял, почему вы расспрашивали
меня о той телеграмме, -- сказал он. -- Неужели я в  чем-нибудь
провинился и потерял ваше доверие?
     Сэр Генри постарался уверить Бэрримора, что это не так, и,
чтобы окончательно успокоить его, подарил ему довольно много из
своих  старых  вещей,  ибо покупки, сделанные им в Лондоне, уже
доставлены в Баскервиль-холл.
     Меня  очень  интересует  миссис   Бэрримор.   Это   весьма
солидная,  почтенная  женщина  с  пуританскими наклонностями и,
по-видимому, не блещущая умом. Казалось бы,  трудно  вообразить
себе  существо  более  невозмутимое.  Но  вы  уже знаете, что в
первую ночь здесь я слышал ее горькие рыдания, и с тех пор  мне
не  раз  приходилось  замечать  следы  слез  у нее на лице. Эту
женщину гложет какое-то тяжелое горе. Иной раз мне  приходит  в
голову:  может  быть,  это  муки  нечистой  совести?  А потом я
начинаю подозревать в Бэрриморе домашнего  тирана.  Мне  всегда
казалось,  что  это  личность сомнительная, странная, а события
прошлой ночи окончательно усилили мои подозрения.
     Впрочем,  само  по  себе  это  происшествие  не   так   уж
значительно. Вы, вероятно, помните, что я сплю не очень крепко,
а  здесь,  в  Баскервиль-холле, когда все время приходится быть
настороже, сон у меня особенно чуткий. Вчера ночью, около  двух
часов,  я услышал крадущиеся шаги около своей комнаты. Я встал,
открыл дверь и выглянул в коридор.  По  нему  скользила  чья-то
длинная черная тень. Она падала от человека, который еле слышно
ступал  по коридору со свечкой в руке. Он был в нижней рубашке,
в брюках, босиком. Я различил только его смутные очертания,  но
по  росту догадался, что это Бэрримор. Он шел медленно, тихо, и
в каждом его движении было что-то вороватое, настороженное.
     Вы уже знаете из моих писем, что оба коридора пересекаются
галереей, которая окружает  холл.  Я  подождал,  пока  Бэрримор
скроется  у  меня  из  глаз,  и двинулся следом за ним. Когда я
вышел на галерею, он был уже в самом конце  дальнего  коридора,
потом  в  открытых дверях одной комнаты блеснул свет -- значит,
он вошел туда. Надо вам сказать, что эти комнаты  нежилые  и  в
них   нет   даже  мебели,  следовательно,  поведение  Бэрримора
становилось  совсем  загадочным.  Он  стоял  там,  по-видимому,
неподвижно,  так как пламя свечи не колебалось. Стараясь шагать
как можно тише, я прошел весь коридор и заглянул из-за косяка в
открытую дверь.
     Бэрримор стоял, притаившись,  у  окна,  поднеся  свечку  к
самому  стеклу. Я видел его в профиль -- застывшее в напряжении
лицо, взгляд, устремленный в непроглядную тьму болот. Несколько
минут он пристально смотрел  в  окно,  потом  тихо  застонал  и
нетерпеливым  движением  загасил  свечу. Я сейчас же вернулся к
себе в комнату и вскоре услышал  за  дверью  те  же  крадущиеся
шаги.   Спустя   долгое  время,  сквозь  легкий  сон,  до  меня
донеслось, как где-то повернули ключ в  замке,  но  откуда  шел
этот звук, определить было трудно.
     Что  все  сие значит, я не понимаю, но в этом мрачном доме
творятся какие-то тайные дела, до  сути  которых  мы  рано  или
поздно  доберемся. Не хочу утруждать вас изложением собственных
теорий на этот счет, ибо вы просили меня  сообщать  вам  только
факты.  Сегодня  утром  я  долго  говорил  с  сэром Генри, и мы
разработали  план  кампании,   основываясь   на   моих   ночных
наблюдениях.  Но  я  умолчу о нем до следующего письма, которое
только выиграет от этого.

     Глава IX. ВТОРОЙ ОТЧЕТ ДОКТОРА УОТСОНА

     Дорогой Холмс!
     Если первое время после  приезда  сюда  ваш  посланник  не
баловал   вас   новостями,   то   признайтесь,  что  теперь  он
наверстывает упущенное, ибо  события  быстро  следуют  одно  за
другим. Свой последний отчет я закончил драматическим описанием
Бэрримора  у  окна пустой комнаты, а с тех пор у меня накопился
целый ворох новостей, которые, без сомнения, сильно удивят вас.
Я никак не мог предугадать, что дела примут  такой  оборот.  За
последние  двое  суток обстановка, с одной стороны, значительно
прояснилась, с другой -- стала еще сложнее. Но расскажу вам все
по порядку, так, чтобы вы могли судить об этом сами.
     На следующее утро после моего ночного  приключения  я  еще
перед  завтраком  обследовал ту комнату, куда заходил Бэрримор.
Окно,  в  которое  он  так  пристально  смотрел,   имеет   одно
преимущество по сравнению со всеми другими окнами дома: из него
открывается  самый лучший вид на болота. В просвете между двумя
деревьями они лежат как на ладони, а из других окон их почти не
видно.  Следовательно,  Бэрримор   избрал   это   окно,   чтобы
высмотреть  кого-то  или  что-то  на  просторах торфяных болот.
Впрочем, ночь была темная, и я не знаю, на что он  рассчитывал.
Потом  мне  пришло  в  голову:  может  быть,  это  какая-нибудь
любовная интрижка? Тогда все станет понятным -- и осторожность,
с какой он действовал, и страдания его жены. У человека  с  его
внешностью  есть  все данные, чтобы пленить сердце какой-нибудь
деревенской    девушки,    так    что     это     предположение
небезосновательно. Вернувшись тогда к себе в комнату, я слышал,
как  где-то  открыли  дверь. Вероятно, Бэрримор ходил на тайное
свидание. Такие мысли  занимали  меня  все  следующее  утро.  В
дальнейшем  мои  подозрения могут оказаться несостоятельными, и
все же, невзирая на это, я считаю необходимым сообщить
     их вам.
     Я  чувствовал,  что  возьму  на   себя   слишком   большую
ответственность,  если  умолчу о событиях этой ночи, дожидаясь,
пока мотивы действий Бэрримора не станут ясными. После завтрака
мы с баронетом ушли в его кабинет, и там я рассказал  ему  все.
Сверх моих ожиданий, он отнесся к этому довольно спокойно.
     -- Я  знаю,  что  Бэрримор  разгуливает  по ночам, я давно
собираюсь поговорить с ним, -- сказал он. --  Я  несколько  раз
слышал его шаги в коридоре примерно в те же часы, что и вы.
     -- Может быть, он каждую ночь ходит к тому окну?
     -- Может   быть.   А   если  так,  надо  его  выследить  и
посмотреть, чем он там занимается. Интересно, как бы поступил в
таком случае ваш друг Холмс?
     -- Уверен, что он сделал бы то же самое, -- сказал  я.  --
Прокрался бы за Бэрримором и узнал, что ему там понадобилось.
     -- Тогда давайте сделаем это вместе.
     -- Но он услышит нас!
     -- Нет. Бэрримор туговат на ухо, и, во всяком случае, надо
рискнуть. Давайте ждать его у меня в комнате.
     Сэр  Генри  с  удовольствием  потер  руки, видимо, радуясь
малейшей возможности внести какое-то разнообразие в  монотонное
течение жизни, которую ему приходится вести здесь.
     Баронет  уже успел снестись с архитектором, подготовлявшим
для сэра Чарльза планы перестройки, и пригласил  подрядчика  из
Лондона,  так  что  в  скором  времени здесь надо ждать больших
перемен. Из Плимута приехали декораторы и меблировщики. Судя по
всему, наш друг размахнулся  очень  широко  и  не  пожалеет  ни
трудов, ни денег, чтобы восстановить былое величие своего рода.
Когда  дом  будет  заново  отделан  и  обставлен,  для  полного
завершения картины баронету потребуется только жена. Между нами
говоря, есть все основания предполагать, что за  этим  дело  не
станет,  ибо он так увлечен своей очаровательной соседкой, мисс
Стэплтон, что дальше идти некуда. Однако роман протекает не так
гладко, как следовало бы ожидать  при  данных  обстоятельствах.
Сегодня, например, на его поверхности появилась маленькая рябь,
очень удивившая и расстроившая нашего друга.
     После  разговора  о  Бэрриморе  сэр  Генри  надел  шляпу и
собрался идти куда-то. Я, разумеется, сделал то же самое.
     -- Вы со мной,  Уотсон?  --  спросил  он,  как-то  странно
посмотрев на меня.
     -- Это  зависит от того, куда вы идете. Если на болота, то
да, -- ответил я.
     -- На болота.
     -- Вы же знаете, какие мне даны распоряжения.  Я  не  хочу
мешать вам, но Холмс не велел оставлять вас одного, особенно на
болотах. Вы сами это слышали.
     Сэр Генри с милой улыбкой похлопал меня по плечу.
     -- Дорогой  друг,  --  сказал  он, -- несмотря на всю свою
дальновидность, Холмс не мог предугадать во всех  подробностях,
как  сложится  моя  жизнь  здесь.  Вы  меня  понимаете? Уж кому
другому, а вам-то  наверняка  не  захочется  мешать  мне.  Нет,
пустите меня одного.
     Посудите сами, каково было мое положение. Я растерялся, не
зная, что сказать, как поступить, а тем временем сэр Генри взял
свою палку и ушел.
     Но  стоило  мне только немного поразмыслить, и меня начала
мучить совесть --  зачем  я  позволил  ему  уйти  из-под  моего
наблюдения!  А  что,  если,  вернувшись в Лондон, я должен буду
признаться вам, что мое попустительство  довело  нас  до  беды?
Меня  бросило в жар при одной мысли об этом. Еще не поздно, его
можно догнать. И я сразу же отправился к Меррипит-хаус.
     Я быстро шагал по дороге, не  видя  сэра  Генри,  и  через
несколько  минут подошел к тому месту, где начинается тропинка,
уводящая в глубь болот. Тут меня взяло сомнение в  правильности
выбранного  пути,  и я поднялся на холм, с которого открывается
широкий вид на болота, -- тот самый  холм,  где  была  когда-то
каменоломня.  Оттуда  я  сразу  увидел  баронета.  Он  шагал по
тропинке примерно на расстоянии четверти мили от меня, а  рядом
с ним шла женщина -- не кто иная, как мисс Стэплтон. Было ясно,
что  эти  двое  давно  обо  всем договорились и что сегодняшняя
встреча не случайна. Погруженные  в  разговор,  они  шли  очень
медленно,  и, судя по жестикуляции мисс Стэплтон, она старалась
в чем-то убелить сэра Генри, который внимательно  слушал  ее  и
время  от  времени  отрицательно  качал  головой. Я стоял среди
валунов, не зная, как мне  быть.  Догнать  их  и  нарушить  эту
интимную  беседу  немыслимо.  Но в чем состоит мой долг? В том,
чтобы ни на секунду не спускать глаз с сэра Генри.  Выслеживать
друга  --  крайне неприятное занятие. И все же я не видел иного
выхода и решил продолжать свое наблюдение с  вершины  холма,  а
потом  для очистки совести признаться баронету во всем. Правда,
если б он вдруг оказался в опасности, я бы не смог ему  помочь,
так  как был слишком далеко, но согласитесь сами -- выбирать не
приходилось.
     Пройдя  несколько  шагов,  наш   сэр   Генри   и   девушка
остановились,  увлеченные  своим  разговором,  и  тут мне вдруг
стало ясно, что я не единственный свидетель их  встречи.  Среди
валунов  мелькнуло что-то зеленое. Приглядевшись, я увидел, что
это зеленый лоскут на палке, а палку несет человек,  идущий  по
направлению  к  тропинке. Это оказался Стэплтон со своим сачком
для ловли бабочек. Он был гораздо ближе к нашей парочке, чем я,
и шел прямо на нее. В эту минуту сэр Генри обнял мисс Стэплтон,
но она отвернулась,  стараясь  вырваться  из  его  объятий.  Он
нагнулся  к ней, она заслонилась от него ладонью... А потом они
отскочили друг от друга и оглянулись  назад.  Виной  этому  был
Стэплтон,  который  бежал  к ним со всех ног, нелепо размахивая
сачком.  Он   отчаянно   жестикулировал   и,   поравнявшись   с
влюбленными, в страшном волнении заметался перед ними. Я не мог
понять,  что все это значит, но, по-видимому, Стэплтон в чем-то
обвинял сэра Генри, а тот оправдывался  и  мало-помалу  начинал
выходить  из  себя.  Девушка  стояла  рядом, храня высокомерное
молчание.  Наконец  Стэплтон  круто  повернулся,   повелительно
махнул  сестре рукой, и та, бросив нерешительный взгляд на сэра
Генри, пошла следом за  братом.  Порывистые  жесты  натуралиста
свидетельствовали о том, что его гнев пал и на девушку. Баронет
проводил их взглядом, потом повесил голову и медленно зашагал в
обратный путь.
     Я  так  ничего  и не понял из этой разыгравшейся у меня на
глазах сцены и чувствовал глубокий стыд, что был свидетелем  ее
без  ведома  моего друга. Мне не оставалось ничего другого, как
сбежать с холма и встретить баронета внизу. Лицо  у  него  было
красное  от гнева, брови нахмурены -- человек явно не знал, что
делать, как поступить.
     -- Хелло, Уотсон1 Откуда вас принесло? Неужели вы все-таки
пошли следом за мной?
     Пришлось объяснить ему все: как  я  почувствовал,  что  не
могу  отпустить  его одного, как пошел следом за ним и оказался
свидетелем их встречи и всех  последующих  событий.  Сэр  Генри
сверкнул на меня глазами, но моя откровенность обезоружила его,
и он рассмеялся, правда невесело:
     -- Уж, кажется, в такой пустыне можно было рассчитывать на
уединение,   так   нет!   Все   словно   сговорились   и  вышли
полюбоваться,  как  я  ухаживаю  за  девушкой!   А   ухаживание
получилось довольно неудачное. Где вы забронировали себе место?
     -- Вон на том холме.
     -- Значит,  на  галерке.  А  ее  братец устроился в первых
рядах. Вы видели, как он на нас налетел?
     -- Да, видел.
     -- Вам никогда не приходило в голову, что этот субъект  не
в своем уме?
     -- Нет, не приходило.
     -- Мне  тоже. До сегодняшнего дня я считал Стэплтона самым
нормальным человеком, а теперь мне кажется, что  на  него  надо
надеть смирительную рубашку, а может, на меня. Неужели я так уж
плох?  Вы  живете  со  мной  не  первую  неделю, Уотсон. Будьте
откровенны. Что мне мешает стать хорошим мужем женщины, которую
я люблю?
     -- По-моему, ничто не мешает.
     -- К моему положению в обществе он  не  может  придраться,
значит,  дело во мне самом. Что он имеет против меня? Я в жизни
не причинил никому зла. А этот субъект даже близко меня  к  ней
не хочет подпускать.
     -- Он так и сказал?
     -- Да,  и  добавил  кое-что сверх этого. Знаете, Уотсон, я
ведь познакомился с ней всего несколько недель назад, но мне  с
первой же встречи стало ясно, что эта женщина создана для меня.
И она... она тоже... ей было хорошо со мной, я готов поклясться
в  этом!  Женские  глаза  говорят  лучше слов. Но он противился
нашему  сближению,  и  я  только  сегодня  улучил   возможность
поговорить  с  ней  наедине.  Она с радостью согласилась на это
свидание, но, как вы думаете, зачем?  Чтобы  говорить  о  нашей
любви?  Нет, будь ее воля, она и меня заставила бы замолчать. У
нее одно на языке: здесь опасно, и она  не  успокоится  до  тех
пор,  пока  я не уеду из Баскервиль-холла.. Я сказал, что после
встречи с ней  никуда  отсюда  не  уеду,  а  если  это  так  уж
необходимо,  пусть  уезжает  вместе  со  мной.  Одним словом, я
сделал ей предложение, но она  даже  не  успела  ответить  мне,
потому  что  в эту минуту ее милейший братец налетел на нас как
сумасшедший. Он был весь белый  от  ярости,  а  его  бесцветные
глазки  буквально метали искры. Что я себе позволил! Как я смею
приставать к женщине со своими ухаживаниями, которые ничего  не
вызывают  у  нее, кроме отвращения! Я, вероятно, воображаю, что
баронету все дозволено? Не будь он ее братом, я  бы  знал,  как
ему  ответить!  Пришлось сказать только, что ничего позорного в
моих  чувствах  нет  и  что  я  надеюсь  иметь  честь   назвать
когда-нибудь  мисс  Стэплтон  своей  женой.  Но  это  ничему не
помогло, и под конец я тоже вышел  из  себя  и  погорячился,  а
горячиться  не  следовало, принимая во внимание, что она стояла
тут же. После этого он удалился  вместе  с  ней,  как  вы  сами
видели,  а  я остался один в полном недоумении. Теперь, Уотсон,
объясните мне, что все это значит,  и  я  ввек  не  забуду  вам
такого одолжения!
     Я  прикинул  мысленно и так и эдак, но, по правде сказать,
вся эта история повергла меня в не  меньшее  недоумение.  Титул
нашего друга, его богатство, молодость, характер, наружность --
все  говорит  в  его пользу, и я не знаю за ним ничего дурного,
кроме, пожалуй, темного рока, тяготеющего над его семьей.
     Да, странно, что предложение сэра Генри  было  отвергнутое
такой  резкостью  и  даже  без  всякой  ссылки на желание самой
девушки. Странно и то, что она отнеслась ко всему происходящему
столь безучастно. Впрочем, наши сомнения разрешил в тот же день
сам Стэплтон.  Он  явился  с  извинениями  за  грубость,  долго
беседовал  с сэром Генри в его кабинете, и ссоры как не бывало,
-- мы  получили  на  будущую  пятницу  приглашение  к  обеду  в
Меррипит-хаус.
     -- Я  все  же не перестал сомневаться в нормальности этого
человека,-- сказал сэр Генри,-- у меня до сих пор  стоит  перед
глазами  его  лицо, когда он накинулся на нас сегодня утром, но
надо отдать ему справедливость, извинения были исчерпывающи,  к
ним не придерешься.
     -- А как он объяснил свою вспышку?
     -- Сестра для него все. Это понятно, и я очень рад, что он
знает  ей  цену.  Они  всю жизнь прожили вместе, и, если верить
ему, других близких людей  у  него  нет,  так  что  возможность
разлуки с ней приводит его в ужас. Он будто бы не догадывался о
моих  чувствах, а убедившись в них собственными глазами, понял,
что сестру могут отнять у него, и при одной этой мысли  потерял
над  собой  всякую  власть.  Он  очень сожалеет о случившемся и
признает, что эгоистично и глупо с его стороны думать, будто бы
можно удержать около себя  такую  красивую  женщину,  как  мисс
Стэплтон. Если разлука с ней неизбежна, то пусть уж разлучником
буду  я,  их сосед. Так или иначе, это для него большой удар, и
вряд ли ему удастся скоро примириться с ним. Но он не будет нам
препятствовать, если я пообещаю молчать о своей любви в течение
ближайших трех месяцев и довольствоваться  только  дружбой  его
сестры. Я пообещал, и на том дело и кончилось.
     Как  видите,  одна из наших маленьких тайн разъяснилась. А
нащупать ногами дно в этой трясине, где  мы  барахтаемся,  дело
нешуточное.   Теперь   нам   известно,   почему   Стэплтон  так
неодобрительно относился к поклоннику своей сестры -- к  такому
завидному поклоннику, как сэр Генри.
     А  теперь  я потяну за другую ниточку, которую мне удалось
высвободить из этого спутанного клубка. Перейдем к таинственным
ночным  рыданиям,  к  заплаканному  лицу  миссис   Бэрримор   и
загадочным   путешествиям  дворецкого  к  окну,  выходящему  на
болота. Поздравьте меня, дорогой Холмс, и скажите,  что  вы  не
разочаровались  в  своем  помощнике.  Доверие,  которое  вы мне
оказали, послав меня сюда, вполне оправдано. Чтобы выяснить эту
очередную загадку, понадобилась одна ночь.
     Я говорю "одна ночь", но вернее будет сказать "две  ночи",
ибо  в первую мы ничего не дознались. Мы с сэром Генри сидели в
его комнате чуть ли не до трех часов утра, но так ничего  и  не
услышали,  кроме  боя часов на лестнице. Это томительное бдение
закончилось тем, что и сэр  Генри  и  ваш  покорный  слуга  оба
заснули,   сидя   в   креслах.  Впрочем,  эта  неудача  нас  не
обескуражила, решено было попробовать  еще  раз.  На  следующую
ночь  мы  прикрутили  фитиль у лампы и сидели, куря папиросу за
папиросой,  в  полном  молчании.  Время   тянулось   невероятно
медленно,  но  нас  подбадривал  тот  же  азарт, какой бывает у
охотника, терпеливо подстерегающего дичь у капкана.
     Пробило час, два, и мы  уже  были  готовы  отчаяться,  как
вдруг  усталости  нашей словно не бывало -- и я и сэр Генри оба
невольно выпрямились.  В  коридоре  послышался  скрип  половиц.
Крадущиеся  шаги  поравнялись  с  нашей  комнатой и мало-помалу
замерли вдали. Баронет бесшумно открыл  дверь.  Мы  отправились
следом  за  нашей  дичью.  Она  уже  успела пройти галерею, а в
коридоре была полная темнота. Соблюдая всяческую  осторожность,
мы  дошли  до  дальнего  крыла,  и  там перед нами промелькнула
фигура высокого человека с черной бородой, который на цыпочках,
ссутулив плечи, ступал по коридору. Вот  он  шмыгнул  в  ту  же
дверь,  свеча  на секунду осветила ее, а потом в темный коридор
потянулся тоненький желтый луч.  Мы  двигались  к  этому  лучу,
пробуя  каждую  половицу,  прежде  чем  ступить на нее. Мы были
босиком, и все же старые половицы стонали  и  поскрипывали  под
тяжестью  наших шагов. Мне казалось, что их нельзя не услышать,
но, к счастью, Бэрримор действительно туг на ухо, да к тому  же
он был слишком поглощен своим делом.
     Добравшись  наконец  до  двери,  мы  заглянули  в комнату.
Дворецкий стоял со свечой у окна,  почти  прижавшись  к  стеклу
лицом,  то  есть  в  той  же позе, в какой я видел его две ночи
назад. У нас не было заранее разработанного плана действий,  но
баронет принадлежит к тому сорту людей, для которых решительные
поступки   кажутся  самыми  естественными.  Он  смело  вошел  в
комнату. Бэрримор отскочил от окна, прерывисто переводя дух, и,
мертвенно-бледный, дрожа всем телом, стал  перед  нами.  В  его
темных  глазах,  горевших на белой маске лица, сквозил ужас. Он
растерянно переводил их с меня на сэра Генри.
     -- Бэрримор, что вы здесь делаете?
     -- Ничего, сэр. -- От волнения  он  едва  ворочал  языком;
свеча дрожала в его руке, бросая на стены и на потолок неровные
тени. -- Окно, сэр... Я проверяю по ночам, все ли заперты.
     -- Даже на втором этаже?
     -- Да, сэр, во всем доме.
     -- Слушайте,  Бэрримор,  -- строго сказал сэр Генри, -- мы
решили добиться от вас правды, так что чем скорее  вы  во  всем
признаетесь,  тем  лучше.  Ну, довольно изворачиваться! Что вам
здесь понадобилось?
     Дворецкий бросил на нас  беспомощный  взгляд  и  в  полном
смятении стиснул руки:
     -- Я  ничего  плохого  не  делал,  сэр!  Я только посветил
свечкой в окно.
     -- А зачем вы светили свечкой в окно?
     -- Не  спрашивайте  меня,  сэр  Генри...  Не  спрашивайте!
Клянусь вам, сэр, это не моя тайна, я не могу ее выдать. Если б
она касалась только меня, я ничего не стал бы скрывать от вас.
     Вдруг  меня  осенила  неожиданная  мысль,  и я взял свечу,
которая стояла на подоконнике.
     -- Это, вероятно, условный знак. Сейчас  посмотрим,  будет
ли на него какой-нибудь ответ.
     Я  поднес  свечку  к  самому  стеклу,  так  же,  как делал
Бэрримор, и вгляделся в непроглядный мрак ночи. Луна спряталась
за облака, и в первую  минуту  мне  удалось  разглядеть  только
гряду  деревьев,  оттенявшую  мутную  ширь  болот.  И  вдруг  я
торжествующе вскрикнул, увидев в черном квадрате окна крошечную
желтую точку, прорезавшую ночную тьму.
     -- Вот, смотрите!
     -- Нет, нет, сэр!.. --  забормотал  дворецкий.  --  Уверяю
вас, сэр...
     -- Перенесите свечу вправо, Уотсон! -- крикнул баронет. --
Видите?  Там огонь тоже передвинулся... Ну, негодяй, вы все еще
будете упорствовать? Ведь это сигнал!  Признавайтесь:  кто  ваш
сообщник? Что вы замышляете?
     Дворецкий бросил на него явно вызывающий взгляд:
     -- Это мое дело, вас оно не касается. Я ничего не скажу.
     -- Тогда можете считать себя уволенным.
     -- Слушаю, сэр. Видно, ничего не поделаешь.
     -- Я  выгоню  вас с позором! Стыдитесь! Наши предки больше
ста лет жили вместе под одной кровлей, а вы замыслили  какой-то
заговор против меня.
     -- Нет, нет, сэр! Не против вас!
     Эти  слова  произнес  женский  голос,  и,  оглянувшись, мы
увидели в дверях насмерть перепуганную миссис Бэрримор, которая
своей бледностью могла поспоришь с мужем. Эта грузная женщина в
нижней юбке и в шали  могла  бы  произвести  весьма  комическое
впечатление, если б не ужас, написанный у нее на лице.
     -- Нас  рассчитали,  Элиза. Вот чем все кончилось!.. Пойди
уложи вещи, -- сказал Бэрримор.
     -- Джон, Джон! До чего же я тебя  довела!..  Это  все  моя
вина, сэр Генри. Он только ради меня на это пошел... ради одной
меня!
     -- Так говорите же! В чем тут дело?
     -- Мой  несчастный  брат погибает от голода на болотах. Не
можем же мы допустить, чтобы он умер у самых наших дверей! Джон
подает ему знак, что еда приготовлена, а он показывает, куда ее
принести.
     -- Значит, ваш брат и есть тот...
     -- ...беглый каторжник, сэр... убийца Селден.
     -- Это все правда, сэр, -- подтвердил Бэрримор. --  Я  вам
сказал,  что  не могу открыть чужую тайну, а теперь вы сами все
услышали, и теперь вы знаете,  что  против  вас  мы  ничего  не
замышляли.
     Так вот как разъяснились эти загадочные ночные путешествия
со свечой!  Мы  с  сэром  Генри  в изумлении смотрели на миссис
Бэрримор. Неужели эта флегматичная почтенная женщина -- той  же
крови, что и один из самых страшных преступников, которых знает
наша страна?
     -- Да,  сэр,  моя  девичья  фамилия Селден, он мой младший
брат. Мы избаловали его с детских лет, потакали  ему  во  всем,
вот   он  и  уверился,  будто  ему  все  дозволено,  будто  мир
существует только для его удовольствия. Потом подрос,  попал  в
дурную  компанию,  и  словно бес вселился в нашего мальчика. Он
разбил материнское сердце и смешал наше имя  с  грязью.  А  чем
дальше,  тем  хуже  и хуже -- от одного преступления к другому.
Что его спасло от виселицы? Только милость божия. Но для  меня,
сэр,  он  остается все тем же маленьким кудрявым мальчуганом, с
которым я играла, которого нянчила как старшая сестра.  Поэтому
он  и  убежал  из  тюрьмы  --  знал,  что  я  здесь и что мы не
откажемся помочь ему. Когда он приплелся сюда  ночью,  усталый,
голодный,  а  погоня -- по пятам, что нам оставалось делать? Мы
впустили  его,  накормили,  помогли  всем,  чем  можно.   Потом
приехали  вы,  сэр, и он решил, что лучше переждать на болотах,
пока суматоха не уляжется, и с тех пор  скрывается  там.  А  мы
проверяем через ночь, не ушел ли, светим ему в окно, и, если он
отвечает,  мой  муж  носит  на  условленное  место хлеб и мясо.
Каждый день надеемся -- может, ушел, но пока он здесь,  мы  его
не  бросим.  Я  женщина  верующая, лгать вам не стану. Если тут
есть что дурное, так муж ни в чем не виноват: он пошел  на  это
только ради меня.
     Она  говорила  с  таким  чувством,  что  ей нельзя было не
поверить.
     -- Это правда, Бэрримор?
     --. Да, сэр Генри. Все до последнего слова правда.
     -- Ну что ж, я не стану вас осуждать за преданность  жене.
Забудьте  то,  что  я вам говорил. Идите оба к себе, а утром мы
обсудим все как следует.
     Когда они ушли, мы снова  посмотрели  в  окно.  Сэр  Генри
открыл  его  настежь,  и  в  лицо  нам  пахнуло холодным ночным
ветром. Далеко в непроглядной тьме  все  еще  мерцал  крошечный
желтый огонек.
     -- Удивляюсь, как, он не боится! -- сказал сэр Генри.
     -- Огонь, вероятно, только отсюда и видно.
     -- Может быть. Как по-вашему, где это?
     -- Где-нибудь около гранитных столбов.
     -- Мили две, не больше?
     -- И того не будет.
     -- Да,  если  Бэрримор носил туда еду, значит, недалеко. И
он ждет сейчас, что к нему придут на его огонек. Нет, Уотсон, я
пойду и поймаю этого изверга!
     Та же самая мысль мелькнула и у меня.  Ведь  Бэрриморы  не
сделали нас соучастниками -- мы заставили их видать свою тайну.
Этот  человек  опасен  для  общества. Такого, как он, нельзя ни
жалеть,   ни    оправдывать.    Мы    должны    воспользоваться
представившейся  нам  возможностью, чтобы вернуть его туда, где
он  уже  никому  не  повредит.  В  противном  случае  за   нашу
оплошность поплатятся другие -- например, Стэплтоны, на которых
он  может  напасть  в любую ночь. Я думаю, что именно эта мысль
подбивала сэра Генри на такой смелый поступок.
     -- Я пойду с вами.
     -- Тогда  возьмите  револьвер  и  наденьте  башмаки.  Надо
торопиться, не то он потушит огонь и скроется.
     Не  прошло  и  пяти минут, как мы уже быстро шли по темной
аллее, прислушиваясь к монотонному вою осеннего ветра и  шороху
осыпающихся  листьев.  В  воздухе  стоял  пряный  запах гнили и
сырости. Луна лишь изредка показывалась из-за  туч,  тянувшихся
по  небу,  а  как  только  мы вышли на болото, заморосил мелкий
дождь. Желтый огонек по-прежнему мерцал впереди.
     -- А вы что-нибудь прихватили с собой? -- спросил я.
     -- Да, хлыст.
     -- Давайте  действовать  быстро,   чтобы   не   дать   ему
опомниться  и  оказать  сопротивление,  --  ведь  он,  говорят,
отчаянный. Захватим его врасплох.
     -- Слушайте, Уотсон! -- вдруг заговорил баронет. -- А  что
бы сказал об этом Холмс? Помните? "Ночное время, когда силы зла
властвуют безраздельно..."
     И,  словно  в ответ на его слова, где-то вдали, на мрачных
просторах болот, возник тот странный звук, который так  поразил
меня  несколько  дней  назад  около  Гримпенской трясины. Ветер
донес до нас сначала глухое ворчание, а потом рев,  мало-помалу
перешедший   в   тоскливый   вой.   Эти  дикие,  грозные  звуки
повторялись в той же последовательности раз за разом,  наполняя
собой воздух. Баронет схватил меня за рукав, и я даже в темноте
разглядел, какой мертвенной бледностью покрылось его лицо.
     -- Боже мой, Уотсон, что это?
     -- Не  знаю.  Говорят,  что  такие  звуки  не  редкость на
болотах. Я уже слышал их.
     Вой снова  замер,  наступила  полная  тишина.  Мы  стояли,
напряженно   прислушиваясь,   но   больше   ничто  не  нарушало
окружающего нас безмолвия.
     -- Уотсон, -- сказал баронет, -- это выла собака.
     Кровь похолодела у меня в  жилах,  ибо  голос  сэра  Генри
дрогнул от ужаса.
     -- Как они объясняют этот звук? -- спросил он.
     -- Кто?
     -- Здешние жители.
     -- Но  ведь  это совершенно невежественные люди! Не все ли
вам равно, как они его объясняют?
     -- Уотсон, скажите мне, что они говорят об этом?
     Минуту я колебался,  но  вопрос  был  поставлен  так,  что
отмолчаться мне не удалось.
     -- Они говорят, что это воет собака Баскервилей.
     Сэр Генри застонал.
     -- Да,  так  может  выть только собака, -- сказал он после
долгого молчания, -- но она где-то далеко, в той стороне.
     -- Я не могу определить, откуда шел этот вой.
     -- Его принесло ветром. А  где  Гримпенская  трясина?  Вон
там?
     -- Да.
     -- Так  оттуда  он  и  шел.  Бросьте,  Уотсон!  Вы же сами
думаете, что это выла собака. Я не ребенок. Не бойтесь  сказать
мне правду.
     -- В  тот  раз  со  мной был Стэплтон. Он говорит, что так
кричат какие-то птицы.
     -- Нет,  это  собака.  Боже  мой!  Неужели  во  всех  этих
небылицах  есть хоть доля правды? Неужели мне угрожает какая-то
неведомая опасность? Вы не верите в это, Уотсон?
     -- Нет, нет!
     -- А все-таки одно дело -- смеяться над такими  глупостями
в  Лондоне  и совсем другое -- слышать этот вой, стоя в темноте
на болотах. А мой дядя?  Ведь  около  его  тела  нашли  собачьи
следы.  Все  одно к одному. Я далеко не трус, Уотсон, но у меня
кровь стынет в жилах от этих звуков. Потрогайте мою руку.
     Она была холодна, как мрамор.
     -- Ничего, завтра все пройдет.
     -- Нет, этого воя мне  никогда  не  забыть.  Что  же  игам
теперь делать?
     -- Повернем домой?
     -- Ни  за  что! Ловить этого негодяя так ловить. Мы с вами
охотимся за каторжником, а чудовищная собака, наверно, охотится
за нами. Пойдемте, Уотсон! Пусть все исчадия ада  ринутся  сюда
на болота, все равно отступать нельзя.
     Спотыкаясь на каждом шагу, мы медленно двинулись дальше. И
справа  и слева от нас громоздились неясные в темноте очертания
скалистых холмов. Впереди по-прежнему маячил  маленький  желтый
огонек.  Нет  ничего  обманчивее  расстояния  в кромешной тьме.
Огонек мерцал то у самого  горизонта,  то  всего  в  нескольких
шагах от нас. Но наконец мы разглядели источник света и поняли,
что   теперь  до  него  недалеко.  Это  была  оплывшая  свечка,
вставленная в расселину между камнями, которые защищали  ее  от
ветра  и  от  посторонних  глаз, оставляя открытой только с той
стороны, где  был  Баскервиль-холл.  Наше  приближение  скрывал
большой  гранитный  валун.  Мы  притаились  за  ним и осторожно
выглянули наружу. Странно было видеть эту одинокую свечу  среди
болот!  Желтый язычок пламени, отсвечивающий на камнях, -- и ни
признака жизни вокруг.
     -- Что же теперь делать? -- прошептал сэр Генри.
     -- Подождем здесь. Он,  вероятно,  где-нибудь  поблизости.
Может быть, сейчас покажется.
     Я  не  успел  договорить, как мы увидели его. В расселине,
где горела свеча,  появилось  страшное,  изборожденное  следами
пагубных страстей лицо, в котором не было ничего человеческого.
Такое  лицо, облепленное грязью, заросшее щетиной, все в космах
спутанных волос, вполне могло бы быть у одного из тех  дикарей,
которые  жили  когда-то  на  склонах  этих холмов. Огонек свечи
отражался  в  хитрых  маленьких  глазках,  злобно  бегавших  по
сторонам,  точно  глаза  зверя,  заслышавшего  в  темноте  шаги
охотников. Что-то, вероятно, возбудило его подозрение. То ли  у
них с Бэрримором был какой-то неизвестный нам условный знак, то
ли он почувствовал, что дело неладно, но я сразу подметил следы
страха  на его отвратительной физиономии. Он мог каждую секунду
погасить свечу и скрыться в  темноте.  Я  выбежал  вперед,  сэр
Генри за мной. Каторжник с воплем швырнул в нас камнем, который
разлетелся  на  куски, ударившись рядом о валун. Я успел только
разглядеть, что он приземистый, широкоплечий. К счастью, в  эту
минуту из-за туч показалась луна. Мы кинулись вверх по холму, а
каторжник  мчался  по  другому  его склону, с ловкостью горного
козла прыгая по камням. Удачный выстрел мог бы ранить его, но я
захватил с собой револьвер только для защиты, а  не  для  того,
чтобы стрелять в спину невооруженному человеку.
     И  я  и  сэр  Генри были неплохие бегуны, однако мы вскоре
поняли, что нам не догнать  его.  Он  долго  виднелся  впереди,
освещенный   ярким   лунным  светом,  и  наконец  почти  исчез,
превратившись в маленькую точку, быстро  движущуюся  по  склону
отдаленного  холма.  Расстояние  между  нами все увеличивалось.
Наконец мы окончательно выбились из сил, сели на камни и  стали
смотреть вслед его удаляющейся фигуре.
     И   вот  тут-то  произошло  нечто  странное  и  совершенно
неожиданное.  Мы  уже  поднялись,  решив  оставить  бесполезную
погоню.  Луна  была  справа от нас; неровная вершина гранитного
столба четко вырисовывалась на фоне ее серебряного диска. И  на
этом  столбе я увидел человеческую фигуру, стоявшую неподвижно,
словно статуя из черного дерева. Не  думайте.  Холмс,  что  это
была  галлюцинация.  Я,  как  никогда,  мог  положиться на свое
зрение! Насколько мне  удалось  разглядеть,  это  был  высокий,
худой  человек. Он стоял, чуть расставив ноги, скрестив руки на
груди, опустив голову, и словно в раздумье смотрел  на  царство
торфа  и  гранита,  которое  лежало  перед  ним.  Вот  таким  и
представляется мне дух здешних болот! Это был не каторжник.  Он
стоял  далеко  от  места,  где  тот скрылся, да и ростом он был
выше. Вскрикнув от неожиданности, я  повернулся  к  баронету  и
схватил  его за руку. Секунды, которая понадобилась мне на это,
было достаточно -- человек  исчез.  Острая  вершина  гранитного
столба  по-прежнему  врезалась  в  лунный диск, но неподвижной,
безмолвной фигуры на ней уже не было.
     Я сразу же решил, что надо пойти  туда  и  осмотреть  этот
столб,  но  он стоял довольно далеко от нас, а баронету было не
до приключений -- он все еще не мог успокоиться после страшного
воя, напомнившего ему о мрачном семейном предании.  К  тому  же
сам  он  ничего  не  видел,  и,  следовательно,  его  не  могло
взволновать "то странное зрелище.
     -- Наверно, часовой. Со времени побега болота так и  кишат
ими, -- сказал он.
     Возможно,  что  сэр  Генри  был  прав, но мне так хотелось
окончательно  убедиться  в  этом!  Сегодня   мы   дадим   знать
принстаунским  властям,  где  скрывается  беглый  каторжник. Но
все-таки жалко, что нам  не  удалось  поймать  его  самим  и  с
торжеством водворить обратно в тюрьму!
     Таковы события последней ночи, и вы, дорогой Холмс, должны
признать, что вам представлен полный отчет о них. Большая часть
моих рассказов,  конечно,  не имеет никакого отношения к нашему
делу, но я считаю нужным сообщать в своих письмах все факты  --
выбирайте  из  них  те,  которые сослужат вам службу. Кое-какие
успехи у нас все  же  есть.  Мы  узнали  теперь  всю  подоплеку
поведения  Бэрриморов,  а это значительно прояснило обстановку.
Но тайна торфяных болот, тайна их странных обитателей  остается
по-прежнему  неразгаданной.  Может быть, в следующем письме мне
удастся немного приоткрыть над ней завесу. А лучше  всего  было
бы, если б вы приехали сюда сами.

