Жорж Сименон
Рассказы


Сейф ОСС.
Показания мальчика из церковного хора.
Привидение на вилле мосье Марба.
Пассажир и его негр.
Кража в лицее города Б.
Три Рембрандта.
Маленький портной и шляпник


Жорж Сименон. Сейф ОСС.

                                  [Image]

Жозеф Леборнь читал газеты, вернее, смаковал отдел происшествий и, чтобы
отвязаться от меня, молча указал на папку, помеченную тремя буквами: ОСС.

Первое, что мне бросилось в глаза, было сообщение одной из крупных
парижских газет под заголовком:

ЗАГАДОЧНОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

Кража, превосходящая по своей дерзости проделки, самого Арсена Люпена[1],
имела место на бульваре Осман. Кража эта поставила полицию в тупик, тем
более что невозможно было далее в пределах двух недель установить день,
когда она произошла.

Контора недавно учрежденного "Общества синтетического сахара", с капиталом
в полтора миллиона франков, занимала обширное помещение в первом этаже дома
№ 36 по бульвару Осман.

В этой конторе обращал на себя внимание внушительных размеров сейф,
сконструированный по последнему слову техники.

Не успели учредить "Общество синтетического сахара", как в этот сейф в
присутствии. трех членов-учредителей были положены, ценные бумаги на сумму
примерно в миллион франков, а заодно конверт за сургучной печатью с
описанием способа изготовления синтетического сахара, автором которого был
инженер Моровский.

Чтобы открыть этот сейф, изготовленный фирмой Леруа по особому заказу ОСС,
необходимо было действовать одновременно тремя ключами. Каждый из трех
учредителей получил по одному ключу, которые владел и владеет поныне.

Но вчера, когда они вновь собрались в конторе, чтобы вынуть из сейфа
понадобившиеся им ценные бумаги, они, к великому изумлению, увидели, что он
пуст.

Никаких следов взлома. Следственные власти тщетно пытались обнаружить на
стали отпечатки пальцев.

Три учредителя ОСС - господа Моровский, Жермен Массар и Анри Лепрен -
категорически утверждают, что открывали сейф только один раз, в тот день,
когда прятали в него ценные бумаги и запечатанный конверт. С тех пор, по их
словам, никто из них не расставался. со своим ключом.

Конструктор сейфа, Жерар Леруа, уверяет, что такие три секретных замка не
открыть самому опытному злоумышленнику, даже с помощью наисовершеннейших
инструментов.

Началось расследование. Перед полицией встала чрезвычайно трудная задача,
осложненная еще и тем, что установить хотя бы приблизительно день кражи
оказалось совершенно невозможным.

Однако полиция напала на след. Поступили сведения, что с неделю назад в
Париже появился вор международного масштаба, связанный с амстердамской
шайкой аферистов, специализировавшейся на такого рода операциях.

Выследить вора пока не удалось.

Леборнь не отрывался от газет, он словно позабыл обо мне, хотя я изо всех
сил пытался привлечь его внимание своими домыслами. Тогда я решил
ознакомиться с приложенной к делу вырезкой из одного еженедельника,
который, не скрывая своей болтливости, охотно кое-что присочинял, не
брезгуя даже шантажом.

КТО ИЗ ТРЕХ ШУЛИНОВ САМЫЙ ЛОВНИЙ?

Периодическая печать уже сообщала о деле ОСС, но, по своему обыкновению,
постаралась сказать не все.

Мы дополним сообщение, дабы читатель убедился, что перед ним одна из
наиболее ловких афер, какую только можно себе представить.

Кроме того, газеты скрыли показания конструктора сейфа, господина Леруа,
который сообщил следователю то, что ему доверительно рассказал его
служащий, Жан-Батист Капель. старший монтер, установивший сейф на бульваре
Осман.

Несколько дней спустя после учреждения ОСС, когда пресловутые ценности уже
лежали б сейфе, на квартиру Канеля вечером, часов около десяти, явился один
из учредителей ОСС - Жермен Массар. Канелю он показался крайне
взволнованным.

Заверив монтера в том, что оба его компаньона уехали, один - в Марсель,
другой - за границу, Массар сказал, что ему срочно понадобились находящиеся
в сейфе ценные бумаги, а так как у него лишь один из трех ключей, то он
просит Канеля пойти с ним на бульвар Осман, чтобы помочь открыть сейф.

Монтер колебался. Мотивируя свой отказ, он сказал, что сделать этого не
может по техническим причинам.

Массар настаивал. Ничего не добившись, он ушел, предварительно попросив
монтера никому не говорить о его визите.

Капель недоумевал и решил все-таки рассказать об этом господину Леруа; тот
одобрил его поведение.

Следователь, надо думать, допросил и монтера, который не только повторил
сказанное, но даже добавил нечто более важное, о чем не счел нужным
уведомить своего хозяина.

А именно: на четвертый день после визита Массара на квартиру Канеля явился
в свою очередь второй учредитель ОСС - Анри Лепрен.

После длительного вступления он предложил Канелю пятьдесят тысяч франков,
если тот откроет ему сейф. Капель наотрез отказался, и Анри Лепрен, подобно
своему предшественнику, стал умолять монтера сохранить этот разговор в
тайне, причем пытался во что бы то ни стало вручить монтеру чек на десять
тысяч франков в оплату за молчание.

Монтер был непреклонен, и Лепрен ушел, оставив чек на столе.

Капель признался следователю, что не устоял перед искушением и на другой
день реализовал чек.

Из всего сказанного явствует, что дело это, в общем, не такое простое,
каким его хочет представить пресса.

Но это далеко не все!

Мы вправе утверждать, что в деле участвует еще и третий жулик, и это не кто
иной, как сам Моровский.

Моровский - русский эмигрант, никогда не был инженером и всего лишь год
проучился в Льежском университете.

В бытность свою в Льеже он за какие-то махинации чуть было не угодил в
тюрьму и поспешил уехать в Берлин, где ему пришла в голову идея
синтетического сахара. Моровский пытался заинтересовать кое-кого из
промышленников своим якобы исключительно важным открытием.

Однажды это ему почти удалось. Но во время опытов один из присутствовавших
инженеров изобличил мошенника.

Дело осталось без последствий, поскольку немецким промышленникам было
неловко признаться в том, что они попали впросак, доверившись аферисту.

Моровский не пал духом и лишь поспешил сменить арену деятельности.

В Париже он набрел на Массара и Лепрена, которые сразу же ухватились за
идею организации общества по использованию изобретения Моровского.

Не слишком доверяя друг другу, трое пройдох заказали для хранения ценных
бумаг сейф с тройным замком и поделили между собой ключи.

Кто же из трех жуликов самый ловкий? Кому из них удалось все-таки открыть
сейф?

Что хранилось в этом сейфе?

Какие ценности вложили в это дело Массар и Лепрен?

Не нам разоблачать афериста.

В заключение мы можем лишь повторить вопрос: кто же из трех жуликов самый
ловкий?

К материалам следствия, кроме фотографий сейфа, трех замков и ключей, был
приложен план помещения, занимаемого ОСС на бульваре Осман.

- Ну, что вы об этом думаете? - спросил Жозеф Леборнь, не отрываясь от
чтения.

- По-видимому, в этом деле участвовал грабитель. Леборнь пожал плечами и
встал.

- Представляете ли вы себе, что такое сейф? Тогда я должен передать вам то,
что сказал мне по телефону один из наших видных инженеров, господин Леруа:
"Сейф не взломан. В данном случае не был применен ни один из классических
приемов взлома. Сейф просто-напросто открыли изготовленными для него
ключами".

- Как, по-вашему, сведения, которые сообщил еженедельник о Моровском,
достоверны?

- Безусловно. Он, по-видимому, отъявленный жулик - специалист по фальшивым
изобретениям.

- А Массар?

- Человек с темным прошлым.

- А Лепрен?

- Бывалый жулик.

- Как вы считаете, легко было проникнуть ночью в контору?

- Не труднее, чем в любое другое помещение: для злоумышленника открыть
дверь проще простого.

- Ну, а привратница?

- Тянет за веревку, как все привратницы, и спросонья не слышит, какую
фамилию ей назвал вошедший.

- А между собой эти жулики ладили?

- Притворно улыбались, но друг другу не доверяли.

- А сейчас?

- Сейчас каждый валит вину на другого. Массар и Лепрен вполне правдоподобно
объяснили свои действия в отношении Канеля. Оба утверждают, что
заинтригованные странным поведением Моровского, который все время
откладывал опыты, захотели убедиться в содержимом загадочного конверта.

- Что говорит Моровский?

- Что он жертва своих компаньонов, которым не терпелось поскорее забрать из
сейфа ценные бумаги.

- Почему они так торопились?

- Да потому, что, по словам Моровского, эти бумаги не представляли никакой
ценности. Оба мошенника, разыграв комедию с анонимным обществом, попросту
хотели украсть его изобретение. Причем сами они положили в сейф "дутые
ценности", как говорят биржевики. Им бы только узнать способ изготовления
синтетического сахара, и они либо воспользовались бы им сами, либо
перепродали его.

- Следователь в этом разобрался?

- Он лишился сна. Вернее, не спал до вчерашнего дня.

- До вчерашнего дня?

- Иными словами, до того дня, когда я доискался истины.

В деле оказалась также копия письма:

Дорогой господин Капель! Отнесите следователю по делу ОСС бумаги, не
имеющие никакой ценности, а заодно и конверт, с которым вы не знаете, как
поступить. В нем нет ничего, кроме чистой бумаги. Мне кажется, я не
ошибаюсь, считая, что вас даже не потревожат по этому делу, ибо предпочтут
замять эту нелепую историю. Говорите правду, только правду.

- И Канель сказал?

- Разумеется! Что уж тут было скрывать! Хорошо зная секреты большинства
парижских сейфов, он, как человек честный, ни разу даже и не подумал
воспользоваться этим. Но вот совладельцы одного из таких сейфов неожиданно
приходят к нему домой и пытаются соблазнить его деньгами. Один из них даже
предлагает Канелю пятьдесят тысяч франков. Мысль монтера заработала. Отныне
он думает только о сейфе, где, по-видимому, хранится целое состояние. Он
сам изготовляет ключи по образцу тех, что были сделаны им в свое время, и
отправляется ночью в контору на бульваре Осман. Но кража не приносит ему ни
сантима.

- А ценные бумаги?

- Ничего не стоят, как и предполагал Моровский. Ну и компания, доложу я
вам! Один кладет в сейф описание несуществующего способа изготовления
синтетического сахара. Другой-пачку простои бумаги того сорта, что
продается на вес! Теперь каждый думает лишь о том, как бы изъять из этого
проклятого сейфа то, что он туда спрятал,- лишь бы не обнаружился его
подлог.

- А вы все-таки заподозрили Канеля? - спросил я.

- Неужели вы думаете, что эти трое, каждый в отдельности и все, вместе
взятые, не догадались бы симулировать обыкновенную кражу со взломом?
Беспорядок в конторе, выломанная входная дверь и тому подобное послужили бы
верной уликой. Учредителей ОСС даже и не заподозрили бы... И в ответе был
бы один лишь бедняга Канель.

                      --------------------------------

[1] Литературный персонаж.




Источник

OCR Красно

Жорж Сименон. Показания мальчика из церковного хора.

                                  [Image]

Глава I
ДВА УДАРА КОЛОКОЛА

Моросил холодный дождь. Было темно. В половине шестого из казармы, стоявшей
в самом конце улицы, донеслись звуки трубы, послышался топот лошадей,
тянувшихся на водопой, а в одном из окон соседнего дома вспыхнуло светлое
треугольное пятно: кто-нибудь тут вставал спозаранку, а может быть, свет
зажег больной после бессонной ночи.

Ну, а вся улица - тихая, широкая, недавно застроенная чуть ли не
одинаковыми домами - еще спала. Квартал был новый, заселенный самыми
обычными мирными обывателями - чиновниками, коммивояжерами, мелкими рантье,
скромными вдовами.

Мегрэ поднял воротник пальто и прижался к стене у самых ворот школы;
покуривая трубку и положив на ладонь часы, он ждал.

Ровно без четверти шесть с приходской церкви, высившейся позади, раздался
перезвон колоколов. Из слов мальчишки Мегрэ знал, что это "первый удар"
колокола, призывающий к шестичасовой мессе.

Колокольный звон все еще плыл в сыром воздухе, когда Мегрэ почувствовал,
вернее, догадался, что в доме напротив надсадно задребезжал будильник.
Через секунду он смолк. Должно быть, мальчик, лежа в теплой постели,
протянул руку и на ощупь нажал кнопку будильника.

Не прошло и минуты, как осветилось окно на третьем этаже.

Все происходило именно так, как рассказывал мальчик: весь дом спал, а он
осторожно, стараясь не шуметь, вставал первым. Сейчас, вероятно, он уже
оделся, натянул носки и, ополоснув водой лицо и руки, наскоро причесался, а
потом... Потом...

- Я тащу башмаки в руке по лестнице,- заявил он Мегрэ,- и только внизу
надеваю, чтобы не разбудить родителей.

Так все и шло изо дня в день, зимой и летом, вот уже почти два года, с той
поры, как Жюстен стал петь во время шестичасовой мессы в больнице.

Он утверждал:

- Больничные часы вечно отстают от приходских на три-четыре минуты.

Теперь комиссар убедился в этом. Вчера инспекторы опергруппы Сыскной
полиции, к которой он был прикомандирован несколько месяцев назад, лишь
пожимали плечами, выслушивая рассказ Жюстена обо всех этих мелочах, в
частности-о "первом", а потом о "втором" ударе колокола.

Мегрэ долгое время сам был певчим. Потому-то он тогда и не улыбнулся.

Итак, на колокольне приходской церкви пробило без четверти шесть... Тут же
задребезжал будильник, а немного погодя из больничной церкви донесся
мелодичный серебристый звон, похожий на звон монастырских колоколов.

Комиссар все еще держал на ладони часы. Мальчик потратил на одевание
немногим больше четырех минут. Свет в окне погас. Должно быть, Жюстен
ощупью спустился по лестнице, чтобы не разбудить родителей, затем присел на
последней ступеньке, надел башмаки и снял пальто с бамбуковой вешалки, что
стояла в коридоре справа.

Потом отворил дверь и, бесшумно закрыв ее, вышел на улицу. Вот он тревожно
озирается по сторонам... Увидев четкий силуэт, узнает комиссара, который
подходит к нему, н говорят:

- А я боялся, что вы не придете.

И устремляется вперед. Светловолосому, худому мальчишке лет двенадцать, но
уже чувствуется, что он упрям и своеволен.

- Вам хочется, чтоб я проделал то же самое, что делаю каждое утро, верно? Я
хожу всегда быстро и считаю минуты, чтоб не опоздать. Кроме того, сейчас,
зимой, совсем темно и мне страшно. Через месяц станет посветлее...

Он свернул направо, вышел на тихую и еще сонную улицу, которая была куда
короче, чем первая, и упиралась в круглую площадь, обсаженную старыми
вязами. По диагонали ее пересекали рельсы трамвая.

Мегрэ невольно подмечал все детали, напоминающие ему детство. Во-первых,
мальчик шел по самому краю тротуара - боялся, как бы кто-нибудь не выскочил
из темного угла. Во-вторых, проходя по площади, он обходил стороной
деревья: ведь за их стволами мог прятаться человек...

В общем, мальчишка трусом не был - недаром вот уже две зимы он каждое утро
совсем один, в любую погоду - сквозь густой туман или во мраке безлунной
ночи,- бежал по той же самой безлюдной дороге.

- Когда дойдем до середины улицы Святой Катерины, вы услышите второй удар
колокола в приходской церкви.

- Когда проходит первый трамвай?

- В шесть часов. Видел его всего два-три раза, когда опаздывал. Один раз
будильник не прозвенел. Ну, а еще раз потому, что опять заснул. Теперь-то я
сразу вскакиваю, как только он зазвенит.

Худенькое бледное лицо под моросящим ночным дождем, вдумчивый и чуть-чуть
тревожный взгляд.

- С хором покончено... Сегодня я иду туда только по вашей просьбе...

Они свернули налево и направились по улице Святой Катерины, где, как и на
всех улицах квартала, через каждые пятьдесят метров высился одинокий
фонарь. Возле каждого фонаря поблескивала лужа. И мальчик бессознательно
шагал прямо по лужам-должно быть, так было безопаснее. Из казармы то и дело
доносился глухой шум. Кое-где засветились окна. Порой какой-нибудь прохожий
торопливо переходил улицу: видно, спешил на работу.

- Когда вы подошли к углу улицы, вы ничего не заметили?

В показаниях мальчишки это было самое уязвимое место: ведь улица Святой
Катерины была прямой, пустынной, фонари тянулись, как по веревке, и
разгоняли предутренний сумрак. Сразу можно было заметить- хоть за сто
метров - двух людей, затеявших драку.

- Может, я и не смотрел вперед. Наверно, разговаривал сам с собой. Так со
мной случается... Утром иду и потихоньку разговариваю сам с собой... Я
собирался кое-что попросить у матери потом, дома, ну и... повторял то, что
хотел ей сказать...

- А что же вы хотели попросить?

- Знаете, я давно мечтаю о велосипеде... Уже триста франков скопил на
мессах...

Странно, но Мегрэ вдруг показалось, что мальчик старается идти подальше от
домов - он даже сошел на мостовую, а потом снова зашагал по тротуару.

- Вот здесь... смотрите... А вот и второй удар колокола в приходской
церкви...

И Мегрэ, не боясь показаться смешным, попытался понять и проникнуть в тот
мир, которым каждое утро жил Жюстен.

- Наверно, я поднял голову. Знаете, так бывает, когда бежишь, не глядя
перед собой, и вдруг упрешься в стену... Все произошло как раз на этом
месте... Вот здесь...- показал он на тротуар.- Сначала я увидел человека -
он лежал, вытянувшись во весь рост, и показался мне таким громадным, что я
готов поклясться - он занимал весь тротуар.

Жюстен, конечно, ошибся - ведь тротуар был по крайней мере в два с
половиной метра шириной.

- Точно не знаю, что я сделал... Должно быть, отскочил в сторону... Но
сразу не убежал. Знаете отчего? Я увидел, что у него в груди торчит нож со
здоровенной рукояткой из темной кости. Я ее заметил, потому что у дяди Анри
почти такой же нож и он говорит, что рукоятка сделана из оленьего рога.
Наверняка этот человек был уже мертв...

- Почему вы так думаете?

- Не знаю. У него был вид мертвеца.

- Глаза были закрыты?

- Глаз я не заметил. Ей-богу, больше я ничего не знаю... Но такое было у
меня чувство, что он мертв... Правда, это быстро прошло, как я вам уже
сказал вчера в вашем комиссариате. Вчера меня заставляли повторять одно и
то же столько раз, что я больше ни слова не скажу. Да мне и не верят...

- А что же другой человек?

- Я поднял голову и увидел, что чуть подальше, пожалуй так метрах в пяти,
кто-то стоит. У этого типа были очень светлые глаза. Он взглянул на меня и
бросился бежать. Это был убийца...

- Как вы это узнали?

- Потому что он бросился бежать со всех ног.

- В каком направлении?

- Так вот, все прямо...

- Значит, в сторону казармы?

- Ну да...

Действительно, Жюстена накануне допрашивали по крайней мере раз десять.
Больше того, до прихода Мегрэ инспекторы превратили допрос в какую-то
своеобразную игру. Однако он ни разу не сбился в своих показаниях.

- А что вы сделали дальше?

- Тоже бросился бежать. Это трудно объяснить. Мне кажется... когда я
увидал, что он убегает, я испугался... и тогда тоже пустился бежать...

- В противоположном направлении?

- Да...

- Вам не пришло в голову позвать на помощь?

- Нет... Я очень испугался. Особенно я боялся, как бы меня не подвели ноги
- они у меня просто отнимались. Я добежал почти до площади Конгресса, а
потом рванул по другой улице, которая тоже ведет к больнице, так что
получился крюк.

- Ладно, пойдем дальше.

Снова раздался мелодичный перезвон колоколов больничной церкви. Пройдя
метров пятьдесят, они остановились на перекрестке; слева тянулась стена с
узкими бойницами - там были казармы, направо высился огромный
полуосвещенный портал, а на нем вырисовывался циферблат часов.

Было без трех минут шесть.

- Опаздываю на минуту. Вчера, однако, я пришел вовремя, но как я несся!

На двери из мореного дуба висел тяжелый молоток. Приподняв его, Жюстен
ударил им в дверь, и будто гром прокатился по улице. Подбежал привратник в
домашних туфлях, приоткрыл ворота, пропустил Жюстена, но преградил дорогу
Мегрэ, подозрительно оглядывая его.

- А это кто?

- Полиция.

- Предъявите документ.

Миновав ворота и еще одну дверь, они очутились в большом дворе; вокруг
громоздились больничные постройки. Вдалеке, в утренней мгле, белели чепцы
сестер-монахинь, направлявшихся в церковь.

- Почему вчера вы ничего не сказали привратнику?

- Не знаю... Торопился туда...

Мегрэ отлично его понимал. Действительно, что скажешь недоверчивому,
несговорчивому привратнику? Ясно, мальчик поспешил в ризницу.

- Вы войдете со мной?

- Да.

В церкви было тепло и уютно. Больные в светло-серых халатах - кто с
забинтованной головой, кто в лубках на перевязи, кто с костылями - уже
сидели на скамьях, поставленных рядами. Сестры-монахини, расположившиеся на
хорах, составляли какую-то одноликую массу и, словно охваченные религиозным
экстазом, низко склоняли головы в белых чепцах.

- Пойдемте за мной.

Им пришлось подняться на несколько ступеней и пройти мимо алтаря, где уже
мерцали свечи. Справа находилась ризница из темного дерева; высокий,
изможденный священник уже надел почти все облачение; стихарь из тонких
кружев ждал маленького певчего; рядом стояла сестра-монахиня.

Вот здесь, именно в этом месте, вчера, задыхаясь, с подкосившимися ногами,
остановился Жюстен. Вот здесь он крикнул:

"Сейчас на улице Святой Катерины убили человека!"

Маленькие деревянные часы показывали ровно шесть часов - колокола вновь
зазвонили. Жюстен сказал сестре, подававшей ему стихарь:

- Это комиссар полиции...

И Мегрэ остался, а мальчик взбежал по ступеням к алтарю.

- Жюстен очень набожный мальчик, он ни разу нам не соврал,- рассказывала
Мегрэ сестра-монахиня, ведавшая ризницей.- Случалось, он не приходил на
мессу... Он мог бы сказать, что был болен... Ом же откровенно признавался,
что у него не хватило духа подняться спозаранку в такой холод или что ему
приснился плохой сон и он не выспался...

А священник, только что отслуживший обедню, посмотрел на комиссара своими
светлыми стеклянными глазами святого:

- Почему вы думаете, что мальчик выдумал всю эту историю?

...Теперь Мегрэ знал, какие события разыгрались накануне в ризнице. Жюстен,
стуча зубами, исчерпав все доводы, был в нервном припадке... Но запаздывать
с обедней нельзя, и сестра-монахиня из ризницы, предупредив старшую,
заменила Жюстена.

И только минут через десять старшая сестра догадалась позвонить в полицию.
Конечно, надо было бы сразу же приехать в церковь, ибо все почувствовали -
что-то произошло. Но дежурный сержант ничего не мог понять.

- Какая старшая сестра? Старшая над чем?

Тихо и неторопливо-как говорят в монастырях- ему снова сказали, что на
улице Святой Катерины совершено преступление. Однако прибывшие агенты
ничего не нашли - ни жертвы, ни преступника...

В половине девятого утра Жюстен, будто ничего и не случилось, пришел, как
обычно, в школу, а уже в половине десятого в класс ввалился приземистый,
кряжистый человек, по виду боксер. Это был инспектор Бессон, известный
своей грубостью.

Бедный мальчуган! Добрых два часа его допрашивали в мрачном здании
комиссариата, где невозможно было продохнуть от табачного дыма - вытяжка
почему-то не действовала. Причем допрашивали его не как свидетеля, а как
обвиняемого.

Все три инспектора - Бессон, Тиберж и Валлен - по очереди старались
засадить его под арест, пытаясь добиться хоть каких-то расхождений в его
свидетельских показаниях. В довершение всего за сыном явилась мать. Она
сидела в приемной вся в слезах и, всхлипывая, повторяла без конца:

- Мы честные люди и никогда не имели дела с полицией.

Мегрэ, проработавший почти всю ночь, приехал в комиссариат только к
одиннадцати.

- Что здесь творится? - спросил он, увидя голенастого, нахохлившегося
Жюстена. Он не плакал, только лихорадочно поводил глазами.

- Парень хочет оставить нас в дураках. Издевается над нами. Настаивает,
будто видел на улице труп и даже убийцу, убежавшего при его приближении.
Однако четыре минуты спустя по той же улице прошел трамваи, и кондуктор
ничего не заметил... На улице-полнейший порядок и никто ничего не слыхал...
Наконец, когда через четверть часа на место происшествия прибыла полиция,
оповещенная какой-то сестрой, на тротуаре ничего не было - ни единого
пятнышка крови...

- Зайдите ко мне в кабинет, дружок. И Мегрэ оказался первым в тот день, кто
не назвал Жюстена на "ты". Первым он обошелся с ним не как с фантазером и
упрямцем, а как с маленьким мужчиной, Он заставил его пересказать всю
историю и держался спокойно, просто, не перебивая рассказа и не делая
замечаний.

- Вы будете по-прежнему прислуживать в церкви?

- Нет. Больше я не буду туда ходить. Очень уж страшно...

А ведь это, право, была большая жертва. Конечно, мальчуган был набожен. И
он вкушал поэзию первой мессы в таинственной тишине храма. Но, кроме того,
за каждую обедню ему платили,- правда, пустяки, но вполне достаточно, чтобы
скопить немного денег. Ведь ему так хотелось иметь велосипед, а родители не
могли сделать такой роскошный подарок.

- Я попросил бы вас еще разок сходить туда завтра утром.

- Да я побоюсь пройти той же дорогой...

- Пойдем вместе. Я подожду вас около вашего дома. Скажите, вы сможете
проделать все точно, как и в тот день?

Вот почему так и случилось, что Мегрэ в семь утра вышел из ворот больницы,
раздумывая, как ехать - трамваем или машиной.

С сине-зеленого неба сыпался пронизывающий ледяной дождь. Несколько
прохожих брели вдоль домов, подняв воротники пальто и сунув руки в карманы.
Лавочники поднимали ставни витрин. То был самый заурядный, спокойный
квартал, какой только можно себе представить.

И именно здесь, в этом квартале, какой-то проходимец, хулиган ранним утром
напал на прохожего, обобрал его и всадил ему нож в грудь,- именно здесь
случилось чрезвычайное происшествие. По словам мальчика, убийца убежал при
его приближении и было тогда якобы без пяти шесть.

В шесть часов прошел первый трамвай, и кондуктор утверждает, что он ничего
не видел. Возможно, он был рассеян или засмотрелся в другую сторону. Но
ведь пять минут седьмого агенты, завершавшие ночной обход, проходили по
тому же тротуару и тоже ничего не приметили.

В семь или в восемь минут седьмого капитан кавалерии, живущий в одном из
трех домов, указанных Жюстеном, вышел из дому и направился в казармы.

Он также ничего не видел. Наконец, двадцать минут седьмого моторизованный
наряд полиции, высланный комиссариатом квартала, не нашел и следа жертвы.

А вдруг в этот минутный разрыв тело погрузили в легковую машину или в
грузовик?.. Мегрэ не спеша, хладнокровно перебирал в уме всевозможные
гипотезы и отбрасывал все, что казалось ему неверным. Кстати говоря, в доме
номер сорок два жила больная женщина. Муж ее бодрствовал всю ночь. Его
слова кое-что подтверждали:

- Мы слышим все, что происходит на улице, и я невольно все замечаю, потому
что жена очень больна и вздрагивает при малейшем шуме. Постойте... Только
она заснула, ее разбудил трамвай. Утверждаю, что ни одна машина не
проезжала по улице раньше семи. Первой была та, что забирает мусорные ящики.

- А больше вы ничего не слышали?

- Кто-то пробежал.

- До трамвая?

- Да, потому что жена спала, а я как раз в эту минуту собирался приготовить
кофе на плитке.

- Бежал один?

- Пожалуй, скорее, бежали двое...

- Не скажете, в каком направлении?

- Шторы были опущены... Они скрипят, когда их раздвигаешь, поэтому я и не
взглянул.

То был единственный свидетель, показывавший в пользу Жюстена. В двухстах
метрах отсюда находился полицейский пост, но дежурный агент не видел машины.

Можно ли допустить, что убийца, убежав, через несколько минут вернулся за
своей жертвой и унес ее, но привлекая ничьего внимания?

Досаднее всего то, что появился новый свидетель, который только пожимает
плечами, когда ему говорят об истории с мальчиком. Место, которое указал
Жюстен, находилось как раз напротив дома шестьдесят один. Инспектор Тиберж
побывал там накануне, а Мегрэ, который никогда и ничего не оставлял
непроверенным, теперь, в свою очередь, позвонил в дверь. Было лишь четверть
восьмого, но комиссар решил, что сюда можно явиться и в такой ранний час.

Усатая старуха, приоткрыв дверной глазок и расспросив Мегрэ с пристрастием,
впустила его в квартиру, где приятно пахло свежим кофе.

- Пойду узнаю, сможет ли вас принять господин судья...

Весь дом занимал судья в отставке, живший па ренту. Жил он один, если не
считать служанки. В комнате, выходившей окнами на улицу-должно быть,
гостиной,- послышалось шушуканье, потом старуха вернулась и сердито бросила:

- Входите... да ноги вытирайте, пожалуйста, вы ведь не в конюшне.

Нет, это не была гостиная, а довольно большая комната, смахивающая и на
спальню, и на рабочий кабинет, и на библиотеку, и, пожалуй, на сарай,
потому что здесь были свалены в кучу самые неожиданные предметы.

- Вы пришли за трупом? -с издевкой спросил кто-то, и комиссар даже отпрянул.

Голос доносился со стороны камина - около него, в глубоком кресле, сидел
высохший старик. Ноги его были закутаны пледом.

- Снимайте пальто. Я очень люблю тепло, а вы здесь долго не вытерпите.

И в самом деле: старик держал каминные щипцы, которыми он орудовал,
умудряясь извлекать из поленьев яркое пламя.

- А я-то думал, что с моих времен полиция усовершенствовалась и научилась
остерегаться свидетельских показаний детей. Дети и девушки - вот самые
опасные свидетели, и когда я был судьей...

Он был одет в теплый халат, и, хоть в комнате было жарко, шея его была
обмотана широким шарфом.

- Итак, напротив моего дома, говорят, совершилось преступление. Не правда
ли?.. А вы, если не ошибаюсь, знаменитый комиссар Мегрэ, которого послали в
наш город для реорганизации оперативной группы? - проскрипел старикашка.

Весь он был какой-то озлобленный, неприятный, полный едкой иронии и
вдобавок вел себя крайне вызывающе.

- Итак, милейший комиссар, вы обвиняете меня в заговоре с убийцей, и я с
глубочайшим сожалением сообщаю вам, как я вчера уже сказал вашему молодому
инспектору, что вы на ложном пути. Вам, конечно, известно, что старики спят
мало, что есть даже люди, которые всю жизнь очень мало спят... Так было с
Эразмом[1] и с господином, известным под именем Вольтер[2].

И он с явным удовольствием посмотрел на полки, забитые книгами и
поднимавшиеся до самого потолка.

- Так было со многими, да, впрочем, откуда вам знать... Короче говоря, в
течение последних пятнадцати лет я сплю ночью не больше трех часов и вот
уже десять лет с лишним, как ноги отказались служить мне... Впрочем, мне и
ходить-то некуда. День и ночь торчу я в этой комнате, окна которой, как вы
можете убедиться, выходят прямо на улицу. С четырех часов утра я уже сижу в
кресле, с ясной головой, поверьте мне. Я мог бы даже показать вам книгу,
которую я вчера утром штудировал... Впрочем, речь в ней шла о греческом
философе, а это, полагаю, вас мало интересует. И если бы событие, вроде
того, о котором рассказывает вам мальчишка, наделенный весьма живым
воображением, произошло под моим окном, уверяю вас, я бы это заметил...
Ноги у меня, как я уже говорил, не те, что прежде... Но на слух я пока не
жалуюсь... Наконец, я от природы довольно любопытен и интересуюсь всем, что
творится на улице, и, если вам угодно, могу в точности указать время, когда
каждый продавец проходит мимо моего окна, направляясь в лавку.

И он с торжествующей улыбкой смотрел на Мегрэ.

- В таком случае, вы, разумеется, слышите, как Жюстен проходит мимо вашего
окна? - спросил комиссар с ангельской кротостью.

- Ну конечно.

- Видите и слышите?

- Не понимаю!

- В течение полугода, а пожалуй, и больше в шесть часов утра уже светло...
Ведь мальчик - как летом, так и зимой - поет в церковном хоре с шести часов
утра...

- Я видел, как он проходит мимо.

- Отлично! И поскольку дело касается события ежедневного и регулярного, как
первый трамваи, вы несомненно должны были обратить на это внимание.

- Что вы хотите этим сказать?

- А то, что, например, если заводской гудок ревет ежедневно в один и тот же
час или один и тот же человек проходит перед вашими окнами с точностью
часов, то вы, естественно, говорите себе: "Ага, сейчас столько-то времени".
А если в положенный час гудок молчит, то вы отмечаете: "Сегодня
воскресенье". А если человек не пройдет, вы говорите: "Что-то с ним
случилось, уж не заболел ли?"

Судья смотрел на Мегрэ маленькими, живыми и коварными глазками, явно
намереваясь позлить или проучить его.

- Все это я знаю...- пробурчал он, похрустывая иссохшими пальцами.- Я был
судьей, еще когда вы под стол пешком ходили.

- Когда певчий проходил...

- Я слышал его шаги. Вы хотите, чтобы я признал именно это?

- А если он не проходил?

- Могло случиться и так. Но могло быть и иначе.

- А вчера?

Может быть, Мегрэ ошибался? Но ему показалось, что старый судья насупился и
что на лице его застыла почти неуловимая злобная гримаса. Разве старики не
сердятся, как дети? Разве не находит на них такое же ребячливое упрямство?

- Вчера?

- Да, вчера.

Вопрос повторяют, чтобы выиграть время и принять решение.

- Я ничего не заметил.

- Ни того, что он прошел мимо.

- Нет...

- Ни того, что не проходил?..

- Нет...

В одном случае из двух он лгал - для Мегрэ это было ясно. Он продолжал
допытываться:

- Никто не пробегал мимо ваших окон?

- Нет.

На этот раз тон был уверенный: старик не лгал.

- Вы не слышали никакого необычного шума?

- Нет.

Все то же решительное и как будто торжествующее "нет".

- Ни шагов, ни шума, какой слышишь, когда человек падает, ни хрипа?

- Ровно ничего.

- Благодарю вас.

- Не за что.

- Зная, что вы были судьей, я, разумеется, не спрашиваю вас, готовы ли вы
повторить сказанное под присягой.

- Когда вам угодно,- с каким-то радостным нетерпением заявил старик.

- Прошу извинить за беспокойство, господин судья.

- Желаю вам успеха в расследовании, господин комиссар.

Старуха явно подслушивала за дверью; она стояла на пороге и, проводив
комиссара, закрыла за ним дверь.

В эту минуту, окунувшись в повседневную жизнь мирной улицы, Мегрэ испытывал
странное чувство. Ему казалось, будто его мистифицировали, и в то же время
он поклялся бы, что судья солгал ему только раз - промолчав.

И вместе с тем ему временами чудилось, что он близок к разрешению
необычайно странной, трудноуловимой и неожиданной загадки, что для этого
надо сделать лишь ничтожное усилие, но сделать его он-увы!-не может. И
снова вспоминался мальчишка, и снова возникал перед глазами сморщенный
старик. Что же их связывало?..

Потом, неторопливо набив трубку, он направился домой.

Глава II
ОТВАР МАДАМ МЕГРЭ И ТРУБКА КОМИССАРА

Ворох простынь и одеял зашевелился, высунулась рука, и на подушке появилось
красное потное лицо - лицо комиссара Мегрэ.

- Дай-ка мне термометр! - буркнул он.

Госпожа Мегрэ склонилась над шитьем, приоткрыв оконную штору и пытаясь
что-то разглядеть в потемках. Она со вздохом встала и повернула выключатель.

- Я думала, ты спишь. Ведь не прошло и получаса, как ты измерял температуру.

Зная по опыту, что возражать бесполезно, она встряхнула градусник и сунула
ему в рот.

Однако он успел спросить:

- Никто не приходил?

- Ты бы услышал. Ведь ты же не спал.

Видимо, на несколько минут он все же задремал. И разбудил его проклятый
бесконечный перезвон, вырвавший его из оцепенения.

Жили они теперь не у себя дома, не в Париже, а в провинциальном городе.
Мегрэ предстояло пробыть здесь не меньше полугода, и госпожа Мегрэ не могла
допустить, чтобы муж питался в ресторанах, поэтому недолго думая
последовала за ним. Вот тогда-то они сняли меблированную квартиру в верхней
части города.

Обои в цветочках, громоздкая мебель, скрипучая кровать. Зато их соблазнила
эта тихая улочка, где, по словам хозяйки госпожи Данс, не пробежит и кошка.
Правда, госпожа Данс забыла добавить, что первый этаж был занят молочной и
поэтому тяжелый запах сыра царил во всем доме.

