Уильям Тревор
Рассказы

Вечер Джона Джо Демпси
День, когда мы надрались пирожными
СВИДАНИЕ В СРЕДНЕМ ВОЗРАСТЕ
ДВЕ ЖЕНЫ НАСТРОЙЩИКА ПИАНИНО
В ШКОЛЕ ХОРОШИЙ ДЕНЬ
Внизу у Фитцджеральда
Мистер МакНамара
СВАДЬБА ТЕРЕЗЫ
Танцзал "Романтика"
Еще два рыцаря


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                          Вечер Джона Джо Демпси

  Перевела Фаина Гуревич

  William Trevor An Evening with John Joe Dempsey



   Вечером в пивной Кьофа мистер Линч рассказывал о проститутках с площади
Пикадилли, а Джон Джо Демпси, которому в тот день исполнилось пятнадцать
лет, прикрыв глаза, уносился в неизвестный мир.
   - Большие и маленькие, - говорил мистер Линч, - подмигивают обоими
глазами и заманивают к себе. Облизывают губы, - говорил мистер Линч, -
кончиком языка.
   Осенними сумерками Джон Джо Демпси прошел пешком через весь город от
конца Северной улицы, где они с матерью жили, мимо бетонного здания
кинотеатра "Колизей", мимо отеля "Атлантика" и множества закрытых в то
время суток лавочек.

   - Будь другом, сходи к Кьофу, - попросила мать: кроме освежителей и
стимуляторов в пивной Кьофа продавались продукты и всякая мелочь, туда
миссис Демпси и послала сына за фунтом нарезанного бекона.
   - Кто там? - откликнулся из-за перегородки мистер Линч, услышав, как
Джон Джо, чтобы привлечь к себе внимание, постукивает монеткой. Бар от
прилавка, за которым продавались продукты, отделяла стенка высотой восемь
футов, наполовину деревянная, наполовину сложенная из стеклянных панелей.
   - Мне нужен бекон, - объяснил Джон Джо сквозь ребристое стекло. - На
улице сильный ветер, мистер Линч. Мне сегодня исполнилось пятнадцать лет,
мистер Линч.

   Некоторое время было тихо, потом дверь в перегородке отворилась, и
появился мистер Линч.
   - Пятнадцать? - переспросил он. - Заходи, мальчик, и выпей бутылочку
портера.
   Джон Джо начал было отказываться: мол, еще слишком молод для целой
бутылки портера, а матери срочно нужен бекон.
   - Миссис Кьоф ушла на исповедь, - сказал мистер Линч. - А меня оставила
сторожить бар, пока ее милость не вернется.
   Поскольку мистер Линч все равно не умел включать машину для нарезки
бекона, Джону Джо не оставалось ничего другого, как подождать миссис Кьоф
в баре, а мистеру Линчу броситься к стойке за двумя бутылками портера.
Сдирая пробки, он принялся рассказывать о проститутках с площади Пикадилли.
   - Ты сейчас в таком возрасте, - говорил мистер Линч, - что совет не
помешает. Ты когда-нибудь думал эмигрировать в Англию?
   - Нет, мистер Линч.
   - И правильно, Джон Джо. Это твоя первая бутылка портера?
   - Да, мистер Линч.
   - У портера особый вкус. Нужно выпить дюжину бутылок, чтобы тебя стало
к нему тянуть. Совсем другое дело.
   Мистер Линч, крупный краснощекий мужчина пятидесяти пяти лет, которого
никто и никогда не видел без неизменной коричневой шляпы на голове, воевал
во время Второй мировой войны в Британской армии, почему в один прекрасный
день 1947 года и обнаружил себя в компании приятелей на площади Пикадилли.
Слушая его рассказ, Джон Джо вспомнил, что мальчики в школе Христианских
Братьев говорили о какой-то истории, которую мистер Линч рассказывал
строго по секрету тем, кому, по его мнению, она должна пойти на пользу. Он
слышал, как мальчишки потешались над этой историей, но не знал, в чем она
заключается, и ему не приходило в голову, что речь в ней идет о
проститутках с площади Пикадилли.
   - С нами был парень по имени Бэйкер, - сказал мистер Линч, - он
говорил, что знает все ходы и выходы. Бэйкер был лондонец. Он сказал, что
знает, где найти девочек, но когда мы дошли до места, Джон Джо, нам уже не
нужен был провожатый.
   Потому, объяснил мистер Линч, что проститутки были везде. Они стояли в
дверях лавок и магазинов, выставляя напоказ ноги. Они могли заговорить с
тобой, сказал мистер Линч, и рассказать мягким голосом о своих
способностях. У некоторых груди торчали наружу, они специально задевали
ими кого-нибудь из проходивших мимо солдат и оттирали его от приятелей.
   - Я рассказываю тебе это, Джон Джо, потому, что твой папа умер. Тебе
нравится портер?
   Джон Джо кивнул. Тринадцать лет назад его отец упал со строительных
лесов и разбился, ударившись головой о булыжник. Джон Джо не помнил его,
хотя фотография отца всегда стояла в кухонном буфете. Он часто думал, что
было бы, если бы этот грузный мужчина все время находился в доме, и слышал
много материнских рассказов о нем. Но сейчас, несмотря на слова мистера
Линча, Джон Джо думал не об отце:
   сгорая от желания узнать побольше о женщинах с площади Пикадилли, он
спросил, что же случиось после того, как мистер Линч с приятелями как
следует рассмотрели их в дверных проемах.
   - Однажды в Бельгии я видел ужасную вещь, - задумчиво ответил мистер
Линч. - Я видел, как бельгийская женщина лежала на полу, и четверо мужчин
удовлетворяли с ней свою похоть. Ни для одной женщины это не может пройти
даром. Война превращает мужчин в скотов.
   - Это вас потрясло, мистер Линч? Вам стало плохо?
   - Если бы был жив твой папа, он бы рассказал тебе кое-что и подготовил
бы тебя ко взрослой жизни и к соблазнам той страны. Ни твоя мать, ни отец
Райан, ни ваши Христианские Братья не смогут этого сделать. Твой папа
должен был посадить тебя в этом баре и дать первую бутылку портера. Он
должен был рассказать тебе о жизни.
   - Какая-нибудь из этих девушек соблазнила вас, мистер Линч?
   - Слушай меня, Джон Джо: - Маленькими голубыми глазками, покрытыми
сеткой красных сосудов, мистер Линч оценивающе смотрел на своего
собеседника. Он зажег сигарету и, прежде чем продолжить, глубоко
затянулся. Потом сказал: - Бэйкер часто рассказывал солдатам, как
продажные девчонки снимают одежду. Он рассказывал, как двигаются их ляжки.
Ночью в блиндаже он подробно описывал, как выглядят скрытые части женского
тела. Когда пришло время, мы пошли с Бэйкером, и Бэйкер подошел к третьей
по счету девушке и спросил, можем ли мы вшестером пойти с ней. Он
торопился совершить сделку, потому что после четырех часов в пивном баре у
нас оставалось мало денег. Все, включая меня, порядком набрались.
   - Что было потом, мистер Линч?
   - Я бы ни за что не согласился, если бы не был пьян. Я был девственник,
Джон Джо. Как и ты сейчас.
   - Конечно, я бы тоже, мистер Линч.
   - Мы пошли за девушкой в боковую улицу. "А вы симпатичные ребята," -
сказала она. У нас у каждого было по бутылке пива в кармане. "Мы сначала
выпьем," - сказала она, - "а потом займемся делом".
   Джон Джо засмеялся. Он поднял стакан и с лихим видом втянул в себя
большим глотком портер - так, словно пил всю жизнь и не мыслил себя без
этого занятия.
   - Вы настоящий мужчина, мистер Линч! - сказал он.
   - Ты не о том думаешь, - резко оборвал его мистер Линч. - Случилось то,
что в конце улицы мне явилось видение. Я говорил тебе, что продажные
девушки - это не то, что нужно мужчине? Когда мы шли по улице, я увидел
фигуру Святой Девы.
   - Что вы имеете в виду, мистер Линч?
   - У меня дома в спальне была статуэтка Богородицы, мать подарила на
первое причастие. Она появилась у меня перед глазами, когда мы вшестером
шли за этой девушкой. Как только она сказала, что мы должны выпить и
заняться делом, я увидел статую Богородицы так ясно, словно она стояла
передо мной.
   На лице Джона Джо, который уже настроился послушать рассказ о
солдатских удовольствиях, ясно читалось разочарование. Мистер Линч покачал
головой.
   - Я рассказал тебе очень полезную историю, - назидательно произнес он.
- Жизнь есть жизнь, Джон Джо, но держись подальше от грязных женщин.
   Джон Джо был худым бледным юношей, как когда-то его отец, с большими
нескладными руками, которые он постоянно прятал в карманы брюк. Из-за
угрюмого характера и отсутствия интереса к спортивным и прочим
мальчишечьим делам у него не было друзей в школе Христианских Братьев, его
считали странным, и это мнение только укрепилось, когда его стали
встречать в компании со старым полоумным карликом по имени Куигли - они
собирали улиток в банки из-под варенья или просто бродили по окрестным
дорогам. Сидя в классе, Джон Джо часто уплывал в воображаемый мир, из
которого его не просто бывало вернуть. "Ты где, парень?" - шептал обычно
брат Лихай, нависая над его головой. Жесткие пальцы останавливались на
затылке Джона Джо, и вцепившись в волосы у самой шеи, что, по мнению брата
Лихая, не должно было причинять боль, возвращали мальчика на землю. Лишь
однажды вторая рука брата Лихая ухватила его за ухо, и он вынырнул из
своих мечтаний с громким криком - к радости прочих учеников и самого брата
Лихая. "Что нам с тобой делать?" - возвращаясь к классной доске, бормотал
брат Лихай, а Джон Джо тер горящее ухо и голову.
   - Много раз в своей жизни, - значительно проговорил мистер Линч, - Я
вспоминал этот момент. Это было искушение: это были проклятые минуты.
   - Я понимаю, о чем вы говорите, мистер Линч.
   - Когда я вернулся в Вест Корк, моя мать спросила, все ли со мной в
порядке. Да, сказал я, все нормально. "Мне приснился плохой сон", -
сказала мать. - "Однажды ночью мне приснилось, что у тебя ноги в огне."
Она посмотрела на мои ноги, Джон Джо, и, сказать по правде, даже заставила
снять бриджи. "Никаких шрамов," - сказала она. Гораздо позже я понял: ей
приснился сон точно в тот момент, когда я стоял посреди улицы и смотрел на
свое видение. Моя мать видела во сне, как мои ноги лижет пламя ада. Она
волновалась в эту минуту, и ее сон дошел до меня - он обернулся этой
маленькой фигурой. Я уже старый человек, Джон Джо, вот почему я
рассказываю эту историю тем мальчикам в городе, у которых нет отцов. Ты
должен стать мужчиной. Тебе понравился портер?
   - Портер - отличная штука, мистер Линч.
   - Никакая выпивка, Джон Джо не принесет тебе столько вреда, сколько
порочная женщина. Ты можешь пройти через двадцать миллионов исповедей, но
не избавишь свое сердце и душу от порочной женщины. Я не женился из-за
того, что мне было стыдно вспоминать, как Бэйкер заключал эту сделку.
Давай еще по одной бутылке.
   Джон Джо, который не потерял еще надежду услышать подробности сделки,
которую заключал тогда Бэйкер, согласился. Мистер Линч отправил его к нише
за стойкой.
   - У тебя вырабатывается вкус, - сказал он.
   Джон Джо откупорил бутылки. Мистер Линч предложил ему сигарету - он
взял. В кинотеатре "Колизей" он видел площадь Пикадилли, а в каком-то
фильме даже показывали проституток - точно такими, как их описывал мистер
Линч, призывно подпирающими дверные проемы. Как всегда, выходя из
"Колизея" он почувствовал себя странно, вновь оказавшись среди мелких
лавочек, торгующих одеждой, кухонной утварью или мясом, среди овощных и
табачных ларьков, кондитерских и пивных.
   Через две минуты после того, как заканчивался в "Колизее" сеанс, все
три улицы города заполнялись, возвращавшимся домой народом - пешком, на
велосипедах, или на машинах, на удаленные фермы; некоторые заходили в
кафе. Если он был один, Джон Джо подолгу останавливался у витрин -
поглазеть, что делается внутри; иногда он ходил в кино с матерью, и тогда
они шли домой сразу, всю дорогу мать не умолкала, обсуждая только что
виденный фильм.
   - Все очень просто, Джон Джо, держи определенные мысли подальше от
своей головы.

   - Какие мысли, мистер Линч?
   - Определенного сорта.
   - А, да. Да, конечно, мистер Линч. У молодого человека нет времени для
таких вещей.
   - Веди здоровый образ жизни.
   - Это как раз то, о чем я говорю, мистер Линч.
   - Если бы у меня не было в голове подобных мыслей, я не оказался бы
тогда на площади Пикадилли. Бэйкер первым назвал их продажными девчонками.
Есть особые слова для такого сорта вещей.
   - Простите, мистер Линч, а какого они были возраста?
   - Они были всех возрастов, мальчик. Там были и совсем молоденькие, и
уже с морщинами на лицах. Такие, которые весили двести фунтов, и такие,
которых можно было унести в кармане.
   - А та, с которой договаривался Бэйкер, была большой или маленькой?
   - Она была средняя, мальчик.
   - А волосы у нее были черные, мистер Линч?
   - Черные, как твои ботинки. У этой национальной позорницы на голове
была шляпа и черные перчатки на руках. Еще она держала в руках маленький
зонтик.
   - Мистер Линч, а когда вы потом увидели ваших приятелей, они вам
что-нибудь рассказывали?
   Мистер Линч поднял стакан к губам. Он набрал полный рот портера и
подержал его некоторое время, прежде чем отправить в желудок. Он уставил
свои маленькие глазки в парня и минуты полторы молча его рассматривал.
   - У тебя прыщ на подбородке, - сказал наконец мистер Линч. - Я надеюсь,
ты ведешь чистый образ жизни.
   - Здоровый образ, мистер Линч.
   - Этот вопрос должен был задать тебе твой папа. Ты понимаешь, о чем я
говорю?
   Некоторые парни не могут оставить это в покое.
   - Они ненормальные, мистер Линч.
   - В Британской армии тоже были парни, которые не могли оставить это в
покое.
   - Это толпа язычников, мистер Линч. А что, в британских газетах что-то
писали?
   - Наше тело дано нам Богом. С ним нельзя плохо обращаться.
   - Я и не обращаюсь, мистер Линч.
   - Я не могу повторить, - сказал мистер Линч, - что сказала та девушка,
когда я уходил.
   Джон Джо, перед мысленным взором которого во время его школьных
медитаций проплывали обнаженные тела женщин - тех, кого он видел только
одетыми, - и чьи разговоры с городским идиотом Куигли состояли
преимущемтвенно из непристойностей, сказал, что вполне понимает, почему
мистер Линч не может повторить слова той девушки. Девушки вроде нее,
добавил он, - неподходящая компания для порядочного мужчины.
   - Сходи за стойку, - сказал мистер Линч, - и возьми еще две бутылки.
   Джон Джо достал из ниши две бутылки портера. "Я видел в окно," -
говорил ему недавно Куигли, - "как миссис Нугент отбивалась от своего
мужа. Нугент вообще не обращал на нее внимания; он снимал с нее одежду,
как шелуху с фасоли".
   - Я не думаю, что Бэйкер еще жив, - сказал мистер Линч. - Кажется, он
умер от какой-то болезни.
   - Меня тошнит, когда я думаю о Бэйкере, мистер Линч.
   - Он был как животное.
   Почти все женщины города - а больше всех миссис Тэггерт, жена
почтальона - прошли через фантазии Джона Джо. Миссис Тэггерт была крепко
сложенной женщиной на фут выше его, и Джон Джо видел, как гуляет с нею
среди полей по Болденхобской дороге. Они встретились случайно и она
сказала, что ищет своего мужа, который увяз где-то в болоте, и не может ли
он пойти вместе с ней? У нее было тяжелое одутловатое лицо и широкая шея,
на которой кожа лежала толстой округлой складкой, словно ожерелье. Волосы
у нее были черно-седые, закрученные в узел и заколотые шпильками. "Я тебя
обманула," - сказала она, когда они завернули за укромный холмик. - "Ты
такой симпатичный парень, Демпси". На другой стороне холмика, под деревом,
миссис Тэггерт начала стягивать с себя жакет, заметив, что становится
жарко. "Сними с себя этот свитер," - приказала она. - "Неужели ты еще не
сварился?". Усаживаясь рядом с Джоном Джо в одной сорочке, миссис Тэггерт
спросила, нравится ли ему загорать. Она подтянула нижнюю юбку и подставила
ноги солнцу. Она сказала, чтобы он положил руку ей на ляжку и потрогал
мускулы; она сильная женщина, сказала она и добавила, что самые сильные
мускулы у нее на животе. "Подожди, я тебе сейчас покажу," - сказала миссис
Тэггерт.
   В другой раз он опять обнаружил себя с миссис Тэггерт, но уже в иной
обстановке:
   мать послала его к ней домой спросить, нет ли у нее яиц на продажу, и
миссис Тэггерт, аккуратно сложив в корзинку дюжину яиц, попросила вытащить
у нее из ноги занозу. В следующий раз он проходил мимо ее дома и услышал,
как она зовет на помощь. Войдя в дом, он обнаружил, что она захлопнула
дверь ванной и не может выбраться наружу. Он помог ей справиться с дверью
и увидел, что она стоит в ванной, забыв, что полностью раздета.
   Миссис Киф, жена жедезнодорожного чиновника, тоже постоянно появлялась
в воображении Джона Джо - так же, как и миссис О'Брайен, миссис Саммерс и
миссис Пауэр. Миссис Пауэр держала хлебную лавку, и было очень приятно за
то время, пока брат Лихай бубнил что-то свое, зайти к ней в магазин и
услышать, что ей нужно сходить в пекарню за свежими буханками, и что не
хочет ли он пойти вместе с нею. Миссис Пауэр была одета в зеленый рабочий
халат с поясом, завязанным спереди на узел. В пекарне, пока они о чем-то
болтали, она пыталась развязать пояс, но у нее никогда это сразу не
получалось. "Помоги, пожалуйста," - просила она, и Джон Джо наклонялся
распутать узел, располагавшийся прямо посередине ее упругого живота. "Ты
где, парень," - снова и снова со знакомой интонацией шептал голос брата
Лихая, и Джон Джо громко вскрикивал от боли и неожиданности.
   - Это было в самом конце войны, - сказал мистер Линч. - На следующее
утро я с бригадой других солдат сел в поезд, и мы поехали сначала в
Ливерпуль, потом в Дублин. В поезде был священник, и я ему все рассказал.
Все мужщины через это проходят, сказал он, и только мне удалось
проскользнуть на волосок от опасности.
   Жаль, я не знал его адреса, а то бы написал, какой сон приснился моей
матери.
   Думаю, ему было бы интересно, Джон Джо. А ты как думаешь?
   - Да, конечно.
   - Правда, замечательная история, Джон Джо?
   - Да, мистер Линч.
   - Не забывай ее, мальчик. Ни одному мужчине не избежать искушения. Для
этого не нужно ездить в Англию.
   - Я понимаю, мистер Линч.
   Куигли рассказывал, что видел как-то ночью через окно, как
протестантский священник лежит на полу со своей женой. В другой раз,
сказал он, он наблюдал, как аптекарь Найки сидел в кресле, а жена
соблазняла его особыми движениями тела. Куигли залез как-то на крышу
гаража и смотрел, как мистер Суини, строитель и архитектор, снимает с
миссис Сунни чулки. Куигли мог говорить полтора часа не переставая, и,
судя по его словам, в городе не осталось ни одного мужчины, которого он бы
не видел при определенных обстоятельствах с собственной женой.
   Джон Джо даже не спрашивал, как карлику удавалось добраться до нужного
окна на верхнем этаже, если не было поблизости подходящей крыши. Подобные
вопросы считались неуместными.
   На мессах, когда женщины вставали с колен, Джон Джо рассматривал их
икры и чувствовал возбуждение, будившее в нем потом новые фантазии. "Эта
миссис Моор,"
   - говорил он старому карлику, и карлик принимался рассказывать, как
однажды миссис Моор ждала своего мужа с заседания муниципалитета в Корке.
От напудренного тела миссис Моор, каким его описывал Куигли, Джон Джо
переходил к сценам, в которых уже участвовал сам. Он видел, как открывает
дверь дома миссис Моор - его должна послать туда с какой-то запиской мать
- и слышал, как со второго этажа миссис Моор зовет его подняться наверх.
Он стоит на лестнице, а миссис Моор появляется перед ним в красном халате,
обернутом вокруг тела. Он чувствует запах пудры, а халат сползает с ее
плеч. "У меня есть несколько журналов для твоей матери," - говорит она. -
"Они в спальне." Он входит и, пока она собирает журналы в стопку, садится
на кровать. Она опускается рядом и показывает, какие рассказы могут быть
интересны его матери. Ее колени прижаты к его, потом она обнимает его за
плечи и говорит, что он красивый парень. Красный халат соскальзывает со
спины на кровать, и тогда миссис Моор берет Джона Джо за руку и кладет ее
себе на живот. Потом она замечает, что вечер сегодня жаркий, и советует
ему снять свитер и рубашку.
   Миссис Кьоф, хозяйка пивной, тоже не раз побывала героиней фантазий
Джона Джо и рассказов старого карлика. Куигли говорил, что видел, как за
неделю до смерти мужа она лупила его плеткой из-за того, что он не уделяет
ей достаточно внимания. "Пойдем в подвал," - говорила она, пока брат Лихай
бормотал что-то свое. "Пойдем в подвал, Джон Джо, и помоги мне принести
бочонок вина." Он спускался по лестнице, потом оглядывался и видел из-под
подола темного траурного платья ее ноги. "Я совсем потерялась, - говорила
она, - с тех пор, как не стало мистера Кьофа." Они брались вдвоем за
бочонок, и она говорила, что сейчас жарко, и лучше бы ему снять свитер. "У
тебя очень красивые руки!" - восклицала она, и они перекатывали бочонок из
одного угла подвала в другой. "Давай немного полежим и отдохнем."
   - Можно взять еще по бутылке, - предложил мистер Линч. - Ты себя хорошо
чувствуешь?
   - Мать будет ждать меня с беконом, мистер Линч.
   - Все равно кроме миссис Кьоф его некому нарезать. На этой старой
машине ты только оттяпаешь себе пальцы.
   - Тогда давайте еще по одной.
   В школе Христианских Братьев в ходу были душераздирающие шутки о том,
что происходит в постелях молодоженов, - шутки вроде той, герой которой на
всякий случай сунул в карман сосиску, а потом, когда нужно было ее резать
и жарить на сковородке, имел несчастье перепутать. Эти байки имели успех у
всех, кроме Джона Джо, который не понимал их смысла.
   - Как мать? - спросил мистер Линч, наблюдая, как Джон Джо заглатывает
портер.
   - Хорошо. Я только волнуюсь, что она ждет бекон.
   - Мы все в долгу перед своими матерями.
   Джон Джо кивнул. Он запрокинул стакан, пытаясь вылить в рот остатки
темной жидкости, как это делал только что мистер Линч. Мать мистера Линча
была еще жива, несмотря на то, что ей уже исполнилось семьдесят пять лет.
Они жили в доме, который мистер Линч покидал два раза в день: утром,
отправляясь на работу в контору какой-то мясной фабрички, и вечером -
выпить портера у Кьофа. Джон Джо частенько примерял на себя холостяцкую
жизнь мистера Линча. Он определенно не видел ничего привлекательного в
браке, не считая только физического удовольствия. Но и в жизни мистера
Линча было мало завидного. Часто в субботние вечера он наблюдал, как этот
конторский клерк прогуливается под руку с матерью, вид у него при этом был
не менее мрачный, чем у отцов семейств, толкаюших вместе с женами детские
коляски. Куигли, хоть и тоже холостяк, был намного счастливее мистера
Линча. Он жил под навесом в саду у своей племянницы. Еду ему приносили, но
кроме Джона Джо почти никто не соглашался составить ему компанию. По
воскресеньям, которые Джон Джо, как и мистер Линч, проводил с матерью,
Куигли гулял в одиночестве.
   - Когда ты кончаешь школу? - спросил мистер Линч.
   - В июне.
   - Значит, ты будешь искать работу, Джон Джо?
   - Наверное, пойду на лесопилку.
   Мистер Линч одобрительно кивнул.
   - Лесопилка - хорошее место, - сказал он. - Ты уже договорился с ними?
   - Нет еще, мистер Линч, они могут дать мне испытательный срок.
   Мистер Линч опять кивнул, и некоторое время они просидели молча. Сквозь
свои мысли Джон Джо видел, как мистер Линч что-то обдумывает, внимательно
разглядывая остатки портера. Не теряя надежды услышать побольше о
проститутках с площади Пикадилли, Джон Джо терпеливо ждал.
   - Если бы был жив твой папа, - неожиданно произнес мистер Линч, - он бы
сказал тебе об этом, мальчик.
   Он отхлебнул портера и вытер рот тыльной стороной ладони.
   - Я часто вижу тебя с Куигли. Думаешь, это хорошо - проводить столько
времени с этим уродом? Куигли не в своем уме.
   - Разве вам не жаль это несчастное создание, мистер Линч?
   Мистер Линч ответил, что нет смысла жалеть Куигли, раз уж он таким
уродился. Он закурил новую сигарету, потом сказал:
   - На лесопилке могут подумать, что ты такой же, как Куигли. Раз ты
водишь компанию с Куигли, скажут они, значит вы - два сапога пара.
   - Ах, какое им дело, мистер Линч. Конечно, если плохо работать, они
может и начнут выяснять, с кем ты водишь компанию.
   - Их директор никогда не видел тебя с Куигли?
   - Не знаю, мистер Линч.
   - Я говорю тебе все это только потому, что желаю добра. Это ты
понимаешь? На твоем месте я держался бы от Куигли подальше.
   Все последние годы мать твердила ему то же самое. Брат Лихай однажды
отозвал Джона Джо в сторону и объяснил, что старый, к тому же сумасшедший
карлик - неподходящая компания для молодого парня. "Я вижу, ты не хочешь
меня слушать," - сказал брат Лихай полгода спустя. "Скажи, друг любезный,
о чем вы можете с ним разговаривать?" Они говорили, ответил Джон Джо, о
том, какие цветы растут на живой изгороди. Ему нравится слушать Куигли,
сказал он, потому что Куигли хорошо разбирается в этом вопросе. "Не лги,"
- оборвал его брат Лехай и больше ничего не говорил.
   Вернулась с исповеди миссис Кьоф. Не переводя дыхания, она побежала к
стойке, щеки ее горели, а руки без перчаток были розовые, как мясо. Это
была женщина средних лет, пухлая женщина как раз того типа, который
сильнее всего привлекал Джона Джо. Она носила очки, волосы ее уже тронула
седина, а сейчас они немного растрепались на ветру. У нее сдуло на улице
шляпку, сказала миссис Кьоф, и она чуть не сошла с ума, пока за ней
гонялась.
   - Боже праведный! - воскликнула она, увидев Джона Джо. - Что это парень
делает с бутылкой портера?
   - У нас мужской разговор, - объяснил мистер Линч. - Я решил порадовать
его этой бутылкой.
   - Ты в своем уме? - закричала миссис Кьоф, и громко рассмеялась. - Он
же еще ребенок.
   - Я пришел за беконом, - сказал Джон Джо. - Фунт бекона, миссис Кьоф.
Только нарежьте, пожалуйста.
   - Ты поразительный тип, - сказала миссис Кьоф мистеру Линчу. Она
стянула c себя плащ и шляпку. - Допей свою бутылку, - попросила она, -
пока я разбеусь с этим молодым человеком. И вы тоже, пожалуйста, мистер
Демпси.
   Она снова рассмеялась. Потом вышла, и они услышали из кладовой шум
машины для нарезки бекона.
   Джон Джо допил портер и встал.
   - До свиданья, мистер Линч.
   - Будь хорошим парнем и не забывай, что я сказал тебе о Куигли.
Когда-нибудь ты встретишь хорошую девушку и захочешь жениться, но она
скажет, что ты ничем не отличаешься от Куигли. Понимаешь, о чем я говорю,
Джон Джо?
   - Да, мистер Линч.
   Он вышел через дверь в перегородке и стал смотреть, как миссис Кьоф
режет бекон.
   Он представил, как она стегает плеткой своего последнего мужа. Он
представил, как она снимает свитер, потому что в подвале жарко, а потом
расстегивает молнию на зеленой твидовой юбке.
   - Я нарезала потоньше, - сказала она. - Тонкий бекон вкуснее.
   - Да, конечно, миссис Кьоф.
   - Ты себя нормально чувствуешь после портера? Не говори маме. - Миссис
Кьоф снова рассмеялась, показывая длинные кривоватые зубы. Она взвесила
бекон и завернула его в бумагу, сунув в рот кусочек постного мяса. - У вас
в саду растет петрушка? - спросила она. - Пожуй на всякий случай, пертушка
забивает запах портера. Или ложку сухого чая.
   - У нас нет петрушки, миссис Кьоф.
   - Тогда подожди, я дам тебе чай.
   Она открыла пакет и отсыпала чаю себе в ладонь. Сказала, чтобы он жевал
медленно и всем ртом, чтобы чай попал в каждую щель. Потом опять закрыла
пакет, сказав, что никто не заметит, если в нем будет чуть-чуть не
хватать. - Четыре двадцать за бекон, сказала она.
   С полным ртом чайных листьев он достал деньги. Он представил, как
миссис Кьоф наклоняется над стойкой, облакачивается на локти и просит,
чтобы он поцеловал ее, и называет его при этом мистер Демпси. Он
представил, как ее лицо приближается, обнажая крупные зубы, открывается
рот, а язык облизывает губы, как у тех проституток с площади Пикадилли из
рассказа мистера Линча. Во рту у него становилось сухо, в животе тянуло,
он видел, как его губы соединяются с ее и чувствовал вкус ее слюны.
   - До свиданья, миссис Кьоф.
   - До свиданья, мистер Демпси. Передавай привет матери.
   Он вышел из пивной. Тот же самый ветер, который сдул шляпку с головы
миссис Кьоф, плеснул ему в лицо свежестью и прохладой. Розовое белье,
вывешенное на просушку в окне противоположного дома, казалось розовее, чем
раньше, земля качалась у него под ногами, а уличные фонари горели ярче
обычного. Парень с девушкой стояли у освещенного окна кондитерской,
ожидая, когда откроется "Колизей". Четыре фермера вышли из пивной Регана,
громко переговариваясь, влезли на велосипеды и покатили по дороге. Двое
знакомых ему по школе парней вышли из лавки, жуя на ходу пирожные.
   - Привет, Джон Джо, - окликнул его один из них. - Как поживает Куигли?
- Они уже не учились в школе: один работал в мастерской Килмартина, а
другой в суде. На них были синие саржевые костюмы, а волосы у обоих
аккуратно причесаны и напомажены. Они пойдут в "Колизей", догадался Джон
Джо, сядут за спинами двух девушек и будут хихикать и шептаться весь
сеанс. Потом немного пройдут за девушками, делая вид, что те их совсем не
интересуют, купят в лавке чипсов и пойдут домой.
   Четверг, пятница, суббота, объявляла афиша на "Колизее": В пятницу с
его девушкой. Так Джон Джо прочитал толстые черные буквы, криво выписанные
на хлопавшем по ветру листе бумаги, прикрепленном кнопками к некрашенной
доске.
   Подъехал на велосипеде мистер Дун, хозяин серого "Колизея", и окрыл
дверь.
   Только в воскресенье: Спенсер Трэйси в шумном городе. Несмотря на
легкую тошноту и противный вкус чайных листьев во рту, Джон Джо находился
в приподнятом настроении; вместо того, чтобы спешить к матери, он надолго
застрял у кинотеатра.
   - Сегодня отличный фильм, Джон Джо, - сказал мистер Дун, - заходи.
   Джон Джо покачал головой.
   - Нужно отнести матери бекон, - ответил он. Мистер Дун потянулся к
выключателю.
   Маленький кинотеатрик был их семейной собственностью, каждый вечер, а
по воскресеньям - еще и днем мистер Дун продавал билеты, а его жена
разводила посетителей по местам. "Я видел однажды в окно," - говорил
Куигли, - "как она застегивала лифчик. Дун стоял рядом в одних носках."
   Из соседней кондитерской вышли мужчина с девушкой, девушка держала в
руках плитку шоколада. Она сказала своему спутнику спасибо и добавила, что
он очень мил.
   - Сегодня отличный фильм, Джон Джо, - сказала миссис Дун, повторяя
слова мужа - слова, которые они говорили по многу раз ежедневно всю свою
жизнь. Джон Джо покивал головой. По всему видно, это действительно
отличный фильм, сказал он. Он представил, как она застегивает лифчик. Он
представил, как однажды вечером она осталась дома в постели, потому что
простудилась и не могла разводить посетителей по местам, и ее мужу
пришлось управляться самому. "Я испекла для миссис Дун пирог," - сказала
ему мать. - "Может ты отнесешь его, Джон Джо?" Он позвонил в дверь, она
спустилась к нему в плаще, накинутом поверх ночной рубашки. Он протянул ей
пирог, завернутый в серую оберточную бумагу, и она сказала, чтобы он не
стоял на ветру, а заходил в дом. "Хочешь выпить, Джон Джо?"
   - спросила она. Он прошел вслед за ней в кухню, и она налила ему и себе
по стакану портера. "Фу, как сдесь жарко," - сказала она. Потом сняла плащ
и, оставшись в одной ночной рубашке, села за стол. "Ты красивый парень," -
сказала она, проводя по его руке кончиками пальцев.
   Джон Джо медленно шел мимо ателье Блэкбурна и отеля "Атлантик". Группа
мужчин толпилась у входа в бар, потягивая сигареты, один из них
облокачивался на велосипед.
   - Сегодня у Клонакилти танцы, - сказал высокий мужчина. - Поехали? -
Остальные не обратили внимания на его предложение. Они обсуждали цены на
индюшатину.
   - Привет, Джон Джо, - окликнул его рыжеволосый парень, работавший на
лесопилке.
   - Тебя искал Куигли.
   - Мать послала меня к Кьофам.
   - Ты хороший парень, - сказал рыжеволосый и скрылся в дверях бара.
   В дальнем конце Северной улицы, около маленького домика, где они жили с
матерью, он увидел Куигли. Однажды он взял Куигли с собой в "Колизей",
сказав матери, что идет туда с Кинселой, мальчиком, с которым сидел в
школе за одной партой. Этот первый и единственный визит Куигли в "Колизей"
закончился полным провалом.
   Куигли не понял, что происходит, и сильно испугался. Он принялся трясти
и лупить стоявшее перед ним кресло. "Уведи его отсюда," - прошептал мистер
Дун, подсвечивая фонариком, - "Он мне здесь все переломает". Они ушли
тогда из кинотеатра и вместо кино отправились в кафе.
   - Я заглянул сегодня в одно окно, - сказал Куигли, подбегая к приятелю,
- и, бог ты мой, видел такое!
   - А я у Кьофа пил с мистером Линчем портер, - сообщил Джон Джо. Он мог
бы рассказать Куигли о проститутках, против которых предостерегал его
мистер Линч, или о Бэйкере, который договаривался с одной из них, но в
этом не было никакого смысла - Куигли никогда не слушал. Разговор с ним
был невозможен: Куигли говорил только сам.
   - Это было в час ночи, - сказал Куигли. Голос его не смолкал все время,
пока Джон Джо открывал дверь и закрывал ее за собой. Куигли будет ждать
его на улице, и потом они, может быть, пойдут в кафе.
   - Где ты так долго был, Джон Джо? - воскликнула мать, выглядывая из
кухни в узкую прихожую. Лицо ее раскраснелось от плиты, а глаза смотрели
сердито. - Где тебя носило, Джон Джо?
   - Миссис Кьоф была на исповеди.
   - Что у тебя на зубах?
   - А что?
   - У тебя на зубах какая-то грязь.
   - Сейчас почищу.
   Они вошли в кухню - маленькое помещение с каменным полом и достающим до
потолка буфетом. Внутри буфета среди тарелок и чашек стояла в рамке
фотография отца Джона Джо.
   - Ты опять болтался с Куигли? - спросила она, не поверив, что миссис
Кьоф продержала его больше часа.
   Склонившись над раковиной, он покачал головой. Джон Джо стоял,
повернувшись к ней спиной, но видел воочию, как мать недоверчиво смотрит
на него, ревниво сощурив глаза, а все ее маленькое жилистое тело
напряжено, как пружина, готовая распрямиться в ответ на любую его ложь.
Когда бы он ни говорил с матерью, его не покидало чувство, что слова,
срывающиеся с его губ, имеют для нее вес и объем, и что она внимательно
изучает каждое, пытаясь добыть из него правду.
   - Я разговаривал с мистером Линчем. - сказал Джон Джо, - он
присматривал за магазином.
   - Как поживает его мать?
   - Он не говорил.
   - Он к ней очень хорошо относится.
   Она развернула бекон и бросила четыре куска в гревшуюся на плите
сковородку.
   Джон Джо сел за стол. Эйфория, владевшая им у "Колизея", улетучилась, и
пол под табуреткой был сейчас вполне устойчив.
   - Хороший бекон, - сказала мать.
   - Миссис Кьоф порезала его потоньше.
   - Чем тоньше, тем лучше. Он тогда вкуснее.
   - Миссис Кьоф сказала то же самое.
   - О чем ты говорил с мистером Линчем? Он не вспоминал свою старую мать?
   - Он рассказывал, как был на войне.
   - У нее чуть сердце не разорвалось, когда он ушел в армию.
   - А что он мог сделать.
   - Мы же были нейтральной страной.
   Мистер Линч все еще в баре у Кьофа. Каждый вечер он сидит там все в той
же шляпе и тянет портер. Заходят посетители, и он обсуждает какую-нибудь
проблему с ними и с миссис Кьоф. К ночи он будет совсем пьян. Наверное,
тоже жует чайные листья, чтобы мать не почувствовала запах портера. Он
вернется и соврет ей что-нибудь.
   Он ушел в Британскую армию, чтобы избавиться хотя бы на время от ее
опеки, но она и там достала его своим сном.
   - Накрой на стол, Джон Джо.
   Он достал из ящика вилки и ножи, поставил масло, соль и перец. Мать
отрезала четыре куска хлеба и бросила их в шипевший на сковородке жир. "Я
видел однажды в окно," - сказал голос Куигли, - "как миссис Саливан
ласкала Саливану ноги".
   - Мы опоздали с чаем на целый час, - сказала мать. - Ты голоден, малыш?
   - А, конечно.
   - У меня есть для тебя свежие яйца.
   Ей стоило немалого труда наскрести ему на нормальную еду. Он знал об
этом, хотя они никогда не говорили на эту тему вслух. Когда он будет
работать на лесопилке, станет легче, потому что каждую неделю к ее пенсии
будет прибавляться его зарплата.
   Она поджарила яйца - два для него и одно для себя. Он наблюдал, как она
перемешивает их на сковородке в обычной своей манере, полностью
поглощенная этим занятием. Теперь, когда он сидел рядом с нею в кухне и
тихо ждал, пока она готовит еду, гнев ее улетучился. Мистер Линч, наверно
пьет дома чай сразу после работы, перед тем, как уйти к Кьофу. "Я пойду
прогуляюсь," - говорит он, наверно, каждый вечер матери и вытирает с губ
остатки яичного желтка.
   - Что он рассказывал о войне? - спросила мать, ставя перед ним тарелку
с беконом, яйцами и жареным хлебом. Она налила кипяток в коричневый
эмалированный чайник и оставила на плите завариваться.
   - Он рассказывал, как их атаковали немцы, - ответил Джон Джо. - Мистера
Линча тогда чуть не убили.
   - Она боялась, что он никогда не вернется домой.
   - Но он же вернулся.
   - Он очень хорошо к ней относится.
   Когда брат Лихай, накручивая на пальцы короткие волосы у Джона Джо на
затылке, спрашивал, о чем он думает, он обычно отвечал, что решает в
голове какую-нибудь задачу, например складывает длинные цифры. Один раз он
сказал, что переводит на ирландский трудное предложение, а в другой - что
решает в уме ребус, напечатанный в воскресной газете. Он ел и видел перед
собой лицо брата Лихая.
   Мать повторила, что яйца свежие. Потом налила ему чай.
   - Тебе нужно делать уроки?
   Он покачал головой, молча отмечая, что это ложь: ему нужно было делать
уроки, но вместо этого он собирался пойти с Куигли в кафе.
   - Тогда мы сможем послушать приемник, - сказала она.
   - Я хотел пойти погулять.
   Глаза ее снова стали сердитыми. Губы поджались, и он положила вилку на
стол.
   - Я думала, ты сделаешь перерыв, Джон Джо, - сказала она, - хотя бы в
день своего рождения.
   - Может, не надо:
   - У меня есть для тебя сюрприз.
   Она говорит неправду, подумал он, так же, как он всегда говорит
неправду ей. Она вернулась к еде, и он видел по выражению ее лица, какая
работа происходит сейчас у нее в голове. Какой придумать сюрприз? Она уже
подарила ему утром зеленую рубашку, зная, что это его любимый цвет. И
пирог тоже был готов, хоть они его еще не ели. Она не сможет выдать пирог
за сюрприз, потому что он видел, как она украшала его кремом.
   - Я сейчас помою посуду, потом мы послушаем радио, а потом я тебе
кое-что покажу.
   - Хорошо, - ответил он.
   Джон Джо намазал хлеб маслом и посыпал сверху сахаром, как он всегда
любил. Мать принесла пирог и отрезала им обоим по куску. Она сказала, что
маргарин в последнее время совсем испортился. Она включила приемник. Пела
женщина.
   - Попробуй пирог, - сказала мать. - Ты быстро растешь, Джон Джо.
   - Уже пятнадцать.
   - Я знаю, малыш.
   Только Куигли говорит правду, подумал он. Только Куигли честно и
откровенно выкладывает все, что у него на уме. Люди говорят, чтобы Куигли
держал свои мысли при себе, потому что это правда, и потому что они сами
думают о том же, но молчат. "Я смотрел в окно," - впервые сказал Куигли
Джону Джо, когда тому было девять лет, - "и видел мужчину и женщину без
одежды". Брату Лихаю тоже хотелось бы представлять то, что представляют
себе Куигли и Джон Джо. А о чем думает мистер Линч, когда с мрачным видом
прогуливается по воскресеньям под руку с матерью? Не вспоминает ли он ту
продажную девчонку, от которой ему пришлось убегать, потому что мать
прислала ему из своего сна Деву Марию? Мистер Линч нечестный человек. Он
лгал, когда говорил, что стыд не позволил ему жениться.
   Этому помешала мать с ее снами о ногах в огне и статуэткой Первого
Причастия.
   Мистер Линч выбрал самый легкий путь: холостяки бывают иногда в мрачном
настроении, зато они ни за кого не отвечают, как и те, кто удержался в
стороне от продажных девчонок.
   - Вкусный пирог?
   - Да, - ответил он.
   - В следующий твой день рождения ты уже будешь работать на лесопилке.
   - Да.
   - Это хорошая работа.
   - Да.
   Они съели по куску пирога, потом мать составила посуду в раковину. Он
пересел в кресло у плиты. Мужчины, которые слонялись тогда у отеля,
наверно, все-таки поехали к Клонакилти, подумал он. Они танцуют сейчас с
девушками, а потом вернутся к женам, и скажут, например, что играли в баре
в карты. Внутри серого бетонного "Колизея" девушка доест свой шоколад, а
мужчина дождется удобного момента, чтобы ее облапать.
   Почему он не может сказать матери, что выпил у Кьофа три бутылки
портера? Почему не может сказать, что представляет голое тело миссис
Тэггерт? Почему он не сказал мистеру Линчу, чтобы тот говорил правду, как
всегда говорит правду Куигли? Мистер Линч всю свою жизнь не мог забыть две
потрясшие его когда-то сцены: бельгийская женщина, распластанная на земле,
и проститутки на площади Пикадилли. Но говорил про них только с
мальчишками, у которых не было отцов - потому что это была единственная
причина, которую он смог себе придумать.
   - Вот что у меня для тебя есть, - сказала мать.
   Она протянула ему старую отцовскую поршневую ручку, которую он уже не
раз видел в верхнем ящике трюмо.
   - Я давно решила отдать ее тебе в день твоего пятнадцатилетия.
   Он взял в руки черно-белую ручку, которую уже пятнадцать лет не
наполняли чернилами. В ящике трюмо, где валялись отцовские запонки, его же
зажимы для галстука, куча старых ключей и несколько ниппелей от
велосипеда. Все время, пока мать мыла посуду, догадался он, она не
переставала думать, какой бы преподнести ему сюрприз. Ручка оказалась
вполне кстати, вряд ли для этой цели подошел бы велосипедный ниппель.
   - Подожди, я принесу чернила, - сказала она, - проверишь, как пишет. -
Из приемника доносился мужской голос, рекламировавший хозяйственные
мелочи. "Мыло Райан," - мягко верещал голос. - "Нет лучше очистителя".
   Она принесла чернила, и он набрал их в ручку. Сел за стол и принялся
водить пером по мятому куску серой бумаги, в которую миссис Кьоф
заворачивала бекон, и которую мать запасливо складывала, чтобы потом
использовать в хозяйстве.
   - Видишь, как хорошо, она до сих пор пишет, - сказала мать. - Значит,
хорошая ручка.
   Здесь жарко, - написал он. - Сними свой свитер.
   - Что за странные вещи ты пишешь, - сказала мать.
   - Просто первое, что пришло в голову.
   Они не хотят, чтобы он водился с Куигли, потому что знают, о чем
рассказывает Куигли, когда говорит правду. Они завидуют, потому что между
ним и Куигли нет притворства. Несмотря на то, что говорит только Куигли,
они понимают друг друга:
   быть с Куигли - то же самое, что быть одному.
   - Я хочу, чтобы ты пообещал мне, - сказала она, - сегодня, в день
твоего пятнадцатилетия.
   Он закрыл ручку и скрутил бумагу, в которую заворачивали бекон. Открыл
дверцу плиты и бросил бумагу внутрь. Она хочет, чтобы он пообещал не
водиться больше с городским идиотом. Он уже большой мальчик, достаточно
большой, чтобы владеть отцовской поршневой ручкой, и вполне понятно, что
ему уже не к лицу собирать улиток в банки из-под варенья в компании со
старым полоумным созданием. Это помешает ему получить работу на лесопилке.
   Он выслушал все, что и предполагал услышать. Она продолжала, рассказав
еще и о том, каким прекрасным человеком был его отец, пока, к несчастью,
не свалился со строительных лесов. Она достала из буфета столь знакомую
ему фотографию и вложила ее ему в руки, предлагая рассмотреть поближе.
Если бы отец был жив, подумал он, ничего бы не изменилось. Отец был бы
таким же, как и все остальные; и если бы Джону Джо вдруг пришло в голову
заикнуться о голом теле миссис Тэггерт, он отлупил бы его ремнем.
   - Я прошу тебя ради него, ради меня и ради тебя самого, Джон Джо.
   Он не понял, что она хотела этим сказать, но не стал уточнять. Он
скажет ей то, что она хочет услышать и, наверное, сдержит обещание, потому
что это легче всего сделать. Куигли легко оттолкнуть, его можно просто
послать подальше, как бродячую собаку. Смешно, они все думают, будто для
него будет большой разницей, есть рядом Куигли или нет.
   - Хорошо, - сказал он.
   - Ты славный мальчик, Джон Джо. Тебе нравится ручка?
   - Хорошая ручка.
   - Тебе будет легче писать.
   Он повернула ручку приемника, и они сели вдвоем у плиты слушать музыку.
Не так уж плохо жить под навесом, как Куигли: племянница приносит еду
прямо в сад, можно бесцельно бродить по городу наедине со своими мыслями.
Куигли нет нужды притворяться благодарным тем, кто его кормит. Ему не надо
говорить, будто он гулял по городу, когда на самом деле он напивался у
Кьофа; или что играл в карты, а не танцевал в Клонакилти. Куигли не должен
жевать чайные листья и что-то скрывать. Куигли говорит; он все время
говорит то, что хочет сказать.
   Счастливчик Куигли.
   - Я пойду спать, - сказал наконец Джон Джо.
   Они пожелали друг другу спокойной ночи, и он поднялся по лестнице к
себе в комнату. Она разбудит его утром в положенное время, окликнула мать,
пусть он спит спокойно.
   Он закрыл за собой дверь комнаты и с любовью посмотрел на кровать, до
которой наконец-таки добрался. Именно эта провисшая посередине кровать и
согревала его своим теплом. В изголовьи ее украшала железная спинка с
паутиной из проволоки, а волосяной матрац был слишком тонким. Джон Джо
медленно разделся, снимая с себя вместе с одеждой город, мать, мистера
Линча и то обстоятельство, что в свой пятнадцатый день рождения он выпил
первую бутылку портера и сжевал чайные листья. Он забрался в железную
кровать, и лицо мистера Линча уплыло из его сознания, а вместе с ним и
голоса мальчишек, рассказывающих байки о молодоженах.
   И никто больше не говорил ему, что нельзя водить дружбу с полоумным
карликом.
   Лежа в железной кровати и вглядываясь в пустоту, он уплывал туда, куда
хотел, и никакие пальцы Христианского Брата не могли выдернуть его из его
мечтаний. Лежа в железной кровати, он слышал только голос городского
идиота, но потом пропал и тот. Он путешествовал в одиночестве, нанося
визиты женшинам города, любил их и был любим ими, и только в их постелях
он жил по-настоящему - не в школе Христианских Братьев, не в сером
"Колизее", не в кафешке, не в пивной Кьофа, не с матерью на кухне, и даже
не через год на лесопилке. На железной кровати он плыл в рай: он был один.