     Глава X. ОТРЫВКИ ИЗ ДНЕВНИКА ДОКТОРА УОТСОНА

     До  сих  пор  я  вполне  обходился  в  своем повествовании
отчетами, которые Шерлок Холмс получал от  меня  в  первые  дни
после  моего  приезда в Баскервиль-холл. Теперь же мы подошли к
такому моменту, когда я вынужден оставить этот способ  и  снова
положиться   на   свою   память,   подкрепив  ее  выписками  из
собственного дневника. Эти два отрывка подведут нас вплотную  к
тем событиям, которые навеки запечатлелись у меня в мозгу.
     Я  остановился  на  описании  нашей  неудачной  погони  за
каторжником и на том, что за ней  последовало.  Продолжаю  свой
рассказ на другое утро.
     16  октября.  Туманный  серый  день,  моросит  дождь.  Над
Баскервиль-холлом низко нависли тучи; время от времени гряда их
редеет,  и  тогда  сквозь  просветы  вдали  виднеются   мрачные
просторы  торфяных  болот,  на  которых  поблескивают  серебром
склоны холмов и мокрые валуны. И дома и под открытым  небом  --
всюду   одинаково  тоскливо.  После  пережитого  ночью  баронет
находится в мрачном настроении. Я сам ощущаю  какую-то  тяжесть
на  сердце,  и  меня  гнетет  предчувствие  неминуемой  беды --
предчувствие тем более страшное,  что  объяснить  его  я  не  в
силах.
     А  разве  оснований  для  беспокойства  нет?  Стоит только
вспомнить цепь событий, которые все  указывают  на  присутствие
каких-то  темных  сил,  действующих  здесь.  Смерть  последнего
хозяина Баскервиль-холла, в  точности  совпадающая  с  семейным
преданием, толки среди фермеров о странном существе, которое то
и  дело  появляется  на болотах. Да я собственными ушами дважды
слышал звуки, похожие на отдаленный собачий лай.  Нельзя  же  в
самом  деле  поверить,  что  все  это  --  вне законов природы!
Призрачная собака, которая оставляет следы на  земле  и  громко
воет?  Нет, это невыносимо! Стэплтон, а за ним и Мортимер могли
поддаться общему настроению, но если у меня  есть  какое-нибудь
достоинство,  так  это  здравый  смысл,  и  я  никогда не стану
предаваться суеверию. Для  этого  надо  опуститься  на  уровень
развития здешних фермеров, которые, не довольствуясь рассказами
о  какой-то  свирепой  собаке, наделяют ее пламенем, пышущим из
глаз и пасти. Холмс не стал бы даже слушать подобные бредни,  а
я представляю здесь его персону. Однако факты остаются фактами:
мне  пришлось  дважды  слышать этот вой. А что, если по болотам
действительно бегает какая-то огромная собака? Ведь  тогда  все
станет  понятным!  Но где она прячется, что она ест, откуда она
взялась, почему никто не видел ее днем?  Надо  сознаться,  что,
давая  всему  этому правдоподобное объяснение, мы наталкиваемся
на не меньшие трудности. Но даже если оставить собаку в стороне
-- как объяснить то, что было в Лондоне?  Неизвестный  в  кэбе,
письмо,  автор  которого  заклинал  сэра  Генри  не выходить на
торфяные болота? Уж в этом-то нет  ничего  сверхъестественного,
хотя  и  то  и  другое  можно  в одинаковой степени приписать и
дружеским и враждебным силам. Но где он сейчас, этот  друг  или
враг?  Остался  ли  в  Лондоне,  или  последовал  за нами сюда?
Неужели... Неужели его-то  я  и  видел  на  вершине  гранитного
столба?
     Правда,  он  всего  лишь мелькнул у меня перед глазами, но
кое-что я все же приметил и готов подтвердить это под присягой.
Он не из здешних жителей -- теперь я  знаю  всех  соседей  сэра
Генри.  Он выше Стэплтона и гораздо худее Френкленда. Его можно
было бы принять за Бэрримора, но Бэрримор оставался дома,  и  я
уверен, что ему не удалось бы прокрасться за нами незамеченным.
Следовательно,  здесь,  так же как и в Лондоне, нас выслеживает
какой-то неизвестный. Мы до сих  пор  не  можем  отделаться  от
него. Если б мне удалось поймать этого человека, тогда все наши
недоумения сразу бы разъяснились. Вот моя цель, и я приложу все
свои силы, чтобы достигнуть ее.
     Первым  моим  побуждением было поделиться своими планами с
сэром Генри. Но, поразмыслив, я решил вести игру самостоятельно
и поменьше говорить об этом. Баронет молчалив и погружен в свои
мысли. Вой, который  мы  слышали  на  болотах,  очень  на  него
подействовал. Я решил не усугублять его беспокойства, но оружия
не сложу и буду действовать на свой страх и риск.
     Сегодня  после завтрака у нас разыгралась небольшая сцена.
Бэрримор попросил у сэра Генри разрешения поговорить с  ним,  и
они  ушли  в кабинет. Сидя в бильярдной, я слышал их повышенные
голоса и прекрасно догадывался, о чем  там  идет  речь.  Вскоре
дверь кабинета раскрылась и баронет позвал меня.
     -- Бэрримор  в  обиде  на  нас,  -- сказал сэр Генри. -- С
нашей  стороны,  видите  ли,  было  нечестно  преследовать  его
шурина, тайну которого он выдал нам по собственной воле.
     Дворецкий стоял бледный, но держал себя в руках.
     -- Я,  может  быть,  погорячился,  сэр,  но в таком случае
прощу прощения. Но все же меня очень удивило, когда  я  услышал
ваши  шаги  на рассвете и узнал, что вы хотели поймать Селдена.
Незачем мне наводить людей на его след -- ему,  несчастному,  и
без того плохо.
     -- Если  б  вы действительно выдали Селдена по собственной
воле, это было бы совсем другое дело,--  сказал  баронет.--  Но
ведь  вы, вернее, ваша жена признались во всем только под нашим
нажимом. Вам ничего другого не оставалось.
     -- Я не думал, что вы воспользуетесь моим признанием,  сэр
Генри. Никак не думал.
     -- Селден  опасен  для  общества.  Ведь он ни перед чем не
остановится, по его  физиономии  видно!  Вспомните,  как  редко
здесь  встречается  жилье. Ваять хотя бы мистера Стэплтона -- в
случае нападения ему надеяться  не  на  что,  разве  только  на
собственные  силы.  Нет,  пока  этого  человека  не посадят под
замок, мы не можем чувствовать себя в безопасности!
     -- Селден никого не тронет, сэр, клянусь вам! Для  здешних
жителей  он  теперь  не страшен. Поверьте мне, сэр Генри, через
несколько дней все будет улажено и он уедет  в  Южную  Америку,
Умоляю  вас, не сообщайте полиции, что Селден все еще здесь, на
болотах.  Его  уже  перестали  искать,  и  он  может   спокойно
дождаться  парохода.  Если  вы  донесете  на  него, нам с женой
несдобровать. Прошу вас, сэр, не обращайтесь в полицию!
     -- Уотсон, что вы на это скажете?
     Я пожал плечами:
     -- Если этот человек уберется из Англии, налогоплательщики
вздохнут свободнее.
     -- А вдруг он натворит каких-нибудь бед до отъезда?
     -- Нет, сэр! Ведь не безумный же он! Мы дали ему все,  что
нужно. А новое преступление выдаст его с головой.
     -- Это верно, -- сказал сэр Генри. -- Хорошо, Бэрримор...
     -- Да благословит вас бог, сэр! Как я вам благодарен! Если
Селдена поймают, моя жена не перенесет такого горя.
     -- Выходит,   Уотсон,   мы   с  вами  укрываем  уголовного
преступника. Но у меня, кажется, не хватит теперь  духу  выдать
его. Хорошо, покончим на этом. Вы можете идти, Бэрримор.
     Пробормотав     дрогнувшим    голосом    несколько    слов
благодарности, дворецкий пошел к дверям,  но  на  пороге  вдруг
остановился.
     -- Вы  так  хорошо  со мной обошлись, сэр, что мне хочется
как-то отблагодарить  вас,  --  нерешительно  начал  он.  --  Я
кое-что  знаю,  сэр  Генри...  может быть, напрасно я так долго
молчал, но это выяснилось, когда следствие было уже  закончено.
Я  еще  ни  с кем не говорил об этом... Речь идет о смерти сэра
Чарльза.
     Мы с баронетом так и подскочили на месте.
     -- Вам известны обстоятельства его смерти?
     -- Нет, сэр.
     -- Тогда что же?
     -- Я знаю, почему он стоял у калитки в такой поздний  час.
У него было свидание с женщиной.
     -- Свидание с женщиной! У сэра Чарльза!
     -- Да, сэр.
     -- Кто она такая?
     -- Имени  ее  я  вам  не  скажу, сэр. Я знаю только первые
буквы: "Л. Л.".
     -- Откуда вам это известно, Бэрримор?
     -- Сэр Генри, в то утро ваш дядюшка получил письмо. На его
имя обычно приходило очень много писем,  ведь  он  был  человек
известный и славился своей добротой. К нему каждый обращался со
своим  горем.  Но а то утро пришло только одно письмо, почему я
его и запомнил. Почерк на конверте был женский, и  на  штемпеле
стояло: "Кумби-Треси".
     -- Дальше?
     -- Я бы не вспомнил больше об этом письме, если б не жена.
Несколько  недель тому назад она принялась за уборку в кабинете
сэра Чарльза -- в первый раз после его  смерти  --  и  нашла  в
глубине  камина листок бумаги. Большая часть его превратилась в
пепел, но один маленький кусочек -- самый конец  --  уцелел,  и
слова  еще можно было разобрать, хотя чернила посерели от огня,
а бумага обуглилась. Это была, наверно, только приписка,  и  мы
прочли  вот  что:  "Умоляю  вас,  как  джентльмена, сожгите это
письмо и будьте у калитки в десять часов вечера". Внизу  стояли
две буквы: "Л. Л.".
     -- Вы сохранили этот обрывок?
     -- Нет, сэр. Он рассыпался у меня в руках.
     -- А до этого сэр Чарльз получал письма, написанные тем же
почерком?
     -- Не  знаю,  сэр,  не  обращал  внимания. Да и это письмо
запомнилось мне только потому, что оно было единственное в  тот
день.
     -- И вы не знаете, кто такая "Л. Л."?
     -- Нет,  сэр, понятия не имею. Но я думаю, что, если б нам
удалось разыскать эту леди, мы бы узнали кое-какие  подробности
о смерти сэра Чарльза.
     -- Я  просто  не  понимаю  вас,  Бэрримор!  Как можно было
скрывать до сих пор такие важные сведения?
     -- Видите ли, сэр, сразу же вслед за  этим  на  нас  самих
свалилась  беда.  Кроме  того,  мы  с  женой  очень любили сэра
Чарльза и не забывали его благодеяний. Зачем, думаем,  ворошить
старое?  Нашему несчастному хозяину это уже не поможет, а когда
в дело замешана женщина, тут надо действовать  осторожно.  Ведь
даже самые достойные люди...
     -- По-вашему, это может оскорбить его память?
     -- Да,  сэр,  я  решил,  что  ничего  хорошего из этого не
получится. Но вы были так добры  к  нам...  Мне  не  захотелось
скрывать от вас то, что знаю.
     -- Хорошо, Бэрримор, можете идти.
     Когда дворецкий вышел, сэр Генри повернулся ко мне:
     -- Ну, Уотсон, что вы скажете об этом новом луче света?
     -- По-моему, он еще больше сгустил темноту.
     -- Да, верно. Но если б нам удалось выследить эту "Л. Л.",
тогда  все  бы  прояснилось. Мы теперь знаем, что есть женщина,
которой многое известно, а это уже серьезное  достижение!  Надо
только найти ее. Что ж нам теперь делать?
     -- Немедленно  сообщить  обо  всем Холмсу. Может быть, это
наведет его на нужный след. Я почти уверен, что  он  сейчас  же
приедет сюда.
     Я  ушел к себе и написал Холмсу подробный отчет о событиях
сегодняшнего утра. Мой друг, по-видимому, очень занят последнее
время, так как письма с Бейкер-стрит становятся все реже и  все
короче. В них ни словом не упоминается о моих отчетах, а о цели
моей  поездки  сюда -- лишь вскользь. Дело о шантаже, вероятно,
поглощает все силы Холмса. Но  последние  события,  безусловно,
привлекут  его внимание и снова пробудят в нем интерес к нашему
расследованию. Как бы мне хотелось, чтобы он был здесь!
     77 октября. Сегодня весь день льет  дождь;  тяжелые  капли
шуршат   в   густом   плюще,  падают  с  карнизов.  Я  вспомнил
каторжника, скрывающегося  в  глубине  мрачных,  открытых  небу
торфяных  болот.  Бедняга!  Каковы  бы  ни  были совершенные им
преступления, теперешние его муки в какой-то мере искупают  их.
А   потом   вспомнился  мне  и  тот,  другой  человек...  Лицо,
мелькнувшее в окне кэба, темная фигура,  словно  вырезанная  на
лунном диске. Неужели этот неуловимый соглядатай, этот пособник
тьмы тоже бродит сейчас, под таким ливнем ?
     Вечером  я  надел  непромокаемый плащ и отправился в глубь
болот,  рисуя  в  своем  воображении  страшные  картины.  Дождь
хлестал  мне  в  лицо,  в ушах свистел ветер. Да хранит господь
тех, кто блуждает сейчас около  Гримпенской  трясины!  В  такую
погоду  даже  взгорья  превращаются  здесь  в  сплошную топь. Я
отыскал  гранитный  столб,  на  котором  стоял   тот   одинокий
созерцатель,  и  с  его  неровной,  уступчатой  вершины оглядел
расстилавшиеся внизу унылые болота.  Дождевые  потоки  заливали
эти  бурые  низины, тяжелые, свинцово-серые тучи низко стлались
над  землей,  а  сквозь  их  обрывки   проступали   причудливые
очертания  холмов.  Вдали, по левую руку от меня, над деревьями
ложбины  поднимались  чуть  видные   в   тумане   узкие   башни
Баскервиль-холла.  Только  они  одни  и  говорили о присутствии
человека в этих местах, если не считать  доисторических  пещер,
ютившихся  на  склонах  холмов. И нигде ни малейшего следа того
незнакомца, одинокую фигуру которого  я  видел  на  этой  самой
вершине две ночи назад!
     На  обратном  пути  меня догнал доктор Мортимер, ехавший в
своей тележке со стороны Гнилой топи. Все это время доктор  был
к  нам  очень  внимателен,  и не проходило почти ни одного дня,
чтобы он не  заглянул  в  Баскервиль-холл  справиться,  как  мы
поживаем.  Доктор  усадил  меня  к  себе  в тележку и предложил
подвезти домой. Он  очень  огорчен  пропажей  своего  спаниеля.
Собака  убежала  на болота и не вернулась. Я утешал доктора как
мог, а сам, вспоминая пони,  увязшего  в  Гримпенской  трясине,
думал, что Мортимеру вряд ли придется увидеть когда-нибудь свою
собачонку.
     -- Кстати,  доктор,  --  сказал я, трясясь вместе с ним по
рытвинам дороги,  --  вы,  вероятно,  знаете  здесь  всех,  кто
находится в радиусе ваших разъездов?
     -- Думаю, что всех.
     -- Тогда  вы, может быть, скажете мне полное имя и фамилию
женщины, инициалы которой "Л. Л."?
     Мортимер задумался, потом ответил:
     -- Нет. Правда, за цыган и работников на фермах я не  могу
ручаться,  но  среди  самих фермеров и джентри12 такие инициалы
как будто ни к кому не подходят. Хотя постойте, --  добавил  он
после  паузы, -- есть некая Лаура Лайонс -- вот вам "Л. Л.". Но
она живет в Кумби-Треси.
     -- Кто она такая? -- спросил я.
     -- Дочь Френкленда.
     -- Как! Дочь этого старого чудака?
     -- Совершенно верно.  Она  вышла  замуж  за  художника  по
фамилии  Лайонс,  который  приезжал  сюда на этюды. Он оказался
негодяем и бросил  ее.  Впрочем,  насколько  я  слышал,  нельзя
сваливать всю вину на одну сторону. Отец отрекся от нее, потому
что она вышла замуж без его согласия, а может быть, и не только
поэтому.  Одним  словом, два греховодника -- и старый и молодой
-- допекали несчастную женщину как могли.
     -- Чем же она живет?
     -- Старик   Френкленд,   вероятно,   дает   ей    кое-что,
разумеется,  не много, так как его собственные дела находятся в
плачевном состоянии. Но  каковы  бы  ни  были  ее  прегрешения,
нельзя  же  было  позволять ей скатываться все ниже и ниже. Эта
история стала известна здесь, и соседи -- а именно  Стэплтон  и
сэр  Чарльз -- помогли ей, дали возможность честно зарабатывать
на жизнь. Я тоже кое-что  пожертвовал.  Мы  хотели,  чтобы  она
выучилась печатать на машинке.
     Мортимер  спросил, почему меня это интересует, и я кое-как
удовлетворил  его  любопытство,   стараясь   не   вдаваться   в
подробности,  ибо  нам совершенно незачем посвящать в свои дела
лишних людей.
     Завтра утром я съезжу в Кумби-Треси, и, если  мне  удастся
повидать  эту  даму  с  весьма  сомнительной репутацией, миссис
Лауру Лайонс, мы сделаем большой шаг вперед к тому, чтобы одной
загадкой стало у нас меньше.
     Между прочим, ваш покорный слуга мало-помалу  превращается
в  мудрого змия: когда Мортимер зашел уж слишком далеко в своих
расспросах, я осведомился,  к  какому  типу  принадлежит  череп
Френкленда,  и  спас положение -- вся остальная часть пути была
посвящена лекции по краниологии13. Годы, проведенные в обществе
Шерлока Холмса, не прошли для меня даром.
     Чтобы покончить с описанием этого унылого, дождливого дня,
упомяну еще об одном разговоре, на сей раз с  Бэрримором.  Этот
разговор  дал  мне козырь в руки, с которого я и пойду в нужную
минуту.
     Мортимер остался у нас, и  после  обеда  они  с  баронетом
затеяли партию в экартэ14. Дворецкий подал мнекофе в кабинет, и
я воспользовался этим, чтобы задать ему несколько вопросов.
     -- Ну,  Бэрримор,  что  поделывает  ваш милый родственник?
Уехал или все еще прячется на болотах?
     -- Не знаю, сэр. Хоть бы поскорее уехал! Ведь сколько мы с
ним хватили горя! Я ничего о нем не знаю с тех пор,  как  отнес
ему в последний раз еду, а это было третьего дня.
     -- А тогда вы его видели?
     -- Нет,  сэр,  но  я  потом  проверил  --  еды на месте не
оказалось.
     -- Раз еды не было, значит, он все еще там.
     -- Да как будто так, сэр, если  только  ее  не  взял  тот,
другой человек.
     Моя  рука  с чашкой замерла на полдороге, и я во все глаза
уставился на Бэрримора:
     -- Так вы знаете, что там есть кто-то другой?
     -- Да, сэр, на болотах прячется еще один человек.
     -- Вы его видели?
     -- Нет, сэр.
     -- Откуда же вы о нем знаете?
     -- Мне говорил про него Селден недели полторы назад.  Этот
человек  тоже скрывается, но, по-моему, он не из каторжников...
Не нравится мне это, доктор Уотсон, совсем не  нравится!  --  с
неожиданной силой вырвалось вдруг у Бэрримора.
     -- Слушайте,  друг  мой!  Я здесь действую исключительно в
интересах вашего хозяина.  Я  только  затем  и  приехал,  чтобы
помочь   ему.  Скажите  мне  прямо:  что,  собственно,  вам  не
нравится?
     Минуту Бэрримор колебался, точно сожалея о  своей  вспышке
или  же не находя подходящих слов для выражения обуревающих его
чувств.
     -- Да  все,  что  там  делается,  сэр!  --  воскликнул  он
наконец,  показав  на  залитое дождевыми потоками окно, которое
выходит на болота. -- Не к  добру  это.  Там  замышляют  черное
дело,  поверьте  моему слову! Мне теперь хочется только одного:
чтобы сэр Генри поскорее уехал отсюда в Лондон.
     -- Да что вас так напугало?
     -- А вы вспомните смерть сэра Чарльза!  Мало  ли  что  там
следователь  наговорил!  Прислушайтесь  ночью,  что делается на
болотах. Ведь люди ни за какие деньги не согласятся выйти  туда
после  захода  солнца... А этот человек, который там прячется и
кого-то выслеживает,  --  кого  он  выслеживает?  Что  все  это
значит?  Нет, для тех, кто носит имя Баскервилей, это добром не
кончится, и я не дождусь того дня, когда новые слуги сэра Генри
заступят на мое место и мне можно будет уехать отсюда!
     -- Расскажите мне про этого человека, -- сказал я. --  Что
вы  о  нем  знаете?  Что  говорил Селден? Ему известно, где тот
прячется и зачем?
     -- Селден видел его раза два, но  он  осторожный,  хитрый.
Сначала  Селден  принял  его за полицейского, а потом убедился,
что тут нечто совсем другое. По виду он джентльмен, но что  ему
там нужно, никак не поймешь.
     -- А где он прячется?
     -- Селден  говорит,  что в старых пещерах на склонах холма
-- знаете, там есть каменные пещеры, где в древности жили люди.
     -- А чем он питается?
     -- Селден подглядел, что к нему ходит какой-то  мальчишка.
Он, наверно, носит ему еду и все прочее из Кумби-Треси.
     -- Хорошо,  Бэрримор.  Мы  еще  с  вами  поговорим об этом
как-нибудь в другой раз.
     Когда дворецкий вышел, я остановился у  окна  и  посмотрел
сквозь  мутное  стекло  на бегущие по небу облака и на деревья,
которые трепал ветер. Если в такую погоду неуютно даже в  доме,
то  каково  же  в  каменной пещере на болотах! Какой ненавистью
надо пылать, чтобы устроить засаду в  таком  месте  и  в  такое
время!  И  что  побудило  этого  человека пойти на столь тяжкое
испытание?
     В одной из  этих  пещер  таится  самая  суть  той  задачи,
которая так мучит меня. Клянусь, не пройдет и дня, как я сделаю
все,  что  в  человеческих  силах,  и доберусь до разгадки этой
тайны!

