Версия для печати

Олег ПАВЛОВ
Конец века

СОБОРНЫЙ РАССКАЗ

   Тогда скажет им в ответ:  истинно говорю вам:  так как вы не  сделали
этого одному из сих меньших, то не сделали Мне.
   Ев. от Матфея, гсгл. 25, ст. 45
   Людей этих называют бомжами.  Живут они воровством,  попрошайничая, а
то и как зверье - на помойках, поедая отбросы, падаль... Все дело в том,
что у этих людей нет жилья. А раз нет жилья, то нет и прописки с паспор-
том.  Если нет у тебя жилья да паспорта,  то хоть умирай. Но сразу-то не
помрешь. И гонимый голодом, холодом, беспросветной угрозой побоев от ми-
лиции да и от всякого загулявшего молодца,  ты и выживаешь,  как можешь,
до самой смерти.
   В советское время люди такого сорта запрятывались в тюрьмы, уголовные
и лечебно-трудовые, в психушки, что содержались худо-бедно государством,
и воздух городов был чист. Тогда местом их обитания, существования стали
добычливые северные края и дальневосточные порты,  где было легче  зате-
ряться,  прокормиться.  Их кормили шабашка, прииски, путина, шахты, куда
самых жизнестойких и крепких охотно нанимали местечковые  хозяйственники
н без паспортов, но за меньшую плату. Вот как бывало, к примеру, в Мага-
дане:  с вечера тебя напоят вусмерть, а наутро в море очухаешься, одура-
ченный,  где уж принуждают работать на себя всю путину ушлые рыбаки.  Но
кто бичевал в Магадане том, знать, давно померли. Давным-давно стало все
не так.  Рыбы нет, говорят, да в морях пусто - дороговизна, ни души. Мо-
жет, сами те рыбаки, запродав в прошлой еще жизни харьковские да курские
ненужные им тогда квартирки, но в одну ночь дружно всенародно обнищав, а
за год свято поодиночке спившись,  ловят пустыми черными  ртами  воздух,
будто вытащенные из воды рыбины, издыхают на московском тепловатом снеж-
ку, выпучивая немые глазища на ставших огромными пешеходов.
   Рождество было или не Рождество, но праздник этот признавался как го-
сударственный, отмечался уже наравне с Новым годом, и могло иметь место,
что отмечали той ночью в горбольнице,  точно теперь не скажешь,  и  Рож-
дество.  Столпилось праздников, будто справляли старого года похороны. И
все дни густо валил снег,  засыпая бездонную Москву.  Было  дремотно  от
жгучих  морозов,  белым-бело,  и долготу дня утопляли болотисто-морозные
белые ночи.
   Больница не отдыхала,  была двойная оплата труда, и всегда находились
люди,  которых даже большинство,  готовые запродать свой праздник за эти
праздничные: огромные, как чудилось, и валившиеся чуть не с неба деньги.
Кто мог радоваться - выпивал, успевая с душой и дружно только начать, но
вскорости,  не ворочая языками, исходил тоской. Но не все же радовались.
Будто военнообязанные,  пропадали в кабинетиках доктора, одиноко отбывая
круглые сутки дежурства. И простые смертные бабы да старухи, егорьевские
и куровские подмосковные,  из санитарок,  осилив работу,  какую ни есть,
укладывались всех раньше дремать - хоть и не сомкнуть было глаз,  как  и
не срастись боком с неживой,  для сидячих,  кушеткой, покуда кругом мая-
лись спьяну и не хотели смирно лечь по  местам.  Скоропомощные  будто  и
отъездились, никакой тревоги. Полночь. И в приемном отделении больницы н
глухой покой.
