Версия для печати

                                  Рик Басс 
                                    Пожары 
                                   Рассказ 
                                Перевод М.Кан 
 
   Бывают годы, когда жара наступает в апреле. Ветрено в апреле  всегда,
но в удачный год бывает и тепло. Дождей, как правило, нет,  и  на  полях
стоит сушь; ветер дует с юга. Люди в долине выносят рассаду из дома  на-
ружу, обычно в старый амбар, приспособленный под теплицу.  Самый  лучший
урожай здесь, в предгорье, дают корнеплоды. Почва тучная  от  бессчетных
пожаров, и картошка в долине родится сахарная. Морковь  так  и  прет  из
темной земли, тугая и налитая, словно  красное  солнышко.  Лук  я  люблю
класть во все, что бы ни стряпал. Хорошо растет и клубника,  если  акку-
ратно поливать.
   Снег к апрелю уходит из долины в глубь леса, а местами даже выше,  за
лес, исчезает, оставляя лишь овальные заплатки вдалеке, и  зайцы-снегос-
тупы, отощалые, но пока еще белые, выходят из отступающих снегов и пода-
ются вниз, к садам, за свежими ягодами и молодой зеленой травкой, но  ты
уже за милю видишь, как они подбираются к твоим ягодам, скачут по  золо-
тисто-зеленому, пронизанному солнцем  редколесью,  кипенно-белые,  точно
ангорские коты, перемахивают через бурые валежины, спускаясь вниз  веко-
выми тропами, проложенными зверьем по чернозему.
   Неотвратимо, как запрограммированные, косые чешут прямым ходом ко мне
в сад, а я сажусь на черном крыльце и наблюдаю. Но истреблять таких сим-
патяг в больших количествах рука не поднимается - так, подстрелишь одно-
го раз в месяц, просто для острастки. Освежуешь его и зажаришь в  сотей-
нике с луком и ломтиком бекона.
   Иногда я встаю среди ночи и вижу в окно, как зайцы там, в саду,  гры-
зут подряд все что ни попадя, а еще - обступят теплицу, взяв ее в  плот-
ное кольцо, и буквально изнывают от желания проникнуть внутрь: одни под-
капывают землю кругом, только комья  летят  из-под  лап,  другие  просто
ждут, сидя под дверью.
   Оставаться такими белоснежными зайцам, как сойдет снег, предстоит не-
долго, всего лишь несколько недель, потом они эту белую шубку теряют, то
есть, вернее, не теряют, а постепенно меняют на коричневатую, цвета жух-
лой листвы, и пока не полиняют, ходят пегие, но в конце концов  благопо-
лучно коричневеют и могут вновь жить спокойно в бесснежном мире.  Но  до
тех пор, в эти короткие недели, зайцы сидят у меня в  саду,  похожие  на
белые камни-валуны. Живу я теперь давно уже без женщины. Когда и  случа-
ется, что заведется женщина в доме, то ощущение такое, будто бы я завлек
ее обманом, заманил в ловушку - будто калитка за ней захлопнулась, а она
еще этого не сознает. Очень уж мы тут на отшибе.
 
   Раз летом к моему другу Тому и его жене Нэнси приехала из  Вашингтона
сестра Тома - погостить на летнее время и потренироваться в горах. Звали
ее Гленда, и была она бегунья, тем в жизни  и  занималась,  что  бегала.
Классная бегунья, участница состязаний в Италии, во Франции,  в  Швейца-
рии. Приехав сюда, она говорила всем и каждому, что мест красивее  здеш-
них не видала, повторяла это простым лесорубам и их неулыбчивым женам, и
все мы верили ей. Мало кому из нас довелось побывать где-нибудь еще, и у
нас не было оснований сомневаться.
   Мы собирались человек по десять-двенадцать, половина всего населения,
посидеть за столами у пивной, снаружи, откуда хорошо глядеть  на  речку.