     Глава XI. ЧЕЛОВЕК НА ГРАНИТНОМ СТОЛБЕ

     Отрывки из моего дневника,  составившие  последнюю  главу,
подвели  нас  вплотную  к  18  октября,  то  есть к тому числу,
начиная с которого все эти невероятные события быстро двинулись
к  своей  страшной  развязке.   Происшествия   последних   дней
настолько  врезались  мне  в  память, что я могу рассказывать о
них, не прибегая к своим записям.
     Итак, начнем с того дня, в канун которого  я  выяснил  два
обстоятельства  первостепенной  важности.  Первое:  что  миссис
Лаура Лайонс из Кумби-Треси писала сэру  Чарльзу  Баскервилю  и
назначила  ему свидание в том самом месте, где он встретил свою
смерть (причем  в  тот  же  условленный  час),  и  второе:  что
человека,  скрывающегося  на болотах, следует искать в каменных
пещерах на  склоне  холма.  Я  чувствовал,  что  теперь  только
недостаток  мужества  и  сообразительности  может  помешать мне
разгадать эти две загадки.
     В тот вечер мне не удалось рассказать  баронету  о  миссис
Лайонс,  так  как  доктор  Мортимер допоздна засиделся с ним за
картами. Но на другой день во время завтрака я поделился с  ним
своим  открытием  и  предложил  съездить со мной в Кумби-Треси.
Сначала он  охотно  согласился  на  это,  но,  поразмыслив,  мы
решили,  что  лучше  мне  поехать одному. Чем официальнее будет
обставлен этот визит, тем меньших результатов мы добьемся. И  я
не  без  угрызений  совести  оставил  сэра  Генри  дома,  а сам
отправился на эти новые розыски.
     Подъехав  к  Кумби-Треси,  я  велел  Перкинсу   придержать
лошадей   и  навел  справки  о  леди,  которую  мне  предстояло
допросить. Отыскать ее дом оказалось нетрудно  --  он  стоял  в
самом центре деревни. Служанка, открывшая дверь, без дальнейших
церемоний ввела меня в гостиную, где за пишущей машинкой сидела
женщина.  Она  с  приятной улыбкой поднялась мне навстречу, но,
увидев перед собой незнакомца, нахмурилась, снова села к  столу
и осведомилась о цели моего посещения.
     С  первого  взгляда  миссис  Лайонс  поразила  меня  своей
красотой. Светло-карие глаза, каштановые волосы, нежный румянец
на  щеках,  правда  усыпанных  веснушками,  --   румянец   того
восхитительного  оттенка, что таится в самом сердце белой розы.
Повторяю,  первое  впечатление  было  очень  сильное.   Однако,
присмотревшись,  я  настроился  на критический лад. В этом лице
было что-то  неприятное,  грубое  --  его  совершенную  красоту
портили  то  ли  безвольные  складки  у  рта,  то  ли жесткость
взгляда. Но все эти мысли пришли мне в голову задним числом.  В
первую  же  минуту я просто почувствовал, что передо мной сидит
очень красивая женщина и эта женщина спрашивает меня,  зачем  я
пришел. И мне только тогда стало ясно, насколько щекотлива цель
моего визита.
     -- Я имею удовольствие знать вашего батюшку, -- сказал я.
     Начало  было  довольно неудачное, и леди сразу же дала мне
понять это.
     -- У меня нет ничего общего с моим отцом, -- сказала  она.
-- Я  ничем  ему не обязана и не могу считать его друзей своими
друзьями. Он не обременяет себя отцовскими заботами. Если б  не
покойный  сэр Чарльз Баскервиль и некоторые другие сердобольные
люди, мне пришлось бы голодать.
     -- А я как раз хочу поговорить  с  вами  о  покойном  сэре
Чарльзе Баскервиле.
     Веснушки ярко выступили на ее побледневшем лице.
     -- Что именно вас интересует? -- спросила она, и ее пальцы
нервно потрогали клавиши машинки.
     -- Вы были знакомы с ним?
     -- Я же говорю, что я многим ему обязана. Если мне удалось
стать на ноги, то это объясняется главным образом тем участием,
которое он проявлял к моей судьбе.
     -- Вы с ним переписывались?
     Леди  метнула  на меня быстрый взгляд, и в ее светло-карих
глазах вспыхнул злой огонек.
     -- Объясните мне цель этих расспросов,  --  резко  сказала
она.
     -- Цель их может быть только одна: избежать неприятной для
вас огласки.  Давайте  поговорим здесь иначе это уже будет не в
нашей власти, а тогда выйдет хуже.
     Она побледнела еще больше и  долго  молчала.  Потом  вдруг
посмотрела на меня и сказала дерзким, вызывающим тоном:
     -- Хорошо, я согласна. Что вы хотите знать?
     -- Вы переписывались с сэром Чарльзом?
     -- Да,   я   писала  ему  раза  два,  благодарила  его  за
великодушие и деликатность.
     -- Даты этих писем вы помните?
     -- Нет.
     -- А вы встречались с ним лично?
     -- Считанное  число  раз,  во   время   его   приездов   в
Кумби-Треси.  Сэр Чарльз был очень скромный человек он не любил
выставлять напоказ свои добрые дела.
     -- Вы редко с ним переписывались, редко  встречались,  тем
не  менее  он  был  настолько  посвящен  в  ваши дела, что даже
оказывал вам помощь! Как же это так?
     Она ответила на мой каверзный вопрос не задумываясь :
     -- Мне  помогали  общими  силами  и  другие   джентльмены,
которые  знали  мою  печальную  историю. Один из них был мистер
Стэплтон, сосед и близкий друг сэра Чарльза. Он проявил ко  мне
исключительную доброту, и сэр Чарльз через него познакомился со
мной.
     Я  уже  знал,  что  сэр  Чарльз  Баскервиль не раз поручал
Стэплтону вести свои благотворительные  дела,  и  поэтому  счел
такое объяснение вполне правдоподобным.
     -- Теперь  скажите:  в  своих письмах к сэру Чарльзу вы не
настаивали на личном свидании?
     Она гневно вспыхнула:
     -- Я считаю такой вопрос неуместным, сэр!
     -- Простите, сударыня, но я вынужден повторить его.
     -- Хорошо, я отвечу: конечно, нет!
     -- Даже в день смерти сэра Чарльза?
     Румянец в мгновение ока схлынул с ее щек; лицо, смотревшее
на меня,  покрылось  мертвенной  бледностью.  Пересохшие   губы
дрогнули, и я скорее увидел, чем услышал еще одно "нет".
     -- Вам  явно  изменяет  память.  Я могу даже процитировать
одну фразу из вашего письма. Там было сказано: "Умоляю вас, как
джентльмена, сожгите это письмо и будьте  у  калитки  в  десять
часов вечера".
     Мне  показалось,  что  еще  секунда  --  и  миссис  Лайонс
потеряет сознание, но она поборола себя огромным усилием воли.
     -- Значит,  нет  на  свете  порядочных  джентльменов?   --
вырвалось у нее.
     -- Вы  несправедливы  к  сэру  Чарльзу:  он  исполнил вашу
просьбу. Но иной раз  можно  прочесть  даже  сожженное  письмо.
Теперь вы признаштесь, что писали ему в тот день?
     -- Да,  писала.  Я  не  стану отказываться! -- воскликнула
она, вкладывая всю душу в свои слова. -- Мне  нечего  стыдиться
этого письма. Я просила его о помощи. Я была уверена, что, если
мне удастся поговорить с ним, он не откажется поддержать меня.
     -- Но почему вы назначили такой час для встречи?
     -- Я  узнала,  что  он  уезжает  на  другой день в Лондон,
возможно на несколько месяцев. А раньше я не могла  прийти,  на
это у меня были свои причины.
     -- Зачем  же  вы  назначили свидание в парке? Разве нельзя
было устроить его в доме?
     -- По-вашему, женщина может явиться одна в  такой  поздний
час в дом холостяка?
     -- Хорошо. Что же было, когда вы пришли на свидание?
     -- Я никуда не ходила.
     -- Миссис Лайонс!
     -- Клянусь вам всем, что для меня свято, я не ходила туда!
Мне помешали.
     -- Что же вам помешало?
     -- Это мое личное дело, я не могу говорить о нем.
     -- Следовательно, вы назначили свидание сэру Чарльзу в том
самом  месте,  где  его  постигла смерть, и даже в тот же самый
час, но сами туда не пошли?
     -- Это святая правда.
     Все мои дальнейшие ухищрения ни к  чему  не  привели,  она
продолжала стоять на своем.
     -- Миссис  Лайонс,  -- сказал я, заканчивая этот длинный и
безрезультатный допрос, -- вы не хотите  говорить  начистоту  и
тем   самым   берете  на  себя  большую  ответственность.  Ваше
положение весьма щекотливое. Если я обращусь к помощи  полиции,
вы  убедитесь, насколько все это скомпрометирует вас. Допустим,
что вы ни в чем не виноваты, но тогда зачем вам понадобилось  с
первых  же  слов  отказываться  от  своего письма, которое было
послано сэру Чарльзу в день его смерти?
     -- Я боялась, что из этого будут сделаны ложные  выводы  и
меня вовлекут в неприятную историю.
     -- А  почему вы так настаивали, чтобы сэр Чарльз уничтожил
ваше письмо?
     -- Если вы читали его, вам это должно быть ясно самому.
     -- Я не говорил, что читал все письмо.
     -- Вы привели на память целую фразу.
     -- Только постскриптум. Я уже сказал вам, что письмо  было
сожжено,  мне  не  удалось прочитать его целиком. Повторяю свой
вопрос еще раз: почему вы  так  настаивали,  чтобы  сэр  Чарльз
уничтожил ваше письмо?
     -- Это касается только меня.
     -- Тогда  вы  тем  более  должны  остерегаться  публичного
расследования.
     -- Хорошо, я расскажу вам все. Если слухи о  моей  горькой
судьбе  дошли  и  до вас, то вы должны знать, что я вышла замуж
опрометчиво и имею все основания сожалеть об этом.
     -- Да, я кое-что слышал.
     -- С тех  пор  муж,  которого  я  ненавижу,  не  перестает
преследовать   меня   своими  домогательствами.  Закон  на  его
стороне, и мне каждый день грозит опасность,  что  он  принудит
меня  к  совместной  жизни.  Перед тем как написать письмо сэру
Чарльзу, я узнала, что могу  получить  свободу,  но  для  этого
требовались деньги. Свобода даст мне все: душевное спокойствие,
счастье,  самоуважение  --  решительно  все!  Великодушие  сэра
Чарльза было хорошо известно, и я думала: если рассказать ему о
своем горе, он не откажется помочь.
     -- Так почему же вы не пришли на свидание?
     -- Потому что за это время я  успела  получить  помощь  из
других рук.
     -- Тогда  надо  было написать вторично и объяснить, почему
вы не можете прийти!
     -- Я так бы и сделала, если б не прочла на следующее  утро
в газетах о его смерти.
     Рассказ получался довольно связный, и мои вопросы не могли
поколебать  его  правдоподобие. Проверить все это можно было бы
только  одним  способом:  узнать,  начала  ли   миссис   Лайонс
бракоразводное   дело  вскоре  после  трагической  смерти  сэра
Чарльза.
     Она  вряд  ли  осмелилась  бы  солгать,  что  не  была  на
свидании,  так  как  ей пришлось бы поехать в Баскервиль-холл в
шарабане и вернуться в Кумби-Треси  только  к  рассвету.  Такую
поездку не сохранишь в тайне. Следовательно, она говорит правду
или по крайней мере часть правды.
     Я ушел от нее, сбитый с толку и удрученный своей неудачей.
Опять  передо  мной  та глухая стена, которая вырастает на всех
моих путях к намеченной цели. И все  же,  вспоминая  лицо  этой
женщины  и ее поведение во время нашего разговора, я все больше
и больше убеждался, что она многое утаила от меня.  Почему  она
вдруг  так  побледнела? Почему мне приходилось силой вырывать у
нее  каждое  слово?  Почему  она  не   поехала   на   свидание,
назначенное  на  тот час, когда произошла трагедия? Уж наверно,
причины всего этого не так просты, как ей хотелось внушить мне.
Да, тут ничего нельзя было поделать! Приходилось идти по другим
следам, которые вели к каменным пещерам на болотах.
     Но следы эти были  в  высшей  степени  неясные,  в  чем  я
убедился  на  обратном  пути, проезжая мимо холмов, испещренных
остатками жилья доисторического человека. Бэрримор сказал,  что
неизвестный  прячется в одной из заброшенных пещер, но ведь тут
они попадаются всюду! Впрочем, кроме указаний Бэрримора, у меня
были и свои собственные соображения, так как я сам видел  этого
человека  на вершине гранитного столба. Следовательно, оттуда и
надо начинать поиски. Я обследую каждую пещеру в этом месте и в
конце концов найду  ту,  которая  мне  нужна.  Если  незнакомец
попадется   мне,   я   заставлю   его  назвать  себя,  заставлю
признаться, почему он так упорно преследует нас. Пусть даже для
этого придется пригрозить ему револьвером. Он улизнул от Холмса
на многолюдной Риджент-стрит, но здесь, на  пустынных  болотах,
это  ему  не  удастся.  Если  же  я найду ту самую пещеру, а ее
обитателя там не окажется, что ж -- буду ждать его возвращения,
когда бы он ни пришел. Холмс упустил этого человека в  Лондоне.
Как  же я буду торжествовать, если мне удастся настигнуть его и
тем самым взять верх над моим учителем!
     Счастье  столько  раз  изменяло   нам   во   время   этого
расследования,  но  теперь  оно  обернулось  ко  мне  лицом,  И
вестником удачи был не кто иной, как седовласый, румяный мистер
Френкленд, который  встретил  меня  у  своей  садовой  калитки,
выходившей на проезжую дорогу.
     -- Добрый  день,  доктор Уотсон! -- крикнул он с необычной
для него приветливостью. -- Дайте лошадям передохнуть! Зайдите,
порадуйтесь вместе со мной, выпьем по стаканчику вина.
     После всего, что я слышал об отношении мистера  Френкленда
к  родной дочери, у меня не могло быть особо дружеских чувств к
нему, но мне хотелось во что бы то ни стало  отослать  Перкинса
домой,  и  такой  предлог  оказался  как нельзя более кстати. Я
вылез из коляски, велел передать  сэру  Генри,  что  вернусь  к
обеду, и последовал за Френклендом прямо в столовую.
     -- Сегодня  у  меня  торжественный  день,  сэр,  настоящий
праздник! -- объявил он, радостно похохатывая. -- Я выиграл два
судебных процесса. Теперь здешняя  публика  поймет,  что  закон
есть  закон  и  что  в  моем  лице  она имеет дело с человеком,
который  не  побоится  обрушить   его   возмездие   на   головы
непокорных.  Я  добился  права  свободного  проезда  через парк
старика Мидлтона -- через самый парк, сэр!  --  в  каких-нибудь
ста  шагах  от  его  дверей!  Ну, что вы на это скажете? Мы еще
проучим наших магнатов, будь они прокляты! Пусть знают, что  им
никто  не  позволит безнаказанно попирать общинные права! Кроме
того, я закрыл доступ в лес,  где  здешняя  публика  повадилась
устраивать  пикники.  Эти  негодяи  ведут себя так, будто права
частной собственности не существует!  Они  воображают,  что  им
всюду  можно оставлять пустые бутылки и клочки бумаги. Оба дела
закончены, доктор Уотсон, и оба в мою пользу. У меня  давно  не
было  такого счастливого дня -- с тех самых пор, как я притянул
к  ответу  сэра  Джона  Морленда  за  браконьерство,  когда  он
охотился на кроликов в своем собственном загоне.
     -- Как же это вам удалось?
     -- Обратитесь  к  судебным  архивам,  сэр, вы не пожалеете
потраченного  времени.  "Френкленд   против   Морленда".   Дело
слушалось в Лондоне. Оно обошлось мне в двести фунтов, но я его
выиграл!
     -- И что это вам дало?
     -- Ничего, сэр, ровным счетом ничего. Я горжусь тем, что у
меня нет  личной  заинтересованности  в  этих  делах.  Я только
выполняю свой общественный долг.  Не  сомневаюсь,  что  сегодня
ночью жители деревушки Фернворси сожгут на костре мое чучело. В
последний  раз,  когда  они  это  затеяли,  я потребовал, чтобы
полиция положила конец такому безобразию. Но  ведь  полицейские
власти  в  нашем графстве ведут себя совершенно позорно, сэр! Я
вправе рассчитывать на их защиту, а они мне  ее  не  оказывают!
Подождите,  дело  "Френкленд  против  полиции" привлечет к себе
внимание общества. Я предупреждал, что местным властям придется
пожалеть о своем возмутительном отношении ко  мне,  и  вот  мои
слова уже сбылись.
     -- Каким же образом? -- спросил я.
     Старик бросил на меня многозначительный взгляд:
     -- Им  до  смерти  хочется узнать одну вещь, а мне кое-что
известно. Но я ни за какие блага в мире не стану помогать  этим
негодяям!
     Я  уже давно подыскивал предлог, чтобы поскорее отделаться
от этого болтуна, но последние его слова  меня  заинтересовали.
Однако   мне   был  хорошо  известен  строптивый  нрав  старого
греховодника; я знал, что стоит только проявить интерес  к  его
рассказу,   как  он  замолчит,  и  поэтому  спросил  совершенно
равнодушным тоном:
     -- Наверно, опять браконьерство?
     -- Ха-ха! Нет, друг мой, тут  дело  гораздо  серьезнее.  А
что, если оно касается беглого каторжника?
     Я так и вздрогнул:
     -- Вы знаете, где он прячется?
     -- Точного места, может быть, и не знаю, а навести полицию
на его  след  могу.  Неужели  вам  не  приходило  в голову, что
изловить этого человека удастся лишь тогда,  когда  мы  узнаем,
кто носит ему пищу, и проследим за ее доставкой?
     Старик  был настолько близок к истине, что мне стало не по
себе.
     -- Да, правильно, -- сказал я. -- Но  почему  вы  думаете,
что каторжник все еще прячется на болотах?
     -- Потому  что я собственными глазами видел того кто носит
ему еду.
     У меня сжалось сердце  при  мысли  о  Бэрриморе.  Если  он
попадет  во  власть этого злобного, пронырливой старикашки, его
дело плохо. Но, услышав дальнейшее я вздохнул свободнее.
     -- Представьте  себе,  еду  носит  ребенок!  --  продолжал
Френкленд. -- Я каждый день его вижу в подзорную трубу, которая
у  меня  на крыше. Он ходит одной и той же дорогой, в одно и то
же время. К кому? -- спрашивается. Конечно, к каторжнику!
     Вот она, удача, наконец-то!  Но  я  даже  виду  не  подал,
насколько  это  меня интересует. Ребенок! Бэрримор говорил, что
нашему неизвестному прислуживает какой-
     то  мальчишка.  Значит,  Френкленд  напал  на  след  этого
человека,  а  каторжник тут совершенно ни при чем. Если б я мог
выпытать у старика все, что ему известно, это избавило бы  меня
от  долгих  и  утомительных  поисков.  Но моими козырями в игре
по-прежнему оставались недоверие и полное равнодушие:
     -- А мне  кажется,  что  это  сын  какого-нибудь  здешнего
пастуха. Наверно, носит обед отцу.
     Малейшее противоречие выбивало искры из властного старика.
Он злобно  сверкнул  на  меня глазами и весь ощетинился, словно
разъяренная кошка.
     -- Вам так кажется, сэр? -- И, протянув руку,  он  показал
на  расстилавшиеся  перед нами болота: -- А тот гранитный столб
вы видите?  Так!  А  невысокий  холм  позади  него,  с  кустами
терновника? Это самое каменистое место на всех болотах. Что там
делать пастухам? Ваше предположение просто нелепо, сэр!
     Я кротко согласился, что не учел этого обстоятельства. Моя
покорность  понравилась  Френкленду, и он пустился в дальнейшие
разглагольствования:
     -- Можете быть  уверены,  сэр,  что  я  никогда  не  делаю
поспешных  заключений.  Я  вижу  этого  мальчишку  с узелком не
впервые. Каждый день, а то и два раза на  дню  он...  постойте,
доктор  Уотсон!..  Это  обман  зрения или же по склону вон того
холма что-то движется?
     И действительно, я  даже  на  расстоянии  нескольких  миль
разглядел на тускло-зеленом склоне маленькую темную точку.
     -- Пойдемте,  сэр, пойдемте! -- крикнул Френкленд, кидаясь
вверх по лестнице. -- Вы увидите его собственными глазами!
     На плоской крыше стояла укрепленная на  треноге  подзорная
труба  весьма  внушительных  размеров. Френкленд припал к ней и
разразился восторженным воплем:
     -- Скорей, доктор Уотсон, скорей! Пока он  не  скрылся  за
холмом!
     В  самом деле, вверх по склону медленно карабкался мальчик
с узелком за плечами. Вот он выбрался на  гребень  холма,  и  я
совершенно  ясно  увидел,  как его нескладная фигурка, одетая в
отрепья, выступила на холодной синеве  неба.  Мальчик  украдкой
огляделся по сторонам, видимо, проверяя, не следят ли за ним, и
скрылся за холмом.
     -- Ну что, прав я или нет?
     -- Действительно,   мальчик,  и,  вероятно,  у  него  есть
причины пробираться туда тайком.
     -- А что это за тайные причины, об этом догадался бы  даже
полицейский  констебль. Но я им ни единым словом не обмолвлюсь,
и вас, доктор Уотсон, тоже  прошу  --  молчите.  Понимаете?  Ни
единого слова!
     -- Как вам будет угодно.
     -- Они  пренебрегают  мной  самым  возмутительным образом.
Когда  все  обстоятельства  дела  "Френкленд  против   полиции"
выплывут на свет божий, по стране пронесется волна негодования.
Нет,  пусть не рассчитывают на мою помощь! Они бы палец о палец
не ударили, если б эти мерзавцы вздумали  сжечь  вместо  чучела
меня  самого...  Как,  вам пора уходить? Неужели вы не поможете
мне распить вот этот графин в честь такого радостного события?
     Но я не поддался  ни  на  какие  мольбы,  а  когда  старик
заявил, что хочет проводить меня домой, уговорил его отказаться
от  этого  намерения. Пока он мог видеть меня, я шел по дороге,
но потом к тому каменистому холму, за которым скрылся мальчик.
     Все складывалось как нельзя лучше, и я поклялся  мысленно,
что  если  мне  не  удастся воспользоваться счастливым случаем,
дарованным судьбой, то виной этому будет все что угодно, только
не отсутствие энергии и настойчивости с моей стороны.
     Когда я взобрался  на  вершину,  солнце  уже  садилось,  и
пологие  склоны  холма  с одного бока были золотисто-зеленые, с
другого -- тонули в серой тени. Вдали,  над  самым  горизонтом,
низко   стлалась   мглистая   дымка,   из   которой  проступали
фантастические очертания Лисьего столба. Кругом  ни  звука,  ни
движения.  Только  какая-то большая серая птица -- не то чайка,
не то кроншнеп -- высоко парила в синем небе. Она  и  я  --  мы
были  единственными живыми существами между огромным небосводом
и  расстилающейся  под  ним  пустыней.  Голые  просторы  болот,
безлюдье, неразгаданная тайна и важность предстоящей мне задачи
-- все  это  пронизало  холодом мое сердце. Мальчугана нигде не
было видно. Но между холмами,  у  самых  ног,  ютились  древние
каменные  пещеры,  и  в  середине их круга была одна, уцелевшие
своды которой могли служить защитой в непогоду. У меня забилось
сердце, когда я увидел ее. Вот в  этой  норе,  должно  быть,  и
прячется  тот  человек. Наконец-то моя нога ступит на порог его
убежища -- он у меня в руках!
     Я крадучись подходил к этой каменной дыре  --  точь-в-точь
как  Стэплтон,  когда  его  сачок  уже занесен над бабочкой! И,
подойдя ближе, с  удовлетворением  убедился,  что  место  здесь
обжитое.  К  отверстию,  служившему  входом,  вела еле заметная
среди камней тропинка. Из самой пещеры не доносилось ни  звука.
Неизвестный или притаился там, или же рыщет по болотам. Нервы у
меня  были  натянуты до предела в ожидании предстоящей встречи.
Отбросив в сторону папиросу, я сжал рукоятку револьвера, быстро
подошел ко входу и заглянул внутрь. Пещера была пуста.
     Но чутье  не  обмануло  меня:  тут  явно  кто-то  жил.  На
каменном  ложе,  где  когда-то  почивал  неолитический человек,
лежали одеяла, завернутые в непромокаемый плащ.  В  примитивном
очаге  виднелась  кучка  золы.  Рядом  с  ним  стояли кое-какие
кухонные принадлежности и ведро,  до  половины  налитое  водой.
Груда  пустых  консервных  банок  свидетельствовала  о том, что
здесь живут уже не первый день, а когда глаза  мои  привыкли  к
полутьме,  я разглядел в углу железную кружку и початую бутылку
виски. Посередине лежал плоский камень, служивший столом, а  на
нем   --  маленький  узелок,  вероятно  тот  самый,  который  я
разглядел в подзорную трубу у мальчишки за спиной. В узелке был
хлеб и две консервные банки -- одна с копченым языком, другая с
персиками в сиропе. Осмотрев все это,  я  хотел  было  положить
узелок  обратно, как вдруг сердце у меня так и шкнуло: на камне
лежал листок бумаги, на котором было что-то  написано.  Я  взял
его   и,   с   трудом  разобрав  карандашные  каракули,  прочел
следующее:
     Доктор Уотсон уехал в Кумби-Треси.
     Минуту я стоял неподвижно с запиской в руках и  раздумывал
над  смыслом  этого  краткого послания. Выходит, что незнакомец
охотится не за сэром Генри, а за мной? Он выслеживает  меня  не
сам,  а  приставил  ко мне кого-то другого -- может быть, этого
мальчика? И вот его последнее донесение. С тех пор как  я  живу
здесь, за каждым моим шагом, вероятно, ведется слежка. Ведь все
это  время  меня  не  оставляло  ощущение,  что здесь действуют
какие-то невидимые силы и что они осторожно и  умело  стягивают
вокруг  нас  тончайшую  сеть,  легкое  прикосновение которой мы
чувствуем на себе лишь изредка, в самые критические минуты.
     Эта записка, вероятно, не  единственная.  Я  огляделся  по
сторонам,  но ничего больше не нашел. Не удалось мне обнаружить
и какие-либо следы, по которым можно было  бы  судить  об  этом
человеке,  избравшем  себе  столь  странное  жилье,  или  о его
намерениях. О  нем  можно  было  сказать  только  то,  что  он,
по-видимому,  спартанец  в своих привычках и не придает особого
значения жизненным удобствам. Вспомнив ливни последних  дней  и
посмотрев  на  зияющую  дыру в своде пещеры, я понял, насколько
этот человек поглощен своим делом, если ради  него  он  мирится
даже  с  таким  неуютным  пристанищем. Кто же он -- наш злобный
враг или ангел-хранитель? И я дал себе клятву  не  выходить  из
пещеры, не узнав всего до конца.
     Солнце  уже  пряталось,  и  небо на западе горело золотом.
Отсветы  заката  ложились  красноватыми  пятнами  на   разводья
далекой    Гримпенской   трясины.   Вдали   поднимались   башни
Баскервиль-холла, а  в  стороне  от  них  еле  виднелся  дымок,
встающий  над  крышами Гримпена. Между ним и Баскервиль-холлом,
за холмом, стоял дом Стэплтонов. Золотой вечерний свет придавал
всему столько прелести и безмятежного покоя! Но мое  сердце  не
верило  миру,  разлитому в природе, и трепетало от той страшной
неизвестности, которую таила в себе неминуемая,  приближающаяся
с  каждой  секундой  встреча.  Нервы у меня были натянуты, но я
сидел, полный решимости, в темной пещере и с угрюмым  упорством
ждал возвращения ее обитателя.
     И  наконец я услышал его. Вот камень попал ему под каблук.
Еще раз... еще... шаги все ближе, ближе... Я отскочил  в  самый
темный  угол и взвел курок револьвера, решив не показываться на
свет до тех пор, пока мне не удастся хоть  немного  рассмотреть
этого   человека.   Снаружи   все   смолкло;   по-видимому,  он
остановился. Потом шаги послышались  снова,  и  вход  в  пещеру
заслонила чья-то тень.
     -- Сегодня такой чудесный вечер, дорогой Уотсон, -- сказал
хорошо знакомый мне голос. -- Зачем сидеть в духоте? На воздухе
гораздо приятнее.