   Но вдруг,  слышно,  завернула и въехала с нытьем одинокая машина. Так
всегда и является эта "скорая" будто из-под земли.  Баба не спит и гада-
ет: может, пронесло? Но дурной истошный звонок режет как по живому стены
и воздух.  Дверь на запоре. Отпирать не идут. Ей и страшно, что отпирать
не идут, и надо все одно будет вставать, но лежит в потемках комнаты от-
дыха  и,  вся твердея со злости-то радуется:  пускай охранники отпирают,
как положено, а то им праздник. Звонок уж по всей больнице неумолчно пи-
лит.  Тут, слышно, выскочил от сестер, из шума пьяного да танцев, охран-
ник и побежал тяжело, будто шагая ударами. Стихло, и слышно, как трудит-
ся  он в гулком предбаннике,  отпирает.  Раздались звонкие чужие голоса,
ругнулся натужно охранник. Привычная, баба чутко уловила, что пошагали в
сторону, поспешая за каталкой - значит, лежачего привезли, вот бы не бо-
рова, а то как ей потом будет одной, этих разве допросишься помочь. Наг-
рузили,  вкатились обратно в приемник, но куда-то не туда, не в осмотро-
вый кабинет.  Охраны уж больше: топчут, матерятся. И все звонче, до кри-
ка,  сделались чужие голоса. Сколь же народу в приемном собралось, будто
и все повыскакивали, ну и собрание, ну и ругаются, какой такой вопрос? И
хоть страшней на душе, но дрожаще пытает бабу незнание: что у них стряс-
лось - может,  не успели,  не довезли,  и не станет ей,  грешной, работы
этой?  Но голоса вмиг оборвались, и не слышно, что в приемном, будто все
вымерли,  и чего-то не гремят,  ребятушки,  не запираются. Вдруг дыхнуло
горячо  светом,  вырос на пороге паренек ихний,  из охраны,  и гаркнул в
темноту комнаты,  веселясь,  пьяный: "Тонька, Тонька, с пра-а-аздничком!
Бомжа-а-а привезли!  Сказали,  на обработку его, эта, знач ты его будешь
обт...трабатыать!"
   Когда молоденькая растрепанная врачиха,  ни упрека не произнеся, хоть
и  поморозили,  влетела воробышком в приемное и потребовала у охранников
каталку,  то никто не подумал расспрашивать, кого доставили, и выдали ей
каталку, подчинившись ни с того ни с сего, хоть могли и послать,н охрана
отродясь чужакам не подмахивала.  И шибануло всей вонью земной.  Втащили
его на каталке, задраенного в полиэтилен, так что из того полиэтиленово-
го мешка, стеклянистого на вид, торчала одна грязно-каменная ступня. Кто
был,  хоть и пьяные, разбежались от удушья и от испуга. "Быстро, мальчи-
ки,  родненькие, куда его? Надо закрывать больницу на санобработку - тут
и вошь платяная,  и чесотка!" Но никто не двинулся им помогать. Девчушка
и мужик,  водитель "скорой",  застряли в проходе, давясь от вони и боясь
сами мешка,  который сотрясался навзрыд звериным, будто рев, хрипом. Ох-
рана,  услышав про чесотку, уж не зевала - и кинулись перекрывать выход,
чтобы скоропомощные теперь не сбежали, бросив мешок. "Да вы что, ребята,
что вы делаете?!" н вскричала девчушка,  понимая, что происходит, и ста-
новясь вдруг от навернувшихся жалких слезок пылающе живой и красивой.
   "Не выпустим, пускай сначала врач осмотрит, а то и назад поедете. Не,
ты гляди,  Вань, на эту снегурочку, еще орет! Не нравится ей, тогда про-
валивай, нужны нам такие подарки!" "Суки вы, вон морды нажрали, ребята в
Чечне погибают,  а вы подъедаетесь на больничных харчах!" - ожил крикли-
во,  вступаясь за свою врачиху, пожилой водитель, у которого из-под кро-
личьей драной шапки торчали грязные волосья, похожие на петушиный масле-
ный загривок...
   Стали орать,  ненавидя друг дружку. Дежурный доктор, которого вызвали
в приемное,  не спешил.  Когда же он явился,  охрана тихонько посторони-
лась,  будто  выстроилась в рядок,  так как все были виноватые и пьяные.
Доктор даже не подошел к хрипящему мешку,  чтобы осмотреть. Глядя брезг-
ливо на девчушку, он выслушивал долго ее показания, придираясь и переби-
вая,  а то и грозя, что куда-то будет звонить и докладывать. Выяснилось,
что привезли его с Лужников,  где "скорую" вызвала сама рыночная охрана,
на что больничные заржали, зная понаслышке, какие в Лужниках порядки. "С
чем вы его сдаете?" н в какой раз требовал доктор повторить.  "Обмороже-
ние",н твердила девчушка, прячась от его взгляда. Все стояли подальше от
каталки, которую не руками н сапогами охранники забили в угол и глазели.