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                    День, когда мы надрались пирожными

  Перевела Фаина Гуревич


   Облаченный в мятый твидовый костюм, теребя и без того обшарпанный угол
старомодного галстука у себя на животе, Свен де Лайл наполнял
непристойными звуками четыреста кубических футов воздуха - так приличия
ради называли мой кабинет. Мы не виделись несколько лет: он был из тех
людей, которые способны без всякой видимой причины на долгое время вдруг
исчезнуть из поля зрения. Я предполагал, что его долгое отсутствие связано
с какими-то неприятностями, и они оставили след на его лице.
   Я должен был сразу понять, как только его увидел: нужно быть настороже.
Зная свою уступчивость и деликатность, я мог бы сообразить, что у меня нет
ни малейшей надежды устоять перед тем, во что Свен намеревался меня
втянуть. Ибо, надо отдать ему должное, Свен никогда не появлялся с пустыми
руками. Свен всегда брал от жизни все, что мог, и сейчас выложил передо
мною тщательно проработанный план. На этот раз, объяснил он, мне
предлагается приятно провести оставшуюся половину дня. Я, в свою очередь,
объяснил ему, что не расположен к приятному времяпрепровождению, что
слишком занят, чтобы тратить драгоценные часы так, как он рассчитывает. Но
Свен окопался прочно и не сдвинуся с места до тех пор, пока меня не
уболтал.
   Я вставил в пишущую машинку лист с надписью: Вторник, после полудня. Я
под ножом хирурга. Потом снял телефонную трубку.
   - Люси?
   - Привет, Майк.
   - Как дела?
   - Хорошо, Майк. Как ты?
   - Тоже хорошо. Просто решил позвонить:
   - Спасибо, Майк.
   - Нам обязательно нужно встретиться.
   - Да, конечно.
   - Я пригласил бы тебя на ланч просто так, как старый и верный друг.
   - Было бы очень приятно.
   - Да, да.
   - Спасибо, что позвонил, Майк.
   - До свиданья, Люси.
   - До свиданья, Майк.
   Свен выкладывал на полированной поверхности моего стола картинку из
скрепок.
   - Это твоя жена? - спросил он.
   - Жена? Что ты, и близко не стоит.
   - Ты еще не женился?
   - Нет.
   - Это хорошо. Я подцепил в общежитии двух девочек. Они тебя знают. - Мы
не спеша вышли под сентябрьское солнце и отправились на встречу с
девочками.


 Мне давно хотелось провести время в компании бойких машинисток с быстрыми
пальчиками, ладными фигурками и пухлыми губками; машинисток, чьи головки
резво поворачиваются в ту сторону, откуда раздается призывный звон монет;
веселых девчонок, которых не интересуют предрассудки, и которые не рвутся
замуж. В таком обществе приятнее всего убить остаток дня. Но получилось
так, что с нами оказались Марго и Джо, славные подружки, занимавшиеся тем,
что рисовали иллюстрации для глянцевых журналов.
   - Когда мне было одиннадцать лет, - рассказывала мне Джо, - я сочинила
детскую книжку и нарисовала к ней картинки. Ее напечатали, и конечно же,
все вокруг меня невзлюбили.
   - Ты, наверно, была очень умная.
   - Нет, если честно. Книжка была ужасная. Просто случайность, что ее
напечатали.
   - Для Джо, - сказала Марго, - слова всегда значат слишком много. Она
очень чувствительная.
   - Она ненормальная, - сказал Свен.
   - Ради Бога, Свен, - сказала Марго.
   Джо и Свен повернулись друг к другу. Свену стало скучно, и он принялся
рассказывать Джо какой-то анекдот. Марго сказала мне тихо, чтобы никто не
слышал:
   - Джо ужасно талантливая, талантливее я никого не знаю. - Я кивнул, мне
было все равно. Бар заполнялся мужчинами в униформах: темно-серые пиджаки,
жилеты, белые рубашки, галстуки с эмблемами клубов или школ.
   - Хочешь выпить, Марго?
   Марго сказала, что идея хорошая, и я, протиснувшись к мокрой стойке,
отправил десятифунтовую бумажку плавать по пивному озеру. Когда я
вернулся, Марго спросила:
   - Скажи честно, что ты думаешь о Найджеле.
   О Найджеле? Стараясь протянуть время, я глотал пиво и спрашивал себя,
зачем я пью эту гадость. Потом сказал:
   - Ох, мне очень нравится Найджел.
   - Правда?
   - Ну, он вполне: Я хочу сказать:
   - Иногда мне кажется, что Найджел ужасно скучный.
   Я вспомнил. Найджел был толстый и болтливый. Найджел говорил все, о чем
хотелось или не хотелось слышать. Когда Найджел расходился, остановить его
было решительно невозможно. Найджел был мужем Марго.
   Я пил пиво. Холодное и безвкусное. И ничего не говорил.
   - Мы с Найджелом вчера разругались.
   - О, Господи!
   Марго принялась рассказывать, как они разругались. Я уныло слушал.
Потом принес еще выпить, но на этот раз себе взял виски. Кто-то когда-то
говорил мне, что у Джо тоже был муж. Значит, обе семейные лодки неслись к
рифам.
   Вдруг Марго перестала говорить о Найджеле. Она хитро посмотрела на меня
и сказала что-то, чего я не понял. После следующих фраз до меня дошло:
якобы я мог бы стать хорошим мужем.
   - Да, наверное, - ответил я.
   - Только не подумай, что я в тебя влюбилась, - нерешительно сказала
Марго.
   - Нет, что ты.
   После паба мы направились поесть. Всю дорогу, пока ехали в такси, я
думал о Люси.
   Мы приехали на Итальянскую площадь и пошли в Сохо - слишком дорогое и
не особенно хорошее заведение. Свен рассказывал истории из своей жизни и
ел только чипсы. Я нашел на лестнице телефон и позвонил Люси.
   - Привет, Люси. Что ты сейчас делаешь?
   - Что значит, что делаю? Разговариваю с тобой по телефону.
   - Мы пьем с ребятами в Сохо.
   - Что ж, рада за вас.
   - Правда? Мне жалко, что ты не с нами.
   Люси это стало надоедать.
   - Я читаю "Адама Бида", - сказала она.
   - Хорошая книжка.
   - Да.
   - Ты уже обедала?
   - Не хотелось. Конфет пожевала.
   - Я позвонил узнать, как у тебя дела.
   - Спасибо, хорошо.
   - Я хотел услышать твой голос.
   - Ох, брось. Обычный голос.
   - Давай, я расскажу тебе, какой он.
   - Да нет, не стоит.
   - Мы с тобой когда-нибудь встретимся?
   - Конечно.
   - Я тебе позвоню, когда протрезвею.
   - Звони. Мне нужно дочитать "Адама Бида".
   - До свиданья.
   - До свиданья.
   Я повесил трубку и некоторое время постоял, разглядывая сверху
ступеньки. Потом спустился.
   - Что, черт побери, мы будем делать? - спросил Свен. - Сейчас только
четыре часа.
   - Я хочу поговорить с Майком, - объявила Марго. - И чтобы никто не
слушал.
   Я подсел к ней, и она заговорила запинающимся шепотом.
   - Мне нужен твой совет насчет Найджела, Майк.
   - Честно говоря, я его почти не знаю.
   - Это неважно. Слушай, мне кажется, с ним что-то не так.
   Я попросил ее выразиться конкретнее. Вместо этого она повторила то же
самое, только в вопросительной форме:
   - Майк, тебе не кажется, что с Найджелом что-то не так?
   - Ну:
   - Только честно.
   - Говорю же, я его не знаю. Могу, например, сказать, что у него
искусственный желудок.
   - У Найджела нормальный желудок.
   - Это хорошо.
   - Не знаю, почему тебе пришло это в голову. У него никогда даже не было
проблем с желудком.
   - Хорошо, тогда с чем у него проблемы?
   - Я думаю, с психикой.
   - Так ради Бога, отправь его лечиться.
   - Думаешь, стоит?
   - Конечно, или тебе нравится, что у него проблемы с психикой?
   Марго хихикнула. Потом сказала:
   - Он ведет себя очень странно. Понимаешь, я не знаю, где он остановится.
   - Что значит - странно?
   - Приводит старух. Приходит домой и говорит, что был с ними на каком-то
заседании, а теперь они хотят выпить кофе. Это очень странно - Найджел, а
сзади топчутся четыре или пять древних дам. Очень старых. Понятия не имею,
где он их берет. Наверно, думает, что оказывает любезность.
   - А что говорит Найджел?
   - Он говорит, что они не успели закончить заседание. Они усаживаются
вокруг него и начинают писать какие-то бумажки. И все молчат.
   - Все это очень интересно. Наверняка, должно быть какое-то простое
объяснение.
   По-моему, Марго, ты не до конца расследовала это дело.
   - Пошли отсюда куда-нибудь, - сказал Свен.
   Мы перебрались в заведение, которое называлось "Голубой пиджак". Один
из тех клубов, в которых можно выпить после обеда, и где почти нет
стриптиза. Марго опять было завела про Найджела, но я твердо сказал, что
не желаю больше слушать о Найджеле. Я повернулся к Джо.
   - Джо, - спросил я, - Ты знаешь такую девушку, Люси Анструс?
   - Маленькая, толстая и немного лысоватая?
   - Нет, Люси очень красивая.
   - Значит, не она.
   - Высокая, стройная, с голубыми глазами. Ходит, как кошка.
   - Нет, не знаю.
   - Всегда говорит что-нибудь неожиданное. Кажется, она наполовину шведка.
   - Майк, а ты бы догадался, что я наполовину валлийка?
   - Нет, я хочу спросить тебя насчет Люси:
   - Но я ее не знаю.
   - Я не знаю, что мне делать с Люси.
   - Ты как Марго. Марго тоже не знает, что ей делать с Найджелом. Никто
ни с кем не знает, что делать. Господи! Можно мне выпить водки?
   - Да. Я хочу сказать:
   - Я хочу водки.
   Я заказал водку. Свен и Марго сидели в молчании, занятые каждый своими
мыслями; они даже не слушали, о чем мы говорили. Марго поймала мой взгляд
и открыла было рот. Я отвернулся и протянул Джо рюмку.
   - С мужем Марго что-то не так, - сказала Джо. - Бедняжка Марго ужасно
переживает.
   - Да, я знаю. Марго мне сказала.
   - Знаешь, мне нравится Найджел.
   - Тогда займись его воспитанием. Мы говорили про другое. Я хотел тебе
сказать:
   - Похоже, Найджел приводит домой женщин.
   - Да, Джо, я знаю.
   - Это очень некрасиво по отношению к Марго.
   Марго услышала последние слова. Она воскликнула:
   - Что некрасиво по отношению к Марго?
   Разговор перешел на общие темы. Я пошел звонить Люси.
   - Люси?
   - Привет. Это Майк?
   - Да.
   - Привет, Майк.
   - Привет, Люси.
   - Как ты?
   - Мне очень весело. Только знаешь, Люси?
   - Что?
   - У меня не получается быть веселым. Мне не смешно.
   - Ты где?
   - В "Голубом пиджаке".
   - Это еще что такое?
   - Пиджак с подкладкой из леопардовой шкуры. Здесь еще Джо, Марго и Свен.
   - Кто это?
   - Просто люди.
   - Спасибо, что позвонил, Майк.
   - У Марго есть муж Найджел, и он приводит домой женщин. Я подумал,
может ты могла бы ей что-нибудь посоветовать, а я бы передал. Она
переживает из-за этих женщин. Они приходят сразу по несколько.
   - Ох, Майк, я ничего в этом не понимаю. Даже не знаю, что сказать.
Честно.
   - Извини, Люси. Я просто подумал, может, ты знаешь.
   - Тут звонят в дверь. До свиданья, Майк. На твоем месте я бы поехала
домой.


 Свен сказал, что хочет чаю. Мы вышли из "Голубого пиджака" и под палящим
солнцем двинулись в сторону Флориса.
   Марго опять завела про Найджела.
   Свен сказал, что у него есть знакомый, который может справиться с
Найджелом. Он не помнил, какие методы тот использует, но сказал, что они
точно должны помочь.
   Я ушел звонить Люси.
   - Люси?
   Ответил мужской голос. Я спросил:
   - Можно поговорить с Люси? Я туда попал?
   Мужской голос ничего не сказал, потому что в этот момент подошла Люси.
   - Майк, это опять ты?
   - Привет, Люси, как дела?
   - Прекрасно, Майк.
   - Это хорошо.
   - Майк, ты звонил в пятнадцать минут пятого. Ты знаешь, сколько сейчас
времени?
   - А сколько сейчас времени?
   - Тридцать пять минут пятого.
   - Я тебе надоедаю, да?
   - Нет, нет. Просто я не знаю, чем тебе помочь. Может, тебе что-то
нужно, и ты стесняешься сказать?
   - Мне скучно. Мне скучно с этими людьми, Люси.
   - Правда?
   - Кто у тебя?
   - Мой друг Фрэнк. Ты его не знаешь.
   - Что он делает?
   - Что значит, что делает?
   - Ну:
   - Подожди, я его спрошу. Фрэнк, что ты делаешь?
   - Что он сказал?
   - Он сказал, что наливает чай.
   - Я тоже пью чай. Во Флорисе. Жалко, что тебя здесь нет.
   - До свиданья, Майк.
   - Подожди, Люси.
   - До свиданья, Майк.
   - До свиданья, Люси.
   Когда я вернулся, все возбужденно смеялись. Свен сказал, что они
надрались пирожными, которые принесли, пока меня не было.
   - Понюхай, - сказал он. Пирожные пахли ромом. Я откусил кусок: вкус у
них был тоже ромовый. Мы съели всю тарелку и хохотали так, словно
действительно надрались пирожными. Мы заказали еще порцию и сказали
официантке, что пирожные очень вкусные. Когда веселье немного утихло, Свен
сказал:
   - Майк, нам интересно, что ты думаешь по поводу мужа Марго.
   - Я уже сказал Марго:
   - Нет, Майк, серьезно. Ты разбираешься в таких вещах.
   - С чего вы взяли, что я разбираюсь в таких вещах? Я ничего в них не
понимаю.
   - Хорошо, Майк, я тебе объясню. Муж Марго Найджел все время возится с
этими старухами. Марго волнуется, вдруг дело зайдет дальше - ну, знаешь,
бродяги, нищие, безногие солдаты. Как ты думаешь, что ей делать?
   - Я не знаю, что ей делать. Марго, я не знаю, что тебе делать. Разве
только спросить у Найджела, что происходит. А пока ешь пирожные.
   - А ведь это идея, - радостно воскликнул Свен. - Марго, любовь моя,
почему бы тебе не спросить у Найджела, что происходит?
   Джо шлепнула меня по щеке кончиками пальцев. По тому, как она
улыбалась, я догадался, что этот жест должен был означать одобрение.
   - Но Найджел говорит, - сказала Марго, - что они просто не успели
закончить заседание.
   - Ах, да, - сказал Свен. - Но ты плохо на него надавила. Ты не
спросила: какое заседание? Ты не показала, что тебя интересуют их дела.
Найджел мог подумать, что тебя это устраивает, и ничего другого от
семейной жизни ты не ждешь. Пока ты был в туалете, - это Свен уже мне, -
Марго призналась, что очень переживает.
   - Она и раньше признавалась мне в том же самом. Я был не в туалете. Я
разговаривал по телефону.
   - Значит, надо так и сделать? Позвонить Найджелу и потребовать, чтобы
он все объяснил?
   Мы дружно закивали. Марго поднялась, постояла и села снова. Сказала,
что не может. Сказала, что ей стыдно звонить своему мужу и задавать такие
вопросы. Она повернулась ко мне.
   - Майк, может, ты позвонишь?
   - Я?
   - Майк, давай ты позвонишь.
   - Ты хочешь, чтобы я звонил твоему мужу, которого почти не знаю, и
спрашивал, в каких он отношениях со старухами?
   - Майк, ради меня.
   - Подумай, во что ты меня втягиваешь. Подумай, что получится. Найджел
решит, что я муж одной из этих старух. Найджел подумает, что я из полиции.
Найджел станет выяснять, кто я такой. Подумай, ради Бога, какое я имею
право что-то у него спрашивать.
   Свен сказал:
   - Вот все, что ты должен сказать: Это Найджел? Слушай, Найджел, что еще
за старухи ходят к тебе домой днем и ночью? Прикинешься, что ты из
министерства социальной защиты.
   - Я не могу называть человека Найджелом и говорить, что я из
министерства социальной защиты.
   - Майк, мужа Марго зовут Найджел. Он не удивится, когда ты назовешь его
Найджелом. Если ты будешь называть его не Найджелом, а как-нибудь
по-другому, он просто пошлет тебя к черту. Скажет, что ты перепутал номер.
   - Что я ему скажу? "Привет, Найджел, это министерство социальной
защиты"? Он решит, что я ненормальный.
   Марго сказала:
   - Майк, говори, что хочешь. Не обращай внимания на Свена. Свен съел
слишком много пирожных. Давай, ты же знаешь, где телефон. - Она протянула
мне бумажку с номером.
   - О, господи, - сказал я и, не в состоянии больше это выносить, взял у
них монету и зашагал к телефону.
   - Алло? - произнес голос на другом конце провода.
   - Алло. Можно поговорить с Люси? Пожалуйста.
   - Алло, - сказала Люси.
   - Алло, Люси.
   - Да, - сказала Люси.
   - Это Майк.
   - Я знаю, что это Майк.
   - Они хотят, чтобы я позвонил этому человеку, помнишь я тебе говорил,
но не могу же я звонить просто так:
   - Почему бы тебе не пойти домой и не лечь спать?
   - Потому что я не хочу спать. Помнишь этого человека со старухами? А
сейчас они говорят, чтобы я ему позвонил и спросил, что происходит. Люси,
правда, это нельзя делать?
   - Да, пожалуй, не стоит.
   - Они говорят, чтобы я сказал, что я из министерства социальной защиты.
   - До свиданья, Майк.
   - Подожди, Люси.
   - Да?
   - Этот человек все еще у тебя?
   - Какой человек?
   - Ну этот, который у тебя был.
   - Фрэнк. Да, он здесь.
   - Кто он, Люси?
   - Его зовут Фрэнк.
   - Да, но что он делает?
   - Я не знаю, что он делает. Фрэнк, что ты делаешь? В жизни. Он говорит
:что, Фрэнк? Он страховой агент, Майк.
   - Страховой агент?
   - До свиданья.
   - До свиданья, Люси.
   Когда я вернулся к столику, всем было очень весело. Никто не
поинтересовался, что сказал Найджел. Свен заплатил по счету и сказал, что
мы сейчас поедем в Юстон смотреть какой-то восточный триллер, а потом он
повезет нас на вечеринку.
   В такси Марго спросила:
   - Что сказал Найджел?
   - Его не было.
   - Что, никто не ответил?
   - Какая-то женщина. Она сказала, что я мешаю им проводить заседание. Я
спросил, какое заседание, но она захотела сначала узнать, кто говорит. Я
сказал, что я из министерства социальной защиты, тогда она сказала: о,
Господи, - и повесила трубку.


 Мы приехали на вечеринку раньше, чем нужно, но это никого не удивило. Я
принялся помогать женщине в шароварах переливать вино из бутылок в
графины. Свен, Марго и Джо возились с магнитофоном; потом появился муж
этой женщины, и мы пошли есть.
   Около восьми начал собираться народ. Комнаты заполнились табачным
дымом, музыкой и винными парами; вечеринка весело покатилась по наезженной
колее. Девушка с кудряшками очень серьезно говорила со мной о любви. Мне
казалось, она чувствует все почти так же, как и я, но я не мог представить
ее своей подругой, даже на время. Она говорила:
   - Я думаю, у каждого человека есть какое-нибудь качество, которое
становится лучше, когда он любит. Сильнее, понимаешь. Гордость, например.
Или честность.
   Или мораль; даже интеллектуальная, даже эмоциональная чистота. Возьми
двух влюбленных людей. Только любовь может изменить их личные качества. У
посторонних это не получится. Разве только кружным путем - вызвать
ревность, например. Ты не согласен?
   Я плохо понимал, что она говорит, но сказал, что согласен.
   - Другое свойство любви, - продолжала девушка с кудряшками, - это
сверхъестественная восприимчивость. Ты когда-нибудь задумывался, почему,
если ты кого-то любишь, тебе очень хочется, чтобы и тебя любили тоже?
Потому, конечно, что это закон природы. Я хочу сказать: было бы очень
странно, если бы всегда, когда один человек любит другого, этот другой не
любил бы его в ответ. Такие случаи составляют очень маленький процент.
   Какой-то агрессивный молодой человек услышал ее последнюю реплику и
принялся смеяться. Он смотрел то на девушку с кудряшками, то на меня, и не
мог остановиться.
   Я отошел налить себе вина из графина и спросил симпатичную женщину
средних лет, как она поживает. Та в ответ засмущалась; я улыбнулся и пошел
дальше. Марго затащила меня за угол.
   - Майк, ты не позвонишь еще раз Найджелу?
   - Только и мечтаю, - ответил я. - Честно говоря, не хочется.
   - Ну, миленький, ты же обещал.
   - Обещал? Я ничего не обещал.
   - Ну, Майк.
   - Ладно, но только чтобы покончить с этим делом раз и навсегда.
   - Сейчас, Майк?
   - Хорошо. Сейчас.


 - Люси?
   - Это Майк?
   - А кто еще?
   - Ну, мало ли. Ты где?
   - На вечеринке.
   - Хорошая вечеринка?
   - Да, ничего. Может, ты приедешь?
   - Не могу, Майк. У меня дела.
   - С этим дурацким агентом, наверно.
   - С каким агентом?
   - Страховым. Твой друг, страховой агент. Фрэнк.
   - Он не страховой агент. Он издатель.
   - Зачем он тогда сказал, что он страховой агент?
   Последовали длинные разъяснения. Это, оказывается, образец юмора Фрэнка
-иногда называться страховым агентом. Я обдумывал это, пока шел обратно к
Марго.
   - Что он сказал, Майк?
   - Женщина сказала, что Найджела нет дома.
   - И все?
   - Я сказал, что за домом ведется наблюдение. Я сказал, что местные
власти недовольны.
   - А что она?
   - Она стала причитать, но я сказал: я предупредил, - и повесил трубку.
   - Спасибо, Майк.
   - Не за что. Всегда пожалуйста.
   Подошел Свен, и Марго сказала:
   - Майк опять звонил Найджелу. Майк сделал все, как надо.
   Свен похлопал меня по спине и спросил:
   - Доволен?
   Марго начала рассказывать ему о разговоре. Я отошел.
   Джо делала вид, что слушает двух мужчин, наперебой пересказывавших ей
какую-то длинную историю. Понизив голос, она сказала мне:
   - Не волнуйся за Марго. Вот увидишь, она прекрасно выкрутится сама.
   Я уставился на нее, не понимая, с чего она взяла, будто я волнуюсь за
Марго.
   - Конечно, выкрутится, - ответил я.
   - Доверяй Джо, - прошептала она.
   Я сказал, что вижу в ней человека, которому определенно можно доверять.
Я принялся наводить порядок в своих мыслях. Один из мужчин спросил:
   - А ты что думаешь, старина?
   Я пожал плечами и потащился обратно к телефону. Набрал номер три раза,
но никто не ответил.
   Опять начались шумные танцы. Остановившись у графина с вином, я вновь
обнаружил себя в компании девушки с кудряшками. Она лениво улыбнулась, и я
спросил:
   - Ты не знаешь девушку по имени Люси Анструс?
   Девушка с кудряшками покачала головой:
   - Откуда мне ее знать?
   - Не знаю, - ответил я. Девушка внимательно осмотрела меня и отошла.
   Я поднялся наверх и обнаружил там тихую комнату с кроватью. Лампа на
комоде отбрасывала неяркий свет. Мягкая и удобная на вид кровать почти вся
скрывалась в тени. Я растянулся на ней, радуясь темноте. Через несколько
минут провалился в сон. Когда я проснулся, светящийся циферблат у меня на
руке показывал, что прошло два часа. У комода стояли две девушки и пудрили
щеки. Потом они достали из сумочек длинные шарфы и намотали их на головы.
Переговариваясь шепотом, вышли из комнаты. Я лежал, перебирая события, и
вспоминал, каким представлял себе этот день утром. Для меня всегда очень
важно продумать за завтраком предстоящий день.

   В комнату вошел какой-то мужчина и расположился перед зеркалом. Он
пригладил волосы и поправил галстук. Потом достал из кармана носовой
платок и обмотал его вокруг указательного пальца. Засунул палец с платком
по очереди в каждое ухо, покрутил и поелозил взад-вперед. Затем принялся
внимательно изучать оставшиеся на платке результаты такой операции. Я
закрыл глаза; а когда открыл их снова, мужчины не было. Я закурил и
дотянулся до телефона.
   - Кто это? - спросил голос. Это был издатель. Я сказал, что хочу
поговорить с Люси.
   - Привет, Люси.
   - Ох, Майк, я:
   - Люси, опять этот человек.
   - Да, Майк.
   - Сейчас два часа ночи.
   - Два часа ночи. Прости, Майк. - Голос ее стал слишком мягким, и я
сказал:
   - Прекрати меня жалеть.
   - Я думаю, мне лучше повесить трубку.
   - Я сам повешу трубку, черт подери.
   Я стоял у телефона, размышляя и чувствуя себя мерзко. Заметил, что
держу что-то в руке, опустил глаза и увидел бумажку с телефоном Найджела.
Я поднял трубку и набрал номер.
   Пришлось ждать почти целую минуту, прежде чем отозвался женский голос:
   - Да? Кто это?
   Кажется, я сказал:
   - Я хочу знать, что происходит.
   Женщина быстро забормотала:
   - Кто это говорит? Вы, наверное, не туда попали.
   - Я туда попал, - резко оборвал я. - Позовите к телефону Найджела.
   - Найджел сейчас очень занят. Своими требованиями вы мешаете нам
проводить заседание. У нас очень важные вопросы на повестке дня. Я не могу
выполнить вашу просьбу, сэр.
   - Я из министерства социального обеспечения, - сказал я и услышал, как
женщина на другом конце провода прерывисто задышала. Потом повесила трубку.
   В поисках дверей я прошел через всю вечеринку. Я думал о том, что всё
более-менее решилось. Марго нашла выход своим жалобам; ей теперь лучше, а
нужно было всего-навсего позвонить Найджелу, спросить, что происходит, и
не отставать, пока не добьешься удовлетворительного ответа. Что до меня,
то время вылечит и время исцелит. Я это знал, и это было хуже всего. Я не
хотел исцеляться. Я хотел, чтобы моя сумасшедшая любовь к Люси, как и
прежде, выталкивала меня из снов; дразнилась из полупустых стаканов;
накидывалась на меня в самые неподходящие минуты. Пройдет время, образ
Люси сотрется у меня из памяти и распадется на отдельные точки; пройдет
время, я встречу ее на улице и спокойно поздороваюсь, и мы посидим в кафе
и поговорим о том, сколько воды утекло после нашего последнего свидания.
Сегодняшний - нет, уже вчерашний - день уплывет, как и прочие дни. Этот
день не будет отмечен красным. В этот день не рухнули мои надежды. В этот
день у меня не крали самую главную мою любовь. Я открыл дверь и стал
смотреть в ночь. Там было холодно и неуютно. Мне нравилось. Я ненавидел
это мгновение и любил его, потому что пока еще любил Люси. Я медленно
закрыл дверь и оставил снаружи темноту и холод. Вернулся к вечеринке, но
мысль о том, что все забудется, по-прежнему больно жгла меня. Даже в эту
минуту, думал я, время работает; время уносит Люси прочь; время разрушает
ее, убивает все, что было между нами. Время на моей стороне, и я буду
оглядываться на этот день без горечи и обид. Я буду вспоминать его, словно
легкий блик на хрупкой поверхности пустоты, как день, когда мне было даже
весело, как день, когда мы надрались пирожными.








   "Адам Бид" (1859) - первый полномасштабный роман Джордж Элиот
(Прим.ред.)


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                        СВИДАНИЕ В СРЕДНЕМ ВОЗРАСТЕ

  Перевела Фаина Гуревич


   - Я миссис Да Транка, - сказала миссис Да Транка. - А вы мистер Майлсон?
   Мужчина кивнул, и они двинулись по платформе в поисках подходящего
купе, где могли бы остаться одни. В руках каждый держал по небольшому
саквояжу: миссис Да Транка - белый кожаный, или, может быть, из
кожезаменителя, мистер Майлсон - черный и потрепанный. Они были чужими
друг другу, поэтому не разговаривали, а лишь молча разглядывали
светившиеся окна вагона, обсуждать которые было неинтересно.
   "Аренду на девяносто девять лет, - сказал когда-то отец мистера
Майлсона, - подписал в 1862 году мой дед, ты его, конечно, никогда не
видел. Срок истечет, когда ты еще будешь жив и здоров; сочувствую, но это
так. И тем не менее надеюсь, что ты к тому времени будешь занимать
достаточно прочное положение.
   Продлишь договор и сохранишь собственность семьи." Вокруг слова
"собственность"
   реял ореол значительности. Дом был маленький, но удобный, необычной
планировки, не такой, как другие; но когда дошло до дела, оказалось, что
аренда непродлеваемая, и это избавило мистера Майлсона от многих проблем.
Холостому, бездетному, последнему в роду - что ему было делать с домом еще
целых девяносто девять лет?
   Миссис Да Транка на противоположном сиденье листала журнал, выудив его
из целой кипы, которую принесла с собою в вагон. Через некоторое время она
нерешительно сказала:
   - Мы можем о чем-нибудь поговорить. Или вы предпочитаете молчание? -
Она была женщиной в меру полной, хорошо сложенной, одета в элегантный,
скромно-дорогой твидовый костюм. Волосы ее, очевидно, уже тронула седина,
но незаметная; они были рыжевато-золотистого цвета, плотно и аккуратно
уложены. Принадлежи она к другому сословию, миссис Да Транка наверняка
была бы милой хохотушкой; но усилия воли и воспитание успешно победили эту
природную веселость, да она и сама не любила в себе это качество. В глазах
ее время от времени загорался смешливый огонек, но она тут же гасила его
строгостью манер.
   - Не нужно смущаться, - сказала миссис Да Транка. - Мы уже в том
возрасте, когда можем чувствовать себя удобно в любой ситуации. Вы
согласны?
   Мистер Майлсон не знал, что ответить. Он не знал, какие чувства должен
испытывать. Он попытался проанализировать свои ощущения, но так и не
пришел ни к какому выводу. Предположительно, ему должно быть приятно, но
на самом деле таким простым словом его эмоции явно не выражались.
Следовательно, он не мог сказать миссис Да Транка ничего определенного.
Поэтому просто улыбнулся.
   Миссис Да Транка, которая была когда-то миссис Хорэс Спай, и, судя по
некоторым признакам, никогда об этом не забывала, перебирала сейчас в уме
те годы. Вполне логично, потому что теперь, как и тогда, завершался
очередной этап ее жизни. Эта мысль все время крутилась у нее в голове, и
она подумала, что если поменяет на время местами миссис Да Транка и миссис
Спай то смягчит таким образом владеющее ею беспокойство и сможет смотреть
на происходящее просто как на новый жизненный поворот.
   "Ты действительно этого хочешь? - спросил тогда Хорэс. - Ради Бога. Кто
возьмет на себя грязную работу - ты или я?" Таким был его ответ на вопрос
о разводе. На самом деле, грязная работа, как он это назвал, была к тому
времени уже сделана - ими обоими.
   "Честно говоря, не ожидал, - продолжал Хорэс. - Я думал, мы будем еще
очень долго препираться. Ты кем-то всерьез увлечена?"
   Никем она, на самом деле, не была всерьез увлечена, новые отношения
лишь открыли ей ненормальность ее брака и пустоту на месте того, что было
когда-то любовью.
   "Нам лучше разойтись, - сказала она тогда. - Нельзя жить вместе по
привычке.
   Нельзя упускать шанс, пока у нас еще есть время."
   Сейчас, в купе вагона, она ясно вспомнила весь разговор, особенно
последнюю фразу, особенно последние шесть слов. Шанс, который она не
упустила восемь лет назад, оказался Да Транкой.
   - Боже мой! - воскликнула она вслух. - Каким же он оказался напыщенным
ублюдком.

   Перед мистером Майлсоном лежало несколько еженедельников, для которых
нет в языке подходящего названия: полуинтеллектуальные выпуски с
одноцветной обложкой, что-то среднее между журналом и газетой. Тогда как у
нее были настоящие журналы.
   "Харпер". "Мода". Яркие, глянцевые и глуповатые. По краней мере, так
считал мистер Майлсон. Когда они сели в поезд, он открыл один из них на
разделе "врачи и дантисты", потом бегло пролистал нелепые объявления и
снабженные подходящими надписями фотографии моделей - нереальных девушек в
нереальных позах, лишавших их в его глазах признаков не только пола, но и
вообще жизни. Значит, вот какого сорта женщиной была его спутница.
   - Кто? - спросил мистер Майлсон.
   - Ох, ради всего святого, ну кто это может быть! Да Транка, конечно.
   Восемь лет смотреть на то, как заплывает жиром широкая да-транковская
спина. Он слишком часто ей это демонстрировал.
   - Я расскажу вам о Да Транке, - сказала она. - Любопытный экземпляр;
хотя, видит Бог, он едва ли интересуется даже самим собой.
   В любом случае, дом - это всегда хлопоты. Крыша, краска, облезающая с
наружных стен, сырость в самых неподходящих местах. В швейцарском коттедже
гораздо лучше и уютнее, особенно зимой. Старый дом уже наверняка снесли -
как и остальные в округе. На их месте теперь вздымаются в небо
многоквартирные здания с миллионами окон. Пропали сады с гномами и
снеговиками, тюльпаны весной, узкие дорожки с дурацким гравием, птичьи
домики, поилки, кормушки, миниатюрные песочницы, замысловатые железные
ограды вокруг клумб.
   - Приходится идти в ногу со временем, - сказала миссис Да Транка, и он
понял, что все это он говорил ей, или же просто разговаривал вслух,
обращаясь к ней, раз уж она оказалась рядом.
   Его мать держала оранжерею. Гладиолусы, ирисы, лилии, розы к Рождеству.
Ее брат, дядя Эдвард, бородатый и странноватый, привез на машине камни с
морского берега.
   Отец отнесся к проекту равнодушно - лишь пожал плечами и заметил, что
подбирать камни с побережья некрасиво и даже нечестно. За оранжереей росли
логановы ягоды - толстые, грубые, несъедобные фрукты, никогда до конца не
созревавшие. Но никому, включая миссис Майлсон, не приходило в голову
вырубить эти кусты.
   - С ним можно было прожить месяц, - говорила миссис Да Транка, - и не
не услышать ни одной осмысленной фразы. Мы жили в одном доме, ели за одним
столом, ездили в одной машине, и говорили друг другу только: "Пора
включать отопление".
   Или: "Дворники плохо работают".
   Мистер Майлсон не понимал, о ком она говорит, о мистере Да Транка или о
мистере Спае. Они представлялись ему одним человеком: тихие неприметные
парни, крепкими руками державшие эту женщину.
   "Он будет в обычном городском костюме, - сказала ей подруга. - Ничего
выдающегося, не считая шляпы: она у него большая, черная и весьма
экстравагантная." Действительно, странная у него шляпа - наверное,
увлечение молодости.
   Таким он и оказался, пунктуально поджидал ее у табачного киоска: худое
лицо, подтянутый, лет пятидесяти, в старомодной шляпе и с газетой в руке,
которая странным образом подходила шляпе, но не ему.
   - Неужели вы не поймете меня, мистер Майлсон? Неужели вы будете винить
меня за то, что я хочу освободиться от этого человека?
   Шляпа лежала теперь на багажной полке вместе с заботливо сложенным
плащом.
   Большую часть его головы покрывала лысина, белая и мягкая на вид,
словно бархатная. Глаза смотрели печально, как у щенка спаниэля, который
был у нее когда-то в детстве. Мужчины часто похожи на собак, подумала она,
а женщины - на кошек. Поезд спокойно и ритмично двигался сквозь сумерки.
Она думала о Да Транке и о Спае: интересно, где сейчас может быть Спай. Ее
спутник на противоположном сиденье размышлял об аренде на девяносто девять
лет и о том, что в швейцарском коттедже остались две немытые тарелки, одна
со вчерашнего ужина, другая после сегодняшнего завтрака.