Перелетные утки и гуси, возвращаясь на север, оседали у нас в долине вы-
водить молодняк - вить гнезда, высиживать птенцов. Со  склона  на  склон
без устали перелетали над долиной вороны, отливая на солнце  маслянистым
блеском своих крыльев и спин. Каждому, у кого была в том нужда, открыва-
лась в апреле возможность подработать на посадках в лесничестве, и пото-
му это всякий раз было время расслабиться, отойти от забот и дрязг - ве-
селое, вольное время. Мне не было особой надобности прирабатывать, ни  в
апреле, ни в другие месяцы, и мы с Глендой, Томом и Нэнси  часто  сидели
за столом на открытом воздухе и пили пиво. Гленда  никогда  не  выпивала
больше двух кружек. Светловолосая, с короткой стрижкой, с глазами  озер-
ной синевы и широкой - похожая была у Тома - усмешкой на  бледном  лице,
несовместимой с представлением о  серьезности,  хотя  теперь,  когда  ее
здесь больше нет, мне кажется, что потому эта готовность  усмехнуться  и
запомнилась, что обнаружилась у серьезного человека. Не понимаю,  честно
говоря, откуда у меня такое впечатление. Никакие заботы  Гленду,  как  и
всех прочих, в апреле не обременяли, а после, летом, - тем  более.  Знай
себе бегай, и все дела.
   Наблюдать Гленду осенью мне не пришлось, она уехала, так что не знаю,
сохранилась ли у нее эта улыбчивость по возвращении в Вашингтон.  Она  в
то время рассталась со своим молодым человеком, жителем  Калифорнии,  и,
кажется, не скучала по нему, даже не вспоминала о нем, похоже.
   До того как приступить к посадке, сажальщики выжигали склоны,  выруб-
ленные прошлым летом и осенью, и с полудня над ними собиралась  душистая
дымка, тянулась кверху, в горы, и, перевалив через них, уносилась, подх-
ваченная южными ветрами, в сторону Канады. Никогда это марево от пожаров
не опускалось к нам в долину, но нависало прямо  над  головой,  придавая
солнечному свету красивый дымчато-голубой оттенок, а предметы по ту сто-
рону долины - сарай на чьем-то выгоне, линия ограды  -  казались  сквозь
дымку гораздо более далекими, чем на самом деле. И  очертания  предметов
смягчались.
   По внутренней стороне ноги у Гленды шел длинный шрам  наподобие  зас-
тежки-молнии, начинаясь чуть выше щиколотки и доходя до  самой  середины
бедра. Она повредила себе колено в семнадцать лет,  задолго  до  прихода
эндоскопической хирургии, и восстанавливать коленный сустав пришлось  по
старинке, при помощи скальпеля и ножниц, но этот  шрам  как  будто  лишь
подчеркивал по контрасту красоту ее ног, и даже в нем самом, в его изги-
бе по всей длине ноги, было свое изящество.
   Бегала Гленда в нейлоновых зеленых шортах, белой короткой рубашке и с
повязкой на голове. Грязно-белые кроссовки сравнялись цветом с пылью  на
дороге во время засухи.
   - Мне сейчас тридцать два, так что я лет шесть-семь еще свободно  по-
бегаю, - говорила она, когда ее спрашивали о планах на будущее,  о  том,
зачем ей так много бегать и почему она для этого приехала  к  нам  сюда.
Спрашивали в основном мужчины, которые подсаживались к нам у пивного ба-
ра поглядеть на речку, на долину под весенними ветрами - просто  порадо-
ваться сообща тому, что кончилась зима. Женщинам, не считая Нэнси, Глен-
да, по-моему, не слишком нравилась.
   У нас не очень-то представляли себе, какого Гленда класса бегунья.
   Думаю, Гленде это доставляло удовольствие.