"Какое обморожение, девушка, конечностей или трупа?" "Прекратите, он ды-
шит,  он живой..." "Хорошо, но вы говорите про множественные ушибы лица,
а если есть и черепная травма - что прикажете с ним делать?  Вы  отдаете
себе отчет, девушка, что у нас другой профиль?" "Да это лужниковские не-
бось доигрались, а как страшно стало, что убили, вызвали "скорую", чтобы
поскорей его сбагрить.  Вот и обморожение, а эта дурочка поверила!" - не
утерпел,  высказал охранник.  Вплыла тут в приемное,  зевая, тощая меди-
цинская сестра, которая обиделась на всех и плаксиво гундосила: "А поче-
му к нам всех этих бомжей везут,  я не знаю.  Зачем тут охрана, ну зачем
этих бомжей впускают?  Сегодня праздник,  девушка,  понимаете,  а вы его
портите, я не знаю".
   "Хорошо, давайте по-хорошему...  Я подписываю наряд, и езжайте на все
четыре стороны,  но этого, не сочтите за труд, подбросьте куда-нибудь до
Бережковской набережной,  и будем считать вопрос исчерпанным".  "Нет,  я
отказываюсь,  это  же  человек!" "Человек?!" "Что-о,  челове-е-ек?" "Не,
глянь,  а нас за людей не считает!" "Девушка,  я не знаю,  да вы сами не
человек!" "Какой такой человек,  что это за разговоры, да кто вы такая?!
Охрана!  Охрана!" "Человек,  а ты говно его нюхала, этого человека? Нра-
вится, тогда и бери себе!"
   Вдруг уничтожилось,  остановилось глухо время, пожрала воздух удушли-
вая,  воняющая одним мешком пустота.  Все кончилось,  и нечего было кри-
чать.  Доктор ходил еще звонить на станцию,  требовать, но ничего не до-
бился и скоро прибежал,  серьезный и чужой, прокричав, чтобы бригаду от-
пускали.
   Каталку затащили на санобработку в подсобную комнатушку,  где торчало
только корыто ванны и все было обложено до  потолка  скользким  кафелем.
Девчушка  исчезла,  но  бродил по приемному водитель,  будто потерянный,
выпрашивая под конец униженно у охранников  какой-нибудь  растворчик  от
вшей,  чтобы побрызгать в кузове. Охранники его не замечали, даже не от-
вечали, молча опять пьянея, шатаясь по приемному без дела. От нечего де-
лать подняли на ноги санитарку и загуляли.
   Так мешок пролежал еще час на санобработке - баба побоялась,  что ни-
кого в приемном нет и что указаний никаких от докторов не  поступало,  и
потому  спряталась в комнате отдыха,  сидя на кушетке без сна.  Приемное
потихоньку заванивало. В часу втором привезли на "скорой" больного с ап-
пендицитом,  и доктор,  выйдя на осмотр и обнаружив вонь,  сказал, чтобы
охрана что-то сделала,н довольно уж тот побыл  в  тепле,  пора  и  честь
знать. Охранники, которым не хотелось возиться, поступили так, как выку-
ривали порой и отсыпающихся пьяных,н настежь распахнули окна.  Мешок все
хрипел.  Мороз сковал комнатку,  и сколько-то прошло времени, даже мешок
тот из полиэтилена,  чудилось, оледенел. Доктор звонил, проверяя, но об-
наружилось, что мешок все еще присутствует в больнице и сам от холода не
ушел.  Мороз-то ихнему брату что кожа,  и доктор  всерьез  распорядился,
чтоб  охрана  прекратила пьянствовать и подняла его,  и вытолкала прочь.
Охранники не держались, только одного стоячего, полутрезвого и отыскали,
передав распоряжение дежурного:  что больной отказался от больницы,  что
больной встал и пошагал домой - отказался,  ушел,  сбежал.  Возни с этим
гражданином никому не хотелось, так что ничего не осталось пареньку, как
собой рисковать.