 - Вы, должно быть, часто бываете в таких местах, - сказал мистер Майлсон,
оглядывая роскошный холл отеля.
   - Джин с лимоном, джин с лимоном, - на ходу проговорила миссис Да
Транка, направляясь к бару.
   Мистер Майлсон заказал себе ром, решив что он более подходит случаю,
хоть и не смог бы объяснить, почему.
   - Мой отец добавлял в ром молоко. Странное сочетание.
   - Действительно странно. Да Транка всегда пьет виски. Мой бывший любил
портер.
   Ну вот, мы и на месте.
   Мистер Майлсон поднял глаза.
   - По расписанию должен быть обед.
   Но миссис Да Транка не сдвинулась с места. Она выпила еще несколько
порций джина, и когда они, наконец, поднялись, выяснилось, что ресторан
закрыт, и их выпроводили в гриль-бар.
   - Вы плохой организатор, мистер Майлсон.
   - Я ничего не организовывал. Я знаю порядки в подобных местах. И я вам
о них говорил. Вы не дали мне возможности что-либо организовать.
   - Картошку, яйца, или что-нибудь вроде того. За счет Да Транки можно
было бы хотя бы поесть супа.
   В 1931 году в доме отца мистер Майлсон был замечен в прелюбодеянии с
горничной.
   Больше этого не повторялось, и он был рад, что между ним и миссис Да
Транка не предполагалось никакого адюльтера. В этих делах она была
опытнее, он же не чувствовал к ним склонности. Гриль-бар был оформлен
аляповато и вульгарно.
   - Похоже, вы часто бываете в таких местах, - не слишком вежливо
повторил мистер Майлсон.
   - По крайней мере, здесь тепло. И свет не слишком яркий. Давайте
закажем вино.
   Ее муж должен быть не при чем. В глазах общества он слишком важная
персона. Это с нажимом несколько раз повторил приятель мистера Майлсона,
тот самый приятель, который знал адвоката миссис Да Транка. Все расходы
оплачены, сказал приятель, и еще небольшой гонорар. Мистер Майлсон никогда
не получал гонораров. В тот день он отказался, но позже, когда снова
встретил приятеля - точнее, просто знакомого - в пабе в половине
двенадцатого в воскресенье, почему-то согласился сыграть роль в этой
драме. Дело было даже не в гонораре - скорее его привлек престиж, его имя
там, где оно ни при каких других обстоятельствах не могло бы появиться.
   Счет за отель, который попадет в руки мистеру Да Транка, и который он
переправит своему адвокату. Завтрак в постель, и как следует запомнить
лицо горничной, которая его принесет. Пройти мимо нее несколько раз, да
так, чтобы наверняка запомнила. Ну и, конечно, хорошенькая, как сказал
человек в пабе, очень хорошенькая миссис Да Транка, в этом можно не
сомневаться. Он подмигнул мистеру Майлсону, но мистер Майлсон сказал, что
его абсолютно не интересует внешность миссис Да Транка. Он понял свои
обязанности: ничего личного. Он бы взялся за дело сам, объяснил человек в
пабе, но ему никогда не удержать на месте руки, если рядом хорошенькая
женщина средних лет. Потому так трудно найти добровольца для такой работы.
   - У меня была тяжелая жизнь, - доверительно призналась миссис Да
Транка. - Мне нужно ваше сочувствие, мистер Майлсон. Ведь правда вы мне
сочувствуете? - Ее лицо и шея покраснели, но природная веселость все равно
проступала наружу, даже сквозь краску.
   В доме, в старом комоде под лестницей у него лежали ботинки специально
для работы в саду. Большие тяжелые армейские ботинки, еще отцовские. Он
надевал их по субботам, когда возился с землей.
   - Аренда кончилась два года назад, - сказал он миссис Да Транка. -
Пришлось все выбросить: инструменты, мебель, хлам, который собирали три
поколения. Если бы вы знали, как тяжело было со всем этим расставаться.
   - Мистер Майлсон, мне не нравится наш официант.
   Мистер Майлсон аккуратно разрезал стейк - на ровные треугольные
кусочки, маленькие и сочные. Затем он укладывал на каждый кусочек гриб и
горчицу, добавлял ломтик картошки и отправлял это сооружение в рот.
Тщательно прожевывал и запивал вином.
   - Вы что, знаете этого официанта?
   Миссис Да Транка неприятно рассмеялась - словно раскрошили лед.
   - Откуда мне знать официанта? Я обычно не вожу знакомств с официантами.
А вы что, его знаете?
   - Я спросил, потому что вы сказали, что он вам не нравится.
   - Неужели мне не может не нравиться человек, которого я не знаю?
   - Вам может нравиться или не нравиться кто угодно. Этот вывод мне
представляется необоснованным, только и всего.
   - Какой вывод? Что необоснованно? О чем вы вообще говорите? Вы что,
пьяны?
   - Вывод о том, что вам не нравится официант, представляется мне
необоснованным.
   Не знаю, может, я немного пьян. Мы должны держать себя в руках.
   - Вы никогда не носили пенсне, мистер Майлсон? Вам бы подошло. Вам
нужна какая-нибудь отличительная черта. У вас ведь была пустая жизнь,
правда? Вы похожи на человека, который живет пустой жизнью.
   - Моя жизнь не отличается от жизни других. В чем-то пустая, в чем-то
полная. У меня хорошее зрение. И пока нет признаков ухудшения. Я не вижу
необходимости в пенсне.
   - По-моему, вы не видите необходимости ни в чем. Вы никогда не жили,
мистер Майлсон.
   - Я вас не понимаю.
   - Закажите еще вина.
   Мистер Майлсон сделал знак рукой, и подошел официант.
   - Пожалуйста, другого официанта, - вскричала миссис Да Транка. - Может
нас обслужить другой официант?
   - Мадам? - переспросил официант.
   - Вы нам не подходите. Пришлите кого-нибудь другого.
   - Я здесь единственный официант, мадам.
   - Все в порядке, - сказал мистер Майлсон.
   - Нет, не все в порядке. Я не хочу, чтобы этот человек открывал нам
вино.
   - Тогда нам придется обойтись без вина.
   - Я здесь единственный официант, мадам.
   - Ну есть же в отеле другие служащие. Пришлите портье или
девушку-регистратора.
   - Это не входит в их обязанности, мадам.
   - Ох, какая чепуха. Принесите нам вино, и больше ничего не нужно.
   Официант невозмутимо удалился. Миссис Да Транка забурчала какую-то
популярную мелодию.
   - Вы женаты, мистер Майлсон? Или были когда-нибудь женаты?
   - Нет, и никогда не был.
   - Я дважды была замужем. Я и сейчас замужем. Я бросаю кости в последний
раз.
   Одному Богу известно, что я получу. Вы помогаете мне выбрать судьбу.
Чего он так долго возится с вином?
   - Это несправедливо. Ведь именно вы:
   - Ведите себя, как джентльмен. Будьте на моей стороне, раз уж вы со
мной. Зачем вы все переводите на меня. Я что, вас задела?
   - Нет, я просто пытаюсь восстановить справедливость.
   - Ну вот - наконец, этот человек несет вино. Он похож на птицу. Вам не
кажется, что у него под одеждой спрятаны крылья? Вы похожи на птицу, -
повторила она, изучая лицо официанта. - Среди ваших предков не было
пернатых?
   - Думаю, что нет, мадам.
   - Откуда вы знаете? Как вы можетете быть так уверены? Как вы можете
говорить нет, когда ничего об этом не знаете?
   Официант молча разлил вино по бокалам. Он не рассержен, заметил мистер
Майлсон, он даже не обиделся.
   - Принесите кофе, - сказала миссис Да Транка.
   - Мадам.
   - Как услужливы эти официанты! Как я ненавижу услужливых, мистер
Майлсон! Я бы никогда не вышла замуж за услужливого человека. Я бы никогда
не вышла замуж за официанта даже за весь чай Китая.
   - Я тоже не могу себе этого представить. Официанты - люди не вашего
круга.
   - Зато вашего. Я вижу, он вам нравится. Хотите, я уйду, а вы тут
побеседуете?
   - Зачем? Что я ему скажу? Я ничего не знаю об этом официанте, кроме его
профессии. И не хочу знать. Не в моих правилах общаться с официантами
после того, как они меня обслужили.
   - Я не знаю. Я не знаю, какого вы круга, и каковы ваши правила. Откуда
мне это знать? Мы только недавно познакомились.
   - Вы пытаетесь запутать простой вопрос.
   - Вы такой же напыщенный индюк, как Да Транка. Да Транка тоже говорит
"простой вопрос".
   - Меня не касается, что говорит ваш муж.
   - Вы мой любовник, мистер Майлсон. Ведите себя, пожалуйста,
соответственно. Вас должно касаться, что говорит мой муж. Вы должны
сгорать от желания разорвать его на части. Вы хотите этого?
   - Я никогда не видел этого человека. Я ничего о нем не знаю.
   - Тогда притворитесь. Притворитесь для официанта. Скажите какую-нибудь
гадость, чтобы он услышал. Выругайтесь. Стукните кулаком по столу.
   - Меня не предупреждали, что я должен буду вести себя подобным образом.
Это противно моей натуре.
   - Какова же ваша натура?
   - Я мягок и застенчив.
   - Вы что, мой враг? Я не понимаю таких людей. Вы же взяли комиссионные.
Где ваша ответственность?
   - Я не испытываю в ней недостатка.
   - Вы не личность.
   - Это клише. Оно ничего не значит.
   - Для влюбленных все ничего не значит, мистер Майлсон! Не забывайте об
этом.
   Они вышли из гриль-бара и молча поднялись по лестнице. В спальне миссис
Да Транка распаковала чемодан.
   - Я переоденусь в ванной. Вернусь через десять минут.
   Мистер Майлсон перелез из костюма в пижаму. Он почистил зубы и
прополоскал рот, вычистил ногти и побрызгал на лицо водой. Когда миссис Да
Транка вернулась, он лежал в постели.
   Она показалась мистеру Майлсону полнее, чем в дневной одежде. Он
подумал о корсете и каких-то других ухищрениях. Названий он не помнил.
   Миссис Да Транка выключила свет, и они некоторое время лежали молча, не
касаясь друг друга под холодными простынями двуспальной кровати.
   После него почти ничего не останется, думал он. Он умрет, и останется
только хлам в квартире, куча бесполезных вещей, дорогих только ему.
Безделушки.
   Репродукции. Коллекция яиц, птичьих яиц, которые собирал в детстве.
Весь этот мусор сгребут в кучу и сожгут. Потом, наверное, зажгут
специальные ароматизированные свечи, потому что людям обычно тяжело, когда
кто-то умирает.
   - Почему вы не женаты? - спросила миссис Да Транка.
   - Потому что меня не слишком интересуют женщины. - Он произнес эти
слова очень осторожно, ожидая атаки.
   - Вы гомосексуалист?
   Его передернуло.
   - Нет, конечно.
   - Я просто спросила. Обычно гомосексуалисты не интересуются женщинами.
   - Это ничего не значит.
   - Я часто думаю, что Хорэс Спай был гораздо лучше других. Судя по тому,
как он был ко мне внимателен.
   Ребенком она жила в Шропшире. Ей тогда нравилось в деревне, хотя она не
знала и не интересовалась названиями цветов, трав и деревьев. Люди
говорили, что она похожа на Алису в Стране Чудес.
   - Вы были когда-нибудь в Шропшире, мистер Майлсон?
   - Нет. Я коренной лондонец. Я всю жизнь прожил в одном и том же доме.
Теперь его уже нет. На его месте построили высотные дома. Я живу в
швейцарском коттедже.
   - Я так и думала. Я так и думала, что вы живете в швейцарском коттедже.
   - Я скучаю по своему саду. В детстве собирал птичьи яйца. Я храню их
все эти годы.
   Она ничего не хранила. Она слишком часто отрезала себя от прошлого,
вспоминала, когда приходилось, но никакие вещественные свидетельства ей
были не нужны.
   - Тяжелые жизненные обстоятельства слишком часто встречались на моем
пути, - сказала миссис Да Транка. - Первый раз, когда мне исполнилось
двадцать лет. С тех пор они мои постоянные спутники.
   - Тяжелым обстоятельством для меня стало то, что кончилась аренда.
Очень трудно было с этим примириться. Я не верил до последней минуты.
Всего за год до того я разбил новую клумбу под гладиолусы.
   - Отец хотел, чтобы я вышла замуж за хорошего человека. Чтобы я была
счастлива и родила детей. Потом он умер. Я не сделала ни того, ни другого.
Не знаю почему, но мне все было безразлично. Потом я попала в руки к
старине Хорри Спаю. Мне кажется, жизнь - это то, что мы из нее делаем. Я
подумала о гомосексуализме, потому что там внизу вы заинтересовались
официантом.
   - Я не интересовался официантом. Человек был оскорблен. Вами. И
никакого другого интереса я к нему не проявлял.
   Миссис Да Транка курила, и мистер Майлсон занервничал: из-за ситуации
вообще, из-за огонька сигареты в темноте. Что, если она заснет и уронит
сигарету? Ему приходилось слышать, как неосторожные курильщики устраивают
пожары. Что, если она случайно ткнет сигаретой в него? Заснуть было
невозможно: о каком сне может идти речь, если рискуешь проснуться в
пламени, под погребальный звон пожарной бригады.
   - Я сегодня не усну, - сказала миссис Да Транка, и это замечание
заставило мистера Майлсона похолодеть еще больше. Долгие темные часы эта
жуткая женщина будет ворочаться и пыхтеть рядом с ним. Я сумасшедший. Я
сошел с ума, как я мог позволить втянуть себя во все это. Эти слова он
слышал. Он видел их написанными на бумаге его собственной рукой. Он видел
их отпечатанными сначала на простом листе, потом - на телеграфном бланке.
Буквы дрожали и путались. Слова исчезали, растворяясь в тумане.
   - Я сумасшедший, - сказал мистер Майлсон вслух, чтобы окончательно
утвердить эту мысль, вывести ее на поверхность. Это уже давно вошло у него
в привычку - на мгновение он забыл, из-за чего возникла мысль, и ему
показалось, что он один.
   - Вы столько сейчас сообщаете мне, что вы сумасшедший? - встревоженно
спросила миссис Да Транка. - И в чем же ваш недуг? Вы сексуальный маньяк?
Поэтому вы здесь? Уверяю вас, это не я придумала. Вы ничего от меня не
получите, мистер Майлсон. Если что, я буду звонить в колокольчик.
   - Я сумасшедший, потому что я здесь. Я сумасшедший, потому что
согласился на все это. Я не знаю, что на меня нашло. Я только сейчас
понял, какая это была глупость.
   - Тогда вставайте, дорогой Майлсон, ломайте договор, нарушайте все свои
обещания и обязательства. Вы же взрослый человек, вы в любую минуту можете
одеться и выйти из комнаты.
   Какая разница, кто, решила она тогда; правда, если у других были хотя
бы поверхностные рекомендации, этот не предоставил ничего. Ее передернуло
при мысли о жилистых конечностях, вытянутых в нескольких сантиметрах от ее
тела. На что только не приходится идти несчастной женщине, чтобы
избавиться от такого ужаса, как Да Транка!
   Он думал, что это будет просто. Это и выглядело простым делом, даже
благодеянием. Оказать попавшей в трудное положение женщине небольшую
услугу. Так ему это представлялось. За небольшой гонорар.
   Миссис Да Транка закурила новую сигарету и бросила спичку на пол.
   - Что у вас за жизнь? Для брака у вас слишком слабые нервы. Для карьеры
- мозги.
   На самом деле, вы вообще не живете. - Она рассмеялась в темноте,
рассчитывая этим замечанием ударить его больнее, чем он ее, когда сказал,
что быть с ней - сумасшествие.
   Ничего подобного не приходило раньше мистеру Майлсону в голову. Ни разу
он не удосужился взвесить за и против, иначе бы увидел всю опасность
взятых на себя обязательств. Мысль об опасности заставила его покрыться
потом. Он представил последующие свои поступки: плохие поступки,
противозаконные и безответственные.
   Миссис Да Транка снова рассмеялась. Она думала о другом.
   - Вы никогда не спали с женщиной, так ведь? Ах, бедняга! Так и не смог
набраться храбрости! - Скрип кровати сливался с ее хриплым смехом, а
огонек сигареты выписывал в воздухе дуги.
   Она смеялась, постепенно затихая и ненавидя его так, как она ненавидела
Да Транку, а еще раньше - Хорэса Спая. Почему он не оказался юношей,
красивым, веселым и с хорошими манерами? Но какой юноша возьмется за такое
дело? Неужели есть на свете один из миллиона, кто выполнил бы эту работу
со вкусом, или хотя бы обаятельно?
   - Мы такие, какими нас сделал Бог, - сказал мистер Майлсон. - Мы не
можем бороться со своими недостатками, но можем, по крайней мере, отдавать
себе в них отчет. Для других вы можете быть кем угодно. Для меня вы -
ужасная женщина.
   - А не дотронуться ли вам до ужасной женщины? Неужели вас не влечет
женское тело? Вы евнух, мистер Майлсон?
   - У меня были те женщины, которых я хотел. Я оказываю вам услугу. Мне
рассказали о вашем тяжелом положении, и я согласился под влиянием момента.
Если бы я знал кто вы такая, я бы отказался.
   - Это не делает вас джентльменом.
   - В этом нет необходимости. Я достаточно джентльмен и без этого.
   - Вы ничтожество, а не джентльмен. В этом вы весь. За все годы своего
чиновничьего прозябания вы ни разу не нашли времени просто для жизни. Вы
знаете, что я права, и для того, чтобы быть джентльменом: Ах, да, вы ведь
из среднего класса. Не родилось еще в среднем классе английского
джентльмена.
   Она попыталась вспомнить свое лицо; как глубоки морщинки, на сколько
лет она выглядит, и обращают ли на нее внимание в толпе. Хватит ли у
мужчин проницательности понять, как тяжело ей сейчас, после того, как она
решилась разорвать со вторым мужем? Может, пришла пора для третьего?
Третья попытка обычно бывает удачной, подумала она. Только кому она
достанется, неужели вот такому ничтожному Майлсону?
   - Ваша жизнь не лучше моей, - сказал мистер Майлсон. - Вы несчастливы.
Вы проиграли, и было бы жестоко над вами смеяться.
   Чем дольше они говорили, тем сильнее становилась взаимная неприязнь.
   - Когда я была девочкой, двое парней подрались из-за меня на танцах в
Шропшире.
   Отец устроил на мой день рождения вечеринку. Жаль, что вышли из моды
дуэли. Они дрались не на жизнь, а на смерть, и у каждого на груди был
локон моих волос.
   - Как же вы нелепы, с вашей косметикой и маникюром. Овца, разодетая
ягненком, - вот вы кто, миссис Да Транка!
   За гардиной окна сквозь темноту начал прорываться рассвет. Первые лучи
заглянули в комнату и приветливо улыбнулись постояльцам.
   - Вам надо написать мемуары, мистер Майлсон. Специально, чтобы
посмотреть, что изменилось за вашу жизнь, и увидеть, что ничего! Вы похожи
на столик в прихожей.
   Или на вешалку в гардеробе. Кто будет плакать на вашей могиле, мистер
Майлсон?
   Он чувствовал на себе ее взгляд, а ядовитые слова с рассчитанной
точностью попадали прямо в сердце. Он повернулся и протянул к ней руки,
схватил за плечи.
   Ему хотелось сжать ей шею, почувствовать, как напрягаются под пальцами
мышцы, вытрясти из нее душу. Но она, приняв этот жест за попытку объятий,
оттолкнула его и громко рассмеялась. Отгадав эти мысли, он оставил ее в
покое.


 Поезд двигался медленно. Станции проплывали мимо, одинаковые и
невзрачные. Она остановила на нем взгляд, глаза были колючими, холодными и
властными.
   Она выиграла это сражение, хотя формально победа осталась за ним.
Мистер Майлсон выскочил из постели задолго до того, как им должны были
принести завтрак. Потом послал служащего в номер за вещами и покинул
отель, сообщив клерку, что по счету заплатит леди. Что она в положенное
время и сделала, затем догнала его в поезде и специально, чтобы досадить,
села напротив в пустом купе.
   - Что ж, - сказала миссис Да Транка, - вы забили этот гвоздь. Вы
сделали все гадости, которые могли. Вы поставили ужасную женщину на место.
Можно ли ожидать, - добавила она, - чего-либо иного от представителя
английского среднего класса?
   Мистер Майлсон опрометчиво оставил в отеле газеты и журналы. Теперь он
вынужден был сидеть напротив нее с открытым лицом и притворяться, что
обозревает уплывающие пейзажи. Несмотря ни на что, он все же чувствовал
легкие уколы совести. Когда он вернется домой, нужно будет достать пылесос
и заняться уборкой: физическая работа его успокоит. Перед ланчем кружка
пива в пабе; ланч в ресторане "АВС"; потом можно сходить в кино. Сегодня
суббота: приблизительно так он и проводит все субботы. В кино он,
наверное, заснет - все-таки не спал ночью.
   Люди будут толкать его в бок, чтобы он не мешал им своим храпом; так
уже случалось не раз и было не слишком приятно.
   - Чтобы дать вам жизнь, - сказала она, - вашей матери пришлось
вытерпеть несколько часов очень сильной боли. Вы когда-нибудь думали об
этом, мистер Майлсон? Вы думали о том, как эта бедная женщина кричала,
сжимала руки и вцеплялась в простыни? Ради чего, мистер Майлсон? Ответьте
мне, ради чего?
   Он мог бы выйти из купе и пересесть в другое, где были люди. Но это
означало бы доставить миссис Да Транка слишком много удовольствия. Она
будет громко смеяться ему в спину, может даже двинется следом, специально,
чтобы опозорить перед людьми.
   - Все, что вы говорите обо мне, миссис Да Транка, с таким же успехом
может быть адресовано вам.
   - Значит, мы - два сапога пара. Очень взрывоопасная пара, вам не
кажется?
   - Нет, не кажется. Я не хочу иметь с вами ничего общего.
   - Вы лежали со мной в одной постели. И у вас не хватило мужества
сдержать слово.
   Вы безответственный трус, мистер Майлсон, и я хочу, чтобы вы это знали.
   - Я знаю о себе гораздо больше, чем вы можете мне сообщить. Вам никогда
не приходило в голову посмотреть на себя со стороны? Немолодая женщина,
блеклая и некрасивая, с подозрительными моральными принципами. Несчастные
ваши мужья!
   - Они женились на мне по доброй воле, и брак этот был для них честью.
Вы это понимаете, но не хотите признать.
   - Я вряд ли лишусь сна от этой мысли.
   Утро было ясное, солнечное и слегка морозное. Пассажиры, выходившие из
вагонов на промежуточных станциях, ворчливо жаловались на холод и
говорили, что это слишком после теплой духоты вагона. Женщины с
корзинками. Молодежь. Мужчины с детьми, с собаками, которых забирали из
багажного отделения.
   Ей сказали, что Да Транка живет с другой женщиной. И несмотря на это,
он не согласился стать виновной стороной. Для таких людей, как Да Транка,
адюльтер невозможен. Он ей так и сказал. Напыщенно. Зло. Хорэс Спай, надо
отдать ему должное, не перекладывал грязную работу на других.
   - Когда вы умрете, мистер Майлсон, какие цветы вы хотите себе на
катафалк? Я, пожалуй, пришлю вам букетик. Маленький одинокий букетик. От
ужасной и уродливой миссис Да Транка.
   - Что? - не понял мистер Майлсон, и она повторила вопрос.
   - Ох, ромашки, наверное. - Он сказал это потому, что перед образом,
который она только что нарисовала, вдруг растерял всю свою защиту; слишком
часто такой же точно образ возникал у него перед глазами. Катафалк, гроб,
а внутри - он. Хотя это, наверное, будет совсем не так. Он не любил думать
о будущем. Ему больше нравилось оглядываться назад, вспоминать, переживать
заново события и ощущения своей жизни. Он инстиктивно находил в этом
удовольствие, словно замедлял таким образом течение времени. Он не мог
представить картину своих похорон; часто пытался, но она всегда сводилась
к виденным ранее похоронам родителей, прошедшим чинно и с соблюдением всех
обычаев.
   - Ромашки? - переспросила миссис Да Транка. Почему этот человек сказал
ромашки?
   Почему не розы, лилии или что-нибудь, что растет в горшках? Ромашки
были в Шрошпире; ромашки на обочинах пыльных улиц; ромашки на жарких
полях, жужжащих пчелами; целые луга, спускающиеся к реке. Она сидела среди
них с куклами на пикниках. Она лежала среди них на спине, смотрела ввысь и
смеялась прекрасной и вялой голубизне неба. Она бродила среди них вечерами
и любила их.
   - Почему вы сказали ромашки?
   Он не знал; разве только потому, что когда-то, во время одного из
редких выездов семьи в деревню увидел их и запомнил. У себя в саду он
выращивал тюльпаны, вьюны, астры и пионы.
   Она вспомнила запах: ромашки почти не пахли - у них был запах поля,
жаркого солнца на лице, ленивого безделья и лета. Там где-то была дверь
красного цвета, старая, с облупившейся краской, и она сидела около нее,
подобрав колени, на теплых ступеньках, в детском платье по моде того
времени.
   - Почему вы сказали ромашки?
   Он помнил, что кто-то из взрослых сказал ему тогда, как называются
белые цветы.
   Он собрал небольшой букет и принес домой; и часто потом вспоминал их,
хотя много лет не был на ромашковом поле.
   Она хотела что-то сказать, но после ночи нужных слов не существовало.
Между ними повисло молчание, и мистер Майлсон инстинктивно чувствовал его
смысл. Она видела себя и его: как они неторопливо выходят из отеля, под
это ясное солнце, и одновременно останавливаются на тротуаре, чтобы
решить, в какую сторону пойдут на прогулку. Она открывала рот, шевелила
губами и чувствовала, что покрывается потом, поднимала на него глаза и
видела, как слова умирают у него губах, убитые подозрением.
   Поезд остановился в последний раз. Двери разъехались; мимо них по
платформе проходила вереница людей. Они собрали вещи и одновременно вышли
из вагона. Пока они шли по платформе, проводник заинтересованно
разглядывал ее ноги. Они миновали ограждение и разошлись каждый в свою
сторону. Она - в новую квартиру, где, как она рассчитывала, ее ждет свежая
почта и молоко. Он - к себе в комнату:
   к двум грязным тарелкам в раковине и вилкам с засохшим на зубцах яичным
желтком; к небольшому гонорару на каминной полке - розовому чеку на пять
фунтов, прижатому с краю фарфоровым китайским котенком.






   Гибрид малины и ежевики (Прим. редактора).


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                       ДВЕ ЖЕНЫ НАСТРОЙЩИКА ПИАНИНО

  Перевела Фаина Гуревич



   Виолет вышла замуж за настройщика пианино, когда он был молод. Белл -
за старика.
   Была в этой истории еще одна подробность, которую, как только объявили
о второй свадьбе, сразу вспомнила вся округа - а именно то, что, женившись
на Виолет, настройщик пианино отверг Белл. "Что ж, в конце концов, она
получила cвою развалину," - отметил один из окрестных фермеров, и в этом
замечании не было издевки, лишь констатация факта. Соседи смотрели на вещи
так же, хотя, наверное, подобрали бы другие слова.
   Волосы у настройщика пианино совсем поседели, и каждую сырую зиму
колено все крепче сжимал артрит. Он был уже далеко не так строен, но так
же слеп, как и в день, когда женился на Виолет - в четверг, 7 июня 1951
года. Однако, мрак, среди которого он жил, стал теперь менее тяжел и
плотен, чем в том 1951-м году.
   - Да, - сказал он, стоя в маленькой протестантской церкви Св. Кальмана
почти на том же самом месте. И пятидесятидевятилетняя Белл повторила все
те слова, которые говорила когда-то перед этим алтарем ее соперница. Время
прошло, и ни у кого в церкви не повернулся бы язык сказать, будто память
Виолет чем-то оскорблена, или что ее смерть недостаточно оплакана. - :И
разделю с ней все, чем владею, - произнес настройщик пианино, а его новая
жена подумала о том, что с гораздо большей радостью стояла бы рядом с ним
в белом платье, а не в подобающем случаю темно-вишневом. На первой свадьбе
она не была, хоть и получила приглашение. Весь тот день она чистила
курятник и плакала. Но даже с распухшим от слез лицом она все равно была
красивее - и, кстати, почти на пять лет моложе - невесты, которая занимала
все ее мысли, и с которой она так ревниво соперничала. Но он предпочел
Виолет - или дом, который когда-нибудь ей достанется, горько говорила себе
Белл, орудуя в курятнике, и еще небольшую сумму, которая облегчит
существование слепому. Его можно понять, напоминала она себе всякий раз,
когда видела, как Виолет ведет мужа по улице; всякий раз, когда просто
думала о Виолет - женщине, заставившей всё вокруг работать для него и
давшей ему новую жизнь. А что еще ей оставалось делать?
   Когда они выходили из церкви, звучала музыка Баха - на органе играл
сегодня другой музыкант, обычно же это была его обязанность. Люди
толпились на маленьком кладбище, расположенном вокруг небольшой серой
часовни; там были похоронены его отец, мать и несколько поколений предков
по отцовской линии. Тем из гостей, кто не поленится пройти две мили от
церкви до дома, полагался чай и коктейли, но многие желали молодоженам
счастья и прощались. Настройщик пианино пожимал знакомые руки и видел
внутри себя лица, которые описывала ему первая жена. Так же, как тогда, в
1951 году, стояло лето, солнце грело лоб, щеки и плечи сквозь тяжелый
свадебный костюм. За всю свою жизнь он до подробностей изучил это кладбище
- еще ребенком ощупывал выбитые на плитах буквы и повторял за матерью
имена отцовских предков. У них с Виолет не было детей, несмотря на то, что
оба их любили. В округе говорили, что он сам был ее ребенком, и это всегда
раздражало Белл. Она бы родила ему детей, в этом она была твердо уверена.
   - В следующем месяце у меня к вам визит, - напомнил пожилой жених
женщине, чью руку держал сейчас в своей, - хозяйке "Стейнвея",
единственного пианино этой фирмы из всех его подопечных. Она прекрасно на
нем играла. Закончив работу, он всегда просил ее поиграть, уверяя, что не
нуждается в другом гонораре. Но она неизменно настаивала на том, чтобы
заплатить все, что положено.
   - Третьего, в понедельник - так, кажется.
   - Да, Джулия.
   Она называла его "мистер Дромгольд": он считал, что не стоит поощрять в
соседях фамильярность. Между собой люди звали его настройщиком, и в этом
звучало не только напоминание о его профессии, но и уважение к таланту,
которым он, несомненно, обладал. "Оуэн Фрэнсис Дромгольд" было его полное
имя.
   - Хороший день сегодня выдался, - заметил новый молодой пастор. -
Обещали дождь, но, кажется, ошиблись.
   - Небо:
   - Ох, безоблачное, мистер Дромгольд, безоблачное.
   - Это хорошо. Я надеюсь, вы к нам придете?
   - Обязательно, - с нажимом сказала Белл и поспешила к толпившимся на
кладбище, чтобы повторить приглашение - она рассчитывала на вечеринку.


 Некоторое время спустя, когда вторая свадьба отошла в прошлое, соседи
стали поговаривать, что пора настройщику пианино подумать о пенсии. С
учетом больного колена, слепоты и преклонного возраста в домах, монастырях
и школах, где он находил применение своему таланту, его бы более чем
поняли. Он нуждался в отдыхе, и удача, сопутствовавшая ему все эти годы,
была залогом того, что он может себе это позволить. Но стоило кому-нибудь
болтливому или любопытному заговорить о пенсии, он тут же категорически
отрицал подобные домыслы, из чего подразумевалось, что только смерть
положит конец его деятельности. Истина заключалась в том, что он бы пропал
без своей работы, без регулярных путешествий в окрестные городки, куда
ездил столько лет подряд. Нет-нет, уверял он, они еще не раз увидят, как
белый "воксхолл" въезжает в их ворота, стоит во дворе монастыря или на
обочине, пока его хозяин поедает бутерброд, запивая чаем из термоса.
   К работе его приучила Виолет. Когда они поженились, он все еще жил с
матерью в привратницком домике при Барнагормском имении. Он тогда только
пробовал настраивать пианино - два в самом имении, еще одно в Барнагорме и
одно на ферме, куда приходилось четыре мили добираться пешком. В те
времена люди жалели его за слепоту и поэтому время от времени просили то
починить сиденье кресла - он умел это делать, то поиграть по какому-нибудь
поводу на скрипке, которую мать купила ему еще в детстве. Виолет изменила
его жизнь. Она переехала в привратницкий домик, и они с матерью, хоть и не
во всем соглашаясь друг с другом, все же неплохо уживались. У Виолет была
машина, и это означало, что она могла довезти теперь его в любое место,
где обнаруживалось неухоженное пианино. Они стали ездить до сорока миль в
каждую сторону. Она навела порядок в счетах и стала включать туда расходы
на бензин, износ машины и колес. В специальном календаре отмечала даты
очередных визитов. Их доход заметно вырос, но не только из-за пианино - ей
пришло в голову также и то, что, играя на скрипке, он может заработать
больше, чем выходило до сих пор: сельские вечера в пивнушках, летние танцы
на открытых площадках - обычай, который в 1951 году был еще жив. Оуэн
Дромгольд обожал свою скрипку, и все равно бы играл, за деньги или без.
Деньгами занялась Виолет.
   Таким образом, их брак вполне устоялся, и когда Виолет достался в
наследство отцовский дом, она перевезла мужа туда. Раньше это была ферма,
но постепенно из-за пагубного пристрастия к выпивке, подкосившего
несколько поколений предков Виолет, но не затронувшего ее саму, земля ушла
к другим владельцам.
   "Расскажи, что там," - часто спрашивал ее муж, и Виолет рассказывала
ему о доме, спрятанном у изгиба дороги на краю гор - синевато-дымных,
когда на них по-особому падал свет. Она описывала ему каждый уголок,
деревянные ставни на окнах: когда сильный восточный ветер устраивал в доме
сквозняк, а в комнате, названной однажды гостиной, задувал в камине огонь,
он слышал, как она закрывает их на щеколду. Она описывала узор на ковровой
дорожке, покрывавшей единственный лестничный пролет, и бело-голубые
фарфоровые набалдашники на кухонном буфете, передняя дверца которого
никогда не открывалась. Он любил слушать. Мать так и не смогла примириться
с его слепотой, и ей никогда не хватало терпения. Отца, конюха в
Барнагормского имении, который разбился насмерть, упав с лошади, он не
помнил. "Тощий, как борзая собака," - охарактеризовала Виолет его
фотографию.
   Она рисовала в его воображении большой холодный зал Барнагормского
имения. "Мы направляемся к лестнице и обходим вокруг стола, на котором
стоит павлин.
   Громадная серебряная птица, а на крылья ей приклеили кусочки цветных
стекол, чтобы показать, какие красивые у нее перья. Зеленые и голубые," -
добавила она, когда он спросил, какого они цвета; и конечно, это
стекляшки, а не камни, потому что ей кто-то когда-то про это говорил, пока
он возился со старым растрескавшимся роялем в гостиной. Ступеньки были все
истерты, он их выучил, пока поднимался в детскую к "Чаппелу". Первая
лестничная плошадка темная, как туннель, говорила Виолет, по бокам стоят
диваны, а сверху несколько рядов неулыбчивых портретов, они в тени и плохо
видны.
   "Мы проходим мимо бензоколонки Дусси, - говорила Виолет. - Отец Филли
заливает в бак бензин." Бензоколонка называлась "Ессо", и он знал, как
выглядело это слово, потому что спрашивал, а Виолет отвечала. Вывеска была
двухцветной, а форму букв она описала так, чтобы он мог сравнить их со
знакомыми на ощупь фигурами. Он видел глазами Виолет мрачный фасад дома
МакКирдисов на окраине Охила. Он видел бледное лицо продавца канцтоваров в
Килиате. Он видел закрытые глаза и сложенные на груди руки матери в день
ее похорон. Он видел горы, иногда голубые, а иногда затянутые серым.
"Примула не совсем желтая, - говорила Виолет. - Больше похожа на солому,
или на деревенское масло, с ярким пятнышком посередине." Он кивал головой
и понимал, о чем идет речь. Сизовато-синие, как дым, говорила она о горах,
а пятнышко в центре цветка скорее оранжевое, чем красное. О дыме он тоже
знал только то, что она говорила, но чувствовал это слово по звуку. Он
понимал, что такое красное, утверждал он, тоже по звуку, а оранжевое,
потому что знал вкус апельсина. Он видел красный цвет вывески "Ессо" и
оранжевое пятнышко на цветке примулы. "Солома" и "деревенское масло"
помогали ему, и когда Виолет называла мистера Уиттена узловатым, этого
было достаточно. Настоятельница определенно была колючей. Анну Грэги он
видел, точно глазами. Томас с лесопилки был будто весь в занозах. Лоб Бэта
Конлона походил на лоб спаниэля Мериков, который он гладил всякий раз,
когда приезжал к ним настраивать "Бродвуд".


 В период одиночества настройщик справлялся сам: хозяева пианино навещали
его, возили к себе, помогали в магазинах и по дому. Он чувствовал, что
превращается в обузу для людей и знал, что Виолет этого не одобрила бы. Не
понравилось бы ей и то, как рушится без нее все, ею выстроенное. Она так
гордилась, когда он играл на органе в церкви Св. Кальмана. "Только не
бросай," - прошептала она незадолго до того, как прошептать свои уже
последние слова, и с тех пор он ходил в церковь один. Их роман с Белл
начался в воскресенье, почти через два года после того, как Виолет не
стало.
   Тогда, давно, поняв, что отвергнута, Белл так и не смогла побороть
обиду, становившуюся с годами только еще горше; она была уверена, что
гораздо красивее Виолет, и что его слепота стала карой не только для него,
но и для нее тоже. Чем иначе, кроме наказания, можно назвать мрак, в
котором он жил? И чем, если не наказанием, стало то, что из-за этого мрака
оказалась ненужной ее красота? Но ни он, ни она не совершали грехов, за
которые следовало бы карать, и они могли бы стать замечательной парой -
она и Оуэн Дромгольд. Наоборот, достанься ее красота человеку, который о
ней не подозревал, это могло бы стать самой высокой жертвой.

   Злая судьба не переставала над нею насмехаться, и только поэтому Белл
так и не вышла замуж. Она работала в мастерской, помогала сначала отцу,
потом брату:
   заполняла квитанции на часы, которые им приносили ремонтировать, или
записывала тексты, которые посетители просили выгравировать на спортивных
трофеях. Она раскладывала на прилавке зажигалки, стеклянную посуду и
барометры - популярные свадебные подарки, - или, для особо торжественных
случаев, недорогую бижутерию; самыми хлопотными были для нее
предрождественские недели. Со временем часы стали требовать только смены
батареек, поэтому подарочный отдел лавки заметно расширился. Но годы шли,
а в городе так и не нашлось мужчины, который мог бы сравниться с тем, кого
она когда-то для себя выбрала.
   Белл родилась и выросла в том же доме, где располагалась мастерская, и
когда та перешла к брату, она осталась жить, где жила. У брата появились
дети, но места хватало всем, и на ее работу тоже никто не претендовал.
Много времени отнимали куры, которых она разводила на заднем дворе: эту
обязанность возложили на Белл, как только ей исполнилось десять лет, и с
тех пор никто не подумал ее заменить.
   Так она и жила - былая обида стала частью ее натуры и постепенно
превратила в обычную домашнюю тетушку. Обида не уходила из ее глаз и даже,
как отмечали люди, придавала еще большее очарование ее красоте. Когда у
нее начался роман с человеком, однажды ее отвергшим, брат и золовка
решили, что она совершает ошибку, но ничего не сказали, только,
посмеиваясь, спросили, заберет ли она с собою кур.
   В то воскресенье, пока другие прихожане постепенно расходились, они
разговорились о чем-то на на церковном кладбище. "Пойдем, я покажу тебе
могилы,"
   - сказал он и направился в сторону часовни, безошибочно находя дорогу,
уверенно ступая по траве и ощупывая пальцами надгробия. Это бабушка со
стороны отца, сказал он, и Белл вдруг тоже захотелось не смотреть на
выдолбленные в камне буквы, а потрогать их руками. Оба прекрасно понимали,
что, расходясь по домам, прихожане наверняка отметили задержавщуюся среди
могил пару. Он проделывал пешком путь от дома до церкви и обратно каждое
воскресенье с тех пор, как умерла Виолет, если только не шел дождь - в
этом случае человек, возивший в церковь престарелую миссис Партил,
захватывал и его тоже. "Хочешь погулять, Белл?" - предложил он после того,
как они отошли от могил. Она сказала, что хочет.