 
   - Хочу, чтобы ты провожал Гленду на велосипеде, - сказал  Том,  когда
мы с ней встретились первый раз. Он позвал меня на обед - Гленда прибыла
накануне, хотя о том, что она должна приехать, все знали заранее  и  уже
несколько недель ждали этого . Ее спонсор готов это оплачивать, -  гово-
рил Том, давая мне деньги, а точнее, пытаясь всучить их насильно, в кон-
це концов он засунул их мне в карман рубашки. Он выпил - я давно не  ви-
дел его в таком приподнятом настроении. То  и  дело  называл  ее  "Глен"
вместо "Гленды" и, засунув мне деньги в карман, обнял одной рукой Нэнси,
которой явно было за него неловко, а другой - Гленду, которой,  судя  по
всему, неловко не было, и мне оставалось лишь подчиниться, тем более что
и деньги-то были не ахти какие. - Будешь ездить следом за ней с пистоле-
том, вот и все. - На поясе у Тома висела кобура с пистолетом  -  большим
пистолетом. Он снял ее и отдал мне. - И смотреть, чтобы с ней ничего  не
стряслось, как, например, с этой Окерсон.
   Женщина по фамилии Окерсон была однажды в гостях и шла пешком  домой,
но так и не дошла: по-видимому, на нее из прибрежного ивняка напал  мед-
ведь и уволок с собой за речку. Она пропала весной, и  все  решили,  что
сбежала, муж даже целое лето ходил и как дурак говорил про нее  гадости,
а по осени, как раз перед первой порошей, ее нашли охотники. В любой до-
лине вам расскажут какой-нибудь случай, связанный  с  медведями,  но  мы
считали, что наш - самый страшный, потому что это  было  так  недавно  и
жертвой стала женщина.
   - Что ж, мне полезно будет размяться, - сказал я  Тому  и  спросил  у
Гленды: - А вы быстро бегаете?
 
   Работа мне оказалась не в тягость. Мы  начинали  рано  утром,  и  мне
большей частью удавалось держаться с Глендой наравне. Бывали дни,  когда
она пробегала, в очень быстром темпе, всего несколько миль; в другие дни
казалось, что она никогда не остановится. Движение на дорогах практичес-
ки отсутствовало - ни легковушки, ни грузовика, - и я катил за ней, меч-
тая о разном.
   Лугами, за которыми стоял дом ее брата, мы выбирались к Южной развил-
ке, на дорогу, ведущую наверх через лес, мимо моей бревенчатой хибары. К
тому времени, как достигали вершины, солнце разгоралось в  полную  силу,
нас окутывала дымка от предпосадочных пожаров, и окрестность, подернутая
туманом, приобретала стародавний вид, как будто нас отнесло назад, в бы-
лое время - к тем  временам,  когда  что-то  действительно  происходило,
что-то еще имело значение и не все еще было на свете решено.
   Гленда от бега в гору становилась вся мокрая, рубашка  и  шорты  хоть
выжимай, волосы влажными прядями прилипали к лицу, носки и даже кроссов-
ки промокали насквозь от пота. Но она постоянно твердила, что те, с  кем
ей предстоит бежать, выкладываются сейчас на тренировках еще больше.
   За вершиной горы лежали озера, воздух здесь был прохладней; на озерах
по северному склону еще держался тонкой корочкой лед, подтаивая днем, но
к вечеру схватываясь снова, и Гленда, добежав до вершины, - с  пылающим,
словно обгорелым на солнце лицом, с бессильно поникшими  руками,  слегка
пошатываясь под конец от изнурительной жары, от изнеможенья,  -  любила,
свернув с дороги, сбежать по звериной тропе, ведущей на  озера,  оступа-
ясь, спотыкаясь, припускаясь вновь, - а мне приходилось, бросив  велоси-
пед, спешить вдогонку, - и у первого озера, стянув с себя рубашку, выбе-
гала на мелководье, проламывая ногами тонкий лед, и, точно  зверь,  заг-
нанный сюда собаками, садилась в студеную воду.
   - Хорошо, - проговорила она, когда сделала это первый раз и, запроки-
нув голову на край пролома, раскинула руки по льду,  точно  распятая  на
кресте, глядя вверх на поднебесную дымку, так как мы  были  выше  кромки
леса, а выше нас - только небо.
   - Подите-ка сюда, - сказала она. - Идите послушайте.