Не сказала она и о том, что дверь молочной снабжена была не звонком или
колокольчиком, а каким-то хитрым аппаратом из металлических трубок, который
всякий раз - стоило открыть дверь - издавал протяжно-унылый перезвон. Мегрэ
узнал об этом только сейчас, когда днем остался дома.

- Сколько? Тридцать восемь и пять?

- Сейчас у тебя тридцать восемь и восемь...

- А вечером будет тридцать девять.

Мегрэ был в ярости. Он злился всякий раз, когда болел, и сейчас мрачно
посматривал на госпожу Мегрэ: ведь она ни за что не выйдет из комнаты, а
ему так хотелось бы выкурить трубочку.

Дождь все лил и лил, мелкий, моросящий дождь, что тихо и тоскливо стучит в
окошко, создавая впечатление, будто живешь в каком-то аквариуме. Лампочка
без абажура, висящая на длинном шнуре, заливала комнату ярким светом. И
нетрудно было представить себе бесконечные пустынные улицы, освещенные окна
домов, людей, метавшихся из угла в угол, словно рыбки в аквариумах.

- Ты сейчас выпьешь еще чашку отвара... Это, вероятно, была уже десятая,
считая с полудня. Теперь ему снова нужно было хорошенько пропотеть, чтобы
простыни превратились чуть ли не в компресс. Он подхватил грипп в то
холодное утро, когда ждал Жюстена у школы, а может- тогда, когда блуждал по
улицам. Вернувшись в десятом часу в свой кабинет и машинально помешивая
угли в камине, он почувствовал озноб. Затем бросило в жар. Брови
покалывало. Поглядев на себя в огрызок зеркала, висевший в туалете, он
увидел перед собой большие блестящие глаза.

Да и трубка не имела обычного вкуса, а это было плохим признаком.

- Скажите, Бессон, вы могли бы продолжить следствие по делу певчего, если я
случайно не приду после полудня?

И Бессон, воображающий, что он хитрее других, ответил:

- Неужели, шеф, вы думаете, что можно всерьез говорить о каком-то деле
певчего? Да хороший следователь давным-давно поставил бы на нем точку!

- И тем не менее вы будете наблюдать за улицей Святой Катерины. Поручите
это своим агентам, ну хотя бы Валлену...

- На тот случай, если труп вдруг объявится прямо перед домом судьи?

Мегрэ чувствовал себя скверно, спорить не стал и с трудом отдал последние
распоряжения.

- Составьте для меня список обитателей этой улицы. Это нетрудно сделать...
улица не длинная.

- Допрашивать опять мальчишку?

- Нет...

...И вот сейчас его снова окатила горячая волна. Он чувствовал, как по телу
бегут капли пота; есть не хотелось, клонило ко сну, но заснуть мешал
бесконечный раздражающий перезвон медных трубок в молочной.

Он был в отчаянии: разве можно сейчас болеть! Раздражало и то, что госпожа
Мегрэ неотступно стерегла его, не разрешая выкурить трубку. Хоть бы на
минутку сходила в аптеку за лекарствами! Но она, конечно, уже запаслась
всем необходимым.

Да, он был в отчаянии и все же иногда, закрывая глаза, чуть ли не с
наслаждением испытывал какую-то необычную легкость и, забывая о грузе лет,
предавался давним ощущениям, пережитым когда-то в детстве.

И будто вновь видел юного Жюстена, его бледное, но решительное лицо. Все
возникающие перед ним образы - расплывчатые и нечеткие - не были связаны с
повседневными делами и, однако, чем-то настойчиво напоминали о настоящем.
Странно, но он мог бы, например, описать почти в точности комнату Жюстена,
хотя никогда ее и не видел,- железную кровать, будильник на ночном столике.
Вот мальчик протягивает руку, бесшумно одевается... Все его движения
отработаны до автоматизма...

А вот и первый удар колокола - значит, уже без четверти шесть... Нужно
вставать... А вот и далекий звон из больничной церкви... Внизу, у лестницы,
мальчик натягивает башмаки, приотворяет дверь, и в лицо бьет холодное
дыхание утреннего города.

- Знаешь, мадам Мегрэ, он никогда не читал детективных романов.

В шутку они как-то - уже давно - стали называть друг друга по фамилии -
Мегрэ и мадам Мегрэ, привыкли к этому и, пожалуй, даже забыли, что у них,
как у всех, есть имена.

- И газет не читает.

- Право, лучше бы ты заснул... Он уныло взглянул на трубку, лежащую на
черном мраморном камине, и закрыл глаза.

- Я долго расспрашивал о нем его мать... Она весьма достойная женщина, но
уж слишком волновалась...

- Спи.

Ненадолго он умолкал. Дыхание становилось ровнее. Можно было подумать, что
наконец он заснул.

- Она утверждала, что он ни разу не видел мертвеца... Детей обычно
избавляют от подобных зрелищ.

- Да какое это имеет значение?

- А он ведь мне говорил, что труп был длинный-предлинный и, казалось,
занимал весь тротуар... Всегда создается такое впечатление, когда видишь
мертвеца, лежащего на земле... Всякий раз мертвец кажется выше, длиннее,
чем живой... Понимаешь?

- Ну что ты беспокоишься! Бессон сам расследует это дело.

- Бессон не верит.

- Во что не верит?

- Что был мертвец...

- Хочешь, я потушу лампу?

Он воспротивился. Тогда она встала на стул и заслонила лампочку вощаной
бумагой, чтобы свет не бил в глаза.

- Постарайся заснуть хоть на часок, а потом выпьешь еще чашку отвара. Ты
плохо пропотел...

- Право, если б я сделал хоть маленькую затяжку...

- Да ты с ума сошел!

Она вышла на кухню - приготовить отвар из овощей, Слышно было, как она
шлепает по кухне в мягких комнатных туфлях. А ему почему-то все время
мерещилась улица Святой Катерины, ровные ряды фонарей.

- Судья утверждает, что якобы ничего не слышал...

- Что ты говоришь?

- Бьюсь об заклад, что они ненавидят друг друга... Из кухни раздался голос
госпожи Мегрэ:

- О ком ты говоришь? Ты же видишь, я занята...

- О судье и мальчишке-певчем... Они никогда не разговаривали, но я готов
поклясться, что они ненавидят друг друга. Знаешь, старики - особенно
одинокие - превращаются в детей... Жюстен каждое утро проходил мимо него, и
каждое утро старый судья сидел у окна. Он похож на сову...

- Не понимаю, что ты хочешь этим сказать. В проеме двери показалась госпожа
Мегрэ с дымящейся разливательной ложкой в руке.

- Постарайся вникнуть в мои слова... Судья говорит, будто ничего не слышал,
и я не могу, разумеется, заподозрить его во лжи - это слишком серьезно...

- Ну хорошо, хорошо. Постарайся не думать больше об этом.

- ...но утверждать не решился, слышал он шаги Жюстена вчера утром или нет.

- Может, он опять заснул...

- Нет. Лгать он не смеет, но нарочно не дает точного ответа. А жилец из
сорок второго дома, ухаживающий за больной женой, услышал, как по улице
бежали.

Мысль его, подхлестанная лихорадке, настойчиво и услужливо напоминала об
этой детали.

- Куда же делся труп? - резонно возразила госпожа Мегрэ.- Больше не думай о
мальчишке. Ведь Бессон знает свое дело - ты и сам не раз говорил об этом...

Не зная, что ей ответить, он закутался в одеяло, пытаясь заснуть, но стоило
ему смежить веки, как перед ним тотчас же встало лицо маленького певчего,
его худые ноги в черных носках.

- Тут что-то не так...

- Что ты говоришь? Что не так? Тебе плохо? Хочешь, я позову доктора?

Да нет, он думал все о том же, упорно возвращаясь к прежнему.

И снова он стоял у порога школы, и снова переходил площадь Конгресса...

- Вот здесь что-то неладно...

Прежде всего, судья ничего не слышал. И обвинить его в лжесвидетельстве
можно лишь в том случае, если будет твердая уверенность, что кто-то
действительно дрался под самыми его окнами, что какой-то человек
действительно пробежал по направлению к казарме, тогда как мальчик бросился
в противоположную сторону.

- Скажи-ка, мадам Мегрэ...

- Ну что?

- А что, если они оба побежали в одном и том же направлении?

Госпожа Мегрэ только вздыхала и снова бралась за шитье, слушая, словно по
обязанности, монолог, прерываемый хриплым дыханием.

- Прежде всего, это логичнее...

- Что - логичнее?

- Что оба побежали в одном и том же направлении. Но тогда они должны были
бежать отнюдь не к казармам... Выходит, мальчик преследовал убийцу? Нет.
Скорее всего, убийца преследовал мальчика. Ради чего? Ведь он же не убил
его. Ну хотя бы чтобы заставить его замолчать... Все равно мальчик
проговорился... Или помешать ему что-то рассказать, передать какие-то
подробности... Послушай, мадам Мегрэ...

- Что тебе?

- Знаю, ты, должно быть, откажешь, но это просто необходимо... Дай мне,
пожалуйста, трубку и табак. Право, я сделаю всего несколько затяжек. Мне
думается, что я вот-вот все пойму, если только не потеряю нить
рассуждении...

Она подошла к камину, взяла трубку и, вздохнув, решительно протянула ее
мужу:

- Я так и знала, что ты найдешь убедительную причину. Во всяком случае,
хочешь ты или нет, а вечером я сделаю тебе припарку...

И тут его осенило: в их квартире не было телефона, звонить приходилось из
молочной, где телефон висел как раз позади прилавка.

- Спустись, пожалуйста, вниз и позвони Бессону. Сейчас семь. Возможно, он
еще на месте. А если нет, звони в кафе "Центральное", где он всегда играет
в биллиард с Тибержем.

- Позвать его к нам?

- Да, и пусть принесет мне не весь список обитателей улицы Святой Катерины,
а только тех, что живут по левой стороне, и в частности на участке между
площадью Конгресса и домом судьи.

- Хорошо... Ты хоть, по крайней мере, не сбрасывай с себя одеяло.

Но стоило ей спуститься по лестнице, как он тотчас же соскочил с постели,
босиком бросился к кисету с табаком, набил трубку и, как ни в чем не
бывало, снова улегся на свое ложе.

Сквозь тонкий пол доносился смутный гул голосов, слышался голос госпожи
Мегрэ, говорившей по телефону, а он тем временем, несмотря на острую боль в
горле, с наслаждением курил, глубоко затягиваясь. Он смотрел на дождевые
потоки, струившиеся по черным стеклам, и вспоминал детство. Давным-давно он
вот так же болел гриппом и мать приносила ему в постель крем-брюле...

Наконец появилась госпожа Мегрэ и, переводя дух, бегло осмотрела комнату,
будто ожидая наткнуться на нечто недозволенное. О трубке она забыла и
думать...

- Он придет примерно через час.

- Придется попросить тебя еще об одной услуге, мадам Мегрэ... Сейчас ты
оденешься и...

Она метнула на него подозрительный взгляд.

- ...и сходишь к Жюстену, попросишь у его родителей позволения привести его
сюда. Будь с ним поласковее... Если я пошлю за ним кого-нибудь из
инспекторов, малыш насторожится, а характер у него, должен сказать, не из
мягких... Ты ему просто скажи, что я хочу поболтать с ним.

- А если мать решит сопровождать его?

- Настаивай на своем: матери не к чему присутствовать при нашем разговоре.

Мегрэ остался один. Ему было жарко. Из-под простыни торчала трубка, и под
потолком плавало легкое облачко дыма. Он закрывал глаза, и сейчас же -
снова и снова - перед ним возникал угол улицы Святой Катерины. И он больше
не был комиссаром Мегрэ, он превратился в мальчика-певчего... Каждое утро
он пробегал по одной и той же дороге в один и тот же час. А для храбрости
вполголоса разговаривал с самим собой.

Вот он обогнул угол улицы Святой Катерины...

"Мамочка, купи мне, пожалуйста, велосипед..."

Итак, мальчишка репетировал сцену, которую, вернувшись с обедни, хотел
разыграть перед матерью. И это было трудно, очень трудно... Хотелось найти
иной, более тонкий ход...

"Знаешь, мама, если б у меня был велосипед, я бы мог..."

Или так:

"Я уже скопил триста франков... Если ты одолжишь мне недостающую сумму,
которую я обещаю тебе вернуть - заработаю в церкви, я бы мог..."

Вот он и на углу улицы Святой Катерины... Через несколько секунд раздается
второй удар колокола приходской церкви. Стоит пробежать какие-нибудь
полтораста метров по темной и пустынной улице, как уже рядом внушительная
дверь больницы... Бегом... Скорее... Только мелькают блики света между
фонарями...

Мальчик сказал:

"Я поднял голову и увидел..."

В том-то и вся загвоздка. Судья живет почти посредине улицы, на полпути от
площади Конгресса к казармам. И он ничего не видел, ничего не слышал. Муж
больной женщины из сорок второго номера живет ближе к площади Конгресса, по
правую сторону улицы, и он слышал, как кто-то быстро бежал.

Однако через пять минут на тротуаре не оказалось ни трупа, ни раненого.
Никто не слышал шума машины - ни легковой, ни грузовой. Дежурные агенты,
делавшие обход, не приметили ничего необычного - ну, скажем, человека,
несущего на спине другого.

Температура, видимо, подскочила еще выше, но Мегрэ больше не хотелось
ставить градусник. Так было хорошо. Так было лучше. Слова рождали образы, а
образы становились неожиданно четкими и рельефными.

Совсем как в детстве, когда он бывал болен,- тогда ему казалось, что мать,
склонившись над ним, становится большой-пребольшой и не помещается в
комнате.

Да, да... конечно, тело лежало на тротуаре и казалось таким длинным, потому
что человек был мертв... И в груди его торчал нож с темной рукояткой...

А позади, в нескольких метрах, стоял другой - тот самый, у которого были
светлые, очень светлые глаза... И он бросился бежать...

Бежал он по направлению к казарме, а Жюстен удирал со всех ног в обратном
направлении.

- Так!

Что - так? Мегрэ произнес это слово вслух, будто в нем крылось решение
проблемы, будто оно само по себе приводило к решению проблемы. И Мегрэ, со
вкусом попыхивая трубкой, удовлетворенно улыбался.

Вот так же случается с пьяницами. Бывает, что они ясно представляют себе
подлинную сущность вещей, но, к сожалению, не в состоянии толком изложить
ее, и она вновь растворяется в каком-то тумане, стоит им только протрезветь.

Именно тут и кроется какая-то ложь. И Мегрэ, пышущий жаром, попытался
детально воссоздать всю картину.

- Нет, Жюстен не выдумал...

Его страх, смятение в то утро, когда он прибежал в больницу, не были
притворными. Не выдумал он и того, что тело, лежавшее на тротуаре, казалось
ему слишком длинным. К тому же есть и свидетель, слышавший, как он бежал.

А что сказал по этому поводу судья, язвительно ухмыляясь?

"Вы все еще доверяете свидетельским показаниям детей?"

Или что-то в этом роде. Именно судья и ошибается. Дети никогда не
выдумывают, потому что нельзя создать что-то из ничего. Правда всегда
строится на... на прочной основе, и дети, даже переиначив все на свой лад,
никогда ничего не выдумывают. Так...

Так! Снова удовлетворенное "так" - Мегрэ не раз и не два повторял это
словцо, будто поздравляя себя с победой.

На тротуаре лежало тело...

И, разумеется, поблизости стоял человек. Действительно ли у него светлые
глаза? Возможно, что и так.

Потом оба побежали.

Мегрэ готов был присягнуть, что старик судья не мог врать преднамеренно.

Жарко, душно! Пот заливал глаза. Тем не менее Мегрэ опять соскочил с
постели и успел снова набить трубку до возвращения госпожи Мегрэ. А раз уж
встал, то надо воспользоваться этим. И, открыв шкаф, он налил из бутылки
полный стакан рома и выпил. Ну и пусть подпрыгнет температура - ведь все
уже будет закончено!

Вот ведь здорово! Это вам не обычное расследование, а расследование,
произведенное в постели! Этого мадам Мегрэ оценить не способна.

Нет, судья не солгал, и тем не менее ему хотелось сыграть шутку с
мальчиком, которого он ненавидел, как ненавидят друг друга
мальчишки-сверстники.

Наверно, они уже шагают по улице... А вот уж поднимаются по лестнице...
Легкие, летящие шаги ребенка... Госпожа Мегрэ открывает дверь и
подталкивает вперед маленького Жюстена. Его морская куртка из грубой шерсти
покрыта мелким бисером дождевых капель. От нее пахнет мокрой псиной.

- Подожди, малыш, я сниму твою куртку.

- Я сам сниму.

Госпожа Мегрэ подозрительно взглянула на мужа. Конечно, она не поверила,
что он курит ту же самую трубку. Но кто знает, подозревала ли она, что он
осушил стакан рома!

- Присядьте, Жюстен,- произнес Мегрэ, указывал на стул.

- Благодарю. Я не устал.

- Я пригласил вас, чтобы поболтать с вами по-дружески. А что вы собирались
делать?

- Решать задачу...

- Значит, несмотря на все треволнения, вы все же ходили в школу?

- А как же не пойти?

Да, самолюбивый мальчишка. Петушится еще больше, чем прежде.

- Мадам Мегрэ, будь любезна, присмотри за отваром из овощей на кухне. И
закрой дверь.

Когда жена вышла, он подмигнул мальчишке и, перейдя на "ты", попросил:

- Дай-ка кисет с табаком, вон он, на камине... Вынь из кармана моего пальто
трубку. Благодарю, дружок. Ты не испугался, когда за тобой пришла моя жена?

- Нет,- гордо заявил Жюстен.

- Тебе было досадно?

- Еще бы! Ведь все твердят, что я выдумываю.

- А ты ведь не выдумываешь, верно?

- На тротуаре лежал мертвый человек, а другой...

- Не торопись!

- Что?

- Не так быстро... Садись...

- Да я не устал.

- Знаю, но зато я сам устаю, когда вижу, что ты стоишь...

Мальчик присел на краешек стула и, свесив ноги, принялся ими болтать; между
короткими штанишками и длинными носками торчали голые колени.

- Скажи-ка мне, какую штуку ты отмочил с судьей?

Вспышка возмущения,

- Я ничего ему не сделал.

- Ты знаешь, о каком судье я говорю?

- О том, который вечно торчит за окном и похож на филина.

                                  [Image]

- Пожалуй, на сову... Что же произошло между вами?

- Я никогда с ним не говорил,

- Что же произошло между вами?

- Зимой я его не видел, потому что, когда я проходил мимо, занавески были
всегда задернуты.

- Ну, а летом?

- Я показывал ему язык.

- Почему?

- Потому что он вечно смотрел на меня и хихикал.

- Ты часто показывал ему язык?

- Каждый раз, когда видел его...

- А он?

- Он злился и всегда ухмылялся... Я решил, что он смеется надо мной потому,
что я служу обедню, а он нечестивец...

- Значит, он солгал.

- А что он сказал?

- Что вчера утром ничего не произошло перед его домом, иначе бы он
заметил...

Мальчишка внимательно посмотрел на Мегрэ и опустил голову.

- Он солгал, верно?

- На тротуаре лежал труп...

- Знаю.

- Откуда вы знаете?

- Знаю, потому что это правда,-мягко проговорил Мегрэ.-Дай-ка мне спички.
Трубка потухла.

- У вас жар?

- Пустяки... У меня грипп.

- Вы его подхватили утром?

- Возможно. Ну садись же, садись...

Он прислушался, потом позвал:

                                  [Image]

- Мадам Мегрэ? Спустись-ка вниз... Кажется, пришел Бессон, а мне не
хочется, чтобы он входил, пока я не кончу... Составь ему компанию. Мой
приятель Жюстен тебя позовет...-И еще раз сказал своему юному собеседнику:
- Садись же. А правда, что вы оба побежали?

- Я же вам говорил, что правда.

- И я в этом уверен... Ну-ка проверь, нет ли кого-нибудь за дверью и плотно
ли она закрыта.

Ничего не понимая, Жюстен подчинился повелительному тону и выполнил
приказание.

- Видишь ли, Жюстен, ты храбрый малый.

- Почему вы так думаете?

- Труп действительно был... человек действительно бежал...

Жюстен вскинул голову, и Мегрэ увидел, что губы его дрожат.

- А судья, который не солгал, ибо судьи не смеют лгать, но не сказал всей
правды...

По комнате плыли запахи лекарств, отвара, рома и табака. По черному стеклу
по-прежнему сбегали серебристые струи дождя. За окнами темнела пустынная
улица. Кто же сидел друг перед другом: мужчина и мальчик? Или двое мужчин?
Или два мальчика?

Голова у Мегрэ раскалывалась от боли, глаза блестели. У табака был какой-то
странный привкус - привкус болезни...

- Судья не сказал всей правды, потому что он хотел позлить тебя... И ты
тоже не рассказал мне всей правды... Только не смей плакать. И нечего всем
знать о нашем разговоре. Понимаешь, Жюстен?

Мальчик кивнул головой.

- Если бы не было того, о чем ты рассказал, жилец из сорок второго дома,
муж больной, не слышал бы, как кто-то бежал...

- Я не выдумал...

- Правильно! Но если бы все это произошло именно так, как ты рассказал,
судья не смог бы утверждать, что он ничего не слышал... И если бы убийца
побежал в направлении казармы, старик не стал бы ручаться, что никто не
пробегал мимо его дома...

Мальчик не смел пошевелиться и только упорно смотрел на носки своих
ботинок, болтавшихся под стулом.

- Судья, в сущности, поступил честно, не смея утверждать, что ты проходил
мимо него вчера утром... Но он мог бы, пожалуй, утверждать наверняка, что
ты не проходил... Это было бы правдой, поскольку ты мчался в обратном
направлении. Конечно, он говорил правду, настаивая, что никто не проходил
по тротуару мимо его окна... Ибо убийца вовсе не бежал в этом направлении...

- Откуда вы знаете?

Жюстен весь напрягся и, широко раскрыв глаза, уставился на Мегрэ так, как,
должно быть, накануне уставился на убийцу или на жертву.

- Потому что преступник, конечно, бросился в том же направлении, что и ты.
Вот почему жилец из сорок второго дома и слышал, как вы пробежали... Ведь
убийца знал, что ты видел его, видел труп, что ты мог выдать его.
Поэтому-то он и бросился вслед за тобой...

- Если вы это скажете маме, я...

- Тес! У меня нет ни малейшего желания рассказывать об этом твоей маме или
кому-нибудь другому. Видишь ли, дружок, я буду говорить с тобой как с
мужчиной... Убийца, бесспорно, сообразителен и наделен большим
хладнокровием - ведь он успел чуть ли не мгновенно убрать труп, не оставив
на месте ни малейшего следа... Естественно, он не мог допустить такую
глупость-позволить тебе, очевидцу, убежать.

- Не знаю...

- Зато я знаю. По долгу службы я обязан это знать. Самое трудное - не убить
человека, а скрыть следы преступления. И труп таинственно исчез. Да, да,
исчез, хотя ты его видел... и даже видел убппцу... Очевидно, убийца
обладает властью. И большой властью... Рискуя головой, он не отпустил бы
тебя просто так.

- Я не знал...

- Чего не знал?

- Не знал, что это так важно.

- Да это вовсе и не важно, раз зло теперь устранено.

- Вы его арестовали?!

Сколько надежды было в этих словах!

- Разумеется, его скоро арестуют... Сиди... не болтай ногами...

- Больше не буду.

- Прежде всего, если б вся эта сцена произошла перед окнами судьи, то есть
как раз на середине улицы, ты бы успел осознать то, что произошло, и сразу
же убежал бы... Вот единственная ошибка, которую преступник допустил, хоть
он и очень хитер.

- Как вы догадались?

- Я не догадался. Я сам был певчим и тоже бегал к шестичасовой мессе... Ты
не мог пробежать сотню метров по улице, не заметив издали трупа. Итак, труп
лежал ближе, гораздо ближе, прямо за углом...

- На пять домов дальше.

- Ты думал о другом, в частности о своем велосипеде, и, может быть, прошел
двадцать метров, ничего не замечая...

- Просто немыслимо, что вы все знаете...

- А увидев, помчался к площади Конгресса, чтобы добраться до больницы по
другой улице... Убийца побежал за тобой...

- Я думал, что умру от страха.

- Он схватил тебя за плечо?

- Он схватил меня за плечи обеими руками... Я вообразил, что он собирается
меня задушить...

- Он велел тебе сказать...

Мальчуган тихо плакал. Был он мертвенно-бледен. По щекам медленно катились
слезы.

- Если вы расскажете маме, она будет попрекать меня всю жизнь. Она вечно
меня укоряет...

- Он приказал тебе говорить, что все это случилось не там, а гораздо
дальше. Верно?

- Да.

- Перед домом судьи?

- Я сам выдумал, что перед домом судьи,- ведь я всегда показывал ему
язык... А этот тип велел мне говорить, что труп лежал на другом конце
улицы. И еще... что он якобы убежал по направлению к казарме.

- Вот так бы и осталось нераскрытым преступление, потому что никто тебе не
поверил, потому что не обнаружили ни преступника, ни трупа и вообще никаких
следов... Ведь твой рассказ казался чистой фантазией.

- Ну, а вы?

- Я не в счет. Помог случай - я был певчим, потом сегодня у меня поднялась
температура... Чем же он пригрозил тебе?

- Сказал, что если я не расскажу все так, как он хочет, то, несмотря на
полицию, обязательно разыщет меня и удушит, как курчонка.

- Ну, а дальше?

- Спросил, чего бы мне хотелось...

- И ты ответил: велосипед.

- Откуда вы знаете?

- Я же говорил тебе, что тоже был певчим...

- И вы мечтали о вело?

- И о вело, и о многом другом, чего мне так и не довелось иметь. А почему
ты заявил, что у него светлые глаза?

- Не знаю... Я не видел его глаз; он был в больших очках. Но мне не
хотелось, чтобы его нашли.

- Из-за велосипеда?

- Пожалуй... Вы скажете об этом маме, правда?

- Не бойся, не скажу ни маме, ни кому другому... Ведь мы с тобой друзья.
Ну-ка, передай мне табак и не говори мадам Мегрэ, что за это время я
выкурил три трубки. Видишь, взрослые тоже не всегда говорят всю правду... У
какого дома это случилось, Жюстен?

- У желтого дома, что рядом с колбасной,

- Сходи-ка за моей женой.

- А куда?

- Вниз. Она разговаривает с инспектором Бессоном, который так грубо
обошелся с тобой.

- Он хотел меня арестовать?

- Открой шкаф...

- Открыл...

- Там висят брюки...

- Что с ними делать?

- В левом кармане найдешь бумажник.

- Вот он.

- В бумажнике есть мои визитные карточки.

- Передать их вам?

- Дай одну... и также ручку... Она лежит на столе. И Мегрэ вывел на
карточке: "Чек на велосипед".

Глава III
ЖИЛЕЦ ИЗ ЖЕЛТОГО ДОМА

- Входите, Бессон!

Госпожа Мегрэ бросила взгляд на густое облако дыма, плававшее вокруг
занавешенной лампы, и поспешила на кухню, откуда доносился запах горелого.

А Бессон, сев на стул и презрительно посмотрев на Жюстена, доложил:

- Вот список, который вы просили составить. Должен вам сказать...

- Он теперь не нужен. Кто живет в четырнадцатом?

- Минутку...

Он просмотрел список.

- Постойте-ка... Четырнадцатый... В доме всего лишь один жилец.

- Сомневаюсь.

- Как?

Он с беспокойством покосился на мальчика и продолжал:

- Иностранец, комиссионер по драгоценностям... по фамилии Франкелыытенн...

И Мегрэ, обливаясь потом, пробормотал:

- Укрыватель краденого.

- Как вы говорите, шеф?

- Укрыватель краденого... А сверх того, пожалуй, и главарь банды.

- Не понимаю вас.

- Неважно... Будьте любезны, Бессон, передайте мне бутылку с ромом - она
стоит в шкафу! Только побыстрее, старина, а то сейчас войдет мадам Мегрэ.
Держу пари, что у меня тридцать девять и пять., Франкельштейн! Попросите
ордер на обыск у следователя... Впрочем, на это потребуется время - ведь
он, конечно, играет где-нибудь в бридж... В моем письменном столе есть
пустые бланки. В ящике слева... Заполните один. Произведите обыск.
Наверняка найдете труп, даже если придется разобрать стену в подвале.

Ошеломленный Бессон встревоженно смотрел то на комиссара, то на мальчика,
притаившегося в углу.

. - Торопитесь, старина... Если он узнает, что малыш приходил вечером сюда,
вы не найдете его в гнезде... Вот увидите, что это за тип!

И действительно, это был тип! В ту минуту, когда опергруппа позвонила в
дверь, он не раздумывая бросился бежать проходными дворами, перелезая прямо
через стены. Потребовалась немалая изворотливость, чтобы схватить
убийцу-его взяли на крыше. Полицейские перевернули вверх дном весь дом и
только через несколько часов обнаружили в чане с известкой искалеченный
труп. Оказалось, сведение счетов - убит был некий субъект, недовольный
хозяином: считая себя обманутым, он требовал денег, и Франкельштейн
покончил с ним, не подозревая, что в эту минуту какой-то мальчишка-певчий
заворачивает за угол улицы.

- Сколько?

У Мегрэ не хватило мужества взглянуть на термометр.

- Тридцать девять и три.

- Не обманываешь?

Он знал, что мадам Мегрэ обманывает, что температура у него гораздо выше,
но теперь ему было все равно. Так приятно погрузиться в полубессознательное
состояние, унестись с головокружительной быстротой в туманный и вместе с
тем такой реальный мир, в котором мальчик-певчий, похожий на юнца Мегрэ,
бежал по улице, вообразив, что его сейчас задушат, и мечтая о велосипеде с
никелированной рамой...

- Что ты говоришь? - спрашивала мадам Мегрэ, держа в вытянутых руках
горячие припарки.

                                  [Image]

Убийцу взяли на крыше..

Он бормотал что-то несуразное, как ребенок в бреду, говорил то о "первом
ударе", то "о втором ударе".

- Я опаздываю...

- Куда опаздываешь?

- К обедне... сестра... сестра...

Ему все не удавалось произнести слово "монахиня".

- Сестра...

Наконец он заснул с широким компрессом на шее и во сне все твердил о мессах
в своем селении, о харчевне Мари Титен, мимо которой всегда пробегал во всю
прыть, потому что боялся... чего-то боялся.

- Однако я уже видел его...

- Кого?

- Судью.

- Какого судью?

Все это трудно, почти невозможно объяснить. Судья напоминал ему кого-то из
односельчан, кому он показывал язык... Кузнеца? Нет... Свекра булочницы...
Впрочем, неважно кого... Просто человека, которого он не любил...

Судья-то все и напутал, чтобы отомстить мальчику и позлить людей... Он
заявил, что не слышал никакого шума перед домом. Но не сказал, что слышал
шум шагов преследователя, бегущего в обратном направлении...

Старики превращаются в детей... и ссорятся с детьми. Совсем как дети.

Мегрэ был очень доволен: он сплутовал, выкурив три-четыре трубки. Во рту
держался приятный вкус табака. Теперь можно было поспать... А завтра, раз
он болен гриппом, мадам Метрэ приготовит ему крем-брюле.

                                  [Image]

СЕЙФ ОСС

Жозеф Леборнь читал газеты, вернее, смаковал отдел происшествий и, чтобы
отвязаться от меня, молча указал на папку, помеченную тремя буквами: ОСС.

Первое, что мне бросилось в глаза, было сообщение одной из крупных
парижских газет под заголовком:

ЗАГАДОЧНОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

Кража, превосходящая по своей дерзости проделки, самого Арсена Люпенп[1],
имела место на бульваре Осман. Кража эта поставила полицию в тупик, тем
более что невозможно было далее в пределах двух недель установить день,
когда она произошла.

[1] Литературный персонаж.

Контора недавно учрежденного "Общества синтетического сахара", с капиталом
в полтора миллиона франков, занимала обширное помещение в первом этаже дома
№ 36 по бульвару Осман.

В этой конторе обращал на себя внимание внушительных размеров сейф,
сконструированный по последнему слову техники.

Не успели учредить "Общество синтетического сахара", как в этот сейф в
присутствии. трех членов-учредителей были положены, ценные бумаги на сумму
примерно в миллион франков, а заодно конверт за сургучной печатью с
описанием способа изготовления синтетического сахара, автором которого был
инженер Моровский.

Чтобы открыть этот сейф, изготовленный фирмой Леруа по особому заказу ОСС,
необходимо было действовать одновременно тремя ключами. Каждый из трех
учредителей получил по одному ключу, которые владел и владеет поныне.

Но вчера, когда они вновь собрались в конторе, чтобы вынуть из сейфа
понадобившиеся им ценные бумаги, они, к великому изумлению, увидели, что он
пуст.

Никаких следов взлома. Следственные власти тщетно пытались обнаружить на
стали отпечатки пальцев.

Три учредителя ОСС - господа Моровский, Жермен Массар и Анри Лепрен -
категорически утверждают, что открывали сейф только один раз, в тот день,
когда прятали в него ценные бумаги и запечатанный конверт. С тех пор, по их
словам, никто из них не расставался. со своим ключом.

Конструктор сейфа, Жерар Леруа, уверяет, что такие три секретных замка не
открыть самому опытному злоумышленнику, даже с помощью наисовершеннейших
инструментов.

Началось расследование. Перед полицией встала чрезвычайно трудная задача,
осложненная еще и тем, что установить хотя бы приблизительно день кражи
оказалось совершенно невозможным.

Однако полиция напала на след. Поступили сведения, что с неделю назад в
Париже появился вор международного масштаба, связанный с амстердамской
шайкой аферистов, специализировавшейся на такого рода операциях.

Выследить вора пока не удалось.

Леборнь не отрывался от газет, он словно позабыл обо мне, хотя я изо всех
сил пытался привлечь его внимание своими домыслами. Тогда я решил
ознакомиться с приложенной к делу вырезкой из одного еженедельника,
который, не скрывая своей болтливости, охотно кое-что присочинял, не
брезгуя даже шантажом.

КТО ИЗ ТРЕХ ШУЛИНОВ САМЫЙ ЛОВНИЙ?

Периодическая печать уже сообщала о деле ОСС, но, по своему обыкновению,
постаралась сказать не все.

Мы дополним сообщение, дабы читатель убедился, что перед ним одна из
наиболее ловких афер, какую только можно себе представить.

Кроме того, газеты скрыли показания конструктора сейфа, господина Леруа,
который сообщил следователю то, что ему доверительно рассказал его
служащий, Жан-Батист Капель. старший монтер, установивший сейф на бульваре
Осман.

Несколько дней спустя после учреждения ОСС, когда пресловутые ценности уже
лежали б сейфе, на квартиру Канеля вечером, часов около десяти, явился один
из учредителей ОСС - Жермен Массар. Канелю он показался крайне
взволнованным.

Заверив монтера в том, что оба его компаньона уехали, один - в Марсель,
другой - за границу, Массар сказал, что ему срочно понадобились находящиеся
в сейфе ценные бумаги, а так как у него лишь один из трех ключей, то он
просит Канеля пойти с ним на бульвар Осман, чтобы помочь открыть сейф.

Монтер колебался. Мотивируя свой отказ, он сказал, что сделать этого не
может по техническим причинам.

Массар настаивал. Ничего не добившись, он ушел, предварительно попросив
монтера никому не говорить о его визите.

Капель недоумевал и решил все-таки рассказать об этом господину Леруа; тот
одобрил его поведение.

Следователь, надо думать, допросил и монтера, который не только повторил
сказанное, но даже добавил нечто более важное, о чем не счел нужным
уведомить своего хозяина.

А именно: на четвертый день после визита Массара на квартиру Канеля явился
в свою очередь второй учредитель ОСС - Анри Лепрен.

После длительного вступления он предложил Канелю пятьдесят тысяч франков,
если тот откроет ему сейф. Капель наотрез отказался, и Анри Лепрен, подобно
своему предшественнику, стал умолять монтера сохранить этот разговор в
тайне, причем пытался во что бы то ни стало вручить монтеру чек на десять
тысяч франков в оплату за молчание.

Монтер был непреклонен, и Лепрен ушел, оставив чек на столе.

Капель признался следователю, что не устоял перед искушением и на другой
день реализовал чек.

Из всего сказанного явствует, что дело это, в общем, не такое простое,
каким его хочет представить пресса.

Но это далеко не все!

Мы вправе утверждать, что в деле участвует еще и третий жулик, и это не кто
иной, как сам Моровский.

Моровский - русский эмигрант, никогда не был инженером и всего лишь год
проучился в Льежском университете.

В бытность свою в Льеже он за какие-то махинации чуть было не угодил в
тюрьму и поспешил уехать в Берлин, где ему пришла в голову идея
синтетического сахара. Моровский пытался заинтересовать кое-кого из
промышленников своим якобы исключительно важным открытием.

Однажды это ему почти удалось. Но во время опытов один из присутствовавших
инженеров изобличил мошенника.

Дело осталось без последствий, поскольку немецким промышленникам было
неловко признаться в том, что они попали впросак, доверившись аферисту.

Моровский не пал духом и лишь поспешил сменить арену деятельности.