     Глава XII. СМЕРТЬ НА БОЛОТАХ

     Минуту  или  две  я  стоял,  не  веря своим ушам, и не мог
перевести дух от неожиданности. Потом дар речи вернулся ко мне,
и я почувствовал, как огромная тяжесть спала  у  меня  с  плеч.
Этот холодный, язвительный голос мог принадлежать только одному
человеку во всем мире.
     -- Холмc! -- крикнул я. -- Холмc!
     -- Выходите,  -- сказал он, -- и, пожалуйста, поосторожнее
с револьвером.
     Я вылез из пещеры и увидел его. Холмc сидел на камне  и  с
озорным  блеском  в  серых  глазах  смотрел  на  мою изумленную
физиономию. Он сильно похудел за ото время, но вид у  него  был
бодрый,   спокойный,  лицо  --  бронзовое  от  загара.  Строгий
спортивный  костюм,  кепи  --  ни   дать   ни   взять   турист,
странствующий по болотам! Он даже остался верен своему поистине
кошачьему  пристрастию  к чистоплотности: гладко выбритые щеки,
рубашка без единого пятнышка. Как будто все это происходило  на
Бейкер-стрит!
     -- Кто другой мог бы так обрадовать меня своим появлением!
-- сказал я, крепко пожимая ему руку.
     -- А заодно и удивить?
     -- Да, вы правы.
     -- Но,  уверяю  вас, друг мои, удивились не вы один Я и не
подозревал, что вам удалось найти мое временное  пристанище,  и
никак  не думал застать вас здесь. Это выяснилось всего лишь за
двадцать шагов до пещеры.
     -- Вы узнали мои следы?
     -- Нет, Уотсон!  Боюсь,  что  это  непосильная  задача  --
различить ваши следы среди множества других, которые существуют
на  свете.  Если  же  в будущем вы захотите как-нибудь провести
меня, то советую вам сначала переменить табачный  магазин,  ибо
стоит   только   мне   увидеть   папиросу   с  маркой  "Бредли.
Оксфорд-стрит", как я сразу же догадаюсь, что мой  друг  Уотсон
находится где-то поблизости. Вон он, ваш окурок, валяется около
тропинки.  Вы,  вероятно, бросили его в ту минуту, когда решили
взять приступом мое пустое жилье?
     -- Совершенно верно.
     -- Так  я  и  думал...  И,  зная  ваш  дотошный  характер,
догадался,  что вы устроили в пещере засаду и ждете возвращения
ее обитателя, держа револьвер наготове. Так  вы  в  самом  деле
приняли меня за преступника?
     -- Я не знал, кто вы такой, но решил выяснить
     -- Великолепно,  Уотсон!  А  как  вам удалось отыскать мое
жилье?  Вы,  вероятно,  увидели  меня  во   время   погони   за
каторжником,  когда  я  по собственной оплошности позволил луне
светить мне в спину?
     -- Да, я вас увидел тогда.
     -- И  стали  обыскивать  все  пещеры   подряд,   пока   не
наткнулись на эту?
     -- Нет,  меня  навел  на  след ваш мальчишка -- за ним тут
кое-кто наблюдает.
     -- А! Старый джентльмен с подзорной трубой! Я  видел,  как
солнце  поблескивает  на ее линзе, и сначала не мог догадаться,
что это за штука. -- Он встал и  заглянул  в  пещеру.  --  Ага,
Картрайт уже побывал здесь. Что это за бумажка? Так вы ездили в
Кумби-Треси?
     -- Да.
     -- Повидаться с миссис Лаурой Лайонс?
     -- Совершенно верно.
     -- Прекрасно!  В  своих  розысках  мы  с  вами,  очевидно,
двигались по параллельным линиям. Что ж, теперь надо поделиться
добытыми сведениями, и тогда у нас будет более или менее  ясное
представление об этом деле.
     -- Я  страшно  рад,  что вы здесь! У меня уже нервы начали
сдавать под бременем всех этих тайн и ответственности,  которая
лежала  на мне. Но как вы сюда попали и что вы здесь делаете? А
я-то думал, что Холмс сидит  на  Бейкер-стрит  и  трудится  над
делом о шантаже!
     -- Я хотел, чтобы вы именно так и думали.
     -- Значит,  вы пользуетесь моей помощью и в то же время не
доверяете мне! -- рассердился я. -- Это незаслуженно, Холмс!
     -- Друг мой, и в теперешнем деле и во многих  других  ваша
помощь  была  для  меня  бесценна.  Если вам кажется, что я вас
как-то надул, умоляю, не сердитесь! Откровенно говоря, я  пошел
на  это  отчасти  ради  вас  же  самих.  Я  чувствовал,  что вы
подвергаетесь опасности, и приехал сюда лично расследовать  это
дело.  Если  б  я  был вместе с сэром Генри и с вами, моя точка
зрения ничем не отличалась бы от вашей, да  и  противники  наши
были  бы начеку. Приезд в Баскервиль-холл меня очень связал бы,
а так я  мог  действовать  совершенно  свободно,  оставаясь  за
кулисами  и  готовясь  выступить  на  сцену в самую критическую
минуту.
     -- Но зачем вам понадобилось скрываться и от меня?
     -- Если б вы знали, что я здесь, это ничему бы на  помогло
и, может быть, даже кончилось моим разоблачением. Вам, наверно,
захотелось   бы   рассказать  мне  что-нибудь  или  же  вы,  по
свойственной вам доброте, вдруг  вздумали  бы  обставлять  меня
здесь  удобствами. Зачем подвергаться ненужному риску? Я привез
с собой Картрайта -- помните мальчугана из Рассыльной  конторы?
-- и  он великолепно обслуживает меня. А вы знаете мои скромные
требования: кусок хлеба, чистый воротничок,  что  еще  человеку
нужно?  Кроме  того,  Картрайт -- это лишняя пара глаз и лишняя
пара ног, весьма быстрых. То и другое оказалось для меня просто
кладом.
     -- Значит, все мои отчеты писались впустую!  --  сказал  я
дрогнувшим  голосом,  вспомнив,  сколько  труда и гордости этим
трудом было вложено в них.
     Холмс вынул из кармана пачку писем:
     -- Вот ваши отчеты, друг мой, изученные  самым  тщательным
образом,  в  чем  вы  можете  не  сомневаться. Я так хорошо все
устроил, что они попадали ко мне с опозданием  только  на  один
день.    Примите   мои   горячие   поздравления.   Упорство   и
наблюдательность,  которые  вы  проявили  в  таком   необычайно
трудном деле, выше всякой похвалы.
     Я  все  еще  никак  не мог примириться с тем, что меня так
ловко провели, но теплые  слова  Холмса  рассеяли  мою  досаду.
Кроме  того, в глубине души я чувство вал правоту моего друга и
признавал, что в интересах дела мне не следовало  знать  о  его
появлении в здешних местах.
     -- Ну,  то-то же! -- сказал он, глядя на мое просветлевшее
лицо. -- А теперь расскажите мне о своем визите к миссис  Лауре
Лайонс.  Я  сразу  догадался, к кому вы поехали, ибо теперь мне
уже ясно,  что  это  единственный  человек  в  Кумби-Треси,  от
которого  мы можем кое-чего добиться. Откровенно говоря, если б
вы не по бывали там сегодня, я, по всей вероятности, отправился
бы к ней завтра сам.
     Солнце уже спряталось, над болотами сгустились сумерки.  В
воздухе  сразу похолодало, и мы перешли в пещеру. И там, сидя в
полутьме рядом с Холмсом, я рассказал ему о своем  разговоре  с
миссис  Лайонс.  Он  так  заинтересовался  им,  что  многое мне
пришлось повторять по два раза.
     -- Это все очень важно,-- сказал Холмс, когда я кончил. --
Дело чрезвычайно сложное, и в нем был один пробел,  который  до
сих пор мне никак не удавалось заполнить. Вы, вероятно, знаете,
что Стэплтон в большой дружбе с миссис Лайонс?
     -- Нет, о дружбе я ничего не слыхал.
     -- Это  факт.  Они  встречаются,  обмениваются письмами --
вообще между ними полное согласие, что дает нам крупный  козырь
в  руки. Если б пустить этот козырь в ход, чтобы воздействовать
на его жену...
     -- Его жену?
     -- Теперь я поделюсь  кое-чем  с  вами  в  обмен  на  ваши
открытия. Женщина, которую он выдает здесь за мисс Стэплтон, на
самом деле его жена.
     -- Боже  мой,  Холмс!  Вы  уверены в этом? Тогда как же он
допустил, чтобы сэр Генри влюбился в нее?
     -- Романтические чувства сэра Генри  грозят  бедой  только
самому сэру Генри. Как вы заметили, Стэплтон всячески оберегает
ее от ухаживаний баронета. Повторяю, эта леди не сестра, а жена
Стэплтона.
     -- Но зачем понадобились такие хитросплетения?
     -- А  вот зачем: Стэплтон предвидел, что она будет гораздо
полезнее ему в роли свободной женщины.
     Все мои неясные подозрения, всш подсказанное чутьем  вдруг
выплыло  наружу  и  сомкнулось  вокруг  натуралиста.  От  этого
спокойного, бесцветного человека в соломенной шляпе и с  сачком
для  ловли  бабочек  веяло чем-то грозным. Выдержка и терпение,
сопряженное с хитростью, на губах улыбка,  а  в  сердце  черная
злоба...
     -- Значит,   это  и  есть  наш  противник?  Значит,  он  и
выслеживал нас в Лондоне?
     -- Да, так я разгадал эту загадку.
     -- А предостережение... Его прислала она?
     -- Совершенно верно.
     Из  мрака,  в  котором  я  так  долго  блуждал,  выступили
наполовину   увиденные,  наполовину  угаданные  мною  очертания
чудовищного злодейства.
     -- Неужели это верно, Холмс? Откуда вы узнали, что она его
жена?
     -- В  первую  свою  встречу  с  вами  Стэплтон   настолько
увлекся,   что  поведал  вам  часть  своей  биографии,  о  чем,
вероятно, не перестает жалеть до сих пор. У него  действительно
была  школа  на севере Англии. А ведь отыскать учителя -- самое
простое дело. На этот предмет  существуют  школьные  агентства,
которые  дадут  вам  сведения  о  любом  лице, связанном с этой
профессией. Я навел справки и вскоре узнал, что действительно в
одной школе разыгрались очень неприятные события и что директор
ее -- фамилия у него была другая -- скрылся вместе с женой. Все
их приметы совпадали в точности. А когда мне стало известно его
увлечение энтомологией15, тут уж я совсем перестал сомневаться.
     Тьма, окутывавшая меня, мало-помалу  начинала  редеть,  но
многое еще оставалось в тени
     -- Если  эта женщина его жена, то при чем тут миссис Лаура
Лайонс? -- спросил я.
     -- Это  один  из  пунктов,  на  который  вы  сами  пролили
некоторый  свет. После вашей поездки в Кумби-Треси многое стало
ясным. Я, например, не знал, что миссис Лайонс хочет развестись
с мужем. Она, вероятно, рассчитывает на брак со  Стэплтоном  --
ведь ей невдомек, что он женат.
     -- А когда она узнает правдуг
     -- Тогда эта леди может оказаться весьма полезной для нас.
Нам обоим нужно завтра же повидать ее. А теперь, Уотсон, как вы
думаете,  не  пора  ли вам вернуться к своим обязанностям? Ваше
место в Баскервиль-холле.
     Последние красные отблески заката погасли на западе, и  на
болота  спустилась  ночь. В лиловатом небе слабо мерцали редкие
звезды.
     -- Еще  один,  последний,  вопрос,  Холмс,  --  сказал  я,
вставая.  --  Нам  нечего  скрывать  друг от друга. Что все это
значит? К чему он ведет?
     Холмс ответил мне глухим голосом:
     -- К   убийству,   Уотсон...   хладнокровно    обдуманному
убийству.  Не допытывайтесь с подробностях. Стэплтон затягивает
в свои сети сэра Генри, а я затягиваю его самого.  Он  почти  у
меня  в руках, с вашей помощью. Теперь нам угрожает только одна
опасность --
     он может нанести удар первым. Еще день, самое большее два,
и у меня все будет готово, а до тех пор  берегите  сэра  Генри,
как  любящая  мать  бережет  больного  ребенка. Ваше отсутствие
сегодня вполне простительно, и все же я бы, пожалуй, предпочел,
чтобы вы не оставляли его... Слышите?
     Страшный протяжный вопль, полный ужаса  и  муки,  пронесся
над безмолвными болотами. Я слушал его и чувствовал, как у меня
стынет кровь в жилах.
     -- Боже мой! Что это? Что это такое?
     Холмс  вскочил  с места, и его высокая фигура заслонила от
меня вход в пещеру. Он  стал  там,  пригнувшись,  вытянув  шею,
напряженно  вглядываясь  в  темноту, и только успел бросить мне
шепотом:
     -- Тише! Тише!
     Этот крик, поразивший нас своей пронзительностью,  шел  из
глубины  беспросветно темных болот. Но вот он послышался ближе,
явственнее...
     -- Где это? -- шепнул Холмс, и по тому, как дрогнул у него
голос -- у него, у человека с железными нервами!  --  я  понял,
что этот вопль проник ему в самую душу. -- Где кричат, Уотсон?
     -- По-моему,  в той стороне. -- Я протянул руку, показывая
в темноту.
     -- Нет, вон там!
     Мучительный крик снова  пронесся  в  безмолвной  ночи,  но
теперь  он  был  еще  ближе, еще громче. И к нему примешивались
какие-то другие звуки -- глухое  низкое  рычание,  напоминающее
чем-то непрестанный рокот моря.
     -- Это  собака! -- крикнул Холмс. -- Бежим, Уотсон, бежим!
Боже мой! Только бы не опоздать!
     Он бросился в темноту, я следом за  ним.  И  вдруг  где-то
впереди,  за  валунами, раздался отчаянный вопль, потом глухой,
тяжелый стук. Мы остановились, прислушиваясь. Но  больше  ничто
не нарушало давящей тишины безветренной ночи.
     Я  увидел, как Холмс, словно обезумев, схватился за голову
и топнул ногой о землю:
     -- Он опередил нас, Уотсон! Мы опоздали!
     -- Нет, этого не может быть!
     -- Чего  я  медлил,  дурак!  И  вы  тоже  хороши,  Уотсон!
Оставили  Баскервиля одного, и вот чем все кончилось! Нет, если
поправить ничего нельзя, я все равно отомщу негодяю!
     Не разбирая дороги, мы бросились туда, откуда донесся этот
страшный крик. Мы взбирались вверх по  склонам,  сбегали  вниз,
натыкались  в  темноте  на  валуны,  продирались сквозь заросли
дрока. С вершины каждого холма мой друг быстро  оглядывался  по
сторонам,  но болота покрывал густой мрак, и на их угрюмой шири
нельзя было приметить ни малейшего движения.
     -- Вы что-нибудь видите?
     -- Ничего.
     -- Подождите! Что это?
     До нас донесся приглушенный стон. Он шел откуда-то  слева.
Каменная  гряда  круто обрывалась там вниз, переходя в усеянный
валунами склон, и среди  валунов  лежало  что-  то  темное.  Мы
подбежали ближе, и темный предмет принял более ясные очертания.
Это  был  человек,  лежащий  на  земле  лицом  вниз.  Он словно
готовился  сделать  кульбит   --   подвернутая   под   каким-то
невероятным  углом голова, приподнятые плечи, округленная линия
спины.  Нелепость  этой  позы  помешала  мне  в  первую  минуту
осознать,   что   его   стон   был   предсмертным.  Мы  стояли,
наклонившись над ним, и не слышали ни хрипа, не  могли  уловить
ни  шороха.  Холмс тронул неподвижное тело, вскрикнул в ужасе и
тут  же  отдернул   руку.   Зажженная   спичка   осветила   его
окровавленные  пальцы  и страшную лужу, медленно расплывавшуюся
из-под разбитого черепа мертвеца. И сердце у нас замерло -- при
свете спички  мы  увидели,  что  перед  нами  лежит  сэр  Генри
Баскервиль!
     Разве     можно     было     забыть     этот     необычный
красновато-коричневый костюм -- тот самый,  в  котором  баронет
впервые  появился на Бейкер-стрит! Нам достаточно было секунды,
чтобы узнать его, а потом спичка вспыхнула и  погасла  так  же,
как  погасла в нас последняя искра надежды. Холмс застонал, и я
даже в темноте разглядел, какой бледностью покрылось его лицо.
     -- Мерзавец! Мерзавец! -- Руки у меня сами собой сжались в
кулаки. -- Холмс, я никогда не прощу себе, что оставил  его  на
произвол судьбы!
     -- Моя  вина  больше, Уотсон. Я пожертвовал жизнью клиента
только ради того, чтобы подытожить,  так  сказать,  закруглить,
это дело. Я не помню другого такого удара за всю свою практику.
Но  кто  мог  знать,  кто  мог  знать, что, несмотря на все мои
предостережения, он рискнет выйти один на болота!
     -- И мы слышали его крик -- боже мой, какой крик! -- и  не
могли сразу прийти ему на помощь! Но куда делась эта чудовищная
собака  --  виновница  его  смерти?  Может  быть,  она и сейчас
где-нибудь здесь? И где Стэплтон? Он ответит за это!
     -- Да, он ответит за все, об этом я позабочусь. И  дядя  и
племянник-- оба убиты. Один умер от страха, только увидев перед
собой   это  чудовище,  которое  он  считал  сверхъестественным
существом, другой погиб, спасаясь от него бегством.  Но  теперь
нам  надо  доказать,  что  между  этим человеком и собакой есть
связь. Мы слышали ее вой, но это еще не доказательство, так как
сэр Генри, вероятно, разбился при падении. И все  же,  клянусь,
как ни хитер наш противник, а завтра он будет у меня в руках!
     Потрясенные внезапной непоправимой бедой, положившей столь
грустный  конец нашим долгим и нелегким трудам, мы стояли возле
изуродованного тела. Потом, когда из-за  туч  показалась  луна,
поднялись  на  каменную  гряду,  с  которой упал наш несчастный
друг, и оглядели оттуда серебрившиеся в  лунном  свете  болота.
Вдали,  где-то  около  Гримпена, виднелся желтый огонек. Он мог
гореть только в уединенном жилище Стэплтонов.  Я  с  проклятием
погрозил в ту сторону кулаком:
     -- Чего мы ждем? Надо схватить его немедленно!
     -- Дело еще не закончено, а он человек осторожный, хитрый.
Мало ли  что  мы  знаем,  а  вот  попробуйте доказать это. Один
неосторожный шаг -- и негодяй ускользнет от нас.
     -- Так что же тогда делать?
     -- На завтра забот у нас хватит. А  сегодня  нам  остается
только оказать последнюю услугу несчастному сэру Генри.
     Мы  спустились  по крутому откосу и подошли к бесформенной
черной груде, лежавшей на посеребренных луной камнях. При  виде
этого мучительно скорченного тела сердце у меня сжалось от боли
и глаза заволокло слезами.
     -- Придется  послать  за помощью, Холмс. Мы не донесем его
до дому... Боже мой, что с вами? Вы сошли с ума!
     Холмс вскрикнут и наклонился над телом сэра Генри. И вдруг
начал приплясывать, с хохотом тряся мне руку. Неужели  это  мой
строгий,  всегда  такой  сдержанный друг? Вот что бывает, когда
скрытое пламя прорывается наружу!
     -- Борода! У него борода!
     -- Борода?
     -- Это  не  сэр  Генри!..  Боже,  да  это  мой  сосед   --
каторжник!
     Мы   с   лихорадочной   быстротой   перевернули   тело,  и
окровавленная борода уставилась теперь прямо в  холодный  яркий
лик луны. Сомнений быть не могло! Низкий лоб, глубоко запавшие,
как  у  обезьяны, глаза. Это было то же лицо, которое при свете
свечи  мелькнуло  передо  мной  в  расселине,  --  лицо  убийцы
Селдена!
     И  тут  я  понял  все.  Я  вспомнил,  что  баронет подарил
Бэрримору  чуть  ли  не  весь  свой  старый  гардероб.  Значит,
Бэрримор  отдал  его  Селдену,  чтобы тот переоделся к отъезду.
Башмаки, рубашка, кепи -- все носил когда-то сэр Генри. Правда,
трагедия оставалась трагедией, но ведь  этот  человек  так  или
иначе  заслужил  смерть по законам нашей страны. Сам не свой от
радости, я объяснил Холмсу, как все это получилось.
     -- Значит, несчастный погиб из-за костюма, --  сказал  он.
-- Собаке,  конечно, дали понюхать какую-нибудь вещь сэра Генри
-- по всей вероятности, тот самый башмак, который был украден в
отеле,--  и  пустили  ее   по   следам   каторжника.   Остается
невыясненным   только  одно:  каким  образом  Селден  увидел  в
темноте, что за ним кто-то гонится?
     -- Наверно, услышал.
     -- Услышал, что по болотам бегает собака, и стал звать  на
помощь,   рискуя   быть  пойманным?  Нет,  каторжника  этим  не
напугаешь. Так вот: как Селден мог увидеть, что за ним  гонится
собака?
     -- А  по-моему,  есть  вещи  более  странные.  Почему  эту
собаку... предполагая, что наши догадки правильны...
     -- Я ничего такого не предполагаю.
     -- Хорошо. Почему эту собаку выпустили на  болота  сегодня
ночью?  Вряд ли она всегда пользуется такой свободой. Стэплтон,
вероятно, ждал, что сэр Генри придет сюда.
     -- Моя загадка труднее. На вашу мы скоро получим ответ,  а
моя,  вероятно, так и останется неразгаданной. А теперь давайте
решим, что нам делать с этим несчастным.  Нельзя  же  оставлять
его здесь на съедение лисицам и коршунам.
     -- Пусть полежит в какой-нибудь пещере, пока мы не сообщим
в полицию.
     -- Правильно.  Туда-то  мы  его  во всяком случае донесем.
Смотрите,  Уотсон!  Что  это?  Неужели  он  сам?  Нет,   какова
дерзость!..  Ни слова о наших подозрениях, ни единого слова! Не
то все мои планы рухнут.
     Из глубины болот  к  нам  приближался  человек.  Он  курил
сигару,  огонек которой тускло мерцал вдали. Луна ярко освещала
его, и я сразу узнал щуплую фигуру  и  быструю,  подпрыгивающую
походку  натуралиста.  Увидев  нас, он остановился, потом снова
зашагаю вперед.
     -- Доктор Уотсон! Нежели это вы? Вот  уж  никак  не  думал
встретить   вас  ночью  на  болотах!  Боже  мой  что  это?  Что
случилось? Нет, не может быть! Неужели это наш друг, сэр Генри?
     Стэплтон пробежал мимо меня и нагнулся над трупом...
     Я услышал прерывистый вздох, сигара выпала из его руки  на
землю.
     -- Кто...  кто  это?  --  запинаясь, пробормотал он -- Это
Селден, каторжник, сбежавший из принстаунской тюрьмы.
     Стэплтон повернул к нам мертвенно-бледное лицо. Ему стоило
громадного усилия воли овладеть собой и ничем не выдать  своего
удивления  и  разочарования. Его пристальный взгляд остановился
сначала на Холмсе, потом на мне.
     -- Боже мой, какой ужас! Как это случилось?
     -- Должно быть, свалился вон с того откоса и  сломал  себе
шею. Мы с приятелем гуляли по болотам и услышали чей-то крик.
     -- А  я  на  этот крик и вышел из дому. Меня беспокоил сэр
Генри.
     -- Почему именно сэр Генри? -- не удержался я.
     -- Он должен был  зайти  к  нам  сегодня  и  почему-то  не
пришел,  что  меня  очень удивило. А когда я услышал на болотах
крики,  то,  естественно,  встревожился  за  него.  Кстати,  --
Стэплтон  снова  перевел  взгляд  с меня на Холмса,--кроме этих
криков, вы ничего не слышали?
     -- Нет, -- сказал Холмс. -- А вы?
     -- Тоже нет.
     -- Тогда зачем об этом спрашивать?
     -- Ах,  вы  же  знаете,  что  у  нас  тут  рассказывают  о
призрачной  собаке  и  тому  подобных  чудесах! Здешние фермеры
говорят, будто бы она бегает каждую ночь по болотам.  Вот  я  и
интересуюсь: может быть, вы слышали ее?
     -- Нет, мы ничего такого не слышали, -- сказал я.
     -- А как вы объясните гибель этого несчастного?
     -- Я  уверен,  что у него помутился рассудок от страха, от
постоянной опасности быть пойманным. Вероятно, бегал по болотам
в припадке сумасшествия и в  конце  концов  упал  под  откос  и
сломал себе шею.
     -- Да,  это  вполне  правдоподобно,  --  сказал Стэплтон и
вздохнул с явным облегчением. -- А  что  об  этом  думаете  вы,
мистер Шерлок Холмс?
     -- Какая  догадливость!  --  сказал  мой друг, отвесив ему
низкий поклон.
     -- Мы давно вас поджидаем, с  тех  самых  пор,  как  здесь
появился  доктор  Уотсон.  И  вы  вовремя приехали -- как раз к
трагедии.
     -- Да, в самом деле!  Я  уверен,  что  мой  друг  даст  ей
правильное  объяснение.  А  я уеду завтра в Лондон с неприятным
осадком в душе.
     -- Как! Вы завтра уезжаете?
     -- Собираюсь.
     -- Но  ваш  приезд,  конечно,  прольет  свет  на  все  эти
события, которые поставили нас буквально в тупик.
     Холмс пожал плечами:
     -- Успех  не  всегда  дается нам в руки. При расследовании
надо опираться на факты, а не на легенды и слухи. У меня что-то
ничего не получается из этого дела.
     Мой друг говорил  самым  естественным  и  самым  спокойным
тоном. Стэплтон взглянул на него внимательно, пристально. Потом
обратился ко мне:
     -- Я  охотно  предложил  бы перенести тело к нам в дом, но
моя сестра так  перепугается,  что,  пожалуй,  лучше  этого  не
делать.  Давайте  прикроем ему чем-нибудь лицо и оставим здесь.
До утра с ним ничего не случится.
     Так и было сделано. Мы  с  Холмсом  отклонили  предложение
Стэплтона зайти в Меррипит-хаус и, предоставив ему возвращаться
домой в одиночестве, пошли к Баскервиль-холлу. Пройдя несколько
шагов, мы оглянулись и увидели его фигуру, медленно удаляющуюся
в  глубь болот, а дальше, позади нее, единственное черное пятно
на посеребренном луной склоне -- там, где лежал погибший  такой
страшной смертью человек.
     -- Наконец-то  мы схватились врукопашную! -- сказал Холмс,
шагая рядом со мной.-- Но какая выдержка! Как быстро он овладел
собой! А ведь удар был поистине ошеломляющий  --  увидеть,  что
твоей  жертвой  пал совсем не тот человек, которого ты намечал.
Я, Уотсон, говорил вам об этом в Лондоне и повторяю сейчас: нам
еще  не  приходилось  скрещивать  рапиры  с   более   достойным
противником.
     -- Все-таки жалко, что он нас увидел!
     -- Я  сначала сам об этом пожалел! Но, в конце концов, что
ж поделаешь!
     -- А как вы думаете,  встреча  с  вами  отразится  на  его
планах?
     -- Да,  он  будет  действовать с еще большей осторожностью
или же решится на какой-нибудь отчаянный шаг. Как и большинство
незаурядных   преступников,   Стэплтон,    вероятно,    слишком
полагается  на свою хитрость и воображает, что обвел нас вокруг
пальца.
     -- Почему же вы не хотите арестовать его?
     -- Мой дорогой Уотсон! Вы человек действия. Ваши инстинкты
толкают вас на самые решительные меры. Ну хорошо, допустим, что
ночью он будет арестован. А что это  даст  нам?  Мы  ничего  не
сможем  доказать. Вот в чем дьявольская хитрость этого замысла!
Если б  пособником  Стэплтона  был  человек,  мы  бы  раздобыли
кое-какие улики, но попробуйте вытащить на свет божий огромного
пса! Разве это поможет нам затянуть петлю на шее его хозяина?
     -- Но ведь состав преступления налицо?
     -- Ничего подобного! Всш это одни догадки и предположения.
Нас поднимут  на  смех  в  суде,  если  мы  явимся туда с такой
фантастической историей и подкрепим ее такими уликами.
     -- А сэр Чарльз?
     -- Найден  мертвым,  следов   насильственной   смерти   не
обнаружено. Мы-то с вами знаем, что он умер от страха, и знаем,
что  его  напугало. Но как убедить в этом тех двенадцать тупиц,
которые  будут  присяжными  заседателями?   На   чем   основано
предположение,  что  тут замешана какая-то собака? Где следы ее
укусов? Мы с  вами  опять-таки  знаем,  что  собаки  не  кусают
мертвых  и  что  сэр  Чарльз  умер  до  того,  как  она на него
кинулась. Но ведь это надо доказать, а доказывать нам нечем.
     -- Ну, а сегодняшняя ночь?
     -- Она ничего  особенного  не  дала.  Прямой  связи  между
собакой и гибелью каторжника все-таки нет. Никто этой собаки не
видел.  Правда,  мы ее слышали, но у нас нет доказательств, что
она гналась за каторжником. Полное отсутствие мотивировки! Нет,
друг  мой,  факт  остается  фактом:  состава  преступления   мы
установить  не  можем,  но,  чтобы  сделать это, стоит пойти на
любой риск.
     -- Что же вы намерены предпринять?
     -- Я возлагаю большие  надежды  на  миссис  Лауру  Лайонс.
Когда истинное положение дел станет ей известно, она окажет нам
серьезную  помощь. Кроме того, у меня есть и другой план. Но не
надо загадывать вперед, хотя я  все-таки  надеюсь,  что  завтра
победа будет за мной.
     Больше  мне  ничего  не  удалось  выведать от Холмса, и до
самых ворот Баскервиль-холла он шел молча, погруженный  в  свои
думы.
     -- Вы зайдете?
     -- Да.  Теперь  уж не имеет смысла скрываться. Но еще одно
слово,  Уотсон.  Не  говорите  сэру  Генри  о   собаке.   Пусть
приписывает  смерть  Селдена  тем же причинам, которые старался
подсказать нам Стэплтон.  Так  ему  будет  легче  перенести  то
испытание,  что  ждет  его  завтра,  когда  он пойдет обедать в
Меррипит-хаус, если я правильно цитирую ваш последний отчет.
     -- Но меня тоже туда звали.
     -- Тогда вам придется  отказаться  от  приглашения.  Пусть
идет  один,  это  легко  устроить...  Ну-с,  так.  К  обеду мы,
наверно, опоздали, но к ужину пришли в самый раз.