   Я зашел в пруд по проложенному ею следу и присел рядом.
   Она взяла мою руку и положила себе на грудь.
   То, что я ощутил под ладонью, было невообразимо:  как  будто  подняли
капот у машины с незаглушенным двигателем, когда вся эта механика - при-
водные ремни, электрика, лопасти вентилятора - еще крутится, работает. Я
готов был отдернуть руку, готов везти ее к врачу!  А  вдруг  она  умрет,
вдруг мне придется отвечать! Я хотел отнять руку, но она не  пустила;  и
понемногу бешеный перестук начал стихать, выравниваться, а она все удер-
живала мою руку, покуда, наконец, нас не пробрало холодом  от  воды.  Мы
вылезли на берег - у нее онемело поврежденное колено, пришлось помочь ей
подняться, - разложили одежду сушиться на камнях и сами, выбрав  плоские
камни, тоже улеглись обсыхать на ветру и на солнце.  Она  говорила,  что
поехала бегать в горы, чтобы укрепить себе колено. Но что-то подсказыва-
ло мне, что это не так, что причина не в этом, хотя какая тут еще  могла
быть причина, не берусь вам сказать.
   В жаркие дни мы напоследок каждый раз заходили в озеро,  и  всегда  в
тенистых заводях тончайшей паутиной лежал  ледок.  Окунуться  было  бла-
женством, растянуться потом на солнце - тоже.  Высохнув,  волосы  у  нас
пахли дымом, какой поднимается от костров в долине. Мне иногда приходило
в голову, что Гленда умирает и приехала провести  здесь  последние  дни,
набегаться досыта среди такой красоты.
 
   Обсохнув, мы шли назад, вновь переваливали через вершину горы и начи-
нали спускаться вниз, выходя постепенно из туманного марева, и перед на-
ми, зеленая, уютная, открывалась во всю ширь долина, где не спеша  изви-
вается по дну речка Як, а на середине северного  склона  горят  лохматые
огни пожара, и от них из-за деревьев - где неверными струйками, где зыб-
кой пеленой - восходят дымки, поднимаются завесой прямо в небо.
   Всегда велик был соблазн вскочить на велосипед и  покатить  свободным
колесом под горку, только я знал, для чего меня наняли, мы это оба  зна-
ли, а время было такое, когда медведи пробуждаются от  спячки  и  вообще
все пробуждается, так что зима с ее надежностью - это одно,  но  лето  -
дело серьезное, раз происходят такие перемены.
   Случалось, что на обратном пути мы набредали на стайку  воротничковых
рябчиков-самцов: распустив хвост и раздувая огненно-красный пульсирующий
зобик, они кружили посреди дороги в брачном танце и не хотели  нас  про-
пускать, топоча ножками,  вертелись  в  исступлении  волчком,  старались
преградить нам путь, не допустить на крохотную территорию, которую  счи-
тали своей. Гленда при встрече с этими танцорами заметно  напрягалась  и
визжала, когда они налетали на нее, делая вид, будто собираются  клюнуть
ее в лодыжку.
   По дороге назад в долину мы заходили ко мне  перекусить.  Я  открывал
настежь все окна; бревна, прокаленные солнцем, издавали пряный дух сухо-
го дерева, каким тебя встречает жилье после долгого отсутствия - правда,
здесь, в моем доме, этот запах стоял всегда, - и мы садились за  стол  в
застекленном фонаре, глядели на ветхий курятник, построенный еще прежни-
ми хозяевами, а у меня стоящий без дела, на лесистый склон  горы  позади
курятника.
   Я посадил той весной за домом несколько яблонь-дичков - в  питомнике,
где я их покупал, сказали, что этот сорт не боится  даже  самой  суровой
зимы, хотя в это не очень верилось. Яблоньки были  молоденькие,  им  еще
полагалось расти четыре года, пока начнут давать плоды, - срок показался
мне таким долгим, что я было засомневался, стоит ли их вообще  покупать.