В Париже он набрел на Массара и Лепрена, которые сразу же ухватились за
идею организации общества по использованию изобретения Моровского.

Не слишком доверяя друг другу, трое пройдох заказали для хранения ценных
бумаг сейф с тройным замком и поделили между собой ключи.

Кто же из трех жуликов самый ловкий? Кому из них удалось все-таки открыть
сейф?

Что хранилось в этом сейфе?

Какие ценности вложили в это дело Массар и Лепрен?

Не нам разоблачать афериста.

В заключение мы можем лишь повторить вопрос: кто же из трех жуликов самый
ловкий?

К материалам следствия, кроме фотографий сейфа, трех замков и ключей, был
приложен план помещения, занимаемого ОСС на бульваре Осман.

- Ну, что вы об этом думаете? - спросил Жозеф Леборнь, не отрываясь от
чтения.

- По-видимому, в этом деле участвовал грабитель. Леборнь пожал плечами и
встал.

- Представляете ли вы себе, что такое сейф? Тогда я должен передать вам то,
что сказал мне по телефону один из наших видных инженеров, господин Леруа:
"Сейф не взломан. В данном случае не был применен ни один из классических
приемов взлома. Сейф просто-напросто открыли изготовленными для него
ключами".

- Как, по-вашему, сведения, которые сообщил еженедельник о Моровском,
достоверны?

- Безусловно. Он, по-видимому, отъявленный жулик - специалист по фальшивым
изобретениям.

- А Массар?

- Человек с темным прошлым.

- А Лепрен?

- Бывалый жулик.

- Как вы считаете, легко было проникнуть ночью в контору?

- Не труднее, чем в любое другое помещение: для злоумышленника открыть
дверь проще простого.

- Ну, а привратница?

- Тянет за веревку, как все привратницы, и спросонья не слышит, какую
фамилию ей назвал вошедший.

- А между собой эти жулики ладили?

- Притворно улыбались, но друг другу не доверяли.

- А сейчас?

- Сейчас каждый валит вину на другого. Массар и Лепрен вполне правдоподобно
объяснили свои действия в отношении Канеля. Оба утверждают, что
заинтригованные странным поведением Моровского, который все время
откладывал опыты, захотели убедиться в содержимом загадочного конверта.

- Что говорит Моровский?

- Что он жертва своих компаньонов, которым не терпелось поскорее забрать из
сейфа ценные бумаги.

- Почему они так торопились?

- Да потому, что, по словам Моровского, эти бумаги не представляли никакой
ценности. Оба мошенника, разыграв комедию с анонимным обществом, попросту
хотели украсть его изобретение. Причем сами они положили в сейф "дутые
ценности", как говорят биржевики. Им бы только узнать способ изготовления
синтетического сахара, и они либо воспользовались бы им сами, либо
перепродали его.

- Следователь в этом разобрался?

- Он лишился сна. Вернее, не спал до вчерашнего дня.

- До вчерашнего дня?

- Иными словами, до того дня, когда я доискался истины.

В деле оказалась также копия письма:

Дорогой господин Капель! Отнесите следователю по делу ОСС бумаги, не
имеющие никакой ценности, а заодно и конверт, с которым вы не знаете, как
поступить. В нем нет ничего, кроме чистой бумаги. Мне кажется, я не
ошибаюсь, считая, что вас даже не потревожат по этому делу, ибо предпочтут
замять эту нелепую историю. Говорите правду, только правду.

- И Канель сказал?

- Разумеется! Что уж тут было скрывать! Хорошо зная секреты большинства
парижских сейфов, он, как человек честный, ни разу даже и не подумал
воспользоваться этим. Но вот совладельцы одного из таких сейфов неожиданно
приходят к нему домой и пытаются соблазнить его деньгами. Один из них даже
предлагает Канелю пятьдесят тысяч франков. Мысль монтера заработала. Отныне
он думает только о сейфе, где, по-видимому, хранится целое состояние. Он
сам изготовляет ключи по образцу тех, что были сделаны им в свое время, и
отправляется ночью в контору на бульваре Осман. Но кража не приносит ему ни
сантима.

- А ценные бумаги?

- Ничего не стоят, как и предполагал Моровский. Ну и компания, доложу я
вам! Один кладет в сейф описание несуществующего способа изготовления
синтетического сахара. Другой-пачку простои бумаги того сорта, что
продается на вес! Теперь каждый думает лишь о том, как бы изъять из этого
проклятого сейфа то, что он туда спрятал,- лишь бы не обнаружился его
подлог.

- А вы все-таки заподозрили Канеля?-спросил я.

- Неужели вы думаете, что эти трое, каждый в отдельности и все, вместе
взятые, не догадались бы симулировать обыкновенную кражу со взломом?
Беспорядок в конторе, выломанная входная дверь и тому подобное послужили бы
верной уликой. Учредителей ОСС даже и не заподозрили бы... И в ответе был
бы один лишь бедняга Канель.

                                  [Image]

КРАЖА В ЛИЦЕЕ ГОРОДА Б.

- Должно быть, старею, - сказал я Жозефу Леборню. - Только тот, у кого
молодость уже позади, способен умиляться, вспоминая о лицее или казарме...
Разумеется, когда он уверен, что больше туда не вернется...

Я держал в руке почтовую открытку с изображением лицея в Б.- прелестном
городке на юге Франции. На светлом фасаде здания причудливо переплетались
тени и солнечные блики. Швейцар в черной шапочке выглядел так картинно,
словно позировал перед объективом.

- И подумать только, те, кто живет в этом доме, вероятно, не понимают,
какое им выпало счастье.

- Взгляните на два плана, приложенные к делу,- посоветовал мне Леборнь,- и
вы снова почувствуете себя мальчуганом, которому настойчиво вдалбливают в
голову латинские склонения. Посмотрите на обсаженный платанами двор, на
арку, что ведет в залитый солнцем сад... Окна классных комнат и учебных
залов выходят на долину Роны. А из окон лаборатории видна церковная
площадь, где местные жители обычно играют в шары...

- Ив этом маленьком раю совершено преступление?

- Да... Не преступление, а ограбление.

- Крупная сумма?

- Две тысячи триста восемьдесят франков двадцать

пять сантимов. Точно.

Я подумал, не шутит ли Леборнь: тон, каким он назвал эту сумму, показался
мне излишне напыщенным.

- И вы утруждаете себя из-за двух тысяч франков и каких-то сантимов? -
удивился я.

- Само по себе дело крайне любопытное. Кроме того, эта история чуть не
стоила жизни одному человеку.

Леборнь вытащил из папки и положил предо мной газетную вырезку. Во мне
что-то дрогнуло. Один заголовок чего стоил!

СКАНДАЛЬНОЕ ДЕЛО, ЕДВА НЕ ЛИШИВШЕЕ НАШ ЛИЦЕЙ ЕГО ДОБРОГО ИМЕНИ

А вот и содержание заметки:

В настоящее время полиция занимается расследованием дела, которое в течение
недели считала нужным не разглашать, дабы неосмотрительной поспешностью не
повредить безупречной репутации нашего славного города.

Кража была совершена в кабинете самого директора лицея, достопочтенного
господина Гроклода, чьи выдающиеся заслуги правительство отметило
пожалованием ему ордена Почетного Легиона.

Сумма в 2380 франков 25 сантимов, предназначенная для оплаты счетов разных
поставщиков, в том числе и мясника, исчезла при загадочных обстоятельствах,
исключающих всякую мысль об обычном ограблении.

Деньги лежали в ящике бюро господина Гроклода. Ящик был заперт на ключ.

Однако ни замок, ни ящик не были взломаны. В ночь кражи единственный ключ
от ящика лежал у директора в кармане пиджака, висевшего на спинке стула.

Произвели негласный допрос. Увы, выяснилось только, что кражу совершил
кто-то из "своих".

Подвергнутый допросу швейцар утверждает, что в ту ночь никто без его ведома
не мог проникнуть в здание.

Мадемуазель Эльза Гроклод, комната которой расположена как раз над
кабинетом отца, тоже ничего не слыхала. Следствию негде было развернуться.
Пришлось взять на подозрение всех, кто служит в лицее.

Нас убедительно просили хранить тайну. Но мы все же сочли нужным обрадовать
наших читателей сообщением, что человек, над которым тяготеет это позорное
обвинение и который, возможно, сейчас, когда мы пишем эти строки, уже
арестован, к счастью, не принадлежит к числу жителей нашего города.

Впрочем, обвиняемый уже давно восстановил против себя наших сограждан: его
поведение давало все основания предвидеть неизбежность того неприятного
происшествия, местом действия которого оказался лицей.

- О таком деле лучше не напишешь,-заметил Жозеф Леборнь, читавший из-за
моего плеча.- Газета весьма сдержанно описывает то единственное лицо,
которое, будучи служащим лицея, не является коренным жителем города. Речь
идет о двадцатитрехлетнем классном руководителе Анри Мажореле-лиценциате*
филологических наук и сотруднике нескольких передовых литературных
журналов... Я видел его фотографию, но не мог оставить ее у себя. Мне
кажется, что при полном внешнем несходстве характером он напоминает героя
романа Альфонса Доде "Малыш".

* Низшая ученая степень в зарубежных университетах.

Рост Мажореля метр восемьдесят; лицо сангвиника, усеянное веснушками,
говорит о крестьянском происхождении; непокорные рыжие вихры не подчиняются
гребенке и торчат во все стороны.

Неловкость и застенчивость сочетаются в этом юноше с мечтательной
восторженностью.

Мажорель, как я уже говорил, сотрудничал в передовых журналах, но не
пренебрегал и обычной газетной работой: засылал очерки, сказки и
фантастические рассказы в редакции всех парижских газет.

В сопроводительных письмах Мажорель подчеркивал:

"Я чувствую в себе призвание к большой газетной работе и готов, если Вы
окажете мне доверие, оставить занимаемую мной скромную должность и
предложить редакции свои услуги..."

Он получал лестные, но отрицательные ответы. А случалось, и вовсе не
получал никаких.

Пожалуй, это все, что я о нем знаю...

- Он арестован?

- Собственно говоря, его попросили не покидать стены лицея и даже нашли ему
замену-человека, который по четвергам водит школьников на прогулку.

- Мажорель отрицает свою вину?

- Категорически! Однако директор лицея обнаружил в его комнате среди
томиков стихов несколько научных работ Гросса и Рейсса о научных приемах и
методах сыска. Кроме того, школьная кухарка подтвердила, что по вечерам
классный руководитель часто посылал из своего окна световые сигналы
карманным электрическим фонариком. И, наконец, в деле имеется убийственное
для Мажореля показание одного из учеников лицея.

Этот ученик рассказал, что на большой перемене, как это бывает во всех
школах, классного руководителя окружали ученики, с которыми он беседовал
запросто! За несколько дней до кражи Анри Мажорель, держа в руке книгу
Рейсса "Техника сыска", объяснял своим юным друзьям, что ныне полиция для
разоблачения преступников располагает научными методами.

При этом Мажорель имел неосторожность добавить:

"И все-таки лично я сумел бы перехитрить сыщиков. Для этого достаточно лишь
изучить их приемы!"

Жозеф Леборнь закурил и мельком посмотрел на оба плана здания.

- Вам ясна подоплека? - продолжал он.- После этого показания никто больше
не сомневался в виновности Мажореля. Но за отсутствием улик никому не
хотелось браться за это дело. Еще надеялись обнаружить украденные деньги,
которые Мажорель безусловно не мог далеко запрятать.

Но для всех по-прежнему оставалось загадкой, как была совершена кража, то
есть каким образом две с лишним тысячи франков исчезли из запертого ящика.

Полиция, по своему обыкновению, арестовала всех бродяг и подвергла их
строгому допросу.

Директор лишился аппетита и смотрел на всех сотрудников исподлобья.

Жена умоляла его подать рапорт в министерство и раз навсегда выбросить из
головы это дело.

На переменах ученики больше не играли; разбившись на группы, они с жаром
рассказывали друг другу о действиях полиции, о следах, уличающих
преступников, о взломах и грабежах.

Между тем сам Мажорель оставался как бы в стороне от этой шумихи. В
классах, в столовой, во дворе он держался особняком, мрачный и унылый. В
городе Мажореля не любили: ему не прощали франтовских галстуков и
широкополых черных шляп. Вероятно, мужчины не могли простить ему
благосклонности, которую выказывали к нему женщины и молодые девушки.

Может быть, им нравилась его большая шляпа? А может быть, его стихи?
Известно лишь, что Мажорель имел у дам успех, которым, впрочем, никогда не
пытался воспользоваться. Ровно через неделю после кражи под одним из
платанов в школьном дворе нашли тысячефранковую ассигнацию. Дул мистраль.
Земля была усеяна листьями... Но господин Гроклод продолжал утверждать, что
вор, испугавшись наказания, решил подбросить украденные деньги и таким
образом замести следы. Директор даже надеялся, что на следующий день
возвратят и остальные. Утром он несколько раз обошел двор и тщательно
осмотрел землю у подножия каждого дерева. Но безрезультатно. Тогда директор
вызвал к себе в кабинет Анри Мажореля и заявил ему: "Если завтра в полдень
вор не вернет остальные украденные им 1380 франков 25 сантимов, вас
передадут в руки правосудия". Мажорель побледнел как полотно. Казалось, он
лишился дара речи. Но едва он ушел в свою комнату, как директор получил
письмо из Парижа... У меня есть копия этого письма, ибо писал его я. Чистая
случайность! Мне прислали с юга инжир, завернутый в газету, статью из
которой Вы только что прочли. Эта любопытная история заинтересовала меня...
Пари держу, что Вы все поняли, даже еще не читая копии письма...

Я пожал плечами и благоразумно промолчал, боясь ошибиться, чем доставил бы
большое удовольствие Леборню. И вот что я прочел:

Господин директор!

Покорнейше прошу Вас вытащить из своего бюро верхний ящик, который, как я
полагаю, не запирается и, следовательно, служит для хранения бумаг, не
имеющих ценности.

Будьте любезны, просуньте руку в образовавшуюся щель и попытайтесь
дотянуться до дна второго, более глубокого и запертого на ключ ящика, где
лежали украденные деньги.

Именно так и была совершена эта кража. Как Вы сами понимаете, только тонкая
рука подростка могла дотянуться до дна второго ящика.

Классный руководитель повинен лишь в том, что, похваляясь своими
способностями детектива, дал толчок воображению вверенных ему
воспитанников. И они приняли вызов.

Я уверен, что Вам стоит лишь приказать - и школьники влезут на дерево и
принесут Вам остальные деньги, спрятанные ими среди ветвей.

Примите, господин директор, уверения в моем глубоком почтении.

- Несомненно так, - сказал я. - Ну, а световые сигналы?

- Подумайте сами, откуда их можно было лучше всего увидеть. Из комнаты
мадемуазель Гроклод, не так ли? Согласитесь, что с моей стороны было бы не
слишком тактично обратить внимание директора лицея на влюбленных... Мое
письмо пришло вовремя,- продолжал Леборнь.- Прочитав его, директор бросился
в комнату классного руководителя и увидел, что тот, привязав к огромному
кухонному ножу тонкую нитку, подвешивает этот нож к потолку над своей
кроватью. Мажорель объяснил, что по теории Рейсса такая нитка через три
часа двадцать минут неминуемо должна оборваться.

                      --------------------------------

[1] Эразм - он имеет в виду Эразма Роттердамского (1466-1536), выдающегося
голландского писателя и ученого эпохи Возрождения.

[2] Вольтер Франсуа Мари (1694-1778) - великий французский просветитель,
писатель и философ.

                      --------------------------------

OCR Красно

Жорж Сименон. Привидение на вилле мосье Марба.

                                  [Image]

Глава первая,
В КОТОРОЙ ИДЕТ РЕЧЬ О СТАРОМ ЧУДАКЕ, УТВЕРЖДАЮЩЕМ, ЧТО ОН НЕ ВЕРИТ В
ПРИВИДЕНИЯ, И В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ДОКТОР БЛИЗОК К ТОМУ, ЧТОБЫ ВОЗОМНИТЬ
СЕБЯ СЫЩИКОМ-ПРОФЕССИОНАЛОМ

Это случалось редко, но все-таки случалось - ни одного вызова за ночь. Ни
одного экстренного больного! И вот в восемь часов утра Маленький доктор
преспокойно сидел в постели; на коленях он держал поднос с завтраком, а
рядом лежали только что доставленные почтальоном письма.

Он блаженствовал!

Однако не успел он допить чашку кофе с молоком, как затрезвонил дверной
колокольчик - сколько раз доктор говорил себе, что надо непременно заменить
его звонком потише, но все забывал,- в коридоре послышались приглушенные
голоса и, наконец, неприятнейший звук-открылась и закрылась дверь в
приемную.

Так и есть: больной! И, видно, что-то срочное, раз Анна не уговорила его
подождать утреннего приема, в девять.

Маленький доктор поспешил распечатать последний, лежавший на одеяле конверт
и углубился в чтение. Почти тут же появилась Анна.

- Что там такое?

- Папаша Каню...

- Опять нализался и упал с велосипеда?

- У него весь нос раздуло...

- Пусть смажет йодом... Надоел он мне - заладил каждую неделю падать с
велосипеда и беспокоить меня из-за каких-то царапин... Скажите-ка, Анна...

- Чего вам?

- Как вы думаете, что у меня в руке?

- Почем я знаю! Какая-то бумажка...

- Ну-ка, посмотрите...

"Предъявителю выплатить..." - с трудом разбирала по складам Анна.

- Вы что, еще не поняли? Это же чек!.. А теперь прочтите, на какую сумму:
пять тысяч... пять тысяч франков, разумеется. А если вы желаете знать, что
думают люди о некоторых моих талантах, которые вы ни в грош не ставите,
прочтите это письмо, пока я принимаю душ...

- А папаша Каню?

- Пусть посидит. Ничего с ним не случится... А когда прочтете, надо будет
уложить чемодан: две смены белья, костюм...

- И позвонить доктору Магне, чтобы он принимал ваших больных... Если так и
дальше пойдет, лучше уж ему совсем перебраться сюда...

- Читайте, Анна! - потребовал он сквозь приотворенную дверь ванной.

И, стоя под душем, принялся напевать.

Милостивый государь!

Прошу извинить, что я, человек Вам вовсе не знакомый, обращаюсь к Вам и
беспокою по делу, которое не имеет никакого касательства к Вашей профессии.
Но, прочитав это письмо до конца. Вы поймете, почему я осмелился так
поступить.

Вот уже несколько лет, как я поселился в Гольф Жуане, между Каннами и
Жуан-ле-Пэном. На прошлой неделе я имел удовольствие встретить человека,
которого знавал в колониях, где он служил по судебному ведомству; сейчас он
прокурор в Невере, фамилия его Верделье.

Поскольку мы всегда были в наилучших отношениях, я рассказал ему о своих
неприятностях и пожаловался на местную полицию, которая не оказала мне
никакой помощи;

и тут-то он назвал Вас.

По его словам, он недавно наблюдал Вас за работой в Невере, где Ваше
содействие в проводимом следствии дало поразительные результаты.

Мой друг прокурор, правда, добавил, что Вы не профессиональный сыщик, а
врач, имеющий собственную практику в Марсильи возле Ла-Рошели, и лишь
удовольствия ради иногда интересуетесь каким-нибудь незаурядным делом.

Но я убежден, что мое дело Вас заинтересует, и поэтому осмеливаюсь просить
Вас приехать сюда как можно скорее.

Не подумайте, что я душевнобольной. Не скрою, местные жители считают меня
чудаком, но если у меня и есть странности, то они, по-моему, объясняются
тем, что я провел большую часть жизни в самых отдаленных уголках земного
шара и это не могло не повлиять на мой характер.

Вот уже несколько недель, как в построенной мною вилле происходят
невероятные вещи.

Полиция побывала у меня, но ничего не смогла раскрыть. Мне кажется, она
склоняется к тому, чтобы попросту считать меня психически ненормальным.

Но это не так. Мой друг, прокурор Верделье-, человек, спокойный и
уравновешенный, в случае необходимости может подтвердить Вам это.

Дважды в неделю в моей вилле появляется какой-то неизвестный,
переворачивает все вверх дном, и, однако, мне ни разу не удалось увидать
его.

Как это объяснить - не знаю.

В привидения я не верю.

И все же...

На месте вы лучше поймете мои страхи, и потому я позволил себе приложить к
письму небольшой чек на покрытие Ваших первых расходов.

Я на Вас рассчитываю. Мне говорили, что Вы любитель таких загадок.
Поверьте, эта - одна из самых таинственных.

Телеграфируйте час прибытия. Я встречу на "вокзале. В Гольф Жуане экспрессы
не останавливаются, но я приеду за Вами на машине в Канны.

Заранее приношу Вам свою глубокую благодарность и прошу принять уверения в
совершенном почтении.

Эварист Марб, бывший чиновник в колониях.

- Ну что, Анна?

- Ничего, мосье...

- Когда я уезжал в Невер, вы корили меня за то, что я даром трачу время...
На сей раз, кажется, мои таланты начинают приносить доход?

- Мало ли на свете сумасшедших! - презрительно отрезала Анна.-Так что же
мне все-таки сказать папаше Каню?

- Пусть мажет нос йодом и подбавляет в вино побольше воды...

...Он чуть не изменил своей старенькой Жестине - малолитражке в пять
лошадиных сил, но, узнав, что из Ла-Рошели на Лазурный Берег нет прямого
поезда, все же двинулся в путь на своей стрекотушке.

На следующий день, в субботу, поспав часа четыре в Марселе, он около десяти
был в Каннах и берегом моря, тихого и голубого, как таз с подсинькой,
добрался наконец до крохотного порта Гольф Жуан.

Стоял ноябрь. Курортная публика разъехалась. Но солнце еще припекало.

- Скажите, пожалуйста, где тут вилла мосье Марба?

- Сразу за рестораном "Камбала", в саду... Но прежде чем Маленький доктор
доехал до ограды виллы, из ресторана выскочила довольно странная личность.
Очень маленький, очень худенький старичок, казавшийся еще более тщедушным
от того, что на нем болталась слишком просторная пижама. Под расстегнутой
курткой виднелась густо заросшая седой шерстью загорелая грудь.

Он был в домашних туфлях на босу ногу, а голову его украшал сильно помятый
и донельзя засаленный колониальный шлем.

- Эй... эй! - крикнул он вслед автомобилисту и припустился за ним вдогонку.

- Простите, если я ошибся... Вы, случайно, не доктор Жан Доллан? Мой друг
прокурор говорил мне, что у вас презабавная малолитражка... Я как раз
завтракал, когда...

- Мосье Марб? - спросил Маленький доктор, не любивший подобных намеков в
адрес Жестины.

- Я самый... Очень рад, что вы приехали. Но вы не телеграфировали и вот
застаете меня в утреннем туалете...

Мосье Марб страшно нервничал. Разговаривая, он беспрестанно дергался,
гримасничал, щурил глаза, вытягивал губы, шевелил пальцами...

- Я, как встану, сразу иду перекусить чего-нибудь в "Камбалу", запросто,
знаете, по-соседски... С хозяином Титаном мы приятели. Может, пропустим
рюмочку черносмородинной под анчоусы? А потом пройдем ко мне, и я вам все
расскажу...

Все это, по правде сказать, не слишком обнадежило Маленького доктора. Спору
нет, он обнаружил в себе особый нюх на преступления. Дважды, когда полиция
оказалась бессильна что-либо понять, он нашел разгадку. А в Невере, кроме
одного просчета, собственными силами восстановил всю картину сложнейшего
преступления.

Но сейчас ему платят деньги. И поскольку чек на пять тысяч пришелся весьма
кстати, у него не было ни малейшей охоты его возвращать.

Однако как быть, если Анна права и мосье Марб сумасшедший или, мягко
выражаясь, большой оригинал?

- Титэн! Разреши тебе представить: мой старый приятель...- Знак глазами
Доллану.- Знаем друг друга сто лет... Вот, приехал погостить ко мне на
несколько деньков. Поболтать... Как положено добрым друзьям...

Новый взгляд, говоривший:

"Видите! Я храню ваше инкогнито! Вовсе не к чему, чтоб вся округа знала,
зачем вы сюда пожаловали..."

- Анчоусы, Титэн! И оливок! Да бутылочку черно-смородинной похолодней...

Прямо рок какой-то! Стоило Маленькому доктору приступить к расследованию,
как непременно по той или иной причине приходилось выпивать. А на сей раз
вино оказалось особенно коварным: пьется как лимонад, зато через несколько
минут ударяет в голову.

- Пойдемте... Сестра наверняка еще не встала, но это ничего не значит. Вот
и поболтаем до завтрака. Не обращайте внимания на мой костюм. Я столько
натерпелся от жары в колониях, что чувствую себя хорошо только в пижаме...

Дом точь-в-точь походил на своего владельца! Спустя час доктор уже изучил
его вдоль и поперек. Это была вилла, каких множество на Лазурном Берегу,-
мешанина самых разных стилей; тут можно найти и некое подобие минарета, и
внутренний дворик с фонтаном, как в Северной Африке.

А удобств - никаких!

Правда, ванная комната имелась, но ванна была забита шляпными картонками и
всяким старьем, а колонка, видно, уже давным-давно не действовала.

В столовой - сырость. Обои отстали. Мебель до того разнокалиберная, что
казалось, находишься в аукционном зале, а не в жилых комнатах.

- Когда-нибудь,- уверял Марб,- я все это приведу в порядок... здесь ведь у
меня настоящий музей! Тут собраны вещи, вывезенные со всех концов света.
Службу я начал на Мадагаскаре... В холле на втором этаже вы, вероятно,
обратили внимание на туземное оружие. Потом Индокитай... Видели мои
малайские кинжалы с узором? Там есть редчайшие экземпляры. Ну конечно,
кое-что из Северной Америки, как у всех... Затем Гебриды и Таити...

При виде этого хлама, до того загромоздившего комнаты, что трудно было
пройти, становилось понятно, почему мосье Марб предпочитает столоваться в
соседнем бистро...

- Все это мне очень дорого как память. После моей смерти коллекция перейдет
по завещанию колониальному музею.

На чердаке среди всевозможных туземных сувениров Маленький доктор заметил
детские игрушки.

- Вы были женаты? - спросил он, закуривая, чтобы отогнать запах всей этой
рухляди...

- Тес... На Таити... На дочери вождя округа... Она умерла, но я привез
сына. Сейчас он учитель плавания в Ницце. Я еще не рассказал, почему вас
вызвал... Пройдемте сюда, чтоб нас не услышали,- я не доверяю даже Элоизе...

- Элоизе?

- Моей сестре... Она живет со мной. Она вдова, бездетная... Когда я
путешествовал, Элоиза жила с мужем,- он был начальником станции в Сансере.
Сейчас сестра перебралась сюда. Она слабого здоровья... Пройдемте ко мне в
кабинет.

Кабинет был заставлен всякой всячиной, даже больше, чем остальные комнаты.

- Представьте, что четыре года назад... Быть может, потому, что доктору
платили впервые, он решил взять нахальством и разыграть из себя настоящего
сыщика.

С апломбом, который придала ему выпитая черно-смородинная, он перебил:

- Если позволите, сначала я задам вам несколько вопросов...

Записной книжки у него никогда не водилось, если не считать блокнота для
рецептов. Его-то Маленький доктор и извлек из кармана с уверенным видом
поседевшего на службе полицейского комиссара.

- Когда вы вышли в отставку?

- Шесть лет назад... Я вам объясню...

- Позвольте! После вы мне дадите какие угодно объяснения. Итак, вы вышли в
отставку шесть лет назад (он записал в блокноте: "шесть лет") и сразу
обосновались здесь?..

- Простите! Я этого не говорил. Когда я вернулся с Таити шесть лет назад, я
еще не знал, где поселюсь. Сначала я поехал к сестре,- у нее был свой домик
в Сансере...

- И сколько вы там прожили?

- Два года. Я не знал, какой климат мне лучше подойдет. Я успел отвыкнуть
от Европы... В блокноте появилась запись:

"Сансер: два года".

- Затем?

- Я купил этот участок довольно-таки дешево...

- Сколько?

- Двадцать две тысячи франков... Земля стоила тогда дешевле, чем теперь.
Мне просто повезло...

- И вы построили?

- Скромную виллу для сестры и себя.

- У вашей сестры было какое-то состояние?

- Она получает пенсию за мужа - тысячу восемьсот франков в месяц.

- А вы?

- Три тысячи пять. Я был чиновником первого класса. Перехожу к фактам...

- Давайте!

- Вот уже три месяца...

- А до этих последних трех месяцев?

- Ничего... Мы преспокойно тут жили с сестрой. Каждое утро к нам приходит
убирать женщина... Обеды и ужины мы берем на дом от Титэна - ведь мы же
добрые соседи... Я тут завел знакомства, играю в белэт... Гуляю...

- А ваша сестра?

- Спит... Шьет... Вышивает... Сидит в саду...

- Так! Ну, и что же эти три месяца?

- Дважды в неделю, по ночам, я слышу, как в доме кто-то ходит.

- И вы ни разу никого не видели?

- Я пытался. Вставал. Выскакивал с электрическим фонариком, но все впустую.
Если б я один слышал шаги...

- Ваша сестра... Напомните мне ее имя!

- Элоиза... Несколько старомодное, но...

- Она тоже слышала?

- Как и я. Особенно на чердаке... К тому же утром видишь, что вещи в
беспорядке, разбросаны где попало...

- Кроме вас с сестрой, никто не живет на вилле?

- Никто!

- И двери каждый вечер запираются?

- Не только двери, но и жалюзи. Об этом-то как раз я и говорил своему другу
прокурору. Знаете, доктор Доллан... Я человек не суеверный, но меня
начинает одолевать страх. Где только я не жил!.. Я знаком с верованиями
туземцев всех пяти частей света... Мне приходилось заниматься делами по
обвинению в колдовстве, в частности в Габоне... Так что вы сами понимаете,
меня не легко напугать... Стаканчик чего-нибудь? Нет? Да вы не
стесняйтесь!.. Так вот... Меня не легко напугать. Я всегда смеялся над
англичанами с их привидениями. И все же есть одно обстоятельство, с которым
вас надо познакомить, раз мы хотим раскрыть истину...

"Торопишься, брат!" - подумал Маленький доктор.

- Когда я управлял округом на Таити, я построил дом на земле, почитаемой
туземцами священной. Там даже сохранился камень, на котором прежде
приносились человеческие жертвы. Я смеялся над их верованиями, как смеялся
над верованиями африканских негров или негров с Соломоновых островов...
"Вот увидишь, говорили они мне (там они всех тыкают), ту-папау отомстят..."
Так они, доктор, называют своих демонов.

- Ну и что ж, ту-папау доставили вам неприятности? - бесстрастно спросил
доктор.

- Там нет... Но вот уже три месяца... Не смейтесь надо мной... Я ничего не
утверждаю. Еще раз говорю:

я вовсе не суеверен. Я скорее готов признать, что явления эти, из-за
которых я вынужден был пригласить вас, вызваны естественными причинами... И
все же, когда я ночью слышу эти шаги и шум, то не могу не вспомнить угрозы
туземцев. Ну кому может понадобиться разгуливать в три часа ночи в такой
вот вилле? Ни разу ничего не исчезало! Значит, это не вор! И это не
убийца,- ведь ему ничего не стоило нас убить, сестру или меня. Что можно
искать столько недель в доме какого-то несчастного пенсионера?..

- Простите! - перебил его Доллан.- Вы упоминали о местной полиции. Она была
у вас?

- С неделю несколько агентов сторожили дом...

- Ну и что?

- Ничего! Ночной гость не явился. И в итоге они меня же сочли сумасшедшим.
Но я вижу, сестра встала и ждет нас. Она знает, зачем вы здесь... Только
прошу вас, не волнуйте ее понапрасну. Она убеждена, что это действительно
ту-папау являются сюда меня мучить и...

Женщина лет за пятьдесят, тучная, флегматичная, даже более чем флегматичная
- отупевшая от жаркого южного солнца.

- Простите, я плохая хозяйка, доктор, но здесь всегда такая жара! Вы не
откажетесь от аперитива?.. Ну конечно, я подала его на террасу - там тень
от смоковницы.

Он понял, почему она была такая осовелая. Подливая им аперитив, она не
обносила и себя.

- Да что вы! Это еще никогда никому не повредило... Когда сидишь без дела...

Размышляя, Маленький доктор весь сжался в комок, весь напрягся, а тут еще
надо было бороться с расслабляющим действием южного солнца.

- А ваш сын, мосье Марб... Вы его часто видите?

- Он приезжает время от времени, когда ему нужны деньги. Только не
составьте себе превратного представления о нем. Таитяне такие же люди, как
и мы. У его матери кожа была не темнее, чем у моей сестры. Его и не
отличишь от здешних жителей, разве что он намного красивее.

- А когда вы жили в Сансере у сестры, ваш сын...

- Он учился в лицее в Каннах.

- Еще один вопрос. Что ж, привидение это, если его можно так назвать,
выбирает для своих визитов какие-то определенные, излюбленные дни?..

- Как вам сказать... Вначале я этого не замечал. Вы знаете, когда выйдешь в
отставку, живешь, не думая о числах и днях недели. Но потом я все-таки
обратил на это внимание, - оно является по средам и субботам...

- Всегда?

- Кажется... А ты заметила это, Элоиза?

- И мне так кажется... Неужели привидения знают числа!..

- Какой сегодня день?

- Суббота.

- Значит, у нас есть шанс, что оно появится сегодня! Надеюсь, мосье Марб,
вы никому не говорили о моем приезде?

- Никому!

- Даже сыну?

- Уж недели две, как я его не видел. Вы слышали, что я сказал Титэну. Я
представил вас как своего старого друга. Вы меня простите, но поневоле
напрашивается мысль, что, если привидение, как вы выразились, не явилось,
когда тут была полиция, значит, его кто-то предупредил. Полиция здесь, на
Юге, особенно болтлива...

Но тут мосье Марб перебил сам себя:

- Как вы смотрите на то, чтобы подкрепиться хорошим буйабесом у Титэна?

- Не откажусь...

- Вы вооружены?

- Это чтоб идти к Титэну? - простодушно заметил Маленький доктор.

- Нет! На сегодняшнюю ночь... Надо полагать, мы будем дежурить, чтобы
поймать мое... наше... Словом, неизвестного, который...

- Вы ручаетесь, что у вас ни разу ничего не украли?

- Ручаюсь!

- Вы бы это заметили, несмотря на беспорядок в доме?

- Я заметил бы, если б у меня пропала хоть одна негритянская стрела. Вы
говорите - беспорядок, но это только так кажется, на самом деле я знаю, где
лежит каждая мелочь...

- Вы никогда не получали писем с угрозами?

- Никогда...

На какую-то долю секунды он заколебался. Но, может быть, это только так
показалось доктору.

- Итак, подытоживаем то, что вы сказали: у вас все было вполне благополучно
- и у вашей сестры, и у вас. Четыре года вы спокойно жили на вашей вилле.
Врагов у вас нет. Вы играли в белот. Ваш сын, уроженец Таити, давал уроки
плавания в Ницце...

- Только этот год! - вмешался мосье Марб.

- Хорошо. И вот последние три месяца какой-то субъект или духи дважды в
неделю по ночам переворачивают у вас в доме все вверх дном...

- Совершенно верно...

- Субъект - предположим, что это субъект,- ничего не унес. И ни разу ему не
пришло в голову покуситься на вашу жизнь или на жизнь вашей сестры... Вы
подозреваете, каким путем он проникает в дом?

- Через дверь.

- Простите?

- Я сказал, через дверь. А как же иначе? Либо у него есть ключ, либо он
способен проходить сквозь стены. Во всяком случае, вот уже три месяца мы
спим с закрытыми жалюзи.

- А что, если нам и вправду подкрепиться буйабесом? - вздохнул Маленький
доктор.

Эх, зачем он ввязался в эту историю! И все только чтобы утереть нос Анне! А
что, если мосье Марб в самом деле сумасшедший? Что, если...

И вдруг блеснула мысль: может, неверский прокурор, обозленный его
вмешательством, нарочно назвал его имя мосье Марбу, чтобы превратить
Маленького доктора во всеобщее посмешище?..

Однако были кое-какие данные, скудные, но зато довольно характерные,
которые Жан Доллан мысленно отбирал, пока на террасе ресторана "Камбала" им
подавали буйабес.

Мосье Марб уже шесть лет как в отставке.

Два года он провел у сестры.

Он купил участок и построил виллу.

- Скажите, - вдруг обратился Доллан к подававшему им буйабес Титэну, -
сколько может стоить такая вот вилла?

И Титэн не колеблясь ответил:

- Четыреста пятьдесят тысяч. Верно, мосье Марб?.. Если бы он меня
послушался, то сэкономил бы тысяч тридцать. Но что сделано, то сделано...
Подбавить бульону, господин доктор? Кусочек окунька? Картошечку?
Обязательно! Как раз картофель впитывает шафран, и это-то и придает вкус...
А что бы вы скушали на второе, мосье Марб? Три порции свежайшей камбалы с
укропчиком?..

Маленький доктор, помня о чеке на пять тысяч франков, по пути завезенном в
банк, чувствовал себя не блестяще. А потом, это солнце, и это вино,
беспрестанно подливаемое в стакан, и этот вкуснейший буйабес, от которого
ужасно хотелось пить!