     Глава XIII. СЕТИ РАССТАВЛЕНЫ

     Сэр Генри не столько удивился, сколько обрадовался  своему
новому  гостю,  так  как  был  уверен,  что,  узнав  о событиях
последних дней, Шерлок Холмс не усидит в Лондоне. Тем не  менее
баронет  изумленно поднял брови, когда выяснилось, что мой друг
явился без багажа и даже  не  дает  себе  труда  объяснить  его
отсутствие.  Холмса  тут  же  снабдили  всем  необходимым, и за
поздним ужином мы поведали баронету ту часть своих приключений,
которую ему следовало знать. Но до этого мне пришлось выполнить
одну тяжкую обязанность -- сообщить  Бэрримору  и  его  жене  о
гибели  Селдена.  Дворецкий  принял это известие с нескрываемым
чувством облегчения, но миссис Бэрримор горько плакала,  закрыв
лицо   передником.   В   глазах  всего  мира  этот  Селден  был
преступником, чем-то средним между дьяволом  и  зверем,  а  она
по-прежнему   видела   в   нем  озорного  мальчугана,  ребенка,
цеплявшегося в детстве за ее руку.  Поистине  чудовищем  должен
быть  человек,  если  не  найдется женщины, которая оплачет его
смерть!
     -- С тех пор как вы уехали, Уотсон,  я  все  сижу  дома  и
пропадаю   с   тоски,   --  сказал  баронет.--  Надеюсь,  такое
послушание мне зачтется? Если б не данное вам слово не выходить
на болота, я  бы  провел  вечер  гораздо  веселее,  потому  что
Стэплтон прислал мне записку с приглашением.
     -- Да,  вы  провели  бы вечер гораздо веселее, я в этом не
сомневаюсь, -- сухо сказал Холмс. -- Кстати, вы,  вероятно,  не
цените, что, глядя на человека со сломанной шеей, мы оплакивали
вас?
     Сэр Генри широко открыл глаза:
     -- Это почему же?
     -- Потому,  что  злосчастный  каторжник  был  в  костюме с
вашего плеча. Он получил его от  Бэрримора,  у  которого  могут
быть из-за этого серьезные неприятности с полицией.
     -- Нет,  вряд  ли.  Насколько я помню, там не было никаких
меток.
     -- Ну что ж, его счастье, да и ваше тоже, поскольку вы все
замешаны в противозаконных деяниях. В сущности говоря, мне  как
добросовестному  сыщику  следовало бы немедленно арестовать всю
вашу компанию. Обличающим  документом  могут  послужить  письма
Уотсона.
     -- Расскажите  лучше,  как  обстоит  наше дело? -- спросил
баронет. -- Удалось ли вам разобраться в этой  путанице?  Мы  с
Уотсоном с чем приехали, с тем и сидим -- ничего не разузнали.
     -- Я   думаю,   что   в  самом  ближайшем  будущем  многое
выяснится. Дело на редкость  трудное  и  запутанное.  Для  меня
некоторые  пункты до сих пор покрыты мраком... Но он рассеется,
непременно рассеется.
     -- Уотсон, вероятно, уже рассказывал вам  о  том,  что  мы
слышали  на болотах. Так что это не пустое суеверие. Мне а свое
время  приходилось  иметь  дело  с  собаками,  и  тут  меня  не
проведешь  --  собачий  вой  нельзя не узнать. Если вам удастся
надеть намордник на этого пса и посадить его на цепь, то я буду
считать вас величайшим сыщиком в мире.
     -- Будет он и  в  наморднике,  будет  и  на  цепи,  только
помогите мне.
     -- Я сделаю все, что вы прикажете.
     -- Прекрасно! Но я потребую слепого повиновения без всяких
"зачем" и "почему".
     -- Как вам будет угодно.
     -- Если  вы  соглашаетесь  на  это, тогда мы разрешим нашу
задачу. Я не сомневаюсь, что...
     Холмс осекся на полуслове и  устремил  пристальный  взгляд
куда-то  поверх  моей головы. Лампа светила ему прямо в лицо --
неподвижное, застывшее, словно лицо  классической  статуи.  Оно
было олицетворением тревоги и настороженности.
     -- Что  случилось?  -- в один голос воскликнули мы с сэром
Генри.
     Холмс перевел взгляд на нас,  и  я  почувствовал,  что  он
старается  подавить  свое волнение. Его лицо по-прежнему ничего
не выражало, но глаза светились торжеством.
     -- Простите меня, но я не мог сдержать  свой  восторг,  --
сказал  он,  показывая на портреты, висевшие на противоположной
стене. -- Уотсон утверждает, что я ничего не смыслю в живописи,
но  это  в  нем  говорит  чувство  соперничества,  так  как  мы
расходимся  в  своих оценках произведений искусства. А портреты
на самом деле великолепные.
     -- Рад слышать, -- сказал сэр Генри, с удивлением глядя на
моего друга. -- Я в картинах мало что понимаю. Вот  лошадь  или
бычок  --  другое  дело. Но кто бы мог подумать, что у вас есть
время интересоваться искусством !
     -- Не беспокойтесь, хорошую вещь я всегда замечу. Бьюсь об
заклад, что вон та дама в  голубом  шелковом  платье  --  кисти
Неллера.  А  толстый  джентльмен  в парике, безусловно, написан
Рейнольдсом. Это, вероятно, фамильные портреты?
     -- Да, все до одного.
     -- И вы знаете их по именам?
     -- Бэрримор долго натаскивал меня по этому предмету, и  я,
кажется, могу ответить свой урок без запинки.
     -- Кто этот джентльмен с подзорной трубой?
     -- Это контр-адмирал Баскервиль, служивший в Вест-Индии. А
вот тот,  в  синем  сюртуке  и  со  свитком в руках, сэр Вильям
Баскервиль, председатель комиссии Палаты общин при Питте16.
     -- А  этот  кавалер  напротив  меня,  в  черном  бархатном
камзоле с кружевами?
     -- О!  С  ним вы должны познакомиться. Это и есть виновник
всех бед -- злодей Гуго, положивший  начало  легенде  о  собаке
Баскервилей. Мы его, вероятно, не скоро забудем.
     Я смотрел на портрет с интересом и некоторым недоумением.
     -- Боже  мой!  -- сказал Холмс. -- А ведь по виду он такой
спокойный, тихонький. Правда, в глазах есть  что-то  бесовское.
Но  я  представлял  себе  вашего  Гуго  эдаким дюжим молодцом с
разбойничьей физиономией.
     -- Портрет подлинный, в этом не  может  быть  ни  малейших
сомнений.  Сзади  на  полотне написано его имя и дата -- тысяча
шестьсот сорок седьмой год.
     Весь  остальной  вечер  Холмс  говорил  мало,  но  портрет
беспутного  Гуго  словно  приковывал его к себе, и за ужином он
почти не отрывал от него глаз. Однако ход  мыслей  моего  друга
стал  ясен мне только тогда, когда сэр Генри ушел к себе. Холмс
захватил свечу со своего ночного столика и,  вернувшись  вместе
со  мной  в  пиршественный  зал,  поднес  ее  к потемневшему от
времени портрету.
     -- Вы ничего особенного не замечаете?
     Я долго рассматривал широкополую шляпу с  плюмажем,  белый
кружевной  воротник и длинные локоны, обрамляющие суровое узкое
лицо. Это лицо никто не упрекнул бы ни в грубости  черт,  ни  в
жестокости  выражения,  но в поджатых тонких губах, в холодном,
непреклонном   взгляд"   было   что-то   черствое,    чопорное,
беспощадное.
     -- Он никого вам не напоминает?
     -- В нижней части лица есть что-то общее с сэром Генри.
     -- Да, пожалуй, чуть-чуть есть. Но подождите минутку!
     Он  встал  на  стул  и, держа свечку в левой руке, прикрыл
согнутой правой широкополую шляпу и длинные локоны.
     -- Силы небесные! -- воскликнул я вне себя от изумления.
     С полотна на меня смотрело лицо Стэплтона.
     -- Ага! Разглядели? Мои-то глаза привыкли  отделять  самое
лицо  от  того,  что  его обрамляет. Умение проникать взором за
маскировку -- основное качество сыщика.
     -- Поразительно! Как будто его портрет!
     -- Да,  любопытный  пример  возврата  к   прошлому   и   в
физическим  и  в  духовном  отношении.  Вот так начнешь изучать
фамильные портреты и, пожалуй, уверуешь в переселение  душ.  Он
тоже Баскервиль, это совершенно очевидно.
     -- И метит в наследники.
     -- Безусловно.  Этот  случайно  попавшийся  мне  на  глаза
портрет помог нам восполнить один из  самых  трудных  пробелов.
Теперь мы его поймали, Уотсон, теперь мы его поймали! И клянусь
вам,  завтра  к  ночи он будет биться в наших сетях, как бьются
его бабочки под сачком. Булавка, пробка, ярлычок -- и коллекция
на Бейкер-стрит пополнится еще одним экземпляром.
     Холмс громко расхохотался и  отошел  от  портрета.  В  тех
редких случаях, когда мне приходилось слышать его смех, я знал,
что это всегда предвещает какому-нибудь злодею большую беду.
     Одеваясь  на  следующее  утро,  я выглянул в окно и увидел
Холмса, который, оказывается, встал  еще  раньше  и  уже  успел
куда-то отлучиться.
     -- Да,  денек  у  нас  будет  хлопотливый,  --  сказал он,
радостно потирая руки в предвкушении всех этих хлопот. -- Скоро
начнем действовать. Сети уже  расставлены.  А  к  вечеру  будет
видно,  запуталась  в  них  эта  большая  зубастая Щука или уже
ускользнула на волю.
     -- Вы уже успели побывать на болотах?
     -- Я дошел до Гримпена и дал оттуда телеграмму в Принстаун
о смерти Селдена. Думаю, что никого из вас не станут беспокоить
по этому делу. Кроме того, я связался с моим верным Картрайтом,
который от тревоги за меня, по всей вероятности, не замедлил бы
умереть на пороге пещеры, как собака на могиле своего хозяина.
     -- С чего же мы сегодня начнем?
     -- Прежде всего повидаем сэра Генри. Да вот и он сам!
     -- С добрым утром, Холмс! -- сказал баронет. -- Вы  похожи
на   генерала,  который  обсуждает  с  начальником  штаба  план
предстоящего сражения.
     -- Так оно и есть. Уотсон явился за приказаниями.
     -- Я тоже.
     -- Прекрасно. Если  не  ошибаюсь,  наши  друзья  Стэплтоны
пригласили вас сегодня к обеду?
     -- Надеюсь,  что вы тоже пойдете? Они люди гостеприимные и
будут очень рады вам.
     -- К сожалению, мы с Уотсоном должны уехать в Лондон.
     -- В Лондон?
     -- Да. При данных обстоятельствах нам лучше быть там.
     Лицо у баронета вытянулось:
     -- А я-то  думал,  что  вы  не  покинете  меня  до  конца!
Откровенно говоря, в Баскервиль-холле не так-то уютно одному.
     -- Друг  мой,  вы должны повиноваться мне беспрекословно и
делать все, что я от вас потребую. Скажите вашим  друзьям,  что
мы  пришли бы с удовольствием, но неотложные дела призывают нас
в Лондон. Впрочем, мы скоро вернемся в Девоншир. Вы не забудете
передать им это?
     -- Если вы настаиваете.
     -- Уверяю вас, другого выхода нет.
     По тому, как баронет нахмурился в ответ на  эти  слова,  я
понял, что он обиделся и считает наш отъезд дезертирством.
     -- Когда вы думаете выехать? -- холодно спросил он.
     -- Сразу  же  после  завтрака.  Мы  доедем  на  лошадях до
Кумби-Треси, но Уотсон оставит вам свои вещи в залог,  так  что
ждите   его  обратно.  Уотсон,  напишите  записочку  Стэплтону,
извинитесь, что не можете у них быть.
     -- Мне тоже захотелось уехать в Лондон, -- сказал баронет.
-- Почему я должен сидеть здесь один?
     -- Потому, что вам нельзя покидать свой пост. Потому,  что
вы  дали  слово  слушаться меня во всем, а теперь я говорю вам:
оставайтесь здесь.
     -- Хорошо, я останусь.
     -- Еще одна просьба. Поезжайте в Меррипит-хаус на лошадях.
Отошлите экипаж обратно и  скажите  Стэплтонам,  что  домой  вы
пойдете пешком.
     -- Пешком, через болота?
     -- Да.
     -- Но  ведь  вы  же  сами  столько  раз удерживали меня от
этого!
     -- А теперь можете идти совершенно спокойно.  Я  настаиваю
на этом только потому, что уверен в вашем мужестве.
     -- Хорошо, я так и сделаю.
     -- И  если  вы  хоть  сколько-нибудь  дорожите  жизнью, не
сворачивайте с  тропинки,  которая  ведет  от  Меррипит-хаус  к
Гримпенской   дороге,  тем  более  что  это  ближайший  путь  к
Баскервиль-холлу.
     -- Все будет исполнено в точности.
     -- Вот и хорошо. А мы постараемся выехать сразу  же  после
завтрака, чтобы попасть в Лондон днем.
     Меня  очень удивила эта программа действий, хотя я помнил,
как накануне  вечером  Холмс  предупреждал  Стэплтона  о  своем
отъезде.  Но кто бы мог подумать, что ему придет в голову ехать
вместе со мной, да еще в такое время,  которое  он  сам  считал
критическим!  Впрочем,  мне  не  оставалось ничего другого, как
беспрекословно повиноваться моему другу, и вскоре мы простились
с опечаленным баронетом, а  через  два  часа,  отослав  шарабан
домой,  вышли  на  станционную платформу в Кумби-Треси. Там нас
ждал небольшого роста мальчик.
     -- Какие будут приказания, сэр?
     -- Садись в поезд,  Картрайт,  и  поезжай  в  Лондон.  Как
только  приедешь,  сейчас же дай от моего имени телеграмму сэру
Генри Баскервилю. Запроси его, не нашел ли  он  где-нибудь  мою
записную книжку, которую я потерял. Если нашел, пусть вышлет ее
заказной бандеролью на Бейкер-стрит.
     -- Слушаю, сэр.
     -- А  сейчас  узнай в станционной конторе, нет ли там чего
на мое имя.
     Мальчик вскоре вернулся с телеграммой. Холмс прочитал ее и
протянул мне. Там было написано следующее:
     "Телеграмму получил. Выезжаю ордером на арест.  Буду  пять
сорок. Лестрейд".
     -- Это   ответ   на   мою  утреннюю.  Лестрейд  --  лучший
сыщик-профессионал, нам может понадобиться его помощь...  Ну-с,
Уотсон,  время  у  нас  есть, и я думаю, что сейчас самое время
нанести визит вашей знакомой миссис Лауре Лайонс.
     План кампании, составленный Холмсом, прояснялся для меня с
каждой минутой. С помощью баронета он убедит Стэплтона, что нас
нет здесь, а на самом деле мы вернемся к  тому  времени,  когда
наша помощь будет больше всего нужна. Если сэр Генри упомянет о
телеграмме,  полученной  от  Холмса  из  Лондона,  это  рассеет
последние подозрения Стэплтона. И я  уже  видел  мысленно,  как
наши сети все туже и туже стягиваются вокруг зубастой щуки.
     Миссис  Лаура  Лайонс  сидела  у  себя  в рабочей комнате.
Шерлок  Холмс  приступил  к  разговору  с  такой   прямотой   и
откровенностью, что у нее широко открылись глаза от изумления.
     -- Я   расследую   обстоятельства   смерти   сэра  Чарльза
Баскервиля, -- начал он. -- Мой друг,  доктор  Уотсон,  передал
мне  все,  что вы ему сообщили в связи с этим и о чем предпочли
умолчать.
     -- О чем же я умолчала? -- дерзко спросила она.
     -- Вы признались, что вызывали сэра Чарльза  к  калитке  к
десяти  часам  вечера. Как мы знаем, он умер именно в тот час и
на том самом месте. Вы умолчали  о  связи,  существующей  между
этими двумя фактами.
     -- Между ними не существует никакой связи.
     -- В   таком   случае   совпадение   получилось   поистине
поразительное. Но я думаю, что в  конце  концов  мы  эту  связь
установим.  Я буду с вами совершенно откровенен, миссис Лайонс.
Речь идет об убийстве, а улики по этому делу  таковы,  что  под
следствием может оказаться не только ваш друг, мистер Стэплтон,
но и его жена.
     Миссис Лайонс вскочила с кресла:
     -- Его жена!
     -- Это  уже ни для кого не тайна. Особа, которую он выдает
за свою сестру, на самом деле его жена.
     Миссис Лайонс опустилась в кресло и с такой силой  впилась
пальцами в его ручки, что ногти у нее побелели.
     -- Его жена! Его жена... Но ведь он холостяк!
     Шерлок Холмс пожал плечами.
     -- Докажите  мне  это!  Докажите!  И  если  сможете...  --
Яростный блеск ее глаз говорил лучше всяких слов.
     -- За доказательствами дело не станет,  --  сказал  Шерлок
Холмс,  вынимая  из  кармана какие-то бумаги. -- Вот фотография
этой супружеской четы, снятая четыре года  назад  в  Йорке.  На
обороте  надпись: "М-р и м-с Ванделер", но вы, конечно, узнаете
и его и эту женщину, если вам приходилось  встречаться  с  ней.
Дальше  --  три  документа,  подписанные людьми, заслуживающими
всяческого доверия. Это описание  мистера  и  миссис  Ванделер,
которые содержали некогда частную школу "Сент-Оливер". Прочтите
их,  и  у  вас не останется ни малейших сомнений в том, что это
действительно знакомые вам люди.
     Миссис  Лайонс  мельком  просмотрела  лежавшие  перед  ней
бумаги  и перевела взгляд на нас. Отчаяние превратило ее лицо в
неподвижную маску.
     -- Мистер Холмс, -- сказала она, --  этот  негодяй  обещал
жениться на мне, если я получу развод. Значит, нельзя верить ни
одному  его  слову?  Значит,  он  все  время обманывал меня? Но
зачем? Зачем? Я думала,  что  он  печется  только  обо  мне.  А
выходит, я была орудием в его руках. Чего ради хранить верность
человеку,  который  так лжет? Чего ради выгораживать его? Пусть
поплатится за свое злодейство! Спрашивайте меня о чем угодно, я
ничего не утаю. В одном клянусь вам: когда я писала то  письмо,
мне  и  не снилось, что это погубит сэра Чарльза, моего лучшего
друга!
     -- Я верю каждому вашему слову, сударыня, -- сказал Шерлок
Холмс. -- Вам, вероятно, очень  тяжело  рассказывать  об  этом.
Давайте  сделаем  так:  я  буду  говорить сам и, если ошибусь в
чем-нибудь  существенном,  вы  меня  поправите.   Письмо   было
написано по наущению Стэплтона?
     -- Под его диктовку.
     -- Он,  вероятно,  говорил  вам, что сэр Чарльз возьмет на
себя все издержки по бракоразводному процессу?
     -- Да.
     -- А потом, когда письмо  было  отослано,  убедил  вас  не
ходить на свидание?
     -- Он  сказал,  что  перестанет  уважать самого себя, если
деньги на процесс даст кто-то другой. Клялся, что, несмотря  на
всю  свою  бедность, отдаст последнее пенни, лишь бы уничтожить
препятствие, которое отделяет нас друг от друга.
     -- Он,  по-видимому,   весьма   последователен   в   своих
поступках!  Итак,  о дальнейших событиях вы ничего не слышали и
узнали о смерти сэра Чарльза только из газет?
     -- Да.
     -- И Стэплтон взял с вас слово, что вы никому не скажете о
предполагавшемся свидании?
     -- Да. Он сказал, что смерть сэра  Чарльза  произошла  при
весьма  загадочных  обстоятельствах  и, если о письме узнают, я
буду взята на подозрение. Он запугал меня, и я решила молчать.
     -- Так, понимаю. Но вы все-таки подозревали что-то?
     Миссис Лайонс опустила глаза, видимо, не решаясь ответить.
     -- Я хорошо знаю этого человека, -- сказала  она  наконец.
-- Но если б он не обманул меня, я бы его не выдала.
     -- В  общем,  вы  счастливо  отделались,  -- сказал Шерлок
Холмс. -- Он был в ваших руках  и  прекрасно  знал  это,  а  вы
все-таки  остались  живы.  Последние  месяцы  вы ходили по краю
бездны. А теперь, миссис Лайонс, разрешите пожелать  вам  всего
хорошего. Но мы еще, вероятно, увидимся...
     -- Ну  вот,  все  мало-помалу выясняется, туман редеет, --
сказал Холмс, когда мы снова вышли на станционную  платформу  к
приходу  лондонского  экспресса.  --  Скоро  я  смогу  пункт за
пунктом  воссоздать  это   преступление   --   пожалуй,   самое
сенсационное  преступление нашего времени. Криминалисты скажут,
что нечто подобное уже было, и, конечно,  вспомнят  убийство  в
Гродно,  на  Украине,  в  1866  году  и  Андерсона  из Северной
Каролины,  но  у  теперешнего  нашего   дела   есть   некоторые
совершенно   своеобразные   черты.  Мы  даже  сейчас  не  можем
предъявить прямые улики этому коварному  хитрецу.  Но  помяните
мое  слово,  Уотсон:  к тому времени, когда мы ляжем спать, все
будет выяснено.
     Лондонский экспресс с грохотом подкатил к  станции,  и  из
вагона   первого   класса   выскочил   на  платформу  маленький
коренастый   человек,   напоминающий   чем-то   бульдога.    Мы
поздоровались,  и  по  той  почтительности,  с  какой  Лестрейд
относился к моему товарищу, мне стало ясно, что он многое понял
с тех пор, как они начали работать вместе. Я прекрасно  помнил,
сколько презрения вызывали когда-то у этого практика логические
выкладки нашего любителя теорий.
     -- Ну как, крупное дело? -- спросил Лестрейд.
     -- Такого  давно  не  бывало,  --  сказал Холмс. --У нас в
запасе два часа свободного времени. Давайте  употребим  его  на
обед,  а  потом,  Лестрейд,  мы  угостим  вас  чистейшим ночным
воздухом Дартмура и поможем вам прочистить горло от лондонского
тумана. Никогда здесь не были?  В  таком  случае  вы  не  скоро
забудете свое первое знакомство с этими местами.