И купил я их просто так, сам не знаю зачем. Как не знаю, для чего  чело-
веку столько бегать, как Гленда. Но ездить следом за ней мне  нравилось,
нравилось пить вместе кофе после тренировки, и я  знал,  что  мне  будет
грустно, когда она покинет долину. Это, я думаю, и помогало  нам  сохра-
нять между собой дистанцию, четкую дистанцию, как раз такую,  как  надо;
мы оба знали, что она здесь всего лишь на время - пробудет остаток мая и
июнь, весь июль, большую часть августа, а потом уедет. Мы знали, что так
произойдет, произойдет с неизбежностью, это удерживало нас от любого оп-
рометчивого шага, любого безрассудства. Замечательно, когда  чувствуешь,
что ситуация под контролем. Кофе она пила черный. Мы угощались  копченым
сигом моего собственного зимнего улова.
   На заднем дворе у меня жили две собаки. Охотничьей  породы,  техасцы,
которых я несколько лет назад, когда приехал на север, привез с собой  и
зимой держал в загончике, чтобы не гоняли где им вздумается, преследуя и
калеча оленей, но по весне и летней порой солнце пригревает так ласково,
а собаки мои такие старые, что я не держал их  взаперти,  разрешал  дре-
мать, развалясь где-нибудь на траве. Но было одно существо,  за  которым
они охотились даже летом. Оно поселилось под курятником; кто это был, не
знаю, кто-то темный и до того шустрый, что мне никак не удавалось  разг-
лядеть его хорошенько, но допускаю, что, если б и удалось, я  увидел  бы
что-то незнакомое, какое-нибудь из редких животных, которое, может быть,
водится в Канаде, а возможно, и такое, что никому еще не встречалось. Во
всяком случае, небольшое, темное и поросшее мехом, но не косматое,  как,
скажем, медвежонок, оно не росло, оставалось из года в год все таким же,
но казалось почему-то детенышем, как бы сохраняя способность взять и вы-
расти в один прекрасный день; короче, обитало оно в норе под  курятником
и приводило собак в дикое возбуждение. Вынырнет из леса и  стремительным
темным прочерком несется к своей норе, а старые псы вскакивают и с  лаем
кидаются вдогонку, буквально садясь ему на хвост, но неведомое  существо
всякий раз успевало юркнуть в нору прямо у них из-под носа.
   Мы с Глендой сидели у окна и дожидались его появления. Но оно не соб-
людало точного расписания, невозможно было сказать, когда оно  покажется
и покажется ли вообще. Мы называли его дикобразом, так как на этого зве-
ря оно, по нашим представлениям, смахивало больше всего.
   Иногда среди ночи Гленда вызывала меня по коротковолновой рации, нес-
колько раз проверяя микрофон, чтобы я проснулся от его потрескивания,  и
тогда во мраке таинственно возникал ее голос, плыл ко мне сквозь  атмос-
ферные помехи, словно бы из ночной пустоты, из пространства среди звезд.
   - Видел ты дикобраза? - спрашивала она полусонно, но не она сама,  не
живой ее голос были со мной в темном доме, а только радио.  -  Дикобраза
не видел?
   Вот что хотелось ей знать, а я хотел, чтобы она была рядом - была  со
мной в эту минуту. Хотя что толку - все равно в августе, самое позднее в
сентябре, Гленда должна была уехать.
   - Нет, - говорил я. - Сегодня он не объявлялся.  Может  быть,  убежал
насовсем. - Говорить-то говорил, но так бывало и раньше, и не однажды, -
решаешь, что все, конец, а он опять тут как тут.
   - А что собаки? - спрашивала она. - Как там Гомер и Анна?
   - Спят себе.
   - Тогда спокойной ночи, - говорила она.
   - И тебе спокойной ночи.