 Став женой настройщика, Белл не взяла с собой кур. Она сказала, что кур с
нее хватит. Но потом пожалела, потому что чем бы она ни занялась в
принадлежавшем когда-то Виолет доме, она постоянно чувствовала, что
задолго до нее Виолет делала то же самое. Она резала мясо для жаркого тем
же ножом и на той же доске, которой пользовалась Виолет, стояла в кухне
под той же лампой, и чувствовала себя чем-то вторичным. Терла морковку на
терке, надеясь, что Виолет резала ее ножом. Купила новые деревянные ложки,
потому что старые рассохлись, и их пришлось выбросить. Перекрасила
лестничные перила. Покрасила дверь на улицу, хотя ее почти никогда не
открывали. Выкинула годовую подшивку женских журналов, которую нашла в
стенном шкафу.Выбросила сковородку, потому что сочла, что пользоваться ею
негигиенично. Заказала новые плитки для кухонного пола. Однако, она
аккуратно прополола цветник во дворе, чтобы кто-нибудь, случайно зайдя в
гости, не сказал, будто она его запустила.
   Перед Белл постоянно вставала одна и та же проблема: что сменить, а что
оставить. Будет ли уступкой Виолет то, что она ухаживает за ее цветами?
Будет ли мелочным выбросить сковородку и три деревянные ложки? Что бы Белл
ни делала, потом ее всегда терзали сомнения. Во всем раздражающе
присутствовала Виолет - та, какой стала в последние годы: грузная, седая,
с маленькими глазками на располневшем лице. А невидящий муж, которого
делили между собой две женщины, играл на скрипке в соседней комнате и не
подозревал, что его первая жена плохо одевалась, что она растолстела и
стала неуклюжей, что неаккуратно готовила. Белл пережила ее, она делала
то, что ему нужно, пользовалась всем, что принадлежало другой женщине,
спала в ее спальне и водила ее машину - этого было более чем достаточно.
Время шло, и Белл стало казаться, что это едва ли не все, что он хотел. Он
получил обратно то, к чему привык за сорок лет брака.
   Через год после свадьбы, когда они доедали, не выходя из машины, ланч,
он спросил:
   - Это не слишком для тебя тяжело?
   - Что тяжело, Оуэн?
   - Ездить по округе. Водить меня по домам. Сидеть и слушать.
   - Нет, не тяжело.
   - Я очень тебе признателен.
   - Тут нет ничего особенного.
   - В то воскресенье я знал, что ты в церкви. Я чувствовал запах твоих
духов. Я был за органом, но все равно чувствовал.
   - Я никогда не забуду то воскресенье.
   - Я полюбил тебя, когда ты согласилась посмотреть могилы.
   - Я полюбила тебя намного раньше.
   - Я не хочу утомлять тебя этими пианино. Я могу оставить их, ты знаешь.
   Он бы пошел на это, подумала она. Он мало что может дать женщине,
вспомнила она его недавние слова, слепец, доживающий свой век. Он
признался, что когда в первый раз захотел на ней жениться, два месяца не
решался об этом заговорить, зная лучше ее, на что она обречет себя, если
скажет да. "Как сейчас выглядит Белл?" - спросил он Виолет несколько лет
тому назад, и Виолет сперва ничего не ответила. Потом сказала: "Белл
по-прежнему похожа на девочку".
   - Я не хочу, чтобы ты бросал работу. Ни в коем случае, Оуэн.
   - У тебя золотое сердце. И не говори, что в этом нет ничего особенного.
   - Это мне тоже много дает. Больше, чем за всю мою жизнь. Все эти улицы
и дома, в которых я никогда не была. Городки, в которых я тоже не была.
Люди, которых не знала. То, что раньше было недоступно.
   Слово выскользнуло, но это не имело значения. Он не признался, что
понял смысл сказанного ею, потому что это было не в его правилах. Через
некоторое время после того воскресенья, когда они узнали друг друга
поближе, он проговорился, что часто думал о ней раньше: представлял, как
она заворачивает покупки в мастерской - однажды она упаковывала для него
часы, купленные Виолет на день рождения. Он думал о том, как она закрывает
по вечерам в мастерской ставни и подымается наверх, чтобы провести вечер с
родственниками. Когда они поженились, она рассказала ему другое: почти вся
ее жизнь прошла или в одиночестве, или в обществе кур. "Умеет одеваться,"
- добавила Виолет после того, как сказала, что отвергнутая им женщина, все
еще похожа на девочку.
   У них не было ничего похожего на свадебное путешествие, но несколько
месяцев спустя, рассудив, что поездка все же не будет для Белл слишком
тяжелой, он отправился с нею на морской курорт, где они с Виолет несколько
раз проводили по неделе. Они поселились в том же пансионате "Сан-Суси",
гуляли по длинной пустой набережной и по тропинкам, где, запрыгивая на
камни и скрываясь в траве, скакали жаворонки. Они загорали среди дюн под
осенним солнцем.
   - Ты это очень хорошо придумал, - улыбнулась ему Белл: она знала, что
он хотел видеть ее счастливой.
   - Поможет нам пережить зиму, Белл.
   Она понимала, что ему нелегко это далось. Он не знал других мест,
только поэтому они и приехали сюда, и он чувствовал заранее, какое
душевное напряжение от него потребуется. Она читала на его лице -
стоицизм, с которым он переносил это ради нее. В глубине души он
чувствовал, что, прогуливаясь вдоль моря и вдыхая запах водорослей, на
самом деле совершает измену. В пансионате переговаривались те же голоса,
которые слышала Виолет. Для Виолет по побережью разносился запах
жимолости. Именно Виолет впервые сказала, что неделя под осенним солнцем
поможет им пережить зиму: он вспомнил об этом через секунду после того,
как произнес те же слова.
   - Я знаю, что мы сделаем, - сказал он, - как только вернемся домой,
купим тебе телевизор.
   - Ох, но:
   Они шли мимо маяка. Он не предлагал купить телевизор Виолет, потому что
Виолет наверняка бы сказала, что ей ни к чему еще одна забота. Он все
равно будет стоять без дела, возразила бы она, и там все равно показывают
одни глупости.
   - Ты очень добр, - вместо этого сказала Белл.
   - А, брось.
   Они подошли к маяку поближе, и в окне появился смотритель.
   - Минутку, - откликнулся тот, и пока открывал дверь, успел догадаться,
что жена человека, которую он когда-то хорошо знал, умерла. - Это очень
тяжело, - сказал он после того, как были упомянуты смерть и второй брак.
Разлили виски, и хотя об этом не было сказано ни слова, Белл
почувствовала, что три бокала подняты в ее честь. В пансионат они
возвращались под дождем; это был последний вечер их отпуска.
   - Как раз для зимы, - сказал он, когда назавтра сквозь все тот же дождь
Белл вела машину домой. - Я про телевизор.
   Его привезли и поставили возле кухни, в маленькой комнатке, которую
почему-то называли кабинетом. Там уже раньше стояло радио. А через три дня
вслед за телевизором, в доме появился маленький черный овчаренок, от
которого хотел избавиться один из фермеров потому, что пес боялся овец.
Собака стала ее, и быстро научилась откликаться на зов. Белл ее кормила.
Она приучила ее ездить с ними на машине. Она назвала собаку Мэджи, и та
быстро привыкла к этому имени.
   Но несмотря на собаку и телевизор, несмотря на все изменения в доме,
несмотря на уверенность, что любима, и на многократно повторяемые слова о
том, как она добра, ничего для Белл не изменилось. Женщина, которая так
долго держала за руку ее мужа, которая вводила его в двери домов, где он
вдыхал новую жизнь в старые пианино, продолжала существовать. Не как
надоедливое привидение или непрощающий укор, а так, словно часть ее самой
осталась в человеке, которого любила.
   Чуткий к тому, на что другие не обрашали внимания, Оуэн Дромгольд
понимал, что мучает его жену. И она это знала. Именно поэтому он сказал
тогда, что согласен бросить работу, поэтому, вопреки ощущению измены,
повез ее на их с Виолет курорт, поэтому появился телевизор и овчаренок. Он
понял, зачем она переложила плитки на кухонном полу. Поднимая за нее бокал
в обществе человека, знавшего Виолет, он делал это и для нее, и для себя.
Он гордился, когда сидел с нею в столовой приморского пансионата или в
ресторане Моли.
   Белл постоянно напоминала себе об этом. Она заставляла себя вспоминать
бутылку "Джона Джеймисона", извлеченную из шкафа на том маяке, и голоса в
курортном пансионате. Он делал для нее все, что мог, его искренняя
привязанность к ней была во всем, за что бы он ни взялся. Но Виолет
рассказала бы ему, какие листья на деревьях были за тем поворотом. Виолет
сообщила бы, что начинается прилив, или, наоборот, отлив. Белл слишком
поздно это поняла. Виолет была глазами слепца. Виолет не оставила ей
воздуха для дыхания.


 Однажды, возвращаясь от самого далекого своего клиента, у которого Белл
ни разу до того не была, он спросил:
   - Ты когда-нибудь видела такую мрачную комнату? Это, наверное, из-за
картины.
   Белл с трудом разворачивалась, собираясь проехать через ворота, которые
когда-то, тридцать лет назад, построили слишком узкими.
   - Мрачную? - переспросила Белл, выводя машину, словно по руслу реки и
стараясь протиснуться между рытвин и ухабов.
   - Мы все время думали, что наверное они специально наклеили эти темные
обои, чтобы подходили к картине.
   Белл ничего не ответила. Она вывела "воксхолл" на асфальтовую дорогу и
теперь ехала сквозь болота. Разумеется, в комнате, где стояло пианино
миссис Гренахан, она видела картину: Мадонна с младенцем, Святой Иосиф,
Святая Катерина с лилией в руке, нимбы над головами Девы и Иисуса. Картина
была написана в тускло-коричневых тонах, и еще над камином и на углу полки
стояли статуи. Миссис Гренанхан принесла им в эту маленькую
меланхолическую комнату чаю с бисквитами, говорила она при этом
полушепотом, словно боясь потревожить святое место.
   - Что еще за картина? - спросила Белл, не поворачивая головы, хотя
могла бы, потому что встречных машин не было, да и дорога шла по болотам
очень прямо.
   - Неужели ее там нет? Библейская картина, на стене.
   - Наверное, сняли.
   Белл поехала быстрее. Она сказала, что на дорогу выскочила лиса, и
стоит сейчас слева на обочине.
   - Хочешь, остановимся, и ты посмотришь?
   - Нет, нет, она уже убежала. А кто играл на пианино, дочь миссис
Гренанхан?
   - Да. И она не видела дочку уже несколько лет. Мы думали, что девочка
не показывается из-за этой картины. А что сейчас висит на стене?
   - Ничего, просто ободранные обои, - сказала Белл и добавила: - Там еще
фотография дочери над камином.
   Несколько дней спустя, когда он, вспомнив об одной из сестер Миенского
монастыря, заметил, что щеки у той красные, как спелое яблоко, Белл
сказала, что монахиня сегодня как раз была бледная, а лицо ее похудело и
осунулось.
   - Наверно, заболела, - добавила она.
   В конце концов, Белл, решительно не заботясь о том, что подумают люди,
повыдергивала во дворе цветы Виолет и засеяла клумбу травой. Она сообщила
мужу о переменах в гараже Досси: вместо "Ессо" над ним теперь красовалась
вывеска "Тексако". Она подробно описала рекламный знак Тексако: большую
красную звезду, и то, как расположены буквы в словах. Она избегала
останавливаться у гаража Досси, на случай, если ему вдруг придет в голову
спросить хозяина, что сталось с "Ессо". "Ну, я бы не сказала, что он чисто
серебряный, - заметила Белл по поводу павлина в Барнагормском имении. -
Если бы его как следует вычистили, то он, наверное, оказался бы медным."
На диванах, стоящих на лестничной площадке, появились новые покрывала с
вышитыми букетами разноцветных хризантем. "Ну нет, я бы не сказала, что он
тощий, - заметила она по поводу фотографии своего свекра.
   - Крепкое лицо, я бы сказала." У школьной учительницы, чьи зубы были
описаны когда-то как щербатые, появились во рту протезы, так что у нее
теперь весьма представительная улыбка. Время, похоже, смыло ярко-белую
краску с фасада дома МакКирдов, и он теперь скорее серый. "Незабудковые, -
сказала однажды Белл о горах, когда солнце окрасило их в этот цвет. - Тебе
трудно это представить." И никогда больше в доме настройщика пианино не
говорилось, что синева гор похожа на бледную синеву дыма.


 Оуэн Дромгольд касался пальцами стволов деревьев. Он мог сказать, чем
различаются очертания их листьев. Он мог отличить колючки дрока от
куманики. Он распознавал птиц по голосам, собак по лаю и кошек по тому,
как они терлись о его ноги. У него были буквы на могильных плитах, клавиши
органа, скрипка. Он видел красный цвет - цвет ягод на пасхальных трапезах.
Он чувствовал запах лаванды и тимьяна.
   Все это невозможно было у него отобрать. И не имело значения, что за
ночь набалдашники на кухонном буфете вдруг поменяли цвет. Неважно, что
китайский абажур, оказался с трещиной, а он об этом не знал. Какая
разница, ведь царапины появляются на том, что по сути своей призрачно, как
сон.
   Женщина, которую он выбрал когда-то себе в жены, неряшливо одевалась:
из молчания и движений воздуха - больше, чем из слов, - он теперь знал об
этом. Ее седые волосы в беспорядке болтались по плечам, а спина горбилась.
Он смотрел со стороны и видел двух старых людей, уже прошедших свой круг -
гораздо старше тех, кем они были в годы не знавшего возраста счастья. Она
не обидела бы и мухи, она была недостойна ревности - но как же трудно его
новой жене чувствовать на себе отблеск того счастья, принять вызов той
простоты. Он отдал себя двум женщинам - и не смог забрать обратно ни у
первой, ни у второй.
   Дома, в которых он настраивал пианино, превратились в свою
противоположность.
   Жемчуг на шее старой миссис Пуррил стал опаловым, бледное лицо
станционного чиновника из Килиата покрылось веснушками, дубы по дороге в
Охил были на самом деле буками. "Конечно, конечно," - поспешно соглашался
Оуэн Дромгольд, и это было справедливо, он должен был соглашаться. Белл
никогда ничего не требовала, она понимала, что любые требования разрушат
все, что создавалось. Белл победит, в конце концов, как всегда побеждает
жизнь. И это тоже было справедливо, потому что тогда, раньше, победила
Виолет, и именно ей достались лучшие годы.


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                           В ШКОЛЕ ХОРОШИЙ ДЕНЬ

  Перевела Фаина Гуревич

   Лежа в кровати, Элеонор обдумывала предстоявший день. Сначала ей
представилась мисс Уайтхед, ее лицо с крохотным, едва выступающим носиком,
широко расставленными глазами и поднятыми вверх уголками рта, из-за чего
казалось, будто она постоянно улыбается, хотя ее ученицам было хорошо
известно, что вызвать у мисс Уайтхед улыбку практически невозможно. Потом
в воображении выплыла Лиз Джонс, диковато-красивая, пухлогубая с черными
глазами и черными волосами, блестящей волной падающими к плечам. Лиз Джонс
утверждала, что в ней течет цыганская кровь, но другая девочка, Мэвис
Тэмпл, однажды заметила, что губы у Лиз Джонс на самом деле негроидные.
   - Деготь, - сказала тогда Мэвис Тэмпл. - Какой-то матрос сделал ее
маму. - Она говорила это три года назад, когда девочкам было всего
одиннадцать лет, и они учились в классе мисс Хомбер. Все тогда было
по-другому.
   Сейчас, ранним утром, Элеонор уже в который раз с сожалением вспоминала
то время. Как хорошо было в классе мисс Хомбер в их первый год
Спрингфильдской школы: они до сих пор скучали без своей учительницы,
которая успела за это время превратиться в миссис Джордж Спакстон и даже
стать матерью - мисс Хомбер была по-настоящему умна и очень красива. Мисс
Хомбер объясняла, как важно мыть каждый день все части своего тела,
включая сами знаете какие. Четверо девочек принесли на следующий день от
родителей письма с жалобами, и миссис Хомбер прочла их всему классу,
комментируя грамматические и синтаксические ошибки; после этого они стали
осторожнее в разговорах со своими мамами.
   - Не забывайте, что вы можете родить уже в тринадцать лет, -
предупреждала мисс Хомбер и добавляла, что если мальчик стесняется
покупать резинки в аптеке, он всегда может найти их в автомате, который
есть на бензоколонке в Дженте, у Порстмутской дороги, и что так всегда
поступает ее друг.
   Как хорошо было тогда - потому что Элеонор не верила, будто кому-нибудь
из мальчиков захочется этим заниматься даже в тринадцать лет, и все
девочки первой ступени соглашались, что да, отвратительно даже
представить, как какой-нибудь мальчишка полезет к тебе с этой штукой. Даже
Лиз Джонс, несмотря на то, что постоянно вертелась вокруг всех без
исключения парней квартала, и дважды ее колготки оказывались спущенными
прямо посреди спортивной площадки. В Спрингфилдской школе мальчиков не
было, и Элеонор считала, что это хорошо - они всегда казались ей слишком
грубыми.
   Но несмотря на физическое отсутствие мальчишки каким-то образом
проникали к ним в школу и постепенно, пока Элеонор переходила из класса в
класс, превращались в главную тему разговоров. Когда им исполнилось
тринадцать, и они учились в классе мисс Крофт, Лиз Джонс призналась, что
несколько дней назад в одиннадцать часов вечера в дальнем углу спортивной
площадки она дала мальчику по имени Гарет Свэйлес. Они проделали это стоя,
отчиталась она, прислонившись к забору, огораживающему площадку. Еще она
сказала, что это было что-то фантастическое.
   Сейчас, лежа в кровати, Элеонор вспоминала, с каким выражением лица Лиз
Джонс произносила эти слова, и как через несколько месяцев сказала, что
мальчик по имени Рого Полини в два раза лучше Гарета Свэйлеса, а еще
некоторое время спустя - что по сравнению с Тичем Айлингом Рого Полини
просто смешон. Другая девочка, Сюзи Крамм, сказала, что Рого Полини
никогда не нравилась Лиз Джонс, потому что Лиз Джонс все время извивалась,
щипалась и выводила этим его из себя. Как раз незадолго до того Рого
Полини сделал Сюзи Крамм.
   К тому времени, когда они добрались до второй ступени, у них стало
модным хоть раз с кем-нибудь перепихнуться, и большинство девочек, даже
тихоня Мэвис Тэмпл, не избежали этой участи. Многим оказалось достаточно
одной попытки, и они не стремились ее повторить, на что Лиз Джонс
заявляла, что это все потому, что им достался кто-нибудь вроде Гарета
Свэйлеса, который в этом деле ничем не лучше дохлой лошади. Элеонор ни с
кем еще не перепихивалась, и не видела в том нужды, будь то Гарет Свэйлес
или кто другой. Некоторые из девочек жаловались, что им было очень больно,
и она знала, что будет чувствовать то же самое. Еще она слышала, что даже
если Гарет Свэйлес, или кто там еще, и не поленится сходить к автомату на
бензоколонке, резинки часто рвутся - неприятность, за которой следовали
несколько недель непрерывных волнений. Такая судьба, она была уверена,
ждет и ее.
   - Элеонор у нас целочка, - изо дня в день твердила Лиз Джонс. - Такая
же целочка, как бедняжка Уайтхед. - Лиз Джонс не надоедало повторять одно
и то же, она ненавидела Элеонор, потому что у той всегда находилось, что
ей ответить. Лиз Джонс уверяла, что, когда Элеонор вырастет, она
превратится точно в такую же мисс Уайтхед, которая, по заверениям Лиз
Джонс, шарахается от мужчин. У мисс Уайтхед росли волосы на верхней губе и
на подбородке, и она не считала нужным с ними бороться. Дыхание ее часто
становилось несвежим, и это было неприятно, если, объясняя что-то, она
наклонялась слишком низко.
   Элеонор терпеть не могла, когда ее сравнивали с мисс Уайтхед, и тем не
менее понимала, особенно в такие вот утренние минуты, что в насмешках Лиз
Джонс есть доля истины.
   - Элеонор у нас ждет мистера Идеала, - говорила Лиз Джонс. - Уайтхед
вот так и прождала. - У мисс Уайтхед, утверждала Лиз Джонс, никогда не
было мужчины, потому что она никогда не решалась отдаться полностью, а в
наше время девушки должны быть чувственными и уступать природе. Все
соглашались, что, наверно, так оно и есть, потому что, вне всякого
сомнения, мисс Уайтхед в молодости была очень хорошенькой. - С тобой будет
то же самое, - говорила Лиз Джонс, - у тебя вырастут волосы на лице, будет
болеть живот и пахнуть изо рта. Ну, и нервные расстройства, понятное дело.
   Элеонор обвела глазами свою тесную комнату, переведя взгляд с розовой
стены на развешенную на спинке стула серо-сиреневую школьную форму. В
комнате находился еще плюшевый мишка, которого ей подарили в три года,
проигрыватель, пластинки "Нью Сикерс", "Пайонирс", Дайаны Росс и их же
фотографии. Это ужасно, в своей обычной рассеянной манере заметила как-то
мать, что ее дочь тратит деньги на такую ерунду, но Элеонор объяснила, что
во-первых, вся Спрингфильдская школа делает то же самое, а во-вторых, она
не считает это ерундой и пустой тратой денег.
   - Ты уже проснулась? - услышала Элеонор голос матери и ответила, что
да, проснулась. Она поднялась с кровати и оглядела себя в зеркало. На ней
была белая в сиреневый цветочек ночная рубашка. Волосы у Элеонор были
каштанового оттенка, а лицо - продолговатым и тонким, без веснушек и
прыщиков, как у многих ее подружек в Спрингфильдской школе. Красота ее
была мягкой и неброской, и, разглядывая себя в зеркало, Элеонор подумала,
что Лиз Джонс определенно права в своих инсинуациях: такая красота может
исчезнуть в считанные месяцы. На подбородке и верхней губе появятся
волосы, сначала тонкие и незаметные, потом грубые и жесткие. "У вас
зрение, милая," - озабоченно вздохнет окулист и скажет, что ей нужно
носить очки. Зубы потеряют белизну. Появится перхоть.
   Элеонор стянула через голову ночную рубашку и оглядела свое голое тело.
Она не считала себя красавицей, но знала, что груди и бедра у нее вполне
подходящего размера, а руки и ноги тоже вполне пропорциональной длины и
формы. Она оделась и вышла в кухню, где отец в это время заваривал чай, а
мать читала "Дэйли Экспресс". Отец всю ночь бодрствовал. Обычно он спал
днем, поскольку работал швейцаром в ночном клубе под названием "Дэйзи"
недалеко от Шефердского рынка.
   Когда-то ее отец был борцом, но в 1961 году дрался с каким-то японцем,
упал спиной на ринг, повредил позвоночник и не смог больше выступать.
Работа в ночном клубе позволяла ему, как он заявлял, видеть те же милые
мордашки, к которым он уже привык. Ему нравится смотреть на знакомые лица,
рассказывал он, в те моменты, когда их обладатели входят или выходят из
"Дэйзи" - те самые, что окружали когда-то ринг. Когда он заводил эти
разговоры, Элеонор всегда чувствовала себя не в своей тарелке и не
особенно ему верила.
   - Сегодня опять солнце, - сказал он сейчас, ставя чайную чашку на
пластиковую поверхность стола. - Конца не видно этой жаре.
   Отец был крупный краснолицый мужчина, на правом ухе у него
отсутствовала мочка.
   Он располнел после того, как покинул ринг, и, несмотря на то, что
двигался медленно, словно компенсируя годы непрерывных прыжков по
обтянутой канатом площадке, был по-прежнему силен - очень полезное
качество в случае непредвиденных осложнений в ночном клубе.
   Элеонор насыпала в тарелку овсяных хлопьев, добавила молока и сахара.
   - У нас в клубе была этой ночью очень симпатичная девушка, Элеонор, -
сказал отец. - Миа Фарроу.
   Разговоры за завтраком у них были всегда одними и теми же. Принцесса
Маргарет пожала ему руку, Энтони Армстронг-Джонс сфотографировал его для
книги о Лондоне, которую как раз сейчас пишет. Клуб регулярно навещал то
Бартонс, то Рекс Харрисон, а то и канадский премьер-министр, когда
приезжал в Лондон с визитом.
   Имена знаменитостей отец произносил с особым выражением лица: глаза
прищуривались, почти полностью прятались в красных складках, и этими
крохотными бусинками он не мигая смотрел на Элеонор, словно проверял, не
сомневается ли она в том, что он держал за руку принцессу Маргарет или
разговаривал с Энтони Армстронг-Джонсом.
   - Воплощение невинности, - проговорил он. - Просто воплощение
невинности, Элеонор. "Добрый вечер, мисс Фарроу", - сказал я, а она
повернула чуть-чуть головку и сказала, чтобы я называл ее просто Миа.
   Элеонор кивнула. Мать не отрывалась от "Дэйли Экспресс", водя глазами
по строчкам и изредка шевеля губами. Лиз Джонс, хотелось сказать Элеонор.
Вы не могли бы пожаловаться в школу на Лиз Джонс? Ей хотелось рассказать
им о моде, которая появилась у них во второй ступени, о мисс Уайтхед и о
том, что все боятся Лиз Джонс. Она представила, как произносит эти слова,
и как они несутся через кухонный стол к отцу, все еще одетому в форму
швейцара, и к матери, которая не сразу их услышит. Отец смутится, а сама
она покраснеет от стыда.
   Потом он отвернется - как в тот раз, когда ей пришлось просить денег на
гигиенические принадлежности.
   - Прекрасные маленькие ручки, - сказал он, - как у ребенка, Элеонор.
Просто кукольные. Она дотронулась до меня пальчиками.
   - Кто? - Мать неожиданно встрепенулась и подняла глаза от газеты. - А?
   - Миа Фарроу, - ответил отец. - Она была вчера в "Дэйзи". Красотка.
Такое красивенькое личико.
   - Ах, эта, из Пэйтона, - сказала мать, и отец утвердительно кивнул.
   Мать носила очки в тяжелой украшенной камнями оправе. Камни были
простыми стекляшками, но сверкали, особенно на солнце, точно так же, как,
по представлению Элеонор, должны сверкать бриллианты. Мать постоянно
курила, а волосы красила в черный цвет. Она была очень худой, кости у нее
торчали в суставах так, что, казалось, вот-вот прорвут туго натянутую
анемичную кожу. По мнению Элеонор, она была несчастлива, а однажды ей
приснилось, что мать превратилась в толстушку, и что замужем она не за ее
отцом, а за хозяином овощной лавки.
   Мать всегда выходила завтракать в ночной рубашке с наброшенным поверх
выцветшим халатом, белые, как бумага, колени торчали наружу, а на ногах
болтались стоптанные шлепанцы. После завтрака, Элеонор знала, она вернется
с отцом в постель, уступая ему, как уступала всю жизнь и во всем. Во время
школьных каникул, по субботам и воскресеньям, когда Элеонор оставалась
дома, мать так же уступала ему, и из спальни тогда доносились точно те же
звуки, которые он издавал когда-то на ринге. Жеребец - такое у него в то
время было прозвище.
   Мать была тенью. Элеонор часто думала, что выйди мать замуж за хозяина
овощной лавки или за любого другого мужчину кроме того, которого она
когда-то выбрала, все было бы иначе: было бы много детей, была бы
нормальной приличной женщиной с приличным количеством мяса на костях -
женщиной, а не тенью. То, кем она была сейчас, невозможно было
воспринимать всерьез. Она сидела в кухне в ночной сорочке, ожидая, пока
человек, чьей женой она оказалась, не встанет и не направится в спальню, -
чтобы послушно последовать за ним. Потом, пока он будет отсыпаться, она
наведет порядок в кухне и вымоет посуду. Она пойдет за продуктами в
супермаркет "Экспресс Дэйри", и будет рассыпать сигаретный пепел на
железные банки с супом или горохом, или на пакеты с нарезанным беконом, а
в половине двенадцатого сядет за стойку полуподвального бара на углу улицы
Нортхамберленд и выпьет там один или два стакана разбавленного джина.
   - Послушайте, - сказала мать своим скрипучим голосом. Потом прочитала
вслух заметку о пятидесятипятилетней женщине, мисс Маргарэт Сагден,
которая два дня и три ночи просидела заваленная в ванне и не могда
выбраться наружу. - Наконец, - прочла мать, - два крепких полицейских,
старательно отводя глаза в сторону, вытащили ее из ванны. Это заняло у них
полчаса, потому что мисс Сагден сидела в окружении шестнадцати каменных
блоков и не могла сдвинуться с места.
   Отец засмеялся. Мать затушила в блюдце сигарету и закурила новую. Мать
обычно ничего не ела за завтраком. Она выпивала три чашки чая и выкуривала
столько же сигарет. Он же любил плотный завтрак: яйца, бекон, жареный
хлеб, иногда мясо.
   - Самое долгое купание в истории, - сказала мать, цитируя "Дэйли
Экспресс". Отец опять засмеялся.
   Элеонор поднялась, собрала тарелку, из которой ела хлопья, чашку,
блюдце и отнесла все это в раковину. Прополоскала посуду горячей водой и
поставила на красную пластиковую решетку сушиться. Мать очень любила
читать изумленным тоном газетные заметки о невероятных событиях,
приключившихся с людьми и животными, но никогда при этом особо ими не
интересовалась. Какая-то ее часть была разбита вдребезги.
   Она сказала родителям до свиданья. Мать, как обычно, поцеловала ее на
прощание.
   Отец, подмигнув, сказал, чтобы не получала плохих оценок - напутствие,
такое же постоянное и механическое, как поцелуй матери.
   - Сегодня опять нетбол? - спросила мать, не поднимая глаз от газеты.
Сегодня нету нетбола, объяснила Элеонор как обычно, и это означало на их
языке, что она придет домой вовремя, не задерживаясь.
   Она вышла из квартиры и спустилась на три пролета по бетонной лестнице.
Прошла мимо гаражей и спортивной площадки, где лишилась невинности Лиз
Джонс.
   - Доброе утро, Элеонор, - окликнула ее женщина, ирландка по имени
миссис Рорк. - Отличный сегодня день, правда?
   Элеонор улыбнулась. Хорошая погода, сказала она. Миссис Рорк была
пухлой чувствительной женщиной средних лет и матерью восьми детей. В
квартале ходили разговоры, что она на самом деле не слишком строгого
нрава, и что одного из своих сыновей, кожа которого была необычно смуглой,
прижила от железнодорожного грузчика из Западной Индии. Остальные дети
миссис Рорк тоже оказались под подозрением, а девочку по имени Долли,
ровесницу Элеонор, молва записала в дочки отцу Сюзи Крамм. В том сне,
когда мать Элеонор привиделась ей полной, а не худой, она каким-то образом
превращалась в миссис Рорк, потому что несмотря ни на что, миссис Рорк
была счастливой женщиной. И муж ее производил впечатление счастливого
человека, как и все дети Рорков, неважно от кого они появились на свет.
Они регулярно всей семьей появлялись на мессах, и даже если миссис Рорк
уступала иногда домогательствам отца Сюзи Крамм или еще кого, это не
выглядело той тяжкой повинностью, в которую превратились для матери
Элеонор уступки отцу.
   Все последние годы с тех пор, как Лиз Джонс впервые посвятила ее в
некоторые жизненные подробности, Элеонор не переставала удивляться, как
по-разному действуют на нее одни и те же факты - в зависимости от того, к
кому они относятся. Она совершенно спокойно выслушивала рассказы о
приключениях миссис Рорк и тут же их забывала, но когда Долли Рорк месяц
назад сказала, что дала Рого Полини, Элеонор ее признание потрясло,
несмотря на то, что она не пыталась вообразить подробности, как не
представляла подробностей и того, что происходило после каждого завтрака в
родительской спальне. Миссис Рорк ее не касалась, она была чем-то
посторонним, как те люди, о которых мать читала в "Дэйли Экспресс", или
знаменитости, про которых врал каждое утро отец; ей не было дела до миссис
Рорк, в отличие от Долли Рорк и Рого Полини, потому что Долли Рорк и Рого
Полини были ближе, они были почти то же самое, что Элеонор, ее поколение.
И родители касались ее, тоже потому что были ближе. Невозможно думать о
Долли Рорк и Рого Полини или о родителях и отделаться при этом от разных
мыслей.
   Она прошла мимо закусочной, булочной Лена Париса, химчистки,
супермаркета "Экспресс Дэйри", газетного киоска и почты. Девочки в
серо-сиреневой форме Спрингфильдской школы толпой высыпали из автобуса.
Какой-то парень просвистел ей вслед.
   - Привет, Элеонор, - окликнул ее Гарет Свэйлес. Его рука дружески легла
ей на плечо, потом соскользнула вниз и быстро, словно случайно, потерлась
о ягодицы.


 В мясной лавке Гримса новый мальчик, - написала Лиз Джонс на клочке
бумаги. Он вообще не из нашего квартала. Она сложила записку и вывела
сверху имя Элеонор.
   Потом отправила ее по рядам.
   - Je l'ai vu qui transvaillait dans la cour, - сказала мисс Уайтхед.
   Я видела его у Гримса, написала Элеонор. Похож на рыбу. Она отправила
записку обратно, Лиз Джонс прочитала и показала соседке по парте, Тельме
Джозеф. Типично для Элеонор, приписала она внизу, и Тельма Джозеф тихонько
хихикнула.
   - Un anglais qui passait sea vacances en France, - сказала мисс Уайтхед.
   Мисс Уайтхед жила в Эшере, в маленькой однокомнатной квартирке.
Некоторые из девочек бывали у нее дома и потом подробно описывали жилище
мисс Уайтхед. Оно оказалось очень чистым, аккуратным и удобным. Оконные
рамы там сияют белизной, а занавески с оборками висят очень близко к
идеально прозрачным стеклам. Камин выложен тонкой керамикой с орнаментом
из кудрявых овечек и петушков, рядом аккуратно расставлены щетки. На стене
тикают часы, а сверху над камином, - который мисс Уайтхед, кстати, никогда
не зажигала, - ваза с сухими цветами.
   Кровать ее стоит в специальной нише, словно бы вообще не в комнате,
вернее даже не кровать, а узкая кушетка застеленная цветным ситцевым
покрывалом.
   - Le pecheur, - сказала мисс Уайтхед, - 'est un homme qui: Элеонор?
   - Peche?
   - Tres bien. Et la blsnchisseuse une femme qui:?
   - Lave le linge.
   Лиз Джонс говорила, что не представляет, как это мисс Уайтхед никогда
не чувствовала на себе мужские руки. Гарет Свэйлес хочет ею заняться,
написала она как-то раз в одной из записок, которые постоянно рассылала по
классу.
   Представляете: Свэйлес в постели с Уайтхед!
   - La mere n'aime pas le fromage, - сказала мисс Уайтхед, а Лиз Джонс
отправила Элеонор очередную записку. Нового мальчика у Гримса зовут Дэнни
Прайс, - гласила она. Он тебя хочет.
   - Элеонор, - сказала мисс Уайтхед.
   Она подняла глаза от идеально круглых букв Лиз Джонс. В эту минуту отец
в родительской спальне издает те же самые звуки, которые слышали от него
на борцовском ринге. Мать лежит рядом. Однажды, когда Элеонор была
маленькой, она случайно заскочила к ним в спальню и увидела отца,
стоявшего в полный рост без одежды. Мать тогда, чтобы прикрыть собственную
наготу, поспешно натянула на себя простыню.
   - Почему ты пишешь на уроке записки, Элеонор?
   - Она не писала, мисс Уайтхед, - сказала Лиз Джонс. - Это я ей послала.
   - Благодарю, Элизабет. Элеонор?
   - Извините, мисс Уайтхед.
   - Ты писала записку, Элеонор?
   - Нет, я:
   - Я послала ей записку, мисс Уайтхед. Это наше личное дело.
   - В моем классе не может быть личных дел, Элизабет. Дай мне записку,
Элеонор.
   Лиз Джонс ухмыльнулась. Элеонор знала, что именно этого она и
добивалась. Мисс Уайтхед прочтет сейчас записку всему классу, на что имеет
полное право, поскольку она попала ей в руки.
   - Нового мальчика у Гримса зовут Дэнни Прайс, - сказала мисс Уайтхед. -
Он тебя хочет.
   Класс сдавленно засмеялся - головы девочек были опущены к крышкам парт.
   - Он хочет вступить с Элеонор в сексуальные отношения, - объяснила Лиз
Джонс, ухмыляясь уже открыто. - Элеонор у нас:
   - Спасибо, Элизабет. Будущее время, Элизабет: s'asseoir.
   Слова скрежетали на весь класс. Голос у нее тоже стал таким неприятным,
подумала Элеонор, потому что она не позволяла никому себя любить. По ночам
мисс Уайтхед, наверное, плачет в своей однокомнатной квартирке, вспоминая
наглые выходки Лиз Джонс. Когда прозвенит звонок, она накажет Лиз Джонс
обычным своми способом. Она громко назовет ее по имени, и, пока другие
девочки будут на перемене, заставит десять раз переписать отрывок из
какого-нибудь стихотворения, после чего объяснит, словно маленькому
ребенку, что записки и разговоры на темы секса в ее классе недопустимы.
Она сделает вид, что не верит, будто мальчик из магазина Гримса
действительно говорил то, что утверждала Лиз Джонс. Она предпочтет думать,
что все это пустые фантазии, и что ни одну из девочек Спрингфильдской
школы не лишали невинности ни на спортплощадке, ни где-то еще. Мисс
Уайтхед легко, думала Элеонор, она всегда может спрятаться в своей
однокомнатной квартирке в Эшере.


 - Это все из-за тебя, сука, - процедила Лиз Джонс, когда уже все
кончилось, и они встретились в туалете. - Если бы ты не была такой дурой и
святошей:
   - Ради Бога, заткни свой рот! - воскликнула Элеонор.
   - У Дэнни Прайса для тебя приготовлены целых девять дюймов.
   - Мне не нужны его чертовы дюймы. Мне вообще ничего от него не надо.
   - Ты просто фригидная. Чем тебе плох Денни Прайс?
   - Мордой. Судя по ней, у него не в порядке голова.
   - Нет, вы только послушайте! - вскричала Лиз Джонс, и собравшиеся
вокруг них девочки захихикали. - Зачем тебе его голова? Он же не головой
будет тебя: - Не договорив, она громко засмеялась, и девочки вокруг
засмеялись тоже, даже те из них, кому только что не было дела до Лиз Джонс.
   - Ты скоро превратишься во вторую Уайтхед, - сказала Лиз Джонс, - и
будешь сидеть в таком же Эшере. - А характер, - добавила она, - у Элеонор
уже стал таким же мерзким, как у Уайтхед. И походка: все старые девы ходят
одинаково, потому что вечно боятся, как бы мужчины не схватили их за
высохшую задницу.
   Пройдя сквозь плотную толпу девочек других классов, Элеонор вышла из
туалета.
   - Лиз Джонс просто мелкая блядь, - прошептала Элен Рэйд, а другая
девочка, Джоан Моте, рыжеволосая, с едва заметными прыщиками на лице,
согласно кивнула. Но Лиз Джонс их не слышала. Лиз Джонс продолжала
смеяться, прислонившись к раковине умывальника и не выпуская изо рта
сигарету.


 В этот день на ланч в Спрингфильдской школе давали тушеное мясо с
картошкой и морковью, а на десерт - взбитые сливки с клубникой и шоколадом.
   - Не обращай внимания, - сказала Сюзи Крамм Элеонор. - Такими темпами
Лиз Джонс скоро поймает сифилис.
   - Расскажи, как это, Сюзи, - попросила Элеонор.
   - Сифилис? Просто гниют ткани. У женщин вообще сначала ничего не
заметно. А у них весь инструмент покрывается пятнами, потом:
   - Нет, как это, когда тебя:
   - В кайф. Клево, на самом деле. Но не так, как Джонс. Чего бросаться на
каждую палку.
   Они зачерпывали сливки чайными ложечками и втягивали их сквозь зубы в
рот.
   - В кайф, - повторила Сюзи Крамм, когда они доели. - Бывает еще как в
кайф.
   Элеонор кивнула. Ей хотелось возразить, что она бы лучше подождала
брачной ночи, но она знала, что стоит ей это сказать - и она тут же
потеряет расположение Сюзи Крамм. Элеонор хотелось, чтобы это было чем-то
особенным, а не той скучной процедурой, когда женщина покорно ждет, пока
мужчина снимет с себя одежду, и не неуклюжим ощупыванием в темноте
спортплощадки или за газетным киоском, где сделали недавно Элен Рейд.
   - Мой папаня говорит, что отлупит любого пацана, если он только до меня
дотронется, - сказала Сюзи Крамм - У Джонс отец говорил то же самое.
   - Он трахался с миссис Рорк. Папаша Джонс.
   - Кто только не трахался с миссис Рорк. - Ей вдруг захотелось выложить
всю правду: сказать, что отец Сюзи Крамм тоже сделал миссис Рорк, и что
Долли Рорк на самом деле сестра Сюзи.
   - У тебя усы пробиваются, - это Лиз Джонс появилась у них за спиной и
прошептала Элеонор в ухо.


 Вторая половина дня, пока отец Элеонор мирно спал у себя в квартире,
прошла в Спрингфильдской школе без инцидентов. Он спал, и ему снилось, что
он снова на ринге. Он чувствовал коленями ребра Эдди Родригеса, а толпа
подзадоривала его и призывала покончить, наконец, с Эдди Родригесом одним
ударом. В двух ярдах от него, на кухне, мать Элеонор готовила обед. Она
резала на куски треску и тонко строгала картошку. В половине седьмого,
прежде чем сесть смотреть телевизор, он любил съесть что-нибудь жареное.
Ей самой нравилась рыба с картошкой и консервированной фасолью, хлеб с
маслом и абрикосовым джемом, датские пирожные с чаем или грушевый компот.
Она покупала грушевый компот в супермаркете "Экспресс Дэйри": они любили
есть его со сливками. Скоро она закончит стряпню, потом погладит утюгом
его форму и выведет пятна. Она вспомнила, что сегодня вечером по
телевизору очередная серия "Перекрестка", и попыталась угадать, что там
произойдет.
   - Напоминаю всем, что во вторник в школе будет фотограф, - сказала мисс
Уайтхед.
   - Чистые белые блузки, пожалуйста.
   Все будут там: Элеонор, Лиз Джонс, Сюзи Крамм, Элен Рейд, Джоан Моте,
Мэвис Тэмпл и другие: сорок улыбающихся лиц, а крайняя в среднем ряду -
мисс Уайтхед.
   Если не потеряется, фотография останется у них навсегда, как память о
Спрингфильдской школе. - А это кто с кривыми ногами? - спросил отец три
года назад, показывая на мисс Хомбер.
   - Те, кто во вторник будут плохо одеты, - сказала мисс Уайтхед, - не
попадут на фотографию.
   Прозвенел звонок, сообщая о конце уроков.
   - Лучше бы твои уродские штаны туда не попали, - сказала Лиз Джонс, как
только мисс Уайтхед вышла из класса.
   Девочки подхватывали портфели и по двое-трое выходили из школы.
   - Пошли вместе, - предложила Сюзи Крамм Элеонор, и они вдвоем вышли из
класса. - Во, пекло! - отметила Сюзи Крамм уже на улице.
   Они медленно шли мимо бетонных зданий: страховая компания "Орлиная
Звезда", банк "Барклай", строительная ассоциация "Галифакс". Все окна были
распахнуты, а воздух казался сухим, как мел. Две девочки, шедшие впереди,
сняли было туфли, но почувствовав, что асфальт слишком горячий,
остановились обуться. Они натягивали башмаки, прислонившись спинами друг к
другу. Женщинам с колясками пришлось их объехать, что они и сделали с
нескрываемым раздражением.
   - Я хочу устроиться в "Саксон", - сказала Сюзи Крамм. - Только бы
быстрее свалить из этой долбаной школы.
   Микроавтобус с рекламой "Ивнинг Стэндард" свернул прямо перед
тролейбусом, тот резко затормозил, и дуги отлетели от проводов. Шофер в
кабине тролейбуса сложил из пальцев фигуру, показывающую все, что он
думает о водителе микроавтобуса.
   - Они продают классные ботинки, - сказала Сюзи Крамм, - если у них
работать, можно брать за полцены.
   Элеонор представила длинные приготовления к ужину и пробуждение отца.
Он встанет, потом будет долго бриться, стоя в ванной в одном белье со
съехавшими с плеч лямками майки и полурасстегнутой ширинкой. Мать,
наверное, целые годы провела за готовкой, отрываясь лишь для того, чтобы
привести в порядок его форму. Он так и не смог смириться с тем, что не
выступает больше на ринге.
   - А ты что собираешься делать, Элеонор?
   Она покачала головой. Она не знала, что собирается делать. Больше всего
ей хотелось уехать подальше от их квартала и Спрингфильдской школы. Она
иногда представляла, как работает в страховой компании "Орлиная Звезда",
но сейчас это было неважно. Сейчас важно было только то, что перевалил
через середину еще один день, день ничем не отличающийся от других, кроме,
разве что, жары. Она придет домой, где находятся оба ее родителя, но перед
глазами все так же будет стоять лицо мисс Уайтхед, а в ушах звенеть голос
Лиз Джонс. Она сделает уроки, потом будет "Перекресток" по телевизору,
потом жареная картошка, потом мытье посуды, потом опять телевизор, потом
он уйдет, заметив в дверях, что ей пора спать. "До завтра," - скажет он, и
вскоре после этого они с матерью разойдутся по кроватям, и она будет
лежать и думать о белой фате и церкви, и о красивом нежном человеке,
который ее полюбит и будет счастлив оттого, что она сберегла для него свою
девственность. Осенью, когда листья на деревьях станут желто-коричневыми,
она поселится в маленькой двухкомнатной квартирке. Она будет лететь в
самолете компании "Эр Франс" или "Британик", и все время человек с тонкими
мягкими пальцами будет держать ее руку в своей. А потом она вернется в
квартирку, где шторы на окнах цвета лаванды, такие же, как стены, где
будет потрескивать камин, на деревянном полу - лежать ковер, а телефон -
бледно-голубого цвета.
   - Ты чего? - спросила Сюзи Крам.
   - Ничего.
   Они прошли мимо булочной Лена Париса, мимо химчистки, мимо супермаркета
"Экспресс Дэйри", газетного киоска и почты.
   - Вон этот чувак, - сказала Сюзи Крамм. - Дэнни Прайс.
   Голова Дэнни Прайса как-то неестественно сидела на шее, все время
наклоняясь в сторону. Волосы у него были рыжие и длинные, так что мелкое
лицо среди них терялось. У него были карие глаза и толстые вывернутые губы.
   - Привет, - сказал он.
   Сюзи Крамм хихикнула.
   - Подымим? - предложил он, протягивая пачку "Анкора". - Закуривайте,
девочки.
   Сюзи Крамм опять хихикнула и вдруг осеклась.
   - Ой, бля! - воскликнула она, не успев дотянуться до сигареты. Через
плечо Денни Прайса она смотрела на мужчину в синем комбинезоне. Мужчина,
заметивший ее в эту же минуту, резко мотнул головой, приказывая подойти.
   - Вляпалась, - пробормотала она, потом улыбнулась и подчинилась.
   - Это ее отец, - сказал Дэнни Прайс, довольный, что Сюзи Крамм ушла. -
Закуривай, Элеонор.
   Она покачала головой и двинулась по тротуару. Он зашагал рядом.
   - Я знаю, как тебя зовут, - заговорил он. - Лиз Джонс сказала.
   - Да.
   - Меня зовут Дэнни Прайс. Я работаю у Гримса.
   - Да.
   - А ты учишься в Спрингфилдской школе.
   - Да.
   Она почувствовала, как его пальцы сжали ей руку повыше локтя.
   - Давай погуляем, - сказал он. - Пошли к реке.
   Она снова покачала головой, но потом неожиданно согласилась - ей вдруг
стало все безразлично. Что плохого в том, чтобы прогуляться к реке с
мальчиком из лавки Гримса? Она перевела взгляд на пальцы, все еще
сжимавшие ее руку. Весь день они возились с мясом; ногти были обломаны, а
кожа вокруг покраснела. Ну не глупо ли, как в дурацкую рекламу, верить в
то, что будет когда-нибудь свадьба с белой фатой и церковью, "Эр Франс"
или "Британик".
   - Доедем до моста на автобусе, - сказал он. - На тридцать седьмом.
   Он взял билеты и сел рядом, придвигаясь и протягивая сигареты. Она
взяла одну, и он достал зажигалку. Глаза у него лисьи, подумала она, и в
них - желание.
   - Я заметил тебя еще неделю назад, - сказал он.
   Они шли по тропе вдоль реки, удаляясь от моста. Он обнял ее рукой за
талию и принялся теребить одежду, пытаясь добраться до тела.
   - Давай посидим, - сказал он.
   Они опустились на траву; внизу плыли баржи и переругивались мальчишки.
Вдалеке, на мосту, он которого они отошли на приличное расстояние, слышен
был шум машин.
   - Господи, - сказал он, - у тебя фантастические груди.
   Руки его были как раз на них, и толкали ее на траву. Она чувствовала на
своем лице его губы, зубы, язык и слюну. Одна рука двинулась по ее телу
вниз. Элеонор почувствовала, как она забирается под юбку, ползает по голой
коже бедер и живота. Рука была, как живая, словно крыса, которая собралась
ее укусить, а пока примеривалась и тыкалась носом. Никого вокруг не было;
он пробормотал тонким срывающимся голосом:
   - Сними трусы.
   Она оттолкнула его, и он сначала решил, что ей нужен перерыв, чтобы
снять кое-что из одежды. Вместо этого она вскочила и побежала назад по
тропе, заливаясь слезами и повторяя про себя, что если он ее догонит, она
будет отбиваться портфелем.
   Но он не стал ее догонять, и когда Элеонор, наконец, оглянулась, то
увидела, что он лежит там, где она его оставила, вытянувшись на траве,
словно раненый.