     Глава XIV. СОБАКА БАСКЕРВИЛЕЙ

     Одним  из  недостатков  Шерлока  Холмса -- если только это
можно назвать недостатком -- было то, что он никогда и ни с кем
не  делился  своими  планами  вплоть  до  их  свершения.  Такая
скрытность объяснялась отчасти властной натурой этого человека,
любившего  повелевать  окружающими  и  поражать их воображение,
отчасти  профессиональной  осторожностью,  не  позволявшей  ему
рисковать  без  нужды.  Как  бы то ни было, эта черта характера
Шерлока Холмса доставляла много неприятностей тем, кто  работал
с  ним  в  качестве  его  агентов  или  помощников. Я сам часто
страдал от нее, но то, что мне пришлось вытерпеть за это долгое
путешествие в темноте, превзошло  все  мои  прошлые  муки.  Нам
предстояло   нелегкое   испытание,   мы   были  готовы  нанести
последний, решающий удар, а Холмс упорно молчал, и я мог только
догадываться о его планах.  Мое  нервное  напряжение  дошло  до
предела,  как  вдруг  в  лицо  нам  пахнуло холодным ветром, и,
глянув в темноту, на пустынные просторы,  тянувшиеся  по  обеим
сторонам  узкой  дороги,  я  понял,  что  мы снова очутились на
болотах. Каждый шаг лошадей, каждый поворот колес приближал нас
к развязке всех этих событий.
     В присутствии возницы, нанятого в Кумби-Треси, нельзя было
говорить  о  деле,  и  мы,  несмотря  на  все  свое   волнение,
беседовали  о каких-то пустяках. Я облегченно вздохнул, когда в
стороне от дороги показался  коттедж  Френкленда,  от  которого
оставалось  две-три  мили  до Баскервиль-холла и до того места,
где должна была разыграться заключительная сцена  трагедии.  Не
останавливаясь  у  подъезда,  мы  проехали  к калитке в тисовой
аллее,  расплатились  с  возницей,  отправили  его  обратно   в
Кумби-Треси, а сами пошли по направлению к Меррипит-хаус.
     -- Вы с оружием, Лестрейд?
     Маленький сыщик улыбнулся:
     -- Раз на мне брюки, значит, и задний карман у них есть, а
раз есть задний карман, значит, он не пустует.
     -- Вот  и  прекрасно!  Мы с Уотсоном тоже приготовились ко
всяким неожиданностям.
     -- Я вижу, вы настроены очень серьезно,  мистер  Холмс.  А
что от нас теперь требуется в этой игре?
     -- Требуется терпение. Будем ждать.
     -- Действительно,  места  здесь не очень веселые! -- Сыщик
повел плечами, глядя на мрачные склоны холмов и  туман,  озером
разлившийся  над  Гримпенской  трясиной.  -- А вон где-то горит
огонек.
     -- Это Меррипит-хаус -- конечная цель нашего  путешествия.
Теперь попрошу вас ступать как можно тише и говорить шепотом.
     Мы  осторожно  шагали по тропинке, которая вела к дому, но
ярдов за двести от него Холмс остановился.
     -- Дальше не  надо,  --  сказал  он.  --  Вот  эти  валуны
послужат нам прекрасной ширмой.
     -- Здесь и будем ждать?
     -- Да, устроим засаду. Станьте вот сюда, Лестрейд. Уотсон,
ведь вы  бывали в доме? Расположение комнат знаете? Вон те окна
с переплетом -- что это?
     -- По-моему, кухня.
     -- А следующее, ярко освещенное?
     -- Это столовая.
     -- Шторы подняты. Вы лучше меня знаете, как  туда  пройти.
Загляните  в  окно  --  что  они там делают? Только, ради бога,
тише. Как бы вас не услышали.
     Я  подкрался  на  цыпочках  к  низкой   каменной   ограде,
окружающей  чахлый  садик  Стэплтонов, и, пробираясь в ее тени,
дошел  до  того  места,   откуда   можно   было   заглянуть   в
незанавешенное окно.
     В  комнате  были  двое мужчин -- сэр Генри и Стэплтон. Они
сидели друг против друга за круглым столом, ко мне в профиль, и
курили сигары. Перед ними стояли чашки с кофе и вино.  Стэплтон
оживленно  говорил  о чем-то, но баронет сидел бледный и слушал
его невнимательно. Ему,  вероятно,  не  давала  покоя  мысль  о
скором возвращении домой по зловещим болотам.
     Но  вот  Стэплтон  встал  и  вышел из комнаты, а сэр Генри
подлил  себе  вина  в  стакан  и  откинулся  на  спинку  стула,
попыхивая  сигарой.  Я услышал скрип двери, потом похрустывание
гравия на тропинке. Шаги приближались ко  мне.  Выглянув  из-за
стены,  я увидел, что натуралист остановился у небольшого сарая
в углу сада. Звякнул  ключ  в  замке,  и  в  сарае  послышалась
какая-то возня. Стэплтон пробыл там не больше двух минут, снова
звякнул  ключом, прошел мимо меня и исчез в доме. Я увидел, что
он вернулся к своему гостю; осторожно пробравшись к  товарищам,
я рассказал им все это.
     -- Значит,  женщина  не  с ними? -- спросил Холмс, когда я
кончил.
     -- Нет.
     -- Тогда где же она? Ведь, кроме  кухни  и  столовой,  все
окна темные.
     -- Право, не знаю.
     Я уже говорил, что над Гримпенской трясиной стлался густой
белый  туман.  Он  медленно  полз в нашу сторону, окружая нас и
справа и слева низким, но плотным валом. Лившийся сверху лунный
свет превращал его  в  мерцающее  ледяное  поле,  над  которым,
словно  черные  пики,  вздымались верхушки отдаленных гранитных
столбов. Холмс повернулся в ту сторону и, глядя на эту медленно
подползающую белую стену, нетерпеливо пробормотал:
     -- Смотрите, Уотсон, туман движется прямо на нас.
     -- А это нехорошо?
     -- Хуже некуда! Туман -- единственное, что может  нарушить
мои  планы.  Но  сэр Генри там не задержится. Уже десять часов.
Теперь все -- и наш успех и даже его жизнь -- зависит от  того,
выйдет ли он прежде, чем туман доползет до тропинки, или нет.
     Ночное  небо  было  чистое,  без  единого  облачка  Звезды
холодно поблескивали в  вышине,  луна  заливала  болота  мягким
неверным светом. Прямо перед нами смутно чернели очертания дома
с  остроконечной  крышей, словно ощетинившейся трубами, которые
четко выступали на звездном небе. Широкие золотые полосы падали
из окон нижнего этажа в сад и дальше, на болота.  Одна  из  них
вдруг погасла. Слуги вышли из кухни. Теперь лампа горела только
в   столовой,   где  те  двое  --  убийца-хозяин  и  ничего  не
подозревающий гость --  покуривали  сигары  и  продолжали  свой
разговор.
     Белая  волокнистая  пелена, затянувшая почти все болото, с
каждой минутой приближалась к дому.  Первые  прозрачные  клочья
уже завивались у золотистого квадрата освещенного окна. Дальняя
стена  сада  совсем исчезла в этой клубящейся мгле, над которой
виднелись  только  верхушки  деревьев.   Вот   белесые   кольца
показались  с  обеих  сторон  дома и медленно слились в плотный
вал, и верхний этаж с крышей всплыл над  ним,  точно  волшебный
корабль  на  волнах  призрачного  моря.  Холмс  яростно  ударил
кулаком  о  камень,  за  которым  мы  стояли,  и  вне  себя  от
нетерпения топнул ногой.
     -- Если  он  не  появится  через  четверть  часа, тропинку
затянет туманом, а через полчаса мы уже  не  сможем  разглядеть
собственную руку в этой тьме.
     -- Отойдем немного назад, там выше.
     -- Да, пожалуй, так и сделаем.
     По мере того как туман надвигался на нас, мы отступали все
дальше  и  дальше,  пока  не  очутились  в полумиле от дома. Но
сплошное белесое море, посеребренное сверху луной,  подбиралось
и туда, продолжая свое медленное, неуклонное наступление.
     -- Мы  слишком  далеко  зашли, -- сказал Холмс. -- Это уже
рискованно: его могут настигнуть прежде, чем он дойдет до  нас.
Ну, будь что будет, останемся здесь.
     Он опустился на колени и приложил ухо к земле.
     -- Слава богу! Кажется, идет!
     В  тишине  болот  послышались быстрые шаги. Пригнувшись за
валунами, мы напряженно  всматривались  в  подступавшую  к  нам
мутно-серебристую  стену.  Шаги  все  приближались,  и  вот  из
тумана, словно распахнув перед  собой  занавес,  выступил  тот,
кого  мы  поджидали. Увидя над собой чистое звездное небо, он с
удивлением осмотрелся по  сторонам.  Потом  быстро  зашагал  по
тропинке,  прошел мимо нас и стал подниматься вверх по отлогому
склону, начинавшемуся сразу за валунами. На ходу он то  и  дело
оглядывался через плечо, видимо остерегаясь чего-то.
     -- Тсс! -- шепнул Холмс и щелкнул курком, -- Смотрите! Вот
она!
     В самой гуще подползающего к нам тумана послышался мерный,
дробный  топот. Белая стена была от нас уже ярдах в пятидесяти,
и мы трое  вперили  в  нее  взгляд,  не  зная,  какое  чудовище
появится оттуда. Стоя рядом с Холмсом, я мельком взглянул ему в
лицо  --  бледное,  взволнованное,  с горящими при лунном свете
глазами. И вдруг оно преобразилось: взгляд стал сосредоточен  и
суров,  рот  приоткрылся от изумления. В ту же секунду Лестрейд
вскрикнул от ужаса и упал ничком  на  землю.  Я  выпрямился  и,
почти парализованный тем зрелищем, которое явилось моим глазам,
потянулся  ослабевшей  рукой к револьверу. Да! Это была собака,
огромная, черная как смоль. Но такой собаки еще никто  из  нас,
смертных,  не  видывал. Из ее отверстой пасти вырывалось пламя,
глаза метали искры, по" морде и загривку переливался  мерцающий
огонь.  Ни  в  чьем  воспаленном  мозгу  не могло бы возникнуть
видение более страшное, более  омерзительное,  чем  это  адское
существо, выскочившее на нас из тумана.
     Чудовище   неслось   по   тропинке   огромными   прыжками,
принюхиваясь к следам нашего друга. Мы  опомнились  лишь  после
того,  как  оно  промчалось  мимо. Тогда и я и Холмс выстрелили
одновременно, и раздавшийся вслед  за  этим  оглушительный  рев
убедил  нас, что по меньшей мере одна из пуль попала в цель. Но
собака не остановилась и продолжала мчаться вперед. Мы  видели,
как  сэр  Генри  оглянулся,  мертвенно-бледный  при свете луны,
поднял в ужасе руки и замер в этой беспомощной позе,  не  сводя
глаз с чудовища, которое настигало его.
     Но  голос взвывшей от боли собаки рассеял все наши страхи.
Кто уязвим, тот и смертен, и если она ранена, значит, ее  можно
и  убить.  Боже,  как  бежал в ту ночь Холмс! Я всегда считался
хорошим бегуном, но он опередил меня на такое же расстояние, на
какое я сам опередил маленького сыщика. Мы неслись по  тропинке
и  слышали  непрекращающиеся  крики  сэра  Генри  и  глухой рев
собаки. Я подоспел в ту минуту,  когда  она  кинулась  на  свою
жертву,  повалила  ее  на землю и уже примеривалась схватить за
горло. Но Холмс всадил ей в  бок  одну  за  другой  пять  пуль.
Собака   взвыла  в  последний  раз,  яростно  щелкнула  зубами,
повалилась на спину и, судорожно дернув всеми четырьмя  лапами,
замерла.  Я  нагнулся  над  ней, задыхаясь от бега, и приставил
дуло револьвера к этой страшной светящейся морде, но выстрелить
мне не пришлось --
     исполинская собака была мертва.
     Сэр Генри лежал без сознания там, где она настигла его. Мы
сорвали  с  него  воротничок,  и  Холмс  возблагодарил  судьбу,
убедившись,  что  он  не  ранен  и  что  наша  помощь подоспела
вовремя. А  потом  веки  у  сэра  Генри  дрогнули  и  он  слабо
шевельнулся.  Лестрейд просунул ему между зубами горлышко фляги
с коньяком, и через  секунду  на  нас  глянули  два  испуганных
глаза.
     -- Боже  мой!  --  прошептал баронет. -- Что это было? Где
оно?
     -- Его уже нет, -- сказал Холмс. -- С привидением, которое
преследовало ваш род, покончено навсегда.
     Чудовище, лежавшее перед нами, поистине могло кого  угодно
испугать  своими  размерами  и  мощью. Это была не чистокровная
ищейка и не чистокровный мастиф, а, видимо, помесь -- поджарый,
страшный пес величиной с молодую львицу. Его огромная пасть все
еще светилась голубоватым пламенем, глубоко сидящие дикие глаза
были  обведены  огненными  кругами.  Я   дотронулся   до   этой
светящейся  головы  и,  отняв руку, увидел, что мои пальцы тоже
засветились в темноте.
     -- Фосфор, -- сказал я.
     -- Да, и какой-то особый препарат,  --  подтвердил  Холмс,
потянув  носом. -- Без запаха, чтобы у собаки не исчезло чутье.
Простите нас, сэр Генри, что мы подвергли вас такому  страшному
испытанию.  Я готовился увидеть собаку, но никак не ожидал, что
это будет такое чудовище. К тому же нам помешал туман, и мы  не
смогли оказать псу достойную встречу.
     -- Вы спасли мне жизнь.
     -- Подвергнув  ее  сначала  опасности...  Ну  как,  можете
встать?
     -- Дайте мне еще один глоток коньяку, и тогда все будет  в
порядке.  Ну  вот!  Теперь  с  вашей помощью я встану. А что вы
намерены делать дальше?
     -- Пока оставим вас здесь -- вы уже достаточно натерпелись
за сегодняшнюю ночь,-- а потом кто-нибудь  из  нас  вернется  с
вами домой.
     Баронет  попробовал  подняться,  но не смог. Он был бледен
как полотно и дрожал всем телом. Мы подвели его  к  валуну.  Он
сел там, дрожа всем телом, и закрыл лицо руками.
     -- А  теперь  нам  придется уйти, -- сказал Холмс. -- Надо
кончить начатое дело. Дорога каждая минута. Состав преступления
теперь налицо, остается только  схватить  преступника...  Держу
пари,  в  доме  его уже не окажется, -- продолжал Холмс, быстро
шагая рядом с нами  по  тропинке.  --  Он  не  мог  не  слышать
выстрелов и понял, что игра проиграна.
     -- Ну  что  вы!  Это  было далеко от дома, к тому же туман
приглушает звуки.
     -- Можете  не  сомневаться,  что  он  кинулся  следом   за
собакой, ведь ее надо было оттащить от тела. Нет, мы его уже не
застанем! Но на всякий случай надо обшарить все уголки.
     Входная  дверь  была  открыта настежь, и, вбежав в дом, мы
быстро осмотрели комнату  за  комнатой,  к  удивлению  дряхлого
слуги,  встретившего  нас  в  коридоре.  Свет  горел  только  в
столовой, но Холмс  взял  оттуда  лампу  и  обошел  с  ней  все
закоулки  в доме. Человек, которого мы искали, исчез бесследно.
Однако  на  втором  этаже  дверь  одной  из  спален   оказалась
запертой.
     -- Там кто-то есть! -- крикнул Лестрейд.
     В  комнате  послышался  слабый  стон и шорох. Холмс ударил
ногой чуть повыше замка, и дверь  распахнулась  настежь.  Держа
револьверы наготове, мы ворвались туда.
     Но  дерзостного  негодяя,  за  которым  мы  охотились,  не
оказалось и тут. Вместо него глазам нашим  предстало  нечто  до
такой степени странное и неожиданное, что мы замерли на месте.
     Эта  комната  представляла собой маленький музей. Ее стены
были  сплошь  заставлены  стеклянными  ящиками,  где  хранилась
коллекция мотыльков и бабочек --
     любимое   детище   этой   сложной   и  преступной  натуры.
Посередине  поднималась  толстая  подпорка,   подведенная   под
трухлявые  балясины  потолка.  И у этой подпорки стоял человек,
привязанный к ней простынями, которые укутывали его с головы до
ног, так что в первую минуту даже нельзя  было  разобрать,  кто
это  --  мужчина  или женщина. Одно полотнище шло вокруг горла,
другое закрывало нижнюю часть лица, оставляя  открытыми  только
глаза, которые с немым вопросом смотрели на нас, полные ужаса и
стыда.  В  мгновение  ока мы сорвали эти путы, вынули кляп, и к
нашим ногам упала не кто иная, как миссис Стэплтон.  Голова  ее
опустилась  на  грудь, и я увидел красный рубец у нее на шее от
удара плетью.
     -- Мерзавец! -- крикнул Холмс. --  Лестрейд,  где  коньяк?
Посадите  ее  на  стул.  Такие  пытки  кого  угодно  доведут до
обморока!
     Миссис Стэплтон открыла глаза.
     -- Он спасся? -- спросила она. -- Он убежал?
     -- От нас он никуда не убежит, сударыня.
     -- Нет, нет, я не про мужа. Сэр Генри... спасся?
     -- Да.
     -- А собака?
     -- Убита!
     У нее вырвался долгий вздох облегчения:
     -- Слава богу! Слава богу! Негодяй! Смотрите,  что  он  со
мной  сделал!  -- Она засучила оба рукава, и мы увидели, что ее
руки все в синяках. -- Но это  еще  ничего...  это  ничего.  Он
истерзал,  он опоганил мою душу. Пока у меня теплилась надежда,
что этот  человек  любит  меня,  я  все  сносила,  все:  дурное
обращение, одиночество, жизнь, полную обмана... Но он лгал мне,
я была орудием в его руках! -- Она не выдержала и разрыдалась.
     -- Да,  сударыня,  у  вас нет никаких оснований желать ему
добра, -- сказал Холмс.-- Так откройте же, где его искать. Если
вы были его сообщницей, воспользуйтесь случаем  загладить  свою
вину -- помогите нам.
     -- Он  может  спрятаться  только в одном месте, больше ему
некуда деваться, -- ответила она. --  В  самом  сердце  трясины
есть  островок, на котором был когда-то рудник. Там он и держал
свою собаку, и там у него все приготовлено на тот случай,  если
придется бежать.
     Холмс  посветил  в  окно лампой. Туман, словно белая вата,
лип к стеклу.
     -- Смотрите, -- сказал  он.  --  Сегодня  ночью  никто  не
сможет пробраться на Гримпенскую трясину.
     Миссис Стэплтон рассмеялась и захлопала в ладоши. Глаза ее
сверкнули недобрым огнем.
     -- Туда-то  он  найдет  дорогу, а обратно не выберется! --
воскликнула она.-- Разве  в  такую  ночь  разглядишь  вехи?  Мы
ставили  их  вместе,  чтобы  наметить  тропу через трясину. Ах,
почему я не догадалась убрать их сегодня! Тогда  он  был  бы  в
вашей власти!
     При  таком  тумане  о  погоне  нечего  было  и  думать. Мы
оставили Лестрейда полновластным хозяином Меррипит-хаус, а сами
вместе с сэром Генри вернулись в Баскервиль-холл.  Скрывать  от
него  историю Стэплтонов больше было нельзя. Узнав всю правду о
любимой женщине, он мужественно принял этот удар.
     Однако пережитое ночью  потрясение  не  прошло  даром  для
баронета.  К  утру  он  лежал без памяти в горячке под надзором
доктора Мортимера. В дальнейшем им обоим было суждено совершить
кругосветное путешествие, и только после него сэр  Генри  снова
стал тем же веселым, здоровым человеком, какой приехал когда-то
в Англию наследником этого злополучного поместья.
     А  теперь  мое  странное  повествование  быстро подходит к
концу. Записывая его, я старался, чтобы читатель делил вместе с
нами все  те  страхи  и  смутные  догадки,  которые  так  долго
омрачали нашу жизнь и завершились такой трагедией.
     К  утру туман рассеялся, и миссис Стэплтон проводила нас к
тому месту, где начиналась тропинка, ведущая через трясину. Эта
женщина с такой охотой и  радостью  направляла  нас  по  следам
мужа,  что  нам  только тогда и стало ясно, как страшна была ее
жизнь.  Мы  расстались  с  ней  на  узкой   торфяной   полоске,
полуостровом   вдававшейся   в   трясину.   Маленькие  прутики,
воткнутые то там, то сям, намечали тропу, извивающуюся зигзагом
от кочки к кочке,  между  затянутыми  зеленью  окнами,  которые
преградили  бы  путь всякому, кто был незнаком с этими местами.
От гниющего камыша и  покрытых  илом  водорослей  над  трясиной
поднимались  тяжелые  испарения. Мы то и дело оступались, уходя
по колено в темную зыбкую топь, мягкими  кругами  расходившуюся
на  поверхности.  Вязкая жижа присасывалась к нашим ногам, и ее
хватка была настолько сильна, что казалось, чья-то цепкая  рука
тянет  нас  в  эти  мерзостные  глубины.  На глаза нам попалось
только одно-единственное доказательство, что не мы первые  идем
по  этому  опасному  пути.  На кочке, поросшей болотной травой,
лежало что-то темное. Потянувшись туда.  Холмс  сразу  ушел  по
пояс  в  тину,  и  если  б  не  мы,  вряд  ли  ему  удалось  бы
когда-нибудь почувствовать под ногой твердую землю. Он держал в
руке  старый  черный  башмак.  Внутри  была   метка:   "Мейерс.
Торонто".
     -- Из-за  такой находки стоило принять грязевую ванну. Вот
он, пропавший башмак нашего друга!
     -- Брошенный второпях Стэплтоном?
     -- Совершенно верно. Он дал  собаке  понюхать  его,  когда
наводил  ее  на  след сэра Генри, и так и убежал с ним, а потом
бросил. Теперь мы, по крайней мере, знаем, что до  этого  места
он добрался благополучно.
     Но  больше нам ничего не удалось узнать, хотя догадываться
мы могли о многом. Разглядеть на тропинке следы не было никакой
возможности -- их сразу же затягивало тиной. Мы решили, что они
обнаружатся на  более  сухом  месте,  однако  все  поиски  были
тщетны.  Если  земля  говорила  правду,  то  Стэплтону так и не
удалось добраться до своего убежища на островке, к которому  он
стремился  в  ту  памятную  нам  туманную  ночь. Этот холодный,
жестокий человек был навеки погребен в самом  сердце  зловонной
Гримпенской трясины, засосавшей его в свою бездонную глубину.
     Мы  нашли  немало его следов на опоясанном топью островке,
где он прятал своего  страшного  сообщника.  Огромный  ворот  и
шахта,  до  половины  заваленная щебнем, говорили, что когда-то
здесь был рудник.  Рядом  с  ним  стояли  развалившиеся  лачуги
рудокопов,  которых, вероятно, выгнали отсюда ядовитые болотные
испарения. В одной из этих лачуг мы нашли кольцо в стене,  цепь
и  множество  обглоданных  костей.  Здесь, вероятно, Стэплтон и
держал  своего  пса.  Среди  мусора  валялся  скелет  собаки  с
оставшимся на нем клочком рыжей шерсти.
     -- Боже  мой!  --  воскликнул  Холмс. -- Да это, спаниель!
Бедный Мортимер больше никогда не уводит своего любимца. Ну что
ж, теперь, я думаю, этот островок открыл нам  все  свои  тайна.
Спрятать  собаку  было  нетрудно, а вот попробуйте заставить ее
молчать! Отсюда и шел этот вой, от  которого  людям  даже  днем
становилось не по себе. В случае крайней необходимости Стэплтон
мог  бы  перевести  собаку в сарай, поближе к дому, но на такой
риск можно было пойти только  в  самую  критическую  минуту,  в
расчете  на близкую развязку. А вот эта паста в жестянке -- тот
самый светящийся состав, которым он смазывал  своего  пса.  Его
натолкнуло  на  эту мысль не что иное, как легенда о чудовищной
собаке Баскервилей, и он решил  разделаться  таким  способом  с
сэром Чарльзом. Теперь неудивительно, что злосчастный каторжник
с воплями пустился наутек, когда эдакое страшилище выскочило на
него из темноты. Точно так же поступил и наш друг, да и мы сами
были недалеки от этого. Стэплтон хитро придумал! Уж не говоря о
том, что собака помогла бы ему убить его жертву, кто из здешних
фермеров решился бы поближе познакомиться с ней? С такой тварью
достаточно и одной встречи. А ведь ее многие видели на болотах.
Я  говорил  об  этом  в  Лондоне, Уотсон, и повторяю опять: нам
никогда не приходилось иметь дело с  человеком  более  опасным,
чем  тот, кто лежит теперь там! -- И он показал на зелено-бурую
трясину, уходившую вдаль, к пологим склонам торфяных болот.

     Глава XV. ВЗГЛЯД НАЗАД

     Был конец ноября. Ненастным, туманным вечером мы с Холмсом
сидели у  пылающего  камина  в  кабинете  на  Бейкер-стрит.  Со
времени  трагедии,  которая  завершила нашу поездку в Девоншир,
мой друг успел расследовать два очень серьезных дела. В  первом
из них ему удалось разоблачить полковника Эпвуда, замешанного в
скандале, разыгравшемся за карточным столом в клубе "Патриций",
во  втором  --  полностью  снять  с  несчастной мадам Монпенсье
обвинение в убийстве падчерицы, молоденькой мадемуазель  Карэр,
которая,  как известно, полгода спустя объявилась в Нью-Йорке и
благополучно вышла там  замуж.  После  успешного  разбора  двух
таких   трудных   и   серьезных  дел  Холмс  был  в  прекрасном
расположении духа, и, пользуясь этим, я решил выведать  у  него
некоторые  подробности  загадочной  баскервильской  истории.  Я
терпеливо ждал своего часа, зная, что Холмс не любит держать  в
голове сразу по нескольку дел и что его ясный, логический ум не
станет  отвлекаться  от  текущей  работы  ради  воспоминаний  о
прошлом.
     В эти дни в Лондоне  как  раз  были  сэр  Генри  и  доктор
Мортимер,  готовившиеся  к  далекому путешествию, которое врачи
предписали баронету для укрепления расшатанной нервной системы.
Утром они нанесли нам визит, так что у меня был  хороший  повод
завести разговор, на нужную тему.
     -- С  точки  зрения  человека, именующего себя Стэплтоном,
события разворачивались как по-писаному, -- начал Холмс, --  но
нам  все  это  казалось  чрезвычайно  сложным, потому что мы не
имели тогда ни малейшего  понятия,  чем  он  руководствуется  в
своих  действиях,  и  знали только кое-какие факты. С тех пор у
меня было два разговора с миссис Стэплтон, и все  разъяснилось.
Думаю,  что  теперь  загадок  уже  нет.  Можете  посмотреть мои
заметки по этому делу в картотеке под литерой "Б".
     -- А может, вы изложите ход событий просто по памяти?
     -- С удовольствием, хотя и не  ручаюсь,  что  вспомню  все
подробности. Когда сосредоточишься на чем-нибудь одном, прошлые
помыслы  улетучиваются из головы. Адвокат, знающий назубок свое
очередное дело и ломающий из-за него копья в суде, недели через
две  начисто  все  забывает.  Так  и  у  меня:   каждое   новое
расследование  вытесняет  из  памяти  предыдущее, и мадемуазель
Карэр своей персоной заслонила в моем сознании Баскервиль-холл.
Завтра передо мной,  может  быть,  встанет  следующая  загадка,
которая,  в свою очередь, заслонит очаровательную француженку и
шулера Эпвуда. Но я все-таки постараюсь изложить  вам  всю  эту
историю, а если я что-нибудь забуду, вы мне подскажете.
     Наведенные   справки   окончательно   убедили   меня,  что
фамильный портрет не лгал и что этот человек  действительно  из
рода  Баскервилей.  Он  оказался сыном того Роджера Баскервиля,
младшего брата сэра Чарльза, которому пришлось бежать  в  Южную
Америку,  где  он и женился, и после него остался сын, носивший
отцовскую фамилию. Сей небезызвестный вам молодчик  женился  на
некой  Бэрил  Гарсиа,  одной  из красавиц Коста-Рики, растратил
казенные деньги и,  переменив  фамилию  на  Ванделер,  бежал  в
Англию,  где  вскоре  открыл  школу в восточной части Йоркшира.
Этот   род   деятельности   он   избрал   потому,   что   сумел
воспользоваться  знаниями  и  опытом  одного учителя, с которым
познакомился в пути. Но его компаньон, Фрезер, был в  последней
стадии чахотки и вскоре умер. Дела школы шли все хуже и хуже, а
конец  у  нее  был совсем бесславный. Супруги Ванделер сочли за
благо  переменить  фамилию  и  с  тех  пор  стали   именоваться
Стэплтонами.  В  дальнейшем  Стэплтон вместе с остатками своего
состояния, новыми планами на будущее и страстью  к  энтомологии
перебрался на юг Англии. Я наводил справки в Британском музее и
выяснил,  что  Ванделер считался признанным авторитетом в своей
области и что его имя  было  присвоено  одной  ночной  бабочке,
описанной им еще в Йоркшире.
     Теперь  мы  дошли  до  того  периода  его  жизни,  который
оказался столь интересным для нас. Этот  человек,  по-видимому,
разузнал,  что  между  ним  и крупным поместьем стоят всего две
жизни. Когда он собрался в Девоншир, его планы были,  вероятно,
еще  весьма  туманны,  но недобрый замысел зрел -- недаром он с
самого начала выдал свою жену за сестру. Мысль  воспользоваться
ею  в качестве приманки овладела им сразу, хотя он, может быть,
еще и не представлял себе, как все сложится в  дальнейшем.  Его
цель  была  --  получить поместье; ради этого он не стеснялся в
средствах и шел на любой  риск.  Итак,  для  начала  надо  было
поселиться как можно ближе к Баскервиль-холлу, а потом завязать
дружеские отношения с сэром Чарльзом и с другими соседями.
     Баронет  сам  рассказал  ему  предание  о  собаке  и таким
образом ступил на свой  смертный  путь.  Стэплтон,  как  я  его
по-прежнему буду называть, знал, что у старика больное сердце и
что  сильное  потрясение  может убить его. Все это он слышал от
доктора Мортимера. Кроме  того,  ему  было  известно,  что  сэр
Чарльз  --  человек  суеверный  и придает большое значение этой
мрачной легенде. Изворотливый ум Стэплтона немедленно подсказал
ему способ, каким можно убить баронета и  остаться  самому  вне
подозрений.
     Выработав   план   действия,   Стэплтон  приступил  к  его
осуществлению со всей изощренностью, свойственной  его  натуре.
Заурядный  преступник удовольствовался бы в таком случае просто
злой собакой, но Стэплтона осенила гениальная мысль --  сделать
из  нее  исчадие  ада.  Он  купил этого пса в Лондоне у Росса и
Менгласа, на  Фулхем-роуд,  выбрав  самого  крупного  и  самого
свирепого  из  всех, какие были. Потом приехал с ним в Девоншир
по северной линии и сделал немалый конец пешком  через  болота,
чтобы провести его домой незаметно. Во время своих экскурсий за
бабочками  он  нашел  путь в глубь Гримпенской трясины, а более
надежного места для собаки нельзя и придумать.  Он  посадил  ее
там на цепь и стал ждать удобного случая.
     Но  такой  случай  долго  не  представлялся:  сэра Чарльза
нельзя было выманить ночью за пределы поместья. Стэплтон не раз
подстерегал старика, держа собаку наготове, но все было тщетно.
Вот во время этих бесплодных блужданий по болотам  он,  вернее,
его  сообщник и попался на глаза кое-кому из тамошних фермеров,
и легенда о чудовищном псе получила новое подтверждение.  Тогда
Стэплтон  возложил  все свои надежды на жену, но на сей раз она
проявила  неожиданную  твердость  характера.  Миссис   Стэплтон
наотрез  отказалась  пускать  в  ход  свои чары против старика,
зная, что это может погубить его. Ни угрозы, ни даже -- увы! --
побои, ничто не помогало. Она не  хотела  принимать  участие  в
кознях мужа, и на время Стэплтон оказался в тупике.
     Но  выход  из этого тупика был найден. Сэр Чарльз проникся
дружескими чувствами к Стэплтону и послал его в качестве своего
посредника к миссис Лауре Лайонс. Выдав себя за холостяка,  тот
совершенно  покорил эту несчастную женщину и дал ей понять, что
женится на ней, если она добьется  развода.  И  тут  же  вскоре
выяснилось,  что  надо  действовать безотлагательно: сэр Чарльз
собрался в Лондон по настоянию  доктора  Мортимера,  с  которым
Стэплтон  для  видимости  соглашался.  Нельзя  было  терять  ни
минуты,  иначе  жертва  могла  ускользнуть.  Стэплтон  заставил
миссис  Лайонс  написать  сэру  Чарльзу  письмо,  в котором она
умоляла старика дать ей возможность повидаться с  ним  накануне
его   отъезда   из   Баскервиль-холла.  Потом  под  благовидным
предлогом  он  уговорил  ее  не  ходить  на  свидание,  и   вот
долгожданный случай представился.
     Вернувшись  вечером из Кумби-Треси, Стэплтон успел сбегать
за собакой, смазал ее этим  адским  составом  и  привел  на  то
место,  куда  должен  был  прийти  старик. Собака, натравленная
хозяином, перемахнула через калитку и помчалась  за  несчастным
баронетом,  который с криками бросился бежать по тисовой аллее.
Представляю себе,  какое  это  было  страшное  зрелище!  Кругом
темнота,  и  в  этой темноте за тобой мчится что-то огромное со
светящейся мордой и огненными глазами.  Сердце  у  баронета  не
выдержало,  и  он  упал  мертвый  в  самом  конце аллеи. Собака
неслась за ним по узкой полоске дерна, и поэтому на дорожке  не
было никаких следов, кроме человеческих. Когда сэр Чарльз упал,
она,  вероятно,  обнюхала  его,  но не стала трогать мертвеца и
убежала. Вот эти следы  и  заметил  доктор  Мортимер.  Стэплтон
подозвал  своего  пса  и  поторопился увести его назад, в глубь
Гримпенской трясины. Таково происхождение этой загадки, которая
сбила с толку полицию, переполошила всех окрестных  жителей  и,
наконец, была представлена на наше рассмотрение.
     Вот и все, что касается смерти сэра Чарльза Баскервиля. Вы
понимаете,  с  какой дьявольской хитростью этот человек обделал
свое  дело!  Ведь   уличить   преступника   не   представлялось
возможным!  Соучастник  у  него  был только один, причем такой,
который не  выдаст,  а  непостижимый,  фантастический  характер
всего  замысла  и  вовсе  запутывал расследование. Обе женщины,
замешанные в это дело, миссис Стэплтон и миссис  Лаура  Лайонс,
подозревали,  кто истинный виновник смерти сэра Чарльза. Миссис
Стэплтон знала, что муж строит козни против старика, знала и  о
существовании  собаки.  Миссис  Лайонс  не  имела  ни малейшего
понятия ни о том, ни о другом, но ее поразило, что смерть  сэра
Чарльза совпала по времени с несостоявшейся встречей у калитки,
о  которой,  кроме  Стэплтона,  никто  не знал. Но обе они были
всецело под его  влиянием,  и  он  мог  не  бояться  их.  Таким
образом,   первая   половина  задачи  была  выполнена  успешно,
оставалась вторая -- куда более трудная.
     Очень возможно, что сначала Стэплтон даже не подозревал  о
существовании  наследника в Канаде. Но он не замедлил узнать об
этом от своего  приятеля,  доктора  Мортимера,  который  заодно
уведомил его и о дне приезда Генри Баскервиля. Прежде всего ему
пришла  в  голову  мысль,  нельзя  ли  будет разделаться с этим
молодым канадцем в Лондоне, до того как он приедет в  Девоншир.
Жене  Стэплтон  больше  не  доверял,  помня, что она отказалась
завлечь в свои сети старика Баскервиля.  Оставлять  ее  надолго
одну  он  тоже не решался -- так можно было совсем утратить над
ней власть. Пришлось ехать в Лондон вместе.  Они  остановились,
как  я  потом выяснил, в отеле "Мексборо", на Кревенстрит, куда
Картрайт тоже заходил в поисках изрезанной  страницы  "Таймса".
Стэплтон  держал  жену  взаперти  в  номере,  а  сам,  приклеив
фальшивую бороду, ходил по пятам за доктором Мортимером  --  на
Бейкер-стрит,   на  вокзал,  в  отель  "Нортумберленд".  Миссис
Стэплтон подозревала, какие планы  строит  ее  супруг,  но  она
испытывала  такой  страх  перед  ним  --  страх,  рожденный его
жестокостью, -- что не решалась написать сэру Генри о  грозящей
ему  опасности.  Если бы письмо попало в руки Стаплтона, кто бы
мог поручиться за ее жизнь? В конце концов, как мы  уже  знаем,
она  пошла  на  хитрость:  вырезала  нужные  слова  из газеты и
написала адрес измененным почерком. Письмо дошло до баронета  и
послужило ему первым предостережением.
     Стэплтону  нужно  было  во  что  бы  то ни стало раздобыть
какую-нибудь вещь из туалета сэра Генри  на  тот  случай,  если
придется  пускать  собаку  по  его следу. Действуя, как всегда,
быстро и смело, он не стал медлить, и мы можем не  сомневаться,
что  и  коридорный  и горничная в отеле получили щедрую мзду за
оказанную ему помощь. Увы1 Первый башмак оказался  ненадеванным
и,  следовательно,  был  непригоден.  Он  вернул  его  и взамен
получил другой. Из этого факта я сделал очень важный вывод. Мне
стало ясно, что мы имеем дело с настоящей собакой,  ибо  только
этим  можно  было  объяснить старания Стэплтона получить старый
башмак. Чем нелепее и грубее кажется вам  какая-нибудь  деталь,
тем  большего  внимания  она  заслуживает.  Те  обстоятельства,
которые на  первый  взгляд  лишь  усложняют  дело,  чаще  всего
приводят   вас   к   разгадке.  Надо  только  как  следует,  не
по-дилетантски, разобраться в них.
     На другое утро наши друзья пожаловали к  нам,  а  Стэплтон
следовал за ними издали в кэбе. Судя по многим признакам и хотя
бы  по  тому,  что  он  знал меня в лицо, знал и мой адрес, его
карьера не ограничивалась баскервильским делом, я в этом  почти
уверен.  Так,  например,  за  последние  три  года  в  западных
графствах  было  совершено   четыре   крупных   ограбления,   а
преступников  обнаружить  не  удалось.  Последнее из них -- это
было  и  Фолкстон-корт  в  мае  месяце  --  не   обошлось   без
кровопролития. Грабитель в маске уложил выстрелом из револьвера
мальчика-слугу, который застиг его. Теперь я не сомневаюсь, что
Стэплтон  поправлял таким способом свои расстроенные финансовые
дела и что он уже давно был опасным преступником.
     В его находчивости и дерзости  мы  могли  убедиться  в  то
утро,  когда  он так ловко улизнул от нас и потом назвался моим
же именем, прекрасно зная, что я доберусь до этого  кэбмена.  И
тогда  Стэплтон  понял: в Лондоне рассчитывать на успех нечего,
так как за это дело взялся я. Он уехал в Дартмур и  стал  ждать
приезда баронета...
     -- Постойте!  --  перебил я Холмса. -- Вы совершенно точно
изложили весь ход событий,  но  один  пункт  все  же  для  меня
неясен. Что стало с собакой, когда ее хозяин уехал в Лондон?
     -- Вопрос  очень существенный, я сам этим интересовался. У
Стэплтона, конечно, был какой-то  сообщник,  хотя  вряд  ли  он
делился  с ним всеми своими планами -- это значило бы полностью
отдаться в его власть. Помните слугу в  Меррипит-хаус,  старика
Антони?  Он  жил  у  Стэплтонов  несколько лет, еще в то время,
когда у них была школа, и, конечно, знал, что они муж  и  жена.
Так  вот,  этот самый Антони исчез бесследно, в Англии его нет.
Обратите также внимание на то, что имя Антони встречается у нас
довольно редко, а в  Испании  и  в  Латинской  Америке  Антонио
попадаются  на каждом шагу. Старик говорил по-английски не хуже
миссис Стэплтон, но с тем же странным акцентом.  Я  сам  видел,
как   он   ходил  в  глубь  Гримпенской  трясины  по  тропинке,
намеченной  Стэплтоном.  Поэтому   весьма   вероятно,   что   в
отсутствие  хозяина  собаку  кормил  слуга  Антони, хотя, может
статься, ему было невдомек, с какой целью ее здесь держат.
     Итак,  Стэплтоны  вернулись  в  Девоншир,  а  вскоре  туда
приехали  и  вы  с  сэром  Генри. Теперь скажу несколько слов о
себе.  Вы,  вероятно,   помните,   что,   разглядывая   письмо,
присланное  сэру  Генри,  я  заинтересовался,  есть  ли  на нем
водяные знаки. Я поднес листок к глазам и уловил  легкий  запах
-- от  него  пахло  духами  "Белый  жасмин". Есть семьдесят три
сорта духов, которые опытный сыщик должен уметь  отличать  один
от  другого.  Я  на  собственном  опыте  убедился, что успешное
расследование преступлений не раз  зависело  именно  от  этого.
Если  пахнет  жасмином,  значит, автор письма женщина, а к тому
времени Стэплтоны  уже  начинали  интересовать  меня.  Итак,  я
понял,  что  собака  существует на самом деле, и догадался, кто
преступник, еще до своей поездки в Девоншир.
     За Стэплтоном надо было установить слежку.  Но  если  б  я
следил   за  ним,  находясь  в  вашем  обществе,  он  бы  сразу
насторожился. Пришлось обмануть всех, в  том  числе  и  вас.  Я
сказал,  что  останусь  в Лондоне, а сам поехал следом за вами.
Лишения, которые мне пришлось испытать, вовсе не  так  страшны,
как  вам  кажется.  Впрочем,  подобные пустяки не должны мешать
нашей работе. Я жил, собственно, в  Кумби-Треси,  а  пещеру  на
болотах  навещал  лишь  в  тех  случаях, когда требовалось быть
поближе к месту действия. Картрайт приехал в Девоншир вместе со
мной и, расхаживая повсюду  под  видом  деревенского  мальчика,
оказал  мне  большую помощь. Кроме того, он снабжал меня едой и
чистым бельем и следил за вами, когда я был  занят  Стэплтоном.
Так что, как видите, все нити были у меня в руках.
     Вы  уже  знаете, что ваши отчеты немедленно пересылались с
Бейкер-стрит в Кумби-Треси. Я очень  много  из  них  почерпнул,
особенно  из  того, где сообщался единственный подлинный эпизод
из биографии Стэплтонов. После  этого  мне  уже  нетрудно  было
установить  личность  их  обоих,  и  я  понял, с кем имею дело.
Однако расследование осложнялось одним побочным обстоятельством
-- бегством каторжника и связью между ним и Бэрриморами. Но  вы
распутали  и  этот узел, хотя я уже сам пришел к тем же выводам
на основе собственных наблюдений.
     К тому  времени,  когда  вы  отыскали  меня  в  пещере  на
болотах,  картина  преступления  стала  окончательно  ясна,  но
выносить это дело на суд присяжных  было  преждевременно.  Даже
неудачное  покушение  Стэплтона  на  сэра  Генри, закончившееся
гибелью  злосчастного  каторжника,  не  давало   прямых   улик.
Оставался   единственный   выход:   схватить   его   на   месте
преступления, выставив сэра Генри в качестве приманки.  Баронет
должен  был  идти  один,  якобы  никем  не охраняемый. Так мы и
сделали и ценой тяжелого потрясения, пережитого  нашим  другом,
не  только  завершили  расследование,  но и довели Стэплтона до
гибели. Подвергнув своего клиента такому испытанию, я, конечно,
вполне заслужил упрек в плохом ведении дела, но кто  мог  знать
заранее,  какое страшное, ошеломляющее зрелище предстанет нашим
глазам, кто мог предвидеть, что  ночью  будет  туман  и  собака
выскочит  из него прямо на нас! Мы достигли цели дорогой ценой,
но оба врача -- и  специалист  по  нервным  болезням  и  доктор
Мортимер  --  уверяют  меня,  что  сэр  Генри скоро поправится.
Путешествие поможет нашему другу не только укрепить расшатанные
нервы, но и залечить сердечные  раны.  Ведь  ему  пришлось  так
обмануться   в  миссис  Стэплтон,  к  которой  он  питал  такие
искренние и глубокие чувства! Это его больше всего и угнетает.
     Теперь мне остается рассказать, какую роль сыграла  она  в
этой  мрачной истории. Я не сомневаюсь, что Стэплтон совершенно
подчинил ее своему влиянию. Чем это объяснить? Любила  она  его
или  боялась  --  или  и  то  и другое? Ведь эти чувства вполне
совместимы. Во всяком случае, он действовал  наверняка.  Миссис
Стэплтон согласилась выдать себя за его сестру, но стать прямой
пособницей  убийства  все  же  отказалась  наотрез,  и  тут ему
пришлось убедиться, что его власть над ней не безгранична.  Она
не   раз  пыталась  предупредить  сэра  Генри  о  грозящей  ему
опасности, но делала это так, чтобы не подвести мужа. Стэплтон,
по-видимому, был способен на ревность, и  когда  баронет  начал
проявлять  нежные  чувства  к  даме  своего сердца, Стэплтон не
выдержал, хотя это входило в  его  планы,  и  выдал  в  бешеной
вспышке  всю  страстность  своей  натуры,  до тех пор тщательно
скрываемую. Тем не менее он продолжал поощрять ухаживания  сэра
Генри, рассчитывая, что тот будет частым гостем в Меррипит-хаус
и  рано или поздно попадется ему в лапы. Но в самую решительную
минуту жена взбунтовалась.  Она  прослышала  о  гибели  беглого
каторжника  и  узнала,  что в тот вечер, когда сэр Генри должен
был  прийти  к  обеду,  собаку  перевели  в  сарай  во   дворе.
Последовала   бурная   сцена.   Миссис  Стэплтон  назвала  мужа
преступником и  впервые  услышала  от  него,  что  у  нее  есть
соперница. Былая преданность уступила место ненависти. Стэплтон
понял,  что  жена  его  выдаст, и связал ее, чтобы она не могла
предостеречь сэра Генри. Все его расчеты основывались  на  том,
что,  узнав о смерти баронета, в графстве вспомнят о проклятии,
тяготеющем над родом Баскервилей, а тогда он снова добьется  от
жены   повиновения  и  заставит  ее  молчать.  Стэплтон  и  тут
просчитался. Его судьба была решена и без нашего вмешательства.
Женщина, в жилах которой течет испанская кровь, не простила  бы
ему измены...
     Вот  и  все,  дорогой  мой  Уотсон. А если вам нужен более
подробный отчет об этом из ряда  вон  выходящем  деле,  то  мне
придется  заглянуть  в  свои  записи.  Но  я,  кажется,  ничего
существенного не упустил.
     -- Неужели Стэплтон надеялся, что сэр Генри тоже умрет  от
страха при виде этого пугала?
     -- Собака  была совершенно дикая, кроме того, он держал ее
впроголодь. Если б сэр Генри не умер на месте,  то,  во  всяком
случае, такое страшное зрелище могло бы парализовать его силы и
он не оказал бы никакого сопротивления.
     -- Да,  пожалуй.  Теперь остается только один вопрос. Если
бы Стэплтон доказал свои права на  владение  Баскервиль-холлом,
как  бы  ему удалось объяснить тот факт, что он, наследник, жил
под чужим именем да еще так близко от поместья? Неужели это  не
возбудило бы подозрений?
     -- На  этот  вопрос  я  вряд  ли  смогу вам ответишь -- вы
слишком многого от меня требуете.  Моя  сфера  деятельности  --
прошлое  и  настоящее. Что человек собирается делать в будущем,
это я не берусь решать. По словам миссис  Стэплтон,  ее  супруг
думал об этом не раз. Он мог найти три выхода. Первый: уехать в
Южную  Америку,  установить  там  свою  личность  в  британском
консульстве и затребовать  наследство  оттуда,  не  приезжая  в
Англию.  Второй:  проделать  все  это в Лондоне, предварительно
изменив себя до неузнаваемости. И третий: выдать за  наследника
подставное  лицо, снабдив его всеми необходимыми документами, а
себе выговорив за это известную часть доходов. Зная  Стэплтона,
мы  можем  не  сомневаться, что тот или иной выход из положения
был бы найден.
     А теперь, друг мой, обратимся мыслями  к  предметам  более
приятным. Несколько недель такого тяжелого труда дают нам право
на  свободный вечер. Я взял ложу в оперу. Вы слышали де Рецке в
"Гугенотах"?  Так  вот,  будьте  любезны  собраться  в  течение
получаса.  Тогда  мы  заедем  по  дороге  к  Марцини и не спеша
пообедаем там.