Глава вторая,
В КОТОРОЙ ИДЕТ РЕЧЬ О СТРЕЛЬБЕ ПО БУТЫЛКАМ В ПОДВАЛЕ И О ТОМ, КАК УРОЖЕНЕЦ
ТАИТИ, МАРБ-МЛАДШИИ, ВЫКАЗЫВАЕТ НЕОЖИДАННУЮ ЛЮБОВЬ К ДЕТЯМ

- Как вы смотрите, доктор, на то, чтобы прилечь на часок? На Юге это почти
закон, а тем более после буйабеса Титэна и старого арманьяка, который он
сейчас нам подаст. Ведь вы, наверно, почти всю прошлую ночь провели в
дороге? А нынешнюю (он подмигнул), весьма вероятно (он опять подмигнул),
вам тоже не удастся выспаться... Ты бы пошла приготовила нашему гостю
комнату, Элоиза...

- А я уже приготовила,- ответила та, вовсе не желая упустить арманьяк.

Маленького доктора сильно клонило ко сну, но все же от него не ускользнуло,
что мосье Марб недоволен. Возможно, он хотел услать сестру и что-то
сообщить ему о ней.

Десять минут спустя Жан Доллан уже расположился в комнате, вся уборка
которой, видимо, ограничилась тем, что гора хлама, загромождавшая кровать,
перекочевала в угол. В окна било полуденное солнце, и жалюзи были закрыты,
но сквозь щели между планками доктор увидел своего хозяина - тот, должно
быть, тоже решил вздремнуть и устраивался в тени большой смоковницы в саду.

Теперь мосье Марб был в белом чесучовом костюме, застегнутом на все
пуговицы; он, как видно, надел свой старый мундир колониального чиновника.

Мосье Марб расстегнул ворот, приладил к шлему носовой платок и растянулся в
шезлонге.

Едва Доллан снял пиджак и полуботинки, как в дверь постучали, и в комнату,
приложив палец к губам, вошла Элоиза.

- Тес!.. Он уснул... Я хотела поговорить с вами, пока его нет. Что вы обо
всем этом думаете, доктор?

- Что вы имеете в виду?

Она покрутила пальцем у лба, что во всех странах мпра означает одно и тоже:
у человека, мол, не все дома.

- Вы, как врач, не считаете?..

- Почему вы так решили?

- Знаете, как большинство колониальных чиновников, мой брат был всегда
чудаковат... Когда он насовсем вернулся во Францию, я, хоть и вдова,
поначалу даже сомневалась, вести ли с ним общее хозяйство... Первые два
года он еще был ничего, сидел себе в нашем домике в Сансере и разбирал и
переписывал все это барахло, которое навез с разных концов света... Ну
скажите сами: какой разумный человек станет забивать дом такой пакостью -
ведь кто его знает, может, к вещам прикасались прокаженные...

Доллан бросил взгляд сквозь щели жалюзи: мосье Марб как будто спал.

- И вдруг он заговорил о том, что хочет переехать на Юг и построить виллу.
Я и не представляла себе, что он богат. Я спросила: "А на какие шиши?" -
"Не твое дело",- говорит. "Ты столько накопил?" - "Я не обязан ни перед кем
отчитываться..." И с тех пор, прямо скажу, пошло все хуже и хуже. Скрытный
стал, как старуха. Когда уезжает, лучше не спрашивай куда. А открывает
почтовый ящик, будто все чего-то боится. Боязливый он очень, доктор... А
вам признаться не смеет. Да вот... Он вам говорил, что, как услышит ночью
шум, встает и обыскивает весь дом. Так неправда это все! Может, он и слышит
шум, хотя сама я никогда хорошенько ничего не слыхала. Правда, сплю я
крепко... А вот что он будто бы выходит из спальни - уж извините! - ничего
подобного. Наверняка стоит за дверью, слушает, а у самого поджилки
трясутся. И только наутро, уж когда совсем светло, брат начинает рыскать по
всему дому, проверять, не пропало ли чего... И больше всего знаете что меня
пугает? У себя в спальне он всегда теперь держит три заряженных револьвера.
И чем, вы думаете, он занимается после обеда? Спустится один в подвал с
карманным фонариком, осветит приставленные к стене пустые бутылки и
стреляет... Сами посудите, что это за развлечение для человека в его
возрасте? Поневоле подумаешь...

Она не поняла, почему на губах доктора Доллана вдруг появилась легкая
усмешка. Дело в том, что сквозь щель в жалюзи он заметил, что кресло мосье
Марба опустело, и догадался, что тот потихоньку поднялся по лестнице,
какое-то мгновение прислушивался у двери, а затем...

Дверь и в самом деле распахнулась. Пойманная на месте преступления, Элоиза
вздрогнула.

- Ты что тут делаешь?

- Я пришла узнать, не нужно ли чего доктору. Правда, доктор?

- Ступай...

Жаль, что доктора разморило от сытного завтрака и обильных возлияний, а то
бы он лучше оценил неожиданность этой сцены и своеобразие обитателей виллы.

- Что она вам тут наплела? Я не решился вас предупредить или, вернее,
только намекнул... После смерти мужа сестра пристрастилась к спиртному...

- А что, если мы в самом деле немножко отдохнем, мосье Марб, как вы любезно
предложили?

- Ухожу, ухожу. Бога ради, простите... Когда я почувствовал, что сестры нет
внизу... У меня острый слух, недаром я провел столько лет с туземцами, а
они ступают совершенно бесшумно.

Он нехотя ушел, а Маленький доктор даже и не пытался уснуть. Больше того,
боясь поддаться сонливости, он поборол искушение растянуться на кровати и
остался сидеть в неудобной позе на стуле.

"Допустим, что мосье Марб не сумасшедший и говорит правду..."

Он прибег к тому же методу, который оказался столь успешным в предыдущих
делах. Прежде всего надо найти твердую основу, опереться на какую-то
бесспорную истину.

И эта истина сводилась примерно к следующему:

Неизвестный что-то ищет на вилле в Гольф Жуане. Это "что-то" трудно найти,
поскольку в течение трех месяцев неизвестный регулярно, дважды в неделю,
посещает виллу, ищет и не находит.

И, наконец, до этого времени неизвестный ни разу не пытался завладеть этой
вещью.

Одно из трех:

1-е: либо три месяца назад этой вещи еще не было на вилле.

2-е: либо неизвестный не знал, что вещь находится здесь.

3-е: либо неизвестный не мог тогда прийти за ней.

И почему он является только два раза в неделю? И всегда по средам и
субботам?

Ведь вилла по другим дням охраняется не лучше. Трудности или преимущества
одни и те же.

Наконец, его каким-то образом предупредили, что на вилле Значит,
неизвестный свободен только по средам и субботам.

Целую неделю сидела в засаде полиция - вот поэтому-то он и не являлся.

Продолжим: сумасшедший ли мосье Марб или он в здравом рассудке? Не будучи
психиатром, Маленький доктор когда-то, в пору студенческой практики, изучал
душевные болезни.

"Нервный, несомненно. Производит впечатление человека, которого преследует
навязчивая идея, точнее говоря, человека, до смерти напуганного. И это не
безотчетный страх! А страх перед чем-то совершенно определенным".

Это видно хотя бы из того, что, когда ночью в доме слышался шум, мосье
Марб-если верить Элоизе, а у нее нет причин лгать,- не смел выйти из своей
спальни.

Знает ли он, кто с такой настойчивостью роется в его вещах?

И если знает, то знает ли, что ищет этот человек?

Зачем бы ему упражняться в стрельбе из револьвера, да еще в темноте, если
он не решил когда-нибудь ночью пустить оружие в ход?

И, наконец, главный вопрос: если мосье Марб все это знал, почему он
обратился к Маленькому доктору, о способностях которого слышал лишь
стороной, и почему, не удостоверившись даже в его согласии, послал ему чек
на довольно крупную сумму?

"Сегодня вечером ни под каким видом нельзя пить,- дал себе слово Жан
Доллан.-Потому что сегодня ночью непременно что-то произойдет. Либо я узнаю
все сегодня ночью, либо никогда не узнаю..."

В тот же миг он вздрогнул. Он думал, что до ночи может не беспокоиться, но
события развивались быстрее, чем он предполагал.

Сначала в саду, затем на террасе послышались голоса - голоса двух спорящих
мужчин.

Он приоткрыл окно, надеясь, что будет лучше слышно, но до него долетал лишь
невнятный говор.

Была не была! Маленький доктор обулся, надел пиджак. Он же не обычный гость
и вправе быть нескромным; если на то пошло, это даже его прямая обязанность.

Он спустился вниз, притворяясь, что после обеда хорошо вздремнул и не
совсем еще очнулся... В столовой Элоиза наводила порядок, если вообще
мыслимо говорить о порядке в этом доме. Она шепнула ему:

- Сын к нему приехал.

Маленький доктор закурил и, приняв непринужденный вид, вышел на террасу.
Ему показалось, что мосье Марб, заметивший его первым, сделал сыну знак
замолчать.

- Простите, если помешал, но...

- Что вы, доктор! Разрешите представить моего сына Клода. Я вам о нем
рассказывал, не так ли? Посмотрите, какой он у меня рослый и красивый.

Гм!.. Рослый-это верно, сильный и гибкий. Брюнет. Смуглая гладкая кожа.
Огромные глаза. Полные губы. И все-таки не хотелось бы доктору иметь такого
сына. Отталкивали его крикливая элегантность и нагловатая манера держаться.

- Здравствуйте, мосье!-довольно сухо приветствовал Клод доктора.

- Доктор - мой давнишний приятель - приехал погостить у нас несколько дней.

И мосье Марб взглядом дал понять доктору, что сыну ничего не известно.

- Вы тоже служили в колониях?-подозрительно осведомился Клод.

Боясь, как бы доктор Доллан не сказал чего-нибудь лишнего, мосье Марб
ответил за него.

- Нет. Я познакомился с доктором в Сансере. Когда я узнал, что он приехал
на несколько дней в наши края...

- Послушайте, доктор!

А он невоспитан, этот юный Клод!

- Не знаю, давно ли вы знакомы с отцом, но могу вас уверить, он чистый
маньяк...

- Клод! - перебил мосье Марб, которому явно было не по себе.

- А что? Не вижу причин что-то скрывать. То, о чем я тебя прошу, вполне
естественно, все могут это знать, тем более старый приятель, как ты
говоришь...

- Мой сын, мосье Доллан...

- Дай я скажу. И признайся, я не так уж часто тебе надоедаю. Если на то
пошло, я зарабатываю себе на хлеб, и это в достаточной мере похвально...

- Клод!

- Вы, конечно, меня поняли, доктор. Я прочно стою на своих ногах... Разве
что время от времени, когда уж очень прижмет, прошу у отца тысчонку-другую.
Все молодые люди в моем возрасте так делают, да и почему он один должен
пользоваться своим богатством... Сегодня я пришел к нему...

- Если тебе нужна тысяча франков...

- Ты же знаешь, что нет, папа... Так вот, доктор, рассудите нас... Если вы
успели осмотреть дом, то видели, что он смахивает не то на барахолку, не то
на музей. Тут есть все, что хотите,-и хлам, и неплохие вещицы. Отец такой
человек, что не выбросит ничего, даже изношенный костюм; где-то у него
хранится коробка со старыми пуговицами...

- Ты преувеличиваешь!

- Допустим. Тем не менее на чердаке наверху свалены все мои старые игрушки.
В детстве меня баловали... Отец их сберег. Они, понятно, ничего не стоят...
Так вот, сегодня... У меня есть друг, у него сынишка... Я обещал ему для
мальчонки свои старые игрушки и пришел к отцу попросить...

Мосье Марб грустно улыбнулся.

- Вы поняли, доктор? Он находит вполне естественным забрать вещи, дорогие
мне, как память о его детстве и о бедной моей жене...

- Да что ты слезу пускаешь!-накинулся на него молодой человек.- Так не дашь?

- Бери что хочешь...-покорно вздохнул старик.

- Я взял колымагу у приятеля... Я управлюсь в два счета.

И без малейшего угрызения совести Клод бросился в дом, слышно было, как он
взбегал по лестнице.

- Он хороший мальчик! - снова вздохнул отец.- Хоть и сумасброд. Последнюю
рубашку готов отдать. Обещал другу, и вот...

- Может, нам пойти взглянуть?

- На что?

- На игрушки, которые он собирается увезти.

- Если вам угодно.

Минуту спустя они уже были на большем из двух чердаков и застали там Клода
роющимся в пыльном хламе. Мосье Марб и вправду был щедрым отцом. Вперемежку
с туземными редкостями, вывезенными из колоний (тут оказалось даже чучело
огромного крокодила!), стояли три деревянные лошадки, трехколесный
велосипед, валялись оловянные солдатики.

- Ты все забираешь? - спросил отец, глядя в сторону.

Маленький доктор внутренне насторожился. Странное дело, он ощутил, что
молодой человек на миг заколебался. Клод пытался заглянуть в глаза отца.
Что происходит между этими двумя людьми? И почему старик еще упорнее глядит
в угол?

- Да, все!

- Как хочешь...

Клод шаг за шагом обходил чердак. Он подбирал всякую мелочь: картонного
паяца стоимостью в несколько су, целлулоидную флейту, продырявленный
барабан, игрушечный пистолет.

И все же был недоволен. Он перешагивал через ящики, мешки, туземные щиты,
груды стрел. Он что-то искал и все хмурился. Время от времени Клод бросал
на отца подозрительный взгляд.

- Тебе все еще мало? - пытался шутить мосье Марб.- По-твоему, этих игрушек
не хватит, чтобы позабавить сынишку твоего так называемого друга?

- Я искал...

Клод запнулся. Маленький доктор почувствовал, что сейчас будет сказано
главное.

- Что ты искал?

- Трубу... Да ты вряд ли ее помнишь. Деревянная труба в синюю и красную
полоску и с красным шелковым помпоном.

- Не помню.

- Странно!

- Почему?

- Мне казалось, что я ее видел.

- Ты считаешь, что сын твоего приятеля не может обойтись без...

- Да не в том дело. Я помню эту трубу, потому что это была моя любимая
игрушка. Очень хотелось бы ее найти.

- Ищи!

Обращенный к доктору взгляд мосье Марба, казалось, говорил:

"Вот вам дети! Ты все им отдал! А в один прекрасный день они приходят и
требуют, чуть ли не угрожают! Уносят дорогие как память вещи, чтобы отдать
первому встречному. Им нет дела, что у отца сердце кровью обливается..."

И это действительно могло бы растрогать, если бы Доллан не почувствовал за
этим какой-то внутренней фальши. Будто вслух говорилось одно, а
подразумевалось совсем другое. Да, несомненно, под видимостью комедии или
даже фарса тут разыгрывается настоящая драма, но драма, к которой у него
нет ключа.

- Нашел?

- Нет!

И молодой человек злобно уставился на отца.

- Может, ты хочешь обыскать весь дом? Клод ничего не ответил. Но по нему
видно было, что он готов ради какой-то грошовой деревянной трубы
перевернуть вверх дном коллекцию, которую бывший чиновник в колониях
кропотливо собирал всю свою жизнь.

Чуть ли не комическую нотку внесла в этот спектакль Элоиза. Когда она,
отдуваясь после крутой лестницы, появилась на чердаке, Маленький доктор
сразу же понял по ее глазам, что она как следует угостилась.

- Что вы тут делаете? - удивилась она.

- Да вот Клод забирает свои старые игрушки, чтобы отдать приятелю!

- И прекрасно!

- Все до единой.

- Пусть хоть все уносит из дому. По крайней мере можно будет прибраться...
Что ты ищешь, Клод?

- Деревянную трубу...

- В красную и синюю полоску, с большим помпоном?

- Да.

- Так она в гардеробе у отца. Я ее на днях видела. Да еще удивилась, зачем
это он прячет среди одежды и белья грошовую игрушку.

Мосье Марб не дрогнул. Только побелел. Капли пота проступили у него на лбу.

- Это правда?-впившись в него взглядом, спросил Клод.

- Раз твоя тетя говорит... Не знаю... Может, положил туда случайно...
Надоели вы мне, наконец, с этими дурацкими игрушками, будто у меня нет
других забот! - Он впервые сорвался. Его захлестнул гнев, вернее,
бешенство.- Неужели надо было непременно выбрать время, когда у меня гостит
приятель, чтобы морочить мне голову с этими игрушками? И я думаю, не лучше
ли будет, если...

- Где гардероб, тетя?-хладнокровно осведомился молодой человек.

- У него в спальне.

Не обращая ни малейшего внимания па отца, Клод спустился вниз. За ним
поплелся мосье Марб, следом - Маленький доктор, а Элоиза замыкала шествие.

- Я всегда удивлялась, к чему этой трубе...- бормотала она себе под нос.

Дверь в спальню была распахнута. Мосье Марб открыл гардероб.

- Ищи... Забирай ее, если найдешь...

И он горько усмехался, как человек, оскорбленный в своих лучших чувствах.

Клод уже слишком далеко зашел, чтобы отступать. Он рылся в костюмах и в
стопках белья, шарил рукой за выстроенными в ряд ботинками и сандалиями.

И вот настала минута, когда вся эта сцена, казалось бы, достигла вершины
комизма. Минута, когда Клод среди накаленной до предела атмосферы вдруг
потряс над головой вещицей, совершенно ничтожной по сравнению с вызванными
ею страстями,- деревянной трубой, какие продаются на ярмарках, и притом так
грубо размалеванной, что доктор чуть не прыснул со смеху.

Но он сдержался. Он бросил взгляд на хозяина дома и увидел, как из глаз
мосье Марба скатились две слезы.

- В доме такой беспорядок...-лепетал старик упасшим голосом,отворачивая
лицо.

Гласа третья,
В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ДОКТОР УЖЕ НИЧЕГО НЕ ЖДЕТ ОТ НОЧНЫХ ВИЗИТОВ И В КОТОРОЙ
ОБРАЩАЕТСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ К ИНСПЕКТОРУ ТРУДА

- Не обращайте внимания на мое волнение, доктор. Если б вы были отцом, вы
бы меня поняли. Заметьте, я на него не сержусь.

Они стояли на террасе. Клод торопливо сваливал игрушки в машину.

- Сегодня вечером мы будем оба сторожить и...

- Если я вернусь,-поправил Жан Доллан.

- Как? Вы уезжаете?

- Мне надо съездить в Ниццу. Не беспокойтесь обо мне.

- Но если явится мой гость и...

Доллан чуть было не сказал: "Он не явится!", но удержался. Он уже знал по
опыту, что никогда не следует выказывать излишнюю уверенность.

Погрузив все в машину, Клод подошел к ним.

- Надеюсь, папа, ты на меня не сердишься. Я ведь пообещал... Прости меня,
если я тебя расстроил. Но признайся, игрушки эти здесь вовсе ни к чему, им
скорее место там, где ребенок...

- Да, да,- кивнул старик.

- До скорого... Прощайте, доктор. Развлекайтесь тут у папы. До свидания,
тетя.

Быть может, ему стало неловко за свою настойчивость? Он был любезнее, чем
полчаса назад, словно скинул с себя какую-то заботу.

- Ну улыбнись! И забудем про все это! Улыбка у мосье Марба, несмотря на все
его старания, получилась кислая.

- Я исчезаю. Меня ждут друзья.

- Я тоже исчезаю... Не беспокойтесь обо мне, мосье Марб.

- Но...

Слишком поздно. Не успел автомобиль Клода проехать метров двести по
прибрежной дороге в сторону Жуан-ле-Пэна, как Маленький доктор вскочил в
свою Жестину и завел оглушительно стреляющий мотор.

Если б его в эту минуту спросили, почему он так торопится, не боясь
показаться смешным, он несомненно ответил бы: "За трубой!"

И надо думать, что труба действительно имела немаловажное значение,
поскольку, не доезжая до Антиба, Клод обернулся. Заметил ли он, что его
преследуют? Так или иначе, он прибавил газу, но-увы!-заставить Жестину
бежать быстрее было трудно. Потом, вместо того чтобы катить по шоссе в
сторону Ниццы, Клод свернул в первую улину налево, затем повернул направо,
развернулся под прямым углом, дал задний ход и въехал в узкий проулок, где
едва могла пройти машина.

Когда несколько минут спустя Маленький доктор поравнялся с проулком, машины
и след простыл. Жан Доллан не стал упорствовать. Несмотря на все зароки,
ему пришлось зайти в кабачок позвонить. Он даже не знал, есть ли на вилле
мосье Марба телефон, но, к счастью, телефон оказался.

- Алло! Это говорит доктор Доллан! Не будете ли вы так любезны дать мне
адрес вашего сына в Ницце?.. Как вы сказали?.. Да нет! Не беспокойтесь...
Да! Думаю, что буду... Как вы сказали?.. Гостиница "Альбион"? Спасибо.

- Нет, мосье. Мосье Клод еще не возвращался. Он редко приходит домой раньше
двенадцати, а то и попозже.

- Благодарю вас.-Маленький доктор повесил трубку. Его трясло от лихорадки,
той знакомой уже теперь доктору лихорадки, которая охватывала его всякий
раз, когда в ходе расследования его, наконец, осеняла мысль... Мысль
нелепая... Мысль, которую он прослеживал с тем большим упорством, чем
невероятнее она казалась...

- Послушайте, гарсон!.. Работники каких профессий свободны вечером только
по средам и субботам?

- Как вы сказали?

- Я спрашиваю, в какой профессии люди свободны только...

- Право, не сумею вам сказать. Раньше были определенные выходные дни. У
парикмахеров, колбасников, мясников, у каждого был свой день. А сейчас, с
этим новым трудовым законодательством, запутаешься. Работают чаще всего по
скользящему графику. А у нас в Ницце, с нашими казино, сам черт себе ногу
сломит...

А надо было действовать быстро. Надо было найти решение сейчас, сию минуту.

- Гарсон!

- Что желаете? - подозрительно отозвался тот.

- А кто контролирует этот скользящий график или как вы его назвали?..

- Инспектор труда, а кто же еще!

- Благодарю!

И через десять минут Маленький доктор уже сидел перед этим чиновником,
слушавшим его с нескрываемым изумлением,

- Поймите меня правильно, господин инспектор. Вопрос очень щекотливый. Лицо
это свободно ночью только два раза в неделю, по средам и по субботам.
Значит, есть основание предполагать, что все остальные ночи этот человек
работает, во всяком случае допоздна... Я понятия не имею ни о ваших
правилах, ни о разбивке по сменам, но мне говорили, что все это находится
под вашим контролем. Люди каких профессий работают по ночам в краю, где нет
ни фабрик, ни заводов?.. Крупье, официанты в казино, пекари... Ну кто еще?..

- Ночные смены существуют у газовой компании и на электростанции. Я не
говорю о водопроводе и...

- Две ночи в неделю, инспектор! Вот из чего нам нужно исходить... Можно вас
попросить заглянуть в ваши списки?

Как и всегда в такие минуты. Маленький доктор весь напружинился. Вот
тогда-то он становился похож на чертика-дергунчика, выскочившего из коробки.

- Две ночи...- бурчал себе под нос инспектор.- Вот что смущает. Одна - это
было бы понятно... Постойте-ка! В некоторых заведениях ночная работа
чередуется с дневной. Но тогда одну неделю работают в ночь, а другую в
день. Разве что...

- Говорите же!

- Разве что в казино на набережной... Да и то это касается только барменов!
Но вы навели меня на мысль. Они договариваются между собой, чтобы иметь по
две ночи в неделю, и в эти дни готовят за другого утренний аперитив.

- Спасибо. Большое спасибо.

Он уже выскочил из комнаты, а инспектор еще долго думал, что за чудак к
нему ворвался.

Что касается доктора, то он помчался в казино на набережную. Заплатил за
вход. И бросился к бару первого игорного зала.

- Маленький коктейль...

- Мартини? Розовый?

- Можно розовый...

Питом второй, чтобы войти в доверие к бармену.

- Скажите... Вас здесь много?

- Барменов, что ли? Да с дюжину.

- Я ищу одного из ваших коллег, мы должны были с ним встретиться, да вот
забыл, как его звать. Знаю только, что сегодня вечером он свободен. По
средам и субботам он работает днем.

- Высокий такой, косой?

- Как его звать?

- Патрис.

-- А живет он где?

- Не знаю. Могу спросить у старшего бармена. А то еще, может быть,
Пьеро-с-островов...

- На всякий случай дайте и его адрес. А пока повторим...

Три коктейля! Но зато два адреса, из которых один был прямо-таки бесценным:
Пьеро-с-островов жил в гостинице "Альбион" на маленькой улочке, выходившей
на Променад-дез-англе.

- Мужчина средних лет?

- Да нет, постарше. Пьеро, пожалуй, все пятьдесят будет... Хотя он столько
колесил по свету... Даже на тихоокеанских островах побывал. Потому его и
прозвали Пьеро-с-островов. А потом и на другом острове, о котором он меньше
любит вспоминать,- на Чертовом острове в Гвиане. Если это вы его ищете, так
он около восьми бывает в итальянском ресторанчике на углу улицы...

Нет! Даже в знак признательности Маленький доктор не станет пить четвертый
коктейль.

Глава четвертая,
ДОКАЗЫВАЮЩАЯ, ЧТО СЛЕПАЯ ФОРТУНА МОЖЕТ ПОДЧАС ОКАЗАТЬСЯ НЕМОЙ И ЭТО ОТНЮДЬ
НЕ ВСЕХ УСТРАИВАЕТ

- Вы не скажете, мосье Клод Марб у себя? Гостиница "Альбион" оказалась хоть
и современной, но второразрядной гостиницей, постояльцами которой,
по-видимому, были служащие казино, платные танцоры, всякие девицы.

- Он прошел наверх полчаса назад. Понес какие-то свертки. Но я не знаю,
может быть, он потом и вышел... Алло! Пятьдесят седьмой! Алло!.. Что вы
сказали?.. Пятьдесят седьмой не отвечает... Спасибо!

Портье пробормотал сквозь зубы:

- Что-то я не видел, чтобы он выходил...

- А в каком номере живет Пьеро-с-островов?

- В тридцать втором. Желаете, я позвоню узнаю...

- Благодарю. Не беспокойтесь. Он меня ждет. И Маленький доктор кинулся
вверх по лестнице. Подходя к тридцать второму номеру, он услышал
возбужденные голоса за дверью, но слов разобрать нельзя было, и он решил
постучать.

Дверь осторожно приоткрылась, и незнакомый доктору человек, оглядев его,
буркнул:

- Что вам?

В то же мгновение Доллан увидел темный на фоне окна силуэт второго человека
- это был Клод. Тот его узнал и удивленно пробормотал:

-Пусть войдет.-Потом недоверчиво добавил:- А что вам тут надо?

Уф! Самое трудное позади. Он в номере. И раз эта парочка вместе, значит, он
не ошибся. Но что он, в сущности, знает? Ничего или почти ничего!

Точнее говоря, он знает, что последние три месяца Пьеро-с-островов искал на
вилле мосье Марба трубу и ее не нашел.

Он знает, что, отчаявшись, Пьеро обратился к Клоду Марбу и, вероятно,
предложил ему крупную сумму, если тот добудет трубу.

Он знает, что труба эта была на Таити.

Мосье Марб жил на Таити.

Пьеро-с-островов жил на Таити, до того как...

Обычный номер с тесным туалетом. Игрушки в беспорядке валялись по углам, у
одной из лошадок в пути отломалась голова. А труба... труба лежала на
кровати.

- Я жду ваших объяснений,- не очень-то ласково процедил Пьеро.

- Вот... Пришел вас предупредить... Лучше не ходите сегодня ночью на виллу
к мосье Марбу. Правда, вы, вероятно, и не собирались, поскольку труба,
наконец, в ваших руках...

Пьеро впился в него своими маленькими глазками.

- Слышь, Клод! - злобно пробурчал он.- Это ты навел на меня этого субчика?

- Клянусь, я от него отвязался в Антибе. Не понимаю, откуда он мог...

- Сейчас я вам все объясню, ребятки,- лихо блефовал доктор.- Злитесь
небось? В трубе не оказалось того, на что вы рассчитывали?

- Уж не из полиции ли вы случайно?

- Я? Никогда в жизни! Я врач. И что меня сейчас занимает, это почему мосье
Марб, человек вообще мирный и даже боязливый, непременно хотел убить своего
ночного гостя, хотя тот не причинил ему ни малейшего вреда и ничего у него
не украл...

Оба были изумлены, особенно Клод, который глядел на своего товарища, ожидая
от него какого-то объяснения.

- Вы говорите, он хотел?..-переспросил Пьеро.

- А как же! Он в темноте упражнялся в стрельбе из револьвера. Потом, боясь,
как бы его все же не обвинили в убийстве, предусмотрительно пригласил меня.
Я должен был служить ему ширмой. Показал бы под присягой, что он стрелял в
порядке законной самозащиты...

- Вот подлец!

- Совершенно с вами согласен. Но скажите, труба...

- Э-э, доктор, знать-то вы кое-что знаете, да не все... Верно? Я не
новичок, меня не проведешь. Известное дело, теперь не отвяжетесь, пока все
не узнаете. А я терпеть не могу, когда суют нос в мои дела... Клод, тот
знает еще меньше вашего. Я просто пообещал ему десять кусков, если он
притащит мне все игрушки из дома отца и деревянную трубу тоже...

Пьеро пожал плечами.

- Опоздал, к сожалению! Но этой свинье придется отвалить мне хороший куш,
не то... Больно легко разыгрывать из себя честного человека и пользоваться
трудами других... Вот что, доктор, уж если вы действительно доктор: меня
просто с души воротит... Да, воротит! И если б этот Марб был сейчас
здесь... Прости, Клод, но шутка, которую сыграл со мной твой мерзавец
отец... Ладно уж, просвещу вас, теперь все равно. Это было на Таити. Я
хватался за любую работу. Ловил иностранных туристов. У меня была моторка,
на которой я возил любителей поохотиться на акул. Как-то взял одного. Янки
попался. По пути, уж не знаю почему, открывает он бумажник - и что же я
вижу! Четыре банкноты по десять тысяч долларов. Вы-то знаете, что у
американцев денег хватает, они выпускают банковые билеты на какую хочешь
сумму: десять тысяч долларов, пятьдесят, сто тысяч... Надо только попросить
в банке. Мой тип - он ехал в кругосветное путешествие - объяснил мне, что
так удобнее, меньше места занимает. Словом...

В комнатушке воцарилась тягостная тишина, и у Клода, так же как и у
доктора, перехватило дыхание.

- Словом, его утащила акула. Это уж не наше дело. Мне это дорого стоило.
Пятнадцать лет отмантулил. Был на каторге, если хотите знать, потому как
присяжные не поверили в историю с акулой. А что касается банкнот... Я
иногда заходил к Марбу, он был неплохой малый... У него был ребенок... Я
как раз сидел у него, когда узнал, что меня притянут за янки. Бумажки
лежали у меня в кармане. Но не такой я дурак! Поднял с полу вон эту трубу,
свернул билеты и туда их запихнул. Подумать только, по нынешнему курсу у
меня было бы полтора миллиона франков! Пятнадцать лет каторги. Ни днем
меньше, и выходишь оттуда гол, как... Я сказал себе: "Надо разыскать Марба.
Надо добыть мою трубу". И вот три месяца назад узнаю, что он построил в
Гольф Жуане виллу и там у него настоящая лавка старьевщика. Я нанимаюсь в
казино... И два раза в неделю...

- Знаю! - прервал его Маленький доктор.- Вы не нашли трубы.

- И я уговорил его сына!

- Тоже знаю.

- Но мерзавец уже...

- Я даже могу вам сказать когда! Через два года после возвращения во
Францию, когда он жил с сестрой в Сансере, он нашел банкноты в трубе. Что
поделаешь? Догадался ли он сразу, что...

- Еще бы! Власти с ног сбились, разыскивая эти банкноты по всему Таити, а
такие банкноты... Но он знал, что я на каторге. И воспользовался этим.
Построил виллу. А остальное рассовал по банкам. Потом, когда узнал из
газет, что я на воле, когда стал слышать по ночам шум... Только я, конечно,
дурак. Я не представлял, что он нашел мою захоронку. Думал, отставной
чиновник может отгрохать себе такую виллу... Не могу же я пойти в полицию и
заявить: "Верните мне деньги, которые я украл у американца и спрятал в
игрушечную трубу у такого-то..." Понимаете? И он, пройдоха, прекрасно это
знает! Но боится...

Мосье,

Считая расследование законченным и задачу, которую Вы соблаговолили мне
поставить, разрешенной, я приношу свои извинения, что не мог лично
проститься с Вами и с Вашей уважаемой сестрой, прошу принять... и т. д.

Доктор Доллан.

Зачем туда возвращаться? Чтобы схватить мосье Марба за плечи и кинуть ему в
лицо". "Вы прекрасно знали, кто ваш ночной посетитель, и не боялись никаких
ту-папау! Но вы не смели встретиться с ним один на один. Не смели один на
один его убить. Вы страшились и самого поступка, и ответственности... И
вот, поскольку он был предупрежден вашим сыном - совершенно неумышленно - о
полиции, вы подумали о любителе... "Простодушный любитель"-так, вероятно,
отозвался обо мне ваш приятель, прокурор в Невере... Любитель, который
будет возле вас, чтобы стать свидетелем и подтвердить, что вы стреляли в
состоянии законной самозащиты... Вы мне омерзительны, мосье Марб. Вы
воспользовались деньгами, добытыми ценою преступления, и лучше будет,
если..."

Прошла неделя. Никаких вестей от Марба. Зато открытка, на которой было
нацарапано:

Порядок! Я его дойму. Пьеро.

А полгода спустя:

Договорились. Женюсь на Элоизе. И вилла и деньги - все пополам.

Пьеро,

Это было первое дело Маленького доктора в качестве частного сыщика.

- А чек? - язвительно спрашивала Анна.

Он дал ей понять, что будет еще и другой чек... Но ни чека, ни вестей от
самого Марба Маленький доктор так никогда и не дождался.

                      --------------------------------



Источник

OCR Красно

Жорж Сименон. Пассажир и его негр.

                                  [Image]

Глава первая,
В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ДОКТОР, ПОПАВ НА РОСКОШНЫЙ ТЕПЛОХОД, СОВЕРШАЕТ
ИНТЕРЕСНОЕ МОРСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В КРАЙ ЛЕСОРУБОВ, НЕ ПОКИДАЯ ПОРТА БОРДО

- Быть может, добавить льда?

- Чуть-чуть. Благодарю...

Доллан с трудом сохранял выдержку, не показывая виду, что временами готов
рассмеяться им прямо в лицо. Не верилось, что он. Маленький доктор из
Марсилии, в сером поношенном костюме, с небрежно завязанным галстуком и в
старой шляпе, видавшей виды, сидит сейчас в салоне первого класса, стены
которого обшиты красным деревом-Сидит, заложив ногу за ногу, удобно
откинувшись в кресле, и попыхивает одной из тех гаванских сигар, что курят
миллиардеры, а перед ним - стоит только протянуть руку - бокал виски со
льдом.

Да, теплоход "Мартиник" стоял на якоре в порту, а не бороздил безбрежную
гладь океана. Через иллюминаторы, в солнечной пыли, виднелись лишь
набережные Бордо, а вместо грохота океанских валов, дыхания машин, плеска
волн, бьющих о борт, слышался скрежет кранов, разгружавших судно.

Какое избранное общество окружало Маленького доктора, какие
высокопоставленные лица оказывали ему внимание! Старый господин с бородкой,
беспрерывно протирающий пенсне,-не кто иной, как администратор компании.
Рослый молодцеватый человек с проседью, в белом мундире, украшенном
галунами,-капитан парохода. Все прочие - офицеры, уполномоченный морского
министерства и судовой врач.

А ведь еще несколько месяцев назад все эти господа обошлись бы с ним как с
мальчишкой и, пожалуй, просто выставили бы за дверь. Но вот, совсем
неожиданно, к нему пришло настоящее признание - он стяжал славу великого
мастера по раскрытию тайн. Даже ворчунья Анна, его служанка, преисполнилась
уважения, прочитав телеграмму:

НАСТОЯТЕЛЬНО ПРОСИМ ВАС НАЧАТЬ СРОЧНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ НА БОРТУ ТЕПЛОХОДА
"МАРТИНИК" В ТОРГОВОМ ПОРТУ БОРДО ТОЧКА СОГЛАСОВАНО С ОФИЦИАЛЬНОЙ ПОЛИЦИЕЙ
КОТОРАЯ ПРЕДОСТАВИТ ВАМ ВСЕ УДОБСТВА ТОЧКА ПРИНИМАЕМ ЗАРАНЕЕ ВСЕ ВАШИ
УСЛОВИЯ.

Его маленький, в пять лошадиных сил, "ферблантин", покрытый пылью, стоял
среди доков на набережной. Все эти господа были крайне удивлены и даже,
казалось, разочарованы: "великий" детектив оказался молодым человеком лет
тридцати, невзрачным, сухопарым и весьма скромно одетым.

Первым заговорил главный администратор компании:

- Драма, разыгравшаяся на борту парохода, доктор, окружена тайной и может
принести большой ущерб компании, которую я представляю. С другой стороны,
официальная полиция, вынужденная прибегать к некоторым, так сказать,
научным методам, арестовала одну особу, а ее арест может принести нам еще
больший ущерб. Вот почему мы просим вас сделать все возможное, чтобы как
можно скорее раскрыть истину. "Мартиник", как вам известно, совершает
регулярные рейсы вдоль западного берега Африки - иначе говоря, курсирует
между Бордо и Пуант-Нуар, заходя во все французские колониальные порты. Он
прибыл этой ночью. По расписанию он должен отправиться в рейс через два
дня, но, очевидно, власти задержат его в Бордо, если тайна не будет
раскрыта. Весь личный состав корабля в вашем распоряжении. Наша касса
также. Мне остается только пожелать вам удачи и дружной работы вместе с
этими господами.