 Отец размышлял о том, кто сегодня вечером может появиться в "Дэйзи".
Например, принцесса Маргарет. Принцесса Маргарет точно видела его на
ринге, или, если это была не принцесса Маргарет, то кто-то очень на нее
похожий. Еще могут появиться Бартонсы; о Бартонсах никогда нельзя сказать
заранее, придут они или нет.
   Мать поставила перед ним тарелку с жареной рыбой, картошкой и фасолью.
Она никогда не прислушивалась к его рассуждениям о ночном клубе, потому
что в голове в это время еще крутилось то, что происходило недавно в
"Перекрестке". Не загасив, она положила сигарету на блюдце. Еще она
вспоминала газетную заметку, которую читала утром.
   Завтра будет еще хуже, думала Элеонор. В эту самую минуту Дэнни Прайс
сообщает Лиз Джонс своими вывернутыми губами, что Элеонор уже почти дала
ему, а потом вдруг испугалась. Я ходила сегодня с мальчиком на реку,
хотелось сказать ей. Я хотела, чтобы он меня сделал, потому что во второй
ступени это модно. Я устала от насмешек Лиз Джонс. Она могла бы положить
вилку с куском трески на тарелку, опустить глаза и только потом сказать
все это. Тогда бы она не увидела смущенное изумление на лице отца, как в
тот раз, когда она попросила денег на гигиенические принадлежности. Мать
сначала не услышит, но она будет повторять все громче и громче, пока до
нее не дойдет. Она прокричит на всю квартиру, что ей противно думать о
том, как отец снимает каждое утро форменную одежду, или как Рого Полини
делает Долли Рорк. И как было противно, когда Дэнни Прайс велел ей снять
трусы.
   - Поразительная женщина, - сказала мать. - Представляете, два дня
просидеть заваленной в ванне.
   Отец засмеялся. Это наверняка преувеличено, сказал он: как можно верить
всему, что читаешь в газетах.
   - Поразительно, - пробормотала мать.
   Ее мать попала в ловушку, когда вышла за него замуж, она получает от
него деньги на хозяйство, из которых можно сэкономить на ежедневный стакан
джина. Он и сам в ловушке, Жеребец с поломанной спиной, облачающийся
каждый вечер в форму швейцара. Он сломал мать, потому что раньше сломали
его. Какое же им может быть дело до того, что она устала от насмешек, что
ей нужен совет и утешение.
   Им нечего будет ей сказать, даже если она поможет им и объяснит, что
все понимает, что нет на свете человека с мягкими тонкими пальцами,
который уведет ее с собой, когда листья на лондонских деревьях будут
желто-коричневыми, а есть только вывернутые губы Дэнни Прайса и запах
мяса, его окружающий, и отец Сюзи Крамм, который сделал миссис Рорк, и
отец Лиз Джонс - то же самое, и железнодорожный грузчик из Западной Индии,
и сама миссис Рорк, который ни до чего нет дела. Они не поймут, когда она
скажет, что лишь мисс Уайтхед смогла отгородиться от всего этого одинокими
ночами в своей эшерской комнате, где все аккуратно и чисто. Лучше быть
мисс Уайтхед, чем расплатой за поломанную мужскую спину. Мисс Уайтхед в
своей сияющей белизной комнате притворяется лучше, чем они здесь. Мисс
Уайтхед, одинокая и недоступная, потому что смогла добровольно отказаться
от того, что не хотела принимать, когда поняла и приняла, что нет на свете
мистера Идеала.
   - В школе был хороший день? - неожиданно спросила мать в своей обычной
рассеянной манере, словно вспомнив о некой обязанности.
   Элеонор подняла глаза от рыбы и как будто заново увидела их обоих. Она
заставила себя улыбнуться и пожалела их, потому что они попали в ловушку
друг к другу, и потому что им уже слишком поздно прятаться в комнате, где
все чисто.







   Я видела, как он идет через двор (фр.).
   Англичанин, проводящий морские каникулы во Франции (фр.).
   Грешник: это человек, который: (фр.).
   Грешит? (фр.)
   Очень хорошо. Прачка - это женщина, которая: (фр.)
   Стирает белье (фр.)
   Мама не любит сыр (фр.)
   садиться (фр.)


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                           Внизу у Фитцджеральда

 Перевела Фаина Гуревич





   Отец будет не торопясь выковыривать из раковин устриц. Сесилия -
рассказывать о школе, братьях и, конечно, о матери, потому что не
вспомнить о ней просто невозможно. Попадется на язык и Ронан, но отец
всегда нормально относился к ее отчиму, так что это не вызовет неловкости.
   - По-моему, устрицы сегодня удались, - заметит, как обычно, официант
Том, перед тем как поставить перед отцом Сесилии вторую пинту портера.
   - Замечательно, Том, - незамедлительно ответит отец, и тогда Том
спросит у Сесилии, как ей понравился стэйк, и не пережарена ли картошка.
Потом он произнесет кличку одной из скаковых лошадей, а отец,
неодобрительно вздохнув и задумчиво поджав губы, сообщит, что он думает по
ее поводу.
   Встречи в устричном баре Фитцджеральда - нижний этаж углового здания -
прошли через все детство Сесилии, как нанизанные через равные промежутки
бусинки, и никогда потом она не могла их забыть. Дублин в 1940-м году
сильно отличался от того, чем он стал позже; сама она тоже стала другой.
Сесилии было пять лет, когда отец впервые привел ее к Фитцджеральду, через
год после того, как разошлись родители.
   - А скажи-ка мне, - спросил он некоторое время спустя, когда она
чуть-чуть подросла, - ты уже решила, чем собираешься заниматься?
   - Ты имеешь в виду после школы?
   - Да, я понимаю, что спешить пока некуда. Но все-таки тебе ведь скоро
будет тринадцать.
   - В июне.
   - Я знаю, что в июне, Сесилия, - он рассмеялся, не донеся до рта стакан
с портером. Он смотрел на нее, заслонив стаканом половину лица, и его
светло-голубые глаза забавно моргали - ей всегда очень нравилось, как это
у него получается. Отец был крупным мужчиной с лысой загорелой головой и
веснушками, рассыпанными по рукам, лбу и носу.
   - Я не знаю, что буду делать, - ответила она.
   - Умыкнет тебя какой-нибудь парнишка. Так что можешь не волноваться. -
Он проглотил еще одну устрицу и вытер рот салфеткой. - Как мать?
   - Нормально.
   Он ни разу не сказал плохого слова о матери, как и она о нем. Когда
Сесилия была еще маленькой, он подъезжал на старом дырявом корыте "морисе"
прямо к их дому в Чапелизоде и забирал Сесилию. Они перекидывались с
матерью несколькими словами, а если дверь открывал Ронан, или если тот
возился в саду, отец спрашивал у него, как дела, словно между ними никогда
не было недоразумений. Сесилия не понимала, как такое может быть, но
смутные воспоминания о временах, когда отец жил с ними, лишь изредка
прорывались на поверхность сознания. Вот они сидят в гостиной у камина, и
он читает ей книжку - какую, она не помнит. "Ты юбку на левую сторону
надела", - говорит он матери и смеется, потому что сегодня первое апреля.
Отец с Ронаном делали мебель - в Чапелизоде неподалеку от их дома у них
были две большие мастерские.
   - Счастливчик, - добавил он теперь, когда они сидели у Фитцджеральда, -
парень, которому ты достанешься.
   Она покраснела. Школьные подружки часто болтали о замужестве, но не
всерьез.
   Марин Финнеган была влюблена в Джеймса Стюарта, а Бетти Блум - в
мальчика по имени Джорж О'Малли - все это было глупо, на самом деле.
   - Трудный случай, - обратился к отцу человек в толстом свитере: он как
раз проходил мимо них и направлялся к бару. - Есть шанс заработать на
Персе?
   Отец покачал головой, и человек кивнул, соглашаясь с его вердиктом. Он
подмигнул Сесилии, как это часто делали все отцовские друзья, когда хотели
показать, что ценят его мудрость в лошадиных делах. Человек отошел, и отец
сказал, что это славный малый, который, однако, скатывается все ниже и
ниже, потому что много пьет. Отец часто отпускал подобные замечания, голос
его при этом звучал совершенно равнодушно, в нем не было ни злорадства, ни
сожаления. Сесилия, в свою очередь, тоже рассказывала о школе, о мисс
О'Шонесси, или о мистере Хоране, или о том как идут дела у Марин Финнеган
с Джеймсом Стюартом. Отец всегда внимательно слушал.
   Он с тех пор так и не женился. Жил один в небольшой квартирке на шоссе
Ватерлоо, у него было несколько источников дохода, один из которых -
скачки. Он объяснил ей это, когда она как-то спросила, ходит ли он каждый
день на работу. Она ни разу не была у него дома, но он подробно описывал
ей обстановку, потому что ей это тоже было интересно.
   - Будешь пирожное? - спросил отец. У Фитцджеральда были особенные
пирожные - с банановым кремом, по поводу которых официант Том всегда
одобрительно кивал головой.
   - Да, пожалуйста, - сказала она.
   Когда они доели, отец заказал себе виски, Сесилии - стакан соды, и
закурил третью за послеполуденное время сигарету. Они никогда не
поднимались на второй этаж, где находлся настоящий ресторан. "Пойдем, я
тебе покажу", - предложил год назад отец, и они долго стояли перед
стеклянной дверью с выписанным на ней замысловатыми буквами словом
Фитцджеральд. Там за покрытыми розовыми скатертями столиками сидели
мужчины и женщины, а над ними, несмотря на то, что на улице было еще
светло, горели лампы под красными абажурами. "Нет, внизу лучше", - сказал
тогда отец, но Сесилия не могла с ним согласиться, потому что ей казалось,
что внизу нет и половины того уюта, который разливался по верхнему залу.
Вместо розовых павлиньих обоев стены внизу были облицованы зелеными
плитками, за стойкой плотными рядами теснились бутылки, и шумел хитро
сделанный подъемник, который возил вверх-вниз тарелки с устрицами.
Официант Том по совместительству работал барменом, а посетителями были
только мужчины. Сесилия ни разу не видела ни одной женщины внизу у
Фитцджеральда.
   - Да, ее светлость подрастает, - сказал Том, когда отец допил виски, и
они поднялись из-за стола. - Подумать только, недавно была совсем крошкой.
   - Да, совсем недавно, - согласился отец, а Сесилия опять покраснела и,
опустив глаза, принялась разглядывать свои руки, потому что не знала, куда
еще смотреть.
   Ей не нравились ее руки. У нее были самые тонкие запястья во всей
третьей ступени, это был доказанный факт, потому что неделю назад мальчики
измерили всем руки с помощью обрывка проволоки. Ей не нравились ее черные
волосы, которые падали на плечи, а не вились в локоны, как у матери. Ей не
нравились ее глаза, не нравилась форма ее рта, но мальчик, который измерял
ее запястье, сказал, что она самая красивая во всей третьей ступени.
Другие тоже так думали.
   - Вы можете ею гордиться, сэр, - сказал Том, собирая со стойки банкноты
и мелочь. - Большое спасибо.
   Отец подал ей плащ с вешалки за дверью. Плащ и шляпка были частью
школьной формы, и то и другое - зеленого цвета, только на шляпке имелась
еще голубая каемка. Отец не стал надевать свой плащ, сказав, что на улице
тепло. А шляпу он никогда не носил.
   Они пошли мимо Кафедрального Собора в сторону кинотеатра "Графтон". Они
всегда по субботам сначала ходили к Фитцджеральду, и пока ели, отец или
говорил, что у него есть билеты на регби, или к дверям подъезжало такси,
чтобы отвезти их на скачки в парк "Феникс". Иногда они ходили в музей или
картинную галерею. У отца теперь не было машины.
   - Пойдем в кино, - предложил он. - В "Графтоне" "Унесенные ветром".
   Он не стал дожидаться ответа, потому что не сомневался, что она
согласится. Он шел немного впереди, аккуратный и подтянутый в своем темном
костюме, держа плащ на согнутой руке. Не доходя до кинотеатра, он протянул
ей деньги, чтобы она купила в лавке Ноблета конфет, а когда она вышла из
магазина, уже ждал ее с билетами. Она улыбнулась и сказала спасибо. Она
часто думала о том, как ему, наверное, скучно одному дома, и где-то в
глубине сознания зрела мысль, что если ей и хочется чем-то заниматься
после школы - так это быть с ним. Она думала о маленькой квартирке, про
которую он ей рассказывал, представляла, как на тесной кухне готовит ему
обед, и чувствовала, как внутри поднимается тепло.
   После кино они выпили в кафе Роберта по чашке чая, потом он проводил ее
до автобусной остановки. По дороге рассказывал о старичке с женой, которых
они встретили в кафе, и которые обратились к нему по имени - эта пара жила
в Грэйстоне и разводила там датских лошадей.
   - До встречи, - сказал он, когда подъехал автобус, и поцеловал ее
неловко, совсем не так, как люди обычно целуются.
   Она помахала ему рукой и долго смотрела, пока он не пропал в толпе. По
дороге домой он заглянет в несколько баров, названия которых часто
упоминал в своих рассказах: к Тонеру, к О'Доно, на верхний этаж заведения
Муни - в этих барах он встречался с друзьями, и они говорили о скачках.
Она часто представляла его в компании таких же мужчин, как тот, который
спрашивал, можно ли заработать на Персе. И опять думала, что, наверное,
отец очень одинок.


 Уже стемнело, и начался дождь, когда Сесилия добралась до белого домика в
Чапелизоде, где когда-то жил отец, и где сейчас обитали мать, Ронан, сама
Сесилия и два ее брата. Печь с корзинками для дров с двух сторон,
просторная прихожая, где она оставляла плащ и шляпку. Медные дверные ручки
тускло поблескивали в электрическом свете. Из комнаты доносился звук радио.
   - А, гуляка вернулась, - пробормотал Ронан, и приветливо улыбнулся.
   Братья строили из кубиков ветряную мельницу. Мать с Ронаном сидели
рядышком - он в кресле, а она у его ног на коврике. Они куда-то
собирались, решила Сесилия, судя по тому, что мать подкрасила светлой
помадой губы, ресницы тушью, а на веки положила тон, который красиво
оттенял ее темные глаза - такие же темные, как у Сесилии. Мать была
темноволосой и очень красивой - похожей на Клаудию Кольберт, как однажды
сказала Морин Финнеган.
   - Привет, - сказала мать. - Хорошо погуляли?
   - Да, спасибо.
   Она не стала ничего рассказывать, потому что они слушали радио. Отец,
наверное, опять пьет портер, подумала она, плащ висит на спинке стула, а
во рту у него сигарета. Между улицей Стефана и шоссе Ватерлоо нет ни
одного бара, где бы его не ждали приятели. Конечно, он не одинок.
   По радио рассказывали какую-то смешную историю, потом девушка запела
песню про соловья. Сесилия переводила взгляд с Ронана на мать: та сидела,
прислонившись к его ногам, он обнимал ее за плечи. Ронан был очень худым,
у него торчали скулы, а щеки казались втянутыми; улыбка появлялась на его
губах словно нехотя, и так же нехотя исчезала. Он никогда не сердился:
ссор у них в семье не было, в отличие от семей многих ее школьных друзей,
которые постоянно боялись или отца, или матери. Каждое воскресенье Сесилия
ходила с Ронаном в мастерскую, где делали мебель, и он показывал ей, что
нового появилось за неделю. Ей нравился запах опилок, клея и французской
полировки.
   Программа по радио завершилась, и мать пошла наверх заканчивать сборы.
Ронан недовольно пробурчал, что опять придется впихивать себя в костюм. Он
добавил в огонь поленья и подвинул на место коврик.
   - Я погладила тебе твидовый, - строго сказала мать, поднимаясь по
лестнице. Он состроил рожу мальчикам - те как раз достроили мельницу.
Потом состроил рожу Сесилии. Это была их старая семейная шутка - то, что
Ронан ненавидел костюмы.


 Сесилия ходила в школу на противоположном конце города, в Ранлахе. Школа
была необычной для Дублина того времени: в ней учились вместе мальчики и
девочки, католики, протестанты, евреи и даже мусульмане, если таковые
вдруг появлясь в округе. Когда-то на месте школы располагалось большое
имение, но потом его перестроили, добавили несколько сборных домиков, в
которых разместили классы; руководил школой директор, и в ней работали
учителя обоих полов. В школе училось шестьдесят восемь учеников.
   Несмотря на всю экзотичность этого заведения, Сесилия была в нем
единственной ученицей, чьи родители разошлись, и примерно лет с
двенадцати, когда все чаще стали возникать особого сорта разговоры, она
постоянно чувствовала вокруг себя растущее любопытство. Разводы были
явлением экзотическим, скорее свойственным Голливуду с его испорченными
нравами. Бетти Блюм утверждала, что видела своих родителей в постели
голыми, когда те занимались любовью; отец Энид Нили гонялся как-то за
матерью с ножкой от дивана. Произошедшее в семье Сесилии относилось к той
же теме, поэтому ее расспрашивали с особым интересом. Из-за ирландских
законов родителям пришлось оформлять развод в Англии, но это никого не
интересовало - всем хотелось знать подробности событий, этому разводу
предшествовавших. Может, Сесилия как-нибудь забежала в комнату и видела,
чем занимаются мать с отчимом? Правда, что ее мать и отчим встречались,
чтобы выпить коктейль в отеле Грешэм? И что это были за коктейли? Нанимали
ли детектива?
   Когда мать и Ронан появлялись в школе, их разглядывали с особым
интересом, и все сходились на том, что они прекрасно справляются со взятой
на себя ролью. Наряды матери выгодно отличались от невыразительных
балахонов миссис О'Нэйли-Хамильтон или матери Китти Бенсон.
   - Классно! - восхищенно говорила Марин Финнеган. - Шик!
   Но, в конце концов, однокласников Сесилии постигло разочарование.
Детективов она не помнила, и не знала, были ли у матери и отчима свидания
в отеле Грэшэм. Она ни разу не заходила неожиданно в комнату, где
происходило что-то интересное, и не помнила ни одного скандала - ничего,
что могло бы сравниться с отцом Энид Нили, размахивающим ножкой от дивана.
В Америке, если верить газетам, родители сплошь и рядом отказывались
подчиниться суду и похищали своих детей.
   - Твой папаша не пытался тебя похитить? - с надеждой в голосе спросила
как-то Марин Финнеган, и Сесилия долго смеялась над абсурдностью этого
предположения.
   Был заключен договор, уже в который раз объясняла разочарованной
подруге - все получалось слишком обыкновенно.
   Директор школы тоже расспросил ее как-то о разводе, но очень коротко.
Это был грузный, но пропорционально сложенный мужчина по прозвищу Буйвол;
каждый день он обходил шаркающей походкой сборные домики, в которых
располагались классы, выкликал учеников по именам и ставил галочки в
огромном кондуите. Часто он застревал на месте, словно забывал, где
находится, и принимался насвистывать "Британских Гренадеров" - песню, под
которую маршировал полк, в котором он когда-то служил. Его обязанности
заключались лишь в том, чтобы проверять по именам учеников, и еще на
утренних построениях, которые проводил каждый день мистер Хоран,
зачитывать иногда зычным голосом нелепые объявления. Все остальное время
он витал в каких-то своих собственных облаках, абсолютно не интересуясь ни
застарелыми феодальными войнами, не затихающими среди учителей и
воспитателей, ни шестьюдесятью восемью детьми, за чью судьбу он якобы нес
ответственность.
   Сесилия была несказанно удивлена, когда однажды утром прямо посреди
урока физики, который вела мисс О'Шонесси, ей было велено явиться в
кабинет директора.
   Мисс О'Шонесси показывала, как меняет цвет лакмусовая бумажка, когда в
класс вошел Микки - мальчик, обычно исполняющий поручения - и сказал, что
директор хочет немедленно видеть Сесилию; гул, постоянно гулявший по
классу, тут же прекратился. Причиной такого срочного вызова могло быть
какое-нибудь несчастье.
   - А, - проговорил Буйвол, когда Сесилия открыла дверь кабинета, в
котором он обычно принимал пищу, читал "Айриш Таймс" и беседовал с
родителями. На краю директорского стола стоял поднос с остатками завтрака
и валялся приключенческий роман в мягкой обложке. - А, - сказал он опять,
и не стал продолжать. Его холостяцкое существование громко сообщало о себе
бесцветной обстановкой кабинета, рядом курительных трубок, расставленных
над тускло тлеющим камином, и вымпелами Гренадерского полка, развешанными
по обитым темными панелями стенам.
   - Что-нибудь случилось, сэр? - нерешительно спросила Сесилия: мысль о
возможном несчастье носилась в воздухе.
   Директор поднял на нее глаза, и в них не было даже намека на строгость.
   Насвистывая гренадерский марш, он взял с камина одну из трубок и не
торопясь наполнил ее табаком. Потом свист прекратился, и он сказал:
   - Плата за учебу частенько запаздывает. Я понимаю, что у тебя несколько
необычные обстоятельства, и ты редко видишь своего отца. Но я был бы очень
признателен, если бы следующий раз, когда вы с ним встретитесь, ты сказала
бы ему, что платить лучше вовремя.
   Чиркнула спичка, трубка задымилась. Формально Сесилию еще не отпустили,
но могучая рука директора потянулась к раскрытому роману, и это означало,
что аудиенция окончена. Сесилии никогда прежде не приходило в голову, что
за школу платит отец, а не мать с Ронаном. Она удивилась тому, что именно
на него возложена эта обязанность, и решила, что при следующей встрече
непременно должна его поблагодарить. И ей было неловко слышать, что плата
часто опаздывает.
   - А, - произнес Буйвол, когда она была уже в дверях, - У тебя: а: у
тебя все нормально? Ну: а: семейные неурядицы:
   - Но это было давно, сэр.
   - Ну, да. Ну, да. Ну все-таки:
   - Все нормально, сэр.
   - Ну, хорошо, хорошо.
   Интерес к родительскому разводу стал вянуть, и, наверное, исчез бы
совсем, если бы не странное поведение мальчика по имени Абрахамсон.
Примерно через месяц после той субботы, когда Сесилия с отцом смотрели
"Унесенных ветром", она стала замечать, что Абрахамсон все время
пристально на нее смотрит.
   Каждое утро во время собраний, которые проводил в большом зале мистер
Хоран, она чувствовала, как темные глаза пристально ощупывают ее с головы
до ног, и когда бы они ни встретились - в коридоре или на теннисном корте
- Абрахамсон бросал на нее быстрый взгляд и тут же отводил глаза,
стараясь, чтобы она не заметила. Отец мальчика торговал мебелью, поэтому
изредка появлялся у них в чапелизодском доме.
   Больше никто к ним не ходил - все шестьдесят семь соучеников Сесилии
жили слишком далеко от Чапелизода. Абрахамсон был моложе Сесилии -
маленький смуглолицый мальчишка, которого Сесилии часто приходилось
развлекать детскими забавами, пока родители в соседней комнате пили
коктейли. Он был еще совсем ребенком, стеснительным, немного нервным и
совсем не надоедливым: он с удовольствием возился с братьями Сесилии,
катал их на спине по саду или соглашался на второстепенные роли в пьесах,
которые они любили разыгрывать.
   В школе его называли по фамилии и уважали за способности. Он не был
особенно популярен среди учеников, и держался обычно в стороне от главных
событий.
   Поэтому Сесилия не знала, как реагировать на его пристальные взгляды,
но в глубоких глазах пряталась какая-то мысль, и она чувствовала, что
внимание это - неспроста. Сесилии это скоро надоело, и она решила
выяснить, в чем дело. Однажды после школы, на пути к автобусу по
засаженному деревьями бульвару, она прямо спросила его, что происходит.
   Она была намного выше мальчика, поэтому, чтобы услышать ответ, пришлось
нагнуться. Когда он говорил, у него появлялась необычная улыбка, - такая,
словно он улыбался своим мыслям, а не предмету разговора.
   - Прости, - сказал он. - Прости, Сесилия. Я не нарочно.
   - Но это продолжается уже почти месяц, Абрахамсон.
   Он кивнул, соглашаясь с обвинениями. И поскольку от него требовали
объяснений, не замедлил их представить.
   - Знаешь, в определенном возрасте черты лица у человека перестают быть
детскими.
   Я читал в одной книжке: детское лицо прячет настоящие черты, но в
определенном возрасте перестает их прятать. Понимаешь, о чем я, Сесилия?
   - Нет, не понимаю. И не понимаю, как можно таращиться на меня только
из-за того, что ты что-то вычитал в книжке.
   - Это происходит со всеми, Сесилия.
   - Но ты же не на всех так таращишься.
   - Прости. Прости, Сесилия, я больше не буду.
   Абрахамсон остановился и открыл черный портфель, в котором он носил
школьные книжки. Сесилия подумала, что ему понадобилось что-то, что
поможет в объяснениях. Она терпеливо ждала. По улице бегали мальчишки, они
баловались и срывали друг с друга кепки. Проехала на мопеде мисс
О'Шонесси. Со футляром от скрипки в руках прошествовал мистер Хоран.
   - Хочешь? - спросил Абрахамсон, доставая из портфеля коробку с двумя
маленькими покрытыми яркой глазурью пирожными. - Бери.
   Она выбрала малиновое, после чего Абрахамсон аккуратно закрыл коробку и
сунул обратно в портфель. Каждый день он приносил в школу два или три
таких пирожных, которые пекла ему мать. Он продавал их за несколько
пенсов, а если в школе желающих не находилось, лакомства покупала девушка
из газетного киоска, мимо которого он проходил каждый день по дороге домой.
   - Я не хотел тебе говорить, - сказал он, когда они снова двинулись по
улице. - Жалко, что ты заметила.
   - Это невозможно не заметить.
   - Давай забудем, а? - Он сделал легкий жест в сторону недоеденного
пирожного, которое Сесилия держала в руке. Голос Абрахамсона звучал еще
мягче обычного, и он так же рассеянно улыбался собственным мыслям. Можно
было подумать, что у него в голове проходит шахматный матч.
   - Я хочу знать, Абрахамсон.
   Его тонкие плечики поднялись и вновь опустились. Этот жест означал, что
он считает глупостью со стороны Сесилии настаивать на ответе, но если она
все-таки хочет его услышать, он не будет тратить время на увиливания. Они
миновали школьные ворота и стояли сейчас на остановке, ожидая
одиннадцатого автобуса.
   - Просто это очень странно, - сказал он, - если ты так уж хочешь знать.
Это касается твоего отца и всего такого.
   - Что значит странно?
   Подъехал автобус. Они зашли с передней площадки. Устроившись на
сиденье, Абрахамсон равнодушно уставился в окно, всем своим видом говоря,
что сказанного, по его мнению, достаточно, и что Сесилия сама обязана
вычислить недостающее. Она толкнула его локтем, и только тогда он поднял
глаза - мягко и немного виновато - словно безмолвно извиняясь перед ней за
ее же недогадливость. Жаль, говорило его маленькое личико, что приходится
тратить время на такие глупости.
   - Когда люди разводятся, - сказал он, тщательно подбирая слова, -
всегда должна быть какая-то причина. Ты же видела в фильмах. Или читала в
газетах, например про развод Уильяма Пола и Кэрол Ломбард. Они бы не стали
возиться с разводом, если бы просто разонравились друг другу.
   Подошел кондуктор и взял у них деньги за билеты. Когда он отошел,
разговор продолжился.
   - Но, черт подери, Абрахамсон, к чему ты все это говоришь?
   - Должна быть причина, из-за которой разошлись твои родители. И должна
быть причина, из-за которой твоя мать вышла замуж за этого человека.
   Она энергично кивнула, чувствуя, что ее бросает в жар. Абрахамсон
сказал:
   - Они были любовниками, еще при твоем отце. И из-за этого произошел
развод.
   - Я это знаю, Абрахамсон.
   - Ладно тогда.
   Она снова нетерпеливо запротестовала, но вдруг оборвала себя на
полуслове и нахмурилась. Она чувствовала, что последние слова мальчика
несли в себе какой-то смысл, но никак не могла его уловить.
   - Пропусти, пожалуйста, - вежливо сказал Абрахамсон перед тем, как
выйти из автобуса.


 - Есть хочешь? - спросила мать, разглаживая на обеденном столе полосатую
скатерть. - Ты в последнее время плохо ешь.
   Сесилия покачала головой, и прямые волосы, которые ей так не нравились,
упали на плечи. Братья захихикали - в последнее время у них появилась эта
привычка. Они были намного младше Сесилии, и, тем не менее, голос матери
звучал одинаково ласково, когда она обращалась и к ним и к ней, и еще ей
часто казалось, что мать читает каким-то образом ее мысли, но она говорила
себе, что это глупо. На матери было зеленое платье, а ногти на руках
накрашены свежим лаком. Ее темные вьющиеся волосы блестели в лучах
послеполуденного солнца, а ямочки на щеках то появлялись, то пропадали.
   - Как латынь?
   - Нормально.
   - С пассивной формой разобралась?
   - Более-менее.
   - Ты чем-то расстроена, Сесилия?
   - Нет, все в порядке.
   - Что-то я не вижу.
   Сесилия почувствовала, что щеки ее начинают краснеть, а братья опять
захихикали.
   Она знала, что они сейчас пинают друг друга под столом ногами, и, чтобы
спрятаться от их взглядов, отвернулась к окну - там был сад. Когда-то
давно она спала в коляске под яблоней и ползала по клумбе; ей казалось,
что она помнит это, и помнит, как отец смеялся, вытаскивая ее из цветов.
   Сесилия допила чай и встала из-за стола, оставив на тарелке половину
недоеденного пирога. Мать окликнула ее, когда она была уже в дверях.
   - Я пойду делать уроки, - сказала Сесилия.
   - Доешь сначала пирог.
   - Не хочу.
   - Некрасиво оставлять на тарелке.
   Она ничего не ответила. Она открыла дверь и мягко закрыла ее за собой.
Она заперлась в ванной и принялась разглядывать лицо, вызвавшее такое
пристальное внимание Абрахамсона. Она заставила себя улыбнуться.
Повернулась, пытаясь рассмотреть профиль. Ей не хотелось об этом думать,
но получалось само. Она ненавидела себя, но не могла ничего поделать. Она
растягивала губы, щурила глаза, гримасничала и напускала на себя
равнодушный вид. Но как ни старалась, не могла разглядеть в зеркале черты
своего отчима.


 - Естественно, - объяснил Абрахамсон, - ты же не видишь себя со стороны.
Они медленно шли по беговой дорожке мимо теннисного корта и школьной
хоккейной площадки. На ней была летняя форма - сине-зеленое платье и
короткие белые носки.
   Абрахамсон был одет во фланелевые шорты и школьную форменную рубашку с
кучей нашивок.
   - Другие бы тоже заметили, Абрахамсон.
   Он покачал головой. Другим просто нет до этого дела, сказал он. И они
не знают так хорошо их семью.
   - Это даже не сходство, Сесилия. Оно не бросается в глаза. Это просто
намек, можно сказать, подозрение.
   - Лучше бы ты мне не говорил.
   - Но ты же сама захотела.
   - Да, я знаю.
   Они дошли до края дорожки. Потом повернулись и молча пошли назад к
школе. На площадке девочки играли в теннис.
   - Отлично, сорок, - воскликнул учитель английского - старик по прозвищу
Беззубый Кэрол.
   - Я ничего не вижу, - сказала Сесилия. - Я целый час проторчала перед
зеркалом.
   - Даже если бы я не читал про то, как меняются у человека черты лица, я
бы додумался сам. Что с ней происходит, все время спрашивал я себя, почему
у нее стало такое интересное лицо?
   - По-моему, ты все это придумал.
   - Может быть.
   Они наблюдали за игрой в теннис. Он не из тех, кто ошибается, и не из
тех, кто что-то сочиняет. Если бы у нее были хотя бы веснушки, как у отца
- хоть немного, на лбу или на носу.
   - Божественно! - восклицал Беззубый Кэрол. - Ну просто божественно! -
не унимался он, и игра продолжалась. Беднягу должны уволить, сказал
Абрахамсон.
   Они пошли дальше. Она тоже слышала, сказала Сесилия, что его скоро
уволят. Жаль, потому что он был неплохой учитель: делай, что хочешь,
только тихо.
   - Купи у меня пирожное, - предложил Абрахамсон.
   - Не говори никому, пожалуйста.
   - Ты можешь покупать хоть каждый день. Я сам никогда все не съедаю.


 Прошло время. Пятнадцатого июня Сесилии исполнилось тринадцать лет. По
этому поводу произошла большая суматоха, как всегда получалось у них в
семье по случаю чьего-нибудь дня рождения. Ронан подарил ей "Повесть о
двух городах", мать - платье с розовыми бутонами, которое сама сшила, а
братья - красный браслет. На обед они ели курицу с жареной картошкой и
фасолью, а на десерт лимонный пирог.
   Все ее от души поздравляли.
   - С днем рождения, дорогая, - негромко сказал Ронан, дождавшись, пока
все соберутся. Он по-настоящему ее любил, она знала это, и им обоим очень
нравилось ходить по воскресеньям в мастерскую. Она тоже любила его. Ей
никогда не приходило в голову, что его можно не любить.
   - Прекрасный день рождения, - сказал он и улыбнулся, и она вдруг
подумала о том, о чем никогда не задумывалась раньше, и что не пришло в
голову Абрахамсону:
   когда ты столько лет живешь в одном доме с человеком, женатым на твоей
матери, то вполне естественно перенимаешь некоторые его привычки.
Подхватываешь не задумываясь, словно простуду, его улыбку, жесты, походку.
Можно смеяться так, как смеется он, говорить его голосом. И никогда об
этом не догадываться.
   - Конечно, - с готовностью согласился Абрахамсон, когда она изложила
ему свою теорию, - конечно, Сесилия.
   - Может тогда так оно и есть? Я имею в виду, что из-за этого:
   - Может и так.
   Его быстрые глаза на секунду встретились с ее, затем перекинулись на
отдаленную фигуру Беззубого Кэрола, который уныло топтался около ямы для
прыжков в длину.
   - Может и так, - повторил Абрахамсон.
   - Я в этом уверена. Потому что сама не вижу абсолютно никакого сходства.
   - Сходство есть, - резко перебил ее он, словно считал нелепым и
нелогичным обсуждать опять то, что уже давно выяснено. - Это все правильно
- то, что когда долго живешь с человеком, становишься на него похожим. Это
один вариант, но есть и другие. Спроси свою мать, Сесилия, но она вряд ли
скажет тебе больше, чем кто-то другой. Так сложились обстоятельства.
   Ему надоела эта тема. Он согласился никому не говорить, и теперь не
имело смысла возвращаться опять к этому вопросу.
   - Сегодня шоколадное и клубничное, - улыбнулся он, протягивая ей
пирожные.


 Потом снова был обед в устричном баре Фитцджеральда. Сесилия надела новое
платье с розами и красный браслет. В день ее рождения от отца пришла
красивая десятишиллинговая открытка, и она не забыла сказать ему спасибо.
   - Когда мне самому было тринадцать, - сказал он, срывая целлофан с
конфетной коробки, - я не знал, куда себя девать.
   Сесилия сидела полуотвернувшись. Хорошо, что свет в баре неяркий. Он
пробивался через оконное стекло, и еще над стойкой из красного дерева
горело несколько тусклых лампочек. Она старалась не улыбаться, чтобы не
выдать себя случайным движением лица.
   - Ну, я вижу ваш парень прет впереди паровоза, - заметил официант Том.
- Не пора ли призвать его к порядку?
   - Ох, Том, этот прохиндей чертовки везучий.
   Том записал их заказ и включил подъемник.
   - Нам еще вина, Том. У леди день рождения.
   - Могу предложить французское, сэр. Масон, сэр.
   - Отлично, Том.
   Было еще рано, и бар пустовал. Двое мужчин в плащах верблюжьего цвета о
чем-то негромко разговаривали около дверей. Сесилия уже видела их здесь.
Это букмекеры, объяснил тогда отец.
   - Что-то ты скучная сегодня, - сказал отец. - У тебя зуб не болит?
   - Нет, спасибо, все в порядке.
   Бар постепенно наполнялся. Мужчины задерживались около их столика,
чтобы перекинуться несколькими словами с отцом, затем усаживались по
соседству или толпились около стойки. Отец закурил новую сигарету.
   - Я не знала, что это ты посылаешь чеки, - сказала она.
   - Какие чеки?
   Она объяснила про плату за школу; она хотела просто поблагодарить его,
и думала, что они посмеются вдвоем над волокитой, из-за которой чеки
всегда опаздывают. Но отец отнесся к замечанию серьезно. Это его вина,
сказал он, директор абсолютно прав, и он должен извиниться.
   - О чем с ним разговаривать, - заметила Сесилия и вдруг подумала, что
несмотря на то, что она часто говорила отцу о школьных делах, он на самом
деле представления не имеет ни о сборных домиках, превращенных в классы,
ни о Буйволе, обходящем их каждое утро со своим кондуитом.
   Она смотрела, как Том выкручивает из бутылки пробку. Она сказала, что
вчера мопед мисс О'Шонесси окончательно испустил дух, и что в школе
поговаривают, будто Беззубого Кэрола скоро уволят. Она не могла рассказать
о договоре молчания, заключенном с мальчиком по имени Абрахамсон, который
приносит каждый день в школу коробку пирожных. Она бы с удовольствием
рассказала о самих пирожных, потому что отца бы это, наверное, развлекло.
Старанно, что она не говорила этого раньше.
   - Пожалуйста, - сказал Том, ставя перед отцом тарелку с устрицами, а
перед ней - с жареным мясом. Он наполнил их бокалы вином и вытер капли со
стакана портера, предназначавшегося кому-то другому.
   - Как мать, Сесилия?
   - Нормально.
   - Остальные тоже?
   - Да, все в порядке.
   Он внимательно смотрел на нее. Устрица зависла в воздухе по дороге к
рту. Он глотнул вина из бокала.
   - Что ж, это хорошо.
   Он не торопясь вернулся к устрицам.
   - Если не возражаешь, - сказал он, мы можем поехать на скачки.
   То же самое. Он прошел через все это. С первого дня, как только зашла
речь о разводе, он не переставал об этом думать, глядя на нее вот как
сейчас и многозначительно вздыхая. "Они были любовниками, когда твой отец
еще жил с вами", - эхом пронесся по устричному бару конфиденциальный шепот
Абрахамсона.
   Отцу были очень хорошо знакомы эти подозрения, и он давно свыкся с
чувствами, мучившими сейчас ее. Может, он тоже успокаивал себя теорией,
что когда люди долго живут в одном доме, они перенимают привычки друг
друга. Он повторял это себе снова и снова, но сомнения не исчезали, как
это происходит сейчас с ней.
   Мать была замужем за одним человеком, но проделывала с другим то, что
видела однажды Бетти Блюм в родительской спальне. Как верно заметил
Абрахамсон, в такой путанице невозможно сказать точно, кто чей.
   - Возьмем пирожные на десерт, - сказал отец.
   - Два пирожных. - Том включил подъемник.
   - Ты становишься все красивее, девочка.
   - Мне не нравится, как я выгляжу.
   - Чепуха, ты очень хороша.
   Его глаза, спрятанные в улыбающихся морщинках, несколько раз моргнули.
Он ведь намного старше матери, вдруг подумала Сесилия. Раньше ей это не
приходило в голову.
   Не потому ли чеки приходят не вовремя, что у него не хватает денег? И
не потому ли он продал машину?
   - Мы пойдем на скачки или еще куда? Сегодня ваш выбор, леди.
   - Пойдем на скачки.
   - Поставите за меня? - шепотом спросил Том, протягивая через стойку
фунтовую банкноту. - На Амазонку в последнем забеге.
   - Конечно, Том.
   В голосе отца не было и следа той боли, которая, Сесилия теперь знала
это точно, отравляет ему каждую субботу. Сейчас приедет такси и отвезет их
на скачки.
   Что-то оно опаздывает, сказал он, но пока говорил, в бар вошел шофер.
   - Гони, - скомандовал отец.