   Охрана тут крепко боялась вшей,  случаи были, когда вши на охранников
перебегали,  и только страх,  что пьянствовали, толкнул паренька все ис-
полнять.  Боясь притронуться к заразному мешку, сам не дыша от натекшего
в санобработку холода,  он взял швабру и орудуя ею,  как палкой, как пи-
кой, принялся его колоть да выколачивать, чтобы встал. Мешок хрипел чуть
сильней от тычков и ударов, и нога, которая торчала, мучительно ползла и
свешивалась с каталки,  но стоило пареньку отдохнуть -  уползала  опять,
будто  на  пружинке.  Тогда свалил паренек мешок с каталки на пол и стал
пинать сапогами,  чтобы он полз, но скоро понял охранник, что это не вы-
ход и что до двери-то, может, его и добьет, зато кто ж его будет застав-
лять ползти дальше.  Санитарка, которая слышала всю эту возню в санобра-
ботке,  побоялась,  что паренек так и убьет его нечаянно,  раз ничего не
получается,  и,  стараясь больше ради того паренька,  пришла на  помощь:
уговорила,  чтоб не вытряхивал вшей, и дала ему хлорки, только б не бил.
А тому пришло в голову развести в банке хлорку и полить его, будто наша-
тырем.  Бомжара захлебывался,  мычал,  дергался, но не вставал - и тогда
паренек сдался. Несчастный охранник, боясь, что по нему уже ползают вши,
стал плакаться бабе, что не может вынести эту работу и, обретя откуда-то
бесстрашный дух,  пошагал звонить доктору,  докладывая: что ничего с ним
сделать нельзя, что он никак не встает и, может, даже скоро помрет. Док-
тор дал совет пареньку будить своих и увозить его подальше от  больницы,
на каталке,  и скинуть в сугроб. Но паренек сказал о вшах, чесотке и от-
казался наотрез.  И доктор,  сам уже понимая, что придется принять, ска-
зал, чтоб его отдали обрабатывать санитарке и что спустится, когда вымо-
ют, на осмотр. После этих слов прошло еще время, потому как, убедившись,
что он полуживой,  ждали просто его смерти.  Чтобы даром не возиться.  И
баба,  санитарка, убежденная охранником, все откладывала да ждала - того
же охранника,  чтобы ей помог.  Потом она устала ждать и одна начала его
обрабатывать,  чем могла оберегаясь: волосы спрятала в косынку, натянула
резиновые перчатки, халатец второй драный и соорудила на рот повязку.
   Было ей не страшно,  только боялась, что застудится. "Лежишь вот, за-
раза ты, квартиру продал и лежишь",н пыхтела Антонина, не зная, с какого
боку  к нему подойти.  Сухонькая,  почти костлявая,  она отволокла мешок
ближе к ванне, удивившись, до чего легок, будто пухом набит. Вони она не
слышала.  Жалко ей было портить такую большую пленку,  подумала - может,
сгодится,  если потихоньку ее от него высвободить,  а потом отмыть. Надо
ж,  снабжают их,  скоропомощных, такой пленкой, не жалко для бомжей. Но,
вспомнив про чесотку, решила уж без жалости резать, так и легче; надо ей
собой рисковать,  заразу в дом нести! Одежды до того были на нем гнилые,
что и сами распадались, вшивые.
   Избавившись с трудом от гнилья,  Антонина облила ему  растворчиком  в
паху, тощую бороденку и голову, уничтожая вшей. Должно было обождать ми-
нут пять, чтобы жидкость подействовала. Он лежал голый на кафельном, за-
литом и хлоркой,  и ядом полу,  и его надо было еще остричь,  а потом уж
класть в ванну. Вода, которую пустила баба, как на морозе, дышала паром,
но Антонина отчего-то переживала и ругалась, будто ее обманывали, и
   лился кипяток вместо горячей.  Потом стригла голову, выбрасывая трав-
леные космы волос в ведро.  Ножницы были тупые,  здешние, и она материла
уже эти ножницы, похожие на плоскогубцы. Тот покойно и теплей похрипывал
- может, испытывая небесную легкость, что вши исчезли. Баба думала легко
его поднять,  но вдруг надорвалась - он будто и тяжелей сделался без по-
лиэтилена,  без гнилых своих одежд,  без волос и вшей,  так что Антонина
отчаялась.