И, довольный своим красноречием, господин с бородкой торжественно пожал
руку Маленькому доктору и капитану, небрежно кивнул менее важным лицам и
направился к лимузину, ожидавшему его у большого трапа.

- Опишите, пожалуйста, факты, капитан.

- Охотно... Начну с конца, то есть с событий этой ночи. По расписанию
"Мартиник" должен был пришвартоваться вчера, во вторник, около шести часов
вечера. Сначала нас задержало довольно сильное волнение в Гасконском
заливе. Затем, когда мы поднимались по Жиронде, разразилась сильная гроза.
Видимость была плохая, и мы наткнулись на мель. Потеряв около трех часов,
мы прибыли в Бордо, когда таможня уже была закрыта.

- Вы хотите сказать, что пассажиры не могли сойти на берег?

- Именно так... Они вынуждены были ждать утра.

- Простите... Сколько времени пассажиры находились на борту?

- Те, которые сели в Пуант-Нуаре,- три недели.

- Родственники и друзья ожидали их на пирсе?

- Совершенно верно... Так случается довольно часто. Излишне рассказывать,
что всякий раз задержка раздражает пассажиров. По счастью, у нас всего
двадцать пассажиров в первом классе. Ведь сентябрь - период отпусков - уже
прошел...

- Таким образом, драма произошла уже здесь, на пирсе?

- Мне хотелось бы описать вам поточнее обстановку. Наступила ночь. Все
пассажиры столпились на палубе, махали носовыми платками, любуясь
освещенным городом, кричали в рупор, рассказывая своим близким о новостях.
До прихода таможенного чиновника и санитарного представителя, которые
явились сегодня в шесть утра, никто не имел права сойти на берег.

- И никто не сошел?

- Сойти было невозможно... Полиция порта и таможенники расставили охрану
вдоль парохода. Представьте себе, что большинство пассажиров покинули
Францию более трех лет назад, а некоторые - и все десять. Как я говорил,
настроение у людей было не блестящее. Некоторые даже пытались улизнуть, но
беглецов быстро водворяли на место. И вот тут-то Король, известный в
Экваториальной Африке под именем Пополь, все уладил по-своему, крикнув:
"Угощаю всех шампанским. Прошу в бар первого класса!"

- Извините,- негромко перебил его Маленький док-гор, словно примерный
школьник.-Я незнаком с устройством таких великолепных пароходов. Где
находится бар первого класса?

- На верхней палубе. Сейчас покажу. Большинство пассажиров предложение
приняли. Только некоторые отправились спать...

- Прежде чем продолжать, еще один вопрос: кто этот Кероль, по прозвищу
Пополь?

Ответ прозвучал комично, ибо, не подумав, капитан выпалил:

- Труп.

- Позвольте... Ну, а до тех пор, пока он стал трупом?..

- Был кутилой, довольно известным как в Бордо, так и на Африканском
побережье. Он-так называемый лесоруб...

- Очень жаль, капитан, но как понимать: что такое лесоруб... Не простой же
дровосек, надеюсь?

Офицеры улыбнулись. Но доктор не повел и глазом, как всегда сохраняя
спокойный и невинный вид примерного мальчика.

- Лесорубы, как правило, предприимчивые и решительные ребята. Они
добиваются от губернатора концессий на несколько миллионов гектаров в
экваториальных лесах, часто расположенных на значительном расстоянии от
центров. Забираются туда, вербуют рабочих среди местных жителей, отправляют
их на рубку красного и черного дерева и тут же сплавляют его по реке на
берег... И нередко за несколько лет такие лесорубы наживают миллионы...

- Так было и с вашим Пополем?

- Три-четыре раза он наживал миллионное богатство. Возвращался во Францию и
за несколько месяцев все спускал... Вот один любопытный штрих: четыре года
назад он вернулся в Бордо с полными карманами... Лил проливной дождь. Из
кафе, что напротив театра, Пополь увидел дам в вечерних туалетах и мужчин
во фраках. Ради забавы он нанял все экипажи, все такси, которые нашлись в
Бордо... Составился длинный кортеж... И вот он едет во главе сотни экипажей
мимо театра, а зрители тщетно пытаются знаками остановить такси... Пришлось
несчастным возвращаться домой пешком под проливным дождем, а Пополь...

- Что же, он снова поехал в Габон?

- Да, и сейчас возвращался оттуда уже в четвертый раз, и опять богачом, по
крайней мере, он так утверждал... Его сопровождал негр, которого он в шутку
назвал "Виктор Гюго", громадный негр из племени банту. Пополь не желал
походить на других. Вот потому-то он и снял для негра каюту первого класса,
рядом с каютой люкс, которую занимал сам... Усаживал его за свой стол в
столовой первого класса... Напрасно я старался его отговорить... "Я за все
плачу, не так ли?-возражал Пополь.-Не станет же он плевать в блюда!"

- Где сейчас этот Виктор?

- Скрылся... Погодите, сейчас дойду и до этого. Кроме Пополя и его негра,
на борту находились только люди солидные, в основном - чиновники с
положением и даже один генерал. Разумеется, Пополь со своим негром никак не
подходили к этой компании... Жаль, что вы его не знали... Конечно, он был
грубоват... Видный был малый, лет сорока, рослый, скуластый, с дерзкими
глазами, жизнерадостный. Он мог опустошить бутылку перно или пикона, не
охмелев... Не переваривал чиновников и вечно над ними издевался. Он
подсаживался к вам за стол без приглашения, заказывал выпивку для всех,
рассказывал были и небылицы, хлопал собеседника по плечу, но был так
обаятелен, что неприязнь к нему сразу рассеивалась. Ну, а женщины...

Тонкая улыбка скользнула по губам капитана: он взглянул на офицеров, потом
продолжал:

- Не хотелось бы мне дурно отзываться о представительницах слабого пола,
большим поклонником которого являюсь сам...

Маленький доктор уже заметил, что капитан неравнодушен к хорошеньким
женщинам.

- Не знаю уж отчего-из-за жары или безделья, но вульгарные манеры Пополя
некоторым дамам нравились.

- Не можете ли вы хотя бы назвать фамилии женщин, за которыми ухаживал
Пополь? - спросил Маленький доктор.

- Прежде всего за красавицей Мендин, как ее называют в Браззавиле. Муж ее -
администратор... Они вместе возвращались из полугодового отпуска.

- А что собой представляет мосье Мендин?

- Человек серьезный, даже мрачный, с утра до вечера дуется в бридж,
проклинает все трапезы - ведь они мешают игре!..

- Кто еще?

- Конечно, мадемуазель Лардилье.

- Почему вы говорите - конечно?

- Потому что ее-то и арестовали...

- Опишите мне, как произошла драма.

- Возвращаюсь к прошлой ночи... Почти все пассажиры пили в баре...

- Мадам Мендин находилась там же?

- Да. Пришел и ее муж и уселся за бридж в углу вместе с генералом и еще
двумя пассажирами.

- А мадемуазель Лардилье?

- Она тоже была там.

- А ее отец? Полагаю, что эта барышня путешествует не одна вдоль побережья
Африки?

- Ее отец - Эрик Лардилье, владелец "торговых контор Лардилье", которые
встретишь во всех портах Габона... Вы не знаете Африки? Тогда я уточню
смысл слова "контора". Это огромные предприятия. В одной такой конторе
продается и покупается все: местное сырье, машины, автомобили,
продовольствие, одежда, инструменты, случается даже-пароходы и самолеты...

- Следовательно, у него большое состояние?

- Очень большое...

- Пополь и Эрик Лардилье были знакомы?

- Разумеется, они не могли не знать друг друга. Но я никогда не видел,
чтобы они разговаривали... Лардилье выказывал пренебрежение к искателям
приключений, которые, по его мнению, подрывают репутацию дельцов из колоний.

- Мосье Лардилье находился в баре?

- Нет. Он рано отправился спать.

- Теперь расскажите, пожалуйста, о самой сути драмы.

- В первом часу ночи Пополь оставил веселящееся общество, сказав, что
тотчас же вернется. Казалось, он что-то позабыл в каюте...

- Негр был с ним?

- Нет. Негр, должно быть, был в каюте, укладывал чемоданы... Это меня
наводит на мысль об одной детали, о которой я сейчас расскажу... Итак,
Пополь сошел вниз. В это время один из стюардов - Жан Мишель, который
находится на службе в компании долгие годы и пользуется полным доверием,-
шел по коридору мимо каюты Пополя. Дверь была приоткрыта. Стюард машинально
заглянул туда и увидел посреди каюты мадемуазель Лардилье. Она держала в
руке револьвер... "Что вы делаете?" - кликнул он с ужасом и бросился в
каюту. Дверь в ванную была также отворена. Он вошел туда... У самой ванны в
луже крови лежало тело Поля Кероля, по прозвищу Пополь! Стюард сейчас же
поднял тревогу. Первым подоспел доктор... и констатировал, что пассажир,
получивший сквозное ранение в спину, умер сразу. Ему пришла мысль обернуть
револьвер в носовой платок, который мадемуазель Лардилье, оторопев,
положила на стол... Я известил власти... Расследование началось немедленно,
чтобы утром пассажиры могли покинуть пароход. Представляете себе, какую
ночь мы провели!

- Ну, а негр? - допытывался Маленький доктор.

- Разыскать его не сумели. Таможенники и агенты не видели, как он сошел.
Большая часть иллюминаторов была открыта из-за жары, и, возможно, он пролез
через иллюминатор левого борта и добрался до набережной вплавь.

- Что же говорит мадемуазель Лардилье?

- Антуанетта...- начал было капитан и прикусил губу. Потом продолжал:-Мы с
ней были добрыми друзьями... Вот почему я и назвал ее по имени... Ее
допрашивали больше часа, но ничего не добились, кроме слов, которые я уже
знаю наизусть:

"Я направлялась к себе в каюту за испанской шалью, так как становилось
свежо, и, проходя мимо раскрытой двери мосье Кероля, была поражена, увидя
на полу... револьвер. Я его подняла и собралась позвать на помощь, как
вдруг появился стюард... Больше я ничего не знаю... Я понятия не имела, что
в ванной комнате лежит труп... Не было у меня никаких причин убивать мосье
Кероля".

К несчастью,- вздохнул капитан,- на револьвере, которым был убит Пополь,
были найдены отпечатки только ее пальцев. Вот копия с протокола допроса. Не
угодно ли взглянуть?

"Вопрос. Постоянно ли вы встречались с мосье Королем во время путешествия?

Ответ. Как почти со всеми на корабле.

Вопрос. Свидетели утверждают, что вам случалось довольно поздно
прогуливаться с ним по палубе.

Ответ. Я ложусь поздно. Иногда я действительно бывала на палубе с ним или с
капитаном. Но ведь это еще не значит, что я убила мосье Кероля".

- Что вы на это скажете, капитан?

- Все это правда...

Маленький доктор снова углубился в чтение.

"Вопрос. Вы никого не встретили в коридоре?

Ответ. Никого.

Вопрос. Однако убийца не мог уйти далеко, ибо врач установил, что мосье
Кероль только что испустил последний вздох.

Ответ. К сожалению, больше ничего не могу добавить. И отвечать больше не
буду..."

- Еще немного виски? Пожалуйста... Итак, полиция задержала Антуанетту. Она
арестована. Ее отец вне себя от ярости. Это крупный клиент компании, и он
готов поднять на ноги всех экспортеров Бордо против нас... Мне-то и пришла
в голову мысль, доктор, обратиться к вам, так как мне известны многие ваши
расследования... Не думаю, что Антуанетта виновна... Убежден, что это дело
выходит далеко за рамки обыкновенной любовной истории, и вот об этом-то я и
хотел вам сказать. Должен вам заметить, что, сев на "Мартиник" в Либревиле,
Пополь сразу же повел себя странно. Правда, он всегда был оригиналом и
кутилой, пускал пыль в глаза, любил принимать эффектные позы... Но на этот
раз, по-моему, он был чем-то взбудоражен. Он все время повторял: "У
американских гангстеров хорошая личная охрана. Я тоже рискую и потому завел
себе телохранителя". Говорил он и другое, особенно когда бывал в подпитии -
а это случалось ежедневно. Вот, например, одна из фраз, которую я запомнил:
"На этот раз мое богатство лежит не в банках, и я теперь спокоен:
государственная казна не отнимет у меня половину, как в последний мой рейс
во Францию..."

Маленький доктор, как всегда бесстрастный и вежливый, спросил:

- Вы догадались, на что он намекал?

- Нет... Примечательно, что он говорил о многих миллионах. Утверждал, что
ему не придется больше возвращаться в Африку. Когда африканский берег исчез
из виду, он воскликнул: "Прощай навсегда!" В другой раз он сказал (бармен
Боб это услышал): "Если приеду в Бордо живым, заделаюсь настоящим барином.
И на этот раз - надолго!.."

- Полагаю, капитан, ваш Пополь не вез с собой миллионы в банковых билетах?

- Это невозгчожно! - оборвал капитан.- Где бы он добыл билеты на такую
сумму? Банк Либревиля не имеет в своем распоряжении таких сумм. Однако...

Тут в разговор вмешался судовой врач.

- У меня есть основание думать, что Пополь держал деньги при себе. Мне
вспомнилась одна подробность. Случилось это после остановки в Большом
Бассаме. В эту ночь он много пил - больше обычного. Утром пришел
встревоженный ко мне в каюту: "Прослушайте меня, доктор. Сейчас, когда я
обеспечен на всю жизнь, так глупо было бы..." И, обнажив грудь, пояснил:
"Сегодня я почувствовал покалывание с левой стороны... Скажите, может быть,
это болит сердце?" Я его разуверил... Он стал одеваться. Надевая полотняную
куртку, он заметил на полу небольшой бумажник из крокодиловой кожи -
бумажник выпал из его кармана... Он усмехнулся и быстро его поднял: "Шутки
в сторону - чуть было не оставил свой капитал в вашей каюте... Дороговато
за одну консультацию. Хотя вы, конечно, не могли бы это реализовать..."
Впрочем, бумажник был плоский. Содержимое, видимо, было невелико.

- А вы рассказали об этом визите полиции? - спросил Маленький доктор с
некоторой тревогой.

- Признаюсь, не подумал. Рассказ капитана натолкнул меня...

- Капитан, как единственный хозяин на борту, вы, конечно, присутствовали
при осмотре трупа и при обыске каюты. Скажите, не заметили ли вы при этом
бумажника, о котором идет речь?

- Нет. Я видел толстый кожаный портфель, набитый разными бумагами, и
паспорт. Ничего больше.

- Не знаете, где мадам Мендин проводит в Европе отпуск?

- В Аркашоне. У них там своя вилла.

- Благодарю. Полагаю, что во Франции мосье Лардилье живет в Бордо?

- На набережной Шортрон... Метрах в пятистах отсюда.

- Он сел в Либревиле?

- Нет... Главная его контора находится в Либревиле, но он сел вместе с
дочерью в Порт-Жантиле.

- А Пополь знал, что Лардилье будет вашим пассажиром?

- Понятия не имею.

- Может быть, знает господин уполномоченный? Тут вступил в разговор сам
уполномоченный:

- В первый же день мосье Кероль спросил меня, каких пассажиров мы берем,
заходя в порты. Я ему показал список.

- А вы не заметили, как он отнесся к списку?

- Это было давно... Я никак не ожидал, что путешествие завершится
трагедией. Впрочем, я готов утверждать, хотя присягнуть не могу, что на
губах у него промелькнула какая-то странная улыбка.

- Улыбка удовлетворения?

- Трудно сказать... Однако... мне не хочется, чтобы вы придавали чересчур
большое значение тому, что я вам говорю, но мне кажется, улыбка была
иронической. Нет. Пожалуй, не совсем точно... Скорее саркастической.

- И он ничего не сказал?

- Его слова тогда меня не удивили, но теперь, пожалуй, они обретают смысл:
"У нас не будет недостатка в хорошеньких женщинах!"

- Благодарю вас, мосье! - с важностью произнес Маленький доктор. В первый
раз он счел нужным принять почти торжественный вид.

- Могу ли я спросить вас, доктор, что вы думаете об этом и как на все это
смотрите?

- Отвечу вам через двадцать четыре часа, капитан!

Он чуть не расхохотался, видя, какое значение придают эти господа его
словам, но тут же подумал: "Ах ты простачок! Не так уж плохо, конечно,
произвести впечатление на всех этих важных господ и сделаться в некоторой
степени национальной знаменитостью. Все дело теперь в том, как раскрыть
загадку. А посему хватит бездельничать в салоне первого класса, попивать
ледяное виски и покуривать дорогие сигары. В моем распоряжении всего
несколько часов, и можно остаться в дураках и вернуться в Марсилли с
поджатым хвостом..."

И все же ему было весело. Вероятно, яркое солнце, новая для него
обстановка, великолепный теплоход, белые мундиры, неуловимый аромат дальних
плаваний - все это поднимало настроение.

В общем, стоит ли отчаиваться? Кто-то убил Кероля, по прозвищу Пополь,- это
непреложный факт. Но неужели он, Жан Доллан, глупее убийцы? Да разве не
служила ему девизом фраза, которую он подумывал написать над изголовьем
своей кровати:

"Каждый убийца - глупец, ибо убийство никогда не дает выхода из положения".

Нет, в дураках он не собирался оставаться.

- Интересно знать, этот Виктор Гюго уже бывал в Европе?

- Никогда.

- Он говорит по-французски?

- Знает с десяток слов. Пополь разговаривал с ним на языке банту.

- А многие из жителей Бордо говорят на банту?

- Да с сотню найдется. Все они известны морским властям. Чтобы провезти
негра из Экваториальной Африки, надо уплатить большой залог. Десять тысяч
франков...

- Значит, Пополь уплатил десять тысяч франков, чтобы провезти негра?
Полагаю, полиция не замедлит его арестовать.

Стюард доложил:

- Явился инспектор Пьер, капитан!

Вошел инспектор. Поклонившись, он с почтением посмотрел на Жана Дрллана,
или Маленького доктора, как его принято было называть и о котором он,
вероятно, был наслышан.

- Я пришел сообщить вам, что мы арестовали негра. Он спрятался на борту
старой баржи, стоящей на якоре близ моста... Он весь трясется... Ищут
переводчика, чтобы допросить его.

- Разрешите задать вам один вопрос, инспектор? - сказал Маленький доктор.-
Револьвер...

- Что - револьвер?

- Установлено, кому он принадлежит?

- Ни один пассажир не признался, что он его владелец. Это смит-вессон.
Серьезное оружие...

- И этим оружием довольно трудно пользоваться, не правда ли?

- Громоздкое. Из него убить наповал можно за пятнадцать шагов... Вот
небольшие браунинги-дело другое.

Маленький доктор осушил стакан, вытер рот и, поколебавшись, опустил руку в
ящик с сигарами.

Да, пациенты в Марсилли не угощали его такими сигарами!

Глава вторая,
В КОТОРОЙ КАК БУДТО УСТАНОВЛЕНО, ЧТО НЕКТО, ПО ПРОЗВИЩУ ВИКТОР ГЮГО, ГЛУП,
О ЧЕМ ГОВОРИТ ВЕСЬ ЕГО ВИД, И В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ДОКТОР ТЩЕТНО ВЕДЕТ ПОИСКИ

И вот случаю было угодно, чтобы на сцену выступил человек, отнюдь не
наделенный выдержкой. Им оказался не кто иной, как комиссар полиции
Фритте-невысокий черноволосый человечек со щетинистыми усами и румянцем во
всю щеку. Он уставился на негра, в шутку прозванного Виктором Гюго,
доставленного на пароход, бранился и бесновался, выкрикивая слова зычным
голосом с акцентом, присущим жителям из пригорода Тулузы:

- В эту ночь... понимаешь, ночь... когда темно... Ночь... ты здесь... здесь
ждать хозяина... саиба... хозяин саиб спускаться...

Все происходившее поистине превращалось в настоящий фарс. Маленький доктор
и инспектор Пьер старались не смотреть друг на друга, боясь расхохотаться.
Капитан то и дело отворачивался.

Просторная каюта, загроможденная чемоданами Поля Кероля, была залита
солнечным светом. Дверь в ванную была открыта. Комиссар вопил.
Переводчик-негр вопил еще громче... И, наконец, в глазах Виктора Гюго вдруг
появилось что-то осмысленное. Он ринулся в ванную. Все последовали за ним.
Он подбежал к эмалевой вешалке, прибитой к стене около ванны,- на крюке еще
висел пестрый мохнатый халат.

- Здесь,- произнес он.

Ух! Наконец-то он понял. Однако комиссар продолжал допытываться, и негр
утвердительно кивал головой.

Он действительно был в ванной, когда в каюту спустился хозяин. Укладывал
вещи в чемоданы и пошел за халатом и за туалетными мелочами.

- Разрешите взглянуть,- попросил Маленький доктор, встав рядом с негром.

И констатировал, что отсюда в каюту заглянуть нельзя.

- О чем он говорит? Переведи.

Дело в том, что Виктор Гюго, молчавший так долго, заговорил скороговоркой,
и удержать его не было никакой возможности.

- О чем он говорит?

- Говорит, что внезапно вошел хозяин... И так спешил, словно забыл какую-то
важную вещь... Потом раздался еле слышный стук, казалось - кто-то икнул, и
белый господин упал плашмя...

- Поль Кероль был поражен в спину,- заметил вполголоса инспектор, обращаясь
к Маленькому доктору,- это как будто подтверждает невиновность негра.

Комиссар настаивал:

- Ну, а дальше... спроси, что он сделал, кого увидел...

- Никого он не видел... Он наклонился. На полу натекла целая лужа крови...
И тут он до того испугался, что выпрыгнул в иллюминатор...

В этот миг Жан Доллан нащупал ногой какой-то твердый предмет - он
посторонился, уступая место комиссару и окружающим. Потом наклонился,
поднял небольшую трубку из закаленной стали, протянул ее комиссару Фритте и
негромко спросил ровным, простодушным тоном, сразу же оборвав бурную сцену,
разыгравшуюся только что:

- Скажите, комиссар, ведь это так называемая бесшумная пуля?

Да, это была та самая пуля, которую полицейским не часто случается видеть,
ибо это изобретение американских гангстеров не легко достать.

- Вот почему никто и не слышал выстрела. Оба негра недоумевали, не понимая,
почему ими вдруг перестали интересоваться. Дело вдруг приняло другой
оборот. Новый факт заставил Маленького доктора призадуматься.

Кто же в прошлую ночь проник в эту каюту и?..

- Хочу задать вам еще несколько вопросов, комиссар... Меня уверяли, будто с
парохода никто не сошел на берег. Но есть ли уверенность, что никто и не
поднимался на судно?

- Охранники и таможенники выполняют приказ точно.

- Вот что мне пришло в голову... Раз Виктор Гюго мог скрыться вплавь,
выпрыгнув в иллюминатор, то кто-нибудь мог пробраться на судно, подплыв к
нему на лодке...

- Мы стоим метров на шесть выше уровня моря... Правда, он мог захватить
лестницу. Или кто-нибудь отсюда бросил ему веревку...

Маленький доктор улыбнулся, и вспыльчивый комиссар недоуменно посмотрел на
него: чему это он улыбается?

А дело было в следующем: в тот самый момент, когда Доллан отверг
предположение, что убийца мог явиться извне, он догадался, что аналогичное
предположение, теперь уже отвергнутое им, возникло и у его собеседника,
который и ринулся по ложному следу. И этот след не мог привести его к цели!
Рассуждения Маленького доктора пошли по правильному руслу, и с этой минуты
он обрел прочную основу, опираясь на простую истину: Пополь боялся не
пришельца извне.

Если это не так, то почему же во время всего путешествия, даже когда они
плыли в открытом море, где уж никто не мог взобраться на теплоход, он
предпринимал столько предосторожностей, заставлял негра сопровождать его
днем и ночью, не расставаясь с ним даже в столовой?

И почему именно в Бордо он ослабил бдительность?

- Ну так вот, я и спрашиваю себя,- произнес Маленький доктор вполголоса,
словно обращаясь к самому себе,- почему он бросил собутыльников и стремглав
кинулся вниз?

Вещи Пополя все еще находились в каюте. Комиссар проследил за взглядом
Маленького доктора.

- Этой ночью я перерыл все,- поспешил объявить он.- Сообщаю: в кармане
мертвого нашли револьвер.

- Смит-вессон?

- Нет... Револьвер с барабаном большого калибра. А другой лежит в этом
чемодане.

- А вам нигде не попадался бумажник из крокодиловой кожи? Возможно, я задам
вам бесполезную работу, комиссар. Однако, думается, неплохо было бы
тщательно обыскать каюту и ванную комнату... На это время следовало бы
запереть негров в другом месте...

Обыск тянулся с час, не меньше, и предупредительный капитан прислал
аперитивы. Доллан обернулся к стюарду и спросил:

- Сегодня ночью вы обслуживали этот коридор?

- Да, мосье.

- Не можете ли вы сообщить фамилии тех людей, что прибежали первыми, когда
вы подняли тревогу?

- Сознаюсь, я не обратил на них внимания. Был очень взволнован. Ведь
впервые пришлось увидеть такое зрелище. Помнится, судовой врач...

- А кто из пассажиров? Мосье Лардилье не был среди первых?

- Нет! Это я могу утверждать.

- Почему же?

- Потому что в этой суматохе я услышал звонок. Я даже удивился - кто может
вызывать в такую минуту? Вышел в коридор. Лампочка горела над дверью каюты
мосье Лардилье. Я постучал и вошел. Он лежал в постели в прескверном
настроении и спросил меня:

"Что означает этот шум? Нас задержали на борту на целую ночь и вдобавок
мешают спать... Передайте капитану..."

- Вы рассказали ему обо всем?

- Да... Он накинул халат и пошел вслед за мной.

- Вы не заметили мадам Мендин?

- Нет.

- Я оказывал ей помощь,- вмешался судовой врач.- Узнав о смерти мосье
Кероля, она спустилась вниз, как и все, но не дошла до его каюты и упала в
обморок. Меня позвали к ней... Я велел стюардессе отвести ее а каюту.

Комиссар Фритте вздохнул:

- Считаю нужным заявить без промедления, что, так рассуждая, вы ничего не
добьетесь. Я допрашивал пассажиров и экипаж еще ночью, прямо по горячим
следам. И могу констатировать, что на теплоходе невозможно установить, что
делает и как поступает каждый пассажир в данный момент... За исключением
четырех игроков в бридж. Они-то безвылазно сидят за столом...

- Простите,- возразил Маленький доктор,- вы, верно, не умеете играть в
бридж, комиссар. Ибо в бридже всегда есть "выходящий", а это значит, что
один из игроков может отойти от стола на несколько минут, пока длится
партия...

Его маленькие глазки сверкали. Забавно натолкнуть полицейского на ложный
след, особенно когда видишь, с каким пылом он кидается на него.

- Вы думаете, что...

- Думаю, что, пока мы не найдем бумажник, о котором я вам говорил, мы
ничего не узнаем... Думаю также, что нам не удастся найти его. Ведь мы
недостаточно хорошо знаем судно. И вы, капитан, вместе с механиком должны
нам помочь... Ну так вот, предположим, вы занимаете каюту с помещением для
ванны и вам необходимо спрятать бумажник небольших размеров. Куда бы вы его
дели?

Перебрали все варианты. Простукивали изразец за изразцом на стенах ванной
комнаты. Кое-где разобрали трубы и даже четыре вентилятора.

- Разрешите заняться чемоданами, комиссар?

- Ну что же, придется. Разрезали их буквально на мелкие кусочки, решив
удостовериться, что в них нет тайников. Исследовали каблуки башмаков,
принадлежавших Пополю.

- Да нет, мосье, не может быть, чтобы... Поставим себя. на место этого
человека. Ему надо спрятать бумажник. Это вопрос жизни и смерти.

Доллан начинал терять уверенность: неужели провал? Он осматривался, ища
вдохновения. И тут раздался голос комиссара:

- Раз это вопрос жизни или смерти, то кто вам сказал, что убийца не унес
бумажник? Кроме того, доктор, мне кажется, мы предали забвению мадемуазель
Лардилье, которая находилась именно здесь со смертоносным оружием в руке,
когда стюард... Наконец, я обращаю ваше внимание на то, что отпечатки ее
пальцев - неоспоримый факт и...

- Ясно, ясно,- буркнул Маленький доктор.- Я, пожалуй, пройдусь по городу,
чтобы хорошенько все обдумать.

Капитан догнал его в конце коридора.

- Еще одно слово, доктор. Полагаю, что выражу волю компании... Не знаю,
откроете ли вы истину, а я бы этого хотел... Но было бы желательно, чтобы
вы во всех случаях внушили господину Лардилье, что действуете в пользу его
дочери. Пусть он знает, что мы делаем все возможное и невозможное, чтобы
вытянуть ее из этой грязной истории...

Он, без сомнения, был влюблен в Антуанетту Лардилье - недаром, уходя, он
слегка покраснел.

Глава третья,
В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ДОКТОР СТАНОВИТСЯ БОЛТЛИВЫМ И, ВНЕЗАПНО ОХВАЧЕННЫЙ
СКЛОННОСТЬЮ К РЕКЛАМЕ, ПОСЕЩАЕТ РЕДАКЦИИ ГАЗЕТ

- Я позволил себе побеспокоить вас лишь потому, что уверен: ваша дочь не
убивала Поля Кероля. Компания, желая установить истину, поручила мне
провести .следствие совместно с полицией... Я решил, что правильнее всего
прийти к вам первому...

Маленький доктор находился в гостиной дома Лардилье на набережной Шортрон;
солнце било прямо в окна, но опущенные жалюзи пропускали лишь узенькие
полоски света. Перед ним сидел грузный человек с густой шевелюрой и
недоверчивым, хмурым взглядом.

- Вы старый колониальный житель, если можно так выразиться...

- Мне шестьдесят два года, из них сорок я провел в колониях. Не скрою, что
я сам всего добился, с помощью трудолюбия и терпения и, конечно, с помощью
упорства...

- Вы знавали человека, по прозвищу Пополь?

- С ним я не был знаком и, признаться, не имел ни малейшего желания
знакомиться. Доведись вам жить в Африке, вы бы знали, что люди, подобные
ему,- отъявленные негодяи, азартные игроки, которые наносят немалый ущерб
делу колониализма...

- Позволю себе задать вам нескромный вопрос, мосье Лардилье... Поймите мое
желание добиться истины. Зная ваше мнение о чудаке Пополе. я бы хотел
уяснить, почему вы позволили своей дочери...

- Знаю, что вы скажете. У вас, доктор, без сомнения, нет детей. Моя дочь,
мать которой умерла пятнадцать лет назад, провела большую часть своей жизни
в колонии, где нравы свободнее, чем здесь. У меня никого нет на всем свете,
кроме нее. Нечего и говорить, что она балованное дитя. Когда я рискнул
сделать замечание по поводу Поля Кероля, она мне ответила просто:

"Не моя вина, что на борту никого нет забавнее его". И я понял, что
отговаривать ее бесполезно.

- Таким образом, к сожалению, на ваших глазах за вашей дочерью начали
ухаживать... Брови дельца нахмурились.

- Черт возьми! Стоит девушке поиграть в мяч с мужчиной, как ее непременно в
чем-то заподозрят...

"Полно, полно. Зря сердишься, любезный,- подумал Жан Доллан.-На сей раз я
буду учтив".

А вслух произнес невинным тоном:

- Прошу прощения... Я просто повторил словцо, которое капитан...

И тут делец вышел из себя:

- Нечего сказать, хорош ваш капитан! Целый день не отходил от дам, а теперь
позволяет себе...

- Верно, он поклонник прекрасного пола... Но я хотел бы поговорить с вами о
делах поважнее. Представьте себе, я пришел к убеждению, что Пополь прятал у
себя в каюте какой-то предмет и что именно из-за этого предмета его и
убили. Да, я пришел к такому убеждению и почти уверен, что ваша дочь не
причастна к преступлению... Вам ясно?

- Что вас навело на эту мысль?

- Да один пустяк... Я интуитивно в этом уверен... Так вот, послушайте...

Жан Доллан вдруг стал несносно болтлив и самоуверен. Глядя на него, трудно
было поверить, что этот невзрачный развязный человечек в самом деле
раскрывал таинственные преступления, по общему признанию - непостижимые.

- Вы много плавали, мосье Лардилье... А я, представьте себе, впервые
сегодня утром поднялся на борт настоящего теплохода. Вот почему я и задаю
вам такой вопрос: если б вы захотели спрятать бумажник или просто бумагу в
роскошной каюте, вроде каюты Пополя, какое место вы бы выбрали? Все дело в
этом... Когда я смогу ответить на этот вопрос, господам из полиции придется
освободить вашу дочь с нижайшими извинениями.

- Бумажник,- повторил Лардилье.- Какого вида бумажник?

- Скажем, маленький бумажник из крокодиловой кожи... Мы обыскали каюту
сегодня утром... почти в полную негодность привели ванную комнату...
обшарили и каюту негра...

- И ничего не нашли?

- Ничего. Но я отказываюсь верить, как и комиссар, что убийца успел
прихватить с собой бумажник, о котором идет речь, и с ним убежать... Сам
факт, что ваша дочъ появилась...

- Дочь утверждает, что она никого не видела.

- Знаю, знаю... читал ее показания.

- Вы считаете их неискренними?

- Совершенно искренними... то есть...

- Что "то есть"?

- Да нет, ничего... Вы не ответили на мой вопрос, мосье Лардилье. Куда бы
вы спрятали бумажник?

- Право, не знаю... Под ковер?

- Смотрели...

- На шкаф...

- Искали.

- В таком случае, прошу извинить. Но мне нужно принять адвоката дочери - он
ждет меня в два часа... Подумать только, ее посмели взять под стражу, как
преступницу! Благодарю за визит, доктор. Всегда готов к услугам. Не угодно
ли сигару?

- Благодарю.

Слишком много сигар! Слишком много виски! Он и так был возбужден. Таким
оживленным он бывал не часто. И, явившись в редакцию газеты "Птит Жиронд",
поразил редактора своим многословием.

- Я решил, что вы, конечно, не против получить кое-какие сведения о
преступлении, совершенном этой ночью... Официальная полиция, вероятно,
сообщила вам немногое. Мне же предложила вести следствие... Представьте
себе, я пришел к убеждению, что вся драма вертится вокруг одной
бумажонки... Не хотите ли записать? Так вот: Поль Кероль, по прозвищу
Пополь, возвращался из Габона с капиталом в несколько миллионов, как он
утверждал. Он чего-то боялся. Знал, что ему угрожает опасность. Его капитал
в несколько миллионов хранился в бумажнике из крокодиловой кожи. Однажды он
выронил этот бумажник в каюте судового врача и таким образом... Я говорю
слишком быстро? Ну, а некое лицо на корабле покушалось на этот бумажник
или, вернее, на документ, содержащийся в нем... Во время плавания это лицо
его подстерегало, но Пополь был на страже, и его не могли захватить
врасплох. Почему же в последнюю ночь... впрочем, поставлю вопрос иначе себе
в каюту? Не потому : почему Пополь, веселившийся в баре, вдруг стремглав
бросился к ли, что вдруг почувствовал, что дал маху? Если б документ был
при нем, нечего было бы бояться.

Мое предположение таково: выронив бумажник в каюте доктора, Пополь понял,
что опасно хранить его при себе, а тем более в полотняном костюме. Он стал
искать надежный тайник... И нашел, так как был великим выдумщиком.
Согласитесь, противник был ему под стать. Иначе тотчас же оставил бы поле
битвы... Словом, тайник был так надежен, что противнику не удалось его
найти... А теперь я вновь возвращаюсь к вопросу, с которого начал: почему
именно в Бордо, когда судно стояло у набережной, Пополь вдруг всполошился и
бросился в каюту, где ему и суждено было погибнуть? Вот и все... Можете
напечатать в газете все эти соображения.

Десятью минутами позже Маленький доктор взбирался по лестнице редакции
газеты "Франс де Бордов, соперницы "Птит Жиронд", где он разыграл ту же
роль и, рассказав снова всю историю, присовокупил:

- Полагаю, что мои выводы неизбежно приведут нас к раскрытию преступления...

День был поистине великолепен! Белый красавец корабль, блестевший на
солнце, мундиры, любезные офицеры... Доллан был окрылен. Никогда в жизни он
не чувствовал такого подъема. Ему казалось, будто он жонглер, играющий
человеческими судьбами.

- В полицию! - крикнул он шоферу такси, ибо свой "ферблантин" оставил на
набережной.

- Разрешите войти, комиссар... Так вот... Хочу попросить вас о небольшом
одолжении. Прежде всего прикажите незаметно посторожить каюту Пополя, а
также его слугу...

- Это уже сделано.

- Почему?

- Потому что таково правило...

И Маленький доктор усмехнулся. У него было полное основание просить, чтобы
за этими каютами хорошенько следили.

- Наблюдать за ними будут всю ночь? Очень хорошо... Вторая просьба, так
сказать, более деликатная... Полагаю, негр взят под стражу?