 Он дал ей денег и посоветовал, на каких лошадей ставить. Он взял ее за
руку и провел по рядам, разыскивая удобное место. Стоял солнечный день,
небо было безоблачное, и вокруг раздавались веселые возбужденные голоса.
   - У нас в школе есть мальчик, - сказала она, - он приносит каждый день
пирожные.
   Я их у него покупаю.
   Он покачал головой и улыбнулся. Потом очень серьезным голосом спросил,
не слишком ли это дорого - она сказала, что нет, не слишком.
   Наверное, Марин Финнеган и все в школе, включая Буйвола, тоже что-то
подозревают. И будет совсем нелепо, если она теперь станет помогать ему в
его квартире.
   - Мне не хочется зря тратить деньги Тома.
   - Значит, Амазонка не выиграет?
   - Никакой надежды.
   Отец с Сесилией прошли мимо женщины в пестром платье и остановились у
букмекерского табло. Задумчиво потирая челюсть, отец принялся изучать
цифры.
   Подошла еще одна женщина - рыжеволосая в темных очках. Она сказала, что
рада его видеть и двинулась дальше.
   - Мы кое-что выиграли на Жюльене, - сказал наконец отец. - Ты довольна,
Сесилия?

   Она сказала, что довольна. Она поставила часть денег на другую лошадь и
терпеливо ждала, пока он договорится о чем-то с букмекером. Он поставил на
Амазонку только треть фунта Тома. У него было правило - работать с
несколькими букмекерами.
   - Эта женщина с рыжими волосами живет в Карлоу, - сказал он, когда они
сели на свои места. - Вдова инспектора.
   - Угу, - ответила Сесилия: ей не было дела до женщины с рыжими волосами.
   - У Жюльена золотой обод, - сказал он, - а бедолага Том решил ставить
на серый.
   Лошади выстроились на стартовой линии и тут же сорвались с места. Потом
быстро и неожиданно для Сесилии скачки закончились.
   - Ну, что я тебе говорил? - засмеялся отец, когда они собрали с разных
букмекеров то, что им полагалось. Он выиграл триста с чем-то фунтов, она -
четырнадцать и шесть пенсов. Они всегда будут в плюсе; если играть вместе
никогда не проиграешь. Он сказал, что она приносит ему удачу, но она
знала, что это только слова.
   - Сама сядешь на автобус, Сесилия?
   - Да, конечно. Спасибо большое.
   Он кивнул. Поцеловал ее по-своему рассеянно и растворился в толпе, как
это происходило всегда, когда они расставались. Он слишком много бывает на
солнце, подумала Сесилия, поэтому у него столько морщин. Она представила,
как он возвращается на ипподром, как между забегами бродит один, без нее,
со скучающим видом, как разглядывает табло, и солнце печет ему голову. Она
представляла его в квартире на шоссе Ватерлоо, и думала, что, наверное, он
иногда плачет.
   Она медленно шла к автобусу, зажимая деньги в руке, потому что на
платье с розовыми бутонами не было карманов. Плачет, думала она, каждую
субботу, когда снова остается один. Было очень легко представить, как он
плачет, потому что ей очень хотелось плакать самой, потому что когда бы
они теперь не увиделись, всегда между ними будет сомнение. Ни она, ни он
не будут теперь знать, что на самом деле означают их встречи внизу у
Фитцджеральда или где угодно еще.


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                             Мистер МакНамара

  Перевела Фаина Гуревич



   - Как он там? - спросила мать утром того дня, когда мне исполнилось
тринадцать лет.
   Она наливала отцу чай в огромную цветастую кружку с листочками на дне -
единственную из уцелевших от сервиза Клема. У отца были также особые вилка
и нож; нож - тоже реликвия, а вилка современная, но особо прочная, потому
что обычные вилки он ломал.
   - А, вроде неплохо, - ответил отец, а я в это время терпеливо ждал,
пока обо мне вспомнят. - Только старая тетка опять бузит.
   Мать кивнула и поставила перед ним чашку. Потом объявила, что, по ее
мнению, тетушку мистера МакНамары давно следовало поместить в лечебницу -
она это говорила всякий раз, когда речь заходила о макнамарской тетке -
хронической алкоголичке.
   Мать была высокой и худой, но одновременно очень мягкой. В ней не было
ничего резкого и угловатого, ничего грубого и тяжелого, в моей матери.
Голубые глаза туманного оттенка и всегда готовое к улыбке лицо. Отец был
еще выше - грузный мужчина с загорелым лицом и широким лбом, казавшимся
еще больше из-за поредевших волос, с тяжелыми руками цвета печеного хлеба
и глазами - такими же туманно-голубыми, как у матери. Они всегда были
предупредительны друг к другу, что тоже их роднило, и даже если спорили,
никогда не повышали голос. Они могли сердиться на нас, но не друг на
друга. Они даже наказания для нас выбирали вместе, потому что сердились на
нас всегда одинаково. Нам бывало очень стыдно, когда наши грехи вдруг
обнаруживались.
   - Это не поезд, а настоящий холодильник, - сказал отец. - Опоздал на
два с половиной часа. Бедняга Фланнаган чуть не заработал пневмонию, пока
меня дожидался. - Вся страна заросла плющом, говорил он, - как могильные
плиты. Он жевал бекон и сосиски, разрезая их своим персональным ножом и
кивал, словно соглашаясь сам с собой. - Ирландия овита плющом, - добавил
он, когда его рот на минуту оказался свободным. - Машины на антраците,
вагоны-холодильники на Южной Магистрали. И знаешь, Молли: в Дублине
считают, что не позже, чем через полгода, чужие солдаты будут маршировать
по О'Коннел. Немецкие или английские - какая, черт бы их всех побрал,
разница.
   Мать улыбнулась и вздохнула. Затем, чтобы развеселить нас, отец
рассказал историю, которую, в свою очередь, рассказал ему мистер МакНамара
- на этот раз о торговце углем, которого мистер МакНамара знал в юности. У
торговца были плохо подогнанные зубные протезы, и однажды, когда он
купался в Рингсенде, они выпали у него изо рта и утонули. Когда бы отец ни
возвращался домой после встречи с мистером МакНамарой, он всегда приносил
с собой такие истории, а также последние соображения мистера МакНамары о
положении в стране и о том, насколько вероятно, что страна окажется
втянутой в войну. Мы прекрасно понимали, что "в Дублине считают" означало
на самом деле, что так считает мистер МакНамара. Чтобы экономить бензин,
мистер МакНамара ездил на машине, работающей на газе. Газ, объяснял отец,
вырабатывался из антрацита в специальной топке, расположенной в багажнике
восьмицилиндрового форда мистера МакНамары.
   Каждый раз возвращаясь из Дублина, отец привозил от мистера МакНамары
приветы и подарки - пачку печенья или плитку шоколада. Этот человек
никогда не был женат и жил на наследство, в доме на Палмерстонской дороге
вместе со своими родственниками - старой теткой-алкоголичкой, которую
следовало поместить в лечебницу, сестрой и мужем сестры. Сестра, в
замужестве миссис Матчетт, мечтала когда-то стать актрисой, но муж,
служащий Национального банка, заставил ее забыть о театре. Отец никогда не
видел ни сумасшедшую тетушку мистера МакНамары, ни миссис Матчетт, ни ее
мужа; они становились для него реальными только через мистера МакНамару, а
для нас уже следующей ступенью оживали в рассказах отца. Мы представляли
себе все семейство: миссис Матчетт, тонкую, как травинка, курящую одну
сигарету за другой и раскладывающую пасьянсы; ее мужа, маленького и
важного господина с пышными усами и редкой шевелюрой, низко растущей над
тем, что мистер МакНамара называл "помятый лоб". Самого мистера МакНамару
мы представляли так, словно видели своими глазами - светловолосый,
солидный, медлительный в речи и в движениях. Мистер МакНамара часто
захаживал в бар отеля Флемминг - старомодное место, где можно было
покурить и понюхать табак, выпить чаю, кофе или чего-нибудь крепкого. Там
мой отец и встречал его во время поездок в Дублин.
   Знаете, как славно, говорил отец, закончив дневные дела, посидеть в
мягком кожаном кресле и послушать болтовню старого приятеля. Бар
наполнялся дымом сигарет, пока отец слушал последние новости о людях,
населяющих дом на Палмерстонской дороге, о спаниэле по кличке Волк Тон и
служанке из Скибберена, которую звали Китти О'Ши. Это превратилось в
традицию: отец курит и слушает, а на следующий день в нашем деревенском
доме за завтраком слушаем мы, а он курит и рассказывает.
   Нас было четверо: три сестры и я. Я был самым старшим и единственным
мальчиком.
   Мы жили в доме, прнадлежавшем семье уже несколько поколений, в трех
милях от Карансбриджа, где поезд на Дублин останавливался только по
требованию, и где у отца были амбар и мельница. Из-за перебоев с бензином
отец каждый день ходил в Карансбридж пешком - три мили туда и обратно.
Иногда он просил Фланнагана, нашего садовника, съездить за ним вечером на
двухместной малолитражке, и тот же Фланнаган всегда встречал его у поезда,
когда отец возвращался из Дублина. Время от времени по утрам я слышал
треск мотора, а затем шорох колес по гравию. За завтраком отец говорил,
как он рад, что опять дома, целовал мать, потом по очереди всех нас.
Процедура повторялась примерно каждый месяц: сначала отъезд - небольшой
чемодан в прихожей, отец в парадном твидовом костюме, Фланнаган на
малолитражке. И через несколько дней возвращение - завтрак с мистером
МакНамарой, как его окрестила моя сестра Шарлотта.
   Наша семья принадлежала прошлому. Мы были протестантами в той стране,
которая стала католической Ирландией. Когда-то у нас были и власть, и
влияние, но потом времена изменились. Оставался небольшой доход от продажи
зерна и муки, дом, в котором мы жили, но не было больше авторитета. "Эй,
вы, кишки зеленые!" - дразнили нас в Карнсбридже дети католиков. "Валите
на свою мессу", - огрызались мы, - "К черту в жопу". Мы друг друга стоили.
Вражда не всегда была столь непреодолима, она становилась то слабее, то
сильнее, и доказательством того, что все может быть иначе, служило
обстоятельство, что столь почитаемый в нашем доме мистер МакНамара тоже
был католиком. "Терпимый либеральный человек", - говорил отец, - "Ни капли
фанатизма". Когда-нибудь, говорил отец, религиозные различия в Ирландии
исчезнут. Война положит им конец, пусть Ирландия пока и не воюет. А когда
война закончится, неважно, будет ли Ирландия воевать, религиозные распри
исчезнут точно. С этим заключением мистер МакНамара, кажется, тоже
соглашался.
   Так прошло все мое детство: сестры - Шарлотта, Амелия и Фрэнсис;
родители - такие предупредительные и дружные; Фланнаган в саду; служанка
Бриджит и, словно добрый дядюшка, дух мистера МакНамары. Еще была мисс
Шейл, приезжавшая каждое утро на велосипеде, чтобы учить нас четверых
грамоте, потому что порядки в Карансбриджской школе родителями не
одобрялись.
   Дом наш, если смотреть прямо на фасад, представлял собой георгианский
прямоугольник; по кирпичам задней стены, к которой примыкала кухня, и за
которой начинался сад, вился плющ, перед входом была гравиевая площадка, и
от нее в поле уходила дорога, терявшаяся через полторы мили там, где
паслись овцы. У сестер была своя жизнь, которой я не интересовался.
Шарлотта родилась на пять лет позже меня, Амелии исполнилось шесть лет,
Фрэнсис - пять.
   - Он в прекрасной форме, - докладывал отец утром моего тринадцатого дня
рождения. - Наслушаешься целый день всякого вздора, потом так приятно
выпить кружку лимонада с разумным человеком.
   Фрэнсис прыснула. Она всегда принималась хихикать, когда отец называл
виски кружкой лимонада, да и вообще была смешлива. Подарки мои были
сложены на буфете и дожид ались, когда отец закончит завтрак и рассказ.
Приоритет, естественно, был у отца: кроме всего прочего он не был дома три
дня, он замерз, устал в поезде, и, как всегда, когда речь заходила о
дублинских делах, был чем-то недоволен. На этот раз, однако, я знал, что
между делами и отелем Флеминг, где он встречался с мистером МакНамарой,
отец купил мне подарок от себя и от матери.
   Двадцать минут назад он вошел в столовую, держа в руках какой-то пакет.
"С днем рождения, сынок", - сказал отец и положил его на буфет, где уже
ждали подарки сестер. Это была традиция - или правило, заведенное отцом:
подарки ко дню рождения или к рождеству открывались только после того, как
завтрак закончен и все доедено до последнего кусочка.
   - Это слова МакНамары, - продолжал отец. - Ирландия овита плющом. Это о
нашем нейтралитете.
   Отец считал, а мать не разделяла этого мнения, что Ирландия должна
уступить требованиями Уинстона Черчилля и впустить в ирландские порты
английских солдат, иначе их займут немцы. Гитлер прислал де Валера
телеграмму, в которой извинялся за случайную бомбежку маслобойни, что само
по себе выглядело подозрительно.
   Мистер МакНамара, который также считал, что де Валера должен
предоставить порты в распоряжение Черчилля, сказал, что за любым
миролюбивым жестом немецкого фюрера неизменно следует акт вандализма.
Мистер МакНамара, несмотря на то, что был католиком, восхищался домом
Виндзоров и англичанами. В мире нет аристократии, говорил он, которая
могла бы сравняться с английской, и нет людей, более благородных и
великодушных, чем английский высший класс. Классовые традиции в Англии
очень хорошая вещь, доказывал мистер МакНамара.
   Отец достал из кармана маленький завернутый в бумагу предмет. Как по
команде, сестры повскакивали с мест и двинулись к буфету. Подарки
разложили передо мной на столе; тот, который подарили родители, принесла
мать. Это был пакет почти в два с половиной фута длиной и несколько дюймов
шириной. Наощупь он казался просто кучей прутиков, но на самом деле был
конструктором для бумажного змея.
   Шарлотта подарила мне книжку под названием "Дикон невозможный", Амелия
- калейдоскоп.
   - Открывай осторожно, - сказала Фрэнсис. Я сначала подумал, что в ее
пакете банка с вареньем, но это оказалась золотая рыбка.
   - От мистера МакНамары, - сказал отец, указывая на самый маленький
пакет. Я успел про него забыть, потому что уже получил подарки от всех, от
кого получал обычно. - Я ему проговорился случайно, что сегодня особенный
день.
   Сверток был очень тяжелый, и я сперва подумал, что там оловянный
солдатик или всадник на лошади. Но это оказался дракон. Маленький, очень
изящный, и я сначала решил, что золотой, но отец сказал - латунный. У
дракона были зеленые глаза, про которые Фрэнсис сказала, что они
изумрудные, и еще маленькие камешки, рассыпанные по спине - рубины,
определила Фрэнсис.
   - Драгоценности, - восхищенно прошептала она. Отец рассмеялся и покачал
головой.
   - Глаза и блестящие камешки на латунной спине - простые стекла, сказал
он.
   У меня никогда не было такой красивой вещи. Я смотрел, как дракон
гуляет вокруг стола, переходя из рук в руки, и не мог дождаться, когда он
вернется ко мне.
   - Обязательно напиши мистеру МакНамаре, - сказала мать. - Он очень
добрый человек, - добавила она, глядя на отца с еле заметной укоризной,
словно считала, что ему следовало отказаться от подарка. Отец с
отсутствующим видом покачал головой и закурил сигарету.
   - Письмо отдашь мне, - сказал он. - Я через четыре дня опять поеду в
Дублин.
   Я показал дракона Фланнагану, когда тот прореживал в огороде свеклу. Я
показал его Бриджит, нашей служанке.
   - Ну, рыцарь, тебе и везет, - сказал Фланнаган, вертя дракона своими
перепачканными в земле руками.
   - Придется тебе писать этому МакНамаре письмо страниц на пять. -
Бриджит отполировала мне дракона специальной пастой.
   В этот день мне достался шоколадный пирог, сэндвич с сардинами, которые
я обожал, и сливовый джем, тоже мой любимый. После чая вся семья
наблюдала, как мы с отцом бегаем от одного края поля к другому, пытаясь
запустить змея. В конце концов, с задачей справился Фланнаган, и я помню
как волновался, чувствуя в пальцах тугую струну, и как Бриджит кричала,
что она никогда не видела ничего подобного, и требовала, чтобы ей
объяснили, зачем оно вообще нужно.
   - Не забудь, дорогой, написать завтра утром МакНамаре письмо, -
напомнила мать, когда я уже лежал в постели, перед тем как поцеловать на
ночь. Не забуду, пообещал я, но не стал говорить, что из всех подарков,
включая замечательного зелено-желтого воздушного змея, мне больше всего
понравился дракон.
   Но я так и не написал мистеру МакНамаре письмо. Потому что завтрашний
день превратился в кошмар, и до самого вечера мы не могли успокоиться от
слез. Отца, бывшего для нас всем, в тот день не стало.


 Война продолжалась, и Ирландия по-прежнему сохраняла нейтралитет. На нее
падали новые случайные бомбы, и де Валера получал от немецкого фюрера
новые извинения.
   Уинстон Черчилль продолжал метать громы и молнии из-за портов, но
предсказание мистера МакНамары о том, что иностранные солдаты будут
маршировать по улице О'Коннел, так и не сбылось.
   С вязанием или шитьем в руках мать слушала новости по Би-Би-Си, и
грусть не уходила из ее глаз - слишком много людей умирало в мире. Никому
из нас не становилось легче от мысли, что не только отца постигла эта
печальная участь.
   Все изменилось после его смерти. Мы с матерью стали ходить на прогулки.
Я держал ее за руку и чувствовал, как ей плохо. Она рассказывала мне о
нем, о медовом месяце в Венеции, о том, как на огромной площади они пили
шоколад и слушали музыкантов. Она рассказывала, как я родился, и как отец
подарил ей кольцо с янтарем, которое купил в ювелирной лавке Луиса Вайна в
Дублине. Она даже иногда улыбалась и говорила, что хотя мне всего
тринадцать лет, я уже занимаю его место. Однажды дом станет моим,
напоминала она, и амбар, и мельница. Ты женишься, и у тебя будут свои
дети, говорила она, но я не хотел даже думать об этом. Я не хотел
жениться, я хотел, чтобы мать всегда была со мной, и чтобы мы ходили
гулять, и чтобы она рассказывала мне о человеке, которого всем нам так не
хватало. Мы по-прежнему были семьей: сестры, мать я, Фланнаган в саду и
Бриджит.
   Я не хотел, чтобы что-то менялось.
   После смерти отца мистер МакНамара продолжал существовать, правда уже
по-другому. Дом на Палмерстонской дороге; тетушка мистера МакНамары,
напивающаяся в одиночестве у себя в комнате; тонкая как бумага миссис
Матчетт, раскладывающая с утра и до вечера пасьянсы вместо того, чтобы
блистать на сцене; мистер Матчетт со своим помятым лбом; Китти О'Ши из
Скибберена; спаниэль по кличке Волк Тон - все они продолжали жить для нас
и без отца, как память о нем.
   Не забывался ни отель Флемминг, ни рассказы об эксцентричном семействе,
обитающем в доме на Палмерстонской дороге. Постоянно, сколько я себя
помнил, и сколько себя помнили сестры, в нашу жизнь вторгались обитатели
совсем другого дома, и даже после смерти отца мы с сестрами то и дело
вспоминали веселые и грустные истории, рассказанные сначала в отеле
Флеминг, а потом дома за завтраком. Однажды тетушке мистера МакНамары
взбрело в голову продать дом первому встречному ханыге из пивного бара. В
другой раз миссис Матчетт вообразила, что влюблена в Гарда Моллоу -
ухажера Китти О'Ши, который каждый вечер звонил ей по телефону. Спаниэль
попал под машину, но умудрился уцелеть.
   Все эти истории прочно связывались с самим мистером МакНамарой -
светловолосым солидным человеком - и еще с дымным баром отеля Флемминг,
где можно было купить нюхательный табак, лимонад и виски.
   Как-то раз через несколько месяцев после смерти отца мать заметила за
завтраком, что мистер МакНамара наверняка видел некролог в "Айриш Таймс".
   - Ой, надо ему написать, - воскликнула Фрэнсис, по своему обычаю -
возбужденно.
   Мать покачала головой. Отец и мистер МакНамара встречались только в
баре, между ними не были приняты письма. Шарлотта и Амелия согласились, а
Фрэнсис опять запротестовала. Я тоже не видел смысла в письмах.
   - Но он дарил нам шоколадки, - воскликнула Фрэнсис, - и печенье.
   Мать снова повторила, что мистер МакНамара не из тех людей, которых
следует извещать о смерти отца, и не из тех, кто будет писать сам. Письмо
с благодарностью за дракона, которое я должен был отправить в тот день, не
упоминалось. Я не любил писать писем и был рад, что о нем забыли.
   В конце года меня отправили в Дублинские горы, в закрытую школу. Мисс
Шейл по-прежнему приезжала к нам на велосипеде учить сестер, и я бы с
гораздо большим удовольствием занимался с нею. Но остаться дома было
невозможно: закрытую школу в Дублинских горах, известную своими
протестантскими традициями, выбрал для меня отец, и этим было все сказано.
Будь он жив, было бы легче, но смерть отца и так принесла с собой кучу
сложностей, самыми трудноразрешимыми из которых стали амбар и мельница -
школа добавляла к этим проблемам совсем немного, так рассудила мать.
   Директором знаменитого заведения оказался маленький краснолицый
священник-англичанин. В начале семестра его жена пригласила на чай меня и
еще нескольких новичков. Мы заедали чай сэндвичами с ветчиной и
батенбургским пирогом. Жена директора, надменная дама, одетая во все
серое, спросила, что я собираюсь делать - "в жизни", - уточнила она. Я
ответил, что буду управлять зернохранилищем и мельницей, после чего она
потеряла ко мне интерес. Директор сообщил, что его фамилия есть в
справочнике "Кто есть кто". Потом мы заговорили о войне.
   Мисс Шейл не слишком хорошо подготовила меня к школе. "Дорогой мой,
тебя хоть кто-нибудь учил французскому?" - спрашивал человек с вечно
зажатой в руке трубкой, но ни разу не получил ответа. "Ну разве же это
латынь!" - восклицал другой, а учитель математики предупредил, чтобы я и
головы не поворачивал в сторону профессии, требующей работы с цифрами. Я
сидел на последней парте в окружении таких же неподходящих знаменитой
школе мальчиков.
   Не помню сколько прошло времени - год или полтора, прежде чем я начал
задумываться о том, каким был отец. Неужели ему тоже, спрашивал я себя,
тяжело давались науки? Неужели какой-нибудь человек с трубкой так же
презрительно отзывался о его способностях к языкам? Неужели его, как и
меня, приводили в ужас задачи по алгебре? Ты разберешься в этих цифрах,
как заведенный твердил я себе, ты должен в них разобраться, если хочешь
заниматься зернохранилищем и мельницей.
   А он понимал математику?
   Я спрашивал у матери. Но она терялась и говорила, что ей кажется, хотя
она и не может сказать наверняка, что отец был не особенно хорошим
математиком. Когда я спрашивал снова, она смеялась и говорила, что надо
стараться.
   Но чем сильнее я пытался сосредоточиться на цифрах, чем чаще думал о
месте, которое собирался занять, тем сильнее меня мучило любопытство,
каким же все-таки был мой отец. Когда я приезжал на каникулы, мы с матерью
по-прежнему ходили гулять через сад по полю, начинавшемуся прямо за
оградой, и дальше к реке, что текла в Каррансбридж. Но мать все меньше и
меньше рассказывала об отце, потому что все уже было сказано, а повторять
не хотелось. Я ясно представлял себе огромную площадь в Венеции, собор и
уличных музыкантов рядом с кафе. Я представлял себе сотни других сцен,
которые она вспоминала, их встречи до женитьбы и после. Мы гуляли теперь
молча, или я говорил сам, описывая ей дорогу в противоположный конец
страны, запах школьных коридоров, малорослого директора, требовавшего,
чтобы мы обязательно ели высококалорийную пищу. Школа была мрачной: я
рассказывал ей, как в заплеванном сарае, выстроенном специально для этих
целей, мы курили американские сигареты, как входили во вкус дурацких
выходок, единственной целью которых было сломать монотонность школьного
существования. Там был воспитатель по имени мистер Дингл, который взял
моду выспрашивать у новеньких, какого цвета ночные рубашки у их матерей.
Это происходило обычно в столовой, обитой дубовыми панелями и пахнущей
горелым маслом - из-за копоти, годами осаждавшейся на потолке. Мистер
Дингл усаживался за стол самых младших и жадно впивался глазами то в
одного мальчика, то в другого, пока они не выкладывали ему пищу для его
новых фантазий. Когда приезжали родители, он пристально рассматривал
сквозь сигаретный дым блузки и юбки матерей, мысленно наряжая их в ночные
рубашки, подробно описанные сыновьями. Там был еще один воспитатель по
прозвищу Липучка Ашен, о котором ходили сплетни, будто он питает особый
интерес к пасущимся в окрестных горах овцам. И мальчик, которого все
называли Иисусик-Хакет - после того, как он признался, что считает себя
младшим сыном Бога. В столовой за специальным столом сидели настоятель,
директор и дворецкий - гигантская, всегда одетая в черное фигура; еду им
приносила служанка, про которую говорили, что она незаконная дочь
дворецкого, и которую мы дразнили Спицей. Еще был Рыба Мэйор, который
никогда не мылся, и Дылда, у которого болели ноги, и он безуспешно пытался
их лечить слабой кислотой. Мать слушала внимательно, и я часто замечал в
ее глазах тот же самый огонек, который загорался раньше, когда отец
рассказывал за завтраком об отеле Флемминг и о мистере МакНамара.
   - Как ты на него похож, - тихо сказала она однажды и улыбнулась.
   Я представлял себя в кабинете отца на верхнем этаже Каррансбриджской
мельницы, в крохотной комнатке, которую занимал сейчас человек, нанятый
матерью, чтобы вести дела - мистер Майерс. Я ходил по дому и трогал вещи,
когда-то принадлежавшие отцу, разглядывал его фотографии. С Фланнеганом и
сестрами мы несколько раз запускали змея, которого он привез тогда из
Дублина. Я без конца полировал маленького латунного дракона, которого
через него подарил мне его приятель. "Это мальчику ко дню рождения", - эти
слова я слышал в дымном баре отеля Флемминг, и видел, как рука мистера
МакНамары медленно лезет в карман и достает оттуда дракона. Я был уверен,
что рано или поздно разыщу отель Флемминг.
   - Мой дядя, - сказал я как-то коротышке директору. - будет проездом в
Дублине, сэр.
   - Проездом? Как проездом? - директор говорил с деревенским акцентом и
вдобавок немного в нос. - Что значит проездом? - к каждому слову он
добавлял несколько лишних гласных.
   - По дороге в Голуэй, сэр. Он служит в авиации, сэр. Я хотел бы
встретиться с ним, сэр, потому что мой отец:
   - Ах, да, да. Вернись к службе, пожалуйста.
   Отель Флеминг - было написано в телефонной книге, - улица Уиллер, 21.
Спускаясь на велосипеде с гор, я представления не имел, что буду там
делать.


 Это было узкое четырехэтажное здание, ничем не выделявшееся среди других,
с невзрачным серым фасадом. Белые оконные рамы требовали краски,
стеклянный портик казался очень грязным. И на этом пыльном стекле
красовалась надпись Отель Флеминг, нарисованная белыми эмалевыми буквами
прямо по стеклу. Я два раза проехал мимо отеля, заглядывая в дверной проем
и в окна - их было двенадцать, по четыре в каждом ряду, и чем выше, тем
они становились меньше. Из дверей никто не выходил. Я поставил велосипед у
поребрика недалеко от отеля, напротив бакалейной лавки. В витрине лавки
были разложены груши. Я вошел и купил себе одну.
   Я покатил велосипед в сторону от лавки и, когда улица закончилась,
вышел к набережной канала. Медленно доел грушу, стащил с головы
красно-зеленую школьную фуражку и так же медленно покатил велосипед
обратно к отелю Флеминг. Я толчком открыл дверь и на короткое мгновение
услышал голос отца, описывающий дымный холл с низким потолком, камин с
горящими углями, высокую стойку дежурного с раскрытой регистрационной
книгой, медный колокольчик рядом. В холле были расставлены коричневые
кожаные кресла, и такая же обитая кожей скамья тянулась вдоль стены.
   Газовые лампы горели вполнакала, и хотя было еще только четыре часа,
холл показался мне темным. Было пусто и тихо. Тикали высокие напольные
часы, иногда потрескивал огонь. Пахло каким-то супом. Это был самый
красивый и уютный холл из всех, которые я когда-либо видел.
   За холлом сквозь проем в стене я заметил еще один камин. Там был бар,
где они встречались, и где, я надеялся, должен был сидеть сейчас мистер
МакНамара. Я представил, как отец проходит сквозь этот холл, и пересек его
сам. Бар был похож на холл, с такими же кожаными креслами, кожаной
скамьей, газовыми лампами и низким потолком. На двух окнах висели сетчатые
шторы, а одну из стен отгораживала стойка с расставленными бутылками и
высокими стульями с кожаными сиденьями. Около камина сидела женщина и
потягивала из небольшого стакана оранжевого цвета напиток. За стойкой
мужчина в белом пиджаке читал "Независимую Ирландию"
   Я остановился в проеме, отгораживавшем бар от холла. Я был слишком
молод. Я не имел права входить в бар, и не знал, что делать и говорить. Я
не знал что заказывать. Я не знал, насколько по-детски выгляжу в этом
бледном свете газовых ламп.
   Я шагнул к стойке. Мужчина не поднял глаз от газеты. Смитвик Эль, было
написано на одной из бутылочных этикеток: ладно, я закажу Смитвик Эль. Я
хотел лишь одного - чтобы меня не выгнали, чтобы дали посидеть с пивом и
подумать об отце.
   Мистер МакНамара придет - не сегодня, так в другой раз. Фрэнсис была
права:
   нужно было ему написать. Я сам должен был написать и поблагодарить
отцовского друга за подарок.
   - Добрый вечер, - сказал бармен.
   - Смитвик, пожалуйста, - сказал я как можно более равнодушным тоном. Не
представляя, сколько может стоить эль, я положил на стойку десять
шиллингов.
   - Добавить лимон, сэр?
   - Лимон? Ох, да. Да, пожалуйста. Большое спасибо.
   - Сегодня ветреный день, - сказал бармен.
   Я взял стакан, сдачу и сел подальше от женщины. Я устроился так, чтобы
видеть одновременно стойку и вход в бар, так чтобы не пропустить мистера
МакНамару. Мне нужно было уйти в шесть, если я хотел вернуться до начала
службы.
   Я допил пиво. Достал из кармана конверт и стал рисовать на обратной
стороне маленькие картинки из Библии, как нас когда-то учила мисс Шейл.
Потом отнес стакан к стойке и попросил еще Смитвика. У бармена было
бледное нездоровое лицо, очки в проволочной оправе и очень тонкая шея.
   - Вы любите самое лучшее, разве нет? - сказал он дурашливым тоном, явно
кому-то подражая. - Птичье молоко, - сказал он тем же голосом. - И птичье
желе-люкс. - Отец в разговорах иногда вспоминал этого бармена: у него была
привычка повторять услышанную по радио рекламу. - Вы любите самое лучшее,
разве нет? - проговорил он опять, подталкивая ко мне стакан с пивом.
Женщина у огня издала короткий звук, похожий на одобрительный смешок. Я
вежливо улыбнулся.
   Вернувшись на прежнее место, я обнаружил, что женщина смотрит прямо на
меня. Я подумал, что, наверное, она проститутка, иначе что бы ей делать
одной в баре.
   Мальчик по имени Йитс говорил, что проституток лучше всего искать на
вокзалах или на набережных. Но, разумеется, ничего не мешало одной из них
зайти в бар.
   Тем не менее, для проститутки она была слишком скромно одета. На ней
был зеленый костюм и зеленая шляпка, а на соседнем стуле висел плащ,
подбитый каким-то мехом. Темноволосая женщина с овальным лицом. Я
представления не имел, сколько ей могло быть лет: наверно где-то между
тридцатью и сорока - я очень плохо угадывал возраст людей.
   Смитвик эль начинал действовать. Мне хотелось смеяться. Вот будет
интересно, думал я, если проститутка начнет приставать ко мне прямо здесь,
в отеле моего отца и мистера МакНамары. Кроме того, почему бы проститутке
и не быть скромно одетой, этот костюм может стоить дороже чего угодно. Я
глупо улыбался, стараясь сдержать смех. Вполне понятно, думал я, почему
отец ни разу не заикнулся, что в отель Флеминг захаживают проститутки. И
еще я подумал, что будь он жив, он бы когда-нибудь сказал мне про них, по
секрету от матери и сестер. Такие вещи хорошие отцы обычно говорят своим
сыновьям.
   Я достал из конверта, на котором я рисовал картинки, письмо. Мы неплохо
управляемся, писала мать. Мисс Шейл простудилась, Шарлотта и Амелия
говорят, что, когда вырастут, будут разводить лошадей, а Фрэнсис пока не
решила, чем заняться. Фланнагана замучил ревматизм, и ему все труднее
справляться в саду.
   Бриджит уговорила их переложить камин в столовой. "Это будет прекрасное
Рождество", - писала мать, - "Так славно опять собраться всем вместе".
   Женщина с овальным лицом надела меховой плащ и прошла совсем близко от
меня. Она наклонила голову и улыбнулась.


 - Возрадуйтесь! - выводили мы на службе тем же вечером. - Пойте, холмы и
долины!

   От меня пахло элем. Я это знал точно, потому что пока мы строились в
монастырском дворе, несколько мальчиков прямо об этом сказали. Когда я
раскрывал рот, запах получался еще сильнее.
   - Как пивная бочка, - прокомментировал потом Гахан Майнор.
   - :отныне, - гнусаво тянул маленький директор, - и присно и вовеки
веков:
   - Аминь, - отвечали мы.
   Мне нравились субботние вечера. После службы нам предоставляли
относительную свободу, нужно было только сообщить дежурному воспитателю,
где ты. Можно было пойти в фотомастерскую, или в библиотеку, поспорить,
например, о том, является ли наша школа оплотом Британской империи,
поиграть в биллиард, зайти в клуб моделирования или в музыкальную комнату.
После половины десятого становилось еще свободнее, и дежурный воспитатель
уже не обязан был знать, чем мы занимаемся.
   Большинство мальчиков в это время курили.
   В ту субботу, после отеля Флеминг и после службы, я пошел в библиотеку.
Я читал "Джейн Эйр", но овальное женское лицо не выходило у меня из
головы. Оно смотрело на меня несколько секунд, потом расплывалось, потом
появлялось опять. Снова и снова, все время, пока я не выпускал из рук
"Джейн Эйр", женщина проходила совсем рядом с моим столиком, наклоняла
голову и улыбалась.


 Наступил конец семестра. В театре "Шесть сцен" давали "Макбет", А. Мк. П.
   Джексон творил при этом чудеса, и благодаря его стараниям спектакль, по
общему мнению, оказался не хуже, чем в "Банко". Кто-то стащил у меня
книжку, которую я купил у Грэйса Мэйора специально, чтобы читать в поезде;
книжка называлась "Почему не Эванс?". Дромгула и Монтгомери обнаружили
среди ночи в душевой за приватной беседой.
   По дороге домой я не мог забыть отель Флеминг. Сосед по купе одолжил
мне "Варьете", но шутки не казались мне сейчас смешными. Правда
насмехалась надо мной, дразнилась и не давалась в руки. Она преследовала
меня с тех пор, как я нашел отель, с тех пор, как я встретил взгляд этой
женщины, она присутствовала постоянно, каждый день и каждую ночь, когда я
лежал без сна в своей узкой и унылой школьной спальне. Голос отца снова и
снова рассказывал мне истории из жизни своего друга или сообщал его мнение
по самым разным вопросам. Когда мать говорила, что де Валера должен
уступить порты Черчиллю, отец спорил, предпочитая соглашаться с другом. В
школе, в поезде, и даже дома правда бросала меня в пот, и голова
кружилась, словно я подхватил простуду.
   Рождественским утром мы подарили друг другу подарки, и потом долго
сидели за столом, соблюдая традицию, заведенную отцом. Мы все думали о
нем, только мои мысли были иными.
   - Ах, как красиво! - восхищенно прошептала мать, разглядывая бусы,
которые я купил в Дублине. Дракона с зелеными глазами я утопил в пруду
неподалеку от школы, потому что так и не смог понять, как поднялась у отца
рука принести его в наш дом, и как он мог приносить в него шоколадки и
печенье. Дарить детям подарки от другой женщины на глазах у их матери -
мог ли отец согрешить ужаснее, хотя достаточно было и того, что он
выплескивал на нас всю жизнь и самой этой женщины и ее эксцентричного
семейства: сестры, зятя, тетки-алкоголички, служанки и собаки. "Нора
МакНамара", - я, казалось, слышал голос бармена, произносящий эти слова
прямо здесь, у нас в кухне, и видел, как они сидят в уютном баре, отец и
эта женщина, и она рассказывает ему о доме на Пальмерстонской дороге и о
том, что она преклоняется перед английской аристократией. Я смотрел на
улыбающуюся мать, и мне хотелось выложить ей неприкрытую правду: я был
рад, что отец умер.
   Вместо этого я вышел из-за стола и пошел к себе в комнату. Там я вытер
слезы и умылся холодной водой из кувшина. Я ненавидел его память и его
самого. Он все разрушил, и я ненавидел его за это. Мне не приходило в
голову, что он всего лишь пытался разделить с нами свою любовь, разделить
человека, которого любил совсем по-другому, чем нас. Я так и не смог ни
простить, ни понять. Я чувствовал только жгучую обиду оттого, что теперь
мне, его сыну, придется занимать его место и продолжать его обман,
скрывать ото всех его ложь и его лицемерие.


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                              СВАДЬБА ТЕРЕЗЫ

  Перевела Фаина Гуревич


   На пианино стояла коробка с остатками свадебного торта, а рядом -
реклама виски в красивой рамочке. Чес Флин, исполнявший роль тамады,
рассыпал недавно два пакета конфетти, и они покрывали теперь толстым слоем
куски торта, стойку, пианино, столик, два кресла и красно-зеленые плитки
линолеума.
   Гости, тоже усыпанные конфетти, толпились небольшими группами. Отец
Хоган, проводивший брачную церемонию в Церкви Непорочного Зачатия,
беседовал сейчас с миссис Атти, матерью невесты, миссис Корниш, матерью
жениха, и миссис Трэйси, сестрой миссис Атти.
   Миссис Трэйси, самая крупная из трех женщин, была вдовой фермера и жила
в восьми милях от городка. Несмотря на торжественность случая, она была
одета в черное - цвет, которому не изменяла вот уже три года, прошедшие со
дня смерти мужа.
   Миссис Атти была в очках и пестром платье в сине-желтый цветочек, а ее
закрученные в узел седые волосы и плечи покрывали конфетти. На миссис
Корниш было надето что-то розовое в тон к розовой шляпке. Отец Хоган,
краснолицый мужчина, держал в руке бокал с разбавленным виски; его
собеседницы пили шерри.
   Арти Корниш, жених, потягивал пиво в компании друзей: Эдди Боланда и
Чеса Флина, работавших на колбасной фабрике, и Болта Доула, прозванного
так потому, что он служил в хозяйственной лавке МакКида. Арти, веснушчатый
парень двадцати восьми лет, на шесть лет старше своей невесты, тоже
работал в лавке, но в другой - "Продукты и Бар Дрискола". Он был плотного
сложения, даже полноват, но его полноту сейчас скрадывал костюм из
темно-синей саржи; в такие же костюмы были одеты все мужчины в баре
Свентона. Мистер Дрискол считал Атти честным продавцом и ценил за хорошую
память - качество необходимое, когда приходится разбираться во множестве
товаров на множестве полок. Покупатели, правда, иногда жаловались, что он
слишком медлителен.
   Отец невесты и отец жениха вели беседу о борзых собаках и старались
держаться поближе к стойке. Оба чувствовали себя непривычно и неловко,
находясь в баре Свентона в субботу и в обществе женщин.
   - Принеси нам еще два больших, - приказал мистер Корниш Кевину - юноше
за стойкой, - надеясь, что дополнительная порция виски поможет ему
почувствовать себя свободнее. В петлицах у обоих красовалось по белой
гвоздике, а белые крахмальные воротнички до красноты натерли шеи. Они не
были прежде знакомы друг с другом, но обоих сейчас занимала одна и та же
мысль - хорошо бы жених с невестой поскорее отправились в свадебное
путешествие - в Корк на автобусе в час-тридцать - и закончили тем самым
это мероприятие. Мистер Атти и мистер Корниш - одинаково лысые мужчины
пятидесяти трех и пятидесяти пяти лет соответственно - намеревались
потратить остаток дня на то, чтобы отметить единение своих детей здесь же,
у Свентона, но более привычным для себя способом.