   Нет у  нее сил тащить этот груз в ванну.  Потопталась.  Решилась было
уйти и звать охрану, пускай тащут. Но знала же она, что не станут и луч-
ше спрячутся,  бросят его,  а он-то на полу лежит.  Жалко,  что на полу.
Нельзя так.  Да и доктор,  может, ругаться будет, что бросили. "Тьфу ты,
да не надорвусь,  легкий же он, откуда в нем весу взяться, а я дура! Ну,
давай,  чего развалился, мне, что ль, зубами тебя тащить? Вставай на но-
ги,  хоть упрись,  слышь,  а то брошу.  Понарожали вас, толку-то, только
знаете,  что жрать да пить.  А ну,  упрись,  сказала, давай, что я, одна
надрываться буду,  что мне,  делов других нету!" Взвалила его, тужась из
последних сил,  на живот.  "Ногу затаскивай!" - кричит, и тут почудилось
ей, что стало от крика и легче. И он-то захрипел, захрипел - и перетащил
ногу одну,  трясущуюся и скрюченную, в корыто. "Другую давай, я ж держу,
вон водичка горячая, ну ты упрись, не жалей-то себя, рано еще". И другая
его нога,  шатаясь и дрожа,  опустилась в дымящуюся воду. Тут баба и его
спустила потихоньку. "Ух, отмокай... Ну и вони с тебя, ну и вони..."
   Уверовала Антонина,  что  он  слышит,  все понимает.  Мыть его потому
стеснялась и противилась,  но видя,  что он не двигается, а только будто
млеет,  покричала да принялась тереть.  От воды валил столбом пар - и он
то пропадал в нем, то вдруг являлся, так что баба и отмывала его, ничего
в том чаду не видя,  только без умолку горячечно выговариваясь:  "Я мужа
своего сроду не мыла,  а тебя вон мою... Ну чего ж вам не живется, зара-
зам,  и охота вам ходить-то в говне... А потом отмывай вас от этого гов-
на,  а ты знаешь,  какая у меня зарплата,  да я еще вас должна отмывать,
сраных да ссаных, тьфу... Вот одни люди работают всю жизть, горбатятся и
помирают потом с грыжей,  с пустыми карманами,  никому не нужны,  хоть и
работали,  а другие не работали ни в жисть, и такие же им права - ванна,
горячая вода..."
   Вода теперь шумно хлестала из душа, ванна обмелела, таял и белый чис-
тый столб пара.  Баба стояла с душем в руках, который держала, будто по-
жарный шланг,  и тушила, где видела, оставшуюся тлеть грязь. Думая о той
грязи,  Антонина вдруг стихла и ослабла,  увидав с ног до головы и всего
этого человека.  Это был молодой человек, чуть не мальчик, но измученный
и тощий,  как старик.  Чесотка сделала его кожу одной темнотой, и только
лицо да руки были режущей белизны, красоты.
   Он лежал в корыте грязной больничной ванны так глубоко и убито, будто
висел, приколоченный к ней гвоздями. Что баба силилась отмыть как грязь,
но так и не отмыла - свинцовые полосы,  черные пятна - были раны. Но та-
кой, израненный, и делался он вдруг человеком, так что у Антонины сщеми-
ло не своей болью сердце. Тишина в санобработке, недвижная и тяжкая, что
оглоушила ее,  теперь ушла в сырой холодный покойный воздух,  в подпол и
стены кафеля: человек этот не дышал и был, чудилось, давно уже мертв.