 
   По четвергам я обыкновенно приглашал Тома с  Нэнси  и  Глендой  домой
обедать. В пятницу Гленда устраивала себе  свободный  день,  не  бегала,
чтобы можно было накануне и выпить и попозже лечь спать, не беспокоясь о
том, как это скажется наутро. Для начала мы шли выпить в "Стыд и  срам",
сидели снаружи, глядя на реку, глядя, как снимаются и продолжают путь на
север дикие утки и гуси, а ближе к вечеру приходили ко мне на ферму;  мы
с Глендой готовили обед, а Том и Нэнси в это время  сидели  на  парадном
крыльце, покуривая сигары, и наблюдали, как на лужок за дорогой  выходят
в сумерках лоси.
   - Ну и где же ваш знаменитый дикобраз? - гремел Том, пуская в темноту
кольца дыма, большие, правильной формы нули; и лоси, пережевывая, совсем
как домашняя скотина, летнюю траву, вскидывали головы, и лоснились, отс-
вечивая, бархатистые рога у самцов.
   - На заднем дворе, - отзывалась Гленда, промывая салатные листья  или
споласкивая под краном морковку или куски разделанной форели. -  Но  его
можно увидеть только днем.
   - Да чушь собачья! - рявкал Том, поднимаясь с бутылкой виски в  руке;
он спускался неверными шагами по ступенькам, а мы бросали  все  дела  и,
схватив фонарики, на всякий случай устремлялись за ним, потому что Том -
траппер, и его бесит мысль, что есть зверь, которого он не знает, не мо-
жет поймать или хотя бы увидеть; Том уже пробовал изловить этого  дикоб-
раза, но тот упорно ему не попадался, и Том утверждал, что подобной тва-
ри не существует в природе. Дойдя до курятника, Том, сопя, опускался  на
четвереньки, а мы, обступив его, старались осветить  фонариком  глубокую
пыльную дыру и разглядеть хоть клочок меха или кончик  носа  -  хотя  бы
что-нибудь! Том при этом издавал хрюкающие звуки,  имеющие,  я  полагаю,
назначеньем выманить зверя наружу, - но не было случая,  чтобы  мы  хоть
раз увидели кого-то, и холодно было под бессчетными  звездами,  и  рдели
вдалеке костры на посадочных участках, медленно разгораясь в ночи  пожа-
ром, а встречные огни сдерживали их, держали под контролем.
 
   У нас была такая газовая жаровня для рыбы, мы выносили ее на парадное
крыльцо, нарезали форель кубиками, макали в сладкую горчицу и, обваляв в
муке, бросали в кипящий, плюющийся брызгами жир. Готовили  больше  сотни
рыбьих кубиков, и никогда ничего не оставалось. У Гленды был волчий  ап-
петит, она почти не отставала от Тома и, проглотив последний кусок,  об-
лизывала пальцы и спрашивала, нет ли еще. Мы брали то, что  каждый  пил:
Том - виски "Джек Дэниэлс", мы с Глендой - ром  с  кока-колой,  Нэнси  -
водку, и поднимались на крутую крышу моего дома  посидеть  над  слуховым
окошком мансардной спальни, Том - оседлав конек прямо над окном,  Гленда
- зябко притулясь ко мне; глядели на огни далеких пожаров, зазубрины ры-
жего пламени, выжигающие себе путь по кручам, яростные, но покорные  уз-
де. На задний двор под нами десятками высыпали из  лесу  зайцы,  которые
еще не успели потемнеть, подступали к теплице и останавливались,  растя-
гиваясь вокруг нее кольцом, томимые желанием запустить зубы в нежную мо-
лодую морковку и сочный салат. Я расстилал заранее простыни на земле,  и
мы веселились, наблюдая, как одураченные зайчики опасливо перебираются с
одной простыни на другую, сбиваясь в кучки, уверенные, что здесь  они  в
безопасности, и постепенно двигаясь все ближе к теплице.
   - Брысь отсюда, стервецы! - каждый раз гаркал радостно  Том,  завидев
на опушке первых зайцев при свете луны, и утки, разбуженные его  криком,
всполошась, перекрякивались на пруду, и от этих звуков отлегало от серд-
ца. Нэнси заставляла Тома опоясаться веревкой и  привязаться  другим  ее
концом к печной трубе, чтобы не свалиться вниз. На что Том заявлял,  что
ему ничего не страшно и жить он собирается вечно.