     Примечания

     1 Куратор -- младший медик, наблюдавший больных клинике.
     2   Бертильон   А.   (1853   --   1914)   --   французский
ученый-антрополог.
     3  Нувориш  --  человек, быстро разбогатевший, составивший
себе состояние на спекуляции.
     4 Камеи -- небольшие, вырезанные на ценном камне рельефные
изображения лиц пли предметов.
     5 Бушмены и готтентоты-- африканские племена.
     6 Боргес -- один из видов типографского шрифта.  Шпоны  --
тонкие   металлические   пластинки,   которые  употребляются  в
типографиях для увеличения расстояния между строками набора.
     7 Кельты -- древние племена, переселившиеся на  Британские
острова из Европы в 4 в. до н. э.
     8 Долмены -- гробницы каменного века,
     9  Эдисон  Томас  (1847--1931)  -- знаменитый американский
изобретатель.  Главным  образом  известен   усовершенствованием
электрической  лампочки  накаливания  и изобретением фонографа.
Сван -- один из изобретателей электрической лампочки.
     10  Неолитический  человек  --  человек  позднейшей  эпохи
каменного  века, культура которого характеризуется шлифованными
каменными изделиями.
     11 Капище -- место, где совершались языческие молебствия.
     12 Джентри -- мелкопоместные дворяне в Англии.
     13  Краниология  --  наука,  изучающая  черепа   людей   и
животных.
     14 Экартэ -- карточная игра.
     15 Энтомология -- отдел зоологии, посвященный насекомым.
     16   Питт   Вильям-старший   (1708-1778)   --   английский
государственный деятель; с 1766 по 1768 год -- премьер-министр.

     Перевод Н. Волжиной



     Артур Конан-Дойль.