- Он в тюрьме. Так у нас положено. И пока не будет доказательств...

- А мне бы хотелось, чтобы вы его выпустили. Давайте договоримся. Я не
прошу вас отпустить его на все четыре стороны. Вы его выпустите, а
одному-двум сыщикам - из лучших - прикажете следить за ним... Думаю, негр
не сумеет скрыться от них...

- Вы полагаете, он наведет нас на след? На лице комиссара Фритте всегда
появлялась хитрая усмешка, когда он воображал, будто проник в намерения
своего собеседника. И вечно попадал впросак.

- От вас ничего не утаишь,-вздохнул Доллан без всякой иронии.

- Право, все это бесполезно... Негр слишком глуп, вряд ли его взяли в
сообщники... Впрочем, компания так усиленно рекомендовала во всем идти вам
навстречу... Что еще вам угодно?

- Пока вы будете давать распоряжения насчет негра, я бы хотел
воспользоваться вашим телефоном.

Он вызвал редактора газеты "Птит Жиронд", затем - "Франс де Бордо":

- Верстка уже готова? Газета выходит через час? Не хотите ли прибавить к
статье несколько строчек? Уверяю вас, это сенсация: негр, которого Пополь
привез с собой как телохранителя и нарёк Виктором Гюго, будет выпущен
примерно через час... Вы считаете, что это не так уж важно? Поверьте: это
всего важнее. Особенно если вы добавите, что он не говорит по-французски и,
конечно, отправится на поиски переводчика, с которым толковал утром... Так,
значит, будет напечатано? Благодарю.

И Маленький доктор вытащил из кармана великолепную сигару, ибо был так
предусмотрителен, что взял несколько штук из запаса компании.

Глава четвертая,
В КОТОРОЙ ОПИСЫВАЕТСЯ, КАК ЧЕЛОВЕК, УЖЕ ОДИН РАЗ СТАВИВШИЙ НА КОН СВОЮ
ЖИЗНЬ И ВЫИГРАВШИЙ, ВЫНУЖДЕН В СВЯЗИ С ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ СНОВА НАЧАТЬ ИГРУ И
ПРОИГРАТЬ

"Забавная у них работа! - думал он добродушно. - И ведь есть люди, которые
зарабатывают себе на жизнь, занимаясь этим с утра до вечера".

Он подразумевал то, что называется наблюдением, или - на профессиональном
жаргоне - слежкой. Вот уже добрых три часа он шел по пятам за Виктором
Гюго, стараясь не обнаружить себя, иногда переглядываясь с двумя агентами,
которым было поручено следить за негром.

Несчастный негр! Большой город ослепил его, как яркое августовское солнце
ослепляет сову. И не раз казалось, что его вот-вот подомнет трамвай, собьют
такси и автобусы. И вся его фигура в старом костюме, подаренном ему Пополем
и совсем потерявшем вид от пребывания в водах Жиронды, была до того нелепа,
что прохожие оглядывались.

Должно быть, у него не было ни сантима за душой. Никто не подумал дать ему
денег. Он плутал, петлял и смотрел вокруг, вытаращив глаза, а когда
приходилось переходить через улицу, бросался вперед как безумный, так что
легко было сбиться со следа.

К счастью, он издали заметил пароходные трубы, торчавшие над макушками
деревьев. Трубы были ему хорошо знакомы. И, как предвидел Доллан, он пошел
именно в ту сторону.

Несколько негров прохаживались по набережной, но то были негры арабского
происхождения, негры цивилизованные, и бедняга не осмеливался заговорить с
ними.

Он шел все дальше и дальше вдоль набережной. Доктор не сомневался, что он
дойдет до того угла, где напротив последних доков ютятся жалкие хибары,
заселенные грузчиками-неграми и всякими бродягами - искателями удачи,
случайно вывезенными из Африки.

Обе газеты вышли уже с час назад. Маленькому доктору повезло - иначе
пришлось бы посетить не только Лардилье, но разыскивать каждого пассажира
"Мартиника" и всякий раз начинать сызнова длинный рассказ,
разглагольствовать о неуловимом тайнике и всем прочем. А теперь благодаря
газетам все пассажиры уже знали, что он думает о преступлении. И один из
них непременно...

- Если это мосье Мендин, успеет ли он добраться сюда из Аркашона?.. А если
мадам Мендин?.. Может Хбыть, это сам капитан... А может быть?..

Маленький доктор был настоящим актером - он играл роль перед самим собою. И
напрасно... Ведь он прекрасно знал, кто должен явиться. Вернее, знал, что
явится один из двоих. Напал на след, когда ему сообщили, что Антуанетта
Лардилье отказалась отвечать - а ведь она не могла не встретить убийцу,-
отказалась назвать его имя и предпочла тюремное заключение.

Кого же девушка хотела спасти? Скорее всего, отца... Но может быть,
будущего жениха... иначе говоря, капитана "Мартиника"?

Оставалось одно: ждать... Тут неподалеку от Маленького доктора, который
едва успел скрыться, произошла забавная сценка. Беглец увидел переводчика,
с которым толковал утром,- тот сидел на веранде маленького бистро. Негр
уставился на него, застыв на краю тротуара. Переводчик знаками подозвал его.

О чем они могли говорить? Угадать можно было лишь по их жестам, по мимике.

"Они тебя освободили?" - спросил переводчик.

"Не знаю... Сказали: "Убирайся".

"Присаживайся... Деньги-то у тебя хоть есть?"

Денег у него не было...

"Ты позволил белому завезти тебя во Францию, не потребовав денег? Как же
теперь быть?.."

Обо всем этом Маленький доктор только догадывался, тем более что уже
смеркалось и издали он не мог разглядеть выражение лиц у собеседников.

И вдруг он вздрогнул. Он заметил на другой стороне улицы капитана
"Мартиника", который переоделся в сине-зеленый мундир. Держался он
непринужденно и, покуривая сигарету, поглядывал в сторону бистро.

Доктор юркнул в автомобиль, стоявший рядом, и укрылся от любопытных взоров.

Оба негра теперь сидели рядом за круглым столиком и, очевидно, о чем-то
спорили, так как жестикулировали еще яростнее.

А сыщики, стоя на набережной, тем временем любовались афишей, объявляющей
об открытии международной ярмарки.

- Подойдет... не подойдет... подойдет... нет... Игра в кошки-мышки.
Конечно, логически рассуждая, удастся-Подойдет!..

Так и есть. Капитан явно собирался перейти улицу и подойти к неграм.

Но вдруг он раздумал... И Маленький доктор, посмотрев на веранду, заметил
невысокого приземистого человека, входившего в бистро.

То был Эрик Лардилье. Хозяин бистро, очевидно по его приказу, сразу же
отправился за обоими неграми, ибо Лардилье безусловно решил избежать
объяснений на веранде.

- Ну как, капитан?

Он с изумлением посмотрел на Маленького доктора. И сразу оживился:

- Вы об этом думали?

- О чем?

- О тайнике! Из-за вашей настойчивости я потерял покой и весь день
повторяю: "Если б мне надо было спрятать документ, куда бы я его дел..."
Наконец мне пришла в голову одна мысль. Пришла только что, когда я читал
газету...

- В которой сообщалось, что негр освобожден?

- Да... Так вот, если б мне надо было спрятать документ, а меня сопровождал
негр, я бы...

И тут Жан Доллан, бросив его на середине улицы, ринулся в бистро, знаком
приказав сыщикам следовать за ним.

За столом при свете тусклой лампы сидел в компании двух негров господин
Лардилье и пытался что-то им втолковать. Он хотел было вскочить, увидя, что
дверь открылась. Слишком поздно!

- Добрый вечер, мосье Лардилье... Установлено, что кое у кого из нас
возникла одна и та же мысль.

- Но... я...

- Войдите, господа. Вы узнаете мосье Лардилье, не так ли? У него возникла
гениальная мысль... Он хочет спасти свою дочь, и это понятно... Он думал...

Вошел и капитан. Хозяин недоумевал, не понимая, что произошло. Оба негра
собрались улизнуть, но Маленький доктор громко окликнул переводчика.

- Спроси-ка, куда его хозяин спрятал бумагу... Переводчику будто зажали
рот, он не находил слов, а негр все порывался сбежать.

- Обыщите его... карманы не обыскивайте - не стоит трудиться... проверили
при аресте... Прощупайте подкладку пиджака, прокладку на плечах, отвороты
брюк...

Он схватил Лардилье за руку.

- Я так и думал, что вы наведете меня на правильную мысль. Поскольку на
борту парохода был явно спрятан документ и... Ну как? - спросил он сыщиков.

Пиджак, разодранный по швам, уже валялся на стуле.

- Снимите с него брюки...

Стесняться было нечего: в бистро собрались одни мужчины. И неожиданно
оказалось, что негр носит кальсоны.

- Ничего?

- Подождите-ка. Да тут бумага...

- Внимание... Один из вас пусть встанет у дверей. Дайте-ка бумагу...

Он сам чуть не убежал от страха - боялся, что его ждет жестокое
разочарование.

- Здесь есть телефон? Нет? Тогда лучше прочитать этот документ вслух: если
он будет уничтожен, останутся свидетели... Подойдите, хозяин.

Чернила были размыты, бумага еще не просохла после ночного купанья негра.

Тому, кто найдет это письмо...

Немедленно доставьте его властям, но не здесь, в Габоне, а во Франции...

Это последняя воля умирающего. Через час, а может быть и скорее, я буду
мертв... Я один с четырьмя бестолковыми неграми в хижине в глубине леса, в
пятистах километрах от населенного пункта...

Никто не может меня спасти... У меня нет лекарства... Итак, конец...

Фамилия моя Бонтан... Роже Бонтан, я компаньон Эрика Лардилье. Когда он
прибыл во Францию, он вынудил меня поместить все деньги в дело, которое
затеял в Габоне.

Меня бьет озноб... Нужно торопиться и сказать главное.

Мы оба заработали много денег: он - 'в Африке, я - во Франции, где я был
управляющим...

Зачем я послушался его, когда он попросил меня приехать и дать отчет о
положении дел в наших конторах? И особенно когда он предложил мне побывать
на лесоразработках?..

Поездка была рассчитана на сорок дней... Сейчас прошло две недели. Он
снабдил меня. облатками хины. Первая, что я принял, не содержала хины. Это
был стрихнин.

Я проверил остальные... Еще шесть содержали яд.

Во всяком случае, я приговорен. Потому что Лардилье пожелал стать
владельцем дела, которое...

Холодно... обливаюсь холодным потом... Осудите его - вот мол последняя
воля...

- Капитан, будьте любезны сходить за автомобилем. Я не доверяю этому
господину.

- Не угодно ли кусочек льда?

- Благодарю. Нет, виски тоже не надо... Признаюсь, капитан, ведь я вообще
не пью... Пью, только когда веду дознание, потому что тогда испытываешь
необходимость подкрепиться. Полагаю, вы не нуждаетесь в объяснениях? На
этот раз наш приятель Пополь мог не утруждать себя - нечего было
заготовлять красное и черное дерево, чтобы разбогатеть... Письмо, найденное
в хижине, затерянной в чаще леса, его бы обогатило. Он понял, что стал
обладателем целого состояния и что бумажонка стоит всех ценных бумаг,
которые пускает в обращение французский банк.

- Грубо говоря, шантаж...

- Шантаж и опасность, ибо человек, убивший другого человека из-за денег,
колебаться не станет... Ну, а, так сказать, тайник - это негр! Вот почему
Пополь с ним и не расставался. Вот почему, увидя, что негра нет в баре, он
вне себя поспешил вниз... И получил пулю в спину... Бедный банту не видел
убийцу... И убежал через иллюминатор, обезумев от ужаса... Ну, а
Антуанетта, подозревавшая своего отца...

- Вы думаете, она была его соучастницей?

- Очевидно, она не знала, что он задумал. Но отец уговаривал ее быть
полюбезней с Королем. Это было для него средством узнать...

- Признаюсь, я верю в ее порядочность...

- Я тоже... Вот почему, заметив, что Пополь так встревожен, она пошла за
ним... Должно быть, она увидела отца... не могла его не увидеть... Он
держал револьвер в перчатках... А она, еще не заметив трупа, вырвала оружие
из рук отца...

Чем же Лардилье рисковал, оставляя ее на подозрении? Ее не могли осудить,
основываясь на одних догадках... В худшем случае убийство сошло бы за
убийство из ревности, а Пополя выставили бы гнусным обольстителем...
Лардилье тем временем нашел бы способ овладеть пресловутым письмом... Вот
почему я ему столько наговорил о бумажнике из крокодиловой кожи... Но я не
был уверен, что он убийца. Поэтому так много наболтал и представителям
прессы. Тот, кто убил Пополя, чтобы завладеть документом, должен был
непременно вернуться в каюту или разыскать негра, чтобы...

- Не желаете ли сигару?

- Благодарю, с утра я выкурил столько сигар, что они мне опротивели. Что
касается расследования...

- Вы его вели мастерски и...

- Простите. Я добился результатов, противоположных тем, каких добивались
вы: я не пощадил мосье Лардилье, видного клиента компании. Вот так-то!

- Компания просила вручить вам...

- Что?

- Право же, мы столько говорили о бумажнике из крокодиловой кожи... Вот мы
его и выбрали...

Капитан "Мартиника" умолчал, что в бумажнике было несколько ассигнаций
французского банка - ассигнаций, которые люди вроде Пополя называют
"крупными купюрами".

                      --------------------------------

Источник

OCR Красно

Жорж Сименон. Кража в лицее города Б.

                                  [Image]

- Должно быть, старею, - сказал я Жозефу Леборню. - Только тот, у кого
молодость уже позади, способен умиляться, вспоминая о лицее или казарме...
Разумеется, когда он уверен, что больше туда не вернется...

Я держал в руке почтовую открытку с изображением лицея в Б.- прелестном
городке на юге Франции. На светлом фасаде здания причудливо переплетались
тени и солнечные блики. Швейцар в черной шапочке выглядел так картинно,
словно позировал перед объективом.

- И подумать только, те, кто живет в этом доме, вероятно, не понимают,
какое им выпало счастье.

- Взгляните на два плана, приложенные к делу,- посоветовал мне Леборнь,- и
вы снова почувствуете себя мальчуганом, которому настойчиво вдалбливают в
голову латинские склонения. Посмотрите на обсаженный платанами двор, на
арку, что ведет в залитый солнцем сад... Окна классных комнат и учебных
залов выходят на долину Роны. А из окон лаборатории видна церковная
площадь, где местные жители обычно играют в шары...

- Ив этом маленьком раю совершено преступление?

- Да... Не преступление, а ограбление.

- Крупная сумма?

- Две тысячи триста восемьдесят франков двадцать

пять сантимов. Точно.

Я подумал, не шутит ли Леборнь: тон, каким он назвал эту сумму, показался
мне излишне напыщенным.

- И вы утруждаете себя из-за двух тысяч франков и каких-то сантимов? -
удивился я.

- Само по себе дело крайне любопытное. Кроме того, эта история чуть не
стоила жизни одному человеку.

Леборнь вытащил из папки и положил предо мной газетную вырезку. Во мне
что-то дрогнуло. Один заголовок чего стоил!

СКАНДАЛЬНОЕ ДЕЛО, ЕДВА НЕ ЛИШИВШЕЕ НАШ ЛИЦЕЙ ЕГО ДОБРОГО ИМЕНИ

А вот и содержание заметки:

В настоящее время полиция занимается расследованием дела, которое в течение
недели считала нужным не разглашать, дабы неосмотрительной поспешностью не
повредить безупречной репутации нашего славного города.

Кража была совершена в кабинете самого директора лицея, достопочтенного
господина Гроклода, чьи выдающиеся заслуги правительство отметило
пожалованием ему ордена Почетного Легиона.

Сумма в 2380 франков 25 сантимов, предназначенная для оплаты счетов разных
поставщиков, в том числе и мясника, исчезла при загадочных обстоятельствах,
исключающих всякую мысль об обычном ограблении.

Деньги лежали в ящике бюро господина Гроклода. Ящик был заперт на ключ.

Однако ни замок, ни ящик не были взломаны. В ночь кражи единственный ключ
от ящика лежал у директора в кармане пиджака, висевшего на спинке стула.

Произвели негласный допрос. Увы, выяснилось только, что кражу совершил
кто-то из "своих".

Подвергнутый допросу швейцар утверждает, что в ту ночь никто без его ведома
не мог проникнуть в здание.

Мадемуазель Эльза Гроклод, комната которой расположена как раз над
кабинетом отца, тоже ничего не слыхала. Следствию негде было развернуться.
Пришлось взять на подозрение всех, кто служит в лицее.

Нас убедительно просили хранить тайну. Но мы все же сочли нужным обрадовать
наших читателей сообщением, что человек, над которым тяготеет это позорное
обвинение и который, возможно, сейчас, когда мы пишем эти строки, уже
арестован, к счастью, не принадлежит к числу жителей нашего города.

Впрочем, обвиняемый уже давно восстановил против себя наших сограждан: его
поведение давало все основания предвидеть неизбежность того неприятного
происшествия, местом действия которого оказался лицей.

- О таком деле лучше не напишешь,-заметил Жозеф Леборнь, читавший из-за
моего плеча.- Газета весьма сдержанно описывает то единственное лицо,
которое, будучи служащим лицея, не является коренным жителем города. Речь
идет о двадцатитрехлетнем классном руководителе Анри Мажореле-лиценциате*
филологических наук и сотруднике нескольких передовых литературных
журналов... Я видел его фотографию, но не мог оставить ее у себя. Мне
кажется, что при полном внешнем несходстве характером он напоминает героя
романа Альфонса Доде "Малыш".

* Низшая ученая степень в зарубежных университетах.

Рост Мажореля метр восемьдесят; лицо сангвиника, усеянное веснушками,
говорит о крестьянском происхождении; непокорные рыжие вихры не подчиняются
гребенке и торчат во все стороны.

Неловкость и застенчивость сочетаются в этом юноше с мечтательной
восторженностью.

Мажорель, как я уже говорил, сотрудничал в передовых журналах, но не
пренебрегал и обычной газетной работой: засылал очерки, сказки и
фантастические рассказы в редакции всех парижских газет.

В сопроводительных письмах Мажорель подчеркивал:

"Я чувствую в себе призвание к большой газетной работе и готов, если Вы
окажете мне доверие, оставить занимаемую мной скромную должность и
предложить редакции свои услуги..."

Он получал лестные, но отрицательные ответы. А случалось, и вовсе не
получал никаких.

Пожалуй, это все, что я о нем знаю...

- Он арестован?

- Собственно говоря, его попросили не покидать стены лицея и даже нашли ему
замену-человека, который по четвергам водит школьников на прогулку.

- Мажорель отрицает свою вину?

- Категорически! Однако директор лицея обнаружил в его комнате среди
томиков стихов несколько научных работ Гросса и Рейсса о научных приемах и
методах сыска. Кроме того, школьная кухарка подтвердила, что по вечерам
классный руководитель часто посылал из своего окна световые сигналы
карманным электрическим фонариком. И, наконец, в деле имеется убийственное
для Мажореля показание одного из учеников лицея.

Этот ученик рассказал, что на большой перемене, как это бывает во всех
школах, классного руководителя окружали ученики, с которыми он беседовал
запросто! За несколько дней до кражи Анри Мажорель, держа в руке книгу
Рейсса "Техника сыска", объяснял своим юным друзьям, что ныне полиция для
разоблачения преступников располагает научными методами.

При этом Мажорель имел неосторожность добавить:

"И все-таки лично я сумел бы перехитрить сыщиков. Для этого достаточно лишь
изучить их приемы!"

Жозеф Леборнь закурил и мельком посмотрел на оба плана здания.

- Вам ясна подоплека? - продолжал он.- После этого показания никто больше
не сомневался в виновности Мажореля. Но за отсутствием улик никому не
хотелось браться за это дело. Еще надеялись обнаружить украденные деньги,
которые Мажорель безусловно не мог далеко запрятать.

Но для всех по-прежнему оставалось загадкой, как была совершена кража, то
есть каким образом две с лишним тысячи франков исчезли из запертого ящика.

Полиция, по своему обыкновению, арестовала всех бродяг и подвергла их
строгому допросу.

Директор лишился аппетита и смотрел на всех сотрудников исподлобья.

Жена умоляла его подать рапорт в министерство и раз навсегда выбросить из
головы это дело.

На переменах ученики больше не играли; разбившись на группы, они с жаром
рассказывали друг другу о действиях полиции, о следах, уличающих
преступников, о взломах и грабежах.

Между тем сам Мажорель оставался как бы в стороне от этой шумихи. В
классах, в столовой, во дворе он держался особняком, мрачный и унылый. В
городе Мажореля не любили: ему не прощали франтовских галстуков и
широкополых черных шляп. Вероятно, мужчины не могли простить ему
благосклонности, которую выказывали к нему женщины и молодые девушки.

Может быть, им нравилась его большая шляпа? А может быть, его стихи?
Известно лишь, что Мажорель имел у дам успех, которым, впрочем, никогда не
пытался воспользоваться. Ровно через неделю после кражи под одним из
платанов в школьном дворе нашли тысячефранковую ассигнацию. Дул мистраль.
Земля была усеяна листьями... Но господин Гроклод продолжал утверждать, что
вор, испугавшись наказания, решил подбросить украденные деньги и таким
образом замести следы. Директор даже надеялся, что на следующий день
возвратят и остальные. Утром он несколько раз обошел двор и тщательно
осмотрел землю у подножия каждого дерева. Но безрезультатно. Тогда директор
вызвал к себе в кабинет Анри Мажореля и заявил ему: "Если завтра в полдень
вор не вернет остальные украденные им 1380 франков 25 сантимов, вас
передадут в руки правосудия". Мажорель побледнел как полотно. Казалось, он
лишился дара речи. Но едва он ушел в свою комнату, как директор получил
письмо из Парижа... У меня есть копия этого письма, ибо писал его я. Чистая
случайность! Мне прислали с юга инжир, завернутый в газету, статью из
которой Вы только что прочли. Эта любопытная история заинтересовала меня...
Пари держу, что Вы все поняли, даже еще не читая копии письма...

Я пожал плечами и благоразумно промолчал, боясь ошибиться, чем доставил бы
большое удовольствие Леборню. И вот что я прочел:

Господин директор!

Покорнейше прошу Вас вытащить из своего бюро верхний ящик, который, как я
полагаю, не запирается и, следовательно, служит для хранения бумаг, не
имеющих ценности.

Будьте любезны, просуньте руку в образовавшуюся щель и попытайтесь
дотянуться до дна второго, более глубокого и запертого на ключ ящика, где
лежали украденные деньги.

Именно так и была совершена эта кража. Как Вы сами понимаете, только тонкая
рука подростка могла дотянуться до дна второго ящика.

Классный руководитель повинен лишь в том, что, похваляясь своими
способностями детектива, дал толчок воображению вверенных ему
воспитанников. И они приняли вызов.

Я уверен, что Вам стоит лишь приказать - и школьники влезут на дерево и
принесут Вам остальные деньги, спрятанные ими среди ветвей.

Примите, господин директор, уверения в моем глубоком почтении.

- Несомненно так, - сказал я. - Ну, а световые сигналы?

- Подумайте сами, откуда их можно было лучше всего увидеть. Из комнаты
мадемуазель Гроклод, не так ли? Согласитесь, что с моей стороны было бы не
слишком тактично обратить внимание директора лицея на влюбленных... Мое
письмо пришло вовремя,- продолжал Леборнь.- Прочитав его, директор бросился
в комнату классного руководителя и увидел, что тот, привязав к огромному
кухонному ножу тонкую нитку, подвешивает этот нож к потолку над своей
кроватью. Мажорель объяснил, что по теории Рейсса такая нитка через три
часа двадцать минут неминуемо должна оборваться.

                      --------------------------------

Источник

OCR Красно

Жорж Сименон. Три Рембрандта.

                                  [Image]

- Знаете ли вы "Отель Друо"? - спросил меня Жозеф Леборнь.

- Кто же его не знает!

- Тогда послушайте одну историю, и "Отель Друо" предстанет перед вами в
новом свете. В один прекрасный день был объявлен аукцион, обещавший
сенсацию. Речь шла не более не менее как о неизвестном полотне Рембрандта,
которое некий антиквар, по фамилии Валь, целых пятнадцать лет продержал в
своей берлоге, пока, наконец, не решился продать.

То был автопортрет художника. Исключительную ценность придавала ему не
только подпись, но н дата - 1669, год смерти художника.

Другого портрета Рембрандта тех лет не существует.

Валь пригласил нескольких искусствоведов полюбоваться шедевром, и все в
один голос признали его подлинным. Однако скептики перешептывались между
собой:

"Что еще скажут эксперты?"

Неожиданно распространилась волнующая весть: в субботу после полудня
какой-то прилично одетый молодой человек явился в галерею Друо с картиной
под мышкой и от имени Валя передал ее директору отеля, сообщив при этом,
что с завтрашнего дня в зале, где будет выставлено драгоценное полотно,
начнет дежурить детектив.

Размером картина была шестьдесят на семьдесят сантиметров и вставлена в
гладкую раму из черного дуба.

Не успел молодой человек уйти, как к директору явился посыльный и, вручив
ему сверток точно такого же размера, исчез.

Наконец в пять часов в "Отель Друо" явился сам Валь, сияющий, и на глазах у
оторопевшего директора распаковал картину, наделавшую столько шума.

Сцену эту невозможно описать! Перед директором оказались теперь не один
Рембрандт, а целых три, совершенно одинаковых, в одинаковых рамах, так что
сам Валь уже не мог отличить свою картину от двух других.

Немедленно уведомили полицию. Начались поиски молодого человека, принесшего
первое полотно; искали посыльного, который доставил второе. Тесный мирок
картинной галереи Друо был взбудоражен.

К несчастью, в поисках лучшей экспозиции картины уже перевешивали с места
на место, и владелец Рембрандта клялся, что отныне не может с уверенностью
сказать, какая из них подлинная.

Три дня критики и наиболее известные антиквары толпились в выставочном
зале. Мнения разделились. Чтобы помочь спорящим, на каждую раму наклеили
ярлычок: номер один, номер два, номер три.

Одни отстаивали подлинность номера первого, другие - номера второго; у
номера третьего было мало защитников.

Аукцион, естественно, отложили на неопределенное время. Следствие
продолжалось. Но ни молодого человека, ни посыльного найти не удалось...

Жозеф Леборнь, улыбаясь, пододвинул ко мне увеличенную фотографию подписей,
проставленных под тремя картинами.

- А экспертиза?..- спросил я. Леборнь расхохотался:

- Какая наивность! Вы что же, никогда не сталкивались с подобного рода
делами? Недавно в Германии произошел скандал с поддельными полотнами Ван
Гога. К делу привлекли десять экспертов, но между ними не было единодушия.
После ожесточенных споров каждый из экспертов остался при своем мнении. Два
года назад а Америке прогремела другая афера - фальсификация Рафаэля.
Эксперты за счет владельца картины прокатились в Лондон, Берлин, Париж и
Рим. По откровенному сообщению печати Соединенных Штатов Америки, в
сдержанности уступающей нашей, экспертиза превратилась в настоящий митинг:
эксперты колотили друг друга зонтиками.

- А рентген?

- Еще больший повод для споров. В нашем случае по всем трем картинам был
получен один и тот же результат.

- Анализ полотна под микроскопом?..

- Ничего не дал.

- А тщательное изучение трех подписей?

- Посмотрите сами... И попытайтесь сделать выводы.

- Где находилось полотно до того, как его доставили в галерею Друо?

- Какое полотно?

- Разумеется, то, которое принес Валь. Подлинное.

- В квартире Валя, на авеню Суффрен. Оно даже не висело, а было заперто в
маленькой комнате, рядом с кабинетом хозяина.

- И долго пролежало там?

- Лет пятнадцать. С того времени, как Валь откопал свой шедевр на каком-то
провинциальном аукционе. Картина была грязная и закоптелая, едва можно было
различить, что на ней изображено, а подпись и вовсе стерлась. Но у Валя
тонкий нюх. Он реставрировал портрет... Однако никому, кроме самых близких,
не говорил о своей находке. Считанным людям выпало счастье полюбоваться ею.
Валь же постоянно твердил: "Буду есть сухой хлеб, а Рембрандта не продам".

- Чем занимается этот Валь?

- Официально ничем. Он вечно толчется в "Отеле Друо", но широким размахом
не отличается. Что-то покупает, что-то перепродает...

- И все-таки он решил расстаться со своим Рембрандтом?

- Он выдает замуж дочь.

- Стало быть, он женат?

- Вдов. Его единственной дочери двадцать два года. Жених ее - комиссионер
по продаже драгоценных камней.

- Валь богат?

- Живет довольно скромно. Две служанки, недорогая квартира. Единственное
его богатство, как утверждает он,-Рембрандт, с которым ему так не хотелось
расставаться. Вот почему он рвал и метал, вот почему, стоя перед тремя
полотнами, клялся, что разорен, и даже пытался покончить жизнь
самоубийством.

- Каким образом?

- Принял веронал, но при первых признаках отравления дочь вызвала врача, и
его спасли.

- Итак, аукцион не состоялся?

- Состоялся. Спустя три недели. А до того велись бесконечные споры,
производились всякого рода экспертизы, и обычные и контрольные. Были
напечатаны разноречивые заключения, а специалисты затеяли между собой
острую полемику. В первую очередь заподозрили будущего зятя, поскольку он
был единственный, кого допускали к картине. Но тот доказал, что не имеет к
этому делу никакого отношения. Пришлось даже допросить двух-трех ни в чем
не повинных оценщиков.

- А что представляют собой служанки?

- Одна - стара, ничего не знает, кроме своей кухни, на все вопросы отвечает
что-то нечленораздельное и вообще производит впечатление выжившей из ума.
Вторая служанка - молодая девушка из Люксембурга. Следствие установило, что
она спала в каморке на шестом этаже, о существовании картины понятия не
имела и никогда никого не приводила в квартиру хозяина.

- Чем кончилось дело?

- Аукцион - один из самых памятных - все-таки состоялся. Завсегдатаи "Отеля
Друо" собрались все, как один. Из Берлина и Амстердама приехали
коллекционеры и любители живописи.

Три портрета висели рядом, представляя собой небывалое зрелище, ибо
совпадали до мельчайших деталей. Валь был совершенно убит. Он подходил то к
одной, то к другой группе посетителей и десятки раз, вновь и вновь,
рассказывал о своем несчастье.

"Я разорен,- твердил Валь.- Бандиты украли приданое моей бедной дочери. И
все-таки картина здесь... здесь она, а я даже не могу ее опознать..."

- И нашлись покупатели?

- Цены на аукционе были бешеные. Самое забавное во всем этом, что картин
было три. Следовательно, две из них никакой ценности не представляли.
Аукцион напоминал скорее лотерею. Стоимость полотна номер один достигла без
малого двухсот тысяч франков. Ко всеобщему удивлению, в одном из
покупателей узнали агента крупного американского коллекционера. Вот это и
подстегнуло всех. Стоимость картины номер два достигла суммы в триста тысяч
франков. Никто не сомневался в том, что покупатель один и тот же; очевидно,
он решил приобрести все три полотна, чтобы таким образом завладеть и
подлинником. Это ему дорого обошлось. В "Отеле Друо" нет места сантиментам.
Присутствовавшие на аукционе сразу поняли, что, уплатив даже такие огромные
деньги, американец совершил бы неплохую сделку. Покупать две картины было
бессмысленно. Необходимо за любые деньги купить все три. Страсти
разгорелись. Цена третьей картины достигла четырехсот тысяч франков, затем
полумиллиона, перевалила этот головокружительный предел и была отдана за
семьсот тысяч франков тому же американскому агенту. Беднягу даже пот
прошиб. Три полотна, из которых только одно было подлинное, обошлись ему в
миллион двести тысяч франков.

- Но в конце концов дознались, какое из трех подлинное?

- Нет, конечно! Теперь все три красуются рядом в галерее богатого
американца, который ими немало гордится.

- Значит, тайна так и осталась неразгаданной?

- Для всех, кроме двух людей.

- Кто же они?

- Автор мистификации и... я.

- Вы видели эти полотна?

- Нет. Я только распорядился сделать фотоснимки, которые вы держите в
руках...

- Какая же из них подлинная? - спросил я, снова взглянув на подписи.

- Подлинной нет,- ответил Леборнь.- Все три портрета - подделка.

Я раскрыл рот от удивления, а Леборнь продолжал:

- Представьте себе человека, который решил попытать счастья. Антиквар этот,
в общем, птица не крупного полета, но он хотел одним махом сорвать миллион.
Не испугавшись подлога, он в один прекрасный день фабрикует означенного
Рембрандта, вернее, трех сразу, совершенно схожих между собой. Он никому не
показывает их, ограничиваясь лишь разговорами. Но один из этих
автопортретов он все же демонстрирует кое-кому из близких в полумраке
своего кабинета. Так рождается легенда об уникальном творении Рембрандта -
картине, которая не продается. О ней именно потому и заговорили, что она не
продавалась. И еще потому, что Валь не разрешал никому из любителей
живописи даже взглянуть на нее.

Время шло. Картина, став предметом бесконечных толков, обрела жизнь. Отныне
она у всех на устах!

Неожиданно Валь объявляет о своем решении продать картину. Ему якобы нужно
дать приданое дочери. Но он стонет. В душе у него смерть.

Роковой час пробил! А что, если эксперты, налюбовавшись неизвестным
полотном, установят фальсификацию? Но Валь не растерялся. Имея в своем
распоряжении еще два полотна, он добился того, что экспертов уже не
спрашивают: "Эта картина подлинная?" А спрашивают: "Какая же из этих трех
действительно принадлежит кисти Рембрандта?"

И завязался бой. Такова уж натура человеческая. Конкуренты неизбежно должны
были сцепиться. Они ожесточенно дрались и за номер один, и за номер два, и
за номер три, который тоже имел своих защитников.