   Невеста, Тереза Атти, становившаяся теперь Терезой Корниш, симпатичная
круглолицая девушка с красивыми волосами, пребывала на втором месяце
беременности. Она стояла сейчас в дальнем углу бара и разговаривала с
Пиломеной Морриси и Китти Рош, исполнявшими на свадьбе роль подружек
невесты. Все трое были одеты в нарядные платья, которые шились в
невероятной спешке, чтобы успеть к торжеству. Платья потом предполагалась
переделать так, чтобы их можно было надевать на вечеринки, хотя вечеринки
были большой редкостью у них в городке.
   - Надеюсь, ты будешь счастлива, Тереза, - прошептала Кити Рош. -
Надеюсь, все у тебя будет хорошо. - Она не могда удержаться от смеха, хоть
и очень старалась.
   Смех душил ее потому, что она выпила только что стакан джина с
апельсиновым соком, про который Болт Доул сказал, что он действует
успокаивающе. Она очень нервничала в церкви. Дважды ей приходилось
выбегать в боковой придел.
   - Когда-нибудь ты тоже выйдешь замуж, - так же шепотом ответила Тереза,
щеки ее все еще пылали, как на церемонии. - Ты тоже будешь счастлива, Кит.
   Но Китти Рош всю жизнь болела астмой и не верила, что выйдет
когда-нибудь замуж.
   Скорее всего ее ждет судьба мисс Левис, протестанки, живущей недалеко
от дороги на Корк, которая из-за туберкулеза так и осталась старой девой.
Или старой хромой Нанны Флуд. И не только оттого, что никому не захочется
возиться всю жизнь с больной женой, но и потому, что из-за астмы у нее
постоянно появлялась сыпь на лице, шее и руках.
   Тереза с Пиломеной пили крепкие коктейли, а Китти апельсиновый сок,
разбавленный вместо джина водой. Они знали друг друга с детства. Вместе
ходили в школу Пресвятых Монахинь, вместе были на Первом Причастии. Даже
когда они закончили школу, и Тереза стала работать в больнице, а Китти Рош
и Пиломена в швейной мастерской Кин, они умудрялись встречаться почти
каждый день.
   - Мы будем думать о тебе, Тереза, - сказала Пиломена, - Мы будем
молиться за тебя. - пухлая светловолосая Пиломена очень рассчитывала выйти
замуж, и даже придумала, какое у нее будет платье - в светло-лимонную
полоску, а фата в стиле лимерик. Дважды за последний месяц ветеринар по
имени Дез Фоли возил ее кататься, и несмотря на то, что он был на
несколько лет старше, чем ей хотелось бы, а в машине пахло дезинфекцией,
она считала Деза Фоли вполне подходящей кандидатурой.
   Терезины сестры, обе намного старше Терезы, стояли между окном и
пианино, полуспрятанные за рамкой с рекламой виски. Старшая Агнес в
элегантном дымчато-голубом платье, высокая и стройная, и младшая Лоретта -
коротышка в коричневом костюме. Их собственные свадьбы происходили
соответственно одиннадцать и девять лет тому назад: церемонии проводил тот
же отец Хоган в той же церкви Непорочного Зачатия, а праздновали здесь же,
в баре Свентона. Лоретта была замужем за человеком, имя которого в семье
не упоминалось, потому что он давным-давно уехал в Англию и с тех пор не
показывался. Муж Агнес Джорж Тобин сидел сейчас в своем форде рядом с
баром и наблюдал за тремя агнесиными детьми.
   Тобины жили в Корке - Джорж работал там менеджером в обувном магазине.
Лоретта жила с родителями, словно незамужняя.
   - Тошно, - сказала Агнес. - Она же еще совсем ребенок, и выходит за эту
липучку.
   Присохнет навсегда к проклятому городишке.
   Лоретта промолчала. Всем было хорошо известно, что агнесин брак
сложился как нельзя лучше: Джорж Тобин не пил и не интересовался ни
лошадьми, ни борзыми собаками. Лоретта видела в окно, как он спокойно
сидит в своем форде и читает детям комиксы. Из лореттиного брака ничего не
вышло.
   - Что ж, несмотря на то, что уже говорил это раньше, повторю опять, -
сказал отец Хоган. - Это счастливейший день для любой матери.
   Миссис Атти и миссис Корниш вежливо кивнули. Миссис Трэйси улыбнулась.
   - И для тетушки тоже, миссис Трэйси, конечно, конечно.
   Миссис Трэйси снова улыбнулась.
   - Прекрасный день, - сказала она.
   - Ах, я так счастлив за Терезу, - сказал отец Хоган, - и за Атти тоже,
миссис Корниш, конечно, конечно. По-моему, они самая красивая пара из
всех, когда-либо вышедших из нашего города.
   - А что, они куда-то уезжают? - изумленно спросила миссис Трэйси. - Я
думала, Атти хорошо устроен у Дрискола.
   - Это просто так говорят, миссис Трэйси, - объяснил отец Хоган. - Такая
манера выражать мысли. Когда я проводил сегодня утром церемонию, я смотрел
на их юные лица и говорил себе: как прекрасно, что Бог дал им жизнь!
   Все три женщины обвели глазами бар и нашли Терезу в компании подружек -
Пиломены Моррисси и Китти Рош, а потом Арти с Болтом Доулом, Эдди Боландом
и Чесом Флином.
   - Перед Атти открываются прекрасные перспективы в магазине Дрискола, -
произнес отец Хоган. - Тереза по-прежнему будет работать в больнице,
миссис Атти?
   Миссис Атти ответила, что да, ее дочь останется еще на некоторое время
на этой работе. Когда Арти пребывал в нерешительности, не кто-нибудь, а
отец Хоган, воззвал к его чувству долга. Миссис Атти и Тереза приходили к
отцу Хогану советоваться, после чего тот долго беседовал с Арти, с
мистером и миссис Корниш - но, естественно, никто из участников не
вспоминал вслух об этом разговорие.
   - Хотите еще выпить, отец? - спросила миссис Трэйси, протягивая руку,
чтобы забрать у священника пустой стакан.
   - Да, сегоднящеим днем я могу гордиться, - с улыбкой сказал отец Хоган,
оставляя стакан в руке миссис Трэйси.
   Мистер Атти и мистер Корниш упорно не отходили от стойки. В своем углу
Тереза с подружками вспоминали прежние свадьбы и то, как они еще девочками
толпились во дворе церкви Непорочного Зачатия, приходя в восторг от
нарядных платьев женщин и саржевых костюмов мужчин. Сестры продолжали
шептаться: Агнес все гундосила о том, за какого малоподходящего человека
выходит Тереза, Лоретта бормотала в ответ что-то нечленораздельное. Ей
очень хотелось, чтобы сестра сменила тему, она не желала думать обо всем
этом: о том, что уже происходило с Терезой, и что должно было повториться
опять сегодня ночью в Коркском отеле. Ее начинало тошнить, когда она
вспоминила, как это было с ней, как он набросился на нее, словно грубая
скотина. Она отбивалась, как сумасшедшая.
   В баре становилось шумно. Голоса подружек невесты зазвучали громче, а
бармен Кевин включил приемник. "Не подходииии так близко ты ко мнееее", -
ворковал мягкий мужской голос.
   - Ну что, папаша Арти, сегодня ночью тебе уже никто не помешает, -
прошептал Эдди Боланд в ухо жениху. Он ткнул Арти локтем в живот и глотнул
из стакана джин. Потом удовлетворенно рассмеялся.
   - Мы поедем за тобой на машине, - сказал Болт Доул, - и будем ждать в
соседней спальне, - Болт Доул тоже смеялся, постукивая левой ногой по
полу, как всегда, когда его что-то сильно радовало. Вчера он сказал Арти,
что однажды после танцев приятно провел несколько часов в поле - с
девушкой, на которой Арти согласился жениться. "Мы тогда здорово
накувыркались", - доверительно признался он.
   - У меня есть несколько слов для Терезы, - сказал отец Хоган, отходя от
Терезиной матери, тетки и миссис Корниш. Однако вместо того, чтобы
направиться к невесте, он остановился около мистера Корниша и мистера
Атти. Он опустил пустой стакан на стойку, и мистер Атти подтолкнул его
Кевину, который тут же его наполнил.
   - Что ж, это счастливейший день для любого отца, - сказал отец Хоган. -
Голубки просто замечательно подходят друг другу.
   - Что вы говорите, отец! - воскликнул мистер Корниш, глаза его уже
слегка затуманились, а по щекам катился пот.
   Отец Хоган засмеялся. Он снова поставил стакан на стойку, и теперь уже
мистер Корниш подтолкнул его к Кевину.
   В своем углу Пиломена сообщила Терезе и Кити Рош, что она бы не
возражала выйти замуж за ветеринара Деза Фоли. Она допивала уже четвертый
коктейль. Если бы он вот прямо сейчас сделал ей предложение, объявила она,
то она вероятнее всего сказала бы да.
   - Правда, Чес Флин симпатичный? - спросила Кити Рош, высматривая его в
противоположном углу бара.
   Петула Кларк пела в приемнике песенку под названием "Город". Эдди
Боланд насвистывал "Матушку Макри"
   - Слушай, Болт, - спросил Арти, понижая голос, хотя в этом не было
необходимости. - Это правда? Ты ходил в поле с Терезой?
   Лоретта наблюдала, как Джорж Тобин переворачивает страницы комикса.
Сестра продолжала излагать свое мнение о мерзком городишке, людях, его
населяющих, и торгаше, который сделал Терезе ребенка. Агнес всегда
ненавидела город. Она познакомилась с Джоржем Тобином в Корке на танцах и
тогда же объявила, что миниум через полгода уедет из города навсегда. Так
оно и вышло, с той только поправкой, что брак еще сильнее испортил ее
характер. Раньше она ненавидела городок даже весело, смеялась над ним.
Теперь она вообще разучилась смеяться.
   - Ты только посмотри на него, - говорила она. - Он наверняка не знает,
как правильно держат вилку.
   Лоретта прекратила наблюдение за сестриным мужем и перевела взгляд на
Арти Корниша. Но ей тут же пришлось отвести глаза в сторону, потому что
его лицо, так быстро вставшее на место лица Джоржа Тобина, вызвало в ее
воображении сдвоенное видение, с которым она давно уже упорно боролась.
Она почувствовала тошноту в желудке, закрыла глаза и быстро прочитала
молитву. Но картина не уходила: Джорж Тобин и Арти Корниш набрасываются на
ее сестер, как грубые скоты, а сестры отбиваются изо всех сил.
   - Господи Иисусе, - прошептала она про себя, - Господи Иисусе, помоги
мне.
   - Что ты, это все пустая болтовня, - уверил Болт Доул Арти. - Что ты,
Арти, ничего не было.


 Конечно, Тереза его не любила. Она не обманывала себя - ни когда отец
Хоган назначал церемонию, ни раньше - когда сказала матери, что, кажется,
беременна, и когда было упомянуто имя Арти Корниша. Арти Корниш ничем не
отличался от своих друзей: можно было прогуливаться по дороге сегодня с
Болтом Доулом, а завтра с Арти Корнишем и не заметить разницы. Абсолютно
ничего выдающегося не было в Арти Корнише, если не считать привычки два
раза пересчитывать одну и ту же сумму, когда в лавке Дрискола он выписывал
клиентам чек. Не было у него и особых недостатков, как не было их и у Эдди
Боланда, Чеса Флина и даже у Болта Доула.
   Она призналась отцу Хогану, что не любит Арти, и что вообще не
испытывает к нему никаких чувств, на что отец Хоган ответил, что в ее
обстоятельствах этот вопрос неуместен.
   Тереза воображала свою свадьбу и даже этот бар еще когда училась в
школе. Она представляла все именно так, как оно происходило сейчас. Она
так и думала, что будет стоять в этом углу с подружками, а мать с теткой
будут пить шерри; воображала Агнес с Лореттой, других гостей, музыку. И
только жених оставался загадочной фигурой без лица и тела - чем-то,
принадлежавшим лишь воображению.
   Пиломена, Кити Рош и сестры говорили ей, что точно так же представляли
себе свои свадьбы. Агнес выбрала Джорджа Тобина, потому что Джордж Тобин
работал в Корке и увез ее из города. Брак Лоретты продолжался всего
несколько недель, и она собиралась теперь стать монахиней.


 Арти взял у Кевина еще несколько бутылок портера. Меньше всего ему
хотелось лезть в час тридцать в автобус и сидеть рядом с ней всю дорогу до
Корка. У него не было никакого желания ночевать в отеле Ли, а больше всего
хотелось остаться в городе, завтра пойти на работу к Дрисколу, и чтобы все
продолжалось как раньше.
   Все было бы иначе, если бы Болт Доул не сказал, что водил ее в поле: он
бы легко вытерпел и автобус, и отель, и чтобы все было по правилам.
Вытерпел же он церемонию, которую проводил отец Хоган, старавшийся, по его
словам, сделать все как можно лучше.
   Арти раздал по бутылке портера Чесу Флину, Болту Доулу и Эдди Боланду.
Он спросит ее, когда они сядут в автобус. Он повторит то, что сказал Болт
Доул, и спросит, правда ли это. Потому что сейчас он был уверен, что
ребенка ей сделал Болт Доул, и что у него будет такой же длинный нос, как
у Болта Доула, и что любой человек в городе сразу все поймет. С
шестнадцати лет мать твердила, чтобы он никогда не доверял девушкам, иначе
рано или поздно его кто-нибудь поймает.
   Его и поймали, потому что он оказался слишком доверчивым, и не таким
пронырой, как Болт Доул. "Какая разница, на ком жениться, Тереза так
Тереза", - сказал отец после того, как отец Хоган призвал его отнестись к
ситуации серьезно. Мать тогда сказала, что перестала его уважать.


 Эдди Боланд сел за пианино и заиграл "Мамашу Макри", Агнес и Лоретте
пришлось переместиться в другой угол. Дети Тобинов на улице спросили отца,
зачем эта музыка.
   - Да хранит тебя Бог, девочка, - сказал отец Хоган, отодвигая в сторону
Пиломену и Китти Рош. - Это самый счастливый день для тебя, Тереза. - Его
красное лицо с белоснежными зубными протезами, которые он надевал только в
особо торжественных случаях, приблизилось к ней вплотную. На мгновение ей
показалось, что он сейчас полезет целоваться, и ее передернуло.
   - Это самый счастливый день для всех нас, девочка.
   Когда она призналась матери, что беременна, мать сказала, что ей
противно на нее смотреть, и что ее тошнит. Отец бил ее по щекам. Агнес
специально примчалась из Корка наводить порядок. То же самое происходило и
тогда, когда Лоретта впервые заикнулась о монастыре.
   - Я хочу сказать два слова, - произнес отец Хоган, по-прежнему стоя
рядом с Терезой, но обращаясь ко всем. - Подойди поближе, Арти. У всех
наполнены бокалы?

   Арти послушно пересек бар, сжимая в руке стакан с портером. Мистер
Корниш потянулся к Кевину за новой порцией. Эдди Боланд перестал играть.
   - Я хочу сейчас только одного, - сказал отец Хоган, - Я хочу, чтобы все
подняли бокалы за Арти и Терезу. Да поможет вам Бог, дети мои, - он поднял
свой бокал.
   - Совет да любовь, - провозгласил у стойки мистер Корниш.
   - Арти, ты только не забудь! - крикнул Болт Доул. - Задвинь сегодня
шторы!
   Они неловко стояли рядом, не держась за руки и даже не касаясь друг
друга.
   Тереза внимательно наблюдала за тем, как мать допивает шерри, потом
перевела взгляд на тетку, потом на миссис Корниш. Надменное лицо Агнес
ясно выражало все, что она думает по поводу соленой шутки Болта Доула.
Лоретта стояла чуть впереди, и мечтала о том, как она скоро будет
послушницей. Круглое лицо Китти Рош густо покраснело. Пиломена засмеялась,
и все мужчины в баре, кроме отца Хогана, засмеялись тоже.
   - Довольно, - сказал отец Хоган с притворной суровостью. - Надеюсь, вы
найдете путь к своему счастью, - добавил он, меняя интонацию, - Арти и
Тереза.
   После его речи в баре снова стало шумно. Отец Хоган пожал руки Терезе,
а потом Арти. У него в полтретьего похороны, сказал он, ему пора идти.
   - До свиданья, отец, - сказал Арти, - спасибо вам.
   - Да поможет вам Бог, дети мои, - произнес отец Хоган и двинулся к
выходу.
   - Пора собираться, - сказал ей Арти, - иначе опоздаем на автобус.
   - Да, пора.
   - Я буду ждать тебя внизу. Тебе нужно переодеться.
   - Хорошо.
   - Я поеду как есть.
   - Хорошо, Арти.
   Он опустил глаза и все время, пока говорил следующую фразу, не отрывал
их от портера.
   - Тереза, Болт Доул водил тебя в поле?
   Он не собирался об этом спрашивать. Нельзя было об этом спрашивать
здесь, в этом баре, когда коробка с остатками свадебного торта стоит на
пианино, на Терезе свадебное платье, и повсюду рассыпаны конфетти. Он
знал, что нельзя, еще до того, как слова сорвались у него с языка - это
портер ударил ему в голову.
   - Прости, - сказал он. - Прости, Тереза.
   Она покачала головой. Какая разница: ничего противоестественного не
было в том, что человек, которого она не любила, и который не любил ее,
задавал на свадьбе такие вопросы.
   - Да, - сказала она, - водил.
   - Он говорил. Я думал, он врет. Я просто хотел знать.
   - Это твой ребенок, Арти. С ним было два года назад.
   Он посмотрел на нее. Лицо ее горело, а в глазах стояли слезы. Не зная,
на чем остановить взгляд, они внимательно рассматривали удаляющуюся черную
спину отца Хогана, потом покрытые капельками пота лысые головы мистера
Арти и мистера Корниша.
   По крайней мере, у них нет иллюзий, думала она. Теперь, после того как
отец Хоган закончил церемонию, хуже уже не будет. Не будет шока, как у
Лоретты. Не обрушится тоска - как на Агнес, когда та поняла, что желание
уехать из городка недостаточная причина для замужества. Пиломена
уговаривает сейчас себя, что влюблена в пожилого ветеринара, и Китти Рош
при первой же возможности притворится сама перед собой, что любит без
памяти все равно кого.
   В эту последнюю минуту перед тем как покинуть бар, Тереза вдруг
почувствовала, что все у них с Арти может быть хорошо, потому что у них
нет ничего, что можно испортить - ни волшебства, ни романтики. Ее
свадебное платье не помешало ему спросить о том, о чем он только что
спросил: он спросил, а она ответила как есть, потому что ничего особенного
на самом деле не происходит, просто бар, усыпанный конфетти.


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Уильям Тревор

                            Танцзал "Романтика"

  Перевела Фаина Гуревич

  William Trevor Ballroom of Romantic


  Каждое воскресенье, a чаще в понедельник, потому что в воскресенье он
бывал очень занят, каноник О'Коннел приезжал на ферму к отцу Брайди,
который не выходил из дома из-за ампутированной после гангрены ноги.
Когда-то - еще была жива мать Брайди - у них был пони с коляской, и для
двух женщин не составляло труда усадить на нее отца, чтобы тот мог
приехать к мессе. Но через два года пони охромел, и от него пришлось
избавиться, а через некоторое время умерла мать. "Не волнуйся, Брайди", -
ответил каноник О'Коннел на ее вопрос, как теперь отец будет участвовать в
мессах, - "Я сам буду приезжать раз в неделю."
   Каждый день за единственным бидоном молока приезжал молоковоз; мистер
Дрискол раз в неделю привозил на своей машине продукты и всякую мелочь и
забирал яйца, которые собирала Брайди. С тех пор, как каноник О'Коннел в
1953 году предложил им помощь, отец Брайди не покидал ферму.
   Подчиняясь тому же распорядку, с которым проходили воскресные мессы и
ее ежесубботние визиты в придорожный танцзал, Брайди раз в месяц по
пятницам садилась на велосипед и отправлялась в город по магазинам. Она
покупала там материал для своих платьев, шерсть для вязания, чулки, газеты
и ковбойский роман в мягкой обложке для отца. Задерживалась поболтать с
бывшими школьными подругами, которые стали теперь женами продавцов или
магазинных клерков, или сами работали в магазинах. У большинства из них
были семьи. "Ты счастливица, что живешь тихо в своих холмах", - говорили
они Брайди, - "а не в этой дыре." Вид у них был усталый - все беременности
да труды, которых стоило организовать быт своих больших семейств.
   Возвращаясь по пятницам к себе в холмы, Брайди думала о том, что
подруги всерьез завидуют ее жизни, и не понимала, почему. Если бы не отец,
она с удовольствием работала бы в городе, на сосисочной фабрике или в
магазине. В городе был кинотеатр, называвшийся "Электрик", кафе, у
которого собирался по вечерам народ - потолкаться на тротуаре и погрызть
чипсы из газетных кульков. Сидя по вечерам с отцом на ферме, она часто
представляла освещенные витрины магазинов, кондитерские, открытые
допоздна, чтобы люди, перед тем, как пойти смотреть кино в "Электрик",
могли купить конфет или фруктов. Но город находился в одиннадцати милях от
дома - слишком далеко, чтобы ездить на велосипеде к вечернему сеансу.
   "Это ужасно, девочка", - часто говорил отец, расстраиваясь совершенно
искренне, - "что ты привязана к одноногому старику." - Он тяжело вздыхал,
вползая в дом со двора, где мог еще делать легкую работу. - "Если бы была
жива твоя мать", - говорил он, и не заканчивал фразы.
   Если бы была жива ее мать, она смотрела бы и за отцом, и за жалкими
акрами земли, которыми он владел; мать легко могла бы поднять и поставить
на платформу молоковоза бидон с молоком, она справилась бы с курами и
коровами.
   "Я бы умер без моей девочки", - услышала она однажды, как отец говорил
канонику О'Коннелу, и канонник О'Коннел ответил, мол, да, ему очень
повезло, что у него есть дочь.
   "Мне здесь не хуже, чем где-нибудь", - говорила она себе, но отец знал:
она притворяется, - и переживал, что обстоятельства так грубо вторглись в
ее жизнь.
   Хоть отец и звал ее девочкой, Брайди было тридцать шесть лет. Высокая и
сильная женщина, а кожа на пальцах и ладонях уже покрылась пятнами и стала
шершавой.
   Работа, к которой привыкли ее руки, оставила свои следы - словно на них
перешел сок растений и цвет земли: с детства она привыкла выдергивать
жесткие сорняки, выраставшие среди турнепса и сахарной свеклы; с детства
выкапывала в августе картошку; ее руки изо дня в день пропитывались
землей, которую она рыхлила и ворочала. Ветер сделал кожу на лице сухой и
грубой, а солнце выкрасило ее в песочный цвет; шея и нос оставались
тонкими, но губы уже тронули ранние морщинки.
   Однако в субботу вечером Брайди забывала про сорняки и землю. Надев
новое платье, она под одобрительным взглядом отца садилась на велосипед и
отправлялась на танцы. "Что в этом плохого, девочка?" - говорил он так,
словно ей должно быть неловко за то, что едет развлекаться, - "Почему бы
тебе не отдохнуть?" Она заваривала для него чай, и он усаживался перед
приемником или в кресло с новым ковбойским романом. Пока она танцевала, он
ворошил огонь в камине, а к ее возвращению добирался по лестнице до своей
постели.
   Танцзал принадлежал мистеру Джастину Дуайеру и располагался в
нескольких милях от ближайшего жилья на обочине дороги, окруженный голыми
болотами, но с гравиевой площадкой перед входом. Спрятанная в небольшой
нише и тем не менее отчетливая на розовой штукатурке, лазурно-голубая
вывеска без обидняков объявляла: "Романтика". Четыре разноцветные лампочки
- красная, зеленая, оранжевая и лиловая - зажигались в определенное время
прямо над вывеской и указывали на то, что сегодня место для свиданий
работает. Розовым был выкрашен только фасад дома, остальные стены
оставались нейтрально серыми. А внутри все, кроме розовых дверей, было
голубым.
   В субботу вечером мистер Джастин Дуайер, маленький тщедушный человечек,
отпирал металлическую сетку, защищавшую его владения, и отодвигал ее в
сторону, создавая таким образом нечто похожее на открытый рот, из которого
позже начинала литься музыка. Он помогал жене достать из машины бутылки с
лимонадом и пакеты с бисквитами, после чего занимал позицию в крохотном
вестибюле между сдвинутой сеткой и розовыми дверями. Он сидел за столиком
перед разложенными на нем деньгами и билетами. Ему везло, говорили в
округе: он владел еще несколькими танцзалами.
   Люди съезжались на велосипедах или старых машинах - сельские жители,
такие же, как Брайди, с окрестных ферм и из деревень. Люди, не слишком
часто видевшие других людей, встречались здесь - парни и девушки, мужчины
и женщины. Они платили мистеру Дуайеру и шли в зал, по бледно-голубым
стенам которого бродили тени, а свет хрустальной люстры был притушен.
Оркестрик, известный под названием джаз-банд "Романтика", состоял из
кларнета, барабанов и пианино. Барабанщик иногда еще пел.
   Брайди начала ездить в танцзал до того, как закончила монастырскую
школу, когда еще жива была мать. Ее не пугало путешествие длиной семь миль
в один конец:
   такое расстояние она проезжала каждый день в школу, на том же самом
велосипеде, принадлежавшем сперва ее матери: эту старую лошадку купили еще
в 1936 году. По воскресеньям она отправлялась на нем же за шесть миль к
мессе, что тоже ее не смущало: она выросла в таких поездках и привыкла к
ним.
   "Как дела, Брайди?" - спросил мистер Джастин Дуайер, когда осенним
субботним вечером она появилась перед ним в новом алом платье, и она
сказала, что в порядке, а потом, в ответ на следующий вопрос мистера
Дуайера, сообщила, что ее отец в порядке тоже. "Я как-нибудь заеду", -
пообещал мистер Дуайер, и эти обещания он давал неизменно вот уже
двенадцать лет.
   Она заплатила за билет и прошла через розовые двери. Джаз-банд
"Романтика"
   наигрывал популярную в прошлом мелодию "Вальс судьбы". Несмотря на
название оркестрика, джаз в танцзале никогда не игрался: мистер Дуайер не
одобрял музыку такого сорта, как впрочем и танцевальные стили, которые
успели появиться и исчезнуть за все эти годы. Джига, рок-н-ролл, твист и
их вариации не поощрялись мистером Дуайером, который считал, что его
танцзал должен быть, насколько это возможно, местом возвышенным. Джаз-банд
"Романтика" состоял из мистера Малони, мистера Свентона и Дано Райана -
барабанщика. Трое мужчин средних лет, артисты-любители, приезжавшие из
города на машине мистера Малони и работавшие к тому же на сосисочной
фабрике, в магазине электротоваров и муниципалитете соответственно.
   "Как дела, Брайди?" - спросил Дано Райан, когда она проходила мимо него
в раздевалку. Он даже отвлекся ненадолго от своих барабанов: вальс судьбы
не требовал слишком большого его участия.
   "Нормально, Дано", - ответила она. - "А как ты? Глаза лучше?" - Неделю
назад он говорил, что стали слезиться глаза, наверное, что-то вроде
простуды. Начиналось утром и продолжалось до полудня: для него это было
странно, сказал он ей, добавив, что никогда в жизни серьезно не болел и
вообще не испытывал длительных неудобств.
   "Наверно, мне нужны очки", - сказал он теперь, и, заходя в раздевалку,
она представила, как он будет в очках ремонтировать дороги: он постоянно и
занимался этим в муниципалитете. Она никогда не видела дорожных рабочих в
очках и подумала, что, наверное, пыль, которую он глотает на своей работе,
так подействовала на его глаза.
   "Как дела, Брайди?" - спросила в раздевалке девушка по имени Энни
Макке, всего год назад закончившая монастырскую школу.
   "Какое красивое платье, Энни", - сказала Брайди. - "Это нейлон?"
   "Трисел. И не мнется."
   Брайди сняла плащ и повесила его на крючок. В раздевалке стоял
небольшой умывальник, над которым располагалось овальное зеркало.
Цементный пол устилали обрывки полотенец, клочки ваты, окурки и обгоревшие
спички. Выкрашенная в зеленый цвет стенка отгораживала в углу туалетную
кабинку.
   "Боже, ты отлично выглядишь, Брайди", - заметила Мэдж Даудинг,
дожидавшаяся своей очереди к зеркалу. При этих словах она придвинулась к
нему поближе, сняла очки и приготовилась мазать тушью ресницы. Она
близоруко щурилась, глядя в овальное стекло и копалась так долго, что у
остальных девушек начало лопаться терпение.
   "Да поторопись ты, ради Бога!" - воскликнула Энни Макке. - "Или мы
простоим здесь всю ночь."
   Мадж Даудинг единственная была здесь старше Брайди. Ей уже исполнилось
тридцать девять, хотя обычно она в этом не признавалась. Девушки
посмеивались над ее уловками и говорили, что ей давно пора смириться с
тем, что имеет - с возрастом, косоглазием и плохой фигурой - и перестать
гоняться за мужчинами и смешить всех вокруг. Какой нормальный мужчина на
нее позарится? Уж лучше бы Мэдж Даудинг трудилась по субботам в церкви
Пресвятой Девы Марии: кажется, каноник О'Коннел подыскивал недавно себе
помощников.
   "Тот парень уже приехал?" - спросила она, отодвигаясь, наконец, он
зеркала. - "Ну, тот, с длинными руками. Кто-нибудь его видел?"
   "Он танцует с Кэт Болгер", - ответила одна. - "Она к нему клеится."
   "Симпатичный мальчик", - заметила Пэтти Берн, и все засмеялись,
поскольку человек, про которого это говорилось, давно уже не был мальчиком
- выглядел лет на пятьдесят и был, судя по всему, одним из старых
холостяков, изредка выбиравшихся на танцы.
   Мэдж Даудинг поспешно выскочила из раздевалки, даже не дав себе труда
притвориться, будто ее не волнуют Кэт Болгер и человек с длинными руками.
Два ярко-красных пятна разгорелись у нее на щеках, а когда она в спешке
споткнулась о порог, все дружно рассмеялись. Будь она помоложе, так бы не
волновалась.
   Дожидаясь своей очереди, Брайди болтала со знакомыми. Некоторым надоело
ждать, и они довольствовались пудреницами. Затем по двое или трое, редко в
одиночку, они покидали раздевалку и занимали свои места у спинок стульев,
сдвинутых к одной стене танцзала, где и оставались, пока их кто-нибудь не
приглашал. Мистер Малони, мистер Свентон и Дано Райан играли "Полнолуние",
"Кто ее целует сейчас"
   и "Я буду рядом".
   Брайди танцевала. Отец, наверное, уже заснул, сидя у камина; приемник,
настроенный на волну "Радио Эйрин", что-то бормотал в одиночестве. Отец
послушал "Порядок и добросовестность" и "Зерна таланта". Ковбойский роман
"Три дороги"
   Джека Матолла соскользнул с его единственного колена на плиточный пол.
Через некоторое время отец вздрогнет и проснется, как это бывает каждый
вечер, спросонья не сообразит, что сегодня за день, и почему он не видит
ее на обычном месте, где она всегда сидит за починкой одежды или мытьем
яиц. "Новости еще не кончились?" - спросит он автоматически.
   Пыль и сигаретный дым клубились вокруг хрустальной люстры, каблуки
стучали, девушки смеялись и прыскали в ладошку, некоторые, не желая ждать
настоящих партнеров, танцевали друг с дружкой. Музыка грохотала, музыканты
поснимали пиджаки. Они энергично проиграли несколько куплетов из "Страны
огня", потом романтическую "Просто один из всех". Темп танца задал Пол
Джонс, потом Брайди обнаружила себя с каким-то юношей, рассказывающим, что
собирается эмигрировать:
   с этой нацией, по его мнению, все кончено. "Я сижу в холмах со своим
дядей", - говорил он, - "работаю по четырнадцать часов в сутки. Разве это
жизнь для молодого человека?" - Она знала его дядю, фермера, чьи
каменистые акры отделяла от земли ее отца только одна ферма. - "Он помешан
на работе", - говорил ей юноша, - "Ну какой в этом смысл, а, Брайди?"
   В десять часов поднялся небольшой переполох, вызванный появлением трех
великовозрастных амбалов, приехавших на велосипедах из пивной Кари. Они
громко кричали и свистели, приветствуя кого-то в противоположном конце
зала. Вокруг себя амбалы распространяли запах портера, виски и пота.
   Каждую субботу, сразу после их появления, мистер Дуайер складывал свой
столик и запирал ящик с выручкой: танцзал был полон.
   "Как дела, Брайди?" - спросил один из амбалов, известный как Бозер
Эган. Другой, Том Дэйли, спросил Пэтти Берн, как ее дела. "Потанцуем?" -
предложил Лупоглазый Хорган Мэдж Даудинг, и тут же прижался своей грудью в
синем костюме к вырезу ее платья. Брайди танцевала с Бозером Эганом,
который отметил, что она сегодня прекрасно выглядит.
   Амбалы никогда ни на ком не женятся, давно уже заключили девушки
танцевального зала: они связаны семейными узами с портером, виски и ленью,
а еще с тремя мамашами где-то в холмах. Человек с длинными руками не был
пьян, но во всем остальном явно принадлежал к той же породе: что-то в его
лице выдавало вечного холостяка.
   "Отлично", - сказал Бозер Эган, нетвердо и пьяно выписывая танцевальные
па. - "Ты прекрасный маленький танцор, Брайди."
   "Немедленно прекрати!" - вскричала Мэдж Даудинг так, что голос ее
перекрыл музыку. Лупоглазый Хорган засунул пальцы в вырез на спине ее
платья и сейчас пытался сделать вид, что это вышло случайно. Он глуповато
улыбался, лицо лоснилось от пота, а глаза, из-за которых он получил свое
прозвище, выкатились еще больше и налились кровью.
   "Смотри под ноги", - откликнулся Бозер Эган и засмеялся, брызгая слюной
так, что несколько капель попало Брайди на лицо. Энни Макке, танцевавшая
неподалеку от места происшествия, тоже засмеялась и подмигнула Брайди.
Дано Райан отставил в сторону барабаны и запел. "Как я мечтаю твои губы
целовать", - негромко мурлыкал он, - "и как хочу тебя к себе прижать."
   Никто не знал имени человека с длинными руками. Единственное, что от
него слышали в зале, - стандартное приглашение. Он был из тех застенчивых
мужчин, которые стоят в стороне, когда не знают фигур какого-нибудь танца.
А когда вечер кончится, он уедет на велосипеде, ни с кем не попрощавшись.
   "Наша киска сегодня распрыгалась", - громко прошептал Тим Дэйли на ухо
Пэтти Берн: оживление, с которым Кэт Болгер приняла приглашение сначала на
фокстрот, потом на вальс, не осталось незамеченным.
   "Я жду тебя", - пел Дано Райан. - "Страдаю и мечтаю о тебе."
   Дано Райан ей подойдет, часто думала Брайди, потому что Дано Райан
принадлежал к совсем другому типу холостяков: у него было всегда грустное
лицо, словно он устал быть один. Каждую субботу она думала, что он ей
подойдет, а потом целую неделю не раз возвращалась к этой мысли. Дано
Райан подойдет, потому что ему ничего не стоит переселиться к ним на
ферму, несмотря на ее одноногого отца.
   Втроем они смогут жить не беднее и не богаче, чем вдвоем, - так, по ее
мнению, должен рассуждать Дано Райан, потому что, отдавая им деньги,
которые зарабатывал на дорожных работах, он сможет зато экономить на плате
за жилье. Однажды, когда танцы закончились, она придумала, что у ее
велосипеда прокололо заднее колесо, и он некоторое время возился с ним, а
мистер Мэлони и мистер Свентон ждали его в машине мистера Мэлони. Он
накачал колесо автомобильным насосом и сказал, что, по его мнению, оно
продержится.
   В танцзале всем было хорошо известно, что она прикидывает свои шансы
насчет Дано Райана. Но так же хорошо было известно и то, что Дано Райан
как-то устроил свою жизнь, и вот уже несколько лет ничего в ней не меняет.
Он снимал квартиру у вдовы по имени миссис Гриффин, жившей со своим
умственно-отсталым сыном в коттедже на окраине города. Говорили, что он
привязан к ребенку, часто покупает ему сладости и катает на передней раме
велосипеда. Час или два в неделю он посвящал церкви Пресвятой Девы Марии и
был вполне предан мистеру Дуайеру. Он играл и пел также в двух других
танцзалах мистера Дуайера, отклоняя предложения более престижного
городского танцевального клуба, несмотря на то, что выступать там было бы
для него удобнее, а гонорар больше того, который платил мистер Дуайер. Но
мистер Дуайер открыл Дано Райана, и Дано Райан никогда не забывал об этом
- так же, как мистер Малони и мистер Свантон не забывали о том, что их
тоже открыл мистер Дуайер.
   "Давай выпьем лимонада", - предложил Бозер Эган. - "И возьмем бисквиты,
а, Брайди?"
   Крепкие напитки никогда не продавались в танцзале "Романтика", у
заведения не было разрешения торговать этим дополнительным возбудителем.
Фактически, мистер Дуайер никогда и не пытался получить разрешение ни для
одного из своих заведений, полагая, что романтика и алкоголь трудно
совмещаются, особенно в таком возвышенном месте, как танцевальный зал. За
спинками стульев, на которых обычно сидели девушки, маленькая толстушка -
жена мистера Дуайера - продавала бутылки лимонада с воткнутыми в них
соломинками, бисквиты и печенье. Она не переставая болтала, в основном -
об индюшках, которых разводила. Однажды она сказала Брайди, что отностится
к ним, как к детям.
   "Спасибо", - сказала Брайди, и Бозер Эган повел ее к стойке. Скоро
должен был начаться перерыв: скоро все трое музыкантов пройдут через зал к
выходу. Она стала думать, о чем бы спросить Дано Райана.
   Когда в шестнадцать лет она впервые попала в танцзал "Романтика", Дано
Райан был уже здесь, на четыре года старше ее, и точно так же, как и
сейчас, играл на барабанах мистера Малони, Она тогда почти не замечала
его, потому что он был не одним из танцоров, а, скорее, частью обстановки
зала, как высокая стойка, лимонадные бутылки, мистер Дуайер или миссис
Дуайер. Юноши, танцевавшие тогда с нею в своих вечерних темно-синих
костюмах, потом исчезли: кто в город, кто в Дублин или Брайтон, - а те,
кто остался, превратились со временем в великовозрастных деревенских
холостяков. Был еще мальчик по имени Патрик Грэйди, в которого она была
тогда влюблена. Неделю за неделей она уезжала из танцзала "Романтика",
сохраняя в памяти его лицо - тонкое бледное лицо, обрамленное черными
волосами. Она чувствовала что-то особенное, когда танцевала с ним, и
думала, что он чувствует то же самое, хотя он никогда ей об этом не
говорил. Все ночи он не выходил у нее из головы, да и дни тоже, когда она
помогала матери на кухне, или отцу в коровнике. Неделю за неделей она
спешила в танцзал, радуясь розовому фасаду, танцам и Патрику Грэйди. Часто
они пили вместе лимонад, ничего не говоря друг другу и не зная, что
сказать. Она думала, что он ее любит, и верила, что однажды он уведет ее
из этого туманного романтического зала со всей его голубизной, розовыми
дверями, хрустальной люстрой, светом и музыкой. Она верила, что он уведет
ее туда, где светит яркое солнце - в город, где будет церковь Пресвятой
Девы Марии, свадьба и улыбки на лицах. Но Патрик Грэйди достался другой -
девушке из города, никогда и не бывавшей в придорожном танцзале. Она
получила Патрика Грэйди , когда у того не оставалось выбора.
   Брайди плакала, когда узнала об этом. Ночью она лежала в постели, и
слезы текли по ее волосам и мочили подушку. Утром, как только она
проснулась, эти мысли вернулись к ней снова и не оступали целый день,
заняв место счастливых видений.
   Кто-то сказал ей позже, что он переехал в Англию, в Вулверхэмптон,
вместе с девушкой, на которой женился, и она часто представляла его там, в
городе, который не могла вообразить, как он работает на какой-нибудь
фабрике, и что у него родились дети, и они разговаривают на чужом
диалекте. Танцзал "Романтика"
   без Патрика стал другим, и ни о ком уже она не мечтала так, как о нем,
и потом, когда никто так и не предложил ей выйти замуж, она вдруг
обнаружила, что думает о Дано Райане. Если не любовь, то почему не
обратить внимание на скромного порядочного человека.
   Бозер Эган явно не принадлежал к этой категории, как и Тим Дэйли. И
всем было ясно, что Кэт Болдер и Мэдж Даудинг зря тратят время, крутясь
вокруг человека с длинными руками. Мэдж Даудинг со своей манерой вертеться
вокруг амбалов давно уже стала посмешищем всего танцзала; Кэт Болгер, если
она не поостережется, ждет такая же судьба. Превратиться в посмешище было
совсем не трудно, для этого не требовался даже возраст Мэдж Даудинг:
девушка, которая только недавно закончила монастырскую школу, однажды
спросила Лупоглазого Хоргана, что у него такое твердое в кармане брюк, на
что он ответил, что это перочинный нож. Она рассказала потом об этом в
раздевалке и добавила, что попросила Лупоглазого Хоргана не прижимать ее к
себе так сильно, потому что его перочинный нож впивается в нее. "Господи,
ты же совсем ребенок!" - с восхищением воскликнула Пэтти Берн, и все
засмеялись, прекрасно зная, что Лупоглазый Хорган только для того и ходит
на танцы.
   "Два лимонада, миссис Дуайер", - сказал Бозер Эган, - "И две порции
взбитых сливок. Годится, Брайди?"
   Она кивнула и улыбнулась. Взбитые сливки - это замечательно, сказала
она.
   "Брайди, какое у тебя красивое платье!" - воскликнула миссис Дуайер. -
"Бозер, правда ей идет красный цвет?"
   У розовых дверей стоял мистер Дуайер и курил сигарету, пряча ее в левой
ладони.
   Его маленькие глазки внимательно наблюдали за тем, что происходит
вокруг. Он заметил, как возмутилась Мэдж Даудинг, когда Лупоглазый Хорган
сунул пальцы в вырез ее платья. Он не обратил внимания на инцидент, но
решил про себя, что если это еще раз повторится, при первой же возможности
поговорит с Лупоглазым Хорганом. Некоторые из парней танцевали, тесно
прижимаясь к своим партнершам, а те были слишком застенчивы и неопытны,
чтобы сказать им прямо. И в этом, по мнению мистера Дуайера, был
непорядок, потому парни были молоды и неопытны, и от их прижиманий вела
прямая дорога к тому, что он сам делал вместе с миссис Дуайер, с той
только разницей, что они жили под одной крышей, спали в одной постели и
состояли в крепком браке. Особо пристального внимания требовали
великовозрастные амбалы: они спускались со своих холмов, словно горные
козлы, оторвавшись ненадолго от мамаш, земли и навоза. Мистер Дуайер не
сводил глаз с Лупоглазого Хоргана, пытаясь определить, насколько сильно
тот пьян.
   Песня Дано Райана подошла к концу, мистер Свентон опустил кларнет, а
мистер Малони встал из-за пианино. Дано Райан вытер со лба пот, и все трое
медленно двинулись к стойке миссис Дуайер.
   "Мой Бог, у тебя шикарные ноги", - прошептал Лупоглазый Хорган на ухо
Мэдж Даудинг, но внимание Мэдж Даудинг было приковано к человеку с
длинными руками, который оставил Кэт Болгер и направлялся сейчас к мужской
уборной. Он никогда не заходил в буфет. Мэдж Даудинг тоже двинулась к
уборной, чтобы занять позицию недалеко от двери, но Лупоглазый Хорган
последовал за ней. "Хочешь лимонаду, Мэдж?" - спросил он. У него при себе
бутылка виски, и если отойти за угол, то можно капнуть несколько капель в
лимонад. Она не пьет, напомнила она ему, и он отстал.
   "Извини, я на минутку", - сказал Бозер Эган, ставя на стол лимонад. Он
пересек зал и направился в уборную. Брайди знала, что у него тоже есть при
себе бутылка виски. Она наблюдала за Дано Райаном: остановившись посреди
зала и кивая время от времени головой, он слушал историю, которую
рассказывал мистер Малони. Он засмеялся, когда мистер Малони закончил, и
закивал головой опять, слушая новую историю, на этот раз - мистера
Свентона.
   "Ты здесь одна, Брайди?" - спросила Кэт Болгер, и Брайди ответила, что
ждет Бозера Эгана. - "Я возьму лимонад", - сказала Кэт Болгер.
   В буфет, не выпуская друг друга из объятий, хотя танец уже закончился,
стали собираться парни и девушки помоложе. Юноши, которые вообще не
танцевали, потому что не знали движений, стояли тесной группой, курили
сигареты и рассказывали анекдоты. Девушки, которые тоже не танцевали этот
танец, болтали друг с дружкой и стреляли по залу глазами. Некоторые
потягивали через соломинки лимонад.
   Брайди, все еще наблюдавшая за Дано Райаном, представила, как он, надев
очки, о которых недавно говорил, сидит у них дома на кухне и читает
какой-нибудь ковбойский роман отца. Она представила, как они втроем будут
есть завтрак, который она приготовит: яичницу с ветчиной и жареную
картошку, и чай, и хлеб с маслом и джемом, черный хлеб и содовую воду, и
батон из лавки. Она представила, как Дано Райан выйдет утром из кухни и
направится в поле полоть турнепс, а отец заковыляет следом, и двое мужчин
будут работать вместе. Она видела, как они станут заготавливать сено: Дано
Райан будет косить траву, как она привыкла это делать сама, а отец
сгребать граблями. Она видела, как сможет, наконец заняться домашними
делами, на которые никогда не хватает времени, потому что приходится
тратить его на коров, кур и огород. Шторы в спальне нужно заштопать,
оконная сетка кое-где порвалась, обои отстали, их нужно подклеить
клейстером. Кухонную мойку давно уже надо как следует отдраить пастой.
   Тем вечером, когда он накачивал колесо ее велосипеда, она подумала, что
он сейчас ее поцелует. Тогда было темно, и он склонился к земле, чтобы
послушать, не выходит ли из покрышки воздух. Потом выпрямился и сказал,
что, по его мнению, с велосипедом все в порядке. Его лицо было тогда так
близко к ней, что она чувствовала его запах. К сожалению, в этот самый
момент у мистера Малони кончилось терпение, и он нажал на клаксон.
   Несколько раз она целовалась с Бозером Эганом, когда он увязывался с
нею на велосипеде домой. Им пришлось тогда слезть на землю, чтобы
втолкнуть велосипеды в гору, и он притворился, будто падает, и, чтобы
удержать равновесие, уцепился руками за ее плечи. Вслед за этим она
почувствовала влажный вкус его губ и услышала звяканье велосипеда о
дорожные камни. Он предложил потом, когда смог восстановить дыхание,
прогуляться по полю.
   Это было девять лет назад. Позже, при таких же почти обстоятельствах
она целовалась с Лупоглазым Хорганом и Тимом Дэйли. Она уходила в с ними в
поле и позволяла обнимать себя, не обращая внимание на их возбужденное
дыхание. Один или два раза она представляла каждого из них своим мужем,
сидящим на кухне с отцом, но ей не нравились эти картины.
   Брайди стояла рядом с Кэт Болгер, зная, что Бозер Эган еще нескоро
появится из уборной. Подошли мистер Малони, мистер Свентон и Дано Райан;
мистер Малони сказал, что принесет сейчас три бутылки лимонада.
   "Последнюю песню ты спел просто прекрасно", - сказала Брайди Дано
Райану. - "Правда, это прекрасная песня?"
   Мистер Свентон сказал, что это лучшая песня из всех, когда-либо
написанных, а Кэт Болгер сказала, что предпочитает "Мальчика Дэнни", и
что, по ее мнению, именно эта песня является лучшей из всех, когда-либо
написанных.
   "Держите", - сказал мистер Малони, протягивая Дано Райану и мистеру
Свентону лимонад. - "Как дела, Брайди? Как отец?"
   "Отец в полном порядке," - ответила она.
   "Говорят, здесь собираются строить цементную фабрику", - сказал мистер
Малони. - "Никто не слышал? Они нашли в земле какую-то породу, из которой
должен получиться хороший цемент. На глубине десять футов, за Килмэло."
   "Это рабочие места", - сказал мистер Свентон, - "Как раз то, что нам
надо."
   "Каноник О'Коннел, кажется, знает", - сказал мистер Малони. - "Янки
вкладывают деньги."
   "Значит здесь появятся янки?" - спросила Кэт Болгер. - "Они сами сюда
приедут, мистер Малони?"
   Но мистер Малони, занятый свом лимонадом не расслышал вопроса, а Кэт
Болгер не стала его повторять.
   "Есть такая штука, оптрекс", - тихо сказала Брайди Дано Райану. - "Отец
капал себе в глаза, когда они у него болели. Может, тебе тоже поможет,
Дано."
   "А, ерунда, не так уж сильно они меня беспокоят."
   "Это очень плохо, когда болят глаза. Нельзя запускать. Купи оптрекс в
аптеке, Дано, это такая маленькая бутылочка, из которой промывают глаза."
   У ее отца глаза вдруг покраснели и стали слезиться. Она пошла тогда в
аптеку Риордана в городе, объяснила, в чем дело, и мистер Риордан
рекомендовал оптрекс.
   Она рассказала об этом Дано Райану и добавила, что у отца с тех пор не
было проблем с глазами. Дано Райан кивнул.
   "Вы слышали, миссис Дуайер", - окликнул мистер Малони, - "о цементной
фабрике в Килмэло?"
   Миссис Дуайер, складывавшая пустые бутылки в раковину, кивнула головой.
Она слышала разговоры о цементной фабрике, сказала она: это первая хорошая
новость за последние годы.
   "Килмэло будет не узнать", - прокомментировал ее муж, помогая ей
собирать лимонадные бутылки.
   "Появится перспектива", - сказал мистер Свентон. - "Я только что
говорил, Джаслину, что новые рабочие места - как раз то, что нам
необходимо."
   "А янки:" - начала было Кэт Болгер, но мистер Малони перебил ее.
   "Янки будут только командовать, Кэт, или вообще ничего - может, они
просто вложат деньги. Работать будут местные."
   "Не выйдешь ты замуж за янки, Кэт", - сказал мистер Свентон и громко
захохотал.
   - "Не поймать тебе этих ребят."
   "Что, местных мало?" - спросил мистер Малони. Он тоже смеялся, потом
выплюнул соломинку и опрокинул остатки лимонада в рот. Кэт Болгер сказала,
чтобы он лучше посмотрел на себя. Она двинулась к мужской уборной и заняла
позицию у дверей, ни слова не говоря Мадж Даудинг, по-прежнему стоявшей
там на своем посту.
   "Следи за Лупоглазым Хорганом", - предупредила миссис Дуайер мужа; эту
фразу она произносила каждую субботу в одно и тоже время, поскольку знала,
что Лупоглазый Хорган появится сейчас из уборной, хорошенько набравшись.
Из всех амбалов больше всего хлопот доставлял пьяный Лупоглазый Хорган.
   "У меня остались капли", - тихо сказала Брайди. - "Хочешь, я принесу их
в следующую субботу. Глазные капли."
   "Не беспокойся, Брайди."
   "Это же не трудно. Честно сказать:"
   "Миссис Гриффин уже договорилась, чтобы меня посмотрел доктор Гриди.
Так глаза не болят - только когда я читаю газеты или смотрю кино. Миссис
Гриффин говорит, что это только потому, что я не ношу очки."
   При этом он смотрел в сторону, и она вдруг поняла, что миссис Гриффин
собирается за него замуж. Она чувствовала это инстинктивно: миссис Гриффин
выйдет за него замуж, она боится, что если он женится на ком-то другом и
уедет из ее коттеджа, ей трудно будет найти жильца, который бы так же
хорошо относился к ее слабоумному сыну. Он стал уже отцом для сына миссис
Гриффин и привязался к нему.
   Все правильно, у миссис Гриффин гораздо больше шансов, потому что она
видит его каждое утро и каждый вечер, и ей не нужно раз в неделю
подстраивать в танцзале случайную встречу.
   Она думала о Патрике Грэйди и представляла его бледное тонкое лицо. У
нее могло бы сейчас быть четверо детей, а может семь или восемь. Она могла
бы жить сейчас в Вулверхэмптоне и ходить по вечерам в кино, а не сидеть
дома с одноногим отцом.
   Если бы обстоятельства не сложились так тяжело, она не стояла бы сейчас
посреди придорожного танцзала и не переживала из-за того, что не выйдет
замуж за дорожного рабочего, которого не любит. Ей вдруг показалось, что
от мыслей о Патрике Грэйди и Вулверхэмптоне она сейчас заплачет - прямо
здесь, посреди зала.
   Дома на ферме не было места слезам. Слезы были роскошью, подобно цветам
в поле, где полагалось расти турнепсу, или новой кухонной раковины.
Нечестно даже вытирать украдкой в кухне глаза, пока отец слушает "Зерна
таланта": у отца гораздо больше прав плакать, потому что у него нет ноги.
Он страдает еще и от того, что постоянно переживает за нее.
   Здесь, в танцзале "Романтика" она почувствовала, как в глазах ее
собираются все те слезы, которые ни в коем случае не должен был видеть
отец. Ей хотелось, чтобы они вылились наружу, потекли по щекам, и чтобы
Дано Райану и всем вокруг стало жаль ее. Ей хотелось, чтобы они ее
слушали, а она рассказывала бы им о Патрике Грэйди, который живет теперь в
Вулверхэмптоне, о том, что умерла ее мать, и о том, какая у нее теперь
жизнь. Она хотела, чтобы Дано Райан обнял ее, и она положила бы голову ему
на плечо. Она хотела, чтобы он смотрел на нее своими честными глазами и
гладил ее пальцы своей грубой рукой дорожного рабочего. Она могла бы спать
с ним в одной постели и представлять иногда, что это Патрик Грэйди. Она бы
промывала ему глаза и притворялась.
   "К делу", - сказал мистер Малони, протягивая руку за инструментом.
   "Передавай отцу:" - сказал Дано Райан. Она улыбнулась и пообещала, что
все передаст, хотя рассказывать отцу было абсолютно нечего.
   Она танцевала с Тимом Дэйли, потом снова с юношей, говорившим, что
собирается эмигрировать. Она видела, как Мэдж Даудинг быстро перехватила
человека с длинными руками, опередив на несколько секунд Кэт Болгер,
которой достался Лупоглазый Хорган. Танцуя, он что-то говорил Кэт Болгер в
самое ухо, кажется, напрашивался ехать с нею на велосипеде домой. Он не
видел ревнивых взглядов, которые та бросала в это время на Мэдж Даудинг,
прижимавшуюся к человеку с длинными руками. Кэт Болгер тоже было за
тридцать.
   "А ну, вали отсюда", - сказал Бозер Эган, хватая за пиджак юношу, с
которым танцевала Брайди. - "Иди домой к маме, мальчик." - Он положил руки
ей на плечи и снова сказал, что она сегодня отлично выглядит. - "Ты
слышала про цементную фабрику?" - спросил он - "Это очень хорошо для
Килмэло."
   Она согласилась. Она повторила то, что говорили мистер Свентон и мистер
Малони:
   цементная фабрика принесет новые рабочие места.
   "Поехали вместе домой, Брайди", - предложил Бозер Эган, но она
притворилась, что не слышит его. - "Разве ты не моя девушка, Брайди?" -
сказал он слова, в которых вообще не было смысла.
   Голос его превратился в шепот, он говорил, что женится на ней на
следующий же день, как только его мать согласится терпеть в доме другую
женщину. Она должна знать по себе, напомнил он, каково это - жить со
старыми родителями, мы не можем их бросить, мы должны чтить своих отца и
мать.
   Она танцевала "Звенит колокольчик", передвигая ноги в такт с Бозером
Эганом и смотрела через его плечо на Дано Райана, мягко постукивавшего
палочками о самый маленький свой барабан. Миссис Гриффин отняла у нее Дано
Райана, несмотря на то, что ей уже почти пятьдесят, что она ужасно
выглядит - нескладная женщина с нескладными руками и ногами. Миссис
Гриффин отняла у нее Дано Райана, так же как та девушка - Патрика Грэйди.
   Музыка стихла, Бозер Эган не отпускал ее, стараясь прикоснуться к ее
лицу щекой.
   Народ вокруг хлопал и свистел: вечер заканчивался. Она отошла от Бозера
Эгана, зная почти наверняка, что никогда больше не придет в танцзал
"Романтика". Иначе все вокруг будут смеяться над ее неуклюжими попытками
завязать отношения со средних лет работником муниципалитета - попытками
столь же нелепыми, как резвость Мэдж Даудинг, давно уже оттанцевавшей свой
срок.
   "Я подожду тебя на улице, Кэт", - объявил Лупоглазый Хорган, закуривая
в дверях сигарету.
   Человек с длинными руками - как поговаривали, он специально отрастил их
такими, чтобы оттаскивать со своей земли камни - уже ушел. Остальные тоже
стали торопливо расходиться. Мистер Дуайер расставлял стулья.
   В раздевалке девушки натягивали плащи и говорили, что встретятся друг с
дружкой завтра на мессе. Мэдж Даудинг торопилась. "Все хорошо, Брайди?" -
спросила Пэтти Берн, и Брайди ответила, что да, все хорошо. Она улыбнулась
Пэтти Берн и подумала: неужели наступит день, и эта девчонка тоже решит,
что превратилась в посмешище для придорожного танцзала.
   "До свиданья", - сказала Брайди, и девушки, все еще болтавшие между
собой, крикнули ей до свиданья. Выйдя из раздевалки, она на минутку
замешкалась. Мистер Дуайер наводил в зале порядок, собирал с пола
лимонадные бутылки и расставлял стулья в ровную линию. Его жена подтирала
шваброй пол. "До свиданья, Брайди", - сказал он. "До свиданья, Брайди", -
сказала его жена.
   Они зажгли люминесцентные лампы, чтобы удобнее было убирать. В ярком
свете голубые стены танцзала выглядели блеклыми; там, где мужчины обычно
прислонялись головами, темнели пятна, в нескольких местах были выцарапаны
имена, инициалы и пронзенные стрелами сердца. Хрустальную люстру погасили
- ее свет только мешал люминесцентному - и стало заметно, что многие
плафоны треснули или разбиты.
   "До свиданья", - сказала Брайди Дуайерам. Она вышла через розовую дверь
и спустилась по трем бетонным ступенькам на посыпанную гравием площадку.
Люди толклись на ней небольшими группами, болтая друг с другом и опираясь
на велосипеды. Тарахтели двигатели машин.
   "До свиданья, Брайди", - сказал Дано Райан.
   "До свиданья, Дано", - сказала она.
   Она двинулась через площадку к велосипеду, слушая, как мистер Малони
говорит у нее за спиной, что как бы то ни было, а цементная фабрика -
очень полезная вещь для Килмэло. Она услышала хлопок, и поняла, что это
мистер Свентон закрыл дверцу машины мистера Малони, потому что он всегда
закрывает ее с таким громким стуком.
   Когда она подошла к своему велосипеду, одновременно хлопнули еще две
дверцы, включился мотор и зажглись фары. Она потрогала оба колеса и
убедилась, что они не спущены. Колеса машины мистера Малони зашуршали о
гравий, потом звук стал тише, машина выехала на асфальт.
   "До свиданья, Брайди", - окликнул кто-то, и она ответила, толкая
велосипед в сторону дороги.
   "Можно, я проеду с тобой немного?" - спросил Бозер Эган.
   Они поехали рядом, и когда добрались до крутого подъема, где нужно было
слезать на землю, она оглянулась и посмотрела издалека на четыре цветных
лампы, освещавшие снаружи фасад танцзала "Романтика". Пока она смотрела,
лампы погасли, и она представила, как мистер Дуайер опускает металлическую
сетку над входом и запирает на ней замок. Его жена ждет его, наверное, с
субботней выручкой на переднем сиденье машины.
   "Знаешь что, Брайди?" - сказал Бозер Эган. - "Ты никогда так хорошо не
выглядела, как сегодня." - Он достал из кармана пиджака маленькую бутылку
виски.
   Вытащил пробку, отпил немного и протянул ей. Она тоже сделала глоток.
"Конечно, почему бы и нет", - удивился он: прежде она никогда с ним не
выпивала.
   Неприятный вкус, заключила Брайди: с этим вкусом она была едва знакома,
лишь пару раз она пыталась вылечить с помощью виски зубную боль. "Это тебе
не повредит," - сказал Бозер Эган, снова протягивая бутылку к ее губам.
Она отвела его руку, неожиданно решив, что позволяет ему слишком много.
   Она гораздо пристальнее, чем раньше, смотрела, как он пьет. Он всегда
будет пить, подумала она. Он будет лениво и бесцельно сидеть в кухне с
газетой. Он потратит все деньги и купит с третих рук подержанную машину
только для того, чтобы ездить по торговым дням в городские пивные.
   "Она долго не протянет", - сказал Бозер Эган, имея в виду свою мать.
"Максимум два года, так я думаю." Он забросил в канаву пустую бутылку и
зажег сигарету.
   Они толкали велосипеды в гору. Он сказал:
   "Когда она умрет, Брайди, я продам это чертово место. Я продам всех
свиней вместе со всем их мусором." Он замолчал, чтобы затянуться. Втянул в
себя дым и с шумом его выдохнул. "А деньги я смогу вложить в какое-нибудь
другое место, а, Брайди?"
   Они подошли к воротам слева от дороги и, не сговариваясь, прислонили
велосипеды к стойкам. Он стал взбираться на холм, и она за ним. "Посидим,
Брайди?" - предложил он так, словно эта идея только сейчас пришла ему в
голову, и они вовсе не для того карабкались в гору.
   "Мы можем вложить деньги, например в твою ферму," - сказал он, опуская
правую руку ей на плечо. "Давай поцелуемся, Брайди." Он стал целовать ее,
сильно впиваясь зубами. Когда его мать умрет, он продаст ферму и спустит
все деньги в городе. После этого он решит жениться, потому что ему некуда
будет деться, и потому что ему понадобится камин, у которого можно сидеть,
и женщина, которая будет готовить ему обеды. Он снова поцеловал ее, губы у
него были горячими, и она чувствовала, как пот стекает по его щекам. "Ну,
ты хорошо целуешься", - сказал он.
   Она встала, сказала, что пора идти, и они спустились обратно к воротам.
"Ничего нет лучше субботы", - сказал он. - "До свиданья, Брайди."
   Он сел на велосипед и покатился с горы, а она продолжала толкать свой
наверх.
   Она ехала сквозь ночь, как ездила все субботние ночи много лет подряд,
и как никогда больше не будет ездить снова. Она будет ждать, пока Бозер
Эган не отыщет ее, когда умрет его мать. Ее отец к тому времени, наверное,
тоже умрет. Она выйдет замуж за Бозера Эгана, потому что ей будет слишком
тоскливо одной на ферме.