 
   До и после каждой тренировки Гленда взвешивалась. Я должен был  напо-
минать себе, что не хочу слишком близких отношений с ней, раз она уезжа-
ет. Хочу оставаться ее приятелем, и только. Она бежала  молча,  я  молча
ехал следом. Медведей мы ни разу не видели. Но хоть и не видели ни  разу
за все лето, она все равно боялась, и я поэтому всегда брал с собой пис-
толет. Кожа у нас, бледная после долгой и сумрачной зимы, начинала  пок-
рываться загаром от солнечных ванн на берегу высокогорного озера. Пробе-
жав дистанцию, Гленда после подолгу спала, и я заодно, - она засыпала на
диване, я укрывал ее одеялом и растягивался рядом на полу; солнце  зали-
вало комнату светом, и не было никакого другого мира, кроме нашей  доли-
ны. Только сердце у меня не унималось.
 
   Август выдался на редкость засушливый. Лесорубы снова взялись  валить
деревья. Непрерывно дули суховеи, луга и поля обметало  хрустким  сеном.
Люди пугались каждой искры, в особенности старики, еще помнившие то вре-
мя, когда по долине, подобно армии супостата, прокатились большие  пожа-
ры: крупный в 1901 году и гигантский в 1921-м, спалив дотла все  деревья
- лишь единицы уцелели по счастливой случайности  -  и  надолго  оставив
после себя опустошенную долину куриться горьким дымом; знойный ветер об-
жигал лицо, и, отдохнув днем у меня, мы  ранним  вечером  шли  промочить
горло в пивную. Гленда ложилась на один из столов под открытым  небом  и
смотрела, как плывут облака. Ей оставалось, по ее словам, три недели  до
отъезда в Вашингтон и потом в Калифорнию. Теперь мы с ней  загорели  до-
черна. Мужчины почти поголовно были в лесу на порубке. Вся  долина  при-
надлежала нам одним. В июле Том и Нэнси начали  было  -  думаю,  не  без
умысла  -  называть  нас  "голубки",  но  в  августе  перестали.  Гленда
усердствовала на тренировках как никогда, делая заметные успехи,  и  мне
уже стоило труда не отставать от нее в те дни, когда она добегала до са-
мой вершины.
   Льда больше не оставалось нигде, снега тоже, даже в  самых  глухих  и
затененных местах в лесу, но вода в озерах и прудах, в ручьях и  речках,
когда мы бултыхались в нее, разгоряченные, едва дыша,  была  по-прежнему
ледяная, и Гленда каждый раз велела мне класть ей руку на  грудь,  туда,
где колотилось и скакало ее сердце, будто готовое вырваться наружу,  по-
камест, наконец, не утихало, едва ли не замирая вовсе под действием  хо-
лодных озерных вод.
   - Смотри не уезжай отсюда, Джо Барри, - говорила она, провожая взгля-
дом облака. - Какая у тебя здесь благодать!
   Я поглаживал ее по колену, проводя пальцами вдоль шрама с  внутренней
стороны; ветер трепал ей волосы. Погодя немного, Гленда закрывала глаза,
руки и ноги ее, несмотря на жару, покрывались мурашками.
   - Это уж не извольте беспокоиться, - отвечал я, в очередной раз прик-
ладываясь к кружке. - Меня клещами не вытащишь отсюда, уж это будьте по-
койны.
   И думал о ее сердце после бега, как оно скачет и бьется в  своей  ма-
ленькой клетке, словно рыбка в тесном садке, - удивительно, откуда в нем
на высшей точке подъема берется столько жизненной силы...
 
   В тот день, когда Гленда подожгла поле за дорогой против моего  дома,
было тихо, безветренно, и она, наверно, думала, что это не  опасно,  что
огонь лишь пройдется по траве, не причинив никакого вреда, - и была пра-
ва, просто я этого не знал. Я увидел, как она стоит посреди поля:  чирк-
нет спичкой и нагнется, заслоняя ее руками, пока у ног  ее  не  занялась
трава. Тогда она побежала по полю к моему дому.