   Жорж Сименон.
   Маленький портной и шляпник


     Перевод Надежды Нолле
      Файл     с     книжной     полки    Несененко    Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/


        МАЛЕНЬКОМУ ПОРТНОМУ СТРАШНО, И ОН ЦЕПЛЯЕТСЯ ЗА СВОЕГО
     СОСЕДА, ШЛЯПНИКА

     Кашудас,  маленький  портной  с  улицы  де Премонтре,  боялся.  То  был
неоспоримый факт. Тысяча человек, точнее, десять тысяч человек - поскольку в
городе было десять тысяч жителей тоже, не  считая малолетних детей, боялись,
но большинство в этом не признавались, не смели признаться даже собственному
отражению в зеркале.
     Прошло  уже несколько минут, как Кашудас зажег электрическую  лампочку,
которую он с помощью куска проволоки подтягивал и закреплял прямо над  своим
рабочим  местом.  Еще не  было  четырех  часов пополудни,  но  на  улице уже
начинало темнеть наступил ноябрь. Шел  дождь. Уже две недели, как лил дождь.
В освещенном  сиреневым светом кинотеатре в ста  метрах от  мастерской, куда
доносилось  треньканье  звонка,  во   французской   и   иностранной  хронике
показывали  людей,  плывущих по улицам  на  лодках, одинокие  фермы  посреди
бушующих потоков, несущих вырванные с корнем деревья.
     Все это важно. Все  важно.  Если б была не осень, если  б  не темнело в
половине четвертого, если б не лило  с неба с утра до вечера  и  с вечера до
утра так,  что  людям  не хватало сухой одежды, если б вдобавок ко  всему не
порывы ветра, проникающие в узкие улицы  и выворачивающие зонтики наизнанку,
как  перчатки,  Кашудас  не  боялся бы, да  и вообще ничего бы, наверное, не
произошло.
     Он сидел по турецки, как сидят портные - ведь это и есть его ремесло, -
на  большом столе, который он  за  тридцать лет  работы  отполировал  своими
ляжками,  целыми днями  восседая на нем Кашудас  располагался на антресолях,
прямо над мастерской.  Потолок здесь был очень  низкий.  Напротив, на другой
стороне улицы,  над тротуаром был подвешен огромный красный цилиндр, который
служил  вывеской  шляпнику.  Спустившись  ниже,  взгляд   портного  Кашудаса
проникал через витрину в магазин господина Лаббе.
     Магазин был плохо  освещен. Пыль, покрывающая  электрические  лампочки,
делала свет тусклым Стекло витрины давно никем не мылось. Эти детали не  так
уж  важны, но  и  они  играют  роль.  Шляпный  магазин  был  старым  шляпным
магазином.  А улица  -  старой  улицей,  которая некогда  являлась  торговой
артерией, в те далекие времена, когда современные магазины - стандартных цен
и  другие  -  со  своими сверкающими  витринами еще не появились поодаль, на
расстоянии  в пятьсот  метров. Так что  лавочки, сохранившиеся в этом  конце
плохо освещенной улицы, были старыми лавочками,  и возникал вопрос,  заходит
ли в них вообще кто-нибудь.
     Еще одна  причина для  страха.  Пришел его час.  В  определенный момент
Кашудас обычно начинал испытывать  смутное  беспокойство, которое  означало,
что  ему  пора  выпить  стакан  белого  вина,  что организм,  давно  к этому
привыкший, настойчиво требует свое.
     И  организм господина Лаббе тоже нуждался в этом. То был и  его  час. И
словно в подтверждение видно было, как  шляпник что-то говорит своему рыжему
приказчику   Альфреду,  натягивает  на   себя  тяжелое  пальто  с  бархатным
воротником.
     Маленький портной спрыгнул со стола, схватил  пиджак, повязал галстук и
спустился по винтовой лестнице, крикнул куда-то в сторону.
     - Я вернусь через пятнадцать минут.
     Это было  неправдой. Он всегда задерживался  на  полчаса, частенько  на
час, но уже многие годы неизменно возвещал, что возвратится через пятнадцать
минут.
     Надевая плащ, забытый и не востребованный каким-то клиентом, он услышал
звон,  донесшийся от дверей напротив. Господин Лаббе, подняв воротник, сунув
руки в карманы, направился к площади Гамбетта держась вплотную к домам.
     В  свою  очередь  звякнул колокольчик  и  у  двери маленького  портного
Кашудас устремился навстречу  хлестнувшему  его по  щекам  дождю,  приотстав
метров на десять от своего  уважаемого соседа. На улице, где  газовые фонари
стояли вдалеке друг  от  друга  и приходилось  то и дело  окунаться в черную
тьму, они были совершенно одни.
     Кашудас мог бы, сделав несколько  быстрых шагов,  догнать шляпника. Они
были знакомы.  Они здоровались,  когда  им случалось  одновременно открывать
ставни. Они говорили друг с другом в "Кафе де ла Пэ", где окажутся оба через
несколько минут.
     Тем не менее между  ними  существовали иерархические различия. Господин
Лаббе  был  господином  Лаббе,  а  Кашудас  -  просто Кашудасом.  Итак, этот
последний шел за шляпником, и ему было уже спокойней если бы на него  сейчас
напали, достаточно было крикнуть, чтобы призвать на помощь соседа.
     А если шляпник удерет со всех ног? При мысли об этом у Кашудаса мурашки
побежали  по спине.  Страх  перед  темными  углами, перед  кривыми улочками,
удобными для засады, заставил его шагать по самой середине улицы.
     Впрочем, идти надо было всего несколько минут. Конец улицы де Премонтре
- и вот уже площадь с ее огнями,  больше прохожих, несмотря  на непогоду,  и
обычно стоящий на своем посту полицейский.
     Оба мужчины, один за  другим, повернули налево. Третий дом - это и есть
"Кафе  де  ла  Пэ" с  его  двумя  ярко освещенными широкими  окнами,  с  его
успокаивающим  теплом,   завсегдатаями  на  привычных  местах  и  официантом
Фирменом, наблюдающим, как они играют в карты.
     Господин Лаббе снял  пальто, отряхнул. Фирмен, забрав  его у  шляпника,
повесил на вешалку. Кашудас вошел следом, но свой плащ повесил сам. И это не
имело значения. Это было естественно. Ведь он всего-навсего Кашудас.
     Игроки и  те,  кто следил за игрой, пожали шляпнику  руку, и он  уселся
позади  доктора.  Кашудаса  они   поприветствовали   кивком  или  вообще  не
поздоровались. Он нашел место у самой печки, и скоро от его брюк пошел пар.
     Вот из-за этих самых испаряющих влагу  брюк  маленький портной и сделал
свое открытие. Он довольно долго смотрел  на них, размышляя о том, что ткань
не  лучшего качества и  брюки  сядут. Затем  он взглянул  на брюки господина
Лаббе глазом портного, чтобы убедиться,  что они  из лучшего материала.  Ибо
господин Лаббе одевался, разумеется, не у Кашудаса. Никто  из тех, кто имели
обыкновение  приходить сюда в четыре пополудни и были гражданами  именитыми,
не  одевались  у  маленького  портного. Ему доверялась  починка  одежды  или
переделка - не больше.
     Пол  был устлан опилками.  Мокрые подошвы  оставили на  нем причудливые
узоры,  там и  сям комочки  грязи.  На господине  Лаббе были изящные туфли и
темно-серые, почти черные брюки.
     И вот на левом манжете виднелась маленькая белая точка. Если бы Кашудас
не  был  портным,  он,  может,  не обратил  бы на  нее внимания. Он,  верно,
подумал, что это нитка, а портные имеют привычку вытаскивать нитки. Если  бы
он  не  был  существом столь  приниженным, ему  бы  и  не  пришло  в  голову
наклониться.
     Шляпник  с  некоторым удивлением  наблюдал за его  движениями.  Кашудас
схватил  попавшую  в  манжет беленькую  штучку.  Это оказалась  не  нитка, а
крошечный клочок бумаги.
     - Извините... - прошептал Кашудас.
     Ибо он всегда извинялся. Кашудасы  извинялись во все  времена. Столетия
прошли с тех пор, как они, переброшенные,  словно тюки, из Армении в  Смирну
или Сирию, приобрели эту благоразумную привычку.
     Здесь  следует  подчеркнуть,  что, пока он  выпрямлялся, зажав бумажный
клочок между большим и указательным пальцами,  он ни о чем не думал. Точнее,
он думал. "Это не нитка..."
     Он  видел ноги и ботинки  играющих,  чугунные ножки мраморного столика,
белый  фартук  Фирмена.  Вместо  того чтобы бросить клочок бумаги на пол, он
протянул его шляпнику, повторив.
     - Извините...
     Ведь шляпник мог удивиться - что он там ищет в манжете его брюк.
     И  вот в то мгновение, когда господин Лаббе в свою очередь взял бумажку
- она была ничуть не  больше кружочка  конфетти, - Кашудас почувствовал, как
его словно  парализовало, а  затылок насквозь  пронизало  крайне  неприятное
ощущение озноба.
     Самое  ужасное, что он смотрел прямо на шляпника и что шляпник  смотрел
на него. Так некоторое время они не отрывали друг от друга взгляда. Никто на
них не обращал  внимания Играющие и остальные следили  за картами.  Господин
Лаббе  выглядел как  толстый  человек,  которого надули, а  потом постепенно
выкачали воздух. Он оставался по-прежнему внушительных  размеров,  но как-то
обмяк.  Его  расплывшееся  лицо  почти  не  меняло  выражения,  хранило  оно
неподвижность и сейчас, в эту важнейшую минуту.
     Он  взял  бумажку  и,  помяв  ее  пальцами,  скатал в шарик  не  больше
булавочной головки.
     - Спасибо, Кашудас.
     Об этом можно было  бы  спорить до бесконечности, и маленькому портному
пришлось размышлять  об  этом днями  и ночами: произнес ли шляпник эти слова
обычным тоном? С иронией? Угрозой? Сарказмом?
     Портной дрожал и  чуть не опрокинул свой  стакан, за который схватился,
чтобы скрыть замешательство.
     Не следовало больше смотреть на господина Лаббе.
     Это  было  слишком опасно. Речь шла о жизни и смерти. Если для Кашудаса
еще могла идти речь о жизни.
     Он  продолжал  сидеть внешне неподвижно,  однако ему  казалось, что  он
подскакивает на месте;  были моменты, когда ему приходилось сдерживаться изо
всех сил, чтобы не кинуться сломя голову бежать.
     Что бы произошло, если б он встал и крикнул:
     - Это он!
     Его  бросало то в жар то в холод! Тепло печки жгло ему  кожу, а он чуть
не  стучал зубами. Внезапно он вспомнил улицу де Премонтре и себя, Кашудаса,
охваченного  страхом  и  потому  держащегося  поближе к  шляпнику.  Так было
несколько раз.  Так было  и  всего  четверть  часа назад. На темной улице  -
только они вдвоем.
     А ведь это был ОН! Маленькому портному очень хотелось взглянуть на него
украдкой, но он не смел. Разве один лишь взгляд не мог стать ему приговором?
     И совсем уж нельзя  провести  рукой  по шее, чего ему  хочется до такой
степени,  что  это   становится  мучительным,   точно  сдерживаемое  желание
почесаться.
     - Еще вина, Фирмен...
     Снова  ошибка. Обычно он выжидал приблизительно с  полчаса, прежде  чем
заказать второй стакан. Что он должен сделать? Что он мог сделать?
     "Кафе де  ла  Пэ"  было  украшено зеркалами, где отражался уплывающий к
потолку  дым  от  трубок и сигарет.  Лишь господин Лаббе курил сигару, и  до
Кашудаса  иногда  доносился ее  запах.  Справа,  в  глубине,  около  туалета
находилась телефонная кабина. Не мог  ли он, сделав  вид, что направляется в
туалет, проникнуть в эту кабину?
     - Алло... Полиция?.. Он здесь...
     А если господин  Лаббе  войдет  в кабину вслед за ним?  Никто ничего не
услышит. Это всегда происходило  бесшумно. Ни одна жертва, ни одна из шести,
не  крикнула. Ладно, пусть то были старые женщины. Убийца покушался  лишь на
старых женщин. Потому-то мужчины храбрились, чаще  отваживались выходить. Но
что ему мешает сделать исключение?
     - Он здесь... Скорей приезжайте за ним...
     Между  прочим,  он  получит  двадцать  тысяч  франков.  Это - обещанное
вознаграждение,  которое  старались  получить  такое  множество  людей,  что
полиция, засыпанная самыми  невероятными сведениями,  просто не  знала,  что
делать.
     С двадцатью тысячами франков он сможет...  Но,  прежде  всего, кто  ему
поверит? Он станет утверждать:
     - Это шляпник!
     А ему скажут.
     - Докажите. - Я видел две буквы...
     - Какие буквы?
     - "Н" и "т".
     Насчет "т" он даже не был уверен.
     - Объясните толком, Кашудас...
     Разговаривать с ним будут  строго; со всеми на  свете кашудасами всегда
разговаривают строго...
     - ...у него на брюках, в манжете... он скатал из нее шарик...
     А где  он теперь, этот шарик величиной с булавочную головку? Попробуйте
найти! Может быть,  он бросил его на  пол  и затоптал  каблуком в опилки?  А
может быть, проглотил?
     Впрочем, что это доказывает? Что шляпник вырезал две буквы  из газетной
страницы? Вовсе нет. Этот клочок бумажки мог прилипнуть к его брюкам без его
ведома. Ну а если ему нравится вырезать буквы из газет?
     Тут  было от чего разволноваться и человеку посолидней,  чем  маленький
портной,  любому  из тех, кто находился  здесь.  А  тут  были люди как-никак
приличные - крупные коммерсанты, доктор,  страховой агент, торговец вином  -
все  достаточно  благополучные, чтобы позволить  себе значительную часть дня
проводить за картами, поглощая аперитив.
     Но они не знали. Никто не знал, кроме Кашудаса.
     И человек знал, что Кашудас...
     От этой мысли его прошибал пот,  словно он выпил не одну порцию грога и
проглотил  сильную дозу аспирина. Заметил ли шляпник  его волнение? Видно ли
было по портному, что он догадался о том, что это за бумажка?
     Попробуйте размышлять о столь важных вещах, не  подавая вида, тогда как
тот, другой, менее чем в двух метрах от вас курит свою сигару, а вы будто бы
следите за игрой в белот!
     - Фирмен, белого вина...
     Вырвалось. Он произнес  это невольно,  потому  что  у него  пересохло в
горле. Три стакана белого вина, уж слишком. Прежде всего, потому  что  с ним
такого практически  не бывало, разве что когда рождались его дети. Их у него
было  восемь. И  ожидался  девятый. Едва  рождался один,  как  он опять ждал
следующего. То была не его вина. Каждый раз люди смотрели на него осуждающе.
     Убивают ли человека, у которого  восемь детей,  который ждет девятого и
сразу же станет ждать десятого?
     Кто-то - страховой агент, кто сдавал карты, в этот момент произнес.
     - Любопытно... Вот уже три дня, как он не убивает старушек... Наверное,
у него появился страх...
     Слышать это,  знать  то, что знал Кашудас,  и  суметь  не взглянуть  на
шляпника! Но такое уж его,  Кашудаса,  счастье: нарочно,  ценой  мучительных
усилий он  смотрит  прямо  перед собой,  и вот в зеркале напротив  перед его
глазами - лицо господина Лаббе.
     Господин  Лаббе  пристально  смотрел  на  него.  Он  был  спокоен,   но
пристально смотрел на него, Кашудаса, и маленькому портному казалось, что на
губах шляпника  играет  легкая улыбка. Ему подумалось даже,  что тот  сейчас
подмигнет ему, подмигнет, разумеется, как сообщник, словно говоря:
     - Смешно, а?
     Кашудас услышал свой собственный голос, произносящий:
     - Гарсон...
     Не надо  бы. Три стакана вполне  достаточно, больше чем достаточно. Тем
более что он не переносит алкоголь.
     - Месье желает?..
     - Ничего... Спасибо...
     В  конце  концов,  имелось  одно  допустимое объяснение.  Оно  казалось
правдоподобным, хотя полной ясности  в мыслях маленького  портного  не было.
Предположим, что  существуют два человека вместо одного: с  одной  стороны -
убийца старух, о котором неизвестно абсолютно ничего, кроме того, что за три
недели  его жертвами  стали шесть женщин: с другой стороны - некто, желающий
позабавиться, подшутить над своими согражданами, быть может, маньяк, который
посылает  в  "Курье  де  ла  Луар" эти  знаменитые  письма, составленные  из
вырезанных в газетах букв.
     Почему бы и нет? Такое бывает. Есть люди, которых подобные вещи доводят
до безумия.
     Но если вместо одного человека их двое, как в таком случае второй, тот,
что посылал письма, мог предвидеть действия первого?
     Ибо по  меньшей  мере  о  трех  убийствах  возвещалось  заранее. Всегда
одинаково. Письма  в "Курье  де ла Луар" посылались по почте и, как правило,
были составлены из печатных букв, вырезанных из той же "Курье де  ла Луар" и
аккуратно наклеенных одна за другой.
     "Напрасно вызывали полицию. Завтра - третья старуха".
     Некоторые  послания были длиннее. Верно,  немало  времени  требовалось,
чтобы отыскать в газете все нужные слова, чтобы собрать их, как головоломку.
     "Комиссар Мику думает, что очень хитер, раз он из самого Парижа, он  же
- просто  мальчик из церковного хора. Напрасно он злоупотребляет бургундской
водкой, от этого у него краснеет нос..."
     В  самом  деле,  разве  комиссар  Мику,  присланный,  чтобы  руководить
расследованием, не приходил время  от времени в "Кафе  де ла Пэ"  пропустить
стаканчик? Маленький портной видел его здесь. Полицейского, который и впрямь
питал слабость к бургундской водке, запросто спрашивали:
     - Ну что, господин комиссар?
     -  Мы  возьмем его,  не  бойтесь. Эти  маньяки  в  конце концов  всегда
допускают промах.  Они  чересчур  самоуверенны.  Им необходимо  похвастаться
своими подвигами.
     И шляпник присутствовал, когда комиссар произнес эти слова.
     "Разные дураки, которые понятия ни о  чем не имеют, утверждают, будто я
из  трусости  нападаю на старых женщин. А если я ненавижу старух? Разве я не
имею на это право? Пусть и дальше стоят  на  своем -  я, чтобы  доставить им
удовольствие, убью мужчину. И даже высокого.  Даже сильного.  Мне все равно.
Вот тогда они увидят..."
     А Кашудас-то, такой маленький,  тщедушный, не сильней пятнадцатилетнего
мальчишки!
     - Видите ли, господин комиссар...
     Портной подскочил на стуле.  Только что  в кафе вошел комиссар  Мику  в
сопровождении дантиста Пижоле. Он был тучен и жизнерадостен. Повернув  стул,
он уселся на него верхом, лицом к играющим, бросил снисходительным тоном:
     - Не беспокойтесь...
     - Вы напали на след?
     - Продвигаемся, продвигаемся.
     В  зеркале Кашудас видел  господина Лаббе,  который все еще  смотрел на
него, и тут он оказался во власти совсем иного страха. А если господин Лаббе
не виноват,  ни в  чем  не  виноват, не имеет  никакого отношения  к  старым
женщинам  и письмам?  Если  тот  клочок бумажки  попал  в  манжет  его  брюк
случайно, бог знает откуда, как блоха?
     Надо поставить себя на его место. Кашудас нагибается и что-то поднимает
с пола. Господин  Лаббе не знает даже  толком,  откуда  взялся  этот  клочок
бумажки. Где доказательство, что не  сам маленький  портной  обронил  его и,
стараясь от него избавиться, в замешательстве протянул своему собеседнику?
     Впрямь, что мешало шляпнику заподозрить своего соседа Кашудаса?
     - Белого вина...
     Тем хуже. Он и так уже слишком много выпил, но  ему необходимо еще. Ему
казалось,   что  в  кафе  гораздо   больше   дыма,  чем  обычно,  что   лица
присутствующих более расплывчаты; иногда  столик, за которым играли в карты,
как-то странно удалялся.
     Этого только  недоставало... Он подозревает господина Лаббе, а господин
Лаббе  подозревает его?..  Может,  и шляпник подумывает  о премии в двадцать
тысяч  франков?  Считалось, что он богат и магазин свой запустил, потому что
не нуждается в деньгах.  Ведь надо бы  отмыть  и по-новому оформить витрины,
усилить освещение, обновить  товар. Вряд  ли он мог надеяться, что  найдутся
покупатели  на  шляпы, которые  были  в моде лет  двадцать назад,  а  теперь
валяются на полках, покрытые пылью.
     Если он скуп, возможно, двадцать тысяч франков его соблазнят?
     Пусть  он  обвинит Кашудаса... Ладно! Поначалу  все  с ним  согласятся.
Потому что Кашудас как раз из тех  людей, которые легко вызывают подозрение.
Потому что он не из этого  города и даже из другой страны. Потому что у него
странная физиономия и голову он держит как-то  набок.  Потому что он окружен
оравой  детей,  число  которых  все  растет, и его  жена  почти  не  говорит
по-французски...
     Но  потом?  Зачем  бы  стал маленький портной  нападать посреди улиц на
старых женщин, не потрудившись даже забрать у них драгоценности или сумочки?
     Так говорил сам себе Кашудас и тут же возражал:
     -  А почему бы вдруг  господину  Лаббе, ему, в его шестьдесят с  лишним
лет, живущему жизнью  образцового  гражданина, понадобилось душить людей  на
темных улицах?
     Все это было ужасно сложно. Даже привычная обстановка "Кафе де ла Пэ" и
присутствие комиссара Мику больше не действовали успокаивающе.
     Пусть станут утверждать, что это Кашудас, и Мику поверит.
     Пусть ему скажут, что это господин Лаббе...
     Об этом следовало поразмыслить  серьезно. То был вопрос жизни и смерти.
Разве убийца не заявил через газету, что вполне может напасть на мужчину?
     И  предстояло  преодолеть  эту   улицу  де  Премонтре,   которая   едва
освещалась! И  жил  он прямо напротив  шляпника, откуда  тот мог следить  за
всеми его действиями!
     Наконец, нельзя  было  сбрасывать со  счетов и  двадцать тысяч франков.
Двадцать  тысяч!  Больше, чем  он  зарабатывал, сидя  за  своим  столом,  за
полгода...
     - Послушайте, Кашудас...
     Ему  показалось, будто он  возвратился  на землю  откуда-то издалека, к
людям,  о  присутствии которых  он на некоторое  время  забыл.  Не  узнав по
голосу,  кто  к нему обращается, он  непроизвольно  повернулся  к  шляпнику,
который  наблюдал.  За  ним,  жуя  свою сигару.  Но окликнул его не шляпник.
Комиссар.
     - Это правда, что вы быстро шьете и берете недорого?
     В долю секунды он оценил, какая ему выпала неожиданная удача, и чуть не
повернулся  вновь  к  господину Лаббе,  чтобы  убедиться,  что тот не  видит
радости на его лице.
     Пойти в полицию - он бы не осмелился. Написать - он бы тоже не решился:
письма остаются  и могут навлечь  неприятности. И вот просто  чудом  главный
начальник,  представитель порядка,  закона, сам  в некотором роде предлагает
прийти к нему.
     -  По  случаю  траура я  делаю  костюм за сутки, -  сказал  он, потупив
взгляд.
     - Тогда допустим, что это траур по шести старушкам, и сшейте мне так же
быстро.  Я почти ничего не захватил с  собой из Парижа, а из-за этого  дождя
оба моих костюма в ужасном виде. У вас-то хоть есть чистошерстяное сукно?
     - Для вас будет лучшее альбефское сукно.
     Господи!  Как  быстро  работала  мысль  маленького  портного! Возможно,
давали  себя знать четыре стакана белого вина? Ну и пусть! Он заказал пятый,
и его голос  прозвучал уверенней, чем обычно. Сейчас произойдет чудо. Вместо
того  чтобы возвращаться домой одному - разве не  умирал бы он от страха при
мысли о господине Лаббе, минуя темные уголки улицы де Премонтре? - он пойдет
вместе с комиссаром, чтобы снять с него мерку.  И наконец-то у себя дома, за
закрытыми дверями...
     Чудесно,  негаданная удача. Он получит  вознаграждение.  Двадцать тысяч
франков! Ничем не рискуя!
     - Если у вас найдется пять минут, зайдемте ко мне, это совсем рядом...
     Его голос  слегка  дрожал.  Бывают  удачи,  на  которые  надеешься,  не
очень-то надеясь, если ты Кашудас и на протяжении веков привык к злым шуткам
судьбы и к пинкам под зад.
     - ...Я сниму с вас мерку и обещаю, что завтра вечером в это же время...
     Как прекрасно воспарить таким образом! Все препятствия  преодолены. Все
устраивается, словно в волшебной сказке.
     Люди,  которые играют в карты...  Славная физиономия Фирмена  - в такие
мгновения у всех славные  лица, -  который наблюдает за игрой... Шляпник, на
которого стараешься не смотреть...
     Комиссар пойдет...  Они выйдут вместе... Прикроют дверь в мастерскую...
Никто не может услышать...
     - Послушайте, господин комиссар, убийца - это... Хлоп! Достаточно одной
коротенькой фразы, чтобы все разрушить.
     - Это не горит...
     Ему,  комиссару, тоже хочется  сыграть в белот, и  он  знает, что,  как
только партия закончится, кто-нибудь уступит свое место.
     - Я зайду к вам завтра утром... Вы, наверное, всегда на месте?.. К тому
же по такой погоде...
     Конечно, прекрасная сказка пошла прахом. А ведь все было так просто! Но
завтра утром Кашудас, возможно, будет  мертв. Его жена и дети не получат эти
двадцать тысяч франков, на которые он имеет право.
     Ибо он все больше понимал, что имеет на них право. Он сознавал это.  Он
взбунтовался.
     - Если бы вы зашли сегодня вечером, я мог бы воспользоваться...
     Не получилось. Шляпник,  наверное, смеялся. Партия как раз закончилась,
и  страховой агент уступил  место комиссару Мику. Комиссары  не должны иметь
право  играть  в  карты. Комиссары должны  понимать с полуслова.  Не  может,
однако, Кашудас умолять его снять мерку сегодня.
     Как же  теперь уйти? Обычно он оставался  в  "Кафе де ла  Пэ" не больше
получаса,  иногда   чуть  дольше,   но  ненамного.   Это   его  единственное
развлечение, единственная  роскошь,  которую  он  себе  позволял.  Затем  он
возвращался домой.  Детвора  в полном  сборе:  младшие вернулись из школы  и
устраивают  адский шум. Дом наполнен запахами  кухни.  Дольфина  - у нее  до
смешного французское имя, хотя она  едва изъясняется на этом языке, - кричит
на  малышей пронзительным  голосом.  А  сам он шьет долгими часами у себя на
антресолях, за своим столом, приблизив лампу к шитью...
     От него плохо пахнет, ему это прекрасно известно. От него исходит запах
чеснока, который  они  дома потребляют в  большом количестве,  смешанный  со
специфическим запахом шерсти, с которой он работает. Были люди в "Кафе де ла
Пэ", которые отодвигались, когда он подсаживался к столику завсегдатаев.
     Не по этой ли причине комиссар не пошел с ним сейчас же? Если бы только
кому-  нибудь  было  с  ним  по пути! Но всем, кто находился  здесь, надо  в
сторону улицы дю Пале.  Все  сворачивали  налево, тогда  как  он  должен был
свернуть направо.
     Вопрос жизни и смерти...
     - То же самое, Фирмен...
     Еще  стакан белого вина.  Он  так боялся,  что шляпник  выйдет  за  ним
следом! Потом, уже сделав заказ, он подумал, что если шляпник выйдет первым,
то, вероятно, для того чтобы устроить ему  засаду в  каком-нибудь из  темных
уголков улицы де Премонтре.
     Уйти раньше - опасно.
     Уйти после - еще опасней.
     Но не мог же он, однако, оставаться здесь навсегда?
     - Фирмен...
     Он пребывал  в нерешительности. Он  знал, что делает  это напрасно, что
будет пьян, но он уже не в состоянии поступить иначе.
     - То же самое...
     Не на него ли станут смотреть с подозрением?

        МАЛЕНЬКИЙ ПОРТНОЙ ПРИСУТСТВУЕТ ПРИ КОНЧИНЕ СТАРУШКИ

     - Как Матильда?
     Кто-то  произнес  эти два слова.  Но  кто? К  этому  времени  голова  у
Кашудаса стала тяжелой, и, возможно, он заказал уже  седьмой  стакан  белого
вина?  Его даже  спросили, не  отмечает ли он рождение  очередного младенца.
Вероятно,  эти слова  произнес  Жермен,  бакалейщик.  Впрочем,  это не имело
никакого значения. Все они  были  почти одного возраста, от  шестидесяти  до
шестидесяти пяти лет. Большинство учились вместе сначала в школе,  а затем в
коллеже. Вместе играли в шары. Обращались друг к другу на "ты". Были гостями
друг у  друга на свадьбе. Наверное, у каждого  из них лет  в пятнадцать  или
семнадцать была подружкой та, которая потом стала женой друга.
     Были  тут и  другие: группа мужчин от сорока до пятидесяти лет, готовых
принять  эстафету, когда старших не  станет, которые играли в карты в  левом
углу "Кафе де ла Пэ". Они были чуть  более  шумные, приходили позднее, около
пяти, поскольку еще не добились соответствующего положения.
     - Как Матильда?
     Эту фразу маленький портной слышал почти каждый день. Вопрос произнесли
с неохотой, как спросили бы:
     "Дождь все идет?"
     Потому что Матильда - жена шляпника -  уже  целую вечность стала чем-то
вроде  легенды. Верно, она тоже  была молоденькой девушкой, как другие. Быть
может,  кое-  кто  из играющих  здесь ухаживал за ней  и целовался с  ней  в
укромных уголках.  Потом  она вышла  замуж и, наверное, каждое воскресенье в
десять часов, принарядившись, отправлялась к мессе.
     Вот  уже  пятнадцать  лет  она  живет на  антресолях, таких же,  как  у
Кашудаса, прямо напротив него. Занавески на окнах раздвигались редко.  Ее он
не видел,  лишь  бледное пятно  ее  лица  едва угадывалось в дни генеральной
уборки.
     - Матильда? Хорошо...
     Иначе говоря, ей не хуже,  она по-прежнему парализована, ее все так  же
усаживают каждое утро в  кресло, укладывают каждый вечер в постель,  но  она
еще не умерла.
     Говорили о Матильде и о других вещах. Об убийце - немного, потому что в
"Кафе де ла Пэ" делали вид, будто не слишком интересуются подобными делами.
     Кашудас не  посмел уйти из  страха,  что шляпник тут же покинет  кафе и
пойдет  за ним следом.  Итак, он пил. Он делал это напрасно, но справиться с
собой не мог. Два или три раза он заметил, что господин Лаббе поглядывает на
бледный циферблат часов, висящих между двумя зеркалами,  но не  спросил себя
почему. Лишь таким образом он узнал, что было  ровно  пять  часов семнадцать
минут, когда шляпник поднялся и стукнул монетой по  мраморному столику - так
он обычно подзывал Фирмена.
     - Сколько?
     Если, здороваясь,  пожимали  друг  другу руки, то,  уходя, прощались со
всеми сразу. Одни  говорили: "До завтра!", другие -  "До вечера",  поскольку
некоторые вновь собирались здесь после ужина, чтобы сыграть еще одну партию.
     - Он подстережет меня на улице де Премонтре и набросится в каком-нибудь
укромном месте...
     Только бы  поскорей  заплатить, выйти сразу  вслед  за  шляпником и  не
потерять его  из  виду! Из них  двоих  он  ниже и  худее. Бежать  он  сможет
быстрее. Лучше  всего следовать за шляпником  на  небольшом расстоянии и при
малейшем подозрительном жесте пуститься наутек.
     Оба  мужчины  вышли один  за другим с  интервалом  в  несколько секунд.
Любопытно, что играющие не посмотрели  вслед шляпнику, а оглянулись как  раз
на маленького портного, который, похоже, был не в своей тарелке.  Кто знает,
не прошептал ли кто-нибудь: "Вдруг это он?"
     Ветер  дул все  сильнее. На углах  улиц он  хлестал с такой  силой, что
заставлял  согнуться  вдвое или опрокидывал  назад. Шел дождь.  У маленького
портного стало мокрым лицо, и он дрожал в своем тонком плаще.
     Это не имело значения. Он шел по следам шляпника. Надо было держаться к
нему поближе. Это единственный  шанс на спасение. Еще триста метров,  двести
метров, сто метров, и  он будет дома,  он  сможет  укрыться,  запереться  до
завтрашнего утра, до прихода комиссара.
     Он считал секунды, и вот шляпник миновал свой магазин, где за прилавком
смутно  виднелась рыжая голова  приказчика.  И  Кашудас тоже,  сам  того  не
замечая, прошел мимо своей мастерской, потому что  некая сила заставляла его
следовать дальше.
     Как  и незадолго до этого, никого, кроме них, на улице не было. Никого,
кроме  них,  не было  на  улицах все  более  пустеющего квартала,  куда  они
углублялись.  Каждый ясно слышал шаги другого,  как  эхо  собственных шагов.
Значит, шляпник знал, что за ним идут.
     А  Кашудас умирал от страха.  Он мог  бы остановиться, повернуть назад,
возвратиться домой? Несомненно. Может быть. Только такая мысль не пришла ему
в голову. Как ни странно, он для этого был слишком испуган.
     Он  шел следом. Он шагал позади своего попутчика  в  двадцати метрах от
него. Иногда у него вырывалось в пространство, в дождь, в ветер:
     - Если это он...
     Разве он еще сомневался?  Не для того ли, чтобы выяснить  все до конца,
он решился на это преследование?
     Время от времени  оба с интервалом  в несколько  секунд  проходили мимо
освещенной  лавочки.  Затем  друг  за  другом  снова  ныряли  в  темноту,  и
единственным ориентиром им служил шум их шагов.
     - Если он остановится, я остановлюсь...
     Шляпник  остановился,  и  он  остановился.  Шляпник  двинулся дальше, и
маленький портной, с облегчением вздохнув, зашагал вновь.
     По  городу ходили патрули,  масса патрулей,  если верить газете.  Чтобы
успокоить население, полиция  ввела в действие, как считалось, сверхнадежную
систему  надзора.  Действительно,  они  -  сперва  Лаббе,  потом  Кашудас  -
повстречали троих в мундирах, ступавших тяжелой походкой, и Кашудас услышал:
     - Добрый вечер, господин Лаббе!
     А ему в лицо направили луч фонарика и ничего не сказали.
     Старых женщин на улицах не было. Даже интересно, где преступник находил
своих старушек.  Они, наверное, скрывались дома, выходили только днем, и  их
по  возможности сопровождали. Осталась позади церковь Святого  Иоанна с едва
освещенным  порталом.  Но  вот уже три недели,  как  старушки,  наверное, не
приходили сюда за спасением.
     Улицы  становились все уже. Виднелись  пустыри и  дощатые заборы  между
отдельными домами.
     - Он выманивает меня из города, чтобы убить...
     Кашудас  не был смельчаком.  Ему  делалось  все страшнее.  Он готов был
кричать "спасите!" при малейшем движении  шляпника.  Если он и  следовал  за
ним, то помимо своей воли.
     Тихая улица с новыми домами,  все тот же шум  шагов,  потом вдруг  - ни
звука. Ни звука - потому  что Кашудас остановился в то  же  мгновение, что и
человек, за которым он шел и которого не видел.
     Куда  же делся шляпник? Тротуары были темны. На улице горело всего  три
фонаря, вдалеке один от другого.
     Светилось  несколько   окон,  и  из  какого-то  дома  доносились  звуки
фортепианных аккордов.
     Играли одно и  то  же, видимо, этюд - Кашудас не разбирался в музыке, -
непрерывно повторяемый учеником, с неизменной ошибкой в конце.
     Дождь перестал? Во всяком случае, он больше не замечал, что идет дождь.
Он не отваживался ступить ни вперед, ни назад. Его тревожил малейший шум. Он
боялся, что этот проклятый инструмент помешает ему услышать шаги.
     Та  же  музыкальная  фраза,  пять  раз,  десять,  и  внезапно  -   стук
закрывшейся крышки рояля. Ясно. Урок закончился. Из дома донесся шум, крики,
верно, маленькая ученица,  получив свободу, присоединилась к своим братьям и
сестрам.
     Кто-то одевался, собираясь уходить, и говорил, по-видимому, мамаше:
     - Она делает  успехи... Но  левая рука...  Ей необходимо  разрабатывать
левую руку...
     И этот кто-то - дверь раскрылась, нарисовав желтый прямоугольник света,
- этот кто-то оказался старой дамой.
     -  ...Уверяю  вас, мадам Бардон... Из-за тех  ста  метров, что мне надо
пройти...
     Кашудас не смел даже дышать. Ему и в голову не пришло крикнуть:
     - Оставайтесь на месте!.. Не двигайтесь!..
     Между тем он  уже знал. Он  понимал теперь, как это происходило.  Дверь
закрылась. Старая дама, видимо, все же испытывая смутную тревогу, спустилась
с трехступенчатого порога и засеменила по улице, держась поближе к домам.
     Это же была  ее улица. Она почти у  себя дома.  Она  родилась здесь, на
этой  улице. Она  играла на  всех  порогах,  на  тротуарах,  знала каждый ее
камень.
     Легкие, быстрые шаги... потом - никаких шагов!
     Это почти все, что  было слышно.  Отсутствие  шагов. Тишина. Непонятный
звук,  вроде  шуршания  одежды.  Смог  бы  он  пошевелиться?  Изменилось  бы
что-нибудь от этого? А если б он крикнул, отважился бы кто-нибудь  выйти  из
дома?
     Он вжался в  стену, рубашка прилипла к спине - не из-за дождя, насквозь
промочившего плащ, - до того он вспотел.
     Уф!.. Это вздохнул он. Возможно, вздох  испустила и старая дама - тогда
последний - или убийца?
     Вновь  послышались  шаги,  мужские  шаги,  человек  возвращался.   Шаги
приближались  к Кашудасу, к Кашудасу, который был уверен, что бегает быстрее
шляпника, только никак не мог оторвать подошвы от тротуара!
     Сейчас  тот,  другой,  его  увидит. Но разве тот, другой, и без того не
знал, что он здесь, не чувствовал его присутствия от самого "Кафе де ла Пэ"?
     Это  не имело  значения.  В  любом случае маленький портной был  в  его
власти. Именно такое ощущение испытывал Кашудас и не пытался с ним бороться.
В  его  глазах  шляпник вдруг вырос до сверхъестественных  размеров, Кашудас
готов был  упасть перед ним на колени и поклясться, если надо,  молчать  всю
свою жизнь. Несмотря на двадцать тысяч франков!
     Он не двигался, а господин Лаббе приближался. Сейчас они соприкоснутся.
Появятся ли у Кашудаса в последнюю минуту силы, чтобы броситься бежать?
     И если он  сделает  это, не  его ли обвинят в убийстве? Шляпнику стоило
только позвать на помощь. Беглеца станут искать. Поймают.
     "Почему вы бежали?"
     "Потому что..."
     "Признайтесь, вы убили старую даму..."
     На улице были лишь они вдвоем,  и, в сущности, ничто не говорило за то,
что  виноват скорее  тот, а  не этот.  Господин  Лаббе был  умнее маленького
портного. Он - важная персона, родился в  этом городе, с разными чиновниками
- на "ты", кузен у него - депутат.
     - Спокойной ночи, Кашудас!..
     Может  показаться  невероятным,  но  это все, что  произошло.  Господин
Лаббе,  верно,  едва различил  в  полумраке его съежившуюся  фигуру. Если уж
говорить всю правду,  то Кашудас стоял на каком-то пороге и держался за шнур
от звонка, готовый дернуть изо всех сил.
     А убийца  спокойненько  обратился  к  нему  слегка  глуховатым голосом,
ничуть, однако, не угрожающим:
     - Спокойной ночи, Кашудас!..
     Он  тоже  попытался  заговорить. Следовало  быть  учтивым. Он испытывал
настоятельную необходимость быть  учтивым  с  таким человеком,  как  этот, и
ответить на  его  пожелание. Напрасно он раскрывал рот. Ни звука из  него не
вылетело. Шаги уже удалялись.
     - Спокойной ночи, господин шляпник!..
     Он услышал, как произносит эти слова,  он произнес  их слишком  поздно,
когда шляпник был уже  далеко. Имени он не назвал  из деликатности, чтобы не
скомпрометировать господина Лаббе. Именно!
     Он  так  и  стоял  на  пороге.  И  не испытывал  никакого желания пойти
взглянуть на  старую даму,  которая еще полчаса назад давала  урок музыки, а
теперь навсегда отправилась в мир иной.
     Господин Лаббе исчез вдалеке.
     И  вдруг Кашудаса охватила паника. Он не мог оставаться здесь! Ему было
страшно. Он испытывал потребность  удалиться как  можно скорее,  но в то  же
время боялся наткнуться на шляпника.
     Он  рисковал  - с  минуты  на минуту его  могли  задержать. Только  что
патрульный  направил ему в  лицо свет  электрического фонарика. Его увидели,
узнали. Как объяснит он  свое присутствие  в этом  квартале,  где ему нечего
было делать и где сейчас совершено убийство?
     Ну и пусть! Лучше пойти в полицию и  все рассказать. Он  шел. Он быстро
шел, беззвучно шевеля губами.
     - Я всего-навсего бедный портняжка, господин комиссар, но  клянусь  вам
своими детьми...
     От малейшего  шума  он  подскакивал  на месте. Почему  бы  шляпнику  не
подкараулить его в каком-нибудь темном углу, как ту старую даму?
     Он заставлял себя идти окольными  путями,  петлять в маленьких улочках,
где никогда раньше не бывал.
     -  Он не мог предвидеть, что я пойду этой дорогой... В конце концов, не
так уж он глуп.
     - Я готов сказать вам правду, но вы должны дать  мне для охраны  одного
или двух человек, пока его не посадят в тюрьму...
     Если понадобится, он  подождет в участке.  Там не слишком уютно,  но за
свою  жалкую жизнь  эмигранта  он видал  места и похуже.  Зато  он  не будет
слышать визга своей ребятни, уже хорошо.
     Это было не так уж далеко от его дома. Двумя улицами дальше от улицы де
Премонтре. Он уже видел красную  лампу с надписью "Полиция".  На пороге, как
всегда,  наверняка стоят один или  два полицейских. Ему  больше нечего  было
опасаться. Он был спасен.
     - Вы совершили бы ошибку, месье Кашудас...
     Он остановился как вкопанный.  Голос был  настоящий, голос  человека из
плоти и  крови, голос шляпника. И сам шляпник стоял тут же, прислонившись  к
стене. Его невозмутимое лицо едва виднелось в темноте.
     Разве знаешь, что сделаешь в такую минуту? Он пролепетал:
     - Прошу прощения...
     Как если бы толкнул  кого-то на улице.  Как если  бы  наступил даме  на
ногу.
     Затем, поскольку ему ничего не отвечали,  поскольку  его не трогали, он
повернулся. Спокойно. Незачем, чтобы это выглядело бегством. Наоборот, нужно
идти  так, как шагает  нормальный человек. За ним последовали не  сразу. Ему
давали возможность  оторваться.  Наконец,  шаги - ни более быстрые, ни более
медленные, чем его. Значит, теперь шляпник не успеет его догнать.
     Его улица. Его мастерская; в витрине  - темные ткани и несколько модных
картинок. Та лавочка - напротив.
     Он открыл дверь, затворил за собой, нашел ключ и повернул его в замке.
     - Это ты? - крикнула сверху жена.
     Как будто по такой погоде и в такой час это мог быть кто-нибудь другой!
     - Как следует вытирай ноги...
     Вот тогда он  подумал, не во сне ли все происходит.  Она  ему  сказала,
ему, ему,  который только  что пережил  то,  что  пережил,  в  то время  как
массивный  силуэт шляпника появился у  дверей  магазина  на  противоположном
тротуаре:
     - Как следует вытирай ноги.
     Вот так же он мог бы рухнуть на месте без сознания. Какие бы  слова она
произнесла тогда?