   Уильям Тревор
   Еще два рыцаря

   Перевод с английского и вступление А.ЛИВЕРГАНТА

   В "Еще двух рыцарях",  рассказе ведущего  современного  ирландского
прозаика Уильяма Тревора (р. 1928), встречаются многочисленные аллюзии
на творчество Джеймса Джойса,  и прежде всего на новеллу "Два  рыцаря"
из сборника "Дублинцы" (1914).  У джойсовских "рыцарей" (точнее, пожа-
луй,  "повес",  "щеголей":  по-английски рассказ называется "Two  Gal-
lants"),  "праздношатающихся" Ленахана и Корли,  перенесенных Тревором
из Дублина десятых в Дублин восьмидесятых годов,  социальный, да и об-
разовательный статус,  безусловно, повысился, однако суть их отношений
с миром,  да и между собой тоже,  сохранилась без  изменений;  в  этом
смысле  в "Еще двух рыцарях" используется довольно часто встречающийся
в современном искусстве (и в кино, и в литературе) прием ремейка.
   По рассказу Тревора рассыпаны прямые и скрытые цитаты  из  "Дублин-
цев",  "Портрета  художника в юности",  "Улисса",  упоминаются "Святая
миссия" (1904),  поэтическая сатира Джойса на Ирландское  литературное
возрождение,  а  также  многие  джойсовские персонажи:  Джеймс Даффи -
"Несчастный случай"  ("Дублинцы"),  мистер  Пауэр  -  "Милость  Божия"
("Дублинцы",  "Улисс"),  Бетти Белецца - "Улисс" и т.д. Особое место в
рассказе занимает топонимика Дублина; Тревор сознательно водит читате-
ля по "джойсовским местам",  иногда уподобляя, а иногда противопостав-
ляя Дублин времен Джойса и Дублин сегодняшнего дня: парки Стивенс-Грин
и Колледж-парк,  аристократические Бэггот-стрит и Кейпел-стрит, приго-
роды Дублина - зажиточный,  благопристойный Чепелизод и захолустный (и
во времена Джойса, и теперь) Доннибрук, магазин трикотажных и галанте-
рейных товаров братьев Пим,  Хоут - ныне курортное местечко под Дубли-
ном,  во времена Джойса - рыбацкая деревушка, где Леопольд Блум сделал
предложение Молли, и, наконец, главная достопримечательность джойсовс-
кого  Дублина  - башня Мартелло,  где происходит действие первой главы
первого эпизода "Улисса" и где в сентябре 1904  года  Джойс  гостил  у
своего приятеля,  врача и литератора Оливера Гогарти, впоследствии вы-
веденного в "Улиссе" в образе эксцентричного Быка Маллигана.
   Боюсь, ни Ленахана,  ни Корли вы больше на улицах  Дублина  уже  не
встретите,  зато  человека по имени Хеффернан без труда можете обнару-
жить под вечер в пабе Тонера за стаканчиком виски; что же до Фицпатри-
ка, то он каждый Божий день катит на своем велосипеде через весь город
из Рейнлаха в нотариальную контору "Макгиббон, Тейт и Фицпатрик". Этим
видом транспорта Фицпатрик пользуется по совету врача. Хеффернан, нап-
ротив,  выпивает в Тонере, советами врача пренебрегая. Их дружба оста-
лась  в  прошлом;  они давно не видятся и при встрече - как бы чего не
вышло - переходят на другую сторону улицы.
   Лет тридцать назад,  когда я только познакомился  с  Хеффернаном  и
Фицпатриком,  отношения их связывали самые близкие.  Тогда они были не
разлей вода:  Хеффернан учил друга жить,  Фицпатрик радовался жизни. В
ту пору мы все трое были студентами, причем Хеффернан, выходец из Кил-
кенни,- студентом "вечным":  учился он столько лет, что никто не знал,
когда же он поступил.  Дежурные в колледже уверяли, что помнят его уже
лет пятнадцать,  и, хотя их склонность к преувеличению общеизвестна, в
данном случае им,  пожалуй, можно было поверить: Хеффернану, маленько-
му,  юркому,  похожему на хорька,  обидчивому человечку, было никак не
меньше тридцати.
   Фицпатрик был  крупнее,  мягче,  на его полном лице постоянно сияла
добродушная улыбка,  отчего многим казалось - и совершенно  напрасно,-
что его умственные способности оставляют желать лучшего. Свои мышиного
цвета волосы он стриг так коротко,  что им не требовалось  пробора,  в
глазах  же таилась такая безысходная лень,  что странно порой было ви-
деть их открытыми.  Хеффернан отдавал предпочтение костюмам в полоску,
Фицпатрик - просторному синему блейзеру.  Выпивали они обычно в баре у
Кихо на Энн-стрит.
   - Без таких, как этот мозгляк, жилось бы куда веселей,- подал голос
Хеффернан.
   - Старый хрен,- охотно согласился Фицпатрик.
   - "А вы, я смотрю, мистер Хеффернан,- говорит,- все еще у нас". Ка-
ково?
   - Точно удивился, что ты еще дуба не дал.
   - Он был бы не прочь.
   Сидя в уютном баре Кихо, они частенько заводили разговор о заклятом
враге Хеффернана,  убеленном сединами профессоре Флаксе, североирланд-
це.
   - "А вы,  я смотрю,  все еще у нас",- повторил Хеффернан. - Нет, ты
что-нибудь подобное слышал?
   - Да этот твой Флакс из ума выжил, неужели не ясно?
   - Может,  конечно, и выжил, но студенток на лекции смешить не разу-
чился. Все время на мой счет прохаживается.
   - Чего с них, студенток-то, взять.
   Хеффернан погрузился в задумчивость.  Медленно закурил "Сладкий Аф-
тон". Покойный дядюшка из Килкенни оставил ему некоторую сумму на обу-
чение,  однако,  согласно завещанию,  по окончании колледжа  доступ  к
деньгам  прекращался.  Дабы не переступить сию роковую черту как можно
дольше,  Хеффернан неизменно заваливал экзамены по общим  дисциплинам,
которые  обязаны  были  перед  экзаменами по специальности сдавать все
студенты.
   - Подходит ко мне сегодня утром один,- прервал молчание  Хеффернан.
- Ушлый тип из Монастервина. "Натаскать тебя,- интересуется,- по логи-
ке? Возьму недорого: пять шиллингов в час".
   Фицпатрик приподнял кружку пива,  отпил из нее и, не вытирая пены с
верхней губы, громогласно расхохотался.
   - Флаксовский прихвостень,- продолжал Хеффернан. - Я первое что по-
думал: "Как пить дать его Флакс подослал".
   - Да, таких за милю видать.
   - То-то и оно.  "Я твоего отца знаю,- говорю. - Он ведь молоко раз-
возит,  верно?"  Смотрю - покраснел точно рак.  "Держись от Флакса по-
дальше,- говорю. - Он ведь жену и двух сестер в психушку упек".
   - А он что?
   - Ничего. Заохал: "Надо же!"
   - Да, чудной этот твой Флакс,- подытожил Фицпатрик.
   Вообще-то профессора Флакса Фицпатрик тогда  в  глаза  не  видал  и
притворялся,  что  он с ним знаком,  исключительно от лени;  если б не
лень,  он бы обязательно заметил,  в какой злобе пребывает  Хеффернан.
Хеффернан  ненавидел профессора Флакса лютой ненавистью,  добродушному
же и нелюбопытному Фицпатрику казалось,  что старый  профессор  -  это
всего-навсего небольшая заноза,  мелкая неприятность, от которой с по-
мощью жалобы или оскорбления избавиться ничего не стоит. На этом этапе
ущемленное  самолюбие  Хеффернана  еще не проявилось в полной мере,  и
Фицпатрику,  который знал своего друга как облупленного, даже в голову
не могло прийти,  что черта эта развита у него до такой степени. Усло-
вия оставленного ему завещания, да и упорство, с каким он раз за разом
заваливал предварительные экзамены, скорее свидетельствовали об обрат-
ном.  И тем не менее самолюбие Хеффернана,  словно бы  отстаивая  свое
право  на существование,  в конце концов заявило о себе во весь голос;
когда эту историю рассказывают в Дублине сегодня,  то не забывают упо-
мянуть:  началось все с того,  что злополучная фраза профессора Флакса
неоднократно вызывала смех у студенческой аудитории.
   Профессор Флакс читал в университете лекции по литературе на разные
темы,  однако особое внимание уделял сочинениям Джеймса Джойса.  Шекс-
пир, Теннисон, Шелли, Колридж, Уайльд, Свифт, Диккенс, Элиот, Троллоп,
да  и  многие другие громкие имена приносились в жертву Джойсу,  твор-
чество которого в ирландской университетской среде тридцать лет  назад
считалось  основополагающим.  Профессору  Флаксу ничего не стоило ска-
зать, кого Джойс назвал "насмерть перепуганным ИМКАвцем", какого числа
он написал,  что его душа "переполнена разлагающимися амбициями"; про-
фессор со знанием дела говорил о "затхлом запахе ладана,  напоминающем
стоялую  воду  из-под цветов",  а также о "раскрасневшихся карнизах" и
"ощетинившихся гусях".
   - Сплошной выпендреж,- злобно процедил Хеффернан,  когда они с Фиц-
патриком в очередной раз сидели в баре Кихо.
   - Не бойся, Хефф, долго он не протянет.
   - Не скажи, такие живут вечно.
   Все это Фицпатрик рассказал мне через год после того, как они разд-
ружились.  Я неважно знал их обоих,  но мне было любопытно, отчего ра-
зошлись,  да еще так неожиданно,  такие закадычные друзья.  Фицпатрик,
человек общительный, секретов ни от кого не имел.
   Мы сидели с ним в Колледж-парке,  наблюдали за игрой в крикет, и он
пытался припомнить,  как развивались события.  Идея пришла в голову не
ему,  а Хеффернану, что, впрочем, вовсе не удивительно, поскольку Фиц-
патрик по-прежнему знал профессора Флакса лишь понаслышке,  да и обида
была нанесена не ему. И тем не менее, если бы не он, ничего бы не про-
изошло,  ибо старуха,  которой предстояло сыграть главную роль во всей
этой истории, была служанкой в том самом доме, где снимал комнату Фиц-
патрик.
   - Она  еще  не  совсем из ума выжила?  - поинтересовался Хеффернан,
когда однажды вечером они столкнулись с ней в коридоре.
   - Умней нас с тобой, только пришибленная какая-то.
   - Верно, физиономия у нее смышленая.
   - И при этом мухи не обидит.
   Вскоре после этого Хеффернан стал частым гостем в Доннибруке, в до-
ме,  где жил Фицпатрик.  Случалось,  что, возвратившись вечером домой,
тот заставал друга на кухне,  где старуха служанка жарила сосиски  или
нарезала хлеб к ужину. Миссис Магинн, домовладелица, имела обыкновение
перед ужином прилечь, поэтому Хеффернан со служанкой оставались в кух-
не одни.  Несколько раз, спустившись вниз, миссис Магинн заставала там
Хеффернана, о чем однажды, словно невзначай, обмолвилась своему посто-
яльцу.  Фицпатрик, который и сам не мог взять в толк, чем же заинтере-
совала Хеффернана старуха служанка, ответил, что его друг предпочитает
ждать его на кухне,  потому что там тепло, и ответ этот миссис Магинн,
женщину покладистую, успокоил.
   - Никаких сомнений быть не может,- раскрыл наконец карты Хеффернан,
когда они спустя несколько недель сидели по обыкновению в баре Кихо. -
Если б про это узнал старый Флакс, его б родимчик хватил.
   Фицпатрик помотал головой, чувствуя, что объяснение не заставит се-
бя долго ждать.
   - Интересная старушенция,- заметил Хеффернан,  после чего рассказал
Фицпатрику историю,  которую тот слышал впервые в жизни.  История  эта
была про человека по имени Корли,  который уговорил служанку в доме на
Бэггот-стрит оказать ему небольшую услугу.  В  истории  рассказывалось
также про друга Корли,  Ленахана, отличавшегося завидным чувством юмо-
ра.  Поначалу Фицпатрик ничего не понял,  решив,  что речь идет о двух
студентах, их сокурсниках, чьи имена он запамятовал.
   - Это Джимми Джойс сочинил,- пояснил Хеффернан. - У Флакса эта бай-
ка - самая любимая.
   - А по-моему, ничего особенного. И потом, служанка никогда бы тако-
го не сделала.
   - Но ведь она в Корли души не чаяла.
   - И пошла бы ради него на воровство?!
   - Какой же ты сухарь, Фиц.
   Фицпатрик радостно  засмеялся  -  оценка эта явно ему польстила.  И
тут, к его удивлению, Хеффернан изрек:
   - Так вот, это та самая служанка, что работает у миссис Магинн.
   Фицпатрик недоверчиво покачал головой и  сказал  Хеффернану,  чтобы
тот врал, да знал меру, однако Хеффернан стоял на своем:
   - Как-то,  когда я ждал тебя, она мне эту историю сама поведала - в
первый же вечер.  "Зайдите на кухню, холодно ведь, мистер Хеффернан",-
говорит.  Знаешь,  когда это было?  Ты еще в тот день дома не ночевал,
помнишь? Она мне яичницу пожарила.
   - Господи, ну и память...
   - Ты с медсестрой из Дандрама развлекался.
   Фицпатрик захохотал.
   - Девчонка что надо.  - Он припомнил кое-какие подробности, но Хеф-
фернана они не интересовали.
   - Она  выложила  мне  то же самое,  что выудил из нее Джимми Джойс,
когда она была совсем еще девчонкой.  Ради своего любимого она стянула
золотой соверен.
   - Ты что, старая карга честней некуда...
   - И тем не менее.  Стибрила - и нисколько не жалеет об этом.  Она и
сейчас считает, что Корли - самый лучший мужчина на свете.
   - Но Корли никогда не существовал...
   - Еще как существовал.  По-твоему,  он не развлекал  эту  смазливую
шлюшку шуточками мистера Ленахана?
   Следующим по очередности событием, по словам Фицпатрика, стала одна
весьма примечательная встреча.  Хеффернан сообщил  профессору  Флаксу,
что  павшая жертвой любви молоденькая служанка из рассказа Джойса "Два
рыцаря",  оказывается,  еще жива и следы ее отыскались  в  Доннибруке.
Профессор  разволновался не на шутку,  и как-то вечером,  когда миссис
Магинн отправилась в кино,  Хеффернан встретил его на автобусной оста-
новке и отвел к служанке на кухню.
   Это был  тщедушный старичок в твидовой паре - Фицпатрик представлял
его себе совсем иначе.  Служанка миссис Магинн,  его сверстница,  была
туга на ухо и страдала ревматизмом. Хеффернан купил полфунта инжирного
печенья и выложил его на тарелку. Старуха налила гостям чай.
   Профессор Флакс буквально засыпал ее вопросами,  однако задавал  их
вежливо,  ненавязчиво,  без напора и язвительности, которые приписывал
ему Хеффернан. В кухне в тот вечер царила необычайно теплая атмосфера:
Хеффернан предлагал гостям печенье,  а служанка ударилась в воспомина-
ния грешной молодости.
   - И впоследствии вы рассказали об этом мистеру Джойсу, не так ли? -
с нетерпением спросил профессор.
   - Он приходил в дом,  где я тогда работала, на Норт-Фредерик-стрит,
сэр. К зубному врачу, О'Риордан его звали.
   - Мистер Джойс приходил лечить зубы?
   - Именно так, сэр.
   - И вы беседовали с ним в приемной?
   - Делать-то больше нечего,  сэр.  Всего и делов-то: откроешь дверь,
когда звонок зазвонит, а потом, до следующего звонка, целый час ждешь.
Я мистера Джойса хорошо помню, сэр.
   - Его заинтересовала ваша...  связь с человеком, которого вы упомя-
нули, не так ли?
   - Еще  б  не заинтересовала - это ведь все случилось только-только.
Выставили меня хозяева с Бэггот-стрит - и поделом.  Невесело мне было,
когда мы с мистером Джойсом познакомились, сэр.
   - Хорошо вас понимаю.
   - Я тогда часто с клиентами в разговор вступала: поговоришь, и вро-
де как легче...
   - Но сегодня чувство обиды прошло,  верно?  Молодой человек дурно с
вами обошелся, и тем не менее...
   - Чего там, дело прошлое, сэр.
   Хеффернан и Фицпатрик пошли провожать профессора на автобус,  и, по
словам Фицпатрика, Флакс дрожал от восторга. Он опустился на сиденье и
принялся  что-то  оживленно обсуждать с самим собой,  не заметив даже,
как друзья помахали ему на прощанье. Когда автобус тронулся, они зашли
в ближайший паб и заказали по кружке портера.
   - Признавайся, это ты ее подговорил? - полюбопытствовал Фицпатрик.
   - Да она из тех, кто ради денег удавится. Ты сам разве за ней этого
не замечал? Старая скряга.
   Стоило Хеффернану попасть на кухню к миссис Магинн,  как он обратил
внимание на то,  что старая служанка невероятно скупа и экономия прев-
ратилась у нее в навязчивую идею.  Она не тратила ни пенса,  изо  всех
сил стремясь приумножить нажитое.  За то, чтобы она повторила историю,
которую он ей внушил, Хеффернан заплатил ей один фунт.
   - Правда, она хорошо держалась? По-моему, первый сорт.
   - Жалко все-таки старину Флакса.
   - Пропади он пропадом, этот твой "старина Флакс"!
   Прошло несколько месяцев. Хеффернан больше не бывал на кухне в Дон-
нибруке и о профессоре Флаксе вспоминал редко. По своей природной лени
Фицпатрик предположил,  что подлог венчает дело и теперь во всей  этой
истории можно будет поставить точку;  он полагал, что ущемленное само-
любие Хеффернана,  проявившееся в этой истории в полной мере,  наконец
удовлетворено.  Но  не тут-то было.  Как-то раз,  когда друзья погожим
летним днем прогуливались по Стивенс-Грин в надежде подцепить пару де-
вочек, Хеффернан сказал:
   - В следующую пятницу состоится одно мероприятие. Можем сходить.
   - Какое еще мероприятие?
   - Выступает мистер Флакс. На Обществе друзей Джеймса Джойса.
   Профессору предстояло  выступить с лекцией на конференции,  которая
должна была продлиться неделю и посвящалась жизни и творчеству писате-
ля,  являвшегося raison d'etre этого общества. Откуда только не понае-
хали "Друзья Джойса": из Соединенных Штатов, Германии, Финляндии, Ита-
лии,  Австралии, Франции, Англии, даже Турции. Ученые мужи смешались с
неучеными энтузиастами.  Участники конференции побывали в Чепелизоде у
мистера Джеймса Даффи и в Управлении дублинской военной полиции у мис-
тера Пауэра;  были обследованы Кейпел-стрит  и  Или-плейс;  состоялись
экскурсии  на  знаменитую  башню Мартелло,  в Хоут и в магазин братьев
Пим;  неоднократно упоминались Бетти Белецца и Вэл из Скибберина. Ни о
чем,  кроме Джойса,  не говорили.  Целую неделю в Дублине царил Джойс,
один Джойс.
   Когда в назначенный вечер Фицпатрик отправился вместе со своим дру-
гом на лекцию профессора Флакса,  интуиция подсказывала ему,  что "ме-
роприятие" предстоит прескучное.  Он понятия не имел, что задумал Хеф-
фернан,  и вовсе не собирался расходовать на это свою интеллектуальную
энергию. "Подремлю - и на том спасибо",- решил он.
   Перед началом лекции,  безусловно главного события дня, дама из Ва-
шингтонского  университета  сделала  краткое сообщение "Об опечатках у
Джойса", а бородатый немец зачитал недавно обнаруженный черновой вари-
ант  "Святой  миссии".  Наконец на кафедру поднялся в своем неизменном
твидовом костюме профессор Флакс. Прихлебывая воду из графина, он поч-
ти целый час распространялся о прототипе молоденькой служанки из расс-
каза "Два рыцаря". Сделанное им открытие - служанка, оказывается, жива
до  сих пор и отыскалась в Доннибруке,  где подвизается в той же долж-
ности,- вызвало в зале восхищенный шепот,  которым сопровождалась  вся
лекция и который, когда профессор закончил, сменился бурей аплодисмен-
тов.  Когда Флакс занял свое место,  на его бледном лице играл  легкий
румянец. "Звездный час старикана",- заметил Хеффернан своему дремлюще-
му другу.
   Вот тогда-то Фицпатрик и заподозрил недоброе.  Слушатели, заполнив-
шие лекционный зал до отказа,  отнеслись к сообщению профессора в выс-
шей степени серьезно, а между тем в том, что говорил Флакс, не было ни
единого слова правды.  Во время лекции за профессором записывали,  те-
перь посыпались вопросы. Чей-то голос сзади, захлебываясь от восторга,
проговорил,  что ради этого потрясающего открытия стоило ехать две ты-
сячи миль.  Все находящиеся в зале живо представили себе,  как  Джеймс
Джойс  собственной  персоной сидит в приемной зубоврачебного кабинета.
Было решено совершить паломничество  на  Норт-Фредерик-стрит  в  самое
ближайшее время - завтра, может, даже сегодня вечером.
   - Я  бы только хотел,  если позволите,- прокричал Хеффернан,  ибо в
зале стоял невообразимый шум,-  задать  профессору  один-единственный,
самый  простой  вопрос.  - Он вскочил на ноги,  чем и привлек внимание
Флакса,  который ласково ему улыбнулся.  - Меня вот  что  интересует,-
продолжал Хеффернан. - Не является ли вся эта история брехней от нача-
ла и до конца?
   - "Брехней"? - переспросил чей-то голос с акцентом.
   - "Брехней"? - не поверил своим ушам профессор Флакс.
   Возбужденный гул в зале не затихал между тем ни на  минуту.  Ответы
на вопросы выслушивали лишь те,  кто эти вопросы задавал.  "Как все же
трогательно,- воскликнула сидящая рядом с  Фицпатриком  дамочка,-  что
молоденькая служанка, с которой так нехорошо поступили и портрет кото-
рой Джойс так метко набросал в своем рассказе, все эти годы не держала
зла".
   - Я не случайно задал этот вопрос,  профессор,- как ни в чем не бы-
вало продолжал Хеффернан.  - Очень сомневаюсь, чтобы Джеймс Джойс ког-
да-нибудь  лечился у зубного врача на Норт-Фредерик-стрит.  Все дело в
том, что опрашиваемая хотела только одного - известности.
   Впоследствии Фицпатрик описал мне выражение лица профессора Флакса.
"Потухший взгляд,- сказал он,- как будто изнутри свет перекрыли". Ста-
рик,  нахмурившись,  уставился на Хеффернана - он не сразу понял,  что
тот имеет в виду.  Ведь после разговора на кухне миссис Магинн его от-
ношения с этим студентом совершенно  переменились,  стали  дружескими,
даже, пожалуй, уважительными.
   - Я присутствовал при беседе профессора с этой немолодой женщиной,-
продолжал Хеффернан,- и у меня возникло впечатление, что она все выду-
мала. Признаться, я полагал, сэр, что такое же впечатление сложилось и
у вас.
   - Полно, мистер Хеффернан, эта женщина не способна на ложь.
   - На Норт-Фредерик-стрит никогда не практиковал зубной врач по  фа-
милии О'Риордан.  Этот факт ничего не стоит проверить, сэр,- отчеканил
Хеффернан и сел.
   В зале воцарилась гнетущая тишина.  Все глаза  были  устремлены  на
профессора Флакса, который слабым, срывающимся голосом проговорил:
   - Но зачем ей было все это выдумывать, мистер Хеффернан? Такая, как
она, вряд ли читала рассказ, она вряд ли знала...
   - Должен вас разочаровать, сэр,- перебил его Хеффернан, вновь поды-
маясь  со  своего места.  - Эта старушенция способна на все ради одной
несчастной фунтовой банкноты. Она, видите ли, скряга, сэр. А произошло
вот что,- продолжал он уже громче, обращаясь ко всему залу. - Какой-то
студент, которого уважаемый профессор завалил на экзамене, решил отыг-
раться  и воспользовался подвернувшейся возможностью.  Только и всего.
Наш друг Джеймс Джойс,- добавил он,- вне всякого сомнения,  оценил  бы
этот розыгрыш по достоинству.
   Вперившись в  пол,  профессор Флакс с тяжким вздохом поднес к губам
стакан с водой.  По словам Фицпатрика,  не составляло  большого  труда
прочитать  в  этот момент его мысли:  "Я дурак и в полной мере доказал
это.  Доверчивый болван, посмешище". Перед людьми, которые столько для
него значили, его выставили проходимцем, да еще без всяких на то осно-
ваний.  Никогда уже не быть ему полноправным  членом  Общества  друзей
Джеймса Джойса. Наутро о происшедшем узнают все его студенты.
   По залу  пробежал шепоток,  люди потянулись к выходу,  и Фицпатрику
вспомнилась почему-то кухня миссис Магинн:  на столе инжирное печенье,
чай  - и две старые куклы,  пляшущие под дудку Хеффернана.  Вспомнился
Фицпатрику и голос служанки,  чья история - уж слишком хорошо он  знал
своего  друга  - с самого начала показалась ему сомнительной.  Он стал
мысленно ругать себя за то,  что не увел старика,  не сказал ему,  что
все это неправда.  Он поглядел сквозь сгрудившуюся в проходах толпу на
одинокую фигурку в твидовом пиджаке цвета овсяной каши и с грустью по-
думал,  что подобное унижение нередко кончается самоубийством. В кори-
доре,  когда  Хеффернан  предложил  ему  пойти  посидеть  в  баре   на
Энн-стрит, он послал его к черту, чего тот никогда ему не простил.
   - Не  понимаю,-  сказал  Фицпатрик,  когда мы с ним уже много позже
вновь пришли посидеть в Колледж-парк,- ну как можно быть таким  мелоч-
ным?  Ведь ничего же особенного старикан ему не сказал. "А вы, я смот-
рю, все еще у нас?" Подумаешь.
   Я что-то ответил,  не помню что.  Профессор Флакс не покончил с со-
бой;  он  умер  естественной смертью через год после своей злополучной
лекции.  Хеффернан солгал и тут: профессор не "упек в психушку" жену и
двух сестер;  в некрологе, помещенном в "Айриш таймс", отмечалось, что
он был единственным ребенком и холостяком; некролог, впрочем, получил-
ся  какой-то куцый:  о конфузе,  происшедшем с профессором,  говорил в
свое время весь город, и история эта не забылась по сей день.
   В Колледж-парке играли в крикет,  мы с Фицпатриком наблюдали за иг-
рой  и  говорили о профессоре Флаксе.  О его ироническом замечании и о
том, как замечание это ущемило самолюбие Хеффернана. Говорили о любви,
ради  которой молоденькая служанка из рассказа Джойса пошла на воровс-
тво,  и о скаредности,  заставившей старуху пойти на  обман.  Упомянул
Фицпатрик и свою непомерную лень - слабость, свойственную всем нам.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.