   Не двигаясь с места, Антонина отстаивала минуту за минутой с долготой
то ли мучения,  то ли терпения,  и не зная, как теперь быть. Живая душа,
одна во всей этой воздушной непостижимой тиши,  баба никак не могла оду-
маться  и  начать выполнять ту другую работу,  которая и не была для нее
другой,  черная да сподручная.  В том, кого она обрабатывала, готовилась
уж вытащить, больше не было жизни; и такой вот чужой, будто убитый, он и
все вокруг делал другим,  чужим.  Стоя недвижно,  ничего не знающая,  не
помнящая,  баба глядела и глядела на него, как он лежит, и взгляд ее из-
мучивали белокожие и гладкие,  что небесные,  его ручонки - уроды в  том
панцирном, рачьем от чесотки теле, невесомые, от вида которых только что
и сщемит жалостью.
   Сутки дежурства у всех одинаково подходили к концу. Народец же в гор-
больнице начинал шевелиться,  вставать.  Хождения начинались с докторов.
Доктор, объявившийся под утро в приемном покое, обнаружил в санобработке
свежевымытый труп,  узнав от одинешенькой санитарки только то,  что всех
она звала, но никто не пришел.
   Охранники, спросонья, с похмелья, не взяли в толк, что санитарка, бу-
дившая их,  просила вытащить из ванны труп. Но когда выяснилось, что это
труп и что бомж так и помер на обработке,  они с унынием пошагали делать
свое дело н охрана тут,  позарившись на добавку в деньгах, отвечала и за
морг. Доктор, усталый и дремучий, оформлял теперь, сидя безвылазно в ка-
бинетике,  эту смерть. Делала что-то и гундосая плаксивая медсестра, ко-
торой не дали доспать,н писала по трупу исходные  данные  зеленкой,  как
тут и было положено; на кастрюлях пищеблока малевали номерняки отделений
масляной,  всегда отчего-то кроваво-красной краской;  на синих  казенных
пижамах вытравляли учетные номера хлоркой; подушки, простыни, пододеяль-
ники,  халаты,  полотенца штамповали,  будто бумажно-важные,  той же пе-
чатью,  что и больничные листы,  свидетельства о смерти,  акты о приемке
вещей или накладные, а трупы метили зеленкой.
   Все не спали,  все трудились. И хоть промаялись почти сутки без дела,
но теперь,  под конец,  ругались,  что без отдыха все сутки работали.  И
точно так, променяв праздник на двойную оплату, почти и не праздновав, а
отбывая дежурство, вдруг откуда-то помнили, что праздник был - и вот под
конец испортился,  сгорел.  И все жалели да жаловались,  что неизвестный
умер.  Труп  вынуждал оставаться на рабочих местах - и только охранники,
которые скоренько спустили его лифтом в подвал морга,  хоть и глотнули в
том подвале холода,  сменились и ушли по домам.  Всех дольше убиралась в
санобработке санитарка,  глядя безрадостно куда-то под ноги,  в пол. Кто
ходил, бегал кругом - доктор, сестра, охранники,н успели, растоптав лужи
натекшей тут водицы,  ядовитой да с хлоркой, нахлюпать по всему приемно-
му,  во всю прямую его коридоров извилину.  И ползала баба с тряпкой и с
тазиком,  не разгибая спины,  из конца в конец,  и тихонько от  бессилия
плакала...

  Когда после праздников заработала и приехала труповозка, то не обнару-
жили тела - тела неизвестного.  В леденящей пещере морга бетонная  лавка
была голо покрыта белой, в темнотах мертвецкого пота, простыней. Ту лав-
ку и простыню опознали охранники,  которые собственными руками  сгружали
тело  неизвестного,  завернутое ими,  чтобы не заразиться.  Только оно и
должно было храниться в морге.  Все праздничные дни никто больше в боль-
нице не умирал,  будто терпели, так что охранники, той ночью разок спус-
тившись в подвал, уже и не наведывались и не могли знать, когда оно точ-
но  исчезло.  Но булыжная дверь,  что вела с больничного двора в подвал,
оказалось, не имела вот уж год замка, и потому прибывшей по вызову мили-
цией был установлен как сам собой разумеющийся факт ограбления. Это чудо
- кража трупа бомжа из морга,н обнародованное с пылу да с жару столичны-
ми газетками, ужаснуло читающую Москву. Но на другой день о нем уже ник-
то не помнил, только разве в самой больнице, где приказом главврача уво-
лили  нерадивых  охранников  на  произвол судьбы и врезали замок в дверь
морга.