        О РЕШЕНИЯХ КАШУДАСА И О ЗАБОТЛИВОСТИ ШЛЯПНИКА

     Кашудас  опустился на колени, спиной к окну,  почти  уткнувшись носом в
толстые  ноги и большой живот стоящего  перед ним мужчины. Этим мужчиной был
комиссар Мику; совершенное накануне  новое  преступление отнюдь не  помешало
ему вспомнить о костюме.
     Маленький портной измерял окружность талии, бедер, длину брюк, слюнявил
карандаш  и записывал  цифры в  грязный блокнот,  лежавший на полу  рядом. А
господин Лаббе все это время стоял за гипюровыми занавесками своего окна, на
том же уровне, точно напротив. Их разделяло не более восьми метров.
     Кашудас,  несмотря ни на  что,  ощущал холодок в  затылке.  Шляпник  не
станет стрелять,  он  был в этом  уверен.  Но  можно ли  в  чем-нибудь  быть
абсолютно  уверенным?  Он  не станет стрелять прежде всего потому, что он не
тот человек, который  убивает  из огнестрельного оружия. А у людей,  которые
убивают, есть  свои  причуды,  как и у  других.  Они очень  неохотно  меняют
методы. Потом, если он выстрелит, он неизбежно угодит в руки полиции.
     Наконец, и это  главное, шляпник  доверял  Кашудасу. Вот  где была суть
проблемы. Разве  не мог  маленький  портной, воспользовавшись  своей  позой,
шепнуть этому жирноватому подобию статуи, с которой он снимал мерку:
     -  Только не  шевелитесь. Не подавайте  виду.  Убийца -  шляпник,  тот,
напротив. Он наблюдает за нами из своего окна...
     Ничего   этого  он  не  сделал.  Повел  себя,  как  подобает  скромному
безобидному  портняжке.  На  антресолях неприятно пахло, но  Кашудасу это не
мешало; он привык к исходящему от тканей запаху, он настолько им пропитался,
что  запах  сопровождал его  повсюду. Напротив,  у  господина  Лаббе  должно
пахнуть фетром и клеем, что еще тошнотворней. У каждого ремесла свой запах.
     А как, исходя  из этого,  должен  пахнуть комиссар полиции? Вот  о  чем
размышлял Кашудас в данный момент,  и это говорило о том, что он вновь обрел
некоторую безмятежность духа.
     - Если вы сможете, придите  во второй половине дня на примерку,  думаю,
костюм будет готов к завтрашнему утру...
     И он спустился по  лестнице  вслед за комиссаром,  прошел вперед, чтобы
открыть ему дверь. Звякнул колокольчик.  Они  ни словом не обмолвились ни об
убийце, ни об убитой накануне старой  даме, которую звали мадемуазель Моллар
(Ирена Моллар) и которой газета посвятила всю первую страницу.
     Тем не  менее он провел беспокойную ночь,  столь  беспокойную, что жене
пришлось разбудить его и сказать:
     - Постарайся лежать тихо. Ты все время толкаешь меня ногами.
     Он  так потом и не уснул. Долгие часы он размышлял, и голову его  будто
сжимало железным  обручем.  В шесть  часов  утра он не  выдержал  и встал  с
постели. Приготовив  на плитке чашку кофе, он  пошел к себе  на  антресоли и
включил свет.
     Разумеется,  он должен был  включить  свет, поскольку еще не  рассвело.
Прямо напротив тоже горел свет.  Уже многие годы шляпник вставал в  половине
шестого утра. К сожалению, занавески мешали его  разглядеть, но  можно  было
догадаться, что он делает.
     Его  жена  никого  не хотела  видеть. Изредка  кому-нибудь из ее подруг
удавалось проникнуть  в дом, и долго никто  не задерживался. Она не  желала,
чтобы за ней ухаживала служанка, которая приходила каждое утро в семь  часов
и уходила вечером.
     Все  вынужден был  делать  сам господин  Лаббе  -  убирать  в  комнате,
вытирать  пыль, приносить еду.  Он  сам должен был  переносить  свою жену  с
кровати в кресло и  сам  раз  двадцать на  дню устремлялся вверх по винтовой
лестнице, ведущей  из магазина  на второй этаж. По сигналу! Ибо  существовал
особый сигнал! Рядом с креслом лежала  палка,  и у калеки еще доставало  сил
охватить ее левой рукой и стукнуть в пол.
     Маленький портной шил, сидя на столе. Ему лучше думалось за работой.
     - Берегись, Кашудас, -  говорил  он себе. - Хорошо,  конечно,  получить
двадцать тысяч  франков, и было бы  преступлением упустить их. Но жизнь тоже
чего-нибудь да стоит, даже жизнь бедного портного,  приехавшего откуда-то  с
дальних окраин Армении. Шляпник - может, он и сумасшедший - умней тебя. Если
его арестуют,  то, вероятно, вскоре отпустят  из-за отсутствия улик. Не  тот
это  человек,  чтобы  забавы   ради  разбрасывать  по  дому  клочки  бумаги,
вырезанной из газеты...
     Хорошо, что он размышлял за шитьем, не торопясь, - вот уже ему в голову
пришла  одна идея.  Некоторые  письма,  отправленные в  "Курье де ла  Луар",
составляли целую  страницу  текста. Чтобы  набрать  для  нее  слова,  иногда
отдельные буквы, вырезать их, наклеить, требовалось время и терпение.
     А  ведь  в  лавочке  шляпника целыми  днями находился  рыжий  приказчик
Альфред. Правда, в глубине лавочки имелась мастерская, где стояли деревянные
болванки, на которые господин Лаббе надевал готовые шляпы, но она сообщалась
с магазином через застекленное окошечко.
     Кухня  и   другие   комнаты  были  во  владении   служанки.  Оставалось
единственное место, где убийца мог спокойно  предаваться своему кропотливому
занятию, спальня  жены, которая  была также и  его спальней и  куда никто не
имел права входить.
     А   мадам   Лаббе   не   могла    двигаться,   вместо   слов   издавала
нечленораздельные звуки.  О чем  она думала,  видя,  как  муж  развлекается,
вырезая кусочки бумаги?
     - Впрочем, бедный мой Кашудас, если ты его  теперь разоблачишь и  улика
будет в конце концов найдена,  эти  люди (он имел  в виду полицейских, в том
числе  своего  нового клиента  -  комиссара) станут утверждать, что  они все
сделали сами и оттяпают у тебя большую часть вознаграждения.
     Страх потерять двадцать  тысяч франков  и  страх,  который  ему  внушал
господин Лаббе, - таковы были отныне главные испытываемые им чувства.
     Однако  начиная  с девяти  часов  он почти уже не  ощущал  страха перед
шляпником. Вдруг среди ночи  не стало слышно шума воды в водосточных трубах,
барабанной дроби дождя по крышам,  свиста ветра, проникающего сквозь ставни.
Каким-то чудом  дождь  и ненастье, не  стихавшие две  недели,  прекратились.
Разве что в шесть часов моросил еще дождик, но почти невидимый и неслышный.
     Камни  тротуаров  вновь постепенно  обретали  свой серый  цвет, и  люди
ходили по улицам без зонтов. Была суббота,  базарный  день. Маленький старый
рынок находился в конце улицы.
     В девять часов Кашудас спустился,  отодвинул  засовы, вышел  на улицу и
счел нужным снять тяжелые деревянные, выкрашенные в темно-зеленый цвет щиты,
заменявшие ставни.
     Он принялся за третий щит - их надо было один за другим внести в дом, -
когда до него донесся шум из лавочки шляпника; там убирали такие же щиты. Он
поостерегся обернуться.  Он не слишком боялся,  потому  что рядом колбасник,
стоя  на  пороге  своего  дома,  переговаривался   с  торговцем  деревянными
башмаками. Послышались шаги. Чей-то голос произнес:
     - Здравствуйте, Кашудас!..
     А он, не выпуская из рук щита, сумел ответить почти естественным тоном:
     - Здравствуйте, господин Лаббе.
     - Послушайте, Кашудас...
     - Да, господин Лаббе...
     - У вас в роду были сумасшедшие?
     Самое ужасное,  что он с ходу стал рыться в памяти,  вспоминая сестер и
братьев матери и отца.
     - Кажется, нет...
     Тогда,   прежде   чем   отвернуться,  господин   Лаббе   с   выражением
удовлетворения на лице произнес:
     - Ничего... Ничего...
     Они просто вступили в контакт. Неважно, что они сказали друг другу. Они
обменялись несколькими словами, как добрые соседи. Кашудас не  дрогнул. Вот,
например,  колбасник,  который  повыше  его и посильнее  - он таскал  целого
борова на спине, - разве не побледнел бы, если б ему сказали:
     -  Этот  человек, который  устремил на вас серьезный  задумчивый взгляд
своих выпуклых глаз, - тот самый, что убил семь старых женщин.
     Кашудас думал  теперь только  о двадцати  тысячах  франков. О  том, что
рискует головой, конечно, тоже, но больше - о двадцати тысячах франков.
     Малыши были  в школе.  Старшая  дочь отправилась в магазин  стандартных
цен, где работала продавщицей. Жена ушла на базар.
     Он вернулся  в  свою  комнатушку на антресолях, взобрался  на  стол  и,
устроившись поудобней, взялся за работу.
     Он был всего-навсего маленький портной, армянин, турок или сириец, он и
сам  уже толком не знал - столько раз  заставляли этих  несчастных  сотнями,
тысячами пересекать  границы, словно  переливали жидкость из одного сосуда в
другой.  В школе  ему  учиться в общем-то не  пришлось,  и никто  никогда не
считал его человеком умным.
     Там,  напротив, господин Лаббе  надевал  шляпы на болванки. Торговля не
процветала,  но зато его друзья  из "Кафе де  ла  Пэ" отдавали ему  шляпы на
реставрацию. Время от времени он появлялся в  магазине в жилете без пиджака.
А время  от  времени  стук  палки в пол  заставлял  его взбегать по винтовой
лестнице на антресоли.
     Когда мадам Кашудас вернулась с рынка и по привычке заговорила на кухне
сама с собой, на губах маленького портного уже появился намек на улыбку.
     Что там вчера  писали  в газете  среди  разных других  более  или менее
существенных  вещей?  Ибо  газета  вела  свое  расследование  параллельно  с
полицией. А парижские репортеры пытались обнаружить убийцу самостоятельно.
     Если    проанализировать   все   убийства   одно   за   другим,   можно
констатировать...
     Во-первых, они были совершены не в каком-либо определенном квартале,  а
даже в противоположных концах города. Следовательно, писал журналист, убийца
может перемешаться, не привлекая внимания. Значит, это человек с обычной или
не внушающей опасений внешностью, поскольку, несмотря на то что он действует
в  темное  время суток,  ему приходится  иногда  попадать  в  полосу газовых
фонарей или витрин.
     Это человек, который  не нуждается в деньгах, ибо он  не  грабит  своих
жертв.
     Это  человек  очень аккуратный, ибо он  ничего  не  оставляет  на  волю
случая.
     Это,  вероятно,  музыкант,  ибо  для удушения  своих жертв, на  которых
набрасывается сзади, он использует скрипичную или виолончельную струну.
     Если же изучить список женщин, которых он убил...
     Именно это приобретало наибольший интерес для Кашудаса.
     ...то между ними прослеживается подобие родственной связи. Это с трудом
поддается  определению.  Правда, их общественное положение весьма  различно.
Первая - вдова офицера  в отставке, мать двоих  детей, имеющих свои  семьи и
проживающих  в Париже.  Вторая - владелица  галантерейной лавки,  замужем за
служащим мэрии. Третья...
     Акушерка, продавщица  книг,  довольно богатая рантье, одиноко живущая в
частном особняке, полусумасшедшая  -  тоже  богатая, - одевающаяся  только в
сиреневое, и, наконец, мадемуазель Моллар, Ирена Моллар, учительница музыки.
     Большинству  из этих женщин, отмечал журналист, от  шестидесяти трех до
шестидесяти пяти лет, и все они без исключения уроженки нашего города.
     Маленького портного поразило  имя -  Ирена.. Как-то неожиданно  звучит,
когда  старая дама  зовется  Ирена, а тем  более Шушу или  Лили... Почему-то
забывают,  что, прежде чем состариться,  они были  молодыми девушками, а еще
раньше - девочками.
     Так! Ничего необычайного. Однако, работая  над костюмом для  комиссара,
Кашудас часами думал об этой маленькой детали.
     Что происходило,  скажем, в  "Кафе де ла Пэ"? Каждый день после полудня
их  собиралась там  добрая дюжина.  Все они  занимали различное общественное
положение. Большинство -  вполне приличное, потому как  естественно занимать
приличное положение, достигнув шестидесяти лет.
     Однако почти все были друг  с другом  на "ты".  Они  не только говорили
друг  другу "ты",  у них  был  свой  особый  словарь, фразочки, которые были
понятны лишь им, шутки, над которыми смеялись только посвященные.
     Ибо  они вместе  учились в школе "или  в коллеже,  или вместе проходили
военную службу!
     И  потому  Кашудас был и  останется для  них  навсегда чужим, и  его не
позовут  играть в  карты,  разве  что вдруг случайно  за столом  не окажется
четвертого. По сути дела, он уже  многие  месяцы терпеливо ждал случая стать
этим четвертым.
     - Понимаете, господин комиссар?  Держу пари,  что все семь жертв убийцы
были знакомы между собой, как знают  друг друга  эти  господа из "Кафе де ла
Пэ". Только старые дамы не ходят  в кафе, потому, наверное, они легко теряют
друг  друга  из виду.  Надо  бы  узнать, встречались  ли они. Они были почти
ровесницы, господин комиссар. И еще  мне вспоминается  одна  деталь, которая
тоже упомянута в газете. Про каждую из них сказано одно  и то же: из хорошей
семьи, получила прекрасное воспитание...
     Разумеется,  он  говорил  это  не   комиссару  Мику  или  какому-нибудь
полицейскому; он обращался к самому себе, как это делала его жена или он сам
каждый раз, когда бывал доволен собой.
     - Давайте предположим, что стало наконец известно, каким образом убийца
- я хочу сказать, шляпник - выбирал свои жертвы...
     В том, что  он  выбирал их  заранее, Кашудас убедился сам.  Он вовсе не
бродил  вечерами  по улицам,  чтобы  напасть  наугад  на  первую  попавшуюся
старушку.  И  вот  доказательство: он  направился  прямо  к тому  дому,  где
мадемуазель Моллар (Ирена) давала уроки музыки.
     Так же, видимо, обстояло  дело  и с предыдущими  жертвами.  Как  только
станет понятно, как он строил планы, как составлял список...
     Ну  конечно!  Почему   бы  и   нет?   Шляпник  действовал  так,  словно
предварительно составил полный  и окончательный список. Кашудас очень хорошо
представлял себе, как тот возвращается вечером домой и вычеркивает очередное
имя, читая следующее, готовя нападение на ближайшие дни.
     Сколько же старых дам значилось  в этом списке? Сколько  было  в городе
старых женщин от шестидесяти двух до шестидесяти пяти лет, из хороших семей,
получивших прекрасное воспитание?
     Короче говоря, надо  выяснить, кто из  таких еще остался, установить за
ними  тайное   наблюдение,  и  шляпник  будет  неминуемо  схвачен  на  месте
преступления.
     Вот что придумал маленький портной,  сам, один, сидя  на столе в  своей
комнатушке.  Не потому  что  он  был  человеком умным или  проницательным, а
потому что решил заработать двадцать тысяч франков.
     В  полдень,  прежде чем сесть за  стол, он ненадолго  вышел подышать  и
купить сигареты в лавочке на углу.
     Господин Лаббе как раз выходил из дома, засунув руки в  карманы пальто;
увидев маленького портного, он высвободил одну руку и дружески помахал ему.
     Это было так мило. Они здоровались. Они улыбались друг другу.
     У  шляпника, наверное, в кармане лежало письмо, и он  собирался бросить
его в  почтовый ящик. После каждого убийства он составлял письмо и посылал в
газету.
     То,  которое Кашудас  смог  прочитать вечером  в  "Курье де  ла  Луар",
гласило:
     "Напрасно  господин комиссар  Мику  пополняет свой  гардероб, будто ему
предстоит провести у нас долгие месяцы. Еще две - и все закончится.
     Большой привет моему дружочку из дома напротив".
     Газету Кашудас прочел в "Кафе де ла Пэ". Комиссар  был здесь. Он слегка
обеспокоился насчет  своего костюма, увидев портного не за работой.  Шляпник
тоже  был  тут и на этот раз играл в карты с  доктором, страховым агентом  и
бакалейщиком.
     Однако он улучил момент, чтобы взглянуть на Кашудаса и  улыбнуться  как
будто без задней мысли, может  быть, совсем  искренне, словно  они и  впрямь
стали друзьями.
     И  тут маленький портной понял,  что  шляпнику доставляет  удовольствие
иметь хоть одного свидетеля, кого-то, кто знает, кто видел его в деле.
     В общем, кого-то, кто будет им восхищаться!
     Он улыбнулся, в свою очередь, чуточку принужденно.
     -  Пойду займусь  вашим  костюмом,  господин комиссар...  Через  час вы
можете прийти на примерку... Фирмен!..
     Он в  нерешительности. Да  или нет?  Да!  Белого вина, быстро! Человек,
который  скоро  получит двадцать тысяч  франков, вполне может себе позволить
пару стаканчиков белого вина.

        НЕКРЕЩЕНЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ПОРТНОЙ СПАСАЕТ НАСТОЯТЕЛЬНИЦУ
     СВЯТУЮ УРСУЛУ

     Все  здесь  впечатляло. И колокольчик,  чей  звон нескончаемыми трелями
разнесся  по большому,  кажущемуся пустым зданию,  после  того как маленький
портной  потянул  за  шнурок. И  огромный  фасад  из  серого  камня,  окна с
закрытыми  ставнями, через  которые просачивался  слабый  свет.  И  тяжелая,
покрытая лаком дверь  с  начищенными  до блеска медными  ручками. К счастью,
дождь прекратился и он не забрызгал грязью ноги!
     Тихие  шаги. Приоткрывшееся зарешеченное, как в  тюрьме, окошечко, едва
различимое  жирное, бледное лицо, легкий шум;  то не шум  снимаемых  дверных
цепочек, то шелест перебираемых четок.
     За ним безмолвно наблюдали, и он наконец, запинаясь, произнес:
     - Я хотел бы поговорить с настоятельницей, сделайте милость...
     В эту минуту ему стало страшно.  Он вздрогнул.  Улица была пустынна. Он
рассчитывал, что партия в карты так  скоро не завершится.  Но вдруг господин
Лаббе  уступил   свое  место?  А  ведь  именно  здесь  Кашудас  подвергается
наибольшему риску.
     Если шляпник проследил за ним, если притаился где-нибудь в  темноте, он
на  этот раз, не колеблясь, покончит с Кашудасом, как с теми старыми дамами,
несмотря на только что адресованную ему улыбку.
     - Мать-настоятельница Святая Урсула в трапезной...
     -  Пожалуйста,  скажите ей, что  это  срочно,  что это вопрос  жизни  и
смерти...
     Конечно, его профиль мало походил на профиль христианина, и еще никогда
в жизни он так не сожалел  об этом.  Он  топтался на месте,  словно человек,
которому приспичило по нужде.
     - О ком доложить?
     О господи, пусть же она откроет дверь!
     -  Мое имя  ей  ничего не  скажет. Объясните, что  дело  первостепенной
важности...
     Для  него!  Из-за  двадцати  тысяч  франков!  Она  бесшумно  удалилась,
бесконечно долго отсутствовала, вернулась и наконец решилась отодвинуть  три
или четыре хорошо смазанных засова.
     - Пожалуйста, следуйте за мной в приемную...
     Воздух здесь  был теплый, застоявшийся,  чуть сладковатый.  Все,  кроме
черной мебели, имело цвет слоновой кости, тишина царила такая, что слышалось
тиканье часов - их было четыре  или пять,  а некоторые  находились,  похоже,
неблизко.
     Он не осмеливался сесть. Он не знал, как себя вести. Ждать ему пришлось
долго,  и  он  вздрогнул  от  неожиданности,  увидев  перед  собой  неслышно
появившуюся старую монахиню.
     "Сколько ей лет?" - мысленно  спросил он себя; угадать возраст монахини
в чепце трудно.
     - Вы хотели поговорить со мной?
     Еще  из дома  он позвонил  господину Кюжа, мужу  второй  жертвы,  тому,
который служил в мэрии. Господин Кюжа был у себя в "бюро находок".
     - Кто говорит? -  раздраженно кричал он в трубку. Кашудас долго медлил,
прежде чем рискнул произнести:
     -  Один  из  инспекторов комиссара  Мику... Вот по какому  вопросу:  не
знаете ли вы, господин Кюжа, где воспитывалась ваша жена...
     В пансионе при монастыре Непорочного зачатия,  черт побери!  Само собой
разумеется, раз речь идет о прекрасном воспитании.
     - Прошу прощения, мать-настоятельница...
     Он путался в словах. Еще никогда он не чувствовал себя до такой степени
неловко.
     - Я  хотел  бы знать имена  тех, кто воспитывался здесь  и кому  сейчас
шестьдесят три года... Или шестьдесят четыре... Или...
     - Мне - шестьдесят пять...
     У нее  было  словно из  розового воска лицо,  светло-голубые глаза.  Не
переставая наблюдать за ним, она перебирала тяжелые  четки, висящие у нее на
поясе.
     - Вы могли умереть, мать-настоятельница...
     Не  с  того  он  начал.  Его  охватило  волнение. Его охватило волнение
главным  образом оттого, что  постепенно  возникала уверенность: он  получит
двадцать тысяч франков.
     - Мадемуазель Моллар воспитывалась здесь, не так ли?
     - Это была одна из лучших воспитанниц...
     - А мадам Кюжа...
     - Ее девичья фамилия - Дежарден...
     - Скажите... Если все они учились в одном классе...
     - Мы все из одного класса... Вот почему в последние дни...
     Но у него не было времени слушать.
     - Если бы я мог получить список воспитанниц, которые в ту пору...
     - Вы из полиции?
     - Нет, мадам...  То есть, мать-настоятельница...  Но это  все  равно...
Представьте себе, я знаю!
     - Вы знаете - что?
     - То есть я думаю, что скоро узнаю... Случается ли вам выходить?
     - Каждый понедельник я хожу в епископство...
     - В котором часу?
     - В четыре...
     - Не согласились бы вы составить для меня список.
     Кто знает? Возможно, она принимает его за убийцу? Но нет! Она сохраняла
спокойствие и даже безмятежность.
     -  Осталось не  так уж много воспитанниц того выпуска...  Кто-то,  увы,
умер... Некоторые совсем недавно...
     - Я знаю, мать-настоятельница...
     - Кроме Армандины и меня...
     - Кто это - Армандина, мать-настоятельница?
     -  Армандина  д'Отбуа...  Вы, должно быть,  слышали о  ней... Некоторые
уехали  из  нашего  города,  и  мы  потеряли  их из  вида...  Погодите-ка!..
Минуточку...
     Может быть, в конце концов, и монахиням хочется иногда отвлечься.
     Очень скоро она вернулась с пожелтевшей фотографией в руках, на которой
были запечатлены  стоящие  в два  ряда юные девушки в одинаковых платьях,  с
медалями на одинаковых лентах.
     Здесь  были  толстые  и худые,  хорошенькие  и  дурнушки,  была одна  -
огромная, похожая на грубую куклу. Настоятельница застенчиво произнесла:
     - Вот эта - это я...
     Затем указала пальцем на тщедушную девушку
     - А это мадам Лаббе, жена шляпника.. Та, которая слегка косит, это...
     Шляпник  был  прав.  Из пока еще живых,  из тех, кто  по-прежнему жил в
городе,   оставалось,  не  считая   его   собственной   жены,   всего  двое:
настоятельница Урсула и мадам д'Отбуа.
     - Мадам Лаббе очень больна... Надо будет навестить ее  в субботу, как и
каждый год, потому что в будущую субботу день ее рождения, и мы, мои подруги
по пансиону, по традиции...
     - Благодарю вас, мать-настоятельница...
     Он  нашел разгадку! Он заработал свои двадцать тысяч франков! Во всяком
случае, он их получит! Все жертвы шляпника были запечатлены на фотографии. А
две, оставшиеся пока  в живых, не  считая мадам Лаббе, - это,  очевидно, те,
чей скорый конец предсказывал убийца.
     - Благодарю вас, мать-настоятельница . Я должен немедленно идти... Меня
ждут...
     Впрочем, это  была правда. Скоро комиссар  должен прийти  на  примерку.
Возможно, маленький портной вел себя не так, как полагалось. Он не привык  к
монастырям.
     Тем хуже, если его посчитают сумасшедшим или дурно воспитанным.
     Он благодарил, отпускал поклоны, пятился к двери, в ту минуту, когда он
выходил  на улицу, его  охватил  страх при  мысли  о возможно притаившемся в
темноте  шляпнике.  Ведь  теперь,  если иметь в виду,  что он вышел,  откуда
вышел, его песенка спета.
     -  Я  могу вам сказать, господин комиссар,  кто следующая жертва...  Ею
станет,  во  всяком  случае,  одна из двух  женщин, которых я вам назову. Но
вначале  я хотел  бы, чтобы вы  дали  мне  некоторые  гарантии  относительно
двадцати тысяч франков...
     Вот что  он заявит. Напрямик, как человек, который не желает оставаться
в дураках. Кто все раскрыл, он или не он?
     И  не  просто  волей случая,  уж  он  сумеет  обратить  на это внимание
журналистов. Бумажный клочок в манжете брюк,  да, конечно! Ну а остальное? А
монастырь?  Кто  подумал  о  монастыре?  Кашудас, и  никто другой!  Так  что
настоятельница Святая Урсула  обязана ему жизнью. И  мадам  д'Отбуа, которая
живет в загородном замке и очень богата, тоже...
     Он шагал быстро.  Бежал. Время от времени  оглядывался назад. Уже видна
была его мастерская. Он стремительно вошел в дом Ему хотелось крикнуть:
     - Я выиграл двадцать тысяч франков!
     Он взобрался на антресоли. Зажег свет. Бросился к окну, чтобы задернуть
занавески.
     Да так  и  застыл  на  месте,  не  в  силах сдержать  дрожь в  коленях.
Занавески на окнах напротив были до конца раздвинуты, чего раньше никогда не
случалось.  В комнате горел свет.  Видна была  большая кровать из  орехового
дерева,  белое  покрывало,  красная  перина.  Еще  виднелся зеркальный шкаф,
туалетный столик, два кресла,  покрытые ковриками, и  увеличенные фотографии
на стене.
     На перине лежала деревянная болванка.
     А посреди комнаты  стояли двое мужчин и  мирно разговаривали:  комиссар
Мику и Альфред, молодой рыжий приказчик из шляпного магазина.
     Наверное, в комнате  был затхлый  воздух,  потому  что  они  не  только
отдернули занавески, но и раскрыли окна.
     - Господин  комиссар... - позвал Кашудас  через улицу,  распахнув  свое
окно.
     - Минутку, приятель...
     - Идите. Я все знаю...
     - Я тоже.
     Неправда. Это невозможно. Хотя, да. Внимательно всмотревшись в  одну из
фотографий, висящую  чуть правее  кровати, Кашудас  узнал группу  девушек из
монастыря.
     Взглянув  вниз, он  увидел у  двери  полицейского.  Сбежав с  лестницы,
Кашудас пересек улицу.
     - Куда ты? - крикнула ему жена.
     Отстаивать свои двадцать тысяч франков!
     - Что вам угодно?
     - Меня ждет комиссар...
     Он прошел  в  мастерскую шляпника, поднялся  по  винтовой  лестнице. Он
слышал голоса. Голос комиссара:
     - И когда же у вас создалось впечатление, что мадам Лаббе нет в живых?
     Пронзительный женский голос:
     -  Я  давно  уже догадывалась... Я  догадывалась, но  не подозревала...
Главное, из- за рыбы...
     То  была  служанка, которую  Кашудас не мог видеть из окна, так как  ее
скрывала стена.
     - Из-за какой рыбы?
     - Да из-за всякой - селедки, мерлана, трески...
     - Объясните...
     - Она не могла есть рыбу...
     - Почему?
     - Она ее не переносила... Бывают такие люди... У меня вот крапивница от
клубники и помидоров... Я  их ем,  потому что  люблю,  особенно клубнику, но
потом всю ночь чешусь...
     - Ну, и что дальше?
     - Вы обещаете, что я получу свои двадцать тысяч франков?
     Кашудаса, стоящего у порога, охватило тоскливое чувство.
     - Учитывая, что вы первая нас известили...
     - Знаете, я была в нерешительности, ведь всегда боишься ошибиться... Не
говоря  уже  о  том,  что  и  я женщина  старая...  Понимаете? Конечно,  мне
понадобилось мужество, чтобы по-прежнему приходить сюда... И хоть я говорила
себе,  что мне он вряд ли посмеет причинить  зло, все-таки больше пятнадцати
лет у них проработала...
     - А что рыба?..
     -  Ах да, совсем  забыла...  Так  вот! В первый  раз, когда я  для него
приготовила  рыбу,  а для  госпожи  хотела сделать мясо,  он сказал, что  не
стоит, что она будет есть то же, что и он... Он сам относил ей еду...
     - Я знаю... Он был скуп?
     - Скорее, расчетлив...
     - Что вы хотите, Кашудас?
     - Ничего, господин комиссар... Я все знал...
     - Что мадам Лаббе мертва?
     - Нет, но что настоятельница Святая Урсула и мадам д'Отбуа...
     - Что вы мне рассказываете?
     - Он собирался их убить...
     - Почему?
     Но  зачем что-то объяснять,  зачем показывать фотографию выстроенных  в
ряд девушек  с  медалями на груди теперь, когда нечего  и надеяться,  что он
получит двадцать тысяч франков?
     Если бы  еще можно было поделить? Он  в нерешительности приглядывался к
старой служанке, но понял, что она ни за что не согласится.
     - И еще веревочка...
     - Какая веревочка?
     -  Та,  которую  я  обнаружила на днях, когда  наводила порядок  в  его
мастерской.  Он  не  желал,  чтобы  я  там убирала.  Я  сделала  это  в  его
отсутствие, потому  что в  комнате было очень грязно.  И за  шляпами увидела
свисавшую с потолка веревочку. Я потянула за нее и услышала тот же звук, как
если  бы  госпожа  стучала  сверху  в  пол  своей палкой... Тогда  я  вам  и
написала...
     - Как там мой костюм, Кашудас?
     - Будет готов, господин комиссар... А что вы сделали с шляпником?
     - Я оставил двух своих людей у "Кафе  де ла Пэ" на тот случай, если  он
вдруг  прервет партию...  Письмо  этой  доброй  женщины мы  получили сегодня
утром...  Остается теперь найти тело  мадам Лаббе; возможно, оно  спрятано в
погребе или закопано в саду...
     Его обнаружили спустя час не а саду, а в погребе, где оно покоилось под
слоем  бетона.  Теперь  в доме  шляпника  было  людно  -  местный  комиссар,
следователь, заместитель прокурора,  два врача  -  один  из  них завсегдатай
"Кафе  де  ла Пэ",  -  не считая разных бездельников,  которые  одному  богу
известно как проникли в дом.
     Люди сновали по всему дому, все трогали, все ящики  были  открыты, а их
содержимое  вывалено,  матрасы  и подушки вспороты. В семь  часов  на  улице
собралось более тысячи  человек,  а  в  восемь -  жандармерия была вынуждена
сдерживать взбешенную толпу, в ярости кричавшую: "Смерть ему!"
     Господин Лаббе  тоже находился здесь, невозмутимый и важный, у него был
слегка отсутствующий вид, на запястьях - наручники.
     - Начали вы с того, что убили свою жену...
     Он пожал плечами.
     - Вы задушили ее, как и остальных...
     Здесь он уточнил:
     - Не как остальных... Руками... Она слишком страдала...
     - А точнее, вам надоело ухаживать за ней...
     - Если угодно... Вы слишком глупы...
     - Затем вы принялись убивать подруг вашей жены. Почему?
     Пожатие плечами. Молчание.
     - Потому что они  имели привычку время от времени навещать ее, не могли
же вы каждый раз говорить, что она не желает никого видеть.
     - Если хотите... Раз вы считаете себя хитрее всех!
     Шляпник встретился взглядом с Кашудасом,  он словно призывал маленького
портного  в свидетели. Кашудас даже покраснел. Он стыдился этой своеобразной
близости, которая возникла между ними.
     - День рождения... - мог бы подсказать Кашудас комиссару.
     День  рождения  мадам  Лаббе  приходился на следующую  субботу. А  ведь
каждый  год в  этот  день  подруги, включая  настоятельницу  Святую  Урсулу,
приходили все вместе навестить ее.
     Разве не следовало к этому дню их всех ликвидировать?
     - Он сумасшедший? - напрямик спросил комиссар  в  присутствии господина
Лаббе, обращаясь к врачам. - Скажите-ка, Лаббе, вы сумасшедший, а?
     - Весьма возможно, господин комиссар, - произнес тот мягко.
     И  подмигнул  Кашудасу.   Сомнений  не  было:  он  подмигнул  ему,  как
сообщнику.
     "Глупцы!..  -  казалось, говорит  он.  - Мы-то  с  вами  понимаем  друг
друга..."
     Однако  маленький  портной, потерявший  двадцать тысяч  франков  -  ибо
только что он  окончательно потерял-таки двадцать тысяч франков, которые ему
почти что полагались, - смог лишь  улыбнуться  улыбкой слегка натянутой,  но
дружеской,  во  всяком  случае  благодушной,  потому  что  вопреки  всему их
связывало что-то, что они пережили вместе.
     Другие, те, из "Кафе де ла Пэ", наверное, ходили вместе  с шляпником  в
школу; некоторые, быть может, жили с ним в одной казарме.
     Он же, Кашудас, разделил с ним, если можно так сказать, преступление.
     А это порождает все-таки совершенно иную близость!


        1950

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.