     Весной  1894  года  весь  Лондон  был крайне взволнован, а
высший свет даже потрясен убийством юного графа Рональда Адэра,
совершенным при самых необычайных и загадочных обстоятельствах.
В свое время широкая  публика  познакомилась  с  теми  деталями
этого  преступления,  которые  выяснились  в  ходе полицейского
дознания, но дело было настолько серьезно,  что  большую  часть
подробностей  пришлось  утаить.  И  только теперь, спустя почти
десять   лет,   мне   предоставлена   возможность    восполнить
недостающие  звенья этой изумительной цепи фактов. Преступление
представляло интерес и само по себе, но интерес этот совершенно
бледнел рядом с теми невероятными  событиями,  которые  явились
его  следствием  и которые поразили и потрясли меня больше, чем
любой из эпизодов моей столь богатой приключениями жизни.  Даже
сейчас,  после стольких лет, я вес еще ощущаю трепет, вспоминая
об этом деле, и вновь испытываю недоверие, изумление и радость,
нахлынувшие на меня тогда и переполнившие всю мою  душу.  Пусть
же   читатели,  которые  проявляли  некоторый  интерес  к  моим
очеркам,   повествующим   о   деяниях   и    помыслах    одного
замечательного  человека, простят мне, что я не сразу поделился
с ними своим открытием.  Я  счел  бы  своим  долгом  немедленно
сообщить  им  всю  эту историю, не будь я связан категорическим
запрещением,  исходившим  из  уст  этого  самого  человека,  --
запрещением,  снятым  совсем  недавно,  третьего числа прошлого
месяца.
     Вполне понятно,  что  со  времени  моей  тесной  дружбы  с
Шерлоком  Холмсом  я начал проявлять глубокий интерес к разного
рода уголовным делам, а после его  исчезновения  стал  особенно
внимательно  просматривать  в  газетах все отчеты о нераскрытых
преступлениях. Не раз случалось даже, что  я  для  собственного
удовольствия  пытался разгадать их, пользуясь теми же методами,
какие применял мой друг, хотя  далеко  не  с  тем  же  успехом.
Однако ни одно из этих преступлений не взволновало меня в такой
мере, как трагическая гибель Рональна Адэра. Прочитав материалы
следствия,   установившего   только   то,  что  "убийство  было
преднамеренным в совершено одним или  несколькими  неизвестными
лицами",  я  глубже  чем  когда  бы  то  ни было осознал, какую
тяжелую потерю понесло наше общество в лице Шерлока  Холмса.  В
этом   странном   деле  существовали  обстоятельства,  которые,
несомненно,  привлекли  бы  его  особое  внимание,  и  действия
полиции  были бы дополнены или, вернее, предвосхищены благодаря
бдительному уму и изощренной наблюдательности лучшего  из  всех
европейских сыщиков. Весь день, разъезжая по своим пациентам, я
снова  и  снова  мысленно возвращался к делу Адэра, но так и не
мог найти ни  одного  объяснения,  которое  показалось  бы  мне
удовлетворительным. Рискуя повторить то, что уже всем известно,
я  все-таки  хочу  напомнить факты в том виде, в каком они были
сообщены публике после окончания следствия.
     Сэр  Рональд  Адэр  был  вторым   сыном   графа   Мэйнуса,
губернатора  одной  из  наших австралийских колоний. Мать Адэра
приехала из Австралии в Англию,  где  ей  должны  были  сделать
глазную  операцию  --  удалить  катаракту,  -- и вместе с сыном
Рональдом и дочерью  Хильдой  жила  на  Парк-лейн,  427.  Юноша
вращался в лучшем обществе, по-видимому, не имел никаких врагов
и никаких особенных пороков. Одно время он был помолвлен с мисс
Эдит Вудли из Карстерса, но за несколько месяцев до описываемых
событий  жених  и  невеста  решили разойтись, и, судя по всему,
ничье сердце  не  оказалось  разбитым.  Вообще  жизнь  молодого
человека  протекала  в  узком  семейном и великосветском кругу,
характер у  него  был  спокойный,  а  вкусы  и  привычки  самые
умеренные.  И  вот  этого-то  беззаботного молодого аристократа
поразила самая странная, самая  неожиданная  смерть.  Случилось
это  вечером  30  марта  1894  года,  между десятью и двадцатью
минутами двенадцатого.
     Рональд  Адэр  был  любителем  карточной  игры,  постоянно
играл,  но  никогда  не  выходил  за  пределы  благоразумия. Он
состоял членом трех клубов --  Болдвин,  Кэвендиш  и  Бэгетель.
Было установлено, что в день своей смерти, после обеда, Рональд
сыграл  один роббер в вист в клубе Бэгетель. Он играл там также
и до обеда. Его партнеры -- мистер Меррей,  сэр  Джон  Харди  и
полковник  Моран  -- показали, что игра шла именно в вист и что
игроки остались почти при своих.  Адэр  проиграл,  быть  может,
фунтов пять, но не более. Состояние у него было значительное, и
такой  проигрыш  никак  не  мог его взволновать. Он играл почти
ежедневно то в одном клубе, то в другом, но играл  осторожно  и
обычно   оставался   в  выигрыше.  Из  свидетельских  показаний
выяснилось также, что месяца за полтора до своей  смерти  Адэр,
играя  в  паре  с  полковником  Мораном, в один вечер выиграл у
Годфри Милнера и лорда Балморала четыреста двадцать фунтов. Вот
и все, что стало известно о последних неделях его жизни.
     В тот роковой вечер он вернулся из клуба  ровно  в  десять
часов.  Матери  и  сестры  дома не было, они уехали в гости. На
допросе горничная показала, что она слышала,  как  он  вошел  в
свою  комнату.  Комната  эта,  расположенная  во  втором этаже,
выходила окнами на улицу и служила ему гостиной. Перед приходом
молодого графа горничная затопила там камин и,  так  как  камин
дымил,  открыла  окно. Ни одного звука не доносилось из комнаты
до двадцати минут двенадцатого -- в это время  вернулись  домой
леди  Мэйнус  и  ее  дочь.  Леди  Мэйнус  хотела зайти к сыну и
пожелать ему спокойной ночи, но дверь в его  комнату  оказалась
запертой  изнутри,  и,  несмотря  на  крики  и  стук,  никто не
отзывался.  Тогда  она  подняла  тревогу,  и   дверь   пришлось
взломать.  Несчастный  юноша  лежал на полу возле стола. Голова
его была страшно изуродована револьверной  пулей,  но  никакого
оружия  в комнате не оказалось. На столе ле- жали два кредитных
билета по десять фунтов и семнадцать  фунтов  десять  шиллингов
серебром  и  золотом,  причем  монеты  были  сложены маленькими
столбиками разной величины. Рядом с ними лежал лист бумаги,  на
котором  были  написаны цифры, а против них -- имена нескольких
клубных приятелей Адэра. Из этого  можно  было  заключить,  что
перед  самой  смертью молодой человек занимался подсчетом своих
карточных выигрышей и проигрышей.
     После тщательного расследования  всех  обстоятельств  дело
оказалось  еще  более  загадочным. Прежде всего непонятно было,
зачем  молодой  человек  заперся  изнутри.  Правда,  дверь  мог
запереть и убийца, а затем выскочить в окно, но окно находилось
по  меньшей  мере  в двадцати футах от земли, а грядка цветущих
крокусов под ним оказалась  совершенно  нетронутой  --  не  был
помят ни один цветок. Никаких следов не осталось также на узкой
полосе  газона,  отделявшего дом от дороги. Итак, видимо, дверь
запер сам Рональд Адэр. Но каким образом настигла  его  смерть?
Ведь  никто не мог бы влезть в окно, не оставив следов. Если же
предположить, что убийца стрелял через окно,  то,  по-видимому,
это  был  замечательный стрелок, так как убить человека наповал
револьверной пулей  на  таком  расстоянии  чрезвычайно  трудно.
Кроме  того,  Парк-лейн  -- многолюдная улица, и в каких-нибудь
ста ярдах от дома  находится  стоянка  кэбов.  Однако  выстрела
никто  не  слыхал.  А между тем налицо был убитый и налицо была
револьверная пуля, которая прошла навылет и, судя по  характеру
раны,   явилась   причиной  моментальной  смерти.  Таковы  были
обстоятельства таинственного убийства на Парк-лейн -- убийства,
загадочность которого еще усиливалась из-за полного  отсутствия
каких-либо видимых мотивов: ведь, как я уже говорил, у молодого
Адэра  не  было  как будто никаких врагов, а деньги и ценности,
находившиеся в комнате, остались нетронутыми.
     Весь день я перебирал в уме все факты, пытаясь применить к
ним какую-нибудь теорию, которая примирила бы их между собой, и
найти "точку наименьшего сопротивления", которую  мой  погибший
друг  считал  отправным  пунктом  всякого расследования. Должен
признаться, что это мне не удалось. Вечером я бродил по парку и
около  шести  часов  очутился  вдруг  на   углу   Парк-лейн   и
Оксфорд-стрит.  На тротуаре собралась толпа зевак, глазевших на
одно и то же окно, и я понял, что это был тот  самый  дом,  где
произошло  убийство.  Высокий,  худой  человек  в темных очках,
по-моему, переодетый сыщик, развивал какую-то теорию по  поводу
случившегося,  остальные слушали, окружив его тесным кольцом. Я
протиснулся поближе, но его рассуждения показались мне до  того
нелепыми,  что  с  чувством,  близким  к  отвращению, я подался
назад, стремясь уйти. При этом  я  нечаянно  толкнул  какого-то
сгорбленного  старика,  стоявшего  сзади, и он уронил несколько
книг, которые держал под мышкой. Помогая ему  поднимать  их,  я
заметил  заглавие  одной книги: "Происхождение культа деревьев"
-- и  подумал,  что,  по-видимому,  это   какой-нибудь   бедный
библиофил,  который  то  ли  ради  заработка,  то ли из любви к
искусству собирает редкие  издания.  Я  начал  было  извиняться
перед  ним,  но,  должно  быть,  эти  книги,  с которыми я имел
несчастье  обойтись  столь  невежливо,  были  очень  дороги  их
владельцу,   ибо   он   сердито  буркнул  что-то,  презрительно
отвернулся и вскоре его сгорбленная спина  и  седые  бакенбарды
исчезли в толпе.
     Мои  наблюдения  за  домом  щ  427  по  Парк-лейн мало чем
помогли мне в разрешении  заинтересовавшей  меня  загадки.  Дом
отделялся  от улицы низенькой стеной с решеткой, причем все это
вместе не достигало и пяти  футов.  Следовательно,  каждый  мог
легко  проникнуть в сад. Зато окно было совершенно неприступно:
возле не было ни водосточной трубы, ни малейшего  выступа,  так
что  взобраться по стене не мог бы даже самый искусный гимнаст.
Недоумевая  еще  больше  прежнего,  я  отправился   обратно   в
Кенсингтон  и  пришел домой. Но не пробыл я у себя в кабинете и
пяти минут, как горничная  доложила,  что  меня  желает  видеть
какой-то  человек. К моему удивлению, это оказался не кто иной,
как мой оригинальный старик библиофил. Его  острое  морщинистое
лицо  выглядывало  из рамки седых волос; подмышкой он держал не
менее дюжины своих драгоценных книг.
     -- Вы, конечно, удивлены моим приходом, сэр? -- спросил он
странным, каркающим голосом.
     Я подтвердил его догадку.
     -- Видите ли, сэр, я человек деликатный. Ковыляя сзади  по
той  же  дороге,  что и вы, я вдруг увидел, как вы вошли в этот
дом, и решил про себя, что  должен  зайти  к  такому  любезному
господину  и извиниться перед ним. Ведь если я был чуточку груб
с вами, сэр, то, право же, не хотел обидеть  вас  и  очень  вам
благодарен за то, что вы подняли мои книги.
     -- Не  стоит  говорить о таких пустяках, -- сказал я. -- А
позвольте спросить, как вы узнали, кто я?
     -- Осмелюсь сказать, сэр, что я ваш сосед.  Моя  маленькая
книжная  лавчонка  находится  на  углу  Черч-стрит,  и  я  буду
счастлив, если вы когда-нибудь посетите меня.  Может  быть,  вы
тоже  собираете  книги,  сэр?  Вот  "Птицы Британии", "Катулл",
"Священная война". Купите, сэр. Отдам за бесценок.  Пять  томов
как  раз  заполнят пустое место на второй полке вашего книжного
шкафа, а то у нее какой-то неаккуратный вид, не правда ли, сэр?
     Я оглянулся, чтобы посмотреть на полку, а  когда  я  снова
повернул  голову, возле моего письменного стола стоял, улыбаясь
мне, Шерлок Холмс. Я вскочил и несколько секунд смотрел на него
в немом изумлении, а потом, должно быть, потерял сознание --  в
первый  и, надеюсь, в последний раз в моей жизни. Помню только,
что какой-то серый туман закружился у  меня  перед  глазами,  а
когда  он рассеялся, воротник у меня оказался расстегнутым и на
губах я ощутил вкус коньяка. Холмс  стоял  с  фляжкой  в  руке,
наклонившись над моим стулом.
     -- Дорогой мой Уотсон, -- сказал хорошо знакомый голос, --
приношу  тысячу  извинений. Я никак не предполагал, что это так
подействует на вас.
     Я схватил его за руку.
     -- Холмс! -- вскричал я. -- Вы ли это? Неужели вы в  самом
деле  живы?  Возможно  ли,  что  вам  удалось  выбраться из той
ужасной пропасти?
     -- Погодите минутку, -- ответил он.-- Вы уверены, что  уже
в  состоянии  вести  беседу?  Мое  чересчур эффектное появление
слишком сильно взволновало вас.
     -- Мне лучше, но, право же, Холмс, я не верю своим глазам.
Боже милостивый! Неужели это вы, вы, а не кто  иной,  стоите  в
моем кабинете?
     Я  снова  схватил  его  за  рукав  и  нащупал  его тонкую,
мускулистую руку.
     -- Нет, это не  дух,  это  несомненно,  --  сказал  я.  --
Дорогой мой друг, до чего я счастлив, что вижу вас! Садитесь же
и  рассказывайте,  каким  образом  вам  удалось спастись из той
страшной бездны.
     Холмс сел против меня и знакомым небрежным жестом  закурил
трубку.   На  нем  был  поношенный  сюртук  букиниста,  но  все
остальные принадлежности этого маскарада -- кучка седых волос и
связка старых книг -- лежали на столе. Казалось, он  еще  более
похудел  и  взгляд  его  стал еще более пронзителен. Мертвенная
бледность его тонкого лица с орлиным  носом  свидетельствовала,
что  образ  жизни,  который  он  вел  в последнее время, был не
слишком полезен для его здоровья.
     -- Как  приятно  вытянуться,  Уотсон!  --  сказал  он.  --
Человеку высокого роста нелегко сделаться короче на целый фут и
оставаться  в таком положении несколько часов подряд. А теперь,
мой дорогой друг, поговорим о серьезных вещах...  Дело  в  том,
что  я  хочу пробить вашей помощи, и если вы согласны, то обоим
нам предстоит целая ночь тяжелой и опасной работы. Не лучше  ли
отложить  рассказ  о моих приключениях до той минуты, когда эта
работа будет позади?
     -- Но я сгораю  от  любопытства,  Холмс,  и  предпочел  бы
выслушать вас сейчас же.
     -- Вы согласны пойти со мной сегодня ночью?
     -- Когда и куда вам угодно.
     -- Совсем  как  в  доброе  старое  время.  Пожалуй, мы еще
успеем немного закусить перед уходом...  Ну,  а  теперь  насчет
этой самой пропасти. Мне было не так уж трудно выбраться из нее
по той простой причине, что я никогда в ней не был.
     -- Не были?!
     -- Нет,  Уотсон,  не  был.  Однако  моя записка к вам была
написана совершенно искренне. Когда зловещая  фигура  покойного
профессора   Мориарти   возникла   вдруг   на  узкой  тропинке,
преграждая мне единственный  путь  к  спасению,  я  был  вполне
убежден,  что  для  меня  все  кончено.  В  его  серых глазах я
прочитал неумолимое решение. Мы обменялись  с  ним  несколькими
словами,   и  он  любезно  позволил  мне  написать  коротенькую
записку, которую вы  и  нашли.  Я  оставил  ее  вместе  с  моим
портсигаром  и  альпенштоком,  а  сам пошел по тропинке вперед.
Мориарти шел за мной по  пятам.  Дойдя  до  конца  тропинки,  я
остановился:  дальше  идти  было  некуда.  Он не вынул никакого
оружия, но бросился ко мне  и  обхватил  меня  своими  длинными
руками.  Он  знал, что его песенка спета, и хотел только одного
-- отомстить мне. Не выпуская друг друга, мы  стояли,  шатаясь,
на  краю  обрыва.  Я не знаю, известно ли это вам, но я немного
знаком с приемами японской борьбы -- "баритсу", которые не  раз
сослужили  мне  хорошую  службу. Я сумел увернуться от него. Он
издал вопль и несколько секунд отчаянно балансировал  на  краю,
хватаясь руками за воздух. Но все-таки ему не удалось сохранить
равновесие,  и  он сорвался вниз. Нагнувшись над обрывом, я еще
долго следил взглядом за тем, как он летел в пропасть. Потом он
ударился о выступ скалы и погрузился в воду.
     С   глубоким   волнением   слушал   я   Холмса,   который,
рассказывая, спокойно попыхивал трубкой.
     -- Но следы! -- вскричал я. -- Я сам, собственными глазами
видел  отпечатки двух пар ног, спускавшихся вниз по тропинке, и
никаких следов в обратном направлении.
     -- Это произошло так. В ту секунду, когда профессор  исчез
в  глубине  пропасти, я вдруг понял, какую необыкновенную удачу
посылает мне судьба. Я знал, что Мориарти был  не  единственным
человеком, искавшим моей смерти. Оставались по меньшей мере три
его сообщника. Гибель главаря могла только разжечь в их сердцах
жажду мести. Все они были чрезвычайно опасные люди. Кому-нибудь
из  них  непременно удалось бы через некоторое время прикончить
меня. А если эти люди будут думать, что меня уже нет  в  живых,
они  начнут  действовать  более открыто, легче выдадут себя, и,
рано или поздно, мне удастся их уничтожить. Тогда я и  объявлю,
что   я  жив!  Человеческий  мозг  работает  быстро;  профессор
Мориарти   не   успел,   должно   быть,   опуститься   на   дно
Рейхенбахского водопада, как я уже обдумал этот план.
     Я  встал  и осмотрел скалистую стену, возвышавшуюся у меня
за спиной. В вашем живописном отчете о моей трагической гибели,
который я с большим интересом прочел несколько месяцев  спустя,
вы утверждаете, будто стена была совершенно отвесной и гладкой.
Это  не  совсем так. В скале есть несколько маленьких выступов,
на которые  можно  было  поставить  ногу,  и,  кроме  того,  по
некоторым  признакам  я  понял,  что  чуть повыше в ней имеется
выемка... Утес так высок, что вскарабкаться на самый верх  было
явно  невозможно,  и  так  же  невозможно  было пройти по сырой
тропинке, не оставив следов. Правда, я  мог  бы  надеть  сапоги
задом наперед, как я не раз поступал в подобных случаях, но три
пары  отпечатков  ног,  идущих  в  одном направлении, неминуемо
навели бы на мысль об обмане.  Итак,  лучше  было  рискнуть  на
подъем.  Это оказалось не так-то легко, Уотсон. Подо мной ревел
водопад. Я не обладаю пылким воображением, но, клянусь вам, мне
чудилось, что до меня доносится голос  Мориарти,  взывающий  ко
мне   из  бездны.  Малейшая  оплошность  могла  стать  роковой.
Несколько раз, когда пучки травы оставались у меня в  руке  или
когда нога скользила по влажным уступам скалы, я думал, что все
кончено.  Но  я продолжал карабкаться вверх и наконец дополз до
расселины, довольно глубокой и поросшей  мягким  зеленым  мхом.
Здесь  я мог вытянуться, никем не видимый, и отлично отдохнуть.
И здесь я лежал, в то время, как вы, мой милый  Уотсон,  и  все
те,  кого  вы  привели с собой, пытались весьма трогательно, но
безрезультатно восстановить картину моей смерти.
     Наконец, сделав неизбежные, но  тем  не  менее  совершенно
ошибочные  выводы  по  поводу  случившегося,  вы  ушли  в  свою
гостиницу, и я остался один. Я воображал, что  мое  приключение
кончено,  но одно весьма неожиданное происшествие показало, что
меня ждет  еще  немало  сюрпризов.  Огромный  обломок  скалы  с
грохотом  пролетел вдруг совсем около меня, ударился о тропинку
и низринулся в пропасть. В первый момент я приписал это простой
случайности, но, взглянув вверх, увидел на фоне угасающего неба
голову мужчины, и почти в ту же секунду другой камень  ударился
о край той самой расселины, где я лежал, в нескольких дюймах от
моей  головы. Я понял, что это означает. Мориарти действовал не
один. Его сообщник -- и я с  первого  же  взгляда  увидел,  как
опасен  был  этот  сообщник,  -- стоял на страже, когда на меня
напал профессор. Издали, невидимый  мною,  он  стал  свидетелем
смерти  своего  друга и моего спасения. Выждав некоторое время,
он обошел скалу, взобрался на вершину с другой стороны и теперь
пытался сделать то, что не удалось Мориарти.
     Я недолго размышлял об этом,  Уотсон.  Выглянув,  я  снова
увидел над скалой свирепое лицо этого субъекта и понял, что оно
является  предвестником  нового  камня.  Тогда я пополз вниз, к
тропинке.  Не  знаю,  сделал  ли  бы  я  это  в   хладнокровном
состоянии.  Спуск  был в тысячу раз труднее, чем подъем. Но мне
некогда было размышлять -- третий камень прожужжал возле  меня,
когда  я висел, цепляясь руками за край расселины. На полдороге
я  сорвался  вниз,  но  все-таки  каким-то  чудом  оказался  на
тропинке.  Весь  ободранный и в крови, я побежал со всех ног, в
темноте прошел через горы десять миль и неделю спустя  очутился
во Флоренции, уверенный в том, что никто в мире ничего не знает
о моей судьбе.
     Я  посвятил  в  свою тайну только одного человека -- моего
брата Майкрофта. Приношу тысячу извинений, дорогой  Уотсон,  но
мне  было  крайне  важно,  чтобы  меня  считали  умершим, а вам
никогда не удалось бы написать такое убедительное  сообщение  о
моей трагической смерти, не будь вы сами уверены в том, что это
правда.  За эти три года я несколько раз порывался написать вам
-- и  всякий   раз   удерживался,   опасаясь,   как   бы   ваша
привязанность  ко  мне  не заставила вас совершить какую-нибудь
оплошность,  которая  выдала  бы  мою  тайну.  Вот   почему   я
отвернулся  от  вас  сегодня  вечером,  когда  вы рассыпали мои
книги. Ситуация была в тот  момент  очень  опасной,  и  возглас
удивления  или  радости  мог  бы  привлечь  ко  мне  внимание и
привести  к  печальным,  даже  непоправимым  последствиям.  Что
касается  Майкрофта,  я  поневоле должен был открыться ему, так
как мне необходимы были деньги.  В  Лондоне  дела  шли  не  так
хорошо,  как  я  того  ожидал.  После  суда над шайкой Мориарти
остались на свободе два самых опасных  ее  члена,  оба  --  мои
смертельные  враги.  Поэтому  два  года  я  пропутешествовал по
Тибету, посетил из любопытства Лхассу и провел несколько дней у
далай-ламы1.
     Вы, вероятно, читали о нашумевших  исследованиях  норвежца
Сигерсона,  но, разумеется, вам и в голову не приходило, что-то
была весточка от вашего друга.  Затем  я  объехал  всю  Персию,
заглянул  в Мекку и побывал с коротким, но интересным визитом у
калифа в Хартуме... Отчет об этом визите был затем  представлен
мною министру иностранных дел.
     Вернувшись   в  Европу,  я  провел  несколько  месяцев  во
Франции, где занимался исследованиями  веществ,  получаемых  из
каменноугольной  смолы.  Это происходило в одной лаборатории на
юге Франции, в Монпелье. Успешно закончив опыты  и  узнав,  что
теперь  в  Лондоне остался лишь один из моих заклятых врагов, я
подумывал о возвращении  домой,  когда  известие  о  нашумевшем
убийстве  на  Парк-лейн заставило меня поторопиться с отъездом.
Эта загадка заинтересовала меня не только сама по  себе,  но  и
потому,   что  ее  раскрытие,  по-видимому,  могло  помочь  мне
осуществить кое-какие проекты, касающиеся меня лично.  Итак,  я
немедленно  приехал  в  Лондон,  явился собственной персоной на
Бейкер-стрит, вызвал сильный  истерический  припадок  у  миссис
Хадсон и убедился в том, что Майкрофт позаботился сохранить мои
комнаты  и бумаги точно в том же виде, в каком они были прежде.
Таким образом, сегодня, в два часа  дня,  я  очутился  в  своей
старой комнате, в своем старом кресле, и единственное, чего мне
оставалось  желать,  это  -- чтобы мой старый друг Уотсон сидел
рядом со мной в другом кресле, которое  он  так  часто  украшал
своей особой.
     Такова  была  изумительная повесть, рассказанная мне в тот
апрельский вечер, повесть, которой я бы ни за что  не  поверил,
если  бы  не  видел  своими глазами высокую, худощавую фигуру и
умное, энергичное лицо человека, которого уже никогда  не  чаял
увидеть.  Каким-то  образом  Холмс  успел  узнать о смерти моей
жены, но его сочувствие проявилось  скорее  в  тоне,  нежели  в
словах.
     -- Работа  --  лучшее противоядие от горя, дорогой Уотсон,
-- сказал он, -- а нас с вами ждет сегодня ночью такая  работа,
что  человек,  которому  удастся  успешно  довести ее до конца,
сможет смело сказать, что он недаром прожил свою жизнь.  Тщетно
упрашивал я его высказаться яснее.
     -- Вы  достаточно  услышите и увидите до наступления утра,
-- ответил он. -- А пока что у  нас  и  без  того  есть  о  чем
поговорить  ---  ведь  мы не виделись три года. Надеюсь, что до
половины десятого нам хватит этой темы, а потом мы отправимся в
путь, навстречу одному интересному приключению в пустом доме.
     И правда, все было как в  доброе  старое  время,  когда  в
назначенный  час я очутился в кэбе рядом с Холмсом. В кармане я
нащупал револьвер, и сердце  мое  сильно  забилось  в  ожидании
необычайных событий. Холмс был сдержан, угрюм и молчалив. Когда
свет  уличных  фонарей  упал на его суровое лицо, я увидел, что
брови его нахмурены, а тонкие губы плотно сжаты:  казалось,  он
был погружен в глубокое раздумье. Я еще не знал, какого хищного
зверя  нам  предстояло  выследить в темных джунглях лондонского
преступного мира, но все повадки  этого  искуснейшего  охотника
сказали  мне,  что  приключение  обещает  быть  одним  из самых
опасных, а язвительная усмешка, появлявшаяся время  от  времени
на  аскетически  строгом  лице  моего  спутника,  не предвещала
ничего доброго для той дичи, которую мы выслеживали.
     Я предполагал, что  мы  едем  на  Бейкер-стрит,  но  Холмс
приказал  кучеру остановиться на углу Кавендиш-сквера. Выйдя из
экипажа,  он  внимательно  осмотрелся  по  сторонам   и   потом
оглядывался на каждом повороте, желая удостовериться, что никто
не  увязался  за нами следом. Мы шли какой-то странной дорогой.
Холмс всегда  поражал  меня  знанием  лондонских  закоулков,  и
сейчас  он  уверенно  шагал  через  лабиринт каких-то конюшен и
извозчичьих  дворов,  о  существовании  которых   я   даже   не
подозревал.  Наконец  мы  вышли  на  узкую улицу с двумя рядами
старых, мрачных домов, и она вывела нас на  Манчестер-стрит,  а
затем  на  Блэндфорд-стрит.  Здесь Холмс быстро свернул в узкий
тупичок, прошел через деревянную калитку  в  пустынный  двор  и
открыл  ключом  заднюю  дверь  одного  из домов. Мы вошли, и он
тотчас же заперся изнутри.
     Было  совершенно  темно,  но  я  сразу  понял,   что   дом
необитаем. Голый пол скрипел и трещал под ногами, а на стене, к
которой  я  нечаянно  прикоснулся,  висели клочья рваных обоев.
Холодные тонкие пальцы Холмса сжали мою руку, и он  повел  меня
по  длинному  коридору, пока наконец перед нами не обрисовались
еле заметные контуры полукруглого окна над дверью. Здесь  Холмс
внезапно  повернул  вправо, и мы очутились в большой квадратной
пустой  комнате,  совершенно  темной  по   углам,   но   слегка
освещенной  в  середине уличными огнями. Впрочем, поблизости от
окна фонаря не было, да и  стекло  было  покрыто  густым  слоем
пыли,  так  что  мы  с трудом различали друг друга. Мой спутник
положил руку мне на плечо и почти коснулся губами моего уха.
     -- Знаете ли вы, где мы? -- шепотом спросил он.
     -- Кажется, на Бейкер-стрит, --  ответил  я,  глядя  через
мутное стекло.
     -- Совершенно  верно, мы находимся в доме Кэмдена, как раз
напротив нашей прежней квартиры.
     -- Но зачем мы пришли сюда?
     -- Затем, что отсюда открывается  прекрасный  вид  на  это
живописное  здание.  Могу  ли  я попросить вас, дорогой Уотсон,
подойти чуть ближе к окну? Только будьте  осторожны,  никто  не
должен вас видеть. Ну, а теперь взгляните на окна наших прежних
комнат,   где   было   положено   начало   стольким  интересным
приключениям. Сейчас увидим, совсем ли  я  потерял  способность
удивлять вас за три года нашей разлуки.
     Я  шагнул  вперед,  посмотрел  на  знакомое окно, и у меня
вырвался возглас изумления. Штора была  опущена,  комната  ярко
освещена,  и  тень  человека,  сидевшего в кресле в глубине ее,
отчетливо выделялась на  светлом  фоне  окна.  Посадка  головы,
форма  широких  плеч, острые черты лица -- все это не оставляло
никаких сомнений. Голова была видна вполоборота и напоминала те
черные силуэты, которые любили рисовать наши бабушки. Это  была
точна  копия  Холмса.  Я был так поражен, что невольно протянул
руку, желая убедиться, действительно ли  сам  он  стоит  здесь,
рядом со мной. Холмс трясся от беззвучного смеха.
     -- Ну? -- спросил он.
     -- Это просто невероятно! -- прошептал я.
     -- Кажется,   годы   не  убили  мою  изобретательность,  а
привычка не засушила ее, -- сказал он, и я уловил в его  голосе
радость и гордость художника, любующегося своим творением. -- А
ведь правда похож?
     -- Я готов был бы поклясться, что это вы.
     -- Честь   выполнения   принадлежит   господину  Менье  из
Гренобля. Он лепил эту фигуру несколько дней.  Она  сделана  из
воска.   Все   остальное   устроил  я  сам,  когда  заходил  на
Бейкер-стрит сегодня утром.
     -- Но зачем вам понадобилось все это?
     -- У меня были на то серьезные причины,  милый  Уотсон.  Я
хочу,  чтобы  некоторые  люди  думали, что я нахожусь там, в то
время как в действительности я нахожусь в другом месте.
     -- Так вы думаете, что за квартирой следят?
     -- Я знаю, что за ней следят.
     -- Кто же?
     -- Мои старые враги, Уотсон. Та  очаровательная  компания,
шеф  которой  покоится  на  дне Рейхенбахского водопада. Как вы
помните, они -- и только они -- знали, что я еще жив. Они  были
уверены, что рано или поздно я вернусь в свою прежнюю квартиру.
Они  не  переставали  следить  за  ней, и вот сегодня утром они
увидели, что я возвратился.
     -- Но как вы догадались об этом?
     -- Выглянув из окна, я узнал их  дозорного.  Это  довольно
безобидный  малый,  по  имени  Паркер, по профессии грабитель и
убийца и в то  же  время  прекрасный  музыкант.  Он  мало  меня
интересует.  Меня  гораздо  больше  интересует  другой  --  тот
страшный человек, который скрывается  за  ним,  ближайший  друг
Мориарти,  тот,  кто  швырял в меня камнями с вершины скалы, --
самый хитрый и самый опасный преступник во всем Лондоне. Именно
этот человек охотится за  мной  сегодня  ночью,  Уотсон,  и  не
подозревает, что мы охотимся за ним.
     Планы  моего  друга  постепенно  прояснились  для меня. Из
нашего удобного убежища мы имели возможность наблюдать за теми,
кто  стремился  наблюдать  за  нами,  и   следить   за   нашими
преследователями.  Тонкий  силуэт в окне служил приманкой, а мы
-- мы были охотниками. Молча стояли мы рядом в темноте,  плечом
к   плечу,   и  внимательно  вглядывались  в  фигуры  прохожих,
сновавших взад и вперед по улице напротив нас. Холмс не говорил
мне ни слова и не шевелился, но я чувствовал,  что  он  страшно
напряжен и что глаза его не отрываясь следят за людским потоком
на  тротуаре.  Ночь была холодная и ненастная, резкий ветер дул
вдоль длинной улицы. Народу было много, почти все прохожие  шли
торопливой  походкой,  уткнув  носы  в воротники или кашне. Мне
показалось, что одна и та же фигура несколько раз прошла взад и
вперед  мимо  дома,  и  особенно  подозрительны  были  мне  два
человека,  которые,  словно укрываясь от ветра, долго торчали в
одном подъезде невдалеке от нас. Я сделал попытку  обратить  на
них  внимание  Холмса,  но  он  ответил  мне  лишь  еле слышным
возгласом досады и продолжал  внимательно  смотреть  на  улицу.
Время  от  времени  он  переминался  с  ноги на ногу или нервно
барабанил пальцами по стене. Я видел, что ему становится не  по
себе  и  что  события  разворачиваются  не  совсем  так, как он
предполагал. Наконец, когда дело подошло  к  полуночи  и  улица
почти  опустела,  он  зашагал по комнате, уже не скрывая своего
волнения. Я хотел было что-то сказать ему, как вдруг взгляд мой
упал на освещенное окно,  и  я  снова  почувствовал  изумление.
Схватив Холмса за руку, я показал ему на окно.
     -- Фигура шевельнулась! -- воскликнул я.
     И  действительно, теперь силуэт был обращен к нам уже не в
профиль, а спиной.
     Как видно, годы не смягчили резкого характера Холмса, и он
был все так же  нетерпелив,  сталкиваясь  с  проявлениями  ума,
менее тонкого, чем его собственный.
     -- Разумеется,  она шевельнулась, -- сказал он. -- Неужели
я такой уж безмозглый болван, Уотсон, чтобы посадить в  комнате
явное  чучело  и  надеяться с его помощью провести самых хитрых
мошенников, какие только существуют в Европе? Мы торчим в  этой
дыре  два  часа,  и за это время миссис Хадсон меняла положение
фигуры восемь раз, то есть каждые четверть  часа.  Само  собой,
она  подходит  к  ней  так,  чтобы ее собственный силуэт не был
виден... Ага!
     Внезапно он затаил дыхание и замер. В полумраке я  увидел,
как  он стоит, вытянув шею, в позе напряженного ожидания. Улица
была теперь совершенно пустынна. Возможно, что те двое все  еще
стояли,  притаившись,  в  подъезде,  но я уже не мог их видеть.
Вокруг нас царили  безмолвие  и  мрак.  И  во  мраке  отчетливо
выделялся желтый экран ярко освещенного окна с контурами черной
фигуры в центре.
     В  полном  безмолвии  я  слышал  свистящее дыхание Холмса,
выдававшее сильное, с трудом сдерживаемое волнение. Внезапно он
толкнул меня в глубь комнаты, в самый темный ее угол,  и  зажал
мне  на  минуту рот рукой, требуя тем самым полного молчания. В
эту минуту я ощутил, как дрожат его пальцы. Никогда  еще  я  не
видел  его  в  таком  возбуждении,  а  между  тем  темная улица
казалась все такой же пустынной и безмолвной.
     И вдруг я услышал то, что уже  уловил  более  тонкий  слух
моего друга. Какой-то тихий, приглушенный звук донесся до меня,
но  не  со стороны Бейкер-стрит, а из глубины того самого дома,
где мы прятались. Вот  открылась  и  закрылась  входная  дверь.
Через  секунду чьи-то крадущиеся шаги послышались в коридоре --
шаги, которые,  очевидно,  стремились  быть  тихими,  но  гулко
отдавались  в  пустом доме. Холмс прижался к стене; я сделал то
же, крепко стиснув револьвер. Вглядываясь в темноту, я различил
неясный мужской  силуэт,  черный  силуэт  чуть  темнее  черного
прямоугольника  открытой  двери.  Минуту  он постоял там, затем
пригнулся и, крадучись, двинулся вперед. Во всех его  движениях
таилась угроза. Эта зловещая фигура была в трех шагах от нас, и
я  уже  напряг мускулы, готовясь встретить нападение пришельца,
как вдруг до моего сознания дошло, что он и  не  подозревает  о
нашем  присутствии.  Едва  не  коснувшись  нас, он прошел мимо,
прокрался к окну и очень осторожно, совершенно бесшумно, поднял
раму  почти  на  полфута.   Когда   он   нагнулся   до   уровня
образовавшегося  отверстия,  свет  с  улицы, уже не заслоненный
грязным стеклом, упал на его лицо. Это  лицо  выдавало  крайнюю
степень  возбуждения.  Глаза  лихорадочно  горели,  черты  были
страшно искажены. Незнакомец был уже немолодой человек с тонким
ястребиным носом,  высоким  лысеющим  лбом  и  длинными  седыми
усами.  Цилиндр его был сдвинут на затылок, пальто распахнулось
и открывало белоснежную грудь фрачной манишки. Смуглое  мрачное
лицо было испещрено глубокими морщинами. В руке он держал нечто
вроде  трости,  но,  когда  он  положил  ее  на пол, она издала
металлический лязг. Затем он вынул из кармана  пальто  какой-то
предмет  довольно  больших размеров и несколько минут возился с
ним, пока не щелкнула какая-то пружина или  задвижка.  Стоя  на
коленях,  он  нагнулся  вперед  и  всей своей тяжестью налег на
какой-то  рычаг,  в  результате  чего  мы   услышали   длинный,
скрежещущий,  резкий звук. Тогда он выпрямился, и я увидел, что
в руке у него было  нечто  вроде  ружья  с  каким-то  странным,
неуклюжим  прикладом.  Он открыл затвор, вложил что-то внутрь и
снова защелкнул его. Потом,  сев  на  корточки,  положил  конец
ствола  на подоконник, и его длинные усы повисли над стволом, а
глаза  сверкнули,  вглядываясь  в  точку  прицела.  Наконец  он
приложил  ружье  к  плечу и с облегчением вздохнул: мишень была
перед  ним  --  изумительная  мишень,  черный   силуэт,   четко
выделявшийся на светлом фоне. На мгновение он застыл, потом его
палец  нажал на собачку, и раздалось странное жужжание, а вслед
за ним серебристый звон разбитого стекла. В тот же  миг  Холмс,
как  тигр,  прыгнул  на  спину стрелка и повалил его на пол. Но
через секунду тот вскочил на ноги и с невероятной силой схватил
Холмса за горло. Тогда  рукояткой  моего  револьвера  я  ударил
злодея  по голове, и он снова упал. Я навалился на него, и в ту
же минуту Холмс дал резкий свисток. С  улицы  послышался  топот
бегущих людей, и вскоре два полисмена в форме, а с ними сыщик в
штатском платье ворвались в комнату через парадную дверь.
     -- Это вы, Лестрейд? -- спросил Холмс.
     -- Да,  мистер Холмс. Я решил сам заняться этим делом. Рад
видеть вас снова в Лондоне, сэр.
     -- Мне  казалось,  что  вам  не  помешает  наша   скромная
неофициальная  помощь.  Три нераскрытых убийства за один год --
многовато, Лестрейд. Но дело о тайнее  Молей  вы  вели  не  так
уж... то есть я хотел сказать, что вы провели его недурно...
     Все  мы  уже  стояли  на ногах. Наш пленник тяжело дышал в
руках двух  дюжих  констеблей,  крепко  державших  его  с  двух
сторон. На улице начала собираться толпа зевак. Холмс подошел к
окну,   закрыл   его   и  опустил  штору.  Лестрейд  зажег  две
принесенные им  свечи,  а  полицейские  открыли  свои  потайные
фонарики. Наконец-то я мог рассмотреть нашего пленника.
     У  него  было  необычайно  мужественное  и  в  то же время
отталкивающее лицо. Лоб философа и челюсть сластолюбца говорили
о том, что в этом человеке  была  заложена  способность  как  к
добру,  так  и  ко  злу. Но жестокие, стального оттенка глаза с
нависшими веками и циничным взглядом, хищный, ястребиный нос  и
глубокие   морщины,  избороздившие  лоб,  указывали,  что  сама
природа     позаботилась     наделить      его      признаками,
свидетельствовавшими  об опасности этого субъекта для общества.
Ни на кого из нас он не обращал ни малейшего  внимания;  взгляд
его  был  прикован  к  лицу  Холмса,  на  которого  он глядел с
изумлением и ненавистью.
     -- Дьявол! -- шептал он. -- Хитрый дьявол!
     -- Итак,  полковник,  --  сказал  Холмс,  поправляя   свой
измятый  воротник,  --  все пути ведут к свиданью, как поется в
старинной песенке. Кажутся, я еще не имел  удовольствия  видеть
вас  после  того,  как  вы  удостоили  меня своим благосклонным
вниманием, -- помните,  когда  я  лежал  в  той  расселине  над
Рейхенбахским водопадом.
     Полковник,  словно  загипнотизированный,  не  мог оторвать
взгляда от моего друга.
     -- Дьявол, сущий дьявол! -- снова и снова повторял он.
     -- Я  еще  не  представил  вас,  --   сказал   Холмс.   --
Джентльмены,  это  полковник  Себастьян  Моран,  бывший  офицер
Индийской армии ее величества  и  лучший  охотник  на  крупного
зверя,   какой   когда-либо   существовал   в  наших  восточных
владениях. Думаю, что не ошибусь, полковник, если скажу, что по
числу убитых вами тигров вы все еще остаетесь на первом месте?
     Пленник с трудом сдерживал ярость, но  продолжал  молчать.
Он  и сам был похож на тигра, глаза у него злобно сверкали, усы
ощетинились.
     -- Меня удивляет, что моя несложная выдумка могла обмануть
такого опытного охотника, -- продолжал Холмс. -- Для вас она не
должна быть новинкой. Разве вам не приходилось привязывать  под
деревом  козленка  и,  притаившись в ветвях с карабином, ждать,
пока тигр не придет на приманку? Этот пустой дом -- мое дерево,
а вы -- мой тигр. Думаю,  что  иногда  вам  случалось  иметь  в
резерве  других  стрелков  на  случай,  если  бы  вдруг явилось
несколько тигров, или же на тот маловероятный случай,  если  бы
вы  промахнулись.  Эти  господа,  --  он показал на нас, -- мои
запасные стрелки. Мое сравнение точно, не так ли?
     Внезапно  полковник  Моран  с  яростным  воплем   рванулся
вперед,  но  констебли  оттащили  его.  Лицо его выражало такую
ненависть, что страшно было смотреть.
     -- Признаюсь,  вы  устроили  мне  небольшой  сюрприз,   --
продолжал  Холмс.  --  Я  не  предполагал, что вы сами захотите
воспользоваться этим пустым домом и этим  окном,  действительно
очень  удобным. Мне представлялось, что вы будете действовать с
улицы, где вас ждал мой друг Лестрейд со своими помощниками. За
исключением этой детали, все произошло так, как я ожидал.
     Полковник Моран обратился к Лестрейду.
     -- Независимо от того, есть  у  вас  основания  для  моего
ареста или у вас их нет, -- сказал он, -- я не желаю переносить
издевательства  этого  господина.  Если я в руках закона, пусть
все идет законным порядком.
     -- Это, пожалуй, справедливо, -- заметил Лестрейд.  --  Вы
имеете  еще  что-нибудь сказать, перед тем как мы уйдем отсюда,
мистер Холмс?
     Холмс  поднял  с  пола  громадное  духовое  ружье  и  стал
рассматривать его механизм.
     -- Превосходное  и  единственное  в  своем роде оружие! --
сказал он. -- Стреляет бесшумно и  действует  с  сокрушительной
силой.  Я  знал  немца  фон  Хердера, слепого механика, который
сконструировал его по заказу покойного профессора Мориарти. Вот
уже много лет, как мне  было  известно  о  существовании  этого
ружья,  но  никогда  еще  не приходилось держать его в руках. Я
особенно рекомендую его вашему вниманию, Лестрейд,  а  также  и
пули к нему.
     -- Не  беспокойтесь,  мистер  Холмс,  мы  займемся  им, --
сказал Лестрейд, когда все присутствовавшие двинулись к дверям.
-- Это все?
     -- Все. Впрочем, я хотел бы спросить, какое  обвинение  вы
собираетесь предъявить преступнику?
     -- Как  какое  обвинение, сэр? Ну, разумеется, в покушении
на убийство мистера Шерлока Холмса.
     -- О  нет,  Лестрейд,   я   не   имею   никакого   желания
фигурировать  в этом деле. Вам, и только вам, принадлежит честь
замечательного ареста, который вы  произвели.  Поздравляю  вас,
Лестрейд! Благодаря сочетанию свойственной вам проницательности
и смелости вы наконец поймали этого человека.
     -- Этого человека? Но кто же он такой, мистер Холмс?
     -- Тот,  кого  безуспешно искала вся полиция, -- полковник
Себастьян  Моран,  который  тридцатого  числа  прошлого  месяца
застрелил  сэра  Рональда  Адэра  выстрелом  из духового ружья,
произведенным через окно второго этажа дома щ 427 по Парк-лейн.
Вот каково должно быть обвинение, Лестрейд... А теперь, Уотсон,
если вы не боитесь сквозного ветра из разбитого  окна,  давайте
посидим  полчаса  у  меня  в  кабинете  и  выкурим по сигаре --
надеюсь, что это немного развлечет вас.
     Благодаря наблюдению Майкрофта Холмса  и  непосредственным
заботам  миссис  Хадсон  в  нашей  прежней  квартире  ничего не
изменилось. Правда, когда я вошел, меня удивила ее  непривычная
опрятность, но все знакомые предметы стояли на своих местах. На
месте  был "уголок химии", в котором по-прежнему стоял сосновый
стол, покрытый пятнами от едких кислот.  На  полке  по-прежнему
были  выстроены  в  ряд  огромные  альбомы  газетных  вырезок и
справочники, которые так охотно швырнули бы в огонь  многие  из
наших  сограждан!  Диаграммы,  футляр  со  скрипкой, полочка со
множеством трубок, даже персидская туфля с табаком -- все  было
вновь  перед  моими  глазами, когда я осмотрелся по сторонам. В
комнате находились двое: во-первых, миссис Хадсон,  встретившая
нас радостной улыбкой, а во-вторых, странный манекен, сыгравший
такую   важную  роль  в  событиях  сегодняшней  ночи.  Это  был
раскрашенный   восковой   бюст   моего   друга,   сделанный   с
необыкновенным  мастерством и поразительно похожий на оригинал.
Он стоял на высокой подставке и был  так  искусно  задрапирован
старым  халатом  Холмса,  что,  если  смотреть с улицы, иллюзия
получалась полная.
     -- Надо полагать, вы выполнили все  мои  указания,  миссис
Хадсон? -- спросил Холмс.
     -- Я подползала к нему на коленях, сэр, как вы приказали.
     -- Отлично.   Вы  проделали  все  это  как  нельзя  лучше.
Заметили вы, куда попала пуля?
     -- Да, сэр. Боюсь, что она испортила вашу красивую  статую
-- прошла  через  голову  и  сплющилась о стену. Я подняла ее с
ковра. Вот она.
     Холмс протянул ее мне.
     -- Мягкая револьверная пуля, посмотрите, Уотсон. Ведь  это
просто гениально! Ну кто бы подумал, что такая штука может быть
пущена  из  духового ружья? Прекрасно, миссис Хадсон, благодарю
вас за помощь... А теперь, Уотсон,  садитесь,  как  бывало,  на
свое старое место. Мне хочется побеседовать с вами кое о чем.
     Он  сбросил  поношенный сюртук, накинул старый халат, сняв
его предварительно со своего двойника, и передо мной снова  был
прежний Холмс.
     -- Нервы  у старого охотника все так же крепки, а глаз так
же верен, -- сказал он со  смехом,  разглядывая  продырявленный
лоб восковой фигуры. -- Попал в самую середину затылка и пробил
мозг. Это был искуснейший стрелок Индии. Думаю, что и в Лондоне
у  него  найдется  не  так уж много соперников. Вы когда-нибудь
слышали прежде его имя?
     -- Нет, никогда.
     -- Да, вот она,  слава!  Впрочем,  вы  ведь,  насколько  я
помню,  еще  недавно  сознавались,  что  не  слышали даже имени
профессора Джеймса Мориарти, а это был один из величайших  умов
нашего    века.    Кстати,   снимите,   пожалуйста,   с   полки
биографический указатель...
     Удобно расположившись в кресле и попыхивая сигарой,  Холмс
лениво переворачивал страницы.
     -- У  меня  отличная  коллекция  на  "М", -- сказал он. --
Одного Мориарти было  бы  достаточно,  чтобы  прославить  любую
букву,  а  тут еще Морган -- отравитель, и Мерридью, оставивший
по себе жуткую память, и Мэтьюз -- тот самый, который выбил мне
левый клык в зале ожидания на  Черингкросском  вокзале.  А  вот
наконец  и  наш  сегодняшний  друг.  Он протянул мне книгу, и я
прочитал: "Моран Себастьян,  полковник  в  отставке.  Служил  в
первом  саперном  бангалурском  полку. Родился в Лондоне в 1843
году. Сын сэра Огастеса Морана, кавалера ордена  Бани,  бывшего
британского  посланника  в  Персии.  Окончил Итонский колледж и
Оксфордский университет.  Участвовал  в  кампаниях  Джовакской,
Афганской,  Чарасиабской (дипломатическим курьером), Шерпурской
и Кабульской. Автор книг: "Охота на крупного зверя  в  Западных
Гималаях"  (1881)  и  "Три  месяца  в  джунглях" (1884). Адрес:
Кондуит-стрит.   Клубы:   Англо-индийский,   Тэнкервильский   и
карточный клуб Бэгетель".
     На  полях  четким  почерком  Холмса  было написано: "Самый
опасный человек в Лондоне после Мориарти".
     -- Странно,  --  сказал  я,  возвращая  Холмсу  книгу.  --
Казалось бы, его путь -- это путь честного солдата.
     -- Вы правы, -- ответил Холмс. -- До известного момента он
не делал ничего дурного. Это был человек с железными нервами, и
в Индии  до  сих  пор  ходят  легенды  о том, как он прополз по
высохшему руслу реки и спас  человека,  вырвав  его  из  когтей
раненого  тигра.  Есть  такие  деревья,  Уотсон, которые растут
нормально до определенной высоты, а потом вдруг обнаруживают  в
своем  развитии какое-нибудь уродливое отклонение от нормы. Это
часто случается  и  с  людьми.  Согласно  моей  теории,  каждый
индивидуум  повторяет  в  своем  развитии историю развития всех