   Я любовался, глядя, как она бежит. Не знаю, зачем она устроила пожар;
я всерьез испугался, как бы огонь не перекинулся  через  дорогу  на  мой
сенной сарай и даже на дом, но все же не так, как испугался бы в  другое
время. Был последний день перед отъездом Гленды, и больше всего я просто
радовался тому, что вижу ее.
   Она взбежала на крыльцо, забарабанила в дверь и вошла, задыхаясь, так
как весь этот путь пролетела на предельной скорости. Огонь, даже в  без-
ветрии, быстро распространялся по пересохшей траве, и там, куда  он  еще
не дошел, выпархивали из травы краснокрылые трупиалы и видно  было,  как
удирают через дорогу ко мне во двор болотные кролики и полевки.  Широким
шагом пронесся по лугу лось. Густо валил дым.  Близился  вечер,  еще  не
совсем стемнело, но до темноты оставалось недолго, и Гленда за руку  по-
тащила меня из дома, вниз по ступенькам, назад на горящее поле, к  пруду
на дальнем его краю. Пруд был большой - во всяком случае, должен был, по
моим представлениям, уберечь нас от огня, - и мы рванули к  нему  полем,
над которым внезапно поднялся ветер, ветер от пожара, добежали до пруда,
скинули туфли, стянули с себя рубашки, джинсы, зашли, шлепая, в  воду  и
стали ждать, когда огонь подступит ближе, расползется и обойдет нас.
   То был несерьезный пожар, травопал, но пламя, накатывая, дышало  нес-
терпимым жаром, обдавая нам лица раскаленным ветром.
   Это было страшно.
   Мы окунались с головой, остужая мгновенно высыхающие  лица,  плескали
воду друг другу на плечи. Над нами метались птицы, кузнечики, и мыши-ма-
лютки кидались с берега к нам в пруд, где, поднимаясь на поверхность, их
хватали прожорливые форели и глотали, как козявок. Смеркалось; пламя нас
окружало со всех сторон. Нам оставалось только ждать,  когда  трава  под
огнем выгорит дотла.
   - Пожалуйста, миленький, - говорила Гленда, и я не сразу  понял,  что
она обращается ко мне. - Ну пожалуйста.
   Мы зашли уже на самое глубокое место в пруду, где нам было по  грудь,
и должны были, спасаясь от зноя, то и дело окунаться в воду. На  лице  и
на губах у нас выскочили волдыри. На воду валили, как валит снег, хлопья
пепла. Огонь догорел только к ночи, лишь там и сям трепыхались еще оран-
жевые язычки. А так все маленькое поле лежало  почернев  и  остывая,  но
ступать босиком было пока еще чересчур горячо.
   Мы продрогли. Никогда в жизни я так не замерзал. Всю ночь мы  не  вы-
пускали друг друга из рук, крепко держались друг за  друга,  потому  что
нас била дрожь. Я думал о том, что значит удача, счастливый случай.  Ду-
мал о страхах, самых разных, о причинах, побуждающих человека бежать. На
рассвете она ушла; не позволила мне отвезти ее домой, а пустилась рысцой
по дороге, ведущей к Тому.
   С тех пор прошло два года. По два раза в каждом году зайцы меняли ок-
раску.
   Дикобраз - его я больше не видел. Ушел - и это после стольких-то лет.
Жалко, я так и не знаю, точно ли это был он, - жаль, не могу назвать его
настоящим именем.
   Вернется ли он назад? Не думаю. Для чего он вообще был  здесь?  Я  не
знаю.
   Так или иначе, но все, с чем я остался, - это зайчики,  предсказуемые
в своих повадках.
   Бегает ли Гленда по-прежнему? Сейчас середина февраля.  Вспоминать  о
ней больно. Выжженное, обугленное, лежит за дорогой  поле,  затаясь  под
покровом снега.